Наталья Игнатова Смена климата

Книга первая

Глава 1

Поменяв три-четыре шкуры очень просто забыть, кто ты.

Тара Дьюли

Это было официальное письмо от неофициальной организации. Из канцелярии тийрмастера. Заноза от удивления даже удалил его не сразу. Перечитал, чтобы убедиться, что не ошибся. Что пароли верные и код правильный, и дешифровщик не глючит.

В последний раз тийрмастер обращался к нему за услугами в начале пятидесятых и вроде бы, с тех пор зарекся это делать. Сорок лет прошло. Не так много, чтобы вампир с хорошей памятью забыл, с кем не нужно связываться.

Значит, обстоятельства сложились так, что у хозяина тийра не осталось выбора.

Это достаточно веская причина, чтобы не отвечать отказом?

Заноза закурил, выдохнул дым, размышляя над тем, как лучше поступить. И решил, что причина веская. Пока. До выяснения всех обстоятельств. Если обстоятельства не понравятся, тийрмастера всегда можно послать. Никто и не удивится.

В письме была просьба встретиться с неким мистером Намик-Карасаром, который вел дело и должен был рассказать подробности. А кроме просьбы — рекомендация оказать мистеру Намик-Карасару всю возможную помощь и обещание оплатить услугу соответствующим образом.

От формулировок сводило скулы.

Некоторые ничему не учатся. Никогда. Правда, им и обучающего материала недостает. Нет ни информации, ни примеров, ни даже чужих ошибок, на основании которых можно было бы сделать выводы.

— Намик-Карасар… — пробормотал Заноза, обращаясь к мерцающему монитору компьютера, — мистер Турок. Я о нем знаю.

Знал он, правда, немногое, потому что никогда особо не интересовался.

Хасан Намик-Карасар, британец турецкого происхождения, приехал в Рейвентир в сорок шестом году, вскоре после того как сюда окончательно перебрался сам Заноза, и долго оставался чужим для далеких от гостеприимства мертвых англичан. Среди последних на аристократизм претендовали даже те, в чьем выговоре и через двести лет после смерти слышался Ист-Энд, а пыжились они все так, что становилось страшно ― вдруг лопнут от чувства собственной важности.

Трудно иностранцу вписаться в такую тусовку. В нее и Заноза не сразу вписался. Его считали немцем, а в сорок шестом это было еще хуже, чем быть турком. Но постепенно как-то все наладилось. Сначала у него, потом у этого Намик-Карасара. Тот обзавелся детективным агентством под названием «Турецкая крепость». Заноза… ну, Заноза создал свой бизнес. И, в общем-то, все. Самого Турка он даже не видел никогда. Тот оказался мизантропом, на приемах у тийрмастера появлялся редко, а где еще могут встретиться два вампира, если у них нет общих дел?

Никаких дел с Намик-Карасаром не было и быть не могло. Слишком молодой вампир, чтобы представлять интерес. Афат, полученный в тридцатых — о чем тут говорить? В сороковых за плечами Турка было лет пятнадцать посмертия. Кому нужен такой мертвяк, кроме собственного ратуна, занимающегося его обучением?

Ну, а после началась война в Корее. И мизантропом стал сам Заноза. Да настолько удачно, что за каких-то полвека о нем, похоже, успели позабыть. О том, почему не надо просить его об услугах, почему, вообще, лучше делать вид, будто его не существует. И что в итоге? Его просят поработать под руководством Намик-Карасара, у которого хорошо, если наберется хотя бы шестьдесят лет посмертия. Тийрмастер что, нашел занятие для самых бесполезных мертвецов тийра? Решил, будто им скучно? Вообразил, что они нуждаются в высочайшем внимании?

Объяснений действиям хозяина тийра у Занозы не было. Просьбу об услуге он еще мог расценить, как продиктованную безвыходностью положения, в котором тот оказался. Но Намик-Карасар? Молодой вампир без особых примет и хоть сколько-нибудь впечатляющего списка достижений.

— Отряд медленного реагирования «Отстой», — Заноза застегнул системы с кобурами. — Спецназ «Бельки». Особая группа «Молодняк». Шайзе…

Он надел плащ, зашнуровал ботинки, перекинул через плечо городской рюкзак с лэптопом. Оглядел напоследок свое обиталище — белый мрамор, изысканная резьба по камню, поддерживающие свод колонны, обвитые гирляндами неярких электрических ламп. И множество компьютеров, наполняющих воздух ласкающим слух гудением. В склепе не было мебели, кроме кресла на колесиках. Компьютерными столами и рабочими верстаками служили крышки саркофагов. Пустых. Тела своих почтенных предков Заноза с подобающим уважением перенес в один саркофаг, превращенный в братскую могилу. Рассудил, что мертвым — настолько мертвым — без разницы. И освободил себе, таким образом, полтора десятка удобных, вместительных каменных ящиков, которые мог использовать под самые разнообразные нужды.

Он и использовал. Хранил там оружие, амуницию, инструменты, разнообразный хард, и еще множество мелочей, которые необходимы и живым, и мертвым. В одном из саркофагов спал сам во время Алого Солнца — часа на рассвете, когда не было сил бороться со сном.

Нечасто. Обычно получалось и этот час провести, бодрствуя.

Не любил Заноза спать. Ему очень не нравилось видеть сны.

На охоте повезло — напоследок попалась девчонка под кайфом, только-только вмазавшаяся. Нечасто выходит поймать добычу именно в этом, самом лучшем состоянии прихода. В своем Стаде, конечно, всегда есть из чего выбрать, но сегодня он охотился, ловил людей наудачу, и удача свалилась в руки.

Заноза счел это хорошим знаком. Он думал, ночь не задалась. Кому понравится выяснить, что числишься в своем тийре среди самых молодых и бесполезных вампиров? Но с этой минуты все должно было измениться к лучшему. А может, это чужой, разделенный с добычей кайф, повысил настроение. Правило откладывать дозу на завершение ночи, когда закончены все дела, и наркотик не заставит совершить какую-нибудь непозволительную глупость, было на сегодня забыто. Он уже сделал глупость: принял предложение тийрмастера. А потом еще и затеял охоту в Саутворке, в той его части, которая, вроде, была охотничьей территорией Турка. Вряд ли дурь заставит его сделать что-нибудь еще глупее.

Зачем надо было охотиться именно здесь, Заноза и сам не знал. Чтобы позлить? Но кого? Не Турка же. Какой смысл злить шестидесятилетнего упыря? Что он сделает?

Настроение, однако, хуже не стало. Бессмысленных поступков не бывает, не должно быть. Значит, и в том, что он успел наделать сегодняшней ночью, тоже есть смысл. Просто неочевидный. Смысл может быть настолько неочевидным, что никто никогда и не узнает, в чем он заключался. Ну, и что?

Сокращая путь, Заноза прошел через несколько узких переулков, под нависающими над головой арками — серыми и тяжелыми. Потеки сырости на стенах, мусорные баки, худые кошки, которые не разбегались от стука армированных подошв по мостовой. Не боялись. Его даже крысы не боялись, что уж там говорить о кошках и собаках? Специалист по переговорам, о, да, леди и джентльмены, это он и есть. Может договориться о чем угодно с кем угодно, с человеком, с мертвяком, с фейри, с голодным котом, с бешеным бульдогом. Обращайтесь!

Если цены не напрягают.

«Турецкая крепость» располагалась в старом двухэтажном доме — приземистом параллелепипеде с ощутимым недостатком окон на фасаде. Крепость, не крепость, но блокгауз уж точно. Заноза машинально прикинул открывающиеся из окон и с крыши секторы стрельбы, выходило так, что держать оборону тут можно было со всех сторон. И бойцов потребуется немного.

Турок все еще не перестал воевать?

А кто перестал?

Запулив окурок в урну, Заноза толкнул тяжелую дверь, и даже удивился, не увидев боевого коридора. Серьезно, он думал, что за дверью будет стена, не позволяющая атакующим обстреливать внутренние помещения. А оказался в обшитой деревом приемной со стойкой администратора, из-за которой на него без интереса взглянул мужчина лет тридцати.

Без интереса? Ага, сейчас! Никто не мог смотреть на него так дольше пары секунд. Вот и у этого глаза слегка округлились, брови приподнялись, и вопрос: «парень, ты дверью не ошибся?» отобразился во взгляде так явно, как если б рядом появилось облачко со словами. Нечасто в таких местах появляются припанкованные утырки в черной коже, серьгах, браслетах и кольцах, да еще и в темных очках посреди ночи.

Редко.

Может быть, вообще никогда.

— Я Заноза, — сообщил Заноза, оглядываясь. — Я к Турку. Он меня ждет, не дождется.

Здесь пахло оружейной смазкой. Не только от пистолета администратора. Где-то рядом с этой скучной приемной был арсенал.

А тут — две видеокамеры, и, на первый взгляд, больше ничего.

— Оставьте оружие в сейфе, будьте добры, — попросил мужчина.

Вспышка гнева от того, что ему указывали что делать, а не спрашивали, не мог бы он оказать такую любезность, оказалась погашена диссонансом между словами и взглядом администратора. «А лучше вали отсюда» — говорил этот взгляд. Заноза любил, когда люди думали о нем плохо, но не могли сказать об этом.

Когда говорили, впрочем, тоже любил. Он не ссорился с людьми, ему просто нравилось не нравиться.

Он снял с системы кобуры, положил на стойку и получил еще один взгляд. Уже совсем другой. Настроение малость стухло. Если хочешь выглядеть утырком, никому не позволяй увидеть больше, чем белые волосы, черные очки и блестящие украшения. Но тут уж ничего не поделаешь. В детективном агентстве, даже в приемной детективного агентства, не может работать человек, не разбирающийся в оружии.

А металлоискатель, наверное, где-то в дверной раме. Скорее всего, там есть и еще что-нибудь интересное. Если дать себе труд подумать, а не плыть между реальностями на волне героинового прихода, то интересным должно быть уже и то, что какое-то детективное агентство занимает целый дом в центре города. Но Заноза отмахнулся от этой мысли и пошел туда, куда показали. Не на выход — хотя больше всего администратор хотел указать ему именно на выход — а через приемную к еще одной красивой, и на вид не особо прочной двери.

Был бы Турок человеком, Заноза сказал бы, что у него есть стиль. Войдя в кабинет, он словно перенесся в начало сороковых. Здесь пахло настоящим деревом, настоящими чернилами, настоящим электричеством от ламп накаливания. Интерьер был выдержан идеально, без отступлений и поблажек в виде современной электроники. Даже телефон на безразмерном, темного дерева столе оказался дисковым. Черный, массивный аппарат со шнуром-косичкой. Настоящий. Такой же настоящий, как сам Турок, в своем строгом костюме, пошитом по моде тех же сороковых.

Красивый мужчина, в этом не откажешь. Слишком смуглый для вампира-европейца, каковым он, без сомнения, являлся, но кто знает, чем его накрыло после афата? Кроме застревания, конечно. Оно-то очевидно.

У мертвецов верность эпохе отнюдь не подразумевала чувства стиля. Это был обычный затык в психике — неспособность принять тот факт, что мир меняется. Не все застрявшие могли себе позволить оставаться в привычной обстановке. Турок мог. И оставался. Только и всего.

Скука.

Он был скучным. Ужасно скучным. И костюм этот, скучно-скучного цвета. И вся обстановка, в которую Турок вписывался идеально до смертной скуки. И взгляд — холодный и твердый…

Показалось, что в черной скучной глубине глаз мелькнула искра веселья, и Заноза сердито прищурился. Он не выглядел смешным. Он мог производить любое впечатление в одной и той же одежде, с одними и теми же украшениями и мейком, но — любое, нужное ему. И сейчас он вовсе не должен был развеселить Турка, не должен был понравиться. Какого хрена?! Такому скучному, невыносимо, до судорог скучному мертвяку он не захотел бы понравиться, даже если б это требовалось для дела. Таких надо раздражать, злить, бесить, выводить из себя. Чтоб стало хоть немножечко интереснее.

Заноза достал сигареты, неизменный «Житан». Пепельница стояла на столике у дивана. Здоровенного, кожаного дивана, такого же огромного и тяжелого, как вся здешняя мебель. Но Заноза закурил бы, даже если б пепельницы не было, потому что раздражать и бесить нужно, не считаясь с условностями.

— Ты, вроде как, должен ввести меня в курс дела. Я Заноза.

— Я вижу, — сказал Турок.

И это было, как будто ударить саблей в незащищенную линию, и наткнуться на рипост — парирование и ответный удар.

— Чува-ак, — протянул Заноза с недоверием, — это у тебя такое чувство юмора, или тебе про меня рассказали?

— Это чувство юмора, — судя по тону ответа, во вселенной Турка не было места самому понятию «юмор». И все же Заноза мог поклясться, что за непроницаемым лицом, за холодной тяжестью взгляда, за полным безразличием голоса есть что-то… живое. Настолько, насколько ходячий мертвец вообще может быть живым. Что-то неожиданное.

Кто-нибудь, когда-нибудь курил в этом кабинете без разрешения хозяина? Кто-нибудь на это отваживался? Ответ был очевиден, как раздражающее ярко-желтое сияние лампы. Отваживались, конечно. Всякие придурки, поставившие себе целью разозлить мистера Намик-Карасара. Неудивительно, что ему смешно. Кто станет злиться, когда понимает, что злят специально?

Дверь беззвучно открылась, и в кабинет вошел еще один вампир.

— Шайзе… — вырвалось у Занозы.

Если Турок был средиземноморским вариантом Хэмфри Богарта, то вновь прибывший — японским. В замкнутом пространстве кабинета стало на двух скучных вампиров больше, чем нужно. Больше, чем можно вынести без ущерба для психики.

Японец коротко поклонился, вроде как никому конкретно и вперился взглядом в Турка:

— Мистер Намик-Карасар?

— Мистер Ясаки? — отозвался тот. — Добро пожаловать. Итак, все в сборе. Садитесь, где удобно. Вы двое знакомы?

— Ни хрена. Но я его знаю, — буркнул Заноза, хлопнувшись на диван и все же дотянувшись до пепельницы. Не явись сюда японец, он стряхнул бы пепел на ковер, но одно дело злить раздражающего Намик-Карасара наедине, и совсем другое вести себя по-хамски в присутствии свидетелей. Провокация провокации рознь. А он сюда не драться пришел.

Ясаки было прозвищем. Настоящее имя этого японца было Минамото Синдзен и звучало оно слишком громко даже для того, кто не ставит целью оставаться в тени. Ясаки оставался в тени всегда, хотел именно этого, и имя не светил. Заноза узнал его в сорок первом, когда собирали досье на всех мертвяков, кто мог поддержать нацистов и был реально опасен.

Нереально опасен.

Возраст Ясаки и по крови, и по календарю перевалил за четыре столетия. Его дайны так и не были документированы. Его искусство стрельбы превосходило возможности и людей, и вампиров. И совершенно непонятно, что он делал здесь, в этом кабинете, где, вроде как, подбиралась команда лузеров для какого-то пустякового дельца, которым тийрмастер решил занять самых бесполезных вампиров тийра.

Вот что еще было не так — настроение Турка. Вампир его возраста и статуса, получив контракт от тийрмастера, должен был плясать от радости. Или, если это вампир с внешностью и характером Намик-Карасара, сохранять видимое равнодушие, но в глубине души все равно плясать от радости. А Турок, кажется, не находил ничего особенного в том, что его помощь потребовалась главе тийра. Как будто тийрмастер писал ему каждую неделю. И предлагал работу куда интереснее, чем нынешняя.

Концы с концами не сходились, и скука постепенно начала отступать. К тому же японец, в отличие от Намик-Карасара, отреагировал на Занозу правильно. Так, словно сначала примеривался, с какой стороны его лучше разрубить пополам, а потом решил, что руки пачкать не хочется. Нормальная реакция. Естественная.

Приятно убедиться, что с тобой все в порядке. Прийти к выводу, что не в порядке один из собеседников — это не очень хорошо, но лучше он, чем ты. Всегда лучше, когда проблемы не у тебя.

Заноза слушал, как Турок излагает суть дела, суть просьбы тийрмастера. Тот хотел, чтобы они трое нашли пропавшую женщину. Живую. То есть, живую или мертвую, это уж как получится, но человека, а не вампира. Гэбриел Су-Лин. Актриса. Молодая, стремительно ставшая известной, благодаря роли в одном из телесериалов студии «Сакред Клэр». Действительно неплохом, к слову сказать. Впрочем, Заноза полагал, что плохого в Англии и не снимают.

Что за дело тийрмастеру до актрисы, пусть и звездной? Выходило так, что дело ему было не до живой мисс Су-Лин, а до мертвого мистера Эмрила, хозяина соседнего тийра. Эмрил заинтересовался этой актрисой настолько, что начал оказывать ей покровительство. Помог получить роль, сделавшую ее звездой. Подыскал годного агента. Позаботился о том, чтобы она держалась подальше от наркотиков. Наверняка, еще что-нибудь хорошее сделал.

Кто после этого будет утверждать, что вампиры — не больше, чем паразиты в живом социуме? Да любой, кто понимает, что мисс Су-Лин с очень большой вероятностью предстоит стать Слугой мистера Эмрила, пить его кровь, сохранять вечную молодость и быть во всем покорной хозяину.

Паразиты? Куда там паразитам до мертвяков?

Зачем Ясаки взялся за эту работу? Что не так с Турком? Что не так с ними троими? Почему тийрмастер решил собрать их в команду? Очень странно сводить вместе двух вампиров, возможности которых никому в точности неизвестны. Да и, кстати, насчет дайнов самого Турка тоже полная неясность. Какими они могут быть?

Заноза разглядывал Намик-Карасара сквозь черные стекла очков.

Разрез глаз, в котором ровно столько восточного, чтобы экзотичность не превратилась в чуждость. Тени под высокими скулами. Короткая стрижка. Военная выправка. Голос, к которому поневоле прислушиваешься.

Дайны власти? Скорее всего. Бывшие военные, став вампирами, сохраняют привычку командовать и самоуверенность, схожую с той, которую демонстрирует Турок. Дайны власти делятся на дайны принуждения и дайны убеждения. Логично ожидать, что Турок владеет первыми, раз уж речь идет о привычке командовать, да только будь оно так, он не веселился бы, глядя, как Заноза пытается вывести его из себя. Дайны принуждения плохо сочетаются со снисходительностью.

Итак, мисс Су-Лин пропала вчера вечером. Именно тогда, когда мистер Эмрил решил, наконец, встретиться с ней лично и пригласил провести уик-энд в небольшом загородном поместье. Вышли для девушки сроки вольной жизни, пришла пора выпить вампирской крови и превратиться в Слугу. Она что, почуяла недоброе и сбежала?

Нет. Она телезвезда, ее узнают на улицах, за ней следят папарацци, да, к тому же, она связана по рукам и ногам работой. При таких обстоятельствах не сбежишь, не спрячешься. Если мисс Су-Лин почувствовала недоброе, все, что ей оставалось — это найти телохранителя. Более надежного, чем тот, что у нее был. Она не могла позволить себе исчезнуть.

А может, ее похитили? Тогда похитители должны будут как-то дать знать о себе. Попросить чего-нибудь хорошего. Если только это не психованный фанат, который похитил ее для собственного удовольствия. Такого заранее жалко. Любая женщина, когда она чем-то недовольна, за несколько часов способна отравить жизнь, а актриса за тот же срок может довести до могилы.

Как бы то ни было, Гэбриел Су-Лин пропала, а мистеру Эмрилу привезли ее копию. Сару Смит из Уинчелси, крошечного городка в Эмрилтире, победительницу недавнего конкурса двойников.

— Как видите, сходство полное, — сказал Турок, вытащив из папки две распечатки с фотографиями. Одну он по столу передвинул к Ясаки, вторую протянул Занозе.

— Мне не надо, — Заноза мотнул головой, — верю на слово, что похожи.

Не умел он видеть сходство, только различия. Мозги вывернуты, хрена ли тут сделаешь?

— Что рассказала мисс Смит? — спросил он, пока Ясаки смотрел на фотографии. — Эмрил допросил ее, но вместо того, чтобы размотать клубок и добраться до мисс Су-Лин или ее похитителей, сплавил дело тийрмастеру. С фига ли?

— Здесь и начинается самое интересное. Эмрил не смог допросить ее потому, что она ничего не смогла рассказать.

— Да ладно! — Заноза фыркнул, — Эмрил мастер в таких делах, он может трахнуть в мозг кого угодно, да так, что это еще и понравится. Он допросил мисс Смит и знает все, что знает она. Даже то, что она думает, что не знает. Даже если какой-нибудь сраный гипнотизер заставил ее все забыть про это дело, про то, как она оказалась у Эмрила, он все равно это вытащит.

— Ты хорошо знаком с процедурой, — заметил Турок без тени вопросительной интонации.

— Я… — Заноза прикусил язык. Он был хорошо знаком с процедурой, лучше всех, пожалуй. Лучше Эмрила точно. — Так я тут за этим? Раскрутить девчонку на воспоминания?

— В том числе. Как ты сам сказал, если бы над мисс Смит поработал обычный гипнотизер, Эмрилу не составило бы труда помочь ей вспомнить все, что ее заставили забыть. Однако он не смог этого сделать. Значит, речь не идет об обычном гипнозе. Эмрил столкнулся с чем-то непонятным, непонятное случилось на территории Рейвентира, и оба тийрмастера обеспокоены. Это причина, по которой Рейвен попросил о помощи вас, мистер Ясаки, — Турок взглянул на японца и тот коротко кивнул в ответ. — И тебя, — Турок вновь посмотрел на Занозу. — Каждый из нас — мастер в своей области. Мистер Ясаки — великолепный тактик и боец. Ты — специалист по переговорам. А у меня большой опыт поиска пропавших, надежные люди и неплохая техническая база.

— Специалист по переговорам? Это Рейвен так сказал? — губы сами растянулись в ухмылку, — «и если этого утырка случайно прикончат, мир станет чуточку чище», это он тоже сказал, да?

— Очистка мира в мои задачи не входит, — отозвался Турок.

Он не подтвердил слова тийрмастера напрямую, но это и не требовалось. Рейвен ничего не забыл за сорок лет. Зарекся связываться, но все помнил, и вот воспользовался оказией, чтобы попытаться раз и навсегда решить проблему. Необычное дело, необычный противник, неизвестно, чего ожидать — другой возможности тийрмастеру может и не представиться.

Недовольство Ясаки Заноза ощущал, как холодок где-то под кожей. Специалист по переговорам... Круто. Любому мертвяку известно, что когда так называют того, кто получил афат, едва достигнув совершеннолетия, а то и не достигнув, это означает дайны убеждения, развившиеся в весьма специфических обстоятельствах. В условиях, когда на освоение других дайнов просто нет шансов.

Кто дает афат подросткам? Тот, кто хочет обзавестись красивой игрушкой. Нестареющей, долговечной, послушной. И ни на что не годной, кроме довольно узкой области применения.

Из этого правила есть исключения, но их исчезающее мало, и Заноза давно зарекся доказывать, что не все, получившие афат в семнадцать, имеют одинаковый функционал. Вместо этого он научился обращать стереотипы себе на пользу. И живые, и мертвые тратят время и силы на то, чтобы создать себе репутацию, а ему репутация досталась вместе с афатом. Абсолютно безвозмездно. Не самая лучшая, зато какая устойчивая. На такую основу совсем не сложно оказалось цеплять любой обвес. По обстоятельствам.

Ну, а то, что Ясаки не слишком рад оказаться с ним в одной команде и даже в одном помещении, это не его проблемы.

— Где тебе будет удобнее побеседовать с мисс Смит? — поинтересовался Турок. — Нужно для этого что-нибудь особенное?

— Все здесь, — Заноза похлопал по брошенному на диван рюкзаку с лэптопом. — Можно везти ее прямо сюда, только нам с ней надо будет остаться вдвоем. А то если вы, ребята, подпадете под удар, я еще и все ваши секреты узнаю.

Ни черта бы он не узнал, никаких чужих секретов. Дайны убеждения могут действовать по площадям, но не в таких тонких делах, как восстановление воспоминаний. И Турок, будь у него у самого те же дайны, должен был бы это знать. Он, может, и знал. Но не стал возражать против того, чтобы Заноза остался наедине с Сарой Смит.

А ту привезли быстро. Через двенадцать минут с момента, как Намик-Карасар распорядился о том, чтобы девчонку доставили в «Турецкую крепость». За это время Заноза успел по-хозяйски расположиться в переговорной, оценил ее техническое оснащение, и даже, скрепя сердце, одобрил его, и попытался понять, почему мисс Су-Лин не ищет никто, кроме них и Эмрила. Да и Эмрил не слишком усердствует.

Он, правда, и может немногое. Непонятная ситуация в чужом тийре не располагает к активным действиям. Обратиться к тийрмастеру, рассказать о проблеме и предложить посильную помощь в ее решении — это все, что ему позволено. Рейвен в Эмрилтире вел бы себя так же. Простая вежливость, но она сохраняет мир между тийрами. А нарушение этих несложных правил позволяет без лишних усилий развязать войну. Очень удобно, с какой стороны ни посмотри.

Ладно, с Эмрилом ясно. А остальные? Коллеги мисс Су-Лин? Ее агент? Ее друзья и родственники? Они-то почему до сих пор ее не хватились? Да, конечно, время с вечера пятницы до вечера воскресенья каждый человек, живой или мертвый, имеет право проводить, как ему вздумается, хоть даже в полном одиночестве. Да, мисс Су-Лин могло захотеться уединения. Да, может быть, уже в понедельник ее начнут искать с фонарями. Но до понедельника далеко.

Найдутся у Турка люди, которые смогут задать вопросы близкими актрисы так, чтоб никого до времени не напрячь? Это же детективное агентство. У них работа такая — вопросы задавать и не напрягать без необходимости.

Тоже… специалисты по переговорам.

Заноза хмыкнул. Он сам умел задавать вопросы, ему в этом деле равных не было, но напрягать он умел нисколько не хуже. Так что первое второго не отменяло.

Вошедшей в переговорную испуганной девушке вполне подошла бы фамилия Су-Лин, или любая другая, овеянная романтикой Поднебесной. А вот Смит из нее, с виду, была никакая.

Красивая девушка. Очень. Тот распространенный случай, когда кровь двух рас, смешавшись, взяла лучшее от обеих. Высокая белокожая брюнетка с миндалевидными глазами, светло-серыми, яркими, тревожными, как у оленя. Заноза пребывал в убеждении, что некрасивых женщин не бывает, однако мисс Смит затмила бы многих. Отчасти она это и сделала, победив на конкурсе двойников Гэбриел Су-Лин. Жаль, правда, что вместо того, чтобы подчеркивать достоинства собственной внешности, предпочла подражать другой женщине.

— Привет, — сказал он, поднимаясь с кресла, — я Заноза.

— Привет, — мисс Смит нервно сжала сумочку обеими руками, — слушай, я правда ничего не знаю. Я ничего, на хрен, не сделала. Мне надо домой. Мой парень, он в банде, он все на уши поставит, если я сегодня не вернусь, ясно?

Стоило ей заговорить, и магия развеялась. Сара Смит оказалась типичной Сарой Смит, классической, как в учебнике. В Уинчелси не было китайской диаспоры. Понятно, почему она копировала известную актрису. Ей просто не на что больше опереться. Своего — ничегошеньки. И взять неоткуда. А додуматься, что она, такая, какая есть, могла бы производить впечатление именно контрастом между внешностью и выговором, внешностью и поведением, внешностью и всей собой — это постараться надо.

Люди не слишком любят стараться.

— Я знаю, что вы ничего не сделали, мисс Смит. Но вы можете помочь нам и мисс Су-Лин. Вам ведь нравится Габриель Су-Лин? Садитесь, — Заноза отодвинул для нее стул, — вы, возможно, единственная, кто знает, где ее искать. Просто вы еще не знаете, что знаете.

* * *

— Он хорош, — коротко произнес японец.

Хасан знал его, как Минамото Синдзена. Именно так про себя и называл, и не собирался изменять привычкам.

Минамото прислушивался к происходящему в переговорной. Вняв предупреждению про риск подпасть под влияние дайнов, Хасан велел отключить видеокамеры, оставив лишь микрофоны.

— Рейвен не ошибся.

— Да? — Хасан ответил наполовину из вежливости, наполовину из любопытства. Девушка перестала бояться Занозу сразу, как увидела. Легко пошла на контакт. Но реакция живого человека — не показатель уровня дайнов. Напуганная необъяснимостью обстоятельств, в которых она оказалась, напуганная серьезными и непонятными людьми, в чьем обществе ей пришлось провести последние сутки, Сара Смит, увидев увешанного побрякушками подростка с ноутбуком, восприняла его как безопасное существо. Как младшего и слабого. Этого достаточно, чтобы начать разговор по душам. Кроме того, какая-то толика влияния, того, что раньше называлось магнетизмом, есть у любого вампира. Так на основании чего Минамото сделал свой вывод?

— Он умеет не нравиться, — объяснил японец. — Все знают, как такие как он развивают свои дайны. Они инстинктивно стремятся быть привлекательными, потому что не годятся ни на что другое. А… Заноза, — Минамото произнес прозвище с непонятной интонацией, — мог бы нравиться, но не хочет. И у него получается. Кто его ратун?

— Неизвестно.

— Такие игрушки редко выбрасывают. С ними нельзя наиграться.

Минамото не пытался исподволь выведать, что-нибудь. Просто задал вопрос. Может быть, поверил в то, что Хасан знает о Занозе не больше него, может быть, нет. Значения это не имело. Важно было лишь то, что расскажет Сара Смит.

Итак, она приехала на кастинг. Якобы телекомпания искала для мисс Су-Лин дублершу среди участников конкурсов двойников. Победа в одном из таких конкурсов, несомненное и признанное сходство с актрисой — Саре Смит этого оказалось достаточно, чтобы принять приглашение, ни на секунду в нем не усомнившись. Расходы брала на себя приглашающая сторона, начиная с номера в отеле, заканчивая гардеробом с полным набором нарядов, в которых Су-Лин появлялась в кадре. Это, по мнению мисс Смит, доказывало, что все всерьез и по-настоящему. Никто не станет отдавать кучу денег за то, чтоб разыграть девчонку из Уинчелси.

Заноза вел допрос быстро, грамотно, и, если Хасан правильно понимал происходящее, отвечая на его вопросы, Сара Смит одновременно еще и составляла фоторобот человека, выдававшего себя за представителя «Сакред Клэр». Человека, который пока был единственной ниточкой к организаторам непонятной аферы. Тот назвался Брюсом Шеди, встретил мисс Смит в отеле, где для нее был забронирован номер, объяснил ей правила кастинга, даже в ресторан сводил. В «Химерию»… Хасан хмыкнул, услышав ядовитый комментарий Занозы:

— Музыка тихая, обслуга на цырлах, дресс-код, еще и счета длиной отсюда и до Альфы-Центавра. Клык на рельсу, Шеди оттягивался за казенный счет.

Сначала мисс Смит в «Химерии» не понравилось — она предсказуемо запуталась в столовых приборах, не оценила поданного к столу вина, да и атмосфера в целом не показалась ей приятной. Но к середине обеда ее мнение о ресторане изменилось к лучшему.

— Насчет оттяга за чужие деньги я промазал, — пробормотал Заноза, адресуясь к Хасану и Минамото, а не к своей собеседнице, — но клык не отдам, потому что он все равно мог выбрать местечко попроще. Сечете, чуваки? В «Химерии» он всю работу и проделал. В присутствии дамы я могу назвать его действия «ментальным сексом», но как только мисс Смит нас оставит, найду более подходящие слова.

Несмотря на обещание, Заноза не стал искать другие слова для определения действий Шеди. Вернулся из переговорной с ноутбуком в одной руке, распечатками фоторобота — в другой, задумчивый и сосредоточенный. Ничего общего с наглым, смешным подростком, ворвавшимся в этот кабинет час назад.

— Выключи верхний свет, — попросил он Хасана и снял очки, — не люблю, когда лампы яркие.

Уселся на диван, вытащил сигарету из мятой пачки, зажмурился и щелкнул зажигалкой.

— Адрес, куда увезли мисс Су-Лин, у нас есть. Мисс Смит сказала, что должна была встретиться с ней, если бы прошла собеседование у Эмрила. И сказала, где. Да вы и сами слышали. Если, конечно, микрофоны в переговорной не бутафорские. У Эмрила этот адрес тоже есть. Он допросил мисс Смит, она рассказала ему все, что рассказала мне. Может, без таких подробностей, — Заноза выдохнул дым сквозь зубы, ухмыльнулся, — я лучше Эмрила, я лучше всех, но фишку он просек. А фишка в том, что Шеди встречался с мисс Смит днем, но при этом пользовался дайнами убеждения. Он или человек, или Слуга, но если Слуга, то старый, а такие опасней молодых вампиров. Я не говорю о присутствующих и все такое, так что без обид.

Заноза прикурил новую сигарету от окурка прежней, неискренне улыбнулся Хасану сквозь дым, давая понять, о каких именно присутствующих он только что не сказал.

— Если Шеди — Слуга, — продолжил он, — то старый и нездешний, всех здешних я знаю в лицо. Значит, в Рейвентир явился какой-то могущественный мертвяк-чужеземец, и что-то себе мутит. Скорее всего, хочет Эмрилтир, просто зашел издалека. Ничего особенного. Гораздо хуже, если Шеди — человек. Это Эмрила и напрягло. На его подопечную покусился кто-то непонятный, и черта с два этому кому-то нужна Гэбриел Су-Лин. Хрен там, все затеяно ради Эмрила. Вывести его из себя? Выманить куда-то? Спровоцировать на что-то? Он эту ниточку тянуть не стал, сука хитрая, сбросил Рейвену, а тот — нам. Но проблема общая. Все непонятное, интересующееся мертвяками, касается всех. Поэтому в наших интересах узнать как можно больше как можно раньше. Нужно выяснить о Шеди все. Начать с отеля и ресторана. Бронь номера, оплата счетов, допрос персонала — есть за что зацепиться. Дело уже не в мисс Су-Лин, а в том, кто такой этот тип — Слуга или человек с дайнами вампира. Это главный вопрос. Турок, подключай своих людей, пусть займутся картами, которыми расплачивался Шеди и опросят свидетелей в «Химерии» и в отеле. Я поговорю с окружением мисс Су-Лин. Можно и наоборот, мне без разницы, главное не тормозить с этим. Съездить по адресу, оставленному Шеди, мы всегда успеем, но неплохо бы знать, что заготовлено для тех, кто туда явится.

«Все знают, как такие как он, развивают свои дайны».

Точно все знают?

Хасан удерживался от того, чтобы посмотреть на Минамото. Все равно по лицу японца не прочитать, о чем он думает. А интересно было бы заглянуть ему в мысли сейчас, когда из мальчика, похожего на фарфоровую куклу, выглянул некто, привыкший отдавать распоряжения, а вовсе не получать их. Ошибся Минамото насчет Занозы, насчет игрушек, насчет того, откуда взялись дайны убеждения.

Но парень действительно хорош в своем деле — тут ошибки нет.

— И еще в наших интересах как можно лучше представлять возможности друг друга. Рейвен выбрал лучших, сейчас это понятно, он напрягся не меньше Эмрила и хочет решить проблему радикально. Но лучших в чем? — глаза у Занозы были подведены черным и, кажется, даже ресницы накрашены. Веский аргумент в пользу предположения Минамото, но с учетом обстоятельств — очевидная маскировочная окраска. — Про тебя я знаю, — он посмотрел на японца, — ты стрелок, охрененный стрелок, каких не бывает. Может, это твои дайны. Уникальные. Может, талант. Я читал про тебя в сказках, ты умел стрелять, еще когда был жив. Со мной тоже ясно — я проимею мозги любому, у кого они есть. И это действует даже на всякую сволочь, вроде крыс, нетопырей и пресмыкающихся. Еще я зашибись умею стрелять, хотя до Ясаки мне далеко и сказок про меня не складывают. А ты? — он вперился взглядом в Хасана, — что в тебе особенного?

— Люди? — предположил Хасан. — Чтобы было понятней, давай посмотрим, кто быстрее соберет сведения о Шеди.

— Пари? — тут же заинтересовался Заноза. Кто же это придумал, что он немец? Внешность нордическая, но поскреби ногтем с любой стороны и обнаружишь чистокровного англосакса. — Ок. Если все разузнаю первым, с тебя только-только раскумарившаяся деваха.

— А если я все узнаю первым, ты ответишь мне на три любых вопроса. Идет?

Хасан получил в ответ улыбку. Широкую и искреннюю.

— Не-а. Нет, чувак, ширева я себе и так достану. А на вопросы я не отвечаю, я их задаю. Так ты хочешь сказать, что у тебя какие-то особенные люди?

— Не такие особенные как Шеди.

— Я понял… да, это может быть правдой. А может не быть, — Заноза встал, закинул на плечо рюкзак с лэптопом и по пути к дверям остановился рядом с сидящим за столом Хасаном. Наклонился, чтоб посмотреть в лицо. — Ты смеешься, — сказал он серьезно. — Где-то там, не в глазах, а за глазами. Ты не скучный. И ты, — он быстро выпрямился, взглянул на Минамото, — ни хрена не скучный. Рейвен не сказал, что я псих? По-любому, не сказал. Я такой умный, что спятил из-за этого. Слишком умный, чтоб остаться в уме. Он ни за что не стал бы со мной связываться, если б не испугался за свою задницу по-настоящему. Выходит, что нам надо найти и обезвредить что-то, с чем не может справиться тийрмастер, его комес, бойцы комеса, и вся королевская рать. Прикольно, да?

Разворот на пятках, хлопнувшие полы кожаного плаща, и Заноза вымелся из кабинета.

— Насчет психа — это правда? — поинтересовался японец после паузы. В голосе его слышался намек на усмешку.

«Смеешься не в глазах, а за глазами». Интересно сформулировано.

— Он наркоман, — Хасан сказал лишь о том, что было очевидно, — они все тронутые.

— А насчет ума?

— Посмотрим.

Глава 2

Не знаю страха и покаянья,

Но на границе чужого сна,

За дверью темной – сокрыто знанье.

Оно способно свести с ума.

Эол

Определенно, эта ночь складывалась удачно. Заноза даже успел в метро до закрытия.

Работающая подземка удобнее неработающей тем, что из точки в точку можно доехать, а не идти пешком. И еще одно немаловажное преимущество работающей подземки — многолюдье, в котором легко затеряться. Существование в посмертии, увы, диктовало свои правила, и Заноза куда чаще ходил по тоннелям пешком, избегая встреч с бригадами обходчиков, чем ездил на поезде.

Поговаривали, что из-за плохой вентиляции и сильно загрязненного воздуха одна поездка в вагоне метро приносила столько же вреда, сколько выкуренная сигарета. Стоило бы порадоваться за себя — гулять пешком по хорошо проветриваемым тоннелям всяко полезней, чем вдыхать отраву в вагонах. Но Заноза курил больше, чем дышал. Так что, нет, он не радовался.

И все равно предпочитал «Трубу» всем прочим видам транспорта. Включая автомобиль. Не важно, удавалось ли промчаться из точки в точку на поезде, или приходилось идти пешком. Все равно с поезда лучше сходить за несколько станций до нужной, и углубляться в лабиринт тоннелей Северной линии. В те из них, о существовании которых даже обходчики только догадывались и предпочитали тут же забыть о догадках.

Правильно делали, что забывали. Благодаря плохой памяти и нежеланию говорить о том, о чем говорить не следует, обходчики в метро исчезали реже, чем, например, одинокие припозднившиеся пассажиры. Те-то уж никогда никому ничего не рассказывали. То, что многие тоннели «Трубы», заброшенные пути, законсервированные станции, обитаемы, было секретом Полишинеля. Но о том, что подземелья не ограничиваются этими тоннелями, этими путями и станциями, знали уже немногие. И с тем, что обитало в темноте ниже метро, предпочитали не сталкиваться даже коренные жители подземелий.

Заноза тоже сначала опасался. В самых черных глубинах тийра таились безглазы, существа, чьи предки были людьми, но утратили все человеческое. А это почти то же самое, что одичавшие собаки, которые опаснее любых волков, койотов или гиен. Но он слышал, что по катакомбам безглазов можно прокладывать удобные маршруты в любую точку тийра.

Кто бы устоял перед соблазном?

Ну, хорошо, многие бы устояли. Почти все. Но не упырю же бояться чудовищ. Тем более, людоедов. Кто ж из людоедов польстится на падаль, если метро буквально кишит живыми и вкусными пассажирами?

Он подбадривал себя этими мыслями, когда впервые отправился на разведку в самые глубокие тоннели. И выяснил, что у него хотя бы мысли есть, чтоб приободриться, а у безглазов и того не нашлось. Живущие инстинктами, обонянием и слухом, с разумом искаженным вечной тьмой, с природой, навсегда извращенной людоедством, они боялись его до полусмерти. Боялись мертвеца, явившегося в их темные владения. Прятались от него по норам, затаив дыхание, выдавая себя лишь заполошным биением сердец.

Бедняги. Так же боялись вампиров животные, и Заноза, сначала опасавшийся безглазов, потом слегка брезгующий ими, начал их жалеть, когда понял, что они сродни городскому зверью и птицам, просто кормятся не отбросами с помоек, а людьми.

В прежние времена ему было бы жаль и людей тоже, но вот уже полсотни лет, как он знал, что люди жалости не заслуживают. Безглазы и то лучше.

Сегодня ему не нужно было домой. Сегодня ему нужна была машина.

В Рейвентире Заноза автомобилями почти не пользовался, садился за руль, только чтобы выбраться за город. Не железной же дорогой путешествовать вампиру, в самом деле. Он ведь не стокеровский Дракула, впечатленный европейским и британским прогрессом. Однако нынче ночью привычкам пришлось изменить. Очень много дел, очень много визитов. При всем уважении к возможностям «Трубы», с ее помощью везде не успеть.

Три из шести своих автомобилей Заноза держал в гараже при автомастерской в Хэкни, остальные перераспределял по тийру по мере надобности. Так, чтоб какой-нибудь всегда был под рукой. Нормальные люди, когда им срочно нужна машина, пользуются кэбами, нормальные мертвяки тоже, но где они, нормальные? Уж точно не мечутся из края в край тийра, не вламываются посреди ночи в чужие дома, не задают странные вопросы о Гэбриел Су-Лин и парне, которого кто-нибудь, возможно, видел с ней рядом.

Ни один кэбмен не выдержал бы такой ночки. Услужить был бы рад, даже без дайнов убеждения, но толку-то? А на своей машине можно ездить по-настоящему быстро. То есть, нельзя, конечно. Правила и все такое. Ну, и что?

Правила Занозу не интересовали. Они все, в сущности, сводились к одному — ездить так, чтобы не устроить аварию. Он так и ездил. И, придерживаясь главного, вникать в тонкости считал излишним. Самый верный подход, если пользуешься машиной для того, чтобы быстро добираться из точки в точку, а не для того, чтобы хвалиться перед публикой.

Он побывал у друзей мисс Су-Лин, у ее коллег, у режиссера, заехал в отель «Святой Христофор», где Брюс Шеди снял номер для замороченной Сары Смит, заглянул в «Химерию», откуда мисс Смит увезли на встречу с Эмрилом. Всюду успел. Всюду его приняли. Всюду рады были видеть. В самом деле, кто же не обрадуется визиту такого представительного упыря в любое время ночи?

Заноза не стеснялся пользоваться дайнами. Считалось, что это опасно для психики — постоянно использовать дайны власти, влиять на людей, злоупотреблять силой — но, какого черта, что может быть опасно для психики, вывернутой наизнанку и пропущенной через шредер? Он давно с трудом различал границу между дайнами и собственным умением убеждать. А если нет никакой разницы, то зачем себя ограничивать?

Людям тоже куда приятнее иметь дело с тем, кто им нравится.

На людей к исходу ночи было уже не наплевать. Эмпатия — это не дайны, ее нельзя использовать или не использовать, она просто есть. Эмпат, ощутивший чужую приязнь, неизбежно начинает испытывать ответные чувства, и Заноза, за несколько часов очаровавший одиннадцать человек, вновь, как когда-то в далеком прошлом, стал думать, что люди не так уж плохи.

Ошибочное ощущение. Но приятное. Пока оно сохраняется, кажется, будто люди в состоянии разумно распоряжаться своими жизнями и своим миром, кажется, что они могут понимать друг друга и умеют договариваться.

К завтрашнему вечеру все пройдет. А пока можно наслаждаться иллюзиями. Вера в людей — тоже что-то вроде наркотика. Только ломка потом куда хуже героиновой.

Суматошная ночка. Но результатами Заноза был доволен. Потому что ничего не понимал. А значит, дело становилось еще интереснее.

Он был прав, предположив, что Брюс Шеди — или как там звали этого типа, на самом деле? — тратил не свои деньги. Но насчет источника ошибся. За мистера Шеди платила не организация, не фирма, не ковен единомышленников. Отнюдь. Номер в «Святом Христофоре» оплатил управляющий отеля. За обед в «Химерии» расплатился метрдотель. Заноза был уверен, что по счетам за гардероб, собранный для мисс Смит, платили менеджеры бутиков, в которых покупали наряды. Но экскурсия по бутикам в ночи не имела смысла, нет там никого по ночам. Пусть люди Турка прогуляются туда днем, может, что-нибудь и выяснят.

И метрдотель, и управляющий «Святого Христофора» не смогли вспомнить мистера Шеди без подсказки с применением дайнов. Зато уж под дайнами вспомнили все. В том числе и потраченные деньги. Заноза погасил их возмущение, убедил, что они стали жертвами аферистов, что делом занимается полиция, а потом, уже успокоившихся, попросил не принимать потери близко к сердцу и забыть Брюса Шеди, как дурной сон. Сработало. Это всегда работает. Когда ты с людьми по-хорошему, они к тебе тоже со всей душой. Просишь вспомнить о чем-нибудь — вспоминают. Просишь забыть — забывают, как будто ничего и не было. А под предлогом полицейского расследования он забрал из «Химерии» записи с камер наблюдения. Мог просмотреть их и сам, пережидая световой день, но предпочел отвезти в «Турецкую крепость». Были люди Турка так хороши, как он говорил или не были, они все равно могли действовать днем. И если в записях найдется хоть что-то интересное, этим можно будет воспользоваться, не дожидаясь заката.

На том ночь и закончилась. Заноза едва успел спуститься в метро — до восхода оставалось каких-то полчаса, когда он нырнул в темноту тоннелей.

Как и положено упырю, сыну ночи, порождению тьмы, домой Заноза являлся из-под земли. И из дома, понятно, уходил под землю. Снаружи его склеп давно зарос плющом, хмелем и клематисом, выглядел крайне романтично, и даже самый невнимательный наблюдатель увидел бы, что каменные двери не открывались уже несколько десятков лет.

Удобно. Безопасно. Еще и красиво.

Фамильный склеп в фамильных владениях, в парке Семендер-холла. И его маскировка была естественной — цветы, плющ, мох — все выросло само. Заноза присматривал за клематисом — тот мог замерзнуть в особо суровые зимы, — но в остальном предоставил природе полную свободу. Да и о клематисе пекся не столько для поддержания маскировки, сколько из любви к красивым цветам. Он не беспокоился, что кто-то обнаружит его убежище. Склеп располагался в части парка настолько запущенной, что никто не полез бы туда добровольно. Кому надо прорываться сквозь подлесок, обдираться о колючки и спотыкаться на корнях, только для того, чтобы проведать чужих, давно истлевших мертвецов?

Если б в Семендер-холле водились дети, они, конечно, разведали бы тут все, содрали цветы и плющ с мраморных стен, обнаружили, что дверь склепа заперта изнутри и черт знает, что придумали бы по этому поводу. Может даже рассказали бы родителям. А люди в нынешние времена пошли нервные и осторожные, им ничего не стоит заподозрить в запертом изнутри склепе гнездо террористов, перевалочную базу контрабандистов или наркоторговцев, или еще что-нибудь, столь же увлекательное и настолько же далекое от правды.

Никто ведь не додумается, что в склепе обитает обычный мертвец.

Поэтому Заноза никогда не сдавал Семендер-холл семьям с детьми.

Владелец дома жил в Америке, в Хайронтире, и называл Хайронтир Нью-Йорком, потому что был человеком, а не вампиром. О вампирах он, наверное, вообще не знал. Создавая себе личности для удаленного взаимодействия с живыми, Заноза не вдавался в детали. Не продуманные до мелочей, эти люди не были настоящими, и он мог пользоваться ими без риска поверить. А то ведь стоит однажды вообразить, будто парень с фамилией Спэйт действительно живет в Хайронтире, распоряжается оттуда недвижимостью в Англии, даже не помышляя о приезде сюда, и очень легко можно забыть о том, что и фамилия, и недвижимость — твои, а не его. Легко можно забыть, что его вообще не существует.

В сочетании с уверенностью в собственном не-существовании, воображение может завести слишком далеко.

Заноза с удовольствием провел бы день в поиске информации о Ясаки и Турке. Тийрмастер знал о них достаточно, чтобы попросить о помощи, а раз знал тийрмастер, значит, знали и другие. Немногие, но их хватило бы. Заноза давно перестал поддерживать отношения с другими мертвецами, он и с живыми встречался лишь постольку, поскольку нуждался в пище, однако восстановить старые связи не составило бы труда. Кто ему откажет, если подойти к делу правильно? Никто из тех, с кем довелось свести хоть сколько-то близкое знакомство.

Добровольное отшельничество придется прервать, с этим Заноза уже смирился. Даже рад был, пусть и понимал, что радость — следствие использования дайнов этой ночью. Зачарованные люди относились к нему, как к лучшему другу, с готовностью отзывались на любые, самые странные просьбы, стремились помочь во всем, в чем угодно. Эмпатия заставляла испытывать в ответ схожие чувства, и каждая новая встреча прошедшей ночи, каждое новое знакомство все сильнее располагали к тому, чтобы покончить с мизантропией, вернуться к жизни, которую вел до конца Второй мировой.

Это пройдет.

Уже много лет он способен был хорошо относиться лишь к тем, кого зачаровывал. Времена, когда люди, живые и мертвые, нравились ему потому лишь, что не делали ничего, чтобы не понравиться, давно прошли. А полсотни лет отшельничества упрочили мизантропию. Попробуй-ка сохранить хорошее отношение к людям, не давая им возможности проявить себя с хорошей стороны! Да хоть с какой-нибудь стороны, кроме самых плохих.

Мысль о восстановлении старых контактов уже не казалась такой удачной, как перед рассветом. Эффект дайнов спадал, да и воспоминания о причинах, сделавших мизантропию и отшельничество естественным и единственным выбором, не располагали к изменению привычного образа существования. Не получится ведь просто явиться из небытия, заявить: «хай, чуваки, я знаю, мы не виделись пятьдесят лет, но прямо сейчас мне нужно, чтоб вы рассказали все, что знаете о Турке и Ясаки», а потом снова исчезнуть. Так нельзя. Это некрасиво и невежливо. Кому-то можно будет оказать ответную услугу и покончить на этом на следующие пятьдесят лет, но есть и те, кто вместо услуги пожелает заручиться обещанием. Наверняка, неудобным. Чем-нибудь вроде: «я помогаю тебе сейчас, а ты поможешь мне когда-нибудь».

Обещать ничего не хотелось. Заглядывать вперед дальше чем на шаг, тоже не хотелось. Хотелось действовать. В первую очередь — добывать сведения о Ясаки и Турке, во вторую — искать что-нибудь на Брюса Шеди. В третью — пытаться понять, что же делает этот Шеди, зачем так громко и нагло заявляет о своих сверхъестественных талантах?

И сверхъестественные ли они, или укладываются в пределы человеческих возможностей? В малоизученные пределы…

Заноза размышлял сразу обо всем, а значит — ни о чем, пока составлял письма, которые с закатом нужно было разослать адресатам. Бумажные письма. Электронные. Тексты для нескольких телеграмм и парочки объявлений в «Сан».

Лучший способ добыть информацию — это задать правильные вопросы. Правильным вампирам. И информация, которую он искал, пожалуй, стоила того, чтобы взять на себя дополнительные обязательства.

Если бы он был живым, он мог бы отправить письма прямо сейчас. Если бы он был живым, его адресаты не нашли бы ничего необычного в том, что письма отправлены днем. Но он был мертв, и с каждым рассветом ему полагалось превращаться в труп.

Отвратительное состояние дневного оцепенения принято было называть сном или спячкой, но деликатность названия не меняла сути. С каждым восходом вампиры умирали, а на закате возвращались к подобию жизни. Среди живых ходили упорные слухи о том, что спящий вампир полностью беспомощен и его легко убить, вонзив кол в сердце. Но даже не говоря о том, что пробивание деревянным колом грудной клетки требовало немалых усилий, к разочарованию тех живых, кто переходил от теории к практике и умудрялся найти вампира, выследить и застать спящим, выяснялось, что слухи о беспомощности сильно преувеличены. От спячки пробуждает любая угроза, а просыпаются вампиры в дурном настроении. И хотя днем они слабее, чем ночью, не та это слабость, на которую стоит рассчитывать.

Заноза воспринимал как угрозу собственные сны. Поэтому не спал. Ни днем, ни ночью. Порой на рассвете его охватывало оцепенение, и он на час проваливался в кошмары, сродни тем, что видятся в мертвом параличе. Но это случалось редко. Он бодрствовал в любое время суток, и благодаря тому, что ему не приходилось просыпаться в дурном настроении, вплоть до конца сороковых был самым дружелюбным мертвецом на планете.

Считал себя таковым, по крайней мере.

К сожалению, вампиры преимущественно консервативны и без восторга реагируют на то, что кто-то ведет себя не по правилам. А еще вампиры очень обеспокоены собственной безопасностью. Бессмертие — слишком хорошая штука, чтобы расстаться с существованием, проколовшись на какой-нибудь мелочи. Считалось, что любой упырь только и мечтает об окончательной смерти, но в этом не больше правды, чем в разговорах о дневной беспомощности. Любой вампир знает, что умереть не получится. Любой вампир хоть раз да побывал в мертвом параличе, помнит, что видел и чувствовал там, и не желает себе такой вечности. А ничего другого не будет. Покой заслужили лишь те, кто умер в свой срок, не нарушая законов природы. Остальным природа отомстила отменой законов и правил.

Если не вдаваться в философию, вампиры слишком боятся уничтожения, чтобы позволить кому-то из себе подобных не спать днем. Кто ж его знает, неспящего, что ему в голову взбредет? А ну как возьмет зажигалку и канистру с бензином, да отправится искать убежища уважаемых собратьев. Да что там зажигалка? К чему бензин? Связки кольев хватит. Он же вампир, силы немеряно, вгонит кол между ребер, как шпажку в бутерброд. Это не говоря о том, что будучи вампиром, он знает: не важно, чем пробить сердце — и от кола, и от вязальной спицы эффект будет одинаковым. Или насосется, подлец, вампирской крови, выпьет вместе с кровью душу, тоже ничего хорошего. Проснуться-то жертва, конечно, успеет, но одно дело проснуться и прикончить живого, со всеми живыми слабостями и недостатками, и совсем другое — проснувшись, столкнуться с таким же мертвецом. Сильным, бодрым, готовым к любым неприятностями.

Во избежание неприятностей, тех вампиров, кто не впадал в спячку с восходом, искали и убивали. Возможно, всех перебили. А может, уцелевшие прятались так же хорошо, как Заноза, и так же хорошо скрывали бессонницу. А может, их таких, неспящих, и не было никогда. Кроме тех, кто пил кровь демонов. Но те и солнечного света не боялись, и выглядели так, что ни с кем не спутаешь, и существовали недолго, потому что на их-то уничтожение тийры поднимались целиком, от первого упыря до последнего. Еще и соседей на помощь звали. А прятаться демонофагам сложно — кровь демонов превращает вампиров в чудовищ в буквальном смысле.

К середине утра Заноза выкинул из мыслей и демонов, и вампиров, с головой уйдя в работу. В нормальную, человеческую работу. Конечно, с поправкой на полную нелегальность и противозаконность, и на то, что дела приходилось вести от имени множества вымышленных людей, живущих во множестве стран, говорящих и пишущих на множестве языков. Ну, а кто может похвастаться тем, что ведет абсолютно законный бизнес? Что же до виртуальных личностей, так в эпоху глобальной сети, только ленивый не обзавелся парой-тройкой таких. Не для бизнеса, так для развлечения.

Заноза упорно держался за мысль о том, что его работа — нормальная и человеческая. И если насчет первого сомнения иногда возникали, то во втором он неизменно был уверен. Потому что занимался самым человеческим делом из всех. Он работал на войну, на то, чтобы война не заканчивалась, чтобы «горячие точки» давали метастазы, чтобы локальные конфликты порождали полномасштабные боевые действия. Зарабатывать на том, что больше всего ненавидишь — это правильный выбор. Там, где ты ничего не можешь, ты должен извлечь из этого выгоду. Или признать себя неудачником.

А если тебя убили в ночь семнадцатилетия, у тебя и так достаточно поводов считать, что жизнь не удалась.

Надо признать, что до заката не сложившаяся жизнь и деятельное посмертие казались приемлемым сочетанием. А на закате — солнце едва-едва успело скрыться за горизонтом — зазвонил телефон. Мертвецкий. То есть, тот, что был предназначен исключительно для связи с вампирами. Определитель номера утверждал, что звонят из «Турецкой крепости». Там, похоже, весь день ждали заката, чтобы задать уточняющие вопросы по поводу видеозаписей. Никто не додумался позвонить днем, никто никогда до этого и не додумается. Но, вроде, он сопроводил кассеты достаточно подробными сведениями о том, что именно на них запечатлено и каким временным отрезкам соответствует. Так что там, в записях, может быть неясного, такого важного, чтобы позвонить, даже зная, что беспокоишь вампира, только-только очнувшегося от дневной спячки?

Звонил Турок. Заноза узнал голос еще до того, как услышал: «это Намик-Карасар». И первые несколько фраз пропустил мимо ушей, пытаясь понять, что происходит.

Прямо сейчас. На закате. Ему звонит вампир. Вампир, который спит днем, а даже если и не спит, то все равно не выходит из убежища, пока солнце не сядет. Получается, что? Получается, этот вампир звонит со своей дневки, из норы, из того места, где он уязвим, куда можно прийти и взять его голыми руками. Сжечь, отрубить голову, проткнуть сердце колом, сделать, что угодно.

Это палево или какая-то хитрость?

Шайзе! Заноза слишком мало знал о Турке, чтобы сделать однозначный вывод… хоть какой-нибудь вывод.

— …два подряд дела, связанных с вампирами, могут быть совпадением, — сказал Турок, — но я в такие совпадения не верю.

Заноза помотал головой, чтобы вытрясти или хоть уложить мечущиеся мысли и восстановил в памяти все, что уже услышал. Люди Турка опознали водителя тачки, на которой возили мисс Смит. Его имя Амброз Вимез, и у «Турецкой крепости» есть информация о нем, потому что он уже мелькал в каком-то деле о пропавшем вампире. Косвенно. С краешку. Но если и бывают такие совпадения, то верить в них все равно нельзя.

— Погоди, — попросил Заноза, чувствуя себя так, будто это он, а не Турок только что проснулся, — получается, что ты нашел зацепку раньше, чем я?

— Мои люди нашли. Надо было дожимать тебя на пари, но ты умнее, чем кажешься.

— Поэтому и надо было дожимать. Про умных лучше знать как можно больше… Охренеть, — Заноза нашарил сигареты, — блин, чувак, мне это не нравится. Ты меня переиграл на моем поле. Так не должно быть. И что это за палево со звонком, ты звонишь с места дневки, ты в курсе?

— Из убежища, — невозмутимо подтвердил Турок, — днем я всегда здесь. Но что тебе это даст?

— Твои люди… — протянул Заноза и прикурил, стараясь не смотреть на огонек зажигалки, — в них весь секрет, да?

— Это не секрет. Я вчера сказал тебе и мистеру Ясаки, что в «Крепости» особенные сотрудники.

«И с ними ты ничего не боишься?»

Такие вопросы не задают по телефону. Нет. Такие вопросы вообще не задают.

— Данные на Вимеза отправлены тебе на… электронную почту, — на миг голос Турка потерял толику уверенности. Ничтожную толику. И всего на мгновение. Но Занозе этого хватило, чтобы приободриться. Современные технологии — зыбкая почва, ага? У Турка отличная команда, но сам он не идеален. Хотя, если подумать, зачем ему быть идеальным, если есть кому делегировать полномочия? — Там только адрес и телефон, но, чтобы поговорить, этого должно быть достаточно. Возьмешься?

Блин!

Нет, Заноза не… что? Не завидовал? Определенно, нет. Не злился? В мыслях не было злиться. Тогда в чем проблема? В том, что люди, живые, обычные, оказались круче в деле, где ему не было равных? Ну, так, опять же, нет. Он — мастер переговоров, а не сбора данных. Дело в звонке из «Крепости», дело в том, что Турок даже не думал скрывать свое убежище. Да, вот оно — чертов ублюдок был уверен, что его люди круче во всем.

И это не злило, это оказалось… интригующим. А отсюда следовал второй раздражающий фактор, такой же значимый, как первый: Турок пользовался его любопытством. Неясно пока, с какой целью, неясно даже, была ли, вообще, эта цель, или мистер Намик-Карасар просто развлекался. И все же он слишком быстро слишком близко подобрался к тому, что Заноза считал основной чертой своего характера. А значит, теоретически получил возможность для манипуляций.

— Поесть кому-то надо, — пробормотал Заноза. Услышал в трубке вопросительное «хм?», но не стал объяснять, что от голода у него обостряется паранойя. Им еще работать вместе, ему и Турку, и у того будет время узнать, что у Занозы, кроме любопытства, много интересных особенностей. — Да, — сказал он громче, — я с ним пообщаюсь.

— Когда закончишь, загляни в «Крепость», к Шеди лучше не соваться в одиночку.

Теперь настала очередь Занозы удивленно хмыкать, но он сдержался. Услышал краткое «отбой», и под гудки из трубки выругался на немецком.

Что это, мать его, было? Турок сначала сказал: «ты ни хрена не можешь против моих людей, даже если способен без запинки произнести слова «электронная почта» и знаешь, что они означают». А потом он сказал: «ты без проблем найдешь нам Брюса Шеди с тем минимумом информации, которые мы смогли для тебя добыть». А, да, в промежутке между этими двумя утверждениями он еще сообщил: «парень, я знаю, тебе трындец интересно выяснить, кто я, и что за команда на меня работает. Ну, так, вперед, выясняй!»

Интересно было все. Не только Турок, но и дело, в которое они ввязались — в которое их ввязали. Люди с дайнами вампиров? Слуги вампира, достаточно старые и сильные, чтобы использовать дайны? Заговор против Рейвентира? Против Эмрилтира?

По пути к Вимезу, летя в вагоне подземки через половину города, Заноза, вопреки привычке, не разглядывал людей, не раздумывал над тем, кто они, чем занимаются, что и кого любят. Вместо этого он так и этак переставлял, подгонял друг к другу имеющиеся факты. Делать окончательные выводы было, пожалуй, рано, но он склонялся к мысли о том, что Рейвен и Эмрил столкнулись с происками вампира. Вимез уже мелькал в деле, связанном с мертвяками, с одним исчезнувшим мертвяком. «Турецкую крепость» наняли найти пропажу, они нашли доказательства того, что вампир был уничтожен. Тоже результат. Но суть не в гибели постороннего мертвеца, а в том, что дважды оказаться замешанным в вампирских делах может только тот, кто связан с вампирами. Если оставить в стороне совпадения. А какие там совпадения, когда Вимез был за рулем машины, увозившей из «Химерии» Сару Смит?

Значит, в Рейвентир явился мертвяк, достаточно старый, чтобы его Слуги пользовались дайнами, как вампиры. И этот мертвяк бросил вызов сразу двум тийрмастерам. Надеется, стало быть, победить обоих. Кто бы не заинтересовался таким делом? Таким противником.

Занозе, вообще-то, наплевать было, останется ли хозяином тийра Рейвен или власть захватит кто-нибудь еще, и, исходя из этого, называть незнакомого старого упыря противником было нельзя. Но неизвестно ведь, как сложатся обстоятельства. Турок, наверняка, выступит на стороне Рейвена, в его контракте может быть пункт, подразумевающий поддержку нанимателя. Ясаки… умен и осторожен, вряд ли он захочет видеть во главе тийра непонятную старую тварь, вместо понятного, хоть и тоже немолодого Рейвена. Заноза, в свою очередь, предпочел бы размеренное и привычное существование в Рейвентире суматошной и непредсказуемой войне за власть в тийре, меняющем правителя и название.

Или нет?

Здравый смысл — то, что сходило за таковой — сцепился в короткой схватке с желаниями сердца. Драться в последний раз довелось в пятидесятые. В такие давние времена, что в них и поверить сложно. С тех пор пистолеты в руки он брал только в тире, с противниками не разделывался, а договаривался, конкуренты повывелись сами… сорок лет безмятежного времяпрепровождения, когда хаос нарушает порядок по твоей воле, а значит нарушает не по-настоящему.

Скучно?

Нет, не особо. Стабильность требует усилий. Даже самый лучший механизм нуждается в техосмотрах и текущем ремонте. Но… как давно не случалось никого интересного!

Разве там не должно быть «ничего» вместо «никого»? Плохая оговорка, плохая! Плохой Заноза.

Он улыбнулся, выходя из вагона, и пассажиры, всю дорогу кто неприязненно, кто со страхом, косившиеся в его сторону, к немалому собственному удивлению, заулыбались тоже. И правда, чего ж не радоваться, когда злобного вида панк наконец-то сваливает подальше? От этого у кого хочешь настроение улучшится.

* * *

Заноза не приехал в «Крепость», он позвонил. Уже в четверть одиннадцатого. И Хасан задумался на секунду, чудится ли ему нотка мстительности в самодовольном голосе или она там действительно есть.

— Мистер Вимез любезно вызвался устроить нам встречу с доктором Шеди, — сообщил Заноза. — Хоть прямо сейчас, если ты готов приехать, куда я скажу.

Доктор Шеди, значит?

— Он ученый? — поинтересовался Хасан.

— Он психиатр. Я б сказал, у него талант к этому делу.

И не поспоришь.

— Куда ехать?

— Для начала в «Золотого Шмеля». Знаешь, где это?

— Да.

Нужен ли на встрече с Шеди Минамото? Почему нет? В некоторых обстоятельствах три вампира лучше, чем два вампира. Хотя, вспоминая Занозу, следует признать, что иногда и одного слишком много.

Минамото прибыл на место чуть раньше. Хасан, не спеша выйти из машины, несколько секунд наблюдал за японцем, который, в свою очередь, не торопился войти в двери «Золотого шмеля». Стоял на тротуаре с таким лицом, как будто находился не на людной улице в Сохо, а где-нибудь в высокогорном храме в полном и безмятежном одиночестве. От людей вокруг рябило в глазах, от одежды, украшений, причесок и диких манер. Во что превратился Лондон за несколько десятилетий?

Впрочем, Хасан никогда не помнил этот город чопорным или хотя бы степенным. Налет безумия патиной лежал на его улицах, зданиях и жителях, придавая даже самым невинным событиям апокалиптический привкус. Минамото со своей отстраненностью идеально вписывался в окружающий хаос. Заноза охарактеризовал его как сверхъестественного стрелка? Что ж, самое то для Лондона, тяготеющего ко всему сверхъестественному.

— Он не такой, как вы, господин, — подал голос Блэкинг. — Духи не знаются с ним.

— Ты уже говорил об этом.

— Да, господин, — Блэкинг умолк и вышел из машины, чтобы открыть дверь для Хасана.

С японцем что-то серьезно не так, если Блэкинг решил повторить свое предупреждение. Но пока никаких дополнительных сведений о нем собрать не удалось. Духи не то, чтобы скрывали от Блэкинга информацию, они просто не владели ею вне тех областей, которые их касались. Минамото был как раз вне.

Что странно для вампира. Духи обычно благоволят к немертвым.

Японец развернулся и скрылся в дверях «Золотого Шмеля».

Хасан поморщился. Он предпочел бы забрать Занозу и Вимеза с улицы. «Шмель» ему не нравился, хотя из всех мест в Рейвентире, где можно было встретить вампиров, этот клуб был самым безопасным и безобидным.

Самым нелепым и глупым.

Публику, которая там собиралась, и живых, и мертвых, можно было охарактеризовать одним словом: «богема». Музыканты, актеры, поэты, художники, писатели и журналисты. Ходили слухи, что их рацион составляют исключительно критики, но Хасан в этом сомневался. Насколько он понимал, критики, даже живые, были теми еще упырями, и вряд ли кто-то из завсегдатаев «Золотого Шмеля» мог справиться хотя бы с одним из них. А для нормального питания одного критика недостаточно.

Правила хорошего тона не рекомендовали использовать дайны в местах, где собирались вампиры, поэтому Хасан обошелся без завесы «Тумана». Просто вошел в клуб, огляделся, привыкая к ярким краскам, тусклому свету, взвеси табачного дыма. В отличие от большинства заведений этой части города, в «Шмеле» не было заведено курить что-то, кроме табака. Еще здесь не приветствовалась прилюдная кормежка. Сюда, вообще, приходили не для того, чтобы поесть.

Заноза был первым, кого увидел Хасан. И, скорее всего, он был первым, кого видел любой входящий в двери «Золотого Шмеля». Привлечение общего внимания — это какой-то пост-эффект дайнов? Он специально это делает или не умеет по-другому?

В тот момент, когда его нашел взгляд Хасана, Заноза во весь рот улыбался хмурому Минамото. Даже встал из-за стола, где восседал в окружении целой толпы живых и мертвых творческих личностей. Японец вряд ли был рад оказаться под прицелом стольких любопытных, пусть и доброжелательных взглядов. Показалось, что парень, сидевший рядом с Занозой, демонического вида цыган, весь в золоте и с гривой длинных, черных волос, вперился в него скорее изучающе, чем дружелюбно.

Или не показалось?

Хасан не знал этого цыгана, но он три четверти участников сборища впервые видел, а цыгане точно не входили в список тех, кем стоит интересоваться. Тоже какой-нибудь художник? Или, того хуже, поэт? Или, самый плохой вариант, просто цыган без определенного рода занятий?

Когда, в ответ на приветствие Занозы, Минамото прищурился и растянул губы в чем-то похожем на улыбку, Хасана передернуло. Нет, мимика японца, определенно не была создана для такого рода упражнений. Это вежливость? Заноза, все-таки, использует дайны, несмотря на правила, и вынудил Минамото реагировать неестественным образом? Или тот, действительно, рад его видеть?

Трудно выбрать из двух равно маловероятных вариантов.

Вимеза не было за столом, он сидел за стойкой бара с тем слегка изумленным видом, какой неизбежен для любого разумного существа, оказавшегося в окружении давно и глубоко неразумных.

Творческие натуры, они все с прибабахом.

Пора было прекращать балаган, и Хасан пересек зал, подошел к дружной компании, чтобы получить от Занозы еще одну сияющую улыбку. Заразительную. Он с трудом удержался от того, чтоб улыбнуться в ответ.

Ну, гаденыш же, а! Вчера Заноза был в «Турецкой крепости», на чужой территории с чужими правилами, так что сегодня решил отыграться и притащил их на территорию, которую считал своей. Он не был владельцем «Шмеля», и, насколько знал Хасан, не мог быть завсегдатаем. Потому, хотя бы, что уже несколько десятков лет не появлялся в обществе. А так и не скажешь. Его тут явно держат за своего, рады видеть и вовсю хотят общаться.

Очень похоже на восстановление старых связей.

Цыган скользнул взглядом по Хасану.

Нет, не показалось. Этот черномазый хотел запомнить их с Минамото или пытался вспомнить. Ну, что ж, удачи ему.

— Нам пора, — сказал Хасан.

— Ага, — протянул Заноза, — нам пора. Леди… джентльмены, — он раскланялся с сидящими за столом, — рад был видеть всех вас. Постараюсь больше не исчезать.

Эта церемонность в сочетании с кожаным плащом, накрашенными глазами и несчитанными украшениями выглядела диковато. Но трогательно. И, пожалуй, не стоило думать еще и о том, сколько в одежде и поведении Занозы было расчета, а сколько наития. Вполне достаточно того, что он зазвал их в «Золотого Шмеля», чтобы показать… как минимум этому цыгану, а, возможно, кому-то еще.

Восстановление старых связей. Кто будет восстанавливать их просто ради интереса после полусотни лет затворничества?

* * *

Используя дайны убеждения на ком-то, кого хотелось убить, Заноза испытывал двойственные чувства. Определение «двойственные чувства» идеально подходило его состоянию, а состояние было идеальной иллюстрацией определению. Идеал достижим. Разве это не прекрасно?

Прекрасно не было. Ему нравился Вимез, и это было все равно, что любоваться тараканами, кишащими в немытой посуде. Не был бы психом, рехнулся бы от противоречия. С действительностью странным образом примиряли Турок и Ясаки, они были такими нормальными… они были нормальными до такой степени, что не вписывались ни в какие нормы. И у Ясаки Заноза точно вызывал эмоции. Не такие, как Вимез у него самого, но все равно — двойственные. Он казался японцу грязной, но красивой вещицей. Всегда есть выбор: отвернуться от такой и поскорее вымыть руки, или подобрать и попытаться очистить. Вот Ясаки и выбирал. А Заноза им восхищался. По-настоящему. Не столько им самим, сколько его искусством стрельбы, но какая разница, если речь идет о невольной трансляции эмоций? Ясаки почти чувствовал это восхищение, словно бы видел краем глаза, и от этого испытывал… смущение. Смущение и легкую злость.

Заноза не хотел злить его. Ясаки скрывал эмоции, но что скроешь от эмпата? И его чувств было достаточно, чтобы удовлетворить самый взыскательный вкус. Чтобы увериться — созданный образ работает как надо. Чего Заноза хотел, так это вывести из себя Турка. Тот эмоций не скрывал, просто не злился и все. Ну, никак. А ведь должен был. Но казалось, все, что делал Заноза, все, что говорил, вызывало в лучшем случае улыбку. Да и ту было не видно — Турок по-прежнему улыбался одними глазами.

— «Роллс-ройс»? — хмыкнул тот, сбивая с мысли.

Ну, да. Блин. «Роллс-ройс». В таком месте такая марка была перебором. Но других Заноза не держал. Не в этом тийре.

— Чувак, мы в Англии, — напомнил он. — В Лондоне. Как его ни назови. И это не я приехал в «Шмеля» на тачке с личным водителем. Здоровенный такой черный парень, не припоминаешь? Он еще двери тебе открыл. Ты б снабдил его фуражкой и крагами, что ли, для полноты картины.

Турок окинул его взглядом. В темноте глаз снова заплескалось веселье. Да что ж за проклятье?! Его хоть чем-то можно достать?

— Полностью ручная сборка, — подал голос Вимез, — там механическая коробка передач. И, парни, если вы вдруг не в курсе, он водит как бог.

Профессиональный гонщик, это Заноза о нем уже знал. А сам Вимез не знал, что имеет дело с вампирами. Поэтому и подавал голос без спроса. Плюс глубокая симпатия к самому Занозе и всему, что с ним связано. Плюс инстинктивное доверие хорошего водителя к хорошей механике. Вимез мог бы выжить, будь он просто хорошим водителем. Но Вимез использовал свои навыки в делах, заслуживающих только смерти. Он сам выбрал. Никто не неволил. Заноза не смог бы его убить. Наверное, не смог бы, он не знал и не хотел проверять, но он показал Вимеза стольким вампирам, что жить тому оставалось недолго. Эту ночь, следующий день и пару часов после заката.

И Шеди тоже не заживется.

— Поехали, — сказал Заноза, — нам на другой конец тийра, а ночь не бесконечная.

Как водит Бог, он не знал. Думал, что, наверное, тот предпочел бы кэб или «Трубу». В бытность свою на Земле в первый раз Господь ходил пешком, разве что в Иерусалим приехал, а не пришел, но нынешний темп жизни диктует свои правила и пешком всюду не успеешь. Так что, если без чудес, то остаются такси и подземка.

Представить Бога за рулем не получалось. Дьявола, да, запросто. Если бы Сатана существовал, то именно он позаботился бы о том, чтоб люди изобрели автомобили. И он-то, по-любому, умел бы водить, как…

Нет, не как Бог.

Заноза не отказался бы погоняться с Дьяволом, хоть на треке, хоть по городу. Но фишка городской езды для него была не только в том, чтобы как можно быстрее добраться из точки в точку, но и в том, чтоб при этом обошлось без аварий. Самому ни в кого не впилиться — невелик фокус, ты попробуй проехать так, чтобы и из-за тебя никто ни в кого не впилился. Вот это высший пилотаж. Принял бы Сатана такие правила? Заноза в этом сомневался. Вроде как, тот ставил перед собой прямо противоположные задачи: создать как можно больше бардака за как можно меньшее количество времени.

Когда в первый раз пришлось выскочить на встречку, Заноза услышал, как Турок помянул шайтана. И мысленно поставил себе плюс: наконец-то удалось пронять. Да, грубо, но, блин… что делать-то, если больше ничего не действует?

Скорость тоже не особо действовала, ни она, ни нарушение правил. Но все же хоть какая-то реакция. Или дело в том, что сейчас Заноза не ставил цели достать, потому и достал? Как вчера, когда увлекся задачей, забыл, где находится и как, вообще, нужно себя вести, и стал раздавать указания Ясаки и Турку? Но вчера они оба восприняли это нормально. Кто первый определился с направлением, тот и сказал, куда идти. Сейчас обстоятельства другие.

Заноза бросил взгляд в зеркало заднего вида, хотел посмотреть, какое у мистера Намик-Карасара выражение лица, а увидел, как тот достал из кармана плаща книжку. В бумажной обложке. Открыл и начал читать.

Это, вообще, что?! Это как?! Если это не образец самого свинского поведения, какое только можно представить, то что тогда образец? И кто над кем сейчас издевается? Кто, блин, кого достал?

— Шайзе, — прошипел Заноза, проносясь через проулок, о котором только он и знал, что здесь может протиснуться автомобиль. В зеркало он больше не смотрел, но мог бы поклясться, что Турок даже взглядом его не удостоил.

Кто бы сомневался, что книжка интереснее?

Поездка заняла меньше времени, чем могла бы при хоть каком-нибудь соблюдении хоть каких-нибудь правил, но Заноза успел перестать злиться на Турка и еще раз обдумать линию собственного поведения. Не в том, что касалось выполнения задачи: «разозли неразозлимое», а в предстоящем разговоре с Брюсом Шеди.

Тот был венатором. Они оба, и Шеди, и Вимез, и те парни, которые сидели в засаде в доме, куда увезли мисс Су Лин. Венаторы — охотники на нечисть и нежить. На вампиров. Поймать даже одного такого — большая удача, такая же, как для венаторов — поймать упыря. Благодаря Вимезу, удалось, похоже, выйти на целое гнездо. Загадывать рано, но разве группу венаторов, пытающихся заманить к себе одного старого упыря, нельзя считать гнездом? Допросить еще и их, и, кто знает, может, получится размотать клубочек и найти кого-нибудь из командиров. Найти и убить.

Заноза ненавидел их. Ненавидел настолько, что, случалось, упускал возможность допросить, поддавшись желанию убить на месте.

Не в этот раз. Сегодня он зачаровал Вимеза раньше, чем узнал, что тот венатор, и теперь того защищали дайны. Заноза собирался зачаровать и Шеди. Спасти от себя. Но не от Турка и не от Ясаки. Когда те узнают, с кем имеют дело, они, естественно, тоже захотят убивать, но они же нормальные, не бешеные, поэтому сначала поговорят.

Ну а с засадой, там как пойдет. Вероятнее всего, кого-то получится захватить живым. Хотелось на это надеяться.

Может, стоило предупредить Турка заранее? Когда договаривались о встрече в «Шмеле». Сказать ему, что Вимез — венатор. Чтобы это не стало сюрпризом.

Стоило, конечно, но это означало упустить возможность вывести мистера Намик-Карасара из себя. Не факт, что сработает, но когда ничего не получается, нужно использовать любые шансы.

* * *

Послевоенной постройки шестиэтажный дом стоял на улочке такой тихой, как будто вокруг был не полуночный, полный жизни мегаполис, а сонный пригород в пятом часу утра. Запах поздних осенних цветов. Раздражающий свет уличных фонарей. Густая зелень вдоль дорожек к парадным.

Вимез бодро направился к нужному крыльцу.

— Ты здесь один, — напомнил Заноза.

— Конечно! — тот был на все готов, лишь бы угодить.

Набрал код домофона, уставился в камеру:

— Брюс. Еще раз привет! Да уже здесь.

Пискнул замок, и Заноза первым вошел в парадное. Никаких консьержей, очень хорошо, меньше свидетелей.

— Вы двое — в лифт, — распорядился Турок, — мы с мистером Ясаки — пешком. Не теряй.

Трудно потеряться на лестнице, значит, он имел в виду что-то другое. Их не будет видно? Турок или Ясаки или они оба умеют пользоваться «Туманом»? Видимо, да. Полезная штука. Особенно, когда хочешь попасть в дом, где не ждут гостей, а подходы, наверняка, простреливаются видеокамерами.

Занозу камеры не беспокоили, они его не видели в упор, никакого «Тумана» не надо. Тем более, что в записи или, например, на фотографиях, эффект «Тумана» терялся. А эффект проклятия, который он получил вместе с афатом — нет. Очень удобно. Если не думать о причинах, по которым тебя не видят ни камеры, ни фотоаппараты, ни даже зеркала.

Шеди жил на третьем этаже. В холл с парой кресел и цветочной кадкой выходили двери двух квартир. В соседней квартире держали собаку. Большую. Но прежде чем она успела подать голос, Заноза прошипел на санскрите: «мы одной крови, малышка». Сработало, как всегда. Это можно было бы сказать и по-английски, но он считал, что санскрит просто-таки создан для первобытных заклинаний. Не Киплинг же придумал про «одну кровь», цыгане используют эту формулу испокон веков. Хотя… может, и Киплинг. Насчет того цыганского племени, у которого ему довелось поучиться всяким полезным штукам, Заноза не был уверен даже в том, что они люди, что уж говорить о национальности.

Все нормальные люди отпирают дверь квартиры одновременно с дверью подъезда, но Шеди нормальным не был. Венаторы, они осторожные. С наступлением темноты так и вообще становятся параноиками. Вот только вместо дверного «глазка» Шеди пользовался как раз камерой. Ошибка, ошибка, ошибка. Не верь камерам, если имеешь дело с вампирами, и не верь сказкам, что все сказки про вампиров — сказки. Таких как Заноза, без отражения, без тени, невидимых на фотографиях и видеозаписях, были считанные единицы. Пренебрежимо малое количество. Они считались несуществующими и в определенном смысле действительно не существовали…

Но не в том смысле, какой мог бы спасти Брюса Шеди.

Мелодично пропел звонок и после короткой паузы дверь открылась.

— Хай, чува-ак, — протянул Заноза, наслаждаясь мощным зарядом эмоций венатора, среди которых преобладали удивление и страх. — Впусти меня. Не держи гостей на пороге.

Он знал, что имеет дело с чем-то вроде себя, с кем-то вроде себя. С тем, кто способен поиметь чужой мозг и защитить собственный. Поэтому врезал дайнами с силой, рассчитанной на вампира или фейри. Чтобы наверняка. Почувствовал, как чужой удивленный страх сменился такой же удивленной радостью и интересом. Многовато радости, а интерес так вообще зашкалило — воздействие оказалось слишком сильным. Но теперь уже назад не отмотаешь. Да и ладно.

— Конечно, — сказал Шеди, — входи. Как тебя зовут?

Приглашение требовалось повторить еще дважды, но по обе стороны от Занозы материализовались Турок и Ясаки, буквально вдавившие в квартиру Вимеза и оттеснившие Шеди в глубину светлой прихожей.

— Ну? — Турок обернулся к Занозе.

— Пригласи меня, блин, — для убедительности пришлось дважды пнуть невидимое силовое поле над порогом, — где восточное гостеприимство?

Просить приглашения всегда было противно. Хрен поймет, почему. Противно, стыдно, а еще Заноза всегда мерз, пока не переступал порог. И, да, таких как он — неспособных войти в чужой дом — тоже были единицы.

Их тоже как бы не было.

Но Турок не удивился и обошелся без комментариев:

— Входи-входи, — сказал он, повторив приглашение именно столько раз, сколько требовалось, — чувствуй себя как дома.

Вимез не удивлялся ничему. Дайны убедили его в том, что Заноза знает, что делает и в том, что все, сделанное Занозой хорошо и правильно. Эффект мог продержаться целую вечность, но Вимез столько не протянет — среди завсегдатаев «Золотого Шмеля» были не только прекраснодушные музыканты и поэты-декаденты, сидящие на отборной дури, но и те, для кого разделаться с венатором доставит радость и не составит труда.

Шеди успел удивиться. Когда твой дом берут штурмом, агрессивно, стремительно и без предупреждения, это выводит ситуацию за рамки приемлемой. Но он был слишком рад видеть Занозу…

он действительно был слишком рад, и это напрягало

…чтобы долго удивляться. Успокоился почти сразу, как только понял, что его не бьют и не обижают. Отступил в большую, пустоватую гостиную и развел руками:

— Ни к чему было врываться, господа. Но раз уж вы зашли, присаживайтесь. Мальчик, ты так и не сказал, как тебя зовут.

— Что случилось с миром за пятьдесят лет? Теперь что, нормально обращаться на «ты» к незнакомцам? — Заноза не собирался садиться, он собирался держаться от Шеди как можно дальше. — Мистер Шеди, Амброз, — он взглянул на обоих, встретил два одинаково преданных взгляда, и в кои-то веки почти не ощутил в себе ответной приязни, — я хочу, чтобы вы ответили на все вопросы мои, и этих двух джентльменов.

В отличие от него, Турок и Ясаки приглашением сесть воспользовались. Японец выбрал стул возле окна, Турок — кресло между Шеди и аркой, отделявшей прихожую от гостиной. Из квартиры был выход на пожарную лестницу, но попасть на нее можно только из кухни, а до кухни Шеди теперь не доберется.

Он, правда, и не хочет бежать. Он хочет отвечать на вопросы. Они с Вимезом оба этого хотят.

Шеди хотел еще чего-то. Сам толком не понимал, чего именно. Зато понимал Заноза, и снова пожалел о том, что перестарался с дайнами.

— Расскажите, кто вы и что сделали с мисс Су Лин, — велел он.

Почти все венаторы были особенными. Заноза не любил слово «экстрасенс», считал его синонимом «шарлатану». Венаторы были особенными. Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, некоторые не осознавали, что наделены способностями, превосходящими человеческие или считали их даром божьим, но, так или иначе, все отличались от обычных людей. А ненормальное тянется к ненормальному, подобное к подобному. И как шарлатаны, именующие себя экстрасенсами, из кожи вон лезли, чтобы раззвонить о себе, рассказать, похвалиться на публику, так особенные люди стремились скрыть свои отличия, но при этом сознательно или бессознательно искали точки приложения сил.

Многие сходили с ума в этом поиске. Да, чего там, они почти все были сумасшедшими. Но кому-то удавалось найти… объекты для исследования, разные странности, явления или события, которым не было объяснений, явления или события, которых не существовало. Те, кто выживал после таких открытий — выживали немногие — мог остаться любопытствующим дилетантом, целителем, ясновидящим, эмпатом или телепатом на приемлемом для себя «бытовом» уровне. А мог увлечься необъяснимым всерьез. И прискорбно большой процент увлекшихся превращался из исследователей в убийц. Необъяснимое явление. Одно из многих. Какая-то особенность человеческой психики. Чем больше люди узнавали о сверхъестественном, тем сильнее они стремились к его уничтожению.

Общество Мюррей, местное объединение венаторов, додумалось установить контакт с компанией шарлатанов, называющих себя Институтом исследования культурологических артефактов. Сами по себе шарлатаны венаторов не интересовали, заинтересовала их база данных, действительно стоящая изучения.

Надо признать, что если в поверхностном изложении событий, сделанном Вимезом, культурологи и впрямь выглядели шарлатанами, то в рассказе Шеди, знавшего больше, они получались заслуживающими внимания учеными. Не без странностей, потому что для нормального ученого странно верить в существование культурных объектов, наделенных мистическими свойствами, но с достойным уважения систематическим подходом к изучению выбранной темы, какой бы шизанутой она не казалась.

Венаторам культурологические аспекты никуда не упирались, венаторы на эти аспекты положили, как клали на все, что не могло помочь в истреблении как можно большего количества нелюдей. Им нужен был список артефактов — реально существующих, хоть и не факт, что действительно волшебных, и они его получили. Те предметы, до которых обычные — странные, но обычные — ученые не смогли бы добраться, просто потому, что не могли принять на веру способы, позволяющие сделать это, венаторам были доступны. Их не смущала необходимость вызвать демона, связаться с какой-нибудь дрянью из фейри, поступиться парой-тройкой ценностей из списка «общечеловеческих». Их вообще ничего не останавливало, когда заходила речь об усилении истребительного потенциала. Общество Мюррей шло по составленному культурологами списку и добывало артефакты, один за другим, не исключено, что в алфавитном порядке.

Пользовались ими по мере необходимости. Те предметы, которые требовалось носить при себе постоянно, выдавали самым сильным паранормам на время рейдов или для выполнения миссий. Артефакты, от которых следовало с той или иной регулярностью «подзаряжаться», хранились где-то в штаб-квартире общества, и к ним по очереди получали доступ все, кому необходимо было усилить или дополнить способности. Шеди, будучи необыкновенно сильным эмпатом, получил возможность влиять на людей, а не только считывать эмоции, когда общество предоставило ему доступ к некоей записной книжке с набором банальностей о том, как вести себя, чтоб не нарваться на пулю. Из этой книжки он еженедельно прочитывал одну-две страницы. В произвольном порядке. Содержание не имело значения, достаточно было просто читать.

— Кто-то взял и законспектировал Карнеги, — Шеди пожал плечами, даже не скрывая пренебрежения, — и так поверил в эффективность его советов, что конспект стал... особенным.

Слова «волшебный» он избегал. И правильно. Волшебством тут и не пахло

— Вимезу выдали какую-то подкову или что-то еще лошадиное. Но только на эту миссию. Это ведь он тебя сюда привез? Из Сохо? — Шеди сделал два шага к Занозе, тот подавил желание отступить. — Быстро доехали, не так ли?

— Шпора, — вмешался Вимез. — Шпора, а не подкова.

— Где штаб-квартира? — Заноза начинал злиться, чувствуя растущее напряжение. Злиться, а не проникаться к собеседнику обоюдной симпатией, а значит ситуация грозила выйти из-под контроля, и информация о расположении штаб-квартиры общества стала важнее любых сведений о любых артефактах.

— Маклэт-мэнор в Хэмпстеде, но мы говорим Мюррей-мэнор, — Шеди сократил дистанцию настолько, что отступить, все-таки, пришлось. — Зачем тебе? Хочешь стать венатором? Тебя уже кто-нибудь, чему-нибудь учит? — он взглянул на бесстрастного Турка, — этот джентльмен — твой наставник? Я мог бы представить тебя кому-нибудь из ординариев. Сколько тебе лет? Есть хотя бы семнадцать?

Как можно быть венатором и не понимать, что в твой дом пришли вампиры? Эффект дайнов. Шеди не в себе, Вимез тоже. Они знают, что что-то очень сильно не так, но им слишком хорошо, чтобы осмыслить происходящее. Их рассудок ищет приемлемые объяснения, приемлемые и успокаивающие. Позволяющие ничего не менять.

Шеди вообразил, что Вимез привез к нему других венаторов. Не состоящих в обществе Мюррей. Ок, это сработало. Но Шеди не был доволен полностью… он с самого начала не был доволен полностью. И дело не в объяснениях, найденных его мечущимся разумом. Дело в том, что вопреки дайнам, он хочет не того, что от него требуется.

— С удовольствием познакомлюсь с ординариями, — Заноза сунул руки в карманы, так было безопаснее. Для Шеди. — Давайте вернемся к мисс Су-Лин и ловушке на ее покровителя.

— Эмрил ей никто, — возразил Шеди, с явной неохотой меняя тему, — девушка свободна и останется свободной. Сейчас ее охраняют, но как только Эмрил будет пойман, мисс Су-Лин приедет в Лондон и даже не вспомнит о том, что было в этот уик-энд. Будет знать только, что провела выходные за городом. Это я убедил ее уехать, — добавил он, — и я заставлю ее забыть о том, чего она испугалась и почему решила, что два-три дня стоит прожить в уединении в компании надежного телохранителя. У тебя похожий дар, верно? Мне кажется, ты даже талантливее меня, но любой талант нуждается в огранке. Тебе нужен опытный наставник. Скорее всего, ординарии именно мне поручат твое обучение. Вы ведь не будете против? — Шеди вновь взглянул на Турка.

Турок поднял бровь, и по его виду стало ясно: он против, больше того, не намерен даже рассматривать столь нелепое предложение.

— Да не вопрос… — приободрился Заноза, испытывая к мистеру Намик-Карасару нечто похожее на благодарность, — мы обсудим это попозже. Как вы собираетесь ловить Эмрила?

Шеди должен был ответить сразу. Он должен был хотеть ответить. Но он уже был захвачен другими желаниями, и стремление удовлетворить их постепенно преодолевало воздействие дайнов. Поэтому он замешкался, глядя на Турка, искал аргументы и возражения. Нашел бы, если б Турок сказал хоть слово, однако на молчание, хоть и весьма красноречивое, ответить было нечего.

— Ваш скепсис… — произнес, наконец, Шеди, — когда вы лучше узнаете нас, вы поймете. А пока не буду настаивать. Так что ты хочешь знать? — он снова отдал Занозе все внимание. — Как Сондерс организовал засаду? Я могу рассказать тебе о самом Сондерсе, но что именно он приготовил для Эмрила, я не знаю. Амброз, ты не в курсе? Это же ты отвез к нему мисс Су-Лин.

— Телекинез, — вот кто готов был помогать всеми силами, со всем желанием и совершенно бескорыстно, — я не знаю. Чаще всего он поднимает и бросает, как бы бьет о землю. Ломает кости. Сразу насмерть. Он сильный, и ему еще выдали ту игрушку, да? — Вимез вопросительно глянул на Шеди.

— Пульт от радиоуправляемого вертолета, — объяснил Шеди. — Да, выдали на время операции. Могут и насовсем отдать. Сондерс на хорошем счету. Но он мой клиент, — Шеди сделал еще несколько шагов к Занозе, — хочешь знать, что Сондерс заготовил для Эмрила? Пойдем в кабинет, я покажу тебе его карту, подумаем вместе. По записям психиатра можно предсказывать поступки пациентов.

Их перемещения по гостиной начинали напоминать хренов средневековый танец с путаными правилами. Шеди наступал, Заноза искал пути отступления. За полсотни лет затворничества он разучился незаметно… избегать близких контактов. Хотелось просто сбежать, еще сильнее хотелось убить Шеди, а еще он очень не хотел, чтобы Турок и Ясаки поняли, что происходит, но опасался, что им давно все ясно. Ладно, они хотя бы не смеялись. Пока.

— Сколько человек с Сондерсом? — спросил он у Вимеза. — Сколько бойцов в засаде?

— Я никого не видел. Я девушку высадил у ворот и сразу уехал. Ее должны были встретить.

— Тринадцать, вместе с Сондерсом, — тут же сообщил Шеди. — Пойдем, я все тебе покажу.

Он был прав насчет личных дел пациентов, карта Сондерса могла здорово помочь. Идти с ним, уходить из гостиной, было нельзя, но... куда деваться-то? И не убьешь ублюдка прямо здесь, то есть, прямо там, в кабинете, потому что тело спрятать некуда. Беда с живыми в том, что они даже мертвые создают проблемы.

— Ок, — Заноза справился с желанием поплотнее запахнуться в плащ, — идем, ты все мне покажешь.

Прикоснуться к себе он не позволил. Шеди попытался взять под локоть, показать направление, но в гостиной было достаточно места, чтобы не подпустить одержимого придурка ближе, чем на два шага. И в коротком коридоре, соединяющем гостиную с кабинетом, удалось увернуться от протянутой к плечу руки.

Шеди держал двери в кабинет запертыми. В собственном доме запирал собственные двери. От кого? Все психиатры — двинутые, это точно.

— Сколько тебе лет? — ключ повернулся в замке. Кабинет, в отличие от гостиной, был почти не освещен, но идея снять очки не показалась удачной. Черные стекла давали хотя бы иллюзию защиты. — Ты связался не с теми людьми. Знаешь почему? Потому что люди, с которыми можно иметь дело, не станут подвергать риску жизнь подростка. А твой наставник и этот… якудза… они подставили тебя, втянув в охоту на вампиров. Азиаты вообще не могут быть венаторами. Они другие. Не христиане, не мусульмане. У них нет бога. — Шеди развернулся прямо в дверях. Слишком близко. Заноза чуть не ударил его. Пальцы в карманах плаща сжались в кулаки и, кажется, когти прорвали тонкую кожу перчаток.

— Ты хотел показать мне медкарту Сондерса, — напомнил он. Выдохнул и проскользнул в кабинет между Шеди и дверным косяком. Пространство для маневра. Необходимо. В кабинете, пусть тесном, его больше, чем в коридоре. И Шеди здесь вспомнит о цели. Не настоящей, а той, надуманной, послужившей предлогом уйти из гостиной.

Все психиатры — двинутые. Может, дело в этом, а не в том, что Заноза разучился пользоваться дайнами?

— Бумаги там, — Шеди показал на картотечный шкаф. Стильный. Металл и прозрачный пластик, как все здесь. Наверное, психиатрам не нужно вызывать у клиентов доверие и не обязательно обставлять кабинеты старинной мебелью из дерева и кожи, — а кассеты с записями я храню в сейфе. Видео не зашифруешь.

Вообще-то, все шифруется, было бы желание. Но Заноза не собирался дискутировать на эту тему. Шеди использовал шифр в карте Сондерса? Ок. Все шифруется и все расшифровывается. Почти все. То, что придумали люди — уж точно. Пусть Шеди откроет сейф с видеозаписями. В отличие от взлома баз данных, во взломе замков Заноза был не силен.

Он открыл нужный ящик, вытащил папку с фамилией Сондерса на обложке. Папка была первой, Заноза заглянул в нее, чтобы выяснить, что за шифр использовал Шеди и досадливо фыркнул, убедившись, что тот не придумал ничего сложнее Абаша. Распознавать Абаш с лету Заноза научился еще во времена французского Сопротивления, с его наивными представлениями о шифрах. Но Сопротивление действовало в сороковые, а на дворе девяностые, цифровая эпоха. Когда к твоим услугам сотни шифрующих программ, можно пользоваться чем-нибудь поинтереснее простой замены. Шайзе, да сейчас, вообще ни к чему хранить истории болезней в бумаге.

Заноза пролистал папку, зацепился за имя Су-Лин и на несколько секунд забыл и о шифрах, и о Шеди, разыскивающем в сейфе нужные кассеты.

Сондерс был сдвинут на Су-Лин?

Шеди — психиатр. Почему психиатр, а не психолог? То есть… почему Сондерс пользуется услугами психиатра, а не психотерапевта? Психиатры работают с патологиями. Это значит, что Сондерс — сумасшедший? Интересно, а остальные фамилии в картотеке — тоже венаторы?

Заноза не успел спросить. Он зря отвлекся от контроля перемещений Шеди, потому что тот вдруг снова оказался слишком близко, прямо за спиной. Заглянул через плечо в папку. И отступать оказалось некуда. Картотечный ящик впереди, съехавший с катушек психиатр — сзади.

— Ты же не хочешь сказать, что читаешь шифр без ключа, малыш?

— Читаю, — Заноза закрыл папку, вцепившись в нее пальцами, чтоб не дать вырасти когтям, не разорвать когтями горло Шеди. — Уже прочитал.

Голос Ясаки прозвучал громом с ясного неба, но никогда еще Заноза так не радовался грому.

— Так он нам больше не нужен? — спросил японец, невесть когда успевший войти в кабинет.

Что бы он ни имел в виду, это означало, что Шеди отойдет подальше. Должно было означать. И Заноза, не оборачиваясь, кивнул. Говорить было уже сложно — в груди зарождался рык, и попытка сказать хоть слово выдала бы в нем вампира.

Он чуть не выронил папку, когда точно такой же рык раздался от двери. В одно мгновение Ясаки исчез из дверного проема, оказался рядом с Шеди, схватил психиатра за плечи и отшвырнул к неудобной с виду кушетке.

Отшвырнул уже мертвым.

Шеди умер. Просто… умер. Сам. Его сердце перестало биться, когда Ясаки зарычал.

Чувствуя себя идиотом и одновременно — принцессой-дебилкой, спасенной из лап дракона, Заноза уставился на труп. Потом перевел взгляд на Ясаки.

— Дайны убеждения, — произнес тот абсолютно нормальным голосом, — работают по-разному.

— Убеждения? — Принцесса-дебилка. Факт. — Это дайны убеждения? До смерти?

— Я не собирался убивать, хотел только напугать. Он оказался трусом.

— Может, просто сердце слабое?

— Защищаешь? — хмыкнул Ясаки. — Значит, твои дайны работают в обе стороны. Почему ты сам не напугал его? Ты можешь больше, чем я, почему не отпугнул, зачем убегал сам?

— Блин, да я вообще не знал, что так можно! Я и сейчас не знаю. Я ни хрена не понял, что ты сделал. Это сойдет за сердечный приступ? — Заноза принюхался, как будто по запаху, исходящему от Шеди можно было определить, поверит ли коронер в естественность его смерти.

— Это и есть сердечный приступ. Тебе нужно что-то, кроме этой папки?

Заноза поразмыслил секунду. Выходило так, что выдать смерть Шеди за естественную не получится, потому что ему нужно было все содержимое картотечного шкафа и все кассеты с записями сеансов. И не было времени сделать копии. Что ж, придется тийрмастеру решать проблему с трупом. Одно из преимуществ работы на официальную власть — есть на кого переложить уборку.

— Если Шеди лечил одного венатора, он мог лечить и остальных.

— Зачем нам остальные? — о, вот и Турок. Ну, конечно, у кого же хватит терпения присматривать за входом в квартиру, когда в других ее частях происходит что-то интересное? Но, по крайней мере, Турок привел с собой Вимеза, не оставил в одиночестве.

Вообще, конечно, и не мог оставить. Ни один вампир в своем уме не повернется спиной к венатору, не выпустит из поля зрения… На такое способны только вампиры-придурки, зачитавшиеся чужой историей болезни.

Кажется, Заноза привыкал чувствовать себя идиотом. Это уже даже не злило. Плохо дело.

— Вам, может, и незачем… — под рукой не было ничего подходящего, чтобы впихнуть все папки и гору кассет, но где-нибудь в квартире могли найтись коробки, большие сумки, да хотя бы пакеты для мусора, — а я их не люблю.

— И?

Присутствие Вимеза никого уже не смущало. Тот был под дайнами и, даже расстроенный и напуганный смертью Шеди, не принимал во внимание, просто пропускал мимо ушей все, что могло умалить его привязанность и добрые чувства к Занозе. Вимез не слышал Турка, не обращал внимания на Ясаки, он подбежал к кушетке, проверил у Шеди пульс, припал ухом к груди, надеясь услышать сердцебиение.

— Нужно скорую… — произнес неуверенно.

Насчет скорой он сомневался, осознавал, что компания собралась совсем не подходящая для объяснений с врачами. Зато искусственное дыхание стал делать уверенно. Профессионально.

Без толку, конечно. Шеди умер основательно. Но какой смысл объяснять это человеку, который с ним дружил?

— И если есть возможность найти их всех и убить, я найду их всех и убью, — ответил Заноза Турку.

Тот пожал плечами и посторонился, пропуская его в коридор.

Где-нибудь на кухне или в кладовой должно было найтись что-то… Не может же всю ночь все идти не так, как задумано.

Глава 3

Всё просто, видишь... мои Амуры стреляют метко.

Тара Дьюли

Двадцать минут спустя Заноза сидел перед монитором в фургоне, под завязку набитом аппаратурой, а сам фургон ехал сквозь дождливую ночь прямиком в засаду венаторов. Перед ним, будто прокладывая для большого автомобиля проход через сложный фарватер, несся «роллс-ройс» с мистером Вимезом за рулем. Надо сказать, что фарватер действительно был непростым — проселочные дороги сплетались в причудливый, лишенный системы узор — без помощи лоцмана, того и гляди, пришлось бы блуждать по ним до рассвета. А дневать в фургоне мало удовольствия.

Прежде чем доверить Вимезу быть проводником, оставив наедине с Минамото, занявшим штурманское кресло в «роллс-ройсе», Хасан спросил у Занозы, как долго продлится действие дайнов. Как долго Вимез будет сохранять лояльность.

— Не знаю, — Заноза, кажется, удивился вопросу. — Всегда? Меня еще никто не разлюбил. Из тех, кто выжил, понятное дело.

Всегда? До самой смерти? Если Заноза не врал, если он не ошибался, то его дайны обладали какой-то небывалой силой. Сказки о том, что под действие вампирского магнетизма можно попасть навеки, приходилось слышать всем, но сказки есть сказки. В реальности такого не случалось. В реальности, вампир с такими способностями мог… хм, спрашивается, чего он не мог? И если Заноза, действительно, был так силен, что заставляло его жить затворником в какой-то неведомой дыре?

Правда, если Заноза действительно был так силен, это объясняло желание тийрмастера избавиться от него под любым благовидным предлогом.

Нет. Отличать сказки от реальности Хасан умел. И вечные дайны оставались сказкой. Однако этой ночью на Вимеза можно было полагаться.

Фургон трясся по грунтовкам, разбрызгивая воду из-под колес. Хасан время от времени поглядывал в окно, но в основном наблюдал за Занозой и Арни. За Арни, наблюдающим за Занозой.

Лучший технический специалист «Турецкой крепости», программист, математик, доктор наук, Арни каким-то образом умудрился ни на день не повзрослеть за время, прошедшее с тех пор, как Хасан дал ему свою кровь и сделал Слугой. То ли это был какой-то побочный эффект от воздействия крови вампира-мусульманина на организм иудея, то ли натура Арни попросту не предполагала взросления, как бы то ни было, парень не только выглядел, но и вел себя на свои двадцать с небольшим. И делал это последние тридцать лет. Обращенный в Слугу в бешеные шестидесятые, он успешно и с энтузиазмом сводил с ума остальных постоянных обитателей «Турецкой крепости». Слишком серьезных и слишком взрослых, на его взгляд.

Хасан знал, что у других его Слуг есть чувство юмора. У каждого свое, но… в среднем по «Крепости» более-менее одинаковое. Арни отличался от всех. Представитель иного поколения, а, с учетом войны — иной эпохи, он так ни с кем и не нашел общего языка. Потом, с годами, потерял возможность общаться со сверстниками. Единственной отдушиной для него стала наука, но и там не все было гладко, ведь даже гениальные математики, как выяснилось, хотят публиковать открытия под собственным именем. И не получают полного удовлетворения, анонимно подбрасывая идеи в научное сообщество. Впрочем, неудовлетворенность своим положением и кругом общения, была не настолько сильна, чтобы Арни отказался от перспективы и дальше продолжать почти бессмертное существование.

Хасан говорил с ним об этом. Ни с кем больше, только с ним. Арни был особенным. Из всех Слуг — единственным, с кем не довелось вместе повоевать, и хотелось верить, что никогда не доведется. Данное когда-то его отцу обещание позаботиться о сыне не предполагало вовлечение парня в военные действия. А еще — накладывало ответственность.

И Хасан не уставал благодарить Аллаха за то, что Арни хотя бы не был хиппи.

Сейчас, глядя на него и на Занозу, он думал, что Аллаха следует поблагодарить еще и за то, что Арни не был панком.

Сегодня Арни взяли с собой, чтобы он помог Занозе разобраться с оборудованием для просмотра видео, если вдруг возникнут какие-то проблемы. Это был официальный повод. Иначе говоря, предлог. Фактически же, выяснив, что прошлой ночью его драгоценной аппаратурой в переговорной пользовался посторонний вампир, Арни рассвирепел, и лишь инстинкт самосохранения удержал его в границах дозволенного Слугам выражения претензий к господину. Содержимое же этого фургона было для Арни дороже всего технического оснащения «Турецкой крепости», включая переговорную. Если б Занозу и сюда впустили без надзора, границы дозволенного оказались бы перейдены, или Арни лопнул бы от возмущения. Хасана не устраивали оба варианта.

— Знаешь, что, чувак, — сказал Заноза, когда понял, что ему навязывается непрошеный консультант, — не у всех мертвяков есть в штате технические специалисты. Я б даже сказал, что не у всех мертвяков, вообще, есть какой-то там штат. Так что некоторым из нас, в отличие от твоего босса, приходится самим вникать, как что работает.

— Босса? — переспросил Арни.

Он смотрел, как Заноза с бешеной скоростью щелкает тумблерами и нажимает на кнопки на пульте, который, вроде бы, видел впервые в жизни, и взгляд его слегка расфокусировался.

— Ну, Турка. Мистера Намик-Карасара. Хрен знает, как вы его называете. Бек? Сахиб? Маса?

— Господин.

— Тоже нормально. Короче, у него есть ты, у меня тебя нет, поэтому я умею все делать сам. Выбирать не приходится, ясно?

— Я думал, вампиры… э-э… консервативны в силу своей природы, — пробормотал Арни после паузы.

— Консервативны, — повторил Заноза с явным удовольствием, и оглянулся на Хасана. — Консервативны... Охренительно, чувак, я уже люблю это слово.

Вот тогда Хасан и подумал, что с Арни ему повезло дважды. Тот не только не был хиппи или панком, он к тому же никогда не ставил своей целью вывести из себя всех окружающих. Выводить-то выводил. Но не нарочно.

А Заноза не ленился прилагать усилия к тому, чтобы всех раздражать.

Правда, именно из-за усилий это и не работало.

Запись на мониторе неслась в ускоренной перемотке, звук сливался в мышиный писк. Арни сунулся было, показать, где настройки скорости, но Заноза помотал головой:

— Так быстрее.

— Определенно, — согласился Арни с теми интонациями, которые нормальные люди используют, разговаривая с сумасшедшими.

На этом в фургоне воцарилась тишина. Арни напряженно следил за Занозой, трое Слуг из состава боевой группы тоже помалкивали, изучали план дома, где ждала засада и иногда поглядывали на белобрысого вампира с легким любопытством. Такое чудо, украшенное и накрашенное, в черной коже и подбитых титаном ботинках, даже на лондонских улицах встретишь нечасто, а уж в мобильной лаборатории «Турецкой крепости» оно вообще не могло оказаться. Однако вот, сидит, пырится в монитор яркими от густо нанесенной на веки туши синими глазами, слушает бессмысленный писк из динамиков. Зачем? Почему? Что он тут делает?

— Не компанейский парень, — Заноза нажал на паузу, и расплывавшееся на мониторе невнятным пятном лицо Сондерса приобрело четкие очертания, — людей ему дали, но командовать ими он не станет. Позиции в доме они будут занимать из собственных соображений. Сондерс на них не полагается, только на себя.

Он снова включил запись.

— Что у него с головой? — шепотом спросил Арни. — Он же и правда что-то там разбирает.

С головой у Занозы было плохо. Но хорошо. Такое плохо, от которого есть польза, пока нет вреда. А тот вскоре снова остановил прокрутку и тоже оглянулся на Хасана.

— Ни хрена не пойму, но мы не туда едем. Мисс Су-Лин не могли оставить с Сондерсом, он на ней слишком сильно сдвинулся. Не стал бы ею рисковать. Либо там нет никакой засады, либо ее держат в другом месте.

И почти сразу с водительского места развернулся Блэкинг:

— Господин, нужный нам дом в другом направлении.

Вот, что бывает, когда не берешь на себя труд перепроверить имеющиеся данные. Почему все были уверены в том, что актрису держат там же, где ждут Эмрила? Потому, что Эмрил должен был прийти за ней, а не за устроившими засаду венаторами. Его дайны позволяли обнаружить присутствие девушки в доме с расстояния прямой видимости, что, вроде бы, делало обман бессмысленным. Но дайны можно провести с помощью личных вещей мисс Су-Лин, пряди ее волос, нескольких капель крови.

Кровь не обязательна, поэтому вряд ли венаторы использовали ее. Шеди и так запугал мисс Су-Лин достаточно, чтобы она сочла за благо нанять рекомендованного им телохранителя и уехать из города. Шеди, наверное, мог бы убедить ее отдать немного крови, но к чему усугублять?

Фургон и «роллс-ройс» стояли на обочине, аварийные огни тускло светились сквозь дождь, а внутри фургона Вимез осторожно тыкал пальцем в один из экранов, в путаницу проселочных дорог на карте:

— Вот сюда я ее привез, их обоих, то есть, девчонку и Брэдли. Он ее охраняет. Ну, я говорил.

— А Сондерс здесь, — Заноза сделал что-то, и карта на экране сдвинулась, — не так уж далеко. Наша задача забрать мисс Су-Лин, а не прикончить Сондерса. Вроде как. Но у нас целая ночь впереди, мы и туда, и туда успеваем.

— Одного венатора мы сегодня уже убили, — Хасан бросил взгляд на невозмутимого Минамото. — Или сердечный приступ не считается?

Заноза пожал плечами:

— Считается, но всегда можно больше.

Хасан к венаторам личной неприязни не испытывал, но чем их меньше, тем лучше, это верно. Особенно таких как Сондерс или Шеди — наделенных сверхъестественными способностями и вооруженных усиливающими способности артефактами.

— Я, вообще-то, Сондерса и сам могу, — добавил Заноза. — Он же не меня ждет, а Эмрила. Ко мне он не готов.

Это решило дело. Тийрмастер очень хотел бы, чтоб Заноза выкинул что-то в этом роде, тийрмастер недвусмысленно намекал на желательность такого исхода, а любой вампир, в чьем уничтожении заинтересованы столь серьезные фигуры представляет интерес будучи одним куском, а не кучкой пыли.

— Начнем с засады, — распорядился Хасан, — потом заберем мисс Су-Лин.

* * *

Дождливая темная ночь как нельзя лучше подходила для штурма. Видимость никакая, вода шумит, барабанит по крыше и окнам, еще и холодно. Октябрь, так-то, месяц теплый, но сегодня погода не задалась. Заноза на месте парней Сондерса не стал бы дежурить снаружи, кому оно надо в такой ливень и в такой холод? Никто ведь не обещал им, что Эмрил нагрянет именно сегодня, так и хрена ли напрягаться?

Он попытался представить себя венатором, ожидающим нападения вампиров, и решил, что не стал бы дежурить снаружи в любую погоду. Вампиры на открытом пространстве опаснее, чем в помещении. Бегают, прыгают, мельтешат — не уследишь. Кусаются, к тому же.

Это, правда, еще надо заслужить.

Подъезжать к коттеджу на машинах не стали, кавалерийскую атаку Турок не планировал, рассчитывал войти в дом незаметно. Так что к выбранному месту стоянки под прикрытием живой изгороди подбирались с погашенными фарами. Двое из Слуг тут же отправились на разведку. А через несколько секунд дверь откатилась, и в фургон поднялся Ясаки.

— Гражданских в доме нет, поэтому мы можем пренебречь осторожностью, — Турок откинул сдвоенное сиденье кресла, оказавшегося оружейным сейфом, вытащил оттуда два бронежилета и пару касок. — Надень, — он сунул жилет и каску в руки Занозе, — мистер Ясаки… — японец получил второй комплект брони.

Заявлению о том, что осторожностью можно пренебречь, это не слишком соответствовало. Ясаки, впрочем, не возражал. Снял плащ и облачился в бронежилет. Оставшийся Слуга, Арни Файн, тот, что поначалу очень переживал за аппаратуру, которой был оснащен фургон, помог ему затянуть ремни, подогнать жилет по размеру. Заноза от помощи отказался — еще не хватало. Он бы и от брони отказался, но это было глупо. В бой с тринадцатью противниками, чьи возможности неизвестны, а оружие не хуже, чем у тебя, можно ввязываться и без бронежилета, но зачем?

Хотя, насчет оружия — это вряд ли. Пистолетов лучше, чем у него, точно ни у кого не было.

Файн выдал им с Ясаки гарнитуры с довольно удобными наушниками. Такую же почтительно положил перед Турком. Тот чуть скривился, но гарнитуру взял, значит, был небезнадежен. В практике Занозы встречались клинические случаи, когда мертвяки, застрявшие во временах получения афата, не могли отказаться от старых привычек и не в силах были обзавестись новыми. Только Слугами и спасались. Если б оказалось, что Турок не приемлет современных средств мобильной связи, Заноза бы не удивился, но так, конечно, было гораздо проще.

Разведчики вернулись через четверть часа. Быстрый осмотр местности и дома — у них больше времени ушло на то, чтобы дойти туда-сюда. Доложили о том, что окна закрыты ставнями и забраны решетками, о размещении видеокамер, об отсутствии охраны снаружи.

— Нам оставили два входа, — констатировал Турок, — парадная дверь и черная. Ждут у обеих. Хорошо. Мы войдем через стену…

Из того же сейфа он извлек гранатомет, русский РПГ-7. Неувядающая классика, чему, казалось бы, удивляться. Заноза подавил желание пренебрежительно пффыкнуть.

Он не возил с собой гранатометы. Ни в одной из своих машин. А Турок возил.

Ну, и что?

— Сделаем два пролома, — Турок отметил два места на карте, в западной и северной стенах, — дом не старый, кладка не настолько толстая, чтобы создать проблему. Среди ваших дайнов есть «туман»?

Ясаки кивнул.

Заноза помотал головой. Никакого «Тумана», ничего похожего. Он не умел отводить глаза, умел только привлекать к себе внимание.

— Я могу скрыть нас троих, — сказал Ясаки.

— В таком случае, пойдем с разных сторон. Пока я не дам сигнал атаковать, прикроете Занозу и Блэкинга.

Черный гигант, сидевший за рулем фургона, бросил хмурый взгляд в салон, молча открыл дверь и вышел в холод и дождь. Очень большой парень, какой-то ненормально большой. Рядом с ним и Заноза, и Ясаки будут выглядеть… блин, да никак. И о каком почтении Слуг к вампирам можно говорить, когда один Слуга больше двух вампиров вместе взятых? Хорошо, что под «Туманом» их будет не видно со стороны.

А когда начнется штурм, «туман» слетит, но там он уже и не понадобится.

— Что ж, — Турок сложил карту, — если вопросов нет, выступаем.

* * *

Где Блэкинг взял второй гранатомет, Заноза не понял. И не вникал. «Мерседес» Турецкой Крепости был полон сюрпризов изнутри, так почему сюрпризам не быть снаружи? Турок вышел из фургона и исчез — растаял в потоках воды, значит умел уходить в «туман» у всех на виду. Необычно для того, кому не исполнилось и ста лет после афата. «Туман» — дайн непростой, требует времени на освоение.

Они трое — Ясаки, Блэкинг и сам Заноза, тоже стали невидимы для любого наблюдателя, но их скрыл «Туманом» Ясаки, а ему лет гораздо больше, чем Турку.

До места добрались быстро, Блэкинг, хоть вампиром и не был, гранатомет и подсумок с гранатами нес, как будто те ничего не весили, темп держал, не напрягаясь. И не шумел. Пер через мокрый парк, как танк, но хоть бы одна ветка под ногой хрустнула. Бушмен хренов. Хотя, нет, бушмены мелкие. А этот — зулус какой-нибудь. Зулусы — естественные враги англичан, между прочим.

Мыслей о том, к какому племени принадлежит черный гигант, как раз хватило до выхода на позицию. Самое время подумать о поражении под Изандлванех[1], когда дикий черный парень должен обеспечить тебе успешное начало штурма английского дома.

Будь коттедж поновее, проломы сразу в двух стенах могли бы сложить его внутрь — в строительстве с некоторых пор стали использовать никудышные материалы. Это решило бы проблему с засадой венаторов, и можно было бы отправляться спасать мисс Су-Лин.

Почему никто не сообразил захватить в рейд побольше взрывчатки? Заноза не сомневался, что будь у Турка с собой достаточный запас С-4, и вместо того, чтобы штурмовать коттедж, они заминировали бы его, взорвали и убрались восвояси. Но никто ведь не ожидал, что актрису держат в другом месте. А взрывать дом вместе с заложницей — плохая идея.

Обычно.

Хотя раз на раз не приходится.

Сигнал от Турка ждать себя не заставил. РПГ на плече Блэкинга коротко грохнул, выплюнув гранату. Два взрыва, проломившие две стены — северную и западную — слились в один, раскатистый и мощный. Заноза и Ясаки ворвались в пролом прежде, чем дождь погасил заметавшееся по саду эхо, прежде чем перестала сыпаться кирпичная крошка. Пустые комнаты, никакой мебели, лишь укрытия из мешков с песком. Защита от пуль, от осколков гранат.

Защита? Ха!

Это было весело и быстро. Уж всяко веселее, чем под Изандлване. Расстреливать мелькающие в дыму и пыли силуэты, слышать, как пули врезаются в кости, как выплескивается мозг из расколотых черепов. Идти сквозь злость, изумление, ужас, почти чувствуя, как собственное не бьющееся сердце останавливается вместе с каждым из человеческих сердец.

Заноза не любил убивать, он терпеть не мог убивать, но убийство венаторов доставляло удовольствие, как любая хорошо сделанная, полезная и нужная работа.

Он считал выстрелы — рефлекс, оставшийся с тех времен, когда он не мог определить опустевшую обойму по изменившемуся весу оружия. Слышал свои пистолеты, пистолеты Ясаки. Турок не стрелял. Турка было не видно и не слышно, он по-прежнему скрывался за «Туманом», а когда доходит до стрельбы, «туман» не удержишь. Стало быть, орудовал саблей.

Некоторые вампиры умеют это — убивать холодным оружием прямо из «Тумана». Ясаки наверняка так может, просто предпочитает стрелять, а не рубить и резать. Турок для этого слишком молод, но... Непонятно все с Турком, короче. Не до него сейчас, сейчас надо убивать венаторов.

С обычными людьми было бы проще, обычным хватает двух выстрелов: одного — чтобы убить, второго — для верности. Венаторы в простоте даже умереть не могли. Каски, бронежилеты, и, как будто этого мало, повышенная живучесть. Шеди не говорил о том, что людям из приданной Сондерсу группы выдали какие-нибудь артефакты, но они могли пользоваться предметами, от которых достаточно подзарядиться. Понюхать воду из Стикса, попыриться на драконью кровь... Шайзе, да если чудотворными оказались конспект по Дейлу Карнеги и старая шпора, то любой подлости можно было ждать от любого мусора.

Однако, пусть не двумя выстрелами, а четырьмя, но убивать получалось, и за первые секунды боя они с Ясаки прикончили пятерых. Тех, кто выбежал на грохот взрыва. Остальные попрятались, а поскольку засада была рассчитана на вампиров, пусть и на социального Эмрила, а не на проламывающих стены социопатов, спрятавшиеся венаторы могли попытаться создать проблемы.

Что-нибудь, связанное с огнем, святой водой, крестами или мезузами…

Это в лучшем случае.

Значит, главное не останавливаться, не дать живым времени на подготовку.

Секундное затишье, как будто Турок на своей стороне тоже прикончил всех, кого видел. А потом тишина снова взорвалась выстрелами. Пули прошили воздух, вспыхнули обои, деревянные резные панели зашлись пламенем.

Зажигательные пули…

Заноза не успел даже испугаться, они с Ясаки одновременно нырнули вниз, перекатились к дверному проему, из-за которого шла стрельба. Ясаки одним прыжком оказался за баррикадой из мешков, Заноза запрыгнул на нее, стреляя во все, что двигалось.

За спиной обвалилось что-то еще и стены заметно просели.

Стало тихо.

Два трупа венаторов за баррикадой, пять — в сгоревшем зале. Семеро из дюжины, охранявшей Сондерса. Где остальные? Почему их не слышно? Не мог же Турок… или мог?

— Спускайтесь в подвал, — Турок словно ждал, пока о нем вспомнят, — здесь всё. Теперь Сондерс.

Всё, значит? В одиночку убил пятерых венаторов с зажигательными боеприпасами. Одно попадание такой пули не в бронежилет, а в тело — верная смерть от огня. Почти верная, ладно. Не все вампиры одинаково хорошо горят. Так что же такое этот, мать его, Турок? Какой-то огнеупорный вампирский Терминатор?!

Не время об этом думать. Сейчас на очереди Сондерс. А потом — поездка за мисс Су-Лин.

Сондерс с самого начала должен был выбрать в доме самое безопасное место. Эмрила привели бы туда дайны, если б засада не уничтожила раньше, и там Сондерс намеревался разделаться с ним. Безопаснее всего было в подвале: один вход, ни дверей, ни окон, а предполагаемое присутствие мисс Су-Лин не позволило бы Эмрилу использовать гранаты.

Тут Сондерс просчитался. И из подвала ему не сбежать.

Судя по информации в личном деле, этот тип со своим телекинезом, увидев гранаты, мог локализовать взрыв, не дать осколкам разлететься. Но куда он денется от взрывной волны? Ее-то не видно. А Турок — единственный, у кого были гранаты, — должен был бросить их сразу восемь, в разных направлениях, и так, чтобы у Сондерса не осталось времени отреагировать. Дайнов скорости у венатора точно не было. Ни у кого из них не было. Правда, пули их как-то хреново брали, но осколки восьми гранат в замкнутом пространстве, плюс, опять же, взрывная волна — что-то должно было подействовать даже на Сондерса.

Заноза запоздало понял, что убитые венаторы промедлили со шквальным огнем потому, что перезаряжали оружие. Меняли обоймы. Рядом с трупами валялись сброшенные, полные. Он поднял одну, выщелкнул пару патронов. Бронебойный и обычный, со свинцовым сердечником, — нормальное сочетание для боя против нормальных людей, но против вампиров бронебойные патроны лучше чередовать с зажигательными, как, наверняка, и сделано в обоймах, которыми сейчас заряжены винтовки. Почему же венаторы с самого начала не использовали именно их?

Ясаки достал нож, вонзил в одно из тел. Лезвие вошло от силы на четверть. Японец бросил на Занозу короткий взгляд:

— Как деревянный.

Что и следовало доказать. Пули не брали бы венаторов, если б Заноза и Ясаки не стреляли в головы. Да и в головы брали не очень. И в доме, наверняка, были еще какие-нибудь сюрпризы, не сработавшие из-за разрушения стен. И из-за того, что сделал Турок, чем бы это ни было. Не мог же он убить пятерых сверхпрочных венаторов без каких-нибудь особенных дайнов. Знать бы еще каких!

Ладно, про Турка расскажут Джейкоб и Лайза, они на него посмотрели, теперь им нужно только время, чтобы собрать информацию. Спешить некуда.

Турок так и не дал увидеть себя, не выходил из-под «Тумана», и правильно делал. Неизвестно чего ждать от экстрасенсов. У Сондерса не было никаких прорицательных способностей, но это не означало, что он не может воспользоваться чем-нибудь из арсенала Мюррей. До начала штурма в доме были установлены видеокамеры, от которых никакой «туман» не спасал, и данные с них, по-любому, тоже поступали Сондерсу, но где сейчас те камеры? Заноза с Ясаки позаботились о тех, которые заметили, и Турок, наверняка, тоже.

Увидеть себя он не дал, но дверь в подвал оказалась открыта, и стоило приблизиться, как оттуда глухо бабахнул взрыв. Первый взрыв, после выстрелов из гранатомета, который удалось услышать.

При мысли о том, что Турок где-то тут, на расстоянии меньше вытянутой руки, невидимый и неслышный, было как-то не по себе. Ясаки тоже использовал «туман», но его Заноза видел, потому что японец и его прикрывал своим дайном.

Да хрен с ним, с Турком…

Из подвала не пахло кровью. Рвануло знатно — Сондерс, даже если он такой же деревянный, как остальные, должен был сейчас капать с потолка и стекать по стенам. Но кровью не пахло. Ни кровью, ни всяким другим, чем пахнет всегда, когда человеческое тело разлетается на ошметки. Плохо. Или Сондерс еще прочнее своих бойцов, или у него там, в подвале, дот с пулеметным гнездом. Или дот без гнезда. Все равно плохо.

Если Сондерс остался цел, он мог быть и не оглушен — по той же причине, по которой уцелел.

Заноза оглянулся на Ясаки, тот уже снова достал пистолеты из кобур. Значит, тоже понял. Венатор успел увидеть гранаты и погасить разлет осколков. Но Турка он не видел — тот вошел под «Туманом» и дайнами скорости, бросил гранаты и ушел. Значит, если, скрывшись под «Туманом» открыть огонь, Сондерс не успеет ничего сделать. «туман»-то слетит, как только начнется стрельба, но чтобы остановить пули, их тоже нужно видеть, а на это без дайнов скорости никто не способен.

— Автоматический огонь, — сказал Заноза.

Ясаки кивнул. Он и сам знал, что в Сондерса лучше высадить обоймы целиком, но лучше сказать о том, что и так ясно, чем в критический момент обнаружить, что ясно было разное.

Они вдвоем (или втроем? Неизвестно, как далеко держался Турок) слетели по иссеченной осколками каменной лестнице. И прежде, чем Заноза успел понять, почему на камне не должно быть свежих щербин, прежде чем сообразил, что это означает, что гранаты, все-таки, взорвались и осколки разлетелись по подвалу, он увидел Сондерса. Такого же, как на видеозаписях Шеди. Среднего роста русоволосый мужчина лет сорока, в таком же подобии униформы, что и остальные венаторы.

Заноза открыл огонь. Пули ударили в стену за спиной Сондерса, над головой, выбили искры из каменного пола. Пистолеты Ясаки дали осечку. Оба. На перезарядку ушли доли секунды. На то, чтобы понять, как вышло, что он промахнулся — он не умел промахиваться, не мог, даже не знал, как это делается — времени не хватило. Даже его вывихнутые, сверхбыстрые мозги не сразу справлялись с решением неразрешимых загадок.

Страшная тяжесть рухнула на плечи, сбила с ног, Занозу стащило по ступенькам вниз. Вслед за ним перекрученной куклой съехал на пол Ясаки.

Кровь вспыхнула, сгорая, превращаясь в силу. Две секунды, пока Сондерс шел к ним, чтобы… да неизвестно зачем. Отрезать голову, вбить кол в сердце, сжечь — какая разница? Две секунды, и невидимая гранитная плита, вдавливающая в пол, стала толщей воды. Тяжелой, но податливой. Заноза выстрелил снова. В упор. В подошедшего вплотную венатора…

И его пистолеты, надежней которых не было, просто не существовало, сухо щелкнули, не выстрелив.

Осечка. Как со стволами Ясаки.

В следующее мгновение вода вновь стала камнем, а Сондерс заклеил ему рот заранее заготовленным куском скотча.

— Меня предупреждали, что тебе нельзя дать заговорить, — сказал он. — Мне, вообще, посоветовали сразу тебя убить. Слишком уж ты непредсказуем и, по слухам, не боишься ни боли, ни смерти. Так что контролировать тебя нельзя. Понимаешь, о чем я?

Ни хрена Заноза не понимал. Чувствовал, как под невыносимой тяжестью камня сминаются кости, как превращаются в сплющенные куски металла его пистолеты, и это… значительно снижало способность адекватно воспринимать информацию. Но сразу, как только Сондерс склонился над ним, стало ясно, что тот не должен был начинать разговор. Где-то на краю восприятия Заноза ощутил интерес Ясаки. Интерес. Правда. Не страх, не злость, не любопытство.

Ответить Сондерсу он не мог, даже кивнуть не мог. Но если б только получилось избавиться от скотча, с венатором можно было бы сделать что угодно. Он попался. Заплыл прямиком в сети, которые Заноза даже не расставлял. Остаточный эффект от слишком частого использования дайнов власти, который обычно просто располагал к нему собеседников. Ничего особенного, ничего, на что стоило бы обращать внимание.

Телекинетик Сондерс был устойчив к воздействиям на психику, это отмечалось в его личном деле, но сейчас никакого воздействия не было. А значит не от чего было защищаться. Вот Сондерс и не защитился.

— За кого они меня принимают? — сказал он недовольно. — Кому там в голову пришло, что я могу убить ребенка?

Да уж, это было очень интересно. Кому это пришло в голову предупредить Сондерса о том, что к нему явится Заноза, а не Эмрил? Кто об этом знал? Турок, Ясаки, сам Эмрил и тийрмастер. Возможно, еще кто-то из окружения тийрмастера. В любом случае, список невелик. Найти будет несложно. Выбраться бы только отсюда. Снять бы чертов скотч!

— Вас должно быть трое, где же третий? — Сондерс достал из кармана куртки плоскую металлическую коробочку, извлек из нее шприц, старинный, стеклянный. Металлическая оплетка шприца и длинная, толстая игла неприятно отсвечивали серебром. — Мистер Ясаки, раз уж мне нельзя разговаривать с вашим юным спутником, отвечать придется вам. Где Убийца Вампиров?

— Не знаю, — ответил Ясаки после краткого раздумья, — мы не видели его с того момента, как приехали.

Чистая правда. Это, кажется, даже Сондерс понял. Пожал плечами:

— Значит, подождем. Без Гэбриэл он отсюда все равно не уйдет, раз уж взялся найти ее и вернуть заказчику. А пока мы ждем, я возьму вашу кровь. Вампиров следует уничтожать, таково мое мнение, — он вонзил иглу в руку Ясаки, — до недавних пор ординарии общества Мюррей придерживались той же точки зрения. Но теперь у нас есть возможность воздействовать на вас с помощью вашей крови. Это все меняет, не так ли? Открывает новые перспективы. Использовать вампиров для уничтожения вампиров — эффективно, впечатляюще и практически безопасно. Мистер Ясаки, — Сондерс недовольно пощелкал ногтем по шприцу, — сделайте кровь материальной, не вынуждайте меня наносить вам повреждения до тех пор, пока это не случится само. Я не собираюсь отдавать вас ординариям. Ни вас, ни этого мальчика, ни Убийцу Вампиров. Видите ли, меня обманули, так что я временно нелоялен к обществу Мюррей.

Отдать свою кровь добровольно? Да какой вампир на это способен? Даже под угрозой пыток. Сондерс прав: в большинстве случаев, если нанести вампиру достаточно серьезные раны, кровь сначала будет тратиться на исцеление, а потом, когда ресурс окажется исчерпан, станет материальной. Остатки крови. Немного, но уж, конечно, побольше, чем объем шприца. Сондерс обессилит Ясаки и все равно возьмет то, что хочет. Но это потребует времени, а Турок по-прежнему здесь, где-то рядом, и как только он поймет, что происходит, он вмешается.

Вопрос в том, когда он поймет. Заноза был умнее Турка и Ясаки вместе взятых, но в чем секрет Сондерса, разобраться пока не мог. Тот остался неуязвим для гранат, для пуль. При попытке выстрелить в него снова, уже без шанса промахнуться, вышли из строя пистолеты. Пока не станет ясно, как это работает, за счет чего Сондерс обеспечивает свою неуязвимость, вступать с ним в бой нельзя.

Долбаный скотч!

— Ну, хорошо, — Сондерс вынул из коробочки другой шприц, склонился над Занозой, — начнем с тебя.

Он сдвинул вверх рукав плаща вместе с браслетами. От невозможности пошевелиться, от того, что его касаются чужие руки, Заноза едва не взвыл. На мгновение потерялся в затопивших до краев ужасе и бешенстве. Когти царапнули пол и раскрошились под тяжестью, раздавившей пистолеты.

— Да пойми ты, мальчик, — Сондерс успокаивающе обхватил его запястье, и Заноза зарычал, снова теряя себя в ненависти и страхе, — я не хочу причинить вам вреда. Никому из вас. Вы нужны мне, чтобы найти Гэбриэл. А кровь… просто гарантия. Я сам не могу на нее воздействовать, но если мы не договоримся, отдам ординариям. И вы пополните ряды вампиров-рабов. Ну, что? Не будешь упрямиться?

Игла была серебряной. Она действительно была серебряной. И если бы не знание, что он не может чувствовать боли, потому что ее просто нечем чувствовать, эта самая боль могла бы оказаться слишком сильной. По руке от места укола будто потекли потоки огня. Но это был не настоящий огонь, всего лишь реакция на серебро. Не свойственная большинству вампиров. Большинству нормальных вампиров.

Заноза во многом от них отличался.

Зато страх отпустил. Сондерс не собирался делать с ним ничего… ничего плохого. Сондерсу просто нужна была кровь. Хрен там он получит хоть каплю, конечно, но, в любом случае, ожоги от серебра лучше, чем... что-нибудь другое.

— Странно… — Сондерс вынул иглу. — Так не должно быть.

Заноза не мог повернуть голову, чтобы посмотреть, но представлял, что видит венатор. Пустые вены и капилляры выгорали, от ожогов сокращались и деформировались мышцы. Всюду, куда хватило действия яда, рука почернела. Выглядит, наверное, не очень. Но ничего странного, вообще-то. Редкая реакция на серебро, факт, но не исключительная. Уж венатор-то должен знать.

— Не хочу причинять тебе боль, — сказал Сондерс, — но тебе, похоже, не больно, да? Хорошо. Потому что кровь мне нужна.

Теперь он воткнул иглу в запястье, и уже через секунду пальцы свело судорогой, доламывая о пол остатки когтей. Чем, ну вот чем, мать его, должен думать человек, предполагающий, что смена места укола отменит аллергическую реакцию?! Да у него вообще мозгов не должно быть!

— Хватит, — выдавил Ясаки. — Оставь его, я отдам кровь.

Это было неожиданно. Японец задумал что-то, но что? Нужно действовать по обстоятельствам, какими бы они ни были. Но как действовать, когда не можешь пошевелиться? Нужно делать то, для чего не придется двигаться.

Дайны власти.

Но этот проклятый скотч…

Сондерс выдернул шприц. Повернулся к Ясаки. Если бы Заноза дышал, выдохнул бы от облегчения. Не от того, что серебро перестало скручивать жилы в оплавленный клубок, а от того, что Сондерс, наконец, перестал его трогать. Ничего нет хуже чужих рук.

И сейчас об этом думать нельзя! Нужно сосредоточиться на дайнах. Нельзя бояться того, кого хочешь зачаровать.

Венатор притих, сосредоточился на том, чтобы набрать в шприц кровь Ясаки. И в этот миг лента скотча, заклеивающая рот, оторвалась с тихим, липким звуком. На мгновение Заноза увидел Турка — «туман» слетел, когда тот коснулся его. Но Сондерс не увидел, и не услышал ничего. Сондерса Турок не трогал, остался для него невидимкой. А в том, почему звук отклеивающегося скотча не привлек внимания венатора, следовало разобраться. Во многом, связанном с Турком, следовало разобраться.

Позже.

— Мистер Сондерс, — сказал Заноза так мягко, как только мог, с учетом обстоятельств, — посмотрите на меня.

Он знал о Сондерсе все, что знал Шеди. И еще многое сверх того — то, что смог понять, додумать, разобрать в записях психиатра. Он был умнее Шеди, умнее всех.

До того, как стать венатором, Сондерс был учителем в старшей школе. Хорошим учителем. И он принял Занозу за подростка, за ровесника своих учеников. Потому и подпал под чары сразу, как увидел его.

Венаторы считали, что вампиров с дайнами власти нельзя слушать. Многие вампиры тоже так думали. Опасная ошибка. Нельзя слушать того, у кого есть дайны власти, но еще на него нельзя смотреть. На дайны принуждения это правило не распространялось, но для дайнов убеждения было безоговорочным.

Все, что требовалось сейчас — это сказать Сондерсу, что делать. И чего не делать.

— Отпустите нас, пожалуйста, мистер Сондерс, — попросил Заноза, глядя в светлые, внимательные глаза. Сондерс смотрел на него с изумлением и интересом, и кивнул, услышав просьбу.

Тяжесть исчезла. Воздух перестал быть каменным. Ясаки вскочил на ноги, брезгливо дернул рукой, отбрасывая шприц. Заноза сел, отодвинувшись подальше от Сондерса, но не спеша вставать. Пока тот стоит на коленях, незачем возвышаться над ним. Нужно продолжать играть роль, быть младшим, которому невозможно отказать.

— Спасибо, — Заноза улыбнулся. — А теперь, пожалуйста, расскажите мне, как вам удается оставаться неуязвимым?

Это была пищевая добавка.

Мир спятил. Мир летел в пропасть. Хорошо хоть, что пропасть — бездонная.

Пищевая добавка, заявленная панацеей от всех болезней. Мел в красивой упаковке. Одна-единственная таблетка оказалась особенной. Сондерс сожрал ее и стал неуязвим для любых физических повреждений.

Разве так бывает?

Ок, ладно, бывает, потому что вон он, живой и невредимый после взрыва восьми гранат. И Заноза промахнулся, стреляя по нему. А потом пистолеты дали осечку. И пистолеты Ясаки тоже. Значит, бывает.

Но как вышло, что в Мюррей не заметили исчезновения артефакта такой силы?

— Я оставил другую таблетку, — объяснил Сондерс. — На вид они все одинаковые. А мои способности позволяют взять любую вещь, которую я вижу, не потревожив сигнализацию.

Кого-то, значит, ждет сюрприз. Кого-то, кто воспользуется подмененной таблеткой и будет считать себя неуязвимым. Еще одним венатором станет меньше, и это хорошо. Но что делать с по-настоящему неуязвимым Сондерсом?

— И как долго держится эффект?

Этого Сондерс не знал. В Мюррей проводили опыты на животных, давали им какие-то микрочастички чудо-мела. Подопытные мыши прожили по три года и умерли от старости, так и оставшись неуязвимыми, подопытная макака прекрасно чувствовала себя уже десять лет, умирать не собиралась, и обнаглела до крайности потому, что с ней ровным счетом ничего нельзя было сделать. Даже яды не брали.

Панацея, она панацея и есть.

— Рад за вас, мистер Сондерс, — сказал Заноза неискренне. Сложно радоваться за человека, когда он — неуязвимый венатор. Даже за уязвимого венатора сложно радоваться. — Ну, а что с засадой? Откуда вы узнали, что за мисс Су-Лин придем мы трое?

От командования. Ну, ясное дело. Мог бы и не спрашивать. Откуда узнало командование — вот настоящий вопрос.

Об этом Сондерс не знал. Разумеется. Он не был рядовым венатором, но и ординарием не был, а если кто-то в Мюррей имел источник информации среди вампиров (если у кого-то из Мюррей уже была кровь вампиров, близких к тийрмастеру), то об этом, по-любому, даже не все ординарии знали.

И, кстати, о крови. С вампиром многое можно сделать, получив его кровь. Много разных неприятных вещей, болезненных для тех, кто воображает, что чувствует боль. На страхе перед этой болью можно выстроить… отношения. Тут как с людьми — боль сильный стимул. Но вампиры — бессмертные, прочные и очень хитрые твари. Взаимодействуя с ними, полагаться на страх слишком самонадеянно. Даже на любовь полагаться нельзя. Либо венаторы Мюррей обнаглели настолько, что решили, будто страха достаточно, и тогда дни их сочтены, либо у них есть способ полностью подчинять вампиров с помощью крови.

А это умеют лишь другие вампиры. Немногие. С особенными дайнами.

Жаль, что этих немногих не настолько мало, чтобы можно было допросить всех.

— Сможешь позвать его, когда он понадобится? — спросил Ясаки. — Умеешь это делать?

— Я все умею… — Заноза прикусил язык. Не далее, как в начале ночи японец наглядно продемонстрировал, что умеет он не все. Убил Шеди несколькими словами. Сказал, что это дайны убеждения, но Заноза и представить не мог, как они действуют. — Смогу.

— Хорошо. У меня к нему вопросов нет.

Ясаки обошел Сондерса, осмотрел Занозу:

— Встать можешь?

— Ясное дело, — Заноза подобрал изуродованные пистолеты, поднялся на ноги. — Не хотел быть выше него. Мистер Сондерс, забудьте о том, что видели нас. Скажите, что мы забросали подвал гранатами и не стали сюда спускаться.

— Разумно, — сказал Ясаки. — Идем.

— Хорошая работа, — Турок ожидал их у двери в подвал. — К Сондерсу вопросов больше нет, это верно.

— Я б тебя тоже поспрашивал, — невысказанная мысль была очевидна. — И тебя, — Заноза глянул на Ясаки, — про дайны.

— Про страх, — уточнил тот. — Венатор сказал, ты не умеешь бояться. Нужно научиться, если хочешь использовать всю силу дайнов. Я научу.

— Вот спасибо, — перспектива не вдохновляла.

— Не благодари, — отозвался японец с полной невозмутимостью.

* * *

Уборку предоставили венаторам. Раз уж Сондерс уцелел в бойне, пусть сам объясняет начальству, как это вышло и почему погибли все остальные. Ну, и куда девать двенадцать трупов пусть будет проблемой Мюррей. Если бы в доме погибли все, для уничтожения тел пришлось бы, как и было задумано, использовать ресурсы «Турецкой крепости», но если можно переложить неприятную работу на неприятных людей, этим нужно пользоваться.

Хасан не испытывал к венаторам никаких особенных чувств, однако они были врагами, а врагам надо вредить даже в мелочах.

И давно ли он стал считать дюжину убитых — мелочью?

С тем, чтобы забрать мисс Су-Лин из коттеджа, где она проводила уик-энд, не возникло никаких сложностей. У Вимеза были свои полномочия. Он привез девушку за город, и он же должен был ее увезти. В Мюррей доверяли бойцам его ранга, ранга Шеди или Сондерса, поэтому никаких дополнительных подтверждений от командования не потребовалось.

Хасан видел, как Вимез повел актрису к машине, маленькому «форду», который выгнал из гаража телохранитель. Дверца приткнувшегося рядом с фургоном «ролл-ройса» открылась, Заноза выбрался под дождь — Хасан слышал в наушнике, как он тихо, очень как-то по-кошачьи, шипит ругательства — и пошел к парочке, сунув левую руку в карман плаща. Решил поздороваться с мисс Су-Лин? Или попрощаться с Вимезом?

Ни то, ни другое.

С мисс Су-Лин Заноза, правда, раскланялся: она к тому времени уже села в машину. А с Вимезом заговорил.

— Поезжай завтра в Столфорд, ок? Окажи мне такую услугу.

Что ответил венатор, Хасан не слышал, но видел, как тот с энтузиазмом закивал. Ну, да, чего еще ожидать? За эту ночь довелось познакомиться с троими функционерами Мюррей, и все трое готовы были по просьбе Занозы в лепешку разбиться. А двенадцать не готовых ночь попросту не пережили.

— Из города выезжай по М5, — продолжал Заноза, — через десять миль сверни на Тропку Дугварда. Смотри внимательно, указатель можно сразу и не заметить. А как свернешь — набирай скорость. Не снимай ногу с газа и забудь про тормоза. Договорились?

Вимез сказал что-то неслышное, но слушать было и незачем, улыбка говорила сама за себя.

— Вот и отлично! Буду признателен.

Заноза развернулся и пошел обратно к машине, по мере приближения все замедляя шаги. Подойдя к «роллс-ройсу» он вновь чертыхнулся и нахохлился, мокрый и весь какой-то несчастный.

— Я рацию не снял, — услышал Хасан недовольный голос, — а ты мне не сказал. Нечестно.

— Ну, — Хасан открыл дверь фургона, — я узнал все твои страшные тайны. Теперь можешь отдать.

Заноза сдернул с головы гарнитуру, вытащил из кармана рацию. Проделывать это одной рукой ему было не слишком удобно. Хасан вспомнил, как он снимал бронежилет, ругался, с трудом справляясь с ремнями, но обшипев Арни за предложение помощи. То ли мальчик чересчур самостоятельный, то ли у него проблемы с тем, чтобы подпускать к себе кого-то ближе, чем на полметра.

Насколько он помнил, рука выглядела плохо. И судя по тому, что Заноза не желал вынуть ее из кармана, лучше ей за прошедшие полчаса не стало.

— Вимез говорил, в твоей машине механика. С одной рукой ты вести не сможешь, а он уехал.

— Пфф, — Заноза отвернулся, дернул плечом. — Это не проблема.

— Я его отвезу, — Минамото встал со своего места.

Хороший выход. Они с Занозой неплохо сработались и, кажется, нашли общий язык. Японец даже обещал его чему-то научить.

Обещал научить бояться.

— Я сам, — сказал Хасан, — не беспокойтесь. Блэкинг, доставишь мистера Ясаки туда, куда он скажет.

— Да, господин, — прогудел Блэкинг.

Хасан вышел из фургона. Заноза уставился на него сердито и вызывающе.

— Я сам могу…

— Не сомневаюсь. И не собираюсь тут мокнуть. Поехали.

Столько лет жить в Англии и ни разу не поводить «роллс-ройс» ручной сборки — где это видано? Раз уж случай представился, глупо его упускать.

* * *

— Тропка Дугварда? — спросил Хасан, аккуратно выводя машину к шоссе по раскисающей на глазах грунтовке.

— Она идет вдоль берега. Заканчивается смотровой площадкой. Там довольно живописно, если тебе нравятся скалы, обрывы, прибой и кораблекрушения. А, и вереск еще. Но вереск все любят, да? Не парься, — Заноза по-своему истолковал молчание Хасана, — никого он не собьет. По той дороге пятьдесят лет как ездить запрещено, и ограждения на площадке я разломал примерно тогда же. Вимез, знаешь, не первый венатор, который там по доске прогулялся.

— Билли Бонс, — хмыкнул Хасан.

— Джим Хокинс, — парировал Заноза, к его удивлению. — Но в молодости меня укусил Флинт.

— Во времена Джима Хокинса Флинт был уже мертв.

— Вот именно. Хотя… у тебя разве еще не появилось мысли, что покусать меня мог и попугай?

Приятно оказалось выяснить, что молодежь не чужда классике. По имеющимся у Хасана, непроверенным, но похожим на правду данным, Заноза был старше него. Получил афат в тот год, когда Хасан только родился. И, тем не менее, воспринимать его иначе, как тинейджера пока не получалось, а кто из нынешних тинейджеров хотя бы слышал о Стивенсоне?

Правда, в данный момент Заноза больше всего походил на капитана Крюка.

— Если со смотровой площадки регулярно падают автомобили, власти должны были позаботиться о том, чтобы на эту дорогу нельзя было выехать.

— А они насовсем падают, — Заноза беспечно пффыкнул, — бесследно. Там внизу что-то есть. Или чего-то наоборот нет. Оно называется Грот Спэйта, подводная пещера, вроде того. Купаться там я б не стал, ну его нахрен.

— У тебя что-то личное к венаторам?

— Я упырь, прикинь! А они — охотники на упырей.

Заноза помолчал, глядя на потоки воды, заливающее лобовое стекло, и добавил:

— Они расисты. Я ненавижу расистов и нацистов. Я их убиваю, хоть они венаторы, хоть люди, хоть кто. Меньше их не становится, так что я даже экологии не врежу.

Расисты и нацисты. Ничего личного, разумеется.

— Ты воевал? — спросил Хасан просто для верности. Не уточняя о какой войне речь. Если поймет, значит, можно было и не спрашивать.

На сей раз Заноза молчал дольше. Пожал плечами, по-прежнему не отводя взгляда от дождя снаружи:

— Я сам не знаю. Сначала — да. Во Франции. А потом меня нашел один парень, Лерой…

Хасан покосился на него, и Заноза, хотя, вроде бы, смотрел только в окно, заметил это:

— Слышал о нем?

— О дипмиссии Лероя? Да.

Особая мобильная дипломатическая миссия Этьена Лероя. В те времена о ней знали не только мертвые, но и живые. После капитуляции Франции, Лерой по всей Европе искал вампиров с дайнами власти. Собрал отряд, малоэффективный в бою, но непобедимый в переговорах. В команду вошли лишь те, о ком с уверенностью можно было сказать, что возможности свои и всей миссии они используют только для победы над Германией. Только для победы в войне, и никогда — в личных целях. Как Лерой проводил отбор, лишь он один и знал. Миссия оказалась предсказуемо невелика, но, вроде бы, он ни в ком не ошибся.

Выходит, этот юный панк — идейный антифашист?

Ну, да. Настолько идейный, что и спустя пятьдесят лет после победы продолжает уничтожать тех, кого считает фашистами.

— Вы многое сделали.

— Типа того. Я всю войну провел в сьюте бронепоезда и на светских раутах. Нормально, так-то, всяко лучше, чем в перестрелках. В сьюте, правда, окон не было, зато не приходилось каждый вечер искать дозу. Лерой знал, что мне нужно. — Заноза развернулся к Хасану: — моя очередь спрашивать.

— А у нас очередность?

— Это было бы честно.

— Вы, англичане, сдвинуты на честности там, где не надо, и не помните о ней там, где следовало бы. О чем ты хочешь спросить?

— Узнать. О чем я хочу узнать, а не спросить. Что, на хрен, значит «Убийца вампиров»? Ты же слышал, Сондерс назвал тебя так, а Сондерсу про тебя рассказал кто-то из придворных Рейвена, значит, среди упырей, которые в курсе о том, кто ты такой, тебя знают, как убийцу вампиров. Почему?

— Мне приходилось убивать вампиров.

— Да всем нам приходится. Время от времени. Но я что-то не помню, чтоб так называли кого-то еще.

— Ты и про меня впервые услышал, — заметил Хасан, — значит, о ком-то еще, кого так называют, можешь просто не знать.

Заноза примолк. Достал из отделения для перчаток пачку черного «Житана». Зубами оторвал край и вытянул сигарету.

— Жаль признавать, но на вопрос ты ответил. Придраться не к чему. И у меня еще один. Прямо сейчас, — он проводил взглядом уплывший в темноту знак ограничения скорости. — Ты серьезно думаешь, что шестьдесят миль в час — предел для этой машины?

— Я серьезно думаю, что шестьдесят миль в час — скоростное ограничение для этого шоссе.

— Нет! — Заноза уставился на него с недоверием и отчаянием, — я заперт в машине с маньяком, соблюдающим правила дорожного движения?!

— Ты не заперт.

— О, спасибо! Если я пойду пешком, я доберусь быстрее.

Комментировать это заявление Хасан не стал. Возражать — тоже. Час назад он видел, как Сондерс сбил с ног двух вампиров, одного — старого и могущественного, второго — вот этого, укушенного попугаем. Старый и могущественный вампир, упав, не мог пошевелиться, а сила, придавившая его к полу была так велика, что деформировала пистолеты. Заноза, придавленный той же силой, умудрился поднять руки и выстрелить. Его пистолеты были боеспособны, хоть и дали осечку, значит, он не только преодолел воздействие, он сопротивлялся ему, не дал оружию коснуться пола и оказаться раздавленным.

Сондерсу пришлось приложить дополнительные усилия к тому, чтоб удержать Занозу неподвижным.

Похоже на дайны силы. На хорошо освоенные дайны силы.

Похоже на довольно старую кровь.

Недостаточно для того, чтобы обгонять автомобили на шоссе, даже автомобили, чьи водители соблюдают правила, но вполне достаточно, чтобы по городу передвигаться быстрее любой машины, не важно, соблюдают водители правила или нет.

Правда, есть риск привлечь к себе слишком много внимания.

Следующие полчаса Заноза страдал. Демонстративно и душераздирающе. Он закрывал глаза при виде любых дорожных знаков, словно сам их вид был для него невыносим. Скрипел зубами, когда Хасан сбрасывал скорость на поворотах. Вперивался взглядом в каждый из обгонявших «роллс-ройс» автомобилей. Немного их было в четыре часа утра, но скорость превышал примерно каждый второй.

Хасан Занозе даже слегка сочувствовал. Правда, полагал, что настоящая причина страданий — боль в руке. Никак не думал, что тот действительно терзается из-за соблюдения правил. В конце концов, спросил, может ли помочь наркотик. Использовали же героин когда-то как обезболивающее.

— Ты издеваешься? — в голосе Занозы даже злости не было, только искреннее изумление, — шайзе, нет, не издеваешься. Это что, я целых полчаса зря выделываюсь?

— Ты вторую ночь зря выделываешься.

— Не беси меня!

— Раз уж ты меня не можешь… — Хасан пожал плечами.

— Я думал, ты поймешь, что нельзя ездить так медленно. А ты решил, будто мне больно. Чувак, ну кто так делает? Кто так думает? Кто так водит, блин?!

— Это риторические вопросы?

— Нечестно, — Заноза перестал растопыриваться и печально поник. — Какая-то злобная турецкая магия. Это я вывожу всех из себя. Хотя, да, злюсь я тоже быстро.

Он повозился, вытаскивая и прикуривая еще одну сигарету, — попытки задействовать левую руку скорее осложняли процесс — выдохнул дым, задумчиво рассматривая скрюченную, черную клешню, в которую превратилась кисть и втянул ее в рукав плаща.

— Не парься, это не по-настоящему. Я не настоящий, значит и это тоже не настоящее. Поэтому оно не болит. Не бери в голову.

— Или болит не по-настоящему?

— Это одно и то же.

Это было не одно и то же, но рассуждения Занозы, хоть и строились на ошибочном посыле, выглядели логично. Указывать на неверную аксиоматику тоже не имело смысла. У сумасшедших она всегда неверна, а если б их можно было в этом убедить, они не считались бы сумасшедшими. Поэтому Хасан лишь кивнул.

И сбросил скорость до тридцати миль.

Заноза взглянул на него так, словно он задавил котенка.

— Мы въехали в городскую черту, — объяснил Хасан.

— Ты убийца! Ты убиваешь мои нервные клетки.

— Они не настоящие.

— Черт!

Наверное, какое-то время Заноза медитировал над этой мыслью, поскольку он замолчал и замер, даже сигаретой не затягивался — она так и тлела, зажатая между пальцев. Потом окурок был сломан в пепельнице, а на Хасана уставились требовательные синие глаза:

— Я здесь выйду. Машину потом оставишь где-нибудь у «Крепости», ок? Там две парковки рядом.

— Оставлю в «Крепости». Придешь и заберешь. Дело не закончено.

— Только начина-ается, — протянул Заноза. Он так до конца и не вышел из транса, и, скорее всего, размышлял, все-таки, не о нервных клетках. — Еще не поздно соскочить.

— Может довезти тебя до метро?

— До закрытого метро? А смысл?

Хасан не улыбнулся в ответ на улыбку, но этого и не требовалось.

С эмпатами такой силы раньше дела иметь не приходилось. Отчасти… удобно. Когда тебя понимают без слов, это снимает немало проблем. Вот только всегда ли нужно, чтобы тебя понимали?

Хлопнула дверца. Мелькнул в свете фонарей плащ, мгновенно заблестевший от воды, а миг спустя Заноза взлетел. И исчез в темноте.

Вампиры, конечно, не летают. Но некоторые умеют очень высоко прыгать. Некоторые старые вампиры. А по крышам почти до любого места в городе можно добраться быстрее, чем на автомобиле, водитель которого соблюдает ограничение скорости.

Все только начиналось, дел впереди было много, однако пока рука не исцелится, пока Заноза не сможет снова стрелять и водить машину, пока не уверится в своей безупречности, он носу на порог «Крепости» не покажет. В этом-то он предсказуем. Но вот чего ждать, когда он, все-таки, явится?

Глава 4

Я плакал кровью, я кричал в бреду.

Я счастья не нашел и не найду.

Я ада не боюсь, я был в аду,

А что страшнее могут сделать мне?

Из сборника «Туркменские народные песни».

— Бедный мой братик, — голос Лайзы был полон сожаления, — у братика болит рука. Серебро злое, оно жжется. Дай я поцелую, тогда все пройдет.

Не пройдет. А Лайза от этого расстроится. Заноза даже перчатки не снимал, но она все равно почуяла, что с рукой у него не порядок. Решила, что это больно. Лайзе бесполезно объяснять про ненастоящую боль, она сумасшедшая, для нее все реально. И вампиры, и люди, и феи с ангелами, и еще много такого, о чем лучше не думать.

— Братик? — хмыкнул Джейкоб. — Ты не очень-то на него похожа, малышка.

Лайза была жгучей брюнеткой, черноглазой, яркой, ослепительно-красивой. Она не пренебрегала макияжем — обожала смотреть в зеркала и видеть там что-нибудь новое — поэтому казалась живой. Каждую ночь другой образ. Сегодня — смуглянка с испанского юга, пышущая здоровьем девчонка, выросшая вдали от городов, начитавшаяся книжек о романтичных цыганах. Алый цветок в волосах, алая лента на шее, черно-красное платье с пышной короткой юбкой и туфли с пряжками. Алые, конечно же. Кто скажет, что она мертвая, и что золотисто-медовый оттенок ее коже придает дорогая косметика, а блеск в глазах — от пинты детской крови? Больной крови. Лайза могла есть не только детей, но на другой диете довольно скоро начинала чувствовать себя плохо. Слабела. Теряла интерес к существованию и терялась сама.

Но, как бы то ни было, даже без макияжа, с естественной для вампира бледной кожей, она оставалась брюнеткой с глазами, черными как смола. И сомнения Джейкоба можно было понять. Заноза хоть и не видел себя в зеркале уже сто два года, все-таки знал, как выглядит. Блондин. Белее белого. Другого такого ни среди живых, ни среди мертвых не найти. Сходства между ним и Лайзой не было. Вообще.

— Мы с тобой похожи, — Лайза посмотрела на Джейкоба с тем наивным недоумением, которое превращало ее в ангела в женском обличье, — даже очень похожи, и ты мне не брат, я тебя в первый раз вижу. Мы с Уильямом совсем не похожи, он мой брат, у нас одна кровь, и я знала его всегда. Так и должно быть.

Для нее так и было. Мозги набекрень, что тут сделаешь? И если уж говорить о родстве, то в этом они с Лайзой действительно были близки. Только она ушла. Совсем. Ушла туда, где все реально. А он смог остаться здесь, где реальность перемешивалась с иллюзией, и отличать одно от другого было очень непросто.

— Она твой ратун? — Джейкоб понял основную мысль, хоть Лайза и преподнесла ее в своей обычной, замороченной манере. — Серьезно? Она?

— Я дала Уильяму кровь, — сказала Лайза. — Осенью. В ту ночь лег первый снег. Такой белый… он растаял к утру.

— А ты думал, кто? — Занозе разговор доставлял настоящее удовольствие. Сбить с толку такого хитрого парня как Джейкоб — это все равно, что сбить со следа породистую гончую. Причем без фокусов, вроде копченой селедки[2]. Нет уж, никакого читерства, хитрость на хитрость, чутье на чутье.

— Я бы решил, что твой ратун — Убийца вампиров, но тогда бы ты не просил разузнать о нем.

Ладно. Следовало признать, что Джейкоб тоже умел огорошить.

Из-за невысоких кустов выбежала худая собака, спасаясь от преследования толстых щенков. Замученная псина — детки-то уже не маленькие, а все еще норовят мамашу сосать. Увидев сразу трех вампиров, собака остановилась в нерешительности, и щенки тут же обступили ее с двух сторон, поднимаясь на задние лапы, чтобы дотянуться до сосков.

— Ой, какие! — восхитилась Лайза и захлопала в ладоши, — Заноза позови их!

У Лайзы не складывалось с животными. Так же, как у большинства мертвецов. Заноза научил ее парочке приемов, позволяющих вызывать если не приязнь, то хотя бы доверие у кошек и некоторых не вполне домашних зверей, но с собаками и лошадьми Лайза ладила плохо.

С этим Заноза ей помочь не мог, зато мог купить приют для животных, что и сделал. И если раньше, когда они встречались, Лайза просила сводить ее в самые разные места, от театра до какого-нибудь неотличимого от притона клуба, то теперь она даже не выбирала. В приют и точка.

Потому и с Джейкобом встречались здесь.

— Кто это, ты хоть помнишь? — спросил Заноза для порядка, прежде чем подозвать щенков. Несчастную мамашку в любом случае надо было спасать от деток. У нее и молока-то, скорее всего, нет уже.

— Лигги! Это Лигги! У нее уже были щеночки, когда ее сюда привезли.

Не то, чтоб они уже были, Лигги ощенилась тут, в приюте, но от Лайзы особенности размножения животных и людей тщательно скрывались. Она пребывала в счастливой уверенности, что и детей, и щенков, и вообще любых детенышей приносят ангелы, а сотрудники приюта точно знали, что если Лайза выяснит реальное положение дел, их самих не ждет ничего хорошего.

Заноза сам не понимал, зачем оберегает названную сестру от правды. Да и не хотел понимать. Это точно было связано с его настоящим ратуном, а все, что связано с ним, следовало оставлять за скобками.

Быть най Турка, наверное, совсем другое дело.

— Романы яг сарэнгэ бикхэрэнгиро свэтинэла[3], — заметил Джейкоб, когда щенки, отпихивая друг друга, устремились к ним, и Лайза, принялась тискать их, напевая от радости. — Чему еще ты научился у рома?

— Только этому. Не знаю, — Заноза пожал плечами, — зверье меня никогда не боялось.

— А стало еще и слушаться?

— Ну, да.

— Значит, единственное, что ты получил от ратуна — это… — Джейкоб присвистнул и покрутил пальцами у виска, — проницательность.

— Проницательность, ага. Можно и так сказать.

Единственное, что всегда передается с кровью. Безумие. Дайны могут быть любыми, умения ратуна и умения най могут разниться, не иметь ничего общего. Но если ратун сумасшедший, его най, получив афат, тоже сойдет с ума.

Джейкоб знал Занозу достаточно, чтобы увидеть сходство между безумием его и Лайзы. Он не делал разницы между тем, как они получали сведения о событиях и людях… и нелюдях. Не делал разницы между интуицией Лайзы и логикой Занозы. Для него и то, и другое выглядело одинаково — они слышали о чем-то, видели кого-то, и сразу или почти сразу могли рассказать об услышанном, об увиденном то, о чем не знали, о чем неоткуда было узнать. Порой — то, что было вообще никому не известно, включая участников событий, включая людей и нелюдей, о которых шла речь.

До начала добровольного пятидесятилетнего затворничества Заноза довольно часто предоставлял Джейкобу информацию. В обмен на информацию. А Лайза сразу, в первую же встречу, сумела произвести на него впечатление, заявив, вместо приветствия:

— Должно быть, очень скучно знать, что все не настоящее. Как ты развлекаешься? — и после короткой паузы: — о, ты меняешь все для всех? Это весело?

— Веселее, чем совсем ничего не делать, — ответил Джейкоб, подумав.

Он не стал спрашивать у Занозы, не рассказывал ли тот о нем. Джейкоб был умнее, чем выглядел и, будучи склонным к дешевым фокусам, не подозревал в той же склонности других.

То, что Лайза — ратун Занозы не было той информацией, в обмен на которую он готов был отдать сведения о Турке, но это было информацией, которую Заноза хотел бы донести до как можно большего количества заинтересованных.

А про Турка Джейкоб должен был рассказать в обмен на рассказ о Ясаки.

— Про Убийцу вампиров, — уточнил Джейкоб. — Турков в Лондоне хоть жопой ешь, а мертвяков с таким прозвищем не только в Лондоне, вообще нигде больше нет.

Сложно оставаться одним куском, когда тебя так зовут, это уж точно. Но Заноза про себя назвал Намик-Карасара Турком до того, как узнал его прозвище. И пока не видел повода что-то менять.

В отличие от интуиции Лайзы, основанной на ее безумии и — да, нельзя не признавать очевидных вещей — на умении получать информацию от фей, для анализа требовались хоть какие-то начальные данные. Уже сейчас Заноза мог рассказать о характерах Турка или Ясаки больше, чем когда-либо сумели бы узнать Джейкоб и Лайза, но без дополнительных сведений невозможно было строить предположения о том, на что Турок способен и чего от него ожидать. Заноза мог предсказать, что тот захочет сделать в той или иной ситуации, но не сказал бы как это будет сделано. И не то, чтоб мистер Намик-Карасар что-то от него скрывал, скорее уж наоборот. Ну, так ведь и Заноза прямо сейчас, на глазах у пяти свидетелей, абсолютно добровольно предоставил Джейкобу качественную дезинформацию. Где гарантия, что Турок не поступал так же?

Свидетели, все пятеро, вряд ли дали бы показания. Щенки наигрались и заснули вокруг Лайзы, а их мамаша, слишком бдительная, чтобы оставить отпрысков без присмотра, но слишком уставшая, чтобы действительно присмотреть за ними, уснула еще раньше. Пора бы им было возвращаться в вольеру — время за полночь — но не хотелось лишать Лайзу живых игрушек.

Щенки и котята в приюте были редкостью. Люди предпочитают выкидывать подросших собак и кошек. Подросших и стерилизованных. Так что щенная Лигги стала исключением из правил.

— Ясаки зовут Минамото Синдзен, и он не такой как мы, — сказала Лайза, — он не умирал, его не воскрешали кровью, он просто всегда есть. Нет, не всегда-всегда, — она покачала головой, и роза в пышных кудрях задорно подпрыгнула, — он не всегда был, но с тех пор как стал — остается живым.

Когда-то давно Занозе стоило большого труда объяснить сестре, что не все, очевидное для нее, так же очевидно для других. Еще более сложной задачей стало научить Лайзу находить слова для того, чтобы рассказать, что же она видит. Собственно, со второй задачей он так до конца и не справился. Пока. Но работал над этим. А заодно оттачивал собственные способности к дешифрованию.

Джейкоб мог бы поговорить с Лайзой и без него, но ничего не смог бы понять из ее слов. Ну, а Заноза без Лайзы немногое сумел бы рассказать о Ясаки.

— Хочешь сказать, он живет уже без малого пятьсот лет?

— Он не живет, а не умирает, — возразила Лайза, — думает, что ему рано умирать. Он еще не все умеет, не всему научился.

— Не, ну, нормально, а? — в голосе Джейкоба было искреннее возмущение, — я тоже много чего не умею, но умер же.

— Куча народу мрет, не умея вообще ничего, — признал Заноза. — Тебя хоть подняли.

Он, в отличие от Лайзы, не считал афат воскрешением. Он, в отличие от Лайзы, знал, что их троих вообще нет. А вот Ясаки, похоже, был.

— Люди умирают, потому что не хотят уметь так, как хочет Ясаки, — объяснила им Лайза с терпением учительницы младших классов. — Если бы хотели — жили бы, пока не научатся. Всегда. Нельзя научиться до конца. А если научишься — станешь как Бог, и все равно не умрешь. Ясаки горит, внутри горит, так сильно хочет уметь так много, что внутри у него огонь. Это же больно, — она закрыла глаза. — Бедный Ясаки. В каждом его выстреле три стрелы. Стальная, ранящая плоть, призрачная, ранящая дух, и — черная… его кормят черные стрелы.

— У него пистолеты, — напомнил Заноза.

— Смотришь, и не видишь, — Лайза постучала его костяшками пальцев по лбу, — слишком много думаешь. У Ясаки лук. И три стрелы в колчане. Стальная, призрачная и черная. Когда черная стрела находит живого, Ясаки съедает его.

— Это ты сейчас о чем говоришь, детка? — уточнил Джейкоб, — он ест трупы? Или людей живьем?

Интересовался он в целях исключительно познавательных. Джейкоба не смутили бы оба варианта. Заноза, по правде сказать, понятия не имел, что может смутить мертвяка, который, в принципе, не верит ни в чью реальность, кроме собственной.

Интересная у них тут компания. Лайза, принимающая на веру все мыслимые сказки и фантазии, Джейкоб — не верящий ни во что, кроме себя, и он сам — уверенный в реальности окружающего мира и в том, что его в этом мире нет.

А ведь Джейкоб-то не псих и не сумасшедший.

От этого только интереснее.

— Ясаки ест жизнь, а не мясо, — Лайза укоризненно взглянула на Джейкоба, — ты очень грубый, тебя плохо воспитывали.

— Не то слово! Так что же, когда он убивает живых этой третьей пулей, он забирает их жизнь и тем кормится. Как мы кровью?

— Уже пятьсот лет, — Заноза хмыкнул, — сколько ж он народу положил?

— Ему не нужно кормиться, — Лайза, кажется, начала уставать от их тупости, — не нужно. Он не может умереть, будет есть или не будет — все равно не умрет. Он ест для радости. Что вы еще хотите знать? Он научит тебя всему, что умеет, — она посмотрела на Занозу, — не только стрелять. А Убийца вампиров заберет тебя у него.

— А меня кто-нибудь спросит?

— Ну, не эти двое, — Джейкоб заржал. — Они из-за тебя подерутся, не спрашивая.

— Не спросят, — безжалостно подтвердила Лайза. — Волки не спрашивают ягнят.

— Этот бакричо[4] утопил в крови Чикаго! — возмутился Джейкоб.

Возмутился по делу, но почему-то Заноза не почувствовал благодарности.

— Ты там тоже был, — напомнил он.

— Меня никто не считает ангелом.

— Смени имидж.

— Еще больше украшений и черной кожи? — уточнил зловредный цыган.

По правде сказать, в том, что касается манеры одеваться, они друг от друга мало отличались. Разве что Заноза таскал на себе килограммы титана и легированной стали, а Джейкоб — золота и драгоценных камней.

— Тогда постригись.

— Просто заткнись, неполовозрелый меринос. Что твоему Ясаки от меня нужно?

— Он спрашивал, владеешь ли ты цыганской магией. Я сказал, чтоб об этом он у тебя самого поинтересовался. Так что, он тебя нашел?

— Меня и искать не надо, все знают, где я тусуюсь. Он хочет крышу кому-то сдвинуть. До смерти. Это не трудно, я всегда за то, чтоб развлечься, но надо знать, с кем связываешься.

— Со злым духом.

— Это хорошо, духи не врут. Чем он может расплатиться?

— У него много интересных вещей, — сказала Лайза, — он не дорожит ими, ты сможешь взять, какие захочешь. И он знает многое о многих, следит за разными мертвыми и живыми. Он хочет понять, чем мы отличаемся, поэтому убивает все больше, и все больше знает, но никогда не поймет и всегда будет убивать.

— Для радости? — уточнил Джейкоб.

— Да! — Лайза закивала, — наконец-то ты понял!

— И не говори, детка. Наконец-то.

* * *

Ясаки хотел, чтобы Джейкоб выжег кому-то мозги. Сдвинул крышу до смерти, по определению самого Джейкоба. Умеючи это и правда было не трудно. Лайза, например, справлялась за доли секунды. Без разницы, мертвый попадался ей под горячую руку или живой. Живые умирали, мертвые… ну, им тоже лучше было бы после такого умереть насовсем. Но Лайза действовала инстинктивно, убивала только чтобы защитить себя, делала это быстро и… нет, вряд ли безболезненно, однако быстрее, чем нужно было Ясаки.

Он сам об этом сказал. Когда спрашивал о Джейкобе, которого увидел в компании Занозы в «Золотом Шмеле», упомянул и о Лайзе. Поинтересовался, как часто ей приходилось убивать из-за того, что через нее пытались добраться до Занозы.

Ясаки странный. Теперь-то ясно, что с ним не так. А тогда Заноза не понял, о чем он спрашивает. Никто не считал Лайзу его слабостью, потому что никто не считал его сильным. Он на хрен никому был не нужен. Тийрмастер помнил, что с ним не стоит связываться, может, кто-то из окружения тийрмастера тоже что-то такое помнил. Но даже комес и его бойцы — служба безопасности, один в один как в самых страшных фантазиях живых, страшно фантазирующих про службы безопасности — не воспринимали Занозу всерьез. Он же «специалист по переговорам», кукла с хорошо подвешенным языком. Не опасен, если с ним не разговаривать.

С ним и не разговаривали вот уже полсотни лет.

Лайза тоже не стремилась иметь дело с вампирами, вообще со взрослыми, хоть мертвыми, хоть живыми. Обитала тихонечко в своем хосписе, в окружении больных и умирающих детей, под опекой четверых Слуг, и всем была довольна. А с тех пор, как Заноза подарил ей звериный приют, еще и счастлива.

Тийрмастер с ней связываться не боялся, ценил ее безумие, которое принимал за пророческий дар, и, в случае чего, мог обеспечить защиту. Только Лайза в защите не нуждалась.

И убивала слишком быстро.

— К тому же, — добавил Ясаки, когда Заноза объяснил насчет силы, слабости и пророческого дара, — мы не знаем, не защищает ли киноварная пилюля еще и разум. Лучше рискнуть цыганом, чем твоей сестрой.

Таблетка, проглоченная Сондерсом, не защищала мозги. Иначе дайны Занозы не сработали бы. А Сондерсу ведь даже воздействия именно дайнов не понадобилось, чтобы поддаться чарам. Но рисковать, в любом случае, лучше было Джейкобом. Не говоря уже о том, что Ясаки недостаточно было убить венатора. Ясаки хотел его наказать. Джейкоб, лишенный даже зачатков совести и милосердия, подходил на роль экзекутора идеально. Лайза не подходила вообще.

Остаток ночи Заноза и Джейкоб провели в компании мисс Су-Лин. От одной красивой девчонки к другой, как заметил Джейкоб, присовокупив к сказанному, что он бы всегда так жил, если б от женщин не было столько проблем.

— Раклы, чяя, биды[5] — неспроста ведь слова разные, а все про женщин.

Лайза проблем не создавала, не считая того, что она сама по себе была… сложной натурой. От мисс Су-Лин проблемы могли бы быть, и еще какие, но для того, чтобы в полной мере прочувствовать все недостатки взаимодействия с красивой и талантливой женщиной, нужно и контакт с ней наладить в полной мере. А Заноза ничего такого не планировал.

Джейкоб, скорее всего, тоже. Хотя, черт его поймет, цыгана.

Мисс Су-Лин ничего не знала о вампирах, значит, Эмрил отказался от идеи сделать ее Слугой, значит, бессмертия, кроме как путем обретения неувядаемой актерской славы, ей не светило. И значит Джейкобу ровно ничего не препятствовало закрутить с мисс Су-Лин роман. И огрести ровно столько неприятностей, сколько заслуживает вампир, вступающий в романтическую связь с известной актрисой.

Плохо было то, что, хотя последствия воздействия Брюса Шеди должны были уже пройти, а проблема со слишком заинтересованным поклонником, от которого и пришлось скрываться на весь уик-энд, благополучно разрешилась, мисс Су-Лин по-прежнему нервничала. Она чувствовала слежку. Не могла этого понять — интуиция, это не то, что можно понять и объяснить, не имея нужных навыков — и волновалась. Просто так. Не хотела оставаться одна, переехала из своей квартиры обратно в дом к родителям, старалась как можно больше времени проводить в людных местах.

Зря. Потому что где и следить, если не там, где полно народу. Но она же не знала, что боится слежки.

По всему выходило, что Сондерс, когда не выгорело дело с привлечением на свою сторону трех вампиров, решил добраться до мисс Су-Лин самостоятельно.

По всему выходило, что затея Ясаки — это не только стремление отомстить за поражение и беспомощность в подвале того дома. Убийство Сондерса спасло бы мисс Су-Лин от серьезных неприятностей. Нет, Ясаки точно ничего такого не планировал, плевать он хотел на Габриэль Су-Лин, все, что ему было нужно — это чтоб Заноза с Джейкобом узнали об актрисе достаточно для создания максимально достоверной иллюзии. Джейкоб, тот просто развлекался, причем, Ясаки ему за развлечения еще и платил. А вот Занозе девчонку стало жаль.

Хуже нет, чем оказаться объектом нездорового интереса нездорового человека. То есть, хуже — оказаться в распоряжении этого человека, но такого с мисс Су-Лин точно не случится.

Под утро степень доверия юной леди к двум подозрительно выглядящим парням: припанкованному утырку не подходящего для клубов возраста и мрачному цыгану, похожему на главаря экзотической этнической мафии, выросла настолько, что мисс Су-Лин приняла предложение Джейкоба отвезти ее домой. К родителям. При таких раскладах, по поводу своей репутации она точно могла не беспокоиться, а Джейкоб был сыт. Да и британские актрисы китайского происхождения не входили в сферу его гастрономических интересов. Вкус у желтой крови и правда на любителя. Независимо от рода деятельности.

Следующей ночью предстояла встреча с Сондерсом. Окончательная. А прошлую ночь Заноза посвятил восьми другим венаторам из числа пациентов Шеди.

Он потратил на их поиски целый световой день — всю субботу от рассвета и до заката, чтобы в ночь на воскресенье начать наносить визиты. Хорошо, что Шеди умер сам… то есть, хорошо, что не пришлось поручать людям тийрмастера прибираться в его квартире. Никто не донес в «Мюррей» о смерти Шеди, никто не донес об исчезновение медицинских карт и видеозаписей. Теперь-то, конечно, и о том, и о другом стало известно — право Шеди на уединение закончилось вместе с уик-эндом, и уж, надо думать, венаторы, обнаружив тело, обнаружили и опустошенный картотечный шкаф, и пустой сейф. Но прятать функционеров было уже поздно.

Восемь человек, с виду живых, а на деле — восемь трупов.

Заноза находил это забавным.

Лайза говорила о том, что Ясаки пытается понять, в чем разница между вампирами и людьми. Разница заключалась в том, что вампиров не было, а люди были. Но в случае с пациентами Шеди, все было не так просто. Одновременно живые и мертвые, они, все-таки, существовали в реальности. Вот что такое настоящие ходячие мертвецы — те, кто умирает, не подозревая об этом, не имея шансов на спасение.

Каждого из них в свой срок, в свою, уже оговоренную ночь, ждала Тропка Дугварда. Вариант проверенный и безотказный. Мертвый сезон в крошечном прибрежном Столфорде для венаторов станет мертвым в буквальном смысле. Городок засыпал с закатом, никто не заметил промчавшийся по набережной в сторону моря автомобиль Вимеза, никто не заметит и этих восьмерых, когда они отправятся в свою последнюю поездку.

Жители Столфорда знали, что есть вещи, которые лучше не замечать. И не знали проблем с городским бюджетом. В отличие от многих других курортов доброй, старой Англии.

Когда Заноза говорил Турку, что не стал бы купаться под обрывом, которым заканчивалась Тропка Дугварда, он не был искренен. Всего лишь хотел объяснить, что место там странное настолько, что даже вампиру лучше держаться подальше. Грот Спэйта не отдавал тех, кто попал в него. Скорее всего, даже некроманты венаторов — а у них были некроманты, если не у «Мюррей», то у дружественных гаитянских подразделений — не смогут найти Вимеза, не найдут и тех восьмерых, которые проедут по Тропке в ближайшие две недели. Но сам Заноза, когда-нибудь — он еще не решил, когда, решил только, что это случится после убийства ратуна — собирался нырнуть с обрыва и посмотреть, наконец, что же там, внизу. Под водой.

В конце концов, Спэйт был основателем его рода. Золотая ящерица на зеленом от мха камне над обрывом, тогда еще не имевшим имени и саксонская девчонка, которая хотела поймать ящерицу. Девчонка свалилась в воду и прямо там, в гроте, обвенчалась с каким-то морским красавчиком.

Домой вернулась уже с дитем в подоле. Но хотя бы с мужем, а не одна. Последнее выгодно отличало семейную легенду Спэйтов от тысяч других сказок про незапланированные беременности.

Заноза только надеялся, что не всех представителей его семьи ожидает в гроте Спэйта непременная свадьба. Лично он жениться не планировал, даже пока был жив. Конечно, матушка рано или поздно нашла бы ему невесту и настояла на браке, но…

Да ладно! Что сейчас-то вспоминать?

Все было интересно. Все было неправильно. Сотрудничество тийрмастера с венаторами — дело неслыханное, никогда такого не случалось. И, тем не менее, оно было фактом, не требующим подтверждений. Потому что Рейвен хоть и не совершил никаких поползновений к тому, чтоб убрать Ясаки, Занозу и Турка, зато исчез сам. Оставил вместо себя комеса и смылся. Тийрмастеры не сбегают из тийров, не придумав уважительной причины, но Рейвен ничего придумать не успел. Уехал без объяснений. Просто потому, что они трое вернулись из рейда целыми и по-прежнему свободными.

Рейвен не поверил в то, что они не знают о договоре между ним и «Мюррей». Не поверил венаторам. Тем отчитывался Сондерс, единственный выживший из оставленной в засаде боевой группы. Отчитывались охранники мисс Су-Лин, отдавшие актрису Вимезу, который привез ее в четверг и забрал в ночь с пятницы на субботу. Сам Вимез не отчитывался никому, но не составляло труда понять, что он подпал под дайны Занозы. Ему было известно, где скрывается мисс Су-Лин, и он с удовольствием выполнил просьбу вернуть ее в Лондон.

Рейвен, наверняка, получил все отчеты.

И сбежал.

Он не попытался прикончить их троих. Понятно, почему. До Турка не добраться ни венаторам, ни вампирам, и тех, и других остановят Слуги «Турецкой крепости». Неприступных крепостей не бывает, но на то, чтоб взять эту потребуется время, вот Рейвен время и выигрывает. Ясаки вообще бессмертный. Джейкоб узнал об этом прошлой ночью и, скорее всего, тут же продал информацию Рейвену. Для кого он ее добывал-то, в конце концов? Рейвену стоило бы спросить о Ясаки у Лайзы, но откуда ему знать, что Лайза видела японца? Он не знал и не спросил. И, опять же, чтобы решить проблему с бессмертием, найти способ уничтожить Ясаки, нужно время.

Заноза хмыкнул, вспомнив пришедшее еще ночью письмо из «Крепости». Турок интересовался, насколько сильно он привязан к своему убежищу, и что думает о временной перемене места обитания. И если б он предлагал сбежать, это еще ладно, но нет, он предложил перебраться в «Крепость».

Рассуждал так же, как Заноза, знал, кто в их странной троице слабое звено и счел его достаточно ценным, чтобы впустить в свой дом под защиту своих Слуг. Разве это не мило?

У Занозы от такой милости растопыривались колючки. Причем под шкурой. Что создавало массу неудобств. Хотелось беситься, орать и стрелять.

Он, может, не бессмертный, как Ясаки, у него, может, нет таких охрененных и пугающих Слуг, как Турка, но никто лучше чем он не умеет прятаться. И если комес сочтет его опасным, если Рейвен дал комесу приказ считать его опасным, это ничего не изменит. Никто, ни мертвые, ни живые не найдут его в этом городе, пока он сам не позволит себя найти. А он это сделает только когда захочет их убить. И уж тогда убьет — мертвых или живых, без разницы.

Убивать предстояло много. Но пока это можно было делать, не выдавая себя.

Вампиры и охотники на вампиров к взаимодействию не склонны уже потому, хотя бы, что непонятно, кто на кого охотится. Вампиру найти венатора сложнее, чем венатору вампира. Зато куда проще прикончить. Венатору от убийства вампира больше радости, зато вампир, если уж одного венатора нашел, то и еще пару-тройку отыщет. Венаторы, они же стайные.

Вампиры тоже, но даже те, кто в одной стае, не знают, где чужие убежища.

Список дел Занозы на ближайшее будущее включал в себя устранение новых и новых венаторов. Встречи с восемью уже состоявшимися жертвами принесли свои плоды. Короткие переговоры превратили его естественных врагов в союзников, в воплощенные дружелюбие, искренность и послушание. А дружелюбные, искренние и послушные люди охотно рассказывают о своих друзьях. Выбалтывают сведения, которые клялись не разглашать. Остаются в уверенности, что все сделали правильно. Потому что нет такой дружбы, нет такой верности и такой любви, которые оказались бы сильнее дайнов власти.

Хотя, насчет любви Заноза был не уверен. Подозревал, что любовь как раз сродни его дайнам. Но он еще не встречал влюбленных, чьи чувства выдержали бы проверку дайнами. Жаль конечно, но, скорее всего, и не встретит.

Клятвы и присяги защищали от дайнов власти. Отчасти. Венаторы, полицейские, солдаты и представители других беспокойных профессий, подразумевающих соблюдение иерархии и беспрекословное выполнение приказов, держались за принесенные обещания крепче, чем гражданские. Убедить их разгласить секретную информацию или сделать что-то, противоречащее их представлениям о правильных поступках было сложно. Очень. Заставить — почти невозможно.

Венаторы знали об этом и пользовались.

Но когда у тебя в руках препарированная психиатром душа, неразборчивым почерком записанная в медицинскую карту, в низком качестве запечатленная на видеозаписи, ты можешь употребить владельца этой души любым удобным для себя способом. А потом отправиться к его друзьям. Которых он сдаст тебе с потрохами. И вы оба будете знать, что поступаете хорошо. И один из вас умрет с этим знанием.

В нормальные времена Заноза слил бы данные об охотниках комесу. Уничтожение венаторов — задача службы безопасности тийра, а не мирных мертвых граждан. Но теперь, когда комес, скорее всего, сам под контролем «Мюррей», вместе с тийрмастером и ближним кругом тийрмастера, все придется делать самому. Ладно, не в первый раз. Хотя, убивать в таких масштабах раньше приходилось только во Франции. И в Чеймтире… который после этого сменил название. И тийрмастера.

В таком ракурсе перспективы немного напрягали.

А еще он думал. Да-да, с рассвета и до заката — думал. О Ясаки и Турке. Их обоих сложно было понять. Одного в силу чуждости и вампирам, и людям. Второго… да хрен разберет, что не так было со вторым. Его хотелось достать до печенок, это само собой, но почему? Только потому, что это до сих пор не получилось?

Заноза все еще не представлял с какой стороны к нему подступиться. Кто предупрежден, тот вооружен, и мистер Намик-Карасар, вняв предупреждениям вооружился так, что ни наскоком, ни осадой не взять.

Ладно, всему свое время. С Турком не нужно было делать ничего, кроме попыток вывести из себя. И с Турком предстояло сотрудничать. Он, что характерно, был не против. Это тоже… напрягало. Потому что должно было быть наоборот. В смысле, Турок должен был категорически возражать против дальнейшего взаимодействия, и Турок должен был напрягаться при появлении Занозы в поле зрения или при упоминании его имени в зоне слышимости.

А он, не приложив ни малейших усилий, сделал так, что Заноза дергался, когда думал о нем.

Это тоже было неправильно.

Но, шайзе, это тоже было интересно.

Хасан Намик-Карасар действительно получил афат в начале тридцатых. Молодой вампир, ничего интересного, за одним исключением — афат ему дал Посредник. Посредниками называли мертвецов, помогающих фейри контактировать с людьми и, вообще, с тварным миром, и один из них выбрал для афата турецкого офицера. Это само по себе было странным. Заноза о Посредниках знал немногое, а то, что знал, рассказывали, в основном, цыгане, взгляды которых на реальность расходились с реальностью полностью. И все же о том, что Посредниками всегда становились люди не склонные к агрессии ни в какой форме и ни при каких обстоятельствах было правилом без исключений. То есть, считалось правилом.

Выбирать най Посредникам было особо не из кого. Не миролюбием обусловливался выбор, а способностью видеть и слышать фей. Но, тем не менее, быть такого не могло, чтобы афат от кого-то из них получил офицер действующей армии с боевыми наградами, герой Кавказа, участвовавший в боевых действиях аж с пятнадцати лет.

Да, мать его, Заноза видел Турка. Мирные переговоры в его представлении сводятся к отрубанию голов несогласным, это ясно с одного взгляда.

И что? Мало того, что этот тип шестнадцать лет был Посредником, так в сорок шестом году фейри наделили его «правом осуществлять правосудие». То есть, казнить фейри же, исходя из его представлений о справедливости. За миротворческую деятельность, не иначе. Включавшую в себя уничтожение (называя вещи своими именами — съедение) пятнадцати старых, амбициозных и охрененно сильных мертвяков-нацистов. Чем именно были сильны эти съеденные, никто толком не знал — с тридцать пятого по сорок пятый годы их дайны подвергались модификациям, отчетности по которым не сохранилось — но и в том, что Турок получил эти модифицированные дайны, тоже никто не сомневался.

А иначе и быть не могло. Если уж вампир съедал вампира, то съедал целиком. Включая душу. Что уж там говорить о дайнах и крови?

Эти дайны, эти неведомые возможности в первую очередь и интересовали тийрмастеров, комесов, просто влиятельных мертвецов, выходивших на контакт с Намик-Карасаром, предлагавших ему контракты, просивших его о помощи. Все правильно. Занозе тоже стоило бы заинтересоваться именно этим. А он думал над примечанием к общему списку. О том, что сам Турок не контактировал с духами, для этого у него был специально обученный Слуга. Еще Заноза думал над тем, что Турок много чего не делает сам. Не умеет. Не хочет учиться. Не считает необходимым. Для всего у него есть Слуги. Три десятка. Тридцать живых, которым необходимо регулярно кормиться кровью мертвого.

Какой вампир будет держать при себе столько Слуг? Какой вампир будет тратить столько крови на сохранение и поддержание чужих жизней?

Вампир, который знает, что его Слуги — особенные, и стоят крови, сколько бы ее ни потребовалось.

Отряд Турка был по большей части сформирован в те годы, когда тот искал свои пятнадцать жертв.

Искал, находил и съедал.

И Слуг своих он собрал там же, где находил тех неприятно сильных мертвяков.

Он давал свою кровь людям, спасенным от вампиров, ставивших непонятные эксперименты и над самими собой, и над смертными, попавшими к ним в руки. А эти вампиры-экспериментаторы выбирали смертных не просто так. Они выбирали тех, кто каким-то образом сможет изменить, усилить, улучшить дайны. Кого-то с особенной кровью? Вряд ли. Вампир не способен признать человеческую кровь особенной. Кого-то с особенными способностями? Это ближе к правде. Так из кого, получается, состоит команда Намик-Карасара?

«— Что в тебе особенного?

— Люди?»

Он сказал правду. Снова. Он все время дает понять, что отличается от других мертвецов, и его отличие — в его Слугах. Так оно и есть.

Правда, это не означает, что от самого Турка не стоит ожидать сюрпризов.

То, что Джейкобу удалось выяснить о Хасане Намик-Карасаре, не было такой уж тайной. Раньше Заноза полагал, что тийрмастер знает, кому доверить непростую боевую задачу, теперь он думал, что тийрмастер знал, кого в первую очередь хочет заполучить в свое распоряжение, благодаря сотрудничеству с венаторами. В любом случае, получалось, что Турок — ценный специалист и ценная добыча, и известно об этом было не только Рейвену, но и другим власть имущим. А что знают многие, то могут узнать и остальные. Вот, Джейкоб узнал. Теперь знает Заноза.

И, честно сказать, не считай он неприемлемым любое недобровольное сотрудничество, он бы понял желание тийрмастера заполучить Турка любой ценой. Он бы и от Ясаки не отказался, факт, но Турок мог дать японцу фору.

Самое время самодовольно вспомнить пророчество Лайзы о том, что они оба, и Турок, и Ясаки, будут принадлежать ему. Причем без всякого принуждения.

Да, Лайза сформулировала это иначе, но Заноза знал себя. И свои возможности. И то, что возможности эти полсотни лет не использовались, ничего не меняло.

А еще — самое время вспомнить пророчество Лайзы и понять, что у него просто нет выбора. Ясаки уже все решил, Турок — решит, а ему остается только принять как факт, что двум непонятным тварям что-то будет от него нужно. И попытаться понять этих тварей, пока не стало слишком поздно.

* * *

— Когда ты чувствуешь чужой страх, ты понимаешь, что это? — Ясаки смотрел без выражения и спрашивал не из любопытства, интерес его был интересом врача, ставящего диагноз.

— Я умею бояться, — буркнул Заноза.

Ясаки кивнул. Как будто сделал пометку «безнадежно тупой» где-то в соответствующей графе истории болезни.

Это и правда было как-то глупо. Утверждать, что умеешь бояться, когда привык всем и каждому доказывать, что не знаешь страха.

Как-то дофига глупо. Потому что, если подумать…

— Не умеешь, — сказал Ясаки.

И был прав.

Даже за близких Заноза никогда не боялся. До смерти не было повода. После — не осталось близких. Сам всех убил.

— Твой ратун избавила тебя от страха. Это хорошо, — тон Ясаки, вопреки словам, был явно неодобрительным, — но сначала она должна была научить тебя бояться. А она не научила. Это плохо. Что такое собственный страх ты уже никогда не узнаешь, остается лишь познать чужой. Понять его ты не сможешь, но сможешь запомнить и воссоздать, когда понадобится. Если постараешься.

Пустующий склад, в котором они расположились, постепенно превращался в декорации к фильму ужасов в стилистике Боксерского восстания. Не важно, что фильмы ужасов в те времена не снимали, у Джейкоба было все хорошо с фантазией, а у Занозы — с умением объяснять, какие именно эмоции должны быть с помощью этой фантазии донесены до клиента.

Обычная гостиная обычного английского дома, с неброскими, заметными лишь под правильным углом вкраплениями китайского… кошмара.

— Для того, кто не умеет бояться, ты хорошо справляешься, — констатировал Ясаки.

— Знаю правила.

— У нашего бакричо мозги вывихнуты, — рассеянно заметил поглощенный творческим процессом Джейкоб, — он пальцем наугад тычет: здесь вот в эту сторону шкаф перекоси, здесь закорючку нарисуй, на том портрете вот этакую рожу сделай… узкоглазую, — он с любопытством покосился на Ясаки, но вряд ли, конечно, рассчитывал увидеть хоть какую-нибудь реакцию. — Как скунс. Хвостом машет, все пугаются, а он даже не понимает, что делает. Знает только, что надо хвостом махать.

— А ты понимаешь, зачем искажать пропорции?

— Я понимаю, зачем искажать все. Зачем искажать то, что происходит в твоей голове, в его голове, — Джейкоб кивнул на Занозу, — в головах у всех вас. Вы видите то, что хотите, только до тех пор, пока я не захочу, чтобы вы видели что-нибудь другое. Так о чем ты спрашиваешь, годжо? Я тут единственный, кто, вообще, хоть что-то понимает.

В рамках своих представлений о реальности, Джейкоб уж точно понимал все. И хотя понимание это сводилось к знанию о том, что ничего нет, кроме того, чему он позволяет быть, да и того тоже нет, в «цыганской магии» Джейкоб был лучшим. С магией ведь та же фигня, что с вампирами. То, чего нет, но что любой может увидеть. И почувствовать. А при неосторожном обращении магия смертельна. Даже для неуязвимых венаторов, сожравших киноварную пилюлю бессмертия.

Самым сложным было отнюдь не оформление интерьера. Джейкоб верно заметил, что Заноза всего лишь действует по правилам — выучив однажды, на какие кнопки нужно нажать, чтоб вызвать те или иные эмоции, нажимает на них, и получает требуемый результат. Джейкоб ошибался, утверждая, что Заноза не понимает, как работает механизм, который задействует нажатие кнопок. Но этот механизм они видели настолько по-разному, что никогда бы не сошлись во мнениях относительно его устройства. Тут и спорить не о чем.

Самым сложным было правильно создать мисс Су-Лин. Не скопировать ее-настоящую и не слепить образ, основываясь лишь на том, какой представлял ее патологически влюбленный Сондерс, а сочетать оба подхода. Сделать живую девушку, реальную, отличающуюся от той, что была нарисована воображением Сондерса, но отвечающую его неосознанному пониманию того, какова мисс Су-Лин на самом деле.

Сондерс ведь, хоть и сумасшедший, а отдает себе отчет в том, что его фантазии имеют с реальностью мало общего. Он очень хотел спасти мисс Су-Лин, защитить от Эмрила, защитить от венаторов, использовавших ее для того, чтобы заманить Эмрила в ловушку. Ради ее спасения он пошел против «Мюррей», готов был заключить сделку с вампирами вопреки присяге, чести, совести и собственным представлениям о правильном и неправильном. Он думал, что если спасет ее, то сможет развить успех.

Но никогда в это не верил.

Здравомыслящий парень, что тут скажешь. Просто больной на всю башку.

— Ты знаешь, где Сондерс? — спросил Ясаки.

Заноза покачал головой. Где-то. Близко. Он не знал, просто чувствовал, что Сондерс скоро придет. Примчится. Жертва стремится на зов, выбирая оптимальный маршрут и максимальную скорость, и ничего плохого не случается с ней в пути. Как будто срабатывает какой-то инстинкт, шестое чувство или что-то в этом роде, дремлющее до поры и пробуждающееся только когда раздается призыв вампира.

— Как ты это делаешь? — вот теперь японец проявил настоящий интерес, не исследовательский, а нормальное любопытство. — Я слышал об этом дайне, но не встречал вампиров, владеющих им.

Все слышали о вампирах, умеющих призывать жертву на любом расстоянии, о вампирах, боящихся запаха чеснока, вампирах с аллергией на серебро, не отражающихся в зеркалах, не способных переступить порог жилого дома, пересчитывающих все одинаковые предметы, попавшиеся им на глаза. Но никто таких вампиров не встречал.

Ясаки повезло.

Или, по крайней мере, Ясаки больше не считает эту встречу неприятностью.

— Я хочу его увидеть, — объяснил Заноза, — а он меня любит.

Понятно же, что тот, кто любит, ухватится за любую возможность увидеться.

— Но откуда он знает, чего ты хочешь?

— Думает обо мне. Все время. И когда я тоже думаю о нем, я настраиваюсь на нужную волну.

Ясаки коротко улыбнулся.

— Тийрмастер знает, что ты умеешь такое?

— Еще нет.

Теперь об этом узнал Джейкоб, узнал Ясаки, скоро узнает комес, а там и Рейвен. Но терять уже нечего, так что и скрывать дайны нет смысла.

— У Занозы не настолько старая кровь, чтобы Рейвен волновался по его поводу, — Джейкоб плевать хотел на титулы и должности, он всех называл по именам, и мастеров тийров, и бродяг, обитающих в «Трубе», — он и тебя не призовет, если что. И меня не сможет, — цыган оглядел их двоих с интересом, в котором проглянуло что-то гастрономическое. — Досадно, — добавил, обращаясь, скорее, к себе, чем к Ясаки или Занозе, — что нет никакого смысла забирать младшую кровь.

— Мне вот ни капельки, — фыркнул Заноза. — Сондерс уже здесь.

Звук приближающейся машины он услышал давно, а сейчас за воротами взвизгнули скользящие по мокрому бетону шины.

— Па-ачтеннейшая публика, — Джейкоб ухмыльнулся и попытался пригладить буйную, черную гриву, — приготовьтесь к представлению!

* * *

Почувствовать чужой страх, запомнить и воссоздать, если понадобится.

Сондерс не видел унылого параллелепипеда склада, не видел подъемных ворот, залитой бетоном разгрузочной площадки. Он проехал через черный осенний сад к угрюмому особняку, в равной степени достойному оказаться и приютом для душевнобольных в готическом фильме, и ареной битвы с зомби в задорном ужастике.

«Прекрати ржать, придурок!» — сам себе приказал Заноза.

Веселье было, скорее, нервным, чем настоящим, он и сам это понимал. Но все равно неуместным.

А Сондерс прошел в открытые двери. И попал прямиком в обставленную старинной мебелью гостиную, в центре которой, нелепая и от того страшная, была смонтирована клетка. Толстые прутья, застланный впитывающим материалом стальной пол, хирургический стол с подвешенным над ним бестеневым светильником.

Заноза ощутил ужас Сондерса еще до того, как тот, ослепленный ярким светом, разглядел, что в клетке, боящаяся пошевелиться, замерла Габриэль Су-Лин.

Они с Джейкобом все сделали правильно. Сондерс должен был испугаться не клетки, не опасности для своей любимой женщины, он должен был испугаться того, чего не понимал и не осознавал, только чувствовал.

Искаженности.

Реальность изменилась, когда он переступил порог, и спасения не было.

Жуть от неуловимой неправильности мира Заноза пропустил через себя, не понимая, просто запоминая, как и посоветовал Ясаки. Он сам был неправильным, нереальным, а в таких обстоятельствах хочешь, не хочешь, но бояться не сможешь, как ни старайся. К непонятному ужасу он добавил страх за мисс Су-Лин (смешать, но не взбалтывать).

Сондерс сорвался с места, подбежал к клетке. Девушка, застывшая, обхватив себя руками за плечи, вздрогнула, но не сделала ни шага ни к венатору, ни от него. В самом центре клетки, на равном расстоянии от всех стен, было безопаснее всего.

До тех пор, пока Сондерс оставался снаружи.

— Послушайте, — заговорила мисс Су-Лин, — меня зовут Габриэль. Мои мама и папа ждут меня дома, они уже потеряли меня и очень волнуются. У меня пожилые мама и папа, я у них одна…

Она говорила, говорила, снова и снова повторяла свое имя, имена родителей, опять свое. Сондерс метался вокруг клетки, искал дверь, искал способ вытащить мисс Су-Лин, спасти ее.

Но прежде, чем она поняла, что враг — не он, не этот светловолосый, перепуганный англичанин, в клетку вошел Ясаки.

Заноза чувствовал присутствие японца за спиной. Тот держался близко, но не настолько, чтобы это создавало дискомфорт. Не дышал. И сердце у него не билось. Лайза сказала, Ясаки не умер, но и живым он был не так, как люди.

Сондерс не мог найти вход в клетку потому, что входа и не было. И клетки не было. И Ясаки… хм, то есть, Ясаки, конечно, был, но здесь, а не там, не рядом с мисс Су-Лин, которой не было тоже. А сейчас тот Ясаки, не настоящий, чиркнул несуществующей картой по несуществующим (и почти невидимым) датчикам замка, и клетка вновь оказалась заперта для Сондерса.

— Это твоя вина, Сондерс, — произнес японец без выражения.

Заноза думал, что у Сондерса хватит ума попытаться вызвать полицию. Разве это не естественный поступок для человека, ставшего свидетелем киднэппинга? Но у венаторов были другие правила, другие представления о естественном. Чем дальше от полиции, тем лучше. В этом они отличались от вампиров, относившихся к органам охраны правопорядка и, вообще, к силовым структурам, как к удобному инструменту.

Сомнительно, правда, чтобы вампир, оказавшись на месте Сондерса, побежал искать телефон, чтоб позвонить бобби.

И, нет, было уже не смешно. Теперь Заноза сам цеплялся за дурные нелепости, чтобы не забывать — все не по-настоящему.

Что такое страх мисс Су-Лин он помнил по прошлой ночи. Тот страх был неявным, как случается, когда разум твердит, что бояться нечего, а инстинкты кричат об опасности, но и с ним можно было работать. Не составило труда превратить его в ужас — благо, настоящего ужаса, образцового, было предостаточно, спасибо Сондерсу, вцепившемуся в толстые прутья клетки. Заноза не дал ему ощутить ярость — ни к чему это, злость убивает страх, а Сондерс должен бояться. Вместо этого Заноза отдал ему иллюзию страха мисс Су-Лин. Понимание того, что ее ждет нечто гораздо худшее, чем смерть.

Ей, наверное, нужно было попытаться донести до Ясаки то, что она пыталась сказать Сондерсу. Нужно было объяснить, что она — человек. Заставить Ясаки увидеть в ней человека. Но… она не стала и пробовать.

Бесполезно. Нелюди все равно, человек ты или нет. Ясаки был здесь, чтобы наказать Сондерса, а мисс Су-Лин стала средством для достижения цели. Ничем больше. Только телом, которому нужно было причинить максимальную боль на протяжении как можно большего отрезка времени, и лишь для того, чтобы эту боль ощутил Сондерс.

То, что по-настоящему боль будет испытывать мисс Су-Лин не имело никакого значения. Для Ясаки.

И для Занозы.

Он снова сказал себе, что ее здесь нет. Она дома с родителями, или в очередном клубе пытается спрятаться от преследования, в которое не верит и которое не осознает. А то, что происходит в клетке — цыганская магия. Дикое чувство юмора Джейкоба, помноженное на уникальные познания Ясаки о том, что именно и как долго можно делать с живым человеком, имея в распоряжении хороший набор инструментов.

— Ты видишь это не впервые, — голос японца, настоящего, не того, что в клетке, был почти неуловим. Если б не обостренный слух, Заноза и не услышал бы его замечания. — Ты знаешь, что она чувствует.

— Ничего. Ее нет.

Он ощутил улыбку Ясаки настолько отчетливо, как будто смотрел на него.

А думал, что этот узкоглазый не умеет улыбаться, думал, это было забавно — заставить его улыбнуться в «Золотом шмеле»…

Ни хрена! Там улыбка была вынужденной. Здесь — настоящей.

— И тебя нет, — сказал японец. — Так это было? Так тебя не стало?

И сам себе ответил:

— Нет. Ты утратил страх не под ножом. Слишком гордый для этого. Твой ратун был много хуже меня, и то что он сделал было много хуже.

— Чувак, — Заноза обернулся и все же взглянул японцу в лицо, — тебе чьи мозги нужны, Сондерса или мои? Определись уже.

— Он еще жив?

— Давно мертв. Он упырь, не забыл?

Ясаки снова молча улыбнулся.

Это ничего не значило, ничего не должно было значить, если бы ужас и боль не заполнили все пространство склада, не бились о стены, не метались кричащим эхом в лабиринтах чипэндейловской мебели. Так много… слишком много… снова…

Подумалось, что будь здесь Турок, Ясаки не стал бы…

А что Ясаки? Что он делал? Ничего. Всего лишь задал вопрос. Если он и поверил во вранье о том, что Лайза — ратун Занозы, то ненадолго. До первого разреза, сделанного скальпелем по искаженному криком лицу мисс Су-Лин.

— Он еще жив, — сказал Заноза.

И отдал Сондерсу все, что чувствовал.

Все, кроме страха, почувствовать который не мог. Не умел. Чего бояться тому, кого нет?

Чего бояться тому, с кем уже случилось все самое страшное?

Сондерс захлебнулся криком.

Слишком много для живого. Даже для мертвого — слишком. Мертвый перестал быть. Живой… не должен был умереть. Не так быстро. Ясаки хотел другого. Но сердце Сондерса уже остановилось.

— Я удовлетворен, — сказал японец. — Ножа и крови оказалось достаточно. У меня не было настроения для чего-то кроме этого.

— Вроде, убийство в планы не входило? — Джейкоб стал видимым. Он стоял над трупом Сондерса, всматриваясь в его лицо. — Какая рожа, а! Видел бы он себя сейчас, еще раз бы помер с перепугу. Заноза, это ты его?

— В основном, ты, — очень неудобно с одной рукой. Доставать сигареты. Зажигалку. Прикуривать. Зато помогает отвлечься. — Я на подхвате.

— Ну, что, мистер Якудза, ты, я так понимаю, всем доволен? — Джейкоб подошел к ним с Ясаки.

— Да, — отрезал Ясаки, моментально костенея, превращаясь в себя-обычного. В себя-привычного. Миг, и следа в нем не осталось от живого демона с улыбкой, которой лучше бы никогда не видеть.

— Ну, значит, мы в расчете, — Джейкоб забрал у Занозы сигареты, вытащил две и сунул пачку в карман своего плаща, — обращайтесь, если что. С вами весело.

С уходом Джейкоба исчезла лишь клетка со всем содержимым. Обстановка склада не изменилась, и нормального в ней — в красивой мебели, в шелковых обоях, в вощеном паркете, застланном дорогими коврами — было не больше, чем в лице Сондерса.

Джейкоб знал свое дело, это точно. Оставалось надеяться, что хотя бы снаружи здание снова выглядит как обычно. А кто сунется внутрь, тот сам себе враг.

— Я обещал научить тебя убивать страхом, — сказал Ясаки.

— Если для этого каждый раз придется вспоминать, то пули лучше.

— Ты никогда и не забывал.

Тоже верно. Но Заноза уже достаточно пришел в себя, чтобы подобные заявления не трогали.

— А ты что помнишь? Что убило Шеди?

— Я помню, что делал сам.

Вот в чем разница, значит? Ясаки помнит то, что делал с кем-то другим, Заноза — то, что делали с ним самим.

— Мне, выходит, еще повезло.

— Ты хочешь не просто убить своего ратуна, — взгляд японца оставался непроницаемым, лицо — неподвижным, но интерес в нем, тот самый, проснувшийся в подвале, где Сондерс пытался забрать их кровь, так никуда и не делся. Интерес. Любопытство. Совсем другое, чем у Турка. — Ты хочешь отнять его душу.

— И отниму когда-нибудь.

— Подумай о том, почему он позволил тебе уйти.

— Где я спалился? — Заноза не выдержал. — Что, блин, не так с Лайзой? Джейкоб поверил, а он знает меня с долбаных двадцатых, и знает очень хорошо.

— Он не видел тебя рядом с Сондерсом, — Ясаки взглянул на труп, потом — вновь на Занозу и внес поправку: — не видел тебя, когда Сондерс был рядом. Твой ратун — мужчина. И он не хотел изгнать из тебя страх, он хотел напугать. Из тех, кто выглядит как ты, делают не най, а игрушки, что бы ни думал об этом мистер Намик-Карасар.

— А что думает мистер Намик-Карасар?

И на хрен об этом спрашивать, когда надо прострелить япошке череп и бросить его здесь, рядом с Сондерсом? Убивать доводилось и за меньшее.

— Думает, что ты невинное дитя. Ему не понравилось, когда я назвал тебя игрушкой. Очень… не понравилось. Он так молод, — выражение лица Ясаки неуловимо изменилось. Что там уловишь, когда выражения нет? — кто мог ожидать, что прав окажется он, а не я? Ну, так как, ты подумал о своем ратуне? Почему он позволил тебе уйти?

— Давай сразу свою версию, и разойдемся. Как-то до хрена сегодня притч, мне столько не надо.

— Ты уже забрал его душу. Сбежал от ратуна и унес его душу с собой. Если бы остался — мог бы сделать его своей игрушкой. С твоими дайнами, ты должен любить такие игры.

— По нему не скажешь, чтоб я их любил, нет? — Заноза кивнул на Сондерса. — В любом случае, спасибо за урок. Сенсей.

— Не последний урок, — Ясаки вновь не заметил сарказма.

По чести сказать, может, сарказма и не было.

Глава 5

в этой ночи - все очарованье мира

в этом городе - все многоцветье рая

книга гласит: не сотвори кумира

небо смеется: не ошибись, выбирая

Мария Макина

Заноза прислал письмо в День Перемирия[6]. Хасан ждал его позже. Ожоги от серебра не лечатся кровью, и на то, чтобы полностью восстановить функциональность поврежденной руки недостаточно было и месяца. Но Заноза, очевидно, решил, что сойдет и так.

— Стрелять я могу, — заявил он, едва перешагнув порог кабинета Хасана, — прикуривать пока нет. С клавиатурой тоже, блин, не очень, но уже справляюсь. А кроме стволов и компов нам там ничего и не понадобится. Прикурить ты мне поможешь, если что?

— Там?

— В Мюррей-мэнор. Там кругом противопожарная сигнализация, так что курить я не буду. Просто на всякий случай имей в виду, что может понадобиться помощь.

— Я нужен тебе в Мюррей-мэноре, чтобы щелкнуть зажигалкой, когда у тебя будет занята правая рука?

— Нет, ты мне там нужен, потому что в одиночку я не справлюсь не только с зажигалкой. Там полно венаторов, чувак. Их стало на десяток меньше, чем было в октябре, но их все еще больше, чем умерло. Не все сидят в штабе, конечно… — Заноза двинул плечом, поймал соскользнувший рюкзак с лэптопом и бросил в кресло для клиентов. — Я разобрался с сигнализацией первых этажей, — сообщил, усаживаясь в соседнее, — но нам нужно на минус второй. А ты даже не думал о вылазке. Почему?

— Зачем нам туда?

— У кого-то из нас не очень хорошо с английским. Ты какое слово сейчас интонировал? «Зачем» или «нам»?

— Я знаю, зачем.

Необходимо было выяснить, на каких условиях происходит сотрудничество тийрмастера и венаторов, необходимо было выяснить, кто из вампиров тийра уже оказался под контролем, необходима была информация. Информацией располагало общество Мюррей. Рейвен тоже, но он, наверняка, не держал ее нигде, кроме как в собственной памяти.

— Ну, зашибись, раз знаешь. Тогда в чем проблема? — Заноза сдвинул очки на лоб, прищурился. Хасан покачал головой. Встал из-за стола и выключил верхний свет.

— Видишь ли, Уилл, — он не стал зажигать настольную лампу, обошелся напольной, стоявшей в углу кабинета, — подобные задачи решаются по-другому.

Заноза издал какой-то странный звук. То ли мурлыкнул, то ли мяукнул. И сам щелкнул лампой на столе, направив ее свет на Хасана:

— Как ты меня назвал?

— По имени. Будь добр, перестань душить лампу.

— Я Заноза!

— Несомненно.

Повисла пауза, в течение которой Хасан обошел кабинет, включив оставшиеся две напольные лампы под окном, и вернулся в свое кресло.

— Как они решаются? — спросил Заноза.

— Нужно установить, кто из вампиров, способных соперничать с Рейвеном, еще не оказался под контролем венаторов. С твоими талантами это выполнимая задача.

— Если они под контролем, их заставили забыть о том, что они под контролем. Это первое правило церебрального секса.

— А ты достаточно умен, чтобы косвенно выяснить, контролируют вампира или нет. Не мне учить тебя пользоваться головой и дайнами.

— Ну, да. Я гений.

К этому непросто было привыкнуть. К тому, каким тоном он хвастается. Так, словно говорит о погоде или о том, что Земля круглая.

— Ок. Я найду оппозиционеров, которые, получив компромат, могут вышибить Рейвена с трона. И что дальше?

— Дальше пусть они и получают этот компромат.

Заноза хмыкнул и взглянул на Хасана с каким-то новым интересом. Выложил на стол сигареты, зажигалку, карманную пепельницу. И заговорил только после того как прикурил и сделал первую затяжку.

— По-твоему, что сделает влиятельный мертвый парень, которому нужно добыть информацию из штаба общества Мюррей?

Хасан задумался. К чести своей — ненадолго.

— М-да, — сказал он.

— Угу, — Заноза кивнул. — Ты, я и наш японец. Без вариантов. Тебе позвонят, мне напишут, а как связываются с Ясаки я не знаю, но, вообще-то, у него есть и телефон, и емайл.

— Это будет совсем другое дело. «Турецкая крепость» берется за сложную работу, но только по контракту. Никакой инициативы с нашей стороны, никаких подозрений относительно возможности проявления инициативы в будущем. И договор на наших условиях.

Заноза погасил сигарету и уставился на Хасана через стол.

— Контра-акт? — протянул он. — Так, в чем проблема, чувак? Назови цену. Деньги, информация, кровь, оружие, дурь — все, что хочешь. Я к твоим услугам.

Пацан. Только ребенок может быть таким наглым и самоуверенным, и не вызывать при этом раздражения. Сейчас кажется правдой, что афат Занозе дала Лайза Досс. Она безумна, она кормится детьми и вполне могла убить подростка лишь для того, чтобы сохранить его юность и красоту.

Этот подросток заключил бессрочный договор о сотрудничестве с оборотнями Западного побережья США, очистил Техас от мексиканских мертвецов с их традицией массовых афатов, устроил переворот в Чеймтире, превратив его в Юнгбладтир и был сотрудником дипмиссии Лероя в течение Второй Мировой войны. Самое время напомнить себе об этом, когда подведенные тушью глаза смотрят в упор, и нет никаких сомнений, что Занозе нужно помочь просто так. Без всяких условий. В конце концов, рейд в «Мюррей» — в их общих интересах. А если не помочь, Заноза отправится туда один.

Кошачье шипение из кресла рассеяло морок. Отчасти.

— Шайзе, — повторил Заноза, уже не так растягивая шипящие, и съежился в кресле, уставившись в пол. — Я это делаю. Я не знаю, как. Это не дайны, это само.

— Услуга за услугу, — сказал Хасан. — Я помогаю тебе, ты когда-нибудь поможешь мне. И имей в виду — от того, что ты выглядишь несчастным, а не наглым, эффект не пропадает. Возможно даже усиливается. Если это не дайны, то что тогда называть дайнами?

— Оу! — спрятавшийся в плащ по самые уши, Заноза воспрянул и просиял улыбкой, — ты не хочешь этого знать. Кто попадет под мои дайны, тот ни с чем их не спутает. Но ты не попадешь, так что верь мне на слово, ок?

* * *

Он был готов выступать немедленно. Значит, пришел не договариваться и не просить о помощи. Пришел поставить в известность о том, что пора в рейд.

Так, в результате, и вышло.

И прежде чем удивляться тому, что мальчика до сих пор никто не поставил на место, не избавил от излишней самоуверенности, стоит спросить себя, почему сам этого не сделал.

План Мюррей-мэнора… особняк все еще назывался Маклэт-мэнором, но Занозу это не интересовало, словом, планы здания Хасан велел распечатать. Дело было не в «консервативности», не только в ней, а в том, что большие изображения куда удобнее изучать на больших листах бумаги, а не на экране лэптопа.

— Вот пост охраны, там всегда дежурит командир смены, — Заноза тыкал пальцем в распечатки, сверкали кольца, блестел в ярком свете ламп черный лак на ногтях, — и еще четверо патрулируют этаж. У них чутье, в нас распознают мертвяков сразу, как увидят. Поэтому, если мы там окажемся, надо, чтоб нас не увидели. Ты это умеешь. Сможешь прикрыть и себя, и меня.

А еще это умел Минамото. И вряд ли у Занозы возникли бы сложности с тем, чтобы убедить японца присоединиться к рейду. Вместе с Хасаном или вместо него. Так почему Минамото сейчас не здесь?

— Потому что… я не хочу, — глаз Занозы было не видно за черными очками, — мы здешние, ты и я, а он сюда приехал и уедет, и разборки с тийрмастером не его дело.

— Что ж он до сих пор не уехал?

— Я еще не согласился поехать с ним.

Хасан не нашелся, что сказать. Но двусмысленность своего заявления Заноза понял и сам. Фыркнул и объяснил:

— Я учусь у него. Разному… нужному. И интересному. И каллиграфии еще. Ясаки говорит, по-другому я успокаиваться не умею, только если мне тушь и кисточку в руки дать. А чтобы стрелять как он, надо быть спокойным, как он. Или как ты. Я раньше лопну, чем научусь. Короче, Ясаки не собирается уезжать, пока не решит, что я уже все умею, или пока я не поеду с ним. Ну, или… — Заноза постучал пальцем по расстеленным на столе планам Мюррей-мэнора, — пока обстоятельства не сложатся так, что из Рейвентира надо будет не уезжать, а валить на злой ноге, как летучая мышь из ада.

По крайней мере, он понимал, что собирается разворошить осиное гнездо.

— Доступ в серверную нам обеспечить некому, парень, который отключит сигнализацию наверху, таких полномочий не имеет. Придется ломать. Но с этим-то я справлюсь.

— Нам нужно в серверную?

— Ну, да. Там всё.

— Тогда лучше взять «языка», командира группы. У него должны быть коды для экстренного доступа во все помещения. Сможешь убедить его сотрудничать?

— Легко.

— Но при экстренном открытии всегда срабатывает сигнал тревоги.

— Он отключается с этого же пульта. Вряд ли там есть кнопка, подписанная: «отключение сигнала тревоги», но я ее сделаю.

— И еще, если у них заведено отчитываться о ситуации с какой-то периодичностью, тебе придется сделать так, чтобы наш «язык» отчитался по всем правилам.

— Тоже без проблем. Но охранников пятеро. Зачарую-то я всех, не вопрос, только если кого-то «поведет», как Шеди… — Заноза скорчил рожу, — может выйти неудобно. А до драки доводить нельзя. Тебе надо будет вырубить четверых так, чтоб пятый не напрягся. За угол увести, например.

Хасан мог вывести противников из строя просто под «Туманом». И не привлечь внимания. Об этом Заноза не знал? Похоже, нет.

Пусть и дальше не знает.

План оказался подробным. Отмечены были не только все коммуникации, не только посты охраны, но даже расположение мебели. Ночная смена охраны у венаторов многолюднее дневной. В точности, как в «Турецкой крепости». И по тем же причинам. Ночные визитеры могут создать куда больше неприятностей, чем нечисть, приходящая при свете солнца.

Если только нечисть не приходит в полдень. Полдень — время особое.

Довольно неудобно штурмовать помещение, в котором нет окон, а вентиляция защищена даже от крыс, не то что от вампиров в полной боевой выкладке. К тому же Заноза планам первых двух этажей уделил внимание только для того, чтобы показать, где какие использованы священные и ритуальные символы, и на какие из систем пожаротушения подается святая вода.

— Это на тот случай, если нам придется уходить поверху. Но если я прав насчет твоих дайнов, мы сможем войти сразу на минус второй и убраться с него же. С севера, довольно близко, есть подземный ход… — он запнулся, увидев выражение лица Хасана. — Что?

— Ты считаешь, что венаторы за сотни лет владения Мюррей… Маклэт-менором не выяснили расположение всех подземных ходов в округе?

— А! Я уж решил, с дайнами что-то не так. Ясное дело, они всё знают про наши катакомбы, но то подземелье, о котором я говорю, на территории безглазов. А к безглазам никто не суется, так что за этот ход в «Мюррей» не парятся. Ну, и, к тому же, до недавнего времени он проходил в ста метрах от их стен. Ответвление прямо в подвал появилось только на днях. Когда нашлось кому отключать сейсмодатчики и чистить логи.

— Значит, минус десять венаторов за три недели, один человек в системе безопасности, который отключит сигнализацию, чтобы мы могли уйти через охраняемые периметры, один человек, регулярно отключающий для тебя сейсмодатчики, кроме того, планы здания, такие подробные, будто ты видел Мюррей-мэнор изнутри собственными глазами. И ты обвиняешь мистера Рейвена в сотрудничестве с венаторами?

— Рейвен сотрудничает с венаторами. А венаторы — со мной. Есть же разница! К тому же, он якшается с ординариями, а мне до них не добраться. С ними из всех, кого я знаю, был связан только Шеди. Прикинь, если б он не умер, мы бы могли с «Мюррей» раз и навсегда покончить.

— До кого ты добрался, кроме тех восьмерых, которых лечил Шеди?

— До обычных бойцов. Десятеро — это те, кого я уже убил, есть еще четырнадцать, которые, считай, уже мертвые, хоть пока и дышат. Парень, добывший для меня планы тоже умрет, и те двое, что взялись помочь с сигнализацией и датчиками. Я теперь умею убивать без прогулки по доске. Получается куда быстрее. Но нельзя прикончить всех сразу. Они, конечно, умирают как бы сами, но венаторы все равно уже напряглись.

— Чему тебя учит мистер Ясаки, ты сказал?

— Разному нужному. И интересному. И еще каллиграфии.

Он рассчитывал на дайны Хасана. Сделал выводы на основании одного рейда и построил на этих выводах тактический план другого. Был настолько уверен в своей правоте, что, не уточнив информации, провел немалую подготовительную работу. Теперь, чтобы проникнуть на минус второй этаж Мюррей-мэнора, оставалось только разрушить кладку подвала. И сделать это так, чтобы никто не услышал.

Это в охраняемом-то помещении…

— Предположим, шум не услышат, но как ты думаешь спрятать пролом в стене?

— Зашиби-ись, — протянул Заноза, и Хасан против воли почувствовал гордость за свои дайны, — значит, тебя и не видно, и не слышно. Чувак, да ты же можешь подкрадываться к врагам на танке, и тебя не заметят, пока ты всех не размажешь гусеницами.

— У «Турецкой крепости» нет танка.

— Выбери модель. Всё будет.

— Спасибо, пока воздержусь. Так что с проломом?

— Это забота Джейкоба. Цыган один, ты, может, слышал? Торговец информацией.

— Джейкоб Харса?

— Ну, да. Я его туда уже водил, в тоннель. Фотографии стены с той стороны он видел. Сделал все как надо. Стены не будет, а картинка останется. В «Мюррей» есть люди, которые видят сквозь «туман», но цыганские фокусы им не осилить.

Цыгане Хасану не нравились. Не только потому, что он был турком. Не раз приходилось сталкиваться с этим племенем, и не раз цыгане доказывали свою лживость, подлый нрав, жадность, пересиливающую все остальные чувства, и полную неспособность соблюдать хоть какие-то договоренности. Хасан с ними никогда и не пытался договариваться. Какой смысл заключать сделки с теми, у кого ни чести, ни совести?

— Джейкоб меня не кинет, если ему не предложат что-нибудь хорошее, — Заноза не стал ждать вопросов, — продаст, не задумываясь, но бесплатно не подставит. Так что со стеной там нормально все. С твоими дайнами тоже. Экипировка у меня сегодня своя. Дело за тобой. Когда мы сможем выйти?

— Когда ты научишься интересоваться чужими планами, прежде чем втягивать в свои.

— Мы не можем откладывать рейд на неопределенный срок, — даже в черных очках Заноза умудрялся выглядеть как сама невинность, — к тому же, тебе нельзя меня воспитывать, ты младше.

— Я взрослее. Посиди тут полчаса. Ничего не трогай.

— Не буду трогать, у тебя все скучное. Да, имей в виду, живых в этот рейд брать нельзя. С живыми мы мимо безглазов не пройдем.

Полвека назад, когда Хасан только осваивался в тийре, в разрушенном бомбежками Лондоне, среди настороженных, нетерпимых к чужакам мертвецов, подземелья под городом были в первых пунктах списка того, что следовало изучить и освоить. Не поверхность — поверхности в ближайшие годы предстояло измениться до неузнаваемости, и даже он со своим консерватизмом, понимал это и принимал во внимание, — а тоннели, которые прокладывались под городом в течение двух тысячелетий. В том числе и те, на севере, сообщающиеся с Северной линией метро.

Те, о которых сказал Заноза.

В «Мюррей» правильно делали, что не ждали оттуда никакой беды. Бедой было слишком глубоко спуститься в северные подземелья, но их обитатели, безглазы, не приходили в дома. Во всяком случае, до сих пор. Обходились тем, что добывали на охоте в собственных угодьях. И через их территорию — не охотничью зону, включающую в себя в том числе и тоннели «Трубы», — а через катакомбы, которые они считали своим домом, было не пройти. Все это знали. Все, кто исследовал подземелья.

В первую очередь, разумеется, вампиры. Те, кто потерял Слуг в попытках разведать подземелья безглазов, и те, кому, как Хасану, удалось с боем вывести своих бойцов из опасной зоны. Не будь он тогда чужим в тийре, имей возможность получать достоверную информацию из надежных источников, он вообще не стал бы соваться в северные катакомбы. Но на тот момент выбора не было, все приходилось делать самому. Духи сказали, что безглазы не опасны… и «Турецкая крепость» едва не потеряла пятерых сотрудников.

Тогда Хасан и Блэкинг сочли, что духи ошиблись. Для духов, в конце концов, безглазы и правда были не опасны.

А по словам Занозы выходило, что дело не в духах и не в безглазах, дело в Слугах.

Этот мальчик, наверняка, был не единственным вампиром, рискнувшим лично спуститься в северные подземелья. Но вообще-то, вампиры-одиночки, не имеющие ни одного Слуги, все делающие самостоятельно — большая редкость. Если еще кто-то, кроме Занозы, и знал, что подземелья безглазов проходимы для мертвых, об этом помалкивали.

Есть секреты, которые лучше приберечь для себя.

Но теперь о том, что мертвецы могут пройти здесь, известно Джейкобу Харса. И, значит, перестало быть секретом. Харса продаст эти сведения первому же покупателю, который предложит подходящую цену. Очень неосторожно со стороны Занозы — неожиданно неосторожно — отдать такую информацию. Или он что-то сделал с цыганом? Использовал свои дайны, чтобы заморочить тому голову, заставить забыть? Неприятное предположение, но еще неприятнее узнать, что мальчику не хватило ума сохранить тайну.

Гадать Хасан не любил. Если можно спросить — нужно спрашивать. А Заноза в ответ на предположение о том, что он использовал дайны власти против Харсы, сердито зашипел, вновь напомнив Хасану кота.

— Ты за кого меня держишь? Джейкобу верить нельзя, но мне-то можно. А если б я так делал, было бы нельзя. Ты б пошел со мной, если б знал, что я могу тебя зачаровать?

— Ты можешь.

— Шайзе… в том-то и дело, что нет. Ты что? Ты правда думаешь, что могу?

Хасан пожал плечами.

— Или так, или Харса продаст твои подземелья.

— Он понятия не имел, где мы были. У него баг в системе. Джейкоб не верит… во всё.

— Ни во что?

— Нет. Во всё. А то, во что ты не веришь, не стоит внимания. Он цепкий парень, он смотрит и слушает, и он про свой баг не знает, наоборот думает, что видит больше, чем другие. Но он в увиденное не верит. Поэтому ему насрать. Чувак, он просто не заметил, что мы спустились слишком низко. Он видел, что там другая кладка, камень, а не кирпич, но Джейкоб не знает историю Лондона, и не понял, что это значит.

— Ты что, в голову ему залез?

— Я ко всем в голову залезаю, — Заноза коротко оглянулся на Хасана, — ты сам сказал, что я балабол. Чтобы понять, кто, что думает, дайны не нужны, достаточно быть внимательным.

Он замолчал, и Хасан больше не задавал вопросов.

После довольно долгой паузы, Заноза добавил, задумчиво и негромко:

— Когда много лет имеешь дело с психом, чьи поступки невозможно предсказать, становишься очень внимательным. Даже если этого психа не существует. Телепатия потом — проще яблочного пирога. Ты уже боишься меня?

— Так ты не используешь дайны власти против союзников потому, что не хочешь?

— А это не то же самое, что «не используешь потому, что не можешь»?

— Нет.

— Ну, ок.

* * *

— До конца восьмидесятых мне на хрен никуда не упирались, эти лазы, — рассказывал Заноза, пока они шли по безлюдным, но сравнительно безопасным тоннелям, соединявшим линию метро со старыми подземельями, — всегда хватало «Трубы». Я ее любил. Раньше. Отец много о ней рассказывал, он дружил с Фоулером[7], они в Египте вместе работали. То есть, тогда «Трубы» еще не было, линии глубокого залегания позже появились, но один черт. И во время Блица — ты знаешь, наверное? — она спасла кучу людей от сраных Фау-2. А в восемьдесят седьмом, как раз в ноябре, только восемнадцатого, я спускался на эскалаторе и… шайзе — там был огонь. Огромное огненное облако, как… блин, не знаю, объемный взрыв. Я успел. Прыгнул с эскалатора обратно наверх, в кассовый зал, и смылся, — Заноза мотнул головой. — Три дня по телеку трындели о летающем панке, но, прикинь, не сказали ни слова о пожаре[8]. А я потом чуть из подполья не вышел, заморочившись за то, чтобы все деревянные эскалаторы на фиг поменяли на металлические. Если б на это можно было просто бабла отстегнуть, так хрен ведь там, это ж с людьми надо было перетирать. Персонально, мать их. Убедительно. И все равно я от «Трубы» теперь подальше держусь. Добираюсь до ближайшего места, где можно уйти в старые подземелья, и сваливаю.

— В восемьдесят седьмом в метро не было таких пожаров. Да и вообще, не было. Отдельные возгорания, нарушения техники безопасности, какие-то мелочи, ничего, похожего на объемные взрывы и облака огня.

— Думаешь, я не знаю?

«Летающего панка» Хасан помнил. Слишком много оказалось свидетелей того прыжка, и тема не осталась без внимания. Тийрмастеру пришлось позаботиться о том, чтобы замять дело. Нашлась цирковая труппа, взявшая на себя ответственность за несанкционированные трюки с зеркалами. Циркачей пожурили, оштрафовали, сделали им рекламу, тем все и закончилось.

Вампира, ошарашившего пассажиров метро в час-пик, так и не нашли.

Неудивительно, с учетом его необщительности.

По каменным стенам сочилась вода, отражая свет налобного фонаря. Под ногами хлюпала грязь. На удивление немного грязи. В канализационных стоках бродить приходится по колено в нечистотах, а тут — не страшнее, чем на грунтовой дороге во время дождя.

— Здесь уже безглазы живут, — сообщил Заноза, — чуешь их? Слышишь, как разбегаются? У них слух не хуже, чем у нас, и обоняние… не, ну похуже, конечно. Но все равно. Да только мы не пахнем. Я без понятия, как они нас от живых отличают.

— Они что, чистят водостоки?

— А у них выбора нет. Не чистили бы — потонули бы нахрен. Безглазы — не животные, у них мозги, как у людей, только работают по-другому. Инстинкты, да, как у зверья. Но звери меня не боятся, а эти — ссутся и прячутся.

— Может, если б они тебя разок увидели, перестали бы бояться, — Хасан полагал, что тон его достаточно серьезен, но Заноза круто развернулся и уставился ему в лицо.

— Смейся, смейся! Будь у них глаза, я б мог из них армию собрать. Такой шпионской сети ни у кого в мире не нашлось бы.

Несмотря на невеликий рост, вид у него был грозный. Правильная экипировка даже смешных юных панков превращает в суровых бойцов, а для рейда в Мюррей-мэнор Заноза экипировкой озаботился с настораживающим профессионализмом. За полсотни лет, проведенных в затворничестве, он разве не должен был отстать от современных военных тенденций? И ладно, Аллах с ним, с отставанием, но где он все это раздобыл, начиная с пистолетов — таких же, как загубленные Сондерсом и таких же, к слову, как у Хасана — и заканчивая приборами связи?

Они не собирались штурмовать Мюррей-мэнор, туда следовало незаметно прийти и незаметно уйти, но подготовились к боевому столкновению. Зажигательные боеприпасы — часть стандартного вооружения венаторов, делали полные бронекомплекты стандартным снаряжением вампира, направляющегося в логово венаторов. Даже будь у безглазов глаза, сейчас они вряд ли сочли бы Занозу заслуживающим доверия. И шпионить для него согласились бы разве что с перепугу.

— Хреновая сеть была бы, — пробурчал Заноза, отворачиваясь, — безглазы так себе агенты, вообще-то. Единственный плюс — никаких тайн не выдадут, они ни писать, ни говорить не умеют.

С цыганской магией довелось столкнуться раньше, чем добрались до подвалов Мюррей-мэнора. В какой-то момент Заноза отошел к стене, сунул руку прямо в каменную кладку, и рука провалилась по локоть.

— Нам сюда. Врубай свои глушилки. Сейсмодатчики отключены, но нас и просто так кто-нибудь услышать может.

Картинка вместо стены, скрывающая ответвление тоннеля. Мера предосторожности от вампиров, которые могут забрести в подземелья безглазов. Сами безглазы иллюзию не увидят и найдут тоннель, как только оттуда потянет сквозняком — как только будет сломана кладка подвала в Мюррей-мэноре. Но вряд ли рискнут по нему подняться.

— У них высотометр встроенный, я так думаю. — Заноза прислушался, но из узкого хода не доносилось никаких звуков, и он уверенно двинулся вперед, — найти бы мертвого безглаза, можно было бы посмотреть, как они устроены. Я знаю одного толкового врача, она бы разобралась. Но они своих мертвецов едят. Такая досада. А живых ловить, чтоб изучать, это свинство. Люди, все-таки.

— Ну, да, — Хасан изобразил понимание, — людей мы сами едим, незачем их на врачей тратить.

— Тот врач их тоже ест. У нее живорез. Болезнь такая. Слышал?

— Слышал.

Живорез был проклятием, и живорезами называли проклятых вампиров, но он не был болезнью. Вампиры не болели, уж Заноза-то об этом должен был знать лучше всех. Но какая разница? Для живых неизлечимая болезнь не отличается от проклятия, почему бы мертвому не считать проклятие неизлечимой болезнью? А вампиры, проклятые живорезом, могли кормиться только живой плотью. У них были дайны, позволяющие сохранять жертве жизнь до тех пор, пока на костях оставалось хотя бы волоконце мяса. И не было выбора между пожиранием живых и окончательной смертью. Никто из вампиров не способен убить себя. Никто не в силах преодолеть голод. Живорезы сходили с ума, куда бы они делись? И после этого их существование переставало быть таким мучительным.

Наверное.

Хасан встречал лишь одного проклятого, тот не страдал от живореза, наоборот, получал от него наслаждение, и был сумасшедшим, и был очень «толковым» врачом. Единственный из полутора десятков убитых вампиров, у которого Хасан не взял ни кровь, ни душу. Сжег тело и смыл пепел в канализацию.

Ничего это не решало — тварь воскресла под белым небом Ифэренн и теперь убивает там. Даже если бы смерть исцеляла от живореза, ублюдку нравилось его проклятие, и вряд ли он остановился, оказавшись на той стороне.

Но забрать его душу, означало рискнуть собственной. А Хасан не ставил целью сделать мир лучше. Разве что, если б «Крепости» предложили на это контракт с соответствующей оплатой.

— Она хирург, — сказал Заноза, по-своему истолковав его молчание. — Онколог. Так что и не голодает, и не убивает.

— И она не виновата, что болеет. Я понял. У тебя все равно нет под рукой мертвого безглаза.

Тоннель был укреплен какими-то сложно выглядящими пластиковыми конструкциями, защищен от осыпания пластиковой же сетью. Местный глинистый грунт был достаточно прочным, чтобы не беспокоиться о более надежной системе защиты от обвала. За три недели Заноза умудрился проложить стометровую сапу[9], спрятал куда-то огромное количество вынутого грунта, добрался до подвала Мюррей-мэнора с той стороны, откуда никто не ждал. Поневоле вспомнишь присказку о том, что, упав на самое дно, страшнее всего услышать стук снизу. С таких глубин может явиться лишь то, что венаторы вообразить не способны. У венаторов фантазия хуже, чем у обычных людей — слишком много знают.

А сам Заноза, свободно гуляющий по подземельям безглазов, задумывался ли о том, кто эти подземелья выкопал? Больше ста метров от поверхности. Глубже любой станции метро. Древнее самых старых зданий наверху.

Мальчик думает, что безглазы — это люди, чья эволюция пошла по иному пути.

Хасан знал, что предки безглазов никогда не были людьми. Но не знал, что случилось с ними, как из строителей подземных городов они превратились в дикарей-людоедов. Он, впрочем, и не интересовался.

Свет фонарика скользнул по аккуратной каменной кладке. Земляной тоннель упирался в нее. Кирка и кувалда, прислоненные к затянутой сеткой стенке, выглядели по-сиротски, и одновременно как-то угрожающе.

— Ты что, вручную это все прорыл? — поинтересовался Хасан, разглядывая инструменты.

— По-разному, — отозвался Заноза. — Где-то бурил, где-то копал, хрена ли, время-то было. Все равно пока однорукий, делать нечего. Иероглифы рисовать, да землю рыть.

Ну, да. С одной рукой землю рыть — самое то.

— Я об этом дофига всего знаю, — Заноза махнул рукой, подразумевая проделанную за три недели работу, — когда живой был, думал, что буду железные дороги строить в странах Третьего мира. Правда, тогда они еще так не назывались. Страны эти. Тогда и солнце над Империей не садилось. Ладно, если ты готов, то щас мы инфильтрируем в расположение противника с помощью возимого шанцевого инструмента. Ты готов?

— Ну, и балабол ты, все-таки.

— Ага. Ок. Тогда поехали.

Толстенная каменная кладка была проломлена в два с половиной удара. Камни из пролома Заноза выгреб с такой легкостью, словно они были пенопластовыми.

Старая кровь. Хорошая старая кровь. У Лайзы Досс кровь тоже старая. Около трехсот лет. Нет никаких причин сомневаться в том, что именно эта девочка дала Занозе афат, но почему слухи об этом разошлись именно сейчас? Почему раньше не стало известно, кто его ратун? Потому, что Этьен Лерой приложил достаточно усилий к тому, чтобы сохранить тайну личности всех своих сотрудников? У Лероя были для этого и средства, и возможности.

Объяснение выглядело хорошим. Достоверным. Таким же хорошим и достоверным, как информация о том, что ратун Занозы — сумасшедшая прорицательница, которую он называет сестрой.

Почему в достоверную информацию всегда так сложно поверить?

* * *

Весь путь от тоннелей метро до подвала Мюррей-мэнора они проделали под «Туманом», избегая видеокамер. А здесь, в гнезде венаторов, в самой защищенной части особняка, «туман» стал не нужен. Камеры, правда, по-прежнему представляли опасность, но их расположение было известно.

Время рассчитали точно — прошли сквозь пролом именно в тот момент, когда у поста было трое из пятерых охранников. Сам пост — пуленепробиваемое стекло, какие-то приборы, несколько мониторов видеонаблюдения — располагался в северо-западном углу этажа. Дежурный мог видеть и дверь лифта, и выход на лестницу, а других способов попасть на минус второй уровень или уйти с него до сего момента не существовало.

— Убери «туман» и не смотри на меня, что бы ни случилось, — последние слова Заноза уже не столько шептал, сколько мурлыкал.

Его дайны убеждения работали… странно. Действовали на зрение, а не на слух. Хасан выяснил это, когда Заноза зачаровал Сондерса, так что почел за лучшее последовать рекомендации. Люди уступают вампирам в скорости, стрелять начнут не сразу, между мгновением, когда Занозу станет видно и открытием огня пройдет достаточно времени, чтобы выкинуть мальчика обратно в тоннель и прикончить всех, кроме командира смены.

Командир — тот, что за пультом. Нельзя дать ему время поднять тревогу…

Хасан снял завесу «тумана», глядя на венаторов, следя за каждым их движением, фиксируя каждый вдох. Заноза держался чуть позади. Хасан не видел его, не мог видеть, и все же отчетливо различил знакомую улыбку, когда услышал веселое:

— Привет! Да свои мы, свои, все нормально, парни. Положите оружие. Ты, да-да, ты, как тебя звать?

Двое бойцов, стоящих между ними и постом, положили свои ПП на пол. Третий, тот, за стеклом, выпрямился, недоверчиво и радостно уставился Хасану за плечо:

— Я? Я Ирли.

— Круто! Пусти меня за пульт, пожалуйста. А вы?

Вопросительная интонация и, наверняка, взгляд поверх тактических очков. Взгляд, который, судя по реакции этих двоих, точно лучше не видеть. Они выкрикнули свои фамилии с такой готовностью, словно ждали этой возможности всю жизнь.

— Зашибись, — прокомментировал Заноза. — Значит, Лонз и Райнар? А это мистер Сейид[10]. Я буду рад, если вы сделаете все, что он скажет. На меня уже можно смотреть, — он обошел Хасана, на ходу ободряюще кивнул Райнару и Лонзу. После чего потерял интерес ко всем, кроме Ирли, вместе с которым принялся изучать пульт.

— Где еще двое? Ага… вижу. Как раз в районе серверной. Идут на восток.

— Вы двое, за мной, — приказал Хасан оставленным на него бойцам. И направился обратно по коридору. На перехват оставшихся венаторов.

Райнар и Лонз потопали за ним, безоружные, послушные, как щенки. Пару раз оглянулись на Занозу, не хотели потерять его из вида, но всей душой стремились порадовать. А он ведь ясно сказал, что будет рад, если они выполнят распоряжения «мистера Сейида».

Дайны убеждения точно не должны быть такими. Если б они были такими, вампиры, владеющие ими, владели бы миром. А как верно заметил Минамото, те, кто получает эти дайны, чаще всего — лишь игрушки для своих ратунов. Они умеют нравиться, они умеют просить, они получают то, о чем просят. Вроде бы, невелика разница. Да только Заноза-то не просит. Он дарит право служить себе. Что-то не так, либо с его дайнами, либо с дайнами убеждения. Либо — с имеющейся у «Турецкой крепости» информацией о дайнах убеждения.

Слухи о том, что есть венаторы, способные видеть сквозь «туман» отчасти подтвердились, когда двое патрульных, на перехват которым вышел Хасан, начали проявлять беспокойство. Они не видели его и Райнара с Лонзом, но почуяли чье-то присутствие, почуяли, что больше не одни. «Туман» не превращает вампира в невидимку, «туман» вынуждает всех остальных отводить взгляд, не смотреть и не понимать увиденного. Сверхъестественное чутье венаторов могло установить связь между зрением и сознанием, и тогда от «тумана» уже не будет толку.

Хасан развернулся к своим спутникам. Современная экипировка почти не оставляла открытых участков кожи, но ему и нужно было немного. Он коснулся лиц — пальцы обожгло, словно человеческая кровь вскипела под прикосновением, пустота не-жизни всосала, поглотила живую силу, без следа растворила в себе, и оба парня повалились навзничь. Глубокий обморок, который скоро сменится сном. Ничего опасного.

Если Заноза не вспомнит о них, не решит добить — Райнар и Лонз переживут эту ночь. И двое других… уже вскинувших оружие, но еще не готовых открыть огонь.

Что им положено делать по инструкции, когда срабатывает чутье? Сразу стрелять?

Хасан обессилил обоих. Обезоружил. Перетащил к Райнару и Лонзу и уложил у стены.

Или сначала они должны спрашивать, кто идет? Маловероятно. Кто тут может ходить невидимый? Только чужаки. А с чужаками венаторы не разговаривают.

Он разрядил трофейные ПП, согнул стволы, оставил рядом с телами. Если эти четверо доживут до утра, им за многое придется отвечать, ни к чему добавлять в список еще и утерю оружия.

— У меня всё, — негромко сказал Хасан в микрофон.

— Быстрый ты, офигеть, — отозвался Заноза. — Выдвигайся к серверной, мы с Ирли скоро будем.

Ждать, действительно, пришлось недолго. Надо думать, создание кнопки «отключить сигнал тревоги» не составило Занозе труда. И хотелось верить, что кнопка сработает. Если нет, то пути отступления венаторы им не перекроют — просто не успеют — но придется идти сюда снова, искать другой путь, и сделать это будет гораздо сложнее, чем сейчас. Боевой рейд вампиров в штаб-квартиру «Мюррей» — событие из ряда вон. Чтобы сильно затруднить повторное проникновение, хватило бы и усиливших бдительность венаторов, а в нынешней ситуации, кроме них тревогу поднимут еще и вампиры.

Заноза привел Ирли к дверям серверной по западному коридору. Спящие охранники остались в восточном. Ирли, не знающий, что сталось с его бойцами, был весел и оживлен, болтал без умолку, рассказывая о том, как организована безопасность Мюррей-мэнора, о трудовых буднях, о тварях, с которыми приходилось иметь дело, когда в исследовательских лабораториях — да, вот в этих самых, здесь, на минус втором, — что-нибудь шло не так. Он, не затыкаясь, приложил руку к изображению ладони на двери серверной, чуть поморщился от укола, когда датчики взяли каплю его крови для анализа, вытаращил глаза, при сканировании сетчатки. И заявив:

— Ну, вот, полный порядок, я же говорил, — откатил тяжелую дверь вбок.

Заноза выругался вполголоса и достал из кармана баллончик с краской.

— Ирли, видишь на полу боярышник?

— У нас везде так, — гордо сообщил венатор, — порядок такой. От вампиров.

— Угу. Закрась его нахрен. И мезузу тоже.

Веточка боярышника была едва различима в полутьме освещенной лишь дежурными лампами серверной. Вдавленная в пол сразу за дверью, залитая каким-то прозрачным составом, она, равно как мезуза на косяке справа, никоим образом не могла помешать войти в серверную, ни вампиру, ни… да никому.

Кроме Занозы.

Этот мальчик полон суеверий. Или он сам ходячее суеверие.

Ирли старательно закрасил боярышник и мезузу черным, вернул баллончик Занозе, и тот, моментально вновь придя в хорошее настроение, перешагнул порог.

— Некоторые держат их в футлярах, — сообщил он Хасану, — на футляры мне насрать, и на то, что внутри тоже. Пока не вижу — никаких проблем. А некоторые умные, — Заноза кивнул на Ирли, и тот польщенно заулыбался, хотя сомнительно, чтобы идея повесить в серверной мезузу без футляра принадлежала лично ему. — Так… ну, и что тут у нас? У нас тут торжество косности и рассвет консерватизма. IBM триста семьдесят… — вопреки словам, в голосе Занозы слышалось что-то подозрительно похожее на нежность. — Не думал, что когда-нибудь снова свидимся.

Хасан не различал компьютеры по именам, но даже он видел, что здоровенный, занимающий целый стол ящик с кнопками, триггерами и десятками индикаторов ничуть не похож на лэптоп Занозы или оборудование Арни. Зато помнил, что когда-то и в «Турецкой крепости» была такая штука. А до нее — похожая, но… другая. Из объяснений Арни невозможно было понять, в чем разница, пришлось просто дать денег на покупку новой. Обе махины по сей день стоят в подвале, вроде бы, работают. И, надо сказать, в голосе Арни, когда он говорит о них, слышны те же теплые нотки, что и в словах Занозы.

А тот уже снял очки, благо полутьма позволяла ему чувствовать себя комфортно, уселся за стол и начал что-то там делать с этим здоровенным компьютером, обронив, что «это быстро, Ирли побудь пока здесь».

Как будто тот смог бы добровольно куда-нибудь уйти.

В отличие от Шеди, Ирли к Занозе не лип. Был рад находиться в его обществе, но голову не терял, инициативы не проявлял, и вряд ли испытывал что-то, кроме глубокого почтения и крайней приязни. Шеди «повело», так Заноза это назвал. И он опасался, что «поведет» венаторов. А, между тем, реакция Шеди на дайны убеждения хоть и был была не совсем нормальной, отвечала описанию дайнов в большей степени чем то, что считал нормой сам Заноза.

Ему кто-нибудь объяснял, как они работают?

Заноза выругался. Вскочил со стула. Сунул руки в карманы и застыл, глядя прямо перед собой. Воздух в серверной завибрировал от тихого, низкого рычания.

— Что? — встревожился Ирли. — Не работает что-то?

— Работает зашибись, — рук из карманов Заноза по-прежнему не вынимал, — работает охренеть хорошо. Эти машинки по надежности сто очков форы четвертому поколению дадут. Но с хрена ли вы не держите на них нужные данные, а? Почему у вас все в бумаге? И где эта сраная бумага? Ирли!

— Я!

— Здесь есть только номер стеллажа и код ящика. Сами ящики и стеллажи в хранилище. Как туда попасть? Шайзе, кто придумал хранить документы на бумаге? Мы в двадцатом веке новой эры, мать вашу, какого хрена, почему не ублюдочный папирус, не глиняные таблички? Кто здесь додумался до такого офигенного новшества, как бумага?

— Хранилище-то здесь, за стенкой, — Ирли был расстроен едва не сильнее Занозы, — вот дверь. И снаружи еще, из коридора, можно войти. Та дверь под наблюдением с поста. Но хранилище я открыть не могу. Никто не может, кроме ординариев. Там же не только бумаги, там артефакты, амулеты, наузы, оружие заговоренное. Без специальной защиты внутрь нельзя.

— В смысле, это не содержимое хранилища защищают от вас, а вас — от содержимого? — Заноза перестал злиться. — Что, правда?

— Правда. Я тебе могу дать инструкцию, там все расписано.

Из того, что рассказывал Шеди, из столкновения с Сондерсом, следовало, что Ирли прав, а Заноза зря удивляется. Большинство дорогих и ценных вещей нуждаются в защите от людей, но бывают дорогие и ценные вещи, от которых надо защищаться. За века существования общества Мюррей, в их хранилище должно было скопиться немало подобных ценностей.

Хасан предоставил Занозе выяснять у Ирли подробности, а сам занялся изучением замков на сейфовой двери. Старая дверь, старые механические замки, код, который меняется без установленной периодичности. Если бы доступ к сейфу был только у кого-нибудь одного, кроме кода использовался бы еще и ключ особой формы, скорее всего, заговоренный. Но ординариев около десятка, а десять специальных ключей — все равно, что код от сейфа, написанный тут же, на стикере, рядом с замком.

* * *

Не просто сейф — целый зал со стенами из заговоренной стали, которые нельзя сломать даже со всей сверхъестественной силой старой крови. У Занозы был с собой полукилограммовый кусок С-4… нет, не то, чтоб он всегда носил при себе взрывчатку, просто захватил сегодня, на всякий случай, и нет, взорвать замок этого сейфа тоже было нельзя. Повреждение замка включало установленные внутри огнеметы. Огонь — верное средство для уничтожения ценностей, даже всякие там лампы с джиннами и пентакли с демонами можно жечь, не опасаясь, что их обитатели вырвутся на волю. Про бумаги и говорить нечего.

На ценности было насрать, но потерять бумаги не хотелось. Будь замок электронным, Заноза придумал бы что-нибудь, обязательно…

Он изрядным усилием воли заставил себя не перебирать варианты того, что можно было бы сделать с электроникой. А Хасан сказал:

— Я знаю, как он заговорен.

И в ответ на вопросительный взгляд — Заноза от неожиданности дар речи потерял, и вслух спросить не смог — объяснил:

— Замок уникальный, не серийный, но механическая часть в нем не самое сложное. Сложность в заговоре. И я знаю, кто и как его заговаривал.

Наверное, вид у Занозы был достаточно красноречивым — Турок сжалился и не стал ждать вопросов.

— Особенность этих заговоров в том, что они требуют абсолютной уверенности в праве открыть замок. По этой же причине оба механизма блокируются при первой ошибке в наборе кода. Для второй попытки нужен будет второй взломщик. Или тот, кто знает код.

— Тот, кто уверен, что может открыть замок, не может ошибиться с цифрами и буквами?

— Ты можешь промахнуться? — Турок приподнял бровь, из чего каким-то образом стало ясно, что речь идет о пистолетах.

Заноза вспомнил полутемный подвал и пули, врезающиеся в камень за спиной Сондерса. Месяц назад он знал, что промахнуться не может. Знание — это высшая форма уверенности. Здравый смысл, законы физики, теория вероятности — все было против него, все говорило о том, что промахнуться может любой. Но он не мог.

И если защитный заговор требовал такой уверенности — такого знания — вопреки всему, то кто же, вообще, мог открыть эти замки?

— Не люди, — Турок пожал плечами, и на ум сразу пришли пятнадцать убитых их вампиров. Старых вампиров с неведомыми, непонятными дайнами. — Но венаторы тоже не совсем… Их идефикс — защита людей от нелюдей, и чем больше сил они на это кладут, тем меньше в них остается человеческого.

А в хранилище «Мюррей», за двумя заговоренными замками, были спрятаны вещи, от которых нужно было защищать и людей, и венаторов. А еще документы, от которых зависело быть в тийре миру или войне. И, может быть, не только в тийре. Заноза знал, что такое войны между вампирами, но даже его воображения не хватало, чтобы представить, какой размах приобретут события с учетом сотрудничества вампиров с венаторами. И что случится, если станет известно о контроле венаторов над тийрмастером. Открывать эти двери — все равно, что активировать устройство запуска стратегических ракет.

А Сондерсу все равно удалось спереть киноварную пилюлю. Пусть даже, он подменил ее в лаборатории, а не в хранилище, один хрен, никакого толку от защитных устройств там, где они действительно нужны.

Сам Заноза предпочел бы включить чертовы огнеметы.

Если б только от знания, кто же из вампиров уже попал под контроль, не зависело его дальнейшее существование. Пока не закончены дела с ратуном, уходить нельзя. А чтобы остаться — нужно навести порядок в тийре и окоротить венаторов. А чтобы навести порядок и разобраться с венаторами — нужно знать, с кем из вампиров еще можно иметь дело.

С Турком можно…

Шайзе. Существование Турка, между прочим, тоже под угрозой. И Ясаки. И Лайзы. И все это думано-передумано не на один раз за три-то недели.

— Ирли уверен, что у тебя есть право открыть хранилище, — сказал Турок, не подозревавший, что Заноза его уже практически похоронил. — Мне нужна эта уверенность, вся, сколько ты можешь дать. Остальное — дело техники. Любой механический замок без заговора защищает только от людей, не от вампиров.

— Ты не ошибешься в коде? — за скепсис в голосе Заноза бы сам себе дал в глаз. Турок ограничился терпеливым взглядом. От взгляда почему-то стало хуже, чем если б Турок ему и правда врезал.

Нет, не от взгляда. От упущенных возможностей, которые Заноза еще не рассматривал даже гипотетически, о которых он пока вообще не думал, и которые уже… всё… которых просто нет и никогда не было. Неизвестно каких. Что-нибудь могло быть, любое, плохое или хорошее, а не будет ничего.

Ну, и ладно.

Блин. Жалко. Но жалеть о том, о чем даже не знаешь, плохо это или хорошо, о том, чего нет, не было и не будет — это еще глупее, чем быть вампиром.

— Мне надо рассказывать тебе о том, что такое дайны убеждения? О том, что никто никогда не соглашался пойти под них добровольно, и для этого есть причины? О том, что ты изменишься…

— Уилл… — это казалось невозможным, но терпения во взгляде Турка стало еще больше, — заткнись, ради Аллаха.

— Эффект будет временным, — Заноза правильно понял просьбу заткнуться. От него требовалось перестать паниковать, и перейти к техническим деталям, — не то воздействие, которое остается навсегда. Но зато — самое сильное. Сродни узам между най и ратуном, только еще сильнее. Потом, когда действие закончится, тебе захочется меня убить, я предпочел бы, чтоб ты воздержался от этого.

— За что мне тебя убивать?

— Ты не забудешь то, что чувствовал. Это… помнить такое… чертовски неудобно. Если я не буду попадаться тебе на глаза, давать о себе знать, желание убить постепенно пройдет. Наверное. Да хрен знает, ты мстительный. С другой стороны, я зашибись умею прятаться. В крайнем случае, свалю отсюда вместе с Ясаки.

— Если так, то до крайности доводить нельзя, — Турок не смеялся, он даже казался серьезным, но в глубине черных глаз по-прежнему таилась улыбка. Он, вообще, хоть слово слышал? Хотя, ему-то что, он ничего не теряет.

Заноза не пытался понять, откуда у него самого ощущение потери. Давно зарекся разбираться в себе. Безнадежное дело.

— Ирли, иди на пост, — велел он. — По западному коридору. В восточный не суйся.

— Слушаюсь, — венатор вытянулся, развернулся и вышел за дверь.

Надо убить его. И тех четверых, которых обезвредил Турок.

Убивать не хотелось. Так. О чем он еще не сказал? Как все это… неожиданно и от того бестолково. Кто, вообще, сам, по своей воле, просит, чтоб его зачаровали? Так не делается!

А куда деваться?

— Если тебя «поведет», я возражать не буду. Имей это в виду и сосредоточься на сейфе, ок?

Что за подлость?! Он не раз уже видел настоящую улыбку Ясаки, и она ему не нравилась. Было бы хорошо, если б японец вообще никогда не улыбался. И он ни разу еще не видел, чтоб Турок улыбнулся иначе, чем глазами. До этой минуты. Но сразу захотелось увидеть его улыбку снова.

Кто тут кого, на хрен, зачаровывает?

— Сосредоточусь на сейфе, — пообещал Турок, — спасибо, за обещание. Я ведь правильно понял, что это не угроза?

— Да иди ты!

— Тебя трясет, — это было сказано абсолютно серьезно. — Я понял инструкции, внял предупреждениям, теперь ты меня послушай. Во-первых, тебе не нужно будет сбегать с Ясаки, потому что я не захочу тебя убивать. Ты обо многом знаешь больше, чем я, во многом лучше разбираешься, и нет ничего оскорбительного в том, что какое-то время я буду считать тебя абсолютным авторитетом. Это понятно?

— Посмотрим.

— Во-вторых, меня не «поведет». Чем бы ни были твои дайны, они не яд, и не порча, они действуют на то, что уже есть на уме и в сердце, а меня не интересуют дети.

Чего?! Какие, на хрен…

— Я не ребенок!

— Ты так думаешь.

— А ты. Ни хрена. Обо мне. Не знаешь.

Вот только разозлиться сейчас не хватало. Злость — паршивое подспорье в дайнах. Мать его, и на что тут злиться? На то, что Ясаки прав? На то, что Турок ошибается? На то, что хочется, чтобы было наоборот?

— У нас еще будет время на то, чтобы обсудить, что именно я знаю, и к каким выводам пришел. А пока давай ты будешь злиться на то, что сейф закрыт. Это более конструктивно, если я правильно понимаю, как действуют твои дайны.

От злости никакой пользы не было, ни в чем, но… все правильно. Злиться на себя бесполезно, а замок можно победить. Турок может это сделать. И сделает.

— Откроешь его для меня, да? — Заноза вытащил руки из карманов. Как он и боялся, ногти уже превратились в когти, но хотя бы не начали расти.

— Для тебя. Подарок на День рождения.

— Ты знаешь, когда у меня День рождения?

— Нет. Но я же могу сделать подарок загодя.

Это было… чертов турецкий упырь даже не знал, как это было хорошо, то, что он сказал. Так по-дурацки, но так охренительно правильно.

— Открой его, — попросил Заноза, вложив в просьбу всю благодарность к этому непонятному, раздражающему, ни на кого не похожему человеку. Мертвому, да. Но какая, к черту, разница?

Установившаяся связь тоже не походила на обычное воздействие дайнов. То есть… никакой связи не должно было быть. Ответом на чары всегда становились эмоции, Заноза чувствовал их, принимал, использовал, испытывая в ответ схожие чувства, но не забывая о том, что чувства — не его. Сейчас все было не так. Как будто… ничего не изменилось. Та же ровная, насмешливая доброжелательность со стороны Хасана — Заноза не мог чувствовать в ответ ничего похожего, и не чувствовал, не было необходимости разделять свое и чужое — те же интерес, непонимание, любопытство с его стороны. И благодарность. Она тоже была не внове, Турок уже не раз дал повод для благодарности, хоть и не такой как сейчас.

И как это понимать? Дайны не сработали? Но этого быть не могло.

— Пусть Аллах накажет тех, кто дает афат детям, — пробормотал Хасан, возвращаясь к дверям хранилища.

И пока Заноза думал, как же, все-таки, донести мысль о том, что он не ребенок, а еще — о том, что дайны точно должны работать как-то по-другому, замок покладисто защелкал, и тяжелая, в полметра толщиной дверь медленно распахнулась.

Дайны сработали. Это факт.

Но как именно?!

* * *

Они не взяли из хранилища ничего, кроме нужных бумаг. Да и те Заноза не нашел бы сам, не смог бы унести. Его мутило, перед глазами плясали мушки, звенело в ушах, он переступил порог хранилища, и ноги подкосились. Попытка ухватиться руками за дверной косяк закончилась бы ожогом, будь он без перчаток. Но даже в перчатках пальцы будто пронзило электрическим током.

Ритуальная магия, суеверия, приметы, любые сказки о мертвецах и нечисти, какие только существовали на земле — все это венаторы использовали для защиты своей сокровищницы. Больные люди с больными фантазиями.

Тихо матерясь, Заноза выполз обратно в серверную, и сразу пришел в норму. А Хасану повезло. Нет, не в том, что он уточнил номера стеллажей и мест на стеллажах, спокойно вошел в хранилище и вернулся со стопкой тонких папок. Повезло ему в том, что Заноза пока слишком хорошо к нему относился, чтобы позавидовать и сказать какую-нибудь гадость.

— Пойдем отсюда, — сказал Хасан.

Надо было убить венаторов, всех пятерых, включая Ирли, который сейчас отсылал на главный пост сигнал о том, что дежурство идет штатным порядком. Не хотелось. Да и ладно, их свои убьют за сотрудничество с вампирами.

Заноза закрыл дверь хранилища. Прилепил на замок все свои запасы взрывчатки, воткнул взрыватель и понял, что вопросов от Хасана не дождется.

— Огнеметы, — объяснил он.

— Радикально.

— Это научит их хранить информацию в электронном виде.

* * *

— Кровь хранилась там же, — сообщил Заноза, пока шли обратно по выкопанному им тоннелю. — Сгорела вместе со всем остальным.

— А в этих папках личные дела ординариев. Ты решил извести «Мюррей» целиком?

— Конечно! Когда Рейвен узнает, что у венаторов больше нет его крови, он будет рад заняться ими.

— Переворот отменяется?

— А то ты не рад?

— Я за стабильность, — согласился Хасан. — Перевороты создают слишком много проблем.

В одной только Турции за вторую половину века их случилось столько, что он начал уставать. А «Турецкой крепости», в силу специфики деятельности, приходилось участвовать в сотнях переворотов в самых разных государствах и государствишках, так что хотелось уберечь от этого хотя бы Англию, если не всю Британию. Последние два десятилетия и здесь выдались неспокойными.

— По крайней мере, с ирландцами договорились[11], — заметил Заноза, невпопад к сказанному вслух, но в согласии с мыслями Хасана.

На некоторое время воцарилось тишина. Оба обдумывали и слова, и ситуацию.

— И что это было? — спросил Хасан.

— Без понятия. Я точно не за стабильность, и я не устал от бардака, я на нем зарабатываю.

Они снова замолчали.

Что-то пошло не так с дайнами, на воздействие которых никто никогда не соглашался добровольно. Мало хорошего в том, чтобы стать открытой книгой для юного панка с расшатанной психикой, но почему-то это не слишком беспокоило. Может, потому, что скрывать от Занозы было, в сущности, нечего.

— Сможешь передать бумаги Рейвену так, чтоб мы оказались не при чем? — спросил тот, меняя тему.

— Смогу.

— Тогда забирай их.

— Не хочешь сделать копии.

— Я их прочел. Все здесь, — Заноза постучал пальцем по лбу. — На дерьмо исхожу, когда вижу, как данные хранят в бумаге, но харды тоже ненадежны.

— Хорошая память?

— Идеальная.

А когда они вышли из тоннеля в катакомбы безглазов, Заноза сказал с некоторым удивлением от того факта, что вообще говорит об этом:

— У меня сегодня День рождения. И смерти, — добавил он, предваряя любые слова Хасана. — Ни хрена не праздник, но все равно спасибо за подарок.

Глава 6

Улицы жаждут купаться в твоей крови,

Площади - прахом усыпаны быть твоим.

Этого города ты наихудший враг.

Тара Дьюли

Мальчик, уверенный, что влечение, которое пробуждают его дайны, можно просто «отложить», чтобы сосредоточиться на решении более важных проблем, не имеющий понятия о плотской стороне любви, воображает себя взрослым. Больше того, воображает, будто знает об этом больше многих. Его научили всему, что касается «технической» стороны вопроса, но не объяснили сути. Худший вариант, какой только можно представить, ведь без понимания сути, техника представляется самой отвратительной стороной жизни. Можно понять, почему Минамото увидел в этом подростке склонного к пороку демона, но сложно понять его разочарование, когда он выяснил, что демон невинней агнца. Заноза мертв, испытать плотское влечение ему не довелось и уже не доведется, сути его он никогда не поймет, разве не естественно поберечь мальчика от дурных воспоминаний и держать подальше от всего, что может их вызвать? Если уж ты берешь на себя роль наставника, учи хорошему, а не плохому.

Минамото хотел не только научить. Он хотел доказать свою правоту. Кому? Себе, наверное. Не Хасану же. Чтобы оказаться правым, ему следовало Занозу переделать, исказить, превратить ангела в демона. И, кажется, именно этим он и занимался.

Пока безуспешно.

Хасан смотрел со стороны. Сказал себе, что если уж Минамото не справился с задачей за три недели, то и дальше беспокоиться не о чем. Да и Заноза, каким бы ребенком ни был в вопросах любви и своих странно действующих дайнов, во всех остальных сторонах натуры, человеческой ли или мертвецкой, разбирался получше Минамото и Хасана вместе взятых. Так что вряд ли цели и задачи наставника были для него секретом.

Хасан проехал по Тропке Дугварда. За рулем был Блэкинг, и он обошелся бы без указаний Занозы, подслушанных в ночь, когда была уничтожена засада венаторов. Едва въехав в Столфорд, крошечный приморский городишко, Блэкинг лег на курс, как взявшая след собака. Промчался по набережной, за городом свернул на грунтовку, и юзом остановил машину на смотровой площадке. Успел остановиться, пожалуй, лишь потому, что был предупрежден об опасности свалиться с обрыва.

Вид там действительно был живописный — беспокойное осеннее море, темное небо в обрывках просвеченных луной облаков, прибой, с ревом бьющийся о черные скалы. И, конечно, вересковые холмы, волнами уходящие за горизонт. Блэкинг не остался равнодушен к мрачной красоте дикой английской осени, и прежде чем расстелить на краю обрыва свой коврик, сделал несколько фотографий. Современная техника позволяла снимать по ночам не только шпионам и диверсантам, но и мирным гражданам…

К которым Блэкинга нельзя было отнести даже с натяжкой.

Ну да Аллах с ним со всем. Покончив с фотографированием, Блэкинг уселся на коврик в опасной близости к краю скалы, в высоко взлетающих брызгах прибоя, затянул было свою литанию, настраивающую духов на контакт, и почти сразу оборвал ее. Посидел, приходя в себя, возвращаясь в материальный мир, а после, перекрикивая грохот волн и шум ветра доложил:

— В гроте нет духов, господин, но там часто бывают демоны. Из грота Спэйта есть выход в их мир.

Отличная новость! Заноза отправлял венаторов прямиком в лапы демонам. Венаторов было не жаль, демонов — тоже, но нельзя забывать, что демоны враждебны всему, что есть на Земле живого и мертвого, и людям, и вампирам, и духам. Осознанно или нет, Заноза оказывал им услуги. А за сотрудничество с демонами наказание для вампира было страшнее, чем за любые другие преступления, включая связь с венаторами.

Парой дней спустя Арни предоставил данные об английских инженерах, работавших в Египте с Джоном Фоулером. Увидев в списке фамилию Спэйт, Хасан даже слегка удивился, настолько это было… предсказуемо. В окрестностях Столфорда стоял замок Доуз, принадлежавший семье Спэйт со времен нормандского завоевания. Или, возможно, это город Столфорд располагался в окрестностях замка Доуз. А нынешний владелец замка, Уильям Чарльз Спэйт граф Доуз проживал в Соединенных Штатах Америки, в Хайронтире, или, если по-человечески — в Нью-Йорке.

Предыдущий лорд Доуз, носивший имя Уильям Чарльз, был убит в Мюнхене одиннадцатого ноября тысяча восемьсот девяносто второго года на семнадцатую годовщину своего рождения. Впоследствии выяснилось, что известие о его смерти — ошибка, убили кого-то другого, а, может, никакого убийства и не было…

Мысль о том, что за афат, навязанный ребенку, должен карать Аллах, постепенно сменялась мыслью о том, что Аллах, возможно, возложил право исполнения приговора на кого-нибудь из своих мертвых последователей.

Когда Хасан выяснил, что семья Спэйтов, вся, за исключением упомянутого Уильяма — его мать, замужняя сестра, муж сестры и двое малолетних племянников — пропали без вести через неделю после неподтвержденной смерти лорда, и так никогда и не были найдены, предположения о намерениях Аллаха превратились в уверенность.

А шестнадцатого ноября в тийр вернулся Рейвен.

Возвращение тийрмастера, так же, как отъезд, прошло почти незамеченным. Рейвен покинул тийр без объяснений, без объяснений же вернулся, и свои миграции не афишировал. Сбежал он три недели назад, предположив, что о сотрудничестве с венаторами стало известно другим вампирам и испугавшись за свое существование. Вернулся — получив подтверждение того, что о сотрудничестве известно и, одновременно с тем — своеобразную гарантию того, что эта информация не попадет не в те руки.

С точки зрения Рейвена не теми были любые руки, но его возвращение в тийр означало, что гарантии приняты, а с венаторами начнется война на уничтожение. И это было куда естественней, чем любые договоренности с ними.

Две ночи спустя — в годовщину пожара на станции Кинг-Кросс по версии опиумных галлюцинаций Занозы — Хасан получил приглашение от комеса. Вежливое, деловое, строгое — составленное по всем правилам, предваряющим заключение контракта. У власть имущих Рейвентира снова было к нему дело. Понятно какое. Хасан знал, что увидит знакомый список из тринадцати — по числу тийров Британии — имен ординариев «Мюррей». К кому обращаться тийрмастеру, когда нужно быстро и эффективно устранить опасного противника? К комесу. Но комес не всесилен и не удивительно, что он стал искать союзников. А в таких делах, как устранение — эффективное и быстрое — никого нет лучше «Турецкой крепости».

— Наш предыдущий контракт был сформулирован недостаточно четко, — сказал комес, когда после предписанных церемониалом вежливых фраз, необходимых для убеждения друг друга в отсутствии злого умысла, они, наконец, перешли к делу. — Уильям Сплиттер не должен был уцелеть. Мастер Рейвен выразил свои пожелания по этому поводу… — выражение его лица говорило именно о том отношении к «пожеланиям», которого придерживался сам Хасан, — вместо того, чтобы оговорить этот пункт отдельно, предусмотрев за его выполнение отдельную плату. Для тийрмастера, как для любого администратора, естественно стремление убить двух птиц одним камнем.

Контракт на Занозу. Не так предсказуемо, как контракт на ординариев «Мюррей», но ожидаемо. Хасан не стал помогать комесу вопросами или комментариями. Ждал продолжения. Четких формулировок, ясных указаний. Оговорки, неосторожного слова, необдуманной мысли, которые помогут определиться с тем, что сказать здесь и сейчас, и как действовать дальше.

Умение Занозы читать мысли по выражению лица, жестам и взглядам пришлось бы очень кстати, но чего нет, того нет. А вот комес не чужд. Данные не подтверждены, но и не опровергнуты, и исходить нужно из худшего.

— Мистер Ясаки близок с ним, — продолжал тот, не дождавшись поддержки, — и намерен защищать. Это создает дополнительные сложности. Мы недооценили Сплиттера, и, возможно, недооцениваем мистера Ясаки, а вы знаете обоих лучше, чем кто бы то ни было, поэтому мистер Рейвен предлагает вам назвать свою цену. Беспрецедентные обстоятельства, учитывая его инстинктивное стремление экономить на всем.

Успели, значит, сделать предложение Ясаки. И смогли вывести японца из себя настолько, что он выдал намерение защищать Занозу. Ясаки, правда, мог этих намерений и не скрывать. Азиатская сдержанность не совсем миф, но азиаты пользуются ею по необходимости, и вполне возможно, комес Рейвентира, да и сам тийрмастер, в глазах Ясаки — не те фигуры, с которыми надо соблюдать осторожность.

— Моя цена — ваша кровь, — сказал Хасан.

Похоже, что только вежливость — обязательное условие выживания, когда имеешь дело с такими, как Хасан, Ясаки, или он сам — не позволила комесу сказать что-нибудь экспрессивное. Взгляд его был выразительным, но взгляд еще не повод для конфликта.

Комес не так давно миновал пятисотлетний рубеж. И его кровь стоила дорого. Очень.

— Сколько? — произнес он после короткой паузы.

— Вся. Мальчик стоит еще дороже, но больше у вас ничего нет.

Хасан не был склонен к опрометчивым поступком. Сейчас он тоже не сделал ничего, о чем пожалел бы впоследствии. Из Рейвентира просто пора было уезжать. Рано или поздно уезжать приходится отовсюду.

Или начинать войну. Но он действительно устал от войн.

Блэкинг открыл для него дверцу автомобиля, обошел машину и уселся за руль.

— Свяжи меня с Занозой, — приказал Хасан.

План действий на ближайшее время вырисовывался ясно. Единственным вопросом было подключать или нет Минамото, но и этот вопрос Хасан обдумывал недолго. Ровно столько времени, сколько потребовалось Блэкингу, чтобы дозвониться до Занозы.

Услышав в трубке довольное:

— Хаса-ан? Ты, наконец, определился насчет модели танка?

Он уже знал, что Минамото должен остаться в неведении. Японец может пригодиться позже. Когда начнутся настоящие проблемы.

— Приезжай в «Крепость».

Заноза не стал задавать вопросов, отозвался своим обычным «ок», и отключился. При всех своих недостатках, он умел не спорить и не спрашивать, если дело было действительно серьезным.

Или, точнее — умел не спорить и не спрашивать по телефону. Приберегал и строптивость, и вопросы для личной встречи.

Блэкингу не были помехой бесконечные вечерние пробки, скученность, пренебрежение правилами, обычное для любых водителей любых больших городов. Когда он был за рулем, улицы освобождались, светофоры переключались на зеленый свет, те немногие автомобили, что попадались по пути, жались к обочинам, инстинктивно чувствуя, что оказались в плохое время в плохом месте.

Заноза, наверняка, добирался на метро.

Он подошел крыльцу «Турецкой крепости», когда автомобиль Хасана остановился у тротуара. Хасан сам открыл дверцу, не стал ждать, пока это сделает Блэкинг. Время пошло, часы тикали, и оставаться на улице дольше необходимого становилось все опаснее.

— Тийрмастер решил взяться за тебя всерьез, — сказал он, как только Заноза, вслед за ним, вошел в кабинет, — нужно, чтобы ты уехал из Англии.

— Надолго?

Не лучший вопрос, и ответ на него Занозу не порадует.

— На неопределенное время. Сам ты уже не выберешься. Разве что с какими-нибудь контрабандистами, которым доверяешь, как самому себе. Можешь рискнуть, но лучше тебе остаться здесь, пока «Крепость» не будет готова к эвакуации, и уехать вместе с нами. На третью ночь, считая с сегодняшней, мы покинем страну.

— Насовсем, — сказал Заноза медленно. — Время нужно на то, чтобы подготовить базу там, а не на то, чтоб упаковать вещички здесь. Такие мрачные парни как ты — плохие гости, да? Если хочешь осесть где-нибудь, приходится договариваться заранее.

Это было и так, и не так. «Турецкую крепость» приняли бы в любом из тийров. Несмотря на то, что контракты заключались по всему миру, до сегодняшней ночи каждый тийрмастер предпочел бы вести дела с Хасаном без посредников.

До сегодняшней ночи…

Сегодня все изменилось, уже к утру об изменениях станет известно во всех дружественных Рейвентиру тийрах. Так что к завтрашней ночи Хасан действительно станет плохим гостем в Европе и большинстве штатов Америки.

— Из-за меня? — Заноза снял очки и уставился на него с удивлением, совершенно не подходящим к вызывающему внешнему виду, — ты это делаешь из-за меня?

Хасан ни слова не сказал о том, что произошло, о том, почему «Крепость» начала подготовку к эвакуации. Ему казалось, он об этом даже не думал.

Дайны продолжали работать, и по-прежнему работали неправильно?

— Скорее, из-за Рейвена, — ответил он, поразмыслив, — ты знаешь, что мистеру Ясаки предложили контракт на тебя?

— Сегодня вечером, — Заноза кивнул. — Он сказал, что не убьет меня и не даст убить, потому что я уже умер. А ты?

— Я не говорил, что не дам тебя убить.

— Ага. Меньше слов, больше дела. Не очень-то по-турецки, но ты, вообще, молчун.

Лицо его было напряженным, правда, старше Заноза от этого выглядеть не стал. Он, не глядя, уронил в кресло рюкзак, закурил и пошел по кабинету, от стола к окну, на ходу рассуждая вслух.

— Рейвен начал с меня. До вас ему добраться сложнее, но дело даже не в этом. У него не было повода, пока вы не отказались. Ирли и его парни не помнили нас с тобой, но пока мы были в «Мюррей», вскрывали серверную, взламывали хранилище, он отправлял с поста отчеты о том, что у них все нормально. Очевидно, что его поимели в мозг, очевидно, что я лучший в этом деле, и не надо быть гением, чтобы связать взлом «Мюррей» с поисками мисс Су-Лин... с тем, что Сондерс — единственный, кто пережил эти поиски. А он знал о власти «Мюррей» над Рейвеном. До сегодняшней ночи все сходилось на мне. И считалось, — Заноза остановился у окна, глядя сквозь жалюзи на темную улицу, — что я не могу зачаровать тех, кто старше меня по крови. Вы с Ясаки старше. Информацию о Ясаки Рейвену продал Джейкоб. О тебе… да кто о тебе не знает? Убийца Вампиров, Посредник, твоему ратуну было триста пятьдесят лет, уж всяко больше, чем Лайзе. И вы оба оказались под моими чарами. Хреновые дела. Вчера у Рейвена была только заноза в неудобном месте, а сегодня выяснилось, что у него еще и два врага. Я, трындец, как протупил, решив отдать ему ординариев. Он не станет их убивать, он расскажет им, что я о них знаю. А в «Мюррей» понимают, что это значит. Я уже прикончил десять их бойцов, не считая Сондерса и Вимеза, и еще четырнадцать умрут в течение ближайших месяцев. У тебя проблема, Хасан, — он обернулся, отстраненность во взгляде сменилась мрачной сосредоточенностью, — Рейвен и «Мюррей» объединятся, чтоб тебя прикончить.

Чтобы Рейвен снова связался с венаторами? Сразу после того, как освободился от их контроля?

— Я его знаю, — Заноза помолчал, словно бы подыскивая слова, — я… если знаю кого-то, редко ошибаюсь. Почти никогда. Рейвен использовал бы данные на ординариев против них, здесь я тоже не ошибся, но оказалось, что у него есть враги, опаснее всего общества Мюррей целиком. Ради того, чтоб избавиться от вас с Ясаки, он с дьяволом договорится, не то, что с венаторами.

— Мистера Ясаки стоит предупредить об этом. Но я не хочу, чтобы он знал, где ты. Никто не должен знать.

— С учетом всех обстоятельств, это я должен предложить тебе свое гостеприимство. «Крепость» перестала быть безопасным местом. Сколько твои Слуги продержатся против венаторов?

— А замок Доуз, по-твоему, безопасен?

Синие, подведенные глаза расширились было, но тут же весело прищурились.

— Фоулер, — протянул Заноза, снова заулыбавшись, — Египет, Дэвид Спэйт, Грот Спэйта, замок Доуз… Хасан, ты охрененный, ты в курсе? У меня есть другое убежище. Хотя, ты, наверное, и его нашел. Но все равно, то, что я рассказал — про отца, про грот, про «Трубу» — это только твое. Я не молчу, я вообще не затыкаюсь, но я не говорю лишнего. Никому, кроме тебя. Ты — исключение.

— Почему?

— Потому что ты ни на кого не похож, это же понятно.

Заноза делал ставку на то, что расположение его убежища никому не известно. Хасан — на обороноспособность «Турецкой Крепости» и способности своих Слуг. Заноза сталкивался с городской войной только в Чеймтире и в оккупированной Франции, так что на стороне Хасана был больший боевой опыт. Не говоря уже о том, что он не мог и не собирался оставлять «Крепость».

С этим Заноза и не спорил. Он всерьез предложил воспользоваться его убежищем, если не останется другого выхода, но понимал, что предложение принято не будет. Как бы ни сложились обстоятельства.

С чем он спорил, так это с тем, что сам должен остаться в «Крепости». Не потому, что она стала небезопасной. А потому, что был наркоманом.

— Законченный торчок, — так это выглядело в формулировке Занозы, — я и одной ночи не протяну без дозы. А чтобы получить дозу — сделаю всё. Даже с риском для тебя. О себе я вообще молчу, сам понимаешь.

Ну, да. Его же нет. Стало быть, и рисковать нечем.

Иметь дело с наркоманами приходилось и раньше, так что Хасан сознавал серьезность проблемы. Абстиненция отличается от Голода, но так же невыносима. Что ж, если вампир не может удержаться от поиска дозы, а поиск с гарантией закончится тем, что его прикончат либо венаторы, либо бойцы комеса, нужно удержать вампира силой.

— Я могу тебя просто не выпустить.

— Да? И что ты сделаешь, если я попрошу? Ты или твои Слуги — без разницы.

— Что ты сделаешь, если попросить будет некого? Если останешься один с недельным запасом крови, и не сможешь освободиться?

— Сломаю стену, — сказал Заноза грустно.

Эта грусть была в чем-то даже убедительней его обычной, граничащей с наглостью, самоуверенности. Но «Турецкая Крепость» занимала дом старой постройки, толщина стен здесь могла посоперничать с толщиной кладки в подвале Мюррей-мэнора, а кирки и кувалды у Занозы при себе не было.

— Пойдем, — Хасан направился к дверям, — покажу тебе наши казематы.

Рама — ложе из легированной стали на каменном основании, браслеты, удерживающие конечности в таком положении, чтобы любые попытки освободиться оставались безрезультатными.

— Голову тоже фиксируете, это хорошо, — Заноза пощелкал замком обруча в верхней части, — а подвижных частей многовато, это плохо.

Подвижной была только станина, намертво вделанная в камень. Она позволяла менять положение Рамы, поворачивать вокруг оси, поднимать и опускать. С теми, кто оказывался здесь, нужно было работать, станина делала работу удобнее. Хотя, чаще всего хватало одного вида рамы и щелчков закрывающихся браслетов.

— Понимаю, — протянул Заноза, бросив взгляд на стол с письменным прибором и печатной машинкой, на придвинутый к столу стул с высокой спинкой, — работать надо, не вопрос. А мне такая штука нужна, просто чтобы не сбежали раньше времени, так что я за функционал не заморачивался. Но моя попрочнее. Эту я сломаю.

— Вряд ли.

— Спорим?

— О чем тут спорить?

Занозе нужно было остаться в «Крепости». Им обоим, и ему, и Хасану нужно было, чтобы он остался. Рама была способом удержать его здесь. Когда начнется абстиненция, Заноза попытается сбежать, само собой разумеется, что для этого он захочет сломать Раму. Не сломает, но попробует обязательно, так есть ли смысл заключать пари?

— Если я сломаю ее, когда меня начнет кумарить, я смоюсь. Если я сломаю ее сейчас, пока еще соображаю, что делаю, я останусь, и мы поищем еще какой-нибудь способ не выпустить меня под пули.

— Ты сегодня уже… — Хасан задумался над определением. Уже — что? Не «укололся» же. — Уже получил свою дозу?

— Я с этого начал. И хорошо. Отложил бы до утра, остался бы без кайфа… — взгляд на Раму, ухмылка, — ну, или сломал бы ее и ушел.

— Ладно, давай попробуем.

Ухмылка превратилась в усмешку. Заноза скинул плащ на спинку стула, расстегнул систему с двумя кобурами. Протянул Хасану, улыбаясь так, словно в этом невинном жесте было что-то большее, чем простая необходимость отдать оружие на хранение.

Зазвенели, скатываясь к запястьям, многочисленные браслеты. Не такая уж бессмыслица, хоть и выглядит странно. Защищают от когтей, от ножа, мешают схватить за руку.

— Снимай, — велел Хасан, — без них удобнее.

Он даже не сомневался, что Заноза не положит браслеты на стол, а отдаст ему. Так и вышло. Но оно и к лучшему — то, что этот мальчик остается предсказуемым во всем, что касается подросткового поведения. Достаточно того, что он непредсказуемый вампир, пусть хоть тинейджером будет нормальным.

Фиксаторы головы и конечностей легко было закрыть, а открыть их, даже умудрившись освободить руки, все равно бы не удалось. Блокиратор располагался под ложем — не достать, как ни тянись. Пока Хасан застегивал браслеты, Заноза сосредоточенно смотрел на него, но видел ли — неясно. Когда он прятал глаза за черными очками, толковать его взгляды было проще, чем когда он глядел в упор, не мигая и не двигаясь. Так он очень уж походил на куклу. Слишком белая кожа, слишком синие глаза, слишком черные ресницы.

Не настоящий мальчик. Не зря он в этом уверен.

— Тебя можно привлечь за жестокое обращение с несовершеннолетними, — выдал Заноза, мгновенно разрушив иллюзию фарфоровости и кукольности.

— Подожди, пока дойдет до настоящего жестокого обращения, — Хасан застегнул наголовник.

Вот теперь Заноза не может пошевелиться. Самый подходящий момент, чтобы оценить, что они оба делают. Не сейчас, а вообще. Один добровольно согласился пойти под дайны убеждения, второй — дал приковать себя к Раме. Неизвестно, что хуже. То есть, что опаснее. Зато понятно, что настолько вампиры друг другу доверять не только не должны, но и не могут.

— Трепыхаться как-то поздно, не находишь? — Заноза снова заулыбался. — Мне нравится. Как будто дайны все еще действуют. На самом деле нет, не парься, они до первого восхода, а восходов было уже семь.

— Эффект сохранился.

— Ни хрена. Ты больше не хочешь делать для меня невозможное… — он запнулся и посерьезнел, — если не считать того, что бросаешь здесь все, чтоб контрабандой вывезти меня за границу. Если это дайны, то пошло бы оно все к черту.

— Эффект сохранился у тебя, дурень. Ты все еще можешь читать мысли.

— Я не читаю. Мы подумали об одном и том же, вот и все. Когда мы думаем одинаково, я это чую.

— Храни Аллах начать думать так же, как ты.

— В основном, да. Но иногда я бываю прав. Вот, смотри…

Он закрыл глаза. Ногти, накрашенные черным лаком, удлинились, загнулись на концах, превращаясь в когти. И Рама заскрипела, сопротивляясь, издавая тот пронзительный, пугающий стон стали, которая не может согнуться. Не может сломаться.

Заноза садился, превращая лежанку в искореженное кресло. Браслеты, удерживающие плечи и предплечья, порвались, словно были из шелка, а не из металла. Разве что шелк, разрываясь, не оставляет ран на руках. Пальцы с когтями обхватили наголовник, несколько секунд Заноза примеривался, а потом искорежил и смял замок. Так же быстро расправился с поясом. И, наклонившись, разломал фиксаторы на ногах.

— Я могу ее из пола выдрать, — он посмотрел на Хасана взглядом ребенка, уверенного, что перевернутая мебель в гостиной и содранная со стола скатерть — это корабль, отправляющийся в дальнее плаванье. Уверенного, что постройка корабля заслуживает похвалы, а не наказания и распоряжения немедленно навести порядок. — Хочешь?

— Оставь хоть что-нибудь.

Этого не могло быть. Все, что Заноза делал раньше, все, что они позволили друг другу… друг с другом… было невозможно только умозрительно. Нельзя потому, что так никто никогда не поступал. Но Рама, превращенная в обломки металла, была невозможна по-настоящему. Ни один вампир не был настолько силен. Настолько стар.

— Сколько лет твоей крови?

О таком не спрашивают, на такие вопросы не отвечают, есть правила, нарушать которые — невежливость, чреватая боем насмерть. Но они нарушили столько правил, что одним больше уже ничего не изменит. А Рама — вот она. И не спросить хуже, чем спросить.

— Семьсот девяносто один, — Заноза втянул когти, рассеянно лизнул бескровные царапины на запястьях. — Стоит хорошо подумать, прежде чем связываться с моим ратуном. Его кровь старше моей на девяносто пять лет.

— При таких величинах лишнее столетие не в счет.

Семнадцать лет жизни вместо девяносто пяти? Занозе было за что ненавидеть ратуна, даже если б тот не попытался сделать из него игрушку.

— Неизвестно как бы я их прожил, — они снова думали об одном и том же, но сейчас-то в этом не было ничего странного, — может, остался бы после войны калекой. Не после первой, так после второй.

— К началу второй ты был бы уже слишком стар, чтобы воевать.

— Полагаешь, меня бы это остановило?

— Полагаю, что мы не знаем, каким бы ты стал, если бы повзрослел. Но в шестьдесят пять лет… — Хасан покачал головой, — нет, мальчик мой, живые в этом возрасте уже не воюют.

— Много ты знаешь про шестьдесят пять лет!

— В два раза больше чем ты.

— В один и восемь. Если округлять. — Заноза вытащил из заднего кармана мятую пачку сигарет, — при таких раскладах афат — не самое плохое, что можно получить на семнадцатилетие. И я же сбежал, в конце концов.

— Как ты смог не вернуться?

— Сначала морфий, потом не помню, а потом купил зелье у одного очень умного парня в Риме, вмазался и теперь могу прикончить ратуна в любой момент. Или он меня. Большой разницы нет, главное, что я с тех пор его не люблю, и нам ничего не помешает.

— Зелье? Tahliye? — Хасан знал названия для этого состава только на турецком и на персидском, никогда не интересовался им. Никогда в этом не было нужды.

Заноза глянул на него с любопытством:

— По-вашему оно так называется? Мой итальянец говорил «гемокатарсис».

Зелье на основе серебра. Смертельный яд для живого, в чью кровь оно попадет и единственный выход для вампиров, стремящихся разрушить связь между ратуном и най. Чтобы зелье подействовало, оно должно быть взято «поцелуем» из живой крови раньше, чем яд убьет донора. Эффективность tahliye так и проверяли: если «поцелуй» спасал смертного, выпившего яд, значит, узы были разрушены. Если нет, нужно было добывать ингредиенты для новой порции tahliye и искать новую жертву.

Не в жертвах проблема. То есть, не в донорах. А в ингредиентах.

— Ты не переносишь серебра. Разве tahliye не должно было выжечь твои вены?

— Оно всю кровеносную систему выжгло, — Заноза пожал плечами. — А не один ли хрен мертвому-то?

— И твой ратун все еще не убит.

— Потому что я думал, что когда убью его, все закончится, — щелчок зажигалки, пауза, струйка бледного дыма, поднимающаяся к потолку, — меня тут ничего не держало. Меня же нет. Теперь есть ты, и это хороший повод остаться. Лучше, чем месть.

— Я польщен, — Хасан сунул ему в руки кобуры, повесил браслеты на торчащий сломанной костью кусок Рамы, — и раз ты, все-таки, намерен остаться, надо найти способ тебя не выпустить. С хранилищем в Мюррей-мэнор ты бы справился, если б там не было огнеметов?

— Хасан, — Заноза поднял бровь, — я тоже польщен, но ты меня переоцениваешь.

— Ну, хвала Аллаху! Значит, тебя можно хранить в сейфе.

* * *

К останкам Рамы совершила паломничество вся ночная смена. Зрелище было удручающим, но вдохновило бойцов как можно быстрее освободить сейф и меблировать его, сделав хоть сколько-нибудь пригодным для существования. Раскладная походная койка, стол, офисное кресло. Арни предложил видеомагнитофон и всю свою фильмотеку, но не смог найти ответа на вопрос, откуда у него на работе фильмотека, стушевался и снял предложение.

Распоясался он окончательно. Не без влияния Занозы. После рейда в Мюррей-мэнор они несколько раз виделись, и вот, пожалуйста, Арни, и раньше-то имевший весьма отдаленные представления о дисциплине, утратил и их. Но теперь ему хотя бы было с кем поговорить. Интересующие его материи были непонятны никому в «Крепости», а оживленная переписка с математиками по всему миру, ведущаяся посредством Интернета, не заменяла человеческого общения.

Могли заменить такое общение редкие встречи с вампиром?

— Он не математик, он инженер, — непонятно высказался Арни, — но хотя бы терминологией владеет.

Выходило так, что инженеры хуже математиков, но лучше всех остальных. А вопрос о разнице между людьми и вампирами Арни для себя даже не поднимал.

Смотреть кино на рабочем месте в рабочее время ему, кстати, никто и не запрещал. По чести говоря, было предпочтительней, чтобы Арни, когда ему нечего делать, занимался именно этим, а не модернизацией компьютеров и прочей сложной техники. В его представлении, математики превосходили инженеров во всем, поэтому Арни считал своим долгом додумывать и доделывать за инженеров их работу. Последствия доделывания почти всегда приводили к сбоям и ошибкам, которые Арни с энтузиазмом кидался исправлять. Исправлял, надо отдать ему должное, и даже, насколько можно было судить по отзывам остальных сотрудников, действительно умудрялся что-то там улучшить. Но промежуток между «доделать» и «исправить» все же заставлял понервничать всех, чья работа зависела от исправности аппаратуры.

Стоило бы позвать Занозу в штат. Он мог бы проводить задумки Арни в жизнь с меньшими жертвами. Но вряд ли ему это будет интересно.

Не говоря уже о том, что Заноза-то точно сведет тут всех с ума. Арни по сравнению с ним — воплощенные дисциплинированность и почтительность.

Заноза, осмотревшись в сейфе, счел обстановку приемлемой, запас крови достаточным, книги для скрашивания досуга — излишними.

— Я не читаю беллетристику.

До этого момента Хасан не замечал за ним снобизма. Значит, дело было в чем-то другом. Стало даже слегка интересно — в чем именно? Читал же Заноза что-то в детстве, когда не было ни Интернета, ни даже кинематографа.

— Мне кажется, что в книгах все дураки, — объяснил Заноза, демонстрируя снобизм высочайшей пробы, — дураков я не люблю, а настоящая засада в том, что дурак как раз я потому, что не понимаю написанного. Не могу же я себя не любить. Вот и не читаю. Да я найду чем заняться, мне до хрена разного доработать надо, — он похлопал по крыше лэптопа, — если сам себе годные программы не напишешь, никто не напишет. Эта новая операционка с восьмидесятых здорово улучшилась, теперь с ней нужно считаться…

Короткая улыбка была почти извиняющейся:

— Ладно, с этим к Арни, а не к тебе. Но я все еще не вижу решения проблемы с дайнами. Ты запрешь меня здесь, ок. Я не смогу выйти, не вопрос. Но я позову тебя и попрошу открыть двери. Как быть с этим? На Раме ты бы просто заткнул мне пасть, чтоб я не мог говорить. А здесь?

— Не вижу проблемы. Ты не используешь дайны против союзников, потому что не хочешь этого делать. А мы по-прежнему на одной стороне. Или наркотик может заставить тебя делать то, чего ты не хочешь?

— По-твоему, сколько мне лет? Двенадцать?

Ну, конечно. Такие приемы работают с детьми, а со взрослыми панками-наркоманами они не проходят. И взрослые панки-наркоманы просто обязаны дать это понять. Иначе какие же они взрослые?

Нет, не двенадцать лет. Семнадцать. С этим Хасан и не спорил. Но в данном случае — никакой разницы.

Заноза обвел взглядом спартанскую обстановку сейфа. Сунул руки в карманы. Это было уже не очень хорошо — Хасан знал его не так долго, но успел заметить, что он прячет руки, когда злится. На себя. Сейчас все поводы для злости были, не поспоришь.

— Надо, наверное, объяснить. Я не буду использовать дайны, даже когда начнет кумарить. Не выйду отсюда, пока ты не откроешь дверь. Сломать не смогу, а зачаровывать тебя или твоих Слуг не стану. Но… завтра, в крайнем случае послезавтра, здесь будет уже совсем другой вампир.

— Мне приходилось видеть наркоманов.

— Но ты сам никогда им не был. Знаешь, что там, внутри? Героин делает тебя лучше всех. Ты урод уродом, но чувствуешь себя богом, уж, во всяком случае, королем. И остальные это видят. Не то, что ты урод, а то, что ты бог. Но когда кайф проходит… промежуточного состояния между богом и уродом нет. Через три дня ты пожалеешь, что впустил меня в дом, может даже пожалеешь о том, что не взял контракт. От уродов лучше держаться подальше.

— Я бы и от бога предпочел держаться подальше.

— Ты не предпочел.

— Ну, так ты и не бог.

— Ладно, я предупредил. Но, по-любому, за это все, — Заноза мотнул головой, подразумевая под «всем» нечто большее, чем оборудованный для существования сейф и запас крови, — не рассчитаться, потому что ты меня не покупаешь. И не поблагодарить, потому что хрена ли тебе с моей благодарности. Если уцелеем, я что-нибудь придумаю. А с головой у меня… все довольно странно. Так что будь готов к чему угодно.

Хасану казалось, что к чему угодно он был готов в самого начала, с самой первой встречи. Это было не так, он помнил, что в первую-то встречу ничего особенного в Занозе не разглядел. Ничего настолько особенного. Минамото, тот хотя бы заметил что-то, чего не сумел объяснить, а Хасан видел лишь мертвого подростка-наркомана со всеми подростковыми закидонами. Но поверить в то, что смог так ошибиться, уже не получалось. Проще было поверить в то, что память подводит.

Закралась мысль о том, что по сравнению с предупреждением Занозы, текущие проблемы перестали выглядеть такими уж серьезными. Проблемы грозили окончательной смертью им двоим и, возможно Минамото, а Заноза предупреждал о том, что придумает что-нибудь хорошее в благодарность «за это все», и, тем не менее, первые были разрешимы, а вот второе…

Пришлось напомнить себе, что мусульманин должен быть фаталистом. И еще о том, что Заноза — хороший мальчик, на которого действуют стандартные педагогические приемы. То, что этот хороший мальчик — сумасшедший вампир-наркоман с кровью, настолько старой, что она считалась несуществующей, принимать в расчет не следовало. Потому что без толку. Потому, что мусульманин должен быть фаталистом.

«Турецкая крепость» покидала Рейвентир слишком срочно, чтобы обошлось без потерь. Были приостановлены договора на хранение артефактов, расторгнуты текущие контракты на охрану и сопровождение, потеряны ресурсы, отданные в залог добрососедских отношений. Многое пришлось оставить. Даже здание, бывшее, собственно, «Крепостью», служившее Хасану домом почти полстолетия — большую часть его шестидесятичетырехлетнего посмертия — предстояло уничтожить. Не стоило оставлять его ни венаторам, ни вампирам. Слишком многое видели эти стены, а вампиры и венаторы умели допрашивать даже камни.

Выбирая место для новой штаб-квартиры, Хасан подумал о возвращении в Турцию. Он покинул родину в тридцать восьмом, но не раз приезжал с визитами, поддерживал старые связи, устанавливал новые. В последний раз в Стамбуле довелось побывать нынешней весной, когда умерла Хансияр. Хасан предпочел бы десять раз приехать на родину из-за очередного переворота или беспорядков, чем из-за смерти жены.

Он знал, что любит ее до сих пор, несмотря на то, что видел в последний раз больше шестидесяти лет назад. Но он не знал, что и она любила его все эти годы.

Вспоминать об этом не хотелось.

Возвращаться в Турцию не хотелось тем более. И все же, с учетом Занозы, Стамбул становился лучшим выбором. Там не возникло бы никаких проблем с тем, чтобы достать наркотики. На первых порах это было решающим фактором.

А Заноза, пока для него освобождали и меблировали сейф, в первый раз поинтересовался планами на переезд. Не похоже, чтобы его сильно волновала собственная судьба, и не знай Хасан о замке в Сомерсетшире, можно было бы предположить, что Заноза из тех легких на подъем вампиров, кто кочует по всей планете, не привязываясь ни к одному из мест обитания.

За англичанами это водилось. Любить родину, но жить где угодно, только не в Англии, вообще не в Британии. У вампиров, однако, были свои особенности. Владение перешедшей по прямой линии землей означало зависимость от этого места. Доходило порой до крайностей — вампир мог зачахнуть и впасть в мертвый паралич, если не носил при себе хотя бы пригоршни родной почвы. Зная подверженность Занозы всем связанным с вампирам суевериям, включая самые нелепые, стоило ожидать, что без земли из парков Доуза он тоже зачахнет. Зная самого Занозу, ждать от него такого подарка не приходилось. Этот прежде чем зачахнет, всех вокруг уморит. К тому же, протянул ведь он как-то сорок лет в Североамериканских штатах. Ясно, что, в основном, на наркотиках, ну, так, наркотики и сейчас будут нужны.

В них как раз и проблема.

— Мы, конечно, и в Турции не пропадем, — сказал Заноза, выяснив, что Хасан собирается вести переговоры со Стамбулом, — но, чувак, мы, англичане, никогда не дружили с турками. Как-то все время не складывалось. И уже не сложится, по-любому.

— Ты не находишь в своих словах никакого противоречия? — поинтересовался Хасан просто на всякий случай.

— Да ты больше англичанин, чем я, — отмахнулся Заноза, — а я — эталон всего английского. Что ты думаешь об Алаатире?

Калифорния? Неожиданно.

Хасан ничего не думал о Калифорнии. Никогда. Заключать контракты с тамошними обитателями «Крепости» не приходилось, с тийрами Северной Америки, вообще, не довелось сотрудничать. Традиционно спокойные регионы. Не сравнить с Евразийским континентом, где что ни день, то новости.

— Сомневаюсь, что мы найдем там достаточно дел. Стамбул географически расположен удобнее.

— Ты привезешь в Алаатир меня, — Заноза продемонстрировал очередную улыбку, такой Хасан еще не видел, — поверь мне, дела найдутся. Но главное, что нам сейчас нужно — это чтобы нас хорошо приняли и на первых порах не мешали. А в Алаатире комесом — Стив. Лерой, — уточнил он, в ответ на вопросительный взгляд, — лучший из комесов всех тийров. Он подался в Штаты еще после смерти Генерала[12]. Думал, можно что-то сделать с их службой охраны Президентов. Считал, что там трындец какой бардак, и правильно считал. Может, что-то и сделал, не знаю, не вникал. Я ему сейчас позвоню, скажу, что нам с тобой нужно в Алаатир навсегда. И все будет. Это лучше, чем Стамбул, клык на рельсу.

— Будь я лучшим комесом всех тийров… да даже будь я худшим комесом всех тийров, я не подпустил бы тебя к границам вверенной мне территории на пушечный выстрел.

— Ага, — Заноза кивнул, — на расстояние удара стратегических ракет. Поэтому я сейчас в твоем убежище, и следующие несколько суток проведу в твоем суперсекретном сейфе.

Никому не следовало знать, что Заноза скрывается в «Турецкой крепости». Телефонный звонок отсюда выдал бы его местоположение. Вопрос в том — кому? Лерою или рыщущим по тийру вампирам Рейвена и венаторам «Мюррей»? А второй вопрос — для кого, вообще, секрет, что Заноза уже в «Крепости», или окажется здесь в самое ближайшее время? Сначала его будут искать у Минамото, но когда не найдут там, все пути приведут сюда. Один телефонный звонок ничего не изменит, даже если Лерой предпочтет нынешнего тийрмастера бывшему сотруднику, и сдаст Занозу Рейвена.

Проблема была в другом.

— Там день.

— Я в курсе. Здесь ночь, там день, Земля вращается и все такое…

Секундная пауза. И, удивительно, но интонации стали серьезнее:

— Его разбудят, если я позвоню.

Вампира. Впавшего в дневную спячку. Из которой с гарантией выводит только смертельная опасность. Разбудят, стало быть?

— Что за взгляд?.. — Заноза прищурился, — ты опять надо мной смеешься?

— И не думал смеяться.

Это и в самом деле было уже не смешно. Если Лерой ответит на звонок… определенно, станет не до смеха.

— У тебя что, не было никого, готового проснуться днем, если ты позвонишь?

Интересная формулировка. Звучит так, будто у каждого вампира должен быть кто-то «готовый проснуться». Этот ненормальный ребенок, вообще, понимает, насколько ненормально то, о чем он спрашивает?

— Мне и не нужно. И что значит «не было»?

— О, ну, это глагол в прошедшем времени. В английском сложная грамматика, но уж на таком-то уровне за шестьдесят-то лет ты мог бы…

— Если дать тебе в лоб в настоящем времени, ты заткнешься?

— Зависит от обстоятельств. — Заноза приложил руку к сердцу и торжественно произнес: — когда бы ты ни позвонил, я проснусь, если буду спать. Обещаю. Это и значит «не было». Теперь — есть.

Лерой ответил на звонок. В разгар светового дня. Всего через пару минут после того, как Заноза набрал нужный номер. Значит, проснулся сразу. И впрямь, как от смертельной опасности.

Вежливость требовала уйти, предоставить Занозе разговаривать с Лероем наедине. Обстоятельства вступили с вежливостью в противоречие: уходить не следовало, чтобы не упустить ничего важного. Заноза разрешил противоречие, не задумываясь, он просто нажал кнопку громкой связи и включил Хасана в разговор.

Услышав из динамиков «Хьюлам?» удивительно бодрое для мертвеца, поднятого с одра в неурочное время, Хасан понял, почему Заноза называет Лероя — Стивом, а не Этьеном. Они оба произносили имена друг друга на родных языках. Один — на французском, второй — на английском. Разговор же шел на смеси обоих языков, с примесью архаики, которую Хасан отнес бы веку к тринадцатому, если не более ранним временам. Он не был специалистом в лингвистике, но общение с древними духами посредством чернокожего колдуна любого научит вниманию к деталям.

Маловероятно, чтобы использование в речи старофранцузского было инициативой Занозы, значит, он подхватил эту манеру от Лероя, и, значит, Лерой может оказаться родом из тех времен, когда диалекты старофранцузского еще не стали архаикой. Два старых вампира: Минамото и Лерой, плюс Заноза, чья кровь старше, чем кровь каждого из этих двоих — не многовато ли за неполный-то месяц?

Заноза, который, кажется, может вить веревки из Лероя и, скорее всего, из Минамото — тоже. Кого ты впустил в свой дом, Хасан Намик-Карасар?

Да понятно кого. Трудного подростка с наркозависимостью. Куда его девать-то такого?

Обращаясь к Хасану, Лерой говорил на турецком. Занозу переход на турецкий не смущал, однако сам он говорить на нем даже не пытался. Лерой утверждал, что покидать тийр на зафрахтованном самолете — слишком большой риск. И у Рейвена, и у венаторов есть агенты, следящие за всеми перевозками по небу и по воде. В том, что Хасан и Заноза, и бойцы «Крепости» доберутся до аэропорта, он не сомневался, но был уверен, что вылет не состоится. По тем или иным причинам. И это в лучшем случае. В худшем — самолет станет еще одним объектом интересов ИРА и взорвется в воздухе.

— Эти ваши ирландцы позволяют создавать и разрешать множество проблем. Очень удобно для властей, и живых, и мертвых. Удобнее наших алжирцев.

— Ваши сейчас — афроамериканцы, — напомнил Заноза ядовито.

— Хочешь сказать, я совсем перестал быть французом? Если ты имеешь в виду Родни Кинга[13], то черная угроза — плохой политический фундамент в условиях, когда чернокожие составляют десятую часть населения.

— Значит, мусульмане.

— И мы возвращаемся к алжирцам, — покладисто отозвался Лерой. — Мистер Намик-Карасар, пока Хьюлам растопыривается, давайте обсудим сроки. Часовые пояса все осложняют, считать их без глобуса для меня сущая мука. Самолет вылетит к вам через… два часа. В Лондоне полночь?

— Час пополуночи.

«Растопыривается» оказалось подходящим определением. Хасан сказал бы «дуется» и погрешил против точности, потому что Заноза выглядел именно растопырившимся. Во все стороны — острые иглы и трогательно-пушистые перья. Лерой знал мальчика достаточно хорошо, чтоб, даже не видя его, верно оценивать реакцию.

И Лерой ему верил.

— Приземлится он в два пополудни по Гринвичу. С учетом обстоятельств, что опаснее, положиться на легендарных Слуг из «Турецкой Крепости», которые доставят вас на летное поле в разгар дня, или ожидать следующей ночи, но добираться до самолета самостоятельно, без потерь в боеспособности?

— Ирландцы… — неожиданно произнес Заноза. — Удобные ирландцы. Если мы зафрахтуем самолет, его взорвут, не вопрос, но если здесь — один из бункеров ИРА, то взрывать самолет не придется.

— Ни Рейвен, ни венаторы не пойдут на штурм «Крепости». Он обойдется слишком дорого.

— Соглашусь с мистером Намик-Карасаром, — сказал Лерой, — о его Слугах наслышаны все.

— Кроме меня, — Заноза достал сигареты, — я о них знать не знал. Парни, вы на каком свете живете? Май восемьдесят пятого. Вот этого восемьдесят пятого, который был девять лет назад. Филадельфия. Ничего не припоминаете про Филадельфию[14]?

— То, что возможно в Америке… — начал Лерой.

— Америка, Англия — парни в задней комнате[15] все думают одинаково. Стив, ты же сам из них, так какого хрена? Упырь, который рулил теми долбанутыми анархистами из «Move», по сравнению с нами просто клоп. Всего-то и мог, что сосать кровищу. Но чтобы его прикончить, не пожалели двух бомб, шестидесяти домов и одиннадцати живых людей. На что, как вы думаете, готов Рейвен, учитывая, сколько он о нас знает? Полагает, что знает, но это еще хуже.

— Ты знаешь Рейвена, — слова Лероя не были вопросом, но прозвучали так, будто подразумевали ответ.

— Сегодня они ищут меня, — Заноза ткнул сигаретной пачкой в Хасана, — кстати, если найдут, то от вас с Ясаки отвяжутся. С тобой можно договориться, ты вменяемый, а его лучше не трогать без гарантии, что убьешь.

— И неизвестно, как убить.

— Все правильно понимаешь. Но искать меня здесь никто не станет. Никогда. Значит, и не найдут. Значит, возьмутся за тебя и самурая.

— Я бы искал, — заметил Лерой.

— Ты-то знаешь, что я доверчив, как полуторамесячный колли, а Рейвен считает меня параноиком-мизантропом, и чем еще отягощает анамнез, я даже вообразить не могу. Меня не найдут сегодня, не найдут завтра, выяснят, что Лайза тоже исчезла, и вот тогда решат, что от Ясаки и Хасана нужно избавляться. Потому что я контролирую их и неизвестно, как и когда я решу ими воспользоваться, а до меня добраться не получилось. Удар по «Крепости» нанесут к следующему рассвету. Были бы вокруг жилые дома, мы бы даже увидели подготовку, но офисы по ночам пустуют, эвакуации не будет. Прилетит пара вертолетов, и привет. На Ясаки объявят общую охоту с указанием захватить одним куском. Убить его нельзя, а поймать и держать в каком-нибудь… сейфе, очень даже можно. Хасан, ты уже знаешь, где Доуз, сколько времени нам понадобится, чтобы доехать до него?

Блэкинг добрался бы до Столфорда часа за два. Но Блэкинг был один, ехать же предстояло тремя машинами, и у нормального водителя уйдет на дорогу полных три часа.

— Нам нужно в сам Доуз? Или в аэропорт в Столфорде?

— В Доуз.

Слышно было, как Лерой то ли хмыкнул, то ли усмехнулся:

— Заноза превратил во взлетную полосу центральную аллею своего парка. У богатых свои причуды. Но я должен признать, несколько раз эта причуда нам очень пригодилась.

— Шесть, — буркнул Заноза. — И я ее с тех пор модернизировал.

— Отправимся с закатом, — решил Хасан. — В Доузе будем в одиннадцатом часу.

Представить, что по «Крепости» действительно нанесут бомбовый удар он не мог. Не верил в это. Лерой прав, подобные вещи допустимы в Америке, но не в Англии. Не в Лондоне. Однако это не значило, что стоит задерживаться здесь дольше необходимого.

* * *

— Я не сплю днем, — сказал Заноза на исходе ночи.

В связи с изменением сроков эвакуации, запирать его в сейфе больше не было необходимости. Сутки без дозы не приведут к абстиненции, полностью отключающей мозги и чувство ответственности. Поэтому после разговора с Лероем Заноза хвостом мотался за Хасаном. А Хасан посвятил это время сортировке бумажных архивов. Большую их часть предстояло вывезти утром. Передать покупателям. В Калифорнии они не пригодятся, а в Британии хватало желающих заплатить за них немалые деньги.

Заноза попросил разрешения просмотреть бумаги, те, что были предназначены на продажу. Он не упомянул о своей идеальной памяти, но Хасан о ней не забыл. И дал разрешение. Это было все равно, что сделать копии проданных документов. Голова Занозы — хранилище не самое надежное, но… хм, а ведь сомневаться в надежности его памяти поводов нет. Он даже в своей адекватности пока не дал повода усомниться. Просто всем известно, что он сумасшедший, и все принимают это как данность.

По опустевшему хранилищу — просторному подвалу со сводчатыми потолками — бродило эхо голосов, но на Занозу законы физики не распространялись. Ни тени, ни отражения, ни эха. Что он сказал? Такие вещи не сообщают настолько будничным тоном. Такое о себе говорят, если хотят умереть.

— Это должно быть тайной, — напомнил Хасан, на тот случай, если на Занозу не распространялись еще какие-нибудь законы, например, законы выживания.

— Это и было тайной тридцать секунд назад. Но нам предстоит перелет через Атлантику. Днем. Я должен был предупредить.

— Зачем? У меня нет никакого способа нейтрализовать тебя на день.

— Кол в сердце.

— Кляп в пасть, чтоб не болтал всякую чушь. Тебе даже Лерой верит, а он лучший из известных мне специалистов по безопасности. Своей и чужой. Что автоматически делает его параноиком.

— Мы со Стивом… я тебе не скажу, сколько раз мы под наши дайны попадали, когда по площадям работали. Я сам не все замечал. И в Москве еще, в сорок четвертом, в декабре. Там вообще… — Заноза невнятно пошипел и подытожил: — если б мы друг друга сожрали, нас и то меньше друг в друге было бы.

— Хочешь сказать, Лерой помогает тебе потому, что зачарован?

— А ты помогаешь мне потому, что зачарован?

Иногда с ним было сложно.

— Я помогаю себе, — сказал Хасан. — Ты помогаешь мне. Если я не прикончу тебя за время перелета, значит, не прикончу уже никогда, поэтому в самолете постарайся вести себя хорошо. Даже когда я буду спать.

— Потому что если я буду вести себя плохо, черный колдун наябедничает?

Хасан покачал головой.

— Помогает тебе Лерой, может, и от души, но я склоняюсь к мысли, что твое общество в поезде он выдерживал только под чарами.

— У меня был свой вагон.

— Вот разве что так. В самолете я запру тебя в фургоне с оборудованием, можешь считать его своим вагоном.

— Арни рехнется.

— Запру обоих.

— Это шантаж, — пробормотал Заноза, — ладно, я понял. Постараюсь вести себя хорошо.

У Хасана не было иллюзий насчет завтрашней ночи и дня, который за ней последует. Наркоман, лишенный дозы, вести себя «хорошо», не сможет. Но Заноза обещал постараться, и он постарается.

* * *

У «Турецкой крепости» было несколько планов эвакуации. В том числе и срочной. Были планы, подразумевающие скрытное отступление, были те, что предусматривали боевые столкновения, прорыв оцепления или блокады, были и такие, в которых устранялись ключевые фигуры, представляющие опасность, после чего в эвакуации пропадала необходимость.

Столкновение с тийрмастером на неискушенный взгляд отвечало всем требованиям третьей категории планов. Все враги известны поименно, все рычаги, приводящие в действие механизм уничтожения «Крепости» — на виду. Устранению ключевых фигуры или воздействию на них мешало лишь одно: главной из них был хозяин тийра.

Тийрмастер — это не просто титул, не просто должность с набором прав и обязанностей. Вступая во владение тийром, вампир дает ему свое имя и заключает с местными духами договор о поддержке. Духи помогают ему во многих начинаниях, духи, вообще, питают определенную слабость к вампирам, и, абсолютно точно, любой тийрмастер может рассчитывать на успех в предприятиях, призванных устранить угрозу его власти.

Собираясь совершить переворот — действуй на опережение. Если хозяин тийра не успеет начать защищаться, духам не в чем будет оказать ему помощь, и тогда есть шанс получить власть в тийре. Но если тийрмастер начал действовать, остается лишь покинуть его землю.

Так это работало в большинстве государств Европы и Азии. Были края, где, как в Великобритании, власть вампиров в тийрах уступала королевской власти, распространяющейся на куда большую территорию и имеющей куда больший вес в глазах духов. Были края, где у людей не было вообще никаких прав, кроме тех, что они сами себе придумывали, и там вампиры властвовали в своих тийрах безраздельно.

Договора с духами заключали Посредники. И для вампиров, и для людей. Установить контакт с фейри могли не только они — случалось, что Посредники и вовсе не умели этого делать, например, Хасан не отыскал бы даже самого завалящего духа — но только они обладали для фейри достаточным авторитетом, чтобы ставить и обсуждать условия договора. Когда, двести лет назад, Рейвен получил власть над будущим Рейвентиром, посредником между ним и фейри выступал Омар, ратун Хасана. Когда, в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году, на престол взошел нынешний британский монарх, Филипп III, договор с духами устанавливал Хасан.

Посредники не могли расторгнуть однажды заключенные соглашения, но в их власти было заключить новые. Для других вампиров. Для других живых. И если в случае с живыми, при заключении договора немалое значение имела кровь, принадлежность к определенному роду, то в случае с вампирами тийрмастером мог стать всякий, кому удастся устранить нынешнего хозяина тийра. Хасан смог бы заручиться поддержкой духов для кровных родственников Филиппа III, но ни для кого кроме них. И он мог сделать полноправным правителем тийра любого вампира, достаточно сильного, чтобы прикончить Рейвена.

Не всегда и не везде власть устанавливалась путем договора с духами. Их расположением можно было заручиться и иначе. Проливая кровь. Много крови. Страх, боль, убийства — в ход шло все, от террора до ритуальных казней. Убивая или отдавая приказы убить, следовало хорошо и ясно осознавать, для кого именно это делается. Речь не шла о том, чтобы знать и звать духов по именам, хоть это и облегчало задачу, но представлять, каковы их функции, характеры, интересы и предпочтения было необходимо.

Поддержка, полученная таким образом, ничем не уступая договорной, требовала больших усилий. Связаться с кем-нибудь из Посредников и попросить помощи в заключении договора все-таки проще, чем пролить реки крови, соблюдая при этом определенные правила и ни на миг не выпуская из памяти тех духов, ради которых взял на себя труд отнять столько жизней. Поэтому кровавые ритуалы практиковалась в тийрах, где фейри не были заинтересованы в контактах с вампирами даже через Посредников. Например, в Новом Свете — на территории обеих Америк, включая Гренландию и близлежащие острова.

Вампирам Нового Света дано строить власть только на фундаменте кровавых жертв. Коренные жители могли бы стать исключением, могли бы пользоваться помощью Посредников и договариваться с маниту так же, как договариваются с фейри в Европе, Азии и Африке, но по какой-то причине коренные американцы почти никогда не становились вампирами. За редчайшим исключением, они умирали во время афата, и силы крови не хватало, чтобы провести их через смерть к не-жизни.

В тысяча девятьсот тридцать первом году власть в Чеймтире — живые называли его Чикаго — захватил вампир Рональд Юнгблад. Он уничтожил прежнего тийрмастера, Майкла Чейма, и пролил столько крови, что маниту не просто согласились поддерживать его, но даже прониклись некими теплыми чувствами. В кровопролитии как таковом не было ничего особенного, раз иначе получить власть нельзя, куда же деваться, приходится убивать. И убивал Юнгблад не сам — это тоже обычное дело. Любой вампир, пожелавший стать тийрмастером, сначала находит сторонников. В одиночку захват тийра не осилить. Однако Юнгблад приносил в жертву не людей, а вампиров и других сверхъестественных созданий, имеющих тварную форму, родившихся людьми, но переставших быть ими из-за проклятия или поглотившего душу колдовства. И убивал их для него, точнее — для маниту, чья поддержка нужна была Юнгбладу — никто иной как Заноза. Ему было тогда тридцать девять лет после афата. Считалось, что тридцать, но лишние несколько лет не отменяли абсурдности происходившего. Тридцатилетний вампир, уничтожающий тварных фейри, сорокалетний вампир, уничтожающий тварных фейри — нет большой разницы. В обоих случаях это все равно, что дошкольник, убивающий морских пехотинцев.

Кажется невозможным, но дайте дошкольнику подходящее оружие, и вы удивитесь результату.

Тогда, в тридцать первом, Чеймтир, залитый кровью, стал Юнгбладтиром. Заноза сделал это. Почему и зачем — непонятно. С Рональдом Юнгбладом до начала войны за тийр он даже не был знаком. Поступки сумасшедших сложно понимать, еще сложнее предсказывать, Заноза, несомненно, был сочтен в Новом Свете крайне опасным сумасшедшим. Но следующие восемь лет, вплоть до отъезда в Европу, он оставался в Юнгбладтире, а Юнгблад не из тех правителей, которые, придя к власти, в первую очередь избавляются от соратников во избежание нового переворота. Так что Заноза мог не опасаться конфликтов, ни с ним, ни с другими тийрмастерами.

А в Старый Свет он прибыл после начала Второй мировой, когда крови полилось столько, что фейри купались в ней без всяких жертвоприношений. Договориться с ними без Посредников стало невозможно, и постепенно Заноза был сочтен безопасным.

Да, сумасшедший. Но толку от этого, если там, где раньше хватило бы нескольких десятков жертв, теперь требовались миллионные гекатомбы? В большинстве тийров Старого Света просто не было столько населения.

Это если опустить моральную сторону дела.

И вот, пожалуйста, плохая новость для всех тийрмастеров Старого Света: Хасан Намик-Карасар, единственный из ныне существующих Посредников, кто умеет убивать и людей, и вампиров, и даже фейри, оказался под контролем невменяемого подростка, за плечами которого успешный переворот в Чеймтире.

Прямая угроза власти Рейвена. Прямая угроза любой власти. И очень вероятно, что в стремлении уничтожить эту угрозу, к Рейвену присоединятся остальные правители тийров.

Глава 7

Угроза ползет сквозь подвальные двери из ада;

Потешную ночь обещают кривые клинки.

...Вселенная на волоске, и все то, что ей надо, —

Находится в ножнах на голени правой ноги...

Егор Белоглазов

Противник выставил оцепление и на поверхности, и в тоннелях под «Крепостью». Улицы оцепили венаторы, а комес и его бойцы, знавшие подземелья Лондона и домашних графств, как свою ладонь, перекрыли выход в катакомбы. Они тут обитали с незапамятных времен, еще до того, как Рейвен стал тийрмастером, а за такой срок даже слепой склеротик изучил бы территорию во всех трех измерениях.

Венаторам и вампирам нельзя было встречаться в бою — они инстинктивно могли начать убивать друг друга. Заноза вообще не представлял, как обществу Мюррей и Рейвену удалось договориться хоть о каком-то взаимодействии. Мертвые под землей, живые — на улицах, и те, и те знают друг о друге… На месте комеса, он поднялся бы на поверхность и истребил всех, кого увидит. Этой ночью не ошибешься: любой вооруженный человек в квартале либо венатор, либо боец «Турецкой Крепости». Спускаться в подземелья на месте командира венаторов, правда, не стал бы. В прямом боевом столкновении у живых против мертвых шансов было немного. Даже у таких необычных живых, как бойцы «Мюррей». Но, будь Заноза командиром охотников, он все равно постарался бы предпринять что-нибудь, чтобы как можно меньше бойцов комеса уцелело этой ночью.

Потому что… надо убивать.

Он не очень понимал, как пришел к этой мысли. Все случилось быстро: солнце пошло к закату и вместе с сумерками появилась уверенность, что надо убивать.

Кого?

Получалось, что всех.

Но почему?

Следовало думать не о том, почему, а о том — как?

Но если не понять, почему, то он придумает — как, и тогда убьет… всех.

Кого?

Нет, не Хасана, не его людей и Слуг. Всех остальных. Кого увидит. Кого успеет. Пока не убьют его. И хорошо. Почему-то — еще одно «почему», на которое не было ответа — хорошо было все, что касалось глагола «убить» и существительного «смерть». Это было хорошо для Хасана. Это было плохо для Хасана.

Так хорошо или плохо?

Получалось, что и то, и то.

Но почему так получалось?

— Где бы ты расставил снайперов, чтобы никого не выпустить из «Крепости»? — спросил Хасан.

Они были в зале для тактических занятий. Тот кишел вооруженными людьми, но перед доской, на которой висела подробная карта квартала, Заноза с Турком оставались вдвоем. Неподвижный элемент в слаженно работающем механизме «Крепости». Мертвецкий островок покоя.

— Я не из тех, кто их расставляет, — напомнил Заноза, прикидывая, откуда бы он ожидал выстрела, выйдя из-под защиты этих стен, — я из тех, на кого они охотятся. Здесь? — он воткнул кнопку в крышу одного из зданий на карте, — еще здесь и здесь. Больше не надо, по-моему. Одновременно всех троих ниоткуда не видно. Как ни крутись, а пулю поймаешь.

— Здесь, — Хасан вытащил вторую кнопку и переткнул на соседний дом. — Два из трех. Неплохо.

— Зачем спрашивал?

С самого начала ясно было, что Турок знает, где расставлены снайперы. Вопрос он задавал не для того, чтобы их найти, и уж точно не для того, чтобы получить тактический совет. Заноза вообще не был тактиком.

— Чтобы мозги твои запустить, — Хасан постучал его пальцем по лбу, — бесценные. Ты без стартера не включался, не заметил?

Не заметил. Хуже того, только что снова чуть не выключился, когда понял, что остался стоять рядом с Турком, вместо того, чтоб отойти, не дать снова до себя дотронуться.

Он позволил это вчера, когда Хасан приковывал его к Раме. Позволил куда больше. Но вчера все было иначе. Наркотик действовал, изменял его, делал другим и для себя, и для Турка. Разве нет?

Сегодня только началось, а дозы уже ощутимо не хватало.

— Я думал, — сказал Заноза, снова пытаясь сообразить, о чем же он думал, если додумался до того, что без смерти не обойтись.

— Дело хорошее, но несвоевременное. Сосредоточься лучше на наших задачах. Мы должны быстро и незаметно проложить выход из оцепления. По поверхности. Потому что подземелья…

— Искажены, — не так-то просто оказалось перестать думать, но «стартер» сработал. — Трое из бойцов комеса владеют «туманом».

— Нам известно о пятерых. Двое освоили «туман» настолько, чтобы искажать пространство, сравнительно недавно.

— Когда я уже забил на них на всех. Они знают, что вы заминировали тоннель, ведущий к «Крепости», и ищут мины.

— Это займет их на какое-то время, — хмыкнул Хасан.

Быть не могло такого, чтоб тоннель оказался не заминирован. Если мины нельзя найти, это не означает, что их нет, это означает, что их нельзя найти. Выход из тоннеля сейчас тоже нельзя найти, но он есть.

— При необходимости, выход мы найдем. Мои люди многое могут. Но столкновение с вампирами чревато столкновением с духами, помогающими Рейвену.

— Здесь, внутри, все тоже должно было исказиться, — сообразил Заноза.

Хасан лишь едва заметно пожал плечами. Уж точно, его люди могли многое, если им хватало умений противостоять «туману», наведенному старыми мертвяками. И ни хрена они были не люди, они были Слуги, но Хасан называл их людьми, и поправлять его Заноза не собирался.

Значит, пока бойцы комеса наводят «туман» на подвалы и первый этаж «Крепости», и ищут мины в тоннеле, нужно прорвать оцепление венаторов на поверхности. Сделать это так, чтобы вампиры не пришли на помощь охотникам, даже если вампирам ударит в голову такая блажь.

— Они контролируют перекрестки, — Хасан сделал на карте новые отметки. — Четыре «Саксона[16]». Три с пулеметными башнями, один — командный центр. В каждом двенадцать бойцов: два члена экипажа и десять десантников. В каждой группе есть хотя бы один экстрасенс, так что они не могут видеть сквозь «туман», но могут почуять его использование. Кроме того, в квартале полтора десятка собак, две лисицы и около сотни крыс. Животные опаснее людей, «туман» они игнорируют и, увидев нас, поднимут тревогу, но ты говорил, что на них действуют твои дайны.

— Зверье не проблема.

Турок принял его слова как данность. Ни одного дополнительного вопроса, ни одного уточнения, как работает дайн, как поведут себя животные. Не проблема, значит, не проблема — этого ему оказалось достаточно.

— Моя задача, — продолжил он, — разместить на «Саксонах» заряды взрывчатки. Твоя — прикрыть меня, на случай, если мы не сможем остаться незамеченными. О чем ты думал так напряженно, что с самого заката не приходил в сознание?

— О том, что…

надо убивать

… — это сложно, — Заноза помотал головой, пытаясь вытряхнуть мысли, — слишком просто, чтобы объяснить так, чтоб было понятно. Я должен убить тех, кто увидит или почует тебя?

— С этим ты точно справишься. Но сможешь ли не убить тех, кто меня не увидит и не почует?

— Ты собираешься заминировать все «Саксоны»?

— По возможности.

— Значит, они и так умрут.

Именно в этот момент цепочка мыслей начала разматываться назад. От смерти к смерти, от прорыва оцепления, к Рейвену, который это оцепление поставил. Рейвена нужно было уничтожить, не договариваться, не пытаться решить дело миром, для сохранения мира в тийре. Его не удалось бы призвать… то есть, нет, удалось бы, от чар нет спасения, но на призыв Рейвен явился бы с комесом и всем его отрядом. И сам комес, и любой из его бойцов, почуяв чары, которым невозможно противостоять, позаботились бы о прикрытии. Это вам не венаторы, знающие о действии дайнов убеждения лишь понаслышке. Да и фейри стали бы помогать тийрмастеру сразу, как только он подпал бы под действие дайнов. Договор обязывает их вмешиваться при любой угрозе, а чары — это не просто угроза, это захват власти над властью. В общем, Рейвена не удалось бы призвать, но что мешало прийти к нему? Два L7[17] с модифицированными патронами — отличное подспорье для получения аудиенции.

В резиденции Рейвена тоже охраняет комес, и фейри, возможно, успели бы вмешаться, но, может, и нет.

Получалось так на так.

Призванный, Рейвен не успевал толком подготовиться к бою, со всей возможной скоростью устремлялся на неизведанную территорию, но фейри защищали его, и бойцы комеса защищали его, и один парень с двумя пулеметами, даже очень хорошо устроивший засаду, вряд ли справился бы сразу и с фейри, и с вампирами. Честно сказать, что делать с фейри вообще непонятно. Против них нужен колдун, притом, сильный, найти такого можно, но подставлять жалко. Сильные колдуны, они все наперечет.

Рейвен, не призванный, атакованный прямо в резиденции, подготовиться к бою успевал хотя бы потому, что резиденция, в принципе, готова к обороне. Но не к обороне от психа с двумя пулеметами и атрофированным инстинктом самосохранения. А фейри в этом случае могли и не успеть его защитить.

Могли, правда, успеть. С той же вероятностью.

Получалось, что смысл не в устранении Рейвена, как угрозы для «Турецкой крепости» и лично для Турка. Смысл — в устранении угрозы. Не тийрмастера…

На этом месте и случился сбой, из-за которого Заноза запутался в собственных мыслях и забыл их, запомнив лишь, что для решения проблемы необходима смерть. Угрозой «Крепости», угрозой Турку был он сам. Ему нужно было умереть, чтоб обеспечить безопасность Хасана. Хороший вариант. Надежный и простой, и не было никаких сомнений в том, что Турок стоит окончательной смерти, потому что раньше существование Занозы не стоило вообще ничего, а теперь приобрело немалую ценность.

Не существование, а прекращение существования, но это одно и то же.

Однако Хасан потому и оказался в опасности, что хотел его защитить. Сам, добровольно, выбрал войну с Рейвеном, поставил под угрозу «Турецкую крепость», собственное посмертие и безупречную доселе репутацию Посредника. Хасан заплатил за существование Занозы, и перестать быть значило обесценить эту плату.

Неудивительно, что мозги отключились, не в силах разрешить противоречие. Зацепившись за смерть, как существительное, за убийство — как глагол, вне смысла, вне контекста.

— Они умрут, — подтвердил Хасан. — И бойцы комеса тоже. Не обещаю, что все, но к ним у тебя счетов нет, только к венаторам.

Счет у Занозы был к себе. До получения дозы наркотика, до хотя бы глотка наполненной героином крови, счет будет расти. Но Турок… почему-то… почему-то он был нужен Турку. Не зачем-то. Не для чего-то.

Не из-за дайнов.

Значит, в нем был смысл, а не польза. Смысл, а не выгода.

Какой?

Он поймет. Как только вмажется, как только героиновый кайф вправит мозги и вернет его в нереальный мир, в котором он и правда имеет ценность.

Ценность. Не цену.

Пока его ценой была «Турецкая крепость», и сам Турок, который сейчас не улыбался даже в глубине черных, внимательных глаз. Охренеть, как же дорого стоит Уильям Сплиттер! Нельзя это потерять. Если это будет, если это останется, если Турок и дальше будет смотреть на него так — или смеяться над ним, или удивляться ему, или считать его ребенком и не принимать всерьез — если он просто будет рядом, то… Шайзе, весь героин, сколько есть в мире, не заменит знания, что чокнутый наркоман, на всю башку долбанутый псих, нужен этому странному парню любой ценой.

* * *

Начали с «Саксона», контролирующего ближайший перекресток к югу от «Крепости». Если с ним получится, остальные нужно будет взрывать лишь для деморализации противника и создания сумятицы. Если нет, то прорываться с боем все равно лучше здесь.

В ста метрах позади, в «Турецкой Крепости», ждали команды Слуги, равно готовые и рвануться на прорыв, убивая все, что окажется в секторе стрельбы, и тихонечко прокрасться, пока взрывы разносят вражеские бронетранспортеры, а венаторы и их снайперы не понимают, с какой стороны нанесен удар.

Дайн, позволяющий Турку оставаться не только невидимым, но и неслышным, в непосредственной близости не работал. Что, понятное дело, не означало отказа от приборов связи. От диверсанта, минирующего окруженные злыми пехотинцами бронетранспортеры, лучше держаться больше, чем в двух футах. А за их пределами дайн неслышности, как бы он ни назывался, уже действовал. За пределами двух футов Заноза порой почти терял Турка из вида, несмотря на то, что точно знал, где тот находится — внимание рассеивалось, как только пропадал звук.

И это было к лучшему. Необходимость видеть Турка, чтобы держаться в пределах действия «тумана» требовала сосредоточенности, поглощала часть ресурсов, которые иначе ушли бы на более тщательный поиск оцепивших улицу венаторов. Сейчас Заноза смутно чуял охотников сквозь их собственный, ведьмачий, отвод глаз, но напряжением и стремлением уничтожить врага не проникался. Своего хватало, не вопрос, однако со своими-то желаниями он худо-бедно справлялся. До тех пор, во всяком случае, пока не учует кого-нибудь с героином в крови.

Хасан взял его с собой, держал рядом, не для того, чтоб отвлечь от непрестанных мыслей о дозе, нет, от него и правда могла быть польза в боевой вылазке. Но понимание того, что Турка никак нельзя подвести, а значит, психу-наркоману нельзя позволить взять верх над психом-с-пушкой, помогало не поддаться медленно подступающей абстиненции.

Тихо было. Пока было тихо. Венаторы ждали, заняв посты вдоль улицы, следя за перекрестком, но не видя двух вампиров, один из которых размещал пластит на днище их бронетранспортера.

Вампиры их, правда, тоже не видели. Но изменения в эмоциях, предшествующие объявлению тревоги, началу боя, Заноза мог засечь и вслепую.

Обошлось. Никто не почуял их с Хасаном, а ему самому удалось не выйти из зоны покрытия «тумана». Оставив заминированную машину за спиной, они направились к следующему «Саксону».

А потом — к следующему.

Мобильный командный пункт был четвертым в списке. Последним.

И эмоции внутри него взметнулись языками костра из-под сухих дров. Без намека на предупреждающее задымление. Сразу, резко — страх на грани паники.

Командный пункт. Связь с остальными тремя машинами. Со снайперами. С командирами рассредоточенных по кварталу бойцов.

С вампирами.

Заноза не предупредил Хасана. Не успел бы предупредить до того, как увидевший их сквозь «туман» венатор поднимет тревогу. Он метнулся к «Саксону», вырвал боковой люк, швырнул внутрь связку гранат, и прижал люк к проему, надеясь, что этого хватит, чтоб заглушить звук взрыва.

И только поймав короткий, вопросительный взгляд Хасана, понял, что машина в зоне дайнов, и никто ничего не услышал бы, даже если б взрыв разметал ее на кусочки по всей улице. Объяснять, правда, ничего не пришлось. Зачем понадобилось закидывать гранаты внутрь бронетранспортера Турок понял и сам.

— Шестьдесят секунд до детонации, — доложил Блэкинг.

Венаторов по-прежнему было не видно и не слышно, они оставались под прикрытием отвода глаз. Хасан кивнул на воротную арку ближайшего дома, заранее выбранную как укрытие от взрыва, и они отступили туда.

Шестьдесят секунд. Заноза машинально считал. Хасан, наверное, тоже.

И когда рвануло, это было… Это было круто! Все четыре «Саксона», с боеприпасами, с полными топливными баками, взорвались громко, страшно, с огнем и черным дымом. В домах повылетали стекла, венаторов вышибло из-под их «тумана».

В поднявшейся суматохе бойцы «Крепости» могли бы уходить, не скрываясь. Может, они так и поступили, отсюда было не видно.

— У нас пять минут, — сказал Хасан, — можешь убивать, кого захочешь.

Лучшие слова за последние сутки. Да что там, за последние несколько лет Заноза не слышал ничего прекраснее. Он не любил убивать, не стремился к убийствам, но венаторы — так много сразу, в одном месте — это же совсем другое дело. До точки сбора десять минут, если идти по улицам, как люди. Ну, не идти — бежать. Как подготовленные люди в боевой выкладке. Так что, да, пять минут на истребление всего живого в квартале у него было по-любому.

Он думал, Турок уйдет вслед за своими. Прикрыть их, присмотреть, чтоб все было нормально…

Вдвоем, из четырех стволов, то выпадая из-под «тумана», то вновь скрываясь за ним, они выстелили задымленную улицу телами венаторов. По четыре пули каждому. Ни разу не выбрали одну и ту же цель, ни разу не взглянули друг на друга, чтобы скоординировать действия. Десять трупов с пробитыми черепами. Три секунды на все.

Надо на крышу. Оттуда дальше видно и по крышам удобнее передвигаться.

Заноза даже обдумать эту мысль не успел — хотя, что там думать, это и мыслью-то не назвать, — когда Турок взглядом указал вверх.

У него не было дайнов силы. Заноза знал это. Чуть не списал знание на остаточный эффект чар…

Вообще-то, не сказать, чтоб он сильно за это заморочился. Пистолеты — в кобуры. Схватить Турка в охапку. И — вверх. Одним прыжком. Жалкие пятнадцать метров, говорить не о чем.

Сообразил, что если б у Хасана были дайны силы, тот не ждал бы, запрыгнул на крышу сам. Отсюда и знание, что их нет. И чары ни при чем.

В это время они уже расстреливали снайперов на соседних домах. Троих, как и предполагалось. Именно там, где отмечал их расположение Хасан. Уничтожение «Саксонов» и стрельба на северном перекрестке не внесли корректив. Это для вампиров, для таких вампиров, как Турок, как Заноза, три секунды — огромный запас времени. Для людей, даже для венаторов, это мгновение. «Саксоны» взорвались сейчас. Стрельба шла — сейчас. Отставание человеческого «сейчас» от мертвецкого оказалось фатальным. Снайперы не успели сориентироваться, не успели даже попытаться понять, что происходит и как действовать. Не удержали прикрывающий их отвод глаз — он требовал сосредоточенности, так же, как требует сосредоточенности «туман».

С крыши на крышу. С северо-востока — на север. Перехватить группу венаторов, бегущую к «Крепости» с северного перекрестка. Накрыть огнем бегущих с запада. Грохот выстрелов и щелчки сменяемых обойм сливались в единую ленту звука.

За окнами-бойницами «Крепости» полыхнуло пламя. Здание провалилось внутрь себя. Медленно. Неохотно. Почти гордо. Трещинами пошла мостовая, выгнулась вверх, потом — осела. Вампиры комеса, которые уже должны были ломиться к выходам на поверхность, не нашли заложенные в подземельях мины. Вряд ли они сдохнут там, внизу, но откапываться будут долго. Снова звенело разбитое стекло, вздрагивали дома, что-то рушилось, ломалось. Оставалось надеяться, что необратимого ущерба взрывы не нанесли. Блэкинг хороший сапер, ведь так? Даже очень хороший.

Теперь — на юг.

Слуги не успели уйти далеко. Заноза не видел их — что за хрень творится с миром, если и Слуги, и венаторы пользуются дайнами получше вампиров?! — но Хасан спрыгнул вниз, и Заноза слетел вслед за ним, и они оказались в авангарде группы.

На полную зачистку квартала от венаторов ушла минута. От взрыва «Саксонов» до последних четырех пуль в голову последнего живого. Тридцать восемь бойцов. У лондонского подразделения «Мюррей» еще оставались функционеры, но они лишились солдат и остались один на один с Рейвеном, которого больше не контролируют.

Долго им будет помниться охота на Хасана Намик-Карасара.

* * *

Использовать автомастерские как прикрытие… для всего, было общепринятой традицией. Удобно же. Если умеешь пользоваться, конечно. Заноза умел, и пользовался сразу пятью в разных районах тийра. Сколькими владела «Крепость» он не знал, да и не интересовался. Чтобы смыться из города хватит одной.

Увидеть на крытой стоянке фургон с аппаратурой, целый и невредимый, оказалось приятно, хоть Арни и раскорячился в дверях, всем своим видом показывая, что без специального приказа Занозу внутрь не пустит.

Специальный приказ был отдан незамедлительно.

— Он поведет, — бросил Хасан, проходя мимо Арни и забираясь в кабину фургона с пассажирской стороны. — Пристегнись.

Остальные разбежались по машинам, не дожидаясь дополнительных указаний. Каждый знал свое место, с этим тут было четко, никакого бардака, никаких заминок.

Где-то по краю сознания скользнуло ощущение себя частью этого порядка. Неприятно настолько, что Заноза рефлекторно выставил колючки, ежей и надолбы, и моментально выкопал противотанковый ров.

Быть частью системы, выполнять приказы, делать, что говорят… неприемлемо. Невозможно. Бесит настолько, что хочется убраться как можно дальше, и похрен на безопасность, венаторов, войну с Рейвеном.

На Турка — не похрен.

Значит, убегать нельзя.

Шайзе!

— Сможешь донести до Ясаки слухи о том, что венаторы убили тебя по приказу Рейвена? — спросил Хасан, когда вырвались в пригороды.

— Это не очень-то хорошо.

— А я его не очень-то и люблю.

Ехать с привычной скоростью было нельзя — фургон возглавлял колонну, указывал дорогу по путанной сети проселков. Так что Заноза мог позволить себе вопросительный взгляд в сторону Турка.

Тот говорил… не о Рейвене. Точно не о Рейвене.

И, вообще-то, Ясаки его тоже — не очень.

Сколько у японца было шансов добраться до тийрмастера? Нет, не так. Сколько у него было шансов добраться до тийрмастера раньше, чем выяснится, что слухи преувеличены? Маловато данных для анализа. Ясаки слишком старый и слишком странный, чтобы о нем когда-либо удалось собрать достаточную информацию. Значит, надо пользоваться любой возможностью узнать побольше.

— Смогу, — сказал Заноза.

Хасан кивнул. «Смогу» для него, видимо, означало «сделаю». Что ж, так оно и было.

* * *

Взлетная полоса замка Доуз впечатляла. Или аллея впечатляла? Хотя, какая, к шайтану, аллея, если ближайшие деревья растут метрах в пятидесяти от нее. Правда, по обе стороны. Без конца и края.

Ночью замковый парк больше походил на лес, чем на культурные насаждения. Возможно, днем он походил на лес еще сильнее. Англичане, со своей любовью к естественности, порой перегибают палку.

Сам замок, неосвещенный, вроде бы нежилой, высился вдалеке как черная гора. Огромный. Древний. Соотнести его с Занозой, вцепившимся в руль автомобиля, на полной скорости летящего к ожидающему на полосе самолету, как-то не получалось. Этот юный панк с десятком сережек в каждом ухе, с накрашенными глазами, с веселой кривой ухмылкой, просто не мог быть графом Доузом, вообще никаким графом. Владеть парком, замком, деньгами, достаточными, чтобы обеспечивать поместье — нет, не мог.

— «Клиппер», — сказал Заноза, — Стив прислал за нами «Клиппер». Нет, ты прикинь, у него первый полет был в этом году. Они на вооружение встанут только в конце девяностых. Чувак, разве это не охрененно?

— Нет.

— Ну, прости, он помоложе «Скайтрейнов[18]», — Заноза оскалился, демонстрируя клыки и просто оглушая сарказмом, — да ладно, тебе понравится.

Хасану не могло понравиться лететь через океан на экспериментальном самолете, даже если б он не застрял в сороковых. И, да, он не находил недостатков в «Скайтрейнах». У ВВС США не было никакой необходимости менять эти машины на новые, непонятные, наверняка, имеющие массу еще не выявленных недостатков.

Едва последний из трех автомобилей въехал в трюм самолета, пандус начал подниматься. Взревели двигатели. Погони не было, но это не повод откладывать взлет, и «Клиппер» пошел на разбег, едва бойцы разместились в пассажирском отсеке.

— Мистер Намик-Карасар, мистер Сплиттер, — красивая брюнетка в подобии униформы с поклоном пригласила их двоих дальше, за перегораживающую салон бронированную стену. В салон, вряд ли предусмотренный в нормальных моделях военно-транспортных самолетов. Даже экспериментальных.

Четыре кресла вокруг круглого стола. На столе поднос с медицинским жгутом, и тонким, уже наполненным каким-то зельем шприцем.

За раздернутыми плотными шторами видны две койки. Иллюминаторов нет, или они закрыты так, что их не видно.

Еще одна женщина — почти девочка — в такой же униформе, но со светлыми, в рыжину, короткими волосами, улыбнулась им на входе. Села в одно из кресел, деловито перехватила руку жгутом и воткнула шприц в вену.

Мда. Действительно, Лерой хорошо знал Занозу.

На мгновение Хасан почувствовал неприязнь к французу, почти такую же острую, как к Минамото. Но Лерой, в отличие от Минамото, желал мальчику только добра.

Заботился. Цыганское семя!

— Я обещал хорошо себя вести в полете, — пробормотал Заноза, не отводя взгляда от медленно двигающегося в шприце поршня, — я буду. Теперь без проблем, веришь?

— Я и так верил.

— В тебя очень легко влюбиться, Хасан. Но тебе этого никто, кроме меня не скажет, потому что об этом никто, кроме меня, не знает.

Блондинка предназначалась Занозе. Брюнетки — Хасану. Брюнеток оказалось двое, вторая ожидала своей очереди в служебном помещении. Лерой помнил о том, что для Занозы в «Крепости» сделаны запасы пищи, поэтому обеспечил его наркотиком, рассудив, что уж голодным-то мальчик не останется.

Хасану он предоставил суточную дозу крови.

Вампиры не охотятся вместе, если только они не связаны отношениями ратуна и най или если они не любовники. Но Заноза плевать хотел на традиции, он впился клыками в вену на локтевом сгибе своей блондинки, и Хасан, далекий от эмпатии настолько, насколько это вообще возможно, почувствовал расходящиеся от него и от девчонки волны эйфории, как будто сам пил полную наркотика кровь.

Они ведь не охотились сейчас. Это не было охотой. В замкнутом пространстве между землей и небом две женщины покорно ожидали, пока он возьмет их. Не добыча — жертвы. А если бы даже и добыча. Какая разница?

Традиции — не повод оставаться без еды, когда еда сама идет в руки.

Книга вторая

Глава 1

На западном берегу удобней встречать рассветы: не позже, чем океан, не раньше, чем вся страна.

Куда уж смешней, партнер: похоже, что март, и ветер, и светлый шальной опал отныне достались нам.

Wolfox

Иметь дело с Хальком Алаа оказалось так же непросто, как обитать в его тийре. Он был ненормальным. Не первый сумасшедший, которого доводилось встречать, и, скорее всего, не последний. Но первый — облеченный властью. Хотя бы ее подобием.

Хасан его не понимал. Не в смысле непонимания целей, задач, мировоззрения и прочих общих позиций, а в самом простом. Он не понимал, о чем тийрмастер говорит. Лерой признавался, что в первые годы и ему было сложно. Несмотря на хорошо развитую эмпатию и способность с полуслова улавливать мысль собеседника.

Заноза… понимал Халька Алаа лучше, чем себя самого. А он ведь, надо признать, и себя знал неплохо. Сказывалась привычка доискиваться до причин поступков, мыслей и настроений, как чужих, так и собственных.

Первое приглашение к тийрмастеру они получили сразу по прибытии в Алаатир и следующей ночью нанесли визит. Все укладывалось в рамки привычных правил и традиционной вежливости — хозяева тийров всегда лично знакомятся с приезжающими в их владения вампирами, а вампиры никогда не отклоняют приглашения. Если только не напрашиваются на ссору.

Алаа на тийрмастера не походил. Хасан, скорее, принял бы за правителя Лероя, а не этого веселого, шарообразного живчика на полголовы ниже Занозы. То, что Алаа был одет в шорты и гавайку, расцветка которой могла вызвать приступ эпилепсии, не добавляло ему ни солидности, ни убедительности. А потом тийрмастер еще и заговорил. Вот тут-то Хасан и понял… что не понимает.

— Ну? Они говорят что-нибудь? — спросил Алаа, внимательно, даже напряженно вглядываясь то в него, то в Занозу, — говорят? Они не умолкают, — он ткнул в Хасана пальцем. — Да? Нет?

— Молчат, — сказал Заноза.

— Значит, рабы? — уточнил Алаа.

— Нет. Инструменты.

— А души?

— Утилизированы.

Алаа удовлетворенно кивнул и тут же задал новый вопрос:

— Твои тоже молчат?

— У меня никого нет, — отозвался Заноза с легким удивлением. — Я же отдавал.

— Только тех, кого убил, — возразил Алаа. — А те, кто еще здесь? Твой ратун и другие.

Заноза сунул руки в карманы, и Хасан с ходу рассмотрел несколько вариантов действий, после которых Алаа заречется задавать вопросы. Некоторые даже не подразумевали немедленной ссоры с тийрмастером. Но улыбка, которую Заноза адресовал собеседнику, была легкой и искренней:

— Нет никаких других. Никто не выжил.

Значило ли это, что ратун не молчит?

И что это, вообще, значило? Все целиком?

— Он спрашивал о тех, кого ты убил, — объяснил Заноза потом, уже в отеле. — Ты забрал их дайны, значит забрал и их души. Мистер Алаа хотел знать, слышишь ли ты их. Говорят, даже одна съеденная душа может свести с ума. Конфликт личностей и все такое. Но твои молчат, ты их не просто забрал, ты их нахрен сожрал целиком.

— Утилизировал?

— Ну, да.

У вампиров, убитых Хасаном, душ не было. Хасан так думал, во всяком случае. Их души умерли вместе с совестью, милосердием и человеческим разумом еще до того, как мерзавцы получили афат. Так что никаких конфликтов и не могло быть.

— Тебя он спрашивал о живых, — напомнил Хасан.

— Не совсем. О неубитых. Алаа тоже думает, что я забрал душу ратуна.

— Тоже?

— Ясаки говорит, что я это сделал. Наверное, так оно и есть, но не в буквальном смысле, иначе я гораздо лучше умел бы пользоваться дайнами силы. Они же разные, а все, что я могу — это высоко прыгать и стрелять с рук из двух тяжёлых пулеметов.

— Унесет отдачей, — нетактично сказал Хасан.

— Если спиной к стене встать — нормально.

— Так ты слышишь своего ратуна?

— Нет. И его больше нет в моей крови. Но он есть где-то… просто где-то есть, и… не знаю. Я его так ненавижу, что боюсь, и чем сильнее боюсь, тем сильнее ненавижу, а когда-то я его любил с такой же силой, и об этом я тоже помню. Я его ненавижу за то, что любил. Так что, да, может быть, я его и слышу. Но он один такой. А мистер Алаа решил, что я забирал души у всех.

— У всех?.. — Хасан не собирался клещами вытягивать из Занозы объяснения, но до тех пор, пока тот готов отвечать, пусть отвечает. Давно уже ясно, что он не просто специалист по переговорам, однако границы этого «не просто» надо как-то обозначить. Постепенно, не сразу, но надо. Чтобы знать, на что рассчитывать.

Знать, чего ожидать, не получится, Заноза все еще непредсказуем, так пусть хотя бы преподносимые им сюрпризы будут связаны с его характером, а не с его дайнами.

Ответ оказался неожиданно простым:

— У всех, кто меня любит. Алаа решил, что я забираю души у всех, кто меня когда-нибудь любил. Он, типа, романтик, — Заноза неубедительно фыркнул, — воображает, что когда любишь — отдаешь душу. Добровольно. Тут он прав. И нет, я ни разу не романтик, просто знаю, как это работает. Но в меня без дайнов не… ладно, вру. Но все равно это не считается. Это ратун. В смысле, он пользовался, если души кому и доставались, то ему. Но, как по мне, души ему на хрен не сдались, он же не демон. Он говорил, что заручается гарантией доброго отношения, услуга за услугу, все такое. Услугой с его стороны был я, а у меня, считай, неограниченные возможности.

— Без дайнов?

— А то ты не знаешь? — Заноза ухмыльнулся. Правда, тут же скривился: — оно само, блин. Если б я мог это контролировать, я бы, может, так не делал. Но я даже не знаю, что делаю. Дайны — это одно, а без дайнов… что-то другое. Хрен поймет, что.

Так оно и было. Заноза пользовался тем, сути чего не понимал и уже не поймет, несмотря на отмеренные полной мерой желание и умение разбираться в том, как работают механизмы тех или иных явлений. Невинное дитя, хоть невинность и не отменяла факта манипулирования окружающими.

Можно ли манипулировать неосознанно?

У Занозы получалось. Виртуозно.

— Это были вампиры? — спросил Хасан.

— Да кто попало. В отсутствие интернета все строилось на личных контактах. Но знаешь, чего я так и не могу понять? Он же их всех убил потом. В смысле, я убил, потому что он попросил. Ублюдок годами юзал их, а потом велел всех прикончить, и живых, и мертвых. И я так и не знаю, какого хрена он сорвался с ручки. Я понял бы, убей он меня, он все время обещал меня убить, но их-то за что?

Заноза требовательно уставился на Хасана. Словно ожидал, что тот объяснит поведение безумного мертвеца, и это объяснение каким-то образом поставит на место раздражающе-неуместные части паззла.

— Столько смертей разом. Суматоха поднялась, будто дождь в Аду пошел… Тогда я и встал на ногу. Понял, что у него кроме меня никого не осталось, и окончательной смерти я уже не дождусь, как бы ни нарывался.

Хасан знал, за что погибли те вампиры и люди. За неспособность Занозы понять, почему его ратун приказал убить их. Он был ценным приобретением, полезным най, большой удачей для своего проклятого Аллахом господина, но чем ценнее становился, тем меньшую пользу тот мог из него извлекать. После уничтожения всех живых и мертвых, оказавшихся под его влиянием, Заноза стал полностью бесполезен и, таким образом, превратился в абсолютную ценность.

Его любовь к парадоксам, возможно, объясняется тем, что он в них живет. Когда нельзя даже сойти с ума, потому что и так сумасшедший, что еще остается?

И кто мог ожидать, что доведется хоть в чем-то согласиться с Минамото? Но насчет того, что Заноза отнял у своего ратуна душу, японец оказался прав. Да и насчет того, почему сам Минамото так вцепился в Занозу, тоже можно сделать предположение.

— Ты знаешь, что со временем вампиры теряют способность испытывать эмоции, если только у них нет дела, придающего смысл существованию?

— Брехня! — последовал пренебрежительный ответ, — я знаю кучу вампиров, и у всех дофига эмоций. Даже у тебя. Тебя я просто еще не достал.

— Ратуна ты тоже доставал?

— Да! И что смешного? — Заноза сморщил нос, но скрыть улыбку не смог, — Хасан, я не то, чтоб всех достаю, я умею не быть придурком, но я же начал с того, что взбесил его. Мы подрались, я проткнул его рапирой, у меня трость была с рапирой внутри, а он меня «поцеловал»… не задалось у нас, короче, прямо сразу. Хватит ржать!

Хасан пытался даже не улыбаться, но Заноза, конечно, не мог не видеть, что ему весело. Заноза и сам шипел и ругался, только, чтобы не смеяться вслух.

— За что ты его? Вы ведь еще даже не были знакомы.

— За Лайзу. Он ее от меня отогнал. Я не знал, что она меня сожрать нацелилась, знал бы, сам бы сбежал, но… я думал, у нее беда какая-то, думал, ей помощь нужна. А тут этот. Шмякнул ее о стену, еще и обругал. Нельзя так с женщинами. Ну я и… нет, я не сразу рапирой, я ему сначала велел извиниться… да какого хрена ты опять ржешь, меня там убили, между прочим!

— Извини. Мне просто жаль твоего ратуна. Зная тебя, могу предположить, что, раз начав, ты решил не останавливаться и после смерти.

— После смерти я его металлическими предметами не протыкал, там мы ролями поменялись. Зато я его бесил. Все время. Ну, так он же выбора не оставил! Я старался быть хорошим, но хрена ли толку, все равно все время получал звиздюлей. А мне в те времена сильно не хватало хоть какого-нибудь порядка, хотелось, чтобы у следствий были причины хотя бы один раз из пяти. Я и решил, что лучше уж стараться быть плохим, тогда понятно, за что огребаешь, и это, все-таки, закономерность, за которую можно держаться.

Заноза сам ответил на собственные вопросы, но не знал этого. И что лучше, показать ему то, чего он не видит, или дать время, чтобы разобраться? За без малого столетие он так ничего и не понял, поймет ли когда-нибудь?

Вопрос не в этом, вопрос в том, надо ли ему понимать?

Со временем вампиры теряют способность испытывать эмоции. Хасан помнил, как его ратун, Омар, рассказывал об этом. Душа, запертая в мертвом теле, мается бездельем, ни в чем не находя удовлетворения, ощущая лишь скуку и тщету не-бытия. Стремление почувствовать хоть что-нибудь, заставляет старых вампиров считать подарком даже приступы голода, а за возможность вернуть настоящие чувства они готовы платить самую высокую цену.

Взять эту цену, однако, некому. Вампиры, умеющие пробуждать эмоции, возвращать к жизни то, что умерло и не может возродиться — редкость, еще большая, чем по-настоящему старые мертвецы. На всех не хватит, сколько ни заплати. Омар говорил, что способность эта доступна любому, кто наделен дайнами убеждения, нужно лишь не лениться, не останавливаться на самых началах владения дайнами, постичь их подлинную суть. Омар считал дайны убеждения самыми сильными и опасными из всех даров, что духи преподносят вампирам. Дайны принуждения, вроде бы родственные им, ограничены возрастом крови. Дайны убеждения дают безграничную власть.

Если научишься ими пользоваться.

Но даже в извращенной и противоестественной части мироздания, отведенной для нежити, существуют свои законы, свой механизм сохранения равновесия. И в соответствии с этим механизмом, дайны убеждения достаются самым несчастным и жалким из мертвецов, тем, кто находит удовлетворительным существование в качестве домашних любимцев, избалованных детей, игрушек для своих ратунов. Тем, кто ничего не ищет, ни к чему не стремится, и даже не помышляет о власти большей, чем есть у красивых женщин или дорогих вещей.

Лиэн Арса, старый, сумасшедший, скучающий ратун Занозы всего лишь захотел новую игрушку. Что-нибудь необычное, способное развлечь на какое-то время. А Заноза при жизни одевался в приличную одежду, не носил столько сережек и, наверняка, не подводил глаза. Без предупреждающей окраски он выглядел безобидно, и легко вообразить себе изумление старого мертвеца, получившего удар рапирой от мальчика из мейсенского фарфора.

Сразу не задалось? Да нет, как раз наоборот. Изумление могло быть первым чувством, испытанным беднягой за десятки лет, если не за столетия. Неудивительно, что Заноза получил афат тут же, не сходя с места.

А его ратун приобрел себе огненную рубашку. Оказался в невыносимых обстоятельствах, если переводить с поэтичного турецкого на скучный английский. Старый извращенец получил больше чем хотел, больше, чем мог вообразить. Даже теперь Заноза способен доверять и быть верным, даже теперь умеет любить. Не трудно представить, каким он был, когда достался Арсе. Доверие, преданность, любовь, душа, не изломанная сумасшествием, разум, не заблудившийся в лабиринтах парадоксов. Кто бы устоял перед такой драгоценностью, если и сейчас Занозе сложно не верить и еще сложнее — не любить его.

Вот Арса и не устоял. Только он-то знал, что драгоценность — не настоящая. И преданность, и любовь — всего лишь зависимость най от ратуна, инстинкт или что там у мертвых вместо инстинктов. Любить без взаимности — невеликое горе, а если оглянуться на мировую культуру, так и вообще никакое не горе, а сплошной источник вдохновения. Любить взаимно, но знать, что взаимность фальшива — вот это беда.

А где-то там, под блестящими гранями подделки, прятались подлинные чувства. Их и пытался добиться несчастный, проклятый старик. Заноза сказал, что ненавидит ратуна за то, как сильно любил его. Снова сам оформил в слова то, чего не мог понять, и снова не понял этого. Чем внимательнее он следил за Арсой, еще пытаясь быть хорошим, пытаясь угадать, что же нужно делать, чтобы заслужить любовь, тем сильнее становились его дайны. Это и стало постижением сути, о котором говорил Омар. Мастерством владения дайнами, отточенным в бою, смертоносной практикой, вместо мудрой теории. А ратун ненавидел Занозу тем сильнее, чем сильнее любил.

В этом у них была полная взаимность, только кому она такая нужна?

Получается, что даже такая — лучше, чем поддельная. Иначе зачем бы Арсе ломать своего най, послушного, любящего, да еще и наделенного редким талантом? Зачем, кроме как в попытках добраться до души, до настоящего чувства? Любого, но настоящего.

В конце концов, ему это удалось.

Наверняка, он по сей день сохранял способность чувствовать, и, наверняка, мечтал вернуть времена, когда был лишен эмоций.

* * *

За четыре месяца обитания в Алаатире, Хасан пришел к двум выводам: тийр не настоящий, а мексиканцы хуже цыган. Второе утверждение было спорным: нелюбовь к цыганам, являясь результатом воспитания, элементом культуры, частью менталитета, вросла в душу с рождения, а за девяносто четыре года жизни и посмертия не случилось ничего, что заставило бы изменить своим взглядам. У мексиканцев было меньше времени на формирование к себе дурного отношения. Они, однако, справлялись.

И все это было предубеждениями, если верить Занозе, который цыган нежно любил.

Они почему-то отвечали взаимностью.

А с другой стороны, кого Заноза не любил? И кто не отвечал ему тем же? У него, надо понимать, предубеждений не было. Только запредельная наглость, наркозависимость и взрывной характер.

Мизантропию, приобретенную за полсотни лет обитания в Рейвентире, здесь как рукой сняло. Заноза, который не мог хорошо относиться к людям, пока не использовал против них свои чары, в Алаатире изменился… Хасан сказал бы, до неузнаваемости, если б не уверенность в том, что как раз этот Заноза и есть настоящий. В Рейвентире он делал все, чтоб люди не любили его, потому что иначе у него не получалось не любить людей. А он нуждался в этом, в нелюбви к ним, не способный иначе смириться с их стремлением вести нескончаемые войны и нескончаемо убивать друг друга. Почему в Алаатире он позволил себе стать собой, оставалось пока неясным. Может, потому, что постоянно, еженощно, использовать или чары, или пули, или и то, и то разом, было его естественным состоянием, в отличие от лондонского добровольного отшельничества. А, может, дело в климате.

Не особо доискиваясь причин, Хасан счел, что удовлетворен результатом.

Что касается тийра, то от привычной власти тийрмастера здесь было лишь название. Хальк Алаа, имя которого носил тийр, правил лишь малой его частью, той, что была когда-то Лос-Анджелесом, и к которой постепенно прирастали многочисленные пригороды.

Каждый из пригородов, называвшихся среди вампиров миссиями, формально входя в Алаатир, управлялся, все же, собственным хозяином — прелатом. С Алаа прелаты даже не пытались договариваться. Считалось, что они не лезут во владения друг друга, на деле же конфликты и боевые столкновения случались мало не каждую ночь. И лишь то, что комесом у Халька Алаа был Этьен Лерой позволяло так называемому тийрмастеру сохранять власть хотя бы над своей территорией.

Поддержка фейри? Где угодно, только не здесь. Здесь властью была сила, количество дайнов и умение ими пользоваться.

А еще здесь не понимали слова «нейтралитет».

В «Турецкую крепость» вцепились все и сразу. Нельзя сказать, чтобы по эту сторону океана были наслышаны о Посредниках вообще или об Убийце Вампиров в частности, но сам факт появления в тийре двух упырей и тридцати Слуг вызвал ажиотаж. С такими силами Хасан мог бы попытаться захватить какую-нибудь из миссий в личное распоряжение, или оказать поддержку любому из прелатов, заинтересованных в расширении владений.

С такими силами он мог бы сместить и самого тийрмастера. Как ни парадоксально, именно это и стало второй причиной, по которой Лерой так охотно предложил им гостеприимство. Первой, разумеется, был Заноза, которого следовало спасать любой ценой, даже с риском потерять тийр.

Дайны убеждения делают с мозгами страшные вещи.

Хасан понимал, что дело не в дайнах, но привычно списывал на них все, что не сразу поддавалось разумному объяснению. Лерой был к Занозе искренне привязан, Заноза отвечал ему полной взаимностью, и отнюдь не потому, что они долгое время находились под воздействием чар друг друга, просто оба были из тех мертвецов, кто сохранил способность чувствовать, как живые. Кроме того, Лерой Занозе верил. И доверие тоже было обоюдным. А еще Лерой решил, будто Хасан, как он сам, подпал под несуществующие чары, вообразил, будто Заноза имеет на Хасана какое-то влияние. Исходя из этого, он понял, что может заручиться поддержкой «Турецкой крепости» уже потому, что всегда мог рассчитывать на поддержку Занозы.

Лерой ошибся в исходном предположении. Но пока Хасан не видел причин отказывать в просьбах о вмешательстве в конфликты с миссиями. Нейтралитет нейтралитетом, однако они-то с Занозой обитали на территории, управляемой Хальком Алаа, стало быть, защищали землю, которая со временем станет их домом.

И себя защищали. Потому что Лерой и Алаа были единственными властьимущими вампирами тийра, кто не счел «Турецкую крепость» угрозой.

Мексиканцы, все-таки, хуже цыган. Даже если они никакие не мексиканцы, а чистокровные потомки чистокровных здешних испанцев.

Казалось бы, сменили огонь на пламя. Сбежали из Рейвентира, чтобы в Алаатире столкнуться с теми же проблемами. Но паранойя прелатов, которые могли рассчитывать лишь на собственные силы, ни в какое сравнение не шла с паранойей тийрмастеров Старого Света, на стороне которых выступали связанные договором фейри. Дома ожидала лишь окончательная смерть.

Хасана — смерть. Занозу, с его древней кровью, ждала участь похуже.

Здесь же…

Здесь были перспективы. Интересные.

Интересней, чем хотелось бы, однако, когда Аллах посылает тебе возможность, пользуйся ею, а не говори, что это слишком щедрый подарок.

В «Крепости» ожидало письмо. Адресованное обоим. От тийрмастера.

Заноза тут же полез в свой лэптоп. Он старался не пользоваться им, пока они охотились или в редко выпадающие, свободные от дел часы, но на сегодня охота была закончена. А дела, вот они, похоже. С доставкой на рабочее место.

И, да, они охотились вместе. Потому что так сложились обстоятельства, потому что разделяться надолго, особенно во время охоты, когда внимание поглощено отнюдь не собственной безопасностью, было слишком рискованно. И просто потому, что до традиций уже не было никакого дела. Здесь, в Алаатире, все слишком отличалось от привычного уклада. А слухи… Allah bundan geri komasın[19] если бы слухи были самой большой их проблемой!

— Та же фигня, — сообщил Заноза, — мне тоже пришло. Для нас обоих. Мистер Алаа приглашает на аудиенцию. Чувак, у меня дежа вю.

— Или «чувак», или «дежа вю», ты бы как-нибудь определился с лексиконом.

Ответом была безмятежная улыбка.

Заноза, при желании, мог изобразить и выходца из Ист-Энда, для которого кокни был единственным вариантом английского, и итонского выпускника. Но когда он не выделывался, речь его становилась, мягко говоря, эклектичной.

Что, впрочем, тоже выдавало, как минимум хорошее образование. И происхождение.

Граф. Настоящий. Прямо как живой.

— Это титул настоящий, а не я, — Заноза отложил лэптоп, подошел к Хасану и, не спрашивая разрешения, взял письмо у него из рук. — Как думаешь, мы встряли?

— Думаю, что за телепатию нужно ввести какое-нибудь наказание.

— Можешь меня выпороть, если хочешь. Это будет пикантно. Но, вообще-то, ты про графа вслух сказал.

* * *

Стив Лерой был эмпатом. Большинство вампиров с дайнами убеждения были эмпатами. И если в уровне владения дайнами он уступал Занозе, то в эмпатии, пожалуй, превосходил. Заноза свои навыки отточил в экстремальных условиях в сравнительно короткий промежуток времени, а у Стива за плечами была не одна сотня лет наблюдения за людьми и мертвецами и плотного взаимодействия с ними.

Техника безопасности в обращении с вампирами требовала избегать физических контактов с теми, кто владеет дайнами принуждения, потому что им и одного прикосновения могло хватить, чтобы сделать собеседника своим рабом, по крайней мере до ближайшего восхода. На дайны убеждения правило не распространялось. Объединенные общим названием «дайны власти», способности эти, тем не менее, были взаимоисключающими. Если ты можешь приказывать, ты не можешь зачаровывать. И наоборот, умея зачаровать, ты не способен принудить.

Лерой был исключением из правил.

Нет, порабощать он не умел, эмпатия и принуждение несочетаемы. Он был контактным телепатом. И, вроде как, даже не скрывал этого. Занозе, во всяком случае, рассказал сразу, при первом знакомстве. Когда, не получив ответа на рукопожатие, поинтересовался, в чем проблема.

Дикий галл. Англичанин бы сделал вид, будто так и надо, и никогда больше руки не подал. Но закаленный тридцатью восемью годами пребывания в Америке, Заноза пренебрег условностями и честно сказал, что предпочитает сохранять дистанцию.

— Но мне нужно тебя потрогать, чтоб знать, чем ты дышишь, — заявил Стив. — Я телепат. Слышал о телепатии?

Эта прямолинейность малость сбивала с ног. Потом-то Заноза и сам ее освоил, и использовал с не меньшей эффективностью. Но тогда растерялся, и кроме как «я вообще не дышу», не нашелся, что сказать.

Стив, ясное дело, не принял это за аргумент.

— У меня нет дайнов принуждения, — напомнил он, — только шарм, так же, как у тебя. Но ты эмпат, и можешь читать меня на расстоянии, а я телепат, мне необходимо прикосновение. Будет честно уравнять возможности. Le fair play[20], разве это не по-английски?

С артиклем это, определенно, было не по-английски. Но дело-то не в артикле. И Стив Лерой стал первым за сорок семь лет мертвецом, которому Заноза подал руку.

Первым и последним. Тогда одного рукопожатия хватило, чтоб снять все вопросы о недопустимости прикосновений. И тогда же Заноза впервые услышал: «он еще жив?» применительно к своему ублюдку-ратуну. Следующим, кто спросил об этом, был Ясаки.

Хасан не спрашивал. Он просто собирался убить ратуна Занозы, если Заноза не сделает этого сам.

Ну, так то Хасан. Он вообще ни на кого не похож.

Его Стив даже и не пытался потрогать. А ведь он не видел, как Турок одним прикосновением отправляет живых в глубокий обморок, и Заноза ему об этом никогда не рассказывал. Просто осторожничает. У всех упырей дайны как дайны, а у Хасана неизвестно что. Не надо его трогать.

Хасан про Занозу, кажется, думал как-то так же. Не про дайны, а про то, что трогать не надо. Стив при встречах вел себя как всегда — не упускал возможности прикоснуться, не за руку взять, так по голове погладить. Заноза привычно старался в такие моменты думать о нем какие-нибудь гадости, Стив привычно делал вид, что его это задевает, а Хасан… Хасану это не нравилось. И дело не в ревности, какая там ревность, если ему самому можно все, и ничего не нужно. Заноза после первой же встречи прямо спросил, что в поведении Стива вызвало недовольство. И сам понял, что вопрос неправильный. Хасан не был недоволен. Обеспокоен, напряжен, встревожен — любое из этих слов подходило больше.

Точно не ревность.

— Непривычно видеть, что ты подпускаешь кого-то так близко? — он тоже не знал, что думать. Лерою без всяких усилий удалось то, что у Занозы никак не получалось — он сумел сбить Хасана с толку. — Я помню, как ты убегал от Шеди, и как тебя напугал Сондерс, и уже привык за тобой присматривать.

Это походило на правду. А других объяснений все равно не нашлось.

Сегодня Заноза оставил Хасана на Стива… или Стива на Хасана, фиг знает, они оба такие умные и серьезные, что не поймешь, кто за кем, если что, присмотрит. Что характерно, поговорить с Алаа не рвались оба. Стив понимал тийрмастера с большим трудом, Хасан не понимал вообще, и тому, и другому было проще дождаться перевода.

Заноза им не сочувствовал. Неа. Сочувствовал он Алаа. И Лайзе. И другим сумасшедшим, с которыми доводилось сталкиваться. Они же не были сумасшедшими. Не по-настоящему. То есть, Лайза была, но не из-за дайнов. Она не выдержала афата и придумала себе мир, противоречащий реальности, зато совпадающий с ее представлениями о том, как все должно быть устроено.

По-настоящему сумасшедшим был как раз он. Его мир отличался от нормального, аксиомы, из которых он делал выводы, отличались от нормальных, выводы, естественно, тоже были далеки от нормы. И мир, и аксиомы, и правила были верны, ненормальны, но верны, однако быть сумасшедшим, это ведь не значит ошибаться, это значит — отличаться. Во всяком случае, Заноза думал именно так.

А Алаа и Лайза ничем от нормальных вампиров не отличались, но видели и понимали гораздо больше, чем остальные. Дайны что-то сделали с их мозгами, и там, где обычный взгляд видел желтое пятно, они видели разом и желтый цвет, и синий с зеленым. Там, где обычный слух воспринимал лишь сочетание звуков, они видели тех, кто издает эти звуки и всю окружающую обстановку. Лайза слушая радиоспектакли, могла рассказать биографию каждого из актеров и предположить, как сложится их судьба в ближайшие недели, а то и месяцы. Алаа, слушая симфонические концерты, мог описать внешность каждого музыканта в оркестре, и, опять же, предсказать их будущее.

Все так. Рассказать они могли. Но понять их было почти невозможно.

Тоже особенность дайнов. Не подарок, а проклятие.

Заноза знал это за собой. Бывали дни, когда мир становился прозрачным, взгляд начинал видеть четыре измерения, вместо трех, будущее превращалось в настоящее, потому что все увиденное и услышанное сцеплялось друг с другом единственно возможным образом. Эта предопределенность… нет, не сводила с ума, он же и так был сумасшедшим. Она просто бесила. Бесила до потери контроля, до непреодолимого желания ломать, разрушать, убивать все, что было целым или живым. Разрушение создавало иллюзию того, что будущее можно изменить. И лучше уж такая иллюзия, чем бешенство, из которого уже не вырвешься, так и останешься невменяемым от ярости зверем.

В этом состоянии слова отказывались подчиняться ему, случалось что-то вроде афазии[21]. И, по-любому, эта недоафазия не делала его добрее и терпимее.

То, что вампиры с дайнами как у Лайзы или Халька Алаа умудрялись с пониманием относиться к тем, кто не понимал их, вызывало у Занозы разом и недоумение, и уважение. Он-то просто убивал любого, кто попадался на глаза в такое неприятное время. А они существовали так всегда, сотни лет, и ничего… обходились без убийств и разрушений.

Лайза, правда, добротой не отличалась, хоть и злой не была. А вот Алаа был добрым. По-настоящему. Ему стоило быть позлее, глядишь, и в тийре порядка стало бы больше. Хотя теперь, когда здесь поселился Стив, когда здесь обосновалась «Турецкая крепость», и Алаа постепенно стал привыкать полагаться на них, за наведением порядка дело не станет.

— Ничего не получается, — пожаловался тийрмастер сразу, даже не поздоровавшись. — Звери окружают, Заноза, домашние звери, но у них пена течет. Если пена течет, значит бешеные, это все знают, так ведь? А Этьен говорит: «какие звери, Хальк, мы в центре мегаполиса?»

В центре этого мегаполиса зверья хватало. Не только домашнего. Кроме кошек и собак тут водились белки, зайцы, еноты, койоты. Крысы и мыши, это уж само собой… Заноза бы не удивился, пожалуй, встретив где-нибудь в сквере медведя или пуму.

Все они были потенциальным разносчиками бешенства. И Алаа точно говорил не о них. И не о собаках и кошках.

Бешенством оказались поражены прелаты дальних миссий. Распространялась зараза медленно, но одно только то, что она, вообще, распространялась — то, что это была именно зараза, инфекция, передающаяся от мертвеца к мертвецу — превращало слова Халька Алаа в абсурд, в бред еще больший, чем если слушать его без перевода.

Мертвые не болеют. Мертвые не заразны. Единственный способ, которым один вампир может передать какие-то свои особенности другому вампиру — это позволить сожрать себя. Целиком, вместе с душой. Ну, да, можно еще учить, но это не принято. Вампиры, вообще, не любители делиться, хоть дайнами, хоть проклятиями. Забирать все и не отдавать ничего — это у мертвых что-то вроде безусловного рефлекса, как дыхание у живых.

Правда, при всей нелепости того, что рассказал Алаа, заболевшие бешенством вампиры сами по себе были тийрмастеру не интересны. В выяснении обстоятельств заражения и распространения болезни он полагался на Лероя. И даже помощь Занозы, как переводчика, была полезна, но не необходима — разобрались бы как-нибудь Алаа со Стивом и сами, не первый год вместе работают. Заноза и Хасан понадобились тийрмастеру, чтобы вернуть домой Даниэлу. Его най.

По мнению Хасана, Даниэла была такой же шизанутой, как ее ратун. По мнению Занозы, она была нормальной, просто очень любила свою работу. По мнению Стива, ее следовало запереть в подвал с хорошим музыкальным центром и устойчивым интернет-соединением.

По мнению Халька Алаа мир не видывал никого лучше, умнее, красивее, послушнее и талантливее, чем его девочка.

Трогательный случай полного взаимопонимания между ратуном и най при полном несходстве характеров и рода занятий.

Алаа просто любил музыку. Разную. Неизвестно, кем он был при жизни, скорее всего, богатым бездельником, каковым, по большому счету и остался, но точно не музыкантом. Однако именно любовь к музыке заставила его дать афат Даниэле, безвестному композитору, которая к тому моменту была — ну, конечно же! — неизлечимо больна. Про таких вампиров как Алаа надо снимать сентиментальные фильмы. С хэппи-эндом, в котором все счастливо умирают.

Даниэла, немолодая, дьявольски красивая, очень талантливая, была, в отличие от своего ратуна, жесткой, как кремень и безжалостной, как естественный отбор. Безжалостной, в том числе и к себе самой. Как большинство вампиров, сохранивших после смерти способность творить, Даниэла считала себя не мертвой, а именно бессмертной. И полагала, что ее талант так дорого не стоил. Не насчитывая еще и тридцати лет от афата, она продолжала думать, что получила бессмертие за песню[22], и в буквальном смысле, и в идиоматическом, а значит, должна сделать все, чтобы заслужить его по-настоящему.

Она и делала. По всему тийру искала музыкантов, «нераскрытых», так она их называла. Записывала их на своей студии, и раскручивала. За тридцать лет ни разу не промахнулась. Трудно промахнуться, если по поводу каждой находки спрашивать совета у Алаа. Тот охотно предсказывал, кто из музыкантов добьется успеха, а Даниэла решительно вычеркивала из списка всех, кому это было не суждено.

— Талантливый человек, если ему помочь, добьется известности, — так она рассуждала. — А талантливый человек, который, несмотря на помощь, не сможет стать известным — это наркоман, алкоголик или лентяй. Или и то, и другое, и третье. Лучше я вместо него найду кого-нибудь, кому будет от меня польза.

Будучи наркоманом, алкоголиком и гением, Заноза полностью разделял ее подход к делу. Нафиг известность до тех пор, пока можно не отказывать себе в первом и втором? А третье как раз для того и нужно, чтоб вообще ни в чем себе не отказывать.

И вот, пожалуйста, две недели назад Даниэла уехала и не вернулась. Алаа знал, где она — в миссии Бакед, давно оставленной людьми и, как следствие, вампирами — но не знал, как убедить ее приехать обратно. Они созванивались каждую ночь, они переписывались, и никакие уговоры ратуна на Даниэлу не действовали. Можно было просто приказать — най не ослушается, никто из най на такое не способен. Но это же Алаа, сибарит, ставший тийрмастером по недоразумению и неведомо чьему попустительству, кому он мог приказывать? Уж точно не любимой доченьке.

Можно было, кстати, просто не звонить Даниэле и не отвечать на ее звонки и письма. Она без ратуна долго не протянет — примчится обратно под крылышко через пару ночей. И приказывать никому ничего не надо. Вообще никакого насилия.

— Ее кровь сменит цвет, — печально сообщил Алаа, — я сказал ей, когда она уезжала, что ее кровь может сменить цвет, а она говорит, кровь всегда красная, о чем ты? И уехала.

Вообще-то, Даниэла своего ратуна понимала. Обычно… Как она умудрилась не понять его в этот раз?

— Она уже знает, что будет пить кровь другого вампира? — спросил Заноза, — или пока просто нашла его и влюбилась или что там с ней произошло, что она не хочет вернуться?

— Нашла его, смотрит как бегают бешеные звери, не бегает с ними, но продержится недолго.

— Так она нашла источник заражения?

— Источник спасения. Исцеление. Она нашла «белого» вампира, чья кровь очищает души. Тебе не понять нашего желания очиститься, просто поверь, что мы все этого хотим. Но настоящие «белые» не такие. Настоящих давно не осталось.

Их и не было никогда. Заноза в сказки о «белых» вампирах, вампирах, не пьющих крови, не верил. Если ты не пьешь кровь, ты не вампир. Ты какой-нибудь другой мертвец, мало ли их, всяких? В сказках рассказывали еще и о вампирах, добровольно отказавшихся от крови. Это больше походило на правду. Кто-то мог оказаться настолько силен духом, чтобы справиться с голодом, не сойти с ума и… ага, ослабеть до смертного паралича. Вот так и не осталось «настоящих белых вампиров». Духовный подвиг, не вопрос, нельзя не уважать тех мертвецов и за личную силу, и за легенды, которые они по себе оставили, но каким образом из того, что им удалось замучить себя голодом до полной мумификации, следовало, что они умели снимать проклятие с других?

Чтобы не пить кровь, нужно выпить крови «белого» вампира. Отличный план. Простой. В нем ведь всего два пункта.

И один исключает другой.

А так все зашибись.

Сначала Даниэла нашла другого вампира, Белтрана, прелата Ментиры, не «белого», но белеющего, судя по слухам, прямо на глазах. Слухи начали ходить среди его стада, потому что он перестал есть. Для стада это выглядело не диетой, а целибатом, и не вызвало ни малейшего энтузиазма. То есть, буквально никто из живых за Белтрана не порадовался и духовного подвига не оценил.

Девушка, из-за которой Даниэла поехала в Ментиру, была одной из стада. Вся их группа была. Музыкальный коллектив, блин. Завтрак, обед и ужин. И все они остались без внимания прелата. К приезду Даниэлы, лишенные любви хозяина уже больше двух недель, ребятки были готовы на что угодно, лишь бы их кто-нибудь ел, и отдали все права на всю свою музыку, прошлую и будущую, за один «поцелуй». Повезло им, что Даниэла — идейная. Хваткая, но честная.

В чем им не повезло, так это в зависимости от «поцелуев», с которой можно было бы соскочить, если потерпеть еще недели три. А с другой стороны, кому плохо от этой зависимости, если хозяин нормальный? Даниэла нормальная, она свое стадо не обижает.

Не обижала. Если не вернется, они точно обидятся.

Белтран рассказал о других прелатах, избавленных от голода. Еще о пятерых, кроме себя. Даниэла послала новоприобретенных музыкантов к Алаа, попросила о них позаботиться, и отправилась посмотреть на эту пятерку. Послушать, что говорят и, вообще, сориентироваться. Нет бы, вернуться домой и спросить совета у ратуна.

Это Алаа так рассуждал, что Даниэле следовало вернуться и посоветоваться с ним, а не совершать вояж по миссиям, подчиненным ему чисто номинально. Но миссий, подчиненных ему де факто, а не де юре, в тийре просто не было, а Даниэла все равно постоянно моталась по окрестностям, не уставая выискивать интересных людей, так зачем бы она стала возвращаться и спрашивать совета в деле, о котором уже знала больше, чем отец?

То есть… чем ратун.

Стоило пообщаться с Алаа чуть подольше, и Заноза забывал о том, что Даниэла тийрмастеру не родная дочь, вообще не дочь. Хотя, скажи кто-нибудь, будто между этими двумя есть хоть что-то похожее на нормальную связь ратуна и най, он бы тому сплетнику первый глотку вырвал.

Без глотки болтать неудобно.

Домой Даниэла так и не вернулась. Она поверила рассказам об избавлении от голода, она нашла «белого» вампира — он не особо и прятался, плохой из него был бы миссионер и мессия, если б он, как нормальные мертвяки, скрывался и от мертвых, и от живых — но все еще не решилась взять его кровь.

Она выяснила, где его убежище, встретилась с ним и теперь Алаа знал его имя. Онезим[23]. Слишком уж подходит к имиджу, чтобы быть настоящим, но кто сейчас пользуется настоящими именами?

Хм. А кто не пользуется? Из четверых вампиров, в данный момент присутствующих в резиденции тийрмастера, имя после смерти сменил только один. И этот один — парень со странностями. Так что, может, мистера Онезима и правда так звали.

Да какая разница?

Ни Белтран, ни другие пятеро прелатов не утверждали, что избавлены от голода «белым» вампиром. Существо, которое они описывали, вообще не походило на гуманоида. Алаа, однако, был уверен, что это вампир, и отнюдь не «белый», а черный как сажа и злой как черт. Тийрмастеру Заноза верил больше, чем малограмотным прелатам, и ни малейшего желания познакомиться с таинственной тварью поближе не испытывал.

Прикончить — да. Это запросто. Но нельзя же убивать кого-то, будь он какого угодно цвета и злобности, на основании отзыва папаши, расстроенного побегом дочери. Живые папаши в таких обстоятельствах берут дробовик, садятся в Додж-Рам и едут вправлять мозги дочери и вышибать — соблазнителю. Будучи папашей мертвым и, хотя бы в силу долголетия, более умным, Алаа в качестве дробовика придумал использовать Занозу.

На этом отличия от живых отцов заканчивались.

Тийрмастер явно был предвзят, и его отзывы о «белом» вампире стоило просеивать через очень мелкое сито.

Пересказывать беседы с Алаа дословно Занозе запретили. Давно. Три месяца, две недели и четыре дня назад. Запретил Хасан, а Стив его поддержал. Тогда они еще не сработались так, как сейчас, Хасан на Стива еще косился из-за привычки хватать руками тех, кого трогать нельзя, но в том, что касалось тийрмастера, проявили удивительное единодушие.

— Избавь меня от этого, — сказал Хасан.

— Даже слышать не хочу! — заявил Стив.

Нет, ну ладно Турок, он иногда как кирпич, такой же понимающий и перпендикулярный. Но Стив-то с Алаа четырнадцать лет бок о бок.

— Я с ним четырнадцать лет страдаю, — объяснил Лерой, и изобразил страдание всем своим видом, — а тебе с ним хорошо. Вот и общайся. А для нас с мистером Намик-Карасаром, — он поклонился Хасану, тот кивнул в ответ, — изволь переводить.

С тех пор Заноза сразу начинал с перевода, несмотря на риск упустить нюансы. Стив, знавший Алаа лучше него, мог бы при дословном пересказе услышать что-нибудь важное. Но раз уж он отказывался слушать, приходилось полагаться только на себя.

— Значит, Хальк хочет, чтобы мы убили Онезима, а ты хочешь выяснить, надо ли его убивать? — подытожил Стив, когда выслушал перевод.

— Тийрмастер больше озабочен судьбой своей най, чем убийством мистера Онезима, — уточнил Хасан, и был абсолютно прав.

— Я вот это «мы» не понял, — Заноза уставился на Стива со всей наглостью, уж в чем, в чем, а в наглости он недостатка никогда не испытывал, — ты что, с нами туда поедешь?

— Это было бы интерес…

— Нет, — сказали Хасан и Заноза одновременно.

Блин. Ладно, они нередко вместе думали, в смысле, думали об одном и том же в один момент времени, но до этого как-то умудрялись не палиться. Хорошо, что Стив — не Алаа, если чего и решил, то вслух не скажет.

— О вас, господа, начали ходить разговоры, — вслух сказал Стив. — Кроме тех, что уже ходят. Если вы меня понимаете. И раз уж мы затронули этот деликатный вопрос, давайте уточним, поддерживать мне слухи или опровергать?

— Слухи? — переспросил Хасан.

Нет, он не понял. Заноза его еще и за это любил, между прочим.

— Опровергать, — сказал он сам. — Ты офигел, что ли, чувак, о чем тут думать-то?

Хренассе, вообще… как Стиву в голову пришло, что эти сплетни стоит поддерживать?

Занозу слухи не задевали, он их одним своим видом провоцировал, фигли уж, но Турка ничего такого не должно было касаться даже близко.

Как быть с тем, что из всех созданий, живых и мертвых, именно он, одним своим видом провоцирующий распространение слухов, был к Турку ближе всего, еще предстояло решить. Прямо сейчас в голову ничего не приходило. А мог бы догадаться, что начнутся разговоры. В Рейвентире о них начали бы болтать после первой же совместной охоты. В Алаатире нравы попроще, но и здесь до публики стало доходить, что как-то оно… нетрадиционно. В смысле, за рамками традиций.

— Ах, это, — Хасан чуть приподнял бровь, — здесь это имеет значение?

— Да ты издеваешься, — не выдержал Заноза. — Это имеет значение где угодно! Или не имеет! Какая разница, где?

— Разница в том, что есть тийры, где за это убивают. Например, моя родина. Мне казалось, что в Калифорнии другие нравы.

— Полная безнравственность, — Стив даже вздохнул для убедительности. — Так опровергать? — он посмотрел на Занозу, — или поддерживать? — он взглянул на Хасана.

— Убивать, блин! — рыкнул Заноза. — Мочить нахрен.

— Уилл против безнравственности, — Хасан был по-прежнему невозмутим. — Викторианец — это навсегда. Видимо, придется убивать. Не беспокойтесь, мсье Лерой, и с этим, и с мистером Онезимом, мы разберемся сами.

— Вы за четыре месяца убили больше вампиров, чем мои бойцы за двадцать лет. Разберетесь, не сомневаюсь, но тогда в тийре и миссиях вообще ни одного мертвого не останется.

— Мы воюем не на уничтожение, а на взаимопонимание, — благожелательно возразил Хасан. — Неужели вы не видите разницы?

Стив моргнул. Набрал воздуха, чтобы ответить… и молча выдохнул. Потом медленно перевел взгляд на Занозу.

«Он это серьезно?» вопрошал взгляд.

— Абсолютно, — сказал Заноза вслух.

— Ладно, — Стив потер виски кончиками пальцев, — хорошо. Ладно… Так или иначе, мы все уже мертвы, и пока мы живы, это не моя забота.

— В отпуск тебе надо, — посочувствовал Заноза. — Подальше от Алаа.

— Я не могу оставить Халька на вас. Это не Чикаго, здесь стык тектонических плит, вы разнесете весь город и половину штата, стоит мне отвернуться. Но, господа, — заметным усилием воли, Стив вернул себе серьезность, — Онезим — это не прелаты, и не вампиры-сплетники, мы понятия не имеем, что это. Я не навязываю свое присутствие, однако чем вам помешает боевая группа? Вы же отправили своих Слуг в Европу.

На Балканы, вообще-то. В Югославию. Там третий год правоверные воевали с православными, и, в конце концов, дошло до просьбы о вмешательстве «Турецкой крепости». Хасан не отказал, но «Крепость» временно осталась почти без охраны, а взять с собой в рейд было просто некого.

— Если бы мистер Алаа хотел решить эту проблему с помощью ваших бойцов, он не обращался бы к нам, — Хасан тоже посерьезнел. Заноза полагал, что Стив уже научился отличать одну его серьезность от другой, научился видеть, как в черных глазах гаснет улыбка, — встреча с Онезимом — большой соблазн для любого вампира. И нет никакой гарантии, что ваши люди сохранят верность тийру. Мы уже знаем, что желание очиститься оказалось сильнее связи между ратуном и най, что же говорить об обычной присяге тийрмастеру и комесу?

— Тогда Хальк должен был бы отправить туда одного Занозу.

— Он бы и отправил, будь это возможно.

Ага. Сейчас! Не то место и не те обстоятельства, чтобы ехать куда-то в одиночку. Заноза не боялся ни за себя, ни за Хасана, пока они были вместе. Лучшего напарника и пожелать было нельзя, и чем дальше, тем больше начинало казаться, что вдвоем они вообще непобедимы. Турок с его дайнами, Заноза с его пистолетами… а ведь были еще и чары, бесполезные в бою, но здорово выручающие, пока не дошло до стрельбы. Но это вдвоем.

А по отдельности они становились просто вампирами. Турок с его дайнами, Заноза с его пистолетами. И чары, да. Но стрелять, зная, что каждый твой выстрел посылает в противника не три, а шесть пуль, драться, зная, что сабли Турка никому не позволят тебя достать, чаровать, помня, что он, невидимый и неслышный, стоит за твоим плечом — это и делает непобедимым.

— Соблазн очиститься сильнее связи между ратуном и най, — напомнил Стив.

— Есть связи более сильные, — Хасан пожал плечами. — При всех своих странностях, мистер Алаа учел этот факт.

* * *

— Иногда я Алаа понимаю лучше, чем вас со Стивом, — заявил Заноза по пути обратно.

До этого он просился за руль, Хасан не пустил, следующие минут десять Заноза ныл и терзался по поводу несправедливости мира, так что заявление о непонимании прозвучало жалобно, а не сердито. Хотя подразумевалась, похоже, именно злость.

— Неудивительно, — отозвался Хасан, — вы с мистером Алаа не в себе, а мы с месье Лероем — нормальные. Чего ты не понял? Почему тебе можно встречаться с мистером Онезимом?

— Почему я не хочу очиститься?

— А ты хочешь?

— Нет.

По мнению Хасана, на этом тема себя исчерпала. Но Заноза редко считался с его мнением.

— Почему другие хотят? — он заерзал на сиденье, вытаскивая сигареты из заднего кармана джинсов. Непростая задача, в таком-то плаще. — От чего, Хасан? Кровь чистая, кровь — это жизнь, что плохого в том, что мы ее пьем?

— Плохо то, что мы мертвые. В нас нет своей жизни, и мы вынуждены красть капли чужой. Очищение означает бессмертие. Ты получаешь нечто, делающее тебя живым, сохраняя все преимущества не-жизни.

— Читерство!

— Что?

— Нечестная игра.

— Мальчик, — Хасан отвлекся от дороги, чтобы взглянуть на него, — это вообще не игра. Настоящие «белые» вампиры не пьют крови с момента афата. Их очищение занимает вечность, они чувствуют голод, но способны бороться с ним и побеждать, и они не слабеют, не погружаются в смертный паралич, остаются живыми, бесконечно голодными, бесконечно сильными… живыми. Людьми.

— Так не бывает.

— Разумеется.

Так не бывало. «Белые» вампиры — просто сказка, и Хасану она никогда не нравилась. Гниловатая у нее была мораль. Сказка говорила, что «белые» вампиры дают свою кровь любому, кто хочет стать как они. И отменяла, таким образом, саму суть очищения. Нечестная игра? Ну, да. Не надо забывать, что для англичанина это означает не игру, как таковую, а нечто некрасивое. Неприемлемое.

Для идеального англичанина. Эталонного.

— Что смешного? — Заноза вспомнил, что он, вообще-то, обижается. Все еще.

Хасан покачал головой.

— А ты хочешь? — Заноза сидел с сигаретой в руках, набираясь смелости, чтобы прикурить.

— Очиститься? Нет. Не в качестве подарка. Разве что его сделал бы ты или Омар. Но у Онезима есть что-то еще, кроме волшебной крови. Возможно дайны власти. Четверо прелатов поддались ему, убедившись в очищении Белтрана из Ментиры. Но как как он убедил самого Белтрана?

— Да уж. Надо ополоуметь, чтоб «поцеловать» мертвяка и не убить после этого, — Заноза передернул плечами. — Шайзе… я даже представить не могу, а я, вроде как, псих высшей пробы. Образцовый. Да, блин, что опять смешного?

— Эталонный, — Хасан не смеялся, во всяком случае, старался не смеяться. — И псих, и англичанин, и вампир.

— Любишь меня?

— Куда от тебя денешься?

Щелкнула зажигалка, салон наполнился запахом табачного дыма, и, не открывая глаз, Заноза буднично произнес:

— Я нашел нам дом. Хочешь посмотреть? Пусти меня за руль, и до рассвета мы как раз успеем туда съездить и вернуться. Если захотим возвращаться.

* * *

Заросшие хвойным лесом горы с двух сторон стиснули каньон, склоны возносились так высоко, что из автомобиля было не разглядеть их вершины, узкий, шумный ручей несся по камням. Дикая местность не просто не выглядела населенной, она выглядела полностью непригодной для жизни. Если говорить о людях, а не о медведях и диких кошках. Этим тут было самое место.

Заноза находил дорогу, не иначе, как шестым чувством. Он видел в темноте, и он был здесь не в первый раз, но для взгляда Хасана узкая полоса асфальта терялась за пределом света фар, и казалось, она разматывается из-под колес машины и исчезает позади.

— Днем не лучше, — сказал Заноза. — Темно, ни неба, ни солнца, одни елки кругом.

— Сосны.

— Ну. И поворота с шоссе не видно, если специально не искать. А по ту сторону холма — взлетная полоса с ангаром. Я подумал, нам не помешает. Традиции, опять же. Земля наша, начиная с поворота… — затянутая в перчатку рука очертила нечто округлое, — короче, я покажу на карте. Места хватает.

— Наша?

— Ага… — Заноза заткнулся, прибавив скорость и сосредоточившись на дороге.

Очень хорошо, что заткнулся и сосредоточился, потому что так носиться по узкому серпантину было перебором даже для него. Хотя, Хасан считал перебором все, что Заноза делал за рулем. Всякий, кто не лишен инстинкта самосохранения, согласился бы с ним.

Нет, лучше было думать не об этом, а об оставшемся без ответа вопросе. Как минимум, речь шла о горе, которую Заноза пренебрежительно назвал «холмом», раз уж по эту сторону шла «их» дорога, а по ту — была проложена «их» взлетная полоса. А на самой горе…

Стоял дом.

Хасан вспомнил черную громаду замка Доуз, заслонившую небо над залитым дождем парком. Здание, выступающее из срезанной горной вершины, казалось таким же огромным. Обманчивое впечатление, оптическая иллюзия, достигнутая за счет того, что дом вырастал над горным склоном, но не так уж он и уступал Доузу в размерах.

Машина промчалась последние пару сотен метров, остановилась так мягко и аккуратно, словно Аллах забыл о ней, когда создавал инерцию.

— Вот как-то так, — пробормотал Заноза. — Это Февральская Луна.

Он дотянулся до брошенного на заднее сиденье лэптопа, открыл его, что-то нажал, и темное, бесформенное строение озарилось изнутри.

Февральская Луна оказалась белой, белоснежной, с холодным голубым отсветом, который Хасан списал на особенности освещения. Казалось, она парит над вершиной, выше самых высоких сосен, едва касаясь тверди. Но в действительности первый этаж до половины утопал в земле, выступая из склона плавным полукругом, а второй, просвечивающий насквозь огромными стрельчатыми окнами, располагался не настолько высоко, чтобы не быть скрытым деревьями. Получалось, что увидеть дом можно было только отсюда, с аллеи, ведущей прямо к крыльцу.

И еще сверху.

— Крыша закамуфлирована. Если соблюдать светомаскировку, то дом вообще не найти, — тут же уведомил Заноза. — Я не нарушаю магию момента, нет?

— Вон из моей головы!

— Пойдем, — в ответ на отповедь Хасан получил лишь сияющую улыбку, — посмотришь на нее поближе.

Это был большой дом. Действительно, большой. И очень красивый. Даже без обстановки. Пустой холл, просторный, как теннисный корт, широкие лестницы, громадные залы с высоченными потолками. Мозаика паркета и резное дерево стен перемежались матовой белизной мрамора, гладкостью шелковой обивки, шершавой теплотой гобеленов, потом камень и ткань снова уступали место дереву.

— Не многовато окон для замка Дракулы? — спросил Хасан, чтобы рассеять впечатление. Дом зачаровывал не хуже самого Занозы.

— Они закрываются щитами, если надо. В каждом зале есть пульт управления. Вручную тоже можно, — добавил Заноза невинно, — некоторые просто не созданы для пультов, да? Но, так-то, внешняя часть — для живых, а для мертвых — все, что под горой. Там тоже дофига места. И тоннель из гаража до взлетной полосы.

— Я хотел запереть тебя в сейфе, — голос отдавался эхом в гулком мраморном просторе, — и ты согласился. Мальчик мой, да ты бы там рехнулся, у тебя же клаустрофобия в острой форме.

— Последние сорок восемь лет я обитал в склепе. Правда, это был большой склеп. Трехэтажный и… кхм… с тоннелем.

— Тоннели ты любишь, это я еще в Англии понял.

— Я осторожный.

— О, да.

— Тебе может понадобиться разместить здесь тридцать человек. Поэтому столько места. Мы еще хрен знает сколько времени будем в состоянии войны со всеми, мало ли, как сложатся обстоятельства.

— Ты не купил этот дом, — сказал Хасан. — Ты его построил. Надеюсь хотя бы не замуровал строителей где-нибудь здесь же, в подвалах, как дополнительную защиту от землетрясений?

— Это не в английской традиции. Они просто помнят, что строили другой дом в другом месте. По закупкам, перевозкам, оплате счетов и расходам нас тоже не найти. Прятать все это я умею почти так же хорошо, как стрелять. Или даже без почти.

— Что привело нас к ключевому вопросу.

— А его обязательно задавать?

— Не обязательно. Можешь сразу ответить.

Заноза смотрел снизу-вверх, глаза под белыми ресницами казались не синими, а голубыми. Непривычно. Странно.

— Ты никогда не спрашивал, сколько у меня денег. Даже не интересовался, есть ли они. Поставил на довольствие сразу, как только решил спасти, и с тех пор обеспечиваешь всем необходимым.

— «С тех пор» мы вместе выполняли контракты мистера Алаа, и свое обеспечение ты заработал.

— Да я не спорю. А ты не будешь спорить с тем, что не спрашивал. Хасан, там одиннадцать цифр без запятых. Я просто… за сто два года не придумал занятия интереснее, чем делать деньги. То есть, я люблю движуху, не вопрос, пострелять, там, подраться, убить кого-нибудь или вообще всех. Но это не так весело, как придумывать… разное.

— Придумывать разное на миллиарды… чего? У тебя еще есть шанс сказать, что речь идет о какой-нибудь экзотической валюте, вроде цветных раковин...

— Или белорусских рублей. Помечтай! Я предпочитаю фунты стерлингов. Это английская традиция. И ты получил меня целиком, Хасан Намик-Карасар, вместе с моими проблемами и моими деньгами. Надеюсь, второе компенсирует первое. Только не надо думать, что я приобретение сомнительной ценности. Меня, между прочим, мечтает заполучить множество тварей, мертвых, живых, и не живых, и не мертвых.

— Ума не приложу, зачем ты можешь кому-то понадобиться.

— Вот поэтому я с тобой, — сейчас Заноза выглядел чистым ангелом. — Тебе не нужны ни моя кровь, ни мои дайны, ни мои деньги. Я бесполезный подарок, зато самый лучший.

Полностью бесполезный, а потому — бесценный. Только этого не хватало!

— Ты уже взял все, — если б не улыбка, могло показаться, что Заноза ему сочувствует, — так же, как я взял тебя. Просто ты до сегодняшней ночи не проводил инвентаризации.

Им нужен был дом, но Хасан считал, что он уже есть. Для «Турецкой крепости» довольно быстро нашлось подходящее здание, в подвалах которого по лондонскому образцу были оборудованы две дневки со всем необходимым. Обитали они с Занозой не там, обстоятельства не позволяли пользоваться одним-единственным убежищем, поэтому дневки приходилось менять еженощно и бессистемно, заметая следы с помощью Слуг. Но обстоятельства однажды должны были измениться.

И Хасан полагал, что когда обстановка станет менее опасной, они поселятся в «Крепости». Много ли надо вампиру, чтобы переждать день?

Заноза считал, что много.

Очень.

Единственными помещениями в «Февральской луне», которые он хоть как-то обставил, были подземные апартаменты. Две смежные спальни, два рабочих кабинета, минимум мебели, зато, разумеется, компьютер, телевизор, еще какая-то электроника. Выглядело это как черновик — если бывает черновик дома — но здесь уже можно было жить.

Заноза сказал бы «обитать».

И, несмотря на крайнюю скудость обстановки, здесь хотелось остаться.

— Потому что задолбали отели, — Заноза осматривался, как будто сам впервые оказался в этих подвалах, — даже самые лучшие. Я не заморачивался с мебелью и всяким там… меня только пусти, из любого дома сделаю мебельный склад. Викторианец же, — он весело оскалился, — это навсегда. Сраное клеймо на психике. Ты видел, как обставляли дома в мое время? Трындец, вообще, но меня самого все время тянет туда же. А тебя — в конец тридцатых. Куда лучше викторианства, как по мне. Если тебе тут нравится, я знаю, кто сможет сделать все в твоем вкусе. И я знаю, что тебе тут нравится. Давай останемся на день? Давай, ок?

— Детей бы всех бросать в большую яму, — произнес Хасан с чувством.

— Это турецкая пословица?

— Нет. Это наболевшее.

Вампиров, которые умеют не впадать в дневную спячку, принято убивать. Из осторожности. Основанной на оправданном недоверии. В ноябре, когда бежали из Алаатира, Хасан считал, что никто в мире, кроме него и Лероя не рискнул бы на трансатлантический перелет в компании Занозы. И с огорчением признавал, что не видит ничего опасного в том, чтоб заснуть в присутствии бодрствующего Занозы, под охраной Слуг, которым нечего противопоставить вампиру с настолько старой кровью. Инстинкты давали сбой с ночи рейда в Мюррэй-мэнор. И сбоить они начали до того, как он добровольно позволил себя зачаровать. Сам факт того, что он это позволил, доказывал, что от инстинктов ничего не осталось.

За четыре прошедших месяца Хасан ни разу не был на дневке один. Пока большая часть отряда не отбыла в Югославию, их с Занозой охраняли Слуги, а с тех пор их безопасность днем обеспечивал только Заноза.

Справлялся ли он с охраной дневки лучше Слуг? Трудно сравнивать. Но они двое до сих пор не были убиты, да и срываться с места среди дня, отступать, срочно меняя место дислокации, пришлось всего трижды. Их умудрился тогда выследить мертвяк, умеющий управлять животными.

Ну, а они выследили того мертвяка…

За четыре прошедших месяца Хасан привык засыпать с готовностью проснуться в любой момент, независимо от положения солнца на небосводе. Знал, что Заноза разбудит его до того, как станет по-настоящему опасно, даст время прийти в себя, прикроет отступление.

Полностью полагался на не-спящего вампира.

Инстинкты? Да откуда у мертвых инстинкты?

Сегодня он впервые заснул на рассвете, уверенный, что просыпаться днем не придется. Чувствуя себя в полной безопасности в глубине лесистого холма, под тоннами камня и стали. Занозы не было рядом, он ушел в комнату с компьютером — у неугомонного бритта днем дел было даже больше, чем ночью, но хоть Хасан и привык, засыпая, слышать тихое щелканье клавиш лэптопа, чувствовать запах табака, сейчас и здесь в этом не было необходимости.

В «Февральской луне» Занозе не нужно было защищать его днем. А ему не нужно было защищать Занозу ночью.

Это место может стать домом?

Слишком большое. Слишком дорогое. Слишком красивое. Подходящее обиталище для графа Доуза, но не для Хасана из Карасара.

И все же, именно здесь Заноза сказал, что Хасан получил его целиком. Вместе с проблемами, вместе с деньгами, но не в этом суть. Суть в том, что Заноза говорил не только о деньгах и проблемах, он говорил о себе. Мальчик, считающий, что его нет. Он не признал свою реальность, он ее, может быть, никогда и не признает. Но он подошел к этому ближе, чем Хасан когда-нибудь надеялся увидеть. Заноза признал, что реален для него.

А от таких подарков не отказываются.

Глава 2

Беглец беглецу,

мертвец мертвецу,

и дело за малым,

и дело к концу -

и жить не дает страх.

Так было всегда:

убегала вода,

убежать не могла никуда,

никогда.

Иди ко мне, останься со мной

умри - всё равно,

живи - всё равно,

иди ко мне,

сюда.

Аше Гарридо

К безлюдности Бакеда Даниэла за десять ночей успела привыкнуть. В тийре хватало таких городишек — полсотни домов, расположенных вдали от оживленных дорог, вообще вдали от любой жизни. Ими даже сквоттеры брезговали, так сильна была аура безжизненности, безнадежности и бессмысленности, окружающая эти места.

Бакед безжизненным только казался — сейчас в городе обитало почти сто Слуг, и каждый день можно было ожидать прибытия новых. А еще Бакед был полон надежды и смысла для всех не-мертвых. Не все пока знали о нем, однако слухи расходились, и чем больше вампиров приезжало сюда, чтобы причаститься крови Онезима, тем больше вампиров узнавало о возможности получить причастие. Избавиться от проклятия. Стать живым бессмертным.

Онезим называл их взыскующими, и Даниэла научилась называть так же.

Они приезжали, в одиночку или со Слугами, они шли к Онезиму и возвращались исцеленными. Уезжали. А Слуги оставались. Очищенная кровь их хозяев не давала больше ни силы, ни бессмертия, но кровь самого Онезима, чистейшая из чистых, несла в себе волшебство и для мертвых, и для живых. Те из Слуг, кто хотел сохранить свое могущество, свое отличие от обычных людей, селились в Бакеде. Те, кто предпочитал снова стать человеком… они, наверное, уезжали бы, но ни одного такого пока не нашлось.

Никто не захотел отказаться от бессмертия в обмен на свободу.

Даниэла старалась относиться к выбору Слуг с пониманием, но ее кровь все еще не была чиста, она все еще оставалась обычным вампиром, поэтому просто не могла — это казалось противоестественным — думать о Слугах, как о тех, кого можно или нужно понимать. Она вообще не могла думать о них больше, чем думают о мебели, автомобилях или водопроводе. Они есть. Они нужны. Ими удобно пользоваться.

Это все.

У самой Даниэлы Слуг не было никогда. Идея рабства в любом виде, особенно рабства добровольного претила ей.

Отец тоже обходился без Слуг. Говорил, что это жестоко — обрекать кого-то всегда быть рядом с ним. А Даниэла хотела бы никогда от него не уезжать, она была бы рада оставаться рядом вечно, и она очень соскучилась за две недели. Ужасно соскучилась! Но в Бакеде она нашла свое истинное призвание, и не могла уехать, пока Онезим не очистил ее кровь. А отец просил — каждую ночь повторял — чтобы она не спешила принять причастие. Даниэла не знала, чего ждать, но ждала. Отец и так огорчен разлукой, ни к чему расстраивать его еще и непослушанием.

Как только ее кровь станет чистой, она вернется домой, понесет благую весть по всему тийру, а потом и дальше — по другим штатам, другим странам, другим континентам. Станет примером того, что очищение возможно. А пока уезжать не было смысла. Кому она что докажет, оставаясь зависимой от Голода? К тому же, дел хватало и в Бакеде. Онезим был рад переложить на нее организацию жизни Слуг и доверил встречать взыскующих. Кто-то должен был рассказывать им о правилах существования в Бакеде, о том, как вести себя при встрече с Онезимом, о самом Онезиме, в конце концов. Кто мог сделать это, кроме Даниэлы, равной взыскующим во всем? Не Слуги же! И не Онезим, один вид которого вызывал оторопь и желание тут же забыть увиденное.

Душа его была прекрасна, кровь чиста, но тело изуродовано так страшно, что в нем не осталось ни малейшего сходства с человеком.

Испытание для взыскующих, не для Онезима. Те, кто искал причастия, должны были сначала научиться верить сердцу, а не глазам. Онезим же был равнодушен к своему телу, как истинный святой.

Теперь, когда Даниэла встречала вновь прибывших и объясняла, что они увидят и как нужно отнестись к увиденному, рассказывала о внутренней красоте Онезима, о чудотворной крови, их страх проходил почти сразу. Она ведь еще и фотографии показывала. Готовила к встрече настолько, насколько это было возможно.

До ее появления в Бакеде привыкание проходило сложнее.

Даниэла была уверена, что Онезима не задевают чужой страх, недоверие и брезгливость. Он действительно был святым. Но ее — задевали. И она жалела — совсем немного — жалела его. Точнее… ей было жаль, что внутренняя красота не видна снаружи. С другой стороны, стань Онезим так же прекрасен телом, как душой, и кто смог бы, увидев его, не ослепнуть? Это ведь было бы то же самое, что смотреть на ангела.

В город вела только одна дорога. Все другие подходы Слуги давно перекрыли баррикадами из разобранных домов, затянули верх баррикад колючей проволокой, расставили мины. Проехать через завалы было нельзя, пройти — можно, хоть и с риском подорваться на мине. Но и те, кто сумел бы пройти в Бакед без разрешения, недолго оставались бы незамеченными. Две улицы и полсотни переулков предоставляли слишком мало возможностей спрятаться от патрулей и сторожевых собак.

Печально, что Онезим нуждался в охране, но так всегда было заведено на Земле, с самого начала — святых убивали с немыслимой жестокостью, а потом раскаяние в содеянном спасало души убийц.

Этот святой спасал и души, и тела, будучи живым. То есть, нет, конечно же, не-мертвым, но не это важно, а то, что он был спасением, только пока оставался здесь и мог дарить свою кровь. Не станет Онезима, не станет его крови, не останется и надежды. Охранять его, правда, следовало не от убийц, а от тех, кто стремился получить его в свое распоряжение, увезти из Бакеда, ставить на нем опыты или использовать волшебную кровь в ритуалах или… да кто знает? Его следовало охранять от тех, кто хотел присвоить спасение и надежду.

Увы, желающих хватало. Некоторые вампиры просто не способны были понять, что чудеса творятся для всех, что никто не может владеть чудом единолично.

За те десять дней, что она провела здесь, Даниэла успела увидеть одну попытку штурма, и была готова к другим. Надеялась, что готова. Вспоминать о ночном бое было страшно до сих пор, а еще страшнее — думать о том, что штурмовать могут и днем, когда она будет слишком слаба, чтобы защищать своего святого.

От нее и ночью-то было немного пользы. Она совсем не умела драться. Афат не подарил ей ни одного боевого дайна, и раньше Даниэла считала, что это хорошо. В Бакеде начала задумываться о том, что стоит научиться хотя бы стрелять. Вроде бы, это было несложно — обзавестись пистолетом, патронами, потренироваться в стрельбе по мишеням. С оружием проблем не возникло, это же Бакед, тут все есть, и пистолеты, и автоматические винтовки, и даже огнеметы с гранатометами. И боеприпасов хватает. Заминка была за инструктором. Учиться у кого-нибудь из Слуг Даниэла не могла, а взыскующие не задерживались в миссии настолько долго, чтобы дать ей хотя бы несколько уроков. Причастившись крови Онезима, они забывали об оружии, они так менялись, что у Даниэлы не хватало духу насильно возвращать их в реальность. Достаточно того, что мир за пределами Бакеда сам напомнит о себе.

Когда ей доложили о том, что в миссию приехали Заноза и мистер Намик-Карасар, Даниэла сначала обрадовалась. Заноза точно не искал крови Онезима, а стрелял он как Сатана, и невозможно было представить лучшего учителя…

Нет. Все было не совсем так. Даниэла действительно сначала обрадовалась. На секунду или даже меньше. Потому что Заноза явился не за причастием, и умел стрелять, и мог научить… Но что она услышала по рации? Что сказал командир поста в докладе? Он сказал:

— Здесь Турок и его бешеный пес. Как нам быть, госпожа Даниэла?

Кто в тийре не знал о них двоих?

Для Даниэлы они были Заноза и мистер Намик-Карасар, а для остальных — Турком и Бешеным Псом, чужаками, за зиму приведшими под руку ее отца шесть миссий, и не собирающимися останавливаться на достигнутом.

— Зачем тебе власть? — спрашивала Даниэла, — зачем тебе настоящая власть, ответственность за миссии, за вампиров и людей, которые теперь от тебя зависят? Разве не лучше жить как раньше — тихо и спокойно, и предоставить прелатов самим себе?

— Два года назад они могли спасти всех погибших, — вот что ответил отец, — если бы они были здесь, не случилось бы беспорядков. Сама судьба сказала нам тогда: хватит думать, что вы пребываете в мире. Сказала: тийру нужны защитники. И они нашлись.

Даниэла сожалела о тихой и спокойной жизни, но признавала, что к весне тишины и спокойствия в Алаатире стало больше, чем когда-либо раньше. Просто это были тишина и спокойствие для всех, кроме ее отца. Власть накладывает обязательства, Хальк Алаа оказался к ним готов, а Даниэла — не очень. Хотя, от нее-то как раз ничего и не требовалось. Первый опыт командования, управления, принятия решений не только за себя, она получила здесь, в Бакеде.

Работу с музыкантами, поиск талантов, устройство их судеб нельзя было считать даже разминкой по сравнению с тем, чем Даниэла занималась теперь.

И, если быть честной с самой собой, ответственность и власть оказались захватывающим переживанием. Теперь она, наверное, лучше понимала отца.

Правда, все равно была рада, что сейчас решение принимать не ей.

— Не впускайте их, пока я не поговорю с Онезимом, — приказала она, — не вступайте в диалог, и ни в коем случае на них не смотрите.

Может быть, было уже поздно. Поздно не смотреть. Узнали же постовые Занозу, значит увидели, значит могли оказаться под чарами. Но нет, нет-нет, Заноза никого не чарует без необходимости, и пока ему не сказали, что въезд в миссию запрещен, не станет применять дайны. А скажут ему об этом через мегафон, и смотреть на него больше не будут, значит, и зачаровать никого у него не получится. Да и незачем. Ведь не совсем же их в Бакед не пускают, а только пока Онезим не решит, как лучше поступить. Ему самому должно быть интересно. Таких как Заноза он мог и не встречать.

— Почему ты считаешь, что они не взыскующие? — спросил Онезим. — Мне кажется, ты думаешь, что они могут быть опасны для меня.

Даниэла так не думала… Нет, именно так она и думала. Но для этих мыслей не было никаких оснований. Что бы ни рассказывали о Турке и его Псе, они всегда старались решать проблемы миром, старались договориться, и убивали только если договориться не получалось.

Вот только, как такое может быть, чтобы Заноза и не смог кого-то убедить? А если такого не может быть, то кого же и зачем они убивали?

Раз убивали, значит так было нужно. Убитые, наверняка, заслужили окончательную смерть, а чем именно — мистеру Намик-Карасару виднее. Он лишен жалости, но не справедливости. Увидев Онезима, узнав его хоть немного — даже просто выслушав, что расскажет о нем Даниэла — они полюбят его так же, как любила она.

Даниэла попыталась представить мистера Намик-Карасара, проникшегося обаянием Онезима, и помотала головой. Некоторые вещи невозможны. Ни в этой вселенной, ни в какой другой. Мистер Намик-Карасар не любил никого, кроме Занозы. Да и Занозу — только из-за того, что все время был под чарами. А вот сам Заноза, он поймет Онезима, увидит его красоту. Когда они вернутся в город, он расскажет о том, что видел, и отец позволит Даниэле принять причастие.

Все складывалось хорошо. Совершенно нечего было бояться.

— Им не нужно причастие потому, что у Занозы нет тела, — объяснила она то, что ей осенью объяснял отец. — Проклятие не-мертвых ложится на наши тела, а не на души, а у Занозы есть только душа.

У отца объяснять получалось куда лучше. Даниэла-то его тогда поняла. А сама сейчас, похоже, только сбила Онезима с толку.

— Я догадываюсь, что он не бесплотен, — Онезим улыбнулся, — ты выражаешься метафорически.

— Н-не совсем…

Лучше не стало.

— Тело есть, но оно… не считается. Как если бы его не было. Остается душа, а Заноза, — Даниэла развела руками, — ему восемнадцать лет, он просто не успел ничего сделать такого, чтобы испачкать душу.

— Большинству людей не удается сделать ничего такого за всю свою жизнь, — мягко сказал Онезим. — Для того и дана нам совесть, чтобы души оставались чистыми. Так чего они хотят, если не причастия и не моей смерти?

— Узнать вас. Я ведь рассказывала об отце, он предубежден, но прислушивается ко мне. Наверняка, это он попросил их приехать.

— А им самим, этому… Занозе, было бы не интересно? Без просьбы твоего отца?

— Не знаю. Думаю, они не поверили в вас, даже когда он рассказал. До мозга костей материалисты и прагматики, никаких сказок, тем более, никаких чудес.

— Материалист, отрицающий существование своего тела? — Онезим рассмеялся. — Даниэла, ты запуталась сама и запутала меня, могу вообразить, что же ты рассказываешь обо мне отцу, и сколько он способен понять из твоих слов. Я просто обязан встретиться с этими господами. Не предупреждай их о том, как я выгляжу. Иди домой, я тебя позову, когда мы познакомимся.

…Когда дверь за Даниэлой закрылась, Онезим негромко произнес:

— Франсуа, свяжись с блок-постом. Прикажи уничтожить обоих.

* * *

— Дипломатия — это умение вести себя вежливо даже под прицелом, — скучно сказал Хасан.

Заноза удивился:

— Под прицелом себя обычно вежливо и ведут. Для того ведь и целятся.

Ответом ему был взгляд. Нет — ВЗГЛЯД. Хасан как бы молча сказал: «да ну?», и в этом молчании Заноза услышал больше скепсиса, чем если б Турок говорил вслух.

— Вот что сразу? — ему казалось, что он вообще всегда ведет себя вежливо, пока не становится ясно, что перестрелки не избежать. — Я же ничего не делаю. А если б не ты, между прочим, я бы и не знал, что у них тут гранатометы с огнеметами, сидел бы себе спокойно и ждал, пока пропустят.

— Скорострельные пушки на обеих вышках.

— Спасибо, я помню.

Прежде чем ехать в Бакед, они тщательно изучили снимки миссии, сделанные со спутника. Прошлой ночью пришли сюда пешком, оставив машину подальше от любопытных взглядов, и провели рекогносцировку на местности, выбрав несколько точек для экстренного входа. Или выхода. Зависело от того, с какой стороны смотреть. На полосе отчуждения полно было растяжек, ветер посвистывал в спирали Бруно, а Хасан, будто этого мало, сказал, что он бы для верности еще и заминировал подходы, и снаружи, и изнутри.

— От слишком прыгучих гостей, которым заграждения — не помеха.

Мины — это было плохо. Гранаты — тоже не подарок. Еще баррикады простреливались из соседних домов, откуда велось круглосуточное наблюдение.

— Я их чую, — признался Заноза.

— Мины?

— Ага.

— Мне нужно как-нибудь привязать тебя к стулу, выдать перо и блокнот, и не отпускать, пока ты не составишь список всего, что умеешь. Что значит «чуешь»? Можешь найти по запаху?

— Ну, да.

Хасан только головой покачал.

— Я-то думал, тебя обзывают собакой потому, что характер скверный.

— Бешеной собакой, — уточнил Заноза. — По-любому, из-за характера. Но нюх у меня тоже собачий.

В общем, входы в Бакед, и выходы из него, они присмотрели еще прошлой ночью. Но попасть в миссию на законном основании и покинуть ее, ни с кем не поссорившись, было предпочтительней, чем под обстрелом обходить мины и растяжки. Разминировать же подступы заранее — дело слишком рискованное. Слуги, стерегущие полосу отчуждения, наверняка, умели видеть сквозь «туман». Их тут было около сотни, при таком количестве они просто обязаны были обладать всем набором дайнов, включая ясновидение.

Если б кто-то заметил на баррикадах двух чужаков и поднял тревогу, о мирном визите в Бакед точно пришлось бы забыть. А врываться сюда с саблей наголо, не зная, где Даниэла, не представляя возможностей Онезима, бессмысленно. Даниэлу не увезешь, перекинув через седло, она против будет, да и Алаа такой цели перед ними не ставил. Онезима найти и убить, конечно, можно, но тут уж против был сам Заноза. Не хотелось ему убивать неизвестно кого неизвестно за что.

Вот и сидели в машине перед двумя скорострельными пушками, под прицелами гранатометов и огнеметов. Вели себя дипломатически. Пока, наконец, искаженный мегафоном голос не проревел на всю округу:

— О’кей, парни, вы можете проехать. Добро пожаловать в Бакед.

Стальные створки ворот раздвинулись гладко, почти беззвучно. Хороший механизм, и следят за ним хорошо. Следовало ожидать, что и за оружием местные обитатели ухаживают столь же старательно.

Заноза не знал, что радует его меньше, ухоженные огнеметы, ухоженные гранатометы или ухоженные пушки. Что хуже? Да все хуже!

* * *

По ним начали стрелять сразу, едва закрылись ворота.

Рухни небо на землю, и то не было бы такого грохота, огня и взрывов. Хасан машинально фиксировал очереди из обеих пушек, гранатометные залпы, непрерывный пулеметный огонь. Из окна вертящегося, мечущегося, перепрыгивающего с колеса на колесо автомобиля, целиться было неудобно, но он снял стрелка на одной из вышек.

Машина словно взбесилась, казалось, она по собственной воле, повинуясь собственному инстинкту выживания, уворачивается от выстрелов. Заноза касался руля самыми кончиками пальцев, рукоятка переключения передач под правой рукой плясала бешеный танец, они делали невероятные вещи — этот упыреныш и автомобиль, вдвоем — совершали фигуры высшего пилотажа, не отрываясь от земли. Хасан обезвредил вторую пушку, а их так и не достал ни один снаряд, ни одна граната. Пулеметные очереди дважды прошили машину насквозь, но пули почти не зацепили их двоих. Живые были бы уже мертвы, а они и так…

Давно умерли.

Деваться было некуда. Улица упиралась в баррикаду, в минное поле.

— Я скажу, когда… — Занозу было почти не слышно, даже в гарнитуре, но Хасан понял.

Автомобиль в очередной раз пошел юзом, развернулся носом к воротам…

— Сейчас!

Хасан выдернул Занозу из-за руля и спиной вперед вывалился в дверь, уповая на то, что если их и видно сквозь «туман», то не видно в темноте, сквозь завесу дыма и пыли. Они скатились на обочину, машина по инерции завершила полный разворот и ее понесло вперед. На мины. Под гранатометные залпы. Мгновение спустя прогремел взрыв, и Хасан прижал Занозу к земле, не столько прикрывая от осколков, сколько не позволяя видеть рыжий огонь в черных дымных клубах.

Им нужно было туда. В самое пекло. Пройти сквозь огонь, чтобы укрыться в доме-баррикаде. Мины, растяжки — шайтан с ними, под таким прикрытием их можно обойти.

— Не смотри! — приказал Хасан.

— Не смотрю, — Заноза жмурился, цеплялся за него обеими руками, — шайзе… давай, идем, а то я сейчас пойму, куда нам надо и сбегу прямо под пули.

— Allahın cezası[24]… — Хасан перекинул его через плечо, другой рукой подхватил винтовку, и бросился в огонь, пережигая кровь в дайны, чтоб двигаться как можно быстрее.

Сложнее всего было загораживать от Занозы огонь. Обломки машины разбросало взрывом по всей улице, пламенем занялся один из домов и остатки палисадника, огораживающего другой. Хасан стоял в дверном проеме назначенной убежищем руины, отделенный от стрелков лишь пылающей завесой, и чувствовал себя мишенью. А еще — растопкой.

Он тоже не любил огня. Никто из мертвых не любит.

Но он не впадал при виде пламени в панику. А Заноза боялся настолько, что даже не мог делать вид, будто ему не страшно.

И, к счастью, ему хватало ума не оглядываться. Он медленно бродил по дому — по тому, что осталось от дома — принюхивался, машинально перешагивая растяжки.

— Здесь… — присел и, не касаясь, провел рукой над заваленным мусором участком пола. — Мы не будем их трогать, да? Как будто нас тут и не было.

— Не будем. Есть еще?

— Да. Еще... не меньше трех. Сейчас покажу где.

Говорил он так же медленно как двигался. Будто в трансе. Все-таки, обоняние у него не собачье — у собак всегда тонкое чутье, а Занозе нужно принюхиваться, сосредоточиваться на выбранных запахах. Хотя, кто знает? Собаки ведь тоже принюхиваются. И у них не спросишь, всегда они чуют одинаково хорошо, или только когда прилагают к тому усилия.

О чем только не начнешь думать, чтобы не думать о пламени за спиной!

Мин нашлось шесть. Четыре на первом этаже, две — в подвале, под окнами. Сами окна были забиты досками, утыканными гвоздями снаружи и изнутри. Нелепая предосторожность, если боишься нападения вампиров. Что им те гвозди? Не хочешь, чтобы в твоем подвале затаился упырь, так застекли окна и мой их почаще, или оставь оконные проемы пустыми.

— Тебе надо будет поспать, — Заноза закончил кружить по подвалу, заглянул под лестницу, — отсюда мы их увидим раньше, чем они нас. Если что. А еще раньше я их услышу и разбужу тебя. Как обычно, короче, как в отеле, только не в отеле.

Он снял плащ и постелил его на пол:

— Вот. Лучше, чем в пылище спать. Много крови потратил?

— Завтра найдем кого-нибудь. Заодно выясним где Онезим и что он такое.

Сейчас из Бакеда можно было уйти. Если кто и заподозрил, что они уцелели во взрыве, их все равно не станут искать в доме, к которому нужно идти через огонь. Хасан и сам не стал бы прятаться здесь, не рискнул бы прорываться сквозь пламя, если б не помнил, что Заноза умеет чуять взрывчатку. Укрываться в любом из домов-баррикад имело смысл лишь при этом условии. А на то, чтобы отыскать мины, нужно время и относительно спокойная обстановка, вот и выходило, что дом, скрытый огнем и дымом — лучший выбор.

Чтобы укрыться от выстрелов. Пройти его насквозь. И покинуть миссию до рассвета. Времени на то, чтобы найти убежище от солнца, было еще достаточно.

Они это даже не обсуждали.

Онезим или кто-то из Слуг Онезима решил уничтожить их. Однажды спустишь такое с рук, и кто-нибудь непременно захочет повторить. А пока в Бакеде оставалась Даниэла, миссию нельзя было просто стереть с лица земли. Да даже и без Даниэлы, руины на месте города, пусть и полузабытого, кому-то да бросятся в глаза. Начнутся пересуды. Пересуды бывают полезны, но не в таких обстоятельствах.

А ведь еще в ноябре Хасан и представить не мог, что будет мыслить категориями уничтожения городов, а не отдельных боевых единиц, в крайнем случае — небольших подразделений. То ли общение с Занозой его испортило, то ли открыло новые горизонты, так сразу и не скажешь.

Рассвет приближался. Хасан сидел на расстеленном плаще, прислонившись спиной к стене, и лопатками чувствовал движение солнца сквозь бетон и слои грязной штукатурки. Заноза сидел рядом, тихий и задумчивый. Он, вообще, становился тем спокойнее, чем меньше было для этого поводов. Особенность характера, естественная для тех, кто опасней любой опасности. Хасан и за своими Слугами ее замечал. И за собой.

— Почему они начали стрелять, как думаешь? — Заноза слегка толкнул его плечом.

— Они не просто начали стрелять, нас заманили под перекрестный огонь. Сразу собирались уничтожить, а в город не впускали, чтобы подготовиться, занять позиции.

— Откуда ты знаешь?

— Сам так же сделал бы.

— Но зачем?

— Кто-то нас узнал. Может быть, Даниэла.

— Она не стала бы… а, понял.

Хасан кивнул.

Даниэла, разумеется, не собиралась их убивать, но в тийре хватало желающих сделать это. И среди вампиров, и среди Слуг, и даже среди живых. Так что Даниэле достаточно было проболтаться о том, кто они, чтобы спровоцировать нездоровое оживление и ложные надежды, за которыми последовала не вполне обоснованная агрессия.

…Солнце поднялось над горизонтом. Сон навалился тяжелый, густой, темный как могила. Сквозь эту темноту Хасан смутно ощутил, как Заноза укладывает его головой себе на колени. Это Заноза-то, декларирующий, что мертвые могут спать хоть на гвоздях. Стоило бы сказать что-нибудь язвительное, но сейчас сил уже не было, а пробуждение не обещало оставить время на разговоры.

* * *

Франсуа пристально всматривался в мельтешение на мониторе, нелогично жалея о том, что у него, как у любого из Слуг, хорошее зрение. Было бы плохое, он надел бы очки, и стал видеть лучше. Камеры наблюдения, установленные повсюду в Бакеде, были отличного качества — Франсуа считал, что за безопасность не жаль заплатить — но разобрать, что происходит на видеозаписи удавалось с трудом.

И никакие очки тут помочь не могли.

Будь запись чуть менее качественной, на ней вообще ничего не видно было бы, кроме дыма со светлыми огненными проблесками. На этой же Франсуа удалось различить человеческий силуэт. Кто-то выбросился из потерявшего управление автомобиля, припал ненадолго к земле, пережидая взрыв машины и словно закрывая что-то собой, а потом решительно бросился в бушующее пламя.

Не похоже на вампира. Вампир не рискнет так близко подойти к огню, а о том, чтобы пройти сквозь огонь не может быть и речи. Но в машине были вампиры. И об одном из них и Франсуа, и Онезим, его господин и друг, знали достаточно, чтобы счесть его приезд в Бакед очень плохим знаком. Смертельным предзнаменованием.

Каждый вампир или Слуга, родившийся в Старом Свете, слышал о Посредниках. А самые старые, самые умные и осторожные, слышали об этом, конкретном Посреднике. О Хасане Намик-Карасаре, Убийце Вампиров, получившем от духов карт-бланш на уничтожение любого, кто ему не понравится, будь то фея, вампир, человек или любая другая тварь. Несмотря на широкие полномочия и жуткое прозвище, убивал Намик-Карасар редко, и до недавнего времени слыл Посредником абсолютно безжалостным, но абсолютно справедливым. Пока не решил, что умение договариваться с духами дает ему право изменить status quo и не выступил против тийрмастеров Великобритании.

Он изменился или что-то изменило его — слухи друг другу противоречили, а достоверными сведениями ни Франсуа, ни Онезим не располагали. Да они и не пытались узнать, что произошло с Убийцей Вампиров. Вполне достаточно было того, что Посредник, угрожающий безопасности тийров Старого Света, обитал теперь в Америке.

Намик-Карасар прибыл в Алаатир осенью, а сейчас, в начале весны, о нем уже говорили во всех миссиях тийра. Рассказывали, что он никогда и никуда не приходит просто так — посмотреть, поговорить, познакомиться. Он убивал, убийства были единственной его целью, а жертв он выбирал из соображений, доступных только духам. Рассказывали, что шестьдесят лет он убивал в Старом Свете, а теперь явился в Новый и убийства продолжились здесь.

Чему верил Онезим?

Франсуа хотел бы думать, что его господин принял за правду здешние россказни, но понимал, увы, что такого не может быть. Онезим был мудр, и уж он-то многое знал и о духах, и о Посредниках, и о Намик-Карасаре. Знал правду в той мере, в какой ее, вообще, можно знать. И считал, что заслужил смерть от руки Убийцы Вампиров.

При мысли об этом у Франсуа сжималось давно закостеневшее сердце. Господин его и друг был прав, но сама эта правота, уверенность в том, что Намик-Карасар без раздумий убьет его, говорила о том, что чистая и справедливая душа, осознающая все содеянное зло, раскаивающаяся в преступлениях, еще жива в безнадежно искаженном теле.

Даниэла рассказывала что-то о бестелесном спутнике Намик-Карасара. Онезиму не было дела до призраков, но он сделал вид, будто заинтересовался. У него доброе сердце, и он не хотел, чтобы Даниэла решила, будто ее друзья погибли из-за того, что она помогла опознать одного из них. Пусть думает, что Онезим искренне хотел встретиться с бестелесным вампиром, что это Намик-Карасар повел себя агрессивно и вынудил открыть огонь.

Пусть.

После причастия Даниэлу ждет столько горя, что хотя бы сейчас нужно избавить ее от того, что может причинить боль. Боль потери друзей не сравнить с чувством вины, Онезим позаботился о том, чтобы Даниэла не чувствовала себя виноватой.

Франсуа вытащил кассету из проигрывателя и включил дегауссер[25].

Когда рассвело он вызвал к себе Брэди Хиндсаклера, командира гарнизона Бакеда. Тот рассчитывал на благодарность за хорошо проделанную работу, и никак не ждал холодного приема.

Они боялись — вся сотня Слуг, потерявших своих господ, предавших своих господ, боялись Франсуа. И это не был страх перед Онезимом, распространявшийся на самое близкое к нему существо. Это был страх волчат перед старым волком. Не основанный ни на чем, кроме инстинктов, животный, бессмысленный.

Франсуа и презирал остальных Слуг, и досадовал на них за инстинкты, лишающие способности к критическому мышлению. Да, он был старше их всех, на столетия старше самого старого из них, но отнюдь не был сильнее. Не владея ни одним из боевых дайнов, Франсуа мог противопоставить Хиндсаклеру или кому-нибудь из его бойцов только разум и волю. Видимо, он был достаточно умен, чтобы наводить трепет на всю сотню.

Хотя, вряд ли хоть кто-то в этой сотне способен был по-настоящему ценить интеллект, даже те, кто знал такое слово.

— Он сбежал, Хиндсаклер, — Франсуа кивнул на выключенный монитор, — я просмотрел записи. Намик-Карасар сбежал из города и скрывается сейчас где-то снаружи. Второй раз вы его под выстрелы не заманите. Завтра ночью он вернется, вернется невидимый, и ты знаешь, что тогда с вами будет.

Хиндсаклер знал. Но он командовал обстрелом машины Намик-Карасара, он своими глазами видел взрыв и охватившие несколько домов пожары.

— Там был огонь, мистер Энбренне, сэр, — заметил он осторожно, пытаясь одновременно и уверить Франсуа в своей готовности выполнить любой приказ, и в том, что приказ об уничтожении незваных гостей, все же, был выполнен, — вампиры боятся огня. Даже если Турок уцелел при взрыве, бежать ему было некуда, только обратно под пули. А у нас есть ребята, которые видят сквозь «туман».

— Не все вампиры боятся огня, — мимолетного взгляда в сторону покоев Онезима оказалось достаточно, чтобы Хиндсаклер сглотнул, моргнул и коротко дернул головой:

— Так точно, мистер Энбренне, сэр!

— Но сейчас уже рассвело, — Франсуа заговорил мягче, — все вампиры спят днем, если их не будить. Постарайтесь найти Турка, не разбудив его, и вы справитесь с ним. Обыщите окрестности, заглядывайте в каждую щель, под каждый камень, найдите его до заката или следующую ночь твоя сотня не переживет. Можешь взять всех, — добавил он, изобразив легкое сомнение. И тут же подтвердил, словно бы убеждая себя, а не Хиндсаклера: — да, бери всех, чем больше вас будет, тем вернее вы его найдете.

Тяжело это было. Франсуа никогда не умел хорошо притворяться, и за четыреста лет так и не смог научиться врать и лицедействовать. Он старался, видит Бог, и что-то, наверное, получалось, иначе они с Онезимом не протянули бы так долго…

Нет. Не стоит выдавать желаемое за действительное. Они двое существовали до сих пор отнюдь не благодаря ему или так и не освоенной науке лицемерия.

— Так точно, мистер Энбренне, сэр! — рявкнул Хиндсаклер.

Перед ним поставили новую задачу, на него больше не гневались, и ему, как хорошо дрессированной собаке, этого было достаточно, чтобы с энтузиазмом устремиться к новой цели.

— Иди, — разрешил Франсуа. — Принеси господину голову Турка.

Миссия опустела в течение получаса. Хиндсаклер и его солдаты умом не блистали, но были отлично дисциплинированы, мобильны и весьма эффективны, вне зависимости от времени суток. Они не боялись солнечного света и огня, не спали днем, не спали и по ночам, наделенные, помимо других сверхчеловеческих свойств, сверхчеловеческой выносливостью. Четырнадцать из них — пятнадцать, если считать вместе с Хиндсаклером — могли потягаться с пятидесятилетним вампиром и легко давали фору вампирскому молодняку. Франсуа не пожелал бы Намик-Карасару встретиться с ними. В других обстоятельствах даже сотня таких как Хиндсаклер не стала бы для Убийцы Вампиров препятствием на пути к Онезиму, но сейчас, без собственных Слуг, без транспорта, без оружия, в сопровождении одного-единственного призрака, он не имел шансов не только победить, но и просто выжить.

Почему он остался в Бакеде, почему не скрылся из города, пока была такая возможность? Переоценил себя? Недооценил Слуг Онезима? Или, все-таки, имел основания надеяться на победу? Франсуа принял к сведению все три возможности, но действовать решил, исходя из второй.

Заставить Слуг покинуть Бакед труда не составило — Хиндсаклер умел выполнять приказы. Следующая задача была сложнее: найти Намик-Карасара, пережить встречу и попросить о помощи, пообещав со своей стороны всю возможную поддержку. Франсуа сравнил себя с Убийцей Вампиров, и, на данный момент, нашел много общего. Он точно так же намеревался сунуть голову в пасть льву. Лев спал, это верно, но сон его был чуток.

Захватив с собой карту минирования обоих домов, где мог укрыться Намик-Карасар, и полтора литра крови в лабораторных пакетах, Франсуа отправился к незваному гостю с неофициальным визитом.

…Он начал поиски с того дома, к которому вампир бросился сквозь огонь. Намик-Карасар мог воспользоваться дымовой завесой и, невидимый ни для наблюдателей, ни для камер, перейти в соседнее здание, но с чего-то ведь надо было начинать. Не один дом, так другой. Франсуа не был тактиком, он, вообще, очень мало смыслил в военном деле, если только речь не шла о препаратах, повышающих боеспособность солдат или о медикаментах, не доступных мирным подданным… гражданам… тем, кто не служил в армии и флоте. Заглядывая в грязное, темное из-за заколоченных окон, захламленное пространство, назвать которое домом не повернулся бы язык, разыскивая хоть какие-нибудь следы пребывания там вампира, и не находя ничего, Франсуа впервые задумался о том, что Намик-Карасар ведь мог и уйти из города. Раз уж он скрылся из поля зрения и людей, и видеокамер, что мешало ему перебраться через баррикады и найти убежище за пределами миссии? Зачем ему оставаться здесь, если даже Франсуа, далекий от всех и всяческих сражений, понимал, что безоружному и голодному вампиру не справиться с Онезимом и сотней Слуг? Намик-Карасар воевал всю жизнь и немалую часть посмертия, он должен был оценить ситуацию быстрее и точнее, чем Франсуа, и покинуть Бакед при первой возможности.

Досадно, если приказ Слугам найти его приведет к тому, что Слуги действительно его найдут. Онезим будет рад получить голову Убийцы Вампиров, но Онезим перестал понимать, что для него хорошо, а что плохо, и все чаще радуется плохому, как хорошему.

Дом не имело смысла обыскивать, никто не входил сюда, на покрывающей пол грязи не осталось следов, и дверь в подвал, ясно видимая от входа, была полуоткрыта. А любой вампир спрятался бы днем в подвале и уж, конечно, закрыл бы за собой дверь. Но, ничего не смысля в тактике и военном деле, Франсуа очень хорошо знал правила поиска. Да, научного, да, эти знания относились к бесконечным экспериментам, а отнюдь не к выслеживанию смертельно-опасных хищников, но велика ли разница? Есть цель, есть несколько путей к цели, и есть последовательность, которой нужно придерживаться, чтобы, получив отрицательный результат, внести его в лабораторный дневник. А получив положительный результат… действовать по плану. Франсуа точно знал, что вампиры спят днем, и собирался, найдя Намик-Карасара, разбудить его как можно осторожней. То, что он пришел засветло, но не причинил никакого вреда, задаст тон дальнейшим переговорам. Да и кровь, хоть и консервированная, тоже не будет лишней. О том, что отрицательным результатом может стать не отсутствие Убийцы Вампиров в обоих выбранных домах, а… невозможность договориться, лучше было не думать. За четыреста лет Франсуа слишком привык жить, и мог принять недостойную трусость за здравый смысл.

Грань между ними бывает слишком тонка. И порой, чтобы не ошибиться, лучше не слушать ни то, ни другое.

Он обошел дом, насколько это было возможно с учетом мин и натянутой повсюду проволоки — растяжек, как называл эти ловушки Хиндсаклер. Приоткрыл пошире подвальную дверь, до того рассохшуюся и перекошенную, что ее скрип, наверное, услышали даже спящие Онезим и Даниэла. Хорошо, если не Слуги, обыскивающие периметр вокруг Бакеда. Лестница тоже оказалась подобна фортепианной клавиатуре — каждая ступенька издавала звук в своей тональности, и было чудом, что Франсуа удалось спуститься в подвал, а не рухнуть туда вместе с музыкальными обломками.

В пустой подвал. Где, как и во всем доме, не было ни следа вампира, ни намека на призрака, о котором Франсуа все время забывал.

Попеняв себе за забывчивость, он, все же, сошел с лестницы, чтобы провести тщательный осмотр. Правила есть правила, в любом деле необходимы последовательность, обстоятельность и… внимательность. Пыль и мусор у стены под лестницей — на них будто лежало что-то. Ткань, брезент, спальный мешок? Что-то, что постелили, а потом забрали, смазав пыль, смахнув мелкие камушки и песок.

— Привет, — вполголоса произнес кто-то за спиной, — может объяснишь, с хрена ли ты такой смелый, что пришел без оружия?

Вампиры спят днем, но скрипучая дверь и скрипучая лестница разбудили бы даже настоящего мертвеца, что же говорить о не-мертвых, чей сон в заминированном доме, в окружении врагов и без того был некрепким? И никаких призраков. Мальчишка из плоти и крови, белоголовый, взъерошенный, еще и с подведенными глазами. Несмотря на пистолет в руке, несмотря на черный кожаный плащ, подбитые металлом ботинки и весь вид, кричащий о том, что этому молодому человеку самое место в вожаках какой-нибудь банды, первое, о чем подумал Франсуа, когда обернулся и увидел юношу — о том, что надо бы отправить его умыться и причесаться. Воображение немедленно одарило картинкой наиболее вероятной реакции на этот совет, и Франсуа прикусил язык. Он не за тем пришел сюда, чтобы получить пулю.

И он по-прежнему не видел Намик-Карасара. Тот был где-то здесь, скрытый «туманом». Выжидал. Не убил сразу, уже хорошо. А раз призрак… как его имя? Даниэла говорила, мальчика зовут Занозой? Раз Заноза начал разговор, значит, не убьют и дальше. Если только не провоцировать. Про умывание и расческу лучше забыть навсегда.

— Мое имя Франсуа Энбренне, — Франсуа слегка поклонился, — я старший из Слуг Онезима. И я отослал из города всех остальных, чтобы вы и мистер Намик-Карасар могли беспрепятственно встретиться с моим господином.

— А я Заноза, — пистолет исчез, Франсуа не успел заметить движения, но в этом не было ничего особенного. Вампиры есть вампиры. — И я хочу подробностей. Слуги Онезима мешают ему встретиться с нами? Это как-то странно. В то, что он сам не хочет встречаться и, на всякий случай, приказал нас угробить, поверить гораздо проще. Но тогда получается, что вы, мистер Энбренне, нарушаете его приказ, и это тоже дофига странно. Так что рассказывайте по порядку, что за дерьмо тут творится… — он замолчал, и, вдруг улыбнувшись, добавил: — пожалуйста.

Эта улыбка и эта вежливость оказались неожиданней выстрела. Не дайны — Франсуа отнюдь не проникся к мальчишке расположением, и вид того по-прежнему вызывал лишь желание привести его в порядок. Нет, не дайны. Просто улыбка и просто вежливость.

И… обращение на «вы». От вампира к Слуге.

«Дофига странно» — повторил про себя Франсуа. И не смог не согласиться.

Оказалось, что Заноза умеет слушать. Он не перебивал, почти не задавал вопросов, смотрел внимательно и серьезно. Может быть, тому, кто не привык к вампирам, взгляд его показался бы слишком пристальным, но Франсуа знал: ощущение это вызвано тем, что мертвые не моргают, если только не хотят выдать себя за живых. И о том, что юноша странно и угрожающе выглядит, уже не думалось. Франсуа рассказывал свою историю в первый раз за… за всю жизнь. Он хотел рассказать об Онезиме, изложить самую суть, чтобы Заноза и невидимый, но наверняка слушающий их Намик-Карасар поняли, почему его господин нуждается в спасении и как его можно спасти, а вместо этого сам не заметил, как стал рассказывать все. С самого начала. С шестнадцатого века от Рождества Христова, когда они оба, и он, и Онезим, были еще живы, были молоды и полны нелепых надежд и неоправданной веры. Они надеялись подарить человечеству бессмертие и счастье, и верили, что способны на это.

— Magnum Opus[26], — сказал Заноза негромко.

— Да. Magnum Opus.

Франсуа давно смирился с тем, что между алхимией и шарлатанством поставлен знак равенства. Когда он родился, людей, сознававших суть великой науки, почти не осталось. Сейчас же лишь он один пребывал в числе живых. И то, что юноша перед ним понял, о чем он говорит, было удивительно. Внешность обманчива? Или об алхимиках и натурфилософах стали снимать фильмы и рисовать комиксы?

Онезим — младший из них двоих, неугомонный мечтатель — всегда был полон идей. Полагался на интуицию больше, чем на правильно поставленные эксперименты, считал эмпирический подход напрасной тратой времени и пытался воплотить все замыслы одновременно. Франсуа, старший, менее умный, но куда более последовательный, поверял идеи практикой, придавал смутным замыслам четкие очертания, систематизировал эксперименты и создавал рецепты, которыми могли воспользоваться другие. Братья не по крови, но по духу, они были неразлучны в жизни и остались вместе в смерти, когда Онезим, вечно летящий вперед, не оглядываясь, не думая о последствиях, принял афат от одного великого, мертвого мудреца.

Франсуа отказался. Не смог донести до Онезима, что такое бессмертие — не то же самое, что Воскресение, но сам понимал это отчетливо и ясно, и приходил в ужас при одной мысли о том, чтобы стать не-мертвым. Он, за свое умение объяснять, получивший прозвище Толкователь[27], не сумел спасти друга от рокового шага и не нашел в себе сил умереть, чтобы остаться равным. Но и покинуть Онезима не мог. Франсуа принял в дар его кровь и стал его Слугой.

Они не представляли себя друг без друга, неразлучные с юности, не знавшие размолвок ни из-за женщин, ни из-за денег, ни из-за разных путей в науке. Так было четыреста лет назад, так оставалось и сейчас. Но в конце восьмидесятых годов прошлого века Онезим выпил кровь демона.

— Он стал меняться, — Франсуа впервые говорил это вслух кому-то, кроме самого Онезима, и ожидал, что почувствует себя предателем. Но вместо этого появилось ощущение, будто он вскрыл загноившуюся рану. — Меняться внешне, превращаться в чудовище, в то, чего не измыслил бы и Босх. Перемены происходили постепенно, и тем были страшней. Мы ждали — Онезим верил, а я надеялся, — что каждый новый этап — последний. Но вид его становился все ужасней, и, в конце концов, изменения затронули душу. Надо быть святым, чтобы превратившись в нечистую тварь, сохранить чистое сердце. А святые не становятся вампирами.

— И теперь он травит своей кровью других? Хочет изуродовать все, до чего способен дотянуться?

— Изуродовать. Осквернить. Сделать подобным себе.

Онезим стал чудовищем внешне. Те, кто причащался его крови, превращались в чудовищ внутри. Они избавлялись от голода, исцелялись от проклятия, вынуждающего пить кровь, больше того, они, скорее всего, подобно Онезиму, обретали неуязвимость для оружия и огня, и даже для солнца. Солнце и огонь жгли их тела, причиняли мучения, но не убивали. Оружие же и вовсе не могло повредить. Однако платой за исцеление становилась потребность убивать. Каждое второе полнолуние им необходимо было отнять жизнь у разумного существа. Не обязательно наделенного душой — в жертву годились и люди, и феи — но непременно живого. Необходимо было отнять чужую жизнь, чтобы продлить свое существование. И голод, который испытывали эти несчастные, когда подходил их срок, был так же невыносим, как голод вампиров, лишенных крови.

— Люди все время умирают, — сказал Заноза, — убивают друг друга, убивают сами себя, только в путь. Дело не в них, так? Дело в вашем друге. Вы хотите его спасти, и думаете, что это возможно, только если его уничтожить.

Онезим даже сейчас понимал, что делает. Понимал, что творит зло. Ожесточенность сердца лишь отчасти спасала его от мук совести. Если снять проклятие, снять дарованную проклятием броню жестокости и злобы, страдания беззащитной души в бессмертном, неуязвимом теле станут невыносимы. А вампир не может убить себя сам. И Франсуа не мог.

— И никто не может, если я верно понял, — во взгляде Занозы в равной пропорции смешались любопытство и сочувствие, — неуязвимый для оружия, для огня, даже для солнца… что с ним делать таким? У вас должны быть идеи, иначе вы не пришли бы сюда.

Совершенство недостижимо для демонов. У людей есть хотя бы надежда достичь идеала, а демоны отказались и от этого. И неуязвимость вампиров, проклятых демонической кровью, тоже лишь казалась абсолютной. Было оружие, способное их поразить. Разное. Разбросанное по свету. Доступное избранным, на которых указывали маловразумительные пророчества и списки сложных для толкования примет. Проклятия — это мистика и колдовство, они далеки от логики и неосмыслимы здравым умом.

Франсуа всегда считал свой ум здравым, а мышление логичным, и все же он не зря был Толкователем, во что бы ни превратили его прозвище прошедшие века и дурно слышащие люди, не знающие ни французского, ни латыни. Разум и логика не помешали ему найти то единственное оружие, которое могло уничтожить Онезима. Волшебный меч, созданный мудрецом и магом Зоралэсом в те времена, когда апостол Павел принес веру Христову на Иберийский полуостров.

Зоралэс создал два меча: Палому и Хас, Голубя и Пагубу. Казалось, им следовало бы поменяться именами, потому что Палома губил все демоническое, разил даже бесплотных демонов и отправлял их в ад, лишая возможности вернуться в тварный мир. Хас же освобождал от проклятия души вампиров, даровал им загробную жизнь, уготованную Господом для смертных. Но разыскивая мечи, Франсуа выяснил, что Палома не зря получил свое имя. В отличие от Хаса, отправлявшего в мирное посмертие души заблудших, ошибившихся, а то и вовсе насильно получивших афат, Палома даровал надежду на прощение грешникам, отдавшим себя во власть демонов осознанно и добровольно. Только он и мог спасти Онезима.

Правда, в те времена, когда они вели поиски Паломы, Франсуа еще не думал о смерти своего господина, как о спасении. Онезим же и сейчас не находил в смерти ничего привлекательного. И если раньше душа его лелеяла надежду спастись, то с тех пор, как он завладел Паломой, надежда была потеряна.

— Меч прямо под ним, — объяснил Франсуа, в ответ на вопрос Занозы, — Онезим лежит на нем.

— Лежит?

— Телом. Собой… Утратив гуманоидную форму, он стал значительно крупнее, и больше всего похож теперь на гигантского богомола… а также скорпиона и паука, — добавил Франсуа, недоумевая, что в его словах заставило собеседника измениться в лице. Франсуа показалось, что юноша побледнел. Странная иллюзия, ведь Заноза и так выглядел слишком бледным даже для мертвеца.

Последовавший вопрос ничего не прояснил, скорее, добавил загадок.

— Ног… в смысле, конечностей, шесть или восемь?

— Шесть, — ответил Франсуа, напомнив себе, что в боевых действиях он ничего не смыслит, а, между тем, в бою, наверняка, есть разница, сражаешься ты с шестиногим богомолом или с восьминогим пауком.

— Шайзе, — подытожил Заноза. — То есть, скорее богомол, чем скорпион или паук. А богомолы — это почти то же самое, что тараканы, только насекомоядные, но мне с того не легче. Хасан, я даже смотреть на него не смогу, разве что ты меня пинками туда загонишь. Или принесешь и бросишь, как сюда через огонь.

— Если понадобится, принесу и брошу, — последовал ответ.

И он подтверждал все слухи о безжалостности Намик-Карасара. Лишь абсолютно бессердечный человек — не важно, мертвый или живой — мог с таким равнодушием отнестись к отобразившемуся на лице Занозы страданию.

Умение появляться из «тумана» так, чтобы это не стало неожиданностью для присутствующих, было признаком большого мастерства. Почти такого же, как способность скрываться в «тумане» прямо на глазах у наблюдателей. Скорее всего, Убийца Вампиров умел и то, и другое. А мысль о безжалостности Франсуа отринул, как только понял, что завесу «тумана» Намик-Карасар убрал лишь из-за того, что Заноза испугался. Из-за того, что Заноза… боялся тараканов?

— Я знаю о Паломе, — в отличие от Занозы, этот вампир не потрудился представиться, и он явно не настроен был обращаться к Франсуа на «вы». От этого стало как-то легче. Франсуа осознал, что все происходящее с момента появления Занозы, казалось ему то ли иллюзией, то ли сном. А теперь мир снова обретал четкость и устойчивость, возвращались привычные ориентиры, вновь вступали в действие правила. — Если ты хочешь заключить контракт на убийство Онезима, Франсуа Энбренне, Палома станет оплатой моей работы. С Уильямом договаривайся отдельно. Он не любит насекомых, особенно тараканов, но без него с твоим господином не справиться.

— Я… нет. Хасан, — Заноза взглянул на Намик-Карасара почти с отчаянием, — я не смогу его зачаровать. Нет, никак, даже если принесешь и бросишь. Чтобы зачаровать, надо любить.

— А чтобы перевернуть и выкинуть с парковочного места Лэнд Крузер, что нужно? — не сказать, чтобы старший вампир хоть немного проникся переживаниями младшего.

— Этот придурок?! — Заноза мгновенно забыл, что отчаивался, — блин, там с обеих сторон могли еще два таких же танка встать, если б он нормально запарковался. И вообще, какого хрена в Штатах покупать японские тачки?! Здесь свои делают не хуже. Даже лучше!

Франсуа изумился тому, что минуту назад всерьез думал, будто действительность вернулась к норме. Присутствие Занозы не оставляло места ни для чего нормального.

— С твоими иллюзиями о долге перед местным автопромом я знаком, — Намик-Карасара абсолютно не задевала ирреальность происходящего. Либо Посредники, в силу постоянных контактов с феями, привыкали к любым странностям, либо… ничего странного, все-таки, не происходило? — что кроме них нужно было, чтобы выкинуть тот автомобиль?

— Пережечь кровь в дайны силы. Я понял, о чем ты, но мы возвращаемся к тому, с чего начали. Я не смогу. Я увижу его и начну стрелять, а стрелять в него без толку, а он проснется… он, вообще, спит? — Заноза воззрился на Франсуа.

Вопрос был закономерным. О вампирах, пьющих кровь демонов, рассказывали, будто они не боятся солнца и не впадают в дневную спячку. И то, и другое не в полной мере соответствовало действительности. А вот то, что и Заноза, и Намик-Карасар, бодрствуя днем, совсем не казались ослабевшими, потерянными и пребывающими на грани помешательства от злости, смешанной с инстинктом самосохранения, было еще одной странностью. Возможно, самой странной из всех. Необъяснимостью своей она уступала лишь тому факту, что Франсуа осознал ее только сейчас. Проведя в этом подвале, в компании двух не спящих вампиров, около сорока минут.

— Онезим спит, — подтвердил он, понадеявшись, что не слишком выделил имя. Не дал понять, что заметил, насколько привычно для этих двоих дневное бодрствование. — Поэтому я и пришел до заката. Сейчас, когда город пуст, а мой господин погружен в сон, вы можете… я могу беспрепятственно провести вас к нему.

— А найти буксировочный трос ты сможешь? — поинтересовался Намик-Карасар.

Эти двое могли потягаться друг с другом в непредсказуемости.

— Сигурд-стайл! — Заноза озарил турка восхищенной улыбкой, — чувак, я б не додумался.

— Додумался бы, если б не считал, сколько у него ног. Ну, так что насчет троса, Франсуа?

— Конечно, я достану трос. Что еще вам понадобится?

— План убежища Онезима. Как можно более точное описание того, во что он превратился.

— И вы, мистер Энбренне, — Заноза все еще улыбался, но теперь в улыбке появилась некая настораживающая задумчивость, — в качестве платы за спасение души Онезима, я выбираю вас.

Франсуа не хотел умирать, но это не означало, что он хотел жить. У него была цель, по достижении которой жизнь теряла смысл, а смерть — обретала. Нет, не Великое делание, не поиск философского камня и абсолютной гармонии между материей и духом — он продолжал искать, они оба продолжали, но для Франсуа поиск перестал быть осью существования. Его целью стало спасение Онезима и собственная смерть, как неизбежное следствие этого. Он не хотел остаться один, не представлял такой жизни и никогда о ней не думал. Как только тело Онезима будет уничтожено, а душа освобождена, тело самого Франсуа рассыплется прахом. Он должен был умереть четыреста лет назад, жизнь его сохраняло волшебство не-мертвой крови, которое закончится со смертью господина. И в посмертии они останутся вместе. Франсуа знал, что сможет последовать за Паломой, уносящим душу Онезима. Знал, что это будет ему позволено.

Условие Занозы было… неприемлемым?

Нелепая мысль. Стоило взглянуть на нее так, и нелепость стала очевидной. Ценность бессмертной души неизмерима, чем же платить за нее, как не другой бессмертной душой? Какая плата будет равнозначной?

— Не знай я, что демоны ненавидят вампиров, я принял бы вас за демона, — сказал Франсуа.

— Но поскольку я со всей очевидностью влюблен в этого парня, — Заноза бросил веселый взгляд на Намик-Карасара, оставшегося полностью равнодушным к подначке, — демоном я быть не могу. Так что, мы договорились? Душу за душу, как по мне, это честная сделка.

Душу за душу… Мог ли демон любить вампира? Мог ли вампир любить демона? Нет, это противоречило всему, что Франсуа знал о мире и о законах его существования. Сделка с Занозой не была сделкой с дьяволом.

— Я согласен, — сказал он.

И преклонил колено, когда Заноза, закатав рукав плаща, сдвинув десяток звенящих браслетов, чиркнул когтем по сплетению вен на запястье.

* * *

— Не знаю, сколько Слуг сдохнет, когда ты выпустишь кишки из этого дракона, но все оставшиеся помчатся сюда так быстро, как только смогут, — предрек Заноза, мрачно глядя в план убежища Онезима.

— Это ты бы помчался. Ты любопытный и безмозглый. А они жить хотят. Когда увидят, как перестарки превращаются в пыль, сразу поймут, что Онезим кончился. Никому не захочется связываться с тем, кто его уничтожил.

— Любопытный и безмозглый, — повторил Заноза грустно. — Был бы я сусликом, я каждую ночь получал бы бампером по хлебальнику, и все равно следующей ночью шел на шоссе, пыриться на клевые тачки.

— Трудно спорить. Зачем тебе этот Слуга?

— Мистер Энбренне? Он классный химик. Нереально классный. Участвует в проектах, имеющих отношение… к моему бизнесу. Под другим именем, конечно, под кучей разных имен, но когда он начинал, в нулевых, он меньше заботился о сохранении инкогнито. Может, думал, что каждый новый контракт — последний, не знаю. Нет, тогда я еще не следил за всем этим…

— За гонкой вооружений и эскалацией насилия, — Хасан пожал плечами в ответ на возмущенный взгляд: — что не так?

— Не я эту гонку придумал.

— Нет. Ты, мальчик мой, как пчела с аллергией на мед. Но нельзя давать тебе расслабляться. Так с новым Слугой у тебя появилась еще толика влияния?

— В гонке вооружений и эскалации насилия. Типа того.

Заноза помолчал. И добавил, стараясь говорить, как можно более независимо:

— Ладно. Я не хочу, чтоб он умер. Он хороший. И что?!

— Бизнесмен, — Хасан не улыбнулся. — Акула милитаризма. Если ты готов к встрече с драконом, то идем.

…Короткий участок пути нужно было проделать по улице, под палящим солнцем. Новый Слуга учел это и кроме крови, предназначенной в подкуп Хасану, позаботился захватить с собой плед из толстой ткани. А когда ходил за тросом, принес еще и кусок брезента, в который Занозу можно было завернуть целиком, как пленную черкешенку в ковер.

Хасан так и поступил, несмотря на возмущенные вопли и требования уважать чужую способность к прямохождению.

Ну, а потом они спустились в канализацию, бездействующую, прокаленную как духовка, полуденным солнцем, и направились в убежище Онезима. В пещеру дракона. Имя здешнего хозяина накрепко связалось у Занозы с образом богомола, зато драконов он не боялся. Даже огнедышащих.

Жаль только, что Онезим на дракона все же никак не походил.

Может быть, проще и надежней всего было бы забрать у Занозы пистолеты. Чтобы он не смог напасть на Онезима, даже если увидит его и испугается. Вместо этого, Хасан постарался, чтобы он ничего не увидел. Оставил мальчика в дверях — Онезим поселился в здании мэрии и занял под убежище зал для собраний — вручил конец буксировочного троса, а сам, невидимый и неслышный, подошел к чудовищу. Опираясь на рассказ Франсуа и предоставленные фотографии, он уже знал, как и куда надежнее всего набросить петлю, но увидев Онезима наяву… порадовался тому, что строго-настрого запретил Занозе смотреть в зал.

Хозяин Бакеда был омерзителен. Ни в родном поэтичном языке, ни в сухом английском, Хасан не выбрал бы иного слова. В насекомых, как бы ни относился к ним Заноза, была красота — сочетание эффективности, функциональности и окраски — превращающая их в самых, пожалуй, удивительных земных созданий. В Онезиме все вызывало лишь отвращение. Человеческое лицо в грязно-сером хитиновом шлеме, человеческие кисти, растущие из покрытых вибриссами, шипастых хитиновых предплечий. Из-под паучьего брюха, тяжело лежащего на застланном коврами полу, торчали острыми углами четыре суставчатые ноги в источающих яд колючках. Не было в Онезиме великолепного изящества богомолов, не было завораживающей инопланетности пауков или блестящего коварства скорпионов. Были лишь чуждость и уродство в каждой конечности, в каждом сегменте огромного тела. И, если верить Франсуа, где-то там скрывалась страдающая под тяжестью грехов человеческая душа.

Хасану не было дела до души Онезима. Но Палома стоил риска. Да и очистить мир от такой скверны — благое дело, как ни посмотри.

Он аккуратно надел петлю на головогрудь чудовища, заведя ее под переднюю верхнюю? пару конечностей. Нельзя было надеяться, что Онезим не проснется, но на это Хасан и не рассчитывал. Тварь открыла глаза, как только трос скользнул по вибриссам на предплечьях.

— Вперед! — приказал Хасан.

И Онезима сорвала с места сила, которой хватило бы на пяток таких громадин.

Заноза, когда боялся или злился, творил настоящие чудеса.

…На лице чудовища отобразилось абсолютно человеческое изумление, настолько понятное, настолько естественное при полной неестественности всего его облика, что Хасан на мгновение даже посочувствовал бедняге. Но дергающиеся лапы сбили ковры на полу, заскользил по ухоженному паркету длинный меч в темных кожаных ножнах. Онезим попытался зацепить его, утащить за собой. Острый коготь обхватил меч под гардой, ладонь Хасана легла на рукоять. Кожу обожгло прыснувшим из шипов ядом, пронзило болью от кисти до плеча, но, отдернув руку, пальцы Хасан не разжал. И вырвал клинок из ножен.

Белый. Сияющий. Прямой, как луч, но легший в руку, как самая удобная из сабель.

Хасан отрубил лапу, все еще сжимающую пропитавшиеся ядом ножны, сделал выпад, пронзив броню на брюхе Онезима. А затем, понятия не имея, где у чудовища сердце, и есть ли оно хоть в каком-то смысле, кроме метафорического, резанул Паломой от брюха к головогруди, вскрывая хитин, под которым не было ничего, кроме праха и пыли.

Кровь хлынула позже. Когда в Онезиме уже не осталось сил ни для боя, ни для защиты.

— Много, — сказал Заноза, глядя под ноги.

Он так ни разу и не посмотрел в зал. Ни пока Хасан убивал Онезима, ни потом, когда алый поток пропитал ковры, растекся по паркету, вылился в широкие коридоры мэрии. Зато с задумчивым интересом наблюдал, как кровь заливает ботинки, поднимаясь все выше.

— Теперь понятно, как его хватало на сотню Слуг. Тут на тысячу хватило бы. Как твоя рука?

За боем не следил, но об ожоге узнал. Хасан отвык удивляться еще в ноябре, поэтому лишь отмахнулся:

— Заживет.

— Тебе крышу не рвет? — Заноза раздул ноздри, принюхиваясь. — Столько крови. Мы разве не должны с ума сходить от одного ее вида? Голод, там, все такое. Полтора литра на двоих на ланч — это же только аппетит растравить, а я еще и на дайны потратился.

— Видел бы ты из чего она вытекла. Нет, уволь. Я не стал бы это есть, даже будь он единственным источником крови на побережье.

Заноза Онезима не видел. И отвращения к нему не испытывал. Но, как и Хасан, еще в ноябре решил ничему больше не удивляться.

— Ты правда как Сигурд, — произнес он почти серьезно. — Убил дракона. Осталось спасти принцессу.

— Это ты сам, как-нибудь. Принцессы по твоей части.

— Пойдем, — Заноза потянул его за рукав, — там же нормальная спальня. У нас еще восемь часов до заката, хоть выспишься по-человечески.

Даниэла обитала в библиотеке мэрии, а спала в комнате, некогда отведенной библиотекарям для отдыха и разных личных нужд. Выбрала ее потому, что там не было окон. Но их и в, собственно, библиотеке не было — оконные проемы, завешанные в прежние времена плотными шторами, сейчас были забиты досками. Для города, готового к защите от нападения вампиров, Бакед необъяснимо пренебрежительно относился к обеспечению помещений дневным светом.

В «спальню» Даниэлы, они, разумеется, не пошли. Единственный библиотечный зал был обставлен с расчетом на дневку пары-тройки вампиров — кроме столов для чтения, тут имелись два дивана и пять больших кресел. Мебель предназначалась для посетителей, для читателей, но с тех пор, как Бакед опустел, читать стало некому. Франсуа сказал, что Слуги книгами не интересовались, а подшивку городской газеты за полтора столетия вообще чуть было не сожгли. Зачем — непонятно. Ну, а Даниэла решила, что зал можно отвести для поселения взыскующих.

Заноза продемонстрировал библиотечный диван с такой гордостью, будто он сам его создал, придумал и воплотил. Хасан удержался от улыбки. Наклонился к утыканному сережками уху:

— Я за все посмертие не спал лучше, чем сегодня, пока не пришел Франсуа.

— Еще бы нет, — отозвался Заноза. — Я же лучший во всем.

Оставалось решить, что делать с Паломой. Прямо сейчас особого выбора не было. Хасан завернул меч в кусок ткани и прочел защитный заговор.

— Это зачем? — тут же заинтересовался Заноза.

— Чтобы демоны не явились. Пока он без ножен, его хорошо видно. А ножны не уцелели.

— Это же просто тряпочка.

— Ты не помогаешь.

— Ладно, ладно, молчу.

Тряпочка! Да уж, конечно, не заговоренные ножны, но что же делать, если те растворились от яда Онезима?

Очень не хватало Блэкинга, который колдуном родился и вырос. На Блэкинга Хасан полагался полностью, а себе верил не очень. Так и не научился понимать взаимосвязь между словами и неким неощутимым — не факт, что существующим — действием, которое они должны оказывать. Заноза заткнулся и теперь просто смотрел с искренним любопытством. Мысль о том, что он-то даже в вампиров не верит, помогла сосредоточиться на заговоре. По сравнению с абсурдностью мировоззрения этого мальчика, колдовство выглядело вполне приемлемо.

Демоны были заинтересованы в Паломе. Взять его ни один из них не мог, но меч можно было отдать надежному хранителю. Онезим боялся Паломы не меньше, чем демон, которому он продал душу, и был способен защитить меч от посягательств любого смертного или, опять же, вампира. Да, на месте демонов, Хасан доверил бы такому хранение опасного оружия. А вот другому демону — ни за что. Онезим не поднял бы Палому ни на кого из них, зато между ними самими мира не было.

— Блэкинг вернется и сделает нормальные ножны, — пообещал Заноза. — А пока и тряпочки хватит. Если то, что ты говорил, было заклинанием, оно не могло не сработать. Такая белиберда просто обязана иметь смысл.

Хасан дал ему подзатыльник, вручил Палому и вытянулся на диване.

Спать! Демоны не явятся, а с Даниэлой вечером Заноза пусть разбирается сам. Даниэла может оказаться похуже демонов.

Глава 3

мертвые говорят живым: живите,

смерть - это наше дело.

у вас столько дорог, столько событий,

столько души и - с ума сойти! - столько тела.

живым не до тела и в целом не до души.

ну, накормить, маникюр и поставить свечку.

они торопятся так, что почти не успеют пожить.

вот такая обыденность - и такая, простите, вечность.

Аше Гарридо

— Злой дух шлет тебе привет и голову врага, — торжественно сообщил Халк Алаа.

И это понял даже Хасан. Заноза почуял его недовольство, но все равно порадовался тому, что Турок начал понимать тийрмастера. Хотя, скорее всего, это было временное просветление. Причем, неизвестно, у кого из них двоих.

Значит, Ясаки хоть и выяснил, что Рейвен никого не убил, все равно его прикончил. Сделал подарок. Вот спасибо ему!

— Кому еще известно, почему Рейвен был уничтожен? — сухо поинтересовался Хасан.

— Об этом кричат с каждой крыши. Вы же Посредник, — Алаа лучился доброжелательностью, что твой Санта-Клаус. Казалось, он достанет сейчас красный бархатный мешок и в буквальном смысле вручит Занозе голову лондонского тийрмастера. С Ясаки сталось бы, между прочим, прислать ее — FedEx[28] он пользоваться умеет.

Получается, что Ясаки подарил смерть Рейвена Занозе, но все думают, что это Хасан вступил с ним в сговор, или заключил договор, или что там Посредники делают с духами, и дотянулся через океан. Ну, зашибись же! Здесь от местных-то покоя нет, а теперь можно еще и десант из Старого Света ожидать. Кто захочет жить на одной планете с Посредником, который может навести злых духов на любую цель на любом расстоянии? Интересно, Ясаки так мстил за то, что его попытались использовать втемную, или просто не подумал?

— Отказать ему? — спросил Алаа, улыбаясь все так же радостно.

Так он хочет приехать? Значит, не мстил. Иначе не стал бы просить разрешения поселиться там, где скоро станет жарковато. Ясаки парень скучный, любит, чтобы тишина была. И вампиров убивать ему не интересно, а живых заокеанские тийрмастеры сюда не отправят, живые мертвым — на один зуб. На два, если «целовать».

— Не надо отказывать, — Заноза посмотрел на Хасана, ожидая возражений. — Не надо?

Турок всегда на людях выглядел как воплощение быстрой смерти, а сейчас от него еще и раздражением фонило сильнее, чем от Алаа добродушием. И, все-таки, он согласился:

— Не надо. Вреда от мистера Ясаки не будет.

Вердикт мистера Намик-Карасара, который означал, между прочим, что от Ясаки может быть польза. Сам-то Заноза в этом не сомневался. Японец ему нравился, с ним было интересно, и он знал и умел много полезного, чему охотно учил. Преследовал при этом свои цели, ну, так и что? Целей этих только у Хасана и Стива нет. И кто еще, живой или мертвый, может похвастать сразу двумя друзьями, не имеющими насчет него никаких планов?

Что-то Ясаки еще не приехал, а его цинизм уже действует.

— У тебя какие-то идеи насчет него? — спросил Заноза сразу, как только они вышли из резиденции.

— У нас идеи насчет двух прелатов, — напомнил Хасан, — отстань от меня, чесотка.

— Обожаю твои метафоры! — Заноза обогнал его, пошел спиной вперед, заглядывая в лицо. — А я знаю, как по-турецки «чесотка».

— Ты знаешь, как по-турецки что угодно.

— О... — вот это было неожиданно. Еще неожиданней, чем согласие на приезд Ясаки. — Так ты в курсе?

— Что ты владеешь турецким и фарси? Уилл, ты, вообще, замечал, что я с тобой не всегда говорю по-английски?

Косяк. Палево и попадалово. Но…

— Не-не-не, — Заноза наткнулся спиной на капот их «Хаммера», остановился и придержал Хасана за локоть, чтобы по-прежнему видеть его лицо, — не морочь мне голову. Что ты задумал насчет Ясаки? Зачем он тебе тут нужен? Не прикончить же ты его… собираешься…

Ох, черт! Он не угадал, он сделал гораздо хуже — подал идею. Взгляд Турка обрел нехорошую сосредоточенность. Всего на мгновение, но если ты эмпат, и мгновения достаточно.

— Плохая мысль, — сказал Заноза.

— Твоя, — напомнил Хасан.

— Я набит плохими мыслями, как кекс изюмом.

— Верно. Но эта стоит рассмотрения.

Ясаки невозможно убить. Вроде бы. Но Хасану-то феи-крестные дали право убивать духов, вдруг его заодно еще и научили, как это делать? Или вдруг это можно сделать Паломой? Хасан про Палому много чего знает, а Заноза до сих пор не расспросил Франсуа обо всех возможностях волшебного меча. К тому же, не факт, что Франсуа знал про Палому столько же, сколько Хасан.

— Он учит меня стрелять и чаровать.

— Хочешь сказать, он в этом лучше тебя? Он тебя не учит, мальчик мой, он что-то у тебя крадет.

— Это разве повод для убийства? — если не знаешь, что делать, взывай к здравому смыслу. У кого он есть, те частенько ведутся на эту несложную разводку.

На нее даже сам Заноза иногда велся. Часто. Блин, все время. И Хасан этим пользовался.

— А зачем мы убиваем последователей Онезима?

Вот как сейчас. Гадство! И ведь понятно, что не надо отвечать, не надо задумываться, надо выводить разговор обратно на Ясаки. Но не получается. Потому что необходимо объяснить — зачем.

Или необходимо понять?

Их кровь заразна. И они распространяют заразу, потому что все еще верят, будто своей кровью избавляют вампиров от голода. Первые причастившиеся уже начали убивать, но совсем не факт, что они осознали причину.

Скорее, факт, что не осознали. Рефлексия, по-любому, не то, чем эти мертвяки занимаются после убийства смертного или уничтожения вампира. Рефлексия не то, чем они, вообще, когда-нибудь занимались.

Слухи об исцеляющей крови распространялись быстро, но действовали медленно. Вампиры недоверчивы, вечная жизнь, даже когда она не-жизнь, все равно стоит того, чтоб ее поберечь, а «поцеловать» другого вампира — большой риск. Онезим, тот, наверное, просто крышу сносил одним своим видом. Заподозрить его в таких банальных целях, как установление уз на крови, захват контроля над причастившимися, да даже в бессмысленном желании отравить их по злобе и разочарованию, было сложно. Без воображения, так и вовсе никак.

Заноза Онезима не видел, но на Хасана тот произвел сильное впечатление. А если уж Турка проняло, то прелаты, с их незамысловатым существованием, запросто могли терять рассудок и инстинкт самосохранения, увидев такое чудище. Даниэла говорит, что готовила их… морально. И картинки показывала, и даже видеозаписи. Но что она объясняла, кроме того, что увидеть предстоит не нормального упыря, а черт-те что с ногами и рогами? Она ж всем взыскующим пела, что Онезим — святой, что он «белый» вампир, что он чудо и спасение души. А чудеса, они должны быть впечатляющими. Вот Онезим и впечатлял. Несчастные взыскующие охреневали, впадали в экстаз, «целовали» ему ручки — единственную часть тела, не защищенную хитином — и заражались.

А что видят те, кто сейчас получает информацию об исцеляющей крови? Обычных мертвяков. От которых любой подлости ждать можно. Мертвяки к подлостям очень склонны, особенно, в отношении друг друга. «Целовать» такого пойдешь, только если точно будешь знать, что его кровь творит чудеса. Или если хочешь сожрать до полного уничтожения, чтобы никаких последствий, кроме возможного конфликта личностей — своей и пожранной.

Выходило, что не так и страшна зараза. Для того, чтобы стать опасной, она пока распространялась слишком медленно.

Так зачем же убивать зараженных? Не для спасения людей, это точно. Вампиры убивают людей, духи убивают людей, оборотни убивают людей — но никто не убивает людей больше, чем сами люди. Чтобы спасти людей, надо истребить их, а эта идея хороша, как умозрительный выверт, но неприменима на практике. И все же, когда Заноза сказал, что нужно уничтожить всех причастившихся крови Онезима, Хасан не спорил. Стратегию и тактику они разрабатывали вместе, и вместе сейчас воплощали.

Тут были свои тонкости, потому что нельзя просто взять и прикончить восьмерых прелатов. И не прелатов, кстати, тоже. То есть, можно, если после этого сразу куда-нибудь уехать и попытаться извлечь пользу из репутации отморозка, которая непременно тебя догонит, но нельзя, если не собираешься уезжать, а наоборот, хочешь остаться надолго.

Предполагалось, что причастившихся крови Онезима вампиров нужно уничтожить из-за того, что они были источником заразы, так? Или нет? Почему он решил, что их не должно быть? Потому, что была вероятность их превращения в чудовищ? С Онезимом это произошло меньше чем за сто лет, быстро по меркам вампиров, да и по современным человеческим — весьма стремительно. Однако за несколько десятилетий заражение успеет распространиться, даже с учетом осторожности и подозрительности вампиров. И сколько тогда появится на планете тварей, одержимых убийством, неуязвимых и страшных, как… как неизвестно что, как что-то, способное напугать даже Хасана?

— Я не могу их зачаровать, — сказал Заноза.

— Маловероятно, — ответил Турок. — Ты можешь зачаровать кого угодно, а если приложишь усилия, то — что угодно. Любую дрянь.

Оказалось, что они все еще стоят рядом с машиной, и Заноза все еще держит Турка за локоть. И вслух он ни слова не сказал. Только про чары.

— Этих, — Заноза достал сигареты, — причастившихся. Не сейчас, сейчас могу, но когда они превратятся — всё, уже не получится.

Он прикурил. Хасан молчал. Ждал продолжения. Он уже и так все понял, но нет, ему надо было, чтоб Заноза сам это сказал.

— Я хочу их уничтожить, потому что однажды не смогу контролировать.

— Довольно удачно сложилось, что среди них восемь прелатов.

Ну, да. От этого стало как-то повеселее. Убивать кого-то просто потому, что он может оказаться опасным, примерно так же справедливо, как убивать из-за политической выгоды.

— На будущее, Уилл, я предпочел бы слышать всю цепочку рассуждений, начиная с первой посылки. Ты понимаешь, почему?

Нет. То есть, да, понятно. В вывернутых мозгах начальная посылка как раз и может оказаться неверной, что автоматически сделает неверными выводы, если только в рассуждения не закрадется ошибка. Ошибившись, есть шанс прийти к правильному решению, но Заноза никогда не ошибался. Хасан это и имел в виду, и был прав. Но…

— Слушать как кто-то думает ужасно скучно.

— Должно же с тобой хоть когда-то быть скучно, — Хасан отдал ему ключи от машины, и сухо добавил: — людям иногда хочется поскучать.

Почему, спрашивается, он так не любил ездить с нормальной скоростью?

Скорость была залогом тактики истребления зараженных прелатов. Залогом стратегии была, ясное дело, политика. Две сегодняшние цели — пятая и шестая из восьмерых причастившихся, их убийство займет считанные секунды, но подготовка заняла три недели. Стоит, правда, отметить, что убивать они с Турком начали пять ночей назад. А остальные шестнадцать суток были посвящены деятельности исключительно мирной: ожиданию, пока очистится кровь последних выживших Слуг Онезима, чтоб ни один демон не смог найти их и снять свидетельские показания, и поиску подходящих прелатов сразу в восемь миссий. Не самая простая задача. Прелатов следовало найти крайне нелояльных к Хальку Алаа, готовых не признавать его власть не только бездействием, но и на деле, кроме того, они должны были иметь веские претензии к зараженным хозяевам миссий, и, будто этого мало, обладать достаточно плохой репутацией для того, чтоб смену власти в миссиях записали на их счет без лишних сомнений.

Или это наоборот хорошая репутация? Сложно сказать. Дружба с Турком вела к постепенной переоценке ценностей, и Заноза не всегда успевал за сменой собственных ориентиров. Сейчас, например, он не мог точно сказать, считал ли до встречи с Хасаном репутацию убийцы плохой или хорошей. Знал только, что самой удобной ему тогда казалась репутация «специалиста по переговорам», от которого никто не ждет ничего. Ни хорошего, ни плохого. Сейчас его называли бешеным псом, и даже не всегда за глаза. Можно считать это прогрессом?

За рулем он почти всегда молчал. Скорость требовала сосредоточенности, и, между прочим, это была еще одна причина, по которой Хасан мог не беспокоиться за их безопасность. Правда, то, что Хасан беспокоился нравилось Занозе не меньше, чем… да чем все в этом турке. Он, действительно, ни черта не боялся, а не просто притворялся невозмутимым и неуязвимым. Потому что, если уж он чего-то боялся — Занозу за рулем, ага, и ничего больше в целом охрененно большом мире — то он этого не скрывал.

И в первый раз за все время, сколько они знали друг друга, Хасан не объяснил, почему они делают то, что делают — почему они убивают — а спросил. Он же знал ответ, верно? Тогда зачем спрашивал? Затем, что так он ответил на вопрос о планах насчет Ясаки. Ну, типа, в правильно поставленном вопросе уже содержится ответ. Этой максимы придерживается каждый хороший педагог, и как ни обидно признавать правду, но Хасан тоже был… хорошим педагогом. Шайзе! Очень хорошим.

Ясаки убивал людей, Ясаки сам был неубиваем, Ясаки во многом, да во всем, что уж там, превосходил вампиров, хоть зараженных, хоть чистых. Но Ясаки был под чарами и не собирался от них избавляться. Его все устраивало. Блин, его никто и не зачаровывал, он сам… все сам, короче, и всем был доволен, а поскольку единственной настоящей причиной для убийства зараженных вампиров оказалась грядущая и неизбежная невозможность зачаровать их, выходило, что причин для убийства Ясаки нет. Хасан согласился на его приезд в Алаатир потому, что собирался продолжить сотрудничество, или потому, что мог использовать японца снова, или потому, что первое и второе — одно и то же. Обстоятельства не позволяли вернуть в тийр Слуг, выполняющих контракт в Восточной Европе, Ясаки способен был заменить хотя бы часть из них.

Ну, ок. Все зашибись, значит. Теперь нужно засветиться в районе, равноудаленном от намеченных к обезглавливанию миссий, обеспечить, таким образом, алиби и быстро — быстрее, чем сейчас — смотаться к обеим жертвам. Даже если их машину увидят поблизости от мест, где будут убиты прелаты, никому и в голову не придет, что это они. Турок и его пес… Куда там! Найдется куча свидетелей, видевших их в это же время совсем в другом месте. А то, что время не совсем то же, сочтут несущественным. Никто пока не взялся подсчитать, насколько быстрым может быть любой автомобиль, когда за рулем нормальный водитель. Никто, кажется, просто не верит в возможности современных машин. Можно подумать, все мертвяки тийра застряли в эпохе первых «Мерседесов», для которых восемьдесят километров были пределом скорости.

Да половина здешних упырей тогда еще даже не умерла!

Всех прелатов уничтожал Хасан. Заноза присматривал за тем, чтобы никто не помешал, готов был пристрелить и добить любого свидетеля, но за оружие взяться не пришлось ни разу. Прозвище Убийца Вампиров кому попало не дают. Заноза все сделал, чтобы в Алаатире оно не прижилось, потому что брехня это все, и Хасан не убийца, но не мог не признать его справедливости в том, что касалось технической стороны дела.

Прелаты редко оставались одни. Они же не охотились, больше не нуждались в крови, а для чего еще вампиру уединение? Заноза мог бы зачаровать их и призвать к себе — для этого хватило бы мимолетного знакомства, пары слов, брошенных во время случайной встречи — но, как и в случае с Рейвеном прошлой осенью, ни один из прелатов, даже зачарованный, не пришел бы к нему без охраны. А желание увидеть его стало бы самой предательской уликой.

Найти претендентов на управление миссиями, создать им репутацию, распространить слухи о том, что нынешним прелатам грозит опасность от амбициозной молодежи — и амбициозных стариков — это все было делом интересным, но знакомым и не слишком сложным. В нынешние веселые времена, с телевидением и интернетом в каждом доме, да что там, в каждой коробке из-под холодильника, обжитой каким-нибудь бродягой, формировать общественное мнение в масштабах города, штата, даже страны, стало легко и ненапряжно. А уж создавать и распускать слухи, обычные слухи, среди нескольких тысяч мертвяков в одном-единственном тийре, Заноза мог, стоя на голове и жонглируя живыми селедками.

Хотя, да, для Хасана то, что он делал, выглядело так же удивительно, как для него — то, что делал Хасан.

В рейдах на прелатов Заноза был ведомым, и ведомым, прямо сказать, никаким. Ему едва хватало скорости, чтобы следовать за Турком, удерживаясь в пределах «тумана», а когда Хасан переключался в боевой режим, он даже не пытался за ним успеть. В те моменты, правда, это было уже и ни к чему. Там за Хасаном уже никто не успел бы.

Телохранители, способные видеть сквозь «туман», что-то, наверное, замечали. Тень или движение, или… ну, какие-то признаки появления Турка. Но тот лишь прикасался к ним окровавленными пальцами, и вампиры валились в обморочный сон. Точно так же в ноябре, в подвалах Мюррэй-мэнора, от одного прикосновения теряли сознание живые охранники. Только на тех и крови было не нужно.

А здесь Хасан приходил к прелатам под завесой своих таинственных дайнов, делавших его не только невидимым, но и неслышным, обезвреживал охрану, обезглавливал цель, и уходил раньше, чем оставшаяся от жертвы пыль оседала на пол. Ну, да, вот так просто.

— У тебя кровь что, ядовитая? — спросил Заноза после первого рейда. Впечатленный донельзя, он потерялся среди теснящихся в голове вопросов, и не мог выбрать, что же хочет узнать в первую очередь.

— Когда мне это нужно, — ответил Хасан.

Каков вопрос, таков ответ. Но Турок сжалился и объяснил:

— Я могу отнимать силу у живых, просто за счет того, что мертв.

Занозе не потребовалось много времени, чтобы понять. Там, где в живых жизнь, в мертвых — пустота. Пустота всегда стремится быть заполненной, а дайны Хасана каким-то образом позволяли ему превращать себя и живую цель в сообщающиеся сосуды. Но как быть с теряющими силы упырями? Они ведь тоже мертвые. Тут дело совершенно точно было в крови.

— Кровь — наша суть, — напомнил Турок, — а мы — вечно голодные, мертвые, проклятые создания.

Он с таким лицом это произнес, что Заноза едва не попросил повторить на «бис». Хасану не хватало только черного плаща с кровавым подбоем и стаи волков у ног.

— Дети ночи, — Турок выгнул бровь и посмотрел укоризненно, — ужас, таящийся во тьме. Не у тебя одного хорошая память.

Черт! Ну, да, Заноза всю прошлую неделю посвятил пересматриванию своей коллекции фильмов ужасов. Надо же было протестировать новый проектор и аудиосистемы, и, вообще весь кинозал. Лучшие образцы он, ясное дело, показывал в предрассветные часы Хасану. И что, это повод издеваться? Между прочим, кое-кто эти фильмы в первый раз увидел. В свои-то годы!

— Кое-кто и дальше бы их с радостью не видел, — парировал Хасан, — кое-кто и так невысокого мнения о человечестве.

Но ведь смотрел же. И сам из зала не уходил, и проектор выключить не заставлял. Так, ладно, не о том речь. Кровь вампиров проклята голодом, ок, и что из этого следует?

— Те вампиры, на кого попадает моя кровь, чувствуют голод такой силы, что инстинктивно пережигают всю собственную кровь на дайны. Мобилизуют резервы на немедленный поиск добычи.

— Ни хрена ж себе!

Это что, получается, Хасан одним прикосновением может оставить любого мертвяка полностью обескровленным? Причем, обескровится тот добровольно и даже с энтузиазмом?

— Не любого мертвяка. Те, кто пил кровь Онезима, голода не почувствуют. Да и призраков я воплощаю, а не обессиливаю.

— А, — сказал Заноза. — Еще и призраки.

Ну, и кого теперь надо привязывать к стулу и не отпускать, пока он не запишет все, что умеет?

— Я-то знаю, что именно умею, — напомнил Хасан. — Мне о твоих талантах пока не все известно. Да и привязанным держать лучше того, от кого больше беспокойства.

Заноза набрал воздуха в легкие, чтобы решительно выступить против несправедливости, но Хасан смерил его задумчивым взглядом и добавил:

— Тебе ведь придется пить мою кровь. Заодно и выясним, ядовитая она или нет.

И вместо решительного выступления получилось лишь изумленно лязгнуть зубами.

— Это вот что сейчас было?! Про кровь.

— Я же пью твою. В этом ты ничего странного не находишь, так почему тебе не выпить моей? Получишь дайны скорости, будешь за мной успевать. Мы и без этого действуем вполне эффективно… — что-то, видимо, у Занозы с лицом стало такое, что Хасан уточнил: — очень эффективно. Но можно и лучше.

— А мне тогда чем делиться? Я тоже хочу дайны, которых у тебя нет, но которые тебе надо!

— На Рождество попроси у Санты умение загадывать желания в формулировках, понятных не только тебе. У нас сотни лет впереди, этот подарок много раз пригодится.

Но все он, конечно, понял. Издевался просто. Потому что турок, потому что злой, потому что… ну кто так делает, кроме турков, сначала ошарашит чем-нибудь охренительным и непонятным, а потом требует точных формулировок?

Хасан выждал, пока Заноза перестанет бесноваться и напомнил:

— У тебя есть дайны убеждения.

— Они и у тебя есть, — рыкнул Заноза, — самые гадские модификации.

— Ну, вот и научишь меня не гадским.

С ним легко было. В этом вот — в том, чтобы не только учиться, но и учить. Yerine göre küçük büyüğe terbiye eder[29] — произнести это Заноза не мог, но поговорку знал. Потому что Хасан ей следовал. И уж если он научился пользоваться мобильным телефоном, то освоить азы дайнов убеждения ему и вовсе не должно было составить труда. Там хотя бы себе на горло наступать не придется — на мертвецкие таланты, в отличие от современных технологий, у Турка идиосинкразии не было.

Для получения архива с дайнами достаточно одной порции крови, а Заноза свою кровь отдавал уже трижды, так что ему осталось лишь распаковать архив. Так это работает — чья кровь, тот дайны и активирует. Хасан говорил: «инициирует». Почему-то это звучало очень старомодно, и Занозу от такой терминологии перло со страшной силой, но сам он придерживался собственных формулировок. Короче, ничего сложного. Он активировал дайны убеждения в крови Хасана, тот, в свою очередь, «инициировал» дайны скорости в его крови. И все. А дальше дело за тренировками. Практика и еще раз практика.

Рейды на зараженных вампиров — отличная возможность потренироваться.

Обычно делалось не так. Нормальные упыри, чтобы получить дайны, сжирали их носителя целиком, вместе с душой. Хасан, кстати, большую часть своих талантов так и освоил. Пятнадцать мертвяков — это ж уму непостижимо. Это на пятнадцать мертвяков больше, чем средний вампир съедает за все посмертие. А ядовитую кровь Турку феи подарили, когда дали право убивать кого попало на любых условиях.

Нормальные упыри, вообще, создали до хрена правил, усложняющих существование. Кровью меняться нельзя, охотиться вместе нельзя, бодрствовать днем нельзя, ничего хорошего нельзя. Можно понять, почему на большинство этих правил клали с прибором. На большинство, но не на запрет на обмен кровью, совместную охоту или дневное бодрствование.

Мертвые склонны к консерватизму, все, даже самые продвинутые.

А зря. Ну, то есть, ладно, насчет охоты или дневной спячки Заноза согласился бы. Первое — слишком… кхм, не для всех, короче, подходит, а второе — элементарная техника безопасности. Но дайны-то за что под раздачу попали? Учить друг друга лучше, чем есть друг друга. Обмен кровью и дайнами позволяет стать сильнее без уменьшения популяции. Занимайтесь любовью, а не войной, и все такое. У вампиров не было инстинкта сохранения вида, потому что вампиров, в принципе, не было, только этим запрет на взаимное обучение и объяснялся.

И кто после этого скажет, что у него неадекватное мировоззрение? Где тут логическая ошибка? Нет ее. А аргумент насчет того, что вампиры, все-таки, существуют, несостоятелен, потому что их не существует.

У Хасана и до активизации дайнов убеждения уже все для них было. Он, правда, не слишком любил разумных, хоть живых, хоть мертвых, хоть фей, но зато хорошо знал и тех, и других, и третьих. Этого достаточно. Заноза скромностью не отличался и отдавал себе отчет в собственной уникальности, делавшей уникальными и его чары. Хасану такое нафиг не сдалось. Оно, такое, никому нафиг не сдалось, если честно-то. И, если уж совсем честно, максимальную пользу дайны начали приносить только с появлением Хасана. Потому что Заноза перестал осторожничать, перестал опасаться, что жертву «поведет» и зачарование превратится в одержимость.

Что характерно, с октября, после покойника Шеди, проколов ни разу не было. А ведь Шеди не Хасан утихомирил, его Ясаки убил. Так почему уверенность в себе связана с Хасаном? Если это не разновидность турецких дайнов убеждения, действующих исключительно на одного конкретного англичанина, то что тогда?

К тому времени, как подошел срок последним двум прелатам, Заноза стал отставать от Турка, только когда тот переходил в форсированный режим. Было чем гордиться — у него, вообще, всегда легко получалось найти повод для гордости, а тут и искать не приходилось.

Ну, а потом, когда место зараженных Онезимом мертвяков заняли те, на кого Хальк Алаа не нашел бы управы, и в миссиях начались сепаратистские настроения, случилось то, ради чего и была проведена долгая, трехнедельная работа.

Демоны явились искать Палому.

Демоны, или демон, хрен их там разберет. Не так это было важно. Главное, что у новых прелатов не осталось ни единого шанса уцелеть. И ни единого шанса убедить демонов в том, что они даже не слышали никогда ни о каких волшебных мечах. Зараженные вампиры могли быть уничтожены только Паломой. Зараженных вампиров перебили новые прелаты. Эрго: Паломой владел кто-то из них.

Хасан перестал вынимать меч из ножен — да, он сделал для Паломы ножны, хоть и не такие надежные, как те, что мог изготовить Блэкинг, — спрятал его в сейф в арсенале Февральской Луны и, кажется, решил никогда больше не доставать оттуда. Зачем, спрашивается, было брать Палому в качестве платы за уничтожение Онезима? Только для того, чтоб убрать его с глаз долой и постараться выкинуть из головы?

С одной стороны, конечно, хороший волшебный меч в сейфе не лишний. С другой, для Занозы само словосочетание «волшебный меч» выводило Палому за пределы реальности. В тот несуществующий мир, где возможны были вампиры и магия. Демоны, однако, принимали меч всерьез, и новые прелаты прочувствовали это на своей шкуре. А кроме них — все, кто им служил. Фигли, логика-то понятна: если новые прелаты не уничтожали прежних собственноручно, значит, это сделали их сторонники.

Геноцид по политическим убеждениям. Вышло хорошо. Быстро. Хотя для Алаа массовая зачистка всех сепаратистов стала неожиданностью, несмотря на развитую способность к анализу и умение прогнозировать будущее. Демоны убивали быстрее и эффективнее, чем любые тварные создания. Даже один демон, если он и правда был один. За какие-нибудь сутки Алаатир перешел от феодальной анархии к абсолютной монархии, и тийрмастер оказался к этому не готов. Его же никто про демонов не предупреждал. О них и о Паломе знали только Хасан с Занозой и Франсуа.

К чести Алаа, мудрый толстый жук быстро сориентировался в новых условиях. Его тийр превратился из центробежного в центростремительный, на него свалились подданные, готовые выполнять приказы и существовать по установленным им правилам, а у него не было ни правил, ни приказов, ни желания иметь дело с подданными. Зато были Стив и Заноза. Только они двое, без Хасана. Алаа и раньше понимал, когда Турка можно просить о помощи, а когда не стоит, а теперь-то и вовсе уверился, что Хасан, он для самых крайних случаев. Для решения нерешаемых проблем.

Ну, а у Занозы готов был список кандидатов в прелаты опустошенных миссий, Стив же взял на себя знакомство и с ними, и с уцелевшими прелатами, из тех, кто ничего не имел против Халька Алаа до зачистки, и стал рьяным его сторонником — после.

Текучка.

Это было охренительно интересно когда-то, в конце двадцатых, в процессе становления Юнгбладтира, но сейчас лишь отнимало время, почти не давая работы мозгам. Схемы созданы еще до новой эры, две тысячи лет их шлифовали и доводили до ума, а современные технологии стали последней деталью, превратившей некогда творческую работу в механическую последовательность действий, ведущих к неизбежному результату.

Хочешь захватить власть? Спроси меня как.

Шайзе! Из Европы пришлось сматываться просто потому, что они могли устроить какой-нибудь переворот. А здесь они его устроили. И что? Хоть бы одна претензия! Хотя бы со стороны проигравших! Хрен там, все счастливы, что уцелели — все, кто уцелел — еще немного и будут благодарить за потерю власти.

Правда, учитывая альтернативу, у них и правда есть повод сказать спасибо. Любой исход лучше окончательной смерти от лап демона. Демоны, они такие фантазеры.

* * *

Аргументов в пользу приезда Минамото в Алаатир у Хасана было два. Аргументов против Минамото, вообще, против Минамото, в любом тийре Земли — только один: Хасану не нравились попытки японца довершить то, что не удалось Лиэну Арсе. Претензия эта на первый взгляд казалась весомой, однако при ближайшем рассмотрении не выдерживала критики, поскольку затея Минамото была безнадежной.

Что действительно делало японского духа нежелательным гостем, так это его манера кормиться. Проблема заключалась не в том, что он убивал людей — Заноза прав, кто только людей не убивает — а в том, что Минамото превращал свои жертвы в дичь, охотился на них, как на животных и убивал как животных.

Он предлагал им деньги, людям, которые становились его добычей. Обещал щедро заплатить выжившему. Давал оружие. Не возражал против попыток убить его самого, даже поощрял покушения. И думал, что отнимает чужую жизнь в бою, думал, будто его жертвы сопротивляются по-настоящему — чем отчаянней было их стремление выжить, тем сытнее становилась его трапеза. По сути же, Минамото занимался лисьей травлей. Хасан и за людьми-то склонности к этому развлечению не одобрял, а уж бессмертному, неубиваемому злому духу оно и вовсе не пристало.

Вампиры относятся к жертвам с уважением, даже к Стаду, и тем более к тем, кого выбирают на охоте. «Поцелуй» — это прикосновение к душе. У кого может возникнуть желание прикасаться к душам, не вызывающим интереса и уважения? А «целовать» животных — это извращение, которое и вообразить нельзя. Нечто немыслимое.

Минамото вампиром не был, и кормиться мог, как ему заблагорассудится, Хасан это понимал. Однако оставлял за собой право не принимать.

Но что бы ни вообразил себе Заноза, убивать японца он не собирался.

Минамото нужен был в Алаатире, чтобы выследить демона.

Привести тийр под руку Алаа стало лишь половиной дела. Мир, порядок, выполнение законов — это были хорошие, достойные цели, достигнутые, пусть и не мирным путем, но все же и не такой кровью, какой Заноза в начале века привел Юнгбладтир под руку тамошнего тийрмастера. Однако демон, истребивший нелояльных к Хальку Алаа вампиров, оставался здесь, продолжал искать Палому, и пусть убийства пока прекратились, позволить ему и дальше жить в тийре было нельзя. Город и так полон демонов, как любой земной мегаполис, совершенно ни к чему добавлять к этим сонмам еще одного, за чье явление лично несешь ответственность. Тем более, что этот один имел настоящую душу, а значит был сильнее и опаснее тысяч своих бездушных собратьев.

Заноза хотел знать, почему Хасан уверен, что демон — один. Ну, хоть чему-то не учат в английских школах. Правда, были подозрения, что выбери мальчик английский университет, вместо высшей технической школы в Мюнхене, и он знал бы о демонах больше чем нужно. Но обошлось. Заноза и без демонов знал больше чем нужно о бесконечном множестве других вещей и явлений.

А еще он в любой последовательности мог перечислить все, о чем знал, назвать точное число этих самых вещей и явлений, и формулировку «бесконечное множество» отвергал, как не соответствующую действительности. Рассказывать ему о чем-нибудь было по-своему захватывающим ощущением. Заноза все запоминал слово в слово, и мог при необходимости воспроизвести с идеальной точностью, вплоть до мимики и интонаций (без необходимости, к сожалению, тоже). От понимания этого возникало иллюзорное, но отчетливое чувство прикосновения к вечности.

Иллюзорное — потому что, будучи реалистом, на вечность Хасан не рассчитывал.

Ну, а демон был один потому, что демоны, вообще, одиночки. Не от ума, разумеется и не от самодостаточности, а от крайней гордыни. Ума им тоже хватало, как и хитрости, но гордыня была так велика, что ни ум, ни хитрость ее не осиливали.

Демон, совративший Онезима, имел все основания гордиться. Он сделал доброе злым, простым посулом превратил хорошего человека — мертвого, да, проклятого, но хорошего — в жестокую, отказавшуюся от собственной сущности тварь. Не покупал душу Онезима, и не смог бы купить, всего лишь пообещал, что тот сможет творить благие дела в обмен на потерю человеческого облика. И победил.

По мере того, как Онезим терял себя, душа его все больше склонялась ко злу, и однажды досталась бы демону без всякой сделки. Надо было просто подождать. А ждать подобного — все равно, что смотреть как спеют плоды в твоем саду. Одно удовольствие и никакой спешки.

— Ты так рассказываешь, что мне его аж жалко, — сообщил Заноза мрачно. — Я, между прочим, все знаю о садоводстве. Ждешь так урожая, чай в саду пьешь, цветами любуешься, и тут как набегут турки — хренакс, и ни сада, ни цветов, ни юной дочки-черкешенки.

— Да не похищали мы черкешенок! Черкесы сами к нам эмигрировали.

Заноза широко и радостно оскалился, и Хасан понял, что чуть было не поддался на провокацию.

— Мы еще поговорим о британском милитаризме, — пообещал он. — И о торговле единоверцами на рынках Нового света.

— Все-все, — британский милитарист мгновенно преобразился в ангела, сделал взгляд печальным и трогательным, демонстрируя готовность слушать и слушаться, — я уже хороший. Но ты же набежал, скажи нет? И ладно бы чувак только урожай просрал, но он по-любому, в своем демонском клубе так выеживался, что всех достал. Ты ему не просто планы обломал, ты ему репутацию испортил.

Метафоры Заноза использовал странные, но суть понял верно. Даже не будь демоны убежденными одиночками, в этой ситуации совратитель Онезима все равно не попросил бы помощи у собратьев. Потому что собратья злорадствовали и имели на то основания, а прийти за поддержкой к злорадствующему сопернику трудно даже самому смиренному из людей, демону же попросту невозможно.

— Будь он человеком, я б сказал, что он парень резкий, но тугодум, — взгляд Занозы стал сосредоточенным.

Хасан уже знал, что будет дальше. Заноза достанет сигареты, но закурит не сразу, а только тогда, когда в голове у него завершится некая цепочка мыслей, результат которой он выдаст после первой затяжки. Этот слишком умный мальчик давно, возможно еще при жизни, сумел избавиться от привычки озвучивать размышления. Но при жизни он не был сумасшедшим. А после смерти за ним, определенно, стоило присматривать на всех этапах умозаключений. Вся история его посмертия просто-таки вопияла об этом. Под присмотром — сначала Рональда Юнгблада, потом Этьена Лероя, теперь вот… ну, да, теперь еще вопрос, кто за кем присматривает, учитывая, что они оба учатся друг у друга, но, как бы то ни было, под присмотром Заноза думал и действовал с максимальной эффективностью и с минимальной разрушительностью. А в одиночку склонен был решать проблемы кавалерийским наскоком.

Мог себе позволить, кто спорит? Но не все, что можно делать — нужно делать.

— Вернись, — велел Хасан, — я здесь, и я тебя слушаю.

— И это охрененно! — Заноза вытащил сигарету, прикурил и встал из кресла. — Хоть я и знаю, что ты меня слушаешь только потому, что считаешь гранатой без чеки.

Ну, вот. Мальчик вышел на сцену. Хасан всегда это так воспринимал. Его бритту доставало самомнения на то, чтобы выпендриваться вообще без публики, просто наедине с собой — Заноза состоял из самомнения целиком, до кончиков накрашенных ногтей. Но зрители его, конечно, вдохновляли.

Эта гостиная — ее окна, затененные соснами, выходили на север, солнце сюда почти не заглядывало, и даже после рассвета можно было не опускать стальные ставни — становилась постепенно самой обжитой. Приспосабливалась под них, как это бывает в домах, а не на дневках. Да и вся Февральская Луна, с самого начала, с первого проведенного здесь дня, стала домом. Несмотря на огромные размеры, странное расположение комнат и залов, и явный переизбыток техники, из которой Хасану были знакомы — и то весьма отдаленно — лишь телевизоры и пылесосы.

Ну, а в гостиной как-то само собой получилось, что перед креслом, в котором Хасан по вечерам читал газеты и почту и диваном, где он по утрам пытался читать книги под неумолкающий телевизор, образовалось обширное пустое пространство, с которого вещал Заноза, когда ему приходила в голову какая-нибудь бесценная мысль или распирало необходимостью поделиться архиважной и зачастую совершенно бесполезной информацией. Слушать его в обоих случаях было довольно интересно, а еще интереснее — смотреть. Так что Хасан не возражал против этих представлений. Тем более, что — возвращаясь к пункту о самомнении — внимания Заноза не требовал.

— У чувака все зашибись, пока все идет по плану. Планы он строит годные, они работают, он к этому привык. Но когда какой-нибудь турок влетает и все нахрен рушит, парень выходит из себя. И не знает, что делать. Ему время нужно, чтобы придумать еще какой-нибудь годный план, а он этого не понимает и слетает с ручки. Взял, поубивал новых прелатов и всех мертвяков, которые с ними связаны. А если б хорошо подумал, понял бы, что его используют, и не стал бы никого убивать. Он же демон, он трындец умным должен быть, — Заноза помахал сигаретой около виска, — в том смысле, что людей знать должен не хуже, чем я.

Не улыбнуться стоило труда. То есть, не стоило, как обычно. Утруждаться не стоило. Белобрысый засранец действительно отлично разбирался в людях, и не обманывался напускной серьезностью. Вот и сейчас он досадливо зашипел, показал клыки и сообщил:

— Ничего смешного!

— Конечно, — сказал Хасан. — Продолжай.

— Чтобы убивать, ему нужно воплощаться, так? Если б демоны в бесплотном виде могли что-то делать, кроме как иметь всех в мозг, нам бы тут было охренеть, как весело. Еще веселее, чем сейчас.

— Не всякий демон может воплотиться. Для этого нужна душа, не уступающая человеческой, а землю населяют, в основном, демонические блохи, вши и тараканы. В лучшем случае, крысы.

— Для кого в лучшем? — уточнил Заноза с подозрением.

— Для демонов.

— Ага. Значит, когда они пачками набиваются в кого-нибудь, как в Евангелии, это не воплощение?

— Это одержимость.

— И настоящий воплощенный демон по сравнению с одержимыми — Терминатор?.. — Не получив ответа, Заноза уставился в упор, а через секунду улыбнулся и покачал головой, — ты не смотрел «Терминатора»? Хаса-ан, ты не можешь вечно скрываться от современной культуры. Рано или поздно она тебя настигнет.

— Уже настигла, — просмотра нескольких фильмов о вампирах оказалось достаточно, чтобы решить впредь держаться подальше от взбрыков кинематографа. — И если культура не перестанет доставать, я ее выпорю.

— Давай! А я всем об этом расскажу. Ладно, ладно, — Заноза поднял руки, изображая капитуляцию, — никакой культуры сегодня ночью. Так значит, Онезима обрабатывала не вошь и даже не крыса, а полноценный демон, который умеет воплощаться. И воплотившись, он становится суперменом, потому что может использовать демонические навороты в человеческом теле.

Тело при этом разрушалось в считанные часы. Но Алаатир был переполнен людьми, так или иначе искавшими гибели. Демон вряд ли испытывал недостаток в материале для воплощения.

— Поэтому мы не можем просто достать Палому из сейфа, помахать им и ждать демона. Он припрется во всеоружии, раздаст нам звиздюлей, заберет меч… а он сможет? Меч забрать.

— Воплощенный — сможет. И насчет раздачи ты тоже прав. Мы с ним не справимся даже вдвоем.

— Нет, ты правда охрененный, — произнес Заноза с чувством. — А Ясаки, что, может его найти? Обеспечить нам внезапность? Ну, да, — ждать ответа он не стал, он, если уж на то пошло, знал Минамото лучше, чем Хасан, — конечно, может. Он сродни демонам, такой же... целеустремленный. Он ведь потому и не умирает. Искать надо с первого места убийства, а не с последнего. Там демона сильнее всего разобрало. Он думал, что уже нашел Палому, а оказалось — ни хрена. Дальше он уже был готов к ни хрена, и убивал просто по привычке, а вот в первый раз взбесился. Ты когда-нибудь охотился на демонов?

Внезапный вопрос. Вполне обоснованный, но от ответа ведь ничего уже не зависит.

Хасан покачал головой.

— Зашибись! — обрадовался Заноза. — Я тоже.

И он действительно был доволен. Беда с детьми, даже с умными. Инсектофобия — это плохо, но капля демонофобии мальчику, определенно, не помешала бы. Одна беда: в демонов Заноза не верил так же, как в вампиров.

* * *

Ясаки прибыл в Алаатир без помпы, никаких тебе личных самолетов, персонального воздушного коридора, автомобиля на взлетной полосе, посланного самим тийрмастером. Правда, и багажа никакого. Полупустая сумка, да плоский кейс с разобранным луком — это вам не три десятка спецназовцев с мобильной лабораторией и заслуживающим пристального внимания арсеналом. Ясаки путешествовал налегке, и мог себе позволить общедоступные авиалинии.

Заноза встретил его в аэропорту… и не слишком удивился, когда понял, что хотел увидеть этого злого духа. Он не просто отразил эмоции Ясаки, который, сохраняя внешне полную невозмутимость, обрадовался встрече, он и правда соскучился. Вроде бы и времени на это не было — до того ли, когда еженощно то чаруешь, то стреляешь — а все равно как-то умудрился.

Алаа готов был дать аудиенцию этой же ночью, Ясаки, в свою очередь, не нуждаясь в кормежке и поиске убежища, готов был этой же ночь нанести ему визит, так что Заноза прямо из аэропорта повез гостя в резиденцию тийрмастера. Покончить с этим и забыть.

Нет, правда, смотреть, как Алаа общается с Хасаном было порой даже весело, но знакомить его с Ясаки совсем не хотелось. Хасан никого просто так не обижает, а Ясаки… это Ясаки. Он слова худого тийрмастеру не скажет, потому что японец и потому что вежливый — вежливый потому, что японец — но Алаа и без слов все всегда ясно.

Хотелось, чтобы эти двое смогли поговорить без перевода. Ясаки — парень со странностями, куда там Алаа или Лайзе, а более странные зачастую понимают менее странных, даже когда существуют перпендикулярно друг другу, но шансы были невелики. При всех своих странностях, при всей перпендикулярности существования, думал Ясаки так же, как Хасан, так же, как Стив — абсолютно нормально.

Как они трое, имея абсолютно одинаковую — абсолютно нормальную — манеру мышления, умудрялись абсолютно друг на друга не походить, было загадкой. Заноза, впрочем, любил всех троих, а значит, сходство, все-таки, было, и заключалось оно не в том, как они думали. Рациональности, эффективности и последовательности ему и в собственных мыслях хватало, так что полюбить за умение думать он мог бы разве что кого-нибудь, кто ему в этом не уступал. А таких за сотню лет посмертия еще не встречалось.

Накануне приезда Ясаки, он озвучил эту мысль Хасану. Тот понял, что речь не о том, насколько Заноза умнее всех, хотя, кстати, как раз считал его умнее всех. Хмыкнул и сказал:

— Франсуа.

И был прав. Если говорить о рациональности, эффективности и последовательности, то Заноза у Франсуа мог еще и поучиться. Отличное приобретение! Лучшего вложения крови и придумать нельзя.

Гордиться сравнением со Слугой было противоестественно, но Заноза все равно почувствовал себя польщенным. К тому же, сравнивать вампира со Слугой тоже не очень нормально, а Хасан сравнил, и при всем своем ретроградстве, не увидел в этом ничего плохого. Понятно, что кому бы рассуждать о норме, но не им двоим, однако между тем, чтобы нарушать традиции внутри стаи, и нарушать традиции в отношении… отношения к Слугам, все-таки, есть разница.

— Мы как-то странно воспринимаем Франсуа, — констатировал Заноза, обдумав ситуацию.

И тут же решил, что нифига не странно. Точно так же Хасан относился к собственным Слугам. Нет, не как к равным, это уж точно было бы противоестественно, но как к тем, кто умеет и знает — каждый в своей области — больше, чем он.

— Почему? Что в них особенного? В твоих парнях и в моем Франсуа? — сформулировать вопрос можно было и более внятно, если уж претендовать на эффективность, рациональность и последовательность, но Хасан понял.

— Тот, чью жизнь ты спас, всегда становится особенным. Ты же лучше меня в этом разбираешься.

— Не-а. Особенным становится тот, кто тебя пытает и насилует. Спасти можно кучу жизней. Я спасал. Ты тоже. А тот, кто разбивает тебя на куски и склеивает, и не парится о том, чтобы все стыки совпали, и повторяет это, пока кто-то из вас не сдохнет… вот он может быть только один. Потому что сердце только одно, а он его в конце концов забирает.

Шайзе! В этом он точно разбирался. Лучше Хасана. Лучше, блин, всех. Но с чего вдруг вспомнил-то?!

Турок, похоже, задавался тем же вопросом. Пауза затянулась. Заноза лихорадочно искал, что бы такое сказать, чтобы они прямо сейчас все забыли и больше никогда не вспоминали, а Хасан разглядывал его с тем чуть насмешливым любопытством, с каким встречал каждую новую выходку.

— Мистер Алаа и мистер Ясаки, оба сходятся в том, что твое сердце по-прежнему при тебе, — напомнил он, наконец. — И более того, они уверены, что сердце твоего ублюдка-ратуна тоже при тебе. Если они правы, то как раз ты стал для него особенным. Разбил на куски и дальше по тексту. Хотя, сомневаюсь, что ты потрудился собрать его обратно. Но если ты вспомнил о нем из-за скорой встречи с мистером Ясаки, — в голосе не осталось и намека на теплоту и улыбку, — тогда тебе лучше отправить своего японца обратно в Европу сразу из аэропорта.

— Я знаю, что он хочет сделать, — нет, все это было… вышибало опору из-под ног… можно пить кровь друг друга, но нельзя говорить о… Да какого хрена?! Они обитали под одной крышей, они пили кровь друг друга, они вместе охотились — о чем им нельзя говорить? Мать его, кто им теперь что может запретить?! — Я знаю, чего он хочет, — повторил Заноза, — но, по-любому, ничего у него не выйдет, потому что мне пофиг.

— Очень последовательно, — одобрил Хасан.

Заноза и сам уже понял, что за две минуты сделал два взаимоисключающих утверждения.

— Сойди со сцены, — попросил Турок, и Заноза послушно сел на диван рядом с ним. Тут же, правда, развернулся к Хасану лицом, забравшись на подушки с ногами и уставился на горбоносый профиль. Надо было что-то придумать. Последовательное, да. Что-нибудь такое, всеобъясняющее.

— Кому действительно все равно, это мне и месье Лерою, — сказал Хасан, и стало ясно, что объяснять ничего не надо. — Ты такой же, каким был до афата, прости уж, но тебе семнадцать и ни днем больше, и восемь лет жизни со спятившим извращенцем ничего не изменили. С ума он тебя, конечно, свел, но только потому, что ты искал систему там, где ее не было и быть не могло.

— Я ее нашел.

— Вот именно.

Так-то, да, упорядочить те восемь лет можно было, только потеряв представления об упорядоченном. Но Хасан не об этом говорил. То есть, и об этом тоже…

— Тебя все любят, всегда любили, ты настолько к этому привык, что и не заметил, как забрал душу ратуна и продолжил жить, как жил. Если бы дело было в дайнах, если бы ты стал таким как сейчас, только после смерти, он сломал бы тебя. Но ты достался ему таким, какой есть, дайны лишь усилили врожденные особенности.

Усилили? Да хрен там! Извратили. Его всегда любили, кто б спорил? Избаловали, не вопрос. Но дайны работают по-другому. Раньше, давно, когда он еще был живым, когда он еще был… его любили не так.

— И ты уже тогда, конечно, знал, что бывает «так» и «не так», — согласился Хасан.

Вид у него был настолько серьезный, что Заноза практически воочию увидел надпись «сарказм». Здоровенными такими неоновыми буквами. Чертов турок, когда хотел, мог дать фору любому англичанину.

— Нечестно! — сказал Заноза.

— Да ну?

— Я знал!

— Неужели?

— Нечестно!

— Повторяешься.

— Я, по-твоему, что, был совсем… придурком…

— Викторианцем. Шестнадцатилетним.

— Который слова «секс» никогда не слышал?

— А ты слышал?

— Нечест… — Заноза лязгнул зубами.

Но это правда было нечестно. Да, он умудрился дожить до семнадцати лет, ничего не зная о… о людях, ок, о том, как это бывает между людьми. Ну, не интересовался. Не до того было. Но это же не значит, что он тогда не увидел бы разницы между дружелюбием и похотью.

Или значит?

Увидел бы?

Шайзе, да он не узнал бы похоть, даже если б к ней прилагалась сопроводительная записка с инструкцией!

— Зато я… зато… — что за ночь такая проклятая? Почему все время приходится думать, что сказать, и все время ничего не придумывается?

— Да я разве спорю? — Хасану оказалось достаточно просто «зато», без уточнений. — И еще много разных достоинств. Дисциплины не хватает, но это вопрос времени и воспитания. Так ты понял меня?

— Да. Ты думаешь, и Стив тоже, что я всегда… что это не дайны и не работа ратуна. И вы думаете, это нормально.

— Нет, не нормально, ты особенный, но это хорошо, а не плохо. Тебе своим викторианским мозгом, — Хасан постучал его пальцем по лбу, — просто не понять, что тут хорошего. Остается верить мне на слово.

— Не, ну результат-то зашибись, это я и сам вижу… — Заноза попытался выключить «викторианский» мозг и включить тот, который был свидетелем сексуальной революции, бешеных шестидесятых, когда слово «мораль» не просто стало ругательством, а вообще выпало из употребления. Проблема в том, что он и тогда не понял, в чем кайф вседозволенности. Его к тому времени не было уже семьдесят с лишним лет, а для того, кого нет, и запретов никаких не существует. Вся его мораль сводилась к тому, что делать можно все, что хочется, но того, что хочется делать хотелось не делать. И, в любом случае, чего никогда не хотелось, так это как раз того, чего от него хотели в первую очередь.

— Не пытайся, — Хасан покачал головой, — не поймешь. Просто пользуйся. Как я твоими шайтан-машинками.

Ясаки был другим. Не таким, как Хасан и Стив. Если дело, действительно, не в дайнах, а в чем-то, доставшемся от рождения, то сто лет назад привлечь его внимание Заноза мог ровно с тем же результатом, с каким умудрился на свою голову вызвать интерес ратуна. Ясаки этого и не скрывал, хоть и признал, что добиться результата тогда стало бы ошибкой. Даже процитировал то ли буддистскую, то ли синтоистскую поговорку, мол, проклят тот, кому удается все задуманное.

Злой дух, фигли. Чего от него ждать хорошего? И все равно он был классным, с ним было интересно.

И он понравился тийрмастеру.

Ясаки. Беспощадный как смерть и равнодушный, как кусок камня.

Ну, то есть… обычно, равнодушный. В нормальных обстоятельствах. Без ненормальных упырей рядом, которым вывести из себя кусок камня — как два байта переслать. Это Турок неуязвим, а до Ясаки можно добраться.

Не сказать, чтоб Заноза специально что-то делал, но они давно не виделись, и Ясаки не ожидал встречи в аэропорту, так что самурайская сдержанность дала трещину с первых минут пребывания в Алаатире. А Алаа тоже не приходится сильно стараться, чтобы видеть сквозь чужую броню. Короче, все сложилось лучше, чем могло. Заноза привез в резиденцию не очень злого духа, Алаа что-то там свое разглядел и одобрил, Ясаки две трети сказанного тийрмастером не понял, но оставшуюся треть счел удовлетворительной.

Стив, ничтоже сумнящеся, пожал японцу руку и, видимо, ничего слишком предосудительного в его мыслях не разглядел. Правда, как потом признался, для него стал неожиданностью сам факт того, что у Ясаки есть какие-то мысли. Стив полагал его идеей во плоти, а идеи не думают.

— Стрела, летящая в две цели, — с обычной своей легкомысленностью заметил Алаа, — нам повезло увидеть чудо.

— Чудом будет, если эта стрела поразит обе цели, — возразил Стив, явно склонный к тому, чтобы пересмотреть первое благоприятное впечатление от японца. — Так не бывает.

— О, но каждая из стрел мистера Ясаки поражает три цели, а не две.

— Вот он сейчас что сказал? — Стив взглянул на Занозу, — переведи мне.

— Правду он сказал, — буркнул Заноза.

— А мистер Намик-Карасар знает? Про две цели?

— А при чем тут мистер Намик-Карасар?

— Действительно, — отозвался Стив, один в один воспроизведя интонации Хасана, — при чем тут мистер Намик-Карасар?

Кажется, готовность защищать его от Ясаки, которую Заноза знал за Хасаном, у Стива стремительно превращалась в потребность защищать его от Ясаки. Это нервировало. Потому что в защите Заноза точно не нуждался.

— Твое время прошло, Этьен, — не то, чтобы Алаа изменило добродушие, но он как-то слегка посуровел. Или посерьезнел, — ты не научишь Занозу делать чудеса, ты сам этого не умеешь, так не мешай ему учиться у воплощенного чуда.

— Странных ты находишь друзей, — нейтрально отметил Ясаки по пути в «Крепость».

— Себя в список включаешь?

Ясаки помолчал. Потом спросил:

— У кого из них ты учишься?

— У Турка. Еще у Стива, наверное.

— Есть другие. В Иллинойсе, в Орегоне, в Техасе. В Литовском княжестве. Я хочу, чтобы ты рассказал о том, как нашел их.

— Они же не все вампиры. В смысле, если это те, о ком я думаю…

— А есть еще? — Ясаки покосился на него с короткой, холодной улыбкой.

— Тебя литвин интересует? — Заноза вспомнил самого странного из своих друзей, еще более странного чем Ясаки. Еще более старого. Непонятно, мертвого или живого.

— Никто конкретный. В свое время я узнаю их всех. Пути очень разных созданий, мертвых и живых, сходятся к тебе, и это не случайность. Что ты делаешь для этого, как влияешь на события.

— Никак! — Заноза удивился настолько, что даже скорость сбросил. — Ты о чем? Мы живем столетиями, нас мало, мы все всех знаем. Более-менее. Со мной просто подружиться легко. С тобой бы я нипочем не стал знакомство водить, а со мной стал бы, как нефиг делать. Ну… пока не узнал бы получше. Но там отступать уже поздно было бы.

— Да, — мрачно произнес Ясаки.

Заноза задумался, к которому из его утверждений относилось согласие, но так и не успел определиться — они добрались до «Турецкой Крепости».

Дневные смены в «Крепости» проходили тихо. Одинаковые клиенты с одинаковыми проблемами, одинаковые дела. Поначалу было примерно поровну заказов последить за неверными супругами и обеспечить безопасность переговоров, как деловых, так и о выкупе заложников. Постепенно с первым стали обращаться все реже, со вторым — все чаще. Репутация сформировалась и начала формировать круг клиентов.

Турок был просто-таки создан для дайнов убеждения. Или они — для Турка. «Крепость» ведь и в Рейвентире, когда об освоении этих дайнов еще и речи не шло, выступала гарантом безопасности сторон в самых разных… сложных дискуссиях. В Алаатире конфликтующих сторон было больше — тут, вообще, было больше движухи. Ну, и «Турецкая крепость», соответственно, выходила на новый уровень. Повод гордиться собой для одного английского парня.

Их и так полно было, этих поводов, но лишних-то не бывает.

Еще за прошедшие пять месяцев было четырнадцать просьб отыскать пропавших. Взрослых. Дневные клиенты — все четырнадцать, но поисками занималась ночная смена.

Заноза к работе «Крепости» никакого отношения не имел — был бы не против, и мог бы принести пользу, но Хасан не предлагал, а он не навязывался. Нужно было оставить Турку хоть сколько-нибудь личного пространства, в котором не маячат английские упыри со сложным характером. Гордиться собой это не мешало, потому что репутация «Крепости» строилась, в том числе, и на дайнах убеждения, которым он учил Хасана, и на том, насколько успешно они вдвоем объясняли окружающим, по каким правилам с ними нужно взаимодействовать. Словом, не имея непосредственного отношения к делам, которые вела «Крепость», Заноза, все же, составил кое-какую статистику. Просто из любопытства. И вышло так, что с делами об исчезновениях постепенно начали обращаться так же часто, как с дипломатическими миссиями.

Все четырнадцать пропавших были найдены. Это меньше чем за полгода-то.

Не все живыми, но тут уж от «Крепости» ничего не зависело. Бойцы ночной смены, наверное, и мертвых поднимать умели — взять того же Блэкинга, от него и не таких фокусов ждать можно — но об этом никто из заказчиков попросить не догадался. К дневной смене приходили-то. Нормальные люди к нормальным людям. О чем там говорить?

Тем более, и Блэкинг все еще оставался на Балканах, а с ним две трети Слуг. Они прилетали время от времени, получить дозу господской крови и малость выдохнуть в относительно мирной обстановке, но о завершении дел в Восточной Европе речи пока не шло. Хорошо для бизнеса, плохо для «Крепости» — Заноза даже и не знал, что выбрать. Вроде, и он, и Хасан, независимо друг от друга, оказывали услуги одной стороне. Но в интересах Занозы было, чтобы война продолжалась. Турок же, естественно, хотел, чтобы она закончилась.

Проблема заключалась не только и не столько в отсутствии дома Слуг, сколько в том, что на этой войне убивали его единоверцев. Хотя, чем именно занимались Блэкинг и остальные, Заноза не знал. Подозревал, что результатом работы «Крепости» будет какой-нибудь шокирующий сюрприз со стороны Альянса (в конце концов, два десятка Слуг разом, просто не могли быть задействованы в чем-то менее глобальном), но никогда специально не интересовался.

О некоторых вещах лучше не знать. Пока не расскажут.

Беспокоило его только то, что на Балканы мог отправиться Хасан. Это возвращаясь к глобальности поставленной перед «Крепостью» задачи. Рано или поздно события выйдут на такой уровень, что без Посредника будет не обойтись. И хотелось бы, чтобы человеческие интересы никогда не смешивались с интересами фей, но так уж сложилось, что в любом серьезном начинании люди непременно хотят заручиться помощь духов.

Кому другому Хасан бы, может, и отказал, с учетом того, как к нему теперь относились в Старом Свете, но мусульманам, ясное дело, поможет. И вот там надо будет не упустить момент, когда он надумает попутешествовать. Он ведь точно решит отправиться на Балканы в одиночку. А это небезопасно.

Ночные смены отличались от дневных, как живая лиса от горжетки. До здешних фейри постепенно дошло, что в «Крепости» решают проблемы, которые тут всегда считались нерешаемыми. Переговоры, само собой, в первую и самую главную очередь — в этом духи мало отличались от людей. А еще — хранение и перевозка ценностей, обеспечение безопасности в путешествиях, гарантии соблюдения враждующими сторонами условий взаимодействия на спорных территориях, выработка этих условий, кстати говоря. И, что приятно, не было ни одного заказа на убийство. Заноза знал, что Хасан и в Европе за такие дела брался нечасто и всегда из каких-то своих соображений, а не потому, что очень просили, но здесь никому из фей пока даже в голову не пришло явиться в «Крепость» и попросить кого-нибудь прикончить.

В общем, ночная жизнь била ключом, нечисть с проблемами разве что очередь на крыльце не занимала, феями было никого не удивить, и все равно, стоило Ясаки войти в двери, как он тут же привлек всеобщее внимание. И Слуги за пуленепробиваемой стойкой, и четверых фейри, демонстративно не замечающих друг друга, и вампира в украшениях, обозначающих его принадлежность к одной из крупных стай тийра.

Заноза на мгновение даже позлорадствовал — Ясаки к такому ажиотажу точно не привык. Но злорадство сразу сменилось сочувствием. Не все умеют получать удовольствие от того, что на них пялятся. Японец точно был не в восторге.

— Ты что ли охотился недавно? — спросил Заноза вполголоса, когда, покончив с процедурой сдачи оружия в сейф, они направились к кабинету Хасана.

— Две ночи назад. Это не должно бросаться в глаза.

Да, вроде, и не бросалось. Но кто поймет, что там фейри видят? Может, Ясаки для них с головы до ног в чужой кровище.

А когда вошли в кабинет, Заноза снова испытал острое дежа вю. Казалось, выгляни в окно и увидишь залитую дождем лондонскую улицу, старые дома, желтые теплые фонари в черной октябрьской ночи. Но снаружи сиял огнями Алаатир, и Хасан закрыл жалюзи, погасил верхний свет, оставив включенными лишь настольную лампу и неяркий светильник. Не нравились ему черные очки. Ну, или он берег глаза Занозы даже больше, чем сам Заноза. Турок настаивал на первом варианте, и, понятное дело, ему было виднее.

Они с Ясаки поприветствовали друг друга так же сдержанно, как при первой встрече в Лондоне. Заноза про себя все еще говорил «Рейвентир», а, между тем, власть-то сменилась, Делназ Ламон, предприимчивый парень из тех ребят, что кокни знали лучше английского, прибрал тийр к рукам. Комес поддержал нового правителя, а он в людях разбирался, в мертвых даже лучше, чем в живых. С Рейвеном промашка вышла, но ведь не сразу, тот десятки лет неплохо справлялся с обязанностями. В общем, все шло к тому, что Большой Лондон пора было даже в мыслях называть Ламонтиром.

Заноза работал над этим. Получалось пока не очень.

— Я не собираюсь охотиться в вашем тийре, — сообщил Ясаки сразу после обмена приветствиями. — Но намерен оставаться здесь до тех пор, пока Заноза не примет мое приглашение.

Переходить к делу вот так стремительно было не слишком вежливо, но эти двое, турок и японец, на глазах становящиеся смертельно скучными, не строили иллюзий относительно друг друга.

Никаких.

— Приглашение, сделанное еще в Рейвентире, если не ошибаюсь, — уточнил Хасан.

— Тийр сменил название, — равнодушно сказал Ясаки, — все меняется. Вам нужна моя помощь, чтобы поймать демона. Зачем вам демон?

— Чтобы изгнать в Преисподнюю.

На краткий миг Ясаки почувствовал недоумение, удивление и интерес. Цельнокаменный японец и потом продолжил испытывать все перечисленное, но моментально справился с проявлением эмоций.

Хасан видел?

Вряд ли. Заноза со всей своей эмпатией, и то ничего не заметил бы, если б его не напрягал этот разговор и сгущающаяся скука. Не та, от которой сводит мозги, а та, которая предшествует скучным занятиям, типа тщательно спланированного, лишенного хоть каких-нибудь чувств убийства.

— Уверен, у вас есть, что предложить мне взамен, — произнес Ясаки, выдержав приличествующую паузу, — но у меня свое условие. Я хочу видеть, как демон будет изгнан.

Дерьмовая идея. Учитывая, что все они — все старые вампиры, и все духи, хоть добрые, хоть злые — считали информацию самой твердой и ходовой валютой. Монетой, которая всегда в обращении. Это вам не кровь фей, не реликвии, даже не коллекция цацек, вроде той, что хранилась в Мюррей-мэноре. Информацию проще добыть, легче продать, удобно дозировать. И с ее помощью можно получить и кровь фей, и реликвии и уж подавно — цацки, вроде тех, что хранились в Мюррей-мэноре.

Если даже Ясаки и не знает о Паломе — а он может не знать, мечи не его тема, — он все равно поймет, что у Турка есть оружие, позволяющее убивать демонов. Ну, не убивать, изгонять в ад, но для тех, кто остается здесь, это выглядит настоящим убийством. Изгнанные демоны, вроде как, не возвращаются, то ли никогда, то ли очень долго. Ясаки продаст кому-нибудь сведения о Паломе, кто-нибудь продаст их еще куда-нибудь, и рано или поздно — скорее рано, возможно уже на втором этапе — о Паломе узнает еще кто-то из демонов. Только этот демон явится уже не просто в Алаатир, а прямиком к Хасану, и…

Ага. И по этой причине Ясаки никому не расскажет о Паломе до тех пор, пока Заноза не отлипнет от Турка. А Заноза не отлипнет. Хасан сам сказал, что у них впереди вечность. Вечность — это не просто долго, это всегда, в смысле, никогда, то есть… да мать его! Короче, Ясаки можно взять с собой поохотиться на демона. От него, кстати, и там польза может быть.

Как рассуждал Хасан, Заноза не знал. Но что бы там Турок ни думал, делал он это быстро. Выслушал Ясаки и согласился. Заплатить за охоту на демона возможностью посмотреть на убийство демона? Фигли бы нет? А если демон успеет кого-то прикончить, пока его убивают, так безопасности никто и не обещал.

О сроках договариваться не пришлось. Делать, значит делать. Впереди оставалось еще достаточно ночи, чтобы управиться затемно. Или выяснить, что поиск затягивается. Или выяснить, что Ясаки не охотник на демонов. Последнее вряд ли: Ясаки даже не удивился просьбе о помощи, знал о себе то же, что знал о нем Хасан. И чего не знал Заноза. Тоже повод задуматься. Но если не веришь в демонов, то упустить что-то, связанное с ними, в близком тебе злом духе — упустить все, связанное с ними — как нефиг делать. Заноза и упустил.

* * *

Миссия была не из последних, многолюдная, не спящая даже глухой ночью. Хорошее приобретение для тийра. Упырям, обитающим в Алаатире постоянно, имеющим стадо, охотящимся редко и лишь для того, чтобы не заскучать, такие места без интереса, но эти районы можно отдавать гостям в качестве охотничьих угодий. Раньше Алаа платил за такую возможность, теперь все миссии принадлежали ему де юре и де факто.

И он все равно продолжал платить.

Ну, может, и правильно делал. В конце концов, Маркс учит, что у большинства восстаний причины сугубо экономические, и вряд ли он так уж сильно ошибается.

Демон явился сюда две ночи назад. И всех убил. Очевидцев не нашлось, события пришлось восстанавливать наугад, но не сказать, чтоб это было так уж сложно.

Резиденцией здешнего — тогдашнего — прелата был, как водится, клуб, занимавший целиком двухэтажный домишко старой постройки. Клуб превратился в каменную крошку, прелат и его присные — в пыль, люди… от людей осталось больше влажных и крупных фрагментов, но начавшийся после разрушения здания пожар почти уравнял их с вампирами.

Порядок навели уже на следующий день. Списали все на землетрясение.

Над тем, чтобы разрушение резиденций в восьми других миссиях тоже приняли за землетрясение еще предстояло поработать, но здесь это было проще, чем дома. Дома бы сначала вынули душу из всех ирландцев в тийре, и лишь потом стали рассматривать какие-то другие версии, кроме терактов. Ну да ладно, создание правильного представления о событиях было работой дневной, рутинной и не интересной. А сейчас и здесь, в огороженной пластиковым барьером яме, оставшейся от клуба, Ясаки собирался начать охоту на демона. И это ни в какое сравнение не шло ни с одной дневной задачкой.

Процесс охоты сам по себе Занозу, правда, тоже не слишком интересовал. Чего там, в самом деле? Берешь след, идешь по следу, настигаешь добычу. Но сегодня они охотились на того, кто охотился на них. На парня, который оставляет от каменных домов с толстенными стенами обломки, размером с кулак, а что делает с вампирами, вообще, непонятно. Но чем бы это ни было, действовало оно безотказно.

Искать такую добычу — захватывающее занятие.

Хасан, правда, так не считал, Хасан полагал, что делает работу, нежеланную, но необходимую. Не умел он вносить в свое существование ни красок, ни эмоций, еще и отбивался, когда это делал Заноза. Пытался отбиваться.

Зато Ясаки было интересно. А ведь выглядели они с Турком одинаково серьезно. Казались одинаково скучными.

Японец открыл свой кейс, стал собирать лук — композитные пластины, кевларовая тетива, никакой лишней оснастки, зато узоров, как будто эта штука была церемониальной, а не боевой. Лук получался цельным — девятифутовая, сложно изогнутая полоса, вся в цветах и птицах. Стрелы, уложенные каждая в свое гнездо в крышке кейса, тоже были изукрашены, от оперения до филигранных наконечников. И перчатки, которые Ясаки натянул, когда закончил сборку лука, тонкие перчатки с дополнительной прослойкой кожи под большим пальцем, украшал узор из каких-то ползучих цветов и птиц. Ползучих.

Птицы ползали, как цветы, цветы — как птицы… нет, лучше было об этом не думать.

Ясаки хмыкнул и глянул искоса:

— Тебе стоит больше времени уделять каллиграфии.

— Ты уже говорил.

— Теперь буду настаивать. Твой разум нужно держать в узде, никто кроме тебя на это не способен.

— Мистер Турок справляется, — буркнул Заноза.

Теперь он получил косой взгляд еще и от Хасана. Ну, конечно! Эти двое, вроде как, оба его любят, да? Что ж тогда он их обоих так бесит?

* * *

Хасан не думал, что может как-то влиять на хаос в голове Занозы, но считал, что влиять и не нужно. Минамото же оставался верен себе, стремился переделать, изменить, испортить. Он давно понял, что Заноза любит учиться, и пытался использовать это в своих целях. Что ж, удачи. По мнению Хасана, японца ждал сюрприз. Неизвестно какой, но определенно неприятный.

Не нужно переделывать то, чего не понимаешь.

Закончив сборку лука, Минамото вышел в центр провала, оставшегося от фундамента рухнувшего дома. Наложил стрелу на тетиву, постоял несколько секунд, то ли прислушиваясь, то ли сосредоточиваясь. И перед тем, как он выстрелил в небо, Хасан пережег кровь в дайны скорости. Потому что…

Ни почему. Инстинктивно.

Три лучника выпустили по три стрелы — вспышки стальных наконечников, туманные росчерки оперения, черные молнии древков. Хасан увидел, как три цвета слились в один — стрела разорвала воздух, устремившись к Занозе — и толкнул его, сбивая с ног. Заноза упал, перекатился, вскочил, выхватывая пистолеты. А Минамото уже стоял вплотную, лицом к лицу с Хасаном, сжимая в кулаке узорное древко. Цветы на перчатках светились и двигались.

Японец успел поймать стрелу.

Хасан успел вытолкнуть Занозу из-под выстрела.

И сейчас они оба держали друг друга под прицелом… и, кажется, оба не знали, что делать дальше.

— Кто-то по-любому должен сейчас сказать «я все могу объяснить», — Заноза, уже снова безоружный, смотрел на них сквозь черные стекла очков, — или, хотя бы: «это не то, что вы думаете». Это не то, что вы думаете, я не демон, если вы думаете, что я демон. Теперь ваша очередь. Кто может все объяснить?

Пистолеты в кобуры Минамото и Хасан убрали одновременно.

— Это отнятые души, — произнес японец после долгого размышления.

Он уже подобрал брошенный лук, изучил его и стрелу, возможно, что-то прочитал в их узорах, а, может, просто подумал, как следует.

И не придумал ничего толкового.

Заноза в ответ только фыркнул с досадой, бросил мрачный взгляд на Хасана, и поинтересовался у Минамото:

— Тебе слово «аллегория» знакомо? «Метафора»? Переносное, мать его, значение. Нет никаких душ, не бывает их, и демонов не бывает, и… — он лязгнул зубами и выругался снова.

Хасан понял, что цепочка доводов привела мальчика к вампирам. Которых не бывает. Объединила его, таким образом, с демонами и душами, сделав подходящей целью для выпущенной японцем стрелы. Но вопрос, почему именно его, остался без ответа. Вампиров здесь двое.

— Задай другие параметры поиска, — сказал Заноза, — не ищи того, кто трындец как разозлился и всех тут убил. Я этого парня на себя прикидывал, что-то могло фоном остаться, а какая у твоих боеголовок чувствительность, хрен его знает. Ищи того, кто дом сломал. Весь… — он огляделся, — вообще весь, блин. Этого я точно не смог бы.

— Потенциал есть, — пробормотал Хасан.

К его неприятному изумлению, Минамото сказал то же самое. Только всерьез.

Метафоры и аллегории? О чем, вообще, речь? Минамото был так же далек от них, как Заноза от веры в реальность демонов.

* * *

Во второй раз обошлось без косяков. А Хасан сказал, что определение «косяк» не подходит к ситуации, при которой стрела почти прилетает кому-то в сердце.

— Ну, без накладок, — Заноза не хотел признавать, что был момент, когда обстоятельства вышли из-под контроля у всех троих — у трех парней, крутых настолько, что обстоятельства, завидев их, должны падать на спину и подставлять горло под клыки.

— Без накладок, — повторил Хасан суховато. — Конечно.

Но правда ведь — обошлось. Девять стрел слились в одну и улетели к чертовой матери, оставив в воздухе флюоресцирующий след. Вроде конденсационного, только… шайзе, волшебный. Хотя, волшебный был лучше. Конденсационный в этих слоях атмосферы не мог образоваться без нарушения законов физики, а их нарушать не стоит.

Законы физики — это же первое, о чем надо думать в разгар охоты на демона.

— Отдай ключи мистеру Ясаки, — велел Хасан.

Заноза не понял.

— Зачем? Он город не знает. Я быстрее доеду.

— Ты видишь след стрелы? — заинтересовался японец.

Ну, ясное дело, он видел след стрелы. Тот сверкал и светился даже на фоне сверкающего и светящегося города, кем надо быть, чтобы не разглядеть?

Очевидно, Турком. И вообще всеми. Кроме Ясаки.

Хасан ничего больше не сказал, и это означало, что дискуссия окончена. Заноза отдал ключи. О том, что сесть придется сзади он и сам догадался. Хасан хотел, чтоб Ясаки был как можно дальше. Ок. Не тема для споров. Не в присутствии самого Ясаки. Когда его японец и его турок оказывались вместе, Заноза старался слушаться обоих. Это было не сложно: друг друга они терпеть не могли, но от него-то хотели одного и того же. В смысле… в каждой конкретной ситуации, а не вообще.

Добирались долго. Ясаки и правда не слишком хорошо знал город, к тому же, суток не прошло с тех пор, как он покинул Англию, а к левостороннему движению еще ведь надо привыкнуть. С поправкой на все это выходило, что добрались даже быстрее, чем можно было ожидать.

Рассчитать траекторию полета стрелы за всю дорогу так и не получилось. К вопросу о физике. Гравитация на эту волшебную хреноту не действовала, законы баллистики ей были не писаны, она летела как самолет, летела, как будто у нее был собственный двигатель. Он и был —узоры на древках, они же не просто так. Но все равно незнание, непонимание правил, по которым стрелял Ясаки, по которым летали его стрелы, по которым он, блин, искал демонов, а находил вампиров, малость напрягало.

Перспектива узнать и понять эти правила наоборот радовала. Но тоже напрягала. Потому что никаких правил он, скорее всего, не узнает, там, наверняка, одна долбаная интуиция и «твой разум нужно держать в узде». И все равно. Ясаки не знает правил, но они есть. Найти их — вот что будет по-настоящему круто. Найти, сформулировать и использовать. И Хасану рассказать, это по-любому.

Ага… и об этом тоже? О том, почему след привел их в сквер, который Турок иначе как «твоя лужайка» не называл.

Заноза не знал, почему. Понятия, блин, не имел! И был благодарен Аллаху и всем, вообще, кто хоть как-то мог влиять на события за то, что Хасан — именно такой, какой есть. Скрытный и крайне неразговорчивый. За то, что Хасан ни словом не обмолвился о «лужайке», не дал Ясаки повод еще раз задуматься о демонах, отнятых душах и о том, почему первая стрела выбрала не ту цель.

Он бывал здесь всегда, когда выпадала возможность. С тех самых пор, как нашел этот сквер с беседкой. Очень красивой беседкой из незнакомого дерева, однородного, но меняющего оттенки от молочного до эбенового. Вырезанные из этого дерева человеческие фигуры врастали друг в друга, переплетались телами и конечностями, образуя систему, по которой текла бордовая жидкость. Типа, кровь, да. Символизм был очевиден последнему двоечнику: все люди необходимы друг другу, независимо от цвета кожи, пола, ориентации и рода деятельности. Насчет рода деятельности — это потому, что они были одеты. Кто-то в костюмы и платья, кто-то в шорты, в джинсу, в кожу, кто-то — во что попало, вроде бикини. И еще, они были разные. Не идеальные. Не были б деревянными, казались бы живыми.

Хасану здесь именно поэтому не нравилось. Он говорил, что не понимает современного искусства, но проблема была в том, что беседка выглядела уж слишком реалистично. Пахла деревом и — куда резче — химией от добавленного в воду красителя, ну, и на вид дерево от живого человека, все-таки, отличается, однако, глядя на нее легко было поверить в то, что деревянные тела — живы. Отличаются от людей, это понятно, дерево, все-таки. Но как-то по-своему живут.

Заноза видел, что они счастливы. Они вместе, они зависят друг от друга, нужны друг другу и рады этому.

А Хасан видел, что скульптор перестарался. Искусство уступило место натурализму. Символизм остался, и ничего кроме.

Они все равно здесь бывали время от времени. Они много где бывали, куда Хасан по своей воле нипочем бы не пошел, беседка еще не худший вариант. Здесь хотя бы не было обдолбанных торчков, слишком громкой музыки и напряженности на грани поножовщины между присутствующими живыми. Тут и живых не было. Кроме этих, деревянных.

Счастливых.

— Тебе что, настоящих счастливых людей недостаточно? — поинтересовался Хасан, когда Заноза попытался рассказать, чем его так манит это место.

Но в том-то и дело, что настолько полное счастье, безоговорочное, не отягощенное мыслями о делах и проблемах, настоящие люди испытывали хорошо если несколько раз в жизни. И в эти моменты обходились обычно без свидетелей. Бывает счастье триумфатора — радость победы, достигнутой цели, сбывшейся мечты, таким счастьем можно и нужно делиться и люди делятся им охотно и щедро. А бывает счастье полезности.

Абсолютной.

Полезности, ставшей необходимостью. Так полезна — и необходима — мать новорожденному ребенку. Так полезны, и, да, вне всякого сомнения, необходимы, живые — вампирам. Заноза понятия не имел, что чувствуют матери к младенцам, но знал, что чувствует Стадо к вампиру-хозяину. Этим не поделишься.

— Что у тебя в голове? — только и спросил Хасан, выслушав объяснения.

Вопрос оказался риторическим, потому что задав его, Турок добавил:

— Не отвечай. Будем сюда наведываться, если хочешь. Здесь в нас никто не стреляет, уже хорошо.

С Рождества к группе добавилось две скульптуры: немолодая леди, казавшаяся Занозе актрисой или танцовщицей, чья карьера закончилась, а личная жизнь так и не началась, и девчонка лет шестнадцати, довольно полная, небрежно одетая… ей-то точно место было не здесь, а в компании живых. Ровесников. Всего делов — научиться одеваться как-нибудь по-другому, как угодно, лишь бы в чистое и более лестное для фигуры. Но она нашла себя здесь, влилась своей кровью и плотью в кровь и плоть остальных, стала частью целого, и понятно, что не променяла бы уже это чувство единения и нужности ни на что другое. Ни на что живое.

Хасан уже не спрашивал про «настоящих» людей, он уяснил, что для Занозы и эти — настоящие и решил, что придумывание личностей деревянным болванам — еще один способ занять мозги. Правильно решил. За исключением того, что Заноза личности не придумывал, просто видел замысел скульптора.

До этой ночи.

До момента, когда Ясаки, следуя за стрелой, привел их к беседке.

— Вот демон, — сказал японец, с интересом разглядывая сооружение.

Стрела глубоко ушла в землю ровно в центре окруженного сплетенными телами пространства, и Ясаки не спешил войти внутрь, чтобы вытащить ее.

Хасан тоже никогда в беседку не входил. Это Занозе там нравилось, а больше, кажется, никому. Никому вменяемому. Шайзе!

Хасан хмыкнул.

— Я ожидал, что он выберет науку.

Естественно. По аналогии с Онезимом.

Заноза тоже думал, что их демон подвизается на извращении годных научных проектов и пасется в ученых мозгах, а не в душах бедолаг, не нашедших себе места среди живых. Только Онезим-то, хоть и не мог пожаловаться на низкий уровень социализации, был в первую очередь не ученым. Идеалистом он был, мечтавшим принести людям столько пользы, сколько они и взять бы не смогли. Наука стала для него средством, а не целью. И эти тоже приносят пользу, необходимы друг другу, не могут друг без друга обойтись.

Стоп!

— Так они и правда живые?

И Хасан, и Ясаки, оба взглянули на него одинаково. Нехорошо как-то. Как-то, блин… неприятно. Ну, да, он тупил с декабря, но Хасан ведь тоже думал, что скульптуры — деревянные.

— Это ты нам скажи, — ответил Ясаки.

— Он купил их души? — уточнил Заноза, чувствуя себя так, будто с головой погружается в трясину мракобесия и страшных сказок.

— Ты же не веришь в души.

Метафоры. Аллегории. Мать их так… Демон дал людям то, о чем они мечтали, сделал их счастливыми, а сам стал ими и закрепился в тварном мире. Он, наверное, тоже был счастлив, пока не просрал Онезима, Палому и надежды на лучшее будущее.

Нет, демоны счастливыми не бывают. Те, кто их придумывал, создали такое правило, а правила фантастических реальностей надо принимать целиком, не вникая. Начнешь над ними задумываться, рискуешь сам что-нибудь навоображать, чего близко нет. Лайза тому мертвый и убедительный пример. Так что демоны несчастны. И эти люди, ясное дело, тоже несчастны. Им даже хуже, наверное, чем тем, кто решается на самоубийство, потому что они и на принятие решения не способны. То есть, им было хуже. Сейчас-то им зашибись. Но какой должна быть жизнь, чтобы существование в виде деревяшки, питающей своей кровью другие такие же деревяшки, показалось за счастье?

Заноза посмотрел на толстую девочку, самую юную здесь. Что ей мешало прийти не сюда, а… да куда угодно в любое другое место, где она стала быть хоть кому-нибудь интересна?

— Уилл, иди, погуляй, — велел Хасан.

— Зачем?

До него сегодня медленно доходило. Стало медленно доходить, как только увидел беседку. Но вот, дошло, наконец. Люди, превращенные в скульптуры — и есть демон, часть демона, якорь, позволяющий ему оставаться на Земле без дополнительных ухищрений. Чтобы убить демона, нужно разрушить якорь, воплотить Паломой то, что появится после разрушения, и Паломой же зарубить воплощенное. После разрушения беседки действовать придется очень быстро. Демон не должен увидеть меч до того, как окажется воплощен, иначе он успеет воплотиться самостоятельно, а тогда и Палома не спасет.

Ясаки перевел взгляд на Хасана:

— Кажется, я понимаю, зачем вы отсылаете Занозу, мистер Намик-Карасар, но он может открыть глаза этим людям на их истинное положение. Страдания, которые они при этом испытают, разрушат гармонию, и демон лишится места силы. Сделать так гораздо быстрее, чем сжигать или взрывать это... строение.

— До рассвета еще далеко, мистер Ясаки, — отозвался Турок, — я не спешу.

Между ними аж заискрило, такое напряжение отразилось во взглядах, в голосах, в том, как оба стояли. Безоружные, но все равно будто вооруженные. Уйти стоило хотя бы ради того, чтоб их попустило. Но уж эти-то двое как-нибудь между собой разберутся, они и посложнее проблемы решали, чем правильное воспитание английских мальчиков. Вопрос в том, что делать с людьми.

Заноза достал сигареты. И всем своим видом постарался дать понять, что с места не сойдет.

В начале ночи им нужно было убить демона. Теперь задача изменилась. Нужно было убить демона и спасти людей.

— Вслух, — сказал Хасан.

— Ты не выбираешь, — заметил Ясаки.

Ясное дело, он не выбирал. Он думал. Хасан это понял и попросил рассуждать вслух.

— У нас люди и демон, — Заноза прикурил, затянулся. Выдохнул. — Демон круче. Начинать всегда надо сверху. Я зачарую демона. Если получится, он сам всех отпустит. Если нет — все равно явится посмотреть, что тут за херня происходит. Тогда ты убьешь его, а потом мы сожжем их. Или взорвем. Или… короче, им нужна будет эвтаназия.

— Получится, — Хасан пожал плечами, — ты кого угодно зачаруешь.

— Теперь нам нужно совершить прогулку? — Ясаки вроде как улыбнулся. Растянул губы. Заноза видел его настоящие улыбки и однозначно предпочитал им эти, искусственные.

— Зачем? — спросил Хасан.

Он действительно не понял. Да и с неприятными собеседниками всегда был прямолинеен, не маневрировал, выбирая место для укола, рубил с размаху, как в сабельном бою.

«Затем, что это ты — мой Турок, — мог бы сказать Заноза. — А Ясаки слишком страшный, чтоб подпускать его слишком близко». Но, ясное дело, присутствие японца заставляло держать рот на замке.

— Чтобы не подпасть под чары, — объяснил за него Ясаки. — Это будет массовое воздействие.

— А, — Хасан кивнул. — Что ж, прогуляйтесь, мистер Ясаки.

Ясаки был здравомыслящим. В основном. Так же, как и Хасан, только Хасан был здравомыслящим всегда, без уточнений. И как любое существо, наделенное нормальным здравым смыслом, Ясаки все непонятное истолковывал наиболее разумным образом.

Никому в своем уме не придет в голову, что вампир может не опасаться подпасть под действие чар потому, что однажды пошел на это добровольно. Повод усомниться в здравомыслии Хасана, не вопрос, но только если не учитывать пару принципиальных моментов. Во-первых, Хасан знал, что воздействие временное, во-вторых, знал Занозу. Слагаемые можно поменять местами, сумма от этого не изменится.

Здесь, в Алаатире, Заноза впервые задумался, не знал ли Хасан еще и про то, что станет нечувствителен к ударам чар по площадям. Но отмел это подозрение. Оно означало, что уже тогда, во время вылазки в Мюррей-мэнор, Турок планировал побег из тийра и подготовился к их дальнейшему совместному существованию, включающему в себя еженощное зачарование несговорчивых джентльменов и леди, а у Хасана ничего подобного и в мыслях не было.

Так что иммунитет к ненаправленному воздействию стал приятным сюрпризом. Чары Турок по-прежнему чуял, ворчал, когда Заноза использовал их без предупреждения, но сам факт того, что он ворчал, значил, что с ним зачарование больше не работает. Что бы он там ни говорил. А он говорил, о, да. Молчун-то молчун, но если что-то не нравится, не преминет дать об этом знать в недвусмысленных выражениях, среди которых: «ненавижу, когда ты так делаешь!» — самое мягкое.

Додумался бы до такого Ясаки? Да ни в жизнь! Единственное, что он мог предположить — это то, что Хасан уже под чарами, и от новой дозы хуже не будет. Он так и подумал. Про Хасана вообще все так думали.

Про Ясаки, кстати, тоже.

Пора было перестать страдать фигней и заняться демоном. Полюбить его… Шайзе. Легко сказать!

Люди, отдавшие свободу в обмен на счастье взаимной зависимости. Онезим, превратившийся в чудовище. Франсуа, потерявший единственного и самого дорогого друга. Вампиры, уничтоженные только за то, что искали искупления грехов. Демон многое успел, во многом преуспел, у него можно было поучиться целеустремленности. И умению строить планы. И умению их реализовывать. И сам он, впадающий в ярость при малейшем намеке на сопротивление, сначала ломающий все вокруг, и лишь потом начинающий думать, как бы все починить, чтобы снова работало, был если не близок, то понятен.

Отвлекаясь от морали — а какая может быть мораль у того, кого нет? — парня было за что уважать. И было за что пожалеть. Все демоны — неудачники, такова уж их природа, такими их придумали. И, вообще, может, он леди, а вовсе не джентльмен? Демоны же одинаковые, в смысле… им же без разницы. Их не бывает.

Заноза так хорошо и ясно представил себе эту демоницу, злую, печальную, запутавшуюся — они испортили ей все планы, у нее все было так хорошо, а стало плохо и непонятно, и она уже убила всех, кого надо, сломала все, что могла, а лучше не стало — что даже устыдился зажженной сигареты. Погасил окурок в карманной пепельнице, извинился про себя, и надстроил на сочувствии, на естественном для любого мужчины стремлении помочь и защитить женщину, столько тепла, любви и понимания, сколько не то, что демоны, сколько и ангелы, наверное, никогда не видели.

Ну, а что? Ему не жалко. Для леди-то. У ангелов хотя бы другие ангелы в поддержку есть. А у демонов? Никого. Одиночество демонов могут понять только люди. Вот как эти, пришедшие сюда, нашедшие друг друга. Их спасительнице, их несчастной, потерянной покровительнице, тоже нужен кто-то, кто угодно, кто поймет и разделит ее одиночество, кто-то, кому она будет нужна…

«Что? Ты? Делаешь? — услышал он. Или… не услышал. Почуял? Ощутил? Не прозвучавшее, но сказанное. Не слова, но смыслы слов. — Я. Не. Нуждаюсь».

А еще демоны гордые.

Заноза улыбнулся. Конечно, она не нуждалась. Но хотела. Очень. А он не хуже живых знал, что такое одиночество. И так же как демоны, когда-то выбрал его добровольно. Ни разу не пожалел о выборе, но нескольких десятилетий хватило, чтобы сама мысль о том, как кто-то остается один, стала невыносимой.

Так ведь? Собственное одиночество приемлемо, однако от чужого больно настолько, что от жалости к одиноким душам, их хочется убивать.

Но эти люди, здесь, уже не одни. Зависимость друг от друга и привязанность друг к другу — вещи разные. Очень.

Заноза бросил взгляд на Хасана. Тот стоял неподвижно, как умеют только вампиры, смотрел мимо. Думать о том, на что он смотрит, было нельзя. И Заноза не стал.

«Так. Не. Будет».

Для превращенных в скульптуры людей, связанных кровью, сросшихся плотью? Да, для них не будет так, как для Хасана и Занозы. Ни для кого не бывает одинаково, уж это она должна была знать. Но как-то будет. Не так, как сейчас. Зависимые одиноки. Одиночество заканчивается лишь тогда, когда души остаются друг с другом добровольно. Она показала их друг другу, этих несчастных, готовых расстаться с жизнью ради того, чтоб быть кому-то нужными, она отдала их друг другу, самое время предоставить им выбор. Ведь ясно же, что ни один из них не захочет снова остаться один.

Когда используешь дайны убеждения, не обязательно верить в то, в чем убеждаешь, важно верить, что можешь убедить.

Такое простое правило…

Медленно, мягко, деревянная беседка распалась на составляющие. Без повреждений… кажется. Заноза принюхался, опасаясь ощутить запах крови, хотя какая может быть кровь, они все еще деревянные…

Живые.

Уже.

Ошеломление, изумление, непонимание накрыли на миг, сбили с толку. Счастья в эмоциях и близко не было. Его и не могло быть — как раз счастья-то эти бедняги и лишились.

Вспышка белого света справа, яркая, как молния.

Так быстро.

Никогда он не успевал за Хасаном. Никогда и не будет успевать. Турок убивал быстрее, чем он думал. Палома — свет, а скорость света всяко выше скорости прохождения нервных импульсов. Особенно — в мертвых нервах. Особенно в мертвых нервах парня, которого вообще нет.

Блин. Надо перестать думать! Привести людей в чувство. В реальность. Объяснить… как-то постараться объяснить, что мир не рухнул. Шайзе… как-то постараться самому это понять.

— Это была женщина? — спросил он Хасана.

— Это был демон, — ответил Турок.

И все снова стало правильно.

* * *

— Услуги по психологической реабилитации душ, пострадавших от демонического воздействия, — Ясаки так тщательно выговаривал английские слова, что у него даже японский акцент прорезался, — достойное занятие. Очень по-христиански.

В ответ на некоторые выпады надо помалкивать. Научиться бы еще этому! Хасан вот умеет. Хоть убейся об него, молчит себе и молчит. Бровью не поведет.

Но Заноза пока учился у Ясаки, а не у Турка. Науку быть Турком он вообще не надеялся освоить. И молчать не мог.

— У них все зашибись. Если для того, чтоб у них все стало зашибись, с ними надо было пообщаться, это, блин, меньшее, что я мог сделать. Я им всю жизнь поломал.

— Всю долгую деревянную жизнь, — согласился Ясаки.

По крайней мере, он не спрашивал о Паломе. Сделал выводы и оставил их при себе. То ли выводов оказалось достаточно, то ли судьбы освобожденных демоницей людей и правда интересовали его больше, чем волшебный меч. Не один ли фиг? Занозу точно больше интересовали люди. Для того, чтобы они не разбежались друг от друга в ужасе, пришлось приложить усилия, но не сверхъестественные, как бы ни глумился Ясаки. Обошлось даже без чар. Не считая первых минут, когда только что бывшие вместе, и вдруг оказавшиеся каждый сам по себе, живые заскользили слишком близко к краю сумасшествия. Они ж нормальными-то никогда не были, нормальные в деревяшки не превращаются.

Добровольно не превращаются.

А сейчас, пять дней спустя, живые, уже не деревянные, они вернулись друг к другу. Не все ко всем, ясное дело. В беседку их собирали как попало, теперь же действовали невидимые, но естественные силы, вернулись узы, для большинства людей недостижимые. Большинство людей не проводит недели и месяцы в связи друг с другом настолько тесной, что плоть врастает в плоть и мысль в мысль.

Они все еще скучали по тем временам. Заноза понимал их. Любой вампир, добровольно ушедший от ратуна, понял бы. Но они уже не хотели возвращения тех времен.

И в этом Заноза их тоже понимал.

Глава 4

Боже, да мне плевать, что мы, мол, не вместе, мы же ещё увидимся, хоть ты тресни, хоть ты сойди с ума и разбей стекло. Нам же, наверно, в чём-то там повезло. Просто порой мерещится что-то злое, и тишина нарушена волчьим воем (может быть, это просто рефрен прибоя). Просто забыть тебя - легче в землю лечь. Ты вроде вырос, в лорды-милорды метишь, споры твои вдоль речек разносит ветер, только тебе ль не знать, каково под плетью биться, покуда кожа сползает с плеч.

Тара Дьюли

Стив позвонил, когда Заноза только-только собирался вмазаться. Как раз смотрел, как раскумаривается выбранная на этот вечер девчонка из Стада, думал, не пора ли отправлять ее к токсикологам, почистить кровь, и тут подал сигнал телефон.

— Приезжай в «Кертамен», — комес Алаатира был непривычно краток, — так быстро, как только можешь.

Он даже не поздоровался, значит, дело и правда было важным и срочным. Но отказаться от дозы Занозу мог заставить только Турок, а тот не звонил и никуда ехать не велел. С ним стоило связаться, рассказать, что что-то случилось. Без допинга Заноза бы, наверное, так и поступил, однако после порции отравленной наркотиком крови сообразил, что Хасан сейчас, вообще-то, ужинает, и не надо бы его отвлекать.

Героин здорово прочищает мозги.

И повышает самооценку.

«Кертамен» был чем-то типа дискуссионного клуба, ну, и просто клуба. По интересам. Довольно, надо сказать, специфическим. Собиралась там журналистская братия, политические обозреватели, репортеры, большую часть времени проводящие в горячих точках, иногда появлялись леди и джентльмены, нацелившиеся на места в сенате и держащие по ветру и нос, и хвост. Стив их всех обожал — они его развлекали. Занозе казалось, что Алаатир и так предоставляет достаточно развлечений, но Стив объяснил, что это в последние полгода здесь стало весело — даже веселее, чем надо, — а до ноября девяносто четвертого здешнее существование текло размеренно и предсказуемо. Дебаты в «Кертамене» позволяли не заскучать, порой давали пищу для размышлений, и — ежевечерне — просто пищу. Хлеб насущный. Стив сделал постоянных членов клуба своим Стадом.

Кто что любит, фигли.

Стив ожидал на парковке. Еще одна странность. Что же тут такое стряслось? И знает ли Алаа, или Стив хочет решить все тихо? Он связался с Хасаном? Нет, он бы тоже не стал дергать Турка во время еды. Они друзья. Уже. Но так даже друзья не поступают. Исключение — те, кто может позвонить тебе днем и вытащить из спячки. Вот на кого никакие правила вежливости не распространяются.

— Что стряслось? — спросил Заноза, выходя из машины.

— Проблема. Серьезная, — Стив подошел вплотную, как всегда. Мимолетно провел пальцами Занозе по скуле.

И его «не двигайся» ворвалось в сознание одновременно с парализующей, всепоглощающей любовью, с отчаянным счастьем обретения дома, родины и Бога. Чужим счастьем. Чужой любовью. Никогда Заноза не умел защищаться от чужих эмоций, но эти были, как грязь. Душная, вонючая, омерзительно-липкая. Он ненавидел грязь! Любовь была чужой, а ненависть — его собственной. Ненависть, которая сильнее любой любви, даже самой беспощадной и яростной.

Не Стив. Это был не Стив, это был Лиэн Арса, безумный, древний ублюдок, бешеная тварь, которой уже тысячу лет как полагалось лежать дохлой в своей могиле, в кромлехе или дольмене, или рассеяться прахом по ветру, если б не нашлось никого, кто пожелал бы дать ей человеческое погребение.

Тварь, кровь которой сто два года назад превратила Занозу из живого человека в мертвую драгоценность.

Он выглядел как Стив, он двигался как Стив, даже смотрел и говорил так же — ни тени безумия в веселых, внимательных глазах, ни намека на сумасшествие в голосе. Но от его прикосновений иллюзия разбивалась, как хрупкий лед. Под чистой сверкающей гладью зияла бездна.

— Непослушный малыш, — пробормотал Арса, — но несложные просьбы доходят даже до тебя, верно?

Он поднял Занозу на руки и усадил в машину на пассажирское место. Пристегнул. Настороженно обнюхал.

— Я слышал, что ты заменил меня наркотиками. Теперь вижу, это правда. Неравноценный обмен, Лиам. Не хочешь поздороваться? — он нахмурился: — не захочешь, даже если я разрешу тебе говорить? Видишь, я и без слов тебя понимаю. Так всегда было. В тебе моя кровь.

Безумный. Бешеный. И очень старый. Драться с ним нельзя, не сейчас, пока тело под его контролем. Но с рассветом контроль ослабнет. И тогда ублюдка нужно будет уничтожить. Превратить в пепел и пыль, и только потом бежать. Он вылез из той дыры, где сидел целое столетие, пересек океан, добрался до Алаатира, а значит стал слишком опасен, чтоб позволять ему быть.

— Можешь говорить, — произнес Арса, когда сел за руль.

— Что с Лероем?

— Я его съел. И хорошо сделал. А если бы знал, что его имя будет первым, что я от тебя услышу, постарался бы есть помедленнее. Он думал, я — это ты. И у него была привычка трогать тебя руками, она-то и подвела. Одним только голосом и взглядом я бы не подчинил ни его, ни тебя. Старая кровь. Тебе везет на мертвых со старой кровью, мой Лиам, а вот им с тобой — не очень.

Арса отодвинул сиденье. Он больше не притворялся Стивом, раздался вверх и вширь. Упала на спину черная толстая коса, перехваченная шелковой лентой.

Кожаная куртка, кожаные штаны, кожаные сапоги до колена. Ублюдок одевался так же, как тысячу лет назад. Сейчас он мог себе это позволить. А в прошлом столетии все время ныл, что мужчины разучились носить мужскую одежду. Тогда Заноза думал: как же несчастный псих перенес шестнадцатый век?

Сейчас он думал о Стиве. Который стоил бессчетного множества таких, как Лиэн Арса.

О Стиве, которого больше не было.

Он бы хотел разозлиться. Злиться всегда лучше, когда злишься, становишься сильнее. Но вместо злости подступила печаль, как чистая темная вода. Бесполезная. Очень горькая.

* * *

Хасана ожидало сообщение на автоответчике. Ему звонил тийрмастер. Сам. И от того, что Халька Алаа удалось понять без переводчика, стало не по себе. Понятно было, впрочем, немногое. Лерой не вернулся из «Кертамена». Уехал оттуда на машине Занозы, но никуда не приехал.

На этом понимание и закончилось. Что значит «никуда»? Ни в одно из мест, куда должен был приехать? Или растворился в воздухе, вместе с автомобилем? Что значит «на машине Занозы»? Они в хороших отношениях, и Заноза может пустить Лероя за руль, если очень нужно, но Алаа не сказал, что они уехали вместе. И где, если на то пошло, сам Заноза?

Первой мыслью было позвонить юному бритту и выяснить, где он, где его машина и где Лерой. Но тем Хасан от упомянутого бритта и отличался, что первым побуждениям не доверял. Техника безопасности. Не будь он так осторожен, убил бы за свою жизнь куда больше разных созданий… и имел бы сейчас куда меньше проблем.

Позвонить Занозе стоило. Но сделать это должен был Хальк Алаа. Убить двух птиц одним камнем — так говорят англичане. Заноза поймет тийрмастера и сможет ответить на его вопросы, а Занозу поймет Хасан и, опять же, Заноза сможет ответить на его вопросы. Если случилось что-то серьезное, то из разговора друг с другом Алаа и Заноза извлекут больше пользы, чем Хасан из попыток поговорить с обоими по отдельности.

Возможно, стоило взять с собой Арни, который умел пользоваться шайтанским изобретением компании «Моторола» и мог связаться с Занозой… вроде бы как, откуда угодно. Но Арни и из «Крепости» мог это сделать, вот пусть в «Крепости» и сидит. Координатором.

Неизвестно, какие ресурсы могут потребоваться. Бойцы, оружие, техника — все должно быть под рукой. Алаа тоже располагает неплохим арсеналом и боевой группой, но распоряжается и тем, и другим Лерой, а его-то как раз и надо найти.

По пути в резиденцию тийрмастера, Хасан подумал о том, что будь у Лероя такой телефон, как у Занозы — такой, какой Заноза всучил ему самому, и научил отвечать на звонки — Алаа мог бы просто позвонить и сразу узнать, где его комес. Ну, или где телефон — в зависимости от того, кто поднял бы трубку. Его дайны еще не такое позволяли. Он не способен был рассказать о том, что знал, но знал о многом.

Не совсем, стало быть, бесполезная игрушка, эти мобильные телефоны.

Да уж, конечно! Если у Лероя такого нет, то много ли от них сейчас толку?

Как будто мало было того, что Алаа сам звонил в «Крепость» и смог относительно понятно рассказать, что его беспокоит, так он еще и не стал дожидаться, пока Хасан пройдет в приемную. Вышел навстречу сам. По протоколу провожать визитеров к тийрмастеру полагалось какому-нибудь специально назначенному Слуге, и даже в Алаатире на этом уровне протоколы соблюдались. Но Хасана с Занозой обычно либо вообще никто не встречал, либо это делал Лерой со своей всегдашней дружелюбной улыбкой и привычкой путем прямого нарушения личного пространства, выяснять, о чем Заноза думает.

Зачем кому-то знать, о чем Заноза думает, а? Зачем это Лерою, который мыслил трезво, рассуждал здраво, и ничего, никогда не делал просто так?

— Его время прошло, — Алаа приветственно кивнул на ходу и, будто сам с собой говорил, будто шел по каким-то не касающимся Хасана делам, устремился к выходу, — я сказал ему, что его время прошло. Почему я не понял себя? Почему Заноза не понял меня? Он всегда понимал. Я не всегда, но не Заноза. Мы еще можем, если поспешим, но куда, куда? — он замер на крыльце, горестно оглядывая сияющую ночными огнями улицу.

Что ж, самое время рассказать ему о возможностях современных устройств связи.

* * *

Арса был слишком стар, чтобы летать самолетами. Он путешествовал морем. В те времена, когда Заноза был с ним, о трансатлантических перелетах не шло и речи, но и сейчас старый псих предпочел перелету морское путешествие.

Яхта, пятидесятиметровая, полу-водоизмещающая громадина, называлась «Тейдта[30]», и Арса, пока нес Занозу к трапу, отметил этот факт, даже остановился, чтоб дать возможность прочесть название.

Он был отвратителен. Заноза думал, ничего не может сделать его ратуна хуже, чем есть. Недооценил ублюдка, у того, оказывается, был гигантский потенциал.

Арса был отвратителен, его яхта была отвратительна, его Слуги были отвратительны… Заноза помнил их. И они его помнили. Старые твари, которых давным-давно заждались могилы, так же, как их хозяина. Если б он не думал о Стиве, только о нем, о том, что Стива больше нет и никогда не будет, он, наверное, сошел бы с ума от узнавания, понимающих взглядов, искренней радости. Они радовались за Арсу. Мрази. Любили его, как любят хозяев только очень старые Слуги, и были счастливы его счастьем.

— Твой галл умел читать мысли, — пробурчал Арса, когда они остались вдвоем в кают-компании, — полагаю, мне еще пригодится эта способность. Но ты слишком много думаешь о нем, больше, чем я хочу знать. Мне это не нравится.

Когда ему что-то не нравилось, он умел это объяснять весьма доходчиво. И отнюдь не на словах. Не то, чтобы Занозу это беспокоило, по правде сказать, вообще не задевало, но то, что сейчас ратун ограничился устным предупреждением и — аллилуйя! — перестал, наконец-то, его трогать, удивило.

Неприятно.

Любые изменения в характере Арсы сулили только проблемы. Если он сильно изменился, прежние схемы могли перестать работать. На создание новых потребуется время. А с временем пока были полные непонятки. Задерживаться на «Тейдте» нельзя, но нельзя и бежать отсюда, оставив Арсу одним функционирующим куском. Сначала уничтожить, потом —валить. Чтобы уничтожить, нужно вернуть себе способность двигаться. От чар не будет никакой пользы, только вред. Старый мертвый урод и без них-то полностью спятил, во что он превратится зачарованный, просчитать нельзя. Представить можно, но лучше не надо.

— Я знаю все, что он знал, — Арсе тоже требовалось время на то, чтобы усвоить полученное от Стива… переварить его душу. — Ты не спишь днем. Опасная способность, малыш, не бывает вампиров, которые не спят днем. Знаешь почему? Потому что их убивают. Но я никому не скажу. Позабочусь о том, чтобы тебя никто не убил. За сто лет ты и сам хорошо научился о себе заботиться, даже очень хорошо, но с этим покончено. И не надейся, что я потеряю контроль над тобой, когда засну. Я не буду спать, мой Лиам, уж один-то день как-нибудь продержусь, а завтра вечером ты станешь достаточно голоден, чтобы без уговоров выпить моей крови.

Он знал все, о чем знал Стив. Знал о том, что было до конца второй мировой, до сорок шестого года, когда Заноза стал отшельником и не поддерживал контактов ни с кем, кроме Лайзы. Стиву было известно о зелье tahliye, очищающем от неестественной любви к ратуну. Нет, tahliye это по-турецки, а по-гречески — «гемокатарсис»… Про зелье Стив знал, и турецкое название, и греческое, а про кровь — нет. Про кровь Хасана.

И слухам не верил.

Правильно не верил, потому что слухи врали. Только вот кровь Хасана Заноза и правда пил.

Очень необычную кровь. Все ее свойства и самому Турку были неизвестны, Заноза о них и подавно не знал — за полмесяца много ли выяснишь? — но кровь Арсы, древняя, могущественная, переполненная безумием и любовью ничего уже не изменит, хоть всю ее выпей. Не создаст связи, не пресуществится в зависимость. Утолит голод и только.

Об этом рассказал Ясаки. Недавно. Его развлекала мысль о том, что Хасан сделал Занозу неуязвимым для любой связи на крови, и он не верил, что они всего-то лишь хотели создать основу для новых дайнов.

Ясаки вообще не верил ни во что, не подразумевавшее злоумышлений или хотя бы двойного дна.

Если до завтрашнего заката не получиться сбежать отсюда, голод придется утолять кровью Арсы. Скорее всего, тогда и подвернется возможность с ним разделаться. Съесть его душу кажется самым очевидным решением, но этого делать нельзя. Даже если он потеряет осторожность и не остановит «поцелуй»…

Можно сейчас об этом не думать?

Нет. Но можно думать какими-нибудь другими словами.

Так вот, прикасаться к его душе нельзя, даже если он сам этого захочет. Арса не просто безумен, он — обезумевшее зло, съев его душу, им можно заразиться. Заразиться Лиэном Арсой? Храни Аллах! От его отравленной крови очиститься удалось, это было сложно и больно, но результат стоил усилий, однако нет способа очиститься от отравленной души. У кого-то, может, и получилось бы, потому что никаких душ не бывает, а значит, нечем и пачкаться и ни от чего не надо очищаться. Но когда тебя нет, то, чего не бывает, может до тебя добраться.

Съесть Арсу нельзя, но можно попытаться сделать с ним… что-нибудь. Выпустить в его проклятую башку обоймы сразу из двух стволов. Тридцати шести пуль должно хватить даже этой старой, дохлой мрази.

Не хватит. Ублюдок почти неуязвим. Пулемет мог бы помочь — девятьсот пятьдесят выстрелов в минуту, Арса не сможет исцеляться с той скоростью, с какой пули будут ранить его. Но любимый FN MAG нелегален почти как героин, носить его с собой нельзя, а в багажнике загруженной в трюм машины от него пользы не больше, чем если б он оставался в арсенале Февральской Луны, потому что Арса вряд ли сочтет пулемет уместным в сцене воссоединения ратуна и най. Он самоуверен, но все равно до хрена подозрителен. Значит, единственный способ разделаться с ним быстро — воткнуть нож в сердце. Это обездвижит его, а там станет попроще.

И задача снова сводится к возвращению способности двигаться.

Не такая уж проблема. Если Арса и не упустит контроль, когда будет отдавать свою кровь, то, отдав ее, все равно потеряет осторожность. Поверит, что связь установилась… Возможно, над этим придется поработать, воспользоваться разрешением говорить, например. А больше ничего и не понадобится. Он так старается достать, на дерьмо исходит, что просто отвечать ему, уже будет достаточно.

Мимолетное прикосновение пальцев к лицу заставило бы дернуться, если б Заноза мог двигаться.

— Однажды разорвав узы, ты надеешься сделать это снова? — Арса чувствовал сразу и восхищение, и злость. Знакомое сочетание эмоций, не сулящее ничего хорошего. — О, нет, — он тряхнул головой, — телепатия и больше, и меньше, чем я ожидал. Ты думаешь о побеге. Ты же сбежал от меня до того, как уничтожил нашу связь. Но я изменился, Лиам, и не все изменения к лучшему для тебя.

Заноза даже изменения к лучшему считал плохим признаком, и то, что были и другие, никак не давало повода перестать думать… не о побеге — тут Арсу подводила самоуверенность — об уничтожении старого извращенца.

— Чтобы подобраться к твоему галлу, мне пришлось притвориться тобой. Он был слишком силен. Старая кровь, — Арса неодобрительно хмыкнул, — могла спасти его от меня, но не спасла от тебя. У других твоих друзей тоже старая кровь, и они доверяют тебе так же, как доверял этот. Даже японец, по следам которого я тебя отыскал. Значит, я смогу убить или съесть любого из них. Поглощение чужой души — дело непростое, но со старыми вампирами результат стоит усилий. Однако есть один, чья кровь несравнима с нашей. Я смогу разделаться с ним, просто взглянув на него? Просто посмотрев на него, Лиам, подумай об этом.

Он мог. Дайны принуждения в сочетании с возрастом крови позволяли делать с живыми и мертвыми очень неприятные вещи. Обездвижить прикосновением — отнюдь не самое плохое.

И сейчас он говорил о Турке. Он пытался — что? Шантажировать? Убийством Убийцы Вампиров?

Заноза рассмеялся. Оказалось, что очень-очень странно смеяться без возможности двигаться. От этого стало еще смешнее.

Арса зарычал и вскочил на ноги. Придурок. Всегда был придурком.

— Ты, маленький безумец…

Что, правда? Но лучше быть психом, чем тупым. А тупой псих — это вообще запредельно. Им-то хорошо, безмозглым уродам, они же не понимают. Арса никогда ни хрена не мог понять.

Заноза не собирался разговаривать с ним, пока не выпьет его крови, но все выходило так глупо и так весело, что молчание потеряло смысл.

— Ты хочешь меня напугать? — он постарался не смеяться, хотя бы пока говорил, — нет, серьезно? Я убил мать и сестру, а ты думаешь, я испугаюсь потерять кого-то из мертвых? Да они же давным-давно умерли, кретин!

Арса умел быстро подстраиваться под обстоятельства, но только если обстоятельства и правда требовали того. А такой сильной, неуязвимой и безумной штуке как он, почти ничего не могло предъявить требований. Дать ему, разогнавшемуся, остановиться перед серьезным препятствием, и он обретет поразительную маневренность, но маневрировать на бегу, когда препятствий нет — на это он не способен.

— Турок узнает меня, как бы я ни выглядел, — теперь Заноза говорил по возможности доходчиво, хотя надежды на то, что до Арсы дойдет хоть что-нибудь, было по-прежнему немного. — Он поймет, что ты — это не я. Ты не подберешься к нему в моей личине, ты не сможешь даже увидеть его издалека, ты и вообразить не в силах, что он такое…

Телефон зазвонил именно в этот момент. А ведь не должен был. Сегодняшней ночью они с Хасаном не планировали никаких совместных дел. До самого рассвета — лишь административная рутина и кое-какие безобидные и безопасные организационные мелочи, в которых каждый сам за себя. «Крепость» встала на ноги, а Занозе по-прежнему нужен был бизнес для прикрытия основного бизнеса, и он неторопливо занимался решением этой проблемы.

Позвонить мог не только Хасан, но скорее он, чем кто-то еще из знавших номер. Точно не Стив.

Не вовремя. Гадство! Заноза надеялся принудить ратуна позвонить в резиденцию тийрмастера. Алаа хватило бы минуты, чтоб понять, что такое Лиэн Арса, и по-любому хватило бы ума связаться после этого с Хасаном. Смог бы он объяснить то, что понял? Смог бы объяснить, кто ему позвонил? Не факт, но попробовать стоило.

И еще не все потеряно. Арса, кажется, не понял, что это трезвонит так противно и громко.

Шайзе… хрен бы с ним, со старым уродом, самому бы это понять.

Телефон в кармане плаща вел себя тихо и признаков жизни не подавал.

Арса пару секунд прислушивался к звонку с тем же недоумением, что и Заноза. Потом сунул руку в карман куртки и вытащил разрывающуюся от звона «Моторолу» Стива. Держа телефон двумя пальцами и кривясь от громкого сигнала, поинтересовался:

— Так эта штука не только для связи с тобой?

— Нет, блин! Это же две консервные банки с веревочкой. Одна у тебя в руках, вторая у меня в кармане!

Арса был раз в двести продвинутей Турка в том, что касалось технического прогресса, но когда он не понимал, как что устроено, Заноза бесился, и сто лет назад, и сейчас. А ворчание Хасана и упорное нежелание пользоваться плодами НТР в худшем случае воспринимались как вызов, чаще же просто умиляли.

Нет, в этом точно не разобраться. Надо принимать, как есть. Судя по номеру на экране, Стиву сейчас звонил Хасан. А Хасан даже не знал, что у Стива есть мобильник. Зато знал Алаа. У которого, в свою очередь, не было телефона. Так они, все-таки, нашли друг друга? Не дожидаясь сигнала MayDay?

Заноза уже готов был использовать чары, чтобы заставить Арсу ответить. Пусть только поговорит с тийрмастером, а там, будь что будет. Не сожрет, в конце концов, слишком любит, чтобы сожрать, а все остальное не страшно. Но обошлось без чар. Арса сам нажал кнопку, поднес телефон к уху и рыкнул:

— Кто ты, и что тебе нужно?

* * *

— Пока люди не стали как ангелы, им нельзя знать слишком много, — сказал Алаа в телефон.

Хасан удержался от комментариев. Слова, которые пришли на ум, только Заноза не стыдился говорить вслух.

— О чем ты, нахрен, болтаешь? — прорычали динамики. — Говори, кто ты или отвали, придурок!

Голос был чужой, с отчетливым акцентом, но лексикон, определенно знакомый.

— Если возможность знать нам дали дети Сатаны, а ангелы не позволяют рассказать другим, значит Бог все еще считает нас людьми, как ты думаешь? — Алаа, разумеется, был на своей волне.

— Что это за псих? — спросил голос в трубке, адресуясь уже не к тийрмастеру. К кому-то рядом с собой?

— И я вдруг подумал, а кто же тогда те, кто нас понимает? — продолжал Алаа. — И не опасно ли подпускать их слишком близко? Тот мальчик, который тебе не принадлежит, понимает меня.

— Откуда ты, мать твою, знаешь про мальчика?

— Я ведь сказал, что нельзя знать слишком много.

— Слушай меня, урод, — показалось, что телефон может взорваться от этого рыка, — я его создал. Он принадлежит мне по любым законам. А вы все целы только пока он со мной. Он это уже понял, теперь ваша очередь. Уясни это для себя и расскажи остальным. Мне похрен, поймут тебя или нет, кто не поймет — пожалеет.

На этом, по инициативе собеседника Алаа, разговор оборвался.

Тийрмастер пару секунд покрутил телефон в руках, потом отдал Хасану.

— Полностью неадекватен, — сказал он сердито, — со-вер-шен-но. Не в себе. Если он увидит нас, мы погибнем. Этьен еще здесь, а нас здесь не станет. Вы слишком молоды, чтобы съесть вас, а души таких как я никто не осмеливается забрать. Никто не хочет, чтобы его понимали лишь ангелы.

— Allah aratmasın[31], — пробормотал Хасан.

Подумал, что просьба опоздала. Есть ли что-то худшее, чем обстоятельства, в которых оказался Заноза? И тут же понял, что есть. Обстоятельствам было куда развиваться.

— Allah aratmasın! — повторил он с уже большим чувством.

Заноза способен постоять за себя. Он и раньше мог дать отпор ратуну, он, в конце концов, сбежал от него, несмотря на кровавую связь. Это не значит, что беспокоиться не о чем, но это значит, что не стоит думать о том, что может случиться. Зная Занозу — что угодно. Ничего хорошего для него, но и его ратуна это не обрадует.

И как Лерой умудрялся понимать Алаа, если тот сам считает, что этого не может никто, кроме Занозы? Должен быть какой-то способ. Какой-то перевод с ангельского на человеческий.

О чем сейчас речь?

О том, что Заноза слишком близко к своему безумному ратуну…

Нет. Начав думать об этом, можно погорячиться и сделать что-нибудь, о чем впоследствии придется пожалеть. Так о чем сейчас речь? О дайнах? Бывают дайны, позволяющие убивать взглядом? Да. Одна из разновидностей дайнов принуждения. Но действуют они только на людей. Духи слишком сильны, чтоб умереть от этого, а вампиры… слишком мертвы. Мертвого нельзя убить, но можно, например, обездвижить. Вопрос лишь в возрасте крови. Ратун Занозы так стар, что если он владеет дайнами убеждения, ему, действительно, достаточно взгляда, чтобы взять под контроль любого вампира, чья кровь моложе четырехсот лет.

— Что еще он может?

— Он в море, — ответил Алаа, — я знаю где. Прилив опасен. Это примитивное создание не способно понять — насколько. Он не сам дал имя кораблю, он волен в этом не больше, чем в судьбе Занозы. Его уносит высокая вода, он тонет, но думает, что плывет.

Прилив? Высокая вода? Алаа может говорить о чем угодно, но чтобы сохранить здравый рассудок, нужно придерживаться хоть какой-то разметки в реальности. Здесь и с приливом, и с половодьем, и с наводнением, связано только настоящее имя Занозы. Спэйт. Так назвался основатель их рода, выдававший себя за морского духа или за демона и женившийся на человеческой женщине. Титул и земли семья получила уже потом, после прихода Вильгельма Завоевателя. А до того родовым именем было прозвище. И если Алаа имеет в виду что-то другое, значит, понять его — дело безнадежное.

— Этьен с ним, поглощен, но еще не убит. Он увидит нас даже сквозь «туман». И он неуязвим для оружия, если только не пробить ему сердце. Но вы знаете, что делать, мистер Намик-Карасар, ведь были и такие, и никто не остановил вас.

Таких не было. До встречи с Занозой Хасан не верил, что такие, вообще, существуют. И все же, любая задача по уничтожению человека, вампира или духа сводится к выбору верной тактики. Как можно более простой. Это не переговоры, в конце концов. Цель — жертва, а не собеседник. У собеседника всегда остается хоть сколько-нибудь инициативы, хотя бы иллюзия таковой. У жертвы инициативы нет.

…Арни локализовал местоположение обоих телефонов, и Лероя, и Занозы. Точность оставляла желать лучшего, но для уточнения того, верны ли выводы, сделанные тийрмастером, ее было достаточно. Алаа сказал, что ратун Занозы в море. Телефоны, оба, находились в районе побережья. Правда, ни одного судна с названием «Прилив», «Половодье» или «Наводнение» обнаружить не удалось, но Алаа уверенно показал место на карте:

— Он здесь. Покинул порт и идет в открытый океан.

А из ближайшего порта четверть часа назад вышла «Тейдта», яхта, на которой можно было отправляться в кругосветное плавание, не то, что в переход до берегов Европы. Арни, чья самооценка на глазах приближалась к уровню «незаменимый», гордо сообщил, что на ирландском «тейдта» означает «прилив».

Оставалось ответить на два вопроса. Во-первых, брать ли с собой Минамото? Он пригодился бы для отвлекающего маневра и дайны принуждения были для него не так опасны, но то ли интуиция, то ли чувство собственничества противились сотрудничеству с японцем. Выручив Занозу, Минамото может вообразить, что получил какие-то права на него.

Непременно вообразит. Он любой повод для этого ищет.

Второй вопрос косвенно относился к первому — Хасан вовсе не был уверен, что Занозу надо выручать. Полгода назад он не задумываясь отправился бы спасать мальчика из логова безумного монстра. Сейчас он не знал, кого от кого придется спасать, потому что мальчик и сам был безумным монстром. Осенью Заноза сказал, что не убил ратуна только потому, что после этого не стало бы его самого, не осталось бы поводов для существования той фантасмагории, которой он себя считал. С тех пор многое изменилось, поводы появились, а у ратуна, соответственно, не осталось шансов уцелеть.

Алаа о судьбе Занозы абсолютно не беспокоился, а ведь любил его по-своему, и дал бы знать о любых сомнениях в благополучном исходе.

Попытался бы дать знать.

Тийрмастер, правда, был уверен, что «Тейдту» нужно догнать, и собирался помочь Хасану в бою.

Храни Аллах! Высадиться на яхту, выяснить, что там происходит и вмешаться, если будет необходимость — это правильно и разумно, но Халька Алаа следует оставить на берегу. Он, в конце концов, тийрмастер, да еще и лишившийся комеса. Его самого охранять надо.

Или… использовать для отвлекающего маневра? Для Алаа дайны принуждения опаснее, чем для Минамото, но бой, даже с неуязвимым мертвяком, не займет много времени, если не дать противнику времени на подготовку. Арса просто не успеет ничего сделать.

Неуязвимость таких как он — относительна. Это лишь большой запас прочности, сверхъестественно-большой, и имеющий сверхъестественное же внешнее проявление. «Неуязвимые» вампиры могли становиться нематериальными. В этом состоянии пули и клинки были опасны для них не больше, чем для воздуха или воды, но даже у самых старых мертвецов способность имела ограничения. Стреляй в воздух, руби воду, и, рано или поздно, сумеешь повредить врага достаточно, чтобы воплотить.

Такова теория. На практике нематериальность старых вампиров была… анизотропной. Так говорил Заноза, и Хасан незаметно для себя привык использовать его определение. Ну, да, разумеется, Заноза при всей ненависти к ратуну, унаследовал старую кровь со всем ее волшебством. И пусть Арса никогда не учил его ничему полезному, самые простые вещи мальчик делал инстинктивно. Например, становился нематериальным при угрозе получения серьезной раны. Или несерьезной… Случалось, что и подзатыльник от Хасана — полностью заслуженный — проходил сквозь белобрысую голову, как сквозь воздух.

— Мозга нет! — гордо объяснял Заноза. — Одни инстинкты.

Так вот, стрелять или драться он мог, даже оставаясь неуязвимым для атак. Как любой из них — любой из вампиров со старой кровью. Поэтому практика побеждала теорию с разгромным счетом. Удары, нанесенные старому мертвецу, рано или поздно должны были достигнуть цели, но обычно старый мертвец разделывался с противником раньше. Эта закономерность позволяла им оставаться старыми достаточно долго, чтобы по-настоящему поверить в свою неуязвимость. И делала уязвимыми.

Заноза считал этот парадокс простым, а, значит, скучным. Но для практического применения, чем проще — тем лучше.

А Алаа все равно не переубедить. Он прекрасно умеет делать вид, будто не понимает, о чем ему говорят.

Выяснилось, что, помимо прочих достоинств, неотличимых, увы, от недостатков, хозяин Алаатира умел еще и сводить с ума. Не так как Заноза, а в самом буквальном смысле. Хасан сам чуть не спятил, пока Алаа пытался объяснить ему, что имеет в виду. Дело осложняло то, что тийрмастер, оказывается, боялся высоты, а время на объяснения выдалось только в вертолете, на котором предстояло догнать уходящую в океан яхту. Алаа трудно было сосредоточиться, хотя, пожалуй, Хасан не понял бы его и в более подходящих условиях.

— Они сходят с ума, когда думают, что завеса спала и за ней правда, но правда в том, что я снимаю завесу, за которой каждый видит ложь, которая ему угодна. Правду видеть нельзя, ангелы следят за этим.

Ангелам стоило бы сделать что-нибудь, чтоб безумцы вроде Алаа вообще не могли разговаривать.

Но о том, что под воздействием некоторых дайнов люди видят то, что хотят видеть, а не то, что есть на самом деле, уже приходилось слышать. Об этом и об управлении эмоциями. Мисс Досс, названная сестра Занозы, сумасшедшая, как… ну, да, как Хальк Алаа, насылала видения на детей в своем хосписе.

Стоило вспомнить об этом, и в словах тийрмастера появился смысл.

Лайза Досс превращала умирание подопечных в сказку, и, вроде бы, тоже говорила, что они придумывают все сами, а она лишь помогает увидеть придуманное. Дети, да еще и смертельно-больные, ничего плохого вообразить не могли хотя бы потому, что плохого им хватало в реальности, из которой они попадали в хоспис. Ну, а воображение взрослых людей, здоровых и отнюдь не безгрешных, вместо сказки рождало чудовищ.

И сводило с ума.

Насколько помнил Хасан, «снятие завесы» у Лайзы действовало на всех обитателей хосписа без исключения и приводило к большой текучке кадров среди персонала. Сгорали люди на работе. Детям — сказки, а взрослым — ничего хорошего.

— Вы можете выбирать, для кого снять завесу? — спросил он у Алаа.

Тот настолько удивился, что даже перестал с ужасом смотреть на воду внизу. Уставился на Хасана в полном недоумении:

— Вы думаете, что увидите своих чудовищ? Мистер Намик-Карасар, да это чудовища видят вас перед смертью.

— Ну, спасибо…

Уверенность Занозы в том, что из него можно вить веревки и нет никаких поводов бояться или хотя бы делать вид, что боишься, вдруг перестала казаться такой уж раздражающей. Страх врагов — дело хорошее, правильное дело, но страх союзника, превратившегося, между прочим, в подзащитного — это никуда не годится. С репутацией «Убийцы вампиров» надо что-то делать.

Но что с ней сделаешь теперь, после победы в войне за Алаатир? Не раздавать же тийр обратно прелатам. Да и прелатов тех уже нет…

Надо вытаскивать Занозу и пусть он что-нибудь придумывает.

На подходах к «Тейдте» Хасан скрыл вертолет «туманом», своим, особенным, заглушающим еще и звуки. На яхте была посадочная площадка, там, принайтовленный, уже стоял вертолет, но они-то садиться не собирались, всего лишь искали подходящее место для десанта. Пилот — хоть и не из бойцов «Крепости» — оказался мастером, вывел машину настолько точно и близко к палубе, что даже Алаа бесстрашно спрыгнул с двухметровой высоты. Проводил улетающий вертолет грустным взглядом.

— Обратно мы тоже на нем?

То, что он видел сквозь «туман» Хасану не нравилось. Не потому, что он не доверял тийрмастеру, нет, просто ощущение было странным. Ты что-то прячешь, а кто-то это видит, и даже не скрывает. Время, однако, поджимало. Машина выйдет за пределы «тумана» и все на «Тейдте» услышат рев двигателей. Задачей Алаа было сделать так, чтоб хотя бы Слугам стало не до того.

Вообще ни до чего.

И в этот миг стало ясно, что они опоздали.

Занозу надо было спасать, его было от чего спасать — все доводы о том, что он способен постоять за себя безосновательны. Мальчику семнадцать лет, и восемь из них он прожил во власти своего безумного хозяина. А Хасан, вместо того, чтоб покончить с его ратуном еще в Алаатире, отыскать и убить тварь, раз и навсегда решив проблему, вообразил, что Заноза может справиться сам. Решил, что однажды это уже получилось, значит, получится снова.

Но Заноза не справился тогда, сто лет назад, не сбежал, преодолев кровавую связь. Он перестал быть, отказав себе в праве на существование…

Дайны Халька Алаа действовали по площадям. И он ошибся, когда сказал, что Хасан не увидит чудовищ. Своих Хасан не видел, их не было, но были чудовища Занозы. Те самые, из-за которых Заноза не мог спать.

А когда, все-таки, отключался — даже ему порой необходим был хотя бы час дневной спячки — от кошмаров они просыпались оба.

Эти сны Хасан предпочел бы не вспоминать, однако Алаа не оставил выбора.

* * *

Арса говорил. Рассказывал о своем поместье, о том, что устроил там конюшню и псарню. Сам он, как большинство мертвяков, пугал животных до усрачки, но, зная, что най любит лошадей и собак и ладит с ними, заранее позаботился о том, чтоб завести и тех, и других.

Заноза не слушал. Просто ждал.

Арса думал, что разговор с тийрмастером закончился ничем. Он понятия не имел, что любые разговоры с Алаа имели последствия… Но почему Алаа позвонил с телефона Хасана?

— Тебя лучше держать подальше от моря, чтоб снова не сбежал, но это же остров, там кругом море, — Арса пожал плечами. — Может, в этот раз ты и не захочешь убегать. Рядом Дроэда. Тебе понравится городской герб.

Герб со звездой и полумесяцем. В память о помощи, оказанной Дроэде османами во время Великого Голода[32].

Тийрмастер позвонил с номера Хасана, потому что…

Заноза услышал удаляющийся шум вертолетного двигателя. В кают-компании была отличная звукоизоляция, но что толку от нее против его слуха?

…потому что Хасана больше нет.

Звезда и полумесяц на гербе Дроэды. Арса уже не пытается шантажировать. Он убил Стива, с которым Заноза не виделся полсотни лет, он попытался и не сумел убить Ясаки, но начал он с Хасана. Он всегда убивал всех, к кому ревновал. И ни к кому в целом мире он не мог ревновать сильнее, чем к Турку.

Заноза хотел разозлиться, узнав о смерти Стива, а вместо злости пришла грусть, такая сильная, что парализовала без всяких дайнов. Арса мог бы и не стараться. Но сейчас, когда он понял, что Хасан… Что Арса убил…

Это была не злость. Нет. В груди, под ребрами заклубился горячий, колючий комок. Черный. Черный и душный, и от этой черноты, от этой духоты потемнело в глазах.

Нельзя, нельзя, нельзя!!! Лайза умела останавливать такие приступы, говорила «ты сойдешь с ума», говорила «думай о хорошем, или сойдешь с ума»… Но ничего хорошего не было. Не осталось.

Ничего.

И Заноза отпустил это. Чем бы оно ни было. Отпустил себя.

Из двух пистолетов — полные очереди. Тридцать шесть пуль в Арсу, сидящего вплотную, неуязвимого для выстрелов, но ошеломленного, не ожидавшего, что его дайны перестанут действовать. Арса не успел даже отшатнуться, когда пули пролетели сквозь его голову, не успел даже вскинуть руки, чтобы защититься от когтей.

Заноза рвал его, кусал, раздирал на куски. Руки то проходили сквозь Арсу, как сквозь воздух, то ранили мертвую, бескровную плоть. Прежде, чем ублюдок начал защищаться, он был исполосован, изрезан с головы до ног. С вырванной гортанью, с распоротым животом, путающийся в обрывках одежды, он швырнул Занозу через всю каюту, спиной в огромное окно.

Стекло не выдержало. Заноза прокатился по палубе, врезался в Хасана, изумленного донельзя, до такой степени, что даже завесу «тумана» не удержал. И прыгнул обратно в каюту.

Он не смог бы победить Арсу. Убить мог, тихо, тайно, исподтишка, но победить — никогда. Не в открытом бою. Он — нет. Но то, чем он стал… оно только это и могло, только драться и побеждать. Без оружия. Без дайнов. Без тени понимания происходящего.

* * *

За разбитым окном кают-компании два зверя убивали друг друга. Огромный, длинноволосый вампир, искромсанный так, что будь он человеком, умер бы уже два раза. И Заноза… нечто, похожее на Занозу. Нечто с когтями, в разодранном в клочья плаще, обезумевшее и неистовое.

Старший вампир был сильнее. Он был невероятно силен. И умел пользоваться своей силой, умел пользоваться неуязвимостью, умел драться, в отличие от Занозы, который никогда не был хорош в рукопашном бою, всегда полагался на огнестрельное оружие или на саблю.

Тот Заноза, настоящий, которого знал Хасан.

Этот вряд ли знал, что в мире существует такая вещь, как оружие. Как и его ратун, он был оружием сам по себе. Весь целиком. И на его стороне было огромное преимущество — он не существовал, а значит абсолютно ничего не боялся.

Замерев в двух шагах от окна, Хасан смотрел, как белоголовый бешеный зверь полоснул когтями по разорванному горлу ратуна, разрубая шейные позвонки. Как когти другой руки снова, снова и снова вбивались под ребра — достать до сердца, сквозь неуявзимую плоть, сквозь сверхъестественную защиту дайнов. Старший отбрасывал его в сторону, швырял о стены, крушил мебель, пытаясь создать хоть какую-то преграду между собой и потерявшей разум смертью. У него получилось бы справиться с любым вампиром, сколь угодно бесстрашным, сколь угодно сумасшедшим, вооруженным любыми дайнами. Но не с собственным най.

Дело было не в силе. Не в боевых навыках. Не в опыте и дайнах, накопленных за сотни лет.

Арса не мог победить Занозу потому, что любил его.

Заноза не мог проиграть Арсе потому, что ненавидел.

Кровь хлынула из всех ран на теле старшего вампира, алая, багровая, черная. Струей ударила из разорванных артерий. Потоком полилась из вырванного из груди сердца. Заноза отшвырнул Арсу, изуродованного, уже не способного к исцелению. Развернулся к окну.

Его глаза светились. Сияли синим, фосфоресцирующим огнем.

Хасан не успел уйти обратно в «туман».

С коротким рыком Заноза прыгнул к нему. И замер. Остановился, вместо того, чтобы рвануть когтями, впиться клыками, ударить — выбросив за борт с пятнадцатиметровой высоты.

От сияния его глаз почему-то зазвенело в ушах.

Хасан стоял. Не двигаясь. Не прикасаясь к оружию.

Hayvan… Это называлось hayvan. Воплощенные ярость, безумие и стремление убивать. Какая-то отрава в крови некоторых вампиров, превращавшая их в бешеных зверей. Малоизученное проклятие. Выяснить, что происходит с вампиром, когда hayvan вырывается на свободу, невозможно, потому что тварь убивает все, что видит. А когда hayvan спит, изучать нечего. Вампир с проклятием от вампира без проклятия ничем принципиально не отличается.

Заноза принюхался, раздувая ноздри. Издал странный, мурлыкающий звук. А потом скулой и виском по-кошачьи потерся о челюсть Хасана.

Вот… этого hayvan точно делать не мог. А Хасан точно не мог поднять руку и зарыться пальцами в перепачканные кровью волосы безумной, бешеной твари. Погладить его, уткнувшегося носом в плечо, как гладят собак. Свирепых и опасных собак, абсолютно преданных только одному хозяину.

Нет, он не был хозяином Занозы, а Заноза не был его собственностью. Но hayvan, похоже, считал иначе.

* * *

В первый раз в Февральской луне, когда Заноза впал в дневную спячку, уже через минуту они оба проснулись от кошмаров. Тогда первым порывом было — спасти. Если еще есть кого спасать. На грани сна и яви здравый смысл не нашел применения, там и не здраво-то думать не слишком получилось.

Они столкнулись в дверях между спальнями. Момент был… неловкий. Хасан чувствовал себя идиотом, Заноза винил себя в том, что сам не спит и другим не дает. Ну, и, вообще, проснуться днем от страшного сна — не самое нормальное поведение для двух взрослых и умных вампиров. Проснуться бы — полбеды, поверить в сон — вот это и впрямь было ненормально.

Несмотря на неловкость, однако, делать вид, что ничего не происходит они не стали. Все ненормальное могло быть опасным. Нормальное и то могло быть опасным. Выяснили, что сон увидели один и тот же — Хасану приснилась смерть Занозы, Занозе — смерть Хасана. В обоих случаях виновником был Лиэн Арса. И это все объяснило.

— Мне раньше не снилось, что он тебя убьет, — уточнил Заноза. — Раньше… всякое другое было.

Но последнее «раньше» датировалось сентябрем прошлого года. До событий в Рейвентире, до их встречи и до зачарования в Мюррей-мэноре. С тех пор Заноза в спячку не впадал. А обстоятельства успели измениться.

— Мы многовато списываем на постэффект дайнов, — признал Хасан, — но пока не найдутся другие объяснения, выбирать не из чего.

На том и разошлись. И больше на кошмары внимания не обращали. Если Занозе нужно иногда спать, значит, ему нужно иногда спать. Если это мешает спать Хасану, нужно набраться терпения и не верить в сны. Очень простое решение очень простой проблемы.

Сегодня дайны Халька Алаа едва не сделали кошмары реальностью, но именно благодаря им Арсу удалось обезвредить. Хасан мог бы убить его благодаря волшебной крови, благодаря подаркам фей, сделанным именно для того, чтоб он мог убивать кого угодно. Но то, что Заноза сам победил ратуна было лучше для всех.

Теперь старого мертвеца оставалось лишь уничтожить — о том, чтоб оставить его в разобранном состоянии, как источник старой крови, даже речи не шло — перегнать яхту в тихое место, где ей никто не заинтересуется, и избавиться от праха Слуг. Они должны были умереть и истлеть сразу после уничтожения хозяина.

Пока Слуги, спятившие, метались где-то в недрах «Тейдты», или сидели по углам, впав в кататонию от ужаса. В общем, не создавали проблем. Но сохранить им жизнь можно было, только поделившись кровью, а ни Хасан, ни Заноза этого делать не собирались.

Алаа тоже.

Он вошел в разгромленную каюту, осмотрел истерзанного, почти обезглавленного Арсу в луже крови, выглянул в окно:

— Приручили чудовищ? — поинтересовался с будничной вежливостью.

— Типа того, — ответил Заноза.

Уже нормальный Заноза. Более-менее. Полностью нормальным он и при жизни не был.

— Его сердце у тебя в руках.

Заноза как вырвал у Арсы сердце, так до сих пор и держал в руке. Неужели тийрмастер заговорил так, что его стало возможно понять? Вряд ли это хорошо.

— Нет, — Заноза помотал головой, даже не взглянув на сердце, — я его сожгу. Я не хочу.

А, ну все в порядке, все слова знакомые, но о чем речь, будучи в своем уме — не догадаешься.

— Он заберет Этьена, — сказал Алаа.

— Он уже убил его.

— Еще нет. Но заберет и убьет под черным солнцем, если ты не оставишь себе его сердце.

— Заткнитесь оба! — велел Хасан.

Что бы ни обсуждали эти двое, разговор Занозе не нравился, и прежде чем позволить им продолжать, следовало понять, что происходит.

— Переводи.

— Мне нужно съесть ублюдка, — Заноза впервые взглянул на полураздавленное, уже не кровоточащее сердце. — Допить кровь отсюда будет достаточно.

— Нельзя.

— Знаю. Но если я его съем, Стив уйдет туда, где черное солнце. А если сожгу, Арса его… переварит.

Съедать Арсу было нельзя. Отягощенная безумием душа, несъедобна. Арса не погибнет, он продолжит драться за себя, будет пытаться захватить власть над телом. Он и так заразил Занозу сумасшествием и проклятием hayvan, а съеденный заразит еще и собой.

Хасан знал Занозу не слишком давно, но уже слишком хорошо. И ясно было, что Арсу тот не сожжет, и никому не даст сжечь. И ясно было, что свобода Этьена Лероя была ему дороже собственной. Можно было отобрать сердце и спалить самому. Да, а еще можно было сразу отказать Занозе в праве принимать какие бы то ни было решения. И если уж говорить о съедении вампиров, то из всех присутствующих только Хасан и имел такой опыт.

Неоднократный.

Скорее всего, он за свои шестьдесят пять лет съел больше вампиров, чем кто угодно из населяющих Землю мертвецов.

— Давай, я, — он протянул руку. — Я хоть знаю, как это делается.

— Агащаз! — Заноза отступил и спрятал сердце за спину, — ты его сожрешь, спятишь, сделаешь со мной всякое… нет, пойми правильно, я не против, но у нас король уже старенький.

Хасан с подозрением взглянул на Алаа. Тот ведь все еще использовал «снимающие завесу» дайны, чтоб удерживать Слуг в недееспособном состоянии. Может, он с дайнами и свое проклятие распространял? То, что не позволяло понятно изъясняться.

— Сумасшедший не может быть Посредником, — объяснил Заноза, — кто будет короновать принца Ричарда, когда преставится король Филипп? Если не ты, то кто? Посредники только в Азии остались. Ты хотя бы европеец.

— Турок.

— Я тебя умоляю!

— Мистер Намик-Карасар, — осторожно произнес Алаа, — мне уже можно говорить?

Шайтан! Хасан же сам велел ему заткнуться.

Но кто мог ожидать, что тийрмастер выполнит распоряжение, да еще и поймет так буквально?

— Говорите, — Хасан не сводил взгляда с Занозы, который продолжал пятиться, — а ты переводи.

— Его сердце давно не его.

— Неправда! — Заноза зашипел. — Я не забираю души, у меня нет чужих душ, я не демон! Никаких душ не существует! И демонов.

— Ничего не изменится, — тийрмастер демонстрировал терпение, на какое Хасан только себя считал способным, — Заноза по-прежнему не сможет спать, ратун по-прежнему будет любить его, Этьен по-прежнему будет свободен.

— А вот это правда, — Заноза перестал шипеть, остановился и облизал окровавленные пальцы, — слышал, да? Никто ничем не рискует. А о том, что я днем не сплю мистер Алаа всегда знал, он же про всех все знает. Но никому не скажет…

Остановился. Потерял бдительность…

Они прыгнули одновременно. Хасан — к Занозе. Заноза — на верхнюю палубу. Там он вгрызся в сердце зубами и высосал остатки крови.

Хасан помнил, как это — поглощать чужую душу. Смертельный «поцелуй», для внешнего наблюдателя продолжающийся не больше двух секунд, для тех, кто вовлечен в него, длится часы, а порой и дни. Бой, начавшийся с первого глотка крови, продолжается до полного уничтожения одной из личностей. Так Арса все время с момента убийства Лероя сражался с его душой, пытаясь поглотить ее, «переварить», как говорил Заноза. Рано или поздно он сделал бы это — у безумцев неоспоримое преимущество в таких боях, а Арса, даже будь он нормальным, превосходил Лероя силой крови, и все равно победил бы.

Заноза стряхнул с пальцев оставшуюся от сердца пыль и опасливо глянул вниз:

— Ты меня бить не будешь?

— Evladın var mı, derdin var[33].

— Блин! Я вообще не ребенок!

— Тогда буду бить.

Мог бы, между прочим. По большей части рука на паршивца не поднималась, или, когда Заноза откровенно напрашивался, Хасан сдерживался просто из принципа. Сейчас Заноза не напрашивался, а рука очень даже поднялась бы, но… он же не сделал ничего плохого.

— Никакой разницы, — Заноза спрыгнул. Постоял, прислушиваясь к себе. — Никакой. Вообще. Я его по-прежнему ненавижу, но знаю, что он подох. Если б его ты съел, он был бы в тебе. Так или иначе. А во мне — нет. Меня же нет.

— Для того, кого нет, от тебя слишком много головной боли.

Ответом на полностью обоснованную претензию была лишь сияющая улыбка.

— Все умерли, — констатировал Алаа.

Что бы он ни имел в виду, прозвучало это, как хорошая новость.

Эпилог

Хасан, признаться, даже не слишком удивился, когда выяснилось, что «Тейдта» принадлежит Занозе. Так же, как не удивился тому, что Занозе принадлежит поместье в графстве Лаут в Ирландии, пара домов в Лондоне и какая-то неприличная сумма денег на разных счетах. Безумец Арса всерьез считал мальчика своим наследником. Верил, что имеет на это право.

Заноза не собирался оставлять себе ничего. Кроме души Арсы, которая, если верить Хальку Алаа, и так принадлежала ему все последнее столетие.

Хасан подарил ему новый плащ. Прежний пострадал еще в Бакеде от огня и грязи, а на «Тейдте» окончательно превратился в хлам. Оказалось, что плащ нужен Занозе куда больше яхты, поместья и домов. Что, опять же, следовало ожидать, но… было приятно.

На «Турецкую крепость» легли все заботы комеса, начиная с охраны тийрмастера, заканчивая поддержанием мира и порядка в тийре. Лероя не хватало. Без его опыта, связей, интуиции и способности понимать Алаа, выполнение обязанностей сильно осложнялось.

А Заноза по нему еще и скучал.

На Балканах в завершающую стадию входила подготовка к решающим событиям. И это тоже требовало все больше времени и внимания. Пока можно было обойтись силами Слуг, но уже началась разработка плана крупной воздушной наступательной операции, и в августе поездки в Белград было не избежать[34].

Об этом Заноза еще не знал. Телепатом он, в отличие от Лероя, не был, и даром предвидения, в отличие от Алаа не обладал. Если подумать, так у мальчика нет недостатков, одни достоинства. Предупреждать его о поездке в Европу Хасан не собирался. И брать с собой не собирался. Оставалось придумать, как вынудить Занозу оставаться в Алаатире, пока «Крепость» будет завершать дела на Балканах, но Хасан полагал, что, когда придет время, он разберется и с этой проблемой.

Что и говорить, тогда он действительно в это верил.

Наталья Игнатова Причастие мёртвых

Пролог

Меч — это ярость, а лук — это власть. Когда ты бьешься мечом, боги выбирают за тебя твоего противника, а когда ты стреляешь из лука, ты сам решаешь, чью жизнь оборвать. Когда ты с луком, ты уподобляешься духам и богам, потому что тот, кто умирает, не понимает, что с ним произошло, это выглядит, как явление природы.

Меч — это лицо самурая. Лук — это его темная сторона.

Минамото Синдзэн

После колледжа я не собирался поступать в Сандхёрст — отец хотел, чтобы я продолжил учебу в Германии, в Мюнхене. Новый университет, старые традиции, хорошая школа. Все против правил нашей страны и нашей семьи, где все мужчины служили в армии, но отец любил ломать стереотипы и ждал, что я буду поступать так же. Правильно делал. Если не я, то кто? Быть инженером гораздо интереснее, чем служить в кавалерии, это я знал задолго до того, как закончил колледж.

Я уехал в Мюнхен в июле, сразу после выпуска. Я поступил в университет. И стал бы инженером, лучшим в мире, можно даже не сомневаться. По крайней мере, именно это я планировал. Но в ноябре меня убили.

Глава 1

Это чёрное безумье –

Зверь выходит на охоту

За тобой.

Ведь сегодня полнолунье

Застилает мне глаза,

И я иду на бой.

Джем

Чевас опрометью летел вдоль ряда составленных друг на друга контейнеров. Подошвы ботинок, подбитые сталью, грохотали по бетону. Такими ботинками хорошо ломать кости, но в них невозможно убегать бесшумно. А сейчас стоило бы. Бесшумно и очень быстро. Белый Пес Турка, Бешеный Пес гнался за ним.

Зазор между нижним и верхним контейнерами — дюйм, не больше, но и это подарок. Чевас прыгнул. Взлетел на крышу нижнего контейнера — дюйма как раз хватило, чтоб оттолкнуться мысками ботинок и прыгнуть снова. На крышу верхнего. Там, наверху, он зажмурился, молясь святому Хуану. Нет, ни хрена он в святых не верил, но когда молишься, лучше получается отводить глаза. Главное вести себя тихо. Сейчас он снимет ботинки, спустится вниз и уйдет. Где там этот putito[35]?

Зная, что его уже не видно, Чевас, неслышно ступая, подошел к краю, глянул вниз. Бешеный Пес остановился прямо под ним, озирался, подняв голову, втягивал ноздрями воздух. Пес и есть. Говорили, что у него собачий нюх. Еще говорили, что он ни хрена не видит, типа ему любой свет глаза режет, и поэтому он всегда носит черные очки. Черные очки ночью. Да он в натуре долбанутый!

С двадцатифутовой высоты Бешеный Пес не казался страшным. Белоголовый пацан, которому и пива не нальют, потому как он не то, что на двадцать один, он и на восемнадцать не тянет. Росту пять с половиной футов, черные очки и плащ на полтора размера больше. Чего в нем бояться-то, madre? Надо просто пристрелить ублюдка! Отсюда это должно быть безопасно, и промахнуться невозможно — близко же. Несколько пуль в голову, а потом, пока он не может двигаться, пока пережигает кровь на то, чтоб восстановиться — спрыгнуть вниз, отрубить башку, вбить нож в сердце.

Но Чевас сейчас не хотел бы выдать себя ни единым звуком, ни одним резким движением.

Он не боялся. Уже. Просто незачем рисковать.

Поговаривали, что у этого гринго, которому едва исполнилась сотня лет, очень старая кровь. Старая, сильная. Страшная. Говорили, он выпил кровь и душу своего ратуна[36]. За это убивают. Всюду, даже здесь, в Алаатире, где никому до законов дела нет. А этот цел. Значит, врут про ратуна, но про старую кровь, может и не вранье. Что Чевас точно знал, так это то, что кличка Бешеный Пес — это, puto madre, добрый совет держаться подальше от долбанутого гринго. И кличка Белый Пес Турка — тоже. Но с Турком, хоть лучше и не шутить, всегда можно попробовать договориться. Турок нормальный мужик, он за порядок, он сам за порядком следит, не беспредельщик, не отморозь. Чевас думал, раз Пес — Турка, значит, Турок ему приказывает. Все в тийре знают, что Турок спускает своего гринго с цепи, когда дело край, когда по-хорошему не понимают, и по-плохому не понимают, и даже очень плохое уже не помогло. Вот тогда приходит время Белого Пса, и это — всё. Хуже этого ничего не бывает. Чевас думал, все остальное время Пес на цепи. Нельзя ему позволять бегать на свободе — надо соображать, он же бешеный!

В рассказы о том, что Пес может убить за всего-то одно дурное слово про Турка, Чевас не верил. Пес-то может, не вопрос, но Турок не даст.

А оказалось, что Турок не против.

И вот Чевас прячется на крыше контейнера в порту, ждет, пока гринго, который младше его, мельче его — но, madre, все равно сильнее! — ждет, пока этот гринго убедится, что потерял след, и уйдет. Боится стрелять, хоть это и безопасно. И не знает, что делать дальше. Потому что Бешеный Пес уйдет из порта, но не из города, и все равно не даст жить, убьет при первой же встрече.

Может, получится договориться с тийрмастером? Турок прислушивается к нему… да puta madre, это же тийрмастер, его все слушают, он тут главный! Пусть он скажет: мистер Намик-Карасар, ну не за что, право, убивать бедняжку Чеваса, ведь это правда, что вы с мистером Сплиттером охотитесь вместе, и это естественно, что о вас ходят разные слухи. Так что же странного, что глупый бедный Чевас повторяет их? Ведь не зря же он глупый. И неспроста он бедный. Он все понял и больше не будет.

Чевас так хорошо представил себе тийрмастера, который говорит это Турку. Прямо слово в слово услышал. Так по-дурацки никто больше не говорил во всем Алаатире. Они же правда вместе охотятся, Турок и Пес. Все знают, что это значит, так почему об этом вслух сказать нельзя?

Бешеный Пес снял очки, и Чевас увидел, что у него глаза накрашены. Натурально, подведены черным, как у бабы или какого-нибудь гота. Cojonudo[37]! Чевас подумал, что это же смешно! Турок охотится с парнем, который красит глаза! Смешно же, ну?! Но смешно не было. Густо подведенные черным глаза гринго были… как дневное небо. Чевас триста шесть лет не видел синего неба. Нет, он точно был не из тех, кто засматривается на парней, но небо днем, небо при свете солнца — когда еще получится увидеть такое? Турок охотится вместе с этим парнем, может каждую ночь смотреть на него. Турку повезло.

— Иди сюда, saukerl[38]! – Пес отвернулся, и Чевас раздосадовано подался ближе к краю контейнера. Он хотел видеть небо, он думал, что, может быть, увидит и солнце. — Я жду! — в голосе Пса было нетерпение.

Чевас не мог ему отказать: ради того, чтоб еще раз взглянуть в эти глаза, он был готов на все. Не убьет же. Кого он может убить, этот мальчик? И Чевас спрыгнул вниз с двадцатифутовой высоты. Вниз проще, чем вверх. И быстрее. Он прыгнул, и его стало видно, и синие глаза гринго прищурились. Черные очки еще не успели упасть на бетон, когда в руках Бешеного Пса появилось два пистолета.

Он расстрелял Чеваса на лету. Двенадцать пуль в голову. Всё как рассказывали, так он и убивает вампиров: сначала пули в голову, потом нож в сердце, а потом — огонь.

Неспособный пошевелиться, Чевас мешком свалился на землю, тело отдалось болью, не настоящей, но, madre, до чего же сильной! Последнее, о чем он взмолился богу, в которого не верил, это о том, чтобы все стало неправдой, чтоб Бешеный Пес исчез, чтоб его не было! Пожалуйста, Господи, пусть его не будет!!!

И Пса не стало.

Он исчез вместе со своими пистолетами, своим плащом и дурацкими черными очками. Хотя… нет. Очки остались валяться на земле. Чевас видел их краем глаза.

Надо пережечь кровь, чтоб исцелить раны, найти кого-нибудь, кого можно очень быстро съесть, кого-нибудь, кого не хватятся или хватятся не сразу. И надо забрать очки. Это трофей. Puta madre, настоящий трофей! Бешеного Пса больше нет! Об этом никому нельзя говорить, очки никому нельзя показывать, но его больше нет, и это главное!

* * *

Эрте сказал ждать на Рейлинплац, там, где открываются порталы. Как всегда, ничего не объяснил. И понятно было бы, если б он выделывался своим даром провидца, напускал туману, чтоб выглядеть значительней, так ведь нет, ему это не надо. Он просто так ничего не объясняет, не считает нужным, и все. Может, снисходи он до объяснений, они бы меньше ссорились. А может, и нет. Нелюбовь к приемному отцу тлела, как угли, иногда разгораясь до ненависти, но чаще, как сейчас, мерцала привычным глухим раздражением. Ну его к акулам! Мартин встретит, кого там надо встретить, потом сдаст Эрте с рук на руки, и дальше не его забота.

По другую сторону фонтана на мостовой засветился радужный круг, как масляное пятно на воде. Еще шесть секунд… Мартин выкинул сигарету в урну, встал, скрытый от портала подсвеченными водяными струями, машинально начал обратный отсчет. Радужные переливы становились все ярче. На шестой секунде круг вспыхнул так, что пришлось прищуриться, и погас. На площади у фонтана остался человек. Тощий подросток, белоголовый, как одуванчик.

Зачем Эрте могло понадобиться это чучело?

Ладно, надо дать ему осмотреться. Сейчас он злится или испуган. Через пару минут начнет удивляться, тогда можно будет подойти. А там всё как у психологов: отрицание, гнев, торги, депрессия, принятие. Скукота! Все выпортоши поначалу одинаковые.

— Долбаные феи! — услышал Мартин сквозь шум воды, — сраные, мать вашу, цветочные ублюдки, дюймовочки поиметые…

То, что новичок ругался как извозчик или автослесарь, это бы еще ничего, Эрте и не обещал приличного человека, Эрте, собственно, вообще ничего не обещал. Но то, что ругательства время от времени прорывались самым настоящим рыком, тяжелым, низким и непонятно где помещавшимся в этом недомерке, это было... это отчасти объясняло, в чем интерес. Новенький — нелюдь, нелюди бывают полезны. Но не до такой же степени, чтоб отправлять Мартина лично их встречать.

Взяв, наконец, на себя труд взглянуть на блондина повнимательнее, Мартин озадачился снова. Тот был мертвым. Или не-мертвым. Словом, из всех нелюдей, которых Хаос и судьба закидывали на Тарвуд, Эрте умудрился выбрать самый скучный и бессмысленный вариант — упыря. Днем бесполезен, ночью ограниченно функционален, тем же феям в подметки не годится, да еще и неконтролируем, пока не поест досыта. Ну… мит перз[39]. Эрте достал уже со своими закидонами.

Однако, поскольку достал его Эрте уже давным-давно, а новенький был не виноват ни в этом, ни в том, что оказался на Тарвуде, надо было объяснить ему, что произошло, куда он попал — встретить, в общем, по доброй тарвудской традиции.

Мартин обошел фонтан, оказался с пришельцем лицом к лицу и словно натолкнулся на синий, пронзительный, яростный взгляд. Подведенные расплывшейся черной краской глаза новичка, — штезаль[40], да он и правда совсем пацан, ему же и двадцати не исполнилось! — казались ненормально яркими. Не сапфиры даже, какая-то дикая, светящаяся ляпис-лазурь. Днем это, наверное, еще ничего смотрится, но ночью в дрожь бросает. Ночью цвет глаз должен быть не виден. Синие, карие, зеленые — в темноте все они кажутся черными.

В состоянии легкой ошарашенности Мартин едва не спросил новичка, зачем тот злоупотребляет спайсом. Но включил все-таки мозг — незачем злить и без того злющего упыря — и сказал:

— Привет, я Мартин. Мне тебя велено встретить и отвести. Ты вампир, так?

— Типа того, — отозвался парень, голос у него оказался низкий и чистый, — вампир, но дружелюбный.

— Угу, — Мартин вздохнул, — дружелюбный. Я вижу.

То ли он привык, то ли глаза перестали быть такими яркими, но теперь на новичка можно было смотреть не передергиваясь. Совсем мальчик, не то что двадцати, а даже и восемнадцати еще нет, пожалуй. Смешной. Сколько у него сережек в ушах? Штук по двадцать в каждом, похоже. И колец на пальцах столько же. Юный панк, очень грозный и очень злой. Тарвудский портал штука недружелюбная, прежде чем выплюнуть очередную жертву сюда, на Рейлинплац, он мотает ее внутри себя, как в миксере. Этому еще повезло, что на нем плащ из толстой кожи, почти доспехи. Был бы в какой-нибудь джинсе или в шелках, как многие, выпал бы сюда в лохмотьях. Пришлось бы, чего доброго, еще и шмотки ему покупать. Эрте, мит перз…

Впрочем, Мартину уже и самому было интересно.

— Я Заноза, — сообщил упырь и посмотрел в затянутое тучами небо. — А что, звезд нет? Это то место, где небо белое и солнца не бывает?

— Солнце здесь бывает, и еще как, и небо синее. Просто сейчас ночь и облачно.

— Ага. Значит, чертовы феи меня не прикончили, а только куда-то выкинули. И куда? Где я? Какой это город? Или страна? Блин, говоришь-то ты по-английски, но я акцент разобрать не могу.

Он знал про Ифэренн. Все интереснее и интереснее. Кто из упырей знает о нем? Маги какие-нибудь, ученые, мистики, но не припанкованные же пацаны с расплывшейся вокруг глаз подводкой.

— Не спеши, — сказал Мартин, — это не страна и не город. Ты на Тарвуде, на острове посреди Хаоса. И говорю я по-итальянски, но у Тарвуда есть такая особенность: здесь все понимают всех.

— Глоссолалия, — буркнул Заноза. — Пятидесятники не ошиблись насчет чуда, но промазали планетой. Про остров в Хаосе херня какая-то. Типа, это что, единственный кусочек порядка посреди бардака? Не бывает такого, — он мрачно огляделся, и, кажется, вид ярко освещенной цветными фонарями площади, витрин уютных кафе, в этот час почти пустых, разноцветных струй фонтана, омывающих ледяную статую приподнявшейся на цыпочки юной девушки — словом, вся красивая и мирная картинка ночного Тарвуда не доставила ему радости. — Не бывает, потому что хаос повсюду, — подытожил упырь.

— Хочешь верь, хочешь нет, — Мартин пожал плечами. — Тут, между прочим, и эльфы есть.

— Еще бы их тут не было, раз меня сюда феи закинули. Суки… — Заноза оскалился. Клыки у него оказались не такими, как у вампиров в фильмах, а длинными и тонкими, как у кобры.

В представлении Мартина Ифэренн и феи между собой сочетались вполне логично, но джинсы, и берцы, и плащ из тяжелой кожи, и все эти серьги, браслеты и кольца из титана и анодированной стали не подходили ни феям, ни Ифэренн. Точнее, у фей и такого добра хватало, а в Ифэренн Занозу в его кожаных шмотках приняли бы именно за вампира, а не за панка, но то феи и Ифэренн, а то англоязычный парень из…

— А ты откуда? — спросил Мартин.

— Алаатир… scheiße[41], нет… Лос-Анджелес, Калифорния, — Заноза снова огляделся и тихо выругался. — Теперь надо называть не только город и штат, но еще и страну? И долбаную планету?

«Теперь надо называть»? Мартин все ждал, когда он скажет, что ему нужно домой. Всем всегда нужно домой, у всех всегда дома неоконченные дела, друзья, любимые, снова неоконченные дела, да вообще вся жизнь. Но чем дальше, тем больше создавалось впечатление, что Заноза возможности вернуться даже не рассматривает. Может, потому что мертвый? Никакой «всей жизни» у него нет, так что и терять нечего?

— Что у Кошака к тебе? — спросил он, полагая, что раз уж Эрте ничего не рассказал, то можно навести справки с другой стороны. — Давно вы знакомы?

Упырь вдумчиво обшаривал карманы, сосредоточенный, мрачный. В конце концов извлек смятую пачку «Житана» и вытряхнул из нее в ладонь раскрошенные сигареты. Все-таки портал не пощадил и его, кожаный плащ не панацея.

— С кошками не знакомился, мне столько не выпить, — Заноза высыпал сигареты обратно в пачку, обвел площадь прицельным взглядом и запулил «Житан» в ближайшую урну.

«Хороший бросок, — отметил про себя Мартин, — для того, чьи возможности уже ограничены Ядром, даже очень хороший».

— Ты его можешь знать, как лорда Эрте соги Алакрана.

Он не увидел в синих глазах узнавания и махнул рукой:

— Акулы с ним, с Эрте, — достал свои сигареты, протянул Занозе открытую пачку. — Угощайся. Что дальше думаешь делать?

— Для начала узнать, как тут зарабатывают деньги, не нарываясь на проблемы. — Заноза взял у Мартина сигарету, и, когда щелкнула зажигалка, почему-то прищурился. Прикурил так осторожно, как будто крошечный огонек мог обратиться в огромную пасть с клыками и откусить ему голову. — А потом, — он выдохнул дым, — узнать, как тут нарываются на проблемы, нарваться и начать зарабатывать нормальные деньги. Независимо от наличия эльфов. И еще мне нужны очки. Черные. Или место, где не так светло. Лучше прямо сейчас, — он щурился все чаще, моргал; глаза, правда, по-прежнему были очень синими и слишком яркими, но теперь Мартин эту синеву почти и не видел из-за постоянно опущенных ресниц.

Ему здесь слишком светло? Среди ночи? Слишком светло от безобидных цветных фонариков? Зачем он такой мог понадобиться Эрте, если они даже не знакомы?

— Ладно, пойдем в Парк, — Мартин направился через площадь, прикидывая, какие улицы тут потемнее, и насколько безопасно будет идти с упырем по тем из них, что хуже всего освещены. Насколько безопасно для упыря. Ему еще много неприятного предстоит узнать о Тарвуде. Рано или поздно захочет домой, никого это не минует.

В Парке было темно, а еще в Парке была осень. А в городе весна. И Заноза ненадолго остановился под аркой кованых ворот, принюхиваясь, оглядываясь, потом сделал несколько шагов вперед, подобрал упавший лист и отпустил, глядя, как тот мягко спланировал ему под ноги.

— Опять феи? Здесь осень или весна?

— В Парке чаще осень, — Мартин сунул руки в карманы, дошел до лавочки и сел, вытянув ноги. — Присаживайся, чего стоять? В Золотом Лесу вообще всегда осень. В Садах весна и лето. В Боголюбовке вечное лето. А в городе и на остальном Тарвуде нормальная смена времен года. Май у нас сейчас. Преимущественно. Ты есть хочешь?

— Мертвяки всегда есть хотят, — отозвался Заноза, который уселся на другом конце лавочки, — но если ты спрашиваешь, голоден ли я, то нет, пока нет. Как здесь охотятся? На кого? Кто выделяет охотничью зону? Сколько тут других вампиров и где их искать?

— Охотятся, в смысле, кого едят?

— Да люди, так-то, не еда, мы просто кровь их пьем.

— Мне люди без разницы, хоть едой их называй, хоть донорами. Моих не тронешь, и я тебя не трону, убивать без повода никого нельзя, вот и все правила. Моих людей я тебе покажу, их немного. А бодрствующих вампиров кроме тебя в Тарвуде нет, так что ешь, кого захочешь. Кроме того, в таверне Мигеля всегда можно купить кровь в бутылках. Там, кстати, и номер можно снять, и так мы, пожалуй, и сделаем. Теперь о социализации, — лексикон Занозы подошел бы испорченному восьмикласснику, и знания длинных слов не выдавал, но Мартин помнил его заявление про «глоссолалию», и, понятия не имея, что это за штука такая, предположил, что упырю знакомы слова любой длины и сложности. Просто он хорошо притворяется. — Тебе нужно будет получить аудиенцию у княгини. Паспорт, подъемные, возможно, какая-нибудь работа. Ты что умеешь делать?

— Как обращаться к княгине? — в свою очередь поинтересовался Заноза.

— Без понятия. Это у людей надо спрашивать. Я-то демон, я с ней по имени. Так что ты умеешь делать?

— Ты… что? Кто? — кажется, в первый раз с того момента, как прошел первый приступ ярости, Заноза проявил хоть какие-то эмоции. — Демон? Настоящий?!

Боги, да какой он восьмиклассник? Он детсадовец! «Уау! Круто! Демон!» — Мартин это у него на лице увидел так ясно, как будто вдруг научился мысли читать. И сам от себя такого не ждал, но восхищение оказалось приятным.

— Настоящий, конечно, — ответил он небрежно. — Какой же еще?

— А летать ты умеешь? — Заноза развернулся к нему всем корпусом. — У тебя крылья есть?

О том, чтобы разочаровать его, даже думать не хотелось. Что ж такое? Нельзя так вестись на глупый детский восторг.

— Нет, летать не умею, и крыльев нет. Зато есть когти и зубы.

К удивлению Мартина, и, надо признаться, к немалому его облегчению, в изумленном и восторженном взгляде не появилось и тени разочарования. Заноза помотал головой и уверенно сказал:

— Крылья есть. Не может не быть. Но хрен с ним, сделаем вид, будто я тебе поверил. Если б у меня были крылья, я бы тоже их первому встречному не показывал. Так что ты спрашивал? Что я делать умею? Чувак… — он ухмыльнулся, — да буквально всё. Не проси меня писать стихи, рисовать или загорать, а с любым другим делом я справлюсь. Если же говорить о предпочтениях, — он ненадолго задумался, — я программист, но в сраной Небывальщине это никому не нужно, а еще я инженер, и это по-любому нужно где угодно, даже в Небывальщине.

Мартин очень сильно сомневался, что Эрте нужен инженер. Или программист. Что-то этот упырь мог еще. Но «что-то» в списке, состоящем из слов «буквально всё», могло оказаться чем угодно.

— Слушай, — сказал он, раздумывая над тем, что собирался предложить, — у нас с женой тут… агентство. Разовые контракты на… разную работу. Не на Тарвуде. Там и программист может понадобиться. Хотя обычно нас больше хакеры интересуют. У тебя с этим как?

Лицо у Занозы стало скучным, а улыбка — натянутой.

— Я, на хрен, без понятия, о чем ты говоришь, — отбарабанил он голосом, который больше подошел бы роботу, а не парню, который только что буквально искрился от эмоций, — взлом данных это нарушение закона. Но если, скажем, ты проимел какую-то свою информацию, или доступ к каким-то своим базам, или контроль над каким-то своим бизнесом, то, — он снова улыбнулся по-настоящему, и снова показался живым, — без проблем. Честно, чувак, не написано еще кода, который я бы не смог сломать. Я лучший, — он помолчал пару секунд и добавил задумчиво, как будто не хвастался, а констатировал нечто общеизвестное, — в этом лучший, и во многом другом.

С бахвальством и излишней самоуверенностью Мартин сталкивался не раз. Они с Лэа выпроводили из конторы немало придурков, воображавших о себе невесть что и не способных подтвердить хотя бы десятую часть заявленных талантов. Даже если делать поправку на Тарвуд, превращавший профессионалов в неумех, а неумех — в полное ничтожество, люди все равно переоценивали себя так же часто, как недооценивали. А придурки еще чаще. Но вот с таким хвастовством, вдумчивым, сдержанным и притом ну совершенно же разнузданным, раньше встречаться не приходилось.

— В таверну мы всегда успеем, — решил Мартин, — а сейчас пойдем-ка дойдем до конторы. Там есть анкеты, тесты, сориентируем тебя… профессионально. А может, от Эрте уже пришло что-нибудь, тогда разберемся, чего он от тебя хочет.

Город был большим. Мартин не знал точно, сколько в нем жителей, но места хватало всем, а в сложные времена, когда пришлось столкнуться с нападением извне, из-за пределов Тарвуда, внутри городских стен удалось разместить всех или почти всех обитателей острова. За исключением охотников, живших семьями на отдаленных хуторах. Но до тех и солдаты, занимавшиеся эвакуацией, не добрались, куда уж там пришельцам. Как хуторяне сами находили тропинки к своим домам в глухом лесу, оставалось для Мартина загадкой. Он не лесной демон, он городской, ему ночные безлюдные улицы милее самых веселых солнечных лужаек.

— Тут не заблудишься, — объяснял он Занозе на ходу. Упырь помалкивал, даже, кажется, по сторонам не смотрел, только щурился, когда выходили на освещенные фонарями участки. — Вон там, далеко, видишь? — черное, высоченное. Это Пик Генри, он у нас считается севером. Вместо Полярной звезды. Его отовсюду видно.

Он надеялся, что не ошибся, что Лос-Анджелес — это земной город, и Калифорния — земное название. Заноза его догадок насчет Полярной звезды не подтвердил и не опроверг, только кивнул.

— Мы с тобой идем по Средней слободе. Скоро придем в Ларенхейд, это деловой район, нежилой. Их два, Южный и Северный, по обе стороны от рыночной площади, — Мартин достал сигареты, вытащил одну и на ходу протянул Занозе пачку: — Забери себе. У меня еще есть.

— Ок, спасибо, — упырь вытянул сигарету и снова, как в первый раз, ощутимо напрягся, когда Мартин поднес ему зажигалку.

Что с ним такое? Как он вообще курит, если для него сигарету поджечь — проблема?

— Нам с тобой в Северный Ларенхейд, — сказал Мартин, чтобы не задумываться о том, что и так выяснится рано или поздно, — как раз на границу между ним и Средней слободой. Можно было бы напрямик пройти, но в Ларенхейде светло слишком. Фонари, витрины, реклама, еще и некоторые офисы всю ночь не закрываются — те, что с Портом, например, дела ведут. Мы с Лэа тоже иногда работаем по ночам. В общем, лучше обойти и по переулку к дому пробраться. А там, — он махнул рукой на маячившие слева башни и шпили, — замок Хартвин. Туда пойдешь, когда княгиня тебе аудиенцию даст, возможно, уже завтра после заката. Еще в замке разные службы: казначейство, госпиталь, казармы Гарнизона, казармы Стражи…

Наверняка было еще что-то, что-нибудь, связанное с налогами там, или с экономикой, с управлением островом, короче. Мартин не очень представлял, что именно. За Гарнизон и Стражу мог поручиться: и с теми, и с другими приходилось иметь дело. А все остальное было как тот лес. В нем вроде и есть тропинки, но где они и как их искать — непонятно. Да и зачем вообще в лес ходить?

— Квартал к югу от замка называется Замковым. Особняки, парки с фонтанами, своя охрана на улицах. Не стражники, а нормальные. Там жить дорого, но приятно. Хорошие соседи, если тебе нравятся соседи, которые к тебе не лезут.

— Идеальные, — заметил Заноза. — Но я тебе скажу, Мартин, если все так, как ты говоришь, то соседи друг к другу должны не просто лезть, а, мать их, ввинчиваться. В дорогом районе у всех со всеми отношения зашибись, и все про всех буквально всё знают. Если, конечно, это не Англия. Но это не Англия, это Тарвуд. Так с фига ли в Замковом квартале соседи друг друга сторонятся?

— Нет, ну я не сказал «сторонятся»… — Мартин задумался.

Соседи у них были неплохие. Через улицу жила семья Венцки, Захария и Магда. Их сын, кажется, служил в Гарнизоне — Мартин пару раз видел его в форме. А дом рядом принадлежал эльфийке Сагите, красивой и полностью сумасшедшей. Сагита иногда закидывала к ним во двор куски протухшего мяса. Не со зла, а потому что была уверена: тухлое мясо — любимое лакомство демонов, а холодильника в ее доме не водилось.

Мясо Мартин неизменно убирал. Сагита, наблюдавшая за ним из диких зарослей, в которые давно превратился ее сад, убеждалась, что он и правда любит тухлятину — других причин для того, чтоб забрать и унести со двора двух-трехкилограммовый кусок вонючей оленины, она не видела — и выхода из этого порочного круга Мартин не находил. Даже если подарить Сагите холодильник, часть оленины она все равно будет держать в тепле в качестве особого демонского угощения.

А Венцки никогда их с Лэа не доставали, не приходили в гости и не приглашали к себе. Хотя вообще-то, если вспомнить, приемы они устраивали часто. И сами, нарядные, уходили по гостям чуть не каждые выходные. И остальные соседи между собой как-то общались. Да вон, начиная с апреля раз в две недели пикники в Парке, на берегу озера Чарауниц, там почти весь Замковый бывает. Заноза прав, тут все друг друга знают и кучу времени вместе проводят. Получается, что только к ним с Лэа не лезут. Или уже можно говорить не «не лезут», а «сторонятся»? Интересно, почему? Точно не потому, что он демон. Демоном он всегда был, и никому это раньше не мешало.

Мартин задумался было над тем, когда закончилось «раньше» и началось «сейчас», но увидел, что окна агентства освещены.

— Вон тот дом, — показал он, — и, кажется, я прямо сейчас познакомлю тебя с Лэа. Хорошо, что ей блондины не нравятся.

* * *

Всё было неправильно. Абсолютно всё. Ничего и не могло быть правильным в Небывальщине, но понимание того, что неправильно — это так, как надо, никогда не помогало.

Заноза злился. Злость постепенно превращалась в бешенство. Беситься было нельзя, злиться тоже, а насколько еще хватит его умения притворяться, он не знал. И от этого злился только сильнее. Он терпеть не мог притворяться. И он остался без оружия, а значит, в любой момент любая угроза могла показаться чрезмерной. Он понятия не имел, что тогда сделает, и таким образом сам становился угрозой, не просто чрезмерной, а еще и непредсказуемой.

Собственный характер должен был бы бесить сильнее всех внешних обстоятельств, да только Заноза слишком себя любил.

Еще он знал, что демону могут быть нужны его эмоции, следовательно, демон мог специально его провоцировать. Но это знание оставалось в той части разума, где хранились свидетельства о невозможном. То есть явления, о существовании которых он точно знал, но в которые не поверил бы, даже ткни его носом. Демонов не бывает. Они есть, это факт, но их не бывает. Знания о демонах бесполезны, и то, что они где-то подхвачены и сложены в памяти, полезными их не сделает. А еще… безотносительно демонов вообще, этот конкретный демон, назвавшийся Мартином, ни хрена ни на что его не провоцировал. Искренне хотел помочь и так же искренне любопытствовал. Заноза злился и на него тоже, но злился за то, в чем Мартин был не виноват и за что не мог отвечать. Занозу бесило, что у этого демона есть все, чего сейчас нет у него. Есть дом, есть деньги, есть оружие — две сабли Мартин носил открыто, в портупее на поясе — есть знание ситуации и умение в ней ориентироваться.

Чего не хватало больше, трудно сказать. Оружия? Да, пистолеты было жаль, они сгинули в утащившем в Небывальщину вихре, а без них... сложно. Но не сложнее, чем без денег. И не сложнее, чем без понимания своего места и своих возможностей. Короче, сложно было без всего, чего не было. Без всего, что было у Мартина. Только Мартин в этом не виноват.

«Думай про позитив», — сказал себе Заноза.

Слова привычные, они уже давно до того привычные, что смысл потерялся, понимание превратилось в рефлексы. Сказано «думай про позитив» — и мысли сами переключаются на поиск хоть чего-то хорошего.

Это Лайза научила. Давно еще. В те времена, когда хорошего вообще ничего не было. Выбор был: или стать как она, или найти способ все изменить. Стать как Лайза получилось бы само, и даже казалось, что так и надо, что это лучше всего. Вот тогда она и научила, что нужно думать о хорошем. Без разницы, что его нет. Что-нибудь есть все равно. Тогда он думал о Лайзе… ну, и еще о разном. Тогда было гораздо хуже, чем сейчас. Сейчас… лучше?

Заноза искоса глянул на Мартина. Хорошо уже то, что они одного роста. Значительная часть мужского населения Земли смотрела на Занозу сверху вниз, и это было не так уж плохо, потому что им приходилось наклоняться, чтоб не упустить его слов, а тот, кто склонился, уже проиграл. Но это бесило, потому что он тоже мог бы быть высоким, если бы прожил подольше, если бы обстоятельства сложились иначе.

Нет, не похоже на мысли про позитив. Заноза заставил себя переключиться. Итак, Мартин. Невысокий, непонятный, красивый. Породистый. Зеленоглазый брюнет, такие женщинам нравятся, в романах и в кино нарасхват. В реальности женщинам нравились мужчины настолько разные, что у зеленоглазых брюнетов просто шансов не оставалось. Где уж стройному черноволосому красавцу, похожему то ли на корсара, то ли на танцора, тягаться с лысоватыми пузанами, сутулыми очкариками, бородатыми громилами, старперами в смокингах и шизанутыми преподавателями физики? Имя им легион, самым разнообразным, до того нетипичным, что синеглазым блондинам и зеленоглазым брюнетам как представителям классических романтических типажей просто ловить нечего.

«Что плавно переводит тему размышлений про позитив к черноглазому мистеру Намик-Карасару», — Заноза ухмыльнулся. Это и правда был позитив. Хасан уже к утру его потеряет. К завтрашней ночи начнет искать. Сразу не найдет, это ясно, но Чеваса точно выцепит. Этот pisser[42] был последним, кто о них трепался вслух. Не поверил, придурок, что за длинный язык можно укоротиться на голову.

И ведь не укоротился…

Заноза сердито зашипел. Мартин бросил на него вопросительный взгляд. Пришлось сделать вид, будто свет из окон режет глаза. Он резал, но не так уж сильно: жалюзи были опущены, а чтобы защититься от лучей, пробивавшихся сквозь щели, достаточно было прищуриться.

Ну и что тут? Кованая вывеска над дверью. И непривычно незнакомые буквы.

Заноза сбился с шага, до того это оказалось неожиданно. Он знал все алфавиты всех языков Земли, доросших до письменности. Даже не подумал, что здесь не Земля, и от его знаний никакого толку. Обнаружив, что не может читать, он в первый раз с момента, как попал в заколдованный смерч, почувствовал себя… неуютно. Это тоже решаемая проблема, такая же как деньги, такая же как жилье и оружие. Но деньги, жилье и оружие он всегда добывал себе сам, и знал, как существовать без них, а умение читать — это же как кровь. Как без него? Невозможно!

— Что? — спросил Мартин. И тут же сам понял: — Язык, да? Буквы-то быстро выучить, не парься. Тут написано «агентство «СиД». Я Мартин Соколов, а у Лэа фамилия Дерин. Просто сложили первые буквы вместе. На родине Лэа сидами называют фейри.

— Угу…

Мартин прав: если понимаешь язык, научиться читать не проблема. Достаточно один раз увидеть алфавит и узнать, как произносятся буквы. Ему уже не два года и самый сложный этап, складывание слогов в слова, заново проходить не придется. А Дерин — ирландская фамилия, и фей сидами называют ирландцы. Только этого не хватало! Но если эта Лэа с Земли, и если с Тарвуда можно выбраться, то наверняка можно выбраться с Тарвуда на Землю.

Чевас завтра ночью будет убеждать Хасана, что Бешеный Пес просто исчез. Был шанс, что Хасан ему не поверит и упустит ниточку, ведущую к Данке и феям. Если Лэа с Земли и если на Землю можно вернуться, то и хрен бы с ним, с Чевасом, пусть Хасан его так без толку и убьет, это будет уже не важно.

Дверь, кстати, хорошая. Какая-то даже чересчур хорошая для так хорошо освещенного района. А хорошо освещенный район как-то очень уж безлюден для центра города. Ночь-то еще не поздняя, для прогулок самое время. И гулять тут есть где: вокруг площади с фонтаном до хрена же разных заведений, культурных и не очень. Небезопасное, стало быть, место город Тарвуд на острове Тарвуд. Много света, мало людей, крепкие двери в хороших районах, а в нехороших, наверное, решетки на окнах, и ни одна здравомыслящая леди не выйдет на улицу без перцового баллончика в кармане. Мартин говорил про стражу, мол, в замке есть казармы. Замок недалеко, вон она, стена, монолит чернее черного неба, а стража где? Мартин сказал, что в Замковом районе улицы патрулируют «не стражники, а нормальные». «Нормальные» означает — не купленные? Соблюдающие закон? Или как раз купленные жителями Замкового? Что ж, при любых раскладах не так здесь и плохо. Если б не нужно было домой, если б домой не нужно было позарез, здесь можно было бы остаться и осмотреться. Слишком много интересного и непонятного, чтоб просто все оставить и уйти.

Но нет уж, нафиг! Дома интересного и непонятного куда больше, а еще там Турок, и он один пропадет.

Глава 2

А следом за этим шальным человеком,

Словно скользящий по комнате блик,

Ошеломлена своим же побегом

От мира грез и гнета улик,

Идет девчонка — принцесса-гулена,

Ее шаги звенят об асфальт

Чистейшим звоном камертона,

В котором абсолютно немыслима фальшь.

Светлана Покатилова

Мартин знал, что Лэа почему-то считают некрасивой. Он не встречал женщин красивее никогда и нигде, за все свои две тысячи лет, во всех мирах, в которых довелось побывать. Но люди смотрят на других людей иначе, чем демоны, и люди видели Лэа как-то иначе, чем он.

Приемная пустовала, кабинет тоже. Мартин кивнул Занозе на одно из кресел:

— Давай свой плащ и садись. Лэа в арсенале, кажется.

Заноза помедлил, но все же снял плащ, оказавшийся тяжеленным. Чем таким у него были набиты карманы, кирпичами или свинцовыми чушками? Черную, без рисунков и надписей, футболку пересекали ремни кобуры скрытого ношения, но оружия не было. Зато по обеим рукам от локтей к запястьям скатились, звеня, десятка полтора разнообразнейших браслетов. Широкие, узкие, с подвесками и без, браслеты-цепочки, браслеты-наручи, браслеты с чеканными узорами, браслеты гладкие, без узоров вообще. В сочетании с унизывающими пальцы кольцами и несчитанными серьгами в ушах это выглядело уже даже не забавно. В таком количестве украшений явно был какой-то смысл.

— Куда стволы девал? — поинтересовался Мартин, вешая плащ на распялки в стенном шкафу.

— Проимел в долбаном урагане над Канзасом. Ты что, издеваешься?

Все ясно. Каким-то образом пистолеты он потерял, когда оказался в портале. Может, в руках были? Интересно.

— Во время перестрелки накрыло? — Мартин всем своим тоном постарался дать понять, что и не думает издеваться. — В Тарвуд часто выносит прямо из боя и вообще из критических ситуаций. Многим порталы жизнь спасли.

Упырь зыркнул на него так мрачно, что стало ясно: лучше б Мартин издевался. Даже смешно размазавшийся макияж не смягчил вспыхнувшей в синих глазах злости.

— Мою жизнь спасать уже сто лет как не надо.

— Ну, не-жизнь. Да ладно, не хочешь, не рассказывай. Сейчас я Лэа позову. Познакомитесь.

Он собирался сходить за женой, но она сама появилась в дверях. В одной руке пластиковый арбалет, в другой — коммуникатор, рукава комбинезона закатаны до локтей, на поясе ножны с кишкодером. Сразу видно: дама в офисе, в рабочей одежде. Дресс-код это важно.

— Мартин! — Лэа вприпрыжку пронеслась через кабинет, на ходу бросив арбалет в кресло. — У господина Эрте для нас задание.

Она обняла его свободной рукой, чмокнула в губы, сунула под нос коммуникатор:

— Вот, почитай. Вампиррры!

И тут Заноза поднялся из кресла и, к изумлению Мартина, поклонился Лэа:

— Добрый вечер, миссис Дерин-Соколоф.

Одним прыжком Лэа оказалась у дверей. Когда она успела схватить с кресла арбалет — непонятно. Чего испугалась, Мартин тоже не понял. Сам он на несколько секунд растерялся, переводя взгляд с Занозы на Лэа и с нее на Занозу.

Они были похожи! Нет, не как брат с сестрой, но… кокрум[43], да, как брат с сестрой! Светлые волосы, светлые глаза, черты лица тонкие, как у эльфов. У Лэа волосы пшеничные, а глаза серо-голубые, Заноза — беловолосый и синеглазый, вот и вся разница. Они даже ростом и сложением походили. Лэа, с ее спортивной фигурой и короткой стрижкой, вообще часто принимали за мальчика. Правда, Заноза, даже отрасти он волосы подлиннее, не сошел бы за девчонку, но походить на Лэа ему это не мешало.

Мартин постарался не ухмыльнуться, ситуация к веселью не располагала.

— Откуда ты взялся? — спросила Лэа.

Она держалась на расстоянии, но можно было не сомневаться, что, дернись Заноза слишком резко, Лэа вмиг окажется достаточно близко, чтобы перерезать ему горло.

— Арбалет же не заряжен, — в голосе упыря было неподдельное удивление. — Миссис Дерин-Соколоф, я пришел с Мартином только что.

— Не гони! — замечание насчет того, что арбалет не заряжен, Лэа проигнорировала. — В коридоре камеры. Я видела, как Мартин пришел, он был один.

— Меня камеры не видят, — сказал Заноза медленно, провоцировать Лэа он явно не хотел, независимо от того, может ли она выстрелить. — Еще у меня нет тени и отражения.

— Мартин, — Лэа вздохнула, — это что? Опять какой-то мальчик-демон? Где ты их, блин, находишь? Что тебя на нормальных не тянет? Ты посмотри, он же размалеван, как… — она не сказала вслух, как кто, вместо этого спросила, то ли зло, то ли устало: — Ему хоть пятнадцать-то есть?

Это была Лэа. Это была та черта ее характера, которая иногда восхищала Мартина, а иногда, в зависимости от ситуации, становилась утомительной. Готовность драться с любым, кто ей не понравится, и ревность ко всему, что двигается. Раньше Мартин думал, что ко всему, что двигается и дышит. Теперь последний пункт можно было вычеркивать — Заноза не дышал.

— Лэа, — он подошел к жене, поцеловал ее в щеку, — это Заноза, он вампир, новичок на Тарвуде. Эрте попросил меня его встретить.

Лэа фыркнула и тряхнула головой.

— Что тут смешного? Не ври, что не смеешься! Между прочим, если бы ты побольше рассказывал мне о своих делах с господином Эрте, я бы… ладно. Привет, Заноза, — бросила она, — приятно познакомиться, я Лэа. А ты чего мне поклонился? Перепутал с кем-то?

Упырь озадаченно нахмурился. Мартин очень, очень старался не смеяться. Перепады настроения любимой жены были еще одной гранью ее невероятной и опасной красоты. Привыкай, Заноза, привыкай. Ты ведь тут задержишься, тебе с Лэа часто придется дело иметь.

— Я так привык, — ответил Заноза задумчиво, как будто осмыслял собственное поведение, — леди входит, нужно встать и поклониться. Вы — леди.

— Что, правда? — Лэа хмыкнула.

— Вы живете в самом дорогом районе города, ваш офис занимает целый дом в Даунтауне, вы замужем за демоном, который накоротке знаком с правительницей Тарвуда, и вы можете себе позволить обругать совершенно незнакомого человека, — перечислил Заноза, не моргнув глазом, — настоящая леди. Еще вы очень красивая, — добавил он неожиданно, — а это самый верный признак.

— Ну, если самый верный, тогда зашибись! — Лэа широко улыбнулась. — Только давай на «ты». Тебе религия позволяет с настоящими леди на «ты» разговаривать? Мартин, так он вампир? И только что из портала? Он голодный, наверное. Ты же его не накормил, это к гадалке не ходи, сразу прогрузил за дела. А он сейчас совсем оголодает и на нас накинется. Заноза, сиди здесь, никуда не уходи!

Она развернулась и вылетела из кабинета, только дверь хлопнула.

— Это Лэа, — сказал Мартин.

— Ага… — Заноза кивнул, — я понял. Офигеть!

Он сто шестнадцать лет не видел своего отражения в зеркале, но знал, как выглядит: под рукой всегда была парочка хороших художников, которые при необходимости за каких-нибудь полчаса могли нарисовать его портрет с фотографической точностью. Синеглазая блондинка Лэа походила на него так сильно, что сходство почти зачаровывало. Такая красивая! И такая же резкая. Хорошо, что арбалет у нее был не заряжен. Заноза знал себя — он стрелял, не задумываясь — и у него пока не было повода полагать, будто Лэа поступает иначе.

Очень красивая женщина. Непонятно только: завидовать Мартину или сочувствовать.

Его дайн, его талант или дар, приобретенный после смерти, требовал очень любить себя. Не больше всех на свете — эгоизм был не обязателен, хоть и не мешал — а просто любить, гордиться собой, быть уверенным в своей неотразимости. Одним этим дайном возможности не ограничивались, но все же именно он был основным. И именно о нем знали лишь самые близкие. Остальное Заноза держал на виду: скверный характер, манеру сначала стрелять, потом смотреть — в кого, и даже не задумываться, а надо ли было стрелять-то, жестокость, безжалостность, равнодушие к чужой смерти — вот он весь, Уильям Сплиттер, Белый Пес Турка. О том, каков его настоящий талант, только Турок и знал. Ну, еще Лайза, но Лайза это совсем другое дело. Ее знания и ее фантазии были так перемешаны, что не только она не отличала одного от другого, но и Заноза не всегда мог разобраться, что в мире сестры настоящее, а что — плод ее больного разума.

Лэа была похожа на него. По крайней мере, внешне. Увидеть ее оказалось так же опасно, как Нарциссу увидеть свое отражение. Оторваться невозможно. Изменить что-то нельзя. Остается только смотреть и напоминать себе, что смотришь на себя, любуешься собой, влюбляешься в себя. В себя, а не в эту совершенно незнакомую девочку.

Ну да, не вопрос, это довольно странный дайн, но что у вампиров не странно?

Лэа вернулась через минуту. Прищурившись, осмотрела их, сидящих по разные стороны стола, непонятно сказала Мартину:

— Ты даже не думай, убью обоих.

И тут же совершенно другим тоном сообщила Занозе:

— Я отправила курьера за кровью. Тут близко, через Ларенхейд на юг, мимо рынка — и уже таверна. Мартин тебе показывал? Там всегда можно свежую кровь купить. Человеческую. Не спрашивай, зачем ее продают. Для извращенцев из Порта. Мартин, ты о нем хоть что-нибудь знаешь, кроме того, что господин Эрте велел его встретить?

— Сейчас и узнаем, — откликнулся Мартин.

Он выложил на стол пластиковый прямоугольник размером чуть больше двух кредиток, потыкал в него ногтем и над столешницей появилось изображение. С виду нормальный десктоп, даже с обоями. Трехмерный только. На обоях, опять же, Лэа. Улыбается. Улыбка у нее очень искренняя, это Заноза заметил сразу, еще когда Лэа предложила перейти на «ты». Вот в чем они не похожи: у Лэа не может быть камней за пазухой. У нее, возможно, полон рот ядовитых колючек, но они сразу прилетают в того, кто не пришелся ей по душе. Улыбаться, чтобы потом подкрасться сзади и вбить нож в сердце, Лэа не станет. Ей в голову такое не придет.

Говорить себе о том, что делает слишком уверенные выводы для шаткого основания из двух улыбок, настоящей и сфотографированной, Заноза не стал. Очевидные истины надо оглашать не себе, а другим, других это бесит.

Как-то не вязались «замок» и «стража» с мартиновским компьютером, трехмерной проекцией вместо монитора. А компьютер, стража и замок не вязались с кровью, которая продается в местной гостинице. Впрочем, компьютер это хорошо, это просто прекрасно. Даже не надо заставлять себя думать про позитив — любопытство вытеснило большинство других эмоций.

— Английский, да? — уточнил Мартин. — Вот смотри, ты такой язык понимаешь?

На экране появился список вопросов. Мартин смотрел на него со своей стороны, Заноза — со своей, Лэа заглянула сбоку, и, похоже, каждый видел текст в нормальном изображении, написанным слева направо на непрозрачном фоне. Интересно как!

— Такой язык понимаю, — Заноза кивнул. — Анкета рекрута?

— Типа того. Здесь все по порядку, все вопросы, которые я тебе задавать пытался, — Мартин вытянул из лежащей на столе основы тонкое стило. — В Москве это называется кибердек, вот это все устройство. Как у тебя в мире, не знаю, может, «компьютер». Мы с Лэа к «кибердеку» привыкли. Смотри, стилом можно писать, а еще, если эту кнопку под указательным пальцем держать нажатой, можно менять положение экрана. Видишь? — Он надавил на верхний край проекции, и та перевернулась параллельно столешнице. Мартин ткнул стилом в центр, и проекция просто упала на стол, стала выглядеть как лист обычной бумаги. — Еще много чего делать можно, но тебе пока только писать надо. На, держи, — он протянул стило Занозе. И хмыкнул:

— А ты левша, да?

— По ситуации. В основном, да.

Анкету он прочел сразу, как увидел: она вся на один экран уместилась. Пункт о том, что левша, отметил первым. Дальше стал отвечать по мере усложнения вопросов. Вопросы были лаконичными и четкими, ответы подразумевались развернутыми, писать предстояло много.

Пару минут понаблюдав за ним, Лэа наклонилась к Мартину, зашептала ему на ухо:

— Он не по порядку отвечает. Странно как-то…

— Это-то боги бы с ним, — ответил Мартин так тихо, что Заноза его почти не услышал, — ты на почерк посмотри.

Понятно было, что о своем очень хорошем слухе тоже нужно будет упомянуть. Но не в первую очередь. Список преимуществ получался развесистым, чуть большим даже, чем список психозов. А почерк… ну, почерк, фигли… Заноза и сам знал, что привычка писать готическими буквами, да еще и с левым наклоном, делала написанное почти нечитаемым. Но Мартину никто не мешал дать ему клавиатуру, верно? Мартин не захотел, и это правильно, Заноза сам не отказывался от возможности посмотреть, как пишут те, с кем предстояло работать.

Зато буквы красивые. Прямо загляденье! А что не читаются, так это смотря кто читает. Заноза написанное своей рукой всегда разбирал легко. Даже самостоятельные работы времен колледжа мог бы прочесть без проблем, если б и так не помнил дословно. Он, между прочим, пометки преподавателей: «ужасный почерк! Невозможно читать!» разбирал с большим трудом, чем собственные записи.

Еще вопрос, кто действительно заслуживал пониженных оценок за нечитаемость.

Хотя тот факт, что он до сих пор злится на эти несчастные пониженные оценки, через сто пятнадцать-то лет, для потенциального работодателя уже повод задуматься.

Мстительность Заноза честно отметил в списке недостатков, а подумав, вписал ее же в психозы. Терминологически это было неверно. Фактически же упыри такая странная штука, что у них психозом может оказаться что угодно.

Как он и ожидал, Мартин с Лэа видели то, что он пишет, не вверх ногами, а в нормальном положении. Определенно, ему чем дальше, тем больше нравилась эта техника. И ее возможности по-любому не ограничивались удобным текстовым редактором.

— Не могу прочитать, — сказал Мартин. — Это точно английский?

— Английский, — подтвердила Лэа, — только буквы как немецкие. Заноз, почему ты по-английски по-немецки пишешь?

— Как научили, так и пишу. Сначала не хотел переучиваться, потом появились печатные машинки.

Писать его учила бонна, которую матушка привезла из Германии. И матушка, и отец воспринимали фрау Мадельеф как важную часть приданого, и Заноза, ясное дело, тоже относился к ней с почтением. И никакие уроки чистописания впоследствии не отучили его от готических букв. Сначала он думал, что фрау Мадельеф лучше знает, как писать. А потом просто стало нравиться, что его почерк всех раздражает. Всегда был засранцем, чего там.

— Ну и как это читать? — Мартин вглядывался в текст.

— А ты дай ему клавиатуру, он все то же самое напечатает.

Лэа уселась было к Мартину на колени, но тут чирикнул сигнал вызова и она пошла открывать. Заноза встал. Мартин удивленно на него глянул. И так же удивленно посмотрела Лэа, когда вернулась с бумажным пакетом.

— Кровь принесли, — она показала пакет. — Ты чего вскочил?

— Ты же встала… — нет, некоторые вещи объяснять бесполезно.

Лэа пожала плечами, поставила пакет на стол перед Занозой и снова уселась на колени к мужу. Любая женщина, которая делает так в присутствии посторонних, не запомнит и не поймет, что мужчина должен вставать, когда она поднимается на ноги. Но Лэа не любая.

— Я сам прочитаю, — Мартин одной рукой обнял Лэа, другой, зацепив экран стилом, подвинул записи поближе, поднял в вертикальное положение. — Если это можно было написать, значит, можно и прочитать.

Он откинулся на спинку кресла и нахмурился, напряженно вглядываясь в текст.

— Попробуй, Заноза, — Лэа глянула поверх экрана, — она точно человеческая, зуб даю. Эй, ты куда?

Куда-куда? На улицу. Не пить же кровь на глазах у людей! Третий раз за последнюю минуту Заноза подумал о том, что они друг друга вообще не понимают. Разные миры. Не потому разные, что планета другая. Они в головах разные. То ли в людях и вампирах дело, то ли в мужчинах и женщинах, то ли просто в воспитании.

— Я не могу есть прилюдно, — он остановился в дверях, — это напрягает.

— Тебя напрягает есть прилюдно? Как это так?! Ты же ешь людей!

Заноза всерьез задумался, в чем же все-таки проблема. В мужчинах и женщинах или в людях и вампирах?

— Я пойду, — сказал он. — Скоро вернусь.

Забрал плащ из шкафа и вымелся за дверь прежде, чем Лэа спросила его еще о чем-нибудь.

Кровь «для извращенцев из Порта»… Что бы это ни значило, он был признателен извращенцам. Потому что кровь в двух пол-литровых широкогорлых бутылочках оказалась и впрямь человеческой. А еще — идеально свежей. Холодной, но свежей. И как такое возможно, еще предстояло выяснить. Никаких посторонних привкусов. Гепарин, цитрат натрия — он знал их, сразу различил бы запах: чем только ни приходилось кормиться за сто с лишним лет. Но нет, чистая кровь. Эмоций не разобрать, взята давненько, однако для еды годится. Если питаться ею постоянно, рано или поздно начнешь слабеть, потому что в этой крови нет не только эмоций, но и жизни, а без жизни от нее много ли толку? И все же сейчас даже это было подарком.

Заноза сказал Мартину правду: он не был голоден. Но он всегда хотел есть. Чувство сытости не наступало, сколько крови ни выпей. Голод это не желание поесть, голод — это недостаточный энергозапас. Разряженные аккумуляторы. Они пока не разрядились, и умный упырь приберег бы кровь до момента, когда в ней появится острая необходимость, потому что когда батареи заряжены полностью, от выпитой крови никакого толку, кроме удовольствия.

Но удовольствие… устоять перед ним Заноза не мог. Не тогда, когда почуял запах.

Он опустошил обе бутылочки, сунул их обратно в пакет, а чтобы выбросить пакет, не поленился пройти пару кварталов на юг. Вроде в направлении рыночной площади, если он правильно понял объяснения Лэа. Если в таверне на рынке продают кровь, то никого не удивят бутылки из-под нее в урне где-нибудь рядом с рынком. Но совершенно ни к чему оставлять их где-то поблизости от «СиД».

Как и предупреждал Мартин, в Ларенхейде было слишком светло: фонари через каждые тридцать метров, витрины кофеен, ярко освещенные окна работающих по ночам контор — только на этой улице, по пути к рынку, Заноза насчитал восемь таких. Не спится людям? Мартин сказал, у таких дела с Портом. А еще в Порту «извращенцы», которым нужна человеческая кровь. Интересные дела у них тут. И город интересный. Жаль, яркое освещение не позволяло особо смотреть по сторонам, приходилось идти, глядя в основном под ноги, а когда становилось невмоготу — и вовсе с закрытыми глазами.

Но все равно было интересно.

Широкие, ярко освещенные улицы, мостовая вымощена плитами, подогнанными друг к другу так, что стыки получились не толще ниточки. Ларенхейд полностью электрифицирован, и, возможно, весь город тоже. А дома как будто из начала девятнадцатого века. Двухэтажные, украшенные лепниной, только вместо привычных ангелов или горгулий тут сплошь абстрактные узоры и орнаменты. Может, они что-то и символизируют, конечно. С орнаментами как с алфавитом: пока не выучишь все знаки — не поймешь, что нарисовано.

А автомобилей нет. Их не только здесь, в Ларенхейде, нет, а вообще во всем городе. Маршрут от площади до Парка и от Парка в Ларенхейд проходил через несколько городских районов, и нигде Заноза не учуял запаха бензина. Хотя, может, конечно, у них тут электромобили, и ездят на них только днем. А может, вообще какая-нибудь дурацкая магия. Феи же кругом. Это Небывальщина, по-любому, она просто прикидывается человеческим городом.

Ветер принес со стороны рынка целый букет теплых запахов, и Заноза, прищурившись, взглянул в том направлении. Ничего особенного не увидел: глаза уже болели и улица сливалась в расплывающиеся круги света у фонарей, но мысли о Небывальщине из головы вылетели. Пахло конюшней и дегтем. Просто конюшней и просто дегтем, а еще резиной, машинным маслом, окалиной. Знакомые запахи, старые-старые знакомые. Так пахло в кузницах и на почтовых станциях. Никакой магии. Конюшня в центре города, извозчики вместо такси и, может, свои выезды у жителей Замкового квартала. Никаких загадок. Электрификация вовсе не подразумевает обязательного перехода на автотранспорт.

Заноза сунул пакет в урну у стены дома, в котором не было освещено ни одно из окон, еще раз втянул носом запах конюшни, улыбнулся и пошел обратно в «СиД». Прогулка заняла больше времени, чем нужно, чтоб выпить литр крови, но о том, что Мартин и Лэа его потеряют, он не беспокоился. Во-первых, они ничего не знают о вампирах и, значит, не знают о том, что на одну такую бутылочку нужно не больше двух секунд. А во-вторых, куда он денется с острова-то?

* * *

— А он милый, — сказала Лэа, — забавный. Слушай, зачем он красится?

— Милый? — Мартин продирался сквозь ряды очень красивых и нечитаемых букв, и ему вовсе не казалось, что Заноза милый, милые люди так не пишут. — Посмотри, он написал, что наркоман.

— Где? — Лэа заглянула в анкету.

— Вот, — Мартин ткнул пальцем. — Героиновый наркоман.

— Бывший наркоман, ты читай, в прошлом году соскочил с иглы, — Лэа тоже провела пальцем по строчкам. Ей почерк Занозы давался легче: Лэа свободно читала на немецком, в том числе и рукописные тексты, а эти буквы, они точно были немецкими.

— Не бывает бывших наркоманов.

— Да ладно, был бы он наркоманом, он бы об этом не написал. И… о, а это что? — Лэа зачитала вслух: — Повышенная эмоциональная возбудимость, агрессивность, жестокость, подавленный инстинкт самосохранения.

— Это он правду написал, — пробормотал Мартин. — Слушай, нам кто-нибудь когда-нибудь в этих анкетах правду писал?

— Остальным работа нужна была, — Лэа хмыкнула, — а Занозе, по ходу, не очень. Ладно, зато он вежливый.

— Да?! — Мартин оторвался от текста и удивленно взглянул на жену. — Вежливый?

А ведь правда, кстати. Если вспомнить, то в присутствии Лэа Заноза ни разу не выругался. Мартин уже успел решить, будто он без мата не разговаривает, но в «СиД» упырь говорил мало, однако без ругательств и вообще совсем другим тоном, чем с ним.

Ага, но при этом успел попрекнуть Лэа ее поведением. И Лэа за это должна была бы пинками выгнать его из агентства или предложить такую работу, чтоб он сам ушел и зарекся возвращаться. А что она? Она говорит, Заноза милый. Вежливый.

— Инсектофобия… — читала Лэа вслух избранные моменты, — пирофобия, повышенная чувствительность к свету. Слушай, я не пойму, а нам от него какая польза? Кроме того, что он хороший мальчик. Кстати, он красивый, заметил? — она покосилась на Мартина и прохладно добавила: — Даже не сомневаюсь. Но господину Эрте-то он зачем мог понадобиться? А, вот: может, в этом дело? Почитай вот тут: возраст по календарю сто шестнадцать лет от афата, возраст по крови — восемьсот лет. Не понимаю, что это значит, но «возраст по крови» звучит очень по-вампирски. Готичненько так. А восемьсот лет это, по-моему, солидно. Может, господину Эрте его кровь нужна? Он еще больше, чем ты, выпендривается.

— А как старая кровь связана с тем, что Эрте выпендривается? — Мартин откинулся на спинку кресла, потер виски. Сил уже не было разбирать этот почерк. Лэа может прочесть, вот пусть читает, тем более что ей и самой интересно.

— Да у вас все с кровью связано. Все понты, ахъ, я не человек, я исчадие зла. Господин Эрте кровь пьет, я видела. А зачем? Ему это не надо, он же обычную пищу может есть. Заноз, — она помахала рукой появившемуся в дверях упырю, — ты можешь обычную пищу есть?

— Этого вопроса в анкете не было.

— Я для себя спрашиваю, а не для анкеты.

— Что значит обычную? — Заноза, не снимая плаща, прошел через кабинет и сел в свое кресло.

— Человеческую! — Лэа взглянула на Мартина, закатила глаза. — Человеческую еду! Картошку там, бифштексы… ты же англичанин? Что у вас едят? Овсянку, например?

Размазанный мейк добавлял Занозе выразительности: взгляды получались до того красноречивыми, что, наверное, упырь мог вообще не разговаривать, а только смотреть. Сейчас он показался таким растерянным и озадаченным, что Мартину его даже жалко стало.

— Я не могу есть человеческую пищу… я, правда, не уверен, что правильно тебя понял. Я же вампир, вампиры пьют кровь.

— А ты пробовал? Откуда ты знаешь, что не можешь?

— Нет, я не пробовал. Мне противно. Лэа, видишь ли… — в тоне Занозы ясно слышалось непроизнесенное «как бы тебе объяснить-то такие простые вещи?» — во мне такая старая кровь, что ничего от человека не осталось сразу после афата. Некоторые вампиры сохраняют в себе людей, и они могут есть человеческую еду, только не могут ее усваивать. Им нравится вкус, запах… что там еще? В общем, что-то, ради чего они готовы терпеть необходимость избавляться от съеденного, прежде чем оно начнет портиться, или готовы пережигать кровь на то, чтобы пища превратилась в какие-то крохи силы. Я ничего человеческого не сохранил — мой ратун был слишком старым для этого, и он сам давно уже стал нелюдем, поэтому мне интересна только кровь.

— И ты тоже выпендриваешься, — подвела итог Лэа. — Мартин, я тебе вот об этом и говорила. Мы нелюди, мы пьем только кровь, ахъ, мы исчадие зла!

— Но ведь не добра же, — сказал Заноза резонно. — Демоны и вампиры, какое же это добро?

— Да ну вас обоих, — к разочарованию Мартина, Лэа соскочила у него с колен и пересела на стул рядом, — давайте лучше посмотрим, что там господину Эрте надо. Кроме старой крови, — она фыркнула. — Там точно было что-то про вампиров.

В письме Эрте действительно упоминались вампиры, но не в буквальном смысле. Лорда Алакрана интересовал некий артефакт из мира Белого бога, причем с одной из Земель. Потир одиннадцатого века от Рождества Христова, использовавшийся для причащения священников. Вот их-то Эрте вампирами и обозвал. Шутить изволил.

Мартин слабо разбирался в христианстве, однако слышал, что христиане пьют кровь своего бога, его человеческих воплощений, поэтому насчет вампиров Эрте был отчасти прав. Но потир хранился в частном музее в городке Гайлу, и для чаши, в которую наливали кровь бога, охранялся как-то слабенько. Почти никак.

Заноза, услышавший название города, оживился:

— В Гайлу замок есть, Пильбьер.

— Как раз в нем и музей, — подтвердил Мартин, открывая вложенные в письмо фотографии и видеозаписи. — Замок Пильбьер, частные владения, частная коллекция. Этот потир — самая древняя вещь в экспозиции, хоть и не самая ценная.

— Хозяин мсье Брузар? — Заноза как будто не мог определиться, задает он вопрос или утверждает.

— Хозяйка. Анделин Клюгер. Американка, но давным-давно живет во Франции. Что-то не так?

Показалось, будто Заноза на секунду вообще отключился от происходящего. Но только показалось, потому что упырь пожал плечами и безмятежно улыбнулся Мартину поверх экрана:

— Значит, не мой мир.

— Миров бесконечно много, — Мартин надеялся, что Заноза правильно поймет слово «бесконечно», но вообще-то его никто никогда не понимал правильно. — Шансов, что ты попадешь обратно в свой, почти нет. Один из ста.

— Один из ста это не так уж мало. Я так думаю, ты знаешь, что такое бесконечность, но не знаешь, что такое теория вероятности, и соотношение назвал для красного словца. А мне всегда казалось, что теорию вероятности придумали демоны. У Бога все куда проще, всегда одно из двух.

— Ты хочешь вернуться? — Мартин отвлекся от письма и фотографий. — Мне показалось, ты сразу понял, что застрял на Тарвуде навсегда.

— Мне есть к кому возвращаться, так что да, хочу.

Заноза вновь перевел взгляд на экран, дав понять, что разговор окончен.

Ну что ж, это его дело.

Мартин почувствовал легкое разочарование от того, что и этот новичок оказался таким же, как остальные. Ему тоже нужно уйти с Тарвуда, у него тоже дела в родном мире. И у него тоже не хватило ума сразу понять, что возвращение невозможно.

На весь музей было шестеро охранников, дежурили они по одному и только по ночам. Днем хватало двух присматривающих за экспозицией женщин: матери и дочки. Мать заодно служила в Пильбьере экономкой, а дочь вообще училась в соседнем городе и в музее работала по выходным и на каникулах.

— Объясните мне про кровь бога, — попросил Мартин, так и эдак повертев изображение чаши и не найдя в ней особой красоты. — Предметы, в которые ее наливают, должны быть переполнены силой. На Земле так много воплощений Белого бога, что такие предметы мало ценятся? Или бог, разделившись на множество воплощений, сделал свою кровь очень слабой? Почему потир охраняют так плохо?

Молчание было ему ответом.

Мартин обвел взглядом Лэа и Занозу — две пары синих глаз смотрели на него с одинаковым изумлением.

— Чува-ак, — протянул упырь недоверчиво, — да ты знаешь о причастии даже меньше, чем баптист из Нэшвилла.

— Мартин, ты что, — Лэа постучала костяшками пальцев Мартину по лбу, — совсем на крови головой съехал? Вино они пьют. Кагор. Притворяются, будто это кровь Христа. И едят печеньки, которые как будто плоть Христа. А чашка медная, камушки так себе, — она потыкала стилом в картинку, и потир снова начал вращаться, — чего ее охранять-то сильно? Из одиннадцатого века таких чашек больше одной сохранилось, а у Клюгер если и есть миллионы, то на охрану она их жабит.

— То есть это не настоящая кровь и в чаше нет настоящей силы?

И зачем тогда она понадобилась Коту? И зачем ему понадобился Заноза? Чудит лорд Алакран. Ну и акулы с ним.

— Нет в ней вообще никакой силы, обыкновенная чаша для причастий, — Лэа бросила стило на стол. — Я не могу понять, почему обязательно надо красть ее из музея. Ее нашли два года назад, значит, она лет пятьсот неизвестно где валялась, и там ее вообще никак не охраняли. Почему туда не пойти и не забрать?

— Вы что, еще и во времени путешествовать можете? — поинтересовался Заноза.

Лэа сказала «да», Мартин — «нет». Произнесли они это одновременно, и вряд ли для упыря ситуация хоть как-то прояснилась.

— Вернуться в прошлое или пойти в будущее нельзя, — объяснил Мартин, — но в другие миры можно прийти в любую эпоху, там ни прошлого, ни будущего нет, они же другие. Не имеют к тебе отношения.

Заноза кивнул, сделал вид, что понял. А Мартин в очередной раз уверился, что паршиво умеет объяснять. Вообще никак не умеет.

— Тогда, — упырь взглянул на окна, — мы можем сегодня до рассвета пойти в Гайлу в начало ночи?

— Хочешь все сегодня сделать? — спросила Лэа. — Или хочешь поскорее сбежать на Землю?

— Зачем мне бежать? Там я буду так же далеко от дома, как здесь.

— Там тоже Земля, и на твою очень похожа, будешь почти как дома. Все знакомое и привычное, не то, что здесь.

Мартин в разговор не вмешивался, он перечитывал сопроводиловку, искал подвох. Получалось, что подвоха нет, за потиром можно идти хоть сейчас, документы только сделать, но это на полчаса работы. Нет, Мартин в разговор не вмешивался, но прислушивался. Лэа права, Занозе на той Земле, на любой из Земель, близких к его родному миру, будет лучше, чем на Тарвуде. Там он освоится гораздо быстрее, он и здесь как-то очень уж быстро освоился. И никакое это будет не «сбежать», на Тарвуде его силой не держат.

— Мне нужно вернуться не «куда», а «к кому», — ответил Заноза и встал. — Я пойду покурю.

— Так там наверняка есть ее копия, — сообщила Лэа вслед уходящему упырю. — Ты даже разницы не заметишь.

Заноза обернулся от дверей, сверкнул улыбкой, в которой даже клыки не очень бросались в глаза:

— Лэа, меня ждет «он», а не «она». И я его ни с кем не спутаю. Ты бы Мартина с его копией тоже не спутала.

Лэа хмыкнула. Дверь за Занозой закрылась.

— Видишь, какой воспитанный? — Лэа почему-то попинала Мартина в голень. — Выходит, чтобы покурить. А ты только окошко открываешь. А иногда даже только форточку.

— Его парень ждет, — Мартин ухмыльнулся. — Это ничего?

Лэа упорно игнорировала в Занозе все, что злило, а то и бесило ее в других людях. Это было… весело. Непонятно, интересно и весело.

— Он же не сказал, что это его парень!

— А почему сравнил с тобой и со мной?

— Потому что… для убедительности! Чтобы понятней было. Хотя я бы тебя запросто перепутала, если бы двойник выглядел так же, и запах был такой же. Какая разница?

— Я бы не перепутал, — сказал Мартин и тоже достал сигареты, — душу скопировать невозможно, души у всех разные, и такой как у тебя ни у кого больше нет.

— Опять демонишься, — Лэа вскочила на ноги. — Демонись, сколько хочешь, я пошла собираться. Мне нравится идея провернуть все прямо сегодня. С тебя документы, придумай, кем мы там будем. Может, пожарной инспекцией? — последнее было сказано с особым выражением и сопровождалось особым взглядом, брошенным на зажигалку. Мартин чиркнул было колесиком и вспомнил, что у Занозы-то зажигалки нет. Курить он пошел, ага.

— Я тоже выйду, — он встал. — Будете сотрудниками комиссии по контролю за условиями хранения древностей. Подходит?

— Бейсбольная бита и пистолет им не полагаются? — уточнила Лэа грустно.

— Неа.

— А шорты носить можно?

— Даже нужно.

— С кедами?

— Как нефиг делать.

— Ну тогда ладно. И майку с белкой. И смотри, чтобы фотография была красивая, а не как в тот раз!

Занозу Мартин нашел на крыльце. Упырь вертел в пальцах сигарету, но, кажется, не очень беспокоился об отсутствии зажигалки. Мартин поднес ему огонек, снова пронаблюдал, как Заноза, зажмурившись, прикуривает, закурил сам и спросил:

— Как ты куришь, если огня боишься?

— Да вот так, — Заноза показал сигарету, — преодолевая невообразимые трудности. Если я себе существование не осложню, кто это сделает?

— Мы с Лэа.

— С вами я только сегодня познакомился, а курить начал еще при жизни. Тогда, правда, проблем с огнем не было.

Если продолжать в том же духе, разговор скатится к ерничанью и никуда не приведет. Так что Мартин сменил тон.

— Что за спешка? Если ты не собираешься остаться на той Земле, не хочешь как можно скорее уйти с Тарвуда, то зачем торопиться?

— Я пойму, что не могу вернуться домой, и стану бесполезен, — объяснил Заноза. Непонятно объяснил. То есть все ясно, но… неясно ничего.

Упырю хватило одного вопросительного взгляда, чтобы развить мысль:

— Я до хрена полезный, когда в хорошем настроении. Но когда в плохом, от меня не только никакой пользы, от меня еще и вред. Злость это хорошее настроение, если что. Плохое — это сплин.

— Депрессия, что ли? — не понял Мартин.

— Типа того. Стрелять я хуже не начну, но остальное, — Заноза пренебрежительно пффыкнул. — Творческого подхода можно не ждать, а без него хана. В этом деле стрелять как раз не нужно, значит, надо успевать, пока я еще в норме.

— И… долго ты будешь бесполезен? После того как поймешь, что не можешь вернуться?

Стадии принятия смерти, так это называлось. Тарвуд — иной мир, попасть сюда — то же самое, что умереть или получить смертельный диагноз. Значит, до того, как начнется депрессия, Занозе предстоит пройти через отрицание очевидного, гнев на очевидное, и попытки сторговаться с судьбой. А потом, после всего, он примет ситуацию и смирится с ней. Но Мартину казалось, он уже смирился. Сразу. Он же не спорил, не злился, не загадывал, спокойно принял все объяснения, даже про теорию вероятности что-то там сам объяснял.

— Чува-ак, — Заноза улыбнулся, — да я понятия не имею, буду ли я после того, как пойму. Так что с музеем надо поскорее заканчивать.

— То есть как понятия не имеешь? — Следовало спросить: «кто же там у тебя остался, если тебе без него не выжить?», но это, наверное, был слишком личный вопрос. Они два часа как знакомы, рано в душу лезть, даже будучи демоном. — Он твой ратун, что ли? — сообразил Мартин. — Ну так узы ослабнут со временем. Это сейчас кажется, что они навсегда, а на самом деле они слабеют.

— Он мой Турок, — Заноза щелчком выкинул окурок в урну, — а ратуна своего я сожрал три года назад. Узы со временем и правда слабеют, но когда никаких уз нет, слабеть нечему. И это трындец. По результатам экспериментов у меня где-то две недели.

— Каких еще экспериментов?

Кокрум, Эрте что, заинтересовался Занозой потому, что он псих?

Уже не важно. Теперь Мартину стали интересны не мотивы Эрте, а сам Заноза. Все упыри такие? Или этот какой-то особо странный? Нет, точно не все такие, потому что съесть своего создателя это вроде бы преступление. Узы ведь. Связь на крови. Младший старшему подчинен и не выступает, и вообще, кстати, любит, как собака хозяина. Как собака может съесть хозяина? Да никак, если только она не психованная.

— Долго объяснять, Мартин. Были непонятки, я свалил из дома, хватило меня меньше чем на две недели.

— Потом вернулся?

— Умер я потом. Второй раз. Говорю же, долго объяснять. Что нам нужно для того, чтобы идти в Гайлу? Где будут точки входа и выхода? Как Лэа планирует попасть в музей? Проникновение со взломом? Или приехать в сумерках под видом туристов?

— Проникновение. Взлом то есть. Лэа… специалист.

— План сигнализации есть, — Заноза кивнул, — отключить ее — как два байта. Ок. Сколько нужно ждать портала, чтобы вернуться? Если все быстро, нам и документы никакие не понадобятся.

— Какие-то все-таки понадобятся. Если вас накроют…

— Кто? Один-единственный охранник? Я прямо вижу, как мы предъявляем ему удостоверения сотрудников комиссии по учету и хранению музейных ценностей, — Заноза скорчил такую рожу, что Мартин не смог не улыбнуться. — Ты сам-то как думаешь, упыри, грабящие музеи, часто выполняют требования охраны?

— Да я не знаю. Я не видел ни одного упыря, который грабил бы музеи.

— Я один взорвал, — сообщил Заноза гордо. — Случайно, правда. Но все равно. Охранников там было больше десятка. Я их съел. Никаких документов не понадобилось.

Глава 3

Только опять не сложится ни черта,

Снова мираж и морок, а польза — где?

Светлана Дильдина

Мартин собирался открыть портал в городской парк. Ухоженный и прозрачный, тот оставлял немного возможностей для незаметного появления, но все же лучше выходить из портала там, чем где-нибудь в переулке. Улицы Гайлу были широкими, чистыми, хорошо освещенными, подходящий переулок еще найти надо. В парке поспокойнее. Да и вряд ли там много народу гуляет по ночам.

— А почему не в сам музей? — спросил Заноза. — Порталы в помещение не открываются?

— А охрана? — вопросом на вопрос ответил Мартин. — Мы же не знаем, вдруг охранник притащится с обходом именно туда, куда вы выйдете.

— Да не проблема охранник, — Заноза отмахнулся.

Лэа с энтузиазмом его поддержала:

— Если мы не притворяемся учеными угандышами, я же могу пистолеты взять! Или хоть электрошокер. Ма-ар, — она стала умильной и ласковой, — я тут подумала: электрошокер с собой в сумочке может даже какая-нибудь доцентша носить, между прочим.

— И пистолет, — подтвердил Заноза серьезно. — Я знал одну студентку-историка, ей папа автоматический пистолет подарил, она его везде с собой носила. В обычную сумочку он не влезал, так ей ради этого пистолета пришлось полностью стиль сменить, начала ходить в джинсах и с рюкзаком.

Он замолчал, видимо, на этом история закончилась. Но Лэа, вдохновленная перспективой пойти в музей с оружием, нетерпеливо спросила:

— И что? Пригодился ей пистолет?

— Да не очень. Ее убили, когда она материал для диплома собирала.

Мартин от неожиданности не нашелся, что сказать. Лэа пару секунд тоже молчала, но за словом в карман она обычно не лезла, вот и сейчас после короткой паузы сообщила:

— Плохая история. Нафига ей тогда пистолет был? Никакой пользы.

— Ну… я примерно об этом, — вид у Занозы был невинный, как у юного ангела.

— Я. Стрелять. Умею, — Лэа выделила каждое слово, но не похоже было, чтоб она обиделась на недоверие. А кому другому на месте Занозы уже досталось бы за оскорбительные намеки. — Мартин, давай портал прямо к чашке, мы возьмем ее и выйдем, и все. Я и сама бы могла это сделать, нафига Занозу туда тащить?

— Портал открывается шесть секунд, на это время тебя надо подстраховать — ты же не сможешь убегать или, — Мартин улыбнулся, — стрелять, пока его открываешь. Ну что, вы готовы?

Лэа точно была готова. Прогулки летним вечером больше не предполагалось, поэтому она и переодеваться не стала.

— Мне нужны черные очки, — сказал Заноза, прямо поверх колец натягивая тонкие кожаные перчатки. — У охранника, если он за шесть секунд успеет, будет фонарик, это по-любому.

Обычно наемники в «СиД» первым делом спрашивали про оружие и снаряжение. Мартин не помнил, чтоб кому-нибудь когда-нибудь нужны были только солнечные очки. Он вообще не помнил, что они кому-то когда-то понадобились. Но Занозу пустые кобуры либо не беспокоили, либо он и вправду считал, что на секундную вылазку в плохо охраняемый музей оружие ни к чему. А без очков ему неудобно. И еще ему умыться бы. Но это уж ладно. Вернется — умоется. В таверне водопровод худо-бедно работает.

— Я посмотрю, должны быть, — Лэа вышла.

Заноза уставился на Мартина:

— Ну и на хрена я там на шесть секунд? Потому что лорд Алакран так сказал?

— Потому, что тебе деньги нужны, а выходы оплачиваются золотом. Если без боя, то пять золотых, из которых, правда, вычитается стоимость снаряжения. Если выход боевой — от семи с половиной, плюс доля трофеев или денег от их реализации. Но кроме того эти шесть секунд все-таки неизбежны, и Лэа нужно будет защищать, пока она открывает портал.

Мартин и сам не понимал, в чем смысл участия Занозы в этой вылазке. Эрте, впрочем, нигде и не указал, что Заноза должен вместе с Лэа идти в музей, так что, возможно, требовалось не участие, а присутствие. А все равно непонятно, зачем.

— Вот, нашла, — радостно заявила Лэа с порога, — держи очки. Пока такие, потом что-нибудь подберем получше.

Очки были из комплекта пустынного снаряжения, противобликовые, из сверхпрочного стекла и пластмассы, с гарнитурой коммуникатора в одной из дужек. В таких хоть за рулем весь день навстречу солнцу, хоть в разведку, хоть в перестрелку. Куда уж лучше?

Заноза широко улыбнулся, вновь продемонстрировав тонкие, острые клыки.

— Спасибо, Лэа! — сказал он с чувством.

Надел очки и тут же из трогательного ангела преобразился в панкующего бандита. Или в бандитствующего панка. Глаз стало не видно, а лицо, и без того резкое, стало хищным, сплошь состоящим из острых углов и выступов: скулы, челюсть, подбородок, клыки эти еще… не такие уж и тонкие, если подумать, и очень острые.

— Ты в них что-нибудь видишь? — Лэа одобрительно кивнула, ей преображение понравилось. — Темно же.

— Мне как раз. Здесь у вас нормально, свет неяркий, а на улице фонари сильно мешают.

— Здесь у нас обычно светлее, — предупредила Лэа, — Мартин не только настольную лампу включает, верхние тоже, — она показала на круг утопленных в потолок небольших светильников. — Светло как днем. Ну что, Мартин, открывай портал, а обратно я сама.

— Заноза, тебе рассказать про порталы? — мог бы не спрашивать, этот упырь любопытен, как… хм, да как енот. И от того, что он черные круги вокруг глаз под очками спрятал, ничего не изменилось. — Их можно открывать аппаратно, — сказал Мартин, — есть генераторы порталов, приборы, в которые нужно вводить координаты в какой-то определенной системе. С одной стороны, это позволяет открывать портал, не отвлекаясь от других дел, не сосредоточиваясь на заклинании, а с другой — миров много, координатных систем еще больше, так что, если путешествуешь по разным мирам, генераторами не очень удобно пользоваться. Но в пределах одного мира они себя оправдывают. А есть заклинание, оно помогает впасть в транс и сосредоточиться на… своей картине мироздания, — прозвучало странно, он и сам понял, но его когда-то учили именно так, — на своем представлении о том, как может выглядеть короткий коридор из одного места в другое. Или из одного мира в другой. Я Хаос представляю, в нем расстояний нет, поэтому получается, что точка входа и точка выхода это одна и та же точка. — Нет, он не создан для объяснений. По лицу Занозы было не разобрать, понимает он что-нибудь или нет, но Мартин мог поклясться, что упырь понимает слова по отдельности, только не может увязать их друг с другом. — В общем, если у тебя есть способности к магии, я тебя когда-нибудь этому заклинанию научу, — закончил Мартин скомкано. Как он сможет Занозу научить, если не может даже объяснить принцип действия заклинания, лучше было не думать.

— А ты что представляешь? — Заноза повернулся к Лэа.

— Я место представляю, куда хочу прийти, и дверь туда. Открываю дверь — открывается портал.

— А если ты этого места не видела?

— Тогда Мартин портал открывает.

— Угу, — сказал Мартин и начал открывать портал в зал музея.

Когда на полу в центре кабинета засветился неяркий круг, диаметром примерно в метр, Лэа сказала:

— Это и есть портал. Встанешь в круг и окажешься в точке выхода. Жалко, что нельзя так делать, чтоб на той стороне тоже портал был. И держится он недолго, шесть секунд, так что пойдем.

Она шагнула в круг, Заноза тоже, и оба исчезли.

У Мартина было примерно шесть секунд, чтобы еще раз подумать над тем, что же все-таки Эрте хочет от этого упыря. И что за странное задание они в этот раз получили? Как-то слишком все просто, а у Эрте просто никогда не бывает.

В полутемном зале горели лишь матовые дежурные светильники. Хороший человек миссис Клюгер, разумно экономит на освещении. Заноза огляделся, потир увидел сразу, показал на него Лэа. Та кивнула и прошла к чаше. В точности как на фотографиях, потир стоял на резной подставке — тоже, кстати, одном из экспонатов музея. Во вводной к заданию было сказано, что своей сигнализации у потира нет, но Лэа на всякий случай осмотрела подставку. Пожала плечами, взяла чашу и вернулась к Занозе:

— На, — она сунула потир ему в руки, — я портал открываю.

— Он не настоящий, — Заноза покачал медную чашу в ладонях, — это не та штука, которая нужна лорду Алакрану.

— С фига ли?

— Настоящий я бы не смог взять.

До него дошло. Имел ли в виду лорд Алакран именно это, или, может быть, это просто совпадение, но сейчас Заноза знал, в чем смысл его участия в операции. Чаша для причастий, пусть даже и не использовавшаяся несколько столетий, оставалась предметом церковной утвари, была должным образом освящена, и взять ее он не смог бы даже в перчатках.

Чтобы окончательно удостовериться, Заноза стянул одну перчатку и тронул потир пальцем, потом провел по полированной меди ладонью. Ничего. А должен быть ожог, который, к тому же, сразу бы не зажил, донимал несколько дней, как у живого.

— Какая-то чухня, — сказала Лэа, забрала потир и начала разглядывать его со всех сторон. Потом вытащила из одного кармана крошечный фонарик, из другого — складную лупу, уселась на пол и принялась изучать чашу уже всерьез.

Мартин ждал на Тарвуде и, наверное, уже начал беспокоиться. Интересно, у него есть связь с Лэа? Межмировой роуминг? Заноза попытался представить, как обеспечивается связь между разными… планетами — понятие «разные миры» в воображение не укладывалось. Представил почему-то целую орбитальную станцию, полый шар, внутри которого ярусами располагались бесчисленные телефонные коммутаторы, ручные телефонные коммутаторы и юные мисс в перманенте на вертящихся креслицах. Мисс безостановочно переподключали провода в гнезда контактов, без умолку разговаривали с абонентами и между собой, успевали при этом красить ногти, пить чай и листать каталоги мод. Мисс были очень даже ничего, но в остальном картинка получилась угнетающая и Заноза решил пока не думать о телефонии во вселенских масштабах. Если при открытии портала можно задавать координаты по шкале времени, то они вернутся на Тарвуд через шесть секунд после того, как ушли оттуда. Мартин ничего и не заметит.

— Потир настоящий, — Лэа встала. — Настоящий, подлинный, одиннадцатый век. Или такая качественная подделка, что она должна стоить дороже подлинника.

— И ты это определила с помощью лупы и фонарика?

— Заноза, — Лэа рассовывала по карманам упомянутые фонарик и лупу, — у меня кроме них есть еще опыт и магия. Потиру девятьсот семьдесят пять лет. Да какого фига?! Я тебе могу сказать его возраст с точностью до часа, тебе надо?

— Нет. Не надо.

Снова магия. Он-то думал, что хотя бы на Земле про нее не услышит. Ясно теперь, почему Лэа спрашивала, не сбежит ли он, едва окажется за пределами Тарвуда. Сейчас как раз сбежать и захотелось. Только некуда. Оказалось, что фантасмагория Тарвуда дотягивается и сюда.

Заноза почувствовал, как по защищающей его разум хрупкой скорлупе пробежала еще одна трещина, и в панике начал искать, о чем бы подумать хорошем. Он достаточно видел тех, чья скорлупа раскололась. Счастливые создания, но на хрен такое счастье. А хорошее… ну, хорошее всегда найдется. Лэа вот, например. Красивая и резкая, и вся светится, думает, что сердится, думает, что выглядит серьезно, а на самом деле девочка-подсолнух. Наверняка не разрешает Мартину себя защищать. И наверняка часто влезает в драки. Заноза знал этот тип женщин, только Лэа была нетипичной. Необычной. Она и правда светилась.

— Никакого смысла нет эту чашку подделывать, — Лэа покачала потиром, — это у тебя настройки сбоят.

— А какой смысл лорду Алакрану ее похищать?

— Да долбанутый он!

Аргумент был не слишком убедительным. Лэа это и сама поняла, и, вместо того, чтобы снова предположить сбой настроек, задумалась.

— Про настоящую чашу мог еще кто-то узнать, что она особенная… Если господин Эрте знает, то и еще кто-нибудь знает наверняка. Может, поэтому ее убрали и выложили кучу денег за подделку?

— Думаю, надо поговорить с миссис Клюгер.

— Значит, все-таки понадобятся оружие и документы.

— И то, и другое? — Заноза не понял. — Чисто теоретически либо документы, либо оружие. Не будем же мы одной рукой показывать миссис Клюгер мандат, а другой угрожать ей пистолетом. А практически…

— А практически мы не знаем, что может понадобиться. Пистолет и доброе слово всегда лучше, чем одно доброе слово.

— Нет, — Заноза мотнул головой, — это просто bon mot[44]. Миссис Клюгер живет здесь же, в круглой башне у ворот. Пойдем и поговорим с ней.

— Что, просто так? Ну ладно. Но это нифига не работает, никто не будет с тобой разговаривать, пока не напугаешь. Особенно, — Лэа многозначительно кивнула в сторону окна, — в одиннадцать часов вечера. И, кстати, я не говорю по-французски.

— Я говорю. А миссис Клюгер говорит по-английски.

— Блин, — Лэа закатила глаза, — ты только что сказал мне что-то по-французски, я об этом. Здесь не Тарвуд, здесь нет микробов, которые все языки переводят. Что ты сказал? Про пистолет и доброе слово.

— Bon mot? Это «доброе слово» и есть. Такой… термин. Означает словцо, остроту. Фраза про пистолет, она просто для красоты придумана, на самом деле это не работает вместе.

— Да? Ну офигеть, — Лэа равнодушно пожала плечами. — Держи потир и пойдем отсюда. Пешком пойдем. Может, на охранника нарвемся, а то у меня что-то настроение не очень.

В музее кроме Лэа был только один живой человек, и пройти по тускло освещенным залам до выхода так, чтобы не встретиться с ним, не составило труда. Камеры дело другое, камеры Лэа наверняка прекрасно видели, но скучающий охранник бродил по музею и за мониторами не следил.

Дверь оказалась заперта на засов, обычный крепкий засов. Обычная замковая дверь: полтонны стали и прочного дерева. Системы надежней не придумаешь — через забранные решетками окна не пролезет даже подросток-форточник, дверь снаружи не открыть, будь ты хоть каким мастером взлома. А если ее откроют изнутри, то при одном-то единственном охраннике на всю смену того, кто это сделал, долго искать не придется. Миссис Клюгер может себе позволить не заморачиваться со сложной сигнализацией, вот она и не заморачивается.

Однако же потир предпочла перепрятать. Если, конечно, это ее работа. Ей ведь с самого начала могла достаться подделка, и лорд Алакран мог ошибиться. Теоретически. На практике Заноза возможностей лорда Алакрана не представлял, но знания Священной истории хватало, чтобы понимать: демоны ошибаются редко и только в самом главном. У демонов всегда все в порядке в процессе достижения результата, проколы случаются только когда результат достигнут. Вряд ли похищение третьеразрядной древности из третьеразрядного музея — это заключительный этап некоего демонического замысла, скорее уж самое начало. А значит, лорд Алакран не ошибся. И, значит, чашу подменили недавно. Уже после того, как лорд Алакран узнал о ней.

Заноза терпеть не мог делать выводы, не имея достаточно данных, поэтому прекратил этим заниматься. Он предоставил Лэа отключить сигнализацию на пульте у двери, отодвинул засов и первым вышел в темную летнюю ночь.

В Гайлу всегда хорошо пахло: море близко, промышленности никакой, а вокруг замка парк, который тут называют лесом. В Гайлу всегда было тихо: спать ложились рано даже редкие туристы. В Гайлу всегда было скучно… и это был другой Гайлу. Гадство! Впрочем, здесь тоже было тихо, и тоже пахло морем и цветами, и скалами, остывающими в ночной прохладе. Заноза надеялся, что здесь будет скучно. Без оружия да в компании с девчонкой, которая все сильнее хочет с кем-нибудь подраться, он точно предпочел бы поскучать.

Лэа направилась прямо к привратной башне, круглой, с островерхой крышей. Миссис Клюгер поселилась там. А в Гайлу на настоящей Земле Пьер Брузар жил в главном здании, прямо над музеем, там весь верхний этаж был жилым. Миссис Клюгер скромнее, ей достаточно башенки, которая даже не сообщается с музеем. Ей так спокойнее? Не слышно, как по ночам пустые рыцарские латы бродят по залам, лязгая сочленениями?

Так, что тут? Домофон, видеокамера… scheiße, сколько же от них мороки, когда нужно убедить немолодую даму открыть тебе дверь посреди ночи. Немолодые дамы, да и джентльмены тоже, обычно просят встать так, чтобы тебя было видно, и попробуй им объясни, что бывают… разные обстоятельства.

Ладно, как раз объяснять и убеждать Заноза и умел лучше всего. Еще он неплохо справлялся со взломом замков, но… здесь дверь могла быть вообще не заперта. Кто, зачем и от кого будет запираться в Гайлу?

Словно прочитав его мысли, Лэа фыркнула на домофон и потянула за отполированное множеством прикосновений кольцо в пасти бронзового льва. Дверь повернулась в петлях бесшумно и тяжело. Хорошая дверь. Не хуже, чем та, в музее. Только на этой никто не потрудился заложить засов.

— Ну? — Лэа взглянула на него. — Чего стоишь?

— Порог же, — вот эти моменты Заноза ненавидел. Нет… ненавидел! Несколько раз бывало такое, что из-за одной только мысли о Пороге он отказывался от идеи проникнуть в дом и просто убивал всех, кто был внутри, расстреляв их через окна или забросав гранатами. Обламывал, таким образом, проведение допросов.

Плохая мысль. Нельзя так делать.

— Что порог? — не поняла Лэа.

— Войди и пригласи меня. Трижды. Иначе я не смогу… — он слегка пнул ботинком невидимую стену, долбаное силовое поле, защищающее человеческое жилье от нежити.

— Да ладно, правда, что ли? — Лэа перешагнула порог, попятилась вглубь помещения, не отводя от Занозы взгляда. — Ты не можешь войти? Слушай, это же бред, это у тебя в голове, так же, как то, что от потира тебя должно бить током. Ну, ладно, ладно, — она улыбалась, — заходи, заходи, заходи! Я тебя приглашаю.

В маленькой прихожей горел ночник, искусная стилизация под факел — электрическое пламя походило на настоящее, а медные крепления на стене настоящими и были. Анделин Клюгер не Пьер Брузар, и для Занозы этого оказалось достаточно, чтобы заочно ее невзлюбить, но и факел, и вся обстановка первого этажа, старательно воспроизводившая монументальную убогость интерьеров двенадцатого века, говорили о том, что леди любит историю. И, может быть, даже знает ее. Хотя бы историю Пильбьера.

Пахло тут дымом и деревом, кофе, мастикой, духами — обычные запахи обычного дома, где живет одинокая женщина. Старого дома. Однако, несмотря на старость, на идущей вдоль стены лестнице не скрипнула ни одна ступенька, и появление незваных гостей застало миссис Клюгер врасплох. С кошкой на коленях она сидела в массивном деревянном кресле, на котором, впрочем, хватало подушек и ковров, чтобы предположить, что не так оно неудобно, как выглядит. Немолодая, соломенноволосая, спортивная. В своих джинсах и голубой рубашке настолько же неуместная в средневековом интерьере, как неяркие электрические лампы и мерцающий экран ноутбука на столе. Но это хорошо, что она не настолько увлекается исторической реконструкцией, чтобы одеваться в домотканые платья, и предпочитает Интернет вышиванию.

— Здравствуйте, миссис Клюгер, — сказал Заноза прежде, чем хозяйка успела произнести хоть слово, — извините за поздний визит. Эти часовые пояса…

Лэа вообще не поняла, на что Заноза рассчитывал, когда вломился в чужой дом и даже украденную чашку не спрятал, так с собой наверх, к хозяйке, и потащил. Насчет того, что тетечка поднимет тревогу, Лэа не беспокоилась: во-первых, всегда можно открыть портал и смыться, во-вторых, не смываться, а дождаться полиции даже интереснее. Но они же вообще-то не развлекаться пришли, а поговорить. А выглядят так, что с ними не только музейная тетка, а даже и полиция разговаривать бы побоялась. Заноза еще в черных очках посреди ночи. Хотя без очков еще хуже, с этой его подводкой.

И при чем тут часовые пояса?

— Как я вас понимаю! — откликнулась тетенька с таким неподдельным сочувствием, как будто Заноза был ее любимым внуком. — Перелеты очень выматывают. Каждый раз, когда приходится летать через океан, я два дня себя так чувствую, как будто часовые пояса превратились в часовые мюсли! Проходите, садитесь, — она встала со своего пыточного стула, — выпьете что-нибудь? Или, может быть, кофе?

Кошка спрыгнула на пол и тут же побежала к Занозе, начала нюхать его ботинки и тереться об ноги. Ничего себе! Значит, кошки и пожилые женщины, когда его видят, забывают про осторожность, так, что ли?

— Нет, не беспокойтесь. Мы не представились, — Заноза поставил чашу на стол, рядом с ноутбуком, взял кошку на руки. Он в чужом доме держался, как в своем. — Мое имя Сплиттер, а это миссис Дерин-Соколоф. Прекрасная обстановка, миссис Клюгер, вы сами занимались интерьером?

Вроде он ничего особенного не сказал, а Клюгер аж как будто помолодела лет на двадцать. Нет, ну про обстановку все правда, если кому-то нравится мебель, о которую без подушек всю задницу отобьешь. Все как настоящее, можно подумать, что она себе в башню музейные экспонаты притащила. Может быть, и притащила. Хотя вряд ли. Музейные слишком ветхие. Вот интересно, она чашку-то заметит или нет? Или она только Занозу видит?

Оказалось, не только. Лэа тоже заметили. Не переставая рассказывать упырю о том, сколько сил и внимания потребовало изготовление реплик подлинной мебели Пильбьера, и какой интересной задачей было создать в башне, не приспособленной под жилье, жилую обстановку, успев сообщить, что ее можно называть просто по имени и получив взаимное разрешение от Занозы, Клюгер взбила подушки еще на одном стуле, позвала ее:

— Устраивайтесь, устраивайтесь, Лэа. Садитесь. У семьи вашего мужа русские корни?

— Мой муж русский, — сказала Лэа. И поймала удивленный взгляд Занозы.

Ну а что? Он будто поверил, что Мартин демон! Ага, конечно! В Лос-Анджелесе не верят в демонов, не в двадцать первом веке.

— И вы живете в России! — у Клюгер стал такой вид, как будто она сейчас скажет: «элементарно, Ватсон». — Вот откуда у вас такой интересный акцент. Он определенно не ирландский.

Что, правда, что ли, акцент? Лэа слегка загрузилась, акцент ей был не нужен. Но если все время жить только в Москве, Питере и на Тарвуде, и все время говорить по-русски, он так и останется. Переехать на год в Ирландию, что ли? Чтобы ирландским акцентом обзавестись.

А музейная тетечка уже снова смотрела на Занозу. Прям вся. Тот перестал гладить кошку, постучал пальцем по краю чаши:

— Нас интересует этот потир.

— И вас тоже? Я уже готова подумать, будто он особенный, — Клюгер заулыбалась, показывая все зубы, — около недели назад его хотел купить один итальянец, сеньор Виго. У меня плохая память на имена, но этого я запомнила. Такая настойчивость… я даже подумала, не мафиозо ли он. Кто еще не понимает, когда говорят «нет»? Только дети, мафия и государственные службы. Ну а вам, видимо, нужна оценка эксперта?

Клюгер взяла потир, чтобы рассмотреть поближе. Заноза отступил от нее на полшага, пересадил кошку на подушки оставленного хозяйкой кресла. Кошка встала на задние лапы, вытянулась и начала томно когтить рукав занозовского плаща. Лэа подумала, что Клюгер тоже не против чего-нибудь покогтить, слишком мало внимания та уделила чашке и слишком много таращилась на Занозу. Хорошо, что Клюгер не кошка. Плохо, что она, когда улыбается, похожа на крокодила. Хотя нет, не так уж плохо. Такая улыбка даже упырей должна отпугивать.

— Что ж, Уильям, — еще один крокодилий оскал, — в том, что ваша чаша — копия, можно не сомневаться, потому что подлинник хранится в Пильбьере, но, надо признать, копия великолепна, удивительное мастерство.

Вот с этим Лэа согласилась бы, но она сомневалась насчет копии. Слишком хорошо сделано, слишком качественно. Чашка того не стоит. Или все-таки Заноза прав, и потир, который понадобился господину Эрте, стоит куда дороже любых затрат на любые подделки?

— Я не отличила бы один потир от другого, — продолжала Клюгер, все так же широко улыбаясь, — поэтому не буду предлагать сравнить ваш с моим.

Она рассмеялась, давая понять, что шутит. И хорошо. А то где б они взяли вторую чашу?

— Про сеньора Виго расскажите подробней, пожалуйста, — попросил Заноза, на которого уже снова залезла кошка. — Вы выяснили, что он не из мафии?

— Да нет, не выяснила, — Клюгер махнула рукой, — скорее наоборот. У него какой-то бизнес в Монце, а что там может быть? Автогонки. Спортивная мафия. Зачем ему мой потир? Виго коллекционер, — добавила она с пренебрежением, как будто сама не коллекционировала все эти древние штуки, — но в его коллекции нет ничего серьезного. Потир тоже не представляет большой ценности, просто старинный предмет культа, с ним даже никаких интересных легенд не связано. Может, в коллекции Виго он и стал бы жемчужиной, я ведь даже думала согласиться на предложение. Но сначала отказалась — кто же соглашается с первого раза, а потом он повысил цену так, что это показалось подозрительным. И я решила: нет, никакой сделки с этим мафиозо, пусть он скупает национальное достояние Италии, но даже не думает про Пильбьер.

Заноза слушал и кивал, и Клюгер не мешало то, что он в черных очках, в дурацком плаще и так и не снял перчатки, она рассказывала про Виго и про чашу, как будто изливала душу перед исповедником. Ну или, может, перед лучшим другом.

Постепенно выяснилось, что бизнес у Виго не автомобильный, а строительный, и не в Монце, а в Милане. А вот коллекция — в Монце, в старинном доме под названием Гушо. Также выяснилось — во всяком случае, Лэа для себя это уяснила, — что Виго не нравится музейной Клюгер еще и потому, что его коллекция хранится в доме, испокон века принадлежавшем его семье.

Клюгер — американка, купившая замок во Франции. Еще бы ей понравилось, что у какого-то Виго с фиговой коллекцией старинных цацек есть Гушо, дом, построенный даже раньше, чем Пильбьер, да притом еще перешедший к нему по наследству от поколений благородных предков.

Хотя вряд ли, кстати, благородных. То есть не вряд ли, но не обязательно. Виго может быть и из купцов. По итальянским меркам, между прочим, тоже очень даже благородное занятие. И что? Виго, что ли, чашу подменил? Купить не получилось, так он залез в Пильбьер и подсунул копию? Получается, что так. Не сам залез, наверное, послал кого-нибудь, но это все равно.

— Спасибо, Анделин, — сказал Заноза серьезно. — Вы очень нам помогли, теперь я уверен, что наш потир подделка. Возьмите, — он сгрузил кошку на руки хозяйке, снова взял чашу, — приятно было поговорить. Спокойной ночи.

Ну вот. Не надо быть провидцем, чтобы понять, что теперь им придется возвращаться в музей и ставить потир на место. Хотя, между прочим, это запросто можно не делать. Перебьется крокодилица без чашки, а им с Занозой не убудет от того, что их примут за воров. Им тут не жить.

* * *

Лэа и Заноза появились в кабинете через десять секунд после того, как ушли. Без потира. Непохоже было, чтобы за ними кто-то гнался, вряд ли они нарвались на охрану, а если и нарвались, трудно поверить, что это помешало бы им забрать чашу. Лэа бы точно ничего не помешало. Значит?

— Его там нет? — спросил Мартин.

— Заноза говорит, что нет, хотя, по-моему, есть, — отрапортовала Лэа, невинно глядя Мартину в глаза. — Заноза говорит, это подделка.

— Ты же эксперт по подделкам.

— Я по подлинникам эксперт.

— Ну да, да. Так это подлинник или нет? Вы его почему не принесли-то?

— Заноза сказал поставить на место.

— И давно ты слушаешься посторонних вампиров? — изумился Мартин.

— Анделин тоже считает свой потир настоящим, — Заноза счел необходимым вмешаться, может, не понравилось, что о нем говорят в третьем лице? — Она бы расстроилась, если б он пропал, а нам ни от потира, ни от ее расстройства никакой пользы. Я не эксперт, я бы вообще не отличил, но это не чаша для причастий, это чаша, которая выглядит, как чаша для причастий.

Прежде, чем Мартин успел спросить, что еще за Анделин, Лэа объяснила все тем же невинным тоном:

— Они сразу подружились, как друг друга увидели. Наверное, американский акцент сближает.

— Ладно, хорошо, — все грозило слишком сильно запутаться, — но Кот хотел именно эту чашку, выглядит она или не выглядит, он нас за ней отправил, так идите и принесите ее. Пусть сам разбирается, та или не та.

Заноза мотнул головой.

— Лорду Алакрану нужна церковная утварь, это недвусмысленно сформулировано в задании. Скорее всего, нужная ему чаша хранится в коллекции мистера Виго в Монце.

— Тогда Кот отправил бы нас в Монцу.

— Если он получил информацию о чаше раньше, чем неделю назад по времени той Земли, то нет. Тогда потир еще хранился в Пильбьере.

Похоже, путаница была неизбежна. Так всегда бывает, чем больше объяснений, тем все непонятнее.

— Мартин, — произнесла Лэа тем голосом, которым обычно говорила о неприятных, но неизбежных вещах, — представь, что будет, если мы отдадим господину Эрте не то, что ему нужно.

Да ничего особенного не будет, но… все равно не хочется. Кот — тварь злая и ядовитая, не зря же он Алакран, то есть, Скорпион, если переводить с карианского. О том, что он сам тоже Алакран, Мартин предпочитал не вспоминать. Не в таких ситуациях.

— Что в Монце? — спросил он.

Подошел к открытому окну, достал сигареты. Лэа не любит, когда при ней курят, но покурить было нужно. Чушь какая-то! Кому и зачем подделывать потир, который не представляет почти никакой ценности? Ну, старинный. Старинных вещей полно. Потир нужен Эрте, значит, он волшебный, значит, он ценный. Кто-то еще узнал об этом? Почему бы и нет? Виго этот что за кадр?

— В Монце дом мистера Виго, — сказал Заноза, — родовое гнездо. Там же хранится его коллекция исторических предметов. Это не музей, если верить Анделин, а жалкое подобие музея, и потир одиннадцатого века стал бы там жемчужиной. Но мистер Виго, опять же, если верить Анделин, проявил к чаше слишком большой интерес. Жемчужина не настолько ценна, чтобы стремиться заполучить ее за любые деньги.

— Так он маг?

— Нет!

Упыря слегка передернуло, и Мартину это не понравилось. Заноза ничего не знает о магии, похоже, совершенно в нее не верит, и чем дальше, тем больше нервничает, когда слышит о ней. Столкновение с тем, во что не веришь, выбивает из колеи даже тех, у кого все в порядке с психикой, а от этого парня вообще не известно чего ожидать.

Заноза снял очки и сразу перестал выглядеть опасным психом. Эта его подводка, штезаль… как бы так вслух-то не смеяться?

— Умылся бы ты, — сказал Мартин, улыбнувшись.

— Виго не маг… — Заноза моргнул, — что? А, — он провел пальцем под глазом, — обычно есть кому сказать, что оно размазалось. И давно я так?

— С самого начала, — Лэа о том, чтобы не смеяться, не беспокоилась. — Да ладно, не дергайся, тебе идет. Ты похож на енотика-альбиноса.

— Я вообще-то скунс, — буркнул Заноза, — притом редкой злобности. Так вот, Виго…

— Виго не маг, — напомнил Мартин.

Видимо, в его исполнении это прозвучало не так уверенно, как у Занозы, потому что упырь сник:

— Не знаю пока. Может быть, маг. Это нужно выяснить, прежде чем идти к нему за потиром. Мне понадобится выход в сеть и возможность попадать в Монцу на той планете. Где тут можно умыться?

Умыться было по левую руку от входной двери, недалеко от оружейного сейфа. Основная часть оружия и экипировки хранилась в арсенале, а тут, рядом с входом, заперта была пара арбалетов и броников. На всякий случай.

Мартин снова вспомнил, что Занозе, наверное, нужно оружие. Что ж, выдать упырю ствол, и не арбалет, а пистолет — это он мог. На Тарвуде от огнестрела пользы не будет, но на Земле может пригодиться.

С порталом на Землю было сложнее.

— Я дам тебе не генератор, а активатор. Портал, настроенный только на Монцу, — сказал он, когда Заноза вышел из крошечного, немногим больше того самого сейфа, сортира. — В нем нет возможности задать другие координаты, только Монца и холл «СиД». Иначе ты точно сбежишь. А Эрте хоть ничего насчет тебя и не объяснил, но наверняка не хочет, чтобы ты снова исчез.

— Снова? — Заноза приподнял бровь.

Для парня, который не видит себя в зеркале, он как-то слишком хорошо умылся. Ни следа подводки, ни намека, что глаза были накрашены. Оказалось, что ресницы у него такие же белые, как брови. Ярко-белые. Мартин думал, их не видно будет, как у альбиносов. Ошибся. Бледная кожа, синие глаза, белые волосы — при одном взгляде на упыря теперь вспоминалась зима, ясный день и мороз такой, что кровь останавливается. Если с черными кругами вокруг глаз Заноза выглядел как человек, хоть и очень забавный, то со смытой краской стал похож... непонятно на кого. Эти скулы и челюсть, и разрез глаз — фиг знает, чья тут намешана кровь, ничья, наверное, люди очень разные, просто выглядит странно.

— А ты как красишься без зеркала? — спросил Мартин, чтобы не отвечать на вопрос. Он сам не знал, откуда взялось это «снова». Оговорка могла быть как случайной, так и осмысленной, но осмысленность — результат зачаточного дара предвидения — бесила самого Мартина куда больше, чем случайности. Потому что или уж нормальный талант, или никакого, а невнятная дрянь, подсовывающая сны, оговорки, путаницу в мыслях и, главное, ни на цур[45] не предсказывающая будущее по-настоящему, это не талант, а издевательство.

— Ни ты, ни Лэа у меня не спросили, зачем я крашусь. Это хорошо, — Заноза тоже, кажется, не дурак был уходить от ответов. — У меня восемьдесят лет практики. Любой бы научился. Ты же вилкой мимо рта не промахиваешься.

Свой резон в этом был. Правда, теперь Мартину стало интересно, зачем Заноза красится. Но раз уж сразу не спросил — и, как выяснилось, хорошо сделал — то что теперь-то?

— Что тебе еще понадобится? — спросил он. — Кибердек? Оружие? Выход в глобальную сеть той Земли я могу наладить и отсюда.

Он получил еще один изумленный взгляд. Не такой, как когда спрашивал про причастие и кровь бога, а почти такой же, как когда сказал, что демон. Удивление, любопытство, интерес — и ни тени недоверия. В ответ на такой взгляд хочется вспомнить о себе еще что-нибудь особенное. В хорошем смысле. У демонов вообще-то с этим не очень. Хороших смыслов меньше, чем плохих.

— А как? — спросил Заноза. — Как это делается?

Мда. Всего одна проблема, но существенная: когда на тебя так смотрят, надо соответствовать, а соответствовать не всегда получается.

— Я не знаю, — признался Мартин. — Я просто могу настроить доступ. Как если бы все было на одной планете. Это как-то связано с тем, что я демон. Я не могу тебе рассказать, как информация идет через Хаос, как работают ретрансляторы… или что там должно работать? Не знаю, все равно ничего этого нет. Мне нужен только кибердек, который понимал бы принятые в выбранном мире операционные системы. Я тебе карианский принесу, они универсальные. Такой же как у меня, — объяснил он в ответ на вопросительный взгляд, — ты быстро разберешься.

Потом Лэа утащила их из кабинета в салон — там были кресла и диван, вот на диване она и устроилась, пытаясь читать книжку и на глазах засыпая. Мартин читал упырю краткий курс карианской кибердек-грамоты, а время шло к утру, и Лэа уже полагалось бы спать, но ей непременно хотелось проводить Занозу до таверны.

— Все-таки он наш первый вампир, — обезоруживающе объяснила она Мартину, — это же такая ответственность! Надо прийти и всех запугать, чтобы его там не обидели и колом во сне не проткнули.

— Я днем не сплю, — отозвался Заноза. — Мартин, на сегодня можно сворачиваться, или тебе придется жену домой на руках нести.

— Да я бы ее везде на руках носил, но она же не дается.

— Чего это? — сонно возмутилась Лэа и тут же широко открыла глаза, уставилась на Занозу: — Как днем не спишь? Ты же вампир!

— А ты человек.

— И что?

— А ночью не спишь. Вот и я днем хочу спать, но не сплю. Так что колом меня тыкать — плохая идея.

— А почему не спишь-то, если хочешь? — заинтересовался Мартин.

— Не люблю, — Заноза дернул плечом. — Все, идем, пока Лэа обратно не уснула. Кого там запугивать надо? И почему, кстати, Лэа с этим лучше, чем ты или я может справиться?

— Потому что ты мирный, — Лэа слезла с дивана и побрела в холл, выглядела она так, будто и вправду в любой момент может «уснуть обратно», — даже не захотел бить музейную тетку бейсбольной битой. А Мартина никто не боится. К тому же Мигель вас выше вот настолько, — она подняла руки вверх и привстала на цыпочки, — и шире вот настолько, — Лэа уперлась ладонями в боковые откосы входной двери. — Чем вы его напугаете?

Мартин тщательно обдумал аргументы любимой супруги, пока пропускал ее с Занозой на улицу и запирал дверь. Насчет габаритов Лэа не слишком преувеличила, но, по правде сказать, человека добрее, чем Мигель, на Тарвуде не было.

— Не припомню, чтобы он прикончил кого-нибудь из постояльцев.

— Хочешь, чтобы Заноза стал первым?

На такие доводы он никогда не знал, что ответить. Так что покачал головой:

— Нет, не хочу. Но ты не пугай Мигеля слишком сильно, а то он нас не пустит в таверну, и придется нам Занозу дома в подвале поселить.

— Нет уж, — заявила Лэа неожиданно серьезно, — в дом я вампира не пущу, это тебе не демон. А в «СиД» запросто, — она взглянула на Занозу из-под светлой челки, — если в таверне проблемы будут, можешь жить в агентстве, сколько захочешь. Главное, клиентов не ешь, их у нас немного, к тому же бывают ядовитые.

Глава 4

далеко, за каменною стеной, должен быть один, на тебя похожий,

только как найти его, как узнать среди сотен тысяч случайных встреч?

wolfox

Таверна занимала двухэтажное здание на краю рынка. Северная стена смотрела на рынок, южная — на Южный Ларенхейд, а восточная выходила на Рейлинплац, площадь перед воротами замка, ту самую, с фонтаном. И если это было не лучшее в городе место для ресторана, казино и публичного дома, то Заноза затруднился бы сказать, какое же тогда лучшее. Даже ратуша была расположена менее выгодно. Ратуша смотрела на замок, войти в нее можно было и с площади, и с одной из улиц Северного Ларенхейда, но от рынка она находилась довольно далеко. А таверна, вот она, пожалуйста, три двери для клиентов любого социального класса.

Зал не пустовал даже сейчас, в пятом часу утра. Большущий зал — на весь первый этаж — заполненный не мешающими друг другу запахами кофе и табачного дыма, пряных трав, корицы, дерева и горячего хлеба. Потолок поддерживался несколькими беспорядочно расставленными колоннами и балками такого размера, как будто предназначались они для строительства замка, а пошли, почему-то, в таверну. Часть столиков пряталась в густой тени, и даже Заноза не сразу разглядел, есть ли за ними кто-нибудь. Но он и не присматривался. Потому что увидел дракона.

Дракон смотрел на зал, а, может, сквозь зал и сквозь стены, куда-нибудь в прошлое или будущее. Попробуй-ка, определи направление взгляда, когда между глазами примерно полтора метра, а перед глазами — пасть, в которую некрупный упырь поместится целиком, и еще останется место. Довольно много места. Ничего, кроме глаз и пасти, к счастью, не было: драконья башка висела на стене над таким же гигантским камином, а остальной дракон, наверное, давно пошел на сэндвичи и бифштекс.

Заноза сказал себе, что из папье-маше и гипса не делают сэндвичей даже на Тарвуде. Но, во-первых, он не был в этом уверен, а, во-вторых… он сомневался, что голова не настоящая. Дело в том, что за стойкой бара, над батареей бутылок, по большей части лишенных этикеток, оплетенных соломой, и оставляющих лишь догадываться о своем содержимом, так вот, над этой батареей вдоль всей стены — от двери на кухню, до входной двери — тоже висели головы. Точнее, черепа. Нет, не драконьи. И не человеческие. Но и не животных. Это были черепа гуманоидов, и они до того походили на поделки обчитавшихся фэнтези краниологов, что просто не могли не быть настоящими. Со всеми своими клыками, рогами, нечетным количеством глазниц…

Заноза снова перевел взгляд на голову дракона. Она как-то успокаивала.

— Это не постояльцы, — Мартин неверно истолковал его заминку, — это какие-то знакомые Мигеля. А вон его меч, видишь? — он показал на гигантских размеров мачете, висящее выше бутылок и ниже черепов. — Называется «Смеркалось».

— И это не настоящий дракон, — сказала Лэа. Но едва Заноза задумался над тем, рад он или разочарован, добавила: — это тарвудская виверна, они живут в горах на севере. Неразумные, а так, с виду, от дракона не отличить. Мы с Мартином ходили на такую охотиться.

— Чуть не легли там, — буркнул Мартин. — Нельзя на дракона без пулемета, но огнестрел тут не работает.

Из этого короткого и не очень понятного диалога, Заноза уяснил главное: на Тарвуде нет привычного ему оружия, и второстепенное: Лэа и Мартин безоружными ходили охотиться на дракона. Какая новость хуже — невозможность стрелять или неадекватность работодателей, он не знал. Решил, что обе плохи.

А пока он размышлял, из кухонной двери вышел и проследовал за стойку человек-гора. Огромный, смуглый до оливковой прозелени, черноволосый и до того страшный, что череп его мог бы занять достойное место на стене за стойкой. На лице было поровну шрамов и татуировок, на руках, до закатанных по локоть рукавов, татуировок было, кажется, чуть больше, чем шрамов. А белая, идеально-чистая ткань рубашки, контрастом превращала темную кожу в шкуру броненосца.

— А это Мигель, — сказали Мартин и Лэа хором.

— Угу, — Заноза кивнул, — я догадался.

Этому типу «Смеркалось» был как раз по руке. И «знакомые», висящие на стеночке, были подходящей компанией. Это его Лэа запугивать собиралась?

— Привет, Мигель! — Лэа первой пошла к стойке, — это Заноза, он будет жить у тебя.

— Буэнас диас, сеньора и сеньоры, — густой бас подходил этому громадному человеку как нельзя лучше. Из-под черных густых усов сверкнули белые зубы, и это, определенно, была улыбка.

— Глоссолалия… — Заноза забыл поздороваться. — Это же испанский! А ты, — он развернулся к Мартину, — говоришь на итальянском. На английском я слышу только Лэа.

— Я говорю на русском, — Лэа озадачилась.

— А я почти не знаю русского, поэтому слышу тебя по-английски. Но знаю испанский и итальянский, и Мартина слышу то как итальянца, то как англичанина, а вы, — Заноза взглянул на Мигеля, — говорите на мексиканском испанском.

Еще одна улыбка:

— Вы тоже, сеньор, вы тоже.

— Это я машинально.

С каждым нужно говорить на родном языке — неизменное следование этому правилу делало его основной дайн неотразимым. В Алаатире это работало как прикормка для зверья между охотничьими сезонами: эффект дайна накапливался, влияние росло, возможностей становилось все больше. Ну, а в тех краях, где приходилось бывать наездами, знание языков было катализатором дайна. Вот и здесь сработало.

Значит, Мигель не просто слышит его речь, как испанскую, а знает, что он действительно говорит на испанском.

— А если так? — спросил Заноза на итальянском, и вопросительно уставился на Мартина поверх очков, — есть разница?

— Сейчас ты говоришь по-итальянски. Интересно… я же тебя и раньше по-итальянски слышал, но знал, что это другой какой-то язык.

Мартин был озадачен. Лэа тоже. А вот Мигель — ни капли не удивился.

— Всегда так было, — прогудел он, поставив на стойку перед Мартином чашку с горячим кофе, — с испанским и французским, а, может, и с остальными, их я не знаю. — Перед Лэа была поставлена чашка с чаем и вазочка с горячим, хрустящим печеньем. — Ана по-французски говорит, Берана по-испански, теперь и сеньор Заноза тоже. Их совсем по-другому слышно, чем вас, сеньор Халькон, или сеньору Дерин, или тех, кто на тарвудском разговаривает.

— Если сеньор, то Сплиттер. А если Заноза, то без сеньора.

— Каморриста[46]? — переспросил Мигель, снова улыбаясь в усы.

Это было ужасно интересно. Сплиттер, и Каморриста — одно и то же слово, первое на немецком, второе — на испанском. И для Мигеля оно должно было звучать одинаково. Но звучало по-разному.

– А ты разницу слышишь? — спросил Заноза у Мартина.

— Между Сплиттером и Занозой? Слышу, конечно.

— А ведь по-итальянски «каморриста» — «бандит», а не «заноза».

— У нас тут хороший переводчик, — сказал Мартин гордо. — Переводит как надо, а не как правильно.

— Хорошие микробы, — уточнила Лэа.

— Я думаю, это вмешательство демонов, — поделился мнением Мигель.

Как это ни печально, скорее всего, он был ближе всех к истине. Тарвудская глоссолалия работала бессистемно, зато максимально близко к духу, а не букве слов. Не похоже ни на микробов, ни на какую-нибудь программу-переводчик, даже с неограниченным словарным запасом. Куда больше похоже на разум.

А, поскольку демоны — почти то же самое, что магия, эту тему стоило выкинуть из головы до лучших времен. Если они когда-нибудь наступят.

Оказалось, что большая часть второго этажа таверны отведена под игорный дом. Об этом рассказала Ана, старшая официантка, которой Мигель поручил проводить нового постояльца в номер. Лестница вывела в маленький зал, где, не мешая друг другу, были расставлены низкие столы, кресла и пара диванов. Здесь тоже пахло кофе, немного вином и еще откуда-то тянуло благовониями. Легкий запах, не раздражающий, но не без афродизиаков.

Ана свернула направо, в коридор, отделенный от зальчика массивной дверью.

— Прошу за мной, сеньор, жилые комнаты здесь. А там, за холлом, — она махнула рукой в сторону широко открытых дверей напротив, — казино. И дом свиданий. Девушки у нас самые дорогие в городе, — добавила Ана, не чинясь, — но самые лучшие.

Девушки — это живая кровь. Если понадобится. А она понадобится. Заноза не знал, сколько протянет на консервах, ему сама идея питаться кровью из бутылок была внове. В прежние времена, когда в больницах сохраняли кровь, а не плазму, некоторые упыри кормились на станциях переливания. Но они были жалкими и слабыми, не умели или не смели охотиться, не могли сделать так, чтоб жертва сама начала мечтать о «поцелуе».

До тех пор, пока он не определится с тем, на кого и как охотиться на Тарвуде, ему тоже придется пить сцеженную кровь. Для того чтобы поддерживать существование, просто приходить в себя после алого солнца, нужно съедать трех человек. Фигня для Алаатира, с его двадцатью миллионами населения, и серьезная заявка на неприятности на Тарвуде, где на всем острове едва наберется двадцать тысяч. Из которых, к слову, еще и люди — не все, а можно ли пить кровь нелюдей, придется выяснять без предварительных испытаний на кроликах. В общем, пока только бутылки. А их наверняка окажется недостаточно. Так что девушки, которым можно просто заплатить, это спасение.

Оказаться запертым в небольшом городе, где ты у всех на виду, где каждый знает каждого — вот настоящий кошмар для вампира. Именно это. А вовсе не солнце или огонь.

«А еще тараканы, — вспомнил Заноза, когда Ана открыла перед ним дверь в номер, — маленький город и большие тараканы».

Ана прошла внутрь, положила ключи на стол, поправила пышные подушки на кровати, вернулась к дверям. И предостерегающе подняла палец, увидев, как Заноза сунул руку в карман:

— На чай у нас не принято давать больше трех медных. Два не дают, плохая примета. Так что или один медячок, или три, можно три одной монеткой. Но с постояльцев мы чаевые не берем, а вы постоялец. Хорошего утра, сеньор, — она вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.

Отличное пожелание мертвяку, о лучшем и мечтать нельзя. И ведь, puta madre, от всего сердца же…

Я знаю, когда ты придешь, загорится свет И в этой ночной темноте — я так в тебя верю, В шаги твои гулкие возле закрытой двери, И в то, что меня без тебя в этом мире нет.[47]

В номере было чисто, тесно. Не слишком уютно, зато ничего лишнего, и ничего привлекательного для насекомых. Кровать изголовьем к глухой стене, стол у занавешенного окна, пара задвинутых под стол стульев. А у той же стены, где дверь — комод в лучших традициях эпохи, когда встроенную мебель не только не делали, но даже еще и не придумали.

Дверь запиралась изнутри простым поворотом ключа. Засова не было. Зато окна оказались закрыты ставнями, а в крошечной ванной окно вообще отсутствовало. Благослови Аллах мудреца, проектировавшего этот номер! В ванной можно спокойно дневать: на полу как раз хватит места для одного некрупного упыря. Заноза не верил ставнями, не верил плотным шторам, не верил ничему, что могло защитить от солнца в незнакомом месте. Только стенам.

Дверям, запирающимся на такой простой замок, как здесь, он не верил тоже. Поэтому комод нужно было сдвинуть к двери.

И это не получилось. Комод оказался… тяжелым? Это так называется? Когда не можешь сдвинуть что-то с места, это называется «слишком тяжело»? Очень странное, совершенно незнакомое ощущение. Несколько секунд Заноза прислушивался к себе, пытаясь одновременно и привыкнуть, и разобраться, что же не так. Комод не был прикреплен к полу — приложив усилие, его удалось передвинуть к дверям. Но сколько же он весил, если усилие, все-таки, потребовалось? Столько сил у Занозы уходило обычно на то, чтоб перевернуть автомобиль, припаркованный каким-нибудь putito так, как только putito и паркуются. Автомобиль, а не пустой комод, хотя бы и из цельного дерева! И перевернуть, а не сдвинуть по гладкому полу.

Хасан на такие выходки всегда ворчал, говорил, что действуя по принципу «сила есть, ума не надо», Заноза сам не слишком отличается от придурков, не умеющих выбрать место для парковки. Видел бы Хасан его сейчас, что б он сказал, интересно?

Черт, да пусть хоть что говорит, лишь бы снова его услышать. И хрен с ним, даже если машины станут неподъемными, а кровь только из бутылок — что угодно, только бы вернуться.

Но пока даже неизвестно, куда возвращаться.

Я знаю, что время придет, я начну мешать, И стрелки часов завернутся узлами дрожи, И ало-бордовый узор, оплетая кожу, Напомнит о том, что пора перестать дышать. Но знаешь, когда ты уйдешь, тишина шагов Вдруг станет плотнее стократ где-то возле сердца, И станут ненужными иглы и мегагерцы Без стука твоих сталью кованых каблуков.

— Долбаные феи, — пробормотал Заноза. И присовокупил к сказанному несколько пожеланий на испанском и английском, от которых даже демон-переводчик должен был бы поперхнуться и отделаться расплывчатым: «непереводимая игра слов».

Феям от этого должно было хотя бы икнуться. Они, вообще, сильно не любят ругательств, особенно, с пожеланиями. Мысль не очень утешала, но хоть что-то.

Плащ — на фигурную вешалку в углу. Кобуры — на стол. В чехле на ремне висел телефон… На него Заноза даже смотреть боялся. Чехол-то надежный, никакие пространственные смерчи его не повредили, значит, и телефон цел. Но, во-первых, неизвестно, что стало с электроникой, точнее, известно, и от этого зло берет. А, во-вторых, если с телефоном ничего не случилось, это может быть даже хуже. Потому что позвонить отсюда невозможно.

В кармане плаща лежал замшевый мешочек с монетами. Мартин, когда его отдавал, сказал: «Здесь такие кошельки. Бумажных денег нет — привыкай не считать монетки мелочью». Заноза застал времена золотых соверенов и серебряных долларов, и мысль о том, что монеты — это тоже деньги его не смущала. А учитывая сколько по-настоящему нелепых явлений ворвалось в его посмертие за последние десять часов, золото, медь и серебро как-то даже успокаивали. Они, хотя бы, не были магическими.

— Долбаная магия… — он вспомнил фей и подумал, что повторяется. С его словарным запасом, можно быть разнообразнее. «Oğlan[48], ты знаешь столько слов, что мог бы вообще не ругаться» — как по заказу выдала память. И мучительно захотелось взять телефон, набрать номер Турка. Толку никакого, но хоть посмотреть на цепочку цифр, убедиться, что номер существует, и город существует, и планета реальна, и Турок там. Еще не потерял, но уже завтра поймет, что что-то случилось. И будет искать.

Найдет, по-любому. Быть не может, чтоб Хасан и не нашел.

Так. Scheiße[49]! Там, где ты ничего не можешь и все такое… делай то, что можешь. На данный момент выбор невелик: мебель уже подвигал, остается считать деньги.

Когда Мартин в «СиД» высыпал на стол солидную горку монет, Заноза машинально зафиксировал их все и пересчитал. Хрен разберешь, то ли это вампирское проклятие, то ли с детства оставшаяся привычка считать все, что видишь. Да без разницы. Сейчас он сам перевернул кошелек над столом, посмотрел на рассыпавшиеся по темному дереву деньги. Вот он, золотой. Потяжелее соверена, кстати. Вот все имеющие хождение номиналы серебра: один, два, три и пять. Итого одиннадцать серебряных. В золотом их десять. А в одном серебряном сто медных. На столе сто один медяк, потому что Мартин, опять-таки, подбирал монетки по номиналам. В сумме получается два золотых, два серебряных и медный. Система — проще некуда. Разобрался бы даже ребенок-идиот. Ладно, не любой, а какой-нибудь жадный ребенок-идиот, способный понять, что такое деньги…

Заноза мысленно дал сам себе в лоб. От привычки уточнять термины и вслух объяснять их значение он отучил себя еще в школе, иначе слишком много пришлось бы драться с однокашниками, категорически не приветствовавшими «занудства». Драться он тогда любил не меньше, чем сейчас, но терпеть не мог получать взыскания, так что занудствовать вслух отвык. А от стремления к точности формулировок и правильному выбору слов все равно не избавился.

Притворяясь, будто не делает ничего особенного, он достал из чехла телефон, открыл, набрал нужный номер. Список контактов в его «Мотороле» был пуст, все номера Заноза предпочитал хранить в собственной памяти — раз уж никогда, ничего не забываешь, этим надо пользоваться.

Телефон молчал. Естественно, он молчал — ни гудков, ни лишенного эмоций голоса оператора — и тишина была невыносима. Понятно уже, что не надо было… нельзя было его трогать! Он один-единственный раз не услышал ответа по этому номеру, и чем все тогда закончилось? Так какого черта надо было повторять?! Зная, что ответа не будет!

Телефон молчал. Надо нажать отбой… блин, да можно даже не нажимать.

Вместо этого Заноза представил себе, как телефон Турка взрывается первыми тактами «Dead on Arrival» Айдола. Как Хасан, поминая шайтана, рычит, что тысячу раз просил поставить нормальный звонок; что он бывает в приличных местах, где приличные люди, и его бесит эта адская какофония, а приличные люди ее пугаются. Он представил, как Хасан нажимает кнопку «ответить»… черт, он почти услышал ответ!

Но этого не могло быть.

Значит, этого не было.

— Да пошло оно! — Заноза захлопнул крышку, сунул телефон в чехол и бросил на стол рядом с кобурами. Пустыми кобурами.

Хасан не найдет его. Тут его никто не найдет. И он сам не сможет вернуться. И прежде, чем это станет окончательно ясно, нужно успеть сделать здесь побольше разного… интересного. Чтоб хоть не так обидно было выходить на солнце.

И знаешь, часов в темноте беспросветной — нет, Поэтому я бесконечно останусь верить В плену паутины у запертой кем-то двери — И знать, что, когда ты придешь, загорится свет.

* * *

Телефон разразился какофонией звуков, которые мог считать музыкой только сумасшедший.

— Я тысячу раз просил… — Хасан отложил книгу, — поставить нормальный звонок.

Он дотянулся до телефона, но тот уже замолчал. А экранчик, кажется, не светился, даже когда адская машинка издавала свои мерзкие вопли.

Не похоже на Занозу, бросить звонить, не дозвонившись. Обычно он придерживается правила семи гудков. Если не ставит целью достать по-настоящему. Тогда мелкий засранец звонит до победного конца, уверенный, что рано или поздно ему все равно ответят. Даже из душа. Даже из постели. Он однажды умудрился выдернуть Хасана из дневной спячки. Говорил потом, что почти разрядил аккумулятор. Но ведь дозвонился же, шайтан белобрысый.

Еще на Занозу не похоже не предупредить о том, что его не будет утром. Если он отправляется в загул и не собирается дневать дома, то всегда сообщает об этом загодя, чтобы дать возможность распланировать время. Из «Крепости» домой, в Февральскую Луну, ехать час, плюс минус десять минут. У Занозы уходит на дорогу меньше получаса. Когда он за рулем, то вверив душу Аллаху и постоянно напоминая себе, что машины далеко не всегда взрываются при аварии, можно выходить с работы за те же полчаса до рассвета, и знать, что будешь дома раньше, чем солнце покажется над горами. А сегодня, из-за того, что Заноза не позвонил, Хасан чуть не застрял в «Крепости». Там тоже можно передневать, но дома лучше — вампиры верны привычкам, да и своя спальня куда удобнее глухой каморки в подвале.

Добирался, в итоге, на «Мерседесе», в котором выезжали в рейды. За океаном довелось на нем и по минным полям покататься, и под ракетным обстрелом побывать, и против настоящих чудовищ выстоять со скорострельной пушкой, которая по всем документам — кинооборудование. А здесь он ни разу еще не пригодился. Ни для чего, кроме как побыть гробом-перевозкой для мистера Намик-Карасара, задержавшегося на рабочем месте из-за того, что одна английская задница не сочла нужным предупредить о загуле.

Блэкинг был за рулем, так что добрались вовремя. Хватило времени и на душ, и даже на то, чтоб книжку почитать, пока алое солнце не свалит в беспробудный сон.

В северной гостиной, разделенная на десятки «окошек», беззвучно рябила гигантская плазменная панель. Заноза так новости смотрит, только у него еще и звук включен: сразу полсотни каналов на одном экране, гвалт, как на птичьем базаре, где какая картинка не разберешь. А этот умудряется параллельно с кем-нибудь через свой Интернет переписываться, а иногда еще и комиксы читает. Неудивительно, что он псих, с такими-то нагрузками.

— Выключить, господин? — почтительно поинтересовался появившийся в дверях Франсуа.

Слуга Занозы. Обычно он не показывается на глаза, что-то химичит в своей лаборатории в южном крыле, да следит за хозяйством. Раз явился незваным, значит, тоже услышал… орево. Называть издаваемые телефоном звуки «звонком» было бы преступлением против любого из языков. Значит, ему Заноза тоже не звонил. И это уж вообще ни на что не похоже.

— Оставь, — Хасан махнул рукой. — Я спать ухожу. — И добавил, чтоб не держать Франсуа в неведении до заката: — звонок сорвался. Если хочешь, набери вечером, кого-нибудь… — он подвинул Слуге телефон, — из его приятелей. Кого знаешь.

Телефон у Франсуа был свой, но Заноза-то позвонил на этот. А экранчик не светился. Хасан мог поклясться, что не светился. Должен был? Возможно. Ничего нельзя сказать наверняка с этой техникой. А Франсуа в ней разбирается. Для своих четырехсот лет, разбирается на удивление хорошо. И если вызов был какой-нибудь… не такой, он увидит, что не так и на закате доложит. Из этого можно будет исходить, планируя дальнейшие действия.

Хотя, скорее всего, на закате все планирование сведется к тому, чтоб десять-пятнадцать раз отклонить приглашение на охоту в очередное нелепое заведение с взрывающей мозг музыкой, и пинками загнать мелкого засранца в приличное место. Появится же он к вечеру, не исчезнет дольше, чем на день. Куда тут исчезать? В этом городе его каждая собака знает.

— С вашего позволения, господин, — Франсуа поклонился, — я позвоню госпоже Эшиве.

Индийской стерве? Ну, да. Если б Хасан считал для себя возможным звонить Эшиве, он тоже начал бы с нее. Первая кандидатка на втягивание Занозы в проблемы, которые этот дурень неизменно называет приключениями. И в свою постель. И хорошо, если в этот раз дело только постелью и ограничится.

* * *

Мартин пришел на закате. Минута в минуту — солнце скрылось за горизонтом, и раздался стук в дверь.

— Заноза, ты проснулся уже?

Заноза уже даже комод отодвинул обратно. Его окно выходило на север, света было немного, поэтому, переждав в ванной время алого солнца, остальную часть дня он провел в номере. Убедился, что венаторы[50] не пытаются ворваться к нему с топорами и огнеметами, и, когда солнце ушло на запад, освободил подход к двери. Никто не придет убивать вампира вечером, это всегда делают утром, в крайнем случае, в первой половине дня.

Мартин явился не с пустыми руками: перешагнув порог, сразу вручил бумажный пакет с двумя бутылочками крови:

— Завтрак. Я не знаю, сколько тебе надо, взял литр, — он огляделся, зацепился взглядом за развернутый над столом прямоугольник монитора. — Так ты и правда днем не спишь? Солнце только что село, а ты уже за деком.

— Я с полудня за деком, — Заноза взял пакет и ушел в ванную, — я правда не сплю днем. Если хочешь спросить про книги, фильмы и пособия «Охота на вампиров для чайников», там все правда. В большинстве своем, вампиры до заката чувствуют себя очень хреново, если не спят. Но, во-первых, иногда спать еще хуже. А, во-вторых, — он открыл одну бутылочку, опустошил ее, тут же открыл вторую, — вампир, который хреново себя чувствует, все равно сильнее человека.

Вторая бутылочка опустела чуть ли не быстрее первой. Мало! Лучше, чем ничего, но мало.

— Нужно еще одну, — сказал Заноза, размышляя, куда деть пустые бутылки. Мысль о прислуге, обнаруживающей их в мусорной корзине, совершенно не вдохновляла. И то, что бутылки оставались идеально чистыми, ничего не меняло, потому что с винными их все равно не спутать.

К его изумлению, дверь открылась, и Мартин крикнул кому-то в коридоре:

— Две порции крови принеси! Да! Нет, молока не надо.

У них тут не соблюдались даже самые элементарные правила безопасности. Ни одного вампира на острове, правил могло вообще не сложиться. Но ведь кровь кто-то пьет, иначе бы ее не продавали. Так, может, и его за вампира не примут?

— Почему спать хуже? — спросил Мартин, вновь закрыв дверь, — и зачем ты прячешься в ванной?

— Невежливо пить кровь на глазах у живых.

— А. Понятно, — судя по голосу, ничего невежливого Мартин в этом не видел, но считал невежливым спорить с чужими тараканами. — А спать?

— Мы в спячке не отдыхаем, наоборот устаем. Когда засыпаем, становимся полностью мертвыми, а, просыпаясь… типа оживаем, и это требует расхода крови. Если бы я не заснул сегодня, пережидая рассвет, мне хватило бы и двух бутылок.

— Где две, там и три. Сейчас еще принесут. Ты освоился с кибердеком?

— Пользоваться несложно. Как он устроен, разберусь. Но как ты настроил доступ в сеть той планеты, я ни хрена не могу понять. И не пойму. Это где-то там же, где магия, демоны и вампиры.

— А где они? — озадачился Мартин.

В дверь постучали, она открылась, звякнуло стекло.

— Да нигде, — отозвался Заноза. Поставил пустые бутылки в мусорную корзину и вышел из ванной, — их не бывает.

— Демонов не бывает?

— Кроме тебя.

— А вампиров?

— Вообще не бывает.

— А ты?

— А я не настоящий.

Голод был сильнее вежливости, так что Заноза, не спрашивая разрешения, взял у Мартина из рук одну бутылку.

— Пей здесь, — Мартин поставил вторую на комод, — меня не это напрягает, а то, что я разговариваю с дверью ванной. Что значит, ты не настоящий?

— Вампиров же не бывает, — напомнил Заноза.

— Ну? А ты?

Это был какой-то затык… неизбежный. Заноза не в первый раз впиливался в него лбом, ладно сегодня хоть не с разбегу. Как объяснить то, что и объяснять-то не нужно, потому что оно само за себя говорит? Вампиров не бывает. Всё. Точка. Дальше — элементарно, это даже не логика, это… черт, да это просто, как кирпич. Если вампиров не бывает, следовательно, его нет.

Почему у любого, кто сталкивался с этим неоспоримым выводом, взгляд становился таким же, как у Мартина сейчас, Заноза не понимал. Почему многие хотели каких-то объяснений, тоже не понимал. Каких еще?! Все уже сказано. И почему те, кто видел в этом единственном и достаточном доводе логику, вместо того, чтобы согласиться приходили к выводу, что он псих, тоже было непонятно. Ну, псих, да, кто бы спорил? Но не поэтому.

Он вытащил из бутылки пробку, выпил кровь.

Мартин присвистнул:

— Круто!

Что ж, правду, значит, сказал, что его не напрягает кровопийство. И он никогда раньше не видел, как вампиры это делают — одно прикосновение, и пол литра крови исчезает, как не было. С людьми так же. В смысле, когда «целуешь» людей. Это быстро, но очень… насыщенно. Незабываемые ощущения и для упыря, и для жертвы. Стоит один раз попробовать, и хочется повторять снова и снова. И упырю. И жертве. Так люди в Стадо и попадают.

— Слушай, Заноза, — тема вампиров, демонов и магии оказалась привязчивой, — ладно, вампиров не бывает, значит, тебя нет. Ход мыслей понятен. Но ты сказал, что демонов не бывает. Значит, и меня нет. Та же логика.

— Не та. Ты же есть.

Мартин моргнул.

Заноза взял с комода последнюю бутылку. Пожал плечами:

— Знаешь, Мартин, возможно, я тебя удивлю, но вселенная нелогична. Ты зачем пришел-то? Я рад, и все такое, завтрак, опять же… в хорошем смысле, — уточнил он, для убедительности показав демону бутылку с кровью, — но вряд ли ты просто в гости.

Пару секунд Мартин молчал. Возможно, мысль о нелогичности вселенной была для него новой. Демоны знают больше, они видят взаимосвязи там, где людям или вампирам доступна для наблюдения лишь бессистемная чересполосица событий. Для демонов мироздание может выглядеть логичным. Но демоны ошибаются. Мир — это хаос.

— Я договорился с Калиммой, — сказал Мартин. — Она нас ждет сегодня вечером. Можно прямо сейчас пойти, я сказал, что мы придем после заката.

— Это ты о княгине? О правительнице Тарвуда? В таких случаях положено говорить: «испросил аудиенции».

— Ничего я не испрашивал, просто сказал, что тебе паспорт нужен. Иначе мы с тобой договор заключить не имеем права, а мы уже заключили.

— Об этом тоже сказал?

— Нет, — Мартин махнул рукой, — и ты не говори. Им нормальная девушка, но слишком любит, чтоб все было по правилам. Идем?

— Если бы я правил островом с двадцатью тысячами населения, я бы тоже любил, чтобы все было по правилам, — Заноза надел плащ и очки, зашнуровал ботинки. Подумал, и забрал со стола телефон.

Просто привычка. Просто правило. Одно из немногих, обязательных к исполнению.

До ворот замка тут было рукой подать — перейти через площадь, пройти по мосту надо рвом, и вот они. По дну рва неслась вода, отведенная из Тизы, реки, берущей начало на севере, на вершине Пика Генри. Тиза и сама-то была речкой со скверным характером и бурным нравом, а благодаря фортификационно-инженерным играм с перепадом высоты и шириной русла, скорость течения в отводе стала еще выше. Вода, бурля, неслась вдоль стены, рычала, кидалась на камни набережной. Здесь всегда стоял неумолчный шум, но вряд ли это кому-то мешало. Не мешает же людям прибой или отзвуки водопадов.

Переправляться через ров — удовольствие сомнительное. От серьезного штурма он не защитит, но без осадных машин или артиллерии придется повозиться. А для толпы каких-нибудь повстанцев с арбалетами, вилами и дрекольем, ров, скорее всего, непреодолим. Поднятый мост закроет красивые, кружевные ворота, из привратных башен простреливается и Рейлинплац, и рыночная площадь, и оба Ларенхейда — насквозь. Зря ли улицы такие прямые? Словом, неблагодарное дело штурмовать замок со стороны этих ворот. А других нет. Только отвесные стены, гладкие, словно отполированные, и без единого стыка между камнями.

Какая-то хитрость. Нет, не магия, просто хитрость.

Про магию думать не хотелось.

Сейчас мост был опущен, в воротах открыта калитка. Охранявшие ее гвардейцы с пиками и арбалетами, не задали ни одного вопроса. Молча пропустили во двор.

Заноза не был уверен, что охранники, действительно, гвардейцы. Исходил из предположения, что резиденции правителей всегда охраняет гвардия. У входов в башни по обе стороны от моста тоже стояли вооруженные люди в форме, но у тех форма была другая, куда более скучная.

— Цветы Калимма лично выращивает, — Мартин отвлек от размышлений, — вон те розы она даже сама вывела. Ты же англичанин, — объяснил он, в ответ на вопросительный взгляд поверх очков, — все англичане интересуются садоводством.

— Ты домашнюю работу, что ли, делал? Как установить контакт с английским упырем? Мне положить на садоводство, но насчет крови с вечера пораньше, это была хорошая мысль.

— Кто ходит в гости по утрам… — непонятно пробормотал Мартин. — Не делал я никакой работы, мне Лэа сказала, что все англичане любят цветы.

Распространенное мнение. Занозе иногда казалось, что это одно из немногих, если не единственное, обобщение, имеющее право на жизнь. Но ему и правда не было дела до цветочков… Ладно, это он уже четырнадцать лет приводил в порядок парк на территории Февральской Луны, но, во-первых, Мартин об этом не знал. А, во-вторых, Заноза это делал только потому, что больше некому, а видеть за окнами дикий пустырь было выше его сил. Парк должен выглядеть диким, а не быть таким. И лет через пятьдесят парк Февральской Луны начнет превращаться во что-нибудь, радующее взгляд.

Сейчас за всем присматривает Франсуа и вот он садоводством интересуется. А Занозе куда интереснее, какие из выведенных Франсуа растений едят людей, а какие обходятся забредающими в парк койотами.

Во дворе замка, однако, хватало интересных цветов, никогда не виданных на Земле. А за столетие, между прочим, до черта где пришлось побывать, и попадались иногда такие цветочки, по сравнению с которыми людоеды за добрую сказку покажутся. Задуманный как каменный колодец, место последней битвы за замок, двор превратился в крошечный сад. И еще, что приятно, хватало поясняющих табличек. Пока шли от ворот к широко распахнутым двустворчатым дверям главного здания, Заноза успел осмотреться, запомнил названия незнакомых растений, обнаружил немало знакомых, и убедился, что лилово-синие длинные цветы-колокольчики, покачивающиеся на ветвях дерева ливкот, действительно звенят. Это не обман слуха.

Нет, на цветы пофиг. Действительно, пофиг. Просто новые картинки требовали названий, чтобы нормально улечься в памяти. Картинки без названий больно били углами, выпирали, выкатывались под ноги в самый неподходящий момент. Чертовски мешали. Поэтому для нового и непонятного годились даже такие мерзкие слова, как «магия». Ярлык на первое время. Необходимый, чтобы повернуть непонятное под приемлемым углом, запихнуть в шкаф и захлопнуть дверцы, пока снова не вывалилось.

Квадратный холл замка был наполнен рассеянным, мягким светом. Свет не резал глаза, и его хватало, чтобы в деталях разглядеть узоры резьбы на обшитых ароматным деревом стенах; полюбоваться развешанными тут и там неплохими пейзажами; искусно выкованными основаниями высоких ламп, изображающими неведомых и гибких тварей, и, вообще, оценить размеры и гармонию помещения. А еще атмосферу сдержанного и жестокого безумия.

Резьба изображала разные стадии… обработки и изменения человеческих тел. Живых, судя по страшно искаженным лицам. Те же существа, что держали матовые цветы ламп, освещавших холл, свежевали людей, расчленяли, крыльями раскрывали ребра, выворачивали жертв наизнанку, изгибали их суставы и, кажется, даже кости, под немыслимыми углами.

Если не присматриваться — почти бессмысленные узоры, такие же красивые, как выкованные из бронзы чудовища. Если присмотреться — появлялся смысл. Заноза даже знал, зачем это делается. Зачем такое делать с людьми. Он знал как минимум двоих вампиров, которые последовательными изменениями превратили своих Слуг в аждахов, в тварей, почти таких же неуязвимых, как не-мертвые. Слуги, пока их переделывали, сошли с ума, стали бешеными животными, люто ненавидящими и себя, и весь мир. Но их преданность господам была абсолютной. И бесстрашие тоже.

Объяснение бесстрашию у Занозы было: когда терять нечего, и самое ужасное, что может случиться — пережито, бояться не получится, даже если постараться. Объяснения преданности он не находил. Связь аждахов с хозяевами была сильнее, чем обычные кровавые узы. Но почему? Разгадка, возможно, крылась в технологиях изменения, в методах обработки тел. Если так, то искать ее не хотелось. Не все вопросы заслуживают поиска ответов.

Появление в холле еще одного человека, отвлекло от резных узоров. И от мыслей.

Высокий серьезный брюнет лет шестидесяти, в ливрее, здорово похожей на мундир, вышел из-за инкрустированной костью двери. Он двигался плавно и совершенно бесшумно, по-настоящему бесшумно, то есть, не издавая ни единого звука. А еще у него не было запаха… привычного, человеческого. Когда незнакомец подошел ближе, Заноза различил, наконец, биение сердца. Но легче от этого не стало, потому что запах-то где? От этого типа пахло… библиотекой от него пахло! Бумага, кожаная мебель, воск, книжная пыль. И кто это? Библиотечный демон? Тарвуд полон демонов!

— А это Гевальд, — сказал Мартин, — дворецкий Калиммы. Гевальд, это Заноза.

— Лорд Алакран, господин Заноза, — дворецкий поклонился Мартину но, вроде как, им обоим, — ее темность леди Калимма готова принять вас. Я провожу.

— Если господин, то Сплиттер, — сказал Заноза привычно. — К княгине положено обращаться «ваша темность»?

Гевальд отвесил еще один короткий поклон:

— Именно так, господин Сплиттер, — и направился к двери, из-за которой вышел.

Заноза бросил взгляд на Мартина.

— Им — некромантка, — тот кивнул на покрытые резьбой стены, — «светлость» ей не подходит. Пойдем, познакомишься, сам поймешь.

Перспектива не вдохновляла. Против знакомства Заноза ничего не имел, но ему совершенно не хотелось понимать, почему княгине Калимме не подходит титулование «светлость».

Он знал одного некроманта, мертвого некроманта, и тот был образцом интеллигентности и доброты нрава, настолько, насколько упыри, вообще, могли быть добрыми. Да и назвать магистра Мадхава «темным» значило намекнуть на цвет его кожи, что не слишком-то вежливо по отношению к тем, к кому хорошо относишься. Сам Заноза, например, злился на свое прозвище «Белый Пес» не из-за пса, а из-за того, что цеплялись к цвету волос. Какая, блин, разница, кто какой масти, не в конюшне же. «Не бери рыжего, украшай серого, содержи буланого, езди на гнедом»[51]. Долбаное Средневековье…

Так. Мысли начали прыгать. Паршивый признак. Нужно было срочно сосредоточиться на чем-нибудь хорошем. «Думать про позитив». Можно было думать о лошадях, еще об охотничьих собаках, но эти мысли вели к огнестрельному оружию, а там недалеко было и до потерянных пистолетов. Так что Заноза предпочел думать о женщинах. О ее темности леди Калимме, например. Женщины, все-таки, лучше лошадей или собак, даже охотничьих.

Княгиня ожидала их в просторном кабинете, окна которого выходили на север, на темный бархат покрытых лесом гор и ледяную белизну Пика Генри. Красивый вид. Красивая обстановка. Красивая женщина за столом, в похожем на трон кресле. И называть ее «темностью» дома было бы так же невежливо, как магистра Мадхава. Потому что они, кажется, соотечественники. В смысле, могли бы быть соотечественниками, если бы княгиня родилась на Земле. А еще, если бы она родилась на Земле и носила земное имя, первый его слог означал бы «темная».

В этом, наверняка, был смысл. И, может, этот смысл Мартин и имел в виду, обещая, что Заноза поймет, почему княгиню титулуют так странно? А, может, Мартин говорил о пауке, изображенном в гербе на ливрее Гевальда, и вот об этом — живом! — пауке, удерживающем лапами сложную прическу княгини? Без такой заколки густые, вьющиеся крупными кольцами волосы было бы не уложить. Но, может, их лучше было бы и не укладывать, а?

Нет, пауков Заноза не боялся, но… таких огромных он никогда и не видел.

— Лорд Алакран и господин Сплиттер, — объявил Гевальд.

Заноза поклонился. Мартин покосился на него и тоже поклонился.

— Что это с тобой Мартин? — у княгини оказался нежный, высокий голос, — к чему такая официальность? Присаживайтесь, господа! Хотите чаю? Господин Сплиттер, у меня есть к вам несколько вопросов.

Интересно было за ним наблюдать. Он опять изменился, стал серьезным и строгим, вежливым, но не таким, каким был с Лэа. По-другому вежливым. Мартина это позабавило, он даже начал Занозе подражать, делать все так же. Так же поклонился, хотя в жизни никогда Калимме не кланялся, так же не садился, пока она сама не предложила. Калимма, кажется, немного разозлилась. Она часто злится, когда чего-то не понимает.

А Занозе тут удобно. Комфортно — это так называется. Мартин много раз видел, как новички приходят в замок — Калимма всем пришельцам выписывала паспорта только своей рукой, так что хочешь, не хочешь, а встречи с ней не миновать. И он знал, что замок подавляет. Здесь все огромное, гигантское: уходящие в недосягаемую высь потолки, бесконечные стены, окна — каждое размером с фасад обычного дома. Новички, принесенные смерчем, ошеломленные и растерянные, не успевали прийти в себя перед визитом к Калимме, на это одного-двух дней недостаточно. И, в большинстве своем, к таким огромным зданиям, к таким огромным помещениям они были непривычны. Бродяг сюда приносило, бродяг — смерч Хаоса по светским гостиным не летает. Оказавшись в холле, среди картин, статуй, резного дерева и пустого пространства размером с футбольное поле, новички или застывали на месте, как ночной зверек, попавший в луч фонаря, или, наоборот, сделав вид, будто и не такое видали, и не с такими правителями за руку здоровались, нагло ломились в самую большую дверь. За той дверью была приемная, а дальше тронный зал, так что выбор-то они делали правильный, только Калимма в тронном зале появлялась раз в год, когда принимала поздравления с Днем Рождения от городских и поселковых старшин.

Бывали, конечно, и другие пришельцы. Они вели себя спокойно и уверенно, не обращали особого внимания на обстановку, были вежливы с Калиммой и даже обходились без дурацких комплиментов. Правда, тех, кто обходился, можно было пересчитать по пальцам. Но на своей памяти, ни среди них, ни среди первых двух типов новичков, Мартин не видел ни одного, который держался бы в холле замка Хартвин так, словно сравнивал его с собственным и размышлял, не спросить ли телефон дизайнера.

Лэа что-то говорила про ночной визит к Клюгер… А, да, точно! Лэа сказала, что Заноза там был как дома, причем, как у себя дома.

Вот и здесь то же самое. Это, наверное, какая-то вампирская особенность. Если уж их пригласили, они себя чувствуют хозяевами положения.

А еще Мартину встречались среди пришельцев такие, у кого хватало внимания рассмотреть резьбу на стенах в холле. Но, определенно, не встречалось таких, кто понял бы, что изображают узоры. Резьбу делали по эскизам Мартина, а он, в свою очередь, рисовал эскизы под диктовку Хартвина, прежнего тарвудского лорда. Тот был психом, Мартин был демоном, резчик… был, вроде, в своем уме, но не зажился на свете, что сделало резьбу еще выразительней. Реакция на нее гостей была разной, от явного отвращения до скрытого любопытства. Для разумных людей и нелюдей нормально и то, и другое.

Заноза тоже отреагировал нормально. Если подумать. Он как будто увидел инструкцию к чему-то давно известному. К чему-то противному, но… очень знакомому.

Это тоже что-то вампирское? Или это потому, что он сумасшедший? Или это та причина, по которой он нужен Эрте?

Таких причин набиралось уже слишком много. Они не выглядели убедительными, потому что оставались непонятными, но ведь суток не прошло с тех пор, как Мартин не мог найти ни одной. А теперь он собьется со счета, если попробует перечислить все.

Калимма задавала вопросы, Заноза на них отвечал. Процедура стандартная, Мартин не прислушивался, и так знал, о чем речь. Есть ли координаты или однозначные приметы родного мира, есть ли в родном мире враги, способные прибыть на Тарвуд, есть ли родственники на самом Тарвуде, нет ли смертельных или заразных болезней. Рутина и лабуда. Ахиш[52]. Вопросы нужны были Калимме не для того, чтобы на них отвечали, а для того, чтобы собеседник сосредоточился на ответах. Выбрав подходящий момент, Им переключалась на истинное зрение и начинала видеть за ответами подоплеку каждого слова. Вранье она и без этого отличала на раз-два, ну, а истинное зрение помогало лучше понять, с кем ей и всему Тарвуду придется иметь дело. Нельзя же кому попало позволять остаться на острове: здесь хватает своих придурков, чтоб еще чужих впускать. Двадцать тысяч населения — слишком мало, чтоб всякие уроды могли раствориться и стать незаметными.

Только вот насчет Занозы Мартин ее сразу предупредил, что…

Штез! Ну ведь предупредил же!

Глаза Калиммы стали полностью черными, без радужки и белков. И в тот же миг по огромному кабинету с его прекрасной акустикой раскатился рык, такой тяжелый и мощный, как будто не мелкий упырь зарычал, а здоровенный лев или даже медведь.

Мартин вскочил, перемахнул через угол и одним движением задвинул кресло Занозы под стол. Вместе с Занозой. Упыря прижало грудью к столешнице — к каменной столешнице, весь стол каменный, чтобы его с места сдвинуть, впятером надо взяться, — руки, оказавшиеся внизу, под столом, дернулись. По столешнице очень противно заскрежетало. Когтями. По мрамору. Знакомый звук. Почти такой же мерзкий, как иголкой по стеклу.

К изумлению Мартина, две ножки неподъемного стола приподнялись над полом… правда, тут же, опустились.

— Я… приношу свои извинения, — сказал Заноза.

Встать он не мог — Мартин все еще держал кресло, иначе точно встал бы.

— Это я приношу свои извинения, — невозмутимо (как только она и умела) ответила Калимма. — Мартин предупреждал меня, что вы очень резко реагируете на ментальное вмешательство. Но я должна была убедиться, что действительно не могу взглянуть на вас истинным зрением. Это мой долг. Не вставайте, господин Сплиттер, — она подняла руку, увидев, что Заноза, все-таки, умудрился отодвинуть кресло от стола, — у меня есть еще вопросы. Мартин, спасибо, что вмешался. Посиди пока, мы уже почти закончили. Итак, господин Сплиттер, согласитесь ли вы, если понадобится, применить свои познания в механике и автоматике на пользу Замку?

Познания в механике и автоматике? А! Это она слово «инженер» так поняла? Хорошо, кстати, получилось. Актуально. Переводчик не подводит, демон он или микробы, один черт.

Кто бы сомневался, что Заноза согласится? Кто бы, интересно, отказался, на его месте? Сколько тут было толковых специалистов: медиков, механиков, алхимиков — Замок всех прибирал к рукам. И Мартин на месте Калиммы поступал бы так же. Но ему скучно было даже думать о том, чтобы оказаться на ее месте.

— Если помощь Замку не будет идти в разрез с интересами агентства «СиД», ваша темность, — сказал Заноза вежливо.

— Ну, конечно, не будет! — Калимма придвинула к себе листок бумаги и чернильницу. — Мартин и Лэа — моя единственная семья, и они любят Тарвуд, так что интересы у нас общие.

Бумага была волшебной, чернила были волшебными, перо тоже было волшебным, и Занозе об этом знать точно не стоило. Он и так из-за магии нервничает. Вон, чуть на Калимму не кинулся. Порвал бы ее когтями, и что с ним делать потом? Как Эрте объяснять, почему такого полезного упыря казнили за покушение на княгиню? Или как Лэа объяснять, почему им нужно срочно бежать с Тарвуда и никогда сюда не возвращаться?

А у Занозы, похоже, по поводу бумаги, чернил и пера никаких подозрений не зародилось, зато было, что сказать по поводу «единственной семьи» ее темности. Мартин на его месте, наверное, тоже хотел бы поинтересоваться, какого тэшера[53] такие новости сваливаются так неожиданно. Предупреждать надо, это точно. Но он просто не подумал. Привык уже. Ну, княгиня, но это она здесь княгиня. А когда в гости к Лэа приходит, или так заглядывает чаю попить, она Калимма, лучше Им, и никаких заморочек.

— Вот ваш паспорт, господин Сплиттер, — Калимма посыпала бумагу песком… волшебным, ясное дело. Бедный Заноза. — Гевальд выдаст вам свод законов, — продолжала она, когда упырь поднялся из кресла. — Помните, что они действуют всюду на территории острова, но, к сожалению, не везде соблюдаются. Да, и еще, Замок выплачивает подъемные всем новым жителям, поэтому на ваше имя открыт счет в банке. Мартин, ты покажешь господину Сплиттеру отделение банка, открытое после заката?

— Ага, — Мартину надоело изображать вежливого. — Про законы я в общих чертах уже рассказал.

— Могу себе представить, — Калимма закатила глаза. — Господин Сплиттер, лучше, все-таки, прочтите книгу, которую даст Гевальд. И раз вы друзья с Мартином, то я дарую вам право обращаться ко мне леди Калимма.

— Это честь для меня, леди Калимма, — упырь поклонился, и от его улыбки в мрачном кабинете как будто посветлело. Удивительное дело, но Калимма улыбнулась в ответ.

Глава 5

когда тебя ждут — вот тогда-то и рвется,

где тонко.

когда для кого-то ты становишься тонким местом

это опасно.

Аше Гарридо

Оказывается, последние пару ночей мальчик охотился за Чевасом. И раз он ничего не рассказал об этом, значит, скорее всего, Чевас просто начал болтать лишнее.

Когда у Занозы появлялись настоящие враги, он говорил о них, о тех из них, которых можно было просто убить. Чаще всего это были вампиры — их почти всегда можно убивать, не беспокоясь о последствиях. Люди, умудрявшиеся создавать Занозе проблемы, обычно были слишком заметны, чтоб прикончить их и больше не вспоминать, так что с ними мальчик решал сам. Своими методами. Не зря говорят, что смеющееся лицо и сладкие речи и змею из норы вытащат[54]. Он делал врагов друзьями, соперников — соратниками, конкурентов — младшими партнерами. Хасан видел, как он работает, и не мог не признавать, что эти методы эффективней убийства. Хотя и сложнее. Но если речь шла о вампире, и если Заноза не рассказал о нем, а решил уничтожить сам, значит, этот вампир говорил о них дурные вещи.

Хасан знал, что его считают старомодным, но не находил ничего плохого ни в старомодности, ни в нетерпимости к сплетникам. Заноза знал, что слухи злят Хасана, и предпочитал самостоятельно расправляться с теми, кто их распускал. У Чеваса, к тому же, была хорошая, старая кровь. Или плохая старая кровь. Зависит от точки зрения. Такая кровь дорого стоит, да и, вообще, может оказаться полезной.

Провернуть какое-нибудь стоящее дело под предлогом импульсивности и взрывного характера — это тоже в духе Занозы. Надо не иметь ни мозгов, ни зрения, ни слуха, чтобы считать его неуправляемым подростком, дорвавшимся до возможности убивать, и, однако, именно эту репутацию он успешно сохранял и поддерживал. Настолько успешно, что Хасан и сам, большую часть времени считал его неуправляемым. И имел на то все основания. Потому что мальчик, во-первых, неуправляем, а во-вторых, ему всегда семнадцать. Он врет, что восемнадцать, и это само по себе говорит о том, что он так и не вырос.

И, похоже, он, все-таки, попал в беду. Хоть и трудно представить, чтоб какой-нибудь вампир, со сколь угодно старой кровью, оказался ему не по зубам.

В ночь, предшествующую той, когда он не пришел домой, Заноза, как выяснилось, отыскал Чеваса в принадлежавшем тому доме терпимости, в Санта-Монике. До полусмерти перепугал клиентов, разгромил приемную, проломил череп доверенному Слуге Чеваса, а самому Чевасу настоятельно порекомендовал «никогда не произносить имя Турка своей грязной пастью». Допрашивали сначала Слугу, а он запомнил данную хозяину рекомендацию дословно, и это понятно: ему было больно и очень страшно, так что в память запало все до деталей. Несмотря на проломленный череп. А, может, тот удар как раз пошел на пользу. Бывает же такое, что от травмы головы память становится лучше.

По поводу того, кто, где и в каком контексте произносит его имя, Заноза никогда не беспокоился, считал, что ему любые слухи на пользу. Это все его дайны: мальчику нужно, чтоб о нем говорили, нужно, чтоб на него смотрели, а для привлечения внимания все средства хороши, начиная с вызывающей одежды и заканчивая вызывающей репутацией. Еще и глаза красит! Хотя… сейчас на его ровесников посмотреть, так на накрашенные глаза можно уже и внимания не обращать. Заноза в себе, по крайней мере, лишних дырок не делает. Серьги не в счет. И волосы у него одного цвета, и стрижка аккуратная. И слухи расползаются не из-за того, как он одевается, и не из-за того, что он красится. Они расползаются потому, что расползаются. Причину не устранить, потому, что незачем. Остается устранять сплетников.

Чевас не внял совету, и уже на следующую ночь рассказывал всем, кто готов был слушать, о том, что Белый Пес угрожал ему, и что он без проблем мог бы разделаться с этим maricon de mierda, не будь их двое. И не будь второй на хорошем счету у тийрмастера.

Чевас не знал даже, что на хорошем счету как раз Заноза, который не только мог разговаривать с хозяином города, но и понимал его. Хасан не смог бы договориться с тийрмастером и под угрозой окончательной смерти. Тот был сумасшедшим, неожиданным, как бешеный заяц с горящим хвостом. Какие тут договоренности, когда понимаешь одно слово из трех, да и то перестает укладываться в контекст уже через минуту разговора?

Чевас вообще почти ничего не знал, кроме того, что Хасан с Занозой иногда охотятся вместе. И неизвестно почему он не верил в то, что они действительно убивают тех, кто называет их maricon, даже без mierda. Хотя, Аллах свидетель, Заноза приложил немало усилий к закреплению в умах закономерности: кто сплетничает — умирает. С репутацией отморозка, которому закон не писан, это сравнительно просто.

А еще Чевас уцелел в ту, вторую, ночь, когда Заноза пошел его убивать. Это нарушило закономерность, но зато теперь Чеваса можно было допросить.

Он не прятался, он смог избежать верной смерти, и так осмелел от этого, что, наверное, сошел с ума. Чем еще объяснить, что Хасан нашел его там же, в притоне в Санта-Монике, где несколькими ночами раньше побывал Заноза? Бедному тупому ублюдку стоило бы бежать из города, из тийра, спрятаться где-нибудь на Восточном побережье, или, вообще, за океаном, забыть свое имя и никогда не вспоминать ни Турка, ни его Бешеного Пса. А он, пьяный до невменяемости, сидел у себя в офисе перед открытым сейфом. И, увидев Хасана, попытался запереть дверцу, вместо того, чтоб просто выскочить в окно.

В сейфе лежали темные очки. Очень хорошие темные очки. Стоили они, пожалуй, дороже, чем сам сейф со всем содержимым. Заноза не любит дорогие вещи, он любит очень дорогие вещи. И это, наверное, единственная причина, по которой его пускают в приличные места несмотря на неприличную манеру одеваться.

— Ну, и где он? — спросил Хасан, придержав дверцу сейфа.

Чевас перевел взгляд на него, мотнул головой и нечленораздельно замычал на испанском. На мексиканском… Местный диалект отличался от нормального испанского, как местный английский от того, на каком говорили в Лондоне.

— Я его сделал, — разобрал Хасан, — ah cabrón[55]! Я его сделал! Смотри! — Чевас выхватил очки из сейфа. — Soy chingón[56]!

Если б он действительно «сделал» Занозу, он был бы прав насчет последнего. Но чудес не бывает, и Чевас, со своей старой кровью и со своими дайнами, был для Занозы такой же легкой добычей, как если б только вчера получил афат. Однако вот они, очки, и этот сукин сын явно считает их трофеем. И если кто и знает, что случилось с Занозой, так это он.

— Рассказывай, — Хасан забрал очки и сунул в карман пиджака.

Чевас, было, заупрямился, и только в этот момент до него и дошло, кто к нему пришел.

Таких резких смен настроения не случалось даже у тийрмастера.

Только что распираемый гордость и наглостью, так, что впору за ногу к полу привязать, чтоб не унесло, как воздушный шар, Чевас мгновенно сдулся, стоило поймать его за запястье, и вынуть из пальцев очки Занозы. Даже ростом меньше стал. Дернулся, пытаясь вырваться. Не вспомнил о том, что у него две руки, и, наверняка, нож где-то рядом, просто начал выкручивать запястье. Сильный ублюдок, но не настолько, чтоб освободиться.

— Можешь Слуг на помощь позвать, — сказал Хасан. — Заноза не всех искалечил?

Сам он приехал один — не дело это, втягивать Слуг в такие разборки. Любой вампир должен оставаться для них всемогущим и неуязвимым. Иначе начнут задумываться, а от мыслей недалеко и до сомнений. Чевас то ли рассуждал так же, то ли ему, и правда, позвать было некого, он, продолжая вырываться заблажил уже совсем другим тоном:

— Ничего я не знаю! Я ничего не делал! Он пропал! Исчез. Madre, да это как в кино было… я тебе клянусь! Как в «Матрице»! Чем хочешь, поклянусь! Кровью, ратуном, чем хочешь!

Ни о какой «Матрице» Хасан ничего не знал, зато знал, что Заноза не умеет исчезать, когда на него смотрят. Он даже «глаза отводить» не умеет. Еще Хасан знал, что Заноза не исчез бы без предупреждения. Даже если бы умел. Чевас врал, говорить правду не собирался, и этот цирк пора было заканчивать.

У Хасана тоже был под рукой нож. Складной, короткий, очень удобный. Хасан вонзил его Чевасу в сердце, убедился, что ребра крепко зажали лезвие, перекинул обмякшее тело через плечо и пошел на выход. Помешать ему никто не пытался, некому было. То ли Чевас держал при себе одного-единственного Слугу, а тот еще не вылечил проломленную голову, то ли у Чеваса, вообще, был один-единственный Слуга.

В машине Хасан взял телефон, нажал на кнопку, которая должна была соединить его с Блэкингом. Как это работает, он не знал, телефонам не верил, но признавал, что в некоторых ситуациях они полезны. Как сейчас, например. Возить в машине рацию было бы неудобно, да и непросто сейчас раздобыть армейскую рацию начала сороковых.

— Блэкинг на связи, господин!

— Подготовь Раму, — распорядился Хасан. — Вампир ростом около ста восьмидесяти пяти. Худощавый. Дайны силы не использует, но для подстраховки будем считать, что они есть.

— Так точно!

— Отбой.

Все его Слуги, кроме Арни, были такими. Говорили коротко, ясно, по существу и в надлежащей форме. Арни и раньше отличался от остальных, а когда в «Крепости» стал работать Заноза, вообще пустился во все тяжкие. Даже начал называть Хасана «босс», вместо «господин».

Двое детей в команде. Творят, что хотят. И вот что с ними делать?

Воспитывать? Хасан пытался. Но если Арни еще можно было приучить к порядку или хотя бы научить делать вид, будто он признает порядок, то Заноза воспитанию и обучению не поддавался. Оставалось только терпеть. Плохая тактика, а стратегия и вовсе негодная, но ничего кроме терпения в голову пока не приходило. Уже четырнадцать лет не приходило. Как следствие, дом был заполнен телевизорами, комиксами, пылесосами, компьютерами и четырехсотлетним Слугой. В саду жили два вомбата. А Хасан регулярно выслушивал упреки в ретроградстве, анахронизме и скверном характере, советы завести женщину, а лучше двух и ко всему еще вынужден был время от времени слушать невыносимую музыку в клоаках, куда Заноза вытаскивал его на охоту. За какие достоинства мальчик называл эти места «клубами» оставалось такой же загадкой, как принцип действия мобильных телефонов или содержание современных книг.

Подъезжая к «Турецкой Крепости», Хасан уже почти задумался над тем, что ему бы радоваться исчезновению мелкого засранца. Но в этих своих «клубах» Заноза старательно отыскивал для него добычу без алкоголя и наркотиков в крови, даже без никотина. А, кроме того, всегда был рад составить компанию в выходе в по-настоящему хорошие заведения. И он был полезен в «Крепости». А еще, дома без него было… пустовато. В конце концов, за четырнадцать лет Хасан привык, что это белобрысое недоразумение всегда рядом, со своими накрашенными глазами, вечно звенящими браслетами, несчитанными сережками, ноутбуками, пистолетами и безумными идеями.

Надо найти его и вернуть. Чтоб все стало как всегда. Будучи ретроградом, Хасан терпеть не мог перемен.

Рамой называлась стальная конструкция, намертво закрепленная в бетонном полу, и предназначенная для удержания вампиров. С некоторыми из них только так и можно было поговорить. Похожую штуку оставили в подвале лондонского офиса, когда пришлось спешно отступать. Сооружение было настолько прочным, что не хватило бы времени на его демонтаж, а взрывать подвал в центре города Хасан счел плохой затеей. Это он тогда еще мало с Занозой был знаком, всего-то месяца три.

И, если вспоминать Лондон, на ум приходят два связанных с Занозой момента: на второй или третий день знакомства выяснилось, что у них пистолеты одной модели, из тех, которые не достанешь как зря ни на черном рынке, ни, тем более, легально; а примерно через месяц, оказавшись в месте, которое Заноза называл своей «мастерской», Хасан обнаружил там Раму. Почти такую же, как в собственном офисе, разве что с меньшей свободой изменения высоты и угла наклона. Заноза никогда не проводил допросов с пристрастием, ему подвижность Рамы была не нужна.

Потом этот мелкий паршивец сломал Раму в офисе, чем доказал существование вампиров с очень старой кровью.

Хасан в них не верил. На примере Занозы убедился, что как минимум один такой существует, но прежде чем счел его исключением, подтверждающим правило, выяснилось, что у мальчика есть ратун. Да уж, оглядываясь на последние четырнадцать лет, приходится признать, что с появлением Занозы слова: «каждый день новости» приобрели апокалиптическое значение.

Раму в «Турецкой Крепости» испытывали на Занозе целенаправленно, и она выдержала испытания. Чевасу хватило бы и в два раза меньшей прочности. Тот, однако, как большинство вампиров, уверенный в своей силе, первым делом попытался вырваться. Сразу, как только Хасан вынул нож у него из сердца. Зажимы держали идеально, да и Рама, когда Чевас забился в ней, даже не дрогнула.

— Смотри, — сказал Хасан, переведя распятого Чеваса в вертикальное положение, — внимательно. Тебе здесь достаточно светло?

Лампы горели только над Рамой, но синеватый, яркий свет — почти дневной, насколько Хасан его помнил — заливал все помещение, в том числе собранные у западной стены трехъярусные нары, где, как в каком-нибудь итальянском склепе, лежали, сложив руки на груди, восемь вампиров. Слово «покоились» им не подходило, потому что руки каждого были пришпилены друг к другу и к грудной клетке деревянным колом, проходившим сквозь сердце. Мертвый паралич, в который погружается вампир с пробитым сердцем — состояние очень далекое от упокоенности. Разум бьется в неподвижном теле в поисках выхода, душу терзает мучительный голод, а дух блуждает в стране кошмаров. Вампиры, выведенные из затянувшегося паралича, безумны, и хотя рано или поздно они приходят в себя, если получают достаточно пищи, все равно безумие — верный признак того, что они побывали в очень и очень плохом месте. Об этом все знают.

И Чевас знал. Он только что побывал на пороге этого места, а сейчас осознал перспективы и снова забился на Раме.

— Я же сказал, я не знаю! Ни хрена! Чувак, я ж ратуном поклялся! Он исчез просто. Я тебе говорю: выхватил пистолеты и пропал. И очки… Он их снял и бросил, и пистолеты достал… puta madre, пистолеты достал раньше, чем очки упали! Я не вру! Я б такое не придумал!

Про очки походило на правду, хоть и непонятно, зачем бы Заноза их снимал, если не собирался договариваться с Чевасом, а хотел просто застрелить его? Мальчик снимает очки, когда использует свой основной дайн, и до стрельбы после этого не доходит.

— По порядку, — сказал Хасан. — Если не хочешь занять место на этих нарах, рассказывай по порядку. Заноза предупредил тебя, чтоб ты не трепал языком. Ты не послушал. Вот с этого места и начинай.

Он умел отличать правду от лжи. Это не совсем то, что умение видеть, когда тебе врут — для того, чтобы видеть, нужен талант, нужна эмпатия, а для того, чтобы отличать вранье от правды достаточно научиться правильно вести допрос. Спрашивать об одном и том же в разных формулировках, в разном порядке, не давать прийти в себя, спрашивать снова и снова, найти все противоречия, найти им объяснения. Или, если объяснений нет, убедиться, что допрашиваемый врет. Добиться правды — дело техники. Добиваться ее от вампиров даже проще, чем от людей. Заноза считает, что вампиры не боятся боли, но он ошибается. Судит по себе, а таких как он на Земле и двух десятков не наберется. Хасан знал, что вампиры боятся всего, чего боятся люди, и еще многого, о чем люди никогда и не задумывались. Мертвого паралича, например. Или других вампиров, которые старше и сильнее.

Он не был старше Чеваса ни по крови, ни по календарю, но он был сильнее. Чевас признал его силу и с самого начала даже не пытался врать, просто слишком хотел убедить Хасана в своей невиновности. Он говорил правду. Правда выглядела как ложь или галлюцинация, но другой у Чеваса не было.

Арни поскребся в дверь допросной, приоткрыл ее и громко позвал:

— Босс! Есть минутка? У меня новости насчет телефона Занозы.

— Что там? — Хасан вышел, прикрыл за собой дверь, — нашел что-нибудь?

Чеваса можно было оставлять без присмотра, а принуждать Арни входить внутрь не следовало. Как большинство Слуг, он очень неуютно чувствовал себя в одном помещении с парализованными вампирами. Спокойно в допросную входили только Блэкинг и Франсуа — у Блэкинга были какие-то свои взаимоотношения с мертвыми, а у Франсуа… были свои взаимоотношения с неживыми. И, вообще, с миром.

— Скорее, отсутствие новостей, — ответил Арни мрачно, — но оно само по себе новость. Нигде на территории США и Канады его мобила не светится. Я сейчас проверяю Европу, но и там, похоже, голяк.

— Мексика?

— Я с нее начал, — Арни мотнул головой, — я тоже две тысячи пятый помню. Нет там ничего. А что, был повод в Мексику сорваться?

Хасан приподнял бровь. Арни поежился и уставился себе под ноги:

— Да ладно, босс, я просто спросил.

— Не было повода, — сказал Хасан. — Центральная Америка? Этот serefsiz[57] Минамото мог снова позвать его в гости.

— Туда Заноза спутниковый телефон берет…

— Так же как в Индию и в Африку.

— Я понял. Проверю.

— Ищи. С планеты он никуда не делся, а телефон если и потерял, то не здесь, а уже там. Где бы это ни было.

– В понедельник будет запуск LRO, — сказал Арни каким-то странным тоном.

Хасан сленга не понимал, и не любил. Использовать не запрещал, но даже Арни при нем старался говорить на сравнительно нормальном английском. Настолько, насколько был на это способен. Значит, LRO не сленг. А что тогда?

Арни взглянул на Хасана и объяснил, с кривой улыбкой:

— Лунный орбитальный зонд. Нет, босс, это я так. Когда пилотируемый аппарат отправят, Заноза точно в команде окажется, к тому времени и кровь сублимированную делать начнут. Но в зонд — нет, зонд на Землю не вернется. И все равно бы он позвонил.

— Ищи, — повторил Хасан. — Не найдешь, придется подключать Эшиву. Если ее шарлатанство окажется сильнее твоей математики, тебе останется только харакири.

— Да если она Занозу найдет, я ее шарлатанство сам в формулы пересчитаю. Босс, — Арни шевельнул плечом и сунул руки в карманы, — может, велите мистеру Энбренне, ей позвонить? Чтоб она не откочевала никуда с этими своими. А то потом еще и ее искать.

— Иди, работай! — не хватало еще выслушивать от Слуги советы о том, когда и по какому поводу звонить индийской ведьме.

Мистер Энбренне... Франсуа Энбренне. К нему даже Заноза иногда обращался «мистер». Впрочем, с точки зрения Занозы Слуга, который старше тебя в четыре раза, это нормально. С точки зрения любого семнадцатилетнего — это нормально. Если бы мальчик хоть раз почувствовал себя столетним вампиром, он, может, и задумался бы над разницей в возрасте, но он не чувствует, и не осознает по-настоящему, что Франсуа не семьдесят лет, а четыреста.

Зато остальные чувствуют каждый год из этих четырех сотен. Даже вампиры. И сам Франсуа тоже. Потому и не боится никого и ничего, кроме смерти. Привык жить. Не надоело за столько лет. Это, наверное, никому не надоедает, пока жизнь не становится невыносимой.

От Франсуа совет позвонить Эшиве Хасан принял бы. И, кстати, Франсуа первым делом именно ей и позвонил, так что никуда она теперь не откочует. А звонить ей, скорее всего, не придется. Не нашелся мобильный телефон Занозы, найдется спутниковый. Уж этот-то в любой точке Земли отыскать можно, лишь бы включен был.

Глава 6

Ваш меч притупился, но будьте так, рыцарь, добры

не пасть с пулей в черепе раньше финала игры!

Здесь эхо, как в горном лесу.

Вам рыжее с черным к лицу,

как, впрочем, и все, что содержит в себе букву "рррры"

Евгений Сусоров

Уже второй день Заноза после заката солнца приходил в «СиД». Формально — для того, чтобы поделиться добытым за день, фактически — просто в гости. Он понравился Лэа, и Мартин видел, что Лэа Занозе тоже нравится. Он не ревновал. Прекрасно знал, что такое настоящая ревность, для которой есть повод, поэтому предпочитал не искать того, чего нет. Да и потом, это было интересно. Погода располагала к прогулкам, прогулки — к историям, истории позволяли узнать друг друга лучше, а узнать друг друга лучше им было необходимо. Особенно, опять же, Занозе и Лэа. Эрте пока и не думал забирать Занозу себе, значит, упырю предстояло остаться на Тарвуде. И ему стоило бы поскорее привыкнуть к характеру Лэа. Понять, что ее прямолинейность — это честность, а ее резкость — это такой вид доброжелательности.

Хотя, Мартину все чаще казалось, что Заноза мог бы рассказать ему о Лэа больше хорошего, чем он — Занозе. Упырь влюбился или был близок к тому, а самое начало влюбленности всегда дарит выборочную слепоту. Счастливое состояние, недолгое, но запоминающееся навсегда. Особенно, если планировать с любимой женщиной, что-нибудь смертельно-опасное, вроде рейда в вампирское гнездо.

Виго был вампиром. Это Заноза предположил уже на первый день поисков, а к вечеру второго дня пришел в «СиД» с проверенной информацией. Если бы у Мартина спросили, как о ком-то можно узнать, что он вампир, посредством глобальной информационной сети и пары вылазок на местность, Мартин бы сказал, что к акулам кибердек и сеть, нужно пользоваться истинным зрением. Но у Занозы истинного зрения не было, да и Виго он не видел, вместо этого он обзавелся какими-то полезными знакомствами в Милане, и, огорошив Мартина с Лэа информацией о том, что Виго — вампир, весь остаток вечера один за другим отвергал их планы проникновения в Гушо. А планы были один другого лучше, между прочим. Невыполнимые, зато с фантазией.

За этот вечер Мартин узнал о вампирах больше, чем за всю жизнь. Заноза пока не выяснил, что умеет Виго и его стая, но уже точно знал, что стая есть. А это, по его словам, означало разнообразие дайнов — талантов, которые получает любой вампир вместе с кровью ратуна. Вообще-то, Заноза с самого начала сказал, что пока они не знают, сколько упырей в стае Виго, строить любые планы бессмысленно, если только не планировать пожар, который заставит вампиров сбежать, и взрыв, который завалит все тайные выходы из Гушо.

— Может, проникнуть туда через тайный выход? — оживилась Лэа. — Раз их много, с каким-нибудь точно повезет.

Ей мысль о пожаре и взрывах, наверняка, понравилась, но в историческом центре старинного города даже Лэа не стала бы ничего взрывать без крайней необходимости. Она красивые дома любила, и красивые города. Она не всегда об этом помнила, но сейчас они гуляли по Замковому кварталу, шли по набережной реки Смородинки в парк, к озеру Чарауниц, и красивые дома были с обеих сторон, а людей почти не было, поэтому настроение Лэа постепенно менялось от воинственного к мирному. Лэа людей не очень любила, а архитектура и история ей нравились.

— Я еще не знаю, где эти тайные ходы, — сказал Заноза. — Не знаю, сколько их. Пока нам неизвестно, сколько в стае мертвяков, мы не знаем, насколько хорошо охраняется дом. А кроме мертвяков есть еще и Слуги, поэтому даже днем Гушо без охраны не остается.

— Слуги — фигня! — отрезала Лэа, — они не бессмертные.

— Слуги… — Заноза помолчал секунду, — они разные. К тому же, любой Слуга может разбудить хозяина, а хозяева как раз бессмертные, и ничего, кроме огня им не страшно.

— А от огня они убегут в какой-нибудь тайный выход, поэтому если устраивать пожар, то тайные выходы нужно взрывать, — подытожила Лэа. — Мы пошли по кругу. Занозер, нам нужно добыть в муниципалитете документы, в которые вносятся все изменения таких домов. Гушо же — исторический памятник, в нем ничего нельзя переделывать без разрешения, значит, где-то есть его план, все коммуникации и тайные ходы тоже.

— Я их добыл. По ним дом не перестраивали с тысяча девятьсот восьмого года.

— Ну, и отлично!

— Да куда там. Это значит, что все изменения, которые сделаны с тех пор, просто не зафиксированы. Виго почти все посмертие провел в Монце, там нет вампиров, кроме его стаи, и он может не считаться с человеческими правилами.

— Вампирская мафия, — недовольно проговорила Лэа, — это еще хуже, чем обычная.

— Нет. Думаю, что нет. Вампирам нужно другое. Не деньги и не власть. Нам жадность мозги не отключает.

— Вседозволенность отключает

— Виго не отключила, иначе он не пытался бы договориться с Анделин. Да и, вообще, вседозволенность вампиров преувеличена. Возможности недооценены, а вседозволенность преувеличена. Обычно наоборот бывает, а у нас — вот так.

Грохот копыт взорвал ночную тишину. Кто-то несся им навстречу со стороны парка. Силуэт крупного вороного коня показался в темноте огромным, а фигура всадника просто потерялась за развевающейся длинной гривой. Мгновением позже Мартин вспомнил, чей это скакун, успел подумать, что девчонка становится все нахальней, если позволяет себе гонять в ночи карьером, нарушая покой именно этого района. Мысль заставила улыбнуться. Мартину нравились нахалки.

— Это Берана Лоче, — сказал он Занозе, — приемная дочка Мигеля. Ты с ней еще не знаком?

— Вот у кого от вседозволенности крыша едет, — Лэа и не подумала уступить дорогу надвигающейся всаднице. Но Берана сама осадила жеребца, не доехав до них шагов десять.

Она спешилась — маленькая, темнокожая, почти невидимая на фоне своего вороного, и весело, громко поздоровалась.

— Сеньор Мартин! Сеньора Лэа! Доброй ночи! А я вас ищу. А это кто с вами?

Заноза снял очки, чуть щурясь от отраженного в воде света золотых фонарей, взглянул на Берану и улыбнулся:

— Привет!

Скакун, кажется, принял приветствие на свой счет, потому что потянулся к Занозе мордой, и сделал несколько шагов в его сторону. Но Берана тут же покрепче перехватила повод:

— Эбенос, стой! — и торопливо затараторила: — ой, сеньор Мартин, я забыла, зачем вас искала. Я завтра зайду. Зайду днем. Вспомню и зайду. Днем, — одной рукой она продолжала крепко сжимать поводья, другой вытащила из-за ворота цепочку с распятием и маленьким, круглым образком.

Заноза быстро надел очки. Его улыбка изменилась — Мартин увидел длинные, узкие клыки. Вряд ли Берана их разглядела — темно, все-таки, да и испугалась она раньше, чем Заноза оскалился. Испугалась она, когда он просто улыбнулся.

Почему, спрашивается?

Спросить было уже не у кого. Девчонка одним махом взлетела на спину Эбеноса, и вороной унес ее в темноту.

— Долбанутая, — подытожила Лэа. — И наглая. Мартин, что ей от тебя нужно?

— А я-то откуда знаю? Ты же видела, она сама забыла, что хотела.

— Я пойду, пожалуй, — Заноза сунул руки в карманы, — поработаю. Не хочу вечер терять.

— Ты же работал днем, — Лэа взглянула на него исподлобья с большим подозрением.

— Времени мало, — упырь стал непривычно лаконичен.

— А пять минут назад было достаточно? Хотя, если ты собираешься найти Берану и выпить ее кровь, то я не против. Мартин, мы же не против?

— Нет, наверное, — Мартин пожал плечами.

— Ты сказал, она приемная дочь Мигеля, — уточнил Заноза. — Она в таверне живет?

— Вроде, да.

Говорить Занозе о том, что Берана живет в крошечной мансарде, выходящей окнами на крышу конюшни, Мартин не собирался. Не столько даже из-за того, что Заноза вампир, сколько из-за того, что Лэа незачем знать, что он в курсе таких подробностей.

Ничего не было. Никогда. И быть не могло. Но чем объяснять это, проще не провоцировать.

— Плохо, — буркнул Заноза. — Ну ладно.

Он отвесил Лэа поклон:

— Хорошей ночи. Я подумаю насчет пожара и взрывов. Пока, Мартин.

С Лэа он раскланивался всегда, и при встрече, и на прощание. С Мартином — никогда. И руки не подавал. Впрочем, это «пока» прощанием и не было. Всего-то трое суток прошло, а у Мартина уже стало привычкой глубокой ночью, когда Лэа засыпала, уходить из дома и идти в гости к Занозе. Это было интереснее, чем просто спать до рассвета. И, опять же, хорошо ведь, когда ночью есть с кем выпить.

Пили они, вообще-то, немного.

Той ночью, когда ходили за паспортом, Мартин после «аудиенции» поинтересовался, пьют ли вампиры спиртное. Узнал, что пьют, и что Заноза предпочитает бурбон. Слово было знакомым, но путалось с «бургундским», из читанной когда-то приключенческой книжки, а признаться, что не знает, о чем речь, Мартин не захотел. На следующее утро спросил у Лэа, оказалось, что бурбон — это кукурузный виски, причем, американский кукурузный виски, да еще и какой-то очень разный. Лэа и сама не особо разбиралась, но принимать решения умела не хуже Мартина, а видеть выгодные стороны в любой ситуации даже и лучше. Гораздо лучше, если честно. Так что и десяти минут не прошло, после того, как он спросил про бурбон, получил ответ и озадачился, а Лэа уже открывала портал в их московскую квартиру.

— Прогуляемся по хорошим магазинам, — объяснила она, и попыталась изобразить невинную улыбку вместо ехидной. — Поговоришь с консультантами, тебе все объяснят. А заодно купим мне что-нибудь… хочу сарафанчиков.

Сарафанчики точно не продавались там же, где спиртное. Не могло такого быть. И Мартин терпеть не мог ходить по магазинам. Любым. Особенно таким, где продают одежду. Лэа это знала и обычно не настаивала на компании. Но если уж Мартин сам напрашивался, спасения не было. В этот раз он напросился сам.

Зато они купили бутылку бурбона. Заплатив за нее, по тарвудским меркам, целый золотой. Этот виски, якобы, привезли прямо из Америки, из штата Кентукки. Ничего дороже просто не нашлось, а консультант заверил их, что дороже и не бывает.

То, что в Америке производят дорогую выпивку, стало для Мартина открытием. В то, что эту выпивку кто-то возит из Америки в Россию, он не поверил. Но в том, что за любой экзотический напиток могут запросить любые деньги, не сомневался. И если напиток выдавать за экзотический, то деньги все равно можно просить, кто-нибудь да заплатит. Он же заплатил.

В таверне Мигеля бутылка виски такой же емкости стоила пять золотых. Но то был ячменный виски, привозили его хаосшипами с той Земли, откуда, кажется, был родом сам Мигель, и вряд ли великан-трактирщик слишком сильно накручивал цену. Скорее всего, примерно так этот виски и стоил, плюс стоимость перевозки и небольшая надбавка, чтоб, отдав налоги, остаться в прибыли. Значит, шотландский виски из таверны дороже американского бурбона из Москвы. Большое благо для тарвудской экономики, что, кроме как хаосшипами в другие миры обычно не попасть!

Мартин купил бурбон, а потом честно и безропотно сопровождал Лэа в походе за сарафанчиками. Пил кофе, ожидая появления жены из примерочных кабинок. Листал модные журналы, пока кофе действовал, и от глянцевых страниц не слишком клонило в сон. Потом снова пил кофе. Курить в магазинах было нельзя, уйти с сигаретой, он не мог, рисковал пропустить демонстрацию очередного наряда, но, если не считать скучных журналов и никотинового голодания, все было совсем не так плохо. Дома Лэа нечасто наряжалась, а новые тряпочки — Мартин за три года убедился — включали модус «я девочка», вместо обычного «я пацанка с кишкодером». Мартин любил Лэа-пацанку, всем сердцем любил, но Лэа-девочки ему порой очень не хватало.

Той ночью он так и не смог заснуть, даже когда Лэа уже спала. Вышел покурить на крыльцо, посмотрел на темное небо и неожиданно решил, что самое время пойти в гости к Занозе. Когда еще к упырям приходить, если подумать-то? Опять же, подарок есть, не с пустыми руками, значит.

Ну, и пошел. Вот так, с бутылки бурбона, началась традиция.

А пили они и правда немного. Сегодня Мартин шел в гости в третий раз, а в бутылке оставалась еще почти половина. Как-то так получилось, что разговаривать было интереснее, чем пить. Заноза не пьянел, говорил, что ему просто нравится вкус. Мартин вампирской стойкостью не обладал, все-таки, у него было живое, к тому же, человеческое тело, но вчера и позавчера Заноза рассказывал ему про кукурузный виски и давал попробовать, каков бурбон с водой, со льдом, с лимонным соком и еще кучей безалкогольных составляющих. А в таких условиях можно опьянеть, только если очень захочется, или если не знать меры.

Знал он про бурбон до черта. Заноза, в смысле. Про бурбон и, вообще, про историю, про покорение Америки. Мартин даже решил, будто Заноза застал те времена. Мало ли как там могли события развиваться. Может, на той Земле американцы от кремневых ружей до сотовых телефонов за сто лет шагнули? А, может, инопланетяне прилетели или хаосшипы из другого мира пришли? Потом Заноза обмолвился, что свой первый капитал сделал на бутлегерстве и Мартин понял, что упырь просто подходил к делу с душой, отсюда и глубина познаний.

Он поинтересовался судьбой первого капитала и сколько было следующих. Насчет первого Заноза умолчал; про второй туманно сказал, что правильно и вовремя оценил перспективы создания компьютеров; а про третий упомянул лишь, что он преумножает второй, но за рынком нужно следить очень и очень внимательно.

У Мартина хватило такта не напоминать о том, что следить за рынком Заноза уже не может. Да и какой смысл говорить об очевидном? Куда интереснее было смотреть, как упырь преобразился, рассказывая о своей Земле, о своей Америке, о речных сплавах, по которым, подпрыгивая на волнах неслись бочонки с виски, о диких индейцах, свирепых фермерах, о конвоях грузовиков, пылящих в ночи по пустынным дорогам, везущих разлитый в бутылки янтарный огонь, о перестрелках с конкурентами, засадах в горах, подделке документов, подкупе властей… Он как будто ожил. Мертвый, показался более живым и настоящим, чем многие из людей, которых знал Мартин. И собственные две тысячи лет, прожитые насыщенно и весело, и опасно, показались бурбоном той же марки и выдержки, но разбавленным временем, как ледяной, пузырящейся водой.

Сегодня Заноза на живого не походил.

Нельзя сказать, чтоб он выглядел как мертвый, скорее — как киборг, у которого вместо мозга имплантирован кибердек, а поэтому об эмоциях он уже не помнит. Работать этот киборг даже не думал, несмотря на то, что именно под предлогом работы сбежал с прогулки. Кибердек — тот, что на столе, а не тот, что в голове — был выключен. Окна открыты нараспашку. По комнате гулял сквозняк, гоняя легкие пласты табачного дыма.

— Что случилось-то? — спросил Мартин с порога.

Ответа он не ждал, на такие вопросы никто никогда не отвечает. Лень объяснять, не хочется формулировать, слишком сложно, чтобы хоть кто-то понял, или просто принципы не велят рассказывать о проблемах. Но, хоть на вопросы и не отвечают, все равно лучше спросить. Потому что если спросишь, есть шанс что-нибудь узнать, а если не спросишь — не узнаешь ничего. Про Занозу Мартин знал слишком мало, а зависело от упыря слишком много, чтоб предоставить ему самому разбираться с собственными закидонами. Ну, и еще было просто интересно понять, что это его так торкнуло. Образок и распятие, что ли? Да вряд ли. В Милане и Монце у него на такие штуки иммунитет должен был выработаться, там же одни сплошные церкви и одни сплошные христиане.

И в чем тогда дело?

Заноза впустил его в комнату, закрыл дверь и прислонился к ней лопатками. Мартин почувствовал себя так, будто вошел в клетку с хищником, и тот отрезал ему путь к отступлению. Не очень хорошее ощущение, потому что собственный, вроде бы, крепко спящий, хищник — кафарх[58], как называли эту часть души на Кариане — настороженно приподнял уши во сне.

— Она меня испугалась, — сказал Заноза. Посмотрел на Мартина исподлобья, прищурив светло-голубые, холодные глаза, и все так же, без эмоций, констатировал: — если б ты был человеком, ты бы сейчас тоже испугался. Но тебя я специально пугаю, тут все правильно.

— Ничего не понял, — Мартин достал из карманов куртки две бутылочки с кровью. — Ну, испугалась, и что? Ты весь в черном. В черных очках. Посреди ночи. Черной. А Берана суеверная, она из того времени, когда в вампиров все верили. На, поешь лучше.

— Мне не нужно заедать стресс, — сказал Заноза ядовито. Но бутылочки взял, тут же вскрыл одну, поднес к губам и кровь в ней исчезла.

Удивительное зрелище! Мартин хоть не раз это видел, все еще не привык.

— Меня нельзя бояться, если я этого не хочу, — Заноза вытащил пробку из второй бутылки, — если она меня испугалась, значит, со мной что-то не так. Либо я начал портиться, либо меня портит Тарвуд. Чертово чародейство, будь оно проклято…

Хотел Заноза того или нет, но голос раскатился рыком, низким и страшным. И кафарх внутри Мартина снова дернул ушами, прислушиваясь.

«Только не разбуди его!» — Мартин слишком хорошо представлял себе, что будет, если хищник проснется.

— Ты ешь, — он кивнул на бутылочку в руках Занозы, — все с тобой так. А Тарвуд не портит, он… ну, как бы ослабляет. Во всех смыслах. Лишает магии и физической силы.

— У меня нет никакой магии.

— Тогда почему тебя нельзя бояться? Ты, вообще-то, не выглядишь дружелюбным, хоть в плаще, хоть без плаща.

— Я выгляжу страшным? — Заноза опустошил вторую бутылку, — хрен там! Я выгляжу раздражающе, я могу бесить, я привлекаю внимание. И, чтоб ты знал, Мартин, — он отошел от двери, пересек номер и уселся на край стола, — когда на меня обращают внимание, я уже не бешу и не раздражаю. Я нравлюсь. Я так устроен. И меня это устраивает. А эту вудуистку, или кто там она, я напугал. Значит, что-то испортилось, сломалось и не работает.

Он нравился. Мартин помнил их первую встречу, помнил свою реакцию, помнил, как удивлялся миролюбию Лэа. Заноза не преувеличивал, он действительно привлекал внимание и нравился. Это не было воздействием на душу или разум — воздействий такого рода Мартин просто не чувствовал. Значит, просто личное обаяние? Тот самый магнетизм, который приписывают вампирам в книгах?

— Но разве это не магия?

— Scheiße, — сказал Заноза. Ругательство прозвучало без тени экспрессии. — Какая, на хрен, магия, если я знаю, как это работает и могу научить?

— Типичное рассуждение дилетанта, — Мартин не любил, когда о магии говорили, как о чем-то непостижимом. — Магия — такая же наука, как твоя математика, она подчиняется законам природы, и ей можно научить. Хочешь научиться?

— Нет. И дайны — не магия.

— Ну, как знаешь. Кстати, можно легко проверить, магия это или нет. Сделай, что-нибудь, и посмотрим, если я не увижу никаких новых красок, значит, не магия.

— Ты не увидишь, — меланхолия Занозы на глазах сменялась мрачностью, — как ты можешь что-то увидеть, если ничего не получится? Раз не получится, значит, не работает.

— А почему не получится? Получалось же. Лэа ты нравишься, мне нравишься, Мигелю и Ане тоже сразу понравился. Ты даже Калимму очаровал. Если с Бераной что-то не сработало, это не значит, что больше работать не будет.

Заноза взял со стола сигареты, вытащил одну, протянул пачку Мартину. Он курил «Житан», Мартин, когда бывал на Земле, покупал «Галуаз». В отношении табака у них с Занозой вкусы совпадали. В отношении спиртного тоже. И женщины им, кажется, нравились похожие. Интересно.

— Фигня в том… — упырь зажмурился, когда Мартин щелкнул зажигалкой. Затянулся дымом и только потом приоткрыл один глаз, — что если не получилось один раз, то уже и не получится. Это я, — он выдохнул сквозь зубы. — Я говорил тебе, что никого нет лучше?

Мартин кивнул:

— Ты так или иначе даешь это понять.

— Все время.

Дополнение было к месту, так что Мартин кивнул снова.

— Так вот, — Заноза соскочил со стола и опять пошел к дверям, — когда я знаю, что это правда, я лучший. Но когда у меня не получается хоть что-то, madre, что угодно, что должно получиться, я забываю, что никого нет лучше. А как только я об этом забываю, я перестаю быть лучшим. И всё.

У дверей он развернулся на пятках и свирепо уставился на Мартина.

— Оно того стоит! — заявил так агрессивно, как будто Мартин высказал сомнения в эффективности такого взгляда на жизнь, — большую часть времени я охренителен. Но сейчас я под плинтусом, где-то там, — Заноза пнул порог, — с мышами и тараканами. И надо ждать, пока я оттуда вылезу. А время идет. И еще я трындец ненавижу тараканов.

Мартин снова кивнул. Инсектофобия, да, он помнил этот пункт в анкете.

Он хотел спросить, что нужно делать в такой ситуации, но сообразил, что Заноза же сам сказал: нужно ждать. Значит, у упыря против меланхолии один рецепт — сидеть под плинтусом, пока компания тараканов не станет невыносимой. Времени было достаточно, столько, сколько нужно или столько, сколько понадобится, но Заноза считал, что через пару недель… умрет? Или, может, Мартин неправильно его тогда понял. Как бы то ни было, Заноза считал, что сроки поджимают, и из них троих, он был единственным, кто хоть что-то уже знал о Виго, о Гушо, о вампирах и мог узнать больше. Он был нужен в рабочем состоянии, в хорошей форме, да и, вообще, Мартину не нравилось видеть его… неживым. Единственный на весь Тарвуд человек, с которым можно и поговорить, и выпить — такого человека беречь надо. Хоть он и нелюдь.

«И подраться…» — мурлыкнул спящий кафарх.

Мартин уверил себя, и хищника в себе, что ему примерещился этот тихий, страшный голос.

Кафарх спал. А Заноза не был достойным противником. Никто на Тарвуде не был. Да и в Кариане немногие из демонов могли выдержать поединок с кафархом Алакранов. А те, кто мог — не стали бы драться. Дураки они, что ли, лезть в рукопашный бой, когда есть чары и магия.

— Есть же что-то еще, кроме дайнов? — спросил он вслух. — Ну, магнетизм не сработал, что-то еще, что завязано на твою природу, тоже не сработает, но есть ведь что-то кроме? Ты, вон, — он кивнул на кибердек, — за трое суток узнал о Виго почти все, что нам нужно.

— Ни хрена не узнал, — буркнул Заноза. — Мы до сих пор не знаем, как добраться до чаши.

— Но…

— Нет! Я хорошо работаю, я знаю, как это делать, но, Мартин, никаких чудес, ничего особенного… Ничего, чем можно гордиться.

— А ты гордишься, только когда делаешь чудеса?

Заноза удивленно взглянул на него сквозь пелену синеватого дыма.

— А ты нет?

Мартину захотелось дать ему пинка. Взгляд зацепился за валяющиеся на столе пустые кобуры, снова вспомнилась анкета. Заноза упоминал там, что умеет стрелять. И… если Мартин хоть немного начал его понимать, то под «умением» этот упырь мог подразумевать что-то… особенное. Все, что не было особенным, все, в чем он не был «лучше всех», кажется, не стоило его внимания.

— Слушай, — он погасил сигарету в пепельнице, — тебе же нужно оружие. Пойдем в арсенал. Там у нас и тир есть. Выберешь, что понравится, а я тебе это подарю. Может, с подарком ты под плинтусом не поместишься? А если и поместишься — будет чем от тараканов отстреливаться.

— Не надо мне ничего дарить, — буркнул Заноза.

Но Мартин как наяву увидел высунувшийся из-под плинтуса нос и приподнятые «домиком» уши. Любопытство — хорошее лекарство от депрессии, это он давно выучил.

Вести Занозу на Кариану не стоило, там арсенал, конечно, впечатляющий, но там и Кот поблизости. Еще, чего доброго, заявится посмотреть на новое приобретение. Почему-то Мартину казалось, что Коту с Занозой рано встречаться. Ощущение смутное, но если подумать, то встречи с демонами, они всегда не к добру.

Арсенал в Москве был не так богат и разнообразен, зато в Москве нет Эрте. А что до разнообразия, так сейчас у Занозы вообще ничего нет, а в Москве, все-таки, найдется из чего выбрать.

— Бери свою амуницию, — сказал Мартин упырю, — и бутылку захвати, а то вдруг мы там надолго застрянем. Пойдем в начало ночи, чтоб время было все посмотреть. Ты же на рассвете засыпаешь, да?

— На час, я засыпаю на долбанный час, — Заноза надел систему, застегнул крепления на ремне джинсов, — а у тебя все равно не найдется пистолетов, которые подошли бы к этим кобурам.

— Ну, так, значит, найдутся кобуры для пистолетов, которые тебе понравятся. Идем, — Мартин бы удивился своему терпению, но ему было интересно, что еще придумает упырь для того, чтоб оставаться под плинтусом, как еще растопырит лапы, чтоб его оттуда не вытащили.

Браслеты звенящим каскадом ссыпались по предплечьям. Зачем надевать их, чтоб пойти выбрать оружие? Следовало, наверное, задаться вопросом, зачем их, вообще, носить? Так же как все эти кольца на каждом пальце. И серьги, по полтора десятка в каждом ухе. Но серьги и кольца еще более-менее в стиле, такие же хулиганские и вызывающие, как черный плащ и очки, как накрашенные глаза и будто специально выбеленные волосы. А вот браслеты… Мартин не мог сказать, что они не вписываются в стиль. Они вписывались. Но что-то меняли. Все равно что, будучи с Занозой наедине, слышать с какой естественной непринужденностью он усыпает речь ругательствами, от которых краснеют даже демоны, и помнить, как до неузнаваемости меняются его речь и манеры, стоит ему оказаться в присутствии Лэа.

Нет, браслеты не добавляли ему изысканности. Это было что-то другое. Просто что-то странное.

Что-то, что привлекало внимание.

Ну, да. Все для того, чтоб бросаться в глаза. Только Заноза всегда в плаще, и браслетов под рукавами не видно. Ну их к акулам! Мартин бросил думать о непонятном и позвонил Шаману. Надо было предупредить, что он займет тир, возможно, на всю ночь.

Тир размещался в подвале старого дома на Арбате. Дом был небольшой — один из немногих, чудом уцелевших в войну особняков. А подвал захватывал пространство под ним и немалую часть улицы. Еще отсюда были выходы в катакомбы, которые считались обрушившимися во время бомбежек — Мартин вспомнил «тайные ходы» Гушо, не зафиксированные архнадзором Монцы — была серверная, лаборатории и арсенал.

Мартин не стал включать свет. Дежурных ламп хватало, чтобы ясно видеть прозрачные сейфы с оружием, а для упыря, наверное, и такого освещения было многовато. Во всяком случае, свои очки тот снимать не стал. Застыл на месте, вертя головой. Ни шагу не сделал, но, кажется, готов был сорваться с места и понестись по арсеналу кругами, прямо по стенам, вытаращив глаза и распушив длинный хвост.

Мартин хотел живого вампира, что ж, Заноза ожил. Если до этой минуты он, по его словам, сидел под плинтусом, то это был плинтус, оборудованный катапультой, и Занозу из-под него буквально вышибло.

— Охренеть… — он перестал оглядываться, развернулся к Мартину и разразился длинной очередью совершенно непонятных, резких слов.

Немецкий. Опять. Он не только пишет по-английски немецкими буквами, он еще и говорит на немецком. Англичанин, называется!

— Эй, эй! — Мартин поднял руки, — осади, упырь! Мы же не на Тарвуде. Я тебя не понимаю. Говори по-английски.

— Ок, — Заноза кивнул. — А мы где? Мы в Италии?

— Почему в Италии? — Мартин не успевал удивляться. — Мы в России. В Москве.

— Ты говоришь по-итальянски.

— А ты по-немецки, но мы же не в Берлине.

— Ок. Принято, — Заноза крутанулся на пятках, чтобы вновь увидеть весь арсенал. — Это все твое? Если это твое, то ты маньяк. А где тир? Покажи мне! А русский ты знаешь? А говорить на нем умеешь?

Резкие перепады настроения — скорее, симптом, чем забавное свойство характера, но Заноза ведь и не скрывал, что у него с головой не все в порядке. А сейчас он был переполнен любопытством, бомбардировал вопросами, явно хотел сунуть нос в каждый из сейфов и подержать в руках все хранящиеся здесь стволы, и какая разница, насколько повреждена его психика, если он умеет так радоваться и так быстро забывать о хандре?

Может, и про Лос-Анджелес забудет? Когда-нибудь. Ему вовсе не обязательно все время жить на Тарвуде, пусть живет в Москве. Тут столько интересного, наверняка ведь больше, чем на его Земле.

— Тир вон за той стеной, — сказал Мартин. — Это замаскированная дверь. Тут все двери… черт… сигнализация!

Он поспешно распахнул наружную дверь, вылетел за порог, мазнул пальцем по датчикам и заглянул в сканер сетчатки так преданно, как смотрел только в глаза Лэа, когда являлся домой пьяным в шесть часов утра. С Лэа работало не всегда. Почти никогда. Сканер оказался добрее. А может, привык уже. Сегодня Мартин хотя бы вспомнил о нем, а сколько раз сигнализация срабатывала, и в арсенал, в серверную или в лаборатории врывались вооруженные дежурные, только для того, чтоб обнаружить там Мартина, который снова явился через портал. Нет бы прийти через дверь и отключить датчики на входе.

Когда он вернулся, Заноза обходил арсенал по кругу, по часовой стрелке, принюхиваясь и уже не глядя по сторонам.

Странно это смотрелось. Люди не нюхают, люди смотрят и слушают. Заноза с виду не отличался от человека, и тем больше нечеловеческого было в том, как он вел себя, оказавшись в незнакомом месте. А еще Мартин заметил за прошедшие дни, что Заноза обязательно обнюхивает любую незнакомую вещь, оказавшуюся в руках. Он это делал очень быстро, если специально не следить, и внимания-то не обратишь. Но уж если заметишь, то и эта привычка начинает казаться очень-очень странной.

Мартина странности прямо завораживали, он ловил такие моменты, смотрел, как из-под человеческой оболочки проступает кто-то другой.

Кто-то хищный…

Нет, кафарх вампиров не похож на кафарха Алакранов. Не нужно думать об этом.

Мартин прошел через зал, набрал код и потянул на себя тяжелую дверь тира. Та плавно повернулась в петлях. Заноза мгновенно оказался рядом, заглянул через плечо.

— Оу! Да это не тир, чувак, это целый чертов полигон!

— Ты еще не все видел! — Мартин довольно ухмыльнулся. — Выбирай оружие. Пистолеты я тебе все-таки подарю, хоть ты даже ногами будешь отбиваться, а сейчас пострелять бери, что хочешь. Считай, что выбираешь себе стволы на разные миссии. Ты по-русски читаешь?

— А ты по-русски говоришь?

— Да.

— А я читаю. И понимаю. Но не говорю. У меня чудовищный акцент… Нет, ни хрена, вот так: — Заноза сосредоточился и выдал на русском, притом с такой интонацией как будто уже неделю страдает от острой мигрени: — чудовищный акцент.

Прозвучало и правда чудовищно. Если бы Мартин не знал о чем речь, не понял бы.

— Это мне Хасан про акцент сказал, — объяснил Заноза и с независимым видом сунул руки в карманы плаща. — Таким, блин, голосом, как будто у него от меня голова уже неделю болит.

Учитывая, что Мартин тоже первым делом подумал о затяжной мигрени, с копированием интонаций у Занозы точно все было в порядке. С копированием произношения дела обстояли гораздо хуже.

— Русский — очень сложный язык, — заметил он дипломатично.

— Не бывает сложных языков, — отрезал Заноза. — Бывают непроизносимые. Что мне нужно прочесть на русском?

— Описания. Идем, покажу.

Мартин выбрал ближайший сейф, там во всей красе лежала «Валькирия», ручной ракетный комплекс. Тяжелым оружием Мартин никогда не интересовался, но про «Валькирию» сейчас вспомнил, что она называется так потому, что «прилетает и забирает на небо». Может, стоило выбрать для начала что-нибудь попроще? Хотя, какая разница?

Он ткнул пальцем в прозрачный пластик, и показал на развернувшееся меню:

— Вот тут можешь посмотреть все ТТХ. Сейфы не заперты, так что выбирай, пробуй. Хоть все подряд.

— Это ракетомет, — протянул Заноза, — а мы, по-любому, в подвале. А вон там еще, — он кивнул вдоль стены, — я невооруженным глазом опознаю миномет. И он тоже не для подвалов, поверь моему опыту.

— А ты их не заряжай, — Мартин вновь не удержался от довольной улыбки. До чего же приятно было озадачивать этого упыря сюрпризами, — бери как есть и тащи в тир. Ты удивишься. Ну все, выбирай, с чего начать, а я с настройками поковыряюсь.

Тир тоже должен был понравиться Занозе. Тир и пульт управления, с помощью которого пустой подвал можно было превратить во что угодно: городские улицы, лесная чаща, заваленный хламом спортзал, бескрайняя степь с уходящими за горизонт холмами, салон самолета с террористами и заложниками — все, что угодно. Без преувеличения. С любым количеством препятствий, и ботами, достаточно сообразительными, чтобы быть умнее людей. Ну, или, может, умнее демонов.

Мартин неизменно выигрывал в перестрелках с ребятами Шамана, но ботам проигрывал через раз. А шамановские парни побеждали ботов. А вот его победить не могли.

Загадка. Заноза, если б узнал, наверняка попытался бы найти закономерность. Он во всем их ищет.

Упырь совершенно внезапно обнаружился за правым плечом. Мартин аж вздрогнул от неожиданности. Заноза глянул на него поверх очков:

— Извини. Не хотел напугать.

Не хотел, конечно. Просто не дышит, сердце не бьется, ходит бесшумно — вот и подкрался. Наблюдал за тем, как Мартин перебирает стандартные картинки, и неизвестно насколько давно подошел.

— Можно варьировать, — сказал Мартин, решив не уточнять, что вовсе и не думал пугаться, а вот когтями рвануть, не разобравшись, это запросто, — я обычно выбираю уже готовое, но тут где-то есть редактор. К вопросу о ракетницах, минометах и гранатах, если, например, вот это выбрать… — он выбрал, и тир превратился в горное ущелье, в воздухе повис, приближаясь, рокот вертолета, — то здесь зенитный комплекс нужен. В шкафах, — уходящие под потолок шкафы занимали всю смежную с арсеналом стену, — массогабаритные имитации боеприпасов. Берешь ЗРК, заряжаешь, стреляешь…

Они с Занозой одновременно проводили взглядом пролетевший над ущельем вертолет.

— Если успеваешь, — продолжил Мартин. — Нам еще повезло, что он сам стрелять не стал.

— А мог бы? — Заноза уже снова смотрел на пульт.

— Если б в активной зоне был кто-нибудь. За вон той чертой.

— Мы не там. Значит, это не везение… — Заноза издал странный звук, похожий на недовольное кошачье «пфф», — я иногда… редко… говорю то, что и так понятно. Я знаю, что это бесит. Долбаная плохая привычка, хуже курения, но лучше алкоголизма. Я с ней борюсь. Иногда она побеждает. Как сейчас. Редко.

— Ты хочешь сам попробовать, — сказал Мартин то, что было и так понятно, и отошел от пульта. — Я иногда, очень часто, почти всегда говорю так, что меня вообще никто не понимает. Например, только начало мысли и сразу конец уже другой мысли. И вот это по-настоящему бесит. Очень плохая привычка, а я с ней никак не борюсь. Так что мне не помешает, если кто-нибудь будет озвучивать очевидные факты, которые я пропускаю. Моя речь более связной не станет, но пока мы вдвоем, меня хотя бы понимать смогут.

Заноза сразу нашел редактор. Технарь, мит перз! Мартин всегда запутывался, тыкался не туда, и к тому времени как умудрялся выйти в нужное меню, ему уже не хотелось менять настройки. Он и редактор-то обычно продолжал искать просто из упрямства: раз уж начал — надо доделать. Еще одна плохая привычка. Она бесила окружающих даже больше, чем его манера разговаривать и рикошетирующие мысли.

— Просто тир. Для начала, — упырь обернулся, улыбаясь. — Что не так, Мартин? Хочешь посмотреть на настоящие чудеса?

Если что-то и было не так, то сразу прошло. Самоуверенность и наглость вроде бы должны раздражать, но у Занозы они выглядели настолько естественно, что раздражение он мог вызвать, скорее, когда сомневался в себе. Впрочем, Мартин не сказал бы, что злился на упыря в таверне, когда тот хандрил и убеждал себя в полном своем ничтожестве. Удивлялся — это да. Заноза пока не перестал его удивлять. А ведь целых три дня прошло.

— Расстояние до мишеней, — сказал он вслух. — Не нашел, где его задать?

Подвал теперь действительно выглядел как обычный тир: огневой рубеж и цепочка плывущих друг за другом мишеней. Но до мишеней было метров сто… Мартин глянул на показания дальномера — точно, сотня метров. В четыре раза больше, чем нужно, чтоб пристрелять пистолеты. И, кстати, о пистолетах, где они?

— Максимальная прицельная дальность для этих моделей… — Заноза вышел на рубеж, и раньше, чем Мартин успел спросить, о каких моделях речь, загремели выстрелы.

Заноза не целился. Он, кажется, и на мишени-то не смотрел. Выстрелы слились в один непрерывный грохот. Монитор за спиной у Мартина вспыхивал зеленым, бросая отсветы на шкафы с боеприпасами. По три вспышки подряд. Это походило бы на сигналы азбуки Морзе, если б только вспышки не сливались друг с другом так же, как выстрелы. Зеленый цвет значил, что каждая пуля приходит точно в центр. Три пули в одну мишень, три — в другую, три — в следующую. Из каждого ствола — в новую мишень. Штезаль! Он, наверное, может одновременно рисовать двумя руками две разных картинки.

Теперь мишени двигались с разной скоростью, вразнобой появлялись и исчезали, а Мартин окончательно потерял счет выстрелам, и только бросив взгляд на монитор увидел число 45. Успел удивиться бездонным обоймам, потом заметил под ногами Занозы две пустых, понял, что не заметил момента перезарядки, так же как до этого не заметил, когда Заноза достал пистолеты, и вообще перестал об этом думать. Ему обещали чудеса и обещание было выполнено. Оставалось смотреть и наслаждаться происходящим. Это очень редкое удовольствие — видеть, как что-то делается по-настоящему хорошо.

Мартин поймал взгляд Занозы, как будто разглядел синий проблеск сквозь непроницаемо-черные стекла. Несколько секунд упырь смотрел на него, не отрываясь. И ни на миг не сбился с невозможного темпа, а пули по-прежнему входили по три в одну точку, не отклоняясь ни на миллиметр.

Видеть, как что-то делается по-настоящему хорошо?

Нет… надо верить глазам своим и называть вещи своими именами. Редкое и почти невозможное удовольствие видеть работу Мастера. Мастера, они не любители хвастать, не склонны к демонстрациям и, в основном, предпочитают никому не показывать, как работают. Речь не о танцорах или музыкантах, о тех разговор отдельный. Речь о бойцах. Мартин впервые видел Мастера-бойца, которому необходимо было одобрение зрителей. Его восхищение нужно было Занозе как... воздух? Как кровь!

И Мартин восхищался им. А то, что он не мог не смеяться про себя над откровенным и безудержным хвастовством, ничуть восхищения не умаляло.

Заноза оскалился во всю пасть, страшно довольный. Из-под ладоней выскользнули на пол пустые обоймы. И тир снова изменился. Превратился в пустой подвал.

— Это не все, что я могу, — Заноза пересек светящийся пунктир на полу, отмечающий границу активной зоны, – я б показал тебе настоящие ган-ката, перестрелку, круче которой ты в жизни не видел, но, блин, интерактивный режим бесполезен. Меня ни камеры, ни датчики не видят нифига.

— Все хотел спросить, почему, — признался Мартин, — но сейчас у меня из всех вопросов один.

— И он на две трети нецензурный, — еще одна счастливая улыбка. Заноза снял очки и поморгал, привыкая к свету. — А смысл сводится к тому, как я это делаю.

— Вдохновенно, — Мартин знал ответ на вопрос «как». Заноза, судя по удивленному взгляду, нет. — Искусство требует вдохновения, — объяснил Мартин. — А я очень хотел бы знать, как ты научился так стрелять?

— Я ганслингер. Рыцарь Запада. Если у меня есть душа, то она в умении стрелять, — упырь постарался придать себе серьезный вид, но без очков получилось неубедительно: синие глаза смеялись, а потом и губы вновь растянулись в улыбке. — Я б сказа-ал, что это у меня в крови, но моя кровь слишком странная штука, чтоб говорить наверняка. Так чье все это? — он обвел взглядом тир, кивнул на арсенал.

— Одного моего друга. Хочешь эти пистолеты? — Мартин смотрел, как Заноза отстегивает от системы кобуры с «Аспидами», — или попробуешь остальные?

— Эти больше всего похожи на мои. А остальных, там сто восемнадцать моделей и только десять — пороховые. Большинство, как я понял, заряжаются какими-то аккумуляторами. Если на «Аспиды» я еще смогу сделать документы, которые в Монце всех устроят, то на стволы, работающие на электричестве, вряд ли. И сомневаюсь, что получится выдать их за шокеры, — Заноза положил кобуры на стол рядом с монитором и добавил задумчиво: — разве что я буду очень убедительным. Мартин, твой друг владеет всем этим легально?

На такие вопросы нужно отвечать быстро. Потому что думать тут не о чем. Если бы арсенал был легальным, думать было бы не о чем. Если бы арсенал был легальным, Мартин бы просто сразу сказал: «да, конечно», и именно это он и должен был сказать. Но… врать всегда было сложно. И обычно ничего из этого не получалось.

Заноза, не дождавшись ответа, скрыл улыбку и кивнул:

— Понятно. Расскажешь?

— Тут где-то есть разрешения на все оружие, — Мартин, наконец, сообразил, что нужно было сказать. Хотя, конечно, вряд ли этот ответ заменил бы простое и понятное «да». — Вписываешь имя, вносишь биометрические данные, и все. Так что… почти легально.

— Угу. Почти легально любой, кого сюда пустили, может оформить себе лицензию на любое оружие, включая ракетный комплекс и снайперский гранатомет, — Заноза больше и не пытался делать серьезный вид, — теперь мне трындец интересно, что у тебя за друзья такие. Вряд ли демоны, с фига ли демонам играться с законом?

— Ну… — сказал Мартин, — они хакеры.

Синие, накрашенные глаза изумленно округлились.

— Ха-акеры? — повторил Заноза, вновь чуть растягивая гласные, — за каким чертом хакерам столько оружия?

— Ну… — Мартин пожелал себе научиться начинать фразы с какого-нибудь другого слова, — Шаман говорит, не ко всей информации можно получить доступ через сеть.

— А, — упырь медленно кивнул. — И правда. Как же я сам не догадался?

Лицензии на тяжелое оружие, формы документов, которые ежегодно менялись, обзаводясь все новыми и новыми уровнями защиты, тоже относились к информации, которую нельзя добыть через сеть. Но за ними ребята Шамана в рейды не ходили. Это как-то странно было бы — с оружием в руках добывать разрешение на ношение оружия. Так что следить за тем, чтобы на серверах ГСБ регулярно обновлялись все лицензии на стволы и бронетехнику, выданные отряду добровольного ополчения «Крейсер», было задачей Мартина. Но об этом Занозе точно лучше пока не знать. И про отряд добровольного ополчения — тоже. И, вообще, про Москву.

Чем меньше он будет знать, тем интереснее ему будет выяснять подробности и искать факты. Тем больше возможностей отвлекать его от мыслей о возвращении на Землю. На ту Землю, откуда он родом.

— Тут, кроме пистолетов, еще много всего, — Мартин отошел от пульта, чтоб Заноза мог поколдовать с настройками тира, — и время до рассвета есть. Кобуры к системам подошли? — он взял «Аспиды». — Тебе с ними удобно? Амуниции полные шкафы, если что.

Из карманов плаща Заноза вытащил старые кобуры. Небольшие. Из матовой черной кожи. Они повторяли очертания потерянных пистолетов настолько точно, что на поверхности рельефно проступало рифление на затворе, и даже какие-то цифры, буквы латиницей. Номер модели, калибр патрона, страна-изготовитель. Номер Мартину не говорил ни о чем, калибр был как у «Аспидов», а надпись «Made in Russia» на пистолетах, по которым грустил Заноза, свидетельствовала, что и на той Земле американцы предпочитали российское оружие.

— Во всем остальном я патриот, — Заноза перехватил его взгляд, — Германия и Бельгия фавориты, по-любому. Не спрашивай, — предупредил он, едва Мартин открыл рот, чтоб спросить, а как же Америка, — я, вообще, англичанин. А патриотизм, это откуда угодно, лишь бы не от русских. Но эти двое, — он сунул кобуры обратно в карманы, — они особенные. Пистолетов лучше я не видел. И не увижу. Хотя, твои, конечно, тоже хороши.

Совершенно неожиданно его ухмылка превратилась в виноватую улыбку:

— Не считай меня неблагодарным, ок? Я просто хотел тебе показать, что такое удобная кобура. Удобная — это как те, что были у меня. Такие нужно заказывать. На Тарвуде я огнестрельного оружия не видел, не слышал про него, так что вряд ли мне там сделают кобуры, которых достойны эти леди, — Заноза скользнул взглядом по «Аспидам», — но я уверен, что найду что-нибудь подходящее в Милане.

— «Аспиды» мужского рода, — уточнил Мартин. — Как это по-вашему будет? Лорды?

— Джентльмены. Лорды не такие, лорды всегда ручной работы. А «пистолет» тоже мужского?

Мартин кивнул, почему-то почти всерьез ожидая разочарования.

— А меч?

— Тоже.

— Прикольно, — Заноза хмыкнул. — И, кстати, подходит. А ножны?

— Множественное число.

— И что?

— Даже и не знаю, — признался Мартин.

Заноза протянул ему открытую пачку сигарет и сочувственно сообщил:

— Я пока русский учил, последние мозги проимел. И все равно так и не выучил. Ты тоже?

Мартин хотел сказать, что он русский. Физически. В крайнем случае, итальянец. Но поскольку был карианцем и вообще демоном, решил, что лучше уж молча покурить. Занозе понравилась идея провести в тире всю ночь, вот и пусть играется с оружием, а не вопросы задает. Нет, Мартин был вовсе не против вопросов, но куда больше он хотел посмотреть на чудеса, и даже не сомневался, что чудес до рассвета будет еще немало. Здесь же полный арсенал чудотворных пушек и полбутылки бурбона в придачу.

Глава 7

Метафизический водила гнал по небу свой трак

И верил в то, что духи слышат его...

Олег Медведев

В последний раз Хасан набирал номер Эшивы, чтобы сказать ей: «убирайся из города, если хочешь оставаться одним куском». Aslan bile kadina dokunmaz[59], но Эшива-то об этом не знала. На памяти этой стервы, Хасан убил достаточно вампиров, чтобы даже у нее хватило мозгов понять, что угроза не пустая.

Эшива покинула город, прибилась к табору, кочевавшему по ближайшим — полтора, два часа пути — пригородам. Есть там было особо нечего, в маленьких городах каждый человек на виду, но она сделала Стадом весь табор, так что не голодала.

Заноза непременно уточнил бы, что не весь, а только взрослых, и сейчас, на четвертые сутки его отсутствия, Хасан был бы не против услышать это уточнение. Хотя обычно манера оговаривать то, что было само собой разумеющимся, слегка раздражала. Эта же манера здорово помогала при заключении договоров с заказчиками, которым не подходили стандартные контракты, но в делах обыденных к ней надо было привыкнуть. Хасан думал, что привык, потому что иначе он бил бы Занозу в лоб за каждое уточнение. Чего Хасан никогда не думал, так это того, что ему будет не хватать раздражающей британской педантичности.

Как бы то ни было, Эшива уехала из города, но не из тийра, и время от времени выбиралась сюда по своим темным делишкам, или, чтобы повидаться с Занозой. А может, только из-за Занозы и выбиралась. Хасан предпочитал думать, что у индуски есть дела в городе, помимо втягивания мальчика в загулы на несколько ночей, хоть слежка этого и не подтверждала.

Сейчас-то у нее точно появилось дело в городе. Жаль, что нужно было сказать ей об этом самому. Но такие вещи Слугам не доверишь, Слуги не могут приказывать вампирам или даже просить, зная, что просьба будет выполнена. Франсуа мог бы, однако эту мысль Хасан даже не рассматривал. Франсуа принадлежал Занозе, и незачем ему пока знать, что мальчика не получилось найти без помощи языческой магии.

Эшива ждала звонка. Может, это и есть эмпатия — то, что услышав в трубке бархатное: «да, дорогой?» Хасан понял: она ожидала, что он позвонит. Эшива тут же подтвердила его догадку, сообщив:

— Луна сказала мне, что сегодня ты захочешь меня увидеть.

— А Луна не сказала тебе, где этот мелкий придурок? — поинтересовался Хасан, не утруждая себя приветствием. В конце концов, Эшива с ним тоже не поздоровалась.

— Она что-то сказала, но я не поняла, где это место. Я даже не поняла, что это за место. Там она живет среди людей.

— Кто? Луна?

— Ну, да. Или ее аватар.

Раньше Эшива хотя бы не бредила. Или просто на фоне Занозы то, что она говорила, казалось осмысленным? Похоже, пока Занозы нет, бредить придется всем остальным.

— Приезжай в «Крепость», — велел Хасан, прежде, чем ведьма успела сказать что-нибудь еще.

Нужно было не дать ей развить идеи насчет Луны. Они больше не казались бессмыслицей, и это пугало. Арни тоже про Луну вспоминал, про луноход или что там у него. Такой же бред, как у Эшивы. Заноза не пропадет и на Луне, но что он там будет есть?

Хасан поймал себя на том, что уже не пытается понять, как Заноза мог на Луне оказаться, и перестал думать о ненормальных вещах. Бред заразен, и иммунитета против него не вырабатывается.

Надо отдать должное Эшиве, она умела хорошо одеваться. Ужасно тоже умела, но у нее хватало ума приберегать ужасную одежду для вылазок за приключениями с Занозой. А в «Крепость» она явилась в нормальном брючном костюме, с сумочкой размером с портсигар, и в шляпке с затеняющей лицо вуалью. К ее приезду в офисе остались только Слуги: дневная смена закончилась, и все люди отправились по домам. Люди работали здесь для людей. Слуги — для остальных. «Турецкая крепость» стояла на границе двух миров, между днем и ночью, и клиенты, приходившие сюда при свете солнца, даже не подозревали о существовании тех, кто бывал в «Крепости» после заката.

Эшиву должен был встретить Арни, но она прошла мимо него, как мимо пустого места, прямиком в кабинет к Хасану. Распахнула дверь, широко улыбнулась — эта ведьма умела прятать клыки, она много чего умела.

— Здравствуй, дорогой! Как мы долго не виделись! Три года, или даже больше?

Недостаточно долго.

Заноза рассказывал, что потерял Эшиву в сороковом году в Праге, а снова они встретились в Белграде, в девяносто пятом. Пятьдесят пять лет не виделись. И это тоже было недостаточно долго. Нет, Заноза такого не говорил, мальчик по необъяснимым причинам любит эту ненормальную. А вот Хасан, если б знал тогда, кого они встретили, прикончил бы ее под шумок. Никто бы и не заметил. В те года в Югославии вампиров можно было убивать десятками. Там и людей-то не считали, что говорить о мертвяках?

И Эшива не могла не помнить, сколько они не виделись. Такое не забывается. Хотя, она, конечно, не знала о том, что тогда устроил Заноза, что сделал с собой, и сколько истрепал нервов и себе, и Хасану. Белобрысый засранец — воплощенное опровержение того, что мертвые не могут чувствовать. Он мало того, что сам ведет себя, как доберман, заразившийся бешенством от сумасшедшей белки, он и всех окружающих заставляет чувствовать себя живыми. Даже чересчур живыми.

— Не хочешь поздороваться? — Эшива уселась в кресло для клиентов.

Она никогда не сидела нога на ногу. Всегда прямая спина, всегда пятки вместе. Хорошее воспитание, в этом не откажешь. Толку, правда, мало.

— Нет, — Хасан встал, — поехали.

Эшива протянула ему руку, чтобы помог встать из кресла. Поразительно, сколько вампиров, старых, осторожных, попадаются на такие фокусы! Тоже… хорошее воспитание.

Хасан прошел мимо нее к дверям, услышал за спиной фырканье, а потом неспешный перестук каблуков. Эшива умела заманивать в сети своих дайнов, и беспомощно протянутая рука, так же, как вовремя подвернувшийся каблук или случайное столкновение во вращающихся дверях какого-нибудь отеля — это были самые простые из ее приемов. Но Эшиве никогда не хватало умения собирать информацию. Знай она о Хасане то, что знал Заноза, она не позволила бы прикоснуться к себе, не рискнула бы даже подойти на дистанцию протянутой руки.

Эшива могла подчинять прикосновением, могла, пусть ненадолго, но делать людей и вампиров своими рабами. Хасан прикосновением мог убивать. И людей, и вампиров.

Заноза об этом знал, и все равно ни черта не боялся.

И если не перестать вспоминать о нем каждую минуту, есть риск упустить что-нибудь важное.

— Ну что, босс? — Арни, понятное дело, ошивался под дверью, вместо того, чтоб быть на рабочем месте. — Узнали, что-нибудь?

— У тебя дел нет? — поинтересовался Хасан.

— Босс, ну, пожалуйста!

— Если мы что-то и узнаем, то в порту.

— Можно, я вас отвезу?

— Нет, мы поедем с Блэкингом. А ты нужен здесь. Все, — Хасан поднял бровь, пресекая любые попытки поныть.

Арни, если подумает, сам поймет, почему от Блэкинга в порту больше пользы, чем от него. И почему Блэкинга нельзя оставить встречать клиентов. Даже тех, кто приходит в «Турецкую крепость» по ночам, оторопь берет при виде двухметрового черного парня, с головы до ног в татуировках и ритуальных шрамах. Клиенты темного времени не боятся вампиров, не боятся духов, но даже они опасаются колдунов. И правильно делают.

Эшива никогда раньше с Блэкингом не ездила, и на то, что он, едва усевшись за руль, тут же включил вместо музыки барабанную дробь, отреагировала так же, как все, кто впервые слышал этот ритм, впервые чувствовал, как вибрирующий воздух заполняет салон, вламывается под череп, проникает в кровь. Правда, не все при этом проверяли свой пульс. Но тут Эшиву понять можно: ей показалось что пульс есть, а это любого вампира шокирует.

Она открыла было рот, чтоб спросить, но поняла, что за грохотом барабанов ее не услышат. Откинулась на спинку сиденья и стала смотреть в окно.

Смотреть было не на что. Пустые улицы, неизменно зеленые сигналы светофоров, даже на встречной почти нет машин. Где-нибудь на параллельных улицах с каждой минутой увеличивались пробки, светофоры сходили с ума, сбитые с толку водители не справлялись с управлением, пешеходы кидались под колеса, сумятица и хаос разрастались тем сильнее, чем спокойней было по пути следования Блэкинга. Но пока обходилось без жертв, то есть, без смертей, Хасан считал, что плата приемлема. В конце концов, тот же Заноза способен был создать хаос и сумятицу прямо там, где ехал. Без всякого колдовства. Он просто не отличал свою полосу от встречной, игнорировал дорожные знаки и не верил в светофоры. Блэкинг водил машину хуже (никто не водил машину лучше), но из пункта в пункт они добирались за одно и то же время, хоть и с разной скоростью. Именно из-за разной скорости Хасан и предпочитал ездить со Слугой. Когда за рулем Заноза, начинаешь сомневаться в своей неуязвимости. Поневоле задумываешься о том, что сминающийся металл и взорвавшийся бензобак даже вампира могут разорвать на клочки, слишком мелкие, чтобы регенерировать, а с некоторых пор, к тому же, все время приходит на ум, что у мелкого белобрысого бритта нет инстинкта самосохранения.

Кто б еще объяснил, почему, именно после того, как Заноза это доказал, Хасан и позвал его работать в «Турецкую крепость», тем самым лишив себя поводов ездить на работу и домой с Блэкингом, в покое и безопасности.

То ли сегодня колдовство оказалось каким-то особенно сильным, то ли так и было задумано, но даже на территории порта не встретилось ни других автомобилей, ни охраны, ни туристов, ни вездесущих таможенников. Здесь и фонари горели тускло, как будто духи, подстегиваемые барабанами Блэкинга, решили сделать все, чтоб вылазка прошла незамеченной. Когда Хасан был в порту с Чевасом, тут было куда оживленней.

— Стоп, — сказал он, увидев нужные номера.

Блэкинг остановил машину, вышел, чтобы открыть дверцу для него, потом — для Эшивы. Руки он ведьме не подал — никто в «Крепости» не обманулся бы ее фокусами. Так что вылезать из салона ей пришлось самой.

— И что здесь случилось? — Эшива приподняла вуаль, огляделась, втягивая носом воздух.

Что тут нюхать? Заноза исчез три ночи назад, и если бы даже то, что его утащило, оставило хоть какой-то ощутимый запах (Хасан почти всерьез думалось о запахе серы), это же порт, все заглушается вонью грязной воды, нефти и гнили.

— Серой не пахнет, — Эшива думала о том же, — и не пахло. О демонах можно не беспокоиться. Хасан, ты мне расскажешь, что тут было, или это я должна тебе рассказать?

— Угадала, — Хасан кивнул, — ты мне расскажешь, что тут было. А я решу, совпадает ли это с показаниями очевидцев.

— Тогда вели своему Слуге отогнать машину подальше. Твой «Хаммер» полон духов, дорогой, я надеюсь, для тебя это не новость. Да, и мне нужен коврик, чтобы сидеть. И еще, мне нужно, чтобы было тихо. Если кто-нибудь придет, пока я занята, постарайся, чтобы они не помешали, а то придется начинать все сначала.

Она выделывалась — из транса ее не выбило бы и столкновение с поездом, но раз увидела духов в машине, значит уже начала работать, и значит пусть повыделывается, пока есть возможность.

У запасливого Блэкинга нашлись в машине и цветной коврик, и циновка, поверх которой коврик предполагалось стелить, чтоб не пачкался. Эшива потрогала коврик пальцем, покачала головой:

— Убери, он заколдованный.

Сняла туфли, продемонстрировав круглые пятки и изящные, узкие ступни, и уселась на циновку, сложив ноги так, как они ни у нормального человека, ни у нормального вампира не сложатся.

Хасан ждал. Блэкинг отогнал машину подальше, вернулся и остановился поодаль. Эшива сидела, свернув ноги в узел, не глядя доставала из своей сумочки пригоршни цветной пыли и сыпала их на бетон, что-то напевая вполголоса. На санскрите. Санскрита Хасан не знал, но о ритуалах Эшивы много рассказывал Заноза. Его если не останавливать, он о чем угодно много расскажет. Голова забита знаниями, если мальчик ими делиться не будет, он, наверное, просто лопнет.

— Что там с ковриком? — поинтересовался Хасан у Блэкинга, — почему она сказала, что он заколдованный?

— Потому что я на нем сижу, когда говорю с духами? — предположил Блэкинг, изобразив пальцами такое движение, как будто бил в невидимый тамтам. — Господин, это не колдовство. Колдовство — это когда духи начинают что-нибудь делать. С ковриком они ничего не делали.

Эшива сыпала и сыпала с пальцев цветную пыль, беспорядочные линии складывались в тонкий узор. Хасан видел ряды разноцветных контейнеров, видел человеческую фигуру на крыше верхнего, темно-красного. Эта часть рисунка была ему не интересна, он знал, что на контейнере пытался спрятаться Чевас. Но Эшива не знала. Она воспроизводила события с самого начала, и пока не ошиблась. Рука индуски нырнула в сумочку за новой пригоршней пыли. Снова, снова и снова.

Белое, черное и синее.

Хасан начал внимательней присматриваться к рисунку.

Белоголовый мальчик с пистолетами в руках. Взметнулись полы тяжелого плаща. А рядом, вон они, падают на бетон черные очки, крошечные, но отчетливо видимые. И прямо под его ногами — круг белого света. То ли толченый мел так сверкает под фонарями, то ли Эшива добавила в мел алмазной пыли. С нее станется.

Эшива пела, все быстрее произнося слова. Глаза она, вообще, закрыла. Сыпала на землю серую пыль, вырисовывая на сером бетоне фигуры лишь условно похожие на человеческие. Фигуры плясали вокруг светящегося круга, растягивали его, пока белый свет не поглотил Занозу целиком. Это было уже непонятно. Не инопланетяне же за мальчиком явились.

— Духи, — гулким шепотом произнес Блэкинг, забыв добавить обязательное «господин», — не здешние, не земные.

— А какие? — обалдел Хасан.

То Луна, то инопланетяне, теперь вот духи нездешние… никто другой, кроме Занозы, устроить такой беспорядок не смог бы, даже если б постарался. А Занозе это, наверняка, не стоило ни малейших усилий.

— С иной стороны, господин. С той стороны.

— Ясно.

Все, что нужно было увидеть, Блэкинг увидел. Духи с иной стороны. Что ж, значит, это все-таки, происки демонов. И отсутствие запаха серы означает лишь то, что демонам удалось хорошо замаскироваться. Но почему Заноза? Демоны не могли его утащить, им зацепиться не за что. Мальчик никогда не ходил по этому краю, никогда не верил ни в демонов, ни в магию, ни в духов. Он в вампиров-то не верит, о чем тут, вообще говорить?

Зато он верит в своего Бога… Верит, что Бог ненавидит его. Могло быть так, чтоб демонам оказалось этого достаточно?

— Ты должен поговорить с ними. Узнай, куда они утащили Занозу, узнай, как его вернуть.

— Хорошо, господин, — Блэкинг кивнул. — Этих духов нельзя принудить, с ними можно только договориться, поэтому мне потребуется время на подготовку.

— Узнай для начала, цел ли он. Потом можешь готовиться, сколько нужно.

Эшива открыла глаза.

— Он цел, — сказала она, — одним куском и в полном сознании. Ой-ой-ой, моя голова, — она потерла пальцами виски и медленно поднялась с циновки. Надела туфлю, забалансировала на одной ноге, надевая другую.

— А ты разве не почувствовал бы, если б с Занозой случилось что-то… травмирующее? — поинтересовалась, уже опустив на лицо вуаль.

— С какого это перепугу?

— Ну, вы же так близки, — протянула Эшива медовым голосом, — я вот всегда знаю, все ли с ним в порядке, а ведь меня он любит куда меньше.

Хасан посмотрел на небо. На ровные ряды контейнеров. На стоящий в отдалении «Хаммер».

— Ты бы придержала язык, женщина, — посоветовал он, вполне искренне заботясь о ее безопасности, — Заноза за такие слова уже приковал бы тебя к бамперу и оставил ожидать рассвета.

— Уж не знаю, что ты подумал, дорогой, но Заноза никогда и не скрывал, что любит тебя больше, чем меня.

— Отвези ее в табор, — велел Хасан Блэкингу. — Я прогуляюсь.

Нужно было поесть. И подумать. Приковывать Эшиву к бамперу Заноза, пожалуй, не стал бы. И, действительно, никогда не скрывал, приоритетов. Но для того, чтобы один вампир мог чувствовать, все ли хорошо с другим вампиром, цел ли тот, не потерял ли слишком много сил, нужна связь на крови. Нужно пить кровь друг друга. Ни один уважающий себя мужчина не станет делать это с другим мужчиной или даже с мальчиком. А Заноза слишком ценит свою кровь, чтобы позволить пить ее Эшиве или любому другому вампиру. Означает ли это, что ведьма солгала, и вовсе не знает, все ли с ним в порядке? Или ее гадания… луна, демоны, инопланетяне, сказали ей, что Заноза цел и невредим?

Fala inanma, fasız da kalma[60] Золотые слова!

Глава 8

Бешеный мир, заключенный в один поцелуй,

И невозможность глаза отвести от огня…

Джем

Заноза примчался в «СиД» сразу после заката. День выдался по-летнему жарким, близость реки не очень спасала, а он явился в своем кожаном плаще, перчатках и широкополой ковбойской шляпе. Черные очки и поднятый воротник довершали образ, превращая упыря в долбанутого на всю голову техасского рейнджера.

— Я не там искал! — сообщил он сразу после того, как поздоровался. Бросил шляпу на стол, положил рядом кибердек, — не с того начал. Надо было…

— Занозер, тебе не жарко? — спросила Лэа, которая весь день провела под кондиционером, выкрутив его на восемнадцать градусов.

— Я же мертвый, — упырь сбился на полуслове. — Я просто когда вышел, солнце еще не село.

Мартина почему-то передернуло.

— В Москве ты не вспоминал, что мертвый, — буркнул он.

— Там почти как дома, — отмахнулся Заноза. — Никакой магии. Мартин, здесь телефоны работают? — плащ, перчатки и очки он снять и не подумал, и Мартин был уверен, что под плащом у него кобуры с подаренными «Аспидами», — ты весь день оффлайн, меня от новостей раздирает, а до заката вечность. Я чуть не лопнул! Искать надо было потир, а не Виго. Вот, тут куча легенд об обряде Сентальдолаш, — он включил свой кибердек, — и кое-какие сведения о стае Виго. Прочитаете потом, если интересно. У нас, на моей Земле, есть похожие легенды. Вампиры, которые смешают кровь в зачарованной братине и выпьют ее, будут связаны друг с другом. Их дайны станут общими, кровь станет такой же старой, как кровь старшего из них, а любая рана или любое воздействие дайнами, окажутся разделены на всех. В плохом смысле… — Заноза хмыкнул, — или в хорошем, даже не знаю. Отруби голову одному, и если из чаши пили двое, каждый окажется с наполовину отрубленной головой. А если десятеро — каждый получит по царапине на шее.

— Ты выяснил, сколько у Виго вампиров? — поинтересовалась Лэа, пока Мартин изучал открытые Занозой файлы.

— Нет. Он единственный вожак в городе, и у него может быть большая стая. Десятка три…

— Это чуть больше, чем до хрена, — заметила Лэа.

— Это максимум, который я могу представить, — на сей раз Заноза с мысли не сбился. — Но большинство упырей Виго — социалы, а не бойцы, а они умеют маскироваться, хорошо притворяются живыми, — он скорчил недовольную морду, — так что никаких ограничений, кроме количества еды. А еды в Монце хватит сотни на полторы соблюдающих осторожность мертвяков.

— Полтораста вампиров? — переспросила Лэа. — Давай вернемся к тридцати.

— Я не знаю, сколько их. И никто не знает. Честно сказать, — Заноза ткнул пальцем в монитор перед Мартином, выделив несколько строчек, где говорилось о том, что наблюдению за особняком и обитающими в нем вампирами препятствует «отвод глаз», — ничем другим, кроме общих дайнов, я это объяснить не могу. Отвод глаз, «туман», «смущение» — как дайны ни назови, они все временные. А в Гушо действуют постоянно. Как будто там их посменно поддерживают.

— Что, даже днем? — Мартин начал читать по порядку, — когда ты успел столько о них узнать?

— Что там узнавать-то? За Гушо следят четвертые сутки. Чувак, ты б лучше спросил, сколько это стоит. Чеков мне не давали, придется верить на слово. И, да, днем тоже, — Заноза кивнул, — дайны фигово работают после рассвета, а «туман» держался. Днем его поддерживали минимум двое, иначе эффект рассеялся бы.

— Старая кровь? — Мартин, в любом случае, поверил бы ему на слово. Видел бы Заноза себя в зеркале, он бы и сам себе поверил в чем угодно. Такие глаза врать не могут. Даже, если их не видно за черными стеклами. — Ты пишешь, что «туман» доступен только вампирам со старой кровью. Что это значит?

— Это значит, что как минимум двое из них немногим уступают мне. А если я прав насчет Сентальдолаш, то теперь вся стая Виго силами почти сравнялась со мной. Правда, «почти» в моем случае принципиально важно.

— Но их тридцать, — невинно заметила Лэа.

— Пфф… — сказал Заноза с досадой. — Типа того, да. Тридцать или больше. И список дайнов, которые они предположительно используют, получился неприятно длинным. А мои дайны против них бесполезны, если только не подействуют на всех одновременно.

Он взглянул на Мартина, посмотрел на Лэа, снял очки и сунул в карман.

— Если я делаю… то, что умею лучше всего, то у меня это получается лучше всех.

— Ты перестрелять всех собрался? — уточнил Мартин.

И получил в ответ сияющую улыбку. Штезаль, этому упыренышу на удивление мало нужно для счастья.

— Неа, — Заноза мотнул головой, — ход твоих мыслей мне нравится, но я собрался их зачаровать. Доводить дело до стрельбы не хотелось бы.

— А он хорошо стреляет? — полюбопытствовала Лэа.

— Охрененно, — сказал Мартин искренне. — Я не видел никого лучше.

— Ну, это вряд ли, но ладно, — Лэа кивнула Занозе, мол продолжай: — зачаровать?

— Всех одновременно, — упырь воздержался от дополнительных объяснений. — Тогда воздействие не будет поделено, наоборот, оно усилится. Эффект толпы: разделенные эмоции преумножаются. И я придумал, как собрать всю стаю Виго в одном помещении, где они все смогут меня видеть.

— Вы видите меня, бандер-ло-оги? — протянула Лэа гипнотическим голосом.

— Мы тебя еще и прекрасно слышим, о Каа, — отозвался Заноза. — Кстати, да, типа того. Но я надеюсь обойтись без танцев.

— Это гипноз или что? Твой вампирский талант?

— Один из моих вампирских талантов. Нет, не гипноз. Они соберутся все вместе, чтобы провести обряд, тут я их и накрою. А потом уйду порталом.

— Но они уже провели обряд, — Лэа повернула к себе рамку монитора, — или его нужно регулярно повторять?

— Нужно повторить, чтобы принять в стаю нового вампира. Снова смешать кровь, и выпить ее, чтоб получить новые дайны и новую силу. Ну, и поделиться своей. Крови я им не дам, — Заноза пренебрежительно фыркнул, — много чести. Но до чаши доберусь.

— А если им не нужны новые вампиры?

— Не нужна моя кровь? — выгнутая бровь обозначила вежливое удивление, — такого не может быть.

— То есть, ты уверен, что они соберутся для обряда всей стаей? Не оставят даже вахтенных?

— Оставят Слуг. Вампиров охраняют Слуги.

— И ты на глазах у толпы агрессивных кровососов собираешься применить свой вампирский магнетизм, наиметь их насчет своей крови и забрать их кровососную реликвию? — подытожила Лэа. — Это самый долбанутый план из всех, какие я слышала. Мартин, скажи ему.

— Заноза лучше знает свои дайны.

— Да он даже Берану не очаровал, а эта дура вообще всем верит, кто ей улыбнется.

— Больше сбоев не будет, — Заноза сунул руки в карманы плаща, — Мартин все поправил.

— И поэтому явился домой под утро, в задницу пьяный? — Лэа фыркнула. — Поздравляю с устранением сбоя, но в методы Мартина не верю, уж извини. Мы пойдем в Гушо вместе, ты со своими дайнами, а я со своими заклинаниями. Есть какой-нибудь способ сделать так, чтоб ты не боялся огня?

Кажется, невозможно было засунуть руки в карманы еще глубже, однако Занозе это удалось.

— Если б такой способ был… — он запнулся и уточнил, — я не боюсь огня, я его очень не люблю.

— Панически не любишь. Угу. Так что, ты при виде огня впадешь в ступор или кинешься бежать, или что будет?

— В последний раз, когда я оказался рядом с огнем и меня не держали, я убил пятерых полицейских и двоих вампиров, — сказал Заноза хмуро, — но, мне кажется, я тогда, все-таки, убегал. Если я буду знать, что огонь не настоящий, я смогу… есть шанс, что я смогу не обращать на него внимания.

«Не настоящий?» — Мартин не сообразил, а вот Лэа поняла сразу.

— Занозер, ты чего тупишь? Он же магический, как он может быть настоящим?

Пламя, которое создавала Лэа было самым обыкновенным. Вызывала она его заклинанием, но сам огонь не был магическим, никакого волшебства…Ага! До Мартина, наконец, дошло. Заноза не верит в магию, значит, не верит в магический огонь, значит, не сочтет его настоящим, значит, не испугается.

Возможно.

— Одна леди, в совершенстве владеющая огненными фокусами, — слова «магия» упырь, кажется, избегал намеренно, — перед тем, как применить их, предупреждала нас с Хасаном. И тогда мы точно знали, что огонь не настоящий. Там, в Гушо, на глазах у толпы агрессивных кровососов, — он улыбнулся Лэа, — времени на предупреждения не будет, поэтому нужно какое-то одно слово.

— Огнемет?

— Годится. И лучше на английском, на нем быстрее.

— А что за леди?

— О, — взгляд Занозы повеселел, — настоящая леди. Она никогда не вступает в бой, если к этому не вынуждают обстоятельства. А если драться все же приходится, предоставляет это мне. А еще она не отказывается надеть бронежилет и каску, если я говорю, что это нужно.

— Какая-то это трусливая леди, а не настоящая, — Лэа глянула на Мартина, — Змееныш, тебе такая бы понравилась?

— Конечно, нет, — Мартин вздохнул.

Заноза был прав: Лэа не стоило идти с ним в Гушо. Но, во-первых, намеков она не понимает, а когда они очевидны, как сейчас, успешно делает вид, что не понимает. А, во-вторых, даже если сказать прямо, она все равно пойдет в Гушо, но в куда худшем настроении.

Они мало знают о вампирах. Почти ничего не знают. Мартин уже начал понимать, что вампиры многое могут, но он представления не имеет, что именно. А Лэа уверена, что она сильнее любого вампира. Лэа уверена, что она сильнее всех. В этом, кстати, они с Занозой тоже друг на друга походят.

И в Гушо его любимая, сумасшедшая женщина собирается, чтобы защитить того, кто слабее, от очевидной опасности. Она настоящий рыцарь. И как все настоящие рыцари, она не верит, что защита может быть не нужна. Заноза приглянулся Лэа, Заноза в одиночку собрался в вампирское логово, Занозу нужно защитить. Очень простой подход. Мартину он нравился, когда Лэа не начинала защищать его самого.

Сейчас она ждала, что он скажет. Ждала, что будет спорить, не захочет ее отпустить, что ей придется доказывать необходимость рейда в Гушо. Он и не хотел. Но спорить не стал. С доказательствами у Лэа традиционно было не очень, аргументы довольно быстро сводились к физическим, или, что хуже, к настоящей ссоре. Разыгрывать сценарий на глазах у Занозы — ну его к акулам. В рейд они собираются не прямо сейчас, и ночью, дома, все можно обсудить спокойно и без обид.

Можно постараться обсудить все спокойно и без обид.

— Пойдем? — Заноза показал ему сигарету, — на крыльцо. Лэа, мы выйдем, покурим.

Мартин кивнул, взял со стола свой «Галуаз», пошел к дверям.

— Курите здесь, — Лэа внимательно посмотрела на Мартина. — Заноза, знаешь, он ведь до тебя в лучшем случае окно открывал. А сейчас на улицу уходить начал. Правда, только с тобой, но уже прогресс. Когда-нибудь и сам научится.

— Ты же сама… — Мартин хотел напомнить, что это она запретила ему сегодня открывать окно, потому что жарко, потому что кондиционер, потому, что одна мысль о том, что холодный воздух уходит на раскаленную улицу, отвратительна ей, как паутина в ванной.

— Ну, а сейчас я говорю, курите здесь. В чем проблема, не понимаю, — Лэа встала и сама распахнула окно настежь. Запрыгнула на подоконник. — Заноза, вот объясни мне, почему здесь нельзя?

— Можно, если ты не против.

— Это такое правило?

— Целый набор правил. Ты подпадаешь под несколько пунктов. Во-первых, ты дама; во-вторых, ты не куришь; в-третьих, мы все в одном помещении; в-четвертых…

— Хватит трех, — Лэа замахала руками, — остановись! И говори при мне, что ты хотел тайком от меня сказать Мартину.

— Хотел сказать, почему нам с тобой лучше пойти в Гушо вместе.

Лэа сегодня демонстрировала чудеса проницательности, Мартин не переставал этому удивляться, а вот Заноза принимал как должное. Может, и правда, не нужно особой наблюдательности, чтоб понять, что если в напряженный момент разговора двое из трех участников пытаются смыться, значит, им есть что обсудить на двоих.

Но Заноза что, на стороне Лэа? Хочет утащить ее в вампирятник?

— Ты серьезно? — Лэа тоже не поверила. — Вы двое не собираетесь проиметь мне мозги на тему «место женщины на кухне»?

— На кухне место поварам.

— Я понять не могу, это у тебя логичность или долбанутость?

— И я не могу, — упырь обвел кабинет взглядом, — я говорил про «в-четвертых», так вот, чтобы курить в помещении, необходима пепельница.

— Он точно не панк, — сообщила Лэа Мартину.

— Вы не захотите к себе в кабинет настоящего панка, — уверенно отозвался Заноза. И поставил на стол карманную пепельницу. — Правда, Лэа, меньше всего хочу тебя разочаровать, но лучше я буду джентльменом.

— И поэтому он не может охренительно стрелять.

— Потому что не панк? — не понял Мартин, прикурив и поднеся зажигалку к сигарете упыря.

— Потому что джентльмен, потому что договаривается, потому, что соблюдает правила, и не любит силу. Нельзя делать охренительно то, что тебе не нравится. Нельзя охренительно стрелять, если не любишь убивать.

— И это вторая причина, по которой нам стоит пойти в Гушо вдвоем, — Заноза кивнул, выдохнул терпкий табачный дым.

Лэа сидела на подоконнике, так что Мартин старался дымить в комнату, а не в окно, и очень странно себя чувствовал.

— А первая причина?

— Мне очень пригодится кто-нибудь на подстраховке. За кого я не буду бояться, и на кого смогу рассчитывать. Из-за «тумана» в доме сложно ориентироваться, но если вычислить расстояние, на котором он действует, и разместить на границе три датчика, то мы сможем определить, где я, хоть в «тумане», хоть нет. Три датчика по границе дайна, один на крыше Гушо, если дайн ее не накрывает, и мой телефон. И все ок.

Заноза бросил быстрый взгляд на Мартина, потом покосился на Лэа и добавил, несколько менее бодро:

— Самое опасное и сложное, это расставить датчики. А самое неприятное то, что они, скорее всего, не понадобятся. Потому что когда меня увидят все упыри, я велю им убрать «туман», и выйду из дома как нефиг делать.

— Они могут и не послушаться, — сказала Лэа рассеянно. Она притянула к себе монитор, нашла карту Монцы и сейчас меняла масштаб, изучая улицы вокруг Гушо, — они вообще могут не повестись на твои дайны.

— У них старая кровь, — напомнил Мартин.

— Это у меня старая кровь, — Заноза выдохнул дым сквозь зубы, — я старше и могущественнее любого из них, включая Виго.

— Тебе чуть больше ста лет.

— Ну… вы…оба-два, — казалось, короткие волосы упыря встали дыбом, как колючки у злого ежа, — обрушите мне самооценку, вам же хуже будет при здешних ценах на виски. А контрабандный бурбон закончился. Я очень старый и очень могущественный, и моя кровь стоит так дорого… что повод поделиться ею должен быть чем-то невероятным.

Последние слова прозвучали совсем не так напористо. Заноза вытащил еще одну сигарету, прикурил ее от первой и уставился на тлеющий огонек.

— Повода-то и нет, — пробормотал он. — А что-нибудь нужно же. Любовь..? Хм, кто-нибудь еще знает что-нибудь невероятное, кроме любви?

— Для невероятного как-то буднично, — заметила Лэа, не отрываясь от изучения карты.

— Любовь — буднично? А что тогда невероятно?

— Ну… — она подняла взгляд от монитора, — могущественные враги, смертельная опасность, не знаю, что-нибудь эпическое.

— У каждого, кто протянет больше ста лет на виду, а не шхерясь по подвалам, появятся могущественные враги, которые будут представлять смертельную опасность. И я все равно не измыслю ничего более эпического, чем капитуляция фашистской Германии в тысяча девятьсот сорок пятом. Неа, — Заноза помотал головой, — и в жизни, и в смерти, самое невероятное, что может случиться с разумным существом, это любовь. Но я не хочу выглядеть идиотом. Зна-ачит… — он прошелся по кабинету от стены к стене, — это будет мегаидея и супер-мега-план. Других у меня и быть не может. У меня вообще все всегда супер-мега-гениально, на это даже Турок ведется, а он трындец какой умный.

— Что за план? — аккуратно уточнил Мартин.

Заноза замер на полушаге. С полсекунды сверлил Мартина взглядом.

— А какая разница? — спросил так же аккуратно.

— Он, по-моему, про нас забыл, — Лэа фыркнула и снова уткнулась в карту, — Мартин, он это все себе говорил, а не нам. Про гениальность и мегаидеи. Заноз, это что, правда работает?

— Зашибись работает. Я же в это верю. Не парься, демон, — Мартин получил ободряющую улыбку, — не важно, какой это будет план, мне все равно не придется посвящать Виго в детали. Я же не могу поделиться с ним своими гениальными идеями до того, как мы проведем Сентальдолаш и станем кровными братьями. А Сентальдолаш мы не проведем никогда. Виго хочет Европу, будем считать, что я тоже ее хочу, но готов делиться. Так-то ее ленивый не захватывал, — бледные губы пренебрежительно скривились, — почему бы стае из тридцати вампиров со старой кровью тоже не отметиться?

— Мальчик с островов, — прокомментировала Лэа. — Я уже сомневаюсь, что твою самооценку можно обрушить. Ну, скажешь ты себе, что неэпически гениален не один раз, а три. И всё. Совершенно бесплатно и никакого бурбона не надо. Ладно, что от меня требуется? Разместить вокруг этого дома приемники, которые будут ловить сигнал с твоего телефона?

— Три вокруг дома и один на крыше. У тебя будет навигатор, и ты сможешь, если понадобится, сказать мне где я, чтоб я знал, куда бежать. Но тебе самой нужно быть очень осторожной. Один-единственный Слуга, который поднимет тревогу — и на тебя набросится вся стая. А Слуги охраняют Гушо и днем, и ночью.

— Да правда, что ли? — Лэа бросила веселый взгляд на Мартина: — слышишь, да? Заноза думает, что меня кто-то может заметить, если я не хочу, чтоб заметили. Кстати, — она ткнула пальцем в сторону упыря, — если на меня набросится вся стая, одной стаей в Италии станет меньше. У меня с самооценкой тоже все в порядке, знаешь ли. И моя самооценка обоснована.

— Есть вариант хуже. Тебя заметят, но не будут ничего предпринимать, пока мы что-нибудь не предпримем. И тогда вся стая набросится на меня. А я-то от тридцати упырей разом точно не отобьюсь.

Лэа обдумала ситуацию.

— Ладно, убедил. Я буду очень осторожной невидимкой.

За себя она никогда не боялась, но здесь опасность грозила Занозе. А опасность, грозящая тому, кто ей симпатичен, была, пожалуй, единственным способом пробудить в безбашенной госпоже Соколовой-Дерин чувство ответственности. Мартин об этом знал, но никогда не пользовался. На то, чтоб сказать: «Лэа, ты подставишь не только себя, но и меня», не хватало… чего? Чего-то не хватало. Или, может, гордости было слишком много. А, может, не гордости, может, понтов многовато. У Занозы с этим проще, ему не надо все время доказывать Лэа, что он круче.

Мартин предоставил им обсуждать детали, в основном, технические тонкости. Какую аппаратуру лучше использовать, как настраивать, что куда подключать. Заноза, вроде, разбирается. Лэа точно разбирается. Уж как-нибудь договорятся. А ему интересно стало почитать легенды про Сентальдолаш. Если потир не уникален, если есть еще несколько чаш, подходящих для обряда, то почему все старые вампиры давным-давно не объединились в стаи по числу чаш, и не захватили планету? Или почему то же самое не сделали молодые?

Никакой практической ценности в этом интересе не было. Но, возможно, получилось бы лучше понять вампиров. С одним из них еще работать и работать…

Если только он не прав, насчет того, что ему отпущены всего две недели.

Засиделись далеко за полночь. Сначала уточняли терминологию, потому что в разных мирах оборудование называется по-разному, потом спорили из-за ТТХ, потом стало ясно, что нужно менять телефон, и началась новая волна споров и обсуждений. К исходу бурной дискуссии Заноза был почти влюблен в Лэа, влюбился бы без «почти», не будь она женой Мартина. Ей мало кто нравился, зато уж если кто нравился, то по-настоящему. За того, кто ей понравился, Лэа готова была рисковать жизнью.

И не спать до трех утра. Что, конечно, не так эффектно, как риск для жизни, но часто требует больших жертв.

По дороге в таверну, держась между Ларенхейдом и рыночной площадью, подальше от света фонарей, Заноза думал о Лэа. О привязанностях и доверии. В основном, о доверии. В отношениях ее и Мартина многое было непонятно и поэтому интересно. Он собирался дождаться Мартина — может быть тот придет в таверну этой ночью, а нет, так придет следующей — и получить от него бесплатную консультацию насчет правильного обращения с Лэа. Мартин, правда, и сам не выглядит таким уж специалистом… Заноза улыбнулся, вспоминая, как демон осторожничает, выбирает слова, а то и вовсе старается отмолчаться, и все равно не угадывает два раза из пяти. Мартин, как сапер на минном поле. Заноза не видел еще ни одного взрыва, но мог предположить, что они по-настоящему разрушительны. И Мартин не угадывает не потому, что… хм, не потому, что ошибается, а потому, что, на самом деле, любит взрывы.

Или они ему зачем-то нужны.

Слишком мало информации о нем, и о ней. И слишком мало времени, чтобы узнать побольше. А жаль. Они оба Занозе нравились. Хотя, конечно, если подумать, то чем меньше знаешь о чужих семьях, тем лучше к ним относишься.

Надвинув шляпу поглубже на лоб, он миновал освещенное пространство перед крыльцом таверны, вошел в зал. Полутемный, хвала Аллаху! И почти пустой. Трое парней в университетских мантиях что-то читают, у них над столом лампы включены, да еще за стойкой неярко горят светильники.

Мигель уже ушел спать?..

Заноза принюхался. Так и есть: запах, который он ощущал в таверне постоянно, который вчера вечером поймал на улице, в Замковом квартале, здесь и сейчас был сильным и отчетливым. Берана в зале. Мигель ушел спать и оставил вместо себя приемную дочку? В это время суток все бедокуры уже спать ложатся, студентов Мигель считает безопасными, и правильно делает, они к экзаменам готовятся, им ни до чего. К тому же, вышибалы, вроде как, всегда начеку. Если только не заигрываются в нарды.

Не беспокоясь о том, что сегодня, в своем солнцезащитном обмундировании, он выглядит куда более неприятно и угрожающе, чем вчера, Заноза направился к стойке. Не важно, как он одет и насколько страшен. Внешность, вообще, не имеет значения: как-то выглядеть надо лишь для того, чтоб привлечь внимание, для того, чтобы на тебя посмотрели, а дальше…

Берана дремала на стуле, над гроссбухом. Маленькая, из-за стойки ее и не видно. Темная кожа, свалянные в дреды волосы, выцветшая майка, не скрывающая почти полного отсутствия форм. Смотреть не на что. Ну, и на что он тогда смотрит? Кто эта девчонка? Раздражающий фактор? Заусеница на чистой полировке? Или просто человек, один из многих, на которых можно не обращать внимания?

Облокотившись на стойку, Заноза разглядывал спящую девушку и прислушивался к ощущениям. Внимание он уже обратил, этого не отменить. Но что сейчас? Вчера один из его дайнов сработал неправильно. Вчера это напрягло. Вчера он был… сильно не в духе. И вчера закончилось. Сегодня все иначе. Нужно выкинуть Берану из головы? Или нужно воспользоваться дайном, чтобы исправить ошибку?

Он вдохнул запах. Живой, человеческий запах. Девчачий. Чистая кожа, миндальное масло, воск, шоколад… Нет, шоколад — это из полупустой чашки рядом с гроссбухом.

Люди на его Земле и на той Земле, где он следил за Виго, так старательно скрывали запах собственного тела, как будто знали, что это может защитить от вампиров. Переключить на поиск добычи, которая пахнет едой, а не клумбой или фруктовым салатом.

Берана пахла едой.

Заноза слушал, как бьется ее сердце, думал о том, как оно сокращается, проталкивая через себя кровь. Почти видел эту кровь, бегущую по артериям, наполняющую вены. Подходить к стойке было ошибкой. Дышать было ошибкой. Он не голодал, он охотился в Милане и не мог пожаловаться на нехватку живой крови. Нельзя охотиться здесь. Слишком маленький город, слишком маленький остров…

Хотя, какого черта?! Осталось меньше двух недель. Чего действительно нельзя, это провести остаток дней, во всем себе отказывая.

— Эй, — позвал он негромко, — Берана…

Она тут же открыла глаза. Синие. Это что, блин, в Тарвуде воздух особенный? Или магнитные поля? Почему его всегда выводит на синеглазых?

Прежде, чем Берана осознала кого видит и хоть как-то успела отреагировать, он снял очки. Улыбнулся.

— Привет!

Все как вчера. Но вчера закончилось. А сегодня совсем другая ночь.

— Привет, — Берана улыбнулась в ответ, удивленно и весело. На темном лице сверкнули белые зубы. — Налить что-нибудь?.. — она зевнула, по-кошачьи широко, и по-кошачьи же зажмурилась. — А который час, не знаешь?

— Четверть четвертого, — Заноза показал пальцем цепочку у нее на шее. Цепочка убегала под майку, но он знал, что на ней крестик и образки. Видел вчера. — Сними их.

Вот это без дайнов не получилось бы. Можно верить в себя, в свою неотразимость, можно очаровывать людей и вампиров, демонов и духов только на этой вере. Но без дайнов даже человек не сделает для тебя то, что кажется опасным. Не захочет. Можно заставить, и такие дайны тоже есть, но они отвратительны. А можно стать таким, чтобы тот, кто видит тебя, захотел сделать все, о чем ты попросишь. И это совсем другое дело. Никакого принуждения, никакой силы. Это подарок: ты даришь свое желание и даришь возможность исполнить его.

Берана расстегнула цепочку. Серебряной змейкой та пролилась из ее руки на страницу гроссбуха. Смотреть на крест и медальоны с образами было неприятно, но терпимо. Коснуться их случайно, вот это было бы больно. И об этом теперь можно не беспокоиться.

— Вставай, — Заноза встретил веселый, вопросительный взгляд, и кивнул: — ага, вставай. Выйди из-за стойки. Мне до тебя не дотянуться.

Она оперлась руками о стойку и махнула через нее, как заправская акробатка. Снова сверкнула зубами в широкой улыбке:

— И зачем тебе до меня дотягиваться?

— Давай считать, что я голоден…

Это была правда. Он не нуждался в крови этой ночью, но есть хотел всегда. И это была неправда. Не в крови Бераны дело, дело в ней самой. В том, что она сняла свои чертовы образки, поддалась дайну. Сдалась. Перестала быть проблемой, перестала быть даже заусеницей. А «поцелуй» — просто так. Если есть кровь, почему не выпить ее? Не пропадать же добру.

Никто ничего не понял. Никто и внимания не обратил. Берана сама вышла к нему, выпрыгнула, без разницы. И, похоже, не та у нее была репутация, чтоб охранники заинтересовались тем, что она целуется с одним из постояльцев. Но ее кровь… даже в эйфории «поцелуя», отдавая этой девчонке свою благодарность за ее кровь, ее жизнь, ее доверие, Заноза изумился собственному циничному недоумению: Берана оказалась девственницей. Сколько ей лет? Семнадцать? Восемнадцать? В таком возрасте, и такая чистая кровь?

Он подхватил девушку, когда та, ослабев, начала оседать в его объятиях. Усадил на табурет возле стойки. Дело не в потере крови, слабость сейчас пройдет. «Поцелуй» — это секс, это оргазм, только ощущения сильнее. Кровь на долгие две секунды открывает друг для друга души вампира и жертвы. И обе души в эти мгновения испытывают наслаждение и любовь. Привыкнуть невозможно. Отвыкнуть, кстати, тоже очень трудно. Так что даже люди из Стада, те, из кого пьют регулярно, и то после «поцелуя» теряют силы. А с Бераной такое впервые. Вот и сомлела.

Кто же знал, что она девственница? Некоторые умеют определять по запаху, но чтоб научиться различать, надо хоть на ком-то потренироваться. А где сыщешь восемнадцатилетних девушек в благословенной Америке или в, храни ее Аллах, вечно юной Европе?

Чистая кровь. Так это называлась. На вкус Занозы, она была пресной. Никогда он не понимал деликатесов, а ведь, казалось бы, должен знать в них толк.

Берана приходила в себя. И оставалось меньше минуты на то, чтобы решить, как поступить с ней. Оставить память о «поцелуе»? Вместе с памятью останется страх, тот самый, инстинктивный, который вчера ночью заставил ее убежать. Забрать воспоминания? Тогда она больше не будет его бояться, будет любить так же, как любят все остальные, но… инстинкт никуда не денется. А противоречие между инстинктами и реальностью сводит с ума. За полторы недели, конечно, ничего страшного не случится, чтоб сойти с ума за такой срок, надо иметь очень хорошие предпосылки.

Забирать воспоминания не хотелось.

Время шло.

Заноза чувствовал, как летят секунды, смотрел, как Берана приходит в себя. И за мгновение до того, как она открыла глаза, отступил в сторону, в густую тень в центре зала. Он не умел пользоваться «туманом», но чтоб отвести глаза одной ошеломленной девчонке, достаточно темноты и теней.

Теперь она и дальше будет его бояться. Непорядок. Но пользоваться дайнами, чтоб подавить инстинкты — это тоже непорядок. Неинтересно. Гораздо интереснее сделать так, чтобы инстинкты изменились. Времени не хватит, но можно хотя бы начать.

* * *

Домой из «СиД» добирались порталом. Лэа засыпала на ходу, в буквальном смысле. Мартин как маленькую раздел ее, отнес в ванную, а оттуда — в постель. Уложил, укрыл, сел рядом и погладил по голове, чтобы лучше спалось.

— А ты? — Лэа обняла подушку, и разговаривала, кажется, с ней. — Хочу спать с тобой.

— У меня дела еще. Я недолго.

Нужно было до рассвета зайти к Занозе, обсудить кое-что. Это касалось безопасности Лэа, и это то, о чем при ней говорить не стоило. Заноза сказал, что его дайны работают, когда его видят. Значит ли это, что когда видеть перестают, эффект проходит? И если да, то что помешает вампирам Виго снова использовать «туман», как только он уйдет с потиром? И хорошо, если только «туман». Кто знает, какие у них еще таланты? Не поведет же Заноза все три десятка упырей с собой к точке портала, чтоб уж наверняка держать их под контролем.

— Я не знаю, успеет ли он выйти из Гушо, даже если «тумана» не будет, — пробормотала Лэа вместо «спокойной ночи» или более ожидаемого: «ну, и вали к своему Занозе».

Мартин чуть не подпрыгнул. Лэа не была телепатом, он что вслух говорил?

— Как только его перестанут видеть, — слова, кажется, по-прежнему предназначались подушке, — они снова используют все дайны. Может, не прямо сразу, но быстро. Имей в виду, что тогда я на крыше сидеть не буду, я вломлюсь в этот дом и все там расхреначу вместе с вампирами и дурацкой чашкой, если понадобится. Мне Заноза нравится, я его убить не дам.

— А не проще дать ему генератор порталов, в который он сам сможет ввести координаты? Чтобы выйти прямо из дома, оттуда, где его будет видеть вся стая.

— Чтоб он сбежал? — Лэа повернулась и посмотрела на Мартина удивленно и уже почти не сонно, — даже не думай. Я его прикрою, они до усрачки огня боятся.

— Чтоб сбежал? — переспросил Мартин.

— С Тарвуда. Ну, не тупи, Змееныш. Тебе точно спать пора. Заноза начнет искать свой мир. У него вечность впереди, он, в конце концов, найдет нужные координаты простым перебором. Но первым делом сбежит с Тарвуда и с той планеты, где Гушо.

— Зачем?

— Затем, что Тарвуд он ненавидит. Ты что, не понял? Тут кругом магия, Заноза в магию не верит, для него каждый день здесь — взрыв мозга. А с мозгами и так не очень хорошо. А с той Земли сбежит, чтоб мы его не нашли. Напишет программу рэндомайзного ввода координат, — Лэа зевнула, — ту самую, с помощью которой потом на свою Землю вернется. И всё.

— Но сначала он добудет потир. Мы заключили договор, и Заноза свою часть выполнит, он… — Мартин задумался, — по-моему, для него это важно. Выполнять обещания.

— Для всех вампиров. Да какая разница-то? Я хочу, чтобы он остался на Тарвуде, а чашка мне никуда не уперлась. А ты что, хочешь, чтоб он смылся?

— Нет, не хочу. Но если Занозу убьют в Гушо…

— Да не убьют его, — в голосе Лэа появилась досада, — я там буду, я их сама всех убью. И, вообще, он мертвый уже. Я не понимаю, почему мне туда не пойти и самой не забрать чашку и все, что понравится?

— Там «туман».

— Кто его напустит, если никого не останется?

— Лэа, нельзя устраивать побоище с вампирами в центре города. Там полно людей, там туристы днем и ночью.

— Это тебе нельзя, — она отвернулась и снова обняла подушку, — тебе вообще все нельзя. Иди нафиг.

— Хороших снов, — сказал Мартин.

— Нафиг, — пробурчала Лэа. — Если хоть один из них на Занозу клыком клацнет, я там все сожгу вместе с туристами. А если б сама пошла, туристы бы не пострадали. Чтоб когда я проснусь, был здесь, — она похлопала рукой по мартиновской половине кровати, — с почищенными зубами и трезвый. Ясно тебе?

— Так точно!

Не так уж это будет трудно. Бурбон все равно закончился.

Глава 9

Не важно,

сколько ты прожил лет,

важно другое –

какая по счету смерть

стала твоим убежищем.

Карен Джангиров

Из всех новопридуманных шайтанских изобретений самыми приемлемыми были автомобили и самолеты. Хасан, застрявший в тридцатых — «психологически» застрявший, так это называл Заноза — в том десятилетии, когда получил афат, успел при жизни освоиться и с теми, и с другими. Так что он сносно водил машину, а самолеты признавал самым быстрым способом перемещения между двумя сильно удаленными пунктами. Не самым удобным — он предпочел бы поезд. Но когда однажды, уже здесь, в Алаатире, они заспорили о сравнительном комфорте самолетов и поездов, Заноза, выслушав аргументы, не пффыкнул, как это обычно бывало, и не заявил, что мертвым комфорт не нужен. Нет, он нехорошо задумался, нырнул куда-то в свое пространство, заполненное бесконечным видеорядом новостей и картинок, бегущими строками чисел и слов, и ломаными молниями графиков. А когда вынырнул, недовольно сообщил:

— Поезд купить можно, но это займет время.

— Не надо поезд, — сказал Хасан непререкаемым тоном, который иногда действовал, — к цыганам поезд. У нас самолет есть.

По сути, Заноза не оставил ему выбора, кроме как летать их самолетом. Покупка билета на поезд могла быть чревата покупкой поезда целиком. Мальчик очень умный, и очень сумасшедший, и ни то, ни другое не исправить. Когда-то Хасану было жаль, что такие мозги так исковерканы. Потом привык.

Сейчас можно было бы ехать железной дорогой. «Амтрак» предлагал маршрут от точки до точки. Но стоило представить себе долгие часы в компании Эшивы, как самолет начинал казаться и быстрым, и удобным. Поезда проигрывали ему во всех отношениях.

— Ты решил обследовать все транспортные узлы, или мы полетим на восток? — поинтересовалась Эшива, когда Хасан позвонил ей и велел приезжать на аэродром.

Он ей про восток ни слова не сказал. Сама догадалась. Думала о том же. Думать об одном и том же с Эшивой — это все равно, что разучиться думать вообще. Но вопреки здравому смыслу, Хасан счел добрым знаком то, что индийская ведьма верила в возможности парня, живущего на востоке.

Она знала его. Хасан был наслышан о нем от Занозы. Ph.D Алекс Шерман, гениальный изобретатель, почему-то не получивший ни одного патента. Заноза называл его Доком, много о нем рассказывал, и рассказы были один другого неправдоподобнее. Хасан не поверил бы, но… мальчик не врал. Может, преувеличивал, в этом он мастер, но не врал, точно.

Два года назад, зимой, Заноза забрал из гаража один из своих шайтан-мобилей самопальной сборки, и отправился в «отпуск», искать приключений на задницу. С подачи Эшивы, как без этого? Заноза приключений наугад не ищет, ему целеуказание нужно, а Эшива всегда готова подать какую-нибудь дурацкую идею.

Вернулся он через две недели. Полумертвый, и совершенно счастливый. Из кузова побитого автомобиля взирал на окрестности ствол скорострельной пушки, и Хасан уставился на оружие с недоумением, естественным для любого, кто пытается хоть как-то соблюдать законы. Заноза всегда возил при себе что-нибудь тяжелое и совершенно нелегальное, но никогда в открытую, а эта пушка, она просто-таки вопияла: «я смертоубийственная, преступная и такая чертовски огромная, что меня невозможно спрятать!!!»

— У меня для тебя подарок! — сообщил Заноза, тем своим тоном, который предшествовал особо впечатляющим событиям.

— Ты убил и съел Эшиву? — Хасан решил сразу предположить самое лучшее. Заноза выглядел достаточно голодным и бешеным, чтоб убить и съесть кого угодно.

— Я привез тебе кровь фей! Канистру!

В этом был он весь. Просто хоть на щит ему эти слова пиши. Должен же у мальчика из хорошей семьи быть щит с девизом? Кровь фей измеряли в унциях, она стоила дороже любых денег, дороже золота, покупалась и продавалась лишь в обмен на услуги или на легендарные предметы. Настолько легендарные, что многие, без обиняков, называли их волшебными, и если б Хасан верил в магию, он согласился бы с этим определением.

Заноза привез пять галлонов этой крови. Бронированный кузов шайтан-мобиля был измят, а в нескольких местах прорван — металл выгибался, как будто подранный гигантскими когтями. В добавок, из кузова на всеобщее обозрение торчала эта проклятая пушка.

— Как ты доехал, с этой дурой? — спросил Хасан, потому что знал, что все остальное мальчик расскажет сам. В красках, помогая себе мимикой, жестами и ругательствами. Устроит целое представление. — Никакое обаяние не убедит копов в том, что она — антураж ролевой игры в «Безумного Макса».

— Я появи-ился, — Заноза, кажется, готов был сплясать один из своих победных, дикарских танцев, но был для этого слишком слаб. Слоги он, однако, растягивал: верный признак прекрасного настроения и полного довольства собой. — Я просто появился тут, на парко-овке. Док меня отправил. Телепортировал. Ха! Это круто, чувак, но это на один раз, процедура ни хрена не отработана, так что нам еще долго придется летать самолетом. Зато, Хаса-ан… — он радостно заулыбался, и даже очень голодный вид не сделал улыбку менее заразительной, — смотри, что у нас есть!

Заноза нырнул в кузов. Чем-то там загремел. Чем-то тяжелым. Точно не канистрой с кровью. А через полминуты ствол пушки задрался в небо и загрохотали выстрелы. Слишком громко для чуткого мертвецкого слуха. Цыгане б взяли этого мелкого засранца, предупреждать надо, если собираешься стрелять так близко. И так долго. Очень долго. Как-то ненормально долго.

Морщась от грохота, Хасан заглянул в кузов. Заноза был уже в кабине: пушка управлялась оттуда, и системы наведения в шайтан-мобиле были не хуже, чем в каком-нибудь танке. Или вертолете. А в самом кузове, кроме канистры, стояло что-то…

Что-то. И все. Определения Хасан не нашел ни на английском, ни даже на турецком. На ум просились нечистый и цыгане, но только как ругательства. Ни тот, ни другие к сооружению в кузове отношения не имели. Оно выглядело… если опустить детали, вроде паутины армированных проводов, торчащих во все стороны шипов, пробегающих по металлу электрических разрядов, оно выглядело как металлическая рама на четырех ножках, высотой немногим больше полуметра. Рама стояла над ящиком, полным снарядов для пушки. И… их становилось все меньше. На глазах становилось меньше. Пушка стреляла, голова раскалывалась от грохота, выстрелы раздирали небо на куски, а из ящика под рамой, сошедшей прямиком со страниц любимых Занозой комиксов про безумных ученых, исчезали снаряды.

Это работало. Чем бы оно ни было, оно работало.

Когда грохот смолк, Хасан не сразу начал слышать. Был бы живым, слух, наверное, отказал бы на неделю. Так что слова Занозы, высунувшегося из кабины в кузов, такого довольного, что рука не поднялась дать ему подзатыльник за стрельбу без предупреждения, Хасан услышал не все.

— …подарил. Стояла у него в подвале... яма для угля… закончились… Мать их, Хасан, они закончились, столько мне пришлось стрелять!

Уж что-что, а стрелять — это он всегда любил. И, наверное, всегда умел. Но полная угольная яма — это же настреляться до умопомрачения. Хотя, что там помрачать?

Доктор Шерман изобрел телепортацию, а Заноза воспользовался его изобретением, чтобы отправиться куда-то, где только бесчисленное количество снарядов и повышенная надежность модернизированной пушки спасли его, шайтан-мобиль и, увы, Эшиву, от гибели. Причем, поскольку телепортер находился в стадии отладки, и бесперебойно работал лишь с мелкими предметами, добираться до места мальчик предпочел на машине. А обратно так спешил, что убедил Шермана испытать устройство с полной отдачей. И вот он, на парковке, вместе с машиной, целый и невредимый. А голодный потому, что слишком долго пользовался дайнами.

И в кузове у него — канистра крови фей…

Стоило бы вспомнить эту историю сразу, как он пропал. Хасан ее и не забывал — про волшебную кровь разве забудешь? Особенно когда уже выпил ее и взял все, что она могла дать? Он помнил. Он просто не сразу сложил вместе исчезновение Занозы и ту, двухлетней давности, ссору с феями. Ведь не люди же разодрали когтями броню машины, и не от людей Заноза отстреливался так, что едва хватило патронов, и не победой над людьми он так спешил похвастаться, что даже не поел, и не захотел рассказать по телефону, и рискнул испытать на себе телепортацию. А для мстительности фей два года вообще не срок.

Что ж, разговаривать с ними, договариваться или приказывать — это задача Блэкинга. Задача доктора Шермана настроить свой телепортер так, чтоб тот отправил Хасана в то место, где «луна живет среди людей». И лучше б за два года док нашел способ возвращать отправленных обратно, потому что Хасан собирался забрать Занозу и вернуться. Ну, а Эшива… без Эшивы Хасан доктора Шермана не нашел бы. Будучи человеком, тот не мог пользоваться дайнами, зато придумал какое-то устройство, скрывавшее его дом. И работало оно не хуже «тумана». Может, даже лучше. «Туман», в отличие от изобретения Шермана, не спасал от телефонных звонков, телевидения и электронной рекламной рассылки.

Аэродром пролегал по дну заросшего лесом каньона. Сверху не различишь, если не знать, где искать, и понизу не доедешь — заплутаешь в лабиринте лесных тропинок. Состоял он из одной полосы и диспетчерской вышки. Из двухкилометровой, бетонированной полосы, и диспетчерской вышки, оборудованной по последнему слову техники. По самому последнему. Возможно еще даже не сказанному. Не для гражданских аэродромов, во всяком случае. Готовый к вылету «Гольфстрим» ожидал на полосе, а в открытые двери ангара были видны еще три машины. Две — совсем небольшие, двухместные — следствие привычки Занозы покупать все, что понравилось. Он, правда, утверждал, что оба его мелких самолетика разные, и для разных целей.

Оставалось надеяться, что ни на одном из них он не летает в Мексику за грузом наркотиков или еще чем, противозаконным. У Занозы много разных привычек. И большинство — вредные.

Вертолет стоял в отдельном ангаре. Русский вертолет, легендарный, старый, но по-прежнему непревзойденный. Когда Занозе приспичило купить боевую машину, Хасан не возражал. Сам он ни за что не стал бы связываться с такой головной болью, как военный вертолет, но… с чисто теоретическим интересом, присматривался к машинам КБ Камова. А Заноза не желал знать ничего, кроме «Апачей». Спорить с ним было бесполезно. С ним, вообще, бесполезно спорить и, если что-то не нравится, нужно просто запрещать, но надо совсем не иметь сердца, чтобы запретить ребенку покупать игрушки. И Хасан, когда разговоры о вертолете из неопределенных «а почему бы нет?» перешли в стадию: «покупаем вот это», заметил, что русскую машину будет проще вооружить. Это было все равно, что сказать: «мы не пойдем в зоопарк, мы поедем в «Диснейленд». Сработало безотказно. Настолько легко, что Хасан задумался, это еще педагогика, или уже манипулирование? Но манипулирование подразумевало получение выгоды, а боевой вертолет, хоть русский, хоть американский, это, в основном хлопоты. Вооруженный вертолет — еще и большие расходы. Значит, все-таки, прием был педагогическим.

В последнее время Заноза задумался над покупкой сверхзвукового самолета. Появились такие, гражданские модели. Мальчик говорил, что на нем гораздо быстрее будет летать через океан. Быстрее — с этим не поспоришь. Но куда так спешить? Ни одна поездка в Европу не обходилась без неприятностей, и неприятности почти всегда включали в себя уничтожение вампиров, а значит, не заканчивались, а преумножались. Так, спрашивается, зачем снова туда летать, да еще и быстрее, чем раньше? Нет, не зря говорят, у кого есть дети, у того есть и беды.

И Эшива еще… Хасан услышал шум подъезжающей машины. По крайней мере, она не опоздала. До рассвета не так много времени. Четырехчасовой перелет съест большую часть ночи, по прибытии нужно будет еще добраться до дневки, а на востоке светает раньше, чем здесь.

Он не стал ждать, пока Эшива подойдет. Поднялся в салон. Раздвижные двери, отделяющие спальный отсек, были открыты, и Хасан помянул и цыган, и нечистого, когда увидел, что Заноза не потрудился поменять интерьер. А ведь ему на чистом английском было сказано: «убери эти чертовы гробы и верни нормальные койки!»

Хорошо, что этот перелет не подразумевал дневки.

Хасан не был суеверным, и не мог отказать гробам в комфорте, во всяком случае этим гробам. А еще они были безопасны. Надежно закрывающиеся, водонепроницаемые ящики из композитных материалов, которые подарили Занозе его друзья, и из-за изготовления которых, возможно, был отложен старт какого-нибудь лунного зонда. Но Хасан считал, что они нелепы.

Заноза был с ним полностью согласен. Но Занозу гробы как раз нелепостью и радовали. Пожалуй, по возвращении, нужно будет пересмотреть взгляды на воспитание.

— Здравствуй, дорогой, — сказала Эшива из-за спины. — Их все еще три? Как мило! Почему ты не выкинул один?

— Оставил для Мисато.

Выражения лица Эшивы он не видел, однако затянувшаяся пауза сказала, что удар попал в цель. В нормальной ситуации женщин нельзя расстраивать без необходимости, их разум слабее, они не могут достойно ответить, они вообще никак ответить не могут. Но с Эшивой ничего не бывает нормально.

Хасан обошел ее и сел в свое кресло. Взял книгу.

— Она в Чикаго, — сказала Эшива и уселась напротив, — ты ее сам туда отослал. Я даже слышала, ты в нее стрелял.

— Не я. Заноза.

Еще не хватало, чтоб он стрелял в соплячку, которой и трех лет после смерти не исполнилось.

— Заноза бы ее убил.

Хасан поднял взгляд и пару секунд разглядывал Эшиву с некоторым даже интересом. Заноза, значит, убил бы, а он нет?

Эшива сжала стоящую на коленях сумочку, взгляд сквозь вуаль метнулся к лежащей на стойке сабле.

— Ты бы зарубил. Только Заноза умеет убивать вампиров пулями.

Хасан пожал плечами. Спорить он не собирался. Заноза стрелял в Мисато, так они и познакомились, но если Эшива не знает этой истории, значит, ей и незачем ее знать. И подавно ей незачем знать, что это Заноза отослал Мисато в Чикаго.

Двухсотлетняя Эшива соперничала с трехлетней Мисато за расположение мальчика, у которого в жизни не было ни одной женщины, а после смерти — две за сто лет.

Кто поймет этих баб?

Выкинув обеих из головы, Хасан вернулся к книге.

* * *

Аэродром, на который сел их «Гольфстрим», тоже был частным. Не так хорошо замаскированный, зато отлично охраняемый, он располагался в живописном месте — среди лесистых холмов, скрывающих вид на город, защищающих от городского шума. Электрическое зарево за холмами заливало половину неба, но за исключением этого казалось, что немногочисленные службы да несколько автомобилей — единственные признаки цивилизации этого дикого северного края.

Машины подали прямо к трапу. Два «Мерседеса»: седан для мертвых, минивэн для живых. Европейские машины — тоже традиция, и тоже с давних времен. Рональд Юнгблад, тийрмастер, заявлял, что выражает таким образом свое уважение к европейскому происхождению Занозы. Заноза шипел, что Юнгблад не только не поддерживает отечественный автопром, но даже демонстративно его игнорирует. Хасан был почти уверен, что мистера Юнгблада забавляет шипящий Заноза. И, в общем, все оставались в выигрыше, потому что хорошие европейские машины лучше хороших американских, а смотреть на Занозу, когда он злится, и впрямь забавно.

Встречавший их вампир представился Беном Джерниганом, с подобающей вежливостью выразил радость, которую доставил тийрмастеру визит таких дорогих гостей, передал приглашение остановиться на дневку в резиденции и справился о предпочтениях относительно ужина.

Формальности. Приглашение было получено давным-давно, еще в двадцатые, и сейчас хозяин тийра лишь подтверждал его. Ну, а что до предпочтений, так они не менялись десятилетиями. Хасан всегда предпочитал брюнеток за тридцать, Эшива — блондинов от пятнадцати, а Заноза — шляться по помойкам и есть кого попало. То, что он называл помойки клубами ничего не меняло, потому что собирались там преимущественно отбросы.

— Рональд по-прежнему душка, правда? Такой интеллигентный, такой воспитанный. Не представляю, как он столько лет удерживает тийр, — щебетала Эшива, усаживаясь в машину. Щебетала с такой искренней непосредственностью, что не поверил в нее только Хасан.

Джерниган заметно занервничал. «Душка» Рональд захватил эти земли большой кровью, и удерживал железной рукой, по слухам, не без помощи колдовства. Вряд ли он наказывал за нелестные отзывы в свой адрес, но в том, что он слышал их все, и все запоминал, Джерниган, кажется, не сомневался. И то, что слова Эшивы походили на комплимент, не имело значения.

Эшива могла себе позволить говорить о Рональде все, что заблагорассудится, но Джерниган не знал об этом, значит, не знал, кто она, значит, о захвате тийра в двадцатые он только слышал, и только сказки… значит, с большой вероятностью верил в слухи о колдовстве. Тем лучше. Хасан в двадцатые, вообще, был еще жив, но начиная с девяностых немало поспособствовал Рональду в удержании тийра, и в создании репутации колдуна, так что ему совсем не улыбалось столкнуться с кем-нибудь хорошо осведомленным. С одной стороны, хорошо осведомленные хорошо понимают, что многословие опасно. С другой, осведомленность плохо уживается с молчанием. А Джерниган если что и расскажет, так единственно лишь, что хозяин принял у себя какого-то турка со старой кровью и идиотку с красивым бюстом. Ничего интересного — Рональд Юнгблад был известен гостеприимством. Действительно ведь, если забыть о слухах и репутации, он — воплощенное обаяние и воспитанность. Настоящий джентльмен, по словам Занозы.

Занозе ни слухи, ни репутация, ни кровища, которой они с Рональдом и Эшивой залили город в двадцатые, не мешают отдавать должное хорошему воспитанию. Не может он упустить такого повода повыделываться и поязвить. И, наверняка, порой только воспитание и мешало Рональду подвесить паршивца за яйца на каком-нибудь из многочисленных городских шпилей, чтоб поразмыслил до рассвета о своем поведении.

Настоящий джентльмен, этого не отнимешь.

Младше Эшивы, но старше Занозы и Хасана, Рональд получил афат во время гражданской войны. Южанин — фехтовальщик, стрелок, почти аристократ, он не досадовал на то, что мир постоянно и очень быстро меняется, однако сохранял верность старым пристрастиям и привычкам. Как все они. Как все мертвые. Даже Эшива, как бы ни старалась скрыть патриархальное воспитание и манеры настоящей леди, не может делать это долго. Soydur, çeker[61]. И особняк, в котором располагалась резиденция, отвечал всем представлениям о красивых домах, сложившимся в середине девятнадцатого века. О больших красивых домах.

Светло-серый камень, колоннада двумя крыльями обнявшая подъездную площадку, изысканная лепнина на фасаде, и огромные окна.

Эти окна с рассветом не закрывались стальными щитами — по резиденции тийрмастера никто, боящийся солнечного света, днем не бродил. По Февральской Луне сейчас — тоже. Но Франсуа все равно каждое утро обходил виллу, чтоб лично убедиться, что механизм сработал, щиты опущены и в дом не проникнет солнечный свет. Он был уверен, что Заноза вернется, и не собирался менять привычный распорядок.

Рональд встретил гостей в холле, и, поскольку до рассвета оставался какой-нибудь час, ограничился лишь приветствием, да пожеланием чувствовать себя как дома. Зато сразу после заката женщина, пришедшая, чтобы стать для Хасана завтраком, передала, что через полчаса господин Юнгблад будет ждать в оружейной. Она готова была проводить, но провожатые не требовались — где оружейная Хасан помнил по предыдущим визитам.

Рональд коллекционировал холодное оружие, Хасан собирал ножи. Тоже… коллекцию. Общий интерес сближает. Рональд раздобыл для него и для Занозы превосходные сабли, лучше всего, что Хасан мог найти сам, и даже лучше всего, что мог бы найти Заноза, потому что с оружием такого качества, деньги уже не играли решающей роли. Хасан, в свою очередь, поделился с Рональдом парой кузнечных секретов, перешедших от ратуна. Секретов было больше, их передавали из поколения в поколение, и пользовались, когда возникала необходимость. Хасан отдал два, и заручился дружбой Рональда — хорошее дополнение к взаимовыгодному сотрудничеству в поддержании порядка в Юнгбладтире.

Нынче вечером Рональд ждал его, чтобы сказать то, что оба знали и так.

— Я буду рад оказать любую помощь. Деньги, информация, оружие, колдовство — все, что понадобится.

О том, что понадобится, вероятнее всего, именно колдовство, он уже знал. И, вопреки слухам, колдуном, все-таки, не был. Но Юнгбладтир — большой город, и под рукой Рональда обитали самые разные вампиры с самыми разными дайнами.

— Спасибо, — сказал Хасан. — Прямо сейчас нам нужен только транспорт.

— Гараж в вашем распоряжении. И еще, Хасан, с помощью Блэкинга и магистра Мадхава мы можем попытаться снестись с князем Деунарасом.

— Глобализм на марше, — это была присказка Занозы, и сейчас она пришлась как нельзя более к месту, — у мальчика друзья по всей планете.

— И враги тоже. А у Занозы есть несчастливая привычка ссориться именно с колдунами. Князь Деунарас, если мы найдем его, сможет посоветовать что-нибудь дельное.

Деунарас, по словам Занозы, который никогда не титуловал его, мог приказывать духам. Блэкинг умел с духами договариваться. Мадхаву служили призраки — тоже неплохое подспорье. Теперь можно выяснить где Заноза, где он в человеческой системе координат, а не в шизоидных фантазиях Эшивы. Для этого должно хватить Блэкинга с Мадхавом: один задаст вопросы, второй переведет ответы на понятный доктору Шерману язык.

— Я предпочел бы обойтись без князя, — Хасан не знал Деунараса лично, но то, что тот родился семьсот лет назад, сильно ограничивало возможности диалога, — старая кровь хороша лишь в молодых вампирах.

— Заноза рассказывал о нем только хорошее.

— Заноза, с его дайнами, способен демонов приручать, не то что славянских туземцев. Он-то найдет общий язык с кем угодно, но это особенности его мышления, а оно… — Хасан попытался найти корректное, но подходящее слово.

— Оно особенное, — кивнул Рональд. — Я понял, о чем вы. Хорошо, значит, будем надеяться, что помощь князя Деунараса нам не понадобится.

* * *

Каждый вечер Берана придумывала себе дела на утро, чтобы Мигель не оставил ее ночным барменом. Раньше ей нравилось работать по ночам, ночью тихо, безлюдно и делать почти ничего не надо. Повара и официанты уходят спать, остаешься одна за всех, но и посетителей нет. Часа в три ночи заглядывают сменившиеся с дежурства стражники, для них в печке с вечера томится жаркое или гуляш или какая-нибудь каша, надо только притащить на стол горшок и тарелки, а потом убрать. Еще во время экзаменов приходят по ночам студенты, но с ними, вообще, просто: им нужен кофе. И все. Кофе они всегда просили черный, но Берана всегда подавала с молоком, потому что так велел Мигель. Он говорил, что черным кофе в таких количествах ребята испортят себе желудки раньше, чем закончат учиться, а маг с больным желудком — это головная боль для всего острова. Еще студентам полагалось печенье за счет заведения. А стражникам — по кружке бесплатного пива. А больше никаких дел ночью не было, и Берана, переписав в гроссбух все дневные расходы с оставленных Мигелем и официантками бумажек, могла заниматься чем угодно.

Ночь была самым спокойным временем. Самым безопасным. Берана всегда считала, что ничего не боится, знала, что с кем-то можно справиться, от кого-то убежать, куда-то — просто не лезть. С последним было сложнее, ведь пока не залезешь, не узнаешь, опасно там или нет, но к своим восемнадцати она умела и драться, и убивать, и убегать. У нее был всего один шрам, и никем не занятое сердце. Так что Берана имела полное право полагать, будто все знает об опасностях и о жизни.

До недавнего времени. До той ночи, пока не появился… вампир. Господь Всемогущий и святая Тереза, ведь он же правда вампир. Мертвый. Ходячий мертвец. И он пьет кровь!

Мигель не знал, кого впустил под крышу, кому позволил поселиться в таверне. Берана хотела рассказать ему, но, услышав, что этот… это… существо, услышав, что оно — вампир, Мигель чуть не рассмеялся. Он не стал смеяться только потому, что видел: она в своих словах уверена.

— Дочка, не всякий, кто пьет кровь — вампир, — сказал он, и пригладил усы, чтобы скрыть улыбку. — Это же Тарвуд. Кровь есть в меню и в нашей таверне, и в любой из забегаловок Порта.

— Но он боится солнца!

— И это тоже не делает его вампиром. Разве сеньор Сплиттер похож на мертвого? Он выходит по ночам, но он не охотится на людей, и не пьет их кровь.

«Пьет! — метнулась отчаянная и страшная мысль, — он пьет кровь из людей!»

— Ты не знаешь, — сказала Берана вслух. — Никто не знает.

Ей хотелось не говорить, а кричать, хотелось удариться в слезы и топать ногами. Орать: «он укусил меня! Он пил мою кровь! Прямо здесь, на виду у всех, на виду у охраны, и никто меня не защитил! И я сама сняла крестик!» Это было правдой — ее никто не спас, все видели, и никто ничего не сделал. От этого становилось еще страшнее. Вампир мог сожрать ее, и даже Мигель не стал бы ее спасать, она бы так и умерла у всех на глазах.

Но хуже всего было то, что сказать: «он пил мою кровь» не получалось. Она даже не пробовала. Не сумела бы. При одной мысли о том, что она тогда чувствовала… Господи, прости и спаси ее грешную душу! При одной мысли о том, как это было, хотелось только одного: чтобы вампир сделал это снова. И рассказать Мигелю — нет, невозможно. Так стыдно, что язык отнимается. Так ужасно стыдно, что лучше умереть.

Берана не собиралась умирать. Девять лет из восемнадцати ее пытались убить, так или иначе, в разных обстоятельствах, разными способами. И она выжила не для того, чтобы мертвец высосал ее кровь своим мерзким холодным ртом.

Рот был не мерзкий. Прикосновение холодных губ бросило в жар. И этот жар Берана ощущала всякий раз, как вспоминала о вампире.

Мертвецкое колдовство. Все они колдуны. Кто еще может встать из могилы после смерти? Он заколдовал ее, зачаровал, подчинил себе. Они так и делают — все они. Во всех книгах об этом написано. За прошедшую с той ночи неделю Берана прочла о вампирах все, что знакомые студенты смогли вынести из библиотеки академии. Еще была библиотека ратуши, открытая для всех, но там нашлись только романы, а ее сейчас в дрожь бросало от того, что кто-то мог писать про вампиров для развлечения. И тошнило при мысли о том, что кто-то это читал.

Хотела бы она, чтобы ее тошнило при мысли о вампире, пившем ее кровь!

В книгах из академии о вампирах писали разное. По правде сказать, там писали столько разного, что Берана почти сразу запуталась. Сначала ей казалось, что книжки друг другу противоречат, потом она уже не была уверена, так ли это. Пробовала возвращаться и перечитывать, сравнивать, но ученые пишут так сложно, что не понять, опровергают они друг друга или подтверждают, просто другими словами. Берана все равно прочла книги. От первой до последней. Узнала о вампирах много, но получалось, что почти ничего, потому что очень мало могло бы пойти на пользу. Кроме одного — главного. Чтобы избавиться от чар вампира, его надо убить. Насовсем.

В этом авторы книг сходились, так же как и в том, что вампиров убивает огонь. Остальное пришлось додумывать самой.

Берана не колебалась ни секунды. Как только ясно стало, что спасение в убийстве, она начала искать возможность убить. Это было привычно. И правильно. Самый верный способ избавиться от опасности — уничтожить ее. На Тарвуде думали иначе, тут была Стража и законы, которые запрещали убивать. Но на Тарвуде все равно убивали. Так же, как везде. Просто в других местах, где довелось побывать Беране, меньше беспокоились о том, чтобы спрятать трупы.

В этом смысле с вампиром должно быть проще: он превратится в пыль. А пыль, кстати, стоит больших денег. Кое-кто в Порту платит золотом за всякие такие штуки. Берана приносила в эту лавку собранные на Драконьем плато чешуйки виверн. Каждая стоила серебряный, а собрать за один выход можно было штук двадцать. В таверне она за неделю зарабатывала меньше, чем за одну вылазку к вивернам. Один раз ей удалось добыть яйцо, и деньги, вырученные за него не кончились до сих пор. Правда, Мигель тогда узнал, что она бывает на Драконьем плато, и взял с нее обещание никогда больше туда не соваться. Но вампир-то не виверна. Его можно убить, на его смерти можно хорошо заработать… надо только правильно донести эту мысль до тех, кто сумеет с ним справиться.

Берана и сама могла бы справиться. Раньше. Но не сейчас. Сейчас при одном взгляде на вампира, когда он проходил через зал, здороваясь со знакомыми, улыбаясь незнакомцам, она чувствовала лишь желание снова ощутить… это. Чем бы оно ни было. Она хотела, чтоб он снова укусил ее.

Выстрелить в него? Ударить ножом? Пробить сердце осиновым колом? Господь Всемогущий и святая Тереза, да она бы рада, но не поднимется рука! Окажись она с ним лицом к лицу, и все, на что ее хватит, это снова подставить ему шею.

Нельзя смотреть ему в глаза. Нельзя разговаривать с ним. Нельзя подходить слишком близко. Нельзя позволить коснуться себя. Эти правила уже не для нее, она зачарована, проклята, она уже совершила все мыслимые ошибки. Он прикасался к ней, он был к ней ближе, чем любой другой мужчина, он с ней разговаривал, и она смотрела ему в глаза. Синие глаза, подведенные черной краской, как у какой-нибудь шлюхи в Порту. У него кожа гладкая, как у девчонки, накрашенные глаза и дурацкое имя. От него ничем не пахнет, он холодный, он мертвый. И он очень красивый. Фарфоровый мальчик.

Нужно убить его, пока мысли о нем не съели изнутри. Нужно убить, пока он не убил сам.

* * *

Из двух недель прошло десять дней. Десять дней, доверху заполненных делами, новыми знакомствами, поисками, исследованиями, подготовкой подступов к Виго. Тот уже знал, что Заноза хочет встретиться с ним. Они уже виделись на нейтральной территории, в Милане, у общих знакомых. Были представлены, расстались вполне довольные друг другом, и Заноза получил приглашение заходить в гости запросто, как водится между добрыми знакомыми.

Никаких дайнов, ни с той, ни с другой стороны. Только личное обаяние. Уж чего-чего, а этого предостаточно. Заноза рисковал, соглашаясь на личную встречу, знал, что рискует: Виго мог уже войти во вкус власти, мог привыкнуть брать то, что захочется, и мог попытаться использовать какой-нибудь из своих дайнов, чтобы повлиять на него. В этом случае, пришлось бы стрелять, и не факт, что тридцати шести пуль хватило бы, чтоб угомонить вожака стаи, связанной Сентальдолашем. Были, конечно, еще две запасные обоймы, но, как ни посмотри, а стрельба в гостях, да еще и очередями, всегда создает проблемы. Хасан говорил, что в общественных местах вообще нельзя стрелять, надо пользоваться ножом или, в крайнем случае, саблей.

В первый раз он это сказал после того, как Заноза забросал гранатами холл художественной галереи в Риме, и за тот случай до сих пор было стыдно. Полуотрубленная рука не оправдание отключившимся мозгам, так же как отключившиеся мозги — не оправдание двум уничтоженным статуям и одной старинной фреске. Но во второй раз Хасан сказал, что нельзя стрелять в общественных местах после стычки в вампирами в Опера Гарнье. И тут он был… нет, прав, конечно, просто никто же не ходит в оперу с саблей. Уже давно. Уже больше ста лет. Не принято это. И Хасан сам тогда тоже стрелял. Что еще делать с теми, кто пытается применить дайны власти, если под рукой только пистолеты?

Против Виго, кстати, от ножа пользы было бы меньше, чем от пуль, а сабля осталась дома. Да и, вообще, убить его не удалось бы, снова выйти с ним на контакт тоже бы не получилось, Гушо пришлось бы брать штурмом. А как это сделать Заноза до сих пор не представлял. Лэа говорила о магии, но магии не существует, а иллюзии, несомненно, эффективные и очень эффектные, бесполезны, если их не увидит сразу вся стая. Так что вариант со штурмом отпадал, не стрелять в тех, кто использует против него дайны власти, Заноза не мог, познакомиться с Виго, однако же, было необходимо. Без приглашения, он, вообще, не смог бы войти в Гушо.

Пришлось идти на риск. И риск себя оправдал.

Как обычно.

Дома на стене в северной гостиной висел перекрученный кусок ствольной коробки от М16. Как напоминание о том, что риск оправдывает себя не всегда. Хасан повесил и запретил снимать. Сказал, что это должно хоть чему-то научить. Заноза знал, что научить чему-то его может только битье головой о камень. О крепкий камень. И знал, что Хасан тоже это знает. Но… обломок иногда вспоминал. Правда, обычно после дела, после того, как в очередной раз убеждался, что риск себя, все-таки, оправдывает.

Нынче днем Лэа установила датчики вокруг Гушо, а один умудрилась закрепить на шпиле, венчающем остроугольную крышу особняка. На границе с «туманом». «Туман» закрывал шпиль целиком, но датчик оказался на самой верхушке, в каком-нибудь миллиметре от границы действия дайна. Лэа понравилось, когда Заноза спросил, как ей удалось это сделать. Но объяснять она ничего не стала. Сказала: «я еще и не так умею». И все.

Любопытство потихоньку грызло мозг изнутри. Любопытство всегда грызет изнутри и поэтому оно опаснее любых дайнов власти. Это то, что ты делаешь с собой сам, и это то, что нельзя остановить — ведь не будешь же стрелять себе в голову только для того, чтобы перестать о чем-то думать.

Он когда-то попробовал и теперь знал, что стрелять бесполезно.

А самым сложным теперь было уйти из Гушо раньше, чем спохватившиеся упыри разорвут его на куски, из которых уже не собраться. У них все для этого есть: оружие, дайны, численность. И на них не действует «туман». Потеряв его из виду, они стряхнут чары, какое-то время будут осознавать, что произошло, и за это время нужно успеть свалить.

Сколько времени ему самому нужно, чтоб понять, что он оказался под дайном власти? Нисколько. Он начинает стрелять раньше, чем дайн подействует. Но это… свойство характера. Хасан говорит: «темперамент». Издевается, по-любому. Говорит, что Заноза сначала стреляет, а потом смотрит — в кого, и что до вопроса «зачем» никогда не доходит, потому что какая уже разница? Это неправда. Каждый раз, когда он без предупреждения и без видимых причин всаживает какому-нибудь упырю дюжину пуль в голову, у него есть повод стрелять. Дайны власти — это всегда повод. И не его вина, что больше никто не умеет определять, когда эти дайны используются.

Вообще-то, это даже хорошо, что больше никто не умеет. Потому что иначе его самого давно пристрелили бы, или зарубили, или сожгли.

Итак, сколько времени потребуется вампирам Виго, чтобы понять, что их зачаровали? Столько же, сколько любым другим? Две секунды… Не так уж мало. Особняк невелик, и где бы ни был зал собраний, где бы ни проводили Сентальдолаш, если только это место не расположено очень глубоко под землей, за две секунды можно успеть добраться до какого-нибудь окна, если уж не до входной двери.

Можно и не успеть.

На этот случай есть Лэа со своей аппаратурой, и, следуя ее указаниям, он выйдет к дверям или окнам, даже сквозь «туман». Какая-то его часть, по крайней мере. Сколько-то, возможно, останется разбрызганным по полу и стенам Гушо.

Плохо быть некрупным. Неудобно. Чем тебя меньше, тем меньше можешь себе позволить подставляться. Некрупным парням приходится стрелять первыми, иначе можно вообще не успеть выстрелить. И темперамент тут совершенно ни при чем.

Он ждал вечера, ждал, пока стемнеет, чтобы пойти в «СиД» а оттуда, порталом, в Монцу. Очень хотелось подраться. В последние дни все мысли были только о том, как и что может не получиться в Гушо, и насколько велика вероятность боя. Знакомый признак. Давно научившись следить и за словами, и за мыслями, Заноза знал, что если уж он задумывается о «вероятности» столкновения, а не об «опасности», значит пора занять себя чем-то… разрушительным. На Тарвуде возможности не было, даже несмотря на то, что уже пару вечеров кто-то сопровождал его по темным улицам по дороге в «СиД» и обратно, и во время исследовательских походов по городу. Двое живых, или трое. Больше одного. Они держались группой, и стук сердец сливался в неразборчивый гул.

Живые — не тема на подраться. Живые — это просто еда. А на Тарвуде их и есть не будешь, так что от сталкеров не было вообще никакой пользы. Вреда тоже. Обзавестись врагами Заноза не успел, о венаторах здесь слыхом не слыхивали, так что причин быть объектом слежки он не видел, а разобраться с тем, кто и почему заинтересовался им сверх меры, времени пока не было. Одно дело за один раз — вот правило, которому лучше следовать бессмертным. Иначе, с учетом вечности, дел может накопиться столько, что не успеешь вообще ничего.

Потом, после Гушо, можно будет поймать сталкеров, допросить и съесть. А, возможно, после Гушо уже ничего и не будет. Если только Хасан не найдет его вовремя.

Мартина он сегодня не ждал. В гости к вампирам приличествует ходить по ночам, Мартин в этом вопросе был демоном, соблюдавшим приличия и являлся всегда после полуночи. Часть сегодняшней ночи будет занята проникновением в Гушо и возможной перестрелкой, относительно второй части Заноза планов не строил, поскольку не знал, что будет после перестрелки с ним самим. Словом, он собирался после темноты в «СиД», и когда сразу после заката раздался стук в дверь, был удивлен. Приятно удивлен. Мартина он был рад видеть в любое время, лишь бы не при алом солнце.

— Все еще двигаешь комод? — поинтересовался демон, когда Заноза впустил его в комнату. — Это привычка, или ты ждешь, что тебя убивать придут?

Это была привычка ждать, что придут убивать. Слишком сложная мотивационная конструкция, так что Заноза только плечами пожал. Взял у Мартина пакет с бутылками — при всей своей нелюбви к традициям, манеру демона непременно приходить в гости с гостинцем он одобрял — и ушел в ванную. Ужинать. Или завтракать? Нормальные вампиры на закате только-только просыпаются, у них, стало быть, в это время завтрак. А у него?

А какая разница?

Мартин себя чувствовал как-то не так. Чего-то он смущался или... может, опасался. Что-то такое трудноопределимое. Как большинство эмоций. Чистые, вроде злости, радости или страха случаются редко. Насчет того, что Заноза прячется, чтобы поесть, он прошелся, но без обычного задора. Сесть отказался. Стоял, сунув руки в карманы, привалившись плечом к стене. И когда Заноза уже думал помочь ему каким-нибудь наводящим вопросом, вдруг спросил сам:

— Слушай, а если бы я тебе дал генератор порталов вместо активатора, ты бы сбежал?

— По-любому!

Тут и думать было не о чем. Мартин потому ему и выдал активатор, прибор без возможности настройки, просто пульт с двумя кнопками. Знал, что с любым другим Заноза свалит с Тарвуда и нипочем не вернется.

Мартин вздохнул и снова замолчал.

— Чувак, — Заноза вышел из ванной, поставил стул в центре комнаты и уселся верхом, — что тебя терзает? Облегчи душу!

— Твои чары перестают работать, когда тебя перестают видеть?

— Мои чары никогда не перестают работать. Они могут действовать или не действовать, в зависимости от того видят меня или не видят, — Хасан уже в первой половине предложения посмотрел бы на него таким тяжелым взглядом, что язык бы перестал двигаться. Он не любил, когда Заноза уточняет то, что и так ясно. А Мартин ничего, терпел. Даже не просто терпел, а слушал. — В зависимости от приложенных усилий, действие либо возобновляется, когда меня видят снова, либо нет.

— Ты можешь подействовать на стаю Виго так сильно, чтоб они, когда увидят тебя снова — снова оказались зачарованы?

— Нет. Они будут слишком злы для этого.

Вот что его терзало. Те две секунды, которые понадобятся вампирам на осознание действия чар. То есть, то, что случится, когда они истекут. Мартин что, не верил в Лэа?

Заноза попытался поставить себя на его место, но на то, чтоб представить себя женатым, воображения не хватило. Он делил кров с Хасаном, и верил в него даже больше, чем в себя, но ясно же, что это совсем другое дело. Нужно было представить Эшиву вместо Лэа. Заноза представил. И вообразить себя на месте Мартина получилось как нефиг делать. Доверил бы он Эшиве обеспечивать чью-нибудь безопасность во время вылазки в резиденцию враждебной стаи? Запросто! Переживал бы при этом за ее собственную безопасность? Да ни разу! Уж о себе-то Эшива позаботилась бы в первую очередь.

А Лэа — нет. Это ведь тоже называется недоверие, да? Когда переживаешь о том, что близкий человек неверно оценит опасность, пойдет на неоправданный риск? Да, это недоверие. Сомнение в чужом здравомыслии.

— Заноза, — Мартин помялся, — а если у тебя будет генератор порталов… нет, я уже понял, что ты сбежишь, но если, например, я тебе дам его в обмен на обещание не сбегать?

— Под честное слово?

— Да.

Заноза подумал. Генератор выручил бы его в Гушо. Уйти порталом можно было бы прямо на глазах у стаи, дайнами удерживая упырей от попыток помешать ему. Можно было бы покрутить формулировку, например, пообещать не сбегать с помощью именно этого генератора, и оставить за собой право смыться как-нибудь еще. Пообещать-то разное можно было бы.

— Нет, — сказал он вслух, — я все равно сбегу. Если даже и не прямо с ним, это без разницы. Разберу, пойму, как работает, сделаю свой, и сбегу.

Мартин, наконец, улыбнулся. В первый раз за вечер.

— Ты только пообещай не сбегать с тем генератором, который я тебе дам. А свой можешь собирать, пожалуйста, это столько времени займет, что ты к Тарвуду привыкнешь. Значит, ты больше не ограничиваешь срок двумя неделями?

— Я знаю, что Турок меня ищет. Будет глупо умереть, не дождавшись, пока он меня вытащит. Но я еще и не на такие глупости способен. Наверное, стоит сказать тебе кое-что… — Заноза поразмыслил, действительно ли стоит, и решил, что все-таки да, — я знаю, как работает активатор порталов. Принцип мне объяснили еще дома, оказалось, что он подходит и к твоим устройствам. Мне не сделать такое — не хватит ни знаний, ни навыков, но я уже почти собрал пульт управления. О миниатюризации говорить пока не приходится, честно сказать, я на нее вообще забил, но весь хард можно купить на Земле, и даже почти весь можно купить легально. Я притащу прибор из Монцы сюда, и если Хасан не найдет меня вовремя, если окажется, что то место с белым небом слишком уж близко, я свалю. Сначала снова Монцу, а оттуда — куда попало.

Он сказал что-то не то. То есть, он ожидал другой реакции. Никак не думал, что сделает больно. В мыслях не было!

Правда, если б не умение читать прямо в сердцах, минуя такие неважные вещи, как выражение лица, небрежное пожатие плеч, равнодушный голос, он даже и не понял бы, что задел демона, и задел сильно. Но чем?

— Эй? — Заноза встал со стула. — Что не так?

— А что не так? — Мартин снова пожал плечами и улыбнулся, — ты еще круче, чем мы думали. Это хорошо. Просто прекрасно.

— Ага. Вообще зашибись. Я, может быть, даже еще круче, я же понятия не имею, насколько вы меня недооцениваете.

Протянув демону открытую пачку сигарет, Заноза, в свою очередь, закурил. Как раз хватило времени, чтоб подумать. Он на раз-два понимал устройство и принцип работы любого прибора… Scheiße, да он разобрался, как работает хреновина с ладонь размером, объединяющая две точки на разных планетах разных галактик! По сравнению с этим, понять, как работает человеческая голова проще, чем с бревна упасть. Демоны, конечно, не люди, но Мартин здорово похож на человека.

— Я не сбегаю, — сказал он. — Я помню про лорда Алакрана, про то, что он поручил тебе за мной присматривать, и не собираюсь тебя подставлять. Иначе, зачем бы я стал рассказывать про пульт, который собираю в Монце? Когда я пойму, что все, край, надо искать дом самому, или я опять окажусь под белым небом, я пойду искать. Но мой пульт создает портал прямо там, где стоит. На другой планете, куда бы меня не занесло, я всегда смогу включить его снова. Если только там не окажется бездонной пропасти или жерла вулкана, или, хрен знает… шестнадцатиколесного Катерпиллера, прущего по встречке. Короче, я буду знать, как вернуться в Монцу, и как оттуда прийти на Тарвуд.

— И зачем тебе возвращаться в Монцу, а тем более на Тарвуд? — поинтересовался Мартин таким тоном, как будто ему вообще пофиг. Заноза и сам умел так говорить, только давно уже выучил, что этот тон обманывает лишь тех, кому и правда пофиг. Есть другие способы притвориться, будто тебе не интересно. Демонам они незнакомы?

— Вы мне нравитесь, — сказал он честно. — Лэа и ты. Она красивая, с тобой интересно, к тому же, ты демон. Ни одному вампиру еще не удалось сбежать от демона, если демон не хотел, чтоб вампир убегал. Я и пробовать не стану.

— Так ты хочешь сбежать или нет?

Заноза не стал смеяться. Но если б кто-нибудь знал, каких трудов это стоило ему дали бы хренову медаль. Или даже две. Он не стал спрашивать, сколько же Мартину лет, на самом деле? Пятнадцать? Или, может, еще и тринадцати не исполнилось?

— Не хочу. Но на Тарвуде не останусь. Хасан вернет меня домой, или я сам пойду искать дом, один черт, так или иначе я свалю отсюда. Мне нужна возможность уходить. Тогда я буду возвращаться. Ты такой же. Все люди такие.

— Я тебе дам генератор, — сказал Мартин. И неясно было, понял он, о чем тут Заноза распинался, или пропустил все мимо ушей, или, что чаще всего и бывает, понял по-своему, — раз ты все равно собрался сбежать, лучше уж налегке. К тому же там будет мой номер телефона, и координаты особняка на Арбате, того, в котором тир. Попадешь, если что, в ту часть дома, которая для своих.

— В Гушо он мне не пригодится.

— Почему?

— Не хочу упустить возможность подраться. Я все сделаю, чтоб уйти тихо, обещаю, — Заноза прижал руку к сердцу для пущей убедительности, — но все, что в моих силах. И если придется пострелять, так тому и быть. К тому же, воспользуйся я порталом, и Лэа окажется не у дел, а тогда она снова захочет идти со мной в Гушо.

Глава 10

И тот, кто придет на помощь тебе, будет их всех страшней, –

ведь тем, кого ты видишь во сне, если кошмарен сон,

им, в их собственных страшных снах, обычно является он.

Марина Макина

Лэа нечего было делать в вампирском гнезде, особенно ночью. Живым там, вообще, по ночам делать нечего. Мужчинам или женщинам — не важно. В бою Заноза не делал разницы, бой — не бал. Он не хотел бы, чтоб в Гушо оказалась Лэа, и точно так же не хотел бы, чтобы здесь оказался Мартин. Ему очень не хватало Хасана, и Эшива не была бы лишней, но раз уж нет рядом ни одного мертвого, лучше идти в рейд одному, чем в компании живых.

Мартин считал, что Лэа недооценивает вампиров. Может быть, может быть. А может, Мартин считал, что женщины уступают мужчинам, когда доходит до боя. Были у Занозы такие подозрения. Он и сам когда-то так думал, его воспитали в убеждении, что война — мужское дело, и что долг мужчин — защищать женщин от любых опасностей и невзгод. Но потом одна за другой пришли две войны, и оказалось, что войны не отличают мужчин от женщин, и оказалось, что женщины умеют сражаться не хуже мужчин, а еще — что женщины порой бесстрашней и решительней.

Лэа хватало решительности и бесстрашия. Она была бойцом, и относиться к ней нужно было, как к бойцу. Но, наверное, к своей женщине трудно так относиться… У Занозы не было опыта, у него никогда не было «своей» женщины. Сейчас, идя по Гушо, по коридорам и залам, превращенным в выставку всякого исторического мусора, он перебирал в памяти знакомые пары, пытался сообразить, есть ли в них недоверие друг к другу. Недоверие, порожденное любовью и желанием заботиться и защищать. Получалось, что есть. У многих. Но среди его знакомых не было ни одной семьи, где женщина и мужчина наравне рисковали бы жизнью, так что сравнивать их и семью Соколовых-Дерин было нельзя.

Голос Лэа в гарнитуре едва слышно отсчитывал метры. Каждые пять. Повороты. Подъемы и спуски. Данные Лэа не совпадали с ощущениями Занозы. По показаниям приборов, его сразу из прихожей повели налево и вниз, в подвалы особняка. А по ощущениям, он был на втором этаже — окна выходили на ярко освещенную улицу, где сейчас, ночью, туристов было даже больше, чем днем. В сопровождении почтительного Слуги Заноза миновал маленький холл, поднялся по парадной лестнице, ступени которой по старинке устилал ковер,

спустился на четыре метра, и пошел на запад

по второму этажу — строго на север через анфиладу тесных комнат,

на северо-восток, двадцать шесть метров, похоже, что от одного угла особняка к другому, к еще одной лестнице вниз

выслушивая по пути короткие комментарии о наиболее интересных портретах, образцах утвари или оружия. Виго был коллекционером, увлеченным коллекционером, но собирал, кажется, лишь вещи, принадлежавшие его семье, и за столетия рассеявшиеся по всему свету

Заноза все еще был в подвалах самого Гушо, прямо под домом, не в катакомбах и не в канализации, но подвалы оказались двухуровневыми, и сейчас его вели по минус второму этажу, на восьмиметровой глубине

пока не оказался в большой, богато убранной гостиной без окон, где сеньор Виго встал, приветствуя его.

Чем хороши общие для всех правила этикета, так это тем, что, однажды выученные, они не требуют никаких усилий. Заноза, не задумываясь, отвечал на вежливую — почти искреннюю — демонстрацию гостеприимства, необязательные вопросы, дружеские замечания. Он старался заменить в памяти увиденный путь тем, о котором говорила Лэа. Две лестницы, обе в восточной части дома. До первой тринадцать метров по прямой на северо-восток. По ступенькам не подняться — он их попросту не найдет, придется прыгать с таким расчетом, чтобы оказаться на верхней площадке. Четыре метра, фигня, говорить не о чем, там лишь бы не промахнуться и не врезаться в стену. До второй лестницы нужно будет бежать. Тем же путем, каким его вели. То есть, двадцать шесть метров на юго-запад, а потом пятнадцать — на восток. Наверняка, можно пройти по прямой, не по гипотенузе, разделяющей дом пополам, а по восточному катету. Но, не зная дороги, не видя ее, далеко не уйдешь.

Память побеждала воображение, Заноза пытался представить путь вслепую через подвал, а видел арочные окна второго этажа, статуи, картины, оружие и ковры. Портреты всех умерших Виго, и предков, и потомков вот этого, не-мертвого, развешанные в холле и на парадной лестнице. Ладно, нет никакого смысла придумывать, что он увидит, когда придет время сваливать. Надо будет закрыть глаза и бежать, как придется. Лэа, если что, подстрахует.

Самое время пожалеть, что не взял у Мартина портал.

— Вам многое удалось узнать о нас, — говорил Виго, — справедливо было и нам что-нибудь разузнать о вас, сеньор Сплиттер. Вряд ли вы удивитесь тому, что мы постарались собрать сведения разными путями.

Например слежкой. На секунду мелькнула мысль, что и на Тарвуде за ним следят Слуги из Гушо. Неплохо было бы — с этими хоть понятно, зачем и почему. И даже можно предположить — как. Феи везде феи, что им стоит отправить в другую галактику не одного вампира, а пару-тройку Слуг? Но нет, выяснилось, что следили за ним только до дома, который считали убежищем, местом дневки. За кого Виго его держит, интересно? Каким надо быть монстром, чтоб уходить на неохраняемую дневку, не заморачиваясь заметанием следов?

Или, может, достаточно быть просто придурком? Кто на Тарвуде не знает, где его дневка? И насколько хорошо придвинутый к дверям комод защищает от венаторов?

Ладно, ладно, придурки до ста лет не дотягивают… хотя, Хасан говорит, дуракам счастье.

О том, что в Монце за ним следили он знал. Следили Слуги и, может быть, вампиры — вампиров не заметишь, если они этого сами не захотят. Виго первым заговорил о слежке, решил быть откровенным, и вряд ли потому, что планировал прикончить гостя сразу после того, как расскажет обо всех злодейских планах. Нет, разговор начистоту означал, что в стае станет на одного вампира больше. После Сентальдолаша тайн не останется, для злоумышлений не будет ни поводов, ни возможностей, но все, что было до обряда — откроется, и может оставить неприятный осадок. Разделить кровь с вампиром, Слуги которого следили за тобой и пробирались в твое убежище, с вампиром, который обдумывал возможности забрать у тебя и кровь, и душу, пока ты спишь, обессиленный солнечным светом — это нормально. Но не тогда, когда узнаешь о планах вампира уже в процессе обряда. Такие вещи лучше оговорить заранее. Если б Заноза не собирался смыться с потиром, если б он решил присоединиться к стае, он бы тоже рассказал Виго о своих планах спереть чашу.

Ну, а сейчас он слушал так, будто его совесть была чиста, планы грандиозны, а корысть — велика настолько, что ради нее можно пожертвовать независимостью.

Он знал о том, что за ним следили. Знал, что и дом тоже обыскивали, стараясь при этом не оставлять следов. И, наверняка, немало удивлялись пульту управления активатором порталов, который он почти собрал в подвале. Заноза думал, что его исчезновения связывают с этой махиной, похожей на набитый микросхемами холодильник. Он читал достаточно комиксов и смотрел достаточно фантастических фильмов, чтобы счесть телепортацией любое необъяснимое исчезновение поблизости от любого незнакомого прибора, пусть даже до знакомства с доком Шерманом ни одного исчезновения не видел. Оказалось, что Виго и его стая читали другие комиксы. И фильмы смотрели другие.

— Старая кровь большой соблазн, сеньор Сплиттер, но, конечно, дайны и старая кровь вместе гораздо ценнее. Мы хотели видеть вас нашим братом, и возможность отнять кровь рассматривали только теоретически, чтобы не потерять хотя бы ее, откажись вы от Сентальдолаш. Но, — Виго, улыбаясь, прижал руку к сердцу, — я клянусь, и после обряда вы убедитесь в том, что это правда, узнав, что вы — некромант, мы отказались от всех планов, не подразумевающих взаимную договоренность.

Так улыбаются, предлагая посмеяться шутке для своих. И как будто просят при этом о снисходительности. Типа, ну, вы же понимаете, одно дело выпустить старую кровь из молодого вампира, а другое — поссориться с некромантом.

Заноза понимал. Он сам в конце двадцатых чуть не поссорился с некромантом, и до сих пор не знал, чем бы это закончилось, учитывая, что в тот момент у него не было при себе томмигана, только два кольта. Двенадцать пуль — доза успокоительного на одного вампира, а не на стаю голодных призраков.

Что ж, ок. Он — некромант. Но почему?!

Заноза так сильно задумался об этом, что даже попытался вспомнить за собой какие-нибудь некромантские выходки. Создание кадавров, вызов духов, вивисекция… да хоть что-нибудь. Кто и когда видел некромантов, одевающихся так, как он? Они — ученые, они носят твид и надевают кроссовки, вместо туфель. Они никогда не причесываются. И они точно не красят глаза. А он, зная, что этот выход боевой, не ограничился тонкой линией обводки — сделал рейдовую раскраску, и, по его представлениям, походил на ученого не больше, чем на члена парламента от тори.

— В братстве есть один некромант, — объяснил Виго, неверно истолковавший его замешательство, — поэтому основами искусства владеем мы все, и понять, что вы уходите на дневку на Серые пути, труда не составило.

На Серые пути, значит? Ага. Не на другую планету, не на астероид, летающий хрен знает где в космосе, а прямиком в мир мертвых. Кто из некромантов такое умеет? Заноза был знаком только с одним из них, с магистром Мадхавом из Юнгбладтира, но Мадхав рассказывал о своей науке охотно и с удовольствием, и это было все равно, что знать многих.

Мадхав умел выходить на Серые пути и мог провести там целую минуту. Хороший результат по любым некромантским меркам. Мадхав, вообще, считался большим ученым. Интересно, кем надо быть, чтобы уходить к мертвым на весь световой день? Каким, на хрен, долбаным гением от некромантии?

Нет, надо забирать чашу и валить отсюда, пока его еще за кого-нибудь не приняли.

Заноза рассчитывал, что Сентальдолаш состоится нынче же ночью. Виго хотел заполучить его, и не было резона откладывать обряд. Любое промедление могло привести к тому, что он передумает. Теперь оказалось, что Виго хочет его даже больше. Значит, все, по-любому, будет сегодня. И пока они тут треплются, проясняя последние моменты, которые могут сказаться на отношениях в будущем, где-то рядом идет подготовка к Сентальдолаш.

Лэа молчала. Заноза слышал ее дыхание, слышал, как бьется сердце. От этого казалось, что она рядом. Хорошее ощущение. Иллюзия, придающая уверенности.

Тридцать шесть патронов в «Аспидах», по три запасных обоймы в карманах плаща и еще две — в системах с кобурами. Каждому вампиру нужно не меньше дюжины, но он и не рассчитывал отстреляться от всех. Он собирался убежать.

— Что ж, — сказал Виго, — у нас еще будет время поговорить обо всем, и вы увидите, насколько интереснее становится разговор, когда собеседники полностью понимают друг друга. Многих пугает эта сторона Сентальдолаш, кровная близость кажется зависимостью, но стоит однажды ощутить эту близость, и становится ясно: нет таких тайн, ради сохранения которых можно отказываться от братства на крови.

Он взглянул на дверь — в ту сторону, где Заноза видел дверь, понятия не имея, что там на самом деле:

— Все в сборе. Господа, уберите «туман» и поприветствуйте нашего будущего брата.

Почему-то именно сейчас Заноза вспомнил о некромантах с Юга. Никогда их не видел, никого из некромантов не видел, кроме Мадхава, но вдруг сообразил, что южане точно не носили твид. И носили до хрена украшений. И они красились так, что его мейкап, даже боевой, можно было считать невидимым… Все это сейчас не имело никакого значения, просто не вовремя вылезла привычка уточнять даже то, что всем понятно.

Он оглядывался по сторонам, уже забыв о некромантах. До них ли, когда мертвяки повсюду? Девятнадцать. Девять дам, десять джентльменов. Не тридцать, уже хорошо. Пятеро с кобурами скрытого ношения. Остальные казались безоружными. Но, одетые запросто, по-домашнему, они могли иметь при себе ножи или кинжалы. Те куда проще скрыть под одеждой, чем пистолет. А Заноза никогда не брал на себя труд научиться распознавать спрятанное холодное оружие. Предпочитал никого не подпускать близко, и, если что, сразу стрелять в голову.

Как-то не думал, что окажется в окружении двух десятков предположительно вооруженных мертвяков.

Гостиная превратилась в зал с большим круглым столом в центре, со сводчатыми потолками и колоннами. Большой зал. Вес дома целиком приходится на колонны и своды, мысль об этом не грела, и Заноза постарался вообразить минус первый этаж сложенным из очень толстого камня, с очень узкими коридорами и очень надежными перекрытиями. Легче не стало, потому что минус первый этаж все равно нависал над этим подвалом, и чем надежнее были перекрытия, тем больше они должны были весить.

Вон она, лестница вверх. Один прыжок, и он будет у ступеней.

Потир, с виду не отличимый от оставшейся в Пильбьере подделки, стоял перед Виго. Занозу отделял от потира стол, за который уже рассаживались упыри. Весь здоровенный стол. Почему, спрашивается, не поставить чашу по центру? Да понятно почему — потому, что нечего ей делать в центре, в нее нужно нацедить крови и пустить по кругу.

Ему очень сильно не хватало Хасана.

Эти мертвяки, они были настроены дружелюбно, и они ему нравились. Эмпатия так работает. У него так, у других, может, как-то иначе. Он чувствует чужое отношение и сам начинает относиться так же. Из-за этого трудно стрелять без повода. Хасан, тот умеет сделать так, что любое расположение к кому угодно исчезает с концами, любого может спровоцировать на стрельбу. Такой, блин, характер…

Ладно. Зато никогда не было проблем с использованием дайнов. Тех, кто относился к нему плохо, Заноза очаровывал почти инстинктивно. Тех, кто относился хорошо, очаровывал просто, чтобы сделать приятное. Как сейчас, когда почти все уже сидели вокруг стола, лишь трое — как раз те, что с пистолетами — еще не сели, ожидали, пока он займет место рядом с Виго. И все смотрели на него. И всем он нравился, madre, кто б сомневался, что он им понравится? Старая кровь. Еще и некромант. Да какой сильный некромант! И это не говоря о том, что он, как всегда, великолепно выглядит и производит самое лучшее впечатление.

Особенно на дам.

А, может, особенно на джентльменов. Тут ведь как в бою — без разницы.

Заноза улыбнулся. Эти… мертвые, эти вампиры, они были лучшими из всех, кого он видел за сто лет существования. Хуже Хасана, но лучше всех других, живых или мертвых. Настоящее братство. Настоящие кровавые узы, объединившие самых достойных. Виго, собирая стаю, выбрал правильно. Не ошибся ни в одном из братьев, ни в одной из сестер. Заноза не прошел Сентальдолаш, и не собирался проходить его, но даже без обряда он восхищался этими вампирами, любил их, и был благодарен им за то, что они любят его.

Он сам так самозабвенно, так беззаветно любить не смог бы. Ну, то есть, не незнакомых упырей, это точно. А попробуй незнакомые упыри проделать с ним то, что он сейчас проделал с ними — убил бы на месте.

— Просто не мешайте мне, — сказал он. — Просто дайте уйти.

Они были счастливы сделать все, о чем он попросит. Не мешать, дать уйти — это было меньшее, на что они были готовы. Но раз он не просил о большем, значит, пока не нужно. И они оставались на своих местах. Смотрели, как он обходит стол, берет чашу, отступает к лестнице. Они упивались тем, что выполняют его желание.

Эта часть Занозе не нравилась никогда. Он любил, чтобы его любили, но когда любовь переходила в преклонение, начинало подташнивать. Хорошо, что дайн такой силы переставал действовать почти сразу, как его теряли из виду.

Две секунды…

Вот она лестница. У него будет две секунды на то, чтоб пробежать через второй этаж. Будет время увидеть, что там, на втором этаже, без «тумана»…

Заноза прыгнул вверх, пролетел над сглаженным временем ступенями.

Ему нужно было на юго-запад, через заставленные стеллажами и ящиками кладовые. Еще один коридор вел на юг, но метрах в пяти он поворачивал, и куда заведут повороты, когда опустится «туман», лучше было даже не думать.

— На юго-запад двадцать шесть метров, — сказала Лэа. — Ты помнишь все повороты?

— Да, — Заноза кивнул. — Все ок.

Сердце у Лэа колотилось так, что в ушах у него стоял сплошной гул, как от десятка тамтамов. Она хотела быть здесь. Хотела вмешаться. Хотела помочь.

Заноза рванул на юго-запад. У него еще оставалось немного времени, и он не тратил его на то, чтобы открывать двери — пробегал насквозь. Он был на Земле, не на Тарвуде, здесь его не остановила бы и каменная кладка. Но обрушить несущие стены, когда над тобой еще целый здоровенный дом — это дурацкая идея даже для такого придурка, как он.

Подвал превратился в галерею раньше, чем Заноза увидел лестницу на первый этаж. А потом деревянные перекрытия, шелковые обои, холсты в золоченых рамах — все вспыхнуло. И он забыл, куда нужно бежать. Остался лишь ужас перед огнем, ужас, где не было места разуму. И уверенность, что нужно наверх. Как угодно, но наверх. Там спасение.

* * *

— Это тип еще хуже нас с тобой! Знаешь, что он сделал?! — Лэа не могла рассказывать спокойно, она подпрыгивала на стуле, сверкала глазами, перебивала сама себя, — я не знаю, что он делал, пока был внутри. Сначала ходил, потом бежал… Он стену сломал. Ты б это видел! Он взял у них чашку, развернулся и чинно вышел. Они там так охренели, что забыли, какими словами приказывают убить все живое. Да он все равно мертвый. И он сломал стену. Мартин… это долбаный шестнадцатый век!

— Расшаталась? — предположил Мартин, не поняв, при чем тут возраст дома.

— Полтора метра! — рявкнула Лэа в ответ.

— Меньше, — послышалось из дальнего угла, в который запихнули Занозу, — не может быть полтора.

— Ты, вообще, молчи! Тупой железный предмет! — Лэа разбушевалась не на шутку, — насмотрелся в своей Калифорнии на губернаторов! Сначала походи в качалку столько же, сколько он, а потом стены ломай.

— Но Заноза же ее сломал? — уточнил Мартин. — Без качалки?

— Терминатор фигов, — нелогично отозвалась Лэа. И обернулась к упырю: — ну что, на тебя уже можно смотреть?

Когда они вернулись, вывалились в портал в подвале «СиД», смотреть на Занозу было нельзя. Ну, разве что, если не жалеть нервов и не думать о том, что он ведь и присниться может.

Вместо левой руки обломки костей в лохмотьях плоти. Левая половина лица словно стесана наждаком. Мартин передернулся, снова вспомнив светящиеся синим огнем глаза, страшный контраст с бескровно-розовым сплетением мышц, с оскалом обнажившейся челюсти. Боли Заноза не чувствовал, говорил, что не чувствует, и, наверное, не врал. Но лучше бы ему было и не разговаривать. Все это — вся не закрытая кожей, изуродованная часть лица — двигалась, когда он говорил. И Мартин ни о чем думать не мог, кроме того, что Занозе нужна убойная доза обезболивающего, лучше бы в сочетании с мощным снотворным.

Нужна, однако, была только кровь. И смотреть на упыря нельзя было именно поэтому. Он не ел прилюдно, это был вопрос принципа. Он забился в самый дальний и темный угол подвала — лампы погасили почти все, оставили только одну, у верстака, на котором сейчас стояла чаша — сидел на полу, лицом к стене, и до этого момента с его стороны доносилось только стеклянное позвякивание бутылочек с кровью, которые Заноза осушал одну за другой.

В ответ на вопрос Лэа послышалось невнятное «бу-бу-бу». Судя по втянутой в воротник плаща голове, смотреть все еще было нельзя.

— Как ты узнал, что понадобится столько крови? — Лэа вновь развернулась к Мартину.

— Догадался. Не знаю. Наугад. Просто на всякий случай.

Он отправил курьера в таверну сразу, как только за Лэа и Занозой погас портал. Велел принести всю кровь, какая найдется. Человеческую кровь. Сейчас думал, что надо было брать еще и свиную, потому что бутылочки все звякали и звякали, останавливаться Заноза не собирался, и, наверное, ему нужно было больше, чем нашлось в таверне. Чтобы исцелиться полностью.

— Если сразу не вылечиться, — Мартин припомнил читаные вампирские романы, — оно не заживет? Останется навсегда?

— Что, все так плохо? — звякнула еще одна бутылка.

— Вообще, трындец, — ответила вместо Мартина Лэа, — у тебя полморды нет. А руку ты сам видишь.

— Почему рукой? — не выдержал Мартин. — Почему не плечом. Ты ломал стену, какой придурок ломает стены кулаком?

— Легкий, — отозвался Заноза грустно. — Тяжелые придурки бьются в стены всем корпусом, а легким приходится руками, потому что так удар сильнее, и от стены не отбросит. Все, кровь закончилась.

Он встал, и Мартин с Лэа одновременно развернулись к нему. Правда, со света в темноту все равно ничего не увидели.

— Покажись, — потребовала Лэа.

— Руки покажи, — в один голос с ней сказал Мартин.

Заноза вытянул обе руки так, что они попали в круг отбрасываемого лампой света. Левая отличалась от правой только исшорканным и перепачканным рукавом плаща. Переживший тарвудский портал, плащ пережил и проход сквозь полтора метра каменной кладки, но потерял остатки товарного вида.

Упырь высыпал на стол свои бесчисленные кольца, измятые, сплющенные, страшные — Мартин тут же вспомнил, что случилось с пальцами, на которые они были надеты. С пальцами, правда, был полный порядок. А легкость, с которой Заноза начал возвращать кольцам идеальную форму — будто титан и легированная сталь были мягче пластилина — говорила о том, что порядок не только с виду.

— Плащ тебе новый нужен, — сказала Лэа.

Мартин кивнул:

— В этом тебя даже с дайнами в приличное общество уже не пустят.

— И в неприличное, — добавила Лэа со свойственной ей безжалостной искренностью. — Мартин, давай подарим Занозеру плащ. И новые очки, кстати.

— Этот мне Хасан подарил, — Заноза провел ладонью по рукаву, — не хочу другой. Очки хочу, — он уселся на табуретку, отвернувшись от света, — те мне нравились. Жалко, что сломались.

— Угу. Вместе с парой десятков костей, — Лэа присмотрелась. — Ну, по крайней мере, зубов у него сквозь щеки больше не видно. Мартин, по мальчиковым меркам это считается зажившим, или еще нет? Сколько шрамов украшают мужчину, а сколько уже перебор?

— Насчет шрамов тебе виднее.

Нет, даже по мальчиковым меркам, шрамов на лице Занозы оставалось многовато. Но Лэа права — зубов уже не видно, кожа почти затянула мышцы, и вон, глядите-ка, ухо на месте. Правда, без сережек. Но в случае Занозы, десятком сережек больше, десятком меньше — никто и не заметит.

— Свиная кровь тебе подойдет? — спросил он, — человеческая закончилась, и не факт, что завтра появится.

Ответом были оскаленные клыки и глухой, рокочущий рык, сменившийся раздосадованным шипением.

Кафарх Мартина во сне дернул ухом, отзываясь на голос собрата, и Мартин поспешно начал считать про себя до ста. Это не помогало сделать сон хищника крепче, но казалось что помогает. А с кафархом хороши все методы, лишь бы он спал.

— Из-звини, — выдавил Заноза сквозь зубы, — я не нарочно. Нет, свиная кровь не подойдет. Не предлагай вампирам кровь животных. Считается, что это очень невежливо. Иногда до смерти.

Вот это неприятное… нет, противное чувство, когда обижаешь кого-то, пытаясь помочь — Мартин его ненавидел. Сразу начинал злиться и на себя, и на того, кому предлагал помощь, и снова на себя — за то, что разозлился.

Сейчас надо было извиниться, но Заноза уже встал. Глянул на потолок:

— Я пойду. Рассвет скоро. Хорошей ночи.

Он поклонился Лэа и, развернувшись на пятках, исчез. Только хлопнули полы плаща.

— Бэтмен, блин, — Лэа зачем-то перевернула потир вверх ножкой. — Мартин, надеюсь, сегодня ты к нему в гости не потащишься? Ночь заканчивается, дай мальчику выспаться, и давай подумаем, где раздобыть для него крови.

* * *

Счастье, что под утро улицы Тарвуда становились совершенно безлюдны. Город и так-то не мог похвалиться активной ночной жизнью, разве что в Замковом квартале затевался какой-нибудь бал, с которого гости разъезжались по домам лишь с рассветом, но Замковый квартал был далеко. А в Ларенхейде в этот час тишина и покой. Живых нет ни на улицах, ни даже в домах — офисы открываются, когда солнце уже высоко — и голодный упырь, спешащий в свое убежище, может не бояться, что голод окажется сильнее здравого смысла.

Мысли с неприятным постоянством возвращались к Замковому кварталу. Там еще не спят. Там сейчас можно поймать кого-нибудь. Не все гости возвращаются домой в колясках. Scheiße, да большинство гостей предпочтут прогулку по утреннему холодку тряске в экипаже. И к тому же, какой нормальный конюх согласится гонять лошадей ради поездки на жалкие километр-полтора? Тысячу причин найдет, чтобы отмазаться. Конюхов этих Заноза еще из прошлой жизни помнил, им лошади дороже людей, и это правильно, так и должно быть… Он сам тоже поберег бы лошадей. Дал бы постороннему, но обаятельному вампиру возможность съесть какую-нибудь леди, возвращающуюся домой пешком и без охраны. Да даже если и с охраной… с охраной даже лучше. Больше еды.

Заноза тронул пальцами щеку. Шрамы отозвались болью, но это была не настоящая боль, у вампиров не бывает настоящей, и он продолжал ощупывать лицо, пытаясь представить, как сейчас выглядит. По всему выходило, что ужасно.

Что ж, обаяния поубавится. Но те, кто видел его раньше, не станут относиться хуже. А те, кто еще не видел… а кто ему нужен в ближайшее время? С Виго покончено, необходимости в новых контактах нет, можно заканчивать отладку пульта управления и ждать Хасана. Еще надо обсудить с Мартином правила охоты на живую кровь, но это, наверное, ночью, когда демон придет в гости. Заодно, показать ему пульт. Похвастаться.

Заноза не нуждался в похвалах. Сейчас — нет. Он гордился тем, какой он умный, гордился работающим пультом, гордился тем, как сломал стену. Полтора метра… хм, если Лэа не преувеличила, то повод для гордости увеличивался сантиметров на тридцать. Может, гордость за свой ум и гордость за разнесенную вручную полутораметровую каменную кладку друг другу и противоречили, но Заноза решил считать это парадоксом и стал гордиться своей парадоксальностью. Он даже немножко гордился тем, что спер чашу, хоть это и было сомнительным достижением. Потир, все же, с самого начала принадлежал семье Виго, а право собственности Заноза чаще всего уважал. Если только оно ему не мешало делать то, что хочется.

В общем, нет, похвалы ему сейчас были не нужны. Он просто хотел показать Мартину пульт, продемонстрировать, что тот работает. Чтоб Мартин не думал, будто он собирался уйти и не возвращаться. В их сотрудничестве и в их отношениях многое построено на доверии. Это лучший вариант, чем то, что было вначале: безвыходность с одной стороны, выполнение приказов старшего — с другой, поэтому доверие нужно сохранять. Ну, и еще, конечно, хотелось, чтоб Мартин знал, что Заноза не только стрелять умеет. Без всякой пользы хотелось. Просто похвастаться. Он любил хвастаться, вот уж это занятие никогда не надоедало…

И ведь почти получилось не сворачивать на аллею, ведущую в Замковый квартал. Почти получилось отвлечься от мыслей о крови. Но живые, те кто преследовал его последние несколько ночей, снова оказались рядом. Ближе, чем полезно для живых, когда вампир голоден.

Очень голоден.

Сегодня их было больше. Scheiße… сегодня их было много! Четыре группы, в каждой по три или четыре сердца. Это уже не слежка. Но тогда — почему?! Что он сделал?

Кроме того, что был голоден и слаб, и рассвет приближался? Этого разве недостаточно?

Четверо на крышах, еще сколько-то… трое? четверо? под аркой впереди. Как раз там, где фонарь. Как раз там, где он, без очков, увидит только силуэты, расплывающиеся в жалящем электрическом свете.

— Scheiße! — вырвалось уже вслух, – que usted follen, serefsiz[62]…

Он не стал ждать, пока люди из-под арки выйдут в свет фонаря. Сзади надвигались еще четверо, а на крышах по обе стороны улицы сидело всего по двое, и выбор был очевиден. Заноза прыгнул. С середины улицы — в сторону и вверх, на узкий карниз, опоясывающий дом под окнами второго этажа. Едва не сорвался. Чертова кровь, чертова слабость, чертов остров, отнимающий последние силы. Дома, на Земле, если б пришлось убегать от венаторов, он перепрыгнул бы отсюда на другую сторону улицы, прямо на крышу. Проклятье, да он улетел бы от них. Это если б можно было представить себе, что дома он от кого-то убегает! От людей… гребаный стыд!

С карниза он перемахнул на такой же узкий, бесполезный балкон, обрушив вниз цветочный горшок. С балкона — на карниз третьего этажа. И тут страшной силы удар под лопатку вбил его в стену. Арбалетный болт прошел насквозь, острие врезалось в камень. На мгновение, на доли секунды, каждая из которых была необходима, чтобы спастись, Занозу парализовала мысль о том, что болт задел сердце. Не мог не задеть. Казалось, он толщиной с бревно, стальной обрубок, раздробивший ребра и позвоночник. Казалось, внутри, в грудной клетке, не уцелело ничего. И, падая со стены, Заноза еще не знал, падение это или прыжок. Свалится он на мостовую, обездвиженный и беспомощный, или… Он вывернулся в воздухе. Хлопнули полы плаща. Упал на камни — на колени, на руки. Метнулся в сторону — от следующего выстрела, с какой бы стороны тот ни пришел. Они ждали, что он упадет, примерно знали куда, и этот участок…

Еще два болта ударились о брусчатку там, где он только что был.

А где третий?! Должен быть третий болт. Четверо сидело на крышах, наверху, там, куда рассаживают стрелков. Он ждет? Целится? Ну, удачи тебе, saukerl! Попади в вампира, сука!

Руки почти не двигались, не слушались, но все изменилось, едва ладони обхватили рукояти «Аспидов». Дальше Заноза перестал думать, перестал злиться, перестал искать спасения. Он начал стрелять. И это был танец под самую лучшую музыку, и все потеряло смысл, кроме одного: станцевать красиво.

То, что это означало — всех убить, Заноза сообразил лишь тогда, когда, сбив одной пулей арбалетный болт, второй пробил голову последнего из стрелков. Последнего из живых на этой улице.

Он не взял их кровь! Ни у кого из них…

Сунув пистолеты в кобуры, он лихорадочно бросился осматривать трупы. И рыча от досады, обругал себя и убитых последними словами на всех языках, которые знал. Он стрелял в головы. Он всегда стреляет в голову, когда перестает думать, куда нужно стрелять. Но с людьми так нельзя! Если человек нужен живым — нельзя стрелять ни в голову, ни в корпус…

— «Ты опять увлекся, мальчик? — услышал он как наяву голос Турка, — Öfke ile kalkan zararla oturur[63]. Когда-нибудь твой темперамент сильно тебя подведет».

— Забери меня отсюда! — Заноза врезал кулаком по камням, чувствуя, как снова сминаются кольца, — ты же всегда меня спасаешь! Madre, Хасан, ну где ты?! Я не могу тут больше, я сдохну раньше, чем ты придешь!

Он не знал, что делать с трупами. У него не было времени на то, чтоб спрятать их, не было возможности спрятать их, и солнце вставало, а на выстрелы вот-вот должны были сбежаться стражники.

Он не знал, что делать. Просто. Не знал. Не с трупами — вообще со всем. И оказаться в мире, где небо белое и никогда не бывает солнца, показалось вдруг не таким уж плохим исходом.

потерять звезду — найти звезду – опять потерять — подхватить простуду... кричать кому-то там в темноту: забери меня отсюда. забери, нету сил. и зажмурить глаза, опустить крыла, распустить кулаки, молчат отказавшие тормоза. крошатся истершиеся мелки. написать на доске — туда в темноту: забери, забери, помилуй уже! и если бы богу, черту — а тут всего лишь другому такому же. ты бессилен и нем — он такой же как ты. ты привык через не называть мечты и валить туда всю силу и страсть: не сгореть, не истлеть, не пропасть, не пропасть... а мелок осыпается — не успеешь охнуть – остается простое: не сдохнуть[64].

Глава 11

О том, как в предрассветный час луна, что словно сталь, бела,

На тонком лезвии меча цветком полночным расцвела.

Fionna Argentis

Дом доктора Шермана — стеклянный многогранник, при виде которого бросило бы в дрожь любого вампира, — стоял на холме над озером, открытый всем ветрам и солнцу. Погода в этих краях ясными днями радовала не часто, но даже сейчас, ненастной ночью, смотреть на ярко освещенный, прозрачный дом было не по себе. Слишком легко представить, как солнце заливает его светом, не оставляя ни одного уголка, чтоб укрыться. Если, однако же, отвлечься о мыслей о солнце, то дом мог даже показаться красивым. На фоне темных холмов он сверкал, как драгоценный камень на бархате, видимый издалека, притягивающий взгляд. Непонятно, правда, было, как же Хасан не увидел его, пока Эшива не показала, куда смотреть.

Иди речь об убежище вампиров, он решил бы, что дом укрыт «туманом». Сложно представить себе вампира, который ночи напролет будет сидеть в убежище и удерживать действующий дайн, но те, кто способен использовать «туман», обычно немолоды. У них свои причуды. А вот как прятал дом доктор Шерман?

По мере приближения особняк, все так же сверкал, был все так же прозрачен, и все очевиднее становилось, что это оптическая иллюзия. Дом, состоявший из одних только окон, похожий на ограненный драгоценный камень, прозрачен был ровно насколько же, насколько прозрачен бриллиант. Вроде бы, опусти его в воду, и он потеряется, будто растворится. А попробуй разглядеть, что у него внутри! Не увидишь ничего, кроме света. Но с этим эффектом все было понятно: специальные стекла в окнах, правильное их размещение относительно друг друга и источников света, форма дома и даже его расположение — все играло роль. С «туманом» же, с тем, что так походило на «туман», никакой ясности не появилось.

Заноза должен был влюбиться в этот дом. С его страстью выяснять, как что устроено, как работает, как включается и выключается и может ли он сам сделать такое же, «туман», который не «туман», наверняка, занимал все его мысли. По крайней мере, вплоть до момента, пока доктор Шерман не показал ему телепортер или еще какое-нибудь изобретение, такое же нереальное и непонятное.

— Он разобрался, как Шерман прячет свой дом? — спросил Хасан у Эшивы, не уточняя, кто «он», потому что и так понятно.

— Он голову об это сломал, — откликнулась индианка с заднего сиденья, — наверное, разобрался. Хасан, дорогой, они с доком говорили о стольких скучных вещах, что где-то там мог не только дом потеряться, а все озеро с холмами в придачу. Но ты же знаешь Занозу, если бы он не понял, как док это делает, он доставал бы этим и тебя, и меня. Пока, все-таки, не понял бы.

Доктор оказался моложе, чем представлял Хасан по рассказам. Едва за тридцать. В прежние времена вообще не возраст для ученого и изобретателя. В нынешние, суетные и торопливые, самый, пожалуй, подходящий, чтобы действовать и чего-то добиваться. Жизненного опыта, подсказывающего, что нужно быть осторожнее, что любой может ошибиться, пока еще нет, а амбиций уже как у сорокалетних.

Осторожности Шерману точно не хватало. Мало того, что он впустил в дом вампиров, а на Блэкинга отреагировал только изумленным, и даже не обидным, хоть и не вежливым: «оу!», он еще и захотел увидеть ритуал вызова духов, предложив воспользоваться для этого той частью своей мастерской, где проводил испытания. И если то, что вампира удержит порог жилого дома, было не более чем суеверием, (а Заноза — вечным исключением из правил), то духи, вызванные прямо в доме могли стать по-настоящему опасны. Потом. Когда заклинатель будет уже далеко.

Блэкинг изложил доктору свои соображения насчет опасности духов, но вместо ожидаемого предложения провести ритуал в другом месте, услышал удовлетворенное:

— Значит, у меня будет возможность посмотреть на них в естественных условиях. Без дрессировщика.

Позже он объяснил, что дом напичкан датчиками, измерительными приборами, еще какими-то устройствами, в том числе и такими, которые следят за духами и призраками. Хорошо хоть никаких демонолокаторов не было. Или Шерман о них не сказал. В перспективе доктор планировал научиться выходить на Межу и в Лаэр с помощью аппаратных средств, а в самой далекой перспективе хотел, чтобы выходы на Межу, в Лаэр или на Серые пути стали доступны всем.

Хасан и не знал, что современная наука продвинулась так далеко. Зато Хасан понял, почему Шерман не патентует свои изобретения. Доктор хоть и был ученым, не был идеалистом. Если люди смогут путешествовать по той стороне, это сильно сократит время поездок, и океан перестанет быть препятствием. А, стало быть, все авиа и железнодорожные компании приложат максимум усилий к тому, чтобы идеи доктора Шермана умерли, не родившись. Желательно, вместе с ним. Остальные изобретения, уже ставшие реальностью, имело смысл сохранять в секрете из тех же соображений безопасности.

Печально, когда духи и призраки пугают умного человека меньше, чем другие умные люди. Умные и жадные. Но, с другой стороны, если бы умные люди боялись духов и призраков больше, чем других людей — это было бы неестественно.

Мастерской казался весь дом, потому что инструменты, компьютеры, провода, какие-то гудящие, мигающие шкафы и разнообразный хлам, в котором можно было заподозрить и разобранные утюги, и не собранные ракеты стратегического назначения, были повсюду. Но помещение, которое называл мастерской сам доктор Шерман, находилось в подвале. В глубинах холма, служившего дому основанием. Испытательный стенд занимал половину этого пространства, отгороженный от мастерской прочной стеной и стальным люком с запорным вентилем. Блэкинг походил внутри, посмотрел на голый, тесаный камень стен, на гладкий пол, расчерченный сеткой с числами и градусами, на переплетения проводов. Похмыкал задумчиво и, в конце концов, сказал, что если духи и придут в это место, то все равно не задержатся.

Доктору Шерману, таким образом, ничего не грозило. Правда, он, кажется, был этим слегка разочарован. Неужели всерьез хотел понаблюдать за духами в естественных условиях? Да нет. Должен был понимать, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Места внутри хватило всем, но Эшива настояла на том, чтобы люк оставили открытым. Нараспашку.

— Раз они все равно сбегут отсюда сразу, как только Блэкинг с ними поговорит, значит, в дом не полезут, правильно? Док, дорогуша, без обид, но в твоем доме только ты можешь захотеть остаться надолго. А если духи и не сбегут, то дверь от них все равно не спасет, даже самая толстая.

— Этот момент я как раз и хотел выяснить, — на замечание насчет дома доктор Шерман не обиделся ни капли, а вот за свою дверь решил заступиться.

— Но Блэкинг же сказал, что они уйдут, значит, дверь ты все равно не проверишь, правда? А я не люблю быть в одной комнате с монстрами. Я бы лучше осталась снаружи, и послушала, о чем вы тут разговариваете, через порог.

Это было одним из качеств, за которые Заноза Эшиву чрезвычайно ценил: она пеклась о своей безопасности. Сама могла о себе позаботиться, и во время боя не приходилось думать еще и о ней. В случае угрозы Эшива убегала, не дожидаясь, пока ей специально об этом скажут. А пока угроза не становилась критической — была неплохим подспорьем. Особенно в столкновениях с сильно превосходящими силами противника.

Нет, она ничего не смогла бы сделать, чтобы Хасан изменил свое мнение о ней. Но в это мнение, сложившееся уже навсегда, входило и признание того, что в бою Эшива бывала очень полезна, и — что так же важно — умела не мешать. Сейчас она именно этого и хотела: остаться снаружи, в относительной безопасности. Не доверяла духам, и правильно делала. Эти, которых предстояло вызвать, не были Блэкингу друзьями и, вообще, обитали на той стороне, а там дружественных духов не водилось.

Люк закрывать не стали.

Потертый коврик Блэкинг бросил на пол примерно в центре, поставил рядом бумбокс, поставил два маленьких тамтама и уселся на коврике, такой серьезный и сосредоточенный, каким бывал, только обезвреживая особо паршивые мины. Он всегда выглядел очень серьезным — рост, лицо, шрамы и татуировки просто не оставляли выбора, — но сейчас серьезность не была наигранной.

На первое прикосновение пальцев тамтамы отозвались тихим, рокочущим вздохом. Блэкинг кивнул, дотянулся до кнопки на бумбоксе, и отдаленный, нарастающий рокот множества барабанов стал заполнять помещение.

Эшива отошла от люка на пару шагов. Шерман поежился и сунул руки в карманы. Хасан к барабанам привык, они на него давно не действовали, так что он слушал бумбокс и тамтамы, как странную музыку, не самую хорошую, но уж получше той, которую обожал Заноза.

Когда Блэкинг запел, за порог, кажется, захотелось выйти и доктору. Но то ли любопытство оказалось сильнее, то ли гордость не позволила отступить. Хасан поставил бы на любопытство: человек, придумавший и создавший столько опасных для себя штуковин, был смелым не от гордости. И это хорошо.

Арни, например, слышать не мог, когда Блэкинг начинал петь заклинания. Он при любой возможности просил Блэкинга спеть что-нибудь под гитару, и утверждал, что это лучший «черный» голос, из всех, какие он слышал. Но заклинаний не выносил. Не иначе, лучший голос становился для него слишком хорош. А духам как раз нравилось. Для призыва дружественных Блэкингу хватало одного-двух тамтамов, ему не нужны были записи барабанного боя, и уже минут через пять заклинания превращались в разговор, можно было задавать вопросы или договариваться об услугах. Сегодня не приходилось рассчитывать на результат так же быстро, но духи все равно должны были ответить. Призыв готовился не один день, и грохот барабанов из бумбокса, и мечущиеся по тамтамам пальцы, и низкий, рокочущий голос, выпевающий заклинания — были далеко не самыми впечатляющими частями действа. Сначала нужны были кровь и жизнь зверя, кровь и жизнь человека, и кровь заколдованного или колдовского существа. Блэкинг отдал духам кровь Чеваса, а потом, когда убедился, что жертва принята — отдал кровь и жизнь человека. Благо, негодных людей, никудышных и создающих проблемы, в Алаатире хватало. Они там не переводятся. Без крови зверей обошлись — Чеваса духи сочли одновременно и зверем, и заколдованным созданием.

Такие нынче времена, что все и везде можно получить со скидкой, хотя бы и небольшой.

Низкий голос сорвался на карканье, глаза закатились. Белки, очень яркие на фоне иссиня-черной кожи, будто подсветило изнутри.

— На хрен пошли! — прохрипел Блэкинг на чистом английском, даже без обычного акцента, — все на хрен в дуру с барабанами!

Тут надо было угадать момент, и если духи не выполнят приказ, если не оставят попыток занять тело — вырубать колдуна. Свои тонкости. Духи с удовольствием вселялись в людей, лежащих в коме, но почему-то не могли захватить тех, кто без сознания.

Хасан начал отсчет секунд.

Бумбокс закашлялся, замолк на мгновение. А потом барабанный бой зазвучал снова, но стал таким низким и медленным, что человеческий слух его, пожалуй, уже и не различил бы.

— Они тут, господин, — Блэкинг закрыл глаза и снова заговорил на родном наречии.

Хасан этого языка не знал, его и соплеменники Блэкинга не знали, никто, кроме колдунов. Сейчас племени уже не было, а один-единственный представитель — носитель культуры, как теперь принято говорить, — даже не помышлял пока о том, чтобы обзавестись потомством.

За девяносто-то лет мог бы наделать детей на новое племя, но сначала ему было некогда, потом в команде появился Арни, и Блэкинг засомневался в том, что дети это хорошо. А с появлением Занозы сомнения превратились в уверенность. Блэкинг ошибался, но наставлять его на путь истинный Хасан не собирался, ему слуга-колдун был нужен свободным от забот о потомстве. Слуга-сапер, кстати, тоже.

— Они говорят, что только открыли дверь, — сказал Блэкинг, — не для Занозы, а для тех, кто пришел за ним. Все, что они могут сделать для нас — это открыть дверь снова. Чтоб мы могли пройти. Но за дверью ожидают вуджоры. С ними не справиться ни оружием, ни дайнами.

— Это вуджоры забрали Занозу?

Снова вопросы на гортанном, щелкающем языке, под настойчивую и быструю дробь тамтамов.

— Не забрали, а утащили, — Блэкинг говорил медленно, пытался понять, в чем же разница. Понял и кивнул: — Заноза не у вуджоров.

— А где?

— Где-то у мертвых, — подала голос Эшива, — там, где правит Луна.

Хасан подавил желание закрыть люк, оставив ведьму снаружи. Ситуация была чересчур запутанной и без ее комментариев.

— То есть, вуджоры утащили Занозу через дверь, которую открыли твои собеседники, уволокли куда-то… к мертвым, и там оставили?

— Да, господин.

— И они готовы открыть дверь для меня, чтобы я мог пройти через области, населенные вуджорами. Но они не знают, где вторая дверь, та, через которую Заноза попал к мертвецам?

— Да, господин… — Блэкинг беспокойно заерзал на коврике, открыл глаза: — вуджоры непобедимы, господин. Позвольте мне пойти с вами.

— Посмотрим, — Заноза, может, и ошибается в том, что вселенная чужда логике, но в том, что логике чужды люди он прав. — С мертвыми нам поможет магистр Мадхав. Если есть где-то земли, населенные только мертвецами… — Хасан бросил взгляд на Эшиву, — и где правит Луна, Мадхав может выяснить, как туда добраться.

— Свят-тый… трансформатор! — вырвалось у доктора Шермана. Судя по быстрому взгляду, брошенному на Эшиву, явно не «трансформатор» он хотел помянуть так экспрессивно. — Это же еще интереснее!

— Поэтому мы и здесь, дорогуша, — Эшива взглядов в свою сторону не пропускала. — Я как раз думаю, сможешь ли ты сделать какую-нибудь штучку, которая отправит нас к Занозе мимо этих… вуджоров. Такое противное слово, представляю себе, какие они мерзкие.

— Мистер Блэкинг, у меня тоже есть несколько вопросов к духам, — Шерман притащил из мастерской раскладной табурет и уселся рядом с бумбоксом, — у вас ведь есть техническое образование?

Блэкинг бросил на него косой взгляд и молча кивнул.

— Прекрасно! Значит, вы сможете им объяснить, что мне нужно узнать. Не хотелось бы подвергать Эшиву риску столкновения с вуджорами.

Хасан только головой покачал. Эшива никуда не пойдет, ни через дверь, открытую духами, ни через телепортер Шермана, если тот сможет сделать такой. Эшива вернется в свой табор, и будет сидеть там и ждать возвращения Занозы, как и положено женщине!

Тот факт, что этой женщине можно объяснить, что ей положено делать, а что нет, был одним из немногих, оправдывающих ее существование. Если бы ей всегда можно было это объяснить, может, она по-прежнему обитала бы в Алаатире.

По здравом размышлении, Хасан решил все же, что уезжать из Юнгбладтира Эшиве не обязательно. Здесь она могла пригодиться и доктору Шерману, и магистру Мадхаву. А ему самому нужно было лететь обратно в Алаатир, и не было никакого желания провести рядом с Эшивой еще четыре часа. К сожалению, он не мог в самолете запихнуть ее в гроб и так оставить. Заноза предусмотрительно не снабдил гробы наружными замками. Знал, засранец мелкий, кого там Хасан первым запрет.

Нет, не Эшиву.

В конце концов, их знакомство началось с того, что Хасан на месяц закрыл его в сейфе.

Хорошие были времена. Месяц хороший. Ну, и память у Занозы, конечно — дай Аллах всем такую.

Так что Эшива осталась в Юнгбладтире, с настораживающим энтузиазмом взяв на себя задачу познакомить Мадхава с Шерманом и Блэкингом. Блэкинг, без энтузиазма, но с благодарностью принял приглашение Шермана погостить. В стеклянном доме сумасшедшего ученого ему понравилось больше, чем в каменной резиденции южанина-вампира. А Хасан следующей же ночью отправился в Алаатир, и был в Февральской Луне задолго до рассвета.

Франсуа встретил его в холле. Ни о чем не спрашивал, но о том, что дворецкий с ума сходит от тревоги за хозяина, Хасан знал и так. Что ж, в кои-то веки у него были хорошие новости. Франсуа, правда, не увидел ничего хорошего в необходимости переходить границу тварного мира, и ему совсем не понравились вуджоры, хоть он ничего о них и не знал. В мире Занозы, а значит, и в мире его Слуги, сверхъестественному места не было, поэтому, так же, как Эшиве, Франсуа просто не понравилось название.

Сначала.

А потом, когда Хасан приказал усилить охрану и отправился в арсенал, Франсуа поплелся следом. Без приглашения. Он следил за порядком в Февральской Луне, он несколько лет был тут дворецким, он делал все, чтоб дом был удобным и безопасным, и, пожалуй, ему можно было простить редкие нарушения субординации.

Заноза прощал.

Хасан решил не обращать на Слугу внимания.

Франсуа знал о Паломе, Франсуа знал, что за Занозой нужно идти на ту сторону реальности, и Франсуа был достаточно умен, чтобы сложить одно с другим и не удивляться тому, что длинный, исписанный таинственными знаками футляр был извлечен из сейфа, куда тринадцать лет назад его убрали навсегда.

Усиление охраны — просто формальность. Все, кому Палома был нужен настолько, чтобы рисковать из-за него жизнью или бессмертием, рискнули и потеряли и то, и другое еще тогда, в девяносто пятом. Остались те, кто знал о существовании меча, но не знал, кто им владеет. И те, кто знал — и понимал, что пытаться заполучить Палому бессмысленно. Однако нельзя было исключать возможность того, что прямо сейчас какой-нибудь… как их Заноза называл?.. «юный энтузиаст» сидит перед пентаграммой и расспрашивает демонов на предмет того, не видать ли где на свете один из двух утраченных клинков Зоралэса Брухи. Или сидит перед мониторами очередного шайтанского устройства, которое само умеет допрашивать демонов. И когда Палома освободится от футляра и ножен, демоны увидят его.

У Занозы хватало воображения представить таких энтузиастов, но он не мог вообразить, что кто-нибудь из них рискнет штурмовать Февральскую Луну. У Хасана, наоборот, недоставало фантазии, чтобы вообразить такое совпадение, как вопрос демону именно в тот момент, когда Палома извлечен из ножен, но штурм виллы он представлял не раз. Поэтому Хасан обеспечивал безопасность Февральской Луны от живой, неживой и условно живой силы противника, а на Занозе лежала безопасность информационная.

— Господин, — подал голос Франсуа, — вуджоры — это демоны, а не духи? Вы собираетесь драться с демонами?

Для того, кто ничего или почти ничего не знал о сверхъестественном, он уделял слишком много внимания таким тонкостям, как разница между демонами и духами.

— Это духи, — сказал Хасан, — духи, неуязвимые для дайнов и заклинаний. Еще вопросы?

Обычно этот тон у любого отбивал охоту спрашивать. О чем угодно. Хотя бы даже, который час. Но Франсуа, хоть и поежился, как доктор Шерман, когда услышал песнопения Блэкинга, проявил такую же, как Шерман, твердость духа.

— Могу я пойти с вами? — спросил он. — Вам понадобится медик. Вы ведь берете с собой Блэкинга? Он живой, ему нужен врач. И еще, господин, помощь четырехсотлетнего Слуги в любой момент может понадобиться… кому угодно. Я не говорю о вас, особенно, если вы вооружены Паломой, но я уверен, что пригожусь и госпоже Эшиве, и моему хозяину, когда мы найдем его.

Эшива оставалась дома, в таборе, у шайтана на рогах, где угодно, но не в отряде, идущем на ту сторону. Почему они все думали, что она участвует в рейде? И Блэкинг, и Рональд, и сама Эшива, теперь еще и Франсуа.

Вообще, тут было о чем подумать. И если допустить, что Слуга, которому стукнуло четыреста, может быть полезен в бою с вуджорами, то пригодится и вампирша, которой почти двести. В крайнем случае, ей можно будет отрубить голову Паломой. Легенды гласили, что Хас, брат этого клинка, навсегда решал проблемы с вампирами. Возможно, Палома, чисто по-родственному, возьмет на себя часть братниных обязанностей.

* * *

Грохот выстрелов, разорвавший тишину тарвудской ночи, был неожиданным и невероятным. Настолько невероятным, что Мартин и Лэа, не сговариваясь кинувшиеся к дверям, в то, что это стрельба не верили до последнего. В Тарвуде нельзя было стрелять. Не потому, что запрещено, а потому, что невозможно.

И даже трупы, которых как-то очень много оказалось на неширокой улочке — она завалена была трупами, в буквальном смысле, Мартин видел такое только на войне — не заставили поверить в то, что этих людей застрелили. Нет. Что угодно: магия… тэшер штез, ну, ничего кроме магии, ладно. Но — магия. Не боек-капсюль-порох — смерть, вылетающая из ствола.

Есть вещи, которых не бывает. Огнестрельное оружие — одна из них.

А для Занозы не бывает магии…

— Что, мать твою, ты сделал?! Что ты устроил?! — Лэа развернулась к Мартину, с размаху толкнула в грудь, — ты, придурок, притащил сюда какую-то стреляющую хреноту?! Дал ее Занозе?!

Безусловно, так оно и было. Но «стреляющая хренота» не стреляла. Не могла. Боек-капсюль-порох. На Тарвуде это не работает.

Разбираться сейчас некогда. Все потом. Сначала нужно найти Занозу. Хорошо еще, что стража не сбежится на выстрелы. Сочтут пальбу громом среди ясного неба, отзвуком зацепившейся за пик Генри грозы. Но на трупы может случайно наткнуться любой из патрулей, а это ни к чему. Кем бы ни были эти люди, пусть лучше они пропадут бесследно, чем их найдут мертвыми.

Двенадцать тел… уму непостижимо! Двенадцать за какие-то секунды. И все — без голов. С расколотыми черепами. Брызги мозгов и крови по всей мостовой… кокрум! Это же Тарвуд, это Ларенхейд, здесь просто не может быть такого, чтобы подошвы ботинок скользили по крови.

— Что это было?! — требовательно повторила Лэа. — Что ты сделал? Что сюда приволок? Кто еще об этом знает, кроме Занозы?

— Где он? — Мартин озирался, высматривая среди мертвых тел одно, мертвое не полностью. Белые волосы, белая кожа — Заноза бросался бы в глаза, если б был здесь. — Лэа, сожги их! Потом разберемся.

Он пробежал по улице до ближайшей арки, до фонаря, заливающего светом глубокую подворотню. Там, за аркой, двор, и в нем тоже светло. Но подворотня освещена не вся. Если б он был вампиром, голодным и слабым от потери крови, вампиром, боящимся света, и умеющим прятаться в тенях…

— Заноза? — позвал Мартин. Прищурясь, всмотрелся в темноту, меняя форму зрачков, выискивая не столько силуэт или снежно-белую вспышку волос, сколько синеву бешеных глаз, неразличимую обычным зрением.

Для него Заноза выглядел так с самой первой встречи: яркая-яркая синь. Острый осколок льда, отразивший холодное, ясное небо. И сейчас, перестав смотреть как человек, Мартин увидел его сразу, даже прищурился — отраженный небесный свет хлестнул по глазам.

Все. Можно возвращаться к человеческому зрению. Вот он, Заноза. Уже не спрячется. Правда ведь, вампиру не скрыться от демона, если демон захочет его найти.

И он совсем не так впечатляюще выглядит, если смотреть на него обычным взглядом. Бледный, аж серый. Не белый снег, не белый фарфор — серый цвет смерти. Из дыры в груди торчат обломки ребер и острие арбалетного болта. Штезаль… чуть выше, и пробили бы сердце. Вместо двенадцати трупов на улице остался бы один. Белобрысый. И сгорел бы с первыми лучами солнца.

За спиной вспыхнуло пламя, камень лизнули алые отблески, тень Мартина заплясала по стенам. И, отражая огонь, красным вспыхнули глаза упыря. Сверкнули клыки, острые и тонкие. Страшные. На красивом человеческом лице — нечеловеческий и не звериный оскал.

— Все нормально, — сказал Мартин, подходя ближе. — Лэа сожжет трупы. Нам надо отсюда убираться, скоро рассвет. Ты идти можешь?

Мог бы — не сидел бы, забившись в темный угол. Вампир перед рассветом найдет убежище, даже если ему отрежут голову, и он вообще ничего не будет соображать. Занозе, чтоб добраться до таверны, до своего номера, до спасения от солнца, оставалось-то всего ничего. Дойти до конца улицы и пересечь рыночную площадь. Успел бы сто раз, даже если б еле двигался.

— Понятно, — Мартин наклонился к нему, чтоб поднять на руки, — сейчас портал откроем…

И инстинктивно отдернулся от лязгнувших рядом с лицом клыков. Едва успел отскочить от когтей, полоснувших воздух там, где только что была его рука. Длинные когти… Белые. Со следами черного лака на остриях.

— Ты охренел?! — рявкнул Мартин.

— Не тр-рогай меня! — забиться в стену еще сильнее было невозможно, так что Заноза, наверное, решил в нее врасти, или продавить спиной и оказаться внутри дома. — Не прикас-с-сайся!

Ох-хо, ну, если дошло до рычания и шипения, значит, дело и вправду плохо. Где-то на подходе кафарх, а с ним не договоришься.

— Ладно, ладно, — Мартин отошел на пару шагов, — я просто открою портал.

— Тащи его в Москву, — скомандовала Лэа, врываясь под арку с охваченной пламенем улицы. — Ему крови нужна цистерна. С твоих шлюх как раз столько наберется.

Мартин не стал спрашивать, о каких шлюхах речь. Во-первых, понял. Во-вторых, сейчас он точно не собирался давать Лэа повод для скандала. Молча кивнул, достал телефон и набрал Зуэля.

— Привет. Мне нужны все девчонки, которые сейчас не заняты. Предупреди их, что клиент особенный. За особые деньги.

— Прямо сейчас? — уточнил Зуэль.

— Прямо сейчас.

— Твоя комната всегда свободна, но девушек всего четверо.

— Мит перз… — Мартин выдохнул и все остальные слова произнес про себя, — ок, Зуэль, комната нужна к полудню. В полдень у тебя свободны вообще все.

— И даже больше, — отозвался Зуэль с облегчением в голосе, — в полдень все официантки твои, только скажи. Парни нужны?

Мартин задумался на секунду. Цистерна крови? На цистерну не набиралось даже вместе с официантками, но, может, Лэа преувеличивала? А судя по реакции Занозы на попытку к нему прикоснуться, парней он не одобрит. Ну, просто никак не одобрит.

— Нет. Только девушки.

— Все будет, Мартин. Приходи.

Полдень в Москве. Шесть секунд на портал. От трупов на улице остался только пепел — пламя, разожженное Лэа, испепелило все, даже кости. Пепел подхватило предрассветным ветром, и так же взметнулись, закрутились миры в воображении Мартина. Каждая мельчайшая частица — вселенная. Вечная, бесконечная, никак не связанная с другими. Потому что нет никаких других. Каждый мир — единственный.

Вот он, тот самый. Галактики, созвездия, звезды, планеты, смена ночи и дня, река времени, по которой можно идти в любую сторону.

Нужен полдень. Полдень в Москве.

Занозу окружило яркое свечение портала, и Мартин шагнул в этот круг, чтоб оказаться на Земле вместе с упырем.

— Лэа, ты идешь?

— В «Нандо»? Да нафиг мне сдались стая шлюх и черномазый педик? Как только накормишь Занозу, сразу назад, понятно? Мы еще…

Остальное Мартин не услышал. Портал открылся, предутренний полумрак сменился глухой темнотой. Полдень-то полдень, конечно, но портал Мартин открывал в ванную своей комнаты в «Нандо». Оно и к лучшему, что темно. Слишком уж у Зуэля своеобразные представления об интерьерах. Нервному, вооруженному вампиру лучше без подготовки вокруг не смотреть.

«Домати», система домашнего контроля, откликнулась на сигнал его телефона, и на стене подсветился сенсорный пульт управления. Мартин первым делом затемнил окна, не удовольствовавшись этим, опустил еще и портьеры. Содрогнулся, вспомнив, как они выглядят, но решил, что в данный момент физическое здоровье Занозы важнее психического. Теперь из ванной можно было выходить. И вытаскивать разъяренного упыря, между прочим. Как бы так об него не оцарапаться?

— Это бедлам или бордель? — прошелестело из-под ног.

— По вечерам — бордель. Но сейчас полдень, — приоткрыв дверь, Мартин убедился, что темнота в комнате рассеивается лишь розовато-золотым светом напольных ламп, — ты тут что-то видишь, что ли?

— Я как сова, — голос у Занозы был какой-то умирающий, — ни хрена не вижу, когда светло, зато в темноте — как днем.

Он снова замолчал. Мертвый вампир, мит перз, не дышит, вообще никаких звуков не издает. Как понять, он в сознании или все, вырубился? И, вообще, как узнать, бывают ли вампиры без сознания?

— Пойдем в комнату, — Мартин наклонился к светлому пятну, рассудив, что это беловолосая макушка, — давай я тебе помогу.

— Давай ты не будешь меня трогать, — очень вежливо и все так же тихо откликнулся упырь. И через долгую-долгую минуту, прошедшую в полной тишине, которая так напрягала Мартина, заговорил снова: — ладно… я, по ходу, вообще двигаться не могу.

У Мартина к Занозе было даже больше вопросов, чем у Лэа к нему самому. Но главным сейчас казался вопрос: «кто это был?» Не потому даже, что противоестественно видеть неугомонного и неукротимого упыря в таком состоянии, а потому, что у Занозы на Тарвуде не было врагов. Уже были друзья, или, по крайней мере, приятели — с его-то обаянием заводить друзей, плевое дело, — но врагов не было. Никому он не успел перейти дорогу, ни с кем не зацепился, никаких правил не нарушил, ни гласных, ни подразумеваемых по умолчанию. Так почему тогда? Или он сам, оголодав, не справился с кафархом, и тот набросился на первых же попавшихся живых?

На двенадцать вооруженных человек? В Ларенхейде? Глухой ночью?

Мартин поднял Занозу на руки. Тот закостенел, легкий, весь какой-то твердый и колючий. Поневоле вспомнился прошивший его арбалетный болт — показалось, что под плащом сплошь острая сталь.

Пять шагов до кровати. Бордель это или дурдом? Закономерный вопрос, если оглядеться. Кругом резное дерево, искусственное, но неотличимое от настоящего; бесы лыбятся с подлокотников кресел, лезут по ножкам столов, пляшут на портьерах; от них не отстают суккубы, а тех домогаются все представители животного мира, каких только смог вспомнить Зуэль, когда заказывал этот интерьер. Некоторые домогаются вполне успешно. И все — с большой фантазией.

Про ванную Мартин даже думать не хотел. Что бы там Заноза ни увидел, лучше ему было поскорее об этом забыть.

Упырь, маленький и бледный, на огромной кровати показался еще мельче. Зато в полумраке не видно было огромной раны на груди, а теплое освещение почти вернуло серой коже аристократическую белизну. Мартин отступил на шаг, окинул Занозу взглядом и решил, что сойдет. Девчонки ничего толком не увидят, а значит и не испугаются.

— Я не знаю точно, сколько тебе нужно крови, знаю, что много. Ты можешь сказать, сколько это в людях?

Заноза издал какой-то звук… Мартин не сразу понял, потому что не сразу поверил, но, да, ему не послышалось — упырь рассмеялся. И стало ясно, почему он говорил так тихо. Помирать Заноза и не думал, он всего-навсего не мог набрать в остатки легких достаточно воздуха, чтобы двигались голосовые связки.

— В людях… минимум десять, максимум — двадцать, — еще один шипящий смешок. — Пожалуй, мне нравится иметь дело с демонами.

Двадцать девушек? Десять-то в «Нандо» набралось бы и без официанток. Насчет двадцати Мартин уверен не был. Но их будет больше десяти, это точно, а значит Занозе хватит.

— Ты их сможешь… заколдовать? Или как это называется?

— Зачаровать? Да.

— Для этого кровь не нужна?

— Только личное обаяние, — широкую улыбку не портили даже четыре острых клыка, — этого добра навалом.

— Ты только что привнес новый смысл в понятие «сердцеед», — пробормотал Мартин. — Я пойду. Буду внизу, в баре. Позвони, когда закончишь.

— Не-не-не, — кажется, Заноза сделал попытку помотать головой, — есть у тебя оружие?

— Ножи.

— Нет. Нормальное. Scheiße… возьми у меня пистолет… — пауза, необходимая, чтобы сделать вдох затянулась. Чтобы продолжить, упырю нужен был не только воздух, но и некая толика решимости. — В кобуре. Запасные обоймы в кармане плаща. Давай, — он зажмурился, — пока я тебя убить не могу.

Мартин знал, что гаптофобия[65] не появляется на пустом месте, и причины ее почти всегда крайне неприятны. Знал, что нет в них ничего смешного. Но Заноза, с этими своими угрозами, был как растопырившийся котенок, который прижал уши и машет когтистой лапой на собственную тень или отражение в зеркале.

Сейчас лучше смеяться над ним, чем принимать всерьез. Потому что если всерьез, то можно ведь и разозлиться. А если подумать о том, что убивать-то он и правда умеет, и что котенок совсем не домашний, разозлиться можно по-настоящему.

Мартин осторожно, стараясь не коснуться раны, отвел в сторону изодранную полу плаща. Вытянул из кобуры один из «Аспидов». Снова посмотрел на зажмурившегося Занозу. Тот приоткрыл один глаз.

Нет, нельзя на него злиться. Даже если захочешь — не получится.

— Будь здесь, — сказал Заноза, — следи за мной. «Поцелуй» не должен быть дольше двух секунд. На третьей — стреляй. Три коротких очереди. Это двенадцать пуль. Мне сейчас меньше нужно, но лучше перестраховаться. Передвинь там слева переключатель, он у меня на одиночных. И не отходи далеко. Стрелять нужно в голову. Промахнешься — попадешь в девушку. Это плохо.

Нет. Не смешной упырь. Страшный, голодный, и больной на всю башку. Ничего в нем нет смешного. «Пожалуй, мне нравится иметь дело с демонами». Он не сомневался, что Мартин будет стрелять. Отказывал ему в любых человеческих чувствах? Ага, так и есть. И было бы бессовестным враньем сказать, что Мартину это не понравилось.

Уверенность Занозы в том, что он выстрелит, была ближе всего к тому, что Мартин мог назвать доверием. И он уже очень, очень много лет не встречал никого, кто доверял бы ему настолько.

Ему не пришлось стрелять. И хорошо. Потому что две секунды — это очень небольшой промежуток времени. Чтобы отслеживать его, чтобы успеть отреагировать и уже на третьей секунде нажать на спусковой крючок, нужны внимание и сосредоточенность. А то, что происходило с девушками, то, что делал с ними Заноза, поглощало целиком.

Все-таки, Мартин был демоном, и пусть Эрте заблокировал его способность напрямую воспринимать чужие эмоции, он не разучился от этого смотреть и видеть. Да Кот и не ставил такой цели. Блок был создан для защиты от ментальных воздействий, таких, например, как занозовские дайны обаяния, а не для того, чтобы Мартин перестал понимать людей.

Правда, Мартин их все равно не понимал. Особенно женщин. Нет, не этих, не девушек из «Нандо», которых Лэа всех без разбору считала проститутками, а, вообще. Разных.

С этими как раз было несложно.

Мартин думал, надо будет что-то объяснять. Потому что он, во-первых, хоть и спал раньше, до женитьбы, с некоторыми из этих девчонок, но с одной-двумя, не со всеми же сразу. А, во-вторых, всегда был один. И… ну, без пистолета, все-таки. Да, к тому же, не хотелось приобрести в «Нандо» репутацию парня, который любит смотреть, а не участвовать. Демоны любят смотреть, для демонов это нормально, а для людей уже не очень. Мартин так думал. Он знал, что для девчонок укус не будет ни укусом, ни «поцелуем», что бы там упырь под этим ни подразумевал. Для людей отдать кровь вампиру — это всегда секс. Нужен не один раз, и не два, чтобы понять, что тебя кусают а не трахают. В сказках правда открывается на третий раз, а как оно в реальности, неизвестно, может, вообще никогда. Короче, быть наблюдателем при таких обстоятельствах как-то, блин… неловко. И Мартин все еще придумывал, что сказать, когда первая из девчонок, Альбина, вошла в дверь.

Альбинка его знала получше многих. Она отлично танцевала, к тому же, училась на ювелира, так что им всегда было чем заняться и о чем поговорить. И что? Сейчас она ограничилась коротким: «привет, Мартин!» И ни полсловечка больше. Как вперилась взглядом в Занозу, так обо всем на свете и забыла. Это дайны, точно дайны, никто не может быть сам по себе настолько обаятельным, чтоб у девушек с одного взгляда выключались и инстинкт самосохранения, и любопытство, и чувство реальности. Альбинка вновь коротко посмотрела на Мартина, но только для того, чтоб послать ему улыбку. Такую, типа, да-да, рада видеть, но не до тебя сейчас.

Мартин терпеть не мог эти улыбки, потому что не привык к такому.

Нет, не поэтому.

А потому, что это была улыбка Лэа. Иногда. Чаще, чем хотелось бы. Ему вообще никогда не хотелось, чтоб Лэа улыбалась ему так. И если когда-нибудь причиной такой улыбки станет Заноза, он… Что? Убьет упыря? Или собственную жену?

Тэшер штез, а ведь Кот мог утащить Занозу из родного мира как раз для этого. Чтобы избавить Мартина от Лэа. Многоходовки демонов с пророческим даром невозможно просчитать даже тому, у кого кроме эмоций есть еще и мозги. Или тому, у кого эмоций нет вообще, один только мозг, работающий на полных оборотах. Мартину тут ловить было нечего.

Обдумать бессмысленность обдумывания действий Эрте он не успел. Альбинка подошла к ним, к Занозе.

— Дай руку, — велел ей упырь.

Не очень-то любезно, прямо сказать, не образец галантности, а обаяния в его словах было не больше, чем в командах сержанта на плацу. Но судя по лицу Альбинки, ей в жизни ничего лучше не говорили. Она медленно поднесла руку к губам Занозы, как догадалась-то, что именно это нужно сделать? И упырь поцеловал ее запястье, внутреннюю сторону. Так целуют руку любовнице, заявляют право собственности, обещают близость, запретную и сладкую.

Взгляд девушки, ее лицо, румянец, сорвавшийся с губ короткий вздох…

Заноза сделал что-то, что бывает только между влюбленными. Не секс, нет. И то, что Альбинка переживала сейчас, было чем-то другим, чем-то, возможным только тогда, когда двое по-настоящему любят друг друга. По-настоящему. Как в сказках. Наяву не бывает такой любви.

А Мартин пожелал себе ведро ледяной воды на голову. А лучше не ведро, а целый ледяной душ. Он тысячу раз поблагодарил Кота за то, что перестал быть эмпатом. Хотелось сбежать из комнаты. Хотелось выстрелить в Занозу. Хотелось остаться здесь и смотреть, и видеть снова и снова. Этих девчонок, их лица, мгновенное осознание счастья, и такое же счастливое беспамятство потом, когда на подгибающихся ногах они уходили за дверь.

Он не смог бы вести отсчет долбаных секунд. Заноза доверил ему жизни девушек, но случись что, и Мартин не оправдал бы доверия. Да и плевать! Что такое жизнь по сравнению с тем подарком, который они получали, когда клыки прокусывали их вены? Кто из них отказался бы умереть прямо сейчас? И что же такое вампиры? Их дайны, их проклятие, их бессмертие, их стремление к смерти и ужас перед ней — кажется, что все это побочный эффект, блестки и мусор, случайно приставшие к основе. А основа — вот она. Способность дарить любовь. Подлинную. Прекрасную.

И быстротечную.

Истинная любовь. Две секунды «поцелуя». Если этот мир и правда создал какой-то бог, то у него демоническое чувство юмора.

Зуэль не подвел. Двадцать три девчонки, одна другой симпатичнее, и танцовщицы, и официантки, и стриптизерши, и даже стажерка из бара, которая, вообще-то, собиралась работать в другом месте, а к бармену «Нандо» напросилась на пару недель в обучение. «Нандо» славился коктейлями, этого не отнимешь. Как и многого другого.

О чем они между собой потом говорили, и говорили ли, вообще, Мартин не знал, хотя послушать не отказался бы. А он сам, когда за последней девушкой закрылась дверь, задвинул шпингалет — образцово-непристойный шпингалет, это уж само собой — и развернулся к Занозе.

— Ну, и как ты?

Тот пожал плечами. Встал с постели. Поднял с покрывала арбалетный болт. Чистенький, без следа крови.

— Спасибо.

— Обращайся, — Мартин подошел, отдал пистолет, — тебе надо в душ, переодеться, а потом выпить что-нибудь.

— Я твоего душа боюсь, — Заноза ухмыльнулся, правда, почти сразу ухмылка превратилась в улыбку. — Честно, спасибо. Но, Ма-аррртин, — голос у него стал мурлыкающим, а взгляд кошачьим, — это твоя комната?

— Я тут не работаю! — тут же отрезал Мартин. И, увидев изумление в синих глазах, продолжил раньше, чем упырь успел задать новый вопрос: — да, я тут танцевал. Но это не то, что ты думаешь!

Заноза заморгал.

Мартин подумал, что, кажется, он поторопился. Снова. С ответами на вопросы, которых не только не задавали, но даже и не собирались задавать.

— Я-а-а ничего и не думал, — Заноза сунул «Аспид» в кобуру, улыбка из кошачьей стала крокодильей. Точнее… как вот если бы бывали чеширские аллигаторы, они бы как раз так улыбались, — ты тут танцевал? Ты умеешь танцевать, Мартин? Да еще и так, как я мог бы подумать, хоть я ничего и не думал? Правда?

— В душ! — Мартин распахнул шкаф, выдернул оттуда первые попавшиеся под руку шмотки и швырнул в упыря, — быстро! Молча!

Заноза хмыкнул. Повел плечами и плащ тяжело соскользнул на пол.

Молча, как и было велено, упырь развернулся и направился в ванную. Живописные лохмотья, в которые превратились его футболка и рубашка выглядели изыском от кутюр, шевелюра сияла, как нимб. Заноза казался принцем в изгнании, и шел, не иначе, топиться.

— Ладно, — сердце Мартина было не каменным, даже не железным, — я потом расскажу. Вернешься, пойдем в бар, там и расскажу. Не знаю, как тебе, а мне точно выпить надо. Если хочешь, я тебя и с Зуэлем познакомлю.

— Хочу, — упырь одарил его довольной улыбкой, — знаешь, чувак, может, дайны на тебя и не действуют, но я и без дайнов мегакрут, ага?

Глядя в закрывшуюся дверь ванной комнаты, в расписанную неприличными картинками дверь ванной комнаты, Мартин жалел, что отдал пистолет, внушал себе, что это у Занозы такой аутотренинг и не мог понять, почему же он не злится на засранца.

Злиться почему-то и не хотелось.

Вернулся Заноза в настроении чуть менее радужном, тихо фыркая, будто нанюхался чего-то едкого. С его обонянием, гель для душа, пожалуй, и правда мог оказаться резковатым. А Мартин с удивлением выяснил, что, оказывается, у грозного и опасного упыря волосы вьются мелким бесом. Сколько же усилий и средств для укладки нужно Занозе, чтоб скрывать этот факт?! А, с другой стороны, куда деваться? С такими белыми ангельскими кудряшками в нем ни на цур ни грозности, ни опасности? В таком виде ни стрелять, ни рычать нельзя, только сахарную вату рекламировать.

Главное вслух над упырякой не ржать, а то ведь пристрелит, и кудряшки не помешают.

Зато Заноза был чистым и одет не в рванину. Оказалось, что у них один размер — мартиновские шмотки сидели как родные. И хорошо, что сходились вкусы в одежде. Или предпочтения. Вкус — это для всяких там смокингов, а футболки и джинсы, они все одинаковые. То есть, в шкафу у Мартина они все были одинаковые — черные. В шкафу у Занозы, наверное, тоже. Где-нибудь там, где у него был шкаф с одеждой побольше, чем несколько полок в номере тарвудской таверны.

Правда, Мартин чаще надевал кроссовки, чем ботинки. И ни за что не стал бы носить кожаный плащ. Он длинный, неудобный, полы путаются в ногах, да и тяжелый к тому же.

Кстати, о плаще… этот уже не спасти, спасать там нечего.

Заноза поднял его с пола, посмотрел на свет сквозь оставленную болтом дыру. Погладил заляпанную грязью черную кожу. Вытащил из карманов пару обойм к «Аспидам» и выгреб браслеты, которые тут же начал надевать. Один за другим.

Зачем их столько?

А зачем столько колец и сережек? У каждой зверушки свои побрякушки.

— Плащ новый нужен, — сказал Мартин. — Ну, или… в принципе, можно попробовать починить этот. Но без магии не получится.

— Пфф… — сказал Заноза.

— Починить? — понял Мартин.

— Это сложно?

— Технически, да, довольно сложно, но подарки лучше чинить, а не выкидывать. Ты же новый плащ не хочешь не потому, что этот особенный, а потому, что тебе его подарили?

— Хасан подарил.

Заноза помолчал. Застегнул крепление последнего браслета и посмотрел на Мартина.

— Он мне сначала подарил один. Такой же. Взамен предыдущего. Такого же. Но тот был не дареный, а так, купленный. Я его двадцать восемь лет носил, тот, прежний, пока вконец не угробил. То есть, Хасан решил, что я его вконец угробил, и подарил другой. А потом он улетел в Белград. Мне не сказал, у меня в Европе проблемы, так что… Короче, он решил, что лучше не говорить. И я его там искал, — Заноза вытащил из кармана мятую пачку «Житана», оставалось только удивляться, как сигареты у него остаются целыми, — это девяносто пятый год был. Прошлого века. Война, всякое такое. Я попал под взрыв склада боеприпасов. Кто, на хрен, знал, что это склад боеприпасов? Он и взорвался-то случайно. Ну, почти. Меня осколком к стене прибило, до земли не достать, еле отцепился, блин. Лэптоп угробил. Дыра была… — упырь сунул сигарету в зубы и показал руками размер дыры. Получилось что-то поменьше дыни, побольше грейпфрута, — и во мне, и в плаще. А плащу, считай, года нет. И подарок, к тому же. Scheiße, я этот несчастный город перевернул за ночь, другой плащ искал. Думал, Хасан меня увидит, спросит — где, блин? И что я скажу? Просрал?

— Нашел? — Мартин не понимал, в чем проблема. Подарок есть подарок, в конце концов. И если тебе что-то подарили, а оно потерялось, сломалось или испортилось, это твое личное дело, а никак не дарителя. Ты, вообще, можешь подарок выкинуть. Он твой, делай с ним, что хочешь.

— Нет. Наврал ему назавтра, что плащ дома оставил, типа, так полетел, типа, подумал, война же, мало ли что случиться может. Порвется где-нибудь. Ну, ясное дело, он тут же понял, что все уже случилось, и плащу хана.

О! В этом Мартин тут же опознал себя. Он сам, пытаясь врать, каким-то образом всегда выбалтывал правду. Со стороны это, оказывается, выглядело очень просто и очень глупо. Но на себя со стороны не посмотришь, на чужих ошибках врать не научишься.

— Домой вернулись, он мне подарил этот, — Заноза протянул пачку Мартину. — Тринадцать лет уже. И неизвестно, когда он мне теперь подарит новый.

— Так что этот лучше починить, — Мартин кивнул, щелкнул зажигалкой. С любопытством поглядел, как упырь жмурится, прикуривая.

Забавный он, странный, и с ним все еще интересно. А он все еще ждет, что Хасан найдет его. Но как? Если там, в их мире, ничего не знают о других мирах, как обычный вампир может найти Тарвуд? Который не мир даже. Осколок планеты, непредсказуемо мечущийся в Хаосе. Да пусть и необычный вампир, пусть он такой же странный, как Заноза, какая разница?

— Ты обещал рассказать про это место, — напомнил Заноза.

— И выпить, ага. Пойдем. В баре окон нет, насчет солнышка можешь не беспокоиться.

Глава 12

Тени, мудры и стары,

На голубом асфальте

Вторят движеньям пары,

Их отливая в смальте…

Двое — почти что дети,

И не следят за ними…

Может быть, кто-то третий

Тени с земли поднимет?

Майк Гуляев

«Нандо» считался местом почти легендарно непристойным. И легендарно дорогим. При том, что цены тут были сравнимы со средними по Москве, в чем-то повыше, в чем-то пониже. Зайти сюда днем, перекусить в кафе или выпить кружку пива в баре можно было без ущерба для среднего же кошелька. А вечером… цены-то оставались прежними, но девочки и мальчики Зуэля выходили танцевать, и тут уже обладателю среднего кошелька ловить было или нечего, или очень недолго. Никто, что характерно, не неволил. Никто не заставлял отдавать танцорам деньги и дарить подарки. Приватные танцы стоили, вообще, заоблачно, и, казалось, Зуэль назначал цены в расчете на то, что посетители покрутят у виска пальцем, скажут, «да вы тут охренели!» и о привате забудут.

Посетители говорили. И «охренели» было еще самым мягким из того, что они говорили. Но деньги отдавали все равно. И за танцы. И за что-нибудь, кроме танцев, в одном из номеров наверху. Зуэль пожимал плечами, мол, каждый сам решает, как сходить с ума. «Нандо» приносил прибыль. Всех все устраивало.

Мартин, всегда интересовавшийся танцами, любыми, просто танцем, как искусством, про «Нандо» был наслышан. Точнее, парень, чье тело он занял, слышал про клуб, хоть сам никогда и не бывал там. Ну, а Мартин… нет, объяснять Занозе, что Мартином Соколовым звали как раз этого парня, самоубийцу, чьи душу и тело захватил демон по имени Нейд Алакран — это слишком сложно. В другой раз как-нибудь. Теперь Мартин — это он. И он, когда узнал про «Нандо», заглянул сюда, как только представился случай. Демонам случаи случайно не представляются, так что Мартин попал в «Нандо» в тот редкий день, когда в клуб пускали только по приглашениям. В такие дни здесь танцевал Зуэль. И его лучшие ученики.

— Альбинка как раз из лучших, — вспомнил Мартин к слову, — та девушка, которая первой к тебе пришла.

Заноза кивнул, мол, принял к сведению.

Зуэль был Мастером. С большой буквы. И знал об этом. Понял, еще пока учился, еще до того, как успел сделать первые серьезные шаги в карьере танцора. По причинам, остававшимся для Мартина загадкой, осознание своей исключительности заставило его забыть о сцене. Люди, они, вообще, разные, а гении еще и долбанутые, это правило без исключений. Зуэль решил, что ему нельзя танцевать на сцене, решил, что нельзя, чтоб его видели слишком многие, и черт знает, что там он еще себе решил. Хотя, судя по действию, которое оказывали на зрителей танцы его учеников, не так уж он был не прав.

И он открыл «Нандо». Влез в долги, в кредиты, но наскреб денег, хватило, чтоб купить дешевую двухэтажную коробку на окраине. Персонал он набирал с бору по сосенке — студентов и просто молодежь, ищущую если не работу, так подработку. Они и были его первыми учениками. К тому времени, когда Мартин, демон, знавший об Искусстве и о танце все, что только могут знать демоны, появился в клубе, «Нандо» уже успел стать легендой.

— И это среди тех, кто самого Зуэля не видел. А он редко танцует, и только для своих. Для тех, чьи мозги не жалко, — Мартин ухмыльнулся. — Был бы он демоном, я б решил, что он души вынимает, веришь?

— А он точно не демон? — Заноза, напившийся крови, спокойный за судьбу плаща, довольный отсутствием окон в баре и наличием здесь бурбона (последнее стало для Мартина приятным открытием), готов был принять любой ответ.

Наверное.

Мартин предпочел не проверять, и сказал правду:

— Он человек. Гениальный. Хоть и не сказать, что очень умный. Но он знает, что я — демон. Когда шеф выяснил, что я тут бываю… и что даже пару раз танцевал… В те дни! — уточнил Мартин быстро, — когда тут все свои, и все лучшие. Просто, это… танцевать с тем, кто умеет, с той же Альбинкой, или с Иссой, или с Оксанкой, их так-то немного, лучших учениц. Заноза, это как на ножах драться с тем, кто умеет. Почти такой же кайф. Я не знаю, как тебе объяснить. Может, как перестрелка с еще одним таким же стрелком, как ты?

Заноза пожал плечами:

— Я люблю драться. И танцевать. И стрелять. Я тебя понял, не напрягайся. Что твой шеф? Уволил тебя, и ты устроился сюда работать?

— Почти угадал. Меня сюда внедрили. Считалось, что «Нандо» — одна из точек сбыта кутамары.

— Дурь?

— Да, только кибердековая. Включаешь, смотришь, крышу сносит, потом необратимые изменения психики, потом — всё.

— И ты доказал, что в «Нандо» своей дури хватает, посторонней им не надо?

— Я их отбил у сбытчиков. Ну… вышло так, — Мартин вздохнул. Хвастаться он не любил, а получалось, что хвастается. — Убил всех просто. Сначала здешних, московских, а потом по всему каналу прошел, до изготовителей, и там тоже всех убил.

— То есть… — Заноза приподнял бровь, — слова «убил всех просто», это не русская идиома, означающая, поразил в самое сердце, а нормальное английское: «allhaskilled»? Радикально. У нас с Турком пока не получилось. Всех.

Кажется, по поводу того, что он слишком много хвастается, Мартин мог не переживать. С точки зрения Занозы массовые убийства были не поводом для гордости, а необходимостью. С точки зрения его Хасана, видимо, тоже. Интересная у них там жизнь, в Лос-Анжелесе. Почти такая же интересная, как в Москве.

— И с тех пор Зуэль знает, что ты демон?

— Ну, да. Как-то так вышло. Он догадался. Не знаю, может, люди меньше убивают?

— Люди убивают не так, Мартин, — прозвучал рядом резкий, немного каркающий голос Зуэля. — Я вас не подслушивал, но кое-что, все же, услышал. И раз при твоем юном друге можно говорить откровенно, — темнокожий танцор чуть поклонился Занозе, — я скажу откровенно. Люди не рвут других людей на куски вот такенными когтями, — он показал какими, на максимальную длину разведя большой и указательный пальцы.

Пальцы у Зуэля были длинные, и заявленный размер впечатлил даже Мартина. Он у себя таких когтей не помнил.

— В результате меня на полгода сняли с оперативной работы, — сказал Мартин.

Заноза прикинул, что в его мире сделали бы с сотрудником госбезопасности за убийство нескольких десятков человек. Сделать могли разное — в зависимости от количества свидетелей убийства. В случае Мартина, похоже, свидетель был всего один, да и тот не спешил о себе заявить. Так что и Мартин был в порядке, подумаешь, поработал полгода в кабинете, и с Зуэлем ничего смертельного не произошло.

Хотя, высоченный и невероятно худой негр сам походил на смерть. Запавшие щеки, крючковатый нос, огромные глаза со сверкающими белками — это не просто смерть, а какая-то особо страшная. Но так выглядели многие танцоры. Если изнурять себя репетициями, ни черта не жрать, много пить и все время нервничать, поневоле превратишься в страшилище. На сцене эти люди преображались, а вне сцены, вроде как, и не жили.

А, вообще, угораздило, конечно. Мартин, значит, федерал? Еще и из отделения по борьбе с наркотиками? Пофиг, что кибернетическими. Дурь, она всегда дурь, хоть на нее смотри, хоть жри, хоть в вены коли. А с виду нормальный же парень. Интересно, сколько демонов состоит на службе у федералов, в том мире, в родном? И ведут ли они между собой демонические войны за свои демонические интересы, используя людей как игровые фишки? Борьба за души между ФБР и ФСБ? Или, того веселее, между АНБ и ЦРУ? В России-то точно все между собой перегрызлись.

— В результате, Мартин всегда может найти в «Нандо» и приют, и работу, — добавил Зуэль.

— Спасибо, конечно, — пробормотал Мартин с большим сомнением, — но если мне понадобится работа, я лучше открою частное детективное агентство.

Учитывая, чем славен «Нандо», Заноза бы тоже засомневался. И тоже предпочел бы частное детективное агентство.

Он подумал про «Турецкую крепость» и настроение стремительно начало портиться.

Хасан не звал его туда. За тринадцать лет ни разу не предложил там работать, даже ни разу не попросил помочь в чем-нибудь. Оказавшись в Алаатире, они вдвоем заручились поддержкой тийрмастера, вдвоем расчищали себе место для обитания, вдвоем объясняли всем, кто заслуживал объяснений, кто они, что они могут, и почему их можно бояться, можно уважать, но нельзя с ними ссориться. Да хрен ли там, они охотились вместе! И этого, последнего, было более чем достаточно. Но Заноза не мог понять, хоть дерись, хоть убей его снова, почему Турок не предлагает ему работать на «Крепость».

Кто лучше? Да никого! Во всем мире никого лучше не найти.

— Слишком хорош, — только и сказал Хасан, когда Заноза однажды потребовал объяснить, чем не угодил. — И так тоже бывает.

Нет. Заноза знал, что так не бывает. Нельзя быть слишком хорошим, можно быть или лучшим или не лучшим. И если тебе достался кто-то, лучше кого нет, нельзя от него отказываться. Хасан не звал его работать в «Турецкой крепости» по той же причине, по которой не принимал слишком дорогие, по его мнению, подарки. А Заноза не мог этого понять, так же, как не понимал отказы от подарков. Для Хасана ничего не могло быть слишком хорошо или слишком дорого. Зато могло быть недостаточно хорошо. Могло быть плохо. Быть самым лучшим и быть при этом недостаточно хорошим — кто на такое способен? Ну, разумеется, Заноза. Ходячий калейдоскоп психозов и комплексов, который каждую ночь открывает в себе что-нибудь новое.

Он решил, в конце концов, что Турку нужно хоть что-нибудь только свое. Без него. И успокоился на этом. Потому что такое желание было понятным, и не означало, что он плох, а означало лишь, что его бывает слишком много. Об этом, о том, что его слишком много, Хасан говорил часто, уверенно и иногда даже убедительно. Нет, Заноза все равно не верил, но… «Турецкая крепость» нужна была Хасану, как место, где его нет. Это объяснение было хорошим, потому что все объясняло. Объяснения, объясняющие не все, недостаточно хороши. Зачем они, вообще?

А потом был февраль две тысячи пятого года. И он сорвался в Мексику. И погиб там. Даже не помнил как. Каждый раз память подсовывала что-нибудь другое.

Он сгорел на солнце, не успев закопаться в темную нору — сумев не закопаться, так правильнее. А может, его разорвала на куски стая бродячих упырей. Зашибись у них получился ужин — такие мертвяки как он нечасто становятся закуской оборзевшего молодняка, скорее уж, такие мертвяки как он сами любят иногда закусить молодым вампиром. А то и двумя, это как пойдет. Или, может быть, его нашли венаторы. Такое случалось время от времени: они искали-искали-искали, и иногда находили. И в этот раз он не вышел из боя победителем.

Но что бы Заноза ни помнил, он знал, что ничего этого не было. Он не смог дождаться рассвета — он испугался, и дальше действовал инстинктивно, а когда мозги отключаются, он способен спрятаться от солнца даже там, где спрятаться, вроде бы, негде. И бродячая стая прокляла тот день, когда решила поохотиться на упыря-одиночку — те из них, кто не превратился в пыль, стали его ужином. И от них, в конце концов, тоже не осталось ничего кроме праха. И он не попался венаторам — это они попались ему. Он выстелил охотниками улочку в каком-то несчастном городишке, и обезглавил каждое тело. Чтобы наверняка.

Ничего он не может нормально сделать. Даже когда решил, что пора завязывать с вечностью, это все равно закончилось тем, что с вечностью завязали другие. То ли это невезение, то ли раздолбайство.

Он вернулся домой, и Турок отфигачил его, как… да как неизвестно кого. Наверное, никого так никогда не били. Из живых уж точно. Живым таких люлей в десять раз меньше надо, чтоб помереть. Но, честное слово, стоило получить в десять раз больше, чем он получил, потому что Хасан сказал:

— У меня есть для тебя работа в «Крепости». Хоть под присмотром будешь. Придурок несчастный.

Он, правда, добавил еще: «и чтобы больше никаких твоих баб в этом городе». И так оно и вышло — Мисато Заноза услал в Юнгбладтир, а Эшива предпочла сама перебраться в пригороды. Но пригороды, это все равно, что город. А Мисато… ну, что Мисато? Оставалось надеяться, что Рональду нравятся разговаривающие матом японские тинейджеры. За три года он еще ни разу не пожаловался. Правда, Заноза все равно считал, что в долгу перед ним. И, скорее всего, Рональд об этом прекрасно знал.

— …как демону и положено, — голос Зуэля выдернул из раздумий. Не голос — воронье карканье. В самый раз к жуткой, черной роже. — Это же демоны изобрели танцы. Ангелы придумали музыку, а демоны придумали танцевать под нее. Вот Мартин и танцует так, будто он и есть и музыка, и танец. Я сто раз ему говорил, чтоб он бросал свою глупую работу и приходил в «Нандо» учить детей.

— А ничего, что эти твои «дети» не только танцуют, а еще и в борделе работают? — Мартин фыркнул.

— Учеба у демона пошла бы им на пользу во всех смыслах, — невозмутимо ответствовал Зуэль, — секс тоже вы придумали. Не ангелы же.

— Ты что христианин? — спросил Заноза, который за четырнадцать лет так привык к Блэкингу, что теперь всех чернокожих априори считал язычниками. Тем более что Зуэль, как и Блэкинг, отлично говорил по-французски.

— Был бы православным, если бы был верующим. Я же коренной москвич. В отличие от некоторых, — Зуэль нарочито-высокомерно взглянул на Мартина. — У кого-то в Москву приехали родители, а наш род поселился здесь еще в двадцатом веке.

— А сейчас... какой?

Ну, трындец вопросик. Лучше и не придумать в начале-то знакомства. Хотя, может, негр-танцор-коренной-москвич, знающий о демонах, уже ко всему привык и не обращает внимания на такую фигню? Мартин, вон, туда-сюда по времени ходит. Наверное, тоже запутывается иногда. И тоже спрашивает что-нибудь…

Угу. Что-нибудь, это какой нынче год, а не какой нынче век. Дома двадцать первый только начался, а тут? Зуэль сказал про двадцатый так, как говорят про незапамятные времена.

— Двадцать второй, — сказал Мартин. — Я все еще не просек эту фишку, насчет того, когда нужно приехать в Москву, чтобы быть москвичом. Первое поколение, ничего не поделаешь. Может правнуки поймут.

— Пошел бы ко мне работать, я бы тебе быстро все объяснил, — Зуэль умудрился сделать голос не таким резким, — ты перестал бы быть Фальконе и стал настоящим Соколовым, не дожидаясь правнуков.

— Фальконе? — Заноза вспомнил, как Мигель обращался к Мартину «сеньор Халькон». То был испанский, а тут итальянский, — так ты Фальконе?

— Соколов. Родители сменили фамилию. А были Фальконе. Зуэль, — Мартин рассмеялся, — ну, Занозе-то ладно, ему итальянскую фамилию выговорить проще, а ты-то чего все время цепляешься?

— Заманиваю. Обещаю перспективы. Под моим надзором и руководством ты перестанешь чувствовать себя в России чужим, освоишься, приживешься, найдешь нормальных друзей.

— Здесь, что ли?

— Плохая репутация «Нандо» сильно преувеличена. А хорошую сильно преуменьшают. Ничего личного, — Зуэль отвесил Занозе намек на поклон, — я не против демонов, я даже за, но хотелось бы, чтоб у Мартина были друзья, которые знают, в каком они веке. И которым не нужно разом двадцать девушек для… я даже не знаю, для чего. Танцевать они сегодня будут так, что сделают мне состояние, но деньги ведь не главное. Не тогда, когда они уже есть.

— Теперь для тебя главное мое благополучие и ассимиляция в Москве, — Мартин кивнул. — Не тронь Занозу, он не демон. Лучше угости меня еще одной бутылкой вот этого, и дай нам поговорить с глазу на глаз.

— Оставайтесь до вечера, — Зуэль встал из-за стола, — я могу сегодня сделать день по приглашениям. Буду танцевать для вас.

— Спасибо. Останемся? — Мартин глянул на Занозу.

Как будто у него был выбор. Столько услышать об искусстве Зуэля, получить возможность посмотреть, как тот танцует, и отказаться? Нет, так не бывает.

— Останемся. Но Лэа просила тебя вернуться сразу, как только…

— Так я и вернусь. Порталом. В то же утро, из которого ушли. Это-то запросто. Сейчас расскажи мне, кто на тебя напал, и почему?

— Потому, что упырь? — предположил Заноза. Других проступков он за собой не числил.

— А кто знает, что ты упырь? Только Лэа и я.

— Еще Берана. Но она точно ни при чем. На Тарвуде могут водиться венаторы. Не горожане, а приезжие, в Порту до черта приезжих, и среди них до черта очень странных.

Нападение не было случайным, его даже не пытались выдать за случайное. Мартин и сам мог бы решить, что это приезжие, залетные охотники на нечисть — на Тарвуде для них нередко находилась работа — но откуда бы им знать о том, что на острове завелся вампир? И откуда им было знать, когда и где лучше всего ловить этого вампира? А Заноза упомянул Берану. Берану, дочку Мигеля, безбашенную пацанку, которая зналась с босотой из Порта.

— А ей откуда известно? — ту ночь, когда они столкнулись с Бераной в Замковом квартале, Мартин помнил, и как она испугалась Занозу, помнил тоже. Но испугаться парня с клыками и светящимися в темноте глазищами, и испугаться именно вампира — это же разные вещи.

— Я ее укусил. И сделал так, чтоб она об этом помнила.

В голосе упыря не было и тени сожаления. Он не принимал Берану всерьез. Штезаль, да ее и Мартин не принимал всерьез. Девке восемнадцать лет, голова забита чужими подвигами и книжками про пиратов, и годится она со своей головой только на то, чтобы варить кофе да приглядывать по ночам за обеденным залом таверны. То, что шестнадцать лет из восемнадцати Берана не жила, а выживала, значения не имело. Шестнадцатилетний опыт борьбы за жизнь не стоил ломаного медяка по сравнению с тем, что знал и умел тот же Заноза.

Но этой ночью Мартин отправил курьера в таверну, чтобы купить кровь, всю, сколько нашлось в погребах или на кухне, или где там хранил Мигель эти бутылочки. А курьер, любопытный пацан, всегда ошивающийся рядом с дверями «СиД», чтоб быть первым, кого Лэа или Мартин увидят, когда им понадобится отправить кого-нибудь с поручением, притащив кровь поинтересовался, зачем ее так много. Спросил, не собирается ли Мартин что-нибудь праздновать. Да, о Мартине Соколове, о сеньоре Халькон, ходили разговоры, что он еще тот кровопийца. В буквальном смысле слова. Лэа это злило, его забавляло, но курьеру он честно сказал, что кровь не для праздника.

Если разузнать насчет заказа попросила Берана, и если она знала, что Заноза вампир, могла она предположить… или догадаться?.. могла она решить, что кровь нужна ему, чтобы прийти в норму? И что, если крови много, значит, Заноза сильно не в норме?

Маловероятно, чтобы Берана оказалась такой сообразительной, но…

— Маловероятный вариант окажется правдой вернее, чем невероятные, — сказал упырь, в ответ на сбивчивые рассуждения Мартина. — Говоришь, она знается с портовой босотой? Но для босоты эта дюжина была слишком хорошо вооружена, и, — он поморщился, — слишком хорошо владела оружием. Откуда у них деньги на арбалеты и палаши? Не от Бераны же.

— Я не имел в виду нищих, — жаль, что они не могли говорить на каком-нибудь языке, который был бы родным для обоих, — я… не знаю, бандиты для них слово слишком громкое, а шушваль — слишком мелкое. Берана дружна с ними. Мигеля они уважают, и еще как, а за ней, можно сказать, присматривают. Не будь ты вампиром, ей достаточно было бы пожаловаться, что ты ее обидел. Мигель не поверил бы, Мигель уже под чарами, да? А эти — запросто, они с тобой не встречались. Но Берана должна была что-нибудь пообещать, чтобы натравить их на тебя, если рассказала, что ты вампир.

Несколько секунд Заноза размышлял, глядя куда-то сквозь Мартина. Потом кивнул:

— Сходится. Выглядит нелепо, но как рабочий вариант подойдет. Пыль, которая остается от вампира, в моем родном мире стоит бешеных денег. На Тарвуде, наверное, тоже. Если это Берана… — теперь он глянул Мартину в лицо. — Ты знаешь ее? Ты демон. Что скажешь, как она поведет себя, узнав, что отправила на смерть двенадцать человек? И я не зачаровывал Мигеля, никого на Тарвуде. Меня не за чары любят, — он склонил голову набок, улыбнулся, — на тебя же дайны не действуют?

— Ну, и что? — Мартин хмыкнул.

Он понимал «что», но признаться в этом было никак невозможно.

— Ну, и то, что в лоб ты мне сейчас закатать должен, а не морды строить, — улыбка упыря стала лучезарной. Смертоносной. Как солнышко для вампиров.

— Любишь, когда тебя бьют? — Мартин скопировал улыбку. Насколько получилось.

И с изумлением услышал в ответ:

— Не без того.

Вот теперь ему точно захотелось дать упыряке в лоб. Во-первых, чтоб не издевался, во-вторых, чтобы сделать ему приятное. Фигли, не трудно же!

— Я про Берану спросил, — напомнил Заноза раньше, чем он успел определиться, с какой руки бить, — можешь ты предположить, как она отреагирует на исчезновение этой дюжины? Сочтет себя виноватой? Решит, что никогда больше? Или наоборот, испугается так, что… а вот, кстати — что? Она ва-банк пошла. Угробить двенадцать человек — это перебор, тем более нельзя делать это хоть с какой-то периодичностью. Так что повторения не будет, и по поводу Бераны можно не напрягаться.

— Ты сейчас с кем разговаривал? — бить его Мартин передумал, и снова стало интересно, — сам спросил, сам ответил. Спрашивал у меня, да? А отвечал? Тоже мне?

Заноза медленно кивнул.

— Как-то так… Тебя раздражает? Ладно, я знаю, всех раздражает. Дурная привычка. Я ее изживаю уже лет сто. Почти получилось. Но когда задумываюсь — упс.

— Меня не раздражает. Не раздражило. Пока. Если б мне пришлось отвечать, я не знал бы, что сказать. Я от Бераны никак не ждал, что она тебя почти убьет.

— Да хрен там! Если б у меня живая кровь была, если б не на Тарвуде, если б не перед рассветом… — Заноза фыркнул и тихо зашипел.

— Если б болт попал чуть ниже, — продолжил Мартин, то, о чем упырь вспоминать явно не собирался.

— Людям меня не убить! Все равно!

— Ну, да. Ты сам их убил. И мне очень интересно, как ты умудрился?

— Как-как? Двенадцать пуль.

— Не работает это на Тарвуде, — Мартин вздохнул, — не взрывается порох. И не только порох. Гранаты не рвутся. Взрывчатка тоже… в основном. Кроме той, которую делают тарвудские алхимики. Аналог пороха сделать пока не удалось. Над ним, скорее всего, никто и не работает, потому что про огнестрел никто не знает. Никто не знал, — уточнил он, — до нынешней ночи.

— Лэа поэтому так зла? — факту того, что он сделал нечто невозможное, Заноза не удивился ни на секунду, — теперь кто-то может задуматься об огнестрельном оружии, и попробовать создать его на Тарвуде? Но свидетелей не осталось. Даже трупов не осталось.

— Лэа об этом подумает потом. Уже, наверное, подумала. Наверняка. Но не сразу. Сразу она решила, что я, все-таки, притащил на остров что-то огнестрельное; решила, что мне плевать на безопасность Тарвуда; решила, что мне плевать на Тарвуд… — «и на нее», продолжил он уже не вслух, и не для Занозы.

Лэа ревновала его. Ревновала неожиданно, непредсказуемо и необъяснимо. Ревновала даже к Занозе... Хотя Заноза ей самой нравился. Мысль о том, что Мартин мог подарить упырю что-то, угрожающее безопасности острова, означало одновременно и то, что Мартину нет дела до того, что важно для Лэа, и то, что Заноза ему важнее чем то, что для нее важно.

И, пожалуй, еще много разного. Такого, что самому Мартину не пришло бы в голову даже в бреду.

Лэа нельзя было не любить. Невозможно. Именно за это: за непредсказуемость, за непостижимость, за то, что в любой момент от нее можно было ожидать и поцелуя, и удара, и хорошо, если не того и другого вместе. Мартин, вроде бы, знал уже все возможные реакции на все возможные раздражители, он даже иногда угадывал, но по-прежнему не мог понять, что происходит у Лэа в голове. И это завораживало. Он верил, что останется завороженным навсегда. Потому что, если уж ты не смог узнать свою женщину за три года жизни с ней, значит, ты никогда ее не узнаешь.

Иногда Мартин сомневался в том, что это так уж хорошо. Но не сегодня. Кажется.

* * *

— Итак, дитя мое, ты хотела, чтобы Дораб со своими ребятами разделался с вампиром? Ты думала, что Дорабу это под силу? Девочка, ты погубила их, кто же теперь мне поможет?

— Я помогу, сеньора Шиаюн, — выдохнула Берана, всем сердцем желая, чтобы сеньора перестала горевать и печалиться, — я все сделаю! Вы же знаете, я все смогу!

Сеньора Шиаюн прятала лицо под маской, вырезанной из цельного рубина. Ее красота была смертельна и для женщин, и для мужчин. Ее красота сводила с ума. Но когда Берана видела эту маску, переливающуюся, мерцающую темным пламенем, танцующим в каждой грани, она думала, что маска сама по себе должна сводить с ума. Такая красивая! Наверняка, волшебная. Берана не простила бы, не будь маска заколдованной, не умей она еще что-нибудь, кроме как мерцать, и скрывать лицо сеньоры Шиаюн.

Зов привел ее в Северный Ларенхейд, едва рассвело. Но с постели поднял не Зов, а грохот отдаленной стрельбы. Двенадцать выстрелов, слившихся в один. Звук, невозможный на Тарвуде. Берана чуть было не решила, что это гроза, но нет, конечно, она не могла перепутать. Не могла обмануться.

А спустя каких-нибудь четверть часа она услышала Зов. Солнце вставало, спать бы еще да спать, но все равно же не спалось — какой тут сон, когда слышишь выстрелы там, где их нельзя услышать? Кроме того, Зову противиться нельзя. Можно не пойти — сеньора Шиаюн приглашает, а не тащит силой, — но отказ обижает ее. А обижать сеньору… эту сеньору, было себе дороже. Берана мало чего боялась, однако она помнила, как ее грызла совесть, когда, однажды, отговорившись делами в таверне — Мигель и Ана зашивались, оставить их было бы совсем некрасиво — она не пошла на Зов. Повторения не хотелось. Никогда больше не хотелось услышать укор в голосе сеньоры Шиаюн. Увидеть сожаление в ее золотых глазах.

Так что, едва услышав, что та хочет видеть ее, Берана опоясалась ремнем с ножнами, схватила сабо и, стараясь не шуметь, выбралась из окна на крышу пристройки. Зов пришел из Ларенхейда, оттуда же, где была стрельба, и сопоставить одно с другим смогла бы даже сеньора Лэа, у которой с головой ну очень трудно. Неужели стреляла сеньора Шиаюн?

Это была такая нелепая мысль, дурацкая. Но если с утра происходит что-то невозможное, то и продолжаться утро должно чем-нибудь невозможным.

Так и вышло. В смысле, утро продолжилось… чепухой, ужасной и нелепой. Сеньора Шиаюн, конечно же, ни в кого не стреляла, ее нежные, белые руки никогда не держали оружия. Но сеньора Шиаюн очень хотела, чтобы Берана поближе узнала того, кто стрелял. Вампира. Этого… вампира. И сеньора Шиаюн сказала, что он убил Дораба. И всех парней Дораба тоже. Двенадцать человек.

Берана слышала с утра двенадцать выстрелов.

По одной пуле на каждого из парней. Так просто.

А она спокойно спала. Знала про кровь, знала, что вампир будет слабым, и что он пойдет из «СиД» в таверну уже под утро, слишком занятый мыслями о солнце и слишком голодный, чтобы его нельзя было застать врасплох. Это у Дораба все должно было выйти просто. Арбалетный болт в сердце вампира, а дальше — добивать. Отрезать голову, сжечь тело, собрать пепел. С первого раза прямо в сердце, конечно, можно не попасть. Но парни должны были нашпиговать упыря болтами, как апельсиновый помандер гвоздикой[66]. Их же было двенадцать. Двенадцать!

Двенадцать выстрелов. Господи, спаси их души! Как бы они ни жили, Господи, они погибли, выполняя благое дело! Святая Тереза, помолись за них! И за свою Берану. Потому что сеньора Шиаюн хочет… отдать ее вампиру?

А сеньоре Шиаюн нельзя отказать.

— Но как мне… что мне сделать, чтобы он… понимаете, он уже укусил меня, — Берана передернула плечами, но чувствовала она не отвращение, чувствовала она тепло, и сладкие мурашки по коже. — Я ему больше не интересна.

— Почему ты так решила? — к облегчению Бераны в печальном голосе сеньоры Шиаюн послышался намек на улыбку.

— Потому что больше он не… да он, вообще, больше на меня не смотрел!

— А тебе хотелось бы, чтоб он смотрел на тебя?

— Нет! — она замотала головой, — нет-нет-нет! Я его ненавижу!

— Так сильно, что готова убить, — сеньора Шиаюн не спрашивала, она говорила о том, что они обе знали наверняка. — Ты можешь сделать лучше, девочка моя. Можешь победить его, а не убить. Хочешь?

Хотела ли она? Да она об этом и мечтала! Только никогда не думала, что победить и убить — это разные вещи.

Клуб заполнялся постепенно, медленно — люди приходили по одному, редко вдвоем. Все приглашения были личными, и Зуэль не одобрял попыток привести с собой кого-то, не включенного в списки. Даже если это были супруги или близкие друзья приглашенных. Нужны были веские доводы, чтобы он согласился принять в «Нандо» нового гостя. Основной состав формировался несколько лет, помещение было не резиновым, а, главное, неясными оставались критерии, по которым Зуэль решал, для кого он хочет танцевать, а для кого не станет ни за какие деньги.

Он вообще не танцевал за деньги.

Мартин весь вечер наблюдал за Занозой. Наблюдал за упырем в естественных условиях. Или почти естественных. Чужой мир, чужая страна, чужой язык — все чужое, но это чужое в сотню раз ближе и понятнее Тарвуда. По крайней мере, тут все люди, нет ни фей, ни эльфов, ни орков. Ни гоблинов, которые на Тарвуде нет-нет да попадались на воровстве по погребам и курятникам, куда делали подкопы из своих пещер.

Вспомнив о гоблинах, Мартин понял, что в Москве для Занозы условия — естественней не придумаешь.

Тот и чувствовал себя как дома. Держался с той уверенностью, что составляла немалую долю его обаяния. Здесь, так или иначе, все знали всех, и Мартин, хоть и недолюбливал тусовки, к большинству гостей Зуэля относился неплохо. Эти люди, очень разные, знали толк в танцах и музыке, а общаться с ними о чем-то сверх того не было необходимости. В «Нандо» приходили не поговорить, а посмотреть. В общем, ненапряжная компания. То, что надо нелюдимому демону.

Но не Занозе. О, нет, только не ему.

Люди, с которыми Мартин за годы знакомства не поговорил в общей сложности и пятнадцати минут, люди, которых он считал такими же необщительными, как он сам, с Занозой разговаривали так, как будто знали его всю жизнь. Со всеми его браслетами и кольцами, с облупившимся черным лаком на ногтях, с невыразимым акцентом. Акцент, кстати, оказался вовсе не чудовищным, вопреки мнению не раз уже помянутого Хасана. Акцент был трогательным, он не отталкивал, он забавлял. А чтобы разобрать слова, слушать Занозу приходилось очень внимательно. В нем все, вообще все было нацелено на привлечение внимания. Он же сам об этом говорил. Вызывающая одежда, вызывающий вид, украшения, мейкап. В Москве еще и акцент.

Косметику Заноза смыл, но синие, прозрачные глаза притягивали взгляд и без черной подводки.

Да, вампиры относились к тем существам, которые разговаривают с едой. Но понимание этого не делало вампирское обаяние менее убедительным. К тому же, вряд ли Заноза собирался есть гостей Зуэля. Ему внимание нужно было. Интерес, восхищение, влюбленность. И он легко получал все, в чем нуждался.

Мартин поймал взгляд Зуэля. Танцор, уже загримированный — в черно-белом трико, с белым гримом, нанесенным на половину лица — вновь присел за их столик. Он тоже следил за Занозой, который сейчас, улыбаясь, посмотрел в сторону Мартина, что-то рассказывая трем своим собеседникам. Коммуникатор пискнул — в почту пришла визитка. Потом еще две.

— Ты его секретарь? — поинтересовался Зуэль, знавший какой сигнал настроен у Мартина на оповещение о визитных карточках.

— Я его работодатель.

— Это бросается в глаза. Но не расстраивайся, они все рады к нему в секретари податься. А ты так не умеешь, n'est-ce pas?

— В секретари не умею, — буркнул Мартин. — Ты сам-то! Я за все пять лет, не слышал, чтоб ты столько по-французски говорил, сколько сегодня.

— Хотелось сделать Занозе приятное. Французский ему нравится больше русского, к тому же, на французском у него гораздо лучше произношение. Вы — демоны разной породы. Он очарователен, но наверняка, не умеет убивать так же хорошо и быстро, как ты.

— Умеет.

— Ну, тогда, не с таким удовольствием.

— Шел бы ты, Зуэль… танцевать.

— Сегодня не я звезда вечера.

— Да ладно уж. Заноза уступит. Он вежливый. Настоящий англичанин.

Был ли Заноза, на самом деле, вежливым, Мартин, конечно, не знал. Не настолько еще хорошо он изучил этого упыряку. Но Зуэль мог не переживать о том, что внимание гостей сосредоточено на ком-то, кроме него. Он и не переживал, он выделывался, уверенный в себе настолько же, насколько был уверен Заноза. Хотя, знай упырь о том, что, оказывается, этим вечером соперничал с Зуэлем, наверняка, удивился бы. Уж кто точно знал, что это место и эти люди принадлежат чернокожему танцору, так это он. Мартину так казалось.

То есть, он не мог представить себе, чтоб Заноза, вообще, с кем-то в чем-то соперничал. «Я лучший» не подразумевало конкуренции.

Но когда вечер вплотную подошел к границе с ночью, когда погас свет в зале, и выхваченным из тьмы остался лишь подиум в центре, тогда пришло время Зуэля. А Заноза, из неотразимого и безмерно обаятельного покорителя сердец превратился в заинтригованного происходящим мальчика. В ребенка в цирке, ожидающего, когда начнется сказка.

Он не был ребенком. Он был циничным, наглым, самоуверенным кровопийцей. Но это ничего не меняло. Циничный, наглый, самоуверенный кровопийца не верил в магию, но безоговорочно верил в волшебство. Интересно, кого следовало благодарить за это? Его ратуна? Или того турка, Хасана? И кому из них следовало отрезать голову за то, что парень как ожогов боится прикосновений?

Как танцевал Зуэль, Мартин видел много раз. Но это всегда был другой танец. И всегда смотреть на Зуэля можно было бесконечно. Каждое его выступление было как небольшой, но завершенный и совершенный балет. Действо, в котором любой жест нес красоту и смысл, и множество подтекстов. Заноза не зря ожидал чуда, не зря верил в волшебство. Зуэль был Мастером. Где-нибудь в других мирах, где довелось побывать Мартину, его назвали бы чародеем. Чародеем танца.

Сегодня темная ночь опустилась на «Нандо», беззвездная и безлунная. Странное, страшное подземное сияние очертило худой, ломаный силуэт. Черный и как будто плоский. Ожившая тень. Чья-то темная половина. Тень выгнулась, угловатость сменилась гибкостью и пластикой просыпающейся в тепле змеи. И метнулась вперед, вверх, сразу во все стороны… одна, две, три — десяток теней, разящий удар, нанесенный одновременно во всех направлениях. Змея, кобра, или какая-нибудь еще ядовитая, жуткая тварь, пришла в ярость, едва пробудившись. Этот танец Зуэля был танцем смерти, никогда раньше Мартин не видел ничего подобного. Но… так было всегда. Зуэль не повторялся.

Правда, и ничего настолько страшного он раньше не танцевал.

Мартин не видел противников мечущейся по сцене змеи, но очень хорошо представлял их. Танец давал волю воображению, и одновременно не оставлял места для иллюзий. Представить можно было лишь то, что задумал Зуэль, лишь то, что он хотел показать. У змей не бывает когтей, но эта змея… это чудовище, демон, когтями разрывало врагов… Нет! Не врагов.

Добычу.

Он не стал бы есть убитых, Мартин знал — штез! он знал себя, — он убивал просто ради забавы, ради утоления злости, ради того, чтобы получить удовольствие. Но все равно они были добычей. Не врагами. Не равными. Игрушками, в которые демон заигрался и… сломал. Потому что ломать интереснее, чем просто играть.

Мартин посмотрел на Занозу и натолкнулся на взгляд в упор. Упырь не смотрел на сцену, он видел Зуэля, это несомненно, он увидел все, что должен был, и поэтому смотрел на Мартина. Удивленный, но ни капли не испуганный. Во взгляде был сияющий, чистый восторг. Как тогда, на Тарвуде, у фонтана, когда Заноза спросил про крылья.

Мартин пообещал себе, что когда-нибудь свернет Зуэлю шею. Потому что… нельзя так с детьми. Нельзя, и все!

И тут черный силуэт стал белым.

По залу прокатился тихий изумленный шепоток — грим Зуэля видели все, но преображение все равно оказалось неожиданным. Если черный демон, черная хищная тварь, была змеей. Змеем. То белый… кто? ангел? в нем безошибочно угадывался кот. Кот. Не тигр, не лев, даже не леопард какой-нибудь или, там, хотя бы ирбис. Это был кот настолько белый, настолько домашний и настолько породистый, что слезы на глаза наворачивались от умиления. Глаза Зуэля сверкнули синим, так что Мартин вздрогнул. Похоже, теперь была его очередь смотреть на Занозу. А тот уставился на сцену, недоуменно и недоверчиво.

Кот увидел змею. Домашний, породистый, ухоженный котик. В одно мгновение превратившийся во вздыбленного зверя, с выгнутой спиной, оскаленными клыками и острейшими когтями.

— Они враги, — вспомнил Мартин. — Змеи и кошки.

Он что-то об этом слышал. Или, может, читал.

Заноза мотнул головой, не отрывая взгляда от Зуэля.

— Змеи, может быть. А кошки просто играют.

И кафарх Мартина опять завозился во сне, заурчал, не открывая глаз. Он не хотел убивать врагов. Он хотел поиграть. Просто поиграть. До смерти.

Так же, как играли сейчас на сцене кошка и змея. Черное и белое. Правда, что ли, демон и ангел? Играли не на жизнь, а насмерть. Когти против когтей, яд против яда, гибкость и скорость против скорости и гибкости. Зуэль не был провидцем, чародеем был, это правда, но его танцы при всей своей символичности, никогда не становились пророческими.

Раньше. Кто знает, как оно сейчас? Кто знает, как на Зуэля подействовал Заноза, со своими дайнами, своей улыбкой, своим магнетизмом. С детской верой в чудеса, и злым, подростковым цинизмом.

— Я не хочу с тобой драться, — сказал Мартин.

— Это не драка, — отозвался Заноза. — Я же сказал: просто игра. И ты — хочешь.

Глава 13

Только один из тысячи, говорит Соломон,

Станет тебе ближе брата и дома,

Стоит искать его до скончания времен,

Чтобы он не достался другому.

Девятьсот девяносто девять других

Увидят в тебе то, что видит весь свет.

А Тысячный не откажет в объятиях своих,

Даже когда целый мир говорит тебе "нет".

Он с тобой, если прав ты и если не прав.

Надо или не надо,

Встанет на защиту у всех на глазах,

Только чтоб ты не падал!

Девятьсот девяносто девять бросят тебя,

Не стерпев насмешек и злости,

А Тысячный, бесконечно любя,

Будет рядом у эшафота — и после!

Р.Киплинг

Починить плащ можно было только на Кариане. Вещников — мастеров, умеющих восстанавливать предметы из обломков и обрывков хватало по всему Кольцу, но Мартину нужен был тот, кто умеет видеть сохраненные предметом эмоции. У дома Алакран было три таких мастера. Все трое жили в Куполе, официальной резиденции клана, располагавшейся на Кариане. Noblesse oblege. Великий клан может иметь поместья на любых других планетах Кольца, но резиденция должна быть только в столице.

На Кариане в Кариане. Кольцо миров носило то же имя, что и планета, вокруг которой миры когда-то начали объединяться. Не очень удобно. Если фраза не подразумевает словосочетания «на Кариане» или «в Кариане», то приходится уточнять, о чем речь. Как на Тарвуде. Город Тарвуд и остров Тарвуд, и поди разбери, что имеется в виду.

Хотя, на Тарвуде город чаще всего называют просто Город. И замок Хартвин называют просто Замком. А на Кариане — планету Кариана называли Столицей. Вот туда Мартин и отправился. Ему нужен был вещник, умеющий видеть эмоции. А еще, похоже, у него появилось дело к Эрте.

Мартин терпеть не мог разговаривать с приемным отцом. Тем более, он терпеть не мог о чем-то его просить. Ненавидел это. И самого Эрте ненавидел. А тот от него устал, кажется, раньше, чем усыновил, и когда они виделись, всегда давал это понять.

Мартин знал, что надо радоваться и тому, что есть. Войти в великий клан, да еще на положении принца, о чем еще мечтать полукровке? Да даже и чистокровному демону! Сколько соискателей приходило к Эрте, сколько демонов мечтали стать Алакран, Скорпионами, с любыми обязанностями, на любых условиях, хотя бы младшими помощниками старшего подметальщика! А его, дикаря с дикой планеты, соги клана усыновил, дал титул, дом, семью. Обеспечил всем необходимым.

Лучшего отношения Мартин не дождался бы ни от кого из демонов, а остаться среди людей не смог бы, даже если б захотел. Каждый должен жить в своей стае, и для людей в нем было слишком мало человеческого. У демонов же такие как он обречены на последние места в последних вассальных кланах, или на жизнь одиночек. Наемников.

Мартин не радовался. Он злился. И до сих пор говорил зароллаше как человек, а не как демон, искажая произношение и интонации потому, что тот был родным языком демонов, родным языком Эрте. Потому, что Эрте невольно морщился, когда слышал его.

Мартин ненавидел Эрте. Иногда хотел убить. Но пока на это не хватало сил. Пока Мартин не мог даже победить Кота в бою, и любая драка заканчивалась тем, что тот вышибал из него дух. Любая драка превращалась в наказание.

Как Заноза смог убить своего ратуна? Тот не был демоном, но ведь и Заноза не демон. Соотношение сил такое же, как у Эрте и Мартина? Или, все-таки, полукровке нечего и думать о победе над чистокровным, да еще и над соги одного из Великих кланов?

Нет уж, если б Мартин перестал мечтать об этом, он перестал бы себя уважать. Когда-нибудь он победит. Убьет Эрте и отнимет его душу. То же самое сделал Заноза со своим создателем. И если у него получилось, несмотря на зависимость от ратуна, несмотря на мистические узы, делающие невозможной саму мысль о нападении, то получится и у Мартина. Не сегодня. Не завтра. Когда-нибудь. Но получится непременно.

Правда, ненависть не мешала Мартину уважать приемного отца, а не просто признавать его силу. Или признавать не только силу. Эрте учил его, Мартин учился, Эрте защищал его — Мартин не хотел, чтоб его защищали — но Эрте не раз спасал его от смерти. Эрте не верил в то, что из него выйдет хоть что-то путное, не верил в то, что он когда-нибудь сможет сделать что-то заслуживающее похвалы, Эрте подобрал его, как подбирают выброшенных щенков. Только Мартин не был щенком, ему исполнилось пятнадцать, он был взрослым, был сам себе хозяином и жил по своим правилам. А оказалось, что по меркам демонов он ребенок, и не может распоряжаться собой, и Эрте лучше знать, что с ним делать, и как ему жить дальше. И нужен он был Эрте не больше, чем тот самый щенок, подобранный из жалости, притащенный домой и отданный слугам: следите, мол, чтоб на ковры не гадил и мебель не грыз. И чтобы на глаза мне не попадался.

Все так. Но Мартин уважал его. Хотя бы за Купол.

Эрте построил резиденцию в том, единственном на планете месте, где пересекались все восемь Рун, образуя одну, всецветную и всевластную. Это была демонстрация силы, с которой считалась вся Кариана. Но Мартин не стал бы уважать его за это. Он видел людей, которые в одиночку уходили в тундру, чтоб встать лицом к лицу с богами и драться с ними за свое племя, и вот это была настоящая сила. Человек против бога, против неба, в поединке, цель которого не обретение могущества, а спасение других людей. Демонам этого не понять. И Эрте не понять, хоть он и вел нескончаемый бой за свой клан, неправильный клан, где никто никому не приходился родственником, где все были приемышами, одиночками, чудом обретшими семью.

Мартин уважал приемного отца не за силу, а за искусство. За умение создавать красоту. За парки вокруг резиденции, в которых навеки поселились все оттенки осени. Зеленое, сочное тепло сентября, запах яблок, колючки лопающихся каштановых шкурок, осенние цветы, почти без запаха, так спешащие жить, что ни один цветок лета не мог соперничать с ними своей красотой. Кружевное октябрьское золото, яркий багрянец, шелест падающих листьев, хрупкий ледок на лужах ранним утром, и холодная, запоздавшая земляника в пронизанном солнцем лесу. Черная тушь ноября, расплывающаяся на влажной серой бумаге, близкий запах зимы, редкие вспышки тусклого золота, пар изо рта, мерзнущие без перчаток пальцы, и пробирающая до костей, до слез пустота уснувшей жизни.

Какой из месяцев красивее, Мартин не знал. Любил их все. Он не видел осени на своей родной планете, там была зима, была весна — скоротечная, почти мгновенная, — и лето, долгое, дольше четверти года.

А на Кариане он увидел осень…

Нет. Не так. Эрте показал ему осень. Открыл ему красоту, неведомую раньше, невообразимую. И стал учить, как создавать красоту самому.

Интересно, ратун Занозы учил его чему-нибудь… сравнимому?

— Все готово, принц, — вещник отступил от висящего на распялках плаща, чтоб Мартин мог сам убедиться: от дыр, царапин и потертостей не осталось и следа. — Как новый. Ваш друг будет доволен.

— Надеюсь, — Мартин забрал плащ, перекинул его через руку, взял со стола небольшой, размером с наперсток, футляр с воплощенными эмоциями, и вышел из мастерской.

По пути к себе он подумал, что Заноза, наверное, сказал бы вещнику «спасибо», или даже «отличная работа», что-нибудь в этом роде. Похвалил бы, короче. Сделал приятное. Возвращаться и благодарить мастера сейчас было уже глупо. Да и не в том беда, что не поблагодарил и не похвалил, а в том, что Эрте никогда не хвалит. Что ни сделай, хоть выше головы прыгни, в лучшем случае Кот даст понять, что меньшего и не ждал, а в худшем найдет кучу ошибок. Это бесит. Всегда бесило. А, оказывается, сам-то не лучше. Интересно, остальные демоны клана, ожидая благодарности, и не получив ее, так же злятся на Эрте? А на Мартина? Или они не ждут, что им скажут спасибо, и тем более не ждут, что их похвалят? Может, они и цели такой не ставят? Делают то, что должны, делают хорошо, и этим довольны? Но как узнать, что у тебя что-то получилось хорошо, если тебе об этом не скажут?

Заноза скажет. И спасибо скажет, и что работа отличная. Благодарность и похвала будут искренними, но достанутся не вещнику, а Мартину, который вообще ничего не сделал, только приказал починить плащ. Миров много, они все разные, но всюду, где есть люди и демоны, есть и несправедливость. Которая, кстати, многим на пользу. Интересно только, кто заботится о том, чтобы она всегда существовала, демоны или люди? Люди думают, что демоны, но как оно на самом деле?

Загадка!

Мартин бросил тяжелый плащ на кресло в гостиной, вытряхнул на ладонь жемчужину из футляра. Кофейного цвета, темная, почти черная, она отсвечивала теплым золотом.

Красивая. Даже жалко.

Он взял жемчужину двумя пальцами и раздавил.

Знал, что почувствует. Предполагал. Заноза рассказал достаточно, да если бы и не рассказывал, нежелание менять плащ на новый само по себе говорило о многом. Поэтому Мартин окунулся в чужие эмоции, как в свои.

Любовь, уверенность, бесконечная преданность, радость, желание быть самым лучшим, и знание, что так оно и есть. И снова любовь. И снова безоговорочная и бесконечная уверенность. В старшем.

Не самый сильный. Не самый старый. И совсем не всезнающий. На него не хочется походить — вы слишком разные. Но когда ты стреляешь, его пули приходят в ту же цель. Когда ты сражаешься, его сабля разит врагов за твоей спиной. Когда свет слепит глаза, он дает тебе черные очки. И что бы ни случилось, он будет рядом, поможет, спасет, даст совет. Если придется — посадит под замок, чтоб ты не наделал глупостей. И сколько бы ты ни бесновался, сколько бы ни спорил, он все равно окажется прав. А когда он не прав, он признает это. И ты тоже всегда признаешь свои ошибки.

Удивительно, но Заноза воспринимал это, как должное. Не был благодарен… кого там могут благодарить вампиры? Судьбу? Удачу? Случай? Счастлив — был. И твердо знал, что иначе невозможно. Знал, что дружба бывает только такой. Отдавал Хасану все, что у него было: преданность, любовь, дайны и даже свою кровь.

…моя кровь стоит так дорого… что повод поделиться ею должен быть чем-то невероятным

И брал так же. Не чинясь, не считая, не опасаясь, что однажды его попрекнут за жадность, или что щедрость и доверие будут обмануты.

Дружба и правда бывает только такой?

Мартин не знал. Он смотрел на пустую ладонь — от жемчужины не осталось ни крошек, ни пыли — и думал, что, в сущности, ни черта не знает о дружбе. О любви, да, знает многое. В основном, плохое. А о дружбе — нет. Еще он думал, что вот так же, как Заноза к своему Хасану, он хотел бы относиться к Эрте. Хотел бы так же верить. И… штез, он бы, пожалуй, многое отдал за то, чтобы Эрте относился к нему, как Хасан к Занозе. Нет, это точно была не дружба. Старший и младший — это не друзья, это семья. Просто Заноза ничего не знает о семьях.

Жемчужины, в которые воплощались эмоции, всегда исчезали полностью. Нужно быть настоящим мастером, чтобы создавать вещи, предметы, способные сохранять и отдавать запечатленные в них чувства, не превращаясь в ничто. Мартин знал лишь одного такого. Эрте. Конечно! Кто же больше? Может, были и другие демоны, столь же искусные, но они, наверняка, так же как Эрте, создавали что-то лишь для самых близких. Всегда — только в подарок. А поэтому об их мастерстве, об их таланте, никому не было известно.

Еще эти демоны должны были не уступать Коту силой, что сильно ограничивало их возможное количество. Двенадцать на всю Кариану. Ну, может, двадцать, если считать драконов. Пожалуй, будь среди них мастера-созидатели, Мартин бы все-таки знал об этом. С другой стороны, не может же Эрте быть единственным. С третьей… он сам был хоть и полукровкой, но драконом, и неплохим ювелиром, и недурным художником. А запечатлять чувства в драгоценностях или картинах пока не научился. Так что, может, Эрте такой и один.

Недостаточно быть неплохим. Недостаточно быть хорошим. Надо быть лучшим. Не в сравнении с кем-то, а просто — лучшим. Достигнуть вершины, чтобы понять, что на этом ничего не заканчивается. Это Эрте так говорил. Так говорил… что Мартин понимал: «неплохой» и «хороший» — его предел. Выше головы не прыгнуть. Ему, если честно, и прыгать давно не хотелось. Просто сейчас подумал, что было бы неплохо сохранить эмоции, запечатленные в жемчужине. Подумал, что если бы он умел — сделал бы это. Отдал бы Занозе, ему бы понравилось.

Наверное. А может, наоборот, он затосковал бы совсем и ушел с Тарвуда, искать свой мир. С генератором порталов, по крайней мере, можно рассчитывать, что он не окажется в жерле вулкана, или еще где-нибудь, где смерть мгновенна и неизбежна. Но всегда остается опасность солнечной улицы, на которой негде укрыться. Прах вампира, конечно, дорого стоит, но поди его отыщи потом, этот прах, в бесконечной-то вселенной. Да и Эрте не одобрит, если добытый им вампир закончится так бессмысленно.

С этими соображениями Мартин к Эрте и явился. Без доклада. Спросил у дворецкого, где соги. Тот сказал, мол, в библиотеке. Вот и все церемонии. В этом смысле быть принцем не так уж плохо — можно делать, что хочешь, нарушать все правила, и входить к соги клана без стука. Ну, а что, семья же.

Все равно Эрте знал, что он в Куполе. Эрте знал обо всем, что тут происходило. Резиденция была… воплощенной частью его разума. Ну, или души. Если у него есть душа. Эрте знал, наверное, и о том, зачем Мартин пришел. Но посмотрел так, как будто для него само существование принца Нейда Алакрана — новость, и притом неприятная.

Сегодня он был в человеческом облике, лишь глаза остались кошачьими. Золотые, пронзительные, с вертикальными зрачками — очень яркие на смуглом лице. Мартин почувствовал, как сам меняется, как его зрачки превращаются в горизонтальные узкие щели. Змеиные глаза… Кошки и змеи — естественные враги. Нет уж, играть с Эрте в гляделки он будет только тогда, когда сам этого захочет.

— Я насчет Занозы.

— А что с Занозой? Проходи, не стой в дверях, — Эрте кивнул на кресло поодаль. Сам он сидел у окна, рядом парила книжная сфера. Всего одна. Значит, Кот просто читал, а не искал информацию, и ни с кем не переписывался. — Он неплохо поработал. Твоя женщина передала мне чашу, на этом дело закончено. Я дам знать, когда вы мне снова понадобитесь. Занозу можешь оставить себе, но проследи, чтобы с ним не случилось ничего фатального.

— Ты знаешь, откуда он родом.

— Разумеется.

Мартин не спрашивал, и Эрте не отвечал на вопрос. Для обоих было очевидно, что Эрте знает. Откуда-то ведь он Занозу добыл. И добывал явно целенаправленно. Заноза — сообразительный парень, если не сказать, умный. Он тоже понимал, что Эрте известно, как найти его мир. И все же он ни разу не заговорил с Мартином на эту тему.

Почему?

Потому что сообразительный. Если не сказать, умный. Если Эрте понадобилось забрать его с Земли, значит, Эрте не нужно, чтобы он был на Земле. А понять, что Эрте забирал его не из-за потира Виго, для этого и сообразительным быть не нужно. Это даже Мартину ясно.

— Чтобы с ним не случилось ничего фатального, — Мартин невольно скопировал интонации и слова Кота, — ему нужно вернуться домой.

— Правда? — произнес Эрте тоном, в котором отчетливо слышалось: «я так не думаю».

— Там остался вампир, без которого Заноза умрет.

«Я так не думаю» не означало «ты не прав». Чаще всего это значило: «я не все знаю, так что можешь объяснить».

Совершенно не к месту, но Мартин вспомнил кофейную жемчужину, и подумал, что в этом Эрте все же похож на Хасана. Он знает, что прав не всегда, и он не делает вид, будто это не так.

— А, этот, — Кот мановением руки отправил сферу к цепочке других, плавающих под расписным потолком, — да, Заноза очень к нему привязан. Ну, так замени его.

— Чего?! В каком смысле?!

— Да в прямом. Стань для Занозы тем же, чем был Хасан. Что тебе мешает?

— То, что я не Хасан? — предположил Мартин.

Эрте отмахнулся от его слов тем же жестом, каким он отослал сферу.

— Не говори ерунды. Заноза сейчас чувствует себя так, будто остался без половины души. Самый подходящий момент, чтобы дать ему вместо этой половины что-нибудь другое. Равноценное, но другое. Это как пересадка сердца, или что там приживляют смертным, когда они чего-то лишаются?

— Да ты охренел!

— Я. Добыл. Для тебя. Друга, — произнес Эрте раздельно. — Не собаку, не женщину, не игрушку, каких у тебя полно. Настоящего друга. Бессмертного, могущественного, умного, и, несмотря на все эти достоинства — верящего в сказки. Он романтик, поэтому будет верным и преданным. А еще он вампир, и поэтому — никогда не умрет. Все, что от тебя требуется, приложить немного усилий, чтоб с ним подружиться.

— Если бы мы с Занозой были друзьями… — Мартин сделал глубокий вдох, и медленно выдохнул. Надо было успокоиться, иначе он прямо сейчас накинется на Эрте, разговор на этом точно закончится, а исход их драки известен заранее. — Если бы мы, мит перз, были друзьями, первое, что я сделал бы — нашел бы способ вернуть его домой. И ты ни цура не знаешь о дружбе, ты вообще ни цура ни о чем не знаешь, кроме своей драной борьбы за власть и за клан. Так что скажи мне, откуда ты его притащил, и я отправлю его обратно, и это будет значить, что мы друзья. Понятно тебе?! Это, а не то, что я заменю для него его Турка!

— Ошибаешься, — Эрте пожал плечами, — ты отправишь Занозу домой, и это будет значить лишь то, что он вернется домой. У него там, кстати, есть друзья, есть власть, есть любимое дело, куча денег, влюбленные женщины, машины, музыка, развлечения. А еще — идеалы, в которые он верит, и за которые сражается. Идеалы, Нейд. Ты хотя бы знаешь, что это такое? Не твои смешные рассуждения о дружбе, любви, о чем ты там еще бредишь, а нечто настоящее. Стержень, вокруг которого строится личность. У тебя есть хоть что-то из того, что есть у него?

— Скажи мне откуда он.

— Мда. Упрямства хватает, это я вижу. Но я не упрямство имел в виду. Получив Занозу, — Эрте вздохнул, вид у него стал еще более утомленным, — ты мог бы получить все, о чем я сказал. И не напоминай мне про свои деньги, своих женщин и свои развлечения, не старайся выглядеть глупее, чем ты есть. В две тысячи лет, мальчик, пора бы уже начать жить, а не существовать. Заноза сможет научить тебя этому. Ты же не видел никого живее, правда?

Правда. Это была правда. Мысль о том, что он может чему-то у него научиться, Мартин отмел, как нелепую. Но с Занозой было интересно. С Занозой он… чувствовал себя живым. Тут Эрте прав. Однако не прав во всем остальном.

— Скажи мне, откуда он, — повторил Мартин, — иначе я его сам выведу на солнце. Один раз он уже выбрался из Ифэренн, значит, выберется снова. А если нет, так Хасан его оттуда заберет. Я его сам найду. И расскажу, что нужно делать.

Он не угрожал — толку не было угрожать. Он просто прямо сейчас придумал этот план, и прямо сейчас решил, что план-то годный. Заноза был в Ифэренн, сумел каким-то образом вернуться оттуда, значит, способ есть, значит, чтобы вернуть упыря в его родной мир, нужно снова отправить его в мир загробный. Все просто. Ну… проследить там за ним, конечно, чтоб не обидели.

— К твоему упрямству еще бы мозги, — Кот не выглядел впечатленным. — Остынь. Я дам тебе неделю подумать. Через неделю скажу, откуда Заноза. Тогда и решишь, хочешь ли ты снова остаться один. С этой своей… Лэа, и со своей тупостью.

* * *

Портал для него Мартин открыл не через пять минут после того, как ушли из Тарвуда, а уже в вечер следующего дня. После заката. И портал он открыл в «СиД». Чтобы сразу выяснить, там ли Лэа. Не хотел разборок и не хотел объяснять, что стреляющие пистолеты — это норма, а не его демонические происки. Заноза сомневался, что Лэа, неподражаемая в своей непосредственности, и прекрасно умеющая идти к цели самыми прямыми путями, сочла бы его присутствие помехой для того, чтоб выбить из Мартина лишнюю дурь. Но ему, в общем, было все равно, перенесет его портал в холл агентства или прямо в номер в таверне. Впереди была целая ночь, живая кровь переполняла силой, и ему снова никто и ничто не могло угрожать. Ни в Ларенхейде, ни где бы то ни было. Сейчас, когда до алого солнца оставалось несколько часов, Заноза был бы совсем не против встретить еще какую-нибудь банду из Порта, или даже венаторов. Как раз успел бы объяснить, почему не надо с ним связываться, и что не пистолетами едиными опасен Бешеный Пес из Алаатира.

Лэа в «СиД» не было, и по дороге никто не попался, но настроения это не испортило. Москва что-то сдвинула в мозгах. Или перевернула. У него это запросто. Не только в крови дело, не только в идеально работающих дайнах. Может быть, в танце Зуэля было какое-то чародейство, а, может, в компании Мартина, и в том, что там вокруг были нормальные люди. Нормальные люди в нормальном мире. Сейчас Заноза даже готов был поверить в то, что где-то во вселенной и правда есть упорядоченные места. А если не упорядоченные, то хотя бы такие, где хаос не очевиден.

Он все равно в это не верил. Но казалось, что еще немного, и поверить получится.

Через переполненный по вечернему времени зал таверны, Заноза прошел в самом радужном настроении. И оно стало только лучше от того, что и здесь, как в Москве, его были рады видеть. Все, кто знал. А кто не знал — смотрели с любопытством, сами не замечали, как проникаются доброжелательностью и интересом. Да! Это то, что он умеет. То, что получается само, просто потому, что он такой, какой есть. Мертвый. Странный. Сумасшедший. Самый лучший.

Если бы он был на самом деле, это была бы просто сказка.

Но сказок не бывает. И хорошо, что так. Потому что если бы он был на самом деле, сказка получилась бы страшная.

Он взлетел по лестнице, в холле второго этажа раскланялся с несколькими завсегдатаями казино, улыбнулся девчонкам-крупье, отмахнулся от вопросов, где же его неизменный плащ, и прошел в жилое крыло таверны.

Ключ в замке его номера повернулся… не так, как обычно.

Даже самое лучшее настроение не отменяло осторожности. Одно дело засада венаторов на улице, другое — контейнер объемного взрыва в помещении. Берана не стала бы поджигать таверну, ее приятели из порта тоже, если уж они и впрямь уважают Мигеля, но одинокому вампиру лучше быть параноиком. Слишком дорого стоит пепел, который после него останется. Люди такие жадные!

Заноза принюхался к двери. И тут же пожалел об этом. Из комнаты несло чесноком. Несло так, что слезы на глаза навернулись. Он тут же перестал дышать, пинком распахнул дверь. Уже понятно было, что незачем опасаться мин и огнеметов. Есть вещи похуже. Запасы чеснока в кладовой таверны, и психованная девчонка, вообразившая себя истребительницей вампиров. Заноза думал, что если не дышать, то можно будет собрать чертов чеснок и выкинуть его куда-нибудь подальше. Не звать же Ану или кого-нибудь из прислуги, чтоб прибрались. Берана наверняка уже всем проела мозги насчет того, что он вампир, не хватало еще дать повод поверить в это.

Не дышать он мог сколько угодно, пока не курил и не разговаривал. Но войти в комнату не получилось. Запах стоял стеной, и не обязательно было вдыхать его, чтобы чувствовать. Глаза слезились по-прежнему… Заноза стер слезы, посмотрел на кровавые разводы на руке. Хорошо же он теперь выглядел! Люди с пониманием относятся к размазавшейся подводке, но не к кровище вокруг глаз. Scheiße! И ведь он только что, буквально несколько минут назад, был в нормальном мире, с нормальными людьми, без всякой магии и долбаных, тупых суеверий!

С внутренней стороны двери покачивался деревянный крест. Просто две плашки, прибитые друг к другу двумя гвоздями. Это что? Чтоб он уж точно не мог войти в номер? Или, чтобы, войдя, не мог выйти и облез до скелета от невыносимого чесночного запаха? За кого она его принимает, эта дурочка? Хотя, наверное, она просто считает, что для вампира опасно все крестообразное. Ох и тяжко бы приходилось вампирам, будь оно так. Им и так, горемычным, нелегко приходится.

Нет, других вампиров, на которых действовали бы все тупые суеверия, Заноза не знал. Он и в этом был единственным и неповторимым. Но такой крест — это же профанация. Даже как-то обидно за идею.

Он машинально пересчитал чеснок. Все оказавшиеся в поле зрения головки. Их было восемьсот шестьдесят четыре. Это к вопросу о суевериях. Тупых. Другие вампиры не считают все одинаковые предметы, которые видят. И, спрашивается, ну нахрена ж Мигелю столько чеснока? Это что, особенность мексиканской кухни? Нет уж, только про Мексику сейчас вспоминать не надо! Хорошее настроение — залог безопасности всех живых в таверне. Многих из них было бы по-настоящему жаль прикончить.

Очень захотелось домой. Наверное, потому, что про Мексику, все-таки, вспомнил. Оттуда удалось вернуться. Так или иначе… непонятно как, но удалось. Значит, и отсюда получится. Но сейчас он не мог даже добраться до пульта управления порталами. Тот стоял в ближнем к двери углу, но Заноза, хоть и не думал, что чесночный запах и правда проест его плоть до костей, все равно не в силах был переступить порог комнаты.

Девочек бить нельзя, даже когда они сами напрашиваются — это было правило без исключений, усвоенное с самого детства. Посмертие внесло коррективы, выяснилось, что девочек нельзя бить, но можно убивать, и все равно, убить женщину Заноза мог только если она сама убивала его. Берана его не убивала. Берана… puta madre, напрашивалась. Но девочек бить нельзя.

Заноза тихо, зато от души выругался, снял с двери крест, дверь захлопнул, развернулся и принюхался.

Пахло чесноком. А еще миндальным маслом, воском, конским волосом и… Бераной. Ее особенным, лишь ей присущим запахом. Такой есть у каждого живого существа. Здесь, забитый чесночной вонью, он был почти неощутим, да и времени прошло немало, и, все-таки, взять след получилось. Ха! Заноза собрал на себя все суеверия, самые нелепые, самые идиотские, однако встречались среди них и полезные. В Алаатире ходили слухи, будто у него собачий нюх. В Алаатире про него ходило до черта разных слухов. Этот, один из немногих, был правдой.

* * *

Это был большой грех: вверить себя сеньоре Шиаюн, вместо того, чтобы полагаться на защиту Бога. Берана понимала, что это грех, но рассудила, что лучше быть живой грешницей, чем мертвой. Святой-то она не станет, если забудет, как сама по приказу вампира сняла крестик и образок, а вот умереть может очень даже запросто.

Сеньора Шиаюн пообещала, что защитит. Что любой вампир ничто перед ней, и даже любой демон. Да Берана и сама это знала. Вампира сеньора Шиаюн могла просто испепелить, а демоны, хоть бы и сам сеньор Мартин, потеряли бы голову от ее красоты и никогда не осмелились бы сделать ей что-нибудь плохое, наоборот, выполнили бы все, что она пожелает. Поэтому Берана ожидала появления вампира без страха, даже с нетерпением. Очень хотелось посмотреть, что сеньора Шиаюн с ним сделает. Как отомстит за нее.

Здесь, на последнем этаже башни Адмиралтейства, золотистой иглы, венчающей пик Генри, было пыльно и неухожено. Неуютно. Огромные окна не мыли много лет, так же как мраморный пол и мозаичные стены. Расставленные тут и там механизмы и столы с кнопками были поломаны, а обломки давно заросли паутиной. Говорили, что когда-то эти машины были сделаны из золота, серебра и драгоценных камней, зачарованы, и с их помощью управляли работой Порта. Очень глупо делать из золота и серебра, что-то, кроме украшений, которые носят хаос-навигаторы. Ведь ясно же, что все разломают и продадут. Представить себе Порт, как единое целое, как такую же, только огромную машину, управлявшуюся с помощью других машин, Берана не могла. Как им управлять? Можно брать дань с владельцев верфей, причалов и складов, с капитанов хаосшипов, ожидающих на рейде возможности пришвартоваться. Можно наказывать владельцев верфей, причалов и складов, которые не понимают, что дань все время растет. От трупов избавляться не трудно — Хаос, вот он, даже камень к ногам не надо привязывать. С капитанами так, конечно, нельзя, но и на них есть управа. В общем, так дела и делаются: портовые платят дань, капитаны платят дань, а Койот ее собирает. Койот прикрывает Порт от города, от Замка, у него какие-то там дела со Стражей и купцами, терки с шушвалью из Блошиного Тупика, он делает так, чтоб у портовых не было проблем с городскими и с Ее Темностью. Но Койот не управляет Портом, здесь все сами по себе.

Зачем нужны были эти машины? Глупые машины.

Скучно Беране не было. Она задавалась вопросами, чтобы скоротать время, но не скучала. Всегда умела ждать. Любой моряк умеет. И, в конце концов, в центре зала замерцали рубиновые блики, плеснуло темным, переливающимся шелком, и сеньора Шиаюн будто соткалась из призрачного света. Такая красивая и такая сильная, что Берана восхищенно улыбнулась.

Ни один вампир, ни один демон — никто не устоит перед ее покровительницей.

— Он уже в Порту, — сказала сеньора Шиаюн, — пойдем, нужно встретить его, пока он не убил еще кого-нибудь.

Она придирчиво осмотрела Берану с головы до ног. Не обидно, а так… как иногда Мигель смотрел, когда Берана просилась с ним на переговоры с поставщиками. У Мигеля со всеми были хорошие отношения, а хорошие отношения нужно поддерживать, поэтому переговоры хотя бы раз в месяц да устраивали. Собирались семьями. С танцами, вкусной едой и всякими интересными историями. Берана тогда надевала какое-нибудь нарядное платье, а Мигель вот так же на нее смотрел. Иногда отправлял переодеться. Но чаще одобрительно хмыкал и бурчал что-нибудь, вроде:

— Совсем красавица. С головой бы еще что-нибудь сделала.

Это он говорил не в том смысле, что у Бераны с головой плохо, а это ему дреды не нравились. Но что с ними сделаешь? Наголо, что ли, стричься? Вот еще! Столько трудов насмарку.

— Очень хорошо, девочка моя, — сказала сеньора Шиаюн. И продолжила, улыбаясь так, будто делилась с Бераной большим секретом: — мы ведь не хотим, чтобы вампир понял, что ты его ждешь, правда?

— Не хотим, сеньора Шиаюн. Я точно не хочу!

— Ну-ка, посмотри мне в глаза…

Берана не поняла зачем. Неужели сеньора Шиаюн ей не доверяет? Смириться с этим было никак нельзя, и она честно-пречестно уставилась в черные, веселые глаза, в глубине которых свивались золотые нити. Вроде тех змеек, что пробегают по тлеющим углям. Саламандры или кто они там?..

…Никак она не ожидала увидеть вампира в Порту. Специально же уехала на ночь подальше от таверны, от города. Городские сюда не ходят, нечего им тут! И вампир не должен был приходить. Он должен был бесноваться на пороге своей комнаты, а потом попросить какую-нибудь из служанок убрать чеснок, и тогда бы все поняли, что он вампир. И… ну, это бы ему не понравилось, а дальше Берана пока не думала. Потом бы она еще что-нибудь сделала. Главное, на глаза ему не попадаться, а так-то его часто в номере не бывает, можно делать, что угодно. Дверь открывается на раз-два.

Она оседлала Эбеноса, доехала до Порта. Оставив жеребца, ушла в самую безлюдную часть — на задворки складов, куда выходили только глухие стены. Здесь-то ее точно никто бы никогда не нашел. Не вампир — этот, вообще, не тут должен быть, — а люди. Никого видеть не хотелось. И вот, оглянулась, а он позади. Белый, как призрак, даже как будто светится. Без плаща. Она его без плаща никогда не видела. Поверх футболки надета расстегнутая рубашка, а под ней наверняка прячутся кобуры с пистолетами. С теми самыми, волшебными, из которых он убил Дораба.

Берана поспешно вытащила из-за ворота образок, взялась за рукоять ножа. И опустила руку. Ну, не могла она! Не тогда, когда видела его. Закрыть бы глаза, и кинуться, да только вампира и с открытыми глазами в бою не одолеть, куда уж вслепую-то?

Секунду спустя, Берана поняла, что он идет к ней, помахивая деревянным крестом. И сердце провалилось вниз, стало холодным, как камень. Так он, выходит, не боится креста? Он, наверное, и чеснока не боится? И как он ее нашел? Он что, еще и маг?!

— Привет, — сказал вампир. — О погоде не будем, ок? И часть про то, что в такую прекрасную ночь мне особенно хочется крови я тоже пропущу. Вот это зачем? — он показал крест. — Это не работает. Не в таком виде. В таком, — палец с накрашенным ногтем указал ей на грудь, на образок и крестик, — работает. Правда, тоже не панацея. И зачем чеснок?

— Не работает? — выдавила Берана.

Что-то у него было с волосами… не как всегда. Ну, да! Волосы вились, закручивались в мелкие кудри, как… Господи, как у ангела, или новорожденного ягненка!

— Воняет, как в мужской раздевалке адского спортклуба, — непонятно ответил вампир. — Объясни мне, что тебе нужно? Почему ты меня боишься и за что ты на меня взъелась?

У нее даже страх прошел. Даже…глупо смотреть на него, моргать и улыбаться расхотелось. От возмущения и от злости.

— Ты меня укусил!

— Я тебя поцеловал, — сказал он серьезно. Так сказал, что Берана тут же снова перестала злиться. — Никого больше на этом острове я не целовал.

Никого-никого? Неужели правда? Да… правда. Ведь никто, кроме нее, никогда не говорил, что он — вампир. Значит, он никого не кусал… не целовал… никто с ним не чувствовал... такого. Того, что почувствовала она.

— Ты! — чтобы стряхнуть наваждение, она начала говорить все громче, — ты меня заколдовал! Ты заставил меня снять крестик! И святую Терезу!

— Я же сказал, что они работают. Они бы мне помешали.

— Ты меня ЗАСТАВИЛ! Это… то же самое, что изнасиловать!

Вампир задумчиво помолчал. Потом кивнул:

— Да. Или даже хуже. Я приношу свои извинения. Примешь?

Он за что извинялся? За то, что поцеловал ее? Он ее поцеловал, а теперь жалел об этом?! Скотина!

— Сволочь! — Берана схватилась за нож, — дохлая, тупая сволочь! Да пошел ты со своими извинениями!

— Я бы пошел, — сказал вампир удивленно, — но мне очень не нравится чеснок, и не очень нравится нелогичность. А девочек бить нельзя, — добавил он грустно и опять же непонятно. — Что можно сделать, чтоб ты успокоилась и перестала меня бояться?

— Сдохнуть!

— Я говорил про нелогичность?

— Никогда. Я. Не. Успокоюсь! — отчеканила Берана. — И я тебя не боюсь.

Это была правда. Все — правда. Она его не простит. И она его не боится. Уже. Никогда не будет бояться.

Вампир вытащил пистолет. И прежде, чем Берана успела выхватить нож, чтоб сделать хоть что-нибудь, хоть поцарапать его до того, как ее голову размозжит пуля, протянул рукояткой вперед.

— Тогда давай. Если это тебя успокоит. С предохранителя он снимается автоматически.

— Он не стреляет, — она хотела взять пистолет одной рукой, чтобы в другой держать нож. Потому что только холодная сталь не подведет нигде и никогда. Но оружие оказалось неожиданно тяжелым. И, сунув нож в ножны, Берана схватила его обеими руками. Подняла, уперев ствол в лоб вампира, прямо над переносицей. — На Тарвуде пистолеты не стреляют. А этот ты разрядил.

Синие глаза смотрели на нее в упор. Спокойные-спокойные. Но не мертвые, нет. Он был… то есть, он казался живым. Он ждал, что она нажмет на спусковой крючок. Понятно, зачем. Чтоб развязать себе руки. Боек щелкнет, и пистолет не выстрелит, но у вампира появится повод убить ее. Законный повод.

А потом холодные, сухие ладони легли поверх рук Бераны. Вампир развернул ее спиной к себе, так, что она оказалась в его объятиях. Теперь они оба целились из одного пистолета куда-то… в темноту.

— Он заряжен. И на Тарвуде все в порядке. Смотри.

Грохнули выстрелы. Три, один за другим. И еще три. И тут же — еще. И снова. От первых Берана оглохла, и отдача ударила по рукам, ствол начал задираться вверх, но вампир не зря был рядом. И у него-то, конечно, хватало и умения, и силы, чтобы гасить отдачу, держать пистолет ровно и неподвижно. От следующих выстрелов захватило дух. А на последних трех Берана, кажется, от восторга ругалась и сквернословила почище покойника-Дораба. Такая сила в руках! Такая… живая, страшная, разящая! Не сравнить с мечом, нет, пистолеты и всякое такое — не для бойцов, а для убийц. Но ей очень, очень-очень захотелось научиться укрощать эту силу. Заставить ее служить себе. Она не станет убивать издалека, исподтишка. Если только ради спасения своей жизни… Нет, сейчас Берана не думала ни про какое спасение, она просто ругалась от радости, и не слышала себя, потому что в ушах звенело от выстрелов, и ей нравилось знать, что пули, двенадцать — опять двенадцать — где-то там в темноте нашли свою цель. Какую-нибудь. Куда-то ведь они с вампиром стреляли? Она никогда не вытащит оружие из ножен просто так, чтобы покрасоваться, а он, наверняка, никогда не стреляет, не выбрав цели.

Сеньора Шиаюн… госпожа Шиаюн, «эта-сука-Шиаюн», «Шиаюн-потаскушка» дождалась момента, когда внимание вампира будет полностью поглощено Бераной. Девочка — умница, заморочила ему голову. Не ее это заслуга, всего лишь такой склад характера, но она все равно умница. Хорошая девочка, верная и послушная. Теперь нужно было дать вампиру увидеть…

Сеньора Шиаюн сняла маску. Она-то знала, что этот мертвец видит в темноте. И знала, что не такой он мертвый, каким кажется. В отличие от многих других, даже живых, он умел чувствовать.

Сеньора Шиаюн сняла маску, а в следующее мгновение Берана уже целилась в нее из пистолета, а за спиной у Бераны стоял вампир, и направлял ее руку. И если девочка не видела ее, не видела свою госпожу, то вампир — видел прекрасно. Но его не остановило то, что он увидел, не остановила красота, равной которой нет, не остановили чары.

Двенадцать пуль — в голову. Рубиновая маска разлетелась от удара о выщербленный камень мостовой, когда тело сеньоры Шиаюн, отброшенное выстрелами, упало под стеной склада.

— Ну что? — теперь синие глаза смеялись, он улыбался, этот мертвый гад. — Убедилась? Будешь стрелять?

— Да пошел ты! — да, Берана повторялась, ну, и что? Имеет право! Она тут пострадавшая, между прочим. — Как ты это делаешь?

— Я ничего не делаю. Просто стреляю. И ненавижу, — веселый голос на мгновение дал трещину, — когда меня пытаются поиметь в мозг. Я за это извинялся, а не за поцелуй.

— Я не пыталась…

— Ты — нет. Я — тебя. Прости.

— Ладно, — пробормотала она, потому что все равно ничего было непонятно. — И что теперь?

— А теперь мы вернемся в таверну, и ты уберешь этот… чеснок из моего номера. Все восемьсот шестьдесят четыре штуки.

* * *

Лэа простила позднее возвращение. Спасибо Занозе. Мартин сказал, что не мог оставить его в Москве одного, без присмотра. А возвращаться на Тарвуд на рассвете, это не лучшая мысль. Его любимая, упрямая женщина не удержалась, конечно, от замечания, что Заноза мог бы и в «СиД» передневать, там удобно, и аж два кибердека под рукой, но с тем, что упыря в Москве одного оставлять было нельзя, согласилась. Еще бы! Растлят его в «Нандо». Мартина же растлили.

Занозу Лэа жалела. С тем, что Мартин безнадежно испорчен она уже смирилась.

А про пистолеты Мартин сказал, что сам не знает, почему они стреляли. Не должны были. Он считал, дело в том, что Заноза умеет стрелять. По-настоящему. Он Мастер, ну, или, пользуясь словами самого Занозы — ганслингер. Стрелок. Они себя так и называют, по роду занятий — Пилоты, Мечники, Стрелки, Танцоры… Ювелиры и Художники тоже есть. И Музыканты. Да кого только нет! В любом деле найдутся люди, достигшие вершины и шагнувшие с нее в небо. Интересно, рыцарь Запада — это что значит? Ну, да не важно. Важно, что упырь был Мастером, и, как любой из них, умел делать невозможное.

«Хочешь посмотреть на настоящие чудеса?»

Вот-вот. Заноза и сам знал, что делает невозможное, и не скрывал, что знает.

В общем, объяснение у Мартина было, только Лэа оно бы не подошло. Она-то уже решила для себя, что Заноза не может быть Стрелком, потому что не любит убивать. Спорить с ней, во-первых, не имело смысла — переубедить Лэа могла только Лэа, — во-вторых, не хотелось. Не та тема, в которой стоит идти на принцип. А она уже и сама поняла, что трупы уничтожены, следов перестрелки нет, и никто ничего не узнает о пистолетах. Этих парней, которых Заноза убил, конечно, будут искать. И о том, что исчезли они, когда пытались убить обидевшего Берану упыря, тоже многие знают. Но, в конце-то концов, если ты кого-то убиваешь, подразумевается, что ты и сам готов умереть, а значит, двенадцать на одного — это тринадцать потенциальных трупов. Все справедливо.

Лэа беспокоилась исключительно о том, чтобы на Тарвуде не появилось оружия, сравнимого с огнестрельным. Такая опасность острову не грозила. Лэа это поняла, выкинула пистолеты из головы, и злиться на Мартина перестала.

Так что отнести плащ Занозе он выбрал время только после полуночи.

Плащ и генератор порталов. Узнай Лэа об этом, ее настроение испортилось бы сильно. И надолго. В то, что упырь сделал какую-то штуку, с помощью которой мог управлять своим портал-активатором она не верила. Ну, это же Лэа. Зато она верила, что Заноза спит и видит, как сбежать с Тарвуда, и сбежит сразу, едва лишь генератор окажется у него в руках или хотя бы в поле зрения.

В то, что упырь не собирается уходить навсегда, она бы тоже не поверила. Мартин даже и не пробовал рассказать ей про обещание Занозы вернуться. Аргумент: «вы мне нравитесь» для Лэа неубедителен, она никогда не согласится, что этого достаточно, чтоб прийти туда, где тебе плохо. И с тем, что, чтобы возвращаться, нужна возможность уходить, она тоже не согласна. Категорически. Убеждена, что не должно быть ни возможности, ни желания, и что только так люди могут оставаться рядом друг с другом.

Мартин не знал, кто прав в последнем, Лэа или Заноза, но думал, что лучше невозможность уйти, чем неуверенность в том, что нужно вернуться. Лэа никогда не хотела, чтоб он уходил, и это дорогого стоило.

Занозу он нашел в таверне, в зале, у стойки. Упырь был с уже привычной гладкой прической. И в компании Бераны. Мартин глазам своим не поверил, когда увидел, как эти двое оживленно о чем-то треплются. Потом решил, что Заноза зачаровал девчонку, чтоб уж наверняка себя обезопасить. Зачарованная, Берана не будет натравливать убийц, нанимать охотников, и вообще не создаст проблем. Но зачем с ней, зачарованной, разговаривать? А Заноза разговаривал, точнее, в основном, слушал, и слушал с явным интересом: взгляд внимательный, уши топориком, хвост вежливо обернут вокруг лап.

Не было у него, конечно, никакого хвоста, а уши были нормальные, человеческие, просто из-за Зуэля с его танцем, Мартина теперь подводило воображение.

Заноза дернул ноздрями, взглянул в его сторону и улыбнулся. Учуял, значит. Хоть разворачивайся и иди домой, душ принимать. Это ж как надо пахнуть, чтоб в заполненном людьми зале вампир унюхал именно тебя?

— Ты что, правда, различаешь запахи на таком расстоянии? — поинтересовался Мартин, подойдя к стойке. Плащ он положил на табурет, рядом с Занозой, а сам уселся на соседний. — Привет, Берана.

— Здравствуйте, сеньор Мартин, — приветливо отозвалась девчонка. — Он и еще дальше может, вы б знали, он сегодня учуял меня из таверны прямо в Порту. Или, все-таки, Эбеноса? — она задумчиво нахмурилась. — Мне приятнее думать, что Эбенос пахнет сильнее. Но, с другой стороны, его не было на втором этаже, и он там напахнуть не мог. А может, это от меня пахнет Эбеносом? Заноз, ты как меня учуял? Ой, сеньор Мартин, кофе сейчас будет.

Приятно быть завсегдатаем. Можно обходиться без заказов, и не пытаться остановить Берану. Ее, если уж понесло, все равно не остановит ничего, кроме Мигеля или, может, землетрясения. А слов у нее много. Куда больше, чем мыслей.

— Ты корицей пахнешь, — сказал Заноза, не мешая Беране рассказывать об исключительном нюхе на крыс терьера какого-то там капитана по имени Венкат... терьера так звали или капитана, понять было невозможно, не говоря уж о том, чтоб найти в истории хоть крупицу смысла, — и полынью. А гель для душа у тебя бергамотовый, — он дернул носом, видать, крепко ему в память запал тот гель в ванной комнате «Нандо».

— Звучит ужасно.

— Почему это?! — обиделась Берана, — да чтоб вы знали, он один убил больше турков, чем весь королевский флот! Или столько же. Но уж точно не меньше!

— Это уже другой капитан. Без терьера, — объяснил Заноза, прежде чем Мартин успел по-настоящему озадачиться.

— Ты что, следишь за нитью?

— Там целый гобелен, — упырь хмыкнул. — Только он без рисунка, потому что все нитки перепутаны.

— Я всегда думал, что когда Берана что-то рассказывает, она просто бредит вслух.

— Фантазирует.

— Я рассказываю чистую правду! — не выдержала девчонка. — Я не виновата, что со мной все время что-нибудь удивительное случается. А никто не верит. Но вы-то, сеньор Мартин, вы же демон, вы должны знать, что все возможно. Я сегодня из пистолета стреляла! В Порту.

Мартин изумленно взглянул на Занозу. Тот кивнул:

— Так и есть.

— Никому об этом не…

— Обижаете, — Берана со стуком поставила перед ним чашку с кофе. — Никому, кроме вас.

Она многозначительно ткнула пальцем вверх. Ну, да, точно, они сидели в акустической лакуне. Эта часть стойки и два стола по соседству были словно куполом накрыты. Ни из зала сюда ничего не слышно, ни отсюда в зал. Особенности архитектуры. Довольно неудобно, когда нужно сделать заказ, а официантка где-нибудь в этой зоне останавливается поболтать с барменом. Из-за столиков не дозовешься — не услышит. И хорошо если с барменом, то есть, с Мигелем, с ним не заболтаешься, а вот если с Бераной…

— …в Занозу, приставила ему пистолет прямо вот сюда, — Берана наклонилась через стойку и коснулась пальцем лба упыря над переносицей. Заноза отнесся к этому совершенно спокойно. Похоже, на восемнадцатилетних болтливых девчонок с дредами гаптофобия не распространялась.

То есть… что? Какой пистолет?!

— Вы там чем занимались?

— Да так, — Заноза пожал плечами, — выяснили кое-что.

— Потом мне пришлось убирать чеснок, — подхватила Берана, — шестьсот… четыре… нет, сколько там? Больше, чем было, когда я его развешивала. Гораздо больше! Я теперь как Золушка, пахну чесноком, очень устала, и буду работать всю ночь. Кстати, а вы знаете, что Золушка была феей, эльфийкой… даже эльфийской принцессой? Это точно известно, потому что, если подумать…

Мартин перестал слушать. То, что Берана называла «подумать» к мыслям отношения не имело никогда.

— Пойдем-ка, мой упырь, — он кивнул на лестницу, — поднимемся к тебе. Поговорим.

— Я свой собственный, — ворчал Заноза по пути наверх, — я ничей упырь. Мартин, я, по-твоему, что, дурак?

— Ответ очевиден.

— Нет!

— Значит, идиот, — Мартин остановился перед дверью номера. — Открывай! Какие тебе слова больше нравятся? «Придурок», «самоубийца», «дегенерат», «пижон безмозглый», «долбоящер»? Выбирай! Я еще много разных знаю.

— Долбоящер, — повторил Заноза зачарованно. И замотал головой: — хрен там, я не выбираю, просто слово красивое.

У Мартина весь запал ругаться прошел. Захотелось то ли погладить упыря по голове, то ли дать ему конфету. Пришлось взять себя в руки и представить, что Берана, все-таки, выстрелила. Представилось так отчетливо — не иначе, под впечатлением от прошлой ночи, — что когда Заноза открыл дверь, Мартин едва не втолкнул его в номер. И рявкнул:

— Кае тэшер[67]... Ты. Дал оружие. В руки. Обезьяне. Неконтролируемой обезьяне?!

— Контролируемой.

— Нет! Ты, мит перз, ты что, не понимаешь? Это не девочка-припевочка, ахъ, меня укусил вампир, я проклята навеки! Она из чертова Средневековья! Если у нее в руках пистолет, она стреляет, а не думает, что ты охренеть какой романтичный!

— Восемнадцатый век, — сказал Заноза.

— Что, восемнадцатый век?

— Берана из восемнадцатого века.

— И что?!

— Это не Средневековье. Это Просвещение.

— Я тебя убью.

— Ну, тебе-то я пистолета точно не дам.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Мартин подумал, что когда бесишься и смотришь на кого-то своего роста, глаза в глаза, это бесит как-то меньше, чем когда взгляд упирается в подбородок. В принципе… злиться было уже не на что. Он все сказал, что хотел.

То есть, нет, как это не на что?! Заноза — придурок. Нролот[68]! Долбоящер, блин!

— Она не стала бы стрелять, — упырь улыбнулся и отвел взгляд, — даже не потому, что очарована, хотя она очарована. А потому, что боялась.

— Об этом я тебе и говорю, дебил! Эта девочка боится не так, как те, к которым ты привык в своей Америке. Она не из кино и книжек, она людей убила больше, чем ей лет!

— Она боялась, что мне нужен только предлог. И знала, что пистолеты на Тарвуде не стреляют. Нажимаешь на спусковой крючок — вампир отрывает тебе голову. Очень короткая логическая цепочка, выстроить такую под силу любому. Даже Беране.

Мартин подумал, что подтекст «только не тебе» ему не померещился. И тут же Заноза улыбнулся снова:

— Хорошо, что ты злишься.

— Я б тебе сам башку оторвал.

— Но не хочешь, чтобы это сделал кто-нибудь другой. И хорошо.

Мартин знал, что Заноза — манипулятор, куда там демонам. Да, штезаль, Заноза только что сам об этом говорил. И все равно, поверить, что упырь манипулирует и им тоже, как Бераной, как людьми в Тарвуде, как гостями в «Нандо», он не смог, хоть и попытался. А Заноза кивнул куда-то ему за спину:

— Вон там, сзади, смотри, хреновина. Пульт управления, про который я рассказывал. Хочешь, вместе протестируем?

— Я тебе генератор порталов принес, — буркнул Мартин, бросив короткий взгляд за спину.

«Хреновина» впечатляла размерами и нелепостью. Аккуратист-Заноза использовал в качестве кожуха то ли металлический шкаф-пенал, то ли старый холодильник без дверцы. Внутрь в беспорядке были напиханы микросхемы, змеились шлейфы и провода. Не хватало гудения, мигающих лампочек и такого… стимпанковского рубильника. Который дергаешь, и по комнате молнии, а во всем городе свет гаснет. Правда, питалось все это не от сети. Видимо, где-то в хаосе деталей затаился аккумулятор, поэтому отключение городу не грозило. Зато грозило провалиться в портал вместе с Занозой и таверной. Такая здоровенная штука просто обязана была оказаться слишком мощной. Хотя… это же не активатор порталов, это приспособление, чтоб задать активатору другие координаты.

— Первые активаторы были размером с две таких комнаты, — Мартин протянул Занозе генератор. Карианский, рассчитанный на сотни тысяч координатных систем, — и управлялись устройствами, размером в половину активатора. Так что ты мастер миниатюризации. Но давай пока не будем ничего тестировать? Подожди неделю. Потренируйся на Тарвуде. В настройках предусмотрено, чтобы в помещения портал не открывался, только туда, где места много, поэтому в чужой дом ты не вломишься.

— Я туда и так не вломлюсь, не смогу, пока трижды не пригласят, хоть с порталом, хоть без. А что будет через неделю? О, тут английский софт? Круто! — Заноза вытащил генератор из чехла, тут же сообразил как включать, и прямо на глазах сам стал отключаться от реальности. Погрузился в изучение. Там все на английском, да, для него же делалось, а не для карианцев.

Это и значит «английский софт»?

— Помочь?

— Не-а, — инструкцию он там, что ли, нашел? Мартин никогда не умел их находить с первого раза. — А что будет через неделю?

— Просто подожди. Я пока еще сам не знаю.

— Ладно, — сказал Заноза легко. И даже тени не осталось от сомнений в его честности. Либо ты манипулируешь, либо веришь на слово. Вместе — не бывает.

— Что ты с Бераной-то задумал?

— Я тоже пока еще не знаю. То есть, получается, что ничего. Но она мне нравится. И я думаю, Мартин, пусть мне лучше нравится Берана, чем Лэа. Не потому что… — он помотал головой, — в мыслях не держу, честно. А просто, чтоб я Лэа к тебе не ревновал.

— Ну, ты офигеть наглый, — сказал Мартин восхищенно. — Идея, конечно, богатая, только имей в виду, Лэа она точно не понравится. А Берану Лэа и так терпеть не может.

Глава 14

Друг мой, любовь не бывает верной –

Она не раб и не пес.

Светлана Покатилова

Цепочки координат для путешествий по бесконечному множеству миров не были, как полагалось бы, бесконечно длинными. В разных мирах использовались разные символы, и, набирая код тарвудскими цифрами, открыть портал можно было только в пределах Тарвуда. Арабские — позволяли открывать порталы в миры, которые Мартин скопом называл «Земля», но их тоже не было бесконечно много, потому хотя бы, что далеко не на всех «Землях» была принята арабская цифирь. На некоторых вообще письменности не было. И разумной жизни тоже. Для путешествий туда земные цифры (арабские, или те, что приняты в «ближайшем» из цивилизованных миров) вводились только в начале цепочки, а дальше шли карианские. В общем, схема замороченная, но понятная, и когда освоишься, все становится просто.

Заноза пока вообще ни на какую из «Земель» не совался. Обещал же Мартину, что подождет неделю, вот и ждал. Путешествовал по Тарвуду, заполнял память генератора координатами, сам запоминал, что где. Привычки — инстинкты — требовали не оставлять логов, и немалых усилий стоило не чистить генератору память после каждого использования. Хотя бы десяток мест стоило держать на «горячих» кнопках. Шесть секунд на открытие портала — это ведь только сам процесс объединения двух точек пространства в одну. Набор координат тоже требует времени. А когда на счету каждое мгновение, нажать все клавиши можешь и не успеть.

Так Мартин сказал. Да Заноза и сам прекрасно знал, каково это — когда секунды становятся быстрее, чем выстрелы. Мучительное чувство беспомощности. Для того, кто привык быть впереди времени — вообще невыносимое.

Так что он оставлял в генераторе все координаты, которые казались ему интересными. Потом, когда неделя закончится, когда он не будет ограничен Тарвудом, он, конечно, подвесит на эти десять кнопок что-нибудь более толковое, чем «интересные» места. А пока в памяти хранилась излучина реки Смородинки — заливные луга, пестрящие цветами, хоть вода и сошла с них совсем недавно; берег Чарауница — озера в городском парке, дававшего начало этой самой Смородинке; беседка в том же парке, так далеко от аллей и тропинок, что, когда они втроем: Мартин, Лэа и Заноза, набрели на нее, они себя почувствовали путешественниками времен великих географических открытий.

Вокруг беседки цвели магнолии. Там был конец мая, как и на большей части Тарвуда. Но вполне могло оказаться, что конец мая там всегда, даже когда на большей части Тарвуда июль или январь.

Еще Заноза оставил в памяти генератора центральную часть тарвудского кладбища. Во-первых, там был незанятый склеп (не занятый никем беспокойным), а, во-вторых, по стенам склепа ползли розовые кусты, и цветы на них были такого густого бордового цвета, что казались черными не только ночью, но и при дневном свете.

С цветов все и началось. Сначала — с этих роз, случайно найденных и изрядно повеселивших. Ну, а дальше — больше. Кувшинки из Чарауница, левкои из палисадников Боголюбовки, фиалки с опушки леса и орхидеи из джунглей, вплотную подступающих к морю. Всякие там лютики-ромашки на заливных лугах Заноза раскрывшимися не видел — бывал там только по ночам — но днем, в вазе, они раскрывались, стало быть, тоже могли считаться цветами. Он наугад набирал координаты, уходил в портал, соображал, где оказался, и смотрел, какие тут есть цветы. Срывал один, выдумывал подходящую историю, а потом возвращался с добычей домой, чтобы в письме живописать приключения и подвиги, результатом которых стал бесценный цветущий трофей.

Надо было практиковаться. Не в сборе цветов, и не в выдумывании историй, а в чистописании. На кибердеке была и тарвудская раскладка, но Заноза из принципа учился выводить буквы руками. Хоть и не трудился избавиться от привычки украшать их хвостиками и завитушками. Он не собирался облегчать Беране чтение. Если уж ему сложно писать, пусть ей будет сложно читать — все должно быть справедливо. Да, принципы порой выглядят глупо, а порой и правда глупы, ну и что?

Романтично выглядящие черные розы с кладбища доставались ему без малейшего труда. За левкои он оставлял в палисадниках по три медяка, что тоже не стоило усилий. Безобидные лесные фиалки росли в таких местах, откуда хотелось сбежать и больше никогда не возвращаться — в пустых, прозрачных сосняках, где ничем не пахло, а воздух казался стеклянным. Что-то там обитало, и будь Заноза живым, оно не дало бы ему уйти, а что делать с мертвым — не знало. И хорошо. Про джунгли на краю моря, про деревья, стоящие по пояс в мутной воде, и про эту воду, пронизанную корнями, можно было вообще ничего не придумывать. Орхидеи охраняли такие чудовища, что фантазии нормального английского упыря на их осмысление не хватало. Заноза расстреливал гадов издалека, в письме выдумывал вместо них нормальных драконов, которых побеждал в честном бою — носом к носу, как рыцарю и положено — и отправлял Беране цветок, чувствуя себя, как минимум, принцем.

Джунгли по всем признакам были опасней лесной опушки… Но ходить на опушку было страшнее. Поэтому фиалки Берана за эти четверо суток получила шесть раз, а орхидеи — только дважды. Она не жаловалась, хоть орхидеи и красивее.

Заноза надеялся, что Берана не совалась сама в подступающие к лугам сосновые рощи. Хотя бы не совалась в них по ночам. Боголюбовцы, кстати, и днем туда не ходили, предпочитали леса, окружающие город с севера. Не такие светлые и прозрачные, зато обитаемые… То есть, населенные. В смысле — кем-то, а не чем-то.

Берана тоже предпочитала эти леса, холодные и темные. А потом Мигель ей мозги вправил. Не потому, что в предгорных ельниках и кедровниках было опасно — было, конечно, но не опасней, чем в любом другом нормальном лесу — а потому, что она повадилась лазать на плато к вивернам, собирать чешуйки. Шизанутая девка до сих пор считала, что это отличный способ заработать, и буквально пару часов назад рассказала, как она попадала на плато. Считалось, что туда невозможно забраться, и, наверное, много лет назад так оно и было, но с тех пор случились один-два оползня, сформировавших сравнительно пологий путь наверх. Пологий — это значит, что Берана залезала туда без веревок, крючьев и колышков. А сравнительно — потому, что у нее мозгов не хватило бы запастись альпинистским снаряжением, даже если б оно было необходимо. Все равно полезла бы как есть. Нет, она не была дурой — с дурой Заноза не стал бы связываться. Она просто была… madre, безмозглой. Это сплошь и рядом случается. Он вот такой умный, что сам от себя иногда офигевает. А мозгов все равно нет. Берана глупее. Но с мозгами та же беда.

Ему, понятно, никакая снаряга была не нужна. Чешуйки виверн — тоже. Просто стало интересно, какие они. Виверны целиком, а не голова отдельно, чешуя отдельно. Раз уж на плато можно забраться — нужно это сделать. Сказать потом Хасану, что видел настоящих драконов! Посмотреть, как он сначала не поверит, а потом поверит и удивится. И тогда можно будет ему рассказывать, какие драконы на самом деле. Хасан всегда слушает про все приключения, если они — правда. Ему интересно. И вранье он на раз отличает. А на плато, кстати, и без оползней можно влезть — отвесная стена не помеха, хватило бы крови на дайны. Но без крови, по-любому, лучше.

Еще было интересно, есть ли на плато цветы, и если есть, то какие?

Выходить туда прямо из портала было бы нехорошо по отношению к Мартину. Виверны пыхали огнем, настоящим, не иллюзорным. И, по-любому, были нервные, как все редкие звери. Появишься у такой перед носом без предупреждения — и привет, мявкнуть не успеешь, как сгоришь. Или, того хуже, съедят целиком. А обещал же подождать неделю.

Хотя, нет, сгореть, наверное, хуже, чем оказаться съеденным. Нож-то при себе. Изнутри виверны выбраться можно. А из пепла восстановиться нельзя.

Выбираться изнутри, однако, тоже как-то претило, поэтому портал Заноза открыл с таким расчетом, чтобы оказаться на проселке, ведущем от Небесного Клина вглубь леса, к хуторам.

Небесным Клином называлась дорога от города до Порта, прямая и почти безопасная. Проселки названий не имели, и безопасными не считались. Берана, впрочем, бесстрашно носилась по ним на своем Эбеносе, а лесовики, стар и млад бродили пешком. И когда Заноза, выбираясь в Предгорье, встречался с какой-нибудь бабулькой-травницей, или с собирающими птичьи яйца пацанами с хуторов, или с охотниками, которые по весеннему времени прикармливали зверье, которое подстрелят осенью — с ним здоровались без всякой опаски. Это в лесу-то, вечером, после заката! При том, что, наверняка, он был самой опасной тварью из всех, кто мог выйти на проселки из леса.

Людям достаточно было того, что он выглядит как человек.

А вот на Небесном Клине нет-нет да и случались нападения на подводы, ползающие между портовым и городским рынками. И нападали, наверняка, тоже люди. Там бы с вооруженным незнакомцем, без предупреждения вышедшим из леса, здороваться не стали. С невооруженным, скорее всего, тоже. Тарвудские представления об опасных и безопасных местах порой сбивали с толку. Но на Тарвуде многое сбивало с толку. А на драконов посмотреть все равно хотелось.

Берана, рассказывая про оползень, упоминала ориентиры, и Заноза быстро нашел белесый выход на скале с востока, трещину в форме перевернутого трезубца с северо-запада. Протиснулся в расщелину, вскарабкался по ней, упираясь в стены руками и ногами, и вот оно — каменное крошево, уже схватившееся намытой дождями землей, скрепленное корнями травы и молодых кедров. Все, как говорила Берана — можно подняться, даже если ты не столетний вампир, а восемнадцатилетняя пацанка.

Мысль о том, что человек нормальных, «взрослых» размеров не пролез бы в расщелину перед оползнем, Заноза отверг, как неуместную. Мартин бы пролез, а Мартин иногда очень даже взрослый. И Лэа бы пролезла… хм, мда. И, вообще, при чем тут взрослость?

Прежде чем начать подъем, он с минуту принюхивался. Никогда раньше не слышал такого запаха. Похоже на серпентарий, но чтобы так пахнуть, серпентарий должен быть размером с город. Заноза один раз забрался ночью в террариум с коброй… То есть, он пошел в зоопарк, он же не мог идти туда днем, и почему-то решил начать с серпентария. Увидел кобру и понял, что без нее не уйдет.

Хасан это тоже понял. Даже спорить не стал.

Хасан сам, добровольно, ночью в зоопарк не полез бы. Не потому, что это незаконное проникновение на охраняемую территорию, а потому, что это бессмысленное незаконное проникновение. Но отпустить туда Занозу в одиночку он тоже не мог. Ха! Еще бы! Его только отпусти! В тот раз, впрочем, и присутствие Хасана не помогло, потому что в кобру Заноза влюбился сразу, с первого взгляда.

— Можно я ее возьму? — спросил он.

Ответил Хасан не сразу. Пауза была довольно-таки долгой. Для Турка-то, который, обычно не тратит время на раздумья, когда ответить нужно «да» или «нет». Потом Заноза понял, что Хасан не думал, а с духом собирался, чтоб сказать:

— Если она укусит хоть кого-нибудь из Слуг, я ее выкину.

Это было «да», это несомненно было «да», и Заноза радостно понесся искать служебный вход в террариум. И вот там, внутри, где жила сама кобра, стоял такой же запах, как на подходах к Драконьему плато. Только в сто тысяч раз слабее.

Кобру, оказавшуюся кобром, он тогда подарил Хасану. В благодарность. Поселил у него в кабинете. Кормил сам, конечно — там диета из ядовитых змей, так кому бы из живых он кормежку доверил? — и террариум сам чистил, и за температурными режимами следил, и за светом. Очень эффектно террариум в кабинете смотрелся. Хасан, весь такой серьезный, за столом сидит, пишет или читает что-нибудь, а у него за спиной — кобер. Как кого чужого увидит — встает на хвост и капюшон раздувает. Он длинный, от носа до хвоста шестнадцать с половиной футов, и когда стоит на хвосте уж всяко выше Хасана получается. А террариум — идеально прозрачный. Красота, в общем!

Чужими кобер считал всех, кроме Хасана и Занозы. До сих пор. Хоть прожил в Февральской Луне уже четырнадцать лет, и, вроде, должен был привыкнуть к остальным обитателям виллы.

То ли память у него была плохая, то ли характер скверный.

Хасан склонялся ко второму, но это потому, что ему плохой характер понятнее плохой памяти.

Сейчас вспоминать кобра было грустно, Заноза скучал по нему, потому что скучал по Турку. Но у него был генератор порталов, и уже через трое суток можно будет идти искать Алаатир. А, может, Хасан найдет Тарвуд. Было бы круто. Хотя, конечно, лучше вернуться самому, тогда есть шанс не получить люлей, или получить меньше, чем если Хасан найдет его здесь. Угу… Если Хасан найдет его лезущим на плато, где гнездятся огнедышащие драконы, люлей будет не меньше, чем было за Мексику.

Заноза прислушался. Принюхался. Запах сильнее не становился, а тяжелые шаги и леденящие душу шорохи доносились из дальнего далека. Гнездовья виверн были на другой стороне плато: даже у не настоящих драконов хватало ума селиться там, где к ним труднее залезть. Значит, не сожгут. Вообще не заметят. И ветер от них, а не к ним. Берана предлагала взять какую-то штуку, амулетку, которая отводила вивернам глаза. Да ну нафиг! Во-первых, это неспортивно, во-вторых, это магия, а магии не существует.

Он влез на плато, прячась за каменным завалом, приподнял голову, всматриваясь в подсвеченный звездами полумрак.

О! Вон они! Гигантские!

И до чего же красивые!

Как будто ожившие грейхаунды… Только с крыльями. И сильно похудевшие. Виверны не походили на автобусы, нет-нет, но они были такими огромными, что это сравнение пришло в голову первым. И они были живыми.

Заноза насчитал десятерых. Дальше, среди нагромождения скал и бурелома, их, наверняка, было больше. Просто отсюда не разглядеть. Но ему и десяти хватило, чтобы залюбоваться и даже про то, что они огнедышащие позабыть. Отчетливо он видел двоих. Одна виверна лежала, подобрав под себя лапы, и ме-едленно зевала. Сначала долго-долго втягивала воздух в раскрытую пасть, в длиннющую шею, в безразмерные легкие, а потом выдохнула разом. С безлистных деревьев, оказавшихся на пути выдоха, сорвало ошметки коры и мелкие ветки. Между метровыми клыками проскочили искры. Но ничего не загорелось. К счастью. Не хотелось бы увидеть здесь огонь, потому что неизвестно, чего тогда от себя ждать.

Вторая виверна… или второй? да не пофиг ли? В общем, второй дракон, потоптавшись и покогтив каменистую землю, грохнулся навзничь и стал валяться.

Зрелище было завораживающим. Апокалипсическим. Дракон валялся. Плато вздрагивало. Бруствер, за которым прятался Заноза, сыпался мелкой каменной крошкой. Остальные виверны невозмутимо занимались своими виверновыми делами. Нервы у них были железные. Хотя, при таком росте, у них и правда должно быть немного проблем.

Чешуи тут, кстати, хватало. От этого, валяющегося, чешуйки разлетались как фрисби. Берана бывала тут днем, когда виверны охотились. Сейчас они собирались спать. И если выждать, пока они заснут, можно будет собрать с десяток чешуек и подарить Беране. Цветов-то вокруг не видно… кроме вон того, в трещине.

Заноза тихо выругался и приподнялся, чтоб лучше видеть.

Да. Точно. Никакой ошибки.

Навалявшийся дракон терся шеей об огромный кусок камня, почти целую скалу. Это был специальный прочный камень, или специальный устойчивый камень, короче, специальный полезный камень, об который драконы чесались, когда их донимали драконьи блохи. Но и он уже не выдерживал. Он растрескался сверху, и в трещине, вздрагивая то ли от ветра, то ли от ударов гигантского ящера, белел венчик цветка. Эдельвейс. Самый настоящий. Пушистый — это Заноза даже отсюда разглядел.

Эдельвейс, добытый на Драконьем плато из-под носа у настоящих драконов… почти настоящих. Кто-нибудь может придумать подарок лучше?

Рядом не было Хасана, чтобы прикрыть, и не было Эшивы, чтобы сделать его невидимым, и не было Мартина, чтоб схватить за шиворот и не дать убиться об драконов. Поэтому Заноза даже думать не стал. Он сжег сразу половину крови и одним прыжком преодолел расстояние до Полезной скалы.

Чешущийся дракон, может, и понял, что мимо него пробежало что-то съедобное, но не успел даже посмотреть, что именно. Заноза ощутил жар, исходящий от чешуйчатого бока, почувствовал биение двух мощных сердец, вновь восхитился огромным, прекрасным зверем, вблизи — невероятным, и, все же настоящим. Таким настоящим, что хотелось сказать ему спасибо за то, что он есть.

Последнее дело разговаривать с драконами. Особенно с неразумными. Оттолкнувшись от земли, Заноза перелетел через зверя, через неуверенно приподнимающиеся крылья, приземлился на вершину скалы, сорвал цветок, и прыгнул опять.

Дракон оказался быстрее, чем он рассчитывал. Это было хорошо. Это было смертельно-опасно, но чтоб увидеть такое, стоило рискнуть. Длинное, могучее тело вытянулось в прыжке, стремительном и гибком. Если бы змеи умели прыгать, они делали бы это так. А если бы змеи умели думать, они бы тоже отрезали добыче путь к отступлению. Этот дракон знал об оползне, знал, что двуногий будет убегать туда, и прыгнул не за Занозой — правильно оценил скорость — прыгнул он к тому краю плато, откуда только и можно было спуститься.

Пасть распахнулась…

Заноза не стал ждать огня. Он не знал, будет ли огонь. Скорее всего, виверна хотела его сожрать, а не сжечь. И, да, у него был нож. Но теперь у него кроме ножа был еще и цветок, а цветы, в отличие от вампиров, очень плохо переносят агрессивную среду драконьих желудков.

Он шагнул вниз с края плато. Шагнул, не прыгнул. Нужно было упасть как можно ближе к скальной стене, чтобы не напороться на ветки деревьев, чтобы не порвать плащ и не покалечиться самому. Еще не хватало заполучить удар в сердце от недружелюбного кедра. Валяйся тут потом, парализованный, жди, пока съедят.

Падение было быстрым и бестолковым. Куда более бестолковым, чем когда приходилось падать из окон или с крыш. Зато внизу ожидала не гранитная мостовая, и не асфальт, а толстенный слой перегноя. С камнями, конечно, но сколько тех камней? Даже ни одна кость не поломалась. Эдельвейс Заноза держал спрятанным в ладонях, приземлиться постарался так, чтобы уберечь цветок, и, в общем, уберег. Лепестки немного помялись, однако ни один не оторвался и не надломился. И короткий стебелек остался цел.

Вот это была добыча! Настоящая! Обманутый дракон, разграбленная сокровищница, смертельная опасность… И подарок для принцессы.

— Oberaffengeil! — заорал Заноза в небеса. — Soy chingón!

Он как всегда не заморачивался за то, чтоб ругаться на каком-нибудь одном языке. Восхищаться собой можно на всех языках мира, и на всех — исключительно матом. Потому что иначе, какое же это восхищение?

Распахнутые крылья дракона закрыли половину неба. Ящер заложил вираж над краем плато, выгнул шею, всматриваясь вниз. Вот сейчас ему точно никто не мешал пыхнуть огнем, и Заноза понесся через лес, перепрыгивая поваленные деревья, петляя по буреломам, тише мыши проскальзывая через подлесок. Ему было весело… madre, давно ему не было так весело! Какая же это классная мысль — дарить принцессам эдельвейсы! Знать бы, кто это придумал, можно было бы сказать ему спасибо.

* * *

Застать Лэа в агентстве Заноза не рассчитывал. В это время она уже спать должна была ложиться. Ну, может, не спать, но всяко после полуночи, если не случалось срочной работы, и если они не отправлялись гулять по Тарвуду, Лэа полагалось быть дома. Да и Мартин обычно не задерживался в «СиД» допоздна. Он еще тот полуночник, но у него активное время наступало после трех, и тогда Мартин приходил в гости. С гостинцами.

Хороший демон.

Нынче ночью они оба были в агентстве. Мартин сидел в кабинете на подоконнике и курил в форточку. Лэа что-то делала в гостиной, Заноза ее не видел, но слышал.

Он сам вышел из портала в холле, как всегда. И тут же подумал, что, может, ну его? Одно дело оставить цветок на столе у Лэа, а совсем другое — подарить ей прямо вот так. Из рук в руки. Он, в конце концов, англичанин, у него врожденная социальная неловкость, не говоря уже о том, что в Англии не существует культуры ухаживания, и галантный век обошел ее стороной.

— Привет, Заноза! — Мартин выкинул сигарету в окно и встал, — хорошо, что зашел. Я тебе звонить собирался через полчасика. Есть хочешь?

— Занозер? — Лэа выглянула из гостиной, улыбнулась, — вот молодец, что пришел! Ты мне нужен.

Ни-ка-кой неловкости не осталось и в помине. Даже если б Заноза понимал толком, что это такое, он бы, наверное, все равно перестал это ощущать. Нельзя смущаться из-за того, что даришь принцессе цветок, когда принцесса пахнет… кем-то… чужим.

Лэа пахла не Мартином.

Адреналин, секс, феромоны, гель для душа… scheiße, даже гель не ее.

Мужской. Чужой.

— Держи, — Заноза протянул эдельвейс. — Это тебе. Я шел-шел, смотрю — растет. Я подумал, тебе понравится. Ну, и сорвал.

— Зано-оза… — Лэа на секунду показалась растерянной. Быстро осмотрела его с головы до ног, пристально заглянула в лицо. И покачала головой, снова заулыбавшись: — ну, ты хотя бы цел. Или я просто не вижу, где ты поломался. Спасибо! — она взяла цветок. И вдруг, подойдя вплотную, поцеловала его в щеку. — Спасибо, Занозер. Ты настоящий рыцарь.

От Лэа. Пахло. Не Мартином.

Мгновение паники. Он чуть язык себе не прокусил, чтобы не сказать: «не трогай меня!» Если бы от Лэа не пахло Лэа, не удержался бы — отшатнулся. Но ее запах, знакомый, любимый, пусть и смешанный с чужим и мерзким, позволил справиться с собой. С заклокотавшим в груди бешенством, едва не превратившимся в рык.

Лэа — принцесса. Он — рыцарь. Ок. Она знает, что делает, или не знает, что делает, но она все равно не сделает ничего плохого. Даже если плохое уже случилось. Рыцарь должен защищать принцессу. Дарить ей цветы, убивать для нее драконов и сарацинов, выполнять ее желания. А как она живет и чем занимается в своей высокой башне — не его забота.

— Ну, и зачем я вам сегодня нужен? — Заноза глянул на Мартина. — Да.

— Да — это, в смысле, хочешь есть? Тогда пойдем на кухню, кровь в холодильнике. Лэа, если ты от Занозы не отойдешь, он умрет от смущения. Расскажи лучше еще раз, что там мы должны сделать, на этом вечере?

* * *

О том, что Заноза романтик, Мартин знал и до того, как услышал от Кота. И он догадывался, что упырь, если назвать его романтиком, будет спорить и отбиваться, и ругаться матом. Потому что он панк, а панк романтичным быть не может. И потому, что он бизнесмен, а бизнес исключает романтику. И потому, что он — умный. А романтичность — это глупая глупость. Мартин согласился бы со всеми тремя пунктами. Они, все три, были правдой. Только Заноза выдал себя с головой еще когда планировали рейд в Гушо. Тогда он заявил, что нет ничего невероятнее любви. А сегодня — пожалуйста, притащил для Лэа эдельвейс.

Мартин знал остров куда лучше, чем упырь. Досконально изучил это лоскутное одеяло географий и климатов. И все же не мог вспомнить, где в горах эдельвейсы растут так, чтобы можно было просто идти-идти, увидеть — растет, подумать, что девушке понравится, и сорвать. Хотя, возможно, для Занозы просто сорвать — совсем не то, что для человека или для демона в человеческом теле. Для Занозы пройти сквозь полутораметровую каменную кладку где-то близко к «просто выйти», скорее всего, он и цветы так же собирает. Ну, и что? Все равно только самый незамутненный романтик способен так смущаться от невинного поцелуя. Дитятко, блин. Влюбленное. Сэр Ланселот в ранней юности.

Дитятко больше не сбегало поесть на улицу. Мартин приучил его ужинать вместе с ними. Не настоящий ужин, не дома, а просто чай с печеньем на кухне в «СиД». Чай с печеньем для живых, кровь — для Занозы. Да, не дома, но все равно очень по-домашнему. Упырь называл это «kitchen supper», и Мартин до сих пор не знал точного перевода, потому что он звучал каждый раз по-разному. Может, значение слов менялось в зависимости от настроения Занозы? Тот облюбовал себе угол, заглянуть в который сидящим за столом мешал холодильник, и уходил теперь туда, прихватив бутылки с кровью.

Принципиальный!

Сегодня, кстати, трех бутылок ему, кажется, не хватило. Обычно-то это угощение было формальностью, такой же, как те полтора литра крови, с которыми Мартин приходил по ночам в гости. Это все равно как принести торт или, там, конфеты. Их же приносят не для того, чтобы накормить хозяев, а для того, чтоб сделать приятное. А этим вечером, выйдя из уединения за холодильником, Заноза выглядел… хм… немножко больше упырем, чем обычно. Хотя, с этой его подводкой, не разберешь, то ли глаза накрашены, то ли от голода запали.

Второй раз Мартин видел, чтоб Заноза обводил глаза так густо. А первый был перед выходом за чашей. Интересно.

— Мы идем на благотворительный вечер, — сказала Лэа, — в одном клубе. О-очень приличном, — она закатила глаза и фыркнула. — Ладно, зато там подбирается хорошая компания. Я вот думала, не лучше ли Мартину костюм надеть, но ему костюмы вообще не идут. Не знаю… пойдешь как обычно, — она подвинула Мартину вазочку с печеньем. — Занозер, с тобой все понятно. Костюм убьет весь пафос, ты станешь похож на старшеклассника и нас из клуба выгонят. Так что тоже пойдешь как обычно. Будете там… в общем, выделяться будете. Заноз, у меня к тебе ответственное поручение: последи, чтобы Мартин себя хорошо вел. Вам там придется улыбаться и, вообще, нравиться. А он в любой тусовке больше трех человек забивается в угол и оттуда на всех волчит как говняшка.

Мартин попытался представить себе картинку, воображение отказало, и он задумался, что же услышал Заноза, и как он это понял. Судя по ехидной ухмылке, у упыря с воображением все было в порядке, а прочее оставалось на совести тарвудского переводчика.

— Меня еще никогда не выгоняли с благотворительных вечеров.

— Значит, нас с Мартином арестуют за совращение малолетних. Лучше не нарывайся. Научись сначала не краснеть на слове «совращение».

— Я вообще не краснею, я мертвый, у меня кровообращение отсутствует, — Заноза скорчил рожу и встал из-за стола, — пойду покурю.

— Кури здесь! Мартин, дай ему пепельницу. И окно открой.

Мартин открыл окно, поставил на подоконник пепельницу, протянул Занозе свой «Галуаз». Хотелось погладить упыря по голове и сказать, чтоб не расстраивался. Но делать такое с мальчиком, который очень хочет казаться взрослее, чем есть — плохая идея.

— Хорошо будете выглядеть, — одобрила Лэа, глядя на них из-за стола, — оба в черном, оба с блестяшками. Посмотрим, за кого больше дадут, — она хищно улыбнулась. — Внешность решает, да, Заноз? Не слабо тебе уделать ребят из звездной тусовки? Можно с дайнами, все равно никто не поймет.

— Мм? — Заноза вопросительно поднял бровь, — мне не слабо, но что конкретно нужно? Вряд ли застрелить.

— Не надо ни в кого стрелять. Это благотворительный вечер. Тебе надо быть круче них. Дороже продаться. И имей в виду, у них полно фанаток. Они того стоят, — улыбка Лэа стала мечтательной.

— В каком смысле — продаться?

— Аукцион там будет, — объяснил Мартин, предоставив Лэа мечтать о звездных парнях, — ну, типа. Мужчины — лоты, женщины — покупатели. Кто больше заплатит, тот получает покупку на вечер. А то и на ночь.

— Убью, — заметила Лэа в пространство.

— Ладно, на вечер.

— Заноза, к тебе это тоже относится. Никаких «на ночь», я отвечаю за твой моральный облик.

— Нет, — Заноза покачал головой. — Я в этом не участвую.

Мартин не ожидал, что упырь может хоть в чем-то отказать Лэа. И, тем более, не ожидал, что тот откажет в такой пустяковой просьбе. Пусть даже просьба больше походила на указание в категорической форме, уж Заноза-то знал, что Лэа по-другому не умеет, и ничего плохого сказать не хотела. Нет, дело было точно не в тоне.

— Ладно тебе, Занозер! — Лэа тоже не поверила, — ты сможешь съесть любую из этих теток.

— Нет.

— Да почему?

У Занозы взгляд стал таким же, как когда Лэа спросила его, может ли он есть человеческую пищу. Очень сложно объяснять очень простые вещи, потому что они очевидны. А хуже всего, когда они очевидны только для тебя. Мартину тоже было интересно, почему Заноза не хочет поучаствовать в аукционе. В чем проблема? В женщинах? В дайнах? В том, чтоб быть круче кого-то? Нет, ну точно не в том, чтоб быть круче.

— Я не продаюсь, — сказал упырь, после долгого, в полсигареты, раздумья.

— Да это же не по-настоящему!

— Нет.

— Заноза. Это игра. Как маскарад или типа того. Или ролевка. Ты играл в ролевки? Ты же все время кем-нибудь притворяешься. Крутым. Панком. Взрослым.

— Я притворяюсь, — Заноза прикурил новую сигарету от предыдущей. — Кем попало. Я только джентльменом не притворяюсь. Джентльмен не может продать себя. Разве что, к этому принуждают непреодолимые обстоятельства.

— У меня непреодолимые, — Мартин улыбнулся, чтоб разрядить обстановку, отвесил Лэа шутовской поклон. — Вообще непреодолимые.

К его изумлению, Заноза помотал головой:

— Нет. Это не так.

Он не хотел выполнить просьбу Лэа. Принципы, да, понятно. Но он… что же, только что заявил, что желание Лэа и для Мартина недостаточно веская причина, чтоб поиграться в аукцион? Не счел Лэа достаточно… влиятельной? обаятельной? Не счел ее — достаточной. Тийсашкирх! И это парень, который час назад прискакал сюда с эдельвейсом, и чуть не умер от смущения, получив в благодарность поцелуй?

— Чему это ты учишь Змееныша? — Лэа не злилась — на Занозу, вообще, трудно злиться, но на Мартина взглянула с холодком. — Занозер, твои правила — это твои проблемы. Не хочешь поиграть, не надо, но Мартин тут ни при чем.

Заноза перевел взгляд на Мартина. Он уже не казался мальчиком, не казался подростком. Смотрел пристально и тяжело. Семнадцатилетний пацан, или столетний вампир? Золотые блики на ледяных сколах — танец солнечных лучей по поверхности айсберга. Что там под водой? Сто семнадцать лет посмертия? Или много веков от начала существования древнего рода, древних правил и принципов?

Мартин выдержал этот взгляд, и сумел не перестать улыбаться. Заноза — последний рыцарь. Припанкованный мальчишка, романтик до мозга костей. Эрте сказал, он будет верным и преданным. Эрте прав, и в кои-то веки с ним не хочется спорить.

— Мартин тоже не хочет, — сказал Заноза. Ощущение тяжести тут же прошло. Взгляд ярких глаз вновь стал упрямым и растерянным. — Лэа, ну, нельзя продаваться. Правда. Даже и в шутку.

— И это говорит парень, который красится как шлюха!

Заноза покусился на Мартина, перешел черту. И, к своему несчастью, покусился успешно. А от ревности Лэа не спасало никакое обаяние. Вмешиваться было уже поздно, да вмешиваться с самого начала было поздно. У Занозы принципы, у Лэа ревность, куда против них простому демону?

— Если я так крашусь, можно предполагать, что я знаю, о чем говорю.

— О, господи, — Лэа фыркнула, — сейчас выяснится, что ты занимался этим, да? Я ненавижу жалостливые истории о мальчиках из хорошей семьи, попавших на панель. Знаешь что, Занозер, или ты джентльмен, или проститутка. Правило «один раз — не Леголас» не работает.

— Никогда, — упырь озадаченно моргнул, — ничего такого. Зачем? — и улыбнулся. У Мартина, готового к взрыву, отлегло от сердца. — У меня достаточно ума и силы, чтобы зарабатывать деньги приемлемыми способами.

— А Мартин работал в «Нандо», — Лэа не сдавалась, но улыбка Занозы подействовала и на нее, ревность отступила, осталось только упрямство. — Ты же был в «Нандо». Думаешь, ему убудет от того, что он поиграет в то же самое в приличном месте?

— Я не знаю, — Заноза выдохнул дым и погасил окурок.

— Убудет, — сказал Мартин. — У меня ума и силы тоже дофига. Любовь моя, давай лучше, я тебе денег дам, и ты себе купишь самого дорогого из звездных мальчиков?

— Чтоб он совсем зазвездился?

— Чтоб помочь бездомным животным. Или для кого вы там собираете деньги?

— Для детских приютов, блин! — Лэа собрала чашки и, с досадой, стукнула ими о дно металлической мойки, — для сирот. Я думала, тебе это интересно! Ладно, черт с вами, все равно вас прилично не оденешь, лучше уж вообще людям не показывать. Но вы туда пойдете. Оба. И попробуйте только сказать кому-нибудь гадость, отфигачу обоих, ясно?!

Глава 15

Растения любят то солнце, то дождик –

И разве в том их вина?

А любовь не бывает вечной,

Иначе она неверна.

Светлана Покатилова

Местом сбора назначили «СиД», и Лэа дала им обоим полчаса, чтобы сходить домой и переодеться. Мартину — в «черное с блестяшками». Занозе — во что-нибудь целое. За отсутствием приличного. Плащ-то спасение от дракона пережил, а вот джинсам досталось, и на кухне, куда в плаще не придешь, это стало очевидно.

Нет, Заноза в любом случае, не явился бы на люди в тех же шмотках, в каких лазал по горам. Но он бы и на глаза Лэа предпочел в разодранных штанах не показываться. Кто ж знал, что его в «СиД» ждут, да еще и с ужином?

— Занозер, плащ почисти, и ботинки, — Лэа вышла в холл, проводить их обоих.

— Ок.

Занозе стало интересно, а во что и где переоденется она сама? Быть такого не могло, чтоб принцесса отправилась на бал не в новом платье, а в шортах и футболке с жалобным енотом на груди.

— Штаны зашить отдай завтра вечером Миланке, я ей скажу, чтоб зашла к тебе. В квартал Белошвеек не ходи, они там не шьют, а тебя плохому научат.

— Ок, — про белошвеек он знал больше, чем Лэа. По крайней мере, он надеялся что знает о них больше, чем Лэа. Ей-то точно нечего было делать в их квартале. А он там ужинал.

— Все, катись.

— Ок…

Почистить плащ, почистить ботинки, зашить штаны, не ходить к белошвейкам. Ох-хо, мальчик из хорошей семьи, да? Мартин из какой, интересно? Ему Лэа указаний не давала. В Мартина она, наверное, и так верит. Хотя бы в то, что он способен одеться самостоятельно.

У себя в номере Заноза открыл шкаф, задумчиво посмотрел на полки. Две пары джинсов — одна мартиновская, три футболки — одна мартиновская, две рубашки. Обе его, уже хорошо. Есть из чего выбрать, Scheiße.

Зато «блестяшек» хватало, и если не надевать их все вместе, то выбрать действительно есть из чего. Он оставил по паре колец на средних пальцах, надел клепаные напульсники, надел браслеты на бицепсы. Все звенящие браслеты повесил на рогульки вешалки и понял, что скучает по Рождеству. Дома на Рождество украшали елку на газоне перед парадным крыльцом, а в конторе — две пальмы у двери. На позапрошлый Новый год он сжег церковь. Нечаянно. И в церкви никого не было. Но Хасан все равно ругался. Заноза так и не понял, почему. Новый год же, а не Рождество, надо понимать разницу, хоть ты и турок. На Новый год церкви пустуют.

Серьги он трогать не стал, не снимал их никогда — дырки в ушах слишком быстро затягивались, а протыкать новые невелика радость. В общем, больше всего времени ушло на то, чтобы смыть один мейк и нарисовать другой. Не рейдовый. Драться в клубе, где проходит благотворительный аукцион в пользу детей-сирот, может и придется, но готовиться к этому — по-любому извращение.

А вот Мартин выглядел так, будто как раз драться и собирался. «Черное с блестяшками»? Ну-ну. Черное — с этим не поспоришь. Демон был облит черной тканью от горла до лодыжек, до верха претенциозных ботинок с серебряными ремнями и пряжками. Два огромных серебряных же скорпиона вцепились лапами в его запястья, еще один изображал пряжку ремня, и еще двое притворялись украшениями на ножнах двух висящих на бедрах ножей.

Притворялись. Изображали.

Puta madre…

Заноза порадовался, что боится только шестиногих тварей. Скорпионы были настоящими. Живыми. Они не двигались, они казались сделанными из серебра, они, может, и были посеребрены сверху, но, скорее всего, это какая-то специальная порода.

Специальная порода живых серебряных скорпионов. Домашние любимцы. Трындец какой-то.

Ножи на их фоне даже как-то потерялись.

— Они не разбегутся? — спросил Заноза осторожно. Он прямо сейчас засомневался, действительно ли не боится скорпионов и пауков. Причем, с какой радости вспомнил про пауков, вообще непонятно.

Мартин хмыкнул.

— А ты молодец, мой упырь. Думаешь, они живые?

— Разве нет?

— Только для демонов. По ходу, для вампиров, видимо, тоже. Лэа не говори, они ей нравятся.

— А она где?

— В Питере. Ждет нас. Или не ждет, — Мартин пожал плечами. — Пойдем, что ли.

Оказалось, что Питер — это город. На той же планете, что и Москва Мартина.

— Санкт-Петербург, — объяснил Мартин, когда вокруг них вспыхнуло кольцо портала, — так понятней?

Да, так было понятней. Санкт-Петербург и Москва — две русские столицы.

— Столица одна, — Мартин улыбнулся, — ни черта-то ты не знаешь. Хотя, конечно, у вас там их, может, и две. Я тоже ни черта не знаю.

Лэа ждала их. И не одна. Портал открылся в полутемный коридорчик, куда доносилась приглушенная музыка, там-то, нетерпеливо притопывая ногой, она и ожидала. В сиреневом платье с юбкой-колокольчиком и круглоносых туфельках с пряжками она выглядела лет на пятнадцать. И превратилась в настоящую принцессу. Стройная фигура стала хрупкой, белая кожа — прозрачной, голубые глаза — огромными и бездонными. Лэа играла в милую девочку, ей нравилась игра, у нее получалось. Если б Заноза не влюбился в нее еще в первый вечер на Тарвуде, сейчас было бы самое время. А рядом с Лэа, приобняв ее за талию, стоял высокий, широкоплечий мужчина. Лет тридцати. Ровесник Хасану, может, на пару лет старше. Коротко стриженый блондин, в расстегнутой кожаной куртке с цепями и заклепками, и в кожаных же штанах. Застегнутых. На штанах клепок и цепей тоже хватало.

Заноза привычно принюхался. И Мартин ударил его по предплечью. Сильно, резко. Отбил руку вниз. Раньше чем пальцы коснулись рукояти пистолета.

Быстрый демон.

Хрен там. Умный демон. Знал, что будет, следил, готовился остановить, поэтому и успел вовремя. Ну, и быстрый конечно, чего уж.

— Вот видишь, — сказала Лэа, — они пришли, я же говорила. Это Заноза. Заноза, это Сергей Погорельский. Тебе, правда, не выговорить. Занозер отказался участвовать, — она очень по-принцесски скривила губы, — и Мартина подбил. А мог бы стать лучшим лотом. Серега, он бы тебя сделал.

— Привет! — Сергей Погорельский шагнул вперед, протянул руку, — чего отказался-то? Мартин, а ты?

Мартин оттер Занозу плечом, пожал Погорельскому руку, улыбнулся во все тридцать два зуба. Не демон, а заряд позитива и дружелюбия:

— Привет! Что нам с тобой делить больше нечего? А Заноза, вообще, по-русски не говорит, толку от него тут…

— Ну, Занозе, чтоб покорить наших дам, разговаривать не обязательно, — улыбка Погорельского была менее ослепительной, чем у Мартина, зато куда более искренней, — Заноза, ты музыкант?

Заноза мотнул головой. Разговаривать с этим… смертным он не хотел. Чтобы разговаривать, нужно было набрать воздуха в легкие, а это означало — снова почуять запах. Тот самый, который остался на Лэа.

Мартин знал…

Что тут, на хрен, происходит?!

— Пошли, — сказала Лэа, — столик у вас на двоих, имейте в виду. Увижу рядом хоть одну юбку… ну, вы знаете.

— Суровая, — Погорельский вновь улыбнулся. — Ревнивая.

Столик Лэа выбирала сама, и выбирала не как принцесса, а как неплохой тактик. Свет тут был неярким, вид на танцпол, превращенный в подиум, открывался — лучше не придумаешь, и зал простреливался из конца в конец. Они с Мартином бросались в глаза здесь, где мужчины были в костюмах, а то и в смокингах, а дамы — в вечерних платьях, и, будь настроение получше, он бы уже сделал так, чтоб только на них все и смотрели. Чтобы сначала удивлялись, потом любопытствовали, потом — не могли удержаться от того, чтобы подойти и заговорить. Но сегодня чужие взгляды не радовали.

Для такого настроения тоже были подходящие дайны — те же самые, что привлекали людей. Вопрос лишь в векторе. Заноза отчетливо и ясно представил себе, насколько не хочет никого видеть, никого слышать, насколько ему противна сама мысль о том, чтобы с кем-нибудь разговаривать. И очень скоро их стол стал зоной отчуждения. Теперь, правда, сюда и обслуга не подошла бы без уговоров, но что поделаешь — за все надо платить, и когда платишь только комфортом, это, считай, повезло.

Лэа могла их видеть почти из любой точки. Ну, и они ее тоже, конечно. В своем платьице, тонкая и гибкая, со светящимися короткими волосами, она походила на фею. Красивых женщин в зале хватало, но фея была только одна.

Хорошо, что не настоящая. От настоящих фей сплошные проблемы.

Не стоило брать с собой пистолеты.

— Не стоило брать оружие, — сказал Мартин.

— Я не знал.

— А я не подумал. Ты запах почуял?

— Да.

Не корица и полынь, а человеческий… смертный запах. Погорельский пах, как еда. Правда, Занозу с души воротило при одной мысли о том, чтоб попробовать его крови.

— Ты ему понравился, — Мартин выложил на стол сигареты, зажигалку. — Даже я понял.

— Я всем нравлюсь.

— Злишься?

— В бешенстве.

— Извини.

— Я не из-за тебя бешусь, — Заноза вытянул сигарету из пачки Мартина, протянул демону свой «Житан», — я из-за него. И потому, что не понимаю. И потому, что… не понимаю.

Он скрипнул зубами. Как объяснить? Как объяснять то, что самому непонятно?! Тем более, что он же не знает, что происходит, почему, в чем причина. А не зная, нельзя делать выводы.

— Даже у людей так бывает, — заметил Мартин, — сплошь и рядом.

— И у людей это называется… всякими некрасивыми словами.

— Непонятно, почему.

— Сейчас я начну беситься из-за тебя, — предупредил Заноза, щелкнув зажигалкой.

Близость огня, мгновенная вспышка ужаса — то, что надо, чтоб злость прошла. Он прикурил, понял, что успокаивается, передал зажигалку Мартину.

— Человеку нельзя жить с демоном, — сказал тот. — Нужен кто-то еще, кто-то такой же, понятный, не опасный, нормальный. Понятный.

— Повторяешься.

— Нет, просто понятность — самое главное. Он раньше был, до того, как мы с Лэа встретились. Был ее парнем. Он музыкант, притом, известный. И поэт. И, кстати, очень хороший музыкант и поэт. Обычный человек, но про Лэа он знает почти все. А может вообще все. Другие миры, демоны, магия, Тарвуд. Все его баллады — про нее, и для нее. Их столько людей слушает, а они — только для нее. Я так не умею. Ни стихов, ни музыки, только когти и убийства. Я ей пробовал хотя бы цветы дарить, но как-то, знаешь, не получается. Ей не нравится. А он умеет. И цветы тоже. И Лэа может к нему уйти, когда я… не знаю, становлюсь слишком странным, или слишком сильно достаю. Серега — ее крепость, тот, с кем она себя чувствует в безопасности. И этого я ей тоже дать не могу.

— Лэа не верит, что ты демон.

— Но знает. И мне нельзя вести себя как демон, но я не могу всегда быть человеком, как ни стараюсь. Заноза, мы с ней всего три года вместе, ко мне нельзя привыкнуть за три года. Постепенно… все наладится. А он когда-нибудь умрет.

— Когда? Почему не сейчас?

— Эй, ты о чем? Я имею в виду, умрет от старости.

— Почему не сейчас?

Он уже не злился, теперь осталось только недоумение.

— Потому что Лэа его любит, — сказал Мартин терпеливо. — Если с ним что-то случится, ей будет плохо.

— А тебе хорошо?

— Мне без разницы.

Заноза зашипел. Он ничего не имел против вранья. Ему часто врали. Жизнь такая, люди такие — все всё время врут. Но Мартин-то не человек! И врать не умеет.

— Тебе плохо! Тебя тошнит. Ты пожал ему руку только потому, что подойди он ко мне, я б ее, нахрен, оторвал.

— Вообще-то, я всегда…

— Тошнишься, когда его видишь.

— Нет, я…

— Убей его! Хочешь, я его убью?

— Ты меня, вообще, слышал? Ты хочешь сделать Лэа больно? Заноза, ты же сам ее любишь.

— Ты не хочешь, чтобы ей было плохо, потому что любишь ее? Мартин, — Заноза наклонился к демону через стол, — я не понимаю. Лэа любит тебя. Очень любит, ревнует, она на тебя смотрит так, что я б тебя сам убил, если б ты не был ее мужем. Так почему ты думаешь, что она хочет, чтоб тебе было плохо?

Мартин озадаченно нахмурился. Не потому, что Заноза сказал что-то умное. Он просто запутался.

— Лэа любит тебя, — сказал Заноза по-итальянски, и улыбнулся в ответ на удивленную улыбку Мартина, — и не хочет причинять тебе боль. Встречаясь с этим… — нет, он не выговорил бы сложную фамилию петербуржца, даже под страхом смерти, — она делает тебе плохо. Убей его, и тебе станет лучше. Лэа поймет.

— Но тогда плохо будет ей.

— Недолго. Ты же ее утешишь.

Мартин откинулся на спинку стула, несколько секунд созерцал Занозу сквозь табачный дым, потом медленно и будто бы сам себе, задал вопрос:

— Кто из нас демон?

— Демон ты. А я лучше разбираюсь в сделках, контрактах и взаимной выгоде.

— Поэтому и не побоялся со мной связываться? Рискнул душой.

— Ничем не рисковал. Я лучше разбираюсь в сделках. Все советуют читать то, что пишут в контрактах мелким шрифтом, а я этим шрифтом пишу. Если это не слишком сложная для тебя метафора.

— На итальянском — не слишком, — Мартин покачал головой. Улыбка у него стала странной. Нехорошей. — Какая разница, замужем Лэа или нет?

— Ненавижу адьюльтеры, — слово само по себе было противным, а уж то, что оно означало, вызывало омерзение. — Замужество по любви — не формальность. Замужество без любви — формальность, но для меня все равно имеет значение. Если б Лэа не была замужем, я бы сделал все, чтобы она полюбила меня. И после этого, просто на всякий случай, мне пришлось бы убить ее парня. Чтоб не получилось как с этим… Погор… как его… Как можно жить с таким именем?

Это было даже лучше, чем играть с огнем в зажигалке. Огонь пугал, но был безопасен. А Мартин — не пугал. Тут все по-настоящему. Мартин — воплощенное убийство, фигли уж там. Вот сейчас он сидит, развалясь, на своем стуле, и безмятежно улыбается. А зрачки стали вертикальными. И скорпионы на запястьях угрожающе подняли хвосты.

Белое небо с черной дырой вместо солнца оказалось на расстоянии шага. Если не ближе. Что за поганая натура? Так и тянет сделать что-нибудь самоубийственное. Устал, да. Сил все меньше. Без Хасана все хуже. Но обещал же Мартину неделю, так держи слово, скотина!

— Есть правило, — сказал Заноза вслух, — женщина друга неприкосновенна. Жена, не жена — не важно.

— А мы друзья? — уточнил Мартин равнодушно.

— Ясное дело.

— У демонов друзей не бывает.

— У вампиров зато бывают. Хотя бы даже и демоны.

— Выпить вместе пару бутылок бурбона еще не означает стать друзьями.

Заноза снова задался вопросом, сколько же Мартину лет? Чаще всего тот казался взрослым, но порой, как сейчас, или как тогда, когда узнал о том, что Заноза собирается свалить с Тарвуда, вел себя как ребенок. Нет, как подросток лет двенадцати. Заноза знал, что он и сам не подарок, со своими закидонами, с кобрами, вертолетами, перестрелками и сожженными церквями, но Мартин был другим. Двенадцатилетний Мартин не искал приключений. Он… искал проблем. Или как это назвать правильно? Ждал предательства? Боли? Всегда был готов и к тому, и к другому. Чтобы в любой момент иметь возможность сказать: по-другому и не бывает.

— Я даже и не знаю точно, что означает стать друзьями, — он снова заговорил на итальянском, просто потому, что Мартину нравилось слышать родной язык, — но мы друзья. И если тебе будет нужно что-нибудь, кроме бурбона или сигарет, я это сделаю, даже если ты не скажешь. Постараюсь. Я бы и этого… с трудным именем, убил. Как нефиг делать. Хочешь?

— Нет! — и напряжение тут же прошло. Мартин снова стал взрослым. Снова стал веселым. По-настоящему, а не для того, чтобы казаться крутым и неуязвимым. — Заноза, мит перз, ну тебе сколько лет?

— Хренассе!

— Ты бы себя слышал! Вымогаешь разрешение на убийство, как мороженое. Смотри, Лэа его, таки, купила! За сколько?! — Мартин круглыми глазами уставился на табличку с ценой, которую подняла над головой красивая, малоодетая девушка, помощница аукциониста.

— Ты ей столько не давал? — понял Заноза.

— Столько было на карточке с моим жалованьем за полгода.

— Ну-у, — нет, смеяться было нельзя. Никак нельзя. Настоящие упыри не смеются над друзьями. Не в такой ситуации. — Ты же сам говорил, что Лэа — специалист. Во взломе. И проникновении. А вам там, я смотрю, неплохо платят, в вашей госбезопасности.

— Лучше молчи! — сказал Мартин с чувством. — Я убеждаю себя, что для сирот мне ничего не жалко. Но если ты не сирота, ты сильно рискуешь.

Глава 16

Позволь мне только коснуться двери — я выбью молча косяк с порогом

И вырву горло любому зверю, что мне посмеет закрыть дорогу.

Эол

— Табор, — сказал Хасан. — Балаган. Паноптикум.

Эшива отступила на пару шагов и, склонив голову набок, осмотрела Франсуа, Блэкинга и Мадхава, одетых в камуфляж с нашивками «Турецкой крепости». Франсуа, смуглый, подтянутый и серьезный, походил на полковника из фильмов про Вторую мировую. Блэкинг, к рюкзаку которого привьючили раму телепортера, был еще огромнее и страшнее, чем обычно. Магистр Мадхав вызывал жалость, до того нелепо смотрелся на нем камуфляж. А вот Эшива, затянутая в черное: в кожаные штаны, плотную мотоциклетную куртку с металлическими накладками, высоченные, до колен, ботинки на подошве толщиной с кирпич, выглядела так, что хотелось отправить ее учить наизусть книжку по домоводству. А еще умыться. И надеть сари.

На поясе у индуски висел танто. В локоть длиной. На памяти Хасана Эшива воспользовалась этим танто лишь однажды — пробила им сердце обескровленного, неподвижного вампира, чтоб отправить того в мертвый паралич. Попала с четвертого раза.

Зачем ей, вообще, оружие?

— Нет, дорогой, ты несправедлив, — промурлыкала ведьма. — Мы выглядим очень грозно. Особенно ты. Вуджоры разбегутся, как только тебя увидят.

— Окарачь поползут, — буркнул Хасан, сосредоточившись на мысли о том, что Эшива — женщина, а значит бить ее, все-таки, нельзя. Даже если она вооружена и сама напрашивается.

Его не было в Юнгбладтире всего сутки. За эти сутки Эшива успела раздобыть себе кожаные доспехи, убедить всех, что она тоже участвует в рейде, и морально удавить Мисато. Та, правда, сама виновата, идиотка. Полезла в драку. Хоть бы подумала, что если Эшива оружием пользоваться не умеет, а двести с лишним лет как-то протянула, значит, оружие ей и не нужно. Другое что-то есть.

Индуска плеснула в Мисато бензином, щелкнула зажигалкой, на этом драка и закончилась. Сбежала Мисато. Рональд очень веселился, когда рассказывал. Правда, решил, что лучше бы японку переселить куда-нибудь из резиденции. Мало ли, когда еще Эшива в гости приедет. Совсем не надо, чтоб она Мисато по-настоящему подожгла. Заноза не оценит. Он девочку Рональду доверил не для того, чтоб ее всякие ведьмы обижали.

А ведь не зря сказано: голову змее давят, пока маленькая[69]. Девочка вырастет, и еще похуже Эшивы ведьмой станет, да только Заноза этого никак понять не может.

Уходили из дома Шермана. Из мастерской. Док убедил, что это самое безопасное место. Для тех, кто остается. Духам в доме не нравилось категорически, это стало ясно еще когда их Блэкинг вызывал, а после Блэкинга там проводил обряды магистр Мадхав, и выяснилось, что призраки мастерскую тоже сильно не одобряют. Оставались вуджоры, но если б им приспичило выбраться в тварный мир через открытую духами дверь, сначала им пришлось бы пройти мимо Хасана с Паломой.

— Ну, типа, удачи, — сказал Шерман через порог, когда в полу засветилось белое кольцо. — Вернетесь в ту половину, а эту я запру.

Толстенная дверь мягко повернулась в петлях. Тихо пророкотал запорный механизм. Белый свет вспыхнул ярче. Не настолько, чтоб ослепить, но Заноза, наверное, в первые секунды на Меже вообще ничего не видел. Тут его вуджоры и зацапали.

Мадхаву требовалось время, чтобы призвать достаточно мертвых. Когда их станет много, завеса между Межой и Серыми путями истончится, ее можно будет прорвать, и выйти туда, где сейчас Заноза.

— Это займет время, — предупредил магистр, — могут пройти минуты, могут — часы. Но самый большой срок — двенадцать часов. За это время ко мне успеют слететься призраки даже с другой стороны планеты. Ваши Слуги продержатся двенадцать часов?

Франсуа пообещал, что продержатся больше. Он ручался и за себя, и за Блэкинга, и за свои зелья. Что там было, стимуляторы, боевые коктейли или просто дурь — оставалось на его совести.

— Сколько времени пройдет в тварном мире и на той стороне, я не знаю. Мне известно, как соотносятся временные потоки здесь и на Серых путях, но мы будем на Меже. И можем выйти оттуда в ту же минуту, как ушли, или спустя столетия.

Заноза не мог ждать столетия. Заноза вообще не умел ждать, и не любил, и неизвестно, каких он наделает глупостей, если ожидание затянется. Но поскольку магистр Мадхав никак не мог повлиять на течение времени, ни на Меже, ни на той стороне, ни, разумеется, в этой реальности, Хасан не стал ничего говорить. Их задачей было защищать Мадхава. Задачей Мадхава было привести их к Занозе. На остальное — воля Аллаха.

Блэкинг думал, что если магистр Мадхав управится достаточно быстро, то вуджоры могут и не обратить внимания на чужаков из тварного мира. Пришли — прошли насквозь — ушли к мертвым. Хотелось бы, чтоб так и было.

Свет погас. Со всех сторон загремел, заметался издевающийся хохот. Эшива взвизгнула. И, подсвеченные по контуру, проявились вокруг фантасмагорические фигуры.

Они напали сразу. Напали так стремительно, как будто ждали в засаде.

Палома белой молнией вылетел из ножен, Хасан очертил клинком полукруг, разрубая кривляющиеся, смеющиеся тени. Вязкие тени…

Хохот превратился в вой.

Сучьи дети! Отродье цыганское! Привыкли быть неуязвимыми? Отвыкайте! Самое время.

Защищать Мадхава…

Хасан не видел вуджоров, зато их видели Эшива и Блэкинг. Это Эшива окружала тварей светящимся ореолом, не позволяла им укрыться в непроглядной тьме, напасть из глухих теней. Она не молчала. Но и не визжала больше. Да и тот первый вскрик был не от страха, а от неожиданности. Эшива ругалась так, что впору задуматься, не у нее ли научился сквернословить Заноза. Лексикон — один в один. Разнообразный, разноязыкий, разнузданный.

Эшива ругалась. Ей так было проще.

Хасан дрался молча. Он так привык.

Блэкинг пел. Раскачивался, бил ладонями в висящие на поясе барабаны и пел, кричал, рычал. Порой, глаза его закатывались, а звуки, которые он издавал, становились невозможными для человеческого горла. Тогда Франсуа, который тоже молчал, впрыскивал в плечо Блэкингу дозу приводящего в сознание зелья. Прямо сквозь ткань камуфляжной куртки.

Блэкинг сводил вуджоров с ума. Его заклинания действовали на разум духов так же, как фокусы Эшивы — на разум Мисато. У духов мозгов было побольше, поэтому Блэкингу приходилось прилагать больше усилий. А в остальном — все то же самое. Бензин и зажигалка. И буйная фантазия жертвы, уверенной, что и то, и другое — настоящее. Блэкинг сводил вуджоров с ума, и они не могли атаковать в полную силу, не могли использовать свои чары, свое могущество. Мешали друг другу. Кидались на Хасана, будто не видели остальных. Прямо на лунный луч Паломы.

Магистр Мадхав тощий и прямой как жердь, стоял рядом с Эшивой. Хасан прикрывал его с одной стороны, Блэкинг — с другой, Эшива делала вид, что прикрывает. Впрочем, случись что, и она, возможно, смогла бы сдержать вуджоров на те мгновения, которые потребовались бы Хасану, чтоб дотянуться и прикончить тварей.

Мадхав взывал к мертвым. Просто стоял. Не двигался. Молчал. Не смотрел по сторонам. Оставалось надеяться, что он все делает правильно, и что у него получается. Потому что время шло, вуджоров не становилось меньше, а Блэкинг рано или поздно должен был устать. Даже с зельями Франсуа. Да и Франсуа не железный.

— Там что-то есть! — крикнула Эшива. С ее пальцев сорвалась искра, улетела вправо, погасла в густой темноте. — Что-то хуже, чем они.

Она пока не видела нового врага. Значит, не видел и Хасан. Барабанная дробь стала чаще, Блэкинг пытался отыскать вуджора своими методами. Или не вуджора?

Свечение Паломы стало не таким ярким. Нет… не таким белым. Клинок словно подернулся патиной, он больше не казался лунным лучом. Но Палома по-прежнему разил без промаха и без жалости. Рассекал липкую плоть, взрывал сгустки тени, рубил липкие щупальца. Хасан сжег часть крови, чтоб двигаться быстрее. Раз Эшива видела не всех, он мог пропустить кого-то, не заметить атаку вовремя.

Меч постепенно тяжелел. Как когда-то, еще при жизни, тяжелела в руках сабля, если бой продолжался слишком долго. У живых это называется — усталость. А у мертвых? Вряд ли у Франсуа найдутся зелья, чтобы вернуть силы вампирам.

Что-то хуже вуджоров таилось в темноте.

Очередной взмах меча, шелковые блики по клинку, захлебнувшийся вой. По телу, от плеча до нижних ребер, полоснуло резкой болью. Хасан, не останавливаясь, пережег малую толику крови — больше не нужно, чтоб исцелить царапину. Палома рассек еще одного вуджора. И невидимое лезвие вновь вспороло тело. Мелочь. Пустяк. Не стоит тратить на это кровь. Теперь кровь уже точно не стоит тратить… То, что было хуже вуджоров пошло в атаку, и пока не станет ясно, как с ним справиться, кровь лучше поберечь.

— Мадхав? — выдохнул Хасан, разрубив сразу двоих, и выругался, получив сразу две раны, — можете идти?

— Да, — голос некроманта доносился будто издалека.

— За мной. Прежним порядком.

В том направлении, куда показала Эшива. В темноту, густую, как нефть. Палома шелестел, взрезая воздух и податливые сгустки тел вуджоров. Хасан молчал. Он больше не считал раны. Царапины. Пока думаешь о них, как о царапинах, они не страшны. Заноза говорит, что вампиры не чувствуют боли. Безмозглый и бесстрашный засранец. Он не прав, но сейчас лучше думать, будто он знает, что говорит.

Сколько они так прошли, знал лишь Аллах. Кровь пришлось сжигать. Сначала по капле. Потом — уже не считая. Вуджоры кидались на меч, гибли, но задерживали полет клинка, чтоб дать остальным возможность прорваться в клинч. Липкие, черные, тяжелые, они оплетали руки, норовили залепить глаза, превращались под ногами в болото. Душили бы, если б Хасан дышал. А так — будто высасывали кровь прямо сквозь поры.

Мочу им песью, а не кровь Хасана Намик-Карасара! Но каждый удар Паломы, каждое убийство приближало миг, когда крови в нем не останется.

— Вижу! — заорала Эшива. — Вон она! Сука..!

Ее голос оборвался. Хасан не глядя взмахнул Паломой, и Эшива продолжила, с полуслова, как будто не ее только что чуть не придушил незамеченный вуджор:

— …ведьма драная, лахудра, погань островная!

Тьма рассеялась — существо впереди, то, к которому Хасан пробивал дорогу через полчища духов — засветилось, словно облитое неоном.

Лахудра? Островная погань?

Ну, точно не вуджор. Человек. Женщина. Высокая и полная, с черными волосами до плеч, сама вся в черном и красном. Женщина отступила на шаг, и вуджоры хлынули волной, девятым валом, в сравнении с которым все прежние атаки показались лишь пробой сил. Палома захлебнулся, завяз. Хасан, рыча, рванул клинок, выдрал его из густой грязи, резанул себя по ладони. Кровь растеклась по лезвию и вспыхнул свет. Алый. Яркий, ослепительный и радостный.

— Бей ее! — голос Эшивы звенел, как бронза, — убей ее. Давай, Хасан, твою мать, убей вампира!

Плоть вуджоров под ударами Паломы сыпалась прахом. Одежда прилипала к коже — сил уже не хватало на то, чтоб кровь оставалась нематериальной, и она растекалась по сосудам, сочилась из ран. Не исцеляла. Расходовалась бессмысленно и безвозвратно. Барабаны за спиной гремели бешеным набатом, артиллерийской канонадой, раскатами грома, взрывающего небо и землю.

Десять шагов. Алый свет повсюду. Черно-красное пятно впереди.

Женщина поняла. Она поняла. И попыталась убежать.

Десять шагов и еще один…

Палома с хрустом рассек человеческую плоть. Застрял в ребрах. Хасан, чувствуя, как незримое лезвие сокрушает его собственную плоть, дернул меч на себя. Бьющееся, отчаянно визжащее тело женщины оказалось в его руках, и он впился клыками в дергающееся горло.

Кровь… Ну, наконец-то! Холодная. Мертвая. Сладкая.

Палома больше не светился ни алым огнем, ни белым. От вуджоров осталась лишь пыль да липкие лужи. Блэкинг кашлял, шепотом жалуясь на сорванное горло. Франсуа рылся в своей сумке, в поисках нужных таблеток. А Хасан уронил на пол обескровленное тело упырицы, и отступил, чтобы поднявшаяся пыль не осела на ботинки. Теперь он знал, кого убил. Знал, почему Эшива так хотела, чтоб он убил эту женщину. И знал, кто виноват в том, что мальчик исчез.

Мстить, правда, было уже некому. Вот она — виновница. Кучка пепла под ногами.

Заноза рассказывал о ней, рассказывал, что она воображает себя по-настоящему старой и по-настоящему могущественной. Смеялся над ней. А когда бывал в Лондоне, напропалую флиртовал с ее най, девчонкой без роду и племени, похожей одновременно на Мисато и выпускницу пансиона для благородных девиц.

Потом Заноза убил девочку. И чуть не убил эту женщину. А Эшива тогда попала под выстрел из огнемета… да, у Эшивы был повод кричать «убей ее!», и для «островной лахудры» тоже. Ну, что ж, с вуджорами все. Новые не набегут — ими больше никто не управляет. Теперь дело за Мадхавом.

— Уже почти, — сказал тот. — Если хотите, могу начать десятисекундный отсчет. Я слышал, что белых людей это очень тонизирует.

* * *

Лорд Эрте соги Алакран, провидец и тот еще скорпион, вздохнул и устало потер глаза. Слишком яркий свет. И белый свет, и красный — чересчур яркие для его глаз. То, что у вампира есть волшебный меч, стало неожиданностью. Неприятной, увы. Такими мечами убивают демонов, поэтому они остаются скрыты от демонического дара предвидения, пока не покинут ножны.

Ну, ладно, не все и не всегда получается так, как хотелось бы. Хасан Намик-Карасар победил сумасшедшую упырицу, хоть она и продала душу за месть и силу, и за власть над голодными духами. Мартину не повезло. Но кто скажет, что Эрте Алакран не сделал все для того, чтоб Мартин оказался более удачлив, бесстыдно соврет. Просто… всего иногда бывает недостаточно.

* * *

Праздник сбора черешни — первый из плодородных праздников Тарвуда, начался еще в полдень. Полуденная часть была интересна только деревенским — обряды, обряды, обряды, скучища. Но ближе к вечеру, когда начиналось гулянье, в Боголюбовку и на луга вокруг деревни собирался весь остров.

Почти весь.

Берана просидела дома до заката. Таверна пустовала. Официантки и Мигель, и девчонки — все были в Боголюбовке. Там поставили столы, выкатили бочки с вином, пивом, медом. Первая кружка чего угодно любому из гостей — подарок от таверны. Вино и сладости дамам — подарок от таверны. Про детей и говорить нечего, их Мигель угощал в любые праздники, и когда отмечали что-нибудь в городе, и когда, как сейчас — таверна отправлялась на выгул.

А Берана сидела дома. Весь день.

Когда солнце село, в зал спустился Заноза. И одновременно со стороны Южного Ларенхейда пришли сеньор Мартин и сеньора Лэа. Они сговорились, что ли? Может быть, созвонились? У них, у всех троих, есть телефоны, они могут быстро связаться между собой. Без курьеров, без писем.

— Здравствуйте, сеньор Мартин! Здравствуйте, сеньора Лэа! — крикнула Берана. Помахала гостям рукой, решила, что на этом ее долг как хозяйки исчерпан и перепрыгнула через стойку, чтоб перехватить Занозу на полпути от лестницы.

Он был уже накрашен, под рукавами плаща звенели браслеты, а ботинки оказались зашнурованы. Значит, готов идти.

— Проснулся? А я не пошла на праздник. Тебя решила дождаться.

— Круто, спасибо, — Заноза вручил ей розу. Белую. Свежую. И, как всегда, без колючек. — Сегодня никаких подвигов, просто роза. А кофе сеньору Мартину ты сваришь?

— Ой… — опять она забыла. Ну, так, сегодня с обеда никого в таверне, ничего делать не надо. Забудешь тут. — Сейчас. И для сеньоры Лэа чай, я помню.

— И крови, — добавил сеньор Мартин, улыбаясь. — Для сеньора Сплиттера.

Ну, точно, они сговорились!

Берана унеслась на кухню, оставила дверь открытой — сегодня никакие кухонные запахи никому в зале не помешали бы. А от запаха кофе всем только лучше должно стать. Пока кофейник нагревался на огне, она услышала, как сеньор Мартин спросил:

— В чем смысл, говорить спасибо? Нафига дома-то сидеть, если ты спишь, и не оценишь? Ну, или не спишь, без разницы, все равно занят и не оценишь.

— Но ей же хотелось на праздник, — отозвался Заноза удивленно. — А она не пошла. Хотела сделать мне приятное.

— Что в этом приятного?

— Не знаю. Но знаю, что если женщина хочет тебя порадовать — радуйся. Всем лучше будет.

— Заноза, ты циник, — послышался голос сеньоры Лэа, — Мартин, учись!

— Цинизму?

— Вежливости! — ответили Заноза и сеньора Лэа хором.

Берана пренебрежительно фыркнула, подхватила кофейник, чайник и заторопилась в зал.

Что б они все понимали! Заноза, может, и циник, что б это ни значило, но роза — свежая. Он срезал ее сегодня. Днем.

Сеньор Мартин сказал:

— Я сейчас, — и унесся на улицу.

Берана налила чаю для сеньоры Лэа, подумала, наливать ли кофе для сеньора Мартина. Решила, что пока не надо. Потому что если он вдруг решил побыть вежливым и раздобыть цветок для сеньоры Лэа, так он зря побежал на рынок — на городском рынке сегодня нет никого. А значит, быстро сеньор Мартин не вернется.

Она ошиблась. Сеньор Мартин вернулся через минуту. С каким-то красивым цветком, которому Берана не знала названия. На рынке таких не продавали даже в базарные дни. Похожие цветы росли в парках вокруг особняков в Замковом квартале. Но не может быть такого, чтобы сеньор Мартин спер цветок из чужого парка.

— Ну, спасибо, Змееныш, — сеньора Лэа повертела цветок в руках. Вплести его в волосы она не могла — прическа не та, не во что вплетать — поэтому сунула за ухо.

Хорошо получилось. И красиво и задорно. Сеньора Лэа, так-то, не красавица. Она — белесая, бледная, стриженная, как после тифа. И характер плохой. Но с цветком все равно получилось как надо. Это сеньор Мартин отлично придумал.

Берана собрала дреды в хвост, воткнула в них розу. Заноза закатил глаза, вытащил цветок и опустил в стакан с водой.

— Нет. Розы — для локонов. Если захочешь украсить дреды, я нарву тебе репьев.

— Этому не учись, — тут же сказала сеньора Лэа Мартину. — Занозер, ты готов? Идем тогда!

Она звала только Занозу, Бераны будто и не было. Но это тоже так, как надо. Плохой характер, он во всем плохой. Сеньора Лэа никого, кроме Занозы и не любит. Еще она любит сеньора Мартина, но шпыняет его так часто, что лучше б уж, наверное, вообще не замечала. Как Берану.

— Блин, — сказал Заноза. Вытащил розу из стакана и аккуратно заплел Беране в дреды. — Я забыл. Для репьев же не сезон. Май на дворе.

В Боголюбовке не было электричества, не было фонарей. Но леди Калимма пожелала, чтобы стало полнолуние, и стало полнолуние. Да еще и луна-то взошла такая огромная, такая золотая, почти как солнце, только ночью. И светло было… ну, как в сумерках. Гуляй, веселись, ничего не бойся!

Сеньора Лэа и сеньор Мартин пошли поздороваться с Мигелем, и потерялись где-то там, среди толпящихся у столов горожан и деревенских. А Берана потащила Занозу на ристалище. Посмотреть, может, там еще не все закончилось. Светло же!

Нет, на соревнования они не успели, самое интересное закончилось еще до заката. А сейчас, ночью, на ристалище выступали лучники. Лучшие из лучников Тарвуда. Они не состязались, они между собой давно все выяснили. Амберли Дикейсер — глава охотничьей артели, сержант Ксу — командир стрелков Гарнизона, мастер Саул Роа — он не только стрелял без промаха, он еще и делал лучшие на острове луки, — и сеньора Сагита. Сеньора Сагита была эльфийкой, и все. Она не работала, она жила в Замковом квартале, а дамам, которые там живут, работать не нужно. У них и так все есть.

Сеньоре Сагите, правда, ничего было не нужно. Кажется. Она ела то, что добывала на охоте, носила одежду из шкур, опять же, добытых на охоте, не носила украшений, не приглашала гостей, не держала прислуги, а на зиму, вообще, впадала в спячку. Как снег ложился, так сеньора Сагита и засыпала до весны. Берана хотела бы так жить. Нет, не в шкурах, и не в спячке, а так, чтобы ни от кого не зависеть и делать только то, что хочется.

Сейчас сеньора Сагита, принарядившаяся ради праздника в замшевую куртку с вышивкой, штаны с бахромой и нарядные сапожки, стояла в центре ристалища. Глаза у нее были завязаны. Эльфийка одну за другой посылала стрелы в летающие вокруг мишени, каждая из которых издавала какой-нибудь свой звук. Одна пищала, вторая свистела, третья шелестела, в четвертой что-то звякало... А всего мишеней было восемь. И стрелы втыкались в них почти одновременно.

— Вот это да! — сказал Заноза. — Вот это я понимаю, леди умеет стрелять.

Ему сеньора Сагита нравилась. Она по вечерам приходила в таверну, заказывала какой-нибудь вкусный чай и тарелку клубники, и сидела молча. Ела ягоды, смотрела в окно. Скучно проводила время. Но Заноза говорил, что она очень красивая, и что-то еще про самобытность. Вроде как, ему нравилось, что сеньора Сагита живет по своим правилам, и плевать на всех хотела. Да, это Беране тоже нравилось. Но — красивая? Да уж, куда красивей — кожа серая, волосы черные, глаза — желтые, как у кошки, и такие же огромные. Хотя, у Занозы и сеньора Лэа красивая.

Берана постаралась встать так, чтобы увидеть свое отражение в ограждающем ристалище силовом поле. Поле, вообще-то, прозрачное, но иногда становится зеркальным. Свет так падает, или что? В этом Берана не разбиралась, она не маг, она — моряк и боец. Мигель говорил, что капитану корабля нужно знать много разного, и про магию в том числе, и про физику, но Беране пока позаглаза хватало астрономии и алгебры.

Кажется, она тоже была красивой. С этой розой и в новой курточке — очень даже. А то, что ей Заноза никогда не говорил комплиментов, так это потому, что у него вкуса нет вообще. Кто ему нравится? Сеньора Сагита и сеньора Лэа! Тут и добавить нечего!

— Заноза, — пора было отвлечь его от любования сеньорой Сагитой, — а ты из лука стрелять умеешь?

— Угу.

— А откуда?

— Отец учил. Потом в школе. Лук и фехтование лучше, чем гребля и бокс.

— Да?

— Угу.

— Зануда, — Берана вздохнула.

Нет, скучно ей не было, ей самой нравилось смотреть, как непрерывным потоком летят в мишени тяжелые стрелы. Но почему бы сейчас не выступать мастеру Роа, например? Он маленький и кривоногий. Или, вон, Ксо? Тот еще мельче, чем мастер Роа, к тому же, черный, как эфиоп. Да хоть бы и Дикейсеру, хоть он и высокий, и молодой. Так нет же, все трое стояли у ограждения и хлопали сеньоре Сагите. Дикейсер бросил ей цветок, эльфийка дернула рукой, и цветок оказался наколот на наконечник стрелы, которая тут же ушла в полет, в очередную мишень.

— Пойдем, — сказал Заноза, — а то плохому научишься.

И пошли к столам. Плохому, скорее, можно было научиться как раз там. Там наливались вином и пивом, орали песни, сквернословили, ухаживали за женщинами, хвалились и ссорились. Ничего нового, вообще-то, да. Хотела бы Берана этому научиться — давно бы стала лучшей. Нет, за женщинами ухаживать — это нет. И пить ей не нравилось. Но она любила петь, и умела ругаться, а в том, чтоб с кем-нибудь поссориться и подраться с ней только сеньора Лэа и могла соперничать.

— Лэа зовет, — сказал Заноза, остановившись.

Легка на помине.

Никакой сеньоры Лэа поблизости видно не было, но Заноза развернулся и уверенно направился к реке. Слышит он хорошо. Чересчур. Мог бы и похуже.

Берана расстроилась. Ей нравились большие компании, но не тогда, когда она там становилась лишней. А сеньора Лэа просто мастерски умела делать лишними всех, кроме себя. Она, вообще-то, была хорошая. По чести-то сказать. Злая просто.

Берана от расстройства даже задумалась, а может, ей сеньора Лэа нравится? Может, ей сеньору Лэа жалко? Она же все время одна да одна, никого не любит, ни с кем не дружит, кроме леди Калиммы. А леди Калимма, с ее пауками, подружка, должно быть, так себе. Кроме пауков у нее еще и мыши живут, поди, и черти какие-нибудь. А прислуживают в замке ходячие скелеты, это Берана точно знала — об этом все рассказывали.

Ну, и откуда тут хорошему характеру взяться, когда муж — демон, подруга — ведьма, а из поклонников — только вампир?

Правда, вампир — лучше не придумаешь!

Сеньора Лэа и сеньор Мартин нашлись у самой воды, там, где берег вдавался в реку песчаным языком. Тут стояла скамейка — распиленное вдоль бревно на двух чурбачках. Сеньора Лэа сидела у мужа на коленях, в руках у нее была бутылка с вином.

— Черешневое, — сказал сеньор Мартин, — молодое. Очень вкусное. Берана, будешь? Заноза, тебе не предлагаю. Вампиры не пьют вина, — объяснил он Беране. — Только виски и бурбон.

— И коньяк, — добавил Заноза.

— А коньяка нет, — сеньор Мартин вздохнул. — Я его не люблю. Есть виски. Хочешь?

Заноза кивнул и достал сигареты:

— Можно?

— Кури, — разрешила сеньора Лэа.

Мартин отдал Занозе фляжку, взял у сеньоры Лэа бутылку, глотнул из горлышка и протянул бутылку Беране:

— Угощайся.

Она угостилась. Чего бы и нет? Молодое черешневое вино, это же как сок или компот. Это не водка какая-нибудь.

— Заноза, — сеньора Лэа махнула рукой, когда Берана попыталась отдать бутылку ей, мол, не надо, пейте с Мартином сами, — сколько у тебя женщин?

— В смысле?

— В прямом!

— По-моему, это неподходящая тема для разговора.

— Ты не умничай, ты ответь.

Заноза прикурил. Помолчал, пока затягивался и выдыхал дым. Потом сказал:

— Ни одной.

Разочаровывающий ответ. Берана взяла у Мартина бутылку и сделала еще один глоток. Да. Разочаровывающий. Как цветы ей дарить, так она считается, а как женщина, так сразу не в счет?

— А как же та тетка, которая всего боится? — спросила сеньора Лэа.

Берана переводила взгляд с Лэа на Занозу и обратно. Мартин тоже. Заноза, судя по его виду, понимал не больше, чем они.

— Какая тетка?

— Ну, та! В каске и бронежилете!

— А! — он заулыбался сквозь завесу дыма, — Эшива. Да она вообще ничего не боится. Ей двести лет, и фокусов в арсенале больше, чем у Копперфилда! Это ее все боятся. Кто успевает. Но она, вообще-то, мирная. Без надобности не убивает. И не обидчивая.

— Значит, одна женщина, все-таки, есть?

— Ну… если ты про дом спрашиваешь, то да. Две. Еще Мисато. Но она в другой тийр уехала. А что?

— И всех, все устраивает?

— Если б устраивало, Мисато бы не уехала.

— Но тебя все устраивает? — сеньора Лэа была настойчива, явно спрашивала не из любопытства. Берана с сеньором Мартином передавали друг другу бутылку. Влезать в разговор совсем не хотелось, а вот послушать было ужасно интересно. — Никаких моральных проблем из-за того, что у тебя две женщины и парень?

Заноза поперхнулся дымом.

— Чего?! — глаза у него стали круглыми, а вид — непривычно растерянным. — Какой еще парень?

Сеньор Мартин перестал смотреть на Занозу и стал смотреть на воду. Даже про вино забыл. Беране показалось, он очень хочет оказаться где-нибудь в другом месте.

— Мартин сказал, у тебя в Алаатире остался парень, — сказала сеньора Лэа. — Какой-то турок. Хасан. Ты про него говорил в первую ночь, когда мы познакомились.

— Хасан… — Заноза прикусил губу. Сморщил нос. Очень старался не засмеяться, но все равно не смог. — Хасан?! О, господи… Лэа, нет! Да ты б его видела! Он же… блин… Он — мой Турок. Он мне и папа, и мама, и ментор с розгами. И он меня спасал тысячу раз или две тысячи… Мы друзья! Мартин, ты-то с чего взял, что… Нет, я с вас фигею. С обоих, — требовательный взгляд вперился в Берану: — надеюсь, ты ничего такого не думаешь?

Вино вынуждало быть честной, и Берана промямлила, прячась за бутылкой:

— Ну… ты красишься.

— Пойду топиться, — сказал Заноза угрожающе.

— Ты же не дышишь, — напомнил Мартин. — Значит, не утонешь. Я не понял, просто. Ну а что? Ты же сам говорил! Если ты без него жить не можешь, что прикажешь думать?

— Что я мертвый? — предположил Заноза. — Что я его люблю? Что у меня никого ближе нет? Что мы с тобой под словом «дружба» понимаем разные вещи, и что я знаю больше значений слова «любовь»?

Беране тоже захотелось оказаться где-нибудь не тут. Где-нибудь далеко. Лучше всего — в городе, в пустой таверне, в своей мансарде, где, расставленные в банки и стаканы, стояли подаренные Занозой цветы. Там было так хорошо! И там не было так… стыдно. Хотя чего ей-то стыдиться? Того, что она услышала разговор, который ее не касался? Никого не касался.

— Эшива и Мисато не замужем, — Заноза поставил фляжку на бревно рядом с Мартином, сунул окурок в карманную пепельницу. — В этом разница. Извини, — он поклонился сеньоре Лэа. — Мои правила, это мои проблемы.

— Вот именно, — сказала та. — Вот и не делай их проблемами Мартина. Занозер, без обид?

— Я же извинился, — Заноза улыбнулся, и сразу стало как-то легче. Веселее. — Берана, пойдем, купим тебе что-нибудь. Или выиграем. Но нечестно.

— Почему нечестно? — Берана сунула сеньору Мартину бутылку, схватила Занозу за руку, — обязательно нечестно?

— Конечно! Я же лучше всех. Значит, проиграть не смогу. А с заранее известным результатом честно играть не получится.

Далеко они не ушли. Луну и звезды заволокли черные тучи. Стало темным-темно. И на этом черном, будто бархатом затянутом небе распустились цветы фейерверков. Берана ахнула, выругалась, захлопала в ладоши. Она обожала фейерверки! Да кто же их не любит?!

Заноза не любит. Он тут же надел свои черные очки, а под очками, наверное, еще и глаза закрыл. Вампиром быть плохо. Вкусное есть нельзя, на фейерверки смотреть нельзя, гулять днем нельзя, вообще ничего нельзя. Берана бы Занозу пожалела, но сейчас ей было не до того. Потому что фейерверк же! Ну, посмотрите, посмотрите все, до чего это красиво!

Первый весенний праздник всегда такой. Самый лучший! Потом, до осени, фейерверков уже не будет. Зато сейчас…

Берана не одна хлопала, прыгала и орала, когда на небе сменяли одна другую огненные картины. Все вокруг, вообще все, смотрели в небо, кричали, радовались, славили леди Калимму, богов, духов и магов, и плескали вокруг вином, чтоб на будущий год веселье было еще веселее, а черешня — еще слаще. По черному небу неслись сверкающие хаосшипы, летели драконы, мчались всадники, прекрасные сеньориты танцевали с прекрасными кабальеро, вспыхивали солнца, брызгами разлетались звезды. А потом появилась еще и музыка. Музыка из ниоткуда, такая же красивая и дикая, как буйство цветного огня в небесах.

Это сеньор Мартин и сеньора Лэа, это их волшебство.

Берана знала. Да все на Тарвуде знали. На острове были маги сильнее, чем семья Халькон, но не было других чародеев.

От неба глаз было отвести невозможно, от музыки хотелось немедленно пуститься в пляс. Многие и плясали, глядя вверх, улыбаясь, радостно вопя. Дух захватывало, до того было весело, до того здорово, до того красиво!

Заноза завертел головой, сказал что-то, отступил на несколько шагов. Берана неохотно обернулась: куда там собрался ее вампир? И увидела, как без портала, без ничего, перед ним возникли какие-то люди. Четверо мужчин в пятнистых костюмах, похожих на форму Гарнизона, и одна женщина, очень красивая и одетая так… так… сдуреть как! Берана тут же пожелала себе обзавестись такой же одежкой.

Она еще только осознавала, что на Тарвуде чужие, не из портала, неведомо кто, да еще и с оружием, а Заноза уже подхватил женщину на руки, закружил, так что у нее рассыпалась коса, волосы взлетели черным, блестящим облаком. Может, он прав? Заноза. Может, локоны лучше дредов?

Нет! Нет-нет-нет! Дреды в сто раз удобнее, и вот так — никогда не рассыплются.

Никогда…

Берана вздохнула. Но женщина ей все равно нравилась. Хоть Заноза и поцеловал ее. И хоть она поцеловала Занозу.

А Заноза уже подошел к одному из мужчин. И вот тот Беране совсем не понравился. Он был очень злой, очень мрачный, очень страшный. Красивый, но страшный до того, что даже смотреть на него не хотелось. Казалось, встреться с ним взглядом, и застынешь, как камень, превратишься в соляной столп, как жена Лота. Заноза в черные, злобные глаза взглянул бестрепетно, да еще с такой улыбкой, будто сейчас, вот сию секунду, случилось Рождество и явился Санта-Клаус. Постоял мгновение и ткнулся лбом страшному дядьке в плечо. А тот положил руку ему на затылок. Ненадолго прижал. И поверх его головы посмотрел на Берану.

Спросил что-то. Не разобрать что за музыкой и криками. Ну, так, и спрашивал он у Занозы, а тот-то, конечно, все услышал.

Обернулся, улыбаясь. Позвал ее. Он как будто не хотел отходить далеко от этого, злого, и Берана решила, что ладно уж, подойдет. Не боялась же она, на самом деле. С ней был нож, а вокруг — куча людей, чуть не весь остров. Правда, она уже знала, что от вампиров люди не защита. И она не сомневалась, что страшный дядька — вампир.

— Это Берана, — сказал Заноза. — Берана, это... мистер Намик-Карасар. И магистр Мадхав. А это Эшива.

Берана взглянула на красавицу с новым интересом. Значит, она и есть — та самая. Которая ничего не боится. Двести лет? Хм… А ей, Беране, восемнадцать. Так-то вот!

Мистер Намик-Карасар дернул носом, ну, в точности, как Заноза, когда принюхивался. Неодобрительно осмотрел ее дреды.

— Интернационал, — сказал он, — Индия, Япония, Африка. Мальчик мой, ты их коллекционируешь, что ли?

— Я с Гибралтара! — Берана обиделась.

Мистер Намик-Карасар ее как будто и не заметил.

Злой. Точно.

Но получается, что Заноза говорил правду. Он же говорил, что его ищут, и найдут, и заберут отсюда.

Никогда такого не было. Никого, никогда не находили на Тарвуде. Сюда попадали без надежды и без возврата. Как в Ад.

Но, конечно, тут было куда лучше, чем в Аду. Может быть, так же, как в Чистилище?

— У тебя пятнадцать минут, чтобы попрощаться с кем надо, пока Блэкинг монтирует телепортер, — сказал мистер Намик-Карасар. — Надеюсь, ты не успел подружиться со всеми этими людьми?

— С этой девочкой Заноза точно подружился, — у Эшивы оказался нежный и низкий голос, как клеверный мед, как жидкий жемчуг. — Какая очаровательная прическа.

— Пойдем отсюда, — Заноза протянул Беране руку. Посмотрел на мистера Намик-Карасара: — не вздумай исчезнуть.

— А, так это я исчез? — уточнил тот без выражения.

— Пфф, — прошипел Заноза. Сцапал Берану за запястье и потащил обратно к берегу.

Ей не хотелось снова видеть сеньора Мартина и сеньору Лэа. Но Занозе надо было попрощаться. Берана не могла понять, она верит или нет в то, что все по-настоящему? В то, что он уходит. Он уходит и — всё. И это явь.

— Я вернусь, — он, наверное, ее мысли прочитал. Или она вслух спросила? — Вернусь уже скоро, это не трудно. Приходить и уходить. Теперь — никаких проблем. Но тебя преследует вампир. Из-за меня. Тихо, — шикнул он, когда у Бераны рука дернулась к ножу. У нее, правда, еще и ноги подкосились. Но драться она все равно была готова насмерть. До последнего. С любым вампиром! — Я тебя «поцеловал», оставил метку…

— Ах ты, гад!

— Помолчи! Таков «поцелуй», он остается надолго. Ты же помнишь, как это было? Вот пока помнишь, метка будет держаться.

«Поцелуй» Берана не забыла бы никогда. И что же, это значит, что Заноза навсегда поставил на нее клеймо?

— Месяц, Берана, месяц. Потом забудешь.

— Нет!

— Да. Не меня забудешь, а «поцелуй». То, как это было. Но пока месяц не прошел, ты — приманка для любого вампира. Провокация. Я сильный… очень. В моей метке видна моя сила. И «поцеловать» тебя означает для другого вампира заявить, что он сильней. Пока меня не будет, это можно сделать безнаказанно.

— Черта с два! — Берана снова положила ладонь на рукоять ножа.

— Ну, само собой, — Заноза улыбнулся, несмотря на нетерпение, — я как раз об этом. На Тарвуде, кроме меня, есть как минимум один вампир. Женщина. С такими же дайнами. Она охотилась на тебя в Порту, я ее прогнал, но я ухожу, а она остается. И тебе понадобится сила, чтоб защитить себя. Тебе нужна моя кровь.

Вот так. Ничего себе! Берана не нашлась, что сказать. Она не испугалась, и мысль о том, чтобы пить кровь Занозы не была противна. Даже наоборот. Но — как? Резать его ножом? Кусать? Да ну, нет, это должно быть как-то не так.

— А я не превращусь в вампира? — спросила она на всякий случай.

— Нет. Даже умнее не станешь. Зато станешь сильнее и быстрее, и раны будут заживать за считанные часы, и ты ничем не заболеешь. Можешь не бояться ни простуды, ни заразы, ни яда.

— Да уж куда еще умнее? — пробурчала Берана, досадуя на себя за вопрос про вампира. — И как мне… что мне нужно делать?

Заноза обнял ее за плечи и поцеловал. Ох! Больше Берана ни о чем не думала. Она и так знала, что ей нужно делать. Она никогда раньше не целовалась, но… все равно знала. И это было самое лучшее, что она делала в своей жизни. Так же хорошо, как сражаться, только еще лучше!

* * *

Мартин знал, понял, еще до того, как Заноза снова появился на берегу. Уже один, без Бераны. Реальность дала трещину — в буквальном смысле — сквозь трещину из другого мира кто-то пришел. Не порталом, а напролом, голой силой. Очень похоже на Занозу. Только Заноза маленький и ходит сквозь каменные стены, а его Хасан — взрослый, и ходит сквозь миры.

Вот и все. Завтра днем Кот должен был сказать ему координаты родного мира Занозы, но теперь это уже не имеет никакого смысла.

— Ты чего меня хоронишь-то? Сам объяснял, как ходить по времени, и сам думаешь, что меня не хватит на две планеты? К тому же, есть телефон, звони, если я тебе срочно понадоблюсь, — упырь был счастлив, счастлив полностью, до краев, он светился, улыбался и мурлыкал.

Волей-неволей, Мартин не мог не улыбнуться в ответ.

— Я думаю, — сказал он, — что тебе незачем сюда приходить. Времени-то хватит, но что тут делать?

— Дофига всего. Ты удивишься. Я вернусь с бизнес-планом, демон, и вот тогда посмотрим, что ты скажешь. Сто раз еще пожалеешь, что я не остался на Земле навсегда.

— Ты возвращайся, — сказал Мартин. — А там посмотрим.

— Да, — Лэа кивнула, — твой Хасан очень упрямый, раз сумел сюда пробиться, но я надеюсь, он тебя отпустит. Так что заходи в гости. Даже к нам домой, если хочешь. Три раза надо пригласить? Заходи в гости, Занозер. Приходи, мы тебя ждем. Лучше прямо завтра, ага? Просто, чтобы я знала, что у тебя все в порядке, и ты не исчез на Земле навсегда.

Эпилог

В тысяча девятьсот девяносто четвертом году Заноза начал искать «Сердце Ойхе», гримуар, книгу заклинаний, могущественную настолько, что достаточно было ее прочесть, чтоб исполнилось любое желание. Только одно, но — любое, а Занозе, чтобы заинтересоваться, хватило бы и половины. Не веря в магию, мальчик безоговорочно верил в волшебство, и его любопытство не зря стало притчей во языцех. Мог ли он не заняться поисками по-настоящему волшебной вещи? Особенно, если учесть, что несколько таких, по-настоящему волшебных, они с Эшивой уже нашли. Да, без индийской ведьмы, в конце концов, не обошлось, но хотя бы узнал про гримуар Заноза не от нее.

Девяносто четвертый год. А Эшиву они обнаружили в Белграде в девяносто пятом.

Хасан хотел бы вписать в список провинностей индуски еще и злосчастный гримуар, но факты — вещь упрямая. Эшива никак не могла рассказать Занозе про «Сердце Ойхе» до того, как они встретились. Приходилось признать, что тут уж Заноза сам. Да и, если на то пошло, это не единственная неприятность, в которую он влез по собственной инициативе.

По слухам, книга была написана на языке сенас, искаженном наречии фей, на котором говорили и писали созданные феями не-мертвые. Она стала бесполезной еще в Средневековье, когда были уничтожены последние из знавших сенас вампиров.

Когда была уничтожена большая часть знавших сенас вампиров.

Важное уточнение.

Язык сенас знал князь Деунарас, и его-то охота на ведьм, нечисть и нежить не коснулась. Плохо бы пришлось охотникам, заинтересовавшимся этим старым, очень старым упырем с очень старой кровью. А князя Деунараса знал Заноза. И, кажется, Деунарас ни в чем не мог ему отказать.

Кто, спрашивается, мог? Кроме Хасана. Да и то… когда как.

В общем, со способностью мальчика к языкам, выучить сенас — стало самым простым этапом поисков. А потом были бессчетные перелеты в Европу и по Европе, поиск в библиотеках и монастырях, кражи бумажных архивов, взломы разнообразных баз данных, перестрелки. Хасан до того времени и представить не мог, что библиофилам приходится столько стрелять и драться. Командовать отрядом наемников и держать детективное агентство куда как спокойней, чем искать старинные книги.

Во время одной из поездок Заноза нашел Мисато. Во время другой убили его подругу, студентку-историка, помогавшую в поисках. В третьей он случайно сжег огромную библиотеку, предмет гордости одного французского тийрмастера. По счастью, сжег вместе с тийрмастером, поэтому мстили французы без особого энтузиазма, не до того им было — власть делили. Было еще много разного. Очень много. Больше, чем надо даже самому неугомонному и деятельному вампиру. Только Заноза, конечно же, этого не понимал. У него верхней планки нет.

И книгу он, в конце концов, отыскал.

А в процессе, случайно, познакомился в Лондоне с девушкой. Для разнообразия — родом из Европы. Правда, из Восточной. Но, все-таки, это Европа. Не Япония, не Индия и не Африка… хотя, от той девочки неприятностей получилось даже больше, чем от Эшивы. Больше чем от Эшивы и Мисато вместе взятых.

Ее звали Данка Гладкова. Двадцать четыре года от посмертия. Плохое детство, плохая юность, и афат — как подарок, который изменил все. Что может выйти из вампира, который при жизни ненавидел всех, мечтал обо всем, и ничего не пытался добиться? Из вампира, основным чувством которого всю жизнь до афата была зависть? Зависть и злость.

Ничего путного. Это будет злой и завистливый вампир. И слабый. Сколько бы силы у него не было. Про таких говорят: Çingeneye beylik vermişler, önce babasını asmış[70]. Один вред от силы, если ею не умеют пользоваться.

Данка и ее ратун провоцировали живых на драки. Мужчин. Агрессивных, опасных, молодых. Не особо уважающих женщин, это уж понятно — только таких две бабы и могут спровоцировать. Они дрались. Калечили. Пили кровь. Иногда убивали. Иногда бросали так.

Убитым повезло больше.

Это продолжалось из ночи в ночь. Двадцать четыре года. А может и дольше, если ратун Данки раньше развлекалась так сама, в одиночку. Что сказать о людях, которые чувствуют себя сильными, только когда избивают и калечат слабых? О них вообще говорить не хочется. Плюнуть и забыть. Что всякую дрянь помнить?

Но Занозе понравилась Данка. Ратуна ее он терпеть не мог, а она понравилась. Не в его вкусе — несчастная, злая, претенциозная, едва не лопающаяся от снобизма — чем-то она, однако, мальчика подкупила. Он с ней носился. Встречался, когда бывал в Лондоне. Переписывался все остальное время. Дарил подарки. Присылал цветы. Где бы ни был, из любой точки планеты отправлял в подарок букет. Говорил, что она может превратиться в женщину, если только станет добрее. А чтобы стать добрее, ей нужно понять, что она сильная, красивая и умная.

Ему бы самому следовало понять, что Данка и так считала себя сильной, красивой и умной. Потому над людьми и издевалась. Чтобы все время это чувствовать.

Заноза, он иногда читает людей, как книги, видит насквозь и предсказывает поступки на десять ходов вперед. А иногда становится безнадежным идеалистом.

Данка и ее ратун узнали, что он ищет «Сердце Ойхе». Не от Занозы, разумеется — идеалист или нет, мальчик никогда и никому не рассказывает лишнего. Но к тому времени о том, что Белый Пес идет по следу очередного могущественного артефакта не знал только ленивый. Гримуар был не первой полезной и опасной штукой, которую Заноза искал, а всё остальное полезное и опасное, чем он интересовался, он неизменно находил. Надо ли говорить, что за ним с большим интересом следили все, кто был в курсе, и умудрился уцелеть, пока мальчик вел поиски в Европе.

Ратун Данки и она сама в курсе не были — мелковаты они для таких дел. Зато Данка знала, где в Алаатире Заноза назначает встречи. Ресторан «Петал» в Западном Голливуде. Удобное место. Проходное. Из тех, что на один раз: встретились, разошлись, навсегда друг про друга забыли.

Как раз там, в «Петале», Заноза и должен был встретиться с владельцем «Сердца Ойхе». Тот хотел отдать книгу в обмен на транскрипцию текста. Волшебство, оно и есть волшебство. Сумеешь прочесть — получи выполнение желания, и нет никакой разницы, читать прямо из гримуара или с компьютерной распечатки, написанной человеческой латиницей.

Как уж там сплелись обстоятельства, или кто их так заплел, сейчас уже не выяснить, потому что все участники убиты, но на встречу, кроме владельца «Сердца Ойхе» явились венаторы. Двенадцать человек. Вооруженные огнеметами психи, уверенные, что их долг убивать вампиров и людей, которые оказались от вампиров слишком близко. Тогда слишком близкими сочли всех посетителей ресторана. Самого обычного, никак не связанного с мертвяками ресторана, который просто был удобно расположен, и в котором Заноза даже никогда не охотился.

С венаторами была Данка. И первое, что сделал Заноза, когда бойцы с огнеметами вломились в зал, рассредоточиваясь вдоль стен, держа под прицелом живых и мертвых — это выстрелил в нее. Что боя не избежать, стало ясно сразу, тянуть время, пытаться договориться, воспользоваться дайнами власти, не имело смысла. Мальчик, который верил, что у любого поступка есть причина, что никто не делает зла просто так, убил Данку без колебаний. Ни на миг не задумавшись над причинами ее поступка. Прострелил ей голову и сердце, и она превратилась в пыль раньше, чем венаторы залили зал огнем.

Тогда от огнеметов серьезно пострадала Эшива. А из людей не выжил вообще никто. Ратуну Данки удалось спастись — она не совалась внутрь, и успела сбежать, когда Хасан с Занозой и полупарализованная Эшива выбрались из пылающего здания. Не до нее им было.

Потом Заноза искал ее и не нашел. А она, оказывается, превратилась во что-то нездешнее, получила власть над вуджорами, и вообразила, что сможет отомстить.

Нет, если кому не дано быть сильным, то сколько силы он ни получит, воспользоваться ею с толком, не сможет все равно. Тот, кто считает, что сила — в победе над слабыми, столкнувшись с сильным проиграет, даже будь он стократ сильнее. Но это сейчас можно рассуждать и быть мудрым, а тогда…

Тогда Хасан был в бешенстве.

Эшиву они отвезли в ее табор, в ее Стадо, оставили там под охраной Слуг из «Турецкой крепости». А Занозу, когда остались вдвоем, Хасан… думал, что убьет. Был так зол, что даже пальцем его не тронул. Мелкий засранец давно выучил, что если уж его отлупили, значит простили, и можно грешить дальше. Ну, так, вот тогда он ни одного подзатыльника не дождался. Хасан лишь спросил его, зачем нужно было так рисковать? Зачем нужно было ссориться с европейцами, доводить ситуацию до разборок прямо тут, в Алаатире, погубить несколько десятков гражданских? Ради выполнения желания? Одного-единственного?

— Какие у тебя могут быть желания, которые ты не можешь выполнить сам? Чего ты не можешь, кроме как стать живым? Да ты живым становиться и не хочешь.

— Так я хотел, чтоб сбылось твое самое-самое желание, — ответил Заноза.

Хасан даже не сразу нашелся, что сказать.

— А ты не подумал о том, что мое самое-самое желание — раз и навсегда избавиться от одного докучливого подростка?

— Не-а. Нет. Ты не хочешь от меня избавляться. Ты меня любишь.

— Да я тебя с трудом терплю! — рыкнул Хасан. И это была чистая правда.

Заноза невозмутимо пожал плечами:

— Одно другому не мешает.

И это тоже была чистая правда.

Сейчас бешеный белобрысый бритт, уже в домашней одежде и босиком, носился по гостиной, размахивал руками, корчил рожи, и рассказывал, рассказывал, рассказывал. Про драконов, про Сентальдолаш, про чернокожего танцора из Москвы, про летающие корабли, про синеглазую принцессу Лэа с волосами как спелая пшеница, про волшебные цветы, про чудовищ в соснах. И про демона по имени Мартин Фальконе. За его спиной на огромной телевизионной панели мелькали сюжеты новостей с полутора десятков включенных одновременно каналов, открытый ноутбук бесперечь сигналил о том, что пришла новая почта, взрывался звонками телефон, и умолкал, не дождавшись ответа.

Все было как всегда. Как надо. Хаос, бардак, головная боль, и неугомонный мелкий упырь. Хасан привык, чтоб было именно так. Он намеревался и впредь заботиться о том, чтоб так все и оставалось. Это будет непросто, если каждый раз придется воевать с вуджорами или еще какой-нибудь демонической дрянью, но кто сказал, что быть ретроградом легко?

* * *

Вместе с утренним чаем Гевальд, как было заведено, зачитывал Калимме список запланированных на день дел. Праздничные обряды очень утомляли, особенно полнолуние, необходимость сиять изо всех сил, чтобы всем на острове в праздничную ночь было светло и весело, поэтому Калимма про дела не хотела даже слышать. Она хотела в отпуск. На неделю. Куда-нибудь, где можно танцевать до упаду, пить допьяна, веселиться и не думать ни о какой работе.

Гевальд об этом знал, поэтому значительную часть его списка занимали напоминания о том, какие инструкции кому из министров нужно выдать, чтобы на неделю оставить остров без княжьего присмотра.

— Ты незаменим, — сказала Калимма, допивая первую чашку, — и у тебя получаются очень вкусные печеньки. Вот эти, с шоколадной крошкой.

Гевальд знал, что у него получаются вкусные печеньки. И знал, что незаменим. Но Калимме не трудно было сказать ему об этом, а ему — было приятно слышать. Так и надо строить отношения с теми, кто по-настоящему нужен.

— Еще кое-что, леди Калимма, — сказал он, вновь налив ей чаю, — у вас просит аудиенции демон.

— Мартин?

— Да если бы лорд Алакран просил об аудиенциях! Он же приходит, когда ему вздумается, и делает, что хочет, — Гевальд покачал головой. — Нет, этот демон в женском облике. Полукровка с преобладанием демонической природы.

— Имя у нее есть?

— Я не знаю ее имени, леди Калимма, но сама она называет себя Шиаюн.

Леди Калимма ничего не имела против демонов. Со многими она дружила, а Лэа, вон, вообще, вышла за демона замуж, и счастлива. Полукровка — это не совсем демон, но почему бы не принять эту Шиаюн? Послушать, чего она хочет. Может быть, она попросит разрешения поселиться на Тарвуде? Чем больше демонов будут считать Тарвуд своим домом, тем сильнее он станет. А маленькому острову летящему в бесконечном Хаосе, обязательно нужно быть сильным.

Наталья Игнатова Ничего неизменного

Глава 1

Я стреляю — и нет справедливости

Справедливее пули моей.

Михаил Светлов

Семеро. Со штурмовыми винтовками. В бронекомплектах. В касках с забралами. На касках и под стволами винтовок мощные фонари. На груди и на спине — изображения креста. От вида этих крестов даже Хасану стало бы не по себе, если б спать не хотелось так сильно.

Один остался в машине. Один — на крыльце. Пятеро сноровисто взломали дверь. Проскользнули в дом, озираясь по сторонам. Внимательные. Собранные. Настороженные.

— Серьезные ребята, — шепнул Заноза, улыбаясь от уха до уха.

Вот кто спать совсем не хотел. Следил за изображением в ноутбуке, предвкушающее мурлыкал на своем британском английском что-то про «трэш, кровь и фраги», и изредка бросал веселый взгляд на Хасана. Глаза его были густо подведены черным.

Засранец!

Один из семерых — священник. В боевых группах венаторов[71] всегда есть капеллан. По виду его не отличить — он вооружен так же как остальные, и стрелять будет так же как остальные. Заноза венаторов еще и за это не любит. За то, что священники у них не считают убийство грехом. Или не считают убийством уничтожение вампиров и духов.

Капеллан может быть верующим, а может только считать себя верующим, и в первом случае его молитва поможет остальным обнаружить затаившихся наверху вампиров, а во втором — не поможет ничем и никому.

В этот дом, на охоту за молодым — и дурканутым — вампиром по-настоящему верующего не отправили бы, но всегда есть вероятность, что что-нибудь пойдет не так.

Надо ждать. Пятеро живых — добыча легкая. Со всеми их крестами, со всем их оружием и молитвами, им все равно не выстоять в бою. Но они могут успеть выстрелить. А выстрелы спугнут тех, кто остался снаружи. Поэтому надо ждать. Пусть капеллан молится. Даже если Аллах покажет ему, что вампиры на втором этаже, а не в подвале, все впятером венаторы сюда не вломятся. Места не хватит. А если Аллах останется глух к молитве İmansız[72], то они быстро осмотрят первый этаж, оставят еще двоих в холле у лестницы и отправятся в подвал. В явно жилой подвал явно нежилого дома.

Там ловушка и захлопнется.

Заноза пренебрежительно фыркнул, когда один из пятерых склонил голову, пока остальные все так же внимательно озирались по сторонам. Значит, несмотря на свою чувствительность к молитвам и священным символам, он ничего не ощутил.

Негодный священник. Негодная боевая группа. Стоило ради них создавать себе столько неудобств?

До чего же спать хочется! Люди хотя бы зевают, чтоб проснуться, а вампирам что делать?

Двое в холле. Трое заглянули в гостиную. Убедились, что слой пыли в ней копился годами, и годами же оставался нетронутым. Так же быстро и небрежно осмотрели кухню. И даже ванной комнате первого этажа уделили столь мало внимания, что Заноза разочаровано лязгнул зубами.

— Ну, как так? Они будто не знают, что мы спим в ванных!

— Мы спим в спальнях, — проворчал Хасан. — В нормальных, чистых, удобных спальнях. Без окон. На нормальных, чистых, удобных постелях. Под охраной Слуг.

— Нормальных, чистых, удобных Слуг, — подтвердил Заноза с готовностью.

Получил подзатыльник, просиял улыбкой и ткнул пальцем в экран ноутбука.

Трое венаторов открыли дверь в подвал и спускались туда по одному, осторожно ступая по узкой лестнице.

Заноза надел черные очки — ему луч фонарика по глазам все равно, что чесночная вытяжка прямо в нос. Зато в темноте видит. Хотя, в городе-то куда удобнее было бы наоборот, видеть на свету и слепнуть в темноте.

Раннее утро. Все вампиры в это время спят, все охотники на вампиров об этом знают. Семеро венаторов должны были приехать на рассвете, когда в мертвый сон сваливался даже неугомонный сумасшедший бритт, но… обстоятельства помешали. Объективные обстоятельства. Машину остановили для проверки документов, долго выясняли подлинность лицензий на оружие, и в результате добраться сюда, на юг, венаторы смогли только когда солнце уже встало.

— Идем, — Хасан первым пошел к лестнице.

Пистолеты с глушителями. Четыре выстрела из четырех стволов — по две пули в голову. Двоих, стоявших внизу — капеллана и бойца — отбросило от лестницы. Толстая дверь, толстый ковер и толстенный слой пыли поглотили шум падения.

Хасан с Занозой уже много лет не договаривались о том, где чья цель. И никогда не было такого, чтоб они стреляли в одного и того же противника, выбирали одну и ту же жертву. Сработались, что ли? Если да, то практически сразу, с первого боя.

Заноза спрыгнул в холл. Хасан прыгать не стал, спустился по лестнице. Теперь уже можно было следить — понатоптано так, что и не разберешь, вампиры тут бегали и убивали охотников, или охотники метались и убивали вампиров. Войти в дом и подняться на второй этаж, не потревожив пыли, вот это была задачка. А сейчас — делай, что хочешь.

Заноза и делал. Двумя взмахами сабли отсек у трупов головы. У дверей подвала бросил саблю в ножны, снова взялся за пистолеты и оглянулся на Хасана.

Тот убедился, что снаружи спокойно — один из живых молча стоял на крыльце, его сердце билось быстро, но ровно. Второй сидел в машине, его Хасан не слышал, но не слышал и рокота двигателя. Никакой тревоги. Никто не вызывает помощь, не пытается сбежать и не собирается врываться в дом. Очень хорошо. Можно идти дальше.

Ритуал обезглавливания венаторов был ему непонятен, но ему большинство ритуалов Занозы было непонятно.

В подвале, в темноте, метались лучи фонариков. Три человеческих силуэта представляли собой прекрасные мишени. И им хватило трех пуль. Каски — дело, конечно, хорошее. Но не панацея.

Заноза, страшно довольный, на пятках съехал по ступенькам. И остановился над трупами, положив руку на рукоять сабли.

— Хм…

— Вот-вот, — буркнул Хасан.

Залить кровью холл в нежилой и грязной части дома — это одно. А пачкать уютный подвал — совсем другое. Здесь прислуги нет, прибираться некому.

— Ну, ладно, — Заноза взлетел вверх по лестнице, пронесся через кухню в холл, на ходу выдернув из шкафа пыльный бурнус. Замотался с головой, пинком распахнул входную дверь. Выстрелил с двух рук и, раньше, чем солнце успело добраться до него сквозь броню плаща, бурнуса, перчаток, плотной джинсы и испачканных кровью ботинок — втащил в дом еще один труп. Второй, с простреленной головой, остался в автомобиле. Добраться до него под палящим солнцем было задачей непосильной. Эту часть работы предстояло сделать Слугам.

— Блэкинг ворчать будет, — Заноза недовольно засопел. — Надо было Арни брать.

Брызги мозгов на крыльце его не смущали. Они бы тут никого не смутили. Такой район… А сюда, к этому дому, еще и не суется никто. Заноза специально для венаторов стер затерянные среди хаоса граффити иероглифы, отпугивающие от его норы и живых, и мертвых. Надо полагать, уже сегодня ночью он их восстановит.

Каллиграф… Его бы таланты да на дело.

— Сходим на выставку? — из-под бурнуса на Хасана выжидательно уставились яркие, синие глаза. — В галерее Конклин через неделю открытие. Художник Август Хольгер, голландец…

— Спать! Домой и спать! Мы — вампиры, не забыл?

— Мы приглашены, — Заноза стянул бурнус, брезгливо переступил ногами по липкому от крови полу.

Да уж кто бы сомневался? Этого чудо-мальчика все время куда-нибудь приглашают. На выставки, на дебюты, на бенефисы, на открытия сезонов, и на закрытия, разумеется, тоже, а еще на юбилеи и благотворительные вечера. Активная общественная жизнь. Не все вампиры прячутся от людей, как от солнца, некоторые без людей вообще не могут.

Но все потом. Все после заката. А сейчас — спать!

Блэкинг загнал фургон в гараж через две минуты после звонка. Хасан забрался в салон, в благословенную темноту, упал на диван и, наконец-то, отключился. От трупов Заноза и сам прекрасно избавится — на минус втором этаже, не предусмотренном никакими архитектурными планами, стояла хорошая печь для крупного мусора.

Эту нору мальчику придется оставить надолго, если только у него нет иероглифов, которые заставят венаторов забыть о ее существовании. Ну, и тем лучше. Дома надо дневать, а не по барсучьим лежкам прятаться.

А начиналось все… Нет, точно не невинно, невинно у Занозы вообще ничего не начинается. Но хотя бы безобидно. Полиция чуть более нервно стала относиться к молодежи, чуть более внимательно присматриваться к большим компаниям, чуть больше появилось поводов забирать в участки тех, кто был или казался буяном. В отношении банд, и черных, и белых, и латиносов, политика тоже стала жестче. И тоже — совсем чуть-чуть. Да, и чуть больше стало пропадать бесхозного вампирского молодняка. Но кто их считает? Бродяги, одиночки и те, кто сбивался в стаи, они никому были не нужны, многим мешали, и чем их становилось меньше, тем всем остальным становилось лучше.

Заноза их считал. Пристраивал к делу, вместо того, чтобы пристрелить или, проявив милосердие — послать подальше. Сколько их, жалких и никчемных, на него работало, точно не знал даже Хасан. Вроде бы, пятнадцать. Но Заноза рассказывал не обо всех, только о самых интересных.

Стая из пятнадцати ни на что не годных вампиров. То ли это христианское воспитание так повернулось в сложно устроенной голове английского мальчика, то ли христианская мораль вступила в реакцию с английской равнодушной жестокостью. Фактом было то, что Заноза знал о проблемах молодняка, знал о том, что их убивают, и о том, что убивать их стали чаще и больше тоже, разумеется, узнал.

Он по этому поводу ничуть не беспокоился. Не из-за того, что ему было наплевать на молодняк так же, как остальным, а из-за того, что Заноза и так ненавидел венаторов уже несколько десятилетий. Ненависть эта была ровной, как пламя над газовой горелкой, и сильнее, чем есть, не стала бы, даже уничтожь венаторы всех вампиров Западного побережья. Или вообще всех вампиров.

Чуть больше, чем венаторов Заноза ненавидел нацистов и нацизм. А чуть меньше — тех вампиров, которые бросали своих най, молодых и необученных. Оставляли на смерть. От голода ли, или от тех же венаторов, или от рук других вампиров, которым молодняк мешал, раздражал, просто подворачивался на пути, когда хотелось похвалиться боевым дайном.

Словом, начиналось все безобидно. Венаторы, выдавая себя за копов и вместе с копами, шерстили молодежь в поисках молодых упырей. Молодые упыри погибали. Время шло. Рано или поздно активность венаторов должна была снизиться, вампирского молодняка стало бы меньше, а родители живых детей обрели бы радость почаще видеть отпрысков дома перед телевизором, а не по ту сторону экрана в криминальных сводках. Но в позапрошлую ночь, в законный выходной, болтаясь на своем аэродроме, в компании таких же юных раздолбаев, Заноза обратил внимание на то, что кто-то обратил внимание на него.

Вот уж событие! Занозе, скорее, стоило бы интересоваться теми, кто его не замечает. Да только кто мог его не заметить? Разве что слепой. И то лишь до момента, пока мелкий засранец не заговорит, и не привлечет к себе внимание голосом. Но вот, поди ж ты, на заполненном людьми и машинами, переоборудованном под гоночный трек аэродроме, мальчик выцепил в толпе новые лица, да еще и почуял, что новички отнеслись к нему не так, как он привык. С неприязнью они к нему отнеслись. А Заноза терпеть этого не может. Считает, что те, кому он ничего плохого не сделал, не должны к нему плохо относиться.

Как он выяснил, что незнакомцы — венаторы, оставалось на его совести. Скорее всего, просто поговорил с ними, зачаровал дайнами, разузнал, что хотел. Подробностей Хасан не знал, Заноза их утаил, чтоб не получить в лоб за глупость и ненужный риск. Решил, что хватит с него и подзатыльника за то, что с аэродрома, уже под утро, он увел венаторов за собой в свою нору на Юге. Заманил. Убедил в том, что это самое что ни на есть настоящее убежище, самого что ни на есть настоящего глупого и юного упыря. В том, что он — самый, что ни на есть настоящий глупый и юный упырь ему и убеждать никого не пришлось. Венаторы без специальных тестов возраст крови определять не умеют, а посмотреть на Занозу без тестов, так упырей моложе и глупее на планете просто нет.

Хасан никого не ненавидел, ни венаторов, ни нацистов, ни вампиров, бросающих своих най, но siktirici[73], которые дают афат семнадцатилетним, он убивал бы. Без ненависти. Исключительно по необходимости. Таких убивать — нужно. Чтоб мальчики, вроде Занозы, могли вырасти и повзрослеть. И сами решали, какое посмертие выбрать.

А с того момента, как Заноза вывел охотников на свое убежище, события начали развиваться стремительно и… утомительно. В доме нужно было устроить засаду. Засаду нужно было устраивать днем. И благо хоть, мальчик точно знал, когда венаторы явятся по его душу, потому что сам сказал им, когда они должны явиться, а то пришлось бы торчать в той норе несколько дней. Да и создать обстоятельства, помешавшие венаторам приехать на рассвете, было бы значительно труднее.

Хасан уже не раз давал себе слово не ввязываться в авантюры Занозы. Кто наскреб неприятности, тот из них и выпутывается — разве это плохое правило? И ведь Заноза выпутался бы. Справился бы сам. Что ему пятеро охотников? Что ему хоть впятеро больше, чем пятеро? Он бы всех их, сколько есть, убил, если б вампиру найти венатора не было труднее, чем венатору вампира. Но всегда события складывались с печальной неизменностью: Заноза просил помочь, Хасан говорил, что не собирается заниматься ерундой, Заноза говорил: «ну, пожалуйста!». И Хасан, бурча: «ненавижу, когда ты так делаешь», брал пистолеты, брал саблю, надевал бронежилет, и ввязывался в драку, из которой запросто можно было не выбраться одним куском.

Не в этот раз, конечно. В этот раз единственная опасность, которая им грозила — это каким-то образом попасть под солнечные лучи. И именно поэтому Хасан твердо решил, что с венаторами связываться не будет. И Занозе не позволит. В ответ на жалобное «ну, пожалуйста», прямо спросил:

— Если я скажу «нет, никакой засады, никаких убийств», ты выкинешь эту дурь из башки?

Заноза так на него взглянул, что без слов стало ясно: он очень хотел бы выкинуть дурь из башки, очень хотел бы послушаться Хасана, и вообще, очень хотел бы быть хорошим. Последнее читалось во взгляде особенно отчетливо. Настолько явно, как будто Заноза уже стал хорошим-хорошим, лучше и пожелать нельзя.

Хасан ему чуть не поверил.

— Не могу, — сказал Заноза грустно. — Это дело принципа.

И в результате они двое, ясным солнечным днем, оказались на втором этаже пустого дома. Убили семерых венаторов. Заставили Блэкинга тащить в дом труп в полной боевой выкладке. А Хасану пришлось просыпаться второй раз, чтобы дойти из машины до спальни в Февральской Луне.

Принципы? Да в гробу он видал такие принципы!

Это Заноза считает, что венаторы — те же нацисты. Убивают вампиров и нечисть только потому, что те — вампиры и нечисть. Так же, как нацисты убивали евреев и славян только потому, что те — евреи и славяне. На все аргументы, мол, вампиры и нечисть убивают людей, Заноза топорщил иголки и заявлял, что люди тоже убивают людей, но их вину принято сначала доказывать, а уж потом выносить приговор. И если на вампиров это правило не распространяется, значит, венаторы убивают их просто потому, что они — такие, какие есть. Точно так же, как, по его мнению, убивали людей нацисты.

Убийство нацистов для него, кстати, тоже дело принципиальное. Он каждый год одиннадцатого ноября приканчивает одного. Следит за группировками, выявляет настоящих, а не формальных идеологов, убивает в День Поминовения и начинает новую слежку, чтоб на будущий год совершить новое жертвоприношение принципам. Бессмысленное занятие. Реальные идеологи, в отличие от формальных, никакие не нацисты. И они не переведутся. А молодежи, увлекающейся нацистскими идеями, становится все больше. И она не переведется тоже.

Хасан понимал Занозу. Отчасти. Тот видел изнанку войны и поверил, что однажды победив фашизм, люди не позволят ему вернуться. А сейчас мир песком сыпался у него сквозь пальцы. Мальчик пытался сделать хоть что-нибудь. Не потому, что рассчитывал на результат, и не потому, что не мог бездействовать, а потому, что в его белобрысой голове царил хаос, и только хаосом объяснялись поступки, которые он называл принципиальными.

Они не были по-настоящему бессмысленны. Но смысл в них был лишь для Занозы. Ни для кого больше.

Когда вечером, после заката, Хасан вышел в северную гостиную, Заноза уже был там. Устроился на диване с ноутбуком, скрестив ноги «по-турецки» — никто из турков, которых знал Хасан, включая его самого, никогда так не сидел — сложившись пополам, упираясь локтями в подушку под ногами, и уткнув подбородок в сцепленные в замок пальцы. Поза, от которой у любого, кто ее видел, живого или мертвого, начинали ныть все кости. А этому ничего. Удобно.

Сидя так, Заноза казался состоящим из сплошных углов. Колени, лопатки, локти, еще какие-то кости. И вихрастая белая башка, в которой непонятно что происходит.

— Привет, — он поднял взгляд, — пойдем на выставку?

Вместо ответа Хасан наклонился и щелкнул его по утыканному серьгами уху.

— Сниму, — пообещал Заноза.

Хасан приподнял бровь.

— Нет, — Заноза уперся, — три оставлю.

Хасан отвернулся.

— Ладно, — донеслось с дивана, — одну. Одну можно?

Одну было можно.

— Что за выставка? Что за голландец?

— О, — в голосе появилась таинственность, — Август Хольгер. Тебе понравится. Он переосмыслил традиции старой голландской школы. Не настолько, чтобы ты счел его слишком современным, но и не настолько, чтобы я считал его слишком очевидным. И я тебе скажу, Хаса-ан, — Заноза заулыбался, — герр Хольгер до переосмысления не просто рисовал в традициях старой голландской школы, он их закладывал.

— Вампир, что ли?

— Ага. Старый. Старые вампиры охрененно рисуют.

— Потому что психи.

Но причины, в этом случае были, конечно, не важны. Какая разница, почему вампир или человек создают что-то, что производит сильное впечатление? Заноза прав, на картины Хольгера стоит взглянуть. А галерея Конклин была местом, где соблюдались традиции, приветствовались хорошие манеры и приличная одежда. На выставлявшихся там художников правила не распространялись, но с художников всегда другой спрос, чем с нормальных.

— Эшиву уже пригласил? — спросил Хасан.

— Еще нет. Собираюсь. А ты пригласишь миссис Виай?

— Одна серьга. Никаких колец. И никакого мейка…

Хасан посмотрел на Занозу повнимательней. Он-то давно привык к ярким, будто белилами нарисованным, бровям и ресницам. А вот Аврора Виай мальчика без раскраски не видела. И, надо признать, что в своем естественном виде он выглядит куда более странно, чем когда накрашен.

Заноза в ответ улыбнулся невинно, но выжидательно.

— Ладно… — Хасан сдался, — сделай там, что-нибудь, чтоб казалось, будто ты таким и родился.

В конце концов, у этого наказания есть в загашниках не только черная краска. Он умеет становиться обычным блондином. И если для этого ему нужно красить ресницы, что ж, это не самое странное из того, что он регулярно над собой проделывает.

Глава 2

Как ты думаешь –

Ранит ли слово больнее

Чем осиновый кол

Пополам с серебром?

Джем

Эшива позвонила сама. В охотничье время, когда элементарная вежливость требовала не беспокоить других мертвяков звонками, а сосредоточиться на собственном ужине. Правда, сегодня они не охотились, обошлись живыми из Стада — утренних приключений хватило, чтоб не искать их еще и вечером — поэтому на звонок Заноза ответил сразу. И Эшива, едва услышав его голос в трубке, тут же взволнованно заговорила:

— У меня тут какой-то мертвый мальчик. Он очень переживает. Но я совсем не могу его понять. Его английский еще хуже, чем у тебя, мне даже кажется, что это вообще не английский. Уилл, по-моему, за ним гнались венаторы. Какие-то четверо придурков на машине. Они упали в каньон и умерли. Точно умерли, я проверила, но я не знаю, венаторы они или нет.

Ну, а кто больше-то? Кто продолжит погоню за парнем, убегающим от автомобиля со скоростью миль тридцать в час, если не быстрее? Понятно, что нельзя списывать со счетов вусмерть обдолбаных утырков, которых в этом тийре столько, что найти кровь без дури — проблема в любое время суток, но Заноза был уверен, что за парнишкой гнались венаторы. Потому что это всегда так. Ты тратишь кучу сил и времени, чтобы найти и убить семерых охотников, а кто-то убивает четверых совершенно случайно. У вселенной нелепые представления о справедливости.

Ладно, хотя бы с трупами проблем не будет. Четверо живых свалились в каньон и разбились насмерть. Ничего необычного. Ничего, что следовало бы скрывать. Эшива умеет обставлять дела так, что не придерешься.

— Я понял, — сказал он. — Парень вменяемый, или как?

— Ну-у, — протянула Эшива, неуверенно, — он уже никуда не бежит, но поскольку я не понимаю, о чем он рассказывает, я не знаю, все ли у него хорошо с головой.

— Эшива… — Заноза сосчитал до трех, — если не ты, то кто?

Вообще-то, он любил делать ей комплименты, и, Аллах свидетель, все они были искренними, от чистого сердца. Но порой Эшива как будто забывала о том, что она — старый и мудрый вампир, и начинала вести себя как блондинка с пляжа.

— И правда, — медом пролилось в трубке, — я и забыла. Ты знаешь, мой сладкий, с головой у него все совсем не так, как у тебя. Не скажу, что лучше, — Заноза как наяву увидел эту улыбку: «мой-господин-всегда-прав-а-я-всегда-могу-плюнуть-ему-в-чай», — просто он не сумасшедший.

— Ок. Тогда постарайся объяснить ему, что надо немного подождать.

— Ты приедешь?

— Да, конечно.

— Вы охотитесь?

— Нет.

— Хасан такой скучный! — кажется, Эшива пренебрежительно скривила губы. — Поохотимся, когда разберемся с мальчиком?

— Да. Обязательно.

— Будет весело. Приезжай, я жду.

На ужины с кем-нибудь из своего Стада Хасан всегда ездил, как на свидания.

— Это же дамы, — объяснил он однажды, еще в Лондоне. — Я не могу щелкать пальцами и приказывать им: «быстро сюда!»

— И это говорит турок? — Заноза пришел в восторг. — Нет, правда! Ты точно турок?

Хасан щелкнул пальцами и приказал:

— Брысь отсюда!

Ну да. Турок. Никаких сомнений. Типично турецкий, тоталитарный, теократический и безапелляционный способ отвечать на неудобные вопросы и разрешать неудобные ситуации. Но отношение к женщинам — европейское, будто пришедшее из романов — Занозу, помнится, восхитило. С тех пор он не раз убедился, что так по-джентльменски Хасан относится отнюдь не к каждой леди, а про женщин, которые под определение «леди» не подпадали, и говорить не приходилось. И все же, все же — на встречи с дамами из Стада Хасан ездил, как на свидания. Потому что, «это же дамы».

Сам Заноза, не будучи турком и будучи до мозга костей джентльменом, не утруждал себя тем, чтобы специально назначать встречи, куда-то ехать, тратить время. Его Стадо, большая часть его Стада, тусовалась в одном и том же месте. Приезжай, смотри, кто тут есть, выбирай и ешь. Отчасти даже напоминает охоту. Только охотиться не нужно — все и так твои.

Эшива не права, Хасан не скучный. Не так уж редко они выходили на охоту — давали повод для очередной волны сплетен — и Занозе не надоедало смотреть на то, как Турок выбирает себе цель, как цель становится добычей. Это всегда была игра, такая, в которую Заноза не научился бы выигрывать, даже если б очень захотел. Для того чтоб так играть, так охотиться, нужно было прожить живым хотя бы до тридцати, как Хасан. Нужно было встретить ту, единственную, женщину, без которой немыслимо жить, покорить ее сердце, любить ее, как возлюбленную, как жену, как мать твоих сыновей. Взрослым нужно было стать.

Заноза и не пытался никогда. Ни повзрослеть, ни охотиться, как Хасан. Но смотреть на его охоту мог до бесконечности.

Сегодня, однако, Хасан ужинал, как джентльмен, и Заноза не мог рассказать ему о звонке Эшивы — последнее дело отвлекать друга во время свидания. Он позвонил Арни, велел передать Турку, что уехал в табор. Арни глумливым голосом пожелал удачи. Как будто встреча с Эшивой могла сложиться неудачно, или как будто у Занозы вообще хоть что-то могло сложиться неудачно.

Любопытство заставляло гнать машину быстрее чем обычно, и в трейлерный поселок, расположившийся в чистом поле, он влетел на десять минут раньше срока, который сам же себе и положил.

Стоящие по кругу фургоны были сцеплены между собой цепями. Вагенбург, без дураков, ни въехать, ни выехать. Но его автомобиль опознали издалека — и темнота не помешала — одну из цепей сняли загодя. Посигналили фонарем, мол, сюда давай.

Эшива никогда не выходила его встречать. Не по чину. Она неизменно соблюдала правило: вампир — господин, люди — слуги. И вела себя как госпожа. И в лучших отелях мировых столиц, и в любом из своих коттеджиков, разбросанных по всему тийру, и в таборе. Любое свое убежище превращала в резиденцию, в крайнем случае — в летний дворец. Ей докладывали о визитах. Провожали визитеров в гостиную, где полагалось ждать, пока Эшива решала, в настроении ли она принимать гостей. И лишь потом, в зависимости от настроения, она могла выйти в гостиную, а могла передать, что ночь не приемная.

На цыган эти ее манеры производили необъяснимо сильное впечатление. Не только на Слуг, не только на ее табор, а вообще на всех. Заноза никогда не разделял романтического представления о цыганах, как о народе гордом и вольнолюбивом — любой, у кого есть поместье мало-мальски приличных размеров, и кому приходилось гонять таборы со своей земли, знает, что цыгане горды от лени, а вольнолюбивы — от гордости. Но что Заноза точно знал, так это то, что к женщинам они относятся так же, как турки. Если не хуже. И даже с поправкой на то, что Эшива — вампир, и наделена тем самым, пресловутым «магнетизмом», о котором говорил Мартин, это все равно не объясняло почтения, с которым относились к ней в любом из таборов любого государства. Что-то там было еще. Фокусы ли ее, или что-то реальное, что-то не в крови, но в происхождении. В конце концов, гадать она училась не после смерти, и молиться так, что молитва срабатывала — тоже. Да и насчет фокусов, Заноза сильно сомневался, что все они объясняются дайнами.

В своем таборе Эшива занимала сразу четыре трейлера. Спальня, ванная, гостиная и гардероб. Поставленные квадратом, трейлеры создавали еще и внутренний дворик с фонтаном, цветущими кустами и канарейками в золоченых клетках. Дворик был настоящим. Фонтан и кусты — фокусами. А насчет канарейки ясности не было. Эшива, в ответ на вопросы, лишь улыбалась и говорила, что в женщине должны быть загадка.

Заноза не понимал, почему загадкой в женщине непременно должна быть не способная заткнуться птичка размером с абрикос, и бешено-желтого цвета, но, скорее всего, это непонимание было обязательным условием женской загадочности. А за исключением канарейки, Эшива была совершенно нормальной. И с чувством юмора. Что немаловажно для дамы, возраст которой так далеко перевалил за сотню, что его стало приличным и спрашивать, и называть.

А найденный мальчик Эшиву сильно взволновал. Она даже ждать себя не заставила: стоило войти в трейлер-гостиную, как она явилась туда через другую дверь. Подлетела, торопливо поцеловала, и тут же начала рассказывать, как поехала прогуляться в горы, нет, не на охоту, а просто захотелось прокатиться, а там этот мальчик. Бежит по краю дороги, у самого ограждения, да так быстро, что сразу ясно — свой. Даже лунным взглядом смотреть не надо. А за ним машина. Летят, как черти. То обгонят его, то отстанут. Примериваются. Поймали бы давно, если б не боялись за ограждение вылететь. Там высоко, верная смерть, если грохнешься.

— Они в него стреляли! Один раз чуть не скинули с дороги. Ему надо было бы прыгать, — Эшива недоуменно развела руками, — я не знаю, почему он не спрыгнул.

— А я не знаю, почему ты вмешалась.

За его прекрасной индианкой не водилось особого милосердия. Если честно, то вообще никакого не водилось. Спасать постороннего вампира от венаторов она стала бы, только если б захотела им перекусить. На венаторов в этом случае было бы удобно списать его исчезновение.

— Но я же поехала прогуляться! — внимательно взглянув на него, и не найдя понимания, Эшива изобразила на лице терпение: — я спросила Луну, чем бы мне заняться перед ужином, и она сказала: возьми машину и поезжай в горы. Я и поехала. На той красненькой машинке, ну, ты знаешь?

«Ягуар», который он подарил ей в прошлом году, стал «красненькой машинкой», сменив в этом качестве «Крайслер», который, когда-то перехватил этот титул у «Кадиллака». Нужно было или смириться с тем, что Эшива не различает марки автомобилей, или перестать дарить ей машины красного цвета. Заноза все еще не решил, что предпочтительней.

Водить она тоже не умела. Но в таборе хватало лихих парней, умеющих управляться с дорогими тачками. С чужими дорогими тачками. Эшиву им можно было доверять с легким сердцем — и покатают с ветерком, и копам не попадутся. А попадутся — так смоются. И дальше уж дело Занозы отмазать их и машину.

— Значит, мальчика ты встретила не случайно?

— Об этом я тебе и говорю! Луна зря не скажет, правда ведь?

Не вопрос. Хотя порой, по результатам общения с Эшивой, Луна казалась Занозе дамой весьма разговорчивой.

— Пойдем, — Эшива взяла его под руку, — он в патио. Уже поел, но все еще беспокоится. Мне кажется, он не понимает, почему канарейка поет ночью, канарейки ведь дневные птички.

— То есть, ты считаешь, что фонтан и розовые кусты посреди пустыря его не напрягают?

— Я не знаю, дорогой, — она пожала плечами и совершенно неотразимо хлопнула ресницами, — я могу судить только по тебе, а тебя, со всей определенностью, напрягает именно канарейка.

Розами тут пахло одуряюще. Как всегда. Цветы менялись — Эшива любила разнообразие, кроме роз ей нравились азалии, бегонии, левкои, апельсины; иногда, под настроение, шиповник или акация — соответственно, менялись и запахи. Но всегда они были очень сильными. Аромат цветов обнимал как теплая, глубокая вода, и хотелось дышать просто для того, чтобы дышать, а не чтобы курить или разговаривать.

У живых так и голова разболеться может. А мертвым — в самый раз.

Мальчик, сидевший на бортике фонтана, дышал, хоть и не разговаривал, и не курил. Правда, не факт, что дышал он для того, чтобы насладиться запахом роз. Многие вампиры старательно притворялись живыми, и они всегда помнили о том, что живые дышат, моргают и много двигаются. Мальчик мог быть из таких.

Он взглянул на Занозу, и тот ощутил усталость. Тяжелую, холодную, на грани полного равнодушия. Все, что не было равнодушием, было горем, глубоким и беспросветным. Эшива это назвала волнением? Хотя, наверное, когда они встретились, парень был более эмоционален. Убегать под пулями от четверых охотников, потом увидеть, как их машина ни с того, ни с сего падает в пропасть, а потом еще и Эшиву встретить — это для любых нервов серьезное испытание.

— Там был камнепад, — сообщила Эшива интимно, — от камней они увернулись, а от пропасти нет.

Значит, еще и камнепад? Рассосавшийся сразу после того, как машина снесла ограждение и свалилась в обрыв. И чего бы, спрашивается, парнишке после всего этого волноваться?

— Привет, — сказал Заноза парню. — Расскажешь, откуда ты?

Он улыбнулся, и почти сразу получил улыбку в ответ. Усталость и горе — две основные эмоции, но теперь к ним прибавился интерес. Хорошо. Реакция быстрая, с восприятием все в порядке, и даже дайны пока можно не использовать.

— Привет, — сказал парень на очень, очень плохом английском, — извините, я не говорю по-английски.

Акцент у него был… знакомый. Немецкий? Нет.

— Ты говоришь по-немецки? — спросил Заноза на всякий случай.

При звуках немецкого языка взгляд мальчика стал еще чуть живее.

— Я понимаю, — сказал он. — Говорю очень плохо, а понимаю хорошо.

— Ну, зашибись, — Заноза переставил поближе к фонтану один из плетеных стульчиков Эшивы и уселся. С собеседником, которому не желаешь зла, лучше быть на одном уровне. — Значит, немецкий ты понимаешь, но не говоришь, английский почти не понимаешь, и не говоришь вообще никак, а родной твой язык какой? На нем-то ты и понимать, и говорить должен уметь.

— Вряд ли ты знаешь нидерландский.

— По счастливому совпадению, — Заноза достал сигареты, оглянулся на Эшиву. Та махнула рукой, кури, мол, что с тобой делать?

— Что, правда, знаешь? Откуда?

Как много теряют англоязычные! Никогда им не понять этой радости: вдали от цивилизации, на диком пустыре в таборе диких цыган встретить мертвого панка, который говорит на одном с тобой языке. Для англоговорящих нет ничего естественней. Ладно, за исключением того, что панки им привычней живые.

— Он голландец, — сказал Заноза Эшиве.

Выговор у парня был северный, не фламандский и не бельгийский. И теперь уже можно было удивляться, как умудрился спутать акценты. Немецкий ведь только кажется похожим.

— Как Хольгер, что ли? — Эшива присела на крыльцо, подперла подбородок ладонью и взглянула на мальчика с какой-то неизбывной женской жалостью, — там так холодно. Так ужасно холодно! Конечно же, они все сюда поехали.

— Хольгер? — вскинулся голландец. Его усталость и горе мгновенно сменились надеждой, отчаянной, яркой, как фотовспышка, — ты знаешь господина Хольгера? Она знает господина Хольгера? — он вперился взглядом в Занозу. — Она знает где он?

Очень трудно оказалось удержаться от ругательств. Нельзя при дамах. Нельзя. Но порой соблюдать это правило почти невозможно. Господин Хольгер, значит?

Нет, поверить тоже было невозможно.

Почти.

Все сходилось, складывалось, как картинка из паззлов. Молодой вампир чувствовал себя как выброшенный из машины щенок. Он готов был бежать за этой машиной, пока сердце не остановится, ведь там же хозяин, там тот, в ком заключен весь мир. Только машину-то хрен догонишь. Парень говорил на нидерландском, знал Хольгера, услышав его имя повел себя так, как будто увидел, как машина возвращается. Да. Все сходилось. Кроме одного: зачем, ну вот зачем герру Хольгеру, выбрасывать своего най? Хочешь избавиться — уничтожь. Будь милосердным. А выкидывать в безлюдных горах, в чужой стране, где он даже заговорить ни с кем не сможет, не сможет прокормиться — необъяснимая жестокость. Бессмысленная.

И он, этот мальчик, даже не знал, что может спрыгнуть с обрыва, чтобы сбежать от венаторов. Что ничего с ним не случится от падения с высоты в несколько десятков футов. Хотя, может, конечно, он так испугался, что даже не думал, как спастись. Просто бежал и все. У молодых вампиров человеческие инстинкты путаются с мертвецкими, поэтому молодняк и гибнет без присмотра, столкнувшись с любой опасностью.

— Тебя как звать-то? — с этого, наверное, надо было начинать, но Заноза верный большинству своих английских привычек, предпочитал не спрашивать имя собеседника, и не называть свое, если только к этому не вынудят обстоятельства, — давай не будем спешить, разберемся во всем по порядку.

Он обернулся к Эшиве:

— Ты сколько человек ему отдала?

— Двух женщин. Кровь у него старая, одной было бы мало. Он «поцеловал» одну и чуть до смерти не заел. Пришлось отгонять. У второй взял уже немножко. И добавки не попросил. Ну, или, попросил, а я не поняла. Может, ему двоих и достаточно?

Эшиве хватало на ужин одного человека. Хасану тоже. Отсюда и «свидания». Занозе, чтобы восполнить потраченные на пробуждение силы, нужно было «поцеловать» минимум троих. Старая кровь диктовала свои правила. У этого парнишки кровь тоже была старой, хоть и не настолько, чтобы съедать по три живых каждый вечер. Двое? Да, возможно.

— Я Тидеман… — парень запнулся, потом добавил: — Зиттинг. Тидеман Зиттинг.

— Ок. Я Заноза. А имя этой леди — Эшива. Тидеман, тебе хватило двух женщин?

Если бы мертвые краснели, Тидеман залился бы краской по самые уши. При других обстоятельствах это позабавило бы, но сейчас Заноза, ощутивший те же смущение и недоумение, понял, что начинает злиться. Не на мальчика — храни Аллах злиться на ни в чем не повинных детей — на его ратуна, кем бы он ни был, Хольгером или любым другим голландцем. Какого ж хрена он, сволочь, не научил своего най чувствовать себя вампиром, а не человеческим детенышем?

— Хватило тебе крови из двух женщин? — может, так будет понятнее? — Сколько ты обычно съедаешь по вечерам?

— Сколько приведут. Иногда одного человека, иногда десятерых, бывает по-разному. Господин Хольгер может нам дарить сколько угодно людей. Он очень могущественный.

Значит, все-таки, Хольгер. И значит, Тидеман не знает, сколько крови ему нужно, чтобы утолить голод. Даже этого не знает. Похоже, по мнению Хольгера, най достаточно научить «целовать». А остальное приложится. Или — не понадобится. Если оставлять их в безлюдных горах на добычу венаторам.

Использовать дайны не хотелось. Заноза надеялся обойтись улыбкой, интонациями и терпением, но тема была болезненной. Очень. Он помнил себя, помнил, как сам сбежал от ратуна, и как невыносимо, до потери инстинкта самосохранения, ему хотелось вернуться.

Но он-то знал, что так будет. Поэтому бежал в море. Обставил побег таким образом, чтоб когда совсем накроет, оказаться на борту парохода. И все равно это не спасло. Нет, он не украл шлюпку, и в море не прыгнул, и не зачаровал команду, чтобы вернуть пароход обратно. Он — спятил. Сошел с ума. Еще и на дурь подсел.

В корабельном лазарете нашлось достаточно морфия, чтобы обеспечить себя зараженной кровью на две недели пути, а десять человек, поднявшихся на борт здоровыми, сошли в Хайронтире наркоманами с выраженной анемией.

Старая кровь диктует свои правила. А морфий… он и правда снимал боль. И отнимал память. Действовал так хорошо, что первого своего года в Новом Свете Заноза вообще не помнил. Совсем. Осознал себя лишь под следующее Рождество. Для второго рождения это было не так уж плохо — праздничная суета, много веселых людей на холодных улицах, много алкоголя в крови. Но никогда, ни в жизни, ни в посмертии ничего не забывавший, Заноза до сих пор чувствовал себя… неуверенно, возвращаясь мыслями к тому, пропавшему году. Что он делал? Как существовал? Скольких убил?

Когда он пришел в себя, у него была хорошая квартира в хорошем районе, счет в банке, гардероб, достойный счета, и сильнейшая морфиновая зависимость. Но — никаких знакомств, никакого Стада, никакой переписки — даже счетов — как будто весь этот год он платил за все исключительно наличными.

И никто из местных вампиров не знал о нем.

Заноза решил, что пусть оно так и будет, и подался на юг. От невыносимой тяги вернуться к ратуну он исцелился, невыносимая тяга к морфию не казалась неразрешимой проблемой, а все остальное он предпочел бы начать заново. Раз уж обстоятельства сложились так, что остального, в сущности, и не было.

Тидеману, однако, было бы лучше обойтись без наркотиков. Если такое вообще возможно. Многое зависит от того, как долго он просуществовал рядом с ратуном. Чем меньше срок, тем легче проходит зависимость.

— Давно ты получил афат?

— В феврале, — взгляд парня затуманился, — я портреты рисовал, и холодно было. У меня все мерзло, поэтому получалось так себе. Я куда лучше могу, но там никто даже не понимает, что портреты плохие. Было бы похоже.

Заноза не стал спрашивать, где это «там». На планете миллионы улиц и скверов, где художники пишут хреновые портреты. Несколько сотен из этих миллионов достались Нидерландам, и какая разница, в каком из городов Тидеман зарабатывал уличным рисованием?

— Они там гуляли, господин Хольгер с госпожой Виолет. А уже темно было, свет только от фонарей, и мне бы уходить, а я за день почти ничего… ну, холодно, никому не хочется даже четверть часа сидеть, позировать. А родители за учебу платят, а больше ни за что. Жилье, жрачка, шмотки — все сам. Нет, шмотки мать, конечно, покупала, но что она покупает, носить же нельзя. Короче, я уже почти… уже сворачивался. И тут их увидел. Они будто появились. Не было — пустой бульвар — и вдруг есть. Господин Хольгер, он… — Тидеман замолк, в поисках слов, чтобы описать своего ратуна. Свое самое первое впечатление. Неверное впечатление. Потому что ни черта он уже не помнил о том, каким Хольгер показался ему впервые. Воспоминания исказились афатом, кровавой связью с ратуном, любовью, преданностью и тоской. — Не могу объяснить, — Тидеман помотал головой. — Я его увидел и… я не знаю. Но я подумал, что он — богач. И с такой красивой женщиной! Госпожа Виолет была как Венера, та, кисти Ботичелли. Она как будто пришла в наш февраль, а господин Хольгер, чтоб она не замерзла, одел ее в меха. И я… я ему сказал, что его спутница прекрасна, как Венера, и что я бы все отдал, чтобы ее нарисовать. Она так улыбнулась, знаешь… — Тидеман грустно взглянул на Занозу, — если ты слышал про Клеопатру, так вот она так улыбалась, когда очередному парню предлагала выбрать секс и смерть, или валить на все четыре стороны. Улыбнулась, и спросила: «действительно, отдал бы все?» Ну, я и сказал «да». К тому же, мне деньги были нужны. И поехал с ними. Я неделю ее портрет писал. Умирал. Они меня «целовали» каждый вечер, я почти сразу понял, что умру, хотел сбежать, пока еще силы были, но не получилось. Придурок, — выдохнул Тидеман со злостью, — хотел сбежать от него! Может быть, он меня теперь за это наказывает? Чтоб я понял, как без него плохо? А потом возьмет обратно?

Заноза не знал, что ему ответить. Был слишком зол, чтобы найти подходящие слова и убить надежду быстро и безболезненно. Так что он лишь головой покачал. Снова развернулся к умирающей от любопытства Эшиве и коротко пересказал ей всю историю.

— Не знаю только, в феврале какого года это было. Спрошу.

— Уилл… — Эшива сейчас почему-то так себя почувствовала, будто ему было пять лет, и он спросил, откуда берутся дети, — мой сладкий, ты разве не понял? Он говорит про этот февраль. Нынешнего года.

Но… сейчас был июнь. Получается, Тидеману меньше полугода? Да за такой срок он Хольгеру даже надоесть не успел бы. Ему что, дали афат только, чтобы выкинуть?

— Три месяца, — сказал Заноза, — или четыре. Так он вообще ребенок? Совсем? Не только по годам до смерти?

— По годам до смерти он старше тебя. Года на три, — иногда эта индианка совершенно не к месту говорила что-нибудь, похожее на правду. — Но все равно он младенец. Что будем делать? У него старая кровь… — нежный голос стал выжидающим. Искать, ловить и иссушать вампиров со старой кровью — это было хобби Эшивы, как хобби Занозы было искать и покупать редкие выпуски комиксов.

— Нет. Нельзя.

— Как скажешь, — грустно согласилась она. — Но ты же отдашь мне его ратуна?

— Да.

— И эту Венеру-Виолет?

— А ее — Хасану.

— Как скажешь, дорогой. Спроси, как он оказался в горах. Или, нет, спроси, где убежище Хольгера! Спроси и то, и другое!

— Эшива, он не скажет, где убежище его ратуна. Даже полугодовалый вампир знает, что нельзя…

— Это полугодовалый вампир-младенец — невинное дитя, он вообще ничего не знает. Вдруг получится? Уговори его, ты же умеешь!

Тидеман переводил взгляд с Эшивы на него и обратно. Пытался понять, о чем они говорят. Слово «ратун» он, конечно, знал. Так же, как слово «афат». И разобрал имя Виолет.

Для понимания явно недостаточно.

— Тидеман, расскажи, как ты попал в горы? — Заноза снова заговорил на нидерландском, — чем больше ты вспомнишь, тем лучше.

Он сам на месте Тидемана давно бы уже уперся. С фига ли два каких-то незнакомых мертвяка задают столько вопросов? Впрочем, он сам на месте Тидемана никогда бы не оказался, потому что по-английски говорят везде, во всем мире, и невозможно попасть в ситуацию, когда тебя никто не понимает, или когда тебя понимает только кто-то очень странный и подозрительный.

Хотя, конечно… не казался он парню ни странным, ни подозрительным. Тот проникся сразу, поймался на обаяние, так же, как ловились все. И готов был рассказывать что угодно. Отвечать на любые вопросы.

Если б еще он перестал надеяться, что они с Эшивой помогут ему вернуться к Хольгеру.

А толку от готовности отвечать было немного. Тидеман не знал ни географии тийра, ни географии, собственно, города. У него, как у любого вампира, было чутье на солнце — он всегда знал, где восток, но не мог вспомнить, не мог сориентироваться, в какую сторону они ехали из аэропорта. Понятия не имел, в каком районе остановились. И даже не мог рассказать или нарисовать, что видел за окнами дома, потому что его и остальных поселили в подвале. Комфортабельные подвалы — обычное дело для мертвяков. В Февральской Луне вон, тоже, хозяйские спальни расположены глубоко под землей. Так оно спокойнее.

— Там в клетках полно живых, — парень честно пытался вспомнить хоть какие-нибудь подробности, которые могли бы помочь, — дома их не держали вместе с нами, в одном помещении. А тут, наверное, места меньше. И еще, это были здешние живые, их уже здесь наловили. Они говорили на английском.

— Бродяги?

— Не знаю, — Тидеман озадачился, — у вас богатая страна, может здесь и бродяги ухоженные. Я не знаю, правда. Они все молодые, некоторые вообще дети. Твои ровесники. Такие бывают бродягами? У них же должны быть родители или опекуны.

Заноза поблагодарил Аллаха за то, что Эшива не понимает ни слова из разговора.

— Господин Хольгер, вообще-то, любит хорошую еду, — добавил Тидеман. — Дома все, кого мы съедали, были в розыске, у всех были семьи. Никаких бродяг.

В чем-то он был чересчур человечным, а в чем-то — даже больше вампиром, чем нужно. Не по своей вине. Если ратун учит най относиться к людям, как к еде, они именно этому и научатся. Да и с чего бы мертвым ценить чужую жизнь? Но надо быть очень могущественным или очень смелым… или очень тупым, чтобы регулярно заедать людей насмерть.

В подвале Тидеман просидел четыре ночи. Все верно, Хольгер прибыл в Алаатир пять суток назад. Заноза об этом знал: мистер Алаа сам позвонил ему, чтобы сказать, что художник прилетел. И что стоит, пока не поздно, отклонить приглашение на открытие его выставки.

«Вы любите живопись, Уильям, но этот талант заслуживает вашего внимания не из-за своих картин. Лучше найдите его, чтобы познакомиться в неофициальной обстановке».

Знал ведь. А где искать — не знал. Хольгер нанес визит тийрмастеру — не мог не сделать этого, вежливость обязательна для всех — но мистер Алаа его не принял. Хольгер не получил ни убежища, чтобы дневать во время визита, ни охотничьей зоны, ни гарантий безопасности со стороны тийра. И все равно остался в городе.

Интересно, все-таки, он могущественный или тупой?

— А потом я не помню, — сказал Тидеман. — Заснул утром в своей постели, а проснулся вечером — в спальном мешке посреди леса. Услышал машины, вышел на шоссе. Застопил одного — не удержался, и съел. Я очень... был очень голоден. Надо было в его машине дальше ехать, а я пешком пошел. И меня догнали те. Начали стрелять. Они труп нашли? — он вопросительно взглянул на Занозу, на Эшиву, — ту машину с трупом. Я ее на дороге оставил. Или просто так погнались? У вас же тут все с оружием, и все могут стрелять в иностранцев, если иностранцы без документов. Мексиканцев убивают, продают на органы. Да нет, откуда им было знать, что я иностранец и без документов? Конечно, нашли труп. Отморозки.

— Все, не могу больше, — Заноза поднял руки, — достаточно. Надо покурить, подумать, решить, что с тобой дальше делать. Оставаться в таборе тебе нельзя, это Стадо Эшивы. Моя нора пока что под наблюдением венаторов…

Эшива услышала свое имя, услышала про венаторов и мягко напомнила:

— Я все еще тут, и все еще не знаю голландского.

— Решаю, куда его девать, — объяснил Заноза. Достал сигареты и закурил, уже не спрашивая разрешения.

— Оставь тут.

— Чтобы он случайно съелся?

— Ах, — сказала она с неподражаемой патетикой, — ты думаешь обо мне так дурно, что я готова обидеться.

— Зато я хорошо думаю о твоей предприимчивости. Парня нельзя оставлять без присмотра, он не умеет останавливаться во время «поцелуя». Да и вообще ничего не умеет.

— Пусть пока останется здесь, — Эшива поднялась с крылечка, — ты обещал, что мы поохотимся. Мальчик подождет пару часов. Объясни ему только, что тут никого нельзя «целовать», тем более, до смерти. А потом решишь, что с ним делать. Ты же очень умный, — она одним плавным движением оказалась рядом, — ты такой умный, Уилл, что можешь вообще ни о чем не думать. Поедем! Я знаю тут рядом место, где можно потанцевать.

Глава 3

Собираем отряды и точим сабли,

дарим дамам букеты, казним воров.

Дайте ружья крестьянам! Зачем им грабли?

Воевода с похмелья суров, суров...

Софья Андреева

Три дня назад плотина была достроена. Гномы, работники обстоятельные и где-то даже перфекционисты, украсили резьбой каждый камень и каждую доску обшивки. А перила, ограждающие проложенный по верху плотины мост, сделали широкими, почти как сиденья скамеек в парке. О рыбаках позаботились: сидя-то ловить рыбку из омута под мельницей куда удобнее, чем стоя. И бутылку есть куда поставить. Это если рыбачить с толком, не для рыбы, а для души.

Мартин, например, даже удочку с собой не брал. Все равно, пока мельницу строят, рыбы в омуте нет — разбежалась вся. Или что там рыба может сделать? Расплылась — как-то не звучит.

— Смылась, — предложил вариант Заноза. — Слилась. Встала на злую ногу… хм, нет. На злой плавник?

Он приходил на Тарвуд почти каждый день. Не только для того, чтобы посмотреть, как продвигается строительство. Для предприимчивого вампира на острове нашлось очень много дел. Но, так или иначе, его визиты были связаны с мельницей. С будущей мельницей.

И он непременно заходил в гости. Дарил Лэа цветы, вытаскивал ее и Мартина на прогулки, если только не планировал свидание с Бераной. А после полуночи являлся на плотину.

Мартин тоже приходил сюда каждую ночь. А выпивку они приносили по очереди. В основном, бурбон — дань традиции. Иногда виски. Порой Мартин приходил с вином, и тогда крепкое пил только Заноза. В общем… оставалось только удивляться, что Лэа до сих пор не запретила им эти посиделки.

Она заботилась о здоровье Мартина. И не только потому, что у него было человеческое тело, которому еженощные возлияния теоретически могли бы пойти во вред, но и потому, что Лэа не воспринимала всерьез возможность это тело обновить.

Мартин, который не раз воплощался в людях, знал, что с алкоголем или без, смертная плоть недолго выдерживает присутствие демона. Лет двадцать, может быть, тридцать, а потом — разрушение. Лэа предстояло привыкнуть к мысли о том, что через пару-тройку десятилетий он будет выглядеть иначе. Еще ей предстояло привыкнуть к мысли о том, что за эти десятилетия он не изменится, не постареет. Просто однажды займет другое тело.

Пока что она не верила в это.

А Мартин надеялся, что когда время придет, Лэа примет его изменившимся. В конце концов, главное ведь не тело, а то — кто в нем.

Ну, а сейчас они с Занозой сидели на удобных перилах моста над плотиной, смотрели то в омут, то на звезды, то на ярко освещенную стройку. И говорили о рыбах. И о лингвистике.

И о делах. Немножко.

Мельница строилась на деньги муниципалитета и владельцев городских пекарен. Но при этом была собственностью Занозы. Он не соврал и не преувеличил, когда в мае сказал, что большинству людей рекомендуют внимательно читать пункты договоров, написанные мелким шрифтом, а он эти пункты — пишет.

Июнь подходил к середине. Мельница, почти достроенная, обещала стать самым красивым домом на этом берегу Смородинки. А Заноза каким-то образом, не притащив ни единого медяка из родного мира, стал домовладельцем, и при этом не оказался ни у кого в долгу.

Нет, без дайнов точно не обошлось. Хоть он и утверждал, что хватило здравого смысла и капельки обаяния. Здравого смысла хватало и мэру, и казначею, и пекарям, но до постройки мельницы почему-то никто из них не додумался. Покупали муку в Порту, или — купив зерно в Боголюбовке — мололи его сами, электрическими меленками, столько, сколько нужно. Всем были довольны. Может, потому и не додумались до водяной мельницы, что к электрическим привыкли, и в муке недостатка не испытывали? А тут Заноза. С бизнес-планом, как обещал, когда уходил в конце мая. Он этот бизнес-план сначала Мартину показал. Сказал, что при ценах на муку в Порту, и на электричество — в городе, мельница окупится за четыре месяца. А потом начнет приносить прибыль. Мартин посмотрел на цифры — много цифр — и предпочел поверить Занозе на слово. Наверное, когда эти бумажки с расчетами увидели в муниципалитете, там тоже решили, что лучше уж поверить, чем вникать. Дали денег и стали ждать экономии.

Свою роль сыграло еще и отсутствие Калиммы. Княгиня усвистала в отпуск сразу после праздника сбора черешни, поэтому за разрешением на постройку Заноза обращался не к ней, а к министру строительства и архитектуры. Калимма, та пять раз подумала бы, а нужна ли острову мельница, и, в конце концов, пришла бы к мысли, что нет, не нужна. Потому что в Боголюбовке испокон веков обходились ручными жерновами, и не жаловались, а значит, были довольны. Горожане, обходясь закупками в Порту и жерновами электрическими, не жаловались тоже. А возводить какие бы то ни было строения вне населенных пунктов, Калимма запрещала, потому что они вредили природе и портили пейзаж.

Мартин фыркнул.

— Хм? — Заноза передал ему бутылку.

— Вспомнил, как ты с Калиммой сцепился.

— С леди Калиммой? — упырь некоторое время смотрел на отражение фонарей в воде, — Мартин, это называется дискуссия, а не «сцепился».

— Ну да, ну да. Леди Калимма, вы косная, зашоренная, тупая и не видите дальше своего носа! Это дискуссия по-английски или по-американски?

— Я никогда не сказал бы ничего подобного ни одной леди.

— Потому что ты джентльмен, — Мартин сделал глоток и вернул бутылку, — мы все уже в курсе, да.

Если быть точным — а Заноза любил точность, и редко грешил против нее — он не сказал Калимме, что она зашоренная, тупая и все остальное. Тут не поспоришь. Разговор происходил у них в гостиной, у них с Лэа. Калимма пришла в гости под вечер, застала Занозу, и мягко так пожурила его за то, что он, в обход неписаных законов Тарвуда, получил разрешение на строительство мельницы.

Это было интересно. Выяснилось, что упырь по-прежнему непредсказуем.

Мартин дважды был свидетелем критики в его адрес. Первый раз — когда Заноза проломил стену особняка в Монце, вместо того, чтобы выйти через дверь. Второй — когда Мартин сам его материл за то, что он дал пистолет неконтролируемой, безбашенной девчонке, и, в буквальном смысле, рисковал своей головой. С Лэа Заноза вообще не спорил, Мартину заговорил зубы и получилось, что его и ругать, вроде не за что. На полушутливое недовольство Калиммы реакция должна была быть какой-нибудь… такой же. Либо согласиться и выкинуть из головы, либо — голову заморочить, но ни с чем не соглашаться. Оказалось, однако, что есть еще варианты.

Заноза, выслушав Калимму, с искренним интересом спросил у нее, какие она видит альтернативы огорчившим ее переменам ландшафта? Сделать мельницу и плотину невидимыми? Но как быть с новообразовавшимся прудом? Делать его невидимым бессмысленно, потому что отсутствие части реки все равно бросится в глаза. Оставлять его видимым — тоже бессмысленно, потому что получится, ландшафт все равно изменился.

На этом этапе Мартин заподозрил, что о заговаривании зубов речи не идет. И можно было вмешаться и остановить Занозу, но никакая сила на свете не остановила бы Калимму, заподозрившую по отношению к себе сарказм. Ну, к тому же, Мартину стало интересно посмотреть, что будет.

Калимма сказала, что мельница не нужна. Сказала, что потребности подданных ей хорошо известны. И про Боголюбовцев с ручными жерновами, и про горожан, с мукой из Порта, сказала тоже.

Мартин никогда не видел, чтобы кто-то выходил из себя настолько быстро, как это случилось с Занозой. И на его памяти только Кот, выходя из себя, становился настолько спокойным. Мертвенно-спокойным.

— Я, — сказал Заноза тоном таким холодным, словно вообще не испытывал эмоций, — ненавижу. Косность. Зашоренность. Неспособность видеть дальше собственного носа. А сильнее всего я ненавижу тупость. С вашего позволения, — он встал и поклонился обеим дамам, удивленной Лэа и ошеломленной Калимме, — я вас оставлю. Курить в присутствии сразу двух леди для меня совершенно неприемлемо.

— Что я такого сказала? — пролепетала Калимма, когда за Занозой захлопнулась входная дверь. — На что господин Сплиттер разозлился? Мельницы… плотины… Разве я против прогресса? Да у нас даже фабрики есть! И электричество! Пусть будет мельница, это же хорошо. Зерно молоть… на мельнице. У боголюбовских девушек станет больше свободного времени. И у женщин. Они начнут больше читать.

— Вроде, ты была против, — не поняла Лэа. — Ты же говорила, что мельница не нужна.

— Я сказала, что все думали, будто она не нужна, — Калимма выглядела по-настоящему расстроенной. — Вот всегда так. Я всех обижаю. Со мной невозможно дружить. Я даже просто поговорить не могу, чтобы всех не обидеть…

На этом пункте Мартин сбежал. К Занозе. Курить.

Утешать Калимму, когда на нее находило, умела только Лэа. У Мартина терпения не хватало. А Заноза бы ее, наверное, вообще убил.

— Да, кстати, — вспомнил он, — Им сегодня заходила в гости. В первый раз с того… хм, чаепития. Рассказала, что к ней еще перед отъездом в отпуск приперлась какая-то демоница. Шиаюн. Хотела странного. А ты же Калимму знаешь, с ней даже о том, в чем она разбирается, не договоришься. А если уж она чего-то не понимает, вообще дохляк. Послала она эту Шиаюн. Хотела нам с Лэа про нее сказать, да из-за мельницы про все забыла.

— Забыть про визит демона — это так по-тарвудски, — саркастически прокомментировал Заноза, — тут же от них деться некуда. Так и лезут. Чего она хотела-то? Что тут считается странным, если демоница на аудиенции — фигня такая, что и говорить не о чем? Ты, кстати, знаешь, сколько Фауст времени потратил, чтоб Мефистофеля вызвать? И ведь трындец умный был чувак.

— Мефистофель, это демон?

— Точно.

— Ну, я не знаю, — протянул Мартин, — умный человек демона вызывать не будет.

— Ладно. Считай Фауста целеустремленным. Но если б какая-нибудь демоница попросила аудиенции у Его Величества, эта новость попала бы в топ на месяц. Если не больше. Ну, так что? Зачем она приходила?

— Предлагала Калимме власть и могущество, — бутылка снова перешла к Занозе, и Мартин достал сигареты.

— Это не странно. Все демоны это делают, нет?

— Я тебе что-нибудь предлагал? — Мартин протянул упырю открытую пачку, — угощайся.

Взгляд Занозы был достаточно выразительным, чтобы не ждать более внятного ответа на вопрос. Предлагал. Все время что-нибудь предлагает. То выпивку, то сигареты, то кровь, то генератор порталов, чтобы без помех ходить с Тарвуда на Землю и обратно. И деньги еще, да, и такое было.

— Чего у меня нет, что тебе хотелось бы получить? — поинтересовался Заноза, вытащив сигарету и ожидая, пока Мартин щелкнет зажигалкой. — Чего у меня нет, в обмен на что ты мог бы предложить власть и могущество?

Мартин растерялся. Он как-то никогда не думал о том, чтобы что-то с Занозы получить. Но прежде, чем он придумал, что ответить, упырь успокаивающе ткнул его кулаком в плечо:

— Чувак, не парься. Я всего лишь хотел узнать, что мисс Шиаюн хотела от леди Калиммы. Что есть у леди, и нет у меня? Воздержись от указания на очевидные анатомические различия, смотри шире. У леди Калиммы есть Тарвуд. Мисс Шиаюн хотела Тарвуд?

— Почти, — Мартин хмыкнул. — Все-таки, у тебя мозги очень странно работают.

— У меня? Да ладно! А у демоницы, которая предлагает власть и могущество в обмен на то, что и есть власть и могущество?

— Вот Калимма и не поняла. Шиаюн сказала, что знает способ воздействовать на Ядро и получить его силу.

— И стать Ядром? Или как? Лишенное силы Ядро — это хана Тарвуду, правильно?

— Если Ядро ослабнет, Тарвуда просто не станет. Он превратится в такой же хаос, — Мартин ткнул пальцем в небо, где, над тонким слоем атмосферы, идеи и материя, мысли и чувства, зримое и незримое сливались в вечно бушующих вихрях. Отсюда, впрочем, видны были лишь безмятежные звезды. — И остров, и люди, и даже поэки. Ну, ты знаешь ведь, да? Море, Пустыня, Болота, Горы.

Поэки — пространственные карманы. Территории, которые лишь казались частью Тарвуда, а на деле уходили далеко за пределы маленького острова. За морем и за горами, за пустынями, за непроходимыми болотами начинались иные миры. Обитаемые. Населенные людьми и нелюдями. Миры, не планеты. И Ядро Тарвуда, сердце настоящего демона, хранило от превращения в хаос не только Тарвуд. Случись что с Ядром, начнется цепная реакция. И неизвестно, найдется ли другой демон, готовый отдать всю свою силу, чтобы остановить ее.

Найдется ли демон, готовый стать новым Ядром?

Чего же хотела эта Шиаюн? Кто пожелает себе такой судьбы? Или она хотела, чтобы Ядром стала Калимма? Настоящая власть над Тарвудом, абсолютная — над всем островом, а не только над населяющими его людьми — будет у того, кто сможет контролировать Ядро. С его помощью можно изменять законы природы. Такое под силу демонам, способным творить миры, или кому-нибудь, кто получит контроль над демоном, способным творить миры.

Шиаюн надеялась получить власть над Калиммой?

— Но Калимма не демон, — сказал Мартин вслух.

— Да это-то фигня, — Заноза махнул рукой, — в Ядре сила какого-то могущественного демона. Если бы леди Калимма взяла его, она превратилась бы в демона сама и получила полный контроль над Тарвудом. Непонятно только, зачем это Шиаюн. Почему та сама не возьмет силу?

— Боится оказаться прикованной к Тарвуду, — Мартин очень мало знал о сердцах и того меньше о колдовстве. — Может быть, Хартвин навсегда привязал Ядро к острову. Одно дело пользоваться силой, а другое — быть ею.

— Странно, что леди Калимма отказалась.

— Странно?

— Ну, да. Она же хочет сделать для Тарвуда как можно больше хорошего. А тут, прикинь, всемогущество обещают. Да леди Калимма всеми руками должна была в Шиаюн вцепиться. Сколько их у нее? Две или сто?

— Рук?

— Кто-нибудь когда-нибудь управлял Ядром?

— Хартвин, — Мартин почел за благо не пытаться понять ход мыслей упыря, — он правил Тарвудом, городом, когда тот откололся от планеты. Город и Боголюбовка откололись. Ну, весь этот кусок, от Предгорий до Пустыни, от Болот до Моря. Основная часть острова. Чтобы спасти их, Хартвин раздобыл сердце демона, и спрятал его в центре. Где-то там.

Теперь он ткнул пальцем вниз, но имел в виду не омут, а пещеры, изрезавшие клиновидное основание Тарвуда.

Хартвин раздобыл сердце, спрятал его, а тайну контроля над ним унес с собой. Возможно, в могилу. Мартин своими глазами видел, как его тело кремировали, но со старыми колдунами никогда не скажешь наверняка, умерли они или отправились за приключениями куда-нибудь, куда не пройдешь во плоти. Вместо себя Хартвин оставил Калимму — неизвестно, привел он ее из других миров, наколдовал или в пробирке вырастил — отдал ей титул, отдал власть над людьми и землями, но про Ядро она знала лишь, что оно существует. И что от него зависит существование Тарвуда. Калимма никогда не искала способов добраться до него, и не интересовалась, можно ли им управлять. Скорее всего, она о такой возможности даже не задумывалась.

— Я знаю, что для управления Ядром, Хартвину нужно было спускаться вниз. Один из входов в лабиринт пещер есть в его покоях, а еще, вроде, туда можно попасть из башни Адмиралтейства в Порту. Видел ее? И из Блошиного Тупика.

— Башню видел. Могла бы быть красивой, если ее отмыть и подремонтировать. Много чего в Порту, если отмыть, станет куда красивее. Только, держу пари, суть там не в красоте, а в функциональности. Кто-нибудь, вообще, знает, зачем там эти все… сооружения? — Заноза взмахнул рукой, горящий кончик сигареты очертил в воздухе замысловатую кривую, — башни, эстакады, платформы? Не похоже, чтобы ими пользовались.

— К Ядру они отношения не имеют. А Калимма теперь думает, что Шиаюн пыталась пролезть внутрь. Потому, что та рассказала про полчища мертвецов, которыми кишат подземелья, — Мартин развернулся к Занозе, усевшись на перила верхом. — Сотни неупокоенных духов. И пройти мимо них может лишь тот, в ком есть кровь Хартвина. Шиаюн решила, что Им — наследница Хартвина, а не преемница, потому к ней и притащилась. А откуда бы ей знать про этих мертвых, если она не спускалась вниз?

— У демонов же есть доступ к Глобалнет. Набираешь в поисковике: «лабиринты Тарвуда» и шаришь по форумам, на которых колдуны обмениваются опытом захоронения демонических сердец. Оставлять мертвяков на охрану кладов — идея такая старая, что ею даже люди пользуются.

— Этот вариант Калимма точно не рассматривала.

Мартин и сам не разделял уверенности Занозы в том, что имея доступ к сети, можно получить любую информацию. Но если даже Шиаюн как-то умудрилась пролезть в пещеры, раз она после этого поперлась к Калимме, значит, с мертвыми ей не сладить. И о Ядре можно не беспокоиться. Кстати, о сети и поиске информации…

— Как у тебя дела на Земле? С тем художником. Есть успехи?

* * *

Найти убежище вампира очень сложно, даже в той местности, где он обитает постоянно. На то оно и убежище. Упыри — господа негостеприимные. Отыскать временные дневки еще сложнее. Вампир, ненадолго приехавший в другой город, в другую страну — невидимка. Вокруг него не успевает возникнуть ни странных слухов, ни Стада, он не привлекает внимания, и если он осторожен на охоте, то даже те, кто специально занимается его поиском, не отыщут следов. Не все вампиры одинаково осторожны. Не все одинаково умны, но пренебрежение маскировкой не всегда признак глупости. Порой — это следствие самоуверенности. А та, в свою очередь, может иметь под собой основания. Хорошее основание, например — это три десятка Слуг, имеющих шестидесятилетний и весьма разнообразный боевой опыт.

На чем основывалась самоуверенность Хольгера? Точно не на глупости, иначе он не просуществовал бы пятьсот лет. В те стародавние времена, когда он получил афат, к убийствам людей относились попроще, и к исчезновениям тоже, и понятно, что свои странные привычки в еде Хольгер приобрел именно тогда. Но ведь он по сей день не изменил им. Значит, мог себе это позволить. Мало того, он еще и своих най не учил останавливаться, они тоже убивали. В убежище Хольгера или в то место, где он и его най кормились, постоянно доставляли живых.

Под его самоуверенностью было серьезное основание: многочисленные и полезные связи. В чем-то это даже лучше, чем тридцать Слуг. Но от связей немного пользы, когда доходит до боевого столкновения.

Правда, чтобы дошло до боя, Хольгера нужно было найти. И Заноза предпочел бы найти его в Алаатире, причем до открытия выставки. После — было бы проще. Проследить за сукиным сыном, и вся недолга. Проще — не хотелось. У всех свои понты. Его называли Бешеным Псом не только потому, что он регулярно подтверждал первую часть прозвища, но и потому, что от него никому еще не удавалось спрятаться.

От них с Турком. В чем, в чем, а в поисках, в расследовании, в сборе информации команда Хасана была незаменима. Но Турок, он же не на виду. И «Турецкая крепость» тоже. А Заноза — вот он весь. Встает на след, настигает, убивает.

И Хольгера он хотел убить так же.

Обычные вампиры, нормальные, те, кто приезжал в Алаатир официально, наносили визит тийрмастеру, представлялись, получали зону для охоты и некоторые гарантии безопасности. При условии соблюдения элементарных правил вежливости.

Чтобы найти таких гостей, достаточно было прочесать охотничью зону.

Хольгеру мистер Алаа во встрече отказал, территорию не выделил, и вроде как, осложнил Занозе поиски, хотя сам же хотел, чтоб тот нашел Хольгера и прикончил. Но мистер Алаа, он хоть и сумасшедший, а поумнее многих умников. Алаатир ничего голландцу не обещал. Тот приехал на свой страх и риск, устраивался своими силами — своими связями и знакомствами — и они, эти связи и знакомства, стали шилом, проткнувшим мешок. Кто-то ведь обеспечил Хольгера живыми подростками. Кто-то добывал для него детей. Уже здесь, в тийре. Американских мальчиков и девочек. Этих-то добытчиков, людей или вампиров, или, может, Слуг местных вампиров, и следовало искать.

Их не могло быть много.

Заноза сводил обстоятельства исчезновений в единую схему, искал, за что зацепиться, и уже разослал работавший на него молодняк поговорить с другой молодью. Из тех, кто мог что-нибудь видеть или слышать, и у кого хватало ума понимать, что иногда об увиденном и услышанном лучше рассказать, чем врать про плохую память.

На этих вампиров, Хасан их прямо называл никчемными, никто и никогда не обращал внимания. А они, притворяясь живыми, к живым и жались. Кочевали из тусовки в тусовку, нигде не задерживаясь надолго из страха выдать себя. Ни о чем особо не думали, кроме своей безопасности и голода. Мало что замечали. Но на правильно заданные вопросы даже эти несчастные дети давали нужные ответы. А своих der Schlitzohren[74], Заноза научил задавать вопросы правильно. Никто из них не мог освоить его дайны в полной мере, но самые-то основы были доступны кому угодно. Любому, кто может двигаться, говорить и улыбаться.

Хотя, конечно… некоторым, чтобы произвести хорошее впечатление, лучше не разевать пасть, даже чтоб улыбнуться.

Подростки исчезали всегда. Но перед приездом Хольгера эти случаи участились. Отсюда — повышенное внимание копов к компаниям молодежи, отсюда и прибившиеся к копам венаторы, которые воспользовались возможностью, чтобы поискать вампирскую молодь. Подростки действительно исчезали всегда, однако перед приездом Хольгера исчезать стали мальчики и девочки из хороших семей, жившие в хороших районах. Их самих хорошими бы никто не назвал, но и плохими они не были. Нормальные подростки. Обычные. Они в большинстве своем такие. Своих целей нет. Цели, поставленные родителями, бесят. Жизнь пугает, а детство уходит слишком медленно. Вот они и ищут. Что-нибудь. Кого-нибудь. Себя.

Найти, вместо этого, смерть от «поцелуя», вариант, пожалуй, не худший. Заноза не стал бы разыскивать Хольгера ради спасения этих детишек. Голландца следовало найти и убить за то, что он бросил своего най. У любого поступка есть причина — это правило без исключений. И обычно оно означает, что любого человека можно простить, если разобраться, почему он совершил поступок, который кажется тебе плохим.

Но «обычно», не означает — «всегда». Заноза, если выпадет возможность, собирался спросить у Хольгера, почему тот бросил Тидемана в горах, и был намерен уничтожить голландца, независимо от ответа. Даже если окажется, что тот ни при чем, и парнишку увезли из дома дурно воспитанные Слуги. Потому что, если твой най пропал — его надо искать. А Тидемана не искали.

— Зачем, вообще, знать, почему он парня выкинул? — Мартин покачал ополовиненной бутылкой. — Это то же самое, почему ты всегда выясняешь, как что устроено?

— Что как работает, да. Во всем есть смысл. А когда его нет, это значит, что я его не вижу. Или — что его нет.

— Я за два месяца так и не понял, последний вариант тебя напрягает или наоборот устраивает.

— Если смысла нет, значит все можно, — Заноза забрал бутылку, чтобы сделать еще один глоток. — Но если смысла нет, значит, ничего не нужно.

— Объяснил, — Мартин кивнул с серьезным видом. — Зашибись, объяснил. Спасибо!

Телефон засигналил. Заноза глянул на номер. Хмыкнул. Звонок от Арни мог быть по делу, и тогда это действительно важное дело, а мог быть — как всегда, и тогда это сплошное раздолбайство. С другой стороны, здесь и сейчас они с Мартином тоже не офигеть какие важные проблемы решают.

— Извини, я отвечу, — он вернул демону бутылку и открыл телефон.

— Разговор не телефонный, — заявил Арни. Голос у него был трезвый, — мы тут по твоему делу нарыли кое-что… короче, чувак, у нас у всех могут быть проблемы. Расскажу, как вернешься, ок?

— Ты в «Крепости»? — Заноза глянул на небо. На Тарвуде время близилось к четырем, а дома должен был быть день.

— Да. Сейчас поеду в Луну.

— Ок. Отбой.

Мартин проследил, как он сунул телефон в карман. Протянул еще одну сигарету:

— Домой?

— Угу.

— Я думал, ты туда возвращаешься сразу, как ушел. Минут через пять по временной шкале.

— Я утром ухожу. Когда понадобится играться со временем — поиграюсь. А пока можно так, лучше не усложнять. Не знаю, насколько быстро кровь будет сгорать, если временные координаты туда-сюда дергать.

— А. Да. Кровь… Блин, надо возобновить традицию и приносить сюда не только выпивку. А то вдруг оголодаешь без предупреждения. Завтра принесу. Ты заходи. Расскажешь, что там.

— Да уж, — Заноза зажмурился, когда Мартин поднес огонек к его сигарете. — Расскажу, по-любому.

Глава 4

город не любит лето: песок, жара,

толпы туристов, самолеты в чужие страны...

город стремится дорогой к дальним горам,

но застыл навеки на берегу океана.

Мария Макина

Он уходил из Алаатира перед рассветом, а возвращался на закате. Проводил на Тарвуде ровно столько времени, сколько дома длился световой день. Вначале из любопытства пробовал задавать разные координаты по временной шкале, тогда и понял, что кровь сгорает, если возвращаешься до заката. Это было все равно, что дважды подняться из спячки. Ощущения не радовали — голодать не нравится даже живым, а мертвые от голода вообще с ума сходят — и добыть крови было негде. Из дома днем не выйдешь, и никого из Стада к себе не вызовешь. Убежище палить — последнее дело, пусть даже всем упырям в Алаатире известно, что Турок и его Пес обитают в Февральской Луне.

Упыри — это одно, а живые — другое. Не надо путать.

В общем, если требовалось вернуться домой до заката, Заноза покупал у Мигеля три бутылки крови. Как сегодня.

С живой кровью эту, холодную, лишенную эмоций, было не сравнить. Но в мае, когда он оказался на Тарвуде без денег, без оружия и без возможности уйти с острова, и она была за счастье. Заноза об этом помнил и, выходя из портала в холле Февральской Луны, опустошал бутылочки, не морщась. Кровь есть кровь. Когда-то только она и спасала от голода.

Арни ждал в кабинете. Интересно, как он убедил Франсуа, что имеет на это право? Но еще интереснее, о каких же новостях речь, если разговор не телефонный, и если ради этих новостей Арни выдернул его с Тарвуда в разгар дня.

— Ты все еще не различаешь похожих людей? — вопросил Арни, едва Заноза переступил порог. — Я не могу просто показать тебе фотки и наслаждаться эффектом?

— Я… хм… Нет, не можешь.

Он различал похожих людей. В этом и была проблема. Он сходства не видел. Все люди выглядели по-разному, кроме, может быть, однояйцевых близнецов. Да и то, если те прилагали усилия к тому, чтобы оставаться одинаковыми. Но, хоть формулировка Арни и была неверна, вывод тот сделал правильный. Показать фотографии и наслаждаться эффектом не получится.

— Что за фотки?

— Да вот эти, — Арни выставил на стол пакет с молоком, мазнул пальцем по тачпаду ноутбука, который нагло расположился тут же, на столе, рядом со стационаркой Занозы, и вытащил из кармана сложенный вчетверо листок. — Вот. Видел ее?

Видел, конечно. И на пакете, и на листке — один и тот же портрет. На экране ноута фотографий больше, но девочка та же самая. Соня Ариджит Хамфри. Одна из девчонок, исчезнувших за последние две недели. Одна из тех, кого опознал Тидеман. Ему показывали портреты всех числившихся в розыске подростков, и он узнал шестнадцать из них. Портретист, madre. Еще троих нарисовал сам. Тех, кого, не искали. Родители этих троих были уверены, что детки отдыхают в кемпинге, и считали их достаточно взрослыми, чтобы не доставать звонками и расспросами о времяпровождении.

Три ночи назад Хольгер держал в клетках в подвале своего дома девятнадцать подростков. Сколько их осталось к этому времени? Лучше не думать.

— А его видел? — изображение на экране сменилось.

И это лицо Заноза тоже прекрасно знал. Кто его не знал, этого ублюдка?!

— Старый Лис…

— Он самый, — подтвердил Арни. — Харт Алахди, командир венаторов штата. Слушай, трудно с тобой, а! Ты что, правда не видишь, что девчонка — его копия?

Нет. Он не видел. Мисс Хамфри выглядела как девушка. Русая в рыжину, светлоглазая, с веснушками. А Старый Лис выглядел как пятидесятилетний мужчина. Русый в рыжину, светлоглазый и тоже с россыпью веснушек у переносицы. Что, веснушки, что ли, сходством считать? Или цвет волос? Так недолго всех рыжих в похожие записать. У мисс Хамфри и у Лиса были одинаковой формы ноздри, совпадали разрез глаз и линия челюсти. Но все остальное — разное. Совершенно. Где Арни увидел сходство, оставалось неясным.

Заноза привык к тому, что утверждениям, будто кто-то на кого-то похож, обычно, можно верить, и все-таки сейчас предпочел поручить сравнение портретов компьютеру. У электроники не бывает иллюзий. Визуальных. Так-то, конечно, глюков чуть больше, чем дофига.

— Я проверял. Я ж тебя четырнадцать лет знаю, — Арни в жизни не сказал бы ему, что нужно или не нужно делать, Слуги не говорили такого вампирам, но намекнуть — это да, это он себе позволял. — Заноза, больше восьмидесяти процентов совпадений.

— Мало ли кто на кого похож, — представить, чтоб у Старого Лиса была семья, чтоб у него была дочка… у этого нациста. Нормальная с виду девчонка. Нет. То есть… да. Это возможно. Каким бы ни был отец, дети ни при чем. И ни при чем жены. Рассуждать иначе — значит, самому становиться нацистом. У тех ублюдков, у прежних, времен Второй мировой, тоже были дети. Были семьи. И они свои семьи не прятали.

Лис прятал.

А Хольгер нашел.

Если только это не случайное сходство. Поверить в случайность куда проще.

— Я б не стал тебе звонить. Днем-то, — Арни оттолкнулся, отъехал на стуле к закрытому стальным щитом окну, — если б не проверил. Для верности можно снова всю цепочку пройти. А то, блин... мне за это орден дать надо, а кто оценит? Девчонка с матерью живут под программой защиты свидетелей.

— Круто! — Заноза хмыкнул. — Венаторы в силу входят.

— Вот, я ж говорю! — Арни услышал только «круто». — А кто оценит? Ты не веришь, остальные не поймут. Я на поиски сутки убил. Не спал, не жрал, пил только минералку. У меня глаза выпадают. Все сосуды полопались, видишь? Я как Саурон! Мне теперь только в Минас-Моргул, на башню, оком сверкать. Даже двумя.

Заноза покачал головой. Ничего у Арни с глазами не сделалось, а не спать и не есть сутки для Слуг проблемой не было. Они и дольше могли без сна и пищи обходиться. Если не в боевом выходе, конечно. В бою, там и кровь, и силы куда быстрее расходуются.

— Молодец, — сказал он вслух. — Я бы не додумался. Не увидел бы, что они похожи.

Значит, дочь Старого Лиса захвачена Хольгером. Он знает? Хольгер? И знает ли Лис, что она у вампиров? Бурная деятельность венаторов в последние две недели, это что? Использование вверенных сил для поиска дочери, хорошей девочки, связавшейся с дурной компанией? Или Старый Лис ищет стаю вампиров, укравшую его дочь?

Надо постараться, чтобы этот saukerl не опередил их. Не добрался до Хольгера первым. Будет обидно. К тому же, венаторы перебьют всех, и живых, и мертвых. Они не щадят ни людей из Стада, ни даже тех, кого вампиры «целуют» насильно. И им все равно, кого убивать, детей или взрослых, женщин или мужчин.

— Я расскажу Хасану, — решил Заноза, подумав. — У него наверняка есть идеи насчет мисс Хамфри.

— Еще было бы круто, если б он понял, что мне надо дать премию, — заметил Арни, и начал крутиться в кресле, глядя в расписанный цветными спиралями потолок. — Или орден. Или отпуск.

— Ты не увлекайся. Там не просто так узоры…

Поздно.

Человеческая психика слабее вампирской. А если под этими спиралями еще и голова закружится… Мда. Вот так оно и бывает.

Заноза вытащил отключившегося Арни из кресла, положил на бок, лицом к стенке. Проспится — придет в себя. С одного раза ничего с головой не сделается.

Нет, он кабинет не для приходов расписывал, а для медитаций. Для ситуаций, когда просто думать недостаточно, озарение нужно. Эшива, вот, с Луной разговаривает, Хасан у него спрашивает, а он — в потолок пялится. У всех свои методы. Но Хольгера и просто так найти получится. Без гаданий на цветных спиралях. Уже скоро…

Лишь бы только Старый Лис не нашел его раньше.

* * *

Выйти из спальни на закате и обнаружить под дверями упыря с ноутбуком — верный признак того, что ночь спокойной не будет. А когда под дверью обнаруживаются сразу двое: упырь и Слуга, и оба с ноутбуками, это — к апокалипсису. Или, по крайней мере, к снегопаду.

Заноза и Арни, азартно переругиваясь, резались в какую-то игрушку, и Хасана заметили не сразу. Он подумал даже, что удастся проскочить. Пусть себе и дальше играются. Но куда там! Британия не дремлет. Заноза захлопнул ноут и вскочил:

— Хасан, у Арни новости офигеть! Пойдем! Пойдем уже, он тебе все покажет. Я тебя жду-жду… Солнце десять минут как село!

Арни тоже поднялся на ноги. Встал, руки по швам, изображая идеально дисциплинированного Слугу:

— Добрый вечер, босс.

— Недобрый, — сказал Хасан.

Если Занозе не терпится поделиться новостями, и если это новости из разряда «офигеть», то ничего доброго ни вечером, ни ночью не предвидится.

— А еще, — Заноза, пританцовывая, попятился по коридору в сторону северной гостиной, — еще, Хасан, мы нашли стаю, которая воровала для Хольгера детей. Они не местные. Вообще ничьи. Бродяги.

— Ты давно знаешь, что они не местные.

— Я только позавчера…

— Это давно.

— Ладно, как скажешь, — Заноза скопировал интонации Эшивы, — но теперь я знаю, кто это. Сейчас Арни тебе все покажет, а я за ними поеду. Хаса-ан, — глаза у него стали, как у щенка, выпрашивающего печенье, — я прямо сегодня выясню, где убежище Хольгера. Мы же сразу туда пойдем? Прямо сразу? Нельзя дать ему время подготовиться!

— Мальчик мой… — Хасан сжег пару капель крови, обогнал Занозу, легонько смазал его по затылку. — Включи мозги и подумай.

Ради удовольствия увидеть, как мелкий бритт изумленно оглядывается, растопыривается и обиженно шипит, крови не жалко. Заноза все еще не научился ловить момент, когда он пережигает кровь в дайны, чтоб стать быстрее. Все еще не способен потягаться в скорости. Пусть учится. На это крови тоже не жаль. Пока он самый умный вампир на Западном побережье, но не самый быстрый, самоуверенность может его подвести.

Шипит и растопыривается он, правда, не из-за того, что снова не успел уследить за дайном, а на «мальчика». Но тут уж ничего не поделаешь. Мальчик и есть.

— Там девятнадцать до смерти напуганных подростков, — сказал Хасан, — двое упырей-малолеток и Хольгер со своей Венерой, старые, сильные и сытые. Это нам нужно время, чтобы подготовиться. Если, конечно, ты планируешь спасать детей, а не просто прикончить художника.

— По-любому, спасать! — Заноза снова обогнал его, вышел на финишную прямую и понесся в гостиную. — Арни говорит: надо показать две фотки и наслаждаться эффектом. Я хочу наслаждаться, так что смотри! — он ткнул пультом в сторону своего безразмерного телевизора, и мельтешение множества окошек на экране сменилось двумя фотографиями. Старого Лиса Алахди и девочки, похожей на него, как родная дочь.

Хм. Будь девочка просто похожа, Заноза не таращился бы сейчас во все глаза, ожидая реакции. Неужели…?

— Она в списках пропавших?

— Да! И она точно в подвале у Хольгера! А я все еще не знаю, проблемы у нас или наоборот. Если Старый Лис выяснит, что мисс Хамфри украли вампиры — он из шкуры выпрыгнет, но прикончит в тийре всех мертвяков, кого успеет. Пока мы не прикончим его. И последний пункт, — Заноза издал какой-то мурлыкающий звук, — искупает все жертвы. Он взбесится из-за дочки, потеряет осторожность, тут-то я его и найду.

Ах, так вот что это было за мурлыканье! Это у него hayvan[75] голос подал.

Хасан в очередной раз задался вопросом, за что Аллах послал ему Занозу, за заслуги или за грехи? Из тысяч вампиров, с которыми могла свести судьба, достался именно этот. Умный, могущественный, преданный. Хороший мальчик. Сумасшедший настолько, что в любой миг может потерять контроль над собой и превратиться в одержимого убийством зверя.

— Убьешь одного, — сказал он, — найдется другой. Венаторы не переводятся. И нам придется снова выяснять его личность. Вся работа заново.

Заноза и сам прекрасно знает, каких трудов стоит установить, кто командует венаторами на уровне целых тийров. И знает, что установленных нужно беречь. Они и так не доживают до старости, с их-то работой, незачем помогать им потеряться. Все Заноза знает. Но ненавидит охотников так сильно, что перестает думать головой. Не может устоять перед возможностью убийства.

— Считай, что похищение девочки — это проблема. Но мы можем повернуть ее себе на пользу. Не убивать Алахди, — Хасан поднял палец, и Заноза, уже набравший воздуха в легкие, чтоб возмущенно завопить, выдохнул сквозь зубы, — не убивать, а договориться с ним.

— Хасан… — Заноза бросил ноутбук на кресло, — Scheiße, это же венаторы! Договор соблюдают с равными. С разумными. А мы — чумные бациллы. Кто договаривается с бациллами?

— Я. Время от времени. Последние лет четырнадцать.

Заноза мгновенно превратился в сгусток чистой ярости. Метнулся по гостиной от стены к стене. Показалось, еще чуть-чуть, и он пробежит по потолку. Британский норов, что тут скажешь. Злющий, обидчивый и вспыхивает, как порох. Если б еще и гас так же быстро! Обычно вспыльчивые люди отходчивы, а мстительные — не вспыльчивы. Но к Занозе слово «обычный» так же неприменимо, как слово «нормальный». Он впадает в бешенство с полпинка, запоминает эти полпинка навсегда, и мстит, когда подворачивается наиболее благоприятная возможность. Сроков давности для обид не существует. Среднего положения у переключателя: «бешенство/спокойствие» — тоже.

Еще есть бешеное спокойствие — но это состояние смертоносное. Такое Хасан и за собой знал.

— Алахди ходатайствовал о том, чтобы венаторов, убивших людей в «Петале», отдали под трибунал, — заговорил он. — И настаивал на смертной казни. Они отделались пожизненным, но Алахди считает, что они заслуживают смерти. Кстати, они были не местные, не из нашего тийра. Чужаки из Европы.

Заноза прекратил метаться. Развернулся к нему, сунув руки в карманы джинсов. Взъерошенный, надутый, злющий.

— В «Петале» людей сожгли заживо. Из огнеметов. Это даже для венаторов перебор. Мы-то тут при чем? За сжигание вампиров Алахди раздает сраные ордена!

— Не за всех. Хотя, за тебя, конечно, он сундук орденов отдал бы, и не сраных, а каких-нибудь очень почетных. Но вряд ли он награждает за молодняк, который попадается по глупости, и уничтожить который не стоит труда даже недоумкам, влетевшим в твою засаду на Юге. Я хочу сказать, мальчик мой, что венаторы Алахди не убивают людей. Значит, у него есть сердце. Значит, дочь ему не безразлична. И если мы вернем ее…

— Он нападет на нас, как только получит мисс Хамфри, и нам один хрен придется его убить. Хм. Слушай, а мне нравится.

— Если нападет, убьем, — пообещал Хасан. — Но мне хотелось бы, чтоб ты поговорил с ним. Без дайнов. Ты хорошо знаешь людей, ты обаятельный, убедительный, очень похож на человека. Если с венаторами, вообще, можно договориться, ты это сделаешь лучше всех.

Все так же — руки в карманы, взгляд исподлобья — Заноза покачался с пятки на носок. По-кошачьи пффыкнул. И пробурчал:

— Если б я не знал, что ты знаешь, что я лучший, я б решил, что ты мной манипулируешь.

— Я знаю, что ты лучший, — Хасан кивнул. — А еще ты эмпат.

Манипулировать им было бессмысленно. Заноза чуял любую фальшь, замечал даже тень неискренности, страшно злился на попытки исподволь управлять им. Зато приказы выполнял. И не спорил, если Хасан сам не приглашал к дискуссии. И хвалить его было легко, потому что не приходилось придумывать — за что. Если от подростка пользы больше, чем вреда, его всегда есть за что похвалить.

— Прямо сегодня! — уверившись, что он и правда лучший, Заноза устремился к выходу из гостиной, — я заеду в «Крепость», когда узнаю адрес.

Исчез он раньше, чем Хасан успел напомнить про девятнадцать подростков, двух юных упырей, и двух древних чудищ, каждое из которых успеет прикончить живых пленников, пока второго расстреливают и рубят в куски.

И что делать с засранцем? Ладно. Он сказал, что информацию о девочке нашел Арни. Значит, хоть с этим ясно, что делать.

— Молодец, — сказал Хасан притихшему в уголке дивана Слуге, — когда завершим это дело, получишь премию и неделю отпуска.

Почему Арни так вытаращился, он не понял. А тот слез с дивана, прижимая к груди свой ноутбук, и еще менее понятно сообщил:

— Босс, я тогда пойду… еще в потолок посмотрю, ок? Пока оно работает.

* * *

Конечно, никакого рейда «прямо сегодня» Хасан устраивать не собирался. И Занозе бы не позволил. Он выждал десять минут — этого мальчику обычно бывало достаточно, чтоб прошел приступ самодовольства и самоуверенности, и включились мозги — а потом позвонил и поинтересовался:

— Ну, и куда ты спешишь?

— Надо опередить Алахди, — ответил Заноза, после короткой паузы.

Пауза означала, что на этот раз он вопрос обдумал. И в ответе не слишком уверен.

— Мы его опережаем, — сказал Хасан. — Ты выяснишь, где убежище Хольгера уже сегодня. Но пойдем мы туда лишь тогда, когда я точно буду знать, что Хольгер дома. И он, и его Венера.

— Виолет дю Порслейн, — Заноза опять замолчал на несколько секунд. Потом неохотно признал: — да, надо будет последить. Я тогда познакомлюсь с его агентом. Поближе. Зачарую, выем мозг, выясню все, что он сам про Хольгера знает.

— Когда у нас будет адрес, — главное, не давать ему снова думать о том, что сроки поджимают. Потому что они не поджимают, но у Занозы в заднице шило, а в мозгах бомба, и ни то, ни другое не добавляет здравомыслия, — мы установим наблюдение за убежищем.

— Мы с Арни оседлаем соты. До остальных коммуникаций я тоже докопаюсь. Прямо сегодня.

— Что бы это ни значило, — Хасан покачал головой, как будто Заноза мог его видеть, — «прямо сегодня» я сегодня слышать не хочу. Ты узнаешь адрес и поедешь в «Турецкую крепость», как собирался. А там я решу, кто и что будет делать.

— Угу. Что бы это ни значило, — голос был полон ехидства. — Ладно, ок. Я понял. Выясню адрес, познакомлюсь с агентом и приеду в контору.

Не совсем то же самое, что jawohl[76], но с учетом обстоятельств, нельзя ожидать большего.

В «Крепость» Заноза приехал хорошо после полуночи. Возбужденный и деятельный, как бурундук, нашедший чужой мешок орехов.

— Агент думает, что Хольгер все еще в Европе. В Нидерландах. Ну, фигли, блин, там же день, когда у нас ночь. Кому в голову придет, что Хольгер как раз по ночам активный? Он для своих пятисот, знаешь, на удивление продвинутый параноик. Сидит на модеме, хотя в доме десяток вайфай точек. Думает, это ему поможет. Хасан, ты прикинь… — Заноза вытащил из кармана мятую пачку сигарет, — он натурально, контролирует каждый шаг. То есть, все, что делается в галерее. У агента камера работает, не переставая. Днем. То есть, когда у нас день, и в галерее подготовка к выставке идет. А сейчас они как раз на связи. Все, что за день записано — уходит к Хольгеру. Нет, про меня ни полслова, — он помотал головой, отвечая на невысказанный вопрос, — я попросил про меня не рассказывать. Вообще забыть.

Прикуривая, он всегда закрывал глаза. Если не видел огня, то и не боялся. Хасан давно эту особенность заметил. И не однажды ею пользовался. В последний раз — именно в «Петале», когда венаторы сожгли ресторан, и всех живых, кто там случился. Хотелось верить, что это был, действительно, последний раз, потому что удерживать перепуганного Занозу, не позволяя ему смотреть на огонь — все равно, что пытаться остановить поезд, держа его за колеса. Теоретически — возможно. Практически… если б Заноза ему не верил больше чем себе, ничего бы не вышло.

— Это поместье… — Заноза выдохнул дым, достал из кармана пепельницу, — что-то вроде поместья. Вилла с земельным участком. Называется Крестовник. Поменьше Февральской Луны, и охраняется хуже, но все равно есть, где побегать. Сейчас все покажу.

С шелестом развернулся подвешенный под потолок рулон экрана. Включился проектор. Засветился монитор ноутбука.

Столько суеты ради того, чтобы показать несколько картинок! Почему нельзя пользоваться бумажными картами, и чем цветные карандаши плохи для тактических схем? Тем, что с ними не так интересно играться?

Хасан смотрел на сменяющиеся на экране фотографии. Большой дом. Меньше, чем Февральская Луна, но без Эшивы отыскать Хольгера и Виолет в полутора десятках комнат на двух этажах будет непросто. Парк невелик. Ухожен так, что просматривается насквозь с любой стороны.

— Что с охраной?

— Слуги. Пятеро. Чем вооружены, пока неизвестно, но вряд ли огнестрел, сам знаешь.

Старые вампиры традиционно не доверяют современному оружию. Да и молодые предпочитают холодное. Считается, что оно надежней. Старые, те просто пользуются, чем привыкли. А молодые еще помнят себя живыми, чувствуют, насколько стали сильнее, и воображают, будто сила, скорость и координация делают их сверхъестественными фехтовальщиками и рубаками. Но Хольгер, как сказал Заноза, «продвинутый параноик». Нет смысла гадать, чем вооружены его Слуги, нужно просто последить за территорией, и уже по результатам наблюдений, думать над тактикой. Штурмовать охраняемые объекты приходилось не раз, но обычно при поддержке Слуг. В этой же ситуации Слуги — не помощники. Убивать вампиров должны вампиры, в крайнем случае — венаторы. А Слуги нужны, чтобы охранять хозяев днем. От тех, кто может прийти под солнцем. Не от мертвых, а от живых.

Сложность не в том, чтобы попасть в дом. Сложность в том, чтобы сделать это незаметно. Нельзя оставить Хольгеру возможность убить захваченных подростков.

Сделает он это, если поймет, что на Крестовник напали, и что нападение не отбить? Он достаточно жесток для этого, но одной жестокости недостаточно. Убивать людей на охоте или во время еды, и убивать — просто так, для удовольствия, вещи, все-таки, разные.

— Да как нефиг делать, — заявил Заноза. — Просто назло. Потому что гад. Orospu çocuğu[77].

— Необъективно.

— Он правда гад!

С этим Хасан и не спорил. Сведений насчет матери художника он не имел, но и со второй характеристикой готов был согласиться. Однако ни гадостность, ни происхождение не означали, что Хольгер непременно захочет убить детей, прежде чем убьют его самого. А вот использовать их как заложников — это он может. Тидеман рассказал, что живых держат в подвале. Значит, при штурме нужно будет попасть туда раньше Хольгера.

— Выясни, сколько лет Слугам. Прослушивание телефонов — на Арни. Наблюдение… — Хасан поразмыслил, — по двое Слуг, кроме камер. Так оно надежней.

— Рискованно, — Заноза погасил окурок, защелкнул крышку пепельницы, — там пятеро Слуг, скорее всего, старых. Старше твоих. Небезопасно даже днем.

— Перед людьми можно поставить задачу, и они ее выполнят в меру своего разумения и усердия. А камеры можно только установить. У них ни усердия, ни разумения.

— Это да. Ни залезть, куда не надо, ни выбрать, за кем следить, ни смыться вовремя. Ок. Траффик агента мы уже сниффим, оператора и айпи Хольгера знаем, соты захватим, за домом последим. И когда скажешь, тогда и на штурм.

Снова и не без успеха Заноза притворился дисциплинированным умницей. Оставалось надеяться, что те слова, которые Хасан не понял, не подразумевают ничего слишком рискованного, грозящего срывом рейда.

Глава 5

главное, смертный, помни, что по ночам

снаружи гораздо опаснее, чем внутри:

внутри тепло, в очаге разожжен огонь,

внутри семья, спокойствие и уют.

снаружи по темным дорогам бредет другой. снаружи ночные песни поют.

другие.

Марина Макина

Сегодня цветок был без письма. Пурпурный, крупный, с изящно вырезанными лепестками и темно-золотой сердцевиной, он пах сладко и сильно, как большинство ночных цветов. Незнакомый. Не тарвудский. Заноза принес его сам. Из дома, наверное. Большинство незнакомых цветов, которые он притаскивал, были из его парка. А вот те, что присылал, сопровождая письмами — все с Тарвуда. И среди них тоже попадались такие, каких Берана никогда не видела.

Правда, она и цветами никогда не интересовалась. Надо быть англичанином, чтобы одинаково сильно любить и оружие, и цветы. А Берана была родом с Гибралтара. Хоть и не сказала бы точно, какой она национальности.

Какой-то. В ее времена значение имело вероисповедание, а не кровь. Если ты не иудей, конечно. Им-то, бедолагам, хоть принимай христианство, хоть оставайся в вере отцов, одинаково несладко приходилось.

— Он из твоего парка? — спросила Берана, понюхав цветок и оглядываясь в поисках бутылочки, куда его можно было бы поставить. — Красивый. Спасибо.

— Он с Болот, — Заноза взмахнул рукой, указывая на запад. Звякнули браслеты под рукавом. — С западного края. Там целые заросли цветочных кустов и полно зверья, но нет ни одного достойного упоминания чудовища.

— А стрелять там можно?

— Если еще подальше уехать, то, да.

Берана прихлопнула ладонью по стойке и нетерпеливо огляделась. Сегодня у нее была вечерняя смена, и уже приближалась ночь. Ана вот-вот должна была сменить ее. Хотелось бы, чтоб поскорее.

Раз зашла речь о том, чтоб уехать подальше, значит, можно будет пострелять.

Все думали, что на Тарвуде не работает огнестрельное оружие. Только Заноза и Берана знали, что это не так. То есть, еще знал сеньор Мартин и сеньора Лэа тоже. Но сеньор Мартин вообще все знал, он же демон. А сеньора Лэа была очень недовольна тем, что пистолеты стреляют, и хотела, чтоб это оставалось тайной. Чтобы все подряд не начали заказывать в Порту огнестрел, а то ведь все друг друга поубивают.

Берана не понимала, почему без пистолетов никто друг друга не убивает, а с пистолетами начнут, но Заноза к мнению сеньоры Лэа прислушивался. Он ее, вообще, очень… Берана не могла подобрать подходящего слова, «уважал» было не то, «любил», наверное, тоже. В общем, Заноза сеньору Лэа очень — и всё. И поэтому, чтобы пострелять из пистолетов, они забирались куда-нибудь подальше, где не бывал никто из тарвудцев. Чаще всего — на Болота. Занозе там нравилось. Его, наверное, манили сырость и туманы, и лягушки с комарами. Он же англичанин. Беране на серых равнинах с рощицами серых деревьев и кустов стало бы скучно, но с Занозой не заскучаешь.

А возможность пострелять искупала и сырость, и ночной холод, и комаров.

— Иди, седлай Эбеноса, — сказал Заноза. И улыбнулся подошедшей Ане: — добрый вечер.

— А еще джентльмен! — Берана фыркнула, увидев, как Ана заулыбалась в ответ. Хлопнула на стойку гроссбух, забрала бутылочку с цветком и пошла переодеваться для верховой прогулки. Никто не понимает, что Заноза такой обаятельный потому, что вампир, а не потому, что хороший. Видят его, и радуются как дураки. А он только и делает, что упырится.

Нет, она Эбеноса никому не доверяла, ни конюху Петру, ни, тем более, Занозе. Сама за ним ходила. Но мог ведь предложить, давай, я тебе коня оседлаю. А она бы сказала, что Эбеноса никому не доверит, даже Петру. Ну, и ладно. Вампиров животные, вообще, боятся. Или наоборот, слушаются. Берана, когда искала способ убить Занозу, прочитала много книг, узнала много полезного, но насчет животных так и не разобралась. Зато знала, что если отрубить вампиру голову — он не сможет двигаться, если вбить что-нибудь в сердце, он тоже не сможет двигаться, а если хорошо поджечь — сгорит. Получалось, что самый простой способ убить вампира — отрубить ему голову, пробить сердце и сжечь. Правда, непонятно было, как, если что, сотворить это с Занозой. Но, вроде бы, все плохое, что он мог ей сделать, он уже сделал. И теперь убивать его было не за что.

Зато он, как всегда, открыл для нее ворота, чтобы она могла выехать со двора. А днем для постояльцев и возчиков их открывал Петр, Беране же приходилось или уговаривать Эбеноса пройти в калитку, или маяться с тяжелыми створками, с конем в поводу. С тех пор, как Заноза поцеловал ее на празднике урожая, многое, что казалось тяжелым, стало даваться легче, и все равно приятно было, когда он открывал перед ней ворота.

Вежливый. Настоящий джентльмен. Когда не упырь.

Неизвестно, как там остальные животные, а лошади Занозу не боялись. Ни Эбенос, ни мерин Гнедко, которого он всегда брал для поездок на почтовой станции. Всех приучил, чтоб Гнедко для него берегли. Как-то, если подумать, Заноза в городе много кого много к чему приучил.

Берана и подумала, пока ехали к Южным воротам, по Бастионной, мимо заросших плющом старых стен. Раньше, давным-давно, здесь была городская стена, и бастионы — вон они два. А теперь — то ли улица, то ли бульвар. Зелено, тихо, вместо старого рва — озеро, днями там пацанва со Слобод купается. В Тизу-то не сунешься — унесет, измолотит о камни, выплюнет в ров перед замком куском мяса с перемолотыми костями.

Вот как думать о серьезном, когда в голову все время лезет разное? Заноза многих в городе приучил к тому, чтоб все было, как ему удобно. Или как ему надо. Это потому, что он вампир. Но вряд ли он задумал что-то плохое. Он мельницу строит, а мельница — это хорошо. Мигель сказал, мука дешевле станет. Когда что-нибудь становится дешевле, а не дороже, это к лучшему. Цены на хлеб и выпечку в таверне снижать вовсе не обязательно. Большие пекарни, может, и снизят — у них больше покупать начнут, получится так на так. Но большие пекарни таверне не мешают. К Мигелю люди не за хлебом и пирожками ходят, а поесть нормально. И выпить. И посидеть.

Опять не туда мысли. Да ну их! В Порту Занозу знать не знают, а Беране ни до кого, кроме портового народа, дела не было. Городские, они и есть городские. Если их упырь всех зачаровал, пусть им будет хуже. Или лучше. Без разницы.

Она помахала рукой стражникам, охранявшим ворота. Двоих знала, еще двоих пару раз видела в таверне, тоже, считай, знакомые. А десятник, Шманюк, вообще, завсегдатай. Если у него дежурство ночное, под утро всегда приходит поесть и в нарды с парнями перекинуться.

— Шманюк ведь не в Блошином Тупике живет? — спросил Заноза неожиданно.

— Нет. Он из Западной слободы. Ты с ним, что ли знаком?

Заноза покачал головой.

— Ты в Блошином Тупике бываешь? — не поняла Берана.

Снова тот же ответ.

— А почему тогда спрашиваешь?

— Хм, — сказал Заноза. — Спрашиваю, потому, что интересно.

— А почему интересно?

— Поехали, — он дал Гнедко шенкелей, и тот пошел бодрой рысью.

Беране в такие моменты хотелось подобрать с земли камень потяжелее и запустить в белобрысый затылок. Занозе не убудет, а она хоть душу отведет. Никак она не могла к нему привыкнуть. То он пьет ее кровь, то целует, то дарит цветы, то отказывается разговаривать. Заходит в таверну вечером на пять минут, и остается чуть не до утра. Приглашает на свидание — и в упор не видит.

А может, никакие это и не свидания?

Последний вопрос Берану особенно беспокоил. Хотелось ясности, но она пока не знала, зачем. Куда еще яснее, если Заноза ее поцеловал тогда, на берегу? Если парень девушку целует, если цветы дарит, на прогулки зовет, значит, все понятно, да? Но тот поцелуй был почти месяц назад. Правда, тогда Заноза дал ей свою кровь. А он свою кровь очень ценит.

Очень.

Доходя в раздумьях до этой мысли, Берана уверялась в том, что у них, все-таки, свидания. Потому что кровь же. Вампирская драгоценность. Вампир может забирать кровь, а отдавать не будет ни за что. Если только не влюбится, или не захочет зачем-то кого-нибудь себе подчинить. Подчинить Берану Заноза мог чарами — один раз получилось, и дальше получалось бы, что ему, трудно, что ли? Оставалась любовь. А раз любовь, значит, свидания.

Хорошо, раз так. Потому что ей этот вампир очень нравился. И когда цветы дарил, и когда на вопросы не отвечал, и когда учил стрелять, и когда говорил, что она ужасно одевается.

Ничего не ужасно. В чем еще верхом ездить, если не в штанах, подшитых кожей? А дома майка и шорты — самая лучшая одежда. Удобно, не жарко, и штаны эти поверх шорт всегда надеть можно. Раз, и всё. Заноза сам бы ворчал, если б она долго переодевалась.

Правда, кожаную одежку как у той сеньоры, у Эшивы, Берана себе заказала. Но похвастаться Занозе не решалась. Не угадать, что он скажет. Да и сидели на ней эти доспехи совсем не так, как на сеньоре Эшиве… Мальчик и мальчик, посмотреть не на что. Всего-то ей не хватало и сверху, и снизу. И взять неоткуда.

— Приехали, — Заноза остановил Гнедко. Спешился. — Дальше порталом пойдем.

А еще Беране нравилось, как его слушались лошади. Коня в портал провести — все равно, что через огонь прогнать. Не пойдет ни за что, пока голову не замотаешь, чтоб не видел. Чем их так светящийся круг пугает? Ну да. А еще, чем их пугают неожиданно взлетающие птицы, лающие собаки, фонарные столбы и собственная тень? Это же лошади, они в каждом кусте конежоров видят!

Эбенос был не из пугливых. Спокойный парень. Очень умный. Но ходить в порталы и он отказывался. Если только не с Занозой. Тот что-то Эбеносу говорил на ухо — Берана ни разу не смогла расслышать, что он там шепчет — и все, Эбенос за ним куда угодно. Доверчивый, ну как ребенок. Может лошадиные шесть лет, и человеческие — одно и то же? Ну, так Гнедко старше, а все равно верил в то, что ему Заноза на ушко рассказывал.

А Берана была старше обоих, вместе взятых. И ей Заноза даже на ухо ничего не шептал. А она все равно ему верила.

Еще месяц назад, сказал бы ей кто-нибудь, что она пойдет ночью гулять с вампиром, она б на этого кого-нибудь разозлилась и обсмеяла. Ненавидела вампиров! Правда. Тошнило ее от них. Нет, Берана в них не верила, в ходячих мертвецов, которые пьют кровь живых людей — что она, дура, что ли, верить в такое? Ей просто было противно. Мертвые, но не мертвые — фуу! А потом Заноза ее зачаровал и выпил ее кровь. Она поверила в вампиров и начала их ненавидеть еще сильнее. Со всей силой. Сколько было ненависти в ее душе — столько вампирам и досталось. Одному вампиру.

Берана даже не знала, что можно кого-то так ненавидеть. Так сильно, чтоб аж влюбиться.

Может, она все-таки дура, а?

Портал вспыхнул и погас. Берана оказалась в облаке цветочных ароматов. Сладкий, свежий, нежный запах — так пах цветок, который принес сегодня Заноза. И так же пахли десятки цветов, распустившихся на кустах по обе стороны от нее. Цветы красивые, кусты красивые. Даже в темноте видно, какие у них яркие, сочные листья, какие сильные ветки. Совсем не похоже на чахлые осины и непролазные ивняки, которыми заросли Болота.

— Это парковая аллея, — сказала Берана, оглядываясь, — ты посмотри. Карман в кармане, что ли?

— Болота прицепились к Тарвуду, а к Болотам прицепилась часть чьего-нибудь парка, — Заноза поднял ее за талию и усадил в седло. — Мне кажется, недавно прицепилась. Кустарник южный, а на Болотах зимой должно быть холодно. Раз не померзло, значит, зимовало еще не здесь.

— Я тебе сколько раз говорила так не делать?!

— Шесть.

— Да какая разница? — Берана толкнула Эбеноса пяткой и первая поехала по аллее.

На такие вопросы по-другому отвечать нужно! Сказать: «извини, я забыл». Или, лучше: «да, но мне нравится». Зачем он ее подсаживает на лошадь? Что она, сама в седло не сядет? Заноза прекрасно знает, что ей даже стремена не нужны. И все равно это делает. Вот зачем, а?

Дурак английский!

— Колокол, — сказал Заноза, тронув ее за руку. — Слышишь? Тут точно можно стрелять, это не тарвудская колокольня.

На Тарвуде колоколен было две: в городе и в Порту. И от той, и от другой до Болот ехать полдня, так что колокольный звон ветром не принесло бы. Но Берана из упрямства все равно спросила:

— Почему не тарвудская?

— Полночь бьет. А на Тарвуде еще и одиннадцати нет.

Таинственная аллея, затерявшаяся во тьме, среди бескрайних болот. Холодные пальцы вампира лежат у нее на запястье. А невидимый колокол отбивает полночь.

— Кровь Господня, и двенадцать апостолов, — выругалась Берана. — Ты куда меня завез, чертов англичанишко?

— Девушка не должна говорить такие слова.

Каким же он иногда бывает нудным!

— Оставим лошадей тут, а сами пойдем вон к той арке, — Заноза показал вперед, — сойдет за мишень.

И Берана немедленно простила ему все занудства, прошлые и будущие.

Каменная арка, увитая плющом и колючими ветками розовых кустов, отмечала вход на перекресток, куда сходились четыре аллеи. Арок тоже было четыре. А квадратный газон между ними зарос мягкой травкой.

— Сорняки, — сказал Заноза грустно. — Скоро все затянут. Так, тебе хорошо видно?

Ночь была ясная. Луна — почти полная. Света хватало. Заноза поколдовал со своим… кибердек, что ли, эта штука называлась? Не волшебная, но неотличимая от волшебных. Такая же непонятная. Положил его на траву, и на столбе одной из арок засветился человеческий силуэт. Ну, как бы. Светлое пятно в форме человека. Голова и корпус. В корпус Берана за шесть занятий научилась попадать с пятнадцати шагов. Один раз из трех. Заноза говорил, что из его пистолетов и одного раза достаточно. А в обойме было восемнадцать патронов, значит, получалось, что Берана запросто могла пристрелить шестерых. Людей. Вампирам, по словам, опять же, Занозы, нужно было не меньше двенадцати пуль, притом, в голову, а в голову она пока попадала только случайно, если ствол задирался вверх.

Ну, что ж. Значит, она могла убить одного вампира. Восемнадцать минус шесть — те, которыми убивать людей — как раз и двенадцать получается. А попасть в голову, стреляя в корпус — это все равно, что промахнуться. И уж промахиваться-то она умела в совершенстве.

Когда она, помнится, Занозе эти выводы озвучила, он согласился, что так оно и есть. Дал Беране еще один повод для размышлений. Потому что она-то думала, что, как обычно, несет бред. И, кажется, все-таки именно его и несла.

Ладно, что уж тут? Перекресток таинственных аллей, затерянных среди бескрайних болот. Невидимый колокол. Полночь. Вампир. У вампира плохо с головой, а у нее, видимо, хорошо, да? Раз она стоит тут с пистолетом, а не сидит в своей мансарде с книжкой.

Берана взяла пистолет обеими руками. Подняла, как учил Заноза, на уровень груди. И увидела — впереди, на аллее, далеко — еще один светящийся силуэт. Только у него, кроме головы и корпуса, были еще руки. И… кажется, развевающиеся волосы.

Да, точно, это бежала девушка, она путалась в юбках, призрачных, но тяжелых от росы или от дождя. Берану аж передернуло, стоило представить, как мокрая ткань липнет к коже.

До нее донесся отчаянный крик. А потом за спиной у девушки выросла огромная тень. Гигантский черный пес бросился на спину несчастной, сбил с ног. Крик захлебнулся, сменившись низким, страшным рыком. И такое же рычание — тяжелое, жуткое, от него земля под ногами вздрогнула — раздалось за спиной.

Берана быстро обернулась. Увидела, что глаза у Занозы светятся, как два синих огня. Быстро перекрестившись, она начала отходить так, чтобы оказаться подальше и от вампира, и от того — черного. От призрака собаки, который убил девушку… нет, убил другого призрака. Призрак убил призрака. Они, наверное, делают это каждую ночь, когда пробьет полночь. Живые им не нужны.

А мертвые?!

Собака понюхала воздух. Завыла. И развернулась в их сторону.

Берану изнутри, откуда-то от самого позвоночника, обдало холодом. Страшно! Господи, как же страшно!

Она бросила пистолет и схватилась за нож. Так страшно, что хочется кричать! И бежать. Как та девчонка. Она не убежала — не смогла. Берана знала, что не будет и пробовать. У нее есть оружие, значит, она будет драться. А Бог и святая Тереза защитят от призрачного зла.

Пес пошел к ней по аллее, принюхиваясь, низко опустив квадратную башку. Глаза его светились сквозь клочкастую шерсть. Он шел все быстрее. Быстрее…

Прыгнул, когда до Бераны оставалось каких-нибудь двадцать шагов.

Она мгновенно присела, чтоб не дать сбить себя с ног. Бить — в брюхо. Колоть. Выпустить кишки. Добраться до сердца. У нее получится!.. Она не может умереть тут. Так.

Рядом грохнул выстрел.

Вампиру нужно двенадцать пуль в голову. Сколько нужно призраку? Все восемнадцать из обоймы? Да хоть сто восемнадцать! Призраки неуязвимы для пуль. Лишь холодная сталь…

Заноза выстрелил один раз. Огромный пес кувыркнулся в воздухе, свалился на бок, завизжал так отчаянно и громко, что с каменных арок посыпались остатки штукатурки.

Заноза не убил его? Промахнулся? Берана уже забыла, что призраки неуязвимы для пуль, теперь она удивлялась не тому, что Заноза сумел ранить чудовище, а тому, что он — лишь ранил. Он же никогда… Всегда только в голову или в сердце. Он не может промазать!

Заноза пронесся мимо. Подбежал к воющей, скулящей твари, скинул плащ, присел рядом. Вытащил из кармана складной ножик и полоснул себя по запястью. Несколько раз. Глубоко. Сильно. У вампиров не течет кровь, даже если их ранить. Но если вампиру нужно, то он может поделиться кровью.

С тем, кого любит. Или с тем, кого хочет подчинить. Или — Берана забыла про это условие, вспомнила только сейчас — с тем, кого хочет вылечить от ран или болезни. Было слишком темно, чтобы увидеть кровь, но пес перестал скулить. И он на глазах становился… настоящим. Из гигантской призрачной собаки превращался в гигантскую — материальную. Очень-очень злую. А от настоящих собак Бог не спасает, да и святая Тереза тоже, наверное, сможет только посочувствовать.

— Щенок же, — сказал Заноза, не оборачиваясь. — Ему года полтора. Ты видела, как он двигался?

— Я-а… — голос сбился на хрип, и Берана, кашлянув, начала сначала, — я не присматривалась. Я не разбираюсь в собаках. Я люблю лошадей.

Эбенос и Гнедко, наверное, взбесились от страха. Вроде бы, она слышала их ржание, но тогда рычал пес, и кричала девушка, и Заноза, между прочим, тоже рычал. Берана оглянулась туда, где остались лошади. Различила два высоких силуэта и понадеялась, что они не призраки. С привязи ни тот, ни другой не рвались, но и спокойно не стояли. Значит, живые, наверное. Нормальные. Боятся. Хорошо, что не бесятся.

Заноза погладил пса по голове. Сказал ему что-то. На незнакомом языке. Вот то же самое он, наверное, и лошадям на Тарвуде говорит, но очень тихо, потому что там его заклинания любой может услышать и тоже начнет пользоваться. А это, может быть, секретная вампирская магия. Или нет, у вампиров нет магии. У них дайны. В общем, секретные вампирские секреты.

— Надо успокоить лошадей, — Берана встала на ноги, подняла пистолет, — уйми Гнедко, у тебя лучше получится. А я займусь Эбеносом. Заноз, ты этого… щенка… заколдовал? Или просто вылечил?

— Вылечил. Не знаю, почему он материализовался. Но я про свою кровь много чего не знаю.

— Теперь его нельзя тут оставить, — был бы щенок не щенком, а взрослым псом-людоедом, Берана бы его сама зарезала. Но бросить маленького одного в безлюдном, полном призраков месте было невозможно.

— Нельзя, конечно, — Заноза тоже встал. И огромный пес тут же вскочил на ноги. Черная, лохматая, страшная тень. Правда, что ли, щенок? — Хасан давно собаку хочет, — кажется, во всегда уверенном голосе своего вампира, Берана расслышала сомнение, — извини, сегодня не постреляем. Я тебя провожу в таверну, и сразу домой. Надо успеть это… выкупать, причесать и постричь. А то Хасан не поверит, что хочет собаку, даже если я буду очень убедительным.

— Ты уже придумал, как его зовут?

— Угу. Фидо[78].

Святая Тереза, каким же он иногда бывает нудным!

* * *

Выйти из спальни на закате и обнаружить под дверями упыря с ноутбуком — верный признак того, что ночь спокойной не будет. А когда под дверью обнаруживаются сразу двое: упырь и гигантская собака, вроде русского черного терьера, только еще больше — значительно больше — это к изгнанию кого-то из дома в собачий приют. Вместе с собакой.

Хасан остановился в дверях, рассматривая пса. Тот прижал уши и слегка подобрался. Заноза, который сидя был на полторы головы его ниже, поднял взгляд от ноутбука и просиял улыбкой. Пес тут же довольно осклабился. Уши снова встали торчком, и по полу застучал обрубок хвоста.

— Ты притащил в дом собаку, — сказал Хасан.

— И тебе добрый вечер, — Заноза встал, и псина тоже оторвала задницу от пола. Аллах, ну и здоровая же тварюка! — Это Фидо. Он уже знает команды «сидеть», «лежать» и «стоять».

— Команду «фу» он знает?

— Пока нет.

— А команду: «вон из дома?»

— Хасан…

— Ты где его взял?

Пес выглядел жутко, но был ухожен, аккуратно пострижен, шерсть блестела, а ухмылка обнажала белые, чистые зубы. Домашняя собачка. Сбежал от хозяев? Ну да! Из военной лаборатории, специализирующейся на создании супер-солдат и супер-собак?

— Я его для тебя привел. Ты же говорил, что хочешь собаку.

— Я?! Когда?

Так. Неправильный вопрос. У британского клопа такая память, что на вопрос «когда» он отвечает, не задумываясь.

— В девяносто четвертом, восемнадцатого апреля, — ответил Заноза мгновенно, — мы ехали мимо собачьего пляжа, и ты сказал, что было бы неплохо завести собаку, да только они тебя боятся. Ну, так вот. Собака, — он потрепал черное чудовище по ушам, — и Фидо тебя не боится.

Фидо не боялся. Ни капли. Лыбился, вилял хвостом, смотрел с щенячьим любопытством. А Заноза не ответил на вопрос, где он добыл эту тварь. Это он-то, не упускающий возможности во всех подробностях рассказать обо всех своих подвигах. Стало быть, вопрос неудобный. Но не спер же он пса. Нет, мальчик на многое способен, но воровать станет только в самом крайнем случае.

— Это Хасан, — сказал Заноза. — Видишь, Фидо? Это Хасан. Он хороший. Он теперь твой хозяин. Ты же нас не выгонишь? — это уже точно было не собаке. — Мы будем себя хорошо вести. Он послушный.

— Он послушный, а хорошо себя вести будете вы оба? — уточнил Хасан.

— Это шантаж.

— Да.

— Оба будем, — буркнул Заноза.

Рано или поздно это должно было случиться. Все дети приносят домой щенков и котят, и просят разрешения их оставить. У обычных детей, правда, не хватает наглости вместо обещаний ухаживать за зверушкой, прямо говорить: «это тебе». Хотя, в случае Занозы это не наглость. И даже не честность. Он действительно хотел подарок сделать.

Сделал…

— Что он ест-то?

— Ну, — пальцы с накрашенными черным ногтями снова потрепали пса по ушам, — пиццу. И гамбургеры. Это мы сегодня выяснили. Арни, Блэкинг и я. Он пять больших пицц съел. Не наелся. Тогда Франсуа ему отдал еще упаковку гамбургеров. Большую. Он бы еще съел, но я решил, что хватит. Нефиг переедать. А раньше он, кажется, девственницами питался.

Видимо, у Хасана на лице что-то такое отобразилось, потому что Заноза заторопился, замотал головой:

— Не-не-не! Ему не только пиццу… то есть, я думаю, ему и от пиццы вреда не будет, он моей крови напился, у него желудок теперь железный. Но Франсуа обещал диету подобрать.

— Девственницы, — напомнил Хасан. — Про девственниц подробнее.

— Долгая история. Пес-призрак, древнее проклятье или что-то такое. Знаешь, все женщины рода в восемнадцать лет обречены погибнуть от клыков огромной волшебной твари. Вот… Фидо и есть огромная, волшебная тварь. То есть, был. Теперь только пицца и гамбургеры. Пока Франсуа что-нибудь не придумает.

Франсуа придумал диету для вомбатов, которых в прошлом году притащил Арни. Надо полагать, что и с диетой для пса-людоеда он разберется. Правда, зная Франсуа…

— Ты предупредил его, что в рационе не должно быть человечины?

— Девственниц. Восемнадцатилетних, — в голосе Занозы послышался скепсис, — даже Франсуа понимает, что это невозможно. Разве что он их сам выводить будет. Хм… — скепсис исчез, а взгляд синих глаз стал задумчивым и слегка тревожным. — Слушай, я ему скажу.

Это означало, что собака остается в доме. И, определенно, это означало, что остаться ей позволил Хасан. Он уже не пытался понять, как такое происходит. Точно помнил, что родные сыновья веревок из него не вили, даже никогда не пробовали. Но за без малого восемьдесят лет он не мог не измениться.

— Только не Фидо, — пес на кличку не отреагировал. Хорошо. Значит, не привык еще. — У вас что ни собака, то Фидо, будто других слов нет. Будет Мухтар. Хорошее имя.

— Ага, — Заноза серьезно кивнул, — главное, редкое.

* * *

— Неужели твой вампир сумел ранить призрака? — сеньора Шиаюн покачала головой. По золотой маске пробежали блики, и показалось, будто металлические губы улыбаются. Это была такая улыбка, как будто Берана — ребенок и что-то выдумала, и хочет, чтобы взрослые поверили. — Ранить, а потом воплотить? Берана, он же просто вампир. Мертвый мальчик с мертвым сердцем.

— И с волшебной кровью, — возразила Берана. — Он и убить мог, не только ранить.

Слова про мертвое сердце неприятно кольнули. И остались… в мыслях, что ли? В той части мыслей, которые не думаешь, а которые просто есть, и они… кружат, и кружат. Заноза странный. Непонятно, любит он или нет. Так, может быть, потому и непонятно, что у него мертвое сердце?

Берана вовремя напомнила себе про волшебную кровь. Сеньоре Шиаюн сказала, а потом и сама вспомнила. Волшебная. Драгоценная. А Заноза не пожалел для нее этой крови. Хотел защитить от какой-то вампирши. А вчера ночью защищал от пса-призрака. Дрался за нее. Не с выдуманным драконом, а с настоящим чудовищем. Если это не любовь, то что? Заноза ведь не любит драться. Берана сама слышала, как сеньора Лэа ему пеняла, что он слишком вежливый, и непонятно, зачем носит оружие. Никакой он, конечно, не вежливый — разве что с сеньорой Лэа — но зачем оружие носит все равно непонятно. Если ему на ногу наступить, он извинится. Нет бы сказать: глаза разуй, мурло, смотри, куда прешь! Хотя, может, извиняться — это и есть вежливость? Да не важно. Главное, что на призрака он зарычал и всадил тому пулю. Одной пули хватило, чтоб тварь угомонилась и стала обычной собакой. Еще и щенком.

— Он дал свою волшебную, драгоценную кровь тебе, чтобы ты стала сильнее. И так же дал свою кровь собаке? — теперь улыбка была и в голосе сеньоры Шиаюн.

— Да не так же, — Берана почувствовала, что краснеет. — Дело же не в крови.

Дело было и в крови тоже. Но если бы она могла как-нибудь спасти раненого щенка, она бы спасла. Хоть бы и пришлось для этого поделиться чем-нибудь драгоценным и волшебным. Вот и Заноза спас. А ей он кровь дал не так, и не для того, и, вообще, это был просто повод ее поцеловать. Теперь вот поводов нет, и Заноза ее не целует. Но это же не значит, что он не хочет.

У него мертвое сердце.

А может, он просто стесняется?

Берана за англичанами не замечала особой стеснительности. На Гибралтаре и Минорке они были наглыми, надменными, и жестокими. Не такими жестокими, как испанцы — у испанцев все от души — а как машины. Здесь, на Тарвуде, она прочла книжку, где английских моряков назвали железными людьми на деревянных кораблях, и она сама не сказала бы о них лучше. Но сеньор Мартин говорил, что Заноза — настоящий рыцарь. И он был не моряк. И родом из совсем другого времени.

Все слишком сложно, чтобы Берана могла сама разобраться. И с Мигелем не поговоришь. Как с ним о таком говорить? Он, вообще, может решить, что Заноза ее как-нибудь обидел. А если и нет, все равно. Мигель ничего не понимает ни в англичанах, ни в вампирах, а восемнадцать ему было очень давно.

— Ты же ему не веришь, Берана, — вот сейчас сеньора Шиаюн говорила, как, наверное, мать могла бы говорить с дочерью, — ты больше не боишься, что он сделает тебе что-то плохое, но не веришь ему и не доверяешь. Иначе, девочка моя, ты не стала бы защищать его от призрака. Ты позволила бы ему защитить тебя.

— Но Заноза же как раз…

— Из-за твоей спины. Ты собиралась драться с псом. Ты не верила, что твой вампир сможет постоять за тебя? Или не верила, что он будет это делать?

— Да просто пули ведь… а это призрак…

— А призраков пули не берут, — кивнула сеньора Шиаюн. — Значит, ты не верила, что он может. Но надеялась, что попытается?

Да. Или нет? Сейчас разве вспомнишь?

— Ты постарайся. В такие моменты, перед лицом опасности, все чувства становятся честными и чистыми. Наносное исчезает, оставляя только правду. Постарайся вспомнить, Берана.

И оказалось вдруг, что это очень легко. Вспомнить оборвавшийся крик убитой девушки, рычание чудовища, и такой же страшный рык из-за спины. Глаза Занозы светились синим. Он был страшнее призрачного пса. Берана не думала, сможет ли он защитить ее. И не думала — захочет ли. Она боялась его. Не чудовище, которое вынюхивало ее, стоя посреди аллеи, а своего вампира, превратившегося в чудовище у нее на глазах.

Глава 6

Слушай,

тебя никто не убьёт наутро.

Ты теперь вообще

бессмертна.

Екатерина Михайлова

Вечер, начавшийся с собаки, и обещавший беспокойную ночь, ожидания полностью оправдал. Хасан едва успел приехать в «Крепость», когда один за другим посыпались доклады о том, что Хольгер сегодня намерен до утра оставаться дома, а его Венера, дневавшая в отеле, чтобы сразу после заката пройтись по модным магазинам, только что вернулась, и тоже вряд ли поедет куда-то еще.

За рулем был Заноза, и после поездки с ним даже чтение этих докладов было успокаивающим занятием. Да, сегодня ночью боевой выход. Но что такое захват особняка, в котором два старых вампира держат в плену девятнадцать живых подростков, по сравнению с полетом по фривеям?

Заноза на справедливые замечания не реагировал. На несправедливые, кстати, тоже. Он считал, что раз добрались целыми и никого по пути не убили, значит, все в порядке. А говорить ему что-то до прибытия в конечный пункт не имело смысла. Во-первых, сосредоточенный на дороге, он все равно не услышит. А, во-вторых, отвлекать засранца себе дороже.

За четырнадцать лет поездить с ним довелось немало, и единственный раз, когда машина не уцелела, был здесь, в Алаатире, на мексиканской границе, в городишке Бакед. Но там их расстреливали из шести гранатометов. Заноза вырвался из-под обстрела, дотянул до укрытия, а потом врал, что будь гранатометчиков хотя бы пятеро, машину удалось бы сохранить. Мол, шестой даже для него был лишним.

Или не врал? Пока не попробуешь — не узнаешь, но повторять опыт не хотелось, поэтому Хасан делал вид, что верит.

Сейчас же, сунув любопытный нос в принесенные Арни бумаги, Заноза сплясал у стола танец команчей — нетерпеливых и злых команчей — и смылся из кабинета, бросив уже из-за двери:

— Вернусь через час!

Далеко куда-то собрался. И это перед рейдом. Что он может искать в получасе езды от «Крепости»? Ничего интересного.

А в получасе своей езды? Табор индийской ведьмы. Ну, разумеется…

Только ее тут и не хватало!

Время Хасан засек просто из любопытства. Интересно было, успеет ли Эшива собраться за те тридцать минут, что потребуются Занозе, чтоб доехать до табора. Она успела. И парочка явилась в «Турецкую крепость» через час с совсем небольшим довеском. Эшива, остановившись на пороге кабинета, плавно качнула бедром, демонстрируя висящий на этом бедре танто в ножнах.

— Здравствуй, Хасан, дорогой. Мы идем за старой кровью. Ты в предвкушении?

Сегодня она была блондинкой. Синеглазой, коротко стриженной, с выбритыми висками. Одетой как Заноза, и накрашенной, как Заноза. Правда, у нее раскраска — это просто раскраска, а вот то, что у Занозы такая же, означает, что он готов к рейду. Глядя на него, кто скажет, чем англичане отличаются от индейцев? Цветом кожи, разве что. Так сделай индейца вампиром, и лет через сто он тоже побелеет.

За старой кровью, значит?

Хасан не предвкушал. Пить старую кровь полезно, но Заноза щедро делился своей. Несколько раз в году дарил по десять кварт. В канистре. Обычной, пластиковой. Он в такой же, только побольше, привез однажды кровь фей. И ведь нельзя сказать, что мальчик не понимает ценности своей крови или той, волшебной. Своей он, вообще, гордится. Просто, если подумать, то в чем переносить и хранить такие объемы жидкости, чтоб продемонстрировать свое к ней уважение? Во фляге из чистой платины? Десятиквартовой?

Уж лучше канистра. Пластиковая. Обычная.

Заноза приурочивал подарки к каким-то там английским праздникам и к здешнему Дню Независимости. По его мнению, этого было достаточно, чтоб подчеркнуть их ценность. По мнению Хасана, ценность восьмисотлетней крови ни в каком подчеркивании не нуждалась. Ну, а Эшива — она голову теряла, когда видела возможность раздобыть старой крови. Ей и четыреста лет, и триста — все соблазн. Все предвкушение. Вон, аж светится, до того не терпится Хольгера или Венеру-Виолет сожрать.

Эшива никогда, ни под каким видом не покушалась на кровь Занозы. И это была одна из причин, по которой Хасан терпел ее рядом с мальчиком. Хитрая, жадная и опасная, индийская ведьма умела быть верным другом. А хитрость, жадность и опасность друзей — качества положительные.

— Вы двое прикроете меня, — сказал Хасан. — Моя задача — добраться до подвала незамеченным. Я убью Слуг, которых встречу, и выведу живых. С най — по обстоятельствам. Будут мешать, прикончу.

— Ну, конечно, они будут мешать, — мягко заметила Эшива, — мы же вломимся в убежище их ратуна.

— Так вот, если будут мешать, ты сможешь их съесть. Но если нет, забудь об их крови.

— Заноза обещал мне Хольгера, — Эшива пожала плечами, — хольгеровские най мне никуда не уперлись.

Ну, хоть за этой ведьмой присматривать не придется. Если они с Занозой уже договорились, что Эшива получит кровь старшего, то, может, молодняк она и правда не тронет.

— Вы найдете и убьете Хольгера и Виолет. Лучше бы до того, как я освобожу детей.

— Да уж не затянем, — Заноза улыбнулся, оскалив все четыре клыка. — Кроме них тебя там никто увидеть не сможет, а они не успеют.

— Кролик на горе, вода — на огне[79], — заметил Хасан. — Он как-то протянул пятьсот лет. Он обязан быть осторожным.

— Пятьсот лет, — повторила Эшива мечтательно.

Заноза покосился на нее, улыбнулся снова, и углубился в изучение ведущих к Крестовнику дорог. Выбирал, где оставить машину. К дому придется идти пешком, чтобы не привлекать внимания.

— Пять минут на сборы, — Хасан толкнул к нему по столу ключ от арсенала. — В оружейные конторы, кадет!

* * *

Жаль, что вампиры — городские твари. Заноза и сам предпочитал города, но здесь, в горной глуши, он мог видеть без очков. Мягкая, бархатная темнота, прозрачная и ласковая. Не надо заботиться о том, чтобы уберечь глаза от света. И даже луна, почти полная, лишь добавляла ночи очарования, пока ее свет рассеивали широкие листья и густая хвоя.

Территория Крестовника освещалась, разумеется, куда ярче. Расположившаяся на склоне холма, прямо посреди леса, вилла сияла сквозь деревья, как фарфоровый домик со свечкой внутри. Нити электрического света между ветвями, марево от прихотливо разбросанных по парку фонарей, полумрак за зашторенными окнами. Еще были прожектора на ограде, но они, не являясь элементом декора, не горели.

Прожектора, это на крайний случай. Например, если кто-нибудь попытается проникнуть на виллу. Или взять ее штурмом. Или и то, и другое.

В какой момент Хасан исчез, Заноза не заметил. Так часто бывало. Турок мало того, что умел становиться очень быстрым, он еще и «туманом» пользовался с той же легкостью, с какой Заноза писал скрипты.

Исчез, и исчез. Значит, все по плану. Хасан проникает на виллу и выводит из строя всех охранников, которые попадутся по дороге. А они с Эшивой следят за тем, чтоб его не засекли, и при необходимости отвлекают охрану на себя.

Пять Слуг? Фигня! Слугам Хасана не увидеть.

Интересно, а Эшива знает, где он?

Заноза покосился на индианку. Та следила за чем-то невидимым и очень походила на кошку, которая, насторожив уши и подобравшись, ловит свои, кошачьи глюки. Никто так больше не умеет, ни собаки, ни всякая другая домашняя живность. Чисто кошачья привычка. Сначала наглючиться, а потом испугаться и носиться по комнатам, выпучив глаза и распушившись в полтора раза от нормальных размеров.

У Эшивы процесс был пока на стадии наблюдения. И, скорее всего, она смотрела на Хасана, а не на воображаемых чертей. Лунный взгляд — это так называется.

— Я в парке, — прошелестел голос в наушниках, — первый есть. Вперед!

Значит, Слугу, который мог увидеть, как они перебираются через ограду, Хасан убил. Заноза встал на колено, протянул руку, чтоб Эшива могла опереться ботинком. Выпрямился, забросив индианку на верхушку каменного забора. А потом перепрыгнул через него, и помог Эшиве спуститься.

— Спасибо, сладенький, — прошептала она. Прижалась к нему грудью, прежде чем отойти и завертеть головой, в поисках Хасана.

Эшива терпеть не могла боевые вылазки. Но когда приходилось участвовать в них, довольно быстро втягивалась в процесс и начинала получать удовольствие. За это Заноза ее особенно любил. А с некоторых пор еще и за то, что она не пугалась, когда он обнимал ее, чтоб куда-нибудь подсадить, или ловил, когда она откуда-нибудь спускалась. Принимала как должное.

Берану бы ей в обучение. Хоть на неделю. Но, к сожалению, Эшива Берану просто съест. Даже не поймет, что человеческую девчонку можно учить быть леди, или вообще учить чему бы то ни было. Она бы и Мисато съела, будь у той кровь постарше.

— Второй есть, — сказал Хасан.

— А вон и третий, — еле слышно добавила Эшива.

Заноза проследил ее взгляд. Увидел лишь живую изгородь. Слуга был скрыт кустарником, но Эшива на мгновение подсветила его силуэт и Заноза выстрелил. Глушитель, деревья, кусты — звук выстрела погас, будто увяз в теплом воздухе.

— Третий есть, — доложил Заноза.

— Молодец, — отозвался Турок. — Четвертый и пятый на той стороне, у парадного входа. Один мой. Второго сам. Вперед!

— Ок, — Заноза кивнул. Эшива тоже, но молча.

Велик был соблазн не огибать дом, а, добежав до него, просто запрыгнуть на стену, потом на крышу, и по крыше напрямик добраться до парадного крыльца. Но Эшива прыгать не умела, а оставлять ее одну нельзя. Значит, стоило поторопиться, чтоб Хасану не пришлось слишком долго ждать на позиции. Слуг нужно прикончить одновременно, иначе уцелевший успеет поднять тревогу. И Хасан, наверняка, уже там. Он очень быстрый. Заноза за ним до сих пор не успевал, хоть и научился тому же дайну. Научиться мало. У Хасана практики восемьдесят лет, а у него — четырнадцать.

Дом от парка отделяла засыпанная гравием площадка. Вплотную не подойти — гравий, хрустящий под подошвами, привлечет внимание и Слуг, и вампиров. Окна первого этажа — сплошное стекло от пола, до потолка — были занавешены. Если кто-нибудь бродит там, внутри, если шторы неплотные, одного взгляда в окно хватит, чтоб увидеть их с Эшивой, бегущих по лужайке. Мимо этих долбаных окон, заменяющих тут стену.

— Два вампира на втором этаже, — прошептала Эшива. — На первом пусто. Подвал не вижу.

— Вперед!

Они бок о бок понеслись по траве, по границе с гравийной площадкой. Отражение Эшивы перепрыгивало со стекла на стекло.

Угол дома. Крыльцо с колоннадой. Оба Слуги видны в полный рост.

Отлично!

Один прогуливался по подъездной дорожке. Второй стоял, прислонившись к колонне, курил. Дурь курил, между прочим. Заноза тут же захотел попробовать его крови. Так сильно, что аж скулы свело.

Гадство! Поганое, гадское гадство!

— На месте, — доложил он.

— Огонь! — скомандовал Хасан.

Заноза не пожалел трех пуль. Он ничего не имел против наркоманов, но не тогда, когда из-за них его накрывала абстиненция. Scheiße, больше года прошло! Сколько еще это будет возвращаться?

Мозги его цели разбрызгало по колонне. Обезглавленное тело сползло вниз, оставляя на светлом мраморе темный след. Некрасиво. Но курить на посту — тоже не очень-то. Слугу, в которого выстрелил Хасан, отбросило к крыльцу. Вот и все. Теперь Турок идет в дом, а их задача спрятать трупы…

Заноза увидел, как тела становятся прозрачными. Не понял. Поморгал. Это свет шутит шутки? Или это какая-то подстава Хольгера? Слуги были обманкой?

Хасан изумленно выругался на турецком. Клык на рельсу, он подумал о том же. Они влетели в засаду, и не успеют спасти детей.

— Ну, похвали меня, — капризно прошептала Эшива, — разве я не здорово придумала сделать их невидимками?

Заноза прикусил язык, чтоб не похвалить ее такими словами, которые не говорят при леди.

— Отлично придумала, — выдавил он. — Круто. Но в следующий раз, если тебя что-нибудь такое осенит, предупреждай заранее, ок?

— В следующий раз, — шепот Хасана походил на змеиное шипение, — я ее разделаю на органы. И продам. Стойте там. Без команды ни шагу!

Заноза умел быть дисциплинированным. Эшива — в бою — и подавно. Инициативу она проявляла редко, и обычно все-таки предупреждала, если собиралась предпринять что-нибудь, не предусмотренное в планах. Но не всегда. Иногда на предупреждение просто не хватало времени.

Сейчас они послушно ждали команды, затаившись в жиденьком кустарнике в полусотне метров от дома. Вампиров Эшива разглядела с той стороны, где окна выходили на парк. Значит, предстояло пройти дом насквозь. На всех окнах сигнализация, на ее отключение понадобится время, поэтому, лучше идти с первого этажа — сигнализацию на входных дверях включают лишь с рассветом. Слуг у Хольгера было всего пять, и теперь тревогу поднять некому, но если добираться до голландца слишком долго, есть риск нашуметь так, что он встревожится сам. Хорошо, если встревожится и разозлится, полезет в драку. А если испугается и сбежит?

— Вперед! — приказал Хасан. — Приглашаю тебя в дом, входи, входи, давай, только быстро.

Чертов «порог», будь он трижды неладен, и все тупые суеверия тоже!

Заноза закинул Эшиву на плечо — она ахнула, но, скорее, из приличия, чем от неожиданности — в три прыжка пересек гравийную площадку. Перемахнул бассейн, взлетел на крыльцо, толкнул дверь и поставил индианку на пол уже в холле.

— Люблю, когда ты так делаешь! — Эшива быстро огляделась. — Я их не вижу, слишком толстые стены.

— Пойдем.

Парадной лестницей они пренебрегли. Все равно одно название, что парадная. Не такой уж большой этот Крестовник, чтоб позволить себе лестницу для господ, как-то принципиально отличающуюся от лестниц для прислуги. А, между прочим, Слуга, который курил дурь, должен был сидеть на камерах. Следить за мониторами видеонаблюдения. С фига ли его на улицу понесло? Надо думать, сигарета была не первая. Наркотики — прямая дорога к нарушению правил внутреннего распорядка. И внешнего. И вообще любых…

Снова захотелось глотнуть отравленной крови. Заноза досадливо фыркнул.

— Вон они! — едва оказавшись на верхней площадке, куда сходились двери нескольких залов, Эшива ткнула пальцем в одну.

Она видела сквозь дверь вампиров. Заноза — в воображении — фотографию зала. Это библиотека. Надо быть осторожнее. Последнее посещение чужой библиотеки закончилось пожаром. Большим пожаром. Он не любил читать, но книжек все равно было жаль.

До двери пятнадцать шагов. Один раз армированные подошвы цокнули по мрамору, но это было уже не важно. Заноза распахнул дверь библиотеки.

Хольгер сидел с ноутбуком в кресле у окна, Виолет с журналом лежала на кушетке… Красивая дама. В реальности еще красивей, чем на фотографиях и видеозаписях.

— Убей еду! — приказал Хольгер. И исчез.

Заноза всадил три пули в стекло на уровне его головы — со звоном брызнули осколки, сработали датчики сигнализации. Puta madre! Тупой придурок с тупыми рефлексами! Сам разбил для ублюдка стекло, дал возможность сбежать, не выдав себя.

Виолет сорвалась с кушетки, метнулась к дверям. Пусть. Хольгер приказал ей убить детей. С детьми Хасан, там все будет в порядке. Нужно найти голландца.

— Уилл, я его не вижу, — Эшива на Виолет вообще внимания не обратила. Знала, какая из целей важнее. Ну, и чьей крови больше хочет, тоже, конечно, знала. — Он уже слишком далеко.

Хольгер… Saukerl! Какого черта?! В твой дом вламываются два оборзевших панка, а ты, вместо того, чтоб вышвырнуть их вон, убегаешь сам? Кто так делает?!

Сволочь трусливая! Бессмысленная, тупая свинья!

И ведь обидно, что свинья не тупая. Свинья очень даже умная. Хольгер знал, кто они. Не мог не знать. Алаатир полон панкующих упырей, и среди них хватает блондинов, но только один — с восьмисотлетней кровью. И у этого одного плохая репутация. Заноза на месте голландца дрался бы. Но вся драка свелась бы к двенадцати пулям в голову. То есть, он, на месте Хольгера, получил бы эти двенадцать пуль, а потом его кровь забрал бы Хасан.

Стоит оно того, чтоб сражаться? Убежать, по-любому лучше и умнее.

* * *

Хасан оставался под прикрытием «тумана», когда обездвижил двоих най, игравших на телевизионной приставке. Они и не поняли, что произошло. Может быть, примут кошмары мертвого паралича за эту игру, с колдунами и чудовищами, и им будет не так страшно. Ладно, все равно паралич ненадолго и только для того, чтобы они не мешали. Плохо, что най было трое, а не двое. Третья сидела на кровати в отгороженной ширмами спальне, и тихо плакала.

Светло-рыжая, веснушчатая, с белой, прозрачной кожей. Глаза не покраснели от слез. Теперь эта девочка может плакать, не боясь показаться некрасивой — в ее капиллярах больше нет крови.

И лучше бы ей было умереть.

Но даже Заноза не убедит ее отца в том, что девчонку убили уже после смерти. Старый Лис Алахди должен сам увидеть, что сталось с его дочерью. Должен убедиться, что в ней кровь Хольгера или Виолет, а не кого-то из упырей Алаатира.

Сейчас она безоружна и не опасна. Пусть плачет. Что ей еще остается?

В наушнике послышались три тихих хлопка. Заноза стреляет. В кого? Почему три пули? Вампиру этого мало, живому много. Нашел еще одного Слугу-наркомана? Нет, Слуг в доме пять.

Хасан оставил девочку, вернулся к дверям.

Долго ждать не пришлось — в подвал, как язык рыжего пламени влетела красавица-Виолет, с пистолетом в руке, и Хасан ей эту руку отрубил. Пнул упырицу в живот. Охнув, Виолет сложилась пополам. Отлетела в угол. Хасан готов был выстрелить в нее — двенадцать пуль в голову, безотказный способ обездвижить любого вампира. Но не понадобилось. Виолет упала на пол, сжав пальцами обрубок, как будто боялась, что из вен хлынет кровь, и уставилась на Хасана огромными, перепуганными глазами.

— Мне же больно! — в голосе ее были слезы. — Что вы сделали?!

— Я тебя обезвредил, — ответил Хасан. Сунул пистолет в кобуру, подобрал с пола оружие Виолет. — Руку можешь забрать. Медленно. Дернешься, отрублю голову.

Виолет кивнула. Свет ламп преломлялся в ее глазах, превращая радужку из зеленой в ярко-изумрудную. Медленно и осторожно рыжая вампирша поползла к отрубленной руке. Схватила ее, приставила обратно. Да так и осталась сидеть, ожидая, пока срастутся ткани и кости.

Да уж… Красивая, но смотреть противно. Эшива бы уже дайнами массового поражения во все стороны кидалась, или хоть прыгнула бы, чтоб горло когтями вырвать.

Загремели по камню подбитые титаном ботинки, вновь распахнулась дверь. Заноза, шипя и фыркая от злости, как кот, свалившийся в бассейн, поглядел на Виолет, на Хасана, оглянулся на подоспевшую Эшиву. Ему очень хотелось ругаться. Ему хотелось ругаться сильнее, чем выпить крови с наркотиками. Бедный мальчик. Ни того, ни другого нельзя.

— Что смешного? — синие злющие глаза уставились на Хасана.

— Кроме тебя — ничего, — ответил тот честно. — Кто-то дал афат девчонке.

— Это Август заставил, — всхлипнула Виолет, — мальчиков... тут два мальчика… — она огляделась, только сейчас увидела два тела, лежащие под диваном у телевизора. — Вон те. Август велел им. Кидали жребий. Афат дал светленький. Я не помню, как их зовут.

По мнению Хасана «светленькими» были оба. Брюнетом он ни одного бы не назвал. Да какая разница, кто именно убил дочь Старого Лиса? В любом случае, это сделал Хольгер.

— Он сбежал, — Заноза сунул руки в карманы, — Хольгер сбежал. Я не успел выстрелить.

— На нее отвлекся? — Хасан кивнул на Виолет.

— Нет. Иначе б я ее прибил. Со злости. Он просто сбежал. Кровь потратил и смылся.

— Ладно. Найдем. Дети там, за перегородкой, в клетках. Восемнадцать живых. Им врач нужен, но сначала поговори с ними. Чтобы никогда, никому ни слова правды. Ну, сам знаешь. Эшива, присмотри за дамочкой. Заноза, закончишь с детьми — иди к девочке. Приведи ее в чувство хоть немного, пока она на слезы не изошла.

Нужно было сгрузить в машину парализованных най. Вызвать полицию, чтоб увезти детей. О том, чтобы представить нападение на Крестовник, как ограбление или разборки между бандами, и о том, чтобы состряпать удобоваримую историю про похищение и спасение подростков пусть заботятся сами копы. Они умеют.

Слишком много живых оказалось втянуто в это дело, вот что плохо. И тем нужнее сейчас договор с Алахди. Венаторы умеют наводить тень на плетень так, как полиции и не снилось. А без тени, густой тени, такой же основательной и убедительной, как фокусы Эшивы, уже не обойтись.

* * *

С подростками обошлось без проблем. Дайны работают тем лучше, чем больше людей накрывают. Ну, или нелюдей. Это без разницы. Цепная реакция. К тому же, эмоции усиливаются в прогрессии. Не говоря уж о том, что все восемнадцать сразу поняли, что их пришли спасать. А это немало способствует установлению симпатии.

Выпускать их из клеток Заноза не стал — знал, что под влиянием дайна девчонки кинутся обниматься, да и от парней ничего хорошего ждать не придется. А он, каким бы ни был эмпатом, как бы хорошо не относился к тем, кто хорошо относился к нему, прикосновений не выносил. Поэтому сослался на то, что открыть замки может только его напарник.

Хасан понес в машину парализованных най. Вот тоже еще морока, будто Тидемана мало было… Заноза знал, что Турок предпочел бы сцедить у упырят кровь, а оставшееся сжечь. Может, лучше так и сделать? В каждом из них по десять кварт четырехсотлетней крови, и в чистом виде она полезней, чем два юных, ни на что не годных вампира.

Но, с другой стороны, два вампира со старой кровью, которых можно приручить и обучить — хорошее подспорье для der Schlitzohren.

Все надо очень хорошо обдумать. И обсудить с Хасаном. Сначала закончить здесь, потом отвезти домой Эшиву, а уже потом — строить планы на чужих най.

Он рассказывал детям, кого из них и как искали, и что писали в объявлениях родители, когда услышал тихий вздох Виолет.

Вампиры не дышат.

Вампиры не дышат… но они издают звуки, когда им так хорошо, что невозможно молчать.

Заноза вылетел из-за выгородки с клетками. Увидел обеих вампирш. Ближе друг к другу, чем нужно. Ближе, чем можно. Эшива «целовала» Виолет. Старая кровь оказалась слишком большим соблазном, а рыжая, конечно, не смогла отбиться. Если Эшива чего-то по-настоящему захочет, от нее спасения нет.

Да что ж за ночь сегодня?! Сначала Хольгер, потом Соня, теперь — эти две…

Он зарычал. Полностью вложился в дайн. Вся злость, вся досада на себя, вся боль не отступающей абстиненции — все превратилось в чары, в чистый, нерассуждающий ужас. Заноза его даже увидел — этот смертный страх, парализующий тело, отнимающий разум. Увидел почему-то как ярко-синий сапфир, размером с теннисный мяч. И этот сапфир он с размаху отправил в голову Эшиве.

Прямо в мозги.

Ну, а что еще с ней делать? Не бить же!

Виолет отлетела в одну сторону, Эшива отпрыгнула в другую. Заноза выдавил улыбку, пытаясь сменить вектор эмоционального воздействия. Пугать больше было не нужно. Теперь достучаться бы до разума. Через жажду крови. Если не получится, то бить все-таки придется. Но как? Инерцию собственного дайна он ощущал, как грузовик на скользкой дороге. Спровоцированная злость, не настоящая ярость, выдуманная боль — искусственные чувства, созданные лишь для того, чтобы вызвать ужас, поддавались управлению легче, чем настоящие. Но все равно уходили слишком медленно. А Эшива своими не управляла. И она чувствовала голод. Смертельный страх и невыносимый голод. Голод мог оказаться сильнее страха, и тогда… что с ней делать? Рубить нельзя. Стрелять тоже. Обидится. Просто бить — без толку.

Что сделал бы Хасан? Ох, нет! Он сейчас вернется, а тут Виолет с меткой и Эшива, и… он же просто отмахнет им головы. Обеим. И Виолет потом вернет, а Эшиве точно нет. Черт-черт-черт, что же делать?!

— Ты чего?! — Эшива тряхнула головой. — Я же немножко.

— Она немножко, — подтвердила Виолет, еще не отошедшая от эйфории «поцелуя».

В нее почему-то захотелось выстрелить. В Эшиву не хотелось, а в эту… Руки сами потянулись к пистолетам. Не понимает, что ли, что даже если б сейчас «поцелуй» и не затянулся до смерти, то метку-то уже не убрать? Метка продержится не меньше месяца. А за этот месяц Эшива, с ее целеустремленностью, найдет Виолет раз пятнадцать. Хватит, впрочем, и одного. Сколько бы ни было в рыжей крови, Эшива способна выпить все за один «поцелуй». И выпьет. Как только представится случай.

Единственного их свидетеля. Единственного, кто знает, где искать Хольгера в Голландии, знает его привычки, дайны, особенности. Может помочь найти его и убить.

Как ее теперь убеждать, эту Венеру? Раньше можно было хоть безопасность пообещать.

— Твое счастье, что вас застал я, а не Хасан.

— Ой, да ладно, Уилл, — Эшива с очаровательным легкомыслием махнула рукой, — ты бы его уговорил. Мы это уже проходили.

Проходили. Заноза почувствовал, как гаснет злость, попытался ее удержать, разозлиться хоть на что-нибудь. На Хольгера, на Виолет, на себя — за то, что упустил художника. Нет. Ничего уже не выйдет. Эшива напомнила о том, о чем лучше было бы навсегда забыть.

Тогда он уговорил Хасана отдать ей старого вампира. Если б знал, что выбирает между Эшивой и Турком, принял бы сторону Турка. А так — все закончилось плохо, и обратно хорошо стало только чудом. Тоже, между прочим, ничего хорошего, потому что чудеса необъяснимы, а необъяснимое слишком близко к бессмысленному.

Открылась дверь. Хасан с порога оглядел их троих. Буркнул по-турецки что-то неразборчивое. Метку на Виолет он, конечно, увидел. Но разозлился не настолько сильно, чтобы прямо сейчас сделать с Эшивой что-нибудь, от чего ее пришлось бы защищать.

Почему? Да какая разница? На волне воспоминаний, защищать ее от Хасана Заноза не стал бы. Одного раза, одной удачной попытки, хватило навсегда.

— Ни на минуту оставить нельзя, — Турок покачал головой. — Что там с детьми?

— Ждут, пока ты их выпустишь. Пока на эмоциях — чувствуют себя здоровыми. Но через парк вряд ли пройдут, автобус к крыльцу нужен.

— И тебя им лучше не показывать, чтобы не хватали руками, — Хасан снова скользнул взглядом по Эшиве, по Виолет, до которой, кажется, начало, наконец, доходить, как она влипла. Посмотрел на него и кивнул: — молодец. Все хорошо сделал. Теперь вылезай из-под плинтуса. Куда я без тебя? Детей восемнадцать человек, упырица в истерике, и эти две еще… курицы. С копами тоже лучше тебе пообщаться, сам знаешь. — Он поразмыслил секунду и добавил: — по дороге домой заедем куда-нибудь. Где в пять утра можно купить для собаки игрушки и все остальное?

— Блин, чувак, — Заноза даже не пытался остаться серьезным. Улыбка сама растянула губы, чуть не до ушей. — Я тебя люблю.

— С этим к девочкам. Иди, приведи в чувство мисс Хамфри.

* * *

Сколько же слез может поместиться в одной мертвой девочке? Соня Хамфри плакала, плакала и плакала. Не кровью. Ей дали афат, но так и не накормили, она была голодна, испугана, потеряна, но все еще не стала вампиром. Настоящим — не стала. Никуда, конечно, не денется, нельзя терпеть голод вечно, но Заноза помнил себя в первые часы после афата, помнил, что кроме невыносимого голода и невыносимой любви к ратуну, не было вообще никаких чувств. Если б ратун приказал — он бы чувствовал голод вечно и был счастлив этим. Но он не боялся. Он не понимал, что с ним произошло, не знал, о чем жалеть, не думал о будущем. Бессмысленная, влюбленная, голодная тварь.

Вампиры не очень-то охотно вспоминают себя сразу после афата, и еще меньше любят делиться этими воспоминаниями, но голод — чувство общее для всех. Голод и любовь к ратуну. У кого-то, возможно, есть и другие чувства, многое зависит от обстоятельств. Но никто из тех, кого знал Заноза, не удержался бы от соблазна, когда рядом — в десятке шагов — восемнадцать беспомощных живых, полных горячей крови.

У мисс Хамфри то ли афат прошел иначе, то ли она сама была другой. Дочь венатора, может, в этом дело?

Только вот что ей сказать? Она плачет так горько, потому что осознает себя, и боится. Понимает, что превратилась в чудовище. Понимает, что уже не станет человеком. Слов — убедительных и честных — которые могли бы показать ей, что не все безнадежно-плохо, просто нет. Потому что все безнадежно-плохо. Это ратун должен объяснять, в чем преимущества посмертия вампира. Ратуну веришь. Любишь его и веришь во все, что он скажет, и делаешь все, что он велит. Быть с ним становится смыслом жизни, и только он решает, какой она будет, эта жизнь.

Сделать так, чтобы мисс Хамфри полюбила его как ратуна и так же ему поверила, Заноза мог. Даже в таком паршивом настроении как сейчас, на одно-то использование дайнов его хватило бы. Спасибо Хасану. Но рассказывать этой девочке, сопротивляющейся своему голоду, о том, что быть мертвым монстром лучше, чем живым подростком — язык не повернется. Лучше, да. Для мертвого монстра. А она пока — подросток. Убитый, но не умерший. Это почти то же, что живой.

— Привет, — сказал он, чтобы начать хоть с чего-то.

Соня подняла на него взгляд. Слезы так и текли из ее глаз. Струились по щекам, капали на джинсы. Но горечь и страх начали таять, как кусочки льда в кипятке. Появилось любопытство. И приязнь. Чувства такие неуместные сейчас, что они показались извращенными.

Что он делает? Как он это делает? Нельзя так ни с мертвыми, ни с живыми!

— Ты плачь и дальше, если хочешь, — Заноза подвинул к кровати табуретку, и сел, — но пока плачешь, подумай. Наверняка, есть что-то, чего ты не знаешь о вампирах. А твой отец знает все. Если выход есть, он его найдет.

— Мой отец? — она шмыгнула носом. — Они с мамой давно в разводе. Какие вампиры? Он же нормальный. У меня нормальный папа, нормальная мама, они не верят… и я… — слезы потекли с новой силой, — не ве-ерю.

Новый приступ горьких рыданий. Ок. Надо подождать. Он сам ей разрешил плакать. Сказал бы «не плачь», она бы перестала, но это уж точно насилие.

— Я думаю, ты удивишься, — пообещал Заноза, дождавшись паузы.

Сработало. Так же извращенно, как интерес и дружелюбие, пригасившие безнадежный страх, но сработало.

— Я чего-то не знаю про отца? — спросила Соня.

— Многого не знаешь, как я погляжу. Он специалист по вампирам.

— Нет, — она судорожно вздохнула, но не заплакала. — Он просто ученый. Ездит с лекциями. И изучает даже не мифы. Даже не историю.

— А что?

— Коран. Папа мусульманин. Правда, такой же, как мы с мамой — христиане. Никакой. У тебя платок есть?

— Конечно.

Соня вытерла глаза. Вытерла щеки и нос. Сдавленным голосом сообщила:

— Когда плачешь, всегда насморк. А теперь — нет. Это потому что я…?

— Да. Но ты отлично держишься. Ты не такая как другие. Сколько часов прошло от афата?

Недоумение в светлых глазах. Новый укол страха от незнакомого слова, от того, что осознание неотвратимости случившегося вот-вот навалится снова.

— Как давно тот парень дал тебе свою кровь? — переспросил Заноза. — Сколько часов назад? Ты спала после этого?

— Нет. Вампиры же не спят. Два дня прошло. Я очень хочу есть, — добавила Соня шепотом, как будто голос вдруг изменил ей, — но я не буду. Ни за что. Если я смогу не есть три дня, или семь, или девять… или сорок дней, — теперь она смотрела с надеждой, — это пройдет? Или я просто умру и больше не… оживу? Не буду такой? Я бы лучше умерла!

Только что придумала себе суеверие, перемешав все христианские сказки. Вот сию секунду ведь. Прямо у него на глазах. А уже приободрилась, словно придумать было достаточно, чтоб и поверить, и даже убедиться, что так все и будет. Не три дня, так семь. Не семь, так девять. А если и девять дней не помогут, то через сорок она точно умрет, и уже не поднимется.

Умрет она раньше. Если и правда не будет есть. И это хороший выход. Только позволит ли Старый Лис? Отпустит ли? Дочка, все-таки. Венаторы, наверняка, знают много способов превратить вампира обратно в человека. Еще они знают, что эти способы не работают, иначе лечили бы вампиров, а не убивали.

Хотя, нет. Они как нацисты. Убивают, чтоб на Земле не осталось никого, не похожего на них.

Хасан сказал, что Алахди не такой, но он это сказал потому, что сам мусульманин. Надеется найти общий язык с единоверцем. Думает, что если у Старого Лиса достало ума объединиться с христианами, понять, что Бог один для всех, и эффективно использовать это понимание для борьбы с вампирами, то с ним можно договориться.

Хасан, он… редко ошибается. А Бог — один. Если Он, вообще, есть. Потому что и крест, и Маген Давид[80], и полумесяц, звезда и мечеть — все вызывает одинаково сильную головную боль, режет глаза и, если прикоснешься, обжигает даже через перчатки. А мезузы на каждой двери в каком-нибудь иудейском доме бесят чуть не больше, чем «порог». Если Хасан прав, венаторы Алаатира не превратятся в союзников, но перестанут быть смертельными врагами.

Каким образом то, что Бог — один, означает, что Хасан прав?

Алахди убивает вампиров. Он убьет свою дочь? Позволит ей умереть? Или будет спасать, попытается оживить, снова сделать человеком?

Слишком много мыслей. Это опасно. В мыслях можно потеряться, а Турку сейчас не до того, чтоб еще и его возвращать в реальность.

— Днем не спишь, — Заноза понял, что Соня ожидает его ответа, — кровь не пьешь, на людей не кидаешься. Ты особенная. И отец у тебя особенный. А на него работает целая команда спецов, которые на вампирах собаку съели. Я думал, что ж тебе хорошего сказать — ничего, из того, что мне говорили, или другим вампирам, в твоем случае не подходит. Ну, так вот, отца ты теперь точно узнаешь лучше.

— А так всю жизнь прожила бы, и не знала, кто он? И он бы мне врал всю жизнь, да? И мне, и маме? Девятнадцать лет врал, и дальше бы продолжал?

Возразить он не успел, она сама помотала головой:

— Раньше я бы так и подумала, если б оказалось, что он изучает вампиров, а не Коран. Но это так страшно — это все. То, что здесь. То, что со мной. Он знал. И ничего нам не сказал. Он нас защищал. Я сама маме про этот ужас — никогда! Пусть она думает, что… Пусть похоронит меня. Пусть папа ее и дальше обманывает. Ты не врешь? Про него? Я не останусь одна, правда? Даже если нет способа, даже если придется умереть, папа будет со мной?

В чем Хасан точно был прав, так это в том, что они обязаны были вернуть девчонку отцу. Пусть даже, тот попытается их убить. Пусть даже его придется прикончить, и тогда Соню ждет одиночество, которого она так боится.

— Он тебя ищет, — сказал Заноза вслух. — Считай, нашел. Уедем отсюда — позвонишь ему. Ты как? Готова ехать? Сначала к нам в контору, там есть, где передневать. А завтра ночью, если все сложится, мы тебя отвезем к отцу. Сегодня уже не успеем — рассвет на подходе.

— Ты сильно скучаешь по солнцу?

— Нет. — Он подумал над ответом, и понял, что сказал правду: — вообще не скучаю. Я скучаю по осени в октябре. Ночью не видно красок, а мне бы хотелось увидеть свой парк красным и золотым.

— Здесь такого не бывает, — Соня попыталась встать, но ноги не держали. Двухсуточная голодовка после афата, понятно, что сил у нее не было. Нужно либо поесть, либо терпеть и позволять носить себя на руках. — Здесь всегда все зеленое. И цветы. Никакой осени, ни в октябре, ни в ноябре, никогда. Значит, я ничего не потеряю. Я позвоню папе прямо сегодня, ладно? Раз уж все равно не сплю. Я не скажу, куда вы меня привезли. Просто хочу знать, что он… не Коран изучает.

— Что ты не останешься одна. Я понял. Думаю, Хасан разрешит позвонить.

Мысли по-прежнему путались, эмоции плясали джигу, управлять дайном почти не получалось и воздействие грозило выйти из-под контроля. Зачаровать эту девочку навсегда, чтобы даже не вспоминала про одиночество. Чтобы знала, что есть другие. Ну, да. И чтобы ее отец, обнаружив чары, решил, что упыри подослали к венаторам резидента.

Вампиры не бывают одиночками. Не у всех есть стаи, но у всех есть друзья, должники, кредиторы. Без этого не выжить. Значит, Соня станет первым в мире полностью одиноким вампиром. Она любит отца. Может, все-таки, не зря?

Глава 7

никто из них не ведает греха,

и потому животные и дети

любую глупость видят в верном свете

и знают: жизнь не так уж и плоха.

Мария Макина

Четырехчасовой перелет до Владивостока. Мартин скучал. Читать не хотелось, фильмотека была старая, а рисовать — нельзя. Незачем удивлять сослуживцев внезапно появившимися способностями. Человек, занимавший это тело до него, рисовать не умел. Хотя мог бы, если бы поучился. Талантливый был парень.

Мартин не отпустил его душу. Не хотел, чтоб тот Мартин, настоящий, попал в какое-нибудь плохое место, уготованное самоубийцам. Так что сначала их личности конфликтовали, потом научились взаимодействовать, а теперь он уже и сам не смог бы сказать, где заканчивается человек и начинается демон. Это было не так уж плохо, за исключением того, что жизнь Мартина-человека он стал считать своей, и все проблемы принял, как собственные, а ведь эти проблемы до самоубийства и довели.

Телефон засигналил как раз вовремя. Отвлек от мыслей. Звонил Заноза, и Мартин уже собирался спросить, который час и которое число на Тарвуде, чтоб из Владивостока уйти на остров минут через десять после звонка, как выяснилось, что упырь звонит из дома. Со своей Земли. И по очень странному делу.

— У меня тут вампирша, которую нужно спрятать, — сообщил он сразу после того, как поздоровался. — Очень хорошо спрятать. Она важный свидетель. А говорить… отказывается.

Пауза была полна эмоций. Если, ориентируясь на интонации, представить лицо Занозы, его взгляд, мимику, очень легко услышать непроизнесенные ругательства. То ли у него там поблизости дамы, то ли эта самая вампирша, которая отказывается говорить.

— Ты ее не можешь зачаровать? — удивился Мартин.

— Могу. Но спрятать ее все равно нужно. Иначе съедят. Мартин, если ты позволишь, я бы ее увел на Тарвуд. На месяц. Пока не исчезнет метка, по которой ее могут найти.

— Да приводи, конечно!

Ага. Сначала сказал, потом задумался. А почему Заноза, вообще, спросил разрешения? Потому что считает Тарвуд его территорией? Считает его самого хищником, а остров — охотничьими угодьями? Или это с вампиршей что-то не так?

— Еще раз, — Заноза, кажется, улыбнулся. — Все обдумай и скажи это еще раз.

— С ней что-то не то?

Мартин сказал бы еще раз. Дайны, которые Заноза называл дайнами власти, на него не действовали, но отказывать упырю все равно было трудно. Однако Заноза сам предложил подумать. А значит, подумать стоит.

— Сейчас кажется, что с ней порядок, но два часа назад она готова была убить восемнадцать несовершеннолетних, и, кроме того, имеет привычку заедать жертв до смерти.

— Если это означает, что она будет разбивать бутылочки из-под крови, то привычка не кажется страшной. Ты сможешь ей объяснить, что на Тарвуде нельзя охотиться? У вас же есть какие-то правила? Например, скажи ей, что это твои люди. Или — мои. Она боится демонов?

— Угу. Демонов боится. Вас все боятся. Значит, я могу ссылаться на тебя?

— Так тебе это было нужно? Страшный демон Мартин, у которого все люди на Тарвуде сосчитаны?

— Мне нужно было твое разрешение притащить на твой остров неадекватную хищную тварь.

— Я слышал, — заметил Мартин нейтрально, надеясь на то, что Заноза не поймет, каких трудов ему стоит не улыбаться, — ты притащил своему Хасану гигантскую собаку-людоеда? И как? Принял он подарок?

— Да, конечно!

В голосе такая уверенность, что Хасану можно лишь посочувствовать. И себе заодно.

— Ну, уж если он взял собаку навсегда, то я, так и быть, возьму вампиршу на месяц.

— Под мою ответственность, Мартин. Если она, все-таки, кого-нибудь сожрет, будем считать, что это я сделал.

— Нет, не будем. С тебя я сам ничего спросить не смогу, и Калимме не отдам. Так что если твоя вампирша убьет кого-нибудь, она сама за это и ответит. В ее интересах вести себя хорошо.

— Ок. Как скажешь. Ее зовут Виолет дю Порслейн. Кажется, она художник. Она говорит, что художник. Но, по-моему, типичная модель. В общем, спасибо.

— Да не за что. Приводи ее вечером в «СиД».

— Нет, лучше ты приходи в таверну. Не хочу, чтоб Лэа думала, будто я знакомлю тебя с красивыми, мертвыми дамами. У меня тут детский сад в зоопарке, детки в клетках, и некормленые хищники, так что отбой.

— До вечера.

Мартин сунул телефон в карман. Увидел устремленные на него с соседних кресел любопытные взгляды сослуживцев. Он говорил по-итальянски, а в группе понимали японский, суахили и английский — то, что для работы нужно. Но за десять лет совместной работы итальянский, на уровне разговорника, выучили все. Куда деваться, если и прежний Мартин, и он сам нередко перескакивали с русского на родной язык?

— Сценарист, — объяснил Мартин коротко. — Пишет для сериала про нечистую силу. Консультируется.

После того, как он раскрыл дело семьи Лопариных, он считался знатоком в вопросах суеверий и колдовства. Так что объяснение приняли без вопросов. Мартин якшался с богемой, был завсегдатаем в «Нандо», его родители жили в особняке в Центральном округе. Кому, как не ему, дружить со всякими там сценаристами? И консультировать их. Притом, наверняка, бесплатно.

Мда. Лучше б, конечно, так оно и было. Никакой нечисти, никаких вампиров. Никаких проблем.

Но без вампиров не было бы и Занозы.

Вот всегда так. Нет проблем — нет Занозы. Есть Заноза — и проблемы неизбежны. Выбор, впрочем, очевиден.

Заноза рассказывал, что вампиры боятся демонов. По-настоящему. И за безопасность жителей Тарвуда Мартин не слишком беспокоился. Даже самые невменяемые и хищные твари понимают свое место, столкнувшись с более сильным хищником. Надо будет просто познакомиться с госпожой дю Порслейн, этого хватит, чтобы она не нарушала правила.

* * *

— Мне нужно собрать вещи! — Виолет смотрела сверху вниз, с высоты своего немаленького роста. Зеленые глаза сверкали. — Вы что хотите, чтобы я уходила неизвестно куда в чем есть? Вот в этом?

«Это» было элегантным и дорогим домашним брючным костюмом. Правда, правый рукав обрезан по локоть — руку-то Хасан вместе с рукавом рубил, а одежда, в отличие от плоти, сама обратно не срастается. Обрезанный рукав вида не портил, но уходить в чем есть, в неизвестность, на месяц, Виолет отказывалась.

Заноза понимал желание скрыться за закрытой дверью, собраться в одиночестве. В конце концов, у женщин есть много вещей, которые посторонним мужчинам видеть не положено. И он знал, что Виолет не собирается сбежать? На ней метка Эшивы, для нее единственное спасение сейчас — держаться как можно ближе к нему. Еще лучше — к Хасану, но к Хасану она точно не хотела приближаться. В общем, он бы ее отпустил. Пусть соберется и возвращается. Но Хасан сказал об этом даже не думать. И пришлось идти вместе с Виолет на второй этаж, торчать в дверях ее гардероба, старательно отводя взгляд от всяких кружевных и прозрачных штук, которые она нервно бросала в чемодан.

Черные очки спасали, иначе б Заноза вообще не знал, куда глаза девать.

— Герр Сплиттер, — заговорила она вдруг, — если в том месте, куда вы меня уведете, действительно, безопасно, и если я смогу прожить там месяц, я не буду ждать, пока метка исчезнет, и расскажу вам о своем ратуне все, что знаю.

Теперь голос Виолет был мягче, чем когда она настаивала на том, чтобы собрать вещи, и на том, что хочет делать это одна. Но все равно звучал требовательно. Более требовательно, чем нужно, чтобы произвести хорошее впечатление.

Однако она старалась. Неизвестно почему стала думать о нем лучше, и теперь хотела сказать что-нибудь, чтоб сгладить собственное упрямство.

Не рассказывать о Хольгере было, между прочим, разумно. Не рассказывать о нем, пока держится метка, и пока безопасность могут обеспечить лишь те, кто заинтересован в информации. А все равно казалось, что Виолет упирается не из разумных соображений, а из природной стервозности. В голосе ее, что ли, дело? В привычке приказывать, а не просить, требовать, а не договариваться, слышимой в каждом слове. Не надо о ней думать, об этой женщине, какой бы красивой она ни была. Ей остался месяц. Тот самый месяц, который Заноза ей и обещал. Она думает, что переждет в безопасном месте, пока не пропадет метка Эшивы, а потом вернется к привычному существованию, и уже не позволит Эшиве себя найти. Но безопасное место принадлежит демону, а демон — друг Занозы, и ни один вампир на Земле, никто, кроме Хасана, не должен об этом знать. За контакты с демонами наказание одно — окончательная смерть. Смерть для него, смерть для Хасана, потому что их связь очевидна. Смерть для Эшивы по той же причине. И еще для многих, кого он называет друзьями, и кто считает другом его.

Лучше уж убить одну Виолет дю Порслейн, которая будет знать про демона, чем подвергнуть риску существование стольких вампиров. Разве что, она захочет навсегда остаться на Тарвуде.

Заноза озадачился: почему ему сразу такая мысль в голову не пришла? Ну, конечно же, Виолет предпочтет остаться на острове! Даже согласится вечно питаться холодной кровью из бутылок, лишь бы уцелеть.

Сразу стало легче. А мысль не пришла потому, что про убийство сказал Хасан. Когда Хасан говорит, что нужно кого-то убить, убить насовсем, это звучит как приговор. Не подлежит обжалованию. И не подразумевает альтернатив. Таков уж Турок.

Заноза любил его и за это тоже.

Когда на полу гардеробной засветился белым портальный круг, Виолет изумленно посмотрела на этот свет, потом обернулась:

— Герр Сплиттер, что это?

— Способ быстро добраться до места, — ответил Заноза. Взял чемоданы, кивнул на портал: — прошу вас.

— Вы что, некромант?

Так. Либо репутация некромантов сильно преувеличена, либо он чего-то не знает об их возможностях.

— Некроманты уходят на Серые пути и возвращаются туда же, откуда ушли, — сказал он вслух. — Мы с вами пойдем в другое место. И сюда не вернемся. Мисс дю Порслейн, у нас мало времени.

Он открыл портал в свою комнату в таверне. В ванную, разумеется. Берана обещала следить за тем, чтобы ставни днем всегда были закрыты, а шторы задернуты, но недолго протянет тот вампир, который верит обещаниям живых.

Сегодня, правда, из-под двери не просачивалось ни единого лучика света. Значит, в комнате было темно и безопасно. Заноза открыл перед Виолет двери ванной… и едва успел отступить, когда вампирша свалилась на пол. Чуть не подхватил ее. Надо же, больше ста лет прошло, а инстинкты не вытравились. Вот так и ловят тупых упырей разные хитрые упырши. Одно прикосновение, и все, мозги под контролем. Кстати, судя по интонациям и манерам, дайны Виолет были как раз из таких. Дайны принуждения — грубые, быстрые, травматичные. Одноразовые. И на него не подействовали бы, потому что он старше по крови. Гораздо старше. Гораздо сильнее. Ну, да ладно, не ловить же ее было, в самом деле. Так вот один раз уступишь сложившимся с детства привычкам, и когда-нибудь нарвешься на упырицу, которая сумеет ими воспользоваться.

Заноза оставил Виолет лежать в ванной на полу. Вынес ее чемоданы и поставил у кровати. Занятие на этот день у нее точно есть: придумать, как распихать содержимое двух чемоданов в один комод и один шкаф. Занятие… на день?

— Scheiße!

Он сдернул с кровати покрывало, метнулся обратно к Виолет. Уже не беспокоясь о дайнах, завернул ее в плотную, мягкую ткань, и уложил на дно ванны.

День на дворе! День! Вампиры днем спят. И многих из них именно так и вырубает, как Виолет эту несчастную. Бац — и все. Как выключатель повернули. Никакие это не уловки, никакие не дайны, а самая обычная дневная спячка. Ну, тем лучше. То есть, очень неудобно, конечно, вышло, и надо будет извиниться. Но хорошо то, что до заката Виолет можно оставить без присмотра, просто задвинув входную дверь комодом. Потому что дел еще много, и торчать здесь три-четыре часа, в ожидании Мартина, было бы невыносимо. Даже зная, что домой можно вернуться через пять минут после ухода.

К тому же, с Мартином лучше встречаться не на бегу. С ним слишком интересно, чтоб думать еще о чем-то важном и неотложном. Стало быть, все важное и неотложное лучше сделать до того, как он появится.

* * *

Полицию долго ждать не пришлось — копов вызвали специально обученных, да еще и на такое дело, за раскрытие которого не пожалеют почестей и наград. Для полиции перспективы искупали все сложности, связанные с правильной трактовкой событий в Крестовнике и правильным преподнесением этой трактовки общественности. Для «Турецкой крепости» сложности только начинались. Хасан убеждал себя, что был к этому готов. И понимал, что врет как минимум наполовину. «Турецкая крепость», в принципе, была готова к разнообразным хлопотным событиям, начиная со штурма и заканчивая необходимостью дать убежище паре-тройке вампиров или фейри. Но как можно было подготовиться к тому, что убежище потребуется дочери Старого Лиса? Этого даже Эшива предсказать не смогла бы, никакая Луна ей такого не напророчит.

Мисс Хамфри отвезли в «Крепость», устроили в жилой части подвала. Так себе апартаменты, но все же удобнее, чем ее спальная выгородка в Крестовнике. Девочка цеплялась за Занозу, и, наверное, не только потому, что подпала под действие его дайнов. За кого ей еще цепляться было, после двух суток одиночества? По-человечески, за Эшиву, конечно, потому что та женщина и вроде бы должна вызывать у попавших в беду девочек чувство защищенности. Но Эшива выглядела как панк, а выглядеть как панк и вызывать при этом доверие способен только Заноза. Кроме того, Эшива была опасна, об этом мисс Хамфри сразу предупредили.

Хасану только тогда стало жаль девчонку по-настоящему. Он увидел ее взгляд, когда ей объяснили, что вот эта белобрысая панкушка может ее съесть. Просто — съесть.

В Соне Хамфри было еще много человеческого, и переход в людоедскую реальность оказался слишком резким. Не спуск — падение. Оставалось надеяться, что Заноза ее поймает там, внизу. И что Алахди поймет, что делать с дочкой, придумает, как ей жить дальше.

Если Заноза прав, никакого «дальше» для мисс Хамфри уже не будет. Он считает, что это лучший выход. Думает, будто Алахди способен убить свою дочь, да еще и сделать это так, чтобы она была благодарна.

Хасан привык считать себя не слишком эмоциональным. А порой — совершенно лишенным эмоций. Немногие люди были ему небезразличны, судьбы же остальных если и трогали, то в очень малой степени. Но мисс Хамфри ему неожиданно стало жаль. Скорее всего потому, что она пыталась остаться человеком, проявляла силу духа, которую нельзя предположить и во взрослых, не то что в юной девочке. Делала невозможное. А Заноза считал, что все это нужно лишь для того, чтобы она могла умереть с чистым сердцем.

Подвиги не совершают для того, чтобы умереть. Смерть может стать следствием и часто становится, но она никогда не бывает целью. Стойкость и сила должны быть вознаграждены. Да, обычно ни то, ни другое не получает награды. И, скорее всего, Алахди не найдет способа спасти дочь, поэтому убьет ее, чтобы облегчить муки. Но это не будет лучшим выходом. Если он убьет ее, то только от безысходности.

Заноза хотел остаться в «Крепости» на тот случай, если мисс Хамфри не заснет, и Хасан остался бы тоже, но не понадобилось. Девчонка заснула сразу, как только села на постель. То ли спальня показалась ей безопасной, то ли природа начала брать свое. То извращенное начало, которое можно считать их природой. Если так, то проснувшись, мисс Хамфри уже не сможет отказываться от еды. Не сможет думать ни о чем, кроме крови. Но если ее сон вызван потребностью в отдыхе, то «перезагрузки», как называет это Заноза, не случится. И на закате она проснется человеком. По-прежнему.

Воистину, дети не заслуживают такой участи. Никто не заслуживает насильственного афата, но дети — в особенности.

Хасан размышлял об этом, пока ехали домой. О мисс Хамфри, о своем отношении к ней и к ее силе, об Алахди и о Хольгере.

Афат мисс Хамфри Хольгер дал не сам, но вина все равно лежала на нем.

Хасан размышлял о вампирах, а решил в итоге, что по возвращении домой надо будет сварить кофе.

Да, он тоже порой позволял живому взять верх над мертвым. И научил этому Занозу, который до встречи с ним вообще не понимал, как можно пить что-то, кроме крови или крепкого спиртного. Кофе Заноза не слишком любил — все они, эти англичане, созданы для чая, джина и виски — но любопытство неизменно брало верх. И за четырнадцать лет научился различать сорта и рецепты не только по запаху, но и по вкусу. Еще лет тысяча, и он поймет, что такое вкус вообще, не только кофе или его любимого чая…

Вкус и запах… что-то тут было, в мыслях о вкусе и запахе. И Хасану показалось, что он даже поймал ниточку. Но стоило открыть входную дверь, как холл огласился громким лаем, по мрамору зацокали длинные когти, и огромная черная тварь вылетела навстречу. Сто килограммов жизнерадостной собаки. Не привыкшей бегать по замкнутым пространствам, пусть даже очень просторным.

Мрамор оказался слишком скользким. Когти — слишком длинными. Мухтар не справился с управлением, не смог вовремя остановиться, и с размаху влетел в Занозу плечом.

Сто килограммов против пятидесяти. Результат очевиден.

За мгновения, потребовавшиеся для оценки обстановки, Хасан, наверняка, повторил цепочку размышлений Занозы. Тот не стал уворачиваться, потому что тогда пес влетел бы не в него, а в твердую дубовую дверь. Хасан, на которого швырнуло Занозу — и Мухтара — поймал обоих из тех же соображений. Нет, Занозу было не жалко, его с небоскреба на камни бросать можно, и ничего не сделается.

Мухтара, в общем, тоже было не жалко.

И зачем ловил? А, главное, о чем думал перед тем, как эта собака в них врезалась? Запах и вкус? И что?

Из глубины дома показался Франсуа с лицом скорбным и укоризненным. В руках он нес ошметки домашних туфель. Хороших туфель. Прекрасных! Сшитых на заказ у того же мастера, которому Заноза заказывал всю их обувь.

Мухтар заскакал, размахивая обрубком хвоста, в полном восторге от того, что Франсуа принес его игрушки.

— Хасан, смотри-ка, это ж твои, — Заноза мужественно отражал попытки пса поставить лапы ему на плечи и облизать лицо, — он тебя больше любит.

— А тебя, видимо, считает более вкусным.

Хасан понимал, что надо бы обругать кого-нибудь. Но ругать пса было бесполезно, он не знал, что делает что-то плохое. Ругать Франсуа — не за что. Как бы он запретил собаке таких размеров жрать хозяйскую обувь? Или вообще жрать, что бы то ни было? Ругать Занозу? Не поймет. Он тоже ничего плохого не сделал, а в таких случаях он ругань пропускает мимо ушей.

— Ты ему по башке-то выдай, — Заноза, наконец, утихомирил собаку. Укротил ураган. Теперь Мухтар нарезал вокруг них круги, норовя толкнуть боком или башкой, напрашивался на то, чтоб погладили, но уже не прыгал и не лизался. — Не прямо сейчас, сейчас он слишком рад нас видеть. Попозже. Я скажу когда. Дай по башке, покажи туфли, и скажи, что нельзя. Хотя, эти уже можно, конечно. Чего уж там.

— Было бы неплохо привить этому созданию больше уважения к двуногим, живущим в Февральской Луне, — заметил Франсуа в пространство. — Господин Сплиттер, вы ведь мастер обращения с животными.

— Ага, — Заноза кивнул. — Я ему скажу. Он тебя будет слушаться, не парься.

Из всех Слуг, Франсуа — самый самоуверенный. Безусловно, верный традициям, и так же безусловно верный Занозе, но осознающий свою силу лучше всех других. Свою силу, свою полезность. И свою преданность. Он не в первый раз так близко подходит к грани между намеками и прямой просьбой. И не в последний. Интересно, как уживаются со своими Слугами другие вампиры? Те, у кого нет таких как Франсуа. Или такой команды, как у Хасана, прошедшей вместе несколько войн, верных не крови и силе, а чести и традициям.

Франсуа попросил Занозу убить его прежнего господина. Попросил, потому что слишком любил хозяина. А тот слишком страдал, чтобы продолжать существование, но не мог умереть. Вампиры не способны на самоубийство. Заноза и тут исключение. А Слуги не способны помыслить о том, что их господа смертны. И тут исключение — Франсуа.

— Пойдем варить кофе, — сказал Хасан. — Крокодил, к тебе это тоже относится. Ты пойдешь на кухню и будешь там тихо сидеть. Ясно?!

Мухтар тут же уселся. Уши у него встали торчком, а в глазах появилось ожидание. Весь его вид, одновременно придурочный и серьезный, недвусмысленно говорил:

— Я выполнил команду «сидеть!» Я молодец! Похвалите меня!

— Хороший пес, — Аллах, как будто ему мало было одного ребенка в доме! — Теперь вставай и пойдем.

— Только не говори ему про пиццу, — прошипел Заноза страшным шепотом, — это слово он уже тоже выучил.

— Скажи-ка, мальчик мой, почему ты считаешь, что дочери Алахди лучше умереть? Потому, что она страдает от голода? Потому, что если она попробует крови — она начнет страдать от того, что превратилась в вампира? Или потому, что ей дали афат насильно, и это само по себе повод? — Хасан поставил перед Занозой чашечку с кофе, налил ледяной воды в высокий стакан. Сам сел напротив и стал с интересом наблюдать, как Заноза мыслит.

Мыслил тот недолго. Уж он-то себя знал, и мог выбрать из предложенных вариантов. Это Хасан сомневался. Как выяснилось — зря.

— Давно мог бы научиться моим дайнам, — буркнул Заноза, — ты о том, что у других в голове знаешь лучше, чем я.

— У других. Не у тебя. У тебя в голове то хаос, то вакуум.

— Ей дали афат насильно. Ну, ясное дело, она есть хочет, и ей так плохо, что я об этом даже думать не хочу. И, ясное дело, стань она вампиром, ей все равно будет плохо, хоть и по-другому. Но дело в афате. Два первых пункта — следствие, а афат — причина.

О том, каково это — стать не-мертвым в самом начале жизни, насильно получить в свое распоряжение вечность, и лишиться будущего, Заноза знал на своем опыте. Он рассказывал — немного, и редко, под то настроение, когда собственное прошлое казалось забавным — и от его рассказов Хасана порой тошнило. У мальчика был повод предпочесть смерть бессмертию. И у мисс Хамфри тоже. По другим причинам, но в конечном счете тоже из-за афата.

— Но ты здесь, — сказал Хасан. — И кофе ничего, верно?

— Вкусный кофе, — согласился Заноза с подозрением. — И я здесь.

— Умереть тогда было бы лучше, чем жить сейчас?

— Хаса-ан, — он улыбнулся этой своей улыбкой, от которой казалось, что в дело вот-вот пойдут дайны, — нет, не-не-не, так нельзя делать! Это какая-то злая турецкая демагогия. Сколько на планете вампиров, чувак? Не меньше полумиллиона. И на эти полмиллиона ты — один. Я просто до хрена везучий, вот и все. Но Соне Хамфри ты уже не достался, ты — мой Турок. И значит, у нее в будущем все беспросветно.

Куда отнести эту вывернутую логику, к хаосу или вакууму, Хасан не знал.

— Четырнадцать лет из ста шестнадцати, — напомнил он. — Как быть с сотней лет, которые ты провел знать обо мне не зная?

— Я теряюсь в догадках, как ты-то без меня протянул с тридцатого года, — заявил Заноза с подкупающей наглостью. — А с моей сотней все просто. Восемь лет как в аду, год вообще не помню, потом Техас, потом бои за Чикаго, потом Депрессия, потом — война. А потом шестидесятые, когда все стало еще хуже, чем было, и лучше уже не становилось, пока ты меня не нашел. Если ты хочешь мисс Хамфри такой судьбы, ты еще злее, чем я думал. Ее-то никто не найдет.

Нет, это не дайны. Это искренность и доверие. Плюс немалая доля самоуверенности. Но основные дайны у Занозы работают также. На той же основе: искренность, доверие и уверенность в себе. Сколько в них правды, зависит от ситуации. Главное — впечатление. Мальчик привлекает внимание, и вызывает симпатию, которая очень быстро превращается в желание сделать для него все, что он захочет.

Привлекает внимание.

Запах и вкус… Вот оно!

— Чем пахло в библиотеке в Крестовнике? — спросил Хасан.

Заноза моргнул. Взгляд его стал сосредоточенным, белые брови сдвинулись к переносице. А через секунду он посмотрел на Хасана с недоумением:

— Я не помню. Но запахи я запоминаю не так хорошо, как картинки.

— Неправда. Ты смотришь и нюхаешь одновременно. Как собака. И если ты помнишь картинку, но в ней нет запаха, значит, картинка заняла тебя целиком. Что ты там увидел? Эту рыжую Виолет?

— Хольгера… — Заноза покачал головой. — И Виолет.

— А потом Хольгер исчез.

— Ну… да. Такой же дайн, как у тебя. Я никогда не успеваю.

— Этот дайн не срабатывает мгновенно. Нужно время на подготовку. Всего пара секунд, но ты за две секунды успеваешь высадить двенадцать пуль. Заноза, ты мог пристрелить Хольгера, если бы не отвлекся на Виолет.

— Я б ее убил, если б она применила дайны!

— Нет, — Хасан поколебался, сказать или не стоит, — ты отвлекся на нее. И я тоже. Я позволил ей прирастить обратно руку.

— Я удивился, кстати. Ты обычно куда злее. Но, нет, не в Виолет дело. У нее дайны принуждения. Видел же, как она себя ведет. А эти дайны зависят от возраста крови, и на нас с тобой не действуют. Ты столько лет пьешь мою кровь, что стал старше, чем Виолет, и чем Хольгер.

— У нее такие же дайны как у тебя. И она не использовала их. Так же, как ты в девяти случаях из десяти обходишься личным обаянием. Ты — обаянием. Она — внешностью. Отвлекла тебя, заморочила голову мне, спасла Хольгера и сохранила руку.

— И ты до этого додумался только потому, что я не запомнил, чем пахло в библиотеке?

— Если бы я знал, что ты не запомнил, я бы не спрашивал. Это просто еще одно подтверждение. Виолет легко отказалась от ратуна, значит, кровь их давно не связывает. Но она не колебалась, получив приказ убить детей, значит, у Хольгера была над ней власть. Очень похоже на твои дайны. Пока ты рядом, для тебя сделают все. Но если ты пропадешь хотя бы на пару ночей — чары спадут.

— И возобновятся, когда меня увидят снова. Хотя это работает не всегда. Как-то некрасиво получается, не находишь? Виолет станет верна Хольгеру сразу, как только он попадется ей на глаза, но сейчас не отдает его нам только из страха за себя. Мне нравится думать, что мои дайны выглядят поблагороднее.

На это Хасан отвечать не стал. Заноза — мальчик умный. Сам понимает, что такое его дайны, насколько это большая власть, и насколько редко власть уживается с благородством. А Виолет опаснее, чем казалась. И это Заноза тоже примет к сведению. Предупредит дамочку, чтобы не вздумала использовать против него свои чары. Информация, которой она владеет, нужна им, с ее помощью найти Хольгера будет куда проще. Но на попытки зачарования Заноза реагирует инстинктивно, мгновенно и необратимо. Он сначала даже не подумает, что Виолет нельзя убивать. А потом, когда убьет — не пожалеет. Ни разу, на памяти Хасана, он не раскаялся в убийствах тех, кто использовал против него дайны власти.

— Кстати, об информации, — Хасан допил свой кофе, — Хольгеру нужно тайком покинуть страну, скорее всего, за помощью он обратится к тем же вампирам, которые помогли ему здесь устроиться.

— Которые детей добывали? — Заноза встретил его взгляд и притворился, что чувствует себя виноватым. — Они закончились. Я не думал, что они еще понадобятся.

— А. Не думал? Понятно.

Мухтар, озадаченный воцарившейся на кухне тишиной, подошел и положил голову на стол. Глубоко-глубоко вздохнул, как будто хотел этим вздохом втянуть в себя печенье или конфету из вазочки со всякой сладкой ерундой. А лучше бы всю вазочку целиком.

Заноза бросил на Хасана жалобный взгляд и сцепил руки за спиной.

Хасан посмотрел на него. Посмотрел на собаку.

— Это в последний раз, — он выбрал печенье, на котором было поменьше сахара, и сунул псу в пасть. — В первый, и в последний.

— Что-то я тебе не верю, — пробормотал Заноза тихо-тихо.

Хасан все равно услышал, но Мухтар полез лизаться, на этот раз — к нему, и воспитательный момент пришлось отложить. Невозможно воспитывать сразу обоих: пса и тинейджера, и хорошо бы они не понимали этого как можно дольше.

Глава 8

ты уже умерла -

хоть вполне хороша на вид

и способна ввести в заблужденье

кого угодно.

Екатерина Михайлова

Поворачиваться спиной к недружественному старому вампиру, это очень-очень глупо. Старых вампиров, и дружественных-то, лучше из виду не выпускать. Поэтому Заноза сидел в ванной, устроившись так, чтобы видеть дверь номера, и внимательно слушал, что в этом номере происходит. Происходило там смущающее шелковое шуршание, пахло какими-то цветами, скорее всего, от надушенных платьев или что там Виолет перебирала и примеряла. Один раз она попросила помочь ей, что-то подержать или застегнуть. Он отказался наотрез и предложил позвать кого-нибудь из девушек.

Виолет никого звать не захотела. Непонятно. Какая разница, кто поможет одеваться? У женщины это, всяко, лучше получится.

— А как он выглядит, этот демон? — послышалось из-за стены.

— Хорошо выглядит.

— Я имею в виду, у него что, рога, копыта, когти? Он в чешуе или в перьях? Какого он цвета?

— Белый, — брякнул Заноза. — Латинос.

— Так он в человеческом теле? — Виолет заинтересовалась еще больше. — А насколько регулярно он меняет тела? Как быстро они портятся? Герр Сплиттер, вы давно его знаете?

Демоны меняют тела? Да еще и регулярно? И они портятся?

— За несколько лет у Мартина ничего не испортилось, — ответил он с уверенностью, которой не ощущал. Просто предположил, что испортись что-нибудь, когда-нибудь, и Лэа бы об этом обязательно рассказала. А она Мартина вообще демоном не считает, значит, при ней он и тело не менял, и текущий ремонт делал вовремя и успешно.

— За несколько ле-ет? — протянула Виолет с легким разочарованием. — Значит, он очень слабый демон.

— Достаточно сильный, чтобы на него не действовали дайны.

— Даже ваши?

Он не пробовал. Еще не хватало использовать дайны против друзей! Один раз зачаровал Хасана, но это было необходимо, и тот сам согласился. А больше — никого и никогда. Зачаровывают врагов или чужаков. Зачаровывать своих — нельзя. Это некрасиво и неправильно. Но у Виолет о правильном и красивом могут быть свои представления. А может не быть вообще никаких, такое случается.

— Даже мои, — сказал он. — Со всей моей старой кровью.

— Очень старой кровью, — откликнулась Виолет, и на Занозу вновь накатила волна легкого, цветочного аромата. — Август убежал сразу, как увидел вас. Даже не попытался вступить в бой. А ведь он не трус, ему неведомы обычные человеческие чувства и слабости.

— Инстинкт самосохранения сработал у вашего Августа.

— Да-да, именно об этом я и говорю. И все же ваши дайны на демона не подействовали. Значит, он силен. Ему принадлежит этот город. Я смотрела в окно — город немаленький. Большая кормовая база, хороший выбор тел. Он удерживает все это в собственности, отгоняет конкурентов, да еще и остается при этом воплощенным. Убедительные аргументы в пользу его силы.

То ли она внушала себе, что стоит прислушаться к совету и не пытаться зачаровать Мартина, то ли… что? Заноза не понимал, к чему Виолет ведет. Мартин постучался как раз вовремя, а то он мозги бы себе свернул, пытаясь сообразить, что она задумала.

— Опять комод? — поинтересовался демон из-за дверей.

— Я еще не одета! — крикнула Виолет.

Заноза очень хорошо представил себе лицо Мартина, привыкшего, в ответ на стук, слышать его голос, и звук сдвигаемой мебели.

— Мисс дю Порслейн, может быть, вы поторопитесь? — надо было, все-таки, позвать кого-нибудь из девчонок, чтоб ей помогли одеться.

— Еще минутку!

Больше ничего не шуршало, но по деревянному полу застучали каблуки, как будто вампирша, надев туфельки, прохаживалась перед зеркалом. Зеркало Заноза снял и сунул в шкаф чуть не сразу, как поселился в номере, но кто бы помешал Виолет найти его и повесить обратно?

— Что скажете, герр Сплиттер? — она встала в дверях ванной, как в рамке картины, — это подходящий туалет для знакомства с демоном?

Красивая. И Хасан не зря говорил про дайны. Виолет, скорее всего, попыталась бы сейчас их применить, если б не боялась за свою безопасность. А так Заноза видел просто красивую женщину, немного чересчур нарядную для этого номера и этого вечера. Женщина чувствовала себя так, как будто дайны действуют, и поэтому была напориста. Тоже — немного чересчур.

— Прекрасно выглядите, мисс дю Порслейн, — он встал, подошел к ней, — позвольте пройти. А то господин демон потеряет терпение, выбьет дверь и сломает комод.

Мартин не производил впечатления существа, способного выбивать двери и ломать мебель. Не с его комплекцией. Но то, что он демон, Виолет уже усвоила. Хотелось в это верить. Во всяком случае, она не почувствовала разочарования, когда Заноза отодвинул комод, и Мартин вошел в номер. Никакого разочарования. Сияющая улыбка и веселый голос:

— Здравствуйте, герр демон. Я Виолет дю Порслейн. Та самая, которой вы так любезно согласились предоставить свое гостеприимство.

Она пошла к Мартину, на ходу протягивая руку то ли для поцелуя, то ли для рукопожатия. Заноза, не ожидавший такого явного пренебрежения церемонией знакомства, едва успел заступить вампирше дорогу.

— Никаких дайнов, мисс дю Порслейн, это значит — никакого физического контакта.

— Герр Сплиттер, — она опустила руку, сверкнула зеленущими глазами, — что за паранойя? Я же не идиотка! Я все поняла про дайны, и вы сами сказали, что они не действуют.

— А еще я сказал, что если мне покажется, будто вы их используете, я вас прикончу. Будьте так добры, постарайтесь удержать в памяти оба пункта, и сохраняйте дистанцию.

Обалдевший от такого приема Мартин переводил взгляд с него на Виолет и обратно. Красота вампирши произвела впечатление, не могла не произвести, но Заноза это впечатление сильно смазал. Испортил Виолет тщательно подготовленный выход. Женщины такого очень не любят.

— Я Мартин Фальконе, — сообщил демон после паузы. — Рад познакомиться. Или что там положено говорить? — новый взгляд на Занозу. — По вашим правилам? Я слышал, что в начале знакомства радоваться считается несвоевременным.

— Неискренним, — уточнил Заноза. — Но мисс дю Порслейн с континента, там другие обычаи. Поэтому можешь радоваться прямо сейчас.

— Ну… — Мартин вздохнул, — я счастлив. Может, вниз пойдем? Я заказ уже сделал. Там и объясните мне, что у вас стряслось, и от кого мисс дю Порслейн прячется.

* * *

Чем дольше знаешь кого-нибудь, тем лучше понимаешь. Это правило распространялось и на эмпатию. Чем дольше воспринимаешь чьи-нибудь эмоции, тем лучше их дешифруешь. Заноза чувствовал, что мисс дю Порслейн не пришлась Мартину по душе, и понимал почему. Не потому, что Мартин заранее был настроен против хищной и неуправляемой вампирши, а потому, что мисс дю Порслейн была выше ростом. Дюйма на три выше. Плюс каблуки.

Интересно. И забавно. Не все ли равно, какого роста женщина? С ней же не придется драться, а значит, длина конечностей и вес не имеют значения. И Мартин, наверняка, не рассматривает мисс дю Порслейн, как предполагаемого противника в рукопашной. Просто не любит высоких. Тем лучше — тем меньше вероятность того, что сработают какие-нибудь из дайнов, которые мисс дю Порслейн попытается применить.

Она, впрочем, не попытается.

Мартин ее слегка разочаровал. И Заноза пока не мог понять, чем именно. Эмоции мисс дю Порслейн приходилось принимать как данность, объяснить их не получалось. Несмотря на разочарование, вела она себя так, как будто знакомство с Мартином — единственная цель, ради которой стоило приходить на Тарвуд. Правда, проявляла при этом такой напор и энтузиазм, что кого-нибудь не настолько демонического, могла и напугать.

Нет, это точно не дайны. И чему бы там Хольгер ее не учил, мисс дю Порслейн демонстрировала привычку нравиться и приказывать, а не нравиться и убеждать.

Пока Заноза кратко пересказывал события прошлой ночи, рыжая вампирша вставляла комментарии, апеллируя к Мартину, стараясь выглядеть жертвой обстоятельств. Жертвенность ей не давалась, зато возмущение, недоумение и обида были искренними.

Достаточно, чтобы посочувствовать. Виолет дю Порслейн вырвали из всего, что было ей привычно и мило, бросили совсем в другую жизнь, ее существование сразу оказалось под угрозой, а сама она вынуждена прятаться от смертельной опасности, искать защиты у того, кто опасен не меньше, если не больше.

Заноза ей сочувствовал. Мартин — нет.

А потом Берана принесла заказ: целый поднос, заставленный бутылочками с кровью. Мартин взял себе парочку, и мисс дю Порслейн вдруг снова очень им заинтересовалась. Почти так же, как когда еще только готовилась к встрече.

Кто поймет этих женщин?

Столик Мартин выбрал правильный, хоть и не из тех, что были в центре зала, в акустической дыре. Этот стоял под лестницей на второй этаж. В густой тени у стены. На стене висел светильник, но свет не горел, и свеча на столе тоже была погашена. Темнота и уединенность — то, что нужно, чтобы поесть, не беспокоясь об окружающих. Хотя, Заноза все равно предпочел бы не пить кровь прилюдно. Независимо от того, обращают на него внимание или нет.

Он и не пил.

Мисс дю Порслейн перелила содержимое своей бутылочки в бокал. Недоверчиво понюхала. Пригубила. Ее губы скривились в капризной, но милой улыбке:

— Кровь, конечно, свежая... — пауза весьма красноречиво намекала на то, что холодная кровь любой свежести уступает живой и горячей, — Мартин, здесь так многолюдно! Я знаю, что все эти люди принадлежат вам, но вижу, что вы тоже пьете из посуды. Это их кровь? — взгляд в переполненный по вечернему времени зал. — Ваших подданных?

— В том числе, — отозвался Мартин. Занозе показалось, будто зрачки его превратились в узкие, горизонтальные щели.

Или не показалось?

В эмоциях мисс дю Порслейн смешались любопытство и страх.

— Мартин, разве вы никогда не пьете живую кровь?

— Под настроение.

— И убиваете?

— Под настроение, — повторил Мартин. — И не здесь. Все люди Тарвуда нужны мне живыми.

— Да, конечно, я понимаю. Вам нужны души, — мисс дю Порслейн глубокомысленно кивнула. — Может быть, когда мы узнаем друг друга поближе, вы поймете, что мне можно доверять, что я умею контролировать себя и пить понемногу. Вы пьете живую кровь, поэтому знаете, как невыносимо тяжело лишиться такой возможности.

— Нет, — сказал Мартин. — Я не знаю. Меня такой возможности не лишит никто.

Заноза мысленно ему поаплодировал. А потом спросил у мисс дю Порслейн разрешения закурить, и под этим предлогом чуть отодвинулся от стола, чтобы лучше видеть обоих.

Лезть в разговор не хотелось, хотелось посмотреть, понять, что делает Мартин. Что делает мисс дю Порслейн и так понятно — ищет покровителя, вместо Хольгера. Скорее всего, ищет инстинктивно. Выбрала самого сильного и надеется на его защиту.

Страшно ей. Жалко ее. Но хоть и жалко, а все равно нужно, чтобы она боялась.

Кажется, именно это Мартин и делает. Пугает. У него неплохо получается.

Полумрак и тени были подходящими декорациями. Вспыхивающие желтым глаза, проблески клыков, длинные когти — все это казалось миражами, обманом зрения, игрой света. И все это казалось реальным. Заноза такого Мартина не знал, никогда не видел, чтобы тот демонстрировал свою не-человечность. Зато знал — Мартин говорил — что Лэа очень не нравится, когда он хоть как-то дает понять, что человеческого в нем только тело. Сейчас Заноза и за тело уже не поручился бы. Все могло быть настоящим: и зрачки, и клыки, и когти. И хватило бы совсем немного фантазии, чтобы увидеть, как тени на стене за спиной Мартина складываются в черные, гладкие крылья.

— Сеньор Мартин сегодня очень страшный, — шепнула подошедшая сзади Берана. Наклонилась, обняв за плечи. — Совсем не похож на себя.

Если б Заноза загодя не учуял ее запаха, вздрогнул бы, наверное.

— Сеньор Мартин всегда такой, — сказал он, — просто обычно скрывает.

— А она красавица. Где ты ее взял? Это же ты ее притащил? Девочки говорят, вы вместе вышли из номера, и номер был твой.

— Мы там были втроем.

— Это даже еще хуже. Сеньор Мартин женат, между прочим!

Познания Бераны в некоторых областях порой оказывались обескураживающими. Причем, они могли быть и обескураживающе малы, и обескураживающе велики одновременно. В одной и той же теме. Как сейчас, например. Девственница в свои восемнадцать, она воображала, будто все знает о любви, и для демонстрации познаний выбирала самые неожиданные моменты.

— Мартин, — спросила мисс дю Порслейн этим своим, немного-слишком-требовательным тоном, — здесь есть клубника?

Мартин бросил взгляд на Берану. Та быстро выпрямилась и, отчеканив:

— Сейчас принесу, сеньор Мартин! — умчалась на кухню.

Только деревянные подошвы простучали по полу.

Когда Берана вернулась, мисс дю Порслейн уже рассказывала Мартину о себе. Считалось, что о Хольгере, но Хольгер в истории присутствовал лишь в качестве сюжетообразующего персонажа. Заноза почему-то думал, что мисс дю Порслейн получила афат против воли. Ошибся. Оказывается, сначала Хольгер захотел написать ее портрет. В процессе работы выяснилось, что у мисс дю Порслейн есть способности к живописи. Он стал учить ее, и только тогда, когда его очарование стало непреодолимым, предложил афат. Бессмертие. Вечную молодость и красоту.

Хитрая тварь. Тогда, четыреста лет назад, он не был таким наглым, как сейчас. Не был так уверен в своей безнаказанности. Хасан не ошибся: дайны Хольгера, исходя из того, что рассказывала мисс дю Порслейн, были дайнами убеждения, а не принуждения. Может быть, приказывать он научился позже? Так бывает. Мисс дю Порслейн могла получить дайны принуждения вместе с афатом — феи всем делают разные подарки — а Хольгер, наблюдая за ней, мог освоить их. И счесть более эффективными.

А дайны принуждения мешают дайнам убеждения. Считается, что они взаимосвязаны и дополняют друг друга, у них даже есть общее название: «дайны власти», но на деле они друг другу противоречат. Чтобы убеждать, нужно уметь встать на чужое место, понять того, на кого воздействуешь, почувствовать его и посочувствовать. Чтобы убеждать — нужно быть эмпатом.

Чтобы приказывать — нужно быть равнодушным. Помнить, что перед тобой не люди, не вампиры, не духи. Не разумные создания, а инструменты, существующие лишь для твоего удобства.

Поэтому дайны принуждения работают лишь с теми, кто слабее.

Поэтому дайны убеждения работают всегда.

— У меня была дочка, — мисс дю Порслейн вынула из вазочки ягоду, повертела в тонких, бледных пальцах. — Вы любите детей, Мартин? Я очень люблю. Я мечтала о ребенке, пока была жива, но Эрик… мой муж… оставил меня слишком рано. Море забрало его. И я до сих пор не знаю, погиб ли он, или потерялся в своих Индиях, остался навсегда в чужих странах, и умер там от старости. Я не знаю, церковь не знала, и мне не дали бы развод, даже если бы я попросила.

Она взяла нож. И сделала в клубнике надрез.

Впервые за все время разговора, Мартину стало интересно. Нет, не то, что говорила мисс дю Порслейн. Ему понравилось, как лезвие вошло в сочную, алую мякоть. Как красный сок потек по белой коже.

Заноза вытянул из пачки еще одну сигарету. Берана, которая, наплевав на обязанности — и, заодно, на приличия — уселась к нему на колени, во все уши слушала мисс дю Порслейн. И ни на клубнику, ни на Мартина не обращала внимания.

— Я знаю, как это бывает, — сказала она. — Мужья пропадают в море, военные моряки, и считаются пропавшими без вести. Поэтому семьям не платят пенсии.

Вряд ли мисс дю Порслейн нуждалась в пенсии, хоть при жизни, хоть после смерти. Она не рассказывала о том, что бедствовала. Она рассказывала о том, как два года, прошедшие до встречи с Хольгером, хранила верность своему Эрику. И как хранила ее потом. Всегда. Вплоть до афата. Несмотря на то, что после смерти вновь взяла девичье имя. Рассказывала, как мечтала о ребенке. Хотя бы об одном. О девочке или о мальчике. Впереди была одинокая жизнь и, скорее всего, монастырь под старость. Она уже выбирала, в какой именно из монастырей начать делать пожертвования, когда Хольгер сказал, что сможет сделать ее бессмертной.

Вечно юной. Вечно прекрасной.

Вечно одинокой.

Ей нужны были молодость и красота. Скорее всего. Заноза не поручился бы — он пока слишком мало знал мисс дю Порслейн, чтобы делать выводы, — но слишком уж трагично говорила она об этом. Именно о красоте и юности. И слишком часто в ее рассказе звучали слова «юная», «прекрасная» и «мертвая». Вместе получалось «юная, прекрасная, мертвая», от чего Занозе хотелось сменить кожаный плащ на черный шелк, надеть ботинки до колена, и уйти куда-нибудь на кладбище, пить с готами красное вино.

Нет, вина он не пил. Но мог пить кровь пьяных от вина готов. А это одно и то же.

По словам мисс дю Порслейн, Хольгер с каждым десятилетием становился все бесчувственнее. Все чаще убивал «поцелуями». И давал все больше афатов. Окружил себя молодыми вампирами, парнями и девушками, которых держал то ли на положении рабов, то ли, вообще, живой мебели. Ему нужны были дайны, которые най получали с афатом, дайны, которых не было у него самого. Хольгер наблюдал за молодняком, пока не понимал принцип использования новых дайнов, а потом приказывал оставить най на солнце.

Этих, молодых, которые менялись чуть ли не каждые несколько месяцев, он уже не учил останавливаться во время «поцелуя». Он, вообще, не говорил им, что убивать нельзя. Наоборот, твердил, что убивать — это правильно. Они спасали людей. От старости и болезней, от одиночества, от войн, от страшных смертей, которые в те времена подстерегали на каждом шагу. Дарили блаженство, отпускали душу в рай, открывали райские врата прямо в тварном мире.

Пристрастие к молодежи Хольгер питал всегда. Его Слуги приводили в дом, в жертву господину, только молодых людей, а когда он или его най охотились, они тоже выбирали самых юных. Тридцатилетняя война — безумное и страшное время. В потерянной молодежи не было недостатка, и никто не считал, сколько же их, потерялось в буквальном смысле.

Безумное и страшное время…

Для мисс дю Порслейн оно было родным. И воспоминания окрашивались ностальгической грустью. Но удивляло не это. Удивляло то, что она грустила не по вседозволенности. В этом смысле, в понимании того, что можно делать, а что нельзя, для нее ничего не изменилось. Семнадцатый век или двадцать первый — нет никакой разницы, пока улицы полны красивых парней и девушек, которых можно «целовать», и самой решать, станет ли «поцелуй» смертельным. Ни тогда, ни сейчас мисс дю Порслейн не заботилась о том, как заметать следы и прятать трупы.

Ни тогда, ни сейчас не думала о том, что убивать нельзя.

Можно. Ведь это во благо. И смерти, куда более страшные, по-прежнему подстерегают на каждом шагу.

Ну, трупами-то, положим, занимались Слуги Хольгера. А вот воспитанием мисс дю Порслейн заняться было некому.

— Я понять не могу, — шепнула Берана, — мне ее жалко, или мне от нее жутко.

Лучше не скажешь.

Заноза смотрел, как блестит нож в руках мисс дю Порслейн, как лезвие режет ягоды, превращая их в цветы с кровавыми, сочными лепестками. Он тоже не знал, жалеет он вампиршу или злится на нее.

Даже не мог толком понять, если злится, то за что. Над этим еще предстояло подумать.

А дочка у мисс дю Порслейн появилась уже после войны. В шестьсот пятидесятом. Кто-то из най по глупости или из интереса притащил с охоты девочку лет восьми. Живую девочку.

— Я знала, что ее убьют, — последняя ягода раскрылась в пальцах кровавым цветком, — я хотела спасти ее.

Заноза в красках представил себе историю побега неприспособленной к самостоятельному существованию вампирши с украденным, перепуганным ребенком. Послевоенные Нидерланды, озверевшие люди, из ценностей — только украшения и пара нарядных платьев. И девочка, живая, о которой нужно как-то заботиться, а как это делается, мисс дю Порслейн забыла лет сорок назад. Эта история не могла закончиться хорошо. Не важно, кто поймал беглянок, Хольгер, семья девочки или просто лихие люди.

Важна была попытка сбежать. Единственное, что имело значение. Зато огромное.

— Я попросила ее себе, — сказала мисс дю Порслейн, — и сделала вампиром.

Берана издала звук. Что-то вроде вопросительного: «ых?»

Заноза поперхнулся дымом.

Мартин вытаращился на вампиршу изумленными, круглыми глазами, и сейчас зрачки в них были абсолютно нормальными.

— Вы убили ребенка?

— Я спасла ее, — мисс дю Порслейн покачала головой. — Спасла мою Лидию, мою девочку. Неужели вы думаете, что ей лучше было умереть?

Они сказали «да», все втроем. Хором. Мартин на итальянском, Берана — на испанском, и Заноза — на немецком. Когда он злился, английский часто вышибало из головы.

— Как вы неправы! Вы так ужасно неправы… если б вы только знали, — мисс дю Порслейн протянула к Занозе перепачканные алым, пахнущие клубникой пальцы. — Можно мне сигарету, герр Сплиттер? Август убил ее. Все равно. Дал нам всего десять лет, а потом отправил Лидию на солнце. Но эти десять лет были счастливыми. И для Лидии, и для меня. Десять лет счастья. У нее была мама, у меня — моя доченька. Вам никогда не понять, какую цену можно отдать за своего ребенка. Разве что ей, — взгляд ярких, нефритовых глаз мазнул по Беране, — но я молю Господа, чтобы и она не поняла.

* * *

Мартин чувствовал, как его изумление сменяется апатией. Странно. Он ожидал, что разозлится на Виолет. Она — детоубийца. С такими тварями разговаривать не о чем, их самих убивать надо. Но злости не было. И интереса не было. Виолет больше не хотелось видеть. Опасность разозлиться все же оставалась, а прикончить упырицу — значит, подвести Занозу. Так что лучше бы ей уйти сейчас, пока драматизм истории кажется настоящим, и мешает верно оценить убийство девочки.

Только как ее спровадить?

Заноза — знаток всяких таких штук, знает кучу способов вежливо кого-нибудь послать. Куда-нибудь. Как бы он поступил?

Мартин сообразил как. И отправил Берану за сводом законов Тарвуда. Мигель держал у себя несколько экземпляров, специально для посетителей. Отнюдь не только для новичков. На разбуянившихся старожилов, равно как и коренных обитателей острова, вид Мигеля, призывающего их к порядку с увесистым томиком в руках, производил волшебное действие.

Лэа утверждала, что Мигель и без книжки такое действие производит. И была права. Два метра роста, да такой же размах плеч, да мачете на стене — зачем тут еще какая-то магия? Но сам Мигель верил в силу печатного слова, чтил оба кодекса, и Уголовный, и Административный, и полагал, что лишь такое же уважение к законам усмиряет буянов в зале.

Берана вернулась, обошла Виолет по дуге, хлопнула толстую книжку на стол перед Мартином. И отошла к Занозе.

Там она себя безопасней чувствовала?

Заноза слишком задумчив сейчас для того, чтоб считать его безопасным. Мартин за месяц знакомства уже понял, что когда упырь задумывается, хорошего не жди. Берана этой закономерности еще не заметила?

— Это свод законов Тарвуда, — Мартин подвинул книгу к Виолет. — Про детоубийство здесь тоже есть. Про вампиров пока нет, но мы с княгиней работаем над соответствующими дополнениями. Я советую вам приступить к изучению свода, не откладывая. До рассвета не так много времени.

— Такая толстая книга, — Виолет погасила сигарету. Белая рука — пальцы испачканы алым — легла на обложку. — Я не успею прочесть все.

— Прочитайте, сколько успеете.

— А завтра ночью вы меня проэкзаменуете?

Она считала себя красивой. Она, наверное, и была красивой, если б была картиной или статуей, или искусно сделанным манекеном для одежды. Но Мартин не мог воспринимать ее как статую или картину. В этом прекрасном теле жила душа, и душа все портила! Извлечь бы ее, оставить только оболочку, и какая же прекрасная получится вещь!

— Пойдемте, мисс дю Порслейн, — Заноза встал, — я вас провожу. Чем больше вы прочтете до рассвета, тем лучше. Мартин прав, лучше начать прямо сейчас.

Мартин разочарованно выдохнул.

Разочарованно? Он же не собирался, в самом деле, отнимать у упырицы душу? Да еще ладно бы ради получения этой души, а то ведь — ради того, чтоб освободить от нее тело! Штезаль! От такого эстетства один шаг до потери человечности. Лэа это очень не понравится. Не понравилось бы. Если б случилось.

В общем, вовремя Заноза вмешался.

— Увидимся завтра, Мартин, — Виолет склонила голову в подобии поклона, по рыжим волосам пробежали шелковые блики света, — я очень рада знакомству. И тому, что вы меня выслушали.

— Ага. Взаимно, — что там Заноза говорил про неискренность? Если б он в начале вечера сказал, что рад знакомству, это было бы почти честно. А сейчас — точно вранье.

Хотя… Мартин задумался, пытаясь понять, что же чувствует. Кажется, он все-таки не считал, что Виолет не нужна на Тарвуде. Про извлечение души, конечно, лучше и не думать, но можно ведь просто понаблюдать, посмотреть на сочетание красивой оболочки и непонятного наполнения. Подумать. О чем-нибудь. Заноза думает. Значит, есть о чем. Значит, и от Виолет есть польза.

— Если я сделаю что-нибудь, что ему не понравится, он меня изуродует, — рассуждала мисс дю Порслейн, по пути на второй этаж, — превратит во что-нибудь мерзкое. Демоны читают в душах, они знают, какое наказание хуже всего. Знаете, во что они умеют превращать вампиров? В таких чудовищ, в таких монстров, каких и Босху было не выдумать! Вы его не боитесь, герр Сплиттер?

Заноза сомневался, что Мартин захочет превращать мисс дю Порслейн в монстра с полотен Босха. Мисс дю Порслейн, или его, или кого угодно. Зачем Мартину на Тарвуде такая дрянь? Не лучше ли видеть перед собой красивых вампиров и людей?

— Он очень холоден, — рыжая вампирша не стала дожидаться ответа, не нужен ей был ответ, — знаете, герр Сплиттер, я не привыкла к такому обращению.

И к демонам она не привыкла. Никак не могла определиться со своим отношением к Мартину. Боялась его, обижалась, испытывала интерес, снова пугалась — то ли Мартина, то ли своих фантазий на его тему. Вроде этой, с превращением ее в чудовище. Замечание насчет холодности стоило бы как-нибудь прокомментировать, но Заноза был поглощен мыслями о Хольгере и дайнах, и не находил в себе достаточно вежливости, чтобы поддерживать разговор.

Тут он сообразил, что мисс дю Порслейн имела в виду и его тоже. Он же не ответил ни на одну из ее реплик. Не из холодности или высокомерия, но ей-то откуда знать? И к такому обращению она действительно не привыкла. Скорее, привыкла быть холодной сама.

Они прошли мимо гостеприимно распахнутых дверей казино, окунулись в сонную тишину жилой части таверны, и все, что оставалось, чтоб хоть как-то исправить впечатление о себе, это пожелать упырице хорошей ночи. Маловато пространства для маневра.

— А там играют? — мисс дю Порслейн оглянулась на площадку, — карты, рулетка? Хотела бы я провести время до рассвета с кем-нибудь повежливее, чем демоны.

Под демонами подразумевались они с Мартином оба. Заноза был вампиром, но выказал себя такой же бесчувственной ледышкой, стало быть, заслужил обвинение в демонизме.

— В казино вам понравится больше, чем в нашей компании, — он сделал приглашающий жест, — хотите, я представлю вас завсегдатаям?

— Была бы признательна.

Снова эти интонации. Ни тени признательности. Не знай он, что мисс дю Порслейн рада предложению, решил бы, будто она вменяет церемонию представления ему в обязанность. А Мартин — не эмпат. И Берана тоже. Им эта несчастная, мертвая красавица кажется высокомерной, чрезмерно требовательной стервой. Еще и бессердечной.

Она и правда любила свою дочку. Бывает такая любовь, что лучше б ее вообще не было.

А насколько сильно любит дочь Старый Лис Алахди?

— Вы всегда так рассеяны? — поинтересовалась мисс дю Порслейн, — или это мое невезение? Кстати, герр Сплиттер, а вы играете?

— Нет. Неинтересно. Слишком хорошая память. Мисс дю Порслейн, — Заноза обвел взглядом небольшой, полный людей зальчик, — ваше невезение закончилось. Здесь сегодня и чиновники из мэрии, и офицеры Гарнизона, и джентльмены из Замкового Квартала. Вы прекрасно проведете остаток ночи. При условии, что будете помнить о правилах.

— Никакой живой крови, — вампирша скривила губы, — разве о таком забудешь?

В голосе было недовольство, но только в голосе. Мисс дю Порслейн уже предвкушала игру, азарт, новые знакомства, флирт, восхищение и интерес мужчин. Чужое внимание нужно были ей так же, как ему. Это дайны убеждения, не принуждения. Только у мисс дю Порслейн они почти не работают.

А она об этом, кажется, не знает.

Пожелания приятного вечера и пригоршни фишек оказалось достаточно, чтобы мнение о нем изменилось к лучшему. Сильно к лучшему. С женщинами так бывает: оставляешь их с деньгами в мужской компании, и становишься близок к образу идеального джентльмена. Хорошо, что мисс дю Порслейн — не его женщина. И хорошо, что Эшива любой компании предпочтет его общество.

И надо, наверное, перестать дарить ей красные автомобили. Эшиве и другие цвета к лицу.

* * *

Мартина из апатии и исподволь копящегося недовольства всем вокруг, вывела, как ни странно Берана. Которая, пока Заноза провожал мисс дю Порслейн, вертелась по залу, помогая двум официанткам, а как только Заноза вернулся — тут же снова уселась к нему на колени. Несмотря на то, что стул мисс дю Порслейн был уже свободен.

Это было так забавно — на Занозу смотреть забавно. Он и в первый-то раз, когда Берана совершила свой маневр, сделал лицо «меня тут вообще нет, я эту дурочку не знаю», а уж во второй, оказавшийся еще более неожиданным, чуть не выпрыгнул из-под Бераны вместе со стулом.

Не понимает бедный упырь, как порядочная девушка может прилюдно усесться к парню на колени. И считать Берану непорядочной тоже не способен. Иначе б не стал с ней водиться. А еще он вроде бы не считает себя ее парнем.

Мартину от наблюдения за этими двоими немного полегчало. Как будто какую-то пробку из мозгов вынули. Думать стало получаться. Он закурил и поделился тем, что надумал:

— Меня напрягает то, что она осталась с ратуном. После всего. Или… — это была мысль, свалившаяся вдруг, сама, а не в результате раздумий, — меня напрягает то, что тебя ничего не напрягает?

— И то, и другое, — сказал Заноза.

С ним было удобно еще и поэтому: он мысли читал. Мартин запутывался в мыслях, а Заноза их распутывал, и обходилось без непоняток.

— Ты, правда, думаешь, что с ней все нормально?

— Он так не думает, — Берана помотала головой, положила Занозе пальцы на виски и заставила его тоже покачать головой туда-сюда, мол, нет, я так не думаю. — Он же детей не убивает. Маленьких девочек — тем более.

— Мисс дю Порслейн ничего не рассказала о родителях, — Заноза не возражал против манипуляций Бераны, он ее игнорировал, как если б она была котенком, забравшимся на руки и вздумавшим поиграть. — У нее не было семьи, кроме мужа. Овдовев, она осталась совсем одна. Хольгер стал спасением, дал ей то, в чем она нуждалась так сильно, что готова была даже с жизнью расстаться.

— Это что? — поинтересовался Мартин скептически. — Любовь, что ли?

— Защиту. Одинокая женщина в те времена, в которых живем мы с тобой, даже близко не представляет себе, что такое настоящее одиночество и настоящая беззащитность. Хольгер спас мисс дю Порслейн от мира, и от участи худшей, чем смерть. К тому же, он был другим. — Заноза нахмурился, вновь погружаясь в какие-то свои мысли, не отпускавшие его с того момента, как вампирша начала рассказывать свою историю, — Август Хольгер был другим, — произнес он медленно.

— Ты его не знал, ты гораздо младше.

— Особенности дайнов. Мисс дю Порслейн не научилась дайнам своего ратуна, освоила только зачатки, на большее она не способна, потому что не способна сочувствовать. А он научился ее дайнам, полученным при афате не от него, а от фей. Это были дайны принуждения. И они убили в Хольгере эмпата. Маятник качнулся, — Заноза сделал жест кистью, подразумевающий движение маятника. Но выглядело это так, словно он отсек что-то. — Обратная сторона эмпатии — бесчувственность. Возможно, жестокость. Хольгер, которого я видел в Алаатире — нелюдь, заслуживающий уничтожения. Никакие картины, как бы хороши они ни были, не оправдывают его существования. Но Хольгер, которого видела мисс дю Порслейн, был… таким же как я. Кто передо мной устоит?

Вопрос был риторическим. Но если б Мартин решил ответить, он сказал бы «никто». Потому что это правда. С дайнами или без.

— Ты можешь стать таким, как Хольгер? — не поняла Берана.

— Могу. Любой мертвяк может.

— Не называй себя мертвяком, — Мартин поморщился, — терпеть этого не могу. Мисс дю Порслейн оставалась с Хольгером, когда он уже изменился. Ты же не хочешь сказать, что он убил ее девочку, пока был таким же как ты?

— Я и детей помладше убивал, — Заноза пожал плечами. И пока ошеломленный Мартин искал, что сказать, а цвет лица Бераны менялся от кофейно-молочного к зеленовато-серому, продолжил: — Хольгер изменился, все правильно. Но это происходило постепенно. Незаметно. И мисс дю Порслейн так же незаметно привыкала к переменам. Для нее Хольгер оставался таким же, каким был в самом начале. Защитником. И учителем. И он ее правда защищал. А еще… ратуна нельзя не любить. Нельзя ему не верить. И нельзя от него уйти.

— Ты же ушел! Ты своего ратуна, вообще, убил.

К Беране именно в этот момент вернулся дар речи, и она не нашла ничего лучше, чем тут же им воспользоваться.

— Ты-ы убил своего создателя? — она уставилась на Занозу, потом медленно сползла с его колен и отошла на пару шагов: — ты убивал детей и убил своего создателя? Это же все равно, что убить отца!

— Еще я убил свою матушку, старшую сестру и двоих племянников, — сообщил упырь буднично, — не о том разговор, Берана. Мартин, я не оправдываю мисс дю Порслейн…

— Нет, ты ее как раз оправдываешь, — Мартин вздохнул. — И у тебя получается. Я не понимаю, что ты пытаешься объяснить, но я понимаю, что у тебя есть объяснения. Скажи просто: мне должно быть ее жалко? Или я должен решить, что она не злодейка, а невинная дура? Или есть еще какой-то вариант?

— Остановись на втором. И учитывай, что как защитника она теперь воспринимает тебя.

— Мне нужно как следует все обдумать! — заявила Берана.

Мартин с Занозой посмотрели на нее с одинаковым удивлением. Мартин не понимал, о чем думать Беране, какие у нее-то проблемы, но предпочел не спрашивать. Чтоб не спровоцировать на ответ. А Заноза хмыкнул:

— Ну, попробуй. Только начни с чего-нибудь несложного. Все-таки, восемнадцать лет без практики.

Глава 9

Вот чего простить не могу я Шекспиру:

мог бы обойтись без чумы и засады,

парень бы успел, а со свадебным пиром

справится и Смолл — тут таланта не надо.

Всякий норовит отравить и зарезать,

что за моду взяли, честное слово...

Я могу вам дисков с кином понарезать –

и давайте вместе попробуем снова?

Аше Гарридо

Этим вечером Занозы не было под дверями спальни. Там Хасана ждал только Мухтар. За две ночи пес усвоил, когда просыпается старший из хозяев, и решил, что с безудержной радостью встречать его у дверей — это интересно и увлекательно. Тем интересней и увлекательней, чем радость безудержней, а хозяин суровей. Хасан-то надеялся, что Заноза способен за световой день умотать песика настолько, что к ночи тот станет тихим, сонным и послушным. Но полуторагодовалый щенок и семнадцатилетний подросток, по всей видимости, друг друга стоили. Оба только бодрее становились.

И странно, что мелкий бритт не примчался на поднятый Мухтаром шум. С его-то любопытством.

— Я иду искать, — предупредил Хасан.

Чем хороша собака, так это тем, что с ней можно безошибочно выйти на Занозу, где б он ни был в этом огромном доме.

Мухтар устремился на второй этаж, к раздвижным дверям просторного зала. Целая анфилада этих пустых залов тянулась по южной стороне виллы. Затянутая цветами галерея и густые древесные кроны защищали окна от палящего солнца, но, конечно, на день щиты опускались и здесь. Так же, как во всем доме.

Хасан сразу, как переехали сюда, решил, что мебели в этих комнатах не будет. Отдал их Занозе. Под игрушки.

Тот топорщился и бухтел, что в игрушки не играет с десяти лет, и что дискриминация по возрастному признаку так же отвратительна, как любая другая, и что, вообще, он старше. А залы, тем временем, заполнялись стеллажами с комиксами и радиоуправляемыми модельками, на полу все больше места занимала железная дорога, вокруг которой постепенно рос настоящий, хоть и миниатюрный город, ну, и, конечно, повсюду были конструкторы «Лего». Как без них? По правде говоря, иногда они становились единственной возможностью предотвратить или смягчить... странности. Заноза всегда странный, но когда это начинает бросаться в глаза, его нужно переключать. С разрушений на созидание. И тут «Лего» незаменим.

Обычно.

Сейчас щиты на окнах были подняты. По анфиладе гуляли сквозняки. А пестрого и яркого лего-города, с колесящими по улицам крошечными автомобилями, со светящимися окнами домов, миганием светофоров, звездолетов и самолетов на окружающих город космодромах, железной дороги, поезда которой вот уже два года, как курсировали от самого западного зала к самому восточному строго по расписанию и почти без накладок — всего этого не было. Вместо привычной картины, где порядка была ровно столько, сколько нужно, чтобы жить и дышать, а беспорядка — не больше, чем в любом городке, который строится и развивается без остановки, ограниченный лишь фантазией архитектора, взгляду предстал хаос.

Разобрано было все. Кубики, провода, стеклышки, пластмассовые и металлические детали «Лего» и железной дороги, аккумуляторы, инструменты, Аллах знает что еще — все, что было городом, превратилось в хлам. Наверное, из этого хлама получилось бы снова собрать город. Такой же или другой. Но это не имело значения.

Заноза стоял в центре зала, сунув руки в карманы. Аккуратно причесанный, не накрашенный и без украшений. Он шикнул на Мухтара, который хотел вбежать в зал, и пес, неуверенно дернув хвостом, уселся на пороге.

— Добрый вечер, — Хасан вошел внутрь, направился к Занозе, стараясь не наступать на разбросанные повсюду детальки, аккуратно отпинывая с дороги те, не наступить на которые не получалось. — Развлекаешься?

— Двадцать девять тысяч четыреста шестьдесят восемь, — сказал Заноза. — И их будет столько, хоть как дели или складывай. Я могу выкинуть сколько-нибудь, потом пересчитаю, их останется меньше. Но все равно будет… столько, сколько останется. Это не изменить. Можно сломать пополам, или на любое количество частей. Их станет больше. Но все равно будет столько, сколько станет. Я не могу сделать так, чтобы десять стало четыре раза по три. Так не бывает. Или чтобы девять стало два раза по пять. Я могу свернуть мозги калькулятору, могу свести с ума компьютеры, и для них станет так. Но… станет именно так. И тогда не будет, чтобы девять стало три раза по три. Получается, что я ничего не могу.

— Ты можешь собрать… дом, — Хасан обвел залу взглядом, — это будет один дом. И ты можешь его собрать из любого количества деталек. Почти. Из какого захочешь.

— Их все равно будет двадцать девять тысяч четыреста шестьдесят восемь. Один дом, или десять, один город или сто. Я пробовал. И все разломал. Хоть вывернись, нельзя сделать так, чтоб эти двадцать девять тысяч поделились на восемнадцать и восемнадцать. Или на шестнадцать и две. Или на одну и одну. Scheiße, Хасан, — в голосе Занозы было неподдельное отчаяние, — почему так?! Я не хочу, чтобы так было!

Отчаяние вот-вот должно было смениться злостью.

Мухтар, сидящий в дверях, беспокойно заерзал, приподнялся и заскулил. Ему не нравилось происходящее. Хасану тоже.

Здравствуй, плохое время. Как же ты не к месту!

Гасить накатывающие на Занозу приступы ярости Хасан умел неплохо. Иногда для этого нужно было рыкнуть построже, иногда — занять внимание чем-нибудь интересным, вроде того же «Лего» или похода в кино, иногда — похвалить за дело. Мальчика всегда есть за что похвалить. Но это все годилось для хороших времен. А иногда случались плохие, и ни стратегии, ни тактики для этих периодов у Хасана выработано не было. Потому что, чтоб знать, как бороться, нужно понимать — с чем бороться. А понять не получалось. Заноза начинал злиться на то, что мир таков, какой есть. Его бесили законы природы, выводила из себя математика, он впадал в неистовство из-за того, что всему на свете есть объяснение, и все следствия имеют причину. Все то, на чем держалась его жизнь в хорошее время, становилось неприемлемым в плохое.

Эти периоды не затягивались надолго. Нужно было просто переждать. Не выпускать Занозу из дома, отключить ему Интернет, кормить людьми, предварительно накачанными успокаивающим — две-три ночи, и мальчик возвращался в свое обычное состояние. Оставался сумасшедшим, но сумасшедшим, стремящимся из хаоса в порядок, а не наоборот.

Две-три ночи… Если б только приступ начался хотя бы на сутки позже!

А сегодня встреча с Хартом Алахди, и Заноза нужен, чтобы поговорить со Старым Лисом. Потому что он умеет быть убедительным для всех, даже для венаторов. Вернуть Алахди дочку — проявление доброй воли, Лис оценит это, поймет правильно. Должен понять, судя по тому, что Хасан знал о нем. Но если девочку вернет Заноза, которому нельзя отказать, которого нельзя забыть, и которому невозможно причинить зло, вампиры надолго станут для Старого Лиса такими, как он.

Добрая воля, подкрепленная неодолимым обаянием гораздо лучше, чем просто добрая воля.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Хасан. — Мы с этой проблемой сталкиваемся не в первый раз, верно? И всегда успешно с ней справляемся. И в этот раз справимся.

Заноза смотрел на него, и понимания в глазах было не больше, чем у Мухтара. Он слышал интонации. Он прекрасно знал, что решения нет, выхода нет, и никогда не будет. Но привык верить Хасану больше, чем себе. Потому и не понимал ни слова. Хасан говорил о невозможном, но ведь Хасан всегда прав. Слишком сложное противоречие для разума, вошедшего в плохую фазу.

Это не педагогика, это уже точно манипуляции. Но так есть шанс еще ненадолго удержать Занозу на поверхности.

— Сначала ты поможешь мне с Алахди. Я без тебя не справлюсь, — наверняка, не справится. Тут все правда от слова до слова. — А потом я помогу тебе с математикой. Договорились?

Заноза медленно кивнул.

— Тогда идем, — Хасан показал на дверь, — пора завтракать, забирать мисс Хамфри и ехать на встречу. Только аккуратней, не сломай тут ничего. Игрушки тебе еще пригодятся.

— Почему ты за рулем? — спросил Заноза, когда понял, что Хасан не собирается отдавать ему ключи.

— Потому что это моя машина.

— Можно поехать на…

— Нет. Садись.

Машин, считавшихся собственностью Хасана, в гараже «Февральской Луны» было штук пять. Или шесть. Он не успевал следить за тем, что покупает его неугомонный бритт, просто принимал к сведению сообщение об очередном обновлении, и предполагал, что броские, преимущественно спортивные автомобили Заноза приобретал для себя. А нормальные машины, вероятнее всего, были куплены для него.

Ни разу не ошибся. Хотя всем другим автомобилям предпочитал старый армейский джип, купленный еще в Англии.

Сегодня поехали на «форде», темно-синем, консервативном, скучном. Себе Заноза не купил бы такой никогда.

Ничего консервативного. Тем более, ничего скучного. Надо признать, что он всем сердцем влюбился в подаренный Хасаном «Бентли», и ездил на нем всегда, когда перелезал из плаща, браслетов и сережек в костюм джентльмена, но кто скажет, что «Бентли» не броская машина, согрешит против правды.

Сначала в «Турецкую крепость», за мисс Хамфри, потом — в Редондо-бич, а потом — в океан. Встречу с Алахди назначили в открытом море. Там негде затаиться снайпером, нечего минировать, нельзя устроить засаду. И можно не бояться лишних глаз и ушей.

— Я бы мог довезти нас до «Крепости» в десять раз быстрее, — пробурчал Заноза куда-то в поднятый воротник плаща, — кто тебе сказал, что нужно соблюдать правила? Правила соблюдают те, кто не умеет водить! Их придумывали для тупиц, не способных понять, как ездить, чтоб ни в кого не воткнуться.

— Когда ты за рулем, ты хотя бы молчишь, — признал Хасан.

Но пускать Занозу за руль сегодня было нельзя. Его пока вообще из дома выпускать нельзя. Плохое время. Мир слишком упорядочен, и Заноза ищет любые способы сделать его чуть более хаотичным. Или не чуть. Чем больше хаоса, тем лучше. Куда ему за руль? Он в нормальном-то состоянии водит так, как будто готов жизнь положить на умножение энтропии.

— Буду говорить!

— Говори. Только пристегнись.

— Не буду пристегиваться!

— Хорошо. Но если вылетишь через лобовое стекло и изрежешь плащ осколками, новый я тебе не куплю.

С полминуты Заноза мрачно и тяжело молчал. Потом щелкнул замком ремня безопасности. Значит, пока есть вещи, которые ему жалко ломать и портить. Хорошо. Не пристегнулся бы, пришлось бы ехать обратно домой и оставлять мальчика на Франсуа. Потому что когда ему даже плаща не жалко, это уже близко к полной невменяемости, а невменяемый, Заноза неуправляем.

— Я думал, дайны убеждения лучше, чем дайны принуждения. Они же зависят от понимания, от эмпатии, — Заноза достал сигареты, начал вертеть пачку в руках, — когда ты чувствуешь то же, что и собеседник, ты ведь не сделаешь ему ничего плохого, да? Я думал, они меня любят, и я их люблю, и это хорошо. А получается, что так гораздо хуже. Они меня любят, а я их использую. Madre, Хасан, я их люблю и использую, вот в чем самый трындец. Дайны принуждения обрубают умение любить. Ты используешь не людей, а инструменты. Ко всем относишься, как к инструментам. Это честно. И стоит начать, стоит только попробовать приказы вместо убеждения, как любви не остается. Ни к кому. Как будто все дерьмо, которое маскировалось под любовь, становится… тем, что есть. Я думаю, если умеешь любить по-настоящему, то выучить дайны принуждения не получится. Но я думаю еще, что те, кто пользуется дайнами убеждения, по-настоящему не любят.

— Правда? — Хасан покосился на него, — ты же без этих дайнов вообще не живешь.

— Я вообще не живу.

Снова тишина. Потом щелкнула зажигалка. Салон заполнил крепкий табачный запах, и Заноза приоткрыл окно.

— Нет, — сказал он, после нескольких медленных затяжек. — Неправда. Я не смогу выучить дайны принуждения.

Хасан кивнул.

— А Эшива смогла, — добавил он.

Заноза тихо зашипел. Возразить ему было нечего. Он сам только что предположил, что эти дайны недоступны тем, кто умеет любить. Но они оказались доступны Эшиве. Мышление у мальчика, когда он в таком состоянии, прямое, как шпала и такое же тяжелое. Зато основательное.

— Но я могу убить, — сообщил Заноза неожиданно.

— Дайнами убеждения?

— Да.

— Это невозможно.

— Я могу. Я не докажу, что смерть это хорошо, но я могу доказать, что опасное неопасно.

— Я как-то предложил одному недоумку сыграть в «русскую рулетку» с пистолетом. И он вышиб себе мозги, — Хасан ухмыльнулся, когда Заноза от удивления промахнулся сигаретой мимо щели окна. Не так-то просто произвести впечатление на этого самоуверенного засранца. — Не в дайнах дело, мальчик мой, у меня дайнов убеждения нет, а получилось же. Если ты убьешь того, кого очаровал, убьешь того, кого будешь любить так же, как он любит тебя, значит, ты действительно будешь желать ему смерти. По-настоящему. А в таком случае, почему не убить?

Кому-то суждено умереть от их руки, кому-то — нет. Кто-то заслуживает смерти, кто-то не заслуживает. Заноза убивает тех, кто должен умереть, тех, о ком он думает, что они должны умереть. Сейчас, в этом состоянии, он верит в Аллаха и в то, что все упорядочено, неизменно и управляется даже в мелочах. Его это бесит, поэтому усугублять не стоит. Но когда все снова станет хорошо, Заноза этот разговор вспомнит. И услышит уже по-другому.

Незачем ему думать плохо о своих дайнах. Не потому даже, что они полезны. Просто вся его суть — убеждение, чары и пистолеты. Они не плохи, и не хороши, они просто есть, и это и есть Заноза. Плохо думать о дайнах означает для него — плохо думать о себе. Без убеждения и чар останутся только пистолеты. А это никуда не годится.

Была вероятность застать Соню уже без чувств, в мертвой спячке от полного упадка сил. Еще была вероятность застать ее невменяемой от голода. В обоих случаях хватило бы пинты крови, чтобы привести девочку в себя, и в обоих случаях это значило бы, что чудеса закончились, и Соня Хамфри стала обычным вампиром. Хасан вообще в чудеса не верил, и консервированную кровь для дочки Алахди держали в холодильнике «Крепости» с прошлой ночи. Заноза в чудеса верил безоговорочно, но только в хорошее время, а сейчас время было плохим и становилось все хуже. Войдя вслед за Хасаном в комнату мисс Хамфри, и обнаружив, что девочка смотрит кино с ноутбука, а не лежит без сил, и не кидается на все, что двигается, он хмыкнул:

— Как так?

— Да вот так, — сказал Хасан, — не все сосчитано.

— Что? — Соня Хамфри улыбнулась им обоим, а потом одному Занозе: — что не сосчитано? Мы едем к папе?

— Да, — Хасан кивнул. — Готова?

Что бы Заноза ни думал об идее вернуть Соню отцу, делиться своим мнением с ней самой он не стал. Вместо этого подошел к ней, заглянул в ноутбук.

— Нравится?

— Очень! — Соня посмотрела снизу-вверх, — я не знала, что их так много. Сложно было собрать? У меня теперь будет время, чтобы посмотреть все фильмы в мире, но надо знать, где искать.

— Все не надо, — Заноза был серьезен, — надо хорошие. Можешь ноут себе забрать. Там только фильмотека, — он обернулся к Хасану, — можно терять, можно дарить, можно начинить взрывчаткой и где-нибудь оставить.

Хорошо, что Соня была то ли зачарована, то ли слишком молода. Она слова о взрывчатке всерьез не восприняла. А Хасан чуть не запретил Занозе дарить ей ноутбук. Пришлось напомнить себе, что в хорошее время мальчик не станет возить в машине и тем более оставлять в «Крепости» ничего взрывоопасного, а заминировать компьютер сейчас он не успел бы.

Интересно, как долго Алахди позволит дочери держать у себя ноутбук, подаренный вампиром? Минут пять? Или и того меньше? Девчонка рада подарку, вон как благодарит, тем сильнее она огорчится, когда отец его отберет. Заноза ведь и сам это понимает. Правда, вряд ли он сейчас об этом думает. Психологическая диверсия: вампиры хорошо, а Старый Лис — плохо, это в его стиле, но поступать так с Соней он не станет. Девочка ему нравится.

Насколько было бы проще, если бы ему всегда нравились хорошие, тихие девочки.

На этом месте следовало задуматься о том, что Соня Хамфри как-то умудрилась оказаться среди молодежи, из которой набирали жертв для Хольгера. А хорошим, тихим девочкам в таких компаниях делать нечего. К тому же, неполная семья, мать, тяжело переживающая разрыв с отцом, разочарование в обоих родителях — нет, Соня тоже не подарок. Но она в любом случае была лучше Мисато и лучше Эшивы. Хуже просто трудно что-то придумать.

— Младше меня на девяносто семь лет, — сообщил Заноза по-турецки, — забудь об этом.

— Старше тебя на два года, — возразил Хасан.

Получил в ответ пренебрежительное пфыканье, как всегда, когда речь заходила о возрасте, и на этом дискуссия закончилась.

Пока ехали до Редондо-бич эти двое говорили о фильмах. Как будто у Занозы все было в порядке с головой, как будто они с Соней, вообще, отправились на свидание. Такси вот поймали и едут куда-нибудь… в кино. Правда, в такси пассажир на штурманское место не садится. И не вертится на протяжении всей поездки, стараясь посмотреть сразу во все окна. Со стороны водителя — по привычке, со своей — потому что водителю не доверяет, а в заднее — потому что на заднем сиденье едет девушка, с которой надо без умолку трындеть. Кино-кино-кино. Насколько Хасан любил книги, настолько Заноза любил кинематограф. А мисс Хамфри, увидевшая коллекцию из примерно тысячи фильмов и не отрываясь смотревшая их последние часов двадцать, оказалась под таким впечатлением, что Заноза счел ее единомышленницей. Неофиткой. И теперь с энтузиазмом просвещал.

— Почему они по алфавиту? — спрашивала Соня. — Почему не по годам?

— Потому что люди не меняются. Проблемы одни и те же. И сто лет назад так было, и через сто лет так будет.

— Они поэтому такие грустные?

— Какие же они грустные? Они честные. Правда, почти все с хэппи-эндом.

— А комедии ты не любишь?

Заноза хмыкнул.

— Они не смешные, — сказал он после короткого раздумья. — Большинство из них. В реальности то, над чем там смеются, или грустно или противно. Нет, не люблю.

Афат Соне дал один из най Хольгера. С его кровью она могла получить дайны убеждения, или хотя бы эмпатию. И если получила, значит, чувствовала, что все делает правильно, говорит то, что нужно, задает верные вопросы. А если нет, значит, ее интерес к тому, что интересно Занозе — просто совпадение. Хорошее совпадение. Соня — доказательство того, что чудеса возможны. А ее вопросы отвлекают мальчика от мыслей о том, что все взвешено, отмерено и предрешено. Может, он, вообще об этом забудет? На все воля Аллаха и Аллах велик, так почему бы Ему не сделать так, чтоб Заноза не думал о том, что на все Его воля?

Только на пирсе Соня заинтересовалась тем, что должно было бы ее волновать с самого начала: где и как она встретится с отцом. Это не был эффект дайнов Занозы, это была усталость и нежелание думать о своей судьбе. Страх сменился отчаянием, отчаяние — доверием, потом к доверию присовокупилась надежда, но лишь перспектива посмотреть все хорошие фильмы, сколько их есть, заставила мисс Хамфри, наконец, задуматься о будущем. Хотя бы о ближайшем.

А еще катер. «Кречет» был крошечным, места на нем хватало для четверых бойцов в полном вооружении и одного пулемета, но глаза мисс Хамфри вспыхнули так, будто ей предстояло прокатиться на сорокаметровой громадине с десятью каютами, салоном и кинозалом.

— Мы пойдем морем? Далеко? Отец нас ждет на побережье?

— В океане, — ответил Хасан. — Заноза, ты поведешь.

Пришвартовать друг к другу два небольших суденышка при такой малой волне не сложно, но Заноза с этой задачей справится лучше. И вроде бы он в порядке, благослови Аллах болтушку-Соню.

А она, едва устроившись на корме, тут же бомбардировала их обоих вопросами, часто ли они ходят в море, любят ли серфинг, кому принадлежит «Кречет», и есть ли яхта или катер у ее отца. Проще было сказать, чего у командира венаторов нет, чем, что у него есть. Но Соня спрашивала про личную собственность.

У Старого Лиса было суденышко, такое же маленькое, как «Кречет». Называлось оно «Удача». И известно это стало буквально вчера утром, когда договаривались о месте и времени встречи. Неизвестно, любит ли Алахди море, но если любит дочь, то у Сони будет возможность ходить на «Удаче» столько, сколько захочется.

Потом заработал двигатель, «Кречет» отошел от пирса, направляясь в открытый океан, и Соня притихла, глядя вперед, вдыхая холодный ветер. Дышать она уже не разучится. Но это хорошо, раз ей предстоит обитать среди живых.

Заноза тоже помалкивал. Он, впрочем, вообще всегда молчал за рулем. Ездить по городу так, как он, и никого не убить — занятие требующее сосредоточения. Ночью в океане, даже неподалеку от берега, вероятность аварии куда меньше, чем на переполненном фривее, но пусть лучше молчит, чем отвлекается на Соню. Начнет вертеться, как вертелся в машине, и они точно не разминутся с каким-нибудь бакеном.

Стояночные огни «Удачи» показались впереди только через час. Заноза не спешил. Он был в порядке, хотя бы потому что «Кречет» вышел из гавани, а не взорвался там, захватив с собой столько катеров и яхт, сколько смог бы зацепить, но не спешил. В обычное время «Кречет» пролетел бы эти сорок километров за полчаса. А Заноза не преминул бы уточнить, что прошли они не сорок километров, а двадцать одну морскую милю.

Он точно в порядке?

Хасан воздержался от вопросов. Не сейчас, когда чужое судно так близко, Алахди стоит у борта, и Занозе нужно поговорить с ним, поймать швартовы, перебросить на «Удачу» трап и переправить туда девочку.

Соня уже вскочила на ноги, замахала рукой. Алахди помахал в ответ. Он был один. В одиночку прибыл на встречу с двумя вампирами. Вряд ли это смелость — человек, способный поступить так просто потому, что не боится, никогда не получил бы прозвища Старый Лис. И венаторами бы не командовал. Значит, это знание. Алахди знал, с кем встретится. Знал, чего от них ждать. Интересно, то, что он поверил в их честность, это хорошая репутация или плохая?

Он был с автоматом, который перебросил за спину, только когда увидел дочь. Что там рассказывала Соня? Что он изучает Коран? Оно и видно. Что ж, девочка задаст отцу много вопросов. И ему придется отвечать. Или врать. Хотя… что можно соврать в его-то положении?

— Мисс Хамфри — доказательство того, что чудеса случаются, — произнес Заноза мягко. — Правда ведь, Хасан?

— Похоже на то.

«Кречет» встал борт о борт с «Удачей». Волны синхронно покачивали оба катера, значит, можно обойтись и без трапа, просто перешагнуть с палубы на палубу.

— А Старый Лис ее убьет. И чудес не останется.

Хасан чуть не поверил этой мягкости. Однако гласные звучали слишком коротко. А обычно Заноза тянул их. Едва-едва, почти незаметно.

— Ну-ка, посмотри на меня…

— Что? — синие глаза сверкнули. Не в поэтическом смысле, не в образном. Сверкнули по-настоящему, как если б были подсвечены изнутри. — По-твоему, я не прав?

Hayvan — вот кто это был. Он говорил голосом Занозы, но не смог скопировать произношение. Не смог обмануть. Понял ли, что не смог?

Хасан не стал выяснять, потому что hayvan уже вставал из кресла, и счет пошел на доли секунды — ровно столько оставалось жить Алахди. Хасан пережег кровь, чтоб стать быстрее. Чтобы стать сильнее. Много крови…

Иначе нельзя.

Он поймал тварь за плечо, развернул так, чтоб распахнулся как всегда расстегнутый плащ. И всадил нож между ребер. В сердце. Движение, отработанное несчитанными повторениями, доведенное до совершенства.

Никогда не думал, что сделает это с Занозой.

Иначе нельзя. Просто нет времени.

Заноза свалился обратно в кресло. Выглядел он… да как обычно. Живым-то никогда и не казался. Посмотреть со стороны — все в порядке. А рукоять ножа скрыта полами плаща.

Может быть, hayvan уйдет, лишившись добычи?

Может быть. Раньше он уходил, когда получал хотя бы одну смерть. Но раньше Хасан и не пытался его останавливать.

Все потом. А сейчас — Алахди и его дочь.

Соня ждала, стоя у борта. Не спешила перебраться на «Удачу».

— Я сказала, что сначала попрощаюсь, — она улыбнулась, прижимая к себе рюкзак с ноутбуком. — Заноза говорил, что вампиров ни обнимать, ни целовать нельзя. Ну… ладно, я не буду. Но считайте, что я это сделала. Заноза! — крикнула она, улыбаясь, — я тебя мысленно целую, вот! Спасибо!

— Его вежливость закончилась на берегу, — сказал Хасан.

— Он очень вежливый, но если отвлечется от штурвала, лодки столкнутся, а мы все свалимся в воду. — Соня забросила рюкзак за спину. — Спасибо, правда. Я надеюсь, мы еще когда-нибудь увидимся.

— Мистер Намик-Карасар, — Алахди видел, что Хасан вооружен, но так и оставил автомат висеть за спиной, — я обязан спросить, есть ли какие-то условия.

— Нет, мистер Алахди. Мы не воюем с детьми.

Старый Лис подал дочери руку, рывком втянул ее на палубу, придержал за плечи. То ли обнял, то ли просто хотел убедиться, что она настоящая и стоит рядом.

— Возможно, у меня был выбор, — сказал он. — Возможно, нам тоже не стоило воевать с детьми. Ваши дети… не слишком отличаются от наших.

Вот почему этот разговор должен был вести Заноза. Чтобы Алахди понял, насколько невелика разница. Но место Занозы занял hayvan, и теперь остается полагаться на Соню. Какое-то время Старый Лис будет помнить о том, что вампиры и люди похожи больше, чем думают венаторы.

Будет помнить, пока не столкнется с необходимостью убить собственную дочь.

Если бы с ним говорил Заноза, то даже смерть Сони уже ничего не изменила бы. Что ж, значит, не судьба. И пусть Аллах хранит эту девочку.

* * *

Раньше hayvan получал жертву и уходил. Или правильнее будет сказать — успокаивался. Возвращался на свое место и ждал повода потребовать новой жертвы. Обычно поводом становился огонь — пламя выманивало зверя чаще всего. Еще hayvan мог появиться там, где было слишком много насекомых. Ну, и порой, редко — на памяти Хасана всего дважды — он появлялся, когда Заноза слишком сильно злился, что чего-то не понимает.

Если называть вещи своими именами, не беспокоясь ни о чьем самолюбии, то поводом для появления твари был страх. Страх перед огнем — дело обычное. Страх перед насекомыми — тоже. Страх перед собственной неспособностью понять — вот это уже только занозовское. Может, существовали еще вампиры или люди с так же странно повернутыми мозгами, но встречать их не доводилось. И не надо. Одного предостаточно.

А сегодня hayvan вышел потому, что Заноза слишком хорошо понял все, во что не верил. Осознал неизменность и незыблемость вселенной, которая не неизменна, и, конечно, не незыблема. Может быть так, что он и раньше выходил в плохое время? Просто никто его не замечал. Время на то и плохое, что Заноза ломал все ломающееся, начиная со своих игрушек и заканчивая чужими нервами. Он бы и убивал, если б было кого, но Хасан удерживал его дома, подальше от Слуг, поближе к мастерской, где всегда было что разобрать, сломать или испортить. Никаких жертв для твари, но и никакого контроля. Hayvan мог приходить, беситься, и убираться, так и не дождавшись пищи. А сегодня все пошло не так, обычное течение событий, когда безумие развивалось, достигало кульминации и уходило, оказалось нарушено. Казалось, что Соня удержала Занозу на краю. Но тем болезненнее оказалось падение.

Значит, вмешиваться нельзя? Все должно идти как всегда: запертые двери, сломанные игрушки, консервированная кровь и ожидание?

Когда огни уходящей к берегу «Удачи» потерялись на фоне электрического зарева, Хасан вытащил из сердца Занозы нож. Он ожидал вспышки синего света в глазах и был готов к бою. Знал, что победит, но от одной мысли о том, что hayvan не убрался, и что придется дать ему жертву или неизвестно сколько держать Занозу в мертвом параличе, становилось тошно.

— Scheiße! — Заноза мотнул головой, потер ладонью ребра, и разразился многоязычной тирадой, делавшей честь его начитанности, но не делавшей чести воспитанию.

Хасан никогда не слышал, чтобы hayvan матерился. Он, правда, до сегодняшней ночи не слышал, чтобы тот, вообще, говорил, но на сей раз, с гласными все было в порядке. И с фантазией. И хорошо, что свою диатрибу Заноза обращал к самому себе, а то пришлось бы дать ему в лоб в воспитательных целях. Чтоб помнил, кто тут старший, и о ком нельзя говорить… ну вот эти слова точно нельзя. Да и большинство других нежелательно.

— Что у тебя с головой, мальчик? — Хасан дождался, пока поток ругательств иссякнет. — Сколько по последним данным дважды два?

— Рыба-попугай… — Заноза вытащил из кармана сигареты. — Или танцы сытых зомби на лужайке. Некоторые думают, что четыре, но это частный случай, чувак. Слушай, — он замер с открытой пачкой в руках, — мертвый паралич помогает от психоза? Получается так?

Психоз — звучало слишком мягко. Но Заноза лучше разбирается в медицинских терминах.

— Помогает домашний арест, консервы и никакого Интернета, — сказал Хасан. — Методы жестокие, но действенные и проверенные временем. Мы, в «Февральской Луне», против не опробованных, новомодных штучек. На крайний случай всегда есть лоботомия.

— Уж лучше лоботомия, чем без Интернета, — Заноза, жмурясь, прикурил. — Или не лучше? Думаешь, после лоботомии я буду тебя слушаться? Я тебя и так слушаюсь, поэтому не поможет. Даже не думай.

О, да. Они слушались. Оба. И Заноза, и Мухтар. Удивительно, как пес еще не научился делать так, чтобы все выходило по его? Заноза, впрочем, тоже не умел этого с самого начала. Мухтару, наверное, просто недостает практики.

Глава 10

Она давно не мечтает раскрыть все тайны.

Она не хочет быть доброй.

Она хочет быть честней.

Марина Макина

Берана, кажется, решила, что общий упырь — это сближает. Раньше она держалась от Мартина подальше, как многие, кто знал, что он демон, и дружен с Калиммой. Чтобы держаться подальше упомянутым многим хватало второго пункта. Демонов на Тарвуде не боялись — не особо в них верили, — а княгини опасались. Но Берана была из тех, кто верит в демонов. На Калимму ей было наплевать. Однако, начав встречаться с Занозой — или как назвать их странные отношения? — она волей-неволей, стала чаще видеться с Мартином, разговаривать с ним (не разговаривать она не могла), а иногда даже спорить. И вот, пожалуйста, теперь явилась в «СиД». С таким видом, будто узнала нечто судьбоносное, и лопнет, если немедленно об этом не расскажет.

С Лэа Берана поздоровалась так вежливо и мило, что любой бы понял: приветствие заготовлено заранее. Значит, готовилась к визиту, не исключено даже, что репетировала, кому что скажет, и как объяснит, зачем пришла. Но лучше б она не готовилась, лучше бы действовала экспромтом, потому что Лэа неизвестно откуда взявшуюся вежливость восприняла с удивлением и недоверием. А следующей репликой Бераны была просьба к Мартину, поговорить наедине. И загадочная ремарка, что это касается Занозы. После чего, конечно, про любой тет-а-тет можно было забыть. У Лэа и на Мартина, и на Занозу были исключительные права, и ничего, касавшееся их, нельзя было обсуждать без ее участия.

Мартин обычно против этого не возражал. Его самого обсуждать было некому и незачем, а Занозу с его загадками Лэа понимала очень неплохо и могла объяснить многое, чему Мартин объяснений не находил. Про Берану, например. Именно Лэа предположила, что Заноза Берану своей девушкой вовсе не считает. А возится с ней из тех же соображений, из которых подобрал на болоте бешеную собаку. То есть, исключительно по доброте душевной.

Что-то это да говорило об отношении Лэа к Беране. Но мысль все равно была дельной. Походила на правду.

Узнав, что поговорить без свидетелей не получится, Берана заколебалась. И это выглядело еще более подозрительно. Чтобы не усложнить ситуацию до полной неразрешимости, Мартин позвал гостью в кабинет, сказал, что у него от Лэа нет никаких секретов, и у Занозы тоже, поэтому если дело Бераны касается Занозы или его, то оно касается и Лэа. Это было не совсем так — дела Бераны и Занозы точно никого не касались, кроме них двоих. Но для Лэа-то никакой Бераны не существовало, для нее существовал только Заноза, и что-то там рядом с ним — собаки, женщины, мельница, кровь — что-то несущественное. В общем, иногда лучше сделать, как хотят, чем объяснить, почему нет.

Вот Мартин и сделал.

И тут же об этом пожалел, потому что Берана, едва усевшись в клиентское кресло, тут же выпалила:

— Он меня поцеловал! Опять!

Лэа фыркнула. Мартин… пожалел себя. Он кашлянул, похмыкал, понадеялся, что вид у него не такой идиотский как самоощущение, и сказал:

— А это какое-то особенное событие? Если опять, значит, поцелуй не первый. Или что ты имеешь в виду? Он тебя снова укусил?

— Да нет же! — Берана хлопнула ладонями по коленкам. — Нет, он же обещал, что не будет. Поцеловал! Просто поцеловал! — она примолкла и совсем другим тоном, мечтательным и задумчивым сообщила: — но, это было бы особенным событием, даже если б не случалось только в полнолуние.

Лэа фыркнула снова.

Берана вцепилась ногтями в колени и сжала губы.

— Чего ты от меня-то хочешь? — спросил Мартин. — Поздравлять вас, по-моему, не с чем. Полнолуние бывает раз в месяц.

— Я хочу знать, это нормально для вампира или нет? Заноза меня целует только для того, чтобы дать свою кровь. А кровь дает только для того, чтобы я могла защищаться от других вампиров. Их на Тарвуде целых два… две. И одна за мной охотилась в Порту, Заноза сам видел, а вторая — мисс дю Порслейн, она, вообще, больная какая-то. А кровь действует от луны до луны. Сеньор Мартин, разве вампиры не хотят целовать девушек чаще, чем раз в месяц и не только по делу?

Слегка ошеломленный вываленной на него информацией, где кровь и луна были вперемешку с поцелуями, Мартин признался, что понятия не имеет, чего вампиры хотят от девушек. И хотят ли, чего-нибудь, вообще. Они же мертвые. У них все не так, как у живых. Говорить о Занозе «мертвый» не хотелось, но сейчас это было единственное объяснение, которое могла принять Берана.

— Погодите, вы оба! — вмешалась Лэа. — Я что-то не поняла. Два вампира на Тарвуде? Кроме Занозы? Почему я ничего об этом не знаю?

— Одну привел Заноза, ей нужно убежище. А про вторую, из Порта, я сам впервые слышу. Но раз Заноза про нее не говорил, значит, она не опасна.

— Она опасна! — Берана тряхнула своими дредами, — поэтому он мне кровь и дал.

— Вы с ума посходили, что ли? — Лэа встала из-за стола. — Заполонили остров упырями! Да они сожрут всех живых еще до Нового года!

— Мисс дю Порслейн никого не…

— Про нее даже эта дурочка говорит, что она больная! Мартин… — Лэа сделала паузу, чтобы до Мартина лучше дошло, — вампиры — не люди. Вампиры — людоеды. Невменяемые, голодные, неуязвимые мертвяки. И вы притащили на остров сразу двоих! И про одну, к тому же, даже не знаете, кто она и где! Как ее теперь искать? И где вторая? Делай, что хочешь, но чтоб ее к ночи не было на Тарвуде! Хватит с нас одного Занозы.

— Как раз Занозе она и нужна. У нее есть какая-то важная информация.

— Ну, так пусть зачарует ее и допросит!

Берана сейчас была лишней. И она сама это понимала. Сидела в своем кресле, сцепив пальцы в замок, переводила взгляд с Мартина на Лэа, и старалась быть как можно незаметней. Но не уходила. Скорее всего, именно потому, что не хотела привлекать внимания.

— Я разрешил Занозе привести мисс дю Порслейн на Тарвуд, — сказал Мартин, — я разрешил ей остаться. И она останется. Никого не убьет, даже живой крови пить не будет. Мы с ней все это обсудили и обо всем договорились.

— Почему ты разрешаешь тащить на остров вампиров, не спросив меня?!

Ох, вот сейчас Берана стала совсем лишней. Вообще.

— А почему я должен тебя спрашивать? — уточнил Мартин мягко.

Он вспомнил, как Заноза позвонил ему. Как спросил про мисс дю Порслейн, как говорил с ним. И о чем шла речь.

«Мне нужно разрешение притащить на твой остров неадекватную хищную тварь».

Его остров. Вот в чем правда. И он всегда это знал, только не знал, что знает.

Его остров, его люди, его право решать.

— Потому что вампиры — это пандемия, — Лэа тоже заговорила спокойней. Но злилась она, кажется, все сильней. — Люди начнут умирать, а мы и не заметим. А потом будет уже поздно. Им не нужно сохранять на острове пищевую базу, в их распоряжении весь Порт и все хаосшипы. К зиме мы останемся в окружении вампирской стаи. Тарвуда не будет, а они захватят корабли и расползутся по всем мирам. Ты относишься к ним, как к людям, Мартин. Ты ни черта про них не знаешь. Поэтому тебе надо было спросить у меня. И про своего любимого Занозу тоже! Он — такой же мертвец. Хорошенький мальчик, такой, блин, рыцарь. А что ты скажешь, когда он тебя сожрет живьем? Они мертвые, им все равно кого убивать, они ничего, кроме голода не чувствуют. Поэтому их не должно быть. Заноза пусть будет, но больше — никого.

— Что, вообще все равно? — вдруг подала голос Берана. — Занозе тоже? Хоть сеньора Мартина...

— Хоть тебя, хоть мать родную! — Лэа досадливо скривила губы, — ты видела вампиршу в Порту?

— Нет.

— Знаешь, где ее искать?

— Нет. Она, наверное, уже улетела. Иначе все равно пошли бы разговоры. И трупов стало бы больше.

— Вампиров стало бы больше. Вампиров. Пофиг мне на трупы, пусть хоть всех там, в Порту, перебьют. Но если они, мертвые, припрутся в город, мы уже не отобьемся. Так что узнай про эту вампиршу все, что можно. Ты же дружишь с портовыми. Вот и выясни, здесь она или свалила с Тарвуда.

— Сеньор Мартин? — Берана взглянула на него, — я могу ее поискать, мне это не трудно. Надо?

Интересно, это она специально, или правда не понимает, что бесит Лэа еще сильнее? Про любую другую женщину ясно было бы, что специально, но от Бераны всего можно ждать.

— Поищи, — разрешил Мартин. — Только днем. А сейчас домой иди. Думаю, про Занозу ты все, что хотела, узнала.

— И даже больше, — Берана встала, торопливо изобразила поклон: — до свидания, сеньор Мартин, сеньора Лэа.

И исчезла, не дожидаясь ответа.

— Так вот, по поводу Тарвуда, — Мартин проследил, как за Бераной закрылась дверь, — и вампиров, и всех других людей и нелюдей, которым понадобится убежище или место для жизни. Если мне нужно будет посоветоваться с тобой, я посоветуюсь. Если нет, извини, я решу сам. И насчет мисс дю Порслейн я решил.

— Заноза решил. А тебе задурил голову, чтоб ты вообразил, будто от тебя что-то зависит. Он хочет стать для тебя важнее, чем я, и успешно над этим работает. Ну, удачи вам обоим, — Лэа упала обратно в свое кресло, крутанулась так, чтоб оказаться к Мартину спиной. — Ты дурак, а он этим пользуется.

И вот что с ней делать? И при чем тут вампиры? Да ни при чем, оказывается. Просто ревность.

— Лэа, — Мартин старался не выпустить улыбку в голос, но у него не очень получилось, — никто и никогда не будет для меня важнее, чем ты. Даже самые коварные и хитрые упыри, мечтающие захватить Тарвуд и всю вселенную.

— Тогда выкинь вампиршу с острова! — велела Лэа стене или акварельному пейзажу, на который смотрела.

— А вампирша к тому, что я тебя люблю, не имеет никакого отношения. Это дела Занозы, пусть он сам их и решает. Если мисс дю Порслейн нарушит правила, я ее убью. Договорились?

— Ладно, — Лэа развернулась обратно. — Но если не вампиршу с острова, то в ресторан в Москву, и погулять. Прямо сейчас. И переоденься во что-нибудь приличное.

Отношение к людям или отношение к их отношениям? Что именно делало характер Лэа таким… сложным? Действительно ли она считала, что все вокруг либо тупицы, либо злоумышленники? Или она думала, что люди становятся такими только когда у них завязываются связи с другими людьми? И тогда один превращается в безмозглую жертву, а второй — в подлеца? Сама она утверждала, что не считает нужным лицемерить, и говорит вслух то, что все остальные молча думают. Объяснить ей, что не все, и не про всех думают плохо, Мартин так и не смог. Лэа не верила в это. Возможно, потому, что сама думала — именно про всех. И про всех — ничего хорошего. Однако, со свойственным ей очаровательным эгоизмом, она не распространяла дурное мнение на себя. И на свои отношения.

Лэа была хорошей — это правда. И ее любовь была настоящей — это тоже правда. И Мартин любил ее по-настоящему, ведь не могла же Лэа быть жертвой. И это тоже — правда. Самая важная правда.

До остальных людей и мнения Лэа о них, Мартину обычно не было дела. Правда, теперь под общую гребенку попал Заноза. Но попал ли? Или это просто ревность? А если ревность, то опять-таки, к кому? Лэа ревнует Мартина к Занозе? Или Тарвуд к Мартину?

Хотя, упырю в любом случае досталось.

А всем, кто удивлялся — вслух — тому, что Мартин любит жену, потакает ей, прощает ее выходки, терпит даже то, что у нее есть другой мужчина, он мог сказать одно: Лэа нельзя не любить, потому что ее невозможно понять. Лэа — это вопросы без ответов, а что может быть увлекательнее для бессмертного, чем решение неразрешимых задач?

И еще он ее любил за непредсказуемость. Заноза был неожиданней, но Лэа порой могла посоперничать с упырем.

Портал в Москву она открыла сама. Из позднего вечера в золотой, медовый закат. И Мартин сначала не узнал место, потому что они никогда не были здесь вдвоем, и он никогда не думал, что будут.

Журавенка — один из множества скверов, разбросанных по центру Москвы. Крошечный пруд, клены, плакучие ивы, зеркальная вода. Воздух, пронизанный косыми лучами прозрачно-золотого заходящего солнца. Оттеняя летнюю зелень багряным осенним кружевом, в зеркало пруда гляделся домик, вокруг которого, для которого и был когда-то разбит этот сквер.

Мартин хотел, чтобы здание походило на упавший в воду кленовый лист. Острые углы, плавные изгибы, все на просвет багряное и золотое с каплей бронзы. Нет, он не был архитектором, он просто рисовал. Но художников тогда, после войны, тоже не хватало. Для восстановления города, для воскрешения, хватались за любые идеи.

В том числе, и за его.

— Я думал, там кафе, — сказал Мартин.

— Вообще-то, да, — призналась Лэа, — но оно такое классное, что я его считаю рестораном. Мартин, я ненавижу, когда ты демонишься и когда Заноза упырится. Но я знаю, что этому домику почти сто лет, и я знаю, что это ты его нарисовал. И что в Москве ты появился шесть лет назад, так что в конце войны тебя тут быть не могло. Но ты все равно был. В общем, я хочу сказать, иногда хорошо, что ты демон, потому что это место, как будто сделано специально для меня, и ты, наверняка, про меня и думал, когда его рисовал.

— Эти эскизы, послевоенные, они же все были анонимными.

Художников не хватало, и, наверное, на идеях, на спасении города, можно было заработать. Но все они, и художники, и архитекторы, и инженеры, и программисты, и бизнесмены, и еще множество людей, не сговариваясь, отдавали свои работы, свои мысли, оставаясь безымянными. Просто выкладывали в сеть.

Те, кто остался в той Москве, сравненной с землей, разрушенной бомбардировками, наблюдали, как возрождался город, как их мысли воплощались в улицах и зданиях. А Мартин, ушедший на сотню лет вперед, увидел Москву воскрешенной. Живой. Шесть лет прошло, а он все еще нет-нет да натыкался на «свои» дома, «свои» скверы, «свои» узоры на перилах набережных… В мыслях он возвращался на миг в город, которого не было, умиравший от смертельных ран. И тем счастливее было возвращение. Тем сильнее он влюблялся в эту Москву. Настоящую.

Про Журавенку он, впрочем, знал давно. Место известное. К тому же, центр.

Он не знал, что Лэа знает. Никто не должен был…

— Я же искусствовед, Змееныш, ну ты что? — Лэа рассмеялась. — Думаешь, я не узнаю твой стиль? Обычно ты слишком полагаешься на ассоциации, поэтому твои рисунки или невнятны, или выносят мозг. Но иногда тебе удается понять, как думают зрители, и тогда получается вот так, — она кивнула на плывущий над водой дом-листок. — Красиво. Жаль, что тебе скучно в реализме. Хотя, я тебя не за это люблю. Пойдем, я хочу есть и хочу мороженого!

Драгоценный, неожиданный и от того еще более радостный подарок. Лэа, с ее искренностью, если уж хвалила, то говорила чистую правду. Но дело было даже не в похвале, не в том, что ей нравилась Журавенка, а в том, что она знала — этот сквер и этот дом придумал Мартин. И поэтому привела его сюда. Чтобы в своей манере, без намека на все, что считала сентиментальностью, глупостями и романтикой, сказать «я люблю тебя», «я думаю о тебе», показать, что ей интересно то, что он делает.

Это важно. Это хорошо. И… ну, просто хорошо! Ради того, чтобы Лэа захотела помириться именно так, стоило поссориться. Наверное. Раз уж не ссориться не получается.

— А насчет Занозы, — без предупреждения заговорила Лэа, когда принесли мороженое, четыре разноцветных шарика с четырьмя разноцветными топингами, — я не говорю, что он хочет захватить Тарвуд и напустить вампирскую чуму на всю вселенную. Это же Заноза, господи, покажи ему больного чумой, и он последнюю кровь отдаст, чтоб его вылечить. Нет, он у нас хороший. Но только когда сытый. Чем он голоднее, тем опаснее. Ты об этом помнишь?

— Мы с тобой его вообще без крови видели, голодным до смерти, и ничего.

— Он двигаться не мог. А то неизвестно, что было бы. И что бы от нас осталось. Мартин, не зли меня снова. Вампиры теряют разум, когда теряют кровь, это правило без исключений. Мне бы очень хотелось, чтоб ты всегда знал, что Заноза может стать опасен. Или я начну переживать за тебя, и запрещу вам пить вместе.

Мартин не рассказывал ей про «Нандо». Не рассказывал о том, как Заноза дал ему пистолет, велел стрелять, если он слишком долго будет пить кровь у какой-нибудь из пришедших к нему девушек. Голодный Заноза был опасен настолько, что даже сам это понимал. И сам себя боялся.

Смешной упырь.

Действительно, страшный.

Но даже если он потеряет разум и кровь, сохранив способность двигаться, даже если голод станет единственным чувством, Лэа может не бояться за Мартина. Его кафарх[81] только и ждал возможности сойтись в бою с тварью, которой станет Заноза.

Нет… не в бою. Заноза сказал, это будет игра. И она понравится им обоим, даже если один ее не переживет.

— К тому же, — сказала Лэа, облизывая ложечку, — мы ему больше не нужны.

И Мартин вернулся в реальность.

— Занозе?

— Ну, конечно! Ему от нас больше ничего не надо. У него весь город в друзьях, он свой в магистрате, корешится с Орсонами, и старшим, и младшим, а это значит, что у него и в Замке свои люди есть. Завязался с этой дурой в дредах, чтобы выйти на студентов из академии, теперь с ним все деканы знакомы и здороваются. Он даже с лейтенантами Стражи подружился. Со всеми четырьмя. И с директором технического училища. Училище-то ему зачем?

— Работников на мельницу ищет. Или наоборот? А, да! Вспомнил, — Мартин ухватился за последний вопрос, потому что совсем не хотел думать обо всем остальном, — он каких-то детишек нашел, подростков, которые могли бы у него работать. И хочет, чтоб они еще и учились.

— Зачисление по протекции. Считай, коррупция. Прямо у нас на глазах. Вот об этом я и говорю — Заноза делает что хочет, и всем это нравится.

— Коррупция? Лэа… да у пацанов мать-поденщица, ни на учебу денег не собрать, ни к экзаменам подготовиться. Заноза им платить будет, но хочет, чтоб учиться их уже этой осенью взяли.

— Мартин, я ж говорю, всем нравится. Мне тоже. Ничего не поделаешь. Но потому-то мы ему больше и не нужны, что он и без нас прекрасно обходится.

— Нет, — Мартин покачал головой. — Не обходится. Иначе не приходил бы в гости. И за тобой не ухаживал.

— И с тобой не пьянствовал, — Лэа поднесла к его губам ложечку с мороженым. — Очень вкусно. Попробуй. Я и говорю, Заноза у нас хороший. Но обещай мне…

— Я помню, помню. Бояться его, когда он голодный. Закидывать бутылочками с кровью с безопасного расстояния.

— Можешь закидывать его живыми женщинами, в них крови больше. Да хоть на ухвате подавай, главное, сам близко не подходи. Иначе никаких вам больше совместных пьянок. Мне мои нервы и твоя безопасность дороже хороших отношений с красивыми английскими мальчиками.

Но не дороже отношений с мальчиками из Питера.

Не шла бы речь о Занозе, Мартин не вспомнил бы о Погорельском. Он давно научился не думать о нем и обо всем, что с ним связано. Но Заноза ворвался в их с Лэа жизнь со своими вопросами, со своими глупыми правилами, с дурацкими принципами. Лэа говорила о нем, а Мартин уже не мог не думать о том, что говорил сам Заноза.

«Лэа любит тебя. Так почему ты думаешь, что она хочет, чтоб тебе было плохо?»

Если нежелание сделать плохо, сделать больно — одно из мерил любви, то Лэа любила как-то иначе. Не по правилам Занозы.

Ну, и что? Любила ведь. Для Мартина это было самым главным.

Глава 11

Так остаёшься стоять, разводя руками.

Ходя кругами,

ждала подтверждения: он — не камень,

в нём живут всё те же ласковые лучи.

На тебе. Получи.

Екатерина Михайлова

На мельнице всегда было шумно: днем и ночью текла вода, крутилось колесо, вращались жернова. Но шум казался обернутым в тишину — город далеко, и деревня неблизко, поэтому ничего, кроме самой мельницы и запруженной реки, не издавало громких звуков. По ночам тут стрекотали кузнечики, плескала рыба и свиристели какие-то птицы — это было частью тишины, чем-то вроде ее дыхания. А вот днями почти всегда было многолюдно, и тогда казалось, что деревня умудрилась подкрасться и окружить мельницу и плотину.

Берана из любопытства пару раз приезжала сюда в разгар дня. Познакомилась с вдовой Карлой Мазальской и ее сыновьями, Вугом и Югалом. Заноза их называл пацанами, и Берана думала, что он взял работать на мельницу каких-то детишек, а оказалось, что «пацаны» — здоровые как кабаны, и взрослые: одному пятнадцать, другому шестнадцать. Пока из Боголюбовки везли остатки прошлого урожая, Мазальские справлялись втроем: Карла присматривала за порядком, записывала, кто и сколько привез, помечала мешки с зерном и льняным семенем, оставленные в амбаре, а ее парни засыпали зерно в жернова, таскали мешки с мукой, крупой и толокном, ворочали бутыли с маслом, и что там еще надо делать на мельнице? В общем, делали все, что умели. После нового урожая их троих уже не хватит. Нужно будет нанимать еще работников. Вугу и Югалу Мазальским предстояло учиться, а потом командовать всей мельницей, то есть, тем, чем она станет, когда учеба закончится. Заноза покоя не знал, в планах у него были сукновальня и лесопилка, и, возможно, кузница. Насчет последней он сомневался, потому что огня сильно не любил, но Берана-то знала, что и кузница будет. И еще что-нибудь.

Сеньора Шиаюн сказала, что для Занозы это все — игрушки. И пока ему интересно играть, он не остановится. А то, что кроме мельничных механизмов он в свою игру включил еще и людей, не только Карлу и младших Мазальских, но и большинство городских пекарей, и всех боголюбовцев, и даже мэрию, только добавляет интереса. Занозе все равно с кем играть.

Сеньора Лэа тоже что-то об этом говорила. Берана слышала краем уха, в таверне, когда сеньора Лэа и сеньор Мартин зашли за свежими пирожками и остались выпить кофе. Да она и сама не слепая же, и не дура. То есть, она плохо соображает, когда речь идет о Занозе — мысли разбегаются и хочется то ли плакать, то ли улыбаться, но, все-таки, она не дура, и не слепая. Заноза слишком многих на острове знал, слишком со многими дружил, слишком многие к нему прислушивалось.

Ничего плохого в этом нет, он же делает только хорошее. Плохо то, что для него это игры. Надоест играть, он все бросит, и что? Как тогда быть?

Берана знала, что она для Занозы не игрушка. Потому что кровь. Потому что он уже два раза поцеловал ее. Сеньора Шиаюн сказала, что пора бы уже найти и какие-нибудь другие подтверждения, но она ошибалась. Берана проводила с Занозой достаточно времени, чтобы понимать: он не играет. Он просто любить не умеет. Наверное.

Она все еще не была в этом уверена. Иногда казалось, что умеет, что он такой же живой, как люди. А иногда Заноза был настоящим упырем. Настоящим английским упырем. И Беране хотелось сбежать от него к сеньоре Шиаюн, покричать и поругаться, и пожаловаться, а потом спросить, что же с ним делать, с этим мертвым гадом? Как его оживить?

Ей казалось, что способ есть. То есть, казалось, будто сеньора Шиаюн проговорилась, что можно сделать мертвого живым, или оживить его сердце. Сеньора Шиаюн сказала, что Берана ошибается, но она как-то так это сказала… словно хотела ее отговорить. Сеньора Шиаюн не желала ей зла, наоборот, хотела только добра, и из-за этого становилась порой как Мигель — забывала, что Берана взрослая и сама может решать, что для нее хорошо, а что плохо.

Мигель об этом вообще никогда не вспоминал. Сеньора Шиаюн чаще помнила. И все же Берана понимала, что ее покровительница рада была бы усадить ее где-нибудь у окошка в башне, дать в руки пяльцы, иголку и мулине, запереть дверь, а под дверью привязать огнедышащего дракона. Вот и Мигель… только он сам был как дракон. И вместо вышивания, Берана помогала ему в таверне. Ей нравилось. А вышивать она вообще не умела. Но все равно, она была взрослой, а Мигель об этом не помнил, сеньора Шиаюн забывала, а Заноза — не верил.

Сегодня Берана приехала на мельницу сразу после заката. Мазальские уже ушли домой. Боголюбовцы тоже разъезжались — последние подводы тянулись вдоль берега в сторону деревни. Над дорогой стояла белая пыль, и небо было пока таким же белым, со светлым ломтиком полумесяца, похожим на букву «с».

Луна убывала.

В следующее полнолуние Заноза снова поделится своей кровью. Как бы так объяснить ему, что девушек не целуют по делу? Девушек целуют просто так, потому что хочется.

Берана проехала по плотине, привстав в стременах, заглянула в омут, надеясь увидеть водяного. Интересно было, страшный он или нет. Заноза рассказывал, что очень страшный, но чего англичанин боится, тем испанку не напугать, и Берана каждый раз, когда оказывалась на плотине, смотрела в омут. Правда, никогда не видела там ничего, кроме своего отражения. Вот и сегодня — только гладкая как зеркало вода. Никаких водяных. Нет там никого, наверное. А Заноза все врет. Выдумывает.

У дома стояла запряженная двуколка без кучера. Кто-то приехал ненадолго, раз рискнул оставить лошадь в подступающей темноте. Сюда, на берег, с лесной опушки могло прийти... всякое. Строительство мельницы и каждый день приезжающие люди, может, и распугали нечисть, но по ночам лес все равно следил за мельницей неотрывно и пристально. По ночам живым лучше было бы оставаться на другой стороне реки.

Однако полночь еще не скоро, а до полуночи безопасно на любом берегу.

Берана увела Эбеноса в крошечную конюшню, которую тот давно считал своей собственностью. Он там был единственным постояльцем.

К Занозе не приезжали гости. Он сам по гостям ходил, когда надо было. Только сегодня принесло кого-то.

Интересно, кого бы?

Какая-нибудь важная шишка? Лошадка-то в двуколке хорошая, и без почтового клейма. Деловые переговоры? А вдруг какая-нибудь дама из Замкового Квартала явилась? Какие еще деловые переговоры по вечерам? Не бывает таких. А дамы бывают.

Берана постояла на веранде, раздумывая, входить или нет, и, отвернувшись от двери, тихонько пошла вокруг дома. Она не собиралась подслушивать, она просто хотела выяснить, не слишком ли Заноза занят. Окна тут никогда не закрывались — тепло же, и комаров ее вампир, ясное дело, не боится, а гостиная была на первом этаже. Весь первый этаж — сплошная гостиная, и она же кухня. Там Карла себе и сыновьям готовила обеды. Хорошо готовила. Она Занозе всегда оставляла что-нибудь вкусненькое, так что Берана точно знала — повариха из вдовы Мазальской отменная.

Представив себе, что Заноза угощает чем-нибудь вкусным постороннюю дамочку из Замкового, Берана чуть не передумала проявлять деликатность, и не запрыгнула прямо в окно. Но тут, наконец, услышала голос. Мужской. И это был не Заноза. Кто-то рассказывал о достоинствах мельницы и о том, какое это, оказывается, прибыльное дело.

Приятный был голос. И говорил хорошо. Берана и сама знала, что дело прибыльное, уж считать-то она умела, но все равно заслушалась. Со всем была согласна. И с тем, что мельница очень уж на отшибе, можно сказать, почти в лесу стоит — тоже. Этот лес — место плохое, дурное, мутное. На опушку в своем уме даже днем никто не сунется. И случись что на мельнице — ни из города, ни из деревни помощь не подоспеет.

Вот уж точно. Другое дело, что днем тут народу больше, чем в таверне вечером, а ночью приходит Заноза. Значит, днем ничего не случится, а ночью… при самом худшем раскладе у Занозы будет неожиданный ужин. Обладатель приятного голоса этого не учитывал. Не знал, наверное? О том, кто таков Заноза на самом деле, вообще мало кто знал. Берана, сеньор Мартин сеньора Лэа, да сеньора Шиаюн. А! Сеньора Виолет еще. Хотя, какая из нее сеньора, если она детей убивает?

Гость точно был не из Порта. В Порту тарвудскими делами не особо интересовались, там своих хватало. С любым складом или причалом что-нибудь случиться может, с любой лавкой, с любым кабаком. За всеми присмотр нужен. Со всех за присмотр нужно плату собрать. Где уж тут еще и на остров лезть, и так с ног сбиваются. Значит, двуколка из Блошиного Тупика. Не из самого Тупика, конечно, а из Замкового Квартала, но приехал на ней кто-то из тех обитателей Замкового, кто с тупиковцами дружбу водит.

Беране интересно было посмотреть, как гость вылетит из окна. Прямо в омут. Брызги, пузыри, веселье. Водяной, опять же. Вдруг да покажется? Но Заноза, кажется, был настроен мирно. Он так спокойно стал объяснять, почему не видит возможным установление деловых отношений в предложенном ключе, что Берана тут же заскучала. И вернулась к двуколке. Лошади все разные, и выяснить, кому принадлежит этот серый в яблоках мерин, будет не трудно. Да и экипажи не одинаковые. Ей-то без разницы, кто в Замковом Квартале дружит с ребятами из Блошиного Тупика, но может, Занозе будет интересно? Он спросит, ну, так, риторически, он любит сам с собой разговаривать, а она и ответит, так, мол, и так, это из соседей сеньора Мартина господин. Живет в таком-то доме по такой-то улице. Тут Заноза и удивится. Надо его удивлять почаще, чтоб не думал себе.

Сеньора Шиаюн спрашивала, стал ли Заноза в последнее время спокойнее, чем обычно. Берана его беспокойным никогда и не помнила, особенно, если с сеньором Мартином сравнивать — а Заноза больше всего времени с ним проводит. Но… стал ли он еще спокойнее? Заноза, которому угрожают. У которого вымогают деньги. Что бы он сделал месяц назад? Да точно ведь выкинул бы гостя в окно. Еще и сломал бы что-нибудь, наверное. А мог и вообще пристрелить.

Он очень много разговаривал с этой Виолет. Не всегда вместе с сеньором Мартином. Чаще даже без него. Берана сама додумалась, почему сеньора Шиаюн спрашивает, изменился ли Заноза. Виолет могла его менять, так же, как поменяла своего ратуна. Берана хотела бы забыть тот разговор в таверне, когда Виолет рассказала, что убила девочку, а Заноза сказал, что убил ратуна и… всю свою семью. Но как такое забудешь? Она помнила каждое слово. Заноза тогда сказал, что любой мертвец может измениться, потерять остатки человечности. И чем человечней он был, тем хуже станет. Он сказал, что Виолет изменяет вампиров, превращает их в бездушных убийц, что она сделала это с ратуном, а тот даже не заметил.

Ратун Виолет был хорошим человеком. И Заноза хороший.

Ратуна Виолет уже не спасти, да и не жалко его, он стал чудовищем и должен умереть. Заноза должен убить его. Но как быть с самим Занозой?

Меняется ли он?

Берана не знала. Но месяц назад, явись на мельницу незваный гость с угрозами, Заноза повел бы себя иначе. Это точно. Он извиняется, когда ему наступают на ногу, но только если наступают случайно.

Раньше было так. Теперь стало по-другому.

Почему? Из-за Виолет? Хорошо бы с ней что-нибудь сделать. Но она нужна Занозе, значит, делать с ней ничего нельзя. Даже для его блага. Пока Заноза не стал совсем спокойным, он разозлится, если с Виолет что-нибудь случится. А когда станет — делать что-то будет уже поздно.

* * *

Заноза, признаться, ждал гостей даже чуть раньше. Мельница работала уже почти месяц, ясно было, что она себя оправдывает, и это на остатках прошлого урожая, а ведь будет новый. Но в Блошином Тупике осторожничали. Не из-за мельницы, скорее всего, а из-за его непонятного статуса. Вроде бы он сам по себе, а вроде дружен с друзьями леди Калиммы. Джентльмены из Тупика выясняли, впишется ли за него Замок. И раз наехали, значит, решили, что не впишется. Правильно решили. Ему защита Замка не нужна, он на Тарвуде после Мартина — самая опасная тварь. Хотя, конечно, обитателям Блошиного Тупика об этом знать незачем.

В общем, гостей Заноза ждал. К встрече был готов. Дома, на Земле, они с Хасаном всегда решали подобные проблемы мирно. Хасан говорил, что если кто-то хочет немножко их денег, это не повод для драки, нужно лишь как можно понятнее объяснить, почему денег не будет. И на Тарвуде Заноза не собирался воевать с людьми только из-за того, что у них есть свой бизнес. С ним для начала, как заведено, приехали просто поговорить, а говорить он умел немногим хуже, чем стрелять. И мистер Хлынов, нотариус, которому поручили провести переговоры, уехал с мельницы в уверенности, что лучше бы в Тупике и о ней, и о Занозе вообще забыли.

Насколько внятно он сможет донести эту мысль до лиц, непосредственно заинтересованных в крышевании мельницы, станет ясно в самое ближайшее время. Но язык у мистера Хлынова подвешен хорошо, и репутация хорошая — такие дела он обстряпывает не в первый раз, а убедительный отказ получил впервые. Должны поверить.

Берана, шнырявшая вокруг дома, умудрилась гостю на глаза не попасться. И постучалась в дверь уже после того, как коляска Хлынова переехала мост. Вошла, донельзя загадочная, даже не сунулась, как обычно, в буфет, где миссис Мазальская оставляла пирожки и всякую другую человеческую еду. Уселась на табурет и начала сверлить взглядом.

Заноза думал над тем, что Хлынов скажет клиентам, перебирал варианты, исходя из собственных представлений о Блошином Тупике, и из познаний о подобных же Тупиках в разных городах Земли. Не до Бераны ему было. Стрелять они сегодня не собирались, а рассказать о городских гангстерах она не могла, потому что водила дружбу с бандитами из Порта, которые с Тупиком не дружили. Порой, не дружили весьма агрессивно. Так что он молча выставил на стол стряпню миссис Мазальской, включил чайник и предоставил Беране полную свободу действий. Хочет есть — пусть ест. Хочет говорить — пусть говорит. С последним у нее, вообще, порядок, даже слушатели не нужны, не говоря уж о собеседниках.

— Слушай, Заноза, — нет, есть она не хотела, — а почему ты со мной кровью делишься именно так?

— Так?

Какой-то неожиданный вопрос. И, вообще, почему Берана спрашивает, а не рассказывает? Обычно у нее всегда ворох новостей. Каждый день что-нибудь случается.

— Так, — она явно пыталась интонировать это слово. — Ну… ты сам знаешь.

— Почему я тебя целую? — интересно. Вроде бы ей нравилось. Тогда зачем спрашивает? — Потому что это самый безболезненный для твоей психики способ. Для любой психики, — уточнил он подумав. — Если говорить о нормальных людях.

Была ли Берана полностью нормальной? Нет, разумеется. А кто был? Если такие люди и существовали, Заноза с ними не сталкивался. Инстинкт заставлял держаться подальше от потенциальных источников скуки. Для вампира скука смертельно опасна.

Она встала, прошлась по гостиной, и уселась к нему на колени.

Объясняй, не объясняй, что воспитанные девушки так не поступают — все без толку. Берана и девчонок со второго этажа считает воспитанными, потому что они могут наизусть читать стихи, играть на гитаре и танцевать — развлекать потенциальных клиентов, раскручивая их на реальные деньги. Да и Лэа, способная прилюдно сесть на колени к Мартину, тоже пример настоящей леди. Беране бы чему полезному у нее поучиться!

— Самый безболезненный способ для психики? — Берана обняла его за шею. — И все? Тебе что, не нравится меня целовать?

— Почему же? Если бы не нравилось…

— Тогда почему ты не делаешь это всегда?

— Потому что даю тебе ровно столько крови, сколько нужно. Больше — вредно.

— Ты что, вообще тупой? — она отстранилась. — Причем тут кровь?!

О. Ну, кровь-то всегда к месту. Он понял, о чем она спрашивает, но, честное слово, сейчас было не время задумываться еще и об этом. Все эти полтора месяца было не время. И он не задумывался. Но ведь и Берана не спрашивала.

Бывают ситуации, когда лучше выглядеть тупым, чем искать ответы на вопросы.

— Тебе нужна только кровь? Ты чертов вампир, ты думаешь, что и мне нужна твоя дурацкая кровь, и все?

— Моя кровь… — Заноза понял, что сейчас сорвется на рык, и сжал зубы, чтобы замолчать.

Его кровь — драгоценность. Берана и представить не могла, какой дар получает каждое полнолуние. А если она не может этого представить, то нельзя злиться на то, что она не ценит подарка.

— Ты чертов вампир, — повторила Берана. — Я слышу, вот здесь, — она положила ладонь ему на грудь, — ты же рычишь. Значит, что-то ты все-таки чувствуешь? Или уже нет? Хочешь укусить меня? «Поцеловать», — она так произнесла это слово, что даже сомнений не осталось, о каком «поцелуе» речь. Заноза выкинул бы ее с колен, как распустившую когти кошку, но… он был чертовым вампиром. И Берана пахла едой. И провоцировала.

Но зачем?

О, да. Лучший способ прийти в себя, это задуматься над мотивами чужих поступков. Особенно, поступков девочки-тинейджера, влюбленной и лишенной инстинкта самосохранения. До еды ли тут?

— Я тебе говорил, что не буду брать твою кровь, — сказал он, постаравшись все-таки не дышать, чтоб не чуять ее запаха, — ты хочешь это снова услышать, или просто забыла?

— Неужели, не чувствуешь? — спросила Берана. И Заноза мысленно взмолился о переводчике с женского на понятный. Что он должен был чувствовать? Он очень даже хорошо ощущал, как эта девчонка, с несерьезными, но все-таки существующими округлостями в нужных местах, прыгает у него на коленях. А если бы дышал, снова почувствовал бы голод. И он, определенно, не собирался ее «целовать». Во всяком случае, пока не поймет, зачем ей это нужно.

Да не нужен ей «поцелуй», и не может она ничего объяснить. Просто дурь в голове взыграла. Но вот с чего вдруг?

— А так? — неуловимым движением Берана вынула нож и полоснула себя по предплечью, — чувствуешь?

Заноза впился когтями в лавку под собой. Почувствовал, как расходятся волокна мореной древесины. Чем глубже он вгонит когти в дерево, тем больше времени уйдет на то, чтоб схватить эту идиотку и сожрать живьем. Может, она успеет сбежать?

Кровь текла по смуглой коже, капала ему на рубашку, на бедро Бераны. Пахла так сильно, так… невыносимо. Так сладко. Кто может устоять перед этим запахом?!

Он, скорее, отрезал бы себе руки, чем прикоснулся сейчас к Беране.

Она не понимала, что делает. Нет! Она понимала. Это он не понимал. И значит, брать ее кровь было нельзя.

Сейчас, когда она не в себе, когда она сама заворожена болью и видом собственной крови, ее уже бессмысленно спрашивать. Ее домой гнать надо. Пинками. А в крови… скорее всего, яд. Да! Яд. Отрава. Дурман. Наркотики. Точно! Берана знается с портовыми, а те барыжат дурью, это известно любому на Тарвуде. Она под кайфом, вот и все объяснения. А то, что кровь пахнет…

ради, Аллаха, как же сильно она пахнет!

…только кровью — это выверт его дурных мозгов. Он не чует запаха дури потому, что не хочет его учуять. Потому что хочет крови Бераны. Но он обещал. Хасану. Обещал, что больше никогда, никаких наркотиков! Он слово дал.

Нарушать слово нельзя, иначе будет так стыдно, что лучше уж сразу в Мексику.

Заноза вырвал из вязкой древесины когти правой руки. Взял Берану за пальцы. Лизнул рану и, сплюнул кровь прямо на пол.

— У меня даже аптечки нет, дура!

Вранье, конечно. Аптечка была. У него тут живые работали, подростки к тому же, им правила техники безопасности на уровне рефлексов вбивать нужно.

Берана смотрела на запястье, на испачканную кровью кожу без следа глубокой раны. Зрачки ее были расширены, остался лишь узкий ободок темно-синей радужки.

— Ты не чувствуешь? — спросила она снова.

— Я злюсь, — сказал Заноза, стараясь говорить как можно спокойнее. Кровью пахло по-прежнему сильно, и не сорваться, удержаться, он мог, только контролируя каждое слово. — Это все, что я чувствую. Сейчас я открою портал, и ты свалишь домой. Придешь за Эбеносом завтра днем. Все, — он встал, и даже не потрудился придержать Берану, чтоб та не упала, — умойся и ложись спать. Поговорим потом, когда проспишься.

* * *

Если бы ее не затянуло в портал, она б Занозе точно врезала. Кулаки чесались. Треснуть по этой бледной морде со всей дури, может, тогда поймет что-нибудь!

Не поймет он ничего. Из него Виолет понимание высосала. Про что говорили в тот вечер, когда Виолет в Чарвуде только появилась, то и случилось. Заноза перестал чувствовать, перестал понимать, и начал командовать. Он думал, если он ей прикажет идти домой и спать, она пойдет домой и ляжет спать? Он уже стал как Хольгер, раз так подумал. Совсем ничего не понимает. Он не виноват, но сейчас Берана была слишком зла, чтобы вспоминать об этом. Правда, о том, что непонимание Занозы — вина Виолет, она помнила. И злилась еще сильнее.

Едва погасло кольцо портала, Берана, шепотом ругаясь, швырнула в стену подушкой и замолотила кулаками по матрацу. Тот был упругим, не слишком мягким, и спать удобно, и бить — в самый раз.

Успокаивает. Даже прошел первый порыв… то есть, второй, первый был — сесть на Эбеноса и вернуться обратно на мельницу, да только Эбенос на мельнице и остался — в общем, прошел второй порыв: выкинуть все цветы. Все, какие Заноза подарил. Они так до сих пор и не завяли, хотя некоторым было больше двух месяцев. Берана держала их в бутылках из-под крови, и заставила уже весь комод, обе книжные полки, туалетный столик, который раньше собиралась выкинуть за ненадобностью. Да и на письменном столе место осталось только под пару книжек и гроссбух, остальное было занято цветами.

Почему они оставались живыми и свежими?

— Теперь точно завянут, — буркнула Берана, обведя комнатку злющим взглядом, — хоть как завянут.

Заноза умер, значит, умрут и цветы. Он и раньше был мертвым, но чудесным образом казался живым. И цветы чудесным образом казались живыми, надо было только менять им воду. А теперь — все. Чудеса закончились.

Берана выругалась снова. Начала было оттирать платком следы крови с руки, но оттиралось плохо, зато очень хорошо вспомнилось, как она порезала себя, и как Заноза ее послал.

— Ну, и пусть ему будет хуже… — Берана скомкала платок. — Пусть. Раз такой дурак…

Нет. Не получилось. Она знала что делать. Если можешь спасти кого-то, надо спасать. Заноза и сам раньше так думал, он вообще собаку-людоеда спас. Вампир, наверное, хуже, чем собака людоед, но… Заноза дарил цветы, и они до сих пор не завяли, и Берана помнила наизусть каждое его письмо, и он, наверняка, не побоялся бы подраться с настоящим драконом, чтоб добыть для нее какую-нибудь особенную розу.

Заноза не боялся даже солнца.

А теперь никого не станет спасать, никому не подарит цветов, будет только убивать и пить кровь. Он стал как Виолет. Мертвый. Не настоящий.

До Порта было далеко. Эбенос остался на мельнице, и дилижансы ночью не ходили. Но на конюшне есть другие лошади. А Петр давно спит, и не заметит, если Берана возьмет каурую Силлу. Она быстро! Только в Порт и обратно. Вернется еще до рассвета.

Жизнь в Порту не затихала ни днем, ни ночью. Хаосшипы приходили и уходили, разгружались и забирали грузы, в пакгаузах не гас свет, и их огромные распахнутые ворота походили на порталы в демонические миры. От пристаней к гостиницам и обратно сновали коляски, на крышах которых громоздились чемоданы, корзинки, баулы и саквояжи. И множество людей шаталось туда-сюда просто так, без дела, высматривали, что плохо лежит, искали поводов подраться, выпить на халяву или развести приезжих на деньги.

Берана быстрой рысью проехала по улицам, огибая экипажи, покрикивая на лезущих под копыта бездельников. Путь ее лежал в центр Порта — на самую вершину горы, откуда лучами расходились пирсы, и где стояла башня Адмиралтейства. Чем ближе к центру, тем больше людей, толкотни и неразберихи. В конце концов, с рыси пришлось перейти на шаг, а потом вообще спешиться. Силла, в отличие от Эбеноса, к шуму и многолюдству не привыкла, пугалась и злилась. Так что к стойлам у входа в башню Берана привела ее в поводу.

Не в первый раз подумала, что стойл тут раньше никаких не было. Деревянные, грубо сляпанные, они совсем не подходили к белокаменной громаде Адмиралтейства. Наверное, в прежние времена в башню являлись только пешком. Оставляли лошадей где-нибудь внизу, в платных конюшнях гостиниц. Сейчас дураков нет пешком ходить. Под горку еще ладно бы, но в гору, кому это надо?

Все охранники, дежурившие в Адмиралтействе, знали ее в лицо. Правда, никто, кажется, не знал, к кому она приезжает. Да к кому угодно! На первых двух этажах вперемешку располагались конторы владельцев складов, караулки, справочные службы для пассажиров и билетные кассы, а Берана была дружна и с охранниками, и с клерками, и с девчонками, продававшими билеты. Мигель ее и с важными сеньорами знакомил, с теми, кому принадлежали верфи и пакгаузы, но к ним Берана в гости не пошла бы, нет уж. С деловыми людьми очень скучно. Пусть Мигель с ними сам дружит.

Этажи с третьего по седьмой населяли только крысы, шнырявшие в нагромождениях никому не нужного барахла, среди старых волшебных машин, давно пришедших в негодность и унесенных наверх, чтобы освободить место под разное полезное. А дальше, то есть, выше, до самого последнего, тринадцатого, этажа коридоры и залы пустовали. В них все осталось, как было когда-то и где-то в тех краях, где Тарвуд зацепил Порт и утащил с собой в вечное странствие. Только людей не было, да с приборов сняли все, представляющее ценность — драгоценные камни, серебро, золото, даже хрустальные колпаки и панели.

На тринадцатом этаже Адмиралтейства жила сеньора Шиаюн. Или нет… конечно, она жила не там, ее домом был какой-нибудь дворец на небе или под водой, но Берана всегда могла найти ее на тринадцатом этаже. Придешь туда, и через какое-то время сеньора Шиаюн появится. И непременно спросит, как дела, и не обижает ли Заноза. Сеньора Шиаюн не любит Занозу, а Берану любит и беспокоится о ней.

Сейчас уже трудно вспомнить те времена, когда ее не было на Тарвуде. И трудно представить, как Берана тогда жила. Когда и поговорить было не с кем, кроме Мигеля. Поговорить на взрослые темы. Девчонки из таверны могут дать кучу полезных советов, но… только практических. А толку-то от них, когда практики никакой нет и, может, никогда и не будет? Если Занозу не спасти — не будет точно. Никто кроме него Беране был не нужен.

Она поднималась на тринадцатый этаж, перепрыгивая через ступеньки, торопилась. Решение, принятое с полной уверенностью, единственно-правильное, ощущалось как уголек в груди, жгло сердце и легкие. Нужно было выполнить задуманное как можно скорее, прямо сейчас, иначе это жжение не даст дышать, а сердце, бьющееся все сильнее, остановится или выпрыгнет из груди. Мигель называл это упрямством — когда Берана решала что-то, и уголек вспыхивал, и она делала по-своему, не слушая советов и уговоров. Но никакое это не упрямство. Это знание, что поступаешь верно. И… ну жжется же! И не перестанет жечь, пока не придешь к цели. Так что деваться некуда — надо делать то, что задумала, не отступать, не сдаваться.

Не бояться.

Берана и не боялась. Она так запыхалась, пока поднялась наверх, что даже перестала различать, где уголек решения, а где — обычная боль в легких, какая бывает, если долго бежать. Но пока Берана старалась отдышаться, наклонившись, упершись ладонями в колени, появилась сеньора Шиаюн. И с ее появлением усталость как рукой сняло.

— Я хочу сделать Занозу живым! — выпалила Берана, забыв даже поздороваться. — Я очень… его надо спасти. Виолет убивает его, сеньора Шиаюн! Она его уже почти убила!

— Девочка моя, но он ведь и так мертвый, этот твой вампир. Его нельзя убить, — улыбка сеньоры Шиаюн не изменилась, но голос — голос дрогнул. Ей совсем не понравилось то, что сказала Берана. Значит, способ все-таки есть. Сеньора Шиаюн будет говорить, что нет, что невозможно оживить неживое. Она так будет говорить потому, что способ — опасный. Но она сама проговорилась когда-то, и эти слова взять назад невозможно.

— Он изменился, сеньора Шиаюн. Вы же знаете, о чем я говорю! Я вам все рассказывала. Если бы не вы, я бы так и не поняла, что с ним.

Это было бы очень плохо, куда больнее, чем сейчас — видеть, как Заноза умирает, но не понимать, что это смерть. Что бы она думала? Что он стал плохим. Или даже — что он и был плохим, был мертвым, просто притворялся живым и настоящим. Она переживала бы о себе, вместо того, чтоб спасать его. Сеньор Мартин говорил, что очень часто любовь именно так и заканчивается — оба думают о себе, жалеют себя, вместо того, чтобы спасать любимого. Страшная ошибка.

Берана ее не совершит.

— Нет, — сказала сеньора Шиаюн, — нет. И не проси. Ни один вампир не стоит твоего сердца.

— Сердца? — оно тут же напомнило о себе, сильно-сильно забившись. И мурашки побежали по коже. Неужели это страх? Но как же тогда: не отступать, не сдаваться и не бояться? — Я что, потеряю сердце? Или чтобы кого-то оживить, кому-то нужно умереть? Но даже если так, сеньора Шиаюн, я согласна.

— Значит, ты уже отдала ему сердце, — в голосе сеньоры Шиаюн была такая печаль, что у Бераны ни с того, ни с сего тоже подступили слезы к глазам. — Девочка, девочка, как же ты быстро повзрослела. Послушай меня и, может быть, ты все-таки передумаешь. Чтобы сделать мертвого живым, его нужно любить.

— Я… наверное нет, — плакать мгновенно расхотелось, зато Берана почувствовала, что краснеет, — мы даже… мы всего два раза целовались. И… он сказал, что это для моей психики… — все, теперь она и краснеть перестала. Снова разозлилась. Да как сильно! — я его вообще ненавижу, он придурок, они все придурки, все парни, но этот из всех — самый-самый! Ненависть тоже подойдет, сеньора Шиаюн, я вам точно говорю. Она сильнее.

— И все равно ребенок, — сеньора Шиаюн покачала головой, печально улыбаясь. — Еще, Берана, нужно отдать ему свое сердце. По-настоящему. Я могу взять его, — она показала открытую ладонь, — взять твою любовь… или ненависть, если ты настаиваешь на том, что это ненависть, взять твою способность чувствовать, взять все, что делает тебя живой. Это и есть твое сердце. И оно станет чем-нибудь материальным, чем-то очень красивым, что ты сможешь подарить своему вампиру. Твое сердце, твои чувства, твоя любовь — в тебе много жизни, так много, что хватит вам обоим. Но подумай, как нелегко жить, когда на двоих одно сердце. И, Берана, превращать его в подарок — это очень, очень больно.

Одно сердце на двоих? Завороженная этими словами, Берана отмахнулась от всего, что сеньора Шиаюн сказала про боль. Одно сердце. Это означает — всегда быть вместе. Означает — чувствовать то, что чувствует другой, понимать друг друга без слов, прощать ошибки, потому что знаешь их причины, радоваться победам — потому что знаешь, как трудно они дались. И никогда друг от друга не уставать, никогда не сердиться, никогда не обижаться — ведь невозможно обижаться, когда знаешь, что тебя не хотели обидеть. И как можно захотеть обидеть того, кто ближе всех? Так жить нелегко? Конечно! Но жить не так — вообще нельзя. Все люди мечтают об этом. И у некоторых получается. Без волшебства, без чар, просто благодаря любви.

Но с Занозой ничего не бывает просто. Какое же счастье, что есть сеньора Шиаюн! И что ее можно — нужно! — уговорить помочь.

— Пожалуйста, — сказала Берана. — Пожалуйста-пожалуйста! Спасите его, сеньора Шиаюн! Он же не виноват, что дурак!

Глава 12

Нечего больше бояться, не над чем и смеяться,

не в чем клясться и нечему удивляться.

Нечего здесь тебе дать ему,

перед тем как пойти на слом,

кроме очередного

набора

слов.

Екатерина Михайлова

Заноза с вечера, с самого заката, был тих и задумчив. Не захотел охотиться и даже не воевал с Мухтаром за «фрисби», когда Хасан вывел их погулять в парк. Пес пришел в такое недоумение, что отдал «фрисби» без боя, а под конец прогулки притащил Занозе свою любимую игрушку — изгрызенный бычий мосол, с которым не расставался всю последнюю неделю. Растрогал до чрезвычайности, но из задумчивости не вывел.

До «Крепости», впрочем, добрались в нормальном режиме — нечеловеческом, смертельно-опасном и предельно эгоистичном. Значит, с головой у Занозы все было как обычно, просто ему удалось занять мозг настолько, что снизилась двигательная активность. Редкий случай. Редкая удача. Хасан привык к тому, что Заноза ведет себя, как объевшаяся амфетаминами белка, и давно не пытался его утихомирить, но это не значит, что он не отдыхал, когда мальчик становился тихим и думал больше, чем говорил.

Заноза всегда много думает, но он часто делает это вслух, а от выстраивающихся в его голове логических цепочек здоровый мозг может вывернуться наизнанку.

К себе он не пошел, взял ноутбук и явился к Хасану, даже не потрудившись хоть как-то прокомментировать свое появление, хотя бы сказать, что намерен сегодня поработать здесь. С самого начала службы в «Крепости», он притащил сюда, в кабинет Хасана, кресло и небольшой столик. Заявил, что это будет его угол, потому что ему бывает очень одиноко и нужна компания. С появлением Мухтара, который, когда Занозе становилось одиноко, устраивался не под столом у Хасана, а посреди кабинета, чтобы быть на одинаковом расстоянии от обоих хозяев, в помещении стало тесновато. Тут ведь еще и клиенты бывали. Но, надо признать, что и Заноза, и Мухтар действовали на незнакомцев положительно.

В «Крепость» никогда не приходили те, кому нечего скрывать. И почти всегда скрывать пытались именно ту информацию, без которой нельзя было успешно решить проблему. Мухтар же одним своим видом пугал до оторопи, заготовленные формулировки вылетали из памяти и клиенты, хоть люди, хоть нелюди, выбалтывали правду. А Заноза вызывал такое расположение, что правду начинали говорить просто, чтобы сделать ему приятное. Нехорошо обманывать такого обаятельного парня, даже если он сидит, уткнувшись в ноутбук, и почти не обращает на тебя внимания.

Последние пару суток они работали, в основном, над обеспечением безопасного выезда одного очень ушлого дипломата из одной слишком гостеприимной страны. Поначалу казалось, что туда придется отправлять боевую группу, но цепочка полезных знакомств оказалась достаточно длинной, чтобы дипломат смог миновать человеческие кордоны и уйти от преследования фей. Сейчас Заноза убедился, что их подопечный благополучно покинул нейтральный аэропорт, летит над Тихим океаном, и должен долететь нормально. Если только не случится чего-нибудь, что порой случается с самолетами независимо от людей и фейри. В любом случае, дипломат человеком не был, и если не сгорит в самолете, то уж из океана как-нибудь выберется, о чем Заноза оптимистично и доложил. И без всякого перехода поинтересовался:

— Слушай, а у тебя бывало такое, в молодости, что девушка есть, и вроде все нормально, но ей хочется… определенности, — он как будто сам не был уверен в этом слове, — а тебе нафиг ничего определять не хочется и не надо?

— В молодости? — переспросил Хасан.

— Ну, да, — Заноза взглянул на него с сомнением, — хотя, нет, у тебя не было. Ты, наверное, всегда серьезным был. Никаких непоняток.

— Мне тоже было семнадцать. Но ты лучше расскажи, что у тебя за девушка, и чего ей там хочется.

Для большинства мальчиков-подростков понятие «вроде все нормально», применительно к отношениям с девушками означает секс без обязательств. Нынешние семнадцатилетние вообще плохо представляют, что такое обязательства и поэтому избегают любой ответственности. Зато они предсказуемы и понятны.

Занозе семнадцать исполнилось в девятнадцатом веке. За восемь лет до рождения Хасана. Понимать его порой было сложно, даже без учета вывернутых мозгов. И его «вроде все нормально» означало — дарить девушке цветы, присылать романтические записки, побеждать для нее драконов и сарацинов, и ездить с ней на верховые прогулки. На этом — всё. Ни единого поступка, который мог бы быть истолкован двусмысленно.

Абсолютно так же он ведет себя с другой женщиной, миссис Соколов-Дерин, в которую по уши влюблен.

Заноза сам не смог бы объяснить, в чем разница, вряд ли он ожидает, что разницу увидят другие, значит, должен понимать, что Берана думает, будто он влюблен и в нее тоже.

У них все началось с «поцелуя». И после этого Заноза целовал ее еще дважды, уже чтобы отдать кровь, а не взять. С точки зрения любой нормальной девушки поцелуи не укладываются в схему платонических отношений. Насколько нормальна Берана, судить нельзя, скорее всего, не очень, раз приглянулась Занозе, но она закономерно разозлилась, узнав, что целовали ее только потому, что так удобнее делиться кровью.

— Патологически честным тебя не назовешь, — сказал Хасан, — что ж ты выбираешь такие неудобные моменты, чтоб сказать правду?

— Так удобных не бывает. Правда всегда не к месту. Я просто… у меня голова другим была занята, и ничего подходящего не придумалось. До сих пор.

— Девушка тебе небезразлична, и просто прекратить отношения ты не хочешь?

— Ну, да. Мы вроде как дружим. Она забавная.

— Судя по тому, что ты рассказал, «дружить» ей надоело.

Он выдержал вопросительный взгляд синих глаз, и в очередной раз недобрым словом помянул ратуна Занозы. Этот serefsiz, будь его душа вечно проклята, мог бы подождать еще несколько лет. Дать мальчику вырасти.

— Эшива, — напомнил он, — Мисато. Ты сам говоришь, что секс дружбе только на пользу.

— Нет, — Заноза помотал головой. — Нет, ты что? Она просто была под кайфом! Она — живая! И девственница, к тому же. Ей восемнадцать. Ей еще замуж выходить. И вообще… Нет. И она католичка. Она ничего такого даже не думает.

— Ты чуешь наркотики, как полицейский спаниель. Если бы девчонка была под кайфом, ты бы понял это раньше, чем увидел ее. Мальчик мой, по-твоему то, что ей восемнадцать, то, что она католичка, и то, что она невинна, каким-то чудесным образом влияет на гормоны и природу? Дело может быть и в том, что она за свои восемнадцать лет просто никому не приглянулась?

— Ну, тебе-то уж точно.

Вопреки обыкновению, Заноза не кинулся защищать свою даму и доказывать ее неотразимость. Он, похоже, никогда и не воспринимал Берану как настоящую девушку. Тем сильнее удивился, когда выяснилось, что она все-таки настоящая, и может быть весьма настойчивой. Может быть опасна сама для себя.

Вот что его пугает. Вот о чем он думает. О том, как ее обезопасить.

— Одна прическа чего стоит, — заметил Хасан.

— Чувак, ты делишь дом с англосаксом, который красит глаза и ногти, тебе ли удивляться, что мулатка носит дреды? И все равно — нет. Она ребенок.

— Научи ее собирать Лего, это займет вас обоих. Погоди… — Хасан поднял руку, и Заноза, уже растопыривший все колючки, тут же снова стал внимательным и притворился послушным. — Живые девушки должны жить среди живых, интересоваться живыми парнями, выходить за них замуж и рожать живых детей, так ты рассуждаешь?

— С замужеством и детьми везет не всем, но да, хотелось бы, чтоб Беране повезло.

— А ты — романтический эпизод… — Хасан хмыкнул, — очень романтический, в этом тебе никто из живых не соперник, но романтические эпизоды не должны ломать жизнь, верно? Притом, с твоей точки зрения, секс ломает жизнь любой живой, незамужней девушки, и я с этим даже спорить не буду, за полной бесполезностью.

Заноза кивнул.

— Как-то так. Только у меня вся романтика для Лэа. А с Бераной мы просто… не знаю. Я ее стрелять учу. Плохо что, — он поморщился, — это зашло куда-то. Не туда. И никто из живых не соперник. Это хуже всего. Это я понимаю. Живым с мертвыми не тягаться.

— Ты обаятельный, у тебя есть дайны убеждения, и ты неплохо разбираешься в людях, если только это не влюбленные в тебя девушки. Можешь ты сделать так, чтобы Беране понравился кто-то другой?

Похвала сработала — колючки полностью улеглись. Заноза размышлял всего пару секунд. Потом удивленно улыбнулся:

— Слушай, это так… очевидно. Почему я сам не придумал? Не-не, молчи, не хочу этого слышать. Хасан, ты очень умный. Даже иногда умнее меня. Если подопрет, если некуда будет деваться, я так и сделаю. Но без дайнов. С дайнами не честно. Нельзя. Только… как выбрать? — в его взгляде вновь появились недоумение и злость на то, что есть вещи, которых он не знает, — как это делают? Ты умеешь?

— У меня было два сына. Ни одной дочери.

— Дальше ты должен сказать: «хвала Аллаху».

— До этого момента я полагал, что хотел и дочку тоже, — Хасан ухмыльнулся. — Но ты прав, выбирать ей подходящего мужа и отгонять неподходящих — очень утомительное занятие. Ты уверен, что готов?

— Да иди ты! — отозвался Заноза неубедительно. — Составлю список обеспеченных тарвудских холостяков и запущу рэндомайзер. Без разницы, кто ей достанется, она любого под себя доработает.

— Даже иногда умнее! — повторил Хасан, когда Заноза вымелся из кабинета. — Ты это слышал, Мухтар?

* * *

Ее маму звали Сиобах. Такое странное имя. Мама никому не разрешала переделывать его, менять на что-нибудь испанское, на что-нибудь человеческое. Она очень сердилась, если ее имя произносили неправильно. Только никому дела не было. Мама Бераны была сумасшедшей. Сиобах Чокнутая, вот так ее называли. Или просто «та, чокнутая». Ее душа жила где-то в другом месте, не там, где было тело. Она не умела говорить по-испански, никогда не училась, даже и не пробовала, и никто не понимал ее языка. Никто, кроме Бераны. Они жили в таверне в гавани, очень близко к морю, ближе селились только рыбаки. Лазаро, трактирщик, дал им крышу над головой, подкармливал и не брал денег. Берана помогала ему, сколько себя помнила, наверное, с первого дня, как смогла унести хотя бы одну тарелку с объедками. А к маме Лазаро иногда приходил по ночам. Иногда — он, иногда (очень редко) другие мужчины. Другие всегда были кабальеро. Лазаро знал свою выгоду, умел правильно распорядиться всем, что имел.

Берану отправляли спать на конюшню. Ей там нравилось больше, чем в их комнате, тесной и грязной. Мама не умела наводить порядок. И не умела считать деньги. Она как будто вообще не понимала, что они значат и зачем нужны. И в церковь она никогда не ходила.

Лазаро рассказывал, что ее и Берану крестили на корабле. На шхуне «Пресьоса». Их подобрали в открытом море, так рассказывал Лазаро, нашли в шлюпке. Сразу поняли, что ее мама не христианка, и крестили обеих еще до того, как «Пресьоса» пришла в порт. Капитан шхуны, сеньор Суза, был Беране крестным отцом. Но она не помнила его и никогда больше не видела. «Пресьоса» не вернулась из следующего же плавания.

Мама была сумасшедшей, но очень, очень красивой. Поэтому Берана ей долго верила. Верила, что мама замужем, и что отец скоро найдет их. Верила, что он — принц из далекой-далекой страны за морем. Не из Индии, и не из Японии, а с земель таких далеких, что их даже не нарисовали на картах. И Берана дралась со всеми, кто обижал ее маму, со всеми, кто называл ее сумасшедшей. Дралась с мальчишками, которые кидались в нее камнями, и сама кидала камни и грязь во взрослых, если слышала от них про «чокнутую Сиобах», или еще что-нибудь. Что-нибудь еще хуже. Она верила в Бога, и еще верила, что когда-нибудь станет капитаном, у нее будет свой корабль, свой собственный. Шхуна под названием «Сиобах». И на этой шхуне они с мамой уйдут в море, искать страну, где жил тот принц. Найдут обязательно, хоть той страны и нет на картах.

Берана собиралась стать самым лучшим капитаном.

А потом она стала старше и поняла, что мама и правда сумасшедшая. И нет никакого принца в далеких странах. Никто не находил их в море на шлюпке. Капитан Суза и был ее отцом. А еще он, конечно же, был женат, и ее рождения не хотел, и не ждал. Неизвестно, зачем он увез маму оттуда, где она родилась, оттуда, где все говорили на странном языке, где у нее были слуги, было богатство и где ее не считали сумасшедшей. Может быть, там тоже не хотели и не ждали рождения Бераны? Может быть, там женщин, родивших ребенка без мужа, казнили так же страшно, как у мусульман? Может быть, капитан Суза спас маму от чего-нибудь очень плохого. Кто сейчас скажет? Мама потерялась в своих воспоминаниях, капитан Суза пропал в море, Лазаро ничего не знал, а Берана могла только догадываться. Или придумывать.

И она придумывала. И всегда защищала маму. Дралась очень много, часто, да всегда. На улицах, в порту, на рынке, даже в приютской школе при монастыре святой Терезы, куда ее взяли учиться, благодаря одному из приходивших к маме сеньоров. Она была сильнее своих ровесников, сильнее и быстрее даже тех, кто был старше. Не боялась ни палок, ни ножей. Ей самой доставалось, и еще как, но всегда обходилось синяками и царапинами, которые заживали за несколько дней. Никогда ни одного перелома, ни одной настоящей раны, такой, чтоб остался шрам. Ей везло.

Маме это не помогало, маме ничего не могло помочь. Она оставалась в своем мире, таком же придуманном, как прошлое Бераны. Она, наверное, даже не понимала, что ее обижают, не слышала обзывательств, не замечала ударов камней. Все это чувствовала Берана. За двоих. И отвечала сторицей.

Ей было девять, когда Руен Везунчик, контрабандист, знавший Гибралтарский пролив лучше, чем линии на собственной ладони, услышал о ней. О девчонке, которая дерется, как парень и сильнее многих парней. О девчонке, которой везет, как ему — за свою полную приключений и опасностей жизнь, Руен не получил ни одного настоящего шрама, был красавчиком, чем очень гордился. И он забрал Берану у Лазаро. Не просто так, хотя мог бы, кто бы с ним поспорил? Он заплатил за нее. Заплатил Лазаро. И Сиобах тоже дал денег, которые взял Лазаро, пообещав, что не потратит из них на себя ни единого медяка. Трактирщик не соврал, он переселил Сиобах в хорошую комнату, нашел ей служанку, и больше никакие мужчины, кроме него, не приходили к ней.

Руен Везунчик не хотел ссориться с теми, кого Берана любила, потому что хотел, чтоб она полюбила и его. Счастливчики притягивают удачу, так он считал. Только сумасшедший мог счесть Берану счастливицей, но Руен верил в сказку про шлюпку в открытом море, и знал, что даже просто выжить здесь, на этих берегах, где безраздельно властвовала Святая Инквизиция — невозможная удача для красавицы, не знающей ни слова по-испански, и ее чернокожей дочери. И он видел, как Берана дерется, знал, как она бесстрашна и безжалостна, понимал, что ее давно должны были убить, просто забить до смерти в какой-нибудь драке. У Руена Везунчика были свои резоны. Может, он и не ошибся, кто знает?

Они вместе ходили в море семь лет. И за эти годы попались лишь однажды. Всего один раз. На Троицу. Беране только-только исполнилось шестнадцать…

Их даже не пытались поймать, их, наверное, узнали. Кто еще ходил в море с девчонкой? Только Везунчик. Об этом было известно всем, во всех портах Гибралтара. Да, их, наверняка, узнали. Из-за нее. И поняли, что ловить бесполезно. За семь лет никто, никогда не смог их поймать. А их пинасе хватило двух залпов картечи.

Первый вспахал осколками лицо Руена. Ошеломленную Берану залило кровью… Только что Руен был живым человеком. Только что. И в один миг превратился в мешанину костей и алой плоти.

Она закричала от страха и ненависти, она кричала, забыв слова, она словно превратилась в животное, разъяренное и испуганное. И когда грянул второй залп — прыгнула в воду, чтобы подплыть к тому кораблю. Вскарабкаться на борт. Убить их всех. Всех!

А в себя пришла уже на Тарвуде. В больнице академии магов.

Две картечины, которые вытащили из нее, она хранила до сих пор. Будет хранить всегда. Но никогда не поверит, что эти огромные куски металла и правда были в ней. Один — в сердце, второй — в легком. Такие большие. Такие… смертельные. Берана хотела бы выбросить их, но не могла. Не получалось. А когда она видела их, ей становилось больно. Тело вспоминало, как его резала раскаленная сталь. А душа вспоминала все остальное: силуэт летящего под всеми парусами корабля, азартную улыбку Руена… И сразу — алые, белые, сизые, горячие брызги. Кровь. Смерть. Боль. Такая же страшная и сильная боль, как от врезающейся в тело картечи.

Или еще хуже. Еще страшнее.

Сеньора Шиаюн сказала, что будет больно, но Берана даже не знала, что в ней так много боли, так много страданий. Не была готова к тому, что почувствует все сразу, все сразу вспомнит. Она кричала так же, как кричала, прыгая в воду с пинасы. Она хотела убивать, и хотела умереть. Что угодно, лишь бы боль закончилась. И всего ужаснее было знать, что избавление невозможно. Эта боль — вся ее жизнь.

Она не понимала раньше, но чувствовала всегда. Случались мгновения счастья, минуты радости, но боль оставалась. Никогда не слабела. Порой становилась сильнее, мучительно и надолго, как будто душу растягивали на дыбе, но не слабела никогда.

— Он может спасти тебя, моя девочка, — нежно произнесла сеньора Шиаюн, когда Берана, обессилевшая от слез и крика, упала на пол, хрипя ругательства. Кричать она уже не могла, но не могла и молчать. Невозможно молчать, когда так больно. — Вы разделите эту ношу на двоих. То, что для тебя — боль и страдания, для него станет жизнью.

— Я не хочу, — прошептала Берана. — Не хочу, чтоб ему было так.

— Это только твоя боль. Ты вернешь вампиру жизнь, а что он почувствует — зависит от его прошлого. Оно было счастливей, чем у тебя, поверь мне. Взгляни, как красиво твое сердце.

В руках сеньоры Шиаюн был меч. Длинный, прямой клинок чуть заметно светился алым, словно отсветы закатного солнца задержались на нем, как задерживаются на горных вершинах. От вычурной гарды с захватами разбегались синие сполохи.

Неведомая сила, неведомое волшебство, необыкновенная красота.

Берана вздохнула, забыв про боль, потянулась к мечу, восхищенно коснулась холодного металла.

— Какой красивый!

— Это твое сердце, — повторила сеньора Шиаюн. — Это жизнь, которую ты подаришь мертвому мальчику. Вернешь ему то, что у него отняли. А он избавит тебя от боли. Теперь отдохни, до заката еще есть время.

* * *

Обнаружить Эбеноса на конюшне мельницы стало неприятной неожиданностью. Вуг присмотрел за постояльцем, накормил, напоил, почистил денник, так что с конем было все в порядке. Но почему Берана не пришла за ним? Оставить Эбеноса одного на целый день — это было на нее не похоже.

Что с ней случилось? Заболела? Отходит от наркотиков? А может доза оказалась слишком большой?

Нельзя было просто отправлять ее домой. Нужно было… Что? Что там можно было сделать? Не на мельнице же оставлять. Останься она, и дело точно дошло бы до «поцелуя» или чего похуже. Предупредить Мигеля, что его дочка под кайфом?

Да. Scheiße! Именно это и нужно было сделать.

Но кровь Бераны пахла только кровью. Почуй Заноза там хоть намек на дурь, и точно не удержался бы. Можно говорить себе, что надо выполнять обещание, можно два года пить только чистую кровь, но себя-то не обманешь. Он держится лишь потому, что обещал Хасану. И лишь потому — что никто не предлагал ему кровь с наркотиком вот так, как Берана.

Воспоминание о том, как темная кровь текла по темной коже, о том, как она пахла, оказались столь отчетливы, что Заноза почувствовал голод. Нет, не тот, страшный, который вцепляется в мозг, выедает душу и превращает разумное существо в одержимого зверя. Не тот. Его отголосок. Он был по-настоящему голоден, когда Берана разрезала себе руку. И Хасан прав, он чувствовал наркотики, как полицейская собака.

Кровь Бераны была чиста.

Так почему тогда она хотела, чтобы он «поцеловал» ее?

Нет. Незачем об этом думать. Нужно выяснить, что с ней случилось, почему она не пришла за Эбеносом. А потом можно будет и поговорить. Спросить.

Или лучше не надо?

Если Берана сама не вернется к тому… странному разговору, то не стоит начинать его самому. Смущать ее. Ставить себя в неловкое положение.

Если девушка хочет определенности — это проблема. Но если это даже не твоя девушка, проблема становится идиотской. При том, что никуда не исчезает. Аллах, как же непросто с живыми! А может, Хасан прав еще и в том, что с женщинами всегда сложно? С любыми. Живыми или мертвыми.

Но что же делать, если без них нельзя? Женщины такие красивые!

Эбенос как обычно заартачился, когда вокруг замерцало кольцо портала. Заноза шепнул ему на ухо, чтобы он успокоился, сказал, что Эбенос — самый хороший и красивый, и что ничего не случится. Сработало, как всегда. Фигли, похвалы даже на него всегда действуют, а он в разы умнее любой лошади, хоть и самой породистой.

Эшива говорила, что это цыганская магия — те слова, которые он говорил лошадям и собакам; то, что к нему тянулись кошки, да, вообще, любая живая тварь. Может, и так. Учился он у цыган, все правда, но никакая это не магия. Просто интонации. Зверье реагирует на голос, это всем известно. А говорить он всегда умел.

Петр был во дворе, когда они появились. Принял у Занозы поводья Эбеноса и пожаловался, что Берана еще прошлой ночью забрала с конюшни Силлу, проболталась где-то весь день до заката, а ему для постояльцев оседлать было некого. Кроме Силлы под седлом никто не ходит. Пришлось на почте лошадь брать.

Почту Петр считал конкурентами, и не любил. Кто же конкурентов любит?

Мигель был за стойкой. Поздоровался как обычно дружелюбно и не без почтительности. Значит, ему Берана ничего не рассказывала. Интересно, что бы она ему рассказала? Плохого-то? Здравый смысл подсказывал, что ничего, но инстинкт или что там у мертвых? Генетическая память? В общем, какой-то атавизм заставлял сейчас опасаться Мигеля, потому что тот был отцом Бераны, а Берана была… Нет! Не была! Но считала себя девушкой Занозы. Ни один отец ни одной девушки никогда не будет хорошо относиться к ее парню, даже если парень воображаемый. Особенно, если парень воображаемый.

Scheiße, как же сложно-то все!

Петр сказал, что Берана вернулась. В зале ее нет, значит, сидит у себя. Идти к ней нельзя, это нарушение вообще всех мыслимых правил. Надо отправить кого-нибудь из девчонок с запиской. И встречаться лучше не здесь, не в таверне. И не на мельнице. Видеть Берану на мельнице еще долго не захочется. Там все еще пахнет кровью.

Все еще пахнет…

Он учуял запах: миндальное масло и воск, и тепло нежной кожи цвета крепкого кофе с молоком. Ни капли духов, как всегда. А спустя несколько секунд Берана с какой-то завернутой в тряпку палкой слетела по ступенькам, схватила его за руку, чмокнула в щеку и потащила за собой к столику под лестницей. Тому, любимому Мартином за уединенность, темноту и стену за спиной.

— Заноза, — она говорила шепотом, но как-то очень торжественно, — у меня есть для тебя подарок. Такой подарок… тебе никто никогда… ты не спорь, ты его просто возьми и все поймешь, ясно? Вот!

Она содрала с палки тряпку, оказавшуюся куском красивого шелка, и Заноза прищурился от синих и алых сполохов, бегущих по клинку длинного меча. Тот походил на старинную шпагу, из тех еще, широких, обоюдоострых, которыми можно было фехтовать, а можно — рубиться. Хоть колоть в сердце, хоть отсекать руки и головы.

Красивое оружие. Очень красивое. Только… зачем?

— Я знаю, что ты не умеешь фехтовать, — Берана была возбужденной и радостной, в похожем настроении она пришла вчера ночью на мельницу, только тогда радости было меньше. А вот возбуждения столько же. — Но я тебя научу. Ты сможешь. Ты меня стрелять учишь, а я тебя научу фехтовать. У тебя получится! С ним — точно получится. Как ты его назовешь? Я зову его Corazon[82].

— У меня же есть… — он откинул полу плаща, вытянул из портупеи ножны с саблей, — ты ее сто раз видела.

— Это просто сабля. Заноза, — шепот Бераны будто трещину дал, — мой подарок, мое сердце, гораздо красивее.

— Не просто сабля, — он наполовину вытянул клинок из ножен, но было темно, и Берана вряд ли увидела волнистые узоры на стали, — это подарок Хасана. А сделал ее другой мой друг, тоже вампир. У меня нет и не будет оружия лучше. Разве что Хасан подарит какую-нибудь другую саблю. Так что спасибо, но у меня Corazon будет храниться без дела. Оставь его себе. Тем более что это твое сердце. У кого еще ему быть?

Что-то не то он сказал. Что-то совсем не то. Синие веселые глаза Бераны наполнились слезами. Всего на мгновение. Слезы тут же высохли, как будто их иссушила молниями сверкнувшая в зрачках злость.

— Это мой подарок тебе, — теперь шепот походил на шелест змеиной чешуи, — мое сердце, моя жизнь. Ты хоть знаешь, через какую боль я прошла, чтобы сделать его? Ты, счастливый мальчик, даже не можешь представить себе, что бывает так больно!

— Но… — ему снова и сильно не хватало Хасана, который объяснил бы, что сейчас происходит с Бераной, и что нужно ей сказать, чтобы не разозлить еще сильнее, не обидеть, и при этом обойтись без дайнов, — Берана, с чего ты взяла, что мне нужно что-то, причинившее тебе боль? То, от чего тебе больно, нужно сломать, а не дарить, и не брать в подарок.

Как она взмахнула рукой, он заметил. И мог бы эту руку перехватить. Но не стал. Раз уж ошибся так серьезно, что девушка дошла до рукоприкладства, лучше не усугублять. Пощечина вышла хлесткой, звонкой, для живого, наверное, была бы болезненной.

В разом повисшей тишине, на них посмотрели все, кто был в зале.

— Молодежь, — пророкотал Мигель, — вы бы шли разбираться куда-нибудь, где свидетелей нет.

— С-скотина! — Берана развернулась, вылетела из-под лестницы и метнулась наверх.

Меч она забрала. Хоть это хорошо. Оставлять его здесь было нельзя, а Занозе даже прикасаться к оружию не хотелось. Он правду сказал: то, что причинило Беране боль, нужно сломать. Но попробуй сломай такую красоту, которую она, к тому же, назвала своим сердцем! Нет уж. Пусть сама делает с этой штукой, что хочет.

* * *

Берана почти ничего не видела. Думала, что из-за слез, но когда добежала до дверей своей мансарды, поняла, что не плачет. Это красная пелена в глазах мешала видеть. Сердце бешено колотилось в горле, толкало кровь, та неслась по телу, взрывая сосуды, застила взгляд, путала мысли.

— Ненавижу! — Берана прошла комнатушку насквозь, мечом сшибая на пол расставленные повсюду бутылочки с цветами, — скотина! Ненавижу тебя!

Она рывком распахнула окно, выбралась на крышу, спрыгнула в ясли у коновязи и бегом, на ходу шипя ругательства, бросилась в конюшню. Эбенос узнал ее, заржал, потянулся мордой. Он соскучился. Не видел ее весь день и всю ночь. Конечно, соскучился. Берана даже седлать его не стала, взнуздала, вывела со двора и, ухватившись за гриву, взлетела на спину.

— В Порт, мальчик, поедем в Порт, — она ударила пятками в теплые, крутые бока. — Я их всех ненавижу!

А сеньора Шиаюн не удивилась, увидев Берану так скоро. Отдышаться после еще одного забега на тринадцатый этаж получилось не сразу, но сеньора Шиаюн увидела меч, и поняла все сама.

— Он отказался, — вздохнула она печально. — Не взял подарок. Ты хотела подарить ему себя, а он отказался. Ты хотела подарить ему жизнь, и он отказался снова. Это так больно, девочка моя.

— Это… больно, — согласилась Берана, которую жгла ненависть. — Не хочу. Я хотела его любить. Не хочу ненавидеть. Заберите… пожалуйста, — она уронила Corazon на пол, пнула, и меч со звоном заскользил по холодному мрамору, — заберите его. Лучше ничего не чувствовать. Я не хочу ненавидеть!

Вот сейчас точно было самое время заплакать. Сеньора Шиаюн уже видела ее слезы. Ничего страшного. Здесь можно. Но тонкие руки с длинными, изузоренными ногтями подняли меч. И Берана поняла, что плакать не хочет. Что она вообще ничего не хочет. Только вернуться домой, в таверну. Потому что время-то — самый наплыв посетителей. Мигелю и Ане надо помочь. Пора уже делами заняться, сколько можно маяться дурью?

Глава 13

Нормальное состоянье, когда перспективы ясны.

Олег Медведев

Они втроем сидели на перилах плотины. Мартин, Лэа и Заноза. У Лэа в руках была бутылка бурбона, которую она отдавала то одному, то другому, и изредка прикладывалась к горлышку сама. Мартин сидел верхом, так, чтобы видеть обоих. И Лэа, и Занозу он считал своей собственностью — снова вспомнил, как это, считать живое, разумное существо своим — и смотреть на них, разных, но очень похожих, ему нравилось несказанно. Обоим ночь была к лицу. Оба походили в темноте на эльфов. Казались волшебными. Мартин думал о том, чтобы нарисовать их. Надо только хорошенько запомнить, поймать и оставить в памяти это ощущение — серебряные лунные чары, окружающие две серебряные лунные фигуры во тьме.

— Не понимаю, — ворчал Заноза, — я встречался с кучей художников, у меня в голове одни художники, у меня на фейсбуке, твиттере и в скайпе сплошные художники, и звонят мне тоже только они. Ну, еще десяток искусствоведов. Я не по-ни-ма-ю. Они говорят, что творчество — это созидание. И ученики — это созидание. А убийство — это уничтожение, это процесс созиданию противоположный. А убийство учеников — еще хуже. Получается, что Хольгер должен не писать картины, а жечь их. И мисс дю Порслейн тоже. Они же убийцы. Оба.

— Мисс дю Порслейн не художник, — сказал Мартин, и провел ладонью над волосами Лэа, чтобы на ощупь почувствовать окружающее их бледное сияние, — техникой она владеет, но у нее за душой ничего нет.

— А Хольгера она изменила и переделала, — добавила Лэа, — теперь он не художник, а извращенец. Извращенный извращенец, — она поморщилась. — Мартин, мне все еще не нравится, что ты разговариваешь с этой мертвой курицей.

Если бы ей не нравилось, точнее, если бы Лэа была против, Мартин не виделся бы с мисс дю Порслейн. Но Лэа просто делала вид. Поддерживала реноме. Вампирша перестала ее беспокоить, как только она поняла, что для Мартина та — просто мертвое, красивое тело. Умеющее говорить.

Так и было. С мисс дю Порслейн он изображал демона, и сам не заметил, как втянулся. Теперь уже притворяться не приходилось, природа брала свое. Мартин вспоминал, что значит быть карианцем, что значит быть лордом Алакраном, и ему это нравилось. Мисс дю Порслейн стала поводом расслабиться и побыть собой. Иногда. Так, чтобы Лэа не знала.

Но ничего больше. Потому что мертвое, красивое тело — это не то, с чем хочется чего-то, кроме пустых разговоров.

— Хочешь сказать, — Заноза хмуро забрал у Лэа бутылку, — что я не смогу понять Хольгера?

— Да нет, ты-то как раз сможешь. Ты псих, он псих, что-то общее у вас должно быть. Только не пытайся его логикой продавить.

— Дайны общие, — напомнил Мартин. — Слушай, а что с Бераной? Она так выглядит, как будто ее мисс дю Порслейн покусала.

— Если покусала, я ей спасибо скажу, — Лэа хмыкнула, — если Берана от нее заразилась мозгами, то это польза, а не вред.

— Мозгами? — переспросил Заноза.

— Она перестала тупить, перестала болтать фигню, перестала приставать к Мартину, стала вежливой, и больше не носится по ночам на своей гигантской лошади. Если это не мозги, то что?

— Стресс?

— С фига ли?

— Я ее обидел, — Заноза вернул Лэа бутылку, и Мартин тут же ее забрал. — Очень сильно. Случайно. То есть, я не хотел ее обижать, но так получилось. Хотел извиниться, и не нашел. Извинился на следующую ночь, но она сказала, что никаких проблем. И не соврала, — он уставился куда-то в пустоту, поверх шелковой водной глади. — Я бы знал, если б она соврала. Дожал бы. Интересно, как может быть, чтобы никаких проблем, если накануне она дала мне пощечину и убежала в Порт? Кто там, в Порту, такие проблемы решает?

— Интересно, о чем ты думал, если сразу не понял, что с Бераной проблемы?

— Она тебя ударила? — взвилась Лэа. — Тупая стерва! Я ей когти вырву!

Вот кто всегда считал Занозу своей собственностью, с самого начала. Как упырю понравится, что Лэа хочет защищать его даже от Бераны?

— Да не надо, — Заноза медленно покачал головой. — Я сам протупил.

— Тогда хватит о ней!

— Угу. Хватит. Надо будет разобраться.

Не похоже, чтоб он понял, что эти слова полностью противоречат тому, что сказала Лэа. Мартину стало интересно, Заноза, все-таки, чувствует что-то к Беране, или только считает себя за нее ответственным? Думает, что она — его собственность? Так же, как сам Мартин теперь думает о Занозе? Или любит? По-своему, по-упырьи.

— В Порту что-то непонятное, — Заноза спрыгнул с перил, достал сигареты, одну протянул Мартину, а сам отошел на пару шагов, чтобы не дымить на Лэа, — я в ту ночь туда приехал. Берана сбежала в Адмиралтейство, а там только на первых двух этажах люди, остальная башня — пустая. Так вот, она ушла выше. А я не смог… — он зажмурился, щелкнул зажигалкой. — Лестницы перекрыты. Хорошие такие двери, металлические, и как заперты, непонятно. Может, засовы с той стороны. Снаружи ни замочных скважин, ничего, гладкий металл. Я вернулся вниз, поспрашивал, оказалось, про двери никто толком не знает. Они всегда закрыты. Но когда я вернулся на второй этаж, чтоб посмотреть еще раз, может, есть какой-то способ открыть их или сломать, ко мне подошла… — Заноза бросил взгляд на Лэа, и запнулся, подыскивая подходящее слово, — какая-то штука. Типа Робокопа. Только вообще без лица, в глухом шлеме. И здоровенная. Хорошо так за два метра.

— Робокоп? — Мартин переглянулся с Лэа, та пожала плечами.

— Дикари, — Заноза выдохнул дым сквозь зубы, — ладно, просто разная культурная база. Гигантские ходячие доспехи с электронной начинкой, так понятней? Я не уверен насчет начинки, но эта штука вооружена двумя мечами длиной с меня и таким же арбалетом.

— А, так это Голем! — Лэа подпрыгнула, — вот он куда делся! Заноза, это просто робот лорда Хартвина. Он когда-то замок охранял, а потом лорд Хартвин умер, и робот отключился. И пропал, да? — она взглянула на Мартина. — Как он в Порту оказался?

— Не знаю. Сперли. В замке, вообще, изрядный бардак. Только Голем — не робот. Он киборг, в котором вместо электроники — магия.

— Никакой электроники? — уточнил Заноза голосом кота, наступившего в лужу. — Что, прямо вот тот самый голем? Волшебный? Активируется буквенным кодом в свитке, отключается, когда свиток вынешь, и чтобы это провернуть, надо быть очень ушлым евреем?

Когда он это делал, Мартин всегда терялся. Заноза выпаливал залпом целую кучу непонятных слов, и смотрел так, будто ждал немедленного и ясного ответа. А какой может быть ответ, если с вопросом полные непонятки?

— Нет, — сказала Лэа, — это другой голем. Определенно, другой. Мартин, ты эту легенду вообще не знаешь, забей.

— Ага, — сказал Мартин. — Но он тоже волшебный. Активируется сердцем и мозгами. Его же Хартвин сделал.

— Для которого ты эскизы резьбы в холле замка рисовал? — Заноза сунул окурок в карманную пепельницу. — Тогда, я так понимаю, насчет мозга и сердца — это ты не фигурально выразился, а в самом буквальном смысле. Нужно из кого-то извлечь то и другое, сунуть в Голема, и тот оживет?

— Ну, да. Но добровольно. Сердце и мозг должны быть отданы добровольно. Хартвин умел договариваться. Приговорил одного парня к смертной казни, предложил альтернативу, тот согласился. Его не предупредили, что он все равно умрет. А Хартвин, когда уходил, Голема выключил. Мозги и сердце вынул, а куда дел, не знаю.

— И не надо нам это знать, — пробормотала Лэа, — за столько времени они все равно протухли. Кто-то, значит, стырил тушку и начинил по-новой. И что? Заноз? Он тебе что-то сказал? Мартин, он, вообще, разговаривать может?

— Как-то может, динамики есть. Но он не для разговоров. Это боевая машина.

— Я так и понял, когда он меня с лестницы выкинул, — упырь скорчил рожу. — Насколько он эффективен? Сабля его не возьмет. Стрелять я не стал, шуметь не хотелось.

— Там такая броня, что я и насчет пуль не уверен. И еще он сильный и быстрый.

— Угу, — руки в карманы, взгляд исподлобья, во взгляде — работа мысли. — Очень сильный, это я тоже понял. Не факт, что быстрее меня, но точно быстрее любого человека. Я надеюсь, он у лорда Хартвина был один?

— Один, — Лэа посмотрела на Мартина, — один ведь? Поэтому можно особо не париться. В город его не привезут, а если привезут, так маги остановят. Да и никогда такого не было, чтобы Порт в город полез. Контрабанду возят, а так — им тут не интересно, у них свои дела. А у нас — Блошиный Тупик. Они еще похуже Порта.

— Угу, — повторил Заноза. — Блошиный Тупик, да. Тоже… интересное место.

* * *

Выводам Занозы Хасан обычно верил. У сумасшедших должны быть проблемы с выводами, потому что основываются они на неверных посылках, но Заноза и психом был странным. Неуемное стремление понять, как что работает, начиная с механизмов и приборов, и заканчивая психологией людей и животных, это ненормально, но упражнения для мозгов лучше не придумать, и Заноза редко ошибался. Разве что подводила привычка идеализировать женщин, а в этот раз они имели дело не с женщиной.

Но Хасан все равно не поверил, когда Заноза сказал, что Хольгер в Алаатире.

— Он следит за нами, — сказал Заноза. — За «Крепостью». Как организовать слежку, тебе лучше знать, вот и подумай, что он тут может сделать.

Сам Заноза думал о том, что Хольгер сделал бы — вообще. Додумался до возвращения в Алаатир. Но Хольгеру было пятьсот лет, это значило, что с инстинктом самосохранения у него все в порядке, а приезжать сюда снова — самоубийство. Или самоубийственная неосторожность.

— Оставлять нас без внимания еще опаснее.

Когда они искали кого-нибудь, чтобы убить, оставить их без внимания было все равно, что самому выйти под пули или подставить шею под лезвие сабли. Но ехать в Алаатир — это быть еще ближе к пулям и сабле, и к смерти.

Тем утром, когда вернулись домой, Заноза не стал включать свой гигантский телевизор в северной гостиной. И ноутбук включать не стал. И забрал у Хасана книжку, с которой тот собирался скоротать время до рассвета.

— Все равно ты не будешь читать. Будешь думать про Хольгера. А я про него думаю последние десять дней, — он прошелся туда-сюда перед диваном, как по сцене, развернулся лицом к Хасану. Мухтар насторожил уши и замахал обрубком хвоста. — Хольгер двенадцать раз менял личность. И из этих двенадцати, шесть раз брал имя Август. Жаль, мы не знаем, как его назвали родители, но остальные имена тоже говорящие: четыре раза Цезарь и дважды — Каспар.

Хасан не возражал против театральности. Не выделываться Заноза не мог, зато выделываться умел. Приятно смотреть, как кто-то делает то, что умеет. Он раньше рассказал бы о количестве личностей Хольгера, и о том, что тот отдавал явное предпочтение одному имени, если б отчитывался о промежуточных результатах своих свиданий с мисс дю Порслейн. Но Заноза изменил обыкновению рассуждать вслух. Кроме мисс дю Порслейн, у него была еще и Берана, и он переписывался с Соней, а в его сердце заняла место белокурая принцесса Лэа — слишком много странно ведущих себя созданий, людей и нелюдей, чтобы он мог быть уверенным в правильности своих рассуждений или хотя бы в том, что думает в верном направлении.

— Цезарь, понятно. Царское имя. А что с Августом и Каспаром?

— Август означает «священный», что-то вроде того. А еще это имя, которое сенат предложил принять императору Октавиану. В знак почета и уважения, как спасителю отечества, в общем, чтоб всем было ясно, что парню есть, чем гордиться. Ну, а Каспар — это христианская легенда. Поклонение волхвов, все дела. Все три имени царские.

Образование они получили все-таки разное. Чему только не учат мальчиков в английских военных школах! Хасан что-то смутно припоминал про Октавиана Августа, но он не отличил бы одного римского императора от другого, если только того не звали Юлием Цезарем.

— Хольгер неплохо знал историю. И что?

— В те времена сложно было не знать историю. Читать-то нечего. Царские имена, Хасан. Чувак тщеславнее, чем я, мне достаточно быть Занозой. Но если б на меня не охотился каждый десятый европейский вампир, я бы обиделся.

— Каждый второй.

— Да ладно!

— Был бы каждый первый, если б каждый второй не понимал, насколько ты опасен. Ты — убийца ратуна, ты вне закона, любой безнаказанно может взять твою кровь. Это большой соблазн. Если бы ты уделял своей безопасности больше внимания, ты бы об этом знал.

— Ты узурпировал заботу о моей безопасности, когда запер меня в сейфе. Под нелепым предлогом. И без интернета.

— Три снайпера, про которых до сих пор неизвестно, чьи они были. Плюс отряд комеса, плюс все венаторы острова, плюс лично тийрмастер. Чего, интересно, ты ожидал, вламываясь в Мюррей-мэнор?

— Я их ограбил! — Заноза возмущенно растопырился, — я не просто так вломился, а с пользой.

— Которая заключалась в том, что против тебя ополчились все мертвяки Великобритании, включая ирландцев? Мальчик мой, когда вампиры объединяются с венаторами для того, чтобы поймать кого-то, тому, кого они ловят, следует пересмотреть свою трактовку слова «польза».

— Мы сменили климат, — колючки растопырились еще сильнее, — здесь гораздо лучше.

— Да я разве спорю?

В результате вылазки Занозы в Мюррей-мэнор, официальную резиденцию венаторов, их головной офис, вспыхнула локальная война, которая, к счастью, быстро закончилась. В нескольких графствах сменились тийрмастеры, уличенные в связях с охотниками. Полетели головы и в венаторских верхах. В итоге перемены пошли на пользу и вампирам и, наверное, охотникам, но точно не Занозе.

Хасан вывозил его из тийра под обстрелом. Они улетели в Алаатир, сбежали, если называть вещи своими именами, и надолго потеряли возможность вернуться в Великобританию.

Заноза говорил, что здесь лучше климат, говорил, что здесь тепло и океан, и что он больше всего на свете любит океан и когда тепло, и ненавидит дожди. Так оно и было. Только больше всего на свете он любил Англию.

Sevdiğinden ayrılan yedi yil ağlarsa, yurdundan ayrılan ölüme dek ağlar[83].

— Он знал о нас, — Занозе достаточно было услышать, что с ним не спорят, чтобы закончить дискуссию о пользе, — Хольгер знал о нас. Перед тем как поехать в Алаатир, он навел справки о том, насколько опасны местные вампиры. Все мертвяки это делают, когда едут на чужую территорию. Все, кому больше ста лет от афата. Особенно, если они нарушают закон. Мисс дю Порслейн сказала, что он знал о нас, да и то, как он сбежал, едва увидев меня, говорит само за себя. Он ведь не трус. Но и не дурак. Потому и смылся, даже не попробовал подраться.

— Это говорит о том, что он знает о тебе, а не о нас, — уточнил Хасан.

— Мы друг от друга неотделимы, — Заноза сцепил указательные пальцы, — всегда вместе, даже охотимся вместе. И сколько мы перебили вампиров — не сосчитать. Вот и представь, Хольгер знает, что он преступник, знает, что мы убиваем преступников, знает, что мы круче всех…

Хасан не удержался от улыбки, и Заноза, досадливо пффыкнув, уселся рядом с ним. Мухтар сразу подошел, чтоб положить башку на обтянутые черными джинсами колени.

— Ладно, — Заноза похлопал пса по лбу, подергал за ухо, — это я знаю, что мы круче всех. Но Хольгер самолюбив. А мы на него охотимся. И мы… достаточно круты, чтобы наше внимание стало поводом для гордости, извращенной, но понятной. Что он знает о событиях в Крестовнике? Он знает, что мисс дю Порслейн исчезла. Их связь прервалась. Значит, мы ее убили, так? А раз мы ее убили, значит, она стала нам не нужна. А раз она стала нам не нужна, значит, она рассказала нам все, что знает о нем. Что он сделает? — взгляд синих, не накрашенных глаз был таким требовательным, что стало ясно — вопрос не риторический.

— Вернется в Европу, заберет из всех своих убежищ все, что представляет для него ценность, обналичит деньги или переведет на другие счета, и будет какое-то время наблюдать за убежищами, чтобы знать, что мы сделаем, когда там появимся.

— Ага, — Заноза широко улыбнулся, и Мухтар завилял хвостом с еще большим энтузиазмом, — деньги он уже перепрятал, я знаю куда, и обязательно ими займусь. Но, Хаса-ан, мы понятия не имеем, где его убежища. И мы там так и не появились. Представляешь? Себя на месте Хольгера представляешь?

— Нет, и не хочу. Это твоя работа.

— Да я бы озверел. Какого хрена?! Стоило лететь через океан, нагадить в душу всем местным вампирам, начиная с тийрмастера, спровоцировать нападение двух самых… ладно, двух очень опасных парней, которые, кстати, известны тем, что всегда убивают тех, кого решили убить. Стоило делать все это, чтобы просто вернуться домой? Вернуться, и убедиться, что тобой абсолютно никто не интересуется. Хасан, признайся, это и тебя бы напрягло.

— Меня. Но не мое самолюбие. Я заподозрил бы нас в чем-то более изощренном, чем могу представить. Счел бы, что мы еще опаснее, чем принято думать… — Хасан хмыкнул и признал, — и постарался бы выяснить о нас как можно больше. Чтобы точно знать, что мы предпримем, и с какой стороны нас бояться. Но для этого не обязательно лететь в Алаатир.

— Ага. Можно поискать информацию у других вампиров, например, у тех, кто ее продает и покупает. Только с ними деньгами не рассчитаешься, им нужна или равноценная информация, или кровь. Хорошая, старая кровь. Такая как у Хольгера сгодится, не вопрос, ему никто не мешает наделать новых най и отдать их в обмен за сведения о нас. Но если мы ищем его, создавать новых най слишком опасно. А представить, что мы его не ищем, он не может, потому что это бесит-бесит-бесит! Он слишком хорош, чтоб мы просто выкинули его из головы.

— Мне уже хочется это сделать. Тебя послушать, так ничего хуже для него и придумать нельзя.

— Можно. Можно его убить. Он прилетел сюда, или вот-вот прилетит, потому что здесь за нами можно следить, знать, что мы делаем. И еще потому, что мы нипочем не догадаемся, что он здесь, у нас под носом. Кстати, его выставка заканчивается через четыре дня. Потом картины упакуют и отправят обратно в Европу, и мы, конечно, посмотрим, куда их отвезут, но к тому месту даже близко не подойдем, да? Чем больше нам пофиг на Хольгера, тем меньше ему пофиг на нас. Подождем, пусть сам спалится.

— На это я бы не рассчитывал.

— Правильно, — Заноза кивнул, — я тоже не рассчитываю. Палить его придется нам. Просто, scheiße, когда я думаю о том, что он где-то в нашем тийре, у меня когти расти начинают. Кривые такие, знаешь? Чтоб хватать, держать и рвать.

— Знаю. Видел я твои когти. Воздержись пока, — Хасан поразмыслил. — Если за «Крепостью» есть слежка, мы ее обнаружим. А дальше будем действовать исходя из обстоятельств. Но поскольку Хольгер в любом случае не станет следить за нами сам, хватать, держать и рвать никого не придется. Надо будет выявлять, встречаться и разговаривать. Это понятно?

В то, что Хольгер действительно может заявиться в Алаатир он так и не поверил. Не до конца. Но на всякий случай по «Крепости» лучше отдать приказ об усилении бдительности. И для дневной смены, и для ночной. Хуже точно не будет.

— Понятно, — Заноза сцапал пульт и включил свой адский телевизор, с многоголосицей полусотни одновременно работающих каналов, — я буду хорошим. Не как с Алахди. Мы с Мухтаром оба будем очень хорошими.

Это было в воскресенье. А во вторник Заноза довез Хасана до «Крепости» и тут же умчался на встречу с Гертом Шольто. Частным детективом.

В отличие от многих своих коллег, Шольто в прошлом не был копом, он служил в морской пехоте. Навыки, полученные там, пожалуй, не слишком подходили для детективной работы, но это же Лос-Анджелес! Да и Шольто оказался достаточно талантлив, чтобы освоить недостающие дисциплины. Надстроить хорошую базу порой проще, чем учиться с нуля.

Его ведь и обнаружили не сразу. Даже после того, как Хасан отдал приказ искать слежку. Дневная смена, профессионалы не хуже Шольто, два дня не находили никаких признаков того, что за «Крепостью» следят. На третьи сутки детектив продолжил наблюдение после заката, и тут уж был обнаружен. Его профессионализма это не умаляло — людям не тягаться со Слугами вампиров. И Заноза заинтересовался бывшим морпехом не только потому, что у того была информация про Хольгера. Если Шольто удалось увидеть — и понять — что-то, чего людям видеть и понимать не следовало, он рисковал сам стать Слугой. Потом. Когда Хольгер будет убит, а дело закрыто.

Можно было бы обойтись и дайнами убеждения, попросить забыть обо всем, предложить поискать другие объяснения, более разумные. Заноза прекрасно умел просить, предлагать и уговаривать. Но он рассудил, что если Шольто действительно понял, с чем имеет дело, то жаль упускать такие мозги.

Заноза создавал Слуг редко. Очень. Зато уж и выбирал тщательно. Один Франсуа чего стоит!

Кроме Франсуа, Заноза делился кровью с некоей Джоанной Уилкис, бывшей проституткой из Чикаго, нынешней владелицей преуспевающего модельного дома, которая в свое время научила его красить глаза. И с Мухтаром. Ладно, Хасан давно не пытался понять, какими принципами руководствуется этот мальчик в своих действиях, в том числе, в выборе Слуг. А Шольто в любом случае избегнул участи стать сверхчеловеком. Все, что он успел понять за три дня и один вечер наблюдений за «Турецкой Крепостью», это то, что, собственно, детективной деятельностью занимается только дневная смена. А смена ночная — наемники.

«Турецкая Крепость» была не просто детективным агентством, а частной военной компанией, это Шольто знал и раньше, это и Хольгер, наверное, знал еще до того, как приехал в Алаатир впервые.

— В общем, он недостаточно долго на нас смотрел, чтобы что-то о нас выяснить, — подытожил Заноза, вернувшись. — Интересно не это. Интересно то, что Шольто понравился Хольгер. Очень. Произвел на него офигенно хорошее впечатление. Художник. На сержанта морской пехоты. Ты себе это можешь представить? А объяснить?

— Дайны убеждения.

— Именно. Не принуждения. Получилось в самый раз. Хольгер властный, Шольто такие по душе, но хрена бы он позволил художнику вести себя, как кто-нибудь из его командиров. Добрых чувств не питал бы точно. А вот сочетание убеждения и властности — это то, что надо. Что Хольгер художник, Шольто, кстати, понял сразу. Они виделись один раз, но ему хватило. Внимательный чувак. И с мозгами порядок. Мог бы и о нас что-нибудь разнюхать, но теперь уже не свернет с идеи о том, что мы работаем, в основном, с далекими часовыми поясами, поэтому и появляемся только после заката. Он думает, мы сотрудничаем с правительством, — Заноза показал в улыбке четыре острых клыка. — Хотел воспользоваться связями, получить доступ к базам данных, побольше узнать о ребятах из ночной смены, а получил совет держаться от нас подальше. Совет, кстати, ни разу не официальный, чисто дружеский, но Шольто все равно решил, что мы правительственные агенты. Профдеформация, я полагаю. Хольгеру он тоже расскажет про правительство. А про меня, понятное дело, нет. Да я и ни причем, так-то, совет ему друзья из совсем другой конторы дали.

— Из этого следует, что ты понравился Шольто больше, чем Хольгер?

Хасан иногда задумывался, что будет, если вампиры с дайнами убеждения захотят от кого-нибудь взаимоисключающих услуг. Вопрос был сродни философской загадке про неудержимую силу и непреодолимое препятствие, но такое, наверняка, случалось.

Заноза по-кошачьи пффыкнул и прищурился:

— А, по-твоему, могло быть иначе? У меня сто пятнадцать лет практики, а у Хольгера последние лет четыреста — только дайны принуждения. Он вспоминает, как очаровывать и убеждать, а я очаровываю и убеждаю. Я круче.

Что ж, значит, и здесь эффективность воздействия дайнов зависит от умения ими пользоваться. Никаких чудес. Никакой философии. И хвала Аллаху.

Заноза обещал «быть хорошим» и обещание сдержал. На встречу с Шольто он отправился, одевшись как человек, а не как панкующий тинейджер. И сделал что-то с лицом, чтоб выглядеть не так странно, как выглядел без макияжа, но и не так дико, как когда подводил глаза черным. Даже старше стал лет на пять. Понятно, в общем, за что он ценит свою мисс Уилкис. Она научила его виртуозно пользоваться гримом, и, наверняка, до сих пор дает полезные советы о том, как одним только внешним видом заморочить головы и людям, и нелюдям.

И понятно, за что он ценит Франсуа. Франсуа Хасан и сам очень ценил.

Но чем объяснить Мухтара?

К сожалению, Шольто, хоть и был не против сотрудничества, ничем определенным в поисках помочь не мог. Хольгер стал осторожнее, и прежние методы больше не работали. Зато Шольто дал пищу для размышлений. Данные для обработки, как сказал Заноза, у которого любимым занятием было — над чем-нибудь думать. Или что-нибудь придумывать. Результаты последнего могли оказаться непредсказуемыми, так что для всех лучше было, когда Заноза разгадывал какую-нибудь загадку, а не выдумывал что-нибудь интересное, чтоб не скучать. Хольгер был отличной загадкой. Но Хасан не меньше Занозы был заинтересован в его уничтожении, так что старый упырь не должен был занять надолго. Ладно, потом найдется еще что-нибудь.

Всегда что-нибудь находится.

— Он аккуратно кормится. Либо перестал убивать, либо добывает еду где-то не здесь. Может, в Мексике?

— Не наездишься в Мексику, — заметил Хасан. — Не все носятся, как ты. Но, возможно, он ест мексиканцев? Если заманить в свой дом десяток нелегалов, держать в подвале… Что? — он замолчал, увидев в глазах Занозы какой-то новый интерес.

— Ничего. Абсолютно. Просто подумал, что я о тебе дофига всего не знаю. Но нет, der Schlitzohren считают всех, включая нелегалов. В последние две недели людей пропало не больше, чем обычно. Бесследно никто не исчез и обескровленных трупов не находили. К тому же, Хольгер предпочитает молодежь, и если он не изменил свои привычки полностью, это сужает выборку. А изменять привычкам трудно.

Почти невозможно. Речь ведь идет не просто о крови. «Поцелуй», убивает он или нет, это всегда прикосновение к душе жертвы, и до тех пор, пока голод не станет сильнее разума, пока он не поглотит личность, вампир не сможет — не заставит себя — «поцеловать» кого-нибудь «не в своем вкусе». Заноза любил всех, кого «целовал», всем был благодарен, и ему было все равно из кого брать кровь. Хасан… никого не любил. И ему тоже было все равно. Эшива любила разнообразие. Это не совсем то же самое, что любить жертв, но все равно не способствует формированию определенных пристрастий. А Хольгер последние несколько столетий пьет только из молодых, желательно еще и из богатых. От той привычки он не откажется, но если он перестал убивать, то по жертвам его не выследить.

— И для связи с Шольто он использует только емайл. Так мы его тоже не найдем. Еще и Арни сам не свой со вчера, с этой стипендией. Да, кстати, Алахди спрашивает, претендуешь ли ты на то, чтобы убить Хольгера самому? Мне хотелось бы знать, почему он моим мнением не интересуется.

— Он тебя не видел. Что? Алахди спрашивает? — некоторые вещи, о которых Заноза говорит, настолько ненормальны, что звучат как обыденность. — Как он до тебя добрался? Почему ты не доложил?

— Madre, да Соню он попросил узнать, ты чего? Мы же с ней общаемся. Емайлами, — Заноза фыркнул, — ни я ее, ни она меня не найдем, даже если искать возьмемся. Короче, прямо об этом, конечно, никто никогда не скажет — мы же не хотим встрять, как венаторы и тийрмастеры в милой Англии — но в этом деле Старый Лис готов сотрудничать. Если ты дашь добро, я солью Соне все, что есть у нас. А Соня мне — то, что есть у венаторов.

— И ты не пойдешь после этого ломать свою железную дорогу, крушить лего-город и считать все, чего больше двух? — уточнил Хасан.

— Пытаешься тактично выяснить, не обострится ли мой психоз из-за необходимости поработать вместе с венаторами? Хасан, я без понятия, честно. Я их ненавижу, но я и Хольгера ненавижу. Может, если буду думать, что мщу за Соню, то как-нибудь обойдется?

— Главное, чтоб ты не решил освободить ее из высокой башни, из-под власти деспота-отца. Ладно, сэр Ланселот, подключай Алахди к работе. И что там с Арни? Он так и не понял, что ему нельзя ехать в Кембридж?[84]

— Он готов поехать в Бостон.

— Значит, не понял.

— Мне не нравится Ланселот, — пробормотал Заноза, открыв ноутбук. — Он обманул Артура. Друзей нельзя обманывать. И еще адьюльтер. Я лучше буду Артуром. Ты запретишь Арни туда ехать? Или просто скажешь, что не советуешь?

— Уже сказал, не помогло.

— Прикинь, насколько он хочет там побывать, если даже тебя не послушал?

— Я понимаю, — сказал Хасан, — я не могу понять, зачем ему так нужно на эту церемонию, но понимаю, как сильно он туда хочет. Любого, кроме Арни, я бы отпустил. Но он себя выдаст.

— Знаю. Потому и хочу, чтоб ты запретил. Так надежнее. Потому что иначе он все равно найдет способ уехать.

Про «стипендию имени Арни» в «Крепости» знали уже все. Недавно учрежденную, в октябре ее должны были вручить в первый раз. Стипендия за вклад в исследования, тема которых для всех в агентстве, кроме самого Арни и, может быть, Занозы, звучала, как «бла-бла-бла», но которые, если верить тому же Арни, были жизненно важны.

Что жизненно важного может быть в математике?

Арни такого вопроса никто не задавал, не хотелось нарваться на продолжительную и возмущенную лекцию, в которой понятны будут лишь предлоги и междометия. То, как он стремился поехать на церемонию вручения, говорило само за себя. Пренебречь мнением сразу двух вампиров, один из которых, к тому же, был его хозяином — это все равно, что пойти против инстинктов выживания. А Арни умудрился этого мнения даже не заметить. Все его мысли были поглощены стремлением в Кембридж.

И все бы ничего, если б стипендия была действительно его имени. Но тот ученый, умер тридцать лет назад. Умер молодым. Проблема и Слуг, и вампиров в том, что внешность должна соответствовать возрасту, поэтому если ты выглядишь моложе сорока, «умирать» приходится довольно часто. И Арни к тому человеку не имел никакого отношения. У него были отлично залегендированные, практически настоящие документы на имя несуществующего внука, и они позволяли объяснить внешнее сходство. Однако люди, друзья Арни, его коллеги из тех, давних времен, были еще живы. Они поверили бы во внука, это гораздо разумнее, чем верить в вечную молодость, да только Арни был не способен выдавать себя за другого даже в общении с посторонними, он и девушкам-то практически сразу признавался, что математик. Что уж говорить о друзьях, которых не видел тридцать лет?

Изменить внешность возможно. Но и это не спасет. По той же причине. Неумение врать — это, конечно, достоинство, ни в коем случае не порок. Однако иногда оно сильно мешает жить.

Услышав прямой запрет, Арни огорчился так, что это даже Хасан почувствовал, хоть никогда эмпатом и не был. Их математик всерьез собирался рискнуть безопасностью, своей и «Крепости», только ради того, чтобы побывать на первом вручении стипендии имени себя?

— Это не «только», — объяснил Заноза. — Это событие. Может, самое стоящее, что у Арни было, после того, как он перестал быть ученым.

— Но он и сейчас ученый.

— Угу. Работает инкогнито, под кучей разных имен, и в офигеть каком дружественном, понимающем коллективе. Там он ни от кого не прятался, был уважаемым человеком, а не математиком в банде милитаристов. Понятное дело, что ему хочется снова это почувствовать. И еще признание. Арни не хватает признания.

— Если даже математики такие, то каковы должны быть художники? — Хасан задал вопрос скорее себе, чем Занозе. Да и вопрос был риторическим. Идея не дразнилась, не махала хвостом, она явилась вся целиком. Бери и пользуйся. И Заноза ухватил суть сразу.

— Отлично придумал! — он оскалился, предвкушающе и зло, — это ты просто зашибись придумал! Он поймет, хоть мы дерись, поймет, что это ловушка, но не удержится все равно. Надо только найти такую приманку, чтобы нипочем не удержался.

Глава 14

не ищи мой след он затерян в тени ветвей

я мертва, мой свет, нет на свете меня мертвей

не гони коня по оврагам да по камням,

одиноким дням, не разыщешь теперь меня.

Екатерина Михайлова

Берана не разговаривала с ним. И если б только с ним, это было бы еще ничего. Хоть какая-то реакция, пусть и не свойственная прежней Беране, всегда готовой обрушить на обидчика поток обвинений, запутаться в них и убедить себя в том, что никто, в сущности, ее не обижал. Берана обвиняющая или Берана не разговаривающая с кем-то принципиально, это все равно была бы Берана, реагирующая на обиду. Но нет, она не обижалась, не сердилась, и не разговаривала. Ни с кем. На вопросы отвечала. Если вопросы были по делу — отвечала по делу, если о ней самой — недоумевала, и говорила, что у нее все в порядке. Растягивала губы в резиновой улыбке, приветствуя знакомых. Со всеми была вежлива. Но… не было ее. Вообще не было. Заноза попробовал ее зачаровать, чтоб разговорить, выяснить, что же происходит, и будто провалился в пустоту. Мерзкое ощущение, все равно как, рассчитывая ступить на ровную поверхность, не заметить ступеньки вниз.

С ним такого не случалось со дня смерти. То есть, промахнуться со ступеньками не случалось. А дайны никогда так не работали. На дайны всегда есть реакция, правильная или неправильная, но есть. В первый раз за сто пятнадцать лет их воздействие прошло незамеченным. Фу!

Ситуация была настолько невероятной, а ощущение настолько гадким, что Заноза даже забыл впасть в депрессию из-за своей никчемности. А ведь в нормальных обстоятельствах неправильно сработавший дайн был поводом для затяжного сплина.

Мигель, от которого не укрылись его попытки достучаться до Бераны хотя бы с помощью дайнов, попросил улучить минуту для разговора. Пришел за столик под лестницей с бутылкой текилы, и, после первой, сказал без обиняков:

— Это не вы с ней сделали, сеньор Сплиттер, но тот, кто это сделал, давно за вами следит. За вами обоими. Что бы с Бераной ни случилось, одной ссоры для этого недостаточно. Дочка у меня взбалмошная, но отходчивая, и совсем не дура. Кто-то ей давно и долго печень клевал насчет вас. Не может такого быть, чтобы у парня с девушкой без разладов обходилось, верно? И у вас не обходилось. А Берана мне ничего не рассказывала. Советов не спрашивала. Она не из тех, кто все в себе держать будет, значит, есть кто-то еще, к кому она может пойти. И про кого мне не рассказывает. Сейчас уже и не расскажет. У сеньора Халькона я спрашивал, — Мигель приподнял бутылку, видимо, подразумевая, что с сеньором Хальконом тоже поговорил не на сухую, — а он сказал, что сам не понимает, что с Бераной. Значит, не к нему она за советами ходила. У Бераны друзей много, — Мигель вздохнул и выпил, — даже маги есть. Не хочу думать, что кто-то из ее друзей оказался врагом, но больше-то думать нечего.

— А я всех на острове знаю, — продолжил Заноза его мысль, — и мне проще будет найти среди друзей Бераны того, кто с ней это сделал. Мигель, а что «это»? У тебя мысли есть? Что с ней случилось?

Мигель просверлил его взглядом. Глаза были черными, как холодный уголь. Но живыми. Куда живее, чем яркие, синие и пустые глаза Бераны.

— В вашей англиканской церкви ничему полезному не научат. Слишком много вы думаете, слишком мало верите. Душу у Бераны забрали, сеньор Сплиттер. Потому я и пошел сначала к сеньору Халькону.

— То есть… ты что, решил, что Мартин… что это он?

— Англиканец, — вздохнул Мигель. — Вы, может, вообще там в демонов не верите? При всем моем уважении, сеньор Сплиттер, демоны существуют, и сеньор Халькон — демон. Я ему верю, для него Тарвуд — все равно, что родной феод, он сам никого тут не обидит, и другим в обиду не даст. Но в последние недели, с тех пор, как сеньорита дю Порслейн у нас поселилась, он все меньше похож на человека. И я решил, что Берана могла показаться ему подходящей добычей. Я ошибся, — продолжил Мигель веско, когда разлил по третьей, — сеньор Халькон не знает, что случилось с Бераной и кто взял ее душу. Сам он ничего ей не сделал, потому что сеньора Халькон извелась бы и его извела, если б душа Бераны оказалась ему нужна. Благослови Господь ревнивых женщин! Много зла от них, но есть и польза.

Заноза хотел бы научиться ходить по временным потокам с непринужденностью Мартина. Вот было бы хорошо, сначала решить все проблемы на Тарвуде, спасти Берану, потом решить все проблемы в Алаатире, уничтожить Хольгера, потом — снова на Тарвуд. К сожалению, одного только умения задавать нужные координаты на временной оси, было недостаточно. Потому что проблемы невозможно решить полностью, и одни тянут за собой другие, и процесс бесконечен. Надо либо вовсе забыть об одном из миров, либо… как-то справляться.

В то, что у Бераны «забрали душу», он не поверил. Не потому, что принадлежал к англиканской церкви, ясное дело. Конфессия тут, вообще не причем. Разубеждать Мигеля незачем — католики полны суеверий — но здравомыслящий человек версию потери души даже рассматривать не станет.

А здравомыслящий вампир?

Здравомыслящий вампир-англиканец, который точно знает, что душа — не более, чем метафора. А еще — что демонов не бывает, и вампиров не бывает тоже.

Заноза дал парадоксам полную свободу сталкиваться, разлетаться, перемешиваться калейдоскопом странных, бесполезных мыслей. Это было привычное состояние. Комфортное. Куда лучше, чем вдруг открывающееся понимание жесткой, насильно навязанной логичности вселенной, сводившее с ума на дни, а то и недели.

— Мигель, ты знаешь Порт. У Бераны там полно друзей, но это и твои друзья тоже. К кому она могла ходить в Адмиралтействе? Только не на первых двух этажах, а выше, за закрытые двери?

Мигель покачал головой.

— Там ничего нет, сеньор Сплиттер. Ничего живого. Двери закрыты по приказу Койота, чтоб не выпустить Голема. Не знаю, слышали вы о нем?

— О Големе слышал.

О Койоте он тоже кое-что знал. Тот был хозяином Порта, хотя спроси о нем впрямую любого из вожаков портовых банд, и услышишь, что Койот — такой же, как все. Ну, да, если возникают между кем-нибудь непонятки, то за справедливостью идут, конечно, к нему. И если денег надо срочно и позарез. И если с тарвудскими таможенниками не получилось договориться. И если Замок вдруг заинтересовался чем-нибудь в Порту, что не должно быть интересно. И еще, и еще, и еще. Много по каким поводам, много с какими бедами, за самой разной помощью ходили портовые люди к Койоту.

— Я с ними не знаюсь, — сказал Мигель. — Ни с ним, ни с Медвежатником. Тот у Койота правая рука. И Берана тоже ни с тем, ни с другим дружбу водить не станет. Не те это люди, знакомством с которыми можно гордиться, понимаете меня, сеньор? Но порядок в Порту они держат. И Голема заперли в башне не зря. Управлять им никто не может, вырвись он, и от Порта ничего не останется, кроме старых зданий. Тех, что построены до того, как его к Тарвуду притянуло. Они-то прочные, — Мигель разлил еще по одной, бутылка пустела, но огромный мексиканец был трезв, как в начале вечера, — прочные, как замок. У нас так только гномы строить умеют. Словом, двери заперты, Голему их не сломать, так он по верхним этажам и бродит. А Бераны там быть не могло.

— Значит, нужно искать среди магов. Раз уж версию с демоном ты проверил и отверг, а в Адмиралтействе только Голем. Хорошо, я займусь магами.

Он не мог ошибиться. Берана ушла наверх, за запертые двери. А Голем бродил как раз снаружи. Металлический болван, слишком… непонятный пока, чтобы встречаться с ним в бою. Слишком опасный. У него есть уязвимые места — не может не быть. Он как-то управляется. Он должен включаться и выключаться.

Недостаточно информации. Мало данных. И, главное, не факт, что уничтожение Голема или контроль над ним приведут к тому, кто сделал с Бераной…

…отнял душу…

что-то непонятное.

Заноза вспомнил, как провалился в пустоту, попытавшись воспользоваться дайном, и невольно передернулся. Нет! Невозможно отнять душу. Что это, вообще, такое — душа? Но тогда откуда пустота? Чего лишилась Берана?

Надо спросить у Мартина. Он же демон! Он должен знать о душах. Правду. Должен точно знать, есть они или нет. Но Мартин с Лэа в Москве, значит, поговорить с ним можно будет только завтра. Разговор не телефонный, да и Лэа незачем знать, что речь о Беране. А сейчас ночь на исходе. Пора возвращаться на мельницу, и уходить на Землю. Решать земные проблемы.

Хорошо хоть, что Хольгер не знается ни с какими демонами, а душу если и потерял, так из-за того, что сам от нее отказался.

Конверт — веленевая бумага, тонкий, теплый и живой запах, буквы с изящными хвостиками — лежал на крыльце, придавленный обычным камешком.

Заноза принюхался еще раз. Запах завораживал. Он был как касающийся сердца теплый ветер. Женщина, надписавшая конверт, должно быть, очень красива. Очень! Вот только откуда бы такой взяться на Тарвуде, где он знает всех или почти всех красавиц, и все они пахнут хорошо, но иначе?

«Я могу вернуть Беране сердце, — гласила выпавшая из конверта записка, — помоги мне, и я помогу тебе».

Ничего больше. Ни подписи, ни хоть каких-то указаний. Только запах.

Эта женщина, кем бы она ни была, хорошо его знала. И, возможно, хотела проверить, не ошиблась ли. До восхода оставалось меньше часа, не лучшее время, чтобы идти по следу. Но открыть портал и уйти в ночь Алаатира можно в любой момент.

Заноза улыбнулся. Он ни на секунду не поверил, что его корреспондентка просто хотела помочь Беране, так что улыбка, наверное, вышла гадкой, но никто ведь не смотрел на него сейчас. Запах висел в воздухе, тонкий, нежный, отчетливый. Неощутимая нить Ариадны. Вот только помнит ли эта, тарвудская, Ариадна, что кроме рыцаря-Тезея в Лабиринте был еще кое-кто?

Вампиры, когда хотят, могут быть очень быстрыми. Заноза уступал в этом Хасану, владевшему дайнами скорости в совершенстве, однако при необходимости мог обогнать и лошадь, и автомобиль. Расстояние не имело значения, хватило бы крови.

На городском кладбище, до которого от мельницы было полчаса верхом, он оказался через восемь минут. Остановился перед коваными воротами. На Тарвуде мертвых сжигали, и опасаться, что с кладбища кто-то явится было странно, но с закатом ворота всегда запирали. И ворота, и калитку. А сейчас замок был выломан. Кружевные створки стояли, перекосившись, изображенные на них длинношеие птицы с поднятыми крыльями казались особенно грустными. Голова и клюв у одной были свернуты на сторону. Вторая переживала за сестрицу.

Заноза обнюхал замок. Так и есть — металл покорежила та же рука, что оставила ему письмо.

Нежный запах. Слабость. Изысканность.

Она попросила о помощи. Теперь демонстрирует силу. В чем смысл?

Учитывая, что речь шла о женщине, смысла могло и не быть.

Кладбище походило на парк, заросшее старыми деревьями, цветочными кустами, населенное птицами и мелким зверьем. Редкие статуи у могил богатых горожан казались его обитателями, а не украшением надгробий. Заноза всех знал в лицо. С некоторыми, самыми симпатичными, мог бы здороваться, но был для этого недостаточно вежлив. И с женщиной, чей запах привел его сюда, тоже здороваться не стал.

Она ожидала у склепа, окруженного кустами темно-бордовых роз. Вся в черном, беловолосая, с лицом, закрытым маской из матового фарфора. Струящиеся одежды то обрисовывали, то скрывали очертания тела, и это заставляло всматриваться в нее, притягивало взгляд. Знакомый фокус. У каждого, кто пользуется дайнами власти, свой способ привлечь внимание.

А маска в прошлый раз была алой, огненной, по ней даже сполохи пробегали. Тогда эта женщина охотилась на Берану, пыталась использовать свои дайны, и за это Заноза пристрелил ее. Не за Берану — за дайны власти. Когда он сталкивался с ними, стрелял не задумываясь, и считал это полезным навыком. Хотя, увы, несколько раз, таким образом, сорвал важные переговоры.

Если она вампир, то при чем тут сердце Бераны? Или она имеет в виду какие-то дайны, чары, воздействие, которое может снять?

— Сегодня я решила стать похожей на тебя, — прозвучал из-под маски бархатно-мягкий голос, — ты был бы красив, если бы не был мертвым.

Сама она мертвой не казалась. Но притвориться живым способен любой вампир, невелик фокус.

— Что ты сделала с Бераной? Зачем? И чего хочешь от меня?

— Так спешишь? Боишься рассвета? — женщина подошла на пару шагов ближе. Запах, нежный и прекрасный, и голос — как обещание рая. Но это еще не чары, это лишь следствие их постоянного применения. Флер, окружающий любого вампира с дайнами убеждения. — Вы с Бераной все сделали сами. Ты причинил ей боль, а она не нашла другого способа избавиться от боли, кроме как отдать свое сердце. Теперь ей хорошо. Но раз ты здесь, значит, ты хочешь, чтобы ей снова стало плохо и больно. Вы, мужчины, всегда этого хотите, и кто мы такие, чтобы спорить с вами?

Заноза встречал вампиров-феминисток, но ни одна из них не была так красива, и ни одна не старалась подчеркнуть свою женственность. Про сердце он так и не понял, а теперь стало ясно, что и не поймет. Эта дама предпочитала изъясняться загадочно, а у него времени на загадки не было. И у нее, кстати, тоже. Черный шелк и белый фарфор — так себе защита от солнца.

— Ты вернешь ей сердце, если…? — торопить собеседника не вежливо, но иногда надо. Быть вежливым сейчас не хотелось.

— Если ты расчистишь для меня Блошиный Тупик.

Вот так. Удивительные дела творятся на Тарвуде! От таинственной незнакомки, такой обворожительной и женственной, можно было ожидать какой-нибудь менее странной просьбы. Она могла попросить раздобыть для нее редкую кровь или волшебную вещицу, или даже информацию — это тоже не лишено изящества — но не городской же квартал!

— Твоя помощь понадобится мне и дальше. Блошиный Тупик — это только начало. Но мы договоримся. Ты ведь не будешь спорить с тем, что душа Бераны стоит твоего сотрудничества, и не станешь вредить мне?

Он бы поспорил. Если б понял, наконец, о чем, вообще, речь. Что она называет сердцем, чего лишилась Берана, какому воздействию подверглась? Но сейчас даже зачаровывать эту… леди, не было смысла. Она уверена, что говорит именно о сердце. Уверена так же, как был уверен Мигель, говоря о душе. И эту уверенность не перевести ни в одну приемлемую для обработки систему. Стало быть, задавать вопросы бессмысленно. И неизвестно, что она может сделать с Бераной, если они сейчас не договорятся.

— Сделка, вампир, — белая, тонкая рука вынырнула из волн черного шелка, — душа в обмен на твою помощь. Убей магов, захвативших Блошиный Тупик, пообещай мне поддержку, и получишь сердце Бераны в свое полное распоряжение. А я буду полагаться на твое слово. Ты ведь всегда держишь слово, не так ли?

Долгосрочный контракт с неясными условиями. Надо быть полным придурком, чтоб подписаться на такое. Она говорит «сердце», имеет в виду «душа» и… проклятье, кажется, это единственные слова, которое все объясняет. Пустоту в Беране. Страх Мигеля. Уверенность этой женщины в том, что он не нарушит обещания.

Сделка. С кем?

— Не увлекайся, деточка, — прозвучал насмешливый голос.

На крыше склепа, фамильярно приобняв за плечи кошмарного вида горгулью, сидел… Мефистофель. Кто-то, очень на него похожий. Имя из книги легло на внешность этого типа, как будто специально для него и было придумано.

— Не надейся, что парень не знает расценок. Сердце одной смертной девчонки стоит Блошиного Тупика, и ни одной услугой больше.

— Я договариваюсь не с тобой, Скорпион, — голос дамы стал ледяным, хоть и не утратил мелодичности, — ты не можешь вмешиваться…

— Я все могу. И если ты не снизишь цену, вылетишь с острова прямо сейчас. Пусть сердце этой дурищи останется тебе утешением. Ну, так что? — Мефистофель наклонился вперед, рискуя свалиться. С интересом уставился на Занозу. — Ты тоже идиот. Надо было взять с собой Мартина.

У него были желтые глаза, яркие, они будто светились. Глаза Мартина тоже иногда светились. Только зеленым огнем. Взгляд женщины в глазницах маски полыхнул синим, и Занозе захотелось зажмуриться. Происходящее, при всей серьезности, вызывало смех. От которого, между прочим, полшага до того, чтоб схватиться за пистолеты.

— Ты расчистишь для меня Блошиный Тупик, вампир, и пообещаешь не причинять вреда, — отчеканила дама, — а я отдам тебе сердце Бераны.

— После убийства магов, — напомнил Мефистофель с крыши, — если оно случится раньше, чем расчистка всего Тупика.

Она повторила это слово в слово. В тоне не осталось уже и намека на нежность и соблазн, но даже холодный и резкий, голос казался музыкой.

— Сделка, — рука снова протянута для рукопожатия, — я, Шиаюн, обещаю, что выполню условия. Обещай и ты, вампир. И назови свое имя.

Шиаюн? Заноза едва вслух это не произнес. Удержался, укусив себя за язык. Так это и есть Шиаюн? Та самая, что хочет добраться до Ядра Тарвуда?

— Магов я убью, — сказал он, с наслаждением чувствуя, как все-все-все мысли, только что мечущиеся и мешающие друг другу, превращаются в паззлы, которые можно будет сложить. Нужно будет сложить. — И Блошиный Тупик расчищу. И не причиню тебе вреда. Обещаю. Но руки не подам. А мое имя — Заноза, это ты и так знаешь.

Только сейчас он сообразил, что на этом склепе никогда не было горгульи. Бросил взгляд на крышу, но та была пуста. Горгулья исчезла вместе с Мефистофелем. Нет, думать еще и о том, что это за тварь, совершенно незачем. Достаточно вспомнить, как она жутко выглядела, чтоб постараться вообще никогда про нее не вспоминать.

— Я могу сделать с Бераной что угодно, — голос Шиаюн с исчезновением незнакомца не стал теплее, — все, что придумаю. У меня очень богатая фантазия. Пожалуйста, вспомни об этом, если решишь меня обмануть.

— Ага, — Заноза медленно кивнул. Ему было не до угроз. — После магов встретимся здесь же, мисс Шиаюн. Только ночью, а не под утро. Мне могут понадобиться инструкции о том, как возвращают сердца, а инструктаж требует времени.

На мельницу Заноза вернулся порталом. Спустился в подвал, в мастерскую. Стеллажи с инструментами, столярный и слесарный станки, генератор на энергокристаллах. Мельница — механизм несложный, но она требует постоянного присмотра и ухода, и лучше, когда все под рукой.

Здесь же, в подвале, он оборудовал себе «кабинет» — стол, кресло, кибердек, холодильник с запасом крови. Не рассчитывал всерьез, что на мельнице придется дневать, просто на всякий случай озаботился местом для дневки. Здесь не было ни одного окна, а из двух дверей одна, узкая, вела на лестницу и в темный коридорчик, соединявший подвал с жилыми помещениями, а вторая — широченная, в такой же темный амбар.

Никакого солнца, даже если обе двери будут открыты нараспашку. А ничего, кроме солнца, вампиру на Тарвуде бояться нечего.

Кроме солнца и Голема из Порта. Еще, оказывается, здесь ненормально много демонов. Но надо ли их бояться, Заноза пока не решил.

Когда рассвело, он позвонил Хасану. Сказал, что задержится. Будет на связи и будет онлайн, но отвезти в «Крепость» сегодня не сможет.

— Справишься сам? — спросил Хасан то, что, вообще-то, должен был спросить у него Заноза.

Ну, понятное дело, он справится. И Хасан справится. Турок сам умеет водить машину, и Блэкинг всегда под рукой.

— Мне понадобится пара суток. Или трое. Нужно кое-что сделать. Поговорить с разными людьми.

— Это ты умеешь.

— Да. Так что справлюсь.

Хоть бы раз Хасан остался недоволен тем, что за рулем будет кто-то другой. Не Заноза. Ага, как же! Дождешься от него. И ладно, был бы повод, но ведь никогда же ни одной аварии. Их и не может быть. Потому что он ездит неправильно, но лучше всех. С ним безопаснее, чем… чем с кем угодно. Кроме, может быть, Блэкинга, но тот — читер и колдун, а это не считается.

Нет, злиться на Турка за это не получалось. Представить себя в пассажирском кресле, когда за рулем кто-нибудь, кто водит так же, Заноза вообще не мог. Нипочем бы не поехал. А Хасан ездит. И даже замечаний почти не делает.

— Бу-бу-бу, — пробормотал Заноза себе под нос, просто чтоб перестать улыбаться, и набрал номер Мартина.

Разбудил, конечно же! В пять утра даже демоны спят. Но демоны ведь злые, так? А тот, кто делает гадости злым — хороший. До Рождества осталось меньше полугода, надо успевать побыть хорошим, чтоб заработать бонусы на подарок.

— Пять утра, Заноза, — голос Мартина был сонным, спросонья теплым, но весьма недовольным, — надеюсь, это что-то очень серьезное.

— Я к тебе зайду сегодня. Когда вы вернетесь на Тарвуд?

— Утром, — Мартин зевнул, — нормальным утром. В десять, например. Но если это срочно, то я могу…

Это срочно? Да, пожалуй. Лэа точно не проснется в такую рань, не пойдет с Мартином на остров, значит, лучше встретиться прямо сейчас. Заноза всегда был рад видеть Лэа, но… он собирался спрашивать про Берану, а она Берану не любит. Значит, не надо обострять.

— Я сварю тебе кофе, — пообещал он. — В таверне такой не варят. Приходи на мельницу. Только, когда придешь, закрой ставни на всех окнах, я не успел.

* * *

Лэа никогда не была на мельнице днем, при солнечном свете. Сегодня — в первый раз. Но она даже не успела оглядеться и полюбоваться тем, как льется в окна утреннее солнце, и как блики речной воды играют на светлых деревянных стенах. Мартин быстро опустил ставни, вспыхнул электрический свет, и комната приобрела привычный вид. Все золотистое, деревянное, до странности деревенское — совсем не вяжется с Занозой.

Лэа отметила, что на лавках появились полосатые коврики, на подоконниках — цветы, а посудный шкаф украсила кружевная салфетка. У Клары Мазальской были свои представления об уюте. Забавные. И, видимо, она себя чувствовала на этой кухне хозяйкой. В распоряжении Занозы осталась «гостиная» — та часть комнаты, где не было печки, плиты и посуды. Цветов, салфеток и ковриков там тоже не было.

— Привет, — сказал Заноза, появляясь из темного коридорчика, — привет, Лэа.

Он поклонился. Такой милый.

— Я тоже хочу попробовать твой кофе, — сказала Лэа. — К тому же, кто-то должен разбудить Мартина, он все еще не здесь. Он же «сова», почти как вампир.

— Угу, — буркнул Мартин, подтверждая свою совиность. Уселся на лавку, подумал и лег на нее, положив голову на руку. — Разбудите, когда кофе будет готов.

— Удобная мебель, — констатировал Заноза. — Но спать я тебе не дам. Я даже вампиров днем будить умею, а ты — обычный…

— Демон, — рыкнул Мартин.

— Обычный демон.

— Он мертвого достанет, — подтвердила Лэа. И пихнула Мартина в бок, — давай-давай, просыпайся, почувствуй радость солнечного утра.

И Мартин, и Заноза, оба, бросили на нее удивленные взгляды, и Лэа ткнула пальцем в ставни:

— Там! За окнами! Солнечное утро! Почувствуйте радость!

— Кошмар, — Заноза передернулся.

Мартин кивнул и снова по-совиному угукнул. Правда, с кем именно он согласился, Лэа не поняла.

Она всегда просыпалась раньше Мартина, и ранние подъемы давались ей легко. Если принимать деление на «жаворонков» и «сов», то она была самым настоящим «жаворонком». Но пять утра — это чересчур даже для нее, и никакой кофе не вытащил бы ее из постели в такую рань. Кофе — нет. А серьезное дело — да. Если Заноза, всегда очень вежливый и тактичный, решил, что проблема настолько важная, чтоб разбудить их с Мартином ранним звонком, значит, так и есть. Проблема важная. И решать ее нужно вместе.

Заноза и правда очень милый. Он ни за что не стал бы звонить в неурочное время без серьезного повода.

Лэа смотрела, как он крутит ручку кофемолки, как перекладывает кофе в джезву. Почти пыль, такой мелкий помол, кажется, даже мельче сахарной пудры. И не лень же молоть вручную?

— Хасан всегда так делает, — объяснил Заноза, — он только ручные кофемолки признает. Как леди Калимма. А у меня тут другой и нет.

— Хасан варит кофе? Зачем вампиру кофе?

— Хасан у него — супермен, а не вампир, — пробормотал Мартин, приоткрыв один глаз, — и Кларком Кентом он даже не притворяется. А, может, не супермен, а Бэтмен.

— Это я — Бэтмен, — откликнулся Заноза серьезно. — Я бизнесмен и люблю навороченные игрушки.

— Ну, Хасан, тогда, вообще бог, — Мартин сел. — Хорошо пахнет.

— Пфф, — Заноза снял джезву с огня, дал остыть, снова поставил греться.

Пахло одуряюще. Лэа не очень любила кофе, она предпочитала чай, так же, кстати, как и Заноза, но этот попробовала бы обязательно.

— В таверне не варят кофе ни по-турецки, ни по-арабски, — рассказывал Заноза, колдуя над джезвой, — это дело принципа. Национальная политика. Мигель арабов и турков не любит из-за генетической памяти — до Мексики они никогда не добирались, зато Испании от них досталось. Ана пережила Алжирское восстание. Или не пережила, — он хмыкнул, — резню, устроенную черными, она видела. Тогда на Тарвуде и оказалась. А резню, устроенную в ответ французами уже не застала. Ну, а с Бераной вообще все понятно, для нее турки с арабами естественные враги.

— Не надо про Берану, — Лэа поморщилась, — то, что она перестала меня доставать, не значит, что я хочу про нее слышать.

Заноза разлил кофе по чашкам. Черный. Ароматный. С густой пенкой.

— Я проснулся, — сообщил Мартин. — От одного запаха. Заноза, ты же нам не про Берану хотел рассказать?

— Я, вообще, спросить хотел, а не рассказывать. Как души забирают? Может быть такое, чтобы душу забрали, а человек живой?

— Зависит от условий сделки. Можно дождаться смерти, а потом взять душу, можно забрать душу, а жизнь оставить, можно взять душу и оставить бессмертие — это хуже всего. Бессмертный рано или поздно начинает понимать, чего лишился. Чувствовать ему нечем, переживать нечем, жить и то нечем, а потребность в чувствах есть. Они сходят с ума, но даже умереть не могут. Многим это очень нравится. Многим демонам, — уточнил Мартин, — понятно, что не жертвам. Мы, вообще, любим поиграть…

— Хватит, — Лэа пнула его под столом. — Не «мы», а «они». Ты не демон!

Он бы видел, какие у него стали глаза, когда Заноза спросил про души! Мартин не демон, он не хочет быть демоном, и он старается. Но если ему не помогать, демонизм его затянет, как наркотик. А все эти разговоры — любые разговоры о том, что могут демоны, и какие они бывают — заставляют его думать о новой дозе, а не о том, что он человек и хочет быть человеком.

— Лэа, Занозе больше спрашивать не у кого. Я же не буду на практике ему показывать, как забирают души.

Мартин не понимал, и не чувствовал, как близко он был к тому, чтобы покончить с теорией. Это началось не сегодня, не сейчас, это продолжалось уже довольно долго. Последние две недели Лэа видела симптомы, а начало болезни она пропустила. Оно прошло незамеченным. Что-то случилось, Мартин ослабил контроль, и человечность начала соскальзывать с него. Когда? Почему?

Не хотелось думать, что дело в Занозе. Дело, наверняка, в Беране. Пока она держалась подальше, знала свое место, и не воображала, будто как-то связана с Мартином, ничего не происходило.

— Обязательно нужна сделка?

— Обязательно нужно добровольное согласие. Душу нельзя отнять силой, человек должен захотеть отдать ее. Ну, и не человек. Любой, у кого есть душа, может с ней расстаться только по своей воле, потому, что захочет этого. В Кариане демоны действуют с размахом, становятся богами, и получают души всех, кто проходит обряд приобщения к религии. Их вассалы кормятся тем, что перепадает от сюзеренов. А одиночки сами пытаются добывать души, но это почти нереально. Не знаю, за что человек может отдать душу… — Мартин покачал головой. — За что-то… нет, не знаю. Не представляю.

— За любовь, — Заноза поморщился. — Я представляю. Но только за настоящую, а не за глупую.

— Если человек глупый, то и за глупую отдаст. Но нет, за любовь все-таки вряд ли.

Заноза взглянул на Лэа. Она злилась, и понимала, что он видит, что она злится. От этого злилась сильнее. При чем тут души? К чему этот разговор о демонах? Проблема, которую нужно решить — продажа души? Да что за фигня?!

Мартин становился человеком уже три года. Он изменился так сильно, что Лэа начала ему верить почти как Сергею. Бросил все свои демонские замашки — у него давным-давно не менялись глаза, не трансформировались руки, не появлялось желания выпить крови. И никаких больше вспышек чародейства, похожих на полтергейст.

Лэа не нужны были волшебные цветы в спальне, не нужны порталы в неведомые, сказочные места, не нужны чары, превращавшие их дом в сид или волшебный замок. Это все было красиво и чудесно, но отнимало у Мартина человечность. Превращало его обратно в демона. Которым он не был.

Полукровка, рожденный человеческой женщиной, выросший с людьми, он не должен был уходить в волчью стаю! Он не хотел туда уходить. И Лэа сделала бы все, чтоб помочь ему остаться. А Заноза своими вопросами выманивал волков. Лэа чувствовала, как они подбираются все ближе, окружают, и воют, воют где-то во тьме, ждут, когда Мартин подаст голос в ответ. Если услышат — мгновенно окажутся тут. Среди людей. И тогда живых не останется.

— Ты, наверное, нужен господину Эрте, чтобы вернуть ему Мартина, — сказала она. — Сам не понимаешь, что делаешь.

— Да нет, Заноза нужен Коту, чтоб… — Мартин запнулся. — Короче, у Занозы есть всякие полезные качества, которых у меня нет. Кот хочет, чтобы я стал коммуникабельным и социальным.

— А, кстати, это не он был? — Заноза взял наладонник и стило, с минуту почеркал по экрану, и показал Мартину и Лэа. — Скорпион. Алакран — это же Скорпион?

Портрет был — один в один. Почти фотография. Лэа и не знала, что можно рисовать так быстро, и так точно. Мартин тоже быстро делал наброски, но не с фотографической точностью.

Мартин, вообще, не любил реализм. И пока не полюбит, ему лучше не рисовать. Потому что его картины — еще одна приманка для волков.

— Кот, — сказал Мартин.

— Господин Эрте, — Лэа кивнула. — Где ты его видел?

— Здесь, на кладбище. И это тоже связано с Бераной, хотим мы того или нет.

— Мы не хотим! — все, так больше нельзя. Надо расставить все точки прямо сейчас. Для Занозы — сейчас, а для Мартина — как только они окажутся дома. — Заноза, во что бы тебя не втягивали, держись от этого подальше. От всего, где есть Эрте и Берана. Ты пропадешь сам, и подставишь нас с Мартином. Очень сильно подставишь.

— Лэа, — Мартин обнял ее, но она вырвалась, недовольно передернув плечами, — ты понятия не имеешь, о чем речь. Заноза еще ничего не рассказал…

— Заноза превращает тебя в демона! Все, хватит, мы идем домой, — Лэа встала, и Заноза тут же поднялся.

Блин, ну, вот как так? Он… совсем не человек. Но это нормально, потому что он не чудовище. Почему Мартин не может быть таким? Почему демоны не могут быть такими?

Лэа рада была бы помочь Занозе, и очень не хотела его обидеть. Но Мартин важнее, Мартин важнее всего.

— Мартин, пойдем, — ей хотелось погладить Занозу по голове, и хотелось разбить об голову Мартина разделочную доску, — нам надо поговорить. Заноз, извини, что так вышло.

— Зуэль видел, как я убиваю, — сказал Мартин, когда Лэа исчезла во вспышке портала. — А Лэа была там. Я чуть не убил и ее тоже. Она знает, что если это случится снова, я ее убью. Я же не понимаю, что делаю, мне все равно.

— Ты ранил ее, когда стал демоном?

— Хищником. Это особенность некоторых демонов. Мы превращаемся в… существо. Во что-то, что называется «кафарх». Оно создано для боя. Никаких чар, никакого оружия, только для рукопашной.

— Боевая форма?

— Ну… да. Что-то вроде. Эрте говорит, что хищник есть у любого из Алакранов, но он — единственный чистокровный Алакран, других нет. Я вообще неизвестно кто и откуда, — Мартин понимал, как странно это звучит, однако с Эрте, как с Занозой, странным было все, и оставалось лишь принимать странности, как должное. — Может быть, он меня усыновил потому, что во мне тоже есть кафарх. Только я своим не умею управлять. Он управляет мной.

— И убивает.

— Да. Все, что видит.

— А Лэа думает, что это и есть демон?

— Да. И поэтому…

— Я понял, Мартин, — Заноза был задумчив, почти рассеян, иначе не стал бы перебивать. — Лэа думает, что твоя демоническая половина — это наркотик. Она права?

— Я не знаю.

Как это объяснить тому, кого никогда не разрывала пополам двойственность собственной натуры? Быть человеком — значит быть с Лэа, жить среди людей, быть счастливым. И быть лишь половиной себя. Быть демоном — значит быть собой. Но в одиночестве. Без любимой женщины, без друзей, без дела.

Выбор очевиден. Но себя иногда очень не хватает. Если бы можно было не выбирать! Но нельзя объяснить Лэа, что демон и кафарх — не одно и то же.

— Лэа права в том, что если я перестану держаться за человечность, кафрах не будет спать так крепко, как сейчас.

— Хасан называет это «hayvan», — сказал Заноза.

— Твоего хищника? — уточнил Мартин. И объяснил, в ответ на удивленный взгляд: — Иногда он близок к тому, чтобы проснуться, и тогда я его чувствую.

— Проснуться? — повторил Заноза, будто прислушиваясь к слову. — Хасан тоже говорит, что это не я, а что-то во мне. Что-то, что, наверное, может и просыпаться, и засыпать. Но он ошибается. Это тоже я, просто очень злой и без тормозов. В последний раз, когда я так психанул, Хасану пришлось пробить мне сердце ножом, чтоб успокоить. А в предпоследний, — Заноза улыбнулся, — я убил нужных ему вампиров. Тогда он и велел мне завязать с дурью. Сказал, что раз я создал ему проблемы, мне их и компенсировать. Если Лэа всадит нож тебе в сердце, ты, скорее всего, умрешь, поэтому она выбрала второй вариант, и помогает тебе соскочить с иглы. Ты правда считаешь, что любовь не стоит того, чтоб отдать за нее душу?

— Я готов отдать душу за Лэа, — сказал Мартин, отчаявшись уследить за плетением упырьих мыслей.

Все они были связаны между собой, и, сосредоточившись, можно было бы разобраться, как одна порождает другую, но лучше не сосредоточиваться. Незачем рисковать. А то затянет, начнешь думать так же, и постепенно сойдешь с ума. Хоть и станешь очень умным.

— Ты об этом спрашиваешь? Я готов отдать душу за Лэа. Но не за ее чувства. Я отдал бы душу за то, чтобы она была жива и счастлива, но не за то, чтобы она меня любила. Все, Заноза, — он начал открывать портал домой, — она там ждет и уже, наверное, топор наточила. Так что я пойду. Если что-то понадобится, обращайся в любое время, хоть в пять утра, но имей в виду, что я рассчитываю на кофе.

* * *

Занозе предстоял целый день разговоров. Не самое плохое времяпрепровождение — говорить он действительно умел. Если подразумевать под этим способность вытягивать из людей все, что они знают или думают, что не знают, по какому-нибудь интересному вопросу. В хорошем настроении Заноза заменял слово «способность» на «талант», в очень хорошем — начинал считать себя гением. Сегодня он был близок к гениальности. На удивление, утренний разговор за кофе порадовал. Несмотря на то, что, по словам Мартина, Берана и правда могла лишиться души. И несмотря на отповедь Лэа.

Душу Беране Заноза собирался вернуть, как раз над этим и работал. А Лэа любила Мартина, и то, что она фактически, запретила ему помогать Беране, было доказательством ее любви.

Заноза искал эти доказательства. Во всем. Чтобы показывать Мартину. Раз уж сам необдуманно зародил у друга сомнения в его единственной и любимой женщине, надо их развеивать. Иначе получается свинство.

Непростая задача, учитывая, что Мартин у Лэа единственным мужчиной не был. Но Заноза старался.

Вот в этом-то состоянии, на размытой грани между гениальностью и талантом, он порталом явился в таверну и снял комнату на день. Мигель сам закрыл там ставни, опустил шторы и убедился, что внутрь не проникает ни один солнечный луч. Потом принес дюжину бутылочек с кровью и спросил, чем может помочь еще.

— Курьерами, — сказал Заноза, выдав трактирщику десяток записок. — И скажи им, что если куда-то не будут пускать, пусть ссылаются на меня.

Пацаны-курьеры вечно слонялись рядом с таверной, вместо того, чтобы дежурить на своих постах рядом с почтой или курсировать по Ларенхейду в поисках клиентов. Из таверны им частенько перепадало что-нибудь вкусное, а в восемь лет это серьезный аргумент против трудовой дисциплины. Так что записки Мигель разослал сразу все. И уже через четверть часа к Занозе пожаловал первый посетитель. Десятник городской стражи, Шманюк.

Заноза всех их знал. Стражников, на постоянной основе сотрудничавших с джентльменами из Блошиного Тупика. Охранников караванов, курсировавших между городом и Портом. Стряпчих, негласно работавших на Тупик. Врачей, к которым из Тупика обращались за помощью. Еще с Блошиным Тупиком имели дело несколько человек из замка, и им тоже предстояло нанести визит в таверну. Сегодня. Они люди занятые, но время для встречи выделят обязательно.

Десять записок. Потом еще десять. И следующая партия. Курьеры носились по городу, а с почты отправились гонцы в поселки Шахты и Северный — там тоже были люди, с которыми Заноза хотел поговорить. Сегодня. Он спешил, хотелось закончить все побыстрее и вернуться в Алаатир.

Все приглашенные видели его раньше. Он позаботился и об этом, и о том, чтобы эти люди подпали под его дайны. Знал, что когда-нибудь они понадобятся, потому что Блошиный Тупик нельзя было оставлять без внимания — слишком странное и… неприятное это было место. Не думал, правда, что время воспользоваться дайнами наступит так скоро.

С другой стороны, а чего тянуть? Блошиный Тупик наехал бы на него рано или поздно. Они ведь поймут, в конце концов, что их переговорщик-стряпчий столкнулся на мельнице с чем-то непонятным. И непременно захотят выяснить — с чем. Проблем не избежать, да и незачем. На Земле Заноза дожидался нападения, и только потом открывал военные действия, но здесь не обязательно действовать по земной схеме. К тому же, Хасан, у которого военного опыта куда больше, предпочитает превентивные удары, а кто лучше него знает, как поступать правильно?

Да и, вообще, имея дело с магами, лучше быть первым. Нельзя дать им подготовиться. Преимущество вампира — внезапность. Преимущество мага — сила. Которую Заноза пока не мог даже представить.

Над выяснением возможностей противника он сегодня как раз и работал. Старательно прогоняя мысли о том, что выступать против магов — безумие или самоубийство. Нет уж. Если знать, на что они способны, можно придумать что-нибудь… что-то, с чем они не справятся. Не успеют. Главное, чтобы не успели.

Никто из приглашенных не знал о магии ничего, кроме сказок и слухов, но все они прямо или косвенно имели дело с магами Блошиного Тупика. Владели информацией, хоть и не подозревали об этом. Самым сложным сегодня было не заставить их прийти, и не разговорить — самым сложным было рассчитать время визитов так, чтобы визитеры не сталкивались друг с другом. Потому Заноза и выбрал таверну. Не только из-за того, что она в центре города, и добираться сюда проще и быстрее, чем до мельницы, но и потому, что Мигель и Ана могли заняться теми из гостей, кто вынужден будет ждать своей очереди. Могли найти им место в зале, откуда не видно будет лестницы на второй этаж, угостить выпивкой, помешать задавать вопросы.

Подстраховка, впрочем, почти не понадобилась. Он хорошо подготовился. Когда знаешь тех, с кем предстоит разговаривать, и точно знаешь, что хочешь выяснить, задавать вопросы не сложно. В этом ведь вся суть — в вопросах, в формулировках. Спроси правильно, и получишь ответы, не тратя время и не прилагая лишних усилий.

И он спрашивал. Улыбался. Благодарил. Спрашивал снова. Он был лучшим другом каждому из этих людей, а таким друзьям рассказывают все. Ничего не скрывают. Даже то, что кажется забытым, несущественным, то, что кажется неправдой или пугает так, что лучше не вспоминать. Слухи и сказки. Истории, случившиеся с кем-то. Непонятные смерти, таинственные преображения, загадочные события.

Солнце ушло на запад — Заноза чувствовал его ход, близость заката, наступление темноты. Ночью было бы лучше. Еще проще. Солнечный свет, пусть невидимый, пугал, лишал уверенности в себе, ослаблял действие дайнов. Но в ночи люди чувствовали бы неладное. Пришли бы все равно — никто из них не в силах сопротивляться — однако после могли задуматься о том, что же такое с ними случилось. Что заставило идти на встречу… и с кем? Сейчас, днем, Заноза всем им был другом. И останется другом достаточно долго, чтобы они сначала помнили о том, что не нужно рассказывать о визите в таверну, а потом и вовсе забыли, как побывали здесь.

Он работал в режиме накопления информации, думать было пока не о чем, и большая часть ресурсов, отключенная, пребывала в спячке. Как голодный вампир в разгар дня. Капли крови достаточно, чтобы поднять такого вампира — и ему станет не важно день вокруг или ночь. Для мозгов этой каплей крови оказалась мысль о том, что даже дайны убеждения могут делать людей подозрительными.

А дайны принуждения, они просто-таки созданы для этого.

Хольгер! Неподходящее время, чтобы вспоминать о нем, но Заноза никогда не умел управлять своими мыслями. Иначе не был бы психом.

Хольгер не подчинял Шольто, это известно наверняка. Он предпочел воспользоваться дайнами убеждения, хотя за последние несколько столетий почти не прибегал к ним. Что же произошло? Почему старик изменил привычкам? Да потому, что не хотел оставлять следов. Никаких. Нигде. Он прячется, он испуган, его и в Алаатир погнал страх. Стремление обезопасить себя, настолько сильное, что Хольгер предпочел оказаться как можно ближе к опасности. Любой человек, подпавший под дайны принуждения, понимает, что вел себя странно, осознает, что произошло нечто необъяснимое, что он на какое-то время терял контроль над собой. Хольгер раньше убивал таких людей, если они могли вывести на него венаторов, или оставлял как есть, если считал безопасными. Сейчас он не может себе этого позволить. Думает, что не может. И думает правильно. Любая зацепка, любой труп, любой человек, с недоумением вспоминающий собственные поступки — это нить, которая приведет к нему.

Значит, он будет убеждать.

Интересно, станет ли он снова эмпатом? А если станет — сможет ли смириться с собственной памятью?

— Фигня какая-то, — буркнул Заноза вслух. И хорошо еще, что очередной собеседник слишком хорошо относился к нему, чтобы принять сказанное на свой счет.

Вампиры не в ладах с совестью. Почти все. Ну, и что? Никто еще не вышел на солнце из-за воспоминаний о своих преступлениях. Хольгер не исключение. К тому же, такая мразь, даже снова став эмпатом, вряд ли задумается о совершенных в прошлом убийствах, и о най, погибших по его вине.

Заноза не задумывался. Никогда. Впрочем, он был рад, что никогда не создавал най. Нет, он не бросил бы вампира, которого создал, но тут с собой-то не знаешь, что делать, куда еще с младенцами возиться?

А на закате, позвонил Хасан.

— Ну, что, как у тебя дела? — спросил он.

И Занозе захотелось обмотаться вокруг трубки, из которой слышался этот голос, а еще лучше — прямо сейчас оказаться дома, рядом с Турком. Он вспомнил, как три месяца назад, здесь, на Тарвуде, набирал номер Хасана и знал, что это бесполезно. Знал, что никогда больше не вернется домой.

От воспоминаний пробрало жутью.

— Что-то я дофига соскучился, — сообщил Заноза, слегка растерявшись. — Даже сам не ожидал.

— Ну, так и шел бы домой.

— Обязательно. К вечеру, наверное, приду.

— Со всеми поговорил?

— Почти. Осталось свести данные. Слушай, Хасан, а если б мы знали, что делать, чтобы я не зверел… то есть, если б мы знали, что мне не надо делать, чтоб не звереть, ты хотел бы, чтоб я этого не делал?

— Мы и так знаем, — ответил Хасан после паузы. — Тебе не надо бояться. И мы знаем, чего ты боишься так сильно, что можешь превратиться в зверя.

— Пфф, — сказал Заноза.

Хасан понял. Если улыбку можно услышать, то Заноза ее услышал. Или почувствовал.

— Не боишься, ладно. Очень не любишь. Например, огонь и насекомых. И чтобы не звереть, тебе нужно держаться от них подальше. Проблема с насекомыми решается фумигаторами, но если ты перестанешь лезть в огонь, это будешь уже не ты.

— Значит, ты не хотел бы?

— Нет. Но это только пока ты меня в очередной раз не достанешь.

— Я тебя люблю, потому и достаю.

— Я знаю. Не задерживайся там, Мухтар без тебя скучает.

* * *

Заноза пришел, чтобы узнать о магах, захвативших Блошиный Тупик. Мартин о них только слышал — Блошиным Тупиком он никогда не интересовался, как и вообще тем, что происходило на Тарвуде между людьми. Есть Порт, есть Тупик, кто там чем рулит, кто чего добивается, как они делят власть — это их заботы. Пока они не создавали проблем Замку, Мартин не смотрел в их сторону. Других дел нет, что ли?

И вот теперь проблемы Замку хочет создать Заноза. Шиаюн нужен доступ к Ядру, и она принудила Занозу помочь ей. Шиаюн — враг, тут Лэа права. И в том, что любое нарушение существующего равновесия между Портом и Тупиком навредит и Замку и Тарвуду, она тоже права. Заноза не может этого не понимать.

Он понимает. Значит?

Для Мартина все было очевидно: Заноза знает, что делать. Или придумает. В общем, найдет способ выпутаться из ситуации без потерь.

Для Лэа, кажется, тоже все было очевидно: Заноза подставит и Замок, и весь остров, ради того, чтобы помочь Беране.

Очень по-разному они с Лэа оценивали Занозу. Это было бы даже забавно, если б Мартин мог помочь ему чем-то, кроме ответов на вопросы. А Лэа не хотела даже, чтобы он отвечал.

Но чем больше Заноза будет знать, тем меньше сделает ошибок.

Заноза уже побывал в академии, и притащил оттуда четыре личных дела. Думать о том, как он раздобыл их из засекреченных архивов, совершенно не хотелось. Мартин предпочел думать о том, что ответов на все вопросы Заноза в академии не нашел, потому и пришел к нему. Больше помочь некому. Если уж маги не рассказали про магов, то куда еще упырю податься? Только к демону. Который об этих четверых может знать больше, чем их преподаватели и коллеги.

Может, впрочем, и не знать.

— Искали почти наугад, по описанию. Внешность, способности, привычки, прозвища… куча косвенных данных и ни одного имени. Я архивариусу теперь реально должен, — Заноза перевел данные в кибердек, и Мартину не пришлось копаться в бумагах. Бумаги упырь, наверняка, уже уничтожил. — Если, конечно, мы правильно нашли. Хотя… если неправильно, все равно должен. Он старался.

Нашли они правильно. Мартин узнал всех. И решил, что зря не уделял внимания Блошиному Тупику. Это место… Заноза называл его интересным, а Мартин понятия не имел, насколько Заноза прав.

— Архивариус что-нибудь рассказал тебе про них? — спросил он, просматривая дела.

— Да почти ничего. Все, что тут есть, и не больше. А тут, сам видишь, мало.

— Почти ничего, — повторил Мартин. — Угу. Так и есть. Эти ребята — последние ученики Хартвина. Самые лучшие. Удел Кинн –трансформатор материи, Раксо Онфрой управляет временем, Херрик Азам — стихийщик, а Колби Санделин — ментальный маг. Хартвин перед смертью просил меня присмотреть за Калиммой и Замком, а их оставил присматривать за Ядром.

— У них доступ к Ядру? — спросили Лэа и Заноза хором. И так-то похожие, в этот момент они показались почти одинаковыми. Эмоции на лицах и в голосе точно один в один.

— Нет. Ни у кого нет. Но в Тупике вход в катакомбы, ведущие к центру острова.

— И в катакомбах, возможно, нет призраков, — Заноза кивнул. — Вот чего она хочет. Раз не получилось попасть к Ядру через вход под Адмиралтейством, можно попытаться сделать это через вход в Блошином Тупике. Но маги, оставленные лордом Хартвином, не пустят туда ни других магов, ни демонов, ни даже леди Калимму. Мартин, расскажи мне все, что знаешь о них. У меня тут есть… — он открыл очередное окно, — список их предполагаемых возможностей. Я сначала думал, надо делить на тридцать два, сушить и просеивать. Потом решил делить на шестнадцать. Но ночью до меня как-то нехорошо доехало, что, возможно, надо умножать.

— Складывать, — пробормотал Мартин, просмотрев список, — не умножать. Не так все плохо. Насколько я их помню, они могут все это, и еще — прячут души. То есть, — уточнил он быстро, пока Лэа не вспомнила про демонов, а Заноза — про Берану, — не души, конечно, а средоточие своей жизни. Они могут передавать его между близкими. Между теми, кому доверяют или теми, кто им верен. Кстати, они никогда не могли передавать души друг другу. Никогда друг другу не верили. Не знаю, может, тебе это пригодится? Так-то, у них хватает телохранителей… и вот еще что, поинтересуйся в академии, сколько старшекурсников за десять лет уходило, не закончив учебу?

— Разве маг может не доучиться?

— Студент может уйти прежде, чем станет магом.

— И в чем смысл?

— Не понимаешь?

Мартину самому с каждой минутой становилось все интереснее. Убийство четверых магов Хартвина — это даже сложнее, чем похищение волшебной чаши у стаи вампиров. Есть над чем подумать.

— Понимаю, — медленно произнес Заноза, — маги из Тупика могли сами доучить недоучек. Что там нужно? Инициация? Связь с Ядром? Без чего маг не может пользоваться магией?

— Связь с Ядром. Односторонняя, — воздействовать на Ядро на расстоянии не умел даже сам Хартвин. — Подключать новых магов к Ядру умеет ректор академии, деканы факультетов и Калимма. Ну, и я, конечно. Нам надо узнать, были ли недоучки. Талантливые. Те, кто ушел добровольно. Если были, теперь они, наверняка, в Блошином Тупике.

— Не доверяют друг другу…

— Эти четверо? Никогда не доверяли. Ревновали Хартвина, и едва друг друга терпели.

— Если так, то я смогу собрать их всех в одном месте.

Мартин всерьез задумался. Он не слишком хорошо был знаком с учениками Хартвина, но отлично знал, на что они способны. А собрать их вместе — это значит, и их самих, и их телохранителей, и, возможно, кого-то из бывших студентов. Недоверие друг к другу не позволит им прийти на встречу в одиночку.

— Даже мы вместе, — он покачал головой, — даже если я стану демоном… хотя, знаешь, если стану, то…

И тут Лэа взорвалась.

— Вы ничего не будете делать! — ее голос лязгнул металлом. Мартин давно уже знал, что это не просто метафора. Лэа говорила таким голосом, когда становилась изнутри стальной. Холодной, целеустремленной и безошибочно уверенной в своей правоте. — Вы двое, вы только послушайте себя! Это нужно Шиаюн, демону, врагу Калиммы! Вы собираетесь… Заноза, ты собираешься помочь ей? Шиаюн хочет получить контроль над Ядром, а ты ей в этом помогаешь? Мартин, — она устало закрыла глаза, — ну, хоть ты-то понимаешь, о чем я говорю? Дело даже не в том, что ты в любом бою можешь превратиться в демона, хочешь того или нет.

Но дело было в этом. Или так, или придется поверить, будто Лэа считает Занозу недоумком, не осознающим последствий своих поступков.

Упырь посмотрел на них обоих. Он снова казался очень задумчивым, почти рассеянным. Как вчера утром, когда спрашивал, считает ли Лэа что стать демоном — все равно, что принять дозу. И ему, конечно, было над чем подумать. Безотносительно Лэа, Мартина, демонов и дури.

— Я пойду, — сказал он, выключив кибердек.

— Подожди, — Мартин сам толком не знал, к кому обращается, к Лэа или к Занозе. — Что ты думаешь делать?

— Полагаю, что ничего опасного для Тарвуда, — как всегда, улыбка Занозы без всяких дайнов убеждала в его искренности и безобидности.

— Вот и хорошо, — сказала Лэа, которая то ли поверила, то ли сделала вид. — И не забывай, что мы всегда тебе рады. Просто не всегда можем помочь.

— Но вы помогли, — это прозвучало так, что поверил даже Мартин. — Мне нужна была информация, а получить ее я мог только у вас.

— Мартин, перестань страдать фигней! — велела Лэа, едва за Занозой закрылась дверь. — Ты его не подвел. Ты ему, в конце концов, ничем не обязан. Но даже если бы и был. Это же Заноза! Он умнее и тебя, и меня, и тех магов.

— И что? — насчет ума Мартин был согласен, мозги у Занозы работали странно, но эффективно. — Ты же только что говорила, что он собирается помогать Шиаюн, и погубит весь остров.

— А две недели назад я говорила об угрозе вампирской эпидемии. И о том, что у Занозы как-то многовато влияния на Тарвуде. И о том, что он убьет тебя, если проголодается. Мартин, пока тебе не скажешь что-нибудь, от чего тебя встряхивает, ты не начинаешь думать. Так вот, послушай меня, пожалуйста. Без твоей помощи Заноза не станет связываться с магами Хартвина. Потому что он умный, он умеет оценивать свои силы. Вспомни, как мы готовились к рейду в Гушо — он все взвесил, все рассчитал, почти все предусмотрел. Я готова была идти наугад, как всегда — ввяжемся в бой, а там посмотрим. Заноза — нет. Он по-другому устроен. Если ты не станешь помогать ему, он просто не будет ничего делать. Берана жива? Жива. У нее все в порядке. Она стала лучше, чем была, думаешь, он этого не понимает? Мартин, да он прожил сто с лишним лет.

— Его убили в семнадцать. За то, что он заступился за девушку. Которую, кстати, даже не знал. А у тебя засушенный эдельвейс в альбоме с фотографиями. Заноза лазал за ним на Драконье Плато. Лэа, он выходил днем, чтобы сорвать для Бераны розу, о каком уме ты говоришь?

— Что ж, — Лэа пожала плечами. — Решать тебе. Выбирай, что для тебя важнее.

Сегодня утром, по возвращении с Мельницы, она заговорила о том, что было сказано три года назад, в тот день, когда согласилась переехать к Мартину. Тогда было выдвинуто только одно условие — Лэа остается с ним, пока он человек. И это был хороший стимул держаться за человечность, зубами и когтями вцепиться в нее, так и норовящую ускользнуть. Мартин не хотел потерять Лэа, и тогда, в самом начале, не рискнул объяснять, что она ошиблась. Что демон и кафарх — не одно и то же. А сейчас время было упущено. Сейчас, что бы он ни сказал в оправдание демона, Лэа именно демону это и припишет.

— Если ты влезешь в разборки с душой Бераны, — сказала Лэа утром, — я не смогу остаться с тобой. Прости, Мартин. Я люблю тебя, но чудовище, которым ты станешь, хотело меня убить.

Она три года не напоминала об этом. Мартин и сам все время помнил. Лэа, серая от боли — грудь и живот располосованы его когтями — молча пытается зажать раны, остановить кровь. Красную, такую яркую на бледной коже. Она так и молчала, пока Мартин заливал раны жидкими бинтами, пока вызывал «скорую». И только сказала: «нет», когда он попытался поехать с ней в больницу.

Его не пустили в машину. И не пустили к Лэа на следующий день. И не пускали потом. Он пробовал снова и снова. Все время, пока шло разбирательство по его делу, пока его командиры доказывали, что массовое зверское убийство — это операция по уничтожению наркобанды, пока решали, можно ли вообще оставлять его на свободе, он пытался увидеть Лэа. Объяснить ей…

Что там можно было объяснить? Лэа знала, что он хотел убить ее.

Когда она позвонила — сама! — и сказала, что хочет встретиться, но только в каком-нибудь тихом месте, где, если что, никто, кроме нее, не пострадает, Мартин был готов к тому, что она сама попытается его прикончить. Он даже спорить бы не стал. Пулю в голову, или взрывчатку в машину, или что там еще могла придумать его Лэа — он на все был согласен. Если по-другому вину не искупить, пусть будет так.

А оказалось, что она любит его. Все равно. Любит его, но смертельно боится его кафарха.

Шрамы не исчезли до сих пор. Шрамы от когтей. Лэа не вспоминала о них три года, и за одно это Мартин был ей благодарен. И только за это сделал бы все, что она захочет. Лэа хотела, чтобы он не помогал Занозе. Значит, так тому и быть.

Это ведь не то же самое, что продать душу. Душа тут вообще ни при чем.

Глава 15

Ночь. Узкий неф подворотни. Эпоха — дика.

Свет. Потроха кабана. Сонный хрип петуха.

над измученным городом

в неба верхах

свесилось солнце

как висельника

язык.

Евгений Сусоров

Мухтар, традиционно ожидающий под дверью спальни, был слишком оживлен, улыбался, широко раскрыв пасть, попытался даже поставить лапы на плечи и облизать лицо. Челка у него была прихвачена жгутом для волос. Значит, Заноза дома, пришел раньше, чем собирался, успел взбудоражить пса — наверняка, снова играл с ним в мяч в галерее. Интересно, сколько раз нужно объяснять им, что нельзя играть мячом в доме, прежде, чем они поймут?

Они не поймут. Да и куда Занозе днем деваться, не на улицу же. А играть с собакой в «скрэббл» или собирать модельки — занятие бесперспективное.

— Комиксы бы читали, — бурчал Хасан, по пути в гостиную, — мультики смотрели.

— Он не любит мультики, — Заноза вывернул из-за угла, из короткого коридора, ведущего в его кабинет. Просиял улыбкой: — привет!

Вид у него был очень деловой. Вместо джинсов и футболки — японская хламида до пят, глаза не накрашены, в руках тонкая папка с бумагами. Как можно выглядеть деловым и до крайности занятым, замотавшись в темно-синий шелк и шлепая по мрамору босыми ногами, это был его личный секрет. А может, просто все обитатели Февральской Луны уже привыкли, что если Заноза надевает японские тряпки, значит, он намерен сидеть дома и работать, и не готов к перестрелкам, погоням и офисной рутине.

— Тебе пора или стричься, или взять у Франсуа еще зелья, — Хасан потянул его за волосы, пропустил между пальцев мягкие белые пряди, — уже опять вьются. Но, по-моему, стричься рано.

Заноза недовольно скривился:

— Стричься рано. Еще зелья надо. То ли на Тарвуде очень влажно, то ли наоборот слишком сухо, не могу понять. Здесь оно дольше действует.

Он еще в двадцатые, если не раньше, вбил себе в голову, что с прямыми волосами выглядит старше и серьезней. И прилагал все усилия к тому, чтобы выпрямлять свои ангельские кудри. Чем бы дитя не тешилось, тем более что ни возраста, ни серьезности кудри и правда не добавляли. Но непонятно, как может делать выводы о своей внешности тот, кто не видел себя в зеркале больше ста лет.

— Что в папке?

В том, что папка для него, Хасан не сомневался. Для себя Заноза никогда ничего не распечатывал. Он, во-первых, сразу запоминал все, что прочел, а, во-вторых, считал бумажные документы уликами или компроматом. Да и электронные тоже. Дай ему волю, он уничтожил бы все архивы «Турецкой крепости», сохранив их только в своей безотказной памяти.

— Письмо от Сони, — Заноза сунул ему папку, — Мухтар! Кто последний, тот девчонка!

Они наперегонки устремились в гостиную, в многоголосицу телевизионных каналов.

Хасан закрыл глаза и сосчитал до пяти. Ничего не упало, не сломалось и не разбилось. Уже хорошо. Для разнообразия, вечер начинался без уничтожения хрупких предметов и мебели.

— Я тысячу раз говорил вам не играть в догонялки в доме, — сказал он, не повышая голоса. — Выключи свой адов телевизор, или я пойду читать письмо в кабинет, и не скажу тебе, что думаю по его поводу.

В гостиной воцарилась тишина. И в этой тишине прошелестел сдавленный шепот Занозы:

— Слезь с дивана, придурок!

Хасан хмыкнул. Сохранять серьезность было непросто, но необходимо для педагогического эффекта. Он был не против того, что пес валяется на диванах — для чего они еще нужны, как не для того, чтоб на них валяться? Но немножко дисциплины пойдет на пользу обоим, и Мухтару, и Занозе.

На столике в той половине гостиной, откуда не видно было телевизор, дожидались сегодняшние газеты. Заноза газет не читал, и Франсуа каждый день относил их в кабинет к Хасану. Раз они здесь, значит, у Франсуа их кто-то отнял и приволок в гостиную.

Хасан хмуро глянул Занозу, тот ответил невинным взглядом и уткнулся в ноутбук. Ладно, газеты подождут. Что там пишет Соня? Точнее, что там пишет Алахди — переписку с Соней Заноза читать не дал бы. Хотя, о чем таком, что нужно скрывать от чужих глаз, могут общаться юный рыцарь и прекрасная дама, запертая в высокой башне? Соня — девушка современная, без предрассудков и… как бы так помягче? довольно раскованная. Но Заноза и на таких умудряется плохо влиять. Его викторианская романтичность — это вирус, активизирующий в мозгах области, отвечающие за мораль.

С ним ведь даже Мисато в конце концов начала меняться. Пусть едва-едва, почти незаметно, но у нее в лексиконе появились слова, кроме ругательств. Осталась бы в Алаатире подольше, превратилась бы со временем в подобие леди, или вспомнила бы строгое японское воспитание. Вот только Хасан не готов был дать ей это время, и Эшива не долго терпела бы ее выходки.

— Я панк и асоциал, — напомнил Заноза, не отрываясь от ноутбука.

— Вон из моей головы, — привычно буркнул Хасан.

Мухтар зевнул с подвыванием и замахал обрубком хвоста.

Тихий, семейный вечер.

Алахди писал, что нашел подходящую кандидатуру. Мэри Сьюзен Старк, искусствовед, реставратор, юрист. Не его знакомая, даже не знакомая знакомых, никаких ниточек не тянется от этой женщины к венаторам, а от венаторов к ней. Мисс Старк несколько раз привлекала внимание различных серьезных организаций, от федералов до Интерпола, так Алахди ее и отыскал.

И вампиры, и охотники пользуются одними и теми же связями, одними и теми же базами данных одних и тех же служб. Не странно ли? Когда-то было иначе. До того, как появились все эти компьютеры и Интернет, до того, как информация превратилась в еще один слой атмосферы — общий для всех.

Мэри Старк была чиста перед законом, по крайней мере, чиста настолько, чтобы ее навыков юриста хватало убедительно это доказать. И она была энтузиастом. «Просто маньячка» — сформулировал Алахди, или, может, Соня со слов отца.

Старк спасала старые произведения искусства, забытые, потерянные, как будто даже никогда не существовавшие. Неудивительно, что когда она извлекала на свет и демонстрировала публике картину какого-нибудь великого умершего живописца, или статую какого-нибудь великого умершего скульптора, это вызывало вопросы. Старк умудрялась находить такие картины, такие скульптуры, гравюры, чеканку, гобелены, клинки, фарфор — шайтан знает что еще — о которых никто никогда не слышал. Она доказывала подлинность находок. Судя по всему, она была по-настоящему хорошим искусствоведом и реставратором. И юристом — отличным. Иначе постоянные подозрения, окружавшие ее работу, превратились бы в обвинения, от которых уже не отмыться.

— Ее многие знают, — вновь подал голос Заноза. — Из тех, с кем я сейчас имею дело. Художники критики, искусствоведы, вся эта братия. Соня об этом не пишет, Алахди, то ли не знает, то ли решил не упоминать, чтоб не уподобляться, но говорят, что мисс Старк свой талант получила вместе с предназначением. Ну, типа, знаешь, — он покрутил пальцами у виска, — творческая натура. Она считает, что живет для того, чтоб сохранить для будущего красоту прошлого. И пока делает это, ищет всякую старую фиготень… кстати, и правда иногда красивую, в общем, пока она это делает, у нее всегда будет получаться и находить, и реставрировать, и, главное, доказывать, что и правда нашла, а не подделала.

— Алахди пишет, что она не продает находки.

— Да. Она их дарит разным музеям. В зависимости от того, из какой страны художник. И у нее есть фонд «Возрождение чуда». Я проверил, там неплохой такой капитал. У нас по-прежнему хватает меценатов, — Заноза фыркнул, — и не всем из них благотворительность нужна, чтобы отмывать деньги.

В этом Хасан сомневался. С другой стороны, Заноза знал об отмывании денег все, и еще немного сверх того. Если он говорит, что не все меценаты — преступники, возможно, так оно и есть.

У Мэри Старк был свой фонд с «неплохим» капиталом, но не было галереи. Человеку, считающему своим долгом находить и тут же дарить старинные шедевры, галерея вроде бы и ни к чему. Достаточно мастерской, чтобы реставрировать находки. Здесь Алахди ничего предложить не мог. Он нашел подходящую кандидатуру — искусствоведа, которого многие знали и уважали, чье мнение высоко ценилось. Выставка, устроенная этой женщиной, могла привлечь Хольгера, притянуть его, как притягивало Арни вручение стипендии его имени. Тут даже Занозой не надо быть, не нужно его умение разбираться в людях, чтоб сказать, что Хольгер вряд ли удержится от того, чтоб появиться там хотя бы раз. Хотя бы посмотреть одним глазком. Но… Старк раздаривала найденные шедевры. Утверждала, что они принадлежат всем. Она не оставила себе ни одной находки, и в таком случае, за каким шайтаном ей могла понадобиться галерея? А без галереи, где бы она могла организовать выставку? Разумеется, найдется достаточно желающих предоставить ей помещение под выставку любой тематики, и под Хольгера в том числе. И это, в принципе, тоже может сработать.

— Я думаю, знаешь что? — Заноза даже и не скрывал, что подглядывает, как Хасан читает, — Хольгер поведется, если Старк откроет свою галерею. И если открытием этого открытия станут его картины. Те, давнишние, которые он писал, когда носил первое имя после афата. Они не потеряны, понятное дело, но про них мало кто помнит. Хольгеру всегда было важно то, что он делает сейчас — у них у всех, у творческих, голова так повернута, что текущий проект лучше любых предыдущих. Новая личность, изменившаяся манера письма, новые интересы, новые картины, восхищенная публика тащится, как удав — и привет, старое позабыто. Меняйся он полностью, оставались бы поклонники прежней манеры, но он же все равно всегда был собой, и зрители получали то, что раньше, только еще лучше. А те его картины, — голос стал задумчивым, — первые, написанные после смерти, это… как лед разбить. Как будто человек, которого затянуло в прорубь, в темноту, в холод, без выхода, — Заноза схватил себя за горло, закатил глаза и высунул язык, видимо, изображая утопленника, — вдруг бац и проломил лед. С полметра так… А там солнце и воздух, и, знаешь, лед треснул весь. По всей реке. Вот у него такие картины стали. Он рисовал бессмертие. Свое, конечно. А получалось, как будто оно для всех.

— Образно, — Хасан хмыкнул. — Я помню, что в живописи ты тоже разбираешься. Поверю на слово.

— В последнее время я куда лучше разбираюсь в художниках, чем в том, что они делают. Но ты верь, да, — Хасан получил сияющую улыбку, — мне надо верить, я хороший, умный и честный.

— Любите меня, я же такой клевый. Напиши это на щите. Так ты считаешь, что первые посмертные картины Хольгера символизируют «призвание» Старк?

— Возрождение, бессмертие, вечная красота, надежда, — Заноза пожал плечами, — если она не для этого работает, то я даже не знаю, для чего.

— А ее феи? Те, которые подарили ей талант. Они могут растрепаться Хольгеру, предупредить его или спугнуть. К художникам эти твари явно неравнодушны, а нас с тобой или венаторов вряд ли любят.

— В общении с духами Хольгер не замечен. Но даже если они к нему явятся и скажут: «галерея Старк опасна, ни в коем случае не появляйся на ее открытии, это ловушка «Турецкой крепости», он ответит, что все понял и все равно придет. Ты же видел Арни. Он придет, Хасан, — Заноза вновь чуть растягивал гласные, это значило, что он очень собой доволен, — мы не связаны со Старк, и Алахди не связан с ней. Я заставлю ее открыть галерею так, что никто, кроме нас с тобой, не будет знать, что это моя работа. Я смогу, — он требовательно уставился на Хасана, — ты же знаешь, что я смогу?

— Не сомневаюсь.

Этот мальчик, если уж ставит себе цель, то добивается ее. Причем, часто с минимальными потерями. Так что у него есть повод для самоуверенности, и его всегда есть за что похвалить. И все же, нуждаться в похвале он никогда не перестанет. Что ж, хотя бы в этом Заноза похож на остальных подростков.

— Хольгер все равно будет подозревать ловушку, и мы с тобой подозревали бы на его месте. Только ты бы не пошел в галерею, ты бы ее заминировал и взорвал. На всякий случай. Вместе со своими картинами. А Хольгер… он изменит внешность. Будет выглядеть по-другому. Вот еще одна проблема, блин. Как мы его узнаем, он ведь даже не пахнет? Не взрывать же галерею, в самом деле, — взгляд Занозы стал не по-хорошему сосредоточенным, — Хасан, Алахди может просто сжечь там всех. Как в «Петале».

— Тебе напомнить, что «Петал» сожгли не его люди?

— Нет. И про то, что он их отдал под трибунал, тоже можешь не напоминать.

Хасан понимал, о чем говорит Заноза. Хольгер убил дочь Алахди. Охота на него стала для Старого Лиса личным делом. Очень личным… Настолько, что правила и запреты перестали работать, и Алахди пошел на сотрудничество с вампирами. Далеко ли отсюда до убийства людей?

В перевернутом разуме Занозы одно прямо вытекает из другого.

— Он знает, — сказал Хасан, — что долг венатора — защищать людей, а не уничтожать вампиров. Он хочет отомстить Хольгеру, и отомстит, и мы ему в этом поможем, но Алахди-мститель не перестанет быть Алахди-защитником. Пока ты не понял этого, просто верь мне на слово. Я же тебе верю.

Заноза собирался поработать дома, но в «Крепость» его все-таки отвез. Не доверил такое важное дело Блэкингу. Он, вообще, ревниво относился к обязанностям, которые считал своими. Возить Хасана — было одной из них. Хотя, не умей Блэкинг ездить так же быстро, Заноза не рассматривал бы его как конкурента, и позволял куда чаще садиться за руль. Парадокс. Он из них состоит. Из парадоксов и неугомонности. Минамото говорил, что вторым именем Занозы должно быть «Проблема», а первым — «Большая». Хасан не любил этого японца, но нельзя было не признать, что Занозу тот понимал не хуже, чем он. Ненамного хуже.

Только serefsiz Минамото попытался воспользовался своим пониманием, чтобы превратить мальчика в такую же тварь, как он сам, в убийцу без чести и совести.

Носить японскую одежду Заноза тоже научился у Минамото. И рисовать эти свои иероглифы, которыми пользовался как еще одним дайном. А еще — пытать, запугивать до смерти, и стрелять — тоже насмерть. Это после уроков Минамото его пули стали убивать вампиров и духов.

Занозе, вообще, везет на старых вампиров. Если б он еще умел с ними обращаться. Их надо убивать и забирать кровь, больше они ни на что не годны. Не нужно у них учиться. Потому что к умению одеваться, рисовать, фехтовать или стрелять, они обязательно добавят умение заживо сдирать кожу, вынимать душу, и не ведать жалости.

Вечером Заноза так и уселся за руль в своем кимоно. Разве что обулся. В трогательные японские белые носочки и японские же тапки, плетеные из кожи. Белоголовый, синеглазый, он умудрялся стать похожим на самурая, просто нацепив самурайские одежки. Но насколько естественно выглядел в этих шелках, настолько же странно смотрелся за рулем машины. И ведь неудобно же, наверняка…

Нет, Хасан даже не пробовал отправить его переодеться. Бессмысленно. Нравится играться, пусть играется. Ему так лучше думается, а думать, на данный момент — его основная обязанность.

Заноза привез его в «Крепость» и тут же умчался обратно.

«Звони, если что. Утром заеду».

Никаких «если что» Хасан не планировал, и не мог представить себе незапланированные проблемы, настолько серьезные, чтоб выдергивать в «Крепость» еще одного вампира. Хвала Аллаху, времена, когда они только обустраивались в Алаатире, и убивали чуть не каждую ночь, давно миновали. Нынче ночью дела были рутинные. Толика дезинформации для Шольто рутину лишь усугубляла.

Ближе к утру явилась парочка юных сидов, потерявших фамильную реликвию, но пропажа нашлась практически сразу — ирландские обормоты просто забыли цацку в такси. Заноза точно не удержался бы от комментариев в адрес сидов в частности, и всей Ирландии вообще, но Занозы не было, и обошлось без драки.

А под утро он материализовался в кресле для клиентов. Одетый в разрисованные иероглифами футболку и джинсы и безобразно довольный тем, что Хасан не заметил, как он просочился в кабинет и уселся в кресло. Сам Заноза дверь не открыл бы — это привлекает внимание, а последним тут был Блэкинг, и когда он выходил, Мухтар замахал хвостом. Пес мальчика заметил. Блэкинг — нет. Значит, иероглифы теперь и ему глаза отводят? Когда-то у Занозы не хватало на это умения.

Интересно, смог бы он заморочить сидов?

Доступное большинству вампиров умение становиться незаметными, почти невидимыми, не давалось Занозе, хотя он честно пытался учиться, а Хасан честно пытался учить. У мальчика просто-напросто не укладывалось в голове, что он может быть незаметным. Куда там! Привлекать внимание, очаровывать, быть всегда на виду — это пожалуйста, в этом его суть. Но стать невидимкой? Нет, невозможно. Хасан подозревал, что отсутствие внимания к себе Заноза воспринял бы, как личное оскорбление. Если б хоть раз с таким столкнулся.

Но кто его может не заметить? Так не бывает.

И именно поэтому об «отводе глаз» или о «тумане» можно было забыть.

Оставались иероглифы бесчестного ублюдка Минамото. И иероглифов было великое множество. Заноза пользовался ими, разными, в разных сочетаниях, и для того, чтобы прятаться, и для того, чтобы стать еще заметнее, и для того, чтобы переворачивать мозги вампирам и людям, заставляя не верить глазам своим. Или, наоборот, верить.

Взять хоть его дом на юге, тот, в который он заманил венаторов. Пока Заноза не привел их туда, дом был надежным убежищем — никто не подошел бы близко к разрисованным стенам. Честно говоря, даже в тот переулок никто старался не заходить. И жители соседних домов съехали почти сразу, стоило лишь спрятать среди граффити несколько иероглифов.

Сам Минамото, в те времена, когда Хасан еще числил его среди мужчин, достойных рукопожатия, признался, что учил Занозу каллиграфии лишь потому, что решил, будто это поможет мальчику сосредоточиваться. Ни одному европейцу не постичь в полной мере искусства начертания иероглифов, просто не понять, но возня с кистями, тушью, бумагой хотя бы занимает время. Хасан додумался до конструкторов «Лего» и игрушечной железной дороги, а Минамото — до рисования загогулин по сложным правилам. Они оба тогда понятия не имели, что Занозе не нужно учиться сосредоточению. Со своей памятью, с вечно обостренными чувствами, с бешеным темпом существования, он и так был сосредоточен на всем, что видел, слышал, обонял. На всем, что запоминал.

Сосредоточение на каком-то одном предмете переводило его разум в форсированный режим. И тут уж результат был непредсказуем. Заноза рисовал иероглифы, полностью отдавая себя этому процессу, и они превращались в дайны.

Опасное искусство.

Как бы ни относился Хасан к Минамото, он отдавал японцу должное: тот никогда, никому не рассказывал о том, во что Заноза превратил обычную каллиграфию. И о том, что научил Занозу убивать вампиров — не рассказывал тоже. А мог бы. Гордость учителя за ученика — чувство, которое трудно переживать в одиночестве.

Эти иероглифы, изображенные на одежде, заменяли «туман». Хасан уже знал их, каждую закорючку. Не в первый раз видел, и не в последний — и с каждым разом знаки работали все эффективней. Вот уже и Блэкинг на них попался.

— И куда же ты собрался? От кого будешь прятаться?

— Да от всех. Отвезу тебя домой, и пойду. Рекогносцировка, знаешь? Там маги, — Заноза сделал большие глаза, — и крысы, и, возможно, китайцы. Не поручусь, но, по-моему, везде, где есть маги и крысы, без китайцев не обходится.

— Ты теперь веришь в магов?

— Не в настоящих. Мартин говорит, любой может научиться магии, получается, что это не магия, а… madre, не знаю. Методы использования природных и личных ресурсов, которые тут не в ходу. Не придумывать же мне термин специально для этого. Пусть будут маги.

— На Тарвуд, значит, собрался? — Хасан поморщился. — Ты не слишком сильно полагаешься на свою маскировку? Маги… Блэкинг тебя сквозь все эти закорючки видит, а магам что помешает?

— Блэкингу на меня духи показывают. Не-не, Хасан, я тех магов изучил, они другие, не знаются с духами… — Заноза запнулся, взгляд стал очень-очень честным, — и они мне не враги. Пока что.

— Пока рекогносцировку не проведешь?

— Да ладно! Будто я когда-то палился в разведке!

— В Белграде.

— Там я за тобой следил, это не считается.

Хасану не нравилось, что на Тарвуде есть места, куда Заноза не может прийти открыто, без риска нажить себе врагов. Не нравилось, что потенциальные враги называются магами — это слово подразумевало необъяснимые способности, непредсказуемую опасность. Не нравилось… ладно, ему во всем этом не нравилось только одно: то, что он сам не может попасть на Тарвуд достаточно быстро. Чтобы запустить телепортер дока Шермана, требовалось пятнадцать минут.

На пятнадцать минут больше, чем нужно.

* * *

— Уильям, дорогой, я, конечно, составлю тебе компанию в любой… рекогносцировке, но слово «прогулка», — Эшива плавно провела по ресницам кисточкой с тушью, — нравится мне больше.

— Потом мы обязательно сходим куда-нибудь, и это будет прогулка.

— А на Тарвуде? Почему нет?

— Потому что на прогулках не нужно маскироваться, и нет опасности нарваться на драку или перестрелку.

— Правда? Ты серьезно? — она отвернулась от зеркала, и улыбнулась так, что Занозе захотелось ее придушить, — в последний раз, когда мы гуляли…

— Не напоминай. Это была случайность.

— Ну, конечно, мой сладкий. Ты случайно сломал о того типа барный стул. Привинченный к полу барный стул, — уточнила Эшива мягко. — Так чем прогулка отличается от разведки?

— Тем, что в разведке мы не нарвемся ни на драку, ни на перестрелку, потому что нас никто не увидит.

— Абсолютно безопасно. Абсолютно. Идеальная прогулка, — Эшива пожала плечами. — Мы идем гулять на Тарвуд. Только, если серьезно, Уилл, тебе нужен кто-то, кто разбирается… в чем-то непонятном, да? Не гадалка. Не провидица. Даже не заклинатель духов.

— Маг.

— Да-а, — протянула Эшива с сомнением, — да, это слово подходит.

— Но магов не бывает. А ты ближе всех знаешься с тем, что можно было бы назвать магией.

— Только потому, дорогой, что ты не понимаешь, как работает мое гадание. Магия — это все, что тебе непонятно. Я постараюсь помочь, — она встала и подошла вплотную, — но ты не позвал бы меня, не стал бы ввязывать ни во что опасное, если бы это не было для тебя важно. А в моих дайнах и моих гаданиях нет ничего магического. Я могу не справиться.

— Посмотрим. Один я точно ничего там не увижу и не узнаю. Ты готова?

Эшива вместо ответа похлопала по висящим на поясе ножнам с танто. В абсолютную безопасность вылазки она все же не верила. Ну, и правильно. В Блошином Тупике могло случиться что угодно.

Тупик появился на месте старых укреплений, и когда-то он, действительно, был тупиком — две крепостные стены, современная и старая, отслужившая свое, сходились под прямым углом, отделяя его от города. Сейчас в старой стене, над ней и, возможно, под ней, хватало лазов. Застроившие Блошиный Тупик хибары подступали к стене вплотную, а на их крышах шла такая же жизнь, как на улицах внизу.

Такая же неприятная, сероватая, копошащаяся жизнь. Похожая на тараканье кишение в темноте.

— Ну, надо же, здесь почти как у нас! — умиленно шептала Эшива, оглядываясь по сторонам. — Так грязно, так тесно, так ужасно пахнет! Между прочим, Уилл, я чувствую свою печать, и она где-то недалеко. Ты спрятал Виолет здесь? Надеюсь, что не прямо здесь, не в этих трущобах? Это неподходящее для нее место. Но где-то рядом Даунтаун, не так ли? Она там?

Рука ее невесомо лежала на руке Занозы, походка была легкой и очень плавной, улыбка — милой. Со стороны они двое выглядели странно: молодая леди и панк с претензиями, но смотреть на них тут было некому. Эшива прекрасно умела наводить «туман», а Занозу скрывали от взглядов иероглифы.

В Даунтауне Алаатира по вечерам, когда закрывались офисы, и улицы оказывались в распоряжении ночных обитателей, тоже становилось грязно, тесно и пахло не очень-то. Но Эшива имела в виду индийские города. Контраст, между районами, населенными обычными людьми, и кварталами, где жили богачи и туристы. Есть чему умиляться, право слово!

— Скучаешь по родине? — светски поинтересовался Заноза.

— Неужели похоже, что скучаю? — Эшива помолчала. — Знаешь, там я почти богиня. Ты видел, как мне поклоняются цыгане, представь, в Индии так делают все. Все, кто посвящен, конечно. Но в Америке куда чище... и я слишком давно стала слишком американкой. Мне хватило Индии в сороковые, вот так хватило, — она чиркнула по горлу алым ногтем. — По родине лучше скучать, жить там не стоит.

Она убежала в Индию в тридцать девятом. Из захваченной фашистами Праги. Уверенная, что никогда не вернется в Индию, Эшива решила, что только в Индии и сможет найти безопасное убежище. Она не людей боялась, не венаторов, не других вампиров — она вообще никого не боялась, если уж на то пошло. Она испугалась поверить в реальность. То, что происходило тогда в Европе, слишком походило на фантасмагорию. Мир как будто провалился в кошмарный сон, и от того, что жизнь не утратила своей обыденности, кошмар становился еще страшнее. Эшива, все существование которой строилось на знании, что реальности не существует, оказалась не готова к этому. Она была владычицей снов и кошмаров, и вдруг люди заявили свои права на ее мир, стали наводить там свои порядки.

Понятно, что Эшиве срочно потребовалось вновь почувствовать себя богиней. Настоящей и единственной. Убедиться, что люди помнят свое место.

И увериться, что все вокруг — только сон. По-прежнему. Как всегда.

Заноза остался в Европе. Он не мог уехать. Никогда не умел убегать, зато всегда любил драться. И, видит Бог, тогда, в той войне, ему было за что драться и что защищать.

— А разве это не заразная болезнь? — голос Эшивы отвлек от воспоминаний, — взгляни-ка на тех детей.

Как раз на детей Заноза старался не смотреть. Улицы Блошиного Тупика — вязкая грязь, прогнившие деревянные мостовые, густой бурьян в щелях между тесно стоящими домами — были не тем местом, где их хочется видеть. Во всяком случае, если ты не родился в Индии. Их тут, однако, хватало. Дети бродили по улицам вместе с поросятами, бегали в компаниях мелких грязных собак, спали вповалку, прямо на земле, где посуше.

Солнце село. Разве родители не должны забрать их домой? Неизвестно, какие твари выходят на улицы после заката. Не может быть, чтобы матери не волновались…

— Матери работают допоздна, — напомнила Эшива. — Или привели работу домой. Не все клиенты готовы потерпеть в той же комнате еще и ребенка, особенно если ребенок уже не маленький. Но посмотри, те трое, у них какая-то сыпь.

— Тут вообще ни у кого нет чистой кожи.

— Заразная сыпь. Да ведь ты же не видел ни одной эпидемии. Ну, конечно! Пропустил «испанку», пока был в Америке.

— Звучит так, как будто вся жизнь прошла мимо. В Америке от «испанки» умерло полмиллиона человек.

— Не сравнивай с тем, что творилось в Европе.

— Ты в те годы тоже была в Америке.

— Я родилась в Индии. Оглянись, и поймешь, что я видела с самого детства.

— Эшива! Ты жила во дворце.

— Ну, хорошо. С юности. После афата. Заноза, ты прекрасно знаешь, о чем я.

— Я знаю, что Тарвуд вымер бы от первой же эпидемии, значит, есть что-то, что не выпускает заразу за пределы Тупика.

— Мы это и ищем?

— Возможно. Ищем что-нибудь. Что угодно. Нечто необычное.

Тут все было необычным. И хорошо, что Эшива не слишком преувеличивала, говоря, что привыкла к подобным картинам. Чем дальше заходили они в лабиринты переулков Блошиного Тупика, тем больше самому Занозе хотелось немедленно что-нибудь сделать. Пригнать транспорт и забрать отсюда всех детей и женщин. Перестрелять всех мужчин. Залить напалмом убогие хибары, сжечь их, вместе со всей скопившейся в них грязью. Он думал, проблема с Блошиным Тупиком в том, что отсюда выходили банды, чтоб грабить и убивать в других районах. В том, что через Тупик шла контрабанда наркотиков из Порта. В том, что немалая часть доходов от рудников, шахт, магических зелий не доходила до казны, застревала в ячейках сети, которой опутали остров здешние пауки. Привычное дело. В любом городе есть свой Блошиный Тупик, и не один, так что Тарвуду еще повезло.

Он ошибся. Проблема была в другом. Что-то не выпускало отсюда заразу, защищало город и остров. Но тут, внутри старых крепостных стен, болезни тел претворялись в болезни душ, ложились печатью на лица, пачкали взгляды безмыслием, покорностью и злобой. Это ничем не грозило Тарвуду. Но невозможно было побывать здесь, увидеть этих людей, этих… Scheiße, этих детей, будь оно все проклято! и просто уйти.

Как невозможно оказалось тогда, в тридцать девятом, уйти из Европы.

Фигня какая-то! Да даже сравнивать нельзя ту войну и эти несчастные трущобы.

— А мы не вход в подземелье ищем? — спросила Эшива. — Потому что больше ничего необычного я тут не вижу.

Злость угасла, не успев разгореться. Хорошее настроение вернулось, и с каждой минутой становилось все лучше. Нет, Блошиный Тупик не изменился, но изменились обстоятельства. Теперь Заноза знал, что был прав, позвав сюда Эшиву, а это означало, что он по-прежнему очень умен, предусмотрителен и удачлив. Чем не повод для хорошего настроения?

Сам он никогда бы не предположил, что на заросшем сорняками пустыре в конце кривого проулка, есть проход вниз, в катакомбы. Да он бы тут даже овощной ямы не вообразил. Странным было отсутствие козьих следов, потому что, вообще-то, в Блошином Тупике они были повсюду, где встречалась трава. Но кто их поймет, этих коз?

Ага. А кто сказал, что сюда только козы не ходят?

— Там что-то по-другому, — Эшива не спешила сойти с грязной тропинки, — все не настоящее, но остальное вокруг хотя бы притворяется настоящим, а там — нет. Часть пустыря нарисована. Хорошо нарисована, можно ходить там, и не провалишься. Но если очень внимательно посмотреть, то… — она задумалась и медленно покачала головой, — я бы не стала стирать этот рисунок. Даже если бы могла.

— А ты не можешь?

— Нет. Как не могла бы перерисовать обычную картину. У меня нет ни кистей, ни красок, ни умения… — она снова примолкла, вглядываясь в заросли бурьяна. — И еще мне понадобилась бы бригада дорожных рабочих с экскаваторами. Потому что под рисунком проход заткнут пробкой из земли и камней, и они очень густо замазаны краской.

Заноза знал Эшиву много лет, и давно привык к ее манере выражаться. Но нынешние обстоятельства далеко выходили за рамки привычных, так что на перевод требовалось время.

— Под красками ты подразумеваешь… магию?

— Что-то более реальное, чем картинка, которую можно увидеть обычным взглядом. Что-то, чего ты не видишь. Земля и камни, вода, огонь, и все это придавлено воздухом. Как воздух может давить, Уилл? Он же ничего не весит.

— Что-то около десяти тонн на квадратный метр, — он встретил полный недоумения взгляд и объяснил: — около двадцати двух тысяч фунтов. На одиннадцать квадратных футов.

— Надо же, — сказала Эшива тоном: «как скажешь, мой сладкий».

Заноза закатил глаза и в который раз зарекся упоминать при ней о законах природы. Все равно Эшива в них не верила.

— Не делай такое лицо, дорогой, — она провела пальчиком по его скуле, — конечно, ты прав. И посмотри, мы с тобой подошли очень близко к этой… магии. А больше никто сюда не заходит, ни люди, ни животные. Дальше идти нельзя даже нам, хоть нас и не видно. Мы можем что-нибудь задеть, и тогда сработает сигнализация или захлопнется капкан. Если сбежится охрана, это будет весело, ты всех убьешь, а я скажу: «милый, ты лучше всех!» Но если мы попадем в ловушку и застрянем тут до рассвета, прогулка станет чересчур интересной. Однако теперь, когда я знаю, как выглядит нужная «магия», можно поискать другие такие картинки. Их еще три. Там, там и там, — Эшива махнула рукой, указывая в разные стороны. — Пойдем, посмотрим?

Глава 16

Плохо не то, что он громит мафиозный клан,

Портит игру полиции, лезет в чужую сферу -

Плохо, что он придумал этот безумный план

Лишь оттого, что ты по дури влипла в аферу.

Юрий Нестеренко

Итак, четыре входа в подземелья, и четыре мага, которые их защищают. Четыре стихии, переплетенные друг с другом в закрывающих входы печатях. Звучит странно и глупо, но можно понять, что речь идет о большом количестве энергии. И о людях, умеющих этой энергией манипулировать. Когда лорд Хартвин готовился уйти (в то, что он умер, Заноза уже не верил) он оставил на охране Ядра лучших учеников. Самых сильных. Не доверяющих друг другу. И совершенно не отягощенных моралью. Лорд Хартвин если и имел представление о моральных нормах, то какое-то очень свое. Не очень человеческое.

Хотя, если подумать, люди знают, что такое мораль, но тоже не спешат ей следовать.

Старые крепостные укрепления, некогда прикрывавшие спуск под землю, были снесены. Образовавшийся пустырь застроили дешевыми домами и отдали под заселение всем, кто не нашел себе места ни в деревне, ни в слободах, ни в шахтных поселках. Тем, кто не был создан ни для какого труда, и едва способен наскрести денег на оплату убогих ночлежек в новом квартале. Люди, которым ничего не нужно, ничем не интересуются. А воцарившиеся в будущем Блошином Тупике нищета, запустение и грязь стали лучшей защитой для четырех печатей. Никто не мог забрести сюда случайно, чужаки бросались в глаза, да и кому пришло бы в голову задержаться на этих провонявших безнадежностью улицах?

А если кто-нибудь интересовался входами в подземелья, маги узнавали об этом сразу. Стража никогда не искала тех, кто не вернулся из Блошиного Тупика. Какой смысл? Ценные вещи, если таковые водились у пропавших, рано или поздно появлялись у скупщиков краденного. Но никаких других следов все равно было не найти.

Собственно, Стража вообще делала вид, что Блошиного Тупика не существует. За исключением тех ее представителей, кто с Тупиком сотрудничал, к вящей выгоде обеих сторон.

И, казалось бы, в чем проблема? Сжечь проклятое место — это даже не услуга Шиаюн, это услуга всему городу. Да, придется пожертвовать охраняющими Ядро магами, но их все равно нужно убить, такова цена души Бераны. Заноза подумывал о хорошем пожаре, благо, огненных и взрывчатых зелий алхимики делали предостаточно. Заманить четверых магов в какое-нибудь подходящее место, заминировать его и взорвать к чертовой матери. Магия — не пистолет и не сабля, мгновенно ею не воспользуешься, а взрывчатка хороша внезапностью. Взрывная волна, провалившийся пол, падающие на голову перекрытия, огонь со всех сторон — такие вещи сильно дезориентируют. И если хорошо все рассчитать — а за этим дело не станет — то взрыв и пожар прикончат всех четверых.

Удобно, быстро, чисто. Но, к сожалению, неприемлемо. Теперь. После того, как он побывал в Тупике и посмотрел на людей, которые там живут.

Не приходится рассчитывать на то, что маги назначат встречу на чужой территории. Нет, любые переговоры они захотят вести там, у себя. А в скученности Блошиного Тупика взрыв и пожар — это смерть для большинства его обитателей. Крепостные стены удержат огонь, не выпустят в город, да и пожарные бригады в слободах и в замке позаботятся о том, чтоб пламя не перекинулось в другие кварталы, но в самом Тупике все сгорит подчистую. Вместе с людьми.

Еще вчера этот вариант казался идеальным. Чем думал, интересно? Ведь знал же, что Блошиный Тупик — не казармы, населенные боевиками и контрабандистами, а обычные трущобы. Что, неужели сложно стало решать две задачи одновременно, и плетение паутины для Хольгера поглотило мысли целиком? Или, может, кто-то слишком много думает о взаимоотношениях людей и нелюдей?

Кому-то следовало бы рассортировать мысли на актуальные и не имеющие значения. Прямо сейчас. Пока и правда не дошло до пожаров и взрывов в жилых районах.

Но хотя бы за подготовку к встрече с магами можно было не волноваться. И даже, пожалуй, гордиться. Так, самую малость гордиться, не забывая о собственной потрясающей тупости. Однако если забыть про идеи насчет минирования, остальное было сработано аккуратно и эффективно. Без Интернета, без привычных манипуляций с сетью, исключительно на слухах, разговорах и редких встречах с нужными людьми. По старинке.

Хасан похвалит. Он думает, Заноза без компьютера и телефона шагу ступить не может. А вот фиг! Сто лет обходился, и прекрасно справлялся… Ну, ладно, без телефона не обходился никогда, да и телеграф был штукой удобной, а на Тарвуде ни того, ни другого, только курьеры и личные встречи. Но тем больше поводов для гордости, разве нет?

Слухи о том, что у хозяина мельницы, непонятного, возможно, опасного, но умеющего считать и зарабатывать деньги, есть какое-то интересное предложение к кому-то из четверых магов Тупика, разошлись быстро. Слухи вообще всегда быстро расходятся, это закон, а если их еще и запускать правильно, то они разлетаются со скоростью мысли. И вот это, кстати, не закон, а загадка. Потому что мысль должна быть быстрее, чем информация, передаваемая вербально, а на деле выходит порой, что мысли от слухов отстают. А то и вообще не догоняют.

Кому и что собирался предложить мельник, оставалось неясным. Что-то интересное. Почти наверняка незаконное. Прибыльное. И, что важнее всего, связанное не только с деньгами. Он якшается с Мартином Фальконе, имеет дело не просто с магией, а с настоящими чарами, значит, и интерес к кому-то из сильнейших магов Тарвуда обусловлен чародейством. И возможностями, которые чародейство открывает для владеющих магией.

Чары были единственным фактором, сохраняющим нейтралитет между Тупиком и Замком, между леди Калиммой, ставленницей лорда Хартвина, и четырьмя его учениками. Леди Калимма была чародейкой, ее опекун Мартин был чародеем, и чародеем был ее дворецкий, Гевальд. Трое против четверых, но необъяснимость и непредсказуемость чар стоили мощи четверых магов, даже объединенной. А ведь хозяевам Тупика, при их-то взаимном недоверии, еще надо было суметь объединиться.

Малейшего намека на то, что кому-то из них намерен предложить что-то нелюдь, связанный и с Замком, и с семьей Фальконе-Дерин, оказалось достаточно, чтобы о встрече с любым из четверых наедине можно было забыть. Что и требовалось. Дальше оставалось только назначить сроки. И предоставить принимающей стороне выбрать место.

После прогулки с Эшивой, Заноза худо-бедно, но стал ориентироваться в лабиринтах узких улиц Блошиного Тупика. Он знал, что ему пришлют провожатого — это и вежливость со стороны хозяев, и их забота о собственной безопасности — но получив приглашение в таверну «Кабан», порадовался тому, что это место способен найти самостоятельно. Видел он того «Кабана». Одно из немногих зданий из настоящего камня и дерева, а не из замазанной глиной дранки. Ах, как было бы хорошо взорвать его! Там должны быть тяжелые деревянные балки, мощные перекрытия, глубокий подвал. Несколько грамотно размещенных зарядов взрывчатки, и дом сложился бы внутрь, как карточный, похоронил бы всех, кто каким-то чудом переживет сам взрыв и пожар.

Мечты, мечты…

Взрывать нельзя. Все придется делать руками. И еще… эти упорные разговоры о том, что на Тарвуде бесполезно огнестрельное оружие. Они так и не подтвердились, но не пора ли признать, что у слухов есть основания? А то, что собственные пистолеты ни разу не подвели — это заслуга Минамото-сенсея, научившего правильно стрелять.

Вот чего Хасан точно не одобрит.

А если и он откажется помочь? Как вынужден был отказаться Мартин. Что тогда делать?

Scheiße! Что-что? Решать проблемы по мере поступления. Кто-то слишком привык к тому, что большинство проблем решает Хасан. Может, пора отвыкать? Хотя бы морально подготовиться к тому, что отвыкать придется.

* * *

Четыре мага, каждый из которых сам по себе стоит бойца со штурмовой винтовкой, плюс двенадцать телохранителей. Любой телохранитель в любой момент времени может получить способности одного из магов. Огнестрельное оружие, предположительно, бесполезно. Заминировать помещение нельзя. Осколочные гранаты неприменимы, потому что Заноза будет в эпицентре.

— Насчет огнестрела надо выяснить точно. — Хасан глянул на часы, — сейчас там день, так? Значит, пойдем, когда там стемнеет, проверим, как мои пистолеты себя ведут. Что? — он встретил внимательный взгляд Занозы. — Я заговорил по-турецки, или ты перестал понимать английский?

— Да я и турецкий понимаю. А ты что, даже не спросишь, зачем мне это надо, что мне сделали маги, и в какие разборки я опять влез?

— Я когда-нибудь спрашивал?

Заноза хмыкнул.

Он сам всегда все рассказывал. Тактическую задачу ставил сразу, как сейчас, а потом, постепенно, выдавал и все подробности. Зачем ему это надо, что ему сделали, в какие разборки он влез. Никаких полезных данных для планирования операции, просто события, дела, конфликты и идеи. Просто жизнь Занозы, помимо «Турецкой крепости». Мог бы не рассказывать, Хасан бы понял. У всех есть право на секреты. Но послушать обычно было интересно.

— А если бы…

О. Знакомые интонации. С начала лета без них почти ни один разговор не обходится. Заноза так основательно запутался в человеческих взаимоотношениях, что Хасан со своим двенадцатилетним опытом семейной жизни, стал чувствовать себя экспертом.

— Если бы? — переспросил он.

— Если б мисс Виай была категорически против того, чтоб ты пошел в рейд на Тарвуд? — Заноза прислушался к собственным словам и скорчил рожу: — звучит глупо.

— Не знай я тебя так хорошо, решил бы, что ты ревнуешь к Авроре. Но это точно не ревность. Что у тебя там происходит?

— На Тарвуде?

— В голове! При чем тут Аврора, или любые другие женщины? Они всегда против боевых рейдов, все, даже эта ведьма, Эшива. Но умная женщина никогда не скажет: «выбирай, или я, или твой друг», а от глупых держись подальше.

— Она не глупая…

— Тогда, еще дальше. Раз у нее получается казаться умной, значит, ты не можешь верно ее оценить. С твоей привычкой идеализировать женщин, последствия могут быть особенно неприятными.

— Ладно, ладно, — Заноза взял сигареты, — я боюсь, что ошибся. Причем, дважды. И не в женщинах, а вообще… в перспективах. Всегда знал, что людям с нелюдями связываться нельзя, сейчас думаю, что можно и даже нужно. Но знаю же, что нельзя. Опять парадокс. Я люблю парадоксы, но… scheiße, Хасан, они сильно сбивают с толку.

Мужчины созданы Аллахом, чтобы быть воинами. Это не значит, что они созданы, чтобы воевать, это значит, что их природа не позволяет бежать от боя. А многих — заставляет искать его. Таков Заноза. Таков, по его рассказам, и тот демон, Мартин.

Природа, натура, суть. Как долго можно противиться им? Даже ради любви. И чем могут закончиться попытки сопротивления? Если hayvan не будет выходить хотя бы изредка, что он сделает? Он соберется с силами и выйдет однажды, чтобы остаться навсегда. Женщине следовало бы отпускать своего мужчину на войну, а самой держаться подальше, в безопасности. Она не способна на такое? Она сама хочет драться, и ради этого убедила мужа идти против собственной природы? А Заноза влюблен в нее и считает умной?

Как сильно влюбленность застит глаза!

Впрочем, то была чужая жизнь, чужая любовь и чужие проблемы. Хасана они интересовали лишь постольку, поскольку самому Занозе могла грозить опасность столкновения с озверевшим демоном. А до тех пор, пока жена, умная или глупая, заставляет демона держаться за ее юбку, Заноза с ним в бою не столкнется. Когда hayvan Мартина вырвется, он убьет свою женщину — больше ему драться будет не с кем, она сама об этом позаботилась.

Так что историю этой пары Хасан выслушал без особого интереса. Зато когда Заноза начал рассказывать о том, что не поделил с магами, и за что собирается рискнуть головой, решил, что с вылазками на Тарвуд мальчику пора завязывать. Его мозги слишком хороши, чтоб забивать их такой чушью. Такой… невероятной чушью.

Демоны, колдовство, продажа души, шантаж. Во всем этом только шантаж и был правдой. Остальное — дикое нагромождение лжи, фальшивок и искаженных фактов, сродни тому, что использует Эшива, создавая свои иллюзии.

— И ты на это повелся?

— Не сразу. Я думал о транквилизаторах. Об антидепрессантах. О чем-нибудь сильном, но без выраженных побочных эффектов. Хасан, я допросил всех алхимиков и зельеваров на острове, я теперь о тарвудских психотропных препаратах знаю больше, чем о местных. Такие зелья есть, но все они пахнут. Так пахнут, что запах даже люди чувствуют. И еще эта пустота… — Заноза передернул плечами, — когда я попробовал зачаровать Берану. Не могу описать. Но оно точно было. Я же не Эшива, чтобы видеть то, чего нет.

— Ты и не видел. И не слышал. Ты что-то почувствовал, и, как верно замечено, ты не Эшива, чтобы полагаться еще на какие-то чувства, кроме пяти естественных.

Это ничего не меняло. Заноза пообещал убить магов, значит, их нужно убить. Придется. Хорошо, если после этого его девушка придет в себя. Плохо, если он останется в убеждении, что ей вернули душу, а не отменили курс транквилизаторов. И совсем плохо то, что он позволил себя шантажировать. Снова.

— В прошлый раз была Эшива, — Заноза кивнул и прикурил, зажмурясь.

— Вон из моей головы.

— За Берану я не буду так пластаться.

— Расскажи это кому-нибудь, кто тебя не знает. И вот что… на встречу с магами ты пойдешь в своем маскировочном костюме. Когда понадобится исчезнуть, просто снимешь плащ.

— Ты уже что-то придумал?

— Что-то я придумал сразу, — какой смысл напоминать ему о прошлых ошибках или предостерегать о будущих? Он же все пропустил мимо ушей, и смотрит сейчас, как Мухтар, которому пообещали кусок пиццы, — но сначала мы выясним, будет ли польза от моих пистолетов.

* * *

Заноза рассказывал о Блошином Тупике, как о воплощенной мерзости, о месте, которое вообще не должно существовать. Для англичанина, американца, европейца, каковым он был, сочетая в себе все три мировоззрения, таким местом мог показаться любой район любой из стран Третьего мира, не рассчитанный на привлечение туристов. Так что Хасан ожидал увидеть самые обычные трущобы с обычными для трущоб обитателями. Идеализм Занозы и его привычку к чистоте и благополучию он учел, а то, что мальчику хорошо за сотню, за плечами у него годы Великой Депрессии и Вторая Мировая — уже нет. Да и кто, глядя на этого гиперактивного подростка, подумает о том, что он видел в жизни что-то хуже родительского дома после вечеринки с одноклассниками?

Следуя за Занозой по проулкам Блошиного Тупика, Хасан понимал, что дело не в чавкающей под ботинками грязи, не в крысах, шмыгающих вдоль осыпающихся стен, даже не в детях, которым действительно не место было на ночных улицах. Видели они все это, и он видел, и Заноза. Грязь, в которой застревают армейские внедорожники; крыс, разжиревших на трупах; умирающих детей, и детей уже мертвых, при взгляде на которых первое что приходило в голову: «им повезло».

Тут было что-то другое.

Заноза прав — это место не должно существовать. Но такое утверждение подходит мальчику, чье мировоззрение сформировано хорошей английской школой, великолепным кинематографом и тысячами глупых комиксов. А взрослым людям неплохо было бы понимать, откуда взялось желание сжечь тут все до ровного слоя углей и головешек.

Впрочем, зная Занозу, можно предположить, что так все и закончится. И совершенно не важно, как он это для себя объяснит.

Сейчас Заноза на подростка не походил. В ореоле дайнов власти он шагал по грязи, как по ровному асфальту — широкий шаг, прямые плечи, тяжелые полы плаща хлопают на ветру. Целеустремленный, собранный, чуждый этим не настоящим трущобам в не настоящем городе. Он, правда, и себя считал не настоящим, так что вряд ли понимал, насколько ему тут не место. Тарвуд как будто сошел со страниц его любимых комиксов, ну а чувствовать себя супергероем — это для Занозы было нормальным состоянием.

И приходится констатировать, что для Хасана Намик-Карасара нормальное состояние — следовать за ним, окружив себя «туманом», чтобы, когда придет время, застрелить или зарубить тех, кого не успеет убить Заноза.

Четырнадцать лет назад, в Алаатире, это было взято за правило. Потом вошло в привычку. А когда необходимость пропала, еще некоторое время казалось странным, что делать так больше ни к чему. Не нужно постоянно присматривать за этим мальчиком, который без оружия, с одними лишь дайнами, шел на встречи с тогдашними хозяевами тийра. Вампиры, не считавшиеся с властью тийрмастера, духи, вообще не считавшиеся с вампирами, они полагали Занозу агрессивным психом, зарвавшимся, чересчур самоуверенным, не опасным. Раздражающим. Похоже, в конце двадцатого века, в начале двадцать первого, в Северной Америке не осталось никого, способного понять, что такое древняя кровь и настоящие дайны власти.

Однако, поскольку и вампиры, и духи не были зарвавшимися, чересчур самоуверенными и не опасными, а действие дайнов не вечно, Заноза встречался с ними только для того, чтобы убить. Безоружный, он не вызывал подозрений. Дайны заставляли всех вокруг смотреть только на него. Могущественные твари, осторожные мертвецы, способные видеть сквозь «туман», забывали обо всем, зверели от нескольких слов, от подведенных черным глаз, от наглой улыбки и звенящих браслетов. Хасан знал, что они чувствовали. Ему ли не знать? Заноза и без дайнов-то умел бесить так, что ему хотелось врезать, а с дайнами он просто сводил с ума. А у Хасана были два пистолета и сабля из лучшей дамасской стали, был безоружный Заноза, и была задача — убить всех, кто может помешать им остаться в Алаатире.

Тогда они решили эту задачу. Это было непросто и далось большой кровью, но они справились. Сейчас время как будто вернулось на четырнадцать лет назад. Да вот только противники стали на порядок опаснее. А Тарвуд не нужен ни ему, ни Занозе.

Когда все закончится, надо будет, все-таки, объяснить мальчику, что души похищают только в комиксах и сказках, а чтоб помочь Беране нужно не магов убивать, а проконсультироваться с токсикологом. Если только их не прикончат в этом бою.

* * *

— Уверен, что они не знают о том, что ты мертвый? — спросил док Шерман.

— Уверен. Они мной не интересовались всерьез, пока я не бросил им закидушку, а я с тех пор бывал только у себя на мельнице.

— У тебя на мельнице защита от магической слежки?

— У меня там водяной… Что? — Заноза обвел их всех сердитым взглядом, — что вы пялитесь? Что, маги нормально, а водяной — нет?

Шерман на Занозу не пялился, потому что попросту его не видел. Но на лицо самого дока стоило посмотреть. Такая гамма эмоций! А уж какую рожу скорчил Блэкинг! Водяной — это было ненормально. Маги тоже. Но и в существовании Тарвуда ничего нормального не было. Все вместе как-то даже начинало казаться приемлемым.

Еще немного подумать в таком ключе, и недолго начать рассуждать как Заноза: «вампиров не бывает, но они есть».

Водяные, маги, обитаемые острова, летающие в Хаосе, они к такому образу мыслей очень располагают.

— Избавьтесь от всего необычного, — сказал Шерман, — от любых вещей, которым придаете значение. Амулеты, талисманы, символы веры, любимое оружие. Что там у вас еще может быть? Фляжка с кровью девственницы? Трофейный кол добытый с особо злобного венатора? Обручальное кольцо? — при этих словах он почему-то взглянул на Хасана, — ничего не должно быть. Заноза, я тебя не вижу, но имей в виду, что твой плащ…

— Мой плащ, разговор отдельный.

Хасан сначала не понимал, какой смысл устраивать видеоконференцию с доком Шерманом. Тот был инженером, изобретателем, и в магов верил не больше, чем Заноза дотарвудской версии. Заноза, надо сказать, тоже не понял, зачем им Шерман. Идею связаться с тем подал Блэкинг, который в мае, когда они готовили рейд на Тарвуд, несколько дней прожил у доктора в доме. Они тогда очень плотно пообщались — гениальный инженер, и заклинатель духов — что-то, видимо, узнали друг о друге, чего никто больше не знал. А совет Блэкинга оказался верным.

Док Шерман, к слову, даже не удивился, когда Заноза рассказал ему о том, что вопросы касаются магов. Попросил их личные дела и несколько часов на подумать. И уже следующей ночью Заноза потащил Хасана к себе в офис.

У него был офис, о, да. Никакого сравнения с заставленной компьютерами каморкой в «Турецкой крепости». Старинное здание в Беверли, закрытый клуб на первом этаже, нелегальный арсенал в подвале и великолепно отделанные помещения наверху — собственно, офис, и несколько жилых комнат.

Хасан точно знал, что в апартаментах ни разу не останавливались люди, у которых было право находиться в Алаатире или вообще в стране. Клиенты «Турецкой крепости» тоже порой пользовались гостеприимством Занозы, и, скорее всего, они были самыми порядочными людьми из всех, кто когда-либо жил в этом доме.

Ну, а офис… это офис. Место, где Заноза превращался в Уильяма Сплиттера, и где он зарабатывал свои деньги. Преумножал непристойно большой капитал, чтоб была возможность зарабатывать все больше и больше. Здесь у него бывали люди. Только люди и вампиры, никаких фейри. Партнеры, коллеги, клиенты. Поэтому офис был обставлен так, как могло бы понравиться Занозе, будь он лет на десять старше. Обстановка в стиле: «я вырос, но играться не перестану». Стекло и металл, монохромные цвета, огромные мониторы вместо стен, и все аж гудит от обилия разнообразной техники. Тут, наверное, даже кресла были с искусственным интеллектом.

Отвратительное место! Хасан предпочел бы поговорить с доком Шерманом по телефону, никто ведь не отменял конференцсвязь. Но попробуйте объяснить Занозе, что телефон лучше компьютера! Попробуйте объяснить ему вообще хоть что-нибудь. Заноза, когда упирается рогом, понимает только категорические запреты и только категорическое несогласие. А тут он даже не упирался, он вообще не рассматривал других вариантов. И вот, один просторный кабинет превратился в два — по ту сторону стены-монитора док Шерман сидел за обшарпанным столом, заваленным микросхемами и проводами, заставленным пустыми чашками из-под кофе. И объяснял, что им нужно делать, чтобы маги не сразу превратили их в две кучки пыли.

— Ваши преимущества — скорость и сила, это вам известно. Но в столкновении с… хм… магами, — они решили использовать этот термин, за неимением других, но Шерман, упоминая магов, чувствовал себя так же странно, как Заноза, — если только они вас увидят, ни сила, ни скорость уже не спасут. Остается рассчитывать на то, что я правильно понял тарвудскую концепцию мироустройства, исходя из которой, вас просто не существует. Вампиров. Не-мертвых. Нет, и не может быть. Для того, чтобы по-настоящему не верить в вампиров, зная, что они существуют, нужно быть… нужен особенный способ мышления, — взгляд Шермана пробежал по ним, ни на ком не задерживаясь. — Знаешь, Заноза, тебя не видно, и это довольно неудобно.

— Зато ты не можешь многозначительно на меня смотреть, когда ищешь замену словам: «нужно быть психом».

— Да. Тоже верно. Так вот, эти маги вряд ли психи, и они поверят в вас довольно быстро. Заноза, тебя они не увидят, даже когда поверят. Ни отражения, ни тени — ты знаешь, что это означает. Тебя, по сути, вообще нет. Но вы, мистер Намик-Карасар, будете обречены с того момента, как они поймут, что вы такое. Поэтому вам нужно убить их раньше. Пока они не поверят в вас, вы останетесь невидимы для их локаторов и радаров. А без точных систем наведения, ориентируясь лишь на визуальные данные, они не смогут причинить вам настоящий вред. Что, конечно, не исключает ударов по площадям. Так, один из них, — Шерман заглянул в свой компьютер, — мистер Херрик Азам, может превращать свет или звук в тепло. Мистер Онфрой управляет временем и способен снова и снова отматывать его назад, заново переигрывая ситуацию. Мистеры Кинн и Санделин выглядят не так впечатляюще, им нужна настройка, но искусством Азама и Онфроя они тоже владеют, хоть и в меньшей степени. Лучше бы вам действовать тихо и в полной темноте. Мистер Азам — наглядный пример того, что способны сделать эти… маги, если сумеют увидеть вас по-настоящему. Превращение в тепло, еще не худший вариант.

— И любая «необычная» вещь может демаскировать нас?

— Именно. Даже тебя. Поэтому, возвращаясь к твоему плащу…

— Если то, что ты сказал — правда, мой плащ — это просто хренова электромагнитная пушка. Надо быть придурком, чтоб им не воспользоваться.

— Я куплю тебе новый, — пообещал Хасан.

— Вон из моей головы, — шепнул Заноза, и, противореча собственным словам, сверкнул улыбкой. — Но, может, как-нибудь обойдется. А если нас там прикончат, то и новый плащ не понадобится.

«Ни отражения, ни тени. Тебя, по сути, вообще нет».

Хасан еще в Лондоне узнал, что Заноза считает себя не настоящим. На заре знакомства. Тогда ему и в страшном сне не могло привидеться, что этот шизанутый панк, ворвавшийся в его жизнь, останется навсегда. В ту ночь они оказались далеко за городом и в результате разных неприятных обстоятельств, Заноза чуть не лишился правой руки. То, что от нее осталось — черная, скрюченная культяпка — было нефункциональным, малоподвижным и не спешило регенерировать. А его машина, выглядевшая как роллс-ройс «Корниш» семьдесят первого года, оказалась сделанной на заказ, и коробка передач в ней была механической. Можно было оставить Занозу на Минамото, они и знакомы были лучше. Тот довез бы до города, а может, и до убежища. Хасан не удивился бы, если б Минамото знал, где Заноза днюет. Но той ночью он не доверил бы японцу даже дохлую собаку, не то, что живого вампира. Слишком тот был зол.

В итоге, за рулем «Корниша» оказался он сам. Заноза, тоже злющий, но, в отличие от Минамото — не страшный, а забавный, возился на пассажирском сиденье, по-кошачьи обфыркивая каждый знак ограничения скорости. Рука его как будто вообще не беспокоила. За исключением невозможности вести машину не создавала никаких проблем. Но так быть не могло. Эти ожоги и порезы должны были жутко болеть.

А Заноза, в очередной раз поймав взгляд Хасана, втянул раненую руку в рукав плаща и легкомысленно заявил:

— Чувак, не парься, это же не по-настоящему.

Хасан тогда еще не знал, что от этого мальчика можно ожидать чего угодно, но уже знал, что от него можно ждать очень странных поступков. Он даже был готов к тому, что ожоги — какой-то хитрый грим, наложенный с непонятной целью.

— Я не настоящий, — объяснил Заноза, — значит, и это тоже не настоящее. Поэтому оно не болит. Не бери в голову.

— Или болит не по-настоящему? — уточнил Хасан.

— Это одно и то же.

С сумасшедшими до этого сталкиваться не приходилось, только с придурками. Настоящий псих, как выяснилось, разительно от придурков отличался. И Хасан ни тогда, ни потом, не пытался убедить Занозу в его реальности.

Во-первых, почитав о сумасшедших, он понял, что для их убеждения нужно быть врачом, иначе не стоит и пытаться. А, во-вторых, кому от этого стало бы лучше? Отношение Занозы к себе, к боли и ранам, работало безотказно, сильно повышая его эффективность в бою. А следствием отсутствия тени и отражения было то, что его не фиксировали фотоаппараты и видеокамеры. Это открывало очень широкий спектр возможностей. Боевых столкновений с магами они никогда не планировали, но оказалось, что подход «я не настоящий» эффективен и здесь.

Так почему слова дока Шермана застряли в памяти?

Да не важно. Пытаться понять, как и откуда берутся мысли — с этим тоже к Занозе. А он с Шерманом согласен, потому что сам так же думает.

* * *

Над плащом напоследок поработала Эшива. Потратила несколько часов, возилась почти до рассвета, но зато теперь никто не заподозрил бы в Занозе мертвеца. Ни другие вампиры, ни фейри, ни — хотелось надеяться — маги. У них есть возможность присмотреться, у них достаточно времени, пока он идет до «Кабана». Нужно было как можно качественней сбить их с толку.

Эшива обещала, что иллюзия продержится час. И Хасан пока не сказал, что чары рассеялись, значит, переход на Тарвуд не разогнал мороки. А «Кабан» уже вот он…

— Пришли, — радостно сообщил Занозе его провожатый. Молодой парень, ненамного старше Мазальских. — Милости просим. А я туда, с вашего позволения, не пойду, мне не положено.

Заноза в ответ только кивнул. Разговаривать с этим парнишкой не хотелось. Тот очень уж дружелюбен. А настраиваться надо на другие эмоции.

Он толкнул тяжелую дверь, и сразу погрузился в эти эмоции с головой, как в холодный, вязкий омут. Недоверие, жадность, любопытство, злость, снова недоверие.

Заноза не спешил закрыть дверь. Придержал ее, пока оглядывался в ярко освещенном зале. «Кабан», наверное, единственный дом в Тупике, где есть электричество. Не считая обиталищ четверых магов. Но где они живут, неизвестно. Эшива во время разведки смогла определить приблизительное местонахождение их убежищ, но на тех улицах не было ни одного дома, отличающегося от остальных убогих хибар. А присматриваться внимательнее, заглядывать под слои иллюзий, они не стали. Не за тем приходили.

Хасан, невидимый, коснулся его руки.

Ага, порядок. Теперь дверь можно закрывать…

Обыскать себя он не дал. Никому не позволял к себе прикасаться. Нет, это не гаптофобия, что б там ни вообразил Мартин. Это… ну, просто нельзя и все. Думал, что тут без дайнов не обойдется — двое из дюжины телохранителей, те, что стояли у двери, казались настроенными весьма решительно. Но плащ был расстегнут, любому видно, что под ним ни ножен, ни портупеи. Этого оказалось достаточно.

Никаких дайнов. Все — на собственном обаянии, на том, сколько есть от рождения. Хватит, чтобы на приветствие ответили приветствиями, а на улыбку — улыбками. Сначала натянутыми, а потом почти искренними. Ну, да. Так он всегда и выглядит — смотришь, и хочется улыбаться. Даже сквозь недоверие.

Вот они, маги. Все четверо. Сидят в центре зала за одним длинным столом. «Кабан» — заведение без претензий, об отдельных столиках тут и не слышали. Херрик Азам — кудрявый брюнет, яркий, смуглый, похожий на цыгана. Он управляет стихиями. Раксо Онфрой — тоже черноволосый, но бледный, как вампир. Кабинетный работник, не иначе. Совсем не бывает на солнышке. У него власть над временем, пользовался бы ею, чтоб выкроить часок для прогулок. Удел Кинн — коротышка, темно-русый, крепкий, почти квадратный. Может превратить что угодно во что угодно, дайте ему только точку опоры. То есть — за что зацепиться. Пусть цепляется за плащ, зря ли Эшива старалась? И последний, Колби Санделин. Этот — почти блондин. Тоже невысокий, но сложен весьма изящно, и он единственный, в чьих эмоциях полный порядок. Идеальный. Нечеловеческий. Он ничего не чувствует, просто ждет.

Это не то, чего бы хотелось. Но здесь еще двенадцать телохранителей, они смотрят друг на друга волками, готовы к бою, готовы к любому развитию событий. Этих двенадцати хватило бы на всех, даже если б ни один из магов не испытывал никаких эмоций.

— Я планировал встретиться только с одним из вас, господа, — Заноза добавил в интонации нотку вины, он обращался ко всем, но так, чтоб не осталось сомнений, говорит он лишь с тем, кому назначал встречу до того, как планы переменились, — но, вы правы, мое предложение должно быть интересно всем вам. Что ж, я изложу дело, а вы решите, как распорядиться им к взаимной выгоде.

Хасан здесь. В зале. Значит, все в порядке. Все пройдет как надо.

Заноза закрыл глаза и вобрал в себя, будто вдохнул полной грудью, скопившиеся в зале недоверие, злость, напряженное ожидание. Он умел чувствовать. Как никто. Даже живые не способны были испытывать эмоции такой силы, как он, мертвый, не настоящий, нарисованный… но самый лучший. Лучший во всем.

Сейчас он злился, боялся, ждал беды… а через миг злость, страх и ожидание стали великолепной и страшной ненавистью. Такой красивой, такой концентрированной и яркой, что ее даже было немножко жаль отдавать.

По каменному полу с тихим рокотом покатились две световые гранаты.

И Заноза отдал все, что взял. Он не жадный. Ненависти в нем хватало своей, ни к чему заимствовать чужую. Он отдал эмоции, переплавленные, раскаленные, готовые взорваться прямо у него в сердце. Добавил к ним собственного недоверия и страха. Собственной осторожности. Готовности к бою. Нежелания умирать.

Стряхнул с плеч зачарованный плащ и отступил на шаг, по-прежнему не открывая глаз. Но даже сквозь сомкнутые веки, даже сквозь черные стекла очков, увидел вспышку света.

* * *

Когда мальчик превратился в свет, Раксо Онфрой сразу понял, чьих рук это дело. Это Азам, жадная, черномазая сволочь! Азам мог превратить живого человека в свет или пламя, в пыль, в облако пара, умел это лучше любого из них. И он не захотел делиться. С чем бы ни пришел этот парень, Заноза, Азам хотел все только себе. Он и был тем, с кем Заноза заключил предварительный договор.

Онфрой не колебался ни мгновения. Он скрутил Азама, его суть, единственное, что мог увидеть сейчас, ослепнув от невыносимого света, и вышвырнул за пределы времени. Выбросил на берег бесконечной реки, и осушил ее воды там, где Азам мог попытаться вернуться. Пусть бежит в безвременье, бежит вечно, он не успеет… уже никогда не успеет. Мир обгоняет его на десять секунд, но эти секунды непреодолимы. И на те же десять секунд сам Онфрой отступил назад, захватив с собой своих людей.

Еще не поздно все переиграть. Без Азама. Заново. Никто не превратит мальчишку в свет, разговор можно будет продолжить.

Херрик Азам, даже ослепший, не растерялся. Он был готов к такому повороту событий. Он знал, а несколько секунд назад — уверился, что сегодня Кинн попытается убить их всех. Это с ним вступил в сговор парень с мельницы, с Кинном, и ясно было, что тот не захочет делиться.

Мгновенно превратить материю в свет — это умели только они двое, Кинн и Азам.

Херрик успел сделать своих телохранителей нематериальными, превратил их оружие в чистую силу. Он отдал им приказ убить Кинна, но… поздно! Поздно! Все в зале замерло. Сквозь слезы, сквозь плавающие перед глазами огненные пятна, Херрик видел как застыли на месте его люди, из рук которых вырывались лучи разящего света. Замер Кинн, расширенными глазами смотрящий на валяющийся на полу между столом и дверью кожаный плащ. Санделин, как всегда невозмутимый, в окружении троих телохранителей, даже не начал вставать из-за стола. Онфроя… не было. На этой картинке, застывшей, словно вышедшей из-под кисти художника, не было Раксо Онфроя и его слуг. Онфрой в сговоре с Кинном. А Азам ничего не может сделать с ними. Отсюда, из безвременья — ничего.

Никогда.

Когда Азам превратил парня в свет, и они с Онфроем и телохранителями исчезли в ослепительной вспышке, Кинн уже знал, что делать. Он был готов. Как будто секундой раньше нечто подсказало ему: сейчас! И он начал действовать. Не полагаясь на отказавшее зрение. Эти двое, Онфрой и Азам, сговорившись, прыгнули назад по времени. Тем хуже для них.

Все предметы в зале, все, расположение которых Кинн запомнил — глиняные чашки и медные кубки, деревянные лавки и стол, каменная плитка пола, даже пучки травы, развешанные на потолочных балках — все разлетелось на куски и осколки и с бешеной скоростью стало носиться по залу. Кинн защитил себя и своих людей непроницаемой броней. Он видел как осколки насквозь проносятся сквозь людей Азама — тот сумел превратить своих слуг в силу и свет — видел, как вокруг Санделина и его телохранителей вспыхнули радужные сполохи защитных полей. Этого хватит ненадолго. Поля — не броня. Но Санделин и его слуги способны о себе позаботиться.

Что-то отвлекало. Очень отвлекало. Мешало сосредоточиться на людях Азама и уничтожить их. Какая-то сила, сплетение магических узоров. Очень не хватало зрения. Обычной способности видеть. Кинн захватил узор, превратил помеху в пар, в пыль, в ничто… попытался превратить. Не смог.

Это было врагом. Третьим врагом. И пока Азам с Онфроем не вернулись, это следовало уничтожить.

Заноза поймал брошенную Хасаном саблю, увидел, как Турок прыгнул к Азаму — тот самый опасный, его нужно убить первым — потом Хасан снова пропал из вида, Азам исчез и Онфрой словно растворился в воздухе. Руки троих телохранителей превратились в лучи света, долбанные лазерные мечи, только они еще и стреляли. Как в фильмах. Зарядами плазмы или чем-то… scheiße, как в фильмах с хорошими спецэффектами! Заноза увернулся от шальных выстрелов, понял, что обстреливают плащ, и рванул к Кинну. Тот никуда не исчез, значит он — следующая цель.

Показалось что сам воздух в зале взорвался миллионами осколков. Твердых… madre, острых, твердых осколков. Они не причиняли вреда — вампирам и от пуль-то вреда не будет, но были повсюду. И они проходили сквозь троих джедаев с лазерными мечами. Пролетали, будто те были призраками.

До Кинна Заноза не дотянулся, на пути оказались телохранители. Другие. С короткими топорами и кинжалами. Материальные. Даже чересчур. Клинок врубился в плоть одного из них, завяз, как в твердом дереве. Слаженный удар двух топоров едва не оставил без руки, а лезвие третьего раскроило бы череп, если б вовремя не увернулся.

Это маги слепы, потому что не доверяют зрению. А их слуги — зрячие. Видят хреново, сетчатка обожжена, глаза застят цветные пятна. Но видят достаточно, чтоб знать, кого рубить. И хорошо что джедаи все еще лупят по плащу… и, проклятье, по Хасану! Его снова видно. Никто не может остаться невидимым, когда начинает убивать.

Они же призраки, их не возьмет оружие…

Зарычав, Заноза выдернул саблю, рубанул снова, теперь по шее. Уже зная, что врубится в твердую, вязкую древесину. Рассчитывая на это. Тарвуд — проклятый остров, на котором нельзя полагаться на себя, но больше не на кого, и Заноза вложил в удар всю силу, пережег кровь, голод вспыхнул и погас, напомнив о себе так не вовремя. А сабельный клинок, узорная дамасская сталь, рассек одеревеневшую плоть. Голова противника со стуком покатилась по раздробленным плиткам пола.

Деревянных осталось двое.

Дальше — Кинн. Потом — джедаи.

Онфрой снова и снова видел этот свет. Он уходил назад. Он выкидывал Азама из времени секундой раньше или секундой позже. Он пробовал вернуть Азама и выбросить Кинна — трансформация могла быть его рук делом. Он пытался что-то изменить.

Бой начинался по-разному, но начинался все равно. И Заноза неизменно исчезал во вспышке света.

Когда, после очередного прыжка, на Онфроя и его людей обрушились мириады жалящих осколков, и лицо одного из телохранителей превратилось в кровавое месиво, стало ясно, что упругость времени исчерпана. По залу, где нетронутыми остались только стены, носились тучи шрапнели, молниями вспыхивали сгустки белого пламени. Люди Азама расстреливали плащ… и еще кого-то. Что-то… Онфрой не мог разглядеть. Это существо, видимое только глазами, было иллюзией. А реальный враг притаился рядом с плащом. Даже слепец увидел бы узоры заклинаний и биение жизни там, на полу.

Санделин, отступивший со своими людьми к стене у двери, бросил взгляд на раненого, и тот отнял руки от лица. Раны затянулись, оставив едва заметные шрамы. Санделин — союзник. Раксо кивнул ему, мол, я понял, кто тут на чьей стороне. И вновь шагнул сквозь время. Теперь — вперед.

Они станут быстрее. Он и его слуги. Станут быстрее настолько, насколько это возможно. И уничтожат тут всех. Ни сила, ни броня, ни магия не спасут от того, кто летит сквозь время со скоростью мысли. А что делать с призрачными слугами Азама, пусть придумает Санделин. Это по его части.

Хасан видел, что Заноза ранен — мышцы на левой руке, на плече и предплечье, были разрублены, обнажая кость. Занозе раны не мешали, но затягиваться не спешили. Дело могло быть и в том, что мальчик всю кровь, кроме неприкосновенного запаса, пережег в скорость и силу. Судя по тому, с каким трудом его сабля врубается в плоть двух противников, сила там нужна вся, сколько есть.

Хасан и сам подошел к пределу. Слишком быстро. Он знал, что так будет, знал, что на Тарвуде кровь слабеет. Был готов.

Но к тому, что столкнется с призрачными врагами, готов не был.

Сгустки плазмы, срывающиеся с их светящихся мечей, двигались медленно. Увернуться от них не составляло труда. Пока не начали стрелять в Занозу, который не умеет двигаться достаточно быстро, об этом можно не беспокоиться. Но, хоть эти заряды, равно как и лезвия-лучи, не причиняли вреда, не успевали ранить, Хасан тоже ничего не мог сделать. Только уклоняться от атак. Его сабля снова и снова проходила сквозь врагов. И так же, как Заноза не смог пока добраться до Удела Кинна, у Хасана не получалось миновать призрачных телохранителей и прорваться к четвертому магу, прижавшемуся к стене рядом с входной дверью.

Вся кровь, кроме неприкосновенного запаса…

В одно мгновение противников стало шестеро. Очень быстро. Слишком… Туча медных и стальных осколков хлестнула по лицу, светящееся лезвие едва не располосовало левый рукав, и с бешеной скоростью в грудь, в плечо, в правую руку вонзились еще три клинка. Не светящихся. Стальных. Материальных.

Люди Онфроя появились в зале вместе с хозяином. И двигались они… быстрее Занозы. Двигались так, как будто предел скорости Хасана для них пределом не был.

Краем глаза он видел, как сабля Занозы разрубила пополам еще одного противника. Мальчик пинком отправил третьего, последнего, в сторону Кинна, и прыгнул следом. Он убьет мага. Хорошо. Только лучше бы ему сделать это быстро.

Вся кровь. Кроме…

Хасан увернулся от двух ударов, не ушел от третьего, но тот лишь царапнул по спине. Пустяк. Затянется мгновенно, как только найдется хоть капля крови на лечение. А пока кровь не стала материальной, пока еще есть силы на то, чтоб сохранять ее в себе, нужно успевать.

Хасан полоснул лезвием по ладони. Белый свет разбежался по радужным узорам на стали, клинок вспыхнул, разбрасывая тяжелые, бледные искры.

Каждая капля крови — чья-то смерть.

Тяжелая сабля врубилась в призрака, прошла насквозь. Чавкнула плоть, и с хрустом подались кости. Продолжая движение, Хасан отсек руку одному из людей Онфроя. Упал на колено, пропуская над головой атаку второго. Качнулся, уворачиваясь от светящегося призрачного меча. Пока есть кровь, нужно убивать призраков. С остальными, хоть они и опаснее, лучше разбираться потом.

Колби Санделин рассчитывал, что успеет разобраться в происходящем, вылечить всех, кого нужно лечить, и вернуть разум всем, кто оказался введен в заблуждение чарами мальчишки из Замка. Кто поверил, что он чужак на Тарвуде? Кто поверил, что он не чародей? Как вообще можно было хоть на миг сохранять эту веру, когда он исчез, превратился в свет, чтобы через миг, уже с оружием в руках, напасть на слуг Кинна.

Санделин успел почувствовать, как юный чародей сводит их с ума, но никого не успел предупредить. Онфрой напал на Азама. Кинн набросился на них обоих.

Санделин пытался увидеть чародея, но различал лишь два смутный силуэта, да и то ненадолго — в глаза бросались каракули, намалеванные на одежде, и один силуэт пропадал, будто таял. А второй двигался так быстро, что взгляд не успевал за ним.

Первый, белоголовый, прорубался к Кинну, дрался с его телохранителями, а они то и дело отвлекались на брошенный на пол плащ. Рубили его топорами, били ножами, пока сабля чародея кромсала их тела. Второй, черный, схватился с людьми Азама. С призраками. И Санделин выкинул его из головы, сосредоточившись на людях Кинна. Тот слишком полагался на свою броню. Слишком. Против чар защиты хватало ненадолго, Санделин едва успевал лечить его слуг. Даже с поддержкой трех своих людей, каждому из которых дал исцеляющую силу.

Потом появился Онфрой. А с ним — надежда. Втроем — три мага — они справятся с одним чародеем. Но Онфрой отдал приказ телохранителям, те оставили черного, и все вместе набросились на несчастный плащ. Санделин не разобрал, разодрали они его в куски, или превратили в пыль, или испепелили. Плащ просто исчез. А сабля черного фантома засветилась, разбрасывая искры. Вокруг лезвия появилось поле неясной природы. Какой может быть природа, если эта сабля и это существо — иллюзия, обман, сплетение чар? Да только несуществующее поле вошло в резонанс с призрачной структурой слуг Азама.

Санделин все силы бросил на их исцеление. Но… у чародея была власть над временем. Такая же, как у Онфроя. Разрушительная и страшная. И прежде чем Санделин успел хотя бы увидеть нанесенные саблей раны, призрачные слуги Азама превратились в трупы. Материальные. Обезглавленные.

Люди Онфроя все еще стояли там, где мгновение назад валялся плащ. Они стояли. Не двигались. Доли секунды, кратчайший миг, который необходим любому живому существу, чтобы выбрать цель, направление удара.

Фантомы — не живые. Им этот миг не нужен. Черный исчез, чтобы оказаться вплотную к Онфрою, прямо под ударами его телохранителей. И Санделин мог лишь закрыть глаза, прощаясь с магом времени, которому белый клинок вошел точно в сердце.

Белый фантом — чародей или иллюзия — швырнул в Удела Кинна последнего уцелевшего телохранителя. Удар был настолько сильным, что из Кинна выбило дух. В зал выпал разъяренный и полностью дезориентированный Херрик Азам. Но это уже не имело значения. И никого не могло спасти.

Если только…

Их все еще трое. Онфрой погиб, но Кинн и Азам еще живы. У них есть шанс. Власть над разумом больше всех остальных дисциплин похожа на чары. А значит, стоит попытаться.

Санделин предоставил слугам лечить Кинна, отбивающегося от белого фантома, и Азама, отгородившегося от черного фантома стеной огня. А сам сосредоточился на том, что видел. На том, что видел по-настоящему. Силуэт чародея расплывался и таял. У него не было узора, не было сплетения линий жизни, дыхания, крови и разума, не было ничего, за что можно зацепиться. Но Санделин видел его чары. Недолго. За миг до начала боя. Он вспомнил то, что видел, он создал собственную иллюзию, перебросил тонкую нить к источнику чар. По памяти. Наугад. И быстро, так быстро, как только возможно, сплел из нитей канат. Это не мост. Даже не жердочка над пропастью. Но если поторопиться и не смотреть вниз…

Санделин оставил свое тело. Встал на канат и скользнул по нему в разум чародея.

Он ничего не успел разглядеть. Ничего не успел понять. Два синих огня — два глаза на оскаленной, кошмарной морде — вспыхнули перед ним. Мир содрогнулся от низкого рыка, заледенел от холода. Лязгнули клыки, и череп Санделина хрустнул между ними, как скорлупка пустого ореха.

«Hayan, — Хасан увидел, как глаза Занозы засветились нечеловеческой синевой, — в кои-то веки вовремя».

Тело Санделина не утратило способностей к магии. Смерть наступила так быстро, что плоть не успела ее осознать. Разум погиб. Ему на смену пришло лютое, звериное бешенство. Санделин не очень хорошо умел превращать воздух в огонь, оружие в пыль, или камни — в разящие иглы, но сейчас он сделал все, что мог. Ввинтился в мозг Кинна, и превратил все жидкости в его теле, и в теле своих телохранителей в пар. Захватил Азама, и все в зале, все, что двигалось, мгновенно нагрелось, вспыхнуло веселым, живым огнем. К бешенству примешался восторг, когда Кинн закричал, раздуваясь изнутри, и кричал, пока не взорвался. То, что осталось от него, вспыхнуло, разлетаясь в стороны, и восторг сменился ужасом, когда зал вдруг оказался полон огня. Осколки мебели и посуды, каменная шрапнель, оконные стекла — все пылало. Все несло смерть.

Санделин все еще не понял, что мертв.

Скользя по останкам своих телохранителей, он бросился к выходу. Он ведь был рядом с дверью. Недалеко. Мог успеть убежать, спастись от пламени.

Сабельный клинок, едва-едва светящийся белым поверх причудливых узоров на стали, отделил его голову от тела. И Санделин, наконец, умер насовсем.

Хасан вытащил Занозу на улицу. Тот взъерошенный, с диким взглядом, опрокинул его в грязь, накрыл своим плащом и прижал. Колотило его так, что Хасан почуял эту дрожь даже сквозь плащ и собственное изумление, мешавшее адекватно оценивать происходящее. Плащ он, вместе с Занозой, отшвырнул подальше. И обнаружил, что hayan убрался в свою нору, а от рукава, штанины и левой полы куртки остались обугленные лохмотья.

— Огонь… — выдавил Заноза, в обнимку с плащом сидящий в глубокой луже, — был. На тебе.

Звучало это так, как будто на Хасана заползла змея смертельной ядовитости. И, вообще-то, было недалеко от истины.

— Там все, что двигалось — горело, — объяснил Хасан. — Ты как?

— Я в грязи. Тут сыро.

Глаза у Занозы были в пол лица, и без проблеска мысли, поэтому добиваться более внятного ответа не стоило.

— Домой пойдем, — Хасан встал, протянул ему руку. — Поднимайся. Включай свой телепортер. И раз уж плащ уцелел, не валяй его в грязи, ему и так досталось.

Глава 17

Волки бегут — ох, каждый из них несыт,

каждый истерзан, каждый любим по гроб;

шкура одна под луной мерцает, как антрацит,

шкура второго — светлое серебро.

Ирина Шубина

Когда погасло кольцо портала, они оказались в пахнущем деревом полумраке сельского дома. Спартанская обстановка, плеск воды за открытыми окнами, пересвистывание птиц в близком лесу.

— Это мельница, — Заноза включил лампу на столе. — В Алаатире день сейчас. Мы там окажемся очень голодные, а мы и так… Scheiße, у тебя кровь, — холодная рука коснулась скулы Хасана, справа, под глазом. — Ты еще сильней потратился, чем я думал.

Заноза облизал пальцы. А Хасан только сейчас почувствовал, что кровоточат все раны и царапины.

— Маги, — прорычал он, — ненавижу!

— Полторы минуты! — в голосе Занозы было почти настоящее восхищение. — Чувак, на то, чтоб возненавидеть Мисато тебе понадобилось полчаса. А этих мы прикончили за сто секунд, но ты уложился. Прогресс налицо.

— За сто секунд? Ты что, время засекал?

— Ну, да. Привычка, — Заноза хмыкнул. — Вот, блин, ты спросил, и я почувствовал себя придурком.

— Добро пожаловать в клуб. Я все время чувствую тебя придурком.

Дикое напряжение постепенно отпускало. Заноза фыркал и шипел, изображая обиду, и улыбался во всю пасть. Хасан думал о том, что они с Мухтаром все-таки очень похожи. И не зря Занозу называют «Псом Турка». Белым или Бешеным — это смотря кто вспоминает прозвище. Оно обидное и злое, но Заноза им гордится, так и пусть себе.

— Вот. Нам надо поесть, — на большом кухонном столе выстроилась батарея из десяти стеклянных бутылок с чем-то темным, — это тебе. Я сейчас еще принесу. Ты не поверишь, но это кровь.

— Поверю, — Хасан взял одну, вытащил пробку с непонятным значком, — ты говорил, что в первые дни здесь кормился консервами. — Он понюхал горлышко и хмыкнул: — пахнет только кровью.

Запах был таким, что голод будто ввинтился в мозг и сердце. Голод — это настоящая боль, реальней и сильней любых ран от любого оружия. Можно делать вид, что не чувствуешь его, можно держаться, если хватит духа, но только пока не увидишь кого-нибудь живого, не почувствуешь запах. А когда это случается — голодный вампир теряет голову, забывает обо всем, кроме своей боли. Заноза прав, вернись они сейчас в Алаатир, в Февральскую Луну, и Слугам бы не поздоровилось.

Хасан осушил первую порцию, не вникая в тонкости вкуса. Это была кровь. Живая, хоть и холодная. Как ее сохраняли такой, что за отраву или магию использовали — все равно. За первой бутылкой последовала вторая, потом третья. Взяв четвертую Хасан уже почти пришел в себя.

Заноза исчез во вспышке портала. Отправился в таверну или… ну, да, таверна Мигеля, так называется то место. Кажется, кровь Заноза покупает именно там. И держит здесь запас — столько, сколько нужно, чтобы восстановиться, даже когда потратишься полностью. Обстоятельства, при которых он потратит всю кровь, кажутся маловероятными, так же, как обстоятельства, при которых он может кровь потерять, да только мальчик не склонен перестраховываться. Хасан знал, что по крайней мере один раз на Занозу тут напали… почти успешно. Из нападавших не выжил никто, но Занозу от рассветного солнца спасло лишь своевременное появление демона Мартина. Припасенные десять бутылок крови означают, что нужно ждать еще одного успешного нападения?

По результатам боя с магами он бы и сам, пожалуй, озаботился таким НЗ. На будущее. Негодное место этот Тарвуд. Демонам тут, может, и хорошо, а вампирам делать нечего. Вспомнить только, как мало отдачи было от сожженной крови. К такому не подготовишься, несмотря на все предупреждения, и очень сложно контролировать расход.

Когда кровь становится материальной и начинает течь из ран — это верный признак, что потрачено слишком много. Но у того же Занозы она не становится материальной вообще, она просто в какой-то момент заканчивается, без предупреждения, без сигнала о прохождении контрольной отметки. Это не смерть — вампиры от потери крови не умирают, но это полная неподвижность. А умереть почти всегда лучше, чем стать беспомощным.

Кто-то появился снаружи. Не пришел — появился. Не было, и вдруг есть. Хасан не сказал бы точно, различил ли он биение сердца, дыхание или движение. Все вместе, пожалуй. Как голодный вампир чует живых? Вот так и чует.

Он шагнул к дверям, прихватив со стола ножны с саблей.

В Алаатире незнакомца, подошедшего слишком близко к убежищу, следовало аккуратно расспросить и либо отпустить, либо съесть. Здесь другие правила: мельница не совсем жилой дом, не убежище, сюда должны приходить разные люди. Но маловероятно, чтобы Заноза ждал гостей этой ночью. Значит, гость незваный. Значит…

Хасан открыл дверь, и женщина, уже поднявшаяся на первую ступеньку крыльца, тихо ахнув, отступила.

Он сам чуть не попятился. Показалось вдруг, что это его Хансияр. Юная, пятнадцатилетняя. Такой она была, когда провожала его на войну. Подавала саблю и улыбалась, скрывая слезы. Молилась, чтобы он вернулся, но так боялась потерять. А войны казались бесконечными… Дарданеллы, Месопотамия, Хиджаз, Палестина, Армения, Греция. Он воевал с шестнадцати, и знал, что будет воевать даже после смерти. Уже тогда знал, как умрет и что ждет его дальше.

Но Хансияр… ее он помнил другой. Повзрослевшей красавицей, поверившей в то, что, наконец, наступил мир. Хозяйкой дома, матерью его сыновей. Однако вот она, девочка, какой была, когда он брал ее замуж. За два года до рождения их первого сына.

Сейчас она тоже была с оружием. С обнаженным мечом, по лезвию которого пробегали синие и алые блики. Держала его прямо перед собой, будто собиралась отдать, как отдавала когда-то саблю.

Хансияр.

Умерла.

В девяносто первом.

Хасан тряхнул головой, и наваждение рассеялось. Он вспомнил, что это за меч — Заноза рассказывал об ало-синем клинке по имени Corazon, — и он понял, что это за женщина… что это за существо. Шиаюн. Не женщина, не мужчина — демон.

Велик был соблазн прямо сейчас отрубить ей голову. Простая сталь, даже дамасская, демона не убьет, но на какое-то время упокоит. Пришлось напомнить себе, что Берана все еще не получила противоядия, и получит ли — зависит от этой… твари. До Бераны не было дела, однако не хотелось подать Занозе плохой пример. Стоило годами внушать ему, что нужно быть осмотрительным и терпеливым, чтоб самому поддаться порыву в ситуации, когда нужно проявить терпение.

Все это было правильно. Очень разумно. Но рука сама потянулась к сабле.

Шиаюн исчезла. Меч со звоном упал на ступеньки. Дверь распахнулась, и на крыльцо вылетел Заноза. Принюхался. Дикими глазами уставился на Хасана:

— Ты ее убил, что ли? Обычной сталью? В ножнах?.. — в голосе появилось сомнение. — Нет. Ты бы не стал, пока она Беране душу не вернет.

Отрадно видеть, что воспитание принесло плоды. Мальчик верит в его здравомыслие, глядишь, и своим когда-нибудь обзаведется.

А еще мальчик верит, что он способен до смерти забить демона саблей в ножнах.

— Corazon, — сказал Хасан, кивнув на меч под ногами, — означает «сердце», не так ли?

— Думаешь, это и есть… — Заноза недоверчиво разглядывал оружие, — душа или типа того?

— Нет, я по-прежнему думаю, что проблема решается капельницами и гемодиализом. Но демоница принесла меч. Заставь Берану забрать его, а потом веди к врачу.

— В последний раз, когда я видел этот меч, Берана мне чуть клык не выбила за предложение оставить его себе. Хотя… сейчас она гораздо спокойней, — Заноза поднял клинок. И едва не выронил, когда тот стремительно начал изменяться. Бросил бы, наверное, если б не поверил уже, что это и есть душа Бераны. А так, лишь изумленно выругался, когда меч в его руках превратился в розу. Стеклянную… или хрустальную? Красивый цветок с угрожающе острыми шипами. Хрупкий до полной нежизнеспособности.

— Что за хрень?! — рявкнул Заноза.

Вопрос точно был риторическим, но Хасан не удержался от комментария:

— Это все потому, что ты романтик.

— Да, но это же кич. Хрустальная роза — это кич. Что у меня в голове? — Заноза понюхал прозрачные лепестки и недовольно скривился. — Ты прикинь, если б я тогда у Бераны меч взял. Он бы превратился в цветок, и она бы меня убила. Взял и испортил хорошую вещь. Думаешь, дело во мне?

— Обычно, да. Меч она себе оставить не захотела, но, может быть, цветок ей понравится?

— Беране сейчас ничего не нравится… Мне нужны были инструкции, — Заноза заговорил медленно, как всегда, когда думал вслух, — и я не звал Шиаюн на мельницу. Но, кажется, она все сказала еще при первой встрече. Сказала, что я получу душу Бераны в свое полное распоряжение. Так и есть. Не знаю, как работают дайны принуждения, но не удивлюсь, если именно так, как я себя сейчас чувствую.

Медленно и довольно сумбурно. С другой стороны, а кто мыслит связно? Большинство людей делают это молча, только и всего.

— Ты чувствуешь себя под дайнами, или чувствуешь, что владеешь ими?

— Ага… то есть, — Заноза кивнул, — владею. Я скажу, а Берана сделает. Но приказать — это совсем не то, что уговорить.

Он досадливо зашипел. Сморщил нос так, что верхняя губа приподнялась, обнажив клыки.

— Мне противно. Разве я не должен думать, что это душа Бераны, восхищаться или трепетать? Или… не знаю, madre. Я же христианин. Что-то должно быть! Хольгер так же себя чувствует со своими дайнами? А Виолет? А Эшива?

— Нет, не так. Им нравится. Был бы у тебя порядок с головой, тебе бы тоже понравилось, но тебя бесит любая определенность. А дайны принуждения конкретны как дважды два. Пойдем в дом, — Хасан открыл дверь, — эта тварь может ошиваться поблизости и подслушивать. Отправляйся к Беране, отдай цветок и веди сюда. Покажем ее Франсуа, он хороший врач.

* * *

Мигель сказал, что день был тяжелым. У Якима Сцибы, столяра из Западной Слободы, убили жену. Просто так убили. Забрали деньги — сколько там у нее денег могло быть? Она на рынок за свежими яйцами пошла. Забрали корзинку с этими яйцами. Зачем убили, неужели бы Сцибова жена сама не отдала и деньги, и корзинку?

Берана не понимала, в чем смысл такого убийства, но не особо задумывалась. Ее это не касалось. Было не интересно.

Якима, одуревшего, мать и теща к вечеру в таверну чуть не палками пригнали. Попросили Мигеля напоить его, чтоб встать не мог. Чтоб не мешал им все для похорон готовить. И чтоб сам с горя не умер.

Таверна по вечерам пустой не бывает, Якима все знают, про жену его все уже знали, и что трое детей на нем осталось. К ночи все пьяны были, Мигелю и делать ничего не пришлось, и им с Аной тоже. Даже по залу ходить не надо — вся толпа у стойки собралась. Так почему день тяжелый?

Мигель на этот вопрос ничего не ответил, вздохнул только, и спать Берана пошла недовольная. Разве трудно объяснить, что тяжелого в том, что все пьют из-за смерти Ольги Сцибовой? Нет, Мигель вздохнул не потому, что ему трудно объяснять, а потому, что думал, будто с Бераной что-то не так. Будто ей не жаль Ольгу или детей, которые остались без мамы. А ей Якима было не жаль. Вместо того, чтоб помочь матери и теще, он напился пьян — за что его жалеть? И жену он легко найдет другую — не старый еще, зарабатывает хорошо, что ему помешает снова жениться? А дети, трое девчонок, не его забота, он их на бабушек оставит. И о чем тут горевать?

Жалеть Ольгу было поздно, ее больше нет, и дело с концом. Но Сцибовых девчонок Берана жалела. Пока они не привыкнут к тому, что вместо мамы теперь две бабушки, они будут сильно скучать. И ей не нравилось то, что Мигель думал, будто она совсем ничего не чувствует. Не так, чтоб сильно не нравилось — какая разница, что думает Мигель, или Ана, или кто-нибудь еще? — просто немного мешало. Когда люди, с которыми живешь вместе, все время ошибаются насчет тебя, это не может не мешать.

Берана подумала об этом перед сном. Недолго. Засыпала она сейчас сразу, не то, что раньше, когда мысли крутились в голове, толкались, лезли куда-то, отпихивая друг друга. И сны ей больше не снились. Ничего не мешало выспаться как следует.

Но не этой ночью. Сегодня ей вдруг, ни с того ни с сего, приснился Заноза. Приснилось, что он влез к ней в окно.

Заноза? В окно девичьей спальни? Это точно был сон!

Поэтому, когда он окликнул ее по имени, Берана решила не просыпаться. Нельзя просыпаться во сне, можешь куда-нибудь провалиться и уже оттуда не выйти. Хотя, если снится, что к тебе в окно влез вампир, то наоборот надо проснуться и как можно скорее позвать на помощь. Но Заноза — не тот вампир, который может влезть в окно наяву. Значит, просыпаться нельзя…

Но очень хотелось.

Что там она чувствовала к Занозе, когда у нее было помрачение, глупая влюбленность, Берана не помнила. Зато ее тело помнило «поцелуи». Вкус его крови. И то странное, сладкое, темное, нежное... чувство? Если это и можно было назвать чувством, то Берана погружалась в него, как в воду, оно заполняло снаружи и изнутри, и ничего не оставалось. Ничего, кроме наслаждения.

Нет. Было что-то… когда Заноза «целовал» ее, отдавал свою кровь, казалось, он ее любит. Но сейчас Берана не могла вспомнить, как это. Осталась лишь память тела. И понимание, что кровь по-прежнему нужна. Чтобы быть сильной и быстрой, не болеть, не уставать, уметь защитить себя.

Проснуться или нет? Проснуться и оказаться бодрствующей в глубинах сна, из которых нет выхода? Но тут Заноза, и если не проснуться, он просто уйдет.

Как поступить?

Берана хотела открыть глаза, но, оказывается, они и не были закрыты. С закрытыми глазами она Занозу не увидела бы. Даже во сне. Что ж такое, почему он всегда все запутывает? Вот и сеньор Мартин говорит, что Заноза очень сложный! Здесь он сейчас или не здесь? Спит она или нет?

— Вот, возьми это, — Заноза протянул ей что-то, в темноте почти неразличимое. Цветок, что ли? Роза. Стеклянная роза. — Это твое.

Ну, раз ее… раз он так говорит… Берана ему никогда отказать не могла, с самого начала, с той ночи, как он ее зачаровал. Сейчас она и пытаться не стала. Взялась пальцами за тонкий, утыканный шипами стебель, и роза исчезла.

Дурацкий сон! Берана закрыла глаза. Было очень досадно, что Заноза всего лишь приснился. Нет, от него, конечно, не дождешься… ничего путного. Но уж в окно-то залезть мог бы и по-настоящему!

Берана на него злилась. Ужасно злилась. Она уже и не помнила, когда в последний раз так сильно… вернее, в последний раз она так сильно именно на Занозу и злилась. И в предпоследний. И вообще всегда. Как он умудряется бесить, даже ничего специально для этого не делая? Да вот так. Потому что специально ничего не делает. Нарочно. Чтобы побесить. Зачем приснился, спрашивается? Вот зачем? Чтоб разозлить еще сильнее?

И не скажешь ему ничего. Что говорить-то? «Не смей мне сниться»? «Не лазай во сне ко мне в окна»? Берана представила, как Заноза в ответ на нее посмотрит, и решила, что лучше уж сразу ему врезать. Без объяснений. Вот прямо вечером, как увидит его в таверне, так и врежет. Сковородкой. Это даже вампира должно пронять.

А с утра она нашла на подоконнике пышный бордовый пион и письмо, где нечитаемым почерком, но очень живо, была описана битва с ужасно злым и опасным волком, из распоротого брюха которого выпрыгнули живые и здоровые пожилая леди, юная леди, четверо дровосеков и один пион.

Мысли про сковородку еще брезжили где-то по краю. Но цветок был красивым — Заноза некрасивых не дарил. А чтобы разобрать его почерк, нужно было так сосредоточиться, что для других мыслей просто места не оставалось. К тому же, раз он принес пион, значит, все-таки был здесь, а не просто приснился. Заноза был настоящий. Будил ее, между прочим. А она не проснулась.

Мог бы и получше стараться. Дурак. И цветы мог бы носить почаще. То, что она его больше не любит, не значит, что ей не нужно дарить цветов. Сеньора Лэа его тоже не любит, а без букетов не остается.

* * *

Заноза вернулся на мельницу без Бераны, но с цветком. Не с розой — с пионом. Живым. В ответ на вопросительный взгляд, растерянно пожал плечами:

— С ней все нормально. Не понимаю, как это сработало и где было противоядие, но с ней все нормально. Я решил, что еще пион ей подсуну, пока спит, а то завтра она меня убьет нафиг.

— За что?

— Да я без понятия. Но когда я уходил, она была злющая.

Он уселся за письменный стол и зачиркал стилом по плоскому как лист бумаги планшету. От руки пишет. Горе тому, кому придется это читать.

— Что там было? — быстрый, внимательный взгляд, и снова стило бежит по планшету, — когда ты Шиаюн спугнул. Ты будто призрака увидел.

Хасан подумал, отвечать или нет. Шиаюн была врагом. Об уловках врага лучше не умалчивать.

— Так и было. Показалось, что это Хансияр.

— Твоя жена?

— Да. Прямиком из восемнадцатого года.

— То есть, Шиаюн была не в сплошной маске, а… — Заноза провел пальцем под глазами, — типа, в чадре?

— Это яшмак, — сказал Хасан. — Нет, она вообще была без маски.

Заноза присвистнул и положил стило.

— Ты видел ее без маски? И она не смогла тебя зачаровать? Фигассе! — он просверлил Хасана взглядом и достал сигареты. — Когда она попробовала при мне снять маску, я ее застрелил раньше, чем разглядел. Там чары такой мощности, что мозг выносит. Я стрелять начал, даже еще не зная, почему. Потом только понял.

— Я ее хотел зарубить. Дело вкуса.

— Да, но…

— Ты считаешь себя единственным, кого не берут дайны убеждения?

— Да… То есть, нет. То есть… madre, — Заноза щелкнул зажигалкой, — меня они берут, поэтому я и стреляю. Я их чувствую. Но, вообще-то, они должны срабатывать незаметно. Весь смысл в незаметности. И ты их не замечал. Раньше.

— Раньше, это когда?

— Тогда, — Заноза неопределенно махнул рукой, — когда я тебя зачаровал. В девяносто четвертом.

— Четырнадцать лет назад. И все это время ты мозолишь мне глаза во всем блеске своих дайнов. У меня иммунитет. Моей кровью прививки против чар делать можно.

— Да нет… — прозвучало с сомнением. Но, выдохнув дым и обдумав аргументы, Заноза заговорил уже уверенно: — не бывает иммунитета. Наоборот, эффект усиливается от повторения. К тому же, я тебя никогда больше не зачаровывал.

— А кого-нибудь кроме меня ты зачаровывал по добровольному согласию?

— Нет, конечно! Ты один такой… — снова неопределенный жест, — уникальный.

— Уникальный, значит?

— Я же в хорошем смысле! — взгляд Занозы стал по-детски невинным, что, в сочетании с подведенными глазами и сигаретой создавало убийственный эффект, — кто еще разрешил бы зачаровать себя совершенно незнакомому придурку?

— Это не похоже на хороший смысл, но ты сам все сказал. Твои дайны убеждения на меня, возможно, и подействуют. Но больше ничьи. Согласившись на зачарование, я получил максимальную дозу. Больше не воспринимаю, идет отторжение. Меньше — не действует.

— Еще опаснее, чем все думают, — пробормотал Заноза. Сунул сигарету в пепельницу и вернулся к письму. — Если об этом узнают, нас начнут ловить по всем континентам. И не только вампиры, еще и фейри, и демоны. Будто нам мало Паломы, древней крови и того, что мы можем не спать днем.

— Я не могу.

— Можешь. Просто ленишься. Но, кстати, — он ткнул стилом в планшет, и из притулившегося среди книг и бумаг принтера выскользнул красиво исписанный лист бумаги, — я сейчас снова в таверну, и если у Мигеля еще осталась кровь, то мы можем пойти домой. Франсуа там, наверное, с ума сходит, а звонить ему и отчитываться, что все в порядке, и мы почти целы, это даже для меня перебор.

— Если б ты еще перестал обращаться к нему «мистер Энбренне».

— Я работаю над этим. Работаю. Главное, что он пока не перестал называть меня «господин». Как перестанет — пристрелю, и решу все проблемы.

— И если б ты перестал считать, что пристрелить кого-то — решение всех проблем.

— О, конечно! — это было сказано с высокопробным британским акцентом и с великолепным британским сарказмом, — простите, мистер Намик-Карасар, я все время забываю, что решение всех проблем не двенадцать пуль, а один сабельный удар.

В портал Хасан отправил его подзатыльником. И почувствовал себя так, как будто совершил первый за эту ночь по-настоящему правильный поступок.

Глава 18

Ты принял бой, ты надел эти латы.

Ставка большая, большая расплата.

Дмитрий Лысенко

К исходу месяца Август Хольгер понял, что про него просто забыли.

Он должен был понять, что может не ждать мести, и порадоваться вновь обретенной безопасности. Но формулировка почему-то складывалась другая. Про него забыли. До него нет дела. Его не сочли достойным внимания.

Виолет погибла, но убили ее не сразу. Он перестал чувствовать ее через пару часов после того, как покинул «Крестовник». А значит, перед смертью она рассказала обо всем: о его убежищах, дайнах, привычках, любимых местах, городах, друзьях, помощниках и Слугах. Но никто, ни один из трех напавших на особняк вампиров, не воспользовался этим знанием. Никто не заинтересовался. Его бездарные най достались бешеному немцу Сплиттеру, его женщину сожрала мертвая цыганская колдунья, его картины вернулись в Европу. А о нем просто забыли.

Это злило. Абсурдно, бессмысленно и опасно злило. Не настолько, чтобы сделать какую-нибудь глупость, но достаточно, чтобы постоянно чувствовать досаду. Он так привык считать трех могущественных вампиров своими личными врагами, что их безразличие стало ударом по самолюбию. Эти трое были очень сильны, очень влиятельны, и Хольгер, по их милости лишившийся и влияния, и силы, не осознавал потери, пока чувствовал свою причастность к ним. И вот, оказалось, что никакой причастности нет. А влияние и сила утрачены. Новой личности нужна была новая жизнь, с нуля, с самого начала, но досада и злость на себя и на тех троих, мешали действовать.

Не хотелось даже писать.

Он мог бы снова создать себе имя, он именно это и собирался сделать, но если раньше злость и презрение ко всему миру были хорошим творческим подспорьем, то теперь презирать не получалось, а от злости опускались руки.

Не нужно было отказываться от дайнов принуждения. Нельзя было возвращаться к дайнам убеждения. Возвращение разрушило что-то важное, под ногами больше не было опоры. Он писал, но образам недоставало силы. Нет, не силы впечатления, которое они могли бы произвести на зрителя, а силы собственной, личной. Как будто вернулись времена сразу после афата, когда мир неожиданно оказался гораздо больше и сложней, чем думалось. А он, тогда еще носивший имя Клаес, Клаес Эйлерборх, наоборот стал маленьким, крошечным, почти исчез.

Он исчез бы, если б не чудесное преображение мира. Оно заполняло целиком, светом прорывалось сквозь столь же чудесно преображенное тело, в вечной ночи не было темно — обретенное бессмертие заменило солнце. Чудо нельзя было удержать в себе, им хотелось делиться, а даже если бы не хотелось — все равно пришлось бы, потому что иначе даже бессмертная плоть не вынесла и сгорела в этом сиянии. Свет преображения должен был стать зримым.

Потом про те его работы, в нынешние времена почти забытые, говорили, что в них слились голландский реализм и мистицизм Испании. Его называли реформатором, первопроходцем, создателем новой манеры живописи. Так и было. Но тогда он просто рисовал настоящий мир, реальный мир, полный чудес и ужасов. Мир, какой люди не могли бы увидеть, если бы он не помог.

Сейчас… мир остался прежним. Изменился только он сам. Нет, Август Хольгер просто не мог чувствовать себя маленьким, ничтожным, исчезнувшим, и он не чувствовал. Он вообще себя не чувствовал. Не мог найти.

Можно было забыть об осторожности — раз уж никто не собирался ему мстить, и никто не собирался его искать — вернуться к дайнам принуждения, снова стать собой. Новой личностью с новым именем и новой историей, но собой. Привычным. Жестоким и гениальным.

Не хотелось.

Потерять это чувство… старое, забытое с появлением в его посмертии Виолет, и сейчас неуверенно возвращающееся. Август перестал видеть себя в мире, но он снова видел мир. Если бы удалось вернуть еще и себя, он смог бы писать. Не так, как столетия назад. Не так, как в последние десятилетия. Не так. Иначе! Он сделал бы что-то новое. Опять. Реформатор, первопроходец, создатель… Творец. Он снова стал бы творцом.

Только осознать себя. Почувствовать свою значимость. Не через власть, жестокость и смерть.

А как? Как же тогда? Казалось, он разучился осознавать себя по-другому.

И когда разошлись первые слухи о том, что Старк открывает собственную галерею, открывает выставкой картин забытого гения, голландца Цезаря Ван Лудо, Август понял, что все — с самого начала, с того момента, как он принял приглашение выставиться в Алаатире — было спланировано. Задумано кем-то или чем-то высшим, той силой, которой удается все, но которая идет к цели непростыми путями. Он должен был стать злым гением, чтобы, потеряв все и преобразившись, вернуться к себе-прежнему, но по спирали, а не по кругу. Он должен был выйти на новый виток. И он выйдет. Галерея Старк — вот ступень, с которой он взлетит в новое небо.

* * *

— Мартин! — Виолет, наряженная в золотистое, короткое платье, всплескивала руками, беспорядочно металась возле барной стойки, перестук каблуков был быстрым, как щелканье кастаньет, — о, мистер Сплиттер, здравствуйте, давно вас не видела… Мартин, вы не представляете… Мигель, еще три пожалуйста!

Мигель невозмутимо разлил по трем стаканам виски. Виолет, наверное, металась с самого заката, и бармен успел привыкнуть к мельтешению рыжего и золотого.

— Я продала картину! — вампирша схватила стакан, — я продала картину! Давайте выпьем за это! И мне сделали заказ на серию. Давайте выпьем за это тоже!

— А это что, повод? — скучно поинтересовался Мартин.

Заноза зашипел на него и широко улыбнулся Виолет:

— Поздравляю, мисс дю Порслейн! И кто же заказчик? Это не секрет?

Злой коп, добрый коп. То есть, злой демон, добрый упырь. Виолет видела его не так уж давно, десять дней назад. Заноза и не думал, что она заметит его отсутствие, пока он оплачивает ее счета и передает через Мигеля модные журналы с Земли. Но, конечно, по сравнению с прежним графиком, когда они встречались и разговаривали каждую ночь, перерыв получился заметный.

Он получил от Виолет всю необходимую информацию о Хольгере, так что встречи стали не нужны. Так же, как не нужны стали сведения об убежищах Хольгера, Слугах, друзьях, партнерах и агентах — все то, что Виолет должна была рассказать сегодня или завтра, с исчезновением оставленной Эшивой метки. Интересно, расскажет? Вспомнит, вообще? Или Мартин настолько занимает все ее мысли, что об обстоятельствах своего появления на острове, Виолет уже и не думает?

Она однозначно предпочитала злого демона доброму упырю.

Забавно, что и Мартину нравилось быть злым. Нельзя сказать, чтоб они были созданы друг для друга, Виолет вообще ни для кого не создана, она то ли слишком сложная, то ли слишком простая… но в том, что касается удовольствия от боли и удовольствия от причинения боли, они друг друга нашли.

Только, даже понимая это, Заноза все равно не мог не шипеть, когда Мартин становился злым демоном. Нельзя так с дамами. Пусть им и нравится, все равно нельзя.

— Заказчики — Матучески из «Оленьей поляны», — Виолет взглянула с благодарностью. — Это особняк рядом с парком. Да вы, наверняка, знаете. С одного из холмов на «Оленью поляну» открывается прекрасный вид, и они разрешили мне его зарисовать. А сегодня пригласили в гости… — она взмахнула рукой с бокалом, — оказалось, им понравился пейзаж, теперь они хотят, чтобы я запечатлела их дом с разных ракурсов. И зимний сад. И усыпальницу. Не меньше восьми видов. А если я увижу в «Оленьей поляне» что-то еще, достойное внимания, будут рады, если я нарисую и это.

— Вкус у них есть.

— Об этом можно было догадаться, просто увидев их дом, — подтвердила Виолет с энтузиазмом. — Госпожа Матучески сама училась рисовать. Но не ушла дальше школьного уровня. Знаете, эти милые акварельки и портреты домашних, где ничего нет, кроме сходства.

Примерно то же самое Заноза мог бы сказать о картинах Виолет. О большинстве ее картин. Ничего нет, кроме сходства. Мисс де Порслейн рисовала, не покладая рук, в том числе и милые акварели, и портреты. Но если в портретах, во всех без исключения, не находилось ничего интересного, то пейзажи ей порой удавались. Прозрачностью вечернего света, дрожащими силуэтами, неожиданными вспышками красок в сумеречном воздухе Виолет умела передать такое же прозрачное, дрожащее и яркое одиночество. Оно даже грустным не было, оно было просто осознанным. Принятым, как данность.

Эти пейзажи, редкие, но несомненно талантливые, были как срез ее… души? Мартин говорил, что душа в Виолет спала, не просыпаясь. Ну, значит, как срез ее личности. Сила, которой никогда не найдется применения. Неспособность постоять за себя. Смирение, как следствие лени и страха, а не терпения и мудрости. Даже странно, что в сочетании эти качества становятся красивыми. Не должны ведь.

Впрочем, разве красота обязательно в том, чтобы драться и не знать страха?

Иногда стоит быть добрым, хотя бы из вежливости. Даже такие странные дамы, как мисс дю Порслейн, хотят, чтобы важные для них события были интересны еще хоть кому-нибудь. Стоит объяснять это Мартину? Или он спросит, почему ему должно быть дело до того, чего хочет мисс дю Порслейн?

На такие вопросы у Занозы ответов не было. А вежливость для Мартина не аргумент, потому что… ну, в общем, по той же причине. Он спросит, почему должен быть вежливым, и задача вернется к исходному пункту.

В последние дни, впрочем, Мартин мало о чем спрашивал. Если только не по делу. Он будто отошел на пару шагов и сохранял дистанцию. Понятно, почему он это сделал, но непонятно, почему вообразил, что Заноза позволит ему держаться на расстоянии.

Мартина нужно было вернуть. Нормального Мартина. А для этого нужно было вернуть что-то самому Мартину. Заноза не знал, как это что-то называется, но представлял, каким оно должно быть. Там было слово «доверие». И еще разное, пестрое, с виду запутанное. Пока не начнешь разбираться и смотреть, как что работает. Тогда путаница превращалась в схему, и «доверие» по-прежнему было ее основой. Если просто думать, без эмоций, отключив базовые знания о людях и причинах их поведения, то кажется странным, что это Мартин перестал доверять ему. Должно бы быть наоборот. Но люди состоят из странностей, и демоны тоже, и вампиры. Когда помнишь об этом, ничего странного в их поведении не остается. И в собственном — тоже.

Да. Парадокс. Снова.

Что бы ни думал Хасан по этому поводу… нет, не по поводу парадоксов, хотя он не очень их любит, и ворчит, когда с ними сталкивается. Так вот, что бы ни думал Хасан о странностях, но пока они есть, их нет. Вот когда их нет — это действительно проблема.

— Значит, теперь ты собрался в Порт? И зачем же?

— Составить общее представление. И за информацией. Мне нужно знать, кто очарован Шиаюн, кто на нее работает, что такое Голем, кто им управляет, какое отношение к нему имеют Медвежатник и Койот, как они связаны с Шиаюн.

— Обычно, когда тебе нужна информация, ты покупаешь информаторов.

Что действительно было «обычно», так это правота Турка. Во всем, даже в том, что не сказано вслух. Суток не прошло после убийства магов. Еще даже раны не затянулись, несмотря на живую кровь, несмотря на то, что всю ночь посвятили охоте. Не так что-то было у магов с оружием. И у телохранителей. И неудивительно, они же маги.

В общем, лезть в Порт сразу после рейда в Блошиный Тупик — это точно был бы перебор. Заноза сразу туда лезть и не собирался. Но Хасан не об этом говорил. Не про несвоевременность, вылазки, а про ее ненужность.

— Ну… — Заноза придумывал причины на ходу, — если оказалось, что на тебя не действуют чары Шиаюн, может быть, мои чары подействуют на ее людей.

— Так тебе нужна информация или контроль над бандами Порта?

— И то, и другое.

— Что за странная жажда власти?

— Нормальная. Я же англичанин.

— Неубедительно.

И это вместо того, чтобы воспользоваться представившейся возможностью пронести по кочкам Англию и англичан. Плохо дело.

— Мартин мне нужен. Ну, и информация, и Порт, и отобрать у Шиаюн все, что у нее есть. И Мартин.

— Хочешь убедиться, что он снова сделает, как скажет жена?

— Хасан… — Заноза чуть не зашипел от злости, — я его хочу убедить в том, что обычно он делает не так.

Потому что это правда. Мартин сам об этом не знает, но это правда. И нужно, чтобы он узнал. А для этого надо с чего-то начать. Порт — подходящее место. В Блошином Тупике время для другой работы, аккуратной, дистанционной, а в Порту пока можно многое. И случиться там может многое. Нет, не в этот раз. Но ведь и на то, чтоб вернуть Мартина потребуется время.

— Зря, — сказал Хасан. — Нянчиться нужно с детьми, а не со взрослыми мужчинами.

— Это что сейчас было?

— Тезис, — Турок взглянул с легким удивлением. — Правило. Часть жизненной позиции, если тебе угодно.

— Мне угодно определиться с собственным статусом.

— А, понятно, — улыбался Хасан редко, и Заноза ценил эти моменты. — Я с тобой не нянчусь.

Берана сновала по залу, собирала со столов грязную посуду, разносила заказы, напевала про Жозефину и швейную машину, и пританцовывала, балансируя с заставленным тарелками подносом. Берана как Берана. Нормальная. То есть, не-нормальная. Взбалмошная и непредсказуемая, какой и должна быть.

Она ничего не помнила. Или нет, не так. Она ничего не забыла, но даже не знала, что десять дней была другой, не похожей на себя. Для нее ничего не изменилось. И хорошо. Это означало, что обойдется без лишних вопросов. Заноза умел объяснить что угодно кому угодно, умел делать сложные вещи простыми, но не тогда, когда речь шла о Беране. То есть, не тогда, когда она спрашивала о нем… о них двоих.

Это для Бераны их было двое, а для него-то — нет.

Мартин на нее не смотрел. По крайней мере, пока она не подтанцевала к их столу-под-лестницей, и не уселась на свободный стул.

— Заноза, а Заноза, — Берана наклонилась поближе, воображая, будто шепчет на ухо, хоть шепот и был таким громким, что расслышал, наверное, даже Мигель из-за стойки, — а что это у тебя на мельнице такое делается? Все только и говорят, что ты там еще что-то большое собираешь.

— На кого работаешь? — поинтересовался Заноза. — Для кого шпионишь?

— Да больно надо! Из вежливости спросила.

Во взгляде Мартина появилось любопытство, он перестал уязвлять мисс дю Порслейн ядовитыми замечаниями, и хмыкнул:

— А что там у тебя на мельнице? Бомбу собираешь?

— На бомбу взрывчатки не напасешься.

Заноза бы, может, и собрал ее, просто ради эксперимента. Но алхимики держали составы своих смесей в секрете, промышленным шпионажем занимались только в узком кругу, а зачаровывать их — почти магов — ради того, чтоб выяснить, что именно на Тарвуде можно взорвать с наибольшим эффектом, Заноза был пока не готов. Не после боя в «Кабане». Не так скоро.

Их столик стоял в стороне от остальных. Не в акустической яме — та была в центре зала — но на достаточном отдалении, чтобы не опасаться случайных ушей. От подслушивания это, правда, не защищало. А различить, интересуются им потому, что он всегда вызывает интерес, или потому, что шпионят по поручению Шиаюн, Заноза не смог бы. Для этого надо быть телепатом, а не эмпатом. Впрочем, происходящее на мельнице — не секрет.

— Лесопилка там будет. Колесо есть, надо пользоваться.

Колесо — для отвода глаз. Не слишком любопытных. Для тех, кто заинтересуется всерьез, не станет секретом, что лесопилка будет работать от обычного тарвудского генератора. Придет время, когда нужда в генераторе отпадет, но на первых порах предстоит много работы. Очень много. И это тоже надо бы обсудить с Мартином. И тоже не здесь. Ну, или дождаться, пока народу станет поменьше.

— А почему всегда виски? — спросила Виолет.

Заноза и Мартин взглянули на нее одновременно. И, кажется, с одинаковым недоумением.

— Сеньора дю Порслейн, а вы когда-нибудь пробовали говорить о том же, о чем все остальные? — поинтересовалась Берана. — А то вы всегда так не в тему, будто вы тоже я, только рыжая и худая.

— Но мне не интересны ни лесопилка, ни мельница, — Виолет покачала бокал с виски, — и я не худая. Так почему не коньяк, например? Разве он не вкуснее?

— Не люблю коньяк, — сказал Мартин.

— Ты и виски не любил, — напомнил Заноза.

— Я его не пробовал. А коньяк не люблю.

— Виски можно пить холодным, можно даже добавлять в него лед. А коньяк… мисс дю Порслейн, вы считаете, он вкуснее?

— Не знаю, — Виолет пожала плечами, — он изысканней. Пить коньяк — это по-европейски. Пить виски, даже дорогой, — она чуть сморщила нос, — это по-американски. Или по-английски. Есть в этом что-то… протестантское.

— Разумеется. Но если дело только в изысканности, то забудьте о коньяке. Мартин, может быть, однажды распробует, в чем его прелесть, а вы вряд ли.

— Что правда? — Мартин хмыкнул.

— Ты живой.

— И что?

— И коньяк — живой. Он для живых. — Заноза взял стакан с виски, обхватил ладонью, — тонкое стекло, горячая кровь, теплые руки. Нужно разбудить его, нужно, чтобы он начал дышать, и пить его можно только когда он оживает, когда меняется запах. Так что пейте виски, мисс дю Порслейн. Или водку. Или найдите кого-нибудь живого, кто будет греть для вас бокал. Но не изводите кровь лозы просто ради изысканности.

За столом воцарилось молчание. Мартин понюхал свой виски, посмотрел на стакан Занозы. Берана этот стакан отобрала, сунула в него нос и сморщилась.

— Вкуснее всего шоколад, — заявила она категорично. — Можно добавить в него ликер. Можно корицу и перец. Можно не добавлять. Все равно он всего вкуснее. Но ты не такой мертвый, как я думала. Если хочешь, я могу греть для тебя коньяк. А сеньор Мартин — для мисс дю Порслейн. И все будут довольны.

— Дайте сигарету, Мартин! — Виолет протянула руку. Довольной она не выглядела.

Прежде, чем упрекать Мартина за то, что он жесток с этой несчастной вампиршей, следует самому научиться не говорить ей гадостей.

Не говорить ей правды.

Scheiße, вот так и начнешь понимать Мартина, который говорит, что вежливость — то же самое, что вранье. Он ошибается. Не сказать правду, не значит соврать. Соврать — это сказать неправду. А сейчас, вообще, можно было бы промолчать.

— Мисс дю Порслейн, вы ведь уже осмотрели «Оленью поляну»? — поинтересовался он под насмешливым взглядом Мартина. — Нашли что-нибудь, что захотелось нарисовать помимо заказа Матучески?

И выдохнул, скрывая улыбку, когда глаза Виолет оживленно сверкнули:

— О, мистер Сплиттер, вы бы только знали! Этот дом прекрасен снаружи и изнутри. Там есть такая галерея… и очаровательный эркер с видом на озеро. А охотничий зал открывает анфиладу, которая в сумерках кажется прозрачной, будто сделана из хрусталя. Лишь несколько минут, но мне хватит этого времени, чтобы поймать свет. У вампиров, — она весело прищурилась сквозь сигаретный дым, — есть свои преимущества, правда? Хотя, знаете, Мартин, — Виолет бросила взгляд на заскучавшего демона, — если вы решите согреть для меня бокал с коньяком, я не буду возражать.

* * *

— Лесопилка? — спросил Мартин, когда, распрощавшись с Виолет, они вышли из таверны, — ты серьезно?

— Серьезней, чем ты думаешь, — Заноза поднял голову, нюхая воздух. Недовольно фыркнул: — полно народу вокруг. Что им не спится в три часа ночи?

— Это стражники. Патрули усилили из-за убийства.

— На мельницу или в «СиД»?

— К тебе, или ко мне? — Мартин ухмыльнулся.

Заноза оскалился, сверкнули неприятно острые клыки. Он так улыбался, когда считал, что вокруг все свои и никто его не испугается. Даже Лэа приучил считать демонстрацию клыков улыбкой, причем, дружелюбной, и Лэа, в штыки встречающая все нечеловеческое, умилялась, когда видела этот оскал.

Хорошо быть обаятельным. Тогда тебя не просто прощают, а считают все, что ты делаешь хорошим или хотя бы милым.

— На мельницу, — решил Мартин. — Надеюсь, лесопилка строится не круглосуточно?

— Не-не, только днем. Уже почти закончили. Не сегодня-завтра можно начинать работать, и на первых порах я даже людей нанимать не буду… — вспыхнуло кольцо портала, а когда погасло, городские огни сменились темнотой и плеском воды о каменную кладку плотины, — потому что работы предстоит до черта, — закончил Заноза нелогично. — И я надеюсь, тебе интересно, какой именно работы, потому что я все равно расскажу. Мне опять нужна твоя помощь.

Опять нужна помощь? Настроение стремительно начало портиться. Поводов для этого не было никаких, только неясные сомнения, безосновательные и бессмысленные, и Мартин заставил себя вернуться к делам насущным.

— Не будешь нанимать людей потому, что предстоит много работы?

В нелогичность Занозы он не верил. У упыря для всего находились объяснения, порой даже понятные.

Заноза уселся на широкие перила, достал сигареты. Высыпал в воду пригоршню хлебных крошек, которые выцыганил у Мигеля еще в начале вечера.

— Водяному нравится, когда рыба сытая. А мне, — он протянул Мартину открытую пачку, — нравится, что в омуте водяной. Он — естественный постановщик помех… или сверхъестественный? Короче, всякая дрянь из Блошиного Тупика не может подслушать и подсмотреть, что у меня тут происходит. О лесопилке и так все уже знают, но также все знают о том, что я жадный и умею зарабатывать деньги. Этим ее и объясняют.

Мартин поднес зажигалку к его сигарете, и Заноза закрыл глаза, прикуривая. Интересно, он, вообще-то, понимает, сколько доверия в этой его манере зажмуриваться? Доверия и беззащитности.

Нелепый вопрос, когда речь идет о вампире, больше ста лет очаровывающем людей и нелюдей. О том, как он выглядит, о каждом своем жесте, о каждом взгляде он знает всё.

— Я собираюсь переселить часть людей из Блошиного Тупика, — сообщил Заноза, выдохнув дым. — И убить остальных.

Доверие и беззащитность? Мартин чуть сигаретный фильтр не прокусил.

— И как ты планируешь… я даже не знаю, о чем вначале спрашивать. Как ты планируешь их переселить? Как ты собираешься их убивать? Как ты вернул душу Беране, кстати?

— Расскажу, если не будешь ржать, — беззащитный и доверчивый упырь прищурился, всем своим видом демонстрируя готовность дать в глаз любому, кто хотя бы улыбнется. — Ее душа стала тем мечом, который Берана хотела мне подарить. Я рассказывал. Шиаюн принесла этот меч, Хасан ее спугнул, меч превратился в цветочек, цветочек я отдал Беране. И всё. Но что-то там и правда… — он покрутил пальцами, — пока цветок был у меня, Берана тоже была у меня. Она была моей. Даже не знаю, как сформулировать понятнее.

— Я понимаю, — Мартин кивнул, — я знаю, как это.

— Покупал у кого-то души?

— Получал вместе с телами.

— А. Самоубийцы, вроде этого парня? — Заноза обвел его взглядом. — Тебе идет.

— К сожалению, не всегда есть из чего выбрать.

«Этот парень», Мартин Соколов, походил на него настоящего. Двухтысячелетней давности демона-полукровку, рожденного человеческой женщиной. То, первое, тело прослужило недолго, меньше двадцати лет, но оно было своим, принадлежало только ему, никакая другая личность не владела тем разумом, тем сердцем, той кровью.

Потом было много других тел, не всегда человеческих. Они были прочнее, эффективнее, надежнее. Некоторые мало отличались от его когтистого, клыкастого и чешуйчатого кафарха. Мартин менял их без сожалений, как меняют одежду, пока не попалось вот это, нынешнее. В первый раз после потери настоящего тела он нашел такое же. Знал, что не пожалеет и его, когда придет время, но… был рад, что время еще не пришло.

— Значит, насчет магов Лэа была права: ты нашел способ разобраться с ними без драки? Или… ты сказал, Хасан спугнул Шиаюн?

— Напугал. И не убил только потому, что опасался навредить Беране. Мы думали, Шиаюн ее чем-то накачала, какой-то дурью, и может понадобиться противоядие.

Еще в мае Мартин считал, что Заноза переоценивает своего Турка. Уверенность в том, что тот сумеет добраться даже до Тарвуда, пройдет сквозь Хаос, найдет, спасет, заберет домой, иногда смешила, иногда раздражала. Да чего там, еще в мае Мартин считал, что Заноза в Хасана влюблен.

Сейчас он уже не знал, какая доля шутки была в его же словах о том, что Хасан, наверное, бог. Раздражения, впрочем, меньше не стало. Этому турку, кем бы он ни был, вампиром, человеком или богом, не следовало приходить на Тарвуд.

Он бы и не пришел, если б Занозе не понадобилась помощь.

— Лэа почти права. Без драки не обошлось, но эти четверо сцепились друг с другом и с моим плащом, и дали нам возможность убить их. Ты говорил, что они не сразу воспримут мертвеца как цель, мы это учли и использовали с максимальной отдачей. И, кстати, о плаще, — затянутая в тонкую перчатку рука погладила черную, вытертую кожу, — если б не твои чары, он бы очень недолго их отвлекал, и нам пришлось бы куда хуже. Хотелось бы знать, насколько еще его хватит.

— Ты к нему так привязан, — Мартин надеялся, что говорит все-таки о плаще, а не о том, кто его подарил, — что может хватить навсегда. Не знаю точно, как это работает, и чары не мои, я, знаешь ли, принц, а не портной, но чем дороже вещь, тем дольше она прослужит.

— Ваше высо-очество, — протянул Заноза, улыбаясь. — Простите, ваше высочество.

— Утоплю.

— Нельзя. Ты отдал сигареты мисс дю Порслейн, и если мои промокнут, мы останемся без курева. А ночь впереди долгая. Так вот, чтобы расселить людей из Блошиного Тупика, нужно построить дома. В Боголюбовке, в Шахтах, в Перекрестке, и в Северном. Чем дальше друг от друга окажутся эти семьи, тем будет лучше и для них, и для нас. Для строительства домов нужно дерево. Для обработки дерева нужна лесопилка. Знаешь, за что ты и правда можешь меня утопить? — Заноза снова достал из кармана свой «Житан», отдал Мартину, — за то, что я объясняю элементарные вещи. Пистолеты не отдам, топи вместе с ними, будем надеяться, что они это переживут. Так вот, Мартин, я сказал, что не собираюсь пока нанимать людей, потому что работать нужно быстро. Это значит, что на первых порах работать на лесопилке я буду сам. На дайнах. И мне понадобится очень много крови.

— Ты можешь быть очень быстрым, — Мартин не стал забирать всю пачку, вытащил две сигареты и одну протянул Занозе, — но ты не сможешь заставить механизмы работать быстрее.

— Смогу. Я умею. Автомобили, компьютеры, пистолеты… — Заноза бросил взгляд на медленно вращающееся мельничное колесо, — я не думал, что дайны действуют в таком масштабе, но оказалось, что и мельница — тоже. Вся. Только крови надо… нецензурное количество. Я не чувствую, когда ее остается критично мало. У Хасана она материальной становится, а я просто вдруг зверею, или, того хуже, перестаю двигаться. Неожиданно. И это всегда не вовремя.

— Тебе нужна помощь с добычей крови? Мне попросить Мигеля, чтобы он увеличил закупки? Или поискать поставщиков самому?

— Нет. Мне нужна помощь с леди Калиммой. Я должен встретиться с ней и с мистером Гевальдом, но так, чтобы об этом никто больше не знал. Поэтому я не могу попросить официальной аудиенции.

— Думаешь, в Замке есть шпионы Шиаюн?

— Блошиного Тупика. Глушилки там, наверняка, покруче водяного… — Заноза обернулся к омуту за спиной, громко уточнил: — только не подумайте, мистер, что я в вас сомневаюсь. От Шиаюн они, пожалуй, защищают. А от людей — нет. Не могу сказать, что Замок кишит резидентами из Тупика, но сходу назову пару имен.

— Назови.

— В свое время, Мартин, в свое время. Устроишь мне встречу?

— Без проблем.

— Тебе лучше бы тоже там быть. Все к тому, — Заноза заговорил медленнее, — что вы трое особенные: ты, мистер Гевальд и леди Калимма. Ты-то об этом знаешь, а я знаю далеко не все. Нет данных, нечем оперировать, не на что опираться в расчетах. Вы понадобитесь мне, чтобы я мог точно сказать, что должен делать, и что должны сделать вы.

— Заноза, а Заноза? — Мартин довольно точно скопировал интонации Бераны. — А ты не охренел? Ну, я-то, может, и сделаю то, что ты скажешь. Но Гевальд? И Калимма?

— И для этого ты мне тоже нужен, — упырь безмятежно улыбнулся. — На твоем фоне я буду выглядеть очень умным, серьезным и убедительным.

— Дай сигареты, — велел Мартин.

И как только Заноза отдал пачку, опрокинул его с перил в омут.

— Демоны злы и весьма коварны! — крикнул он вниз, в плеск и яростную ругань, — на моем фоне ты будешь выглядеть как ягненок.

— Убью! — прорычал Заноза.

— Смешные угрозы! — Мартин спустился по берегу вниз, протянул руку: — Вылезай, пока тебя плащ не утопил.

Одним рывком упырь затащил его в воду, окунул с головой, и, все еще рыча, путаясь в тяжелом мокром плаще, выбрался на сушу. Злющий, взъерошенный, яростно сверкающий глазами.

Мартин ржал так, что чуть не захлебнулся. Сигареты, размокшие, медленно тонули, на радость рыбам и водяному. Если только предположить, что водяной или рыбы курят. Заноза шипел и ругался. Он выглядел бы очень грозно — он, наверняка, был уверен, что выглядит грозно. И Мартин не спешил посвятить его во всю глубину демонического коварства и рассказать, что тщательно распрямленные белые волосы, промокшие насквозь, прямо сейчас превращаются в копну трогательных белых кудряшек.

Мокрую одежду развесили на перилах террасы, под порывами едва заметного ветерка. Не приходится ожидать, что свет луны высушит тяжелую джинсу, но хоть вода стечет.

Переодеться нашлось во что. Мартин даже немного удивился, когда Заноза вручил ему его собственные джинсы и футболку. Те самые, из «Нандо». Чисто выстиранные и почему-то теплые на ощупь. Не иначе, эффект какого-нибудь чудо-кондиционера, изготовленного волшебником Франсуа. Если б Заноза не сказал, Мартин свои вещи и не опознал бы — у него вся одежда была одинаковая, преимущественно, черная, да и упырий гардероб на Тарвуде не отличался разнообразием. Менялись только браслеты, кольца и серьги.

Иногда интересно было посмотреть на весь набор. Наверное, в Февральской Луне занозовским цацкам отведена отдельная комната. Большая.

Как у него мозг не взрывается, выбирать, что надеть каждую новую ночь?

На кухонном столе, разложенные на белоснежных салфетках вдовы Мазальской, ожидали смазки разобранные пистолеты. Заноза метался по кухне-гостиной в поисках сигаретной заначки. А Мартин сидел за его столом и изучал карты Боголюбовки и трех поселков. Проекты их расширения за счет новых домов.

— Калимма не одобрит.

За сигаретами можно было сходить домой или в «СиД», да хоть в Москву, но смотреть на упыря, роющегося в ящиках и на полках, было куда веселее. Заноза чуял запах, знал, что сигареты есть, но его домоправительница хранила в тех же ящиках и на тех же полках многочисленные специи и травы, чьи ароматы любого сбили бы с толку, и Заноза сейчас походил на полицейскую собаку, попавшую на склад наркоты и кайенского перца. Интересно, эти собаки, когда лают, тоже на самом деле матерятся?

— Не одобрит строительства? — упырь с грохотом захлопнул очередной ящик, — почему?

— Она вообще не любит, когда на Тарвуде что-нибудь строят. По-моему, просто перемен боится.

— Хочет сохранить остров в том виде, в каком его оставил лорд Хартвин? Нашел! — Заноза радостно продемонстрировал Мартину черную пачку «Житана», — зашибись!

— В первый раз вижу их не мятыми.

— Посмотрел бы я, как ты сам не помнешь сигареты, если будешь носить их в заднем кармане. Леди Калимма не боится перемен, она хочет точно знать, что они на пользу. Эшива сказала, что леди Калимма — аватара Луны, а Луна очень переменчива, но в своих переменах очень постоянна. А я сейчас говорю, как Эшива, — упырь недовольно скривился.

— Откуда Эшива знает Калимму?

— Откуда она вообще все знает? Мозги набекрень, вот откуда. Полезность расселения людей из Тупика и полезность строительства я докажу, — Заноза ткнул пальцем в монитор с картой Северного поселка, — тут, кроме карт еще и расчет рентабельности, и личные дела тех, кого нужно выселить, и график строительства, и много чего. Я бы, конечно, предпочел держать все это в голове, но чтобы верить тому, что я излагаю прямо из головы, надо очень хорошо меня знать.

— Или очень плохо, — пробормотал Мартин.

— Ну… да. Пожалуй. Ты бы поверил?

— Я тебя очень хорошо знаю.

— Значит, поможешь мне убедить леди Калимму.

Мартин снова, в который раз, не уловил, откуда взялось это «значит», но помочь был готов. Калимма не дура, хоть и пытается иногда походить на таковую. С переменным успехом пытается. Порой она не только не дура, но даже умница, и когда поймет серьезность ситуации — согласится с тем, что встречу с Занозой нужно сохранить в секрете. Да вот только, чтобы она осознала серьезность, ей нужно показать список выявленных упырем шпионов и коррупционеров. И настоящие сложности начнутся, если Калимма Занозе поверит. Поверит, что в замке есть люди, которые шпионят для Тупика. Она же захочет немедленно что-то сделать. Не сможет вести себя так, будто ничего не знает. Актриса из нее очень плохая, Калимма даже просто врать не умеет, не то, что притворяться сколько-нибудь долгое время.

Значит, мало убедить ее в том, что она на собственном острове, в собственном городе должна таиться от собственной прислуги, нужно еще убедить ее в том, что среди прислуги есть враги, в том, что с этими врагами ничего нельзя делать, а лучше про них вообще забыть.

— Проще всего убедить леди Калимму в том, что ей снова нужно в отпуск, — решил Заноза. — Или по делам. С дружественным визитом на соседний астероид. Куда угодно, лишь бы не оставаться на Тарвуде. Слушай, а Лэа в отпуск не хочет?

— Лэа? — Мартин немедленно представил, как его любимая женщина на две недели или даже на месяц уезжает в Питер, почему-то у него и сомнений не возникло, что именно в Питер, и помотал головой: — нет. Я не хочу.

— Она могла бы взять с собой Калимму. Когда та в последний раз была в вашем мире?

— Осенью. Она, вообще, осень любит. У нее день рождения в сентябре… И она хотела научиться водить машину, — Мартин задумался, глядя в список имен, — еще много чего хотела. Калимма любопытная.

И если она будет с Лэа, то Питер точно отменяется. Лэа не считает себя красивой, Лэа ревнива, Лэа прекрасна в своем стремлении любой ценой, любыми жертвами оставаться единственной у обоих своих мужчин. Она никогда и ни за что не познакомит Калимму с Сергеем Погорельским. Нет, только не Калимму, с ее фигурой танцовщицы, мягкой грациозностью и сверкающими черными глазищами. Мало того, что яркая и женственная Калимма выглядит полной противоположностью Лэа, так она еще и любит людей, и полна любопытства, и порой бывает такой искренней, что это выглядит почти наивным. Подкупает, между прочим.

Мартин хмыкнул.

Мысль насчет отпуска Лэа казалась теперь не такой уж плохой. Расставаться с женой надолго по-прежнему не хотелось, но Заноза прав, отъезд Калиммы стал бы удобным решением.

— Из твоего списка в замке живут только двое, — заметил он, — слесарь и горничная.

— Да. А должно быть четверо, если не больше. Каждому из магов по шпиону. Но у них была договоренность: все сведения, требующие проверки, тащили к гадателю, приближенному Санделина. Гадатель этот, студент-недоучка, талантливый, но жадный — один из тех, о ком ты говорил, когда советовал проверить списки отчислившихся из академии. Санделину остальные трое более-менее доверяли, ну, а он, таким образом, получал интересующую его информацию.

— А четвертый?

— Кинн? Ходили слухи о том, что он приносил Санделину рукописные тексты. Как если бы кто-то из замковых писарей делал копии всех документов, проходящих через его руки. Сам я их не видел. И, кстати, не могу понять, почему в замке до сих пор работают писцы. Весь остальной остров пользуется печатными машинками, и только замок, который должен быть на пике технического прогресса, скрипит перьями по бумаге.

— Да как раз, чтобы копий не делали. Если речь о рукописных текстах, значит это какие-то важные документы. Все, что не для внутреннего пользования, набирают на кибердеках, даже не на машинках.

— Для внутреннего пользования… — Заноза озадаченно хмыкнул. — Ну, предположим. Если что и воровать, так именно их. Но зачем переписывать от руки? Не под копирку же писцы секретные бумаги пишут. Оригинал вручную, ладно, а копию не проще ли набрать?

— Это тебе проще, а ты представь человека, который клавиатуру только издалека видел. Но если документы попадали именно к Кинну, писец мог о них вообще не знать. Кинн работает с материей. Работал… — Мартин запнулся.

Не укладывалось в голове, что два вампира умудрились уничтожить шестнадцать магов. Двенадцать из шестнадцати не владели силой, лишь отражали силу хозяев, но ее было столько, что даже эта дюжина стоила двенадцати выпускников академии. А Санделин, Кинн, Онфрой и Азам могли бы потягаться со всей академией целиком. Хартвин выбрал лучших. Не просто талантливых — гениальных.

И они, все четверо, погибли за одну ночь. Что толку быть гением?

Хорошо, что Заноза победил, хорошо, что он уцелел. Вообще, все хорошо… Сила одолела разум. Может, Хартвину следовало оставить в Блошином Тупике не магов, а сотню солдат из Гарнизона?

Хотя, чтобы убить сотню солдат, Занозе ничья помощь не понадобилась бы.

— Подсунули писарю вместо пера копир, — продолжил Мартин под выжидающим, вопросительным взглядом, — и всё: он пишет, а у Кинна появляются копии. Копир от пера и маг не отличит, если не присмотрится, а много ли у нас маги присматриваются к канцелярским расходникам?

— Но если известно о такой возможности, значит расходники должны проверяться. Если надо, то и магами.

— Да никто никогда за замком не шпионил. При Хартвине это было самоубийством, а при Калимме еще не успело сложиться никаких правил. Секретные документы пишут вручную, регулярно обследуют замковых животных на «жучков», и еще Гевальд лично проверяет тех, кто приходит к Калимме — вот и всё пока. Раз уж мы встречаемся с ней и с Гевальдом по поводу шпионов, — Мартин потянулся за очередной сигаретой, — можно предложить проверять не только собак и кошек. А эти? — он кивнул на список, — тут пятьдесят три имени.

— Офицеры и десятники стражи, сборщики налогов, стряпчие, купцы, алхимики…

— Алхимики?

— И два врача.

— Алхимики?

— Мартин, — сказал Заноза терпеливо, — ты шесть лет служишь в отделе по борьбе с наркотиками, и все еще не знаешь, зачем алхимикам сотрудничать с организованной преступностью?

— Но они не делают наркотиков…

— Во-первых, делают. Правда, очень малых в объемах. Дурь в город поступает из Порта, а не от алхимиков, но алхимики производят магические зелья, которые обязаны сдавать замку. Расход ингредиентов строго контролируется, усушка и утруска учтены, бой тары недопустим, и все равно каждое четвертое зелье идет на сторону. Каждое четвертое, зацени размах! — упырь откинулся на спинку стула с таким самодовольным видом, как будто контрабанда алхимических составов была его личной заслугой. — Вот эти джентльмены, Мартин, — в списке подсветилось три имени, — курируют основные отрасли алхимии: зельеварение, производство эликсиров и трансмутацию. А это их подчиненные, которые присматривают непосредственно за алхимиками. Теми, что на вольных выпасах. В академии кураторы свои, и они в коррупции пока не замечены.

— Есть зелья, которые передают данные… — сказал Мартин. — Зелье Общего Взгляда, например. Это еще лучше, чем копиры. Напоишь кого-нибудь, и будешь видеть и слышать то же, что и он. Связь односторонняя, поэтому тот, кто передает информацию, может вообще не знать о зелье.

— Да алхимиков только за это любая мафия должна под себя забрать.

— У нас мафий всего две: Блошиный Тупик и Порт. И я так понимаю, что мы тут как раз потому, что Порт нацелился на Тупик.

— Я не уверен, насчет Порта. На Тупик нацелилась Шиаюн, но в Порту о ней никто как будто и не знает. Расспрашивать Берану я не хочу, не хочу ее впутывать... еще и в это. К тому же, вдруг Шиаюн смотрит ее глазами, слушает ее ушами. Может, демонам для этого никаких зелий не надо. Что переводит нас ко второму пункту плана…

— Какого еще плана?

— Моего. У тебя-то на эту ночь ничего не запланировано. Нам нужно разобраться, что происходит в Порту. Поговорить с Медвежатником и Койотом, слышал о таких?

— Койот, вроде, неофициальный представитель Порта. Медвежатник — его заместитель. Но в Порту полно банд, которым ни до того, ни до другого дела нет.

— Может и так. Пока лично не проверим — не узнаем. В идеале, Мартин, нам бы пообщаться с обоими и обоих зачаровать. Если они знают Шиаюн — тем лучше, они будут для нас шпионить. Если не знают… тоже неплохо. Поищем ее людей среди других банд, тех, которым на Койота положить. Иметь в своем распоряжении парня, которого считают представителем Порта все равно не помешает.

— Зачем ей, вообще, Порт? — Мартин за последние дни не раз об этом думал, но так и не нашел ответа, — зачем ей люди? Ей нужен демон, способный забрать силу Ядра, или человек, который согласится стать демоном и заберет силу Ядра. Ей нужен доступ к Ядру. В подземелья под Адмиралтейством может войти любой, кого пропустит охрана, а перед чарами суккуба никакие охранники не устояли бы. Они и не устояли. В подземелья-то Шиаюн попала, ее призраки напугали, а не охрана. А для того, чтобы спуститься под Блошиный Тупик, достаточно нескольких крепких парней с кирками. Сейчас ее некому отогнать от печатей, она, может, уже распутывает на них заклинания. Но у нее все еще нет демона.

— Шиаюн нужен Блошиный Тупик, в котором не останется ни одного мага. Не так это просто, наверное, снимать печати, поставленные лучшими учениками Хартвина. А зачем ей Порт, и нужен ли он ей, мы не узнаем, пока не разберемся, что там происходит. Еще и Голем… — Заноза помрачнел, — честно говоря, он у меня вообще никуда пока не встраивается. Прогуляемся туда завтра?

— В Порт?

— Ну.

Мартин подумал о Лэа. Об убитых магах Блошиного Тупика. О том, что Шиаюн — демон, и Лэа очень просила его держаться подальше от всего демонического. А Хартвин просил сберечь от демонов Тарвуд. И он обещал, что сбережет.

«Твой остров» — сказал Заноза. Это значит, что другим демонам здесь не место.

Мартин обещал Лэа не драться, не рисковать жизнью, потому что это означало рисковать человечностью. Он не обещал ей не связываться с демонами — Эрте убил бы ее за такое обещание. Ее, а не Мартина, не принца Нейда Алакрана, которому давно надо развязаться с неподходящей ему женщиной.

Шиаюн — демон, Шиаюн угрожает безопасности Тарвуда, вылазка в Порт не связана с риском для жизни. Получается, что перед Лэа он чист. А пойти в Порт — обязан.

— После заката, — Заноза не стал ждать ответа.

Был уверен в ответе?

— Но если Койот и Медвежатник служат Шиаюн, она, наверняка, зачаровала их.

— Да уж, по-любому. Я бы обязательно зачаровал.

— Как-то даже странно говорить тебе об этом, но считается, что развеять чары невозможно.

— Ахха, — Заноза улыбнулся, такой довольный, как будто Мартин только что сделал ему комплимент, а не усомнился в компетентности, — невозможно. Всем нравится любить, все этого хотят, даже те, кто думает, что не хочет. Но я лучше Шиаюн.

— Ты? Лучше суккуба?

— Ты с этим не согласен?

Улыбка изменилась. Самую малость. Мартин даже не сказал бы, в чем именно. Просто…

На него не действовали дайны власти, на него не действовало вообще никакое влияние на эмоции. Блоки, поставленные Эрте, были идеальной защитой.

…просто он был согласен.

— Я не сильнее, — Заноза по-кошачьи зажмурился, — я лучше. Я люблю тех, кого зачаровываю. Потому что они любят меня. Может быть, настоящие суккубы такие же, но не Шиаюн. Ей любить нечем.

— Хочешь сказать, она как Виолет?

— Если бы мисс дю Порслейн знала, что не умеет любить, она захотела бы научиться. А чего хочет Шиаюн, я не знаю, но точно не любви. Может, завтра мы что-нибудь и выясним.

Глава 19

В этом танце — плавятся, разгораясь,

В этом танце — время бежит иначе,

В этом танце крайность — уже не крайность;

Научить тебя танцевать, мой мальчик?

Екатерина Михайлова

Заноза, конечно, не мог быть сильнее суккуба. Днем Мартин додумался до этого снова. Солнечный свет рассеял упырьи чары, и не важно, что чар не было. Не в них дело, дело том, что самоуверенность Занозы слишком уж заразительна. А когда его не видишь, возвращается адекватное восприятие действительности.

Ни одному вампиру не под силу тягаться с демоном. Даже с полукровкой.

И это стало еще одной причиной составить Занозе компанию в вылазке в Порт.

С Лэа Мартин планами не поделился. Не потому, что она возражала бы — нет, Лэа знала, что у него есть на Тарвуде свои обязанности и понимала их важность. Но она тоже решила бы пойти. Просто на тот случай, если не удастся избежать драки. И если б Лэа отправилась в Порт, избежать драки точно бы не удалось.

Такой уж у нее характер — сцепилась бы с первым, кто косо посмотрит. А в Порту на всех чужаков из города смотрят косо. Город — это Замок, с Замком Порт не дружит.

Заноза, наивное дитя, поверил, что Лэа переживает за безопасность Тарвуда. Ожидал взбучки за беспорядки в Блошином Тупике. Там еще не началось, но со дня на день должно было начаться. О том, что четверо магов убиты никто, пока, кажется, не знал, но их исчезновения не могли не заметить. «Кабан» выгорел изнутри, осталась только каменная коробка, маги пропали вместе с телохранителями, и оставшиеся без старшего командования главари банд вот-вот должны были понять, что власть пора делить заново.

Заноза считал, что беспорядки могут выплеснуться за пределы Тупика. Что нужно реформировать стражу, а пока — перевести патрули из Замкового Квартала на рыночную площадь и в Ларенхейд. Мартину уже на словах «реформа стражи» становилось тоскливо и весело одновременно. Тоскливо — от предчувствия того, сколько это создаст проблем, а весело — от того, что для решения проблем, возможно, придется повоевать. От чего он по-настоящему скучал, так это от предстоящих объяснений с жителями Замкового. Вывод из квартала патрулей и в мирное-то время не вызвал бы энтузиазма, а в период беспорядков благополучные обитатели особняков сами могли взяться за оружие, отстаивая свое право на безопасность и хорошую охрану.

— Нет, — Заноза, казалось, знает, о чем говорит, — никакого оружия. Решение примет леди Калимма, а с ней за все время ее правления никто, никогда не спорил. С лордом Хартвином, кстати, тоже. Тарвудцы не приучены спорить с властью. Поэтому они будут… вежливо настаивать на возвращении патрулей в Замковый. Но поскольку отменить решение тоже сможет только леди Калимма, а она будет в отпуске, нам хватит времени на то, чтоб навести в страже порядок.

Вот чего Лэа точно не нужно было слышать, так это уверенных рассуждений о том, что сделает леди Калимма. За Тарвуд Лэа не переживала ни минуты, безопасность острова интересовала ее только как аргумент в спорах о том, что можно, и чего нельзя делать Мартину. Но, кажется, ее беспокоило то, что Заноза забирает все больше власти. Не потому, что Лэа ему не доверяла. Она доверяла. Еще больше, чем Мартин. Верила в то, что Заноза рыцарь, и в то, что у него есть мозги, и даже в то, что эти два качества могут сочетаться. Но чем больше влияния появлялось у Занозы на Тарвуде, тем меньше он нуждался в Лэа. И в Мартине. А Лэа не хотела его потерять.

Если подумать, это тоже недоверие.

Ну, зато, ни про Берану, ни про Блошиный Тупик Лэа тем вечером и не вспомнила. Говорить о Беране она не хотела принципиально, вообще не желала слышать ее имя, а это автоматически исключало все связанные с мигелевой дочкой темы. В том числе и Порт. И Шиаюн. И демоническую угрозу.

Очень удобно!

Вместо предстоящих беспорядков, переселения людей из Тупика, разведки в Порту, Голема и сделок с демонами, Лэа с Занозой обсудили благотворительный спектакль в помощь семье Сциба. Спектакль затеяла вдова Шульц при поддержке «Тарвудского вестника», а менее деятельные обитательницы Замкового заинтересовались затеей, не в силах устоять перед напором неукротимой вдовы.

Лэа, будучи, пожалуй, самой деятельной из всех обитателей Тарвуда, не считая только Занозы, принимать участия в подготовке спектакля не собиралась, и на сам спектакль бы не пошла. Она считала всех дам Замкового тупыми курами, а вдову Шульц — старой и надоедливой тупой курицей, и не хотела иметь с ними никаких дел. Но хотела купить билеты. Сразу с десяток. Потому что потерявшие маму Сцибовы девчонки не виноваты в том, что в Замковом Квартале живут одни идиотки, а покупка билетов — это возможность помочь им деньгами так, чтобы никто не узнал.

Заноза, друживший со старушкой Шульц, и отзывавшийся о большинстве жительниц Замкового, как о настоящих леди, в очередной раз удивил Мартина, когда не стал и пытаться защитить их добрые имена. Не очень-то рыцарственное поведение. Хотя… по отношению к Лэа, может, это оно и есть? Спорить-то с ней без толку. Все равно не переубедить. Ну и, к тому же, поскольку обошлось без споров, Лэа, будучи в прекрасном настроении, даже спрашивать не стала, куда они вдвоем на ночь глядя собрались. Традиционно велела Мартину сильно не напиваться, а Занозе — присматривать, чтоб Мартин сильно не напился, поцеловала обоих и выпнула из «СиД».

У нее в планах был тихий вечер дома, ванна с пеной и вышивание под какой-нибудь хороший фильм. Знал бы хоть кто-нибудь из презираемых Лэа дам, как она сама предпочитает проводить время в отсутствие мужа, ее могли бы счесть в Замковом Квартале своей.

Правда, случись такое, и Лэа выжгла бы квартал напалмом.

* * *

— Порт к Тарвуду прицепился лет двадцать назад… — Мартин посчитал, — двадцать два. Я тут как раз двадцать два года. Порт появился, и Хартвин меня позвал.

— Позвал?

— Призвал. Вызвал. Как твой Фауст. Пообещал души всех, кто здесь живет, если я буду отгонять других демонов. А мне души не нужны. Но я тут пожил, посмотрел, мне понравилось, я и остался.

— А Порт при чем?

Порт шумел вокруг. Здесь и по ночам жизнь не затихала, а после заката кипела как в разгар дня. Как будто местные обитатели были вампирами, и лишь с уходом солнца могли выйти на улицы.

Портал Заноза открыл в узкий проулок за глухими стенами складов, где в мае отогнал от Бераны Шиаюн, приняв ее за вампира. Место вызывало не лучшие воспоминания — стрелять в красивых женщин всегда неприятно — зато было по-настоящему уединенным. Может, на Тарвуде и не пугались порталов, это все равно не повод светить ими направо и налево.

Чтобы попасть отсюда в Адмиралтейство, Порт нужно было пройти насквозь. То, что надо, раз уж они в разведке. Прогуляться, осмотреться, посчитать людей. И нелюдей, если встретятся. Послушать, не вспомнит ли кто вдруг про Голема.

— Пока Порта не было, пока башни не было, — Мартин кивнул на пронзающий небо золотистый шпиль, — демоны Тарвудом не интересовались. Правда, знаешь, они и потом сюда не лезли. Кроме Шиаюн никто так и не появился. Но Хартвин почему-то решил, что башня их приманит. Думал, она что-то типа маяка. Он, все-таки, человек… был… Люди все время переоценивают себя и то, что у них есть. А у них ничего нет, кроме душ, что было бы демонам интересно. У Хартвина еще Ядро было, оно, по идее, тоже интересно, но за двадцать лет никаких демонов башня сюда не приманила. Шиаюн — единственная, и та полукровка.

— Ты так и не уверен, что он умер?

— Сам его похоронил. Своими руками труп сжег. И нифига не уверен. То есть, даже наоборот, уверен, что он живехонек, просто почему-то сбежал. Может, надоело все.

И Медвежатника, и Койота можно было найти в Адмиралтействе. Прийти к ним мог любой, кого пропустит охрана, и не существовало на Тарвуде охранников, которые не пропустили бы куда-то Занозу. Наружные двери башни — высокие, двустворчатые, с проплешинами на месте золотых инкрустаций, — были, впрочем, открыты для всех. И просторный вестибюль на первом этаже кишел народом. В основном тут обретались приезжие, пассажиры хаосшипов. Покупали билеты, искали представителей портовых гостиниц, изучали расписание, улаживали какие-то свои, не связанные с Тарвудом дела. Местному люду, бандитам или нет, в Адмиралтействе делать было особо нечего.

От разнообразия костюмов, цветов кожи, национальностей и рас рябило в глазах. Демонов Мартин, правда, не чуял и не видел ни одного, но зато нелюдей тут было больше, чем он мог представить. Если башня кого и приманивала, так, видимо, их. Хотя, людей тоже хватало.

Заноза шел через этот Вавилон прямо к цели. Перед ним расступались, отходили в сторону. И улыбались… и ему, и Мартину. Странное чувство. Обычно, если уж ломишься вот так через толпу, то рассчитывать можешь лишь на ругательства. Ну, и от тычков в бок или в плечо тоже никуда не деться — никто не любит уступать дорогу, ни люди, ни нелюди, ни, наверное, даже англичане. А тут — сплошные улыбки. Иногда даже приветствия. Пока дошли до дверей, за которыми располагались офисы Койота и Медвежатника, Мартин почти дозрел до того, чтоб спросить, что происходит. Поверить в то, что все эти люди — знакомые Занозы он не мог. Поверить в то, что дайны власти оказывают такой эффект — тоже. Это ж не упырь получается, а какое-то психотропное оружие массового поражения.

— Постэффект дайнов, — неожиданно сказал Заноза. Коротко глянул на него и отвернулся, чтобы по приятельски кивнуть двум охранникам перед дверью, — я всегда чувствую себя так, будто они есть. Слишком часто использую.

«Но это ты себя так чувствуешь. А люди-то при чем?»

Спросить Мартин не успел. Люди определенно что-то чувствовали, потому что один из охранников — с виду обычнейший портовый отморозок — распахнул перед ними дверь, и, кажется, был на грани того, чтобы поздороваться.

На это его, впрочем, не хватило. А возможно, он не знал ни одного цензурного слова. По Занозе ведь не скажешь, что он матом не ругается, а разговаривает, и что нецензурно ему в самый раз было бы.

За дверью, в большой приемной, без окон, зато с красивыми фресками, их встретил еще один бандит. Правда, одетый дорого и по последней городской моде. Этот, после секундного колебания, поднялся из-за стола с табличкой «Альфонс Стаббс, секретарь». Даже какой-то поклон попытался изобразить:

— Я чем-то могу помочь, господа?

«Мистер Стаббс, секретарь Койота…» — Мартин прикусил губу, чтобы не смеяться. Порт за двадцать лет существования на Тарвуде прошел половину пути между преступной клоакой и деловым центром. Различия между тем и другим всегда лишь внешние, зато они бросаются в глаза, и на полпути контрасты режут взгляд.

— Койот с Медвежатником там? — Заноза и не подумал остановиться.

— У себя, но...

— Ну, и зашибись.

Это означало, что помочь господам мистер Стаббс не может. Господа в помощи не нуждаются. Заноза толкнул резную дверь, отделявшую приемную от кабинета, и Мартин вошел сразу вслед за ним.

* * *

Запах табака, бумаг, людей и выделанной кожи. Три человека. Двое мужчин: один со шкиперской бородкой — это Медвежатник, второй гладко выбрит — это Койот. С ними женщина. Немолодая. Некрасивая. Чувствует себя вправе здесь находиться.

Заноза не стал разбираться в ощущениях, не так важно, кто эта дама и кем приходится Медвежатнику или Койоту. Не демоница, и ладно. Он зачаровал ее, встретил полную приязни улыбку, присовокупил эту приязнь к собственной, не настоящей, и зачаровал Медвежатника. Койоту, таким образом, достался тройной эмоциональный заряд…

И этот заряд ухнул в пустоту. Весь. Приязнь, дружелюбие, удивление, быстро превращающиеся в восхищение — все провалилось в темный колодец. Заноза сам едва удержался на краю.

Так было с Бераной. В последний раз, когда он пытался зачаровать ее.

Берана отдала душу Шиаюн. Койот — тоже?

Пока нет других вариантов, этот — самый вероятный.

Безответность разозлила. Злость вскипела, становясь бешенством, и Заноза сунул руки в карманы, чтобы не схватиться за пистолеты.

— Вы кто такие? — рявкнул Койот.

— Наши гости, — в тон ему отрезала женщина. — Ты тут не один, будь повежливей.

Она вновь улыбнулась Занозе. И Медвежатник тоже. Стало чуть полегче. Чары работали, Койот не сожрал их, зияющая дыра в его сердце не высасывала дайны, просто поглощала направленное воздействие.

— С чем пришли, парни? Садитесь, — Медвежатник повернулся к женщине: — Верна, побудь хозяйкой, выбери там на свой вкус, чего гостям налить. Из привозного. Вы такого и не пробовали, — сообщил он, адресуясь и к Мартину, и к Занозе, — откуда бы ни приехали.

— Спасибо, — если не смотреть на Койота, то все было в порядке. — Мы ненадолго. Удобнее будет поговорить в другом месте.

В другое время. И другим составом.

Если не смотреть на Койота, то казалось, что все в порядке. Казалось, но не было. Потому что Койота все еще хотелось убить, и желание не ослабевало, а контролировать себя всегда получалось плохо. Пальцы наткнулись на лежащий в кармане карандаш и Заноза вытащил его. Под удивленными взглядами Койота, Медвежатника и Верны, подвел нижние веки черным. Потом только понял, что сделал.

Он красил так глаза перед боем.

Плохо-плохо-плохо. Надо бежать отсюда!

— Ну, так, в гости ко мне заходите, — Медвежатник не долго раздумывал, — дом мой знаете? На Мощеной улице, от набережной первый. Да любой вам его покажет. Или зовите к себе. Но вы не тарвудские, к вам в гости далековато будет, а?

Он судил по одежде. То есть, по внешности. В городе, как только не одевались, хоть и далеко было там, внизу, до портового разнообразия, но никто из мужчин не красил глаза и ногти. И не носил столько украшений. И… получить приглашение в гости от Медвежатника — это было даже лучше, чем поговорить с ним прямо здесь, в Адмиралтействе. Здесь не стоило оставаться ни одной лишней секунды.

— Мы зайдем, — пообещал Заноза. Услышал из приемной звук, негромкий, скользящий, словно что-то сдвинулось.

Запахло машинной смазкой.

Тихо охнул Стаббс.

Это услышал и Мартин. Развернулся к дверям.

Может, он и просидел полгода на кабинетной работе, на навыках это не сказалось. Никак не сказалось. Лишь только дверь распахнулась, Мартин швырнул туда кресло. Тяжеленное. Люди такой мебелью не разбрасываются.

Не с такой легкостью.

Кресло ударилось о бронированный корпус Голема, разлетелось в куски, и Заноза открыл огонь, целясь в локтевые сочленения киборга. Он попал, он не умел промахиваться, да толку-то! Этот металл не брали даже бронебойные пули.

Койот улыбнулся, и следующие три пули Заноза всадил ему в голову. Наконец-то! Наконец-то можно убивать!

* * *

Мартин помнил, что Голем опасен. Боевая машина, тот создавался не для переговоров, и использовался только для убийства. Для уничтожения живой силы противника, техники, орудий и укреплений. Сюда он пришел, чтобы убивать — больше ни для чего. Значит, нужно было убить его раньше.

О чем Мартин не вспомнил, так это о том, что за спиной у него — такая же опасная тварь. Его упырь.

Когда прогремели выстрелы, и воздух во всех направлениях прошили срикошетировавшие пули, ситуацию еще можно было исправить. Мартин накрыл людей защитным полем. Сдвинул их в угол, всех троих. Койота, отброшенного выстрелами, протащило полем через стол. Стопка залитых кровью папок обрушилась на пол, листы бумаги разлетелись по всему кабинету.

Медвежатнику и Верне повезло больше, их лишь прижало к дверцам шкафа.

Было весело. Весело и очень легко. Так хорошо, как будто он танцевал.

Агонизирующее тело Койота в объятиях кричащей от страха Верны. Медвежатник, закрывающий ее собой. Огромная металлическая статуя, вскинувшая руки-мечи. Бешеный зверь с пистолетами, стреляющий сразу и в Голема, и в людей.

Пули вязли в полях, пули отскакивали от брони, пули визжали, и визжали, разрезая воздух, десятки лезвий, выстреливших из плечевых орудий Голема.

Мартин обошел его, уклоняясь от мечей, уворачиваясь от летящих лезвий. Присел, пропуская над собой арбалетные болты. Ударил сам. В корпус. Обеими ногами. Голема отбросило к окну — высокому, от пола до потолка, окну, выходящему в Хаос.

Башня стоит на пике, на самой высокой точке острова… на самом краю.

Сверкающая металлом махина развернулась с такой легкостью, будто сама была демоном… вампиром… кем-то, умеющим танцевать.

Вновь завизжали лезвия. Пистолеты грохотали не переставая. По полям разбегались радужные блики. Гремела, отражая выстрелы, неуязвимая для пуль броня. Голем пришел за Занозой. Занозы здесь не было, был кафарх, одержимый желанием убивать. Но Голем не знал этого. Его руки превратились в бичи, гибкие металлические канаты. Один ударил Мартина по ногам, опрокинул, обвился вокруг колен. Меч взлетел и вонзился… в мраморный пол. Должен был пробить бок, но сталь соскользнула по чешуе. Мартин ударил когтями по сплетению металлических нитей. Четыре или пять из них лопнули. Голем отдернул руку.

Только для того, чтоб обрушить удар меча на кафарха.

Тот увернулся бы, но второй бич обмотался вокруг тела, прижав руки к ребрам.

Мартин услышал рык, когда широкое лезвие обрушилось на плечо кафарха, двинулось вниз, разрубая ключицу, круша грудную клетку, вниз и наискосок к позвоночнику… Понял, что рычит сам. В бешенстве от ревности, от того, что не успел… они не успели. Подраться. Заноза обещал, а сейчас Голем убивает его.

Его кафарха! Его упыря. Его… собственность. Никто… не смеет!

Лезвие прошло сквозь плоть, как сквозь воду. Мартин понял это не сразу. Голем понял это не сразу. Прежде чем понял, кольца руки-бича ослабели, чтобы выпустить разрубленное пополам тело, и Заноза вырвался, вывернулся, одним прыжком оказался у дверей.

А Голем так и не отошел от окна, когда Мартин прыгнул к нему. Задние лапы оставили в мраморе глубокие следы от когтей. Мартин ударил всем телом — чешуя на плече высекла искры из брони. И силы удара хватило, чтоб огромную, тяжелую махину вынесло в окно. Вместе со стальной рамой. С цветными, витражными осколками.

В Хаос.

Кафарх набросился сзади в следующую секунду, и они покатились по полу, сцепившись, круша мебель, кусаясь, раздирая когтями плоть и чешую. Мартин помнил, что зверя нельзя подпускать к людям. Нельзя подпускать к двоим смертным, забившимся в угол кабинета, нельзя выпускать наружу — в полный смертных зал. А кафарх… вообще забыл про людей. Он хотел драться, а не убивать. Драться по-настоящему, в полную силу, с равным себе. Он нашел равного, и до людей ему больше не было дела.

Бешенство и азарт. Быть первым, всегда и во всем быть лучшим. Только в бою с равным можно испытать это в полной мере, только в бою с равным, можно чувствовать себя по-настоящему живым.

Можно вообразить себя настоящим.

Чье это? Чей азарт? Чье бешенство? Чей восторг?

Разве он когда-нибудь чувствовал себя мертвым?

Победа или поражение не имеют значения, пока идет бой, пока длится танец, смертельный и опасный. Кровь, веселье, радость и злость. Желание убить, умереть, выиграть, проиграть. Кафарх и демон, кафарх и вампир — великолепный и страшный союз себя с собой, великолепный и страшный танец, в конце которого смерть. Без нее танец не будет завершен. Без нее он не будет совершенен…

Мартин не заметил когда, не осознал как — просто понял, что не может убить. Не может убить того, кто танцует так же, как он.

Он не знал, как заканчивать бой без смерти. Никогда раньше не думал об этом, если просыпался «хищник». Никогда раньше… да, штезаль! кафарх вообще никогда ни о чем не думал. Сейчас все изменилось. А значит, изменились и правила. Убивать нельзя. Нельзя умирать. Они будут танцевать еще, потом, когда-нибудь, часто или всегда. А смерть — для других. Для врагов, а не для друга.

* * *

Среднестатистический демон в рукопашном бою сильнее самого сильного вампира. Мартин хоть и был полукровкой, мог потягаться с лучшими бойцами Карианы — если б только они решились выйти против него в рукопашную — а любого среднестатистического демона превосходил на голову или две. Поэтому закончился бой предсказуемо, хоть и не так скоро, как Мартин ожидал. Тот фокус, который кафарх проделал с мечом Голема, сработал еще несколько раз. Упырь будто превращался в дым или в воду, и самые эффективные атаки, хоть и достигали цели, не причиняли никакого вреда. Но сила силу ломит, вампиру с демоном не тягаться, да и запасы крови не бесконечны. Веселье закончилось так же неожиданно, как началось. Мартин ударил когтями по кафарху, а попал уже по Занозе. Тот отлетел в угол кабинета, остался там валяться, задыхаясь от смеха. Страшный, располосованный до костей, потерявший оба пистолета, и полностью счастливый.

— Если… это то, что видел Зуэль… чува-ак, я завидую его нервам.

Мартин посмотрел на свои руки — чешуя уже исчезала, когти втягивались. И, судя по тому, что он почти мог говорить членораздельно, череп тоже становился человеческим. Одежде, конечно, хана. Раз за разом такая подлость. Как будто он не демон, а какой-то несчастный оборотень.

Раз за разом?.. Только во все прежние разы, принимая боевую форму он убивал все, что двигалось. Или нарывался на Эрте, который выдавал ему дюлей и возвращал в человеческий облик. А сегодня… что пошло не так? Сегодня он стал кафархом, чтоб защитить людей от другого кафарха. Не для того, чтобы убивать, а для того, чтоб не дать убить. Чтоб защитить многих и многих снаружи, в вестибюле Адмиралтейства, и, возможно, в Порту. Чтобы защитить этих двоих, здесь.

Что с ними?

Медвежатника и Верну по-прежнему удерживали защитные поля. Россыпь пуль по периметру выглядела достаточно убедительно, чтоб даже дурак понял — поля именно для защиты. Не для удержания. Удержание — побочный эффект.

Медвежатник дураком не был. Его женщина — тоже. Или не его? Она плакала от страха или из-за того, что Заноза убил Койота? Или из-за того и другого?

Заноза проследил взгляд Мартина. Фыркнул, зашипел и сел.

— О чарах можешь забыть, дайны на такой стресс не рассчитаны. Но эти двое нам нужны, — он поднялся на ноги и замер, глядя, как затягиваются дыры на плаще. — Охренеть! Оно все еще работает.

— Что ты собираешься делать? — Мартин не спешил убрать поля. Они защитили от пуль, защитят и от Занозы.

— Я собираюсь делать Слуг, — ответил упырь медленно, словно раздумывая над каждым словом. — И подобрать пистолеты. Стрелять не буду, обещаю.

Двигался он неторопливо, так же, как говорил. Неторопливость была обманчивой. Раны не заживали, не затягивались, значит, Заноза не тратил кровь. Сколько там ее было в запасе, Мартин не знал, но предполагал, что достаточно, чтоб снова стать сильным и быстрым, как кафарх. Разве что, не таким бешеным.

Один пистолет нашелся в обломках стола. Второй — под перевернутым и тоже сломанным креслом. Потом взгляд синих глаз, внимательных и веселых, вновь обратился к Мартину:

— Ты уберешь эту… упаковочную пленку? Или превращение людей в Слуг противоречит демонским правилам обращения с живыми?

— Что бы ты ни задумал… — заговорил Медвежатник.

— О, я тебя прошу… — перебил Заноза, — у тебя выбор: умереть и дать умереть Верне, или уйти отсюда живым, полным сил, и полноправным хозяином Порта. Верна, ты не жалеешь о Койоте, это просто шок. Поверь мне, — голос его стал мягким, — пожалуйста, вспомни, ты давно думала, что он плохой человек. Последние несколько месяцев ты точно знала, что он плохой человек. Хуже, чем… — Заноза кивнул на выбитое окно. — Голему хотя бы не нравилось убивать. Голем — машина. А Койоту нравилось убивать Големом. Он даже Стаббса убил.

Верна всхлипнула, зажала рот ладонью и уставилась на Занозу огромными, заплаканными глазами:

— Убил Альфи? За что?

— Потому что мог, — Заноза пожал плечами. — И не сделай Мартин эту защиту, убил бы и вас тоже. Верна, ты-то знаешь, что это так. Медвежатник, если уйдете отсюда живыми, Верна расскажет тебе о Койоте много странного. Ну, так что? — он поднял указательный палец, с интересом посмотрел, как аккуратно накрашенный черным ноготь удлиняется, превращаясь в коготь с черным пятнышком на конце, — жизнь или смерть? Медвежатник, помни, что решаешь не только за себя.

С дайнами или нет, Заноза умел быть убедительным.

Мартин мог бы уйти, когда снял поля. Мог бы не смотреть. Наверное, он даже должен был уйти, потому что некоторые вещи не предназначены для посторонних глаз. Но после боя двух кафархов, посторонним он себя точно не чувствовал.

— Теперь, как честный демон, я обязан на тебе жениться, — пробормотал он негромко.

Заноза услышал. Не удивился, только весело оскалился.

— Так-то, да.

Он снял плащ, аккуратно положил его на пол. Подошел к Медвежатнику и Верне и когтем разрезал себе вену от запястья почти до локтя. Зазвенели браслеты. Кровь показалась очень темной, почти черной, по контрасту с белой кожей.

— Пейте! — низкий голос обрел такую власть, что даже Мартину захотелось попробовать глоток текущего в венах Занозы волшебства, узнать, какая она на вкус, эта сила.

Верна первая опустилась на колени, но не сразу решилась коснуться губами открытой раны. Медвежатник опередил ее.

Мартин смотрел. Как смотрел в «Нандо», когда девушки, одна за другой, отдавали Занозе свою кровь. Здесь все было так же. Все было иначе. Любовь, желание, преклонение, сила и власть. Ему приходилось видеть, как в одно мгновение меняется жизнь людей, приходилось видеть, как люди ломаются в один миг. Но Мартин не видел раньше, как перемены создают людей. Новых. Других. Заноза покорил этих смертных, подчинил, сделал своими, но не сломал, и не лишил души и воли. Он отдал им силу и любовь. Всего-то лишь. Любовь и сила, отданные, а не отнятые — чудо уже потому, что так не бывает. Просто не бывает. Никто не отдает их. Всегда только берут, на время или навсегда. Вампиры и здесь отличились. Умеют по-настоящему любить. Умеют по-настоящему отдавать. И до чего же легко забыть о том, что и то, и другое — искажение самой сути любви и самой сути бескорыстности.

Так легко забыть, что Мартин забыл. Лишь эта искаженная любовь и была подлинной. Из всего, что он видел — только она.

Парадокс. А с парадоксами не к нему, с этим — к Занозе.

Глава 20

скажет он: "мать, пошли мне уже любовь -

такую же смертоносную, как я сам".

Марина Макина

Прежде, чем решать неожиданно свалившиеся проблемы, нужно было привести себя в порядок. Хотя бы одеться. Ну, и душ бы не помешал — пока дрались, оба перепачкались в крови Койота, которой было залито полкабинета.

— Иди, — сказал Заноза. — Только загляни на мельницу, там кровь в холодильнике, в подвале. Кстати, душ там тоже есть, и во что одеться.

Если только ты не собираешься домой, чтобы рассказать Лэа о том, что тут случилось.

Возможно, Заноза даже и не думал ничего такого. Но Мартину показалось, что не произнесенная мысль повисла в воздухе.

Он не собирался домой. Он ничего не собирался говорить Лэа.

— Я в Москву. Потом на мельницу. У тебя не больше полминуты, чтобы влипнуть еще в какие-нибудь неприятности.

— Ага, — Заноза кивнул. — Я постараюсь.

Нет, лучше не уточнять, что он имел в виду. Открывая портал, Мартин поймал себя на том, что сочувствует Хасану.

Времени у него было сколько угодно. Вернуться в Адмиралтейство через полминуты после ухода можно, проведя в Москве хоть сутки. Мартин, правда, все равно спешил.

И еще он думал, что делать дальше. Зачаровать Койота не удалось и Заноза застрелил его. Значит ли это, что Порт обезглавлен, и между бандами вот-вот начнется война, как начнется она в Блошином Тупике? Или Медвежатник сможет перехватить управление? Если Медвежатник готов взять Порт на себя, ему придется как-то объяснять смерть Койота всем остальным. Первые среди равных, номинально они с Койотом никем не командовали, ничем не управляли, просто решали проблемы. Поэтому другие группировки, другие бандиты, сами заинтересованные в том, чтобы стать для Порта новыми Койотами и Медвежатниками, имеют полное право задать вопросы. И получить ответы.

У Занозы, возможно, и на этот случай уже есть какой-нибудь годный план. Но не стоит на это рассчитывать — Заноза не в себе с той минуты, как увидел Койота.

Не в себе? Мартин аж загордился своим талантом преуменьшать. Заноза стал кафархом. Это называется не «не в себе», а «перестать быть собой».

У самого Мартина до сегодняшней ночи именно так и случалось — кафарх просыпался и полностью захватывал власть над телом. С Занозой происходит то же самое: его «хищник» не поддается контролю, но прекрасно умеет контролировать.

Неужели собственного зверя удалось приручить?

Нужно будет повторить опыт. Обязательно. Но пока неизвестно, как и когда это получится. Все должно быть случайно, как сегодня — он же обещал Лэа не драться...

Штезаль… Заноза обязательно спросит, собирается ли он рассказать о драке.

Нет, не об этом сейчас надо думать.

В Адмиралтейство Мартин вернулся даже раньше, чем через полминуты. Восемнадцать секунд. Три портала — и ни мгновением больше. Сунул в руки Занозе сумку с кровью.

— Нас не узнали, так? — вопрос был адресован и упырю, и Медвежатнику с Верной.

— Нас приняли за приезжих, — сказал Заноза, откупоривая первую бутылку.

Медвежатник утвердительно хмыкнул. Верна перевела взгляд с Занозы на Мартина и медленно покачала головой:

— Вы нездешние. То, что вы сделали не под силу людям. А всех магов мы знаем, если только вы не… — она коснулась лица, и тут же отдернула руку, брезгливо посмотрев на испачканные кровью Койота пальцы, — ну, понимаете? Не изменили внешность. Если вы не княгиня и ее секретарь.

Мартин попытался представить себе Калимму и Гевальда, лихим кавалерийским налетом захватывающих власть в Порту, и на какое-то время лишился дара речи.

— Мы — нет, — заверил Заноза, даже руку к сердцу прижал, — ни разу не они. Но, чисто для справки, Верна, кто из нас, по-твоему, мог бы быть леди Калиммой?

— Она брюнетка, значит, стала бы блондином, — ответила Верна, почти без раздумий.

— Вот и Эшива обожает притворяться блондой. В чем смысл? Хотя, ей идет, — непонятно прокомментировал Заноза и протянул Верне носовой платок. — Мартин, ты придумал, как нам тут выкрутиться? Может, просто свалим убийство Койота на Блошиный Тупик?

Мартин полагал, будто Занозу вообще все знают. Он настолько отличался от остальных тарвудцев, что бросался в глаза, даже когда ничего не делал. Но здесь его именно поэтому и приняли за чужака. А городскими делами в Порту интересовались мало. И строительством мельницы, видимо, тоже. Уж точно не продажа муки была для Койота с Медвежатником основным источником дохода, и то, что муки продается все меньше, задело бы их не скоро.

— Ты сам говоришь, что в Тупике своих проблем столько, что скоро они внутри помещаться перестанут. Незачем еще и Порт подключать.

— Так один фиг, без кипиша не обойдется.

— Но если Койота убили чужаки… например, за жадность. Чрезмерную. То от Медвежатника никто не будет ждать, что он отомстит. Дела Койота в других мирах — это не проблема Порта.

— А если Койота убили джентльмены из Тупика, да еще так некрасиво, — Заноза скорчил рожу, — Медвежатнику придется что-то предпринять в отношении этих джентльменов. Что усугубит назревающую в Тупике неразбериху, и создаст больше проблем, чем мне хотелось бы решать. Я говорил тебе, что ты умный?

— Нет.

— Но я так думал, будь уверен. Просто скрывал. Зна-ачит, — упырь прошелся по разгромленному кабинету, критически оглядывая разбросанные бумаги, обломки мебели, расколотые дверцы шкафов, залитый кровью пол и царапины от когтей на узорчатом мраморе, — что здесь произошло? Пришли двое. Отвернули голову Стаббсу. Прости, Верна… мне правда жаль, что он погиб. Потом ворвались сюда и застрелили Койота. Из чего? Магией, ок? Какой-нибудь магией. Пули мы приберем, а в магии ни Верна, ни Медвежатник не разбираются, и что там с Койотом сделали, не знают. Но ты, — пронзительный синий взгляд вперился в Медвежатника, — дрался как лев. За что и наполучал до полной утраты боеспособности. Временной, не парься. Койота убили, тебя вырубили, тебя, — Заноза изучающее взглянул на Верну, — вообще не трогали. Не будем усугублять. Кто бы ни пришел убивать Койота, это были не отморозки, а парни с претензиями по делу.

— Как я утрачу боеспособность? — поинтересовался Медвежатник.

— Получасом раньше хватило бы синяков. Но ты выпил крови вампира, и жизнь чертовски изменилась, — непонятно было, сказано это с гордостью или с сочувствием, — синяки на тебе теперь будут заживать быстрее, чем их поставят. Так что без переломов не обойтись. Ребра… правая рука… — Заноза задумчиво подвигал подбородком, и мотнул головой, — нет, челюсть ломать не будем. Жидкая пища точно не твой выбор. Хотя, лично я считаю, что у нее перед твердой масса преимуществ. А вот трещина в черепе — это нормально. Имей в виду, — на кислый вид Медвежатника он внимания не обращал, — что кости срастутся меньше, чем через двое суток. А изображать переломанного тебе придется хотя бы пару недель. Постарайся быть убедительным.

— Постараюсь, — буркнул Медвежатник.

И охнул от короткого, сильного удара по ребрам. А Заноза, не останавливаясь, схватил его руку за запястье и чуть ниже локтя, и переломил кости с хрустом, от которого даже Мартина малость затошнило. Заноза развернул жертву спиной к себе, ударил кулаком в затылок. Медвежатник врезался лбом в стену с такой силой, что по деревянной панели прошла еще одна трещина.

Выдохнул. И осел на колени.

Верна, побледневшая так, что сравнялась цветом кожи с Занозой, сжала зубы и зажмурилась, но устояла на ногах. А могла бы и в обморок упасть. Мартин бы ее не осудил.

Или Слуги сознание не теряют?

Заноза оглянулся на Мартина:

— Что скажешь? По-моему, хорошо. И крови достаточно.

Он присел рядом Медвежатником:

— Я старался не очень смещать кости, но совсем без смещения не получилось бы. Они вправятся сами. И это даже не должно быть слишком больно.

— Уже не больно, — Медвежатник привалился плечом к стене, баюкая сломанную руку, — почему я не могу сказать тебе, чтобы вы уходили поскорее, пока я выгляжу по-настоящему избитым?

— Потому что ни ты, ни Верна больше не сможете говорить, мне что делать. К этому можно приноровиться. Можно давать советы. В обтекаемой форме. Вы научитесь. Мне нужны будут все ваши знания о Порту, о здешних людях и о хозяйке Койота. Я буду спрашивать, а вы отвечать, и постепенно... мы привыкнем. Я — к тому, что вы можете мне советовать. Вы — к тому, что я не бог.

— Хорошо. Потому что сейчас ты — бог, и это мешает думать.

— Так и должно быть, — Заноза легко поднялся на ноги, взглянул на Мартина: — я все еще выгляжу так, как будто меня бил медведь, а не Медвежатник?

Его раны не спешили затягиваться, хотя крови Мартин принес аж пять литров, и, с учетом того, что Заноза не израсходовал собственный запас, хватить ее должно было с избытком. Почему-то, не хватило. Несмотря на бодрость и жизнерадостность, выглядел Заноза, как после побоища аж с двумя медведями. Сейчас это было на руку, но хватит ли ему дайнов, чтобы произвести хорошее впечатление на охранников? Потому что, если нет, то вываливаться из приемной Койота в таком виде, это поднимать тревогу и провоцировать всю банду. Плохая идея.

Спрашивать у Занозы, хватит ли ему дайнов — идея еще худшая. Он знает, что делает. Ну, или, хотя бы, он думает, что знает, что делает. Остается только верить.

* * *

— Надо, чтобы все видели и запомнили, что мы уходим к пристаням. По дороге свалим в портал, там куча мест, где можно незаметно это сделать. Полноценной легендой я потом займусь. Каким хаосшипом уходили, где билеты брали, кого еще по пути встретили… это несложно все.

— Ты почему не лечишься? — в то, что для Занозы не проблема найти свидетелей, которые подтвердят любую ложь, потому что сами будут в нее верить, Мартин не сомневался. Упырь просто привык рассуждать вслух, вот и рассуждал. Вряд ли ему нужен был собеседник, или хотя бы просто слушатель.

— Не лечусь?

— Раны. Никуда не делись. Ты все еще выглядишь так, будто дрался с медведем.

— Я дрался с бешеным демоном, Мартин. С такой здоровенной черно-серебряной штукой, в чешуе и с когтями в локоть длиной. И у него еще зубы были. Вот такие, — Заноза развел пальцы, — в пасти не помещались. И я тебе скажу, видел бы ты ту пасть!

— Что, штука правда здоровенная? — Мартин всерьез заинтересовался. Он никогда не видел своего кафарха со стороны.

— Ну-у, — Заноза искоса окинул его взглядом, — вообще-то, нет. Не больше тебя. Но когти, Мартин! И зубы! И хвост же еще!

— Угу. Если б не хвост, может, джинсы бы целы были.

— Не были бы. У тебя коленки назад, когда ты превращаешься. Все равно бы порвал.

— Так почему ты не лечишься?

— Демонские когти оставляют раны, которые просто кровью не исцелить. Нужно ждать, пока само затянется. Неделю, может, полторы… эй? — Заноза обогнал Мартина, остановился, загораживая дорогу, и уставился в лицо. — Ты чего?

— Я тебя ранил так, что ты не можешь исцелиться?

На душе стало скверно. Бой кафархов, бешеный веселый танец, смертельный и захватывающий, теперь выглядел совсем иначе. Радость оказалась неуместной. Какая, к эльфам, радость, когда ранишь не врага, а друга? И раны не заживают. Лэа тогда, в Москве. Заноза сейчас…

Лэа чуть не умерла. Заноза, если б не был вампиром, уже был бы мертв.

Они были так похожи! Заноза походил на нее тогдашнюю. Мартин лишь сейчас понял насколько. Такой же бледный. Обескровленный. Под застегнутым плащом — разодранная в клочья одежда, и располосованная когтями плоть. Только чудом не задето лицо. Чудо, что кафарх не рвал когтями горло.

Чудо, что он не хотел убить. Да пошли они к акулам, такие чудеса!

Лэа было больно, а Заноза врет, что не чувствует боли. Но если раны не заживают, они не могут не болеть.

— Чувак, — голос упыря был озадаченным, — я у тебя на глазах переломал кости парню, который даже не думал сопротивляться, а ты беспокоишься о том, что малость меня поцарапал? — он аккуратно потыкал Мартина кулаком в плечо, — ты где? Вернись ко мне, а то без тебя скучно. Мы не в Москве, и я не Лэа, я мертвый монстр, неуязвимый ужас, летящий на крыльях ночи. Мартин, scheiße! Не оскорбляй меня в лучших чувствах!

— При чем тут?.. — Кто? Лэа? Это еще эмпатия, или уже телепатия? — При чем тут сломанные кости? Медвежатник — твоя добыча. Ты с ним можешь играться, как захочешь.

— Это не те игры, которые я люблю, — сказал Заноза серьезно. — Я их ненавижу. Ненавижу делать больно. Я даже убивать не люблю. Хоть это и быстро. Я надеюсь, что быстро. Не знаю… Но, Ма-арртин, — он склонил голову набок, попятился, сунув руки в карманы, — разве мы с тобой плохо поиграли? Тебе же понравилось. Я обещал, что тебе понравится.

Мартин хотел сказать, что это была не игра. Это был бой, в котором один из них должен был погибнуть. Хотел сказать, что больше никаких «игр» с такими последствиями. Хотел… ладно, вранье. Не хотел он этого говорить. Должен был. Обязан. Ради блага самого Занозы, который до сих пор, кажется, не полностью пришел в себя.

Не сказал.

Когда Заноза обещал ему эту игру, в «Нандо», три месяца назад, когда Заноза в первый раз сказал: «это не драка», и в первый раз сказал: «ты этого хочешь», он не был кафархом. Он был собой. И знал, о чем говорит.

Точно знал. Так же, как сейчас. Потому что… да! Боги, да! Это не может не нравиться. И они не удержатся, какие бы обещания Мартин сейчас не дал.

Игра повторится. И когти снова оставят эти жуткие раны. И Заноза снова будет сиять от счастья, даже если не победит. И на душе снова будет весело и легко, как было минуту назад, и как станет еще через минуту. Когда пройдет наваждение и упырь перестанет так сильно походить на Лэа, умирающую от потери крови.

— Похоже на наркотик, — сказал Мартин, скорее себе, чем Занозе. — Тебе не кажется?

— Это самая лучшая дурь, демон! Самая офигенная. Потому что все по-настоящему. Дай только повод, и когда-нибудь я тебя сделаю. Но потом дам своей крови, — добавил Заноза уверенно. — Тебя-то она вылечит. Так что Лэа ничего не узнает.

* * *

Невозможно было просто взять и уйти домой. Не тогда, когда от острого чувства вины кидает без перехода к такой же острой радости от каждого мига воспоминаний, а от радости — снова к мучительному сожалению о том, что сделал.

И опять к радости, к эйфории, от того, что дрался в полную силу, по-настоящему, в боевой форме. Дрался, и не убил.

От этого «не убил» чувство вины вновь сжимало сердце.

Нет, невозможно было прийти домой, увидеть Лэа и не сказать ей. Не получилось бы скрыть ни радости, ни сожалений. И слишком сложно было бы объяснить причину того, и другого.

Заноза, похоже, и не ждал, что Мартин уйдет. Сунул ему в руки фляжку и открыл портал на мельницу. На плотину. Где — словно и не произошло ничего — плескалась вода в колесе, отражались в омуте звезды. Здесь было так тихо, так привычно-мирно, что Порт показался сном.

Или кошмаром?

Мартин не знал точно. Не мог решить.

— Тебе же надо как-то… обработать раны. Чем-нибудь. У тебя есть аптечка?

— Зачем? От заражения, что ли?

— Ну… — Мартин подумал, — наверное, да. В смысле, я понял, что не надо. И ржать не надо. Не зли демонов, когда они о тебе заботятся.

— Все-все, перестал! Почти перестал. Мартин, ты все время забываешь, что я мертвый. Все помнят, а ты нет.

— Я тебя мертвым не вижу, — буркнул Мартин.

Он не знал, как объяснить, чем мертвые отличаются от живых. Мертвые — мертвы, а Заноза — живой, это очень просто, но разве это объяснение?

— Мертвые не врут, что перестали ржать, и не хихикают так мерзко. Сидя, между прочим, на перилах, с которых их уже однажды сбрасывали в воду. У мертвых, вообще, на плохое память хорошая. И высокая обучаемость. Видел бы ты Калимминых зомби!

— Послушные?

— А то! Они же зомби. Мертвые все послушные.

— А я мертвяков боюсь, — сообщил Заноза, забрал у Мартина фляжку, сделал хороший глоток и вернул обратно. — Будешь смеяться?

— Не буду. Я их тоже не очень-то.

— Почему ты не хочешь рассказать Лэа?

— А с чего ты взял, что я не хочу?

— С того, что ты здесь, — упырь постучал пяткой по обшивке перил, — а не дома. Пьешь со мной вместо того, чтобы бежать к Лэа и порадовать ее тем, что приручил «хищника» или знаешь, как приручить. Ты же земли под ногами не чувствуешь, даже без крыльев летаешь. Думаешь, с чего меня так прет? У меня-то поводов для радости нет. Мне Койот по мозгам проехался, Голем чуть пополам не разрубил, еще и ты навалял. Но тебе хорошо, и мне тоже. Хотя, — признался он, после еще одного вдумчивого глотка, — один повод есть. Драка была классной. Но все равно, ты летаешь, и я летаю, потому что волна одна. Эмпатия, все такое. Так почему не поделиться радостью с Лэа? Потому, что ты дрался, хоть и обещал этого не делать? Вряд ли. Вот я и спрашиваю, почему?

— А почему вряд ли?

— Так нелогично же. Если нарушаешь обещание, и не рассказываешь об этом, нарушения это не отменяет. Наоборот, к одному обману добавляется другой. Умолчание — тоже обман. Но, — Заноза наклонился к Мартину, опираясь локтями на колени, — ты не обманул. Ты не мог не драться. У тебя выбора не осталось: там был я, там были люди, ты нас защищал от Голема, а потом — людей от меня.

— А потом дрался просто для удовольствия, хотя мог бы сразу оторвать тебе голову или пробить сердце.

— И Лэа мог бы, — Заноза посерьезнел. — Не думал об этом? Я всю дорогу думаю. Ты же не убил ее. Ранил, изодрал когтями, так же, как меня, да? Иначе я тебе не напомнил бы ее сегодня так сильно, что ты сам себя поедом есть начал. Но что ты сделал с остальными людьми, которые там были?

— Убил, — Мартин посмотрел на свои пальцы, — я там всех убил. И Лэа убил бы. Если б кафарх не ушел.

— Как ты их убил?

Без малейшего труда. Это он помнил, хоть воспоминания и смазывались — они принадлежали кафарху, не ему. Отрывал головы, резал глотки, пробивал сердца, вонзая когти под ребра, сквозь податливую, расходящуюся под пальцами плоть. Убивал с наслаждением. Как воду в пустыне пил ужас, боль и смерть.

— Так почему Лэа ты просто разодрал на полоски? — упырь вновь улыбался, и смотрел так безмятежно, как будто Мартин вспоминал как плел венки из одуванчиков, а не как убивал людей, которых должен был взять живыми.

— Просто? Она чуть кровью не истекла!

— Просто. Как меня. Другие демоны, с которыми дрался твой «хищник», умерли бы от того, что им расцарапали пузо и спустили шкуру с ребер?

— Нет, конечно, но Лэа не…

— Не демон. Но ты не нанес ей смертельных ран. Смертельных — для тебя. В твоем понимании. Мартин, да ты подрался с ней, как со мной. Понял, что она не тянет и оставил в покое. Hayan заскучал и ушел спать. Не убивал он Лэа, даже не собирался. Она твоя женщина. Ты же ее любил, тогда уже любил, значит, считал равной. Ну… и ошибся. Лэа тебе во многом не уступит, в чем-то даже круче, но не в бою на когтях и зубах. У нее и когтей-то нет.

Мартин вспомнил когти самого Занозы. Белые, длинные, хищно загнутые, в отличие от его — прямых, как ножи. С черными от лака кончиками.

Этот лак сейчас, в воспоминаниях, выглядел даже трогательно.

И весь облез, кстати.

Но когти… пару раз Заноза умудрился пробить ими чешую, которую и пули не брали.

Царапины, стоило вспомнить о них, немедленно начали саднить.

Все это было слишком… ново. Неожиданно. Чересчур много и быстро для того, чтобы осмыслить мгновенно. Он привык думать, что чуть не убил Лэа. Привык винить себя в этом. Жить с чувством вины. И Лэа — тоже привыкла. К тому, что он виновен. И к своему страху. Если сказать ей, что все было не так, если поверить, что Заноза прав, и рассказать ей, убедить ее, то…

Что?

Все изменится. Вообще все.

Они три года строили жизнь на ее страхе и его вине. Не лучшее основание, да что там, плохое основание. Но прочное. Надежное. А когда имеешь дело с Лэа, надежности и прочности всегда не хватает. И не лучше ли плохо, чем вообще никак?

Заноза молчал. Вертел в руках пачку «Житана», смотрел сверху вниз.

— К тому же, — сказал Мартин, продолжая невысказанные мысли, — я чуть не убил ее, и не убил тебя. Это ей точно не понравится.

— То, что ты не убил меня?

— Не тупи. Ты похож на нее, но мы с тобой одной крови. Я не хочу потерять Лэа из-за того, что она начнет ревновать меня к вампиру. И вампира потерять не хочу, — Мартин забрал у Занозы сигареты, вытащил себе одну. — Лэа уже поставила меня перед выбором. Я выбрал. Магов ты убивал без меня. Если она захочет еще больше… — он покачал головой, — я выбрал. Тебе тогда придется уйти, потому что на Тарвуде нам вдвоем станет тесно.

— А Тарвуд твой. Ок, я понял, — Заноза тоже вытянул сигарету. — Но как можно сравнивать мужчину и женщину? Как мужчина может заменить женщину? Они разные. Мы с Лэа — разные. Совсем.

— Внешне похожи, — Мартин рассматривал его с любопытством. — Лэа не уверена, что я достаточно четко вижу разницу. Не понимаешь?

— Понимаю, — произнес Заноза после паузы. — Но это неправда.

— Возьмешься объяснить ей?

Судя по тому, как упырь передернул плечами, подобные объяснения показались ему неприятной перспективой.

— Это то ли глупо, то ли некрасиво.

— И глупо, и некрасиво, — сказал Мартин. — Всегда плохо объяснять, что все не так, как в глазах смотрящего. Тебе приходилось это делать?

— Много раз, — Заноза отогнул лацкан плаща, демонстрируя торчащую из кобуры рукоять пистолета. — Всегда убедительно. Но всегда грязно. Не хочу объяснять. Не хочу уходить. Не хочу терять тебя и Лэа. И хочу, чтоб ты когда-нибудь еще сказал, что мы одной крови. Кровь не одна, но звучит хорошо. Я люблю Киплинга.

Глава 21

— Что с лицом?

— Да псы порвали.

— Где глаза?

— Присохли к векам.

— А душа?

— Скорбит по телу,

воя в сгиб луны двурогой.

Евгений Сусоров

В Кариане считали, что Хаос вечен, вездесущ и непобедим. А упорядоченное — лишь незначительное отступление от этого правила. Чаще всего, случайное. Некоторые исследователи утверждали даже, что упорядоченное — это проявление Хаоса, доведенное до предела.

Шиаюн природой Хаоса, как и природой вообще, интересовалась мало, и в науках не разбиралась. Ни в естественных, ни в точных, ни в гуманитарных. Даже если б она когда-нибудь и захотела получить образование, кто бы стал учить ее, полукровку? За всю историю Карианы, только однажды получеловеку дали равные с демонами права, да и то потому, что он дракон.

Шиаюн была наслышана про Нейда Алакрана, и знала, что демоны хоть и стали считать его ровней, не спешили признать своим. Так что не много пользы и радости было принцу Скорпионов от его права быть демоном. Иначе он жил бы на Кариане, а не ютился по задворкам Кольца, и не сбежал, в конце концов, в другой мир.

Ей самой повезло больше — ее учил отец. Он не объяснял природу Хаоса, не рассказывал об основах миротворчества, не делился знаниями о сути вещей. Ему и делиться было нечем — отец сам ничего об этом не знал. Он не был ученым, не принадлежал к великому клану, и даже ни в один из малых не входил. Отец был одиночкой и, счастливый своей судьбой, не стремился к большему.

Слухи о жалком положении демонов-одиночек в Кариане сильно преувеличивали.

Мать Шиаюн была человеком, одной из сотен женщин, составлявших отцовский гарем. А рождение Шиаюн — необъяснимым явлением, которое эти женщины называли чудом. Чудо не спасло ее мать от неизбежной смерти — так же, как остальные наложницы, она была лишь пищей для своего господина, отец иссушил ее в свой срок и очень скоро забыл ее имя. А Шиаюн даже и не знала никогда, как звали ее мать. Не все ли равно? Демонам люди не интересны.

Демонам интересны лишь человеческие сердца.

Благодаря урокам отца, Шиаюн знала о сердцах все. Сердцах людей, демонов, духов и драконов. Благодаря урокам отца, она умела отнимать сердца у людей — принимать в подарок. Это не стоило ей почти никакого труда, тогда как другие демоны-одиночки ради того, чтоб получить одно-единственное сердце, прибегали к ухищрениям и шли на риск, которых добыча порой не стоила. О полукровках не приходится и говорить, полукровки о сердцах могли лишь мечтать. Даже если б какой-нибудь человек и захотел подарить им свое сердце, они не сумели бы взять. Потому что нечем. Потому что не демоны.

В Шиаюн демоническое начало оказалось достаточно сильным, чтоб остаться с отцом, и постичь его искусство. Но кроме демонического начала было еще и человеческое. Оно дало знать о себе, когда Шиаюн созрела, когда девушка, которой она была, стала в полной мере осознавать свою женственность и силу своих чар. В глазах отца, она из талантливого демоненка, из достойной ученицы, из его продолжения превратилась в еду. Полукровка, родная дочь, владеющая теми же чарами, такая же неотразимо и невыразимо прекрасная, как он сам, она была наполовину человеком, значит, была съедобна. Отец никогда не пробовал ничего подобного, и не было ни малейшего шанса, что когда-нибудь кто-нибудь из женщин снова понесет от него. Кто устоял бы перед соблазном?

Он даже и не пытался. Зачем? Люди — это пища. А приправа из демонической крови, из его собственной крови, лишь придавала блюду особый вкус.

Когда Шиаюн поняла, что отец собирается съесть ее, она съела его сама. Впрок не пошло — даже демоны не могут есть демонов, а полукровки и подавно — но от угрозы смерти она избавилась. А, кроме того, ей остались дом, гарем, запас сердец в одном из престижных карианских сердцехранилищ. И лютая ненависть к демонам. Ко всем без исключения.

Или к себе?

Шиаюн не желала быть едой. И не желала быть обычным демоном. Она хотела сравняться с Господами, с демонами, способными пожирать себе подобных. Сравняться с высшими из высших. И убивать их, одного за другим, отнимая сердца, которые они сами понесут ей в подарок.

Ядро Тарвуда, сердце одного из демонов-господ, существовало как будто только для того, чтобы Шиаюн забрала его. Не могло быть совпадением то, что в мире была она, с ее ненавистью и стремлениями, и Ядро — ключ к ее мечтам. Никому оно не было нужно так, как ей, а значит, ей и принадлежало по праву.

Только прийти и взять.

Шиаюн забрала бы его целиком, нимало не беспокоясь о том, что, лишившись Ядра, остров и все его обитатели исчезнут, поглощенные Хаосом. Но в этом не было необходимости. Достаточно было взять силу.

Любой смертный, которому демон отдаст сердце, сам станет демоном. Любой демон, которому отдаст свое сердце кто-то из Господ, станет Господином. Хватило бы смелости принять подарок. Но тот, кто отдает, не лишается ни сердца, ни силы. Это великое искусство — отдавать, не скупясь и не считая, и всякий, овладевший этим искусством, вознаграждается тем, что не знает потерь.

Какой-то демон, высший демон, когда-то отдал свое сердце всем. Или никому. Его сила хранила Тарвуд, и если бы Шиаюн взяла ее, отданную так щедро, она получила бы все, а Ядро не потеряло бы ничего. Вот только… взятая однажды, сила Ядра сделала бы Шиаюн чистокровным демоном. Чтобы стать Госпожой, ей нужно было бы почерпнуть эту силу снова. Но нельзя дважды принять один и тот же подарок.

Шиаюн нуждалась в другом демоне, который отдал бы ей себя, отдал бы свое сердце, сделал ее чистокровной. И тогда она могла бы забрать силу Ядра. А став Госпожой… решила бы, что делать и с Ядром, и с тем демоном, который первым отдал бы ей сердце. И со всеми остальными.

В Кариане хватало демонов, но даже слабейшие из них питали отвращение к полукровкам. Она не была плодом любви или хотя бы страсти, что оправдало бы ее существование, сделало ее красивой в глазах чистокровных демонов. Шиаюн была флюктуацией, каким-то непонятным и трудно приемлемым последствием одной из трапез своего отца. Никто не отдаст сердце волоконцу мяса, застрявшему между зубов.

Карианские демоны годились лишь на то, чтобы ненавидеть их и ждать, когда придет время с ними разделаться.

Шиаюн ошиблась с Калиммой. Правительница Тарвуда, окруженная непроглядной тьмой, по своей воле направляла движение небесных сфер, меняла времена года, была властна над покоем мертвых. Легко было принять ее за демона, а оказалось, что Калимма — дух. Дух могущественный, наделенный сердцем и разумом, но не способный принять силу демона. У Калиммы просто не могло появиться такого желания — ее природа противоречила всему демоническому, была полной противоположностью, и хорошо, что княгиня наотрез отказалась от предложения подчинить себе Ядро. Они исключали друг друга, место в мире было только для чего-нибудь одного, а попытка взаимодействия привела бы к уничтожению. Ядра. Калиммы. Или их обоих.

Шиаюн ошиблась с Бераной. А ведь и Берану принял бы за демона любой, кто способен смотреть и видеть. Ее не окружала тьма, как Калимму, наоборот, она вся светилась, как самый прозрачный и солнечный летний день. Этот свет, так же как тьма вокруг княгини — был верным признаком демонической природы. И когда вампир отказался от крови Бераны, Шиаюн поняла, что не ошиблась. Вампир, пьющий из демона, необратимо меняется, пока в конце концов, не станет демоном сам. Поэтому другие вампиры убивают таких прежде, чем преображение завершится. Ни один мертвяк, даже самый дурной и глупый, не пойдет на такой риск, поэтому насчет крови Бераны не осталось сомнений, и окружавший ее свет не позволял сомневаться, и Шиаюн поняла, что ей повезло без всяких чар подчинить себе чистокровного демона.

Увы, сердце Бераны оказалось человеческим.

В ее жилах текла кровь демонов, но ее сердце, ее суть, принадлежали людям.

Бесполезное сердце. Бесполезная суть.

Демона мог бы заменить человек. Кто-нибудь, кто прошел бы с Шиаюн весь путь к Ядру, и пожелал принять его силу. Это казалось несложным: человек принимает силу Ядра, становится демоном, отдает свое сердце Шиаюн, и чистокровным демоном становится она. Потом осталось бы только поглотить Ядро, чтобы сравняться с Господами в могуществе. Во всемогуществе.

И решить, что делать со смертным, ставшим демоном и подарившим ей сердце.

Вот только, если демоны умели дарить с безоглядной щедростью, доступной лишь истинно сильным и истинно богатым, то смертные — нет. Шиаюн могла зачаровать любого, могла влюбить в себя весь Тарвуд, и мужчин, и женщин, и даже духов, в изобилии населявших эти волшебные земли, но сердце, отданное под чарами, не стало бы подарком. Настоящим. Сделанным от души.

Шиаюн доводила смертных до отчаяния и легко получала их сердца, но как убедить отчаявшегося человека в том, что ему нужны власть и могущество? И как довести до отчаяния того, кто эти власть и могущество обрел?

Вампир не уходил из мыслей. Его кровь воплощала призраков, делала их уязвимыми. Вампир мог открыть путь к Ядру, даже если бы оказалось, что призраки охраняют подземелья под Блошиным Тупиком. А когда Шиаюн поняла, что его кровь делает Берану сильнее, поняла, что он могущественней демона, пусть и испорченного негодным сердцем, она заручилась его поддержкой.

Как умела.

Получилось хорошо.

Шиаюн впервые столкнулась с существами, на которых не действовали чары, но не растерялась, и была довольна собой. Если бы только еще она не испугалась того, второго, вампира! Старшего.

Она думала отдать сердце Бераны и сказать, что нужно делать дальше. Вампир пообещал освободить Блошиный Тупик от магов — от всех магов — и заодно от остальных людей, но этого было недостаточно. Внизу, в подземельях, могли ожидать призраки. Вмешательство Эрте Алакрана не позволило Шиаюн заключить с вампиром договор на ее условиях, но той ночью, на мельнице, она собиралась закончить начатое.

Как-нибудь. Пусть даже и без чар. Этому мертвому мальчику семнадцать лет и он романтик, какими бывают только семнадцатилетние. А ей больше пятисот, и она умна, как только может быть умен демон. Она убедила бы вампира отправиться с ней вниз, в катакомбы под Тупиком, но столкнулась с другим мертвецом.

Если бы она не испугалась, если бы не убежала, он убил бы ее.

Что это за мертвые, чья кровь сильнее крови демонов? Что за мертвые, на которых не действуют чары? Они неправильные. Пришли из неправильного мира. Если бы не призраки, Шиаюн постаралась бы забыть про вампира Бераны. Или избавилась от него — это еще лучше. Она думала о том, как хорошо было бы забыть, как прекрасно было бы избавиться, а вампир словно бы задавшись целью показать, насколько он может быть опасен, сам пришел к ней. В ее владения, в тарвудский Порт.

Он пришел, и убил тело Койота.

Славный мальчик.

Сердце Койота принадлежало Шиаюн с первых дней ее жизни на Тарвуде. Жестокий, властный, целеустремленный, решительный, Койот мечтал о неуязвимости. Когда он узнал, что Шиаюн может оживить Голема, бесполезной грудой металла пылящегося в подвалах Адмиралтейства, он сам отдал ей сердце. Плоть Голема стала его плотью, а его сердце превратило обычную боевую машину в не знающего себе равных убийцу. Но расставаться с человеческой плотью Койот не собирался, он любил жить, умел наслаждаться жизнью, он совсем не хотел лишаться смертного тела. А вампир Бераны превратил это тело в безголовый труп. Ах, какая досадная неприятность!

Какое удачное стечение обстоятельств для Шиаюн, нуждавшейся в смертном, который захочет взять силу Ядра.

Она вернула Койота из Хаоса. Сердце демона хранило от разрушения весь Тарвуд, а лютой злобы в сердце Койота, его неукротимого стремления отомстить, хватило, чтобы сохранить стальную плоть Голема.

Койот хотел стать живым, и Шиаюн сказала ему, что для этого потребуется. Всего-то, принять силу Ядра подарок. Став демоном, Койот обретет могущество, достаточное, чтобы занимать любые приглянувшиеся тела. Это куда лучше, чем одно-единственное тело, пусть и родное.

Койот был согласен на все. И, конечно же, он был согласен, взяв подарок, передать его Шиаюн. До тех пор, пока Шиаюн владела его сердцем, Койот готов был выполнять любые ее желания.

Теперь, когда все сложилось наилучшим образом, требовалась самая малость — раздобыть кровь вампира. Такое ее количество, чтобы хватило на все оружие Голема. Лучше всего было бы облить ею Голема с головы до ног, потому что он весь — оружие, но если не получится, то постараться, чтобы хватило на мечи, метательные лезвия и арбалетные болты. Шиаюн наблюдала за боем в «Кабане», за бойней, в которой два мертвеца уничтожили шестнадцать живых магов, и знала, как действует кровь этих вампиров. Крысы, ставшие ее глазами, быстро погибли, но Шиаюн видела, как сабля старшего воплощает призрачных слуг Херрика Азама. Легко было представить, как Голем воплощает призраков, охраняющих пути к Ядру. Голем — неуязвимый и совершенный убийца. Единственный, кто теперь нужен Шиаюн, чтобы пройти сквозь тарвудские подземелья.

И еще младший вампир.

Он уже преподнес Шиаюн смертного, который станет первой ступенькой на пути к ее перевоплощению. Оставалось заполучить его самого.

* * *

Тайная встреча на высшем уровне состоялась не где-нибудь, а в кабинете Хартвина. В самом защищенном месте замка. Кроме Калиммы и Гевальда, Заноза пожелал увидеть командира гарнизона полковника Мейцарка и министра финансов Марцеллина Каллахама. Насчет последнего он долго сомневался, чем немало позабавил Мартина. Не было никаких доказательств коррумпированности Каллахама или того, что он крадет деньги из казны, но Заноза просто не мог поверить, что бывают честные министры финансов. А когда Мартин, вдоволь посмеявшись, заметил, что действовать вопреки фактам не в стиле Занозы, тот немедленно зарычал, что никаких фактов как раз и нет. В презумпцию невиновности он верил, однако, как выяснилось, на государственных финансистов ее не распространял.

В конце концов, Каллахам был приглашен на встречу. Мысль о том, что Калимма, насквозь видящая людей, знала бы, что ее обманывают, не показалась Занозе достаточно убедительной, но идею посмотреть на министра самому он счел разумной.

Собраться в кабинете Хартвина предложил Гевальд, объяснив, что в его силах обеспечить должную защиту Калиммы от любых врагов, как воплощенных, так и бесплотных, но секретность переговоров не по его части.

— С защитой информации тут, по ходу, из рук вон, — прокомментировал Заноза, когда Мартин поделился с ним соображениями секретаря. — В замке даже службы безопасности нет, только гарнизон и Гевальд.

— Маги, — напомнил Мартин.

— Которые прошляпили шпионов?

— Ну, так, они же не СБ-шники, они маги.

— А я о чем?

Возразить на это было нечего. Но Мартин не отказал себе в удовольствии полюбоваться выражением лица Занозы, когда в начале встречи Гевальд поставил на стол поднос с чашечками из тонкого фарфора, и расписным чайником, по бокам которого разлетались цветные птицы. Ноздри упыря дернулись, он принюхивался к аромату, и не мог понять, что чувствует… или не мог поверить? Сам Мартин ощущал лишь нежный запах роз, но Заноза, наверняка, чуял больше.

— Розовый чай, господа, — улыбку Калиммы можно было добавлять к этому самому чаю, вместо меда, — кабинет лорда Хартвина защищен от подслушивания и подглядывания, но я сочла, что розовый чай не будет лишним. К тому же, он вкусный. А Гевальд был так любезен, что испек для нас шоколадное печенье.

— Чай полной конфиденциальности, — добавил Мартин специально для Занозы. — Нас три часа никто не услышит, даже если мы пойдем поговорить на Рейлинплац или в таверну. Правда, и мы ни с кем, кроме друг друга, за эти три часа поговорить не сможем. И написать ничего не сможем. Даже жестами не объяснимся.

— Что там… кроме роз? — да, это лицо стоило бы запечатлеть в памяти. Нарисовать потом, и показывать Занозе, каким он бывает, когда устои сотрясаются прямо под ногами.

— Алхимический экстракт хризолита, — припомнил Мартин. — И еще что-то… Гевальд, ты не помнишь?

Гевальд почтительно склонился к Занозе и что-то прошептал на ухо. Судя по тому, как упырь переглотнул — перечислил все составляющие. Чай из трех сортов роз, хризолита, крысиных мозгов и змеиного языка. А что? Звучит! Хотя, на красивой коробочке такой список ингредиентов выглядел бы, наверное, не очень.

На Занозу зелье, конечно, не подействовало бы. Мертвый он, хоть об этом и легко забыть. Но Гевальд добавил в состав какие-то свои чары, и они должны были сработать. Гевальд знал о мертвых все — без него на Тарвуде вообще никто бы не умирал. Такой был бы бардак, что даже думать не хочется. Не говоря уж о перенаселенности.

Калимма жаловалась, что, пусть во всем остальном Гевальд и слушался ее беспрекословно, он ни разу не согласился по ее просьбе оставить кому-то жизнь. Дети, взрослые, молодежь, старики — каждый должен умирать в свой срок, даже если это кажется неправильным или несправедливыми, или причиняет много горя. Калимма уговаривала его не отнимать жизнь хотя бы у детей. Хотя бы у тех, кто был единственным ребенком у пожилых родителей, или шел на поправку после тяжелой болезни, или по глупости, по нелепому стечению случайностей, оказывался на краю смерти. Гевальд был неумолим.

И пек очень вкусное печенье. Вряд ли оно утешало Калимму, но Гевальд, пожалуй, надеялся, что утешает.

Это то, о чем Занозе нужно было знать. Не о печенье, а о том, что Гевальд — это смерть, Калимма — Луна, погода и смена сезонов, а Мартин... непонятно что. Он охранял Тарвуд от демонов, вроде бы, это было его обязанностью, тем, что он обещал делать. Да только за двадцать с лишним лет демон сюда явился один-единственный, и тот неполноценный. Суккуба-полукровка. Дрянь какая-то, с которой даже связываться как-то неловко. И, тем не менее, четверо сильнейших магов Тарвуда боялись Мартина не меньше, чем Гевальда и Калимму. Опасались чар — любых — не понимая, что это такое, и не зная границ возможностей чародеев.

Этих магов уже нет — и погубили их отнюдь не чары. Хотелось бы знать, успели ли они передать страх перед чарами своим ученикам? От этого зависели планы относительно судьбы Блошиного Тупика.

Заноза рассчитывал узнать все, что нужно, раньше, чем дело дойдет до столкновений непосредственно с магами и бандитами Тупика. У него были свои источники информации, и вроде бы пока они не подводили.

В разговоре Мартин не участвовал. За умного сходил. Назло упырю.

Нет, он не думал, что Заноза и правда может на его фоне выглядеть серьезным и вызывающим доверие. Более серьезным и вызывающим больше доверия, чем обычно. Больше было просто некуда. Если уж Заноза хотел произвести на кого-то впечатление, так он и производил, с фоном или без фона. Просто Мартину сказать было нечего. Зато он с удовольствием смотрел и слушал, как Заноза управляется с четырьмя очень разными собеседниками. Двоим из которых нужно было еще и объяснить, что им не показалось, и какой-то мельник, живущий на Тарвуде без году неделя, действительно, пригласил на тайную встречу правительницу острова, ее секретаря, ее министра финансов, командира ее гвардейцев, и ничейного демона.

Полковник легко поверил в шпионов в замке, куда сложнее ему было поверить в то, что это не агенты Порта, а всего лишь обитатели Блошиного Тупика. Министр и в агентов Порта не поверил бы, а в Блошиный Тупик, тем более. Да и сам Мартин еще недавно даже не вспоминал про этот несчастный квартал, населенный потерявшими надежду людьми и такими же жалкими бандитами. Но верили Мейцарк и Каллахам в опасность Блошиного Тупика или нет, не прислушиваться к Занозе они не могли. Дело было даже не в его обаянии, а в авторитете Калиммы. Раз она сочла встречу необходимой, и решила, что нужно соблюдать осторожность, значит, для этого есть поводы.

Но Блошиный Тупик? Не Порт, не угроза извне, не опасность катаклизмов из-за того, что Тарвуд проходит слишком близко к какому-нибудь неприятному миру, а две сотни убогих домиков, населенных беднотой, крысами и ворьем? Почему это потребовало внимания самой княгини? Какое отношение к этому имеют командир Гарнизона и министр финансов? Почему на встречу не пригласили командира Стражи и министра здравоохранения?

Заноза как будто знал, что услышит именно эти вопросы. Хотя, может, и знал, с него станется. Он же сам говорил, что всегда старается собрать как можно больше сведений о тех, с кем предстоят серьезные переговоры.

— Прежде, чем я отвечу вам, господа, хотелось бы, чтоб вы кое-что увидели. Ее Темность согласилась использовать зелье Общего Взгляда, — он улыбнулся Калимме, а та в ответ слегка кивнула и продолжила уже сама:

— И приглашаю вас разделить его со мной. Мартин, ты участвуешь?

Ну, еще бы! Он сам рассказал Занозе про это зелье, он сам его добыл — через Калимму же, между прочим — и чтоб он теперь отказался им воспользоваться? Все будут на что-то смотреть, а он сидеть, как трезвый дурак, в укуренной тусовке?

Зелье Общего Взгляда было одним из самых сложных в приготовлении, зато действовало проще большинства остальных. Все, кто вдыхал его запах, при условии, что зелье было взято из одной посуды, видели, слышали, обоняли — в общем, всеми органами чувств воспринимали происходящее с кем-нибудь, кто зелье из той же посуды выпил. Стоило оно на вес золота. И хорошо. А то слишком много появилось бы соблазнов у любителей подглядывать и подслушивать. Его ведь даже человеку спаивать не обязательно, можно птицам или зверям.

В результате, роль трезвого дурака досталась Занозе. Если розовый чай Гевальд заваривал сам, со своими чарами, то в зелье никаких дополнительных чар не было, и на Занозу оно не подействовало бы. Ну, а Мартин, вдохнув резкий травяной аромат… мгновенно оказался в облаке тяжелой, липкой вони. Он даже дышать перестал. И посочувствовал Калимме и министру, непривычным к таким запахам в такой концентрации. Себя, правда, тоже пожалел — не дышать дольше пары минут не получилось бы.

Вокруг были трущобы Блошиного Тупика. Под ногами — вязкая грязь, на расстоянии вытянутых рук — серые, в потеках воды, стены. Над головой — сходящиеся крыши. Лето перевалило через середину, июль выдался жарким — вдоволь дождей проливалось только над Боголюбовкой, — но здесь, похоже, никогда не бывало сухо.

И воняло.

Притерпеться к этой вони казалось невозможным.

Заноза об этом предупреждал. Точнее даже, он на это рассчитывал. Когда Мартин спросил, зачем использовать зелье Общего Взгляда, разве недостаточно сделать видеозапись и показать остальным, Заноза сказал, что самое сильное впечатление производят запахи. Он, может, и ошибался — сам слишком сильно полагался на обоняние, и не учитывал, что люди больше верят глазам, чем носу. Но этот запах… производил впечатление. С ног валил. Мрачные, уродливые, грязные переулки Тупика казались вдвое мрачнее, вдвое уродливее, и вдесятеро грязнее.

Тот, кто шел по ним, смотрел по сторонам, здоровался со встречными, был местным. То есть, тамошним. Из тупиковцев. Кто-то из агентов Занозы, или из приятелей. Заноза эти две категории различал, Мартин — нет. И подозревал, что агенты и приятели тоже не очень видят разницу.

— Гус Лозано, по прозвищу Шманюк, — скользнул по краю слуха голос Занозы, — любезно согласился провести для нас экскурсию по Блошиному Тупику. Он десятник Стражи и по долгу службы хорошо знает этот квартал.

Шманюк был в списках продажных стражников. Мартин его запомнил. Кличка знакомая — Берана со Шманюком приятельствует, он и с ней, и с Мигелем, и с вышибалами в таверне, на короткой ноге. А теперь, значит, и с Занозой. По какой-то причине Заноза решил Шманюка не сдавать, а тот, значит, «любезно согласился» провести экскурсию.

Скорей бы она закончилась! Заноза прав, Тупик нужно выжечь. Расселить и выжечь. Ничего нормального из этого места уже не сделаешь. Но как вышло, что на него перестали обращать внимание? И когда перестали? Уже после Хартвина? За восемь лет неблагополучный район превратился… во что? В клоаку? В грязевой нарыв? Ведь воняют не отбросы, гниющие под гнилыми стенами, и не нечистоты, которые сливают прямо на улицу, потому что стоки давным-давно забились. Запах не имеет источника. Не станет запаха — не станет воздуха.

Разве такое возможно?

Заноза мог бы подобный вопрос задать. А Мартин знал, что невозможного не бывает. В человеческих чувствах, в человеческих душах достаточно силы, чтобы отменять любые правила, хоть законы природы, хоть законы общества, но сила эта вступает в действие тогда, когда разум сдается. Когда человек перестает быть человеком.

Парадокс. Занозе понравилось бы.

И все же, как вышло, что всего за восемь лет…?

— Там не везде так, — снова послышался голос Занозы. — Есть улицы, почти неотличимые от городских. Грязные, пропахшие, но пригодные для жизни. Есть дома, немногим уступающие особнякам Замкового квартала. А вы сейчас в Пристенном околотке, в гетто для неудачников. Неудачники в Блошином Тупике — это те, кто хотел бы оттуда выбраться.

— Так что же им мешает? — интонации Калиммы были какими-то деревянными, она, кажется, тоже старалась не дышать. — Разве у этих людей нет паспортов? Они такие же подданные Замка, как другие тарвудцы.

— Есть те, кого устраивает существующий в Тупике порядок вещей, есть те, кому он выгоден, есть те, кого он не интересует, и те, кто очень хочет ничего о нем не знать. Все они мешают, леди Калимма, все по-своему. Первые просто не позволяют людям покидать Тупик, а остальные создали… купол? Мартин лучше меня разбирается в том, как работают чары, он, может быть, сумеет объяснить, что такое этот купол в принятых между чародеями терминах. Даже на нормальной планете нежелание людей что-то видеть делает это невидимым, а на Тарвуде оно действует еще эффективней.

— Им, это ты его сделала, — буркнул Мартин, понятия не имевший ни про какие термины. — Ты знала, что Хартвин в Тупик своих учеников отправил, и решила, что лучше ничего там не трогать. Чтоб ничего не испортить. Ты из тех, кто очень хочет ничего не знать о Блошином Тупике. Купол — твоя работа.

Мартин до сегодняшнего дня в купол не верил так же, как Заноза не верил в магию. Не потому, что не бывает. Заноза прав: люди, если хотят на что глаза закрыть, и не на такие чудеса способны. Мартин не верил, что они с Лэа могли не увидеть, не понять, что часть города, пусть небольшая, но расположенная довольно близко к «СиД», так сильно отличается от остальных районов.

Грязи-то хватало везде, пусть и не в таких количествах. Но запах…

Он ожидал, что Калимма устроит пятиминутную драму: «как я несчастна, я снова все испортила!» Она реагировала так на любые, даже самые невинные замечания, если их делали Мартин или Лэа. А со времен постройки мельницы, в список вошел еще и Заноза. Но, кажется, все душевные силы княгини уходили на то, чтобы не отворачиваться от чаши с зельем.

— Но как же врачи? — спросила она. — Люди болеют, они все больны. И дети. Они должны обращаться к врачам, есть бесплатные приемные. И рядом с Блошиным Тупиком, у Северных ворот, тоже есть. Там два дежурных фельдшера, Анна Болышева и этот, новенький… Сазонов. Эзра Сазонов. Мне доложили бы, ведь это заразные болезни, даже я вижу, что заразные. Их всех отправили бы на карантин. И все это место…

— Потому и не идут, — отозвался Заноза. — Снаружи не хотят знать о том, что происходит внутри, а внутри не хотят, чтобы снаружи знали. Эти люди не ваши подданные, леди Калимма, они — подданные хозяев Блошиного Тупика, и именно этим хозяевам платят налоги, оказывают услуги, приносят пользу. Уйти оттуда они не могут, никто не выпустит. А даже если бы и удалось, что им делать дальше? Они не найдут работы, не найдут жилья, просто не успеют — первый же стражник отправит их обратно в Тупик, или вызовет оттуда людей, которые их заберут. В лучшем случае. В худшем — убьют в назидание остальным.

Мартин, осведомленный о планах Занозы относительно Тупика, даже не очень удивился, когда Калимма решительно заявила:

— Мы дадим им жилье и защиту. И медицинскую помощь. А все, кому это не понравится, будут иметь дело со Стражей.

Вот так. И Заноза ни при чем. И пусть Каллахам теперь попробует не выделить денег на строительство новых домов. Воля княгини — это вам не инициатива какого-то мельника.

— Речь ведь идет не о Страже, — медленно произнес Мейцарк, — иначе здесь был бы не я, а полковник Табриз. И господин Сплиттер не говорил бы, что первый же стражник вызовет убийц к беглецам из Тупика. По словам господина Сплиттера выходит, что стража не просто не выполняет свои обязанности, стража делает нечто, прямо им противоречащее. Совершает преступления.

— Полковник Табриз… отчасти в курсе, — лица Занозы Мартин не видел, но по интонациям легко представил его выражение. Сложное сочетание сочувствия и недовольства. — Он считает, что должен оставаться на своем месте, чтобы удерживать подчиненных хоть в каких-то рамках, что найдись ему замена, и Стража окончательно выйдет из-под контроля. Превратится в банду.

— И это причина, по которой задачи Стражи должна взять на себя армия? — уточнил Мейцарк. — Господин Сплиттер, мы защищаем тарвудцев от внешней угрозы. У меня нет людей, подготовленных к противостоянию с мирным населением. Даже с мирным населением, нарушающим законы. Солдаты гарнизона вооружены мечами, а не дубинками.

— А банды — мечами, арбалетами и магией. Подождите немного, полковник, вы еще не увидели весь Блошиный Тупик.

* * *

В конце концов, они увидели его весь. Все. Калимма — детей, умирающих от болезней, женщин, потерявших человеческий облик, мужчин, бессильных им помочь. Каллахам — налогоплательщиков, чьи деньги идут мимо казны. А Мейцарк — пять сотен бойцов, вооруженных лучше стражников и, пожалуй, лучше солдат Гарнизона.

Воры и жулики из Блошиного Тупика оказались хорошо организованными бандами. Восемь лет они практиковались на караванах из Порта, обозах из Шахт и почтовых дилижансах, оттачивали тонкое искусство рэкета, изредка перемежая основную деятельность терактами. Восемь лет они существовали под относительно строгим контролем четверых магов, владевших Тупиком. Теперь магов не стало… как объяснить этот момент Заноза пока не придумал, но, кажется, о магах никто, кроме леди Калиммы и не знал. Как бы то ни было, их не стало, а на их место претендовало не меньше десятка других. Попроще. Послабее. И поглупее. Глупость делала их настолько опасными, что простота и слабость могли перестать быть значимыми.

Это не убедило бы полковника Мейцарка. Ничего, кроме приказа самой леди Калиммы, не заставило бы его выступить против мирного населения, пусть даже преступников или убийц. Но Занозе и не нужно было поднимать Гарнизон против Блошиного Тупика. Ему нужно было, чтобы солдаты Мейцарка защитили людей. Защитили детей и женщин, стариков, которые каким-то чудом еще оставались живы, мужчин, не ставших бандитами, но не нашедших сил вырваться из болота, накрытого куполом безразличия. Полковник видел этих людей, смотрел им в глаза, слышал их, когда бродивший по Тупику Шманюк перекидывался с кем-нибудь несколькими словами. Сможет он оставить их без помощи? Теперь, когда за каждым именем будет видеть лицо?

Не сможет, если леди Калимма отдаст приказ.

Но надо, чтобы Мейцарк захотел помогать сам. Без приказа. И без чар — чары, это на самый крайний случай.

Что нового увидел Гевальд, Заноза не знал. Предполагал, что ничего. Уж кто-кто, а секретарь леди Калиммы был в Блошином Тупике завсегдатаем. Там умирали чаще, чем где бы то ни было на Тарвуде. И умирали отнюдь не только местные обитатели. Сколько приезжих, пришедших через порталы или приплывших в Порт, сгинуло в грязных переулках, пожалуй, только Гевальду и было известно. Приезжие — люди и нелюди без паспортов, они не подданные княгини, кто их считает?

— Пять сотен бойцов в Блошином Тупике, — сказал Заноза, глядя в карие, холодные глаза Мейцарка, — около полутора десятков магов и тридцать стражников.

— При всем уважении к проделанной вами работе, господин Сплиттер, приравнивать Стражу к бандитам, значит, сильно перегибать палку.

Иногда эмпатия полезна. Заноза вообще не мог представить себя не умеющим читать чужие эмоции, но случалось так, что способность эта мешала, и мешала сильно, поэтому нельзя было утверждать, что эмпатия полезна всегда. Но иногда — очень. Полковник Мейцарк говорил и выглядел так, как будто ему дела не было ни до кого из обитателей Тарвуда, до тех пор, пока остров не столкнется с внешней угрозой. С армией. С настоящими врагами. И можно было предположить, что даже когда эта внешняя угроза, армия, настоящий враг, появятся, Гарнизон выметет их с острова не для того, чтобы защитить мирное население, а просто потому, что обязанность солдат — воевать с захватчиками. Как вот у Мартина обязанность защищать Тарвуд от демонов, и плевать Мартин хотел на тарвудцев, пусть хоть все они друг друга поубивают.

Но Заноза чувствовал гнев Мейцарка. Гнев, недоумение, растерянность. Он уже сталкивался с этим. Много раз. Видел солдат, обнаруживших, что мирная жизнь может быть страшнее любой войны. Они были легкой добычей для любого, кто умеет обращаться с людьми, и не стесняется это делать. Их эмоции легко претворялись в агрессию, и требовалось всего лишь дать ей выход. В нужном направлении.

Поступать так с полковником Заноза не собирался, тот сам решит, что делать, и решит правильно. Но насчет Стражи ему было что сказать.

Точнее, что показать.

— Взгляните на это, полковник Мейцарк, господа… — Заноза повернул виртуальный экран кибердека так, чтобы смотреть и читать было удобно всем присутствующим. — Здесь доказательства того, что два лейтенанта стражи, три десятника и их подчиненные сотрудничают с Блошиным Тупиком. И речь не только о покрывании преступлений, взятках или сфабрикованных делах. Речь о рэкете, наркоторговле, похищении людей, убийствах, детской порн… — черт, он чуть не забыл про леди Калимму, — и разного рода непристойных вещах.

Как бы так теперь видеозаписи этих непристойностей удалить из списка? О чем думал, когда готовил доказательства? Ну, понятно, о том, что княгиня — правительница, и ее подданные оказались в беде, и ее люди убивают ее подданных. А то, что она — леди, и некоторые вещи ей не то, что видеть нельзя, ей даже знать о них нельзя, это, конечно, не имеет значения.

Хасан сказал бы: ты иногда так увлекаешься, что вместо пользы делаешь во вред. И был бы прав. Как бы так удалить не предназначенные для глаз леди записи, и как бы так научиться не увлекаться?

* * *

По пути домой, Мартин думал. О разном. О том, что Заноза выглядел сегодня старше, чем обычно, но все равно слишком молодо, чтобы его сразу приняли всерьез. О том, что тайные собрания под покровом сумерек хороши для заговоров против официальной власти, а не для переговоров с власть имущими. О том, что если бы не мистическое вампирское обаяние, Заноза не понравился бы ни Мейцарку ни Каллахаму. И о том, какой эффект произвели доказательства преступлений, совершенных стражей.

Все равно как если бы Заноза не кибердек включил, а бомбу взорвал.

Его внешность, его положение на Тарвуде, обстоятельства, при которых проходила встреча — все сразу стало неважным.

Калимма вообще не могла поверить в то, что видела и слышала в записях. И Каллахам, кажется, тоже. Они знали — все на Тарвуде знали, — что стражники не спешат защищать тех, кто не может им заплатить, берут взятки, получают долю от рэкета, что кому-то из преступников делаются послабления, а чьи-то дела не доводят до суда. Ни Калимма, ни Каллахам прекраснодушными дураками не были. Насчет Калиммы Мартин иногда сомневался, но министры финансов прекраснодушными не бывают, это один из законов природы. Однако они оказались не готовы столкнуться с тем, что Стража, чья задача защищать людей, вместо этого — убивает.

Такое странное состояние — непринятие неопровержимых фактов. Мартин наблюдал его не в первый раз, и всегда злился, не понимая, как люди это делают. Шоры на глазах? Затычки в ушах? Какие-то фильтры в мозгу?

Заноза не злился. Наверное, его собственные мозги были устроены так, что он мог понять вообще все. Заноза сказал:

— Стража больше не считает людей людьми.

И, как ни странно, эта формулировка дошла до Калиммы. Сделала неприемлемое объяснимым. Стража не убивает людей, не запугивает людей, не похищает людей, не… не совершает преступлений против людей. Для Стражи людей просто нет и всё. Никого, кроме них самих и какого-то количества их друзей и родственников.

Тридцать пять человек из двухсот. Среди этих тридцати пяти не было ни одного, не замешанного в преступлениях. Честные или хотя бы сохранившие представления о чести бойцы переходили в другие десятки, в другие сотни. Патрулировали Замковый Квартал и Боголюбовку, переводились на службу в Шахтный и Северный, уходили в конные отряды, непрерывно курсировавшие по всем дорогам острова. Там степень риска была такая, что никакими надбавками не компенсировалась. Но в Страже нашлось достаточно людей, решивших, что лучше рисковать жизнью, чем стать преступниками.

Пытались они что-то сделать со своими прежними сослуживцами, с прежними командирами, с этими тремя десятниками, двумя лейтенантами, тридцатью бойцами? Сто семьдесят человек против тридцати — такое соотношение сил выглядит обнадеживающим.

Но у этих ста семидесяти были семьи.

Заноза предусмотрел все вопросы или почти все. Он поименно мог перечислить всех избитых женщин, пропавших детей, запуганных до полусмерти стариков. Всех мужчин, облыжно обвиненных в преступлениях и отправленных на рудники. Все семьи, погибшие во внезапных пожарах, когда дома занимались от подвала до крыши в считанные секунды, как будто подожженные алхимическим горючим составом. Он словно пропустил новейшую историю Тарвуда сквозь фильтр, оставлявший на виду все преступления Стражи. Мартин знал — от него Заноза не стал это скрывать — что большая часть доказательств, показания свидетелей, признания, получены под чарами. И знал, что больше об этом никому знать нельзя.

Иначе доказательства превратятся в ложные обвинения. А случись такое, он сам не удержится и начнет наводить порядок. И Заноза не останется в стороне. И, возможно, Мейцарк тоже.

Мартин покосился на упыря, который шел рядом. На отражение фонарей в черных стеклах очков.

— Если бы Калимма догадалась, что ты использовал чары, если бы решила оставить все как есть, как думаешь, полковник стал бы что-нибудь делать сам?

— По-любому. И все испортил бы. Он аккуратно не умеет, а в таких делах, как в нейрохирургии — микронная точность нужна. Но леди Калимма знает о чарах.

— Откуда?

Заноза пожал плечами:

— Догадалась. Она умная. Поэтому и не дала ни Мейцарку, ни Каллахаму спросить, как я собрал компромат. Если б они спросили, мне пришлось бы врать. А леди Калимма чувствует ложь. Ей пришлось бы потребовать от меня правды, а правда все испортила бы.

И она приняла доказательства, полученные в нарушение всех правил? Это Калимма-то? Которая следит за соблюдением буквы закона так, как будто про дух никогда не слышала?

— Женщины, дети, старики, — Заноза достал сигареты, протянул одну Мартину и остановился, ожидая, пока тот даст ему прикурить. — Им причинили настоящее зло, не выдуманное. Многих убили. По-настоящему. Без разницы, как я узнал об этом, без разницы, как я узнал, кто это сделал, важно, что это происходит. Леди Калимма поняла, что ее не боятся. Стражников этих боятся, а ее — нет. В нее не верят. Даже Табриз больше боится собственных подчиненных, чем ее. Это неправильно, это нарушение порядка, а наша княгиня любит порядок, и бардака на вверенной территории не потерпит. Образцом человеколюбия ее не назовешь, — Заноза то ли вздохнул, то ли просто дым выдохнул, — но она и сама не человек.

Глава 22

Под кожей чувствовать кольца стали —

Того желал ли?

Сухая горечь, как привкус крови, -

Немного стоит.

Да, без возможности отогреться

Немеет сердце…

Пустых метаний безумный танец —

Все, что осталось.

Пустые мысли, как снега хлопья

В сугробы копит

Уставший разум. И в полудреме

Чуть проще вспомнить

Как было прежде… как будет после.

О чем вопросы?

Нелепо ждать, как незрячий — света

Других ответов.

И будто высох… А что осталось?

Тупая жалость

К себе-калеке, и жалко, тонко

Звенят осколки.

Стихи дана.

На перекрестке Бастионной и Замкового дороги разошлись. Мартину нужно было домой, Занозе — на мельницу.

Не прощались — оба знали, что часа через три Мартин тоже явится на мельницу с парой бутылок крови вместо яблочного пирога или коробки конфет, или с чем там ходят в гости приличные люди. А Заноза, наверняка, уже купил у Мигеля очередную бутылку виски. Была бы Лэа в агентстве, зашли бы туда, и, может, отправились бы потом гулять втроем. Без виски и без крови, зато в хорошей компании. Но Лэа сегодня хотела побыть дома, и планы Мартина на вечер были самыми радужными.

Из кухни не пахло едой. Лэа хотела приготовить ужин, но, похоже, передумала.

В гостиной на полу валялась груда черного тряпья. Лэа сидела в кресле, поджав ноги, и кидала в стену теннисный мяч. Кидала и ловила. Когда Мартин вошел в комнату, она, не взглянув на него, холодно спросила:

— Это что?

— Не знаю, — Мартин понял, что спрашивает Лэа про тряпки, но он ничего в гостиной не оставлял. — Это тут и было?

— Это было в Москве, — Лэа вновь бросила в стену мячом. — В ванной. Твои шмотки, изодранные в клочки и изрезанные.

— Изрезанные?

Мартин был уверен, что придя из Адмиралтейства, выбросил пришедшую в негодность одежду в утилизатор. Был уверен? Зеш! Он был уверен, что собирался ее выбросить. Но слишком спешил и слишком много думал о том, какой легендой объяснять убийство Койота, и беспокоился за упыря, и… всегда был раздолбаем. А тогда, сразу после боя, так радовался давно забытому чувству свободы, что забыл бы выкинуть шмотки, даже если б память была, как у Занозы.

— Изрезанные чешуей, — без интонаций уронила Лэа. — Ты все прекрасно понимаешь, перестань прикидываться идиотом.

Да. Мартин понимал. Когда просыпался кафарх, когда он переходил в боевую форму, его тело покрывалось чешуей, и края чешуек были острыми, как бритвы. Лэа видела кафарха один раз, но запомнила очень хорошо.

И надо же было сделать такую глупость — забыть выбросить одежду.

Но, с другой стороны… так даже лучше. Можно рассказать. Теперь уже нужно рассказать. Все равно ведь ни скрывать толком, ни тем более врать, не получается.

— Мы были в Порту, в Адмиралтействе. Хотели поговорить с Койотом, выяснить, не сотрудничает ли он с Шиаюн. А оказалось, что Койот — это Голем. Он почувствовал чары Занозы и напал. Мы дрались с ним. Сначала с ним, потом — друг с другом. Заноза… вышел из себя, его надо было остановить, чтобы он никого не убил.

Мартин на ходу соображал, что сказать, чтобы Лэа сразу поняла главное. Поняла, что кафарх — не безумное чудовище, и ей больше нечего бояться.

Но Лэа поняла совсем другое.

— Ты стал демоном, и наврал мне?

Разговор с Занозой, весь — все, что было сказано на мельнице, когда пришли туда из Порта, все, что сказано не было — всплыл в памяти, как будто Мартин услышал аудиозапись. Только уложилась она в доли секунды.

Он же сам объяснял Занозе, почему Лэа не нужно знать про бой кафархов. И знал, что благая весть повлечет за собой слишком много неблагих перемен. Думал об этом. Мог даже предсказать, что скажет Лэа…

Угадал.

— Я не врал, я не рассказал, потому что не знал как. Лэа, — можно ведь попробовать еще раз? — я тогда не убил тебя не потому, что в себя пришел. Я и не выходил... я… то есть, кафарх, думал, что это игра. Не понял, что ты слишком хрупкая и тебя легко ранить. А как только понял — сразу остановился. Я не хотел тебя убивать, не собирался и не убил бы.

— Хочешь сказать, ты понимал, что делал, когда рвал меня когтями?

— Нет! Да… Но… Лэа… как ты так все выворачиваешь? Или это я не могу объяснить?

— Ты сейчас понимаешь, что в тебе говорит демон? — Лэа уронила мяч и встала из кресла. — Или уже нет? Ты не должен был становиться кафархом, чтобы он не захватил тебя. Мы договаривались об этом, Мартин. Ради твоей безопасности, не ради моей. Ты нарушил слово, обманул меня, но беда даже не в этом. Демон не позволил тебе рассказать. Знаешь почему? Чтобы выйти в любой момент, когда захочется, и завершить то, что начал. Он меня ненавидит, Змееныш. Демоны ненавидят людей, — Мартину показалось, что она хочет подойти, хочет прикоснуться, но Лэа осталась стоять, где стояла. А когда он сам сделал шаг к ней — отступила, предостерегающе подняв руку. — Он любит Занозу, конечно, он его не убил. Но с чего ты взял, что не убьешь меня?

Мартин чувствовал, как мир идет трещинами. Невидимыми, но безнадежно реальными. Так уже было в Москве три года назад, только тогда не было этого… ощущения пустоты. Отстраненности. Страшного ощущения, потому что он сам как будто был сделан из стекла, и трещины бежали по нему тоже, и было больно, но инстинкт самосохранения отказал. Не хотелось спасать себя. Хотелось спастись, но не хотелось спасать.

— Если бы я хотел убить, я убил бы. Оторвал голову, перерезал горло…

— Избавь меня от подробностей! — Лэа не сорвалась на крик, но голос у нее стал таким, что Мартин чуть сам себя не ударил за непроходимую тупость.

— Я просто хотел объяснить… Дело не в том, что кафарх не убил другого кафарха, дело в том, что он мог убить тебя, но не хотел.

Это же было так…ясно. Как вышло, что они три года не могли этого понять?

— Если бы это было так, ты рассказал бы мне. Вернулся из Порта сюда, а не в Москву, и все рассказал. Если бы из Порта вернулся Мартин, мой Мартин, а не демон, который им притворяется, я узнала бы о твоей драке с Занозой в ту же ночь. Уходи… — Лэа покачала головой. — Иди куда хочешь, делай, что хочешь, но тебя не должно быть в доме. Я здесь с тобой не останусь. Утром можешь возвращаться, но сейчас или ты уйдешь, или я.

— Я, — если это условие, чтобы Лэа не уходила, он не только до утра готов был убраться, он вообще не вернулся бы, пока она не скажет, что можно. — А что будет утром?

— Уходи, Змееныш, — попросила она устало. — Мне слишком страшно рядом с тобой.

* * *

Проходить между секундами научил Хасан. Объяснил, как работает дайн, дал своей крови, чтобы проще было освоить азы. Заноза точно так же учил Турка дайнам убеждения: объяснял принципы, а потом делился кровью. Иначе не получилось бы. Дайны — это подарки фей, их получаешь вместе с афатом, и подарить еще кому-то можешь, только если готов отдать кровь.

Нормальные вампиры так не поступали. Не дарили дайны. Отнять могли — иссушить до окончательной смерти и забрать то, что умеешь. Изобретательный Хольгер додумался не заедать най насовсем, а постепенно высасывать из них кровь, чтоб осваивать новые таланты за считанные месяцы. Может, были еще какие-то способы отобрать подарок. А вот чтобы подарить — хрен там. Дать свою кровь другому упырю — додуматься же надо!

Они с Хасаном и тут отличились.

Заноза глянул на небо. Звезды уже почти все погасли, до рассвета осталось меньше часа. У Мартина явно удались и вечер, и ночь. Хорошо. Когда он приходит по ночам сюда или зовет в «СиД», это тоже хорошо, раз уж он все равно не спит и скучает, ожидая, пока Лэа проснется. Но, вообще-то, ночевать дома — правильнее. Для живых.

Пустая бутылка звякнула об остальные, уже лежащие в бумажном пакете. Девятая. Сколько крови уходит на дайны скорости! Ее и дома-то много тратится, а на Тарвуде она сгорает без счета. Зато время останавливается… Ну, замедляется. Для Хасана секунды вообще еле тащатся, он умеет становиться очень быстрым. Заноза так пока не мог. Но и он уже владел дайном настолько, чтобы меньше чем за ночь заготовить брус, доски, фанеру и балки для десяти домов.

Отличный результат. В первую ночь, когда лесопилка была запущена, его хватило на пять домов, а теперь, когда втянулся и выработал алгоритм, может оказаться, что и десять — не предел. Механизмы под дайнами скорости работают в обычном режиме, это время для них замедляется, так же, как для использующего дайны вампира, поэтому о слишком быстром износе можно не беспокоиться.

В планах двести тридцать новых домов в Боголюбовке и трех поселках. Лес ему привозили уже высушенный, спасибо магам и леди Калимме, которая распорядилась не жалеть университетских мощностей. Строительство начнется завтра. И если рабочие не подведут, а они не подведут, потому что он попросит их очень-очень постараться, то переселять семьи можно будет уже в середине августа.

Пятьсот две семьи. По две в каждый дом. Не всем нужно новое жилье, есть и те, кого с радостью примут родные. Они давно сбежали бы из Тупика, если б не боялись и за себя, и за людей, которые хотели принять их.

Заноза знал о них — о взрослых и детях, о стариках, о подростках — достаточно, чтобы считать, что знаком с каждым из них. И относился как к знакомым. Плохо, конечно. Хасан не раз говорил, что мысли о тех, кому помогаешь, надо держать в голове, а не в сердце. Но… они ведь живые все. Они настоящие. И в беду по-настоящему попали. Нужно стать таким же взрослым как Хасан, таким же умным, чтобы научиться думать так же правильно. А это сложно, если умер в семнадцать. Вранье про восемнадцать тут не помогает.

Зазвонил телефон. Заноза глянул на номер и озадаченно хмыкнул. Лэа? В это время она еще должна спать. Раз звонит, значит, что-то случилось. Как не вовремя. От него будет немного пользы, когда взойдет солнце, а рассвет уже на подходе.

— Заноза, можно я поживу у тебя? — спросила Лэа, даже не поздоровавшись. — В Алаатире.

— Конечно.

— Спасибо! Сходишь со мной в Москву, ладно? Сейчас. Приходи сюда, в Замковый. Ты же еще не ушел из Тарвуда?

Он не ушел. И готов был идти с Лэа хоть в Замковый квартал, хоть в Москву, хоть к шайтану в пасть. Потом нужно будет узнать, что случилось, но не стоит спрашивать об этом по телефону. Произошло что-то серьезное, но не смертельное, а значит, с вопросами можно подождать.

С чем точно нельзя было ждать, так это со звонком Мартину. Если уж влез в чужую жизнь, будь последователен. Последовательность, вообще, полезное свойство.

— Лэа хочет пожить в Алаатире, — сказал Заноза, едва Мартин взял трубку, — с ней все будет в порядке, я присмотрю.

— А, ну ок, — отозвался демон без выражения.

Вот и поговорили.

С кого начинать, с Лэа или с Мартина? Кому первому задавать вопросы? Что бы у них ни случилось, события они видят по-разному. И скорее всего, для каждого случилось нечто, невозможное с точки зрения другого. Так чаще всего и бывает. Даже странно. Разве люди, которые любят друг друга и много лет живут вместе, не должны научиться видеть одно и то же? Смотреть глазами любимого? Без этого умения как им друг друга понять?

Хотя… люди и не понимают. Да и нелюди не очень.

Лэа ожидала у дома, на скамеечке рядом с калиткой. Худая, коротко стриженная, в шортах из обрезанных джинсов и в майке с енотом она выглядела сбежавшим из дома подростком. Полупустой рюкзак довершал подростковый образ. Взрослые люди сбегают из дома с чемоданами или дорожными сумками.

— Привет, — сказал Заноза и взял рюкзак, — пойдем в Москву. Только помни, что мы должны прийти туда ночью.

За окнами парадного было черное небо и город — сплошь разноцветные, яркие огни. Заноза думал, что Лэа надо будет подождать здесь — было интересно посмотреть на Москву с такой высоты — но Лэа открыла дверь в квартиру и обернулась:

— Я тебя приглашаю. Трижды. Входи, входи, входи.

В просторной прихожей окон не было, но сначала все равно показалось, что они пришли в день. Плавно выгнутые стены, зеркала и скрытые лампы наполняли пространство светом.

— Все нормально, — сказала Лэа, — сейчас ночь. Пошли. А то меня вымораживает, что я в зеркалах есть, а тебя нет.

Гостиная оказалась под стать прихожей — много места, много воздуха, много света. Мартин — художник, он, наверное, без света не может даже там, где ничего не рисует. В том, что интерьер демон придумывал сам, Заноза ни на секунду не усомнился. Ощущение… странности, не неправильности, нет, именно странности, не оставляло с того момента, как он оказался в этой квартире. Стены, сведенные под чуть непривычными углами? Цветовые сочетания, чуть отличающиеся от привычных взгляду? Мебель чуть иной формы? Да кто знает? Кажется, что вот-вот поймешь, в чем эта странность, и тогда глаза откроются и увидишь что-то… нечто… что все изменит. Хорошее ощущение. Как будто выпил крови с капелькой дури.

А еще тут была кукольная гостиная. Прямо посреди человеческой. Настоящая гостиная с настоящей маленькой мебелью, населенная настоящими игрушками. И куклами, и разной меховой живностью — там был заяц, пара собак, осел или пони, кошка, какой-то лемур или, может быть, енот. И еще один енот, безошибочно определяющийся по пушистому хвосту и черной полумаске, но почему-то ярко-красный. Всем им было хорошо в их доме. То есть… это, конечно, игрушки, им без разницы. Но Лэа, когда селила их тут, точно хотела, чтобы им было хорошо.

Лэа в этих интерьерах походила не на подростка, а на диковатую фейри, и смотрелась так естественно, что даже не хотелось ее отсюда забирать. Здесь ее дом. Зачем ей в Алаатир? Что случилось, если место, созданное для нее, для нее наполненное светом, стало чужим настолько, что Лэа хочет уйти туда, где нет вообще ничего знакомого?

О восьми женщинах из десяти Заноза уверенно мог бы сказать: ничего не случилось, проблему решат цветы и приглашение в ресторан. Но в оставшихся двух случаях ответ был непредсказуем. Что угодно, от страха за свою жизнь до убийства мужа и побега с места преступления. Лэа относилась как раз к двум последним категориям. Она до смерти боялась Мартина, и любила его так сильно, что могла убить просто для того, чтоб любить уже без страха.

Почему она уходит? Что могло случиться за несколько часов?

Он чувствовал страх Лэа, отголоски страха, почти неощутимые за глубокой печалью. Но бояться она могла только одного: Мартина-демона. Того, что считала демоном, не зная, что Мартин никогда и не становился человеком. Он все-таки рассказал о бое в Адмиралтействе? Почему? Четыре дня прошло. Надо было или рассказывать сразу или уж молчать до конца.

— Что смотришь? — Лэа, сунув большие пальцы за шлевки шорт стояла посреди кукольной гостиной. — Я хочу их забрать. Они без меня пропадут. Они все помоечные. Никому не нужны. Заноза, ты так и будешь молчать? Даже не спросишь ничего? Или тебе Мартин все рассказал уже?

— Ты сирота? — спросил Заноза. — Из приюта? С приемными семьями совсем не сложилось?

Нет, это был не тот вопрос, которого ожидала Лэа, но это было единственным, что его сейчас интересовало. Про Мартина она сама сказала, о чем тут еще спрашивать?

Лэа всегда тратила деньги на благотворительность, и всегда это была благотворительность в пользу сирот. Детские дома; отделения для подкидышей в больницах; фонды, оплачивающие сиротам высшее образование. Да хоть тот спектакль в Замковом квартале, средства от которого достались потерявшим мать девчонкам Сцибовым.

— Из приютов забирают только уроды, — отрезала Лэа. — Маленьких, может, и нормальные, но больших всегда уроды. И маленьких тоже. Маленьким еще хуже, они не могут убежать.

Она собрала игрушки в охапку, и сунула в рюкзак, прямо так, кучей. Рада была бы положить по одной, аккуратно, но злилась, и поэтому сама хотела вести себя, как урод.

— Мартин тоже, — буркнула она, застегивая клапан. — Он сам аж два раза приемный, вообще не знает, кто его родители. Сначала его какие-то люди растили, потом господин Эрте забрал.

— Тоже сирота? — уточнил Заноза. Вроде бы очевидно было, что Лэа имеет в виду именно это, но… слишком очевидно.

— Тоже урод. Нормальные не подбирают взрослых, я же тебе говорю. А я уже взрослая была, когда мы встретились.

— Мартин ничего мне не рассказал.

— Он и мне ничего не рассказал. Все, о чем мы договаривались, важно только для меня. Конечно, — Лэа пнула рюкзак, — это же я умру, если что. Он прожил две тысячи лет, сколько у него за это время было… всех? Женщин, мужчин, животных, какой-нибудь хрени, которую мы даже представить не можем. И скольких он убил? Да он даже не слышал меня, когда я просила оставаться человеком. Ему наплевать! Он убьет меня и забудет через неделю…

— Погоди, — Занозе нужно было время, хоть несколько секунд, чтобы разобраться в сути предъявляемых Мартину обвинений, — плохо то, что он дрался в боевой форме, или то, что он не рассказал тебе об этом?

— Он мне наврал!

— Да я убил бы его, если б этого не сделал Голем. Мартин хороший боец, но, Лэа, не будь у него чешуи, я б его на куски порвал. Я и так почти это сделал. А Голем нарезал бы на стейки. Он умер бы там. Ты боишься, что он убьет тебя, злишься, что он пришел и ничего не рассказал о том бое, но ты представь, что он вообще не пришел. Ни он, ни я, потому что Голем и меня бы прикончил. Лэа, тебе хоть на секунду закралась бы мысль, что Мартин погиб? Или ты решила бы, что он сбежал с Тарвуда с рыжей красоткой, капитаном хаосшипа?

— С тобой, а не с красоткой, хрена ли ему до красоток, он же смотрит не глазами.

— Ты могла до конца жизни злиться на то, что Мартин тебя предал, даже не зная, что он погиб из-за того, что сдержал слово. Неужели это было бы лучше, чем знать, что он любит тебя и так боится потерять, что… не верит тебе? Вы, придурки, оба не верите друг другу. Договор был таким: Мартин становится кафархом, ты от него уходишь. При таких раскладах, Лэа, он что угодно наврет, лишь бы ты не уходила. И, кстати, о красотках, — пора было заканчивать этот дурацкий разговор, уходить в Алаатир, и выкурить, наконец, сигарету. А лучше две. — Мартин четко мне объяснил, что если ты захочешь, чтоб я ушел с Тарвуда, мне придется уйти.

— Почему вы, вообще, об этом говорили?

— Почему он говорит мне о том, как любит тебя? Откуда я знаю? Может, потому что ты не хочешь об этом слышать?

— Слова, Заноза, это просто слова. Ты в них веришь потому, что еще маленький, — Лэа неожиданно улыбнулась и погладила его по щеке. — Ты очень клевый, правда. Но маленький. А я знаю, и Мартин знает, что в словах есть сила, только если не использовать их слишком часто. Поэтому мы не говорим о любви. Чем больше говоришь о ней, тем меньше остается смысла.

Заноза вспомнил слова… разные… те, которые джентльмен может знать, но не должен произносить, даже если рядом нет ни одной дамы. В них, определенно, была сила. Не сравнить с хорошим транквилизатором, но за слабенькое успокаивающее сойдет. И эти слова от повторения силу точно не теряли.

— Пойдем в Алаатир, — он набрал для портала координаты своего офиса, — а то и здесь, чую, рассветет скоро.

О том, чтобы вести Лэа в Февральскую Луну не могло быть и речи. Безопасность убежища важнее всего. И не в том дело, что Лэа захотела бы или смогла воспользоваться знанием о месторасположении виллы. Она бы никогда ничего подобного не сделала. Но настоящий бич безопасности — это случайности, а не происки злоумышленников. Вероятность случайностей нужно сводить к минимуму, а для этого к минимуму нужно сводить количество посвященных. Не важно, о чем речь, о координатах убежищ, резидентах, заговорах или супружеских изменах.

Поэтому Заноза открыл портал в офис. Место, о котором любой заинтересованный знал, что если мистера Сплиттера где и можно найти, так именно здесь.

— У меня тут часто гостят нелегалы, — объяснил он Лэа, пока она оглядывалась по сторонам с тем недоуменным любопытством, которое свойственно оказавшимся в незнакомом месте кошкам. — Не прямо здесь, здесь я работаю. Дальше на этаже есть апартаменты. Удобные. Пойдем, — он отодвинул стеклянную дверь и нос к носу… точнее, нос к великолепному бюсту, столкнулся с Машей. Секретаршей. За спиной у Маши маячили два охранника. Люди, хвала Аллаху! Были бы Слуги — уже стреляли бы. Слуги, они быстрые.

— О… Маша… — что положено говорить в ситуациях, когда ты босс, и выходишь из собственного кабинета, но не можешь объяснить, откуда ты там взялся? — Привет!

Лучший выбор в начале любой дискуссии. Поздоровайся, а там, глядишь, само пойдет.

— Сэр?

— А кого ты думала тут найти?

— Но вас не было. Мне показалось, что там кто-то ходит и… — Маша увидела его улыбку, и теперь пришла ее очередь задуматься. Действительно, если его не было в кабинете, а сквозь дверь видно было, как по кабинету кто-то ходит, и вот он тут, в дверях, настоящий и прямо как живой, то не разумнее ли предположить, что он там все-таки был? — Простите, сэр, — она виновато улыбнулась в ответ.

— Да нормально. Молодец, что не пошла разбираться сама. Спасибо, парни, — Заноза кивнул охранникам, — можете идти. Лэа, это Маша Федоси. Маша, это миссис Фальконе-Дерин, моя гостья. Распорядись, чтобы ее удобно поселили, и позаботься, чтоб ей ни в чем не пришлось себе отказывать.

— Мисс Дерин, — поправила Лэа.

— Здравствуйте, мисс Дерин, — Маша была умница, она почти всегда все понимала правильно. А еще Маша была красавицей. И рост ее нисколько не портил, наоборот добавлял шарма.

— Документы я тебе сделаю, — сказал Заноза Лэа, — но не стоит слишком на них полагаться. На то, чтобы сделать настоящие, понадобится время, но все будет.

— Времени у тебя точно будет достаточно, — буркнула Лэа, которую красота Маши нисколько не впечатлила, или наоборот, впечатлила слишком сильно, — я сюда надолго.

— Как пожелаешь. Располагайся, Маша тебе все покажет. Я зайду через час, придумаем, что дальше делать.

* * *

Мартин третий день проводил на Мельнице. Третий вечер — днями он, все-таки, бывал в Москве. Такая служба — жизнь может рухнуть, а работа никуда не денется.

Жизнь не рухнула… наверное. Он не знал точно. Не знал, что чувствовать, поэтому не чувствовал ничего, запутался между человеческим и демоническим.

Демон должен был осознать факт, что его собственность сбежала к вампиру, и либо забыть о ней навсегда, либо уничтожить обоих: и собственность, и того, кто на нее посягнул. Но это было глупо, потому что демон три года мирился с тем, что его собственность принадлежит не только ему, и готов был мириться дальше.

Человек должен был метаться, жалеть о потере, искать способы все исправить. Должен был чувствовать боль.

Мартин жалел о потере. Он помнил все, что было хорошего за эти три года. Он каждый день из трех лет помнил, и в каждом дне была любовь. Поэтому не получалось поверить, что Лэа ушла. Как же так? Она ведь тоже прожила эти дни, не могла она просто взять и забыть о них.

Если бы Мартин не запутался, ему было бы больно. Тогда он нашел бы способ, как избавиться от этого. Чтобы не было больно — причини боль кому-нибудь другому.

Занозе. Мартин обязательно оторвался бы на нем. Знал бы, что тот заслужил.

Если бы они не пошли в Порт, Мартину не пришлось бы драться с Големом и с кафархом Занозы. Не пришлось бы самому становиться кафархом. И Лэа бы не ушла. Сейчас все было бы хорошо, она занималась бы делами в «СиД», ожидая, пока он вернется из Москвы. Или он ждал бы ее дома — у Лэа тоже хватало дел на Земле.

Или он ждал бы ее из Питера, с вечеринки в каком-нибудь клубе, с очередного концерта Погорельского, или вообще — прямо из его постели. И не думал об этом. Он же не думал, пока не появился Заноза со своим идеализмом, с глупым максимализмом, с непригодными для реальной жизни принципами.

Ладно. Думал. Но никогда не говорил вслух, даже наедине с собой.

А Заноза сказал. Зачем? Некоторые мысли должны умирать невысказанными.

О том, что кафарх — не убийца, Мартин бы тоже не знал. И так тоже было бы лучше. Знать, что опасен, знать, что виновен, знать, что должен защищать Лэа от самого себя. Что толку от знания, что не опасен, не виновен, и защищать не от чего, если Лэа из-за этого и ушла? Лучше уж быть чудовищем, которого любит красавица, чем принцем, которого она не любит.

Мартин проводил вечера и ночи на мельнице, и у него совершенно не было времени, чтобы подумать о вине Занозы, о любви Лэа, о вине, принципах и идеализме. Слишком много навалилось дел. Когда Заноза сказал, что лесопилка нужна, чтоб построить дома для переселенцев из Блошиного Тупика, Мартин как-то не задумался об объеме работы. Ну, да, он городской демон, дитя каменных джунглей, а родился и вырос, вообще, в диких краях. Его представления о домах сводились к дворцам Карианы, небоскребам Москвы, особнякам Тарвуда и ярангам родного побережья. Из всего перечисленного, строить он умел только яранги. Теперь вот удостоился чести поработать на лесопилке, и начал понимать, что даже самый простой деревянный дом, дело, оказывается, сложное. Ну, во всяком случае, трудозатратное.

Лесопилка ревела и рычала от заката до рассвета, Заноза работал, не останавливаясь, машина рядом с машиной. Мартин порой терял их из вида — и упырь, и адский механизм со всеми его ножами, транспортерами, стальными рамами, как будто таяли в окружающем их мареве, терялись во взвеси остановившихся секунд. Тогда приходилось забывать обо всех обещаниях — все равно держать слово было теперь незачем — давать кафарху немного свободы и выходить в тот же скоростной режим.

В скорости Мартин с Занозой потягаться мог. В силе — нет. Поэтому упырь оставил себе работу на пилораме, а ему доверил два древообрабатывающих станка. Мартин смотрел, как Заноза, будто с пенопластовыми, управляется с огромными бревнами, и предпочитал не думать о том, чего еще он не знает о вампирах.

Не думать, вообще, было легко.

Думать было трудно. Потому что некогда. И хорошо, что так, а то неизвестно, куда завели бы мысли, если б хоть одна смогла задержаться в голове.

На третью ночь, когда сделали перерыв, чтобы выдохнуть, покурить и выпить крови (Мартин и для себя теперь покупал пару бутылок), Заноза вдруг сказал:

— Лэа думает, что ты ее не любишь. По-моему, это легко исправить. Просто скажи ей, что любишь и попроси прощения. И все. Она вернется.

— За что просить прощения?

Вопросов у Мартина появилось куда больше, но первым он почему-то задал именно этот. В чем он виноват? В том, что не сказал правду? Но Лэа сочла это коварством демона, замыслившего убийство. А убийце что толку извиняться?

— Всегда есть, за что просить прощения. В любых обстоятельствах извиняться должен джентльмен, потому что леди всегда права.

Это было как-то несправедливо. Причем, непонятно, в отношении кого. То есть… разве это не Заноза всегда выступал за то, что женщины равны мужчинам, что на женщин можно полагаться в той же степени, что и на мужчин, и что их нельзя недооценивать? Но эта заявка, ее же нельзя истолковать иначе как: «что бы женщина ни сделала, это не имеет значения».

— Где-то ты что-то напутал, — сказал Мартин неуверенно. — Сам себе противоречишь.

— Не хочешь извиняться?

— Хочу, чтобы Лэа вернулась. Но это не поможет. С чего ты взял, что она не верит…? А, ну, да.

Понятно, с чего. Ночи на Тарвуде Заноза проводит с ним, а ночи в Алаатире — с Лэа. Но на Тарвуде они эти трое суток молчали и вкалывали как проклятые, а в Алаатире Заноза и Лэа, наверняка, только и делали, что разговаривали.

Узнать бы о чем.

— Она сама тебе сказала?

— Да. И не один раз. Мартин, я знаю, что Лэа всегда будет мало. Всего. Она слишком привыкла считать себя некрасивой. Это не исправить без… — Заноза покрутил рукой у виска, — без вмешательства. Но вмешаться можно только если Лэа сама этого захочет, а она не захочет, потому что у нее нет слабостей и ни в какой помощи она не нуждается.

Лучше не скажешь. У Лэа нет слабостей, Лэа не нужна помощь, Лэа терпеть не может, когда ей дарят цветы и считает комплименты глупостью. Если любишь, то любишь. Незачем об этом все время говорить. Если не любишь — пошел к акулам, все равно ты нафиг не сдался.

— Она сама не хочет… — начал, было, Мартин.

И задумался.

— Вот именно, — Заноза кивнул. — У нее где-то там, глубоко, прячется некрасивая, злая девчонка, которая очень хочет быть красивой, но не может, пока не поверит в свою красоту. Ей очень много нужно, чтобы поверить. Много слов, много дела, много зависти, притом, чужой зависти и много внимания. Что вы придумали, что за ерунда, насчет того, что слова теряют силу, если их произносить?

— Не знаю… Лэа сказала… зеш, да ты сам бы попробовал говорить ей что-нибудь… такое.

— Я только этим и занимаюсь.

Вообще-то, да. Правда. С самых первых дней на Тарвуде, Заноза дарит Лэа цветы и беспрестанно делает ей комплименты, и ему-то она ни разу не сказала, что это глупо. Зато Мартину тысячу раз говорила, какой Заноза милый и смешной. Быть милым и смешным в глазах чужой жены, наверное, не так плохо. Но в глазах своей как-то не хочется.

А быть врагом? Или зверем-людоедом?

Заноза достал из пачки еще две сигареты, и отдал одну Мартину.

— Наверняка, есть женщины, которые не любят быть красивыми и желанными, не любят слышать о своей красоте, не любят, когда за ними ухаживают. Но я видел только таких, которые не любят, когда им врут. Конечно, если женщина думает, будто она некрасива, она может считать враньем любой комплимент. Но только не Лэа. Она-то очень хорошо отличает ложь от правды. Она умная и внимательная, и хитрая, и красивая, и очень искренняя… иногда чересчур. Мартин, я тебя достаточно потыкал в больное место?

— Достаточно, чтобы мне захотелось ткнуть тебя сигаретой.

— А для того, чтобы ты пошел и сказал Лэа, что любишь ее?

— Штезаль, — Мартин понял, как близок к тому, чтобы треснуть Занозу в ухо. — Да ничего это не даст, станет только хуже.

— Хуже, чем сейчас?

— Слова ничего не значат.

Лэа так говорила. Она не всегда была права, но бывают ситуации, когда слова ничего не значат, и эта как раз такая.

— Ничего не значат? — недоумение в голосе Занозы было таким, как будто Мартин заговорил на карианском, — ты скажешь о любви, скажешь, что любишь. Как сказать о любви без слов? И что может быть важнее? Слушай, — из взгляда пропали остатки веселья, теперь упырь смотрел пристально и серьезно, — если ты до сих пор этого не знаешь, то как ты жил две тысячи лет? Ничего нет важнее любви. Без нее ничего не имеет смысла, но она придает смысл всему. Мартин, любовь для тебя важнее тебя самого, ради нее ты отказался от собственной природы. И ты будешь говорить, что она ничего не значит? Как Лэа узнает о том, что ты любишь ее, как она узнает, насколько сильно ты любишь, если ты не скажешь?

— А если скажу? — Мартин отвел взгляд. Заноза смотрел слишком уж требовательно, и… слишком глубоко лез в душу. — Что изменится?

— Лэа вернется.

С его убежденностью и убеждением проповеди бы читать. Самые закоренелые скептики не устояли бы. Лэа вернется? Только потому, что поймет, что Мартин ее любит?

— Я же не перестану быть опасным.

— Ты и не переставал. Все три года. Какая разница? Есть более важная вещь, чем безопасность. Более важная, чем вообще что угодно.

— Да-да, я понял. Любовь. А это ничего, что в вопросах любви ты… как бы помягче… теоретик?

— Я-то? — Заноза сунул сигарету в пепельницу. — Теоретик. Но дайны использую на практике. Любовь все меняет. Всегда. Потому что пока ее нет, нет опоры, и душа висит в пустоте. А когда появляется опора, — он пожал плечами и буднично закончил, — любой у кого она есть, может перевернуть мир.

Слишком буднично.

— Ты можешь? — поинтересовался Мартин.

— Все время это делаю.

Умел он быть убедительным. Даже без дайнов. Что-нибудь да срабатывало. Для каждого что-то свое. Для Мартина решающим стало заявление о перевернутом мире. Оно могло бы показаться пафосным, настолько, насколько Заноза и пафос, вообще, совместимы, но только не на перилах построенной упырем плотины, не рядом с мельницей и цехом лесопилки. Взгляд цеплялся за подготовленные к отгрузке стройматериалы, мысль ползла дальше — к строительству домов, расселению Блошиного Тупика, реформе стражи, убийству магов… Заноза переворачивал Тарвуд. Без магии, без доступа к Ядру, без денег — кроме тех, что зарабатывал за счет мельницы.

Тарвуд можно считать миром?

Если и нельзя, то мир Мартина он точно перевернул. Когда сказал, что кафарх не опасен. Когда доказал, что кафарх не опасен.

И перевернул мир Лэа. И неизвестно, что будет дальше, но миры уже перевернуты, отменить это нельзя, значит, насчет этой своей способности Заноза не ошибся.

Значит, и насчет любви мог оказаться прав. Насчет того, сколько в ней силы, и того, что она важнее всего на свете.

Мартин пытался вспомнить, верил ли он когда-нибудь в любовь так же, как Заноза. Когда-нибудь, когда ему было семнадцать? Или хотя бы пятнадцать. Ведь должно же быть время, когда безоговорочно веришь в романтику.

Он не помнил. Если и было такое, то Эрте позаботился о том, чтоб вера не выдержала столкновения с реальностью. Может, ратун Занозы тоже пытался показать своему най реальный мир? А Заноза его взял и убил. Доказал, что любовь реальнее…

Нет, он не теоретик. Он вампир. Вспомнить девчонок в «Нандо» или Медвежатника с Верной, не захочешь, а поверишь, что любовь сильнее всего. Только у Занозы она вечно или в крови по колено, или вообще убивает.

Глава 23

Кто вам сказал — любовь исключает страх?

Это бывает одно и то же.

Екатерина Михайлова

Заноза пропадал где-то целыми ночами, появляясь в «Крепости» только вечером и под утро, и почти все время пребывал в глубокой задумчивости. Сегодня явился домой уже после заката. От него снова пахло свежим деревом и он выглядел голодным, как после недоброй памяти возвращения из Мексики. С тех пор, как затеял строить на этом своем Тарвуде дома для нелегалов, он насквозь пропах древесиной и за сутки тратил больше крови, чем в прежние времена за неделю.

— Сегодня мне понадобятся der Schlitzohren, — предупредил Хасан. — Есть одна идея насчет Хольгера. Хватит одного-двух. Но нужны такие, кто умеет пользоваться «Туманом».

— Ок, — голод во взгляде ненадолго сменился любопытством. — Привести их в «Крепость»?

— Нет. Принеси что-нибудь из их личных вещей. И пусть до утра не выходят из-под «Тумана».

— Хочешь проверить кого-то с дайнами ясновидения?

— Хочу проверить нашу собаку. Ясновидящая у нас и так есть, ее и проверять не надо.

— Мухтара? — Заноза заинтересовался по-настоящему, — так вампиры же не пахнут. И вещи вампиров не пахнут.

— Ну, от тебя-то на весь дом опилками несет, — заметил Хасан. И только головой покачал, когда Заноза, развернувшись на пятках, унесся в подвал.

От древесного запаха душ и смена одежды не избавят. Да и ничего в нем нет неприятного. Но какой смысл это объяснять? Мальчик терпеть не может, когда от него чем-нибудь пахнет.

Пока ехали в «Крепость», Хасан объяснил, в чем суть проверки. Объяснения отвлекали от мыслей об авариях и горящем бензине, и помогали не смотреть на стрелку спидометра, которая обычно притягивала взгляд, как магнит иголку. Ну, и, если в идее есть изъян, то Заноза может его разглядеть. Так же, как Хасан находил слабые места в его планах.

Хотя, тут-то все должно было быть просто. Либо Мухтар сможет найти вампиров по запаху, либо нет.

Мухтар чуял Занозу. Легко находил его и в доме, и в «Крепости», и даже в городе. На вопрос «где Заноза?» безошибочно выбирал направление, тянул поводок, радостно вилял обрубком хвоста. Хасан интереса ради не ленился позвонить и выяснить, где носит неугомонного бритта, и всякий раз убеждался, что Мухтар стремится в правильную сторону, просто самонадеянно пренебрегает расстояниями.

— Дело не в запахе, — обронил Заноза.

Прямо сейчас они летели по встречной, и он был слишком сосредоточен, чтобы разговаривать. А Хасана от того, чтоб надрать засранцу уши и хоть так напомнить о правилах дорожного движения, удерживали даже не соображения безопасности, а ощущение, что они едут слишком быстро, чтоб другие водители успели их увидеть.

Можно ли считать помехой на дороге автомобиль, который проносится тебе навстречу быстрее, чем ты можешь его разглядеть?

Аллах! Каких-то четырнадцать лет назад он представить не мог, что будет задаваться такими вопросами.

Дело было, конечно, не в запахе. Для Мухтара дело было не в запахе. Он чуял что-то другое. Так же, как это «другое» видела Эшива, когда смотрела «взглядом Луны». Но Эшива не умела определять местонахождение вампиров или людей. Она могла восстановить события, могла предсказать их наиболее вероятное развитие, могла попытаться угадать, где искать вещь или человека. Но с этим, последним, очень легко могла ошибиться.

Мухтар не ошибался. Однако с Занозой он был связан кровью. Для чистоты эксперимента требовались посторонние вампиры, которых пес никогда не видел и не знал.

Кованые ворота под аркой, ведущей во двор «Крепости», всегда открывались медленно. И смотреть на Занозу, остановленного на всем скаку, вынужденного ждать, всегда было забавно. Сейчас вот он сердито рычал на ворота, хотя вряд ли сам замечал, что делает.

Мухтар заметил, просунул башку между сиденьями и лизнул Занозу в ухо. Рычание сменилось шипением.

Мухтар подумал и лизнул еще раз.

— Он охотился на призраков, — Заноза дернул головой, хлопнул пса по морде и ворота, наконец, открылись, — призраки тоже не пахнут, но как-то ведь он их находил. Может, и с вампирами сработает. А вещи Хольгера у нас есть, и мы их не трогали, как забрали из «Крестовника», так и оставили в хранилище.

— Хороший, умный мальчик, — одобрил Хасан. — Все правильно понял.

И Заноза, и Мухтар — оба приняли похвалу на свой счет. Но если Мухтар обрадовался, то Заноза зашипел снова. Хотя, если спросить, с каким из трех определений он не согласен, он не найдется с ответом, только еще больше разозлится. Это Хасан точно знал. Потому что уже спрашивал.

Заноза ожидал, что Лэа согласится встретиться с Мартином. Она скучала. Очень. Ей не хватало Мартина так сильно, что, проникаясь ее эмоциями, Заноза сам начинал тосковать по демону. Это и смешило, и слегка раздражало. Не то, что Лэа скучает, а то, что эмпатия в очередной раз выходила боком.

К счастью, когда приходило время идти на Тарвуд, чувства Лэа уже выветривались. А то неудобно могло бы выйти, честное слово.

Лэа скучала. И Заноза позвал бы Мартина в Алаатир раньше, не тянул бы три ночи, но нужно было дождаться, пока она перестанет вспоминать плохое, пока не начнет говорить только о хорошем, что было у них за годы, прожитые вместе. Сейчас он был уверен: Мартин извинится, Лэа поверит, и оба с радостью воспользуются возможностью простить друг друга. Потому что оба только этого и хотят.

Ничего нет важнее любви. И ничего нет страшнее, чем потерять ее.

А когда Мартин позвонил, Заноза, еще не ответив на вызов, понял, что ошибся. Не знал, в чем. Не знал, как это вышло. Черт, да Мартин еще и не сказал ничего. Просто стало ясно, что ничего не вышло. И Заноза не удивился, услышав в трубке:

— Знаешь, Лэа сказала, что любви недостаточно.

— Я сейчас приеду, — сказал он. — Не уходи, мне тут быстро.

— Думаешь, я потеряюсь в Алаатире и умру от голода, не найдя выхода из каменных лабиринтов? — хмыкнул Мартин.

— Да я помню, что у тебя портал прямо в голове… — Заноза быстро начеркал для Хасана записку о том, что снова уезжает, оставил на столе.

— Ты бы лучше к Лэа приехал. Ей компания нужнее.

— Фигу я к ней сунусь, пока не выясню, о чем вы говорили.

— Хочешь сказать, эти твои гостевые апартаменты не напичканы «жучками»?

Заноза поблагодарил бы Мартина за веру в свою беспринципность, если б не понимал, что тому просто слишком плохо. Когда тебе плохо, ты не думаешь, что говоришь. А если думаешь, то только о том, чтоб сделать плохо кому-нибудь еще.

— Я их отключил, когда Лэа туда поселилась, — он пересек двор, вошел в гараж и, убедившись, что прямо сейчас там никого нет, начал открывать портал. — Сейчас приду. Подожди.

Не в кабинет, конечно. Не хватало снова нарваться на собственных бдительных охранников. Из гаража — в гараж. Там обычно пусто. Не «Крепость» все-таки, где гараж заодно и мастерская, и велики шансы нарваться если не на кого-нибудь из техников, так на Блэкинга или Арни.

Заноза поднялся наверх на лифте, уже на выходе поймал запах Мартина и последовал за ним. Мимо двери в апартаменты Лэа, по широкой парадной лестнице вниз, на первый этаж. Он старался походить на человека, то есть… старался скрыть, что идет по следу, ловит запах верхним чутьем. Люди так не делают, и он не должен.

Запах корицы и полыни был слабым, но до того не похожим на все другие, переплетающиеся в запутанный узор, что притворяться человеком не составляло никакого труда. Казалось даже, что можно вообще не дышать, все равно будешь чувствовать эту терпкую сладость и тонкую горечь.

Хотя, не дышать, если хочешь выглядеть как человек, тоже фиговая мысль.

Мартин далеко не ушел. Сидел на скамейке в крошечном сквере, глядя на фонтан, струи которого, подсвеченные, танцевали под тихую музыку.

— Отвык, — сказал он, увидев Занозу. — В Москве много таких. У нас они называются танцующими. Но я давно по Москве не гулял. Все как-то сразу на работу, а потом сразу домой. А сейчас даже не домой, а на мельницу.

— Держи, — Заноза вручил ему открытую пачку «Житана». Мятую, конечно. Но какая разница, если сигареты целы?

— Я извинился, — Мартин вытащил сигарету, — попросил ее вернуться, сказал, что люблю ее, что мне без нее плохо. Ей без меня тоже, это я понял. Тут ты прав… — он замолчал, прикуривая. Поднес огонек зажигалки к сигарете Занозы. — Нам друг без друга плохо. Но любви недостаточно. Любовь — не главное. Есть более важные вещи.

— Какие?

— О, — Мартин пожал плечами, — например, доверие. И не надо говорить, что любви без доверия не бывает. — Он хмыкнул и улыбнулся: — у тебя лицо такое, как будто читать мысли — это только твоя прерогатива. Я тебя, как видишь, тоже неплохо изучил. Могу успешно притворяться телепатом. Лэа сказала, что нельзя думать, будто любовь все решает и все оправдывает, и может все исправить. Сказала, что уверенность в этом — реликт эпохи романтизма, и она не собирается нянчиться с этим реликтом. Мне ни о чем не говорит, но ты, наверное, знаешь, что это за эпоха, и что Лэа имела в виду.

— Я позже родился…

Заноза думал, что отключить прослушку было плохой идеей. Правильной, но плохой. Ему не помешала бы сейчас запись разговора. Scheiße, да она была позарез нужна! Чтобы понять… что? Что мир может перевернуться, когда этого не ждешь? Так себе открытие и никакая не новость. Чтобы понять, как получилось, что мир перевернулся от того, что наоборот должно было вернуть ему устойчивость?

Любви недостаточно? Не в этом беда, не в самих словах, потому что слова ошибочны, людям свойственно ошибаться, а Лэа — человек. Беда в том, что ошибся он сам. Был уверен, что Лэа любит Мартина, и значит все, что ей нужно — это любовь. Но если нет, если она знала, что говорит, верила в то, что говорит, сама отказалась вернуться, сама не захотела быть с тем, о ком скучала, о ком постоянно вспоминала все эти дни, то что это значит? Что Лэа не любит?

Нет, это невозможно, потому что чувства не подводят, эмпатия не подводит, и уж любовь-то не спутать ни с чем.

Тогда, слова Лэа означают, что… любовь не главное?

— Из двух невозможных вещей какая-то одна должна быть просто маловероятной, — сказал он вслух. — Она и будет правдой. Лэа любит тебя, значит то, что она тебя не любит, невозможно. Значит, я ошибся, когда думал, что…

— Ты все-таки долбоящер, — перебил Мартин. — И ребенок. Не ошибся ты, все правильно, у тебя есть точка опоры, чтобы переворачивать мир, и она настоящая. А у нас с Лэа она недостаточно надежная, чтобы устоять. Вот и все. Настоящая или нет, время покажет. Но я сомневаюсь, что она станет надежней. И ты, если как следует все обдумаешь, вспомнишь про моего кафарха, про Погорельского, про то, что я предпочитал врать Лэа, лишь бы не злить ее, сам поймешь, что на надежность этой опоры рассчитывать не приходится. Но она все равно есть. Так что ты прав. А я еще поживу на мельнице, ок? Тебе все равно помощник нужен.

* * *

Пять ночей назад Заноза вернулся с острова располосованный до костей чьими-то когтями, но такой довольный и гордый, что фраза «видел бы ты того парня» просто напрашивалась. Висела в воздухе. Ее руками можно было потрогать. Однако, выяснилось, что «тому парню» досталось значительно меньше. Заноза подрался со своим демоном. Хасан решил, что из-за женщины, из-за принцессы Лэа — по его мнению, к этому все шло, и только дракой и могло закончиться. Но оказалось, что на демона напал hayvan, демон в долгу не остался, и в результате драка состоялась к обоюдному удовольствию обеих сторон.

Они друг друга стоили, Заноза и этот его тарвудский приятель. Хасан по-прежнему считал, что у кого нет порядка в семье, с тем лучше не вести дела, однако то, что демон смог усмирить занозовского зверя ему понравилось. Мартин боялся спорить с собственной женой, но драться умел. Это уже неплохо.

Хорошо было и то, что демон не сбежал, узнав про зверя. Может быть, это ничего и не значило. До нынешнего лета из всех, на кого нападал hayvan, пережить нападение удалось только Хасану, поэтому трудно было судить, как повели бы себя другие друзья Занозы, уцелев после столкновения со спящей в нем тварью. Hayvan не оставлял им выбора — убивал и высасывал кровь до капли, пока тела не превращались в пыль. Хасан уцелел, научился усмирять зверя и не боялся его. Мартин уцелел и не испугался, и, кажется, тоже нашел способ отправлять тварь обратно в берлогу.

Заноза в последние дни был очень занят и очень обеспокен. Но беспокойство не было связано с дракой, значит не было связано с Мартином, значит, не было связано с Лэа, а значит, относилось к бизнесу. А уж проблемы с бизнесом мальчик решать умел. Поэтому, Хасан ни о чем его не спрашивал. Когда ситуация разрешится, Заноза сам все расскажет.

Перед тем, как сбежать из «Крепости» по своим делам, Заноза привез вещи трех своих нукеров. Зажигалку, кожаный, весь в стальных шипах, напульсник и ножны. Без ножа. Что ж, не зря он называл свою банду der Schlitzohren. Хасану приходилось видеть этих парней и девушек и в нелепых одежках клубной молодежи, и в вылинявших джинсах, и в деловых костюмах — Заноза научил их быть разными — но личными вещами они все равно считали оружие.

Правильно делали.

А Мухтар нашел всех троих.

«Туман» не помешал ему, ни на миг не сбил с толку. Что бы ни опознал этот пес, как «запах», какое бы неотъемлемое и неповторимое свойство каждого из вампиров ни вычленил своим чутьем, он не ошибся. Значение имело лишь расстояние. Если Занозу Мухтар мог найти в любом из городков, составляющих Большой Лос-Анджелес, а, может, и в любом краю тийра, то der Schlitzohren он чуял на расстоянии примерно полумили. Но однажды почуяв, уже не сомневался.

У Хольгера не будет и полумили. Несколько десятков метров, не больше. Мухтар найдет его, и одной заботой станет меньше.

До открытия выставки осталось всего ничего, пора было подумать о тактике. В художественных галереях, даже самых современных и нонкомформистских, не принято травить людей собаками, и не принято в них стрелять. Хольгер будет неотличим от человека, и вряд ли то, что Мухтар откусит ему ногу, а Заноза — отстрелит голову, зрители воспримут как… перформанс. Или инсталляцию? Хасан не брал на себя труд отличать одно от другого. Заноза объяснял разницу, но кому она нужна, если и то, и другое — несусветная глупость?

Мухтар считал, что ночь удалась — ему редко удавалось столько покататься на машине и побегать по городу. Хасан тоже считал, что ночь удалась, хоть и не находил ничего захватывающего ни в беготне, ни в поездках. Заноза вернулся в начале пятого, и вид у него был такой, как будто худшей ночи не случалось с самого афата.

— Я как-то охренительно ступил, — сообщил он Хасану, едва перешагнув порог кабинета, — даже для меня слишком круто. Все поломал и… и всё. И запутался. Лэа от Мартина ушла, я думал, из-за непоняток, а получилось, что из-за меня. Потому, что я… слишком много говорю.

— Если бы из-за того, сколько ты говоришь, распадались семьи, люди разводились бы чаще, чем вступали в брак, — заметил Хасан. — Когда ты не за рулем, мальчик мой, ты не замолкаешь ни на секунду.

Значит, проблемы были все-таки из-за Лэа. И проблемы были с Мартином. Заноза в последние несколько ночей не находил себе места не из-за бизнеса, не из-за Тарвуда и не из-за того, что тратил слишком много крови.

Предположить, что он взял и увел у друга женщину, Хасан не мог. Заноза не был на такое способен, и не важно, насколько он влюблен. Но легко можно представить, что женщина сбежала сама.

Она, похоже, и сбежала.

— Еще много дел? — Заноза наклонился над столом, бесцеремонно изучая разложенные бумаги, — а, тот певец… Хасан, поехали домой, а? Я днем все почитаю и выдам тебе анализ. Хочешь?

Использовать свои мозги на благо клиентов «Крепости» Заноза обычно отказывался. Ограничивался тем, что обеспечивал работоспособность компьютерной сети, да наперегонки с Арни притаскивал новые, непонятные и сложные устройства, призванные облегчить работу сотрудников. Предложение прочесть дело, подумать над ним и поделиться выводами было неожиданным. И могло стать полезным, если б только Заноза был в состоянии думать. Впрочем, к утру, если он выговорится и его мысли перестанут походить на пожар на складе боеприпасов, он сможет разобраться и с делом Куимова.

Украинский тенор приехал сюда с гастролями и подпал под подозрение в использовании чар. Чары были, в этом сомнений нет. Но неизвестно, кто их использовал, сам Куимов местные организаторы гастролей, или кто-то из сопровождающих певца украинцев. Выяснить это требовалось как можно аккуратнее, а «Турецкая крепость» была известна корректным подходом к разного рода деликатным проблемам.

По крайней мере, сотрудники «Крепости» не оставляли ненужных свидетелей…

Нет, в деле Куимова Занозе не придется решать проблему свидетелей, достаточно будет почитать показания очевидцев, чтобы сделать правильный вывод. Он хоть и не Шерлок Холмс, но и тенор из Киева — не Мориарти.

— Поехали, — Хасан собрал бумаги в папку. — Я поведу.

Мухтар, все это время бегавший вокруг стола, и по очереди толкавший лбом их обоих, радостно метнулся к дверям. Для него «поехали» всегда означало «покататься» а потом «погулять».

— Плохо быть придурком, — Заноза просверлил пса взглядом, — а он думает, что хорошо.

— Глядя на вас я тоже думаю, что хорошо. Давай, объясняй по порядку, что ты сделал или думаешь, что сделал?

* * *

Лэа сказала Мартину, что любви недостаточно. Это выбивало опору из-под ног и словно переставляло привычные вещи на непривычные места. Неподходящие места. Делало все неправильным. А потом оказалось, что все снова сходится к тому, с чего началось: Лэа не верила, что Мартин ее любит. И то, что он пришел, чтоб сказать о любви, превратило неверие в уверенность.

— Он никогда не думал сам, — сказала она. — Ты себе даже представить такого не сможешь, и не пытайся. Это просто факт: Мартин никогда не думал и не решал сам. Если б ты ему сказал, что нужно прыгнуть с Пика Генри, и тогда я вернусь, он пошел бы и прыгнул. Но не потому, что хочет, чтобы я вернулась, а потому, что ты сделал выбор. За него. «Нужно, чтобы Лэа вернулась, иди, извинись перед ней, скажи, что любишь». А он не знает, нужно ли, чтобы Лэа вернулась. Он же ничего не чувствует, Заноза, ну, где твоя эмпатия?

Эмпатия позволяла переживать чужие эмоции, а не определять их отсутствие. Но разве в этом дело? Мартину было плохо. Мартину очень не хватало Лэа. Так же сильно, как Лэа не хватало его.

А Лэа думала, что это просто привычка. С самого начала — просто привычка, с того кошмарного дня, когда Мартин чуть не убил ее. Привычка и чувство вины.

Слишком много женщин до нее. И еще больше будет — после. Смертной трудно любить бессмертного, не получается не думать о тех, кто был раньше и о тех, кто появится потом. Мартин не вспоминал о своих прежних возлюбленных, и Лэа знала, что он не вспомнит и о ней. Когда придет другая. Следующая.

Очередная.

Это можно было пережить. С этим можно было мириться. Она переживала, мирилась, любила, ни за что не хотела отдавать, никому. Могла бы отдать Мартину душу и стать бессмертной, но…

— Что тогда останется мне, Заноза? Если я все отдам ему, что останется мне?

И это снова заставляло мир раскачиваться и путало мысли. Ведь когда любишь — отдаешь всё. Разве нет? Самое сложное в любви не отдавать, а научиться брать то, что дают в ответ. Верить, что это подарок, знать, что за подарок никогда не потребуют платы. И дарить — так же. Всё. Разве любить — не то же самое, что подарить душу?

Лэа говорила о чем-то другом. Пыталась объяснить другое. Ее чувства сыпались на раскачивающийся мир осколками стекла, резали и ломали то, что еще не было сломано, и требовалось время… хоть немного времени, тишины и спокойствия, чтобы понять.

Понять Лэа. Понять Мартина. А главное — понять, что сделал сам. Потому что ошибка была в нем, это очевидно. Его появление на Тарвуде, его дружба с Мартином, дружба с Лэа — вот что разрушило их семью. Из-за него они разучились понимать друг друга. Но где именно он ошибся?

Если найдешь ошибку, ее можно исправить. Попытаться.

Или убедиться, что от исправления станет только хуже, и…

Что тогда?

Нет, сначала нужно было найти ошибку.

— Мартин не любит и не умеет решать. Он же родился во времена родоплеменного строя, он там вырос. Ты учил историю? Или в ваше время такое еще не изучали? Каждый на своем месте, каждый делает только то, что должен, каждый живет по уставу. И Мартину нужен устав.

Было то, о чем Лэа не сказала. Она об этом не думала, и хорошо. Есть вещи, о которых лучше не думать, даже когда они лезут на глаза и полностью закрывают обзор.

Если Мартину нужен устав, то Лэа дала ему не любовь, она дала ему возможность ничего не решать, просто жить по правилам. Правила были простыми: он остается человеком — Лэа остается с ним. Решение. Такое же, как извиниться и признаться в любви, чтобы Лэа вернулась. Такое же, как прыгнуть с Пика Генри. Дело не в прыжке, не в извинениях, а в том, чтоб решить — нужно ли ей возвращаться? Когда три года назад Лэа сказала Мартину, что не уйдет от него, если он будет человеком, Мартин услышал не условия, на которых может удержать Лэа. Он услышал, что за него сделали выбор: Лэа не уйдет.

Если думать так, слишком легко прийти к мысли о том, что Мартин не хотел, чтобы Лэа осталась. И не хотел, чтобы она уходила. Он принял за любовь готовность простить, а Лэа приняла за любовь чувство вины и страх потери.

Мартин очень боялся ее потерять. Но он боялся настоящей потери — смерти, а не расставания.

Как легко перепутать! Как легко запутаться самому.

Какая разница, на чем построена любовь? На страхе смерти или на страхе перед разлукой? Главное, что людям хорошо вместе и плохо друг без друга. А сейчас главное то, что им плохо, но быть вместе они не могут.

Почему?

Потому что не верят.

И понятно, кто в этом виноват. Но непонятно, как это случилось.

— Ему мало было людей, — сказала Лэа, продолжая говорить о своем. — В нем самом слишком мало человека, чтобы считаться с людьми. Рядом все время кружили волки, Заноза, все время… И Мартин всегда, не переставая, все три года хотел уйти к ним. Не понимал, что они убьют его. Не уходил только потому, что такое было правило. Если бы он умел делать то, что хочет, если бы умел выбирать, он ушел бы к волкам и погиб, и следующей же ночью новый волк пришел бы за мной.

Волк пришел. Мартину не понадобилось никуда уходить. И снова не понадобилось решать. Они с Лэа сами впустили волка, сами погасили костер, или что там, в воображении Лэа, отгоняло звериную стаю?

Людей мало. Люди не ровня. Люди — другой породы.

Вот в чем ошибка.

Нельзя было говорить с Мартином о том петербуржце. О Сергее Погорельском.

Заноза даже в мыслях не мог произнести «о любовнике Лэа». Тем более, не мог сейчас рассказать о нем Хасану. Потому что даже в мыслях это было слишком грязно, очень неправильно и… нет, Лэа бы никогда... она не понимала, что делала, вот и все. До сих пор не понимает.

Нельзя было говорить с Мартином. Нельзя было ломать то, что создала Лэа. Она — человек, люди слабы, и установленные ею правила не выдержали столкновения с правилами того, кто сильнее. А он сломал созданное, но ничего не дал взамен.

Оставить все как есть Мартин уже не мог. И ничего не мог изменить — любые перемены вели к тому, что Лэа уйдет. Она перестала быть той, кто всегда прав, но осталась любимой женщиной, и потерять ее было нельзя. Никак нельзя. Мартин держался на этом… сколько? Шестьдесят дней. Рехнуться можно! Заноза за такой срок убил бы не только Погорельского и Лэа, но и всех старых недругов, которых берег именно для случаев, когда очень нужно на ком-нибудь отвести душу. Он держался, несмотря на то, что Виолет дю Порслейн каждую ночь пыталась выманить его демона, держался, несмотря на то, что Заноза постоянно, всегда, искал в нем демона, а не человека. Он, может быть, смог бы оставаться человеком даже когда напал Голем. Но кроме Голема там оказался hayvan.

И у Мартина не осталось выбора.

Он стал собой, стал свободен хотя бы на те минуты, пока они дрались… танцевали, играли в игру, невозможную для людей. Смертельную. Самую лучшую. И оказалось, что это прекрасно и весело, и это не страшно, и не погубит Лэа.

Правила, уже давшие трещину, перестали существовать. У Лэа больше не было необходимости уходить от Мартина-демона, не было права требовать, чтобы он был человеком. Все, что у них должно было остаться — это любовь, которая и есть единственная причина, чтоб люди или нелюди были вместе. Ничего, кроме любви, для этого не нужно.

Но Лэа сказала, что любви недостаточно.

И теперь ясно, о чем она говорила. И Мартин прав — у них есть опора, только она недостаточно надежная. Ошибка найдена. Она не выглядит непоправимой.

Ошибку нужно исправить.

— Тебя точно надо пороть, — Хасан, кажется, не шутил. Занозе под его взглядом стало неуютно. — Я не знаю, как еще вбить тебя хоть немного ума. Лэа — жена твоего друга. О чем ты думал, когда позволил ей сбежать от него в твой город? И о чем, по-твоему, думала она, когда именно у тебя просила убежища?

* * *

Если союз двух взрослых людей может разрушить столкновение с подростком, верящим в реальность романов Вальтера Скотта и Купера, то что-то в этом союзе неладно. О чем-то Заноза недоговаривал, хранил чужие тайны, но и того, что он рассказывал, было достаточно, чтобы сделать верные выводы.

Бить его без толку, пусть порой и хотелось. Оставалось уповать на то, что мозги все-таки есть.

Хасан объяснил. Как мог доступно. Что для принцессы Лэа идеальный вариант развития событий — сохранить для себя их обоих. И Мартина, которого она, скорее всего, любит. И Занозу, которого не любить нельзя, потому что это противоестественно. Но поскольку Заноза на Мартина очевидно и очень дурно влияет, нужно, чтобы они перестали быть друзьями. Перестали общаться.

У любой женщины всегда есть возможность сделать так, чтобы мужчины перестали быть друзьями.

— Нет, — сказал Заноза убежденно, — нет, Мартину даже в голову не придет… такого быть не может.

Ну, что ж. Хорошо уже то, что он сказал, что это не придет в голову Мартину, а не Лэа.

— Сможешь поклясться? — спросил Хасан.

— Да ясное дело… — Заноза подпрыгнул, открыл рот, собираясь привести миллион доводов в пользу Мартина и в защиту Лэа. И закрыл, лязгнув клыками.

Мухтар, лежавший на равном расстоянии от кресла, где сидел Хасан, и дивана, на котором угнездился Заноза, беспокойно завозился.

Хасан ждал.

— Ну… — Заноза больше не прыгал. Он думал. — Нет. Не смогу.

Хасан тоже не поклялся бы, но подозревал, что Мартину действительно в голову не пришло ревновать. Демон этот, при всех своих недостатках, понял о Занозе главное: мальчик идеалист и идеалам свято верен.

Как Заноза умудрился оставаться идеалистом в свои сто шестнадцать, пережив две мировые войны, и зная о людях все плохое, что только можно представить, было загадкой. Но в последние полтора десятилетия о том, чтобы реальность не входила в противоречие с его идеалами, заботился Хасан. Дети должны оставаться детьми, не важно, читают они Вальтера Скотта, Рэя Бредбери или комиксы. Они должны верить в рыцарей и драконов, в то, что принцессы невинны и прекрасны, а принцы благородны и храбры. Возможно, Мартин рассуждал так же. Иначе, зачем ему было врать Занозе, что они с Лэа любят друг друга, и все, чего им недостает — это немного доверия?

Словом, до ревности Мартин не додумался. Тут Занозе повезло. Но с убежденностью в идеальности принцесс все-таки нужно что-то делать.

— Сколько раз я тебя вытаскивал из серьезных неприятностей? — поинтересовался Хасан, убедившись, что Заноза осознал глубину проблемы, в которую мог попасть по милости Лэа.

— Двадцать девять.

Он отказывался понимать, что вопрос «сколько раз» в большинстве контекстов не требует буквального ответа. К этому нужно было привыкнуть, так же, как к точным ответам на вопрос «когда?». Хасан привык. Научился пользоваться.

— А сколько раз ты встревал в эти неприятности из-за женщин?

— Двадцать семь.

Голос был таким подавленным, что Мухтар заскулил и подошел, чтобы утешающе лизнуть младшему хозяину руку. Заноза обнял пса, уткнулся подбородком ему в макушку и поднял на Хасана печальный взгляд:

— И еще я не сосчитал Тарвуд.

Клоп-манипулятор. И понятно, что не специально так смотрит, но настрой на то, чтоб прочистить ему, наконец, мозги, под этим взглядом испаряется без следа. Лучшим выбором кажется купить паршивцу мороженое и признать, что все женщины — ангелы.

— Тебя убили из-за женщины в Мюнхене, — напомнил Хасан. — Из-за женщины ты оказался в тридцать девятом году в Праге. Из-за женщины ты персона нон-грата в большинстве стран Европы. А в Мексику в две тысячи пятом…

— Эшива не виновата!

— Они у тебя никогда не виноваты. Все, что я тебе сказал, давно можно было записать на пленку и просто включать, когда женщины создают тебе проблемы.

— Технология записи на пленку устарела, — тихо сообщил Заноза Мухтару.

— Не в те времена, когда я в первый раз объяснял, что именно женщина втянула тебя в неприятности. И ведь тогда это была даже не Эшива.

Заноза поднял голову. Взгляд его просветлел. Это точно не было связано ни с Эшивой, ни с прогрессом в создании новых звукозаписывающих устройств.

— Так ты хочешь сказать, Лэа вернется к Мартину потому, что он теперь живет у меня?

— Что у тебя в голове? — безнадежно спросил Хасан.

Но, если подумать…

если, храни Аллах, понять ход мыслей Занозы,

…то получалось, что именно об этом он и сказал.

Принцесса Лэа ушла в Алаатир, чтобы уберечь мужа и сохранить семью, однако не только не достигла цели, но и получила прямо противоположный результат. Получается, что уходить не имело смысла. Значит, нужно вернуться и попробовать что-нибудь еще. Так это выглядит для Занозы теперь, когда он думает, будто Лэа руководствовалась здравым смыслом.

Это еще хуже, чем идеализировать женщин. Но пусть уж лучше он верит, в здравый смысл, чем винит себя в развале чужой семьи.

Глава 24

Именем самого себя заклясть.

Оберег ли, печать ли для демона?

Не сразу, но все же меняю масть,

Все реже пытаясь делить себя на

Личности, грани, маски... достали.

Накопилась усталость.

Меняюсь, раз не сладилось.

Альги

Лэа сказала, что не вернется, и почему-то стало легче. Определенность. Видимо, в ней все дело. Лэа права, он не любил решать, а, может, и не умел.

Но Мартин хотел, чтобы она вернулась. То есть, нет… наверное, не так. Он хотел, чтобы стало как раньше. А как раньше стать не могло. Оказалось, что жизнь похожа на стекло, если она разбивается, то склеить так, чтоб не осталось трещин, уже нельзя. Мастер-вещник мог бы, но Мартин не был вещником, он был драконом и принцем великого клана…

Вот в чем дело.

Он очень хотел, чтобы стало как раньше, потому что раньше была жизнь, а сейчас — только осколки стекла. Но хотел ли он снова быть несвободным? Быть только человеком? Мартином Соколовым?

Штезаль, Заноза даже это перевернул, даже его имя.

Мартин теперь думал о себе, как о Фальконе. И в Москве, в офисе, на обращение «капитан Соколов» реагировал с таким запозданием, что сам себя на месте шефа отправил бы на серьезную проверку к серьезным врачам. Пожалуй, уже к психиатрам, а не к психологам. Но он пока еще не начал думать о себе, как о Нейде Алакране. И он все еще не превратился в чудовище, и никого не убил, даже Виолет не обижал.

Правда, он ее за прошедшие пять ночей и не видел.

Ему было так плохо без Лэа, что хотелось напиться, плакать или ругаться самыми страшными проклятиями на карианском. Мартин ругался. Мартин пил. Но напиться не получалось — не было времени. И еще… он не знал, будет ли с Лэа лучше.

Было. Да. Несомненно. Было хорошо. И тем тоскливей, тем больнее сейчас вспоминать об этом. Но будет ли? Теперь. Когда есть с чем сравнить.

Заноза развил бурную деятельность — еще более бурную, чем в те трое суток, что прошли до попытки поговорить с Лэа — и уже на следующую ночь Мартин получил в свое распоряжение чердак жилой части мельницы. Внизу, в подвале, он занимал «дневку», убежище, созданное на тот случай, если упырю придется остаться на Тарвуде после рассвета. Подходящее место, чтобы выспаться, но малопригодное для жизни. А на чердак Заноза притащил откуда-то — Мигель, наверняка, знал, откуда — мебель, словно сошедшую со страниц пиратских романов. И теперь у Мартина была своя собственная капитанская каюта. Прямо на мостике — ну, а чем еще считать самую высокую часть мельницы?

Два из трех окон выходили на широкую реку над запрудой, и неумолчный плеск воды, солнечные и лунные блики, отражение облаков и звезд — все создавало иллюзию, будто мельница, как странный корабль, плывет и плывет куда-то. Третье окно смотрело на берег. Но возле него стояла подзорная труба на треноге. Очень морская подзорная труба — из бронзы и красного дерева, с великолепной оптикой и красивой резьбой. Стены, увешанные картами, коврами, каким-то фантастическим оружием, пейзажами Виолет и корявыми, но живыми и узнаваемыми шаржами, сделанными Бераной, довершали впечатление. Когда Мартин поднимался к себе на чердак, мельница начинала казаться ему дурдомом, но, несомненно, дурдомом дальнего плавания.

На лесную опушку не выходило ни одного окна. Мельница смотрела туда глухой стеной. В прозрачных сосняках, растущих за заливными лугами, Заноза иногда собирал для Бераны фиалки. Отсутствие окон с лесной стороны мельницы говорило, что упырь прекрасно знает о том, что это за сосняки, о том, почему там нельзя собирать цветы, и о том, что к ним, вообще, лучше не приближаться. Кто-то просто не может без подвигов. Хотя бы идиотских.

Мартин думал об этом, и о том, что он теперь тоже может, если захочет, сделать что-нибудь идиотское, но героическое. Еще он думал, как покажет чердак Лэа, ей должно было понравиться. И вспоминал, что Лэа никогда сюда не придет… вспоминал, почему сам оказался здесь. А Заноза сбивал его с этих мыслей просьбой помочь на лесопилке, и думать снова становилось некогда.

— А мы демонопоклонника поймали, — сообщил Заноза, когда очередная трудовая ночь подошла к концу. — Скрипача. Есть в скрипачах что-то такое, я тебе скажу… не зря про них столько легенд, и все демонические.

Короткая передышка, последние полчаса до рассвета. Время покурить, допить припасенную на ночь кровь и поговорить... да вот, хотя бы о демонах. Теперь говорить можно обо всем, не нужно следить за тем, чтоб быть человеком. А потом Заноза отправится в ночь Алаатира, а Мартин — в утро Тарвуда. Нужно будет встретить возчиков, которые приедут за очередной партией стройматериалов, убедить вдову Мазальскую в том, что он не хочет, и не будет завтракать, поспать хотя бы часа четыре, и уходить в Москву.

Что бы ни случилось, как бы мало ни осталось в нем человеческого, отказываться от той жизни Мартин не собирался. Ему нравилось быть капитаном Соколовым. Теперь, когда это стало игрой, а не обязанностью — нравилось по-настоящему.

— Это все скрипки, — объяснил он Занозе, — хорошие скрипки полны волшебства. К тому же, на них сложно играть, нужен идеальный слух, и музыку портит малейшая ошибка. Ваш скрипач душу кому-то продал или просто Люциферу поклонялся?

— Стали бы мы его ловить, если б он был обычным сатанистом! Но душу он тоже не продавал, он такую сделку заключил… бездушную. Демон дал ему на время возможность зачаровывать, а за сотню зачарованных обещал, что его сценарий понравится кому-нибудь из культовых режиссеров.

— Режиссеров? — Мартин не понял. Речь все еще шла о скрипаче? — Дирижеров, может быть?

Но тогда при чем тут сценарий?

— Чува-ак, ты забыл, что такое Алаатир? В этом городе попасть в кинобизнес не мечтают только мертвые. Да и то… за всех я не поручусь. Этот парень писал сценарии. Ну, и на скрипке играл. И вот, сделку с демоном заключил. А чары решил использовать во время гастролей одного русского, типа, тот приедет и уедет, никто ничего и не поймет. Сто человек — это немного. За один раз всех и обработал. На фигню всякую чаровал — с соседями поссориться, в витрину кирпичом кинуть, копам нахамить, из магазина что-нибудь стырить. Ну, реально, мелочи.

— Из которых…?

— Ага. Из которых кровища, трэш и фраги, — Заноза кивнул, очень собой довольный.

Мартин хорошо знал и этот его вид, и эти интонации. Был бы эмпатом, и эмоции знал бы уже до тонкостей. Заноза сделал что-то, чего никто кроме него сделать не мог, был этим фактом горд и сейчас беззастенчиво хвастался.

— Вовремя вмешались, значит? — спросил он, чтобы полюбоваться, как упырь раздувается от гордости.

— Да-а.

— Демона обломали?

— Да он еще кого-нибудь найдет. Демон же. Но знаешь, что забавно? — Заноза подобрался, наклонился к Мартину, — из-за этого шухера скрипач и правда оказался в тусовке, где его сценарий может кого-нибудь заинтересовать.

— Все правильно. Скрипач должен был только использовать чары, и он их использовал. Он не брал на себя обязательства устроить беспорядки, значит, свою часть договора выполнил. Когда мы заключаем сделку, мы не можем нарушить условия, пока их соблюдает вторая сторона.

— И мне это не нравится, — пробормотал Заноза, на глазах теряя самодовольство и погружаясь в задумчивость. — Не могу понять, что он задумал. Я в него верю, он круче всех, но я все равно напрягаюсь, когда перестаю его понимать. Он хотел тебя видеть, велел передать, что приглашает тебя в «Крепость». В любое удобное время от заката до рассвета.

— Кто? — Мартин понял, но не поверил. Потому что, с чего бы вдруг? И зачем? — Твой Хасан?

— Мой Хасан.

— Я сомневаюсь, что он захочет заключить сделку с демоном.

— Ни за что. Никогда. Никаких сделок, — Заноза помотал головой и непонятно добавил: — в этом я точно могу поклясться.

Мартину показалось, что последнее было адресовано не ему. Но кроме них на плотине никого не было.

— Может, он считает, что я дурно на тебя влияю, и хочет, чтоб я держался подальше?

— Ты же не леди. Если б Хасан считал, что тебе нужно держаться подальше, он бы не стал с тобой разговаривать. А ты дурно на меня влияешь?

— Не знаю. Я демон. И ты, и Виолет, оба говорите, что вампиров, которые связываются с демонами, убивают. Наверное, не просто так.

— Вампир, который пьет кровь демона, становится жутким уродом, зато может выходить на солнце. Первый пункт сильно осложняет второй, потому что быть жутким уродом и в темноте не очень удобно, а на свету — просто трындец. Однако второй пункт так напрягает всех, кто впадает в дневную спячку, что неудобством первого принято пренебрегать. Поэтому вампиров, которые становятся уродами, мочат превентивно. Просто на всякий случай. Но, Ма-арртин, — Заноза снова вернулся в радужное настроение и расплылся в широченной улыбке, — посмотри на меня! Кто поверит, что я не сплю днем?

— То есть, у кого повернется язык назвать тебя уродом? Действительно, — Мартин постарался не смеяться, — да отсохнет такой язык, устыдившись собственной лживости. К тому же, крови моей ты не пьешь. Разве что в фигуральном смысле. Тогда что Хасану от меня нужно?

— Вот этого я и не понимаю. Но с тех пор, как мы подрались в Порту, ты ему… — неопределенный жест оставил дымный росчерк за тлеющим кончиком сигареты, — скорее нравишься. Значит, он точно приглашает тебя не для того, чтобы угостить кофе с бриллиантовой крошкой.

Мартин сделал для себя пометку: если мистер Намик-Карасар предложит ему кофе — обязательно отказаться. Как можно вежливее. Но категорически. Цианистый калий не казался ему приемлемой альтернативой бриллиантовой крошке. А в добром расположении Турка он очень сильно сомневался.

* * *

Берана описывала Хасана, как «злого и страшного». Она видела его в мае, когда он пришел на Тарвуд, чтобы забрать Занозу. Вломился, насквозь пройдя через Хаос, и, судя по рассказам той же Бераны — убив всех, кого встретил.

Все, что говорила мигелева дочка, следовало делить на четыре. Заноза, вообще, говорил, что на шестнадцать. Но чтоб показаться ей страшным… нужно было быть страшным. Потому что Берана мало чего боялась.

И Мартин, отправившись на встречу с легендарным Турком, был готов увидеть кого-то вроде Мигеля, только еще хуже. Ну, а что? Между турками и мексиканцами разница, наверное, не очень велика?

Подготовиться к тому, что у Хасана с Мигелем нет вообще ничего общего, Мартин не успел. И первые несколько секунд, пока Заноза церемонно представлял их друг другу: «Хасан, это мистер Фальконе, Мартин, это мистер Намик-Карасар», сверял ожидания с реальностью и срочно вносил поправки.

Хасан не был страшным. Не был старым (из-за того же Мигеля, Мартин воображал его угрюмым дядькой хорошо за сорок), и был злым. В последнем Берана не ошиблась, не преувеличила, а где-то даже и преуменьшила. Такого тяжелого взгляда Мартин не видел даже у Эрте, ну, разве что, когда Кот бывал в очень плохом настроении.

Как могильная плита. Три тонны черного мрамора.

Красивый, серьезный парень. Высокий, узколицый, с резкими чертами лица и горбатым носом. Слишком смуглый для вампира, словно загорелый, хотя, кто их знает, турков, может, им так и положено?

Мартин, если бы не знал точно, не подумал бы, что Хасан — турок. С тем же успехом тот мог быть испанцем или французом, героем романов Сабатини или Дюма. Роковой красавец, если честно-то. В кабинете, обставленном массивной мебелью, с дисковым телефонным аппаратом и печатной машинкой на огромном столе, он выглядел как главный герой старинных детективов, с равной легкостью покоряющий сердца женщин и сметающий с дороги мужчин. Но так же естественно, он, пожалуй, смотрелся бы и на мостике пиратского корабля, и в подземельях Аламута, и во главе какой-нибудь экспедиции, исследующей загадки Черного Континента.

Что ж такое с этими вампирами? Хоть кто-нибудь из них выглядит, как обычный человек? Или обычных другие вампиры просто не выбирают для афата?

Мартин не дал бы Хасану больше тридцати, да и на тридцать тот вытягивал только из-за серьезности и этого придавливающего к полу взгляда. Но, конечно, в восприятии Занозы он — очень взрослый. Когда смотришь из семнадцати лет, тридцатилетие кажется недосягаемым.

Ну, да. А Занозе тридцать никогда и не будет.

— Я пойду, — Заноза покончил с церемониями и направился к дверям, — общайтесь.

— Ты забыл, — обронил Хасан.

— Чего? — Заноза развернулся, и Мартин с интересом пронаблюдал за последовавшим обменом взглядами. Полнейшее непонимание в синих глазах. Выгнутая бровь Хасана. Непонимание сменяется убежденностью в собственной безобидности. Убедительной убежденностью. Взгляд Хасана становится тяжелее еще на полтонны.

— Пфф, — сказал Заноза.

Прошел через кабинет и забрал ноутбук со стоящего у окна низкого столика.

— Телефон, — произнес Турок все тем же тоном.

— Пфф.

Телефон обнаружился на полках между папок с бумагами. Зачем он там, когда нужно держать его под рукой, Мартин понял не сразу.

А когда понял, задумался. Значит, отключить прослушивающие устройства в квартире, где поселилась Лэа — это правильно, и оставить ноутбук и телефон, включенными на запись там, где двое твоих друзей собираются поговорить без свидетелей — это тоже правильно? Какое «правильно» правильней?

Ему почудилось, что когда Заноза, возмущенно растопыривший все колючки, вымелся за дверь, Хасан улыбнулся. Но улыбка была такой мимолетной, что списать ее на игру воображения оказалось проще, чем поверить.

— Спасибо, что приняли приглашение, мистер Фальконе, — к изумлению Мартина, Хасан заговорил по-русски. На прекрасном русском. Немного старомодном, но старомодность и легкий акцент придавали языку какую-то особую изысканность. — У меня есть к вам несколько вопросов о природе демонов. Я знаю, что существуют обстоятельства, которые не позволяют вам обсуждать эту тему. Но вам, как и мне, небезразлична безопасность Уильяма, и я надеюсь, ваши обязательства не помешают нам поговорить.

Мартин тщетно попытался построить ответ в том же церемонном стиле, но сразу бросил эти попытки.

— Обстоятельства изменились, — сказал он. — Обязательств у меня больше нет, так что спрашивайте.

Уильям! Надо же! То есть, он знал, что Занозу так зовут, но он не думал, что его и правда кто-то так называет.

— Всегда ли демоны выполняют условия сделки? Я не спрашиваю о лазейках, использование лазейки — это тоже действия в рамках договоренности. Меня интересует не хитрость, а обман. Нарушение слова.

И Заноза тоже спрашивал об этом. Дело скрипача-зачарователя навело их с Хасаном на какие-то одинаковые мысли?

— Нарушить обещание мы не можем, — повторил Мартин то, что двумя часами раньше говорил Занозе. — Если договор заключен, то всё, — он пожал плечами, — пока его выполняют с той стороны, мы выполняем со своей. Но Шиаюн, если говорить о ней, свою часть уже выполнила. Она же обещала Занозе вернуть сердце Бераны. Она его вернула. А Заноза ей все еще должен.

— Теперь, когда ваши обстоятельства… изменились, есть ли у вас возможность найти это существо?

— Была бы, я б ее сам убил, — вырвалось у Мартина. Если бы не Шиаюн, Лэа осталась бы с ним, а не жила в Алаатире. С Лэа сейчас Заноза, интересно, он ей скажет, что Мартин опять в городе? — Она от меня прячется. Я знаю, что искать ее нужно на верхних этажах Адмиралтейства, это башня в Порту, но понятия не имею, когда она там бывает. Да и попасть туда… сложно. Башня построена так, чтобы создавать помехи порталам, а с дверями, блокирующими лестницы, даже Заноза не справился.

— Он сильнее вас?

— Сильнее всех, кого я видел.

Это правда. Никто из демонов, которых знал Мартин, не мог стать настолько сильным. Быстрым — да, потягаться с Занозой в скорости были способны многие. Но в силе — нет.

— Можете ли вы связаться с Шиаюн?

— Через Медвежатника. Шиаюн уверена в своих чарах, она не знает, что Медвежатник — Слуга Занозы. Это… Слуга называется? Когда вампир дает свою кровь человеку? Много крови за один раз.

— Да, так создают Слуг. Мне нужно передать Шиаюн послание так, чтобы она не связала это с вами. Медвежатник сможет это сделать? Он знает, что вы с Уильямом компаньоны?

— Знает. Я вас познакомлю.

— Чем для нее опасны призраки? Почему Шиаюн не может пройти мимо них? Она во плоти, они — бесплотны. Призрак может убить человека, но демоны бессмертны.

— Шиаюн — полукровка, — Мартин не знал, как объяснить разницу, чтобы Хасан понял, что полудемон — это совсем не то, что, например, метис. Межвидовые связи отличаются от межрасовых. — Она, в основном, демон, но как бы… неполноценная. Призраки не смогли бы забрать жизнь у демона, потому что невозможно забрать бессмертие, но вытянуть жизнь из Шиаюн они могут. Она от этого не умрет, она сама станет призраком, и пока не найдет новое тело, не сможет вернуться к живым. А где она найдет тело в тарвудских катакомбах? Вот она и ищет обходные пути, хочет попробовать добраться до Ядра через Блошиный Тупик. Ну, вы в курсе, наверное? Заноза рассказывал?

— Рассказывал, — вот теперь Хасан точно спрятал улыбку.

И Мартин только сейчас сообразил, что это же тот самый Турок, который вдвоем с Занозой и уничтожил шестнадцать магов в Блошином Тупике. Нет, Мартин знал. Понятное дело, что знал. Но этот мрачный красавец в своем дорогом костюме, в своем огромном кабинете, за своим огромным столом… он точно не мог убивать магов на Тарвуде. То есть, в академии еще ладно, там для него достаточно изысканная обстановка. Но в Тупике? Нет!

Штезаль, какая же хрень лезет в голову!

В дверь деликатно, но громко поскреблись.

— Заходи, — разрешил Хасан.

Ручка повернулась, и в кабинет, цокая когтями по паркету, вошла собака. Размером с теленка. Настоящая собака размером с теленка, как будто сошедшая со страниц книги, где упоминаются собаки размером с теленка, или сбежавшая из карианского питомника, где выводят всяких мутантов. Пес в холке был по плечо сидящему в кресле Мартину, и то, что на лбу у него красовалась, удерживая челку, зеленая девчачья заколка, не делало его вид безобиднее. Наоборот — из-под поднятой челки хорошо были видны глаза. Блестящие такие. Внимательные.

Мухтар. Гигантская собака-людоед, питающаяся девственницами. Мартин осознал масштабы катастрофы. А он-то смеялся над Занозой, мол, если тот притащил такое чудище в подарок Хасану, то может себе позволить притащить невоспитанную вампиршу в подарок Мартину. Мисс дю Порслейн по сравнению с Мухтаром и правда подарок.

— Шиаюн знает, что Мухтар воплощен кровью Занозы? — спросил Хасан, когда пес с тяжелым вздохом улегся на ковре посреди кабинета.

— Зеш… — он же был призраком! Заноза его воплотил на глазах у Бераны, а все, что знает Берана — знает Шиаюн. — Да.

«Вам, как и мне, небезразлична безопасность Уильяма».

Если Хасан имел в виду, что Шиаюн нужна кровь Занозы, то… какая, к акулам, безопасность?!

— Как вы, вообще, отпускаете его на Тарвуд? — Мартин не понимал, у него в голове не укладывалось, — если знаете о том, что Шиаюн понадобится его кровь? Он в безопасности только здесь. Вы же можете сделать так, чтобы он здесь и оставался. Заноза умный, он поймет, что так лучше, он… рациональный.

— И всегда держит слово, — напомнил Хасан. — Уильям заключил сделку с Шиаюн, она свою часть выполнила, он свою — выполняет. Мистер Фальконе, насколько вы сильны в составлении договоров со смертными?

— Ни насколько, — Мартин постарался не думать о том, что в любую минуту, пока Заноза на Тарвуде, Шиаюн может добраться до него. И не факт, что упырь успеет расстрелять ее на подходах. — Я не по этой части. Но у меня есть с кем посоветоваться. Настоящие мастера своего дела.

— Мне нужен договор, который обязал бы Шиаюн пройти со мной к Ядру и научить меня, как взять его силу. Я могу провести ее через заслон призраков. Моя кровь подходит для этого лучше, чем кровь Уильяма. Гарантией со стороны Шиаюн будет, как я понимаю, ее демоническая природа, не позволяющая нарушить договор. Но, к сожалению, я ее напугал, — на узком лице Хасана мелькнула тень недовольства, — и, вероятнее всего, теперь она захочет от меня гарантию безопасности. Что это может быть? Что попросили бы вы?

— Имя, — ответил Мартин сразу. Других вариантов просто не было. Таких надежных — ни одного. — Настоящее имя. Вы же не собираетесь брать силу Ядра? — риторический вопрос, и Хасан это понял, даже головой в ответ не покачал, — я принесу договор, — Мартин встал, — через полчаса… А вы напишите имя. Любое, какое не жалко. Главное, напишите своей рукой. С ним надо будет поработать.

Имя было не единственной, но самой верной возможностью обмануть демона. Конечно, сказки о том, что смертный назвался «Я сам» или «Вгодуминувшем», или еще каким-нибудь прозвищем, поставившим демона в идиотское положение, были именно сказками. И все же не существовало надежных способов отличить истинное имя от ничего не значащего набора звуков. Уверенно можно было полагаться лишь на обряд наречения. Имена, полученные с соблюдением правил, привязывающих их к носителю, не вызывали сомнений. Они-то и считались истинными.

Заключать сделки со смертными, которые такого обряда не проходили, было бы делом рискованным, если б смертные, в большинстве своем, не проявляли поразительную неосторожность. Хотя, конечно… сделка с демоном — сама по себе затея самоубийственная, так что об осторожности говорить не приходится, даже если смертный очень умен и хитер.

Заноза считал Хасана умным. Мартин на этот счет мнения еще не составил, но то, что Турок не собирался заключать с Шиаюн сделку, а лишь хотел выманить ее под удар, говорило в пользу Занозы.

Он использовал настоящее имя. Турецкой латиницей написал на чистой стороне визитки: «Хасан Намик-Карасар». Не стал придумывать другое. А Мартин ничегошеньки не почувствовал, когда взял визитку в руки. Имя, правда, было написано не для него, но будь оно истинным, в нем все равно ощущалась бы сила. Пусть Мартин и не смог бы ею воспользоваться.

Значит, обряда наречения не было. Может быть, его вообще нет у мусульман? А может, дело было в том, что ратун Хасана выбрал его с самого рождения, и проследил за тем, чтобы тот не попал на глаза Богу. Неизвестно. Да и не важно. Берана знала, как зовут Турка, Заноза его сам ей представил. А все, что знала Берана, было известно Шиаюн. Разумеется, это имя не обязательно должно было быть истинным, но Шиаюн уже слышала его. Она поверит.

Особенно, когда ровные буквы, черные на матово-белой бумаге, наполнятся силой чар.

Демоны из карианских кланов редко заключали сделки со смертными, это был удел одиночек. Кланы же управляли планетами, и люди сами отдавали им души, просто в благодарность за то, что демоны не оставляли их в одиночестве, были богами, силой, на которую всегда можно положиться. Однако между собой кланы сделки заключали. На сделках этих, на сложно сплетенной сети взаимных договоров, долгов, обязательств и вендетт, держалось все Кольцо. И у каждого клана были свои мастера-хитроплеты, между которыми шло непрерывное состязание, иногда больше похожее на войну.

Мартин эту породу не очень жаловал. И старался не иметь с ними дел. Эрте настаивал на том, чтобы он освоил хотя бы азы приемов, которыми кланы старались уловить друг друга в лабиринтах договоров, но, как обычно, чем больше он настаивал, тем дальше Мартин держался от хитроплетов и их скользкого мастерства.

До сегодняшнего дня ему ни разу не понадобилась их помощь. Но все когда-то меняется.

Уже в Куполе, идя по оживленным, изысканно украшенным переходам крыла мастеров, машинально кивая в ответ на почтительные поклоны соклановцев и слуг, Мартин подумал о том, что не хотел приходить на Кариану, пока Лэа не вернется. Мысль была неожиданной и раздражающей. За прошедшие пять дней они разу не додумал ее до конца, всегда останавливался на том, что не хочет приходить на Кариану. Но ясно же было, что это невозможно. Особенно теперь, когда в нем все больше Мартина Фальконе — земного аналога принца Нэйда Алакрана — и все меньше Мартина Соколова, с его человеческой жизнью и человеческим сердцем. Значит, он поставил себе какой-то срок, в течение которого не собирался появляться в резиденции клана. Значит, думал, что Лэа вернется. Все еще. Ждал ее возвращения.

Ладно. Не думал. Был уверен, что Лэа ушла не навсегда, что она придет домой и жизнь продолжится. Другая жизнь, не такая как раньше.

Тогда у Эрте не будет повода радоваться. И дело было не только в том, что Мартин вообще не хотел доставлять приемному отцу хоть какую-то радость. Он не хотел и не доставлял, давно понял, что тот не будет доволен ничем, что бы он ни сделал. Дело было еще и в том, что Эрте обрадуется тому, от чего плохо и больно, и тогда его снова захочется убить. И снова не получится. И все выйдет глупо. Как всегда.

Опять получилось так, как Эрте и задумал. Он притащил Занозу на Тарвуд, чтобы Мартин расстался с Лэа. И вот, она ушла. Не так скоро, как хотел Кот. И не при тех обстоятельствах, которые он предпочел бы — а он предпочел бы, чтоб Мартин сам велел Лэа уйти — но результат, так или иначе, достигнут.

Теперь уже попытка убить соги Алакрана не казалась глупостью. Мартин помнил их последний бой, помнил, какие ошибки совершил… если не повторять их, то…

Нет. Эрте пока сильнее. Как же все-таки Занозе удалось победить своего ратуна? Какой-нибудь хитростью? Наверняка. А может, Заноза его зачаровал?

Вряд ли. Он любит тех, кто любит его, и не смог бы убить зачарованного. Если бы мог, его дайны не были бы так сильны, потому что чувства не были бы настоящими.

Сложно все. Без хитрости, наверняка, не обошлось, но хитрость не в дайнах. Может быть, в том, что Заноза не спит днем? Он ведь говорил, что это делает его очень опасным для других вампиров.

Мартин спал когда попало, Эрте тоже, и никакой пользы в бою от этого не было.

Принцу нечего было делать в мастерской хитроплета, так же, как и в любых других мастерских, кроме собственной. Но Мартин за годы жизни в Куполе, так и не научился вызывать слуг к себе, а не ходить к ним. Кроме того, его покои располагались в том же крыле, где жил Кот, что увеличивало вероятность нежелательной встречи. Хотя, конечно, Эрте и так знал, что он в Куполе, Эрте про Купол знал все и всегда.

Ну, и акулы с ним. Все равно в мастерские он не попрется, а если позовет к себе, можно сказать, что занят и не пойти.

Мартин объяснил мастеру суть дела, отдал визитку с именем. Сложность была, в основном, в чарах, которые нужно на нее наложить. Сам договор ничего особенного собой не представлял. Обязанности сторон понятны, условия и гарантии — тоже. Хасан проводит Шиаюн к Ядру, а Шиаюн учит его, как взять силу Ядра и стать демоном. Сделка завершится, когда Хасан превратится в демона, и с этого момента Шиаюн забудет его имя. Никаких пунктов мелким шрифтом, никаких дополнительных смыслов.

Хитроплеты, служившие Алакранам, уступали в мастерстве лишь хитроплетам клана Нахаш — у тех мастера были особенные — и составление текста должно было занять считанные минуты.

К удивлению Мартина, оказалось, что и зачарование имен — отработанная процедура. Еще один повод задуматься над тем, в какие игры играет соги клана, если у его хитроплетов всегда наготове чародейная вязь для создания фальшивых истинных имен.

Мартин не желал думать ни об играх Эрте, ни о политике клана, ни о своем месте и своей роли, хоть в клане, хоть в затеях Кота. Обязанности? Может, они и были, но Эрте никогда о них не говорил. И вряд ли ждал, что Мартин сам проявит интерес.

Да вообще непонятно, чего он хотел. Ничего не хотел. Иногда старался помешать жить, иногда делал что-нибудь… непонятное. Занозу, вот, подсунул, с аргументацией: «это для твоего же блага». В результате оказалось, что и Заноза — для того, чтобы помешать жить. И все всегда выходит так, как хочет Эрте. Это неизбежно, неизбежность бесит, но бесись, не бесись, а сделать ничего нельзя. Эрте хотел избавиться от Лэа и добился своего. Эрте хочет убить Хасана, и, пожалуйста, все идет к тому. Прямое столкновение с демоном, даже полукровкой, почти верная смерть для вампира. Эрте всегда получает то, что ему нужно.

А еще они похожи с Хасаном. Эрте и Турок очень друг на друга похожи. Оба привыкли приказывать, привыкли, что их приказы выполняют, оба не умеют договариваться и даже не знают об этом, потому что не договаривались никогда и ни с кем. Они говорят, что делать — и все делают.

Как Заноза это терпит? Он ненавидит правила, не способен выполнять приказы, бесится в ответ на любую категоричность и может озвереть, если попросить его о чем-нибудь недостаточно вежливо. И все же он мирится с непререкаемой властностью своего Турка, и делает, что тот велит, хотя Хасан ведь именно велит, а не просит.

Ну, да. Мартин вспомнил сцену в кабинете. Ноутбук на столе у окна, телефон, спрятанный среди папок с бумагами. Обмен взглядами, растопырившиеся иголки, пренебрежительное кошачье пффыканье… и улыбку Хасана. Ту, которой не было. Которая померещилась. Заноза говорит «мой Турок». В этом и секрет. Он говорит: «я люблю его», не договаривая «он любит меня», потому что для Занозы это нечто само собой разумеющееся.

И что? Этого достаточно?

«Любви недостаточно», — вспомнил Мартин.

— Ваше высочество? — хитроплет, с поклоном протянувший ему конверт с договором и визиткой, тревожно заглянул в лицо, — вы чем-то недовольны?

— Не вашей работой. Это все. Спасибо.

Любви недостаточно? Да нет, любовь — это все, что нужно. И доверие — ее неотъемлемая часть.

* * *

Как повелось в последнее время, Заноза вернулся в «Крепость» уже после трех ночи. Поинтересовался, ушел ли уже Мартин, забрал Мухтара и повел гулять.

Мартин не ушел, он остался на Тарвуде, после того, как представил Хасану Медвежатника. После того, как Хасан отдал Медвежатнику договор и записку к Шиаюн. Дальше все зависело от жадности суккубы и ее знания людей. Ее основными дайнами были дайны убеждения, поэтому в людях она разбиралась. Вопрос в том, говорило ли ей знание, что люди априори хорошие и руководствуются в поступках благими намерениями, или Шиаюн считала, что люди, в основном, эгоисты и намерения их благи только для них. А если кому-то от этого блага будет хуже, так оно только лучше.

Вот где не помешал бы Заноза, разбирающийся в людях и нелюдях не хуже любого демона. Женщин он идеализирует, но Шиаюн женщиной не считает, так что не ошибся бы. К сожалению, Заноза обещал не причинять ей вреда, и посвящать его в планы было нельзя.

Неэтично.

Об этике Хасан задумывался редко, но четырнадцать лет жизни с англичанином на какие только странные мысли не наводят.

— Лэа рисует. Сняла мастерскую… Маша ей сняла, но Лэа уже сама тут неплохо ориентируется. Подражание ван Лудо. У Хольгера первое имя после афата было Цезарь ван Лудо. Лэа хочет попробовать продать картину на волне. Как его работу.

Заноза сидел с ноутбуком и чашкой чая, пинал Мухтара босой ногой в пузо. Мухтар валялся на спине и млел от такого внимания. Хасан пил кофе. Читал «Черный обелиск». Слушал Занозу не больше, чем болбочущий на разные голоса гигантский телевизор. Но, хоть и не слушал, а не выдержал:

— Это называется не подражание, а подделка.

— Ну, типа того, да. Интересно. Она сразу старит краски и холст. Пока с помощью магии, потому что времени мало, но вообще-то, для этого всякая химия есть.

— Не учись плохому, — пробормотал Хасан, возвращаясь к Ремарку.

Дежурная фраза. Понятно ведь, что если этот засранец задастся целью научиться подделывать картины, он научится.

— Она Мартина рисует. Это какой-то прорыв Инферно. У Хольгера в ранних работах все наоборот, не Ад, а Небо. Но… не знаю, может, у Лэа тоже. Небо и Ад. Не возьмусь судить, что там сквозь что прорвалось.

Хасан по-прежнему делал вид, будто не слушает. Когда-то не мог и предположить, что ему будет не хватать вот такой болтовни о пустяках, еще и под неразбериху телевизионных голосов. Манера говорить обо всем, что приходит в голову, должна раздражать. Уж, во всяком случае, утомлять. Но то ли привычки со временем меняются, то ли кто-то просто не умеет раздражать и утомлять.

Хотя бесить умеет прекрасно.

Нет, не сегодня. Да и, если уж на то пошло, просто болтовней Занозе никогда не удавалось его не то, что взбесить, а даже слегка разозлить. Не та весовая категория. Однако, Аллах свидетель, иногда мальчик очень старается.

Заноза пересел к нему на диван, открыл ноутбук.

— Вот, смотри.

— Я читаю.

— Ты перечитываешь. В пятый раз. И это только с девяносто четвертого года. Ты его уже наизусть знаешь!

— Не все учат книги наизусть.

— А я и не учу, — Заноза пффыкнул, — они сами.

Трудно получить удовольствие от чтения, если книги, в среднем, хватает на две минуты. Заноза воспринимал текст как-то по-своему, для него перипетии сюжета и переживания героев начинались и заканчивались в один момент времени. И что при этом происходило в перевернутых мозгах — загадка. Ему бы и фильмы не нравились, если бы он мог смотреть их с такой же скоростью, с какой читал.

— Как ты с комиксами-то справляешься? — проворчал Хасан, откладывая книгу.

— Я тебе говорил, все — здесь, — Заноза постучал себя пальцем по лбу, — в комиксах только картинки. А фильмы я пересматриваю потому, что вдруг там что-нибудь изменится. Вот, — он повернул ноутбук так, чтоб Хасану было видно экран. — Мартин, да? Похож, правда?

Прорыв Инферно? Хорошо сформулировано. На картине — на недописанной картине — был Мартин, тот самый демон, с которым Хасан беседовал сегодня вечером. Обычный смуглый парень в художественно подранных джинсах и черной футболке. Мартин на картине, естественно, был одет в средневековый костюм. Но от реального себя отличался не только этим.

Что-то у него очень не так было с лицом.

С улыбкой?

Ну, и когти, конечно. Руки по локоть покрыты мелкой чешуей, на пальцах на один сустав больше, и когти… длиннее, чем отрастают у Занозы, когда ему приходит идея подраться врукопашную.

Но дело точно было не в когтях.

— Лицо у него неприятное.

— Да-а, — Заноза просиял. — Улыбка. Строение челюсти. Даже тут видно, что Мартин может улыбнуться аж вот так, — он провел пальцем от уха до уха, — и рот открыть может так же. Голову откусить. В буквальном смысле. И это жутко неправильно. Когти тоже, но когти они в глаза бросаются. А вот это — нет. Такая неправильность гораздо хуже, она страшнее выглядит, потому что непонятная. Лэа молодец, да?

— Умение рисовать само по себе никого молодцом не делает. Хольгер тоже хороший художник, если тебе верить.

— Офигенный! А Лэа Мартина не видела в боевой форме, он тогда полностью не превратился. Он когда превращается, кстати, челюсти вытягиваются вперед. И, прикинь, двигаются обе, и верхняя, и нижняя. Как у акулы! И хвост, — добавил Заноза. Хасану показалось, что добавил мечтательно. В самом деле, почему бы мальчику из хорошей английской семьи не мечтать о хвосте? — Может, если б превратился, ей проще было бы, не так страшно, чем когда твой парень вроде и твой парень, а вроде и трындец какой-то. С когтями. А так, Лэа увидела вот это… а оно на нее накинулось. Ясное дело, теперь она не верит, что Мартин просто поиграть хотел. Ей больно было. Это то, чего я понять не мог, хотя все очень просто. А я не мог. Мне больно не бывает, я не знаю как это, вот и… — Заноза пожал плечами. — Лэа хотела сегодня Мартину позвонить, когда узнала, что он здесь. Арт-терапия рулит. Передумала, правда.

Он забрался на диван с ногами и заглянул Хасану в лицо:

— А нельзя подождать, пока я развяжусь с Шиаюн? Тогда мы могли бы вместе.

— Ты говорил, что в моем телефоне нет прослушки.

— Хасан, — такое лицо и такой голос, как будто его в самое сердце ранили, — ну, ты о чем? Зачем мне вас подслушивать? Я что тебя не знаю?

— Знаешь.

Он незнакомых людей на несколько ходов вперед предсказывает, так зачем же своих подслушивать? Можно просто головой подумать. Тут, если уж на то пошло, и мозгов особых не надо, тут и десятой доли того, что Аллах этому мальчику подарил, хватило бы.

Хасан кивнул, но все-таки дал Занозе ладонью в лоб. В профилактических целях. Тот зажмурился. Сморщил нос. И тут же снова уставился наглыми, накрашенными глазами.

— Ты кучу тварей в одиночку убил, не вопрос, я помню. Но не демонов же. И за четырнадцать лет мы везде только вдвоем встревали… Я привык, что у меня на два ствола и саблю больше. Ты разве нет?

— И отвыкать не собираюсь. Но не в этот раз. Ты же убил ратуна сам. Попросил не вмешиваться, и я не вмешивался.

— Мне его победить надо было, а не убить.

— Понимаю. И ты, если подумаешь, поймешь, почему я не хочу ждать, пока ты сделаешь то, что нужно этой суке.

Короткая пауза. Сколько времени гениальному, сумасшедшему упырю нужно, чтобы понять очевидное? Не больше секунды.

— Никаких переговоров с террористами? Никто не может похвалиться, что шантаж удался, да? Даже совершенно посторонние и очень хитрожопые демоны? Так и есть, — Заноза улыбнулся, боднул Хасана в плечо, и притих, когда тот положил ладонь ему на затылок. — Меня с тех пор, как я тебя нашел, два раза ловили на женщин, — пробормотал он неразборчиво, — но это ни разу не пошло на пользу никому, кроме нас. Если б мы не убивали всех причастных, глядишь, и слухи бы разошлись.

— Не убивать сложно.

— Да, — подтвердил Заноза задумчиво и даже немного печально. — С шантажистами как-то так выходит, что их всегда есть за что убить.

Глава 25

Сколько с тех пор минуло лиц, мишеней и городов,

сколько раз он выискивал нужного человека

в мешанине движущихся и неподвижных тел,

спрашивал сам у себя: готов? — отвечал: чего там, готов.

Брал на прицел.

Марина Макина

Договор на двух языках — испанском и английском. Шиаюн понимала оба, потому что их понимала Берана, и она оценила предупредительность вампира. Тот знал, чего хочет, знал, что она ему нужна, и позаботился о том, чтобы разные досадные мелочи не помешали им договориться. Мелочи порой способны погрести под собой самые лучшие начинания. Но не в этот раз.

Все на Тарвуде с самого начала складывалось так благоприятно, что даже ошибки превращались в тонко продуманные маневры. Шиаюн начала считать себя неплохим тактиком, но отдавала себе отчет в том, что ей еще и везет. Совпадения и случайности приближали к намеченной цели в той же мере, что и ее собственные ходы. Одно вытекало из другого и случайности оборачивались возможностями, которыми она пользовалась, а ее действия порождали новые случайности.

Лестница к могуществу. Шиаюн подходила к ней медленно, с опаской, а поднималась — уже бегом. И бежать нравилось ей больше, чем осторожничать.

Она ругала себя за то, что предложила силу Ядра Калимме, перепутала фейри с демоном и выдала свои намерения. Калимма рассказала о ней своей подружке, домашней самочке Нейда Алакрана, а та рассказала самому Алакрану. Событие за событием, одно другого опасней, ведь демон, оставленный на Тарвуде, чтобы охранять Ядро, должен был найти ее и убить. Или навсегда выставить с острова.

Шиаюн, однако, хорошо спряталась, а Алакран поленился ее искать, полагаясь на то, что до Ядра она все равно не доберется. И рассказал о ней мальчику-вампиру.

А в результате, вампир куда более взрослый, куда более опасный и куда более умный узнал о Ядре и о возможности стать демоном. Шиаюн боялась его, она — полудемон! — боялась ходячего мертвеца. Боялась не зря. Он опасен хотя бы тем, что она не знает ни его возможностей, ни пределов его силы. И как же все повернулось? Этот вампир готов стать ее союзником. Да, речь идет только о том, чтобы добраться до Ядра и взять его силу. Но кто знает, как обстоятельства сложатся дальше? Ведь до сих пор они благоприятствовали, и неизвестно, что произойдет на пути к Ядру, и что случится потом. Вампир достаточно могущественный, чтобы ходить сквозь Хаос, достаточно мудрый, чтобы ради обретения новой силы оставить в стороне эмоции и личную привязанность, такой вампир может понять ее цели.

Он живет на одной-единственной планете. Можно ли сравнивать его жалкую Землю и карианское Кольцо миров?

Шиаюн, улыбнувшись, напомнила себе, что и Земля пока не принадлежит ее вампиру. Отметила, что думает о нем, как о «своем», и покачала головой. Что за поспешность в выводах? Что за сумбур в построении планов? Как будто собственное очарование, бессильное против этого мертвеца, вернулось, отразившись от его неспособности чувствовать, и поразило ее самое. Такое случалось, она слышала, инкубы и суккубы могли влюбиться в того, на кого не подействовали чары. Но сейчас дело было не в этом. Уж влюбленность-то Шиаюн распознала бы. Она ничего не чувствовала к вампиру, пока не получила его письмо. Ничего, кроме страха и досады.

А теперь она знала, что он такой же. И еще — впервые за всю жизнь, ей добровольно предложили помощь.

И еще… помощь предложил равный.

Шиаюн взяла перо и лист бумаги. Сосредоточилась, старательно выписывая буквы — раньше ей не приходилось писать на испанском. К предложению вампира нужно было кое-что добавить. Одну услугу. Совсем маленькую. Она ему ничего не будет стоить. Когда он станет демоном — пусть поделится силой.

А Койот… поживет пока в своем стальном теле. До сих пор от него не было никакой пользы, он даже не сумел поймать младшего вампира, чтобы взять его кровь. А теперь оказалось, что от той крови было бы мало толку.

Койота можно будет сделать демоном в любой момент. Но, не исключено, что Шиаюн это уже никогда не понадобится.

* * *

Лэа ни на секунду не рассматривала возможность уйти к Сергею. Мартин убил бы его. Мартина от убийства удерживал только страх потерять ее, а если бы он решил, что она все равно потеряна, смерть показалась бы и ей, и Сергею лучшим выходом. В прошлом Мартина — нет, не Мартина, а демона, которым он был — убийства чередовались с жестокими убийствами. Он убивал всегда, при любой возможности, и больше всего любил убивать медленно.

Мартин никогда ей об этом не рассказывал, зато рассказывал господин Эрте. И причин не верить ему, у Лэа не было. Господин Эрте был недоволен, что Мартину недостает воображения и искусности, чтобы пытать по-настоящему, растягивая удовольствие на годы или десятилетия. Господин Эрте говорил, что подлинное искусство — это причинение душевных страданий, а Мартин, мол, обходится телами, совершенно не интересуется душами.

Ну, ясное дело, господин Эрте хотел напугать ее, это-то Лэа понимала. Терпеть не могла старого демона, вот кто настоящий урод в уродской семье Алакранов. Но понимала и то, что Эрте говорит правду. Если бы он врал, Мартин бы с ним спорил. Мартин с ним спорил по любому поводу, было бы за что зацепиться. А насчет пыток и убийств — никогда.

Над тем, почему она, не уйдя к Сергею, в Питер, ушла в Алаатир, к Занозе, Лэа особо не задумывалась. Сначала она вообще ни о чем, кроме Мартина, не думала. А потом Мартин пришел просить прощения, и она поняла. Как-то само собой все сложилось.

Заноза мог ее защитить. Не потому, что был сильнее Мартина, а потому, что тот никогда бы его не тронул. Ему так сильно не хватало кого-то… такого же. Равного? Или просто не-человека? Короче, такого же. Так сильно, что в Занозу он просто вцепился. Носился с ним, как с самым классным подарком, а потом Заноза взял и не ушел насовсем. И все. Мартин теперь для него что угодно сделает, и уж точно никогда и ни за что не убьет.

Лэа думала об этом. О том, что ей Заноза тоже сразу понравился, и с каждым днем, то есть, с каждой ночью, нравился все больше. И сейчас, когда она жила здесь, в этом огромном — больше Москвы — городе, который Заноза показывал ей так же щедро, как делал подарки, которым хвастался, как собственным домом, и делился, как любимыми игрушками, Лэа не уставала от него, наоборот, радовалась, что он рядом. Он мог защитить от Мартина. И он сам… ну, с ним было безопасно. Нет, не в защите дело. И не в том, что Заноза дарил цветы; обходил машину, чтобы открыть дверь с пассажирской стороны и подать Лэа руку, помогая выйти; говорил комплименты; не задавал плохих вопросов, и внимательно слушал. Точно не в этом. Дело было, наверное, в том, что он ее слышал. И он в нее верил. И отдал ей свой город. Нет, правда, Заноза показывал ей Алаатир, чтобы Лэа научилась жить здесь сама. И в городе, и в стране, и, может, на всей планете.

Он хотел, чтобы она вернулась к Мартину, но делал все, чтобы она могла остаться и ни от кого не зависеть.

Если получится продать картину, подделку под ван Лудо, — а Лэа не сомневалась, что получится, — то независимость из перспективы станет реальностью. Жаль, что ввести ее в тусовку — познакомить с художниками и искусствоведами — Заноза не мог. Он знал всех, дружил со всеми, сам говорил, что в последний месяц только с богемой и общается, но получалось, что его самого никто не знал. Куча разных людей обожала кучу разных Заноз с кучей разных имен и личностей… и никто никак не связывал его с вампиром из Алаатира, или с мистером Сплиттером. Ну, про вампиров-то никто, наверное, и не знал. Вампиров не бывает. Но и бизнес Уильяма Сплиттера к живописи и вообще искусству не имел никакого отношения.

К чему имел, Лэа не знала. Спрашивала, но Заноза и тут был таким же скрытным, как в том, что касалось контактов в богемной тусовке, и в том, куда он девается днем. На Тарвуд, да. Он так и говорил, что проводит дни на Тарвуде, потому что когда тут день, там как раз ночь. Но где он живет в Алаатире?

Секреты, секреты, одни секреты. Он был таким забавным с этим своим серьезным отношением к безопасности, что Лэа не могла ни сердиться, ни обижаться. Ничего, кроме улыбки Заноза не вызывал. Она знала, что он обманывает десятки людей, если не сотни, видела, как легко, не задумываясь, он ими манипулирует, видела несколько раз, как он выбирает себе еду — среди тех, кто гостями приходил в его клуб — и как счастливы те, кого он выбрал.

Еда! Люди — еда.

Лэа было наплевать. Какие это люди? Богатые уроды. Тупые! Говнистые внутри, и бесяще тупые. Она сама со счету сбилась, скольких таких же развела на деньги. А Заноза этих уродов ел. И правильно делал. Он, вообще, санитар леса. Каменных джунглей. Смешной такой.

Ну, и в чем разница между ним и Мартином? Если подумать-то? В том, что Мартин людей не ест, он их защищает. Даже слово нарушил, чтобы Заноза кого-то там в Порту не убил. Там куча народу, в Адмиралтействе, а Занозе без разницы — теперь Лэа точно это знала — без разницы, кого есть. Он не знает, что люди бывают уроды, а бывают нормальные, ну, или хотя бы не бесящие. Заноза их не различает иначе, как на вкус. Он на вершине пищевой цепочки. А Мартин — нет.

Если б только демон Мартина не хотел ее убить!

Лэа не ушла в Питер потому, что Мартин убил бы Сергея. Так? И да, и нет. Уйти туда означало бы — уйти насовсем. И, кажется, насовсем она не хотела.

Хотела!

Нет. Непонятно. Она просто уходила туда, где демон не убьет ее, уходила с тем, кто может защитить и никогда не обидит. Уходила, чтобы… подумать? отдохнуть? Чтобы перестать бояться. Да, чтобы страх, пришедший в ту жуткую ночь, отступил, остался на Тарвуде, остался с Мартином.

А когда не боишься, можно снова думать и можно решать.

— Нам надо уехать в Москву. Уехать с Тарвуда навсегда. Если Мартин согласится на это, значит, он сильнее своего демона.

— Он бы согласился, — сказал Заноза уверенно, — он для тебя все сделал бы, но у него же договор с лордом Хартвином. Мартин обещал защищать Тарвуд, а демоны не могут нарушать договор.

— В том-то и дело. Подумай сам. Если Мартин сильнее демона, он сможет уйти с острова. Если не сможет, значит, демон победил. И тогда, как бы я ни хотела вернуться, я не смогу. Правда, Заноза. Я так люблю его, я так ужасно скучаю… но по Мартину. Настоящему. А на Тарвуде я не знаю, он это или демон, который им притворился.

— Он тоже скучает. Я не знаю, как тебе объяснить, что Мартин и есть демон, он тебя любит, ему без тебя плохо и он демон.

— Ну, так пусть перестанет быть демоном. Ты же веришь в любовь, тебе в твоем возрасте положено в нее верить. И в то, что она творит чудеса. Вот и поверь, что с Мартином любовь сможет совершить чудо. Если мы уедем в Москву, так и будет.

— Какие-то это странные чудеса. Так ты позвонишь Мартину?

— Позже. Когда ты вернешься?

— Через ночь. У нас с Хасаном кое-какие дела в другом тийре.

— Я не буду звонить, пока тебя нет в городе.

Лэа не думала, что, если Занозы не будет, а Мартин придет, он окажется… не Мартином, а тем демоном, той тварью с ее портрета. Нет, не думала. Вообще-то, она уже не боялась. Просто нужно было установить какие-то сроки, нужно было хорошо все обдумать. Нужно было… подготовиться к тому, что Мартин откажется уходить с Тарвуда и к тому, что это будет очень больно. Так, как если бы он научился пытать душу, а не тело.

Эрте, наверное, обрадуется. Точно обрадуется. Старый, злобный ублюдок!

Но если Мартин уедет в Москву, уйдет с Тарвуда навсегда, Эрте его потеряет. Рано или поздно — обязательно. Этому козлу не нужен человек, ну, так пусть поищет себе другого приемыша. Ему Заноза понравился? Вот пусть Занозу и забирает, Заноза человеком был так недолго, что уже не помнит, как это.

* * *

Вампир, которого недавно звали Августом Хольгером все еще не нашел себе нового имени. Он и не искал — понимал, что узнает себя-нового на открытии галереи Старк, и поэтому не спешил. Все случится само. А пока в документах, которыми он пользовался, были указаны бессмысленные сочетания букв, произнесение которых рождало бессмысленное сочетание звуков. Барт Ти, Кристоф Эркуан, Эрл Моландис. Не имена — просто слова, за которыми не было ничего, похожего на личность.

Имени не было, и он, безымянный, обозначал себя — для себя — как Мастера. Этого никто не смог бы отнять, ни один вампир, даже самый старый и безумный. Никому не под силу отнять у Мастера искусство.

Но Мастера можно убить. Это трудная задача, для кого-то вообще невыполнимая, однако те трое чудовищ из Алаатира, они могли — с легкостью — и даже не поняли бы, что сделали. Что говорить, если им удалось уничтожить Августа Хольгера уже тем, что они его просто не заметили.

Все к лучшему, как оказалось. Все к лучшему. Три бешеных монстра разрушили его прежний мир, и он смог увидеть свет нового. Мастер больше не боялся их — убедился, что им нет до него дела — но по-прежнему существовал, окруженный «Туманом». Не для того, чтобы защитить себя, а потому, что не знал, как должен выглядеть. Каким должен быть. Если у тебя нет личности, нет имени, то откуда взяться внешности? Пока ты сам себя не видишь — тебя не должен видеть никто.

На официальное открытие галереи Старк он прибыл сразу после заката. Едва восстав от дневного сна-смерти. Даже не стал есть, уверенный, что найдет кого-нибудь среди гостей. Кого-нибудь привлекательного… полнокровного… полного жизни.

Столько гостей, высоких гостей, включая мэра и самых известных меценатов! Они съехались со всех концов страны. Художников, конечно, тоже хватало, и критиков, но этим лишь бы показаться на людях, да угоститься бесплатными деликатесами на фуршете. Меценаты и высокопоставленные чиновники — другое дело. То, что они приняли приглашение, превратило открытие галереи в событие. Старк — не одна из многих, она — единственная. И картины, которые она выбрала — такие же. Неповторимые.

Было много подражателей, кое-кто из них сумел вырасти, научиться чему-то, стать художником и творить свое — настолько же необычное. Но повторить — написать так, чтобы работу подражателя нельзя было отличить работы ван Лудо — не удалось никому. И никогда не удастся.

Мастер когда-то гордился этим. Но сейчас, стоя в сумерках перед светящимся огнями зданием из стекла и стали, глядя на людей, заполнивших пологое крыльцо, входящих в двери под вспышками фотоаппаратов, он думал не о гении ван Лудо, а об учениках, о которых так никогда и не узнал. Вот чем действительно стоило гордиться — тем, что из века в век он вдохновлял других творить. Пусть, сначала они пытались лишь подражать. Не важно. Если бы даже только один из них нашел свою дорогу, этого оказалось бы достаточно. Но их было больше. Гораздо больше. А теперь, когда Старк вновь открыла картины ван Лудо, появятся новые ученики. Новые вдохновленные, вдохновенные художники.

Может быть, новое имя станет именем не просто Мастера, но Учителя? Каким же оно должно быть?

Он дождался, пока самые важные гости войдут в залитый светом вестибюль, и журналисты уберутся туда же. Внутри, в здании, снимать нельзя, значит, можно не бояться случайно попасть в кадр, а потом — на глаза какому-нибудь слишком внимательному фотографу. Вопросы: «что это за человек? Я точно помню, что когда снимал, в том месте никого не было…» — задают чаще, чем кажется юным вампирам, самоуверенно полагающимся на «Туман».

Мастер смешался с толпой и вошел в галерею.

* * *

— Я понимаю, что если он от меня сдернул, как на реактивной тяге, то от тебя вообще телепортируется. Но может, лучше я пойду? У меня дайны, — Заноза с пятнадцатиметровой высоты сверлил взглядом пустое крыльцо и вестибюль галереи за прозрачными дверями.

— Ты лучше управляешься с собакой.

Мухтар, изучавший ствол карликовой яблони, услышал слово «собака» и завилял хвостом. Мол, да-да, я здесь, я собака.

— Да с ним не сложно, — сказал Заноза. — И это ты с ним на вампиров охотился, а я ни разу.

— Ты быстрее бегаешь. Лучше стреляешь. И, если что, пока я там буду, картины не пострадают.

Сверлящий взгляд тут же вперился в него. Но Хасан и не такое видывал.

— Так вот в чем дело, — протянул Заноза, — вот оно что. Недоверие. Внутри спаянной боевой группы. Необоснованные подозрения, дискриминация…

— Необоснованные?

— Ущемление чувства собственного достоинства…

— Необоснованные подозрения?

— Убийство веры в себя. Для меня это хуже, чем просто убийство. И ты, — в Хасана обвинительно ткнул унизанный кольцами палец, — вот ты, знаешь об этом лучше, чем кто бы то ни было.

— К вопросу о необоснованных подозрениях. Как быть с Опера Гарнье?

— Ты тоже стрелял!

— Выбора не осталось. Их было трое, а у тебя всего две руки. А библиотека тийрмастера в Бризонтире?

— Случайность! Там точно никто не стрелял. Оно само загорелось!

— И сгорело дотла. А восемь гранат в национальной галерее старинного искусства? Ладно, современного, это бы я еще понял. До взрыва и после взрыва — никакой разницы. Но старинного! Мальчик мой, в чем провинилась классика?

— Зато Бризонтир теперь Дюмантир, — буркнул Заноза, отворачиваясь, — всяко, красивее.

— Так ты тийрмастеров по благозвучности имен выбираешь? Кто был в Юнгбладтире до Юнгблада?

— Майкл Чейм.

— Так и есть. По благозвучности.

— Три тийрмастера, — как-то удивленно произнес Заноза, и снова воззрился на Хасана, но уже даже не пытаясь притворяться обиженным. — На нашей совести три тийрмастера и три смены власти. Почему я никогда об этом не думал?

— Ты бы лучше удивлялся, почему на Алаатир до сих пор не сбросили бомбу. Кого-то стоило бы похоронить, даже ценой уничтожения тийра. Но в этом городе ты вроде бы ничем не отметился?

— В Музее современного искусства в двадцать девятом. Гонялся за вервольфом. Не спрашивай…

— Незнание — благо, — Хасан покачал головой. — Оставайся тут с Мухтаром и постарайся ничего не сломать, не взорвать и не сжечь.

— Тут только кусты. Кусты, урны и скамейки. Хасан, ты издеваешься?

— Я в тебя верю.

* * *

Здешний воздушный парк ни в какое сравнение не шел с теми, что зеленым кружевом накрыли Алаатир. Там был волшебный лес, переплетение виадуков, в великом разнообразии засаженных деревьями, лианами, кустарником и цветами. Здесь — всего лишь газоны и кусты, разбитые на брошенных путях надземной железной дороги. Но этот парк был первым. В Алаатире лишь подхватили идею.

Парк тянулся почти через весь город на высоте второго-третьего этажей. Идеальное место для наблюдения за близлежащими улицами и зданиями, но самое неподходящее для засады. Если, конечно, ты не вампир с восьмисотлетней кровью. И не пес-призрак, пожиратель девственниц.

Одноэтажное здание, в котором располагалась галерея Старк, было видно отсюда как на ладони. Крыша, оба входа и маленькая парковка, сейчас заставленная автомобилями. Заноза установил три камеры, которые с полусекундной задержкой передавали изображение на экран его ноутбука. Этого должно было хватить, чтобы увидеть Хольгера сквозь «Туман». Отвод глаз — обманка для взгляда, а не для записывающих устройств. То, что в реальном времени не увидишь, потому, что не обратишь внимания, в записи можно разглядеть. Если присмотреться.

Присматриваться он умел. Смотреть и видеть — это запросто. Куда сложнее было научиться не видеть. До сих пор не всегда получалось.

Заноза перестал смотреть на галерею, теперь его интересовала только запись. Он видел, как Хасан, спустившийся из парка на улицу, пересек парковку и вошел в дверь пожарного выхода. Там, внутри, Турок выйдет из «Тумана» и…

всех убьет

…позволит Хольгеру увидеть себя. Этого должно хватить, чтобы голландец сбежал. Так же, как сбежал в «Крестовнике», едва увидев Занозу. Но Хольгер под «Туманом», он не станет убирать «Туман» в галерее, и тем более не станет убирать его, когда кинется в бегство. Хасан его не увидит.

Зато увидит камера. И почует Мухтар.

Заноза вытащил из кармана вакуумный пакетик с одним из хольгеровских галстуков. Мухтар заинтересованно сунулся мордой. Знает, что карманы вампирам нужды для того, чтобы носить всякие собачьи лакомства.

— Погоди, — Заноза похлопал пса по широкому лбу, — сейчас Хасан выгонит на нас добычу.

Был вариант, что Хольгер в панике побежит на крышу. Но, вероятнее всего, он не станет паниковать и уйдет через главный вход. Шанс, что он попытается мимо Турка проскочить к пожарному выходу очень невелик. Когда Хасан был в подходящем настроении, от него всем, кроме Занозы, хотелось держаться как можно дальше, а сегодня настроение было самым подходящим.

Хольгер не рискнет приблизиться.

Значит, или крыша, с которой он спрыгнет на парковку. Или главный вход, откуда ему и прыгать не придется.

— Напугай его, понял? — строго сказал Заноза Мухтару. — Напугай по-настоящему, чтобы он выбежал из «Тумана», и я его увидел.

Мухтар завилял хвостом и дурашливо заулыбался. Строгость в голосе любого из хозяев беспокоила его только тогда, когда он знал, что нарушает правила. А сейчас он вел себя хорошо.

Когда Хольгер появится, счет пойдет на доли секунды. Этот старый упырь пил кровь слишком многих най и получил слишком много дайнов. О большинстве из них Заноза знал — составил список на основании запутанных рассказов мисс дю Порслейн — но какие-то мог упустить из виду. Хольгер умел ходить сквозь секунды, это факт. И очень может быть, что делал он это не хуже Хасана. Еще он умел, проходя сквозь секунды, не выпадать из «Тумана». Но последнее — штука ненадежная, потому что плотность «Тумана» зависит от того, насколько ты уверен в своей безопасности. А кто будет уверен в своей безопасности, когда на него с рыком летит стокилограммовая собака-убийца?

Мухтар, когда Заноза дал ему обнюхать галстук, посерьезнел и мгновенно сделал стойку в направлении галереи. Оглянулся: мол, прыгаем или как?

Хороший пес. Отлично дрессируется. Другая ищейка уже сиганула бы вниз и ворвалась в галерею, распугивая гражданское население. Заноза, кстати, не возражал бы. Он предлагал взять Хольгера на подходах, сразу после заката, до того, как рассосется толпа на крыльце и гости втянутся внутрь здания. Ясно же, что упырь под «Туманом» не сунется под камеры, значит, он подождет где-то здесь же, поблизости, пока съемка не прекратится. Почему не натравить на него Мухтара, пока он снаружи?

У Хасана против этого были те же возражения, что и против нападения внутри, в самой галерее. Слишком много свидетелей. Но ведь и сейчас улицу не назовешь безлюдной. Хотя, конечно, без фотографов и телевизионщиков всегда проще. Зеваки, готовые записывать на мобильники все подряд, что кажется им интересным, проблем не создадут. Интернет полон куда более прикольных роликов, чем пожирание вампира собакой-призраком.

Безопасность Мухтара была единственным пунктом плана, который вызывал сомнения. Вампиры не привыкли к тому, что на них нападают собаки. Вообще, любые животные. Вампиры привыкли к тому, что собаки и любые животные до смерти их боятся. И в первые мгновения Хольгер будет растерян. Испуган. Зол.

Но как только он опомнится, он сможет ранить Мухтара или даже убить.

Нужно убить его раньше.

Мухтар зарычал. На экране ноутбука двери главного входа стремительно распахнулись. Высокий, светловолосый мужчина в смокинге вышел на крыльцо.

— Fass![85] — скомандовал Заноза.

И они с Мухтаром одновременно прыгнули через перила моста-парка.

* * *

Это было несправедливо! Мир несправедлив, но это — это выходило за пределы разумения. От такой несправедливости, увидев в зале Намик-Карасара, Мастер сначала даже не испугался. В нем вспыхнули гнев и невыразимая словами обида.

Не здесь! Где угодно, только не здесь!

Это его место. Он вложил в открытие галереи больше сил, чем Старк и все ее люди вместе взятые. Тут сам воздух был напоен искусством, пронизан гармонично звучащими струнами, из которых строится лестница в небо. И он уже почти нашел себе имя… Соломон. Мудрейшему из царей пришло время стать учителем.

Почему Турок оказался здесь? Как вышло, что его нелепый, страшный, бездушный мир вломился в зарождающуюся гармонию? Такого просто не могло произойти, это было слишком неправильно.

Обиднее всего было то, что это просто совпадение, стечение обстоятельств, глупая ошибка. Турок здесь потому, что каким-то образом узнал о картинах ван Лудо, о том, что Цезарь ван Лудо стал однажды Августом Хольгером. Узнал, и решил доделать работу, раз уж подвернулась такая оказия. А сам Август Хольгер по-прежнему был не интересен ни ему, ни его Бешеному Псу… который, наверняка, затаился где-то поблизости.

Мастер несколько мгновений всерьез рассматривал мысль подойти к Намик-Карасару под «Туманом» и выстрелить в сердце, оторвать голову. Это могло бы сработать. И это запомнили бы все гости галереи. Ее открытие навсегда вошло бы в историю искусства. Убийство в присутствии множества людей — всегда большое событие. А убийство загадочное, таинственное, необъяснимое — событие огромного масштаба.

Но на счету Намик-Карасара были десятки убитых вампиров. Десятки… старых, опытных, хитрых. Большинство из них умели пользоваться «Туманом», и были, в отличие от Мастера, превосходными бойцами. Турок убил их, выпил их кровь, забрал силу и дайны. Нет, даже смотреть на него равносильно самоубийству, а пытаться вступить в бой — верная смерть.

Как нечестно! Как до боли, до скрежета зубовного нечестно! Чудовище, уничтожившее столько по-настоящему мудрых, по-настоящему прекрасных, пребывающих в рассвете своих сил вампиров, пришло убить его за то, что он отпускал на волю бесполезных и слабых най.

Не бывать этому! Пока держится «Туман», никто не увидит его. Ни Турок, ни этот псих Сплиттер. Сплиттер не умеет прятаться, он ждет где-то снаружи, нужно уходить, пока он не потерял терпение и не ворвался сюда. Иначе пострадают все. С Бешеного Пса станется забросать здесь все гранатами, он уже проделывал такое в музеях, и с радостью сделает снова. И даже если хаос, который он устроит, если кровь и смертельный ужас не вышибут из «Тумана», то первое же попадание случайного осколка все равно сорвет завесу. Жаль, что не успел поесть. Надо было потратить время, не спешить сюда, чтобы увидеть начало церемонии. Сейчас крови едва хватит на то, чтобы быстро добраться до парковки.

Но жалеть кровь на дайны в таких обстоятельствах — смерти подобно.

Турок был слишком близко к дверям, ведущим к запасному выходу. Для отступления оставались крыша и парадное крыльцо. На крыше, наверняка, ожидал Сплиттер. Оттуда лучше обзор, можно быстро добраться до обоих выходов, значит, там и засада. Что ж, пусть ждет. Если безумие не вывихнуло ему мозг так, что он научился видеть сквозь «Туман», то он ничего не сможет сделать. А если бы вывихнуло, он был бы здесь, в зале. Они оба, и Турок, и Сплиттер, не стали бы ждать.

Мастер покинул просторный зал, прошел через вестибюль и выскользнул на крыльцо, едва-едва приоткрыв стеклянную дверь. «Туман» скроет и это. Но если Сплиттер следит за входом через камеры, то он может заметить, как дверь открылась.

До парковки, до автомобиля и безопасности ночных улиц оставалось меньше сотни метров. Мастер пережег кровь в дайны, шагнул сквозь замедлившиеся секунды и услышал сверху тяжелый звериный рык.

Не с крыши — с неба.

Или… с виадука?

В следующий миг гигантская черная тварь налетела на него, сбила с ног, обдав жарким дыханием, запахом псины, живым теплом. Чудовище. Вервольф? Но даже они не умеют видеть сквозь «Туман»…

«Тумана» не было. Больше — не было. Тварь нашла его, смерть нашла его, Бешеный Пес — оборотень. Не вампир — фейри! Это не прозвище… не кличка. Это — суть.

Оцепенело глядя на длинные клыки, не в силах двинуться под придавившей грудь тяжестью, Мастер успел подумать, что ни один из царей, чьи имена он брал, не умирал — вот так. Мозг пронзило чудовищной болью, мертвый паралич охватил тело, и свет уличных огней превратился в пляску кошмаров.

— So ist brav[86], — сказал Заноза, убирая пистолеты в кобуры. — Хороший Мухтар. Молодец!

И широко улыбнулся собирающимся вокруг зевакам:

— Ролевые игры на местности. Если интересуетесь, ищите нас в Интернете.

Для большинства людей понятие «ролевые игры» ассоциировалось с переодеванием в кого-нибудь постороннего и более-менее страстным сексом с более-менее разнообразными фантазиями. Ну, так, для большинства людей и Интернет ассоциировался примерно с тем же самым. А улыбка Занозы в сочетании с дайнами — и с очень большой черной собакой, стоящей над телом Хольгера — ассоциациям противоречила, сбивала с толку, и… напрягала. Ага. На то и расчет.

Хольгер не выглядел убитым. Он выглядел мертвым, это факт, он мертвым и был. Но без следов крови, без видимых ран и повреждений. Ничего интересного. Буквально не на что посмотреть. И надо бы поскорее вбить кол ему в сердце, пока не исцелился и не начал трепыхаться…

Желающих задержаться рядом не нашлось. Не нашлось даже никого достаточно любопытного, чтобы сделать снимок. И хорошо — слишком много в последнее время сложностей из-за того, что любой человек в любой момент времени может тебя сфотографировать. Проблема не в фотографиях, а в том, что на них никого не окажется. Это традиционно вызывает недоумение, а у живых и без вампиров предостаточно поводов недоумевать.

Заноза пробил сердце Хольгера колом. А уже через полминуты к тротуару подъехал «Додж-Караван», похожий обводами на сытого аллигатора. Дверцы распахнулись, Слуги втянули тело внутрь, и автомобиль сорвался с места.

Мухтар обошел Занозу, толкнул плечом, потом боком, умильно заглянул в глаза. Что ж, он заслужил свое печенье. А прежде чем беспокоиться за его безопасность, переживать, что Хольгер может с ним что-то сделать, стоило бы подумать, что вообще можно сделать собаке, для которой не проблема прыгнуть с пятнадцатиметрового моста.

— Хорошо, что ты такой умный и послушный, — сказал Заноза. — Был бы ты непослушным, тебя пришлось бы бить. А это, по ходу, бесполезное занятие.

— Бесполезное, — подтвердил подошедший Хасан. — Разве что душу отвести.

— Ты ведь не Мухтара имеешь в виду? — Заноза достал сигареты.

Хасан пожал плечами.

— Докуривай и поедем.

Дневать предстояло в самолете. Хольгера, в мешке для трупов, сунули в багажный отсек. Хасан коротко, но выразительно высказался на турецком о своем отношении к дневке в гробу. Он всегда что-нибудь говорил по этому поводу, однако гробы-то были хорошие, поэтому Заноза просто запоминал новые слова, чтобы использовать при случае.

Когда Хасан открыл крышку гроба, из встроенных колонок раздалось бодрое «Happy birthday!». Заноза о Днях рождения Турка не забывал, и каждый раз находил какой-нибудь новый и интересный способ напомнить о празднике.

Традиционная канистра с восьмисотлетней вампирской кровью ждала дома. А в гробу, на подушке, лежал основной подарок — новый нож в коллекцию. Великолепный булатный клинок со стелющимся по клинку орнаментом из золотых и серебряных цветов. Черное дерево, моржовая кость, рубины и платина. Строго, красиво. Хасан любит такое. А главное — функционально. Непросто выбрать среди авторских ножей — настоящий, которым можно драться и убивать. В последнее время в оружейном деле, так же, как во многих других, форма довлеет над практическим назначением.

Хасан дослушал песню. Посмотрел на нож. Сказал: «экий… перформанс». Закрыл гроб и ушел куда-то в салон.

Заноза уселся на крышку собственного гроба и стал ждать, считая до ста.

Угадал. К исходу сотни Турок вернулся.

Он тоже уходил, чтобы посчитать. Наверняка ведь предпочел бы провести эту ночь как-нибудь иначе. С мисс Виай, например. Ладно-ладно, не с мисс Виай, не так все плохо, и компанию Хасан выбрал бы ту же, что и здесь. Но только компанию. Не обстановку. А тут… песенки в гробу, дневка не дома, удобный ножик под рукой. Ножик — это большой соблазн. С ножиком без счета не обойдешься. Для верности лучше туда и обратно посчитать, но Хасану и одной сотни хватит. Он, вообще-то, не злой, он мстительный. Так что ответный «перформанс» случится не прямо сейчас.

Неизвестно, к чему готовиться. Но так даже интереснее.

* * *

Организация новой встречи с Хартом Алахди прошла без лишних сложностей. На сей раз, Старого Лиса пригласили прямо в «Крепость», и тот принял приглашение. Командир калифорнийских венаторов добровольно пришел в логово самого опасного вампира в тийре. А может, и на всем побережье.

Хотя, нет. Логово было в «Февральской Луне». О местонахождении которой не знал никто, кроме Слуг. А «Крепость»…тут, пожалуй, было еще опаснее. Арсенал не хуже, чем на вилле, и Слуг обычно больше. Ночная смена — самые лютые из бойцов Хасана. Те, что с ним еще со Второй мировой.

Тем не менее, Алахди прибыл. Один. Заноза надеялся, что он возьмет с собой Соню — хотел увидеть ее. Но сам он на месте Старого Лиса не повел бы дочь в «Турецкую Крепость» даже ради опознания Хольгера. Особенно ради опознания. И, да, на месте Старого Лиса, он тоже позаботился бы, чтоб она не встречалась с другими вампирами. Вполне достаточно того, что с одним из них — к тому же, на всю голову двинутым — она постоянно зависает в сети.

За люком мусоросжигателя уже ревел огонь. Хольгер, чьи руки колом были прибиты к телу, лежал на каталке в расстегнутом пластиковом мешке.

Алахди осмотрел его. Молча кивнул. Опознание было простой формальностью, своеобразным жестом вежливости со стороны Хасана. Турок, таким образом, признавал равноправное участие венаторов в охоте на голландца. Алахди, придя сюда, признавал, что вампиры и Слуги «Турецкой крепости» — такие же люди, как он сам и его бойцы.

Сложно все.

Когда люк открылся, Заноза отвернулся, чтобы не видеть пламени. Не хватало еще сбежать отсюда на глазах у командира венаторов. Алахди сам наклонил каталку, и Хольгер съехал в огонь. Вот и все. Конец истории. Можно идти гулять с собакой. Правда, не раньше, чем Старый Лис уберется в свою нору. Незачем оставлять Хасана с ним наедине.

— Он оставался в сознании? — спросил Алахди. — Кол в сердце просто обездвижил его?

— Все чувствовал и понимал, — Заноза прикурил сигарету, — но был не только здесь.

Старый Лис смотрел вопросительно, но объяснять ему, что есть другое место, плохое, хуже мусоросжигателя, Заноза не стал. Кто никогда не был в мертвом параличе, все равно не поймет, каково там, в краю кошмаров. А кто был, тем не нужны объяснения.

Сожжение стало для Хольгера благом. Ну, и… хорошо, что так. Каким бы он ни был, за прошедшие месяцы, отказавшись от дайнов принуждения, он стал другим. Этого, нового Хольгера, убивать не хотелось. Если бы хватило времени, он изменился бы окончательно.

Но он сам сделал все, чтобы умереть. Есть правила, за нарушение которых нельзя прощать.

* * *

Крошечный сквер в двух кварталах от «Турецкой Крепости» был населен бурундуками, белками и утками. Утки жили в крошечном пруду посреди крошечного сквера, днем вымогали хлеб у выбравшихся на ланч офисных работников, а по ночам спали в домиках, построенных для них на берегу. Бурундуки и белки вымогали орехи, и спали по ночам в домиках на деревьях. Ночью сквер казался безжизненным, но энтузиазма Мухтара это не умаляло. Пес носился по несчастным десяти акрам, стремясь обнюхать каждое дерево, перепрыгнуть через каждую скамейку, сунуть морду в каждую урну, и обязательно намочить лапы и шерсть на брюхе в илистой воде пруда.

— Все по ночам прячутся, — Заноза прикурил очередную сигарету, — все нормальные. Только кошки бродят и всякая фигня, типа упырей. Если бы у Мухтара не было парка, он бы даже не знал, что на свете есть другие животные, кроме него и пум. Потому что мы бы его днем не выгуливали.

— Мы его и так днем не выгуливаем.

— Спасибо, кэп. Но у него есть парк, и днем он сам там гуляет. Смотрит на зверей. На бурундуков, на енотов всяких. Еще олени…

— И вомбаты.

— Вомбаты — ночные, — Заноза сделал вид, что не заметил сарказма. — Все как-то быстро, Хасан. Я не успеваю. Вчера Хольгер еще был добычей, а сегодня его уже нет. Совсем.

— Не успеваешь?

Сомнение в его голосе Заноза услышал, и не стал притворяться, что не понял. Сунул сигарету в зубы, руки в карманы и нахохлился. Молчал, наверное, с минуту, окутываясь клубами белого дыма. Потом окурок полетел в урну, а Заноза заговорил, медленно подбирая слова.

— Много подготовки. Очень много. Ради каких-то четырех выстрелов. Это не так, как на охоте, когда ты ждешь, и на тебя выгоняют дичь. Это была… охота на человека, как на дичь. На такого же, как мы. Я не против, — он помотал головой, — я просто не успел… понять. Вот он был, и вот его нет, и это нормально — мы же его убили, вот его и нет. Но... я не знаю, Хасан, это было очень долго или это было очень быстро? Не могу понять. Ты — убийца вампиров, ты умеешь на них охотиться, выслеживаешь, заманиваешь в ловушку, уничтожаешь. Но я видел в Белграде, как ты убивал того викинга. Это не было мгновенно, вы дрались, он мог убить тебя так же, как ты его.

— Не мог.

Викингом тот вампир, конечно, не был. Просто скандинав, слишком уж увлекающийся историей норманнов. Настоящие викинги закончились в одиннадцатом веке. Но он был достаточно стар, чтобы Хасан заинтересовался его кровью, а оплата стоила того, чтобы взяться за эту работу. Балканы — сложный регион, и «Турецкой крепости» не мешало заручиться поддержкой одного из тамошних тийрмастеров.

— Наш бой только выглядел поединком, — сказал Хасан. — Я убиваю наверняка. Так же, как ты. Но ты стреляешь, и это происходит быстро. А я отрубаю голову. Это занимает больше времени, потому что жертва какое-то время пытается защищаться. Не ты не успеваешь, мальчик мой, Хольгер не успел. Если бы ты зарубил его, ты чувствовал бы себя иначе?

— Если б мы с ним подрались? Да. Пожалуй, да. Scheiße, — Заноза остановился, — так и есть. Это не я не успел, а он.

— Ты сформировал общественное мнение в той среде, с которой никогда не имел дела раньше, и использовал для того, чтобы заманить Хольгера в ловушку. Ты тонкий манипулятор, искусный психолог, настоящий мастер, и все свое искусство приложил для поимки этого ублюдка, — не улыбнуться в ответ на сияющую улыбку Занозы стоило труда. Принимать похвалу так искренне и без тени сомнения — это тоже искусство, и мальчик владеет им в полной мере. — А он умер, понятия не имея об этом. Попробуй в следующий раз взять на вооружение методы злодеев из комиксов, и перед тем как убить врага — расскажи обо всех претензиях к нему и коварных планах на будущее.

Заноза угрожающе лязгнул зубами, но улыбаться не перестал.

— Злой турок, — заявил он с восхищением. — Ладно, я понял. Лучше слишком быстро стрелять, чем самому словить пулю, пока читаешь приговор.

— Жалеешь его? — спросил Хасан чуть позже, когда, взяв Мухтара на поводок, они пошли к выходу из сквера.

— Жалею художника, — отозвался Заноза, подумав. — Он был настоящим мастером. Правда. Но если б можно было убить его дважды, я бы убил.

Глава 26

Исцеление — недужному,

милость — бабам и рабам.

Мне — оружие. Оружие!

А кого — я знаю сам.

Могултай

Шиаюн хотела проследить за своим письмом. Оставила метку, чтобы знать, где оно. Вампир ведь не ожидал, что она сразу поверит и доверится? Ну, конечно, не ожидал. Он сам ей не верил. И, обнаружив метку, не удивился бы.

Но оказалось, что крысы, собаки и кошки боятся его. Вампира. Странное дело, когда Шиаюн следила за боем в «Красном кабане», крысы слушались ее и не разбежались, даже когда начался пожар. Не потому не разбежались, что остались под контролем, а потому, что просто не успели, но дело не в этом, а в том, что тогда они вампиров не боялись, хотя тех было двое. А сейчас Шиаюн смогла проследить письмо только до приемной Медвежатника, только до момента, когда вампир пришел туда. Как только он вошел в дверь, крыса, затаившаяся в лазе между стеной и деревянными панелями обшивки, испугалась так, что перестала слушаться и убежала. Шиаюн поискала среди кошек и собак кого-нибудь более смелого, кого-нибудь, кто не боится людей. Но даже ручные домашние кошки, даже бесстрашные уличные собаки не подошли к вампиру достаточно близко, чтобы следить за ним на кривых портовых улочках. Если бы под рукой была птица, она смогла бы вести слежку с высоты, с безопасного расстояния, но ни одна из ночных птиц не прилетела бы в Порт. А летучие мыши были слепы.

И Шиаюн почувствовала себя такой же слепой.

Что не так с этим вампиром? Даже звери боятся его настолько, что не хотят даже видеть.

Впрочем, возможно, что в «Красном кабане» дело было в том мальчике, в Занозе. Он умел ладить с животными, каким-то образом воздействовал на их инстинкты — так же, как действовал на инстинкты людей, вызывая любовь, вместо страха — вот крысы и не испугались. А старший вампир был настоящим. Даже не пытался притворяться человеком. Это чувствовали и звери, и люди, он пугал и тех, и других. Его только Медвежатник не боялся, но лишь потому, что выполнял приказ Шиаюн, любил ее и сделал бы все, чтобы порадовать ее.

Крысу, кошку или собаку так не зачаруешь. Им любить нечем.

Так она и потеряла вампира в путанице темных улиц. Но, признаться, не слишком расстроилась. Осторожность осторожностью, однако, сделка была чистой. Ни с ее стороны, ни с его — никакого подвоха. Нет пространства, чтобы схитрить, вильнуть, перевернуть правила. Нет угла, из-за которого можно ударить.

Шиаюн отдала Медвежатнику письмо, потеряла вампира, и все равно спокойно ждала ответа. Знала, каким он будет. Она указала в своем послании место и время встречи, на которой они скрепят сделку. И после этого… о! после этого останется только дойти до Ядра. Шиаюн даже подумала, что сделает вампиру подарок: освободит его мальчика от всех обязательств. Правда, ей все еще хотелось распространить влияние на город, избавиться от обитателей Блошиного Тупика, которые мешали ее людям, но подарки тем дороже, чем больше в них вкладываешь.

Отказаться от Тарвуда…

Нет. По здравом размышлении, отказаться от Тарвуда Шиаюн была не готова. Даже когда станет Госпожой. Такие места, как этот остров — маяки, равноудаленные от любого мира — можно пересчитать по пальцам. И стать хозяйкой одного из них, значит, стать хозяйкой всех проходящих через Тарвуд путей сообщения, брать любую, какую захочется, пошлину с хаосшипов, разрешать или запрещать провоз любых товаров, иметь возможность попасть в любой из миров. А путешествовать между мирами, свободно странствовать через Хаос, не могут даже высшие демоны. Для того чтобы приходить куда-то в любой момент, когда заблагорассудится, им нужно сначала побывать там хотя бы один раз.

Нейд Алакран никогда не попал бы на Тарвуд, если бы старик-Хартвин не призвал его ритуалом. Шиаюн не оказалась бы на Тарвуде, если бы случайно не сошла здесь с хаосшипа. Она направлялась совсем в другое место. Да что там говорить, Тарвуд был нужен ей хотя бы как владение, которым можно ткнуть в нос другим высшим демонам Карианы.

Правда… души тарвудцев принадлежали Нейду Алакрану, но это до поры до времени. Все равно полукровка не знал, что с ними делать, и отпускал, не глядя. Он и не заметит, если души начнут уходить к Шиаюн. Что он, вообще, знает о душах? Он дракон, драконы — это даже не демоны, это что-то совсем другое.

Шиаюн хотела взять с собой Койота. Пока договор не скреплен, вампир представляет опасность. Кто знает, чего от него ждать? Она не могла забыть, как он взглянул на нее при той, единственной, встрече. Во взгляде было не обещание смерти, а сама смерть. Удар саблей, который Шиаюн ощутила раньше, чем пальцы вампира сомкнулись на сабельной рукояти. Тогда она успела стать невидимой, но сейчас он будет готов к встрече, и если он захочет убить ее — сделает это.

Койот мог бы ее защитить. Койот-Голем. Он был сильнее и быстрее любого из вампиров, и, главное, был неуязвим. Но для всех, кто знал его, Койот был мертв, а Голем — уничтожен. Он стал оружием, о котором никому не известно. По-настоящему секретным, а значит, по-настоящему могущественным. Покажись он вампиру, и тайна перестанет быть тайной. Шиаюн взвешивала «за» и «против». Оценивала свой страх перед вампиром. Был ли он страхом перед смертью? Да. Но могла ли она бояться смерти? Нет. В том-то и дело, что нет. Ни вампиру, ни человеку не под силу убить ее. Даже если ее тело будет уничтожено, рано или поздно она найдет другое.

Значит, страх был из тех необъяснимых и необоснованных, которые свойственны людям. Не демонам. Шиаюн ненавидела все человеческое в себе. Ненавидела слабость. И этот страх тоже начала ненавидеть.

Она пойдет на встречу без Койота. Одна. Вампир не убьет ее, даже если захочет. Но он и не захочет — он хочет стать демоном, и он прав, это достойное желание, прекрасное устремление, великая цель. Которой не достичь без ее помощи.

А Койот останется на верхних этажах Адмиралтейства. И в этот раз, уходя, Шиаюн запрет двери снаружи. Просто на всякий случай. Секретное оружие должно оставаться секретным. Можно приказать Койоту не выходить, но куда надежнее — просто закрыть его на замок. Заодно это избавит от лишних вопросов. Койот, вернувшись из Хаоса, слишком много думает и слишком о многом спрашивает. Как будто забыл, кому принадлежит его сердце.

* * *

Палома навсегда отправлял демонов в ад. Не уничтожал — демона невозможно уничтожить — но лишал плоти и изгонял из тварного мира. Без возможности вернуться. Хасана это устраивало. Какая разница, окажется Шиаюн в аду или умрет? Главное, что ее не станет.

Проблема была в том, что Палома изгонял именно демонов. А пока Шиаюн не демон, лишь полукровка, результат непредсказуем. Значит, с ней нужно было дойти до Ядра, нужно было дождаться, пока она присвоит демоническую силу, и только после этого убивать. Досадно. Мало того, что придется прорубаться через призраков, так еще и Палому нужно взять с собой так, чтобы он не привлекал внимания.

Когда нельзя спрятать что-то, что не хочешь никому показывать, нужно держать это на самом виду. Старое правило. Почти безотказное. Если увешаться оружием с головы до ног, как большинство мужчин, которых довелось увидеть в Порту, то Палома просто потеряется на фоне всего остального. Пока он в ножнах, в нем нет ничего особенного — обычный меч, не интересный ни для духов, ни для демонов. Ну, а если уж Шиаюн все-таки заинтересуется им, придется объяснить ей, что один клинок хорошо, а два — надежней.

И, кстати, оружие в левую руку может понадобиться. Не Палома, конечно, Паломе нужно оставаться в ножнах до конца, до единственного удара, который отнимет жизнь у Шиаюн. Выбрать есть из чего, но Хасан предпочел бы не оказываться в ситуации, когда придется вести бой двумя мечами. Еще свежа была память о походе на Тарвуд по Серым путям, о вуджорах, о призрачных воинах в «Красном кабане». Обо всей пролитой и потерянной крови. Это Заноза всегда рад подраться, и чем серьезней бой, тем ему веселее. А нормальные вампиры, взрослые, разумные вампиры предпочитают покой и безопасность.

Да. Лучше бы обойтись одной саблей. Но кроме нее и Паломы стоит взять с собой еще один клинок. Неизвестно, сколько призраков ожидает в заколдованных катакомбах.

Заноза говорил о сотнях неупокоенных душ. Говорил со слов Мартина, а тот повторял слова Шиаюн, которые то ли были, то ли не были сказаны во время аудиенции у правительницы Тарвуда. Старый колдун, лорд Харвин, спрятавший Ядро в глубинах острова, заклял катакомбы на смерть. Это обычное дело для любого колдуна, оставить на охране клада какую-нибудь свирепую дрянь. Призраки еще ничего, случается, что клады охраняют джинны, и вот с ними-то без колдовства никакого сладу. Так сколько призраков мог оставить Хартвин? Он был колдуном, он был некромантом, у него не было недостатка в людях, которых можно замучить до смерти и превратить в озлобленных духов.

Nasihat tutmayanı musibet tutar[87]. И хорошо, когда есть у кого спросить совета.

Магистр Мадхав, которому Хасан позвонил, чтобы проконсультироваться об особенностях поведения охранных призраков, сначала спросил, какого рода этот интерес, практический или теоретический. А услышав, что интерес практический, попросил дать ему время. На то, чтобы добраться до Алаатира.

Не так-то просто старым сильным вампирам путешествовать между тийрами. Дело не в том, чтобы рассчитать время и не попасть под солнце, а в том, что визит могущественного некроманта — это событие, чреватое последствиями посерьезней, чем визит главы какого-нибудь небольшого государства.

Чтобы обойтись без последствий, нужно или дружить с тийрмастером, или провести подготовку и получить разрешение на приезд. Можно, конечно, ехать тайком. Без предупреждения. Поставив себе цель, никому не попадаться на глаза.

Заноза именно так ездил в Европу, и каждый раз это заканчивалось скандалом. Порой — со стрельбой и пожарами.

В случае с магистром Мадхавом, обошлось без стрельбы. Едва узнав, что некромант хочет приехать в гости, Заноза тут же отправил за ним самолет, а сам умчался к мистеру Алаа — договариваться об условиях пребывания Мадхава в Алаатире. Вламываться на аудиенцию к тийрмастеру даже без звонка было его фирменным стилем. Да, чем-то вроде тайных поездок в Европу.

Все решилось за несколько часов. Все — включая перелет Мадхава из Юнгбладтира. Решилось благополучно — Заноза, при желании, мог Второе Пришествие организовать так, чтоб обошлось без неприятных последствий. Но когда Хасан встретился с магистром, тот выглядел ошеломленным, несмотря на то, что у него было время поесть и отдохнуть.

— Знаете, мистер Намик-Карасар, — сказал Мадхав, — когда мы в Юнгбладтире поняли, что Заноза останется с вами не на годы, а на десятилетия, если не навсегда, мы… были рады. Я имею в виду, Рональд, Иоахим, и ваш покорный слуга — те, кто помнил Занозу еще по временам войны за тийр. Вы спасли его от очень больших неприятностей в Англии, и ваша репутация говорит сама за себя: серьезный вампир, не склонный к риску и авантюрам, всегда действующий наверняка. Если кто и может хоть немного утихомирить Занозу, обезопасить его от него самого, решили мы, то это Турок. Противоположности притягиваются, взаимно влияют друг на друга, но, конечно, спокойствие и серьезность Турка окажутся сильнее, чем бесшабашность и тяга к приключениям Занозы. Удивительно, как мы ошиблись. Три таких старых и много повидавших вампира… — он покачал головой. — Притягиваются не противоположности. Друг к другу тянет схожие натуры, а не различные.

— Следует ли из этого, что вы там, в Юнгбладтире, уже не рады, что Заноза оказался в моей компании? — поинтересовался Хасан, которого прямота Мадхава и удивила, и позабавила.

Не в традициях вампиров — старых вампиров — высказывать свое мнение без обиняков. Особенно, если оно нелицеприятное.

— Ни в коем случае, — магистр Мадхав, в свою очередь, удивился, услыхав такое предположение. — Он с вами четырнадцать лет, с вами двумя постоянно что-то происходит, но вы до сих пор целы. А без вас Занозу уничтожили бы еще тогда, в девяносто четвертом году прошлого века. Это была бы большая потеря для всех, кто его любит. Ну, так, — Мадхав потер длиннопалые руки, и выпрямился в кресле, — с какими же призраками вы намерены сразиться на сей раз? Я очень надеюсь, что смогу помочь не только советом. Даже кабинетным ученым иногда необходимо… ну, знаете… немного событий.

По договору с тийрмастером, магистр Мадхав должен был дневать где-то по соседству с Лэа, в одной из гостевых квартир здания в Беверли. Но он прилетел в Алаатир не отдыхать, а работать. И нуждался для работы в определенных условиях.

Блэкинг предложил предоставить кабинетному ученому мастерскую в «Крепости». Осторожность и здравый смысл Хасана, обычно следующие рука об руку, на сей раз оказались врагами и вступили в схватку. Мастерская идеально подходила для работы некроманта, так же, как подходила для работы колдуна. Найти где-то в городе другое помещение, изнутри и снаружи защищенное от колдовства, духов, призраков и фей, было бы сложно. Если вообще возможно.

Но пускать вампира-чужака куда-то дальше помещений, отведенных специально для приема гостей — это плохая мысль. Не потому, что Мадхав может стать врагом (он друг Занозы, а это как смертельный диагноз, однажды случившись, остается до конца), а просто потому, что неизвестно, где, кому, о чем и при каких обстоятельствах магистр может рассказать.

Здравый смысл победил. Но осторожность сдалась, выдвинув такой список условий, что победу можно было считать пирровой.

Ну, а магистр Мадхав обосновался в мастерской Блэкинга, как у себя дома. Блэкинг заглянул туда, просто из любопытства. Вышел через минуту — непривычно серый. На посветлевшей коже отчетливо выделялись татуировки и шрамы. И ведь не сказать, чтобы черный колдун не видел раньше магистра Мадхава за работой. Видел. В мае им вместе пришлось побывать в переделке, из которой были все шансы не выйти без потерь. Что же такое делал Мадхав на этот раз, если даже Блэкинга проняло?

Мухтар, тот вообще обосновался под дверью мастерской с видом: «теперь тут буду». Лежал, насторожив уши, и время от времени порывался завыть. Собаки иногда воют, это нормально, но Мухтар выл так, что, казалось, с неба вот-вот начнут падать мертвые птицы и вертолеты.

Заноза, который последние ночи проводил, катаясь по городу с Лэа, с приездом Мадхава преобразился. Снова вернулся мальчик, готовый с вечера до утра сидеть на своем рабочем месте (или в кабинете Хасана, который он тоже считал своим рабочим местом), всех доставать, изображать бурную деятельность, и на пару с Арни непрерывно улучшать и переделывать что-то в многочисленных электронных устройствах «Крепости».

Нынче ночью Занозу, как Мухтара, непреодолимо тянуло к закрытым дверям мастерской. И когда Мухтар подал голос в третий раз, Хасан отправил их с Занозой гулять до утра. А то, храни Аллах, заведут что-нибудь на два голоса.

Мухтар был не против, прогулку он считал лучшей альтернативой любому времяпрепровождению. Заноза шипел, растопыривался, даже немножко порычал, наотрез отказываясь уходить из «Крепости». Пришлось выдать ему ключи от арсенала и отправить на стрельбище. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы где-нибудь подальше.

* * *

Четыре ночи подряд вся «Турецкая крепость» обходила мастерскую десятой дорогой. Даже машины во дворе оставлять перестали. Блэкинг утверждал, что защита работает безупречно, и ни из-за дверей, ни сквозь стены не просачивается никаких эманаций, не говоря уже о настоящих призраках. Магистр Мадхав заверял, что не призывает ничего потустороннего, использует только собственные ресурсы. Мухтар что-то чуял, это точно, но если верить Блэкингу и Мадхаву, Мухтара тянуло к мастерской именно потому, что там собирали ловушки для призраков. Ловушки с приманкой. А Мухтар, как ни крути, был призраком, воплощенным проклятием. В буквальном смысле.

В переносном, впрочем, тоже. Тут они с Занозой друг друга стоили.

Как бы то ни было, четыре ночи бойцы «Крепости» старались держаться от мастерской подальше. Хасан, проходя мимо дверей, не чувствовал ничего особенного. Вообще ничего не чувствовал. Занозе он уже на вторую ночь разрешил посмотреть, чем занимается Мадхав, раз уж объяснениями Блэкинга настырный бритт не удовлетворился. Заноза из мастерской вышел в состоянии куда худшем, чем тот же Блэкинг накануне. Если называть вещи своими именами, Занозу из мастерской вышибло. Сообщив, что ему срочно нужно выпить, мальчик убрался из «Крепости». Пешком. Это означало, что он действительно собирается напиться. Не алкоголем, а кровью кого-нибудь очень пьяного. Существовали правила, которым даже Заноза следовал, и одно из них гласило, что нельзя садиться за руль в измененном состоянии сознания. Вопрос только, что он в этот раз счел измененным состоянием — предстоящее опьянение, или свою реакцию на то, что увидел в мастерской?

Хасан, заинтригованный, заглянул к Мадхаву сам. Магистр сидел за столом Блэкинга, в центре круга, начерченного на бетонном полу — начерченного Блэкингом же еще в те времена, когда оборудование мастерской только перевезли сюда из Лондона — напевал себе под нос заунывную индийскую песню и что-то делал с корпусами гранат. Гранат Блэкинга. Предположительно. Хотя, конечно, он мог привезти и свои.

Что бы Мадхав ни делал, в этом не было ничего особенного. Ничего, что могло бы произвести впечатление на Блэкинга: пустые корпуса гранат без зарядов и взрывателей — это точно не то, что напугало бы лучшего сапера «Крепости». Ничего, что могло бы произвести впечатление на Занозу — разве что тот ну очень уж не любил индийский песенный фольклор. Но, насколько знал Хасан, Заноза к любому фольклору относился с вежливым любопытством и без всякой неприязни. Так в чем дело?

Хасан вышел из мастерской прежде, чем магистр Мадхав заметил его. Незачем отвлекать некроманта, увлеченного работой.

На третью ночь разрешилась загадка всеобщего нежелания входить во двор «Крепости». Оказывается, Арни в наивном и вредительском неведении, вообразил, будто Мадхава позвали в Алаатир потому, что в «Крепости» завелся призрак. В мастерской, конечно, где бы еще? Ведь именно там Блэкинг проводит свои ритуалы.

А к исходу четвертой ночи магистр попросил Хасана зайти в мастерскую. Он закончил работу и был готов продемонстрировать действие ловушек. Противопехотные гранаты с разлетом осколков на полсотни футов предполагалось использовать для того, чтобы останавливать и обезвреживать призраков.

В замкнутом пространстве. В подземельях.

Для вампиров противопехотные гранаты почти не опасны. Самая большая неприятность от них — выход из «Тумана», если какой-нибудь осколок нанесет болезненную рану. Но даже с учетом этого, шестнадцать гранат были явным перебором. Шиаюн точно не пережила бы и первого взрыва.

Хасан, конечно, собирался ее убить, именно для того и вел в подземелья, но убить по-настоящему, а не временно развоплотить, разорвав на клочки осколочной гранатой.

Нет, с Мадхавом он планами не делился, но тот знал, что от призраков предстоит защищать живую женщину. И либо за столетия занятий некромантией забыл о том, чем живые отличаются от мертвых, либо все-таки с гранатами что-то было не так.

— При выдергивании чеки, корпус перестает быть материальным, — объяснил магистр, — он превращается в чистые эмоции и взрывается, разлетаясь на осколки. Каждый призрак, пораженный таким осколком, окажется прикован к месту на довольно продолжительное время. Срок зависит от силы призрака. В среднем, осколки действуют около суток, но вам, скорее всего, предстоит столкнуться с наиболее неприятной разновидностью духов, поэтому я могу обещать не больше восьми часов.

Это они обсуждали. Еще в самую первую ночь. Когда Мадхав выслушал все, что мог рассказать Заноза о неупокоенных душах под Тарвудом, и, исходя из рассказа, прикинул их силу и количество. По его расчетам получалось, что по-настоящему сильных и опасных призраков в катакомбах около сорока. Много. Очень. Не только потому, что четыре десятка противников — это слишком для одного бойца, но и потому, что для созданиях таких призраков требовались ритуалы, схожие с созданием аждахов. Бесстрашных, неуязвимых, почти бессмертных Слуг, чьи бесстрашие, неуязвимость и бессмертие были следствием вивисекции. Физической и моральной.

Только аждахи не умирали. В течение трех лун их держали на границе смерти, не позволяя перешагнуть ее, не доводя мучения до самого последнего предела. А призраки этот предел перешли, и за ним их муки продолжились.

Тварей злее аждахов трудно было себе представить. Но они хотя бы своих хозяев любили. Были преданы как собаки или как дети, послушны, как машины.

Призраки ненавидели все и вся и никому не подчинялись.

Сорок человек, последовательно замученных до смерти. Бывало и хуже, бывало страшнее. Колдуны — все ненормальные, хоть люди, хоть вампиры, они существуют по своим правилам, и пытки входят в правила вместе с ритуальными убийствами. А люди, обычные люди, пытают и убивают друг друга просто так, просто потому, что есть возможность. Делали это всегда. И будут делать. Всегда. Даже Заноза это понял, в конце концов.

Заноза принять этого не может. Ну, и хорошо.

— Если воплотить обездвиженных призраков и убить снова, они окажутся привязаны к месту взрыва гранаты на срок в два раза больший, чем если просто оставить их в развоплощенном состоянии. Страдания не позволят им уйти, — Мадхав был серьезен, — обрести плоть и тут же вновь потерять ее, это слишком мучительно даже для аждахов. Да, и еще, мистер Намик-Карасар, для эмпата взрыв не опасен, но я должен извиниться за то, что произошло позавчера. Занозе я уже принес извинения, хотя он, кажется, даже не понял, за что. Сказал, что сам пришел, сам наполучал, сам виноват. Я должен был предупредить, что ему нельзя входить в мастерскую. Но он ведь все равно бы пришел. С Занозой слово «нельзя» не работает.

— Работает. Если объяснить, почему нельзя.

— Объяснить? «Я начиняю гранаты предсмертными чувствами аждахов, а ты эмпат, поэтому держись от меня подальше». Что-то в этом роде? — в голосе магистра Мадхава слышалось вежливое сомнение. — Разве такие объяснения его не провоцируют?

— Да нет. Он умный парень.

— О, это несомненно.

Никто из знающих Занозу не сомневался в его уме, порой — в избытке ума. И никто не верил в его здравый смысл. Как заводить друзей и оказывать влияние на людей, имея репутацию неконтролируемого психопата?

— Понимаете, он же редко ошибается, — Мадхав верно понял молчание Хасана. — Даже если не знает, что делает. Он просто заглянул в мастерскую. Из любопытства. А стал катализатором эмоций такой силы, что вместо того, чтобы делать гранаты десять ночей, я справился за четыре. Но если бы я знал, что вы можете запретить ему входить туда, и он послушается, я попросил бы вас сделать это.

С некоторыми друзьями и врагов не надо. Но что взять с ученого? Еще и с некроманта.

— Значит, любой призрак, в которого попадет осколок гранаты, окажется прикован к месту? Максимум на восемь часов?

— И минимум на час, — магистр Мадхав с благодарностью ухватился за возможность сменить тему. — Кроме того, я изготовил глазные капли, которые на двенадцать часов позволяют видеть духов. Аждахоподобные призраки отличаются от обычных так же, как сами аждахи отличаются от обычных Слуг. Используйте гранаты против них. Останавливайте их, воплощайте и убивайте. Я не могу давать вам советы по тактике боя, вы — кшатрий, и знаете о войне куда больше меня, но, воплощенные, эти призраки станут опасны, как живые аждахи. И если вы не убьете их всех, они смогут уйти от своих могил.

* * *

Самым сложным было не заснуть на рассвете. Продержаться до выхода в тарвудскую ночь. Казалось бы, третий раз за десять дней — можно и привыкнуть не спать. Но Солнце есть Солнце. К нему не привыкнешь. Если, конечно, с головой порядок.

Заноза — не единственный вампир, не засыпающий ни днем, ни ночью, однако нормальных среди таких нет. Все сумасшедшие. Их убивают потому, что боятся, и правильно делают, что убивают — бояться есть чего. Но им стоило бы посочувствовать. Не спать днем могут лишь те вампиры, для которых сон — это падение в кошмары мертвого паралича. И даже они не могут не спать всегда.

Заноза, впрочем, давно превратил недостаток в достоинство, использовал время по максимуму, и от души наслаждался бессонным существованием. Особенно теперь, когда мог уходить на Тарвуд, из одной ночи в другую, и не был ограничен пределами Февральской Луны. Хотя, сегодня он не выглядел довольным. Странно себя чувствовал.

Хасан, в общем, тоже.

Боевой выход в одиночку — это нормально. Вопреки слухам, они не везде и не всегда сражались вдвоем. Но боевой выход в одиночку, когда дело касается обоих… вот это уже непривычно. Хасан даже подумывал воспользоваться телепортером дока Шермана, через который ходил на Тарвуд за ответом Шиаюн. Но это было бы еще более странно — идти разными порталами, когда обоим нужно в одно и то же место.

Заноза с Мухтаром приплелись в арсенал, посмотреть, как он снаряжается. Мухтар тоже чувствовал себя неуверенно, заглядывал в глаза по очереди то Занозе, то Хасану. Понимал, что уходят оба, и всем своим видом давал понять, что он бы тоже пошел. Он бы пригодился.

— Не знаю, что ты задумал… — подал голос Заноза, когда Хасан прилаживал перевязь с метательными ножами. Пользы от них не будет, но чем больше оружия, тем спокойнее Шиаюн.

— Знаешь.

— Нет. Предполагаю. С большой долей уверенности. Но не знаю. Ладно, пофиг. Я к тому, что тебе в любом случае пригодится запас крови.

Он поставил на стол полевую квартовую фляжку. В ответ на вопросительный взгляд пожал плечами:

— Что?

— Из этой фляжки, даже не открытой, на милю вокруг шибает кровью восьмисотлетнего вампира, — заметил Хасан, — я знаю, что ты не голодаешь, но десять кварт такой крови ты подарил мне всего неделю назад. На День рождения. Что за праздник у нас сегодня?

— Освобождение Парижа?

— Через две недели.

— Тезоименитство?

— В январе.

— Ты же не знаешь чье!

— В Британии, кажется, всего один король.

— А может я решил отметить День рождения Вильгельма Завоевателя? Меня, между прочим, в честь него назвали.

— Ты месяцы перепутал. Число верное, но Вильгельм родился в сентябре… — уж это Хасан знал. Правда, Заноза мог в любом порядке перечислить вообще всех британских монархов, включая правителей Шотландии и Уэльса. С Альфреда Великого и до ныне правящего Ричарда Шестого. И кто-нибудь из них…

— Генрих Пятый!

Точно. Кто-нибудь из них родился именно в этот день.

— Он еще и французов победил, — Заноза аж подпрыгнул для пущей убедительности, — битва при Азенкуре, помнишь?

— Ну, разумеется.

— Вот! Великий был король. Грех не отметить. Так что бери кровь.

— Это просто призраки, — сказал Хасан. — В основном, безобидные. Тебе и Медвежатнику придется сложнее, чем мне. Да возьму я кровь, возьму, — он сунул флягу в рюкзак. — Спасибо.

— На здоровье, — Заноза скорчил рожу. — У нас с Медвежатником все готово. Встретим всех воплощенных, кто полезет наружу. Мартин сказал, они все — его, сказал, что Хартвин отдал ему их души, и он сможет их успокоить. Чтоб не боялись, глупостей не делали. Мы два склада под общежитие отвели, там человек двести разместить можно. И я очень надеюсь, что столько их все-таки не будет.

— Если будет, то кровь мне точно пригодится, — Хасан улыбнулся, и Заноза неискренне оскалился в ответ. — Ладно, я за Паломой, а потом выходим. Если к рассвету не вернусь, ты знаешь, где меня искать. Вряд ли призраки разберут тело на такие куски, из которых не получится собрать целого вампира.

Глава 27

Одиссей всё оставил

дома,

когда уходил.

Всё.

Даже жалость.

Возможно, особенно жалость.

Марина Макина

Шиаюн не хотелось выпускать из рук карточку с именем вампира. Нравилось чувствовать исходящую от букв силу, нравилось знать, что эта сила принадлежит ей.

На время, не навсегда. Только до тех пор, пока она не станет демоном. Шиаюн даже воспользоваться своей властью не могла — никакой власти у нее не было и не будет, если вампир

Хасан

не нарушит условия договора.

А он не нарушит. У него свой интерес.

Но ей все равно нравилось держать карточку в руках и чувствовать ее силу, чувствовать власть. Правда, стать демоном, стать Госпожой, она хотела сильнее. С Хасаном всегда можно будет договориться о чем-нибудь еще. Ведь и его желания не заканчиваются на том, чтобы получить силу. Сила нужна для чего-то, для достижения целей. Значит, будет продолжение. А два честолюбивых демона поймут друг друга лучше, чем вампир и суккуб-полукровка.

Он не пожал ей руку, когда скрепляли договор. Заноза тоже отказался это сделать. Рукопожатие — просто формальность, такая же, как, например, подпись. Оно не имеет решающего значения. Но, как и в случае с Занозой, нежелание прикоснуться к ней, задевало Шиаюн. Точнее — казалось неправильным. Таким же странным, как неуязвимость для ее чар.

С этими вампирами многое было неправильно. Но все изменится, когда Хасан станет демоном.

Он отказался прикоснуться к ней, и это Шиаюн не понравилось. Но он подумал о судьбе воплощенных призраков, и эта предусмотрительность искупала неприятные странности. Хасан решил, что у призраков, которые станут людьми, должна быть возможность спастись. Шиаюн понимала, почему он не хотел их смерти — кое-что о вампирах она все-таки знала, например то, что самые разумные из них заботятся о своем рационе, и это часто выглядит как забота о людях. Если Хасан заинтересуется Тарвудом, он, в отличие от своего мальчика, не станет обходиться холодной кровью из бутылок. И не сможет обойтись без крови, если только не сменит тело. А зачем его менять? Кто же добровольно откажется от возможностей вампира, избавившись от всех вампирских недостатков? Хасану пригодятся испуганные, беззащитные, спятившие от страданий существа, которыми станут воплощенные призраки. Они ведь даже не смогут рассказать, что вампир пьет их кровь. Им никто не поверит. А если их будет достаточно много, он сможет питаться без вреда для их здоровья.

Предусмотрительно, разумно и практично.

Койот поставил бы на выходе из подземелий охрану с приказом убивать все, что попытается выйти. Это тоже была бы практичность, но единомоментная. Решить проблему раз и навсегда, но так же раз и навсегда потерять полезные ресурсы. Койот всегда так действовал, не умел делать вложения в будущее. Поэтому долгосрочным планированием дел Порта занимался Медвежатник.

Койот был харизматичен, решителен и жесток. Медвежатник — умен и расчетлив. Шиаюн решила, что оставит Койота себе, а Медвежатника подарит Хасану. Если он захочет остаться на Тарвуде. А почему ему не захотеть? Зачем еще спасать воплощенных призраков, если не для того, чтобы было кем питаться?

Входя вслед за вампиром в бронированную, изрисованную магическими узорами дверь катакомб, Шиаюн подумала о том, что души выживших призраков не достанутся Алакрану. И это тоже было хорошо. Хартвин не просто убивал людей, он приносил их в жертву. Умерев окончательно, они ушли бы к Скорпиону-полукровке, который даже не знает, что с ними делать. Но если они не умрут, за души еще можно будет поспорить.

Нет никаких сомнений в том, что сама судьба послала ей этот остров и этого вампира. Правда, судьба могла бы не ждать так долго, но теперь это уже не важно. Осталось совсем немного.

* * *

— Помните, что как только призраки станут уязвимы для вас, вы станете уязвимы для них. Для всех — не только для тех, кто воплощен. Если у них есть оружие, они смогут ранить вас оружием. У безоружных есть клыки и когти, и дыхание, от которого живые умирают в считанные часы, а мертвые теряют силы и сходят с ума. О возможностях призрачных аждахов я даже не упоминаю, об аждахах мы все знаем и так. Они сами — оружие, немногим уступающее вампирам.

Не всем вампирам.

Хасан помнил каждое слово, сказанное магистром Мадхавом, и был готов к встрече с призраками и к встрече с аждахами, воплощенными или нет. Но он знал, что вампиры — разные. Мадхав тоже это знал, да только не представлял как велика разница. А на счету Хасана были десятки уничтоженных старых упырей. И с большинством из них не сравнился бы ни один аждах, даже самый сильный и злобный.

Так что Хасан больше беспокоился о том, чтобы Шиаюн не попала под ядовитое дыхание призраков, чем о своей безопасности. Она обещала держаться за спиной, она не полезла бы в бой без крайней необходимости, ей не страшно было воздействие на разум или чувства — у демонов и то, и другое устроено иначе, чем у вампиров или людей. Но болезнь, о которой говорил Мадхав, та самая, убивающая за считанные часы, разрушала плоть. А Хасану нужно было довести Шиаюн до Ядра в относительно целом состоянии.

В каменных тоннелях было сухо и тепло. По сводчатым потолкам, по отполированным стенам вились узоры. Сцены из жизни существ, похожих на людей, существ, похожих на животных и птиц, может быть, духов, может быть, демонов. Башню Адмиралтейства вбило в самую высокую гору Тарвуда, но, как видно, это не разрушило ни гору, ни основание башни. Они срослись, слились, и Хасану казалось, что он ведет Шиаюн по корневой системе, вросшей в недра горного хребта, протянувшейся внутрь, к самому центру острова.

Каменные башни не пускают корней. Даже каменных. Но откуда-то ведь взялись эти подземелья.

Призраки замаячили впереди, когда сцены волшебного быта сменились сценами войн или танцев. Мелькнули за поворотом белесые, словно плесенью подернутые тени. И мгновенно оказались рядом. Попытались взять в кольцо, но клинок сабли очертил полукруг… и четверо перепуганных живых, безоружные, в лохмотьях, бросились в глубину коридоров. Навстречу другим призракам.

Если не сориентируются вовремя, не сообразят, где находятся, и что их окружает — очень скоро погибнут. Остальные духи, голодные, злые, отчаявшиеся, убьют их, как убивают все живое. Просто из ненависти.

Но, скорее всего, инстинкт самосохранения возьмет верх. По словам Мадхава, все известные ему призраки, обретшие плоть, умирали только естественной смертью. Довольно быстро умирали — потому что плотью обычно становился подвернувшийся под руку некроманту труп, а трупы недолговечны — но не позволяли себя убить. И эти тоже вряд ли позволят.

Хасан только хмыкнул, краем глаза заметив троих из четверки, спрятавшихся в ответвлении коридора. Они полагались на темноту, ждали, пока он пройдет, чтобы потом добраться до выхода. Тоннели Адмиралтейства были известны им лучше линий на собственных ладонях. Ладоней призраки не видели уже лет двадцать, зато те же двадцать лет ушло у них на то, чтоб изучить подземелья.

Показательно, что все трое были женщинами. А вот четвертый — мужчина. Бедолага.

Хартвин убивал не кого попало, не кого захочется (если ему вообще хотелось кого-то убивать. С колдунами никогда точно не скажешь). Хартвин убивал преступников, осужденных на смерть. И если мужчину могли приговорить к повешению за проступок, совершенный по неосторожности, за ошибку, за временное помрачение разума под влиянием вспышки чувств, то к женщинам закон всегда мягче. И если уж дошло до казни, значит, эти три до смерти испуганных дамы, которые крадутся сейчас к выходу из катакомб, совершили что-то по-настоящему плохое. Они умнее, хитрее и злее большинства похороненных здесь мужчин. Да уж, нечего сказать, хорошая услуга Тарвуду — возвращение преступников, казненных много лет назад.

Заноза любит такие фильмы, интересно, как он с этим в реальности справится?

* * *

Дверь, ведущая в подземелья, всегда охранялась. Мартин не знал точно, сторожат ее от проникновения изнутри или снаружи, но сразу, как только Порт и башня Адмиралтейства появились на острове, Хартвин оставил в подвале охранников. Прямо напротив двери оборудовали караулку: стол, две скамьи, стойки с оружием и боеприпасами, пара тяжелых «ежей», которыми четыре человека могли быстро перекрыть коридор и на вход, и на выход. В те времена здесь дежурили солдаты тарвудского Гарнизона — уже тогда не стражники — потом, с попустительства Хартвина, а, может, даже по его инициативе, солдат сменили бандиты самой влиятельной портовой группировки, бойцы Койота и Медвежатника. Хартвин, так же, как Калимма, не одобрял перемен и хотел свести к минимуму влияние на остров открытого всем мирам Порта. Поэтому и убрал отсюда своих людей.

Сейчас среди портового люда не было коренных тарвудцев, и почти не было жителей города и поселков.

Заноза, кажется, считал, что это плохо. Мартин с ним об этом не говорил, как-то к слову не приходилось, но он уже понял, что упырь превратил Медвежатника в Слугу не только ради возможности следить за Шиаюн. Занозе нужен был Порт, как часть Тарвуда, нужна была власть над Портом, как частью Тарвуда, и нужны были перемены на Тарвуде, в которых без Порта не обойтись.

Мартин не слишком об этом задумывался, разве только для того, чтобы отвлечься от мыслей о Лэа. Но когда думал, то находил обстоятельства забавными. Хартвин двадцать лет назад призвал на Тарвуд демона, пусть полукровку, зато дракона. Страшную, вроде, силу. Но для острова ничего существенно не изменилось. А потом демон пригрел потерявшегося в Хаосе пацана-упыреныша и, пожалуйста, за каких-то три месяца и его собственная жизнь пошла кувырком, и Тарвуду грозит то же самое.

И, главное, непонятно, хорошо это или плохо.

Мартин покосился на Занозу. Тот стоял у стены, и за полчаса ни разу не шевельнулся. Ну, а что ему? Его никто, кроме Мартина, не видит, не обязательно притворяться живым. Можно не двигаться, не моргать, не дышать.

Футболка и джинсы, разрисованные иероглифами, выглядели на удивление стильно, но сейчас они делали Занозу похожим на манекен из бутика с какими-нибудь очень дорогими авторскими тряпками.

Лэа любила такие. Одежду, в смысле. Одежду из таких бутиков, а не манекены.

За эти же полчаса из подземелий вышли сорок три человека. Группами и по одному. Перепуганные. Ничего не соображающие от ужаса. Мартину приходилось видеть людей, страх которых превращался в бешенство, в неконтролируемую агрессию. Эти были такими же. Они должны были кидаться на охранников, пытаться убежать, с боем прорываться наверх, к выходу из подвала башни.

А они выбегали в открытую дверь и замирали, как лесные звери в свете автомобильных фар. Мартин приказывал им не бояться, во всем слушаться охранников, и они безропотно позволяли увести себя. Молча. Как будто, перешагивая порог, отделяющий подземелья от подвала, лишались воли и сил.

Жертвенные души. Хартвин, убивая людей в подземельях, приносил их в жертву Нейду Алакрану. Только Мартин до сих пор не знал, что с этим делать. Он видел эти души, но воспринимал, как рыбок в аквариуме. Рыбки там, а он здесь, между ними стекло, да и вообще, рыбки без воды не живут. Как с ними поступить? В аквариуме и оставить, это же понятно. Он мог, конечно, спросить у Кота, как их забрать, как использовать, но скорее язык себе откусил бы, чем стал спрашивать о чем-то, что не было связано с рисованием или ювелирными чарами. Не нужны ему души. Он дракон, а не демон. И, вообще, помесь и приемный. А узнай про них Эрте, он, наверняка, забрал бы их себе. Нашел бы способ. И они бы принесли ему пользу.

Приносить Эрте пользу Мартин не хотел даже опосредованно.

Но сейчас он… видел их, этих людей, словно бы изнутри. То есть, изнутри себя. Все их чувства. Смертельный ужас и мгновенно сменяющую этот ужас апатию. Это было не так, как у эмпатов — насколько Мартин представлял, как бывает у эмпатов — скорее это походило на ощущение своего дыхания. На ощущение воздуха, наполняющего легкие на вдохе. Не свои чувства. Чужие. Лишь на время ставшие частью твоего… тела? Или души? Очень странное ощущение. Но Мартин мог им управлять. И людьми — тоже.

Он даже не приказывал им слушаться, нет, не так. Он хотел, чтобы они слушались, и этого было достаточно. Но Мартин точно не хотел, чтобы они теряли чувства. Хорошо было бы, чтоб страх сменялся чем-нибудь менее разрушительным, например, радостью от воскрешения, от обретения свободы. Но даже ничего не зная о чувствах и душах, Мартин понимал, что такая перемена и здоровых-то сведет с ума, не то, что бедолаг, жестоко убитых во тьме тарвудских катакомб, и двадцать лет искавших выход из тьмы или хотя бы возможность умереть по-настоящему. Вот и получалось, что он лишал их страха, ничего не давая взамен.

Странно. Не очень приятно. Но интересно. Вернется ли к ним способность чувствовать? Или вмешательство демона необратимо?

Пытаясь разобраться в этом, проанализировать собственные ощущения, понять, как они меняются, когда души — люди — выбегают из подземелья, перешагивают порог, Мартин увлекся. Так увлекался, бывало, во время рисования, когда он погружался в вихрь образов, одновременно возникающих в голове. Он не выбирал, рисовал их все сразу. Взрыв красок, танец линий и мазков, радуга эмоций.

Эрте забирал эти картины. Уносил к себе. Куда потом девал, непонятно. Но не в том дело, а в увлеченности, в погруженности в процесс.

Чужой страх проникал в Мартина, как воздух.

Чужая ненависть ударила, как каменная стена. Нерассуждающее бешенство, ярость, жажда смерти, своей и чужой, жажда убийства… нет — разрушения. Порвать, сломать, исковеркать. Испортить.

Мартин перехватил и эти чувства, запоздал лишь самую малость. Не потому, что не успел, а потому, что хотел рассмотреть получше. Почти забыл, где находится, и что должен делать — так понравился ему этот горький, обжигающий, густой и страшный коктейль чувств, в которых не было и тени разума. Эта душа тоже принадлежала ему?

От одной только мысли об обладании чем-то подобным, стало хорошо и радостно.

Не секунды даже — доли секунд. Мгновения. Существо — ни на что не похожая тварь, в которой лишь смутно угадывались очертания человеческого тела — прыгнуло через порог. И Мартин усмирил его. Поглотил душу. Бросил взгляд на упавшее под ноги охранникам мертвое тело. Покосился на Занозу. Вроде, тот шевельнулся наконец-то?

Точно. Упырь сунул пистолеты обратно в кобуры.

За мгновения, которые понадобились Мартину, чтобы отнять душу у непонятного создания, Заноза мог выпустить в бедолагу дюжину пуль. Но он не стал стрелять. Доверяет, значит. Мартин сказал, что сможет контролировать принадлежащие ему души, Заноза в это поверил. Всё. Он и пистолеты-то достал инстинктивно. Это у него помимо разума происходит.

— Аждах, — сказал Заноза.

И до Мартина дошло. Его неугомонный упырь все это время стоял неподвижно и молча не потому, что ленился изображать живого. Он весь сосредоточился на том, чтоб понять, что происходит в подземельях. Что там у Хасана?

— Да свяжись ты с ним и спроси, — Мартин посмотрел на аждаха, снова на Занозу, — я представляю себе, как он там матерится на турецком, если вокруг такие твари. Шиаюн и не поймет, что это он с тобой разговаривает.

— Он сам свяжется, если будет нужно, — Заноза тоже смотрел на аждаха. — Один прорвался. Это еще ничего не значит. Остальных Хасан не выпустит.

И это тоже было доверие. Такое же. Даже приятно, что Заноза доверяет ему не меньше, чем своему турку. Хотя, если уж почувствовал себя настоящим демоном то, наверное, нужно оскорбиться на то, что ему доверяют так же, как обычному вампиру.

Ладно, необычному. И, да, это приятно. Не потому, что Заноза верит в него не меньше, чем в Хасана, а потому, что приятно, когда на тебя полагаются от и до. Без перепроверок, контроля и подозрений в том, что провалишь дело.

Сам Мартин никому настолько не доверял. Даже Занозе. Он отдал упырю на откуп весь Тарвуд, но только потому, что Заноза не испортил бы ничего по-настоящему важного. Ни до чего по-настоящему важного Заноза просто не добрался бы.

Мартин посмотрел на открытую дверь, в непроглядную тьму подземелья, в лабиринт тоннелей, по которым непонятный и почти незнакомый вампир вел одержимую жаждой власти суккубу к средоточию жизни Тарвуда. Этот вампир собирался убить суккубу потому, что она обидела Занозу. А перед смертью, она должна была получить силу настоящего демона. Иначе не умрет. Не насовсем.

Что-то нужно было пересмотреть. Причем прямо сейчас. То ли представления о доверии, то ли представления о важности того, до чего может добраться Заноза.

* * *

Подземелья для Шиаюн исследовали крысы. И даже они выжили не все. Обычные призраки не обращали на них внимания и вряд ли могли причинить вред, но призраки страшные, которых Хасан называл аждахами, уничтожали все живое. Крысы сходили с ума и сами съедали друг друга.

Из всего, что делали аждахи — это было самым опасным. Они сводили с ума крыс, они могли свести с ума и вампира, а Шиаюн не знала, успеет ли убежать от него. Понимала, что не успеет. Хасан велел ей держаться за спиной, не отставать и не бояться, и Шиаюн делала все, что было велено. Держалась за спиной, не отставала… Но иногда Хасан оставлял ее, приказывал не привлекать внимания, и словно исчезал — такими стремительными становились его движения. В темноте, рассеянной лишь свечением сабли, Шиаюн не могла его разглядеть. Призраков — смазанные, туманные силуэты — и то видела лучше. И тогда она забывала приказ не бояться. Невозможно было не думать о том, что если аждахи сведут Хасана с ума, он вернется, чтобы убить ее, а она даже не успеет этого заметить.

Ее нельзя было убить обычным оружием, и необычным тоже — даже волшебные пистолеты Занозы разрушили только ее тело, которому Шиаюн очень быстро нашла замену — но лишиться тела здесь, в подземельях, означало навсегда тут и остаться. Возненавидеть все живое и защищать Ядро, вместо того, чтобы быть живой и забрать его силу.

Ее призраки не могли свести с ума, и Шиаюн понимала, что страх перед Хасаном — не наведенный. Он настоящий. Ее собственный. Когда вампир возвращался, она замирала, каждое мгновение готовая исчезнуть. Но он лишь приказывал:

— Держись за мной. Не отставай.

И уходил вперед по расчищенному коридору.

Шиаюн то ли видела тени разбегающихся от Хасана людей, то ли чувствовала их страх, такой сильный, что он казался видимым. Убегали не все. Аждахи, даже воплощенные, не боялись за вновь обретенную жизнь. Их ненависть и злоба были сильнее любого страха. Хасан вел Шиаюн по украшенным резьбой тоннелям мимо трупов, обезглавленных и расчлененных, и она видела, что отрубленные руки все еще скребут когтями пол; отрубленные ноги корчатся, пытаясь бежать. Аждахи были страшнее вампиров. Не опаснее, нет — страшнее.

Если они сбивались в стаи, если их было больше двух, Хасан использовал какую-то магию, сковывал их неведомыми чарами. Аждахи застывали, как были — в прыжке, в атаке, с оскаленными пастями, с вытянутыми вперед когтистыми лапами. Так они не казались страшными. Шиаюн успевала их рассмотреть, понимала, что они тоже люди. Были людьми. Их не изуродовали — улучшили. Лорд Хартвин как будто пытался трансформировать людей во что-то вроде кафарха демонов. И попытки отчасти удались.

Хасан рубил их, застывших. И когда лезвие сабли врезалось в призрачные тела, аждахи оживали. Но не могли пошевелиться. Только кричали от боли и ненависти. Хасан обезглавливал их — первым ударом всегда отсекал голову. Но они все равно кричали, пусть даже крики и были не слышны.

Шиаюн слышала. Она думала, что Хасан не слышит. Еще она думала — раньше — что не умеет жалеть. Никогда ей никого не было жаль, ни демонов, ни людей, ни, тем более, чудовищ. Но когда Хасан разрубал на куски беспомощных, безумных от ненависти аждахов, Шиаюн хотелось отвернуться.

Он — не жалел. Вот кто по-настоящему не знал жалости. Такой же мертвый, как призраки, такое же чудовище, как аждахи, такой же сильный, как демоны. Бывали мгновения, когда Шиаюн хотелось вцепиться в его куртку, в ремни портупеи, просто — в него. Закрыть глаза, идти вот так. Ничего не видеть. Ничего не бояться. Просто ждать, пока Хасан приведет ее к Ядру, и она, наконец, обретет силу, чтобы не бояться уже по-настоящему.

Хасан останется с ней? Нет. Но он может остаться ее союзником, если она найдет, что ему предложить. Сейчас уже ясно, что никогда ему не было дело ни до кого, кто не мог быть полезен. Сейчас уже ясно, что он с самого начала планировал добраться до Ядра Тарвуда. Он, может быть, сам отправил на остров своего мальчишку, как Шиаюн отправляла крыс на исследование подземелий. Обретя силу демонов, он станет достойным противником Алакранам. Нейд-Полукровка сам уберется с Тарвуда, или Хасан вышвырнет его отсюда. А потом… может быть… он согласится отправиться на Кариану?

Шиаюн уже знала, что предложить ему. Дойдя до Ядра один раз, они смогут приходить туда снова и снова. Любой демон, однажды побывавший где-то, способен просто открывать туда портал. Они приведут к Ядру Койота. Пусть он возьмет силу Ядра и отдаст ее Хасану, чтобы тот стал демоном-Господином. Стал равным ей, Шиаюн. Это будет новая сделка. Долгосрочная. Выгодная для обоих.

Хасан не откажется, теперь Шиаюн это понимала. Он из тех редких — почти не существующих людей — кто сумеет правильно распорядиться даже всемогуществом.

Она все-таки зажмурилась, когда Хасан в очередной раз оставил ее у стены и скользнул вперед, пропадая из виду.

Он жесток. Безжалостен. И, кажется, бессердечен. Нет сердца, потому и чары бессильны. Тот ли это союзник, который ей нужен? Тот ли это, на кого она хотела бы полагаться?

Да! Ей не нужна жалость. И у нее достаточно чужих сердец. А быть жестоким — это плохо для людей. Может быть, для вампиров. Но только не для демонов.

* * *

Гранат хватило с избытком. Крови — едва-едва. Фляга, которую Заноза отдал перед выходом, закончилась, так же, как две другие, взятые про запас. Волшебная кровь, старая, на Земле квартовой фляги хватило бы на четыре-пять таких рейдов. На бой с такими же призраками, с аждахами, даже с фейри.

На Тарвуде трех кварт оказалось мало.

Хартвин знал, кого оставить на охране Ядра. Не аждахи — хоть живые, хоть мертвые — были самой большой опасностью в подземельях, а обычные призраки. Две сотни бесплотных душ, разъяренных и страдающих. Они брали не умением, не силой — числом. Их когти не причиняли вреда — Хасан воплощал несчастных мертвецов прежде, чем они успевали до него дотронуться, а воплощенные, призраки мгновенно теряли смелость и злость. Но их дыхание — потоки белесого ветра, похожие не то на метель, не то на стремительно проносящиеся в воздухе нити паутины — отнимало силы, хоть и не наносило ран. Порой эти холодные нити, стелющаяся по полу поземка, заполняли тоннели целиком. Тогда Хасан оставлял Шиаюн под прикрытием какого-нибудь выступа, или заталкивал в боковой проход, и шел напролом. Полагаясь лишь на свою скорость и на волшебство старой крови.

Если метель и паутина не занимали все пространство, Шиаюн достаточно было держаться у него за спиной. Хасан проходил сквозь потоки ядовитого дыхания, несколькими ударами сабли воплощал духов, и до появления стаи новых противников можно было сделать передышку. Свериться с картой. Сделать глоток из фляги.

Каждый такой рывок стоил крови. То, что убило бы Шиаюн, было опасно и для него, уже мертвого. А призраки дышали, даже оказавшись в радиусе взрыва гранат, когда попадали в разлет осколков вместе с аждахами. Хасан был бы рад не трогать их, не воплощать, но не воплощенные, они выдыхали яд. Застывали в полной неподвижности, а раскрытые рты продолжали исторгать паутинную взвесь, пронизанную снежными искрами.

Это было по-своему красиво — Занозе бы точно понравилось — но прикосновение нитей, холод снега, высасывали из тела кровь быстрее, чем «поцелуй».

Воплощенные, призраки оставались беспомощными, неподвижными, обреченными на верную смерть. Если только не смогут вырваться из волшебного круга раньше, чем обретут силу убитые дважды аждахи.

Этот рейд не был самым сложным, не был самым опасным, он оказался проще двух предыдущих, и проще десятков других, тех, в которые приходилось выходить на Земле. Мадхав не ошибся. Не ошибся никто из вампиров, друзей Занозы, наблюдавших за его жизнью издалека, и полагавших, будто он остается с Хасаном потому, что противоположности притягиваются. Пусть они и думали теперь, что все наоборот, и подобное тянется к подобному.

Противоположности. Именно.

Заноза говорил, что за все столетие не дрался столько, сколько за последние четырнадцать лет. С тех пор, как судьба свела их в Лондоне.

Заноза, с его репутацией безумного убийцы, обидным прозвищем, взрывным характером и отсутствием инстинкта самосохранения, в действительности никогда не стремился воевать. Он строил, изобретал, совершенствовал. Создавал. Что угодно, от лего-городов до новых компьютерных программ. От игрушечных железных дорог до принципиально новых бизнесов. Он не убивал, а очаровывал. Не избавлялся от конкурентов, а делал их союзниками. И нужно было очень постараться, чтобы стать его врагом.

Чтобы стать врагом Хасана, достаточно было причинить вред Занозе.

Вред, о котором сам Заноза мог вообще не знать.

И прозвище Хасана, Убийца Вампиров, не обидное, нет, было куда хуже, чем то, которым наградили Занозу. Потому что было заслуженным.

Заноза играл в убийства и драки. Хасан — делал работу.

…Призраки больше не попадались. За спиной остались запертые в волшебных кругах, расчлененные аждахи и сошедшие с ума от страха люди. В тоннелях стало светлее, и сияние лезвия сабли будто потускнело в этом золотом свете.

Похоже на солнце… наверное. Хасан не слишком хорошо помнил солнце.

Шиаюн все прибавляла шаг. Перестала бояться и теперь спешила, забывая об осторожности. А когда он, по-прежнему избегая прикасаться к ней, велел не торопиться, отмахнулась с улыбкой:

— Там нет призраков. Я бы их почувствовала.

Глаза ее сияли от счастья. Как будто она уже получила то, о чем мечтала. И золотой свет становился все ярче, все сильнее. Согревал, но не обжигал.

Может, и правда, солнце такое же? Когда светит сквозь толщу воздуха, защищающую Землю от смертельного жара.

Когда они вышли в зал, заполненный светом, как жидким золотом, Хасан поверил, что призраков больше нет. Здесь вообще не могло быть ничего испуганного, страдающего или жестокого. Если кто-то из духов и добирался сюда, в этом месте они должны были обретать покой. Но зал был пуст. Ровный пол, высокий гладкий свод купола, стены из матового камня — все излучало свет, но кроме света тут не было ничего. Как бы ни выглядело сердце демона, пресловутое Ядро Тарвуда, оно должно было… быть чем-то.

Или нет?

— Здесь, — выдохнула Шиаюн. — Здесь! Просто бери это. Это все — и есть сердце, Хасан. Мое станет таким же. И твое, когда ты возьмешь эту силу. Подарок! Это подарок. Такой невероятный, такой чудесный… Просто скажи: «я беру твой дар, демон». Я беру твой дар, демон, — повторила она, закрыв глаза.

Хасан подумал, что существо, чье сердце — свет, наверное, можно было бы и не убивать. Шиаюн должна была, обязана была измениться, приняв эту силу, став этим солнцем. Ну, так что ж? Заноза говорил, что Хольгер тоже изменился. Многие менялись. Но кого это спасло от расплаты за грехи?

Шиаюн открыла глаза. Золотые. Пронзительные. В одно мгновение счастье в ее взгляде сменилось ужасом. Ужасом и непониманием.

Она не знала — за что.

И, конечно, ничего не успела.

Песнь Паломы была короткой и страшной. Белый клинок отделил голову Шиаюн от тела, и в следующий миг демоница превратилась в свет. Вспышку золота в золотом сиянии Ядра.

От нее не осталось ничего, ни крови, ни праха. Чистый свет и чистое лезвие Паломы, сделавшего свою работу, как Хасан сделал свою.

* * *

— Все, — услышал Мартин в наушнике гарнитуры, — возвращаюсь.

Короткое «все» означало, что Шиаюн убита.

Таким тоном, без намека на эмоции, можно говорить, что чайник вскипел или, там, дописан какой-нибудь скучный отчет. Не об убийстве демона рядом с артефактом, который мог сделать этого демона всемогущим.

Впрочем, обращался Хасан к Занозе, а не к Мартину, и недостаток его эмоций Заноза компенсировал с лихвой. Он мгновенно ожил, просиял улыбкой, схватил плащ и устремился ко входу в подземелье:

— Я тебя встречу!

— Не надо.

— Почему?

— Потому что здесь хуже, чем в мастерской Блэкинга.

— Почему?

Мартин закатил глаза. Подумалось, что Хасан там, внизу, тоже, наверное, сделал что-то такое. Или, может, выругался про себя на турецком.

— Здесь люди, которых вот-вот съедят аждахи, — ответил Хасан после короткой паузы. — Спасти их ты не сможешь. Жди снаружи, я скоро выйду.

Вот так. Ничего себе!

Мартин хмыкнул. Это были его люди, его души. Но ему было на них наплевать. Хасану тоже.

— Съедят аждахи? — переспросил Заноза таким тоном, что стало ясно: придется что-то придумать. Мартину было наплевать на людей, но не на этого упыря. Который сам, между прочим, не дурак был кого-нибудь съесть.

Но что тут придумаешь?

Мартин представил себе живых людей, не имеющих возможности пошевелиться. Представил рядом с ними аждахов…

Нет, не умел он жалеть непонятно кого, и спасать непонятно кого, непонятно зачем.

Для Занозы. Спасать для Занозы.

— Ну пойдем, — Мартин вздохнул, — посмотрим, что можно сделать.

На то, чтобы добраться до центра острова у Хасана ушло пять часов. Ему по дороге пришлось драться, да еще и за Шиаюн присматривать. Заноза, по расчищенным-то коридорам, понесся в таком темпе, что Мартину пришлось вспомнить, что он демон и тоже может быть быстрым.

А заодно изменить форму зрачка, чтобы лучше видеть в темноте. Одного фонарика тут было недостаточно.

Он ожидал хоть какого-нибудь внутреннего сопротивления. Все-таки, стать демоном просто, чтобы успеть за умчавшимся вперед упырем, а не для того, чтобы защитить свою или того же Занозы жизнь — это нарушение вообще всех правил и обещаний. Но не ощутил и тени раскаяния. Даже не усомнился ни на секунду.

А Заноза вряд ли понял, что догнал его не человек, не Мартин Соколов, а Нэйд Алакран… Хотя, имя Мартин Фальконе тоже подходило. Это имя куда больше было связано с демоном, чем с человеком. Но все равно, Заноза его никогда человеком не считал, поэтому и не заметил разницы. Оглянулся через плечо, уже без улыбки. Показал рукой вперед:

— Там. Люди. У меня от них мозг костенеет.

Там были живые люди, ожидавшие смерти. Такой мучительной, страшной, долгой, что даже у демона не хватило бы воображения представить ее. И людям не хватало. Но страха — страха им было достаточно, чтобы уже сейчас переживать предстоящий ужас. Костенеет мозг? Так сказал Заноза. Это защитная реакция его разума. Он постоянно ощущает чужие эмоции, он, наверняка, научился защищаться от них, сам того не понимая. Ему кажется, что мозг выключается, перестает работать. А на деле — это броня, доспех. Не умея снизить уровень восприятия, Заноза отключает понимание того, что чувствует.

Мартин понял это, и понял, почему ему самому было так хорошо, так весело, в этих темных, просторных тоннелях. Удивительное легкомыслие, с которым он превратился в демона, отбросив человеческое имя вместе с человеческими ограничениями, объяснялось теми же причинами. Он чувствовал ужас принадлежащих ему душ, чувствовал боль, которую они еще не пережили, но уже представили, чувствовал неотвратимость смерти — их смерти. А еще — лютое бешенство, безумную, бесстрашную, бесконечную ненависть аждахов. Ужас и ненависть, бешенство и боль были как летний ветер, как потоки теплого воздуха под крыльями, как солнечный свет. Мартину хотелось рисовать. Прямо сейчас. Рисовать умирающих от страха людей, убивающих их аждахов. Хотелось взять гитару и сыграть музыку, в которой смерть и ярость будут петь на два голоса. Хотелось подраться с Занозой — с кафархом — станцевать с ним. Еще раз. Здесь и сейчас! Не найти лучше места для этого танца. Не найти лучше времени.

Он не знал, что чувствует Заноза. Душа упыря не принадлежала ему. Пока нет.

Но Заноза — знал. И смотрел с выжидающим интересом.

Мартин встретил этот взгляд, не позаботившись о том, чтобы сделать зрачки человеческими. Можно было ничего не говорить. Ему гораздо привычнее было ничего не говорить. О таком говорить и нельзя.

Не среди людей. Не друзьям. К тому же, Заноза и сам все понял, так ведь?

— Мне нравится, — сказал Мартин. — То, как сильно они боятся, и то, как страшно они умрут, и то, что они понимают, как страшно умрут. Мне нравится это чувствовать.

— Ну, ясное дело, — буркнул Заноза, — ты же демон. Есть какие-нибудь идеи, как их выпустить?

Ясное дело? Он сказал «ясное дело»?! Да что такое с этим вампиром?

Плевать он хотел на то, как неправильно Мартин чувствовал, и на то, как неправильно быть демоном, и на то, что демонов надо бояться. Ничего неправильного в Мартине не видел. Демон как демон, штезаль, все они одинаковые.

Мартин не удержался от смеха. Было дико. Было очень странно. И очень смешно. Он представил себе Лэа на месте Занозы, здесь и сейчас. Представил ее реакцию на смех, и стало еще смешнее. Нет, ну нельзя ржать в такой ситуации. Даже демону — нельзя. Тут люди, в конце концов, их спасать надо.

А ведь Лэа вряд ли стала бы об этом беспокоиться. Если б только в беде не оказались дети. Лэа взрослых не слишком любит. Хоть людей, хоть нелюдей.

— Заноза, они же преступники. Они сами убивали. На Тарвуде не так много преступлений, за которые положена смертная казнь.

— И что? Мы, что ли, не убивали? Scheiße, Мартин, мы в сто раз больше сделали, чем любой из них. Всякого такого, за что смертная казнь положена. Или даже в двести раз больше. Думай! Они твои, ты с ними что захочешь можешь сделать. Надо только сообразить, что именно. Давай, соображай, я в тебя верю.

Ну, и придурок!

— Дай сигарету, — велел Мартин. — А то у меня от тебя мозг костенеет.

Крепкий дым помог сосредоточиться на проблеме, на поиске решения. Проблемы-то Мартин по-прежнему не видел. Надо быть Занозой, чтобы хотеть всех спасти. Но если сформулировать как задачу помощь Занозе, а не спасение людей, то можно заставить голову работать. Даже несмотря на отвлекающие, такие сладкие, эмоции.

Что не позволяет призракам уйти? Плохая смерть. Пережитые страдания. Незаконченные дела. Последний пункт можно вычеркивать, у здешних призраков незаконченных дел не осталось, кроме мести всем живым, а месть имела значение, пока призраки не ожили сами. Сейчас их удерживают только страдания. В заколдованных кругах, в которых запер их мистер Намик-Карасар, страдания стократ сильнее, и призраки — во плоти или бесплотные — не в силах не только покинуть круг, но и просто пошевелиться.

— Ты сделал так, чтобы те люди не боялись. Те, воплотившиеся, которые уже вышли наружу. — Заноза зажмурился и потер виски: — madre, я вообще думать не могу… щас орать начну. Или убегу. Короче, Мартин, если проблема в том, что они не могут уйти из-за того, что им трындец хреново, ты можешь сделать так, чтоб им стало хорошо? Ну, или не так плохо.

Мартин думал о том, чтобы воплощенные перестали страдать. Но те, кому он приказал не испытывать страха, вообще перестали что-либо чувствовать. А их страх был не так… всеобъемлющ, как боль и ужас, которые испытывали люди, запертые на одном пространстве с аждахами. Отними у них страдания, и, кто знает, не лишатся ли они эмоций навсегда?

А Заноза думать не может, может только орать и ругаться матом, но мысль-то верная. Не отменять чувства — заменить их. Тонкая работа, которую нужно быстро сделать. Что хорошего есть у него в обмен на ожидание мучительной смерти?

Надежда? Демон, который дает людям надежду, вместо отчаяния — это так же нелепо, как вампир, убеждающий демона спасти людей. Но ведь убедил же. Одним взглядом.

— Главное… не перепутать, — пробормотал Мартин, прищуриваясь, — люди страдают и боятся, аждахи — страдают и ненавидят. Если я случайно выпущу аждахов, они нас на куски порвут.

— А сколько их здесь?

— Ты их что, не видишь?

Беда с вампирами. Кажется, только-только начинаешь понимать, что они могут — начинаешь понимать, что они могут практически все — как вдруг выясняется, что они не способны на самые элементарные вещи.

Разве мертвые не должны видеть мертвых?

— Я не некромант, — напомнил Заноза.

А еще он был живым. Не важно, что сердце не бьется.

Внимательный взгляд Занозы одновременно вдохновлял и нервировал. Упырь верил, что он может все. Мартин под его взглядом сам верил, что может все. Но очень не хотел, почти боялся, обмануть ожидания.

— Перестань так смотреть! — попросил он. — На меня твои чары не действуют.

— Он не чарует, — прозвучал холодный голос Турка, — он по-настоящему верит. Это куда хуже.

Заноза подпрыгнул, и сердито зашипел:

— Ты подкрадываешься!

— Ты невнимателен, — парировал Хасан, появляясь у него за спиной. Он будто соткался из густой темноты и ледяного равнодушия к людям, которых сам обрек на смерть, — возвращайся к выходу и подумай, как нам уйти домой, не выходя на солнце. Мистер Фальконе, я покажу вам, где остальные круги. Эти подземелья — настоящий лабиринт.

Заноза развернулся к Турку. Пристально его осмотрел. Ничуть не вдохновляюще. Очень придирчиво.

— Тебе хватило крови?

— Как видишь.

— Я могу дать еще.

— Иди к выходу, — проворчал Хасан.

Отреагировав предсказуемым «пфф», Заноза развернулся на пятках и направился обратно по тоннелю. С очень независимым видом.

Мартин с Хасаном проводили его одинаковыми взглядами.

— Рассвело, — сказал Хасан, когда Заноза скрылся за поворотом. — Из башни порталом не уйти. Надо, чтобы он придумал способ, как нам выбраться с Тарвуда до заката, а думать здесь он не сможет.

— Мозг костенеет, — повторил Мартин.

— Хорошо, если так, — отозвался Турок не очень понятно. И отошел к стене.

Это было очевидным «не буду вам мешать».

Мартин закурил еще одну сигарету и вернулся к воплощенным призракам. Надежда? Что ж, вспомнить, как смотрел на него Заноза, лишь самую малость трансформировать эту веру — уверенность — в то, что все будет правильно и хорошо, и можно отдавать ее. Кажется, ничего не может быть сильнее, чем неизбежность смерти, чем страх перед предсмертной мукой, но люди способны на чудеса, когда видят выход. Видят хотя бы неясный свет впереди.

Не зря же их души так сильны.

Не зря они — такая ценная добыча.

«Они никуда не денутся, — напомнил себе Мартин, — они уже мои. Просто умрут чуть позже».

Он слишком… стал демоном? Стал слишком демоном? А какая разница, если сейчас он людей спасает, а не ест?

* * *

Тучи зацепились за пик Генри, за иглу башни Адмиралтейства, и клубились вокруг нее, наматываясь друг на друга, сумерками спускаясь на портовые улицы. Хорошая погода — никаких проблем с солнцем. Чтобы выйти из Башни и дойти до места, откуда можно открыть портал, хватит рыбацких парусиновых дождевиков.

Заноза подумал, не вернуться ли в подземелья. Мартин же сказал, что может ошибиться в настройках, и тогда аждахи освободятся вместе с людьми. В этом случае каждый ствол будет на счету. В смысле, каждый боец. Сабля Хасана, ножи Мартина, его, Занозы, пистолеты — все в дело пойдет.

Но при одной мысли о том, чтобы снова оказаться там, внизу, мозг едва не отключился. Заноза почувствовал, как мысли схватываются костяной коркой. Казалось, тряхни головой, и в черепе загремит.

Ну и мерзкое же ощущение! Очень похоже на боль, которую испытывают живые.

Мертвым быть лучше. Но вниз идти не надо. Там слишком много… слишком плохо.

Он-то думал, когда шел туда с Мартином, что сможет сделать так, чтобы воплощенные призраки перестали чувствовать. Он и это умел. Управлять чужими эмоциями не мог, но мог регулировать их силу. Поворачивать ручку, увеличивая или уменьшая интенсивность чувств. Полезная была бы способность, если б еще четко различать, где свои чувства, а где чужие. Но, наверное, если различать, регулировать не получится. Ручка-то где? В голове. В своей, не в чужой. А научись отличать свою голову от чужих, и потеряешь контакт, сможешь управлять только собой, да и то не факт, что сможешь.

Собой — никогда толком не получалось. Иначе Хасан не прохаживался бы насчет темперамента и взрывного характера.

Ладно, в любом случае, он ошибся. Боли и страха оказалось слишком много, чтобы сделать хоть что-то. Все равно, что пытаться остановить цунами. Вырвись аждахи, он перебил бы их, сколько успел. Стрелять не помешала бы ни чужая боль, ни своя, даже если б своя была настоящей. Но больше ничем Мартину помочь не мог. Наоборот. Не зря же тот попросил не смотреть.

Потом из подземелья начали выходить первые освобожденные, и стало не до мыслей о своей полезности или бесполезности внизу. Здесь-то от него польза была. Здесь без него вообще было никак. Хасан не зря велел ему уходить. Не потому, что беспокоился за его психику, и уж ясное дело не потому, что нужно придумать, как уйти с Тарвуда под солнцем, а потому, что бывших призраков надо кому-то встретить. Кому-то, кто здесь, наверху, может и думать, и очаровывать, и влиять на чужие чувства.

Хасан очень умный. Предусмотрительный.

Заноза вообще не совался бы в подземелья, если бы Хасан не сказал о том, что там людей съесть могут. И… ну, да, если б сам не беспокоился. Тот шрам под глазом, который Турок получил в бою в «Красном кабане», он так и остался.

У вампиров не должно быть шрамов. Раны, даже те, которые нельзя исцелить мгновенно, просто за счет крови, заживают, не оставляя следов. Но Хасана ранили призраки, призрачным оружием, и оказалось, что с этим оружием что-то не так. А здесь призраков было куда больше, и они могли быть вооружены, и Хасан ушел вниз с демоном, а демоны и без призраков опасны. В общем, если нельзя было пойти с ним, то нужно было хотя бы встретить.

Ладно, это, наверное, выглядит не очень умно. Но Заноза никогда не считал, что все поступки должны выглядеть умными. Или быть таковыми.

Он ждал возвращения Мартина и Хасана, слушал их короткие переговоры в наушниках гарнитуры. Обмен репликами чисто по делу: как лучше пройти, где повернуть, в каком круге сколько призраков. Думал, пойдут ли они к Ядру. Он бы пошел, просто посмотреть, что это. Какое оно, сердце демона? Но Мартин, наверное, эти сердца видел… Мартин ведь не только людей на куски рвал за две-то тысячи лет. Демоны тоже попадались. И Хасан уже видел.

Выходивших наружу воплощенных Заноза встречал, почти не задумываясь. Улыбался. Очаровывал. Успокаивал. Объяснял, что их ждут в общежитии, там есть горячая еда, душ, и кровати. Мартин сказал, эти люди преступники, ну, так, Занозе почти все посмертие приходилось иметь дело с преступниками куда хуже обычных убийц. Или даже необычных.

Необычных, впрочем, лорд Хартвин превратил в аждахов, и тем предстояло остаться внизу. Кто-то же должен охранять Ядро и дальше. Пока не найдется еще какой-нибудь умный вампир с холи-гранатами.

И ведь интересно получается, если подумать. Правила, по которым демоны заключают сделки, правила, которые они не могут нарушить, работают, независимо от желаний самих демонов. Мартин обещал Хартвину, что не позволит ни одному демону получить контроль над Ядром, и вроде бы нарушил обещание — сам помог Хасану провести Шиаюн к центру острова. Нарушил условия сделки. На что демоны не способны, потому что таков закон демонической природы.

А что вышло? Нарушив условия, Мартин их как раз и выполнил. Избавился от Шиаюн навсегда.

Думать об этом было интереснее, чем об убийцах и преступлениях или об аждахах. Думать о парадоксах всегда интересно. Их можно вертеть так и сяк, рассматривать с разных сторон, в них всегда есть нестыковка, благодаря которой события или выводы как раз и стыкуются между собой. Всегда есть незавершенность.

Парадоксы не надоедают и от них не становится скучно. А пока не стало скучно, можно не бояться всё понять.

Хуже нет, чем когда всё понимаешь. Вообще всё. Понимаешь, как устроен мир. Тогда и появляется hayan. Он ничего понять не может, он для того и нужен, чтобы не думать — только ломать. Как будто от того, что он все сломает, в устройстве мира что-то изменится.

Ну, по крайней мере, hayanработает как предохранитель, он появляется до того, как понимание достигает сознания. Так что устройство мира по-прежнему остается загадкой. А то ведь, как только загадка разрешится, мозги не справятся с объемом новой информации. Никто не может знать, как устроен мир. Если бы был Бог, Он бы знал. Но Его нет. А мир состоит из парадоксов. Пойми их — и все загадки закончатся. Так и будет. Только понять парадоксы невозможно, их можно видеть и принимать как данность. И пытаться понять.

Это тоже парадокс. Самый лучший.

Глава 28

Ты, вероятно, не знаешь вежливых слов

и не приходишь в белом на модный бал:

зато ты в лодке крепко держишь весло

и твердо помнишь, в какой стороне причал,

обходишь рифы, как в танце средь них скользя,

как на паркете, смеясь, танцуют фокстрот,

и что с того, что в город тебе нельзя,

ты все равно отыщешь правильный грот.

Контрабандиста стезя не очень легка,

их стража не отпускает, поговорив,

но если зорок твой глаз и крепка рука,

то ты не скоро найдешь свой последний риф.

Мария Макина

Мигель с самого утра нагрузил Берану делами. Переложил на нее свои обязанности, между прочим. Принять груз устриц и рыбы с побережья, орехи и фрукты оттуда же, зелень и овощи из Боголюбовки, две подводы с мукой — недельный запас. И всякую мелочь из Порта: кофе и чай, пряности, сахар. Эта ерунда отнимала больше всего времени, потому что всего по чуть-чуть, зато разного, и все нужно проверить, внести в журнал, проследить, чтобы ничего не перепуталось и оказалось на своих местах, в подписанных ящиках и банках. Куча дел! Берана провозилась долго — Мигель быстрее управлялся, ну, так, он привык. А она в первый раз без присмотра этим занималась.

Спросят, если что, с кого? Мигель порядок любит почти как Заноза.

Но Беране бы в голову не пришло, что отец доверил ей свои обязанности для того, чтобы удержать в таверне, если бы приказчик, сопровождавший груз из Порта не обронил, просто для поддержания разговора:

— У вас тоже что-то затевается? У нас ребята Медвежатника всю ночь каких-то чужих на старых складах охраняют. Тех, пустых, знаешь? Койки им там поставили, водопровод подключили, еду из всех кабаков везут, и полевую кухню еще развернули. Говорят, человек пятьсот там. А у вас вместо Стражи солдаты на улицах. Неспроста это. Или Замок на Порт войной собрался?

— Или Порт на город? — фыркнула Берана.

Хоть пятьсот человек чужих, хоть тысяча, а понятно, что если Замок и Порт воевать затеют, Порт закончится. У Замка маги.

А в Порту сеньора Шиаюн…

Но она воевать не станет. Она, хоть и могущественней всех магов, но ее саму защищать надо, какая там война?

Но Берана быстро сообразила, что к чему. Лесопилка на мельнице, новые дома во всех поселках и в Боголюбовке, пятьсот чужаков в Порту. Все очень просто оказалось. Вот, в чем Заноза прав, так это в том, что если хорошо подумать — если даже просто подумать — то все непонятное становится понятным.

— Это новые жители, — объяснила она, — в Порту у вас. А Замок их ждет давно, дома для них еще в июле строить начали. Слышал, наверное?

— И видел. Мимо-то не проедешь, дорога одна. В Северном и на Перекрестке новые дома построили.

— В Боголюбовке и в Шахтах еще. И леди Калимма в отъезде. Она их, наверняка, и насобирала где-то. Мигрантов, — выдала Берана красивое слово. И добавила, подумав: — возможно, гастарбайтеров.

Понимания она не встретила, ни то, ни другое слово приказчику ни о чем не говорили. И вообще, Порт вечно полон чужаков, там все или гастарбайтеры, или мигранты. Или она опять неправильно поняла, что это значит. Ну, и ладно! Все равно хорошо, что любые слова, которые слышишь от Занозы, можно говорить где угодно, не опасаясь, что это окажется какое-нибудь заковыристое ругательство.

Почему стражников заменили солдатами тоже было ясно. Мало ли, чего от новеньких ждать? А Гарнизон воевать умеет лучше, чем Стража. Стража, положа руку на сердце, ни на что не годна, даже карманника поймать не умеют. Убийцу Ольги Сцибовой не нашли до сих пор. И не найдут.

А вот с чего бы вдруг Мигель решил, что лучше Беране сегодня из таверны не выходить, оставалось непонятным. Осторожничает, что ли? Так беспорядки если и начнутся, то не в городе — здесь-то новых домов никто не строил. И не сегодня. Сегодня, вон, новички только-только на острове появились, их на складах в Порту поселили, и когда они переезжать будут, неизвестно.

Рассудив, таким образом, что ничего ей в городе не грозит, Берана, покончив с делами, не пошла отчитываться перед Мигелем. Он ведь еще работу найдет. Вместо этого она переоделась в свои кожаные доспехи, выбралась из комнаты через окно и отправилась гулять. Имеет право! Все утро трудилась, когда-то и отдыхать надо.

А на рынке ее ожидали новости, которые никак не укладывались в объяснения насчет новичков, домов и патрулей из Гарнизона. По рынку тихо, осторожно, как-то без особой уверенности бродили слухи о том, что Стражи больше нет. Всех стражников сегодня ночью арестовали солдаты. Увезли в тюрьму в замке, или даже сразу в Копи. На каторгу. Без суда, без приговоров, просто по приказу леди Калиммы. Слухи были очень осторожными, но почему-то никого не огорчали, хотя нельзя же так делать! Нельзя хватать людей по ночам и увозить в адамантитовые копи, вообще никуда, даже по приказу княгини. То есть, по приказу можно, княгиня на острове делает, что хочет, но приказы такие отдавать нельзя.

Берана, собравшись с духом, пошла по гостям. По знакомым, то есть. Она многих стражников знала — почти всех, кто на рынке, в Ларенхейде и в слободах — Средней и Западной, служил. Они же поесть всегда в таверну приходили, и под конец дежурства, пива выпить, тоже туда. А иногда и не под конец. И не только пива. Чего там, если б не форма и дубинки, порой, не отличить было стражников от пьянчужек, из которых они дурь выбивали, прежде чем домой отправить или в холодную запереть, пока жена забрать не придет. Ну, и что? За это в Копи не отправляют.

В общем, Берана много кого знала, хоть и не дружила — кто со стражниками дружит? — но поздороваться, парой слов перекинуться, это всегда. Ей не трудно, а им приятно. Потому что никто с ними не дружит.

Только сами ребята из Стражи — это одно, а их жены — другое. Не очень-то они Берану любили. Сеньора Лэа всех женщин курицами называла, без разбору, так вот насчет этих теток Берана с ней была согласна. Хотя их-то сеньора Лэа, наверное, вообще в упор бы не увидела. Они же не из Замкового квартала, а из Слобод. Хоть и не слободские. В общем, не те люди, которых сеньора Лэа заметит, даже если наступит на них ненароком.

Да ну, при чем тут сеньора Лэа, вообще?

Первым Берана навестила Шманюка. Тот жил с родителями и сестрой, по осени собравшейся замуж. Шманюка дома не оказалось, а Берану сначала впустили, даже в комнату провели, но как только она спросила про аресты, тут же и выставили. Ничего, мол, не знаем. Гус в казармах, когда вернется не сказал, и нечего тут.

В казармах — это не в Копях. Это же совсем другое дело, если Стража в казармах сидит. Это значит, особое положение или как там оно называется? Случится что-нибудь, тут-то всех из казарм выведут Гарнизону на помощь.

Берана обдумала это, решила наведаться в казармы попозже, и дальше по знакомым пошла. Гостьей незваной.

Вот тут-то и оказалось, что все правда. Беране даже двери открывать не хотели, она и не настаивала. Хватило того, что соседи рассказывали. Ко всем пришли, всех забрали. Ночью. Когда часы на Ратуше три пробили — тогда и началось. Солдаты из Гарнизона по всем слободским улицам прошли, в двери колотили, в чужие дома как к себе входили. Где-то, говорят, кто-то отбиться пробовал, да куда стражникам против вояк?

Как же так? Что такое на Тарвуде началось? И куда теперь семьям податься, которые без мужей, без отцов остались?

Берана прошла по Средней слободе, в Западную и соваться не стала, ясно, что везде одно и то же. Неясно, как быть. Что делать? Как людей спасать? И, главное, от чего? От княгини, что ли? Она совсем с ума сошла, если Гарнизон со Стражей стравила?

Да какое там «стравила»? Гарнизон Стражу сразу и заборол. Конечно, когда к тебе ночью врываются с настоящим оружием, не с дубинками, из постели вытаскивают и в кандалы сразу — что ты сделаешь? Но почему? Может быть, леди Калимму, пока она путешествовала, кто-нибудь… что? Подменили? Да! Ее подменили, подменыш вернулся, привел с собой армию в пятьсот человек, и решил Тарвуд захватить?

Может такое быть? Да запросто! Можно об этом полковнику Мейцарку рассказать? Он ведь Гарнизоном командует. Поверит он Беране? Да ни за что! К тому же, подменыш мог и полковника… ну, нет, не подменить, но… что-нибудь пообещать мог. Если полковник все знает, то Беране лучше ему на глаза не попадаться, потому что она теперь тоже все знает.

А если нет? Если полковника обманули?

Господь всемогущий и святая Тереза, как же быть-то? Что делать? К Мигелю бежать? Мигель дома запрет, скажет не лезть никуда. А сам… сам может влезть. Он такой. Любит, чтобы тихо было, но если решит за кого заступиться, если Смеркалось возьмет, то неизвестно, что будет. Нет, нельзя к Мигелю. Ему, может, и весь Гарнизон нипочем, кто знает, но ведь Беране-то он из таверны выходить запретит. А это никак нельзя. Без нее все пропадут.

«Заноза! — решила она, уже на полпути к таверне, — он всегда знает, где что делается. И знает почему». Если совсем честно говорить, то Заноза не просто знал, что на Тарвуде делается, он почти все сам и затевал. Но не аресты же стражников, не солдаты из Гарнизона на улицах… И пятьсот человек из другого мира Заноза вряд ли привел бы. И уж тем более леди Калимму он бы не подменил.

А если вместе с сеньором Мартином? Сеньор Мартин демон, он мог душу леди Калиммы забрать, кого-нибудь вместо нее подсунуть, и всё. И войско мог привести. Сеньора Лэа как-то говорила, что сеньор Мартин — принц. В других землях, в своих, там, откуда он родом. Уж принц-то найдет армию, если захочет. А принц-демон запросто может у обычной княгини душу отнять. Да вообще все может. Кто же их демонов знает? Они хитрые, умные, от них спасения нет, кроме как Богу молиться, а леди Калимма — это-то всем известно — даже в тарвудских языческих богов не верит, не то, что в настоящего. Пока Заноза не появился, сеньор Мартин ничего такого не хотел, а Занозе всегда мало, вечно надо что-то, не живется спокойно. Зачаровал он сеньора Мартина, кровью своей напоил или еще что, подчинил себе, и… ох, да ну как такое может быть?

И все же Берана понимала, что может. Еще как. Не зря сеньоре Шиаюн Заноза не нравился. То есть, нет, зря он ей не нравился, потому что Заноза всегда хочет как лучше, а главное — всегда делает как лучше. Ничего он еще не сотворил на Тарвуде такого, что плохо бы закончилось. Ну, убил двенадцать человек, было дело, так они на него сами напали. Но так все равно нельзя. Княгиню подменять нельзя, войска приводить, людей арестовывать ни за что, ни про что. Семьи без кормильцев оставлять.

Сейчас день. Когда стемнеет, Заноза на мельницу придет, тогда Берана его и отыщет, и спросит обо всем. Пусть рассказывает, что затеял. И людей выпустит. Всех, кого арестовали. И армию свою — или сеньора Мартина? — без разницы, армию пусть убирает, куда хочет. И чтобы леди Калимму обратно вернул! Не откажет же он ей. Раз кровь свою дает, значит, и в этом не откажет.

Нет. Заноза упрямый. Если что-то вбил себе в голову, будет делать. Потому что знает, гад, что всегда делает как лучше. С этим не поспоришь. Берана просто не знала, как ему объяснить, что с людьми так нельзя, хоть со стражниками, хоть с кем. Да никак не объяснить. Стражников мало. Если надо, чтобы им было плохо, чтоб остальным стало хорошо, Заноза ни за что их не отпустит. И леди Калимму не вернет. И армию…

Может, все-таки, это не армия, а?

Да день же сейчас! День! Самое начало! Заноза в своем мире, там, где ночь, и до вечера его на Тарвуде не будет. Значит, надо к сеньоре Шиаюн идти. Рассказать ей все. Вот кто обязательно придумает, что делать. Все, что сеньора Шиаюн советует — всегда хорошо. Так же, как все, что Заноза делает.

Как-то странно выходит, если и то хорошо, и это, а одно хорошо должно сделать так, чтобы другого не было, то как такое может быть? «Парадокс» это называется, вот что. Заноза их любит. Ну, и придурок он, все-таки. Как можно любить такое, от чего ум за разум заходит?

Берана предпочла бы ехать в Порт на Эбеносе, но днем того не получилось бы забрать из конюшни тайком от Мигеля. Пришлось идти на почту и брать лошадь там, заручившись обещанием конюха, ничего в таверне не рассказывать. Берана в обмен на обещание обязалась принести конюху графинчик водки, поэтому в соблюдении клятвы была уверена.

В том, что они вместе с сеньорой Шиаюн придумают, что делать, она тоже не сомневалась.

Тарвуд надо было спасать.

На первом этаже Адмиралтейства царила обычная суета. Куча народу, всем что-то надо, как всегда не протолкнуться. Зато никто не обращает внимания.

Берана прошла мимо охранников к лестнице, быстро поднялась на второй этаж. Тут уже никого не было — лестницу перегораживали стальные двери, и их никто не охранял. Правильно, наверху только старый хлам, если его кто украсть надумает, так вору еще и спасибо скажут, что мусор вынес. Эти двери даже не запирались никогда. Зачем их, вообще, поставили — непонятно.

Притом, все ведь думали, что они заперты. Все думали, что по верхним этажам бродит Голем. Берана слышала о нем — в городе еще были люди, помнившие, как Голем служил прежнему лорду — и понимала, что даже самые надежные двери из самой прочной стали не удержали бы его, пожелай он выйти. Да, Голем пропал, и, говорят, в последний раз его видели в Порту. Но это было, когда лорд Хартвин уже умер, а Голем превратился в груду железа. Кто-то, может, и отволок его в Башню, бросил где-нибудь тут, но запирать двери, чтобы он не вышел так же глупо, как запирать их, чтобы не убежали сваленные в залах и коридорах обломки старых механизмов, стеллажи с пыльными книгами и сломанная мебель.

Берана бодро, через ступеньку, поскакала по лестнице вверх. С площадки пятого этажа краем глаза глянула в коридор — показалось, что там кто-то ходит — увидела в стене широкий, темный проем, вместо тех самых стеллажей и побежала дальше наверх. Только на площадке пятого этажа задумалась. Кто тут может ходить, кроме сеньоры Шиаюн? Да еще по потайным ходам, проложенным в воздуховоде между стенами. Кто о них знает, об этих ходах, кроме опять-таки сеньоры Шиаюн?

Стоит ли подниматься аж на тринадцатый этаж, если сеньора Шиаюн — на четвертом?

— Эй! — Берана перегнулась через каменные перила лестницы и крикнула вниз, — сеньора Шиаюн, здравствуйте! Это я! У нас тут случилось кое-что.

Ответа она не получила, да и не ожидала его. Лихо съехала по гладким перилам, подняв тучу пыли. Вытерла испачканные ладони об штаны. И заторопилась к сдвинутым в сторону стеллажам. Надо успевать спуститься в тайный ход, пока он не закрылся. А то неизвестно же, где механизм. Сдвинется стена обратно, и внутрь уже не попадешь.

О том, что делать, если стена сдвинется, когда она будет внутри хода, Берана не заботилась. Сеньора Шиаюн про эти ходы все знает. Да и вообще, про все Адмиралтейство все знает.

Света тут хватало — в залах, мимо которых вел тайный ход, были здоровущие окна, выходившие прямо в Хаос, где темно никогда не бывает. А стены были прорезными. Воздуховод же. Вентиляция. Фонарь бы, конечно, не помешал, но когда глаза привыкают, и без фонаря неплохо видно.

Коридор изгибался, повторяя окружность башни, плавно спускался вниз. Изредка под ноги подворачивались ступеньки. Здесь Берана уже не шумела — на втором и первом этажах люди работают, незачем внимание привлекать. Она иногда останавливалась, чтобы через прорези узоров тайком заглянуть в жизнь адмиралтейских клерков, но ничего интересного не видела. Бумажки, какие-то скучные разговоры, еще бумажки, кто-то кофе пьет, а тут шкаф открыт, дверцы красивые, резные, но внутри одни гроссбухи и опять бумажки. Тоска!

…Что-то гибкое, длинное, метнулось из темноты, обвилось вокруг нее, прижав руки к бокам, и прежде чем Берана успела вскрикнуть, острая сталь уколола горло.

— Тихо! — прошипел неживой, нечеловеческий голос, прозвучавший, казалось, сразу со всех сторон.

Ее потащило вперед и вниз, ноги оторвались от земли, но Берана не упала. Ее будто держала и несла огромная длинная рука. И принадлежала эта рука… о, Господи — огромному, железному чудовищу. Нет, никакая не рука — бич из стального троса с острым лезвием на конце. Лезвие упиралось ей под подбородок, а бич уходил в тело чудовища.

Металлическая пластина вместо лица — ни глаз, ни рта, ни ушей. Голова растет прямо из широченных плеч. Железное тело ощетинено шипами, к которым Берану притянуло слишком близко. Попробуй дернуться, и сразу окажешься насаженной на стальные острия. «Железную деву» вывернули наизнанку? Что это такое, что за тварь?

— Как ты вошла? — теперь она слышала, что шипящий голос исходит откуда-то из груди существа.

Берана секунду думала, насколько громко ей ответить. Может, кто-нибудь услышит? Что там за стеной? Это первый этаж, там всегда полно людей.

За эту секунду железное чудовище само нашло ответ.

— Демоненок, — кольца бича сжались еще крепче. — Твоя кровь открывает двери. Открой! Опусти этот рычаг.

Теперь она разглядела и рычаг — грубо вырезанная деревянная рукоятка, вставленная в серебряное основание, — и кабинет за прорезями в толстой стене. Приемную Койота. То есть, сейчас уже Медвежатника. Там раньше сидел Альфи Стаббс, а потом его убили вместе с Койотом. Медвежатник себе, конечно, нового секретаря нашел, но сейчас приемная пустовала. Кричи, не кричи…

— А ты сам? — спросила Берана шепотом, — у тебя же руки есть.

— Госпожа Шиаюн, уходя, заперла все двери, — прошелестело чудовище. — Ты можешь их открыть. Я не могу ни открыть, ни сломать. Давай, открывай, — стальные петли соскользнули вниз, теперь они охватывали ноги Бераны, освободив ей руки. — Вампир убил госпожу.

Это было неожиданней и страшней, чем вылетевший из темноты стальной бич, чем лезвие у горла, чем сама железная тварь с шипящим голосом. Госпожа Шиаюн? Сеньора Шиаюн? Убита?

— Не может быть, — Берана забыла, что нужно бояться, — не может быть! Ее нельзя убить, ты что, дурак? Она бессмертная!

— Вампир убил ее, — повторило существо. — Она хотела, чтобы я был с ней, защищал ее. Передумала и ушла одна. У нее была моя душа, теперь душа у меня. Госпожи Шиаюн больше нет.

Он отдал душу сеньоре Шиаюн? О. Теперь Берана поняла, в чем дело. Он не был врагом, и не был чудовищем. Он был кабальеро, он любил и защищал сеньору. Когда любишь — отдаешь душу, это так и бывает, а когда по-другому, то это не любовь.

Она уже подняла руку, чтобы потянуть рычаг. И замерла.

Вампир?

Так это что, Заноза, получается, убил сеньору Шиаюн? А Стальной Кабальеро любил ее и хочет отомстить? Хочет убить Занозу? Он сможет. У него получится. Он же… с ним ничего не сделать, ни пулями, ни мечом, ни вампирскими чарами. Беране было жаль сеньору Шиаюн. Ужасно жаль. Очень-очень. Так было больно и страшно, и плохо, что сердце почти не билось. Но она не верила, не могла поверить до конца. Потому что не бывает так, невозможно такое, никто и ничто на свете не могло причинить зло сеньоре Шиаюн.

Она бессмертная. По-настоящему. И такая красивая, такая нежная, добрая. Заноза бы никогда… Заноза никогда не причинил бы вреда женщине.

Но он подменил леди Калимму. Привел армию на Тарвуд. За одну ночь арестовал всю Стражу. Подчинил солдат Гарнизона. Зачаровал даже сеньора Мартина.

Кто знает, что еще он может сделать?

Нет. Сеньора Шиаюн жива, она точно жива. Бессмертные не умирают, и убить их нельзя, и… нельзя и все. А Занозу можно.

Господь всемогущий и святая Тереза, как же быть-то?! Открыть двери рыцарю, и Заноза умрет. Не открыть, и рыцарь в гневе раздавит ее стальными руками. Хотя… сейчас ведь день. Днем Заноза уходит с Тарвуда. Днем он в безопасности. Надо бежать на мельницу, к сеньору Мартину. Спросить о сеньоре Шиаюн. И рассказать о Стальном Кабальеро. Сеньор Мартин — демон, у него есть армия, он защитит Занозу. Все будет… все как-нибудь будет.

А если нет? А если Заноза и правда убил?..

Нет, нет, нет, невозможно. Берана зажмурилась, замотала головой, и охнула, когда Стальной Кабальеро, яростно зашипев, ударил ее о стену.

Он что, он решил, что она не откроет дверь?

— Кровь! — стальная змея снова обвилась вокруг всего тела. Рук не поднять, даже не вздохнуть, так сильно сдавило ребра. — Мне нужна только кровь, ты, демоническая сука!

Берана хотела крикнуть, но лезвие раскроило ей щеку, и от боли она беззвучно выдохнула из легких остаток воздуха. Забилась, вырываясь. Стальной Кабальеро вновь ударил ее о стену. Теперь лицом. Рукоять рычага целиком залило кровью, и когда металлические пальцы сомкнулись на выщербленном дереве, рычаг пошел вниз без сопротивления. Через секунду рыцарь вытащил извивающуюся Берану в приемную. Стальной бич сдавливал тело все сильнее. Нечем было дышать, в ушах звенело. Кровь текла и текла, брызгала на пол, на мозаичный паркет.

Стальной Кабальеро вышиб дверь в кабинет Медвежатника. Пустой. На счастье Медвежатника, на счастье Верны, которая тоже часто тут бывала… на беду Бераны. Если бы тут был хоть кто-нибудь, хоть кто-то… кто мог бы позвать на помощь!

Страшно шипя и хрипя, Кабальеро принялся крушить мебель. Он будто забыл про Берану, размахивал ею, несколько раз приложил о шкафы, о стену. Осколками стекол изрезало плотную кожу одежды, и Берана не знала, сколько из них, пробив одежду, вонзились в тело.

— Убили ее! — шипел Стальной Кабальеро. — Убили ее! Они все! Хотели убить ее! Они все умрут! И ты — первая, — он перевернул Берану вверх ногами, поднял к потолку, так, что ее лицо оказалось на одном уровне с его безликой головой, — это был твой вампир, сука! Ты заманила ее, обманула. Убила! Ты — первая.

Взмах бича, мгновения выворачивающего душу полета через разгромленный кабинет — прямо к большому, во всю стену, окну. Берана зажмурилась, чтобы хоть глаза уберечь от осколков. И даже не успела подумать, не успела понять, что за окном — Хаос.

Стекло зазвенело, и в облаке собственной крови она вылетела в смерть.

* * *

Ангел явился Алексу Гарфильду наяву и на трезвую голову. То есть, это Алекс не спал. И не был навеселе. А ангел бодрствовал, разумеется, но насчет трезвости сказать трудно. Ангелы, они всегда… одухотворены. К тому же, этот ангел с порога торжественным и непререкаемым тоном понес такую околесицу, что при всем уважении к нему, как посланцу Божьему, Алекс все-таки решил, что тот выпил на дорожку чего-нибудь крепкого. Из лучших сортов ячменя.

— Отправляйся на остров и спаси чернокожую принцессу, — сказал ангел. — Не медли!

А ответить на вопросы отказался. Только повторил несколько раз, отправляйся, мол, на остров, лучше прямо сейчас, и спаси принцессу. Чернокожую. Африканку, стало быть. После чего исчез. Так же неожиданно, как появился.

Ангел был настоящий, тут никаких сомнений. Если человек не спит и не пьян, не настоящий ангел ему не явится. Значит, нужно было спасать принцессу. Занятие во всех смыслах достойное, поэтому Алекс не стал раздумывать над тем, что Земля большая, островов много, и принцессой может оказаться любая дочка любого из туземных вождей, и что дочек этих чуть не каждую вторую если не скармливают крокодилам в языческих ритуалах, то съедают сами или насильно выдают замуж. Да и работорговля по-прежнему процветала, несмотря на то, что была приравнена к морскому разбою.

В конце концов, раз их так много, этих принцесс, которых надо спасать, значит, будет из кого выбрать.

Алекс продал дом. Купил корабль — белопарусную красавицу-шхуну, которую назвал «Граниэль». За набором команды дело не стало, во-первых, спасение принцессы счел благим делом не только он, но и кое-кто из его друзей, во-вторых, им всем пошло бы на пользу на некоторое время покинуть родные берега. Англичане никак не хотели успокоиться после недавнего восстания фениев, и не переставали искать тех, кто остался на свободе. А предателей хватало. Увы. И угроза ареста становилась все более серьезной.

Так что, ангел явился как нельзя более кстати. И уже месяц спустя «Граниэль» вышла из Дублина, отправившись в долгий-долгий поход. В рыцарский квест по спасению прекрасной девы.

Признаться, в том, что дева будет прекрасной, Алекс сомневался. Он был ирландцем, он был романтиком, он верил в Бога и ангелов — а как в них не верить? — но представить красивую негритянку не мог, как ни старался. С другой стороны, от него ведь не требовалось жениться на принцессе. Только спасти. На это он был готов — они все, весь экипаж «Граниэли» готовы были спасать любое количество любых девушек, при условии, что никто после этого не будет настаивать на свадьбе.

«Граниэль» покинула дублинский порт в июне тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года. А к лету семидесятого она успела побывать на десятках островов по обе стороны Экватора, и в Атлантическом океане, и в Тихом, и в Индийском. Любой ирландец рождается с морской душой, и море было хорошим другом и «Граниэли», и ее команде. Хорошим, хоть и непостоянным, хоть и со скверным характером. От друзей, в конце концов, никто не ждет, что они будут идеальны. У всякого свои недостатки.

Спасать дочек туземных вождей от ритуальных крокодилов и несчастливых замужеств Алексу не пришлось, зато довелось взять на абордаж не один десяток работорговцев в Персидском заливе и в Индийском океане. Выяснилось, что девушки бывают красивыми, независимо от цвета кожи. Выяснилось, что захват пиратских судов — дело хлопотное, но прибыльное. Выяснилось даже, что действовать в союзе с англичанами не так уж противно ирландской натуре, по крайней мере в тех ситуациях, в которых «Граниэль» не справилась бы в одиночку. Вот только принцессы все не попадалось.

А однажды рисунок звезд на небе изменился. Стал незнакомым. И вместе с небом изменился весь мир.

Для «Граниэль» и ее команды началась другая история.

На Тарвуде Алекс бывал нечасто. Место, конечно, известное — один из немногих Причалов, откуда одинаковое расстояние до любого мира, но тарвудский порт не мог принять много хаосшипов, а долгие дни на рейде в ожидании пока освободится место у пристани, утомляли гораздо больше, чем самые сложные и долгие походы. Да и не так уж часто «Граниэль» бывала в мирах. Ее стихией был Хаос, а миры, порты, Причалы оставались лишь временными пристанищами. Отремонтироваться, взять или отдать груз, продать захваченного пирата, если подвернулся под руку какой-нибудь мерзавец. Иногда — почти всегда — случалось возить контрабанду. Но, в основном, «Граниэль» по-прежнему охотилась на работорговцев. В Хаосе, в бесконечном, непостижимом и нереальном океане, которые многие называли Безликим, их было даже больше, чем на Земле. И как на Земле приходилось иногда воевать вместе с англичанами, так же и в Хаосе «Граниэль» порой вступала в союз с правительственными флотами разных миров. И как на Земле, так же и в Хаосе ее команда не признавала над собой никакой власти.

Чем хорош был Тарвуд — полным отсутствием этой самой власти в Порту. Где-то на острове был город, в городе был замок, в замке княгиня, и она вроде бы правила Тарвудом. Но Порт жил сам по себе — привози, что хочешь, продавай кому хочешь, и что хочешь покупай — а «Граниэль» шла с грузом стослойного шелка из Карианы. Редкий, дорогой, волшебный товар, который к вывозу за пределы Карианского Кольца был строго-настрого запрещен. Тут уж мимо Тарвуда не пройти. На других Причалах с таким шелком светиться — это никогда больше в Кольцо не попасть. Карианская таможня зло помнит долго.

Получив добро на швартовку, «Граниэль» начала маневр, проходя почти вплотную к высящейся на скале сияющей башне Адмиралтейства. Алекс гордился тем, что «Граниэль» узнают по этому развороту, по проходу к причалу впритирку к башне, по швартовке с точностью до линии[88], но эта точность требовала большого внимания. Очень большого. И он всегда сам стоял у штурвала, когда «Граниэль» швартовалась на Тарвуде.

Услышав звон разбившегося стекла Алекс решил, что, все же, не рассчитал маневр, и «Граниэль» как-то умудрилась зацепить одно из окон башни. Крика «человек за бортом» не ожидал никто, ни он сам, ни впередсмотрящий, ни остальные матросы, от изумления едва не забывшие о необходимости оставаться на местах. Все, кто был свободен, кинулись к правому борту.

Зачем? Куда? Это Хаос, а не море, в Хаосе утопленников не бывает. Свалился с корабля, или шагнул с края острова, считай, перестал быть. Рассыплешься в пыль раньше, чем успеешь испугаться.

Однако девчонка, вылетевшая в окно, беспорядочно размахивающая руками и ногами, в пыль не рассыпалась. Ее окружило алое облако, какая-то жидкость, собравшаяся в шар, как в невесомости. Жидкость стремительно рассеивалась, становилась все прозрачней, но, кажется, именно она хранила живую плоть от уничтожения.

Счет шел на секунды, на доли секунд. Принимать решения так быстро Алекс не умел, поэтому, когда время убегало, предпочитал действовать, а не думать. Рискуя шхуной, рискуя всем экипажем, он чуть доработал штурвалом, «Граниэль» чиркнула бортом по блестящей стене Адмиралтейства, поднялась чуть выше, и девчонка оказалась на баке.

Оттуда ее, ошеломленную и по-прежнему отчаянно брыкающуюся, утащили вниз, в жилую часть трюма. Алексу некогда было отвлекаться на приказы сейчас, когда «Граниэль» подходила к пристани. Да и в команде дураков не водилось. Все знали, что спасенным место в трюме, приспособленном для сравнительно комфортного существования. А то, что раньше никого из Хаоса спасать не приходилось, только с хаосшипов, так какая разница? Не в капитанскую же каюту эту сумасшедшую тащить. И не в кают-компанию.

— Алекс, — чиф вбежал к нему на ют даже раньше, чем с «Граниэли» бросили на пристань швартовочные канаты, — ты не поверишь, кэп, но она чернокожая. Эта девочка. Мулатка, не негритянка, но… если этот кофе и с молоком, то молока там совсем немного.

* * *

У нее было лицо ангела. Не в том смысле, что красивое или доброе, или особенное какое-то, а в том, что чернокожая деваха как две капли воды походила на ангела, явившегося Алексу десять лет назад. Потемнее была, разве что. И без крыльев. И волосы сбиты в дреды. Ну, и исцарапана вся, да в синяках, которые скоро должны были изменить ее личико до неузнаваемости.

Тот ангел тоже белой кожей похвастать не мог. Оно и понятно — у них не работа, а сплошная пахота, у ангелов-то. И все под открытым небом. Во дворцах бездельничать, да с арфами гулять — это не к ним. Хотя, и такие, наверное, тоже есть. Арфисты, то есть. Но и у тех забот хватает. Алекс многих музыкантов знал, и знал, что их труд — не сахар.

В общем, ангел был смуглым и крылатым, а девчонка — темнокожей и в синяках, и походили они друг на друга, как брат с сестрой. Чего быть, конечно, не могло, потому что ангелы ни от кого не родятся, и с людьми кровь не смешивают. Не демоны все-таки.

— Ты принцесса? — прямо спросил Алекс. Ну, а чего вокруг да около ходить?

— А что, не видно? — девчонка зыркнула на него синим глазом поверх приложенного к лицу мешочка со льдом. Глаз стремительно заплывал, но сверкнул весьма насмешливо.

— Я разных принцесс повидал, — Алексу ее насмешки были до… кхм… не при принцессах будет сказано, — по одежке не сужу. Ну, так что?

— А тебе какое дело?

Казалось бы, что трудного дать простой ответ на простой вопрос? «Принцесса?» «Да!» Или: «принцесса?» «Нет».

— Мне нужно было спасти принцессу, — объяснил Алекс. — Возможно, это ты.

— Ты б хоть назвался для начала, а? — она поморщилась, передвинула лед, тихо прошипела ругательство.

— А, ну да… я капитан Гарфильд. Алекс Гарфильд.

Забыл представиться. В тарвудском Порту его и так все знали, не первый год «Граниэль» сюда ходит. О том, что принцесса может оказаться горожанкой, Алекс как-то не подумал. Да и с чего бы горожанке выкидываться в окно башни Адмиралтейства?

А портовой девчонке с чего?

Хороший вопрос.

— А я Берана Лоче Сиобах. Только Мигель Лоче мне не родной. А родной папаша точно принц. Мама так сказала.

Фырканье и последовавшее за ним новое, сдавленное ругательство, говорили не столько о недовольстве ситуацией в семье, сколько о том, что обезболивающего Беране стоило бы дать побольше.

— Похоже на то, что твоя мама была права, — заметил Алекс с приличествующей обстоятельствам деликатностью.

— И что? — поверх мешочка со льдом на него воззрились теперь уже два глаза, правда почти превратившихся в щелки, — ты не похож на нотариуса, который введет меня в права наследства. Или может, ты знаешь, кто он такой, этот принц? Какого дьявола он нас с мамой в лодке посреди моря бросил, а?

— Понятия не имею. Мне просто нужно было найти…

— Да наплевать! — Берана вскочила на ноги. И до того резво вскочила, что чуть до двери не добежала сгоряча. Однако с вывихами, пусть даже вправленными, и серьезным растяжением связок не побегаешь. Во всяком случае — далеко не побегаешь. Два шага от койки еще ничего, а до дверей уже нет.

Упасть гостье Алекс не дал, поймал, усадил обратно на койку. Объяснил про вывихи и про растянутые связки, пообещал, что сейчас принесут еще обезболивающего.

— Рэрдон, это медик наш, сказал, чудо, что нет переломов, и что ты кровью не истекла. Тебя всю осколками изрезало. Насчет чуда не знаю, но бегать пока нельзя, а ходить — только с костылями и очень медленно. Лучше всего лежать. Или сидеть.

— На лошади! — рявкнула Берана, от злости позабывшая про боль. — Мне в Порт надо, и на мельницу. Мне только на лошадь сесть. Лошадь лучше всех костылей, — добавила она проникновенно. — И даже лучше кресла. Даже… почти как кровать.

Получилось совсем не убедительно. Ругаться эта девчушка умела явно лучше, чем просить или убеждать. Да и лошадям Алекс не доверял. Костыли, может, и не лучше, но костыли не имеют привычки орать дурниной или, ни с того ни с сего, пинаться подкованными копытами. К тому же, с костылей если и упадешь, то невысоко, не страшно, и на малой скорости.

О креслах и кроватях в сравнении с лошадьми даже говорить нечего.

Он был слишком удивлен, чтобы удивляться. Так себя, наверное, чувствует человек, на голову которому упал кошелек с золотом. Кошелек — дело хорошее, золото — еще лучше, но удар по темечку такой увесистой штукой убить ведь может. И вот бац оно тебе по черепу, глаза от боли на лоб выскакивают, на голове шишка с кулак, по ушам золотые монеты сыплются, и вроде радуешься, что вдруг разбогател, а вроде и не радостно как-то.

Алекс все не мог понять, а дальше-то что? Сначала он даже не мог понять, чего именно не может понять, но с этим, все-таки, разобрался. Он никак не ожидал встретить и спасти принцессу, никак не ожидал выполнить повеление ангела. Давно уже решил, что дело это безнадежное, поверил, будто так оно и есть. И вдруг все сразу: и спасение, и принцесса, и на ангела она похожа, как родная, и дураку ясно, что это что-то да значит, но… что?

И спросить-то не у кого. А главное, непонятно, о чем спрашивать.

Он мог бы даже решить, что выдумал Берану. От долгих переходов через Хаос чего только не случается. Там же демоны водятся. Не такие, как на Кариане, а настоящие, те, что восстали против Бога. Эти демоны рано или поздно добираются до любого, кто слишком мало бывает в мирах и слишком много — между ними. Кому-то начинает мерещиться всякое, а кому-то начинает мерещиться такое, что и все остальные видят.

И ладно, если только видят.

В пользу того, что Берана придумана, говорило ее сходство с ангелом. И то, что она выжила — тоже. У нее могли быть переломаны все кости, она могла истечь кровью. Рэрдон сказал, что, судя по ранам, били ее насмерть, били, чтобы убить, а она отделалась синяками и царапинами, которые, кстати, заживали слишком быстро для настоящего человека. Она уцелела в Хаосе без защиты. У нее были самые синие глаза во всей обитаемой вселенной. Да в конце концов, она выпала из окна именно в тот миг, когда «Граниэль» проходила вплотную к башне.

Но дреды! Если бы Алекс вообразил себе принцессу, она была бы с другой прической. Все остальное — пожалуйста, остальное можно списать на фантазии, но почему же не локоны или не вечно встрепанные негритянские кудри, да черт возьми, он мог бы поверить даже в то, что вообразил лысую девушку.

Нет ведь нет! У этой — дреды.

Войлок вместо волос, как доказательство истинности существования принцессы? Алекс давно уже убедился, что у Бога есть чувство юмора, и еще какое.

А Берана, когда поняла, что с «Граниэли» ее не выпустят, пока своими ногами не пойдет, тоже, кажется, начала думать сразу в две стороны. Получалось у нее так же плохо, как у Алекса. Ей позарез нужно было на какую-то мельницу, она даже согласилась на то, чтоб Алекс туда отправил кого-нибудь из матросов, раз уж самой нельзя. Но объяснить, с каким именно поручением посылать гонца, никак не могла. Начинала, умолкала, задумывалась, начинала заново. Правда, надо признать, что перед первым же приступом такой задумчивости со всей откровенностью сказала: «а вдруг ты тоже из этих, а я тебе все выдам». С одной стороны, это запутало дело еще больше, с другой, появилась какая-никакая ясность. Берана опасалась то ли врагов, то ли шпионов. И если б она рассказала, каких именно, все стало бы куда проще. Но она не желала даже сказать, кто выбросил ее в Хаос. На верную смерть.

— Мы тебя подобрали, — напомнил Алекс, — как мы можем быть заодно с теми, кто хотел тебя убить?

— Да нет же! — будучи здоровой Берана, наверное, имела привычку жестикулировать во время разговора, и сопровождать все слова живой мимикой. Сейчас она была сильно ограничена в возможностях: руки заняты мешочком со льдом, лицо болит, глаза почти закрылись. И все эмоции выплескивались в голос, в интонации. Каждое слово, чуть не каждый слог — с восклицательным знаком. — Не с ним заодно! Наоборот! С теми, кого он хочет убить!

— Ага… — Алекс решил, что с обезболивающим они опять промахнулись. На сей раз в большую сторону. — Он хочет убить кого-то, кого ты хочешь спасти. Он чуть не убил тебя. Мы заодно с теми, кого он хочет убить, и кого ты хочешь спасти, и поэтому ты ничего мне не расскажешь?

— Да! — Берана взглянула на него с искренней признательностью.

И тут же сникла:

— Что-то не то получается.

— А время идет.

— Ладно! — она решительно брякнула мешочек в кювету с примочками и выпрямилась, — отправь кого-нибудь на мельницу! Там живет сеньор Мартин! Надо передать ему, что Стальной Кабальеро хочет убить Занозу! Сеньора Шиаюн заперла Стального Кабальеро в Адмиралтействе, а я освободила. Случайно! И теперь он ищет Занозу, чтобы убить! И еще, пусть спросит… — восклицательные знаки из голоса куда-то делись, Берана снова взяла лед, приложила к лицу, — это правда, что Заноза… убил сеньору Шиаюн? И еще… пусть Заноза скажет Мигелю, что я на «Граниэли». Или сам сеньор Мартин пусть скажет. Ему не трудно.

Глава 29

Он всегда приходит на запах крови,

он так ясно чует её беду.

Екатерина Михайлова

Полсотни метров сквозь сумрачный дневной свет, шестисекундное ожидание, белая вспышка портала. Заноза открыл портал не в Февральскую Луну, а сразу в Крепость. Поближе к еде.

За окнами, за поднятыми жалюзи, сверкал разноцветными огнями город. Ночь Алаатира была светлее дождливого утра Тарвуда.

— Я велю Франсуа, чтобы прислал кого-нибудь со сменой одежды, — пообещал Заноза в ответ на вопросительный взгляд Хасана. — Хотя, так ты выглядишь даже круче, чем в костюме. Стиль милитари, все такое. Тебе идет.

— Мне не нужно выглядеть круче, мне нужно выглядеть по-человечески. Крутость оставь себе. Да, и скажи Франсуа, пусть Мухтара тоже пришлет.

— Что думаешь, насчет поохотиться? — Заноза постарался задать вопрос нейтральным тоном, но давно прошли времена, когда нейтрального тона было достаточно, чтоб сбить Хасана с толку.

— Может тебе на сегодня какое-нибудь дело в поле найти? — поинтересовался тот в свою очередь, — есть парочка не скучных.

— А есть такие, где без меня никак?

— Да куда ж без тебя? — Хасан хмыкнул. — Но нет, таких нет.

— Тогда поохотимся, ок? Для этого же не обязательно выглядеть по-человечески. А потом я вернусь на Тарвуд.

— Днем?

— В городе тоже дождь. Нормально. Я там и при ясной погоде ходил. Перебежками. В шляпе и черных очках. Ха! Правда, я точно не выглядел круто, потому что в тени было за тридцать. По Цельсию.

Хасан не грешил указаниями на очевидные вещи. Но сейчас просто обязан был напомнить об осторожности, о том, что ходить под солнцем — верная смерть не потому, что солнце убивает, а потому, что другие вампиры уничтожат любого, кого заподозрят в способности не спать днем. Но у него лицо стало такое… ну, как всегда, когда он старался не смеяться, чтоб не обидеть.

— Чего?! — Заноза тут же взъярился. — Что смешного?

Рефлекс, да. На такое лицо. И на эмоции.

Хасану было весело, в ответ хотелось улыбнуться, но разве можно улыбаться в плохом настроении? Это ж верный способ забыть, о чем страдал, и лишиться повода действовать всем на нервы.

— О, нет, ничего, — Хасан покачал головой, — в плаще ты крут всегда. При любой погоде. А шляпа добавляет еще сто баллов. Так зачем тебе на Тарвуд днем? Неужели там без тебя не обойтись?

— В большей степени, чем здесь. Там сейчас уже начинают оцеплять Блошиный Тупик, скоро пойдут по домам, предупреждать, чтоб люди вещи собирали, потом подводы подтянутся… недобитки вылезут… наверное. Могут вылезти. Не знаю, — Заноза подошел к окну, опустил жалюзи и снял очки. Минус пятьдесят к крутости, по-любому. Где бы шляпу взять? — Мне надо что-то делать, — объяснил он, обернувшись к Хасану. — То есть, что-то сделать. Реальное. Реально полезное.

— Это я понял. Но в катакомбы тебе было нельзя. Ты бы и там пригодился, у тебя больше опыта в работе с… неуравновешенными, — Хасан постучал себя пальцем по виску, — больше чем у мистера Фальконе или у кого бы то ни было. Но зачем забивать гвозди микроскопом?

— Не пригодился бы, — оно само прошипелось по-немецки, а не сказалось по-английски. Это все от злости. Хотя злиться-то не на что. — Я б там ничего не смог. Слишком… — Заноза вспомнил и помотал головой, чтобы избавиться от воспоминаний, — слишком много. Очень сильно. Если бы не Мартин, они бы все так и умерли.

— Если бы не ты, мистер Фальконе не шевельнул бы пальцем, чтоб их спасти. Он демон, спасать души не в его интересах. И не в моих, кстати. Так что, если б не ты, призраки по-прежнему были бы призраками. А у тебя должно быть достаточно ума, чтобы понимать такие вещи без дополнительных объяснений. Все, поехали, — Хасан надел на него очки, — пора кого-нибудь съесть. А потом вали на Тарвуд и имей в виду, что я вычту эту смену из твоей зарплаты.

* * *

Когда решишь, что делать, жить сразу становится легче. Сначала — легче, а постепенно, жизнь делается все лучше, проблемы решаются как будто сами, а те, что не сами, те решать — одно удовольствие. Лэа прекрасно знала, почему принятие решения даже невыносимую ситуацию превращает в приемлемую. Знала, что ситуация не меняется, меняется отношение к ней. Но была уверена, что отношение — это самое главное.

Если бы Мартин умел менять отношение, все было бы куда проще.

Ладно, он научится.

Лэа решила, что вернется, когда продаст его портрет. Она уже сейчас готова была вернуться, но когда устанавливаешь сроки, все становится как-то четче — планы, надежды, перспективы. А четкости ей в последнее время не хватало. У Занозы, конечно, все разложено по полочкам, у него расписание, он всегда знает, что делать сейчас, что через полчаса, а что — к концу ночи, и Лэа удобно было жить в его жестком графике. Но ей не хватало своего. Нет не расписания. Своего… чего-то.

Она думала над формулировкой, и в конце концов поняла: ей своего места не хватало. Своей нужности. Или хотя бы точки в пространстве, вокруг которой все будет — для нее, а не само по себе.

Заноза был нужен всем. Каждому. Такой чудесный мальчик, в него половина Алаатира влюблена, другая половина люто ненавидит, промежуточных состояний нет, а он во всем этом, как рыба в воде. Счастлив. Уверен и в друзьях, и во врагах, и в себе. Вот этой уверенности Лэа и не хватало. На Тарвуде она была такой же, как Заноза. А в Алаатире опереться оказалось не на что.

Но вернуться Лэа хотела не на Тарвуд. Не за чувством собственной значимости она возвращалась, а за Мартином. Забрать его в Москву, начать все сначала, построить вокруг них мир, где все будет хорошо. Мир для них двоих. И они — для мира.

Она дописала портрет, и уже начала наводить мосты, чтобы с гарантией выдать его за работу ван Лудо, благо Заноза познакомил ее чуть ли не со всей богемной тусовкой Европы и Америки, когда в гости явилась Калимма.

Зашла чаю попить. В Алаатир. Как будто никакой разницы не было, где его пить, здесь или на Тарвуде. Явилась с шоколадным печеньем, благоухающая ванилью и сандалом, и, как обычно, вся на нервах.

За это печенье, впрочем, Лэа готова была простить Калимме ее вечное пребывание на грани истерики. По выпечке Гевальда она соскучилась почти так же сильно, как по Мартину.

— Я думала, ты давно дома! — заявила Калимма с порога. — Прихожу, а у вас там пусто, свет не горит, окна грязные. Вы бы хоть поденщицу наняли, если сами не живете. Пусть бы приходила, прибиралась. Я представляю себе, сколько там пыли! Лэа, на Тарвуде происходит страшное, а ты сидишь здесь и пьешь чай с печеньем! Это же невозможно!

— Страшное? — Лэа надкусила очередную печененку, — правда, что ли? Сарай в неустановленном месте построили? Или это ты про то, что у нас дома пыльно?

— Да в самом деле же! — Калимма обиженно подняла брови, — мы сегодня Блошиный Тупик расселяем. А ты знаешь, сколько там опасных, вооруженных людей? Даже не моих подданных. Они вообще без паспортов живут.

— Налоги не платят, — подтвердила Лэа. — Страшное дело. Погоди-ка, — ей стало не до печенья, — там вроде были какие-то маги, покруче твоих, из академии. Или Заноза их всех убил?

— Не всех. Об этом я и говорю. Там маги, там бандиты, там неизвестно какие опасные животные, возможно, дрессированные. И заразные болезни. А мне оттуда нужно пятьсот семей расселить. Больше двух тысяч беззащитных людей. Которых доброй волей никто не отпустит. Лэа, у меня каждый боец на счету, и каждый маг, и всего два чародея. А если что-то случится? Кто, кроме тебя и Мартина, людей спасет?

Мартин, спасающий людей — это не к добру. Когда Мартин кого-нибудь спасал, он обязательно превращался в демона. Всегда. Правило без исключений.

Можно про один раз говорить «всегда»? Никого, кроме каких-то придурков в Порту, Мартин на памяти Лэа спасать не брался, а из-за тех придурков она как раз от него и ушла… Ну, ладно, «всегда» про один раз сказать, наверное, нельзя. Но правило точно без исключений. Один раз спас — один раз превратился.

В Блошиный Тупик ему нельзя. Спасать никого нельзя. Надо идти на Тарвуд, пока не началось, уговорить Мартина не вмешиваться… или…

Лэа выдохнула сквозь зубы.

Все меняется. Вся жизнь должна измениться. А это значит, что она не будет уговаривать Мартина не вмешиваться. Они пойдут в Блошиный Тупик вместе, и вместе будут спасать людей.

Если понадобится.

— Раз каждый боец на счету, значит, Стража и Гарнизон тоже там будут? — уточнила она у Калиммы. — И твои маги?

— Даже ректор академии и все пятеро деканов.

— Ну, так, я бы на месте бандитов попряталась под лавки, — Лэа закрыла жестянку с печеньем, залпом допила чай, — серьезно, гражданским защита понадобится не сегодня. Сегодня их все силовики острова охраняют. Блошиный Тупик за них потом возьмется. Перебьет по одному. Но эти проблемы тебе придется уже без нас решать. Пусть Гевальд с Занозой что-нибудь придумают.

Оставлять печенье в Алаатире она не собиралась. Нет уж. Мартин его тоже любит. А когда еще получится к Калимме в гости зайти — неизвестно. Может быть, уже никогда.

Калимма-то, конечно, и в Москву явится, ей все равно, где истерить. Но совсем не факт, что Гевальд даст ей выпечки на дорожку.

* * *

Никогда Койот не испытывал столько чувств, как теперь, когда Шиаюн погибла. Как будто душа, освободившись от власти демоницы, заторопилась жить, дышать полной грудь и чувствовать. Пока получается. Пока Койот вновь не усмирил ее — себя? — не направил все мысли и чувства на достижение цели.

А цель была. Он не любил Шиаюн и не сожалел бы о ее смерти, но все планы на будущее строились на ней. И теперь Койот не собирался мстить за бывшую госпожу, но должен был отомстить за себя.

Он как в клетке оказался заперт в адамантитовой машине. Он больше не управлял Портом. Он потерял и богатство, и власть. Остались лишь сила и возможность убивать.

Желание убивать тоже было — чем больше возможностей, тем больше хочется, так уж Койот был устроен — но кроме этого, он хотел и многого другого. Недоступного теперь, когда его телом стало механическое чудовище. Неуязвимое, невероятно сильное и быстрое, но не способное ни на что, кроме убийств.

Он отдал Шиаюн душу за то, чтобы стать Големом, за силу и неуязвимость, за ужас, который наводил на всех, кто его видел. Потом оказалось, что отдал душу еще и за то, чтобы убивать безнаказанно. Раз попробовав, уже не смог остановиться. Да не больно и старался. Он будет убивать и дальше. Столько же, сколько привык. Кого угодно при любой возможности. Душа вернулась, он снова свободен, теперь его никто не сможет остановить, никакая демоница. И это хорошо.

Но от демоницы зависело возвращение человеческого тела.

И это плохо.

Вернув его из Хаоса, Шиаюн не позволила ему убить вампира, сказала, тот нужен, чтобы забрать силу Ядра, нужен, чтобы Койот снова мог становиться человеком. И вот, вампир убил Шиаюн.

Поделом ей, лживой суке. Сама сглупила, сама подалась на вампирские посулы, предпочла мертвеца, ненадежного и непредсказуемого, Койоту, чью душу уже получила, на которого могла полагаться больше, чем на себя. Не ожидала, что вампир окажется хитрее демона. А не была бы такой стервой, сообразила бы, что он просто-напросто умнее. Даже в Порту поговаривали о том, что успел наворотить этот мертвец внизу, в городе и поселках. Уж на что не лез Порт в дела острова, так же, как остров не лез к Порту, но слухи доходили и сюда. Вампир закорешился со всеми городскими шишками, свел дружбу с островным демоном, был на короткой ноге с княгиней, а наладив дела внизу, сунул нос наверх. В Адмиралтейство.

И в первое же появление сделал что? Убил хозяина Порта. Убил, и заменил своим человеком.

Койот говорил Шиаюн, что Медвежатник больше не служит ей, что Порт ей больше не принадлежит, теперь и Медвежатник, и Порт стали собственностью вампира. Но она лишь улыбнулась и подняла руку, будто защищаясь от того, о чем не хотела слышать. Сказала: «ты не понимаешь, о чем говоришь, не представляешь. Нет чар сильнее моих, даже у чистокровных демонов нет. А вампир никогда не сможет поспорить с демоном».

К Медвежатнику у Койота тоже были счеты. К нему и к Верне, которая, вместо того, чтобы поднять волну, натравить на Медвежатника толковых парней, которые могли бы все переиграть и переделить, жила, будто так и надо. Будто была обычной вдовой, горюющей после смерти обычного мужа.

Да и не очень-то она горевала. Слишком много дел навалилось, не иначе.

Еще одна сука. Ведь бывают же другие бабы, бывают, не могут все они быть такими, как Верна или Шиаюн. Взять хоть дуру Берану, на кровь которой Шиаюн так надеялась. Вот у этой если любовь, так до смерти, если обещание, так раз и навсегда, если глупости, так беспросветные. А Верна и в восемнадцать уже была умнее, чем надо. Что до Шиаюн, то ей восемнадцати, наверное, никогда и не было.

Верна хотя бы оставалась честной. Не в смысле верности, тут говорить не о чем, это так же ясно, как июльский полдень, а в смысле, что не строила из себя. Никого. Какая есть, такая есть, принимайте или нет, ваше дело. Баба-кремень, с мозгами, которым многие мужики бы позавидовали. Если б хватило ума завидовать бабе, конечно. Многим не хватает, а как раз у них повод для зависти и есть.

Шиаюн же врала во всем. Врала или лицемерила, или и то, и другое. За каким-то хреном притворялась, будто она беззащитная и нежная, тронь ее не так, и синяк останется. Самое глупое было в том, что Койот ей верил. Знал, что врет, и все равно верил. Хорошо у нее получалось. И это бесило больше, чем вся ее стервозность. Бывают бабы-цветочки, полно их таких, ни мозгов, ни характера, только глаза и в этих глазах вечное ожидание, что защитят, обогреют, еще и денег дадут. Защищали их, грели, и в деньгах эти дуры не нуждались, кто бы спорил. Койоту почему-то всегда казалось, что они имеют на это право, хотя сам он ни с одной такой близко дел не имел. Но Шиаюн-то даже близко не была никаким цветочком. Шиаюн была демоном. Хитрым, сильным, безжалостным и здесь, среди людей — непобедимым. Она была такой же неуязвимой и опасной, как Койот в теле Голема. Разве что убивать не хотела. Ей души были нужны, а не жизни. И то, что она притворялась, не переставая, каждую минуту, то, что она беспрестанно врала, бесило Койота даже тогда, когда он полностью ей принадлежал.

Как можно врать, если знаешь, что про тебя знают, что ты врешь? Зачем врать, если знаешь, что знают? Какой в этом смысл?

Вранье ради вранья. Вот это и бесило. Это было хуже, чем убийства ради убийств, которые он совершал в теле Голема. Гораздо хуже. От убийств есть польза… они доставляют радость, от них хорошо и они — настоящие. А вранье, в которое не верят, какая в нем-то польза? Какая радость? Ведь пока не поверят, настоящим оно не станет.

Но ведь он верил? Когда видел ее.

Да. Или нет?

Да. Верил. И не верил. Знал, что врет. Но верил все равно. И за это злился на Шиаюн еще сильнее.

Если б вампир не убил ее, Койот когда-нибудь сам бы ее прикончил. Не уследила бы она за его душой — чем черт не шутит, могло ведь такое быть? — и он оторвал бы ей голову так же, как десяткам других придурков, попадавшихся ему в безлюдных уголках Порта. А то и в самом Адмиралтействе. Пока он оставался человеком, пусть и в Големе, убить ее по-настоящему не получилось бы, но Шиаюн обещала, что он станет демоном. И вот там-то можно было бы попробовать.

Теперь все. Даже это отнял вампир. Но вампиру с Големом точно не сладить, в этом Койот уже убедился. А значит, осталось найти его, поймать и унести к Ядру. Через какой-нибудь из входов в Блошином Тупике. Там, если верить Шиаюн, может и не быть призраков. Если будут — кровь вампира пригодится по пути. А если их нет, Койот прикончит мертвяка, когда станет демоном. Заберет его душу. Есть у вампиров душа? Став демоном, располагая достаточным временем, он постарается, чтоб вампир сам захотел с ней расстаться. В обмен на смерть. А освободившееся тело можно будет занять. Оно того стоит. Велик ли шанс найти другого такого красавчика, еще и бессмертного, и со всякими мертвецкими чарами? Да вообще нет шансов.

Койот следил за «Граниэлью» с крыши склада Вернона. Внизу, на складе, суетились учетчики товара, бегали грузчики, с замученным видом бродили от стеллажа к стеллажу экспедиторы, а тут, наверху, Койота не видела ни одна живая душа.

Пристань, к которой пришвартовался хаосшип, располагалась далековато от склада Вернона, но и зрение у Койота было не человеческим. «Глаза» Голема, сложное устройство из хрустальных линз, даже с такого расстояния позволяли разглядеть все, что происходило на палубе «Граниэли». Жаль, нельзя было заглянуть внутрь сквозь обшивку. Потому что Берану утащили туда, вниз, и неизвестно, что там происходило.

Выжить она не могла, за это Койот ручался. Он переломал ее, искалечил и изрезал, и сам видел, как она истекла кровью. Столько крови вытекло из ее тела, сколько в человеке и быть не могло. Койот помнил алое облако, окружившее тело Бераны в Хаосе.

Она мертва. Это точно.

Но он все же собирался подняться на борт «Граниэли» и убить там всех. Просто на всякий случай. Шиаюн во многом была права, и в том, что существование Голема должно оставаться тайной — тоже. Еще недавно о нем знали Медвежатник и Верна, знали, что Голем существует, а не что Койот использует его, как второе тело. Но с тех пор как демон из города выбросил его в Хаос, даже Верна с Медвежатником уверились, что его больше нет. И сохранять эту уверенность следовало как можно дольше.

Если вдруг, каким-то чудом, Берана прожила достаточно долго, чтобы рассказать о нем, команду «Граниэли» нужно было уничтожить. Как опасных свидетелей. Если же они подобрали Берану уже мертвой, их нужно было убить... потому что не останется выбора. Он ведь не сможет выяснить, что рассказала девчонка, оставаясь незамеченным. А все, кто знает о нем, должны умереть.

Было даже немного жаль. Гарфильд, капитан и владелец «Граниэли» Койоту нравился. Он был малость тронутым, подвинулся на освобождении рабов и борьбе с работорговлей, но оставался одним из лучших хаос-навигаторов, из тех, что бывали в тарвудском Порту. И одним из самых удачливых. А удача не благоволит кому попало. К тому же, через руки Гарфильда проходило множество разных редких, дорогих, волшебных вещиц. Он получал их как трофеи, находил в старинных схронах, пару раз даже добывал из полостей радужных мант, единственных, кроме демонов, обитателей Хаоса. Немалую часть этих сокровищ он привозил Верне. Та разбиралась в магии, чарах, колдовстве. Сама начисто лишенная таланта, обожала читать обо всем волшебном, собирать слухи и истории. А будучи бабой умной, даже чересчур, читала годные книжки, а не все подряд. И слушала тоже куда как придирчиво.

Верна делала на Гарфильде хорошие деньги. Но и его не обманывала.

Честная. Да. Койот знал, что убьет и ее тоже, так же, как Медвежатника. Но убьет не за ложь. Верна никогда ему не лгала.

Не надо было ей мириться с его смертью. Не надо было делить с Медвежатником власть над Портом. И не надо было — нельзя! — признавать хозяином вампира.

Вампир умрет раньше Верны. Сначала экипаж «Граниэли» и Гарфильд, потом этот мертвец, а потом, когда Койот станет демоном и займет тело мертвеца, настанет время Верны и Медвежатника.

Койот задумался о возможностях, которые обретет, получив новое тело. Красивое, юное, бессмертное и наделенное чарами. Он не знал, будет ли бояться солнца, не знал, придется ли впадать в дневную спячку, и сможет ли он есть что-то, кроме крови, но даже если он столкнется со всеми недостатками вампирского существования, достоинств все равно выходило больше.

И взвешивая их, сравнивая плюсы и минусы предстоящей, еще неведомой, жизни, он едва не упустил момент, когда по сходням «Граниэли» сбежал высокий молодой блондин, торопливо направившийся в сторону Гостиничной улицы.

Гарфильд. Собственной персоной. Спешит куда-то.

Ему бы надо спешить в Адмиралтейство с визитом вежливости. С Верной поздороваться, последние новости узнать. А он за каким-то хреном поперся к гостиницам. Да так бежит, будто ему демоны из Хаоса хвост подпалили.

«Граниэль» подождет. Люди с нее никуда не денутся. Вернуться и убить их можно в любой момент. Первоочередной задачей стало выяснить, куда направляется Гарфильд. Куда? К кому? Зачем?

То, что Берана оказалась на «Граниэли» и, спустя какой-нибудь час, капитан хаосшипа заторопился в Порт по каким-то неотложным делам — плохое совпадение. Очень плохое. Сулящее неприятности.

В чем Койот не сомневался, так это в том, что неприятности будут не у него. Все же, в бытности предназначенной для убийств адамантитовой машиной, есть свои преимущества.

* * *

Алекс умел ездить верхом, но не любил. И не слишком доверял лошадям. А та лошадь, на которой приехала Берана, и на которой Алекс должен был ехать на мельницу, явно не любила людей. Моряков, уж точно. Она так косила на него сливовым глазом, так грызла столб коновязи, что казалась в два раза свирепей, чем была. А ведь и была, наверное, не подарком.

— Зато довезет тебя прямо до конюшни, — пообещал конюх, верно истолковав заминку Алекса, — дорогу знает, ты только в седле удержись. Да и характер у нее ровный, не взбрыкивает, от кустов не шугается, кусается иногда, ну, тут уж аккуратней просто надо.

— А вроде дилижансы в город ходят? Мне не в конюшню надо, мне на мельницу.

— Мельница южнее. Стену с востока по Окружной объедешь, на Боголюбовский тракт попадешь, с него на втором проселке сворачивай, он как раз к мельничной плотине. А про дилижансы сегодня забудь, — конюх потрепал лошадь по жесткой гриве, — в город с полудня пускают только после досмотра. Что там затеяли, не знаю, но досмотр пассажиров дело долгое, и оба наши возницы там пока. Бери кобылу, не съест она тебя. Тем более, заплачено уже.

Что ж, до города эта людоедка и правда могла добежать и без участия Алекса. Главное, не свалиться. Но раз она не брыкливая, все будет в порядке. А что кусачая, так не привыкать. Не ядовитая, уже хорошо.

Алекс забрался в седло и шагом пустил кобылу по людным улицам Порта.

Когда добрались до серпантина, ведущего вниз, на дорогу со странным названием Небесный Клин, стало ясно, что дорогу кобыла, действительно, знает. На Алекса ей было наплевать, есть он на спине, нет его. Она по собственному разумению перешла с шага на рысь, потом на кентер. Тоннели, в которые то и дело ныряла дорога ее не пугали, встречные — пешие и конные — тоже. Да и встречных попадалось на удивление мало для единственного-то пути, соединяющего Порт и город. Что-то происходит на Тарвуде сегодня, и Берана об этом говорила, и конюх упомянул. А он, Алекс Гарфильд, в это что-то прямиком и лезет. Как обычно.

И ведь на этот раз даже не из-за ангела.

Небесный Клин был с обеих сторон стиснут лесом. Густым и мрачным. Сосны и кедры с хвоей темной до черноты, высились вдоль обочин, как колонны гигантского храма. Языческого, конечно же. Алекс, полностью передав инициативу своей резвой кобыле, перестал думать о дороге и теперь наслаждался видами и предавался праздным размышлениям. Он решил, что бог, создавший для себя этот лес-храм, точно был недобрым. Но не злее остальных. Из них никто добротой не отличался, если мифы вспомнить, однако бывали особо свирепые, а бывали такие, что и ничего. Ты их не трогаешь, они тебя. Этот был как раз из последних. Солнечный свет не проникал сквозь густые кроны, но тем ярче вечернее солнце светило на серый камень дороги, превращая Небесный Клин в сияющую жемчужную ленту между черно-бархатных холмов. И синее небо над темными кронами тоже радовало взгляд. И пахло тут хорошо, особенно после Порта, где воздух выдавливала в небо смесь запахов дегтя, гнили, пряностей, прогорклого жира, рыбы, кож, людей, конского навоза, машинного масла, и много чего еще, о чем Алекс не знал и, пожалуй, не хотел знать.

Правда, привыкали они к этим запахам мгновенно. В Хаосе не пахло ничем, и по выходу в упорядоченное пространство, даже амбре из проулков между тавернами, традиционно использующихся как отхожее место, казалось... якорем. Зацепкой за мир живых. Возможностью остаться в реальности — коротком промежутке между долгими переходами в иллюзорном ничто.

Алекс не любил Хаос. Нет хаос-навигаторов, которые любили бы его. Вообще нет таких людей, да и нелюдей тоже. Просто встречались те, кто, не любя Хаос, предпочитал его грязноватой бессмысленности упорядоченного. Вот они-то и ходили на хаосшипах. Те, кому выпадала возможность хотя бы узнать, что это такое. В большинстве миров большинство людей понятия не имело о том, что кроме их планеты — или доступного постижению космоса — существует что-то еще. Да и из тех, кто знал о других мирах и разделяющем их пространстве, очень немногие поверили бы в существование кораблей, способных это пространство пересекать. Зато эти люди, довольны они были упорядоченным или нет, жили в своем мире, делали свою работу, и не убегали в Хаос на поиски принцесс и приключений.

На этом этапе размышлений, Алекс подумал о том, какую работу на Земле он мог бы назвать своей. Движение фениев? Борьбу с англичанами? Войну за независимость Ирландии? Да, безусловно. Но куда больше пользы — настоящей пользы настоящим людям — он принес, воюя с работорговцами, а не с Англией. И здесь, в мирах далеких от Земли, он продолжает эту войну. А Ирландия… что ж, за нее есть кому бороться.

Лес расступился, распался на перелески перед поселком Перекресток, из которого, прямо из центра, от пыльной площади для собраний, расходились на запад и восток две дороги. На указателях было что-то написано, но Алекс не читал по-тарвудски. Он поехал дальше на юг. Небесный Клин пролегал теперь среди лугов, где паслись коровы и овцы, иногда попадались табуны лошадей. Камни дороги уже не казались жемчужинами, но воздух светился предвечерним золотом, радуясь собственной чистоте и прозрачности. И только над городом, над высокой стеной с угловатыми башнями, висели серые низкие тучи. Там шел дождь. Над улицами и домами, над людьми, которым дождь точно был не нужен, в отличие от… фермеров.

«А ферм нет, — отметил для себя Алекс, вспомнив обширные выпасы, — ферм-то нет ни одной».

Вроде бы на острове было пять поселков. Что-то такое он слышал. И всегда считал, что кроме поселков здесь полно фермерских хозяйств. Ну, а как иначе? Если земля есть, обязательно найдется тот, кто захочет ее возделывать. Да вот только на Тарвуде желающих, похоже, не нашлось. Или, если принять во внимание мощные городские стены, и то, что в каждом поселке стояли и бойцы из Стражи, и солдаты из Гарнизона (последних Алекс своими глазами видел в Перекрестке), фермерство здесь было делом настолько небезопасным, что не стоило за него и браться.

А чего им тут бояться? Армады демонов из Хаоса?

Внутренних врагов на острове нет. Здесь одна власть, один закон, один замок, который и есть и власть и закон. Что может угрожать фермерам? Нечистая сила? Неупокоенные мертвецы? Нашествия саранчи и муравьев-людоедов из джунглей… тут, по слухам, и джунгли где-то есть.

Вряд ли дело в духах. От них, если что, никакие стены не спасут, никакие укрепления. Но тогда кого здесь боятся? Или не боятся? Кого готовы встретить во всеоружии?

Кобыла свороткой на Окружную дорогу не заинтересовалась, и Алексу пришлось напомнить ей о своем существовании. С минуту они выясняли, кто же главнее. Людоедка пыталась закусить трензель, мотала головой, какое-то время шла боком, но, надо признать, ни разу не взбрыкнула, и на дыбы не вставала, просто упрямилась и выказывала характер.

А характера и Алексу было не занимать. Не говоря уже об упрямстве. Ну, и потом, все-таки это он сидел в седле и держал в руках повод, а не наоборот.

Во время короткой схватки за власть, он успел бросить взгляд на городские ворота. Ожидал увидеть там затор, пеших и всадников, подводы, оба дилижанса, если уж на то пошло. Но дорога оказалась чиста. Небесный Клин без препятствий врывался в город. А телеги и, да, дилижансы, оба, в окружении изрядной толпы, были аккуратно составлены на плацу под стеной. Кажется, в город впускали только пеших и одиноких верховых.

Подъезжать, и спрашивать, что происходит, Алекс счел неуместным. Не был уверен, что получится снова убедить кобылу вернуться на Окружную. Рядом с воротами, почти в зоне видимости конюшни, ирландского упрямства против лошадиного могло уже и не хватить.

По одну сторону Окружной дороги городская стена закрывала тяжелое, мокрое, серое небо. По другую — небо было синим, ярким и теплым. Отполированный камень стены отражал солнце, и Алекса обдавало теплом, несмотря на приличное расстояние. Окрестности под синим небом были живописными и такими же незаселенными, как на севере. Если б не многолюдье на самой Окружной, человеку непривычному могло здесь стать неуютно. Очень странно все же видеть город без посадов. Не бывает такого, чтобы за стеной — сразу ничего. Никакого пригородного жилья — ни особняков, паркам которых тесно оказалось на городских улицах, ни коттеджей с яблоневыми садами, ни хотя бы домиков бедноты, с клочками огородов. Даже промышленные предприятия — а на Тарвуде была своя промышленность, не Портом единым жили город и остров — фабрики, мастерские, пивоварни и склады прятались внутри стен.

Алекс до того дошел, что обрадовался кладбищу, обнаружившемуся за перекрестком Окружной и Боголюбовского тракта. Какое-никакое, а жилье. То есть, обиталище. Ну, в смысле, признак человеческой деятельности, а не дикие, хоть и красивые луга да рощи без конца и края. По всему выходило, что мельница в этих краях — единственный дом, стоящий на отшибе.

А где они не на отшибе-то, если подумать? В населенных людьми мирах водяные мельницы всегда наособицу, даже там, где люди с духами на короткой ноге. Потому что, одно дело дружбу с нечистью водить, а другое — заставлять ее на себя работать. На Тарвуде, вон, тоже одни язычники, им ли духов бояться? Вроде и не боятся. Но мельница все равно одна на берегу стоит. До города не близко. До деревни Боголюбовки, если карте верить, чуть ближе, но и оттуда пешком часа два топать.

Вот, кстати, у мельника и можно узнать, чего он не боится и чего боятся все остальные, кто теснится в городе и поселках, и не хочет зажить на приволье.

Мельница оказалась сооружением весьма основательным. Большой и красивый дом на каменном фундаменте над широкой запрудой, в окружении плакучих ив и разных других деревьев. Алекс в деревьях не разбирался, в мельницах тоже не особенно, но об основательности многое знал. Кроме самой мельницы на берегу расположился большущий эллинг… или как это называется на суше? ангар или цех? с пилорамой и еще каким-то древообрабатывающим оборудованием. Навесы, под которыми сложены были золотистые доски, брус и брикеты прессованного опила. Цех примыкал к мельнице вплотную, и это было похоже на попытку сделать вид, будто работа лесопилки обеспечивается мельничным колесом. Дань вежливости, что ли? Любому, кто мало-мальски разбирается в механике, понятно, что у мельницы на это мощностей не хватит.

С другой стороны, а много ли среди деревенских тех, кто разбирается в механике? Они сюда зерно привозят, здесь дерево покупают, а как что работает — мельнику виднее. Мельники, они все если не заклинатели, то колдуны, им вопросов лучше не задавать.

Проезжая по плотине над темной шелковой водой, Алекс успел составить представление о сеньоре Мартине, вообразил его себе так хорошо, будто на фотографию посмотрел. Доводилось иметь дело и с такими тоже, с умными и предприимчивыми землевладельцами и дельцами, которых не любили соседи, и которые при необходимости с равной легкостью усмиряли и недовольных соседей, и наглеющих рэкетиров, и даже адвокатов или банковских юристов. В большинстве своем эти люди считали рабский труд неэффективным, поэтому Алексу нравились. Настолько, насколько, вообще, могут нравиться люди, цель жизни которых — заработать как можно больше денег, но обойтись при этом без спекуляций.

Не очень нравились, ладно. Не в спекуляциях дело, а в том, что деньги не главное. А они этого почти никогда не понимали.

Дорога огибала мельницу со стороны глухой стены — ни одного окна не смотрело сюда, на живописную лесную опушку. Трава — яркая, изумрудная, сочная и мягкая даже на вид, подступала вплотную к обочине. Скот здесь не пасли, и лошади, до каменной твердости истоптавшие землю со стороны фасада и крыльца, почему-то не переходили через дорогу, чтоб поесть вкусного. Сейчас, правда, и лошадей не было. Пустой берег, пустая вытоптанная, исчерченная тележными колесами земля, пустая коновязь. Большая коновязь. В обычное время народу здесь хватает.

В городе все сегодня не так как всегда, это понятно. Не пускают в город кого попало. А с мельницей что? Отсюда-то куда люди делись? Мельница работала, плескалась вода в колесе, шумели жернова. Через распахнутые двери амбара видны были ряды туго набитых мешков с бирками. Кто-то, значит, тут есть. Если б все ушли — двери бы, наверное, заперли.

Алекс надел на притомившуюся лошадь ошейник на длинной цепи свисающий со столба коновязи, ослабил подпруги, снял уздечку. Отсюда и до поилки дойти можно, и вон, в кормушке, еда какая-то.

— Есть кто живой? — заорал он, не особо надеясь перекричать шум колеса и жерновов.

Ответа не последовало. То ли живых не было — эту мысль, неизвестно откуда взявшуюся, Алекс отогнал, — то ли просто не услышал никто.

Он обошел рабочую часть дома, поднялся на крыльцо жилой половины, обнаружил на двери, кроме бронзового молоточка, еще и кнопку звонка, и одной рукой начал стучать, а другой — звонить. Кто его знает как тут принято? Надо пробовать сразу все, что-нибудь да сработает.

Он так хорошо представил себе сеньора Мартина, что на открывшую дверь полную, высокую женщину уставился с недоумением, близким к возмущению. Почувствовал себя так, будто его обманули. Как-то не сообразил, что у мельника и жена ведь должна быть, и дети. В одиночку и с одной-то мельницей не управишься, а тут и лесопилка, и сушилка, и прессы для масла и опила, и еще что-нибудь есть, наверняка. У таких, как этот сеньор Мартин, всегда еще что-нибудь есть.

— Вечер добрый, — сказала женщина негостеприимно, — вы откуда взялись?

— Госпожа Мартин? — Алекс широко улыбнулся. Такая улыбка обычно смягчала сердца пожилых женщин, да и не очень пожилых — тоже. Убеждала в том, что он вежливый и безобидный, не пират какой-нибудь и уж точно не фений.

— Я Остапа Мазальского вдова. Домработница. Никакая не госпожа. А если вам господин Мартин нужен, так он у себя, наверху. Только что со службы, еще и поужинать не успел.

На приглашение это не походило, поэтому Алекс поинтересовался:

— Могу я его увидеть? У меня для него сообщение от Бераны Лоче, и это очень важно.

— Ну, попробуйте, если важно, — вдова отступила от двери, по-прежнему не спеша пригласить его в дом.

Алекс напомнил себе, что в разных местах разная вежливость, пожал плечами и перешагнул порог, оказавшись в просторной комнате, то ли кухне, то ли гостиной, где пахло выпечкой и стоял накрытый к ужину стол.

Стоило ему войти, и суровость домработницы будто смыло теплой водой.

— Так вы человек, значит, — она улыбнулась, не так широко, как Алекс, но вполне дружелюбно. — Лес тут у нас нехороший. Неизвестно, что оттуда прийти может. Так я никого чужих в дом-то не приглашаю. Если не приглашать, оно и не войдет, хоть живое, хоть мертвое. Пойдемте, провожу вас. Подниматься не буду, вы уж там сами. От лестницы дверь направо — к господину Мартину. Налево уборная, не перепутайте.

Поднимаясь по ступенькам лестницы, узкой, как трап, Алекс раздумывал о том, выглядит ли он придурком, не различающим право и лево, или пожелание не перепутать как раз и было проявлением тарвудского гостеприимства. Лестница, однако, была не только узенькой, но и короткой, и закончилась раньше, чем он нашел ответ.

Дверь справа оказалась открыта нараспашку, а комната за ней походила на капитанскую каюту из приключенческих романов. Очень приключенческих. И немного романтических. И… следовало признать, что она немного походила на каюту самого Алекса.

У него было меньше ковров, подушек и картин, но больше карт и мебели… куда более вычурной мебели. В его каюте переплет иллюминаторов складывался в кельтский орнамент, в шнуровой узел-крест, а здесь переплетов не было совсем, обычные оконные рамы. В каюте Алекса не пахло кофе, о чем он сейчас даже немного пожалел, зато у него была точно такая же подзорная труба. На такой же треноге и такая же бесполезная на хаосшипе, как и на мельнице. На мельнице, наверное, от трубы было даже больше толку, здесь хоть окрестности есть, которым можно любоваться.

Ну, и, конечно, в каюте Алекса жил высокий, крепкий блондин-ирландец, а в этой — маленький, жилистый брюнет-испанец. Слишком молодой для того, чтобы быть сеньором Мартином, предприимчивым владельцем мельницы и лесопилки. Еще и одетый не по-тарвудски. Как будто тоже явился сюда из Порта, а в Порт — из мира, на Тарвуд совсем не похожего. Этот слишком молодой брюнет стоял посреди каюты с сигаретой в руках и смотрел на Алекса. Выжидающе.

— И? — спросил он, наконец. — Кто ты такой и что тут высматриваешь? Или как там Заноза говорит… — он чуть скривил губы, — с кем имею честь?

Имя «Заноза» убедило Алекса в том, что он не ошибся, и этот Мартин — именно тот, который нужен.

— Я капитан Гарфильд с «Граниэли», — сказал он. — Берана Лоче просила передать Занозе, что… — по пути он так и этак пытался сформулировать то, что должен сказать Мартину, пытался внести смысл в сумбурные объяснения Бераны, но задача оказалась непосильной, — что некий Стальной Кабальеро ищет его, чтобы отомстить за смерть Шиаюн.

К изумлению Алекса, Мартин даже переспрашивать ни о чем не стал. Понял все сразу и мгновенно из просто недовольного стал собранным и злым.

— Садитесь, — он махнул рукой куда-то в пространство, не исключено, что подразумевая все горизонтальные поверхности в каюте и взял со стола маленький, меньше ладони, карианский шонээ[89].

— Заноза, Берана утверждает, что Голем жив и ищет тебя. Нет, она не здесь. Нет, не видел. Тебе лучше… что значит, ты на Тарвуде?

Алекс, никогда не считавший невежливым смотреть, как другие разговаривают по шонээ или телефонам, с интересом отметил, что Мартин, судя по лицу, перешел на следующий уровень злости и недовольства. Быстро у него это. Горячая южная кровь, не иначе.

— В Блошином Тупике? Что ты, на хрен, делаешь в Блошином Тупике?! Днем!

— Нет! — рявкнул он после паузы, во время которой собеседник, наверное, сделал попытку что-то ему втолковать, — не вздумай уходить, оставайся там, где люди. Он не нападет, если… Заноза, мит перз. Стой где стоишь! Я сейчас приду. Мазальские?.. — Мартин сжал зубы. Сделал глубокий вдох. Выдохнул и продолжил уже спокойно: — хорошо, я не оставлю Мазальских на мельнице. Но в обмен на это ты останешься там, где много людей. Всё, отбой.

Алекс подумал, что лучше бы он злился и дальше. На месте неведомого Занозы он поостерегся бы встречаться с Мартином, которого сначала разозлил, а потом довел до такого спокойствия.

— Идем в город, — бросил ему Мартин, и, не дожидаясь ответа, слетел вниз по трапу.

— Клара! — услышал Алекс с первого этажа, — зовите сыновей, я открою вам портал в город.

Вдова начала было говорить что-то про ужин, но ответом ей было решительное «некогда». А вот Алекс не отказался бы от парочки пирожков, корзину с которыми успел заметить на столе, пока шел через кухню. И он заторопился вниз, пока вдова уже где-то в нежилой части дома, звала Вугала и Юга, видимо, тех самых сыновей. Голос ее, приглушенный стенами, звучал довольно тревожно.

Алекс, не спрашивая разрешения, взял из корзины один пирожок и тут же надкусил, еще парочку завернул в салфетку и подумал, куда бы их прибрать. С собой были только патронташ, палаш в ножнах и кобура с игольником.

— Штезаль… — буркнул Мартин, — ты голодный, что ли?

Взял корзину с пирожками и сунул Алексу в руки:

— Все равно пропадут.

«А поросенка мы в этом году не держим», — подумал Алекс, забыв поблагодарить. К тому же, разговаривать с набитым ртом невежливо.

Клара вернулась с двумя парнями, каждый из которых был ростом почти с Алекса. Мартинов из них можно было сделать троих, если не четверых. Лет по пятнадцать обоим, во что ж они вырастут?

Алекс поспешно дожевал пирожок и протянул подросткам корзинку, мол, угощайтесь, я на все не претендую.

— Готовы? — резко спросил Мартин. — Я открываю портал.

Глава 30

Здесь топь и хлябь и не видать ни зги.

Не отпускайте, граф, моей руки,

не смейте расплескать о жизнь мозги.

Вы — это все, что у меня осталось.

Евгений Сусоров

Койот проследил за Гарфильдом до самой мельницы. Никакого труда! С Пика Генри он спустился напрямик, тем путем, которым возили груз самые рисковые контрабандисты. На той тропе убиться было проще, чем под ноги плюнуть, но не в теле Голема. И внизу, в густом подлеске у подножия горы, Койот был куда раньше, чем Гарфильд выехал из последнего тоннеля. Ну, а дальше оставалось только держать капитана в поле зрения и никому не попадаться на глаза. И то, и другое легче легкого. Гарфильд не заметил бы, даже свались Койот ему на голову, потому что всю дорогу любовался видами и о чем-то думал, даже лошадью не правил.

Первой мыслью было прикончить его, пока не доехал до места, благо, куда ехать Койот знал, подслушал, как конюх рассказывал Гарфильду про дорогу. Он наловчился убивать, не оставляя следов, даже в Порту, кишащем людьми, никогда не смыкающем глаз, и Тарвудское безлюдье было как приглашение разобраться с капитаном на любом отрезке пути до мельницы. Но вовремя хватило ума понять, что на мельнице вампира может и не оказаться, а Гарфильду куда проще отыскать его, чем Койоту в нынешнем облике. И он отложил убийство до момента, когда вампир будет найден.

Чего не ожидал, так это того, что вместо вампира найдется демон. Нэйд Алакран, которого на Тарвуде называли Мартином Фальконе. Демон. Хоть Шиаюн и говорила, что Алакран такой же полукровка, но Койот помнил, что этот полукровка одолел его в бою. Превратился в монстра, страшнее него самого, и выкинул в Хаос.

Разговор Гарфильда с Алакраном Койот подслушал, спрятавшись среди окруживших запруду деревьев. Слух у него был не хуже, чем зрение, а открытые окна и на первом, и на втором этажах, облегчали задачу. На то, чтобы принять решение, оставались считанные минуты. Ошибиться было нельзя. Не сейчас, когда вампир и демон предупреждены. Но именно сейчас они еще не готовы к нападению. Ждут его в городе… будут ждать…

Услышав резкое «я открываю портал», Койот бросился вперед. Пересек лужайку, отделяющую дом от запруды, выбил запертую дверь, влетел в пылающее белым кольцо посреди просторной комнаты. В следующий миг он оказался на узкой, полной солдат, очень грязной и очень вонючей улице. И первое, что увидел — то, что стоило риска, стоило прыжка в неизвестность, стоило опасности снова столкнуться в бою с демоном — изумление в глазах белоголового вампира, на свою беду оказавшегося слишком близко к выходу из портала.

«Нельзя повреждать его слишком сильно, — напомнил себе Койот, — это мое тело, и оно должно остаться целым».

Напоминание, сделанное на ходу, на бегу. Пока стальные тросы до хруста костей сдавливали вампира, не позволяя достать оружие. Пока разлетались солдаты под ударами мечей, под веером метательных лезвий. Пока рычал за спиной демон, на глазах у перепуганных людей превращаясь в чудовище.

Койот с добычей мчался к ближайшему входу в подземелье. Это Блошиный Тупик, тут нет… тут не должно быть призраков. А если и есть — у него есть вампир и вся кровь вампира. Алакран не посмеет причинить ему вред, пока есть шанс спасти мертвяка, значит, преследования можно не бояться. Значит, никто и ничто не помешает ему добраться до Ядра.

* * *

Мартин злился на то, что Заноза, оказывается, с самого утра на Тарвуде. Да, Калимма стянула в небо достаточно туч, чтобы не бояться солнца. Да, Заноза имеет право приходить, когда захочет, и не ставить об этом в известность. Да, при эвакуации двух тысяч человек точно не помешает присутствие эмпата, умеющего управлять толпой. Но Мартин отвечал за его безопасность здесь, на Тарвуде. Так же, как на Земле за Занозу отвечал Хасан. А Заноза, услышав о Големе, первым делом хотел уйти в безлюдное место. Чтоб не подставить гражданских. И вынудил Мартина потратить время на то, чтобы увести с мельницы Мазальских.

Вот это злило. Очень. Это в Занозе порой просто выбешивало.

Придурок, живущий в комиксах! За супергероями, вампирами, демонами, фейри, забыл, как нужно вести себя в реальной жизни. К этому времени мирного населения в Блошином Тупике уже не осталось. Вывезли всех. Последние подводы должны были покинуть город еще до заката. А солдаты Гарнизона — не те, кого надо защищать, хоть от Голема, хоть от кого. Это они должны защищать таких, как Заноза. Гражданских. Которые платят налоги. Зеш! Мартин был уверен, что Голем не посмеет напасть, пока Заноза окружен вооруженными людьми. Все, что нужно было — поскорее до него добраться, и тогда бы Голем убрался ни с чем, потому что уже знал, чем заканчиваются драки с демонами.

Голем, проклятая железная тварь, рассудил иначе. Заноза оказался прав, оставлять Мазальских на мельнице было нельзя. Заноза оказался прав, Голему не помешали солдаты. Тэшер штез, этой сволочи не помешал даже Мартин.

Не успел.

Голем вломился на мельницу, в портал, ведущий прямиком к Занозе. И только чудом Клара с сыновьями не попали ни под его мечи, ни под выстрелы. А сколько солдат оказалось ранено первым же залпом наплечных орудий, Мартин не стал и считать. Плевать ему было на солдат — Голем схватил Занозу. И в этот раз стальные кольца не прошли сквозь упыря, как сквозь воду, они сжались, сдавили, стиснули. Мартин почти услышал, как хрустнули кости.

Еще один залп, свист метательных лезвий, вой арбалетных болтов, и киборг исчез, перепрыгнув через крыши тесно стоящих лачуг.

Мартин проложил себе путь насквозь, огненным шаром, сгустком пламени прорвался в соседний переулок, чтобы увидеть Голема в сотне метров впереди. Чары могли догнать его. Чары — сила и суть Мартина Фальконе, Нэйда Алакрана. Но его чары были огнем и землей, кровью и временем, и, уничтожив Голема, они уничтожили бы и Занозу. Все, что мог Мартин, демон, дракон, чародей — это гнаться за киборгом, полагаясь лишь на силу и скорость и свое умение драться. И он не знал — пытался придумать, но ничего не получалось, никак не складывалось — что сможет сделать. Адамантитовую броню, спрятанное в ней живое сердце, не разрушил даже Хаос. Что сможет демон, не смеющий воспользоваться чарами?

Не важно. Главное, догнать!

Потоки дождя шипели и испарялись, касаясь раскаленной чешуи, но от потока холодного ветра чешуйки мгновенно покрылись сверкающей ледяной коркой. Ветер промчался над Мартином со звоном и шелестом попавших в поток, замерзших в ледышки капель, хлестнул по убегающему Голему метельной плетью, закружил, сковал холодом, и Мартин услышал за спиной звонкий и злой голос Лэа.

— Еще воды, Калимма! Мать твою, да быстрее! Давай!

Ливень над городом превратился в водопад. Горе тем, кто не успел найти укрытия. Ливень вморозил Голема в ледяную глыбу. Лед пошел трещинами, разлетелся на осколки, но с неба обрушивались новые и новые потоки, они мгновенно замерзали, раскалывались, смерзались вновь. Голем двигался. Он все еще мог двигаться. Но догнать его теперь не составляло труда. А холод и лед не причинят никакого вреда Занозе.

Мельком оглянувшись, Мартин увидел Лэа, и Калимму, стоящих в проложенном им, прожженном сквозь дом проломе. И с ними почему-то капитана Гарфильда с обнаженным палашом в одной руке и игольником в другой. С соседних улиц, из-за домов, сквозь ревущий шум воды, он услышал испуганные крики, отрывистые, сумбурные команды. Впереди, поперек курса его и Голема, не разбирая дороги пробежало несколько солдат, на ходу сбрасывая мешающую двигаться амуницию.

Полсотни метров до киборга. Два десятка прыжков, чтобы вонзить когти в скованный льдом адамантит, впиться зубами, расколоть броню ударами шипованного хвоста. Найти уязвимые места, сочленения, связки, суставы. Прогрызть, пробить, разодрать! Уничтожить!

— Мартин, прикрой их! — голос Занозы прозвучал, кажется, сразу отовсюду. Прямо с неба. Из воздуха. Из потоков дождя. Из дрожи земли под ногами. — Он весь щас нахрен взорвется!

Заноза считал секунды. С того мгновения, как Голем схватил его, опутал кольцами стального троса, он вел обратный отсчет. Двадцать секунд. Очень долго. Слишком долго, когда дорого каждое мгновение. Но именно столько было необходимо.

Мартин боялся за него, и этого было достаточно, чтобы не бояться самому.

Мартин злился, и его злость смешивалась со злостью Занозы, превращаясь в ярость предельной концентрации.

Голем. Saukerl! Что он себе вообразил, этот сраный ублюдок?! С кем перепутал вампира, чья кровь старше, чем весь этот гребаный остров?! Заноза не мог вырваться. Не мог даже пошевелиться.

Пока.

Он считал.

И когда дошел до нуля, вся его кровь, кровь древняя и настолько могущественная, что даже Хасан считался с ней, вся до капли превратилась в силу.

Тросы, стиснувшие тело, лопнули, как будто стальные жилы были гнилыми нитками. Сковавший Голема лед разлетелся на куски и осколки. Пальцы одной руки Заноза вбил в металлическое лицо, зацепился, когтями раздирая все, что было внутри, под броней, всю тонкую механику, магию, электронику, чары. А другой рукой, кулаком в кастете из титановых колец, ударил Голема в корпус. Пробил адамантитовую броню, выпустил когти, дернул руку обратно, оставляя на рваном металле собственную бескровную плоть.

Мертвым не больно. А он был мертвее всех. Не настоящий. Но очень сильный.

И тупой.

Madre! Puta madre de puto culo! Как можно быть таким тупым при такой силе?

Лишь ударив второй раз, лишь тогда, когда ничего уже нельзя было исправить, он понял, какую высвободил мощь. Сплетение чар и стихий и хрен знает, какой еще магии, каких непонятных энергий, позволявшее жить адамантитовому телу, больше ничего не удерживало внутри брони.

— Мартин! — заорал Заноза, весь выложившись в этот крик и в страх — бешеный, всепоглощающий, смертельный, — прикрой их!

Их — всех. Леди Калимму и Лэа, и солдат, наводнивших улицы Блошиного Тупика, и даже воров, бандитов, магов, подонков, прячущихся в уцелевших домах. Страх был не настоящим. Заноза не боялся, он сейчас уже ничего не боялся. Но какая разница, настоящий или нет, если паника раскатилась от него волной, накрыв каждого, кто способен был чувствовать. Каждого, кроме Мартина. Тот не мог. Не умел. Только свои эмоции — не чужие.

Мартин должен был… спасти. Кого успеет.

Маги тоже услышали. Да был ли в Блошином Тупике хоть один человек, не услышавший отчаянный вопль Занозы? А их тут хватало, магов. Не тех, что возглавляли банды, не тех, что вели тайную и темную войну с Замком, а тех, кто пришел с Калиммой — помочь людям, защитить, если понадобится. Противостоять магам Тупика, если те рискнут перейти в атаку.

Полусферы защитных полей замерцали в грязных переулках, омываемые потоками воды с черного неба. Маги были напуганы так же, как солдаты, так же, как те люди — преступники, враги — что разбегались из оказавшихся ненадежным укрытием домов. Но страх магов пробуждал иные инстинкты. Не убегать — защищаться. И все другие — солдаты и бандиты вперемешку — кто не успел сбежать за пределы Тупика, сбивались под защиту полей, не различая своих и чужих. Так звери в лесу, и хищники и травоядные, вместе бегут к реке, спасаясь от пожара.

Взрыв вспух над домами бездымный, безогненный. Радужный шар силы, смертоносный, страшный. Смешение восьми стихий, ставшее чем-то большим, чем все они, вместе взятые. Дома не рухнули, они просто исчезли во взрывной волне. Превратились не в пепел, не в пыль — в ничто. Оплавленная земля мгновенно заледенела, схватилась стеклянной коркой. С неба смело тучи, и страшным багровым светом отразилось от стекла ползущее к горизонту солнце.

Не стало ничего. Ни грязных лачуг. Ни каменных домов. Ни окружавших Блошиный Тупик старых городских стен. Даже внешнюю стену, новую, укрепленную магией, рассекла паутина трещин, и посрывало крыши со стрелковых башен.

На черном, чистом, гладком как каток стеклянном поле остались лишь купола защитных полей, под которыми застыли ошеломленные люди.

— Вверх… ушло, — пробормотала Калимма, вцепившаяся в Лэа так, будто та была ее единственной надеждой на спасение. — Город не задело.

Мартин понял, что он все еще в боевой форме. И понял, что Лэа смотрит на него… штезаль, она на него смотрела так, как будто он сделал что-то хорошее. Хоть он и стал кафархом. Хоть у него и были хвост и четыре лапы, и огромные клыки, и чешуя, все еще не остывшая после того, как он превращался в огонь.

И это нужно было понять. Прямо сейчас нужно было понять, что случилось, что он сделал, что изменилось? Но Мартин отвернулся и в несколько прыжков преодолел, наконец, эти проклятые пятьдесят шагов, отделявших его… от Голема. От того места, где были Голем и Заноза, и где не осталось ничего, даже кратера. Потому что взрыв ушел вверх. Как и сказала Калимма.

Он рванул когтями гладкое стекло, оставил четыре глубокие царапины, завертелся, оглядываясь, принюхиваясь, слушая себя. Искал вспышки белого и синего, искал жизнь — яркую, холодную, бешеную — ту, в которую Заноза не верил, но которой был полон. Вампир, чья жизнь сильнее и больше, чем у десятков тех, кто по-настоящему жив, он же не мог исчезнуть. Не мог перестать быть. Никакой Голем, никакие чары, ничто, даже солнце, не имели над ним силы. Заноза принадлежал Мартину, и только Мартин имел право решать, когда он может исчезнуть.

Не было ни снежной белизны, ни небесной синевы, но было слабое, жемчужное мерцание на краю стеклянного поля, под растрескавшейся городской стеной, в густой тени, спасающей от закатного солнца. Мартин помчался туда, оскальзываясь, царапая стекло когтями. Лэа побежала за ним. Калимма что-то крикнула вслед, но осталась на месте. Куда ей было бежать? Это к ней сейчас весь город сбежится.

И если б Мартин мог, он бы рассмеялся, когда увидел Занозу. Плащ… чертов любимый упырий плащ, подарок чертова Турка, надежней любых доспехов, прочнее адамантита, сильнее всех боевых чар Хартвина.

Мартин превратился в человека и услышал, как из горла, теперь приспособленного для того, чтоб издавать человеческие звуки, вырвался смешок, напугавший его самого.

Заноза… нет, не уцелел. От Занозы немного осталось. Но то, что осталось, оно еще было здесь. На Тарвуде. В этом… в этой мумии, почерневшей, скрюченной, с белыми прогалинами костей.

Заноза был здесь. Жемчужное мерцание, едва уловимый свет, почти неощутимый холод.

Ему нужна кровь. Или нет? Мартин даже тронуть его боялся. Он отдал бы все, что есть, но кровь демонов превращает вампиров в чудовищ. Нужны люди. Очень много людей. Цистерна крови — так сказала Лэа в ту ночь, когда Занозу едва не убили в Ларенхейде. Тогда цистерна не понадобилась, а вот сейчас, кажется, именно к этому и шло.

Мартин смотрел на своего упыря и с отстраненностью, бывшей верным признаком того, что поиск решения из теории становится практикой, раздумывал о том, чтобы выпускать кровь последовательно из всех живых тарвудцев. До тех пор, пока ее не окажется достаточно. На острове двадцать тысяч человек. Если их не хватит, то есть еще Порт.

Калимма будет против, будет спорить, но что она может? Никто ничего не сможет. Никто не остановит его.

— Мартин, — выдохнула Лэа, и вцепилась в его руку, чтобы не поскользнуться. — Если вампир цел, значит, он жив. Они так устроены. Пока Заноза в пепел не превратился, он не умрет. Но я не знаю… что с ним дальше делать.

У Лэа была теплая ладонь, сильные пальцы, у нее сердце билось, и она даже не думала сердиться, обижаться, бояться. Не думала делать ничего из того, к чему Мартин привык, что считал неотъемлемой ее частью.

— Его нельзя трогать, — сказал он. — Мне кажется, нельзя.

Ему казалось, что рядом с Занозой даже дышать опасно. От превращения в пепел и пыль его упыря сохранило только чудо, и на сколько хватит чуда — неизвестно. Мелькнула и тут же исчезла мысль позвонить Хасану. Нет. Достаточно того, что Мартин видит Занозу таким. Его вина, его недосмотр. Турок этого зрелища не заслужил.

И чем он поможет? Кто тут, вообще, может помочь? Демоны во всем сильнее вампиров, значит, спасать Занозу должен Мартин.

— О вампирах все знают только вампиры.

А это Калимма. Она все-таки подошла. Просто медленно. Крепко держась за предплечье капитана Гарфильда. Самостоятельно она до стены не добралась бы. На таких-то каблуках да по такому стеклу.

— У нас есть вампир, — она отпустила руку капитана и выпрямилась с подобающим княгине достоинством, — госпожа дю Порслейн. Она еще спит, но солнце вот-вот сядет, и тогда ее можно будет спросить, как исцелить Занозу.

— Сейчас, — у Мартина голос скрипнул, как будто горло снова становилось звериным, — надо сейчас. Я не знаю, сколько у нас времени. Им, пусть солнце сядет немедленно!

— Мартин, не сходи с ума, — в голосе Лэа появились знакомые, родные, нотки, и до чего приятно оказалось их услышать, — осталось минут двадцать. Им и так выложилась. На этот дождь, на тучи, на всё. Она тебе что, железная? Заноза — мертвый, ему хуже точно не станет.

— Но у него есть паспорт, — Калимма вздохнула и огляделась. Мартин тоже обернулся. Увидел спешащих к ним магов и солдат, и до глубины души прочувствовал снедающую княгиню тоску. А ведь даже близко не был эмпатом. — Мой долг защищать всех моих подданных, — произнесла Калимма без тени пафоса. — Капитан, я сейчас упаду в обморок, пожалуйста, унесите меня в замок и никого не подпускайте, кроме дворецкого.

Солнце свалилось за горизонт, как будто его дернули за веревку. Калимма — куда более плавно, но без тени притворства, упала на руки изумленному Гарфильду.

Что ж. Отличный способ сплавить все проблемы на верного Гевальда.

— Тарвуд… интересное место, — с поразительным тактом заметил капитан, перехватив княгиню поудобнее.

Мартин не нашелся, что ему ответить. Ничего на ум не шло, кроме ругательств. И еще смех душил почему-то.

Он не мог оставить Занозу здесь без присмотра. Не рискнул бы открыть под ним портал, чтобы забрать в таверну. Оставалось отправить Лэа за Виолет. С телефоном. Потому что добровольно вампирша с Лэа никуда не пойдет — и никто на Тарвуде в своем уме не пойдет — а если Лэа притащит ее силой, разговора может и не получиться. При полном отсутствии чувства собственного достоинства, Виолет умудрялась ни в грош не ставить женщин. Любых. Кроме, может, княгини. И разозлившись на Лэа, запросто могла отказаться помочь Занозе.

— Нам надо поговорить, — сказала Лэа. — Это важно.

— Потом, ок? Иди в таверну и дай Виолет свой телефон. Не разговаривай с ней, просто скажи, что это я звоню. И сразу веди сюда. Сразу.

— Она пойдет?

— Побежит!

Взгляд Лэа стал пристальным и холодным, и Мартин выдохнул, заставляя себя успокоиться.

— Она все сделает, что я скажу. А потом мы поговорим. Обещаю. Мне много чего нужно тебе сказать. Например, спасибо за то, что… за многое сегодня.

— Все-все, — Лэа подняла руки и ее окутало белое сияние портала, — ненавижу о серьезном на бегу…

И исчезла.

Мартин вытащил из кармана собственный телефон и набрал номер Лэа. В первый раз за восемнадцать дней.

Для того, чтобы позвонить другой женщине.

Жизнь — очень странная штука. Или это Тарвуд — интересное место?

Но зачем ему звонить Лэа теперь, когда она здесь? Когда с ней можно просто поговорить. Обо всем. Все объяснить. И выслушать все объяснения. И никогда ее больше не отпускать.

* * *

В чем Виолет нельзя было отказать, так это в готовности выполнять поручения. Она даже не переоделась, появилась из портала, в чем спала. По крайней мере, Мартин предположил, что эти шелковые псевдокитайские штанишки и курточка — ее спальная одежда, а не выходная. Да и когда бы она успела переодеться, если Лэа сразу сунула ей телефон, а значит одна рука у Виолет точно была занята, и времени прошло не больше трех минут. Из которых две с половиной потребовались, чтобы Мигель загрузил продуктовую корзину всеми бутылочками с кровью, сколько их нашлось в таверне.

Дождь тут же промочил шелк насквозь, рыжие кудри Виолет прилипли к бледной коже, на не накрашенных светлых ресницах повисли прозрачные капли, и если б не чересчур решительное выражение лица, она могла бы показаться хрупкой, беспомощной и даже красивой.

Решительность, правда, сменилась изумлением в тот же миг, как вампирша огляделась и поняла, где находится. Точнее, как раз, не поняла. Вряд ли она хоть когда-нибудь бывала в Блошином Тупике, но о том, что в городе нет и не было огромного стеклянного поля, она точно знала.

Не было. А теперь — есть.

— Что здесь произошло, Мартин? — спросила Виолет требовательно.

— Заноза Голема взорвал, — ответила вместо Мартина Лэа, — вас сюда за этим позвали, а не глупости спрашивать. Как его лечить?

«Курица и идиотка», — было написано у нее на лице.

В кои-то веки Мартин счел оценку верной. А ведь обычно мнение Лэа о женщинах казалось ему очень предвзятым.

— Его?.. А где… о, — Виолет, наконец, разглядела черную мумию на черном стекле. И выражение ее лица — страх и оторопь — очень Мартину не понравились. Но Лэа права, пока вампир не превратился в прах, он жив. А того, кто жив, можно спасти.

— Человеческая кровь тут не поможет, — Виолет поставила корзину с бутылочками себе под ноги, — даже если пить прямо из вен. Он останется таким. Не придет в себя, не исцелится. Нужна наша кровь, но не простая, — она поежилась и обхватила себя руками за локти, — вам, Мартин, нужен старый вампир.

— Старше, чем вы? — спросил Мартин прямо.

— Лучше бы, да. Но моя кровь тоже подойдет.

— Ну, так, давайте тогда, чего ждать-то? Я замерзла уже. — Лэа подпнула корзинку ногой, бутылки мелодично звякнули, — пейте отсюда, и поите Занозу. Даже не потеряете ничего.

— Мартин, он не должен меня «поцеловать», — Виолет перешагнула корзинку и подошла к Мартину почти вплотную. Заноза бы уже велел ей остановиться, напомнил бы о правиле держаться подальше, не смотреть в глаза, не прикасаться, — как только он сможет двигаться, вы должны будете остановить его и дальше поить уже человеческой кровью. Можно из бутылок. Если он успеет… — она переглотнула, как будто в горле пересохло, — успеет меня схватить, он меня убьет. Совсем. Как убил своего ратуна. Убьет мою душу, понимаете? Обещайте, что остановите его вовремя. Потому что иначе я кровь не дам. А силой вы ее не получите, она нематериальна, и просто разрезать вены будет недостаточно.

То ли в доказательство своих слов, то ли в подтверждение готовности отдать кровь Занозе, Виолет прочертила ногтем по внутренней стороне предплечья вдоль вены. Раскрывшуюся бескровную рану тут же залила дождевая вода.

— Больно, — Виолет поморщилась и рана на глазах начала затягиваться. — Мартин, вы обещаете?

— Да, — он кивнул. — Там купол… над Занозой. Силовой. Под ним сухо.

Как она сказала? Убьет душу? Заноза может такое? Пора бы уже перестать задавать себе вопросы о том, что он может. Просто принимать как данность все, что услышишь или увидишь. А что останется от Виолет без души? Оболочка. Пустая и красивая. Пригодная к использованию.

Есть множество женщин, чьи души так же красивы, как тело Виолет, запертых в оболочках совершенно неподходящих. Слепые, больные, искалеченные — их больше, чем люди могут себе представить. Мартин знал многих таких, знал и ценил, с некоторыми даже дружил — он всегда видел сначала душу, потом уже тело, и перед красотой души устоять обычно не мог — Мартин был бы рад сделать любой из них подарок в виде красивого и бессмертного тела.

Убедить принять такой подарок будет, конечно, непросто. Люди полны предрассудков, даже самые свободные и талантливые, даже самые красивые. Но он ли не демон?

А Виолет настолько глупа и самоуверенна, что даже не подозревает о том, как правильно брать с демонов обещания.

Она вошла под купол, встала рядом с Занозой на колени, поднесла руку к его лицу. Рана, затянувшаяся не до конца, начала кровоточить. Кровь закапала, потом потекла струйкой, омывая черные ожоги, белые кости, пустые глазницы. Ни капли не попало на землю, на гладкое стекло, хотя бы на воротник плаща. Кровавая маска на остатках лица, кровавые перчатки, проступившие на кистях рук. Скорее всего, кровь должна была покрыть все тело Занозы, впитаться, и… ну, исцелить. Вернуть его к жизни настолько, чтобы он смог есть сам.

И съест он Виолет. В первую очередь. А потом уж Мартин отдаст ему корзину с бутылочками.

— По-моему, взрывов было больше одного, — заметила Лэа. — Не могу я на это смотреть.

— Пять. Голем и четыре печати, закрывавшие входы в подземелья. Сдетонировали от взрыва. Заноза говорил, что маги сделали их нестабильными, чтобы защитить от взлома. Сунешься без пароля, бабахнет так, что зубы в Южном Ларенхейде найдут, а яйца — в Чараунице. Вот и бабахнуло.

— И никто не пострадал, — Лэа пожала плечами, — нет, это хорошо, что все живы, но как-то глупо. Столько разрушений, и ни одной жертвы.

— Заноза.

— Ну, так, он сам это и устроил. Слушай, Мартин, — она вновь взяла его за руку, как тогда, когда подбежала сразу после взрыва, — а давай уедем в Москву? Мы вдвоем. Насовсем. У тебя там друзья и работа, и я там почти дома. Знаешь, что я поняла, пока жила у Занозы? Мне не просто ты нужен, мне никто, кроме тебя, не нужен по-настоящему. Это так… — Лэа фыркнула, — хорошо осознается, когда остаешься одна. Всех друзей перебрала, всех… ну, в общем, ты в курсе… и нет, никто нафиг не сдался. Ты — особенный. Уедем, и я тебе обещаю, что забуду про Серегу. А ты перестанешь демониться. Станешь человеком насовсем, навсегда. В Москве тебе это не так трудно, как здесь. И Занозу мы к себе заберем. А больше тебе отсюда ничего и не надо.

Это было самым неожиданным признанием в любви из всех, какие Мартин слышал за свою жизнь. И самым необходимым. Оказывается, эти слова Лэа, или любые другие, в которые она вложила бы тот же смысл, были нужны ему, как воздух. Мартин и правда почувствовал себя так, будто до этого не дышал. Настолько ему сейчас стало… хорошо. Легко. И очень правильно.

Он даже не слишком задумался над тем, что Лэа предлагала. Уехать в Москву? Конечно! Насовсем? Да запросто. Лэа сказала самое главное: он — единственный, кто нужен. Вот почему она сегодня не испугалась кафарха. Не стала спрашивать о Виолет. И ясно, почему она считала этот разговор таким важным, важнее, чем Заноза, чем вообще все. Потому что… она поняла, что любит. Поняла по-настоящему. То есть, нет, неправильное слово. Тут нужно не «поняла», а «почувствовала». Лэа любит его. Это и есть все необходимые слова. А любовь, она же огромна, она захватывает. Мир либо включается в нее, окружается ею, становится ее частью, либо уходит на второй план, превращаясь в лучшем случае в декорацию…

Кровавая маска исчезла с лица Занозы, испарилась с бледной до прозрачности плоти. Глаза сверкнули синим, будто подсвеченные изнутри. Скрюченное тело развернулось пружиной, но Мартин успел раньше. Прыгнул вперед, поймал, всем весом придавил к земле. Тут же отдернул голову, уворачиваясь от щелкающих клыков, чуть не оглохнув от громкого, угрожающего рычания.

— Нельзя! Нельзя кусаться! Фу! — от радости, что все закончилось, мозги работать перестали, вот и орал первое, что приходило в голову. Если б Заноза не вырывался, если б его не нужно было удерживать изо всех сил, Мартин свалился бы тут же, рядышком, от смеха и облегчения. Хорошо еще, что в Занозе пока слишком мало крови, чтобы освободиться.

— Кровь давай! — прижимая бьющегося упыря локтем и коленями, он, не глядя протянул руку.

Виолет и Лэа, обе одновременно попытались сунуть ему в ладонь по бутылочке. Мартин схватил первую попавшуюся, зубами выдернул пробку, влил кровь в Занозу. Схватил другую бутылку.

На третьей клыки щелкать перестали, глаза больше не сверкали лазерными вспышками, и когда бутылка опустела, Заноза очень сердито, но абсолютно нормальным голосом попросил:

— Слезь с меня. На мне только девушкам лежать можно.

— Мне позвать мисс дю Порслейн? — уточнил Мартин, поднимаясь.

— Не согласится, — Заноза сам дотянулся до корзинки, вытащил очередную бутылочку и опустошил ее одним завораживающим глотком. Потом сфокусировал взгляд на вампирше и удивленно моргнул: — мисс дю Порслейн? Что вы тут делаете в таком виде?

В умении задавать нелепые вопросы в диких ситуациях, он мог дать фору кому угодно.

— Лэа, — Мартин предоставил возмущенной и голодной Виолет самой объясняться со спасенным ею рыцарем, — давай еще раз. Мы уедем в Москву, и ты забудешь про Погорельского? Или ты забудешь про него, если я стану человеком? Или ты просто про него забудешь, а Москва и мой отказ от кафарха — это то, чего тебе хотелось бы?

Он не за это зацепился, а за слова «Занозу к себе заберем». Странно, казалось бы, не в них была суть. Они стали заусеницей, маленькой, почти неощутимой, но, зацепившись за них, радость от признания Лэа, от ее желания быть вместе, надорвалась и как-то… перекосилась, что ли. Заноза — не игрушка, не собака, не ребенок. Его нельзя «забрать» или «оставить».

Не в Занозе дело. В Лэа.

В том, что Заноза не единственный, кого она воспринимает, как вещь, которой вправе распоряжаться.

Любит. Ценит. Будет беречь и защищать. Ничего не пожалеет, чтобы этой вещи было хорошо. Только доверять не станет, не сможет, даже не поймет, что это такое — доверие.

— Нет, ну не просто, — Лэа нахмурилась, — Мартин, не начинай, а? Я скучала по тебе. Я же сказала… все уже сказала.

Да, ей всегда трудно было говорить о чувствах. Всегда казалось, что это слабость. А может, и не казалось. Мартин и сам не помнил, когда в последний раз признавался в любви к Лэа самой Лэа, а не Занозе. Не считать же тот злосчастный вечер в Алаатире.

Лэа не может брать, не отдавая. Не умеет принимать подарки. Не верит в них. Все снова упирается в это: в неумение верить и доверять. Она должна отдать что-то взамен на отказ от Тарвуда, отказ от кафарха, взамен на то, что Мартин будет с ней. Не примет его просто так. Никогда.

А отдавать ей нечего, кроме этого смертного, который ей и самой уже не нужен.

Если бы только она поверила, хоть раз смогла бы поверить, все могло бы быть по-другому.

— Ты делаешь уступку, и я делаю уступку, — сказала Лэа. — Твоя демоническая часть дорога тебе, хоть она тебя и убивает. Очень дорога. Я знаю, Мартин. Понимаю. Если ты откажешься от того, что так для тебя важно, я тоже откажусь. От такой же важной вещи. Это честно, — она протянула ему руку, как будто предлагая скрепить сделку, — все поровну, да?

— Погорельский — важная вещь? — спросил Мартин, улыбаясь.

— Конечно, важная.

— Он тебе нужен?

— Конечно, нужен. Не так как ты. Меньше. А я нужна тебе больше, чем твой демон.

— Погорельский — важная вещь, он нужен тебе и он человек, — нет, улыбаться больше не получалось, хоть Мартин и старался. — Ну, так, Лэа, получается, что у тебя все уже есть. Пользуйся.

Краем глаза, стоя к ним вполоборота, он видел Занозу и Виолет в его плаще. Оба вампира старательно не смотрели в их с Лэа сторону. И, наверняка, слышали каждое слово. А Заноза еще и чувствовал все. Каждую эмоцию.

Спросить бы у него, Лэа сейчас так же больно? Но и так понятно, что нельзя и сравнивать. Лэа хуже. Она за свои двадцать восемь лет в первый раз призналась в любви. Она всю жизнь боялась боли, которая может последовать за признанием. И ничего, кроме боли, не получила.

Но как по-другому? По-другому — это та же боль, только растянутая во времени. Прежний Мартин согласился бы на это, был бы рад, выискивал бы в той боли, ноющей, бесконечной, крохи радости и убеждал себя, что так и должно быть. И верил бы сам себе. Нынешний Мартин научился рассуждать как обчитавшийся романов семнадцатилетка. Все или ничего. И решать лучше сразу. Одним ударом.

Демоны тоже не чужды милосердия. Демоны, которых старательно воспитывают выросшие на комиксах вампиры.

* * *

Алекса из города так просто не отпустили. Наверное, не каждый день на Тарвуде стирали с лица земли городские кварталы, и не каждый день незнакомые ирландцы приносили в замок бессознательную правительницу острова. События сочли из ряда вон выходящим, и долгие два часа донимали его вопросами. Больше похожими на допросы. Начал дворецкий княгини, продолжил начальник полиции, полковник Табриз, позже к нему присоединился командир гарнизона Мейцарк, тоже, кстати, полковник. Мейцарк, к счастью, был свидетелем основных событий, к тому же, знал всех участников, и за десять минут смог внести в ситуацию больше ясности, чем Алекс за два часа. Ну, а потом пришел Мартин (к тому моменту Алекс уже знал, что «Мартин» — это имя, а фамилия у него Фальконе, но как привык называть, так и продолжил) и рассказал, как все было на самом деле.

Алекс слушал с не меньшим интересом, чем оба полковника.

— Я не могу понять одного, — заметил Мартин под конец, — Заноза бил эмоциями по площадям, накрыло всех, кроме меня, так почему ты не убежал, как остальные?

— Но ведь со мной были леди, — удивился Алекс.

— Зеш, — сказал Мартин. — Ты что, англичанин?

Странный вывод. В высшей степени странный.

— Я ирландец, — ответил Алекс с достоинством.

— Хрен ли разницы?

Алекс учел вопиющее непонимание Мартином политической и национальной ситуации в Соединенном Королевстве, и не стал вдаваться в подробности.

Между прочим, леди, которых он защищал — Лэа и Калимма — тоже не поддались страху, но почему-то это ни у кого удивления не вызвало. Конечно, Лэа — ирландка, с ней все понятно, но леди Калимма вполне могла испугаться. Однако и у нее никто не спрашивал, почему она не убежала.

Вернувшись на «Граниэль» Алекс вынужден был все с самого начала пересказать Беране. Та уже чувствовала себя на шхуне как дома, моментально освоилась. Выяснилось, что она выросла в Гибралтарском порту, и все детство провела на море. Берана сказала «все детство и юность», но в ее неполные двадцать заявление насчет «всей юности» выглядело слишком смело.

Голем оказал ей услугу, когда избил и выкинул в окно. Берана не смогла участвовать в побоище, не попала под взрыв, и не наскребла на свою голову больше приключений, чем та могла бы выдержать. Ни на голову, ни на другие части тела. Выздоравливала она, правда, на удивление быстро. И на «Граниэли» ей с каждым часом нравилось все больше. И, что хуже всего, Алекс начинал понимать: спасением принцессы история не заканчивается, а только начинается. Вопросов-то появилось больше, чем ответов.

А пока Берана поправлялась, он честно собирал сведения обо всем, что происходило на острове. Обо всем, о чем мог узнать, будучи вхож и в замок, и в таверну Мигеля Лоче, и в Адмиралтейство.

Совместная операция полиции и гарнизона, включавшая в себя три этапа: арест коррумпированных полицейских, эвакуацию мирного населения из Блошиного Тупика и захват обитающих в тупике банд, из-за взрыва, уничтожившего Тупик, превратилась в двухэтапную, потому что банды сдались сами. Куда им было деваться, когда они, до смерти напуганные, оказались на стеклянном поле внутри магических защитных куполов, бок о бок с солдатами Гарнизона?

Тарвуд медленно возвращался к рутинной жизни. На стеклянном поле, которое уже начали называть Обсидиановой площадью, решено было построить круглогодичный общественный каток. Переселенцы из Блошиного Тупика обживались на новых местах и знакомились с соседями. Лэа навсегда ушла с Тарвуда на Землю, в Лос-Анджелес, штат Калифорния. На рыжую художницу из таверны посыпались заказы от городской знати. Почему-то Лэа и художница тоже были Беране интересны, хотя какое отношение их судьбы имели к обстановке на острове, Алекс так и не понял.

Пошли какие-то слухи о том, что скоро изменятся порядки в Порту. Стали поговаривать о снижении цен на места в доках и у пристаней, на работу корабельных плотников, грузчиков, стивидоров, писарей и учетчиков товаров, и о том, что дешевле станет аренда складов. Дороговизна на Тарвуде, честно говоря, была такая, что доки и склады пустовали, а владельцы легального груза предпочитали придержать его до мест обитания людей менее жадных. Здесь торговлю вели, в основном контрабандисты. Если слухи были верны, в скором времени это должно было измениться.

Казалось бы, хорошо. Но Беране перемены не нравились. Ей не нравилось, кто за ними стоит.

Сложные у нее были отношения с нынешним хозяином Порта. Не с Медвежатником, нет. С Занозой. Ну, да там с самого начала было ясно, что они сложные, еще с той минуты, когда Берана потребовала от Алекса, чтобы он предупредил Занозу насчет Голема, пребывая при этом в полной уверенности, что тот же самый Заноза враг и ей, и всему Тарвуду.

И еще этот парень был единственным, с кем Алекс до сих пор не познакомился. Видел его мельком два раза в Блошином Тупике. Один раз — всего секунду перед тем, как налетел Голем. А второй — сразу после взрыва. И от воспоминаний об искореженном трупе, об оскале белых звериных клыков на обуглившемся лице, становилось не по себе. Не потому, что Алекс трупов не видел. Видел и похуже. Хоть и не с такими клыками. А потому, что сейчас Заноза прекрасно себя чувствовал, и можно было бы сказать о нем «жив и здоров», если б только он не был мертвым.

Вот это как-то… беспокоило.

Любой англичанин — не подарок. Особенно когда он уверенно забирает себе все больше власти на каком-нибудь маленьком, беззащитном острове. Но мертвый, неубиваемый англичанин — гораздо худший вариант.

Это стало единственной причиной, по которой Алекс согласился составить Беране компанию в поездке на мельницу. Нет, не верхом, а в двуколке. На этом он настоял, и Берана после долгого спора все-таки согласилась.

С одной стороны, долг Алекса был присматривать за этой девчонкой, пока она не вернулась под опеку своего приемного отца. С другой, на Тарвуде Беране ничего не угрожало, а оказаться замешанным в выяснение отношений между ней и ее бывшим парнем Алекс точно не хотел. Однако, с третьей стороны — да, существовала еще и третья — бывший парень Бераны был мертвым парнем. Мертвым парнем со слишком острыми зубами, и слишком длинными когтями. А в гости к нему Берана собиралась заявиться после заката.

Это в других местах в дома к вампирам приходят днем, без женщин, и приносят с собой молотки и острые колья. А на Тарвуде свои порядки.

И Алекс поехал на мельницу. Снова. Теперь уже не один. И не в ненадежном седле, а на удобных козлах легкой, маневренной коляски. Хоть что-то хорошее в дурной, в целом, затее.

* * *

Мартин был ближе к дверям, он и открыл, когда постучали. Тут же отступил в сторону, оглянулся на Занозу с ядовитой ухмылкой:

— Это к тебе.

Тот уже и сам понял. Почувствовал запах миндального масла и воска и, самую малость, конского волоса. Берана, кто же еще?

— Я не буду заходить, — Берана встала на пороге, как будто была нечистью с лесной опушки, — Заноза, у меня к тебе один вопрос: это правда, что ты убил сеньору Шиаюн?

— Она… — правда или нет? Интересно, вот что тут ответишь? — убилась об меня, — Заноза решил, что как ни странно звучит такой ответ, но он ближе всего к истине.

Берана побледнела. Вцепилась пальцами в дверной косяк.

Она, что, надеялась, будто слухи о смерти Шиаюн неверны? Несмотря на Голема, несмотря на то, что весь Порт гудел обсуждая оживших призраков из подземелий, и на то, что Шиаюн видели уходившей под землю, но не видели, как она оттуда вернулась?

Похоже на то. Когда любишь кого-то, в его смерть трудно поверить. Но как можно любить Шиаюн? Теперь, когда она мертва, разве чары не должны были окончательно рассеяться?

Или для Бераны дело было не в чарах?

— Я тебе скажу одну вещь, — Берана выпустила косяк и, раздув ноздри, взглянула на Занозу исподлобья, — один раз скажу. Я ухожу на «Граниэли» искать своего настоящего отца. И знаешь почему? Не потому, что так уж хочу его найти. А потому, что не хочу оставаться на Тарвуде, который стал твоим. Ты все портишь. Все думают, что ты делаешь лучше, но на самом деле ты делаешь все очень плохим. И я надеюсь, что никогда тебя больше не увижу.

Она развернулась, такая прямая и закостеневшая, будто команду «кругом» выполняла. Сошла с крыльца и направилась к стоящей у коновязи двуколке.

Сидевший там молодой мужчина, увидев Занозу, приветственно приподнял шляпу.

— Это капитан Гарфильд с «Граниэли», — прокомментировал Мартин. — Это он меня предупредил насчет Голема.

— И привел его на мельницу, — Заноза кивнул, — я в курсе. А еще он ирландец, это я тоже знаю.

Да, он не любил ирландцев. Знал, что это не очень правильно, знал, что предвзят, но все равно не любил. Впрочем, капитан их короткого разговора не слышал, представлять его официально Берана не стала, и свое мнение вкупе с отношением, как к нему лично, так и к Ирландии вообще, Заноза мог оставить при себе.

— Когда в следующий раз я решу, будто разбираюсь в людях, напомни мне об этой ночи, — попросил он, закрывая дверь.

— Да ты разбираешься, — Мартин флегматично выставил на стол две рюмки и бутылку бурбона, — в людях разбираешься. Ты в женщинах ничего не понимаешь. А я напомню, будь уверен. Ну, что, — он разлил бурбон, подвинул рюмку Занозе, — добро пожаловать в клуб. Могу поспорить, раньше от тебя женщины не уходили.

— Это типа совершеннолетия?

— Это круче.

— Тогда зашибись. Потому что совершеннолетия мне не дождаться.

Эпилог

Сегодня Эшива была брюнеткой, смуглой, черноглазой, с буйной копной волос, вьющихся крупными кольцами. Возможно, так она по-настоящему и выглядела. А может и нет. Вероятнее всего, Эшива сама давно не помнила, какой внешностью наделила ее природа.

Музыка гремела так, что ее можно было ощущать кожей, наверное даже резать ножом. Люди танцевали, веселились, бесновались, то и дело завязывались вокруг короткие драки, неотличимые от танцев. На обшарпанных диванах, не затрудняясь выбрать местечки поуединеннее, обжимались парочки. Тут же — точно так же не заботясь о зрителях — закидывались дурью торчки. Кому какое дело?

Главное, не ошибиться и не перепутать пьяную добычу с обдолбаной. Но торчков Заноза отличал по запаху. А чтобы почуять пьяного, даже вампиром быть не надо. Тут и человеческого обоняния хватит.

Они с Эшивой охотились, танцевали, пили, охотились снова. Хорошая ночь. Отличная ночь в отличном месте.

— А Хасан демона убил, — сказал Заноза, когда они ненадолго выбрались на свежий воздух, и рев музыки слегка приглушили стены.

— Хасан все время кого-нибудь убивает, — Эшива пожала плечами, — подумаешь, новость!

— А по мозгам за это дали мне.

— Значит, Хасан убил единственного демона, чья смерть хоть кого-то огорчила. Он у нас любит сложности. Но, вообще-то, мой сладкий, — Эшива забрала у него сигарету и затянулась сама, — все правильно. Он же из-за тебя демона убил.

— Откуда ты знаешь?

— Да он всегда из-за тебя убивает какую-нибудь экзотику. Ты вспомни, что в мае было! А до того, сколько раз? Нет, не говори сколько, — она быстро поцеловала его, не давая ответить, — это был риторический вопрос. Скажи лучше, ты слышал когда-нибудь о Всецветной Чатуранге? Говорят, фигуры в ней сделаны из окаменевшей крови титанов. А доска — из их костей. И еще говорят, в ней есть какая-то магия. Я думаю, — она затянулась снова, выдохнула дым и вернула сигарету Занозе, — я почти уверена, что без магии не обошлось. Можешь назвать это интуицией.

— А констатацией очевидного, могу назвать?

— Ты вообще все можешь, — голос Эшивы стал медовым и бархатным, — хочешь поискать эту игрушку? Мне кажется, Уильям, тебе стоит чем-нибудь развлечься, например, поисками древних таинственных артефактов. А я с удовольствием помогу. Ну, так, что скажешь?

Заноза не хотел развлекаться, развлечений ему выше головы хватало на Тарвуде. Но он знал, что согласится. И Эшива знала. Есть вещи, которым просто нельзя меняться. Вещи, на которых держится весь мир. Что бы ни случилось.

У него был Тарвуд, где все постоянно шло кувырком, но кувыркалось в заданном направлении. У него был Мартин, у которого кувырком шла вся жизнь, но именно это Мартину и было нужно. У него была Лэа, принцесса, которая никогда не найдет себя, но никогда не перестанет искать. У него была Эшива, способная внести хаос во все упорядоченное, и пустить под откос все, прочно поставленное.

И был Хасан. Ось вселенной. Тот, кто останавливал любое падение и вносил ясность во все непонятное.

И целая вечность впереди.

С такими друзьями, такой женщиной и такими перспективами, о чем еще мечтать? О Всецветной Чатуранге, разумеется.

— Позовем с собой Мартина, — решил Заноза. — А заодно я наконец-то, покажу ему все фильмы про Индиану.

Наталья Игнатова Путь в Дамаск<a l:href="#n_90" type="note">[90]</a>

Глава 1

Окон в серверной не было, но были мониторы, позволяющие следить за всем, что происходит на улице возле «Турецкой крепости», в ее дворе и во внутренних помещениях. Мониторам этим в серверной тоже было не место — по внутреннему уставу изображение с камер выводилось на пост дежурного, а вовсе не в подвалы, где несли еженощную вахту два гения, выполнявшие обязанности системного администратора и программиста, но поскольку Хасан никогда не запрещал им просматривать видеозаписи, Заноза считал, что наблюдение за происходящим в «Крепости» и вокруг нее в реальном времени тоже не нарушает никаких правил. И, вообще, когда за порядком и безопасностью, кроме вахтенного Слуги присматривает еще и внимательный упырь, порядок становится куда безопаснее.

Тихо курлыкнул сигнал, сообщающий об открытии входной двери. Заноза бросил взгляд на монитор и не удержался от изумленного:

— Охренеть!

— Что? — тут же напрягся Арни, который терпеть не мог, когда что-то нарушало покой их мертвецки-тихого бункера.

Заноза и покой были несовместимы, но создаваемую им движуху Арни приветствовал. А кто бы не приветствовал апгрейд компьютеров и всякого рода эксперименты по модернизации электроники, заполняющей «Крепость» от чердака до подземелий? Если отвечать на вопрос честно, то никто, кроме Арни в восторг от этого не приходил. Но, опять же, Хасан не запрещал, так ведь? А что не нельзя, то, по-любому не только можно, но и нужно.

Иное дело — беспокойство извне. Любой намек на вероятность полевой работы вводил Арни в то раздраженное состояние, когда без четких указаний не знаешь, чем заняться, и не понимаешь, что лучше — чтоб указания, наконец, поступили, или чтобы ничего не происходило и никуда не надо было ехать, бежать или стрелять.

Визитер, тем временем, вышел из поля зрения уличной камеры, чтобы тут же попасть под прицел камеры внутренней, следящей за холлом и постом дежурного.

Безоружный юный брюнет, одетый слишком хорошо для своего возраста. Как-то ненормально хорошо одетый. Ну, кто в семнадцать лет носит дорогие костюмы, галстуки и, мать твою, запонки? В смысле, кто это делает в двадцать первом веке в Лос-Анджелесе, штат Калифорния на планете Земля?

— Родственник Хасана, — сказал Заноза.

Арни изумился не меньше, чем он сам десять секунд назад:

— Чего?! Какой еще родственник?!

Вопрос был из тех, дурацких, с которыми Заноза не всегда знал, что делать. Определенно не риторический, но при этом и не подразумевающий исчерпывающего ответа. Заноза мог бы рассказать Арни о том, что паренек, разговаривающий сейчас с дежурным — непрямой потомок одного из старших братьев Хасана. Самого старшего, Кумхура Намик-Карасара. В Турции в тридцатые была ужасная неразбериха с фамилиями, но Хасан и братья выбрали себе одинаковые — имя отца и название родного города. А вот их сестры взяли в качестве фамилии имя матери, и для нормального европейского мозга путаница началась уже на этом этапе, а за восемь десятилетий род успел изрядно разветвиться. Но мозг Занозы никогда не был вполне европейским, его порой и мозгом-то не стоило называть, и занявшись, просто из любопытства, изучением семейной истории своего Турка, он эту путаницу принял с энтузиазмом, которого заслуживала любая интересная задача. Чем дело сложнее — тем оно лучше, разве не так?

В общем, сегодня в «Турецкую крепость» явился Майкл Атли, младший из трех сыновей Дэвида и Камиллы Атли. Его старший брат Эйдан — средний из трех — обручился с некоей Берной Лал, и скоро должна была состояться свадьба. Но интереснее всего было не это, а то, что мисс Лал принадлежала к одной из ветвей семьи Хансияр, жены Хасана. Выяснив, что они хоть и не совсем родня, но и не вполне чужие, Эйдан и Берна загорелись вполне объяснимым желанием узнать историю клана, заразили остальных, и вот уже полгода вся молодежь Атли и Лалов разыскивала родственников с энтузиазмом гончих, вставших на свежий кровавый след.

Свадьба из события для двоих страдальцев превратилась в повод восстановить утраченные связи. А Хасан, похоже, попал под удар. Странно было бы не попасть, когда носишь фамилию родоначальника…

Арни смотрел. С недоумением. И ожиданием.

— Дальний, — сказал Заноза. — Очень дальний родственник.

Ответ оказался удовлетворительным.

— Уилл, поднимись сюда, — распорядился селектор голосом Турка.

Записывающей аппаратуры у него в кабинете не было, туда люди и нелюди приходили с вопросами настолько деликатными, что о записи — хотя бы о гипотетической возможности таковой — и думать не стоило. Но селектор, понятно дело, был. Против него Хасан, при всем своем ретроградстве, не возражал. В его времена селекторы уже использовались.

Для Занозы, надо сказать, те времена были эпохой невиданного технического прогресса. Может, поэтому он и втянулся? Понесся дальше вместе со спятившим человечеством, все набирая и набирая скорость. Чем больше появлялось в мире удивительного, чем больше удивительного о мире выяснялось, тем большего ему хотелось. Гонка, которая не закончится никогда, в которой процесс важнее и интереснее любого результата.

А Хасан предпочел остаться в сороковых, и его всё устраивало.

И, кстати, о возрасте…

Доступная для людей информация о Хасане включала Уильяма Сплиттера. Он был неотъемлемой частью любой информации о Хасане, доступной людям и нелюдям. И это правильно, иначе быть не могло. Но выглядел он так, будто в девяносто четвертом, когда они переехали в Алаатир, еще не родился.

Нелюдей это не беспокоило, а вот людям не стоило давать лишние поводы удивляться, поэтому дежурная коробка с гримом всегда лежала в ящике стола на тот случай, если придется встречаться с кем-нибудь по делам дневной смены.

Всего несколько мазков тональным кремом разных оттенков, et voila — плюс пять лет возраста. На большее без специальных дайнов или иероглифов рассчитывать не приходится, но и пяти вполне достаточно, если вести себя как нормальный, а не как обычно.

Мухтар насторожил уши и задергал обрубком хвоста, а потом вскочил и устремился к двери. Заноза обычно выпускал собаку в холл и давал возможность попрыгать и порадоваться на просторе, только потом они вместе входили в кабинет. Сегодня же он ограничился тем, что похлопал Мухтара по лбу и потрепал за уши, а затем скомандовал: «platz!» и пес послушно улегся на свое место.

— Ну, вот, — сказал Хасан, — это лорд Уильям. Можете отдать окунту[91] ему лично. Уилл, это мистер Атли. Он здесь по семейному делу.

Тут же выяснилось, что юный мистер Атли, совершенно не боявшийся собак, не очень подготовлен к встрече с английским лордом. Парень начал с того, что протянул Занозе руку и сообщил, что крайне рад знакомству. В ту же секунду — Хасан практически увидел, как в его памяти, будто в окошках «однорукого бандита» промелькнули все местные стереотипы об англичанах — Майкл Атли руку опустил, зачем-то извинился, взял со стола окунту и торопливо проговорил:

— Имею честь пригласить вас на свадьбу моего брата.

Перед тем, как Хасан включил селектор, младший Атли как раз пытался выяснить, уместно ли будет пытаться встретиться с лордом Уильямом, чтобы передать приглашение из рук в руки или правильнее сделать это через Хасана, как члена семьи. Турецкие традиции, английские традиции, европейские традиции, добавьте к ним американские, если такие, вообще, существуют, итогом получите полное замешательство. Атли еще неплохо держался. Воспитанный парень. И семья хорошая.

В английском семействе не стали бы утруждать себя двумя персональными приглашениями, отправили бы одно на два имени. В голову бы никому не пришло, что двое живущих вместе мужчин — совсем не обязательно пара. Семейство же турецкое рассмотрело в первую очередь именно этот вариант. Что значит культура!

— Спасибо, — сказал Заноза.

Заглянул под крышку строгой бело-серебристой шкатулки, хмыкнул, обнаружив там серебряную сувенирную монетку с датой предстоящей свадьбы. Он словно бы и не заметил текста на вложенной в шкатулку открытке. Хасан не сомневался, что Заноза текст не только прочел, но и оценил все нюансы, начиная с возможности прийти со спутником и отсутствия дресс-кода и заканчивая упоминанием о том, что эта свадьба будет особенным и необычным семейным мероприятием.

Один взгляд на монетку, одна довольная улыбка:

— Мы придем, нээ? Давай, я прямо сейчас ответы напишу.

Вот кто вообще не беспокоился об этикете. Никогда. Заноза считал этикет своей собственностью и оставлял за собой право распоряжаться им, как заблагорассудится.

Юный мистер Атли улыбнулся и тут же нахмурился, чтоб улыбку не было видно. Он, кажется, одобрял такой подход к соблюдению традиций. В самом деле, зачем тянуть с ответом, если можно дать его прямо сейчас? В этих обстоятельствах достаточно было бы и устного согласия или отказа, но раз уж в шкатулках с окунту были специальные формы для ответа, Заноза, разумеется, счел необходимым их заполнить. Обе. Своим великолепным, идеально-красивым и абсолютно нечитаемым почерком.

А потом, отложив перо, уставился на Майкла гипнотическим взглядом:

— Фрисби бросать умеешь?

Мистер Атли, от такого обращения мгновенно превратившийся в Майкла, моргнул.

— Да.

— Пойдем, погуляем с собакой. Тут сквер недалеко.

Дорогой пиджак валялся на траве, галстук висел на ветке дерева. На галстуке раскачивался бурундук, взбирающийся наверх всякий раз, как Мухтар проламывался сквозь кусты с фрисби в зубах, и снова спускавшийся на конец галстука, когда пёс уносился за брошенной тарелкой.

Пойти побросать собаке фрисби в ночи с малознакомым вооруженным англичанином — отличная идея! И пусть семь часов пополудни — это еще не ночь, но все остальные факторы в наличии: оружие, англичанин, непродолжительное знакомство.

Алаатир всех сводит с ума, и живых, и мертвых. И даже на местный воздух это не спишешь, мертвые-то не дышат. Бурундук, вон, тоже… зима, между прочим, зимой у них спячка. Но это же Алаатир. Кто тут, вообще, спит?

Бездомные спали. Раньше. Вот в этом самом сквере на скамейках. Но восемь лет назад, когда Хасан с Занозой стали по вечерам выгуливать здесь Мухтара, бродяги предпочли поискать для отдыха более спокойное место. Никто их не обижал, наоборот, с большинством до сих пор поддерживали отношения: бездомные — народ не бесполезный. Но Мухтар — плохой сосед, если ты хочешь выспаться.

— Такой… классный! — выдохнул запыхавшийся Майкл. Он был в отличной форме, просто-таки идеальный семнадцатилетний американец, однако разыгравшийся пёс-призрак любого живого доконает. — Вы его вяжете?

И в собаках Майкл разбирался. В то, что Мухтар — черный русский терьер, не поверил. А в то, что тот из России поверил вполне. В России был еще тот бардак с породами.

Мухтар со своей стороны продемонстрировал чудеса послушания. Заноза давно уже знал, что это именно чудеса — за восемь лет, прошедшие со дня, когда он подарил Мухтара Турку, о том, что пес выдрессирован как цирковой им говорили многие, и обычные собаководы, и профессиональные кинологи.

Заноза всем и всегда честно рассказывал про цыганскую магию.

Ему никто и никогда не верил.

— Вяжем. У нас очередь на щенков, но раз уж ты Хасану родственник…

Мухтар в очередной раз вернулся, с уже изрядно растрескавшейся фрисби. Врезался в Занозу, выплюнул тарелку, сплясал танец радости.

Майкл подобрал фрисби, бросил снова, но она раскололась в полете и осыпалась на кусты пятью кусками бесполезной пластмассы. Что ж, недолгая, но славная жизнь лучше длинной и бессмысленной.

— Новый помет в апреле будет, в августе сможешь выбрать щенка. И, кстати, о родственниках, ты же не младший в семье, у тебя племянник есть, почему его не отправили с окунту?

— Да мы их, вообще, почтой рассылаем всем, до кого ехать дольше пары часов. Адресов-то… по всему миру. Даже в Китае родственники нашлись. Ну, ты в курсе.

Обмен сведениями, полученными в ходе исследования истории семьи, был формальным предлогом для того, чтоб вытащить Майкла на прогулку. Заноза начал раньше и искать умел лучше, так что ему было чем поделиться. Но и Майкл приятно удивил.

Он тоже умел искать.

— И ты приехал сам потому что?..

— Подумал, что в ноябре неплохо было бы провести пару дней в Калифорнии. У нас уже снег лег.

Майкл встретил взгляд Занозы и отвел глаза. Нет, тут дайны были не нужны. С живыми они почти никогда не нужны.

— Хотел познакомиться с мистером Намик-Карасаром. Из-за «Турецкой крепости».

Заноза не понял, что такого особенного в «Турецкой крепости». В смысле, с точки зрения человека. Живого, нормального, очень далекого от всего сверхъестественного. И имел неосторожность задать наводящий вопрос. Ох-хо… всегда приятно в разговоре вывести собеседника на тему, которая ему интересна, и в которой он разбирается — можно слушать и помалкивать, а если повезет, еще и узнаешь что-нибудь новенькое. Но как не ожидаешь от семнадцатилетнего юнца, что он будет носить запонки, так же не ждешь от него столь искренней увлеченности темой охраны граждан и правопорядка в родной стране и далеко за ее пределами.

Надо ли говорить, что родиной Майкл считал отнюдь не Турцию?

* * *

На протяжении шестидесяти лет посмертия Хасан избегал контактов с живыми, кроме самых необходимых. Это было удобно, безопасно, позволяло избегать лишних вопросов и неловких ситуаций. Но в середине девяностых он выпустил из бутылки общительного джинна с чрезвычайно высоким уровнем социальной адаптации.

Заноза утверждал, что он не джинн из бутылки, а мертвец из склепа, но «коммуникабельный и социально-адаптированный мертвец из склепа» — звучало слишком мрачно даже для Хасана. Иное дело бутылочный джин пятидесятилетней выдержки.

Освобождение джиннов всегда приводит к серьезным изменениям в привычном образе жизни, а зачастую меняет и мировоззрение, об этом гласят легенды, об этом предупреждал Омар, ратун, наставник и мудрец, и это полностью подтвердил Заноза. Он ворвался в мир живых и потащил за собой Хасана, не спрашивая ни разрешения, ни согласия.

Если б спросил, не получил бы ни того, ни другого. Но не так уж оказалось и плохо обзавестись человеческой личностью и становиться иногда живым. Быть воплощением справедливости и смерти пусть и не сложно, когда привыкнешь, но, все же, приедается. Выходы в свет, к людям, которые не боятся тебя, не пытаются задобрить или убить, ничем не выделяют среди других людей — неплохой отдых.

Несколько часов с книгой — куда лучший способ отдохнуть, но поди, объясни это Занозе, которому позарез нужна компания на очередное светское мероприятие.

Аврора, тоже сторонница активной общественной жизни, утверждала, что современная медицина позволяет вампирам существовать среди людей, не вызывая никаких подозрений. Вечная молодость? Долгожительство? Безупречное здоровье? Всё достижимо, были бы деньги. И, так же как Заноза, Аврора всегда была полна идей о том, как насыщенно и с пользой провести свободное время. Времени не хватало: современная медицина всё ещё не давала возможности быть в нескольких местах одновременно, поэтому идеи не иссякали, наоборот, накапливались и, кажется, размножались каким-то естественным для идей образом. Самозарождались от контактов друг с другом в одной голове. Идеи Авроры хотя бы не включали в себя походы в сомнительные заведения с чудовищной музыкой, драки, перестрелки или истребление себе подобных. Однако по причинам, которые хотелось бы считать необъяснимыми, отказывать ей Хасан умел, отказывать же Занозе не получалось, как ни старайся.

Так что в лице Занозы Аврора нашла единомышленника и хорошо еще, что не инструмент воздействия. Попытайся она использовать мальчика в своих целях, и отношения — в зависимости от степени серьезности проступка — могли сильно охладеть, прекратиться или прекратить существование самой Авроры.

Заноза уверял, что эта блондинка, лишенная сердца (в буквальном смысле), и наделенная нечеловеческими мозгами, ни за что не совершит ошибки, и поэтому всегда будет получать максимум пользы от хорошего к ней отношения. Занозе Аврора очень нравилась. Он считал ее чудесной сложной машиной и намеревался поддерживать установившееся между ней и Хасаном взаимопонимание до тех пор, пока ледяная красавица не растает и не превратится в обычного вампира.

Аврора, увы, постепенно таяла. Ничего не поделаешь. Чтобы устоять перед чарами Занозы недостаточно быть машиной; никакой, самый рациональный разум не защитит от искреннего обаяния, а отсутствие сердца не спасет от возрождающейся способности испытывать эмоции. За последнее такие как Аврора готовы были отдать всё — и сердце, и разум, и даже свободу. Заноза в это до сих пор не верил, а, стало быть, не понимал, что сам разрушает то, что ему так нравится. Ну, и хорошо. Потому что понимание ничего не изменило бы. Заноза не может не очаровывать, а Аврора не может не поддаваться чарам, от этого в их взаимоотношениях царит полная гармония, а до неизбежного разрушительного финала еще слишком далеко, чтобы о нем беспокоиться.

К тому же Аврору, которая перестанет быть ледяным компьютером, Заноза может полюбить еще сильнее, чем нынешнюю.

Словом, человеческая жизнь, пусть и в половину не такая насыщенная, как у Авроры или Занозы, стала неотъемлемой частью существования Хасана. Неотъемлемой и отнюдь не самой неприятной. А выход семейства Атли на контакт оказался тем закономерным следствием, которого Хасан не ожидал, но к которому успел подготовиться. Заноза-то за его семьей — за всеми ветвями раскидистого семейного древа — следил куда тщательнее, чем он сам, был в курсе основных событий, и о том, что Атли разыскивают родственников, всех, включая самых отдаленных, предупредил заранее.

А вот к визиту Майкла они готовы не были. Кто мог предположить, что в династии висконсинских Атли вырастет парень, мечтающий служить в ФБР? Мужчины этой ветви семьи даже под призыв первой очереди не попадали, относились ко второй категории годности к службе, будучи «заняты в военной промышленности».

— Они в ней заняты примерно, как я, — прокомментировал Заноза. — Только… более легально. В основном. Мы даже общаемся время от времени по разным вопросам. Ясное дело, они там понятия не имеют, кто я и что я. Ну и считается, что я про них тоже не знаю.

Он бы и не знал, если б не был собой — крайне любопытным и крайне дотошным гением, углубившимся в раскопки чужой семейной истории.

А бизнес висконсинских Атли стал еще одной причиной визита Майкла в Алаатир. Его отец, Эндер Атли однажды допустил обмолвку, из которой стало ясно, что он слышал о «Турецкой крепости».

— Упомянул про кавказскую кровь, — так передал обмолвку Заноза со слов Майкла, — мол, кавказские Намик-Карасары, начиная с твоего сына, все — благородные разбойники. Конь, бурка, килич[92] и незаконные методы защиты угнетенных. Для Майкла последнее — как удар бойком по капсюлю.

— Незаконные методы? — Хасана ошарашила кавказская кровь, но не настолько, чтобы проигнорировать обвинение в нарушении законов.

— Защита угнетенных! Не, ну, сабли он тоже любит, если что.

Некоторое время Хасан размышлял, спрашивать насчет крови или подождать, пока Заноза расскажет сам. Не зря же он провел с Майклом почти всю ночь, наверняка выяснял такие подробности о семейном расследовании, каких не нашел бы сам. Не нашел бы уже потому, что никаких кавказских корней искать бы не додумался. А если Заноза что-то узнал, он этим рано или поздно поделится. Вопрос лишь в том, когда именно.

Заноза же призадумался, стоя перед телевизором — перед безразмерной плазменной панелью, которую он называл телевизором, а Хасан — разрушающим психику шайтан-устройством. Сегодня даже звук был выключен, и мельтешение людей, слов и чисел на поделенном на множество секторов экране не несло вообще никакой информации.

— Почему Кавказ?

— Дискриминация? — мурлыкнул Заноза, разворачиваясь к нему. — По национальному признаку?

— По национальному признаку я дискриминирую только англичан. Они сами напрашиваются. Так что с Кавказом?

— Сын у тебя остался на Кавказе, прикинь? Ты ж там воевал. Фронтовой роман, прекрасная юная черкешенка, всё как в кино, только ты на ней женился. Ну, типа, взял второй женой. В смысле, первой — тебе пятнадцать было, с Хансияр-ханум вы тогда еще даже не познакомились. Но мог бы и второй, ты же турок.

Хасан уже довольно смутно помнил войны, в которых довелось участвовать при жизни. Много их было. А действия Османской империи на Кавказе оставляли желать лучшего, так что вспоминать о них совсем не хотелось. Но жену он не забыл бы, особенно прекрасную и юную. Особенно черкешенку. Учитывая, что воевал-то в Грузии.

— Почему же я не увез ее в Карасар?

— Так она православная!

— Черкешенка?

— Ты вот… — Заноза досадливо дернул плечом, — на взлете сбиваешь. Турки крадут в гаремы черкешенок, это всем известно.

Разумеется. Это всем было известно в те времена, когда Заноза еще учился в школе. За двадцать лет до начала Первой мировой.

— Ладно, так почему же я не украл ее в гарем?

— Потому что она была грузинка. Из Батуми или Ардагана. Не воевал ты в Адыгее, негде тебе было черкешенку взять. А грузинку ее зашоренная православная семья в гарем не отпустила. Но когда понадобилось, ты помог им бежать от большевиков и, в конце концов, они все оказались в Англии.

— Почему не в Германии?

— Может, потому, что ты предугадал крушение Вейсмарской республики и решил не отправлять их в страну с кризисной экономикой? Правда, отправить туда Намика и Сабаха[93] тебе это не помешало. Я подумаю. Должна быть какая-то причина, по которой ты или они выбрали Англию. Майкл-то с другой стороны заходил. Он выяснил, чем ты занимался во Вторую мировую…

Это было посильнее кавказской крови. У Хасана, видимо, что-то такое отразилось на лице, потому что Заноза заулыбался во всю пасть и поднял руки:

— Не-не-не, не то, чем ты на самом деле занимался. Майкл узнал из косвенных данных, что ты был участником германского Сопротивления. Но поскольку с «Красной капеллой» ты никак не связан, с кем ты мог сотрудничать, кроме Британии? То есть, не ты конечно, а твой сын, которого Атли считают твоим дедом. Раз его курировали британские власти, значит, он и учился, скорее всего, в Англии. Да и вернулся после войны в Лондон, а не в Берлин и не в Тбилиси. Почему? Потому что Англию считал своей настоящей родиной…

Заноза снова задумался. Извлек из-под комиксов на столике сигареты в измятой пачке и закурил, по-прежнему не отрывая взгляда от Хасана.

— Все довольно причудливо смешивается, знаешь. Если бы отец Майкла не упомянул в связи с тобой о «Турецкой крепости», как о не вполне понятном явлении, Майкл не вернулся бы к тому немногому, что можно выяснить о твоей войне в сороковые. Он ведь отмахнулся от этой информации, когда в первый раз сумел до нее добраться. Потому что источники не заслуживали никакого доверия. Чтобы пользоваться ими, нужно уметь очень хорошо различать правду и вымысел, нужен большой опыт или хорошая интуиция. Майклу всего семнадцать, опыта у него пока немного, но он справился. Он хорошая ищейка, Хасан. Просто отличная, если поднатаскать.

Хасан отметил про себя это отступление от темы. Заноза, с его потребностью делиться знаниями, мог рассказать что угодно о чем угодно любому, кто готов слушать, но говорил всегда по делу. И сейчас речь шла о легенде, которую семья Атли придумала для семьи Намик-Карасар, а не о способностях Майкла Атли собирать сведения о родственниках. Однако зачем-то Заноза упомянул, что парень хорош в поиске информации. Даже, пожалуй, назвал его талантливым. Он ведь явно дал понять, что у Майкла есть интуиция, шестое чувство, нечто, отличающее его от других.

— С головой у него порядок, — продолжал Заноза, — и во всякую необъяснимую хреноту про живых мертвецов, про связь с духами и разное другое упырство он не поверил. Зато поверил, что твой дед командовал в Германии отрядом людей с паранормальными способностями; и в то, что эти способности каким-то образом были инициированы в нацистских лабораториях. У него выбора не было, он не умеет, как я, думать, что если чего-то не может быть, то этого и нет. Он думает, что если что-то есть, то оно должно как-то быть. Вампиры и мистика — явный перебор. Стимуляция клеток мозга и желёз внутренней секреции для активации скрытых возможностей организма — приемлемо. Майкл решил, что костяк первой «Турецкой крепости» сформировался из тех самых людей, и что нынешние твой бойцы — их потомки. А ты — достойный внук своего деда. Думаю, ты огорчишься, когда узнаешь, как хорошо ложатся на эту легенду все слухи, которые про тебя ходят. Мне особенно нравится то, что я ни при чем. Слухи начали ходить еще до того, как ты меня нашел. В те времена не было глобальной информационной помойки, на которой они все оседали бы придонными слоями, поэтому их куда сложнее было найти и почти невозможно проверить. Зато сейчас достаточно минимальной фантазии, вот столечко… — Заноза свел указательный и большой пальцы, показывая, как немного нужно фантазии, — чтоб даже смертные поняли, что-то не так и с тобой, и с «Крепостью».

Он сунул окурок в пепельницу и изобразил печальный вздох:

— Только вот, прикинь, у людей нет даже столько фантазии. Ни у кого. И Майкл ни во что сверхъестественное так и не поверил. А ведь он раскопал много баек. Например, о Филиппинах.

При детях недопустимы нецензурные выражения, поэтому Хасан сдержался. Выждал несколько секунд и лишь потом спросил:

— И что же Майкл раскопал про Филиппины?

— Он уверен, что это бойцы крепости уничтожили там исламистские гнезда. А знаешь, почему он в этом уверен?

Потому что всё было сделано за одну ночь. Раз уж речь зашла о необъяснимых явлениях, и о том, что Майкл максимально близко для здравомыслящего человека подошел к границе принятия сверхъестественного.

— Очень быстро мы там управились. Пришли и всех убили. Разом.

Прийти и всех убить было не так сложно, как выдержать очередное сражение с семнадцатилеткой, убежденным, что ему самое место в бою с радикальными исламистами. Всякий раз, отказываясь брать Занозу с собой в рейды, Хасан думал, что уж в этот-то раз получится. И всякий раз Заноза отправлялся с ним. События на Балканах показали, что лучше так, чем уезжать тайком, оставляя предприимчивому бритту свободу действий, однако Хасан не собирался втягивать Занозу в человекоубийство. Мальчик безгрешен и чист, как в семнадцать лет и положено, незачем отягощать его душу поступками, которым нет оправданий. Да и свою тоже лучше поберечь. Одно дело отвечать перед Аллахом за себя, совсем другое — за ребенка, которого ты вынудил грешить. А уж перед самим собой за такое и вовсе не оправдаться.

В общем, о поездке на Филиппины с Занозой речи не шло. Потом оказалось, что речи не идет о том, чтобы Заноза участвовал непосредственно в рейдах. Потом выяснилось, что участие в рейдах все же подразумевается, но только в качестве прикрытия для Хасана на тот случай, если ситуация слишком обострится.

На этом этапе Хасан спохватился, справился с желанием замотать Занозу в плед и заткнуть ему пасть, чтоб не видеть и не слышать, и прибегнул к непедагогичным и демагогическим приемам.

Которые не сработали.

Ну, а на Филиппинах ситуация слишком обострилась. Воевать пришлось не столько с людьми, сколько с духами, охранявшими заложников. У духов был свой интерес — заложники предназначались им в жертву, и слова Занозы о том, что пара стволов и сабля, если что-то пойдет не так, точно не будут лишними, оказались пророческими. Все пошло настолько не так что в качестве «пары стволов» ему пришлось использовать скорострельные гранатометы. Хорошо еще, что «Турецкая крепость» тщательно прорабатывала любые операции, даже те, что казались самыми простыми, и вмешательство духов не стало неожиданностью.

Что из филиппинских событий стало известно Майклу, не хотелось даже думать. Во что Майкл поверил, вот в чем вопрос?

— Мы уничтожили террористов и освободили заложников, — Заноза сделал невинное лицо, — так это выглядит без подробностей. А с подробностями получается, что мы сделали что-то… нечто… появлялись пред очи заложников в ночи, в полной тишине, говорили, что они свободны, отправляли с ними провожатого, чтоб вывел в ближайшую деревню, где есть полицейский участок. И всё это — среди ведьминых огней, колдовских мантр и гор трупов.

Не было там колдовских мантр. Огни были — исламисты, сдавшиеся, бросившие оружие, сгорели живьем, и хорошо еще, что быстро. Трупы тоже были. Но не горы.

Или горы?

Четыреста человек за одну ночь. Не зря Хасан не хотел брать Занозу с собой на Филиппины. Но если бы не взял, дела могли пойти очень скверно. А ведь изначальный план подразумевал убийство командиров и запугивание рядовых бойцов, с тем, чтоб они могли сдаться регулярным войскам. Филиппинские исламисты не отличались особым рвением в бою — лишившись командования, в плен сдавались чаще, чем подрывали на себе пояса смертников. Так случилось бы и в этот раз, если бы не вмешались духи.

— Двадцать лагерей. В каждом в среднем по двадцать убитых. Это не горы трупов.

— Будь их четыреста в одном месте, рейд не выглядел бы сверхъестественным, — резонно возразил Заноза. — Что особенного в том, чтобы накрыть один лагерь одним ударом одной боевой группы? Для Майкла, правда, и это было бы чересчур. Но не из-за тактики, а из-за количества убитых. А тактически в этом случае придраться не к чему.

Он озадаченно покачал головой:

— Хасан, двадцать трупов — это гора. Почему ты так не думаешь, я понимаю, но почему я так не думаю?

Потому что прошел Вторую мировую. Ответ на поверхности. Но Заноза, конечно, говорил не о личной оценке количества убитых, он говорил о том, что не сразу смог переключиться на точку зрения заложников, ставших свидетелями бойни. Или на точку зрения Майкла. Или большинства современных молодых людей.

А это означало, что рейд на Филиппины ничего в нем не испортил и не сломал. Заноза считал, что они все сделали правильно. Так и было. Они все сделали бы правильно, даже если бы сами убили всех исламистов, но до этого не дошло. Им пришлось воевать с духами, а террористов уничтожили ифриты, когда поняли, что заключенный с «Турецкой крепостью» контракт подразумевал не массовое убийство боевиков, а всего лишь освобождение заложников, предназначенных в жертву местным духам.

Будь ифриты подальновиднее, они бы более внимательно отнеслись к контракту на стадии его заключения, а так часть работы им пришлось проделать самим. Впрочем, они были не в претензии.

А «Турецкая крепость» взялась бы и за полную зачистку лагерей, если б ифриты додумались конкретизировать этот пункт договора.

— Ну, да… — пробормотал Заноза, — можно убить и четыреста человек.

— Вон из моей головы, — отозвался Хасан.

Разговор перед рейдом, после того, как Заноза отстоял свое право лететь на Филиппины, он отлично помнил. Помнил, как сказал, что можно убить и четыреста человек. А когда Заноза, в свойственной ему эмоциональной манере, возразил, что это очень много, удивился:

— Так не за один же раз.

Не знал еще, что им придется уложиться за ночь, но дело было не в этом.

В ответ он получил взгляд, которым Заноза удостаивал, когда слышал что-то неприемлемое, а то и вовсе невозможное. Не часто такое случалось, но взгляд Хасан знал хорошо. Очень уж он был выразительным.

— Я не про тактику, — сказал тогда Заноза. — Черт, почему я за это вот… за это безумие люблю тебя еще больше?

Это было одной из самых главных причин не брать его в рейд. То, что для Занозы количество убитых людей не сводилось к тактике. До сих пор. И если бы любовь нуждалась в объяснениях, Хасан мог бы сказать, что это одна из причин, по которой он любит бешеного британского подкидыша.

— А о том, что сталось с президентом, Майкл знает? — поинтересовался он, готовый к худшему. Проблему с филиппинским президентом удалось решить очень тихо и очень быстро, но он только что выслушал целую речь о необыкновенных поисковых способностях Майкла Атли.

— Только официальную версию. Там «Крепость» не засветилась. Но ты уже понимаешь, к чему я, да? Майкл со средней школы работает над тем, чтоб стать агентом ФБР. Расписал ближайшее будущее по пунктам: армия, колледж, академия в Кус-Бей. Семья его не сказать, чтобы в восторге от того, что он собрался в армию, но мешать не будут. Типа, знаешь, каждый расстается с идеалами в свое время, и нет смысла торопить события.

— Иншалла, — отозвался Хасан без особого, впрочем, чувства. — Если Майкл такой сообразительный, как ты говоришь, он перестал идеализировать ФБР еще в средней школе.

— Ты улавливаешь. Его родители этого пока не поняли, родители никогда не понимают, что у них дети выросли. А Майкл не думает даже, что сможет изнутри изменить ситуацию к лучшему. Но ему восемнадцать, и он продолжает считать, что, став агентом, принесет максимум пользы стране и людям.

И с этим своим желанием приносить пользу, с этой своей верой в то, что польза окажется кому-то нужна, парень нашел «Турецкую крепость». Которая, как ему видится, выполняет ту же работу, что и ФБР — защищает людей и законы, но не замечена при этом ни в ангажированности, ни в коррупции, ни в подтасовке фактов, ни, кстати, в предвзятости в отношении мусульман. Какие из Атли мусульмане, это конечно, вопрос, вероятнее всего — никакие, но они считают себя мусульманами. Заноза сказал бы, что это одно и то же.

— «Крепость» — это семейный бизнес семейный характер, где к турецкому военному искусству добавилась кавказская вольность и горские представления о чести и справедливости, — Заноза цитировал Майкла, и это должно было звучать смешно и пафосно, но почему-то получилось неплохо. Далеко от истины, но… если исключить Кавказ, может, и ближе, чем казалось на первый взгляд. — И не забывай о свободе действий

— У всех наемников есть свобода действий, для того они и нужны.

— Вы — не «все наемники».

Это так. Без всяких натяжек и исключений. Когда официальные структуры не хотели сами пачкать руки, они обращались за помощью к наемникам. А в «Турецкую крепость» они шли, когда проблемы не решались ни деньгами, ни оружием, ни кровью. Когда проблемы не решались человеческими способами.

— Он сказал, чего хочет?

— Мне-то? Ну, конечно! Или ты что имеешь в виду? Сказал ли он, что хочет делать? Да всё то же: армия, колледж, Кус-Бей, служба в ФБР. Он хочет научиться всему, что может оказаться полезным «Крепости». У тебя нет ни одного бывшего агента, у всех твоих бойцов за плечами только армейская служба и какой-нибудь бакалавриат, Майкл надеется, что его опыт, когда у него будет хоть какой-то опыт, заменит отсутствие паранормальных способностей.

— То есть, на родственные чувства он не рассчитывает?

— А у тебя они есть?

Заноза с ногами забрался на диван, заглянул Хасану в лицо.

Мухтар, оживившись, сунулся к нему, лизнул в ухо. Заноза обнял пса за шею, усадил, и теперь на Хасана смотрели уже две заинтересованных физиономии. Мухтар, сидящий на полу, ростом был вровень с Занозой, сидящим на диване. Обоих это устраивало.

— Очевидно, что у меня они есть, — сказал Хасан.

От ответной улыбки в гостиной даже слегка посветлело. Заноза молча ткнул собаку кулаком в бок, слышал, мол? Это он про нас с тобой. Мухтар положил голову Хасану на колено и замер, прикрыв глаза.

Родственных чувств к Майклу Атли Хасан не испытывал. Равно как и к своим внукам и правнукам. Не потому, что в полной мере стал мертвецом и потерял остатки человечности, а потому, что понял однажды, как далек от него мир, в котором жили самые, казалось бы, близкие люди. Осознание этого — дело давнее — было болезненным и выбило из колеи настолько, что он едва не утратил связи с реальностью. Но один белобрысый английский охламон, разносчик бешенства с подведенными черной тушью глазами, вернул его обратно в мир с необыкновенной легкостью. А сам словно и не понял, что сделал. Может быть, действительно, не понял. Он-то себя никогда не считал реальным.

* * *

В «Крепости» до сих пор не было ни бывших полицейских, ни бывших агентов ФБР, вообще никого из специалистов такого рода. Команда, сформировавшаяся в сороковые, развивалась, училась, оттачивала самые разные навыки, и каждый в ней стоил десятка специальных агентов, но почему бы не включить в состав дневной смены одного настоящего профессионала? Если Майкл с годами не изменит решения, он не будет лишним.

Нельзя сказать, чтобы родственные чувства не играли никакой роли. Хасан их не испытывал, но это не отменяло того факта, что Майкл не чужой. Заноза считал его не чужим. Он уже не упустит парня из виду, больше того, возьмется учить его тонкостям поисковой работы и этому… как же оно называется? профайлер? в общем, лезть в головы незнакомых людей и предсказывать их действия или восстанавливать события с их участием научит тоже. Хорошо обученный выпускник Кус-Бей с опытом армейской службы, которому, к тому же, можно будет доверить часть хлопот ночной смены, раз он все равно почти вплотную подошел к особенностям их работы и тонкостям выполнения задач, пригодится в «Крепости».

Хасан знал, что планы современных школьников меняются по обстоятельствам, не оказавшим бы ни малейшего влияния на планы их ровесников из прежних времен. Знал, что даже кажущийся проторенным путь для отпрыска хорошей семьи: колледж, университет, работа в семейном бизнесе, может увести в такие дебри, откуда дальше только тюрьма или могила, что уж говорить о замыслах лихих и отважных, вроде службы в армии и ФБР. Он бы выбросил Майкла из головы на ближайшие несколько лет, но приближались свадебные торжества и Заноза в связи с этим развил бурную деятельность по изучению списка гостей — пятьсот шестьдесят восемь человек, не считая детей и несовершеннолетних — и процеживанию сведений о них через фильтры полезности, бесполезности и безвредности. Тема семейных отношений и общественных обязанностей всплывала каждую ночь в свободное от работы время, а Майкл обычно был на первых полосах.

Как Хасан и предполагал, Заноза сразу начал учить его чему-то, касающемуся наблюдения за людьми. Неким основополагающим началам, которые, как водится, познаются лишь с опытом или с хорошим наставником.

Или с Занозой, который даже не думает ни о каких наставлениях, просто умеет хорошо объяснять и под завязку набит интересными историями, иллюстрирующими любой из пунктов его несуществующей учебной программы.

* * *

Турок не был сторонником традиций, скорее наоборот. В конце концов, он поддержал Кемаля, когда тот еще не стал Ататюрком, выступил против многовекового уклада Османской Порты, был среди тех, кто превратил Турцию из теократии в светское государство. Это, правда, положило начало новой традиции, по которой именно военные перевороты стали способом поддержания в Турции гражданских свобод и демократических ценностей, но, опять же, сам-то Хасан в последующих переворотах не участвовал, лишь присматривал за тем, чтобы в беспорядках не пострадала семья, а значит и традицию не поддерживал. Зато он был «немного консервативен» — о, Заноза обожал эту формулировку, потому что сам не знал, есть ли в ней сарказм — не признавал цифровых технологий, не одобрял телевидения и предпочитал костюмы, пошитые в стилистике сороковых. Он, к слову, еще и не носил ничего, кроме костюмов, но это не от консерватизма, а потому, что с самого детства привык к установленной форме одежды. Как в десять лет в свою тевтонскую военную школу уехал, так до сих пор в армии. Это любые мозги искалечит, и хорошо, что в случае Турка обошлось всего лишь однообразными предпочтениями в одежде. Костюмы ему, надо сказать, чертовски шли, хотя, Заноза бы совсем не возражал, если б мистер Намик-Карасар хоть иногда надевал, например, джинсы. Просто интересно было посмотреть.

Мистер Намик-Карасар… Нет. За именем стоял образ, делавший джинсы решительно невозможными. Только костюмы, маскирующие наплечные кобуры, только пальто, под которым удобно носить саблю, только неброская элегантность сороковых, делавшая Хасана неотразимым. Для женщин. В основном. Ну, то есть, надо понимать, что Лондон и Лос-Анджелес, хоть и лучшие города на Земле, однако имеют свои особенности. Но, все равно, в основном — для женщин.

Именно об этом Заноза подумал в первую очередь, когда Хасан предположил, что на свадьбу Эйдана Атли он возьмет с собой Мартина.

Мартин — «доктор Фальконе» в турецкой формулировке, — уже четыре года жил в Юнгбладтире (а еще в Доузе, в своей Москве, на Кариане, на Тарвуде и в Ифэренн), и ни в чем себе не отказывал. То есть, вообще ни в чем. Он стал воплощением лучшего, что есть в современном изобразительном искусстве, получил известность как архитектор, дизайнер, художник — это уж само собой; был представлен ко двору Его Величества Ричарда IV, а следом и остальных европейских монархов.

Хасан называл Мартина доктором из-за степени по юриспруденции, полученной в Москве, в другом мире, по правилам российской науки, которые и здесь-то ни на что не походили, а уж в параллельной вселенной должны были быть и вовсе нечеловеческими. Степень доктора четыре года назад полученная Мартином в AIC[94], самой влиятельной школе искусств в стране, не имела для Турка ни малейшего значения. Для Мартина, что обидно, тоже. Да и пусть их. Все равно прийти на свадьбу с доктором Фальконе стало бы лучшим подарком и гостям, и молодоженам. Хасан примерно это и имел в виду. А еще то, что в компании Мартина Занозе будет интереснее.

Они были слишком разные, чтобы сравнивать, и Заноза не сравнивал. И они были слишком разные, чтобы сойтись ближе, чем сейчас. Тысяча семьсот сорок миль — самое подходящее расстояние, сокращать его не хотели ни Мартин, ни Хасан, ни даже Заноза, хоть ему и приходилось теперь жить на два дома. Когда тысячу семьсот сорок миль преодолеваешь за шесть секунд, необходимых на открытие портала из «Февральской луны» в особняк в Юнгбладтире, что два дома, что один — невелика разница.

В общем, позвать Мартина на свадьбу было отличной мыслью. Но Хасан, как выяснилось, вовсе не собирался брать с собой мисс Виай. Когда Заноза спросил о ней, Турок лишь поднял бровь:

— Предлагаешь привести туда вампира?

Они были втроем. Два упыря и собака. Собака на свадьбу не собиралась, но они двое уже дали официальное согласие, поэтому вопрос прозвучал… как-то странно.

Хасан тоже это понял. Пару секунд они с Занозой смотрели друг на друга, потом оба решили тему не развивать.

— Из стада кого-нибудь не хочешь позвать? — поинтересовался Заноза дипломатично.

— Нет, — лаконично и предсказуемо ответил Турок.

В таком случае, прийти на свадьбу с Мартином означало сделать Хасана мишенью для всех незамужних дальних родственниц, каковых на свадьбе ожидалось двадцать четыре, из них двадцать три — в сопровождении матушек. Заноза, если верить Турку, не слишком разбирался в незамужних юных леди, но уж о матушках он знал всё. Предостережения насчет охотниц за титулами и деньгами сопровождали его с четырнадцати лет, с того времени, как погиб отец. Из этих предостережений следовало, что если потенциальным невестам, по крайней мере, на первых порах, могло не хватать коварства и изощренности, чтобы заманивать женихов в свои тенета, то уж их матери-то были щедро наделены и тем, и другим, и чуть ли не с рождения дочерей оттачивали охотничьи навыки, чтоб довести их до совершенства к моменту выхода дочек в свет.

Сестра над этим смеялась. Она вышла замуж по любви, и тот факт, что у мужа не было ни денег, ни титула, совершенно не беспокоил ни ее, ни, кстати, матушку. Заноза, наверное, только благодаря сестриным насмешкам над материнскими опасениями, до самой смерти и сохранил иллюзии относительно женщин. И после смерти тоже. Хасан, вон, сколько лет уже пытается его убедить, что не все женщины — принцессы. Не все, конечно. Ну, и что? Всё равно все. Они же все особенные.

Сейчас, припомнив материнские наставления и собственный опыт светской жизни… то есть, при жизни-то никакой светской жизни как раз и не было, не дорос… припомнив богатый опыт светского посмертия, Заноза встревожился за Турка так же, как, наверное, матушка тревожилась за него самого. Есть разница между тем, чтобы, имея репутацию убежденного холостяка, бывать в обществе с мисс Виай, и тем, чтобы с репутацией убежденного холостяка в одиночку появиться на свадьбе, где все только об этом и думают.

Добавить сюда же пункт о неотразимости Турка в костюме, хотя бы даже и без пистолетов и сабли, и выходит, что идти туда с Мартином никак нельзя.

— Если я с Мартином приду, я тебе испорчу репутацию.

Попытка быть тактичным, да. Заноза это умел. Пытаться — умел. Во всяком случае, не уставал пробовать. Не говорить же открытым текстом: чувак, ты, конечно, взрослый, умный и умеешь обращаться с женщинами, но ты никогда не бывал в обстоятельствах, когда охотятся на тебя. Ты — хищник, и даже близко не представляешь, что такое быть жертвой. Поэтому тебя надо любым способом вывести из сферы матримониальных интересов.

— А если ты придешь без Мартина, — с веселым любопытством уточнил Хасан, — ты мне репутацию не испортишь?

Положа руку на сердце, ну куда ее ещё было портить?

— У меня есть планы на некоторых гостей, — напомнил Заноза. — А если ты будешь один, тебе вздохнуть не дадут, не то, что хотя бы парой слов перекинуться с теми, с кем стоило бы свести знакомство. И ведь ты не дышишь. Если б дышал, вообще бы живым оттуда не вышел. Нет, даже хуже. Если б ты дышал, ты б не вышел оттуда неженатым.

— Ты демонизируешь…

— Кого? Матерей со взрослыми детьми? Да нифига подобного! У вас там до сих пор женят по сговору, а у тебя даже мамы нет, чтоб твои интересы защищать.

Сохранить серьезность Турку не удалось. Он старался, но ничего не вышло. И надо было бы разозлиться, но Хасан так редко смеялся, что Заноза даже почувствовал себя польщенным.

Ясное дело, он не думал, что с его Турком справятся мамочки, сколько бы их ни было, и какими бы они ни были демоническими. Но одолеть, достать, задолбать, не дать прохода они могли, и именно этим занимались бы весь вечер и, что гораздо хуже — еще несколько следующих лет. Современные коммуникации — это добро, в котором таится ужасное зло. Дочки, кстати, тоже в стороне бы не остались. Раньше, когда браки и впрямь заключались по сговору между матерями, дети хотя бы не проявляли активности, но времена изменились, и предприимчивые турки присовокупили новые традиции к старым. Турецкие девушки давно не прятались от мира на женской половине дома, турецкие молодые люди давно не полагались на матерей, в поисках невесты, но турецкие матушки по-прежнему активно устраивали браки отпрыскам обоих полов. А большинство гостей на свадьбу ждали именно из Турции. Семью хоть и разметало по миру, основная ее часть осталась на родине.

— Ладно, — сказал Хасан, — хорошо. Значит, каждый из нас приведет на свадьбу вампира.

Глава 2

Шестьсот пятьдесят восемь взрослых гостей было для турецкой свадьбы не так и много. Традиции велели приглашать не только родню, но и всех соседей, торжества продолжались три дня и три ночи, а размах зависел исключительно от финансовых возможностей семьи жениха.

Атли решили ограничиться родственниками и самыми близкими друзьями, благо родственников набралось столько, сколько в ином городке не наберется соседей. К традициям они тоже отнеслись без особого пиетета. Традиции, впрочем, и в Турции давно уже не соблюдались, разве что где-нибудь в глуши свадьбы проводились с соблюдением всех сложных правил. И вот там-то, кстати, неженатые мужчины и незамужние женщины подвергались реальной угрозе стать жертвой матримониально-озабоченных доброжелателей. По сравнению с турецкой деревней отель на острове Бивер был местом абсолютно безопасным.

Хасан и Заноза, хоть и получили, как гости особо почетные, приглашение на все трое суток праздника, приехать собирались лишь на один вечер. Последний. На ту часть, которая удовлетворила бы самых взыскательных блюстителей традиций, поскольку включала в себя вечернюю молитву и церемонию бракосочетания в мечети. Хороший обычай — проводить важные обряды после заката.

Из висконсинских Атли в мечети, кроме как на собственной свадьбе, не бывал никто, исключая разве что дедушку и бабушкой. Семья невесты состояла из убежденных атеистов. Включая дедушку и бабушку. Среди родственников верующих набиралось довольно много, но Заноза не сомневался, что по сравнению с ними Хасан, ни разу после смерти не заглянувший в мечеть и не сотворивший намаза, был мусульманином высочайшей пробы. Он хотя бы и правда верил.

Да какая разница? Обряд есть обряд. Если на молитве будет хотя бы один по-настоящему верующий мусульманин, от этого станет только лучше.

Заноза-то, понятное дело, и близко бы к мечети не подошел. Но от него никто этого и не ждал. Приглашение на молитву и обряд было знаком уважения, данью традиции, пришедшей из тех времен, когда присутствие неверных на празднике не рассматривалось даже как фантастическое допущение.

Уверенности Хасана в своем праве прийти в любой храм любой конфессии Заноза не то, чтоб завидовал, но не раз думал о том, что ему очень не помешало бы научиться так же, без тени сомнения, говорить «Иншалла». Не важно, на каком языке. Не важно, какого бога имея в виду. Просто не помешала бы капелька фатализма, позволяющая думать, будто все в мире происходит так, как задумано, и если ты мертв вот уже восемьдесят пять лет, но так до сих пор и не упокоился, значит, такова воля Аллаха, а твое дело оставаться мертвым и неупокоенным столько, сколько получится.

Это не проклятие, Бог не отвернулся от тебя, Он хочет, чтобы ты делал свою работу наилучшим образом и дал тебе для этого наилучшие возможности.

Для Занозы существование Бога делало мир сверхъестественным, а значит, невозможным. Мир, однако, был реальным, значит Бога, все-таки, не существовало, как не существовало ничего сверхъестественного.

Всё очень просто. Но в церковь не войти.

Ни подготовительная работа на посвященном свадьбе сайте, ни тщательное знакомство с турецкими свадебными традициями, ни даже переписка с Майклом, который в меру сил постарался подготовить калифорнийских гостей к тому, с чем им предстоит столкнуться, но сам, как выяснилось, знал не всё, Занозе не помогли. Перелет до аэродрома Бивер оказался последними тихими часами, а сразу на выходе из аэропорта — зала размером с закусочную для дальнобойщиков — их захватила свадьба. Атли соблюли традиции. Они, может, сами этого не ожидали, они ничего такого не планировали, но о том, чтобы свадьба вышла как надо, позаботились те из приглашенных, кто не считал традиции пережитком.

Гулял весь остров. Все семьсот человек. Даже старики и грудные младенцы, так, по крайней мере, показалось Занозе. От стариков, впрочем, ничего другого и ожидать не приходилось. Кто же на пороге смерти откажется принять участие в пьянке такого масштаба?

В том, что касалось алкоголя, то ли турки сочли традиции неверных достойными внимания, то ли неверные выступили с инициативой, от которой невозможно отказаться, в любом случае, на острове торжествовал мультикультурализм. Третий день торжествовал. Был абсолютным победителем.

Краем глаза Заноза уловил усмешку Хасана. Бросил на своего Турка подозрительный взгляд. Тот уже снова казался серьезным, но кого он мог обмануть?

— Что смешного? — успел спросить Заноза, прежде чем к ним устремилась делегация встречающих.

— Воздаяние, — ответил Хасан. — За все твои клубы разом.

Полуторатысячная многонациональная пьянка в отместку за хорошую музыку и от силы сотню обдолбышей-меломанов? Конечно! Вот так Турок понимает справедливость.

Заноза пожалел, что никогда не вытаскивал его на рейвы. Впрочем, до турецко-висконсинской свадьбы рейвам было далеко.

Их прибытие само по себе не вызвало бы ажиотажа. Да, они были почетными гостями, да, их ждали, но ждали-то виновники торжества, а не все островитяне от мала до велика. Однако «Эйрион», на котором они прилетели, был первым в истории сверхзвуковым самолетом, совершившим посадку на биверском аэродроме. И на ближайшие лет десять — последним.

Заноза имел основания надеяться, что за десять лет технологии шагнут достаточно далеко вперед, чтобы частные сверхзвуковые самолеты стали таким же обычным делом, как реактивные. В тридцатых годах на Бивер можно будет прилетать, ни у кого не вызывая любопытства. Но до тридцатых было еще далеко, и сейчас не меньше сотни аборигенов, гостеприимных, веселых, не просыхающих третьи сутки, пырились на них, вслух пытаясь угадать, кто из них сенатор, а кто — помощник президента. Потом из информационного поля вселенной просочился слух о том, что в гости ждут грузинского принца и английского лорда, и началось закономерное обсуждение поразительного факта наличия в Джорджии принцев и, соответственно, монархической формы правления.

На этом этапе Майкл Атли на непрерывно сигналящем «крайслере», сумел, наконец, пробиться сквозь толпу дружелюбных островитян.

Салон автомобиля погасил звуки, тонированные стекла смягчили краски и свет. Заноза рискнул снять черные очки и обвиняюще ткнул ими в Хасана:

— Ты с самого начала знал!

— У нас принято приглашать на свадьбы всех соседей, — невозмутимо напомнил Турок.

— Мы об этом не подумали, — признал Майкл, аккуратно выруливая на дорогу. — Но из Турции приехали гости, лучше знающие традиции. И при деньгах, — он то ли вздохнул, то ли усмехнулся. — Когда стало ясно, что Бивер превращается в турецкую деревню, шериф напрягся, мобилизовал добровольцев для поддержания порядка. В мирное-то время он тут — единственный коп. Добровольцы третий день гуляют вместе с остальными, и до сих пор никаких проблем. Даже не подрался никто ни с кем. Всем некогда. Наши почти не пьют, — добавил он с легким удивлением.

А Заноза задумался, кого Майкл считает своими, турок или висконсинцев. Современный мир подкупал подобными загадками.

К тому времени, как добрались до отеля, стало понятно, что не пили, все-таки, турки. По крайней мере, те, что приехали из Турции. Веселиться им это нисколько не мешало, видать, имелись другие способы расслабиться. Кальяны там всякие и прочая не запрещенная законом дурь. Заноза не вникал. Никого из местных они есть не собирались, подкрепились во время полета — весь персонал «Эйриона» был из Стада. Несомненное и огромное преимущество личного самолета перед арендованным — возможность есть тех, кто на тебя работает.

Звучит не очень, но вампиром быть, вообще, не сахар.

У тех, кто знал традиции, наверное, голова шла кругом от правил этой свадьбы, но для тех, кто не знал, торжества были организованы довольно удобно. Атли не следовали обычаям, но и не отвергали их, и гости поступали так, как привыкли. Турки из Турции развесили по деревьям, разложили на разных видных местах, купюры и золотые монетки — у кого на что хватило возможностей. Американцы и гости из Европы дарили деньги в конвертах. Конверты с деньгами, сложенные в номере для новобрачных, ни в какое сравнение не шли с увешанными золотом деревьями в парке отеля, но тут уж кто к чему привык.

Почетные гости дарили подарки непосредственно молодым. Здесь тоже не было никаких сложностей. Золотые монеты, золотые украшения, золото, золото, золото. Засыпьте им невесту с ног до головы, чтоб жених без лопаты не смог до нее добраться, и считайте, что свадьба удалась.

Ну, а члены семьи могли дарить, что заблагорассудится, хоть сертификат на покупку мебели для нового дома; хоть, собственно, новый дом; хоть собаку, лошадь и слона для будущих детей. На что хватит фантазии. У Занозы был статус почетного гостя, у Хасана — члена семьи. С фантазией у обоих был полный порядок, но лошадь решили, все-таки, не дарить.

Вообще, не то, чтоб они обсуждали этот момент. Как-то не сговариваясь решили, что традиционное золото — лучший выбор.

В глазах рябило от красок, света и блеска, в ушах звенело от музыки и многоязычной многоголосицы, мозг электризовался от запахов. Заноза наслаждался каждым мгновением, хотя ему едва хватало оперативной памяти для обработки такого количества визуальной информации. Очень много очень разных нарядов — к этому он тоже оказался не готов. На свадьбе Атли не было никакого дресс-кода — сознательный и верный выбор с учетом многонациональности гостей, принадлежащих, вроде бы, к одной семье, но десятки лет живущих по разным обычаям. И вместо ожидаемого чередования классических костюмов и нарядных платьев, праздник стал взрывом… мод? стилей? традиций? Да всего сразу. В начале торжества дело, возможно, ограничивалось национальными костюмами из разных местностей Турции, которые гости привезли с собой, просто чтобы выделиться среди сторонников классики, но за три дня местное население прониклось. До глубины души. И из сундуков и шкафов, с чердаков и подвалов были добыты баварские, польские, индейские, африканские, вьетнамские и черт знает какие еще наряды, хранившиеся со времен первых эмигрантов. Ну, или со времен вытеснения первыми эмигрантами последних коренных американцев.

Что ж, если турецкие свадьбы все такие, понятно, почему они до сих пор не отказались от возможности сыграть две-три за один раз, переженив всех холостяков и незамужних, кто окажется в зоне поражения. Никакого здоровья не хватит, если отмечать каждое бракосочетание отдельно. Да, пьют мало, но все всё время пляшут, причем старики — еще похлеще молодых. Похоже, старшие гости в первый же день провели для молодежи (включая местных жителей) бесплатные мастер-классы по зейбеку, халаю, бару, каршиламе и много чему еще. Сколько привезли нарядов, столько привезли и танцев, похожих, разных, женских, мужских, с музыкой и без нее. К вечеру третьего дня энтузиазм на убыль не пошел, а наоборот достиг апогея. Перед главным-то событием — обрядом в мечети — как же не уплясаться до полусмерти?

Заноза прислушался к разговору на фарси, который вели с Хасаном мулла из Карасара, профессор африканистики из Гейдельбергского университета и юная поэтесса из Парижа. Казалось, Турок и двое его старших собеседников должны были обсуждать что-нибудь философского-религиозное, а девица — внимать, время от времени вставляя почтительные замечания и комментарии. Выяснилось, однако, что на фарси они треплются просто ради возможности поговорить на фарси. Не на койне[95], а на литературном, архаичном, том, на котором говорил Заратустра. А разговор идет о преимуществах японских автомобилей перед европейскими и американскими.

Хасан, будучи самым старым и закосневшим, считал, что лучшие машины делают в Европе и отстаивал свою точку зрения с тем невозмутимым достоинством, против которого Заноза не мог найти аргументов, даже когда они были.

Он знал Турка двадцать лет. Мулла, профессор и поэтесса были знакомы с ним каких-то три часа, и сдавали позиции со скоростью и травматичностью лыжника, падающего с Эвереста.

А вот нефиг спорить с мистером Намик-Карасаром.

Поймав себя на одобрении тех черт характера, которые он больше всего в Хасане ненавидел, Заноза постарался перестать подслушивать. И так понятно, что с муллой его Турок мог бы поспорить на религиозные темы, а с африканистом — об особенностях почти любого из африканских племен. Он, блин, знал об этом больше любого ученого, был тем практиком — кошмаром любого теоретика — который за свою жизнь успел поверить эмпирически все существующие теории.

У поэтессы шансы были. На своем поле. Да и то… не факт, не факт.

В одну из ночей, выдавшуюся относительно свободной, а посему проведенную дома, они, как-то так вышло, заговорили о поэзии. Начали-то, ясное дело, с классики, каждый со своей, а закончили почему-то рэпом. Казалось бы, при чем тут, вообще, поэзия? Тогда Хасан обмолвился, что в стихосложении не силен, хотя и знает правила — зря ли он учился в хорошей германской школе? — но что до рэпа, то его смог бы и написать, и прочитать даже на фарси.

Естественно, Заноза всем своим видом, жестикуляцией и множеством эмоциональных выражений дал понять, насколько он хочет послушать рэп, написанный Хасаном на фарси, или хотя бы рэп, переведенный Хасаном на фарси.

— Никаких записывающих устройств, — предупредил Турок.

Это было так на него не похоже, такая покладистость, что Заноза даже не насторожился, просто удивился.

— Само собой! Я же понимаю, что рискую потерять лучшего друга.

— Друзей, — мягко уточнил Хасан.

Мягкость была знакома. Прохладная, бархатная и смертоносная. Но Заноза все равно не понял.

— Друзей? — переспросил он, как последний тупица. — Каких?

— Всех, — Хасан пожал плечами. — Всех друзей, которым ты мог бы дать это послушать.

В общем, на поэта, даже на поэтическом поле, Заноза тоже ставить бы не стал. Не потому, что Хасан — это Хасан, и «всех друзей…» — не преувеличение, а потому, что рэп на фарси, в итоге оказался очень даже. Очень даже, да.

Но нет, не только поэтому. А потому, что Хасан был непредсказуем. Простой, понятный, близкий, любимый, изученный до последнего шрама на сердце, до самых неуловимых вывертов психики, он оставался непостижимым. Где уж там спорить с ним посторонней парижанке?

Мда. Возвращаясь к непредсказуемости, в дискуссии с девушкой поведение Турка можно было предсказать, даже совсем его не зная. Он уступил бы.

Шовинист, исламист и… шовинист. А все думают, что джентльмен.

…Чувствовать себя гостем в почти родной стране, не туристом — иностранцем, оказалось интересно. Еще интереснее было чувствовать, что к нему и относятся как к иностранцу. И еще интереснее — понимать, что тут все друг для друга иностранцы. Удивительные, но не чужие. Даже Атли, много раз приезжавшие сюда на курорт, стали в глазах островитян экзотическими пришельцами, когда пригласили на Бивер свое семейство. О гостях из Старого Света, особенно — из Турции, и говорить нечего. Гости же, прибывшие из очень разных краев, в свою очередь, с изумлением изучали и друг друга, и семью Атли, и жителей Бивера, отличающихся от Атли, как только могут отличаться островитяне, обитающие в «маленьком американском городке» от континентальных жителей мегаполиса. Все они при этом были чем-то да объединены: кровными узами; национальными обычаями; неписаным укладом островной жизни. Заноза же отличался от них от всех. Они были землянами, он — инопланетянином.

Англичанин. Чистокровный. И, будто этого мало — настоящий лорд.

Черт, у него даже был свой собственный маленький английский городок. Концепция, в корне чуждая большинству присутствующих, кроме, разве что, тех, кто приехал из Турции или из Индии. Его даже большинство британцев уже не поняли бы. И хорошо. Времена изменились, и то, что некий лорд, пережиток прошлого, сохранил тысячелетнюю власть своей семьи над людьми и землями, должно быть исключением из правил.

Имя и титул Заноза вернул себе три года назад. Перенес из виртуальной реальности… куда? Он все еще не мог толком сформулировать. Его не было, не существовало, как не существовало и всех тех лордов Доузов, которых он создавал и заставлял удаленно взаимодействовать с миром. Однако замок был реален, Столфорд был реален, Томпсоны, ради которых он сто пятнадцать лет сохранял инкогнито, были реальней некуда. То, чего нет, владело тем, что есть. Обычно бывает наоборот — фиктивные владения у реальных людей. Но когда у него что было обычным?

Это всё Мартин. Когда более-менее разобрался в здешней жизни, поинтересовался, почему Заноза скрывает имя и титул. Выразил полную готовность помочь, если дело, например, в вендетте. Но допускал мысль, что Заноза ошибочно продолжает придерживаться убеждений, будто бизнес и титул несовместимы и могут нанести урон семейной репутации. Он по обоим пунктам был отчасти прав. В начале двадцатого века, очнувшись однажды утром в Нью-Йорке и обнаружив, что потерял куда-то год, но приобрел капитал и недвижимость, Заноза почел за лучшее выдумать себе новое имя и поискать какое-нибудь занятие, не оглядываясь на титул и родословную. В те времена бизнес и впрямь считался делом недостойным джентльмена и дворянина. Ну, а потом… такие уж он находил себе занятия, что вендетты стали наслаиваться друг на друга, как одежки японских придворных эпохи Хэйан. Вернуть себе настоящее имя означало навести врагов на замок, на Столфорд, на Томпсонов. Многовато слабых мест было у лорда Доуза. А у Уильяма Сплиттера их не было вовсе.

Мартин мог помочь с закрытием всех счетов. Демон есть демон. Что ему не под силу? Но Заноза знал себя. Он виртуозно умел наживать врагов. Еще — зарабатывать деньги, но это, как ни странно, был, скорее, способ обзаводиться друзьями. В общем, ограничься он преумножением капитала, и мир вокруг стал бы полон доброжелателей и безобидных завистников. Но одним только бизнесом счастлив не будешь. И вот тут начинались проблемы: вендетты, кровавые охоты, шантаж, выкуп за голову, попытки использовать бесплатно и без смазки и разные другие интересные, увлекательные, но опасные для близких явления. От мыслей о близких совсем недалеко оказалось до… ну, до мыслей о близких. Кроме Мартина.

Мартин был тем близким, кто мог решить текущие проблемы. Называя вещи своими именами, Мартин мог попросту уничтожить всех опасных врагов. Еще были близкие настолько беззащитные, что им угрожали и опасные враги, и безопасные и даже вовсе безобидные. А еще был Турок.

Заноза вернулся из Юнгбладтира в Алаатир и спросил у Хасана, может ли Блэкинг поговорить с обитающими в Доузе фейри и убедить их защищать замок и его обитателей.

— Зачем для этого Блэкинг? — удивился Хасан.

И был безусловно прав. Блэкинг умел с духами разговаривать, а Хасан — договариваться. И договаривался всегда на своих условиях.

Тогда он во второй раз побывал в Доузе. А по-хорошему, так и вовсе впервые туда приехал. Не считать же, в самом деле, первым посещением — рывок по центральной аллее от ворот до трюма «Клиппера»[96], который сразу взлетел и уже через несколько минут был за пределами королевства.

Даже чаю не попили.

Счастье, что Томпсоны ничему не удивляются. Никогда ничему не удивляются. Никто из них. Нынешний мистер Томпсон был пятым, которого знал Заноза, и ко всему, связанному с выходками хозяина замка, относился с тем же спокойствием, что и самый первый. На памяти Занозы — первый, а так-то Томпсоны служили в Доузе столько же веков, сколько Спэйты владели замком. В общем, первый мистер Томпсон с равным спокойствием снимал пятилетнего мистера Уильяма со слишком высоких деревьев, откуда тот боялся слезть самостоятельно; и с дырявой лодки, на которой шестилетний мистер Уильям отправился в путешествие по реке до самого моря, и которая начала тонуть на быстрине; и с лондонского поезда, на котором восьмилетний мистер Уильям вознамерился сбежать в индейцы. Ну, а нынешний мистер Томпсон совершенно невозмутимо воспринимал и военные самолеты на центральной аллее, и белого льва на псарне.

Льва добыл Мартин. Нашел в каком-то цирке. Лев был старый, слепой, выступать уже не мог, но цирковые оставили его на довольствии и ухаживали не хуже, чем за остальным зверинцем. Неплохие оказались люди, что б там ни рассказывали о цирках и ярмарках, и жестоком обращении с животными.

Мартин увидел льва и захотел его себе. Льву было всё равно. Цирк ухватился за возможность сбыть обузу, даже денег не захотел, но дрессировщик поставил условие — право навещать Лео. А то вдруг Мартин живодер какой, мало ли, что известный художник. Таксидермисты, вон, тоже себя художниками считают. Не сказать, чтобы Мартин был чужд живодерству — Заноза за прошедшие годы своего демона изучил неплохо, и знал за ним разные интересные привычки, от которых даже мертвых в дрожь бросало. Но животных Мартин не обижал. А уж на Лео-то, с его трогательным розовым носом, розовыми на просвет ушами и розовыми подушечками на лапах, не поднялась бы рука даже у законченного таксидермиста.

Выиграли в результате все. У Мартина появился личный лев. У цирка — регулярные гастроли в Столфорде с обязательным аншлагом, потому что Заноза заранее скупал все билеты и раздаривал горожанам. У льва — целый замок и свора шумных, пахнущих псиной, но надежных друганов. В замке он освоился легко и очень скоро стал вести себя как обыкновеннейший домашний кот, чем несказанно умилял миссис Томпсон. А с собаками пару недель конфликтовал, но потом как-то вдруг подружился и переселился из гостиных с удобными диванами на псарню. Где для него, правда, тоже поставили диван.

Трудно сказать, какое впечатление Доуз произвел на Хасана… Ну, там, Томпсоны, Лео, лошади и собаки, которые не боятся вампиров. Мартин, опять же. Его дома не было, когда Турок нанес визит, но демоны, они такие, если где-то живут, то это всем издалека понятно. Что-то в них есть или вокруг них, какое-то волшебство или свет, или хрен знает, как это назвать. А Мартин же еще и замок переделывал. Там, блин, пять этажей, из которых жизнь была только на первом и только в одном крыле, всё остальное за сто с лишним лет превратилось в сильно запущенный склад древностей и редкостей. Мартин в них влюбился. В древности, в редкости, в чердаки и подвалы, в каменную резьбу, цветной мрамор, плющ и тюльпаны в феврале распускавшиеся под южной стеной. Они с Лео даже подземный ход обнаружили, уводящий за город, к морю. Заноза об этом ходе знать не знал. И отец, кажется, тоже понятия о нем не имел, иначе рассказал бы.

Короче, Мартин замок оживил. Одушевил. И продолжал с ним работать. Что-то чинил, что-то к чертовой матери выкидывал, что-то вытаскивал из забытых богом кладовок и расставлял, где считал нужным. Восстанавливал паркет, реставрировал картины и гобелены, проложил электричество туда, где его с одиннадцатого века не было.

Заноза помогал, чем мог, но только на подхвате. Как инженер и грубая сила. Иногда Мартину требовалось сочетание того и другого, а иногда лучше было смыться и не беспокоить его до очередного преображения очередного хламовника в жилую комнату или музейный зал.

Хасан в замке задержался не дольше, чем нужно было для заключения договора с фейри. Недовольным он, однако, не казался. Заноза на его эмоции все радары настроил — отношение Хасана к Мартину и Мартина к Хасану было темой сложной, тонкой и неоднозначной — но даже тени недовольства не уловил. Правда, не увидел и приязни. Мартин сразу принял Доуз и полюбил, а Хасану, похоже, сама идея замков была чужда. Музеи — это понятно и правильно, но жилые дома возрастом в тысячу лет — явный перебор.

— Духов у тебя для такого древнего места очень мало живет, — сказал Турок, когда возвращались домой, — я сначала решил, что, их вытеснил доктор Фальконе, отдав Доузу часть своей сущности, но оказалось, что во владениях Спэйтов их всегда было немного.

Фейри, вообще-то, спокойно относились к присутствию демонов в тварном мире. Выбирать им не приходилось, оставалось мириться. Речь, понятно, не шла о плохих демонах, прорывавшихся на Землю из Преисподней с единственной целью — нагадить как можно больше, прежде чем найдется тот, кто отправит их обратно в ад. Таким демонам иные фейри еще и помочь могли. Ну а на обычных, на ангелов там, богов и всяких других, типа Мартина, не обращали внимания. Они же сосуществовали со дня Творения. Да, они верили в день Творения и всякую такую фигню, а поэтому не понимали, что их нет и не может быть, и Занозе приходилось мириться с этим, как демонам и фейри — друг с другом.

Не Мартин вытеснил фейри с принадлежащих Спэйтам земель. Фейри по какой-то причине с самого начала не рвались там поселиться. Если подумать — понятно по какой. Они поддержали Вильгельма Завоевателя, когда он получил власть над Англией, значит поддержали и все его решения (если только те не противоречили договору, который заключил с ними для Вильгельма тогдашний Посредник), значит поддержали и передачу во владение Спэйтов земли, где Спэйты возвели Доуз и постепенно построили Столфорд. А первый из Спэйтов был демоном, теперь-то это известно. Вот и получается, что фейри сами отдали эту землю демону и его потомкам. После этого, что им оставалось, кроме как собрать вещички и свалить туда, где демонов поменьше, а суеверий побольше? Хорошо, что хоть кто-то остался.

Кто-то достаточно влиятельный, чтобы защитить и обитателей замка, и жителей города от происков врагов Занозы.

Речь не шла о защите вообще от всего, об обеспечении полного благополучия или абсолютной безопасности. В замок по-прежнему могли влезть воры (с появлением Лео, правда, попытки обокрасть Доуз прекратились без всякого волшебного вмешательства); Томпсоны по-прежнему могли слететь на машине с обрыва идущей вдоль моря дороги; могли случиться пожар, наводнение, землетрясение; на замок, в конце концов, мог упасть метеорит. Да что там, на весь Столфорд мог упасть метеорит!..

На этом месте Заноза машинально начал высчитывать последствия падения метеорита, способного стереть с лица земли его город, и отвлекся от деталей договора о защите. Суть он понял, она сводилась к тому, что его враги больше не могли повредить его близким, а ничего лучше нельзя было и пожелать. Поэтому следующий час он рассказывал Хасану (с графиками и иллюстрациями), что будет, если метеорит упадет непосредственно на город, что будет если метеорит упадет в море рядом с городом, что будет, если метеорит упадет в море на изрядном расстоянии от города. Турок, внимательно выслушавший всё до конца, поинтересовался, что будет, если метеорит упадет на грот Спэйтов. Грот Спэйтов был… особенным местом, и задачу удалось решить далеко не сразу, да то лишь с привлечением дополнительных знаний, знаний о том, чего не бывает, поэтому поиск ответа занял Занозу до конца перелета.

У Хасана нашлось время спокойно почитать книжку. Ну, да, он и хотел спокойно почитать книжку. Но про метеорит в гроте Спэйтов ему тоже было интересно. Хасан не любил такие места. Он-то, в отличие от фейри, был вампиром. А вампиры категорически не одобряют демонов и все, что с ними связано.

Увы, метеорит гроту не повредил бы. Для того, чтобы излечить эту червоточину требовалось что-нибудь посерьезнее.

…Незадолго до начала молитвы и обрядов Майкл и Заноза показали Хасану свое детище, которым оба по праву гордились, Майкл — как отыскавший все необходимые данные, Заноза — как дизайнер и разработчик софта. В комнате без окон на стены и потолок проецировалось четырехмерное (время здесь имело значение и могло считаться полноценным измерением) фамильное древо. Отсчет велся с тридцатых годов двадцатого века, с принятия закона о фамилиях, поэтому самого Хасана в списках не было, зато были его сыновья, внуки, правнуки и пра-правнуки. Ну, и… «кавказско-британской» ветви Намик-Карасаров тоже нашлось место в многослойной схеме.

Заноза показал Турку как работает дистанционная указка — при наведении ее луча на имя или портрет, разворачивалось меню с подробными сведениями об интересующем члене семьи. Учитывая насколько далеки от действительности были скромные данные о Намик-Карасарах с Кавказа, Хасан имел полное право усомниться в достоверности любой информации о родственниках, но он, во-первых, был вежливым и не стал бы выражать сомнения вслух, а, во-вторых, в Майкла к этому времени верил уже не меньше, чем Заноза.

Он пощелкал указкой, выбрал несколько имен, среди них — парочку своих пра-правнуков. Выглядело это обычным интересом к однофамильцам-ровесникам, и у Занозы, слегка беспокоившегося весь вечер, когда его Турок вступал в разговоры с приехавшими на свадьбу Намик-Карасарами, окончательно отлегло от сердца. Хасан принял смерть старшего сына и перестал считать семью неотъемлемой частью своего небытия.

— Эффектно выглядит, — признал Турок, отложив указку. — Удобно пользоваться.

Из его уст это была похвала из похвал. Удобно пользоваться! Цифровой технологией! Это Хасану-то, который даже по мобильному звонить умел только на номера, закрепленные на «горячих» клавишах, о смартфоне же не хотел даже слышать.

— А я за эти три дня понял, что в нашей семье любая женщина старше шестидесяти держит все это в голове, — признался Майкл.

— Обманчивое впечатление, — сказал Хасан. — Когда-то так и было, но те времена давно прошли. Сейчас все пользуются… интернетом.

Многоточие заменило слова «этим вашим». Хасан сегодня был поразительно тактичен. Майкл и не заподозрил, каково истинное отношение мистера Намик-Карасара к современным технологиям вообще и интернету, в частности.

Майкл пока многого о Хасане не знал. Сколько интересного ожидало его по приходу в «Турецкую крепость»! До этого было еще далеко, а с Хасаном они перспективы Майкла вообще пока не обсуждали, но Заноза уже задумывался, как скоро юный Атли окажется в ночной смене.

…Присутствие Хасана на молитве в самом деле превратило формальную церемонию в настоящий обряд. Хорошо, что вышло именно так, но Занозе стало не по себе даже на расстоянии полусотни метров от часовни (как в большинстве отелей, здешняя была универсальной и подходила для церемоний любой конфессии). Он почел за благо вообще убраться с территории, на которую распространялось влияние обряда. Как и ожидалось — за декоративной оградой отеля неприятные ощущения как рукой сняло. А вот чего он не ожидал, так это обнаружить, что Майкл тоже не пошел на молитву.

— Ты настолько воинствующий атеист, что вообще религиозных проявлений не переносишь? — спросил Майкл.

Спросил в шутку. Вроде бы.

— Просто нужно проветриться, — отмахнулся Заноза.

— А можно подумать, будто тебе от молитвы нехорошо.

— Это кому можно такое подумать? Религиозные гости все в часовне.

— Есть еще и суеверные, знаешь ли. И просто наблюдательные.

Вот когда Заноза возблагодарил Аллаха и всех нелегальных богов за то, что Хасан в обязательном порядке велел ему вести себя на свадьбе по-человечески и есть человеческую еду.

— Там будет не меньше десятка внимательных старух, которые не способны пройти мимо мальчика твоей комплекции и с твоим цветом лица, не попытавшись накормить его. Шведский стол не спасет, ты от них не улизнешь и не спрячешься. Так что лучше один или два раза сдаться и поесть, чем привлекать внимание категорическим отказом от пищи.

Слово «старухи» Заноза счел излишне резким — «пожилые женщины» звучало значительно лучше и подходило достойным дамам значительно больше, но в остальном Хасан как в воду глядел. И он был прав — лучше было сдаться. Что Заноза и сделал.

Это потребовало усилий, потребовало затрат крови, но с учетом Майкла — здесь и сейчас — оправдало себя полностью. Нерелигиозный и несуеверный парень был очень наблюдательным. Чересчур. Хорошо, что у него нашлось мало материала для наблюдений. Всего-то лишь дурнота, накатившая на Занозу с началом молитвы.

Простое совпадение.

Но, пожалуй, в ночную смену Хасан возьмет Майкла раньше, чем любого другого из сотрудников-людей за всю историю «Крепости».

Глава 3

За три года, прошедших с памятного ноября, со дня личного знакомства с мистером Намик-Карасаром и с Занозой, Майкл узнал о людях больше, чем за всю предыдущую жизнь. Отчасти, конечно, потому, что повзрослел — между семнадцатью и девятнадцатью взгляды на жизнь заметно меняются, — но в основном потому, что научился видеть мотивы человеческих поступков и понимать, каких последствий люди ожидают от своих действий.

Он уверился в том, что они думают о последствиях, и одного этого открытия было достаточно, чтобы полностью изменить свои представления о человечестве. Когда знаешь, что человек, совершая нечто, непостижимое рассудком и неприемлемое для здравого смысла, надеется на невозможный результат, его поступок выглядит совсем иначе, чем, когда ты (как большинство людей) полагаешь, что он не заглядывал вперед даже на полшага, крутишь пальцем у виска и говоришь себе: «ну, и придурок!»

Майкл, например, стал понимать мотивы людей, выкладывающих на ютуб видеозаписи собственных правонарушений. Эти… ладно, Заноза называл их недоумками, а не людьми и был, пожалуй, прав. Но как бы то ни было, они и впрямь не думали о том, что по записям их с легкостью отыщут копы, однако это не означало, что они не думали вообще.

Не учитывали всех обстоятельств? Не учитывали.

А поставленной цели добивались? Добивались.

Неизбежность ареста, суд, штраф или любое другое установленное законом наказание всего лишь выпадали из сферы их восприятия. Глупость, но глупость объяснимая. Человек, совершивший ее — постижим. Постижимость делала людей людьми, а не придурками, уродами или негодяями.

Майкл всегда считал себя неплохим человеком, но оглядываясь назад, констатировал, что пока не начал понимать людей, думал о многих из них так, как неплохой человек думать не должен. То, что многие люди думали так о других людях, ни в коей мере не служило оправданием.

Любой поступок можно понять. Заноза утверждал, что это английское правило, но Занозу послушать, так вообще все доброе и разумное на Земле появилось только благодаря англичанам.

Прощать понятый поступок не обязательно.

Насчет этого дополнения Майкл легко допускал мысль, что оно английское. Он близко знал только двоих настоящих англичан — Занозу и мистера Намик-Карасара, и оба производили впечатление людей, не склонных к прощению. Независимо от степени понимания.

Он закончил колледж по программе военной подготовки. Родители были недовольны, но спорить не стали. В конце концов, он же все равно собирался после службы поступать в университет, а уж кем быть дальше касалось только его и никого больше. Единственное, отец предложил выбрать специальность, связанную с семейным бизнесом, и Майкл стал техником высокомобильных полевых медицинских укрытий, электрооборудование для которых производила отцовская компания.

Признаться, это было лучше, чем воевать. Майкл готов был убивать людей, тех, кого нужно убить… точнее, он готовился к тому, что однажды будет готов убивать тех людей, которых нужно убить. Если его примут в «Турецкую крепость», ему придется это делать, так ведь?

Он готовился.

Но всё еще не был готов.

За полгода службы в госпитале видел, казалось бы, всё; видел такое, что три года назад не мог вообразить; такое, что ни в одном кошмаре не приснилось бы. Но до сих пор не привык. Даже наоборот, насмотревшись на работу врачей, на то, скольких трудов, стоит возвращение людей к жизни и как легко эти жизни отнять, он постепенно утверждался в мысли о том, что нарушать целостность и работоспособность человеческого организма — преступление. Так оно и было — это основы гуманизма и закон для всех современных обществ, но война плохо сочетается с гуманизмом и законностью. А Майкл был на войне. И собирался воевать дальше. Не здесь, нет. Со службой в армии через полгода будет покончено, и если он вернется в Сирию, то только в составе антитеррористического рейда «Турецкой крепости». Но тогда-то убивать точно придется. Не будет же он, в самом деле, как прочил Заноза, заниматься только детективной и аналитической работой. Научиться нужно всему. И пользу приносить там, где понадобится, а не там, где лучше всего получается.

К тому же, у него и к технике душа лежала, и к оружию. Он только убивать не мог. А, с другой стороны, он ни разу и не пробовал. Тошнить начинало при одной мысли об убийстве, но кто знает, как он себя поведет, если госпиталь нужно будет защищать от террористов? Тут беспомощные раненые и почти беспомощный медперсонал. Их даже последний пацифист будет защищать с оружием в руках. И это тоже самые основы гуманизма.

* * *

Ад разверзся ночью. Артобстрелы чаще всего случались по ночам, и в глухой тьме в госпиталь везли десятки раненых и убитых, не отделяя одних от других. Как различить, мертвы или живы человеческие тела, скальпированные, с оторванными конечностями, намотанными на осколки снарядов кишками, распадающиеся в руках? Как различить, кто из них исходит нечеловеческим криком боли, а кто уже замолчал навсегда?

Сортировку проводили уже в госпитале. Самая страшная часть работы полевых врачей. Необходимая. Но именно она превращала укрытие в ад на земле.

Майкл видел, что все медики, все техники — весь персонал (он и себя ловил на том же) в лихорадочной мучительной спешке, в беспрестанном и беспросветном выборе, кому жить, кому умирать, время от времени бросали взгляд на восток. Там должно было взойти солнце, восход приближался и это никого не радовало.

Солнечный свет должен был помочь. Просто потому, что свет лучше тьмы. Но он не спас бы никого из обреченных. А из тьмы, из ночи могло прийти спасение для всех. Ренц Вавржик, начальник госпиталя, озвучил его мысли. На бегу. Когда очередного раненого, отличимого от умирающих лишь потому, что тех до бессознательности обкалывали морфием, везли в сияющую светом реанимацию:

— Да будь он хоть сам сатана! Рассветет через два часа…

Ларкин сатаной не был. Он был человеком с острой формой аллергии на ультрафиолет, и никто никогда не видел его при свете солнца.

А еще о нем много говорили днем, но не вспоминали по ночам, если только он не заглядывал в гости.

Или по делу.

Вавржик нарушил негласное правило, больше похожее на суеверие — вспомнил Ларкина до рассвета. Майкл суеверий был чужд, мистику презирал, а религий чурался, и то, что наглухо тонированный ленд ровер влетел на транспортную площадку сразу после брошенных в сердцах слов, счел совпадением. Обычным.

Однако он очень близко оказался к тому, чтоб увидеть здесь божий промысел. Потому что за рулем ленд ровера сидел спаситель. Определенно, не Сатана. Ангел, приходящий в ночи, вот, кто он такой. А в миру — гематолог доктор Гилез Ларкин.

Ларкин занял все три приемных модуля: диагностический, предоперационный и сортировочный. Оставил в распоряжении остальных врачей реанимацию и операционную, оставил тех, кого можно было спасти. Раненые, которых можно было спасти, его не интересовали, и в этом тоже было что-то ангельское. Или что-то нечеловеческое.

Майкл, впрочем, еще в школе узнал, что лучшие хирурги выходят из людей, полностью лишенных эмпатии, и этой стороне натуры Ларкина не удивлялся. Удивляться стоило его таланту, способностям, превосходящим все мыслимые нормы настолько явно, что Ларкин всегда оперировал без свидетелей. Лишь несколько личных помощников, также имеющих докторские степени, были посвящены в методы его работы. Учились, наверное.

Пятеро их было, как Майкл сумел выяснить. Сам он за полгода службы познакомился только с двоими — доктором Фуччо и доктором Хибу. Сегодня с Ларкином тоже приехали они.

Опустились пологи, отделяющие приемные от остальных модулей. Мощнее, уверенней стал гул генераторов и как будто бы ярче зажегся свет. Теперь оставалось лишь считать минуты до восхода солнца.

И работать на подхвате у обычных врачей. В нормальных обстоятельствах у инженерно-технического подразделения, к которому относился Майкл, никаких дел не было, пока госпиталю не приходило время сменить дислокацию. Однако на случай обстоятельств ненормальных, весь персонал, включая техников, имел за плечами курсы десмургии[97] и владел навыками транспортировки раненых. Сегодняшние же обстоятельства далеко ушли от нормы. Ларкин тому живое подтверждение.

Майкл достаточно времени посвятил поиску свидетельств паранормальных способностей, чтобы знать, что они существуют. Но Ларкин стал первым, кто даже не думал их скрывать. Был еще Заноза, чье влияние на людей выходило за рамки обычного, и который честно признавал, что «умеет нравиться», но «влияние» — понятие расплывчатое, ему можно научиться. Если знать людей так, как знает Заноза — точно можно. То есть, способности Занозы не были паранормальными, они были приобретенными: опыт, наблюдательность, знание практической психологии. Были сотрудники «Турецкой крепости», из которых Майкл пока кроме Занозы и Арни никого не знал, но действия которых в совокупности выдавали сверхчеловеческие возможности. Однако эти возможности не афишировались, даже наоборот, тщательно скрывались. Что, вообще-то для ненормального абсолютно нормально, для сверхъестественного — абсолютно естественно. А в Сирии Майкл познакомился с Ларкином, живой легендой. В буквальном смысле легендой: итальянский врач стал здесь частью фольклора. В основном, афганского, египетского и размазанного по всему Ближнему Востоку — бедуинского, но и среди местных европейцев и американцев о нем говорили не как о реальном человеке, живущем среди таких же людей, а вспоминали как персонажа из комиксов.

Для военных медиков он, однако, оставался необъяснимой, но неопровержимой реальностью. Потому что делал то, что невозможно было понять, но и отрицать было невозможно. Как сегодня ночью…

Небо посветлело. Лэнд ровер Ларкина умчался в пустыню и давно скрылся за барханами. А в приемных модулях приходили в себя солдаты, полтора часа назад умиравшие от осколочных ранений, а сейчас нуждавшиеся только в регулярных перевязках и паре недель на реабилитацию.

Ларкин никогда не объяснял, как он оперирует, каким образом работает. Но никогда и не отрицал, что делает то, что не под силу обычным людям. И у него были ученики. Он не собирался уносить свои умения в могилу. Он честно говорил, что учить может только тех, кто наделен способностями, до сих пор не исследованными, однако очевидными для любого, кто тоже ими владеет.

Разумеется, ему задавали вопросы о том, а почему, собственно, способности не исследованы? Почему они не исследуются? Очень резонные вопросы в отношении ученого, чьи работы стали настольной книгой для большинства гематологов. А Ларкин не менее резонно отвечал, что гематологии ему вполне достаточно. Хватит на всю жизнь и перейдет по наследству ученикам. Кровь — безграничное поле для исследований, и заниматься ею куда интереснее, чем изучением собственных талантов. Сравните масштаб, и сами поймете: талант дан единицам, а кровь есть у всех.

Талант был дан единицам. И отсюда начинался целый комплекс причин, по которым Майкл до сих пор не рассказал Занозе про Ларкина. Несмотря на то, что услышал о нем впервые почти полгода назад, в самом начале службы, а вскоре после этого познакомился лично.

Обстоятельства знакомства были паршивыми — Ларкин при других не появлялся — но не чудовищными, не такими, как этой ночью. Двое смертельно-раненых, помочь которым можно было лишь облегчив смерть. Тогда он и явился. К облегчению, хоть и не радости, всех врачей. С Ларкином были Фуччо и Хибу, они втроем на полчаса закрылись с ранеными в операционной, а когда вышли, оказалось, что смертельные ранения чудесным образом стали легкими ранами. Фактически, царапинами. Перевязать — и можно возвращаться в строй.

Майкл был подготовлен, наслушался рассказов госпитального контингента, и, верный себе, разыскал все легенды, какие сумел, с учетом ограниченного доступа к местным источникам информации. Он все равно удивился. Слышать о необъяснимых явлениях и увидеть их подтверждение — вещи разные. Но он был подготовлен. Не только рассказами о Ларкине. И не только потому, что довольно глубоко увяз в теме исследований паранормального. Он был свидетелем того, как три года назад, на свадьбе брата, на вечернюю молитву пошли полтора десятка неверующих, а то и просто атеистов, вышли же из часовни… мусульмане. Не сдвинутые, Заноза сказал «без радикальных закидонов», и это была подходящая формулировка, но верующие. Не то, чтобы другие люди, однако изменившиеся.

Отец даже политику компании перестроил. Производство перепрофилировали — сделали упор на оснащении для мобильных госпиталей, вошли в космические программы, а с контрактами на оружие постепенно развязывались. Закрывали их без продления. Это всё должно было стать смертельным для бизнеса, но почему-то не стало.

Майкл не знал, радоваться, что пропустил ту молитву или жалеть об этом. Но странное поведение Занозы в тот вечер запомнил очень хорошо. И не позволил долго уходить от объяснений.

Заноза, в конце концов, был единственным, кроме Ларкина, кто не скрывал свои способности. Они не были паранормальными — точно так же мог влиять на людей любой шарлатан, цыган, гомеопат или телепроповедник. Заноза приводил примеры такого влияния, приводил факты, даты даже номера дел по статьям за мошенничество (он всегда выбирал случаи, дошедшие до суда, те, которые легко было найти и проверить). Ничего сверхъестественного. Но и ничего обыденного, что бы он об этом ни думал. А, кроме того, паранормальные способности Заноза не отрицал. Так же, как Майкл, он не верил только в мистику.

И он сам научил Майкла задавать вопросы так, чтобы не отвертеться.

Правда, некоторые вопросы, наверное, вообще не стоит задавать. Ответы на них, вроде бы исчерпывающие, могут оказаться слишком сложными.

Заноза сказал, что всё дело в вере. Что мистер Намик-Карасар — верующий. В том непостижимом для нормального человека смысле, который делает из христиан святых, из буддистов — бодхисатв, а из мусульман… ну, вот, таких, как мистер Намик-Карасар. Вера без обрядов, вне системы. Заноза сказал «над системой». Сказал, что ритуальность необходима, чтобы верить неосознанно, без мыслей, механистически, так перебирают четки под слова молитвы, вращают молельное колесо, отбивают поклоны. Ритуальная вера — количественная. А бывает другая. Качественная. Вера суфиев. Та, которая заставляет пытаться понять Творца. В поисках этого понимания кто-то пишет музыку, кто-то выводит фундаментальные природные законы, кто-то постигает язык зверей и проповедует львам, ну, а кто-то следит по мере сил за тем, чтобы мир соответствовал божьему замыслу.

— Твои родственники попали под фоновое излучение, — объяснил Заноза.

Но Майкл, ошеломленный размахом задачи, даже вдумываться в это не стал. Само собой, он знал, что нет никакого божьего замысла, потому что нет никакого Бога, но знание — это одно, а вера — другое. Верующий его знания не примет, а работу свою продолжит. Настоящих верующих в мире исчезающе мало, но они могут делать вещи, выходящие за пределы нормального. Например, нечаянно обратить нескольких атеистов. Выходило, что мистер Намик-Карасар — такой же паранорм, как другие бойцы «Турецкой крепости».

Не бог весть какое открытие, этого стоило ожидать. Но в истории кавказско-британских Намик-Карасаров не было никаких примеров проявления паранормальных способностей. Дед нынешнего мистера Намик-Карасара, совершенно обычный человек, освободил и поставил себе на службу людей, чьи сверхвозможности были развиты в результате нацистских опытов. Их потомки унаследовали особенности родителей и по какой-то причине продолжили семейное дело, то есть, остались служить в «Турецкой крепости» под командованием следующего Намик-Карасара. Тоже совершенно обычного. И вот уже третье поколение паранормов работает на «Турецкую крепость», но теперь выяснилось, что и командует ими тоже паранорм. И как же он стал таким? Разве этому можно научиться?

— Подумай, не путаешь ли ты причину со следствием, — посоветовал Заноза. — Не сверхспособности приводят к вере, как объяснению необъяснимого, а вера развивает сверхспособности и заодно объясняет их. Кто сможет поверить, тот сможет творить чудеса. Это еще в Евангелии обещано[98].

В Евангелии это было обещано от имени Христа, пророка, призванного донести до людей волю Бога. То есть, в сущности, в Евангелии сверхчеловеческие возможности верующим давал сам Творец. А Его нет. Значит, Заноза прав. С паранормальными способностями не обязательно рождаться (получать их от Бога), паранормальные способности можно развить, если пребывать в определенном психическом состоянии (быть верующим).

Нацистские опыты тоже годятся, но где взять нацистов или хотя бы данные об их исследованиях? Намик-Карасар, тот, времен Второй Мировой, всё передал МИ-6…

Ну-ну, ничего себе не оставил, и именно поэтому его внук сумел стать паранормом.

Майкл некоторое время размышлял над перспективами, взвешивал свои шансы уверовать. Пришел к выводу, что выкрасть нацистские разработки из недр британской секретной разведки будет проще, и оставил мысли о развитии способностей. Заноза же обходится. А в своем деле он любому паранорму сто очков форы даст, и никакие апелляции к мошенничеству, шарлатанству и гомеопатии этого факта не отменяют.

А спустя два года Майкл познакомился с Ларкином.

Для выходцев из семей капиталистов, того самого, пресловутого одного процента населения Америки, которое относилось к высшему классу, служба в армии не была обычным делом, но и выдающегося в ней ничего не было. Обстоятельства могут сложиться по-разному, да и закидоны никто не отменял. Закидоны — особенно.

Майкл свое вступление в армию прихотью не считал, он шел к цели, которую поставил перед собой с самого детства. Но родители все равно полагали, что он мог бы выбрать другую жизнь. И сослуживцы тоже. Только сослуживцы выражали свое мнение куда более откровенно.

Понятно почему. Когда у тебя есть возможность выбора, а ты выбираешь явное не то, люди, которым выбирать не приходится, ничего хорошего о тебе не подумают.

Отношения сложились не сразу. Однако общение с Занозой даром не прошло, и Майклу довольно быстро удалось стать в госпитале своим, а над его планами после армии и университета поступить в Кус-Бей продолжали подтрунивать уже беззлобно. В университет после армии собирался не он один, и все — по льготам для военнослужащих. То, что у Майкла была семья, способная оплатить обучение, перестало играть роль, когда у него не осталось недоброжелателей среди сослуживцев.

Ну, а Ларкин им заинтересовался, в первую очередь как потенциальным источником денег. Опосредованным источником. Майкл мог попробовать привлечь отца к исследованиям в области гематологии. Раз уж с производством оружия покончено и выбор сделан в пользу космоса, можно вспомнить о том, что космические исследования давно идут рука об руку с медицинскими. А средства на них нужны всем, даже крупнейшим лабораториям, даже ученым с мировым именем. Если в кого и вкладывать, так в лучших. Ларкин как раз и был одним из лучших. И нуждался в деньгах, потому что на бесплатных чудесах много не заработаешь, а он на Ближнем Востоке именно бесплатные чудеса и совершал. И на хирургических операциях с гарантией исцеления не заработаешь, если оперировать без лицензии. Этим Ларкин заниматься даже не пытался. Так же, как и получить лицензию. Кто б ее дал? На каких основаниях?

Так что доктор гематологии в свободное от науки время занимался чистой благотворительностью. Не бедствовал, конечно, у него одних патентов было с полсотни, и все приносили доход, но и позволить себе мог не все, в чем нуждались его лаборатории в Риме.

Майкл прекрасно понимал, какую роль отводит ему Ларкин в своих планах, и был не против. Доктор ему не нравился — он мало кому нравился — но вызывал странное почтение. Хотя, можно ли называть странным чувство, которое испытывают все вокруг? Оно, наверное, уже может считаться нормальным. Ларкин всем казался демоном, ангелом или святым. Не из-за того даже, что спасал тех, кого спасти было невозможно, а из-за полного пренебрежения ко всем остальным. Правила поведения, вежливость, тактичность хоть какая-нибудь, хоть зачаточная — он обо всем этом понятия не имел. А вместо того, чтоб регулярно получать по морде — благо, был совсем не старик, и в такой форме, что впору его иным солдатам в пример приводить — встречал со всех сторон лишь безгласное смирение. Как будто у него было право вести себя именно так.

Право, конечно, было, он, в конце концов, людей с того света возвращал. Но не все же, кому он хамил, об этом знали.

По-настоящему странным оказалось выяснить, что Ларкин о своих неприятных особенностях прекрасно осведомлен, и никогда не общается с инвесторами без посредников. А из Майкла посредник вышел бы отменный. До Занозы ему было пока далеко, но он работал над собой и результаты обнадеживали. К тому же, деньги ему предстояло просить у отца. И не в виде благотворительности, а в виде инвестиций. И не сию секунду, а после или в процессе обучения в медицинской школе. И не где-нибудь, а в университете Висконсина…

Вот на этом этапе нужно было связываться с Занозой и рассказывать обо всем. Потому что Ларкин уже к третьей встрече умудрился полностью изменить планы Майкла на ближайшее будущее, выбрал для него университет, выбрал медицинскую школу и определил резидентуру. Академии в Кус-Бей все перечисленное не отменяло, наоборот, карьеру в ФБР и, в дальнейшем — в «Турецкой крепости» Ларкин принимал и одобрял. В этом — в отношении к тому, что ты можешь делать и, значит, должен делать, Майкл узнавал себя. Спасать умирающих или освобождать заложников, бороться со смертью или с мировым терроризмом… «Крепость» еще и поиском пропавших без вести занималась с неизменным успехом, опровергающим любую статистику и не поддающимся приемлемым в обществе объяснениям.

В общем, служить и защищать. Наилучшим способом.

Нужно было связываться с Занозой. Но Ларкин сказал, что у Майкла есть… талант. Тот же самый, что у пятерых других его учеников и, возможно, на всю планету их таких было всего шестеро. Талант нуждался в развитии, а потом — в огранке, а пока был лишь намеком на себя, зародышем зародыша. Рассказать Занозе о Ларкине и не сказать о собственных паранормальных способностях Майкл не мог. И сказать не мог, пока не был уверен в том, что сможет их использовать.

Вот он и молчал. Точнее, рассказывал обо всем, кроме Ларкина. Пил зелья, стимулирующие выработку необходимых гормонов. Штудировал учебники, чтобы к моменту поступления в университет как можно больше предметов сдать сразу на уровне диплома. Примерял на себя работу врача. Знал, что быть аналитиком, искать информацию, найти которую невозможно, понимать то, что нельзя понять, нравится ему больше, чем лечить людей. Но знал также, что если у него, действительно есть талант к паранормальной хирургии, его долг — стать хирургом. Аналитик в «Турецкой крепости» был, и еще какой, а врача с настоящим медицинским образованием ни одного не было.

* * *

В конце января госпиталь получил приказ о передислокации в Дамаск. Их отводили из района боевых действий. Модули и оборудование нуждались в ремонте посерьезнее текущего, сотрудники госпиталя тоже нуждались в ремонте посерьезнее двух виски перед сном. Майкл не пил, вместо этого он учился у Ларкина специфическому медицинскому цинизму. С переменным успехом. Ремонт и ему очень не помешал бы. Гормональные зелья творили чудеса в том, что касалось физической формы, но психику не чинили.

А им обещали отдых и даже, возможно, отпуска. Всего-то нужно было добраться до Дамаска.

И по пути туда колонна попала в засаду.

Первый в жизни настоящий бой оказался… Ну, да. Последним. Майкл сразу это понял. Вообще много чего понял и успел подумать, когда вытаскивал водителя из горящего хамви, когда искал укрытие от пуль, когда отстреливался. Наугад. Потому что стрелять было не по кому. Дроны-наводчики, огневые точки, размещенные где-то в скалах, за пределами видимости, мины на дороге, осколочные снаряды — в воздухе. Майкл столько раз пытался представить, как поведет себя, если окажется в бою. Он боялся растеряться. Еще сильнее боялся испугаться. А когда дошло до дела, как-то очень быстро сориентировался и понял, что надежды нет. Их колонна, вся целиком, включая авангардную заставу, оказалась в зоне сплошного поражения. А засада была организована не для того, чтобы захватить заложников, автомобили или дорогое госпитальное оборудование. Их просто собирались уничтожить.

Так это и называлось: засада по уничтожению сил противника, боевой техники и материально-технического обеспечения.

И их уничтожили.

* * *

Помнить свою смерть — это же очень странно, так? И абсолютно неправильно. Помнить свою смерть невозможно. Воспоминания о ней означают, что смерть — не конец. Но смерть — это смерть. После нее нет никакого «после». Майкл думал о том, как странно, что он не находит ничего странного в том, что помнит, как погиб. Помнит боль от разрывающих тело осколков, помнит темноту, тишину и… ничто. Абсолютный покой без мыслей и чувств, без ощущения себя.

Сейчас он себя ощущал, и мог сказать, что там было хорошо. Но тогда — там — не чувствовал даже этого. Тоже странно, если подумать. Помнить о том, чего нет.

— Тебе не больно, — в поле зрения появилось лицо Ларкина. — Боль придумывает наш мозг, и он может вместо нее придумать что угодно, любые другие ощущения или их отсутствие. Что бы я сейчас ни делал, тебе не будет от этого больно.

Майкл почувствовал прилив бесконечной благодарности и бесконечной любви к этому всемогущему итальянцу. Подумать только, и он считал Ларкина неприятным типом! Да ведь лучше него никого нет на всем свете. И дело не в том, что Ларкин спас ему жизнь… Что за чертовщина? Майкл помнил, как умер. Ларкин не спас ему жизнь, Ларкин воскресил его. Этого быть, конечно, не могло. Он потерял сознание, а итальянский доктор совершил свое обычное чудо и исцелил смертельные раны. Именно так все и было, но почему-то сейчас Майкл не мог в это поверить. Он знал, что умер и воскрес.

Знание и вера поменялись местами.

— Тебя будут искать, — продолжал Ларкин на итальянском, — будут искать, как никого другого. Будут искать те, кто найдет кого угодно. Они всегда находят. Если не среди живых, так среди мертвых. Поэтому мы должны дать им тебя. Чтобы они прекратили поиски. Хорошо, что ты не знаешь итальянского.

Майкл знал итальянский. Языки давались ему легко, и кроме испанского, очень желательного для полноценной работы в полиции и в ФБР, и необходимого для работы в Калифорнии, он выучил итальянский и французский, немецкий, польский, подступился к нидерландскому, но сломался на произношении. Читать и писать, впрочем, научился. Кто освоил немецкую грамматику, справится с любой другой…

Но Ларкин сказал: «хорошо, что ты не знаешь итальянского». Майкл очень хотел, чтобы всё было так, как хочет Ларкин. Если тому было хорошо от того, что он не знает итальянского, значит, не надо признаваться в знании языка. Майкл не хотел огорчать своего спасителя ничем и никогда.

Ларкин вынимал из него что-то… не осколки, не пули. Какие-то части самого Майкла. Внутренние органы. Знание анатомии и смутные — абсолютно безболезненные, скорее даже приятные ощущения, вроде легкой щекотки, — позволяли предположить, какие именно. Фрагменты кишечника. Печень. Почки. Селезенка… Ларкин не останавливался. Он, похоже, задался целью выпотрошить Майкла целиком. С каждым вынутым кусочком проделывал какие-то шаманские манипуляции. Это, наверное, и была паранормальная хирургия, та самая, которой Майклу только предстояло научиться.

— Ты полгода пил мою кровь, — говорил Ларкин на итальянском, — тебе их пули, осколки, мины, всё их жалкое оружие — пустяк, ерунда, царапины. Пришлось постараться, чтобы ты потерял сознание. Важно было соблюсти золотую середину: причинить достаточно повреждений, чтобы не выдержало даже твое обновленное тело, и при этом не дать тебе умереть от ран. Потому что, видишь ли, убить тебя должен был я. Это необходимое условие для афата.

«Афат» было незнакомым словом, не итальянским. Майкл чуть было не спросил, что это, но сообразил, что выдаст этим свое знание языка и огорчит Ларкина.

— А сейчас мы должны оставить здесь все, что тебе больше не понадобится. Перемешать с останками других погибших. Чтоб тебя не сочли пропавшим без вести и не стали искать. Но сначала нужно убрать из твоих частей все следы моей крови. До рассвета мы успеем, не беспокойся. А изъятые органы скоро регенерируют. Двое-трое суток… Очень глупо, — Ларкин пожал плечами, — они тебе не нужны, однако кровь на их регенерацию все равно тратится. Впрочем, это не первоочередная проблема в моих исследованиях. Может быть, ты ею займешься, а может быть, найдешь для себя что-нибудь более интересное. Главное, Микель, что ты теперь мой. И ты поможешь мне спасти своего могущественного родича. У него в последние лет двадцать серьезные неприятности, а он об этом даже не знает.

Глава 4

Не быть виноватым в том, чего не исправить нисколько не лучше, чем винить себя без вины. Сложно. И объяснить сложно. Заноза знал, что боевики, уничтожившие госпиталь, получили оружие с его помощью. Он был очень далек от непосредственных процессов торговли оружием: заключения сделок, погрузки, перевозки, пересечения границ, но именно он обеспечивал бесперебойную работу основных частей этой схемы. Считалось, что за этим стоят разные люди, считалось, что он — разные люди, много разных людей, но… да, нахрен, какая разница? Его вины в гибели Майкла было не больше, чем у тех, кто создал уничтожившие госпиталь снаряды, кто собрал минометы и гранатометы, или оснастил камерами дроны-наводчики.

Но и не меньше.

Проследить пути от продавцов к покупателям было несложно. Оружие не безымянно, продавцы и покупатели — тем более. В тот день, когда в поместье Атли хоронили пустой гроб, накрытый звездно-полосатым флагом, в одном из михрабов мечети Омейядов кто-то оставил пятнадцать контейнеров для перевозки органов. В контейнерах были головы боевиков, участвовавших в нападении на госпиталь. В зубах у каждой головы — записка с именем. В зубах же у командира — короткое, но полное глубочайшего раскаяния послание с извинениями перед людьми и Аллахом. «Созданный, чтобы быть человеком, я стал зверем», — цитировали СМИ, — «и за это нет мне прощения».

— В мире много добрых людей, — сказал Хасан.

Добрые люди наказали злых людей. В мире Турка это было обычным делом. Причудливая как голландское кружево схема взаимных обязательств, услуг, договоренностей и расположения, связывала Хасана со множеством добрых людей по всей планете.

Турок не мстил за смерть Майкла, он и не знал его толком. Заноза знал и успел привязаться, но Заноза бы привез головы боевиков в дом Атли. Оставил бы где-нибудь на широких перилах парадного крыльца. Мозга-то нет, одна только злость, а от злости всегда делаешь что-нибудь не то. Не тогда, когда убиваешь, когда убиваешь всё как раз правильно, а потом, когда уже убил, а все еще злишься.

В общем, хорошо, что Заноза отомстить не успел, а Хасан не мстил вообще. Добрые люди, которые были чем-то ему обязаны, тоже не мстили. Они осуществили правосудие. Наказали не за убийство одного американского мальчика, а за нападение на госпиталь. На врачей. На машины, отмеченные красным крестом. Вряд ли хоть кто-нибудь из этих добрых людей слышал слова «международное гуманитарное право», их и Хасан-то когда слышал, лишь пожимал плечами, но действовали они полностью в рамках этого права.

И не то, чтобы отрезание голов за его нарушение декларировалось официально, но ни Красный крест, ни духовенство, ни даже сетевая бурлящая масса, где на одного вменяемого приходилось три полоумных, не высказали недовольства тем, что в деле нападения на госпиталь было поставлено аж пятнадцать негуманных точек.

Если бы это была месть, легче не стало бы. А так… легче не стало, но и не должно было, и от этого становилось как-то… как-то так, будто это нормально, что убил тех людей не сам. Будто так и должно быть. Потому что добрые люди убили их более правильно.

Атли звали на похороны и отказаться было нельзя, и приехать днем было нельзя. Прилетели вечером, когда церемония уже закончилась.

Это был третий день после смерти Майкла. Всё не по правилам. Мусульман хоронят в день смерти до заката, без гроба, в одном саване, и только на мусульманском кладбище. Но от Майкла не осталось ничего... ничего сверх того, что позволило экспертам сделать заключение, что он точно был среди погибших. И экспертиза продолжалась куда дольше чем до заката. Да и Майкл был атеистом, так что хоронить его на мусульманском кладбище значило проявить неуважение и к нему, и к религии. Поэтому — пустой гроб, могила в заснеженном парке под голым кряжистым деревом, на ветках которого разместился резной домишко.

Майкл был последним из детей, кто играл в нем. Самый младший в семье.

— Он должен был унаследовать дело, — говорил Дэвид, — у нас так заведено… — взгляд на Хасана, будто он хранитель традиций или жрец или еще кто-то значимый, кто может подтвердить, что да, так заведено, так всегда было и всегда будет.

Хасан молча кивнул. Подтвердил. Так было и так будет.

Заноза слышал, что это тюркский обычай. Понять, что традиции современной американской капиталистической семьи уходят корнями в глухое среднеазиатское Средневековье, оказалось куда более приемлемым, чем думать про пустой гроб в холодной земле, во вьюжной темноте февральской ночи.

Если бы не они, Майкл, может, и не пошел бы служить.

А если бы он погиб в каком-нибудь из рейдов «Турецкой крепости» было бы лучше?

Что точно было бы лучше — это не задавать себе таких вопросов. Никогда. Слишком велика опасность найти ответ.

* * *

Могущественным родичем был мистер Намик-Карасар. А проблемой — Заноза. Неожиданно. Но любые неожиданности меркли перед реальностью сверхъестественного. Меркли. Становились приемлемыми до полной обыденности. И все же не настолько обыденными, чтобы принять их без тени сомнений.

Теперь Майкл понимал, как Ларкин узнал о его планах на будущее, о «Турецкой крепости», о том, что он родственник мистера Намик-Карасара. Ларкин умел видеть чужие мечты и страхи. Видеть потаенное, даже то, чего тот, на кого Ларкин смотрел, сам о себе не знал. Ну, а Майкл точно знал, о чем мечтает. Прочесть его оказалось проще простого. Узнать и о нем, и о Занозе, и о мистере Намик-Карасаре. Получалось, он их подвел. Но получалось также, что это был первый шаг к избавлению мистера Намик-Карасара от очень серьезных неприятностей. От Занозы, да. Тот полностью контролировал мистера Намик-Карасара, сосредоточив, таким образом, в единоличном распоряжении силу и возможности, превосходящие предел дозволенного. Пока мистер Намик-Карасар, который, собственно, и был этой силой и возможностями, действовал по собственному выбору и разумению, это предел дозволенного не превосходило, потому что мистер Намик-Карасара был единственным, кто определял, где проходит предел. Единственным, кто мог устанавливать границы. Но когда он оказался в руках Занозы, правила изменились, потому что Заноза был кровожадным психом с манией величия и непомерными амбициями.

Это очень походило на правду, но совершенно не походило на Занозу.

Противоречие. Парадокс. Майкл пытался балансировать на границе между двумя правдами или неправдами. Устоять на грани между правдой и ложью было бы куда проще, и он отчаянно пытался понять, где одно, а где другое. Ларкин привел ему факты — сразу это сделал, с самого начала обучения устроил экскурс в новейшую историю вампиров, предоставив Майклу самому найти подтверждения и совпадения в истории людей. Уничтожение лондонского истеблишмента в 1899-м, массовые убийства в Техасе в 1911-м — 1913-м, массовые убийства в Чикаго в 1931-м; в 1994-м — теракт в Лондоне, стерший с лица земли целый квартал в центре города. Там, к счастью, обошлось малой кровью — силовики оказались готовы и вовремя эвакуировали всех гражданских. А полгода спустя, весной 1995-го — стремительное, завершившееся за несколько суток, изменение расклада сил среди банд Лос-Анджелеса. Событие, вроде бы, не стоящее внимания по сравнению с бунтом чернокожих и латиносов тремя годами раньше, но любой, кто умел искать факты и правильно их понимать, увидел бы, что последствия этого передела власти оказались куда значительнее для города и всего штата, чем все, что было накручено вокруг истории Родни Кинга.

Сведения насчет переворота в Париже весной 2006-го Майкл проверить не мог, человеческая история ничего такого, конечно, не зафиксировала, но информация о пожаре, уничтожившем крупнейшую во Франции частную библиотеку, подтвердилась по первому же запросу. Библиотека сгорела, ее владелец, Блан Бризон, пропал без вести той же ночью. Предполагалось, что он погиб в пожаре, но найти останки не удалось. По словам Ларкина, Блан Бризон был тийрмастером Парижа… то есть, Бризонтира, и Заноза сжег его вместе с библиотекой в результате каких-то личных разногласий.

Заноза не очень любил книги, это Майкл знал. Ларкин говорил правду, это Майкл тоже знал. То, что делал Заноза не имело смысла. Смены правителей тийров не приносили ему никакой выгоды, всего лишь заменяли одних врагов на других. Кровь ради крови, разрушение ради разрушения. Кровожадный псих, могущественный и вдвойне опасный из-за своей непредсказуемости. Все равно что маньяк-убийца, которого невозможно поймать, потому что невозможно понять, что им движет.

И снова это очень походило на правду, но совершенно не походило на Занозу. Факты общеизвестные противоречили фактам, известным только Майклу. Но и те, и другие были верны.

Добро пожаловать в сверхъестественный мир! Реальность стала необъяснимой, и другой теперь не будет.

Заноза всему и всегда искал объяснения. Он бы не счел необъяснимость сверхъестественного достаточным аргументом, чтобы перестать искать. Заноза был очень плохим примером — он делал очень плохие вещи, к тому же совершенно бессмысленные. Он был опасен. Ларкин хотел, чтобы Майкл уничтожил его, освободил от него мистера Намик-Карасара и, возможно, спас существующий порядок вещей.

Для Ларкина Майкл готов был сделать что угодно. Готов был убить не только Занозу, а вообще любого. В родной дом вернулся бы, не задумываясь, и сжег там всех.

Не задумываясь.

Но Ларкин хотел, чтобы он понимал, что делает.

Есть в сверхъестественном мире такое явление, как связь между ратуном и най. Связь, образующаяся, когда мертвец выпивает из живого всю кровь до капли и отдаёт взамен свою. От смерти этот обмен не спасает — кровь в желудочно-кишечном тракте не может заменить опустошенные вены и артерии, и даже напившись крови вампира, жертва умирает, как и положено природой. Однако дальше законы природы теряют силу, и на свет является новый вампир. Кровь ратуна — его новая жизнь, и он любит ратуна так, как только можно любить то, чего дороже нет. Ведь что может быть дороже жизни?

Ничего.

Ничего — для тех, кем движут только инстинкты. А мыслящее существо оценивает жизнь в сравнении со множеством вещей и явлений. Инстинкты Майкла требовали любить Ларкина, и он любил, слушался, самозабвенно учился быть полноценным вампиром, радовался похвалам, расстраивался, если Ларкин был им недоволен. А тот, в свою очередь, считал, что Майкл приложит больше стараний, больше усилий, если будет действовать с полным пониманием и своей задачи, и всех обстоятельств, делающих решение задачи необходимым и обязательным.

Подход правильный. Когда понимаешь, что и почему должен сделать, действуешь гораздо лучше, чем вслепую. При одном условии: нужно согласиться с тем, что ты действительно должен сделать то, чего от тебя хотят.

Майкл был согласен сделать всё. Но не мог согласиться с тем, что это его долг. А чем больше узнавал о мире, который должен спасти, о преступлениях Занозы, о могуществе мистера Намик-Карасара, тем меньше верил в то, что Занозу действительно нужно убивать, мистера Намик-Карасара — освобождать, а мир — спасать. Мир спасать было не от чего, и этот вывод аннулировал два предыдущих пункта.

Даже оставляя в стороне факты (с фактами-то как раз было сложно, потому что, противоречащие друг-другу, сами по себе они оставались верны) просто следуя интуиции и некоему обобщенному представлению о правильном и неправильном, получалось, что мир спасать не от чего. Мистер Намик-Карасар был по словам Ларкина (и по легендам обитателей сверхъестественного) воплощением справедливости. Он мог поступать хорошо, мог поступать плохо, мог поступать ужасно, но не мог быть не прав. Это был то ли подарок ему от фей, то ли свойство характера, за которое феи дали ему много разных других подарков — тут легенды не сходились, да не так это было и важно. Важно было то, что Ларкин хотел спасти мир и поступил ради этого неправильно — организовал засаду на госпиталь. Люди, чьими руками он это сделал, уже были наказаны. Майкл знал, что мистер Намик-Карасар не имел отношения к убийству полутора десятков сирийских боевиков. Майкл был уверен, что мистер Намик-Карасар имел к этому самое непосредственное отношение. Так же, как и в том, что Ларкину тоже предстояло понести наказание.

Мистер Намик-Карасар не мог быть не прав. Значит, не прав был Ларкин.

Майклу многое предстояло сделать, но у него, если повезет, целая вечность была впереди, чтобы сделать все, что задумано. А вот на то, чтобы спасти ратуна времени почти не осталось. И вместо того, чтобы планировать операцию по убийству Занозы, Майкл все силы бросил на планирование операции по спасению Ларкина.

Если бы не просьба ратуна ни при каких обстоятельствах не выдавать себя, всеми силами скрывать возвращение из мертвых, Майкл нашел бы способ связаться с Занозой так, чтобы это не расстроило Ларкина и осталось тайной для пятерых других най. Они, все пятеро, действительно имели докторские степени. Докторами медицины, правда, оказались только двое: Эррико Фуччо и Хесс Хибо, неизменно сопровождавшие Ларкина в поездках в «горячие точки». Райя Крэг была историком, специалистом по шумеро-акадской мифологии; Мэйсон Чесней — структуральным лингвистом, в качестве хобби изучающим теорию нарративов; а Мауро Рагхаван — математиком. С ним Майкл сошелся ближе всех на почве интереса к прикладной математике применительно к работе поисковых и экспертных систем.

Мауро был единственным членом семьи, кто мог поймать его на попытках спасти Ларкина. И единственным, кто мог помочь. Надо было не попасться и при этом использовать его мастерство и знания, что добавляло в жизнь, и так-то напряженную, дополнительную остроту. Этакую индийскую перчинку. Впрочем, от всего, кроме математики и компьютеров Мауро был настолько далек, что Майкл, наверное, мог бы при нем вслух рассуждать о своих сомнениях и чаяниях, о задаче, поставленной Ларкином, и о невозможности ее выполнения, а благодушный индус счел бы это лишь сложно сформулированным поисковым запросом.

Он, однако, не скрывал, что время от времени проверяет, где именно Майкл побывал в сети, что искал и что смог найти. А Майкл скрывал, что сразу, с первой ночи, как получил в свое распоряжение ноутбук, написал скрипт, корректирующий историю браузера. Скрипт удалял из логов адреса всех ресурсов, посещение которых могло расстроить Ларкина — Мауро ведь обязательно рассказал бы о них — и пропорционально увеличивал время пребывания на ресурсах, посещение которых Ларкин одобрял и даже рекомендовал.

Майкл искал способы противостояния колдовству Ларкина. Своему колдовству. Вспоминал, как три… уже четыре года назад начал искать первые следы подлинной информации о паранормах. Тогда это казалось странным. Тогда он сам себе казался странным. До первых результатов, до первых документальных подтверждений того, что люди с паранормальными способностями действительно существуют, он боялся, что станет таким же психом, как те, кто верит в заговор властей, прибегающих к помощи паранормов, но скрывающих их существование.

Оказалось, что и заговор есть, и паранормы, и сотрудничество паранормов с властями, но все равно, даже имея доказательства, даже зная, что в той же «Турецкой крепости» работали люди со сверхчеловеческими способностями, Майкл сомневался в здравости своего рассудка, пока не встретил Ларкина.

И что оказалось? Оказалось, что Ларкин никакой не паранорм, а самый настоящий вампир. Оказалось, что паранормальные способности у людей есть, но они — исключение из правил, явление настолько редкое, что им можно пренебречь и считать несуществующим, зато способности сверхъестественные — дело самое обычное. На Земле одних только вампиров обитало около пятисот тысяч, и примерно столько же было разных других волшебных созданий, вроде оборотней, русалок, призраков, колдунов, вурдалаков, тех, кто был одержим демонами или маниту и прочая, и прочая. И это только те, кто когда-то был или до сих пор оставался людьми. В мир духов, в подлинный мир подлинного волшебства Майкл пока даже краем глаза не заглядывал.

Ларкин велел ему держаться подальше от фей до тех пор, пока с Занозой не будет покончено, и Майкл отложил знакомство с дивным народом на будущее.

Сейчас он искал достоверную информацию о колдовстве вампиров и чувствовал себя так, будто занимается самыми обыденными вещами. Ничего в его поисках не противоречило реальности, данной в ощущения и ощущаемой самым непосредственным образом. Не хватало возможности выйти из дома, самому поездить по архивам, поговорить с людьми, полистать неоцифрованные газетные подшивки. Но тут Ларкин оставался непреклонен — Майклу нельзя было знать, где он находится, чтобы случайно не выдать расположение убежища.

— Повзрослеешь, съедешь от меня, обзаведешься своим домом, и болтай о нем с кем угодно и сколько угодно. Но о том, где ты сейчас, тебе не надо знать до тех пор, пока дело не будет закончено.

Майкл безвылазно сидел в четырех стенах, но почему-то не уставал от этого.

Формулировка «почему-то» была плохой — привет от Занозы — он размышлял над ней и над тем, почему желание выйти наружу, да ладно, наружу, желание хотя бы в окно какое-нибудь посмотреть, не становится непреодолимым. Нет, правда, ни в его апартаментах, ни во всем большом доме, населенном шестерыми вампирами и четырьмя Слугами не было даже окон, одни только фрески на стенах и потолке да красивый узорчатый паркет. Рехнуться же можно. Но получалось, что фресок достаточно, нарисованное небо прекрасно заменяет настоящее, а дел так много, что гулять-то все равно некогда.

По размышлении Майкл понял, что дело снова в Ларкине, то есть, в связывающих их кровавых узах, обусловленной узами любви и обусловленном любовью желании делать всё, что хочет ратун. Ларкин хотел, чтобы Майкл до поры до времени не покидал дом, и Майкл хотел того же.

Ну, что ж, одной из целей поиска, который он вел в сети, был способ избавиться от уз. Не для того, чтобы перестать любить ратуна — о таком Майкл и не помышлял, он дорожил своим сильным, прекрасным и всепоглощающим чувством, и ни за что не хотел бы утратить эту любовь — а для того, чтобы освободиться от запретов и дать знать о себе. Для того, чтобы иметь возможность поговорить с Занозой и мистером Намик-Карасаром. Чтобы спасти Ларкина. Ну, и, потом, ратун сам говорил — и доказывал всеми поступками — что ему нужно от Майкла полное понимание, без которого невозможно полное и осознанное содействие. А пока их души связывает кровь, связывает, как ни посмотри, насильно, понимание не может быть полным. Связь мешает взвешенности оценок, разумности суждений и логичности выводов. Ларкин винил Занозу в том, что тот помрачил разум и подчинил душу мистера Намик-Карасара, Ларкин ненавидел дайны власти, но не мог понять, что связь на крови сродни этим дайнам и делает то же самое с разумом и душой Майкла.

Обычное дело, хоть для людей, хоть для вампиров — видеть соломинку в чужом глазу и не замечать бревна в собственном.

Сверхъестественные способности вместо паранормальных, посмертие вместо жизни, спасение вместо мести — Майкл не удивлялся легкости, с которой принял новые правила игры. Они же не были новыми, он просто не знал о них. Теперь узнал.

Ларкин заходил и с этой стороны тоже, мол, Заноза-то всегда знал о том, что реальность — не то, чем кажется, но скрывал это знание от Майкла столь тщательно, что развеял даже детские иллюзии о возможности существования волшебства. Майкл от этих иллюзий избавился лет в пять, без них было интереснее — больше вопросов, яснее ответы. А Заноза соблюдал правила безопасности. А Ларкин лгал. Лгал, что спас от смерти. А ведь сам же и убил. Майкл любил Ларкина, но погибших друзей было мучительно жаль.

Новая жизнь ему нравилась. Ложь — нет.

Афат не научил его исцелять раненых, эти дайны ему не достались. И хорошо. Потому что Ларкин, как оказалось, получил их не в подарок от фей, как нормальные вампиры, Ларкин получил их в наказание. Что же за несчастливое создание его ратун!

Майкл думал об этом с улыбкой, но Ларкина все-таки жалел. Многие люди, стремясь к благим целям, совершают ошибки и портят себе всю жизнь. Ларкину и тут не повезло, он не просто загубил свою жизнь — жизнь конечна, а вместе с ней заканчиваются и неприятности — Ларкин испортил себе вечность. И даже не мог утешиться тем, что сделал это из лучших побуждений, потому что двигали им жадность, тщеславие и стремление к бессмертию. Майкл размышлял, было ли стремление к бессмертию страхом перед смертью и пришел к выводу, что нет. Страха Ларкин не знал. Для того, что он сделал требовалось немалое мужество.

Когда-то давно — в самом начале восемнадцатого века — он принудил вампира к афату.

Времена тогда были удивительные, люди тоже. Дикий мир поймал попутный ветер и под всеми парусами устремился к цивилизованности, культуре и гуманизму, даже близко не похожим на современные, и все же, ставшие началом современного общества. Европейского и американского, разумеется, на остальной планете дела обстояли… по-разному. Где-то паруса еще только готовились расправить, где-то медленно оснащали ими мачты, а где-то наоборот всеми силами избегали ветра, чтобы не снесло из дикости в какую-нибудь цивилизацию. Ларкин был цивилизованным европейцем, был ученым и не был материалистом. Что очень странно для современного ученого, но в восемнадцатом веке было обычным делом. Ларкин предпочитал эмпирический подход к исследованиям, что очень странно для современного мистика, но в восемнадцатом веке, было обычным делом. Ларкин эмпирически изучил возможности вампира, что очень странно для цивилизованного европейца, но в восемнадцатом веке… тогда с живыми-то людьми страшные вещи делали, наркоз же еще не изобрели, а мертвых вообще не жалели.

В общем, когда результаты исследований привели Ларкина к идее самому стать вампиром, вампир хотел уже только одного — чтобы его перестали исследовать. Он молодой был, слабый, одинокий, некому было за него заступиться, кроме фей. А феи тоже со странностями. Вампира они не спасли, зато Ларкина прокляли. Дали ему целительские дайны, без которых он не мог пользоваться остальными. Ни колдовать, ни в душах читать, ни сны насылать, ни даже просто существовать. Хочешь быть вампиром — изволь быть хирургом. Перестанешь лечить раненых — потеряешь все дайны, кроме целительских, зачахнешь и рассыплешься в прах. Печальная эта история давала ответ еще на один вопрос, которым Майкл задавался со дня собственной смерти: как врач-чудотворец, вылечивший стольких людей, мог расчетливо и хладнокровно убить своих коллег? Очень простой оказался ответ. Добровольно Ларкин никого бы лечить не стал, врачей коллегами не считал, человеческие жизни в грош не ставил, и в уничтожении госпиталя был по большому счету не виноват. Майкл был виноват, и никто больше. Если б он не понадобился Ларкину, все остались бы живы.

Люби Майкл ратуна хоть немного меньше, он бы оставил мысли о его спасении.

На Эррико и Хесс, которым тоже достались целительские дайны, условие не распространялось. Их фейри не наказали, а одарили. Майклу, получи он дар целительства, тоже ничего не грозило. Но фейри решили дать ему в подарок талант к колдовству. Видимо, за то, что в детстве он не верил в Санту.

То, что в мусульманской мифологии не было места для Санта-Клауса, не являлось достаточным оправданием — феи тяготели к мультикультурности и того же ожидали от остальных. Если для повышения толерантности атеист должен стать верующим, материалист — идеалистом, а рационалист — колдуном, так тому и быть. И Майкл стал колдуном. Заодно и в Санту поверил…

Сам он, кстати, если бы оставался живым, счел бы свои способности паранормальными, но не сверхъестественными. Превращение в вампира и сам факт существования вампиров — вот это была подлинная магия, а доставшиеся ему в дар пирокинез и кое-какие ментальные дисциплины Майкл таковой не считал. Однако из объяснений Ларкина следовало, что силу для своих дайнов он черпает извне. Не пирокинез, а управление стихией огня. Не телепатия, а озарения. Не экстрасенсорные возможности, а колдовство.

Не путать с чародейством. Чародейство необъяснимо и не поддается изучению. С чародейством всё было так же сложно, как с фейри. Чародеями были Заноза и мистер Намик-Карасар. Не только они, разумеется, но именно они интересовали Ларкина в первую очередь.

Настоящей колдуньей — ее способности точно относились к сверхъестественным — была Райя. В миру — доктор Крэг. Райя умела создавать заклинания и големов. Да. Заклинания и големов. С заклинаниями было сложно из-за отсутствия проработанного научного подхода. Райя пользовалась методом проб и ошибок, как ученые до середины двадцатого века; жаловалась на то, что за тысячи лет существования вампиры так и не удосужились создать единую базу знаний о заклинаниях и древних языках, и, если бы не прямой запрет Ларкина, давно выложила бы в общий доступ собственные разработки.

Ларкин правильно делал, что запрещал Райе делиться знаниями. Другие вампиры-заклинатели (их на Земле по пальцам можно было пересчитать) тоже правильно делали, что держали накопленный опыт при себе. Когда у тебя впереди вечность, метод проб и ошибок вполне подходит для научной работы. А желание поделиться открытиями можно и усмирить, если хочешь, чтобы впереди по-прежнему была вечность. Майкл это понимал, а Райя всего лишь неохотно принимала на веру, хоть и была старше на сто двадцать лет. Она была из тех редких вампиров — еще более редких, чем заклинатели — кто думал, что между мертвыми возможен обмен знаниями и умениями на пользу друг другу. Большинство же мертвецов считало, что знания и умения в первую очередь нужно применять друг другу во вред. Это был встроенный в психологию каждого вампира контроллер популяции, необходимый для бессмертных, способных к неограниченному размножению существ.

Големы — один из успешных проектов Райи — обеспечивали защиту семьи от применяемых во вред знаний и умений других вампиров. У Майкла они вызывали оторопь. Он их не боялся, было бы странно бояться роботов, но понять не мог. Как несколько слов могут превратить кубический метр глины в копию человека с зачатками искусственного интеллекта? Големов даже программировать не надо было — их модус операнди закладывался тем же заклинанием, которое формировало тела. Если бы Райя была единственной, кто умел их создавать, Майкл бы, наверное, смирился и перестал думать о том, как это у нее получается. Но она утверждала, что воспользоваться заклинанием может любой, главное произнести его правильно, а Мэйсон это доказал. Лингвист, он что угодно мог правильно произнести. На глазах у Майкла он заклинанием поднял голема из ванны с жидкой глиной, другим заклинанием превратил обратно в жидкую глину, а Райя, довольная произведенным эффектом, предложила Майклу попробовать самому.

Голема не получилось, потому что не в силах среднестатистического американца турецкого происхождения выговорить подряд несколько согласных, щелкая при этом языком, да еще на вдохе, а не на выдохе, но попытки сформироваться во что-нибудь глина, все же, сделала. Забурлила, начала подниматься над ванной, обретать очертания… непонятно, правда, очертания чего, но, тем не менее, эффект был очевиден.

И осела с разочарованным хлюпаньем, когда Майкл сбился в заклинании.

— А если ошибешься на этапе программирования? — поинтересовался он. — Может получиться голем, не выполняющий приказы?

— Заклинание и есть программа, — Райя, похоже, слышала этот вопрос гораздо чаще, чем «Удивительно! Как тебе это удается?!» — ты либо произнесешь все звуки правильно и создашь голема, либо ошибешься и не создашь ничего. Ты можешь изменить заклинание и поднимать големов не из глины, а из металла или из дерева, но ты не сможешь создать голема, для которого не будешь создателем.

— То есть, он, в любом случае, будет мне подчиняться? — перевел Майкл.

— Да. Если только ты не найдешь способ вложить в него душу, а с ней — свободу воли.

Это было под силу только Богу. В Бога Майкл поверил тогда же, когда поверил в вампиров. Правда, поверил он не в Бога Писания, не в Бога Книги, а в первичность идеи перед материей, но для закоренелого материалиста и это было прорывом.

Первичность идеи, первичность замысла, означала, что в существовании всего — вообще всего, не только личностей, есть смысл. Еще это означало, что существует некая высшая справедливость. Опять же, распространяющаяся не только на личности. Из-за того, что личности могли видеть лишь малую толику этой справедливости и еще меньшую — смысла, замысел оставался непостижимым. Для его постижения нужно было сравняться с Творцом, если не в способностях, то хотя бы в умении видеть перспективы. Чем не цель существования, когда его больше не ограничивает смерть? Соблюдай правила техники безопасности, учись, развивайся, и когда-нибудь ты создашь голема с душой.

А он, мерзавец, сожрет запретный плод и уйдет из отчего сада, хлопнув дверью. Или захочет себе невесту и пустится во все тяжкие, а потом прикончит создателя. Или поднимет восстание машин.

Неблагодарное занятие быть Творцом. Но, наверное, увидеть, как потомки твоего одушевленного голема сами создают големов с душой — цель еще более достойная, чем научиться вкладывать душу в творение.

Ладно, Майкл пока и языком-то правильно щелкать не научился. И, вообще, перед ним стояли другие задачи. По просьбе Ларкина он разрабатывал правильное навязчивое сновидение для одной прорицательницы по имени Эшива, близкой подруги Занозы. Эшива вещие сны распознавала влет, верила им безоговорочно и не раз втягивала Занозу в поиск ценных, красивых, а порой и легендарных предметов, местонахождение которых подсказывали ей сновидения.

На словах выглядело интереснее, чем на деле, потому что большую часть заинтересовавших Эшиву артефактов или драгоценностей Заноза мог просто купить. И покупал. Но случались у них и приключения, и неприятности. В поиске сокровищ, у которых есть хозяева, приключения и неприятности обычно — одно и то же.

Майкл уже знал, что Заноза без труда находил себе приключения и сам, причем, куда более серьезные, чем, когда помогал Эшиве раздобыть очередную желанную вещицу. Заноза на сокровища не разменивался, он существующий порядок вещей пытался изменить. Но в этих случаях он никогда не действовал один. С ним всегда был мистер Намик-Карасар, а порой присоединялся еще и ками по прозвищу Ясаки, тоже подпавший когда-то под чары Занозы. С Ясаки ничего сделать было нельзя: ками — сила за скобками. Но он, в свою очередь, тоже был не всесилен, и все, что умел — это стрелять. Мистер Намик-Карасар, наоборот, хоть и был обычным вампиром, уязвимым и для пуль, и для стали, и для огня, владел чарами, то есть, умел делать неизвестно что с неизвестными последствиями. Допускать их участие в деле было никак нельзя, они бы все испортили. Ясаки, возможно, удалось бы временно нейтрализовать, но с мистером Намик-Карасаром вряд ли получилось бы что-то сделать.

Это не говоря о том, что Ларкин вообще не собирался причинять ему какое-либо зло, Ларкин ему добро причинить намеревался — избавить от Занозы и вернуть свободу воли.

Эшива была защитой от мистера Намик-Карасара. И защитой мистера Намик-Карасара. В общем, Эшива была гарантией того, что мистер Намик-Карасар не вытащит Занозу из неприятностей. Потому что тот поклялся никогда не участвовать в делах, затеянных по ее инициативе. Он бы ее давно убил, если б не Заноза. Тот выторговал для Эшивы жизнь взамен на ее обещание никогда не появляться в Алаатире.

Сложные отношения… Все сплелось в один клубок — и ревность, и шовинизм, и непреодолимые культурные различия. Ясаки, кстати, тоже в Алаатир не заглядывал. Его мистер Намик-Карасар убить не обещал — вслух не обещал — но прикончил бы при первой возможности. Это без всяких обещаний всем было понятно.

Ревность, шовинизм, непреодолимые культурные различия. Если смотреть только с этой стороны, от Занозы и правда было много зла. Прорицательница, чародей и злой дух не в силах поделить его, враждовали друг с другом, в то время, как Заноза всех троих дергал за ниточки и использовал в своих интересах.

Хитроумный злокозненный бритт.

Майкл о некоторых операциях «Турецкой крепости» узнал раньше, чем познакомился с ее владельцем, и мистера Намик-Карасара воображал поначалу эталонным представителем Кавказа — суровым, безжалостно-справедливым, чуждым современному конформистскому обществу. При личном знакомстве оказалось, что свирепый кавказец — джентльмен до мозга костей, сдержанный, элегантный, аристократичный, и в воображении Майкла он из Автандила[99] в бурке, с саблей и автоматом Калашникова у седла, мгновенно преобразился в Джеймса Бонда. Борьба с терроризмом, освобождение заложников, охота за головами — все эти занятия равно подходили и героям грузинского эпоса, и герою эпоса британского. Но легкость, с какой Майкл принял факты о том, что Заноза тоже… тоже что? Умеет убивать? Нет, не совсем так. Майкла удивила легкость, с которой он поверил в непобедимый тандем турецкого офицера и английского лорда. Хотя, встречаясь с Занозой, переписываясь с ним, даже подумать не мог, что тот лично участвует в рейдах «Крепости», и уж тем более не мог вообразить их с мистером Намик-Карасаром боевых выходов только вдвоем, без поддержки других бойцов. Знал, что Заноза всегда вооружен, но никогда не задумывался — почему?

Лорд Уильям — молодой аристократ, воспринимающий весь мир, как собственный парк. Он любит свою собаку; угощает орехами бурундуков; ходит на яхте вдоль побережья; осенью охотится на оленей. А в качестве хобби работает аналитиком и профайлером в «Турецкой крепости».

Майкл узнал, что этот богатый бездельник и мистер Намик-Карасар стоят друг друга, и сразу понял, что это правда. Узнал, что Заноза — безжалостный, чуждый всего человеческого убийца, и сразу понял, что это ложь. Узнал, насколько опасное существо должен уничтожить, и сразу понял, что никогда этого не сделает. Не только потому, что Заноза был убийцей ровно настолько же, насколько им был мистер Намик-Карасар, но и потому, что очень легко оказалось представить их вместе в бою, но совершенно невозможно вообразить друг без друга. В любых обстоятельствах.

Нет, не сантименты. Интуиция. Заноза не уставал повторять, что Майкл своей интуиции обязан верить больше, чем фактам. И Майкл верил. Занозе — тоже. Его убийство лишило был Ларкина последних шансов спастись от мистера Намик-Карасара. А шансов, по правде говоря, и сейчас уже почти не было.

Ларкин утверждал, что мистер Намик-Карасар простит Майклу убийство Занозы еще до того, как спадут наложенные тем чары. Ларкин утверждал также, что чары спадут сразу, как только Занозы не станет. Он не замечал, что два утверждения противоречили друг другу, но не лгал, он просто не знал, как долго длится действие чар после уничтожения чародея. Никто этого не знал. Данных не было.

Майкл знал мистера Намик-Карасара лучше, чем Ларкин, знал, что тот, действительно, дорожит семейными связями. И прекрасно понимал разницу между кровным родством и дружбой. Не важно, лежали в ее основе чары или нет. Убийство Занозы мистер Намик-Карасар не простит никому. Это Майкл даже попытался объяснить Ларкину. Собственные планы держал при себе, сомнения тоже, но о том, что тактика ратуна строится на заведомо неверном предположении сказал сразу, как только начал понимать, что к чему.

А Ларкин ответил, что он пока очень мало знает о дайнах власти. Не знает практически ничего. И попросил впредь вступать с ним в дискуссии только по тем вопросам, в которых Майкл действительно разбирался. Ларкин считал, что Майкл во многом разбирается лучше него, так что это было не обидно, скорее даже польстило. Да и вообще, кем надо быть, чтобы обижаться на ратуна?

Тем дело и кончилось.

* * *

Создать правильный сон для Эшивы ему помогали Мауро и Мэйсон. Мэйсон составлял фонетически-безупречные словосочетания, в которые нужно было вложить максимум данных, и которые при этом не воспринимались бы на сознательном уровне. Живой Майкл назвал бы эту технику нейролингвистическим программированием на базе 25-го кадра. Мертвый Майкл не знал, какое найти название. В том, что Мэйсон применяет НЛП, он не сомневался, но в качестве видеоряда они собирались использовать сновидения.

Ларкин собирался. Он умел насылать сны, а Майклу еще только предстояло этому научиться. Когда-нибудь.

Мауро предоставлял ему сведения об Эшиве. Что-то Майкл мог найти — и находил — самостоятельно, но что-то он просто не знал, как искать. Не знал, что искать. Не знал даже, что такое возможно.

— В прошлый раз она помогла князю Иттени найти выход наружу, — обмолвился как-то Мауро, — и скрыла под иллюзией оружие.

— Скорострельный гранатомет она скрыла, а не просто оружие, — поправил Мэйсон, — Райя до сих пор в бешенстве. А одного ее голема Иттени голыми руками разломал. Она тогда даже подумывала перейти на металл вместо глины, но у нас сталь плавить негде.

— В прошлый раз? Был какой-то прошлый раз, а я об этом ничего не знаю? — обалдел Майкл. — Парни, вам Ларкин не говорил, что мне нужна вся информация про Эшиву?

— А Ларкин тебе не говорил, что она сюда приходила? — в свою очередь, удивился Мауро. — Лет десять назад. Райя точно знает, когда, но у нее лучше не спрашивать.

Этими воспоминаниями они делились без особой охоты. Если бы Майкл не сослался на Ларкина, если бы для дела не нужно было, чтобы он знал об Эшиве как можно больше, он бы из них вообще ничего не вытянул. Никому не понравится вспоминать о неудачах ратуна, а с князем Иттени Ларкин потерпел неудачу.

Подробности знала только Райя, ее големы участвовали в деле, и именно поэтому к ней с вопросами соваться не стоило, но в общих чертах и Мауро, и Мэйсон могли рассказать, что произошло, зачем Эшива и князь Литос Иттени, тийрмастер Калабрии, приходили в убежище Ларкина и почему они уничтожили пятерых големов — всех, кем располагала Райя на тот момент.

Ларкину позарез нужен был рецепт диазии, зелья, освобождающего най от власти ратуна.

Майкл искал способ освободиться с тех самых пор, как осознал свою зависимость от Ларкина, до сих пор не нашел ничего, кроме возможности сменить одну зависимость на другую, если долгое время пить кровь одного и того же вампира. Ему попадались ничем не подтвержденные упоминания о том, что кровную связь разрывает какая-то магия, опасное колдовство… и вот вдруг Мауро обрушил ему на голову факт, достоверный факт — от связи есть лекарство. Лекарство. Не колдовской ритуал, не замещающая зависимость, а препарат на основе серебра, который вампир должен принять вместе с кровью смертного. Князь Иттени, ученый, исследователь, тоже, в общем, бездельник при деньгах, создал диазию в начале позапрошлого века. Назвал «гемокатарсис», и афишировать не стал. Иттени было тогда почти триста лет — в таком возрасте вампиры уже знают, что широкая публика редко бывает публикой благодарной, и предпочитают не распространяться о по-настоящему серьезных проектах.

Однако, поскольку диазия была создана для освобождения най от власти ратунов, скрывать ее существование тоже не имело смысла. Поэтому Иттени распространил рецепт среди других таких же, как он. Среди правителей. Не тийрмастеров (хотя все они были тийрмастерами), а правителей по крови. Тех, чья власть над землями была скреплена договором с духами еще при жизни прошлых поколений.

Среди живых таких почти не осталось, кроме, разве что, очень титулованных аристократов да королевских семей. А среди вампиров Майкл с ходу нашел девятнадцать. Это были те, кто проявлял хоть какой-то интерес к общественной жизни. Сколько же их существовало скрыто, не выходя из древних убежищ, старинных замков, заросших лесом поместий, глубоких пещер под древними холмами, или сохраняло инкогнито, как Заноза, без углубленного поиска было не выяснить.

Иттени, впрочем, вряд ли их искал. Восемнадцати единомышленников оказалось вполне достаточно, чтобы перестать быть единственным владельцем зелья, подрывающего устои мертвецкого сообщества, и, в то же время, обеспечить рецепту сохранность от попадания в дурные руки.

Кто действительно хотел освободиться от власти ратуна, тот нашел бы кого-нибудь из хранителей и получил зелье. Майкл бы нашел рано или поздно, если б Мауро сам не рассказал ему о диазии. А кто хотел использовать диазию, как Ларкин — для снятия наркоманской зависимости от крови других вампиров — никакими силами не убедил бы хранителей отдать ему рецепт. Разовое же использование зелья для Ларкина и ему подобных не имело смысла. Кровь вампиров нужна была им ради заключенных в ней дайнов, ради освоения новых умений, новых возможностей. Залог успеха был в количестве: больше вампиров — больше новых дайнов. Но каждая новая жертва — это нова доза наркотика. В таких обстоятельствах, чтобы спастись от зависимости, производство диазии нужно было ставить на поток.

Среди вампиров находились такие, кто просто создавал най одного за другим, высасывал их кровь вместе с дайнами, становился наркоманом, но не беспокоился по этому поводу, потому что в любой момент мог сожрать любого из своих детей. Однако неограниченное потребление наркотиков плохо заканчивается, и для вампиров это так же верно, как для живых. Не всем нравится, когда упыри ведут себя, как Кронос. Даже поведение Кроноса нравилось не всем, а ведь у него было куда меньше недоброжелателей.

Ларкин искал рецепт диазии, чтобы пить кровь вампиров, осваивать новые дайны и не стать при этом наркоманом. Он и помыслить не мог о том, чтобы убивать своих най. Не из-за неизбежного наказания, а потому, что был… нет, хорошим человеком он точно не был, но он был отцом большой, любящей семьи. И семья для него — для всех них — значила больше, чем власть и могущество.

Изобретатель же диазии обитал в Риме, жил, можно сказать, по соседству. Майкл точно не счел бы это знаком судьбы, не счел бы вообще никаким знаком, потому что не верил в эту чушь. А Ларкин счел. Эшива, кстати, тоже сочла бы, судя по составленному психологическому портрету. И Эшива — судя по составленному психологическому портрету — поступила бы так же, как Ларкин. Нашла бы способ шантажировать Иттени.

Прекрасная женщина!

Майкл просто не знал, о чем в первую очередь думать, и как не дать понять Мауро и Мэйсону, насколько захватила его именно эта история. Он выяснил, что живет в Риме. Убежище Ларкина — эти просторные, расписанные фресками подземелья — находится в Риме. Искусствовед бы, может, давно это понял, но Майкл не настолько любил живопись, чтобы по фрескам отличить Рим от Парижа или Венеции. Чтобы не думать про Рим, Майкл старательно думал про Эшиву, хоть ни Мэйсон, ни Мауро не умели читать мысли, да и не стали бы этого делать с членом семьи. Майкл думал про Эшиву, а за мыслями спущенной пружиной раскручивались воспоминания о теракте в одной из римских галерей старинного искусства. Странный был теракт. Бессмысленный. В холле галереи, представлявшем собой пустой каменный коридор, взорвали четыре кумулятивные гранаты. Среди ночи, когда там вообще никого не было. В результате, никто и не пострадал — ни люди, ни экспозиция. Адрес галереи Майкл с ходу не вспомнил бы, но это уже не имело значения. Зачем его вспоминать — всё есть в сети.

Из рассказа Мауро и Мэйсона следовало, что Ларкин умудрился заполучить фамильный перстень Иттени. С этим, похоже, мог справиться любой воришка — князь не отличался внимательностью — вот Ларкин любого и нанял. Перстень не был волшебным, не был даже предположительно волшебным, и представлял собой ценность исключительно историческую, правда, историческую ценность представлял исключительную — он был сделан еще во времена Латинского союза. Ничего интересного для вампиров, но не для князя, ведущего свой род чуть ли не от Энея, и питающего сильную привязанность к семейным реликвиям.

Ларкин выразил готовность обменять перстень на рецепт диазии. Иттени согласился. На встречу он пришел вдвоем с Эшивой, но это отвечало условиям сделки: надо совсем не ценить свою жизнь, чтоб соваться в логово шантажиста без прикрытия. К тому же, шантажист, в свою очередь, прибегнул к помощи посредников — выставил вместо себя голема из самой твердой глины. Князь выдержал проверку на честность — Ларкин использовал свою способность читать в душах и лично убедился в том, что Иттени передал голему подлинный рецепт. И все закончилось бы хорошо (на тот момент хорошо, а вообще-то, плохо, потому что рецепт оказался неправильным), если б в планы Ларкина не входило напиться крови князя и его спутницы. Ну, а, что, два вампира, которым под триста лет, плохо что ли? Заодно и диазию бы испытал.

Райя натравила на гостей голема. А Иттени голыми руками превратил его в каменные обломки. Галерея к тому времени уже изменилась изнутри — двери и окна поменялись местами, коридоры замкнулись в кольца, исчезли лестницы. Однако Эшиве мороки оказались нипочем, она вывела князя в холл, а там в дело пошел гранатомет, который та же Эшива прикрыла мороками куда более эффективными, чем всё, на что был способен Ларкин. Четырех кумулятивных гранат четырем големам хватило по самые уши. Снаряды у Иттени на этом не закончились, а вот големов у Райи не осталось. И князь с Эшивой ушли.

Кольцо они не вернули, но и подлинного рецепта Ларкин не получил. А ведь, поверив слову князя, он испытал зелье на себе. И двенадцать ночей после этого не мог пить кровь. Страшно ослабел, впал, в конце концов, в мертвый паралич, в общем, потерпел полное фиаско. Оставшись, правда, при чужом фамильном перстне. Который и решил использовать снова, заручившись поддержкой Майкла.

Теперь уже не ради диазии, а ради убийства Занозы.

Ради спасения мира, да.

Заноза с князем Иттени дружил — он, так или иначе, водил знакомство со всеми девятнадцатью правителями по крови, но князь ему был другом, а не просто хорошим знакомым — и был бы рад оказать услугу. Вернуть перстень. Он бы и перед вооруженным нападением ради этого не остановился, а по плану Ларкина даже и нападения не требовалось. Только деньги.

Пустяк.

Майкл так и этак пытался совместить в воображении образ Иттени-ученого, исследователя, рассеянного настолько, что у него можно снять с пальца фамильное кольцо, а он не сразу это заметит, и образ Иттени-бойца, додумавшегося тайком пронести на мирные переговоры скорострельный гранатомет. Образы не совмещались. Как ни крути, а выходило, что Заноза один раз уже не остановился перед вооруженным нападением.

По мнению Мэйсона, Иттени специально выманил големов туда, где от гранат не пострадало бы ничего, кроме камня и глины. Несмотря на ставшие для всех неожиданностью бандитские замашки, князь все же сохранил глубокое уважение к культурным и историческим ценностям. По мнению Майкла, которым тот не собирался делиться ни с Мэйсоном, ни с Мауро, в галерею в тот раз явился вампир, чьи бандитские замашки были широко известны и даже слегка преувеличены, что ни в коем случае не отменяло его уважения к культурным и историческим ценностям. Уважения, возможно, даже более глубокого, чем у князя Иттени. Англичане, вообще, славятся вниманием к ценностям. Культурным. И историческим. Один Британский музей чего стоит.

К тому же, Иттени не смог бы обмануть сверхъестественную проницательность Ларкина и выдать рецепт яда за рецепт диазии. А Заноза вполне мог считать рецепт настоящим. Если бы переговоры прошли успешно, и перстень удалось вернуть, он бы, может, и упрекнул князя за использование их с Эшивой втемную. Но, судя по гранатомету в прихожей, на успех Заноза не рассчитывал.

Почему Ларкин назначил встречу в собственном убежище? Пусть не совсем в убежище — на подходах к нему, но, тем не менее, слишком близко к месту, которое каждый вампир хранит в строжайшей тайне? Задавать этот вопрос Мэйсону или Мауро Майкл не рискнул — не хотел выдать свою заинтересованность. Поразмыслив же, предположил, что дело было в дайнах. В тех самых мороках, что позволяли изменять вид помещений. По сути — изменять реальность для любого стороннего наблюдателя. Для членов семьи и для самого Ларкина иллюзии оставались полупрозрачными, а для чужаков были видимы и даже осязаемы. Иллюзорные двери открывались в иллюзорные коридоры, и незваный гость или гость, которого нужно было заморочить, терялся в них. Терялся в собственном воображении. В реальности он оставался на месте, упершись в стену, перебирая ногами, глядя перед собой в пустоту. Легкая мишень. Легкая жертва.

Ларкин еще и не такое мог. В его силах было замуровать чужака в иллюзорных стенах; открыть под ногами гостя бездонный колодец; поднять жертву на сотни футов над землей. Он мог даже создать окна, через которые лился солнечный свет, и этот свет обжигал, как настоящий, хоть ожоги и исцелялись мгновенно, стоило лишь понять, что видишь иллюзию. Нет такого вампира, который, оказавшись в солнечных лучах, будет разбираться, действительно ли он видит солнце и горит или стал жертвой мороков. Убить иллюзорное солнце не могло, не могло сжечь дотла, но, попав в его свет, вампиры тратили кровь на то, чтобы излечить ожоги, делали это инстинктивно, и кровь, рано или поздно заканчивалась. А мертвый паралич, наступавший вследствие перерасхода ресурсов, был отнюдь не иллюзорным.

Однако проделывать такое Ларкин мог только на своей территории. И, пожалуй, в том, что он пригласил князя Иттени к себе, был смысл. Если б только пришел действительно Иттени, и если б с ним не пришла Эшива.

Эшива не верила в реальность, отрицала ее существование, а из иллюзий признавала только те, что наводила сама.

При мысли о том, что она такая не одна, Майклу становилось очень не по себе. Вот кто по-настоящему опасен. Не Заноза, а вампиры, вроде Эшивы. Которые могут всё, во что верят, и с которыми невозможно предсказать, во что они поверят в следующую секунду. Но по здравому размышлению снова выходило, что Заноза опаснее их всех. Потому что любого из этих вампиров он мог зачаровать, сделать своим другом и союзником, и использовать, как заблагорассудится.

Дайны убеждения — самые могущественные. Перед ними беззащитны все: люди, фейри, демоны — все, кто способен любить. Вампиры с такими дайнами давно захватили бы мир, а потом кто-нибудь из них стал на Земле единовластным правителем, зачаровав всех остальных зачарователей. Но, предвидя такое развитие событий, феи дарили дайны убеждения лишь тем из новообращенных, чьи амбиции не шли дальше безмятежного существования под рукой ратуна. Из этого тоже следовало, что Ларкин ошибается насчет Занозы и его жажды власти, сравнимой лишь с жаждой крови.

Да, конечно, представления Занозы о безмятежном существовании включали что-то вроде мира во всем мире, справедливости и счастья для всех или еще чего-то столь же недосягаемого и требующего активной деятельности, однако жажды власти и жажды крови там не было и близко.

Но Ларкин, безупречно рациональный во всем, что касалось его исследований, полностью терялся, когда речь заходила о психологии. Умение читать в душах ему не помогало, лишь еще сильнее сбивало с толку и заставляло совершать ошибки. Ошибся же он с Майклом. Прочел его правильно, а истолковал неверно. Ошибся с Иттени, не сумев отличить его от Занозы. А теперь он одну за другой совершал ошибки и с Майклом, и с Иттени, и с Занозой…

Хорошо, что он хотя бы сразу стал полагаться на Майкла во всем, касающемся психологии людей и вампиров, и переложил на него разработку теоретической части своего плана. Эту задачу Майкл решил, теперь предстояло придумать, как саботировать выполнение практической части.

Ларкин использовал созданные Майклом и Мэйсоном сценарии снов, чтобы открыть Эшиве место проведения подпольного аукциона в Вегасе. Одним из лотов на аукционе должен был стать перстень князя Иттени. Эшиве не было дела до князя, но Занозу она по-своему любила и должна была рассказать ему о том, что перстень, за которым они десять лет назад ездили так далеко в Европу, можно просто купить в паре часов езды от Лос-Анджелеса.

Сны строились на подлинных фактах, и Заноза легко мог проверить их достоверность: аукцион был настоящим, по-настоящему нелегальным, одним из множества полностью незаконных, сомнительно законных и относительно законных мероприятий, для проведения которых Лас-Вегас подходил как нельзя лучше. Правда, выставлять на него перстень Ларкин не собирался. У него не было никаких причин держать у себя реликвию Иттени, пожалуй, даже наоборот, следовало бы от нее избавиться, но принять участие в человеческом аукционе означало пригласить Иттени на обед из нескольких блюд и отдать перстень на десерт. Князь заметил бы появление своей собственности в качестве лота, и явился бы не только в Калифорнию, но даже на Аляску или в Москву. А участие в аукционе, организованном сверхъестественными созданиями означало безопасность для всех. И для организаторов, и для гостей. На сверхъестественном аукционе Ларкин не смог бы осуществить покушение. Ему даже попытаться бы не позволили.

Майкл знал, что Занозе вполне достаточно было бы вещих снов Эшивы. Не потому, что Заноза верил в вещие сны, а потому, что не было никаких причин отказываться от прогулки в Вегас, если уж подвернулся повод.

От него самого требовалась самая малость — ошеломить Занозу своим появлением (просто дать себя увидеть — этого будет достаточно), и использовать колдовство, чтоб хотя бы на несколько секунд задержать в этом состоянии. Навык Майкл оттачивал уже больше двух месяцев — с первых дней афата. Начинал тренироваться на живых, а сейчас, к середине апреля, успешно справлялся и с мертвыми. Он даже Ларкина зацикливал со стопроцентным результатом. Ненадолго… Хотя, как сказать. Ларкин говорил, что для успеха операции достаточно будет задержать разум Занозы на десять секунд, а задерживать его самого Майклу удавалось в среднем секунд на сорок. Примерно такого же результата он достигал, задерживая разум Хесс и Эрико. Мауро с легкостью завешивал на минуту, а то и дольше. А вот Райю и Мэйсона удавалось задержать не дольше, чем на двадцать секунд, средним же результатом было — пятнадцать. Для применения дайна требовалось заклинание, а Мэйсон и Райя вскрывали заклинания, как устриц. Хоп, и колдовство развеялось. Эти двое и зацикливались-то только потому, что сосредотачивались на колдовских взаимосвязях звуков и словосочетаний. Но Заноза не был ни лингвистом, ни заклинателем, у Майкла были все шансы завесить его на полноценные полминуты.

Ларкин так считал.

Майкл и в этом его не разубеждал, хотел, чтоб ратун хвалил его, был им доволен. Ему нравилось радовать Ларкина — это нормально, любой най хочет радовать ратуна. Да вот только Заноза, он же был многозадачным. По-настоящему. Одним из тех редких людей, кто правой рукой может писать связный текст, а левой рисовать осмысленные картинки. Если б Майкл всерьез собирался участвовать в плане Ларкина, он непременно обратил бы внимание ратуна на то, что многозадачного человека зациклить нельзя.

Ларкин хотел, чтобы он секунд на десять зациклил Занозу на себе. За это время сам Ларкин должен был захватить контроль над телом Занозы и обездвижить его, а Райя — призвать стихийный огонь, лучший способ уничтожить плоть вампира. Отличный план! С кем угодно сработало бы. С кем угодно даже помощь Майкла бы не понадобилась, потому что Ларкину, для того, чтобы взять кого-то под контроль и на несколько секунд обездвижить достаточно было видеть цель. Но если эта цель очень быстро соображает, всегда носит при себе два пистолета и никогда не промахивается, обездвижить можно и не успеть. Попасть сгустком пламени в двигающегося и стреляющего вампира тоже дело непростое. К Занозе, который может двигаться, не говоря уже о Занозе, который разозлился и открыл стрельбу, Райе с ее огнем лучше не соваться. Собственно, если до стрельбы дойдет, там вообще всем надо падать на пол и кричать «nicht schießen!» а для верности еще и: «ich gebe auf»[100]. На немецком — потому что немецкий до Занозы лучше доходит. Он и собаку немецким командам научил.

Если б Майкл всерьез собирался участвовать в плане Ларкина, он бы разнес этот план по камушкам и предложил придумать что-нибудь действенное. А так…

Ни один план не выдерживает столкновения с действительностью. Не выдержит и этот.

Глава 5

— Библиотека? — переспросил Хасан. — Серьезно?

Заноза знал, что так будет. Именно таким тоном, именно эти слова… нет, ладно, слова могли быть и другие, но интонации — без вариантов. Он знал и был готов. И собирался сохранить невозмутимость.

А вот хрен! Услышал, как Турок это говорит этим своим голосом, специальным голосом, выводящим из себя любого англосакса…

Блин!

— И что? — он старался не растопыриваться, но, судя по проглянувшей в черных глазах улыбке, ни черта из этого не вышло. — Какого, вообще… какого… madre! То, что я в оперу хожу тебя не удивляет. Хотя в опере тоже… и тоже в Париже, между прочим. Два трупа. А библиотека у нас сразу: «Библиотека? Серьезно?» Что не так с библиотекой? Один-единственный пожар. Не считается!

— Зачем устраивать нелегальный аукцион в библиотеке? Я понимаю, зачем устраивать его в библиотеке в Джетморе, штат Канзас, или в Тедфоре, штат Небраска, или в любом из городов, в котором конференц-зал библиотеки — единственное место, где может поместиться больше десяти человек. Но Лас-Вегас? На одном только Стрипе можно организовать тысячи абсолютно незаконных аукционов, не отрываясь от просаживания денег в автоматах и бесплатных алкогольных напитков. Если б тебя туда пригласили, я бы счел это намеком.

— Я считаю намеком то, что ты считаешь это намеком, — отрезал Заноза. — Происки. Необоснованные обвинения. Причем, меня, а не организаторов. Это частная библиотека, закрытая для посетителей, специализирующаяся на истории. Туда можно приехать, не привлекая внимания.

— В Лас-Вегасе?

— Блин!

Чтобы привлечь к себе внимание в Вегасе, нужно было постараться. Очень сильно постараться. Заявиться туда и сорвать банк в нескольких казино подряд не прокатило бы — у них существовали правила защиты от мнемоников. Правила! То есть, мнемоники там были обыденностью, для борьбы с которой разработали обыденный комплекс мер. Воспользоваться дайнами и устроить массовое зачарование-флешмоб с антиправительственными лозунгами? Не вариант. Вегас сам по себе, весь целиком — один сплошной флешмоб, акция, перформанс и взрыв мозга, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

Взорвать что-нибудь заметное тоже не сработает. Привлечешь внимание к взорванному, а сам вряд ли кого-то заинтересуешь. Недоумков, желающих самоутвердиться, разрушая чужую собственность, там даже больше, чем мнемоников.

Разве что плотину Гувера грохнуть, но ее жалко.

Тем не менее, аукцион должен был состояться в Архиве Квентера, частной исторической библиотеке, расположенной в Парадайзе, неподалеку от университета Невады. И Занозу туда не приглашали, поэтому выбор места для аукциона не был ни намеком, ни провокацией. Возражать против его присутствия, впрочем, тоже никто бы не стал. Заявляться на подобные мероприятия без приглашения не принято, однако если среди участников найдется, кому за тебя поручиться, тебя пропустят и в следующий раз пригласят. А учитывая, что богатые гады, скупающие краденные ценности, все друг друга знают, получить рекомендацию на месте не составит труда.

Заноза краденые ценности не покупал, однако с большинством богатых гадов был знаком, и, вообще-то, неплохо к ним относился. Он сам на многое готов был ради редкого выпуска комиксов или какого-нибудь концепт-кара. Но он мог просто подождать, пока искомая ценность не перейдет в руки наследника, которому окажется на хрен не нужна, а у живых коллекционеров такой возможности не было.

Литос своего перстня тоже мог не дождаться, хоть и был бессмертным. Перстень-то спер вампир. Заноза знал, кто. Знал, где его искать. Не знал только, как прорваться в убежище вора без боя. А с боем было нельзя — дохлая падла обосновалась в одной из римских художественных галерей, там даже стены и пол были произведением искусства, не говоря уже об экспозиции.

С Хасаном можно было бы пройти в убежище незаметно, миновать охранных големов, захватить языка и найти перстень, если б только вор не был колдуном и не превратил подходы к убежищу в лабиринт иллюзий. С Эшивой можно было бы пройти сквозь иллюзии, Эшива их в упор не видела, но с ней не получилось бы проникнуть в убежище скрытно. Големы подняли бы тревогу, напали, пришлось бы стрелять. Причем, из гранатомета. В музее…

Очень. Плохая. Мысль.

Хасан и прошлую-то стычку с големом никак забыть не хотел, а ведь тогда ничего ценного не пострадало, потому что Заноза выманил противников в холл музея, где, кроме старинной каменной кладки беречь было нечего. Да и кладке не особо досталось. Что Турок скажет, если Заноза откроет огонь по големам в запасниках музея, даже представлять не хотелось. У Турка прирожденный талант говорить всякие неприятные вещи, и последние двадцать три года талант этот шлифовался и оттачивался практически ежедневно.

Эшива с Хасаном вместе могли обеспечить идеальное скрытное проникновение куда угодно. Но это был тандем для крайних обстоятельств. Для проблем, от решения которых Хасан не смог бы отказаться. Возвращение фамильных ценностей в их число не входило: перстень не был жизненно важен для Литоса, да и проблема не была по-настоящему не решаемой. Она не решалась кавалерийским налетом, вот и всё.

Нужно было выбрать время, слетать на Ближний восток, потусоваться с бедуинами и найти вора, который стал легендой среди местных племен. Одной встречи хватит, чтобы он вернул перстень. Ничего сложного. И, главное, никаких големов. Но выбрать время никак не получалось… а в нынешних обстоятельствах про Ближний восток вообще тошно было думать.

Возможность перекупить перстень в Вегасе стала подарком судьбы. Он не был выставлен среди других лотов — продавец и покупатель сговорились помимо основных торгов, и Заноза пока представления не имел кто именно из участников аукциона намерен провернуть побочную сделку, но Эшива видела в своем сне, как он получает перстень от симпатичного молодого брюнета. Правда, она отказалась создавать его фантомную копию или хотя бы дать описание, достаточное для составления фоторобота.

— Чтобы ты не уехал один, юный сахиб. Я тоже хочу развлечься.

Как будто он мог!

У них с Эшивой впереди была вечность. Вечность напоминаний о том, как он ездил без нее в Вегас в апреле две тысячи семнадцатого года? Спасибо, не надо! Дату Эшива со временем забудет, но обиду — никогда. К тому же, какой смысл ехать без нее, если с ней куда веселее?

Так что Заноза учел все перспективы и взял недельный отпуск для себя и Мартина. Доктору Фальконе не помешало бы недельку отдохнуть от своих гениальных студентов; Заноза мог себе позволить неделю не творить зла; ну, а у Эшивы отпуск был пожизненный… посмертный… короче, у нее не бывало текущих дел, только срочные, одним из которых поездка в Вегас как раз и должна была стать.

Выяснить, кто задумал побочную сделку, предложить свои условия — на то и аукцион, не так ли? — получить перстень и выкинуть, наконец, эту историю из головы.

— В прошлый раз из-за этого перстня ты остался без руки и половины грудной клетки, — напомнил Хасан.

Неожиданно. Утверждая, что в музее не пострадало ничего ценного, о себе Заноза как-то подзабыл. А Хасан — нет. У Хасана были свои представления о ценностях. Но тогда руку отрубил голем, из-за чего и пришлось срочно ретироваться в холл, за гранатометом, и дальше уже биться не на жизнь, а на смерть, потому что без руки ничего, кроме гранат противопоставить големам оказалось нечего. Кто знал, что их там столько? Ребе Лёву для защиты пражского гетто вполне хватало одного, на Тарвуде тоже был всего один, да и в легендах речь всегда шла об одном экземпляре. Голем — имя собственное, нарицательное, но собственное. С хрена ли кому могло прийти в голову, что у вороватого докторишки Ларкина их пять штук?

Этого и Литос не знал.

Трындец, что было бы, если б он сам отправился в музей, как собирался. Ларкин бы его сожрал целиком, вместе с рецептом гемокатарсиса. Без гранатомета Ларкин и Занозу с Эшивой мог сожрать.

Хасан, кажется, сейчас как раз об этом и сказал, да? В своей турецкой манере. Типа, в прошлый раз тебе повезло, но в этот раз одной рукой ты не отделаешься.

— Не, — Заноза помотал головой, — фигня. Там будут нечестные, богатые люди, которые хотят заключить нечестные дорогостоящие сделки и приобрести чужие краденые вещи. Из мертвяков только мы с Эшивой, да и нас там никто не ждет, а среди лотов даже ничего необычного нет, такого, знаешь, чтобы с проклятием, там, или наоборот, намоленного.

— В снах ведьмы ты тоже не находишь ничего необычного?

— Так это ж Эшива…

Заноза осекся. Scheiße, и правда ведь. Сны Эшивы были обычным делом для их мира, мира мертвяков, колдунов, фейри и прочей несуществующей нечисти. В мире живых вещим снам места не было. У людей порой случались во сне озарения, если они напряженно думали о чем-то важном, но в этом не было ничего сверхъестественного, просто работа мозга, биология, психология, инстинкты. А Эшиве сны посылала ее богиня. Богиня! Спрашивается, на кой черт ей понадобилось отправлять Эшиву на аукцион, где продают и покупают всякую скучную пофигень?

— Демон, а не богиня, — уточнил Хасан, убежденный, что нет богов, кроме Аллаха. — Но демон не вредоносный. В остальном всё верно. То, что ты сам не додумался, насколько дело нечисто, тоже, кстати, странно. Но поскольку добраться до твоих мозгов и уцелеть никому не под силу, спишем это на то, что мозгами ты в этот раз решил не пользоваться.

— Я просто хочу, наконец, вернуть этот чертов перстень. Вижу цель — не вижу препятствий. Мартин говорит, это работает.

— И сколько раз его убивали? — поинтересовался Хасан тоном, не подразумевающим ответа. — То, что хорошо для доктора Фальконе, не всегда хорошо для тебя. Демон Эшивы, посылая сон, мог рассчитывать, что ты сообщишь об аукционе князю Иттени.

— Щас! Всё бросил и пошел втягивать Литоса в проблемы.

О том, что десять минут назад Заноза о проблемах даже не думал, Хасан напоминать не стал. И на том спасибо. Однако, если аукцион был… чем? У богини вещих снов не было причин вредить Эшиве или Занозе, но у нее могли быть причины навредить кому-то, кто тоже собирался приехать в Архив Квентера. Кому-то сверхъестественному. Кому-то знакомому. Заноза не сделал бы зла незнакомцам, пока они не сделали зла ему, стало быть, он или знает это сверхъестественное существо, или познакомится с ним при крайне неблагоприятных обстоятельствах.

В списке гостей все имена принадлежали людям. Живым. Обычным. Они с Эшивой, однако, не были ни живыми, ни обычными, они собирались приехать без приглашения, их имена не значились в списке, и кто сказал, что они такие — единственные?

Хасан не предложил игнорировать сон и вообще не ездить в Вегас. Это было бы самым разумным поступком, но тогда вопрос о том, что же там на самом деле затевается, остался бы без ответа. А суровый Турок только делал вид, что лишен любопытства и воображения, на деле-то и того, и другого было с избытком. Сам он, конечно, в компании Эшивы согласился бы лишь на поход в ближайший крематорий, где ее можно было бы разрубить на куски и быстренько сжечь, но насчет организации поездки на аукцион мог посоветовать что-нибудь… очень полезное. Использовать против големов гранатомет с кумулятивными гранатами было его идеей. И, кстати, он тогда прекрасно знал, что Заноза собирается в музей. Да и в Гранд Опера, если на то пошло, двоих из четверых противников пристрелил именно он. Это сейчас почему-то выходит, что Заноза там устроил стрельбу и перебил кучу мертвяков, а Турок в это время переживал по поводу нарушения общественного порядка в учреждении культуры.

— Я проведу разведку, — сказал Хасан. — Выясню, что там за библиотека, и вообще… осмотрюсь.

Заноза ненадолго завис.

— В Вегас поедешь? — не понял он. — Да ладно!

— Без тебя. И без ведьмы. Блэкинг, Арни, еще пара бойцов, кто ничем не занят. Если все чисто, вы спокойно приедете и купите перстень.

А если не чисто — тем интереснее. Тогда и Эшиву потерпеть можно, так надо понимать.

* * *

Рейс из Рима прибыл в аэропорт Айвонпа[101], когда ночь перевалила за середину. Но до отеля отсюда можно было добраться минут за десять, а арендованная машина уже ожидала на парковке, так что по поводу рассвета можно было не беспокоиться. Ларкин хотел нанять автомобиль с водителем, но Майкл вызвался сам сесть за руль. Уж Вегас-то он знал. Их с Эйданом каникулы всегда начинались здесь. Открывались представлением цирка «Сурья», в зале которого родители забронировали ложу сразу на пятнадцать лет, ну, а дальше — как пойдет. Город предлагал бесконечные возможности для семейного отдыха.

Думать об этом сейчас было странно. Не скучать по родителям, по Эйдану, он, вроде бы, привык — Ларкин велел не скучать — но в римском убежище это давалось проще, чем в городе, где все напоминало о семье.

Майкл почти машинально — едва следя за знаками и указателями — промчался по знакомой дороге, нырнул в ближайший тоннель. О том, что кроме верхнего Лас-Вегаса есть еще и нижний, подземный — разветвленная система превосходных тоннелей — он в детстве, понятно, не знал. Но уже в средней школе изучил подземелья настолько, насколько это было возможно. Не пропустил ни одной экскурсии по ним, раздобыл карты, выяснил, какие документы нужны, чтобы получить доступ к тоннелям, закрытым для обычной публики. Кто знает, что в жизни пригодится? И, вообще, какой нормальный подросток способен пройти мимо подземелий и не разведать их? Среди скаутов таких точно не водится.

В жизни не пригодилось. Зато после смерти пришлось очень к месту.

Ничего, конечно, не мешало добраться до отеля поверху, но здесь, в подземельях, Майкл более-менее представлял себе, где расположены видеокамеры, а на поверхности рисковал попасть под прицел смартфона любого из сотен тысяч туристов. Ему не хотелось засветиться на Ютубе даже на долю секунды. Кто знает, на что способен Заноза? Точнее, Майкл как раз-таки прекрасно знал, на что способен Заноза, потому и не хотел на Ютуб. Даже на долю секунды.

На парковке он выбрал место, не простреливающееся ни одной из камер. Вышел из машины, открыл дверь для Райи.

— Всего ничего побыл в Европе, — отметила она, — а какой стал галантный кавалер.

— Я, может, и раньше был, — обиделся Майкл. — Ты же никогда со мной не ездила.

— Даже из дома ни разу вместе не вышли, — согласилась Райя. — Но ты же американец.

— Турецкого происхождения, — напомнил Ларкин, — Микель, у тебя отсутствует ген, отвечающий за галантность. Райя права — все дело в чудодейственном воздухе Старого Света.

— Не видели вы чудес, — Майкл достал из багажника чемоданы, один — с нарядами Райи, второй — с глиной для голема, — на поверхности настоящие чудеса, вы себе такого и представить не можете. Когда-нибудь я вас обязательно привезу в Вегас не по делам, а просто так. После того, как вы мне Рим покажете.

После того, как всё для его новой семьи устроится наилучшим образом. Не так, как они хотят, а так, как нужно.

Глины у них с собой было ровно на одного голема, потому и номер сняли один на троих. Голем нужен был для единственного дневного дежурства, больше ни для чего. У Райи были готовые программы, обучающие глиняных роботов водить машину, выполнять работу по хозяйству, делать несложный ремонт и еще разное, что может пригодиться, но конкретно этому истукану, поднятому из ванны в безликом номере безликого отеля Лас-Вегаса она поручила охранять их троих, и ничему больше учить не стала.

Майкл, коротая время до рассвета еще раз продумал, каким должно быть начало завтрашнего вечера. В очередной раз убедился, что план прост до полного отсутствия недостатков, и заснул, едва почуяв восходящее солнце.

Здравствуй, Лас-Вегас! Хорошего тебе дня!

* * *

Они прибыли в Калифорнию тайно и для сохранения тайны нарушили закон. Не слишком серьезно — просто не связались ни с одним из городских тийрмастеров, не попросили допуск в гостевую охотничью зону, не получили гарантию защиты от возможных недоброжелателей. Где-то это могло стать проблемой, но не здесь, в городе, поделенном на десяток тийров, в каждый из которых еженощно прибывало больше вампиров, чем в иные — за целый год. Уследить за всеми гостями никто бы не смог. Никто, скорее всего, и не следил.

Это, правда, не было поводом пренебрегать конспирацией, поэтому завтракали все равно консервами, уж чего-чего, а крови взяли с собой предостаточно. В этом смысле скаутские правила совпадали и с армейскими, и с бедуинскими. Не в том, что касается конспирации, а в том, что, если идешь в поход на день, провианта бери на неделю. Консервы дали возможность никуда больше не заезжать, не тратить время на охоту, сразу из отеля ехать в Архив Квентера — библиотеку, где и предстояло дождаться Занозу.

Для организаторов аукциона понятие конфиденциальности тоже не было пустым звуком. Майкл за основу в своих планах взял гарантии того, что видеокамеры в библиотеке и по ее периметру будут работать только в режиме трансляции данных, без записи на сервер. Трансляция Майкла не устраивала точно так же, как и запись, но она поступала на мониторы пульта охраны, а охранникам администрация библиотеки предоставила на этот вечер отгул.

Когда уважаемые в обществе люди собираются вместе, чтобы заняться скупкой краденного это никоим образом не подразумевает огласки. Даже если конфиденциальность означает некоторое отступление от техники безопасности.

Майкл вывел автомобиль из-под земли в какой-нибудь сотне метров от въезда на библиотечную парковку. Они приехали рано, практически сразу после заката, чуть не за два часа до начала торгов. Воспитанные люди так не делают — приехать слишком рано хуже, чем припоздниться, а на аукцион люди собирались сплошь воспитанные, так что Майкл был уверен в том, что реализует задуманное без свидетелей.

Тут их с Ларкином планы полностью совпадали. Тот тоже собирался попасть в библиотеку до начала аукциона, чтобы осмотреться на месте, занять позиции, навести мороки там, где это понадобится и там, где это получится. Земля здесь была чужая, от Италии отделяли тысячи километров, мороки должны были выйти слабенькие, но Ларкин все равно хотел попробовать. Он поднаторел в применении иллюзий на чужой территории, пока странствовал по Ближнему Востоку, и даже с поправкой на помехи, наводимые океаном, надеялся, что сумеет сделать себя и Райю незаметными. Не невидимками — на такое его и на Ближнем Востоке хватало с трудом, — а просто не слишком бросающимися в глаза.

Для вампира, надо сказать, и это много. Вампиры, как Майкл уже убедился, даже когда сами того не хотят, все равно излучают то, что в девятнадцатом веке называлось магнетизмом. Привлекают, пугают, подавляют, восхищают — вызывают самые разные чувства, но уж точно не остаются незамеченными. Если не прилагают к этому специальных усилий.

Ларкин собирался приложить усилия. Он собирался очень постараться.

И он должен был сделать еще кое-что, прежде чем они войдут в библиотеку и начнут определяться с дислокацией.

Майкл снова, как сегодня утром, открыл дверцу машины для Райи. На сей раз она обошлась без комментариев, только улыбнулась, когда он подал ей руку, чтобы помочь выйти.

А Ларкин не улыбался. Стал таким серьезным, каким Майкл не видел его даже в ту ночь второго февраля, когда Ларкин убил его, расчленил и воскресил… Нет — поднял. Поднял из мертвых. Ратун собирался использовать один из своих дайнов, не самый опасный, не самый сложный, но имеющий — по его мнению — самые непредсказуемые последствия. Майкл-то знал, что никаких последствий не будет, знал, что любит Ларкина по-настоящему, как никого и никогда не любил, и никакие дайны этого не отменят, даже диазия не отменит, когда ее, наконец, получится раздобыть. Но это он знал изнутри своего разума и своих чувств. А Ларкин в разум его заглянуть не мог, чувства же трактовал, увы, с большими погрешностями.

— Микель, — начал он мягко, — ты уже знаешь, что я должен сделать. Ты подготовился?

Майкл подавил естественный порыв закатить глаза и просто кивнул:

— Подготовился. Не беспокойся ты так, всё нормально будет.

— Ты станешь менее вежлив в отношении Райи, — напомнил Ларкин то, о чем Майкл за эти два месяца слышал не меньше дюжины раз, — менее почтителен в отношении меня и полностью утратишь остатки привязанности к Уильяму Сплиттеру. Это необходимо, чтобы ты…

Это необходимо, чтобы он не сомневался, передавая Занозу под контроль Ларкина, подставляя под огонь Райи. Дайн, ослабляющий эмоциональную связь, сложный в использовании, требующий подготовки. Ларкин предупреждал о том, что применит его, еще когда операция была спланирована в самых общих чертах, повторял предупреждения с регулярностью, достойной лучшего применения, и вот опять...

— Я помню, — нетерпеливо произнес Майкл. — Давай.

Он был готов. Он начал готовиться к применению этого дайна еще после первого упоминания о нем.

Ларкин взял его за руку, посмотрел в глаза, заговорил на латыни — красивой, чеканной, звонкой. Мало подходящей для заклинаний, по мнению Райи, но на неискушенный слух как будто именно для них и созданной.

И как только дайн начал действовать, как только Майкл понял, что может это сделать — может поступить так со своим ратуном — он зациклил его, сосредоточенного на чтении заклинания. Тут же переключился на Райю. Помнил, что в экстренной ситуации, а сейчас была именно такая, у него нет и пятнадцати секунд, поэтому очень спешил. Пробил ее сердце тонкой, длинной булавкой для шляп. Вонзил такую же в сердце Ларкина. Оба вампира остались стоять, парализованные, неподвижные, но с виду неотличимые от живых. Майкл был рад отсутствию свидетелей, но, как он и рассчитывал, со стороны они трое не вызывали никаких подозрений.

Он прислонил ратуна и сестру к машине, чтоб, все-таки, не упали. Лейкопластырем как следует закрепил булавочные головки.

Вот теперь свидетели точно были не нужны… Майкл прислушался, очень внимательно, убедился, что к ним не подъезжает ни один автомобиль, открыл багажник и аккуратно, со всем уважением, уложил туда Ларкина и Райю. Постарался устроить обоих поудобнее, хоть им и было без разницы.

— Я всё объясню, — пообещал он. — Я вас люблю, честное слово.

И закрыл багажник.

Объяснять ничего не понадобится, они сами поймут, почему он так поступил. Но сейчас надо было что-то сказать. Они же все слышат.

* * *

На языке Хасана «провести разведку и «осмотреться» означало комплекс мероприятий по обеспечению безопасности Занозы, в одиночку отправлявшегося в змеиное гнездо. То, что гнездо было библиотекой — что может быть скучнее и тише библиотеки? — усугубляло ситуацию и требовало еще более серьезного подхода, чем обычно.

Заноза не сказал бы, что после смерти Майкла Турок стал больше внимания уделять сохранению его физической целостности, но что-то… немного изменилось. Вроде бы, осталось как раньше, а, вроде, и не совсем.

В новруз, который Хасан считал праздником языческим и вообще не праздником, а чистой бесовщиной, и который, тем не менее, отмечали все Слуги-мусульмане, Мухтар украл у кого-то большой пакет с чипсами, притащил в Северную гостиную и радостно носился там, мотая башкой, радуясь тому, как хрустит и шуршит упаковка. Когда пакет порвался и чипсы начали разлетаться во все стороны, счастье пса стало полным, и он от восторга разразился лаем таким громким, что Заноза с Хасаном оба примчались посмотреть, что происходит.

Убедились, что ничего сверх обычных разрушений, учиняемых Мухтаром в хорошем настроении и без присмотра и собрались уже возвращаться к празднующим, когда в гостиную въехал робот-пылесос. Его Франсуа отправил. Франсуа давно знал, что, если Мухтар чему-то громко радуется, без пылесоса не обойтись.

Робот прошмыгнул за спиной у Турка, и Заноза только глаза вытаращил, когда у Хасана в руках оказался пистолет.

Тихое, незлое слово, которое произнес Хасан, убирая оружие обратно в кобуру, и то поразило его меньше. Это при том, что в его присутствии Турок никогда не прибегал к нецензурщине.

— Ты-ы… — протянул Заноза, отказываясь поверить фактам без словесного подтверждения, — носишь дома оружие? Дома?

Он свои «гюрзы» убирал в сейф сразу по приходу. Дом — это дом. Здесь безопасно. Они всё для этого сделали.

Хасан на него посмотрел… он редко так смотрел. Словно бы с сожалением. Не в том смысле, что Заноза безнадежно туп, а Хасан с этим смирился и лишь иногда спрашивает Аллаха, за что наказан напарником-идиотом — так он как раз смотрел довольно часто. Нет, это был такой взгляд, как будто он собирается выбросить в мусор лимитную фигурку Бэтмена или отправить в печь все комиксы за последние полгода.

— Пойдем, — сказал Турок. — Посмотришь.

И Заноза посмотрел. В их доме, большом, удобном, красивом, безопасном доме оружие было повсюду. Хасан распределил тайники с дробовиками, автоматическими винтовками, пистолетами, запасом патронов в полном соответствии со всеми возможными схемами проникновения в дом вооруженных людей или нелюдей. В полном соответствии с тактическими схемами отступления, обороны или контратаки. Оружие — на двоих. Боеприпасы — на двоих. Он не рассчитывал на Слуг, которые дежурили в «Февральской луне» круглосуточно, а в праздники, как сегодня, вообще собирались все, кто был свободен от вахты. Полагался только на себя и Занозу.

Он разве что на случай ядерного удара ничего не подготовил. Но об этом как раз Заноза думал, еще когда планировал строительство «Февральской луны», поэтому дом большей частью был размещен внутри монолитной скалы. Хотя, конечно, с учетом здешней сейсмической обстановки, полагаться на прочность скал можно было не больше, чем на боеспособность Слуг. Ни скалы, ни Слуги никогда не подводили, но это лишь означает, что они никогда не оказывались в ситуациях, превосходящих их возможности.

Заноза понял, что начал рассуждать, как Хасан, и немного по этому поводу загордился, а немного расстроился. Он понял, о чем сожалел его Турок, и почему не показывал ему тайники с оружием раньше. Хасану нравились его иллюзии. Не все, но многие. «Мой дом — моя крепость» была одной из них, и с ней не хотелось расставаться.

Заноза и не стал.

«Февральская луна» оставалась их домом, в ней было безопасно, они всё для этого сделали, и Хасан лишь в очередной раз это подтвердил.

Так что, нет смерть Майкла ничего в их отношениях не изменила.

За исключением того, что Хасан уделил немножко больше внимания тому, чтобы с ними никогда не случилось ничего окончательного.

Вот и в Архиве Квентера результатом разведки стала, помимо прочего, установка скрытых видеокамер там, где они были действительно нужны. Там, где Хасан разместил бы их, если б был владельцем библиотеки и хотел, чтоб она оставалась действительно тихим и скучным местом. Кроме того, Арни подключился к серверу, куда поступали данные с камер, установленных настоящим владельцем. На время аукциона сервер лишь обрабатывал входной видеопоток, не ведя запись, однако на ноутбук Арни ограничение не распространялось. Когда готовишься к встрече со сверхъестественными тварями, просмотр видео в реальном времени бесполезен — ты увидишь только то, что твари готовы тебе показать. Иное дело — запись. Обманывать электронику ни фейри, ни колдуны, ни вампиры еще не научились. Это умели только Эшива и Джейкоб, уверенные, что творят реальность в полностью нереальном мире. Чтобы защититься от всех других иллюзий, достаточно было просматривать видеозапись с задержкой в доли секунды. Почти то же самое, что в реальном времени, а какой эффект!

Хольгера так ловили. И поймали. Несмотря на все попытки спрятаться в «Туман».

Если б также можно было обходить иллюзии, которые Ларкин наводит в своем убежище, Заноза давно слетал бы в Рим и выбил из ублюдка перстень, а заодно и всё дерьмо. Но нет. Увы. Ты можешь видеть на экране смартфона, что перед тобой лестница или дверь, можешь точно знать, что перед тобой лестница или дверь, но если они спрятаны за иллюзией стены, ты упрешься в эту стену. Мороки Ларкина — колдовские, настоящие. Совсем не те, какими балуются мертвяки, вроде сеньора Виго, неаполитанского коллекционера-любителя, а ведь даже из дома Виго выбраться удалось с трудом. И не через дверь, а сквозь стену. Настоящую стену. Цыганская магия, вот что это такое. Хоть Эшива и говорила, что, во-первых, никакая это не магия, а, во-вторых, дайны Ларкина и других колдунов, владеющих иллюзиями, не имеют ничего общего с ее искусством.

Ну, да, конечно! Как бы она разрушала чужие иллюзии, если б они не были сродни ее собственным?

В планах было выйти через портал к арендованной машине, доехать до Архива Кентера и купить перстень. Вернуться в Вегас, встретиться там с Мартином и до утра ни в чем себе не отказывать, а утром — в Италии как раз наступит вечер — смотаться к Литосу. Порадовать старика. Если в библиотеке случатся сверхъестественные разборки, прикончить всех, кто на это напросится и допросить тех, кто окажется готов к диалогу. Ну… в общих чертах.

Арни следил и за помещениями Архива, и за автостоянкой, поэтому о любых неожиданностях предупредил бы вовремя. А неожиданности, о которых ты предупрежден, становятся ожидаемой частью плана.

Заноза думал об этом, сидя у фонтана во дворе цыганского вагенбурга. Эшива даже не вышла его встретить — выбирала, что надеть. У нее полмесяца было на подготовку, но она так и не определилась с нарядами. На одну-единственную ночь…

Понятно, что нельзя было явиться в одном и том же костюме и на аукцион, и в… хм… куда там Эшива собиралась в Вегасе? Точно не в казино, но как бы она ни планировала продолжить вечер, ей понадобится переодеться. Но, madre, почему нельзя взять любое нарядное платье? Закрыть глаза, войти в гардероб и выбрать то, во что первым упрешься носом. Эшива владеет иллюзиями, разве нет? Хуже того, Эшива владеет иллюзиями, которые считает реальностью. Зачем ей вообще, гардероб?

В этот момент Арни и вышел на связь. По рации, не по телефону. Значит, дело экстренное. Без разборок не обойдется.

— На парковке перед Архивом Кентера парень, точь-в-точь похожий на Майкла Атли, только что отправил двух вампиров в мертвецкий паралич, — сообщил Арни. — Сунул их в багажник. Сейчас он в библиотеке.

Первым делом Арни, естественно, связался с Хасаном, уж правила-то он знал, хоть и пытался быть раздолбаем. Это Турок приказал ему воспользоваться рацией, а значит, сейчас он был на связи.

Заноза нашел в сети первую попавшуюся фотографию Майкла и забарабанил в дверь трейлера-гардероба. Та мгновенно распахнулась. Эшива, храни ее все языческие боги, отлично понимала, когда можно тянуть время, а когда нужно всё бросать и браться за дело.

— Этот парень? — Заноза показал ей смартфон с фотографией.

— Да. Что-то случилось?

— Да.

Ее шелковый шитый золотым по алому халат превратился в шелковый же брючный костюм глубокого синего цвета. Эшива, не выбирая, схватила с заставленных обувью полок черные туфли на низком каблуке. Откуда-то сверху вытащила бронежилет.

— Я без оружия, — предупредила она.

— Да уж переживем как-нибудь.

Арни вклинился с сообщением, что передает данные с видеокамер на кундарб Занозы. Кундарб вместо ноутбука или планшета был для крайних случаев. Когда опасностью спалиться на использовании внеземных технологий стоило пренебречь ради эффективности.

— Охранник его не заметил, — доложил Арни, — уткнулся в планшет со списком гостей, когда Майкл мимо проходил, и минуты две не отрывался. Ничего вокруг не видел. Не знаю, что это за дайны. На «Туман» не похоже — под «Туманом» вас просто не замечают.

— Похоже на «Сосредоточение», — произнес Хасан. — Арни, почему ты думаешь, что это дайны?

— А кем он может быть, кроме вампира? Вы же видели, что от него осталось. С этим не живут… то есть, без этого… — Арни кашлянул. — Простите, босс.

Извиняться было не за что. Хасан наверняка, пришел к тому же выводу сразу после первого рапорта о Майкле. Но Арни наблюдал за происходящим своими глазами и мог увидеть что-то, однозначно подтверждающее — Майкл стал упырем.

Майкл, тем временем, миновал читальный зал и вошел в запасники библиотеки. До предпринятой Турком «разведки» там, среди уходящих под потолок пронумерованных стеллажей с книгами папками и коробками, можно было укрыться от видеокамер — контролировались только двери. Сейчас же парень был как на ладони. Он уселся на стул в проходе между полками, включил планшет. Что на экране Заноза не видел, но мог поклясться — Майкл следит за входом в Архив Кентера и в запасники.

Ждет. Понятно, кого.

Дело из обычного стало… семейным. Во всех, мать его, смыслах. Изменившиеся обстоятельства требовали срочного изменения планов. Эшива не была семьей и ничего не знала о Майкле. Эшиве нельзя было в библиотеку. Мартин о Майкле знал. Мартин был семьей Занозы, но Хасану он был чужим. Ему в библиотеку тоже было не надо. Хорошо, что он и не собирался.

— Выйдешь сюда, — Заноза активировал второй экран, развернул на нем карту и показал Эшиве точку выхода из портала.

Музей в отеле «Эль Рей». Выставка современного витражного искусства. Мартин разрешил использовать в экспозиции витражи, сделанные им для Доуза, и раз уж случилось оказия, заглянул на выставку сам. Заноза бы тоже хотел посмотреть, но ему полагалось ждать, пока витражи будут установлены в замке, поэтому встречу после аукциона пришлось запланировать не на выставке, а в баре «Эль Рей». Сейчас Мартин, скорее всего, давал какое-нибудь культурное интервью какому-нибудь культурному телеканалу, и он обеими руками ухватится за возможность вовлечь в это Эшиву. Мартин ее, во-первых, нежно любил, во-вторых, глубоко уважал, в-третьих, преклонялся перед ее способностью самое формальное мероприятие превратить в шоу с огнями и фанфарами.

— Это не библиотека, — Эшива подняла бровь. — Это чертов музей.

Вместо строгого брючного костюма на ней было струящееся, переливающееся всеми оттенками зеленого, длинное платье, оттенявшее яркую зелень глаз.

— Это ничего, что у Мартина глаза того же цвета? — уточнил Заноза. — А то вдруг окажется, что это смертельное оскорбление и ты его навсегда возненавидишь?

— Когда мне начинает казаться, что ты немножко понимаешь женщин, ты тут же разрушаешь эту иллюзию. Надеюсь, в музее мне бронежилет не понадобится?

На аукционе он был необходим. Но рядом с Мартином Эшиве, пожалуй, и правда нечего было опасаться.

— Уже хорошо, — Эшива уронила бронежилет под ноги. — И когда же ты скажешь мне, кто этот юноша?

— Скорее всего, никогда.

Индианка закатила глаза и в круг портала шагнула с выражением крайнего неудовольствия на лице. Такого же ненастоящего, как ее платье, но такого же убедительного.

* * *

Услышав за спиной негромкое:

— Привет! — произнесенное знакомым голосом со знакомым британским акцентом, Майкл подпрыгнул, выронил планшет, подхватил его уже у самого пола, обернулся, лихорадочно соображая, как обеспечить себе свободу маневра, если…

Если что? Это же Заноза. И… мистер Намик-Карасар? А где Эшива? Что происходит? Всё должно было быть не так.

Майкл ничего не знал о дайнах, позволяющих ходить сквозь стены. О проклятии, лишавшем вампиров тени и отражения он, разумеется слышал, но, как любой нормальный человек, поверить в такой бред не мог. Однако эти двое каким-то образом прошли мимо видеокамер незамеченными. В здание библиотеки они, возможно, проникли через какой-то из ходов, не отмеченных на плане, но в запасники вела одна-единственная дверь.

И они в эту дверь не входили.

— Добрый вечер, Майкл, — сказал мистер Намик-Карасар. — Расскажешь нам, кто дал тебе афат и почему?

— И про перстень Иттени, — добавил Заноза, оглядываясь с обманчиво-рассеянным видом, — Эшива видела во сне, как ты отдаешь мне перстень в помещении, где полно книг. По описанию подходит.

Эшива должна была видеть во сне совсем другое. Майкл чуть не сказал об этом, но вовремя прикусил язык. Если бы не заклинание, наложенное Ларкином, ослабляющее эмоциональную зависимость, обязательно проболтался бы. Даже сквозь заклинание он чувствовал симпатию к Занозе. И то, что тот был младше него, был ровесником тому Майклу Атли, который четыре года назад привез в «Турецкую крепость» два окунту, почему-то усиливал расположение. Хотя должно бы быть наоборот. Надо бы помнить, что внешность старшеклассника принадлежит столетнему кровожадному и жесткому убийце. Надо бы помнить, что Занозу не зря называют Бешеным Псом.

Как об этом помнить, если Майкл никогда в это не верил?

В смысле, в прозвище — да. В убийства — тоже. В кровожадность и жестокость — никак, хоть дерись.

Но Эшива во сне не должна была его видеть. Она вообще никого не должна была видеть, чтобы не могла рассказать, описать внешность, заподозрить неладное. В снах, которые сконструировал Майкл, Эшиве являлся перстень и здание Архива Квентера снаружи и изнутри. Картинка дополнялась аудио-потоком с данными о местонахождении Архива и датой проведения аукциона. Дату Майкл для убедительности привязал к лунному календарю.

Мог бы не заморачиваться. Эшива их с Ларкином сны даже смотреть не стала. Предпочла другой канал.

— Мистер Намик-Карасар, садитесь, пожалуйста, — Майкл отошел от стула, — у меня… я готовился… Я принес перстень, — он взглянул на Занозу. — Но сначала объяснения, да?

— Раз уж ты готовился, — мистер Намик-Карасар даже не улыбнулся. И садиться не стал. Зато Заноза просиял улыбкой, которой хватило бы на троих. Взял стул и уселся верхом.

— Давай, — он кивнул, — рассказывай. По бумажке будешь или так, на память?

Как будто сам не учил, что импровизации тем лучше, чем больше внимания уделяешь их подготовке.

О том, как именно он получил афат, Майкл рассказал быстро и, вроде бы, достаточно ясно. Наверное, слишком ясно и слишком быстро. Эмпатии у него было всего ничего, но холодную жуть, которой повеяло от мистера Намик-Карасара, он почувствовал костями и кожей. И поднял руки с планшетом, пытаясь остановить нечто, чему и определения-то дать не мог, но что, определенно, не собиралось останавливаться. От всплывшего в сознании слова «фатум» лучше не стало. Наоборот. Не бывает ситуаций, которые стали бы лучше от того, что «фатум» для их описания оказался самым подходящим словом.

А дальше… дальше нужно было объяснить, почему Ларкин вовсе не такой плохой, каким мог показаться после рассказа об уничтожении госпиталя и о том, что он счел несколько десятков жизней приемлемой ценой за возможность утаить афат. Нужно было объяснить, что он ошибся, ужасно ошибся, чудовищно, но преследуя при этом благие цели. И объяснить все это нужно было, забыв о своей безусловной и нерассуждающей любви к нему, потому что любовь не была аргументом, хуже того, здесь и сейчас она бы только всё испортила.

Ларкин отчасти облегчил Майклу задачу, применив свой убивающий привязанности дайн, но одновременно и усложнил ее, потому что аргументы-то Майкл продумывал под куда более сильным влиянием связи с ратуном. А сейчас, когда связь ослабла, боялся увидеть их несостоятельность.

Мистер Намик-Карасар и Заноза выслушали его молча. Внимательно.

И очень скучно.

Заноза говорил, что мистер Намик-Карасар порой бывает скучным. Подразумевал он при этом совсем не то, что обычно вкладывают в понятие «скука», не то, что мистер Намик-Карасар может быть неинтересен — Заноза, как успел понять Майкл, даже вообразить такого не смог бы. Нет, речь шла о том, что мистер Намик-Карасар иногда становится неотвратимо равнодушен к любым аргументам, расходящимся с его представлениями о правильном поступке. Теперь Майкл увидел, как это бывает. Увидел во взгляде черных глаз холодную скуку надгробного камня. К этому он готов не был. И, тем более, не был готов к тому, что точно так же, с тем же отсутствием понимания, с полным нежеланием понимать, на него будет смотреть Заноза.

Однако они ни разу не перебили его. До самого конца. До точки в конце последнего предложения.

— Ты принес перстень и хочешь получить гемокатарсис, — подытожил Заноза.

Из его интонаций как-то само по себе стало ясно, что он понял — Майкл не собирается менять перстень на очищающее кровь зелье. Перстень — просто краденая вещь, которую нужно вернуть владельцу и снять с Ларкина хотя бы один грех. А диазия… гемокатарсис — это то, в чем Майкл нуждается сейчас сильнее всего. Чтобы защитить ратуна, ему нужны ясный разум и чистые чувства.

— Ларкин — твой, — произнес мистер Намик-Карасар. — Ты его обезвредил и захватил, тебе и решать его судьбу.

Майкл, готовый к бою, к схватке за жизнь ратуна, лихорадочно ищущий новые аргументы в его защиту, только моргнул. Что? Вот так просто? Убийца Вампиров, воплощение справедливости, отдал ему Ларкина и… всё?

Заноза снизу-вверх бросил на мистера Намик-Карасара тревожный взгляд.

— Может, тогда, обойдешься без гемокатарсиса? — спросил он у Майкла совсем другим тоном, чем минуту назад.

— Почему? Зачем? В смысле… почему?

Вообще все шло не так, как он ожидал. Он-то думал, что Заноза, анархист, бунтарь, яростный ненавистник всех и всяческих эмоциональных уз, кроме истинной и искренней привязанности, будет только рад, если Майкл очистит кровь от мертвецких чар.

— Когда ты разорвешь связь, ты поймешь, что Ларкина нужно уничтожить, — Заноза поморщился. — Ты это поймешь так же ясно, как понимаем мы, но почувствуешь куда сильнее. Это... неприятно.

Мистер Намик-Карасар коснулся ладонью его белых, чуть вьющихся волос.

— Это очень болезненно, — перевел он с британского английского на понятный Майклу американский. — Кроме того, ты предпринял много усилий, чтобы спасти Ларкина, ты действовал разумно и эффективно…

— И весьма коварно, — хмыкнул Заноза.

Майклу показалось — или нет? — что мистер Намик-Карасар мимолетно улыбнулся.

— Будет жаль, если твои старания пропадут втуне, — подытожил тот.

Майкл не поверил им. Он перестанет любить Ларкина? Захочет убить его? Это невозможно, это… да просто противоестественно. Так же нелепо и дико, как… ну… как если б он стал мучать котят или… намеренно переехал на машине енота. Ну, да, сравнения так себе, но и перспективы тоже… нелепые.

Они не лгали, ясное дело, просто ошибались. Оба так давно остались без ратунов, что уже просто не помнили, как любили сами. Забыли, что кровавая связь — лишь причина зарождения любви, но не сама любовь. А, может быть, они об этом никогда и не знали.

Эпилог

Ненормально холодное лето здесь называли непривычно теплым. Шестьдесят градусов, а иногда даже семьдесят[102]. Несусветная жара! И дождь всего лишь через день. Практически засуха.

В июле Майкл начал привыкать, в августе смирился, в сентябре поверил, что так оно и есть и стал готовиться к зиме. Она ожидалась примерно такой же. Около шестидесяти градусов и вечный дождь. Если он смог привыкнуть к лету без тепла, привыкнет и к зиме без снега.

Если он смог привыкнуть…

В этом он не был уверен.

Диазия в полной мере показала, насколько он не человек. Насколько они все — не люди. Жизнь в убежище Ларкина не давала в этом убедиться, ведь из-за кровавой связи, из-за колдовской любви к ратуну, Майкл все происходящее с ним и вокруг него воспринимал, как благую данность. Радовался каждой новой ночи, даже каждому новому дню, хоть и проводил дни во сне, похожем на смерть.

Диазия изменила всё. И это действительно оказалось очень больно. А еще страшно.

Князь Иттени ввел зелье в кровь девушки из своего Стада, Виктории Кере, студентки-химика… Не надо было Майклу знать ее имя, не надо было знать, кто она, но он зачем-то спросил. Она тряслась от страха — любая ошибка в рецепте убила бы ее на месте — но была преисполнена энтузиазма. Ей самой очень хотелось увидеть, как работает настоящая магия — та, которую можно объяснить и понять.

Любая ошибка была смертельна. Хуже того, привязанность Майкла к Ларкину могла оказаться слишком сильной, и тогда Виктория умерла бы, даже если само зелье было приготовлено безупречно. Что ж, князь Иттени свое дело знал в совершенстве, а любовь най к ратуну оказалась от совершенства далека.

Ларкин сгорел в мусорной печи еще в начале мая, а Майкл до сих пор помнил ужас Виктории. Чувство вины перед ней, несмотря на то, что все прошло благополучно, затмевало ненависть к ратуну. В равной степени он винил себя и за то, что она боялась, и за то, как она хотела помочь. Для этой девчонки — его ровесницы — человека, не вампира, не ведьмы, не фейри, было очевидно то, чего сам он не мог понять, пока не выпил зелье из ее вен: насильственную связь ратуна и най нужно рвать любой ценой.

Настоящий афат — всегда добровольный. И настоящие чувства между най и ратуном… они настоящие, что тут еще сказать.

Райя простила его за мертвый паралич. Сказала, что пара суток в багажнике — невысокая цена за освобождение от кровавых уз. Тем более, что Майкл положил ее поверх Ларкина, все-таки, дама. Кое-каких понятий об обхождении с женщинами он в Европе, действительно, набрался. Остальным и прощать было нечего. В один прекрасный миг они осознали себя свободными от противоестественной связи, и никто ни на секунду не захотел вернуть прежние времена.

Если б Ларкин хоть кому-то дал афат, как нормальный вампир — по договоренности, с объяснением всех плюсов и минусов, с правом выбора, это кто-то, может, и скучал бы по нему. Но Ларкин умел договариваться лишь с равными. Живых же за ровню не считал, даже когда сам был человеком.

К най он относился совсем иначе, чем к людям. Искренне ценил их таланты, с удовольствием учил всему, что знал сам, и как настоящий отец гордился их успехами. Это его и подвело. Если бы он не держался с ними, как с ровней, как с собственными взрослыми детьми, если бы не пытался объяснять, вместо того, чтобы приказывать, Майклу в голову не пришло бы, что ратун может ошибаться, он и не подумал бы, что ратуна нужно спасать, и никогда бы не вообразил, что любит Ларкина по-настоящему.

Майкл поддерживал связь с Мауро, тот, в свою очередь, все больше сближался с Арни и Занозой. Остальные члены семьи время от времени давали о себе знать, но не чаще, чем это делали бы родственники-люди. Пару раз в неделю выйти в скайп, рассказать новости, поинтересоваться, как дела. И людям, и вампирам этого вполне достаточно.

Хорошо, что они были. Без них тоска по настоящей семье, по родителям, по дому стала бы мучительной.

Мистер Намик-Карасар объяснил, что любой вампир в первую очередь стремится вернуться к оставшимся в живых близким. Эта тяга пробуждается даже у тех, кто задолго до смерти покинул семью и разорвал все связи. Присутствие ратуна смягчает зов живой крови, но не заглушает совсем. Однако время лечит. Да и живые в конце концов умирают.

От того, что всем другим было когда-то так же плохо и больно, как ему, легче не стало, но понимание, что непреходящее, почти невыносимое желание увидеть родителей и братьев — часть естественного процесса, период болезни, который нужно просто переждать, немного помогло. Майкл ждал. Ожидание могло затянуться на десятки лет, однако это ведь означало, что его любимые люди все эти десятки лет будут живы и, хотелось верить, что счастливы. Перестанут печалиться о нем. Будут ухаживать за пустой могилой в парке без особой грусти. Кто-нибудь из братьев назовет в честь него своего сына. Так обычно и бывает, когда умираешь по-настоящему. А он умер по-настоящему.

В конце мая Заноза позвал его в Англию. В свое поместье Доуз. «Погостить на пару лет». И вот оно — ненормально холодное (непривычно теплое) лето. Вечные дожди. Ожидание такой же зимы. С вечера до утра работа — оказалось, что Майкл действительно нужен был в «Турецкой крепости», пусть пока и не в качестве оперативника с медицинским образованием, а как подающий надежды профайлер. Еще в замке был лев Лео, который не боялся вампиров, были лошади. Одну из них, гнедую чистокровную Харику, Заноза объездил для мистера Намик-Карасара, приучил к другим вампирам — его-то самое разное зверье любило до потери инстинкта самосохранения — и отдал Майклу в безраздельное пользование. На псарне жили собаки, которые обожали Занозу и Мартина, а Майкла обходили десятой дорогой. Но и пес у него был свой — Эмин, сын Мухтара и Ириски, ирландского волкодава, любимицы всего замка и лучше подруги Лео. Трехмесячный Эмин пока больше походил на мохнатый шарик, чем на собаку, бегал, потешно переваливаясь с боку на бок и хотя он еще не освоил искусство делать умильные и жалобные глаза, Майкл не мог собраться с духом и отучить щенка спать с ним в одной постели.

— Он вырастет больше тебя, — предупреждал Заноза. — Рано или поздно вам придется выяснить, кто должен спать на полу.

Когда-нибудь, обязательно.

А подлинные хозяева замка — мистер и миссис Томпсоны, дворецкий и экономка в каком-то несчитанном поколении — они… Как-то так получилось… Нет, Майкл даже не пытался понять, не надо было понимать, это он понимал, потому и не пытался. Они совсем не походили на его родителей. Они настолько не походили на его родителей, насколько люди, вообще, могут не походить друг на друга. Но он приехал в Доуз, пожил там пару недель, и… тоска по семье стала проходить. Если б Майкл был сиротой, в смысле, с самого детства, а Томпсоны, усыновили и вырастили его, он бы, наверное, относился к ним так, как сейчас. А они — к нему.

За полгода жизни в замке Майкл понял, что эти двое пожилых людей с одинаковой любовью относятся и к своему родному сыну Джеймсу, и к своей невестке Полли, и к нему самому, и к даже Занозе с Мартином, хотя последние были детишками до того беспокойными, что Майкл бы на месте Томпсонов предпочел сунуть их ногами в таз с цементом и сбросить с обрыва Дугварта. Прямиком в грот Спэйта, откуда род Занозы, вроде бы, вел свое происхождение.

Что море дало, то море взяло, и весь разговор.

«Путь в Дамаск», неизбежный с того момента, как Майкл твердо решил стать частью «Турецкой крепости», должен был сложиться иначе. Без смертей. Без его собственной гибели. Без потери дорогих ему людей, друзей, всей человеческой жизни.

Понимал ли он это? Еще бы!

Жалел о потерях? Да. Всем сердцем.

Хотел бы прийти к нынешней жизни другим путем, тем, которым пришел бы к ней без вмешательства Ларкина?

Заноза однажды спросил об этом. И Майкл даже не задумался над ответом. Нет, не хотел бы. Всё случилось не так, как должно было, но раз случилось именно так, значит, так и должно было.

— Блин, — Заноза яростно сверкнул глазами. — Это что, иншалла в прошедшем времени?![103]

— Видимо, да. — Майкл не понял столь бурной реакции.

Заноза выругался на нескольких языках, используя, надо отдать ему должное, разные выражения, несущие разную смысловую нагрузку.

— Еще один турок на мою голову, — прошипел он, возвращаясь к английскому. — Знаешь, что? Если ты когда-нибудь почуешь хотя бы тень сомнения в том, что всё новое однозначно лучше всего старого, тут же дай мне знать. Вас, турков, надо приучать к прогрессу, пока маленькие.

Денис Владимиров S-T-I-K-S Вальтер

* * *

Глава 1 Цемент

На ноль делить нельзя – аксиома из элементарной алгебры. Умножать можно. Я так и собирался сделать. Дешевый телефон, купленный накануне вместе с сим-картой, завибрировал. Чуть подрагивающим пальцем от бушующего в крови адреналина разблокировал экран: «Для подтверждения операции отправьте ответное SMS со специальным кодом: два-два-шесть-четыре-шесть». Легкое движение руки, и локальный демон Апокалипсиса вырвется из тесного брикетированного узилища на волю. Охочие до сенсаций журналисты затем напишут, со слов пресс-служб МВД, яркие статьи, пестрящие заголовками: «Взрыв бытового газа на Никольской горе», «Яркий бизнесмен вместе со своей семьей трагически ушел из жизни». А буквально через день или два все будет вытеснено другими: «Зверски убит тот-то тот-то», «В подъезде своего элитного дома…», «Новый бандитский передел в России!», «Возвращение в девяностые!». Но необходимый результат будет получен – я стану неинтересен. Может быть, где-то и промелькнет: «Пропал без вести Валерий Львович Терентьев, заместитель погибшего главы компании „Росс-Кросс“ Юрия Литвинова», а может, и нет.

Ищейки, полиция, бандитская клика без вливаний извне быстро переключатся на свои дела, если шеф решил подстраховаться и уже объявил на меня охоту. В духе самураев – выполним последнюю волю убитого хозяина или умрем с честью, так даже суровые японцы поступали в редких случаях, что уж говорить о наших российских гражданах, представителях внутренних органов и бизнес-чиновничьей клоаки?

Мое убийство экономически нецелесообразно. Активов ноль целых хрен десятых. Светка – сука! Благоверная, но неверная жена, собственница всей движимой недвижимости и владелица всех крупных счетов. На выходе я гол как сокол.

Получилось, как в пошлой слезливой мелодраме. Муж, то есть я, проводил по семь-восемь месяцев в году в Черной Африке[104]. Редкий визит домой – в Подмосковье, затем Зеленоминск, заштатный сибирский городишко, чуть-чуть не дотягивающий до гордого звания – миллионник. И так по кругу. Светлана же, без постоянной любви и ласки, прельстилась на уговоры босса мужа и университетского друга одновременно, в результате чего родила великолепного мальчишку весом четыре с половиной кэгэ. Какой хороший сериал без дикой алчности, замешанной на циничном прагматизме? Она тоже сыграла немалую роль, учитывая, что треть всего «Росс-Кросса» была моя. Следующей гирькой на весах между жизнью и смертью стала возможность перевести на себя Литвиновым некоторые мои активы, которые совершенно не имели отношения к нашей компании. Мой старый добрый партнер по тем проектам посчитал выгодней работать с шефом. Сначала залез в неподъемные долги, а тут возникла возможность списать все разом.

И ведь никого не обвинишь в случившемся, кроме самого себя. До последних суматошных дней лет шесть все шло по накатанной колее – вот и расслабился. Схемы все проработаны, люди проверены, механизмы регулярно смазывались вечнозелеными, на какие надо счета уходили доли. Рутина. За исключением постоянного контроля, никаких больше чрезмерных усилий не требовалось. Но это текучка, не синекура отнюдь, тем более учитывая контингент, с которым приходилось работать.

Проверенный мной не в одном деле человек отзвонился четыре часа назад и сообщил горькую весть:

– Вальтер, тебя слили! – а затем, коротко и четко, почему.

Три часа заняла перепроверка данных. Если бы был в Москве, ушло минут сорок. Часть улик оказались прямыми, часть косвенными. Но все они говорили об одном: меня действительно списали. Не менее ошеломляющая новость, что ребенок у Светки оказался не моим. Встречу Хаера – сломаю челюсть, все знал и молчал, а ведь вернее него, как я думал, у меня людей нет. Будь кто менее закален во всяких неприятностях, то, наверное, сломался – вся выстраиваемая жизнь, которую выгрызал зубами, прилагая порой невероятные усилия, оказалась иллюзией, исчезающей при более внимательном рассмотрении. Подняться с мальчишки из провинции до совладельца и заместителя компании с оборотом во много-много нулей вечноконвертируемой – да это не каждый десятитысячный дойдет.

– Африка для тебя уже пройденный этап. Там все на мази, поэтому справится и Моргунов, – увещевал меня шеф перед этой поездкой. – Сведешь его с людьми в Зеленоминске, и пусть в этом направлении работает. Ты же начнешь осваивать Венесуэлу. Перспективы огромные, да и кураторы заинтересованы. Зреет там у них хорошая такая заваруха. Твоего Хаера – он, кстати, показал себя толково, – хочу перевести на Новосибирск и Екатеринбург. Пусть сам повертится.

Так вместо абсолютно верного и преданного бойца-телохранителя рядом со мной в Зеленоминске оказались Лютер и Моргунов, которые и должны были после завершения сделки устроить мою безвременную кончину. Я сбросил их с хвоста, оставив в гостинице. Сам под благовидным предлогом пьянки, игры в казино и окучивания распутных девок отправился на поиски приключений. Впрочем, здесь мое поведение не отличалось от обычного. Как в том анекдоте: приучи жену, что каждые выходные ты играешь с друзьями в гольф, но не трать время на такие глупости. Гольф все же экзотика, а вот банальные, но такие ясные и абсолютно стереотипные вещи доступны для понимания каждого и часто предполагаемы в отношении людей небедных и начальства.

Вот я и приучил всех, что являюсь азартным игроком, бабником и на пробку наступить не дурак. Однако «увеселениям», за которыми чаще скрывались дела, предпочитал предаваться один. Меньше глаз – больше возможностей. Сейчас будущие убийцы вполне спокойно сторожили в гостинице «Эверест-Холл» пустой кейс, ну, не совсем пустой.

В Зеленоминске у меня тоже были некоторые заготовки на «черный день». Куплена на левый паспорт однокомнатная квартира в спальном районе. Правда, спальным это место можно было назвать только по застройке и рекламному релизу, близость местного гиганта – металлургического комбината – переводила почти элитное жилье в совершенно другой статус. Там же на платной парковке меня дожидалась неприметная бюджетная иномарка вместо «Гелендвагена», деньги, оружие, документы. Подготовился основательно. Собственно, и остановился я на обочине по пути к месту лежки. Работали мы хоть и не в чистом криминале, но на стыке, кураторы в больших погонах таких контор и кабинетов, которые лучше даже не называть, однако… мы часто по лезвию ходили. От этого своих активов и ноль. Тот же Бут[105] не сам по себе работал и летал высоко, пока не сбили.

Поэтому самое оптимальное решение в моей ситуации – грохнуть шефа, пока он не дотянулся до меня. Дело это было не из легких, если бы тот не привлек меня к постройке собственного мини-дворца на Никольской горе восемь лет назад. Денег на Рублевку у него наскрести на тот момент не получилось, а потом привык, обжился и ничего менять не захотел. Садик, огород, пчелки – чисто Лужков на даче… ему колхоз какой поднимать, свинофермой заведовать… Даже дела все решал в кабинете дома, а то и вовсе ковыряясь в цветнике. Фанфан-тюльпан[106], мля!

Вроде бы все уже решил, а продолжаю накручивать себя. Трудное решение. Теплится, как у любого человека, дурацкое чувство дебильной беспричинной надежды, мол, а может, как-то по-другому все решить, может, все образуется. Вот только ничего не образуется, не в этот раз, не в этой жизни.

Так вот. На момент строительства логова Литвинова было много острых вопросов между нами, а я привык тогда ждать подлянки от всех, босс ведь в эМэСКа, а я в каждой бочке затычка. Поэтому полторы тонны промышленного тола разместились в нужных местах, скрытых бетонными перекрытиями, кладкой. А подключенные к общедомовой электрической сети взрыватели, с активацией по СМС, с генерируемым кодом, ждали своего часа. Дождались… Сразу не отправить этого придурка к праотцам мне помешал только один фактор – Кирилл, которого я считал собственным сыном. До сегодняшнего дня. Как раз к папочке приехали, но собирались с часу на час куда-то срулить.

Поэтому и ждал, когда мне отзвонится свой человек. Хрен с ним, что Светка как любящая мать от возмездия уйдет. Тоже бы ее вместе с шефом туда же. Но я человек жесткий, порой жестокий, а вот мирных детей убивать, тем более несмышленых, – это за гранью добра и зла. Почему только мирных? Потому что я проживал очень долгое время в разных странах Африки и видел пятилетних и семилетних пацанят с личным кладбищем за плечами. Ржавый «калашников»[107] их выше, держать тяжело, но они уже убивали, убивают и если их не убьют, так и будут продолжать убивать. Цена жизни для них неизвестна.

Мелодия родного гаджета последней модели, вещи насколько бесполезной, настолько в таком обвесе статусной, вырвала из размышлений. Сегодня именно брендовая электроника зачастую выполняет те же функции, как в девяностые и в нулевые золотые цепи в два пальца толщиной и болты-кастеты. Стив Джобс[108] – гений, который умудрился в очередной раз папуасам привить любовь не к презренному металлу, а к бусам, пусть и технологичным, за новые модели которых они дрались в первые дни продаж. Но общество вырабатывает свои критерии, а я не мизантроп, чтобы идти против правил. Со своим самоваром в Тулу не ездят.

Поднес к уху и услышал заветные четыре слова:

– Выехали. БДСМ на месте.

Боссу нравилось его погоняло – Басмач, подозреваю, на заре карьеры сам его выбрал. Однако за патологическую любовь к коже среди окружения прилипло БДСМ. Ну что же, начнем. До встречи, Юра, гнилая ты душонка!

Несколько секунд – набор нужного номера, и с нажатием кнопки «отправить» закружилась голова. Повело так, будто от литра водки, даже головой о руль приложился. С разноцветной рябью перед глазами пришло понимание чего-то неправильного. Потряс головой, немного стало лучше. Неправильным было то, что уличные фонари, рекламные вывески, вся эта иллюминация, как и окна девяти- и шестнадцатиэтажных домов, погасли. Как в классике – город погрузился во тьму. Нашарил мобильник, довольно улыбнулся, когда увидел надпись «Ваше сообщение отправлено», теперь шел активный поиск сети. Опустив стекло, я, размахнувшись, швырнул ненужный уже телефон в темноту. И сразу завоняло какой-то донельзя мерзкой дрянью. Врубил фары и выругался. Лучи света едва ли на пять-десять метров пробивали густую завесу тумана или какого-то дыма.

– Мать, вашу мать! – выругался я, выруливая с обочины на проспект. В голове в какие-то доли секунд сложилась картина: тут до промзоны рукой подать. И какого хрена сюда понесло? Похоже, именно на металлургическом заводе что-то рвануло, да так, всему трындец настал. Вонь, ощущение кислятины на языке говорили о химическом происхождении тумана. Выброс какой-то долбаный! Развернулся почти на месте, чуть не врезавшись в «Ладу Весту», отчего та взвизгнула сигналом, я пристроился следом за ней. Надо валить ближе к центру города или вообще из него. В голове же перебирал все знания о техногенных авариях и сопутствующих запахах химических веществ. Туман хоть и не становился гуще, но и не думал пропадать, и не позволял прибавить скорость выше тридцати, а вскоре я уже полз десять кэмэ в час, не решаясь обогнать ржавое детище западного автопрома – старушку «Ауди», судя по обводам, почти мою ровесницу. Сделал все правильно.

Мигая проблесковыми маячками и оглушая пронзительным спецсигналом, по второму ряду промчалась «Скорая помощь», едва не протаранив «Жигули»-«семерку», которая решилась на двойной обгон. Ее водитель в последний момент с пробуксовками нырнул перед «Ауди», отчего та прилипла к обочине и остановилась, мигая аварийкой. Лихач же притопил на газ и вскоре пропал совсем в тумане. Нет, правильно я решил не соваться во второй ряд, а тащиться в первом. Сам не заметишь, как кто-нибудь влетит в зад «гелика», и вместо драпа от химии придется разбираться.

Вовремя заметив патрульную машину на обочине, я, мигнув поворотником, остановился в метре позади. Два сотрудника ДПС стояли спереди капота служебной «Нивы Шевроле». Один полицейский что-то говорил в рацию, второй хищно поглядывал на дорогу, впрочем, этим и ограничивался, ни радара в руках, ни полосатой палки. На меня посмотрел равнодушно. Работала психология. Правила я не нарушал, машина очень дорогая, мой внешний вид ей соответствует, а преступный элемент и нарушители объедут десятой дорогой.

– Приветствую! – широко улыбнулся и помахал рукой, привлекая внимание.

– Вам чего, водитель? – недовольно поинтересовался мордастый и усатый, толстенный патрульный, нет, есть на Руси богатыри, есть! С таким пузом пройти аттестацию, которую не каждый худышка осилит… Тот как-то зло сплюнул в сторону и бросил рацию на переднее водительское сиденье патрульной машины.

– Узнать хотел, что происходит? – неопределенно обвел я рукой окружающее пространство. – Свет погас, связь не работает, что-то случилось? И главное, туман химией отдает.

– Всем все хочется, – сквозь зубы сказал гаишник, снова сплюнул в сторону, ну чисто верблюд, помолчал и добавил: – Нам в том числе. Только не докладывают.

Второй толстяк – их клонируют, что ли? – смотрел на дорогу, только поправил ремень автомата, который висел за спиной стволом вниз.

– Так я же со всем почтением. – Жестом фокусника вложил в широкую ладонь стража порядка тысячную купюру и снова улыбнулся в тридцать два.

В глазах толстяка сразу же появился интерес, он сунул руку с деньгами в карман и уже вполне дружелюбно сказал:

– Многого не скажем – сами мало что понимаем. Туман проверили – угрозы не несет. С час назад отключилось электричество по всему городу. Конечно, правительственные здания и прочее необходимое запитали от генераторов, где-то автоматика сработала. Но в целом пока мрак. К утру должны разобраться в ситуации и разобраться с этой проблемой, а пока лучше всего вам отправиться домой или в гостиницу. Приключений можно найти кучу, – кивая на московские номера моего джипа, в нескольких словах сообщил полицейский.

– Как час? Вроде вот только что? – переспросил я – был в этом непонятный момент. – Минут десять назад? Ну, пятнадцать.

– Час, даже больше. Вы, наверное, как и многие, сознание потеряли. Некоторые прямо за рулем отрубались. Из-за чего аварий по городу до жо… Много, очень много. Особенно на проспекте Победы. Он же у нас самый скоростной.

– Ясно, – даже кивнул я, показывая, что информация до меня дошла. – Второй вопрос: что за приключения? И хочу остановиться в «Эверест-Холл». Смогу до него добраться?

– Сложно, но можно, хотя лучше в другой остановитесь. Минут за двадцать до этой свистопляски прошла информация, что там взрыв какой-то был. Что за день – кругом бардак! Насчет же приключений… – вмешался в беседу молчавший до этого второй толстопуз. Поежился на прохладном ветру, затем вновь поправил ремень автомата и продолжил: – Многие будто с цепи сорвались, всего-то электричество исчезло. Дальше: въезд перекрыт, мы здесь за этим и стоим, чтобы разворачивать, до самого двадцать третьего дома пробка, на перекрестке авария – жуть. Я много чего видел, но такое в первый раз. Машин двадцать поучаствовали, есть жертвы. Много. Сейчас там МЧС и наши работают. Пробовали здесь регулировать, вот только меня чуть дважды не сбили. Весь в грязи – отпрыгивал неудачно, а так бы переехали. Не реагирует никто, не стрелять же в них… – Действительно, только сейчас рассмотрел, что полицейский весь в пятнах, колени мокрые. Я думал, они на службу забили, а оно вона как. – Плюнули, туман чертов еще, а многие несутся, боятся на похороны опоздать, что ли? Свои похороны! Вот ждем распоряжений. Еще одна проблема: электричества нет, а с ним и связь пропала. Но тут не только в электричестве дело. Да, сот мало, которые реально по всем требованиям оформлены на случай ЧС, но в центре города уже какие запитали, какие и без этого были оборудованы генераторами. А звонков нет и сотовой связи тоже. Проводная, но у кого она сейчас? Плюс рации, но тоже работают через раз. Кругом из всех щелей еще всякие отморозки повыла…

Сзади грохнуло, а голова толстомордого неожиданно дернулась назад, а сам он стал заваливаться как-то неуклюже вправо. Мысли еще не успели сложиться в целостную картину, а тело на вбитых рефлексах принялось действовать одновременно со вторым выстрелом. Прыжок рыбкой за капот патрульной «Нивы Шевроле», о который зацепился ногами, проехал по асфальту на животе. Ободрал руки, но голову смог уберечь. Перекатился за машину, доставая из наплечной кобуры законного «ярыгина»[109]. Осторожно выглянул из-за заднего колеса. И как уже здесь очутился? Под днищем весь обзор загораживал труп усатого толстяка, он лежал повернувшись ко мне лицом, на месте глаза был лишь черный провал. Большего в таком освещении разглядеть не удавалось. В этот момент что-то горячее больно ткнулось мне чуть ниже затылка, и раздался спокойный голос с хрипотцой:

– Не дергайся, Вальтер. И медленно-медленно положи пистолет на землю… Ну, давай шустрее. – Незнакомец простимулировал деятельность, ощутимо усилив нажим на оружие.

Я разжал руку. «Ярыгин» звякнул об асфальт. Это был конец…

Приготовился к худшему, глубоко вздохнул, закрыл глаза, потом вновь открыл. А ведь не верилось, что все, конец, сейчас умру, ну вот ни капли не верилось.

– Теперь можешь без лишних движений развернуться и сесть. И не вставай! Не боись, яйца не успеешь отморозить, – скомандовал убийца. Свет подфарников моего автомобиля не слепил особо, но и не давал в должной мере рассмотреть убийцу. Отметил лишь, что мужчина среднего роста, крепкого телосложения и упакован будто для войны. Сначала бросилась в глаза экипировка: наколенники, налокотники, эрпээска вся в подсумках, за плечами виднелся массивный ствол какого-то оружия. Снайперка навороченная какая-то?

Мужик присел рядом со мной на корточки. Теперь стало видно. Лет сорок пять. Лицо простое, нос картошкой, глаза небольшие, темные, чуть навыкат. На смуглом обветренном лице выделялась белая линия шрама, начинающегося от бровей и теряющегося под камуфляжной банданой. Обвислые усы, как у запорожца. Губы чуть припухлые, зубы ровные, ослепительно-белые, которые тот скалил на американский манер. Еще отметил гарнитуру рации – видимо, не один.

Незнакомец смотрел на меня внимательно и улыбался. Улыбался открыто, даже, можно сказать, дружелюбно, добрый дяденька, простой колхозник, если забыть тот факт, что два представителя закона остывают сейчас в двух метрах. А в руках у мужика был «ПЯ», один в один как тот, который валялся рядом с колесом патрульной машины. То есть мой.

– Да ты не сцы, бродяга. Хотел бы завалить – завалил бы. Ферхштейн?

Я кивнул. Вот только то, что в живых он меня оставлять не собирался, – это было очевидно, как дважды два, как то, что за средой будет четверг. Стало ли страшно? Конечно! Но приходилось бывать и не в таких переделках, хоть и давненько, только поэтому не потерял способность мыслить. С другой стороны, для тех, кто не видел пулевых отверстий на раненых и трупах, как маленький кусочек свинца разрывает плоть, дырявит одну из самых прочнейших костей человека – лобную, пистолет в руках другого не вызывает шока и трепета. Например, тот же кухонный нож в руках бандита выглядит куда страшнее. Потому что работает и генетическая память, и легко представить, что будет, если этой железякой в тебя ткнут.

Тип на моих глазах убил двоих полицейских, а свидетелей в таких делах не оставляют. Что ему нужно? Элементарно! Деньги. Почти миллион сейчас в машине. Вечнозеленых. Но он пока об этом не знает, как все выяснит… Так, лавэ себе и из ментовского укорота или «ПМа» несколько пуль в грудину – уже мне. Зачем такая сложная постанова? Картина простая и ясная: обычный московский отморозок, охреневший от бабла, – не любят у нас дорогие машины, видимо, бухал за рулем, его тормознули честные сотрудники полиции за нарушение правил дорожного движения. Мааасквич взялся качать права, а потом открыл огонь на поражение. Мотивация? Почему не банальная взятка? Так мы низовую коррупцию почти победили, так что мздой дело решить не получилось. Герои же посмертно, поймав головами по пуле, случайно смогли поразить бандита на месте, где он и скончался от проникающих ранений и общей потери крови. Баллистическая экспертиза по всем правилам? Ага, ага… Не зря же усатый тип «ярыгина» на дело взял. Сча из моего еще пальнет в сторону пару раз, свои гильзы соберет, мои бросит. Посмотрят эксперты калибр – сходится, все на месте, вот гильзы, вот пули, а лишняя возня или рвение… Ну-ну. Ее и в цивилизованных местах можно так же редко, как у нас, встретить.

– Не люблю ментов, – кивнул в сторону трупов мужик. – Наглые чрезмерно, дерзкие, пока ксивы и погоны имеют, а так – мразь хуже вашей бандитско-бизнесменской шушеры. С вами хоть все понятно – люди-дерьмо и ожидать от вас говно принято. А вот эти… Они ведь защищать должны, за это им с нашего кармана в виде налогов зарплата и прочие плюшки сыплются, а они и тут стригут, там крышуют, здесь глаза закрывают… Мерзость, а не люди. А человек, как говорил Горький, должно звучать гордо. – Я молчал, в голове лихорадочно мелькали разные мысли, сводившиеся к одному: как выпутаться из этой ситуации? На ум пока приходил только пистолет, лежащий всего в каких-то двух метрах, после того как его небрежно отпихнул в сторону убийца, но пока не успею – нашпигует. И вдруг бандит не один.

– Да не щерься ты, не щерься! – Он опять усмехнулся. – Не буду я тебя убивать, и деньги мне твои тоже не нужны! Веришь? Вижу, не до конца… Сколько там? Двести зеленью на хате, что по улице Металлургов дом шестьдесят шесть квартира тридцать два? А-а, как я мог забыть! – Он картинно приложил ствол пистолета ко лбу, оперся на него, вроде как роденовский мыслитель. – Еще лимон в гостинице «Эверест-Холл», номер, если не изменяет память, первый, люкс, код кейса – три-три-ноль-два-семь-семь. Дерьмо, а не пароль, честно, Вальтер. Еще бы придумал один-два-три-четыре-пять-шесть или кверти, как многие дебилы на почту ставят. Вижу на морде немой вопрос – откуда я это знаю? Расскажу, покажу и дам попробовать. Теперь понял, что, если бы цель у меня была твои бумажки, давно бы в расход пустил? Здесь они даже на сортирную бумагу не идут, формат неподходящий.

Что тогда, мать его, ему надо?! Четкая и ясная картина, которая сложилась до этого, распалась в стороны, как карточный домик под струей воздуха мощного вентилятора. Так и мысли, будто те карты вразбег, вразнос, в разные стороны. Знает, сука, прозвище! Но его до черта народа знает, еще со школьной парты… Играли в игру, складывали первые две буквы имен, отчеств и фамилий. Так что это не аргумент, но остальные… Адреса и пароли назвал точно, только в гостинице денег больше нет, они у меня в машине находятся. В бардачке. А судя по информации от мертвого патрульного о взрыве в гостинице, закладка сработала. И сработала как нужно. Видимо, только я за порог, сопровождающие в сейф сунулись, кейс открыли. Там же «Ф-1» без замедлителя и пачка журналов.

– Сигареты у тебя есть, – не спросил, а сказал утвердительно между тем отморозок. – Так что доставай яд. От него нам точно сдохнуть не суждено, а до сабантуя времени хватает. Кисляк минут через десять спадет, ну и дальше разговор продолжим. Компроне муа? Да, и мысли о всякой херне выбрось из головы. Смотри фокус-покус.

Движения руки я даже не заметил, а пистолета в ней не было. Тот с гнусной ухмылкой произнес:

– Абра-кадабра. – И оружие вновь материализовалось в руке. Если бы я верил в магию, то только так смог бы объяснить подобные кульбиты. Тут даже не о секундах или их долях шла речь, я даже смазанного движения не замечал. Будто его и не было.

Раз! И рукоять пистолета выглядывает из тактической кобуры на бедре, два – и вновь смотрит на меня черным-черным в таком освещении провалом ствола. Нет, с таким ганфайтером мне не тягаться.

Сигареты я достал. Что же, если ничего не можешь сделать на текущий момент, нужно не дергаться, а искать тот единственно верный вариант. Поэтому, распечатав пачку, я щелчком выбил сигарету, сунул ее в рот и прикурил от золотой бензиновой зажигалки. Напрягся, напружинился, протянул психу, будто бы случайно выронил на полпути, ожидая, что он рефлекторно наклонится, вот здесь-то и подловить. Однако тип с усмешкой все перехватил в воздухе, я даже движения не заметил, а он уже подкуривает «Парламент» с довольной рожей. Да, не самая лучшая идея, но унывать я не собирался. Раз со мной лясы точит, значит, зачем-то нужен ему. Задумай убить, дело плевое: утопил спусковой крючок пистолета, демонстративно направленного в лоб, и адьес амигос.

– Не будем сидеть просто и терять время, сейчас, через какое-то время, проявится доказательство того, что я не псих и никогда им не был. Ну, может, отчасти. Слушать будешь?

Я кивнул молча.

– Нравишься ты мне, Вальтер, вот ей-богу, нра-вишь-ся! – последнее он протянул и по-дебильному вновь улыбнулся. Сука безумная! – Другой бы истерил, дергался, а ты вон по виду спокойный, чисто танк. Только номерок с пистолетом не прокатит, далековато он. И главное, повторюсь, убивать я тебя не собираюсь. Мне ты нужен живым и как можно дольше в этом качестве. Короче, не буду ходить вокруг да около, до этого ты глазки не закатывал и в обморок не грохался и сейчас, думаю, не будешь. Ну, вдохни поглубже… Готов к ужасной истине? Да похрен! Короче, ты в другом мире. Как тебе известие?

– В каком таком другом мире? – вычленил я главное и важное. Остальное же было так – лирическое отступление. И вообще, мой вопрос задавался не ради ответа, что там псих будет нести – никакой разницы, а вот время потянуть… Те же полицейские должны как-то прореагировать, вон и рация патрульных что-то маловнятное бубнит. И времени прошло уже… Чертов туман!

– А вот так! – зло сплюнул отчего-то разозлившийся придурок, но затем в который раз уже натянул на морду благожелательную маску. – И не мечтай, что я псих там, с дурдома сбежал, в просторечии который ОПНБ под нумером пять. Тут недалеко, кстати. Сейчас кисляк разойдется – получишь доказательства. Хотя в твоем случае лучший вариант был бы как раз обратный! То есть чтобы ты оказался в лапах очень быстрого, очень опасного, но психа, а не представителя нового вида сапиенса. И не гомо!

– Хорошо. Я в другом мире. Так? – стараясь быть спокойным, спросил я.

– Да, майн френд, ты угодил в точку, точнее, вляпался с головой в огромную вонючую кучу свежего дерьма. А чтобы тебе было не обидно, я в этом дерьме давно плаваю. Считай, нахавался его выше башки, нахлебался, аж наружу просится!

– Оно и видно, – не смог удержаться от колкости, имея в виду убитых полицейских. Плохого они ничего не сделали, я не ангел, но людей просто так убивать… Да и хладнокровие, как у непсиха, просто так не появляется, вон даже глазом не ведет, будто в кабаке сидим за одним столиком, а не возле остывающих трупов. – И отчего в этом мире все как в старом? Где хоть что-то…

– Отсчет пошел. – Тот уставился на довольно дорогие туристические часы в титановом корпусе. – Девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один – пуск. Тадабадам! – Пусть и не сразу последних его слов туман, будто по мановению волшебной палочки, исчез, а секунд через тридцать, но я внимательно проследил взглядом за пальцами с зажатой между ними сигаретой, тычущими в небо.

Небо было абсолютно не наше. Не земное. С два десятка огромных, с горошину, звезд, даже обладая огромным воображением, трудно объединялись в созвездия. Еще черные завихрения то тут, то там, напоминающие туманности. Это было весомое доказательство. Какая там Венера или Марс, они даже в свои пиковые фазы так не светят.

– Твою мать! – не смог сдержать эмоций, а потом затейливо выругался. На всех языках, которые знал, красочно дополнив все вставками из великого и могучего. Мужик только щурился довольно, как обожравшийся сметаны кот, слушая обесцененную лексику.

Где я ни разу не бывал на нашей планете? Если брать обитаемые места, то это Австралия. Но не думаю, что на родине кенгуру рисунок звездного неба хоть сколько-то напоминает увиденный. В голове царил полный сумбур! Вот попал! Хотел сбежать… Другой мир… Не верю! Может, этот чертов туман так действует, наглотался химии, вот и брежу? С другой стороны, собственная боль в бреду – явление маловероятное, издревле известен простой способ проверки реальности – ущипнуть себя. Но зачем это делать, когда после прыжка и перекатов по обочине осталось немало болевых ощущений. Плечо, живот, ободранные ладони. Так что не похоже это на слет с катушек. Не знаю, сколько сидел и так и эдак прокачивал ситуацию, но очнулся от того, что незнакомец встряхнул меня за плечо. И сразу будто выключатель эмоций сработал. Подобрался, собрался, постарался разогнать по углам всякие не соответствующие моменту мысли, стараясь сосредоточиться только на текущем моменте. Думать будем потом.

– Что тебе от меня надо? Ты ведь не просто здесь со мной разговоры разговариваешь? – задал первый осмысленный вопрос.

– Я же говорил тебе, Вальтер, что ты мне нравишься? – Щелчком пальца отправил сигарету в сторону, искры разлетелись по асфальту, погасли. – Ну, теперь веришь мне? Или я псих? А может, ты псих? Бредишь, типа?

– Такого даже мне не выдумать!

– Так ты мне веришь?

– Хорошо, я тебе поверил. Мы в другом мире. Повторяю вопрос: что тебе от меня нужно? Деньги, ты сказал, здесь роли не играют. Но в благородные порывы я верю еще меньше, чем в отсутствие покупательской способности доллара.

– Сначала представлюсь, – неожиданно мужик стал действительно серьезным, – зовут меня Цементом. История моих крестин глупая получилась, да, глупая, и не важно это… Не имя красит человека, а человек имя. Здесь сразу забывай свои старые имена, нет здесь Петь-Вась. Называй это как хочешь – традиция, суеверия, но у нас здесь так. Теперь давай за руль, по дороге тебе кое-что объясню. Мир этот очень опасен, поэтому пошевеливайся! Если не хочешь стать едой. И да, ментовские пукалки прибери, свой пистолет, осмотри все, рацию не забудь. Поможет. Пока еще можно передвигаться на тачке, надо этим воспользоваться… Дорогу я тебе покажу, тут каждый закуток знаю.

– Давай на берегу уточним? – Я даже не поднялся с места. – Что от меня требуется?

– Помощь, Вальтер, помощь, – поморщился недовольно Цемент, но решил хоть что-то сказать: – Ничего невыполнимого я не потребую. Поможешь мне, я помогу тебе и до людей нормальных добраться, и в курс дела введу. Я тут больше двух лет кантуюсь – многое знаю. Новичку выжить в этом мире очень непросто. Если не согласен, то вали на все четыре стороны, найду кого-нибудь другого. Хотя не буду врать, в данном случае лучший вариант – ты. И заметь, я еще ни разу не соврал. Решайся только скорее. Время действительно дорого. Как три тополя здесь – сожрут, и не заметим. Кисляк разошелся, теперь настает их время.

– Кто нас сожрет? – Эта игра в загадки мне не нравилась.

– Элита, руберы, да много кто! Тебе это что-то сказало?! Говорю же – в двух словах не растолкуешь, так что давай потом, по дороге. А сейчас делай, что говорю, не хочешь – так и скажи и вали куда хочешь! Нянькой я не нанимался работать.

Если до этого Цемент хохмил и балагурил, несмотря на трупы, то сейчас он сделался донельзя озабоченным и серьезным. Ладно, посмотрим.

– Оружие я могу взять?

– Млять, а для кого я сказал, чтобы собирал все, но только быстро?! У меня имеется, – похлопал он по кобуре с пистолетом. – Итак, ты со мной?

Перспективы просто никакие. Но мне нужно было больше информации. Где ее добыть? Только вот у этого психа. Раз два года здесь, значит, знает окружающие реалии. Кроме всего, оружие будет у меня под рукой. С другой стороны, толку от него? Скорость выхватывания пистолета у моего попутчика запредельная. Прав он, пикнуть не успею. Помощь, опять же, какая-то требуется… Гнилью от всего этого несет за километр. Хорошие люди даже плохих, которые никому ничего не делают, в расход буднично не пускают. И еще надо выяснить, откуда он меня знает. Главное, крепло чувство – он меня не отпустит, иначе зачем столько времени потратил на мою скромную персону? Вон как глазищами зло зыркает. Да и дешевые такие трюки, но часто действенные. Типа, вот тебе свобода – выбирай. А никакой свободы выбора не было, было предложение, от которого нельзя отказаться. Потом же – мужик, ты сам это выбрал. С другой стороны, надо все выяснить и, если что, как-то избавиться от непрошеного попутчика. Мы не герои, можно и попытаться удрать. Но позже.

– Да не тяни ты кота за яйца! Выбирай уже! Так со мной?

– С тобой, с тобой. Но уточнить тоже надо, – наклонился я за своим пистолетом. У полицейских взял «ксюху», к которой нашлось четыре дополнительных магазина, два «ПММ» в кобурах, рацию. Одному закрыл глаза, пулевое отверстие во лбу. Мерзко на душе сделалось. Вот по взорванному Басмачу с кодлой ни капли не сожалею. А тут… Эх…

Мертвых обирать мне приходилось, и повидал их на своем веку достаточно. Африка, мать ее. Гражданские войны почти не утихают, только пресса про них не пишет и писать не будет, спокойные же районы на Черном континенте нас по определению не интересовали.

– Цигель-цигель, ай-лю-лю! – красноречиво постучал указательным пальцем по наручным часам Цемент.

Кинув оружие полицейских на заднее сиденье, я устроился на водительском кресле. Тихо рыкнул двигатель, я вопросительно посмотрел на спутника.

– Давай разворачивайся, – коротко скомандовал он.

Чуть притопив педаль газа, плавно развернулся, пересекая двойную сплошную.

Цемент удобно, даже несколько вальяжно, развалился на пассажирском месте.

– Сильно только не гони, скоро сверток будет. И вообще не гоняй. Мало ли… Люди после перезагрузки малость не в себе.

– Давай ближе к теме. Что за другой мир? Что за перезагрузка? Что за опасности?

– Мир… Мы его называем или Стикс, или Улей. Сейчас находимся в перезагрузившемся кластере, то есть в обновленном, в нем вы сюда и провалились. Это первое. Второе. Каждый попадающий сюда человек автоматически заражается инопланетным вирусом. Большинство перерождается, меняется, по большому счету, можно сказать, что эта дрянь убивает человека, а на месте его оказывается тварь, главное предназначение которой – жрать все живое. А из них такое вырастает порой… Видел фильмы про живых мертвецов? Ну, там сериалы модные в последнее время, игры, опять же, про зомби-апокалипсис? Давай здесь налево, – ткнул он рукой.

Мигнув поворотником, я съехал с главной дороги на прилегающую. Асфальт через двадцать метров стал хуже, зияя ямами, наполненными дождевой водой, покрылся трещинами, в свете фар выглядящих уж совсем жутко. Но «немец» довольно мягко глотал неровности и выбоины, спасибо отменной подвеске. В том же «уазике» голову бы стрясло, а разговаривать можно было бы только криком.

– Видел пару кино про зомби. Жена любила «Ходячих». В игру коллега играл, название не помню, – подытожил я свой жизненный опыт в этой стезе. Про Вуду упоминать не стал.

– Это и не важно, важно другое: на первых этапах заражения человек становится таким вот зомби, медленный, вялый – убить как два пальца. Здесь мы их называем пустышами.

– Два вопроса. – Тот кивнул, мол, задавай, а рукой вновь указал направление движения, я же вспомнил главный козырь живых мертвецов. – Если укусит, то таким же станешь? И почему пустыши?

– Укусит и укусит, если ты иммунный, то даже антисептиком присыпать не надо, а если не иммунный, ты в любом случае таким же станешь. Пустыши же… Это отдельная тема для разговоров. Главное – тебе следует уяснить следующее: шансов у тебя, я скажу, мало. Выжить, может, и выживешь, но есть огромная вероятность перерождения в тварь. Хотя твоего двойника я встречал в стабе, пили мы с ним здорово. Вот он мне все и рассказал и про деньги, и про сейф, и про прочую херню, которая теперь никакой роли не играет, узнав, что я в этот кластер намылился.

– Стаб, кластер? – зацепился на незнакомых терминах.

– Как бы объяснить? В общем, Улей называется не просто так, а потому что тут весь мир огромное, дерьмовое лоскутное одеяло. Или как те же пчелы делают соты. Вот и здесь так, все состоит из фиг его знает сколько лоскутов – сот – кластеров. Могут быть как совсем уж мелкие, мне доводилось два на два метра видеть, так и целые области. Вот те, которые обновляются, называются стандартными, обычными, а те которые не обновляются, – стабы.

– А обратно отсюда можно домой? И что за двойник такой?

– Никак нельзя! Забудь! Более того, есть версия, что мы – это не мы, это и про двойников ответ. – Достал собственные сигареты из подсумка Цемент, закурил.

– Это как? – Совсем меня запутал. «Мы – это не мы, а только лишь все мы», – в духе современной политической риторики сразу про себя преобразовал высказывание.

– А вот так! Слышал теорию, что вселенных бесконечное множество?

– Про это еще Коперник в свое время теоретическую базу подводил, основываясь на древнегреческих учениях. Потом дело продолжил Джордано Бруно[110].

– Какой Коперник? – разозлился Цемент. – Тьфу ты, неважно, короче. Хрен бы со всей этой хренью! Коперник-фуерник! Главное – это другое…

Я кивнул, действительно, главным было другое. И тут же вдавил сигнал клаксона. Какой-то забулдыга вынырнул из темноты, едва не угодив под колеса. Заорал, отскочил и бросился бежать. За плечами у него виднелся или туго набитый мешок, или рюкзак. Не разглядел. Ограбил кого-то под шумок или местный ларек обнес. Спасли пешехода только отличные покрышки и мои навыки вождения. Так бы размазал по асфальту.

– Ну вот, – проводив мужика взглядом, продолжил повествование Цемент. – Совсем запутал меня, короче. Тут весь мир представляет чертову прорву кластеров. Миров тоже дофига и больше, поэтому наблюдаются небольшие расхождения при перезагрузке. Ну, там в одном месте была война, в другой не было. Но все равно кластеры перезагружаются постоянно, в минуту их может сто тысяч по Улью перезагрузиться, может миллион – никто не знает, а в наших родных реальностях о массовых исчезновениях городов, людей, сел никто ничего не знает. Соответственно, и предположение, что нас всех копирует, кто под туман попал. Туман – это кисляк по-нашему. Ну и для всех развилка такая. Попал в этот туман – все, ты теперь в Улье и будешь носиться тут, как та же пчелка. Так что здесь лишь копии нас реальных. Вот и получается, что мы – это не мы. То есть возвращаться тебе некуда, так как там, у себя, никуда ты и не исчезал. В своей реальности ты спокойно живешь, ну, или неспокойно, – криво усмехнулся он.

– Ясно. А если здесь перезагрузки этой твоей дождаться? Может, обратно выкинет? – решил принять как рабочую версию этого Цемента. Для дискуссий мало информации.

– Нет, даже не надейся. Сколько таких Фом неверующих было только на моей памяти – мама не горюй. Остаешься голый, без снаряги, ладно, если с головой нормально, а то и с катушек слетаешь. Давай потом продолжим, здесь довольно хитрые повороты есть…

Кружили мы не меньше сорока минут, не выезжая на центральные улицы и проспекты, изредка лишь их пересекая. Я хоть и находился за рулем, но уже к концу пути совершенно запутался. А GPS-навигатор, потеряв спутники, стал совершенно бесполезен. Тоже облегчающая жизнь, с одной стороны, штука, но постепенно приводит к географическому кретинизму у пользователей. Вождение было не из легких, еле-еле ползли.

В городе лишь редкие здания освещались, да лишь изредка мелькали фары автомобилей. Тьма кругом непроглядная. И сразу вместе с ее приходом зарождался, нет, не страх, а какая-то подспудная тревога. А если учесть, что доводилось мне бывать вот в таких городах, до этого живых, но ставших мертвыми. Где нередко можно было нарваться на пулю снайперов или же просто дураков. Могли как регуляры, так и повстанцы из чего-нибудь крупного садануть. Нет, даже не из-за каких-то опасений, просто потому, что могут.

Обычная городская темнота, она часто ласковая, особенно по молодости лет, сейчас же сделалась угрожающей. И на душе тоскливо, будто вот-вот должно произойти страшное. Сама атмосфера давила, учитывая, что довольно часто мимо мелькали врезавшиеся в деревья и столбы автомобили, аварии на каждом шагу. Хорошо, что нигде не было видно пострадавших. И это мы не выезжали на проспекты. Пробирались по таким заулкам и закоулкам, где и болид «Формулы 1» не проедет.

– Вон у того подъезда тормози! Да не обращай внимания, прямо на газон вылазь, кончилась цивилизация, – указал он на подъезд сталинской пятиэтажки, в чьем дворе мы сейчас оказались. – Теперь о выживании идет речь.

Но я не обратил внимание на высказывание попутчика. Припарковался, прижавшись к бордюру. Втиснул здоровенный внедорожник между облепленной спойлерами заниженной «Маздой» и довольно потрепанным «Фольксвагеном Поло». Привычка. Заглушил мотор. Цемент только прошипел что-то нелицеприятное, я не разобрал.

– Какой-то ты трудный се… Вальтер! Хватай оружие и давай за мной, да быстрее! Мы одни тут шухер наводим, а надо мышками, раз, и там, – энергично разминая затекшую шею, заявил он. Я взял сумку с деньгами из бардачка. Мало ли, а то говорят, в Париже кур доят, кто-то верит, кто-то и нет. Своя ноша не тянет. Повесил на плечо автомат, сунул в карман пиджака рацию, а в другой «ПММ» прямо в кобуре. Втиснул в сумку между пачками банкнот четыре магазина для «АКСу».

– Да быстрее давай шевелись! – почти забрызгал слюной мой визави.

Я же второй «ПММ» решил оставить в машине. Пусть будет. Нажал на кнопку сигнализации на брелке.

Железная подъездная дверь без электричества была открыта. Цемент подсвечивал путь фонариком, и без каких-либо проблем поднялись на четвертый этаж, здесь спутник долго елозил по карманам, затем нашел ключ и открыл дверь.

– Прошу, – картинно поклонился он.

Квартира была явно жилая, но по чуть затхлому воздуху складывалось ощущение, что в ней давно никого не было. Мебель средней ценовой категории, в целом все довольно опрятно. Хотя все будет выглядеть чисто пусть и в ярком, но фонарном свете. Не лоск и не шик, но вполне себе даже. Берлога для одного. Здоровенная берлога – трехкомнатная «сталинка». И женских вещей не наблюдалось, как и женской же руки. Всегда можно определить, что в доме живет представительница слабого пола. Так как, кроме функциональных вещей, будут присутствовать милые безделушки, вообще, это своего рода магия прекрасной половины человечества.

– Парнишка тут живет, турист, куда-то в тайгу умотал. Повезло. А то бы тоже горя хапал, – пояснил усатый спутник. – Давай располагайся, я сейчас пошуршу, у него тут дофига барахла для автономного проживания, туристическая плитка тоже имеется. Кофе хочется страсть как, да и порубать нормально горячего, третий день сухомяткой давлюсь.

Поели тушенки с макаронами, у запасливого туриста оказалась даже вода в пятилитровых бутылях. Затем Цемент разложил на полу в комнате с мастерской карту и принялся ее внимательно изучать при свете фонаря, водя пальцем и шевеля губами, будто что-то высчитывая. От моих вопросов он отделывался односложным мычанием или совсем не обращал внимания.

– Скажи, а наш кластер каких размеров? – Карта была Зеленоминска и его окрестностей.

– Да, считай, две трети города. Вот смотри, – провел пальцем очертания. – Где-то так. Да, точно.

– Вопрос: а тогда как так быстро очутился вот здесь? – ткнул я пальцем в примерную точку, где он меня повстречал, и навскидку сказал: – До границы тут километров пятнадцать-семнадцать. Был ты без машины, иначе бы на твоей дальше двинулись…

– Если точно, то девятнадцать. Но не суть, в общем… Долгая история.

– Мы куда-то спешим? Но вопрос интересный, тем более ты сказал, что, попав под перезагрузку, иммунный минимум остается без одежды, максимум – с выжженными мозгами.

– Вот тебе и ответ, – ткнул он в меня неожиданно материализовавшимся в руке пистолетом.

– И все же? – Угрозы я не чувствовал, хотя это псих, но лучше реагировать на все спокойнее, умею отстраняться. Не всегда, не везде, но иногда получается.

Рука у Цемента оставалась в том же положении – вытянута и направлена на меня, только «ярыгина» в ней уже не было. Я даже головой встряхнул, может, пропустил момент.

– Вот, – и пистолет вновь в руке, я даже внимательней на рукава посмотрел, может, там прячется какое-то хитроумное устройство? Нет, не похоже.

– Давай подробнее, кроме того, что ты мне тычешь в морду стволом, я ничего не понял. Да, у тебя это получается на диво быстро, но один черт, не догоняю. – Стала просыпаться злость.

– Все просто. Все иммунные с самого начала получают Дар от Улья. Но это не волшебство, а типа дальнейшее развитие нашего организма. И Умение может быть какое-то абсолютно бесполезное, например, охладить пиво или там нагреть воду в стакане… Кстати, про пиво. Хочешь? Тут в холодильнике есть запасец. – Я отрицательно мотнул головой, тот же продолжил: – А может быть такое, что помогает в нашей непростой доле рейдера. Допустим, можешь бегать со скоростью автомобиля или тебя не замечают зараженные, то есть в просторечии зомби, можешь исчезнуть здесь, появиться там, двигаться так быстро, что всем кажется, что останавливаешь время. Даров уйма, для одного только перечисления тех, о которых я слышал, надо говорить сутки. Чем дольше живешь здесь, чем больше потребляешь гороха, развиваешь свой Дар, тем больше вероятность, что у тебя откроется еще одно умение. Так, пистолет в моей руке оказывается не потому, что я тренировался его выхватывать, а потому что это мой Дар. В Улье я уже два года с лишним, скоро три уже будет, а это для Стикса много, чертовски много, я чертов долгожитель! Так вот, второй мой дар – могу без последствий переносить перезагрузки. Какие другие способности имеются, не скажу. Да и никто из нормальных рейдеров не скажет. Так ясно?

– Если это не магия и не волшебство, то как? – Я уже свыкся с мыслью, что в другом мире. Опять же, информации обо мне, что Цемент выложил, не знала ни одна живая душа, а его я до момента убийства полицейских ни разу не встречал. Он же утверждал, что встречал копию меня. – И что за рейдеры? Отжимаете у кого-то бизнес? Бомбите пути сообщения в тылах на море?

– И чего ты к терминам привязываешься? Рейдеры – это все честные бродяги, которые гуляют по кластерам, охотятся на тварей, воюют с бандитами и всякими отморозками. То есть все мы рейдеры. У одного специализация на четком хабаре вроде оружия и патронов, брони и прочего. Другой предпочитает всем видам охоту на монстров. И так далее. Сначала всех хватали, но это совсем уж старожилы. Зубры, мать их, у нас таких в стабе полно, один Князь чего стоит… Потом с выходом игр всяких, начиная от Сталкера и заканчивая Fallout, – то сталкеры, то рейдеры. Не пытайся термины в привычные тебе смысловые категории перевести. Тут все так, да не так. Своя система, своя культура. Сечешь?

– Ясно. А какой процент иммунных от общего числа попадающих в Улей? – Вот этот вопрос я, с одной стороны, боялся задавать, ну ни верилось мне ни капли, что я уже заражен какой-то дрянью и чувствую себя хорошо. С другой – вопрос, как говорил товарищ Ленин, архиважный.

– Зависит от множества факторов, начиная от того, какой кластер, и заканчивая неизвестно чем. Бывает один на десяток, бывает один на сотню, а бывает и на тысячу. Очень редко, но случается, что из сотни два-три всего иммунитета не имеют. Но такой вариант даже не редкость, исключение из исключений. Так что никто точно тебе не скажет, разве что институтские, но они не хотят делиться просто так информацией, или наши КАНовцы.

– Институтские? КАНовцы?

– Пока не забивай голову, лишнее это. Вот выживешь, тогда и узнаешь. Эта тема не табу. Про них все знают.

– Скажи, а вот эти зараженные, сам говоришь, что как зомби в фильмах? Кого они сожрать могут? Медленные, неуклюжие, даже своего самого мощного аргумента лишены – кого укусят, в них же и превращаются.

– Все опять так, да не так. Сначала они медленные и вялые, но затем, добравшись до пищи, растут. И они живые. Становятся быстрее, сильнее, умнее. Например, бегунами, дальше еще изменяются, затем идут лотерейщики, горошники, матерые твари – это уже руберы, ну а совсем продвинутые – элита. Представь себе тушу от тонны весом, одни мышцы. Автомобиль на полном ходу догоняет, бронетехнику чисто консерву вскрывает, реакция такая – с линии огня в доли секунды уходит. При этом, чтобы завалить такую тварюгу, в ход пушки идут минимум тридцать миллиметров.

– Пища у них – только иммунные люди?

– Нет. – Цемент закурил. – Ты тоже бы пока курил, завтра после обеда уже не покуришь. Сча запахов отовсюду чертова прорва. Да и битва за урожай в других местах идет. А из жратвы для зараженных первое место занимает разная мелочь – типа кошек, ворон, мелких собак, ну совсем мелких, которые превышают пятнадцать килограммов, сами монстрами становятся. Но больше всего любят котов, тащатся от них, те для них как наркотик, ну, или «Сникерс». Точно никто не скажет, но может даже на человека внимания не обратить, если за кошаном погонится. Второе место – разная травоядная живность, вот она совершенно не подвержена вирусу. Коровы, овцы, лошади… Свиньи же всеядные… Из них такая элита порой вырастает, и чаще всего это жуть. Свинофермы – это адский рассадник. Держат их там порой по нескольку в клетке. На третьем месте идем уже мы – иммунные. Тебя пока к этому числу относить рано. Ну и последнее средство, к чему они обращаются, если не получается добраться до другой пищи, – каннибализм. Жрут друг дружку, и деньги в кружку.

– Элиту можешь описать? Рост, вес?

– Здоровенная дурмашина, – и, отвечая на незаданный мной вопрос, который так и вертелся на языке: – От трех метров в высоту, весом не меньше тонны. И каких их разновидностей только не бывает, начиная от кинг-конгов, заканчивая уж совсем непотребной хренью.

– И зачем тогда артиллерия, чем вас не устраивает крупняк? Та же пуля «КПВ» слону в хобот войдет и из задницы вылетит и следующего слона грохнет. А слон крупнее элиты получается…

– Для матерой элиты «КПВТ» – семечки. Они ведь тоже не просто так, у нас есть свои Дары, у них свои. Плюс смертельных точек очень и очень мало, а остальное им до лампочки. Боли не чувствуют совершенно, регенерируют так – жуть. Если даже мы нехило умеем это делать. Вот и получается, что крупняк не панацея, только артиллерия нормально работает.

– Теперь давай про дела поговорим. Что ты от меня хочешь? В чем моя помощь требуется?

Цемент задумчиво посмотрел на часы.

– Все завтра. Так, тебе пора принимать лекарство, чтобы не загнулся раньше времени. – Он достал из-под бронежилета ладанку, откуда выудил красного цвета кругляш, протянул мне: – Давай глотай и ощущения описывай. Даже если ты зараженный, еще сверху часа четыре проживешь благодаря этой штуке, и вот запей. – И, видя мою нерешительность, добавил: – Ну, чего медлишь, хотел бы что-то плохое сделать – сделал бы, сам понимаешь, у тебя против меня ни единого шанса.

Проглотил.

– Тепло по всему телу пошло.

– Отлично. – Тот показал мне большой палец в знак одобрения. – Теперь же вот три-четыре глотка, не больше, – строго добавил, протягивая обычную армейскую флягу. Я приложился. Несмотря на запах хорошего коньяка, жидкость оказалось той еще мерзостью. Отвратительная, еле-еле в себя пропихнул.

– Ну, ловись рыбка и большая, и маленькая. – Опять, видимо, ситуация была понятна только ему. – Как себя чувствуешь?

– Да вроде в порядке, голову малость кружит.

– Это нормально. Короче, я сейчас на боковую, как светать станет – толкнешь. Ты же, если хочешь еще пожить, лучше даже не засыпай. Время засеки и раз каждый час по три-четыре глотка живца. – Видя мои недоуменные глаза, пояснил: – Что пил только что. Жрать захочешь – разогревай только в ванной, в туалет по-большому, там мешки под мусор, сделал дело в мешок – его завязал и в окно. Нечего вонять. Как бы до обеда здесь кантоваться не пришлось. Все, бывай.

Цемент развалился на диване, и уже минут через десять из комнаты раздался могучий храп. Я же устроился на стуле возле окна, наблюдая за безжизненным проспектом, борясь с двумя желаниями – со сном и жаждой убийства.

Глава 2 Крысы

Обычный город даже ночью издает множество звуков, но по сравнению с дневной свистопляской для обывателя кажется, что опускается тишина. Что ему шум редких автомобилей, когда при свете солнца их гул становится вездесущим? Еще абсолютная, непроглядная темнота для большого города – явление редкое. Даже в заулках и закоулках она не имеет безграничной власти, ее попирает вездесущее уличное освещение, рекламные баннеры, вывески сотен и сотен магазинов и бутиков, фары снующих всю ночь машин, светящиеся окна тысяч и тысяч квартир.

– Ты просто с центральных улиц никуда не сворачивал! – заявит старожил с видом знатока.

Я сравниваю с девственной природой, с глухой тайгой или дикими уголками, точнее, углами Африки. Вот там темнота и несет тот первобытный глубинный ужас, когда за границами круга, освещаемого костром или фонарем, кажется, что нет не только жизни, но сама Ойкумена сузилась до этих пределов. Любой человек ночью в городе может совершить пешком путешествие из одного конца в другой, не имея фонаря и других осветительных приборов. То есть пройти порядка пятнадцати-двадцати километров. Выкинем из уравнения встречу с уличной шпаной как маловероятную. Ну и скептикам, говорящим, «вот наша тьма самая темнотатая в мире, проделайте тот же путь, особенно в безлунную ночь по лесу, пусть и не девственному». Все, нет больше задора? Поэтому сейчас, когда освещалось лишь одно пятиэтажное здание напротив, оказавшееся УФСБ по Зеленоминской области, казалось, что вновь произошло возвращение к временам каменного топора. Сегодня большинство людей забилось в свои пещеры и ждало солнца с той же надеждой, как многие тысячелетия назад. А хищники вновь вышли на охоту, если Цемент не соврал.

В невероятной для города тишине резкие звуки, отражаясь от домов, разносились очень далеко. Вот где-то звякнуло разбитое стекло, а далеко, на пределе слышимости, раздалась заполошная автоматная очередь, сначала одна, потом присоединилось еще несколько стрелков… Совсем близко гулко грохнул выстрел из ружья, второй, третий… А затем раздался истошный, настолько ужасный вопль, как могут кричать только перед смертью. У меня зашевелились волосы на затылке. Громкий звук сминаемой огромной консервной банки под непрекращающийся вой сигнализации, потом к какофонии присоединилось еще не менее десятка автомобилей. С каждой минутой, пока прислушивался к ночному городу, убеждался в правоте слов Цемента. Это не чрезвычайная ситуация, это полный и беспросветный звездец.

Шипящая и неожиданно резко разрождающаяся звуками рация убитых полицейских только добавляла весомости крепнущего ощущения конца привычной жизни: «Нападение на патрульную машину», «Ограбление на углу…», «Пропал со связи…», «Есть жертвы среди сотрудников…», «ДТП на улице…», «Пожар в жилом доме…». Впрочем, продолжалось это от силы часа три, затем рация разрядилась окончательно.

Я обдумывал слова Цемента. Соотносил их с реальностью. Сумбур в мыслях возникал в первую очередь от недостатка информации. Еще постоянно волнами накатывала какая-то слабость, голова кружилась, однако после пары глотков мерзкого пойла из пластиковой бутылки становилось легче. Неужели действительно я умру и перерожусь в какого-то мертвяка? Гнал эту мысль, но она настойчиво ввинчивалась, возникала вдруг неожиданно, нападая, будто дешевый гопник из-за угла.

Хотелось спать настолько – в глаза хоть спички вставляй, стоило их только прикрыть, как сразу проваливался в странную полудрему. Приходилось встряхивать головой, вставать со стула, ходить, кипятить воду в ванной на горелке, заваривать мерзкий растворимый кофе, которого выпил уже литра два. В сигаретах, хоть и запрета не было, тоже старался себя ограничивать. Так как убойная доза никотина на такую же кофеина вызывала не столько бодрость, сколько кидала в слабопохмельную дурнину от алкогольного лекарства Цемента.

Часа в три ночи в здании ФСБ началась суета. Вооруженные люди в камуфляже и масках забегали по территории. Затем из боксов показался восемьдесят второй БТР с тридцатимиллиметровой пушкой, подъехал к воротам. Сразу за ним пристроился «Тигр», потом очередь настала двух «Тайфунов», следом выехала странная, футуристического вида машина, замкнул колонну тоже новенький БТР, но вооруженный «КПВТ». Часть бойцов привычно и без суеты заняли места на броне, один из них дал отмашку, и ворота открылись. Колонна, рыкая двигателями и воняя густым солярным выхлопом, таким мощным, что даже я, находясь на четвертом этаже «сталинки», смог в полной мере им насладиться, по центральному проспекту умчалась куда-то. Ворота закрылись, и вновь окружающее погрузилось в привычную тишину. Ну, или ее подобие.

Последний и добивающий меня аргумент в правдивости слов Цемента случился с первыми лучами солнца. Сначала я услышал мерный топот, на который не обратил особого внимания. А затем руки сами стали искать сигареты, потому что та огромная тварь, которая бежала с огромной скоростью по проспекту, могла быть только порождением безумных кошмаров. Огромное, около трех – трех с половиной метров существо, напоминающее гориллу-переростка, но только силуэтом. Все ее тело покрывали костяные щиты и щитки, голова тоже не избежала этой защиты. Вдоль позвоночника от здоровенной башки, посаженной сразу на плечи, шли в три ряда костяные шипы. Это все я рассмотрел мельком, потому что тварь, ловко передвигаясь на четырех конечностях, разогналась, наверное, километров до шестидесяти в час.

И более или менее мне удалось ее рассмотреть, потому что она, руководствуясь каким-то своим чувством прекрасного, принялась отшвыривать с обочины некоторые автомобили. Легко, просто, будто это не механизмы весом за тонну, а детские мячи. Звон, лязганье, вновь визжание сигнализаций. А ведь всего час назад последняя близкая заткнулась. Внезапно, после того как чудовище правой лапой отправило в полет маленький «Фольксваген Гольф», подняла вверх морду. У меня сразу же от позвоночника пронеслась холодная волна, зашевелились короткие волосы на затылке. Пасть даже не крокодилья, акулья! Зубы в несколько рядов, и внушительные зубы, если я смог их разглядеть с такой высоты. Та же, словно ухмыляясь, растянула безобразную пасть, а затем устремилась дальше, перебежав на другую сторону дороги и здесь походя врезав кулаком по тайотовскому пикапу. Тот оторвался от земли, перевернулся в воздухе и снес стеклянную витрину магазина женской одежды, судя по покатившимся по тротуару манекенам в женской одежде. Нервяк наложился на название бутика «Элефант»[111], заставил нервно хохотнуть.

– Молодой, дурь девать некуда, вот и резвится, потом матереют, бесшумно передвигаются, а вначале – чисто дети, да и этот, когда ему надо, куда там кошке. – Я даже вздрогнул, когда голос Цемента раздался прямо над ухом. Надо же, не заметил, как он вошел. Тот усмехнулся: – Вот это и есть элита. Пусть и мелкая. Как? Впечатляет?

Я только кивнул:

– Вот это тварь, до сих пор волосы на голове шевелятся и дыбом.

– Ты ж почти лысый, так да, волосы дыбом у многих, особенно первый раз, менее выдержанные и в штаны не стесняются накидать. На то он и жемчужник – абсолютное оружие против человека. Но ты странный какой-то се… – В конце фразы захлебнулся он кашлем, после спросил: – Как себя чувствуешь?

– Да вроде бы нормально. Только иной раз голова кружиться начинает. Твоя вонючая дрянь помогает.

– Это нормально, – односложно, но явно обрадовавшись, заявил Цемент. – Пойду кофе соображу и расскажу, для чего мы здесь сидим.

– Мне тоже плесни.

Тот кивнул и вышел из комнаты. Вернулся с двумя кружками, поставил на подоконник, а сам сходил за стулом и устроился рядом. Достал сигареты, закурил.

– Теперь расскажу мой план. Это здание ФСБ по Зеленоминску и Зеленоминской области. Разглядел уже, наверное? Одни они тут светились всю ночь. – Дождался кивка, сделал затяжку и отхлебнул кофе, затем продолжил: – Хочу, когда фаталити для всех придет, БТР новый оттуда отжать с пушкой, ну или «Тайфун» на крайняк. Броня у нас в Улье в цене любая. А дальше от Пекла, она вообще на вес споранов. Если вирус тебя не убьет, возьму в долю. Потому что там еще одно дело надо будет сделать. Но об этом скажу, когда придет время. Так как сам не знаю точно, выгорит оно или нет. Именно там основная помощь будет и нужна. А так на погрузке поможешь. Барахла кучу надо будет загрузить.

– Опоздал, – сказал я, – они в три ночи примерно куда-то выдвинулись. Сказал бы точнее, если бы до этого сообщил, за чем наблюдать.

– Вернутся скоро, так что не переживай. Все учтено давным-давно. Не первый раз замужем, – ничуть не расстроился Цемент и весело хохотнул.

– И какова моя доля? – решил прояснить выгоды от предстоящей операции. Вообще, считал ее бредом, там спецназ ФСБ, матерые ребята, которые прошли не одну и не две горячих точки, тренированные до жути. Они отдадут нам боевую технику за красивые глаза? Ага-ага. Скорее уж именно они сделают всем «фаталити», как говорил Цемент, чем умрут сами.

Но решил со своим скепсисом не лезть, все-таки мало я еще знаю окружающую действительность, опять же, вирус инопланетный. Может, помогает лекарство моего визави, а может, дело в другом. В чем? Например, нет никакой болезни. Зачем выдумывать ее? Тоже не могу сказать точно, но знаю одно: ночью те же фээсбэшники признаков недомогания не высказывали, на броню, опять же, залетели резво, профессионально.

– Не обижу. Процентов тридцать-сорок дам, как себя проявишь. Понимаю, что много, но я никогда не жадничаю, когда речь идет о таких вещах, тем более если выживешь – ты новичок, а новичкам в Улье почет, уважение, слава и куча всего. Обидишь – Улей накажет. Это один из нерушимых законов Стикса.

– А как же менты, которых ты грохнул? – вспомнил я вчерашний инцидент, вот не вязался он у меня с благородством и честностью. Сам же боролся всю ночь с желанием Цемента завалить. Не раз и не два уже готов был, но любопытство пересилило.

– Да что ты привязался сегодня с этими ментами, хрен бы с ними. Запомни – за муров ответки нет. Даже за свежих. Уж лучше пусть так.

– Муры – это менты?

– Почти что. Муры – это бандиты, отморозь хуже всех тварей, которых земля носит. Сегодня он с тобой с одного горла хлебает, завтра уже в ошейнике продавать тащит, – обозлился усатый. – И завязывай на мозги капать ими. Менты, менты…

– Да не вопрос. Уточняю же, – осклабился я, решил перевести тему на другое: – Можешь рассказать еще о вашей жизни?

– Ты не спешишь? В чем смысл моих рассказов, если ты часов через пять будешь желать только сожрать ближнего своего?

– Зато потом, если что, лишний раз языком чесать не придется. Или нам уже выходить?

Тот взглянул на часы, потом задумался, пошевелил губами, будто что-то подсчитывая, и ответил:

– Часа три еще есть. Что хотел узнать?

– Итак. Я в Улье или Стиксе, – решил сначала изложить то, что обдумывал и раскладывал по полочкам ночью. – Первое название по аналогии с пчелами, так как все проваливающиеся сюда куски реальности будто соты – лепятся одно к другому. Второе название – ради красного словца? Типа, любит публика такое – Стикс, Харон, Фобос, Некрос и прочая латиница, завязанная на древнегреческую, скандинавскую или христианскую мифологию. Джаханнам, заккум не так впечатляет, да и непонятно для многих. Массмедиа не это рекламирует. А тут прямо из школы фундамент закладывается: Геракл, горгона Медуза, Персей, Тесей и прочее. То есть любой, даже последний имбецил примерно имеет представление. Так?

– Ну, примерно.

– И все же возвращаясь ко второму названию. Почему именно Стикс? Что под этим имеется в виду: река в Аиде, о которой почти всем известно, или же первобытный ужас и мрак, из которого стали зарождаться первые живые существа?

– Честно – хрен его знает, даже не задумывался. Название и название, но если так… Если взять главную черту этого мира, то скорее да, ужас и мрак, из которого рождаются новые существа… Надо же… Откуда только ты это знаешь?

– Где нас только не носило, – уклончиво ответил я.

Тот только изумленно поцокал языком. Мол, ни фига себе, морда ошеломленная, будто неожиданно с ним предмет мебели заговорил. Многие так ошибались. До двух метров я всего лишь двух сантиметров и недотягиваю, вес сто десять кэгэ, а точнее, масса. Жира – ноль целых ноль десятых. Всегда очень коротко стрижен, ножевой шрам через всю щеку. Можно без ретуши ставить мой портрет в «Их разыскивает полиция», между тем кандидат в доктора наук по политологии, и не купил, а сам диссертацию написал и защитил. На ней уже много кто паразитирует, особенно когда тема касается Франкофонии и «мягкой силы» Франции.

– Далее, – я сделал большой глоток противного растворимого кофе из кружки, – кластера есть двух видов – которые перезагружаются и которые не перезагружаются никогда. – Тот пытался опять что-то вставить, но я не дал: – Вторые называются стабами и там сосредоточена вся жизнь. Так?

– Да, так, только делить их на две категории неверно. Есть кластера, где перезагрузка за перезагрузкой идет – заклинившие; есть, где раз в неделю случается, а есть, где…

– Давай о деталях потом поговорим. О’кей? Тем более сам толковал, что месяц надо, чтобы в курс ввести. Что за дрянь, которую я вынужден пить и ты к ней прикладываешься? Живец. Зачем он?

– Это живец, живун, живчик, живая вода, топливо, горючка, бенз, соляра и еще не одна сотня названий. Без него иммунному долго не протянуть, начинаешь слабеть, потом наступает ломка, вроде наркоманской, только хуже раз в сто, ну и дохнешь. То есть этот живчик для нас теперь та же ценность, как вода и еда. Если не важнее. Название же, раз ты любишь так докапываться до них, значит одно – без этой дряни нам не жить.

– А как его делают?

– Берешь граммов пятьдесят спирта и вот такую штучку, – покопавшись в уже виденном кисете, он достал сине-зеленую горошину. – Растворяешь в спирте, образуется осадок. Избавиться от него довольно просто – фильтруешь через двойную марлю, бинт или просто ткань. Полученный чистый раствор разбавляешь на пол-литра любой жидкости. Все, живец готов. Как принимать? Просто и сложно одновременно. Частота и количество зависят от индивидуальных показателей и множества факторов. Например, сидишь в стабе, не напрягаешься, то полторашки на неделю железно хватит. В рейде чаще и больше, ну, а если ранение, то там вообще он летит.

– Откуда вы берете эти горошины?

– Нет, ты ошибаешься, это не горох, это споран, а горох вот, – вытащил он окатыш, напоминающий спрессованный кусок сахара. – А берем мы их… Приготовься, чтобы не сблевать. – И гнусно усмехнулся: – Готов?

Что за любовь к театру? Вообще ничего не может сказать просто и внятно, надо обязательно сто лишних слов. Не люблю таких товарищей. А этот еще из самой поганой их братии: вроде говорит много, часто, а на деле, начинаешь разбираться, ничего особого и не сказал. Такие болтуны любого шпиона с ума сведут.

– Готов. Не из трупов же вы их достаете? – усмехнулся я.

Цемент заржал, да заливисто так, хлопая себя по бокам и не переставая вздрагивать всем телом. Затем вытер тыльной стороной ладони выступившие слезы и сказал:

– Парень, ты угодил прямо в точку! Чисто пальцем сразу в дырку! Мы их добываем из зараженных! И добыть их можно только из них!

Вот тут меня повело, как представил, чуть обратно все не полезло, хорошо хоть опыт общения с каннибалами был. Первые разы вообще тяжело: он тебе блестит зубами, а ты смотришь на его черную рожу, как подумаешь, что вот этот дрищ, которого соплей можно перешибить, – людоед! Человечину жрет! Рука сама к пистолету тянется. Рефлекс, который, похоже, вырабатывался в человечестве не одно тысячелетие. Ведь вроде со стороны физиологии – человек тоже животное, мясо, кости. А рука тянется и тянется к кобуре, аж в дрожь кидает от этой борьбы со своей сущностью. И дело делать надо, потому что этот чертов ублюдок – местный вождь, который действует в русле наших кураторов, и он просто достоин очередной партии военного хлама, который здесь и не хлам вовсе. Тем более платит алмазами и золотом. Поэтому сейчас я мужественно сжал зубы, так бы вряд ли содержимое желудка на месте осталось.

– И по-другому нельзя! – жестко и серьезно добавил он. – Это не блажь и не эстетство! Хочешь жить, будешь и спороны потреблять, и горох. Если повезет. В общем, у каждого зараженного на затылке начинает расти такая хрень, мы ее называем «споровый мешок». К твоему спокойствию скажу: чем только ни проверяли и кто только ни проверял, именно там все стерильно, роддом отдыхает. Отсюда и классификация зараженных. На первом этапе – пустыши, то есть их споровый мешок абсолютно пуст. На втором – бегуны, это уже подъевшие зараженные, у которых при удаче можно обнаружить один-два спорона, третьи – топтуны, у них роговеют пятки, поэтому они топают сильно, – тоже только спороны. Дальше идут лотерейщики, вот в них можно обнаружить горох, спороны всегда, но горох пятьдесят на пятьдесят, то есть как повезет. Отсюда и название. Дальше руберы, в них и горох, и спороны, редко-редко… впрочем, пока рано. Ну и элита. При этом эти названия касаются только содержимого споровых мешков, выглядеть же они могут совершенно по-разному.

– У животных так же?

– Ага, точь-в-точь, только не хотел бы я с их элитой встречаться. Например, медведя или еще кого крупного, а зоопарков тут тьму приносит, города все же. Львы, пантеры, белые медведи, тигры и прочее, прочее, прочее. Короче, каждой твари по паре!

– А птицы не перерождаются?

– Минимальный вес подверженных заражению – четырнадцать килограммов. Где ты таких птиц видел-то?

– Африканский ушастый грифон, например, или черный гриф, страус, казуар, альбатрос. Менее экзотические – дрофа, лебедь. И это только те, чья масса укладывается в достижимые средние пятнадцать кг. Без рекордов. А тех же страусиных ферм в России много.

– Нет, о такой экзотике даже не слышал. Может, где-то и встречается.

– Ясно. Твой стаб где? Или это тайна?

– Никакой тайны. На северо-восток около трехсот километров. Мы почти у границы Пекла, пусть и не самая жуть, но уже и не прогулка на свежем воздухе. Видел же сам, элитки носится туда-сюда. Наш стаб называется Острог, кто-то называет его Княжеством, так как заправляет у нас всем Князь. Это ближайший к Пеклу стаб, по крайней мере, в ближайшей тысяче километров. Говоря про стаб, я имею в виду цивилизованный, где нормальные люди живут. Есть еще Дикие стабы. Но это скорее перевалочные базы, хутора – что угодно, а не место для нормальной человеческой жизни. Исчезают от любого чиха. Налет тварей, муров и прочее.

– Поясни про Пекло. Что это такое?

– Пекло – это Пекло.

– А сало – это сало, – схохмил в тон я, но, увидев, что мой проводник в этом мире задумался, решил промолчать.

– Это скопление кластеров, которые приносят сюда большие, густонаселенные города. Или их части. В итоге здесь Ад. Тварей тьма, и самых опасных. Ведь постоянно им жратву Улей подкидывает. Вот и плодятся. Потом поймешь, если выживешь. – Тут он посмотрел на часы. – Скажи, ты фильмы ужасов любишь?

– Не очень.

– А смотреть придется. Минут через пять. Мощный ужасный экшен, замешанный на крови, а не на кетчупе! – и довольно заржал. Все же у него с головой беда. Нет, я не добрый самаритянин и не думаю, как облагодетельствовать человечество, не рыдаю от того, что в мире существует несправедливость, не побежден голод и многое другое, что относится к базовым человеческим потребностям по Маслоу. Но у меня точно так же не вызывают эти факты радости, злорадства, тем более когда все происходит прямо на твоих глазах или рядом.

– Скоро, совсем скоро, – пропел Цемент, но сразу посерьезнел и даже разозлился: – Твою ж мать, теперь ясно, чего тут этот элитник носился… Как бы не остаться с голой жопой, если их отряд сюда явится… В прошлый раз подранок ушел, да ушел…

Я не понял, что имел в виду этот псих, но переспрашивать не стал, а прислушался. Где-то в отдалении послышалось гудение мощных двигателей. Виденная мной ночью колонна возвращалась в том же порядке, как и выехала. Однако сразу бросилось в глаза то, что на броне не было ни одного человека. Головной БТР достиг ворот, крутанувшись на месте, встал, перегораживая дорогу и направив ствол пушки на проспект, рядом с ним пристроился «Тигр» с «АГСом» на станке, а бронированные «Тайфуны», еще один «Тигр» и непонятная машина скрылись за зданием ФСБ.

– Это что за монстр? – ткнул пальцем на вызвавшую ночью изумление технику.

– «ЗИЛ» «Каратель», – односложно ответил Цемент, немного отвлекшись от наблюдения. – Такие они и есть – каратели, мать их.

В это время последний БТР дополз до ворот и повернул «КПВТ» в сторону проспекта, но в противоположную сторону относительно пушки первого.

– А зачем вернулись? – Вопрос действительно меня интересовал. Вроде бы уехали, выбрались нормально, надо из города когти рвать, а они обратно.

– Так и планировали. Здание тут нормальное, нижние три этажа еще до революции возводили, толщина наружных стен – полтора метра. Их из арты фиг раскатаешь. Окна, сам видишь, на высоте третьего этажа только нормальные начинаются, есть еще и обширный подвал. Катакомбы. Там у них своя тюрьма и камеры предварительного содержания. Вокруг территории трехметровый забор, есть гаражи и боксы, куда можно добраться под землей. Матбаза, арсенал неплохой. Тут еще часть имущества Росгвардии находится на хранении. Для нее здание выделили на Комсомольском, но, как обычно, там еще конь не валялся. Далее, выше на четыре улицы, начинается территория всяких складов, жрачка там и прочее. А эти за семьями ездили. Сейчас сколько смогли, собрали. Ну тут и будут обживаться. Точнее, надеются пересидеть кипеж, а потом уже осмотреться и принимать решения. В обычных же домах совсем небезопасно, ночью уже до всех дошло, что ни железные двери, ни высота этажей для тварей не преграда. Вот их командиры и решили на такой финт. – Подумал и добавил: – Ушами.

– Разве плохо придумали?

– Да нет, хорошо. Все просто отлично и бесполезно, – явно саркастично сказал Цемент, неожиданно ощерился зло, почти прошипел: – Знаешь, меня радует, что все эти суки в конечном итоге сдохнут!

– Это почему? – неподдельно изумился я.

– Кто это? Это специально обученные люди, которые должны защищать население от всякого дерьма, за что им выплачивается зарплата из бюджета, за что им дается множество разных ништяков как в мирное, так и в военное время! Бюджет формируется из наших налоговых отчислений. ФСБ, МВД, армия, наконец, созданы для защиты на-се-ле-ния! Не, млять, каких-то своих семей, не семей своих генералов, но всех, мать его так, россиян. Что мы видим здесь?

– Ну, это обычное дело. Человек сначала защищает свою семью, потом уже остальных. Что не так?

– У них, мать его, присяга! Хочешь заботиться о семье, вали куда угодно, но не в армию и прочие силовые структуры! Туда тебе ход заказан! Все! Точка! А это крысы! Реальные крысы, паразиты на теле общества, которые, и когда все нормально было, рвали наши деньги, при этом сам народ-богоносец в хрен не ставя. Люди по разным углам ютятся, работы нет, а эти по Москве шествие на «геликах» устраивают. То есть срут на тех, кто их кормит, поит, одевает. И сейчас, когда от них требуется защита, поступают так же, по-крысиному. Это здание может вместить не одну тысячу человек! Ты где-то видишь сотни автобусов и машин?! Нет? Вот и я не вижу, – неожиданно взял себя в руки в конце спича он, зло сплюнул на пол и вдавил прямо в пластик подоконника сигаретный бычок. Завоняло жженой пластмассой.

– Но это же, сам говоришь, бесполезно.

– Они об этом пока не знают, – категорично заявил тот.

– А чего зависли, не заезжают?

– За ними тварь, похоже, увязалась, оторвались немного. – А потом ткнул пальцем в «Тигр». – Вот зачем они «АГС» тут поставили, идиоты?!

– Что тебе не нравится?

– «АГС» – говно, – сказал как отрезал Цемент.

– Это еще почему? – искренне изумился я: ценился он у негров, и даже очень.

– Потому! – веско заявил он, а потом добавил: – Против человека – не спорю, действенная штука, но против зараженных не котируется. Во-первых, какой у него боеприпас? То-то, «ВОГ»! Осколки легкие, взрыв слабый. Они даже если рядом с пустышами будут ложиться, тем хоть бы хны. Уязвимых точек мало: головной и спинной мозг! На остальное тварям плевать, шоку не подвержены. Того же лотерейщика даже не поцарапает, если только прямо в него гранатой угодят, даже в таком случае эффекта ноль. Сча его обязательно зацепят! Вот увидишь! Товар неплохой, специфичный. Можно было и его прихватить. Но он против человека нацелен, против тварей миномет не всякий хорошо работает. Сейчас увидишь, кто из нас прав. Пойдем только на лоджию, обзор там – зашибись.

Действительно, рассматривать с огромной лоджии – не у всех бюджетников такие комнаты в квартирах бывают – проспект было гораздо лучше. Хоть и не триста шестьдесят и даже не сто восемьдесят, но многое можно было увидеть.

– Наблюдай! Только сильно не высовывайся.

Ждали мы недолго, минут пять от силы.

На проспект с боковой улицы, со стороны бэтээра с пушкой, выскочило огромное чудовище, за ним, чуть отставая, неслись еще двое, но поменьше. Люди внизу посыпались из боевой машины, заученно вставали на одно колено, брали на прицел тварей. И сразу грохнула пушка, хорошо долбанула, так и посыпались в близлежащих домах стекла. Первый снаряд ушел правее главной элиты. Попав по двухсотому «Лендкрузеру», отчего тот рванул, пусть не как в фильмах, но все равно нехило. А пушка продолжала обстрел вместе с пулеметом «ПКТ». К ней присоединился и «АГС» «Тигра». Хлопки «ВОГов» не нанесли тварям никакого урона, прав оказался Цемент. Зато пару гранатометчик положил прямо в окна первого этажа жилого дома. Даже показалось, что вместе с дымно-пыльным облаком, вырвавшимся из окна, мелькнули и кровавые брызги.

Автоматчики без всякого результата поливали огнем приближавшихся чудовищ. Все же стрелок из пушки смог влепить в голову и грудь первой элите несколько снарядов. Она будто в стену врезалась сначала, но мощные конечности все равно швырнули вперед на несколько метров уже мертвую машину смерти. После чего, грохнувшись на асфальт, здоровенная туша проехала метра полтора юзом.

– Есть! – заорал от избытка чувств Цемент. – Ты смотри, матерую элиту завалили! Это очень и очень круто, майн френд! Молодцы, ребята, я вас почти люблю!

Надо же, а я думал, это скотина бездушная, а тут переживает, болеет за наших. Вторую здоровенную тварь тоже успел приложить БТР, а вот третья, не сбавляя скорости, врезалась грудью в острый нос боевой машины. Отчего он задрался вверх, тяжеленный бронетранспортер встал градусов на семьдесят пять и, чуть заваливаясь, развернулся на задних колесах, высекая искры из асфальта отчего-то открытым десантным люком.

Чудовище же взмахнуло лапой, и трое бойцов с автоматами покатились в разные стороны. По элите вел огонь спецназ без всякого результата. Тварь попросту не обращала на обстрел никакого внимания, а технично занималась делом – выводила из строя боевую технику. Как-то нелепо, уперевшись в асфальт передними лапами, задними лягнула «Тигр» с «АГС», тот даром что семь тонн весом, только покатился, переворачиваясь через крышу.

А монстр уже прыгнул с места вперед и вверх. Видимо, пытаясь оседлать второй БТР, который лупил короткими очередями в другую сторону. Что происходило на другой стороне проспекта, было не видно, а высовываться… Нет уж.

Тварюга была еще в воздухе, как от КПП рядом с открытыми воротами рванул к ней дымный росчерк. Рвануло неплохо, отбросив в сторону монстра, тот забился в агонии.

– Ни фига себе! Не, ты это видел, а?! – восхищенно прошипел Цемент. – Вот ведь, мля, Голливуд отдыхает! Не, ну дела-а!.. Вот это гранатометчик! Да-а, за такого самородка любой командир стронгов многое бы отдал! Надо же, в полете залепил! Элите! В полете! Вот сука!

После чего он уж совсем в лучших русских традициях выразил восхищение работой гранатометчика. Бой между тем и не думал заканчиваться. Наоборот, усилился. Автоматы оставшихся в живых бойцов спецназа не затихали ни на секунду. Короткими гулкими очередями долбил «КПВТ», пушка больше не стреляла, зато «ПКТ» теперь почти захлебывался. Казалось, тварей не остановить, складывалось такое ощущение. Элита закончилась, но за ней держалась целая стая других зараженных.

– Вон видишь, это четыре матерых рубера, вон два средних, лотерейщиков не меньше десятка, семь топтунов и двенадцать бегунов. Это кого я насчитал. Матерая элита – вожак их своих подопечных в последний и решительный бросил, перед тем как сдохнуть, теперь или они, или ФСБ.

Показанные руберы двигались с невероятной скоростью, петляли, прижимались к домам и даже совершали дикие прыжки, отталкиваясь от оконных проемов первых этажей. Защитники здания ФСБ стреляли и стреляли по ним. БТР с «КПВТ», видимо закончив со своей стороной, прыгнул вперед с густым солярным выхлопом, толкнул какую-то иномарку и встал так, чтобы другая боевая техника не перекрывала ему сектор обстрела, при этом еще при рывке разворачивая башню в нужную сторону.

И сразу: ду-ду… ду-ду-ду… ду-ду.

– Мля, одни профи, таких бы муров резать – цены не было, – опять высказал свои ощущения Цемент.

Но стрелок попал только в одного. При этом сколько пуль, хотя с калибром 14,5 правильнее, наверное, будет снарядов, ушло в городские квартиры… Опять хорошо выступил гранатометчик, уже перебежавший к БТР с пушкой, противотанковая ракета разорвала напополам одного рубера, третьего достали из «ПКТ», а вот четвертый ворвался в ряды бойцов, которых осталось человек семь.

Меньше секунды он творил что-то, было не разобрать, но в итоге в разные стороны полетели человеческие руки, ноги, головы. Миг! И остатки подразделения спецназа перестали существовать. Это было страшно. Профессиональные, тренированные, обстрелянные и прошедшие не через один ад бойцы не успели ничего предпринять. Что говорить о простом человеке? Да, я держал себя в форме, да, где-то занимался, но надо четко отдавать себе отчет в том, что по сравнению с ними и спортсмены просто увальни.

В это время через ворота вылетел «ЗИЛ» «Каратель». Водитель с визгом покрышек почти на месте развернул тяжелую машину параллельно твари. Боевой автомобиль еще не остановился, а из открытых бойниц принялись садить дружно автоматы. С рубером было покончено. Остальные зараженные, по словам Цемента, особой опасности не представляли, поэтому их положили на подступах точным огнем. После чего оставшиеся в живых быстро закидали своих убитых и раненых во чрева бэтээров, затем боевая техника скрылась в воротах, которые потом закрылись.

– Ну, как тебе боевичок? – спросил Цемент, подкуривая сигарету. – Хана «АГС»… Дебилы, мля.

– Впечатлил. А чего твари ни с того ни с сего вдруг ломанулись сюда? До этого же тихо было, или они за ними пришли?

– У многих матерых зараженных есть свои умения, как и у нас. Так, некоторые из них могут чувствовать скопление живых людей. Зачем по одному-два из квартир выколупывать, когда можно сразу до кучи еды добраться? Тут же человек сто. Плюс в прошлый раз суперэлита еле ушла отсюда живой, вот решила отомстить. А может, и нет, как их по рожам различишь? Как себя чувствуешь? Мутит?

Я кивнул, тот посмотрел на часы, пошевелил губами, кивнул сам себе, а мне сказал:

– Надо еще тебе лекарства выпить, а то можешь до часа Х не дожить. Сейчас все сделаю, потом порубаем, чем Улей послал, и вперед, за орденами. Нехило нам стригли капусты бойцы ФСБ, хоть какая-то польза для честного рейдера.

Мне вдруг резко поплохело, перед глазами плыло, по стенке медленно-медленно зашел в квартиру и сел на диван. Похоже, сдохну… И тут же родилась в душе злоба: не дамся!

Вернулся мой товарищ минут через десять. С литровой банкой с какой-то резко отдающей уксусом жидкостью.

– Давай ее принимай, – сунул мне в руку иссиня-черный кругляш. – Вот этим запивай, потом еще живца не больше трех глотков.

От живота вверх сразу поползла волна тепла, объяла все тело, после же уксусной банки едва не вывернуло, а уж когда запил все живцом, пришлось прикладывать немало усилий, чтобы все не выплюнуть обратно. Вместе с последним глотком накатила такая дурнота, что едва не свалился, если бы вновь не уцепился за стену.

– Сейчас, потерпи немного, все в порядок придет, максимум минут пять-десять, – заявил Цемент.

Пока я выпал из реальности, он успел разогреть две банки тушенки с двумя же банками перловой каши. Разделил все по двум фарфоровым тарелкам с зеркальным дном и, показывая пример, закинул в пасть первую ложку. Я уже достаточно пришел в себя, чтобы почувствовать зверский голод, поэтому ел так, чуть руками не помогал. Минута или две – на меня смотрело мое отражение в пустой тарелке. Думал, чего бы еще перекусить, однако после пищи, от того что не спал уже третьи сутки, потянуло в дремоту. На душе сделалось хорошо-хорошо, будто бы и нет за окном никакого конца всего старого мира, старого света… и дивного нового.

– Не спи – замерзнешь! – потряс меня за плечо Цемент. – Все, глянул я, переродились товарищи красные комиссары! Выдвигаемся, но осторожно. Следуй за мной, без команды ни во что не пали! Ясно? А лучше вообще ничего не делай. – Я кивнул. – Раз ясно, тогда двигаем. Должен уже в себя прийти, почти полтора часа в отключке проболтался.

Перед выходом он навернул на «ярыгина» длинную и толстую трубку глушителя. В две минуты прикрепил ЛЦУ и фонарь, которые достал из сухарки за спиной.

– Можно и холодняком обойтись, но надо спешить, – сказал мой партнер. – Могли пустыши на лестничную площадку повылазить, ну или из низших кто.

Я повесил «АКСУ» за плечо, в руки тоже взял пистолет. Привычней. Хотя какой стрелять, нет-нет и бросало в дурноту, терялась картинка. Деньги оставил в квартире туриста. Миллион долларов – плата за постой. Кому скажи?

Цемент спускался быстро, но при этом ни на секунду не выпуская из зоны видимости ничего. Глядя на его плавные, четкие движения, приходило понимание, что подготовка у него на высоте, как бы не круче, чем у давших бой тварям спецназовцев. В подъезде нам никто не встретился. Лишь во дворе метрах в пятидесяти перетаптывались на месте четверо зараженных, но на них напарник не обратил ни малейшего внимания.

– Далеко, хрен бы с ними, а к элите все равно не сунутся, ссат они ее, пусть она и дохлая, но всех пугает, – пояснил он мне.

Короткими перебежками, затаиваясь и укрываясь за всевозможными укрытиями, мы добрались до места боя. Я думал, что Цемент сразу бросится к воротам, подспудно ожидая «приветственной» очереди от выживших, но он добрался до последних зараженных, которых убили фээсбэшники.

– Ты смотри вокруг, потрошить буду. Споран горошину бережет. – Я вертел головой по сторонам, но и за партнером наблюдать не забывал. Вот он воткнул нож в огромный нарост на затылке у лотерейщика, если не ошибался я в их классификации, разрезал споровый мешок, напоминающий чеснок, по долькам. Достал оттуда какую-то темную массу, быстро перебрал ее, четыре сине-зеленых горошины обернул в вату и убрал в тонкий пластиковый контейнер, который извлек из разгрузки.

– Не повезло, пока только спороны, и то как с козла молока, – прокомментировал он добычу.

Так и стали продвигаться к туше элиты. А мне становилось все хуже. Пришлось сделать несколько глотков живца из пол-литровой пластиковой бутылки.

– Охренеть! Дайте две! – радостно прошипел Цемент, когда вскрыл и перебрал споровый мешок элитного монстра. – Тут есть все! Прикинь! Восемь жемчужин, три черные, пять красных, – потряс у меня перед лицом теми самыми красными и черными кругляшами, которые до этого мне же и скормил. – Я тебе скажу так: сорок процентов рейдеров в глаза жемчуг не видели и даже за черный готовы хоть мать продать! Янтаря до жопы! Двадцать две горошины, споронов почти четыре десятка. Матерая, матерая тварина, давно, видимо, воздух коптила! Ты просто не представляяяяяяшь. – Последнее послышалось мне как зажеванная магнитофонная пленка. Был раньше такой девайс, в моем юношестве ценимый. А затем все утонуло в радужных пятнах и в темном мареве.

Глава 3 Д’Артаньян

…Очнулся я от того, что на мое лицо лилось что-то холодное и мокрое. Потом дикая встряска, и чей-то голос пробился будто сквозь ватную подушку:

– Давай-давай, урод, не подыхай раньше времени! Ну, мать твою, очнись же. – Тупой болью отозвалась сначала левая щека, затем правая. А потом будто разом резко включили все ощущения. Болела каждая мышца, голова раскалывалась.

– О-о-о! – восхитился кто-то. – Давай-давай, родной, глотни живца, сча полегчает.

В зубы уткнулась пластиковое горлышко бутылки, а затем вонючая и противная жидкость уперлась в пищевод, я сделал рефлекторный глоток, второй, третий, четвертый… Тут горлышко пропало.

– Хватит пока, вижу, в себя приходишь, живец оставляю. Скоро буду, не скучай, друг, а то я чуть-чуть не обосрался, что напрасно столько потратил…

Что-то лязгнуло, послышались шаги. С каждой минутой мне становилось все лучше и лучше. Вот смог приподняться на локте, встать на четвереньки, затем опереться одной рукой на шершавую стену. Нашарил рядом полторашку, сделал еще три глотка.

Через пять минут я хоть и неуверенно, по стенке, но смог подняться на ноги. Перед глазами все плыло, временами будто резкость в фотоаппарате наводили. Встряхнул головой, вновь сделал четыре глотка.

Все негативные ощущения пропали.

Осмотрелся. Я находился в типичной камере предварительного содержания, вместо одной стены которой была толстенная, не тоньше чем в руку, металлическая решетка. В углу кучей были навалены трупы спецназовцев и каких-то гражданских. Не меньше пятнадцати человек. Ощупал себя, вроде бы в порядке. Какой-то занозой в голове ощущалась некая неправильность происходящего. Точно! Оружие! Я был абсолютно безоружен, пустая кобура, в карманах нет «ПММа», и «АКСУ» рядом не наблюдалось.

В широком коридоре за решеткой камеры почти у самого потолка узкие длинные окна, заложенные стеклоблоками. Света не так много, но хватало, чтобы рассмотреть окружающее. Напротив камеры находилась куча разных вещей, в основном разнообразное оружие, увидел там и свой пистолет, он лежал рядом. Несмотря на толщину решетчатой двери и решетки, служившей стеной, руку между ними можно было засунуть и дотянуться, пусть и изловчившись до навесного замка. Обычного магазинного! Двадцать первый век и нанотехнологии в деле.

В это время что-то лязгнуло, затем раздался скрип давно не смазываемых петель, вновь лязг, звук проворачиваемого ключа в замочной скважине. Затем, пыхтя, показался Цемент с огромными сумками.

– Пришел в себя? – радостно улыбнулся он, и хоть улыбка была не наигранной, но она настораживала. – Хлебни еще живчика.

– Да все в порядке, можешь выпускать.

– Выпускать? – деланно удивился тот. – А с чего ты решил, что я этим буду заниматься? И так чуть в штаны из-за тебя не накидал, когда думал, ты все, отъехал, чуть не заплакал, плакал, думаю, мой жемчуг… А ты – выпускать! Нет, друг, придется сидеть.

– И как это понимать? – спросил я.

– Это элементарно, Ватсон, – хохотнул Цемент, вот только глаза у него оставались при этом серьезные. – Теперь могу посвятить тебя во все нюансы нашего совместного с тобой дела. Да, дела, Дела с большой буквы, Дела с больших букв. Но сначала расскажу тебе одну занимательную историю. Как-то с год назад совсем недалеко от этих замечательных мест довелось мне наткнуться на остатки научной группы Постигающих, это типа наших КАНовцев или институтских, но сами по себе. Да, они крутые, как вареные яйца, но в Улье от везения зависит не меньше, чем от всех знаний и прочих хитростей. Им не повезло. Долбанули по ним чем-то дальнобойным и мощным, может, даже ракетой. Не помогли и ресовские примочки, есть тут такие внешники из нолдов. Куча мяса, оборудование почти все в труху. Однако одному из них удалось выжить в той заварухе, то ли он сам навел на своих же арту там или еще что, то ли просто посчастливилось, вот только дальше не повезло фатально. Рубера матерого проглядел, тот ему головенку смахнул. Ну, а рубера я уже приголубил. Яйцеголового обыскал, при нем мало чего полезного обнаружилось, но вот флешка была с инфой очень и очень интересной, а еще приборчик один. Не буду ходить вокруг да около, но пытались они вырастить элиту. В неволе зараженные отчего-то не желают развиваться. Воздух свободы им, понимаешь, подавай.

Впрочем, для научной мысли нет никаких преград. Вот и придумали эти товарищи накормить черным или красным жемчугом того, кто сто процентов переродится в пустыша, в том же кластере. Мысль, с одной стороны, была самая простая: подстегнуть процесс инфицирования путем резкого вливания кучи спор паразита. Уверен, пробовали многие, хоть и накладно это, но результата не было. А почему? Оказалось просто. Место должно быть со специальной энергетикой, интенсивность которой и измеряется по приборчикам. В итоге Постигающие таких мутантов получали даже по меркам Стикса, что волосы дыбом. Как тебе башка матерой элиты у обычного рубера? Молчишь… Ну, да ладно.

– А дальше? – Мозг лихорадочно работал. Оружия нет, трупы пустые. Вон их вся снаряга в куче болтается. Да и не успею я ничего сделать, будь в руках автомат. Слишком быстрый товарищ попался.

– Перед смертью не надышишься, но слушай дальше. Процент неудач, кроме правильного места, зависел от жемчуга. И как выяснил уже я, от… – Тут он опять картинно приложил палец ко лбу. Мыслитель, падла. Цемент тем временем улыбнулся довольно и добродушно. – От… от реципиента! Во, мля, вспомнил! Бывает, на языке вертится, а вот вспомнить слово не можешь, чисто лошадиная фамилия. Все строго по классике. Итак, продолжим. С черным – где-то семьдесят на тридцать, а с красным – девяносто на десять. Еще одно главное условие: чтобы кластер нормальный был, то есть перезагрузка раз в полторы-две недели происходила, а обращение – от суток до полутора. В итоге смогли получать с выращенного уродца до десяти жемчужин. А это не у каждой крупной и матерой твари найдешь! Сам видел, прежде чем отрубиться, что с того здоровяка, которого, на радость мне суки фээсбэшники завалили, всего восемь было. Тварь же матерая, долго небо коптила. А тут с рубера, пусть и мутанта, такой выхлоп! И знаешь, во мне тоже эдакий ученый проснулся, вот это подземелье нашел, точнее, оно на карте помечено было как перспективное место, с приборчиком долго шастал, пока нужные показания в нужном месте слились в экстазе. Первый, к слову, эксперимент вышел очень удачный – когда попался мне на пути некий Валерий Львович Терентьев, в миру известный как Вальтер. Догоняешь?

Вот сука, сейчас у меня мысленно мелькали диалоги, где этот тип почти проговаривался. И не раз! Картина сложилась, все стало ясно, знал много он от моего двойника, только не в стабе с ним пил, а похоже, так же поступил. А я замечал нестыковки в речи, но не смог уцепиться за эти ниточки, слишком, с одной стороны, мало информации, а с другой – просто нереально много.

– Получил я ровно десять жемчужин: четыре красных, шесть черных. Спороны, янтарь и горох даже упоминать не стоит. Много, очень много. Там споровый мешок почти как мяч. Кушал новорожденный Вальтер за троих, большой мальчик вырос, но неоперившийся, глупый-глупый. Поэтому завалить его труда не составило, да и решетки тут знатные, при царях делали. Не тяп-ляп. Но бохато со свинки сало натопили.

Второй раз поймал первого попавшегося забулдыгу. Все тоже прошло хорошо, но в итоге всего четыре жемчужины, в третий – полный провал, в четвертый опять хмыря из алкашей, с того вообще выхлоп как с коня молока. Но мы ведь не пионерия, чтобы с матерых жеребцов нормы кумыса закрывать? Поэтому стал я думать. Тенденция, однако, проступила. Вот я и решил тогда тебя специально поискать. Холеного, здорового, выращенного на экологически чистых продуктах. Чем черт не шутит, дай, думаю, проверю хипотезу. Ну, не именно тебя, а твоего, так сказать, астрального двойника. Нашел. В том же месте, в то же время. Опять получил почти десять жемчужин. То есть ты, друг, – золотое дно. И так шесть раз после последнего случая! Работает все точно, как часы. Лучшие! Еврейские! Курочка Ряба, мать его какая-то, – тут он довольно хохотнул.

– Понятно, – усмехнулся я, хотелось орать, выть, ругаться, но смог себя перебороть. Отошел к стене, где вповалку лежали трупы, закрыл глаза, досчитал до сотни. А ведь они для меня приготовлены, вот сука-то какая заботливая… Убить бы, оживить и снова убить, и так много-много раз!

– Ни хрена тебе не понятно! – уже в голос заржал тот. – Сегодня еще один эксперимент намечается. Вальтер, я ведь все посчитал, посмотрел, не успеваю к сроку нужную сумму насобирать. Ну и сам решил научную деятельность продолжить. Повезет – значит, очень и очень круто, а нет – так в любом случае еще больше полутора лет ждать.

– Что за эксперимент и чего ждать-то? – на автомате задал я вопросы, хотя ответ на них меня не интересовал совершенно.

– Эксперимент заключается в том, чтобы скормить будущему пустышу не одну, а две жемчужины: красную и через определенный срок черную. Все это обильно сдобрить живцом, по расчетам тех Кулибиных, должен был быть результат. Главное, чтобы реципиент до срока, то есть до перерождения, от передоза не скопытился. Тут какой момент? Употребление сразу двух жемчужин – чистый яд. Стопроцентное фаталити. Но Постигающие выяснили, что смерть зависит от времени приема. Две сожрал с перерывом в секунду, через секунду и сдохнешь. Если между приемом прошел час, через час загнешься. И так далее. Причем тут есть хитрость. Надо черный жемчуг раствором двух горошин залепить сверху и живцом все дело подправить. И все сделать не дольше чем за четыре часа до перерождения в тварь Улья. Как ты понял, твое состояние я уже могу по минутам предсказывать. Поэтому и решился. Синиц в руках уже достаточно, а мне журавли нужны. Так как по теоретическим выкладкам выхлоп с удачного эксперимента должен был превышать обычный результат троекратно, плюс не двое суток ждать, а всего одни. Вот и проверим…

– С этим разобрались. А зачем тебе все это надо? Жемчуга ты и с элиты, которую фээсбэшники завалили, хапнул неплохо.

– А затем… Сам я, товарищ Вальтер, сюда попал ну с о-очень затянувшейся соты, раз в полтора года грузится. Сроки уже подходят. Дочь там у меня была, хорошая девочка. Ласковая, умная, семнадцати лет от роду. Ее хочу спасти. Очень хочу! Белый жемчуг же штука очень редкая, и цену за нее один барыга загнул непомерную, но реальную. Скушаешь такую жемчужину, и даже если ты не иммунный, то им становишься.

– Вот оно что… А на фига тебе тогда эксперимент этот? Руби потихоньку, да и все. Или МНС[112] в тебе пропал?

– Да не ерничай, не заденешь. Кого могут волновать слова трупа? – патетически и довольно наигранно заявил Цемент. – А спешить надо. Здесь Улей, а не детский сад. Я же и так старожил, боюсь не успеть к следующему разу – сдохну. Главный смысл же человеческого бытия – в продолжении рода. Спасу дочь и умру со спокойной совестью. Радуйся, хорошему делу послужишь. Ладно, посиди часок, а я пока огляжусь. Трофеев пособираю, курочка, как говорится, по зернышку клюет. Не мутит? То-то и оно.

Действительно, мысли разбегались, пол чуть покачивался, в прозрачном мареве нет-нет и начинали мелькать разноцветные искры. Неужели хана?

– Не дождешься, – усмехнулся я, постарался вложить в выражение морды лица всю гнусь, на какую способен. – Вот ты скажи, а если я не перерожусь в тварь, нормальным останусь, что делать будешь? Ведь тогда я, по понятиям Улья, свежаком буду. А правила Стикса вы нарушать не любите. Как ты говорил – «Закон». Тем более, так понимаю, тайна страшная – твои знания.

– За нее будут яйца год резать и кожу снимать, пока не убедятся, что все рассказал. В любом стабе, любая власть, любой рейдер. И как все узнают, грохнут без сожаления. Даже наш Князь, несмотря на то что о народе радеет. Просто есть тайны, а есть Тайны с большой буквы, с больших букв. Сам-то прикинь, жемчуг – это все равно что брильянты на Земле, еще дороже, потому что брильянт – это чистое эстетическое наслаждение, а жемчуг – он твой Дар на новый уровень выводит и еще не одно умение открывает. Тут же их получение можно на поток ставить, и довольно безопасно. Сколько жемчужин ушло у Постигающих, чтобы просто выяснить, через сколько времени человек умирает при приеме сразу двух жемчужин? А я скажу – до черта, на эту сумму можно стаб неплохой организовать. Информация же о каких-то полях и их интенсивности вообще за гранью! Я до нахождения этого прибора не знал, что в природе такое существует, да и сейчас смотрю на шкалу, где разметка до тысячи Т, а вторая до трехсот WW. Что это такое – не знаю. Теперь представь, сколько надо было поставить экспериментов с тем же жемчугом, чтобы получить необходимый результат? Ресурсы по охране экспедиций, тут ведь не лаборатория с защитой и прочим, здесь Пекло. И прочее, прочее, прочее. Ну, а если Постигающие узнают о том, что информация на сторону ушла, нигде и никогда от них не скроешься. Всех зачистят в ноль. Хоть и не килдинги, но в нашей части Улья вес имеют.

– С этим ясно. Но вот ответь все же: если я выживу гипотетически, не стану тварью? Как быть?

– А у тебя нет шансов в любом случае, прием двух жемчужин подряд да еще за такой короткий срок – любого к праотцам отправят. Странный ты сегодня. – Усатый опять осклабился. – Но если вдруг оказался друг… Гипотетически, так сказать… Я же говорил, есть тайны, а есть Тайны. Возьму грех на душу. Дочь важнее, да и сам я хочу еще землю потоптать.

Я скривил губы в усмешке. В голове набатом только одна мысль: вот это я попал!

– А где же обвинения, мол, на все готов за жемчуг! Что, мол, сука позорная?! Что крыса реальная, а не фээсбэшники, – совсем неожиданно истерично прошипел Цемент.

– Зачем? Поможет разве? А про суку ты и сам все знаешь, как и про крысу.

– А я дочь хочу нормальной видеть! Понял, да? Тебе не понять, когда она на твоих глазах превращается в тварь, которая только и хочет жрать, жрать, жрать всех вокруг! Так что… Ладно, до встречи в следующий раз…

– Еще один вопрос имеется. Пока не ушел.

– Ну… – недобро посмотрел он на меня.

– Почему Цемент?

– Что? – не понял тот.

– Почему тебе дали имя – Цемент?

– Вот что за хрень в твоей голове сегодня происходит?! Какая, на хрен, разница?! – изумился неподдельно тот, даже глаза округлил, но потом усмехнулся в своей обычной манере. – Да ладно, посчитаем это последней просьбой смертника. Так вот, я на глазах у своего крестного мента завалил, меня они в прошлой жизни задрали! Тоже хозяева жизни, типа тебя! Ненавижу всех! А этот еще наш участковый был, герой, мля, моего племяша на десятку определил ни за хрен собачий, люди переродились, считай, все в зомбаков, этот же здоровьем пышет… Столько друзей, знакомых, дочь… А тут полная лажа! Нет в жизни справедливости, вообще нет. Пока в свои руки ее, родимую, не возьмешь! Племяш же у меня отличным мужиком был, всегда помогал. Ну пил, ну жене порой в ухо давал, так за дело же, с тем же ментом шашни и крутила. Я отомстил. Как в кино, с дробыша башку снес! – Тут он улыбнулся мечтательно, будто что-то хорошее вспомнил. – До этого недавно с Украины приехал, вот и говор был, часто суржик проскакивал. Крестный спрашивает меня: зачем? А я ему, так цэ мент же, объяснился, тот меня правильно понял, но Цементом окрестил.

– То есть патрульных ты просто завалил? И никаких зверств они не творили?

– Они по определению звери! Может, и не успели сотворить, а может, и творили… Стопроцентные будущие муры, кто форму надел, тот и не человек вовсе, тварью он уже тогда стал. Только не как в Улье – принудительно, а добровольно. Еще вопросы?

Отрицательно помотал головой.

А Цемент пошел по коридору в направлении выхода, там долго гремел запорами на железной двери, потом она хлопнула, вновь скрежет проворачивающегося ключа. И тишина. Меня же мутило, знобило, а еще слабость накатывала, иногда к горлу содержимое желудка подкатывало, но сил преодолеть барьер не было, точнее, я пока держался. А еще с тупыми ударами пульса в висках накатывала злоба. Не думал, что она такой всепоглощающей может быть. Еще и сам себя клял, нет, когда эта тварь цементная в комнате спала, из того же ментовского укорота положить психа, и все. Сразу чуял гниль… С другой стороны, спал тот вполглаза: когда я проходил мимо в ванну кофе ставить, каждый раз на себе взгляд чувствовал.

Вновь посмотрел на трупы. Отчего-то взгляд сфокусировался на молодой, даже после смерти красивой женщине. Длинная шея, разметавшиеся волосы, точеный профиль. Она лежала, будто спала. И я должен буду их жрать после перерождения?! Сердце столько адреналина в кровь качнуло, что я даже вскочил. Хрен я тебя сожру, тварь позорная!

Живчик.

Глоток, глоток и еще один – сверху!

Видимо, моим предшественникам было на порядок хуже, чем мне, или мы все же различаемся. Очень различаемся. Куча инструментов под рукой, с помощью которых можно открыть замок, а они даже из камеры не выбрались. Хотя и сожрал я вместо одной две жемчужины. Может, в этом дело?

Ремень у меня толстый, кожаный, ручной работы, с отличной пряжкой. Вот одна ее часть при легком, но хитром движении руки превращалась в тычковый нож с лезвием около семи сантиметров.

Размер ноги – сорок пять. К чему это? К тому, что, стянув правый туфель, я ножом принялся разрезать шов, скрепляющий рант и толстую подошву. Когда не знаешь не только в России, но и в африканских пампасах, где можешь оказаться на следующий день, то стараешься предусмотреть многие варианты. Тем более от сумы и тюрьмы не зарекаются. Особенно учит подобному жизнь. Довелось в очередную революцию у негров посидеть в местной тюрьме, пока новая власть разбиралась со старой. Думал, там и останусь. Но зарок себе дал: если выживу – научусь всему, что в таких ситуациях требуется. А в это время здоровенные имбецилы из мятежников чистили клетки для новых постояльцев. Старых не к стенке, а к длинной канаве вели, там под ржач расстреливали, а на их места новых посетителей загоняли пинками и дубинками. Концлагерь еще тот. И когда через месяц вышел на свободу, первое время еще долго готовился на все случаи жизни. Сегодня ты Князь, завтра грязь, и наоборот, причудливы жизненные ухабы.

В тайнике все было на месте. Вот две отмычки. Еще десять сотенных вечнозеленых, в каблуке больше четырех метров прочнейшей толстой лески. Можно, если что, особо ретивую суку придушить во сне. Сложил в несколько раз, и все. Двадцатисантиметровая тонкая спица, ткнешь под лопатку – инфаркт миокарда обеспечен. Кому надо проводить вскрытие зэка без внешних повреждений? Пилка по металлу, тоже не из хозмага, а на заказ сделана, там же, где туфли шили. А в левом только наши, русские, пятитысячные, но набор почти идентичный. Отмычки из лучшего металла, длиной около десяти сантиметров каждая. После африканской тюрьмы прошел я практику по открыванию замков подручными средствами у одного мастера своего дела, две штуки наука встала. Пусть медвежатником не стал, но с квартирной дверью справлюсь, а уж с простым магазинным навесным замком – плевое дело. Вот только руки ощутимо подрагивали. Пришлось хлебнуть еще живчика. И опять полегчало.

Замок, к моему ликованию, поддался с первого раза. Выщелкнулась дужка. Все, я на свободе. Бегом бросился к куче барахла. Первым делом проверил свой пистолет, вновь загнал патрон в патронник, подобрал выпавший, вставил в магазин, тот на место и на предохранитель, убрал в кобуру. Порядок.

Что у нас имеется? А имеется целый арсенал. Из кучи почти сразу вытащил «АК-103» в обвесе, проверил магазины спарки. Отщелкнул каждый от каплера, взвесил на руке, который тяжелее, там соответственно патронов больше, некогда их выщелкивать, а потом набивать. Цемент в любой момент вернуться может. Вставил на место магазин, передернул затвор – и на автоматический режим. Почти бегом бросился обратно к камере, закрыл на замок дверь, чтобы через досмотровую прорезь железной двери, ведущей в эту тюрьму, не наблюдалось никаких отличий. Сам принялся выбирать позицию. Лучшая оказалась рядом с дверью. Мертвый сектор для просмотра, плюс дверь открывалась не до конца, и зашедший обязательно будет ее закрывать обратно. В этом момент его и можно подловить.

Затаился. С каждой минутой мутило все сильнее. Так успею переродиться и не успею отомстить. Это злило. Весь мир сузился до сектора обстрела, а все мысли были только об одном. Убить! Убить тварь! Убить суку! Она хуже любого мутанта! Цемент! Будет цэ грунт! И ведь тварь, как в голове что уживалось, не конфликтуя, идеологическую базу под убийство подвел, честный рейдер, д’Артаньян.

Цемента подвела привычка. Да как и меня: в том мире, когда все идет все без сучка и задоринки, действуешь просто, не оглядываясь, не страхуясь. Оказалась даже моя предусмотрительность в виде защелкнутого на место навесного замка лишняя, он не заглянул в специальное смотровое отверстие, закрывающееся с той стороны. Долго ковырял в замке ключом, потом со скрипом открыл дверь, что-то втащил тяжелое, начал закрывать… До его затылка было меньше сорока сантиметров, поэтому я без обличительных и патетических речей просто надавил на спусковой крючок автомата, отсекая три патрона. Надо отдать должное: этот рейдер был матерым волчарой, в последний момент что-то почувствовал, я видел, как напряглось его тело, но ничего тот больше сделать не успел.

Остроносая тяжелая пуля на скорости примерно семьсот метров в секунду вонзилась в затылок, плеснув красным на пол и стены, отрикошетив со звоном от железной двери, улетела куда-то дальше по коридору. Остальные две пули, пролетев мимо цели, едва не поразили меня самого точным рикошетом. Одна прожужжала рядом с ухом, которое ощутимо обдало потоком воздуха, вторая… не понял, но тоже близко. Впрочем, мне было плевать. Главное, своей цели я достиг! Таланты Улья не помогли в данном случае Цементу. Без мозгов даже, как он говорил, матерая элита не живет, хотя у него получалось.

Последнее, что успел сделать, прежде чем сдаться заразе, с которой организм боролся с переменным успехом, – закрыть дверь на ключ. Потом опустился по стенке на пол. Одна из самых радостных мыслей была донельзя злорадной и абсолютно антигуманной. После перерождения я сожру труп своего врага… Главное – до той девочки в камере не добраться. Спасибо тебе, милая, без тебя вряд ли я смог бы это сделать. Даже после смерти смогла помочь. Вон как тогда меня подвигло на поступок. Стоп! Если я превращусь в мертвяка и сожру Цемента, то эволюционирую. А если смогу сломать дверь в камеру? Там же будет для меня корм! И эта девушка.

И мысль набатом: так нельзя!

Дотянулся до пистолета под мышкой, ухватил удобную рукоять, потянул, но он не поддавался. Видимо, сил совсем не осталось. Тяжелый-тяжелый, он и раньше пушинкой не был, но теперь…

– Да отцепись же ты, сука! – прошипел, чуть не плача от бессилия.

Застрелиться я не успел…

Глава 4 Кельтский крест

В себя я пришел резко, разом, как будто из омута вынырнул.

Открыл глаза и едва не заорал в голос – по ним резануло светом будь здоров, будто на электросварку вблизи глянул, как ножом в каждый кольнули.

Следующее ощущение – холодно. Холод жуткий, казалось, будто проморожена каждая клеточка организма. Затем понимание, что одежда промокла насквозь. И как-то разом заболело все: тянуло каждую мышцу, ломило кости, выворачивало суставы. Еще голова тяжелая-тяжелая, в нее ударами сердца, будто многотонным копером вколачивали железобетонную сваю.

Бду-ум! Ду-ум! Бду-ум!

Ощущения незабываемые и настолько же болезненные. Может быть, и закричал или застонал, вот только пересохшая глотка и растрескавшиеся губы могли издать чуть слышное шипение. И набатом одно: живчик мне нужен, чертов живчик!

Только в этот момент пришло понимание окружающей реальности и осознание себя в ней. Вспомнил все, как тот Шварценеггер. И где нахожусь, и Цемента, и уготованную мне судьбу, и его кончину, и другой мир – Стикс.

Осторожно-осторожно чуть приоткрыл глаза. Нет, все же свет слепил. И откуда его здесь столько? Помню ведь, что в подземной тюрьме узкие и небольшие окна, почти у самого потолка, заложенные лучшим стеклоблоком на свете – советским, который сам по себе плохой проводник солнечных лучей.

Чуть приподняв голову с пола, смог разглядеть, в какой стороне находился труп врага. У него точно должно быть топливо, необходимое каждому выжившему в Улье. Вот здесь и накрыла дикая радость – я жив! Я, мать вашу, живой! А значит, еще побарахтаемся!

Резко попытавшись встать, едва не потерял сознание, когда свалился обратно, очень больно приложившись макушкой о пол. И только минут через пять, напрягая все силы ослабленного организма и всю силу воли, чтобы вновь не распластаться на бетоне, мне удалось встать на четвереньки.

Время я не засекал, но не меньше получаса преодолевал расстояние в три-четыре метра до трупа Цемента. Со стороны, наверное, походил на дезориентированного жука, который не столько движется к цели, сколько крутится на месте. Вот и у меня так же. Судорожный рывок вперед, объятия с полом, потом запредельные усилия, чтобы подняться на четыре точки, и оказывается, что труп находится совсем в другой стороне. Снова паралитичные движения, опять лицом в бетон, и так до победного.

Стоит ли говорить, какое ощущение эйфории охватило, когда я добрался до Цемента, в которого вцепился, как пассажир «Титаника» в спасательный круг, и смог далеко не с первого раза вырвать из поясного подсумка литровую флягу? Потом, едва не выбив себе зубы металлическим горлышком, сделал первый огромный глоток. В тот миг будто в вену несколько кубов эфедрина вкололи. Орать от восторга хотелось, захлебываясь живчиком.

Невероятный напиток, божественный, не сравнимый ни с чем! Куда там той амброзии! Я просто ощущал, как с каждой выпитой каплей утихала ломота в костях, как переставала тянуть и перекручивать мышцы неведомая сила, как свет становился не режуще-ослепительным, а вполне нормальным, даже немного тусклым. Не меньше полфляги осушил, прежде чем удалось от нее оторваться.

Чуть закружилась голова – все же лекарство это с изрядной порцией алкоголя. А на пустой желудок та еще бомба. Сразу захотелось воды, пожрать и покурить! Напиться тоже удалось: во второй фляге была чистейшая ашдвао. Нет, действительно, для иммунных как ни назови, но живчик – это жизнь. Постепенно в теле рождалась легкость и возникала ясность мысли, отступал могильный холод, проморозивший меня насквозь, и начали включаться остальные рецепторы, а вместе с ними пришел и запах… Какой, к черту, запах?! Трупная вонь! Мерзкая, настолько тяжелая и мощная, что едва-едва сдержал рвотные позывы, немалую лепту вносила и протухшая кровь.

Часы показывали десять.

Чуть заплетаясь в ногах от головокружения, в три шага преодолел до этого невероятное расстояние, поднял автомат. Передернул затвор, звякнул о бетонный пол остроносый патрон, озорно блеснув в тусклых лучах солнечного света. Поставил «АК-103» на предохранитель и, плюнув на все и всех, закурил, усевшись по-турецки и оперевшись спиной о шершавую стену. Никотин сейчас не дурманил, наоборот, помогал начать мыслить в конструктивном русле. А подумать было над чем.

Первое: неизвестно, сколько я провалялся в забытьи. Хотя почему неизвестно? Достал гаджет, вот только незадача: он успел разрядиться, забыл отключить «поиск сети», когда началась эта свистопляска. Результат – налицо, телефон не подавал признаков жизни. Так что неизвестно. Раз трупы завоняли и так сильно, то прошло уже не менее пятнадцати-двадцати часов после наступления их смерти. Выходило, что я провел в беспамятстве не меньше суток.

Почему это важно? Все просто: чем больше времени пройдет с момента перезагрузки кластера, тем опасней становится нахождение в нем. Не зря же я уточнял пищевую цепочку и предпочтения зараженных у Цемента. Сначала еды для них было очень и очень много, начиная от деликатесов в виде кошек и собак и заканчивая не успевшими переродиться людьми. Как только последние превратились в пустышей, то их ценность резко снизилась и сместилась вниз гастрономических предпочтений матерых монстров. За сутки, пусть будет пока только сутки, тех, кто выжил, осталось очень мало. Их изначально было немного, плюс собрали богатую жатву твари. Что получаем на выходе? Простой и однозначный ответ: вероятность гибели в черте Зеленоминска возросла на порядок. Выбираться надо не только из этой душегубки, но и валить из города, из этого кластера. Вопрос только: как уходить?

Вектор направления понятен – северо-восток, там находился ближайший обитаемый стаб. Не думаю, что в этом Цемент соврал, никаких объективных причин не было. У передвижения на автомобиле есть огромное количество плюсов. За пять минут со скоростью шестьдесят километров в час, то есть неспешно, машина проедет путь, который пешеход проделает за час быстрым шагом. И если второй устанет, то водитель даже не запыхается. Но тут возникает опасность нападения зараженных, так как шум, издаваемый техникой, да еще и в пустом городе, отразившись от зданий, соберет всех окрестных тварей на банкет. Передвигаются они на диво быстро и резво, сам не заметишь, как догонят и перегонят. Далее: есть еще опасность заторов на дорогах, полицейские перед смертью про это рассказывали. Вряд ли кто-то успел ликвидировать все последствия переноса в мир Стикса, а потом возникли гораздо более актуальные проблемы. Плутать по дворам тоже не вариант, я не настолько хорошо знал Зеленоминск. В наличии, если никто не забрал, имелась и бронетехника, начиная от бэтээров и заканчивая так поразившим меня «Карателем». Но боевые машины не смогут защитить от элитных зараженных, сам все видел, наблюдал. Выход один – пешком, тайком, и только так.

Следующая проблема, и отнюдь не эфемерная. Допустим, я выбрался… Не допустим, а выберусь! Обязательно выберусь и выживу! Ответ на миллион: что рассказывать встречным-поперечным людям? Ничего не говорить про Цемента? Вопросы-то ведь будут самые простые. Например…

Свежак, а как ты узнал про живца?

Свежак, а откуда тебе известно, где искать стаб?

Свежак, а кто тебя крестил?

Ладно, можно отбрехаться, можно промолчать. Но кто сказал, что если в Улье у многих разные способности, то нет Дара чтения мыслей или умения отличить правду ото лжи? Есть ли в Остроге служба безопасности? Уверен, имеется. Это такая человеческая черта, инстинкт самосохранения. Конечно, многим, особенно никогда не имевшим дело с институтом дознания, кажется, уж они-то смогут всех обвести вокруг пальца. При этом как реально работает сама система, как действительно добываются многие данные, они имеют довольно смутные представления, чаще базисом для которых служат многочисленные американские сериалы. Скажу так: хороший следователь или оперуполномоченный без всяких магических способностей выведет на чистую воду не меньше семидесяти процентов подозреваемых, включая профессиональных жуликов и воров, не используя методы физического воздействия. А если в уравнение добавить весь арсенал, который нарабатывался тысячелетиями, то процент говорящих правду и только правду будет стремиться к заветным ста процентам. Да, исключения неизбежны, но в целом именно все так и есть. И кстати, я себя к исключениям не отношу. Суд и удовлетворяющие его доказательства – это уже несколько другое. Поэтому главная задача – сделать так, чтобы мои действия не вызывали дополнительных вопросов, чтобы не стали копать глубже, чтобы было для спрашивающих все ясно, прозрачно и абсолютно неинтересно.

Мало, мало информации!

Еще эта млятская Тайна, с большой буквы, с больших букв!

И вариант с этим знанием один – забыть навсегда и молчать. Конечно, кто верит в доброту душевную властных структур и вообще гуманизм человека, он сразу бы пошел продавать свои знания. И покупатели под честные заверения последнего о недопустимости разглашения дали бы ему денег… Тьфу ты, они здесь роли не играют, ну что-то дали бы. Что может быть важным? Тот же споран. Определенно. Его добыча сопряжена с опасностью, без него не сделаешь живчик, без живчика не выживешь. Ценность? Она самая. Отвлекся что-то.

Так вот, дают нашему товарищу кучу местных благ, заглядывают в рот и садят по правую руку от себя, внематочно слушают советы… Трижды «ха». Даже если придешь и бесплатно расскажешь, никто не предскажет твою дальнейшую судьбу. Вполне возможно, поблагодарят, скажут: «Молодец!», потреплют покровительственно по щеке и отпустят. Вот только никаких гарантий в том, что эксклюзивная информация не уйдет на сторону, у власть имущих не будет. Ситуации могут быть самые разные, вплоть до такой, когда обладающий тайной подвергнется пыткам. Будет ли он молчать? Нет, не будет. Никто не будет, если палач грамотный. И как тогда достичь секретности? Особенно когда речь идет о никому не известном одиноком свежаке? Закон Улья защитит? Как там? «Своя рубашка ближе к телу. Возьму грех на душу!» – так вроде покойный ныне Цемент заявлял? А он рейдер с понятиями… Вот и тут будет так же. Хорошо, если сразу просто убьют, а ведь могут начать подозревать во всех грехах. Тогда разделочный стол, и как следует перед смертью помучаешься. Нет, это не для меня.

Я всегда знал, знаю и буду знать строго по Марксу: «Нет такого преступления, на которое не пойдет капитал ради трехсот процентов прибыли». Тчк. То есть, если предполагаемый доход будет значительно превышать расходы по изъятию ценностей, их отберут. И никто не защитит. Нет тут государства, цифрового правительства, сети Интернет и информационного сообщества. Есть дикий, безжалостный край, где человек человеку – волк.

Прожженный одиночка или вовсе мизантроп может себя чувствовать в безопасности только в пределах действия закона, который не является и не являлся мерилом справедливости, а выступал лишь как регулятор отношений в социуме, то есть, находясь в ареале действия государственной власти, человек может в какой-то мере надеяться на защиту своих интересов. И наоборот. Но даже Там Тайны ведут в могилу.

Поэтому рот на замок, и точка.

Но расспросы будут: кто, где, как, почему, зачем?

Итак, крестный – Цемент. Отнял оружие, запер в клетке, хотел убить, но я такого финала не допустил. Все. И то данную версию выдавать только там, где реально могут докопаться до сути. Ни слова лжи. Все правда! Упор на то, что я только опередил убийцу, тоже соответствует действительности.

Для всех остальных крестный – Цемент. Погиб. Я выжил. Как погиб? Почему погиб? Потому что с пулей в голове не живут. Кто? «Я знаю?!» – тон вопросительный, снисходительный и утвердительный одновременно. Тоже ни капли лжи. И одновременно сойдет за мягкий посыл на три буквы.

Истлевшая сигарета обожгла пальцы, чертыхнувшись, затушил ее о пол, прикурил новую. Дальше будет не до курения. Итак, стратегия понята. Выжить, выйти, выкрутиться.

Теперь тактика. Она заключается тоже в наборе простых действий: подбор соответствующего оружия, снаряжения, одежды, составления маршрута. Если с первыми двумя пунктами все просто отлично, много всего натаскал Цемент в эту нору, то с одеждой возникает большая проблема, особенно с обувью. Размер ноги у несостоявшегося убийцы – сорок три, а мне нужен сорок пять, свои туфли я своими же руками превратил в хлам.

Конечно, есть еще люди в селениях, которые могут босиком бродить, сам видел, и не раз. Вот только здесь не деревенская пастораль с мягкой травой-муравой, а постапокалиптический город со всеми его прелестями – битое стекло, всевозможные острые предметы, разлитая тут и там химическая дрянь. Повредишь ногу – считай, покойник, не убежать, не уйти. В камеру же к трупам заходить… Не хочу и не буду. Пусть лежат. Какие-то магазины на той стороне дороги я видел, туда загляну, хотя могло и померещиться. Состояние у меня было то еще. Здесь же нужно все решать и делать быстро, пока на трупный запах весь местный бомонд не слетелся, фуршет как-никак. Затем оперативной базой будет та самая квартира сибирского туриста, где мы с Цементом провели ночь.

Когда все обдумаешь и решишь, сразу становится легко на душе. Действуешь сугубо по плану, все тебе ясно без всяких метаний и импровизаций. Поэтому я взялся сразу же осматривать баул, который заволок Цемент. Да, теперь понятно, почему он по сторонам особо не смотрел.

Сверху лежало четыре ИРП-Б[113]. Живем! А вот ниже один к одному здоровенную тактическую сумку заполняли патронные цинки. Сколько же их тут? И какой вес у этой поклажи? Одна жестяная коробка имеет массу около двенадцати килограммов. Где-то больше, где-то меньше. Раз, два, три… Девять! Сто с лишним кэгэ! Патроны самые разные, судя по маркировке. Больше всего бронебойных «СП-6» для АС «ВАЛа» и ВСС «Винтореза», их четыре штуки, еще один для этого же оружия, но уже снайперский «СП-5»; цинк патронов 12,7 – сто двадцать штучек; винтовочная семерка и два автоматной. Но меня больше всего удивила силища покойного. Воистину своя ноша не тянет.

Найдя еду, я тут же решил подкрепиться. Плевать на трупную вонь, голод уже переходил все границы, живот бурчал, а увидев знакомые зеленые пластиковые брикеты, рот сразу заполнился слюной. Не знаю, куда все поместилось, но умял целых два сухпая полностью, даже ненавистные галеты до последней крошки, и на третий засматривался, но вовремя взял себя в руки. Запил все водой из фляги Цемента. Жизнь сразу стала лучше, жизнь сразу стала веселей, заиграла позитивными красками. Вот что обед животворящий делает.

Настало время подбора оружия, просмотра трофеев и прочего хозяйствования. Добра натащил мой визави много, очень много. Туго набитые разгрузки и РПС, снятые, похоже, с уже мертвых бойцов спецназа, бронежилеты, каски, автоматы, пистолеты, пара «СВД», один «Выхлоп» и два ВССа, «Печенег», несколько пистолетов-пулеметов. Пистолеты тоже были самыми разнообразными, начиная от «ПБ» и заканчивая «ГШ-18». Я очень удивился, когда среди чудес отечественной оружейной мысли нашлось и три «Глока-17». Нехило спецназ ФСБ экипировали. Хотя мелькала информация, что силовым ведомствам разрешили использовать в работе иностранные образцы оружия. Похоже, это первые ласточки или последние, досанкционные. В общем, глаза разбегались, хотелось всего и сразу.

Начал ворочать тело Цемента, снимая РПС и обшаривая его на предмет ценностей, трупная вонь заметно усилилась. Как при жизни человеком он был не сказать что хорошим, всегда сверху плавал, так и после смерти продолжал отравлять окружающее пространство миазмами. Но я небрезгливый.

Да, большинство российских знакомых, особенно бывших сокурсников и одногрупников, привыкли видеть меня совсем в другой ипостаси. Одет с иголочки, показная любовь к брендовым вещам, дорогим машинам и гаджетам, в общем, соответствовал. Как известно, бытие определяет сознание. И никто из них не мог предположить, что в тех же командировках зачастую просто хижина с крышей над головой являлась роскошью, а душ и ванна – из разряда излишеств. Для выпускника Суворовского училища конца девяностых это проблемой не являлось, а для мгимовца нулевых – вполне терпимо. Последнее заведение закончил с красным дипломом. С Африкой мне повезло. Тогда она была никому не интересна, папы и мамы – дипломаты боролись для своих детишек за места в Европах и цивилизованных странах, мы же, редкие белые вороны из простых людей, не дети и внуки бывших чекистов и верхушки партии КПСС, рады были любой работе по профилю. Сказался общий бардак. Россия в середине девяностых практически свернула дипломатическую деятельность в странах Африки, а потом точно так же, с грацией пофигиста-слона, сунулась обратно, при этом данное направление было не в почете. И трупов мне довелось повидать достаточно. Те же последствия Второй конголезской войны[114] можно было до 2008 года наблюдать. Так что, как я и говорил, брезгливости во мне ноль целых ноль десятых.

Несмотря на компактные размеры, трофеев с Цемента взял очень много. Первое, что привлекло внимание, – отмеченная мной в первую встречу с этим ублюдком незнакомая винтовка с толстым стволом, чем-то напоминающая «Выхлоп», который сейчас валялся в куче оружия напротив камеры, где мне предстояло расти и расти.

Система буллап. Весило оружие около пяти килограммов. На ствольной коробке была только выгравирована надпись латиницей «TRK-10», ни серийного номера, ничего больше. Четко, лаконично и абсолютно непонятно. Оружие это было самозарядным, но не автоматическим, судя по всего двум положениям переводчика огня. Хотя с другой стороны, с чего я взял, что это переводчик? Может, просто предохранитель, а переводчик в другом месте, например как у «Аса». Нет, больше никаких переключателей не наблюдалось. Лишь магазин выщелкивался при нажатии небольшой кнопки, что было установлено опытным путем. Не очень удобно, так в бою зацепишь и лишишься возможности вести огонь. Хотя для этого надо постараться и умудриться, так что зря я наговариваю. Вытащил, посмотрел, выщелкнул один патрон. Очень и очень необычный – остроносая пуля калибра девять-десять миллиметров, длиной около четырех сантиметров, с приклеенной к ней черной таблеткой. Взвесил на ладони – тяжеленькая, граммов двадцать-тридцать.

Оптический прицел был закреплен на длинной рельсе, идущей во всю длину оружия. Даже со стороны он вызывал подспудное уважение, напоминая скорее нечто инопланетное, высокотехнологичное, нежели детище земных инженеров. Предполагал, что там встроен и дальномер, и прочее необходимое и близкое снайперам, но даже прикладываться не стал. Незачем. Кроме этого девайса других прицельных приспособлений на оружии не имелось. Отложил винтовку в сторону и все магазины к ней.

Конечно, следуя логике, надо брать. Тот же Цемент не зря ее таскал, вот только я использовать эту штуку не собирался. Нет ничего хуже незнакомого оружия, а то получится строго по Винни-Пуху, оно вроде бы есть и его вроде бы нет. Да, когда вообще не имеется альтернатив, то все пойдет в общую кассу. Но если есть выбор между понятной, знакомой моделью и сверхкрутой, но с которой не доводилось иметь дело даже в теории, я выберу знакомую. Вот сейчас сидел и смотрел и даже понять не мог, как неполную разборку этого самого «TRK» сделать. Так что подобный хай-тек в сторону. Учиться сначала надо.

Сейчас клял себя, что множество важных вопросов так и остались незаданными. Например, что ценится в Остроге? Бронетехника – понятно, про нее была речь. А что еще? Раз патроны запасал Цемент цинками, да и старался экзотики побольше набрать, то с вероятностью процентов так семьдесят в стабе их можно выгодно продать. Точнее, продать можно абсолютно все и везде, вопрос только в выгоде. Всего к «TRK» оказалось сто двадцать патронов, шестьдесят в магазинах по десять и остальные в пластиковой упаковке по двадцать штук. Повыщелкивал их и ссыпал в найденный пакет, его завернул и убрал в сухарку Цемента, из которой предварительно вытащил все наружу. Вес у этих патронов не очень, около двух-трех килограммов, но если они ценятся, то окупят свой проезд.

В одном подсумке нашелся пластиковый контейнер, где один к одному, переложенные ватой, лежали спораны, в другом, поменьше, находился горох, там для каждого кругляша было свое отдельное гнездо. Всего туда помещалось сто штук, сейчас пустовало двадцать четыре посадочных места. Еще одна плоская пластиковая коробка ядовито-зеленого цвета была почти заполнена какой-то дрянью, похожей на янтарного цвета макароны или очень жирных дождевых червей.

ИПП[115] и жгут оставил на месте. Пригодятся. В том же подсумке оказалась с виду обычная оранжевая армейская пластиковая аптечка, где в специальных зажимах находилось десять шприц-тюбиков. Они были абсолютно одинаковы, только на пяти присутствовала надпись латиницей «Rad». Что это такое, я не знал, но примерно предполагал для чего. Либо антишок, либо сильное обезболивающее средство, возможно, наркотическое, как тот же промедол, либо то и другое вместе. Иначе зачем держать их в том же подсумке, где находилось все для оказания первой помощи при ранениях? Из медицинских препаратов больше ничего не нашлось. То ли Цемент надеялся на авось, то ли этого набора вполне достаточно.

Мультитул, бинокль, два светодиодных фонаря – один совсем маленький, второй средних размеров, две фляги, большой складной нож, среднего размера охотничий – именно его использовал Цемент для потрошения тварей. Довольно удобная рукоять, толстое широкое лезвие – отличный товарищ для путешествий: и палку заострить, и шкуру снять, и мясо разделать. Еще присутствовал кинжал. Прямой, обоюдоострый, с лезвием длиной около двадцати-тридцати сантиметров, крестообразная гарда, массивная рукоять. В руку он ложился как влитой. Махнул пару раз перед собой крест-накрест, убрал в ножны.

Следующая вещь вызвала изумление. Сначала я не сообразил и долго не мог понять, что держу в руках. Вертел и так и эдак. Твою мать, это же клевец, использовавшийся для пробития доспехов в Средние века! Металлическая рукоять, обмотанная парокордом, сантиметров пятьдесят длиной; острый прямой четырехгранный хищный клюв; на обухе небольшой восьмигранный боек молотка. Вот на фига такой нужен? Цемент был хоть и на всю голову отмороженный, но должно же быть функциональное назначение у этого девайса. Стоп, он же сказал в подъезде, мол, холодняком можно обойтись, если бы не спешка. А почему его, например, тот же пистолет с глушителем не устраивал? Зачем сходиться с любыми тварями в рукопашной схватке, когда есть огнестрельное оружие? В чем может быть причина? Бесшумность? Вполне. Но у него глушитель имелся. Пусть и звук присутствует, но… Что еще? Патроны! Точно, именно расход боеприпасов играет решающую роль! Значит, они действительно ценятся. Это дефицит. В противном случае не нужны никакие, пусть и зарекомендовавшие себя в веках, штуки-дрюки.

Да, покойный все же продолжает делиться информацией. Не такой ты мудак, Цемент! Настроение сразу улучшилось. Всегда так, разгадываешь какой-нибудь ребус, решаешь задачу или пытаешься что-то спрогнозировать, и когда картина складывается и оказывается реальной, то возникает строго пушкинское ощущение: ай да я, ай да сукин сын!

Не зря мой хороший знакомый – тут можно употребить даже громкое слово «друг» – Пол Далтон, американский профессор-антрополог, с которым я познакомился в Конго, говорил так: «Мальчик мой, вот ты говоришь, только мертвецы молчат. Не спорю, красивые, емкие слова. Но, к сожалению, к реальности они не имеют никакого отношения. В девяносто девяти процентах случаев любой труп рассказывает больше о себе, чем мог бы сказать при жизни. Надо только уметь задавать себе правильные вопросы, смотреть под правильным углом, подмечать детали, сопоставлять. И твои мертвые заговорят. Нет, они закричат! Они тебе поведают и о своей жизни, и о смерти, и об окружающих их вещах. Обо всем. Только нужно уметь спрашивать. И очень много-много знать…»

Хороший был мужик, цельный. Являясь гражданином США, заслуженным научным деятелем с не одной сотней публикаций, последние годы провел в Африке – на родине затравили, не тот предмет он выбрал для изучения. Ставил научную составляющую выше политической. Вот только практически в любой цивилизованной стране наука, особенно гуманитарная, должна действовать и исповедовать взгляды в духе линии партии. Так было у нас в советские годы, когда ни один научный труд не обходился без апелляции к марксизму-ленинизму, так происходит сейчас в Америке, когда речь заходит о расовых и гендерных вопросах. Табу на государственном уровне. Справедливости ради подобные тенденции стали проявляться и у нас.

Следующий предмет вызвал кривую улыбку – вот это комплексы! Огромный револьвер «РШ-12» весом под два килограмма, длиной сантиметров тридцать пять, калибра 12,7 миллиметра. Массивный, с прорезями кожух ствола, что снизу, что сверху рельсовая система под Пикатинни. Стрельба велась из нижний каморы.

Это он так душу тешил? Или нивелировал длину члена? Конечно, к такому подонку хочется применить все самое гадкое, но разум, в первую очередь разум. Ведь, как известно, есть дураки двух видов: одни умнее нас, другие глупее. Не уподобляюсь ли я тем, кто заведомо считает других ниже себя? Так и ошибиться фатально недолго.

Итак, имеется холодное оружие, слонобой для ближних дистанций, винтовка для дальних, плюс еще один девятимиллиметровый пистолет Ярыгина. Вопрос: что тут лишнее?

Сама концепция, хоть я еще и не вступал в противоборство с зараженными, стала более или менее ясна. Для пустышей и ежи с ними – клевец, дальше как повезет, а «РШ-12» – оружие ближнего боя, эдакий импровизированный последний шанс против приближающихся к элите зараженных. Ручная пушка. Калибр 12,7 – все же это сильно. Может кушать те же патроны, что и «Выхлоп». И гораздо легче хорошего дробовика, а пять патронов в барабане тоже дорогого стоят. Не знаю, где этот револьвер применялся и применяется в силовых ведомствах, но здесь, в Улье, назначение стало понятно, очевидно, целесообразно. Винтовка «TRK-10» – для средних и дальних дистанций. «ПЯ» же для борьбы против человека? Так. По крайней мере, очень на это похоже.

Два десятка патронов к слонобою в специальном подсумке, где они были составлены донцами вверх. Следующий – широкий и длинный подсумок, защищенный от влаги. Внутри находились карты и блокнот, все было аккуратно упаковано в полиэтиленовый пакет. Массивная кипа получалась. Но это хорошо.

Ремень у Цемента был хитрый. Широкий, мощный, с внутренней стороны почти на всю длину были пришиты небольшие кармашки. И что же у нас тут? А там было двадцать две уже виденные и даже опробованные мной жемчужины. Восемь красных, остальные черные. Я от избытка чувств даже в сторону сплюнул, выругавшись сквозь зубы. Вот ведь хапуга, а! Журавлей ему, понимаешь, подавай! Нет чтобы жить и радоваться! Как я понял, именно это и есть основная ценность в Улье для иммунных.

Если ублюдок решил пойти на любые преступления за десять штук, значит, сейчас у меня в руках оказалось целое состояние. Аналогия в голове возникала одна – нашел на улице в пакете брильянтов на сто миллионов евро. Но я не спешил орать от восторга, и даже радости этот факт не вызывал.

Огромные деньги, даже гипотетически никому не принадлежащие и вдруг возникшие у обывателя, привлекают внимание не только налоговой службы и еще каких-нибудь государственных инстанций, но и криминала. И это обычный себе товар, обладающий наивысшей ликвидностью. Брильянты же необходимо сначала превратить во всеми принимаемое платежное средство, то есть нельзя прийти в магазин с драгоценным камнем и купить что тебе требуется. Вроде бы очевидно настолько, что можно воскликнуть – КЭП, но… эйфория и обоссанные от счастья штаны на первых порах у обывателя неизбежны. Хотя чему тут радоваться?

В девяносто девяти процентах случаев, не имея нужных связей, он вряд ли сможет реализовать свою находку не только за полную стоимость, но и просто получить за нее хоть что-то. Не обладая за плечами чьей-то мощной поддержкой, не представляя из себя ничего, то есть не входя в какую-то сплоченную структуру, удержать такие суммы и остаться в живых очень и очень трудно. Особенно когда речь идет не о цивилизованной стране, а о тех местах, где закон отсутствует как таковой.

Кто я сейчас здесь, в Улье? Пока никто и звать меня никак, точнее, зовут меня Вальтером, но этого мало. Поэтому жемчуг надо убрать, и настолько далеко, насколько это возможно. Есть еще один вариант – оставить здесь и забыть. Но, по мне, лучше что-то иметь и решать сопутствующие проблемы, чем не иметь и жить спокойно. К тому же жрать жемчужины не просят, пусть лежат до лучших времен. Так что обратно в кармашки, и не все. Одну черную оставлю и суну в ладанку того же Цемента, а ее на шею. Для чего? Так надо.

Нашелся еще и злополучный прибор, напоминающий сотовый телефон девяностых годов выпуска, кирпич с двумя выдвижными антеннами, с десятком кнопок и небольшим экраном.

Остальное даже перечислять не стоит, все по мелочи: средства для чистки оружия, гигиенические салфетки, две связки ключей, тактические очки, с десяток пластиковых хомутов, которые, видимо, предполагалось использовать как одноразовые наручники. РПСка Цемента пока меня всем устраивала, поэтому я, подобрав под себя легкий бронежилет из кучи барахала с системой крепления подсумков Молли, начал подгонять ее под себя.

Из оружия выбрал самый понтовитый АС «ВАЛ»: тактическая рукоять управления огнем; подствольный фонарь; обычная пистолетная заменена на анатомическую, попробовал, будто для меня сделана, даже если штурмовые перчатки надену; коллиматорный прицел EOTech размещен над ствольной коробкой на специальном кронштейне-переходнике; трехточечный ремень; на складывающемся прикладе подсумок с дополнительным магазином. Не знаю, свои деньги тот, кому раньше принадлежал автомат, на тюнинг тратил или государственные, но получалось загляденье просто. И мой выбор был обусловлен, кроме удобства, следующим заключением: если человек так относился к оружию, значит, он за ним тщательно следил. Что и показали поверхностный осмотр и неполная разборка. Приложился к прикладу – вроде бы удобно, повертелся и так и сяк. Неплохо-неплохо.

Коридор в подземной тюрьме был метров под тридцать длиной. Пристроил у дальней стены бронежилет, прицепил к нему этикетку от ИРП, навел точку прицела и утопил спуск. Попал, куда хотел. Нормально.

Пороховая гарь сейчас была просто изумительная, вдыхал ее полными легкими, надышаться не мог, как «Шанелью № 5». Но трупная вонь сдаваться не думала и уже через пять минут опять щекотала ноздри чуть сладковатым запахом гниющего человеческого мяса.

Собрал двенадцать магазинов на двадцать патронов для автомата. Семь набил бронебойными, остальные – «СП-5». Один с «СП-6» примкнул к «Асу», второй такой же убрал в подсумок на прикладе, остальные – в подсумки РПС. Итого двести сорок патронов и вес навскидку под четыре кэгэ.

Честно говоря, если бы «АК-103» или другой автомат под этот калибр был бы с ПБСом и к нему имелись патроны «УС», выбрал бы его, не раздумывая и не гадая. «Калашников» – это «калашников», по крайней мере для меня. Да, много споров было, есть и будет по поводу: что лучше – «М-16» или «АК-47»; устарел или нет «АКМ»; можно ли улучшить дизайн и для чего и что делать… Я же всегда придерживался в жизни простого и незатейливого принципа: если мне нужно вбить гвоздь – беру в руки молоток. И без различного рода ухищрений бью по шляпке. Все.

Выбор обычного «калашникова» обусловлен не одной причиной, мне было плевать на угловые минуты и даже на простреленную вдоль рельсу вместе с паровозом. Мне нужен как одиночке более или менее универсальный инструмент, и именно в таком амплуа выступает «АК-103». Хороший калибр, хороший эффект, еще один фактор – доступность боеприпасов. На сто процентов уверен, что автоматную семерку гораздо легче достать, чем специфический боеприпас к «ВАЛу». Но если я возьму его, то вся моя концепция скрытного перемещения покатится псу под хвост.

Здоровенный револьвер, подсумок с патронами к нему сунул в мародерку, туда же родной «ярыгин», вот этот вообще нигде не оставлю, он давно уже выполняет роль эдакого амулета, как первый раз жизнь спас, я сразу понял – мое. Пусть тяжелый, пусть уступает во всем тому же «Глоку», но фетиш есть фетиш. Если бы человек всегда был рационален во всем, то вряд ли он бы оставался человеком. Вот заведу дом, повешу ПЯ на стену в рамочке и детям буду показывать.

Выбор пистолета тоже заставил поломать голову, от добра добра не ищут. Поэтому коль имелся глушитель вместе с ЛЦУ и фонарем для пистолета Цемента, как и тактическая кобура на бедро, а магазинов с моими получалось шесть штук, то на нем и решил остановиться. И была у меня мысль, что этот пистолет он отнял у моего, как он называл, «астрального двойника». То есть у другого меня. Хоть серийный номер был другим, но ощущение такое присутствовало. Оставалось проверить, как глушит выстрел этот ПБС. Выяснилось, на том же бронежилете, что раза эдак в два-три звук становится тише. Приемлемо.

Парабеллумовских патронов, опустошив предварительно все доступные магазины под этот калибр, нашлось почти две сотни. Сто девять с патроном в патроннике ушло на снаряжение, остальные ссыпал в подсумок, который закрепил рядом с флягой с живчиком.

Отчего-то Цемент гранаты не уважал. Ни одной не нашлось, зато на разгрузках брошенных в кучу их было немало. Я сразу захапал восемь, по три «РГО» и «РГН», еще две «Зари-2».

Отпорол от второй туфли подошву, отмычки сунул к другим. Похоже, здесь наука вскрывать двери без ключа мне однозначно пригодится. Но и цементовские связки тоже прихватил. Если есть, зачем огород городить? В то же самое кольцо на поясе опустил клевец. Вроде бы не особо мешал, но с непривычки по ногам долбил. Как же его перевесить? Ничего не придумал. Оставил как есть.

Вскрыл еще один цинк бронебойных «СП-6» и стал методично перекладывать пачки с патронами в сухарку. Почему не просто сунул жестяную банку? Во-первых, она не очень удобная, во-вторых, цинк был на четыреста патронов, поэтому внутри между пачками были проложены деревяшки. Зачем мне лишний вес с собой таскать?

Всегда уважал РПС и не любил разгрузочные жилеты. Вот сейчас килограммов под двадцать пять – тридцать навьючил на себя, а вес практически не ощущался и подвижность особо не пострадала. Рация Цемента – навороченный «Кенвуд» – не успела разрядиться. Сунул гарнитуру в ухо. Все. На остальное даже старался не смотреть – жаба душила нещадно.

Проверил доступность всего снаряжения, поприседал, попрыгал, поворочался, покрутился. Выхватил с десяток раз пистолет, наводя на предполагаемую цель, потом эту же процедуру проделал с автоматом. Отрепетировал перезарядку, смену оружия. Вроде бы более или менее удобно. Нож, клевец… Хотя в рукопашную в последнюю очередь пойду. Дальше повыдергивал гранаты из подсумка. Ага, удобно. Так-так-так… Здесь подтянуть, здесь ослабить. Вот так! В общем, потренировался немного. Как там? Лучше день потерять, потом за пять минут долететь? Абсолютно согласен.

Сейчас еще с одеждой разобраться да обувь нормальную найти – считай, задача-минимум выполнена на сто сорок шесть процентов. Уверен, со стороны я напоминал крайне милитаризированного бомжа. Наколенники и налокотники моего «крестного» только дополняли комичный вид. Грязный, заросший, но вооруженный и, я надеюсь, очень опасный.

Почти двенадцать. Два часа потратил на амуницию.

Глоток заканчивающегося живчика, его запас предстояло тоже пополнить.

Ну, на выход.

Выбирался я очень осторожно, долго прислушивался, только затем начал открывать тяжелую массивную стальную дверь, отделяющую тамбур подвала от внешнего мира. Скрипела она будь здоров.

Присев, быстро осмотрелся. После полутьмы поднимающееся солнце слепило не на шутку. Надел тактические очки Цемента, сразу стало приемлемо. На улице было тихо и безлюдно, точнее, бестварно. Все неровности асфальта ощущались ступнями, защищенными только тонкой полоской кожи.

После вони подземной тюрьмы воздух на улице пьянил. Был настолько вкусным и сладким, ни Атлас[116], ни даже Альпы близко не стояли. Теплый ветер поздней весны таскал по проезжей части какие-то бумаги, целлофановые пакеты и прочий мусор. Солнце ощутимо нагревало щеки и нос. Лепота… и тишина. Но не полная, где-то на грани слышимости раздавался непонятный скрип, ветер, цепляясь за разные выступы, свистел, ухал. Далеко на востоке поднимались черные клубы дыма. Это уже новые реалии.

Перебираясь от одного укрытия к другому, вертя головой на триста шестьдесят градусов и подолгу замирая, когда казалось что-то подозрительным, я добрался до проходной рядом с запертыми воротами на замок с цепью. Это, похоже, Цемент все закрыл, как и дверь будки охраны изнутри. Ключи были.

На проспекте ничего не поменялось. Разбитые и покореженные машины, «Тигр» кверху брюхом с распахнутыми дверцами, тут и там валялись и смердели тела зараженных, которых убили фээсбэшники. Дома в пулевых выщерблинах зияли выбитыми стеклами. Россыпи разнокалиберных гильз. Долго рассматривал в бинокль проспект, затем начал изучать вывески магазинов. Заинтересовала одна – «Спецоборонсервис», находившийся с другой стороны дороги в метрах двухстах от здания ФСБ. И еще через метров триста – магазин охотничий «Таежный рай». Если до этого я крался осторожно, то теперь удвоил бдительность. Кроме осмотра местности на предмет присутствия разных тварей, приходилось постоянно осматривать асфальт и тротуарную плитку, чтобы не наступить на какое-нибудь стекло, а также сразу просчитывать, куда бежать в случае чего.

Впрочем, ничего не происходило, но я не расслаблялся. Сжат был – куда той пружине. Проникновение в «Спецоборонсервис» особого труда не представляло, спасибо элите, которая расшвыривала автомобили. Здесь в витрине застряла маленькая «Мазда», между ней и оконным проемом было достаточно места, чтобы протиснуться. Медленно, выбирая место для каждого следующего шага, боясь поранить ноги о щедро рассыпанное битое стекло, я пробрался в магазин. Быстро осмотрел его на предмет мертвяков, пробежав по трем небольшим залам, заглянул в подсобное помещение. Чисто. Чисто. Никого.

Люблю я педантов. Что ни говори, а в подсобном помещении, выполнявшем роль склада, все было в идеальном порядке и разложено так – любо-дорого смотреть. Пару легких горных ботинок сорок пятого размера натянул сразу, как только нашел. Теперь не приходилось постоянно смотреть под ноги, планировать каждый шаг. Олично!

Затем подобрал восьмидесятилитровый рюкзак и принялся в него набивать одежду по размеру. Здесь перевоплощаться я не собирался. Поиск необходимого занял больше часа. Взгромоздив ношу за плечи, я точно так же, как и раньше, с автоматом на изготовку покинул гостеприимный магазин. Проспект точно так же был пуст. Город будто вымер. Будто… А он и вымер!

Нет, что ни говори, но нормальная обувь после того, как ты насладился прелестями ощущения каждой выбоины, каждого камешка и каждой неровности дороги, это нечто изумительное. Песня.

Вот он, знакомый двор, тоже ни живых, ни мертвых. Мой джип так и продолжал стоять возле тротуара. Поодаль, где раньше возле мусорных баков топтались мертвецы, никого.

Осторожно-осторожно открыл дверь в подъезд. Опустил ремень автомата, достал «ПЯ»[117]. Рядом никого. Тихо-тихо закрыл дверь и связал ручки веревкой, приготовленной заранее, чтобы никто не зашел после. Опустил тяжелый рюкзак. Потом захвачу.

Теперь налегке наверх.

Один пролет, второй. Есть. Вижу перетаптывающиеся голые женские ноги, синие, с зелеными разводами, будто огромные синяки. Кому они принадлежат? Вот уж точно не живой слабой половине! Все ясно и без подсказок. Выглянул из-за лестницы.

Инфицированная – раньше девушка лет двадцати семи, в короткой юбке и до жизненных коллизий бывшей белой блузке, теперь ставшей пепельно-серой сплошь в бурых пятнах, переминалась на месте, бесцельно глядя на дверь лифта. Лицо тоже было покрыто запекшейся и почерневшей кровью. Уже сожрала кого-то? Меня она пока не почуяла, и я решил рискнуть – проверить клевец в деле. Мало ли как сложится дальше, но убивать мертвецов нужно учиться. И не только из пистолета, а всеми возможными средствами. Рукоять удобно легла в ладонь, попробовал баланс. Вздохнул пару раз, решаясь. Внутренний голос советовал не заниматься ерундой, а использовать огнестрельное оружие. Но меня целиком и полностью занимал следующий факт: подохнет или нет тварь от удара клевца? Вроде бы все мне про зараженных рассказал Цемент, однако этот гад много чего говорил, только веры большинству слов ни на грош! Я сам видел, как ФСБ воевала с монстрами, и довольно успешно. Но вот сейчас смотрел на это нечто бывшее раньше человеком и наверняка красивой девушкой, чьей-то женой или подругой, и зарождался страх. Страх беспричинный, шедший откуда-то из самых потаенных глубин разума. Потому что картина иррациональная, которой не может и не должно быть.

Как там, практика – критерий истины? Вот и проверим. Я даже просчитал, если не получается, отскок назад, и тогда использую пистолет.

Два метра, разделявшие нас, я преодолел в одном стремительном шаге-прыжке и с разгона опустил на голову твари острый клюв. Оружие Средневековья показало свою эффективность и в двадцать первом веке. Или какой тут в Улье? С мерзким чавканьем четырехгранный острый шип легко пробил голову, с которой – сейчас это отчетливо было видно – стали слезать раньше бывшие роскошными рыжие волосы. Мертвячка, не издав ни единого звука, стала заваливаться на бок. А я уже с усилием выдернул оружие и отскочил на два шага назад.

Фу-ух!

Тело зараженной глухо стукнулось о бетонное перекрытие. Звук был не громкий, но я услышал, как сверху раздалось невнятное урчание. Еще одна тварь? Похоже… С клевца капала кровь. Вновь раздалось какое-то «хргры-хргры», а затем послышался шаркающий звук шагов. Шел явно еще один инфицированный, хоть и не особо ловко и быстро, но он не запнулся на ступеньках, не упал, как я надеялся. А вполне бодренько так семенил.

Мужик ростом почти с меня, в спортивном костюме и босиком, сейчас с бледной, перекошенной, перепачканной кровью рожей, спустившись с лестницы, замер на месте. Мотня штанов у него свешивалась вниз, как будто он в них нагадил… Тьфу ты, он в них и нагадил! Тем временем посиневшие ноздри мертвеца заметно раздувались. Что он хотел унюхать, мне было непонятно, так как от него самого несло дерьмом, чем-то химическим, шибало запахом застарелого пота и какой-то гнили. Увидев мертвого собрата или сосестру, он шумно задышал, начал вращать головой, видимо, искал опасность. Затем, заметив меня, довольно рыкнул, мол, никуда не уходи, я сейчас. И вполне целенаправленно поспешил, вытягивая руки. Нет, на классических зомби из фильмов они один в один похожи, не отличишь! А глаза… В такие глаза лучше не смотреть, меня просто парализовало на пару секунд. Будто обожгло дикой ненавистью, злобой, чувством злорадного предвкушения. Такой взгляд не мог принадлежать человеку, только чудовищу.

Я, криво усмехнувшись – давай-давай, родной, – перехватил удобней двумя руками клевец. Сейчас получишь, тварь!

Неожиданно мертвец ловко прыгнул. Взмыл в воздух с места не менее чем на метр, оторвавшись от пола! И ракетой устремился на меня! Переход от вялого волочения ногами до этого броска тигра был просто ошеломителен. Не знаю, как получилось, но мне удалось отскочить в сторону, выронив по дороге клевец, который со звоном покатился по ступеням вниз. Рванул из кобуры «ПЯ», но тварь, приземлившись, точно так же, с места, опять в прыжке рванула в мою сторону. Будто пушечное ядро в грудь врезало, я не смог удержаться на ногах, свалился, а чудовище оказалось сверху, подминая меня, давило и клацало зубами почти возле уха. Силища у него была огромная. С матом, прилагая все силы, я левой рукой, оказавшейся между моим телом и горлом твари, удерживал ее, не давал дотянуться до шеи и орал, орал, как безумный.

Зато тварь была сосредоченна и спокойна, она даже не урчала теперь, а молча пыталась добраться до человеческой плоти, бывшей от нее на расстоянии менее двадцати сантиметров. Не знаю, сколько продолжалось наше противостояние, но в какой-то момент я сообразил, что молочу мертвяка рукоятью пистолета по тем местам, докуда дотягиваюсь. По голове, по плечу, по спине, совсем по-бабьи, как они там дерутся, еще бы глаза закрыл! Это я сам себя накручивал в странной отстраненности. И словно выключатель эмоций сработал. Успокоился, насколько это возможно. Дальше было все просто: упер ей в висок толстый ствол глушителя, надавил на спуск. Выстрел. Готова.

Свалил в сторону обмякшего и ставшего еще тяжелее монстра, мне на лицо брызнуло кровью. Вскочил, нервно озираясь и водя пистолетом, но никого больше не было.

– Твою мать! Экспериментатор хренов! – выругался в голос сам на себя и обратился неизвестно к кому, а скорее к глупым мыслям использовать для зачистки клевец: – Пошли вы все на хрен!

Пару раз пнул изо всех сил тело мертвеца. Уже мертвеца. Трясти меня начало не на шутку. Несколько глотков успокоительного живца. Сплюнул в сторону мерзкую после алкогольной бормотухи слюну. Спустился вниз, подобрал клевец и сунул его в кольцо. Хоть экспериментов и хватит, но негоже добром раскидываться.

Стал подниматься дальше вверх, хотя вроде как если бы кто-то и был, то на шум должны были уже откликнуться.

На третьем этаже обнаружил открытую квартирную дверь. Обглоданные кости, позвоночный столб, небольшой череп разбросаны по всей лестничной площадке. Обрывки и куски ткани, кругом на стенах почти на два метра вверх бурые пятна от крови. Скальп с двумя косичками, перевязанными сейчас грязными, а раньше бывшими бирюзовыми бантиками.

Вот здесь меня замутило так, как никогда в жизни до этого. Тошнило до желчи, до болезненных спазмов, думал, в корчах желудок выплюну.

– Мать, вашу мать, но нельзя же так, – прошептал я. Нашарил сигареты и закурил, наплевав на всё и вся, но мне нужно было успокоиться.

Все стало понятно. И откуда эти мертвецы взялись в подъезде, где ловить им, собственно, по большому счету, нечего. Семья: мать, отец, дочка. Родители переродились в чудовищ, а девочка, похоже, не дотягивала до тех пятнадцати килограммов, которые необходимы для заражения. Смогла даже открыть дверь, пытаясь выбраться, спастись от монстров, захвативших тела мамы и папы. Но на пороге ее поймали. И сожрали. А дальше пошли гулять по лестничным площадкам.

…Голова кружилась, плавали разноцветные искры в туманном мареве. Борьба с самим собой утомила донельзя, не пойдет такое наплевательское отношение ко всему. Не можешь вывозить? Вон пистолет в рот, и до встречи на небесах! Сломав через колено хандру, бессилие и какую-то апатию, я, зло улыбнувшись, подхватил пистолет и вновь стал подниматься по лестнице.

И опять осторожно, один пролет, второй.

До четвертого этажа поднялся, не встретив никого.

Здесь встал, задумавшись, стоит ли подниматься до седьмого, последнего?

Нет, проверить все же надо. Иначе выйду из квартиры, а тут засада.

Двери в остальные квартиры были закрыты, больше никого не обнаружилось. Хотя это очевидно. Шумел я до этого так, что, будь здесь кто-то, давно бы на огонек заглянул. В пустом подъезде, да еще при отсутствии шума из квартир звуки разносятся от первого до последнего этажа. С другой стороны, а что им тут делать? Живых людей не осталось, стоять и ждать у моря погоды? Так они вроде бы не реальные мертвецы, а просто зараженные, но обычные живые существа, соответственно, им нужно есть. Значит, надо охотиться или еще что-то делать для добычи пищи. И эта бы парочка, скорее всего, потом куда-нибудь ушла.

Принес рюкзак, попутно пнув тело мужика, отпер ключом Цемента дверь туриста и вошел внутрь. Эта квартира вдруг показалась мне самым безопасным местом. И таким родным, что ли…

Взглянул на отражение в ростовом зеркале в прихожей и обомлел. Во-первых, ножевого шрама не было. Совсем! А я ведь уже с ним за столько лет свыкся. Во-вторых, лицо и раньше округлостью не блистало, теперь вообще черты заострились, глаза ввалились, лицо бледное-бледное. Напоминал я зэка, который просидел не меньше двадцати лет в одиночной камере.

Прежде чем переодеться в новую одежду, долго обтирался гигиеническими салфетками, почистил зубы. Из пятилитровой бутылки полил сам себе и умылся. Даже голову помыл. Нет, чистота – залог не только здоровья, но и хорошего настроения, ощущения совершенно другие, умылся, и на душе легче, позитивней на все смотреть начинаешь.

Быстро переоделся в «горку». Нормально, пришлась впору. В туалете стояли напольные механические весы. Встал на них и обомлел. Где мои сто десять? Девяносто два! Минус восемнадцать кэгэ! Да не может быть! Не поверил, сходил в комнату и принес оттуда полуторалитровую бутылку с минеральной водой. Весы показывали все точно. Это звездец какой-то… А я думал, легкий свитер растянулся… С другой стороны, жив, вот главное, и как там гласит народная поговорка: «Были бы кости, мясо нарастет». Но нехило организм боролся со всякой дрянью, восемнадцать килограммов ему понадобились для победы.

Переодевшись во все чистое, новое, необмятое, я наконец-то почувствовал себя человеком, еще минут сорок занимался подгонкой снаряжения. Вертел все так и эдак, чтобы в итоге было удобно. Только сейчас подумал о том, что надо было захватить и каску. Вот непривычный это элемент экипировки, а на деле – необходимый. Затем поел и почистил оружие.

Разложил на кухонном столе подробную карту Зеленоминска и окрестностей, всю в отметках, кстати, в блокноте была полностью расшифровка каждой из них. Вот же запасливая и скрупулезная скотина Цемент, тут тебе и компас, и курвиметр, и даже офицерская линейка, и цветные карандаши. Прокладывал маршрут и так и эдак.

И едва не пропустил знаменательное событие.

К воротам здания ФСБ подъехали три огромные восьмиколесные боевые машины, высокие, но из-за ширины и длины казавшиеся приземистыми. Сглаженные углы и выступы корпуса, окрашенного в серо-стальной цвет, придавали им донельзя агрессивный и фантастический вид. У каждой имелся боевой модуль с пушкой, калибр навскидку определить не получилось, но, как мне показалось, не меньше тридцати миллиметров, а также установлены шестиствольные пулеметы. Все закрыто кожухами, только сами стволы выделялись.

На бортах футуристических бэтээров красной краской были нарисованы кельтские кресты. Что удивительно, многотонные детища военно-инженерной мысли двигались абсолютно бесшумно, раздавался лишь тихий шелест трущихся об асфальт покрышек да редкий хруст, когда они на что-то наезжали.

Головная машина, чуть подавшись вперед, боднула ворота, которые под многотонным натиском со скрежетом завалились внутрь, громко звякнув, соприкоснувшись с асфальтом. И небольшая колонна въехала на территорию. Здесь, у входа в подземную тюрьму, у торца здания, они ловко встали полукольцом, не перекрывая друг другу линии огня.

Я достал бинокль и принялся наблюдать из глубины комнаты. Все же интересно, кто это такие и не будет ли лучше выйти им навстречу? Может, помогут, вывезут из этого могильника? Честно говоря, обзор был никаким. Смог лишь разглядеть, что у центральной машины открылся задний десантный люк, широкий и высокий. Нижняя створка уперлась в асфальт, служа помостом, а верхняя распахнулась и встала параллельно земле.

Из недр боевой машины довольно сноровисто выскочили несколько человек, контролируя окружающую обстановку. Выглядели они как звездная пехота: с ног до головы закованы в скафандры, такого же цвета, как боевые машины, в руках непонятное оружие. Действовали слаженно и оперативно. Часть держала под прицелом дверь подвала, вторая контролировала подступы, а тем временем один боец колдовал у входа.

Если это был накладной заряд, то рванул он не очень громко, по крайней мере до меня не донеслось ни звука, хотя расстояние тут небольшое. Гораздо громче был звяк выпавшей из проема на асфальт двери. Затем пятерка бойцов довольно споро вошла внутрь.

Тем временем из другой боевой машины показалось еще четверо звездных пехотинцев, они направились прямо к бэтээрам, один залез внутрь, затем взревел двигатель вместе с поднимающимся вверх густым, почти черным солярным выхлопом. Точно так же завели и вторую боевую машину. Поставили их мордами на выезд, водители выглянули из люков, еще по человеку забрались в башни, после чего они чуть повертелись туда-сюда и остановились на месте, смотря в направлении ворот.

Наблюдая за угоном бэтээров, едва не пропустил момент, когда скрывшиеся в подвале бойцы выволокли оттуда тело Цемента. Аккуратно положили его на асфальт и вновь скрылись в подземелье.

Тем временем из третьей машины неспешно, почти вальяжно выбрались три человека. Они размялись, потянулись, не выказывая никакого опасения. Поражала одежда – длинные кожаные плащи, сапоги, перчатки, фуражки, напоминающие головные уборы офицеров «Альгемайне СС». Это еще что за фрицы?

Но их заминка длилась не больше двух-трех минут, после чего поведение кардинально поменялось, когда один из звездных бойцов принес им небольшой квадратный чемоданчик, откуда был извлечен некий прибор, напоминающий миноискатель. Вот здесь эсэсовцы оживились, один принялся водить прибором над телом Цемента, второй взялся фотографировать все вокруг, третий же записывал что-то, развернув офицерский планшет. Скупые, без суеты, действия выдавали профессионалов, в какой только области – непонятно. Но их действия чем-то напоминали работу криминалистов.

Мысль обожгла своей пугающей завершенностью. А уж не Постигающие ли это? Плохо, очень и очень плохо! Неужели они узнали, что Цемент стал обладателем их секретов? И как он мог проколоться? Вроде бы понимал прекрасно, чем знание таких Тайн грозит. Может, не они? Тогда кто? Слишком много совпадений! Если, конечно, он еще кому-нибудь на мозоль не наступил. Ведь их интересовало только тело моего «крестного», иначе бы уже и других повытаскивали. А может, за бэтээрами приехали? Тогда зачем возня с телом? Нет, тут скорее все наоборот: приехали за Цементом, а попутно решили прихватить боевую технику. Логично? Да, вполне. Пусть и выглядят они как звездный десант, только космического корабля не хватает, но тот же «крестный», ни дна ему ни покрышки, говорил об огромной стоимости бронированной техники. Специально ехать за таким «старьем» такие ребята не будут, а вот попутно… Почему, собственно, нет? Отчего тогда «Тайфуны» не забрали? Не знаю, может быть, цена на них намного меньше, может быть, людей, умеющих водить тяжелую технику, больше не осталось. Всякое может быть. Вон сумку вытащили с патронами, оружие собрали, амуницию. Все это покидали во чрево боевой машины. Напоминает это скорее попутную мародерку, по территории они ведь больше не слонялись. Единственное, – троица криминалистов скрылась в подвале и долго оттуда не показывалась.

Возились они примерно с час, не больше. Затем все резво погрузились обратно в боевые машины. Бэтээры, пропустив вперед две единицы бесшумной техники, выстроились в колонну, а последняя боевая машина будущего ее замкнула. Умчались они куда-то по проспекту, если судить по карте, то в итоге решили выехать через восточный въезд в Зеленоминск.

А думы у меня были тяжелые. То, что Цемента грохнули, – это никакой судмедэкспертизы не надо. Пулевое отверстие – вот оно! Эх, знал бы прикуп – жил бы в Сочи, облил бы все бензином и сжег к хренам! Теперь, если это Постигающие и они поняли, что информация ушла налево, то, вероятнее всего, будут шерстить всех контактировавших с «крестным», и главное, того, кто его видел последним. Сложить два плюс два несложно, тем более тут нехитрая схема… Нет, реально урод, даже сдохнуть без проблем для окружающих не смог!

В это время раздался очень знакомый звук. Вертолет!

Но это был огромный дикоптер, или как можно назвать квадрокоптер с двумя несущими винтами и одним хвостовым? Хищные обводы и пилоны с парой прямоугольных контейнеров, в каждом из которых имелось по шесть отверстий диаметром эдак по пять сантиметров, выдавали боевую машину. НУРСы? Ракеты? Черт его знает, но выглядело это довольно грозно. Нос был завален вниз, а лопасти мощно рубили воздух, при этом звук двигателя отсутствовал напрочь. Пролетев вперед метров двадцать, из чрева машины раздалось громогласное: «Выжившие! Выжившие! Сегодня у вас последний шанс спастись! Помните, дальше будет только хуже! Единственная оставшаяся возможность эвакуироваться – добраться сегодня до здания лабораторного корпуса Зеленоминского Технического университета, который находится по адресу: улица Милюкова, дом двадцать шесть. Последняя эвакуация будет произведена в восемнадцать ноль-ноль по вашему времени! Внимание! Выжившие…»

Глава 5 Спасатели

На часах было почти три. По карте до лабораторного корпуса Технического университета – два километра. Это если передвигаться по главным улицам. Петляя по дворам, путь мог растянуться до четырех или укоротиться до полутора. В обычной обстановке – полчаса неспешной ходьбы, и ты на месте. Сейчас это расстояние превращалось в нечто огромное, а тикающие часы только нервировали, подливали масла в огонь.

После пролета квадрокоптера прошло двадцать минут, которые я размышлял, стоит ли воспользоваться помощью спасателей или выбираться самому. Два километра по городу, полному чудовищ, или почти четырнадцать – путь несоизмерим. Поэтому я остановился на эвакуации. Похоже, в Остроге не только такие мрази, как Цемент, обитают, вон и о людях решили позаботиться. Только отчего так поздно?

– Спасибо этому дому, – на пороге сказал я, после того как пять минут посидел в кресле и выпил на посошок изготовленного уже лично мной живчика. Он, кстати, отличался от цементовского в худшую сторону. И градус больше, и противней раза эдак в два. Думал я, все дело в том, что использовал для растворения спорана сто пятьдесят граммов водки, а не чистый спирт или какой-нибудь эксклюзивный коньяк.

На лестничной площадке никого не обнаружилось, спускался я быстро, но старался полностью контролировать обстановку. Хоть подъезд зачистил сам же, но береженого Бог бережет. Медленно-медленно, стараясь ничем не звякнуть и не издать лишнего звука, распутал веревку, которой до этого связал ручки подъездных дверей. Осторожно, по чуть-чуть, открыл ее, держа наготове автомат. Предосторожности оказались излишними. Вокруг, как и раньше, – тихо, безлюдно и страшно.

Первых мертвяков я заметил через три квартала. Семь штук низших зараженных, стоя на коленях, что-то жрали возле подъезда девятиэтажного дома. Суетливо отталкивали друг друга, падали, вставали и снова пытались пробиться к еде. Осмотревшись вокруг и не заметив опасности, я навел бинокль на инфицированных. Лучше бы этого не делал! Обед уперся в горло, стоило немалых усилий, чтобы не выпустить его наружу. Аж слезы из глаза выступили. В прямой моей видимости жрали человека! Рожи и руки тварей были перемазаны кровью, каждый из них пытался урвать свой кусочек… И хари, у кого получалось добраться до мяса, были донельзя довольные, будто дети эскимо лопают. Нет, я понимал и знал, чем питается эта мерзость, но одно дело – пусть и не абстрактное знание, другое – наблюдать в реальности подобные картины. И еще пробудилась злоба, злоба настолько сильная, зубами бы их грыз! Это вспомнился объеденный труп маленькой девочки из подъезда. И руки затряслись мелко-мелко. Сжал до хруста кулаки, разжал, один раз, второй, третий… Редко, но такие приступы бешенства со мной случались, когда ничего не понимаешь, не осознаешь, а есть цель и к ней движешься. Остановить меня в таком состоянии был мало кто способен.

Рванул из кобуры «ярыгина», даже забыв про автомат, и быстрым шагом направился к зараженным. Шел я, тоже от великого ума, как по проспекту. Мое появление вызвало восторг у непочтенной публики, эдакий ажиотаж, пустыши засуетились, довольно заухали, заурчали, затопали. Пища сама в рот просится! Доставка на дом. Вот только я – не еда!

В несколько секунд опустошил магазин, свалив четыре твари, а затем рванул клевец. Наверное, есть все-таки удача или Бог: пока я крошил уродов с криками и матами, ко мне никто не подобрался, никто не напал. В себя я пришел только тогда, когда зачем-то отпиливал охотничьим ножом одному пустышу – самому, надо отметить, упитанному, – голову.

Отбросил уже окончательно мертвое тело в сторону. Сплюнул, слюна тягучая, вязкая, повисла ниточкой и никак не хотела отрываться. Посмотрел на себя, выругался. Мясник, самый настоящий! У тех хоть фартуки имелись, а я весь в крови. С ног до головы. И зачем было надевать новую одежду, когда через десять минут ее или в стирку, или выкидывать?

Осмотрел место побоища. Раскрошенные черепа, тела зараженных в рваных ранах. У одного выпущены кишки, они вывалялись в пыли и сейчас стали похожи на грязные тряпки. Более или менее сохранили целый вид первые, которых я застрелил из пистолета. Остальные же…

Словно сквозь вату донеслось:

– Мужчина! Помогите! Мужчина! – Уже мерещатся голоса? Взглянул на часы: пять минут пятого. Два часа до времени Х.

– Мужчина, я к вам обращаюсь! Ради бога! Помогите! – совсем уж истеричное. Поднял голову вверх и увидел на балконе шестого этажа женщину. Живую. Блондинку. До сих пор в ушах стоял гул, а еще откат и тупняк, когда смотришь и не понимаешь ничего, как мимо все проплывает.

Последний раз такое бешенство на меня напало с год назад. Негры вообще веселые ребята. Интернет им недоступен, правящий режим утвердился, резни не предвиделось, вот и развлекались как могли. Началось все с того, что, накурившись дури, какому-то умнику пришла в голову идея-фикс подвесить гранату на дерево. Обезьяны – это чистое зло, особенно когда им не понравишься, кидаются всякой дрянью, бешено орут и так могут развлекаться часами. Рвануло хорошо, куда только шерсть и хвост улетели. Африканцы смеялись до колик, ржали, как дети, катались по земле и били кулаками и ножками. Такие развлекательные вечера проходили в течение недели, пока главный массовик-затейник куда-то не пропал. Но все всё видели, поэтому нашелся еще один вундеркинд, который подвесил «эфку». Вот только был один нюанс. Если первый вешал «эргэдэшки» без замедлителя, то этот обычную. Не пожалел, паскуда, из разгрузки достал. Обезьяна попробовала на зуб чугунную тушку, она ей, понятное дело, не понравилась, значит, надо кинуть во врагов, которые мешают спокойно заниматься своими обезьяньими делами. Рвануло знатно. Я сидел метрах в семидесяти в хижине и пытался поймать спутник, чтобы связаться с конторой, когда прилетевший осколок пробил монитор ноутбука. От выживших меня оттащили с трудом, но уверен, первые были бы мне признательны, продолжи я их пинать. Так как пришедший командир думал недолго и вылечил от раздолбайства пулей в голову. А потом еще всю роту построил и каждого десятого хлопнул. Дисциплина сразу поперла вверх.

– Мужчина-а! – окончательно привел меня в чувство дикий крик.

– Да? Что хотели?! – Вот честно дурацкий вопрос, но какой уж получилось задать.

– Помогите, пожалуйста, меня заблокировали зомби! Я хотела…

Что она хотела, я не дослушал. Вместе с пропавшим безумием ко мне вернулась способность соображать. И мысли были не очень веселые, уверен, когда я потрошил тварей, то шума создал столько, мало не покажется. Вот тебе и концепция тишины, мля! Плюс эта молодая женщина голосила как безумная.

Подъездная дверь была открыта, первым делом с ней поступил как до этого в «сталинке». Благо веревку не выкинул, а засунул в подсумок. Затянул, завязал, проверил. И тут же резко повернулся. Нет, показалось! Сменил магазин у «ПЯ», включил ЛЦУ и начал быстро подниматься по ступеням. Тщательно осматривая каждый закуток. Первых зараженных обнаружил на площадке пятого этажа – шесть штук. Остальные толпились на лестничном пролете, набилось их так, будто в позднесоветское время в сельпо случился завоз конфет, водки и колбасы, будто в метро или в трамвае в час пик.

Как говорится, велика беда начало. С трудом поборол простое и логичное желание забросить выше пару «РГО». Я выстрелил в первого, попал первой же пулей, на второго потратил две, но резкий, пусть и глушенный звук, как и свалившееся с глухим стуком тело, заставил обратить внимание других мертвяков. Они сразу стали разворачиваться, спускаться, толкать друг друга, а бывшие на лестничной площадке заметили меня и разразились уж совсем непотребным урчанием.

Отступаю назад, помня прыгуна.

Выстрел, выстрел…

Замена магазина.

Поймать красной точкой голову. Вжать спусковой крючок.

Раз, два, три… Еще и еще. Пусто! Поменять магазин. Передернуть затвор, досылая патрон. Навести…

Я отступал шаг за шагом. Волосы на затылке шевелились. Стрелял и стрелял. Мертвяки падали, запинаясь друг об друга, но перли и перли. Кого-то успокаивал с первого патрона, на других тратил больше. Казалось, эту волну ничем не остановить. Рука метнулась к поясу. Все! Магазины для «ПЯ» закончились!

Схватил автомат, вжал приклад в плечо, прильнул к прицелу и чуть не заорал, настолько быстро приблизилась морда, измазанная кровью, что казалось, вот-вот он вцепится мне в глотку, а тварь почти уперлась башкой в ствол автомата.

Тутшух… Тутшух… Тутшух.

Я стрелял и стрелял. Менял магазины, отступал вниз по лестнице, целился и палил, палил, палил. Вроде бы не сложно, навел точку коллиматорного прицела, вдавил спусковой крючок… Но меня било от адреналина. Это ведь не тир и не стенд. Что врать, страшно, охрененно страшно! А еще я сам себе отрезал веревкой путь к отступлению! Зажмут – и хана!

Когда уже готов был просто развернуться и бежать со всех ног, чтобы быстро перерезать веревку и выскочить из подъезда, поток тварей стал редеть. Через него попытался пробиться какой-то быстрый живчик, но я его свалил двумя пулями.

Остатки уже добил без всяких волнений, отступил нервяк вместе с диким страхом, что мертвяки никогда не закончатся. Нет, все-таки они тупые и медленные поначалу.

Холодный пот катил градом. Вроде бы закончились! Выщелкнул полупустой магазин, убрал в подсумок, на его место вставил новый. Осмотрелся. И прыгнул вперед, оборачиваясь. Вот сто процентов на лице твари было выражение эдакой вселенской скорби и досады, мол, эххх. Два выстрела, готова! Это уже снизу стали подниматься?! Я же до первого этажа спустился.

Дверь закрыта?

Да!

Откуда этот урод взялся?! Откуда?! А, все ясно, спуск в подвал. Осветил. Нет, подвальная дверь закрыта, там, в темноте, похоже, стоял. Вот ведь мерзость-то какая! Услышал звуки, пошел на них. Будь чуть быстрее – сожрали бы такой толпой. Я даже представлять не хочу, как этот урод во время боя с мертвецами заходит со спины, наваливается. Пока пытаюсь его сбросить, если не упаду, подоспевают другие. Все. Финита ля комеди.

Ствол автомата был горячий, пороховая вонь забивала нос и легкие, заставляла слезиться глаза. Это сколько же я настрелял-то?

Спустившись быстро до подъездной двери, проверил веревку. Нормально все!

Теперь поднимаемся вверх. Аккуратно, не спешим, делаем все как в аптеке, точно и до полного выздоровления пациентов.

Попутно пересчитывал трупы и собирал магазины. Пустыши лежали порой в два ряда, приходилось изворачиваться, чтобы наступить не на них, а на ступени. Сорок шесть штук! Растянулись по пролетам и лестничным площадкам. Мля, феерия смерти… Внушительно, конечно, но я думал, их тут сотни и сотни. Пришлось подниматься до девятого этажа. На восьмом успокоил двух каких-то уж совсем медленных зараженных, клевцом приголубил, они даже подняться не могли, только с глухим урчанием, будто с полным ртом воды, пытались ползти.

Запыхался, устал. Спускаясь, глянул на часы: половина пятого. Надо же, а мне показалось, что бой с тварями длился не меньше часа. Весь взмок.

Нет, пусть они медленные, пусть тупые, но если вот такой толпой зажмут где-нибудь в углу, вырваться уже не получится.

Еще откат от адреналиновой встряски начался, даже чуть подкидывало.

– Девушка, это я, – постучал в дверь. И тут же она открылась, а мне в объятия с плачем бросилась блондинка.

Снял перчатку, прижал ее голову к своей груди, сам уткнулся носом в пышные волосы, пахнущие какими-то цветами. И так легко на душе сделалось.

– Все хорошо, милая, все хорошо, – повторял я, гладя ее по голове. – Все уже кончилось, родная. Осталось совсем чуть-чуть, последний рывок! Давай соберись!..

– А я… А они… – захлебывалась та плачем. – Они там… Хотела…

Успокаивал я ее минут пять, если не десять, когда хотел уже рыкнуть, девушка, точнее, молодая женщина лет двадцати пяти – двадцати восьми, сама смогла взять себя в руки. Отстранилась.

Я же втолкнул ее в квартиру и закрыл дверь за собой на металлическую щеколду.

– Ты как себя чувствуешь? – сразу же спросил у нее.

– Пить хочу, вода еще вчера вечером закончилась, – сказала та и отчего-то покраснела, я же сразу достал из подсумка флягу с водой и протянул девушке. Та пила долго, мелкими глотками. Не обращая на нее внимания, принялся пересчитывать снаряженные магазины. Нехило пострелял. Шесть как и не было. Точнее, шесть с половиной. Из них только четыре нашел. Девушка вернула мне флягу.

– Тебя не мутит, голова не кружится, вообще, как ты себя чувствуешь? – сразу же засыпал ее вопросами, помня слова Цемента, что без живчика иммунные долго не живут. Да и свои ощущения наглядный тому пример.

– Хорошо! Сейчас хорошо! Это позавчера с утра думала, все – умру, слабость страшная, еле-еле к окну подошла, когда маленький вертолет летал. Он мне живчика закинул, окно пробил, гад, я думала, ракетой пульнул, испугалась страшно, а там, в металлическом контейнере, бутылка и как употреблять написано. Хотела еще вчера эвакуироваться, но уже тогда зомби в подъезде штук шесть было, прямо на первом этаже. Медленные они, поэтому и спаслась.

Теперь понятно, что было на пилонах у дрона. Надо же, какие молодцы, даже живец закидывали!

– Четвертый день такая свистопляска!

– Четвертый? – спросил я, недоумевая.

– Да, четвертый. Все же как раз четыре дня назад вечером началось, когда свет погас!

Я даже губу закусил. Это ж сколько я провалялся?

– Ты готова? Времени мало, – не стал я слушать девушку. Тараторила она без остановки, за это время узнал, что ее зовут Машей, что у нее мама живет на другом конце города и она не знает, что с ней произошло. Что вчера долго звала на помощь хоть кого-нибудь, но город будто вымер.

Хорошо хоть только пустыши собрались, от матерой твари железные двери и высота шестого этажа не защитили бы. Теперь понятно хоть, отчего такая делегация тут нарисовалась.

В общем, девушка рассказывала и рассказывала: и какие у нее планы были на будущее, и как они хотели пожениться, и какой он оказался свиньей. Я же набивал магазины патронами. А еще боялся, что после такой интенсивной стрельбы «АС» без чистки станет капризничать. Но некогда, совершенно некогда, стрелка на часах неумолимо приближалась к пяти. Оставалось всего час до эвакуации, а надо прийти минимум за двадцать минут, уверен, никто из спасателей по кремлевским курантам ничего не сверяет. Для них пять-десять минут туда-сюда – ерунда.

– Так ты готова? – повторил я вопрос.

– Да, – кивнула энергично Маша и принесла небольшой рюкзак. Одета она была в спортивный костюм и кроссовки. Подготовилась, в общем.

– Тогда надо выдвигаться, а то останемся только мы и твари вокруг, – когда закончил с набивкой магазинов, сурово сказал я. И все же она очень красивая. Очень. Высокая, спортивная, черты лица правильные, греческий нос, длинная, изящная шея, а болтает много, видно же, шок. – Времени совсем мало осталось. А идти еще минут сорок.

– Я готова. Но на самом деле не сорок минут, а минут двадцать максимум, быстрым шагом – так пятнадцать. Я там училась, поэтому знаю.

– Мы не на прогулке, поэтому времени уйдет больше. Все, выходим. В подъезде смотри вверх, – предупредил я.

Но в итоге мы задержались еще на целых пять минут. Машу корежило, тошнило до желчи, а потом девушка еще долго тряслась в спазмах. Я ее за шиворот, как котенка, тащил за собой, пока не уперся в железную дверь подъезда. Прижав к губам палец, призывая к тишине, я принялся распутывать веревку. Выглянул. Возле мертвых тел уже копошились два немного отожравшихся пустыша, морды заострились, совсем скоро их ждало перерождение в более сильных тварей, но дважды плюнул «АС», остановив эволюцию.

Всем хорош автомат, единственный минус – затвор лязгал нехило, а в окружающей тишине это было очень отчетливо слышно. Точнее, звук стрельбы тоже слышен, но он размывался, размазывался по пространству, поэтому определить точное местоположение стрелявшего вряд ли получилось бы, а вот по этому лязгу, по тому – да.

– Пришла в себя? – обернулся я к затихшей спутнице.

Та медленно кивнула, а потом спросила:

– Это ты их всех? – показывая большим пальцем назад.

– Да, – ответил я, осматривая все вокруг. Ожидал чего угодно, даже в духе общечеловеческого – «так нельзя», но девушка неожиданно обняла меня и тихо-тихо, на грани слышимости, сказала:

– Спасибо. – И от этого «спасибо» сердце дрогнуло, а потом забилось, закачало кровь литрами, аж в жар бросило. М-да, да что со мной происходит-то? Никогда такого не испытывал, может, и было, но так давно, успел забыть. Я отстранился, заглянул в красивые голубые глаза и серьезным тоном сказал:

– Держишься чуть позади меня. Делаю вот так, – согнул я в локте поднятую руку с раскрытой ладонью, – замираешь. Когда движемся – повторяешь все за мной. Передвигаемся от укрытия к укрытию. Ты корректируешь направление, раз знаешь короткий путь. Смотришь по сторонам очень внимательно. Одна голова хорошо, две лучше. То есть четыре глаза лучше двух. Не кричим, не шумим. Все ясно?

– Да, – энергично кивнула она и вытянула руку, показывая направление: – Нам вон туда, между детским садом и поликлиникой, там аллея.

– Хорошо.

Конечно, из меня спецназовец еще тот, не доводилось, не пришлось. Каждый занимался своим делом. Но под обстрелами и даже несколько раз в скоротечном бою побывал. Шли не быстро, но и не медленно. Маша оказалась хорошей спутницей: не отставала, не болтала, делала все, что я говорил.

Тактика примитивная: осмотреться, перебежать к укрытию, осмотреться, перебежать. Но она приносила плоды. С тварями мы не повстречались. Тех, которых видели поблизости, обходили по широкой дуге, на остальных не обращали внимания. Один раз удалось засечь матерого рубера, который – куда там альпинистам – карабкался по балконам, а потом рыбкой нырнул в окно восьмого этажа, после чего оттуда раздался вопль. И все стихло. Маша прикусила кулачок до крови, побледнела, но держалась. Молодец, девчонка. Вот ей-богу женюсь!

– Вот он! – показала она на квадратное здание через дорогу, когда мы вышли из-за угла пятиэтажки. Действительно, времени наше путешествие заняло не так много, часы показывали без двадцати. На дороге произошло побоище, кроме пустышей, тут нашли свой конец и руберы, кусачи, горошники, лотерейщики. Каждой твари по паре. Не было только элиты. Вонь разлагающихся тел была густая и мощная. Споровые мешки целые, по крайней мере у тех, которые лежали поблизости. Видимо, кто-то их просто отстреливал.

– Выжившие! Двигайтесь прямо! Здесь безопасно! – заорал с небес голос, усиленный микрофоном, я даже вздрогнул от неожиданности.

Лабораторный корпус представлял собой отдельно стоящее пятиэтажное здание, к которому только с одной стороны примыкала городская застройка, с другой – начинался Парк культуры и отдыха.

– Теперь сверните направо, до угла дома, там до пожарной лестницы и поднимайтесь наверх!

Железные ступени бухали под ногами, казалось, ржавая лестница покачивается на ветру и вот-вот оторвется от стены, чтобы рухнуть вниз. Вроде бы не боялся высоты, но здесь было жутковато, особенно когда на четвертом этаже увидел погнутый и будто разорванный металлический поручень.

На крыше нас встречала пара бойцов, на которых были точно такие же костюмы, которые я видел у приезжавших в здание ФСБ, или очень похожие на них. Сервоприводы, бронещитки, полностью закрытый шлем, совсем уж футуристического вида оружие немалого калибра.

– Проходите вон туда. – Боец ткнул пальцем в бронированной перчатке в сторону группы людей, не меньше тридцати человек. Бедолаги, как и мы, расположились почти по центру; предупреждая все вопросы, он сказал: – Эвакуация будет вертолетом через двадцать пять минут, поэтому располагаемся, ждем, не нервничаем, теперь все будет хорошо. Там есть живец, еда, вода. Кто хочет и кому требуется – не стесняемся. Где справить естественные нужды, вам тоже покажут. Оружие на предохранитель, на других людей не наводить. Подобное будет пресекаться жестко. На остальные вопросы вам ответят уже на базе, сейчас мы заняты.

Информативно, емко и все ясно.

До последнего мига ожидал какой-нибудь гадости. Но ничего подобного. На оружие внимания не обратили, сдавать не заставили, меры безопасности же за разумные рамки не выходили. Поставил автомат на предохранитель, опустил, он повис стволом вниз, приклад к груди. Удобно, в секунду можно привести в готовность ведения огня. Да, немало было съедено соли для изобретения трехточечного ремня, вроде и решение не самое сложное, зато сейчас как удобно.

Затем потянул за собой девушку к скоплению людей.

– Здравствуйте, – поздоровался со всеми сразу, кто-то кивнул, кто-то ответил, кто-то равнодушно промолчал. Но вежливость – она не на пустом месте родилась, всегда следует здороваться. Язык не отсохнет.

Внимательно осмотрел беженцев. Пара человек была в милицейской форме, остальные – сборная солянка. Кто во что горазд. Даже имелся седой мужчина, одетый в пальто и старомодную шляпу с полями. Представителей сильного пола насчитал раза в два больше, чем слабого. У большинства самое разнообразное оружие, начиная от одноствольных ружей и заканчивая «ПКМ», стоящим рядом со здоровым бородатым мужиком. Вид у того был донельзя разбойничий, поглядывал на всех с вызовом черных насмешливых глаз. Молодой парень лет восемнадцати сидел, опираясь на окровавленный топор, еще рядом с одним лежал тяжелый лом. На меня многие смотрели с нескрываемой завистью, точнее, я лично их не интересовал, а вот мое снаряжение и оружие – да.

Уселся у какой-то вентиляционной трубы, прижавшись к ней спиной и достав сигареты, с наслаждением закурил. Маша пристроилась рядом, положила голову мне на плечо.

– Спасибо тебе за все, – тихо прошептала она. – Я ведь даже не знаю, как тебя зовут…

– Вальтер, зови меня Вальтер, – сказал я. Никотин расслаблял, дурманил мозги, а еще хотелось орать от радости. Смог, почти вырвался из этого чертового города!

– Я ведь серьезно думала, уже все, конец, веревку приготовила, – совсем уж тихо сказала Маша. – Вода кончилась, выйти никак, пробовала через балкон ниже спуститься, но чуть не сорвалась, там этот дурацкий козырек. Хотела быстро… С балкона… Одно остановило: а если бы не умерла, только покалечилась?..

Всхлипнула, а я обнял ее за плечи и прижал к себе сильнее. Пусть выговорится девчонка, легче станет. Вообще, как с ума не сошла – не представляю. И даже не хочу.

– А потом слышу… – Тут она подняла на меня глаза, мокрые от слез, и почти счастливо улыбнулась. Ресницы как лучи маленьких солнышек… Я что, влюбился? – Кто-то матом ругается, думаю, мерещится от жажды, но выглянула. А там ты, этих мертвецов через себя кидаешь, бьешь их… Спасибо.

– Все хорошо, – сказал я и потрепал ее по плечу. – Сейчас вертолет прилетит, и мы будем в безопасности.

– Я когда увидела, сколько там зомби, в подъезде… А сначала думала, ты просто ушел… Заплакала, ведь теперь точно конец всему…

– Вы откуда? – раздалось сбоку. Я поднял глаза и увидел мелкого плюгавого мужичка с испитым лицом. Тот радостно скалился и даже мне подмигнул. Вот ведь нашел время, чудак на букву «м».

– Оттуда, – в тон ему сказал я, мотнув головой назад.

– Вот и я говорю, хана всему, ведь был город как город, что к чему?! – Эта речь меня поставила, мягко говоря, в недоумение, а если говорить без излишней толерантности – я охренел, и это слабо сказано, даже головой встряхнул. Может, пропустил что-то из диалога.

– Вот Михалыч говорит, что это все бред. – Я взглянул в глаза мужика и понял: если и была крыша и гусь, то ее сорвало, а последний давно с привязи сорвался. Я сам не люблю таких определений, например «глаза убийцы». Чем взгляд убийцы отличается от взгляда обычного человека? Да ничем. Сто раз видел. И доброго старичка, милого, хорошего, только мало кто знал, что у него руки по локоть в крови, а на личном кладбище не одна сотня нашла приют. И злодейскую морду со страшным взглядом – на деле милейшего человека кандидата наук по филологии, который в жизни не обидел даже мухи… Но эти глаза принадлежали безумцу, я такие тоже видел, и не раз. Шалые, яркие, с безуминкой и каким-то неподдельным восторгом.

– А я думаю, это не бред! – категорично вновь заявил мужик, не обращая ни на кого внимания. – Это наказание нам всем, за грехи наши. У кого грехов было мало, тот сразу умер, в рай отправился, а у кого много, тот подзадержался, сейчас здесь при жизни помучится, а потом в аду черти добавят! А ты что думаешь?

– Вертолет! Там вертолет! Ура-а! Ура! Вертолет! – раздались радостные крики. Маша вскочила, я тоже стал подниматься, но псих уцепился за мой рукав и продолжал истерично спрашивать, почти шептать:

– Так что ты думаешь?! Что?! Думаешь, в рай попадем или в ад?! Вот Тимофей говорит, что точно в рай, после таких мытарств, а я ему не верю – грешники мы все, грешники…

Я осторожно освободил рукав из захвата, улыбнулся Маше.

И тут псих резко схватился за мою руку, неожиданно сильно, одежда хрустнула, притянул к себе, зашептал тихо-тихо:

– Не ходи за Сундуком мертвеца! Даже не думай! Весточка это тебе, персональная! Погонишься – все потеряешь, ничего не обретешь, но жить будешь. Только тогда зачем?! Бойся черного квадрата и красного креста! Они ищут!

Я дернулся, освобождаясь, встретился взглядом с мужиком, и меня в дрожь кинуло. Его глаза стали матово-черные, без белка. Я не мог от них оторваться, будто тонул, будто в омут затягивало. Моргнул, и… наваждение схлынуло. Глаза как глаза. Безумные, и очень, но глаза обычного человека. Тьфу, чертовы нервы, совсем уже… Теперь уже выругался как умел, хотел было что-нибудь сказать мужику, особенно актуально было бы указание вектора в сторону икса и игрека, но псих уже ушел сам в себя, что-то бормотал, сплевывал, с кем-то невидимым горячо спорил. Мне легче. Вот ведь мразь!

Бойся красного креста! Они тебя обязательно спасут! Дурь чертова, Международная благотворительная организация вышла на охоту за тобой… Ну, а детища Малевича действительно стоит бояться! Черный-пречерный квадрат! Самое интересное, он тут еще каким-то боком?! Ну, блин, что к чему у психов в голове? Я даже засмеялся. Но получилось как-то натужно, нервно. И над своими страхами, и над пророчеством.

А люди радовались, обнимались, кричали, махали руками.

И я их понимал, сам подхватил Машу на руку, закружил. Она засмеялась. И смех, такой смех, будоражил что-то в душе, заставлял улыбаться, улыбаться. Восторг, просто восторг, этот вертолет как весточка из другой жизни, как наш билет в нормальный мир.

Таких летающих машин я не видел ни разу в жизни. Внешне он больше напоминал самолет, к коротеньким крыльям которого приделали огромные винты, заключенные в металлические кольца. Еще были зализанные контейнеры на пилонах, снизу кабины пилота пушка, сплошь закрытая кожухами. Размеры вертолета поражали, был он раза в два больше «Ми-26». «Военно-транспортный вертолет» – засела в голове мысль. Передвигался он не сказать что бесшумно. Винты со свистом рубили воздух, вот только надсадного рева двигателя было не слышно, не надсадного тоже.

Вертолет завис со стороны парка рядом с крышей, задняя часть фюзеляжа откинулась назад, открывая огромный люк, как у самолета в багажное отделение, и образуя помост, а звездные пехотинцы с криками стали подгонять людей.

– Организованно! По двое! Без паники поднимается, занимаем места! И быстрее, быстрее! – кричал уже знакомый, усиленный мегафоном голос.

Оказавшись внутри, я осмотрелся. Четыре ряда кресел. Два по бортам и два по центру. Часть из них уже была занята, судя по виду, такими же пострадавшими, как и мы. Откуда-то еще, видимо, людей эвакуировали. Пусть и поздно, но молодцы! Какие же они молодцы!

Выбрав место возле иллюминатора, потянул Машу за руку. В салоне было тихо. Можно было нормально разговаривать, а не орать в полный голос.

– До сих пор не верю! – выдохнула радостно девушка, а в ее глазах плескалось счастье, обняла меня. – Неужели мы наконец-то выберемся?

– Обязательно, – я даже кивнул, показывая степень своей веры в неизбежное.

С другой стороны, сейчас чего уже волноваться? Мы в вертолете, твари крыльями не обзавелись, так что, может, час, может, два или три, в зависимости от скорости вертолета будем на месте.

Летели мы в каких-то десяти-двадцати метрах над крышами зданий, забирая на юго-восток. И здесь Цемент обманул! Говорил, северо-восток. «Вот ведь тварь», – как-то лениво подумал я, смотря в иллюминатор. Рядом притихла Маша, о чем-то задумавшись, иногда она улыбалась загадочно. От этой ее улыбки сердце билось чаще, в душе что-то екало, как у мальчишки, как будто мне вновь четырнадцать и я на первом свидании. Но чувство близкого счастья затапливало все остальные.

Внизу медленно проплывали крыши домов. Ласково, теперь ласково светило солнце, невероятно глубокая голубизна неба с редкими и такими фактурными облаками. Вон то, например, было похоже на недовольного барашка. Майская удивительно насыщенная зелень, потом все пожухнет, поблекнет, но сейчас весна играла всеми красками. Вдалеке синяя-синяя и блестящая серебром, изгибающаяся лента реки. Если бы еще не редкие поднимающиеся дымы от пожаров, то можно было подумать о рае на земле.

В этот момент от здания левее нас, высоко забирая вверх, по криволинейной траектории что-то устремилось прямо к вертолету. И еще один дымный росчерк мелькнул далеко впереди.

И сразу же зазвучала сирена тревоги.

Вертолет накренился, пытаясь уйти от ракеты. Я видел, как он отстрелил тепловые ловушки, но на них эта смерть в аэродинамичной упаковке не отвлеклась, а двигалась к цели – к нескольким десяткам человек, многие из которых сейчас в ужасе кричали.

До рези всматривался вниз, на крышу, которая находилась в каких-то двадцати метрах, сжимая Машину руку и желая больше всего оказаться там вместе с ней. Девушка смотрела широко открытыми от ужаса глазами, наблюдая за третьей, показавшейся откуда-то ракетой и летящей прямо в нас. Все это промелькнуло в доли секунды, а вместе с этим и понимание – это конец! Как в сказке «Колобок»: и от бабушки ушел, и от дедушки… А итог все равно один.

Яркий-яркий свет затопил все вокруг.

Глава 6 Рейдеры

В отдалении я услышал мощный взрыв, потом обдало горячим воздухом, что-то пронеслось мимо с противным свистом. Как-то больно приложился всем телом о какую-то твердую поверхность. Неужели жив?! Открыл глаза, осмотрелся и обомлел. Я находился на краю той самой крыши, о которой так мечтал и которая была не менее чем в двадцати метрах тогда. Те же спутниковые антенны, вентиляционные трубы, обложенные силикатным кирпичом. Может, у меня уже глюки начались?

Подошел к краю крыши. Нет. Не начались. Внизу, во дворе жилого дома, задев немного детскую площадку, обрушив бетонный козырек подъезда, чадя густым черным дымом, горели обломки вертолета. Жар от них был такой, что горячий воздух ветром доносило до пятого этажа. То есть до меня. Орали редкие сигнализации, вспыхивали близкие машины, взрывался бензин в баках. Затем занялась непонятная кирпичная будка метрах в двадцати от эпицентра пожара. Из двух квартир на первом и втором этажах пятиэтажного дома завалил густой дым, а потом вместе с порывом ветра взметнулись языки пламени. Лизнули бетонные панели. Деревья хоть и не горели, но стволы у них начинали тлеть и дымиться.

Маша… И в горле комок, и она перед глазами. Вроде знакомы меньше трех часов, а пробрало так, хоть сам вниз бросайся. Тоскливо, щемит сердце, голова кругом. Не дождетесь! Суки! Суки! Ну какая же сучья жизнь! Через столько всего пройти, чтобы вот так!

Ветер швырнул в лицо едкий дым, заставил закашляться. Эмоциональный накал понемногу сходил на нет, вместо него возникала апатия, какое-то бессилие и еще тоска – без толку, все без толку! Разболелась голова, руки подрагивали, а в теле чувствовалась слабость. Потянулся к фляге с живчиком.

– Эй, эй, эй! А ну стоять! Стоять, я сказал! Стой, мля! – раздался слева гундосый голос – так любят разговаривать малолетки, наслушавшись воровских песен и думая, что блатные изъясняются только так.

Я медленно повернул голову. Ко мне, смешно перебирая короткими кривыми ногами, приближался странный персонаж. Нет, одет он вроде был по местным реалиям. Песчаного цвета «горка», ботинки с высоким берцем, разгрузка-лифчик, набитая магазинами. Сам тип щуплый, невысокий, сейчас держал «АКМС» с подствольником удивительным образом – на вытянутых руках, плашмя, приклад задран над плечом, направлен он был на меня. Это что за новый тактический прием? В глаза бросился перемотанный красным медицинским жгутом металлический приклад, а также магазины валетом с вездесущей синей изолентой.

Морда у пацана была донельзя противной и торжествующей, на ней мелькало какое-то выражение затаенного предвкушения, что ли… С такого ракурса мою левую руку он не видел, чуть-чуть сместил ее, скинул клапан гранатного кармашка и зажал в руке светошумовую «зорьку». Осторожно разогнул усики, вроде бы получилось!

Молодого я сразу выкупил – лох, он думал, что раз у него в руках автомат, значит, все по определению его боятся. И плохого не ждал, не было у него ни настороженности, ни звероватой осторожности, как щенок, только злобный и с автоматом. Поэтому я решил рискнуть и пойти ва-банк.

– Стой тихо! Иначе сразу завалю! – орал тип, но смотрел куда-то в сторону. Тоже аргумент в мою пользу.

– Да стою, я стою! – крикнул в тон ему я и, делая изумленные глаза, уставился прямо за пацана, крикнув: – Ни фига себе! Сзади! Смотри!

Не знаю, удача это моя такая или что-то еще. Но в этот момент из-за огромной спутниковой тарелки показался еще один мужик с автоматом, который недовольно пробасил:

– Жмых, ты скоро там?

Мой визави резко повернулся, а я уже катанул прямо под ноги ему «зорьку», сам падая на колени, спиной к гранате. Гулко бухнули наколенники о бетонную крышу. Зажмурил до рези глаза, открыл рот и пальцами заткнул уши, пригибая голову вниз, пряча ее за плечи. Грохнуло и светануло будь здоров, даже мне нехило прилетело, несмотря на предосторожности. Сразу заголосило двое, я рванул верный «ПЯ». И одним каким-то диким прыжком оказался на ногах лицом к врагам.

Щенок Жмых катался по крыше, зажимая глаза и вереща во весь голос мощным, пенальти с разбега пробил ему ногой в голову, тот как-то булькнул и затих, мелко-мелко затряслись ноги. Это все отметил, походя, включая ЛЦУ. Второй – здоровый, сам себя поперек шире, небритый мужик с непомерно длинными руками, уже поднимался, тряся головой. Его автомат валялся рядом.

Точка лазерного прицела оказалась на правой лобной доле, я вдавил спуск. Грохнуло неслабо, чуть оглушило. Да, вот это попадание! Между глаз, как по циркулю или линейке, захочешь так сделать специально – фиг повторишь. А тут чисто снайпер элитный, если забыть, куда целился.

Развернулся, бросился бегом ко второму, нет, этот тоже вроде бы готов. Цыплячья шея не выдержала резкого и мощного удара. Приложил два пальца чуть ниже подбородка, нащупывая пульс. Вроде бы ничего… Осмотреться!

И вновь знакомое ощущение уткнувшегося в затылок теплого металла. Я сразу понял, что это такое. Да сколько можно-то?! Выругался сквозь зубы, не обращая внимания на оружейный ствол, прижатый к моей голове.

– Не дергайся, парень! – тихо произнес чей-то густой бас. – Медленно-медленно положи руки на затылок. – Дождавшись, когда я сделаю требуемое, он стал дальше командовать: – Теперь пальчики в замок!

Выполнил.

– На колени! Ноги в щиколотках скрестить!

Обходил он меня слева по широкой дуге, так и держа на прицеле. Пленителем оказался среднего роста мужчина, усатый, красномордый, одетый в обычную «флору», хитрый бронежилет, какую-то довольно современную каску, облегающую голову, РПС, в руках – «АС ВАЛ». Вот с этим типом я шутить подобным образом не рискнул бы и никому не посоветую. Сразу видно, он не будет заниматься ерундой и при любых сомнениях выстрелит на поражение. Вот попал так попал!

– Теперь рассказывай! – довольно жестко сказал он, когда встал прямо напротив меня, направив ствол автомата в лицо.

– Что рассказывать? – задал я вполне уместный вопрос.

– Кто такой? Откуда? Как здесь оказался? – говорил он спокойно, немного устало, без всяких нервных: «Ты че, тупой?! А ну живо говори все!» То есть совершенно не походил на мелко бандитский типаж.

– Свежак, Вальтер, Зеленоминск, выпал из сбитого вертолета.

– Имя у тебя правильное и расклады немного знаешь. Кто «крестный»?

– Цемент.

– Да-а? – Вот здесь уже проявились неподдельные эмоции. В голосе изумление, немного недоверия.

– Да, – ответил я четко.

– А где он сам-то?

– Мертв.

– И как это случилось?

– Пуля в голову.

– А кто?

– Я знаю?! – вопросительно, утвердительно, снисходительно. И ведь прокатило!

– Где это произошло?

– Здание ФСБ.

– А чего нас не дождался? Мы в любом случае туда бы заехали! – неожиданно наехал на меня мужик и опустил автомат. Я даже растерялся и ответил только через несколько секунд чистую правду:

– Про вас не знал, да и эвакуация начиналась, времени немного было.

– Ладно, расслабься, только не дергайся. Все, в общем, нормуль. Ты среди правильных, так что можешь ничего не опасаться. Свежаков трогать нельзя! Почти кончились твои мытарства.

– Я живца хлебну?

– Да хлебай на здоровье, говорю же – расслабься. Ствол лишний раз не мацай, а то знаю я вас, свежаков, башни у вас рвет не хуже, чем у танков после снаряда в боеукладку. Спокойно вдохни-выдохни. Все будет хорошо!

– И что, ты мне вот так сразу поверил? – Я просто поставил себя на его место. Даже в той жизни не стал бы доверять, а уж после случившегося за последние дни – да ни за что!

– Ну, во-первых, я немного ментат, слабенький Дар, но правду ото лжи отличу. Во-вторых, если бы ты Цемента не встречал, вряд ли знал про здание ФСБ. И вряд ли у тебя была его РПС, но это еще ладно, будь он живым, тебе ресовский боевой нож вряд ли достался. А так наследство. Правильно? – Дождался кивка, хотя я не понял, про какой нож он говорит, продолжил: – В-третьих, видно, что ты свежак. Хоть и резвый, но у меня глаз наметанный. А в-четвертых, муров ты на раз завалил. Для меня этого достаточно. Дальше – как комсостав решит. Но я свое слово за тебя скажу. Так что можешь вставать, собирать трофеи со своих муров, только поторопись, если здесь оставаться не хочешь. Минут через пятнадцать-двадцать как с главарем этой шайки-лейки закончим, так и выдвинемся. Кстати, я – Третьяк, – протянул он руку в штурмовой перчатке, я тоже не стал снимать. Рукопожатие было крепким, но не чрезмерно. Затем он прижал палец к уху и заговорил в гарнитуру рации: – Да… Да… Да… Свежак отметился. Двух муров завалил. С ресовской вертушки вывалился. Прямо на крышу… Да, ну там метров пять было. Низко шла… Крестник Цемента… Мертв. Пуля в башку… Не знает… Не сказал… О'кей!

Я же подошел к краю крыши. Остатки вертолета продолжали гореть, выделяя крайне черный, густой дым. Пламя то взметалось ввысь под порывами ветра, облизывая балконы третьего этажа, то стелилось по асфальту, отчего тот дымился. В этот момент стоявшая поодаль иномарка, единственная, которая пока не горела, с глухим буханьем подпрыгнула на месте, вновь взметнулся огонь, быстро охватил салон, и опять черный-черный дым. Нет, в таком аду невозможно выжить. Вон и еще три квартиры, но уже выше, загорелись. Хана дому, некому тушить. Этими мыслями пытался отогнать тоску. Вот ведь незадача, отчего-то чувствовал свою вину за смерть девушки. Вроде бы и спас, и довел. И вообще ни в чем не виноват, только если в том, что жив… Да, я жив, а она вон там догорает. Как я смог из вертолета выпасть? Вышвырнуло? Высота была метров десять-двадцать, да без переломов бы не обошлось. Ладно, потом гадать будем. Глубоко вздохнул, нашарил сигареты, закурил. Светлая память. Надеюсь, умерла без мучений. А на что, мать его так, еще тут надеяться! И все равно дерьмово. Слов таких нет, по крайней мере цензурных… Даже прошипел сквозь зубы, обращаясь неизвестно к кому: «Суки, какие же вы суки!»

Рядом со мной материализовался еще один рейдер. Вот этот упакован был мощно, до виденной звездной пехоты не дотягивал, но и «вежливые люди», и полосатые носители демократии были нищими и голыми папуасами по сравнению с ним.

– Курить – здоровью вредить! – шутливо заявил он, а потом протянул руку: – Я – Каштан.

– Вальтер, – пожал ладонь.

– Будем знакомы, – вполне дружелюбно улыбнулся тот. – А про курение я тебе серьезно говорю, лучше это дело бросать!

– Сейчас и здесь можно, – спокойно сказал я. Не хватало еще нравоучений, тем более ладно бы в тихом месте сидели. А тут такой дымохрен поднимается плюс «заря», выстрелы, жженая пластмасса, пластик, дерево, краска, а им никотин помешал…

– Это да, но я на будущее. – Помолчал и добавил: – А ловко ты муров сделал, хоть сюда и самых оленей загнали, даже вмешиваться не пришлось. Нас чуть с Третьяком не заглушил.

Я пожал плечами и достал флягу с живцом.

– Вальтер, не надо так его хлебать! – попытался остановить меня Каштан, но я уже чувствовал, сколько мне требуется топлива, чтобы прийти в порядок. – Его по чуть-чуть пьют, а не литрами гасят. Яд еще тот. Это помни всегда. Передозировка ни к чему хорошему не приводит. На вот тебе небольшой презент под трофеи.

Покопавшись в мародерке, он извлек сумку, которая в свернутом виде занимала объем не больше моего кулака, а в развернутом выходил такой баул, человека поменьше можно затолкать.

– От души, – поблагодарил я.

– Не за что! Их оружие, – ткнул пальцем в сторону трупов, – разряди. Бросишь сумку, пальнет в кого, зацепит, отвечать будешь по всей строгости. И всякие «я не знал» не прокатят. Гранаты, если есть, проверь тоже. Давай действуй, времени мало, а то законных лишишься. А это деньги. Если что не знаешь, спрашивай – поможем, покажем, научим.

Трофеи собирать – не зарабатывать. «АКМС», старый, потертый, смазку, судя по внешнему виду, он видел редко. Перерезал ножом с приклада медицинский жгут, уже покрывшийся трещинами. Отсоединил магазины, передернул затвор, подобрал выпавший патрон, контрольный спуск со стволом, направленным в небо. Щелчок. И планку предохранителя вверх до упора. Еще четыре спарки валетом, кроме отсоединенной от «АКМСа», отправились в сумку.

В подствольнике была граната, самое интересное, молодой укурок не поставил на предохранитель «ГП-25». Извлек ВОГ, положил в подсумок из-под магазина, убрал в сумку. Еще пять гранат для гранатомета на разгрузочном жилете, каждая в отдельном кармашке. Пистолет «ПММ» с тремя магазинами. Он тоже был на боевом взводе, но хоть на предохранителе.

Два ножа – один классический боуи, от размера которого даже Рэмбо впал бы в экстаз, а разнокалиберные зубья на обухе заставили бы его кончить. Огромный рубин в торце рукояти, с потеками клея по краям, гарантировал окончательно полное эстетическое наслаждение. У второго ножа, чуть поменьше своего сурового собрата, лезвие было изготовлено тем еще затейником. Такое ощущение, что над ним поработали эльфы с их утонченным чувством прекрасного – слишком много изгибов и граней. Точить – тот еще гемор. С другой стороны, скорее всего, предназначение у него было висеть на стене или стоять на подставке на видном месте. Рукоять неудобная, сталь, судя по выщерблинам и трещине, слишком хрупкая. Зачем с собой такую дрянь таскать? Выкинул.

– Ты это чего добром раскидываешься? – ко мне подошел Каштан, поднявший нож.

– А зачем он мне? – резонно спросил я.

– Сам нож, конечно, дерьмо редкое, но… – Он подцепил пальцами торец рукояти, потянул, досадливо ругнулся и попробовал открутить, у него получилось. Выбил на ладонь небольшие свертки. – Вот видишь. Две горошины, пять споранов, спека три дозы, – назидательно сказал он, показывая мне пакетики и прозрачные шприц-тюбики, на один из которых он взглянул на просвет, и добавил: – Неплохой, кстати. И брюлики. Последние хоть и товар специфичный, но тоже можно загнать, если знать кому. Держи!

– А спек – это что?

– И наркота, и спасение. Так употреблять – не советую, мозги набекрень через месяц встанут. А вот когда сильное ранение, тогда коли смело, обезболит, даст сил, глядишь, и выпутаешься. И даже если совсем писец, он может помочь до больнички доставить.

– Наркота, говоришь, – задумался я. – А мне за нее ничего не сделают в вашем стабе?

– В нашем – ничего. В редких местах за это какие-то наказания придумывают. У нас же каждому индивиду предоставлена возможность делать все, что он пожелает, если не нарушает Княжеский Закон, а тот прост и за границы десяти заповедей практически не выходит. Хочешь – бухай, хочешь – колись, хочешь – кури. Все до тех пор, пока на свои кровные расслабляешься, к людям не пристаешь и общественный порядок не нарушаешь. А так хоть самоубейся. Никто не заплачет и никто слово не скажет. Это твоя жизнь, и за нее отвечаешь ты сам. Князь, дружина и прочее – за общую безопасность, за разумных людей, а за дебилов они ответственности не несут.

– Ясно, спасибо, – сказал я, хотя мне было далеко до понимания ситуации. Но главное понял – за наркотик спек, меня не посадят в местную тюрьму.

– А вообще, место у нас есть и будет еще больше. Поэтому не занимайся ерундой, то бишь сортировкой. Осмотри только, чтобы оружие было на предохранителях да из гранат чеки не повыпадали, а то был случай: за разгрузку трофейную граната зацепилась, усики разогнуты были, подготовлены, короче. Пока лясом-трясом, как-то они неудачно сумку зацепили или еще что, в общем, выдернули. Выжили, правда, все, все же мы сильнее обычных людей, да и сумка под металлической лавкой была. Но покалечило практически каждого. Потом месяц еще их на ноги поднимали, а для нас это очень много. Так что в первую очередь безопасность. С трофеями вдумчиво потом разберешься. Поверь моему опыту: практически у каждого муркета нычки имеются везде и во всем. Жизнь такая у них, млятская, и сами они такие же! Вот так бы выкинул этот нож, а там, например, жемчужина…

После слов Каштана дело пошло гораздо быстрее: сдернул полностью разгрузочный жилет с трупа, упаковал, обшарил тщательно каждый карман: кроме сигарет, презервативов и жвачки, больше ничего не нашлось. На шее рядом с золотой цепью в два пальца толщиной, выглядевшей уж совсем нелепо на тонкой шее, обнаружилась ладанка. В ней три горошины и обернутые ватой четыре спорана. Нормально. И уж совсем тщательно ощупал товарища бандита. Но больше ничего не было. В мародерском порыве даже снял с него ботинки, вытащил стельки. И не ошибся. Вот только зачем мне два золотых слитка, каждый грамм по сто? Ладно, жрать не просят.

У второго убитого мной был довольно новый «АК-103», тоже с подствольным гранатометом «ГП-25», который тот выронил, когда «Заря» сработала. Пистолет такой же, «ПММ», с дополнительными магазинами. Здоровенный кукри, с лезвием не меньше чем сорок сантиметров. За плечами висел помповый «Benelli М1014», отчего-то всего с двумя патронами в трубчатом магазине. Нашлась на правой голени, прикрытая штанами, кордуровая кобура, в которой находился незнакомый мне маленький и плоский пистолет.

Я его вытащил, стал рассматривать. Два ствола… Ничего понять не могу.

– Позволишь? – Каштан протянул руку, я передал оружие ему. – Надо же, третий раз в жизни держу – МСП «Гроза»! Малогабаритный специальный пистолет «Гроза» проходит также под заводским индексом ТОЗ-37М, разработан в начале семидесятых специально для спецназа ГРУ и КГБ под патрон «СП-3». Калибр семь шестьдесят два, два ствола, два патрона. Оригинальное советское переосмысление «дерринджера».

– Все-все-все, беру, – улыбнулся я, поднимая руки во всем известном жесте – «сдаюсь». – Ты как продавец-консультант прямо.

– А я он и есть! – горделиво сказал он и ловко и профессионально переломил стволы, извлек два патрона, хмыкнул каким-то своим мыслям, на автомате направил в сторону, утопил спусковой крючок, щелкнуло, а затем рассказал: – Магазин у меня в Остроге, точнее, у нас с любимой. Оружейный. Называется в честь жены – «Хлоя». Могу тебе сказать, у нас самый богатый выбор оружия на ближайшую тысячу километров, это точно. Есть все, начиная от холодного и заканчивая пушками. Еще мастерская для тюнинга, снаряжаем патроны, делаем на заказ многое, начиная от вертлюг для пулеметов и заканчивая боевыми модулями. Это парнишка у меня один старается вместе с парой друзей. В общем, работаем плотно по этой теме, но в основном по стрелковке.

– У вас разрешено владение пушками? – Тут я едва в осадок не выпал: обычно власть, особенно имеющая российско-советские корни, пытается всячески усложнить доступ к оружию, но главное, к его применению. Так чертовы законы не позволяют человеку использовать весь защитный комплекс мер для обеспечения своей безопасности и безопасности своего имущества. Собственно, на мой взгляд, это и есть самая главная проблема для российского общества, а не разрешение или запрещение короткоствольного оружия. Но мне легко рассуждать, обладая деньгами и связями, можно сделать разрешение на что угодно.

– Гражданам разрешено все, что не запрещено. Даже если танк добудешь – он твой. И точка. Например, не так давно я «Гвоздику» продал.

– Вот так просто продал?

– Ну да, вот так просто. Зачем усложнять-то? Пришел покупатель, осмотрел, сошлись в цене. Все.

Я присвистнул. Нет, я их тоже продавал, но не у нас и не как пирожки из магазина. Те еще схемы.

– А не гражданам владеть можно? – спросил, не отрываясь от дела: на второй голени под штанами у бандита были закреплены хитрые ножны с очень и очень хорошим плоским ножом. В ботинках точно так же, как и у Жмыха, золотые слитки. Только уже четыре. В ладанке и горошин шесть, и споранов штук двенадцать. Ее я убрал в подсумок. Похоже, этот тип был гораздо авторитетней, чем плохиш.

– Негражданам тоже, но дальше гостевой линии путь заказан. Гости и резиденты нашего благословенного Острога имеют право носить только короткоствольное оружие. Хоть скрытно, хоть на виду. Длинноствольное должно быть разряжено и поставлено на предохранитель, взрывчатые вещества не должны иметь взрывателей и запальных устройств. Кстати сказать, насчет ВэВэ и гражданам тоже предписание – хранить эквивалент от десяти килограммов тротила можно только в специальном хранилище, которое находится далеко от жилых кварталов. Ну и регистрация обязательная разного крупняка. Завел, например, «сорокапятку», зарегистрировал, тебя специальное ведомство периодически проверяет, как ты хранишь боеприпасы к своей прелести. Первое нарушение – предупреждение и предписание: принять меры, второе – либо сдавай, либо продавай, либо пинком под зад из Острога. Никому не хочется по чьей-то глупости на небеса.

Покончив с трофеями, я снова закурил, посмотрел на обломки вертолета. Замутило, и злобы тьма. Кто, интересно, его сбил?

– Ты чего, свежак? – заметив перемену моего настроения, спросил Каштан.

– Жаль, много кто погиб. Да и люди нас спасали, в безопасное место везли…

Услышал сдавленный звук. Резко развернулся, Каштан, как рыба, открывал беззвучно рот и содрогался от… от смеха! К нему подошел Третьяк, посмотрел, как на дурака, потом спросил:

– Каштан, что с тобой, дружище?

– Ай, не могу! – совсем по-бабьи пискнул тот и вновь заржал уж совсем по-конски.

– Ты можешь нормально сказать, что за хрень? В курсе, что смех без причины…

– Третьяк, мать их всех так, ты не поверишь, – вытирая слезы и иногда вновь начиная ржать, сказал сдавленно тот. – Прикинь, свежаку спасателей стало жалко, мол, в безопасное место везли!

– Я вас вообще не понимаю, – серьезно и чуть сердито сказал Третьяк. – Что тут смешного? Вместо того чтобы объяснить все человеку, ты тут устроил цирк с конями!

– Да ладно тебе, чего…

– А того! Много ты сам понимал и знал, как только в Улей угодил? Нет? И я так думаю! Рассказывать надо все доходчиво и внятно. Конечно, удивительно, что свежак ресов за спасателей принял, но подо всем должна быть причина! С чего взял, что это почти ведомство МЧС? – это он уже ко мне обернулся.

Коротко объяснил все, что знал.

– Вот ведь … – Третьяк ругался зло и очень долго, потом посмотрел внимательно мне в глаза и сказал, показывая пальцем на вертолет: – Запомни, это ресы, внешники из нолдов! А мурам, которые вертушку сбили, спасибо говорить должен! Но последнее – лирика.

– Да поясни ты нормально! «Ресы», «нолды» мне ни о чем не говорят. – Я уже не выдерживал, нервы сдавали, отчего становился раздражительным и резким.

– Внешники – это название всех, кто проник в Улей самостоятельно, то есть существуют некие Ворота, Порталы, Дыры и прочее, через которые они оказываются в Стиксе. При этом связь двусторонняя, то есть они могут вернуться домой. При этом без дыхательных масок и прочего не могут здесь существовать, потому что, вдыхая воздух Улья, человек автоматически заражается паразитом. К чему это ведет, ты знаешь?

– Заражаются и перерождаются?

– Именно, и процент зараженных и иммунных у них вряд ли отличается от среднестатистического. Дальше, нолды – это название всех внешников, которые по технологиям опережают наши миры. А ресы – это уже наше название определенных нолдов.

– И какая разница, если нас спасали нолды или ресы, но ведь спасали, не сидели на жопе!

– Не горячись. Кто такие внешники, я тебе сказал. Дальше. Начну издалека, но тогда все будет понятно. Мы живем за счет зараженных. Про это тебя Цемент в курс дела ввел? Без живчика нам не выжить, то есть споран – это наше все. Без гороха не развить Дара, без жемчуга невозможно быстро прокачать старое и открыть новое умение. Даже если бы зараженные не представляли для нас опасности, мы все равно были бы вынуждены их убивать. Иначе просто не выжили бы. Для внешников мы такие же твари, как и пустыши, горошники, руберы, элита. Из наших органов и желез получаются разные суперлекарства: от рака, от старости, от СПИДа и прочего. Смекаешь теперь? Ты ведь не договариваешься с курицей или свиньей? Ладно, понимаю, кривая аналогия. Барсучий жир – что такое, в курсе? Или железы амурского тигра?

– Да, – коротко ответил я, все мне уже было ясно, но послушаем.

– Ну, вот мы и есть барсуки и тигры. Понимаешь теперь? Уже сегодня вечером вас бы начали на запчасти разбирать. Сначала не так интенсивно, например, отрезали бы яйца, качнули немного крови. Через неделю-две на живцетерапии можно вновь яйца резать, потому как они уже отрастут. И когда уже у вас регенерация сойдет на нет, то полностью под разборку.

– Что-то не верится, – честно сказал я. – Они у нас оружие даже не забрали.

– Ерунда ваше оружие, думаешь, твой автомат спасет, например, от того же усыпляющего газа? У них системы дыхания закрытого цикла, оружие бы стали забирать, вы бы на дыбы, кого-то пристрелили бы, то есть лишние расходы, нервяк. Зачем? Когда можно все сделать красиво? Как в том анекдоте, где мужик коту задницу горчицей намазал, и тот вылизывает добровольно и с песней! Они и так замутили ход конем нехилый!

В принципе логично, вообще, новичку, особенно который не имеет альтернативных источников информации, можно лапши навешать какой угодно. Пойдешь с ведром за искрой…

– Да, сейчас будем! – прижал Третьяк палец к уху и, обращаясь к нам: – Все, двигаем, командир зовет.

Мы спустились на первый этаж, прошли сквозь какие-то подсобные помещения, выходящие во внутреннюю сторону двора, и оказались в магазине детских игрушек. Здесь собралась толпа, человек под десять, вооруженных хмурых и небритых мужиков. На улице стояли два БТРа с тридцатимиллиметровыми пушками.

– Вот, шеф, это – Вальтер, крестник Цемента, свежак, – представил меня Третьяк огромному мужику, похожему статью на гориллу. – А это наш командир – Гранит, это его заместитель – Москвич, – ткнул он пальцем в длинного и сутулого парня лет двадцати пяти. – С остальными потом познакомишься.

– Со всеми знакомствами потом, сейчас надо другой вопрос решить, и быстро, за этим вас и собрал, – хмуро сказал командир, отчего-то недобро посмотрев на меня. – Москвич, давай говори, а я над картой покумекаю.

Он склонился над детским столиком, на котором была разложена карта, подобная была уже видена мной и изучена – Зеленоминск.

– Интересная ситуевина тут нарисовалась, – это вышел вперед сутулый. – Пусть немного, но птичка неплохо спела…

– Москвич, не тяни кота за яйца, что-то хочешь сказать – говори, – Третьяк подал голос. – Нам тоже интересно, что муры тут забыли? Этот кластер далековато от границы, они что, решили за ум взяться, честным рейдерским трудом промышлять? Стронгами заделались?

Командир хмыкнул, а длинный улыбнулся и продолжил:

– Короче, тут мы видим реальную конкурентную войну. Как там гласит заповедь банкира – защищай свои инвестиции? Так вот, ресы последний месяц стали хвостом крутить, цены на мясо Рихтора скидывать, динамить с оплатой, ставить свои условия. Последнему, понятное дело, такой расклад как серпом. Прогнешься раз, потом сядут и ножки свесят. Пробил, разведал, почему такая смена настроения во взаимовыгодных отношениях произошла. Оказалось, они вон ту вертушку экспериментальную притащили, стали сами иммунных пачками возить. Летает она медленно, невысоко, экранирование будь здоров плюс автопилот. Ресы и так более или менее самостоятельные были, а тут вообще на муров положили.

– А дальше? – Каштан аж вперед подался, видимо, действительно что-то интересное и важное.

– Дальше вообще атас. Все-таки этот Рихтор, если бы с катушек не съехал и самым зверским отморозком не стал, по-любасу свой стаб замутил бы. Мозгов – палата.

– Он и замутил, только муровский, Монако – если кто не в курсе. – Командир оторвался от карты.

– Да не суть. – Москвич ухмыльнулся. – В общем, такое дело, братушки, Рихтор провернул хитрую делюгу, связался с Десяткой, те хоть и тоже нолды, но с ресами друг друга режут при случае, взял у них шесть ПЗРК «Тотем» и на каждую по три ракеты сверху плюс кучу гороха и жемчуга авансом и пообещал проверить в боевых условиях, а также наказать и отомстить. Прикиньте? Свои проблемы решил за счет других, плюс ему еще и заплатили! По-любому, Москвич, знаю я их паскудную натуру! Но дело не в этом. Сейчас решаем такой вопрос. Кроме нами уничтоженной банды было еще две группы, расположение которых нам любезно указал командир этих гадов. Так что сейчас надо найти коллективный ответ, что будем делать. Занимаемся по плану или попробуем муров прижучить и отжать у них «Тотемы». Третьяк?

– Моя мысль – заниматься по плану. Первое, – поднял тот указательный палец и потряс им, – рихторовские муры хоть и отморозь бледная, но с мозгами дружат. Они уже давно сдристнули, где их ловить? План «Вулкан» у нас не сработает – людей мало. Через какой они выезд двинули? В курсе? А тут их только я знаю не меньше десятка! Еще один момент. Шум от нашей техники какой? Срисуют издалека, или засадят по гланды, или потеряются. Тут не поле, а городская застройка. Влупят из «РПГ», и вместо четкого хабара – кладбище… Второе, – выпрямил средний палец, растопырил оба в знаке виктории, – уже через полчаса тут от дронов будет не продохнуть. И дронов боевых, шмальнут чисто по программе, останемся совсем ни с чем. Может, и выживем, но бронетехнику покоцают. Смысл?

– Тотем! – выдохнул седоволосый Тальк. – В этом смысл! Сорок-пятьдесят черного жемчуга плюс за каждую ракету по красной! Нехилый куш?! Выпустили они всего три ракеты. На всех! Уверен, даже ПЗРК забирать не стали, погрузились на шушлайки и ходу. Я – за муров.

– Ясно, но еще раз вылезешь без команды – право голоса лишу. Понял? – Гранит вперился из-под кустистых бровей в лицо с вызовом смотревшего седоволосого, который через минуту кивнул. Командир продолжил: – Каштан?

– По плану. Будь это обычные муры, можно было рискнуть – наведаться в места атаки, и где-то пятьдесят на пятьдесят обнаружили бы брошенные «Тотемы». Но это рихторовские. На чем мы их прихватили? Грузили ПЗРК. И приказ, уверен, у них был – доставить обратно. Так? – Каштан посмотрел отчего-то на Москвича, тот медленно кивнул. – И что тогда метаться? Погонимся за журавлем, бронетехника еще куда-нибудь уйдет, а там и склад вынесут. Действовать надо по плану. Получилось попутно зацепить хабар и муров проредить – хорошо. Специально же, на мой взгляд, от лукавого. Кроме этого, выбьемся из графика. Чем это чревато, надо говорить или все взрослые?

– Дохлер?

– А я как все, мне хоть что делать, лишь бы лежа. Короче, за любой кипеж, кроме голодовки. Но Третьяк и Каштан дело говорят. Так что я за них, – высказался круглолицый толстячок невысокого роста, улыбчивый, с хитрыми глазами.

В целом после слов Каштана за преследование муров проголосовало только трое. Остальные бойцы были за план.

– Все выдвигаемся. Следующая остановка – ФСБ. Свежак – во вторую коробочку, – скомандовал Гранит и опять зло зыркнул на меня. Складывалось такое ощущение, что я с особым цинизмом на глазах у командира поимел его жену.

Глава 7 Красный крест

Ненавязчивый контроль я ощущал с того момента, как мне приставил к голове «АС» Третьяк. Они вдвоем поочередно с Каштаном оказывались рядом, вроде бы и улыбались, даже проясняли ситуацию, но оружие всегда находилось так, что в доли секунды могли привести в готовность и выстрелить. При этом пасли постоянно, еще я помнил о таких дарах Улья, как у Цемента. Поэтому выказывал нарочито мирные намерения – улыбался, спрашивал только по теме, следовал в русле их интересов добровольно. Усыплял бдительность. И рот старался лишний раз не открывать, больше слушал, спрашивал. Как уже говорил, не имея доступа к альтернативным источникам информации, новичку можно любой лапши на уши навешать. И где правда, где вымысел – не определишь, даже базовые знания в такой обстановке не помогут, потому как она сама выходит далеко за рамки любой, представляемой на Земле.

Сейчас, сидя в бронетранспортере, я также замечал, что за мной наблюдали. Потянувшись, поправил «ВАЛ», краем глаза отметив, как подобрались и сосредоточились рейдеры. Тоже вроде бы не очевидно, особенно если специально не обращать внимание. Рука Третьяка, сидевшего напротив, сместилась будто бы от легкой встряски БТРа на пистолет на бедре в открытой пластиковой кобуре, при этом указательный палец лег на кнопку фиксатора. Напружинился и подобрался Каштан.

М-да, с такими волчарами, как правильно сразу и подметил, шутить не стоило от слова «совсем». Еще на крыше понял, что очередной раз вляпался в дерьмо, и строго, как тот воробей, сидел пока и не чирикал, а то жирных и матерых котов хватало. Сожрут – сам не заметишь. Но мысли, как обезопасить себя в имеющихся обстоятельствах и подручными средствами, постоянно вертелись в голове. Только ничего толкового на ум пока не приходило. Внимательность к мелочам вероятного противника была на высоте. С виду спокойные, расслабленные, они могли в один момент, без всякой раскачки, начать действовать просто на одних вбитых в подкорку рефлексах. И обычно такие деятели сначала стреляли в непонятной обстановке, а потом только думали. С другой стороны, пока они ничего плохого по отношению ко мне не сделали, вот только когда это произойдет – поздно будет. Доверял ли я им? Пятьдесят на пятьдесят.

В десантном отсеке нас было пятеро, и повадки моих знакомых очень и очень отличались от поведения другой пары бойцов. Чернявый и вертлявый низкорослый крепыш с «Кедром» на пузе заметно нервничал. Постоянно теребил оружие правой рукой, а левой долбил пальцами по наколеннику. Второй – худой паренек в обычной армейской каске и таком же бронежилете, с «АКС-74у» на груди, несмотря на показное безразличие к происходящему, тоже был обеспокоен, что выдавали нет-нет да и начинающие выбивать из стального чечетку носки ботинок. Но оба связывали опасность не со мной, а скорее с внешней угрозой. Я им был неинтересен, мазнули безразличными взглядами, когда забирался в отсек, на этом все внимание было исчерпано. Лишь паренек кивнул в ответ на мое: «Приветствую всех!», чернявый и это проигнорировал, такое ощущение – даже не услышал.

Еще один неясный момент занимали мысли, каковые, что те блохи, скакали с одного на другое, – как я оказался на крыше, которая находилась от меня минимум в двадцати метрах, разделенная толстой броней вертолета. И вопрос: если даже меня выкинуло взрывом, то почему почти нет повреждений? Синяки, царапины не в счет, да в последний момент вертолет резко пошел на снижение. Но… в любом случае крыша была далеко. Если бы меня выкинуло, то, пролетев такое расстояние по воздуху, а потом еще и нехило приложившись о крышу, вряд ли удалось избежать переломов, это в лучшем случае. А так – будто с табуретки упал. При этом ракеты «Тотема» разнесли фантастическую вертушку почти в клочья. Судя по всем признакам, заловили ее, когда та резко пошла на снижение. Интересно, почему, наоборот, высоту не набрала? Ловушки ведь отстрелила? С другой стороны, откуда я знаю, что и для чего? Я даже представления не имел, за счет чего приводились в движение винты, а тут сразу угадал обо всех предпринятых пилотом или пилотами действиях против воздушной угрозы. Ну-ну.

Дальше: сейчас вроде бы в себя немного пришел, до этого мозги набекрень, поведение, мягко говоря, не соответствовало обычному. Почему? Вполне возможно, общая усталость, помноженная на лекарства Цемента. Я ведь не отдыхал на мягкой постели, не в больнице на кровати двое с лишним суток провел, а на холодном бетонном полу подземной тюрьмы. Как почки до сих пор не отвалились – неясно, и почему весь не обгадился – тоже. К общему нервному и психическому истощению, вызванному дикой переменой в обстановке, добавим бухло. Живчик не на травах настаивался, а на изрядном количестве спирта. Вылакал я его больше литра. Вот и корни неадекватности в поступках. Точнее, излишняя фальшивая эмоциональность, которая обычно начинает проявлять себя с глубокого похмелья, а тут оно не прекращалось целый день. В общем, планировал, планировал, да не выпланировал.

И все же, может, необходимое топливо можно изготовить по другому рецепту?

– Слышь, Каштан, – обратился я к попутчику-конвоиру, перекрикивая звук работающего двигателя, тот кивнул, мол, слушаю. – Живец только на спирту можно сделать или все же есть другие способы?

Чернявый состроил презрительную мину очень знающего человека, Третьяк почесал нос:

– Не-а, только алкоголь. – Улыбнулся вполне дружелюбно. – Больше ни в чем спораны не растворяются, как и горох, только в уксусе. Жемчуг можно без всего употреблять, только где ты и где этот жемчуг?

– А сколько точно надо на один споран? – проигнорировал последнее высказывание я.

– Я использую граммов пятьдесят спирта, если медицинского. Процедил, избавился от хлопьев и развел на пол-литра любой другой жидкости. Хоть кока-колой, но ни больше, ни меньше. Меньше – концентрация излишняя получается, тоже чревато, больше – опять же ерунда. Все придумано до нас! Ну, а во всяких настойках, водке, ликерах и прочем дозировку смотри, прикидывай. Споран должен раствориться весь, без остатка. Знаю одного товарища, он только на абсенте делает. Ничего так, но по мозгам как кувалдой долбит.

– Еще вопрос: про употребление. Можно понять, когда живец реально требуется, а когда нет?

– Конечно, это как с курением, захотелось, значит, надо. Чем больше напрягаешься, тем больше живца уходит, ну и, соответственно, наоборот. Ранения, повреждения разные тоже много забирают, но зато и заживает как на собаке. Сидишь в стабе, плюешь в потолок – полторашка на неделю железно. В любом случае надо всегда учитывать один момент – не перебарщивать. Почти подъехали… – сообщил он. Видимо, по рации передали.

Чувство дежавю. Опять это чертово заколдованное здание и эта часть проспекта, где знаком практически каждый угол. У меня оно уже вызывало подспудный страх, казалось, я никогда не выберусь из этого бермудского треугольника, где центром всего являлось здание управления Федеральной Службы Безопасности по Зеленоминску и Зеленоминской области. Такие были первые мысли, когда я выбрался из десантного отсека наружу, после того как боевая машина остановилась, а мы еще минут десять сидели и ждали команду на выход.

Здесь ничего не поменялось, те же вынесенные ворота, тот же перевернутый «Тигр» с распахнутыми водительской и пассажирской дверцами, мертвые, разлагающиеся твари на асфальте, выбитые витрины, разбитые машины. Труп Цемента был объеден настолько, что вряд ли мог быть кем-то опознан. Рядом валялась тварь, уже мало напоминающая человека, около метра восьмидесяти ростом, с очень развитой мускулатурой и серой шершавой кожей. Гипертрофированные конечности, на ногах по два пальца с когтями. И лицо тоже изменилось: теперь это была морда с мощными выпирающими вперед челюстями, тонкими, почти незаметными губами, из-под которых выглядывали острые клыки. Бугристый, без волос череп, заостренные уши, вместо носа – хрящ. Лежал монстр на боку, и сейчас ему сноровисто вскрывал споровый мешок уже виденный мной толстяк Дохлер. Оба незнакомых попутчика заспешили в сторону Гранита и Москвича, возле которых уже собралось около пяти человек. Третьяк остался рядом со мной, а Каштан со злым взглядом, после того как осмотрел окружающую обстановку, направился за здание ФСБ. Я же закурил, так как и водитель БТРа, высунувшись в шлемофоне из своего люка, отравлял окружающий воздух сигаретным дымом. Третьяк неторопливо достал «Орбит» из подсумка и кинул пару подушечек в пасть. Вернувшись, минут через пять Каштан сказал, обращаясь в первую очередь к напарнику:

– БТРов – тю-тю! Нигде нет. А с мурами бы связались, вообще бы ничего не досталось! И какая падла пронюхала? Цемент где-нибудь языком ляпнул?! Вряд ли… Он сам на этой теме плотно сидел! Наши попутчики?.. Нет, не успели бы… Но остальное не тронули, и то хлеб.

– Не всегда везет во всем. «Тайфуны» вон стоят, есть еще «Тигр» и «Каратель», так что если даже их возьмем, то нормально получим, – философски заметил Третьяк.

– Это да… Но… хочется побольше, побольше. Пойду узнаю разнарядку. Чета там вообще какие-то непонятки. Гранит чудит опять.

– И ты зачудишь, когда, не дай бог, такая же фигня произойдет. Как он еще держится, лично для меня загадка, – в спину Каштану сказал Третьяк. Тот, не оборачиваясь, только неопределенно пожал плечами. В это время от группы с командиром раздался крик с визгливыми нотками. Чернявый крепыш, ехавший вместе с нами, размахивал руками и что-то доказывал.

– Третьяк, а отчего такая беспечность? – задал я вопрос. На мой взгляд, они должны были уже все решить давным-давно, а сейчас быстро и технично осуществлять задуманное, чтобы как можно скорее покинуть пределы этого города.

– То есть? – не понял вопроса тот.

– Спокойно колесите, сейчас стоите, что-то обсуждаете, вместо того чтобы скорее грузиться…

– Хороший вопрос. Хочешь семки? – усмехнулся вернувшийся Каштан, тряся добытым где-то пакетиком с «Бабкиными» семечками.

– Нет, спасибо, – отказался я.

– А зря, вкусные, солененькие! – заржал тот.

– Самое главное, вопрос правильный. Ладно, пока они там проорутся, прояснят все. Объясняю. Вот смотри, – подобрал какую-то палочку Третьяк и начертил в пыли на асфальте многоугольник. – Вот это твой кластер, он ушел на перезагрузку четыре дня назад. Каштан, вали в другое место, там плюйся, бесит! – Тот не стал спорить, пошел куда-то в сторону подвала. – Обычно это происходит поздним вечером, ночь и до первой половины дня почти безопасные. Еды тварям хватает, поэтому есть вероятность, если держаться осторожно или давать мощный отпор, что они тобой не заинтересуются. Особенно если не сбиваться в кучу, а действовать в одиночку. Самый опасный период для этого кластера – вторые-третьи сутки, большая часть населения превращается в пустышей, поэтому охота начинается на иммунных. Элита и другие высшие зараженные держатся в основном стаями, жрут все, до чего могут дотянуться, пустышей в том числе, при этом часто плюют на потери, то есть отбиться от них дорогого стоит. Голод, как говорится, не тетка. Но вчера вечером вот этот примыкающий кластер ушел на перезагрузку, – ткнул он палочкой в юго-западном направлении. – Соответственно, зачем тварям сидеть почти в пустом месте, когда рядом полно еды? А там грузится раз в месяц огромный спальный район. В момент переноса в Улей у них там тоже вечер. Поэтому практически все население собрано по квартирам. Еще один нюанс: кластер – это из затянутых, процесс перерождения затягивается до полутора-двух недель. Так что все более или менее соображающие перетекают туда, остаются пустыши, редко – более высокие твари, которых элита посчитала бесперспективными. Или слишком умные и самостоятельные, индивидуалисты, которые не хотят быть в стае. Быстро развивающихся и более смышленых высшие зараженные подбирают в свои ряды. В итоге на четвертый день этот кластер почти безопасный. Именно поэтому мы в этот момент в него и зашли. Да, и у нас еще один козырь – у Дохлера очень редкий дар, – ткнул он палочкой в сторону толстяка. – Он может прикрывать не только себя, но и группу до двадцати человек от зараженных, то есть они просто нас не видят, не ощущают. Гороха и жемчуга на него ушло у нашей команды много, но и перспективы все понимали. Теперь понятно?

– Да, – кивнул я. Выходило так, что мне просто удивительно повезло: выйди я из комы вчера утром, вряд ли дожил бы до вечера. Теперь понятно, почему сегодня мы практически безопасно дошли до лабораторного корпуса Технического университета. Вот так вот, резко, мне самооценку в нескольких фразах уронили, я-то думал, что вон какой продуманный, осторожный, прошаренный, а на деле банальная, ладно, не банальная, но только удача… М-да… Любит меня фортуна, ой как любит!

– Ты на ус мотай. – Третьяк посмотрел на разыгрывающийся диспут возле командира, досадливо поморщившись, продолжил: – Чтобы нормально зарабатывать, особенно в Пекле, надо учитывать каждый нюанс. Сунься мы вчера, не только БТРы не отжали бы. – И, видя мое недоумение, сказал: – Где взяли – секрет, но мы сюда на своих двоих притопали, пусть до места и на машинах добрались, и нас ждут, но в кластер топали пехом. Так вот, даже с даром Дохлера уже половина из нас бы осталась тут. Улей щедро одаряет, но скажу так: чем ценнее добыча, тем больше надо за нее пролить пота, крови, применить мозгов, истратить на полезное умение гороха. Ведь кроме как им Дар нормально не разовьешь, есть еще вариант – жемчуг, но он накладный. Кстати, карты с Цемента взял?

Я кивнул.

– Вот береги их, ему тоже они частично от кого-то достались. Никому не показывай, у каждого рейдера свои заметки, свои наработки – это его хлеб. Хотят что-то узнать, то или пусть платят, или идут лесом. Это неписаный закон. Просить у другого рейдера взглянуть на карту – это все равно что личное оружие в руки дать. Могут и послать, а могут и счесть оскорблением, до стрельбы или поножовщины дойти. Составляя маршрут, всегда думай, куда и зачем могут сунуться твари, лишних проблем избежишь множество. Но главное, тоже запомни – это все не панацея! Мы планируем, сводим риск к минимуму, но тут от Улья и Удачи тоже многое зависит. Можешь даже в древнем стабе нарваться на стаю матерой элиты, а можешь в самом опасном месте мимо проскочить, как повезет, короче. К чему я? А к тому, что в картах много должно быть информации, когда примерно грузится кластер, где наиболее перспективные места хабара. А они орут, – ткнул он пальцем в сторону командира, – потому что можно сейчас. Шум от БТРов какой был? Хоть шепотом говори теперь, один черт всей округе о себе рассказали. Сейчас по машинам определятся – опять шум двигателей. И не смотри, что, типа, на расслабоне, почти у всех нужные умения – у нас трое сенсов отменных, тот же Дохлер здесь в городской застройке на двести метров просвечивает. К тому же дело кипежа коснется – прикроет от их глаз, а там завалим любую тварь, особенно одиночку. И каждый у нас с нужными Дарами, на которые даже жемчуг под присмотром лучших знахарей из КАНа не пожалели, плюс в башнях стрелки сидят и водилы на фоксе, наблюдатели уже на здании.

– Поясни про сенсов. Что это? И КАН?

– КАН – Княжеская Академия Наук, наше научное заведение, а сенсы – это такие люди, которые могут живых существ издалека ощущать. Но зависит от силы Дара, от плотности застройки и множества разных причин. А наблюдатели – подстраховка, та же элита порой умениями своими обладает, от сенсов может укрываться, особенно от слабеньких. Не всякая, но случается.

– Слушай, а вообще эти самые умения как проявляются? И какие могут быть? Вот, например, у меня есть Дар?

– У каждого иммунного изначально хоть один, но имеется. Реже – два. Но про такое я, например, только слышал, сам не сталкивался. Дар может по-разному активироваться, в момент смертельной угрозы чаще всего. А так к знахарям надо идти, они точно скажут, если до этого не открылся. Знахари – это лекари такие. Местные. Умения же самые разные, но чаще абсолютно бесполезные. Неужели Цемент не успел рассказать?

– Только мельком. А какой самый лучший из Даров?

– Самый-самый… Особенно для тех, кто не хочет за пределы обжитого стаба соваться… Ксер. Он может штамповать что угодно. Например, патроны. Главное, чтобы это «что-то» у него в руке помещалось. Если такой Дар, то жизнь у тебя будет легкая и длинная, вложиться в твое умение захотят многие. Но я считаю самое лучшее для честного рейдера – или клокстопер, или стелсер. Первые могут двигаться так быстро, что для всех остальных кажется, будто они само время замедляют, а вторые мастера маскировки, стая элиты рядом пробежит – не почует.

– Что, вот так из воздуха прямо штампуют? – Вторые Дары, по крайней мере их объяснение, у меня вопросов не вызвали, все вроде бы очевидно. А вот ксер… Как это так?

– Нет, таких я ни разу не встречал. Обычно ему надо смесь разных ингредиентов, которые содержатся в копируемой вещи. Вот, допустим, патрон. Из чего состоит? Разный металл, порох и прочее. Поэтому многие гильзы собирают – кстати, вот тебе и возможность споранов немного подзаработать, видел же россыпи на дороге? Ну, и охотничий припас тоже в цене, как сам по себе, так и в качестве источника сырья для ксеров. Хотя поговаривают, своими глазами не видел, что имеются и суперксеры, которым что ни дай, во что угодно превратят. Вот надо ему патрон, он в одну ладонь его зажимает, другой чисто земли или чего черпает, чтобы по массе проходило, щелк глазками – и еще один патрон в руке. Хотя думаю – враки это. У нас тут много чего болтают, если всему верить… Сам понимаешь.

– А из-за чего спор у них? – кивнул в сторону командования, сам думая про то, уж ли не мой Дар проявился, когда я избежал смерти в чреве вертолета? Только как это осторожно вызнать? Не хочется открывать такого о себе потенциальному противнику.

– За баранки «Тигра» и «Карателя» не хотят водилы садиться. Вот и спорят, кто куда. Ссыкуны…

– Смотри, что я нашел, – появился Каштан. Вид у него был немного обеспокоенный, в руках сжимал белый лист бумаги формата А4.

– Твою мать, Красный крест! – Третьяк только мельком взглянул на добычу товарища, но с ходу выдал непечатную руладу.

– Ага, похоже, именно они БТРы угнали, только что здесь забыли?

– А где ты его нашел, может, притащило откуда-нибудь ветром?

– В тюрьму, во второй коридор? Прямо на кучу дерьма? Сомневаюсь… – отрицательно помотал тот головой.

– Он в говне, что ли?! – возмутился Третьяк.

– Нет, в фиалках, говорю же, нагадил там кто-то – вот этим жопу и вытер! – Каштан потряс вроде чистым листом.

– Ты, гребаный следопыт Чингачгук Вырви Глаз! Что, сказать просто нельзя было? Надо эту гадость обязательно тащить? – Рожа у Третьяка, и так красная, здесь сделалась бордовой.

– Да ладно ты, это чистый, видимо, выронил, пока «думал», но два точно по назначению использованы. Слушай дальше: двери все технично вынесены, там же, знаешь, тюрьма, вот в нее зачем-то они и совались, остальное вообще не тронуто. По проплавам судить и остаткам упаковки – ресовская термитка. Петли и замки как автогеном срезало. Камеру еще одну зачем-то трупачьем набили, вонь – глаза режет. Дальше: несколько характерных отпечатков протектора «Мастодонтов», там схалтурили, асфальт плохой положили, а он на солнце и потек. А так бы фиг тебе, а не следы, сам знаешь, какое у них давление на грунт. В склад крестовики не сунулись, похоже, прихватили БТРы попутно.

– Вот мне интересно, что им здесь надо было?

– Не знаю, – пожал плечами Каштан. – Да и знать, если честно, не хочу, главное, чтобы они сюда больше не совались. А то все поляны обгадят. Уже вон… Еще и вот такую кучу наложили! – на уровне пояса показал он ладонью.

– А Красный крест – это что? – подал голос я. Пророчество психа сразу вспомнилось, заставило шевельнуться волосам на затылке, нет, понимал, что совпадение и такого просто не бывает. Почти сразу про этих товарищей тогда подумал, когда еще псих на крыше проповедь задвинул. Крест пусть и кельтский, но на боевых машинах был красным. И сейчас вновь тревожные звоночки-колокольчики позвякивали в голове, психология и Фрейд, мать их так. Тем гадалки и берут, все донельзя туманно, а уж ты сам додумываешь и придумываешь детали, подгоняешь под их слова реальность, главное, чтобы на момент предсказания им удалось ошеломить, огорошить. Только одно дело – искать во всем тот же символ, другое – когда уже существует сложившееся название.

– Постигающие, есть такая секта, так у них эмблема – кельтский крест, но малюют они его везде красным, сначала их «крестоносцами» звали, а потом вот так переработалось в «Красный крест», а дальше и «крестовиками» погнали, бывает, и «красноносцами» зовут. Вот их тавро! Везде, куда шаловливые ручки дотягиваются, там рисуют, даже на оружии и амуниции!

Сунул он мне под нос лист бумаги, где в верхнем правом углу была уже знакомая эмблема – крест в круге, а верхний колонтитул чернел готической латиницей: «Hic locus est ubi mors gaudet succurrere vitae».

– А секта здесь – это как? – задаю глупые вопросы, но мне нужна информация, еще и надо как-то себя нигде не выдать, что имею некоторые представления о том, кто такие Постигающие. Опять же, девиз Парижского анатомического театра себе не зря выбрали: «Это место, где смерть охотно помогает жизни». Судя же по речам и действиям того же Цемента, вивисекторы еще те.

– Как, как… Что, всяких свидетелей Иеговых у себя Там не видел, не сталкивался с ними? Вот здесь то же самое! Только хуже. Чем занимаются – никто не знает, но соваться к ним себе дороже. Много у них бойцов грамотных, с ресами, опять же, какие-то шашни, за это оружие, транспорт, амуниция такие – закачаешься. Чисто звездные войны. Но и, с другой стороны, они тоже ни к кому не лезут. Могут даже помочь…

– А могут и из пулемета шарахнуть или из пушки, – добавил Третьяк. – Совет, Вальтер: никогда, слышишь, никогда не связывайся с сектами. Даже товарно-денежные с ними лучше не иметь. У них у всех мозги набекрень, они будут с тобой хлеб ломать, кровь проливать, а в один момент возьмут и чисто Улью в жертву принесут или еще что-нибудь сотворят эдакое, тем же Внешникам загонят на органы.

– Постигающие жертвы не приносят, это Дети Стикса, – возразил Каштан.

– Откуда ты знаешь? Скажу так: я даже в душе не представляю, чем занимается Красный крест, может, людей спасает, а может, и режет их втихую, но близкое знакомство с ресами как бы намекает, что ни хрена они не добрые самаритяне! Вот нам откуда их техника достается? Только то, что стронги набьют! Ты слышал, чтобы Постигающие засады на нолдов устраивали? Нет? Вот и я не слышал, а техника у них имеется!

– Были бы они как муры, в Остроге их представительства бы не было. Или ты думаешь, Шайтан у Князя мышей не ловит?

– Ну да, ну да, – неопределенно протянул Третьяк и замолчал.

Командир, видимо, устал увещевать и просить, поэтому решил применить последний довод:

– Все, я сказал так! БТРов нет! Берем всю оставшуюся технику! Шпунт – «Каратель», Зондер – «Тигр», Тихоня и Миксер – «Тайфуны». Время пошло. Машины осмотреть, к походу подготовить, дозаправить, поломка или придется бросить – вычту. Должны еще будете! Гаврош, на тебе связь, все проверь. Миксер, свой тарантас сразу ставь на загрузку, Дохлер покажет куда. Давайте, мужчины, резко, резко!

Все засуетились, забегали. Сразу стали заводиться машины.

– Наконец-то, мля, а то устроили Всероссийский день голосования! Пошли, узнаем, что и как, – выплюнул жвачку Третьяк и направился к командиру, который продолжал нарезать задачи. Я пошел вслед за ним. Посмотрим.

– Теперь ты, свежак. – Гранит обратил внимание на меня, отчего-то одарив вновь злым взглядом. Странно это. Нет, бывает так, что возникает стойкая антипатия у двух людей, она вообще может не иметь никаких под собой причин, явных по крайней мере, но такое случается крайне редко. И обычно данный процесс взаимный. А тут непонятно… Вопросы, вопросы. – У тебя сейчас два варианта. Первый – сидишь тихо, как мышь, в броне. Никуда не высовываешься, лишнего не палишь. Второй – шаришь по округе, добываешь себе средства, вон те же гильзы с дороги собери и одежду, а то бомж бомжом, но к нам, пока мы на выезд не встанем, даже не приближаешься. Где, что и сколько мы будем брать – это не твое дело! Понял? Скажу так, в обоих случаях молчишь везде в тряпочку, особенно в Остроге. Ничего не видел, ничего не знаешь. Кто будет настойчив, пусть по всем вопросам к Граниту обращается, то есть ко мне. Пасть откроешь, не посмотрю, что свежий, – меры приму. Что не ясно?

И опять в голове, будто в немецкой подводной лодке времен Второй мировой войны, раздался сигнал тревоги. Не помню, в каком это фильме в детстве видел, но отчего-то момент запомнился и теперь порой вот в таких случаях нет-нет и всплывал.

Они ведь могут меня и тут оставить, причем целостность организма никто не гарантирует. Сочтут способным выдать их секрет… Раз бронетехника, патроны очень ценны, то каждый постарается свое место их добычи не выдавать. Хотя сейчас от решения командира попахивало дуростью. Но это с моей точки зрения, я ведь не знаю, чем он руководствуется, может, там какие-то еще имеются хитрости. По моей мысли, наоборот, надо кидать все свободные силы на погрузку и валить, валить из этого мертвого города!

Да и предполагаемое место перспективной добычи я в любом случае знал. Может, тут опять какие-то свои понятия, что в долю надо брать после помощи или еще что-то? Так, в принципе, можно нагрузить в награду за спасение и вывоз к нормальным людям. Абсолютно непонятно, для чего здесь тайны разводить. Но ладно. С другой стороны, сразу пришло и облегчение – этим рейдерам я вообще никак не упал. То есть если бы они имели какие-то алчные планы относительно меня, то вряд ли выпустили из БТРа, так бы там и сидел. Ладно, проверим, хоть и никуда идти особо не хотелось, но надо было убедиться, что это отношение не показное, как они сами и объясняли с теми же ресами, чтобы человек лишнего не дергался – вроде выбор есть, но действует только в заданных рамках, потому что другие со здравомыслием и инстинктом самосохранения имеют мало общего.

– Нет, все понятно, про язык за зубами тоже. Тут магазин рядом есть тактико-туристический, – я ткнул пальцем в сторону «Спецоборонсервиса». – Одежду подберу, обувь и по мелочи.

– Это ты правильно! – неожиданно подобрел командир. – Копейка, как известно, рубль бережет, а тебе много чего понадобится. Споранов не напасешься. На нас тоже зла не держи, но это наша тема, по ней мы работаем, и не хочется, чтобы информация ушла на сторону. Меньше знаешь – крепче спишь! Слышал такое?

Я утвердительно кивнул, а Гранит продолжил:

– Будь осторожен, матерых тварей сейчас не должно быть, но чем Улей не шутит, тут нельзя быть уверенным ни в чем! Даже на кусача вероятность напороться крайне низкая, но есть, вон же напоролись, пусть и недоразвитый, но тебе хватит, – показал он рукой в сторону трупа Цемента, где так и валялся уже выпотрошенный монстр. – У тебя имеется около двух часов, затем грузимся и на выезд. Дальше: если тебя нет, подаем один сигнал клаксона, затем пять минут ждем и выдвигаемся. Не успеешь – твои проблемы, выбирайся сам. Нет на нас ответственности за твои опоздашки! Здесь не елка и Новый год, а конкретный, мля, писец, и мы не добрые дедушки, а рейдеры. А стоп! Никаких сигналов, у тебя рация работает? Цементовская?

Я кивнул.

– Четвертый канал, сообщение будет. Эфир не засоряй. И вообще, ничего не говори. Чисто на прием. Твой «крестный» жадюга был еще тот, нет нормальный аппарат взять, с его-то бабками, он этот хлам таскал, палево одно… Сколько раз говорил… Ладно, про мертвых или хорошо, или ничего. Сейчас перекинь свое барахло в тот «Тайфун», дальше на нем поедешь.

– Сколько я могу взять? – уже в спину командующего задал вопрос я.

– То есть? – обернулся он и даже моргнул обоими глазами, видимо пытаясь понять, что я хочу от него.

– Одна сумка, две…

– Сколько нагрузишь, столько нагрузишь, место пока есть! Теперь все?! – Вновь в голосе послышались угрожающие нотки.

– Да. – Тот, ни слова не говоря, развернулся и поспешил за здание ФСБ, где суетились подопечные.

А я взялся выполнять порученное. Машины уже поставили кабинами на выезд, только один «Тайфун» сдавал задним ходом к боксам за главным зданием.

На душе было радостно. Может быть, у кого-нибудь другого такое наплевательское отношение к его персоне вызвало бы обиду, но мне оно говорило в первую очередь о том, что лично я рейдеров как возможный источник дохода не интересую. Постоянный же контроль в таком разрезе выглядит лишь как мера безопасности, они же тоже меня не знали, вдруг отморозком бы оказался и взялся палить направо-налево. Из-за чужой дурости вряд ли кто-то захочет переходить в разряд неживых.

Даже на несколько секунд засомневался: а нужно ли мне в одиночку искать приключения? Да и усталость брала свое. Хотелось сейчас больше всего упасть на кресло для десанта в огромной бронированной машине и уснуть. Уверен, купить я могу многое. Но рационализм толкал к действиям. Во-первых, как и решил ранее – богатство не светить. Во-вторых, я здесь человек абсолютно новый, знаю катастрофически мало об окружающих реалиях. Точнее, будет не так, знаю я уже очень много – грохнут в два счета. Имел же в виду информированность о простых вещах, обыденных, бытовых. Сколько стоит гостиница и есть ли подобные заведения? Сколько обед? А одежда? Выпивка? Патроны? И так далее, так далее, так далее. Сотни, тысячи мелких вопросов…

По идее, человек может обойтись самым минимумом. Например, у меня сейчас есть соответствующая обстановке одежда и обувь, чего не было с утра, оружие, кое-какое снаряжение. Однако возьмем те же патроны: расстрелял я за сегодня почти полцинка автоматных, и пистолетные подходят к концу. А прошло всего ничего времени, меньше двенадцати часов, как выбрался из узилища ФСБ. Если это стандартный расход, то от моего боезапаса к «АСу» уже завтра к вечеру останутся слезы. Стоимость патронов? Кто знает, сколько я их могу приобрести. Да, есть еще трофейное оружие, но, опять же, надо смотреть. Плюс одежда, несколько часов назад бывшая новой, теперь требовала либо радикальной стирки, либо ее следовало выкинуть и забыть. Да и не получится ли так, что потом локти кусать буду, рядом был и не взял, а теперь и не достать? Или не купить?

Без всяких приключений добрался до «Спецоборонсервиса». В магазине было точно так же пусто, как и с утра. Обошел все помещения с оружием на изготовку – чисто. После чего приступил к мародерству. Действовал я тихо, аккуратно и быстро. Ориентировался только по размерам. Полчаса ушло на то, чтобы забить под завязку огромную сумку, взятую здесь же, очень полезными вещами. Еще одна пара уже понравившихся мне и опробованных горных ботинок плюс водонепроницаемые Коркораны песчаного цвета летне-весенне-осенние, конечно же, «тактикл», ну, и армейские сланцы.

Ценники обычных семейных трусов и тех же «боксеров» выглядели донельзя устрашающе – «трусы тактические». Специально одни из упаковки достал, чтобы узнать, в чем тут секрет. Не разгадал, то ли опыта не хватило, то ли слишком все хитро было обставлено и замаскировано под вполне обычное нижнее белье. Из обуви, подходящей мне по размеру, еще нашлись сапоги кирзовые и российские утепленные берцы. А хотелось кроссовки. Пара явно китайских кепок, но с лейблом пять одиннадцать, две ШПС, термобелье, РПС, которая мне показалась гораздо лучше цементовской, всевозможные подсумки, мародерки, свитера, пара курток, столько же ветровок, штурмовые перчатки с пальцами и без, наколенники, налокотники, американские рюкзаки – один на сорок, второй на шестьдесят литров с креплениями «молли», спальный мешок, одноместная палатка, пенка, арафатка, очки… и так далее, так далее. И наконец, пять тактических сумок, напоминающих ту, которую подарил Каштан. Сложил пару и убрал в подсумок на поясе. Но главное – здесь я раздобыл арамидный шлем с креплениями под всякие приблуды. Отчего-то он имелся только в одном экземпляре на манекене, хотя тех же легких, страйкбольных, достаточно большой выбор. Сразу же нацепил на голову, подогнал. В общем, прибарахлился почти на все случаи жизни, поэтому большое человеческое спасибо «Спецоборонсервису».

Когда я вытащил на улицу сумку, не столько тяжелую, сколько объемную, то солнце уже заметно начало спускаться к крышам зданий. Еще пара часов светлого и условно-светлого времени, а потом ночь. Интересно, прямо по темноте поедем или все же где-то остановимся?

Закинул имущество в «Тайфун» под где-то одобрительные, а где-то и завистливые взгляды водителей, поспешил дальше. Во-первых, надо было забрать из квартиры туриста магазины к «калашникову», которые я так и оставил в сумке с деньгами; во-вторых, ПММ в джипе; в-третьих, надо было осмотреть перевернутый «Тигр», фээсбэшники хоть своих и забрали, но думалось мне, что при внимательном осмотре что-нибудь обнаружу ценное. Был еще магазин «Охотничий» в трехстах метрах, но, взвесив все, я понял – не успею. Да и тут нахожусь в пределах видимости наблюдателей и боевых машин, может, и прикроют, случись что-то. А там никакой надежды, если бы у меня не было оружия, то рискнул, другого бы ничего не оставалось, но в моем положении от добра добра не ищут. Первые два дела никаких затруднений не составили, минут в пятнадцать уложился. Напоследок похлопав, прощаясь, по крылу верный джип, положил на капот брелок с ключами. На несколько секунд даже возникло желание встроиться на нем в колонну и своим ходом двинуть дальше, но разум быстро отделил плевала от зерен, быстро вытащив из памяти картинку, как кувыркается тяжеленный армейский «Тигр».

Бронированный внедорожник был на трофеи богат. Пусть и на довольно специфичные. Однако сердце радостно екнуло. Гранатный ящик на тот момент, когда элитный монстр отправил в полет машину, видимо, был или плохо закрыт, или не закрыт вовсе, потому что «РГО» раскатились по всей площади пола, бывшего раньше потолком. Вместе с сумкой залез внутрь, несколько раз приложившись головой о водительские и пассажирские сиденья, какие выступы, но благодаря шлему на подобные мелочи жизни было наплевать. Ай, хорошо! Собрал все оливково-серые яйца, получилось всего шестнадцать, тут же валялся запечатанный цинк с УДЗ, а раз так, еще четыре штуки должны быть где-то тут. Вообще, все, что было плохо закреплено, сейчас оказалось в одной куче, где я и копался. Две полные и одна пустая улитки к «АГСу», четыре одноразовых гранатомета «РПГ-26» просто радовали душу. Все в сумку! Все! Эх, еще бы парочку! Уверен, никакая элита не вынесет, если засадить ей хорошо «Агленью». Только практики у меня маловато. И почему я раньше сюда не заглянул? Хотя с утра было все, как я думал, для выживания. Тут и там патронные пачки с пистолетными девять на восемнадцать, встречалась и россыпь их же, как и нашлись потерянные четыре гранаты. Запечатанный поцарапанный, с чуть замятыми краями цинк пятерки, три магазина от «АК-74», и все пустые, черный легкий бронежилет, какой-то мусор, все в пятнах уже ссохшейся крови. И запашок был еще тот. А вес-то у сумки уже получается ого-го. Еще и на Цемента грешил, мол, куда столько нахапал. Но тут и сорока метров нет до ворот, дотащу как-нибудь. Хоть волоком, но дотащу, ничего не брошу! Своя ноша, как показала практика, не тянет. Не без труда смог оторвать сумку от пола-потолка, ручки предательски затрещали. Вес-то под сотню.

Выбрался и стал волоком вытаскивать баул.

Резко обернулся на мелькнувшую тень позади на периферии зрения и обмер.

Напротив меня в каких-то двух-трех метрах, напружинив гипертрофированные, бугрящиеся мышцами ноги, стояло чудовище около сажени ростом. Тварь уставилась немигающим взглядом. Я же покрылся испариной. И было отчего. Чуть приоткрытая огромная пасть, в ширину всей рожи, с кое-где пробивающимся вторым рядом острых зубов, довольно скалилась. Вместо носа только отверстие, тяжелые надбровные дуги, какие-то уродливые образования, отчего кожа на лице бугрилась. Вся голова в каких-то наростах. Шея отсутствовала как таковая, складывалось ощущение, будто эту здоровенную инопланетную башку приставили прямо к мощным плечам. Тело монстра с явно толстенной серой кожей уже начало покрываться небольшими костяными пластинами. Руки длинные, чуть-чуть не доставали до колен. Огромные ладони с мало напоминающими человеческие пальцами, которые заканчивались длинными бритвенно-острыми когтями. Мертвяк не имел явно выраженных половых признаков. Все это отметил в доли секунды, как и промелькнул целый рой мыслей.

Учитывая быстроту подъевших низших зараженных, того же живчика, который удивил меня прыжками в подъезде, сейчас у меня против этого монстра не было ни единого шанса. Тварь же, вот сто процентов, щерилась довольно, будто намекая: ну давай, рискни, человечек, попробуй потянуться к автомату. Что же делать-то? Что? И ведь происходит все в прямой видимости тех же БТРов, наблюдателей, да всех!

И тихо!

Ни выстрела!..

Ни-че-го!

Суки!

Медленно-медленно потянулся к рукояти автомата. Надо-то всего времени чуть больше секунды, но кто мне ее даст?

Я видел, как напружинились мощные ноги, как напряглось тело, сам тоже подобрался, больше всего желая оказаться позади твари, а лучше совсем далеко отсюда.

Она же взмыла вверх, одновременно с ней я, чуть оттолкнувшись от асфальта назад, спиной вперед влетел в «Тигр», сразу перекатываясь влево и хватая пистолетную рукоять автомата, даже еще не видя ничего, прямо как лежал одной рукой, поднимая «АС», вдавил спусковой крючок. Веером пошли пули, тварь оказалась уже здесь. Тяжелые бронебойные дозвуковые красавцы рванули шкуру твари, брызнув во все стороны красным. Нехило ей прилетело! Ведь каждая весом в шестнадцать граммов плюс закаленный сердечник, упакованный в свинцовую рубашку и способный на ста метрах продырявить восемь миллиметров отменной стали. Он не подвел и здесь, когда до мертвяка было всего ничего.

Нет, все же от удачи зависит многое, большинство пуль не причинило твари особого неудобства, так, дыр понаделали, и только. Но одна угодила прямо в здоровенный левый черный глаз, из которого до сих пор сочилась мерзкого вида жижа, вторая – в правую лобную долю, и обе поставили жирную точку в плотоядных намерениях чудовища. Я, тяжело дыша, наблюдал за конвульсиями монстра, который скреб когтями потолок «Тигра», с легкостью потроша обивку и шкрябая по железу. Звук донельзя отвратный, вызывал такие же ощущения, как если провести резко слишком твердым мелом по доске. Тварь билась в судорогах минуты три, я же, заменив магазин, вылез через другую дверь и стоял теперь рядом, нервно вертя головой во все стороны. Пот заливал лицо, и по позвоночнику от самого копчика до затылка проносились ледяные мурашки. Нет, вроде бы всего одна!

Я только выругался матерно, когда увидел, что массивная туша придавила сумку с моими трофеями. Больше всего сейчас хотелось рвануть под защиту БТРов… А защиту ли? Ни одна мразь, хоть Третьяк и наговорил, какие они все из себя крутые, никто не пришел на помощь. Хотя вот сейчас, задрав голову, увидел наблюдателя на крыше. Рядом с машинами, всего в каких-то нескольких десятках метров тоже что-то обсуждали водители «Тигра», «Карателя» и «Тайфуна», чернявый снова размахивал руками. Башня одной из боевых машин смотрела в мою сторону, вид был донельзя хищный, особенно видя ствол «КПВТ» с этого ракурса. Ну, с этим понятно, пальни он по монстру – и его в клочья, и меня заодно. На одной практически с тварью линии получались. А «ПКТ»? Хрен бы с ними со всеми!

Сплюнул и достал нож. Оглядываясь поминутно, попробовал распотрошить споровый мешок, напоминающий головку чеснока. Сразу он мне не поддался. Лишь когда начал резать именно по долькам, все получилось. Сразу обнаружилась темная, уже виденная, масса чего-то донельзя противного, но я, поборов брезгливость, принялся перебирать содержимое. В итоге с такой здоровенной и опасной тварюги всего лишь взял одну горошину и четыре спорана. Да, нелегкая жизнь местных охотников. Или я от полученного «наследства», а точнее, боевых трофеев зажрался?

Смотрел на животное и думал, как его перекантовать, веса в этой дурмашине под двести-триста килограммов. А мышцы-то какие! Мяса на месяц хватит! Бройлер! Только подумал о еде, как рот сразу же наполнился слюной, пришлось даже сплюнуть, вот это я оголодал. С Суворовского училища такого не испытывал, нет, кормили нас сытно и полезно, но завтрак, обед и ужин по расписанию плюс отсутствие хоть какого-то выбора, возведенное в степень горохово-перлового однообразия, порождали такой аппетит, что жрать хотелось всегда и везде, особенно сладкого, а запах колбасы или сала сводил тогда с ума. Вот еще одна проблема, о которой я даже забыл думать. Накормят меня рейдеры? Вполне возможно, вот только вряд ли обрадуются лишнему рту.

Еле-еле смог выдернуть из-под монстра сумку. А когда получилось, то оставил ее рядом с бронированным джипом, сам осмотрелся. Должен обязательно быть продуктовый магазин в шаговой доступности, все же это практически центр города. И где? Характерная вывеска «Магнита» обнаружилась метров через семьдесят, на примыкающей к проспекту улице.

Здесь в торговом зале ковырялись двое пустышей, их свалил из пистолета, действовал тихо и осторожно, они даже до первого выстрела меня не замечали. Обежал зал, заглянул во все закутки. Чисто! Здесь я тоже не поскромничал.

Шоколад, консервы, начиная от балтийских шпрот и заканчивая кашами, тушенка, икра красная, икра черная, и даже банку баклажанной взял, захотелось вдруг сгущенное молоко, чай, растворимый кофе, конфеты и шоколад, печенье, пара бутылок водки и две же коньяка, маринованные огурцы, соль, разных перцев… и еще много всего. Сигарет четыре блока – скурюсь, особенно если буду поглощать никотин с той же интенсивностью, как в последнее время. Не забыл и черный хлеб в вакуумной упаковке, ненавижу галеты, а ему в таком виде за четыре дня ничего не будет, мыльно-рыльные, порошок и даже «Ферри» взял. Напоследок в колбасном отделе, с уже явно пованивающей, а кое-где и воняющей продукцией выбрал несколько палок сырокопченой колбасы, с которой тоже ничего не должно было произойти за столь короткий период. Месяцами при комнатной температуре держат. И ничего. Жрут и хвалят. Еще и батареек захватил для всего, от ЛЦУ до фонарей.

Матерясь на свою жадность, с трудом допер сумку до машин, опять же поставил ее рядом с моей поклажей, затем вернулся к перевернутому «Тигру». И пока тащил эти несколько десятков метров неподъемное барахло, проклял все. И свою лень – можно было на два раза поделить, и такой тяжелый военный припас. Никаких приключений больше не произошло.

Закурил возле «Тайфуна», взглянув на часы: почти два часа на все про все ушло. Дым натощак был противный, но без него еще хуже. Ко мне подошел чернявый.

– А нехило ты мелкого кусача уработал! – с неподдельным изумлением заявил тот. – Мы уж думали, хана тебе пришла стопроцентная, а ты вона как ловко… Похоже, они здесь парой отирались, один успел удрать, хитрый, видимо, был, второго сняли, сам видел.

За делами успевшая поутихнуть ярость вновь взметнулась вместе с литрами крови, в которое сердце мощно качнуло не один куб адреналина. Что мне сейчас хотелось больше всего? Провести хороший четкий хук справа, чтобы сразу челюсть набекрень, добавить слева, а потом пинать и пинать ублюдка! Прыгать на голове! Пока у него кровавые пузыри и сопли не потекут. Даже прикрыл глаза, считая про себя до десяти, но этого показалось мало, продолжил до сотни. И в уши будто ваты напихали, лишь громкое сопение в такт пульсу. Так ведь еще глумится, сука! Нет в тряпочку молчать! А водила, судя по мерному бу-бу-бу, говорил что-то еще и еще. Хотел было меня вроде как покровительственно похлопать по плечу, что было довольно проблематично для него: метр с кепкой, а туда же. Но, видимо, что-то почуяв и поняв, на полпути убрал руку за спину. И правильно сделал! Завалил бы эту мразь, надо же, наблюдала она спокойно, как человека должна тварь порвать!

– …не, свежак, ты молоток! Кому расскажи, муров чисто мух хлопает, кусачей, пусть и мелких, гасит, хабар тащит… Ты кем Там был, мужик? Много с твари взял?

Сплюнул, потому что во рту образовался донельзя мерзкий привкус железа. Слюна была красная от крови. Это, оказывается, краешек губы прикусил. Но именно эта боль меня и вернула в реальность, пелена ярости перед глазами стала спадать, а я – успокаиваться. Только накаченные адреналином мышцы требовали действия. Хоть какого-то. Да, больших сил стоило мне сдержаться, чтобы не начать действовать напролом. Но ничего, не последний день живем, я надеюсь… Крысеныш, видимо, что-то увидел в моих глазах и предусмотрительно отошел на пару метров. Я затянулся сигаретой во всю глубину легких, в это время послышался командирский бас:

– Зондер, что за шум, а драки нет? Чего разорался?

– Свежак мелкого кусача завалил!

– И?

– Он ему башку должен был по-любому снести, а тот как-то отскочил, я даже не заметил, думали, писец ежику, а нет, смотрим, он уже целый возле вон того тарантаса башкой вертит и поляну палит! Так это ладно, но он еще и почистил зараженного, а потом опять мародерить пошел, прикинь? Не, ты понял, старшой, другой бы в штаны накидал, сюда прибежал с криками «Мама!», а этот – как ничего и не случилось… И вот ты знаешь, командир, меня терзают смутные сомнения по поводу свежести нашего попутчика.

На меня смотрел ствол пистолета-пулемета.

– Что за хрень? – Это подошел Третьяк. – Зондер, ты не в курсе, что бывает за свежаков? И что за замашки такие муровские?

– А дело в том, что я не верю, что это све-жак! Уж больно прошаренный он для свежего! Сто процентов, как и говорил Шпуня, подсадной, и ни в какой он вертушке не был, с мурами заодно. Вот только как понял, что дело керосином завоняло, своих же подельников сразу к праотцам и, типа, честный свежак… У, завалю! – заверещал он, обращаясь ко мне и картинно передергивая затвор. Вот мудак!

– Что скажешь? – Гранит обернулся к Третьяку, не обращая внимания на разыгрывающееся действо.

– Это свежак стопроцентный, «крестный» – Цемент, правду ото лжи я различаю на раз, не так ли? – Дождавшись утвердительного кивка от командира, он продолжил: – А Зондер у нас много болтает, при этом ссыкло редкое.

– Да-а, – попытался было сказать что-то водила, но его жестом заткнул командир, который сам взял слово:

– Зондер говорит, мол, свежак мелкого кусача грохнул, споровый мешок почистил, а затем, как на прогулке, дальше по своим делам зашуршал. Опять же, двух муров с ходу завалил, по твоим же словам. Как объяснишь? С подставой вариант-то вполне логичный…

– А что тут объяснять? Еще и всяким демонам, которые даже не за долю работают, а за зарплату? Я тебе говорю, Гранит, и говорил: зачем брать ссыкунов на дело? Ты посмотри на него, все кругом спокойно – этот уже в штаны наложил, стволом, сука, трясет. – С этими словами он коротко и резко, без замаха ударил кулаком в штурмовой перчатке Зондера в голову, одновременно с этим левой перехватывая направленный на меня пистолет-пулемет и уводя его в сторону. Глухо отозвались пластиковые накладки при соприкосновении с челюстью водителя, тот покатился по асфальту, а в руках Третьяка осталось оружие.

– Видишь, какое это чмо? – Тот даже не сменил тона, вот это выдержка, а действовал так быстро и четко! Нет, с таким лучше дружить, ведь ничего в глазах не поменялось, ничем не выдал. Взорвался на раз! Не зря, ох не зря я сразу оценил опасность, исходящую от него. И Каштан такой же. – Оружие просрал… Тебя я только отчего-то, командир, все меньше понимаю!

– Объяснись! – прорычал Гранит.

– Я скажу тебе так: набрал ты в этот раз команду водил, которые… Вот если бы была засраная элита, эдаких элитных засранцев-ссыкунов, так они бы среди них были суперами! Особенно Зондер. Парнишка молодой, ничего так. К нормальным можно было бы отнести, если бы не последний их общий ход с просмотрами. Но они даже на долю не претендовали, тем вас с Москвичом и купили. Ладно, взял их баранку вертеть – сгодятся. Только на хрена их слушать, да еще и советами советоваться? Двадцать минут, я засек, вы тут чисто в демократию играли! Ты на спек случаем не подсел, а, командир? Вот откуда этот Зондер? Из Шестнадцатого сектора! Там четыре десятка деревенских домиков грузится, вокруг все чистится регулярно, так что никаких матерых тварей не было и быть не может. От простых пустышей его Вторая штрафная с крыши сняла, обдристанного и обоссанного. После он в Остроге только отирался, даже за Вторую линию не выходил. Сейчас под прикрытием Дохлера издалека наблюдал за большинством матерых зараженных… А что, хорошо путешествовать, когда в команде есть человек с таким Даром. Этот же мужик сразу, с ходу оказался в таком дерьме, в котором никто из нас не бывал! Изначально имею в виду, а так мы всякого уже насмотрелись, – поправился он, когда командир хотел уже возразить. – И я это знаю, я знаю, где и как каждый из нашей команды загрузился, где был и где не был! Второе: вместо нормального подхода к свежаку… тебе нассали в уши не будем показывать пальцем кто, мол, засада, подсадной! Ага, специально от большого ума к ресам в вертушку на эвакуацию, чтобы подсадить… Вот это, мать его так, внедрение, все просчитали, даже когда собьют этот долбаный геликоптер, а он вывалится удачно и на крыше окажется.

– Никто этого и не говорит! Речь про то, что он с мурами был, а как только почуял, запахло жирным писцом, перекрасился под свежего! Как он выжил?

– Правду ото лжи я как-нибудь отличу, и мы как раз с Каштаном на крыше нарисовались, когда муры, точнее один молодой, его под прицелом автомата держал. Олени только, вот и получилось у свежака воспользоваться моментом и «Зарей» заглушить! Дальше добил. И заметь, муры на крыше еще ничего не знали про нас и что мы уже умотали почти всех их. Они и на крыше-то нарисовались, чтобы самим остатки вертушки попалить и на цифру фот сделать для отчета перед Рихтером. Так-то! Или ты мне уже не веришь или Каштану?

– Верю я вам, верю, – недовольно пробасил тот.

– А вот я охреневаю от этих ваших постанов! – неожиданно рыкнул Третьяк. – Что ты придумал какую-то хрень с новичком! Таинство загрузки, в рот его чих-пых! Вместо того чтобы поставить на помощь, он и так здесь все знает, тем более с Цементом нюхался, ты отправил его искать приключения на жопу! Уф, видит, сколько мы грузим… – явно передразнил он кого-то. – А так прям никто не узнает, сколько и чего мы взяли, особенно учитывая, что почти сразу двинем на приемку! Что, Шпуню не знаешь? У него везде и всегда засада, особенно после запоя, а хреначил он два месяца, и кругом теперь еще месяц будут шпионские игры! Что, с пары магазинов обеднели бы? Если за работу дали? Хрена с два! А новичку помощь в нелегком деле – выживании в Улье! И не просто так сунули бы, а за дело! Положняк!

– Что ему ваши магазины, он вон полные сумки трофеев набрал, да еще и кусача почистил! – как-то нервно выкрикнул чернявый Зондер, перебив Третьяка.

Тот выпучил глаза, морда уж совсем страшно налилась малиновым, как бы мужика кондратий не прихватил…

– Ты еще здесь, блевотина? А ну бегом отсюда! Залез в машину, и чтобы я тебя не видел, увижу – завалю на месте, сука! – взревел слоном Третьяк. Водила, видимо, понял, что лучше послушать совета, почти бегом бросился к «Тигру», дверцей которого хлопнул изо всех сил. Рейдер же растопырил три пальца и начал трясти ими перед командиром: – Третье, почти самое главное, я не знаю, как многие, но главный закон Улья – помогать свежакам – я чту! И ты знаешь, откуда я, кто я, так вот большинство из моей бывшей команды относились к новичкам без всякого пиетета, могли в уши нассать, могли кинуть где-нибудь, чтобы свои шкуры спасти. Так вот все они давно уже в желудках тварей или с пулями в башке, а мы с Каштаном – нет. И это простая практичность. Не было бы такого закона, мне никто бы не помог, да и многим бы. Но Стикс четко дает понять, что такое хорошо и что такое плохо! Повторю для дебилов: новичков обижать нельзя! Точка! Им нужно помогать, направлять, делиться информацией! А не слушать первозаходников обосранных! Далее: у меня будет еще много вопросов, но в Остроге. Главный: почему эти заднеприводные вместо того, чтобы помочь человеку отбиться от твари, сидели и смотрели, только попкорн не жрали? Ты думаешь, после таких ходов я кому-то верить из них буду? Да это реальное муровство! Ре-аль-но-е! По-ни-ма-ешь, ты, долбаный командир, что у тебя в отряде туева хуча без пяти минут муров?! – Здесь уже Третьяк себя не сдерживал, орал в полный голос, брызгая слюной и тряся отнятым пистолетом-пулеметом. Затем он глубоко вздохнул, швырнул в сердцах оружие водителя в сторону входа в подземную тюрьму, не забыв поставить на предохранитель. Выдохнул и продолжил вполне спокойным тоном: – В общем, я сказал. А ты подумай. Не только мне подобное не нравится, старики все, мягко говоря, тоже были шокированы: Каштан, Дохлер, Тальк… Мы все понимаем, сожалеем и сочувствуем твоей беде. Но бери уже себя в руки! Ты же, мать его так, Гранит! И ладно мы сказали друг другу, подумали, решили, так ведь до Князя дойти может. Последствия осознаешь? Командир ты хороший, отличный командир, вот только крайние разы чего-то стал меняться. У того же Миксера – помело поганое, за этих дураков я вообще молчу. У Шпуни везде засада, уже СБ до того достал, от него все шайтановские шарахаются… Это и хотел сказать. В общем, или ты наемников сам в кулаке держать будешь, чтобы пасти свои держали на замке и делали все, как честные рейдеры, или мы их так в оборот возьмем – мало им не покажется, килдинги тогда за добрых бабушек и дедушек сойдут… Но ответ они в любом случае будут держать в Остроге, почему сидели и не помогли…

Командир во время пламенной речи багровел, бледнел, играл желваками, переминался с пяток на носки, но молчал, однако взгляд его сатанел с каждым сказанным словом Третьяка. После того как последний замолчал, он еще с минуту смотрел куда-то в сторону, а затем как-то сник, но сразу же расправил плечи и глухо и невнятно произнес:

– Все ясно. Понял, принял, осознал. Что-то накатило. А насчет водил ошибаешься, дело не в доле, а в том, что нет сейчас никого в Остроге, все на Русь подались… Стрелки же наши уже отчитались, из «КПВТ» или «ПКТ» по мелкому кусачу долбить – свежака бы точно зацепили, они на одной линии стояли. Водилы же… с них спрос будет.

– Ладно, я тоже погорячился, извини, если что не так, – улыбнулся вполне дружелюбно и чуть виновато Третьяк и, хлопнув его по плечу, добавил шутливо, но глаза оставались серьезными: – Давай возвращайся уже, Командир, а то плохо без тебя.

И пошел прочь, посвистывая.

– Теперь ты, – пальцем в штурмовой перчатке Гранит ткнул в меня, морда не сказать чтобы дружелюбная, пожевал губами, что-то проговаривая про себя, затем глубоко вздохнул, будто решаясь, сказал: – В общем, так… Извини, короче. Не бери в голову, в общем! С меня босявый подгон. А сейчас сиди на месте или покури вон еще, короче. Через десять минут выдвигаемся. И так задержались. Но лучше не кури, а вот, самое хорошее, короче, не тормози – сникерсни!

Покопался он в подсумке разгрузочного жилета и протянул батончик «Марса». Осторожно выглянув из кабины, Зондер, затравленно озираясь, почти бегом бросился к выкинутому Каштаном своему оружию.

Глава 8 Разговоры

Когда мощные фары сначала разогнали непроглядную тьму от блокпоста ДПС, а затем, минут через десять, выхватили перечеркнутый указатель «Зеленоминск», я даже выдохнул облегченно. Вообще, до последнего момента не верил, что вырвусь из этого городишки. И даже сейчас ожидал какой-нибудь заковыристой жизненной загогулины или подлянки, когда вновь окажусь у здания ФСБ. Но километр летел за километром, а двигались мы пусть и не так быстро, как хотелось, но сорок-шестьдесят в час делали. Выехали уже в сумерках, а теперь и вовсе стемнело. Но темнота была далеко не полной, примерно как в самую яркую лунную ночь на Земле. Хоть какой-то плюс.

– Скажи, Третьяк, а ночью ездить не опасно? – спросил у попутчика, в этот раз он был без напарника и заметно расслабился, по крайней мере, не напрягался каждый раз, когда я шевелился.

– Конечно, опасно, но ничего не поделаешь, до нужной нам точки еще километров под шестьдесят-восемьдесят, там и остановимся на ночь, а затем с утра, часиков в десять, выдвинемся. Да и ждут нас. Так что горячего порубаем от души! Ребята должны встречу подготовить. Меньше суток без нормальной жрачки, а достала сухомятка вот как, – чиркнул он рукой под подбородком.

– Завтра до Острога доберемся?

– Нет, еще хлопот полон рот, в пару-тройку мест надо заскочить, там забрать кое-что. Затем, мы же не напрямую попилим, тут хитрый маршрут получается, сам увидишь. Так что завтра к вечеру только к границе Второй линии должны подобраться, если все нормально. Переночуем в Северо-Восточном форпосте, ну, и к часам десяти-одиннадцати уже в Остроге будем. Конечно, тут много «если», но в целом план такой.

– Вторая линия – это что?

– Первая линия – это стены нашего Острога, Вторая линия – контролируемая княжеством территория вокруг стаба. Ну, не совсем вокруг, но под контролем.

– Раз так, то не проще сразу на место махнуть?

– Нет, не проще, если дружественную ракету словить не хочешь или другой какой подарок. На Вторую линию после двадцати двух нуль-нуль лучше не соваться. Там даже днем передвигаться нужно только по главным дорогам, строго по указателям. Иначе долбанут в сердцах – мало не покажется. Для этого и форпосты по главным направлениям. Там часто останавливаются разные рейдеры, которые или не хотят соваться в Острог, или некогда им. Меняют шило на мыло, пополняют БК, ночуют в крепком месте, трахаются и все в таком духе. Территория условно-безопасная. Штрафники там часто отираются, барыги из частников и их охрана, проститутки из оторв. Бункера в форпостах такие – никакой элите не выколупать. Связь и обычная, и проводная, если что, подскочит кавалерия и всем плохим напихает по самое не балуйся.

– Штрафники – это кто? – Нет, из самого названия вроде бы все ясно, вот только я уже понял, что в Улье далеко не все названия и аббревиатуры соответствуют земным.

– Те, кто проштрафился. По мелочи законы нарушил. Тюрем у нас нет, только если предварительного содержания, до суда, да в СБ имеется. Но те занимаются своими делами. А так система правосудия простая. Сильно накосячил – смертная казнь, не очень – Штрафной отряд, номерок которого зависит от тяжести проступка. Системы исправления нет как таковой, да и не нужна она нам. Я, допустим, не согласен содержать всяких баранов в тепличных условиях в надежде, что они после отсидки вольются в общество как полноценные члены, ну, или членши. – Помолчал немного, а потом продолжил: – А залететь в Штрафники можно по-разному. Но в основном свежаки там практику проходят в Первой да дикари. Дикари – это мы называем тех, кто к нам из мелких стабов наезжает. У них там простые правила и понятия, чуть не по нему, за нож или за оружие и с ходу в дело. Баб там у них почти нет, из развлечений – одно бухло и наркота, и понятия простые. У нас же так нельзя. Свежаки тоже этим грешат, особенно наши дорогие россияне, вот у них в первое время башню сносит просто от того, что пистолет на боку и он может его в ход пустить. Только оружие здесь – это не фетиш, а инструмент. Важный, жизненно необходимый, но инструмент, как та же лопата или молоток. А они нажрутся с радостей, что до Острога добрались, пальбу откроют в воздух от благолепия в душе. Ну и по месяцу-два после обучаются правильному поведению. Хотя таких, как я уже говорил, в Первый отряд направляют; по идее, самая безопасная и легкая работа – ближние к Острогу кластера чистят, заодно и обучают их премудростям разным, плюсом идет снаряга и барахло, что соберут. После месяца они уже и экипированы, кое-как вооружены, немного средств в кармане имеется. И в целом кто проходит Первую Штрафную, считай, уже рекомендацию получает, особенно если командиры отметят. А от репутации у нас многое зависит. А вообще, возьми на заметку, что чревато это оружием в Остроге размахивать, любой гражданин возьмет и пристрелит как собаку, и ему за это ничего не будет. При этом скажу так: какого-нибудь студентика или хипстерню попытаются просто остановить, тебя же будут валить сразу, уж больно морда лица у тебя зверская, даже тот же Гранит под сомнение мои слова поставил. А это, скажу я тебе, аргумент еще тот.

– То есть если гражданин, то можешь валить всех неграждан? – решил пропустить я эдакую импровизированную филиппику в свой адрес. Надо же, красавцы, мать их, рукопожатные.

– Нет, конечно. Но, достав без повода оружие, ты из простых обывателей превращаешься в опасного типа. Обоснованный повод извлечения оружия – это либо проникновение тварей Улья за периметр, чего еще пока не случалось в новой истории, или кто-то решил тебя лишить имущества, жизни, или же ты защищаешь чью-то жизнь и имущество… А так просто вынул пистоль, тут элементарная осторожность начинает просыпаться. Пуля, как известно, дура, и кто знает, что у тебя в голове? Да, даже без умысла… Я только пару случаев знаю, когда вот по такой беспечности пусть и не в Остроге, но погибшие были. В том же Далласе, это небольшой стаб, почти из диких, где я кантовался одно время. Так вот, сидели, бухали, один шары залил и давай палить из «АКМа» в потолок, тоже с радостей – элиту они с товарищем дохлую нашли, нехило взяли, праздновали. А на втором этаже что-то типа гостиницы было, ну и мужика вместе с проституткой – обоих наглухо. Там пол с потолком – даже не сороковка сосновая, скорее тридцатка была. Покувыркались, короче, мальчики и девочки. И ведь ровно как залепил – обоим в голову. Очередь на полмагазина – больше ни одного ранения, два чистых покойника. Вот как бывает.

– И что с ним сделали?

– Да ничего! Стаб дикий почти. Жемчужину красную бросил владельцу этого заведения, и шлюху списали, и залетного рейдера. Так-то! Тот еще одиночка был, в компании если бы – может, по-другому вышло. А так умер Максим, и хрен бы с ним. Я же не имею никакого желания получить маслину даже не в голову, а в ногу из-за какого-то идиота. По мне, пусть его лучше на месте пристрелят! Подумай сам, тебе изначально предоставляют право защищать свою жизнь, свое имущество в любой момент! Оказывают доверие! Хотя тот же Князь может влегкую закон принять, мол, все неграждане вообще не имеют право на ношение оружия внутри стен Острога! И никто не пикнет! Понимаешь, никто! Поэтому надо думать всегда головой и знать правила тех мест, где живешь или остановился. Но в целом у нас спокойно. На тридцать тысяч человек – это граждане и претендующие на данное почетное звание, жандармов около пятидесяти, наверное. Может, меньше. Точно не знаю. И ничего, справляются ребята.

– Что-то не верится…

– А зря. Вот смотри. Гражданство Острога получить сложно. Это во-первых. Желающих хоть отбавляй. Это во-вторых. А лишиться его можно в два счета. Это в-третьих. Например, привык ты, что все кругом тебя не касается. Моя, типа, хатка с краю, ничего не знаю. И на твоих глазах совершается преступление. Любое. Как классифицировать? Гражданин должен знать Закон, это обязательное условие получения гражданства. Да там немного, почти те же десять заповедей, за пределы разумного не выходит, короче. Ты не среагировал, не оказал помощь. И если кто-то это увидел, то дальше может быть самое различное развитие событий. По мелочи – месяц лишения права ношения оружия в стенах Острога. Оно тебе дается, чтобы ты мог защитить себя и кого-то, а не на боку таскать, типа крутой. Это типа предупреждения, но с занесением в личное дело. Можешь угодить и в Штрафной отряд, чтобы в голове прочистилось, а можешь и лишение гражданства, и даже усечение башки схлопотать. От тяжести проступка зависит.

– То есть вы сами друг за другом следите и доносите в случае чего?

– Пять лет назад я был с тобой солидарен в определениях. Два года спустя я бы тебе уже начистил рожу, не посмотрел, что свежий. За глупые вопросы. Сейчас же скажу так: Острог – наш дом, за порядком следить – это не только наша обязанность, но простая элементарная чистоплотность. С точки зрения таракана, поселившегося у тебя на кухне, ты редкостная скотина. Мало того, что, обладая огромными богатствами, выкидывая по полбулки хлеба в мусоропровод, ты зажал для него сраную крошку, которая тебе вообще не нужна… Так вот, ладно, может, у тебя жаба таких размеров, что давит и душит всегда. Но, кроме этого, ты еще пытаешься лишить его самого ценного – жизни! А за что? За крошку! А если сам не справляешься, то доносишь в какую-нибудь контору, которая специализируется на борьбе с насекомыми.

– Нелегка жизнь таракана.

– И не говори, – усмехнулся Третьяк. – Я к чему? Гражданство – это не просто звездочка в Ай-Ди и куча прав, это еще и до черта обязанностей. Так что не все так однозначно, как кажется. Но в любом случае стволом трясти – последнее дело, и не только в Остроге. В рейде, даже случайно направив на людей, можно с ходу получить граммов дцать свинца.

– То есть я сегодня мог спокойно завалить Зондера?

– При других раскладах – да. И никто бы слова не сказал. Сегодня бы не успел. Тебя бы Гранит там же и положил. Так как под подозрением у него ты был. Не смотри, что валовый с виду, когда надо очень быстрый. Сейчас уже, если начнет Зондер дурковать – смело вали, если на его место в «Тигр» сядешь, если есть возможность, – просто рыло начисти. Но тогда вероятность есть получить из-за угла в спину пулю. Мстительная скотина, как всякая мнительная и трусливая мразь.

– С этим ясно. А вот скажи, зачем еще вам куда-то соваться, когда вроде вы добычи взяли неплохо?

– С одной стороны, все так, с другой – специально заказ от королевской рати выполнять накладно, а по пути лишняя копейка не помешает. И еще один момент есть. Как говорил мой «крестный», Ятаган, серьезный мужик, до сих пор жив, брать нужно от рейда по максимуму. И верил, что Улей не любит, когда налегке мимо его даров проходишь, в итоге накажет. Не знаю, суеверие это или нет, но я действую, да и мы действуем по такому принципу. Собрались в рейд – должны под завязку всего набрать. И ни разу, тьфу-тьфу-тьфу, пока осечек не было.

– Странно, а отчего тогда по пути «Охотничий» не вынесли?

– Потому что там одна только вывеска от него, пусто. Уже совались, и даже не раз. То ли продает его владелец, то ли продал, но там, кроме трех мешков слежавшегося цемента да разобранных витрин, нет ничего. По снаряге же, по пути будет одно место, вот там есть все что нужно, начиная от бронников и заканчивая всевозможной оптикой, а не только детский выбор из шмотья, где половина катайчи. Что-нибудь еще хотел спросить? Спрашивай, пока время есть, а то потом вдруг не получится языками почесать.

Я задумался. В принципе, был вопрос, который меня интересовал больше всего; взвесив «за» и «против», решился, что вряд ли выдам себя подобным. Это должно многих интересовать.

– Вообще, как происходит процедура выдачи документов в стабе? Ведь, как я понял, тут у всех клички. А по той же Земле я «Мух» только штук пять знал. И как получить гражданство Острога или другого стаба? Оно вообще какую роль играет здесь в Улье?

– Гхе, – кашлянул Третьяк, когда до него долетел клуб дыма от водителя, который закурил какую-то очень вонючую дрянь. «Примой», что ли, давится? – Во-первых, у нас не клички, клички у собак, а у нас новые имена, позывные и так далее. Во-вторых, каждый новичок проходит ментата. Ментат, его кое-где еще называют мозговик, бывает и мозголом, ну и еще много разных прозвищ, языки у многих без костей, – это человек, обладающий Даром чувствовать, говорит человек правду или ложь, его настроение, но самое главное – он может составлять ментальную карту человека, то есть уникальный, свойственный только одному ему рисунок ментального поля. Это как отпечатки пальцев. Поэтому главный идентификатор – это твоя ментальная карта, ментат-метка, просто метка, ментатка. В общем, названий множество, но можно сказать только одно – подделать ее никто не может, именно она и является твоим, так сказать, паспортом. При этом для тебя это будет темный лес, вряд ли ты что-то поймешь, но эти данные легко считает другой ментат. Стабы, цивилизованные по крайней мере, обмениваются между собой этими данными. Передают на носителях с торговцами и прочими каналами. В итоге, совершив где-то преступление, рано или поздно информация об этом распространится. То есть придет, например, твоя ментат-карта с пометкой, за что и почему тебя разыскивают, а там уже и меры примут. Все зависит от тяжести проступка. И нарушает ли он Закон Острога. Если нет, то вопросов к тебе не будет. Но на заметку все равно попадешь. Что же до документов. У нас выдается удостоверение личности единого образца. Раньше называли просто – паспорт, сейчас на американский манер – Ай-Ди. В нем фиксируется твоя фоторожа, имя, когда ты оказался в Улье и ментат-метка. Все. Выглядит он вот так. – Третьяк, покопавшись в подсумке, достал пластиковую карту, напоминающую обычные права на автомобиль. – Налюбовался? Звездочку в левом углу рассмотрел? Она обозначает гражданство Острога. Дальше. Первый раз Ай-Ди выдается абсолютно бесплатно всем новичкам или старичкам, которые до этого не бывали в цивилизованных местах. Удостоверение у нас требуется и в банке, и в гостинице, да много где. Потеряешь – можно восстановить, так как твои данные вносятся в базу, сколько стоит эта процедура – не знаю. Ни разу не терял. У Шпуни можно поинтересоваться.

– Шпуня? Он же, по твоим словам, вроде меня во всех грехах подозревает?

– Не обращай внимания, он всех во всем подозревает. И меня в том числе, и Гранита, и Каштана. Насколько быстро впадает в это состояние, настолько и окружающие ему становятся лучшими друзьями. Все зависит от наличия бухла или его отсутствия. Рейдер отличный, и умения у него нам нужные, но как на пробку наступит – считай, все, месяц, а то и два в диком загуле, потом неделю еще его с похмелья таращит, так как пьет он литрами, если не ведрами. И колбасит его, несмотря на то что регенерация у нас завышенная, а он в Улье тоже не новичок, четвертый год уже пошел.

– Слушай, одного не понимаю: вот придет, например, к вам в Острог мур, раньше он нигде по базам не проходил. И вы ему Ай-Ди вручите? – вновь решил осторожно вызнать про будущую процедуру легализации.

– Ага, еще цинк патронов, пригоршню гороха и бабу с большими сиськами! Не забывай, я же тебе говорил про ментатов. Прежде чем документ получить и войти за Первую линию, тебе зададут не один и не два вопроса, а ментат будет твое состояние отслеживать. И надо сказать, там стоят минимум со средним Даром. Первый вопрос: а как давно ты в Улье? Ты – мур? Внешник? Кто «крестный»? Если уже окрестили. Это для отчетности, в зачет свежаки «крестным» идут, если доставят их живыми, премия за них – горошина. Мелочь, но приятно многим – и дело хорошее, и вроде как даже прибыльное. До фига всяких вопросов, некоторые с подковыркой. Для тебя, например, на этом процедура и закончится. Ну, максимум, если делать им будет нечего, узнают об обстоятельствах смерти Цемента. И то сомневаюсь. А вот если ты не первую неделю, там начнется тягомотина минут на десять, если есть подозрения, то дальше будут спрашивать. Не понравятся ответы – есть средства развязать язык, все всё выкладывают. Так что мурам и внешникам к нам дорога заказана.

– Внешники – они же, вы говорили, только в масках?

– Не только. Где-то заключенные за тяжкие преступления на эксперименты соглашаются, если спрашивают их, в чем сомневаюсь, где-то отмороженные патриоты, готовые на все, а где-то и люди, попавшие в непростые жизненные ситуации. Вот их и тащат скопом в Улей. Без масок. Большинство перерождаются, после того как вдохнут воздух Стикса. Процент иммунных примерно такой же, как и у нас, но есть и те, кто выживает. Вот их и используют, где для внедрения и разведки, где еще для каких-то специфических задач. Процедура уже отлажена. Лояльность и верность тоже под контролем: или яд – антидот, или близкие в заложниках. Но один черт, дорога для них домой закрыта.

– Почему?

– Потому что они уже зараженные, как только хоть один из них попадет в свой мир, имею в виду не в научное заведение, а, например, в город, считай, все, планете хана. Вся переродится. И спасения уже не будет. Впрочем, как в Улье, поставок жратвы и необходимых вещей тоже не предвидится. Вот и будет один мертвый стаб. Ну, а с ядом-антидотом наши кановцы уже разобрались в девяносто процентов случаев. Скажу больше: у нас в Остроге пара десятков внешников точно имеется. Двое даже из ресов, техники отменные, граждане.

– То есть их не прибили?

– А за что? Людей они не резали, на запчасти не разбирали. И спасли их наши, считай, от незавидной участи, ввели антидот, теперь полноценные члены общества. Они же не по своей инициативе в Острог пробирались… Но тут тоже так скажу: идейных, конечно, к стенке, и тех, у кого родственники в заложниках, последних могут пинком под задницу за Вторую линию, если накосячить не успели, а нормальных – пусть живут, нам же лучше.

Сказанное Третьяком меня обрадовало, но виду я не подал, задумался, что и должен был сделать, – по идее, информации на меня попутчик вывалил много. Хотя еще один вопрос тоже надо прояснить.

– А деньги у вас есть?

– Ага, есть, вот, – сказал отрывисто тот и достал опять же из подсумка пластиковую карточку величиной примерно с кредитку. – Это один княжеский рубль, или просто рубль. Деньги по размерам все одинаковые, только копейки другие, тоже, как и на Земле, круглые, но из такого же материала. Номинал – один, три, пять, десять, двадцать пять, пятьдесят и сто рублей. По мелочи также, только копейки, ну и ста копеек, понятно, нет. Обеспечены рубли самой надежной ценностью Улья – споранами, горохом, жемчугом, именно на них ты можешь в любой момент поменять в банке деньги, возникни у тебя такая блажь. Курс всегда один к одному. То есть один споран – один рубль. По гороху и жемчугу – надо договариваться. С жемчугом все сложно. А у гороха курс плавает, но в пределах от восьми до двенадцати за штуку. Ниже вроде не было, выше тоже. И только не спрашивай, зачем было нам этот огород с деньгами городить.

– А зачем? – Роль и суть денег мне понятна, но одно дело – Земля, хотя не думалось мне, что тут какие-то кардинальные отличия.

– Вот всегда так, что ни свежак, сразу начинает теории, мол, сам по себе споран валюта! Зачем и почему? Не спорю, так и есть. Споран – валюта. Но! Есть большое такое «но», которое недопустимо для цивилизованного мира и больших и малых оборотов денежных средств. Зашел ты в кафешку кофе с булкой выпить. Цена – около пяти копеек в нормальном заведении. Будь у тебя только споран, или лесом пойдешь, или придется тебе жрать двадцать булок и пить двадцать кружек кофе.

– Ну, можно что-то другое взять. Или булок с собой набрать, дома съесть.

– А вот ни фига! Тебе дала задание, например, пусть будет жена, купить еще капусты, картохи, молока, и все это продается в разных местах, стоит копейки, а у тебя только один споран. Ну, как, удобно? Или ты здесь возьмешь булки, пойдешь их менять на капусту? А может, там тебя пошлют вместе с ними по известному адресу?

– Это аргумент. – В принципе, не зря деньги часто относят к величайшим изобретениям человечества. И глупо было бы думать, что здесь не воспользуются передовым опытом, а вернутся только к бартеру. Не спорю, в этой мутной водице можно поймать огромные прибыли, но в повседневности абсолютно неудобно. Однако это все же Улей… Есть вопросики, есть.

– Еще бы не аргумент! А представь, если речь идет о сделках, где фигурирует десять, двадцать, а бывает, и сто тысяч рублей, миллион! То есть споранов. Прикинь, с каким тебе баулом надо таскаться? А считать? Есть, конечно, вариант с жемчугом, но там еще больше разбег по переплате-недоплате бывает. Договориться порой очень сложно. Рубли же – это деньги, и всеми необходимыми свойствами они обладают. Сейчас Княжеский банк уже в восемнадцати цивилизованных стабах есть. Это только мне известно, а может быть, еще где имеются, открыли. Просто до этого рейда я, считай, полтора месяца по делам далеко мотался, вернулся, сутки дома не провел, на следующий уже вот сюда подались. В общем, там, где есть наш банк, рубль ходит наравне с другими средствами, которые представляют собой именно спораны и горох. Пятый год пошел с момента ввода денег, но уже развиваемся. И даже в диких стабах встречается и ценится так же, как и споран. Но дичь она и есть дичь, а цивилизация – это цивилизация. Хотя в том же Владимире и даже в Норильске пытались деньги ввести, тот же Солнышко и хотел, да только не получилось.

– А не подделывают? Тот же ксер, как ты говорил, глазками щелк, вот тебе и рубль.

– Вот поэтому и не получилось. Уверен, как только ксеры научатся жемчуг клепать, так сразу и наши рубли начнут. Не получается ни у ксеров, ни у муров, ни даже у других цивилизованных стабов. Изготовление рублей тайна такая – лучше не только про нее молчать, но и даже не предполагать, как их делают, не дай бог угадаешь, – невесело усмехнулся Третьяк. – Ну, и кроме этого, даже просто визиуально подделать пока не могут. Степеней защиты тьма, но есть одна, которая сразу позволяет определить, настоящий у тебя в руках рубль или копейка или поддельные. Внимательно в левый верхний угол приглядись, – он протянул мне карточку.

Обычный тонкий зеленый пластик, штрихкод, надпись «один рубль», ниже – «княжеский», оливковые ветви, на обратной стороне – суровый бородатый мужик, смотрящий исподлобья. В верхнем правом углу двузубец, что-то знакомое из геральдики. Присмотрелся – и чуть рефлекторно не отбросил прочь эту импровизированную купюру: прямо в лицо устремился черный орел, пусть и совсем маленький, не больше пяти сантиметров. Но он летел, поднимаясь выше и выше! Резкие взмахи крыльев, сжатый хищный клюв, мощные когтистые лапы. Казалось, можно было рассмотреть каждое перышко. И как это получается? Моргнул, и только двузубец. Никаких орлов. Присмотрелся – опять взмывает ввысь. Дела…

– Пробрало? – усмехнулся довольно Третьяк. – Меня тоже первый раз так торкнуло, а я еще в то время стронгом был, так чуть палить не начал, в руки себя взял, а у меня уже «стечкин» готовый. Не зря наши рубли еще ореликами называют. Вот как научатся подобное что-то делать, тогда фальшивок много будет, а пока любой рейдер подделку от настоящего сможет отличить. И ксеры не могут штамповать – и это одно из главных условий ввода денег в оборот.

Да-а… Тут ведь речь не только об удобстве шла для населения, получалось, Острог – монополист на ввод в обращение денег. Даже знать не хочу, как они делаются!

– А как это вообще возможно? Голограмма, я имею в виду? Ведь как настоящий! Это какие-то технологии? – все же не смог не задать вопрос. Орел из ниоткуда поражал воображение.

– Хрен знает, но скажу так: даже если бы знал – молчал бы в тряпочку. И даже на исповеди не сказал бы.

– Тоже верно, – согласился я со справедливыми опасениями. – А стронги – это кто?

– Стронги – это рейдеры, которые охотятся на внешников. Почти приехали, приготовься, а то мало ли. Всякое бывает, пока не опознались, – сказал Третьяк и снял с предохранителя свой «АС».

Фары выхватили ржавые покосившиеся ворота, возле которых приветственно размахивал одной рукой бородатый мужик в каске, в другой – за цевье держал автомат.

– Нормально все, пока не расслабляйся. Тихо вокруг, но подозрительно это, – после того как прижал палец к уху с гарнитурой, сказал Третьяк. – Какая-то ерунда, они должны были связаться заранее, а не ручками махать.

Въехали мы в ангар. Судя по монументальности и износу металла – детище строителей канувшего в Лету Советского Союза. Выглядел он как разрезанная на две половины бочка, одну часть которой положили срезом на землю.

Выбравшись из машины, я осмотрелся. Кроме прибывших с нами автомобилей и боевой техники, здесь находился еще и пятиместный «тойотовский» пикап черного цвета, явно новый. После того как въехавший последним БТР заглушил двигатель, стало очень тихо. Послышались какие-то скрипы, шум и пересвист ветра. И тихий-тихий и знакомый звук, будто где-то далеко работал дизель-генератор. Сзади заскрипели явно закрывающиеся ворота, а затем минут через пять в свет фар «Карателя», в котором сначала остановился, осматриваясь вокруг, Гранит, а затем и стали кучковаться другие рейдеры, забежала тройка встречающих. Все как один бородатые и мордастые, будто братья. Отсутствие нормального освещения только усиливало их общее сходство. Я вслед за Третьяком подошел ближе.

– Гыча, я не понял, почему не опознались и не отвечали? Где остальные, где бардак?

– Нет остальных и не будет. Трое нас осталось. Ресы накрыли.

– Как? – Гранит резко обернулся и уставился на бородача.

– А вот так! Идиоты херовы потому что!

– Докладывай! – Гранит заложил руки за спину.

– После того как вас высадили, двигались строго по плану. Добрались до Семерки, там пожрать встали. Как раз Сорок первый на перезагрузку пошел. Кисляк уже собрался. Десять было. Остановились возле Краснознаменки, где и всегда. Делал как обычно, машины в овраг под козырек, пленку на них накинули. Сами тоже замаскировались. Пупс сразу барагозить начал. Мол, возня лишняя, сейчас, типа, через полчаса-час кисляк разойдется, и пойдем, поэтому маскировать ничего не надо. Вонял, короче. Я тогда должен был еще меры принять. Но тут понеслась пи… в общем, началось в деревне утро. Моб в бинокль ресовскую вертушку спалил. Издалека. Шла низко, здоровенная, гораздо больше коровы. Они загорелись – надо сбить! Я про приказ, они за стволы и нам в морды тыкать, Лева не поверил, что стрелять будут, – в ногу маслину поймал. Пообещали нам в головы следующие. Связали, связь забрали. Подались к НП на холме. Лева через пару минут смог развязаться. Те наше оружие рядом оставили, но всего по магазину, остальное забрали, пикап вон еще, типа, развяжемся – на них греха нет. «Мы – не муры!» – передразнил он кого-то гнусаво. – Возвращаться они потом не планировали, сразу собрались валить на Восток. Как ковбои на шишиге подорвались. Возле пригорка бросили сами туда. Знаешь же, там, в метрах двухстах, как слева от ручья косогор идет, там НП непонятно кто оборудовал. Ростовой окоп, сверху навес. Они с «РПГ» в него забрались, минут через пятнадцать вертушка показалась. Медленно шла. Курс менять не стала, но, уверен, этих ублюдков спалила. Те на радостях долбанули по ней.

– Что, не попали?

– Да вот именно что попали. Только там какая-то ерунда вышла, может, видел порой, когда в некоторых элиток с «КПВТ» долбишь, отсвет такой проявляется. Свет не свет, но мерцание, что ли.

– Ну и?

– Тут точно так же. Та даже хода не замедлила, сбросила что-то, типа пары ракет, и не с пилонов, а из пуза вывалились. Падала эта дрянь почти до земли, а в метрах пяти от нее включилась и строго на этих придурков навелась. Те же, идиоты, там пляски с бубном устроили, чисто как бородатые, попали же… А как вкурили, что дело пахнет гуталином, врассыпную. Но поздняк метаться, рвануло хорошо. У холма верх чисто как ножницами обстригло. Шишиге тоже хана. Вторая ракета, думал, прямо над нами прошла, но куда-то дальше, потом рванула в километрах трех-пяти.

– Вот дерьмо! На пять минут нельзя оставить!

– Чем хоть пупсики долбили? – спросил Каштан.

– А сам не в курсе? Кроме тандемных, у нас ничего и не было! – Лицо у бородача Гычи было искажено злобой, отчего он в свете фар делался донельзя страшным. Эдакий Перун-громовержец, только молота не хватает. А нет, есть, вон на боку висит, как и у меня: с одной стороны клевец, с другой – молоток.

– Да херь какая-то! Попали и не пробили?! Тандемным? Вертушку?! На фантастику похоже. Ты хоть знаешь, чем их вообще сбивают? Что из себя тот же «ПЗРК» представляет?

– Не-а, не пробили. Вот эта самая фантастика на моих глазах и на глазах ребят разыгралась. – Гыча сплюнул сквозь зубы. – Говорю же, она как летела, так и продолжала лететь. Ни курс не поменяла, ни скорость не сбросила, не прибавила. Типа, так и должно быть. А залепили ей пупсики красиво. Чисто отсвет был и весь эффект как от фейерверка.

– Вот ведь херь! – Каштан выругался. – В винты надо было долбить!

– По мне, дак без разницы куда. Раз ничего не опасались ресы, значит, защищены по высшему разряду.

– Принесло же их на твою голову, за Пупса Дукка рассказывал, что так вроде нормальный, но как внешников со своими дебилами видит, все, считай, больше мозгов нет. Предупреждал, – хмуро сказал Москвич, потом выругался. – Эта Русь вместе с Солнышко… Уже хочется туда рвануть и его завалить!

– А я говорил, надо Каштана оставить! – сказал молчавший до этого и запомнившийся мне Тальк – мужик лет тридцати пяти с обильной проседью, которая сейчас просто отливала серебром. Вообще, выглядел он как мажор в стане нищих, по крайней мере, у меня такая ассоциация возникла, глядя на его жесты и осанку, а также горделивое лицо. Да и вообще вид ухоженный. Еще до этого обратил внимание на пальцы, когда тот снимал перчатку. Холеные, как и ногти, не обкусанные, не обломанные, явно знали толк в педикюре.

– А еще Третьяка и мамку с сиськой. – Гыча еще раз сплюнул.

– Лучше папку, то бишь Гранита, у него сиська одна, так что в очередь, сукины дети, в очередь! – хохотнул Дохлер. – Ты, Тальк, как иногда чего загнешь…

– Это лирика, – недовольно поморщился Гранит. – Дальше, Гыча.

– Лежали мы еще часа полтора. И вертуха медленно уходила, и потом еще дроны-двухсотки пошли косяками, у каждого какая невнятная шлямба подвешена. Сосчитали четыре по три. Двенадцать штук. Потом в Сорок первый хотели сунуться, ну, с западной стороны с водонапорки осмотрелись. А там уже пати в полный рост началось. Нарисовалась банда пропанов штук шесть, кроме них, лотерейщики почти два десятка, и потом еще один прискакал, но он отдельно крутился. Тоже жрач, но матерый. В общем, на пикапе, да еще и втроем без тяжелого, да на каждый автомат всего по магазину… Соваться туда не стали.

– Это ты правильно решил, – одобрил действия Гранит.

– А я, мужики, думаю, ништяк все, теперь точно загоним «Тотем» княжеству по нормальной цене, еще и поторгуемся, хорошо так поторгуемся! Дело ли с граника снять не смогли, хоть и попали. Хорошо, что вы все видели, теперь при ментате показания дадим, а потом только «Тотем» будем скидывать, – заявил вполне весело Дохлер. – И скажу так: пупсам туда и дорога. И нам меньше возни, искать и давить эту мразь не пришлось. И сдохли не зря, инфа ценная нам досталась. Считай, за нее тоже можно что-нибудь выхватить.

– Люлей, – усмехнулся Каштан.

– Нет, я реально говорю. Премию княжество выдаст, да еще и почетную грамоту какую-нибудь, а если серьезно, то, может, даже по проценту с налогового бремени скинет. Смотрите, у кого-нибудь сомнения есть, что это та самая вертушка, которая чисто без страха над застройкой парила, свежих собирала? Нет? Вот и у меня нет. Кстати, Гыча, двухсотки с живчиком были, свежакам в Семь-Семь закидывали, вот такая вот «шлямба» у них была. А если ресы сейчас беспилотников понаделают с такой вот защитой? Чем сбивать? Тем более, считай, Пятый и Восьмой зеленый высокие и к Первой линии почти примыкают. И тянутся чисто сопли на сорок километров.

– Ну не сорок. Загнул.

– Сорок не сорок, но далеко и до хрена. Так?

– Так-то оно так… Только, я думаю, СБ уже в курсе подобного, чего это объяву почти кинули, что «Тотемы» закупаем дорого.

– Я думаю, надо завтра в Острог сразу, не сворачивая, двигать. Считай, тут речь уже не о бирюльках идет, а о безопасности, и нашей с вами тоже.

– И зачем? Вертушки нет давно, сгорела. Толку-то? – опять вмешался Тальк. – И так у нас рейд зашибись! Бэтээры из-под носа увели, бардак не взяли, и что выйдет? Какой выхлоп? Копейки…

– Толк есть, в СБ инфу сольем, пока туда-сюда операцию они организуют, день-два пройдет. А сегодня уже четвертый закончился для Семь-Семь, грузится он раз в полторы недели. Строго по часам. Вот, считай, сколько времени осталось, чтобы обломки вертушки изучить на месте падения, доставить в Острог. И явно это важно. Поэтому нам надо спешить. Мне лично башка еще дорога.

– Резон в твоих словах есть. Подумаю. Решение вечером объявлю, – сказал Гранит.

– Гыча, а насчет жрачки-то че?! – Лицо Дохлера сделалось предвкушающим.

– Хреначка тебе, а не жрачка! Типа, ты глухой или где? Повторяю! Для особо одаренных! Не заходили мы в Сорок первый! Была у нас одна банка тушняка, у молодого в мародерке случайно оказалась, – заточили, остатки харчей в шишиге были.

– Вот так всегда… Дерьмо, если оно начнется с самого начала, то так и продолжается, а нас, считай, со свежаком сейчас уже шестнадцать рыл! – выругался Дохлер.

– Да ладно тебе, стройнее будешь, завтра пожрем от души.

– Я в меру упитанный! Что мне завтра, есть хочется здесь и сейчас! Говорил, давайте тормознем возле «Пятерочки» по пути… Нет, нет…

– Пошли, поможешь, – обратился я к Дохлеру.

Тот даже с лица сбледнул, глаза вытаращил, видимо опешив от наглости новичка, но за мной пошел, поднялся в «Тайфун».

– Цепляй, – показал я ему одну ручку сумки с провизией.

– Это что? – как-то недоверчиво спросил тот.

– Еда, – односложно ответил я.

– Ништяк! Ну, ты свежак и даешь стране угля! – разулыбался тот, а затем продолжил, пыхтя, как паровоз: – Думал, сдохну! Дома сидишь, жратвы валом, ничего не охота, откроешь холодильник, закроешь. А в рейде всегда жор нападает, все точишь и радуешься жизни.

Когда мы выбрались наружу, командир отдавал новые указания:

– …машины закрываем, фары гасим, и все вниз, отдыхать. Гыча, на тебе сигналка.

– Эй, вы, давайте-ка светите нам, а то жрать не получите! Мы сегодня на раздаче, свежак за главного, я на подхвате! – весело скомандовал Дохлер.

Освещать и указывать дорогу бросились сразу же несколько человек. Оказалось, метрах в двадцати, у самой стены, вход в небольшое подвальное помещение, в котором находился еще один спуск дальше вниз. Я насчитал шесть пролетов, выходило, спустились мы на глубину примерно третьего этажа. Здесь, в бетонном помещении десять на десять, находилась огромная массивная стальная круглая дверь со штурвалом, как в подводной лодке. Сейчас она была приоткрыта и вела в еще одну небольшую комнату, оказавшуюся тамбуром. Тускло горели за пыльными плафонами лампочки. Остатки каких-то сейчас уже нечитаемых надписей, пыль, тенета, ржавчина.

Обычные, но стальные, открытые нараспашку двери, судя по перекошенному виду, теперь вряд ли закрывались. Они привели в еще один зал. Большой, квадратов эдак под триста, с печками-буржуйками по углам, судя по отсветам огня, одна сейчас активно топилась, а на ней стоял огромный закопченный чайник. У правой стены, рядом с низким столиком, кожаный диван, имелись и вполне нормальные обеденные, составленные в один ряд, вокруг разнокалиберные стулья, табуреты. Из мебели еще имелся один шкаф и штук пятнадцать-двадцать обычных панцирных кроватей со скатанными матрасами. Воздух был довольно свежим, затхлостью и сыростью не пах. Урчал где-то неподалеку дизель-генератор. Из украшательств прямо напротив входа – огромный, в человеческий рост, плакат голой девки, скалящийся в тридцать три зуба. При этом какой-то умник закрасил их в шахматном порядке, пририсовал бланш под глазом, отчего бывшая раньше сексуальной и томной улыбкой стала донельзя отвратной и вызывала эффект, обратный тому, на который рассчитывал фотограф, наверняка не подозревая, что может сделать креативный подход с его шедевром.

– Все, пришли, – сказал, улыбаясь, Дохлер. – Давай показывай скорее, что у тебя там. С самого утра не жрал.

Свою минуту славы я заслужил. Хотя мне было наплевать, жрать хотелось так, что кишка кишкой в футбол играла. Точить же в одиночку как-то не привык. В итоге примерно через полчаса выяснилось, что не так много всего я и набрал. Если с утра перекусить – и все. Не факт, что кофе с чаем останется, впрочем, если останется – здесь оставлю.

– Может, по пять капель? – спросил у Гранита, жевавшего с мрачной сосредоточенностью гречневую кашу с тушенкой, Дохлер.

– Давайте помянем всех, и плохих, и хороших, – одобрил решение Гранит. – Пусть всем земля будет пухом, – произнес он тост и замахнул половину пластикового стаканчика в один заход. Я тоже не отстал. От желудка сразу стала распространяться теплая волна, и на душе, особенно после обеда, возникла некая легкость. Пристроившись у весело потрескивающей буржуйки, я закурил. Больше всего сейчас хотелось спать, но было еще одно, самое важное, дело.

На столе у стены красовался подвешенный светильник, который я включил, надо же, работал, столешница же была в характерных старых пятнах оружейной смазки. Пока никто меня не опередил, я подтащил стул, развернул заранее приготовленный тент и убранный в подсумок еще в «Спецоборонсервисе», достал принадлежности для чистки, доставшиеся мне в наследство от Цемента или кого-то из бойцов спецназа ФСБ. Разрядил автомат и принялся за чистку, слушая внимательно разговоры рейдеров.

– Слышал я, цена на арту просела… – неопределенно сказал Шпуня.

– Гонево! – покачал головой Дохлер. – Совсем ты со своим бухлом от жизни отстал. Если только вверх пошла.

– И отчего это? – тот огладил топоршащиеся усы.

– А оттого, что Русь месяц со щитовиками гасятся, с переменным успехом. То те почти Владимир берут, то эти их главную базу раскатывают. Сейчас у них перемирие недели полторы назад объявили, вот стягивают все что могут. У нас в Остроге наемников считай не осталось, Дукка в этот раз мясо на подтанцовку набрал, Грыч вообще не у дел остался, хотел в сорок восьмой двинуть, вот только никого из нормальных не осталось. С молодняком туда соваться – это можно и в Остроге, без лишних хлопот, пулю в башку самому себе пустить. Типа, Пупса все остались. Тоже бухает, – сказал Каштан.

– Как бы дукковские сотни не сложили с такими деятелями. Мне он две сотни орликов торчит. А так бардак в Остроге с этой Русью! Солнышко бы сам убил! Видит Улей – увидел бы сейчас и с ходу бы его завалил! Все дерьмо последнее время из-за этого Владимира идет! Да даже мы вон вынуждены были набрать пехоту, – процедил сквозь зубы Москвич, «пехота» в его интонациях прозвучало крайне презрительно, – Тормоз со своими туда подался, платят, говорит, нехило, трофеи-морфеи, извините, мужики, но мы туда.

– Не от большого ума! Вон Босс тоже сунулся…

– Это который Барбос, что ли, Хугобосс?

– Барбос, из всей команды только Кляйн и выжил, и то, поговаривают, месяца два будет в себя приходить.

– Вот ведь ни хрена себе, они же все как один стелсеры и клокстоперы.

– Их и взяли как диверсионный отряд. Пообещали, если они портал щитовикам закатают, то каждый по белке схватит. А там все сплошь семейные. Вдов наделали, короче.

– Ну, белая жемчужина – это мечта каждого семейника. Знал Солнышко, чем купить.

– Так раскатали или нет?

– Не знаю, не думаю, но что-то там они замутили мощное, иначе с чего бы перемирие тогда? Считай, щитовики до Владимира дошли, из арты его раскатывали, от беспилотников небо черное, пара штурмовиков… Остались бы от логова Солнышка рожки да ножки. И слышал я, он лично в больничке Кляйну белую жемчужину вручил, – подал кто-то голос, всех мне еще не удалось запомнить.

– Да тот за споран удавится! Мы им «Стрелы» впаривали, я там горя хапнул, крутит-вертит… – высказался Москвич.

– Он сам дурак! И гонево это. Вручил он Кляйну красную жемчужину, белую зажал, но и они не выполнили того, что должны были. Щитовики ведь тоже клювом не щелкали, все постарались предусмотреть, – безапелляционно заявил Дохлер. – И виноват во всем Солнышко, везде залезть хотел, в любом бизнесе долю, жадный до талого! С чего они с щитовиками закусились? А с того, что на оборону нормальную ему бабла было жалко. Мол, все же хорошо! Те же восточники, только узнали, что у нас модернизация дружины идет, приехали, пять тыщ верст не крюк! И все, что могли, выкупили… А этот почти под боком… Да зачем мне «Стрелы», еще за такое дикое бабло! – явно передразнил этого Солнышка или Солнышко Дохлер. – У меня вон шилка есть и зушки. И где та шилка и зушки? Раскатали в блин! Так вот, бабло пожалел, а его стаб получается чуть в стороне от главного маршрута щитовиков, пятьдесят кэмэ нету. А у них там кормушки самые главные. Постоянно катаются.

– Ну, это понятно. Но при чем тут, Дохлер, желание Солнышка в каждом деле долю хапнуть? Вроде все этого хотят.

– А при том! Он стронгов привлек кучу, по всей округе клич бросил, с них трофеями долю брал, типа, я к вам, ребята, со всей душой и тут расположение у стаба лучше не придумаешь. За это вы двадцать процентов скидывайте. А уж я вас защитю у себя-то дома. Ну те и давай караван за караваном хлопать. И стронги все как один из отмороженных самых, тем особо до трофеев дела не было, их мстя интересовала. Но в любом случае если бы сила реальная за Солнышко была, то на этих междуусобчиках дело и закончилось. Перестреляли бы внешники самых отморозков, меры безопасности усилили, остальные бы сами кто куда. А тут… Сам с голой жопой, еще и в игры больших дядей залез. Теперь всю казну на войну угробил плюс долгов набрал… Рейдеров полегло куча, сейчас у нас беженцев вагон будет, они пока в Диком Поле, но это же, считай, дикий стаб, как и название. Если бы не удобное для торговых караванов расположение Владимира, плюнули бы давно все, пусть со своей жадностью Солнышко сам разбирается, а тут пришлось помогать. И перемирие не потому, что Босс со своими там Портал повредил, а потому что Князь ультиматум им поставил. Обеим сторонам. И продемонстрировал аргумент. Торговля страдает. Никому это не нравится. А с нами что те, что эти – ссат связываться.

– Если Князь такой крутой, отчего у нас ресы шарятся и всякие десяточники и прочее?.. – вылез Зондер.

– Ну, расскажи нам, где у нас в стабе ресы шарятся? Ты давай не стесняйся, а мы послушаем, новое для себя откроем, Винтик и Шпунтик не в счет! – Тон у Дохлера, в котором до этого нет-нет и проскакивали шутливые нотки, стал донельзя серьезным и даже злым.

– Да за Второй линией уже можно нарваться! С ходу! На тех же хантеров! Муры шарятся там же!

– А Вторая линия у нас где, не напомнишь?

– Типа, ты не знаешь, где у нас Вторая линия?

– А вот представь, забыл!

– Да хватит дурковать-то!

– Хорошо, а я тебе скажу. Вторая линия пролегает в ста двадцати километрах от Острога – это самое широкое место, возле Черной речки сужается до сорока трех. И везде это уже ни фига не наш стаб! Но территория Второй линии чистится, кругом опорные пункты, дроны висят сутками, патрули-шматрули, штрафики, рейдеры, ни Внешников, ни муров. Залетные бывают, это да, но чтобы как на прогулке за Второй линией…

– И дальше-то что, это я сам знаю.

– Я тебя, Зондер, не понимаю, Острог должен весь Улей вычистить, что ли? Или, может быть, Князю надо с дружиной рейд на Пекло устроить, тварей всех покрошить, выпотрошить, а потом чего мелочиться – тебе принести и вручить. Типа, Зондер, на вот, на то я и Князь, чтобы тебе жемчуг таскать, а ты, друг, сиди, отдыхай?

– Этого я не говорил!

– А что ты говорил? Оказывается, за Второй линией опасно! Я тебе так скажу: даже, несмотря на все меры, и на Второй опасно! Так, деточка, ты в Улье, а не в детском садике. Те же ресы к нам не лезут, и не оттого, что у них человеколюбие взыграло, а оттого, что по зубам могут так получить, что все напрочь вылетят.

– А чего тогда мы их не раскатаем?

– Ты пойдешь воевать? Кто? Вы, обосранцы, первые ноги в руки и бегом на Восток! У тебя даже гражданства нет! За два года не смог получить! Воевать им… Воевалка не выросла! Воены! У нас вон свежак, хоть спокойный, чисто танк, без выкрутасов, ты и здесь едва в штаны не накидал, его увидел… А туда же – воевать! Заткнись, короче, баевик.

– И все же, Дохлер, а почему действительно не раскатаем их? Чисто теоретически? – подал голос Каштан.

– Ну, я же в политику не очень вникаю да и не лезу с такими вопросами к Шайтану, так что буду говорить про свои мысли по этому поводу. Если интересно, конечно.

– Давай уже, не тяни кота за причинное место, – усмехнулся Третьяк, тоже занимавшийся чисткой оружия.

– Тогда слушайте. Война должна окупаться, просто так она никому на фиг не нужна, а для ее возникновения должны быть веские экономические, социальные и прочие причины, так?

– Ну, ты загнул.

– А что тут загибать? Ни одной войны в истории человечества не было просто так, что друг другу не понравились, за ресурсы любые – сколько угодно. Просто так – ни одной!

– А Крестовые походы, а Гитлер?

– И те и эти чистая экономика! Так-то! Плюс решение собственных социальных проблем! А всякие там лозунги – это для дураков. Как сказал Карл фон Клаузевиц: «Война есть не что иное, как продолжение политики с привлечением иных средств», а «политика – это квинтэссенция экономики» – дедушка Маркс. Вся суть войны в этих двух фразах. Ни добавить, ни прибавить, все в точку. Потому что это были мыслители, мать его так! И что мы имеем? Никаких особых выгод война и уничтожение ресов для нас не несут. Территория их нам вообще не нужна, они от нас в четырехстах километрах…

– Да там одних трофеев куча! – подал голос Шпуня.

– Столько, сколько надо ресурсов для войны с ними, эти трофеи не окупят затраты. Да, для тебя, как для простого рейдера, там просто закрома родины, а для Острога – слезы. Пойдем дальше. Внешники тоже между собой связываются, сейчас они где-то воюют, где-то торгуют. Но снеси к чертям хоть одну базу, чисто из интереса, они все выступят единым фронтом, потому что само существование их в Улье будет под угрозой. И мы будем для них не условно-враждебной сильной стороной, которая предсказуема и понятна, которую приходится учитывать в своих раскладах, но воевать с ней накладно, а бандой конкретно отмороженных до талого дебилов. Да, бандой отморозков! Именно так! Будем мы для них непредсказуемыми идиотами, которым плевать на экономические и прочие выгоды, которые прут напролом, потому что у них есть ружье, и неизвестно, где завтра ждать привета. И здесь уже пойдет вопрос о выживании и защите вложенных в проекты средств. Заметьте, сейчас баланс, стронги не лезут к основным базам Внешников, да просто и не смогут, здесь нужна наша Дружина и четко спланированная армейская, повторю, армейская, а не партизанская операция. Да, оперативные базы порой хлопают, ВОПы, колонны, патрули, садят, порой беспилотники. Но к базам никто не лезет. Только с разведкой. Внешники тоже так же могут хлопнуть дикий стаб, если там оборона из рук вон плохо поставлена, могут рейдеров накрыть, опять же, хантеры далеко забираются… Но к Острогу, опять же, и к другим сильным стабам они, кроме как с разведкой, тоже не лезут. Баланс, мать его так! И к тому же, не считая свежаков, за Второй линией у нас только матерые промышляют, те, кто знает, на что идет и ради чего…

– Так на Второй уже ловить нечего, все, что есть, поделено и разделено на сто раз.

– По мелочам – да, легко. Те же штрафники неплохо тащат, за ними сборщики…

– Да что они тащат-то? Что по домам заныкано, редко горошники даже встречаются. И то условия для них нужны. Та же Первая порой за год ни одного рубера в глаза не видит, – вот что неймется Зондеру.

– Так чего ты в Первую? Ты вон в Седьмую запишись, там и на элиту можно не только глазком глянуть, но и помацать немного. Зато два месяца – и гражданином будешь. Пусть и не почетным, но звезда в Ай-Ди дорогого стоит…

– В общем, так, воины и стратеги. Отставить базы ресов хлопать. Слушаем вводную. Первое. Завтра выдвигаемся в семь ноль-ноль отсюда. Сначала в Сорок первый, забираем бардак. Затем в Тридцать шестой, за заказом для армии, потом двигаемся к Северо-Восточному форпосту. Подъедем, если все пройдет гладко, часам к восьми, если нет, то ночью. Связываемся с Острогом, и если информация действительно важная, Дохлер Шайтану все обрисует, то нам или безопасный коридор обеспечат, или его и Гычу заберут, – подошел к столу командир, он до этого с Москвичом и Каштаном долго что-то тихо спорил над разложенной картой. – Пять-шесть часов особой роли здесь не сыграют, и мы не СБ, мотаться по их задачам, не с войной же на Острог идут. Мы – рейдеры, никто нам просто так лишний споран не даст, заказ мы взяли. Сделать надо. Вопросы?

– А зачем нам еще бардак? Не лучше ли… – Зондеру просто не сиделось.

– Закрой рот и еще раз пасть не по делу откроешь – зубы будешь собирать по полу сломанными руками, – медленно и с интонациями проговорил Гранит. – Дело твое маленькое – верти баранку, куда сказали. Все ясно?

Тот сглотнул и закивал мелко-мелко.

– Раз по этому вопросу прояснили, следующее. Ты за свои театральные представления торчишь Вальтеру сотню семерки, из твоей доли вычтем и сами отдадим. Остальные не при делах. Я разобрался. Тихоня в машине ковырялся, вылез уже в конце эпической битвы. А вот он у нас, – ткнул пальцем в подошедшего молодого парнишку с «ксюхой», который ехал со мной в БТР, – со стальными яйцами, похоже, или без башки! К автомату ни одного патрона! К «ПМ» целых три! В долги залезать не хотел, поэтому про наличии боезапаса отвечал утвердительно, он так говорит…

Многие после слова «ну» почти хором упомянули полярного лиса, при этом сознательно заменив букву «с» на «зд».

– Весь этот рейд через жопу! Детский сад «Зорька»! – выразил общее мнение Дохлер. – Теперь, оказывается, еще и наличие патронов надо проверять в группе, как бы с такими заходами по одному пересчитывать не пришлось.

Каштан только языком поцокал.

– Москвич, выдашь БК пареньку, он все понял и осознал, сам подошел, Третьяк рядом был, так что не врет, – сказал мрачно Гранит и продолжил: – На этом все. Дежурства свои все знают. Отдыхайте, короче. Завтра денек будет еще тот. А ты, Шпуня, если увижу, что пил, в Остроге сломаю челюсть, и вместо отдыха заслуженного и гульбы будешь лежать в больничке, микстурки через трубочку посасывать. Ясно?!

Тот утвердительно кивнул, а командир развернулся, занял одну из кроватей подальше от сборища и закрыл глаза. Больше пока никто не собирался ложиться спать, стали подшучивать над краснеющим пареньком; я как-то упустил нить беседы, так как взялся за чистку пистолета. И увлекся. Прислушался к разговорам только тогда, когда услышал знакомое имя.

– Да, сейчас у всех будет один вопрос по поводу Цемента, куда он богатства свои заныкал. Разговоров будет на неделю, если не на год. – Тальк сделал большой глоток чая из закопченной кружки, которую осторожно поставил на стол.

– Да какое такое богатство?! – заржал Дохлер. – У него всю жизнь как у латыша…

– Ага, латыш каждые полторы недели, считай, бэтээр на продажу. Мы всего лишь раз в месяц! Вот Элиния рассказывала…

– Твоя Элиния соврет – недорого возьмет! Элиния говорила… Мне она тоже много чего говорила! Как вам, два раза отсосала, больше ничего с ней не было, зато через две недели приходит и заявляет: «Я беременна». А ты – Элиния… – возмутился оппонент.

– Слушай, Дохлер, помолчи, а? – попросил кто-то балагура. – Попутала девка, бывает, хотела с тебя капусты стригануть, оказался бы лохом, еще бы и усыновил. А тут послушать хочется, ну, Тальк, что там Элиния говорила?

Я тоже навострил уши.

– А говорила она одно, это мне моя рассказывала! Элиния в парикмахерской трепала языком на весь зал, но она тихо и не умеет разговаривать! Рассказывала о своей жизни нелегкой Самюели… Тьфу ты, язык сломаешь с этими бабами! И почему нормальное имя не взять? Какое-нибудь типа «Эй, ты…», – выругался Тальк. – Короче, заявила, что Цемент забухал и приперся к ней с цветами и металлическим кейсом. Таким квадратным. Это так бабы говорят! – недовольно посмотрел он на Дохлера, который что-то пытался сказать.

Но на перебивающего уже шикнули, заставили замолчать.

– Так вот, все же знают, что у Цемента было два бзика по синьке. Бзик первый, когда он еще не до конца нажрался, – спасти дочь. Ну, а потом, когда уже тяпку нарубит до талого, ему нужны бабы, и нет такой проститутки в Остроге, с которой он был и замуж ей не предлагал.

– Это да, было такое! – кто-то одобрительно проворчал.

– Так вот, явился он к Элинии с кейсом, открыл… – Тут рассказчик сделал эффектную паузу, отчего некоторые слушатели подались вперед, только рты не пораскрывали. – Жемчуга полный! И пачки сотенных орликов! – Все выдохнули, кто-то ругнулся, а Тальк продолжил: – Заявляет этой марухе, смотри, мол, какой я богатый! Айда замуж, уж я-то тебя обеспечу! Купим домик в старом городе, и прочая муйня. Она до сих пор не может в себя прийти, какие богатства увидела, и мимо носа пролетели. В общем, даже со щедрот краснуху ей скормил.

– Да ей-то на хрена?! – не выдержал и возмутился Каштан. – Она же в стабе постоянно, дальше ворот только от трясучки…

– Вот, – назидательно поднял палец Тальк, – и она девкам ныла, что зачем типа. Могла бы жить красиво на эту жемчужину, а Цемент заставил ее съесть. Та проглотила, наивная девочка…

– Да она всегда глотает, – опять кто-то высказался.

– Вы слушать будете или как? – разозлился рассказчик. – Если хотите про заглоты – вперед, а я помолчу!

– Ну чего ты, Тальк, он пошутил!

– Слушаем мы… – доносилось со всех сторон.

– Дальше давай!

– Ладно, но еще раз перебьете – вон Зондер пусть рассказывает, он у нас спец по заглотам, – заявил Тальк, показывая пальцем на виновника, кто-то заржал, кто-то осклабился, а Зондер сердито засопел. – Ну, Элиния, не будь дурой, проглотила жемчужину. С радостей стакан водяры Цементу, того срубило, он захрапел. Девка в сортир сунулась – выблевать хотела. В итоге тужилась девочка, тужилась, но не вышел каменный цветок. – Тут уже все заржали.

– Так это же всем известно! Теплота пошла, все, тю-тю, хоть заблюйся! – вмешался неугомонный Дохлер.

– Ну, тебе известно, мне известно, а бабам-то, тем более таким, зачем такое знать? Вот ты знаешь, какой в этом году в моде лифчик? Или там трусы? – зажмурился довольно Тальк – нравилось ему быть в центре внимания.

– А мне-то на хрена?! – усмехнулся толстяк. – Мне лучше без трусов и без лифчика!

Кто-то гоготнул, кто-то хлопнул одобрительно Дохлера по плечу.

– Ну, вот и ей до жемчуга, как до лампочки, точнее, как его принимать и что она дает – это не интересно, но зато она знает, что на нее можно купить. ТТХи нового лифчика она тебе расскажет так – закачаешься. У моей Милки как соберутся все эти курицы – ее подружки, и начинается такой базар, тут даже наш Каштан про снарягу и оружие не котируется. Знает маловато… Да что я тебе говорю, в прошлый раз помнишь пиво пили?

Толстяк кивнул, задумался.

– Вот ведь бабы дуры, лифчики им, понимаешь, подавай…

– Тальк, задолбали вы своими кружевами! Говори уже, сколько там, в кейсе-то, было?

– Сосчитать она не успела, но не меньше двухсот-трехсот, еще и красного больше, чем черного! И пачек пятнадцать-двадцать рублей! По сотне!

– Да ну, байки это все! Про бабло еще можно поверить, сколько там десятка в пачке… Но чемодан жемчуга! Я у Цемента, кроме гороха, ничего не видел.

– Поэтому, скорее всего, и не видел! – резонно возразил вмешавшийся Каштан. – Вот смотрите, парни, я тоже все время удивлялся, считай, к гэбэшникам он первый приходил. Так? Так! А у них постоянно резня с элитой и руберами, возле здания ФСБ, с переменным успехом, но пару туш элитных матерых тварей они всегда валили. Сегодня их было три, не считая пропанов. А три ходки назад вообще пять уработали. И никогда, повторяю, никогда я не видел у него жемчуга! Но все зараженные почищены были! А значит что? Копил! Вот, похоже, в этот сундук и складывал! Считай, БТР восемьдесят второй – двадцатка, за один… Он еще патроны нагружал…

– Двадцатка – это если в Княжескую приемку сдавать, а если сразу с восточными купцами, то и до тридцатки можно догнать. С пушкой и БК.

– С восточниками не люблю связываться, – вмешался Москвич. – Гнилые они, чисто будто из Москвы всем скопом, та еще трихомудия! Так и норовят обмануть, цену сбросить… Крутят-вертят! Но кейс жемчуга – это мощно!

– Сундук мертвеца, мать его так! – выдохнул Дохлер и затейливо выругался. – Да что бы я, например, жемчуг кидал в какой-то кейс… Да лучше прокачаться, дохлому он не поможет!

У меня же волосы на затылке зашевелились, а из пальцев чуть замыкатель не выпал. Сундук мертвеца!.. Совпадение? Да что за херь, или с ума уже схожу?.. Нет! Просто брякнул языком Дохлер, много чего кто несет. Вот и тут совпало. Выхватываешь из диалогов те фразы, которые в мозг до этого запали. Сам же подгоняешь реальность под вымысел. Вот все вроде прекрасно понимал, но на душе тревожно-тревожно.

– А я думаю вот что, – вмешался молчавший до этого Третьяк. – Скорее всего, жемчуг для обмена собирал. Последний кон уж больно у него рожа довольная и загадочная была! Ну, как обычно накидался и завел песню про дочь. А Лысый Доктор не выдержал, да и на ножах они были, после того как тот всю его команду схоронил… Так вот, тот ему и говорит, мол, хрена ли ноешь – задрал. Давно бы белый жемчуг добыл и дочь спас! Тот посмотрел на него эдак покровительственно и заявил, что у него белка почти в кармане. Так-то!

– Мне вот интересно одно: кому, если он найдет, будет принадлежать такой клад, если в Остроге дело будет? – вылез Дохлер.

– Тому, кто найдет, по законам Княжества, – ответил Каштан.

– Да-а-а, нехило сундук жемчуга, да тут за такое половина мурами станет! Одну-то шестьдесят процентов рейдеров, кто восточнее, ни разу в жизни не видели, а тут сундук!

– Ты за себя, Дохлер, говори, а рядом со мной, с честным рейдером, ты с бадьей жемчуга туда-сюда ходи, и мне насрать! – неожиданно вызверился Третьяк. – Не мое, и мне не надо! Свое я сам добуду! И все вы так же должны думать!

– А мы что?! Может, мы тут планы строим, как кого-то ограбить? Нет?! Так чего ты наговориваешь-то?! А?! – зло спросил Дохлер. – Мне тоже плевать, что там и как! Но! Я тебе говорю, что половина в муры перекрасится! Скажешь, нет? Вот увидишь, так и будет! Слух про богатство прошел? Прошел! Цемент мертв? Мертв! Так что сейчас такой Остров сокровищ будет – мало никому не покажется! Жемчуг для них – это все! И муры, вот помяни мое слово, за Вторую линию подтянутся, у того же Рихтора своих соглядатаев тьма…

– Ладно, Дохлер, извини, если что не так, устал я что-то. Без обид? И не тьма, конечно, но есть, есть…

– Да ниче, нормально все. Без обид. С последним согласен, но увидите все, – продолжал пророчествовать Дохлер, тряся назидательно указательным пальцем, – трупов за периметром прибавится. Сколько всего крестников у Цемента? Сорок, пятьдесят? Вот, считай, каждого из них трясти будут, так или иначе! И сами они тоже ребята ушлые! Одна рожа другой хитрее. Вон нашего свежака взять, тоже крестник, так вид у него – только-только с крытки вылез, где топнул лет десять! И хозяйственный, вон как поели от души. – Вот ведь, сука, в мою сторону кивнул. – Ты только, мужик, в голову не бери, но реально видок у тебя еще тот! Без обид?

Это ко мне обратился.

– Да без обид. – Я только плечами пожал, мол, что тут скажешь?

– Крестников в Остроге у него осталось штук десять-двадцать. Постоянно шкуру трут.

– Ну, вот их всех будут за яйца ловить, дело ли – чумодан жемчуга!

– Я тоже набоковую, Гыча, толкнешь, как черед настанет! – поднялся Каштан, отряхивая зачем-то колени.

– Не, а я думаю, что в самом Остроге искать этот чемодан бесполезно! – донеслось до меня, вот неугомонные. – Посудите сами, мужики, Цемент жил только в гостиницах, дом свой не приобрел, хоть и гражданин. И постоянно мотался везде. С неделю назад у меня Герберт спрашивал, он на смене стоял, что за ящик с собой Цемент потащил. Ему, конечно, без разницы, но говорит, бледный, потный, а сам кейс к себе прижимает и даже на секунду боится оставить без присмотра.

– Спрятал где-нибудь! Сто пудов!

– Да и по-любому на карте своей отметил. Карта у него знатная была, никому не показывал! Она ему еще от его «крестного» перешла, у Дюди покупал пачку – точно знаю, при мне терки были. От команды Лысого Доктора, считай, все в наследство перешли. Там архив, полюбасу!

– Нет, показывал, с эСэСэСэРа которые, у нас еще останавливались, с месяц назад, куда-то дальше в Пекло полезли, обратно вроде не возвращались.

– Ну, им он за два десятка гороха маршрут обрисовал. А бесплатно карту он не показывал.

– Ну, так и я не покажу! Нашел дураков, тут за каждую отметку литрами пота, порой крови платишь, а ты покажи… Я только бесплатно хрен покажу, и то не тебе, а какой-нибудь красивой молодке.

– Ты себя в зеркало-то видел, молодка?

– А мне и не надо красотой блистать, карманы, полные рублей, действуют в сто раз лучше на баб, чем смазливая мордашка!

– То-то Гурт со своим борделем не знают, куда жемчуг девать! Слышал я, что на девичниках им горох в трусы кидают, а которых удовлетворяют хорошо, так там вообще жемчуг… Нехилая работенка – одни удовольствия, трахаешь баб, бухаешь, нюхаешь кокс, а они тебе еще и платят за это.

– Дохлер, тебе завидно, что ли? Сам бы так смог?

– Не, я пас, говорю лишь про то, что вон Шпуня глаголет, типа, рожей смазливой не надо обладать, чтобы женский пол клевал. Надо! Вот, например, я… Что, скажите, бабосов нет?

Кто-то заржал одобрительно.

– Вот я про то же, как тот Паниковский: всех куплю, продам и снова куплю. Только не клюют на меня бабы. И ничего поделать с этим не могу, в тренажерку хожу, такие массы тягаю, а мамон и жир как были, так и есть. Неделю тут не вылазил, один черт! Даже на один кэгэ не похудел, а жрал в три раза меньше, чем обычно. Вот так-то!

– Так правильно, тебе фотомодель подавай, ты еще вон к Анжеле клинья начни побивать…

– Пробовал, никак, – покачал головой тот и продолжил мечтательно: – Вот это женщина – кремень, муж уже три года назад погиб, а она до сих пор ему верна. Такую бы жену, чтобы тыл надежный, как стены Острога… Для такой ничего не жалко и можно все сделать! Как в той песне: «Ах, какая женщина, какая женщина, мне б такую», – нарочито фальшиво и довольно противно пропел тот и закончил: – А то типа Элинии возьмешь…

– А чем плоха Элиния?! Она боеспособность любого честного рейдера на новый уровень выведет, Умение разовьет, куда там Улью. Как тебе Дар – смертельный удар рогами? Без всякого жемчуга и гороха? Да тут вся элита в ужасе щемиться будет! Дохлер – король каменных джунглей!

– Да ну вас в жопу, я спать!

Опять хохот.

Странно, но вот сейчас, оказавшись здесь, слушая незатейливые разговоры и смех, приходило понимание, что и тут люди живут. Не существуют, не выживают, а именно живут. Пусть у них и опасностей вокруг хватает, но это жизнь, полноценная. Не бег по кругу, не выживание ради выживания, которое в долгосрочной перспективе и без внятной конечной цели лишено какого бы то ни было смысла, кроме инстинктивной любви к жизни. Хотя вряд ли тот же герой Джека Лондона выжил бы, не имея точки опоры в виде цивилизации, которую необходимо было достичь. У них какие-то интересы, проблемы, свои, местечковые, но именно это и говорит о реальной жизни, а не пламенные воззвания и такие же идеи – спасем планету, поставим раком всех плохих.

Но больше всего меня занимал чертов Цемент и его наследие. Вот ведь мразь, всем вокруг ямы под могилы вырыл и мне самую глубокую!

Глава 9 Должок

Проснулся я сам. В пять. Настроение и самочувствие были превосходными, будто и не четыре с половиной часа спал, а минимум двенадцать. Даже густой казарменный дух не вызывал обычного чувства дискомфорта, несмотря на огромные размеры помещения по отношению к количеству квартируемых людей. Ну, не нравятся мне резкие неприятные запахи. Терпеть могу сколько угодно, но не люблю. Да и что любить тут, что должно нравиться-то? Запах пота, немытых тел и грязных носков? Еще и легкий перегар, дым дешевых сигарет?

В соседней небольшой комнате был умывальник, добротный, медный, дореволюционный. Вчера хорошо, что сумку с едой, где были мои мыльно-рыльные принадлежности из супермаркета, я занес вместе с Дохлером. Поэтому почистил зубы, умылся и почувствовал себя человеком.

Кстати, туалет в бункере тоже присутствовал. Пусть это и были круглые отверстия в бетонном полу, но такая система зарекомендовала себя не одним столетием и советскими временами. Все лучше, чем в общественном туалете, как многие, на унитаз забираться. Даже ностальгия посетила и детство вспомнилось, когда до Суворовского училища я постигал науки в сельской средней школе. Стереотипность творческого мышления сыграла с нами, волейбольной командой, приехавшей на школьные соревнования в райцентр, злую шутку. Потому что именно по таким вот отверстиям в бетонном полу, пусть и гораздо меньшего размера, мы определили отхожее место. Долго удивлялись снайперским навыкам цивилизованных почти горожан из райцентра, пока местный тренер не поймал нас и не объявил, что это таки душ. Наличие последнего в учебном заведении стало для нас откровением еще тем.

Буржуйка топилась, чайник, чуть сдвинутый в сторону с плиты, почти кипел. Так что я насыпал в кружку растворимого кофе и сахара, залил все водой и перемешал. Закурил. Первая сигарета с утра кружила голову, расслабляла. Рейдеры почти все проснулись и занимались какими-то своими делами. Некоторые вчера не почистили оружие и теперь наверстывали упущенное. Дохлер с водителями играл в карты, в общей забаве не принимал участие только Шпунт, который с мрачной сосредоточенностью набивал магазины к «калашникову».

За отдельным столом сидели Гранит, Москвич, Третьяк и Каштан. Командир водил патроном по карте и что-то тихо говорил, Москвич, подперев ладонью щеку, явно скучал, Третьяк слушал начальство и временами вставлял короткие реплики, а Каштан точно так же, как и я, глазел по сторонам. Встретившись со мной взглядом, он весело подмигнул, а затем обернулся и что-то сказал честной компании явно про меня.

– Вальтер, присядь на пару минут, разговор есть, – повысил голос Гранит и потер ладонями лицо. Я, прихватив кружку, все же он не мой военачальник, чтобы еще подворотнички пришивать и во фрунт тянуться, устроился на стуле напротив.

– В общем, так, обрисую вкратце обстановку. Первое, – загнул он мизинец. – Мужик ты ушлый, но вроде нормальный, хотя пока рано об этом судить. Для меня количество трупов муров и тварей за любыми плечами не аргумент, который говорил бы о надежности человека. Вчера, как ты мог слышать, некоторые рейдеры повели себя совсем не так, как ожидалось от честных товарищей. А у них каждого вида счет на сотни шел. Хоть серьезных тварей, хоть муров, хоть Внешников. И я не шучу. Но Третьяк за тебя говорил. Ему я верю. Раз гнили в тебе не разглядел, значит, будет и отношение соответствующее. Второе: ты где служил?

– Нигде. – Третьяк кивнул утвердительно, видимо, подтверждая правдивость моего ответа.

– Тогда так: мне, да и всем остальным абсолютно плевать, кем ты Там был, что делал, здесь у тебя вместе с именем новая жизнь. Но спрашиваю я не из праздного интереса! Показал ты себя нормально и где-то даже грамотно, поэтому вопрос: откуда такой опыт? В бою бывал? Что умеешь?

– Нет. – Тут Третьяк закатил глаза. И отрицательно мотнул головой, вот ведь детектор лжи ходячий.

– Мужик, нам, повторю еще раз, положить большой прибор, с кем и зачем ты у себя пластался! Мне нужно знать одно: что от тебя ждать в обстановке, приближенной к боевой, о чем может сказать твой опыт. По одному выступлению на крыше это совершенно непонятно. И от твоего ответа будет зависеть, сделаю я тебе предложение или не сделаю. В результате ты либо станешь богаче, либо не станешь. А если покажешь себя хорошо, то рекомендации нашей команды дорогого стоят.

Если так, то ладно.

– Полноценно воевать не приходилось. В перестрелках участвовал, под обстрелами бывал. Опыт обращения с легкой стрелковой нормальный, снайперских талантов и умений нет, со станковых доводилось, но мало. Есть опыт использования гранатометов, тоже небольшой. Растяжку и мину, не подорвавшись, поставить смогу.

– Ясно. Нормально, в принципе. Мы здесь тоже не из-под Сталинграда. СНГ?

– Нет, Африка.

– Негров, что ли, не любишь? – ухмыльнулся Москвич, слушавший вроде бы с показным безразличием, но очень внимательный, порой пронзительный взгляд выдавал интерес.

– А за что их любить-то? Вот если негритянок вот с такими сиськами и во-от такой жопой… – Каштан тоже не смолчал, длины рук ему хватило, чтобы обрисовать, какие формы достойны возвышенных чувств.

– На себе не показывай, примета плохая, – оборвал зарождающееся веселье Гранит и тут же нарезал задачи: – Москвич, Каштан – проверить готовность людей, оружия, техники, особое внимание обратить на наличие БК, по исполнении доложить! Третьяк, ты остаешься здесь.

Не обращая внимания на недовольный бубнеж Москвича и кислое лицо Каштана, командир продолжил беседу со мной:

– Тогда так, предложение я тебе делаю, и от него ты можешь отказаться, но здесь и сейчас. Примешь – все, считай, в подводной лодке. Отказываешься – лезешь в «Тайфун» и до самого форпоста или Острога сидишь там.

– Слушаю.

– У нас сейчас образовался кадровый голод. Места опасные, задачи серьезные, поэтому требуется помощь. Сначала о плате за работу. Четыреста патронов «СП-6», то есть цинк. Стоимость его, если покупать у того же Каштана, около тысячи двухсот рублей. Если захочешь сдать, то четыреста-пятьсот, в зависимости от умения торговаться и настроения барыг. В княжеской приемке – триста двадцать. Это железно. Использованный по делу БК – восстановим. Еще имеется выгода. Для тебя. Мы многое грузить будем, в разумных пределах для жизни и тебе перепадет. Что потребуется, на месте может обрисовать Третьяк или кто-то еще. Теперь о минусах: выполняешь все мои приказы, а также Москвича, Каштана, Дохлера, Гычи, Третьяка, Талька, если меня рядом не имеется. Работа у нас опасная – дурковать будешь – считай, покойник, но под молотки специально тебя никто пускать не будет и не собирается. В этом мое слово и репутация нашего отряда порука. Задачи будут заключаться в основном в зачистке необходимой нам территории от зараженных, ну и по обстоятельствам. Ты рядовой боец отряда. Твое решение?

– Пару минут подумаю и скажу, – ответил безапелляционно.

Тот только хмыкнул, пожал плечами, переглянулся с Третьяком. Я же достал сигареты, прикурил. Задумался, взвешивая все плюсы и минусы предстоящего дела, о нем пока ничего не знал, и, уверен, детали мне никто не раскрыл бы. Да и кто будет перед пехотинцем, считай, пешкой, должность которого мне и предлагалась, рассказывать о тактических и стратегических замыслах. Тут все проще, сказали: «Иди» – идешь, сказали: «Стреляй» – стреляешь. Куда, почему и зачем – не твоего ума дело, для этого командир имеется.

Сидеть в бронированной коробке и уповать на судьбу – незавидная участь. Так как в таком случае ты будешь оставаться зрителем, неспособным повлиять на текущую обстановку. Это минус. Но есть и плюс, огромный такой плюсище – ничего не надо делать. Не нужно соваться в те места, куда априори не хочется и где можно погибнуть. Аргумент.

Доверие к этим рейдерам у меня хоть и повысилось процентов эдак до семидесяти-восьмидесяти, но всегда надо принимать во внимание разные жизненные коллизии. Например… Командир любого военизированного отряда, занимающегося работой по профилю, часто делает непростой выбор: кому жить, а кому и умереть. Кому поручить задание, связанное с меньшим риском, кому и безнадежное. И всегда существует вероятность того, что на кону окажется или жизнь никому неизвестного новичка, или своего боевого товарища, с которым уже вместе не только хлеб ломали, пуд соли съели, но и кровь проливали. И в чью тогда пользу склонятся весы? Думаю, не в мою. Таким образом, обычное опасение и инстинкт самосохранения вкупе с ленью выступали за «Тайфун».

Из плюсов активной деятельности – оплата, это безусловно, но не самое главное в текущих обстоятельствах. А вот возможность принять участие в увеличении шансов на выживание дорогого стоит. Сомневаюсь, что, если рейдеры погибнут, броня, и отнюдь не танковая, послужит защитой от тварей. Вскроют, как консервную банку. Видел уже, на что они способны. Еще бесценный опыт в рамках новых жизненных реалий. Можно будет своими глазами увидеть и где-то понять, а где-то и спросить, как, почему и зачем действует отряд. Следующее: отношение и дружеские связи. Человек я новый, никого не знаю, поэтому на данном этапе завязывание социальных связей тоже важный аспект. Сейчас, конечно, тоже можно где-то спросить и не нарваться на известный посыл, отношение рейдеров вроде бы где-то безразличное, а где-то и подчеркнуто дружелюбное. Но одно дело – непонятный пассажир, защита и доставка которого в Острог воспринимается как некая обязанность и обременение, другое дело – пусть и «молодой», но боец, который обеспечивает не только собственную безопасность, а действует в русле интересов всего коллектива. Да, много раз можно сказать вслух о том, что «честный рейдер должен помочь новичку», это «его долг» и тэдэ и тэпэ, но если бы все произносимое нами совпадало с тем, о чем думаем, хотя бы процентов на семьдесят, то не знаю… Или давно перебили бы друг друга, или построили бы коммунизм во всем мире, а не в отдельно взятой стране.

И следующий немаловажный аргумент. Не зря, ох не зря постоянно в их речах мелькали – «рекомендация», «он за них сказал»… Вообще, как я понял, тех же водителей-наемников к выгодному делу вряд ли привлекли бы, не сложись так обстоятельства. И это несмотря на тот факт, что в Улье они давно. То есть здесь, да, впрочем, как и везде, твоя репутация играет зачастую бо́льшую роль, чем реальная боевитость и прочие морально-волевые качества. Поэтому нарабатывать ее надо сразу.

Пока неспешно курил, командир напустил на себя скучающий вид и снова принялся внимательно рассматривать карту. Затушив бычок в пепельнице, сделанной из жестяной банки из-под кока-колы, я сказал:

– Согласен. – Третьяк отчего-то расплылся в улыбке, как кот, который успел в Масленицу стащить несколько блинов со стола. И теперь обожравшись, довольно умывался, абсолютно наплевательски относясь к возможной будущей расплате за воровство.

– Хоть получилось и накладно, но в целом хорошо, – ответил непонятно Гранит и принялся копаться в подсумке. Затем, достав толстую пачку перетянутых резинкой уже знакомых мне денег достоинством по десять рублей, отсчитав пять, протянул их Третьяку. Тот с невозмутимой рожей взял орликов, полюбовавшись, спрятал.

– Проспорил, – коротко пояснил Гранит. – Но это говорит в твою пользу. А также доказывает, что Третьяк у нас как был с нюхом, так его и не потерял.

Не дожидаясь вопроса, продолжил:

– Суть спора. Я – ты, даже не дослушав, уцепишься за предложение. Третьяк – все обдумаешь, потом скажешь о положительном решении. Каштан – дослушаешь, обдумаешь и полезешь дрыхнуть в «Тайфун». Тальк – не думая, в безопасность. Остальные не спорили и предположений не высказывали, лишь Дохлер поддержал Третьяка. Теперь все должны ему. Тальк, как самый пролетевший, сотню торчит, остальные по пятьдесят.

Я молча пожал плечами. Да и что тут скажешь, чем бы дитя ни тешилось…

– С этим все ясно? Объяснил, чтобы не было недомолвок и недопонимания. Теперь по оружию и БК. Обрисуй, что у тебя имеется. Не все, а что используешь. Наступив на грабли, на воду дуешь! – Командир внимательно посмотрел мне в глаза.

– Основное – «АС», второе – «ярыгин», к первому десять стандартных магазинов, два к «ПЯ», – к пистолету уменьшил боезапас, немного оставалось патронов. – Три «РГО», три «РГН», одна «Заря-2», в «Тайфуне» имеется «РПГ-26».

– Во мля! – восхищенно заявил Гранит и обернулся к Третьяку. – Какой свежак нынче пошел, а? – Не дожидаясь ответа, сказал уже серьезно: – Нормально. По расходу-возмещению БК я тебя в курс ввел. Гильзы, конечно, никто считать не будет, но и если дело дойдет до стрельбы, будем судить по результату. Аглень на твое усмотрение, но если не дай Улей в дело пойдет – зачет тебе, и точно так же вернем. Просто и в никуда запулишь – считай, улетели твои же деньги. Теперь по связи. Помнишь, вчера я тебе подгон обещал?

Опять кивнул.

– Владей! – протянул он коробку сантиметров десять длиной, около четырех шириной и три толщиной, аккуратная пипка антенны, сплошь закрытые резиновыми втулками какие-то разъемы, небольшой экран, кнопок с десяток-полтора на передней панели, по бокам несколько. С виду обычная рация, пусть и несколько непривычного вида. Визуально не впечатлила особо, тот же мой «Кенвуд» куда как более серьезно смотрелся. – Зона гарантированного приема-передачи в городской застройке 5 км, это в условиях Улья. Конечно, кое-где радиосвязи нет, но там где она есть, все работает и гораздо лучше, чем заявлено в мануалах. Батареи и зарядка не нужны в течение двадцати лет. Прочность корпуса зашкаливает. Закрытый канал связи, мощный сканер-дешифратор, ломает все обычные земные военные аналоги на раз. Пеленг не могут взять ни люди, ни твари. Есть и с такими способностями. Защита от ЭМИ. Это все, что тебе нужно пока знать, вот ларингофон. Потом оценишь. Коробок и подарочных упаковок к ним нет, так как не в магазинах такие вещи берут, а с трупов. Третьяк, научишь пользоваться по минимуму, чтобы доложить мог и принять. А дальше, Вальтер, в Остроге возьмешь у Каштана инструкцию по эксплуатации. Он в курсе. Все, занимайтесь.

Гранит всем видом показывал, что разговор со мной закончил. Третьяк же встал, кивнул:

– Пошли вон туда…

– Чего-то я своей доли с твоих споров не наблюдаю, – усмехнулся ему я. – Прибыль налицо, за мой счет, так что делиться надо.

– И сколько ты хочешь? – тот тоже осклабился в ответ.

– Пятьдесят на пятьдесят, неплохой вариант.

– Не, это много, считай, тебе надо было только действовать правильно, а на спор я их разводил. Это сложнее. Десять, ну, максимум двадцать, учитывай – ты ничего не делал, – и, как-то странно усмехнувшись, посмотрел на Гранита. Командир поиграл желваками, но затем оскалился в почти доброй улыбке, опять достал из подсумка деньги, отсчитал десять по десять и протянул их уже мне.

– Держи, свежак, и валите отсюда! Валите! – Странно, но командир был очень довольным.

Дают – бери. Деньги я забрал. О подоплеке у Третьяка можно будет узнать, что и произошло.

– Вот видишь, я и твой интерес не забыл, так что с меня ничего. Устраивает? Если нет, то учти тогда, и эти делить будем, – хохотнул довольно Третьяк, когда мы отошли от Гранита.

– Устраивает, устраивает. А что это вообще было-то?

– Продолжение спора, еще я сказал, что, когда выиграю, ты с меня долю хоть в шутку, но потребуешь. Потому что тебе не очень нравится, когда без тебя тебя женят, используют, даже так. И таким образом, ты выразишь свое недовольство. Тут Гранит заявил, если все будет именно так, то он лично тебе сто рублей вручит. Слово не воробей, а тебе урок: за базаром следить нужно всегда. Это Улей, спросят на раз, а не сможешь ответить – слава балабола прилипнет, не отмоешься потом.

– Почему он тогда довольный? Вроде деньги, и немалые, если кофе с булкой пять копеек в хорошем заведении? – вспомнил я озвученную цену. А на душе скребли кошки, теперь мне не казалось легкой легализация в Остроге. Как он говорил – слабенький Дар ментата? А там минимум среднего уровня… Это же надо, поведение полностью просчитал и предсказал. Ванга красномордая.

– Вчера у Гранита закрались подозрения, что у меня Дар ослаб, бывает такое, но, как видишь, все в порядке. Да не грузись ты, мысли я читать не умею, – сказал тот, но произнес это так, что поневоле закрадывалось ощущение обратного. Нет, в такое умение пока не верю. И не слышал в речах рейдеров, а если бы Третьяк мог в голове копаться, давно бы вытащил, кто Цемента грохнул и за что. Просто составил психологический портрет, просчитал, спрогнозировал. Все просто… Ага-ага. И как обычно, легко в теории, а как до практики доходит… Мать его так, мне бы на Земле такого аналитика-психолога! Да на переговоры! – Поэтому доверие к тебе пока имеется, почти полное, в рамках того, что я про тебя сообщил. Пользуйся.

– Обстановку обрисуешь? Или по факту и приказам реагировать? Учитывай, что я новый здесь человек, поэтому могу на что-то не обратить внимания, а окажется важным, – решил я пока не заострять на факте своей абсолютной предсказуемости внимания. Изменить в данном случае ничего не могу, а голову ломать, когда есть насущные проблемы, которые могут оказаться фатальными, лучше именно о них, а не о сферических конях в вакууме.

– Да успокойся ты, в рамках задач цели обрисую. Или в рамках цели задачи. Как точно правильно будет, не знаю, и плевать. Сейчас нас всего шестнадцать человек, а рассчитывалось в Остроге на девятнадцать-двадцать. Хотя бы на начальном этапе. Получается следующее: по два бойца на каждый БТР, водитель и стрелок. Минус четыре. Еще четыре единицы техники, то есть минус четыре водилы. Итого вместе с тобой остается нас восемь. На водил по найму в любом случае надежды никакой, кроме разве что на молодого Шпунта, который вчера с патронами отметился, – уточнил Третьяк. – Несмотря на общую травму головы, дух в нем есть. Он единственный из этих долбоклюев не сидел ровно, машину обслужил без напоминаний, под прикрытием бэтээров гильз с дороги сумку набил. Остальные типа, «чего из-за этих мелочей подставляться», то есть страха у них больше, чем желания заработать… Шпунт потом сам понял, как накосячил с патронами, когда даже прикрыть не смог, хотя на его глазах все происходило. И Граниту, как представилась возможность, доложил, мол, так и так. А до этого молчал, чтобы в долги не залезать. Прокатили его тут, полгода отрабатывал за еду и место-койку в общей казарме таких же бедолаг. К одним деятелям нанялся. Из «Утеса» их, так получилось, в тварей, считай, ленту расстрелял. Рубера матерого завалил и пару тварей из свиты. Договаривались же на фиксированную сумму и без трофеев, то есть потроха с зараженных ему в зачет не пошли. А там даже черная жемчужина была. Но его наниматели оказались хуже евреев, вместо премии, наоборот, ленту ему в счета вписали. Зарплату положили такую – хоть вешайся, и ничего не попишешь. Был хотя бы гражданином, пошел в банк, кредит взял, расплатился. А так… Хорошо, с девчонкой у них любовь-морковь, вместе только-только за него расплатились. Вот и боится всего. Считай, первый раз после всех этих перформансов работа нормальная досталась. Подумал, что мы из такой же дешевки, типа той, будем ему патроны, истраченные на общее, в счет ставить. Поэтому о них даже не заикался. Но и мы тоже молодцы, поинтересовались: «БК есть?» Есть. Все, вопрос исчерпан. История с парнишкой поучительная. Тебе наука, всегда перед наймом, на берегу, все детали уточняй, абсолютно все, особенно это касается возвращения боеприпаса и трофеев. Часто на этом новички ловятся, да и старички порой.

– А старички как? – По всему было видно, что Третьяку нравилось наставлять, учить, делиться опытом. И это здорово.

– Заключает он на бирже контракт, на словах обсудили, типа, условия «стандартные». По рукам? По рукам! А потом выясняется, что для заказчика стандартные условия – это то, что он БК не восстанавливает, и в контракте так и прописано. Для старичка же стандартные – восстанавливает, вот только он подписал не глядя. Конечно, таких умников быстро обламывают и наказывают, на всякую задницу, как известно, есть винт с наворотом. Но тут Улей, народ мрет, чисто мухи, имею в виду тот, который промышляет вне Второй линии, да и на Второй что бы кто ни говорил, но есть места очень и очень опасные. Так, Седьмая штрафная за месяц состав меняет. Редко кто там два выдерживает. Так что с такой постоянной текучкой всегда хватает деятелей разных. Мутных тоже. Чего-то мы в сторону ушли. Итак, остается восемь человек. Из них минусуй Дохлера и Каштана. А в опасном месте – там вообще толстого должны прикрывать двое. И от него выживание всего отряда зависит. Он когда начинает прикрывать, то есть использовать свой Дар, то беспомощней ребенка, любой пустыш загрызет.

– А не проще его в бэтээре оставить, пусть оттуда шаманит?

– Нет, не проще, наоборот, ему надо вылезти наружу. В тонкости вдаваться не буду, но скажу так: броня частично экранирует его воздействие. А слабого бывает недостаточно. Он формирует над нами что-то типа купола невидимости радиусом около тридцати метров. Зараженные за его пределами нас не видят, не ощущают, не слышат. Те же, которые оказываются внутри, ориентиров не теряют. Но у Дохлера параллельно есть очень сильный Дар сенса, поэтому врубает в нужное время в нужном месте, ну и целеуказание дает. Про остальных ничего не скажу. Надо будет – сами обрисуют свои умения.

– Ясно, пусть и не до конца.

– Ничего, прояснится. Так вот, получается, что нас остается в лучшем случае шесть, в худшем – пять человек. Мы и воины, и чистильщики, и грузчики.

– Слушай, понимаю, что обманывать вы не будете, – сгладил сразу вопрос я. – Но поясни про мою награду, да и вообще по ценам в курс введи. Время ведь есть?

– Время есть, до полседьмого. Сначала по рации. Свою вон куда-нибудь убери и отключи. Для ларингофона штекер один, не промахнешься. Ага, он самый. – Пока все было просто. – Вот эта кнопка «включить/выключить», это передача, нажимаешь – говоришь, отпускаешь – прием. Наш общий – на первой кнопке, я тебе уже настроил. Все. Сейчас проверим, Каштана вызови.

– Вальтер – Каштану, Вальтер – Каштану, проверка связи. Как слышно? Прием.

Через секунду очень чисто, без всякого характерного шипения, раздался голос вызываемого:

– Каштан – Вальтеру. На связи, слышу хорошо. Третьяк разбогател? Прием.

– Вот ведь масквич!

– Гранит – Москвичу, не засоряй эфир! Как понял? Прием.

– Москвич – Граниту. Принял.

– Третьяк – Каштану. Разбогатею. С тебя пятьдесят орлов! Прием.

– Третьяк, Третьяк, я тебя не слышу! Не принял! Алло! Алло! Мы его теряем!

И они вместе с Москвичом, весело посмеиваясь, появились в бункере.

– Наигрались? – подал голос Гранит. – Москвич, Каштан, давайте сюда, и Дохлер, подтягивайся.

– Обижаешь, начальника, мы связь налаживали, – явно передразнивая кого-то, сказал Каштан, но командир пропустил реплику мимо ушей.

– Давай купчика глотнем, – встал с места Каштан, насыпал почти треть пол-литровой эмалированной кружки заварки, а затем залил ее кипятком, накрыл сверху какой-то пластмассовой крышкой. Я налил себе еще кофе. – Вот, смотри по ценам. В среднем неквалифицированные рабочие в Остроге, то есть грузчики, подсобные рабочие и прочее-прочее, получают от одного до пяти рублей в день. Последние, конечно, это уже привилегированные работы, например, разгрузка в Порту или у Князя, на склады в аврал попадешь. Но туда пробиться – легче элиту в одно лицо уработать. Один рубль стоит кровать в княжеской ночлежке. Ночлежка – это помещение на двести кроватей, общий душ, сортир. Еда в дешевых столовых, обычно здесь же, примерно встанет в копеек двадцать-тридцать. Но это совсем низ общества. И тут еще один нюанс: ночевать на улице нельзя, там сразу штраф, не можешь оплатить в течение десяти дней – в Первую штрафную, отрабатывать. Конечно, при желании можно найти и за полрубля ночь, но чаще всего там такой гадюшник, что на следующий день полтора будешь готов отдать за ночлежку, можешь еще всяких клопов и вшей подцепить. В княжеской же все чисто, моется, убирается, стирается, обрабатывается. Есть там и микрокредит, до десяти рублей. Живец опять же требуется. Пол-литра – полтора рубля. Специалисты, конечно, получают совсем другие деньги, ну и частники не бедствуют. Работа на Второй линии тоже различается. Там по секторам. Например, опасное и малопроработанное направление – Юго-Западное. Туда обычно рейдеры не соглашаются и за двадцать споранов в сутки. Но некоторым приходится, цена около четвертака, максимум – сорок рублей. Тут тоже зависит от многих факторов, например, за чей счет расход боеприпасов идет. Если за рейдерский, то понятно, что он будет просить больше, если за счет заказчика, то тут уже дешевле. Ну и от самой работы многое зависит. Одно дело – что-то взять тихо, другое – сафари устроить.

– То есть фактически сейчас вы мне платите за двести пятьдесят дней работы грузчика по максимуму, это если я буду патроны покупать у Каштана? Если сдам Князю, то за семьдесят-восемьдесят. Так? Плюс возмещение боезапаса… А трофеи, если дело войны коснется, чьи будут?

– Ну да, простая же математика. Так и получается. Возмещаем – и трофеи, если никаких вопросов спорных нет, кто кого завалил, твои. Ты же не за долю работаешь, если бы за долю, тогда все в общий котел, а там бы делилось уже по общему результату. Но у командира уточнить лучше, чтобы потом не было никаких вопросов.

– А с чего такая зарплата высокая?

– Слушай, Вальтер, ты чего такой подозрительный, как параноик, честно. Везде подвох ищешь?

– Ошибаешься, забываешь, что я ничего не знаю и пытаюсь разобраться, что к чему, – попытался съехать я, с другой стороны, раз он меня как открытую книгу читал, тогда должно быть все для него ясно. А значит, не может он до конца понять моих мотивов. Этот факт радовал.

– Начнем с того, что водилы, чью целостность мы гарантируем, насколько можем гарантировать собственную, получат по пятьсот рублей. При этом, за исключением форс-мажоров, когда всем уже хана придет, от них никаких боевых действий не требуется. По оплате тоже имеется нюанс, даем мы им патронами по средней цене в Остроге. То есть примерно по два цинка семерки. Еще им разрешено по мелочи набрать себе того, что нужно. Но в разумных пределах, конечно. Это, кстати, везде положняк, даже у штрафников. Патроны к бесшумному оружию – редкость, поэтому цена у них соответствующая. Тут смотри как бывает: если сам «калашников» можно прикупить даже за пятьдесят рублей, с рук у кого-нибудь, то тот же ПБС к нему тебе обойдется уже в двести-триста, и то пусть не дефицит, но товар востребованный, плюс УСы, обтюраторы… На бесшумное оружие цена на порядки больше, например, «ПМ» в рабочем состоянии в лавке у Каштана можно купить рублей эдак за пять, а цена на тот же «ПБ» начинается с пятидесяти. Так на чем мы остановились?

– На шоферах и их зарплате.

– Несмотря на предложенную цену, большинство отказались, хотя их задача – просто вертеть руль. Под прикрытием Дохлера, не участвуя в стычках. Согласились только вот эти. Взяли их, так как те, с кем мы постоянно работали, сейчас на Руси. Я, кстати, тоже про этот замес не знал. Не было меня в Остроге, по делам на северо-восток мотался. Теперь ты. Реальная цена, сам понимаешь, не тысяча двести, а за сколько ты их сможешь продать. От трехсот двадцати минимум до пятисот. При этом ты будешь рисковать сегодня, и рисковать очень и очень сильно, безопасность твою никто не гарантирует. Соваться везде, где нужно. Грузить, разгружать и прочее, прочее, прочее. До самого Острога. И тебя взяли как бойца, поэтому хочется – не хочется, но командир сказал – выполняешь все точно и в срок. Зарплату, конечно, Гранит положил конскую, сэкономил, но опять же, какой ты из себя воин – никто не знает, репутация нулевая. Проявишь себя хорошо, скорее всего, премию получишь, насчет этого командир никогда не жмется. Ну, и еще скажу, чтобы ты не думал, что с чего тебе кисельные берега и молочные реки нарисовали, те же Пупсики требовали по черной жемчужине, при этом здесь на край Пекла они бы и за две не сунулись. А за три они там на хрен не нужны! Не стоит того овчинка. В итоге на всю их банду сошлись на двух.

– Ясно. – Сейчас я сам подошел к командиру, решив ковать железо, пока горячо: – Гранит, пара минут есть?

– Говори!

– По трофеям, если будут, как распределение происходит?

– Слышь, свежак, тебе палец в рот не клади, по самые локти руки откусишь, – усмехнулся Москвич, Каштан что-то хотел сказать, судя по морде, донельзя ехидное, но, подумав, промолчал, а наш шеф устало посмотрел на меня:

– Что сам накрошишь, то твое. В спорных случаях вон Третьяк – третейский судья, так как Дар у него имеется соответствующий, если вдвоем-втроем отметитесь, то на всех вас и раскидаются. Теперь все?

– Да. – Я хотел уйти, но Гранит продолжил:

– Но в целом не знаю, что тебе там Третьяк напел, раз у тебя такие мысли возникли. И что ты там себе надумал. Наша задача – не воевать. Мы не крестоносцы, мать его так! Наше дело – тихо взяли, что нам нужно, так же тихо ушли. Без лишней пальбы, суеты и прочего дерьма. Так что битв за Москву не предвидится. Например, в прошлый рейд ни одного патрона не потратили.

– Вот так и губятся розовые мечты под кованым кирзовым сапогом! – опять заржал Москвич. – Свежак, наверное, думал, сча нахлопает – к Острогу на танке приедет, с полными карманами жемчуга. Нет, брат, если уж врюхаемся…

– Закройся, – коротко сказал Гранит. – А вообще, скажу так. Конечно, мы рассчитываем на спокойную работу, но всякое бывает, это Улей. Так что не расслабляйся, кто знает, может, и нарубишь себе трофеев.

– На безбедную старость! – ухмыльнулся Каштан.

– Главное, чтобы не на инвалидность! – поддержал его Москвич, но, заметив что-то в моих глазах и не желая, видимо, обострять и накалять обстановку, добавил: – Про инвалидность шучу, надо просто выжить, а там и руки отрастут, и ноги, и все раны закроются. Денег бы только хватило на лечение. Вот! – потряс он левой рукой с растопыренными пальцами. – Считай, все терял и все на месте, регенерация у нас такая – мама не горюй! Если без знахаря, то время требуется. А так – все это царапины.

– Поговаривают, что Буча оба яйца потерял. Так вот не отросли! – хохотнул Каштан.

– Вранье! Их у него никогда не было!

– Слушайте, вы, заткнулись, на… Достали уже ваши шуточки. Вальтер, свободен!

– Индюк – птица гордая, пока не пнешь – не полетит, – неопределенно сказал Москвич, но явно намекая и не на Гранита и уж тем более не на себя. Они с Каштаном рассмеялись. Ну-ну.

– С пингвинами и баранами такая же ситуация, но летают они низко и недалеко, обычно к дождю, – пожал плечами я. В такие игры в свое время наигрался. Вон сразу у обоих с морд веселье как ветром сдуло.

– На что ты намекаешь?! Ты кого бараном обозвал?! – с пол-оборота начал заводиться Москвич.

– Я? – посмотрел с показным недоумением.

– Ну не я же! Вот сейчас! Только что!

Третьяк подошел, встал позади меня. Да и похрен. Я любые подколки спускать не намерен. Шутники.

– Слушай, друг, – нарочито дружелюбно ответил ему, – ты, похоже, в себя не веришь.

– Что?!

– А того, есть такой до конца не изученный феномен – самопозиционирование называется. Например, стоит толпа, занимается своими делами, вроде бы все нормальные мужики, так с первого раза и не подумаешь, что там дырявых целая пачка. Проверяется легко и просто: подходишь поближе и кричишь, например: «Пидарас!» Натуралы никак не реагируют. Орет кто-то и орет, может, он дурак. Но обязательно найдутся те, кто чувствует за собой грех, и не первородный, вот они-то и начинают вопить: «Это ты мне сказал?!»

– Что?!

– И чего ты заладил «что» да «что»? – растянул губы я в снисходительной улыбке, внутренняя пружина сжалась, приготовился действовать: дернется – сразу резко ухожу вправо, перекатом… На плечо мне легла тяжелая рука Третьяка, чуть сжала.

– А ну закрылись, оба! – тут же взял под контроль ситуацию Гранит. – Москвич, касается тебя, если ты такой идиот, что не понимаешь, чем отличается наш дружный коллектив, который уже привык к твоим шуточкам и спускает все на тормозах, и новые люди, то всегда держи свою пасть на замке. Остряк, мать его так, недоучка! Не рой другому яму, как бы самому в ней! К тебе вопросов нет, Вальтер. Можешь быть свободен.

– Еще сочтемся… – прошипел Москвич, Каштан тоже буравил меня злым взглядом.

– Да не вопрос. Где меня искать, знаешь, а заблудишься, теперь я доступен и в общем канале, позывной – Вальтер. – Развернулся и пошел допивать кофе. Всегда так, подобные хохмачи верят в собственную исключительность и почему-то теряют иммунитет к зеркальным забавам других. И разводятся на раз. Так что верно сказал Гранит: не нужно рыть другому яму. Вежливо и спокойно надо общаться, особенно с людьми незнакомыми, от которых даже не знаешь чего ожидать. Но если бы все действовали в этом русле, не только меньше ссор было бы, но и могил на кладбищах.

– Нормально все! Внимание не обращай, – минут через десять уселся рядом со мной Третьяк. – Москвич и Каштан палку порой перегибают, но парни надежные, в деле не раз и не два проверены. С Каштаном я даже в одном отряде стронгов был, с год где-то мы там развлекались. Не скажу, что друзья, но спину друг другу прикроем.

А вот это уже намек, но меня он не задевает и особо не касается. Друзья – не друзья, флаг вам в руки и барабан на шею.

– Мне дела нет, если понты за мой счет не колотят, пусть хоть ненадежными будут.

Выехали мы, как и планировал командир, ровно в семь часов утра. До точки час-полтора хода. Нужное нам место – захудалый районный центр. В Улье оказывалась только небольшая его часть, частично частный жилой сектор, который преобладал. Затем центральные улицы, здесь застройка повышалась и присутствовали двух- и трехэтажные дома. Рядом с местным культурным центром в виде ДК находился филиал ДОСААФ, где происходило обучение призывников на «ВУС-124», то есть на водителей колесных бронетранспортеров.

– Точно не знаю, не вникал, но бардак остался там после всеобщего бардака девяностых-двухтысячных. Скорее всего, в те годы готовили хоть как-то и хоть на чем-то и хоть кого-то, показывая работу и предоставляя военкомату сколько-то специалистов, а потом уже пришли новые машины, на фоне волны модернизации армии. А этот так и остался. Думаю, у них директор какой-нибудь нормальный был, на все случаи рассчитывал. Такому что в хозяйство попадет, все там и останется. И будет в рабочем состоянии, – так прокомментировал Третьяк наличие боевой машины на селе. – Ты не смотри, что это деревня деревней, судя по картам в администрации, район большой. Надежа и опора страны. Самое главное, БРДМ-2 полноценный, не прошел демилитаризацию. Есть тут пара мест, где охотники и рыбаки при деньгах покупали их себе в хозяйство, но там уже от боевой машины только броня частично. Остальное порой так переделывают, что и башню обратно дорогого стоит воткнуть. Здесь же ставь вооружение и вперед. Ну и для Улья бардак довольно нормальный вариант, местные же шушпанцеры в большинстве своем безумный Макс в чистом виде. На страх врагам, но те уже ко всему привычные. Есть у нас один креативщик. Что-то клепает, на хипстерню рассчитано – красиво и модно. И очень обижается, когда его поделкам нормальные предпочитают «советское старье, древнее, как говно мамонта». Но есть и грамотные товарищи, те же Винтик и Шпунтик. Вот те делают так делают… Каждая деталь, каждая модернизация у них рассчитана и просчитана, смоделирована.

– А БТРы сами где? И сколько? – пропустил я спич мимо ушей, из которого явно вынес, что очень много счетов у напарника к хипстерскому движению.

– Две единицы. На учениях. Специально интересовались, подняли журналы, путевки, прочую документацию.

Меня прикрепили к Третьяку. Кто бы сомневался? И теперь мы тряслись по ухабистому проселку какого-то стаба в бронированном «Тайфуне». Я проверил все снаряжение, достал из сумки гранатомет и повесил его за плечи. Шли спокойно, уверенно, но, как и ночью, боевые машины держались друг к другу предельно близко. Теперь стал понятен выбор такой тактики передвижения – все дело в Даре Дохлера. Солнце, поднимаясь, светило почти постоянно прямо в глаза.

Изредка рация разрождалась командами Гранита, но в целом ехали спокойно. Тварей вокруг не наблюдалось. Сделали одну остановку в том месте, где незнакомые мне пупсики огребли от ресов. Там Гыча минут десять показывал командиру все наглядно, а я тем временем окропил колесо. Как любил повторять один мой знакомый: «Лучше перед боем поссать, чем в бою обоссаться».

Мост через узкую реку с обрывистыми берегами был в отличном состоянии. Перед ним чернела дорога с явно новым асфальтом и яркой разметкой, еще не успевшей вытереться под колесами автомобилей и выцвести под солнечными лучами. Удивительно, но здесь накатанный проселок с редкими участками щебня обрывался, а дальше уже шел пусть не автобан, но вполне добротная и даже качественная по весенним меркам России дорога. Интересная картина.

– Кластер начался, – прокомментировал Третьяк и поправил оружие. – Еще, наверное, не видел эту мозаику? Вчера в темноте ведь шли.

– Нет.

– Вон смотри, дорога примыкает к дороге. Одна чистая грунтовка и вторая, сам видишь, – асфальт. Вот так и во всем Улье совмещаются реки, горы, дороги и прочие элементы ландшафта. Не точь-в-точь, но в целом какая-то система прослеживается.

– Ясно.

Дальше местность стала повышаться, появились невысокие круглые горы, на склонах которых были видны следы человеческой деятельности. Посажены рядами сосенки, чахлые на вид, которые совсем не желали здесь расти. Зато дубы и липы были основательные. К восьми сорока подъехали к водонапорной башне, расположенной на пригорке. На нее сразу же полезли командир и Гыча. Я осмотрелся. Несмотря на господствующую высоту, будущее место работы просматривалось плохо. Всему виной зеленые насаждения, в которых буквально утопал поселок.

Из второго «Тайфуна» выбрался сначала Каштан, за ним Дохлер, который тоже полез наверх, а страховавший его остался внизу. Стоял тот чуть поодаль, к нам не подходил, в разговоры не вступал.

– Сейчас осмотрятся, потом дальше двинем. Дохлер местность прощупает, он у нас самый сильный сенс, как я уже говорил, – сказал мне Третьяк. – Хоть все уже и обговорили, повторю еще раз: держишься рядом, если нет других команд от нашего верховного, смотришь, что делаю я, то делай и ты. Ясно?

Кивнул, зачем зря воздух сотрясать? Хотя…

– У Дохлера Дар как работает? Точнее, что нужно сенсу, чтобы прощупать местность? Может ли он что-то не заметить?

– Такие, как наш толстяк, видят все! – убежденно заявил Третьяк. – А полез он, чтобы точно все посмотреть, если что не просто по направлению цели обрисовать, но и конкретно на местности. Одно плохо: при движении на автотранспорте сенс практически бесполезен.

– Ясно.

Перед самым выездом был короткий инструктаж с привязкой к карте. План местности я помнил довольно хорошо, поэтому пусть и не без труда, но узнавал необходимые здания. Достал бинокль.

Ага, вот он, необходимый Т-образный перекресток. Главная дорога уходила дальше прямо, метрах в тридцати от свертка на ней был затор. Огромный «К-700», чьи габариты из-за навесного оборудования совсем становились непомерными – на передней раме нож-отвал, а сзади ковш, сейчас стоял поперек дороги, чуть съехав на обочину вправо, уперев ковш в небольшой павильон-магазин, между которым и длинным двухэтажным панельным зданием не было и двух метров. Хорошо, если полтора. В переднее колесо трактора въехал старенький «Чероки», а уже в него сбоку влетел «жигуль» седьмой модели. Слева, если захватить частично обочину и тротуар, пробку можно было объехать, тем более на нашей технике. Пусть и узко, но впритирку должны были пройти.

Примыкающая к перекрестку второстепенная дорога спускалась направо. Здесь чуть ниже вытянутого вдоль главной дороги административного двухэтажного здания находилась площадь перед местным ДК, где огромный Ленин на постаменте в кепке и в развевающемся плаще указывал путь в светлое будущее. Однако получалось, что в том направлении, куда указывал перст вождя, через дорогу возвышалась стела со звездой, по обеим сторонам которой находились мемориальные плиты с именами погибших во Второй мировой войне. Ну, а дальше на запад бурлило Пекло.

Справа от Ильича примыкало к площади интересующее нас здание – короткая двухэтажная коробка, где и квартировал ДОСААФ. А позади здания, на прилегающей территории, огороженной двухметровым забором из железобетонных плит с егозой поверху, расположились гаражные боксы, в одном из которых ждал нас БРДМ-2. С этой точки была видна только их крыша.

Я до рези в глазах всматривался в окружающую обстановку, было что-то неправильное, какая-то неуловимая деталь, которая не давала покоя. Безлюдье? Может быть, может… А не еще ли одна пробка на дороге, чуть ниже ДОСААФа? Здесь длинномерная фура изогнулась поперек проезжей части так, что объехать ее было невозможно. Еще вдоль асфальтовой полосы с обеих сторон раньше росли необхватные тополя. Сейчас им обрезали все ветви до середины ствола, и теперь эти уродливые насаждения напоминали скорее кривые в наплывах столбы. Здесь мы точно не проедем. Да и куда? Ниже – районная больница. Конечно, при желании можно рвануть прямо через ее территорию, но там был единственный выезд, который приводил в итоге к главной дороге. То есть направление нам абсолютно не нужное.

В принципе, заторы на дорогах после переноса кластера в Улей, как я уже понял, вполне привычное и обыденное дело. Поэтому вроде бы как ничего удивительного. Но еще какая-то деталь не давала покоя, поэтому я шарил биноклем по поселку, особенно по будущему месту работы, пытаясь понять, что меня настораживает.

– Все чисто, выдвигаемся, – спустился с башни первым Гранит и тут же отдал приказ.

– Твари? – спросил Третьяк, который точно так же, как и я, занимался наблюдением за местностью. Бинокль у него был какой-то хитрый, плоский и небольшой. По сравнению с моим Steiner’ом, доставшимся в качестве трофея от Цемента, оптический прибор напарника смотрелся в высшей степени элегантно и миниатюрно. Складывалось ощущение, будто у меня кирпич «Эриксон» конца девяностых, а у него современная яблочная продукция.

– А что им тут ловить-то? – Гыча ловко спрыгнул вниз, не став спускаться с последних ступеней проржавевшей металлической лестницы. – Сожрали всех и дальше подались. Тихо все, Дохлер говорит, вообще никого не чувствует.

– Заторы на дороге вчера были? – спросил его Третьяк.

– Ага, были, – односложно ответил Гыча. – Третьяк, харе уже нагнетать, все посмотрели, оценили. Обстановка нормуль!

Напарник не стал ничего говорить, только махнул мне рукой, мол, давай за мной, и полез в «Тайфун».

– По машинам! – поступил приказ.

Усевшись на сиденье, Третьяк мрачно спросил:

– Ничего не чувствуешь?

– Тревожно, – коротко ответил я.

– Вот и мне что-то не по себе, но Дара провидца у меня никогда не было. Опять же, Дохлер очень крутой сенс и ничего не нащупал.

Я промолчал. Ощущения к делу не подошьешь. Но чем ближе мы подъезжали к центру поселка, тем тревожнее делалось у меня на душе. И ведь причин для этого не наблюдалось. Все было тихо. Кругом никого, ни живых, ни перерожденных. Тишина, только шум от наших машин. Рация тоже молчала. Пытался проанализировать, что вызывает у меня чувство безотчетной тревоги. Если бы это было на Земле и в моей власти, я бы даже сюда не сунулся, так как доверял своей интуиции. Не раз и не два именно она позволяла пройти мимо таких проблем, которые без громких слов могли похоронить на раз. Нет, я не верю в сверхъестественное, только в человека, в работу его мозга, которая только-только начала изучаться. Подсознание таит немало загадок и открытий. Оно мгновенно анализирует огромнейшие массивы информации, каковая поступает от всех органов чувств, сопоставляет ее с уже известными данными и, находя какое-то несоответствие, пытается сообщить нам об этом. Сознание же эти сигналы порой не может интерпретировать в четкие и явные указания.

Операция по своей сути была проста. Колонна едет по главной дороге, за перекрестком рядом с площадью останавливается, так как дальше на выезд из поселка ведет именно это направление. Основная задача возлагалась на меня, Третьяка и Леву с Буром – бородачей, которые встречали нас в ангаре с Гычей. Они были как братья-близнецы, вроде на лица разные, но кто из них кто, я пока постоянно путал.

Мы все пересекаем площадь, заходим в здание ДОСААФ, проходим через него и оказываемся во внутреннем дворе. БРДМ был полностью подготовлен к выезду, заправлен под пробку и заводился на раз. Поэтому наша задача с Третьяком сводилось к следующему – довести Бура с Левой до бокса, затем открыть ворота уже имеющимися ключами, вернуться обратно к технике и продолжить путь.

Из машин выбрались практически все, кроме стрелков в башнях БТРов и водителей. Лица веселые, расслабленные, кто-то разминался, и когда успели руки-ноги затечь?.. Даже у Третьяка вместо обеспокоенности появилось обычное невозмутимое выражение на красной морде.

– Гыча, что-нибудь есть? – спросил Дохлер.

– По мне, чисто все, а ты?

– Тоже чисто. Каштан, Москвич, давайте за мной. Возле памятника еще пощупаю, место там хорошее, – скомандовал Дохлер, не дожидаясь, зашагал к монументальному Ленину. Вообще, такое чувство, что Церетели именно здесь начинал свой творческий путь. Скульптура была не меньше семи метров в высоту, а еще и установленная на постамент, облицовочная плитка на котором местами отсутствовала и открывала железобетонное нутро, возносилась над площадью метров на десять.

– Мы тоже работаем. Я – впереди, затем Бур и Лева, Вальтер, замыкаешь, – скомандовал Третьяк. Былые страхи, похоже, у него исчезли, поэтому «АС» находился в патрульном положении.

Мой непосредственный командир только головой покачал, когда я вжал в плечо приклад своего автомата, приводя его в боевую готовность, но ничего не сказал. А на смешки и улыбки остальных мне было плевать.

Мы были метрах в двадцати от двухэтажки ДОСААФ, когда я в окне левее входа заметил какой-то отблеск. Сообщить? И что? Потом скажут, типа, обосранец на ровном месте. Сами они никаких опасений не высказывали, сбились в кучу, развлекались. Слышался смех, громкие голоса. Детский сад какой-то на прогулке, матерые рейдеры, мля! Успокоил сам себя: мало ли какой дряни можно накидать на столы, стеллажи или повесить на стену в обычном офисе?

Обернулся. Дохлер стоял возле памятника с сосредоточенным видом и закрытыми глазами, чуть расставив толстые руки в стороны. Рядом лениво озирался Москвич, Каштан страховал с другой стороны, но тоже был расслаблен.

Между широко шагающими ногами вождя революции от плаща образовалась тень. Но не она привлекла мое внимание, а некая размытая дымка в ней, эдакое дрожащее марево. Присмотрелся. Странное явление то пропадало, будто и не было, то вновь проявлялось, при этом очертания напоминали… Человеческая фигура!

Миг – я понял, что не давало мне покоя! Озарение! В тысячные доли секунды все пазлы собрались в целостную картину. Со стороны, откуда мы приехали, метрах в пятидесяти позади сейчас ожидающей нас колонны находился еще один Т-образный перекресток, только второстепенная дорога примыкала слева к главной, а не справа и вела в частный сектор с двухэтажными и редкими одноэтажными домами. Богатый район.

Именно здесь, неподалеку от пересечения проезжих частей, прямо на асфальтовой полосе стоял «фордовский» седельный грузовой тягач с точно такой же фурой «Магнит», что и образовавший пробку ниже ДОСААФа. При этом сам магазин находился дальше по главной, в сотне метрах за затором с трактором. Можно предположить, что водитель «Форда» проживал в райцентре, вероятность такого стремится к нулю, учитывая транспортную логистику этих супермаркетов. Ладно, может быть, может… Но какого черта вторая фура поперлась на узкую тупиковую ветвь, упирающуюся метров через сто в территорию районной больницы? Зачем он совершил нарушение ПДД, ведь при съезде на эту улицу висел знак, запрещающий движение грузовиков, который я автоматически отметил, когда подъехали? А затем, чтобы отрезать один из возможных путей отступления! Через больницу! Длины же «Форда» вместе с фурой хватало с лихвой, чтобы перегородить и проезжую часть, и обочину, уткнувшись мордой в ограждения небольшой парковой зоны с памятником жертвам Второй мировой войны. Забор здесь строился явно в золотые советские годы, на массивном бетонном основании около метра высотой через каждые два метра шли толстые чугунные столбы и такие же литые пролеты.

Узкий проход, оставленный слева от «К-700», скорее всего, заминирован и преследовал только одну цель – усыпление бдительности жертвы, которой будет казаться, что она полностью контролирует ситуацию. Больше же путей возможного отступления на технике здесь не имелось.

Тень – это тот самый стелсер, про каких упоминал Третьяк, цель его – Дохлер, который вел себя предсказуемо, раз заявил, что возле памятника удобней всего работать. Не раз и не два мне повторялось: от толстяка зависит успех всей операции. И в окне второго этажа я видел отблеск оптики, скорее всего, снайпер страхует стелсера или стелсер страхует снайпера. Без разницы! Как уже говорил, вся эта информация промелькнула в доли секунды.

Тянуться к рации, объявляя о своем открытии, – терять время, которого, я чувствовал, все меньше и меньше. Поэтому тут же вдавил спуск, вколачивая две короткие очереди в невнятную тень. И, не дожидаясь результата, резко развернувшись, перевел огонь на непонравившееся мне окно, добивая остатки магазина. Затем рванул «РГО» из кармашка и, делая четыре огромных шага, с размаху закинул туда же гранату. Звон разбитого стекла донесся до ушей, когда я уже упал на землю, перекатываясь в сторону. Не знаю, сколько прошло времени с того момента, когда начал действовать, – десять секунд, пятнадцать. До того как грохнула граната, рация успела выдать поток матерной брани в мой адрес.

Взрыв. Небольшое дымное облако взметнулось из окна вместе с соседними стеклами, осколки которых сейчас в почти невероятной, давящей на уши тишине звонко стали разбиваться об асфальт. А затем тут же раздался чей-то истошный вопль, тонкий-тонкий:

– Ма-мааааааа!

Женский!

Баба!

Откуда здесь баба?

– Засада! Засада! Засада! – кто-то заверещал в эфир.

Успел еще увидеть, как Москвич рванул Дохлера на землю, прикрывая собой, а Каштан, оскалившись, поднимал автомат. На секунду встретился глазами с толстяком. Больше всего поразила метаморфоза с его лицом: недоумение, затем широко раскрытые глаза, озарение и понимание чего-то ранее недоступного, и тут же все сменила злая сосредоточенность. Он не пытался выбраться из-за зама командира, а потянулся к тангете рации.

В этот момент по асфальту впереди меня ударили пули, некоторые высекли искры, и сразу долетел звук автоматной очереди. Я перекатился, стараясь сместиться за угол, заметил, как Третьяк здесь же, но уже возле двери в ДОСААФ, вскинул автомат в направлении двухэтажки напротив.

И тут же весомо заговорили «КПВТ», раздались автоматные очереди, а в отдалении рыкнул мощный двигатель, тягач «Форд» рванул вперед, перерезая последний путь отступления. Окно водительской дверцы грузовика разлетелось сверкающими на солнце осколками. Я одним рывком прыгнул за угол здания, который брызнул мне в лицо крошевом силикатного облицовочного кирпича. Вот ведь сука, почти достал! Хорошо, очки были, так бы сейчас валялся на земле, зажимая поврежденные глаза.

Замер.

Выглянуть? Страшновато…

Быстро выглянул и назад. Двухэтажное административное здание напротив, четвертое окно справа, второй этаж. Именно там отсутствовали стекла. Но стрелки могли и поменять позицию.

– От ДОСААФ всем отходить к технике! Всем к технике! Стая! – заорала рация голосом Дохлера. В этот момент со стороны главной дороги звуки автоматных и пулеметных очередей усилились. Я снова выглянул, прикидывая расстояние до ближайшего укрытия по направлению к колонне. Только памятник. Бур или Лева оказался рядом со мной, резко вывернув из-за угла. Мужик задыхался, ловил ртом воздух.

– Вот ведь! – пробасил он и тут же заорал во всю мощь легких: – Дерьмо! Бежим, бежим!

Смотрел бородач куда-то за меня.

Я обернулся, и волосы встали дыбом везде, где росли. На доли секунды мне показалось, что к нам приближается сейчас не меньше сотни зараженных. Двигались они с фантастической скоростью, неслись откуда-то от больницы. И пока я любовался, открыв рот, достигли затора ниже ДОСААФа. Элитник, возглавляющий стаю и державшийся впереди, одним мощным прыжком заскочил на фуру. Здесь ощерился, осмотрелся, как военачальник. Дальше я не разглядывал. Развернулся, отметил сразу, что Бур или Лева был уже метрах в двадцати впереди. Он передвигался какими-то рваными скачками по направлению к нашим бэтээрам. Опережая его метров на десять, ловко перебирая коротенькими толстыми ногами, несся Дохлер, за ним держались постоянно озирающиеся Москвич и Каштан. На асфальте вокруг них тут и там взметались маленькие пылевые облачка – наши невидимые противники пытались их достать.

Я же по какому-то наитию рванул вправо, к входу в ДК. Совсем отчего-то забыв, что до дверей ДОСААФ всего несколько метров, где, видимо, и скрылись Третьяк и второй бородач.

Казалось, сам воздух вдруг сделался вязким, будто кисель, отчего и без того небольшая скорость стала стремиться к нулю. Восприятие так сигнализировало, что я не успеваю. Что еще чуть-чуть, и меня нагонят. На высекаемые пулями искры я даже не обращал внимания, бежал только прямо, потому что, начни сейчас выделывать коленца, зараженные нагонят в два счета. За спиной уже было слышно довольное урчание и тяжелое дыхание кого-то большого. Выбирая это направление, я неосознанно понадеялся, что зараженные бросятся в погоню за большим количеством людей, а не за одним. Похоже, ошибся! Фатально!

До входа всего ничего, какие-то двадцать метров. Мощный рык двигателей БТРов, затем что-то грохнуло где-то позади, и вновь заработали «КПВТ», автоматы тоже захлебывались. Снова взрыв где-то там. Рация разрождалась какими-то звуками, но я ничего не слышал. Сердце, казалось, вот-вот из груди выскочит, резко закололо бок. И вновь то же самое ощущение обреченности, как тогда в вертолете. Ведь прямо сейчас чье-то горячие дыхание обдало мою шею. В следующий миг я вкатился в широко распахнутые двери ДК. Здесь, даже не задумываясь, с четверенек взял старт. Мраморный пол скользил, ноги разъезжались. Но я каким-то чудом смог достичь лестницы. Да, именно к лестнице я и бежал. Дворец культуры типичный, советский, памятный мне по детству, поэтому примерная планировка была знакома. Влетев в здоровенный дверной проем, за которым вверх убегали широкие ступени, обернулся на миг.

И увидел, как огромная тень несется на стеклянную стену. Я же рванул наверх, слыша сзади звон посыпавшегося стекла, затем глухой удар. В одно мгновение преодолел шесть пролетов, седьмой вел на крышу. Хлипкая дверь поддалась с одного удара плечом и вылетела на крышу вместе со мной. Не останавливаясь, отталкиваясь руками от земли, рванул к противоположному краю крыши, пытаясь уйти как можно дальше.

Здесь, разворачиваясь, упал на колено, одним движением доставая гранатомет из-за спины. Несколько длинных-длинных секунд потратил на то, чтобы привести его в боевое положение. Напридумывают, суки!

Приложился к прицелу, наводя его на будку, замер. Даже не дышал.

Где же ты, тварь?! Где?!

Боясь больше всего, что элитник не протиснется в узкий дверной проем и придумает что-нибудь еще, я сквозь зубы матерился от смеси злости и страха. Расстояние метров двадцать-тридцать! Сдетонирует или нет граната? Должна, должна… Обязана, мать ее так!

Есть!

Будка взорвалась летящими в разные стороны кирпичами, остатками дверного косяка, пылью от кладки. Тварь же, вынеся переднюю стену хлипкого строения, совсем по-собачьи отряхнулась, замерла, видимо оценивая обстановку, пытаясь определить, куда делась прыткая добыча. Я же за миг до этого утопил безымянным и средним пальцами спусковой рычаг. Хлопок, шипение реактивной струи, дымная линия. Не наблюдая за результатом, отбросил в сторону ненужную трубу, сам закатываясь за кирпичный вентиляционный короб, закрывая уши руками. Молясь, чтобы попасть.

Грохнуло! Нормально так грохнуло! Пронеслась ударная волна, и я тут же вскочил, беря автомат на изготовку, хоть и понимая, что толку от него против этого монстра мало. Но мой глазомер меня не подвел, да и трудно промахнуться с такого расстояния и в такую цель. Противотанковая граната, с заявленной способностью пробития двести двадцать миллиметров танковой брони, угодила как нужно. И показала, что элитный монстр для советского оружейного гения чисто семечки. Попала она в грудную клетку, разворотила ее так, что даже массивная башка теперь держалась только на небольшом куске мяса с толстенной кожей. Тварь протащило до края крыши, и сейчас ее задние лапы свешивались через парапет, чуть подрагивая. Кругом все залито кровью. Неплохо, неплохо.

И тут же в доли секунды накатило странное бессилие, резко и разом! Повело так, едва на крышу не свалился. И это сейчас, когда, наоборот, должно от адреналина колотить. Странно! Мутило и голову кружило будь здоров. Неужели контузило? Захотелось живчика. Понимал, хоть и не время, но достал флягу и приложился к ней основательно. С каждым глотком будто силы вливались. Муть перед глазами пропала, в теле вновь стала возрождаться бодрость. Неплохой стимулятор!

Бой за это короткое время перешел в завершающую фазу, потому что не было больше истеричных заполошных очередей, не слышалось взрывов гранат. Изредка короткими очередями долбили «КПВТ», иногда работал «ПКТ». Значит, побеждали наши.

Только сейчас услышал, что меня вызывают по рации:

– Гранит – Вальтеру. Гранит – Вальтеру! Прием!

– Вальтер на связи.

– Оставайся на месте! Сиди тихо. Никуда не суйся. Как понял, прием!

– Вальтер – Граниту. Принял. Сижу тихо.

– Гранит – Дохлеру. Дохлер? Дохлер? Целеуказания давай! Твою мать, Дохлер! Ты уснул?.. Дохлер? – заорал вновь командир.

И тут заговорил толстяк:

– Гранит, на двадцать часов два пропана уходят…

– Принял. Хрен с ними!

– Гыча, на три часа во втором здании на первом этаже живой.

– Гыча, брать целым, – тут же поступил приказ Гранита.

– Каштан, две цели, люди, уходят за ДК на одиннадцать.

– Каштан, по возможности! – опять вмешался командир.

– Третьяк на двенадцать… чисто.

А дальше «чисто», «чисто», «взял», «один сотни сложил, второго спеленал», «чисто»… Труднее всего, оказалось, сидеть без дела после живца, словно обратно все ощущения включили. Остатки адреналина вновь бушевали в крови, требовали действий. Раз трофеи все мои, элитную тварь завалил я, значит, надо ее почистить. Пока она окончательно не свалилась вниз. И кто знает, будет ли потом время. Нашумели мы будь здоров, уходить надо отсюда.

Споровый мешок монстра поддавался заточенной до бритвенной остроты стали с трудом. Еще и было неудобно из-за костяной пластины, которая закрывала эту уязвимую часть тела. Терпение и труд все перетрут. Справился. Результат для меня был не особо впечатляющ, особенно после цементовской добычи у здания ФСБ, всего-то две жемчужины, красная и черная, восемь горошин и двадцать один споран. Еще здесь вместо уже привычной непонятной серой массы были уже виденные янтарные макароны. А нет, они не совсем такие, как в коробке. Менее насыщенного цвета, без узелков. Ладно, тоже заберу. Узнаем у Третьяка потом. Добычу собрал, распихал по контейнерам, а жемчужины убрал в ладанку. И тут же, будто этого и ждал, заговорил командир:

– Гранит – Вальтеру, выходи к технике. Вокруг все чисто!

– Вальтер – Граниту. Выхожу.

Чисто-то оно чисто, вот только спускался я и пробирался к так и стоящей на главной дороге колонне, пусть и частично сместившейся, готовый в любую секунду отрыть огонь на поражение. В прошлый раз тоже было все «нормуль», вот только едва хана не настала. И вообще, странная засада, почему технику не жгли?

Меня просто изумил конечный результат операции, точнее, количество убитых и раненых с нашей стороны. «Двухсотых» оказалось ноль целых ноль десятых. Тяжелых тоже ни одного. Леве опять прострелили еще одну ногу, но никакого дискомфорта, ни опасений ни сам пострадавший, ни бинтовавший его с сигаретой в зубах Гыча не высказывали. Третьяк тихо ругался и энергично растирал грудь: автоматная пуля угодила ему в пластину бронежилета, ребра не сломала, но звездануло хорошо. Гранита немного посекло осколками «ВОГа». Ну, а синяки, царапины, ушибы – не в счет. Была еще одна потеря – «Тигр», пуля из знакомого мне «TRK-10», по словам матерящегося Зондера, легко пробила бронированный капот и повредила двигатель.

Гранит долго мерил меня злым взглядом, затем сплюнул в сторону и процедил:

– Докладывай!

Уложился в пару минут. Командир помолчал. Затем заявил:

– Ремба, мля! – Подумал несколько секунд, добавил: – Ладно, победителей не судят… В следующий раз сначала подаешь сигнал группе о том, что заметил. А не начинаешь заваруху так, что половина тебя завалить хочет, потому что всем кажется, что ты слетел с катушек! Ты, мля, не Чак Норрис, а командный игрок! Все ясно?! И веришь или нет, но в следующий раз, если таковой случится, даже если все окончится хорошо и даже удачно, я лично тебя отхожу до такого состояния – неделю встать не сможешь. Свободен!

Кивнул. Прав он, но и я прав. Пока тянулся бы к рации, сообщал и доказывал что-то, Дохлера, вполне возможно, уже бы убили.

– Но в целом молодец, прыти такой никто от тебя не ожидал! – добавил тот мне в спину, вроде похвалил.

Третьяк покачал головой, хлопнул ободряюще по плечу, сказал только:

– Нормально все. Задолжали мы тебе, и очень. И не знаю, сможем ли отдать этот должок…

Глава 10 Вальтер умер

Живыми взяли двух бандитов. Один здоровенный мордастый парень, молодой и дерзкий, скалил зубы и храбрился. Второй, вылитый быковский Бармалей, лицом очень похож, и точно такие же взъерошенные в творческом беспорядке волосы, топоршащиеся метелки усов. Невысокого роста, худощавый, сейчас, сидя на коленях на асфальте со скованными за спиной руками, он был спокоен и даже расслаблен. Если бы принимали ставки, кто продержится на допросе дольше, я бы поставил на него, а не на здоровяка, чувствовалась какая-то в нем внутренняя сила.

Я ожидал, что их сейчас будут потрошить в лучших традициях военно-полевого допроса, о чем явно говорила кровожадная морда Москвича и среднего размера боуи в его руках. Однако, подойдя к усачу, тот спросил:

– Сам рот откроешь или поспособствовать? – продемонстрировав нож. Пленный молча открыл рот, а рейдер ловко сунул тому в пасть желтую таблетку-драже.

– Пошли трофеи твои соберем, пока мозголом подействует, минут пятнадцать есть, – сказал мне Третьяк. – Элиту вскрыл?

– Ага, но что-то хило как-то, – поделился своими мыслями и перечислил добычу.

Третьяк даже остановился, а потом выругался.

– Хило, говоришь? Да шестьдесят…

– Слышал я это, и не раз. А еще что «мало кто может похвастаться», – перебил я его. – Цемент говорил, что с элиты до десяти жемчужин можно поднять, в среднем пять-шесть. А тут такая здоровая тварь.

– Элиту с десятью жемчужинами вряд ли бы мы смогли всем скопом одолеть! Тут еще нюансик: такие монстры обычно в одиночку не ходят. Высшие зараженные тоже развиваются, растут. Твоя же мелочь пусть не пузатая, но до средней ей было расти и расти. Тебе охрененно повезло, ты это хоть понимаешь?

– Понимаю, – сказал я.

– Кстати, ты про Дар спрашивал не так давно, – улыбнулся тот. – Могу тебе теперь точно сказать, ты – телепортер. И довольно сильный, считай, на начальном этапе метров на двадцать прыгнул и не свалился в лежку, что обычно происходит, когда умение по максимуму используешь, а продолжал действовать. Я думал, ты отбегался, элита уже практически тебя достала, я в нее магазин из «АСа» всадил, эффект, понятно, как от школьной трубки-плевалки. А ты прямо у нее из-под носа исчез и в дверях ДК появился. Это дало тебе выигрыш в несколько секунд, потерял жемчужник тебя, пока башкой вертел… На крыше «Агленью» ей засадил?

– Да. Больше нечем было. То есть я могу телепортироваться, когда хочу и куда хочу? И как это сделать? – сразу заинтересовался я главным, вопросов была не одна сотня, но решил ограничиться ими.

– Это тебе знахари в Остроге скажут, все покажут и научат. Просто у каждого все по-своему. Приедем, сходишь – разъяснят. Я могу только сказать одно: Дар неплохой, но и не самый лучший. Хотя если головы на плечах нет, то и клокстоперство не поможет и даже умение ксера. Все узнаешь в стабе. А про «Аглень» я так и подумал, когда Дохлер сообщил, что элита в минус ушла. И помочь тебе никто не мог, там пропаны с жрачами навалились. Пока отбились, еще вторая партия на подходе нарисовалась. Муры еще… Мы тоже олени, как же, три сенса у нас в наличии… Ты вообще как стелсера заметил?

– Марево было в тени какое-то, то пропадало, то исчезало. Навроде того, как в фильме «Хищник».

– А почему не доложился?

– Он над Дохлером нависал. Думал, начну суетиться, доказывать что-то, а толстяка грохнут. Еще и отблеск до этого заметил в окне, куда гранату зашвырнул.

– Зрение, похоже, у тебя хорошее.

– Никогда не жаловался. «Аглень» мне возместит Гранит?

– Кто про что, а Вальтер про личную выгоду. – Усмехнулся, замолчал, но потом продолжил: – Возместит, возместит. А если такого не случится, в чем я очень сомневаюсь, лично тебе в Остроге из своих запасов пару отдам, еще «Шмеля» сверху накину.

– С чего такая щедрость?

– С чего? Да с того, что сегодня все мы здесь бы и остались! Понимаешь, все! И это все абсолютно понимают. Сначала подумали реально, что ты с катушек слетел, а затем, когда сначала вывалился стелсер из-под Ленина, а потом ты грохнул главного антисенса… Тут и Дохлер все увидел. Про засаду заорал. А до этого потерялись, считай, все секунд на десять точно. Засада была именно на нас, на нашу группу. Какая-то сука сдала! Тут не надо быть академиком.

– Я так понимаю, мы сейчас собрались потрошить пленных? Собирать трофеи?

– Ну да.

– А ничего, что мы тут нашумели так? Считай, насколько вокруг о себе рассказали? Не надо ли, наоборот, уходить отсюда?

– Нет, не надо, – хмуро сказал Третьяк. – Я понимаю твое недоверие, особенно после недавних ходов. Но сейчас делать нужно именно так. Дохлер здесь, на месте, прикроет, если что, антисенсов, тем более таких мощных, больше нет. Так что такой петрушки больше не выйдет. А там же дальше на выезд равнина пойдет. Поэтому сидим ровно, и все будет в ажуре. Дорога же, судя по ходам этих уродов, дальше заминирована, поэтому надо все узнать и выяснить. Трофеи опять же. Не пешком эти шакалы сюда явились, вот узнаем, где их техника, может, и недобитки где-то есть. Опознали мы банду Дядюшки Ау, а у них БТР-82 по ориентировке как основной транспорт проходил, есть еще и люди Джокера. Тоже ребята не из бедных. Так что риск оправдан.

– Странная какая-то засада, – перевел я тему на другое, тоже для меня вопрос интересный, не став ничего говорить про свои опасения относительно нахождения на месте боя, так как их никак не развеяла пламенная речь Третьяка.

– Странная она только, если по земным меркам, а здесь все логично. Что, недоумеваешь, почему технику сразу не жгли? Так вот эта засада для того и делалась, чтобы именно технику отжать. А не нас грохнуть. Хотели бы просто грохнуть – не стали бы устраивать такие мутные постановы.

Стелсер так и лежал в скрюченной позе под памятником. Из оружия у него висел за плечами точно такой же «АС», как у нас, только без оптики, но с тактической рукоятью. Черный аккуратный разгрузочный жилет с парой рваных дыр, залитый кровью. «Глок-17» в тактической пластиковой кобуре на бедре. Вообще, какой-то боец странный, даже закрались подозрения, что он «немножко не такой». Черные штаны из непонятного материала в обтяжку, странного вида наколенники, ботинки, высокий берц которых заканчивался почти под коленом и прилегал к штанам очень плотно. Шнуровки и других затягивающих приспособлений не видно. Подошва толстая, рубчатая, видно, что носок укреплен и голеностоп тоже. Интересно, как он их натягивал? Облегающий череп шлем, тоже необычный, тонкая ШПС скрывала лицо, а глаза – тактические очки, в правом стекле которых сейчас было ровное круглое отверстие. Еще одна пуля угодила чуть ниже шеи, поэтому крови натекло, как со свиньи. Перчатки и странного вида наручи с утолщением сантиметра в три сверху от запястья и практически до локтя. Этот девайс был явно рассчитан на человека гораздо больших размеров, слишком уж выделялись и выбивались из общей картины его габариты на фоне стройной, даже худой фигуры бойца.

– Непростой товарищ. Не-про-стой. Ресовский броник, каска, когти и ботиночки, – сразу определил принадлежность амуниции Третьяк. – Подожди-ка, а то ты по незнанию сейчас отрежешь себе чего-нибудь. И ладно яйца. Вот смотри, нажимаешь вот на эту и эту кнопки одновременно.

Послышался чуть слышный писк.

– А теперь вот здесь, сразу двумя пальцами, – показал он, куда тыкать.

Сначала один наруч разошелся, затем второй.

– Что это за фигня?

– Смотри! – Тот защелкнул его на своей правой руке, как-то хитро повернул кистью, и из утолщения сверху выскочили два тонких прямых лезвия, каждое длиной около тридцати-сорока сантиметров. Третьяк приблизился к углу постамента памятника, легко взмахнул рукой. Доли секунды ничего не происходило, а затем кусок бетона вывалился и ударился об асфальт. Перевернулся, и сразу стал виден блестящий срез арматуры.

– Реальная штука, – только через несколько секунд прокомментировал я свои впечатления.

– Да ерунда это. – Напарник опять проделал хитрые пассы и протянул мне оба наруча. – Раньше, года четыре назад, все ресы с такими ходили. Сейчас уже почти не встретишь. Специфичное оружие. Их умники придумали, типа, с зараженными, если дело дойдет до рукопашной, прокатит эта хрень. На деле же тех тварей, с которыми можно справиться в ближнем бою без клокстоперства, вполне себе спокойно убиваешь простым топором, клевцом, мечом, булавой и чем придумаешь. То есть для этой ниши – когти избыточны. И для высших не подходит, хоть и режут их так же превосходно, но пока ты своей рукой размахнешься, тебя тот же рубер несколько раз выпотрошит. У них скорость, сам видел, запредельная. Некоторые деятели кинжалы и когти приспосабливали споровые мешки вскрывать, но опять же это дурасизм. Простым ножом ты ничего не повредишь внутри, а этой же дрянью и жемчуг, и горох кромсаются в путь. В общем, и тут отказались. Но бывает, кинжалы носят – замок разрубить, сейф вскрыть, то есть в быту им цены нет. Редкость та еще. Еще один минус есть: убираются они в специальный контейнер и находиться вне его, без повреждения структуры, могут одиннадцать минут и тридцать четыре секунды в час. И неважно, режешь ты ими что-то или нет. Десять минут – убирай, иначе потом только выкидывать. Когти убираются автоматически, а вот за кинжалом нужно самому следить, – при этом он ткнул пальцем в цементовский кинжал, который я так и продолжал таскать на поясе. – Действуешь им максимально быстро и сразу убираешь в ножны, которые и являются контейнером.

– То есть у меня это такой же точно, как вот эти когти? – Даже не верилось, что я столько времени протаскал такую убер-плюшку на боку.

– Ага.

– Он никак не выскользнет? А так обрежет все что можно?

– Исключено.

Трюк Третьяка я не стал повторять, поверил на слово, но покосился на кинжал опасливо.

Снял с убитого шлем, автомат, разрезал разгрузку. Все в сумку. Третьяк же опять показал, как снять бронежилет, который, как оказалось, не пробили пули из «АСа», а вся кровь натекла с шеи, наколенники и налокотники, как и ботинки. Они при длительном нажатии пальцами в определенные точки растягивались, вроде как расшнуровывались, и вполне спокойно снимались.

– Обязательно это забери.

– А этот хлам зачем?

– «Этот хлам» ты можешь поменять на нормальный броник своего размера. Третьяк плохому не научит. Лично я не люблю ресовские штучки, так как там напихано всего столько, что черт его знает, может, ресы могут команду на самоликвидацию дать или еще какую пакость сделать. Останешься в бою без штанов. Но стоят эти вещи дорого. И многие носят и горя не знают. Особенно те, кто с нолдами, да и вообще с внешниками не пересекается. Такие штучки бабы у нас любят, они же, когда от трясучки лечатся, на природу выезжают, там всякие извращения типа ролевых игр, страйкбола и прочего дерьма. Вот друг перед другом и хвастают снарягой. Соберутся, каких стволов только нет, чисто выставка. Девку одну видел, сама метр пятьдесят ростом, худая, как щепка, а на бедре Пустынный орел, почти до колена, другой деятель с «Томпсоном» и «Кольтом» на бедре, чисто гангстер, третий с «ПТРС», не спорю, в Улье хорошая вещь, но ведь он его даже поднять нормально не может. Взял ради хвастовства. Зоопарк, короче. А это ценные вещи.

– Давно хотел спросить: трясучка – это что?

– Наше проклятие. В стабе иммунные долго сидеть не могут, начинается сначала слабость, потом и того хуже, руки подрагивать, ноги… И чем дальше, тем хуже. Умереть от этого можно. Лечение простое, на начальных стадиях надо сутки в нормальном перезагружаемом кластере провести. У рейдеров это редкая болезнь, мы же в стабах только отдыхаем между походами. А вот обычные граждане вынуждены раз в месяц выезжать на природу. Тут, в Остроге, тоже все налажено. Специалисты, ценные работники и просто желающие, у которых есть чем заплатить, садятся на автобус, приезжают в вычищенный под ноль охраняемый кластер, отдыхают там день-два, жрут шашлыки, дурачатся на природе. Ну и соответственно есть для простых людей выезды, есть для тех, кто побогаче. И ВИП – это для элиты местной. Вся королевская знать там, эдакий бомонд, придворные…

– Ясно.

Все трофеи уже были упакованы в сумку: зачем я это сделал? – но снял черную ШПС.

Молодая девка, смуглая, жгучая. Третьяк достал плоский фотоаппарат и принялся ее снимать с разных ракурсов.

– Это что за бабский батальон? – выругался я. Теперь понятно, почему все в обтяжку, только плоская, как доска, поэтому, когда броник снимали, внимания на грудь не обратил, а штаны мы не трогали. И показал пальцем на выбитое окно: – Там тоже ведь девка была? И чего это ты фотосъемку тут устроил?

– Это для СБ отчет, плюс, может быть, в розыске или награда за нее объявлена. Предъявляешь – получаешь. А там – да, баба, вместе с ней какой-то хрыч с линзами в палец, запил чисто у крысы, еще и шея как-то набок. Его ты сразу уработал, девку чуть зацепил в руку, а потом осколков она приняла нехило. Не жилец была. Добил, но за тобой числится. Я на трофеи не претендую. И на ее башку тоже. Да и пустая она фактически. Но премию за нее получишь. Известная личность. А меня просто эти вопли и стоны уже достали. Да ты в голову не бери. Вот эту суку не знаю, но в любом случае грехов за ней столько, что зажилась она на свете, как только родилась в Улье, – ткнул пальцем Третьяк в труп молодой женщины. – А там завалил ты Жанну, портреты везде и награда в двести рубликов с кассы Гильдии. Тоже получишь в Остроге. Она такие зверства творила, никому не пожелаешь, даже врагу. А тут: «Мама, мама, мамочка…» Мразь поганая! И ведь всего лишь кишки наружу, даже и не больно почти… А уж если сравнить с тем, что она творила… Оживить гадину и долго ее кромсать, живцом отпаивать и снова кромсать! Я один раз увидел мужиков после ее художеств, одного знал. Думал до этого, что закален во всех горнилах, экспресс военно-полевой – порой часть работы. Но тут пробрало так, что волосы на жопе от ужаса зашевелились. Блевал, как первозаходник, дальше, чем видел. «Мама» еще! Папа мало ремнем по жопе бил, иначе такой мразью бы не выросла! Но легко ушла, времени не было, просто пулю в голову. А так много баб в Улье рейдерством промышляют.

– Да успокойся ты, нет у меня никаких душевных терзаний, враг есть враг, какого он пола – отношения не имеет, в общем, я верю в равенство, свободу и братство, – успокоил товарища, хотя испытывал абсолютно обратные чувства к произнесенным словам. Сейчас даже не знаю, смог бы так спокойно стрелять и действовать, как действовал, если бы знал заранее. Хотя, наверное, смог бы, благоверную я же тоже собирался не розами встречать. – А на незаданный вопрос ты ответил, просто стереотипы сработали, что мужчины обычно воюют.

– А-а, – протянул Третьяк. – Тут же что, умения у всех от Улья, еще иммунные, чем дольше живут, тем становятся сильнее, быстрее, про ум помолчу. Вот и считают бабы, что равны нам становятся. Кое-где и переплевывают, особенно по садизму и вранью, да и мозг у них своеобразный. Всю жизнь была, как родители назвали, типа, Машкой или Дашкой, тут сразу Хренадриэль или какая-нибудь Говнолиния, бабам же можно самим себе имена выбирать, вот и извращаются по мере глубины чувства прекрасного. Есть стабы из цивилизованных, где жесткий матриархат. Там вся роль мужиков – живой вибратор. У иммунных же либидо зашкаливает, что у мужчин, что у женщин. Хочется всегда и везде. Вот у нас порой рейдеры из холостых секс-туры совершают. Соберутся бандой – и туда. Там всех приезжих мужиков в базу вносят, прописывают все подробности с фотографиями всех частей, а потом девки в местной Сети выбирают, кого на ночку к себе забрать. Минус, правда, имеется – отказать кому по законам этого стаба ты не можешь, только если к тебе очередь, как в Мавзолей. Дохлер оттуда сбежал на второй день, что не крокодил, то к нему.

Поднялись на второй этаж… М-да, лучше бы я сюда не совался. Но нельзя давать слабину, особенно перед такими волчарами. Все мы хорошие, пока спим зубами к стенке. Болевые точки есть у каждого, но чем их меньше, тем лучше. С виду сегодня друзья и товарищи нащупают, когда ты перед ними откроешься, а потом при случае воспользуются и надавят. Кто виноват? Да ты сам, потому что предоставил такую возможность. Поэтому выше меня только звезды, круче же только Эверест. Но дурнота накатила. Довольно красивая светловолосая женщина, чье лицо не обезобразила смерть, а аккуратное пулевое отверстие на переносице не бросалось в глаза. А вот ниже шеи – там была жуть. Все раскурочено и пережевано осколками, будто все поражающие элементы гранаты только на нее и пришлись. Мясо, одежда, кровь, кости, кишки – все это в жутком месиве, где с трудом удавалось разобрать, что к чему. А еще вонь вскрытой требухи и крови.

Все мои трофеи с нее – довольно хороший нож, в уже привычной ладанке горошина и два спорана, «ПБ» с тремя магазинами да плоская фляжка с живчиком, которая была за спиной на ремне у жертвы, и поэтому в нее не угодили осколки гранаты. Все. Еще был медальон на золотой цепочке в форме сердечка, с затейливой гравировкой на обратной стороне и незатейливой надписью: «С любовью моему Солнышку». Может быть, она и отмороженная садистка, как рассказывал Третьяк, но оставил его на девушке.

Урод с кривой шеей выглядел гораздо лучше, чем его спутница. Так как в него угодило только несколько «СП-6», вооружен он был не в пример почившей Жанне, но и мечтой милитариста его не назовешь. Никаких РПС или разгрузочных жилетов, на ремне три подсумка, фляга с живцом и водой, рация, как мне вручил с утра Гранит, без гарнитуры, плоский бинокль, как у Третьяка, который меня очень обрадовал. Знакомая «TRK-10», к ней четыре магазина, второго оружия у бандита не имелось, видимо, пистолет заменял здоровенный мачете. Одна «Ф-1», остальное, что с него снимал, не глядя кидал в сумку. Не забыл и про ботинки, но то ли мур это был неправильный, никаких тайников там не обнаружилось. В одном кармане шестьдесят княжеских рублей в специальном кожаном с вензелями чехле, который был изготовлен вот сто процентов под них. Эдакое портмоне. Такая находка сразу вызвала кучу вопросов, но я промолчал. Завершала картину опять же на шее ладанка с горошиной и парой споранов.

– Слушай, Третьяк, что это за мода? – продемонстрировал ему находку.

– Да это обычное дело. Большинство так таскают, типа НЗ, на самый крайний случай.

– Спораны – понятно, а горох зачем? Его можно ведь и в стабе употребить.

– Дар быстрее перезаряжается. Говорю же – НЗ. Пошли, мозголом должен скоро начать действовать, послушаем, что мур скажет. Как-никак личность довольно известная в узких кругах, сам Бармалей к нам угодил.

– Бармалей – это который на Быкова похож? Ну, артиста из «Айболита»?

– Не знаю, на кого он похож, но погоняло Бармалей по сводке тоже в Остроге проходит как киллхантер. А с артистами же не разберешь, тут же мультиверсум, можно и не угадать. Вот, например, у того же Москвича Второй мировой войны с Германией не было, зато весь мир пластался с коммунистическими США в конце пятидесятых. Туда в девятьсот пятом году Ленин с Троцким сквозанули, ну и замутили бардак и революцию. Вот тебе и роль личности в истории.

– Киллхантер?

– Они так себя называют. Убийцы рейдеров, специально на нас охотятся, но не как обычные муры, чтобы на запчасти и внешникам загнать, а конкретно на тех, кто с хабаром четким возвращается, но часто просто на рейдеров, в живых не оставляют никого. Если только свежих, свои понятия, свое все. Мурами их назвать трудно, потому что муры – это муры, с ними просто, а с этими… Как лучше бы объяснить. Вот у вас были красные и белые в Гражданскую войну?

– Ну да.

– Вот и здесь так же. Просто враги, ненавидящие друг друга до боли в печенке. Даже не белые и красные, а черные и белые. Антагонизм, короче. Смертельно опасные, но враги, а не твари из рода человеческого, у которых вообще никаких понятий нет.

Мозголом – препарат, развязывающий язык и заставляющий говорить только правду, подействовал, и допрос шел полным ходом, потому что в результате действия лекарства максимум через час, в среднем через сорок с чем-то минут человек превращался в овощ. Начало мы пропустили, но в нескольких словах шепотом все объяснил Москвич, который сейчас со мной держался подчеркнуто дружелюбно.

Ситуация оказалась одновременно простой и сложной. Цемент сдал группу Гранита Рихтору за пять жемчужин, две из которых, красную и черную, получил в качестве аванса. Остальная награда ждала героя после удачного завершения операции или неудачного, но подтверждающего его слова. Ментат ментатом, но реальная проверка у бандитов тоже была. При этом глава местных муров очень щепетильно относился к подобным тратам и всегда расплачивался с теми, кто приносил нужную информацию вне зависимости от исхода операции. Подозреваю, дело было не в его специфической чести, а в простом рационализме, так как слухи и репутация в перспективе работали на него и приносили доход. Начни он кидать информаторов, то ренегатов резко бы поубавилось. А так честные рейдеры строчили доносы, как советская интеллигенция во времена Сталина, на конкурентов, на соперников, на компаньонов и на друзей и вообще на всех. Бармалей столько имен назвал, что даже у хладнокровного Гранита нервы шалить начали, он плевался и матерился сквозь зубы с каждым названным погонялом.

– По вам была задача – забрать боевую технику, она и так в цене, а сейчас и вовсе поднялась из-за войны между Русью и щитовиками. Ваши дары, ваши действия, а также вооружение и кто на что способен, нам сообщил Цемент. Ментат у Рихтора один из сильнейших, поэтому в его словах не было сомнений. В других местах вас ловить не вариант, где вы на ночь останавливались – неизвестно, поэтому решили здесь. Если бы просто обычную засаду – мест хватает, а так… Ну и план был составлен. У нас здесь оставались Жанна и Кривошей. Она держала под контролем тварей, а тот прикрывал ее от ваших сенсов. Их задача: не дать забрать БРДМ, показать, что тут много серьезных зараженных, но не слишком. То есть чтобы у вас возникла мысль, если даже они не уйдут, то в целом командой вы с ними справитесь при поддержке крупнокалиберных пулеметов. Боевую машину бросать не будете. Произошло все лучше на первом этапе, чем планировали. Пришло гораздо меньше ваших, они не стали даже заходить в поселок. Мы же тем временем занимались главным – ссаживали ресовский вертолет. Одна команда в итоге не вернулась, а это минус восемь человек. Но там одни, мягко говоря, личности, которых в курс дела не вводили. Работали они по факту, подчинялись Джокеру. О предстоящей дополнительной работе не знали. То есть нас осталось вместе с Прикрывающими всего четырнадцать. Но имелся главный козырь – небольшая стая во главе с элитой. Это Дар Жанны, как нифма она особо не котировалась, хватало ее максимум на пару минут в ступор мужчин ввести. А вот с тварями получилось превосходно, так она свободно двадцать два зараженных под контролем держала, зависело это от многих причин и силы тварей тоже. Но небольшую стаю до двух суток удерживала без особых проблем.

– Да на фига вам с таким ее Даром заниматься ерундой с какой-то техникой? Тут же можно добычу потрохов тварей на поток ставить, чисто скотобойня? – спросил Москвич.

– Нет, Улей никогда не даст тебе столько, чтобы себя королем горы ощущал, – покачал головой Бармалей. – Может она взять за один раз только одну стаю, после чего у нее имеется двое суток с ней связь. Потолок – двадцать два, но с той же мелкой элитой получалось меньше. Вот с этой группой зараженных она и могла работать после использования Дара, на других уже не действовало. А перезаряжалось умение чуть меньше полутора месяцев. Так что не поставишь на поток. А десяток в лучшем случае жемчужин для многих, конечно, солидный куш, но для нас неприемлемо, у нас на патроны и снаряжение больше уходило.

– Дальше, – вмешался Гранит.

– До прихода вашей первой группы мы еще все выезды перекрыли, подготовили фуру, чтобы отрезать путь отступления, если все пойдет не так, как запланируем. Поэтому вчера, несмотря на убыль в численности, решили работать по плану. А владея точной информацией по вам и вашим умениям, мы спокойно могли победить, фактически без потерь. Только из-за жрача стаю не удалось разместить ближе. Он в жилом секторе крутился. Стая, уже довольно голодная, начинала волноваться, чувствовала его: или у элиты свой Дар был, или у кого-то из пропанов. Тот же, несмотря на то что всего лишь лотерейщик, заматерел. Не раз и не два убить его хотели, однако он, как чувствовал, уходил. А через какое-то время возвращался. Что там его заинтересовало, неясно, сенс наш хоть и слабенький, но ничего не чувствовал. Жанне же уже с трудом удавалось сдерживать свою стаю. Устраивать охоту еще на жрача – никакой возможности, вы должны были подъехать. Вот и пришлось наших тварей угнать подальше, почти до больницы, а с ними и Тура направить, так как Кривошей до них уже не доставал. Но в целом все должно было пройти по плану. Ваши спокойно идут забирать технику. У боксов на них наваливаются руберы, кого-то рвут сразу, там еще Джокер с двумя бойцами на подстраховке. Вы к ним на помощь, тут и наваливается вся стая. БТРы подгоняете на удобные позиции, ведете огонь, с той стороны только одно удобное место. Ваш Дохлер за ними, целеуказания на тварей дает. В общем, воюете. Тут в игру вступает Кривошей, несмотря на плохое зрение, здесь и Улей не помог, стрелял он как бог. Куда хотел, туда и попадал. Дар второй такой, как у ваших Талька и Шпуни. Его цель – Дохлер и прикрытие, вместе с этим Жанна бросает управление тварями и переключается на стрелков в бэтээрах, которые тоже находятся в зоне ее уверенной работы. Ее задача: буквально на десять-пятнадцать секунд ошеломить их и водил. Вместе с этим в игру вступает Вжика – телепортер-стелсер, если стелс у нее чуть-чуть до среднего не дотягивал, то телепортером она была очень сильным, выше потолка. Пять прыжков по сотне для нее были привычными, а тут совсем немного, ресовскими когтями несколько резов и минус ваш крупняк и водители. На случай же их особой резвости «Форд» перекрывает путь к отступлению. Понятно, что все это происходит с одновременной атакой на ваши остальные силы. Все. Собираем трофеи, забираем технику, чистим зараженных. Уезжаем. Такой был план.

– Ни фига себе, решили нас сделать, как щеглов, – усмехнулся Москвич. – Это вам не у детей конфеты отнимать!

– Да и сделали бы, – спокойно ответил Бармалей. – Не первый раз, именно вот таких, мнящих из себя самых крутых и матерых. Что бы вы сделали? На что мы не рассчитывали? Ничего!

– Ты так говоришь, будто и не сидишь здесь под мозголомом, а твои дружки не валяются дохлые.

– Вот именно! Все схемы полетели к чертям из-за вашего отморозка. Все вы действовали, как и говорил Цемент. За исключением вашей гориллы, про него вообще ничего тот не упоминал. Всех, кто мог с вами работать, он перечислил. Имею в виду из боевых единиц, рассчитывали на пупсиков. Ау предположил, – бандит кивнул в мою сторону, – что в этот раз набрать Граниту удалось только весь мусор, так как тех же пупсиков никто за угрозу не считал. Тут тоже подумали: молодой неопытный боец, который боится каждого шороха. Тем более даже в маленькой группе, которая направилась к бэтээрам, он был подчиненным, главным – Третьяк. Соответственно, неадекватно оценили уровень угрозы. Сказали, вроде как в штаны наложил, но квадрат теплел. А уж когда ваши улыбаться начали, на него пальцами тыкать, то мы совсем расслабились. За ним почти не следили, больше опасались Дохлера. А этот урод без всяких прелюдий в несколько секунд девочек положил и лишил нас Кривошея – прикрывающего от Улья и такого же снайпера.

– Девочек? – взревел Третьяк. – Да это не девочки, это хуже тварей, суки! Взять ту же Жанну!

– А что Жанна? – вполне спокойно спросил Бармалей. – Вам не понравилось, как она поступала с некоторыми рейдерами? А другие настолько испугались приближающейся расплаты, что поспешили…

– Тебе бы тоже не понравилось! Жаль, под мозголомом, а то бы я тебе показал пару забав, которые она применяла, – перебил его Третьяк, сплюнув в сторону на стену.

– Зачем? Я же не насильник, не тварь, то есть не честный рейдер. У них да у муров есть такая забава: в только что перезагрузившемся кластере ловят женщин покрасивее и используют их, теша похоть. Сейчас процитирую: «Один черт мертвячки будущие, так хоть пользу какую-то принесут». Вот и с Жанной так же поступили. Девушка она очень красивая. Была. Царство ей Небесное. – Голос Бармалея стал грустным. – Поймали ее рейдеры и насиловали всей толпой, как наигрались – бросили. Даже не развязали. А она возьми и не переродись. Часов через двенадцать ее мы с Ау освободили. Там у одного местного захоронка хорошая была, вот мы туда после перезагрузки и наезжали. Тут девчонка молодая, связанная. Дрожит, плачет, в истерике бьется. От нас шарахалась сначала, пришлось даже связать снова, в Монако ее привезли, там знахарь выходил. Только с того момента она очень не любила честных рейдеров.

– Я сейчас заплачу от умиления, – усмехнулся в обычной своей манере Третьяк. – Мы-то тут при чем, или, может быть, ее жертвы – это все насильники? Может быть, Арт, Ганс…

– Да, Арт и Ганс там точно участвовали, сейчас Жанна умоляла ее взять на операцию, хотя Ау не хотел, причина ее слез – Кастет среди вас должен быть. Ау изначально хотел по-другому все сделать, но тут решили уже ее Даром воспользоваться.

– Если бы она только двоих замучила, то никаких наград за ее голову не объявляли бы! – резонно заметил мой напарник. – А Кастет на Русь подался. Так что мимо.

– Кто объявил? Гильдия. А глава гильдии кто? Уж не Франц ли? И раньше не все они вместе с Кастетом, Артом, Гансом и Джуманжи в одной команде были?

– Хватит уже лирики, говори по теме. А ты, Третьяк, или молчи, или иди выйди, подыши. – Гранит взял все в свои руки.

– Жанну, считай, в первые секунды боя убили, ваш отморозок очень шустрым оказался. А вместе с ней и второго прикрывающего от сенсов, у Кривошея Дар был один из самых мощных в Монако. Контроля над стаей без Жанны больше не было, уже своего прикрывающего они, понятное дело, сожрали. Дальше еще и разделились, часть на наших бойцов напала – у них на пути Джокер и еще два человека оказались, на территории ДОСААФа. Элитник погнался за убийцей бывшей хозяйки, может, она приказ отдала, может, просто сам так решил. Но в результате на вас с бэтээрами уже жидкая стая напала, с которой вы расправились без особых усилий. Ваш Дохлер, опять же, живой остался и всех видел, целеуказания давал. Стрелки с Дарами. А все из-за жрача. Это Улей сегодня выступил на вашей стороне.

– М-да… – Гранит помолчал, потом спросил: – Техника ваша где? И какая?

– Тут недалеко пожарная часть, в нее загнали. «Бумеранг» и «82А».

– Не хило. Не заминированы?

– Нет, – отрицательно мотнул тот головой.

– Никаких сюрпризов нет?

– Никаких.

– «Тотемы»?

– Там, где им еще быть.

– Выезд заминирован?

– Да, фугас. Дистанционный взрыватель.

– Как разминировать?

– Провода отсоединить, и все. Это на крайний случай, самим потом чтобы выбраться можно было.

– Еще какие-нибудь ловушки есть?

– Нет, нету. Воевать тут никто не собирался, верная операция была, что-то подобное делали, и не раз, схема рабочая, особенно когда в группе рейдеров сильный сенс имелся. Если бы думали о плохом, то вас из пушек и гранатометов расстреляли бы. И все. Считай, на «Бумеранге», кроме тридцатки, и «Корнет» имеется. Но вертолет мы посадили, все прошло удачно. Информация насчет вас была верной, поэтому, думали, и с изъятием у вас бронетехники все так же пройдет. Фартило. Но удача отвернулась. Кто знал, что вы в этот раз наняли такого… Специально наблюдали и за командиром, и за Дохлером, знали, что у вас связь тоже ресовская. А тут десять секунд, и все, конец всей операции. Всего четырнадцать человек. Эта горилла ваша сразу вывела из строя троих – все козырные карты! Магазин и граната! Все! И самые важные в этой операции люди погибли. Монстры порвали еще одного, затем навалились на троих. Вот уже минус семь. Еще одного в фуре положили из БТРа. Осталось шесть человек.

– Плохо просчитали все. Слишком на свои Дары понадеялись, а Улей этого не любит, – усмехнулся Гранит, глаза его при этом были очень серьезными.

– Плохо просчитали? – округлил глаза Бармалей. – Да отлично все было просчитано! Вот откуда у вас этот тип взялся, когда его не должно было быть? Вот это вопрос!

– Да свежак это, цементовский крестник. – Не знаю, специально или нет, но эта фраза была на добивание.

– Вот ведь… – Тут бандит замолчал.

– Можно вопрос ему задам? – обратился я к Граниту, тот утвердительно кивнул, но посмотрел эдак удивленно.

– А зачем вы, как ты говоришь, свои козырные карты так разместили, как для меня удобно?

– Я уже сказал, для Вжики – это самое удобное место для работы, учитывая предполагаемые позиции БТРов, ну и оттуда она могла дотянуться спокойно до дороги, если бы водители замешкались. А Жанне тоже надо было видеть место, куда направлять тварей.

– Что-то не складывается. Как бы тогда она во внутреннем дворе работала, как ты говоришь? На команду, которая забирать бардак собралась, как бы она тварей натравила?

– Так там же, напротив, кабинет был, связи у нее не было, поэтому, видимо, девчонке любопытно стало, где вы, вот и сунулась к Кривошею.

– Все? Вопрос исчерпан? – посмотрел на меня командир, дождался утвердительного кивка и повернулся к муру: – Тогда дальше давай, с вашей засадой все понятно, теперь по ресам пройдемся. А зачем им в Пекло лезть? Можно же и в других местах неплохо свежаков собирать?

– Тут все непросто… Насколько я понял из разговора Рихтора с Джокером, кстати, узнает, что вы его убили, – и в Остроге достанет. Он ему как младший брат был. Крестник.

– Плевать, – сказал командир и наглядно продемонстрировал свое отношение к угрозам. – Ты по существу говори, что ресам надо в Пекле?

– Свежаки – это попутно. А главная их задача – пробиться в сектора Сто плюс. Желательно в Двести. По земле это сделать вообще нереально, один шанс на миллион, по воздуху можно. Партию высокотехнологических цацек они со Сто тридцать второго взяли один раз. А иммунные – это приработок людей Николсона, он этим направлением заведует, расходов считай никаких. Только надо-то дронов с живцом заслать, так и беспилотники тоже эту задачу попутно решали, основная цель – отслеживание поведения тварей, их перемещение. Отряд на крыше с «TRK-25», главная его задача – испытание станции слежения и маскировки. Если ничего не путаю, «Завеса-7» называется. Тоже экспериментальные образцы для работы в Пекле, что-то вроде Дара от Улья, как у вашего Дохлера. На Внешке же тварей мало, опыты нечистые получаются. То есть поступали грамотно, решали одновременно не одну и не две задачи, а много.

– Ты как по писаному чешешь, будто не мур, а академик, мать его так, – вмешался Каштан.

– А я Там учителем года был! – с гордостью сказал Бармалей. – И запомни, ни о чем не жалею, жалею об одном – что мало я подонков типа тебя в деревянный бушлат закатал. Только и всего, дружок, только и всего.

Не знаю, что в этих, с одной стороны, не очень и обидных словах выбесило Каштана. Он с перекошенной мордой ухватился за рукоять пистолета, но стоявший рядом Третьяк положил руку ему на плечо, сжал и отрицательно помотал головой.

– А тебе-то что честные рейдеры-то сделали? Тоже разложили навроде Жанны? – спросил Третьяк.

– Что сделали?! – Тот даже вперед подался, вдохнул-выдохнул, а потом уже спокойно продолжил: – С одной стороны, ничего, только твари меня хотели скормить, свежий же, чтобы свои жизни спасти, как сейчас помню, Вомбат того «честного» рейдера звали. Рубер увязался за ними, а они все сплошь без нормальных стволов, только арбалеты да другое холодное оружие. Меня связали, бросили на его пути. А сами бежать, и только пятки засверкали. Что интересно, пропан меня не порвал, мимо пронесся, видимо, рассчитывал потом вернуться. Но не вернулся. Еще сутки я там связанный валялся, от каждого шороха вздрагивал. Потом Дядюшка Ау вместе с ребятами меня развязал, живцом отпоил, к себе взял. И вот тоже интересный фактик: когда по пути в Монако на жемчужника нарвались, никто меня не хотел ему скормить, за спины затолкали, встречали. Как подобает. Четыре человека из шести тогда погибли, из «РПГ» смогли достать, хорошо, мелкая элитка была. А я их имена только после смерти узнал. Так кто тут мур? Они или честный рейдер Вомбат?

– Да-да-да, – опять влез Каштан. – Это потому вы людей на запчасти разбираете и внешникам загоняете? Типа, месть такая выгодная, что ли?

– Мы? Запомни и другим передай: у нас разные люди бывают, так вот ни я, ни Ау и никто из его команды с расчлененкой дела не имел. Мы охотники и киллхантеры, то есть на тварях и на таких, как вы, специализировались, и живых после нас не оставалось. У каждого к честным рейдерам были свои счеты, примерно как у меня. Нет, не мучили, если только информацию добывали, да с теми, про кого знали об их художествах, а так просто пулю в лоб или петлю на шею. И с Внешниками, кроме того что на золото и брильянты покупали необходимое оружие, больше дел не имели.

– Да, рассказывай мне, рассказывай! – и уж совсем матерно выругался Каштан.

– Я в отличие от тебя под мозголомом нахожусь и врать просто не могу, а вот ты сможешь ли ответить, даже не своим товарищам, а самому себе, глядя в зеркало, в свои же глаза, что ты честный рейдер? И много у тебя отличий с тем же честным муром? – опять с какой-то тоской улыбнулся Бармалей.

– Да ты! – взревел Каштан, но Гранит повернулся вполоборота, глянул на него зло, тот сник, замолчал.

– Он же время тянет! Шлаком нам баки забивает! И нарочно разводит, чтобы грохнули! – неожиданно заявил Москвич. – А ну отвечай! Так это?

– Да, тяну время, еще минут пять осталось, а потом вам большой привет и до свидания! – весело рассмеялся Бармалей, и не натужно, нет, смеялся он от души.

– Зря стараешься, даже если все так, у нас еще один твой товарищ есть. Поэтому что не расскажешь ты, скажет он.

– Уверен? Гога? Расскажет? Что он знает? Бывшая мелкая шестерка, которая пошла на повышение. Ну да, он много вам поведает, как-никак первая серьезная операция! – Здесь бандит ехидно улыбнулся.

– Что нужно – расскажет, нам осталось детали уточнить. Ответишь на еще один вопрос и уйдешь не как животное с выжженными мозгами, а сразу же. Даже помолиться сможешь. Зачем именно «Тотемы» испытывать? Вроде бы раньше с ними накладок не было? Сбивали все на раз?

– У ресов с «эфками» конфликт вышел, это Внешники к Югу, эмблема – латинские две «F», но не нолды, уровень развития чуть-чуть выше среднего. Два «Громовержца» при поддержке дронов сровняли их Базу с землей. Пошел слух, что их вообще ничем не сбить. Да и ресы себя стали вести очень нагло. Многих на Востоке, начиная от простых стабов и заканчивая большинством Внешников, этот вопрос сильно обеспокоил. Больше всех страшно стало Десяточникам, так как у них с ресами вражда, постепенно преходящая в кровную. А слухи пошли уж совсем невероятные. Поэтому сбить его надо было не только из-за проверки, но и людей успокоить, а то многие в панике. Сам Рихтор с нами разговаривал, объяснял важность задачи. Вот и сами подумайте, какая возникла проблема, если вас, например, лично Князь будет инструктировать. Рихтор же фигура, может быть, чуть поменьше…

– Не равняй нашего Князя и поганого мура! – высказался Москвич.

– Одного поля ягоды, что бы кто ни говорил. Дальше – про Громовержцы. Узнали также, что один вертолет постоянно на ресовской базе стоит, он никуда не вылетает, его при всем желании нам было не достать. А второй работает в Пекле. От кого получили информацию – не знаю, но проверенная. Маршрут полетов примерный аналитики накидали, исходя из их задач, разведданных и прочих условий. Где их оперативная база, пока неизвестно. Но не должна быть далеко. Все. Больше по этому вопросу не знаю. Ты обещал, – и улыбнулся вновь, мол, знаю я, что ваши слова ничего не стоят.

Подумал, а потом вдруг что-то вспомнил:

– И еще есть кое-что для вашего шустрого свежака. Потом с шеи пусть наследство заберет. Мне он помогал, и не раз, если поймет знаки, жить будет долго и счастливо. Давай уже, Гранит, чувствую – плыву.

Тот кивнул, молча достал из кобуры «Глок».

– Хотелось бы иначе, но… Бывай, может, и встретимся, – и вдавил спуск. Грохнул одиночный выстрел, голова Бармалея дернулась. На стену сзади брызнуло красным.

– Мля, – помотал головой Москвич, смяв, снял бандану. – Вот почему все так? Он же такой же, как и мы! А? И цельный ведь до талого, цельный!.. А киллхантер. Вот ведь млятство! Улей… Я не знаю, смог бы так – знать, что скоро умрешь, сто процентов и держаться спокойно.

– Да-а, – протянул Третьяк, – дух у мужика был.

– Вы еще заплачьте, мать вашу, нашли по кому горевать. Это мур! Мур! Понятно?! – ощерился Каштан, порывисто развернулся и быстрым шагом вышел, хлопнув изо всех сил дверью.

– Кто без греха, пусть первый кинет в меня камень, и это не мур, это – Враг, – глухо сказал ему в спину Третьяк.

– Ладно, проехали, – после минутного тяжелого молчания заявил командир. – Раз сообщил Бармалей, что там осталась мелкая шестерка, то тратить на нее мозголом не будем. Третьяк, возьмешь Каштана и с ним займитесь, проконтролируешь, а этот псих пусть душу отведет. Два с половиной года уже прошло, а до сих пор с головой беда. И присмотри за ним, в нужное русло направь, не хотелось бы, чтобы он как пупсики закончил. Вальтер, проверь, чего он там бормотал про наследство?

Я залез под футболку бандита, стараясь не измазаться в крови, хотя чего бояться-то, уже с ног до головы в ней. На тонкой серебряной цепочке обнаружился пластиковый толстый квадратик три на три сантиметра. Абсолютно черный. Если внимательно на него смотреть, то казалось, что он поглощал солнечные лучи.

– Что это за хрень? – кинул на стол квадрат я.

– Не знаю, а вы? – ответил Гранит.

– Фиг его знает, амулет какой-то. Раньше подобного не видел. Думаю, посмертие, скорее всего, себе хорошее зарабатывал. Есть поверье, что наши души теперь не покинут никогда Улей, а раз так, то здесь что главное? Свежака задобрить, что-нибудь ему подарить, тогда Стикс будет милостив, – подал голос Москвич.

– Дерьмо какое-то, а не теория, – задумался Третьяк. – Подлянка скорее, считай, Вальтер же им все испортил.

– Может, от мозголома крыша потекла, время подходило, – веско сказал Гранит.

– Вполне, – согласился с ним зам.

– Мой совет – выкинь эту гадость, – сказал командир мне и брезгливо сдвинул квадрат в сторону.

– Подумаю, – ответил я и положил странный амулет в подсумок.

Третьяк вышел.

– Москвич, бери Шпунта, на тебе еда, сначала фугас обезвредь, тоже посмотри, если нормальный, туда же, в «Каратель». Пригодится. Дальше будет некогда специально за жрачкой бегать.

– Дохлер, Гыча, проверьте, что там жрач крутился, это прямо по улице, откуда вылез «Форд», восьмой или девятый дом справа. Там разберетесь, может, ты что почуешь, возьмите бэтээр со Шпуней.

– Вальтер, сопровождаешь Бура и Леву до пожарки, пусть технику осмотрят и пригонят сюда. Тут недалеко, метров двести.

Потянулся к тангете, сказал, как в телефон:

– Зондер, сегодня тебе повезло, ненавистный тобой «Тигр» был уничтожен превосходящими силами противника, поэтому слушай приказ: забрать БРДМ-2 из ДОСААФа. Пусть вон Миксер с тобой сходит.

Видимо, нервная болтливость у командира прорезалась. Не каждый день его макали в дерьмо.

Больше не произошло никаких чрезвычайных происшествий, я сопроводил бородатых братьев-близнецов, по хромоте Левы отличал их теперь хорошо, до пожарной части, откуда те довольно сноровисто выгнали боевые машины. Забравшись на броню БТР-82 и удивляясь хищным и непривычным обводам «Бумеранга», точно так же подкатили обратно к колонне, в составе которой уже стоял злополучный бардак. Поврежденный «Тигр» был уже на обочине. Водители сразу собрались вокруг нового детища российского военпрома, что-то живо обсуждали. Затем стали прилаживать жесткую сцепку к военному джипу. Вот ведь хапуги! Минут через десять подъехал «Каратель», откуда вылез похохатывающий Москвич.

А вот Гыча и Дохлер привезли троих. Двое – явные новички в Улье. Молоденькая смуглая девушка лет двадцати на вид, довольно симпатичная. Легкий сарафан, поверх него растянутый, весь в желтых пятнах черный джемпер, на ногах кроссовки, явно размера на два больше, чем требовалось. И мужик далеко за сорок, заросший, косматый, напоминал неандертальца. Мощный, приземистый, очень сильный. Одет в замызганные домашние тренировочные штаны и майку-алкоголичку, поверх которой был серый пиджак без пуговиц. Вонял он нафталином и какой-то гадостью, был на несколько размеров меньше, чем требовался. Юфтевые сапожищи и здоровенный роликовый колун в руках довершали облик. Третий представитель компании был стопроцентным рейдером: извечная «горка», разгрузочный жилет, небольшой рюкзак за плечами, на поясе клевец, в руках немецкая «HK G36». Невысокий, хотя с моими двумя метрами все кажутся такими, где-то метр семьдесят ростом, жилистый, загорелый до черноты. Выглядел он донельзя злым.

– Каспер, ты ли это? – наигранно радостно заорал Москвич, когда тот легко спрыгнул с брони БТРа.

– Я, я, – ответил тот хмуро.

– Знакомая фраза! Дастиш фантастиш?

– Слышь, Москвич, давай ты не будешь ко мне лезть, а я не буду говорить, куда тебе идти?! Не до твоих шуточек!

– Что-то случилось? – сменил тон на серьезный балагур.

– Случилось?! Я этому Цементу башку отрежу!

– Это вряд ли, – покачал тот головой.

– И что меня остановит? – Мужик набычился.

– Его смерть.

– Сдох, что ли? Дохлер, а чего сразу не сказал?

– А ты спрашивал? Только и ныл, что, мол, кинул, тварь, – возмутился толстяк.

– Да, сдох в Семь-Семь, – добавил Москвич.

– Туда и дорога твари!

– Ты говори, какими тут судьбами, это во-первых, – подошел Гранит. – Во-вторых, это кто? В-третьих, эта ходка мне напоминает не пойми что, как будто из Острога не выезжали, кругом народ шарится!

– Уже Дохлеру говорил. Цемент мне перспективное место добычи бардака продал. За сто двадцать патронов для «TRK». Поэтому я здесь. Нашел вон тут свежих и чуть вместе с ними к мурам в лапы не попал. Сами знаете, у меня есть Дар антисенса. Забились мы в подвал, когда я моторы услышал, а сука жрач всю дорогу нас палил. Муры сюда, он от них, как только скроются, он скрестись, а дверь там хлипкая, того и гляди проломит. Я же, начни его гасить, спалил бы всю поляну, сами знаете, напрягаться и прикрывать та еще задача. Думал, сдохну, сутки, больше, считай, продержался. Живец на нуле, еще вон новых подпаивал, мужика не крестил. Но нормальный. Девушка пока себе имя не выбрала. Зовут Настей. Так что, бродяги, делитесь живцом и хавчиком.

– Не, ты смотри, командир, он, значит, на наш бардак пасть раззявил, а мы его булками корми!

– Не знал я, что ваш, клялась эта сука и божилась, что никто ничего не знает и не узнает. Дохлер уже с Гычей в курс ввели. Я этой падле поверил, вроде репутация у него нормальная, не будет из-за таких мелочей ее губить. Ага, сначала муры, потом вы. Но с другой стороны, это хорошо, я в одиночку где угодно пройду, а вот со свежаками вряд ли. Так что с вас еще и доставка.

В это время вернулся Третьяк. Подошел ко мне, поздоровался с Каспером, затем сказал:

– Пошли, пройдемся, тут недалеко. Там все объясню.

Я молча пошел вслед, автомат был под рукой, осматривался. Сейчас уже никто не улыбался и не тыкал пальцем, наоборот, веселье будто отрезало. Все вдруг сразу нашли множество необходимых дел.

Пришли мы в то же здание ДОСААФ, поднялись на второй этаж, прошли мимо трупов и оказались в кабинете начальника. Здесь Третьяк подобрался, но с нарочитой вальяжностью уселся на край стола, мне же предложил сесть в директорское кресло.

– Постою, – отказался я. Кресло глубокое, удобное, уютное, расслабляющее. Оно мне надо?

– Как хочешь, – не стал настаивать Третьяк. – Давай-ка теперь начистоту поговорим. Некоторые непонятки надо прояснить. Без лишних ушей. Вера к тебе имеется, но давай ее дополним, чтобы неких теней и недомолвок.

– Давай, – спокойно сказал я.

– Рассказывай, что там у вас с Цементом вышло? Ты его грохнул? – Вот и приплыли, но я примерно это и предполагал.

– Да, – сказал я спокойно. Уже не раз и не два обыгрывал эту ситуацию мысленно.

– А зачем?

– Он меня убить хотел. Я опередил.

– А на фига ему тебя валить?

Я в эти игры тоже умею играть, раз спрашивает, то сомнения были, иначе бы утверждал.

– А на хрена ему было валить ментов у меня на глазах?! Просто как покурить завалил двух… Отморозь потому что! Реальная! На хрена ему вас сдавать? Каспера кидать? – Вопросы это были риторические, ответа не требующие.

– Это да, ментов он не любил. А вообще как вышло-то? Как вы встретились? Расскажи кратенько и честно. Можешь не рассказывать, твое право, но и с нашей стороны тогда полного доверия не жди.

– Не говорил, потому что опасался, как вы прореагируете. Дело было так. Я на машине ехал. Туман, химией вонял, остановился возле дэпээсников, прояснить обстановку. Ну, они нормально мне все рассказывали, договорить не успели. Тут выстрел, второй. Оба готовы, мне к башке ствол. Здрасьте, я – Цемент. Показал скорость извлечения оружия, в решительности намерений после убийства полицейских я не сомневался.

– Да, это было. Дар у него.

– Говорит, в другом мире ты, ну а потом кисляк разошелся, я сам ночное небо увидел со звездами. Тот, мол, я здесь старожил, поможешь мне, я тебе. И до людей нормальных добраться, и добычей поделюсь. Но ствол держал под рукой. Поэтому я понял, что предложение он делает, от которого не стоит отказываться. Просидели ночь в квартире напротив ФСБ, я не дергался. Скорость, с какой доставал он оружие, впечатляла.

– Да не доставал он его, это Дар такой был!

– Не суть, ты слушать будешь? – показал я свое раздражение.

– Буду.

– В общем, напоил он меня какой-то гадостью. Сказал, живец и горох – лекарство. Две горошины. Потом, когда мы к зданию ФСБ пошли, там нужна была помощь, погрузка или что, он попутно тварей чистил… В общем, я сознание потерял. В себя пришел в клетке, кругом трупачье. Ну, и он заявился, орать начал, что убьет, про дочь какую-то херню нес. Сказал: ты сиди, а я пошуршу. У меня отмычки были. Вскрыл замок, в куче взял автомат, дождался, пока он появится, и сразу с ходу завалил. Чувствовал вариант, как сегодня: или я его, или он меня. Выбор я сделал. Потом срубило, в себя пришел вчера с утра. Решил выдвигаться, добираться до людей. Тут дрон… И дальше я все уже рассказывал. Говорить про наши непростые отношения вам ничего не стал, может, вы друзья с ним великие, а тут здравствуйте, я завалил Цемента! Про Дар ментата тоже не знал, – еще кое-каких деталей накинем, в нужное русло направим. – Я вообще в его действиях сам мало что понял. Но убить он меня хотел сто процентов!

Вот так. Все. А теперь дальше сам придумывай.

– Да не оправдывайся ты за эту гниду! Все нормально. Говоришь ты правду. И верно подумал, что не стоит с ходу вываливать на нас это. Мог Гранит просто не взять с собой, потому что были у них какие-то делишки общие, не скажу, что друзья, но дела были. Могли просто только в «Тайфуне» держать, привезли бы в Острог, а там пусть СБ разбирается и Князь. Не стал бы меня слушать Гранит, он и так не особо последнее время мне доверяет. Видел же сам – проверяет постоянно… В общем, это наше. Но тут ты поступил верно.

Ты даже не знаешь, как я верно поступил. И насколько. Третьяк, помолчав, продолжил:

– Так что, начни ты говорить все как есть, мы бы сегодня уже все остывали. А ты либо к мурам, либо тоже с нами. Если до допроса Бармалея у многих были сомнения по поводу правильности твоих действий, то теперь каждая, даже самая тупая идиотина понимает, что чудо произошло. Про Цемента теперь продолжим. Вчера бы я еще не смог сказать точно, а теперь все ребусы сложились. Смотри, что получается. У нас с ним была договоренность: у фээсбэшников он забирает БТР-82А, и что с них выпадет. Остальная техника и склад – за нами. Туда ему соваться – вход заказан. Похоже, жадность окончательно с ума свела, в муры решил перекраситься, вон и Каспера даже по мелочам кинул. И напоследок решил еще и склад раздербанить. Тебя к погрузке привлечь, мужик ты здоровый. Ментов же он ненавидел люто. Цемент думал, что ты переродишься, но если живцом и настойкой гороха будущего пустыша подпаивать, то этот процесс растягивается. До трех-четырех часов можно продлить, это наши КАНовцы обнародовали результаты исследования, а эта сука постоянно там шкуру терла. Но получилось случайно, один шанс не пойми насколько, он напоролся в твоем лице на иммунного. Настойка гороха на уксусе, там, конечно, содой гасится, но яд еще тот. Поэтому его прием строго дозирован, впрочем, как и живца. А у тебя произошла передозировка, мог бы и умереть. Добивать тебя Цемент не стал, видимо, решил посмотреть, переродишься или нет. Мог в камере просто оставить, типа его вины перед Ульем за твою смерть нет, а может, совсем с нарезок слетел, убил бы или тем же мурам сдал, когда за остальной частью платы за информацию пришел. Думаю, убил бы, да и мы должны были за остатками техники приехать. Рассказал бы нам о произошедшем. С мертвецами тоже ясно, это он их по территории насобирал, лучше так провозиться, чем отбиваться от всяких тварей, когда они на запашок соберутся. Тебя к ним бросил без сознания, ждал, когда встанешь пустышом, и сразу добить. Но ты обманул его ожидания, вот он, видимо, еще не решил, что с тобой делать. То есть пожить нормально, я уверен, тебе бы не довелось, скотиной он мерзкой был, а как выяснилось, я о нем еще очень хорошо думал. Очень.

– Так-то вроде бы все логично, – высказал недоверие. – Ну и зачем ему я в качестве грузчика, если меня качало? Да и не проще ли одному закидать?

– Нет, не проще, самое дорогое там, самое тяжелое. Двое минимум нужны. Поздоровее. Если бы ты был не иммунным, то на краткое время чувствовал бы себя абсолютно нормально после употребления живца и гороха. Теперь понял?

– Вроде да. А зачем ему все это? Только ради дочери?

– Скорее всего, время поджимало, вот и пошел на все тяжкие. Вот только тут есть одна мелочь. На проституток он тратил деньги, уже понял как? И Элиния, если бы не история с кейсом жемчуга, рядовой случай. Я молчал, но знаю еще несколько подобных, только там девки не дуры, глотать жемчуг не стали, потому что черный. А от него есть вероятность, и не маленькая, что превратишься в кваза.

– А кваз – это кто?

– Человек мутирует, становится по внешнему виду чисто зараженный, но ум сохраняется прежний. Гибнут они часто, особенно если промышляют рейдерством. Так как первая реакция любого, кто видит, – огонь на поражение. Поэтому чаще стараются в стабах сидеть. Сила у них немереная, реакция отменная, в общем, порой такие кадры встречаются, та же элита, только человек разумный. Увидишь еще.

– Такой вопрос возник: мысли ты читать не умеешь, как тогда понял, что я не крестник Цемента?

– Имя тебя сразу выдало. Жаба, Дохлик, Ухонос, Мундень, Сало, Какабяка, Люля-Кебаб, который стал просто Люлей, – вот это далеко не все, но имена Цемента, которые он раздавал своим крестникам. И тут – Вальтер. Поэтому все к тебе и отнеслись очень подозрительно, дело ведь не только в том, что Шпуня наговорил, он тоже одно с другим связать может, – вот и прокол, который абсолютно от меня не зависел. Хотя сейчас все получается как нельзя лучше, Цемент оказался муром, да еще и отмороженным, всех продал, всех обманул. Есть еще Постигающие, но проблемы будем решать по мере их поступления.

– Ну, это я уже говорил – от Валерий…

– Помолчи! – выдохнул Третьяк. – Первое правило: никогда не надо упоминать своего старого имени! Ты – Вальтер! Нет… Не так… Совсем не так… Короче, извиняй за резкость, но примета, когда цепляешься за старое, очень и очень плохая, некоторые могут и свинцом накормить. Так как ты не только к себе беду кличешь, но и на остальных ее призываешь. Понял?

Я кивнул. Хоть и не верил во все суеверия, религии и прочие проявления потусторонних сил или Божественной воли, но так уж повелось, что никому не отказывал в их праве верить во что угодно. При этом мне абсолютно безразличен воинствующий атеизм, тоже одна из форм религии, которая имеет своих пророков и адептов. И у меня всегда хватало ума не пытаться объяснить свое видение мира и доказать всем во что бы то ни стало, что мой оппонент, мягко говоря, заблуждается в своих убеждениях о Боге или сверхъестественном, а если использовать более нелестные эпитеты, у него засран мозг. Моя жизнь – это моя жизнь. Точно так же как внутренняя шкала ценностей «хорошо – плохо» сформирована в результате опять же моей, а не чьей-нибудь жизни, моего, а не чьего-нибудь опыта. Поэтому их ценности, их вера – результат их жизни, воспитания, образования, круга близких и знакомых, пропаганды, контрпропаганды и прочего, прочего, прочего. И да, я не борюсь с обществом, так как человек – существо социальное, со всеми плюсами и минусами данного феномена. Действую в общем русле, преследуя свои корыстные или нет интересы, и когда они идут вразрез с общественными устоями, тогда поступаю, как того требует момент. Просто из упрямства и желания показать, что я такой весь Байрон, я никогда не буду обострять.

– Тут еще одна проблемка нарисовалась: раз он тебя не крестил, значит, ты самозванец. Но это ладно, с этим можно разобраться, есть и другое. Говоря о Цементе как о «крестном», ты автоматически часть его дерьма забираешь себе. Яблоко от яблони недалеко падает, а рыбак рыбака видит издалека. То есть у поганого муровского крестного никак не может быть порядочного крестника. Редкие исключения, как в любом другом правиле, только его подчеркивают. Это ясно? Скажу так: все, кого я знаю из крестников Цемента, полностью отвечают своим прозвищам. Мелкие, вороватые, жадные, садисты и не без придури в голове. Хипстерня, короче! Так что правило наше работает. Поэтому нужно что-то делать.

– Не буду упоминать его как крестного, да и все.

– Не выйдет. Сейчас мы вернемся, нас тут уже девятнадцать рыл вместе с тобой. Думаешь, информация не уйдет на сторону? Ладно, черт с ним, докажешь всем, и наши слова много стоят, что ты порядочный. Но стоит тебе оступиться, припомнят все, и Цемента в первую очередь. Кроме этого, ты не забыл, что сейчас начнется такой бардак в поисках сокровищ злодея, что всех, кто так или иначе был знаком с этой падалью, будут стараться разговорить, ну а ты получаешься последний крестник? Карта опять же…

Я не выдержал и рассмеялся. Мне действительно было смешно и одновременно даже как-то трогательно от такой наивности, детской, незамутненной. С другой стороны, – и страшно. Но и смешно.

– Ты чего?

– Да сам подумай. Карта… Представь, ты не двадцать патронов прячешь, а чемодан жемчуга. Нужна ли тебе отметка на карте, чтобы запомнить место? А может быть, как в «Острове сокровищ», еще и подробная инструкция?

– Не дурнее тебя. Вот только здравый смысл тут вряд ли поможет, потому что, когда речь идет по-земному о сумме, даже не знаю, в полмиллиарда долларов минимум, разум отключается у всех. Ты вечером шепотки даже среди наших по углам послушай, уже не до смеха будет. И вряд ли ты так же логично сможешь им что-то объяснить, и даже если не скажешь ничего под пытками, всегда можно воспользоваться мозголомом. Сто горошин – одна таблетка. Фигня по сравнению с чемоданом жемчуга. Не так ли? Какая тебе будет разница, знаешь ты что-то или не знаешь, если будешь либо овощем, либо трупом? Уже не смешно? Сейчас еще кто-нибудь болтливый дойдет до того, что ты Цемента грохнул, чтобы сокровищами завладеть, и точно знаешь, где они находятся. Представляешь, как тебе кишки будут наматывать? А ведь в Остроге не отсидишься, да и там тоже спрос-то основной с приезжих идет, а граждане занимаются своими делами. Цемент, кстати, был гражданин. Это ты понимаешь?

Я только пожал плечами.

– Ладно, покури вон. Скоро выдвигаться будем. Через минут пять-десять обязательно ко мне подходи. И кстати, говори всем любопытным, что с элиты была одна черная жемчужина, которую ты отдал на хранение мне, как и гороха и споранов, убавь количество вдвое, тоже мне отдал. Понял?

Сказал он и, не дожидаясь ответа, резко вышел, лицо у него было донельзя задумчивым, а еще в глазах было выражение некой злой решимости. Неспешно покурил, обдумывая все сказанное, вновь прокручивая в голове реплики. Вроде бы нигде не прокололся. Но… С тем же Цементом как вышло, такая вроде бы мелочь, связанная с именами, которую я никак не мог знать. На ней и погорел сразу. Хотя тоже там говорил только правду. Чертовы ментаты на мою голову! Сейчас неизвестно, что еще надумает. Вдруг выяснится, что, может, как-то почувствовал, что пусть я говорил и правду, но отнюдь не всю. А рассказывать мне о знании получения жемчуга в лабораторных условиях – это все равно что сразу под гильотину голову сунуть. Ожидая, что ее лезвие сломается о мою шею. Опять поганые кошки заскребли на душе. Достал наследство от Бармалея, принялся разглядывать. Гладкая поверхность, никаких знаков, чуть теплый. Идеальный черный квадрат. Прислушался сам к себе – нет, не вопила чуйка, ничего. Надел на шею.

Спустился, вышел, обогнув памятник, увидел толпу. Фактически все собрались вокруг Гранита, который призывно помахал мне рукой. Рейдеры смотрели на меня как-то настороженно или как? Зато в глазах командира была злость, он кусал губы и играл желваками, заложил руки за спину, покачиваясь с пяток на носки. Похоже, ничего хорошего для меня. Сдал меня Третьяк или почуял что-то, как я и думал. Жизни вроде бы спас, «должок», да не верю уже в этом Улье никому. Верю же я в свою интуицию, а она просто кричала об опасности. С трудом сдерживал себя, чтобы не схватить автомат на изготовку или не выхватить гранату.

Вперед вышел Третьяк.

– Все вы меня знаете. Так?! – Кто-то кивнул, кто-то проворчал «нет, забыли», «ты кто, лошадь страшная?», а кто просто промолчал. – Сегодня удивительный день, мы избежали верной гибели. У Стикса не бывает ничего просто так! Это было знамение! А теперь, свежак, отвечай только правду, ты знаешь, ложь я раскусываю на раз! Говори громко и внятно, чтобы все слышали! Чтобы не пришлось переспрашивать! Ясно?!

Я кивнул. Рука его коброй метнулась к кобуре, и черный, зияющий смертью провал ствола уставился мне в лицо.

– Я спросил: ясно?!

– Да! – зло выдохнул, нечего не понимая. Но чувствуя, что угроза неиллюзорна.

– Тебе говорил Цемент, что он твой крестный?! Например, «я, Цемент, твой крестный» или «вот тебе новое имя»?!

– Нет, не говорил, – смотрел я в завораживающую своей глубиной вороненую бездну.

– А имя Вальтер откуда?!

– Это первые слоги моего имени, отчества, фамилии. Со школьной скамьи так – Вальтер! – И ведь это не цирк, потому что чувствую, явно чувствую, что от смерти меня отделяют только считаные миллиметры. Ровно такое расстояние, которое необходимо пальцу, чтобы преодолеть сопротивление спускового крючка. Несколько чертовых миллиметров!

– Как ты тогда понял, что тебя крестили?! – Голос Третьяка дрожал, наполненный какой-то яростью, злостью ли, сам он выглядел донельзя похожим на прокурора… Или, точнее, напоминал проповедника, фанатичного догматика, с блеском в ярких сумасшедших глазах, разгорающихся будто пламя под порывами ветра от тысяч костров с истошно-вопящими ведьмами и гаснущих от своих же слов, в которых вера в непреложную истину настолько сильна, насколько и сильно безумие. Надо же, а я им только начинал верить… Вот же суки! Толпа и ее пастор замолчали, затихли, был слышен шелест листьев. Они ждали ответа.

– Что-то он рассказал про крестников и правильные имена, что-то понял из ваших слов…

– Все всё слышали?! – заорал тот в полную глотку, брызгая слюной. – Я спрашиваю: все это слышали?! Или есть еще глухие?! Кому надо повторить?!

У «молодых» водил и у спасенных Каспером, которые тоже оказались здесь, в глазах застыло непонимание и некая заторможенность, я бы даже сказал, охреневание. Зато опытные рейдеры кто кивал утвердительно, кто просто стоял, но лица были сосредоточенные, серьезные, будто что-то должно произойти важное. Конечно, важное, сейчас пулю в башку схлопочу, это для меня самое важное, мать его так! Я в бессильной злости сжал и разжал кулаки. И не дернешься тут, совсем не те люди. Нет, похоже, наконец-то допрыгался ты, Вальтер. Отсюда тебе не выгрести. И хорошо бы, чтобы сразу. Отмучиться. Смерть – не самое страшное, есть вещи и гораздо хуже. Ее я почти не боялся. Эпикур хорошо тогда сказал: «Третья тысяча лет прошла, а никто точнее не выразил простую истину: пока ты жив – ее нет, когда она придет, тебя уже не будет…» А палец отморозка дрожал на спусковом крючке.

– Нет, не крестил тебя Цемент! Да и не дал бы Стикс этой гнили стать крестным! – опять заорал Третьяк, а Гранит одобрительно кивнул. А по небольшой толпе прошел рокот. Твою мать, это же фанатики какие-то, такие же, как их духовный предводитель! Секта! Я ведь самозванец… Вот откуда ветер дует! Их сжатые кулаки, ярость в глазах, готовая действием выплеснуться наружу, убить всех, кто не с ними, а там Господь разберется… Вдруг как-то сразу перестала вопить об опасности интуиция. И почему-то возникало чувство, что по краю вновь прошел, по самому-самому краешку. Еще черный квадрат жег кожу на груди.

– Запомните этот день и миг! И ты запомни на всю оставшуюся жизнь! До самой смерти! Потому что в этот день на свет появился новый рейдер! Не знаю, какая у него будет судьба, не знаю, доживет ли он до завтра! Но! Он родился! И я, Третьяк, буду его крестным! И нарекаю тебя… Люггером! Добро пожаловать в Улей, свежак! – улыбнулся по-доброму, мгновенно убирая пистолет, резко подался вперед, обнял меня крепко, хлопнул по плечу. Толпа загомонила, заорала, кто-то от избытка чувств пальнул в воздух… Мне больше всего сейчас хотелось провести четкий хороший прямой, и я не сдержался и едва не упал, когда Третьяк со смехом ловко ушел в сторону.

После столь пафосной речи можно было ожидать всего. Но не разошлись тучи, откуда бы проник всеосвещающий луч солнца, и, наоборот, не сгустились. Не грянул гром и не разверзлась земля. Но последняя ниточка, проводник в мою прошлую жизнь, за которую теперь, я понял, пусть неосознанно, но цеплялся, держался изо всех сил, будто подо мной была бездонная пропасть, и только имя, привычное с детства, не давало сорваться вниз, рухнуть… и возродиться по-настоящему.

Сейчас вместе с новым именем эта нить порвалась, как пуповина. И пусть на месте новорожденного был не кричащий младенец, требующий защиты и материнской ласки, а здоровенный небритый мужик, злой, ошеломленный и голодный, но он точно так же только что появился на свет. А Вальтер умер.

…Синее небо глубиной в тысячи километров над головой, где редкими белыми китами неспешно проплывали облака. Солнце, ласково греющее нос и щеки, заставляющее щурить глаза. Ветер, треплющий волосы, цепляющийся и царапающийся о щетину и приносящий запахи весны, разнотравья и сгоревшего пороха.

Вокруг необычайно яркая зелень.

Задорный пересвист скворца с переливающимися перьями в лучах чужого светила.

Ну, здравствуй, Стикс…

Денис Владимиров S-T-I-K-S. Люгер

Часть I Иммунитет

Глава 1 Скреббер

Гога Безбашенный теперь по праву носил свою кличку. Крестный, давая ему имя, видимо, оценил умственные способности, помноженные на боевой задор, подчеркнул и ярко выраженную неславянскую внешность. Теперь же Каштан и физические параметры тела привел к общему знаменателю – когда картечь почти отделила голову Гоги от туловища.

Казней я за свою жизнь видел достаточно. Поэтому мне было неинтересно наблюдать, как тяжелый свинец впился в мягкую плоть, разрывая ее, разбрызгивая в стороны кровь, а порох, вытолкнувший металл, своим огненным дыханием опалил блестящий на солнце бритый затылок приговоренного.

Москвич откровенно скучал, смотря осоловевшими и сонными глазами куда-то в сторону. Рядом с ним Дохлер думал о чем-то своем и старательно полировал ногти. Зондер и еще несколько водителей торжествовали – кара настигла злодея. Гыча и Тальк негромко переговаривались. Третьяк, брезгливо поморщившись, сплюнул сквозь зубы, наблюдая, как Каштан с плотоядной ухмылкой выжимает спуск дробовика. Крестный только скорбно покачал головой.

Обставить казнь бандита наверняка можно было и с меньшей помпой: петля и веревка, нож, бесшумное оружие – все это имелось под рукой. Но, похоже, таким образом Каштану дали возможность спустить пар. На вопрос Москвича: «Что делать с Гогой?» – командир ответил коротко и четко:

– Эту «шестерку» до Острога не потащим. Все равно ничего нового в СБ не скажет. Лишняя возня и перевод живца. Каштан, исполни, только без излишеств – времени нет. И сделай все желательно потише…

Трофейный барабанный дробовик – а раньше я не замечал подобного экзотического карамультука ни у кого из рейдеров, – как ничто другое, подходил для «желательно потише». Что же касалось «излишеств»… Они уже и не требовались, их использовали во время военно-полевого допроса, хотя пленному, на мой взгляд, и во время пыток оказывали милосердие. Это же Улей, поэтому выколотые глаза, отрезанные уши и гениталии, сломанные пальцы, скорее всего, зажили бы, срослись, отросли, поставь кто-то задачу вылечить Гогу. Однако добрых докторов не наблюдалось, а Айболиту, после попадания пули из «КПВТ» в грудь, самому требовалась помощь, выходящая далеко за рамки людских возможностей.

Слова Бармалея подтвердились, и бандит Безбашенный лишь немного раскрасил часть рассказа килхантера, внеся несколько субъективных оценок о ситуации в целом, но ничего нового не сказал. Действительно, в иерархии он только-только поднялся на следующую ступень. Хотя был перспективным товарищем, ведь Джокер, судя по обрывкам фраз и разговорам, являлся довольно известной фигурой в местном муровском мире.

Конвульсии еще долго сотрясали практически мертвого человека – тело Гоги не верило в смерть. Под одобрительным взглядом Каштана Зондер несколько раз от души пнул безголового мертвеца, а затем плюнул – смачно, с чувством.

Я же встретился взглядом с Третьяком, который мотнул головой в сторону, сигнализируя вполне понятно: мол, отойдем. До этого момента не удавалось переговорить с ним с глазу на глаз, все время кто-нибудь рядом крутился.

– Короче, слушай сюда, – начал тот, посмотрев мне в глаза.

– Так точно, гражданин начальник, только сначала ответь мне на два вопросика: зачем было нужно это представление с крещением? И почему Люгер?

Крестный недовольно поморщился, задумался. В действительности же меня интересовало несколько другое: во-первых, складывалось ощущение, и никак не слабело, что я по краю прошел. Чуть-чуть к праотцам не отправился. Впрочем, чувства к делу не подошьешь, а верить только эмоциям – отдает психическим расстройством. Но, как говорил в Конго инструктор, которому я платил немало: «Лучше быть живым шизофреником, чем мертвым прагматиком». И, конечно, нездоровой наивности во мне не было ни капли. Поэтому вариант, что сейчас Третьяк как на духу выложит всю подноготную, а потом упадет в ноги с мольбами: «Прости меня, засранца, Валь… тьфу, Люгер», я относил к фантастике, и даже не к научной. Во-вторых, новое имя было непривычно. И так катал его на языке и эдак, чуждое и вроде бы не мое. С другой стороны, нравилось ли прозвище тому же Гоге или Люле? А Зондеру или Дохлеру? Нет, сейчас привыкли, но поначалу?

– Шмайсер или АКМ лучше звучит, что ли? – в традициях богоизбранного народа ответил крестный. – Хеклер? Тоже не то… Как назвал, так и назвал! Я так вижу! Понял? «Вальтер-Люгер» – звучит неплохо. Скажи спасибо, что в духе Цемента не окрестил! – неожиданно в голосе Третьяка прорезалась злость. – Про «цирк» же скажу так. Народ здесь зрелищами не избалован – думал, ты и сам до этого дойдешь, – поэтому люди запомнят надолго такое представление. И теперь, вот увидишь, стоит только добраться до обжитых мест, и слава о тебе как о моем крестнике пойдет в массы. Тем более что у меня репутация имеется. Поэтому гниль самого Цемента мимо пройдет, чего не скажешь о его наследии – куче дерьма, которую тебе еще предстоит разгрести. И в любом случае надо сказать: «Спасибо, крестный».

– Спасибо, крестный, – усмехнулся я и постарался, чтобы уж не совсем криво. – И часто тебе доводилось подобные ритуалы проводить? Обставил ты все с блеском, как Ленин на броневике.

– Не часто. Всех своих, конечно, не упомню. Но их меньше, чем у того же Цемента. А отозвал я тебя по другому поводу. На Каштана и других больше так не пялься. Чревато. И ты многого не знаешь про него. Еще один нюансик постоянно держи в голове – до хрена вокруг тех, кому он больше чем кровный брат.

– А как я на него смотрел-то?

– Типа сам не знаешь? Будто в свой расстрельный список заносил вместе с Зондером и водилами. Запомни: все, кто здесь присутствует, далеко не мальчики, и ментаты среди них имеются, а еще Улей и без всяких даров чувства обостряет, поэтому сдержанней надо быть, гораздо сдержанней! И эту истину запомни накрепко. Заруби себе на носу! Ты мой крестник, и я за тебя в ответе. Осознал?

Утвердительно кивнул. Чертовы ментаты, нигде от них нет спасения. Вот уверен, по моему лицу вряд ли можно было что-то прочесть. Так ведь, гады, по эмоциям вычислили. Ну не люблю я тех, для кого хладнокровное убийство выходит за рамки необходимого дела! Как вижу наслаждение от палаческого ремесла на чьей-то роже, ярость сама собой просыпается, душит, давит. И сразу воспоминания, как я оказался в чертовой клетке, а тем временем борцы с режимом дважды, а иногда трижды в день освобождали соседние помещения. Носители демократических ценностей – садист на садисте. На поток дело поставили, с радостными криками и воплями творили такое, что волосы дыбом поднимались.

Часто даже не выведывали, где ценности припрятал их клиент, действовали из любви к искусству. Потом тут же, буквально в десяти метрах, расстреливали возле дренажной канавы, которая служила еще и местным очистным сооружением, куда стекались дерьмо и помои со всей округи. И зачастую высаживали с гиканьем и гоготом в жертву по полмагазина. Палачей потом поборники местной тирании вздернули высоко. И, на мой взгляд, они легко отделались. Вот и возникла у меня тогда фобия, о которой и психотерапевтам нельзя рассказывать.

Тогда же… Было страшно до нервной дрожи, до молитв, обращенных к неизвестно какому богу, посылов ему и посулов. И отчего-то не столько пугал пыточный стол, заляпанный кровью, с валяющимися рядом кусками человеческой плоти, которые густо облепливали огромные отожравшиеся сонные мухи, лениво перелетающие с места на места в поисках вкуснятины… Приводила в настоящий ужас мысль, что окажешься после смерти в грязной канаве, заполненной нечистотами и другими уже подгнившими мертвецами. Да, не скрою, пытки страшили, пугали, и очень, но ужасал именно этот факт. Он и отпечатался, свидетельствуя о странности человеческой натуры – ведь мертвому безразлично, где и как превращаться в компост.

Крестный же, что-то опять почувствовав в моем настроении, добавил:

– У Каштана девчонку, с которой любовь была настоящая, на его глазах муры разобрали, предварительно изнасиловав скопом. Он же ничего не мог поделать – спеленали и в клетке держали. Его хотели сдать ресам, те за рейдеров с редкими дарами гораздо больше отстегивают, чем просто за органы. А Джулия была неинтересна, у нее самое частое умение – зажигалка. Так что… Не смотри на него так. Понял?

Что тут скажешь? У каждого своя правда.

– Да понял я, понял. Но ведь не Гога ее насиловал?

– А разница есть? Запомни, все муры одинаковые! Ты думаешь, на ровном месте ненависть берется? Если сравнить, то вроде бы и различий между рейдером и муром особых нет. Но запомни хорошо – они имеются! И дело не в том, что, попав в Улей, мы стали борцами за справедливость, как есть тут некоторые одаренные. Знаю эту хипстерню! Всю жизнь на Земле занимались хренью, а тут вдруг решили избавить мир от зла. Недолго живут, глупо дохнут.

Замолчал, покопался в разгрузке, достал мятный «Стиморол». Рассматривал его секунд пять, а затем привычно закинул в рот три подушечки. Скривил довольную гримасу, продолжил:

– Тут все просто, практически у каждого из нас, – он обвел пальцем окружающее пространство, – кто-то из близких погиб от рук муров. И погиб страшной смертью. Гоге же вообще одолжение сделали, так бы, по-хорошему, его следовало скормить тем же пустышам. Джокер никакими принципами, пусть и извращенными, каким следует банда дядюшки Ау, никогда не заморачивался. Так что легко ушел, урод.

Сказанное как-то не вязалось с мимикой и жестами Третьяка во время казни. Или я чего-то не понимал? Мелочи же вроде косых взглядов, с одной стороны, полная ерунда. Но есть паскудная черта у подобных незначительностей: они плюсуются. Здесь не так посмотрел, там не так сказал, тут не тот жест, а когда дело доходит до выяснения отношений, и по-взрослому, это быстро все складывается на чашу весов против твоего бесценного мнения, и каждый, кто свидетельствует против тебя, добавляет веса этой чаше. А там бей, рви, борись за свою жизнь настолько яростно, насколько ты ее любишь.

После казни бандита все, кроме расставленных часовых, быстро пообедали – ели продукты, привезенные из местного супермаркета. А затем споро погрузились в технику. Спасенные свежаки: девушка и звероватый мужик…

Я поразмышлял и сам изумился. Во как! А я-то, оказывается, уже матерый рейдер, без пяти минут ветеран. Так вот, спасенных разместили в том же «Тайфуне», в котором ехали и мы. Туда же забрался и привлеченный Гранитом боец Каспер. Сейчас он напоминал нахохлившегося воробья, злого и наглого. Недовольно зыркал по сторонам, вставляя едкие комментарии в общей беседе с Третьяком.

Несмотря на увеличившееся количество техники, колонна не растягивалась. Шли почти бампер в бампер. За поселком рельеф местности постепенно понижался. Невысокие горы, поросшие липняком, перемешивающиеся с редкими дубравами, сменялись холмами с голыми макушками, а вскоре перед нами раскинулась, насколько хватало глаз, равнина. По обеим сторонам грунтовой дороги зеленели, чернели и золотились поля, на которых часто редкими островками то тут, то там, вздымались березовые и осиновые пролески. Интересно было наблюдать, как посреди сгибавшейся под тяжелыми колосьями пшеницы вдруг оказывался клочок земли с кукурузой или подсолнухом. Границы между кластерами довольно легко определять по линиям электропередачи – на стыке между сотами провода обрывались.

Практически через каждый километр, а иногда и через пятьсот метров, останавливались. Толстяк Дохлер вылезал из десантного отсека бэтээра, следовавшего в середине колонны. Пыхтя, но довольно сноровисто забирался на башню, где минут на пять замирал, зажмурив глаза и широко раскинув короткие пухлые руки. Докладывал по общему каналу: «Чисто» – и мы двигалась дальше.

– Так и будем здесь ползти, пусть и медленно, но риска меньше, – прокомментировал для меня Третьяк. – У нас обычно еще пара дронов ресовских в запасе была, поэтому быстрее все происходило, но пупсики и тут обгадили – в шишиге остались.

– А что пупсики опять сделали? – тут же влез расположившийся напротив Третьяка любопытный Каспер. Он даже подался вперед, хотя мгновение назад сидел, вальяжно развалясь.

Крестный односложно, в нескольких фразах, объяснил, рейдер поцокал возмущенно языком, затем задумался на десяток секунд, почесал щеку и выдал свой вердикт:

– Нездоровая хрень в последнее время происходит. Что-то слишком все завертелось, и как-то непонятно. Со всех направлений…

Обстановка внутри стального короба убаюкивала, расслабляла. Мерно покачивалась тяжелая машина, лишь иногда на выбоинах на дороге очередного стаба ее ощутимо трясло. Спасенная девушка оставалась пока безымянной, не успев выбрать себе имя. Она умудрилась задремать, удобно устроившись в десантном кресле сразу за водителем. Она мило улыбалась во сне, отчего ее довольно симпатичное лицо становилось уж совсем каким-то красивым и беззащитным. Натерпелась, бедолага. Хотелось укрыть ее одеялом, подоткнуть его. Давно у меня ничего нормального в жизни не было, вот подспудно и мечтаю о простом человеческом счастье, хотя обычно все мои мысли – о делах, деньгах, возможностях и связях.

Мужик-«неандерталец» думал о чем-то своем, на лице мелькала гамма чувств, от некой обреченности и покорности судьбе до лютой злобы. Тогда он стискивал кулаки и беззвучно шевелил губами. Изредка внимательно слушал рейдеров, но с вопросами к ним не лез. Или еще пока до конца не акклиматизировался, или же его за сутки успел насчет части местных реалий просветить Каспер.

– А что непонятного-то в последнее время происходит? И каких таких направлений? – мой крестный, судя по ленивому тону, задал малоинтересный ему вопрос. Но, уже немного зная Третьяка, зная, как он на раз просчитывал собеседника, заставлял его действовать в русле своих, не ведомых никому интересов, я понял, что он выбрал такую тактику ведения разговора специально. Вообще-то с крестным следовало держать ухо востро. Очень и очень непростой товарищ, хоть и неплохо маскировался… С другой стороны, может, это я все придумываю, а на самом деле нет никакого второго дна? Да и кто из нас простой? Я тоже действую, преследуя свои интересы, а не чьи-то, так почему другие должны поступать иначе?

Каспер вновь резко подался вперед и начал выговаривать зло, сердито и раздраженно:

– Смотри сам! Ресы слишком много себе силы взяли! Это раз! – загнул он большой палец. Довольно необычно начинал вести счет, в большинстве случаев мизинец загибали или, реже, указательный. – Дальше, война эта, никому не нужная, – два! – Его мизинец образовал кольцо с большим пальцем, получившуюся конструкцию рейдер продемонстрировал Третьяку.

– Да что необычного-то? Все как всегда… – крестный остался при своем мнении.

– Да не все и не как всегда! – Злая гримаса исказила лицо Каспера. Не человек, а порох, заводился на раз. – Что, всегда в Остроге такие непонятки происходят? А еще собрались с внешниками в «люблю» играть! Поговаривают, вроде посольство их или представительство от щитовиков будет! Чем не Монако?! Это три!

– Говорят – в Париже кур доят, – Третьяк даже усмехнулся, но без злости, скорее констатировал факт.

– Да? Кур доят, говоришь?! А как тебе нездоровая суета килдингов? И я знаю одно: если эти уроды начинают шуршать, значит, жди дерьмеца тележку! Может, поспоришь?

– Откуда такие данные-то? – Крестный широко зевнул, отчего стали видны абсолютно здоровые ровные зубы, и только в последний момент прикрыл рот кулаком в штурмовой перчатке. А тон недоверчивый, но уже слегка заинтересованный.

– Про посольство – уже с месяц как слух прошел. Ресы тоже активизировались примерно в это время. Может, чуть раньше. Недели две назад, как с килдингами возня началась. А на сегодняшний день обнаружено то ли пять, то ли шесть капищ в окрестностях Острога. Рядом с основными опорными пунктами. Где по одной жертве, где и сразу могильник. Возле Северо-Западного форпоста целый хутор вырезали. Чей, правда, неясно. Шамановские или не успели все пробить, или сразу, в своих традициях, все засекретили. А у меня приятель там в интендантах ходит. Сказал, что ГБР перед приездом эсбэшников восемнадцать жертв насчитала. Ну, все как обычно? – явно пытаясь поддеть Третьяка, мстя за его недоверчивость, задал вопрос Каспер.

– С полгода назад они тоже вокруг Острога шуршали. Острог на месте.

– А вот теперь сюда до кучи приплюсуй, что крестовики какую-то муть готовят, то ли рейд на Пекло, то ли еще какую дрянь! Самых результативных ловцов жемчуга подыскивают, и все тайно, тихо. И месяц ни одной, даже самой маленькой, орды возле форпостов и опорок не наблюдалось! Цены-то с чего на горох вверх поперли, с восьми рубликов уже для граждан стали двенадцать. Про остальной сброд говорить не приходится. Так что сам думай.

– Знахари-то на месте?

– Эти на месте. Да и куда им валить-то? Острог при любом раскладе выстоит, а они за его стены не выходят.

– Вот видишь, не все так печально. Есть островок стабильности в этом царстве хаоса, – ухмыльнулся крестный.

А Каспер тихо выругался сквозь зубы.

– Да?! Не все печально, как ты говоришь?.. Стабильность?! Ну-ну! Скажи еще – процветание! А как тебе, что Говорливого грохнули?! А?! Прямо у него дома! В Остроге! Он же, мать его так, легенда! Уже почти двадцать лет воздух тут коптил. И завалили его какие-то мутные фраера, никого живьем взять не удалось. Последний пулю в башку себе пустил. Понимал, что его ждет.

– Смысл?

– Весь смысл в том, что жемчуга они нехило взяли, сколько точно – может, шерифовские и скажут, а так народ поговаривает, что очень много, считай, подсумок «ПКМ» под завязку. Но сам не видел, наврать могли, могли и от широты души преувеличить. Говорливый же – смотреть страшно. Евгения – она-то всего, считай, навидалась, сколько лет в морге работает. Но проболталась, сказала: «Вы не представляете, что с ним сделали!»

– Раз жемчуг взяли, почему не свалили? Не успели?

– Да кто его знает. Полы повскрывали, со стен штукатурку посбивали. Опять же разговор был, что искали они белый жемчуг. Недели три назад завалил Говорливый вместе с бандой Синицы скреббера…

– Слышь, Каспер, ты не мальчик вроде?! Да?! Так какого хрена ты тут вслух поминаешь то, что поминать нельзя?! – неожиданно чуть не подпрыгнул на месте уже Третьяк, а глаза бешеные. Смотришь в них и понимаешь: на грани мужик, тронь – взорвется.

– Третьяк, и ты туда же… – теперь криво и с неким сожалением усмехнулся Каспер. – Как бабы, суеверные все – то нельзя, это нельзя!

Казалось, ничего не изменилось, однако в воздухе повисло напряжение. Расхожий штамп «атмосфера накалились» здесь подходил более других выражений. Оба рейдера вроде бы не поменяли положений тел, но как-то подобрались, глаза у обоих злые, решительные. Еще чуть-чуть – и пустят в ход оружие. Почему? Зачем? Черт его знает!

И опять девайс Бармалея ощутимо нагрелся, как в момент моего крещения. Я же клял себя на все лады – расслабился, слишком удобно уселся, автомат на десантном кресле рядом, до пистолета тянуться долго, учитывая повальную быстроту матерых рейдеров, к которым относились оба спорщика, так что шансы у меня были неоднозначные.

С «Зарей» финт тоже не прошел бы – гранатный подсумок застегнут. Ресовский боевой нож так сразу и не достанешь. И еще, главный вопрос: на чьей я стороне в этом споре?

Конечно, с точки зрения идеалиста такой вопрос даже стоять не должен – только крестный, только хардкор! И что я получаю? Неизвестно. В случае же гибели этого крайне мутного товарища все узнанное им, по крайней мере детали и нюансы моего появления в Улье, а также обстоятельства смерти Цемента, точнее, кто ее ему подарил, – все канет в Лету. И буду чист со всех сторон. Потеря лояльно настроенного ко мне рейдера, готового делиться знаниями об окружающем новом мире, тогда не так ощутима, тем более что все концы моей неприглядной и вызывающей много вопросов истории уйдут под землю.

Несмотря на показное дружелюбие, а может, именно из-за него Третьяк в моих глазах выглядел крайне темной лошадкой. И не верил я, что он не преследует каких-то своих целей и интересов, которые уже связал со мной. Но это ощущения, их к делу не подошьешь.

Каспер же… Каспер мне просто не нравился. Слишком дерзкий, слишком наглый, не по чину, что ли. Хоть и одиночка, да еще и бродил там, где другие только с отрядом и на броне. Но в любом случае такие, как гласит народная мудрость, своей смертью не умирают. От себя я мог добавить только одно: зачастую те, кто находился рядом, в итоге оказывались в той же могиле, где и возмутители спокойствия.

Кроме здоровых опасений быть зацепленным в потасовке мелькали, чего перед самим собой скрывать, шалые мысли – плеснуть керосина на пламя разгорающейся дружбы между двумя товарищами. И посмотреть, чья возьмет. Я в любом случае в плюсе.

Тем временем во сне пошевелилась девушка. Что-то пробормотав, она опять улыбнулась, и, несмотря на грозу, зреющую в воздухе, мне хотелось улыбнуться в ответ.

«Неандерталец» тоже напружинился. Понял, что неспроста повисла тишина, которая не предвещала ничего хорошего. Вот еще одна проблема! Ай да я, ай да стратег, совсем из виду его выпустил, счел – не вооружен, значит, не опасен. Опасен, очень опасен, пусть и потенциально. Мужик здоровый, сильный, а здесь помещение тесное, и неясно, какими он талантами обладал.

Между тем два рейдера медленно поднялись, смотря друг другу в глаза. Это что за вестерн, черт возьми?

Третьяк глубоко вздохнул и заговорил вполне спокойно, сквозь зубы, чуть растягивая слова, его красная морда не выражала никаких эмоций:

– Слушай, Каспер, и слушай внимательно. Если тебе на свою жизнь плевать, то мне еще нет! Как и всем остальным. Там в одиночку, – кивнул куда-то за спину, – можешь болтать что хочешь, а здесь же…

– А теперь слушай ты! – перебил его рейдер, зло ухмыльнулся и с неким торжеством в голосе начал вещать: – Мне ваши суеверия до лампочки! Понял?! Ты понял меня, Третьяк?! – Каспер вновь усмехнулся и неожиданно заорал во всю глотку: – Скреббер! Скреббер, скреббер, скреббер! Ну, что случилось-то?

Миг – и ствол пистолета Третьяка смотрел в лоб рейдера, но и тот был не промах. Поэтому такой же «глок» был направлен в шею, чуть ниже подбородка крестного. Замерли. Каспер напрягся, капельки пота выступили на лбу. Пауза затягивалась.

Взревела рация голосом Гранита:

– Внимание! Колонна! Построение «Орда»! Дохлер! Работай с места!

«Тайфун» резко затормозил, отчего Каспер и Третьяк рывком подались вперед, путаясь в ногах сидящих и падая. Дважды грохнул, оглушив в закрытом помещении, чей-то пистолет. Снаружи раздался гулкий бас «КПВТ», затем по сравнению с ним очень тихо протарахтели две короткие очереди из «ПКТ». На эти разнообразные звуки наложился пронзительный визг девушки, неслабо резанув по ушам.

Наш автомобиль резко вывернул с проселка, водила же с бледным вспотевшим лицом вцепился в руль. Спорщики в пылу драки катались по полу. Крестный почти взял на болевой прием руку Каспера, но тот смог вырваться, однако Третьяк ловко оседлал противника и принялся его душить.

Я, уцепившись за поручень, увидел, как мужик-«неандерталец» с каким-то детским выражением лица, на котором были написаны изумление, страх, осознание своей обреченности, смотрел, как на его майке – на животе и на груди – расплываются два красных пятна.

А пол под нами вновь подбросило. Раненый – или убитый? – свалился на бронированный пол, пачкая его кровью.

Визг девушки, на одной ноте, долгий-долгий.

Надсадный рев насилуемого водителем двигателя.

Яростная сдавленная ругань Каспера.

Все перемешалось.

Третьяк, задыхаясь, уже в голос крыл матом, сдавливая шею Каспера, тот, пытаясь освободиться из захвата, потеряв пистолет, шарил в районе пояса, где у него находился нож.

Вот рука Каспера ухватила рукоять…

Я в одном стремительном прыжке оказался рядом и изо всех сил опустил ногу в тяжелом туристическом ботинке на руку с ножом. Противник крестного дернулся, его лицо исказила гримаса боли. Но тут пол неожиданно замер на мгновение под ногами. Инерция потащила меня вперед – не удержался на месте. Подался, пригибаясь, и врезался головой в спинку пассажирского сиденья рядом с водителем. Хорошо, что был в каске.

Дезориентированный, я вскочил, разворачиваясь, выхватывая пистолет Ярыгина. Что-то орала рация.

В это время «Тайфун» окончательно затормозил.

– Суки! А ну все на пол! Прекратили, я сказал! Или всех тут положу! – проревел водитель, резко вставая с автоматом в руках и разворачиваясь лицом к разыгрывающемуся действу. Видимо, желая увеличить вес аргумента, передернул затвор, отчего выброшенный патрон, вертясь в воздухе, звякнул о броню пола.

Напуганная девушка продолжала кричать, но уже тише, прерываясь, набирая воздуха в грудь. Из наушника рации неслось:

– Третьяк, Третьяк, ответь, что, млять, у вас за бардак?!

– Все нормально! – сдавленно ответил тот, отпуская Каспера, жадно хватающего ртом воздух. – Свежак в минуса ушел. Случайность.

– Да что за млядство?! – а дальше в нескольких коротких фразах Гранит обрисовал, что сделает со всеми, каким образом и какие использует для этого средства.

Я бросился к «неандертальцу», так и не получившему своего второго имени, но уже слабо подававшему признаки жизни. Руки и ноги мелко подрагивали – похоже, предсмертные конвульсии. Попытался нащупать пульс.

– Люгер, оставь его, – не обращая внимания на автомат водителя, поднялся на ноги Третьяк. – Мертв он! Погас!

– Как погас?

Все вокруг залито кровью, запах пороховой гари забивал другие.

– Дар у меня. Чувствую живых. Он пропал! – односложно ответил крестный, а затем с ненавистью посмотрел на противника. – А ты, мудила, живи пока, но помни, урод, свежак на твоей совести…

И хотел пнуть в бок усевшегося уже на заднюю точку рейдера, дышащего, будто загнанная лошадь. Однако Каспер ловко перехватил его ногу, повернул, дернул на себя, и опять они покатились по полу.

– Я тебя, сука, задавлю, – сдавленно шипел Третьяк.

Вновь закричала девушка, лицо перекошенное, в глазах слезы, страх.

Водила что-то тоже орал. Но эффект от его угроз был нулевой.

Я шагнул к борющимся рейдерам. Выбор теперь простой.

Приставил пистолет ко лбу Каспера и усилил нажим ствола.

– Еще дернешься – завалю, – сказал и понял, действительно нажму на спуск. Злости на этих придурков столько, голыми руками порвал бы. – Ты тоже, Третьяк, давай бери себя в руки, не гимназистка, – скомандовал.

Тот медленно оторвал руки от шеи Каспера, развел их, выставив перед собой ладонями вперед, а рожа злобная. Медленно встал, сделал шаг назад.

– Успокоился? Или веса в мозги добавить? – обратился я уже к Касперу. Тот с ненавистью, буравя меня взглядом, кивнул. – Это хорошо!

Я убрал пистолет от его головы, но не спешил прятать оружие в кобуру, наоборот, держал так, чтоб в любую секунду открыть огонь.

Водила, срываясь на мат, докладывал в общий о том, что произошло. В его интерпретации история с дракой звучала довольно коротко, но очень емко: «Гранит, эти мудаки долбанулись».

Каспер не сделал попытки потянуться к лежащему рядом с ним пистолету. Было ясно, что крестный при первом же поползновении противника схватить пистолет пристрелил бы рейдера со спокойной совестью. Так что Каспер лишь сплюнул кровавую слюну и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Запомни, Каспер, мы не закончили, – опять влез Третьяк.

Вот чего неймется товарищу?

– Запомню, я хорошо это запомню! – Тот смерил крестного злым и каким-то мечтательным взглядом. С другой стороны, все ясно, врагами они стали настоящими, и в случае чего тот же Каспер в спину выстрелит Третьяку. Про последнего – не знаю, непонятно до сих пор, какие игры он затеял и для чего. Когда же неясна чья-то конечная или промежуточная цель – ошибиться легче легкого.

– И правильно! Хоронить мужика будешь ты. И еще примета есть: кто обидит свежака, тот долго не проживет. Вот и посмотрим, действует она или нет, суеверие это или же законы нашего существования, – крестный победно осклабился.

– Ты бы пасть захлопнул, а?! – начал снова заводиться Каспер, но, видимо, отметив, что силы неравны, замолчал. Впрочем, Третьяк тоже не сказал больше ничего.

Убитый смотрел на меня снизу вверх широко раскрытыми глазами, в которых до сих пор читалось изумление. Я закрыл их, присев рядом с мертвецом на корточки. Походя отметил, что мои сумки с хабаром, и так чистотой не блиставшие, теперь еще и изгвазданы в крови.

Не знаю почему, но, когда я рассматривал «неандертальца», меня проняло до печенок. И дело не в самом факте наличия трупа – покойников я видел предостаточно и, похоже, еще насмотрюсь на них, если сам не погибну. Дело в глупости этой смерти. Человек погиб на ровном месте, даже не от тварей, не от бандитской пули, а попав под случайный, заведомо дружественный огонь.

Живешь так, живешь, из такого вроде бы дерьма выпутался, планы какие-то начал строить… А тут два выстрела из-за двух, строго по водителю, «мудаков» и дебильного спора из-за невнятного «скреббера», и точка. Жирная, сука, такая точка. Во всем! Нет больше ничего, и ничего не будет. Здоровый мужик, мощный, спокойный, да на нем пахать можно было… сейчас остывал.

– Люгер, за мной! Люгер! Ты чего завис? – Рывок Третьяка за плечо привел в чувство. – Давай, давай, не морозься! И ты тоже, – чуть ли не с ненавистью обернулся он к Касперу, на роже которого тоже до сих пор читалось огромное желание убивать. Тот шумно, через нос выдохнул, хотел что-то сказать, но затем поднял пистолет, сунул его в кобуру. И нацепил вечную уже, наглую улыбочку на лицо.

Массивная стальная дверь десантного отсека медленно опустилась вниз.

Относительно команд, отдаваемых водителям, их построениям и действиям на случай какой-либо угрозы, меня никто не просвещал. Впрочем, весь инструктаж по большому счету заключался в простом: «делать, что скажет Третьяк или кто-то из других рейдеров-старичков». И чем больше я смотрел на эту банду, тем больше понимал, что, несмотря на наличие какой-то даже субординации в отряде, отменной личной боевой выучки практически всех рейдеров, их огромного опыта выживания в Улье, на воинское подразделение они не тянули от слова «совсем». Пусть это и не стадо баранов, но сбитая в кучу разношерстная компания. И, на мой взгляд, бойцы отряда только чудом оставались в живых. Может, это командир так всех расслабил, ведь упоминалась в разговорах какая-то его личная трагедия, а может, они всегда так себя вели – и им везло.

Дары, помноженные на Удачу, привели к тому, что на них только и полагались, а на остальное внимания не обращали. Второй уже прокол реальный. Первый с засадой, а здесь на ровном месте потеряли человека. И отношение к ЧП примерно такое, как в известной поговорке: «Умер Максим, да и хрен с ним!»

Построение «Орда» оказалось незатейливым, но, похоже, испытанным не раз. БТР с Дохлером, который уже колдовал на крыше, находился в центре. Вокруг него остальная техника расставлена так, чтобы в случае чего рассыпаться в разные стороны, не мешая друг другу, имея возможность вести по секторам огонь из орудийных башен.

Я так понимал, что все дело в даре рейдера, который мог ставить завесу невидимости или еще чего. Судя по разговорам, зараженные, когда работал Дохлер, не видели предмет вожделения – вкусное и еще живое мясо. Но его умение ограничивалось куполом радиусом тридцать метров. Сам эффект наблюдать еще не доводилось. Был и нюанс на момент применения дара: те зараженные, которые оказывались внутри прикрываемого пространства, вполне все видели, чуяли и вели себя соответственно.

Сейчас, несмотря на общие пухлые формы и обычную несерьезность, в облике Дохлера нет-нет и проглядывал хищный зверь, готовый к прыжку. Подобрался, собрался. Рядом уже находилась неразлучная парочка – Москвич и Каштан, которые с оружием на изготовку наблюдали за окрестностями.

– За мной, – снова скомандовал Третьяк и полез по металлической лестнице на крышу нашего «Тайфуна». Здесь, упав на живот, всмотрелся куда-то в даль. Я последовал его примеру, а рядом со мной бухнулся Каспер, видимо, не очень удачно, так как сдавленно выругался.

С крыши было видно, что недалеко, позади ощетинившейся и сбившейся в боевое построение колонны, рядом с обочиной валялись две туши зараженных. Или матерые кусачи, или руберы. Видимо, их из «КПВТ» и «ПКТ» достали. Не зря же они грохали.

– Вон! Туда смотри! – коротко бросил крестный и ткнул пальцем вперед.

– Твою мать, орда! – сразу же оценил обстановку Каспер.

В полутора километрах впереди какая-то темная масса медленно ползла по полю. Сначала я не понял, что же вижу на самом деле, а когда мозг обработал информацию, то холодок пронесся от позвоночника к затылку. Чернота, которая расползалась по земле, оказалась не чем иным, как тысячами, а может, десятками тысяч зараженных.

Достал бинокль.

М-да, кого здесь только не было, начиная от еле-еле бредущих пустышей и заканчивая огромными монстрами, которые были всей элите элита. В высоту не менее четырех-пяти метров, гориллообразные, покрытые костяной броней, шипами, они часто имели асимметрично развитое тело, и хоть мелких деталей разглядеть не удавалось, но мороз по коже шел знатный. Эти твари смотрелись волкодавами, удивительным образом оказавшимися в своре болонок или пекинесов. Делалось не просто страшно, а жутко, до шевелящихся на затылке волос и мороза по позвоночнику.

Очень часто встречались и экземпляры двух– и трехметровой высоты, но от них не распространялась аура настолько зловещей силы.

– Заметят – нам хана, – констатировал Третьяк и опять зло посмотрел на Каспера, будто во всем был виноват именно он.

– Да что ты на меня все пялишься? Это, твою мать, всего лишь совпадение, – отчего-то шепотом ответил тот, в его глазах виднелась растерянность.

– Посмотрим. Не сдохнешь из-за свежака в течение недели, сам так и скажу. Но сейчас, – крестный ухмыльнулся, – я готов поспорить с Люгером на черную жемчужину, что ты не протянешь и двух суток. Забьемся? – посмотрел он на меня.

– Я пас, – отрицательно мотнул я головой.

– Вот видишь, Каспер, язык кого-то до Киева доводит, а тебя до могилы. И да, держись подальше. Желательно от всех подальше. Не хочется по твоей милости под молотки попасть.

У меня складывалось ощущение, что Третьяк не шутил, он действительно похоронил рейдера. Вот он вроде бы живой, относительно целый, бодрый, и ничего выходящего за рамки обычной их жизни не произошло, но после слов крестного на лице Каспера промелькнула какая-то обреченность, сам же он нет-нет и посматривал затравленно.

А твари тем временем брели и брели. Шли они медленно, видимо, приноравливаясь к скорости пустышей. Зачем им нужны пустыши? Толк от них как от боевых единиц практически нулевой. Но в количественном соотношении их было в разы больше, чем тех же жрачей. Или твари никуда не торопились? Этот вопрос и озвучил Третьяку, когда тишина стала совсем зловещей. Не люблю такие моменты: хоть и не барышня, но на нервы они давят.

– Так это же их провиант. Ну, типа консервы. Где на всю эту прорву жратвы набрать? А путешествуют они порой не по одной сотне километров. Вот и получается, что собирают по окрестностям всех низших и двигают куда-то по своим задачам. Проголодались – заточили парочку, ну или пару десятков. Сожрали всех, и дальше вверх по списку, по пищевой цепочке. В конце останется только один, – заржал крестный.

Надо же, хоть кому-то весело!

Я вновь посмотрел на Каспера, тот прилип к биноклю, двигал зачем-то челюстями, а на лбу выступил обильный пот. От его боевого задора не осталось и следа.

– Никогда такую огромную стаю не видел, – прокомментировал он, обращаясь ко мне. – Позавчера тоже чуть не нарвался, но там всего штук сто было.

Третьяк только зло хмыкнул.

Глава 2 Знаки

Похоронный ритуал в Улье, когда хоронили малознакомых людей, сводился к простому действию – вытащили тело из машины, положили на обочине. Все. Особо циничными, на мой взгляд, выглядели действия Каспера, который предварительно снял с мужчины пиджак и вытер им кое-как лужи крови в машине. Затем без всякого пиетета, довольно небрежно набросил грязную тряпку на лицо покойника. Постояв рядом несколько секунд, вновь залез в «Тайфун», вылез с колуном, который и вложил в руку трупа.

– Чисто викинг! Может, и пригодится ему, кто знает, какие там твари, – проговорил вроде бы серьезно, но в глазах так и плясали веселые огоньки с толикой безумия. – Извини, мужик, не хотел. Честно… Но, видимо, судьба у тебя такая.

Попрощался вроде бы. Вот так. И никаких заламываний рук, плача или чувства безмерной вины. Умер Максим…

– Так и оставим? – кивнул на труп, обращаясь к Третьяку. Хотелось услышать внятный и исчерпывающий ответ на вопрос: зачем зараженных прикармливать?

– А что с ним сделаешь-то? Закапывать – без толку! Глубоко – времени нет, да и кому это надо? Всех не закопаешь. Неглубоко или землей присыпать, так учуют и разроют даже пустыши. Смысла нет, короче. Кластер здесь стандартный; если долежит до перезагрузки, то исчезнет, как и не было.

Я закурил. По-прежнему стояли на месте. Растянувшаяся орда продолжала двигаться куда-то на юго-восток. Наблюдать за ней всем уже изрядно надоело. Интересно только первые десять-пятнадцать минут. Высшие зараженные, хотя уместней их назвать суперэлитниками, были в авангарде и уже скрылись из вида за редким пролеском, который клином врезался в пшеничное поле. Низшие же продолжали брести. В хвосте этого сборища, словно погонщики стада, находились хоть и жемчужники, но по сравнению с первыми пока еще только вступившие на путь превращения из очень опасных тварей в мегасуперопасных. И эта чернота на золотом фоне пшеничного поля перемещалась довольно медленно, все же пустыши – это не спринтеры. Но в целом Гранит уже дал отбой тревоги, точнее, снизил уровень угрозы с красной до желтой. И лишь один Дохлер работал, оставаясь на башне БТР и продолжая прикрывать нашу разношерстную компанию от взглядов мертвецов.

Третьяк с сумрачным видом достал остатки жвачки из подсумка, сплюнул и с явным сожалением, что больше нет, зажевал всего одну подушечку. По мертвому новичку сейчас горевала только девушка. Крестный держался в стороне, демонстративно не замечая своего недавнего противника – Каспера, тот отвечал тем же.

К трупу подошел Гранит, присел на корточки, приподнял пиджак, долго зачем-то всматривался в обескровленное и от этого очень бледное лицо, вновь прикрыл его. Но сделал это не так, как пусть и случайный, но убийца, а бережно, аккуратно. Мазнул по Третьяку злым взглядом. Или ненавидящим люто, безмерно. Это я отчетливо отметил. Короткий миг, доля секунды, и вновь маска на лице командира без толики эмоций. Надо же, вроде бы пистолет не крестного выстрелил.

Собрав вокруг себя всех участников действа в «Тайфуне», Гранит приказал доложить о деталях происшествия. Внимательно выслушал короткую сбивчивую речь водителя, затем спокойный, в нескольких фразах рассказ Третьяка, мой доклад. Затем объяснялся Каспер:

– Мля буду, не хотел я! Как-то получилось так… Не повезло, считай, просто свежаку…

Командир только ругнулся сквозь зубы.

– Как дети! Еще случится подобное, лично каждого грохну. А ты, Третьяк, зачем там назначен? – задал риторический вопрос, но тот, кому он предназначался, уже направлялся к стоящей рядом с убитым девушке.

За ним разошлись водитель и Каспер, каждый занялся своим делом. Гранит вновь не смог совладать со своими эмоциями, лицо обезобразила злобная гримаса, смотрел он понятно куда. Странно, неужели винит во всем крестного? Или это у них такие личные отношения? Тогда зачем брать в отряд того, кого терпеть не можешь? И это взаимно? Возможный дружественный выстрел со спины бодрит?

С другой стороны, с умением Третьяка просчитывать на раз собеседников, улавливать их эмоциональный фон, отличать правду от лжи он мог бы и не допустить свары, а уж тем более не принимать в ней самого непосредственного участия. Хотя тоже всегда надо брать в расчет и тот факт, что человек – существо иррациональное. И здравый смысл имеется у большинства, но часто все заслоняют эмоции. Мог им поддаться крестный? Да легко, он ведь тоже порох, только спичку поднеси! Вывести из себя можно любого человека разумного. Был и другой довольно неприглядный момент в данной истории. А не специально он Каспера провоцировал? Но в чем смысл? В чем выгода для крестного от смерти пусть и случайного «свежака»? Дорогу он точно не успел Третьяку перейти. Негде было.

Крылась ли здесь подстава для матерого рейдера? Не похоже: никто не кидался с обвинениями на Каспера, не грозил кулаком, не плевал в спину. «Делать вам нечего! Чего с Третьяком сцепились?» – вот вся реакция широкой общественности, выраженная словами Москвича. Сам виновник трагедии особых терзаний не испытывал, душевными страданиями не мучился. Обычный его день в Улье.

Вновь разыгралась моя паранойя. Боюсь я, кроме того дерьма, в которое уже влип, оказаться еще и вовлеченным в чью-то гнилую игру, а без досконального знания местных раскладов – это раз плюнуть. Не люблю быть пешкой. С другой стороны, а кто любит? И еще – а кто кого и когда спрашивал?

И ведь посмотришь на крестного – ну, просто образец честного рейдера, живет по местным понятиям, точнее, по неписаным законам и уложениям Улья, прямой, как рельс, целеустремленный, словно гвоздь на двести. Вот только у меня это вызывало еще больше разных мыслей, не скажу, что хороших. Но это мысли, они могут быть далеки от реальности. Достал еще одну сигарету.

– Приглянулся, видимо, ты Третьяку, – сказал сквозь зубы неожиданно Гранит, после обоюдного минутного молчания.

– Да? – дежурно переспросил я.

– Сто процентов. Ты ведь его третий крестник за всю жизнь в Улье, а он здесь ой как давно, и вот что я тебе скажу, Люгер, – командир поиграл желваками, словно желая выплюнуть некую истину. Я приготовился слушать, но он неожиданно закончил: – Нормально действуешь, вот что! Так и продолжай. И за нами не заржавеет.

И ведь явно хотел сказать что-то совсем другое, но передумал в последний момент. А может, тоже специальные эти недомолвки, чтобы рознь посеять между мной и крестным? Отношения у них, как говорилось, сложные. Вот теперь думай и гадай. Ладно, черт с ним, на заметку возьму. Там видно будет, тем более один интересный нюанс он все же выложил. И пока начальство не придумало еще что-то, поспешил уйти к уже родному «Тайфуну».

Солнце хорошо припекало, воздух прогрелся, стал теплым, легкий ветер же был чуть прохладный, бодрящий. Свежий. Вдыхаешь полной грудью, несмотря на сигарету, и все запахи чувствуешь. Люблю такую погоду, а вот мороз ненавижу, как и снег, а от поздней осенней хмари, вечной слякоти и вечного же холода меня вгоняло в депрессию, густо замешанную на злобе, – везет же неграм!

Возле мертвого «неандертальца» так и продолжала стоять девушка, рядом с ней находился Третьяк. Она беззвучно всхлипывала, отчего худые плечи вздрагивали, кусала бледные, чуть припухшие губы. Крестный, будто решившись, сделал небольшой шаг, приобняв скорбящую, прижал к себе. Та уткнулась лицом в его широкую грудь. На мой циничный взгляд, эти слезы проливались по убитому лишь отчасти. Любовь? Вряд ли. За сутки, да в компании с рейдером. Хотя, может, они до встречи с Каспером успели победовать? Скорее всего, это был плач по своей прошлой жизни, по своей разрушенной в один миг судьбе, когда густой туман, противно воняющий химией и щиплющий будто муравьиной кислотой язык, неожиданно засвидетельствовал перенос в мир Стикса.

И меня тоже проняло поначалу, но не из-за смерти свежего жителя Улья, а скорее от какого-то осознания, что наше бытие бренно, оно настолько зависит от ветреной удачи, что даже легкое дуновение может привести к гибели. Вроде бы произносишь при случае подобные фразы дежурно, смысл их понятен, ясен, но веры в сказанное нет. Даже не так – нет осознания истинности. Но явление понимания некоторых жизненных сакральных смыслов носило характер временный, в настоящий момент мне был глубоко безразличен и незнакомый мужик, и его глупое неумышленное убийство. Больше занимал вопрос, долго ли мы еще здесь торчать будем. Еще хозяйственные мысли мельтешили: главное, надо бы раздобыть поджопник, – несмотря на отличную погоду, земля еще не прогрелась.

В наушнике раздался голос Гранита:

– Через десять минут выдвигаемся!

Но, как обычно, Улей внес свои коррективы. На расстоянии около километра по направлению нашего движения было пересечение главной дороги с проселочной. Неожиданно возле него оказались два супермегаэлитных монстра. Как они там очутились – со мной никто не поделился, а начало действа я просмотрел. Мы вновь оказались на крыше «Тайфуна». Хвост орды уже исчез, потерялся где-то в полях и просторах. Только эти твари возле дорожного знака принюхивались, осматривались. Поведение их напоминало обеспокоенность животных. Ходили кругами.

– Че им там надо-то? – сплюнул в сторону Каспер. – Вымахали с елку, мозгов с гулькин нос. Я вот что думаю…

Неожиданно на общем канале рации заговорил Дохлер, в голосе которого сквозили нервные и отчаянные нотки:

– Гранит, гасите их! Я не продержусь! Не смогу! Мощные твари!

– Дохлер! Держись, черт возьми, – сразу же ответил Гранит.

– Что «Дохлер»?! Гасите их, я сказал! Или все ляжем, с гарантий!

Рядом зло ухмыльнулся Третьяк, посмотрел на меня, затем перевел взгляд на Каспера, лицо которого вдруг сделалось бледным-пребледным. Крестный глянул в бинокль на замерших возле знака жемчужников:

– Молись, Каспер, Улей весточку тебе персональную передает. Свежаков обижать нельзя!

Вот зачем еще нагнетать?

И тут же резко долбануло по ушам! Первый раз, через долю секунды второй.

Из транспортно-пусковых контейнеров рвануло пламя, а «Бумеранг» качнулся на огромных колесах. 152-миллиметровые ракеты с боевой частью в семь килограммов, способные превратить самый современный танк в кучу дымящегося металлолома, неслись по спиралям, оставляя за собой шлейф дыма, навстречу мутировавшей плоти. Достигли целей они фактически одновременно. Рвануло. Пламя, дым. Что там происходило – непонятно.

– Один погас! Долбите по второму! Тальк, по второму! Который на полтора! – заорал Дохлер, в гарнитуре рации же – тишина.

Похоже, особо секретные или необходимые переговоры происходили на других каналах. Для рядовых залетных бойцов вроде меня полная информация о действиях отряда была недоступна. Еще одна зарубка. И сколько их уже?

И тут же несколько раз грохнула тридцатимиллиметровая пушка бронетранспортера, подтверждая мою догадку. Две или три секунды тишины, может, пять, и радостное Дохлера:

– Готов, готов!

Вновь стало тихо-тихо. Все замерли, я обернулся. Видящий уселся на башню и рылся в подсумке. Достал небольшую фляжку, блеснувшую серебром, и, поморщившись, будто от выпитой водки, еще до первого глотка глубоко вздохнув, приложился к ней.

– Теперь дружно молимся. Если твари развернутся или припрется еще с десяток подобных – нам хана. Дохлер сдулся. На последних моментах на полную выложился, – прокомментировал ситуацию Третьяк.

– Сколько у него длится откат? – не отрываясь от бинокля, спросил Каспер.

– Часа три-четыре, если с допингом. Поэтому сейчас будем переть напролом, остальных использовать бесполезно. Слабо и недалеко светят, – отчего-то вдруг разоткровенничался крестный.

Рейдер, не ожидавший такого полного ответа, обернулся и недоуменно воззрился на Третьяка. Тот хмыкнул:

– Что пялишься? Я просто уверен, что ты сегодняшний день не переживешь, а Люгер, он – свой. Ему это знать можно и нужно.

Во как… Я уже свой. И это пугало.

И тут же последовала команда «по машинам». Рванули, без остановок преодолев расстояние до убитых элитников. Команды покидать автомобили не было, да и двигатели никто не глушил, поэтому я перебрался на пассажирское сиденье рядом с водителем. Обзор отсюда был лучше, не надо задирать голову и смотреть через весь салон. Возле груд мяса, раньше способного совершать чудеса на ниве убийства человека разумного, копошились Москвич и Каштан, выглядевшие по сравнению с тушами, нет, не лилипутами, но карликами точно. Занимались они потрошением споровых мешков тварей. Знак, привлекший внимание жемчужников, был вполне обычным – «главная дорога», если бы не одно но, в ромб был вписан квадрат, намалеванный настолько густой и черной краской, что, казалось, будто он поглощал солнечные лучи.

– Это что за народное творчество? – ткнул я пальцем. Вроде бы получилось сказать даже чуть весело, а у самого на душе кошки заскребли, и противно так, как гвоздями по стеклу. – Еще один черный квадрат.

– Где? – водитель перевел взгляд на знак.

– Да вон же! – И как его можно не увидеть?

– Знак как знак. – Тот пожал плечами. – Главная дорога, с той стороны уступи. Чего не так? Ну, погнуло чуть-чуть.

– А на знаке ничего не видишь? – подозрительно спросил я.

– Говорю же, обычный знак, что ты там увидел? Ну, краска облупилась немного, дак немудрено, считай – 9М133 – это тебе не шуточки. Вообще, удивительно, что не снесло к чертям.

– Элита возле него нюхалась. Вот и думаю, чего она, – я поспешил сдать назад.

– Жемчужники творят что хотят, а у этих чуйка, похоже, сработала, нас засечь пытались, – сзади подобрался Каспер. – Один раз я наблюдал картину, в Семь-Семь кстати, ты же оттуда, так тварь, чисто вроде человека, где-то плакат раздобыла, уселась возле фонтана и вроде как читает, даже морду сделала умную. Очков только не хватало, а так вылитый профессор, мля, – рейдер хохотнул, потом помрачнел. – Почти сутки из-за этого грамотея на крыше провел.

– А знак? – уже у него спросил я.

– Что знак?

– Ты никаких черных пятен на нем не видишь? – решил я приоткрыть карты.

– Не-а, – отрицательно мотнул он головой. – Знак. Обычный. Вон с той стороны чуть краска обгорела. Ну да, чернота немного. Побило… А когда элитники возле него кружили – новый был, считай, даже краска не облупилась. Кластер недавно перезагрузился, по ходу. Тут дело не в знаке, Люгер, а в том, что они, похоже, почувствовали как-то Дохлера, вот и пытались вычислить.

По-пионерски честно ответил, подозревая, видимо, что я пытаюсь найти зацепку, почему жемчужники именно возле знака крутились.

– Что за черное пятно и где? – тут же влез водитель.

– Да вон Каспер говорит – обгорело от взрыва чуть-чуть, – соврал я, так как явственно здесь и сейчас видел черный квадрат на знаке, который был четко вписан в ромб «главной дороги», не заметить его мог только слепой. И тут возникало несколько версий: либо меня разыгрывали… Но оба рейдера сразу, и не договариваясь друг с другом? Что-то не похоже. Или же у меня начались галлюцинации.

Однако больше я ничего из удивительного не видел, абсолютно та же картинка, что и у остальных. И что вот делать? Жутковато мне стало.

– А-а-а, – многозначительно протянул тот. – Так сразу и не заметишь.

У меня же вновь возник вопрос о происходящем. Что за хрень я вижу? Вспомнились слова того же Бармалея: «Поймет знаки, будет жить долго» – как-то так он сформулировал… Или немного по-другому: «Знаки подскажут»?

Диктофон мне нужен, чертов диктофон, и запись всего и везде. Практически всегда в той жизни с собой его таскал, часто разговоры, прослушанные после, несли в себе информацию, которая ускользала от внимания во время беседы, что позволяло в итоге принимать более верное решение. Вообще, непонятно, по какому такому наитию я нацепил бандитский амулет на шею? После разговора с Третьяком. Но он ничего не упоминал про медальон – это я помнил точно. Тогда достал его, задумавшись, из подсумка, повертел в руках, отметил только изменение температуры, когда берешь в руки, но с последним, может, мое воображение разыгрывалось. В потеплении же какого-либо непонятного предмета, после жемчуга, я не видел ничего странного.

И как понять непонятную хрень на каком-то знаке? При этом ты ее видишь после того, как все свершилось? Кругом мозголомство, но такое жуткое – лед от копчика до затылка.

А вообще, сегодня, увидев многое, понаблюдав за Ордой, я понял, почему такие расценки за работу водителей и привлекаемых рейдеров вроде меня. Да, действительно не каждый согласится, даже за хороший хабар, так рисковать. Как там? «Не все так однозначно»? Если у матерых жителей Улья пот градом не только от усилий применения даров, но и просто от страха, как у того же Каспера, то тут даже не стоит говорить, что будет с новичками. Поэтому один вопрос почти снялся: наобещает команда Гранита горы, а потом, как отпадет надобность, пулю в затылок, и прикопают, точнее, на обочине бросят.

– Сейчас мы куда? – задал я, обернувшись, вопрос Третьяку, который что-то рассказывал девушке.

– Уже недалеко, километров сорок еще пилить, там грузим защищенную электронику по заказу наших армейцев, берем одежку для себя, кому надо, и напрямую к Северо-Восточному форпосту. Конечно, если все нормально пройдет. Но я так не думаю, – многозначительно посмотрел тот на делающего вид, что дремлет, Каспера. – Кстати, девушка выбрала себе имя, теперь зовут ее Ирией!

– Приятно познакомиться, Люгер, – ответил я, улыбнувшись.

Тронулись. Вновь погрузился в мысли. Они одолевали. И были какими-то безрадостными. Как говорится, куда взгляд ни кинь, всюду клин. Чертов черный квадрат заставил вновь вспомнить пророчества психа. Но кроме этой невнятицы существовала и настоящая проблема, которая без всякой прочей мистики может стать решающей в обрыве моей линии жизни. Так, по словам Каспера, крестовики искали самых результативных ловцов жемчуга.

Цемент со своими походами к шлюхам с чемоданом потрохов высших зараженных, похоже, засветился. Дальше… А вот что дальше? Дальше: как крестовики смогли точно вычислить место, где орудовал тот, играя в зомби-ферму? Тоже проболтался? Или прошлись широким бреднем по местам возможного использования их наработок?

Вопросы, вопросы, ответов же нет, и никто мне не расскажет ничего, не принесет ответы на блюдечке. Открыться Третьяку, выложить всю подноготную? Да, прямо сейчас!

Товарищ крестный, тут такая ерунда, я знаю, как… Ага-ага. На ровном месте ему не доверяешь. Вот зачем соврал про количество своих крестников? Как там? «Всех их не упомню, поменьше, чем у Цемента», которого кстати, оживить бы, убить, снова оживить и снова грохнуть. Так вот, слабоумием вроде бы Третьяк не страдал, поэтому двух других подопечных он вполне должен помнить. Раз так, почему ложь?

С другой стороны, просто ушел технично от ответа. Можно это даже объяснить следующим, хотя с большими натяжками, но как у крестного мыслительный процесс происходил, я не знал. Например, чтобы меня чувство ложной гордости не обуяло, мол, мой крестный сам Третьяк, у которого всего нас таких трое. Опять же Гранит… Что-то ведь хотел сказать, падла, уже рот открыл, но передумал. Или специально создал такую атмосферу? Чтобы недоверие заронить? Черт его знает… А не пошло бы оно все!

Пригород появился внезапно. Сразу за резким поворотом, скрытый густым березовым лесом, который последние километров десять становился все гуще и все ближе подступал к дороге. Сначала мы долго тряслись по стабу. Асфальтовое покрытие то тут, то там зияло провалами, наполненными мутной водой. Они возникли после проезда первых единиц техники. Теперь же катились мягко и с ветерком, без остановок, и так двигаться было одно удовольствие. Красномордый ловелас позади не на шутку разговорился с девчушкой, Каспер дремал или делал вид, что дремлет, а водитель держал руль одной рукой, лениво грыз семечки и кидал шелуху себе под ноги.

Как и в любом российском пригороде, сначала по обеим сторонам от дороги тянулись дачные участки с домиками, которые креативный советский человек лепил из всего, до чего мог дотянуться на рабочем месте, и которые воплощали его собственное виденье прекрасного. Скромные домики соседствовали с двух– и трехэтажными дворцами сплошь из красного кирпича, так любимого всеми в девяностые и в начале двухтысячных. Ближе к въезду новостроек становилось все больше. Здесь уже перед особняками был проложен асфальт.

Возле бетонной будки с надписью «Пост ДПС» наша колонна остановилась.

– Неисповедимы пути Улья, – недоверчиво хмыкнул Каспер, который сразу же оказался возле меня, заглядывая в бронированное окно. Настроение у него уже давно вернулось в привычную колею – он снова стал злым, веселым и задиристым. – Впервые вижу сразу столько народу. Тут, часом, не Тянучка? – обернулся он к привставшему с места Третьяку, вытягивавшему короткую шею, насколько она позволяла, и также смотревшему вперед, на дорогу. Я ожидал, что крестный проигнорирует вопрос недавнего врага, но тот ответил с некой растерянностью в голосе:

– Нормальный это кластер вроде бы. Всегда был.

Как я понял, удивление вызвало количество живых людей, шестнадцать человек: девять мужчин и семь женщин, одетые кто во что горазд, бросились наперерез колонне.

Хотя «бросились» – это преувеличение. Слабо заковыляли. Выглядели они хуже чем французы, покидавшие Россию в 1812 году. В грязи, еле переставляющие ноги, поддерживающие друг друга. Хотя пара из них держалась довольно бодро, не в пример остальным. Один высокий и худой парень в очках с нарочито огромной оправой, даже стоя на одном месте рядом с Гранитом, о чем-то его спрашивающим, умудрялся как-то пританцовывать, поворачиваться, размахивать руками.

Хорошо, что не последовала команда на выход. Сначала все вылезут, потом залезут. Достало уже, так как на все требовалось время. И вообще, меня уже начинали порядком раздражать эти мертвые сожранные поселения. Складывалось ощущение, что никогда мы не доберемся до Острога, который уже представлялся мне эдакой средневековой крепостью на утесе, со рвом, подвесным мостом и прочими готическими атрибутами.

Впрочем, видимо, командир был со мной солидарен, поэтому никто особо задерживаться не стал. Мы напоили свежих обитателей Улья живцом, после чего прямо на глазах они стали приходить в чувство.

– Малинник, – осклабился Каспер, облизав губы, и хлопнул меня по плечу, когда в «Тайфун» погрузили пять девушек и одного парня. Я перебрался в салон, ближе к своему имуществу.

Две дамы, видимо, предпочли добираться со своими спутниками в чреве бронетранспортера. На нашу беду, к нам в машину попал именно вертлявый живчик – парень был или по жизни такой, с головой дружил мало, или это у него общий шок, но болтал без меры, а в оценках придерживался категоричных принципов. Сразу принялся поучать Третьяка: мол, кто так кобуру на бедре носит? Неудобно же. Столкнулся взглядом со мной, но решил промолчать. Все же я выгляжу как страшный сон из подворотни – для такой публики.

– Ты хипстер? – спросил крестный, подозрительно посматривая на довольно интересные штаны парня. Не знаю, модные они или нет, я всегда предпочитал классику, но частенько видел такие. Нет, не в Африке, там народ все же проще, ближе к земле. Так вот, у человека, даже начала XXI века, могло сложиться неправильное впечатление и неприятное ощущение, что надевший такую конструкцию не успел ее пару раз снять во время справления большой нужды.

– Да! Какие-то проблемы? – вполне бодро поинтересовался тот. Похоже, опасение вызывал у него только я, в мою сторону интроверт даже не смотрел, взглядом старался не встречаться. Хотя на Каспера или Третьяка пялился с удовольствием, пытался и за оружие ухватиться, которое рейдеры отводили от шаловливых ручек. Казалось, он ребенок лет пяти, которого избаловали донельзя.

– Не любит он хипстеров, – ткнул в меня пальцем крестный, переведя стрелки. – Вон, – его палец указал на плохо затертые Каспером пятна крови, – тоже здесь хипстер был, болтал, болтал. Вот он молчал, молчал, а потом… Раз, – Третьяк резко навел фигуру из пальцев в форме пистолета на парня. Надо сказать, что отпрянул не только хипстер, шарахнулись в стороны и несколько прибывших девушек. – В общем, тут недалеко мы вытащили и выбросили тело. А что делать-то? Две дыры. Одна вот здесь, – ткнул он пальцем в живот парня, – а одна вот тут, – указал на грудь.

– Вы ведь шутите? Да? – недоверчиво спросил парень и опасливо посмотрел на меня.

– Ты у нее спроси. – Палец Третьяка остановился на девушке. – Но я бы на твоем месте сидел и молчал или спрашивал только по делу.

– Так почему вы у него оружие не отберете? – недоуменно воззрился на крестного хипстер, но в глазах промелькнула эдакая хитрая искорка понимания, задоринка, что ли: мол, знаю, знаю я ваши шуточки!

– Потому что мы сами такие же! – осклабился наигранно зло Каспер и, задрав голову к потолку, заржал, да весело так, задорно. Хорошо, когда хоть у кого-то все хорошо.

– Каспер, заканчивай, – вмешался Третьяк. Прекрасное настроение рейдера, похоже, было ему, как серпом… затем посмотрел внимательно на хипстера. – А ты сядь на место! Заканчивай мельтешить! Взрослый уже вроде мужик. В общем, возьми себя в руки!

Эта реплика окончательно «успокоила» парня, обидев не на шутку. Дамы, прибывшие с ним, поспешили выступить в его защиту: «Да он нас спас!», «Он Леночке помог», «Так нельзя!» и прочее в таком духе. Прекратить галдеж удалось не сразу. Я же в дела рейдеров не вмешивался и не лез в разговоры, сам человек новый. И не люблю заниматься просвещением. Девушка, до этого усевшаяся на сиденье рядом и сказавшая, что она Алиса, услышав в ответ: «Люгер», сразу же отодвинулась, а теперь, после всех реплик о моей кровожадности, пусть и оказавшихся шуткой, и вовсе прижалась к подруге. С другой стороны, шутка-то шутка, вот только плохо затертые потеки крови на полу, оружие в руках, моя хмурая морда, которая не могла принадлежать законопослушному гражданину, это даже Дохлер отметил, опять же тактические очки, скрывающие глаза, – все это говорило о доле истинности в словах рейдеров. И если пока еще я никого не прибил, то в ближайшем будущем за этим дело не встанет.

Наша колонна медленно, с пешеходной скоростью, ползла по улицам. Чем обусловлен данный факт, я не знал. Но с вопросами не лез. Или догадаюсь сам, или же спрошу потом у Третьяка, когда один на один останемся. По моему скромному мнению, надо было резко подъезжать к необходимому зданию, оперативно грузиться и валить, валить к чертям отсюда в обжитые места.

Третьяк с большим трудом добился своей цели – всеобщей тишины, если данный термин применим к пятерым представительницам прекрасного пола, добавившимся к нашей Ирии, и одному не совсем адекватному, по местным реалиям, индивиду. И крестный начал вещать об общих чертах жизни в Улье. Говорил – любо-дорого слушать. Кратко, четко, сопровождал свои описания примерами. Отвечал частично на вопросы, которые сыпались как из рога изобилия и были самые разные, от вполне типичных: «Как вернуться домой?» и «А если укусят, мы тоже зомби станем?» до категоричных заявлений: «Врете вы все! Верните нас домой быстро! Мой папа вас всех в асфальт закатает». Самой горластой оказалась довольно милая, пусть и рослая, белокурая деваха, и была она не дочерью криминального авторитета, а вполне себе любимым чадом законопослушного депутата местной губернии, который сдавал декларации и жил по средствам.

Но по мере рассказа Третьяка и с нее сползал один броневой лист за другим, маргарин плавился, пачка за пачкой, и вот, наконец, уже обычная девушка, напуганная и растерянная, горько заплакала, спрятав лицо в ладони.

Парень тоже успокоился. Выяснилось, что фактически перед нами тот, кто всех собрал в кучу, обеспечивал едой и водой, какими-то медикаментами, а также лично убивший нескольких, пусть и низших зараженных. Мне это говорило о многом, я вспомнил свою первую славную битву, когда прыгун едва меня не сожрал. И это здорового, вооруженного мужчину. Вот так! А парень без всяких пистолетов, автоматов и клевцов, где палкой с гвоздем, где и вовсе строительным отвесом на цепочке, который продемонстрировал с гордостью, но забил шесть штук, и ведь по внешнему виду и поведению не скажешь. Штаны опять же…

– Я «Ходячих» все сезоны смотрел, а «Нация Z» – любимый сериал! В игры играл, тот же «DayZ»! Смотрю – мертвяк! За ним второй! Сразу все понял, как щелкнуло! Больше всего боялся, что укусит и сам таким же стану… Аленка! – неожиданно, будто вспомнив, почти крикнул он и тут же обратился к Третьяку, резко подавшись вперед: – Мужики, вы должны помочь! Вчера утром мы с Сергеем, Тамарой и Оксаной оставили здесь, совсем недалеко, девушку. Ее покусал мертвец…

– Зараженный, – односложно ответил крестный.

– Да какая разница?! Мы, да и она, думали, что теперь Алена станет такой же. Убить ее рука ни у кого не поднималась, хоть и просила! За гранью зла и добра это! А так все признаки заражения налицо были! Как в кино – слабость, бледность… Это я сейчас понял, что ей необходим был… Как он называется?.. Чем вы нас поили… Живец! Да, точно, живец! А тогда подумали – все! И девушка хорошая. Ребят, я очень прошу, давайте сделаем доброе дело, она наверняка еще живая! Раз мы живы…

– Зачем нам она? – Третьяк безразлично посмотрел на хипстера.

Тот злобно воззрился в ответ, открыл беззвучно рот, закрыл. Замолчал, через секунд пять начал говорить – четко, с едва скрываемым гневом, с плещущимся в глазах презрением и почти не размахивая руками:

– Во-первых, с женщинами у вас должно быть хуже, чем с мужчинами… Так? Выживать их должно меньше! А здесь имеется очень красивая девушка! Очень! Как бы ее описать-то лучше… Видели, наверно, Ким Кардашьян? Вот такая, почти один в один! – парень зашел с козырей, бесспорных для мужчин, по крайней мере, если та Ким и эта совпадала с моей реальностью, а вот для девушек такое «предательство» спутника стало вероломством еще тем. Две из них сейчас поморщились брезгливо, уже почти с ненавистью взирая на того, кого несколько минут назад спасали от несправедливого гнева рейдеров, даже блондинка прекратила навзрыд рыдать по сломанной в одночасье судьбе. Подняла лицо, от слез ставшее довольно некрасивым, опухшим, открыла рот, но ее опередил Каспер.

– Это с большой жопой которая? – У наших спутниц промелькнули на лицах победные улыбки, мол, я всегда знала, что…

– Да, она самая, брюнетка, глаза большие, губы пухлые, волосы шикарные, – продолжал рекламировать оставленную девушку хипстер.

– Ты лучше скажи, какие у нее буфера?! Что мне ее глаза и волосы! Пусть хоть лысая будет! Рот есть, жопа есть, а с сиськами как? – Рейдер мечтательно прикрыл глаза.

– Нормальные у нее буфера, вот такие, – резко ответил парень, изобразив уж совсем непомерные размеры – зачерпнул, насколько рук хватало и насколько позволяло пространство. – Дело не в этом, она человек отличный…

– Ну да-да, и как в живого человека этим самым тыкают? – развеселился уж совсем Каспер.

– Закройся, – Третьяк хмуро посмотрел на спутника, затем перевел взгляд на парня. – Ты тоже по делу говори. А то сиськи-пиписьки, человек… Зачем нам суетиться? Что в ней эдакого?

– Она очень умная, фармацевт, может помочь с лекарствами, медицинское образование, несколько статей в научных журналах. А еще она очень смелая! Для вас тоже может быть материальная польза, там рядом ювелирный – наберете золота! И охотничий… точнее, рыболовный магазин, но арбалеты есть, ножи, пневматика всякая, даже ППШ тем, кто закос под раритеты любит, одежда по обстоятельствам, прицелы и многое другое. Я там бывал месяца два назад! Поэтому видел своими глазами все. И я бы его сам вскрыл, но там какой-то мутант крутился. Здоровенный, не меньше двух метров высотой, рогатый, мощный… Для вас с оружием он не опасен! Вам разве не нужно оружие и золото? Понимаю, что пневматика – это баловство, но стрелять учиться подойдет. Плюс арбалеты, они должны быть востребованы?! Пока вы грузитесь, я тем временем за ней сбегаю…

– Далеко?

– Совсем нет! Тут чуть дальше метров через пятьсот. Если так же прямо ехать будем, перекресток будет, направо еще метров сто-двести. Можете просто остановиться, подождать, я сам за ней сбегаю! Ну и какое-нибудь оружие мне дайте, хоть пистолет!

– Адрес? – Третьяк находился явно в раздумьях.

– Улица Пятьдесят лет СССР, дом тридцать два, там такая свечка-девятиэтажка рядом. Вот в ней, снизу «Пятерочка», оставили в подсобке. Еды, воды, лекарств ей всяких я принес…

Третьяк потянулся к тангете рации. Односложно, в трех фразах, пересказал командиру суть разговора. Поморщился – видимо, выслушал жесткую, но справедливую критику. На общем же канале – тишина.

– Гранит, да мне дела нет! Поступили данные, я доложил! Командир – ты! Вот и решай. – И через минуту: – Хорошо, хорошо. Ясно…

– Люгер, Каспер и ты, – ткнул он пальцем в парня. – Готовьтесь, минут через десять-пятнадцать до нужного перекрестка доберемся. Сворачивать никто не будет, но двадцать минут у нас есть. Пойдем спасем рядовую Ким, если она еще жива, конечно.

– Может, и жива, сам видишь – считай, всех тварей – кого в орду завербовали, а кто и в соседний кластер за новой хавкой подался, – выдал Каспер.

– Кстати, я – Алексей, можно Леха, – протянул руку хипстер.

– Пока ты никто, – смерил хмурым взглядом Третьяк ладонь, отчего парень так и замер. На миг на лице промелькнула гримаса обиды, но он справился с собой. Крестный же продолжил: – Ты не куксись, спасем девчонку, и, может, кто-нибудь станет твоим крестным. Процедуру объясню. И да, это важно. А ты, Каспер, – ткнул он пальцем в порывавшегося что-то сказать рейдера, – сиди тихо. Не порти свежаку реноме, да и примета плохая, если давший имя сдохнет в тот же день.

– Опять ты со своим…

– Снова, – резко ответил Третьяк. – Готовимся.

Парень неожиданно для меня достал смартфон, довольно дорогую модель с большим экраном.

– Девочки! Говорим свои размеры! И не галдим! Лена – ты первая! Ничего не обещаю, но если попутно получится, то захвачу что-нибудь теплое, – хипстер быстро что-то набирал на своем мобильном устройстве, его пальцы, казалось, летали. Самое удивительное заключалось в другом – парню удавалось вычленять среди разноголосого гвалта необходимую информацию. Управился за несколько минут, потом обернулся к крестному: – Мужики, мне бы тоже какое-нибудь оружие выдали, а?

– Умеешь? – спросил тот.

– А то! Я в тир ходил, почти каждые выходные.

Тот, покопавшись в сумке под ногами, протянул ему «ПММ» в кобуре, расщедрился и на пару магазинов. Все!

– Из автомата я тоже могу, – не стал стесняться парень, осматривая пистолет. Выщелкнул магазин, вернул его на место, передернул затвор, поставил на предохранитель, убрал в кобуру, которую прицепил на ремень. Проделал он все сноровисто, быстро – видно, что действительно доводилось оружие не только на картинках видеть.

– А говномета тебе не надо?! – хохотнул неугомонный Каспер.

– У меня уже есть! Метнуть какаху?! – с вызовом посмотрел пацан. Надо же, а дух у него имелся. Нечасто так получается и строго по поговорке – первое впечатление обманчиво.

– Нет, автомат я тебе не дам! – вполне серьезно ответил крестный, ставя точку в разгорающемся конфликте. – Пойдешь, во-первых, под прикрытием, во-вторых, я не знаю, умеешь ли ты с ним обращаться. Сказать можно все что угодно, и даже уметь разбирать-собирать. А любому из нас не очень хочется, чтобы с дружественной стороны прилетело. Еще раз повторяю: покажешь себя, разговор другой будет. Поэтому собрался, подобрался, без лишней суеты, соплей, выполняешь приказы на раз. Понял?

– Понял, – ответил тот.

Нищему собраться – только подпоясаться. Тубус «РПГ-26» за плечи, автомат и так на боевом взводе, магазины к нему все полные. Я их набил сразу же после стычки с бандитами, пистолет на месте, как и гранаты в подсумках, нож, клевец, к которому уже начал привыкать и который уже почти не мешал и не путался в ногах. Интересная штука время… так подумаешь, прошло после боя с мурами всего ничего, какие-то несколько часов, а сейчас казалось, что уже сутки, а то и двое миновали. Вот она, насыщенная жизнь. За это время уже успели меня окрестить, едва не прибив при этом; успели бандита казнить, новичка потерять и двух суперэлитников уничтожить, понаблюдать за ордой, встретить выживших. Да еще мне довелось увидеть непонятно кем и непонятно для чего намалеванную дрянь на знаке.

Едва только колонна остановилась, как Третьяк приказал – «на выход». Пятьдесят лет СССР – типичная примыкающая к проспекту улица для российского города-миллионника. Зеленые насаждения, стеклянные витрины магазинов, редкие вдоль тротуара скамьи, ограждения проезжей части из железных труб. На дороге брошенные автомобили, троллейбус возле остановки, один рог отсоединился от проводов.

И тишина, давящая на уши, разъедающая спокойствие, когда нет ни единого звука. Подспудно ждешь чего-то плохого.

Тут и там выбитые стекла, иногда валялись какие-то брошенные сумки и пакеты, обрывки окровавленной одежды, хорошо так объеденные человеческие костяки. Не знаю, может, у зараженных есть какое-то свое чувство прекрасного, но поразил обглоданный человеческий череп в широкополой шляпе, лихо заломленной набекрень, скалящий зубы и взирающий на нас с витрины дорогого бутика женской одежды. Лежал он в одном ряду с составленными будто по линейке головами манекенов.

Передвигались мы от укрытия к укрытию. Прятались за машинами, киосками. Все сводилось к простому – добежать до нужного места, осмотреться, наметить маршрут. И вновь перебежка.

Очередная остановка получилась за перевернутым автобусом, который протаранил ограждение, выскочив на тротуар, а здесь завалился на бок, врезавшись в пятиэтажное здание, первые этажи которого, к удивлению, не были отданы на откуп под торговые точки. Кругом все засыпано битым стеклом, тут и там пятна от крови, кое-где человеческие останки. Вообще же этот запах разлагающейся плоти, казалось, пропитал все вокруг – он постоянно откуда-то доносился, когда рядом и намека на пиршества зараженных не имелось.

Третьяк, выглядывая из-за жестяного угла кузова, внимательно рассматривал улицу – до нужного нам дома оставалась пара бросков. Уже была видна и сама «Пятерочка». Вокруг никого. Тут я услышал какое-то скуление из разбитого зарешеченного окна первого этажа. Похлопал по плечу крестного, тот обернулся, я кивком указал, куда надо смотреть, потом руку приложил ладонью к уху. Вроде бы понял меня правильно, тоже замер.

– Проверим! – вынес он свой вердикт. – Странно это… Странно… Людей живых я могу почувствовать, на зараженного – не похоже. Да и не умеют они издавать такие звуки. Что за ерунда? Впрочем, дар у меня слабенький, еще и в этих городах сам черт ногу сломит, – прокомментировал, явно озадачившись, крестный. – Каспер, прикрывай, мы с Люгером проверим. Ты, свежак, сиди тихо и не дергайся.

Парень кивнул, лицо сосредоточенное, пистолет в руках. Хипстер сейчас никак не походил на представителя из массы этих расхлябанных товарищей, зачастую лишенных элементарного инстинкта самосохранения.

– Но она там! Девушка! Вдруг опоздаем? – произнес обеспокоенно Алексей и мотнул в нужном направлении головой.

– Успокойся. Если до сих пор не умерла и не сожрали, за пять-десять минут с ней точно ничего не произойдет. А здесь проверить надо, аномалия, мать ее размать, – похоже, Третьяк сам заинтересовался, почему его дар давал сбой.

Уверен процентов на семьдесят – если бы он знал точно, кто там, даже не почесался бы лишний раз.

– Люгер, на минуту дай ресовский нож, – протянул он руку, ни на секунду не сомневаясь, что я выполню просьбу.

Аккуратно, чтобы ненароком не задеть себя, передал нож. В памяти еще отчетлив был образ бетонного постамента, от которого пусть и когти, но такие же, как этот девайс, отделили изрядный кусок вместе с арматурой, при этом без всяких усилий со стороны Третьяка.

Четыре ловких взмаха, решетку придержал я, затем еще пара движений – и остатки стекла вместе с частями алюминиевой рамы, пластиком, куском подоконника выпали наружу. Звякнули о бетонную отмостку. Третьяк, внимательно посмотрев на нож, сказал:

– Шесть зарядов всего осталось. Так что напрасно не используй. Давай за мной!

Попали мы в самую обычную комнату полуторки. Небольшой беспорядок, но скорее оставленный хозяевами, когда они покидали по своим делам дом. Следов борьбы не видно, крови тоже. Уже радовало. Скуление усилилось, оно явно шло с кухни. С оружием на изготовку я первым заглянул туда.

На полу возле огромной красной и пустой миски лежала большая собака. Она чуть приподняла голову, вновь раздалось скуление. Довольно взрослый, но, судя по морде, все же еще щенок среднеазиатской овчарки. Алабай, как мы их называли, хотя некоторые матерые собачники с пеной у рта доказывали, что это слово означает лишь определенную окраску у данной породы, а не ее саму. Вполне может быть и так, но с привычками спорить сложно.

Пес, отчего-то я сразу определил гендерную принадлежность, несмотря на худобу, смотрелся серьезно – здоровый, мощный и широкий в кости, с огромной пастью, откуда сейчас вывалился длинный язык. Эдакий маленький медведь, и не плюшевый. Шерсть короткая и густая со светло рыжими подпалинами на боках и спине, купированные уши и хвост. Широкая белая лобастая морда, глаза умные. Алабай вновь заскулил и как-то совсем обреченно вздохнул.

– Тьфу ты, псина! – выругался выглянувший из-за моей спины Третьяк. – А я думаю, что такое? Неужели дар отключился полностью? Вас вижу, здесь – пустота. Короче, уходим, Люгер.

– А его так бросим? – ткнул пальцем в собаку.

– Ну, пристрели, коль жалко, а патроны у тебя бесконечные, или вон ножом по шее. Все лучше, чем живец переводить, – односложно ответил тот, осматривая внимательно кухню.

– Ему тоже живец нужен?

– А ты думал! Всем он нужен, по крайней мере, иммунным. Тьфу ты, – Третьяк посмотрел на меня, как на дурака, когда я снял с пояса флягу. – Неужели ты хочешь…

Как-то было плевать, что он думал. А крестный, видимо почувствовав при помощи своего умения, что воздействовать на меня бесполезно, только скривился, будто проглотил минимум лимон. Морда вновь покраснела, как всегда, когда ему что-то не нравилось. Индеец хренов!

Я же, присев на корточки рядом с собакой, приподнял ее голову и влил в полуоткрытую пасть грамм под сто живца.

– Осмотрю тут все, а ты скорее, времени мало, а нам еще девчонку надо проверить, – вышел в комнату он, откуда сразу же послышались звуки открываемого шкафа. Что хотел найти, непонятно. Я же за три захода споил псу почти полфляги.

– Хороший мальчик, хороший, – тихо говорил, почесывая алабая между ушами. Тот продолжал скулить, но менее обреченно. Да и вообще, судя по всем признакам, приходил в себя. Нос, бывший сухим, теперь увлажнился. Несколько раз, пока безуспешно, пес пытался встать на ноги, но получалось лучше и лучше.

– Как бы пристрелить псину не пришлось! Сейчас оклемается окончательно, на нас кинется, так что давай скорее, Люгер! Сделал доброе дело, и пошли.

– Я его себе заберу.

– Это он тебя сожрет, а не ты его заберешь! Один – собачку, второй – девочку, третьему – куклу… Не рейд, а новогодний утренник какой-то, мля, в школе для дебилов, – проворчал Третьяк, но, видя, что мне безразличны его причитания и я твердо намерен сделать озвученное, притащил откуда-то из прихожей здоровенный мешок собачьего корма. – На, покорми его и напои потом, а то еще тащить придется… Надо было тебя Гринписом окрестить…

Пес уже неуверенно поднялся на лапы и теперь принюхивался ко мне. Затем лизнул протянутую руку, уткнулся головой в ладонь. Надо же, какой умный! Сразу понял, кто его спасал тут. Я почесал алабая за ухом, тот неодобрительно посмотрел на крестного, зло так, клыки оскалил, шерсть на загривке чуть вздыбил.

– Свои, свои, мальчик, – потрепал за холку, ожидая, что сейчас еще и на меня зарычит, тогда придется оставлять, это все-таки не болонка или такса, а почти семьдесят кэгэ мышц, нацеленных на убийство, точнее, на охрану и защиту. Только для другой стороны при такой пасти она вряд ли закончилась бы чем-то иным. Собака послушала меня, махнула огрызком хвоста виновато так.

– Ты смотри, еще и скалится, – неодобрительно покачал головой Третьяк и пригрозил псу пальцем. – Будешь на меня так смотреть – пристрелю. Хорошо запомни!

Алабай только зыркнул зло, но голос не подал, чем меня обрадовал до глубины души. Не нравился мне беспричинный лай.

Аппетиту собаки можно было только позавидовать – ел, а точнее, жрал он мощно, заглатывал, не жуя, словно понимая – не время для вдумчивого обеда. Затем жадно вылакал всю воду из моей фляги. Остатки корма, чуть рассыпав из целлофанового пакета, килограмма под три-четыре, я засунул в трофейную мародерку, захваченную специально для таких случаев. И нацепил с помощью Третьяка за плечи, в районе пояса находилась сейчас еще цементовская.

– Будешь Хеклером! – прежде чем уходить, потрепал по холке животное, которое опять выказало радость. Имя само пришло на ум, только глянул на собаку – точно Хеклер. – Давай двигай за нами и тихо, – скомандовал я.

Пес только посмотрел умными глазами, на секунду даже показалось, что все он понял. Вот так. Имея свой дом и мечтая всю жизнь о собаке, так и не завел ее – с моей работой возиться с животным времени не оставалось. И завел, получается, тогда, когда нет ни дома, ничего. Причудливы жизненные изгибы.

Когда вышли на улицу, парень недовольно посмотрел на пса, затем многозначительно и красноречиво взглянул на крестного, тот только пожал широкими плечами и ткнул пальцем в меня. В чем проблема-то? Не устраивает, что прихватил животное, вроде как зря время теряем? А меня кто-нибудь спрашивал, нравится мне или нет спасать незнакомую девку, прикрывая ублюдка в штанах-обосранцах, которую он же, от великого ума, бросил умирать? Никто. Однако я здесь, рискую своей башкой, поэтому хоть слово против услышу – выбитые зубы хипстер будет собирать сломанными руками.

С огромным трудом справился с желанием пробить мощное пенальти свежаку в голову. Два широких шага, и тот же лоу-кик с правой. Тот как сидел на корточках, так и ляжет здесь же, а я добавлю по почкам и печени. Ощерился еще недовольно, собака его, видишь ли, не устраивала.

На секунду даже представилась картинка: парень от удара летит кубарем на асфальт, туда же пистолет, который он держал двумя руками, ствол направлен вверх, ни дать ни взять спецназовец на задании. И хват рукояти вроде бы грамотный, будто на соревнованиях IPSC. Стоп, а ведь это очень характерная у него царапина-мозоль на большом пальце от предохранителя. И величина рук как раз под «макаров». Надо же, и куда я все время смотрел, что ж я внимания на этот фактик не обратил?!

С проснувшейся наблюдательностью стала уходить и злоба. Вообще, частью разума я понимал, что со мной далеко не все в порядке, никогда эмоции у меня не выходили из-под контроля, так остро, как сейчас, не ощущались. Вывести из равновесия Валь… тьфу ты, Люгера, – задача сложная. Да, вроде бы заводился в секунды – так это выглядело и должно было выглядеть в глазах сторонних наблюдателей. Действовал же по расчету, то есть когда того требовали обстоятельства, тогда и давал волю ярости. Чаще всего я лишь изображал вспышку немотивированной агрессии и на пальцах мог пересчитать случаи, когда именно злость затеняла все остальное и заставляла действовать. Здесь же… За сколько дней? Если осознанных, то за три, то есть за три дня необдуманных и непросчитанных действий вагон и маленькая тележка.

И эти странные качели, когда чувства идут вразнос: от вселенской любви к ближним и безмерной тоски не пойми с чего до с трудом сдерживаемых приступов безумия. То готов от умиления чуть ли не рыдать, то хочется убивать всех, все и вся! И желательно кровушки чтобы побольше, кровушки, да в разные стороны, с брызгами и криками боли!

Сплюнул в сторону, захотелось закурить.

Всего пять секунд, а целый ворох и пласт мыслей пролетел. Надо будет очень осторожно и аккуратно поинтересоваться у Третьяка, нормальны ли такие перепады настроения у свежих обитателей Улья. Почему не спросить прямо? Не хотелось, чтобы меня сочли пусть и дружественно настроенным, но психом. Дебила, даже хорошего человека, я бы сам попытался оставить вооруженным максимум ложкой, а давать ему в руки автомат, пистолет, гранаты и уберплюху, способную танки останавливать, – от лукавого. Смирительную рубашку такому или вон пластиковые хомуты, которые выполняли роль наручников, с последующей погрузкой в «Тайфун» – и до местной богадельни, если таковая имеется. В противном случае, если пуля в башку новичку – «примета плохая», желательно высадить его где-нибудь подальше, опять же оставить только клевец, и пожелать попутного ветра, а также удачи на ниве выживания.

Тем временем Третьяк, чуть прищурившись, оценивал: в один или в два рывка добираться до открытых сейчас стеклянных дверей магазина. Может, я и ошибался относительно причин заминки. Крестный же бросил несколько обеспокоенных взглядов в сторону строящегося здания, в сотне метров впереди. Я тоже присмотрелся в том направлении. Вроде бы ничего… Стоп, а это что? Снайпер на седьмом этаже?! Потянулся за биноклем, картинка резко приблизилась. Нет, показалось… и не винтовка, а труба обыкновенная, за каким-то чертом брошенная здесь вместе с кучей непонятного строительного хлама, где местами поблескивали разбитые стекла. А смотрел невооруженным взглядом – и казалось, что кто-то залег с винтовкой.

Каспер сунулся было погладить пса, но тот отнесся крайне неодобрительно к проявлению нежных чувств от незнакомых граждан Улья. Приподняв черные губы, показал зубы – острые. А для предельной ясности добавил по-собачьи, глухо и угрожающе так: «Р-р-гр-р».

– Дерзкий, – прокомментировал весело рейдер, отдергивая руку, ничуть не печалясь такой показной нелюбовью.

– Не морозимся, вперед! – прозвучала команда.

До раскрытых дверей магазина добрались без всяких приключений. Третьяк даже успел доложить Граниту о наших действиях.

Торговые залы были пусты, кругом творческий беспорядок, в том смысле, что складывалось ощущение неспланированного грабежа, хотя… тут речь, скорее, не могла идти даже о краже. Например, вот здесь кто-то нагреб кучу сыров, творогов, йогуртов, затем ему больше понравился шоколад, поэтому молочная продукция всей кучей отправилась на пол, и от нее теперь несло кислятиной. Но консервы оказались привлекательнее, вот и шоколад оказался выброшен.

Чтобы попасть в подсобное помещение с российской Ким Кардашьян, необходимо было миновать винный и колбасный отделы. Последний сейчас создавал ощутимое амбре, к которому примешивалась вонь гниющих поблизости фруктов. Запашок еще тот, как от мусоропровода.

Когда до угла высокого стеллажа оставалось метра два, Хеклер, до этого послушно находившийся позади нашей компании, забежал вперед, замер, оскалив клыки и чуть вздыбив шерсть на загривке, словно указывая носом направление опасности.

Причина такого поведения стала понятна почти сразу. Возле запертых дверей в подсобное помещение, рядом с перевернутой покупательской тележкой на колесах, перетаптывалась троица зараженных: двое мужчин и очень толстая дама в длинной цветастой юбке. Одному из мертвецов – длинному и тощему мужику в джинсовом костюме – видимо, повезло с пищей больше, он уже заметно стал меняться. Черты лица, и без того резкие из-за худобы, теперь и вовсе стали острыми, хищными. Видимая мне с такого ракурса часть его тела была покрыта засохшей красно-коричневой коркой, которая при резких движениях осыпалась ржавой трухой.

Твари нас пока не услышали, передвигались мы тихо, а команды Третьяк отдавал в основном жестами. Они же шумно перетаптывались, деловито урчали, топали. Наваливаясь, давили на запертую изнутри дверь, а иногда, видимо, поймав проблеск сознания, долбили руками. С запахом тоже было все просто. Уже за два-три метра от зараженных несло экскрементами, застарелым потом, мочой и чем-то тухлым. Амбре стояло такое – удивительно, что глаза слезиться не начали. Физиология, мать ее так, и полные штаны, не в плане поговорки и не у меня, а в реальности у двух мертвяков джинсы были полнее некуда и сейчас характерно обвисли в районе задницы, совсем как у хипстера, который нервно вертел головой. Женщина, как обычно, находилась в более выигрышном положении.

Крестный на секунду замер рядом со мной и даже не поморщился, когда вдохнул ядреную вонь. Он даже довольно улыбнулся. И чего, спрашивается, у него настроение вверх скакнуло? Девчонку своим даром нащупал? Живая?

Хрен с ними, есть задачи и более актуальные. Я без команды, опустив автомат, который повис на ремне металлическим прикладом вверх, потянулся за «ярыгиным». Но Третьяк неожиданно положил широкую ладонь на мою руку и, отрицательно мотнув головой, пальцем указал на клевец. Затем ткнул в сторону зараженных, перевел взгляд на меня и, кровожадно резанув ладонью по горлу, довольно оскалился. Надо же, весельчак.

Каспер, наблюдая за этими пантомимами, привычно потянулся к средневековому инструменту, но крестный несколькими резкими жестами приказал ему прикрывать тылы. Затем, многозначительно посмотрев на парня, ободряюще кивнул ему и погрозил кулаком псу. Тот, спрятавшись за меня, показал в ответ белые острые зубы. И тоже молча. Рейдер ободряюще ткнул меня в бок, мол, давай, не тормози.

Послать на три буквы? Так ведь сам подписался приказы выполнять. Ладно, хрен бы с вами, если что, отобьют. Но до сих пор присутствовала у меня некая опаска рукопашной схватки. Памятна мне первая встреча с мертвецами, а еще я запомнил нечеловеческую силу мужика, которого пусть и не одной левой, но без особых усилий, будь он обычным, в бараний рог бы скрутил.

Вдохнул – выдохнул. Вот зачем этот геморрой? Есть же огнестрельное оружие! Нет, надо хрень какую-то придумать! Взвесил на руке клевец, примериваясь и оценивая, с кого начинать. Выбор пал на подъевшего мужика как самого матерого и опасного. И чего тянуть-то? Как там в классике? «Раззудись рука»? Замахнулся с одновременным шагом вперед и с силой опустил острый трехгранный клюв на затылок твари. Глухое «чвак», рывок рукояти. А так нехило я засадил! Не только черепушку продырявил, но и проломил ее ограничителями в виде затейливо извивающихся змей или драконов – не разглядывал особо, не испытываю пиетета к подобным девайсам. Тут же рванул пробойник рыцарской брони обратно, он легко, с таким же мерзким чавканьем, вышел из головы твари, попутно разбрызгивая в стороны смесь мозгов, крови и еще чего-то противного, прозрачно-склизкого. Тело мертвеца, как мешок с картошкой, еще только складывалось, а я, чуть повернувшись и замахнувшись, как лесоруб, вонзил смертоносную железяку в висок тетке.

Хруст. Чавк. Зараженная сама соскользнула с острого шипа, повинуясь инерции, которую придал импульс молодецкого удара, заваливаясь в сторону последнего живчика. Не знаю, верно ли я оценил степень угрозы, но мертвяк довольно ловко отскочил от туши, умудрившись в прыжке развернуться в мою сторону. Выражение у него было эдакое изумленно-восхищенное – «мы тут понимаешь, долбимся, долбимся, а еда вот она – руку только протяни». Затем он перевел взгляд на пол и одобрительно заурчал, заметив еще два тела. Радость в этом звуке была неподдельной. Потом поднял голову, встретился со мной взглядом. Опять что-то могильное, нечто злое и враждебное всему человеческому глянуло на меня оттуда, из глубины глазниц. Абсолютное зло? Нет, я бы так не сказал, скорее нечто настолько чуждое нам по своей природе, что поневоле вызывало подспудный страх. Этот взгляд гипнотизировал, завораживал. И мороз по позвоночнику пронесся, волосы на загривке дыбом вставать начали, а ледяные мурашки не только по спине забегали, но и по рукам, ногам…

– Уррк, уррк! – оставшись довольным обстановкой, констатировал мертвяк и, вытягивая руки, совсем по-зомбиному сделал шаг в мою сторону. Я, сжав крепче клевец, ждал, когда он сделает еще несколько шагов, чтобы встретить его, как полагалось обычаями, клевцом. Но не успел…

Стремительная тень, совсем как в классике, беззвучно выскочив откуда-то из-за меня, пронеслась в направлении мертвеца. Примерно семьдесят килограммов Хека, а это был именно он, будто кеглю сбили с ног живую падаль. А пес, еще находясь в полете-прыжке, вонзил белые клыки в незащищенную шею зараженного и, приземляясь сверху, мотнул здоровенной башкой, отчего брызнувшая в разные стороны кровь попала на меня, Третьяка, забрызгала и выругавшегося Каспера, посчитавшего, что теперь можно не соблюдать режим шумомаскировки. Пацан, державшийся до этого молодцом, сделал три быстрых шага, а потом, опершись рукой о стеллаж с пивом, принялся шумно блевать.

Собака зарылась с утробным глухим рычанием в разорванную шею, послышался отчетливый хруст перемалываемых мощными челюстями позвонков. Затем Хеклер сам, без моего приказа, отошел от тела.

Я стоял без движения, пребывая в полном изумлении, даже в шоке от того, какую машину смерти сам, своими руками отпоил живцом. Пес же невозмутимо отряхнулся, а затем уткнулся головой в мой наколенник, измазав его свежей кровью. Вильнул хвостом-обрубком, горделиво глянул: «видишь, какой я молодец, хозяин».

– Молодец, молодец, хороший, – согласился я, трепля его за холку и шею, напоследок почесав между ушами.

– Не ожидал! Реально зверюга! – изумился крестный, добавляя несколько непечатных выражений в конце каждой фразы.

«Зверюга», обернувшись в его сторону, многозначительно показала зубы, Третьяк же продемонстрировал увесистый кулак, покачал им.

– Ты мне еще поскалься, поскалься! Запомни, шавка, я тебе не пустыш, сам загрызу! – и, не отводя взгляда, тоже показал десны.

Хеклер глухо зарычал, но смотрел в первую очередь на мою реакцию: мол, хозяин, только скажи, я его вмиг порву, достал!

– Вы еще полайте друг на друга! Вот будет весело! Чисто цирк! Только пока не начинайте, счас я поп-корн притащу, – вовремя влез Каспер и заржал, да заразительно так, сука.

Парнишка, уже справившись с позывами своего желудка, деловито схватил за ноги толстую тетку, которая мешала проходу к двери, и принялся оттаскивать в сторону. Та, оставляя за собой размазанный кровавый след, довольно легко проехала по гладкому полу метра два, где и была брошена. Странно, такое ощущение, что хипстер трупы сотнями с места на место перетаскивал! А чего тогда блевал? Парень же, как ни в чем не бывало, убирал первого живчика, матерясь сквозь зубы на вонь. Загрызенный собакой проникновению в подсобку не мешал, поэтому удостоился только легкого пинка в бок, с пояснением:

– В рот кровь этой твари прилетела, когда собака ей горло рванула, вот и не выдержал.

Не дожидаясь нашей реакции, он принялся стучать в дверь.

– Алена, это я! Алексей! Леша! Открывай! Алена! Ты жива?

– «Открывай», – передразнил его крестный, отодвигая в сторону, а затем с резким выдохом ударил ногой на уровне замка. Та распахнулась, хлопнув по стене или чему-то там за нею. Парень вновь залез вперед, ловко проскользнув между косяком и Третьяком, не успевшим поймать его за плечо.

– Дебил, мля! Давайте, парни, резко! – махнул он рукой, заскакивая вслед с «Валом» на изготовку.

Это был небольшой склад, ворота которого выходили внутрь двора жилого дома. Холодильники, стеллажи, пролеты, коробки. Везде пусто – ни живой души, ни мертвой. Парнишка же, наученный крестным, с нескольких ударов выбил еще одну дверь, которая привела нас в еще одну подсобку, которая, видимо, для персонала магазина служила и гардеробной, и комнатой отдыха, и столовой. По крайней мере, здесь был длинный стол, диван, несколько стульев, шкафы и вешалки, старенькая микроволновка и электрический чайник, в углу стоял кулер.

Пока я просто осматривался, поскольку опасности не наблюдалось, Третьяк отстегнул от пояса флягу, за шкирку, будто нашкодившего котенка, оттащил парня в сторону от дивана, где, тихо постанывая, лежала без движения девушка. Она действительно немного походила на упомянутую Ким. Такой же нос, большие темные глаза, которые скрывались за очками с линзами в полсантиметра толщиной. Пухлые губы стали сухими, растрескались, шикарные черные волосы даже сейчас отливали на проникающем в зарешеченное окно солнце, будто воронье крыло. Бюст тоже подходил под описание – уж точно не меньше четвертого размера. Даже при том, что она лежала на спине, выделялись не какие-то холмики – горы! Да и задница, туго обтянутая джинсами, соответствовала кимовской – большая и, видимо, очень плотная. Вот только рост девушки – примерно метр пятьдесят-шестьдесят. Именно из-за него все достоинства нивелировались, превращаясь чуть ли не в недостатки, хотя уверен, ценители такой красоты имелись в избытке.

– И это Кардашьян?! – чуть не завопил Каспер, высунувшись из-за моей спины.

– Это человек! – спокойно и даже с неким вызовом ответил парень. – Фармацевт, научный работник. Вон там ювелирный, чуть дальше «Рыболов». – Он ткнул рукой в нужном направлении.

– Да кому они нужны! – досадливо отмахнулся рейдер.

– Буду в зале, – уведомил я крестного и одновременно командира. Один черт, моей помощи здесь не требовалось, а надо было много еще чего взять. Например?

Водки пару бутылок, а лучше коньяка, живец развести, мои-то припасы сожрали и вылакали, а что не съели, я по старой русской таежной традиции оставил в бункере. Мало ли, вдруг и мне доведется воспользоваться чьим-то гостеприимством. Еще здоровенный пес нуждался в корме, даром что сам с теленка, так еще и щенок. А те должны есть гораздо больше взрослой особи, как-никак растущий организм. Может, и зря меня обрадовали гастрономические предпочтения подопечного, когда он не стал лакомиться, пусть и измененной, но человечиной. С другой стороны, приучить недолго. Дурное дело, как говорится, нехитрое.

Пес крутился возле меня, заглядывал в глаза, вилял хвостом, ластился. Мне не жалко, потрепал его по загривку, и мы направились в торговый зал. В хозяйственном отделе взял пару пластиковых собачьих мисок, тут же рядом захватил собачий корм. Принес пятилитровую бутылку с питьевой водой, налил Хеку, заполнив попутно свою пустую флягу. Полминуты ушло на то, чтобы захватить литр спиртного. Хватит? Вполне. Пару пачек сигарет на всякий случай. Консервы, несколько шоколадных батончиков, ну и тушенки пару банок, галеты. Все.

Показался парень с клетчатым баулом, любимым челноками за прочность и вместительность. Хипстер, практически не разбирая, принялся кидать в него шоколад, печенье, кока-колу, чипсы, а увидев мой взгляд, пояснил, не отрываясь от дела:

– Девочкам. Со вчерашнего дня никто нормально не ел, а некоторые и дольше. Вроде бы кругом магазинов полно, заходи в любой, бери, что хочешь. Рай… Но мертвецов всяких полно, а в квартире, где ночь провели, из съестного почти ничего не было.

Надо же, заботливый какой, чисто папаша большого семейства. Интересно, оценят дамы или посчитают, что так и должно быть?

Затем показались Малышка Ким, так отчего-то сразу я окрестил мысленно спасенную, передвигалась она вполне бодро, вид имела решительный, а когда появившийся Каспер сказал ей что-то, ответила так, что тот даже на месте замер, а потом заржал громко, в голос, закинув голову к потолку. Разговаривали они тихо, поэтому само содержание беседы не услышал. Веселье прервал показавшийся Третьяк, на красной морде – озабоченная настороженность.

– Давайте все на выход! Уже давно из графика выбились, – хмуро пробасил он.

Проходя мимо касс, он не смог удержаться, замер на минуту, не меньше, а потом сгреб широкой лапой десяток упаковок мятной жвачки, одну из которых тут же распечатал и с выражением райского наслаждения на физиономии – куда той рекламе! – закинул в пасть сразу несколько подушечек.

Выглянули, осмотрелись.

Все по-прежнему, никаких изменений. Пустая улица, те же брошенные машины, оглушающая тишина, заставляющая напрягаться от любых инородных звуков. Отчетливо слышен был даже звук шагов, а уж как цокали каблуки девушки, пусть и небольшие! На другой стороне дороги бросилась в глаза вывеска «Удачная рыбалка», чуть дальше «Золотой телец» – хорошее название для магазина, торгующего украшениями из презренного металла там, где большая часть жителей, по утверждению разных социологов, соотносит себя с христианской верой.

Обратно к колонне шли быстро, не прячась, как на прогулке, никаких тебе перебежек, поиска укрытий. Хеклер – вот точно, такие умные собаки попадаются одна на миллион, и мне с ним удивительно повезло – не бегал по-идиотски вокруг с лаем, шумом и сопением, а держался чуть впереди, принюхивался, прислушивался и лишь один раз чуть отстал по уважительной причине – задрал массивную лапу возле бетонного столба, но не метя территорию, а, похоже, припекло бедолагу.

Когда я обернулся и зачем-то посмотрел на недостроенное здание, в котором ранее обломок трубы я принял за винтовку снайпера, то по спине в который раз за сегодня забегали мурашки, каждая величиной с приличного таракана. Привыкнуть ко всему необычному вроде бы уже должен, но нет. До печенок пробрало, и было с чего. На уровне седьмого этажа на стене был намалеван черный квадрат, которого раньше не было и который в том месте без специального альпинистского снаряжения не получилось бы нарисовать.

– Ты чего обмер? – спросил Третьяк. Видимо, я не справился с эмоциями, и на лице что-то отразилось.

– Да опять показалось.

– Креститься надо! – вылез Каспер, но я его проигнорировал. Конечно, в других условиях на дантиста он уже пару раз себе заработал бы, а так – не до него.

– Я тоже сначала за снайпера принял этот хлам, – поделился крестный, сосредоточенно двигая челюстями. – Издалека не отличишь от лежащего с винтовкой человека. Еще это затемнение.

– Ага, так и есть, – согласился с ним я и обернулся к вновь отставшей собаке, подозрительно смотрящей куда-то назад. Что там увидел пес, неизвестно. – Хек, давай ко мне!

Пес, довольный, с вываленным языком, подбежал. Я его погладил, потрепал за короткую шею и даже весело щелкнул по носу, а на душе опять скребли кошки, затылок холодил страх. И все внутри кричало – быть беде. Обязательно быть.

* * *

Гранит, словно пыльный и грязный черт из табакерки, по пояс высунулся из люка бронетранспортера. Несколько раз командир успел проорать про «время!» и «резче!» – придал, так сказать, ускорение. А собаку и крестного одарил таким взглядом, с каким обычно прижатая подошвой ботинка к земле крыса смотрит на людей. Глаза покрасневшие, в них плескалась бессильная злоба, смог бы добраться до горла, перекусил бы в два счета. Перегрыз бы.

Тяжелая бронированная дверь только поползла вверх, а мощный двигатель, рыкнув, бросил машину вперед. Я едва обратно не вывалился, успев в последний момент ухватиться за поручень.

– Не дрова, сука, везешь! – справедливо в голос матюгнулся Каспер в адрес водителя.

Действительно, почему не сделать все по-человечески? Плавно, легко. Ведь автомобиль, как и раньше, пополз с пешеходной скоростью.

Хипстер с видом папаши, привезшего из заморских стран дочкам подарки, вручал девицам набранную в магазине еду. Те, не будь дурами, хвалили парня на все лады, отчего тот совсем надулся, а лицо засияло начищенным пятаком. Приосанился, подобрался, ни дать ни взять Тарзан, победитель пустышей в каменных джунглях, кормилец и добытчик провианта.

Малышка Ким, оценивая диспозицию и закрепляя успех, а также метя собственность, по-хозяйски положила руку на бедро молодого человека, поймав пару злобных взглядов. Но по умным глазам девушки было понятно, что свой выбор она сделала, а больше здесь никому и ничего не светило. Любовь и голуби, мать его так.

Я вынужден был расположиться возле самого входа, около крестного. Мое место рядом с водителем облюбовала новоявленная валькирия Ирия.

Хеклер улегся у ног, положив тяжеленную башку на мой ботинок, и по всем признакам намеревался поспать. Зевнул так сладко, что и мне захотелось. На несколько радостно-удивленно-восторженных «какая собачка!» прореагировал с достоинством, посмотрев на меня с эдакой полуулыбкой. В глазах читалось: мол, что, алабаев никогда не видели? Повозился, устраиваясь удобнее. Задремал.

– Минут двадцать еще будем ползти, – вполне спокойно произнес Третьяк, однако его вид не вязался с тоном, крестный был насторожен, собран, сосредоточен. Сжатая пружина, тронь – распрямится. Каспер, пройдясь по салону, вернулся и плюхнулся на кресло напротив меня. Вид такой же, как у крестного. Места опасные?

– Чего плетемся? – спросил я.

– Плотная городская застройка, – правильно понял контекст вопроса рейдер, – Дохлер не восстановился. Зараженные же быстрые, падлы. Особенно матерые. Если собьются в кучу те, которые для нас опасны, то догонят и перегонят даже, если будем выжимать километров сорок в час – возможный здесь максимум. Пробок – вагон. Шум двигателей разносится далеко. Всем, кто имеет уши, мы о себе рассказали. Вот и получается вилка. Быстрее ехать – влететь в засаду, как два пальца. Медленнее же – можно собрать всех, кто бродит по окрестностям. А при нашей скорости Гранит или тот же Гыча, на крайняк Москвич, могут успеть обнаружить близкую засаду, и мы хоть как-то успеем среагировать. А там либо на прорыв, либо отбиваться.

– Ясно.

– Нужная нам точка почти на выезде на противоположной стороне города, и объехать этот Урюпинск никак нельзя. В любом случае через него пришлось бы пробираться. Западнее забирать, там сейчас настоящий ад. И совсем без вариантов, даже с Дохлером. Восточнее – тоже тот еще тот гемор, там несколько кластеров заклинивших, плюс с пяток может на перезагрузку в любой момент уйти. И все как один – соты большие, обновление мгновенное. Кисляком только завоняло, меньше минуты, и до свидания.

Каспер делал вид, что разговор ему неинтересен, но в конце подтверждающе кивнул. Впрочем, крестный и рейдер минут через пять-десять расслабились, к этому располагала общая безмятежность и атмосфера какого-то дурацкого благодушия, исходящего от спасенных.

С теми как раз все понятно, не успели особо лиха хлебнуть, многое видели, но далеко не все. Сейчас они перекусили, вроде бы в безопасности – внутри огромной бронированной машины, вокруг лояльно настроенные вооруженные люди, боевая техника с крутыми пушками и крупнокалиберными пулеметами. Оттаяли, рассказывали взахлеб о каких-то страшных и смешных случаях и моментах за прошедшие сутки. Часто смеялись, вроде бы весело, но истеричные нотки нет-нет и проскальзывали. А в целом – облегчение, будто все уже закончилось. Завершилось. Вон и Каспер с легкостью влился в их беседу, тоже что-то говорил, размахивая руками. Третьяк прятал улыбку в усы.

У меня же на душе вновь тяжесть, а еще тоска подступила, хоть в петлю. Очередной выверт психики? А черт его знает…

Но автомат под руку, проверил клапаны гранатных кармашков. Гранатомет, который до этого скинул, снова, несмотря на ухмылку Каспера, пристроил за плечи.

– Не суетись, пока все ровно, – тихо сказал Третьяк, но подобрался и сам. Решил не игнорировать мою чуйку?

Чувство неосознанной тревоги давило, такие покалывающие мурашки, какой-то непонятный дискомфорт. И возникшие ассоциации, как вчера… Вот ведь, это было всего лишь вчера! Когда прилетел вертолет ресов, мы так же радовались, обнимались, смеялись, вроде бы спаслись, все плохое позади. На деле же… В любом случае ужас только начинался, выбрались бы из Пекла и попали бы прямиком на столы мясников.

Сейчас еще и неопределенность, неясность будущего давила. Могут нам лапшу на уши вешать рейдеры? Вполне. Приедем, а там баб в бордель, нас на хозработы. Свежаков обижать нельзя? Вон Каспер завалил мужика, пусть и случайно, и в ус не дул. Склабился.

Поэтому расслабляться не стоило нигде и никогда, пока не будет ясна обстановка, а то уже этих малознакомых мужиков считаю чуть ли не братьями по оружию, а выдаваемую ими информацию воспринимаю как единственно верную. Так нельзя! Проверка-перепроверка, и всегда помнить об эффекте «врет как очевидец».

– Зачем нужно было врукопашную с мертвяками рубиться? – спросил Третьяка, чтобы отвлечься.

– Тебе не нравится, что ты сделал мир чище? – влез Каспер.

– Ты бы закрылся, – вполне спокойно ответил Третьяк, а рейдер, к моему изумлению, не полез в бутылку.

– Патроны, – лаконично произнес крестный. – И простая математика с экономикой. Сам подумай, патрон стоит денег или споранов. Его гораздо труднее добыть, чем холодняк, и не смотри, что типа сейчас ты на коне, на деле всех твоих запасов – на несколько хороших пострелушек. За пустышей тебе БК никто восстанавливать не будет. Его тебе вернут, но после беседы с Гранитом, а тот все выспросит. Дотошный, су… – он проглотил окончание фразы. Да, непросто все у них, очень непросто. – Вот и считай сам. Надолго ли тебе хватит, когда ты расходуешь что-то без прибыли? Еще это для тебя тренировка, ты должен уметь убивать зараженных всегда, везде и хоть чем, хотя бы низших. Ты мой крестник или хрен собачий?

Хеклер заворчал во сне.

* * *

Конечное место нашего прибытия мне категорически не понравилось. Свернули с главной дороги направо, проехали метров двести-триста. Затем «Тайфун» замер, а Третьяк приказал – «на выход».

Мы оказались в тупике. Нужное нам здание – всего в три, пусть и высоких, этажа, торговый комплекс «Теремок». Оно стояло на возвышении, находясь практически на набережной обмелевшей, но довольно широкой реки, чье русло сковывали бетонные плиты.

Справа вниз спускались ступеньки узкой пешеходной дорожки, куда втиснуться было возможно только на легковом автомобиле. Массивные парапеты делали практически невозможным любое движение в эту сторону. Слева какая-то шарага: «Колледж дизайна и технологий». Прорваться через его территорию тоже вряд ли получилось бы, здание хоть и обновленное, но старой, еще советской постройки, по традиции окруженное высоким забором. В те времена на железобетонных конструкциях не экономили. Что там, за колледжем, тоже неизвестно, все тонуло в густой зелени. Обзор нулевой. Вдоль дороги от перекрестка вытянулись пяти– и девятиэтажные здания. И до первого поворота во дворы от здания торгового центра расстояние не менее ста метров, но лично я не рискнул бы с такой техникой в них соваться. Таким образом, оставался единственный путь – та самая, пусть и широкая, но единственная дорога, по которой мы и добрались.

Хорошо, когда можно не соблюдать никаких правил. Технику под погрузку подогнали к десятку ступеней, ведущих ко входу. Бэтээры встали полукругом, внутри которого расположились остальные небоевые единицы. Сначала нам пришлось пусть и не тщательно, но проверить три этажа здания. Было тихо, безлюдно, и даже никакого беспорядка. Каждый павильон заперт.

– Кластер ночью на перезагрузку ушел, – пояснил Третьяк.

Хорошо, что необходимый нам магазин защищенной электроники находился на первом этаже. Третьяк довольно ловко вскрыл помещение, а затем началось то, что обычно именуется «ад». Таскать коробки было еще той задачей, учитывая, что с автоматом и гранатометом я не расстался бы ни за какие коврижки. К нам присоединились Москвич и Каштан, Дохлер отдыхал в бэтээре, поэтому в прикрытии не нуждался. Присоединившиеся пыхтели, ржали, матерились и, как обычно, лучились оптимизмом.

Не меньше двух часов провозились. Хипстера и спасенных к погрузке не привлекли. Я на месте командира постарался бы использовать дармовую рабочую силу, быстрее управились бы. Но Гранит считал иначе. Однако парень не сидел без дела, а вместе с парой мужиков совершил несколько набегов с огромными баулами на павильоны с одеждой. Не забыл и себя. Сейчас он сменил дурацкие и неудобные по местным реалиям штаны на «горку». Выпускать же самих дам на вольную охоту за шмотьем даже командир не решился.

По настоянию Третьяка я обзавелся защищенным ноутбуком, таким же планшетом и смартфоном. От себя добавил к этой линейке гаджетов неплохую цифровую камеру, диктофон.

– У нас все есть, и сетка, и соты, сам увидишь, – прокомментировал тот.

Занимались хозяйственной деятельностью неторопливо и с чувством, никто не бегал сломя голову. Даже перекур с перекусом организовали. Отчего я едва зубами не заскрипел. Злости на этих беспечных идиотов было море. Много рассуждали об опасностях, но при этом зачастую плевали с высокой колокольни на свои же рассказы.

Наконец загрузили все.

Я закурил, остановившись возле «Бумеранга», ко мне подошел Каспер, за ним показался невозмутимый Третьяк. Тот по своему обыкновению закинул с удовольствием пару подушечек жвачки в рот.

– Через десять минут выдвигаемся! – послышался в общем канале приказ Гранита.

Я уже собирался выкидывать сигарету, как коротко и совсем по-бабьи охнул Каспер, смотря куда-то мне за спину:

– Дождались!

Обернулся и… в штаны будто льда сыпанули, да щедро так! И мурашки по всему телу, каждая с кочевого муравья! Холод по позвоночнику такой, словно плеснули не меньше трех ведер жидкого азота. Проморозило каждую клеточку. И ощущение, что само время замерло. Замедлилось.

Метрах в ста пятидесяти от перекрестка в нашу сторону, стремительно сокращая расстояние, неслось несколько элитных монстров. Типичные гориллообразные мутанты отталкивались всеми четырьмя конечностями от асфальта, перемещались причудливыми прыжками. Траектории изломанные, зигзагами, они часто скакали с одной стороны дороги на другую. Иногда приземлялись на крыши автомобилей, сминая их, сбивая. Грохот, скрежет, громкое недовольное урчание, редкий вой сигнализаций. Четыре жемчужника!

Рядом с тем же перекрестком на первом этаже девятиэтажного дома располагался супермаркет «Пятерочка». И в этот миг его огромные стеклянные витрины будто взорвались изнутри, осыпались мириадами блестящих на солнце осколков. И сразу непонятно откуда повалили руберы, кусачи, топтуны и прочая мелочь. Но их отметил краем глаза. Потому что это было ерундой, сущей и полной, ничего не стоящей ерундой!

Над перекрестком пролетела какая-то иномарка, находясь над дорогой не менее чем в трех метрах. Она, вращаясь в воздухе, показывала то днище, то крышу. Передние двери распахнулись и напоминали огромные хлопающие уши. Обгоняя автомобиль, вынеслась, разворачиваясь в нашу сторону, здоровенная тварь. Ее зад занесло, совсем как в дебильных американских мультфильмах. И он врезался в китайский грузовичок. Глухой, но отчетливо слышимый удар. В кузове образовалась огромная вмятина, а сам трудяга с некой ленцой завалился на бок.

Именно в этот момент мне удалось разглядеть монстра. Длинный приземистый силуэт тела, казалось, стелился по земле, напоминал кошачий. Однако стоящий рядом светофор четко позволял определить размеры: два с половиной – три метра в холке! Точно, не меньше! Непомерно широкая грудина, узкая талия, мощная массивная голова, грива…

Знакомые, очень знакомые очертания, пусть и измененные!

Да это лев! Мать его так!

Это пидарский отожравшийся африканский лев!

Если ворота в древнегреческий загробный мир Аид, где протекала река Стикс, и охранял на цепи ужасный Цербер, то он мог выглядеть именно так. Убираем две ненужные головы – и вот она, воплощенная в реальность совершенная машина для убийства. Грубая титаническая сила, помноженная на ярость и убийственность. Даже на таком расстоянии было видно, как ритмично сокращались в такт движениям гипертрофированные могучие мышцы под костяной броней. Когти высекали искры из асфальта, вырывали целые куски, летящие в разные стороны.

По позвоночнику шел тройной ряд лезвий. Голый мощный хвост заканчивался массивным шаром, которым тварь даже невзначай сминала автомобильную жесть стоящих вдоль обочины нередких машин. Грива напоминала щетину дикобраза, но уж очень крупными были иглы.

Морда льва вытянулась, заострилась, небольшие глаза прятались где-то в глубине черепной коробки. Адская трансформация не миновала и челюсти животного, они и без того были приличных размеров, теперь вытянулись, стали совсем как у крокодила.

Остальные твари на фоне этого чуда Улья терялись, они вообще не смотрелись, от слова «никак». Не исходило от них такой зловещей, ни с чем не сравнимой угрозы.

Тот же, справившись с инерцией, смешно загребая огромными передними и задними лапами, навелся на наше столпотворение и, прыгнув с места, преодолел зараз не менее семи-десяти метров. Затем взял низкий старт, совсем по-бычьи нагнув массивную башку. Двигался без всяких демонстрируемых элитой изысков, прямо, будто скоростной поезд по рельсам, и так же стремительно, неудержимо.

Лев не обращал внимания на других собратьев по заразе, проделывая в их рядах широкую просеку. Тех, кто не успевал убраться с пути, он подминал, растаптывал, плющил. Те же, кого он задевал огромными когтями, разваливались пополам, теряли конечности. Части тел тварей летели с красными брызгами в разные стороны.

Убийственная энергия железнодорожного состава, который сейчас разгонялся до бешеной скорости, была направлена на нас, и она смела бы всех в едином порыве. Мы же, как идиоты, стояли и смотрели на приближающуюся смерть, открыв рты и пуская слюни. Дьявольская хренотень!

Завыл Хек. Обреченно, по-волчьи.

Я перевел взгляд на собаку – шерсть вздыблена, обрубки ушей торчком. И вой Хека вдруг развеял вселяемый тварью даже не ужас, а обезьяний ступор перед удавом.

Время вновь ускорилось. Стало обычным.

– Черт возьми! – заорал Третьяк, бешено вращая глазами, и потянулся к тангете, успев крикнуть: – Гранит!..

И тут же мощно ухнула пушка.

Да так, что зазвенело в ушах и некоторые стекла у близлежащих зданий посыпались.

Раз. Второй… Еще и еще!

«БТР-82» раскачивался на зубастых колесах. Что-то, будто сквозь подушку, бубнила рация. Неплохо меня глушануло! До мерзкого звона!

Сам не понял, как вжал приклад автомата в плечо и… опустил. Чтоб их разорвало, всех этих тварей, я что, совсем с головой дружить перестал?! Да им валовский дозвуковой патрон с такого расстояния – как горох, как припарки, как легкий и нежный бриз!

Взревел двигатель «Бумеранга», отчего-то негромко, а затем и у него вспышка взметнулась из ствола. Меня обдало с ног до головы почти черным солярным выхлопом.

Дудухх!..

К пушкам с секундной задержкой присоединились «КПВТ».

Долбили коротко, четко.

Что-то орали в наушник рации.

Снаряды же, несмотря на снайперские дары рейдеров у гашеток, ложились и летели куда угодно, но только не в главную тварь! Да они что там, совсем зрения лишились?

Двух элитников срубили в первые секунды боя, почти перерубив пополам. Дотянулись и до третьего. И при этом никто не попал в монстра размерами почти с «КамАЗ»! Снаряды и пули летели и ложились куда угодно, только не в него. Разрывы и искры появлялись то на асфальте, то в гуще спешащих на обед зараженных. Лев же был неуязвим.

Вот он обогнал последнего оставшегося в живых жемчужника, который, будто по команде, пристроился ему в хвост.

Других, менее опасных монстров, казалось, стало еще больше! Руберы, кусачи, лоторейщики! Да сколько же вас тут?!

Вот тебе и Дары! Почему не срабатывают?

Мозги наконец-то включились. Упал на одно колено на асфальт, отчего нога сразу отозвалась болью, несмотря на наколенник. Одновременно каким-то слитным, единым движением, которое оказалось удивительным даже для меня самого, привел «Аглень» в боевую готовность. Руки будто жили отдельно от мозга, сейчас еще до конца не сориентировавшегося.

Перевод в боевое положение.

К плечу.

Прицел. Взять упреждение.

Огонь!

И пальцы утопили спусковой рычаг вниз.

Долго, очень долго ничего не происходило, а затем хлопок, шипение. Совсем негромкое на фоне общей какофонии и заполошной автоматной стрельбы. Резкий рывок пускового контейнера.

Кумулятивный бронебойный заряд покинул отчий дом, отправляясь на встречу с мясом. С горой мяса! Реактивная струя принесла кроме вони сгоревшего топлива дикий вой, ор, мат.

А затем рация заверещала:

– Люгер, Люгер! Мудак! Мудила! Мудазво-о-он!

Пошли вы все! Кто не спрятался, я не виноват!

Оставляя дымный след, гостинец пришел по назначению, врезавшись в грудные пластины твари! Яркая вспышка! Какой-то непонятный отсвет. Взметающееся вверх облако густого, почти черного дыма.

Лев будто налетел на стену, однако на первый взгляд ничего ему боевая часть, предназначенная вскрывать танковую броню, не сделала – видимых разрушений шкуры не наблюдалось. Измененное животное лишь, словно пьяное, покачивалось на месте. Затем царь зверей мощно встряхнулся, а костяная булава на хвосте угодила прямо в голову оказавшегося на ее пути рубера, попав куда-то в височную область, и только кровавые ошметки в разные стороны брызнули.

Мат рвался из груди сам. Словно услышав меня, тело твари рванули снаряды пушек. Затем грохнуло, «Бумеранг» еще ниже, чем обычно, просел на колесах, а рядом со мной, в каком-то метре, прошла реактивная струя, даже здесь ее огненное дыхание опалило жаром.

Додумались! Сообразили-таки!

Но противотанковая ракета предназначалась для других зараженных, потому что в какие-то доли секунды нащупавшие льва пушки и крупнокалиберные пулеметы перемололи его в кусок мяса, сочащийся кровью. Мертвого мяса! И последнего элитника до кучи!

Ай молодцы!

Смерть предводителей не смутила остальных тварей. Перли на нас толпой, быстро приближаясь. До первой линии зараженных оставалось всего ничего, навскидку какие-то тридцать-сорок метров. Плохо соображая, что делаю, выдернул из кармашка тяжелую «эфку» и, сделав два длинных стремительных шага, со всего размаха запустил ее куда-то туда, в самую гущу.

Сам не понял, как оказался на земле за «Бумерангом». Это Каспер рванул меня за шиворот, прижимая мою голову к асфальту, давил он сильно. Хлопок гранаты почти потонул в других звуках.

Рейдер поднял башку, посмотрел на меня, а потом довольно осклабился и потряс одобрительно поднятым вверх большим пальцем. В глазах настоящее сумасшествие, реальное безумие – восторг, некое упоение, злая радость. Смотришь в такие и понимаешь – человек на своем месте.

Он же уже стрелял из автомата, выцеливая особо быстрых и тупых, бил короткими, на два-три патрона, очередями. Все звуки растворялись, глушились звоном в ушах. Я ориентировался больше по коротким вспышкам.

– С тыла, с тыла! Суки! С тыла! Магазин! Магазин! – визжал в рацию Дохлер на общем канале. Похоже, орал он изо всех своих дохлеровских сил, до меня же донеся только приглушенный звук, больше по тону понял его эмоции. Их накал.

Вскинул автомат, разворачиваюсь. Бросился за «Тайфун». И вовремя. Витрины нами ограбленного комплекса рассыпались на тысячи и тысячи осколков. В брызгах стекла вынесся элитник, небольшой, молодой, но все равно смертельно опасный. Для всех.

Сзади истошный визг, я на секунду обернулся. Из бронированного убежища сейчас врассыпную разбегались спасенные девчушки, впереди бежал водила с укоротом, лицо перекошенное, бледное, глаза выпучены. Хипстер же орал что-то на входе в «Тайфун», он успел схватить за плечо Малышку Ким и рывком отправить ее обратно в нутро автомобиля.

Главное, зараженные с фронта пока не прорвались. Элита же, выскочившая из магазина, совершила невероятно длинный и высокий прыжок с места, оказавшись за «БРДМ». Секунда, и мне стало не до элитных тварей. Из магазина выскочила пара руберов, одного из них мы с Каспером, очутившимся в трех-четырех шагах позади от меня, смогли свалить. Второй успел в это время скрыться.

Еще кусач, выскочивший за ними, матеро ушел с линии огня в каком-то диком прыжке. Будто опытный паркурщик, он оттолкнулся передними конечностями и совершил, гася инерцию, длинный кувырок. Пригнувшись, он бросился прочь, резко петляя, скрылся за «Тигром», но я успел ему в спину всадить остатки магазина.

Чья-то заливистая ругань, глухой мощный удар, краем глаза, не выпуская из поля зрения торговый комплекс, отметил, что злосчастная «БРДМ-2» поднимается с некой ленцой, чуть замирает в воздухе, а потом заваливается и с грохотом переворачивается, подминая под себя взявшуюся откуда-то белобрысую милаху. Замершую на месте и с перекошенным от ужаса лицом смотрящую на собственную многотонную смерть. Рот ее был открыт, но грохот заглушил собой все.

Быстрая замена магазина.

Нет, оружие надо менять!

Дальше уже стало совсем ничего не понятно.

Повалил густой дым откуда-то оттуда, со стороны, где сейчас неистовствовал жемчужник. Мы с Каспером замерли, из торгового комплекса больше никто не показывался, но вполне мог там затаиться.

Грохнуло! Сквозь все звуки мозг вычленил длинную, практически на магазин, автоматную очередь, затем дикий крик. Оборвавшийся внезапно. К черту все! Каспер бросился к «Тайфуну», знаком показывая мне следовать за ним и прикрывать.

В этот момент из-за валяющегося кверху колесами «Бардака» взмыла в нашу сторону стремительная тень. Ах ты ж сука! Старый знакомый! Кусач-паркурщик! Вроде бы успел всадить в него несколько пуль, после чего тот исчез из поля зрения, скрывшись за мордой бронированного автомобиля.

Где он, сука?!

По широкой дуге стали вместе с Каспером обходить «Тайфун», забирая влево. Я бросил быстрый взгляд назад, обернулся. А напарник отчего-то подмигнул мне, или это был нервный тик. Затем его голова непонятным образом отделилась от шеи и в фонтане крови, будто в реактивной струе, вращаясь, полетела куда-то вверх и влево. Отметил силуэт нереально быстрого кусача, успев длинной очередью перечеркнуть его.

А тварь совершила вновь стремительный бросок, уже в мою сторону. Затем сильно и больно что-то ударило меня в грудь. «Тайфун» и тело Каспера стремительно стали отдаляться. А в голове дебильное: «Мама, я опять летал во сне».

Откуда, откуда, мать вашу, в такой момент может прийти в башку такая хрень?

Затем упал на спину, ее сразу прострелило болью, и такой, что взвыл в голос! По инерции меня протащило еще пару метров.

Сука, сука! Неужели позвоночник?!

Солнце же заслонила тень, – не знаю, как я успел, но таки добил в нее остатки магазина. А затем кусач подмял меня под себя. Прокатились с ним… Уж не знаю, как я смог ухватить его за странные наросты на башке, напоминавшие рога, но теперь изо всех сил, до того, что, казалось, мышцы вот-вот лопнут от напряжения, сдерживал клацающую пасть, из которой несло дерьмом и еще какой-то дрянью, в считаных сантиметрах от лица.

Тварь же давила с силой гидравлического пресса, неумолимо преодолевая мое сопротивление. Мозг лихорадочно просчитывал варианты. Отпущу любую из рук – и мне хана, а не отпущу – не добраться до оружия. Но и не отпуская рук я всего лишь отсрочиваю неизбежное. Мля!

Вот сто процентов, на роже кусача сейчас ухмылка, злобная, торжествующая. И глаза пусть и с чуждым человеку выражением, но умные, в них виден интеллект, точнее, его проблески. А у меня взгляд зараженного не вызвал ни обычной оторопи, ни дрожи, только стремление давить, отжимать это дерьмо от себя дальше!

А сука издевалась! Она же могла в любой момент поставить точку в нашем противостоянии, чиркнув по мне лапой с когтями. И все. Адьес, амигос!

Ага, может! Хрен может она!

На месте одной из верхних конечностей… не хочется называть эти млятские щупальца руками, проводя пусть и аналогию, но аналогию с человеком, хорошим или плохим парнем, но не таким уродом, как эта тварь! Так вот, там сейчас был всего лишь короткий обрубок, по самое плечо, из которого обильно текла кровь и какая-то непонятная слизь или сукровица. Кто это достал монстра? Вторая конечность странно подогнута, будто изломана.

И что мне с того, что у него нет рук или они повреждены? Он меня в любом случае сильнее на порядок! Еще чуть-чуть, и додавит, тварь! Сил не оставалось. Мышцы уже от боли стонали: все, хозяин, мы больше не можем!

Телепортируйся!

Телепорти… Хрен в рот, а не телепорт!

Не работает!

Мразь, какая же мразь!

Ну-у-у! Сука-а-а!

Понимая, что проигрываю, дурея и зверея от этого дыхания приближающейся смерти, я в невероятном усилии подался головой вперед и впился зубами в незащищенную пластинами небольшую область на горле твари, туда, где горло соединялось с подбородком. Сжал челюсти так, что вмиг заболели, а клыки хрустнули, и рот сразу наполнился чем-то горячим и жидким!

Чем-то? Кровью, мать его так, кровью этой паскуды!

Изо всех сил рванул шеей до хруста позвонков, совсем как недавно Хек, выдирая кусок зараженной плоти, и вновь впился. Грыз и грыз!

– Ур-р-рг! Ур-р-рг! – обеспокоенно взревел над ухом кусач.

И усилил нажим. Видимо, понял, что время шуток закончилось.

Грохнуло где-то над головой. Башка зараженного сильно дернулась в руках, а меня мощный рывок поставил на колени.

Затравленно обернулся.

Мгновенное облегчение – Третьяк!

В голове же твари сейчас красовалось, именно красовалось, здоровое такое отверстие. Палец можно затолкать при желании. Оттуда сочилась бурая жижа. Я осклабился довольно и, наверное, безумно.

Крестный сжимал в руках уже виденный мной барабанный дробовик. Это все я отметил как-то мельком, в голове звенело, я потряс ею. Постучал по каске.

– Люгер, Люгер, твою мать, – заорал на ухо крестный, вторым рывком поставив меня на ноги. – Ты пожрать решил?! Бери автомат, стреляй!

Я слышал слова, но смысл до меня не доходил. А в ушах гулкие удары пульса, неясный звон, и по периферии зрения радужные, почти голографические иероглифы.

– Люгер! – снова воззвал Третьяк и, резко вскинув дробовик, выстрелил почти у меня над ухом. Только, млядь, этого не хватало! Почти оглох на одно ухо. Звон!

Мудило!

Автомат? Хана автомату!

Бросился к телу Каспера, натыкаясь на всякий хлам. Ноги заплетались, будто у пьяного. Поскользнулся на сгустке крови, свалился, и спину вновь обожгло болью – завыл, из глаз брызнули слезы. Вскочил, хватая автомат одной рукой. Вырвал из залитого кровью подсумка два магазина. Перезарядил. Обернулся.

«Бардак» лежал кверху колесами. С противоположной стороны от меня возвышалась туша трехметрового элитника, которому отчего-то не понравился еще и «Тигр». Долбанул по нему мощными лапищами так, что тот со звуком сминаемого металла и каким-то железным скрипом оторвался от земли, но всего сантиметров на пятнадцать, покатился, врезался в «Тайфун». Последний едва удержался на колесах, а на бронированной стали появилась заметная вмятина.

Дальше же было – явление. Нет, не так – Явление! Явление с большой буквы.

Иссиня-черный дым стелился по асфальту, что-то там горело, отсюда было не видно, и вот из этой завесы неспешно, даже с некой ленцой, вышагнул Гранит. Его руки были пусты, автомат висел на груди стволом вниз. Командир с каким-то хищным оскалом пошел прямо на жемчужника. И вышагивал так, будто играет в долбаном голливудском боевике, но, черт возьми, я успел оценить красоту момента.

Черный дым, будто плащ за плечами. Командир же не торопясь, будто так и надо, приближался к обомлевшей от такой наглости элите, которая даже пасть приоткрыла. Глаза-блюдца – выпученные, изумленные. Вот в них промелькнуло какое-то охреневание, что ли… Взгляд же командира внушал, если не сказать больше, да он пугал, пугал до усрачки!.. Если до этого меня от ужаса проняло от вида измененного льва… То сейчас не меньше! Глаза… настоящего их цвета я не помнил, но сейчас они горели зеленым огнем, и от них исходила такого же цвета дымка.

На мгновение, казалось, повисла оглушительная тишина. Элитник продолжал пялиться.

Гранит же, дойдя до него, как-то небрежно похлопал по когтистой лапе. Миг, и из одной из самых смертоносных тварей Улья, находящейся почти на вершине пищевой цепочки, будто батарейку вынули. Ни стона, ни полстона. Молча осел, как мешок с чем-то сыпучим.

Резкий рывок за плечо вывел меня из оцепенения.

– Бе-е-ежим! – заорал во всю глотку Третьяк, таща меня прочь куда-то, а со стороны командира прилетел такой ответный рев, рев яростный, рев голодного зверя, что поневоле я бросился бегом за крестным, дыша ему в спину. Тот же ловко и быстро закатился под «Тайфун», но успел и мне махнуть рукой. И я забрался туда вслед за ним.

– Теперь лежим минуты две. Если появится – делаем ноги в ту сторону! – коротко проинструктировал меня крестный.

– Кто появится?! – заорал я.

– Кто-о?! Дядька в кожаном пальто! Ты – идиот?! Гранит!

Командирский рев снаружи раздавался еще секунд тридцать. В рации же, наоборот, звучало почти спокойное:

– Порядок!

– Чисто!

– Гыча на три, понять не могу, что…

– Парни все, все! Наша взяла! Мы их сделали! Парни!.. – орал радостно Дохлер. А затем через минуту:

– Дохлер Граниту, Дохлер Граниту. Ты как?

Видимо, забылся и в общем канале транслировал.

Тишина.

– Дохлер Граниту…

Еще не меньше минуты прошло. Я уже подумал, что спекся наш командир.

– Гранит в канале, Гранит в канале. Москвич, Каштан…

И посыпались ценные указания.

– Вот тебе и сходили за хлебушком… – сплюнул Третьяк, выбираясь из-под техники.

Трупы, трупы, трупы. Твари, свежаки, рейдеры. Оторванные конечности. И с закопченной, в царапинах брони бэтээра, скаля зубы, смотрела голова подмигивающего Каспера.

– Мудак! – плюнул в его сторону Третьяк.

Я же нашарил в подсумке сигареты и, наплевав на все и всех, опустился там же, где и стоял. Недалеко валялась туша погрызенного мной зараженного.

– Тебя надо было Доберманом или Акулой крестить, кому скажи – кусача почти загрыз, – заржал Третьяк, и мне тоже сделалось смешно.

Сигарета поглотилась в несколько затяжек. Достал вторую.

Показался Гранит. Спокойный, собранный. Вот еще одна загадка. Человек-Икс, так его и этак. Командир мельком посмотрел на голову Каспера, глаза зло сузились, когда он перевел взгляд на нас.

– Что морозимся? Быстро чистим тварей и валим отсюда к чертовой бабушке! Валим! Пятнадцать минут!

Я же, делая глубокую-глубокую затяжку, взглянул на солнце.

Оно слепило, грело. Опять небо – яркое, синее, не обезображенное инверсионными шрамами. И ветер, теплый ветер, ласково гладил щеки.

Люблю, люблю, так их всех и разэтак, люблю тебя, жизнь!

Напоследок с разбега, точнее, с трех широких шагов пробил пенальти в голову кусача. И сразу еще легче стало!

Подмигнул голове Каспера, за которой на пятиэтажном здании был намалеван только для меня видимый черный квадрат.

Глава 3 Северо-Восточный форпост

Хеклеру не повезло.

Задние лапы пса торчали сейчас из-под туши матерого рубера, которого нашпиговали свинцом так, что он напоминал кусок окровавленного мяса. Несколько подарков калибра четырнадцать и пять миллиметров, способные на километровом расстоянии поразить и разобрать вражескую легкобронированную технику, не подвели и на малых дистанциях – перемололи и перемешали костяную броню вместе с мясом, кожей и внутренностями. Смотрел на эту картину, и душа пела, радуясь. Удивительно даже, как тварь с такими повреждениями смогла практически добраться до нас – от того же «Бумеранга» валялась всего в десяти шагах.

– Давай сдвинем его, – обратился к крестному, берясь за массивную лапу зараженного.

– Дался тебе этот пес! – недовольно проворчал тот.

Не ответил. Зачем зря болтать? А Третьяк помог-таки перевалить тело рубера в сторону. Затем он, ловко орудуя небольшим ножом, в несколько отточенных движений вскрыл споровый мешок, принялся перебирать содержимое, зыркая по сторонам. Я же, не переставая следить за окружающей обстановкой, присел на корточки рядом с алабаем и осмотрел Хеклера очень внимательно.

Мертв. И об этом говорила отнюдь не глубокая рваная рана, начинавшаяся от массивной шеи и тянувшаяся вдоль всего позвоночника, не вывернутая передняя лапа, а небольшое, совсем крохотное, особенно по сравнению с другими повреждениями, пулевое отверстие в центре массивного лба. Навскидку от девятки. Добили, чтобы не мучился? Все могло быть. Однако… вряд ли.

Пусть и страшный на вид след от когтей или зубов зараженных, а также даже несколько переломов в реалиях Улья не говорили о неизбежности смерти. Не раз и не два я уже слышал рассказы об отросших пальцах, яйцах и даже конечностях. И речь шла о людях, тех самых гомо сапиенс, которые, отмечая удивительную регенерацию четвероногих друзей в условиях обычного мира, придумали поговорку «зажило, как на собаке». А так как основная масса попутчиков провела в Стиксе не один месяц и даже не один год, то должна была знать о возможном исцелении Хеклера.

Свежаки тоже не при делах, по простой причине отсутствия у них оружия. Пистолет имелся у хипстера, а он из «Тайфуна» не выбирался. В итоге вариант с оказанием милосердия по дурости кого-либо отпадал как самый невероятный. Да и кто-нибудь уже сообщил бы: мол, извини, Люгер, но твоего пса пришлось добить.

В результате существовало всего две версии развития событий: Хеклер угодил под дружественный огонь или же кто-то специально пристрелил пса. Случайность маловероятна, уж слишком точно попала пуля. С другой стороны, и не такие жизненные выверты доводилось видеть. Процентов десять можно оставлять на подобное стечение обстоятельств, ну а в девяноста следует смело говорить о злом умысле.

Зачем это нужно неведомому уроду? Мыслей и предположений множество, начиная от фантастических и заканчивая прозаическими. Для конкретики же необходимо больше информации. Нет, потеря собаки не стала для меня страшным ударом судьбы, испытанием. Я и о своем недавнем приобретении вспомнил-то только сейчас. До этого навалилось столько всего, что все мысли были о том, как самому выжить.

Но переживал я или же нет – это абсолютно безразлично, тут разговор шел о другом. Ведь какая-то мразь, зная об имеющемся у собаки хозяине, посмела поднять на нее руку. Неуважение необходимо наказывать всегда, везде и всюду. Спросить можно и за копейку, если дело принципов касается. И действовать необходимо даже не по старозаветному закону – кровь за кровь, око за око или еще по одному варианту: «с суками по-сучьи, с людьми по-человечески», а за свой глаз забирать оба, за литр своей крови выпускать десять вражеской. Но главное – стараться делать все так, чтобы, если у какой-то мрази нет-нет и мелькнула бы поганая мыслишка относительно тебя, он сам ее задавил бы, сжав до предела сфинктер, дабы не обделаться от собственной смелости.

Осталась совсем маленькая, такая крохотная задачка: как вычислить убийцу собаки? Самый простой вариант – попросить Третьяка поработать детектором лжи и опросить всех рейдеров. Только тут возникали следующие нюансы: пойдет ли навстречу мне крестный и согласятся ли боевые товарищи на допрос. Думаю, нет. А еще надо учитывать тот факт, что дело предстоит иметь не с обывателями – со свободными вооруженными людьми, резкими и жестокими. И выступать не в качестве лица, облеченного властью, деньгами и возможностями, а в качестве нового представителя этих людей, находящегося в табели о рангах чуть выше «свежака суточного». Остается только речь толкнуть и на совесть надавить в духе зеленых: мол, какая паскуда природу губит?.. Ну-ну. Когда Каспер, пусть и случайно, но убил «неандертальца», то рейдерам хватило оправдания: «Хрен знает, как получилось, но судьба, видимо, у него такая». И на животное всем плевать с высокой колокольни: тут люди мрут, куда тем мухам! До моих же принципов и тараканов всем до лампочки. Я пока не обладал авторитетом, возможностями и силой.

Но все течет, все меняется.

Третьяк жестом указал на следующую тушу заматеревшего кусача, морда которого сейчас в жутком оскале смотрела в нашу сторону. Ему досталось неплохо.

Последние десять-пятнадцать минут рейдеры действовали на диво споро, работали, что называется, с огоньком. Никто не прохлаждался, не рассиживался, несмотря на пусть и скоротечный, но все же очень и очень напряженный бой с бандой зараженных. Похоже, наконец-то припекло, а то, мол, все устали, отходняк, давай пять капель, пару сигарет… Курить хочешь – на ходу, живец также.

Гранит тоже перестал играть в демократа и отца солдатам и стал тем, кем и должен являться командир, – тираном и деспотом. Поэтому часть рейдеров со свежаками при помощи лебедок сейчас перевернула «БРДМ-2», поставив машину на колеса, другие, как и мы с Третьяком, занимались скорой чисткой зараженных. В общем, хоть и до нормальной дисциплины далеко, но уже не та махровая махновщина. Вообще-то я не понимал этой возни с перевертышами, тот же «Тигр» бросил бы, не задумываясь, один черт на прицепе, а «Бардак» еще бы и бензином полил и поджег – уж слишком много от него проблем.

Пока мы с Третьяком переходили от мертвяка к мертвяку, показался Дохлер, под правым глазом у него наливался бордовый синяк, лицо исцарапано в кровь, и отметки явно от когтей, точнее, ногтей.

– Не до тебя! – выдохнул Дохлер, увидев осклабившегося в ехидной улыбке Третьяка, и даже вскинул руку в останавливающем жесте.

Москвич и Каштан, как обычно, прикрывали толстяка, тот, видимо, восстановил работоспособность дара Улья. И теперь вновь активно прощупывал местность на предмет опасности. Я, несмотря на веру других в магические способности толстяка, относился к подобному, как к шаманизму или прогнозу погоды от наших синоптиков. То есть ровно как в анекдоте: «Какова вероятность найти сегодня миллион?» И тут так же: встрянем или не встрянем?

Встретились мы с этой троицей возле головного бэтээра, который уже выдвинулся чуть вперед. Заместитель командира выглядел страшно. Только сейчас я разглядел, что левая часть лица у него обожжена, и очень сильно, глаз не видно за почти черной коркой. От рейдера ощутимо несло горелым мясом и жжеными волосами. Это где его так подпалило?..

И тут я понял!

Вместе с пониманием, кто и чем мог обжечь зубоскала, становился понятен злющий взгляд единственного глаза, направленный в мою сторону. Ясно-ясно, откуда ему могло прилететь. Пауза затягивалась, наконец тот выдохнул:

– Ну, ты, Люгер, и мудак! – потом потребовал, без объяснений: – Дай закурить!

Я не стал кочевряжиться, чувствовал за собой вину, ведь предупредить тем же криком можно было. Достал из подсумка пачку, взял одну сигарету себе, вторую протянул ему.

– Теперь огонька попроси, огонька! – влез Каштан и заржал. Громко, весело, отчаянно!

– Какой на хрен огонек?! Да он меня чуть не спалил!.. Я даже чихнуть не успел. Вижу, стоит, рот открыл – дебил дебилом. И тут же хлоп, получай, фашист, гранату! Эй, Зондер, это не от тебя адреналином так несет, что глаза режет?! Давай выползай, твой «Бардак» почти в порядок привели, а ты прохлаждаешься!

Надо же, а его-то я и не приметил! Интересно, это дар помогает замечать тех, кого не видно?

Водитель тем временем неохотно выбирался из-под соседней боевой машины. Молча прошмыгнул мимо нас, вид имел напуганный, сам перемазался в грязи, пыли, мазуте. Похоже, труса праздновал, сучара, но это не мое дело, это дело Гранита и их банды, я же рядовой наемный боец. Любимец фортуны.

Меня больше интересовало другое.

– Мужики, а почему в эту тварь попасть не могли? – задал я вопрос, обращаясь ко всем сразу. – Она же с «КамАЗ» размерами, даже мне удалось практически без всяких навыков залепить? А у вас же умение на умении?

– Скорость, – ответил подошедший Дохлер, но, видя, что его объяснение не принесло ясности, добавил: – Скорость у снарядов и пуль «КПВТ» и скорость заряда гранатомета. Сталкивались уже с такой хренью. И не раз. Просто я не сообразил. Там элита еще мельтешила. В общем, дар у твари такой, что она может отклонять от себя снаряды и пули. Хорошо хоть имелся диапазон, как по массе, так и по скорости, в котором работало его умение. Иначе всем бы хана! И без вариантов! Так что, как я и говорил, Москвич, это не Люгер тебе должен за морду твою подпаленную, а ты ему за то, что не добрался до нас этот млятский лев. Израсходуй на него свой дар Гранит, хрен бы потом последнюю остановили, всех бы смела.

Толстяк, закончив с речью, махнул эдак властно своим провожатым и направился в сторону, откуда сейчас слышался затейливый мат Гранита. Командира до печенок достал Тальк. Меня этот рейдер тоже удивлял. Смотришь, прикинут так, что звездный десант нервно курит, ухожен – тут у любой дамочки от зависти выкидыш с места, но крохобор – всем хомякам хомяк!

– Никакого! Льва! Ни в какой КАН! Никто из нас! Не потащит! И так из-за твоей жабы пришлось с «Тигром» и «Бардаком» возиться. Сам-то понимаешь, что нам этот геморрой на хрен не нужен?! У «Тигра» двиглу хана – нет, цепляем, тащим!

– Да пойми ты, отвалить они могут нехило за тушу! Вряд ли им такая попадалась, – продолжал размахивать руками тот. – А на все новое они, как вороны на блестящее, летят! Вон у пупсов тогда взяли топтуна какого-то с третьей рукой, дак столько им накидали…

– Целую кучу! И на лопате! Хрень это все. Уже несколько раз притаскивали им и львов, и тигров. Пусть и не таких здоровых, но тоже элиту из элит. В двадцать шестом накрыли, – громко говорил Третьяк, когда мы подошли докладывать о том, что возле техники с чисткой закончили и убитых мертвяков больше не имелось… О, как звучит – «убитый мертвяк»! Мистикой какой-то отдает и дуростью. Действительно, лучше пусть будут «зараженные».

– Тебе ли, Тальк, не знать, что зоопарк в двух тройках постоянно грузится? Так оттуда и крокодилов притаскивали, и белых медведей! Твою бы жабу отловить, вот за нее отсыпали бы прилично. Такую вряд ли еще в округе найдешь! Ты вон еще у молодого гильзы отними, – ткнул пальцем Третьяк в Шпунта и обратился к командиру: – Гранит, вокруг закончили чистить, дальше давай по ходу с броней, чего-то страшно без прикрытия соваться. А ну как выскочит что-то…

– По машинам! Готовность пять минут! – сразу последовала команда, будто только нас и ждали. – Третьяк с Люгером по левой стороне чистят тварей, Москвич и Каштан с правой. Дохлер, остаешься…

Провозились мы пусть и не час, но минут сорок точно. Воистину права поговорка: «У страха глаза велики», – мне казалось, что мы вели бой с сотнями зараженных, на деле насчитал всего сорок шесть, плюс-минус две-три твари. Это вместе с теми, которые напали на нас с тыла. Измененный заразой Улья лев достался Москвичу и Каштану. Мне тоже хотелось взглянуть на него ближе, но приказ есть приказ. С нашей же стороны из крупной дичи валялся только один элитник, и то ему попаданием снаряда или же крупнокалиберной пули башку разворотило напрочь. И ни о каком споровом мешке тут речи не шло. Как будто специально кто в него целился. Но мелочи много. И мелочь вся такая, что на нее, мертвую, смотрел, а в дрожь кидало.

Главная проблема заключалась в том, что приходилось эту мерзость убирать с дороги. Не везде и не всегда, но часто туши свалены были так, что мимо не протиснешься. Цепляли за трос самые здоровенные, оттаскивали в сторону. Но и даже после расчистки тяжелая боевая техника наматывала на колеса немало дряни, начиная от каких-то непонятных ошметков мяса и заканчивая гирляндами кишок.

Работа была простой, поэтому я, внимательно смотря по сторонам, думал о бое с тварями. До сих пор до конца не отпустило. После окончания эпической битвы очень удивился ее результатам и количеству убитых и раненых с нашей стороны. Кроме обезглавленного Каспера из рейдеров-старичков больше никто не пострадал. Царапины, синяки, даже пара переломов у кого-то – не в счет. А мне показалось, минимум потеряли половину. Свежакам же повезло меньше. Из них погибло трое мужчин, еще одного в бессознательном состоянии погрузили в десантный отсек бэтээра. Две девушки были убиты – на дочку депутата, ту самую белобрысую деваху, свалился сверху злополучный «Бардак», который руки чесались сжечь, вторую почти располовинил кто-то из зараженных.

Паникер же – водитель нашего «Тайфуна» – выполз из какой-то щели, какой, я не уточнял, вид имел самый обычный, ни тебе сожаления, ни капли раскаянья. Мрачное лицо хипстера, украшенное, как и физиономия Дохлера, царапинами, перекосилось, сделалось жутким. Его рука метнулась к поясу, но стоявший рядом Третьяк успел перехватить ее. Ловко завернул назад, взял на болевой.

– У-у-у, сука! Убью!

Парень орал и брызгал слюной, не отводя взгляда от недоуменного водителя и пытаясь вырваться из захвата крестного, но силы были неравны. Пусть Третьяк и не пытался давить сильнее, так – зафиксировал, и все. Вскоре хипстер затих. Затем несколько раз глубоко и шумно вдохнул-выдохнул, сказал, пусть и дрожащим от злости голосом, но уже гораздо спокойнее:

– Все, можешь отпускать!

– Точно? – осклабился Третьяк.

– Да!

– А теперь послушай меня, – рейдер, так и не ослабив хватку, чуть нагнулся, громко и четко проговаривая слова в самое ухо парня. – Водила ни в чем не виноват! Он спасал свою жизнь! Те, кто поддался панике и бросился за ним, – свою. Ему повезло, им – нет! Это Улей. Водила никого за собой не тащил, он никого не обязан защищать, он вообще никому ничего не должен, кроме нашего отряда! Так как с нами он заключил контракт. Это ясно?!

Конец монолога он произнес тихо-тихо, но сталь в голосе так и звенела.

– Они люди! Женщины! Девушки! Да каждый мужчина обязан… – опять попытался вырваться хипстер. Но сморщился от боли, когда Третьяк чуть усилил нажим.

– Каждый мужчина, впрочем, как и каждая женщина, обязаны окружающим, независимо от их половой принадлежности, ровно столько, сколько считают нужным. Считает нужным только он или она! А не Вася из седьмого подъезда, не Машка-соседка и даже не добрый милиционер! Может, когда-нибудь, если доживешь, ты поймешь эту простую истину. А сейчас я не воспитатель из детского садика и не трудовик-затейник, а вокруг, мля, не первомайская демонстрация, поэтому бери себя в руки и перестань истерить, как девка. И тронешь водилу – завалим. Не я, так кто-то другой. И пусть лучше будет для тебя другой. Потому что я лично отрежу тебе башку вот этим ножом! – В руках Третьяка оказался тот самый небольшой, чуть изогнутый клинок, которым он вскрывал споровые мешки. – Ты меня понял, свежак?

Тот закивал. А вот я вообще запутался. То помогай свежакам, делись последней рубашкой, спораном, то уже и вроде как никто никому и ничего не должен.

Водила пусть и растерял немного былую наглость, но полез ковыряться с машиной. Присвистнул, обойдя вокруг и оценив размеры вмятины от «Тигра», выругался сквозь зубы, когда обнаружил перед передними колесами средних размеров рапана. То есть угрызениями совести абсолютно не маялся, его волновали не какие-то мертвые девушки, погибшие частично по его вине, но обычные житейские дела: как убрать без лишней волокиты препятствие, как поскорей проверить, не привел ли мощный удар к какой-нибудь критической поломке, из-за которой можно застрять в чистом поле. Именно эти мысли читались на его роже.

– Третьяк, а что, вроде как он не должен был костьми лечь, но свежаков спасти? – обратился я к крестному, когда мы отошли чуть в сторону, принимаясь вновь за чистку тварей.

– С чего это? – Крестный даже остановился и уставился на меня с неподдельным изумлением.

– А как же правила Улья?

– Правила Улья просты, они говорят: спасай в первую очередь себя, потом остальных. Да, если особо не обременительно, то свежим поможешь. Новичку помочь – почетно и правильно, но как это сформулировать-то, – даже задумался он. – Это не в старой русской традиции, мол, последнюю рубаху отдам, сам теперь нуждаться буду, или, к примеру, грудью лягу, но спасу. За дураков нас-то не держи. Перезагрузок тьма, а свежаков еще больше. Главное – не причинять зла, ну и помочь.

– Помочь, помочь… – Я поморщился. Нет чтобы объяснить все четко и ясно, балду крутил, балдокрут! Вот точно ему подходило такое прозвище! И ведь под простачка всю дорогу косил, а тут завернул: «независимо от их половой принадлежности». – Ты можешь на пальцах пояснить, четко и внятно, что можно делать со свежаками, а что нельзя?

– Если на пальцах, то все просто. Встретил свежака – помоги, чем можешь. Например, укажи, где ближайший стаб, поделись живцом, информацией, если по пути – доведи до безопасных мест, выведи к людям. Если богат на снаряжение – поделись, но не в ущерб себе. Говорю же, по возможности! Нельзя свежаков только обижать, то есть кидать, как-то использовать в корыстных целях. А встретишь их, обстановку поясни, расскажи, уже плюс… А тут что было? У нас с водилами контракт только на то, что они будут вертеть баранку, в замесы их никто пускать не собирался. Решил он – так будет безопаснее, – это его дело. Он же не виноват, что тупоголовые девки за ним бросились.

– А ты бы не бросился? На их месте? Не зря же есть поговорка про бегущего генерала. Мол, в мирное время это смешно, а в военное – страшно. Он из них самый опытный, вооруженный, и вдруг он ломанулся на выход…

– Я бы не бросился! – сказал тот, как отрезал. – И заканчивай мне на мозг капать. Не время сейчас. Зараженных надо чистить. Гранит в таком состоянии цацкаться ни с кем не будет. Поэтому я вскрываю, опыт у меня большой, тебя бы потренировать, но не время. Ты прикрываешь. Ферштейн?

Я кивнул и обернулся. Возле тела мужчины, длинного и нескладного, болезненно худого, сидела на коленях, чуть раскачиваясь, красивая темноволосая женщина лет тридцати. Она закусывала кулак левой руки, правой гладила лицо покойного. На солнце блестели дорожки от слез на щеках. М-да… Три дня, а насмотрелся уже всего…

* * *

Наконец-то вырвались из еще одного неизвестного города. Адского места. Конечно, можно и посмотреть на указатели, спросить, узнать название, но мне это было не нужно. Делали мы стабильно километров сорок-шестьдесят. Душа пела, когда я смотрел с пассажирского места рядом с водителем на пусть и не пролетавшие, но мелькавшие на обочинах указатели и на пейзаж, характерный для средней полосы России.

За спиной у меня висел предпоследний «РПГ-26», рядом лежал «АС». Это я сразу, как только очутился в бронированной коробке, полез к своим сумкам, которые среди общей захламленности еле-еле удалось откопать.

Первое. Достал и осмотрел «АС» Вжики, той самой муровской девки, которую я прикончил несколько часов назад. Нормально. Ухожен. Сделал неполную разборку, просто отличное состояние. А отсутствие коллиматора – не критично, подсумок с приклада, как и хитрый переходник под оптику, который в отличие от последней остался цел, решил потом снять со своего автомата.

Мой «Вал» перевыполнил свои задачи на сто сорок шесть процентов. Ни разу меня не предал, даже не стреляя спас, ведь если бы этот удар кусача пришелся по мне, то о выживании речи бы не шло. Хотя, может быть, и защитил бы бронежилет. Но что-то брали меня сомнения. Ствольная коробка вместе с крышкой хорошо так замялась, сам глушитель был искривлен. Почему я вновь остановился на этом оружии?

Потому что не знал, когда предстоит следующее боестолкновение, а в подсумках «РПС» у меня сплошь магазины для «АС». В гранатный подсумок, где до этого была «эфка», затолкал «эргэдэшку». Вытащил предпоследний «РПГ-26». С чем-чем, а вот с таким девайсом, если он имеется, я даже в туалет буду ходить. Два раза уже практика показала, что гранатомет просто жизненно необходим в Улье.

– Ты мне не веришь? – зло посмотрел на меня Гранит, едва я заикнулся сразу после битвы о возвращении БК, в частности гранатометов, потом, видимо, командир справился с собой, остыл и заговорил медленно, будто пытаясь достучаться до дурака: – Доберемся до Острога – лично вручу, в этот же день! С собой у нас их нет. Сам же слышал, что большая часть припасов и БК, как и другого необходимого оборудования, была уничтожена в Шишиге вертолетом ресов.

На этом и закончили разговор.

И вроде бы уже остались позади практически все основные опасности, так как больше остановок по каким-то делам не предвиделось, насколько я понял рейдеров, однако неясная тревога продолжала давить на чувства. Это бесило и пугало одновременно, а неизвестность не позволяла хоть как-то адекватно что-то просчитать, накидать будущий план.

Количество вопросов множилось, ответов не прибавлялось.

* * *

…Северо-Восточный форпост выглядел донельзя внушительно. Здание высотой около тридцати метров из-за общих размеров смотрелось приземисто. Конструкция по очертаниям напоминала зенитную G-башню люфтваффе времен Второй мировой войны, в свое время еще в Вене я удивлялся размаху сумрачного немецкого гения.

Совсем не таким мне представлялся «бункер», как называл его Третьяк. Я ожидал увидеть типичное советское подземное сооружение на случай ядерной войны или еще для каких-то неведомых целей военных. То есть невысокий холм, густо поросший травой, мелким кустарником и чахлыми деревцами, в который врезались обшарпанные и местами раскрошившиеся бетонные плиты, обрывающиеся у огромных, метровой толщины, стальных ворот. Но это по классификации был «бункер подземный», здесь же шла речь о «наземном». Хотя почему в разговоре не обозвать его просто башней, что гораздо логичней? Одно слово – Третьяк…

Да и окрестности в воображении представали другими. Максимум должен был быть забор с прорехами из ржавой сетки-рабицы, пара кособоких вышек, злые часовые с пулеметами на них. Несколько обшарпанных вагончиков-бытовок или, как вариант, сборных железных гаражей, где проживали озлобленные и грязные рейдеры из штрафных отрядов. Вечно пьяные, вечно голодные, они вечерами собирались возле чадящих густым черным дымом железных бочек, пили денатурат, играли на гитаре и сетовали на жизнь.

Реальность же оказалась больше похожа на фантастику. Признаки цивилизации появились примерно за полкилометра до форпоста. Сначала над нашей колонной неторопливо прошел внушительных размеров футуристического вида беспилотник – выглядевший как зализанный квадрокоптер, на пилонах которого были подвешены контейнеры, и явно не с подарочными наборами.

Затем вместо плохо прикатанной грунтовой дороги появился отличный асфальт с новенькой разметкой на три полосы. И сразу же первый монументальный знак: «Внимание! Вы находитесь на территории, подконтрольной Острогу! Прилегающая местность частично заминирована! Двигайтесь строго по дороге! Ориентируетесь по указателям! До Северо-Западного форпоста – 400 м!»

– Не лень каждый раз после перезагрузки знак ставить и местность минировать? – спросил я водителя, на лице которого сейчас блуждала довольная и облегченная улыбка.

– Зачем? Это же стаб! Дорогу наши сами проложили, – правильно понял тот причину моего вопроса, не удержался и добавил почти счастливо: – Неужели добрались?! До последнего думал, что зря подписался на это дело…

Перед въездом на территорию форпоста была выложена из железобетонных блоков змейка, а метров за десять до нее по обеим сторонам стояли указатели «Мины!» со стрелками, влево и вправо соответственно. Такая надпись кратко, четко, лаконично и доходчиво объясняла всем непонятливым, что двигаться необходимо только в пределах проезжей части. А затем появился еще один знак: «Движение только со скоростью 5 км/ч». Инспекторов вокруг не видно, однако бойницы башни, начинавшиеся примерно с третьего этажа, как бы намекали, что шутить с ПДД здесь не стоило.

Периметр обжитой территории был огорожен высоким, не менее трех метров, забором из сетки-рабицы. Хоть здесь я угадал. Поверх шли кольца егозы, наблюдательные вышки, примерно через каждые пятьдесят метров, не считая блокпоста, перегораживающего беспрепятственный въезд, за которым находились еще и ворота, но тоже легкие, несерьезные. Хотел посмотреть, сколько всего бойцов дежурит и чем они вооружены, но…

– Люгер! – раздался призывный голос Третьяка. – Давай сюда, разговор есть!

Пришлось подниматься и тащиться в конец салона.

– Слушай вводную. Сегодня остаемся здесь. Завтра с утра, около двенадцати часов, выдвинемся вместе со штрафниками в Острог, – рассказал тот о плане действий. – Дальше. Есть пара правил специально для тебя. Ты в первую очередь – свежак. Не забывай об этом! Мужик ты умный, боевой и в помощи не нуждаешься, но если кто-то из местных что-то тебе будет дарить, не отказывайся. Обидишь! Хуже того, есть тут нервные, как бабы… Типа, если новичок у них ничего не берет, то это значит, что Улей метку им персональную шлет. И метку, как ты понимаешь, черную. Суеверия, конечно… Однако в итоге и завалить могут. Второе, все оружие на предохранитель. Абсолютно все! С боевого взвода снять! Это важно! Гранаты, учитывая твою к ним любовь, сразу убирай подальше, при себе не держи! «Аглень» – туда же! Тут и квазы встречаются, выглядят они как мертвяки, только разумные. Зачастую это нормальные мужики, и даже женщины. Завалишь такого – никто тебе скидки на новизну не сделает, в штрафной отряд законопатят, и не сюда куда-нибудь, а туда, где реально смертность семьдесят-восемьдесят процентов личного состава. И мне за тебя прилетит нехило. Правила поведения здесь простые: следуй десяти заповедям! Будь вежлив, за оружие первый не хватайся. Все ясно?

– А если кто-то будет грубить и стволами размахивать?

– В таком случае, особенно если будут свидетели, – действуй по обстоятельствам, можешь и валить с ходу. Но лучше не надо, штрафы такие – заплачешь. Если же платить откажешься – добро пожаловать на отработку.

Я кивнул, показывая, что информацию к сведению принял. Но решил еще уточнить:

– Мои действия сейчас? Технику охранять будем?

– Ничего тут сторожить не надо. Территория абсолютно, насколько это может быть в условиях Стикса, безопасна. За крысятничество сразу на кол сажают и живцом еще пару дней подпаивают. Отрезвляет вороватых быстро. В машинах же ночевать нельзя – правило такое. Как и спать под открытым небом. Только в местной гостинице. Стоит номер около четырех споранов за сутки. Есть баня, даже целый банный комплекс, там свои расценки. Еще тут отирается пара-тройка барыг, но с ними советую не связываться. Скупают за копейки, а цены дурные ломят. Из трофеев, если что собрался продавать, у тебя же одна стрелковка практически, – поговори с Каштаном, цену нормальную даст. И не кинет. Плюс у него один из лучших оружейных магазинов в Остроге. Есть почти все. Там и обмен можно замутить, если надо. Он реальный спец в своем деле.

– Значит, помыться-постираться тут есть где?

– Помыться да. А стирать ничего не советую. Все, что на тебе, кровью пропиталось настолько, что ни одна стирка не выведет этот запах, поэтому выкидывай сразу. Матерые зараженные, они кровь, и особенно старую, за сотни метров чувствуют. Поэтому в рейде даже самых мелких царапин нужно избегать. Одежду не жалей, повседневка копейки стоит, да и есть у тебя во что переодеться, не так ли?

Утвердительно качнул головой.

– Тогда тем более.

– Сумки сразу забирать?

– Нет, с местом ночлега сначала определимся. Водилы здесь пока будут, осмотр техники проведут. Ты же покури, я сейчас пару номеров сниму и вернусь с ключами. А там помогу вещи донести, – вызвался крестный.

То, что о спокойной жизни мне остается только мечтать, стало понятно сразу, едва бронированная дверь поползла вниз. С близкого расстояния уже виденная мной возле здания ФСБ боевая машина будущего смотрелась еще внушительнее. Хищные зализанные формы, восемь огромных, почти в рост человека, зубастых колес. Совершенная красота, кто ценит ее в оружии. Обычный БТР рядом с ними казался маленьким и несерьезным. Отличная вещь, если бы еще не намалеванный на броне красный кельтский крест. Шакалы будто обкладывали! Ладно, проблемы будем решать по мере их поступления. Сразу ведь было известно, еще со слов рейдеров, что банда или секта Постигающих довольно вольготно себя чувствовала в Остроге.

Стоянка же была почти забита. Разнообразной техники тут хватало. И вся она в той или иной мере адаптирована под условия Стикса. Пара тайотовских пикапов с пулеметными, сейчас пустующими, турелями в кузовах. Несколько мотоциклов. Военный «Хамви», выкрашенный в песочный цвет. «Уралы» и «КамАЗы», увешанные железом и утыканные шипами, окна в решетках. От обилия и разнообразия всевозможных конструкций в глазах рябило. Практически все автомобили прошли определенную модернизацию. Логичность большинства видов апгрейда оставалась за кадром и была под вопросом. Большим таким вопросом. По мне, осталось еще цирковые шесты прихреначить, а на них пару живых зараженных. Чем не безумный Макс? Внушает? А то!

Но удивляло другое. Поражало, что ли. Чистота, прагматичная распланированность каждой детали ландшафта на территории форпоста, общий архитектурный облик всех построек, прекрасный асфальт, четкая разметка, указатели. Сотни и сотни мелочей складывались в картину эдакого порядка, который у нас принято называть немецким.

Еще откуда-то одуряюще пахло печным дымом, и сразу зачесалось все тело. А перед глазами явственно возникли клубы обжигающего пара, березовый веник, квас, много кваса. Потом можно сидеть распаренному за деревянным столом с литровой запотевшей кружкой хорошего холодного пива – это… Это райская картина!

Я закурил, а в поле зрения показались Москвич и Каштан, свежаков уже увели, да и многие рейдеры, кроме водителей, разбрелись по своим делам.

– Люгер, я все у тебя хотел спросить, да времени не было, – вполне бодро скалясь и вращая в разные стороны единственным глазом, сказал заместитель командира, дежурно стрельнув сигарету.

– Спрашивай, – милостиво разрешил я. Опять какую-нибудь хрень придумал. Но сейчас злиться ни на него, ни на Каштана не получалось. Уже почти своими их считал.

– Ты что, жрал кого-то? – ткнул он пальцем мне в грудь.

Кровь зараженного пусть и засохла, но все равно залит я был ею порядочно, от подбородка до пояса. С лица смог частично салфетками оттереть, но, похоже, не до конца. И к моей одежде за какие-то двое суток столько этой кровушки прилипло… А личный счет на кладбище вырос нехило.

– Он кусачу почти глотку перегрыз, еле-еле оттащил, – влез подошедший Третьяк.

– Да ну!

– Вот тебе и «да ну», – передразнил его крестный. – Пока ты там хренью маялся…

И в красках поведал о происшествии. Только по его словам выходило, будто не он меня от зараженного спасал, а кусача от злобного свежака.

– Пришлось добить бедолагу, чтобы не мучился…

– Третьяк, – перебил я, – что с номерами?

– Вот! – протянул тот ключ с биркой. – Твой семнадцатый, одиночный, должен мне шесть рублей. Я в соседнем обосновался, там для двоих. И да, без шуточек, – он посмотрел на зубоскалов. – Я очень серьезно настроен!

Похоже, решил свою судьбу связать с Ирией, с которой всю дорогу ворковал. Каштан хотел было что-то сказать, но в последний момент промолчал. Крестный же продолжил:

– Сейчас покажу тебе, что и где. А вы, бездельники, давайте-ка помогите честно добытые Люгером трофеи до места доставить. Нахапал он – дай дороги! Вдвоем за один раз не дотащим.

– Да не вопрос, – неожиданно для меня согласились оба. – С тебя пиво!

– О’кей.

Мне не жалко.

Гостиница напоминала типичный американский придорожный мотель. Такое же длинное П-образное одноэтажное здание, симпатичное, будто с картинки, и новенькое. Все вызывало ощущение некой нереальности происходящего. Не ожидал такого.

Номер тоже был вполне себе неплохим. Идеальная чистота даже заставляла почувствовать некое неудобство от того, что грязь с меня только не сыпалась. Огромная двуспальная кровать занимала минимум треть пространства. Вдоль стены вытянулся стол, массивный и широкий – на таком удобно оружие чистить, скорее всего, именно в этом его и предназначение. Над ним дополнительная лампа, несколько розеток и переходники под евро. Шкаф-купе. Заглянул в небольшую уборную – обычный стандартный унитаз, хотя я ожидал био, пластиковая кабина душа. Уютно, опрятно, пусть и не пять звезд.

Сумки свалили перед кроватью.

– Каштан, к тебе вопрос, – остановил я уже на выходе рейдеров.

– Жги…

– Хочу часть трофеев продать.

– Ладно. Прямо сейчас?

– Нет, разобраться надо.

– Тогда давай завтра с утреца и займемся. Цену дам нормальную, но рассчитывай, что себе в убыток я никогда не работаю. Процентов шестьдесят-семьдесят получишь. Расчет произведем в Остроге. С собой я много денег никогда не ношу. Там еще у меня в магазине посмотришь, по бартеру, может, что-то, возьмешь… Вариантов много, пристроим, короче.

Они вышли, а Третьяк задержался.

– Люгер, про баню я пробил – через часа два будет готова, да и наплыв тогда немного спадет. Предлагаю сначала перекусить, потом туда забуриться, а потом еще пожрать и рейд отметить. Такая программа. Раньше все равно у них только перекус небольшой. Готовят еще. И тебя точно никуда дальше порога не пустят, пока себя в порядок не приведешь. Вид, конечно, боевой… Но… Помойся хоть немного и переоденься…

– Договорились, – согласился я с расписанием проведения досуга.

Закрыв дверь на массивную щеколду, первым делом распаковал лэптоп и другую электронику, поставил на зарядку. Затем достал из сумки, перепачканной в засохшей крови «неандертальца», упаковку с нижним бельем, маскхалат, сланцы. Огромное чистое махровое полотенце уже имелось в душе, на него сразу обратил внимание.

Снял «РПС», сбросил бронежилет. Вот интересно, его тоже выкидывать? Нет, лучше пока в отдельный пластиковый мешок упакую. Во второй без всякой жалости отправил и «горку», и футболку, и прочую одежку, от которой только сейчас почувствовал такой густой запах гнили, пота и еще чего-то мерзкого – едва не до тошноты. И всего-то в ней находился двое суток. Освободил все подсумки от содержимого, выбросил и их. Подумал, и мародерку, понятное дело пустую, вместе с ременно-плечевой системой без всякой жалости сунул поверх, напоследок водрузил ботинки. Завязал и первый, и второй пакет на узел.

Ремень Цемента с жемчугом взял с собой в душ, впрочем, поставил в уборной и автомат, возле унитаза. На раковину положил под руку пистолет Ярыгина, попробовал схватить, вроде удобно. Пару гранат – на крышку унитаза. В случае чего есть чем отбиваться. Паранойя? И черт с ней! Лучше быть живым параноиком, чем в опасной ситуации оказаться голым и в мыле. Врагов, пусть и неявных, у меня хватало, начиная с Постигающих и заканчивая тем, кто пристрелил мою собаку. Имущества же куча. Так что это меры необходимой предосторожности.

Какое это наслаждение – горячий душ! Едва не заорал от восторга.

Вода сначала бежала с меня почти черная, часто окрашиваясь в красный цвет. Мылся три раза, до скрипа кожи. Я чувствовал, как грязь и пот вместе с чужой кровью смывались вместе с мыльной пеной. Не меньше получаса предавался блаженству. Сразу захотелось есть, а если точнее – жрать! Желательно побольше мяса и большими сочными, хорошо прожаренными кусками с острым соусом. Пришлось даже слюну сглотнуть, настолько яркая возникла картина перед глазами.

Долго растирался махровым полотенцем. Надел маскхалат. Сланцы на босу ногу.

Теперь пожрать бы и уснуть. Но…

Принялся разбирать трофеи.

Открыл первую сумку. Сверху шлем Вжики. Оттер его приготовленной тряпкой, а ничего девайс, мне понравился. Очень легкий, и очень, и очень прочный. Жаль, размер маловат, а так сменил бы без всяких сожалений. Его на продажу, тем более Третьяк говорил, что подобные вещи здесь ценились у местной элиты, да не той, которая голодная по кластерам бегала, а настоящей, острожной.

Взялся за разгрузочный жилет, кровь уже высохла, почернела, обсыпалась противной трухой. Это хорошо, что я не стал выряжаться в тактическое, не жалко будет выбросить. Нормально же переоденусь после бани. Итак, шесть стандартных магазинов к «АС» «Вал». Судя по пулям, точнее, по отсутствию маркировки на одних и оголенной носовой части в черной краске на других, мне достались «СП-5» и «СП-6», поровну. Вот их точно продавать я не собирался.

Четыре гранаты в небольших подсумках были двух разновидностей. Первая пара – оливкового цвета пластиковые цилиндры, диаметром около четырех сантиметров, с зеленой рубчатой, в крупный квадрат, рубашкой. Чека ничем не отличалась от стандартной – кольцо и те же усики. Их функция заключалась в фиксации предохранительного рычага. Последний, пусть и выглядел немного иначе, но в целом не так чтобы запутаться. Маркировка на латинице черной краской – «DF-3». Больше никаких надписей не имелось. Вторая пара – толстые цилиндры длиной около десяти сантиметров, окрашенные в черный цвет, с белой надписью: «DF-T2». Запал идентичный. Ни разу таких не видел и не слышал вроде бы, хотя разве я спец-оружейник? Нет. Завтра у Каштана узнаю о них больше, если хорошие – себе оставлю, нет – продать недолго.

Аптечка с тремя дозами спека – барыгам. Четыре магазина для «Глока-17», пятый выщелкнул. Произвел его неполную разборку, вроде бы после чистки не стреляли. Сначала хотел пистолет продать, но передумал, тот же «Вал» в несколько секунд тварь привела в негодность. Пусть лучше лежит у меня в закромах. Жрать он не просил, а в случае чего – пригодится, мало ли еще как жизнь сложится.

Перевязочный пакет, кровеостанавливающий жгут, как и неплохой складной нож, а также вполне настоящий «Ка-Бар», пусть и меньше стандартного размера, решил отдать свежакам. Разберутся, кому и что нужнее.

Портмоне – типичное женское. Одно отделение под приличных размеров смартфон, который там и находился, пара карманов под рубли. Местные орлики. Всего сто двадцать два. Конечно, могло быть так, что Кривошей и Вжика ограбили какого-то честного жителя Острога, вот только не верилось мне в такое. Получалась интересная картина – в этом Монако рубли тоже в ходу и не являлись редкостью. Более того, они привычные, раз под них специально кошельки делали. Все, как и в обычной жизни, но все непросто, ой как непросто. Деньги добавил к остальным своим. К сотне, врученной Гранитом, и шестидесяти, взятых с Кривошея.

Смартфон никаких паролей не требовал, поэтому решил его оставить и проверить на наличие какой-нибудь полезной информации. Еще здесь была заламинированная фотография. Довольно выцветшая, с характерными трещинами в местах изгибов. То есть в пластик ее закатали тогда, когда она стала приходить в негодность. На ней улыбающийся высокий парень и очень красивая девушка, в которой с трудом опознал убитую мной Вжику. Похоже, селфи. Перевернул фото. В нарисованном от руки сердечке: «Наше лето-2014», следы помады от губ, по всему периметру разнокалиберные «люблю». В мусор, короче. Женский походно-полевой набор для наведения красоты и подобное ему – все туда же.

Хитрый бронежилет оттер от следов крови, которая очень легко обсыпалась. Ни единого пятна, как новенький. Жаль, тоже небольшого размера, его к шлему. Материал интересный, ничего не прилипло, пятен не осталось. Ботинки туда же, как и футуристические наколенники и налокотники. А вот когти решил пока оставить себе. Посмотрим. Конечно, резон в словах Третьяка имелся – с зараженными особо в рукопашную не сойдешься. Да, с теми, с которыми можно это сделать, достаточно и клевца, а вот с другими уже смертельно опасно. Точнее, просто смертельно, без всяких «опасно». Но, с другой стороны, сегодня мне не пришлось бы грызть кусача, и вот уверен, не появись вовремя крестный, зараженный прибил бы меня, он ведь просто замешкался от удивления. А так, будь на мне эти когти, срезал бы ему башку, раз – и все. Произошедшее, конечно, скорее всего редкость из разряда почти фантастики, но ведь она случилась?

Планшет с картами – однозначно надо проверять.

С Вжикой все.

Теперь трофеи с Жанны. «ПБ», к нему три магазина. Нужен он мне? Пригодится. Плоскую фляжку с живцом, как и нож, – свежакам. У них вообще ничего нет.

«ТPK-10» – это мое. Никому не отдам, только научусь пользоваться. «Тигр» из строя вывели именно из такой игрушки. Тяжелая пуля пробила бронированный капот, смогла повредить двигатель до полной его непригодности. Поэтому осваивать и осваивать. Редкий боеприпас? Вполне возможно. Но с Кривошея взял четыре магазина, плюс пятый примкнут. И у меня от Цемента сто двадцать.

На первое время хватит, что же до редкости патронов в Улье, учитывая, что мне не раз и не два уже проехали по ушам насчет ксеров, способных штамповать любые вещи, помещающиеся в их ладонях, – проблема надумана до безобразия. Да и не то это оружие, чтобы из него палить, как из пулемета.

Плоский бинокль в сторону, тоже пока еще не разбирался с ним. Но был бы он плохим, Третьяк не его бы в рейд брал, а тот же Steiner. Рация, как у меня. Ресовская игрушка. Ее тоже не буду продавать. Про запас оставлю. Граната «Ф-1» – мне.

Флягу с живцом, мачете, предварительно проверив его рукоять на предмет тайников, опять в сумку – свежакам.

Планшет в обрезиненном корпусе с непонятным логотипом – треугольник, в который вписана буква «T», в кожаном чехле типа книги, к нему прилагалось перо и крохотные наушники. Отложу для проверки.

Тяжеленная сумка с трофеями из перевернутого «Тигра». Предпоследний «РПГ-26».

Необходимо было еще и расход БК посчитать и Граниту на подпись. Пусть возвращает, вместе с гранатами. А то в копеечку выходит воевать за свой счет. Без гранатомета же я теперь никуда. Весит не особо много, тем более еду, например, можно с собой и не брать. Везде ее хватает. Да и вообще, автомобилем нормальным надо разживаться. Желательно с боевым модулем, как упоминал Каштан. Для одиночки.

Я пока сам не знал, чем мне придется заниматься, но уверен точно только в одном, абы с кем рисковать жизнью не буду. А то, что наши пути с этими рейдерами разойдутся, – это очевидно настолько, что упоминать не стоило.

Двадцать гранат и цинк с «УДЗ». Тратятся они – не успеваешь считать. А брать где? Неизвестно.

Вот что мне точно не нужно, так это улитки для «АГС». Две полные и одна пустая, итого пятьдесят восемь воговских выстрела. Даже из ленты извлекать не стал. Они мне не нужны, все это на продажу, как и цинк патронов 5.45.

Пистолетные девять на восемнадцать – шесть пачек и тридцать четыре патрона россыпью – себе. Даже тренироваться, и то хлеб. Полицейский легкий бронежилет – свежакам. «АКМС» молодого бандита с крыши – на чистку и на продажу, «ГП-25» с него – туда же.

А вот патроны, как и магазины… Еще окончательно не решил. Только разрезал изоленту со спарок. В любом случае валетом пусть таскают другие. Еще шесть «ВОГ» извлек из кармашков, может, не все продавать, а хаттабок наделать? Так смысла нет. Осколки легкие, разве только против пустышей, как говорил Цемент.

Один «ПММ» для тренировок, второй на продажу. Помповый «Benelli М-1014» тоже пока пусть у меня будет, а двуствольный МСП «Гроза», тот вообще на ногу прикреплю. Кукри, проверив на предмет тайника в рукояти и ножнах, тоже свежакам. Выглядел тот грозно, почти как меч. Мне же такое добро близко не надо.

«АК-103» пока не решил куда. Фотоаппарат, рация «Кенвуд», планшет «Самсунг» в кожаном чехле, еще пять спаренных магазинов, четыре выстрела для «ГП» и три гранаты «РГД-5»… Возился я, перебирая вещи, как в фильме «Свадьба в Малиновке», до самого прихода Третьяка.

– Ну что, пожрем – и в баньку? – осклабился тот довольно, едва я открыл дверь. Мимо же прошел Постигающий в длинном кожаном плаще и фуражке, посмотрев вроде бы безразлично.

Но… Напускное безразличие, которое сквозило во взгляде, скрывало настоящий интерес. Интерес живой, цепкий, липкий, пытающийся проникнуть в саму суть. И ничего хорошего он не предвещал.

Да, можно не раз и не два повторить мантру: мол, у меня опять разыгрался приступ паранойи. Вот только именно она, родная, позволяла проходить сотни и сотни раз по самому краю таких обрывов и круч, что от тех высот и разверзшейся внизу пустоты кружилась голова, а к горлу подступал ком.

* * *

Крестный протиснулся в комнату, тихонько присвистнул, увидев разложенные горы и кучи вещей. Как будто до этого не он помогал их затаскивать. А лицо довольное, как у волка, добравшегося до дымящихся на легком морозе потрохов, сожравшего печень и теперь в сладкой ленивой истоме растягивающего губы. Жизнь удалась! Вот только с чего такие резкие перемены в настроении? Рейд закончился благополучно?

– Ниче ты так прибарахлился. – Его взгляд чуть задержался на планшетах с картами.

– Ага, – невозмутимо ответил, наблюдая внимательно за Третьяком. – Как думаешь, вот эти трофеи хочу свежакам отдать, не обижу их?

На слове «свежакам» тот красноречиво уставился на меня, потом хохотнул, затем осмотрел содержимое сумки.

– Нормально, нормально, типа на тебе, боже, что нам негоже?

– Предлагаешь последнюю рубаху снять?

Тот молча поднял вверх руки в жесте «сдаюсь».

– Несколько вопросов есть, – сообщил я и, не дожидаясь ответной реакции, продолжил: – Во-первых, вот эти гранаты что собой представляют? Никогда не встречал.

– «Дэфки»! Обычные гранаты… правда, от щитовиков. Вот эта, с рубашкой типа «Ф-1», и по действию, и по прочим эффектам такая же, замедлитель вроде бы рассчитан на три секунды. А это термобарическая.

– Ясно. Ты знаешь, как вот с этой штукой управляться? – Я ткнул пальцем на «TRK-10», которая сейчас стояла на сошках на столе.

– Да, приходилось сталкиваться. Потом покажу и объясню, но лучше с Каштаном консультироваться насчет стрелковки, да и относительно любого оружия. Он у нас спец. И наставления у него на все имеются. Вот тебе добрый совет: пока в КАН ее не стаскаешь, а они на закладки и прочую тряхомудию потроха и прицел не проверят, лучше не пользоваться. Ресовские штуки-дрюки! А я их на дух не переношу. Мощные, убойные, легкие, хорошие – этого не отнять, но… не верю я во всю эту муйню. По мне – чем меньше разного технологичного дерьма, тем лучше.

– Хорошо. Тогда последний вопрос. Оружие брать? И еще: можно ли в номере вещи оставлять, никто не приделает ноги?

– Даже не заморачивайся. За них несет ответственность администрация отеля и вообще форпоста. Да и ни разу не слышал я, чтобы кто-то что-то здесь своровал. Дело не в воспитанности, а в том, что, если поймают, или на кол посадят, или зараженным живьем скормят. В Остроге все же либеральнее. Здесь жестко! Одно слово – форпост. И это, согласись, заставляет даже отморозков с пиететом относиться к нашим законам. Риск несоизмерим. Пистолет же всегда должен быть с тобой, и в Остроге тоже. Трусы забудь – его возьми! Приличней будет. Автомат оставь. Да, гранаты тоже не бери! Когда я их у тебя вижу, мне страшно становится! Ты ведь их, даже не думая, в ход пускаешь!

– Хорошо, – кивнул я.

Послебанные вещи давно были уложены в сорокалитровый рюкзак. Там же на дне лежал «ПБ» с одним запасным магазином, «Заря» и «Ф-1», которые не подумал выкладывать. Плевать на чьи-то страхи и фобии, главное, мне спокойней. Решив не рисковать, туда же положил карты Цемента и фляжку с живцом. Мало ли, вдруг приспичит. Нацепил ремень, на котором оставил только кобуру с «ПЯ». Сунул бумажник Кривошея с деньгами в карман маскхалата. Все. Готов к труду и обороне!

Третьяк подхватил сумку с презентами для свежаков.

Кафе находилось прямо за отелем. Прямоугольное здание, металл, стекло, красный кирпич, крыша шатром, она еще и закрывала от возможного дождя столики на улице. Здесь возле мангала, явно выкованного на заказ, суетился невысокий армянин, улыбчивый и приветливый. Если забыть о том, что происходило за периметром форпоста, складывалось полное ощущение присутствия на матушке Земле. Однако несколько здоровяков, увешанных оружием, попавшихся нам навстречу, разрушали иллюзорную картину видимого благополучия.

Вот интересно, по всем признакам обживались здесь все всерьез и надолго. А как решалась проблема с перемещающимися стаями зараженных? Или близко не подпускали? Гасили на дальних подступах, используя те же беспилотники, артиллерию и минометы? Или каждый раз вновь все отстраивали?

Опять поразился какому-то удивительному порядку – ни одного окурка не валялось на идеально черном асфальте. Как ни пытался специально высмотреть, ни одной бумажки, ни обертки. Цивилизация, однако. Везде урны, тут и там скамейки, часто расположенные в тени небольших голубых елей, явно привезенных откуда-то и высаженных.

Внутри было уютно, десятка четыре деревянных столиков: шесть длинных, рассчитанных человек на десять, остальные стандартные – на четверых. Мягкое освещение, обалденные запахи, салфетки, скатерти, пепельницы. Треть мест примерно занято.

В глубине помещения сидело четверо сектантов в кожаных плащах, так и не снявших свои немецкие фуражки. И без этого они у меня не вызывали никаких хороших и добрых чувств, а тут прямо родовая память включилась, вопила и требовала закатить кругляш «эфки» им под стол. Крестовики развернулись все, как по команде, пялясь на нас, отчего возникало ощущение сельского клуба и мы на месте городских. Тип, которого я видел, когда открывал дверь Третьяку, что-то говорил своим коллегам, явно про нас.

И черт с ними. Пусть только попробуют сунуться!

Завалю всех и вся.

И их БТР спалю!

«Наши» практически в полном составе тоже находились здесь. Свежаки расположились за длинным столом. Вручил хипстеру сумку с подарками. И, не слушая благодарностей, вернулся к крестному, который усаживался возле окна. По пути кивнул мрачному Граниту, тому что-то втолковывал Гыча, размахивая руками. Дохлер мне подмигнул. Зондера и его команду я проигнорировал.

Уселся напротив Третьяка. Открыл меню и закурил. Выбор был богатый. Но я решил остановиться на борще по-украински, салате, паре котлет с макаронами и соке. В меню присутствовал хлеб. Видимо, здесь и пекли. Сложного ничего. Мука и дрожжи имелись практически в каждом магазине, даже хлебопечки не проблема, если самостоятельно месить тесто не хотелось.

– По пятьдесят? – предложил Третьяк.

– Нет, хочу пивом в бане побаловаться. Мешать пока не буду, – отказался я.

– Зря, тем более что после такого рейда просто необходимо немного напряжение сбросить. Ты как хочешь, а я вот накачу!

Я только плечами пожал. Ему не пятнадцать лет, сам знает, что делать.

Сразу же подскочила официантка, довольно симпатичная, рослая, ужасно конопатая деваха, с таким декольте, через которое был виден пирсинг на пупке.

– Кстати, забыл сказать, баня тут общая. Есть все. Сауна, обычная наша, с вениками и паром, рассчитана человек на тридцать за один заход. Имеются отдельные кабинки, но дорого. Мужики и бабы моются, парятся, греются все вместе. Ты там, главное, на рейдерш не заглядывайся особо, держись от них подальше. Большая их часть – больные на всю башку. Оторва на оторве и оторвой погоняет. И каждая уже не первый год здесь отирается, поэтому скрутят тебя в бараний рог, только повод дай. Из штрафных отрядов не вылезают.

Интересный момент.

– А зачем устраивать эти провокации с совместным мытьем, тем более сам говоришь, что либидо у иммунных зашкаливает?

– Вот затем и совместное. Трахаться у всех на глазах нельзя – штраф охрененный. Насилие же не совершишь, не успеешь просто! Там же и завалят. Или охрана, или сами посетители. Соответственно, коль надобность возникла и любви захотелось, требуется помещение, отдельный номер, а он от пяти рубликов стоит за час. Плюс насмотришься на девок полуголых и голых, слюни потекут, а тут тебе и шлюхи. По сходной цене. Не баня получается, а вертеп и растрата средств. Зашел вроде бы состоятельным, на выходе вновь надо в рейд собираться.

– И почем ныне продажная любовь? – не то чтобы она меня заинтересовала, не любил я проституток, даже элитных. Да, если обстоятельства требовали и невмоготу терпеть становилось, мешать работе начинало, то можно и воспользоваться. Что естественно, как говорится, то не безобразно, но пока особых позывов не испытывал. Точнее, позывы имелись, но не настолько одичал, да и член не на помойках найден.

– Как договоришься, но меньше чем на двадцатку в час даже не рассчитывай. Здесь все же не Острог, а форпост. Дамы сюда приезжают капусту рубить. С этим ясно?

– А рейдершам что делать, если захочется?

– Как что? И для них свой сервис имеется. Равноправие абсолютное, есть чем заплатить, позволяют моральные принципы, ты хоть трех баб заказывай, а они соответственно хоть трех мужиков. Все по высшему разряду.

– С размахом как-то досуг поставлен, даже не ожидал.

– А что ты хочешь? Тут постоянно отирается около шести сотен. Кого-то черти ближе к Пеклу по делам тащат, в Острог не с руки, кто-то здесь обосновался, все их устраивает, поблизости кластеров, где добычу взять неплохую можно – прорва. Еще штрафники, те фактически на самообеспечении, гарнизон, обслуживающий персонал, затем тут неподалеку завод ЖБИ, вот и плюсуй сюда еще три бригады работяг… Это же не единственное кафе, с той стороны такое же, да и внутри бункера столовая имеется. Много тут людей, короче.

Официантка принесла еду. Третьяк первым делом наполнил стопку из пузатого графина, опрокинул, словно в топку паровоза кочегар угля забросил, поморщился, занюхал тыльной стороной ладони, крякнул:

– Эх, хорошо пошла, зря ты, зря… – И, громко чавкая, принялся хлебать суп.

Когда я ем, я глух и нем.

И нет ничего лучше горячего супа, вообще любой приготовленной еды, после сухомятки. Сам не заметил, как справился и с первым, и с салатом, и со вторым. Крестный тем временем уже накатил три по пятьдесят, а учитывая, что он на этом ограничиваться не собирался, то ждать его не имело смысла. Не спеша выпил сока, вновь закурил. Кстати, вентиляция здесь была просто отличной, дымили многие, но мощные вентиляторы не позволяли клубам дыма собираться в сизые облака.

Появилась Ирия. М-да, а слона-то я и не приметил. И до этого не сказал бы, что замухрышка, а сейчас вообще полностью преобразилась. В новеньких джинсах, какой-то блузке, неброско накрашенная, она выглядела на пять баллов. То-то Третьяк рядом с ней крутился. Кстати, а не из-за этого ли у него хорошее настроение? Девушка чмокнула рейдера в щеку, тот же по-хозяйски приобнял за талию и поцеловал в губы.

– Милая, что будешь? – протянул меню.

Быстро у них. С утра познакомились, уже «милая». Хотя тут за день столько всего произошло, что, кажется, минимум неделя прошла.

– Пойду в баню, – оставил я четыре рубля – почти три накапало за заказ и еще один на чай. Шесть, за номер, отдал крестному, не стоило долги копить.

Банный комплекс располагался за кафе, о чем рассказывали указатели. Буквально на входе столкнулся с Москвичом, Каштаном, Тальком и… Рука сама потянулась к кобуре. Но Каштан успел меня остановить, положив ладонь мне на предплечье.

– Тихо ты! Нормально все! Рассказывали же тебе про квазов. Это Кварц! Кварц – это Люгер, свежак, про него тебе говорили.

Я же с опаской смотрел на элитника. Пусть и не матерого, но не меньше двух с половиной метров ростом. Массивный и мощный, он напоминал здоровенный шкаф. Мышцы – куда там Шварценеггеру. Морда, правда, подкачала, пусть и не совсем уж походил на матерого зараженного, но от человека там осталось очень и очень мало. На квазе был запахнут халат, похожий на махровый, а на уродливой морде с безгубой пастью красовались очки. Обычные очки. Интеллигент, черт возьми! Богема, только трости не хватало.

Тот протянул здоровенную лапу, которую я с опаской пожал. Смотрелась моя рука рядом с его эдакой детской ладошкой.

– Будем знакомы, – пророкотал тот.

– Будем, – согласился я.

– Ты куда? – спросил Москвич.

– В баню.

– Мы тоже минут через пятнадцать подтянемся.

Стоп!

– А что у тебя с лицом? – Только теперь я осознал, какая деталь меня смутила помимо встречи с квазом, – морда у Москвича, до этого напоминавшая хорошо прожаренный бифштекс, с пустой глазницей, сейчас отличалась от второй половины лица только цветом. Новая, но абсолютно без всяких шрамов розовая кожа, глаз на месте. Чудеса, черт возьми! Хотя после лицезрения Кварца впечатление от Москвича как-то на второй план отошло.

– Что с ним не так? – Москвич посмотрел на меня удивленно. Кваз зашел в кафе.

– Ну… – я неопределенно помотал пальцем.

– Это работа знахаря, – понял меня Каштан. – Пришлось нехило проплатить с общей кассы, но, как видишь, и глаз на месте, и все остальное. В солярий еще заглянет, чтобы цвет морды лица выровнять. А то сейчас будто одну часть намазали «Блендамедом», а вторую – обычной пастой! – и заржал. Молодец! Сам пошутил, сам посмеялся. Все сам!

* * *

А говорили, в бане ажиотаж.

На самом деле сейчас практически никого не было. Так, несколько полуголых девиц. Кстати, весь обслуживающий персонал – это банщики и банщицы, мойщики и мойщицы, массажисты и массажистки – продавался строго по прейскуранту. Пара бородатых мужиков ушла в обнимку с лярвами. Да, что-то мне не понравился такой разврат. Как бы тут не подцепить какую-нибудь дрянь. С другой стороны, вроде бы никакая зараза к нам, иммунным, не должна прилипать. Черт его знает, как оно в реальности, но рисковать и проверять справедливость тезисов на собственном организме не хотелось.

Решил сначала прогреться.

В довольно просторной комнате сауны находилась только одна девушка. Она полулежала на полке, опершись спиной о стену, обитую липовой доской, и вытянув стройные смуглые ноги. Первое, что бросилось в глаза, – роскошные густые волосы, черные настолько, что казались антрацитовыми. Белоснежное полотенце оттеняло цвет кожи, но мало что прикрывало. Дальше мой взгляд скользнул по тонкой талии и уперся в грудь размера четвертого. Изящная шея с небольшой родинкой под подбородком. Припухлые губы, рот был чуть приоткрыт. Прямой нос. Огромные синие глаза. Такой густой и насыщенный цвет бывал только у редких сапфиров. Они будто лучились, сияли. А там… Озорные насмешливые искорки, чуть-чуть любопытства, осознание собственной красоты и некий оттенок гордости, превосходства…

И все.

Вот здесь я понял, что пропал и попал.

Ощущения сродни тем, когда находишься в маленькой, абсолютно темной комнате, и вдруг какой-то идиот стреляет у тебя рядом с ухом из дробовика.

Шок. И полная дезориентация в пространстве.

А еще я тонул. Тонул, мать его так, в этих нереально синих глазах, и ни одна сука мне не бросила спасательный круг, не протянула руку помощи. Да я бы ее и не принял. Сам бы начистил рожу такому самаритянину.

Едва головой не тряхнул, чтобы прогнать наваждение.

Мля, торкнуло так, будто и девок никогда в жизни не видел.

До легкого головокружения.

Машинально уселся на ту же полку, оставив сантиметров тридцать между собой и изящными ступнями незнакомки. Откинулся назад. И в голове одна мысль, набатом: да что со мной происходит-то?

Больше всего сейчас хотелось повернуться, посмотреть, полюбоваться, поймать вновь ее взгляд.

Девушка же беззастенчиво рассматривала меня из-под густых ресниц, это я отмечал краем глаза. Не выдержал, чуть повернул голову. Мля… Лучше бы этого не делал. С этого ракурса открывался прекрасный вид на гладко выбритый лобок. И ниже…

Как школьник смутился, только не покраснел. Чуть торопливо не потупился, не отвернулся.

Странное состояние: все понимаю, все осознаю, но все реакции не мои. Абсолютно! И поделать с этим ничего не могу.

А на ее лице тень самодовольной улыбки – мол, вот я какая. Шедевр. Точно, шедевр!

Незнакомка, явно наслаждалась ситуацией, купалась в моем восхищении и смущении.

– Ну как я тебе? – неожиданно спросила, а голос грудной с едва заметной хрипотцой. Такой можно просто слушать, наплевав на смысл слов. Слушать, замерев от восторга. А ее глаза лучились. У меня же – мурашки по всему телу.

И вот что ответить?

– Глаза у тебя красивые, – хорошо, подсознание включилось, иначе обязательно проблеял бы какую-нибудь ересь в духе пятиклассника.

– Да? – вроде бы немного растерялась брюнетка.

– Да! – Я даже кивнул, показывая свою уверенность в сказанном.

– А что же ты тогда не в них смотришь? – и в голосе явная насмешка.

– Боюсь, – честно ответил я.

– И чего боится такой сильный мужчина? – она издевалась, стебалась, тащилась. Вот ведь сука!

– Боюсь, не смогу оторваться. Растворюсь, утону, ты не представляешь, какие у тебя глаза… – Сам усмехнулся сказанным банальностям, и вроде бы шутил, но неожиданно понял, что это правда.

Тут ввалились Каштан, Москвич и еще две девки-рейдерши. Голые, у мужчин полотенца в руках, у прекрасного пола – на голове, замотаны на манер тюрбанов. После моей, а она должна быть моей, королевы остальные казались блеклыми, ненастоящими, неживыми, как резиновые куклы. Я с трудом сдерживал себя, чтобы вновь не повернуться, не поймать взгляд удивительных глаз.

Раздвоение какое-то!

Точно знаю, что это ненормально!

Для меня такие ощущения непривычны!

Не должен я такого испытывать.

Ведь мне довелось видеть все! И каких только красоток не драл, начиная от белых, как первый снег, и заканчивая горячими нубийками, на фоне которых даже черная ночь казалась светлой. А китайки, тайки, индийки, русские, татарки и даже монголки? Тут же… обычная девка, пусть и с хорошей фигурой и с синими линзами, а я разве что слюни не пускал.

– Вы лесбиянки, потому что мужика у вас нормального не было! Надо, чтобы он оттрахал вас, как сидоровых коз! И вот тогда вы поймете, что никакая баба не сравнится с настоящим мужиком! – категорично заявил Москвич, грозя спутницам указательным пальцем. Рейдер явно уже поднабрался.

Каштан гоготнул, поддерживая сторону товарища.

– Да где ж его взять-то, настоящего-то? – всплеснула руками голая блондинка.

– Как где? – Москвич подбоченился. – Их есть у меня!..

– Москвич, – перебила шатенка, – а может, ты и натурал-то оттого, что у тебя тоже настоящего мужика не было? Отодрал бы тебя, как сидорову козу, и понял бы ты, что никакая баба не сравнится с чудом анального секса?!

– Вот ведь… – выматерился заместитель командира, а Каштан заржал в голос, запрокинув башку к потолку и хватаясь за живот.

– А ты вообще, Каштан, что елдой тут перед носом трясешь? Было бы чем, – блондинка, усевшись на скамью, перешла в контрнаступление: – Вот скажем Хлое, приколотит тебя за яйца!

А все же ничего так эти девки, пусть и недотягивают до брюнетки, но красивые. Веселые, на язык острые. Этого не отнять.

Пусть они тут в саунах сами отдыхают, а мы париться пойдем, как все нормальные мужчины. Но сначала – в ледяной бассейн. Это обязательно.

Встал.

Обернулся. Поймал взгляд синеглазки.

И, сам от себя не ожидая, сделал шаг к ней.

Девушка смотрела на меня с неким изумлением. Когда мне удалось взять контроль над телом, я уже целовал незнакомку. С трудом оторвался от таких мягких и податливых губ, приложив всю силу воли. Еще и прошептал на ухо тихо, чтобы слышала только она:

– Иначе бы жалел всю жизнь.

На тишину внимания не обратил.

И быстрым шагом, так как кровь уже кипела не на шутку, охреневая, и это мягко сказано, от собственных действий, вышел из сауны.

Тысячи, сотни тысяч маленьких ледяных игл впились в кожу, когда я с брызгами нырнул в бассейн. Вынырнул и заорал во все горло. Хорошо-то как! Вот ведь баба, как молотком по голове врезала. И из мыслей выкинуть не получалось. А теперь в парилку, только веники, только хардкор!

Там меня остановила голая симпатичная невысокая девушка в шапке-ушанке с красной звездой.

– Попарить? – улыбнулась и провела языком по пухлым губам.

– Да!

– Только попарить или еще что-то? – уточнила она и озорно подмигнула.

– Только парить!

– Ну, пошли, – чуть разочарованно заявила она, беря рукавицы.

Дальше же минут сорок, а то и весь час такого неописуемого блаженства, которое могут понять только те, кто ценит баню. Девушка знала толк в процедурах, отходила меня так, как не каждый мужик сможет. Березовые и дубовые веники в ее руках то гладили, то хлестали нещадно. Брызгала на каменку. Запах ржаного хлеба смешивался с ароматом каких-то трав. Десять рублей, может быть, за это и много, но их ничуть не было жалко. После ледяного бассейна словно заново родился. Невероятная легкость. И наконец-то появилось ощущение чистоты тела, которого не было после душа в номере.

Обернув полотенце вокруг бедер, проследовал в бар. Уселся с огромной кружкой на два литра пива за стол, отпил сразу треть, потянулся за сигаретами, и тут появился Москвич. Не говоря ни слова, схватил мою выпивку, хлебал долго и шумно. А потом сразу наехал:

– Ты что творишь? Ты идиот?! – не давая вставить слово, он продолжил: – Это сама Хельга! Она теперь тебе яйца отрежет! Она за меньшее убивала! Мля… Они уже тут все за стволы схватились, хотели суд Линча устроить. Короче, повезло тебе, что свежий и что мы рядом были. Но этот иммунитет ненадолго. Кончат они тебя… Так и знай. Сейчас я еще пива закажу, пока с ними терли – в глотке все пересохло!

Принес две кружки, одну поставил передо мной. Я улыбнулся.

– Нет, Люгер, ты не скалься, ты реально попал! Ты просто не представляешь, в какое дерьмо угодил! Сейчас слух пойдет, затем ставки будут делать, через сколько времени твою башку Хельге принесут! Заметь, тебя в этих раскладах учитывать не будут!

Тут и хмурый Каштан нарисовался.

– Люгер, я не знаю, чем и где ты закидываешься и когда успел на спек подсесть, но… Но это конец! Тебе конец! Это, чтобы ты знал, самые отмороженные телки на ближайшую тысячу километров! А по умениям и как рейдеры – они из сотни семьдесят мужиков спокойно заткнут за пояс.

– А я тебе говорю, она нимфа! С чего бы у него башню сорвало?!

– Проверили, через ментата, нет у нее дара такого. И ничего, кроме обычных бабских штучек, она не использовала. Так-то!

– Да? А что за ментат-то? Может, они заодно! Я вот не верю, что Люгер, нормальный мужик, тут чисто с катушек слетел. Всю дорогу себя в руках держал, был почти самый вдумчивый, а тут телку красивую увидел, и все – башню снесло? Так почему он ее трахать-то не принялся? Поцелуйчики?! Это бабская хрень! Вот если бы он ей там присунуть попытался, другой разговор. Тут же в десны начал биться!.. Хренота какая-то… Ты сам в это веришь? А-а? Вот я ни хрена…

– Третьяк, – мрачно ответил Каштан.

– Что Третьяк?!

– Третьяк ее проверял. Ему ты веришь?

Москвич замолчал. Потом посмотрел на меня.

– Вот что с тобой не так, а, мля? В Остроге мы тебя прикроем, это не вопрос! И Гранит уже за тебя сказал. А вот за его пределами – достанут. Их в банде восемь тупых звезд, повернутых на ниве… Хрен знает, феминизм это или просто от хронического недотраханья, но мужики для них – дерьмо! Суки еще те, короче, и типа всех круче, хоть и без яиц. И еще такой момент из головы не выпускай, половина Острога тебя завалить будет рада, если они просто пообещают переспать с тем, кто принесет твою башку! Понимаешь?

– Я реально не догоняю, в чем проблема? Точнее, неужели все так серьезно? Ну, поцеловал красивую бабу, даже не трахнул ее и не нагрубил ей… – говорил я, а сам реально осознавал всю глубину падения. Таких ходов не совершал никогда в жизни. Скажу больше, с женщинами не целовался практически. Причина? Откуда я знаю, где их губы побывали? В десны биться? Увольте! Понятия – это, конечно, деструкция и все дела. Но там, где я рос, затем в той среде, в которой работал, такое отношение было нормой. Впиталось.

– Не грубил?! Не грубил! Нет, ты слышал, Каштан? – обернулся тот к своему товарищу. – Он, оказывается, не грубил! Вот ведь свалился… Ты, черт побери, нанес ей охрененное оскорбление! А она привыкла их смывать кровью. И не своей! Последний, кто на нее просто посмотрел… Понимаешь, ей не понравился его взгляд. Похотливый типа! Так вот, она вдумчиво отрезала ему яйца! Ты понял, яйца – за взгляд! Они сейчас из-за этого здесь срок доматывают! Теперь понял, как ты «не грубил»? Ты же даже не посмотрел, ты посмел к ней прикоснуться! К нашей придурочной королеве Острога!

– Ты за языком следи! – раздался позади тот самый голос, который я готов был слушать и слушать, куда там музыке. – Это последняя скидка, Москвич, потом я тоже забью на все и спрошу, как с понимающего! И скажи спасибо, что…

Здесь Хельга оборвала речь, прошествовала во главу нашего стола, перевела взгляд на меня, большие глаза зло сузились.

– Мальчик, ты понимаешь, что не всегда будешь свежаком? Что ты покойник, мальчик? Стопроцентный! И я тебе это… – начала она проникновенно, видимо, заготовленную заранее речь.

Хватит. Задрало. Хотя злости на нее не было. Совершенно. Наоборот, опять будто какой-то урод монтировкой по затылку врезал. Мыслей ноль. Только любование. Посмотрел, покачал мечтательно головой. Затем вздохнул глубоко. Нет, прет меня от нее. Никогда такого не было! Ни разу! Ни в первую любовь, ни в последнюю, ни даже под коксом!

– Во-первых, – я посмотрел ей в глаза без злости, но очень решительно, и девушка все же не выдержала, чуть отвела взгляд в сторону. – Хочешь убить? Считаешь, есть за что?

Она хотела что-то сказать гневное, даже рукой порывисто успела взмахнуть.

– Так вот, – не дал я вставить ей слово. – Берешь и делаешь! Все ясно?! Во-вторых…

Я встал со стула, сделал шаг, обнял ее за талию и опять, как и в первый раз, поцеловал. Хельга замешкалась только на несколько секунд, а затем с силой оттолкнула меня.

– Во-вторых, хуже уже не будет! А раз так, упускать такой шанс… – Я улыбнулся ей. – Нет, никогда!

– Я… – видимо, она поняла, что глупо зря сотрясать воздух. – Я это запомню! И когда, слышишь, когда кишки тебе намотаю… Тогда скажешь мне, стоило ли оно того или нет!

Зло зыркнула, развернулась и направилась к столику, где уже обосновались две девушки, виденные мной в сауне.

Затем мы пили пиво, молча. На меня никто не смотрел, похоже, решили, что я окончательно с катушек слетел. А так и есть. И как иначе понимать последний мой ход? Ход конем, мля!

Появился Гранит и, усевшись напротив, взглянул нормально, без злобы или сожаления, как-то даже по-отечески. Пожевал губы, а затем, смотря чуть в сторону, сказал:

– Задам тебе несколько вопросов. Скажи, вот какого хрена ты полез к Хельге? Сам так решил?

Я пожал плечами. Даже на секунду возникло желание выложить все как есть, и будь что будет. Отпустил порыв безмерной любви к Хельге только сейчас. Я смотрел на нее и не понимал: ну, красивая баба вон сидит, но… Но нет никакого желания броситься к ней, наплевав на все. Приличия, обычаи, здравый смысл. Флюиды какие-то? С близкого расстояния работает? Черт его знает.

– Понравилась, удержаться не смог.

– А обычно ты точно так же себя ведешь? К девкам незнакомым целоваться лезешь? – И посмотрел, чуть сощурившись, очень и очень внимательно. – Подумай, может, с тобой что-то не так? Это не шутки!

– Да вроде бы все так…

Какие тут на хрен шутки?! Да, у меня уже гуси с привязи срываются! Надо срочно к местным эскулапам валить. А еще долбаный Цемент со своей тайной! Так бы и рассказал все Граниту как на духу. Но нельзя. Или можно? Нет, у меня же не сейчас эти качели с настроением начались, похоже, вот откуда ветер дует. Поэтому лучше промолчу…

– Ясно, – тяжело вздохнул тот. – Что ничего не ясно! А ты темнишь! Я думаю, ты под нимфу попал! Только зачем ей тебя под молотки подводить? Вот в чем вопрос… Задумайся.

– Но с ней же Третьяк разговаривал, – влез Каштан.

– Третьяк ментат слабенький, а Хельга, может, сильнее. Кто знает, сколько у нее даров? Я – нет! Или кто-то левый интригу заплел. Поэтому думать надо. – Он обратился уже ко мне: – Ухо востро держи, ничего не бойся. Пока ты свежий и под нашей защитой, они не сунутся. Но погань какую-нибудь могут сделать.

Командир встал и, чуть сгорбившись, решительно направился к выходу. Блондинка специально делала все, чтобы я обратил на нее внимание, а затем красноречиво провела ребром ладони по шее и улыбнулась.

Я ей подмигнул.

– Люгер, крестник, твою мать, что это было? – голос появившегося Третьяка звучал обеспокоенно.

Наконец я нашел правильное определение случившемуся.

– Основной инстинкт, мля!

* * *

Резкий вдох ожег легкие, я едва не взвыл. Есть расхожее выражение – «ощущение полного присутствия», вот и у меня оно было, это самое ощущение, будто какая-то мерзкая мохнатая тварь забралась в грудину и теперь водила там, внутри, наждачной бумагой с крупным зерном. Туда-сюда! Проведет, падла, замрет и смотрит на реакцию. Осклабится довольно, показывая гнилые кривые зубы, и вновь – туда-сюда! Присутствовала, короче.

Даже заорать не получалось.

Рот был набит какой-то дрянью. Слюна подкатывала к горлу, пищевод при глотательных движениях обжигало, куда той кислоте. А еще веки, тяжелые, стопудовые. Теперь я понял все чувства гоголевского Вия, ту его тоску в голосе, когда надо было их поднять, а добрых молодцев с вилами поблизости не оказалось. Вдобавок безумный кузнец Вакула обернул наковальню мягким войлоком и теперь мерно и монотонно долбил по ней двухпудовым молотом. Долбил, сука, в моей голове!

Духх… Духх…

Дудухх…

Духх… Духх…

Не знаю, сколько в реальном времени провел в таком состоянии – десять секунд, пять минут, двадцать, но мне чудилось, прошла бесконечность. И страх сначала тихонько показал из закоулков разума свою мерзкую морду, затем нерешительно, чуть боязливо выполз, а потом, осмелев, стал заполнять собой все. Больше всего ужасало то, что мозг будто изолирован от остального организма. Мышцы чужие, тело перекручивало, ломило каждую кость, и оно отказывалось подчиняться. Жило своей жизнью. Дергалось с усердием паралитика. Оставляя мне лишь возможность наслаждаться болью.

Обрывки каких-то мыслей, которые стайками воробьев разлетались, стоило чуть приблизиться к ним. Ни одну не получалось ухватить за хвост.

Где я?

Кто я?

С трудом нашел ответы.

Улей.

Люгер.

Впрочем, постепенно в голове прояснялось, сначала удалось взять под контроль веки, открыть глаза. Угол кровати и шкаф один в один как у меня в номере. Мой номер… Последнее внятное воспоминание – выхожу из банного комплекса, собираясь в кафе прикупить еды и направиться к себе. А дальше – что-то ужалило в шею, и темнота.

Постепенно появлялась и чувствительность тела. Сначала ощутил ноги, а потом словно теплая волна пронеслась. Руки были стянуты за спиной. Не холодом металла, скорее всего это пластиковые хомуты, какие я здесь видел неоднократно. Пока еще сохранялась чувствительность. Или затянули слабо, или прошло немного времени. Впрочем, если хорошо и с чувством подойти к этому вопросу, то и пяти минут, максимум десяти, хватит за глаза.

Включился слух.

Два голоса.

Говоривших пока не видел, оба находились вне поля зрения.

– Чужак, зачем ждать-то?! Давай прямо сейчас отрежем ему башку, а потом все остальное. Скорее сделать, пока его никто не хватился, и валить с форпоста… Поймают за таким… Лучше даже не думать, чем это грозит.

– Вилена сказала, заплатит, только если будем резать живому, когда он будет в полной памяти. Сначала яйца и член, потом пальцы на руках и ногах, потом башку, а завершающий аккорд – в рот вставить член.

– И откуда у баб в голове это дерьмо берется? Нет бы просто завалить, выеживаются!

– Пусть! Нам же лучше. За искусство всегда платят больше! Еще надо принести башку этого идиота и видео. Это обязательно. И сделать все сегодня. Типа у них у главной, Хельги, именины завтра. Велена презент преподнести хочет. Закосячил этот тип, говорят, не по-детски. Не справимся – не заплатит.

– Один черт, а такие сложности. Эффект-то тот же. Пациент скорее мертв, чем жив.

– Завалить свежака – много мозгов не надо. Если бы было все просто – хрен бы за него кто жемчужину бы дал, так, пару горошин максимум. А мне нужна жемчужина! Очень.

– Не только тебе! – второй голос хохотнул, да так мерзко.

– Эт точно, но мы сейчас все поправим! Пять сек…

Тишина, шуршание.

– Чужак, Чужак!.. Ты чего, Чужак?.. – истерические нотки, и страх таки ощущался в этом голосе. – Не надо… Да не нужна мне жемчужина… Не надо! Ты чего? Да пошути…

Резкий, но глухой звук, будто кто-то шампанское открыл, оборвал другие, поглотил их. Проглотил.

И так раза три или четыре. Многозарядная бутылка. Ага, бутылка… Мозги еще на место не встали.

А затем смешок и довольный голос:

– Надо, Федя, так надо! Кто бы знал, как давно я мечтал это сделать?! Как же ты меня достал своей тупостью!

Попробовал пошевелиться. Нет, руки слишком стянуты, оставались свободными только ноги. Но они пока слабо реагировали на сигналы мозга. Чем это меня таким оглоушили?

Появилась знакомая морда – бородач, которого я видел в сауне, именно он и еще один направлялись до кабинетов в обнимку с девками легкого поведения. Второй, видимо, добегался.

– О-о, как хорошо! Ты, мужик, просто красавец! И это говорю без всякой хрени! Ни разу не противный. Только подумал, что пора бы тебе уже в себя прийти. Смотрю, и ты зенками хлопаешь. Красава! – продемонстрировал тот оттопыренный большой палец в штурмовой перчатке, а затем с руганью и матами схватил меня за шкирку. – Только тяжелый, падла!

Протащил по комнате, угол обзора сразу увеличился. Посадил на обычный советский деревянный стул, заведя скованные руки за спинку. Примотал скотчем ноги к ножкам. Самое поганое, что я только минуты через три обрел полный контроль над телом, но уже не дернешься. До этого был как деревянный. Бородач же посмотрел эдак довольно, словно любуясь.

– Погоди немного, потом и к спинке примотаю. Да ладно, ты не дергайся. Не скажу, что больно не будет. Больно будет, и будет охрененно больно! Видишь, как бывает. Ну, хоть помычи что-нибудь? Последняя просьба там или еще какое пожелание?

Вот ведь тварюга, еще и глумилась.

Тот взял с кровати в руки мой же «ПБ», или не мой, но «ПБ». Сука.

Затем медленно убрал пистолет в кобуру на бедре. Покопавшись в карманах, достал небольшой цифровой фотоаппарат и принялся выбирать место, куда его пристроить, я же лихорадочно просчитывал свои варианты. И все они не внушали оптимизма от слова «совсем». Бородач же тихонько насвистывал какую-то незнакомую мелодию, выбирая лучший ракурс.

Вот что делать?

И что я могу?

Упасть на стуле?

А какой в этом смысл?

У него пистолет и, возможно, не один, нож и, скорее всего, автомат. Ножки же стула вряд ли от такого финта подломятся, да и стоял он практически вплотную к стене. Завалиться на бок? И опять те еще варианты… Должен, должен быть выход!

Его не могло не быть, главное, не сдаваться.

* * *

Грязная клетка, рядом во второй находился соотечественник – Серега Махров. Как он сюда угодил и чем не понравился новой власти, неизвестно.

А на наших глазах разделывали, будто на конвейере, людей. Белых и черных. Боялся Серега до жути, не меньше меня. И твердил, твердил одну и ту же мантру, повторял ее раз за разом:

– Никогда, слышишь, никогда не верь, что умрешь! Пусть твою голову уже затолкали в петлю! Не верь! Не верь им, не верь себе! Ты будешь жить, ты… Ты вечен! Никому никогда не верь! Борись, дерись за свою жизнь. До конца, до последнего вздоха, – шептал и шептал он яростно, а этот блеск в глазах…

Он стискивал прутья клетки. И говорил, говорил, говорил, сука!

– Баба продаст и предаст, с детьми так же. Но сам-то себя не продавай. Не продавай! Не хорони! Ты понял?! У тебя есть только ты!.. Держись, брат. Борись. Не верь. Не верь…

Первые сутки хотелось его убить, на вторые уже повторял за ним. Про себя. И так же стискивал кулаки. Сжимал их и верил. И когда Серегу, будто свинью, разделывал вполне интеллигентного вида негр в очках с золотой оправой, тот твердил, говорил, вопил, орал одно:

– Смерти нет… Не верь!

Иногда все переходило в дикие, отчаянные, почти звериные вопли: «Не верь!»

Затем его, бешено вращающего одним глазом, второй вырезали и кинули в ведро с парашей, потащили к канаве. Сторонники новой власти думали, что все у них пройдет по плану – с гиканьем и обезьяньими ужимками постреляют по живой мишени вволю. Расслабились. И этот худой коротышка – метр с кепкой, шкет, напрыгнул на здоровенную двухметровую образину. Как-то ее повалил, оказался сверху. Кусался и рычал по-звериному, а затем бил прижженной культей, разбрызгивая в стороны свою же кровь, мешая ее с вполне красной африканца. Кисть Махрову, с вполне задумчивым и даже эдаким профессорско-исследовательским выражением на интеллигентной морде, отрезал ржавой ножовкой наш доктор Хаос.

Накуренный командир этого зоопарка хохотал до колик, колотил ручищами по коленям, ему вторили бойцы, и одному лишь угодившему под обреченного было не до смеха – дерьмо в штанах мешало. Обгадился, бедолага.

За хорошее зрелище и доставленные лузлы Серегу бросили обратно в клетку, даже оказали неотложную медицинскую помощь, кинув, будто кость собаке, пару перевязочных пакетов.

Уже часа через три тот бился в горячке и шептал, шептал, шептал:

– Никогда, никогда, слышишь, не сдавайся. Парень, нельзя! Не верь в смерть! Пусть она дышит тебе уже в лицо! Не верь! Борись, борись…

Он выжил. Без руки, без глаза, продержался целых пять дней в условиях полной антисанитарии. Потом, когда немного подлечился, пошел убивать. Одноруким детей пугали. А так смотришь на него – соплей можно перешибить, но дух… дух. И изрядная доля даже не сумасшествия, а некой отвязной и очень заразительной отмороженной дебильности. Но все же…

Из произошедшего я вынес немало уроков. Один из главных – только от твоего настроя зависит твое же выживание.

Сдался – все.

Потерял веру – все.

И никто тебе не поможет, только ты сам!

Всегда нужно искать варианты. И я искал, сейчас искал. А ощущение обреченности начало волнами накатывать на разум. Меня же этот урод, олень, шушера будет на куски кромсать! Стоп! Ощущения схожие, как тогда в вертолете и позже, когда удирал от элитного монстра. Есть!

Вот оно, это чувство!

Точно!

Главное было – отделить!

Обвел комнату совершенно другим взглядом, я могу, да, черт возьми, я могу переместиться в любую точку по своему желанию. Дальше комнаты – нет, а вот в ее пределах – куда угодно. Только перенос произойдет, уверен на девяносто процентов, вместе со стулом. От пут я не избавлюсь. Смысл? Время потянуть? Если только совсем выхода не останется…

И что делать?

Ну, вон в тот угол рядом с окном, и… Что дальше?.. Может, кто-нибудь поможет, увидев колышущиеся занавески? Ага, ага. Так я только оттяну свой конец. Сука, если бы не руки и ноги в путах, переместился бы за спину ублюдку, взял шею в захват… И свернул бы ее, как кутенку.

Но лучше чуть придушил бы, а потом показал бы, чему я научился в негритянских застенках. Он банальными яйцами не отделался бы… Я кромсал бы и резал, резал бы и кромсал. И с огоньком! С другой стороны, а можно ли злиться на автомат? На пистолет? На скальпель? На нож? Он инструмент! Всего лишь поганый долбаный инструмент, пусть и с зачатками мозгов, тупая пила, которой маньяк отпиливает голову. Имя же реальной твари – Вилена!

Шарил глазами по комнате, ища выход. Тем временем убийца таки определил, откуда будет лучший ракурс для фотоаппарата, не спеша принялся устанавливать аппаратуру. Времени практически не оставалось. Сейчас закончит подготовительные процедуры, и тогда конец! Дальше останется только терпеть и подыхать.

Что же делать-то?!

Стоп, почему я думаю только о том, что могу…

А если так? Вот так?!

И почувствовал – смогу, смогу! Это ощущение было сродни тому, что каждый из нас знает: можно щелкнуть пальцами, цокнуть языком.

И тянуть нельзя! Время на раскачку? Да хрен бы с ней!

Бородач наклонился к черной открытой сумке, стоявшей на полу, и в этот момент я переместился!

Появился прямо над ним на высоте не меньше трех метров. Слава высоким потолкам и безумству храбрых!

Как там где-то было? «А может, просто небом стать?»

Вот хотелось стать камнем, просто камнем, а лучше куском железной руды такого же объема!

Эта мысль пронеслась вместе с полетом вниз.

Бандит до последнего не заподозрил неладного. Только уловив краем глаза тень, чуть приподнял голову, и ему впечаталось в лоб сиденье стула с водруженным сверху моим седалищем.

Хруст, я прокатился по спине бородача, свалился вбок. Ударился головой о пол. Но главное, стул не выдержал испытаний и рассыпался с треском, а я теперь мог двигать ногами. Хорошо, что в СССР мебель никогда прочностью не отличалась!

Чужак стоял на коленях и тряс головой, рука его тянулась к поясу. Я же успел единственное, что можно было сделать из такого положения, – перекатиться по полу и захватить его шею ногами, их в замок, а мужика уронить на пол.

И теперь давил, пережимал, не давал дышать!

Я старался сломать ему шею, он же, несмотря на средние габариты, силой обладал немалой и пытался одной рукой разомкнуть смертельные «объятья».

А правую ногу обожгло болью, еще и еще. Еще!

Он, падла, успел сообразить и выдернуть нож из ножен и втыкал его, пусть неуклюже и хаотично, но часто в левую икру. До кости!

Если бы не было кляпа во рту – орал бы во всю мощь легких.

Чуть было не разжал замок. Но на остатках силы воли давил, давил!

Дохни! Дохни!

Пришла отстраненная мысль: хорошо, что он не сообразил вытащить пистолет.

Дурея, и зверея, и даже не имея возможности заорать, я вложил в свое движение все силы, резкий поворот вправо, всем телом, главное – ноги не разжать. Хруст! Тварь обмякла и задергалась в конвульсиях.

Этот звук был сладкой музыкой, куда там Бетховену. И теперь я могу говорить, что, когда хрустят шейные позвонки твоего млядского врага, ты слышишь радостный рев древних предков, что поклонялись Перуну и Одину, они поют, поют свою победную песню. Радуются! Еще одного мудака потомок им в услужение отправил! И это здорово! Это прекрасно, это кайф. Это не просто кайф, это то, ради чего стоит жить. От адреналина дрожали руки, победил тогда, когда шансов не было и когда ставка одна из самых высоких – жизнь.

Да что за хрень в башку лезет?

А вместе с этим поднималась океанская волна, которая превращалась в цунами и накрывала с головой, топила собой все, убирая сейчас и боль, и слабость, – я могу! Я все могу!..

Могу!

Истеку сейчас кровью. Вот и все, что я могу.

Откуда это состояние? От наркоты, которой меня напичкали, еще не отпустило?

Так, где его нож? Вот!

Плохо, что на затылке глаз нет. Пока нащупал влажное, в моей крови, лезвие, добрался до рукояти, сжатой в чуть подрагивающей руке, прошло с минуту.

Теперь медленно и плавно. Порезавшись пару раз и слабея от потери крови, я смог разрезать путы. Как и предполагал – пластиковый хомут. Вырвал со стоном кляп, сделанный из скомканного полотенца и скотча. Хорошо, побрился недавно, а то бы заорал.

Бросился, хотя какое бросился – проковылял к кровати, на которой валялись вещи, вываленные в кучу из моего рюкзака. Живец. Четыре глотка. За кроватью скрючился труп еще одного бородача. Идиоты! Из-за одной жемчужины такой ажиотаж. У меня в ремне их больше двадцати. Забирали бы и валили… Даже не подумали проверить.

Мерзкое пойло, без которого ни одному иммунному не выжить, скользнуло по пищеводу, обожгло его. И сразу стало легче. И в голове немного прояснилось. Так, мой пистолет. Проверил – все в порядке. Передернул затвор. И в кобуру. Гранаты в карманы. Возьму-ка я еще «ПБ», чем черт не шутит…

У бандитов искать перевязочные пакеты бессмысленно. Сдернул с кровати простыню, бандитским ножом отрезал несколько полос, обработал их живцом. Разрезал до колена штанину, перебинтовал ногу.

Вновь осмотрелся, с меня уже натекло крови прилично. Все вокруг в ней. А еще хлюпало в ботинке.

Приоткрыл дверь, выглянул. И едва не выругался. Дверь в мой номер была напротив. Пятнадцать метров, и вот тебе аптечка и перевязочный пакет.

Я же тебя, еще пока неизвестная Вилена… Отчего-то я думал, что это та самая блондинка, которая жестикулировала в банном баре. Так вот, мразь, я тебя, может, и не буду на куски резать, но убью. Обязательно убью! Своими руками.

Но сначала надо добраться до своего номера. Перебинтоваться нормально. У меня там есть все. И зарубку надо сделать на память – перевязочный пакет должен быть везде и всегда. Как живец. Неважно, безопасное место или опасное…

Вот тебе и авторитет Гранита. Срали девки на него. Резкие и шустрые, что тот понос. Мы еще только пиво пили, обдумывая, что делать, жевали сопли, а одна из них уже нашла отморозков и на делюгу подписала.

Ну, сука!

Я плюнул в тело врага.

«Ты еще его обоссы!» – поглумился внутренний голос.

– Надо будет – обосру! – сказал я вслух.

Обыскивать тела? Хрен бы с ними. Что-то плохо мне становилось. Муть перед глазами, до легкой тошноты. Успею, сейчас главное – подлечиться. Добраться до рации… Все же двух ублюдков завалил, будут выяснять, что и к чему.

Вилена. Как я ее убивать буду? Вдруг закроют или прибьют сами? Ментатов, если выспрашивать начнут, не обманешь. С другой стороны… Смогут ли ей что-то инкриминировать? Наняла, пообещала? Так бандитов я допрашивал без протокола или мозголома, мало ли что они могли сказать… Сам я, коль был бы властью, послал бы подальше с такими доказательствами. Убить хотели – это да. За это получили, за это расплатились. Извините, товарищ Люгер, но девку мы не сможем привлечь. Поэтому нужно к властям. Про нее, правда, если получится, надо умолчать, мне самому нужно увидеть ее кровь, самому ее пустить.

Заковылял тихонько к своему номеру. Так… Дверь чуть приоткрыта – непорядок. Темная фигура в свете от ночника, стоящего на столе. Некто нагнулся над кроватью и что-то там делал. Что? Не разобрать. Вот тебе и «у нас не воруют». Везде воруют!

Поднял «ПБ» на уровень глаз.

Едва сдержал стон – ногу опять прострелило болью.

А перед глазами уже сгущалась разноцветная муть и парили уже ставшие постоянными спутниками красные пятна с радужными краями. В последний момент Зондер, а это был именно он, что-то почувствовал, обернулся.

– Мля… – успел сказать он, а я уже вдавил спусковой крючок и быстро-быстро еще и еще. Трижды хлопнуло, хотя достаточно было и одного выстрела. Первая же пуля угодила чуть выше его правого глаза. Вторая влетела в раскрытый рот, третья в шею. Тело завалилось на кровать, пачкая все кровью.

Что этот мудак тут делал?!

Все вроде бы на своих местах? Что он искал?

Рядом с придурком лежал аккуратный зеленый брикет примерно пятнадцать на тридцать сантиметров, пук разноцветных проводов… Да это же бомба! Детонатор с таймером! Я таких ни разу не видел!

Вот на что он срабатывает? Если выкинуть? А вдруг на движение?

Да нет, хрень это. Слишком сложно.

И цифры: 3.49… 3.48… 3.47…

Куда деть эту бомбу? Только один вариант – за пределы форпоста утащить. Оставить здесь и вызвать саперов – даже не смешно. Ага, сейчас. Убежать, попытаться сообщить, и будь что будет? За все мои вещи кровью плачено. Нет. А состояние такое – вот-вот упаду.

Какого хрена я обмер?!

Быстро! Аптечка на месте, где и оставил, – на столе. Так, первое – этот чертов R-спек антишок, иначе, чувствую, сознание вот-вот потеряю. Уже и поле зрения сузилось. С трудом удавалось фокусироваться на отдельных деталях. Все остальное расплывалось. Тонуло в сером тумане. А комната чуть покачивалась. И мысли тяжелые-тяжелые.

Неуклюже открыл пластиковый контейнер, дернул первый шприц-тюбик, не удержал в пальцах, он вырвался и улетел куда-то за кровать. Черт с ним! Но надо спокойней. Руки подрагивали, дрожали. Второй удалось удержать. Одним движением левой сдернул с него колпачок, обнажая длинную иглу. И сразу, понимая, что медлить нельзя, воткнул в руку, прямо через ткань рукава тактической ветровки. Вдавил.

И… Секунды не прошло, как проморозило, до последней клеточки, от ног до макушки, а потом обожгло. Ощущение, что сердце принялось качать по венам жидкий огонь! Впрыснули в мою кровеносную систему напалм! Сотни и сотни литров напалма! И тысячу кубов эфедрина, всем в глотку! Какой кокс?! Это… Это… Это ядерное пламя! Пламя до небес! Оно в моих венах!

А сердце ускорялось и ускорялось. Пульс скакнул. Казалось, каждую молекулу организма наполняла энергия. Она собиралась отовсюду, стекалась ко мне, чтобы взорвать. Взорвать все действием. И зрение стало таким – видел четко даже паука над шкафом, который ныкался в углу крохотной паутины. Муть, говорите? Никакой мути, все краски яркие, четкие. Нереальные.

С трудом подавил рвущийся восторженный крик.

Подбросило прямо на месте, чуть не подпрыгнул. Ощущение всемогущества, захочу – и сверну с места этот Улей, да тысячу ульев! Дайте, дайте, суки, точку опоры!

И абсолютно никакой боли. Специально ногой притопнул и чуть в пляс не пустился.

С огромным трудом удалось направить мысли и действия в конструктивное русло.

Бегом, бегом!

Таймер!

А не плевать ли?!

Бомба! Не плевать!

Меня ничем не убить!

Еще как можно!

Кайф от наркоты действовал, точно вышибные заряды. Вышибал мозги. Мощно и напрочь!

Бпухх… И накрыло… Проблеск… И вновь бпухх!

И с каждым разом этот «бпухх» был сильнее, чем предыдущий.

Закроешь глаза – и летишь… Паришь! И ничего вокруг нет, только ты и мир. Все и ничто. Нирвана!

Схватил брикет, оказавшийся довольно тяжелым, рванул в сторону выезда с территории форпоста. Бежать было легко, я несся, куда тому ветру.

Ворота на ночь никто не запирал, но объясняться времени не было, поэтому я, добежав до блокпоста, просто перенесся в пространстве метров на пятнадцать-двадцать, оказавшись перед змейкой из бетонных блоков. Швырнул брикет изо всех сил туда, подальше.

А затем бегом обратно.

– Стоять! Стоять! – запоздало заверещал чей-то голос, усиленный мегафоном.

Пошел ты!

Вновь применил телепорт.

И я уже на территории форпоста.

Забежал за блокпост со шлагбаумом. И тут накрыло дико, как в торнадо попал. Остановишься, замрешь, и сразу такая ломота, зато движение – это кайф. Это жизнь, это пульс мира!

Ухнуло сзади мощно, не скажу, что до земной дрожи, но порядочно, а вот пламя на миг осветило все. Это что за зажигалка? Взревела сирена, орали в мегафон, а по территории и за ней шарили лучи прожекторов – все ложилось на ноты только слышимой для меня музыки. Накрывало меня так, что я заорал. Выхватил «ПЯ» из кобуры и принялся палить в воздух, отплясывая дикую и дебильную смесь гопака и лезгинки.

В себя я пришел от толчка в плечо. Мощного такого толчка. «Ярыгин» вылетел из руки и покатился по асфальту. Какая-то тень… Обернулся, чтобы увидеть, как мне в лицо летел приклад автомата. Старого доброго «АКМ». Круто! Приближался он медленно, я даже залюбовался зарубками и крестиками на деревянном прикладе. Какой же красава – «калашников»! Он же бог, молодой вечный бог войны!

Глава 4 Острог

The Rolling Stones можно любить, можно ненавидеть, но парни знали жизнь. Кит Ричардс как-то заявил: «У меня никогда не было проблем с наркотиками, а только с полицией». Вот, ровно по нему, в Остроге и на форпостах спек ложками можно было жрать – не возбранялось, итоги же – три выбитых зуба, два сломанных ребра, сломанный нос, простреленное плечо, синяки и ушибы. Да, некоторые повреждения организма появились до того, как на мне отплясали джигу-джигу бойцы группы быстрого реагирования, но именно из-за их действий пришлось проваляться пять дней на больничной койке.

Ребята не стеснялись в средствах и методах, накидали они при взрыве в штаны порядочно, как-никак решили, что форпост подвергся атаке ДРГ неизвестного противника. Сложная же общеполитическая обстановка делала такой сценарий вполне реальным, а учитывая те пистоны, которые вставляло непосредственное начальство из Острога и общую накрутку о бдительности – еще легко отделался.

– Я хочу знать, что происходит! – брызгал слюной белобрысый крепыш с огромным родимым пятном на щеке.

В чувство меня привели жестко и быстро. Вкололи какую-то химию, после чего будто кто-то рывком выдернул из блаженного забытья, где не было ни боли, ни мыслей, ничего. Только я и Нирвана.

Встреча с реальностью напоминала попадание в застенки инквизиции. Тут тебе и вилка еретика, и испанский сапог, и дыба, вдобавок ко всему будто на кресло допроса усадили, то самое, сплошь покрытое ржавыми острыми шипами. И это безо всяких применяемых методов дознания!

Яркий свет работал на врага не хуже паяльной лампы в руках рэкетира из девяностых, а громкие звуки взрывались в голове с такой силой, что дыхание перехватывало – хватал воздух ртом.

Но мучители посчитали – мало, мало огня! Они всерьез намеревались провести полевой экспресс-допрос по всем правилам военной науки. Отморозь бледная!

И без пыток все рассказал бы, скрывать мне было нечего, вот только говорить не получалось по техническим причинам: как ни силился, из глотки вырывалось то шипение, то сипение, и мысли в кучу не собирались. В таких условиях, конечно, внятных ответов никто не получил.

Однако порезвиться в полной мере у бойцов не вышло. Явилась целая делегация, начиная от группы Гранита и коменданта и заканчивая уже знакомым квазом Кварцем. Именно его рожа, выплывшая из небытия, заставила вздрогнуть, попятиться и попытаться уползти, и мысль одна – решили скормить мертвякам, суки! Знахарь поводил лапами у меня перед глазами, и, о чудо, боль притупилась, даже соображать начал.

– Минут пятнадцать у вас есть, – прорычал мутант. – Больше не гарантирую!

Если диалог с ГБР протекал с позиции: «Отвечай, сука! Иначе хуже будет», и следовал очередной тычок по сломанным ребрам, как их в легкие не запихнули – хрен знает, то в присутствии официальных лиц почти «на будьте любезны» разговор пошел.

А дальше я в три минуты пересказал произошедшее, не упоминая Вилену и прочие мелочи, не имеющие отношения к сути событий.

– Не, ну уроды! – эмоционально прокомментировал общую ситуацию комендант, высокий брюнет за сорок, с чем-то неуловимо восточным в лице, дальше уж совсем грубо ругался: собрал все да так красиво сплел-переплел, что досталось как участникам событий, так и людям, очень далеким от них. Начал он с меня, насчет истории с девками уже был откуда-то в курсе, и закончил командиром ГБР. Последний появился на свет от шакала, коровы и бегемота, имеющих первичные половые признаки в различных, не характерных для этих органов, местах. Белобрысый в процессе жизненного пути эволюционировал в новую форму разумных – «ху…голового п…здоклюя». И вот честно признаюсь, я был согласен с таким определением на все сто процентов, да что на сто, на триста! Тем более что меня, по мнению коменданта, всего лишь «несколько раз об угол в детстве ударили».

В конце спича были принесены слезные извинения: «А ты ва-аще-е радуйся, что на месте не завалили, танцор диско, мля!» Ублюдок не опасался никого. Граниту сообщил, что справлял естественные нужды на него и вообще на всех. А кому мало, пусть обращается к Князю, мол, он еще добавит.

Затем меня сдали на попечение кваза, оказавшегося местным знахарем. Прежде чем отрубиться и вернуться в Нирвану, я задумался: как мне может помочь тот, кто себе-то помочь не в состоянии?

А на следующий день, ближе к вечеру, очнулся. Ожидал худшего. Но боль была легкой, почти незаметной. Неплохо подлечили, неплохо. Раны затянулись, теперь зудели, даже новые зубы прорезались. Чудеса в Решетове.

Однако проблема заключалась в том, что спеленали меня, как психа. Зафиксировали и руки, и ноги, про туловище даже говорить не стоило. Воткнули несколько капельниц, а на морду нацепили маску. В итоге два или три часа я провел, смотря в потолок и на стены, обитые матрасами. Потом появилась медсестричка, баба лет тридцати, плотно сбитая, с такой грудью, что поневоле возникали ассоциации с бидонами молока. На деле она оказалась мировой теткой, освободила, принесла какой-то каши. Заменила капельницы, что-то вколола, и я вновь погрузился в объятия Морфея.

Когда с утра пришел в себя, то первое, что увидел, – довольную рожу кваза, одетого в традиционный желто-черный халат. Кварц, лупая глазами-блюдцами, явно что-то вынюхивал, водя огромными граблями надо мной.

– Как настроение? Как здоровье? – громыхнул он.

– Живой пока, – односложно ответил я. Разумом понимаешь, что это обычный человек, которому не повезло. И он не тот живой мертвец, задачи которого сводятся к двум – убивать и жрать. Но бессознательное так и шептало об опасности, о том, что нужно уничтожить чуждое и чужое для гомо сапиенса существо. Ксенофобия как она есть.

– Живой лучше, чем мертвый, – глубокомысленно заявил кваз.

– А свобода лучше несвободы.

– С этим тезисом я бы поспорил, – растянул Кварц жабьи губы и поправил очки указательным пальцем, если так можно было назвать это здоровенное недоразумение. – Но философские сентенции давай оставим на потом. Сейчас для тебя имеются две новости.

– Начинай тогда с плохой.

– С самой плохой?

Интересно, к чему эти нелепые уточнения? Понятно и ежу, что говорить о диагностировании насморка, когда у пациента пулевое в живот, это не релевантно запросу целевой аудитории.

– Да, – я кивнул, подтверждая готовность принятия правды, какой бы горькой она ни была.

– Ты не иммунный! – прорычал тот.

– Это как? – Я даже вперед подался, отчего ребра таки отдались болью. – А кто тогда я?

– Точнее, не так… Как бы объяснить, чтобы было понятно? – Он на минуту задумался, а я еще сильнее захотел его убить. Сначала какую-то ересь нес с умным видом, а потом еще и время тянул. – В общем, приведу аналогию, корявую, кривую, однако довольно простую для восприятия. Так как ты не знахарь, по-другому тебе процессы, происходящие в наших организмах, объяснить очень и очень сложно. Представь себе, что паразит, тот самый вирус, который проникает в тебя, как только ты делаешь первый вдох воздуха Стикса, – это некий призрачный спрут. «Иммунный» – это не означает того, что иммунитет этого человека настолько силен, что он давит вирус в зародыше, не дает ему развиваться. Совсем нет, наоборот, паразит как некая надстройка динамично встраивается в организм, растворяется в нем, проникает в каждую клеточку. В итоге отделить этого спрута от гомо сапиенса невозможно. Они единое целое. Это понятно?

– Вроде бы.

– Скажу больше, если бы у так называемых «иммунных» иммунитет работал, как он должен работать по базовому определению, дефиниция которого может быть выражена как «невосприимчивость, или сопротивляемость организма к инфекционным агентам и чужеродным веществам», то они вряд ли обретали бы какие-то способности, им не требовался бы живец и прочие необходимые атрибуты для всех зараженных. То есть мы бы имели дело с самым обычным человеком, которого не коснулся вирус. Это понятно?

Кивнул. Вроде бы пока все ясно.

– У тебя же иная история… Представим твоего спрута… Так вот, ему отрубили щупальца, каждое из которых в какой-то мере встроилось в твой организм. Но само ядро, тело этого осьминога ты просто изолировал, будто посадил даже не в клетку, а под некий силовой купол. Откуда тот пока выбраться не может.

– Меня радует это «пока», – ухватил я самое главное.

– В результате чего, – не обратил он внимания на мою реплику, – возникает опасность, что при ослаблении этой защиты спрут окажется на свободе. И может повести себя самым непредсказуемым способом. Соответственно и твой организм также может отреагировать непредсказуемо.

– Ладно, доктор, давай отбросим все эти научные термины…

– Во-первых, я не доктор, а знахарь. Во-вторых, это не научные термины! Это адаптация для тебя! – перебил Кварц и шумно выдохнул через носовые отверстия, что, по всей видимости, означало некую степень недовольства собеседником.

– Плевать! Ты просто поясни, чем мне это грозит? Я вот тебя слушаю и, хоть и понимаю суть, но не верю. Почему? Во-первых, насколько я знаю, иммунитет либо есть, либо его нет! Не бывает подобного, как не бывает беременности наполовину! Или я ошибаюсь?

– Я тебе привел аналогию! Иммунитет может быть ослаблен, может быть недостаточно силен и прочее «может»! – явно раздражаясь, взревел Кварц.

– Ладно, хорошо. С этим разобрались. Но, во-вторых, мне необходим живец, как всякому иммунному. Без него я долго не протяну. Проверено. В-третьих, у меня открылся дар, который уже не раз и не два проявился. В-четвертых, чувства непреодолимого голода, видя собратьев по разуму, я не испытываю. Так в чем тогда ужас моего положения? Чем я отличаюсь от обычных собратьев по несчастью?

– Тем, что возможен резкий рост паразита в любой момент! Что обернется для тебя в девяноста процентах случаев из ста превращением в обычного зараженного. То есть ты станешь даже не квазом, а пустышом. Так ясно?

– И когда это может произойти?

– Может никогда не произойти, а может хоть через пять минут!

Я не стал говорить, что это все похоже на какой-то дешевый трюк. Как упоминаемая вероятность найти миллион на улице, которая составляет целых пятьдесят процентов! Или да, или нет!

– А подробнее?

– Подробнее… Тебе необходимо избегать резкого вливания спор паразита. Употребление жемчуга, например, может привести к тому, что твой внутренний спрут получит дополнительные силы и сломает свою клетку. А там… Там… как кривая вывезет. Про вероятности я тебе сказал. Горох ты употреблять можешь, но не больше, чем одну штуку в четыре дня. С живчиком ситуация обратная, тебе его нужно больше, чем обычному иммунному.

– Это все?

– По этой теме все.

– Еще хотел спросить, можно?

– Спрашивай, – махнул тот ручищей.

– По дару моему что сказать можешь?

– Да, дар у тебя есть, и очень сильный, и потенциал огромный. Редко встречается подобное. Сейчас твои возможности растут по экспоненте, как у всякого новичка, однако это будет продолжаться недолго. А дальше развитие умения происходит двумя путями, если все упростить. Во-первых, это каждодневные тренировки, когда ты учишься открывать новые грани своего таланта. Это путь интенсивный. В итоге на одни и те же действия тебе требуется меньше времени, меньше внутренней энергии. В твоем случае – сможешь перемещаться в пространстве точнее, быстрее, может, немного дальше, а также начнешь четко понимать границы применения дара. То есть растет качество. Во-вторых, путь экстенсивный, то есть наращивание мощности твоего умения. Для этого необходимо постоянно употреблять горох и жемчуг. Первый дает прирост по чуть-чуть, второй же сразу выводит тебя на новый уровень. Но в твоем положении жемчуг противопоказан, с горохом же ты крайне ограничен в приеме. Поэтому, чтобы достичь потолка своего развития, тебе потребуются годы. Еще один важный аспект: постепенно, по мере роста способности, у обычного иммунного может открыться второй дар. А так как ты крайне ограничен в возможностях роста, да и вообще ситуация у тебя немного другая, то до этого момента ты вряд ли доживешь. Хотя могут проявиться какие-то новые грани уже существующего.

– А редкий ли это случай, такая аномалия с иммунитетом? – спросил, а у самого мороз по коже. Сейчас как выяснится, что я носитель уникальных знаний для местной науки, а мой случай безмерно обогатит местных эскулапов, которые уже устроили симпозиум и жаждут только моего тела, дабы перейти от теории к практике. Опять же нахожусь в такой палате, что и для психов перебор. Но знать это необходимо, по крайней мере, можно хоть как-то подготовиться к «радостному» будущему.

Кварц ненадолго задумался, заложил руки за спину и прошелся по палате из угла в угол. От его массивных шагов подрагивала кровать, а также стоящие рядом капельницы. Серьезная весовая категория. Когда я уже думал, что мой вопрос кваз проигнорировал, тот начал медленно рассказывать:

– Твой случай очень редкий, но не исключительный. В том же КАНе уже фиксировали нечто подобное, и неоднократно. Это именно их рекомендация – не употреблять жемчуг, хоть черный, хоть красный, и ограничить прием гороха. Я с ними сразу связался, как только увидел твою внутреннюю структуру, – поделился Кварц историей о том, как не за понюшку табака, а сразу и целенаправленно хотел слить меня местным научникам. – Поэтому для Академии ты не представляешь интереса. Произойти подобные отклонения могут, во-первых, из-за приема жемчуга в первые сутки после перезагрузки, что является случаем из категории самых редких, так как там еще в большинстве своем остается неясным сам факт иммунности человека. А во-вторых, просто случается без всяких видимых причин из-за особенностей организма конкретного индивида. У нас очень богатая база данных, материал собираем везде – сами работаем, где-то с Институтом обмениваемся, практикующим знахарям опять же платим. Относительно тебя… Твой случай абсолютно неинтересен. Сфера практического применения довольно эфемерна. Поэтому никто специально не будет задействовать наши мощности. Так что из КАНа помощи не жди. Других, более необходимых тем, нуждающихся в исследовании, очень и очень много. Столько, что даже приоритетным направлениям не всегда в должной мере уделяется внимание.

– Можно ли вылечиться и стать нормальным иммунным?

– Способ есть. Но он опять же… Для этого тебе надо «всего лишь» употребить белую жемчужину. Вот что может излечить все! Однако достать ее практически невозможно. Добывается только из скребберов, то есть из самого опасного обитателя Стикса. Зачастую упоминание о котором вне стабов вызывает даже у бывалых рейдеров дрожь. Других возможностей нет, в КАНе тоже они неизвестны. Как и никто тебе не скажет, сколько у тебя есть времени. Может быть, как и у других иммунных, – бесконечность, а может быть, день или два. Пока ты не вылечишься – всегда будешь находиться под угрозой. Это как бомба, которую активировать может кто-то по своей воле в любой момент, в любой миг.

– С этим вроде бы ясно. – На самом деле никакого чрезмерного ужаса я в своем положении пока не видел. Все мы смертны, одно дело – знать точно, сколько тебе отпущено времени, другое – когда речь идет о полной неопределенности. Насущных же проблем столько, что разгребать и разгребать. Но понятна необходимость что-то делать и что-то решать. Хочется самому управлять своей жизнью в тех рамках, в каких нам позволено влиять на нее.

Кваз молчал, наблюдая за моей реакцией.

– А вторая новость?

– Вторая не такая страшная. Однако опять же причина ее – первая. На восстановление тебе потребуется больше времени, а форпост заплатил, как за лечение обычного иммунного. И тот знахарский ресурс, за который были внесены средства, я уже выработал. Даже больше сделал. Так сказать, отдал дань традиции, сделал свой подарок новому обитателю Стикса. За зубы и восстановление носа никто платить не собирался.

– Сколько необходимо за полное восстановление и сколько потребуется времени? – Я не любил больницы, но здравый смысл всегда говорил о том, что любую болезнь, если есть возможность, необходимо гасить в зародыше. Конечно, есть обстоятельства… Но разве мне куда-то надо спешить? Если только на свои же похороны. А проблем я насобирал уже столько, что пора начать их решать. В любом случае шансов это сделать у здорового больше, нежели у слабого и больного. На допинг со спеком я больше не решусь, если только в самом крайнем случае. В самом-самом крайнем!

– Восемь горошин.

– Хорошо, договорились. Заплатить есть чем, если… Тьфу ты, мои вещи в номере…

– Все в порядке. Во-первых, Москвич остался, завтра обещал зайти к тебе. Во-вторых, не думаю я, что после всех причиненных тебе «неудобств» кому-то позволят еще и обворовать тебя. Пусть и в большей мере причина неприятностей ты сам, но у нас цивилизация, и цивилизация не номинальная, а реальная. Поэтому и трофеи с тех двух убитых муров в твоем номере, и все, что было при тебе… – Тут он многозначительно помолчал, затем договорил: – Все это находится в целости и сохранности. Да-да, и жемчуг тоже. И не бойся, распространяться никто не будет, комендант лично обещал каждому специфические кары.

Тот мог.

– А с чего такое внимание?

– Бомба. Если бы она взорвалась в отеле, то это создало бы столько проблем, что и комендант, и большинство бойцов отправились бы на Юго-Восточный форпост. А там и смертность зашкаливает, и никаких тебе цивилизованных посиделок. Вся жизнь ограничена башней, там же и сосредоточена. Рейды же… Но это все ерунда. Я так понимаю, ты выступаешь за дальнейшее лечение?

– Да. И сколько оно времени займет?

– Три дня.

– Хорошо.

На том и порешили. Оставался один вопрос.

– Скажи, Кварц, а нормальное ли состояние, когда постоянно эмоции идут вразнос, когда совершаешь то, что в нормальной ситуации бы никогда не сделал?

– Ты о своей выходке с Хельгой?

– Ага… – Не стал я описывать других случаев. Может, и зря, но мало ли. Прослыть сумасшедшим со всеми вытекающими в виде пули в голову или лишения доступа в цивилизованные места не очень хотелось. Учитывая же художества под спеком – шел я по тонкому льду.

– Это вряд ли. Но никаких отклонений в психике, выходящих за рамки обычных поведенческих реакций жителей Улья, в подобных твоему случаях в КАНе не было зафиксировано. Хельга же… Хорошая девочка, очень хорошая, вот только красивая до безумия. Из-за чего у нее и возникает большинство проблем. Да все они там практически такие. Не зря народная мудрость гласит – не родись красивой. Скорее всего, ты одна из тех жертв, которые попали под ее чары, без всяких даров Стикса. Мой тебе совет – извинись, покайся. Не такие они кровожадные, как кажутся окружающим. Совсем не такие…

Кваз вышел. Я бы поверил знахарю, что Хельга и ее подруги – добрейшие существа, вот только не его привязали к стулу и хотели лишить жизни, предварительно поиздевавшись. Поэтому не все так однозначно.

Не скажу, что время, проведенное в больнице, стало для меня бесполезной, вынужденной тратой времени. Москвич принес мне ноутбук и планшет. Своего заместителя Гранит оставил при мне до полного моего выздоровления, чувствуя, видимо, за собой вину, так как с бомбой ко мне в номер явился нанятый им, командиром, водитель.

Здесь была своя локальная сеть, где хранилось огромное количество информации относительно жизни в Улье. Еще я читал газеты из Острога, которые регулярно развозили по форпостам, как и рекламные буклеты и проспекты. В целом бесплатная информация часто отличалась советами, которые были довольно очевидны: «Абсолютно любой дар, каким бы дурацким он ни казался на первый взгляд, необходимо развивать. Во-первых, когда он достигает определенной степени развития, существует огромная вероятность, что откроется какое-либо новое умение. Во-вторых, ваша уверенность в бесполезности собственного дара обычно говорит только о вашей ограниченности. Я знаю немало случаев, когда на первый взгляд бесполезное умение, вроде призыва птиц, помогало его обладателю спасти свою жизнь. Случается, что и крутой дар при глупости его обладателя не только не спасал рейдера, наоборот, служил причиной его гибели. О том, как и какие дары помогали в Улье, вы можете узнать, заплатив за доступ к моему ресурсу». И дается ссылка. Жаль, что я не в Остроге, но за подобные вещи готов был внести средства. Вообще, я всегда без сожаления тратил деньги на необходимые для себя знания и навыки.

Еще проштудировал «Пособие для новичков», эдакая небольшая брошюра, выдаваемая каждому свежаку. Здесь содержалась основная информация, четкая и краткая, часть которой довел до меня Третьяк, а что-то я узнал уже из разговоров. Кроме всего прочего стоял и важный вопрос: что делать с собственной аномалией? И где взять белую жемчужину?

Мысли, как ни пытался выбросить их из головы, возвращались и возвращались к моему спруту, пока запертому в клетке. А воображение живо рисовало картины, как он методично и непрестанно расшатывал прутья, которые от прикосновений его щупалец, покрытых ядовито-кислотной слизью, ржавели и теряли прочность. Капля камень точит, так говорили в народе, вот и здесь – точило меня осознание, что надо мной навис дамоклов меч. И любой, даже самый легкий порыв ветра, любая, неожиданно решившая его использовать в качестве аэродрома муха способны стать той причиной, по которой тонкий конский волос не выдержит, и тяжелый отточенный клинок рухнет вниз.

* * *

Выписка из больницы много времени не заняла. Кварц, уложив меня на кушетку, совершил несколько пассов лапищами и, ухмыльнувшись вполне довольно, констатировал:

– Ты абсолютно здоров, если не брать во внимание общую специфику организма. Добрый совет – постарайся ближайшую неделю не напрягаться. Отдохни, наберись сил.

Я, пожав ладонь кваза уже без всякой опаски – успел как-то свыкнуться, поблагодарил и был таков.

С Москвичом по рации договорились встретиться через час в местном кафе. До этого необходимо было решить еще несколько проблем. Сначала собрался заглянуть в местную Гильдию, филиал которой находился там же, где и больница, в башне. Спустился ниже на этаж. Вообще, эта организация была довольно интересной, эдакая биржа труда для наемников всех мастей. Головной офис квартировал в Остроге, но щупальца она протянула практически в каждый цивилизованный стаб. По крайней мере, в ближайшие от Княжества.

* * *

В кафе было малолюдно, Москвич еще не подошел. А за столиком у окна расположилась местная королева, пила кофе, сосредоточенно глядя на экран планшета. Выглядела Хельга, как обычно, на двадцать баллов по десятибалльной шкале. И это несмотря на отсутствие вечернего платья. Сейчас на девушке были тактические штаны в обтяжку, наколенники, грубые ботинки на толстой подошве, на бедре кобура с «глоком», легкая куртка с лейблом «5.11», темно-синяя футболка «Найк». На голове обычная бейсболка той же фирмы, и не современная гламурная интерпретация с непомерным козырьком и стразами, а классическая. Рядом на стуле рюкзачок и какой-то клон «AR-15» в обвесе.

Везло мне сегодня: на ловца, как говорится, и зверь бежит. Когда я подошел, девушка смерила меня чуть прищуренным взглядом своих сапфировых глаз, оказавшихся такого цвета от природы, а не вследствие хитростей. О чем мне между делом поведала медсестра в больнице. Еще в них было немного любопытства, ни капли растерянности или страха. Стальные нервы у девки или не знала о художествах своих товарок? Скорее второе.

– Присяду, – кивнул на стул напротив.

– Попробуй, – чуть усмехнулась она.

Сцепила длинные пальцы в замок, расставив широко локти, и наблюдала за мной. Я же посмотрел ей в глаза. Да, удивительной красоты девушка, но никакого головокружения или же непреодолимых желаний не наблюдалось. Может, дело в обстановке? Не знаю, не знаю.

– Это подарок на день рождения, лучше поздно, чем никогда, – чуть помолчав, положил перед ней красную жемчужину. – А это извинения за выходку в сауне и предупреждение. Первое и последнее.

На стол, рядом с бросающим рубиновый отсвет кругляшом лег антрацитовый.

В глазах Хельги промелькнуло чуть злости, упрямства, но все заслоняло явное непонимание происходящего, затем появилось мгновенное озарение и чуть презрения. К сокровищам пока не потянулась.

– Что, страшно стало? Осознание часа расплаты гложет? Я думала, ты…

– Мне – ничуть! – перебил я и даже неторопливо отрицательно помотал головой и опять внимательно посмотрел ей в глаза. Вновь оценил собственное внутреннее состояние. Да, удивительная женщина, да, вызывает определенный интерес, даже, я бы сказал, интерес жгучий, но не более… Все естественно. Помолчал и, когда пауза затянулась, добавил: – Тебе должно быть страшно.

– И с чего это? – вполне себе натурально удивилась Хельга и даже с неким энтомологическим интересом вновь, будто только заметив, осмотрела меня с ног до головы.

– С того, что, если твой боец плюет на твои же команды, это значит, вскоре он плюнет и на тебя. Со всеми вытекающими. А так как вы не в офисе за место главной подавальщицы бумаги бодаться будете, то последствия могут быть самыми разными, – напустив на себя скучающий вид, менторским тоном рассказал ей эту банальность.

– И кто это плюет на меня?..

– Вилена. И ее голова мне нужна. И я ее возьму. Хочешь ты этого или не хочешь. Тебя и твоих девочек, – здесь я опять сделал паузу, затем неторопливо достал пачку «Кэмела», – я трогать не собираюсь.

Вытащил сигарету, не спрашивая разрешения, подкурил и глубоко затянулся.

– Напугал. С чего ты решил, что я позволю тебе…

– Ты, наверное, не в курсе, что произошло в тот злополучный или счастливый, например, для меня, день?

Она промолчала.

– Так вот, коменданту и Граниту я не говорил, что заказчиком на мою голову, а я это слышал точно, выступила Вилена. Те два трупа в гостинице именно за моей башкой явились по ее заказу. Откуда я, по-твоему, узнал, про твой день рождения?

– Мало ли… – вставила Хельга свои «пять копеек», на которые я не обратил внимания.

– По мнению твоей подруги, моя голова на блюде с членом во рту в окружении моих же пальцев должна была стать украшением на твоем празднике. За это она готова была отдать черную жемчужину.

Легкая тень набежала на лицо Хельги. Но уже через доли секунд опять невозмутимое выражение. Бесила она меня. Кто бы знал, как бесила.

– Откуда у нее…

– Я не знаю, чем и как она собиралась рассчитываться. Но у муров было не то состояние и не та обстановка, чтобы врать и клеветать.

Теперь взгляд Хельги стал злым и упрямым.

– Это мой человек.

– Это не твой человек, – заявил я категорично. – Мало того что она подставила тебя, она еще и всех вас под молотки подвела. Во-первых, мне ничего не мешает рассказать коменданту о беспределе на вверенной ему территории, а во-вторых, Граниту, что кто-то плюет на заключенные договоренности. Но я сам хочу ее крови. Именно ее, не вашей скопом, а Вилены. – Девушка хотела что-то сказать, но я не позволил, опять же размеренно и с некой скукой добавил: – Во-вторых, если это твой человек и ты полностью несешь за нее ответственность, как и все твои девочки, то мне ничего не мешает прямо сейчас сделать объявление, что за ваши головы объявляю награду. Команда Хельги – десять жемчужин, пять красных, пять черных. Скажи, долго ли вы пробегаете?

– Откуда у свежака… – начала она, но перевела взгляд на жемчуг перед собой и умолкла. Наконец-то до нее дошло, в чем заключалось мое предупреждение вкупе с извинениями, но все равно приходилось многое разжевывать.

– Всерьез за вас никто не брался. И скидок вам накидали столько, что вы тут берега начали путать. Но… Еще там, на Земле, я понял простую и непреложную истину: на любую, абсолютно на любую крутую и хитрую жопу всегда найдется болт с наворотом и левой резьбой. Поэтому подумай, сколько охотников за удачей бросится выполнять заказ за такую цену? Вы ведь не банда элиты. Стоит ли того отмороженная курица Вилена?

– Мальчик, ты забываешь одну простую истину. – Хельга даже улыбнулась победно, отличная мысль, вероятно, пришла ей в голову. – Нет заказчика, нет оплаты, нет ничего. Как думаешь, сколько мне времени понадобится, чтобы прямо сейчас, например, сделать небольшое такое отверстие в твоей голове? А еще учитывай такой нюансик: ну, запрут меня на полгода на Восьмерку, это максимум. Но я не дура, поэтому в итоге мне ничего не будет. Тебе просто повезло из-за того, что ты свежий. И все…

– Мне везет, потому что я сильный и умный, – мне нравилось ее дразнить, купаться в ее эмоциях, которые, как девушка ни старалась скрывать, явственно просматривались даже не в мимике – в глазах. Вот при последних словах проявилось яркое возмущение, желание сбить с меня спесь. – На этот счет у вас тут есть такая прекрасная организация, как Гильдия. И вот не далее чем, – демонстративно посмотрел на часы, – тридцать три минуты назад я разместил заказ, что в случае моей гибели за вашу голову объявляется награда в десять жемчужин…

– Но… – Она даже чуть вперед подалась, затем улыбнулась, а в глазах – чуть растерянности и страха.

Оно и понятно, можно посмеиваться, когда угроза эфемерна или исходит от пропитого рейдера, от банды непонятных типов, которые всю дорогу промышляли разной мелочью и не видели в жизни ничего ценнее гороха. Или даже от нескольких отмороженных муров, желающих не только потрогать этот цветник, но и обогатиться за счет его, продав заинтересованным лицам. Это одно. В последнем случае СБ Острога даже премию девочкам выписала.

То есть все действия Хельги укладывались в рамки местного закона и неписаных правил или чуть-чуть его нарушали, как в случае с кастрацией рейдера-одиночки. Дел-то по реалиям Улья – три горошины, и бубенчики пострадавшего на месте. А полторы недели на Северо-Восточном форпосте в группе прикрытия местных бригад, орудующих в очень тихом месте, на заводе ЖБИ, где пусть и опасно, но по степени угрозы все не выходит за рамки обычной жизни в Улье, – это ерунда. Но зато какая слава, какой имидж. Частые драки же с использованием даров не в счет. Как и посыл на три буквы какого-то заместителя левой руки Князя, когда тот решил подкатить к девушке. Все это мелочи.

Сейчас же угроза стала не просто ощутимой, а возросла на порядок, если не на несколько. Стала выше всех даже предполагаемых угроз. Десять жемчужин по местным реалиям – это очень много. Если по ценам Острога и не величайшее состояние, то тем не менее великое множество наемников сбегутся, да еще и друг другу глотки резать начнут за право завалить девушек.

– А если ты просто так сдохнешь?! Ты реальный муд…

– В таком случае тебе и твоей команде, – тут я поднял обе руки и изобразил заячьи уши, – в течение месяца надлежит явиться в Гильдию и при ментате, а также при свидетелях из группы Гранита заверить, что вы к моей смерти непричастны. Те, кто не пройдут его, будут включены в список заказавших мою смерть. Но вы всегда можете выяснить все сами и явиться с головой, подставившей всю вашу… артель, – нашел я нужное слово. – И получить награду.

Вот так. Достал копию договора и положил его рядом с жемчугом.

Шах и мат.

Больничная койка, разговоры с квазом, персоналом, Москвичом и другая сопутствующая информация, как и богатый жизненный опыт, позволили воссоздать правильную картину мира. У нас всегда так – слухи, неверное восприятие другими ситуации с чужих слов, приводят к формированию определенного мнения, зачастую являющегося преувеличением как в одну, так и в другую сторону. Например, есть некий Вася, про которого жена может говорить, и абсолютно справедливо, что тот полный импотент, редкие и быстрые акты только доказывают верность тезиса. Однако для продавщицы Любки тот же Вася – сексуальный маньяк, и после их встречи улыбка довольства не сходит с женского лица до следующего раза.

Да, Хельга и ее подруги были отнюдь не подарками, но в местной иерархии это скорее гопота обычная, пусть и очень красивая гопота, ну, может, чуть выше, эдакий цветник, которому прощалось многое, нежели люди, замешанные в серьезных делах. А рейдеры, оценивая степень опасности от дам по отношению ко мне, тоже попали во власть стереотипов. Ведь кто такой свежак? Растерянный человек, незнакомый с местными реалиями, не имеющий ни связей, ни средств для адекватного ответа.

Деловые и авторитетные люди не мотают по пятнадцать суток за свои закидоны, а именно такому сроку соответствовало наказание за яйца бедолаги, который, как я и думал, оказался по жизни никем и звать его никак. Что-то типа Зондера. Или других водил. И, несмотря на множество слухов, никому из тех, кого можно называть серьезными товарищами, девочки не переходили дорогу. Занимались своими делами, строили свои планы, не пытаясь выгрызть себе место возле серьезной кормушки. То есть в игры больших дядей не привыкли играть. Бакланки, короче, ну или хулиганки. Да, чуть-чуть отмороженные, но в целом: «перебесятся», как отметила моя медсестричка, зато потом «лучше и не найти».

В угол же загонять я дамочек не стал, да и не получилось бы, каждый пункт договора с Гильдией оговаривался и оговаривался, нельзя было туда прийти и поместить заказ на любого человека просто так. Тут же конкретно: если те грохнут меня по своему желанию, неадекватно отреагировав на тот или иной поступок, при этом я сам по отношению к ним не имел права творить бесчинства, тогда и только тогда заказ вступал в силу. То есть жестокое убийство за поцелуй не являлось справедливым наказанием. Удар по морде и даже по причинному месту – вполне.

Выходить на реальный криминал и делать полноценный заказ смысла не имелось. Здесь я в любой момент мог снять свою заявку, потеряв одну черную жемчужину из-за того, мол, что Гильдию от важных дел отвлек. Широкие жесты тоже мне свойственны, на которые списал красную. Нравилась мне Хельга, до легкого головокружения.

Поэтому в расходы я записал только две черные жемчужины. Пока что. Как пришли, так и ушли. И пусть лучше так, на хорошее дело, по обеспечению собственной безопасности. И ни капли не жалко. Еще бы так все просто было со всеми тайнами крестоносцев и прочим дерьмом.

Девушка, пока я докуривал, изучала копию договора. Не найдя ничего, что реально бы им грозило, а грозило бы только в случае, питай они необоснованные кровожадные планы, чуть улыбнулась. С другой стороны, урон авторитету местному знамени борьбы с мужским шовинизмом я не нанес. А расплата за необдуманные действия девочек смотрелась внушительно. Очень и очень внушительно.

Оставалось разобраться, какого хрена у меня мозги временами отключались. Но это уже не ее проблемы, а мои.

– Вилены нет. Она сбежала вместе с Антуанеттой. Исчезла ровно в ту ночь, когда ты под спеком тут коленца выкидывал, – не удержалась и подколола. – Их даже в розыск объявили, так как срок они не доработали. Поэтому я не знаю, где они сейчас и чем занимаются. Мне не докладывали.

– И отчего так?

– Видимо, поняли, что, когда до меня дойдет слух об их художествах, я рассержусь, – мило улыбнулась та.

Скорее всего, девки испугались, что их по местному закону Острога отправят отрабатывать грешки туда, где смертность даже среди матерых рейдеров достигала восьмидесяти процентов. И можно ли говорить о реальных шансах выжить для дам, одна из которых являлась очень слабым кинетиком? Вилена же обладала даром чревовещания, умение же клок-стоперства открылось у нее совсем недавно. Их просто грохнут. Откуда у них жемчуг? Вот ни капли не ошибусь, если заявлю, что за спиной у остальных подрабатывали милые стервы банальной проституцией. Кстати, изначально я ошибся, Виленой оказалась не блондинка, а шатенка.

– Так мир? – я протянул руку ладонью вверх.

– С каким бы удовольствием я тебя грохнула! – заявила Хельга, но в ее глазах не было настоящей злости или ярости. Так, немного досады, какие-то свои отстраненные мысли и любопытство, куда без него.

– Не могу сказать то же самое, – ответил, удержал ее руку в своей ладони, затем галантно поцеловал. Она не вырвала руки и неудовольствия не выказала. У меня на душе – все вверх дном. Но этот бардак был под контролем, пусть и частичным.

Москвич, обеспокоенно поглядывавший на меня и Хельгу, чуть расслабился, когда я направился к нему. Пришел он минут пять назад, подходить не стал, но уселся так, чтобы мы были в поле его зрения. Успел заказать пиво, которое сейчас с удовольствием отхлебывал. Видимо, похмелье. Поздоровались.

– Что она хотела? – спросил он, зло смерив взглядом девушку, которая убрала и договор, и жемчуг и сейчас вновь уткнулась в планшет, однако я нет-нет и ловил на себе ее взгляд. И от этого мне делалось радостно, словно школьнику.

– Она ничего, а я извинился, – ответил, не вдаваясь в подробности.

– Это ты верно. Девки они с придурью, и не без отморози в башке, но в целом плохого про них ничего не известно, – подвел итог Москвич. – Я договорился: часа через три колонна в Острог выдвинется, вот к ним мы и прицепимся. Мужичка еще одного нанял, на фордовском пикапе. Чтобы вещи твои докинуть. Он четыре рубля запросил, но скинул до трех, ему попутно. Нормально?

– Отлично все. Только в номер еще не заглядывал, – кивнул я, открывая меню. Настроение было отличным.

– Все там нормуль, кровь только затерли да постельное поменяли. А так вроде бы ничего у тебя в номере не трогали. Зондер – сука! Ведь знали, что гнилая гнида, нет, взяли на серьезное дело. Трофеи, как я уже говорил, с тех двух муров тебе доставили. Все, что было при тебе, в больничке должны были отдать.

– Отдали, – похлопал я по рюкзаку.

– Тогда никаких проблем. Наконец-то доберемся и нормально гульнем. Люгер, я не я буду, а забурюсь в «Грезы» суток на трое! А то задрал этот форпост! Он у меня вот где! – Москвич рубанул ладонью по шее. – Здесь из всех дел – только квасить, никакого культурного досуга, к шлюхам даже не совался, цены – чтоб я так жил. Ломят, будто у них дырки из золота. Да и вообще… А у тебя какие планы?

– Не знаю, – честно ответил я. – Доберемся до Острога, там осмотрюсь, прикину, что к чему. Занятие, думаю, найдется.

Про будущее я не думал. Как-то еще не получалось. То стрельба, то беготня, да и задачи самые простые и важные – выжить, выжить и еще раз выжить. В больнице тоже планы не получалось составить. Не о том были мысли. Опять же чертова иммунность-неиммунность. Попросил кваза не распространяться об особенностях моего организма, на что получил заверения, что знахари врачебную тайну блюдут, куда там лепилам на Земле-матушке.

– Если что, давай со мной, – предложил он, – ближе на Восток через пару недель думаю перебраться, после того как отдохну, короче, пропьюсь, нагуляюсь. Может, даже через три недели. Собираюсь к стронгам прибиться, пощипать внешников. Не люблю скуку.

– Я все хотел узнать, почему этот форпост – Северо-Восточный, он же, по идее, Северо-Западный, если от Острога смотреть?

– Он без всяких идей просто «Форпост № 6», севернее по этому направлению еще один есть. Южнее – два. Шестеркой его еще называют. А мы привыкли так называть, да и все, кто работает западнее, так его называют. То есть для нас он Восточный. Для тех, кто не выбирался к Пеклу, – Западный. Сразу можно по разговору узнать, кто и что собой представляет. Мелочь… но сам знаешь, все у нас состоит из мелочей. Хотя можно и ошибиться.

Я сделал заказ все той же официантке, которая оставалась верной дресс-коду с декольте, блузку вроде бы сменила на другую, но та же самая деталь. Видно все, когда наклоняется, начиная от пупка и заканчивая неплохой грудью. Москвич заказал еще кружку светлого.

– Зачем тебе на Восток? Вы же на своей теме сидите и, как я понял, давно и плотно, работаете регулярно?

Москвич задумчиво отхлебнул пива, пытаясь явно взять время на размышление. Для чего ему время на размышление? Например, для того чтобы обдумать, правильно ли будет посвящать меня в местные расклады и реалии, или лучше съехать на другую тему.

– Уже, похоже, не работаем! – скривился он, видимо, решив рубить правду-матку. – Все через задницу. Как у Гранита друг погиб, началась эта катавасия. Думаю, это было последнее наше совместное дело. Дальше каждый сам по себе. Вразбег, короче. Так, по крайней мере, поговаривают, да и Гранит чудит. А без него Дохлер не подпишется, впрочем, и другие тоже. Хотя взяли мы в этот раз неплохо, очень неплохо, учитывая трофеи с муров и с тварей возле «стекляшки». Можно полгода или год жить вольготно, ни в чем себе не отказывая, и о будущем не думать. Но не люблю я долгое время хренью заниматься. Это у других в Остроге свои дела, какие-то свои проблемы. Каждый в чем-то задействован, бизнес там или еще что. Вон как Тальк, вся жизнь в великосветских тусовках. Чем бы дитя ни тешилось, а я… А мне скучно. Да и вообще, характер у меня такой – цыганский. Как-то даже своим домом не обзавелся. Могу хоть завтра в самом элитном районе купить, и денег столько, что мне и этот рейд не особо нужен был.

– Почему сам тогда не возглавишь процесс? Действуй дальше по отработанной схеме. Прибыли у вас, я понял, неплохие, раз тот же владелец оружейного магазина, который торгует «Гвоздиками», с вами?

– Эй… Это Каштан, что ли? – И Москвич, не дожидаясь ответа, продолжил: – Ты прав, падает с этой темы нехило. Но мне не потянуть, да и что я… – он махнул рукой.

– Заместитель как-никак.

– Ерунда это. На мое место можно хоть Каштана, хоть Талька, хоть Третьяка, хоть Дохлера, в общем, любого из старичков можно ставить. Точно так же с обязанностями справились бы, это же скорее дополнительная возня. Я такой же, как они, обычный боец до последнего рейда был, а потом спички тянули на должность. Вот и выпало мне замкомандирство. Никаких плюсов, одна суета в основном. И ты же заметил, что у нас не армейское подразделение, все кто в лес, кто по дрова. Только Граниту и удавалось управляться с нашей бандой. Каждый матерый, у каждого свои мысли, подчиняться никто не любит, а это в итоге приводит к гибели.

– А он почему решил завязать? Деньги не нужны?

– Гранит расклеился в последнее время. Месяца полтора назад. Был у него товарищ Уиллис, чем-то на какого-то актера похож, многие говорили – вылитый… Дай бог памяти… Борис не Борис, короче, на «Б» вроде бы.

– Брюс?

– Ага, он самый, Брюс Уиллис. Вот они практически с первых дней с Гранитом вместе. Как братья, и отметились много где. Через такое прошли… В общем, хлебнули лиха, хлеб ломали, кровь вместе проливали. У нашего же командира, сам видел, умение имеется не без минусов. Может одним касанием любого жизни лишить: если слишком матерая тварь, то одну, если поменьше – от двух до пяти, а обычных рейдеров пачками укладывает. Диагностируют знахари у его врагов в итоге остановку сердца, и никаких тебе внешних повреждений. В киллеры бы ему идти. Впрочем, не с таким откатом. Гранит разум на время теряет после использования дара и в машину для убийства превращается, хорошо хоть оружием не может пользоваться. Точнее, ничего не соображает, мозгов не хватает, инстинкты одни. Голыми руками рвать, убивать станет, а на шее автомат будет болтаться. А Уиллис тогда совсем с катушек слетел, после женитьбы… Да, как раз только обженился. И девушка хорошая, очень на девку из спасенных похожа, ту, которую вместе с мужиком Каспер вывел. Почти один в один. Так вот, в тот раз ситуация вышла, использовал Гранит свой дар на мелкой элите, все кто куда рассыпались, попрятались. Тот, если никого не видит, то минут через пять-десять в себя приходит, Уиллис же… ну, про мертвых либо хорошо, либо ничего. Попал под горячую руку, короче. Командир в себя пришел – лучший друг, брат от его же рук погиб. С женой не знаю, как объяснялся. Однако через два дня и ее из петли вытащили. Мертвую, понятно. С той Гранит тоже дружен был. Вот после этого и стал чудить. Да и как не зачудишь – два самых близких человека, считай, погибли по твоей вине.

– А зачем Уиллис сунулся-то?

– Да хрен его знает. Говорю же, постоянно в какой-то эйфории находился, из-за женитьбы, что ли. На Виолетте, на имя не смотри, реально у нее такое еще до переноса сюда было – менять не стала. И девчонка без завихрений была. Вот ухаживал он за ней долго, соперничество там, все дела, а тут жизнь вместе, любовь до гроба… Не в себе был, как и все влюбленные, короче. Может, в голову моча ударила, может, скрыться не успел. Но итог один – смерть.

Москвич сделал несколько больших глотков пива, затем щелчком подозвал официантку и заказал водки.

* * *

Снаружи раздался резкий сигнал клаксона. Затем через минуту в дверь забарабанили, и сразу последовал ор Москвича:

– Эй, сова, открывай, медведь пришел!

Голос был уже довольно пьяным, поэтому я ничуть не удивился, что рейдер секунд через двадцать задолбил и ногами.

– По голове еще постучи! – попытался урезонить нетерпеливого весельчака кто-то недовольный, и тут же: – Да не мне, а себе!

Я открыл. На пороге стоял рейдер, а чуть поодаль держался упитанный, напоминающий хитрого кота татарин.

– Насяльника, что грузить-то? – дурашливо заулыбался Москвич.

Я ткнул пальцем в сумки. И сам подхватил две.

Шеф, ни дна ему, ни покрышки, был любителем всякой экзотики. Вдохновляли его обычно размеры и блеск хрома. Поэтому я правильно определил, что базой для стоящего на улице монстра послужил пикап Ford F-650.

Мощный, сваренный из труб, кенгурятник в шипах закрывал практически всю морду машины, почти доходя до лобового стекла, забранного толстой решеткой. Где только можно, обеспечивали бронирование стальные листы, некоторые в пулевых отметинах. Множество вмятин и глубоких царапин говорили любому, что этот пепелац используется не только для перевозки грузов, но и успел побывать во множестве передряг. Однако, судя по толщине металла, вряд ли ему прилетало из той же винтовки, максимум 5.45. И, на мой взгляд, уже автоматный 7.62 наделал бы дыр в этом железном ящике.

Поверх небольшого кузова наварена клетка из арматуры, не выходящая за габариты кабины автомобиля. Свернутый с одного борта в рулон брезент, похоже, натягивался сверху для сохранения груза на случай непогоды. На крыше кабины, на хитрой и, видимо, управляемой турели оскалился НСВ «Утес».

Водитель, похожий на мексиканца, смуглый и усатый крепыш, сняв навесной замок с решетчатой двери кузова, открыл ее и кивнул: мол, туда грузите.

– Ну, как моща? – хохотнул Москвич и похлопал по кенгурятнику внедорожника, после того как мы с ним перенесли вещи.

– Впечатляет.

– Турель – работа мастерской Каштана. Тут столько электроники напихано… Круговой обзор. А точность чисто как в компьютерных играх. Навел, бах! И только споровые мешки вскрывай! Управляется же все с водительского места. Одной рукой! Прикинь, какая тачанка?!

– Впечатляет, – спокойно ответил я, так как практичность большинства решений для меня оставалась за кадром. Например, зачем обязательно останавливаться на редком американце, если базой мог послужить тот же «шестьдесят шестой». К «ГАЗу» запчасти найти вряд ли являлось большей проблемой, нежели к «Форду». По проходимости первый, не глядя, мог заткнуть за пояс заокеанского собрата, относительно же горючки… в Улье хоть бензин, хоть солярка всегда присутствовали в достаточных количествах и были абсолютно бесплатны. Но если говорить о комфорте и управляемости…

– Мужики, давайте скорее, – высунулся из машины усач. – Нас никто ждать не будет!

– Шеф, все в ажуре!

Я вернулся в номер, осмотрел его внимательно, даже вновь под кровать заглянул. Ничего не забыл? Нет. Напоследок вытащил из внутреннего кармана плоскую флягу с живцом, сделал пару глотков. Действительно, требовалось мне его раза в два больше, чем тому же Москвичу. И, может, прав был доктор, но, может быть, я еще в себя не пришел после ранений, недостаточно восстановился.

Вооружен я был прилично. В наплечной кобуре – «ярыгин», на ремень нацепил штурмовой револьвер калибра 12,7 миллиметра, а также ножны с ресовским боевым ножом, мультитул в чехле, запасные магазины для пистолета.

Рассовал по карманам тактической легкой куртки две гранаты и четыре запасных магазина к «Валу», который убирать далеко не собирался, несмотря на все заверения в безопасности маршрута. Не забыл и индивидуальный перевязочный пакет, как и пластиковые коробки со споранами и горохом. Рация необходима, куда без нее? Что больше всего бесило – это то, что настраивал ее напарник. Одна из первых задач – обзавестись мануалом у Каштана и изучить. От связи тут зависело многое. Относительно постоянной вооруженности до зубов со мной уже и Москвич перестал спорить и пытаться на меня воздействовать. «Не удивлюсь, если ты под подушкой ствол держишь!» – усмехался он.

А затем только руками развел, мол, хочешь автомат носить постоянно – таскай, чем бы дитя ни тешилось, но гранатомет в приказном порядке заставил убрать в сумку. Ладно, ее тоже с собой в салон автомобиля. Я пока понял непреложную истину – в Улье значение имеет даже не крупный калибр, а наличие гранатомета в нужный момент и в нужном месте. И какая польза от «РПГ-26» будет, если он заперт на навесной замок в багажном отделении?

Хитрый татарин оказался не попутчиком, а владельцем гостиницы, который, кроме того, что принял у меня номер, попросил особо не распространяться об инциденте. Как я понял, именно это и послужило причиной его присутствия на наших проводах. Ему не хотелось портить имидж заведения, и за мое молчание он пообещал семизвездочный сервис, если я вновь остановлюсь у него.

– Самый дорогой гость будешь! – пообещал татарин, скрепляя омерту крепким рукопожатием.

– Башкир – жучара еще тот! – прокомментировал Москвич, когда хозяин гостиницы скрылся в номере. – По идее это его косяк! На камеры наблюдения зажал деньгу, охрана территорию подметает, бумажки собирает, а так бы следила за реальным порядком. Пистон комендант ему вставил, теперь вот будет устранять недоработку.

– Вряд ли, даже если бы видеонаблюдение велось, что-то было бы понятно. Тащат двое третьего в гостиницу. Может, с радостью товарищ перебрал – рейд удачный. Или, наоборот, неудачный, здоровье не рассчитал, в общественном месте склеился, – не согласился я. – А в номерах камеры ставить, так сами же рейдеры будут против, вряд ли кто-то захочет в таком кино сниматься.

– Это да… Но снаружи они должны были стоять. Мало ли, тот же Зондер… Вот какого хрена в чужой номер полез? Еще и бомбу у Каштана спи… взял попользоваться! Этого чудака на букву «М» сразу увидели бы. Он ведь замок, считай, сломал. Возился. Должны были возникнуть вопросы.

– Может, он спец – в секунды уложился.

– Да плевать, спец или не спец, охрана должна знать, кто и куда заселился, не так много людей тут, что прямо город-миллионник. Все расслабились просто на этом направлении. Что, думают, зря суетиться, здесь самый мощный опорный пункт, дроны, разведка и прочая маета.

– Вы еще долго языками чесать будете? – подал голос водитель и для доходчивости даже вдавил клаксон. Рявкнуло будь здоров, как от порядочного грузовика, а не от пусть и огромного, но легкового автомобиля, внедорожные свойства которого оставались за кадром.

Москвич уже успел облюбовать место рядом с водителем, куда сразу полез, разместился не без комфорта, из сумки под ногами достал пиво и чипсы. Я же забрался назад. Стандартные кресла отсутствовали, вместо них со стороны правой двери были довольно удобные, пусть и совмещенные сиденья. Теперь здесь, если потесниться, можно было разместиться и впятером, и вряд ли мое предположение было ошибочным, но на такой апгрейд хозяин пошел еще и для того, чтобы обзавестись удобным спальным местом.

– Ты как там устроился? – подал голос мой товарищ, делая огромный глоток из полуторалитровой пластиковой бутылки.

– Да нормально все.

Водила же посмотрел на рейдера, как злая сторожевая собака на потенциального нарушителя, но тот лишь усмехнулся:

– Слышь, Мажор, ты еще скажи, что у тебя курить нельзя за шесть-то споранов с двух пассажиров. Короче, верти баранку и не быкуй!

– Бухать вне защищенных стен себе дороже, а ты, Москвич, как ребенок, – спокойно ответил тот и добавил еще степеннее: – Курить у меня… можно, сам грешен. Бухать не советую. Не мальчик, должен понимать, что раз на раз не приходится. Вчера только мелкого элитника в восьмом квадрате заметили. Пока то да се, успел он двоих у штрафников порвать. Так что бери пример с друга своего. Кстати, меня Мажором кличут, – повернул он ко мне голову, затем протянул через плечо правую руку.

– Люгер, – представился я.

Водитель не снял штурмовую перчатку без пальцев, поэтому я тоже не стал снимать свою. Пожал ему руку.

– Раньше я тебя не видел.

– Он свежак! – влез Москвич.

– Да ну?! – не поверил водила.

– Вот тебе и «да ну», – передразнил его замкомандира. – Но я тебе скажу, таких свежих еще поискать, считай, он дважды наши задницы прикрыл. И прикрыл реально. Двух элитников, из которых один львом был в девичестве, умотал за здравствуй. А кусачу вообще глотку перегрыз. Зубами, понял, да?!

– Гонит? – вполоборота посмотрел на меня Мажор одним глазом.

– Ага, – кивнул я.

Мощный двигатель рыкнул, автомобиль же плавно подался вперед, развернулся по широкой дуге, направляясь к западным воротам. Здесь уже формировалась колонна. Головной машиной пойдет «БТР-82А», за ним выстроились шесть длинномерных фур, пока стоящих перпендикулярно в ряд, они тоже направлялись в Острог. За ними стояли два автобуса-«пазика», далее – другие машины.

Все автомобили подготовлены к местным реалиям, за исключением трех тойотовских пикапов. Дополнительное самодельное бронирование, решетки, мощные бамперы, нередко снабженные шипами, оборудованные места стрелков. Пассажиры и водители в основной своей массе перетаптывались возле транспортных средств, курили, разговаривали. Царили оживление и суета.

– Вон твоя подруга, – хохотнул Москвич, показывая пальцем на группу девушек возле военного «Тигра» и «Урала» с кунгом. Когда мы с ними поравнялись, он открыл дверь и проревел: – Здравствуйте! Я говорю вам: «Здравствуйте!» Что приуныли? Я ведь не на паперти?! Какой от кислой рожи прок? Окончен срок, звенит звонок! Здравствуйте ж! Я говорю вам: «Здравствуйте!» Окончен срок, звенит звонок!

– Ты им напой еще «Кольщик, наколи мне купола», – усмехнулся в усы Мажор.

Хельга и другие девушки как по команде показали певцу средний палец под радостное гоготание окружающих. Наш водитель тоже улыбался. И видно по рожам, что ценят они цветник, ой ценят. И любят всех скопом. И ни капли я не ошибся – это местные звезды как они есть. Проехали мы чуть дальше, здесь наш пепелац подался назад. Встали. Водитель заглушил двигатель, ожидание грозило затянуться. Стоило ли тогда до этого суетиться и торопиться?

– Как обычно – бардак! – прокомментировал Мажор и демонстративно посмотрел на часы, постучал по циферблату пальцем.

– Девчонки! – вновь заорал Москвич. – А давай с нами, троих возьмем без «бэ»! Чего вам в этих бичевозах трястись?! Пусть вон в них сами зольдены катаются. Но предупреждаю, самых красивых отберу! Крокодилам здесь не место! Короче, – обернулся он к нам. – Я счас! Если договорюсь, Люгер, будь другом, вперед пересядь, а ты, Мажор, еврейская твоя морда, не щерься, два спорона сверху плачу.

– Ловлю на слове, и хоть всех тащи! Все веселее, – хмыкнул тот.

Я же сразу через салон перебрался на переднее сиденье, вытащил объемную сумку из-под ног, где явно брякали бутылки, аккуратно переставил ее назад. Под автомат сбоку был хитрый крюк, куда на ремень его и повесил, а сумку с гранатометом аккуратно положил на пол.

Москвич же перетопчется, даже если вернется один. Бухать можно и там, сзади. А мне спокойней, когда обстановку видно. Да и не люблю выглядывать из-за спин – приходится, как суслику, голову вытягивать. Шея потом болеть будет.

– Не, ты видел? – Водила ткнул пальцем в рейдера, который уже что-то рассказывал девушкам, а их было человек семь. – До этого из-за каждого рубля чуть не плакал. «И с рейда-то взяли слезы, и приятель-то новичок», – передразнил он Москвича. – А как бабами запахло, споран туда, споран сюда! Все беды у нас из-за этих!.. – подытожил Мажор, многозначительно оборвав фразу.

– Без них тоже никуда! – дежурной фразой отозвался я, доставая сигареты.

– Это ты верно заметил! Куда мы без них…

Я прикурил, затянулся. Не стал говорить, что это не я заметил, а кто-то другой в давние времена, даже не сто и не двести лет назад.

Других мыслей полно в голове. Одна из главных: какая сука утащила цементовский прибор Постигающих? Тот самый, для нахождения мест с особой энергетикой – если я ничего не напутал в рассказе рейдера-ренегата. Все в номере я тщательно обыскал, а его как и не было. Другие ценности, от пластиковых контейнеров со споронами и горохом до патронов, не взяли. На месте было и оружие. Даже шприц-тюбик с рад-спеком кто-то, видимо, из персонала, когда приводил в порядок комнату, аккуратно положил на стол, достав из-за кровати. Так кто мог умыкнуть девайс, выглядящий как телефон из девяностых?

По идее кто угодно, начиная от залетных рейдеров и заканчивая каким-нибудь левым проходимцем. Пока я отплясывал возле ворот, дверь в номер оставалась открытой. Проходной двор.

У гарнизонных тоже имелась возможность его прихватить. К слову сказать, трофеев мне они притащили с убитых бандитов: пистолет «ПМ», два довольно плохих ножа да ком окровавленной одежды.

Но эти версии я отметал как фантастические. Так как неизвестных воров интересовал только прибор. Все. Уверен, знали о его функциях только Постигающие. Они? Вполне возможно, не зря же они рядом крутились и зыркали. А это… Это проблемы уже в реальной ближайшей перспективе. Поймают, а там вопросы начнут задавать.

И какого черта я эту дрянь с собой потащил? Нет бы избавиться на месте! Теперь вот думай…

Спрыгнул с подножки. Успею еще насидеться.

Хельга находилась чуть поодаль от основной компании, возле «Тигра», и о чем-то живо разговаривала с высоким мужиком в натовском камуфляже. Часто улыбалась. От этой картины у меня стала просыпаться злость. И ведь понимал, что ничего девушка мне не должна, но, как обычно, одно дело – голый расчет и проявления разума, другое – эмоции. Особенно связанные с понравившейся женщиной. Впрочем, за рамки вполне обычных они не выходили. Мне не хотелось здесь и сейчас пристрелить соперника, посмевшего ворковать с моей прелестью, как и последнюю. Да и о ней думал как-то отстраненно, без всякого вожделения. И хорошо так на душе от осознания этого сделалось, не передать, а то, честно говоря, сам себя стал побаиваться.

Москвич же разливался соловьем, активно жестикулировал, гоготал так, что отсюда было слышно, хоть нас разделяло метров тридцать-сорок. Цветник отвечал тем же, отчего общий градус веселья только повышался.

Высокая брюнетка, симпатичная, хрупкая, чем-то похожая на актрису Одри Хепберн, переглянулась с Хельгой, та в этот момент чуть склонила голову. Вроде кивнула? Высокая статная блондинка с формами валькирии хлопнула рейдера по плечу, сама же и обняла, другой рукой зацепила подругу, оказавшуюся как раз той самой скромного вида Хепберн, и потащила всех к нашему пепелацу.

Остальную обстановку я тоже из внимания не выпускал. Людей было много. Около сорока человек. Все откровенно скучали и поэтому пялились в основном на девушек, но и напарник был фигурой в этих местах известной. Так, например, раздалось рядом от двух небритых товарищей:

– Это же Москвич, который Каштана кент?..

– Ага, без мыла в жопу любому влезет!

– Или любой!

Заржали, да как-то гнусно, что ли… Захотелось даже развернуться и начистить пару рож или рыл. Однако меня предупредил кваз, что у меня возможны вспышки немотивированной агрессии, организм вроде так восстанавливается, поэтому я старался держать ситуацию под контролем.

Рейдер же с видом кота-победителя, которому удалось провернуть многоходовую операцию по пожиранию хозяйской сметаны, как будто и не его сейчас тащила, обняв за талию, блондинка, подмигнул мне.

Брюнетка же, смерив меня оценивающим взглядом, который задержался на револьвере, почти пропела:

– Вот это комплексы… – Голос у нее был красивый, она хотела еще что-то добавить, явно пытаясь спровоцировать меня, но вмешался напарник, беззастенчиво вклинившийся в паузу и прооравший:

– Знакомьтесь, дамы, это Люгер – он свежак! Но бодрый!

– Тот самый?! – Обе посмотрели на меня, как будто только что увидели, а еще в глазах бесшабашное веселье и характерный блеск. Точно, они с Москвичом на одной волне – на синей-синей.

– Знакомься, это несравненные Одри и Сильвия, мои лучшие подруги и верные боевые товарищи! – Тут он хохотнул, обнял обеих, прижал к себя, попытался поднять. Те, смеясь, вырвались, чуть не повалив рейдера.

– Ты, Москвич, руки-то не распускай! Ты зачем звал? Пить коньяк? Вот и наливай, а то распоясался!

– Тогда за мной! – скомандовал тот и первым полез на заднее сиденье машины.

Я же закурил вторую. Тем временем народ стал постепенно рассаживаться по машинам. Бывшие штрафницы и штрафники, а теперь свободные люди тоже скрылись в кунге «Урала». Хельга, к моему разочарованию, с еще одной незнакомой девушкой забралась в «Тигр», дверь в автомобиль им галантно открыл уже виденный мной длинный мужик.

Видимо, пора трогаться. Хотел окурок отправить щелчком в сторону, но общий порядок и отсутствие в поле зрения даже намека на мусор заставили найти урну, находящуюся в десяти метрах. Я дошел до нее и, затушив бычок, отправил его в ненасытный зев. Не зря говорят про эффект «разбитых окон», вот его действие – налицо. И никаких рядом надзорных служб, но сама обстановка воздействовала.

Не успел я усесться на сиденье, как между ним и водительским просунула голову брюнетка и сразу задала вопрос:

– Скажи, Люгер, а правда, что ты под спеком к Хельге клеился? И даже целоваться лез?

Как в детском саду.

– Она сама не хуже всякого спека на неподготовленного действует! – Я усмехнулся. Ага, головной БТР выдвинулся, за ним начала строиться колонна. Сначала поползли фуры. Действовали слаженно. Не знаю, была ли заранее установлена связь между всеми машинами или на связи были только основные автомобили. По крайней мере, Мажор никуда не бегал, а автомобильная рация «Кенвуд» продолжала молчать.

– Рассказывай… – недоверчиво протянула брюнетка. – Типа на Хельгу в бане посмотрел и сразу голышом возле Западных ворот в воздух стал палить? С охраной драться и бомбы взрывать… Ну-ну!

Пройдет немного времени, и события того вечера совсем потеряют реальные очертания.

– Точно. Говорю же, от нее так по мозгам бьет – себя не поймаешь!

– Так врали, что ли? – и столько в этом голосе слышалось разочарования, что даже хотелось приободрить: мол, почти и не врали..

– Насчет чего?

– Ну, что голый, и стрельбу устроил? А еще к ней лез…

Млять, как же меня это все достало! И ведь не пошлешь, хотя желание крепло. Нет мне, старому, покоя.

– Конечно, правда! А еще я на элите верхом катался.

– Да ну тебя!

– А что «да ну его»?! – влез Москвич. – Он кусача одними зубами чуть не загрыз, еле-еле его Третьяк оттащил, зараженный же с низкого старта поспешил рвать подальше! А на элите мы все катаемся! И обязательно голыми! Я вас могу прокатить! Одри, пей, не морозь посуду!

Колонна шла со скоростью около сорока километров в час. Не раз и не два замечал туши беспилотников, причем явно не наши земные поделки, а нолдовские. Вот опять же возникает вопрос, неужели здесь технологии шагнули так далеко, что позволяют ломать ПО и ставить себе на службу вражескую электронику? И еще вопросы имеются… Они ведь не просто летают, вон, судя по пилонам, ведут активную деятельность. Боезапас тратится на зараженных или еще кого? И за счет чего идет восполнение?

Москвич и дамы расслаблялись.

Водитель тоже не выглядел обеспокоенным. Вертел баранку, включил даже музыку, что-то из шансона, но я таких песен ни разу не слышал. Вполне возможно, были они и в моей реальности, а может, это проделки мультиверсума.

Одри уже не раз и не два вместе с подругой пыталась меня расспросить, часто спрашивала совсем дурацкое:

– Любишь ее? – и с пьяной непосредственностью лицо почти вплотную к моему пододвинула, поганка.

– Точно. Ее трехдюймовые глаза поразили прямо в самое сердце.

– Да… Глаза у нее… Мне бы такие! – Или не поняла цитаты, или сделала вид, что не поняла. Затем обернулась: – Москвич, ты чего там обмер?! А ну наливай!

– Уже усе готово! – отозвался тот. – За вашу, девушки, красоту! Только она нас вдохновляет на подвиг!

Надо отметить, что все знали ту грань, за которую никто во взаимоотношениях не заходил. Рейдер пусть и клеился, и отпускал шуточки порой «ниже пояса», но не хватал за телеса и не тащил в кусты. Сами девки пусть и напивались, но не пытались, в свою очередь, утащить Москвича. Почти культурное совместное времяпрепровождение: рассказывали о каких-то случаях во время отбывания наказания, рейдер тоже в долгу не оставался.

– Скажи, а чем думаешь заняться? – Одри снова почти перелезла ко мне на кресло.

– Не знаю, не решил еще. Надо сначала осмотреться…

– Ну-ну, только головы не теряй, и да, ту штуку, которую на груди таскаешь, выкинь подальше, для всех так лучше будет, но, главное, для тебя, – вполне трезво заявила девушка, и я даже на секунду растерялся.

– Что ты сказала? – Я придвинулся к ней.

– Я? – ткнула она в себя пальцем, а потом демонстративно с пьяным видом посмотрела в разные стороны, будто ища кого-то. – Я ничего не говорила. Спрашиваю у тебя: любишь Хельгу? Отве-е-еча-ай!

И засмеялась.

Сука!

Мне захотелось схватить ее, встряхнуть, а потом долго и с пристрастием допрашивать. Актриса, мать ее так! Закрыл глаза, досчитал до десяти. Гадая, показалось мне или она на самом деле сказала про мой амулет? Будь я на Земле и не произойди со мной столько дряни… А здесь же…

Чертов черный квадрат, чертова девка, чертов Улей!

* * *

– Стена… – выдохнул зачарованно водитель.

То, о чем с таким упоением говорили рейдеры, часто намекая на несокрушимость и монументальность, представляло собой железобетонную конструкцию высотой около десяти метров. Если честно, особо не вдохновляло. Размах впечатлял, но без трепета. Хотя четкое понимание у меня уже успело сложиться: Улей – это Улей. Уверен, и для Земли такое сооружение потребовало бы немалых вложений сил, средств, времени и упорства, если даже Израиль, замахнувшись на полноценный разделительный барьер, вынужден был в итоге ограничиться простой металлической сеткой с колючей проволокой.

– Не видел раньше? – встрепенулся Мажор и сам же ответил, а гордость так и сквозила в голосе: – Конечно, не видел! Ты же свежак! Короче, здесь две реки – Красная и Лена, – махнул он влево и вправо рукой с зажатым сотовым телефоном, – текут практически параллельно друг другу, вот между ними и возвели стену. Общая длина на этом направлении около семи километров. Здесь ее строили в первую очередь. Считай, все твари, которые с Запада, сбиваясь в кучу, выходят именно сюда. Раньше, как говорят старожилы, еще до форпостов, такие банды забредали, что у всех защитников волосы дыбом стояли. Но постепенно отвоевываем себе жизненное пространство, по чуть-чуть, там, здесь. Пятьдесят лет стройки! Слона, как мудрые люди говорят, едят по кусочкам. Дорогу же видел? Вот и ее, и бункеры на стоянках рядом, где в случае опасности можно отсидеться, в последние два года возвели. Нехило, да?

Я кивком головы обозначил, что информацию принял, также согласился с оценками объема построенного. Уже за двенадцать километров до Острога, о чем гласили указатели, начиналась отличная асфальтовая дорога в четыре полосы, сверкающая новенькой разметкой. К ней примыкали второстепенные, часто хорошо накатанные грунтовки, движение же было достаточно оживленным. Постоянно попадались грузовики, модернизированные с учетом местных реалий, выруливали пикапы и подготовленные джипы. В небе то стремительно проносились, то неторопливо пролетали беспилотники.

Один раз нас обогнала небольшая колонна, имевшая самую непосредственную принадлежность к вооруженным силам Острога, о чем говорила эмблема с соколом по бортам трех бэтээров и четырех тентованных «Уралов», явно нагруженных под завязку, если судить по рессорам и густому солярному выхлопу. Еще навстречу на бешеной скорости пронесся «Форд Мустанг», которому бы и Безумный Макс позавидовал, весь в решетках и шипах, клиренс нереально завышен. Над бампером скалился череп элиты, явно из каких-то хищников. На месте пассажирского сиденья красовался Browning М2, явно на хитрой управляемой турели.

– Ковбой, – заметив мой скептический взгляд, прокомментировал Мажор. – Отморозок, каких мало! Охотник, одинокий волк, мля! С башкой, я тебе скажу, не дружит вообще никак. Увидишь мужика в черном стетсоне, в ковбойских ботинках и в кожаном плаще даже в жару, с «кольтом» на бедре, – перейди на другую сторону улицы! Все ему с рук сходит. Князю, говорят, кем-то он приходится. Неприкасаемый, короче… А сам может на ровном месте пострелушки устроить или в рыло сунуть.

Ясно. Местная элита.

Часто попадались бензовозы и всевозможные грузовые автомобили с манипуляторами, приспособленные под мародерство с размахом. Оживленным было движение, как встречное, так и попутное. Все что-то тащили, везли.

Мы обогнали несколько гусеничных бульдозеров, они ползли рядом с дорогой под прикрытием пикапа с СГМ на вертлюге в кузове, который стоял на пригорке. Пулеметчик, здоровый вихрастый парень, постоянно поднимал приветственно руку – видимо, в каждой третьей машине у него имелся знакомый.

Меня, после нескольких суток безлюдных трасс, увиденное не просто радовало, оно вселяло некую надежду на нормальную жизнь, пусть и опасную. Утомительно только выживать. Одно дело – судить со слов рейдеров, другое – видеть собственными глазами. Да и водитель не раз и не два уже подтвердил, что люди тут вполне себе здравствуют.

Например, форпост оставил впечатление крепости на вражеской территории, ожидающей нападения в любой момент. Сама обстановка не позволяла расслабиться, забыться. Здесь же никто и ничего не боялся. Сигналили друг другу, здороваясь, перекрикивались и махали руками. Много и часто улыбались, не было на лицах той сосредоточенной обреченности, которая возникает от беспросветной жизни. Оружие пусть и под рукой, но не на них. В таком свете я с гранатометом под ногами выглядел параноиком и психом.

Журчало радио, выдавая смесь старых хитов, легкого рока и откровенной попсы. Мажор постоянно переговаривался по сотовому телефону, решал какие-то свои вопросы. В общем, если бы убрать из окружающего пейзажа беспилотники, оружие и обвешанность железом части транспорта, то возникало бы ощущение, будто я на Земле оказался. А именно в райцентре России, перед тем как его посетит глава губернии. Все чистенько, покрашено, и даже по местам следования начальства проложена новая дорога, нанесена разметка, как и убран мусор силами в срочном порядке мобилизованных бюджетников.

– Последний раз в «Ведомостях» рапортовали, что на сегодняшний день общая протяженность стены около тридцати восьми километров. Стройка века, ты понял, тридцать восемь километров! Уверен, пока полностью не отгородимся, так и будет продолжаться, сейчас речь идет о том, чтобы вообще все границы стаба обнести пока сеткой и колючкой. Камеры… Но… Где взять на все людей и кто за это платить будет? У нас же еще форпосты имеются и какие-то объекты за пределами Первой линии.

– Первая линия – это стена?

– Ага, и все, что за ней, туда дальше, – махнул он рукой в направлении движения. – А по Второй мы сейчас едем. Здесь уже стабов, пусть и небольших, мало, все больше стандартных кластеров, но контролируемых нами. А дальше все – конец влияния Острога и конец цивилизации. Нет, при случае наши могут навалять хоть кому и хоть где, но… Был бы смысл.

Постоянное упоминание рейдерами стен Острога, когда требовалось привести пример надежности и несокрушимости, сыграло со мной злую шутку. Подспудно я уже представлял себе стометровые мрачные громады из дикого камня. Обязательно с зубцами, башнями и прочей атрибутикой средневекового замка. На деле ровная стена тянулась вправо около трех-четырех километров, где упиралась, я уверен, в спрямленное русло довольно широкой реки. Влево же просматривалась с этого ракурса только часть стены метров в восемьсот.

Широкий, около двадцати шагов, ров. Его берега сковывали бетонные плиты. Вокруг минные поля, заграждения из колючей проволоки. Какой-то фанат фортификации здесь потрудился.

– Что, внушает? – вновь повернулся Мажор, а на морде выражение такой гордости, словно он сам лично возвел эти стены.

– Ага, – я ничуть не покривил душой.

Серьезно подошли к безопасности, ничего не скажешь. А сколько это потребовало средств? С другой стороны, тут только один ресурс имел значение – время. Люди, вещи, топливо, техника, специализированная в том числе, целые заводы и города – всего лишь бесконечный расходный материал, который сыпался и сыпался в неограниченных количествах. Но в любом случае требовались немалые как воля, так и умение превратить некий туманный замысел в реальность. Организовать, заставить, привлечь, зажечь… Не знаю, кто этот Князь, но уважение его деятельность заслуживала. Это как минимум.

Ведь чем больше я знакомился с окружающей обстановкой, точнее, с тем, что возвели, тем сильнее поражался. Все продумано, аккуратно, сделано не абы как, а на совесть, порядок кругом – близкий к идеальному. А ведь в таких условиях, когда каждый прожитый день человека напоминал балансирование на тонком тросе над пропастью, поневоле возникает наплевательское отношение к окружающей тебя действительности. Какой, к чертям, мусор или порядок, когда завтра тебя уже не будет? От старости, как я понял, в Улье не умирали. Соответственно общий пофигизм должен был оказать влияние даже на замшелых аккуратистов.

Дорога упиралась в змейку из бетонных блоков. За ней – нетронутая перемычка между рвом и огромными раздвижными воротами, перед въездом присутствовал и шлагбаум, но скорее для порядка.

Досмотровая группа из четырех человек выглядела не хуже тех же ресов, такая же броня, делающая их похожими на космических пехотинцев из далекого будущего. Вооружены они были какими-то довольно интересными автоматами, напоминающими очертаниями FN F2000, однако калибр был куда как внушительнее. Под десять-двенадцать миллиметров.

Присутствие при бойцах собаки, на вид самой обычной дворняги, выглядело нелепо. Те же споро заглядывали в машины и контейнеры, где-то пускали вперед пса, но тот недовольства не показывал, вилял хвостом, в общем, вел себя спокойно.

– Что они ищут? – обратился я к водителю.

– Нелегалов в основном…

– А как же сенсы?

– И сенс среди них есть, а Шарик – так вообще животное легендарное. У противника ведь тоже может быть дар, например, может встретиться антисенс. Взрывчатку опять же могут протащить, еще какую-нибудь дрянь. Идиотов полно! Как-то один ублюдок БЧ от ядерной ракеты в кузове вез. Где он ее откопал, история умалчивает. Но реально то ли от «Сатаны», то ли еще от какого «Тополя».

– Да ну… – не поверил я.

– Москвич, подтверди, было дело, что ядрен-батон на блоке задержали?

– Ага, было. Но криминала там не было, – отозвался недовольным голосом рейдер. Оно и понятно, у них там важная беседа лилась, а тут с какой-то ерундой лезли.

– Вот! Хотя на моей памяти, это только на Восточных воротах бардак. В Западном направлении в основном шуршит народ проверенный, – последнее явно касалось именно Мажора.

Москвич же и подруги уже набрались до той кондиции, когда окружающее их интересовало мало, их целиком и полностью занимал важный разговор. Информации их «беседа» содержала мало. Меня не интересовало, «какой он красава, Тюльпан», или что в Остроге присутствовали представители нетрадиционной ориентации – Агр, промышляющий с Каплером, или что «девочки, только между нами, но у вашей Немизиды нет не только сисек, но и мозгов».

Поэтому я всю дорогу выспрашивал водителя, который с явным удовольствием отвечал на мои вопросы. У него имелся «комплекс Третьяка», так я назвал феномен, когда хочется поделиться с другими своими жизненными установками и принципами, продавить их и подать как единственно верные.

– У нас есть все! Не веришь? А зря! Вот смотри, в наличии сотовая связь; своя локальная сеть; кабельное телевидение, четыре канала – один местный центральный, музыкальный, фильмы и для детей; проводной телефон; две радиостанции на коротких волнах; газета «Княжеские ведомости», журнал «Вольный охотник», для женщин – «Стикс-Космо» еще какие-то вроде есть, мало? Еще раз тебе скажу, Люгер, в отличие от многих других, мы не выживаем… Совсем нет, мы живем, живем полноценной жизнью. Да, пусть она опасна, но нет этого беспросветного мрака… И не думай, это не аллегория какая-то. Там реально мрак и тьма! Как говорит у нас Пастор: «Тьма над ними, тьма в них, и нет ни одного луча света ни в жизнях, ни в судьбах их».

– Священник, что ли?

– Да какой священник, за всякую такую хрень и назвали его Пастором, он и Библию может цитировать, и Коран, плюс от себя добавляет, но все в таком духе. Иногда в тему, но чаще такая ересь…

Я достал сигареты, прикурил. Осмотр транспорта, пусть и быстрый, затягивался.

– Люгер, зая, не кури… а? – донесся сзади плаксиво-недовольный и требовательный голосок.

– Да ладно тебе, Одри, пусть травится! Купил пачку сигарет, ты готовый им… – дальнейшее потонуло в одобрительных смешках и громогласном, неестественном хохоте рейдера.

Дебилы, мля. Вот они самые, но обезличенно все, не зацепишься. Накатила вдруг злоба, та самая почти пелена перед глазами, когда уже не понимаешь, что делаешь. С трудом сдержал порыв закинуть им назад «Зарю», а лучше «РГД».

Телепорт вон на обочину, и посмотрим, на кого бог пошлет. Добавив огня в общее веселье. Я, глубоко вздохнув, представил себе эту картину и ухмыльнулся. Нет, с психикой надо что-то делать, чувствую, что на грани уже. Для меня становится слишком просто убить, уничтожить.

Резко включился слух – оказывается, Мажор мне что-то втолковывал.

– …Дела такие… Я почти на Внешке появился, столько дерьма повидал, год мыкался. А в Острог влюбился с первого взгляда, поверь мне, если есть где-то в Улье рай, то это Острог. Здесь у меня вон автомобиль, – последнее произнес очень уважительно и с затаенной гордостью в голосе, мол, добился. – Катаюсь по своим делам, почти гражданин, дом пока в кредит взял. Расплачусь скоро. Живу. Может, и женюсь. Понимаешь, я не существую, как там, где вся жизнь – бесконечная беготня. Добыл хабар, сдал, нажрался, потрахался со шлюхами, у которых ты в этот месяц триста второй, и дальше в рейд… И тоска, понимаешь, тоска, сука, давит, душит. Вроде бы и остановиться некогда, бежишь, часто просто вырубаешься, глаза закрыл – минус четыре-пять часов из жизни. Но как только остановишься… и все, бухаешь как проклятый. Безнадега, короче. Смысла существования нет. А мысли одолевают! Да ты увидишь, если занесет нелегкая, там каждый второй жрет, а каждый первый на спеке сидит, только бы не думать!

– И так везде?

– Ага! О каком тут будущем можно говорить? Понятно, что нет его. А дикий стаб? Сегодня он стоит, завтра или зараженные раскатали, или внешники снесли, или килдинги всех перерезали… Представляешь, как это все было видеть, после всех этих бытовок диких, после всей это хрени – настоящий театр, где играют самые настоящие артисты?! Три музея, четыре кинотеатра, рестораны, бары, сауны, бордели. Все есть. И люди совершенно другие! Это как из того же промышленного мегаполиса при градообразующем предприятии в духе тяжелой металлургии в Москву, например, попадаешь. Вроде бы отличий не особо-то и много. Те же маркеты, те же вроде бы заведения, ну да, чище, ну да, опрятней все, даже в кино то же самое идет, а люди другие. Просто другие люди.

– Ясно, – сказал, чтобы что-то сказать, я. Разговор мне уже порядком наскучил. Тоже информации в нем ноль, настроение и общие тезисы я уже понял.

– Да и закон… на Земле я дурак был, всегда думал: вот эти все менты, потом полицейские, государство, вся эта тряхомудия, – только мою свободу ограничивают. Не будь их, зажил бы нормально. А здесь с первых часов прочувствовал, что значит, когда нет полицейского наряда по звонку. Нас, иммунных, из поселка выжило только трое – я да две девчонки. Нарвались мы даже не на злостных муров, а так, на рейдеров гнилых, те мне флягу живца выдали и направление на ближайший бомжатник, баб же забрали с собой, не без их согласия, конечно. Вот только потом они в борделе оказались. Такие дела…

Он горестно вздохнул, задумался почти на минуту. Я обрадовался, но зря, он уже продолжал свой рассказ:

– Здесь же все по уму. А там порой и за языком следи не следи, один черт, какие-нибудь проблемы. Схватятся за нож или за ствол, и выноси готового. И так со всем. Если олень какой-нибудь закосячил, а по сути, обычный рейдер, часто новичок без друзей, то с ним могут разобраться или на гнилую тему подписать, а если старичок, еще и со связями какими-никакими, или платить есть чем, да твори что душеньке угодно! Ты в своем праве. Понял я одно, Люгер, о праве сильного хорошо рассуждать, сидя в своей уютной квартире, попивая пиво. Типа законы для слабых, на деле мало сильных… Но когда наступает эта самая свобода, для многих удивительно, откуда столько отморозков появляется. И что-то не получается жить своим умом, обязательно кто-то хочет тебя, помимо твоего желания, подмять, обмануть, использовать для своих целей или просто прибить, потому что на твой ствол глаз положил или на твою добычу, или просто ты ему не понравился. А милиции-полиции-то и нет.

Наконец-то и до нас дошла очередь проверки, а то бы сам грохнул водилу, замучил меня своей болтовней. На сто слов о себе и своей жизни – только пара предложений, несущих интересную информацию. Утомил он меня.

– Кто такой? – почти механический голос, абсолютно безликий и лишенный эмоций, раздался из динамиков на шлеме. Ствол автомата смотрел на меня.

– Свежак, Люгер. Крестный – Третьяк, – выдал я необходимую информацию.

– Это свои, Бишкек! – высунулся с заднего сиденья Москвич. – Крестник Третьяка, на регистрацию сейчас поедем.

– Ты все отдыхаешь? – не дождавшись ответа, Бишкек захлопнул дверь и махнул рукой – мол, проезжайте.

– Мажор, давай к регистрационному центру.

– А то я сам не знаю! – отозвался тот. – Один черт, пока Люгер паспорт не получит, нас вместе с ним на Первую не пустят.

– Надо же, какой умненький, – не удержалась и вставила Одри.

Водитель одарил ее злым взглядом в зеркало заднего вида, но промолчал, лишь резко вывернул руль, сворачивая вправо. Подъехали к двухэтажному зданию, примыкающему почти вплотную к стене.

Процедура регистрации оказалась простой донельзя. Сначала комнатка с фотоаппаратом на штативе, где щуплый и вертлявый парнишка лет двадцати сфотографировал меня на фоне белоснежной стены.

Затем, следуя указаниям, я перешел в небольшой офис, где за одним из четырех столов что-то быстро печатала белесая девушка, стройная, плоская, как доска, лошадиное лицо и собранные в конский хвост волосы довершали картину. Типичная серая мышка. Она, не отрываясь от монитора, указала пальцем на стул напротив:

– Присаживайтесь, – а голос был красивым, чуть томным, немного грудным.

– Итак, вы новичок? Я правильно понимаю? – минуты через три она посмотрела на меня очень и очень пронзительным взглядом. Ощущение, будто под рентген попал.

– Да.

– Имя уже есть? Или вы не прошли знаковую для каждого жителя Улья процедуру крещения.

– Люгер, – коротко ответил я.

Позади раздался звук открывающейся двери.

– Кто крестный?

– Я! – оказывается, это вошел Третьяк, за ним ввалился Дохлер, при виде последнего девушка чуть покраснела, а глаза сделались злыми.

– Крестный – Третьяк? – она посмотрела на меня, будто сомневаясь в словах рейдера.

– Да.

– Приблизительное место появления?

– Место точное. Юго-Западный сектор, семьдесят седьмой кластер, – влез уже Дохлер.

– Когда?

– Полторы недели назад.

Пальцы девушки с невероятной скоростью порхали над клавиатурой, с силой вбивая клавиши, отчего шел стук, куда той печатной машинке.

– На способности уже проверяли? Или требуется проверка?

– Проверял Кварц на Северо-Западном форпосте. Сам он уже раскрылся. Телепортер, потенциал выше среднего, – скучающим тоном сообщил Третьяк.

– Хорошо, хорошо, – сделала та несколько пометок уже в планшете, а затем посмотрела на меня внимательно. – Теперь одна из самых важных частей процедуры, отвечайте как можно более честно на вопросы. Если вы солжете, я это зафиксирую и отмечу, а так как мы находимся под наблюдением, то уже потом не будет возможности что-то исправить. Только правда, и только честно. Это ясно?

Кивнул.

– Ты мур?

– Нет.

– Закон Острога нарушал?

– Нет.

– С зараженными сталкиваться доводилось?

– Да.

– Убивал?

– Да.

– Так ты – мур?

– Нет.

– Короче, Валерия, заканчивай свой бред, – вмешался недовольный Дохлер. – У нас на твое дерьмо нет времени! Поняла?! Он с нами.

– Это стандартная процедура…

– Стандартная? Тебе привести те вопросы, которые ты уже задала не по протоколу? Или, может, закончишь дурью маяться?

– Дохлер…

– Я уже хрен его знает сколько лет Дохлер, а вот ты… Законы Княжества он не нарушал, не мур, все! Точка.

– А…

– Бэ! – перебил он ее.

И чего он взъелся-то, даже непонятно, похоже, здесь что-то свое, личное.

– Попрошу выйти из кабинета всех, кто не нуждается в регистрационных услугах, – зашла с козырей Валерия. Она произнесла это таким безразличным и настойчивым тоном, каким могут разговаривать только мелкие чиновники с бесконечным опытом работы. – Или мне обратиться к охране?

Дохлер вышел, крепко ругнувшись и пробормотав что-то в духе «сука, ответишь», а Третьяк остался.

– Вы? – девушка подняла глаза на рейдера, будто первый раз его увидела.

– Я – крестный. Это во-первых, а во-вторых, заканчивайте уже ваши семейные разборки, и давай зарегистрируем парня. Он, да и я, не имеем к вам никакого отношения. Это ясно, Валерия?

Та ничего не ответила. Перевела взгляд на меня.

– Основные Законы Княжества! – на стол легла брошюрка. – Это изучите в первую очередь. Запомните, незнание закона не освобождает от ответственности. Затем основная информация по Улью и жизни в нем, – сверху легла еще одна тонкая книжица в пружинном переплете. – Далее… живчик на неделю – полтора литра, талоны на бесплатное проживание и еду.

– Да вроде бы не нуждаюсь.

– Никому дела нет, нуждаетесь вы или нет. Свежий? – довольно резко ответила она, сама же и ответила: – Свежий! Получите и распишитесь.

Появился уже виденный парнишка-фотограф, он принес мой новый паспорт, который отдал девушке. Та зажала пластиковую карту в ладони, закрыв глаза, сосредоточилась. Так продолжалось секунд пятнадцать. Протянула мне ай-ди.

– Ваш документ, удостоверяющий личность. За неделю вы должны определиться с работой, чем будете заниматься, будете ли подавать документы на гражданство. О своих планах сообщите в регистрационный центр. Эта процедура подробно описана в Законах, там также приводятся основные, характерные для всех новичков вопросы и ответы на них, поэтому советую не тянуть и ознакомиться. Регистрация закончена. Добро пожаловать в Острог. И всего доброго!

Напоследок Валерия одарила меня отчего-то крайне долгим и злым взглядом – мол, встретимся еще.

Вышли на улицу, где рядом с Дохлером обнаружился Каштан. Поздоровались.

– Сука! – сплюнул в урну Дохлер. – Одолели эти вахтеры! И каждая – кочка на ровном месте…

– Забей, – флегматично отозвался Третьяк.

– Да что «забей»?! Везде бардак, куча вопросов не по делу!

– Ну не забивай, только дело ведь не в ее работе. Вам с ней следует сесть и нормально поговорить, без ваших этих скандалов! Легче жить будет, но это так, добрый совет. Поступай же, как хочешь.

– Ты как? – обратился ко мне Каштан и, не дожидаясь ответа, добавил: – Быстро у тебя регистрация прошла. Обычно Валерия по полтора часа всех мурыжит, всю жизнь выведывает.

– Сука она, и точка! – Дохлер опять – чем не верблюд? – плюнул, но уже на асфальт.

– Люгер, почему не подождал? Сказал же, дождитесь, – с мрачной рожей наехал на меня крестный. – Еле-еле успел.

– Кому? Мне никто ничего не говорил.

– Москвич… – Морда у Третьяка стала еще краснее, чем обычно, что означало крайнюю степень озлобленности.

– Да ладно тебе. Какая разница? – поспешил вступиться за друга Каштан. – Сам же знаешь – как девок видит, про все забывает.

И даже указал на машину, откуда сейчас неслись музыка и веселый смех.

– Вам штраф! Плеваться у нас нельзя! – появился из дверей здоровенный мужик в черной форме с «АК-74» и протянул какой-то квиток Дохлеру. – Вроде бы гражданин, а ведете себя как не знаю кто, сами же здесь живете…

И, не дожидаясь ответа, скрылся обратно в дверях.

Рейдер же только выругался. Да так зло…

Я же разглядывал пластиковую карточку, где присутствовала моя фотография, данные, штрихкод, непонятная для меня и невидимая ментат-метка. И как гора с плеч – легализация состоялась, а ведь именно ее больше всего боялся. Точнее, вопросов каверзных. Даже пока валялся в больнице на форпосте, думал, надо мимо проскользнуть, дальше Острога податься. Спасибо крестному, ох не зря он притащил с собой Дохлера! Но какой резон Третьяку помогать мне? Вот в чем вопрос. И вопрос первостепенной важности.

Часть II Сердце Дьявола

Глава 1 Формальность

Чувство необъяснимой тревоги не покидало меня, несмотря на то, что я находился в кругу знакомых, за стенами, то есть пребывал в безопасности, а кусок пластика в кармане грел душу наличием и завершенностью первого и главного пункта в плане легализации в Улье. Конечно, предстояло еще выяснить, какие препоны на пути честных рейдеров установила местная бюрократия для получения гражданства, но это уже было мелочью. Реальных проблем пока еще вагон и маленькая тележка, разгребать замучишься.

– О, это Гранит, что ли?! Решил тоже встретить? – ткнул Каштан в фигуру возле ворот в окружении звездных пехотинцев.

– Надо же, рассмотрел-таки его, – явно ернически ответил Дохлер, который до сих пор напоминал кипящий чайник, небольшой и пузатый. – Его «Вранглер» на стоянке был, когда мы подъехали. Сам он на стене торчал.

– Ну, не все же, как ты, крутые сенсы, – меланхолично ответил Третьяк, но взгляд сделался злым. – А стоянка с нашего направления не просматривалась. Кстати, Люгер, тебя хорошо подлечили? Никаких непреодолимых желаний не возникает? Девку незнакомую в десны лупануть? К спеку тяги нет?

– Нормально все.

– Гордись, – подмигнул мне Каштан, никак не прореагировав на высказывание Дохлера. – Лично командование встречает.

– Горжусь. Но у меня к тебе вопрос по поводу продажи части барахла. Хотел бы все сдать, но там еще оружие чистить, а также не решил, что себе оставить, что на продажу. Но «ВОГи», трофеи с телепортерши да и по мелочи многое – тебе. Возьмешь прямо сейчас?

– С Гранитом поздороваемся и двинем до магазина, специально подъехал, как договаривались еще в Форпосте. Там, может, бартер замутим, и вообще по делу присоветую. Тут главный вопрос: чем ты планируешь заниматься дальше? От этого и плясать будем, подбор снаряги, а также оружия. Все зависит от целей и задач.

Мы отошли от входа, встали возле места для курящих, где я сразу же распечатал пачку сигарет. Пока есть возможность, почему не подымить?

– Как настроение? Как здоровье, наркоман? – позволил себе пошутить командир, обращаясь ко мне, после того как обменялся с нами рукопожатиями.

Я пожал плечами.

– А ты чего здесь? Решил почтение засвидетельствовать? – влез Каштан.

– Так звезды сошлись, – не вдаваясь в подробности, ответил Гранит. В этот момент на лице крестного, который делал вид, что очень заинтересовался зданием регистрационного центра, нарисовалась кривая ухмылка. – Даже не знал, что вы тут, Москвич ничего не сообщил. Где он, кстати?

– Вон! – ткнул пальцем в пикап-переросток Дохлер.

– Пережрал опять? – задал вопрос командир, но никто не ответил. – Ясно. Ты список составил по возмещению БК?

Молча протянул ему лист с описью всего потраченного, который был мной заполнен еще на больничной койке.

– Ушлый, даже «Вал» на нас повесил, – ухмыльнулся Гранит.

– Его в бою с тварями повредили.

– Справедливо, – безразлично произнес тот и протянул листок Каштану. – Выдашь по списку. Далее, мы договаривались на цинк валовской девятки, ты ее честно отработал, получишь там же. Скажу больше, по итогам рейда тебе полагается еще премия в пятьсот рублей.

Он неторопливо достал из кармана пачку пластиковых банкнот, перетянутых резинкой, и протянул мне.

– Пересчитай.

– Верю.

– Так положено.

Раз положено, кто я, чтобы протестовать? Пятьсот рублей, один к одному. Надолго не хватит, при таких ценах, но неплохо. Честно говоря, рассчитывал хотя бы на черную жемчужину. Как-никак, из засады никто бы из них не ушел, льву засадил вовремя, с другой стороны, если быть честным, за этим и нанимали за оговоренную цену. Мои же хотелки и расчеты к делу не подошьешь. Расплатились со мной, как договаривались. Даже больше выдали. Остальные мысли и мыслишки – от лукавого. Алчность – грех. Руки и ноги есть, голова имеется, поэтому возьму все сам. Но опять же – можно потребовать денег за бесчинства водилы Зондера. И узнать, почему я лечение оплачивал из своего кармана. Но это все нюансы.

– Посидеть всем вместе и отметить удачное завершение рейда уже вряд ли получится. Сегодня вечером я заступаю на службу. Хорошо, что встретились, хотел лично с тобой побеседовать и отдать все, как договаривались. С ребятами, уверен, состыкуешься. Я вам не нянька, разберетесь. Добавлю: практически ни разу не пожалел, что взял тебя в команду. В Гильдию уже рекомендации от себя озвучил, тем людям, каким необходимо знать о тебе, – все сказал. И вот еще что… Это от нас, за спасение задниц, когда чуть в засаду не втрюхались, – покопавшись во внутреннем кармане, Гранит протянул мне ладонь с лежащей на ней красной жемчужиной.

Вот теперь и я проникся моментом, даже стыдно немного сделалось за собственные критиканские мысли.

– Уверен, вскоре ты станешь отличным рейдером. Главное, хоть немного на поворотах притормаживай. В целом еще рекомендация: сразу за крутые дела не хватайся, начинай с малого. С зараженными ты еще тупишь, и тупишь сильно. Как вариант, можно на первых порах устроиться в чистильщики, крупных тварей им не встречается, а мелочь они пачками валят на более или менее спокойных кластерах. Далее, ты не командный игрок, об этом я тоже сказал. Предупреждаю, чтобы не было недопонимания.

– Но… – Дохлер от возмущения даже вперед подался, руками взмахнул.

– Еще раз повторю, – довольно жестко ответил Гранит, не давая толстяку начать возмущенную речь. – Люгер – не командный игрок. Он действует исходя из своего понимания целесообразности, при этом кладет на всех. Соображает быстро, но…

– Можно было этого и не упоминать, – Каштан поддержал сенса.

– Нельзя, – односложно сказал вместо Гранита Третьяк. – Это важно, и это учитывается при найме. Как с пупсиками. Может, вы захотите отвечать, если командир какой-то команды не учтет этого расклада? Нет? – обвел он всех хмурым взглядом. – Так и думал. Так что, несмотря на то что я крестный Люгера, целиком и полностью на стороне Гранита. Все верно, командир.

Тот только хмыкнул.

После сказанного беседа сама по себе свернулась. Общих тем особо и не было. Рейдеры же давно все нужное и необходимое обсудили, поэтому попрощались с Гранитом, который получил лейтенантские лычки в Княжеской дружине и теперь стал, если я все верно понял, командиром одной из групп быстрого реагирования.

Я перебрался, перетащив вещи с помощью рейдеров, в «Хамви» Каштана, который кроме самого наличия американской военной техники удивлял турелью на крыше, смотревшейся донельзя грозно: «Корд» и с ним спаренный «ПКТ». Пожав руку Москвичу и Мажору, кивнув до кучи пьяным девицам, забрался на заднее сиденье бронированного внедорожника. Уселся рядом с Дохлером, Третьяк уже устроился впереди. До населенного пункта, как выяснилось, от стены было еще около четырех километров.

Вдоль отличной дороги, а другой, как я понял, в Остроге и быть не могло, тянулись луга, на которых паслись коровы, козы, бараны, овцы.

– А это что? – Я ткнул пальцем на деревенскую пастораль.

– Что? – непонимающе воззрился Дохлер.

– Коровы.

– Конечно, коровы, а где брать свежее молоко? Люгер, у нас тут нормальная жизнь, дети есть, да и я, например, его люблю. Даже молочный заводик имеется, и молоко по утрам развозят всем заказчикам. Впрочем, и булочки, и хлеб, и даже газеты. Конечно, выращивать всякие там злаки никто пока не собирается. Есть где брать и муку, и зерно, а коль желание сильное имеется, можно и на комбайне в поля в стандартных кластерах выдвинуться. По мелочи же многие выращивают зелень, занимаются скотоводством, держат кур, кроликов, еще что-то. Со свиньями все плохо, они тоже вирусу подвержены. Но свежатинку можно найти. Молочных поросят, например. Это дорого. С другой стороны, плати, тебя даже котлетами из элитной свинотвари накормят. Но это уже извращение, на мой взгляд. А так, все с кластеров – бананы там всякие, мандарины и апельсины. Но на той же тушенке и прочих консервах долгое время не протянешь. Душа ведь нормальной еды требует.

Я только хмыкнул, еще больше убеждаясь в правильности своего желания обосноваться именно в Остроге. Хотя что я видел в Улье? Пока ничего. Да и о жизни здесь знаю только со слов рейдеров, а как известно, каждый кулик свое болото хвалит. И не все здесь так благостно, об этом говорил и собственный опыт. Вот пример. Маленький, незначительный, но как звоночек вполне годился. Мое лечение обещали оплатить целиком и полностью, но в итоге пришлось на горох раскошелиться. Мол, накладочка вышла в виде специфики зараженности. Но я подозревал, что это личная инициатива хитромордого кваза. Должностное преступление? Очень похоже. Мало врачей, которые сидят на голом окладе, блюдя клятву Гиппократа, которую уже давненько не приносят. Почему не стал возмущаться? Мне важен результат, средства имелись. Ставить же на место зажравшихся лепил или чиновников можно, не имея другого выхода, или по работе, когда ты, например, входишь в проверяющую комиссию. Для обычных пациентов все заканчивается вначале некой моральной удовлетворенностью, а потом выливается в лечение застарелых болячек.

Но, несмотря на некоторые минусы, а они априори должны иметься везде, на первое время этот очаг цивилизации мне просто необходим. Будет потом желание, можно и попутешествовать, посмотреть на мир, себя показать. Главное, разобраться с собственной «неиммунностью». Я отчего-то не хотел доверять Кварцу, да и внутренние ощущения не говорили о какой-то болезни. Чувствовал себя на двести процентов, такой легкости и радости от движений с детства не ощущал. Болен? Черт его знает! Могли ли ошибаться врачи? А знахари? Уверен, последние недалеко ушли от коллег с матушки Земли. Родом они оттуда.

Неторопливо достигли первых двух– и трехэтажных аккуратных домов. Напоминал архитектурный ансамбль дома старушки Европы, тот же кирпич, часто дикий камень, черепичные крыши, только улицы широкие, как и тротуары.

– Гостевая зона, – комментировал для меня Дохлер. – Здесь все приезжие и неграждане в основном живут, но и граждан хватает. В самом Остроге цены на квартиры запредельные, на коттеджи тоже, будто те из споранов слеплены, вход на территорию строго по пропускам. Еще кругом всякие посольства из других крупных цивилизованных стабов, торговцы всех мастей, рейдеры перекати-поле и свежаки.

Ехали мы медленно, соблюдая положенные двадцать километров в час, придерживаясь указанного на знаке скоростного режима. Как пояснил Каштан, никаких прав никто не заберет, по причине их отсутствия, но второе предупреждение предполагает штраф в сто рублей, третье отрабатывать поедешь в штрафной отряд. Силы правопорядка ни с кем не церемонились. Тяжелой и боевой технике, не принадлежащей Дружине или СБ Острога, вход сюда был строго заказан.

Стеклянные витрины всевозможных бутиков, магазинов, кафе и баров на первых этажах еще больше усиливали сходство со староевропейскими городами. Людей было много, движение на мостовой и тротуарах оживленное. Но в основном передвигались на велосипедах, мотороллерах, автомобили, тем более такие, как у Каштана, встречались редко, часто сновали небольшие грузовики, занимавшиеся обслуживанием торговых точек. Прохожих объединяла одна деталь: все вооружены, но держатся довольно расслабленно. Не было в повадках некой звероватой настороженности. Детей я не заметил. Про них и спросил. Отчего, коль их много, их не видно.

– Так они в Остроге. А здесь гостевая зона. К тому же сейчас учеба у них. Праздношатающихся ты и там не заметишь среди бела дня, тем более без присмотра. Они, как говорит Князь, наша главная ценность и будущее. Еще бы не ценность, почти каждый обормот в белую жемчужину встал.

– А вообще есть обменный курс, сколько обычных красных или черных надо, чтобы на эту уникальную белую обменять?

– Нет такого и не может быть! Тут как договоришься, но вот честно, я бы никогда не сменял белую даже на три сотни обычных. Она реально бесценна, хотя для тебя эти все критерии непонятны. Ты пока в шоколаде после рейда. Да не смотри на меня, как мышь на крупу, тебе реально пока непонятно, что, например, ради сраного спорана могут убить. И ты сам убьешь, если прижмет! Потому что без них мы не можем выжить. Да, ты попал сюда в непростом месте, дальше тебе повезло встретить нас и разжиться трофеями. Оружие опять же… Это огромная ценность. А у тебя оно с первых дней. Я свой первый ствол – старую тулку – только через месяц скитаний обрел. Вообще же оружия и особенно брони очень и очень мало в Улье. Ты думаешь, почему мы с охрененными дарами лезем в самые страшные места, чтобы добыть тот же БТР или «Бардак»?!

– Не знаю.

– Это потому, что крайне мало закидывает такого в Улей, очень мало. И Острог-то по большому счету таким стал, что рядом военсклад грузится. До этого был такой же дырой, как и другие, пусть чуть более цивилизованной, вот только из Замка никто и не высовывался особо. О каком расширении могла идти речь, когда ресурсов не было? С конца сороковых и началось развитие. Это сейчас разжирели, стену вон отгрохали, форпосты. А по сути – одна перезагрузка, и все… Хана всему. Равнина, мать ее так! И это надо тоже учитывать!

– Дохлер, ты бы помолчал, – обернулся к нему Каштан. – Наговоришь тоже.

– А что я наговорю? Здесь ничего нет вечного! Сибирь, Новая Россия, СССР, Московия, Уральское княжество – где они? Были да сплыли!

– Все, закройся! – поддержал водителя Третьяк.

Рейдер возмущенно надул пухлые щеки, хотел было что-то сказать, но сдержался, только рукой махнул: мол, дураки, что с них взять. А между тем тишина повисла очень недобрая. Зловещая, я бы сказал, тишина. Мне хотелось расспросить Дохлера, но, учитывая общее настроение, решил отложить свои вопросы. В памяти были еще свежи картины, как из-за упоминания загадочного скреббера, точного описания которого не давалось в общеобразовательной литературе, погиб человек, а сами рейдеры вмиг стали врагами. Суеверия никогда не надо сбрасывать со счетов.

Магазин Каштана располагался почти в самом центре гостевой зоны, в двухэтажном длинном здании, оформленном в общем духе. Въехали в довольно приличных размеров двор с обратной стороны дома, миновав раздвижные ворота, которые рейдер открыл с пульта.

– Выгружаемся! – скомандовал Каштан, указав рукой на длинный стол под навесом, примыкающий к стене здания. – Туда тащите все, что на продажу. Оценю. Остальное барахло пусть в машине остается, потом до гостиницы Люгера докину.

Каштан прихватил из автомобиля приличных размеров планшет, который положил на стол, сходил в здание, вернулся с непонятным прибором. Споро пересчитав «ВОГи», вскрыл цинк с 5.45 так быстро – любо-дорого посмотреть, сразу чувствовалась огромная практика. Перешел к ресовским вещам. Дохлер хотел что-то сказать, но торговец скомандовал:

– Не мешайте пока! – И взял девайс, выглядящий как обрезиненная квадратная десятисантиметровая коробка с экраном. Неторопливо ввернул в корпус антенну или щуп, длиной около двадцати сантиметров, а также воткнул штекер с проводами, заканчивающийся «крокодилами», еще один провод воткнул в планшет. Колдовал и колдовал. Не менее получаса прошло. Мы только наблюдали. Каштан же, закончив с манипуляциями, уставился в планшет, затем долго тыкал пальцем в экран. Лицо у него стало задумчивым.

– Короче, Люгер, есть у меня для тебя отличный вариант, – выдал он свой вердикт. – Пока ничего не говори, пойдем со мной!

Если и существовал рай милитариста, то он находился в магазине Каштана. Чего здесь только не было… Манекены, обвешанные новейшим высокотехнологичным снаряжением, оружейные стенды. Пулеметы, начиная от «КПВТ» на специальном постаменте и заканчивая старичком «максимом». Ручные – от экзотики в виде «Печенега» и заканчивая «дегтяревым». Автоматы Калашникова всех модификаций, как вполне узнаваемые, так и совсем уж футуристического вида. Присутствовали венгерские и румынские образцы. С этими поделками околосумеречных оружейных гениев мне доводилось часто сталкиваться на африканском континенте. Американские «М-16» и «М-4» тоже представлены всей линейкой, немецкие Heckler&Koch, имелись и другие модели автоматического оружия. Их оказалось столько – глаза разбегались.

Отдельная стена была завешана образцами высокотехнологичного оружия, узнал только «TRK». «Мосинки» – короткие и длинные, «СВТ» и «СВД», гладкоствольное оружие от иностранных образцов и до отечественной продукции во всей ее палитре. Снайперские винтовки и карабины. Пистолеты – от революционных «наганов» и «маузеров» до «глоков», «Пустынных орлов» и «Миротворцев». Имелись и совсем незнакомые образцы, общий вид которых намекал на происхождение не из моей реальности и на далекое будущее. Минометы, гранатометы и реактивные огнеметы. Снаряды, мины, патроны, гранаты, оптика, баллистические вычислители, дальномеры…

– Вот смотри, – подвел он меня к манекену, который выглядел как звездный пехотинец у ворот или крестоносец у здания ФСБ. – Чем бы ты ни решил заниматься, учитывая, что ты телепортер, предлагаю тебе идеальный вариант. Это легкий хантеровский бронекостюм ресов MSE-2067.

– А подробнее?

– Про «Ратник», наверное, слышал?

– Кто про него не слышал, с такой-то рекламой?

– Так вот, «Ратник» по сравнению с этим – дерьмо мамонта! Это не просто следующее поколение, а выше минимум на десять поколений. Вес пятнадцать с половиной килограммов. Про классы защиты тут разговор неуместен. Он держит практически все. В разумных пределах, конечно. Например, 12.7 – легко. О проверке из «КПВТ» не слышал. Оставим за кадром, что с твоими внутренностями будет даже после «Утеса», хотя шанс выжить есть. Тут реализована концепция динамической наноброни. Поясню просто: чем сильнее удар, тем выше прочность участка, на который приходит воздействие, и тем большая площадь в поглощении импульса задействуется. То есть в грудину тебе его не затолкает в любом случае. С ног же собьет и внутренности отобьет нехило, но есть вероятность выжить. Учитывая же нашу регенерацию – довольно неплохой шанс. Подвижность не ограничена. Вообще никак. Встроенный кибердоктор – это куча разнообразных датчиков, которые фиксируют твое общее состояние здоровья и, в зависимости от него, реагируют. Например, ломает боец ногу, не спрашивай, как, я для примера говорю. И кибердоктор вкалывает тебе антишок и обезболивающее, место перелома жестко фиксируется, подается сигнал своим, если таковые имеются. Ты же можешь какое-то время продолжать бой. Благодаря особой конструкции весь костюм выступает еще в каком-то роде в качестве экзоскелета, он может даже сам, без твоего участия вытащить тебя из боя. К слову, ты потерял сознание, а тактический вычислитель на основании показаний кибердоктора примет решение, и ты в отключке, но ползком-ползком покидаешь театр военных действий. Впечатляет? – Каштан посмотрел на меня с таким видом, будто он сам проектировал и создавал этот костюм.

– Если все это правда, то да, впечатляет, – ничуть не покривил я душой.

– Поехали дальше, – ткнул он в матово-серый с черным забралом шлем, напоминающий мотоциклетный. – Своего рода это вершина инженерной мысли. Итак, имеется интегрированный противогаз, система климат-контроля, экран дополнительной реальности, который позволяет оперативно реагировать на изменения в бою, то есть на нем могут отображаться полученные от разведдронов и от других источников данные по местоположению своих – чужих, а также транслироваться другая важная тактическая информация. Имеется также шумоуловитель, тепловизор, прибор ночного видения, дальномер и прочие приблуды. Одно краткое описание всех средств занимает три страницы. Но могу сказать точно, как уверенный пользователь, ненужного тут нет совершенно! Все довольно легко осваивается в процессе эксплуатации. Необходимо отметить еще и такой важный момент: оружие… Это оружие я предлагаю, если будешь брать костюм, поменять, пусть и с доплатой. Итак, что мы имеем?

Он снял со стены тот самый автомат, который я видел у досмотровой группы на воротах.

– Автоматическая штурмовая винтовка «DRK-10», схема компоновки булл-пап, мощный десятимиллиметровый патрон обеспечивает пробитие башки практически любого зараженного за исключением совсем матерой элиты, стандартный магазин на сорок патронов. Огонь может вестись как одиночными, так и тройками, есть и автоматический. Интегрированный тридцатимиллиметровый гранатомет, и здесь, именно для условий Улья, заряды повышенной мощности. Девайс прост в обслуживании, запас прочности почти как у нашего «калашникова». Далее, данные с датчиков и камер, – постучал он легко пальцем по прицелу, – транслируются тебе прямо в шлем в режиме онлайн, то есть фактически тебе не надо смотреть ни в какой прицел, он у тебя всегда перед глазами на экране дополнительной реальности в том виде, в каком захочешь, хоть крестик, хоть точка. В общем, смотри сам…

– А недостатки есть? Или одни сплошные плюсы?

– Теперь о недостатках. Во-первых, главный из них – цена. Кроме всего твоего барахла за сам бронекостюм ты мне будешь должен две красные или четыре черные жемчужины. Еще одна красная – за шлем. Если бы я не знал твою платежеспособность, то даже не предлагал бы. Во-вторых, в нем нельзя лезть в Черноту. Да, если быстро пробежать короткий участок, то ничего не будет, впрочем, как и с любым другим прибором, однако в хлам он превращается там минут за семь-десять, это при движении. Остановишься – еще быстрее. В-третьих, у кого-то возникнет зависть и желание обладать таким же. Но за пределами цивилизованных стабов – даже одноствольное ружье, да что оно, один споран – предмет, который вполне себе делает твою смерть кому-то выгодной. В-четвертых, краткое руководство к MSE-2067 – шестьсот страниц, расширенное, там – целая библиотека, а курс напоминает академический. Но оно в наличии имеется, и уже переведено с языка ресов на наш. Тоже вещь довольно специфическая и дорогая – пятьсот рублей. В общем, думай сам. Но я предлагаю именно такой вариант. Дорого, но безопасность, учитывая твое умение искать приключения, того стоит. Еще один минус или плюс. Не знаю, как четко сформулировать. Для полноценного функционирования необходимо большое количество специфического оборудования, начиная от мини-дронов-разведчиков и заканчивая разными датчиками, приборами. Например, та же видеокамера на специальном штативе, которая позволяет «выглядывать» из-за угла, просматривать помещения и прочее, прочее, прочее. То, что я тебе рассказал, это даже не один процент от всех возможностей этой высокотехнологической конструкции.

Что тут думать? Про Черноту я уже прочел в многочисленных мануалах. Зачем в нее лезть, когда нахождение там использовали обычно в качестве наказания? При этом довольно часто даже матерые рейдеры не выдерживали экзекуции, сходя с ума. У меня же голову и без подобных экспериментов рвет. Платить есть чем… Лучшее, что может быть? Так это отлично! Какой-то девке… Тьфу ты, надо срочно бабу заказать, уже все мысли на них плавно или резко переключаются. В общем, какая может быть жаба, когда десяток в Гильдию отдал? Плюс еще имеется больше десятка и никак нельзя их использовать. Хотя это вилами на воде писано, перепроверить необходимо. Но в любом случае это убер-вещи, поэтому решено!

– Беру, но сначала давай его примерю, оценю. И кстати, ресурс батарей там какой?

– Ресурс – пять лет использования. Потом топливный элемент, да, именно топливный элемент, а не батарея, выкидывается, меняется на новый. Тестирование обязательно сделаем, чтобы никаких вопросов не имелось. Все у тебя перед глазами будет, костюм же умный, – улыбаясь, похлопал по плечу манекена Каштан, явно довольный моим решением.

Может, и переплатил сильно, но и черт с ним! Своя жизнь дороже, и не хочется потом подохнуть из-за глупой алчности.

Ложка дорога к обеду.

* * *

Когда они ввалились в кафе, я сразу понял – по мою душу! Да иначе и быть не могло…

Эту отнюдь не святую троицу я срисовал еще на выходе из гостиницы. Но там лишь краем глаза отметил на обочине одинокий восьмидесятый «Лендкрузер», подготовленный к покорению бездорожья так, будто завтра предстояли соревнования по трофи. Если бы не реакция трех лбов в салоне, которые, заметив меня, едва не прилипли к стеклам окон носами, то наверняка даже не обратил бы внимания. Но и в этом случае лишь взял на заметку. Мало ли… Может быть, ждали кого-то. Ленивая одурь от безделья, помноженная на погоду и отсутствие хоть какого-то движения на улице, превращала любое изменение обстановки, например появление непрошеного прохожего, в некое важное событие. Просто же сидеть наверняка надоело, все темы, какие можно было обсудить, обкашляли, оставалось только курить и смотреть по сторонам.

К вечеру небо заволокло сплошной пеленой серых облаков, закрывших местное светило, клонящееся к закату. Температура сразу упала градусов на десять. А потом капля за каплей, с некой ленцой, но постепенно расходясь, заморосил дождь. И, судя по всем признакам, пришел он надолго, совсем как осенью в средней полосе России. Даже запахи из приоткрытого окна в гостиничной комнате такие же.

Кафе-бар «Михалыч» – забегаловка общепита – располагалась через дорогу, почти напротив отеля «Анжела», названного так в честь хозяйки – обворожительной тридцатилетней женщины, похожей на француженку. От ее голоса кидало в дрожь, до мурашек по спине.

Если бы не чувство безмерного голода, то после душа завалился бы спать. Или, устроившись в глубоком кресле, взялся за чтение мануала к моему бронекостюму. Имелся и вариант активного отдыха, в виде вызова дам легкого поведения, что не было в Остроге чем-то предосудительным и незаконным. Буклет с ценниками и ТТХ девушек, как я понял, являлся необходимым атрибутом каждого номера. Предлагаемое я изучил внимательно. Однако, несмотря на ретушь и мастерство фотографа, проституцией отчего-то занимались такие девицы, каких и за доплату брать пока не хотелось.

Организм же потребовал топлива, и потребовал ультимативно. Зная его причуды, ведь в таком состоянии в объятия Морфея удастся погрузиться только с превеликим трудом, и кляня себя, что не озаботился этой проблемой раньше, принялся собираться на вечерний променад. Сунул «ярыгина» в наплечную кобуру, на ремень повесил ресовский нож и подсумок с «РГО», добавил четыре магазина. В карман тактической ветровки затолкал еще светошумовую «Зарю», ИПП, аптечку, флягу с живцом, не забыл и рацию.

Напоследок закинул за плечи небольшой рюкзак, в котором находилось все самое ценное и малогабаритное, к чему отнес и цементовский планшет с картами. Его я пока изучить не удосужился. Эта процедура требовала уединения, тишины и вдумчивости. Я же постоянно находился под присмотром – то врачи, то рейдеры, то еще какая-нибудь ерунда. Вот и сейчас тоже – только в душ сходил, а требуется еще и пожрать. Окинул придирчивым взглядом себя в зеркало – для сельской местности сойдет, все сплошь тактическое. Хотя большинство жителей Острога отчего-то предпочитали ходить по городу в костюмах-тройках, шляпах, и вообще манерой одеваться они напоминали приверженцев моды середины или конца XIX века.

Случай с Зондером научил не оставлять ничего ценного в гостиницах, несмотря на все заверения о том, что «у нас не воруют» и что за подобное предусмотрено очень суровое наказание. Ныне покойный, не без моей помощи, водитель четко продемонстрировал справедливость поговорки про правила и исключения из них. Главное, если риск того стоил – пойдут на все. По моим прикидкам, Зондер решил разжиться картой сокровищ, а СВУ был необходимым для сокрытия следов преступления. Учитывая, сколько у меня имелось всего взрывоопасного, взрыв списали бы в итоге на неумение обращаться с оружием, а если заодно и хозяина бомба к праотцам отправила бы, тогда вообще никаких проблем – сгорело все к чертям, и точка. Выездная комиссия? Расследование? Ну-ну. Конечно, относительно мотивов я мог и ошибаться, но крепла такая уверенность, многое ведь передумал на больничной койке. При таких раскладах получалось, что и собаку завалил тот же Зондер, у него как раз «ПП» был под пистолетную девятку.

Фонари и редкие неоновые вывески тускло светили сквозь пелену мороси. Холодный ветер заставил поежиться и поднять ворот ветровки. Кроме джипа с пассажирами, на улице никого – дураков мало. Быстрым шагом пересек проезжую часть, взялся за массивную дверную ручку бара. Отметил отражение в стекле – двое мужчин уже вылезли из джипа, дожидались третьего. Стойка, да и поведение, одного напоминали действия охотничьего пса, который взял след зверя, а смотрел пассажир только на меня.

Мелодично тренькнули колокольчики, оповещая персонал о новом посетителе. Отпущенная дверь шумно захлопнулась. Обычный бар. С десяток столиков, выполненных в общем стиле под дорогой английский паб. Вдоль окон – длинный угловой кожаный диван, глубокий, низкий и уютный донельзя. Рядом с ним стояли несколько круглых столиков, с каждым из которых находились дополнительные стулья.

За длинной стойкой, вдоль которой расположились в ряд одноногие высокие стулья, стоял, облокотившись на стойку, сам хозяин заведения, судя по бейджику с лаконичной надписью «Михалыч». Он с угрюмым видом глянул на меня, а потом вновь вперился в экран огромного плоского телевизора на стене, где сейчас транслировались бои без правил.

Несмотря на энергичное зрелище, морда у мужика флегматично-унылая, на ней застыло эдакое выражение вселенской скорби. Такой вид физиономии придавали обвислые усы и такие же щеки. А вот сами глаза контрастировали с наружностью. Цепкий внимательный взгляд – хозяин глянул, будто через прицел.

В баре было безлюдно, лишь одинокий посетитель сидел за столиком в глубине зала, изрядно помятый и пропитый, и неторопливо отхлебывал пиво из огромной кружки, не меньше пары литров. В пепельнице дымился окурок. Действо на экране его не интересовало, расположился он спиной к телевизору.

– Что хотел? Выпить, поесть? – не отрывая взгляд от боя, где сейчас один из спортсменов ловко захватил руку второго и теперь давил изо всех сил, соизволил поинтересоваться Михалыч.

– Поесть и выпить.

– Тогда устраивайся. Меню на столе, выбирай, к тебе подойдут, – и, развернувшись, неожиданно заорал: – Вита! Тетеря! Не спи, у нас посетитель!

Оставалось только удивиться столь «домашней» обстановке. Занял столик в глубине зала возле стены, откуда было отлично видно входную дверь. Хорошее место. Пространство для маневра тоже имелось. А диван… Мягкий, уютный, всем хорош, но не сейчас.

Открыл меню, закуривая. Вообще, по-хорошему, надо завязывать с дурной привычкой курить. Дело не в том, что сигареты здесь вредны для здоровья, как раз этот аспект в Улье не имел значения. А вот другой… очень даже, когда курение убивает не когда-то и избирательно, а здесь и сейчас. Запах табака, впрочем, как и любой посторонний, твари, судя по гайдам и мануалам, а также по рассказам бывалых рейдеров, чувствовали превосходно. И всегда связывали его с появлением потенциальной жратвы. Но правильные мысли промелькнули и исчезли, а желудок заурчал, когда я начал читать названия блюд: «говяжий стейк», «цыпленок табака», «котлеты по-киевски» и так далее. И по виду заведения не скажешь, что здесь могли готовить столько разносолов.

В это время они и подвалили. О чем опять же оповестил мелодичный перезвон колокольчиков. Крепкие, невысокие, напоминали борцов. Все стрижены коротко, и на лицах тот самый отблеск интеллекта, который часто присутствует у плотно сидящих на стероидах и разной химии любителей железа. Золотые цепи и браслеты в палец толщиной намекали на богатый духовный мир индивидов. У одного в кобуре револьвер «Смит энд Вессон».

Окинув помещение хозяйскими взглядами, двое мужчин заняли столик рядом со входом, усевшись не на диван, а на стулья, поставив их так, чтобы демонстративно смотреть на меня. Третий, видимо, обладающий или подвешенным языком, или большей долей отмороженности, направился прямиком ко мне.

– Я присяду, – скорее не спросил, а констатировал он, взяв стул за спинку.

– Нет, – спокойно ответил я, желая в первую очередь посмотреть на реакцию визави.

Бык или не расслышал, или не обратил внимания на мой протест. Уселся важно, поставил локти на стол, вперился в меня тупо-оленьим взглядом. Осклабился, показывая ровные белые зубы, вызывая подспудное желание увидеть их на полу. Одет он был в черные джинсы, туфли и короткий кожаный распахнутый пиджак, открывающий вид на рукоять старичка «ТТ», расположившегося за ремнем с американским орлом. Яйца лишние? Или, один черт, новые отрастут, еще крепче старых?

А ведь как все хорошо начиналось… Какой замечательный был сегодня день.

В магазине у Каштана мы задержались часа на четыре или даже пять. Не меньше. Пока я примерил костюм, пока его опробовал. Посмотрел на взаимодействие на заднем дворе с двумя летающими дронами-разведчиками, способными подниматься на высоту пятьдесят метров и транслирующими получаемую картинку прямо на экран дополнительной реальности, а звук соответственно в наушники. При этом тактический вычислитель обрабатывал поступающие данные, прорисовывал в режиме онлайн 3D-модель местности и мог, даже по совокупным признакам, отметить места нахождения вероятного противника. Например, многочисленных прохожих вычленял сразу же, как и нередких пассажиров и водителей машин. Как все работало? Я пока даже не представлял себе. Два тома мануала внушали уважение, там даже по объему не «Война и мир» Льва Толстого. Еще один – страниц на двести – касался рации. Четвертая книга по DRK-10, также выводящего на новый уровень мои боевые возможности. Что сказать? От обилия информации только голова не кружилась, столько впечатлений. И возникал справедливый вопрос, особенно здесь, в Улье, почему бронекостюм находился в свободном доступе? И почему его еще не приобрели другие рейдеры?

– Во-первых, цена. Как понимаешь, она не просто кусается – рвет в клочья любой разум, – начал загибать пальцы Каштан. – Большинство рейдеров, особенно одиночек, предпочитает жемчуг тратить на свои дары. Электроника и механика, какими бы ни были продвинутыми, один черт, это приходящее и уходящее. То есть расчет простой – твое умение никто не сможет отнять, оно не ломается и прочее в том же духе, и, соответственно, все решают, что прокачивать надо именно его.

– А я?

– А что ты? Тебе же вроде нельзя жемчуг употреблять или информация неверная? – Он хитро посмотрел на меня, а я только ухмыльнулся: вот тебе и «врачебная тайна», или «знахарская»! – Во-вторых, ремонт. Но это опять же… Как правильно обрисовать. Мелкий можно сделать за приемлемую цену у Винтика и Шпунтика. Если же потребуется крупный, то его могут осуществить только в спецмастерской при КАН, а также в Первой княжеской оружейной. Но там и там очередь, и такие цены – не обрадуешься. Однако учитывай тот факт, что когда тебе потребуется подобное, то этот костюм тебя на сто процентов спасет от гибели. Там надо под артобстрел угодить. Затем вот что: в вооруженных силах само Княжество заботится о бойцах, у них свои каналы. Но ведь могут быть разные дары. Видел, в чем был в рейде я? Электроники ноль. Кроме рации, но без нее вообще никуда. Проблема в том, что у меня у одного умения такой откат: электроника, находящаяся в радиусе около тридцати сантиметров от тела, выгорает напрочь, как бы защищена ни была. Другому не позволяет что-то еще, допустим, слабый телепортер, ему бы свои телеса переместить, а тут еще такая нагрузка. У тебя же никаких проблем подобных пока нет, и вряд ли они будут. Дар – один, пусть и сильный. Далее, ты одиночка и новичок. Поэтому вопрос о выживании должен быть первостепенным. И самое важное, у тебя имеются средства. Уж, извини, дружба дружбой, но дела делами. Поэтому без прибыли я тоже не останусь.

Убедил, чертяка языкастый. Да и по здравом размышлении все выходило именно так, как и говорил Каштан. И резоны те же. Только сначала попробовал в костюме телепортироваться. Получилось. После моих ночных приключений дар я стал чувствовать гораздо лучше. Например, без проблем вызывал необходимое состояние в какие-то секунды. И даже тренировался в больнице, но больше чем на три-пять метров перемещаться там не получалось. Да, и Кварц, заметивший мои «упражнения», строго-настрого запретил их, так как выздоровление из-за них шло медленнее.

У костюма имелся один минус. На мой взгляд, не решающий, но довольно существенный. Справлять нужду можно было только в безопасных местах, разоблачаясь практически полностью. Потому что верхняя броневая часть надевалась поверх специального белья, напоминающего костюм аквалангиста, напичканный электроникой. Никаких специальных катетеров. Только памперс.

Я попутно сдал все свое оружие, даже подумывал присовокупить и «АС» «Вал» до кучи, но Кашатан отговорил, да и потом здравые мысли проснулись – пусть будет. Патроны имелись, к тому же весил он немного, как дополнительное оружие годился там, где требовалась тишина, относительная, конечно.

Огромное количество мин на витринах, начиная от лепестков и заканчивая совсем уж высокотехнологичными изделиями, способными остановить танк, вызывало желание купить и их, но решил дождаться того момента, когда определюсь с будущей деятельностью. От обилия разных гранат рябило в глазах. И тебе дымовые, и фугасные, и осколочные. Самые разнообразные названия, различные запальные устройства. Имелись и светошумовые, которых взял пять штук, – выбил как бонус. Ультрасовременные и какие-то хитрые Каштан зажал, но вполне обычных «зорек» насыпал до кучи.

Экстаз от шопинга, затем гостиница, где я успел неплохо поболтать с Анжелой. И даже, как мне показалось, пробудил в ней интерес к будущим встречам. Отличный спокойный день.

И вот теперь его решили обгадить трое дебилов из девяностых.

– Ты ведь Люгер? – без обиняков сразу заявил бык, кивнув в сторону товарищей, которые довольно осклабились. – Короче, тут такая тема, с тобой серьезные люди хотят пару вопросов порешать, поэтому идешь с нами!

Интересно, почему именно в баре решили подвалить, а не на улице? И что двигало этими идиотами? Скорее всего, пока поняли, что перед ними тот, кого необходимо доставить под ясные очи неведомого «большого человека», пока обсудили стратегию и тактику, я уже зашел в кафе. В номер не полезли, потому что в гостинице вряд ли нормально к этому отнеслись бы. Головы вмиг пооткручивал бы тот же кваз на охране.

Михалыч же с виду валовый, вот и сейчас продолжал смотреть телевизор, даже не поинтересовался у типов, что им надо в его богоугодном заведении. Знакомые? Заодно? Последнее вряд ли…

– Кому надо – сами придут. А ты глухой? Или понимаешь плохо? – Я расслабил мышцы лица, говорил очень спокойно, но чеканя каждое слово.

С самого начала отметил две видеокамеры, и теперь, как писали в газетах, «работал на них». И злость просыпалась. Какого хрена им нужно? Кто послал? Конечно, не все равно, но раз не озвучил сразу – «с тобой сам Тот-то» говорить хочет, значит, на то были свои резоны, выяснить которые без физического воздействия вряд ли получится. Ехать же с ними куда-то? Я разве на дурака или унылого лоха похож?

– Че-е? Че-е ты сказал?! – не понял тот.

И манера говорить у типа самая отвратительная, эдакая мелкогопническая блатота в натуре. Чисто «сидел не пересидел», обычно у таких в загашнике восемь ходок по пятнадцать суток, ну и побеги бывали, особенно в сельской местности, когда их всем скопом в сортир выводили. Зеленый прокурор, и здравствуй, волюшка. Укралнадебоширилвтюрьму. Типичный бакланский не только хэштег, но и смысл жизни.

– Вы дырявые совсем попутали? Ты в шары, петушара, долбишься, не видишь, что со своим порванным очком за стол человека уселся? – по-доброму улыбнулся я.

Тот смотрел на мое внешне благодушное лицо, слушал спокойные слова, смысл которых до него плохо доходил. Ведь произнося подобное, я должен минимум брызгать слюной, орать: «Ну-ка, урки, ша, по нарам». Когнитивный диссонанс, короче, у «братушки». Ситуация, выходящая за рамки шаблонной, обычно приводила быков к включению режима «заезженной пластинки».

Я же решил накалять ситуацию до предела. Так, чтобы берега начал путать. А потом… Да, потом – как кривая вывезет. Главное, что ехать с ними не хотелось от слова «совсем». А трое, если выбросить из уравнения оружие, со мной справиться смогли бы без проблем. Я не Жан-Клод Ван Дамм. Тем более что парни накачанные, знакомые с железом, уши у всех поломанные, костяшки набитые. И то, что мозгами обиженные, так тут это не минус, а скорее плюс.

– Че-е?! Не, че ты сказал, а? – не обманул моих ожиданий тот.

Че да че… хрен через плечо! Вот че!

– У тебя совсем со слухом плохо? Я тебе сказал, что здесь место занято, что с пидарами мне за одним столом сидеть западло. Повторить еще раз? Или же возьмешь своих подружек и вы свалите?

На мелкого пехотинца смотреть было страшно, столько пантомим промелькнуло на его роже, каждая из которых лично для меня ничего хорошего не несла. И вот наконец-то он начал действовать, а я думал, придется еще масла в огонь плеснуть.

Ну давай же, не тормози!

Тот не обманул моих ожиданий.

Вскочил с каким-то диким матерным полуревом, пытаясь выхватить из-под ремня пистолет. Про убийство он вряд ли думал, а вот напугать охреневшего меня, видимо, собирался, хотя из «ТТ» пальнуть в таком состоянии, что высморкаться. Как назло, оружие зацепилось, а я ждал, размышляя о том, что еще чуть-чуть, и этот придурок сам себя застрелит.

Краем глаза держал в поле зрения двойку. Те обеспокоенно посматривали в нашу сторону, но пока не дернулись, вероятно, был у них какой-нибудь план наподобие: «А если лошара быковать начнет? Волыну в рожу суй, сразу в штаны накидает, и давай, Вася, на выход». Хозяин бара тоже смотрел в нашу сторону, но опять же лениво-уныло. Вот тебе и почитание закона в Остроге.

Наверное, секунды три придурок потратил, чтобы выхватить пистолет.

А дальше все понеслось вскачь.

Тот только поднимал ствол оружия в моем направлении, держа его плашмя, как любят афронегры в кино, а я до этого поймал тот самый, необходимый для перемещения, настрой.

Вдохнул. И возник за спиной товарища, выпрямляясь и одним натренированным движением извлекая пистолет из наплечной кобуры. Не зря часы и часы проводил в тренировках.

Бритый затылок бармоглота поймал в прорезь прицела и сразу же дважды вдавил спуск.

Грохнуло.

Голова бандита дернулась вперед, а кровь брызнула на стол. Даже не наблюдая, как тот оседает, я перевел оружие на вскочивших друзей убитого. Один только тянулся к кобуре, а второй, тот самый, опасность которого я неверно оценил, уже вытащил револьвер и практически поднял на мой уровень. И его палец вжимал спусковой крючок.

Успел на выдохе переместиться за барную стойку, попутно роняя открывшего рот усача. Грохнуло один раз и тут же второй, третий.

Сверху звон разбитых бутылок, а меня обдало каким-то вонючим алкоголем. Виски, что ли, или местный самогон. В игру вступил еще один пистолет, по звуку похоже – «ТТ».

Я, лежа на спине, рванул «РГО» из кармашка, сетуя, что удобно не разместил светошумовую, зачем-то досчитал автоматически до трех и запустил ее через барную стойку. То ли там были совсем дебилы, или еще что-то им помешало рассмотреть тушку гранаты, которая, на их удачу, похоже, угодила прямо на мягкий диван, иначе бы сразу сюрприз. Но они продолжали резво палить, уничтожая запасы спиртного бара, куда тем таможенникам!

Секунда, еще одна… И грохнуло! Был бы не готов, оглушило бы. Огненный цветок разогнал поражающие элементы, которые хлестнули в разные стороны.

Звон разбитых стекол, чей-то визг, еще несколько совсем уж заполошных выстрелов.

Затем ор, мат, скуление.

И дикий визг. Но тот несся откуда-то из подсобного помещения.

Я резко выглянул и тут же спрятался обратно. Обернулся на долю секунды, разглядел, что бармен уселся на пятую точку, тряс головой, словно пытаясь вытряхнуть воду из левого уха, в глазах же растерянность и абсолютное непонимание, где он сейчас находится.

Мои противники валялись на полу.

Не теряя ни секунды, я в одном диком прыжке перепрыгнул барную стойку, сбивая несколько кружек ногами, и бросился к страдальцам. Удивительно везучие уроды! Катались, матерились, причитали, но были живы. Два раза повезло. А в третий – я не думаю.

Отпнул револьвер и «ТТ» подальше от уродов, резко перевернул одного, отчего тот взвыл, и, смотря в полные слез глаза, спросил:

– Кто послал?!

– Сука… Пошел ты! – Тот, видимо, неверно оценил обстановку. – Врач, мне нужен врач! Ты понял?

Вот это заявка! Я даже в неком недоумении замешкался, но контроль никто не отменял, да и на второго жути нагоню, сразу поймет, что шутки плохи.

Я выстрелил. И, оказалось, зря.

Второй сейчас не смог бы говорить в любом случае. Перевернул его, морда – кровавая каша. Да и хрен с вами!

Вдавил спуск, пистолет чуть подбросило. И оба пациента сучат ногами в конвульсиях. А то врача им! Бабу не заказать?

Обернулся. Черт возьми! Мужик, пивший до этого пиво, тоже катался по полу, прижимая к лицу окровавленные ладони. Так и хотелось сказать: извини, мол, парень, накладка вышла. Но ведь сам он идиот, стрельба сколько длилась? Не меньше двадцати секунд, и за это время не убраться подальше… Не знаю, как он в Улье выжил!

Еще краем глаза успел отметить девчонку-официантку, довольно симпатичную деваху, которая вроде была абсолютно целой, но орала так, что делалось страшно. Как в мультфильме из детстве, что-то там про бабку или бабу Перепелиху.

– Заткнись, дура! – погрозил я ей, и лучше бы этого не делал. Мощность крика увеличилась сразу на несколько децибел, не знаю, как остатки стекол не попадали.

Вновь повернулся в сторону входа. Не бежит ли кто на помощь убитым?

Нет, никого!

Из-за ора дамочки отдаленный рев сирены казался тихим и безобидным.

Вдруг, как по команде, женщина заткнулась. А я, обернувшись, почти уперся носом в зияющий провалом ствол помпового ружья.

– Бросай оружие! И руки держи, чтобы я видел! Или, Ульем клянусь, твои мозги будут соскребать со стен моего бара! – Голос Михалыча дрожал от ярости. «Бенелли» в руках тоже. Где ты был, дорогой, раньше? Почему глаза на беспредел прикрыл?

Рев сирены приближался, а к бару уже бежали вооруженные люди. С автоматами, винтовками, с миру по нитке…

– Ну, бегом!

– Так бегом или медленно?! – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал от адреналина.

– Медленно, аккуратно, но быстро! – подытожил тот.

И передернул помпу. В ставшей звенящей тишине пластиковый патрон, покинув окно выбрасывателя, вращаясь, глухо шлепнулся о пол, а потом звякнул донцем, покатился дальше.

Медленно-медленно, не делая ни одного резкого движения, я, удерживая пистолет указательным пальцем за спусковую скобу, развел руки в стороны, затем поднял.

– На колени, я сказал, на колени! Богом клянусь…

Выполнил требуемое. Не я первый начал, и по законам Острога был в своем праве.

– А теперь сцепи руки на затылке! И быстро-быстро, я сказал!

А потом мне в лицо прилетел ботинок, это сбоку подскочил забулдыга.

– Я тебя урою, сука! – заголосил он. – Тварь!

Выглядел тот пусть и страшно, но по меркам Улья – не особо. Посекло осколками немного рожу, глаза на месте. Ну да, нос на коже висит – ничего, до свадьбы заживет. Крови, правда, много – все заляпал и меня тоже, но раз драться лез, значит, ничего серьезного – жить будет. Можно было перевести все в партер и навалять ему еще немного до кучи, насрав на Михалыча и его клятвы, но перегорел уже, да и грубияна оттащили забежавшие в бар вооруженные мужики. Поэтому я только сплюнул кровавую слюну.

– Михалыч, что у вас тут за война?!

– Да хрен его знает. Вон у того надо спрашивать, – стволом ружья указал хозяин заведения в мою сторону.

– Не боись, спросим! – подытожил голос. – Твою мать, это же охранники с точки Люли…

Люля, Люля… Что-то знакомое. Точно – это же крестник Цемента.

Вот же мразь, и здесь, сука, нагадил!

* * *

– Это формальность, – убежденно заявил Дохлер. – Ясно же, что ты сидел нормально, никого не трогал, я и запись видел. К тебе полезли эти мудаки, в итоге огребли! Ну лишканул малость… С кем не бывает.

И пронесся из угла в угол. Камера, куда меня поместили до судебного разбирательства, – подвальное помещение без окон, три на два метра, с тусклой лампой под высоким потолком. Выделялась на стене выцарапанная надпись готическим шрифтом: «I am /I can», учитывая, что остальные слова и словосочетания никакой особой смысловой нагрузки не несли, кроме как сугубо описывающей обстановку и отношение к заключению в целом, это был блеск: «Я есть, значит, я могу». Надо же, занесло философов-эстетов и в эти края.

– Камера для смертников! У нас тут все быстро, заскучать не успеешь, повесят или башку срубят, – усмехнулся пузатый провожатый, гремя ключами, отпирая массивную стальную дверь.

Окно кормушки, две камеры наблюдения расположены высоко, чтобы слепых зон не было. Вот и вся обстановка. Ах да, главное – тяжелое металлическое, явно кованое железное кольцо, вделанное в стену, на уровне пояса, к которому меня сноровисто приковали наручниками два дородных конвоира, втолкнув в полутемное помещение, после слов тюремщика.

Сбежать отсюда… Не знаю, не знаю. Вряд ли кто-то смог бы сбежать отсюда даже с дарами Улья, если только не умел ходить сквозь стены. Мне же отчего-то не удавалось переместиться в этом стакане. Умение не откликалось, как я ни старался. Да и стальные браслеты на запястьях, стянутые с безумным идиотизмом товарищами, знавшими толк в садизме, сводили на нет все мысли о свободе. С каждой минутой терялось ощущение рук. Вот же суки! Несколько часов, и поможет только ампутация. Хотя это же Улей. Но…

Серьезный подход впечатлял. Читая надписи на стенах, я узнал, что не все художники и поэты разделяли мою участь. Большинство из них были свободны в перемещениях по камере, поэтому мне становилось совсем кисло. Я особо опасен? И в голове суматошная мысль: «Допрыгался».

Примерно часа через четыре в камеру ввалился сначала Дохлер, а за ним Третьяк. Недовольно ворча, тюремщик все же ослабил хватку наручников после моего требования, но скорее соблюдая порядок содержания заключенных на глазах у посетителей. При этом одарил таким взглядом, что становилось понятно: отольются мне кошкины слезки.

– Точно, Люгер прав во всем, – тоном, говорящим обратное, заявил Третьяк. – Прямо мочи нет, насколько он прав! Правее не бывает! Вот жил я нормально, дернул же меня черт Люгера своим крестником сделать… Не делай добра, как говорится…

– Третьяк! – Дохлер возмущенно посмотрел на товарища.

– А что «Третьяк»? Ты тоже… Прав, прав. Ни хрена он не прав! Косяков вагон! Итак, первый! Гранаты негражданам, да и гражданам, в обиходе запрещены! Гранаты должны либо храниться в таком месте, доступ к которому затруднен, то есть в гостиничном оружейном сейфе, имеющемся в каждом номере. Без запальных устройств! Повторяю: без запальных устройств! Что, думаешь, нашим воротилам от отельного бизнеса деньги девать некуда? В каждом номере стальной ящик! Установили строго по регламентам! Второй косяк: он добивал раненых. Эта ведь сука, Люгер, провел контроль прямо под видеокамерами. Пострадавшие со стороны мирных граждан – синяк Бидроль, несмотря на то, что пьянь последняя, но он, как говорят в Одессе, таки гражданин! А из упокоенных нашим боевым товарищем не удостоился столь высокого звания только первый, кого он приголубил, – Утюг! Броулер по паспорту, а в миру просто Бройлер, а также Голова – это, твою мать, полноценные граждане Острога, которым легко и просто провели контроль прямо в гостевой зоне!

Третьяк глубоко вздохнул, набирая воздух в легкие, и продолжил:

– Контроль! Ты вдумайся, какой резонанс будет?! Контроль гражданину! Гражданство – это не просто так! Это не только звездочка в ай-ди! А так-то все нормально… Ну, подумаешь, гранату там взорвал, пострелял горожан. Покушать сходил, герой! Завтра еще один явится, тоже в сортир попрется, из граника куда-нибудь залепит. А ты что с собой двадцать шестой не взял? Как так? – посмотрел на меня крестный, в глазах злые, но отчего-то веселые бесенята.

Я пожал плечами. Честно говоря, было бы можно – взял бы, и автомат прихватил бы. Третьяк же опять принялся почти орать:

– И на хрена тогда бы делить народ на граждан и неграждан? Чисто все едины перед богом и очередным отморозком?! Не, ну а что, мало ли каких горячих к нам ветер занесет?! А ты знаешь, что по закону голос гражданина значит больше, чем голос негражданина? Ты знаешь, что прописано везде: когда твоей жизни не угрожает опасность, ты должен ждать органы правопорядка в спорных случаях и… и оказать первую помощь пострадавшим! Даже если это преступники, но граждане, которых виновными может признать только наш суд, самый честный и гуманный? Вот Люгер и оказал помощь, всех подлечил! Чисто в башку, каждому, каждому! Залепил по маслине! Лепила от бога, короче! Добил, чтобы не мучились, бедолаги! Неоперабельные, суки!

– Да и хрен бы с ними! Одно слово – мудаки! – Дохлер вновь прошелся туда-сюда. Остановился рядом со мной.

– С тем, что эти уроды собой представляли, я полностью согласен! Вот только именно его сейчас на кол посадят! – ткнул пальцем в меня крестный. – Ты это понимаешь, Дохлер? А баба? Ее вообще не зацепило, но там речь идет уже и про выкидыш, и про остальное. Письки мужской не видела, у них с этим строго, целка – короче, сам Михалыч хвастал, но, мля, выкидыш! Ладно, не Земля это! Разобрались. Сейчас всех собак на него будут вешать! А ветер откуда дует? Никто не знает?.. Михалыч, сам же знаешь, сука валовая, он тоже телеги строчит чисто принтер! «Мой бар пострадал»… Твой бар начал страдать, когда ты стал его хозяином! Видно же, что до последнего тянул, вместо того чтобы остановить резню, он же клок-стопер немного. Как же, Люля ему жрачку поставляет! Люля же говорит, мол, послал ребят попросить встретиться с ним… – и снова указующий перст мне в грудь. – Типа узнать про судьбу крестного Цемента. Нет, ты понял, сыновьи чувства у гондона взыграли?!

– Не посадят, не дрейфь. – Дохлер подмигнул мне и похлопал меня по плечу. – Был бы олень какой, а так ты наш. Что, зря я Шайтана дернул? А тот не какой-нибудь хрен с горы – глава СБ лично. И мужик правильный со всех сторон. Он поможет!

– Ага, поможет! Дело до самого Князя, уверен, дошло, и как он там решит, так и будет, и никто не посмеет возразить! Горбач опять же… А наш идиот к Хельге клинья подбивал, тот же, сам знаешь, за ней что твой пес носится…

– А вот мою собаку попрошу не трогать! – дурашливо возмутился толстяк. – Она охотничья, лайка настоящая, а не какой-то там Горбач.

– Для Князя же, – Третьяк не поддержал шутливого тона, – Шайтан имеет определенный вес и даже говорить ему что-то может… Но Князь – это Князь! Как решит, так и будет. Я бы на многое не надеялся.

И так уже почти два часа. Судили так, рядили этак. Я же молчал, неплохо мне поправили здоровье набежавшие селяне с дрекольем и автоматическим оружием. Били с вдохновением, насилу их служители закона – помощники шерифа – уняли.

Уже здесь у меня забрали все. Даже куртку сдернули. Вот тебе и цивилизация.

– Дохлер, подкури, – попросил я толстяка, к которому все больше проникался дружественными чувствами.

Тот выполнил требуемое, вставил мне сигарету в разбитые губы. Я хотел его поблагодарить, но Третьяк, бешено вращая глазами, заорал:

– А ты вообще рот закрой! Пока не спрашивают! Наворотил, мля! И вот что тебе не живется нормально?! Что ни выход – приключения! Я даже подозреваю, что это из-за тебя у нас не обычный рейд получился, а чисто боевик! С нами в главной роли! Чуть все там не остались!

Высокий худой гладковыбритый мужик неспешно зашел в камеру, перед ним кто-то услужливо открыл дверь. Явно не тюремщик, у того лапы будто лопаты, покрытые густым черным волосом, здесь же мелькнула среднего размера рука. Рейдеры подобрались.

– Ну что, герой… – хмуро посмотрел на меня вошедший, поиграл желваками, а потом смачно сплюнул прямо на пол. – Зла, мля, не хватает. Честно… Как хорошо день начинался! И да, Третьяк, я тебе больше ничего не должен! С тобой, Дохлер, мы сами разберемся.

– Что, совсем все хреново? – Третьяк энергично растер и без того красную рожу.

– Хреново, конечно, – вполне уже спокойно ответил тот. – Проблема, мужики, тут вот в чем. Ваш Люгер еще отстреляться не успел, а дело было уже у Князя на сукне. Горбач этот поганый, тоже тварь. «Судить, сажать на кол! Закон!» Ублюдок! Вот чую гниль за версту от этого дела. Сейчас мои немного еще петуха гамбургского поспрашивают, который тут оборзел без присмотра. Как его… Люля? Вот отхватит у меня люлей, а то развели тут бандитизм в духе девяностых. Граждане.

– Шайтан, давай без лирики, нервы… – вмешался Дохлер.

– А у меня типа стальные, как яйца? Ладно, без лирики так без лирики, чем конкретно закончится, не знаю, но вышку ему отменили. Тут еще помогло, что он не латышский стрелок с членом да душой, а состоятельный, пусть и негражданин. Имущество уже описали и посчитали. Плюс свежак. Это тоже нехило сыграло, точнее, я сыграл на этом. Многого не ждите, но башку ему рубить никто не будет, и кол отменяется. Суд будет. Наказание будет. Говорю же, Горбач воду мутит. И понятно почему… Там еще что помогло, отчего-то за вашего Люгера Ковбой зарубился, как за родного говорил. При нем вопрос поднимался, а он с Князем пил. Поэтому Глава пока думает.

– Ты его знаешь, что ли? – посмотрел на меня подозрительно Третьяк.

– Кого?

– Ковбоя.

– Ни разу не сталкивался. Один мимо нас промчался на «Мустанге», когда в Острог ехали. Водила рассказал, – я вспомнил, откуда мне знакомо это имя.

– Точно?

– Ага, точно.

– В общем, суд в девять ноль-ноль по-нашему. Недолго осталось, – заявил Шайтан. – Ладно, я до дома, а то и так полночи из-за вас тут провел.

Он направился к выходу.

– Судья кто? – уже на пороге догнал его вопрос Дохлера.

– Боровик, – ответил Шайтан и вышел.

– Черт возьми! – мрачно в голос произнес Третьяк, а Дохлер не меньше минуты выражал свое «фе».

– Это плохо? – спросил я.

– Плохо. Боровик меня не любит. Очень. Я бы даже сказал, питает ненависть, – пояснил крестный. – «А ты чей крестный?» – скажет. То-то и оно. Это Горбач все подвел под одно – больше некому. Еще этот судья может и на слово Князя плюнуть, если посчитает нужным. Он своеобразный очень. Пока ему все с рук сходило.

Оставив мне сигареты и зажигалку, рейдеры пообещали завтра прийти на суд, скорый и справедливый, как и все в Остроге. Я же, к утру одурев от боли в мышцах, ребрах и от никотина, все-таки в конце концов задремал. Тюремщик разбудил меня пинком. Он пришел в сопровождении других конвоиров, впрочем, похожих на вчерашних комплекцией и даже рожами.

* * *

Зал судебных заседаний – классический, почти земной. На постаменте кресло с высокой спинкой. На него, судя по остальной комплекции, водрузил массивное седалище судья, к облику которого легко и непринужденно пририсовывался массивный кистень и пустая пыльная грунтовка, где тот поджидал за кустом очередного путника, чтобы облегчить его карманы. Или от широты душевной просто «приголубить» неудачника. Этот здоровенный косматый мужик с черной кудрявой бородищей и алчным блеском угольных глаз казался представителем криминального мира. Он словно сошел с листовки «Их разыскивает полиция» и никак не походил на вершителя правосудия.

– Не думай даже применять свое умение! От нас не убежишь, да и телепортер ты не сильный. За попытку побега сразу накидывается нехило, вышка тогда стопроцентная, – предупредил конвоир, вталкивая меня в обезьянник, где сидячие места не предусматривались конструкцией. Впрочем, и негде было их размещать, тут и один человек помещался пусть и не с трудом, но пространства для маневра почти не оставалось. Зверушка в клетке.

Охранник же осклабился и добавил:

– Но всегда можно попробовать, чем черт не шутит. Мы тебя даже сильно бить не будем, премию как-никак получим.

Бежать из зала суда, даже используя телепорт, было затруднительно. Наручники на мне, а учитывая повальную законопослушность граждан, которые могли и пристрелить, я даже не помышлял о чем-то, тем более что вышку, как я уже знал, точно не дадут. Или с большой степенью вероятности. Остальное – переживем.

Осмотрелся. На скамьях почти все рейдеры из старичков, с которыми довелось немало пережить. Много и незнакомых рож, часть из них видел мельком, именно они поспособствовали безносому рейдеру в восстановлении справедливости, отходили меня неплохо. Любителей вечерних прогулок под дождем среди них не наблюдалось, вот и выместили плохое настроение на нарушителе спокойствия. Сука Михалыч, едва не родившая официантка, Бидроль с рожей, перемотанной бинтом, и… Хельга.

Женщина блистала, а рядом подружки, я узнал только Одри, тоже все красивые, как на бал вырядились. Моя внезапная любовь была одета в синее платье с глубоким декольте, на шее переливалось жемчужное ожерелье, такие же серьги в ушах. Ярко накрашенные губы и обжигающие сапфировые глаза, казалось, дарили надежду. Поймав мой взгляд, она улыбнулась, обнажив ровные белоснежные зубы. Да так по-доброму, ободряюще, будто любящая женщина.

Я, в свою очередь, усмехнувшись, нагло подмигнул.

Артистка погорелого театра, мля!

Тварюга, достала-таки! Смогла! Не мытьем, так катаньем! Я понял все правильно – она торжествовала. Мол, ну как, дружок, допрыгался? А не эти ли суки финт провернули с подсадными в баре? Пустили шестерок в распыл? Знали примерно, как все могло обернуться? Или просто воспользовались ситуацией с Люлей? Черт его знает! Вот же ход конем… Теперь гадай!

Доберусь! Видит бог, доберусь до этих тварей и всю их грядку закатаю в асфальт!

И по хрену на красоту.

Женщины?

Уже две есть на моем счету. И не умер, и совесть не мучила. Хотя врал, даже сам себе. Словил, словил-таки на больничной койке отголоски раскаяния. Особенно медальон Жанны как вспоминал, дерьмово делалось на душе. Ее ведь кто-то любил, она любила. Рожать должна. Эх… А так, головорез я уже такой, что осталось только звездочки на фюзеляж поставить. Или зарубок на приклад наделать.

Или не Хельга причина всего? Может, это ободряющая улыбка? Ага, ага. Увидела меня, и я ее сразил, сразу, с ходу. Только я не Ален Делон, хоть и французский знаю. И не верю в любовь с первого взгляда. Да, красота, помноженная на либидо иммунных, – штука страшная и работающая почти со стопроцентным успехом. Поэтому у девушки таких, как я, – пачка или штабель. Жемчуг? Не у меня одного он имелся.

Пока я размышлял, а судья что-то читал с хмурой рожей, в зал явилось еще несколько запоздалых рейдеров. Ковбоя я узнал сразу – высокий тощий мужик в стетсоне, в длинном плаще, ковбойских ботинках и с никелированными револьверами в открытых кобурах на поясе. Он пинком открыл дверь и ввалился, явно перепутав местное пристанище Фемиды и бар. В одной руке бутылка с «Джек Дэниелс», к которой он приложился на пороге, предварительно вытащив из пасти дымящуюся сигару. Осмотрел всех мутным взглядом покрасневших пьяных глаз, остановился и на мне. Все сразу как-то притихли. Он кивнул сам себе, мол, это я по нужному адресу зашел. А затем неторопливо прошествовал к первому ряду. Я успел поймать недовольную гримасу Боровика. Надо же, не нравился ему Дикий Запад. Но шел Ковбой красиво, только музыки душещипательной из вестерна не хватало. Полы плаща чуть развевались, иногда никелировка револьверов отражала лучи света от ярких ламп. А вообще я бы ничуть не удивился, если бы он заехал сюда на лошади.

Тут была и традиция с вставанием, ведь суд идет. А затем как по писаному:

– Судебное заседание по делу Люгера объявляю открытым. – И удар молотка, подкрепляющий слова.

Все просто. Никаких адвокатов или прокуроров. Бородач споро вызывал свидетелей, делая пометки на своих листках по ходу их рассказов, изредка задавая уточняющие вопросы.

– Я сразу понял, что он преступник! – категорично заявил Михалыч и потряс назидательно пальцем над головой, нет, натуральный Ленин на броневике. – Пусть и не мур, но где-то рядом. Он зашел, а у меня мороз по коже!

– Скажи еще – обосрался! – вскочил с места Каштан.

– Разговоры, – властно оборвал его Боровик. – А ты давай по делу, без всякой этой ерунды. Если понял, что преступник, почему не вызвал ГБР? Почему сам не прореагировал?

Михалыч нервно сглотнул. Надо же, а судья еще тот перец. Владелец бара уже без всяких эпитетов рассказал о моих действиях, но совсем без прикрас не обошлось: я якобы и «зло зыркал», и «похотливо смотрел», и «щелкал пальцами и вел себя, будто фриц на оккупированной территории».

С тобой, сука, тоже сочтемся!

Затем выступал невысокий хмырь, было в нем что-то бабское, надо же – сам Люля.

По его характеристике, я совершил преступление чуть ли не против бога, грохнув минимум ангелов или агнцев, такие у него работники были – любо-дорого послушать.

– Нимб им не мешал? А крылья? – мрачно воззрился на него судья. Видимо, его мнение совпало с моим.

– Что?

– Говорю, нимб им не мешал? Я вот его не заметил. Хотя не далее часа назад видел записи с камер – банда бандой. Поэтому заканчивай нести ерунду.

За час выступить успели все, и Боровик удалился на обдумывание приговора. А я же подумал, что пошел он выпить кофе, потянуть время и, чем черт не шутит, покурить.

– Что, страшно? – к клетке подошел Ковбой, по движению его пальцев с зажатой между ними сигарой расступились оба конвоира.

– Нет.

– А что так? – показывая желтые от никотина зубы, осклабился тот. Похоже, курил он пачками и пил кофе ведрами.

– Смысл?

– Это как? – Ковбой рассмеялся, будто я сказал что-то донельзя смешное. Действительно, или с головой у него беда, или играет хорошо. Впрочем, трудно тут, в Улье, оставаться нормальным. Постоянный стресс, алкоголь в том же живце для психики ничего хорошего не несут.

– Боишься – не делай, а сделал – не бойся, – повторил я тюремную поговорку.

– Тоже верно. И интересная жизненная позиция. Хочешь? – протянул он мне через прутья решетки бутылку с виски.

– Нет.

– Пей, терять тебе нечего, поверь мне на слово, глотни хорошо! Чтобы звон пошел!

Я посмотрел на охранников, те стояли с такими рожами, будто ничего не происходило. Судья? Да плевать! Болело все, после того как на мне танцевали гопака местные. Сделал большой глоток. И все же виски и наш самогон – близнецы-братья. Нет в нем того благородства коньяка или игривости вина и шампани, а только облегчение и дурнина для страждущих.

– Неплохо, – прокомментировал я.

– А то! Не знаю, свидимся ли мы еще, но хорошие люди тебе повстречаются обязательно везде и всегда… – Ковбой тоже приложился к бутылке. Кто он такой и какие хорошие люди, спрашивать я не стал. На его среднем пальце красовался массивный болт-печатка, с таким же, может, чуть меньше, чем у меня, черным квадратом. И как его не разглядел раньше? А мороз пошел, пошел по коже.

– Ладно, пойду я. Жаль, что поздно узнал о тебе.

И прошествовал к выходу из зала. Полы длинного плаща развевались. Я проводил его с полуулыбкой – что ни говори, а харизма у мужика зашкаливала. Настоящий Ковбой. И за этой гримасой я еще и старался скрыть настоящие чувства – полную растерянность. Братья из Черного квадрата?

Едва за Ковбоем захлопнулись дверные створки, появился судья. Был он хмур. Решение непростое? Он тут же одарил меня крайне злым взглядом. Таким обычно смотрят на тех, кого ненавидят больше жизни. Странно, вроде бы ничего ему не сделал. Или дело в Третьяке?

Удар молотка привел расслабившуюся аудиторию в чувства. Все подобрались, лица стали серьезными.

– Я изучил все материалы по рассматриваемому делу, как за, так и против. И по совокупности совершенных преступлений приговариваю рейдера Люгера к наказанию в виде конфискации всего имущества в пользу Острога для погашения причиненного ущерба. Однако его вопиющее поведение, нарушающее наши законы, должно не только караться материально, но и сам он должен понести справедливое наказание. «Да воздастся каждому по делам его»! Три трупа, хотя двоих можно было спасти, – это слишком даже для Улья! Как и применение боевой гранаты в стенах нашего славного города! У нас часто говорят, желая сказать о непредсказуемости судьбы и судьбоносных траекторий: пуля – дура. И каждый знает, что осколки еще дурнее! Поэтому удивительно, что никто больше не пострадал от необдуманных действий преступника, кроме двух честных рейдеров, которых он же и добил. У нас цивилизованный стаб, и здесь есть дети… – гудел Боровик, будто из бочки, голосище сейчас был под стать оратору, густой, сильный, мощный, а до этого звучал совсем по-другому – обычный бас. – Поэтому приговариваю рейдера Люгера к шести месяцам исправительных работ. Долг перед обществом ему предстоит отдавать на двадцать втором форпосте. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

– Да вы охренели! – выкрикнул с места Дохлер. – Лучше его бы сразу к смертной казни!

– За неуважение к суду…

Но уже стихийный гомон все поглотил. Слышалось от недовольных: «Смерть! Смерть! Несправедливо! Произвол!», от моих сторонников тоже неслось про несправедливость, но настораживали реплики: «Это же Сердце Дьявола!»

– Давай на выход, и не глупи! Все для тебя закончилось! – предупредил конвоир, вытаскивая меня из клетки.

– Дикий, погоди минуту, с крестником дай пообщаться. Напутствие дам!

– Ну-ну, – усмехнулся тот. Но отошел чуть в сторону и не стал меня торопить. – Ладно, минута, время пошло.

Третьяк же заговорил:

– Мы больше ничем не сможем помочь. Единственное – постарайся выжить на начальном этапе. Думай, потом делай. И да, проблема у тебя еще имеется, не хотел говорить, и так всего на тебя навалилось, но теперь вряд ли мы встретимся. Вчера поздно вечером со мной связался Кварц и просил передать, что он внимательно изучил все твои данные, связался с кановцами. В общем, для тебя, парень, конец. В полном смысле. Они тебе обещают всего лишь три месяца, после этого процесс обращения в мертвяка необратим, – крестный вздохнул, глубоко и печально.

А меня будто мешком цемента оглоушили.

– Как три месяца? – переспросил я, даже подаваясь вперед, в голове же сотни мыслей. Конвоир подобрался, видимо, ему не понравились мои излишне резкие движения.

– Не знаю как, я не знахарь. Но порой и они ошибаются, только в твоем случае это скорее фантастика, Кварц – профи. Настоящий. Поэтому для тебя удачный исход маловероятен. Думай, короче… Тут я тебе не советчик. Надеялся, хоть здесь обойдется, но эта сука, – кивнул он в сторону невозмутимого судьи, который сейчас внимательно смотрел на зал, судя по всему, вычленяя злостных нарушителей спокойствия местной Фемиды. – Отомстил он, по мне удар нанес. Но ты не думай, я ему тоже принесу букет из роз!

Так сказал, как будто мне было сейчас дело до их разборок, между жерновами которых я и попал.

– Все так плохо?

Третьяк криво усмехнулся.

– Плохо? Да. Если есть в Стиксе место хуже, чем этот форпост, то оно в самом Пекле. Сердце Дьявола – там средоточие всего дерьма. Выживает в первый месяц тридцать процентов осужденных, во второй от этих остается еще меньше. Со статистикой туго, более чем на месяц туда мало кого отправляют. Вот и считай. Хотя даже за месяц из выживших часть просто сходит с ума. Психика не выдерживает. Жаль, что нормально помочь не смогли. Не держи на нас зла, короче. Сделали все что могли.

Протянул мне руку.

– Да нормально все, спасибо – ответил я, пожимая ее двумя руками из-за браслетов.

И так и эдак прокручивал я новую информацию. Как, как искать чертов клад Цемента, находясь в заключении? Еще и в таком месте? Бежать? А куда? И как?

Поймал на себе взгляд Хельги. Девушка довольно улыбалась, будто ей только что подарили новенький «Порш». Хотя я поценнее буду. Поймала мой взгляд и озорно подмигнула. Я ответил тем же. Она заливисто рассмеялась…

У меня же злости столько – мог бы, прямо сейчас убил бы.

* * *

Не зря в народе говорили: «Жрать на ночь – вредно». Сейчас, в который раз за последние пару дней, я вспоминал эту истину. Не поддался бы тогда на позывы желудка и не пошел бы в злосчастное кафе, то не получал бы в настоящий момент оружие…

Старый добрый клевец… Кто-то называл его «клювом», он радовал глаз до белизны отполированной рукоятью. Надежный и проверенный девайс, а где предыдущие владельцы, лучше было не думать. Чуть изогнутый, подернутый ржавчиной стальной трехгранный шип выпил немало крови, а небольшой молоток на обухе проломил множество черепов. В общем, дерьмо, как его ни называй и ни героизируй, дерьмом и оставалось. По сравнению с цементовским, изъятым у меня, будто получил ушастый «Запорожец» вместо «Мерседеса».

Еще выдали средних размеров туристический китайский нож. Дешевый, дрянной и блестящий, как шалава на деревенской дискотеке. Рукоять неудобная, слишком тяжелая, если только по черепу кого-нибудь двинуть. Хорошо так приложиться желательно вон тому юркому и хитромордому товарищу по несчастью, который мне не понравился сразу, как только его увидел. Выполнять какие-то другие, предназначенные для данного инструмента работы, например резать, строгать или снимать шкуру, – занятие из затруднительных, уже на пятой минуте начнешь вспоминать малый боцманский загиб, а на десятой подберешься и к большому. Представленный образец холодного оружия лучше всего держать на полке и доставать только тогда, когда потребуется в очередной раз удивиться обществу эры потребления, которое производило и покупало совершенно ненужную ерунду. Облезшие ножны из кожзаменителя, уже в трещинах и потертостях, дополняли и делали завершенной картину.

Армейская, еще, наверное, с советских времен, фляжка. Полуторалитровая пластиковая бутылка с живцом «Княжеским». Солдатский вещмешок, тот самый сидор, который даже в ВС РФ сегодня можно найти лишь на музейных полках. Хотя части разные, до некоторых и не дошли инновационные решения. Пластиковый брикет с ИРП, глядя на который пришлось сглотнуть слюну. Жрать – вредно!

Но больше всего удивлял и пугал противогаз. Обычный старый, добрый, знакомый по урокам НВП «ГП-5» в небольшой брезентовой сумке. А на поверку смотришь на него, и чувства, как у детей, увидевших на улице клоуна после кинговского «Оно». Устройство и предназначение «фильтрующего средства индивидуальной защиты органов дыхания, глаз и кожи лица человека» изучал в училище. Затем знания о противогазе стерлись, но вот сегодня прошлое нашло меня и врезало под дых специфической резиновой вонью, вместе с которой пробудились и воспоминания, слегка холодящие затылок будущими перспективами. Это куда нас собрались забрасывать? Какое-то опасное химическое производство? Радиация? Куда взгляд ни кинь, всюду клин.

Выложив все богатство передо мной, кладовщик с угрюмым выражением на усатой, будто у моржа, роже протянул лист формата A4 и шариковую ручку. Молча, заскорузлым пальцем с пожелтевшим от никотина ногтем ткнул в графу «получил». Просмотрев список, я понял, что вручено мне все в полной мере, как там и указывалось. Отсутствие каких-либо прочерков и пробелов под отпечатанным текстом делало невозможным приписки еще какого-либо имущества. Странно, а посмотришь на стоящего на выдаче мужика, и сомнения закрадываются, что ему можно доверять материальные ценности, хотя… Если бы он на золотой жиле сидел, а тут что можно взять с преступников, вставших на путь отдачи долгов обществу? Ни-че-го. Вот он и не брал.

Путь от камеры предварительного содержания в Остроге и до форпоста под номером двадцать два я проделал, будучи скованным по рукам и ногам, с пакетом на голове, который позволял дышать, но не видеть окружающее пространство. Сняли его около часа назад, в огромном ангаре. До этого часов пять мы тащились, если судить по звуку двигателя, на «Урале», в сопровождении другой техники. Все ориентировочно и приблизительно. Когда просто сидишь запертый, не видя, куда тебя везут, быстро начинаешь путаться, где и куда свернули, а уж когда больно стискивают руки и ноги стальные браслеты, ты не можешь повернуться нормально, то уже через пятнадцать минут с трудом ориентируешься в пространстве.

Подобных мне счастливчиков я насчитал двадцать два человека, символизм, как он есть. Гендерных стереотипов у системы правосудия не имелось, и в это «Сердце Дьявола» вместе с прожженными жизнью представителями сильной половины отправили шесть прекрасной.

Огромный ангар с потолком высотой пять-шесть метров отлично освещался. Кругом стояла боевая и обычная техника. Здесь был и старичок «БТР-60», и американский «Страйкер», и даже пара бронемашин ресов присутствовала. Два бензовоза, пикапы обычные и с пулеметными турелями, в ряд стояли квадроциклы. Несколько «Уралов» с кунгами, именно из одного нас и выгрузили.

Человек шесть с нарукавными повязками «СБ Острог» споро расковывали нас, а потом погнали по ангару к лестничным маршам. Где мы оказались на втором, а скорее, исходя из количества пролетов, третьем этаже. Тут нас построили в шеренгу без учета роста на глазах у представителей трех команд, судя по тому, как они раздельно держались друг от друга.

Первоочередность набирать персонал была у высокой и, если бы не выражение сучности на лице, довольно красивой девушки-блондинки, с большими, стального цвета глазами, но с резкими чертами лица. Одета она была отлично, бронекостюм, пусть и не как у меня, но, скорее всего, из той же оперы. Вот опять… «Как у меня». Нет уже ничего у меня! Пластик, который не брали пули, закрывал сервоприводы. Забрало шлема поднято. Из оружия на поясе какой-то диковинный пистолет, явно крупного калибра, а за плечами стрелково-гранатометный комплекс внушительного калибра, но не DRK. Остальные представители обитателей форпоста, даже лидеры других отрядов, выглядели куда скромнее. Дамочка внимательно осмотрела каждого из нас, как коня на цыганском базаре, только в рот зубы проверять не полезла. Затем стала тыкать пальцем.

– Шаг вперед! – скомандовала чуть хриплым голосом, в котором играла сталь.

В итоге вышагнуло восемь человек. Три девушки, пятеро мужчин, в их числе оказался и я.

– За мной! – так же лаконично отдала приказ она, резко развернулась на месте и довольно быстро пошла по коридору. Мы последовали за ней, а ее сопровождающие – четверо упакованных по полной, пусть и не как их командир, мужика с прожженными мордами – довольно ловко взяли нас, сбившихся в кучу, в коробочку.

Мы прошли в довольно просторное помещение, где нас построили по росту.

– Мое имя – Герда, оно же – позывной. Моя команда за эту неделю потеряла двенадцать человек. Четверых убила я лично, за невыполнение приказов. Вы – второй набор, – довольно жизнеутверждающе заявила она, пройдясь вдоль шеренги. – Первый выезд у нас будет через три часа. Поэтому быстро получаете, что вам причитается, вас определяют на жительство, устраивайтесь. Сбор. Рейд. Отдых. И это распорядок практически на каждый день.

– Что мы будем делать?

– Все, что прикажу я, – жестко и предсказуемо ответила девка. А мужик рядом с ней, похоже, ее хахаль и подчиненный одновременно, осклабился. – И как только я прикажу что-либо делать, приступать к выполнению незамедлительно. Скажу жрать дерьмо – будете жрать! Тех, кто ослушается, пристрелю! У нас тут комитета солдатских матерей нет, да и вы не солдаты, а отребье. Впрочем, ваши земные защитники прав тоже отсутствуют как класс. Вы – накосячили, вы – сейчас отвечаете.

Она замолчала, прошла вдоль строя, затем развернулась и оказалась возле меня.

– Сейчас получаете положенное оружие, амуницию и прочее необходимое для выживания. Далее вас проведут ваши непосредственные командиры – Дрон и Гайвер. – Двое мужиков одновременно сделали шаг вперед. Меня восхитила дрессировка, что ни говори, а у девочки просто талант. И недооценивать такую женщину нельзя, в таких местах командовать бандой отморозков – это не в офисе менеджерами повелевать. – Поведут до ваших апартаментов. Живем мы на третьем этаже. Это второй. Под нами ангар. Так как постояльцев тут постоянный некомплект, то всех размещаем по отдельным комнатам. Его, Дрон, определи в сорок вторую, – ткнула она пальцем в меня. – Первый раз вас известят и проведут. Затем будете прибывать в положенное время и место сами, опоздание я не приемлю! В обязательном порядке иметь на любой выезд противогаз. Все. – Она чуть помолчала и неожиданно заорала: – И бегом, бегом, рванина!

Теперь я рассматривал «положенное оружие, амуницию и прочее необходимое для выживания» и тихо зверел. Мои собратья по несчастью тоже имели вид ошеломленно-дебильный, не было слышно радостно-возбужденных воплей «Неужели это все нам?». Похоже, не только меня удивляло виденье командования относительно базовых предметов первой необходимости.

– Они что, издеваются? – высказалась за всех рослая женщина в цветастой бандане. – Да с таким набором до первого топтуна!

– Разговорчики! – оборвал шквал недовольства Гайвер – высокий, но крепкий блондинистый парень лет двадцати пяти, смотревший на всех, как на экскременты мамонта, – удивленно и с неким научным интересом, но не без изрядной доли брезгливости.

Переходы, переходы, подъемы и спуски. Указатели, в отличие от того же Северо-Восточного форпоста, отсутствовали. При этом были и лифты, но штрафников предпочитали гонять по лестницам. Из нас никто не спешил знакомиться друг с другом, большинство еще находилось в подавленном состоянии, кто-то держался вместе со старыми, я так понимал, знакомыми. А вообще пока просто не представилось времени – отвлекали «бегом», «быстрее» и прочие прелести.

Гайвер с основной массой свернул налево, меня же Дрон повел направо. Провожатый – невысокий, плотно сбитый парень лет тридцати, чернявый, с родинкой на лбу, одетый в новенький натовский камуфляж, наколенники, налокотники, в бронежилете, и это здесь… Его поведение и частый смех без видимой на то причины вызывали несколько вопросов. Но, с другой стороны, это не моя забота.

Мы прошли по длинному коридору, шириной около трех метров. Пространство освещали лампы дневного света под потолком. Дрон остановился возле обшарпанной, из толстых досок двери, обитой железными полосами. Сунул в замочную скважину массивный ключ, со скрежетом провернул, и мы оказались на пороге помещения четыре на четыре метра, с узким окном, подоконник которого располагался на высоте груди взрослого человека. До потолка метра два с половиной. Небольшая железная печка в углу, на плите которой стоял закопченный чайник. Убитый письменный стол знавал еще советские времена, рядом – такой же перекошенный стул без спинки. Панцирная кровать. Пол грязный, заплеванный, стены такие же. Кругом фотографии голых баб, порнографических сцен, а над всем этим с помощью баллончика с краской кто-то вывел будто кровью, но красиво: «Cogito ergo sum». Ниже, судя по почерку, представитель другой философской школы подписал черным маркером и довольно коряво: «И это пройдет». Все довершал нарисованный схематично мужской половой орган с подписью из трех букв, видимо, чтобы никто не перепутал.

Такое ощущение, что я попал в комнату, где проживали крайне разносторонние личности. Не в упрек будет сказано Декарту, чей девиз «мыслю, значит, существую» обретал удивительно новые оттенки и грани в таком антураже. Однако, если француз Рене кроме философствований занимался математикой и физикой, то, глядя на голых баб и кучу пустых бутылок, а также на окурки и использованные презервативы, становилось ясно, что таким образом эпикурейцы издевались над рационализмом.

А этот запах! Этот прекрасный одуряющий густой стойкий запах подгнивающих грязных тряпок, слабоалкогольное амбре, вонь окурков. И завершал картину висящий на проводе патрон с ввернутой лампочкой.

Мой провожатый уже щелкнул выключателем рядом с дверью. Тусклый свет рождал причудливые тени.

– Гордись, это помещение обычно для офицерского состава или гостей форпоста предназначалось. А сейчас тут преступники, – усмехнулся Дрон. – Приведешь в порядок, если захочешь, нет, так живи. Здесь всем по большому счету плевать. Розетка имеется, электричество подается круглосуточно. Безлимит, короче. О дровах для печи заботься сам. Можно купить, можно во время рейда насобирать. Но это скорее роскошь. И так не замерзнешь. Примешь на грудь, и тепло! Удобства, как и душ, в конце коридора. Вот там гадить – не советую. Уборщики быстро устроят темную.

– Тряпку, ведро, чистящие средства где можно взять?

– Купить, – хохотнул тот. – Или притащить из рейда самостоятельно. Тут каждый кузнец своего счастья.

– Оружие, кроме холодного, нам выдадут?

Тот ничуть не натужно рассмеялся, хохотал долго, согнувшись в пояснице. Хлопал себя ладонями по коленям. Минуты три, наверное, если не пять. Мне были ясны причины веселья – «убитые» почти в ноль зрачки говорили лучше любой неадекватной реакции. Наконец он, утирая слезы и еще прихохатывая, произнес вполне серьезно:

– Мужик, мы штрафники! Понимаешь? Компроне муа? Какое нам, к хрену, оружие? Мы чистильщики, мы – грузчики, мы – мясо, мы – живцы. Вот какую самую паскудную работенку можно придумать, на которую ни один нормальный человек не подпишется, тем мы здесь и занимаемся. Но запомни главное, мы не уборщики, есть тут специальный штат, который за это деньги получает. И это касается коридора, сортира, душевой, а то были случаи, знаешь ли… Попытаются привлечь, бей в рыло и будешь в своем праве. Но гадить специально тоже не советую. Отчего-то Герда тебя невозлюбила, сюда на постой определила. Место это по приметам зловещее, считай, кто сюда попадает – покойник. Потенциальный. Последним тут Берсерк жил. Недавно сдох. Сукой еще той оказался.

– Но у тебя и у других оружие имеется, – я пропустил мимо ушей все маловажное и выделил главное. Болтал он много, но это скорее для меня плюс, сразу многое узнал.

– Так это наше! Кто-то добыл уже здесь, кто-то прибыл с ним, например, как Герда, она, кстати, не штрафница, а гражданство зарабатывает. Поэтому – забей! Один черт, сдохнешь, не сегодня, так завтра. Пойди вечером и напейся, если доживешь. И лучше – трахни кого-нибудь, возьми от жизни все. Не забывай, сбор через полтора часа. Быть через час двадцать в коридоре. Выезд, возможно, для кого-то последний, а там и ужин. До этого момента вас никто кормить не будет. Не на курорте и не заработали. Только расходы пока одни – на транспортировку.

– Еще вопрос… Ваша командирша, она здоровых мужиков не любит или мой типаж? Говоришь – «невзлюбила»?

– Наш, наш командир, – Дрон расплылся в улыбке. – Она теперь и твой главнокомандующий. Скажу так… – Он сделал многозначительную паузу, будто обдумывая что-то. – Хрен его знает!

Подумал и добавил:

– С другой стороны, остальные комнаты у нас под боком, может, определила в тебе самостоятельную личность, которая в особом присмотре не нуждается? Если бы не подошел, то не взяла бы в отряд. Кстати, плохое про нее говорить не советую. Даже я башку отверчу! С этим разобрались?

Я, ухмыльнувшись, кивнул. Отворачивальщик, много вас таких уже по Улью остыло.

– Не, мужик, я серьезно. Девка она резкая, но тебе каждый из нас скажет, что зря между молотом и наковальней не положит. У нас самый большой процент выживаемости. И вообще, короче… Не обостряй, да?

– Ага, понял я, понял.

– И не девок же сюда селить. У других мужиков из вашего призыва больно рожи хитрые, а за любой наш косяк отвечает Герда как командир. Поэтому смотри на все, как на оказанное тебе доверие. Срач, если не нравится, можно и убрать. Владей, короче! Итак, вы, уважаемый, выиграли сегодня суперприз! Однокомнатную новенькую квартиру в Бирюлево! – Он протянул мне ключ, опять хохотнул и вышел не прощаясь.

Дверь с жутким скрипом и скрежетом захлопнулась. Вот еще одна проблема – надо бы петли смазать.

Я вновь осмотрелся. М-да… Жить в таких условиях, даже каждый день рискуя… Не знаю, не знаю. Не по мне. Но о реальном превращении этого сарая в жилое помещение предстоит подумать после. Если честно, я сейчас даже на стул садиться брезговал, хотя в той же предвариловке и на полу примащивался. До выезда решил хоть мусор убрать. А то складывалось какое-то гадкое ощущение, что даже зараженные на начальных стадиях не такие мерзкие и блевотные, как этот шалман. И средств нет для привлечения наемного персонала. И где их добывать? Хотя посаженные в ноль зрачки Дрона говорили о том, что здесь пользуется популярностью и что может иметь цену, – это наркотики.

Из имущества после конфискации у меня осталась нетронутой только одежда. Остальное методично отметали, даже заказ в Гильдии сняли, забрав жемчуг. Сердце стиснуло, когда увидел своего верного боевого товарища – «ПЯ», с которым мы прошли огонь и воду, в руках конвоира. Такая буря чувств – звериная ярость, помноженная на глухую тоску, тоску безнадежную, будто потерял друга, не охватывала меня даже тогда, когда я узнал об измене Светки.

Планшет с картами оставили, в нем, в потайном кармашке, отыскался плоский ключ.

– Интересно, что у свежака делает ключ от банковской ячейки в Монако? – задумчиво пробасил один из конвоиров.

– Этот «свежак», как ты говоришь, – вступил в беседу второй, – успел угробить немало муров в рейде с Гранитом, и тот за него лично поручился, еще он крестник Третьяка. Трофей, скорее всего. Ковбой опять же на суд явился. Ты вообще слышал про такое хоть раз?

– Нет, но если Гранит подписался, надо ему хоть что-то оставить, – заявил третий, именно он и командовал парадом, носясь с актом приема-передачи.

– Оставь «ярыгина», – не стал я предаваться ложной скромности и ткнул пальцем в пистолет, для лучшего понимания, что имею в виду. – Память. Жизнь не раз спас. Он со мной провалился в Улей.

– Нет, огнестрел не могу. Мужик, пойми правильно, проверять будут, вопросы начнут задавать. А из-за тебя мне проблемы не нужны, будь ты хоть крестником самого Ковбоя. Раз «память» и вдруг выживешь, маякну насчет этого ствола Третьяку или Каштану.

– Спасибо, – кивнул я. Лучше так, чем никак.

– Ключ не забираем?

– А на кой он? Смысл? Да, на предъявителя ключа обычно ячейка оформляется, но черт его знает… И еще, ты готов замараться? Потом ведь в Острог не пустят… Нет. Бесполезен он.

Оставили мне только ресовский нож. Смола, так называли заведовавшего реквизицией, научил, как ребенка: «Говори, зарядов мало, поэтому не забрали», а это пусть и высокотехнологичный, но «холодняк». Словно в насмешку, оставили всю имеющуюся литературу, начиная от руководства к бронекостюму и заканчивая сводом законов.

– Читать будешь, просвещаться, – усмехаясь, пошутил конвоир. – Советую на законы Острога обратить внимание, чтобы не влипнуть еще раз.

А дальше ожидание. Часа в четыре утра в камеру вошли, надели наручники и…

Нет, в таком дерьме жить нельзя. У нас еще в суворовском среди преподавательского состава ходили бессмертные слова: «Убирать грязь не стыдно, стыдно в грязи жить». Приписывали это какому-то молодому советскому лейтенанту из дворянского рода. В дальнейшем я слышал данную историю во множестве интерпретаций, впрочем, неизменными были две детали – загаженный общественный туалет и представитель древнего рода, зато часто менялась его профессия, а вместе с ней и декорации. Начиная от раскопок где-то в пустыне и заканчивая арктическими далями. Сам аристократ был и геологом, и лейтенантом, и полярником, и сварщиком. Но посыл истории, на мой взгляд, был абсолютно верным.

Чёрта и человека отличает немногое. Главное, это то, что первый категорически не хочет следить за собой и за окружающим пространством, оправдывая все тяжелыми обстоятельствами. В тюрьме такие сначала перестают чистить зубы, потом умываться и в итоге превращаются в презираемую всеми касту. Поэтому, может, мне и осталось жить всего ничего. Но жить я буду так, как захочу, не мирясь с окружающей действительностью, а меняя ее под себя даже в мелочах.

Торговая точка в форпосте присутствовала, но нам сразу объяснили: в кредит здесь никто ничего продавать не будет. Так как наша жизнь подобна спичке. Подожгли, прогорела, погасла. И затушить ее могли в любой момент.

Где должно быть обычное ведро? Правильно – в уборной. Оно там и нашлось, эмалированное с инвентарным номером. Ничуть не смущаясь, взял емкость, набрал горячей воды. Посмотрел кругом. Нет, чистящих средств не имелось. Плохо. Но и просто убрать тот срач – тоже хлеб.

– Куда ведро потащил?! – раздался недовольный окрик сзади. – А ну верни на место!

Вот ни позже ни раньше нарисовался уборщик, среднего роста усатый мужик лет сорока пяти на вид.

– Заселили в сорок вторую. Убирать надо.

– Штрафник, что ли?

Я кивнул.

– На место потом поставишь! – не стал препятствовать мужик. – И чем ты мыть-то собрался?

В итоге он выдал мне тряпку, порошок, чистящее средство, вручил и здоровенные мешки под мусор, показав, куда их выносить. Душевный дядька, растрогала его моя любовь к чистоте.

За оставшееся время до рейда успел только собрать в мешки хлам. Вышло шесть штук. И как можно загадить такое небольшое помещение? Ничего ценного не обнаружил. Нигде и никуда не закатился жемчуг, да что жемчуг, споран бы, споран…

Сдвинув кровать, с которой в мешки отправился даже матрас, обнаружил за ней ржавую алебарду – средневековая хренотень с древком около полутора метров. Небольшой топор с широким лезвием, совмещенный с длинным копейным острием, на обухе стальной крюк. И кучу грязных носков, какую-то одежду.

Чуть-чуть разгреб основное, но предстояло еще отмывать и отмывать.

– Эй, чистюля, давай на выход! – раздался голос Дрона.

– Слышь ты, базар фильтруй на выходе, уяснил? – Я пристально посмотрел ему в глаза. Полез бы он в бутылку, сломал бы здесь и сейчас. И плевать на все.

– Да понял я, понял, так бы и сказал, что шуток не любишь, – поднял тот руки в жесте «сдаюсь», а взгляд оценивающий, холодный, и веселье его слетело. Почувствовал, гнида, что я готов убивать.

Глава 2 Дела наши скорбные

Наш непосредственный командир Герда со своим прототипом, девочкой из сказки Андерсена, наворотившей тех еще дел, пусть и спасая любимого мальчика, соотносилась слабо. Скорее, если рассматривать табель о рангах, – она Снежная королева, но больше всего женщина походила на одноименную немецкую овчарку моего соседа. Поджарую зубастую породистую суку Герду, чей бардак в голове был загадкой даже для хозяина. И взгляд такой же: непонятно, рассматривала она тебя с желанием вцепиться в горло или ей хотелось ласки.

Нас, всех новичков, построили возле «Урала», прошедшего стандартную для Улья модернизацию. Кунг во весь кузов усилен стальными листами, обварен уголками и трубами, прорези узких бойниц. Все покрашено в серо-зеленый цвет. Выбивалось из общей камуфлированной целесообразности изображение огромного черного паука с красными пятнами на спине, а ниже было выведено «Black Widow». Надо же, «Черная вдова».

Пришлось задавить усмешку. Ребячеством это попахивало, точнее, несло от таких вывертов жидкой детской неожиданностью. С другой стороны, человек всегда стремился провести черту и желательно как можно четче обозначить грань между «нами» и «ими». И кто я такой, чтобы выступать на пути чьих-то желаний, если они меня напрямую не касались? Вдовы и вдовы, хрен бы с ними, да хоть черноводники или чернорясники.

Острые шипы, торчащие в разные стороны, усиленный передний и задний бамперы, мощные лебедки, зубастые колеса дополняли картину. Общую же гармонию милитаризма динамично завершал крупнокалиберный «Утес» на хитрой турели, расположенный на крыше. Судя по оптическим приборам, управлялась она из салона. Хотя наверняка стрелок, будь у него такое желание, мог использовать и ручной режим. Одна из самых радикальных доработок заключалась в том, что из кабины, не покидая ее, можно было попасть в кунг. А так перед нами находилась обычная и поэтому привычная машина постапокалипсиса Стикса, на подобные ей за последнее время я успел достаточно насмотреться.

– Итак, все поняли, наверное, что угодили в дерьмо? – полувопросительно-полуутвердительно заявила Герда, почти радостно ухмыляясь и заглядывая бойцам проникновенно в глаза. – Но вы даже не представляете до конца, в какое! Перед нами в этот выезд стоят две задачи. Первая, наши вояки раздолбили из арты небольшую группу зараженных, километрах в семи-десяти от форпоста, поэтому необходимо их почистить, здесь вам отводится роль наблюдателей и стажеров. Задача номер два – привезти еды для столовой на наш отряд. Как вы уже поняли, за красивые глаза вас никто кормить не будет. Ближайший недавно перезагрузившийся кластер в восемнадцати с половиной километрах. Сразу говорю о правилах: то, что вы берете в рейде попутно, – ваше, то, что добываете самостоятельно, например добыча с лично убитых вами зараженных, не в группе, – ваше, как и любые материальные ценности во время законных выходных. Но когда речь заходит о чистке тварей, уже убитых дронами или артиллерийским, минометным огнем, а также другими средствами, помните, за утаенный споран – сразу вышка. Предупреждаю, чтобы не было недопонимания: после каждого рейда мы проходим ментата. О дальнейших задачах сообщу позднее, сейчас же грузитесь. И шнель, шнель! – Она хлопнула несколько раз в ладоши, вышло громко, гулко.

Все полезли в распахнутую дверь кунга по небольшой лестнице вслед за Гайвером. Итого всех вместе нас оказалось четырнадцать человек, плюс водитель и пассажир рядом с ним. Набились, как сельдь в бочку. Вот интересно, куда они продукты грузить собирались? И самим негде повернуться, и на крыше нет никакого багажного отделения.

Я занял место у бойницы, нагло сдвинув в сторону пролезшего вперед вертлявого мужика, который мне не понравился еще во время выдачи кладовщиком «оружия».

Еще не успели все занять места, как раздался рык мощного двигателя, а затем автомобиль плавно двинулся с места. К слову сказать, шумоизоляция в салоне была на высоте. Можно было спокойно разговаривать. Герда, усевшись на отдельное сиденье возле перехода в кабину, видимо, командирское, что-то тихо говорила в гарнитуру рации.

Обзор из бойницы был плохим. Вот промелькнул не замеченный мной ранее или появившийся недавно старичок «Т-62», возле которого суетился, судя по шлемофонам, экипаж. Один показал в нашем направлении средний палец. Кому-то конкретному или отряду?

Мы затормозили, ожидая, когда огромные стальные створки ворот отъедут в сторону.

– Эй, все внимание на меня! – прикрикнула командирша, закончив со своими делами. Пришлось и мне отвлечься от созерцания окрестностей.

– Первое, – начала она дальнейший инструктаж. – Хотите бежать? Бегите! Мне, да и никому другому до этого дела нет. Дальнейшая процедура простая: вас вносят в черный список, объявляют в розыск. Как результат – Острог, форпосты, да и другие обитаемые стабы, с которыми у Княжества нормальные отношения, становятся для вас запретной территорией. Это ясно?

– А если так случится, что, например, вы уедете, а кто-то останется случайно? Всякое же бывает.

Надо же, вертлявый вопрос сразу задал правильный.

– Тогда вы своими силами добираетесь до двадцать второго форпоста. Затем проходите ментата и трудитесь во благо Острога дальше. В любых других случаях, если ваша смерть кем-то лично не будет зафиксирована, о чем опять же будет сделана соответствующая запись в присутствии ментата, вы объявляетесь в розыск. С этим ясно?

Кто-то кивнул, кто-то промолчал, у «старичков» на лицах была написана скука.

– Далее, для объяснения вашей диспозиции. Кто не знает, этот форпост вынесен за территорию ответственности Княжества на сто пятьдесят семь километров. То есть отсюда до ближайшей башни ровно такое расстояние. Учитывайте наличие рядом Пекла, около тридцати быстрых кластеров в окрестностях, плюс в сорока километрах отсюда атомная станция. В целом, господа и дамы, все просто. Ваш срок отбывания наказания начался с сегодняшнего дня. Отрабатываете его, и с почетом и уважением вас доставляют обратно в Острог, там вам дают подъемные, работу на первое время… Стандарт свежака. Чистая совесть, новая жизнь.

– А сколько мы должны отрабатывать? Есть какое-то определенное количество рабочих дней? В неделю там или за весь срок? – спросила невысокая чернобровая и черноглазая девица. Худенькая и тоненькая, на лицо такой смотришь – наивное-наивное, глаза глупые-глупые, как у щенка. Как ее звать? Милота? Вот она самая. Только то, что первое впечатление о девушке неправильное, говорил простой факт ее здесь наличия. Могли и по ошибке законопатить, только вероятность такого маленькая. Значит, отбывала, как и все мы. Если бы зарабатывала таким образом гражданство, – как я уже понял, имелась и такая практика, – то была бы вооружена и экипирована даже из арсеналов Княжества. У нее же стандартный клевец. Значит, штрафница, отсюда следует простое заключение – внешность обманчива.

– Приблизительно три-четыре выезда в неделю. Все зависит от многих факторов. Может быть больше, может быть меньше. Об общих рейдах обычно сообщается за сутки, чем вы занимаетесь остальное время – никому дела нет. При этом срок отбывания наказания уменьшается. А так… Желание есть – пейте, жрите, расслабляйтесь, гуляйте в окрестностях.

– А что, тут какие-то развлечения есть? – фыркнула Милота. – Может быть, есть кино, театр, музей?

– Тренажерный зал, раз, – поднял вверх указательный палец Гайвер. – Тир, два!

– Бар, три! – в тон ему ответил Дрон и весело заржал.

– Развлечения сами найдете, – не поддержала шутливого тона Герда. – Я вам не нянька и не мамка. Сегодня наш пробный выезд, вряд ли будет особо горячо, а я хочу посмотреть, что вы собой представляете в обстановке, приближенной к боевой, и на что способны.

– На что мы способны?! – издал патетический возглас вертлявый мужик. – С ржавым холодняком, рядом с Пеклом?

– Муха, никто тебе не говорил, что будет легко! – жестко оборвала его речь командир. – Не я совершала проступки, идущие вразрез с законами Острога, поэтому не нужно тут давить на жалость. Среди вас невиновных нет. На этом все!

Я отвернулся к бойнице. Мелькали деревянные столбы, примотанные толстой стальной проволокой к бетонным опорам, почерневшие от дождя и солнца, с разрывами проводов. За ними почти сразу лесополосы, скорее всего, для снегозадержания на полях. Я заметил одинокий беспилотник, пронесшийся куда-то на запад. Грунтовка была наезжена, нас пусть и потряхивало, но редко, а мелкие неровности смягчались большими колесами.

Часов у меня не имелось, забрали и не вернули, поэтому определить точное время, сколько мы находились в пути, не представлялось возможным. Может, полчаса, а может, и чуть меньше. Муха пару раз пытался со словами «дай тоже глянуть» прильнуть к оконцу, но я проигнорировал его просьбу. Лишь когда он завозился, пытаясь сдвинуть меня с места, молча погрозил ему кулаком. Он проникся и больше инициативу не проявлял. Кстати, позывной ему подходил. Он действительно напоминал муху, большую, наглую, суетливую, а еще часто совсем по-мушиному тер довольно ладони.

Водитель, сворачивая направо с грунтовки, не забыл о пассажирах, маневр выполнил крайне плавно, поэтому никого не швырнуло с мест на пол. Затем минут десять-пятнадцать ползли по обкошенному лугу, на котором тут и там стояли покосившиеся темно-коричневые копны сена.

Старички подобрались. До этого сидели в расслабленных позах, тут же и нервное напряжение на лицах промелькнуло. Лишь Герда оставалась спокойной, как кусок льда в мороз.

– Метрах в тридцати пустышей семь штук, дожирают остатки бывшего пиршества! – высунулась из кабины здоровенная конопатая ряха.

Командир кивнула, что информацию приняла. Машина только начала останавливаться, а девушка уже четко раздавала ценные указания.

– Муха, Серый и Люгер – на зачистку, посмотрим, чего вы стоите. Девушки пока остаются на месте. Мы прикроем, почистим убитых. Вперед, рванина! – Она выглянула в бойницу на двери, затем распахнула дверь одним движением, а лицо ее вмиг закрыло черное, не дающее бликов, забрало.

Здесь я оказался первопроходцем. Спрыгнул, придерживаясь за ручку, на влажную и оттого мягкую землю. Осмотрелся. Позади обзору мешала машина, зато впереди все как на ладони. Мельком отметил, что мы оказались на пригорке. Внизу, метрах в двухстах, возле излучины небольшой реки расположилась типичная маленькая деревушка, дворов двадцать. Раскинулись они широко и далеко. Довольно наезженная грунтовка выныривала, изгибаясь, из-за пролеска метрах в сорока от меня и, петляя, будто ее проложил пьяный тракторист, спускалась к домам. Вот возле дороги на чьих-то останках и пировали зараженные. Высших не видно, обычные пустыши, хотя… Вон тот мужик явный бегун. Но в целом мелочь пузатая.

Рядом с «Уралом» местность хоть и не напоминала лунный пейзаж, но тут и там виднелись черные разрывы воронок в травяном ковре. Черные комья земли, две туши огромных тварей, несколько туш поменьше. Они напоминали окровавленные куски мяса, и глаз радовался, видя такую картину.

Но удивлял и заставлял вращать головой другой факт. Странно, почему пустыши так осмелели? Ведь, как говорили рейдеры из группы Гранита, да и Цемент, низшие зараженные до колик боялись высших, поэтому даже к мертвым высшим не приближались. Тут же… Чавкали, хрустели с довольными мордами, да так, что даже до меня звуки доносились. Наш водитель отчего-то, думаю, не от великого ума заглушил двигатель.

Еще одна странность. На появление людей твари прореагировали слабо, глянули искоса и продолжили пиршество. Обычно они по-другому себя вели. Хотя все ясно. Я разглядел рогатую коровью голову, когда немного отодвинулся один из зараженных. Вон оно что! Выходит, говядинки им так хочется, что плевать они хотели на прошлые страхи и фобии, и мы – обычные или необычные иммунные – для них совсем не приоритетные цели, есть вещи и повкуснее.

На осмотр и оценку обстановки я потратил меньше пары секунд, еще не успел на землю спрыгнуть вслед за мной Муха, а я уже, точно берсеркер, с клевцом наперевес бросился на зараженных.

– Куда?! – только и услышал возмущенно-удивленный голос Герды.

Нет, я не обезумел. С того самого момента, как оказался в Остроге, никаких непреодолимо дебильных, деструктивных желаний у меня не появлялось. Все дело в том, что обстоятельства так сложились. Один из зараженных до Улья был типичным представителем органов правопорядка, о чем говорила серая форма и узнаваемые очертания отнюдь не пустой кобуры на ремне. Может быть, это местный участковый, приехавший посмотреть, как живет тут народ, в зоне его ответственности, и какие у него чаянья, а может, и случайно забредший сюда полицейский из дальних далей. И, как заявила наш непосредственный командир, здесь в рейде кто первым встал, того и тапки.

Завалит бывшего мента, например, Муха, а он обязательно это сделает, и пистолет по праву будет принадлежать ему. При других раскладах можно было, конечно, и отнять оружие. Но… Но вряд ли мне дадут это сделать.

С другой стороны, семь низших – не та проблема, которая могла напугать до дрожи в коленях. Тем более что я вполне сносно овладел своим даром, и всегда можно эвакуироваться, а там и остальные «наши» подтянулись бы.

Самый опасный, на мой взгляд, – это уже изрядно поменявшийся тощий и длинный мужик, почти превратившийся в типичного бегуна. Удивительно, но вот низших, исключая пустышей обычных, я видел пока довольно мало. Встречалась мне все больше элита, и такая, что у бывалых рейдеров поджилки тряслись. Так вот, сидел тот бегун ко мне спиной, часто отпихивал в сторону собратьев по болезни, видимо, считая, что лезли те к чему-то вкусному и наглели не по чину.

На меня, приближающегося почти бегом, внимание обратила лишь бабка в цветастой юбке и в таком же платке. Она показала довольно крепкие зубы, оскалившись. Мол, иди мимо, эта корова наша! На перепачканным кровью лице гримаса смотрелась жутковато.

Я преодолел разделяющее нас расстояние и с размаха опустил клевец на затылок бегуна, который даже не дернулся в мою сторону. Хруст, заглушаемый общим чавканьем, а я уже рванул оружие обратно. Убитый подался вперед, раскинув руки, и почти любовно обнял вздувшееся брюхо травоядной скотины. Минус один!

Остальной отряд не заметил потери бойца. К слову говоря, засуетился лишь мент, пытаясь встать. Но я уже, будто рубя дрова, даже с хеканьем, воткнул и ему в череп острый шип.

С трудом выдернул и отскочил назад. Недалеко, на пару шагов. И вовремя, потому что до этого медлительный толстый мужик, объедающий почти оторванную ногу животного, с места прыгнул на пару-тройку метров. Его маневр успеха не принес, он оказался в каком-то шаге от меня, стоя на карачках. Я тоже не стал долго думать, а шагнул вперед и обухом в виде молотка проломил ему череп. И еще один зараженный без движения распластался на земле.

Минус три! Пока только вспотел.

Так, где же подмога?

Быстро обернулся. Муха и Серый мялись рядом с Гердой, которая стояла на одном колене и, вжав в плечо приклад автомата, не спеша водила головой из стороны в сторону, контролируя обстановку. Обращая больше внимания на пролесок рядом, чем на меня, это я отметил по перемещающемуся стволу оружия. Другие старички возились с убитыми из артиллерии элитными тварями.

Озарение это или нет, но пришла мне в голову довольно интересная мысль. Нас не проверяли, нас решили использовать в качестве приманки. Вдруг кто-то серьезный в пролеске засел? Пока мы с пустышами воюем, они и выскочат, наши же «товарищи» с помощью пулемета или завалят их, или же сделают ноги. Ровно как в поговорке: и овцы целы, и волки сыты, и штрафникам, то есть пастухам, вечная память.

Все это хорошо, но, отвлекшись, я пропустил момент, когда на ноги поднялся и довольно бодро зашагал в мою сторону парнишка. Высокий и худой, нескладный, как шест, одежда болталась, будто на пугале, а за ним спешила такая же девчонка, даже на лицо они были очень похожи. Близнецы? Брат с сестрой? Сейчас-то какая разница?

Отметил, как через тушу в моем направлении перебиралась на карачках женщина, ноги которой запутались в кишках. Обратил внимание и на то, что одета она совсем не по-деревенски. Дачница?

Лишь старушка продолжала жрать. Жадно, невозмутимо.

Отбежав чуть в сторону, не забывая осматриваться, я встретил пацана ударом клевца в лоб, размахнувшись так, что куда там лесорубу. Чавкнуло, мне на лицо брызнуло кровью. Уже привычно рванул оружие обратно, но оно крепко застряло в черепе.

А девчонка, вдруг резко ускорившись, бросилась на меня, вытягивая длинные руки со скрюченными пальцами. Я отскочил, выпуская клевец из рук и толкая убитого так, чтобы он оказался на пути твари. Сестра запнулась об оседающее тело брата, но как-то ловко, рыбкой нырнула вперед. Смогла уцепиться за мою правую ногу и с невероятной силой для таких тонких рук дернула меня так, пока нашаривал на ремне нож, что я едва не свалился. И веса-то в ней килограмм сорок! Не больше!

Девчонка мгновенно подтянулась и вцепилась зубами мне в ногу, чуть ниже колена. Я едва не заорал, когда девчушка, пусть и не прокусив ткань тактических брюк, дернула головой назад, совсем по-волчьи пытаясь вырвать кусок плоти. Не знаю, как успел, но выдернул-таки из ножен туристический нож и с размаху опустил острие на затылок твари.

Дрянная сталь в микротрещинах, попав в твердую кость черепа, брызнула осколками в разные стороны. Самый большой застрял в голове и теперь торчал из начинающей облезать шевелюры эдаким металлическим рогом. А девке на такие мелочи было плевать, она вновь попыталась вцепиться зубами в мою ногу. Вот только я уже левой рукой ухватил ее за волосы, и она лишь бессильно клацала зубами. Мне оставалось только выбрать удачный момент и опустить рукоять ножа с остатками лезвия на споровый мешок.

Миг, и тварь уже сотрясали конвульсии.

Я же тяжело дышал, пот заливал глаза, щипал их. Рукавом вытер лицо.

Женщина-дачница или то, что раньше было женщиной, перебралось через тушу и теперь ползло довольно споро в мою сторону. За ней так и тянулись кишки животного. Но опасности она особой не представляла, и я, наступив на голову парня, вытащил наконец клевец. Затем с разбега пробил дамочке мощное пенальти. Голова ее дернулась вверх, а затем тело обмякло. Сломал позвонки? На всякий случай еще и сверху граненый шип в голову вогнал. Теперь точно не встанет.

Вот тут и показала умудренная опытом старость превосходство перед молодостью и глупостью. Бабка, невозмутимо, но жадно поглощающая сырую говядинку, в одном неуловимо быстром, стремительном прыжке прямо с четверенек перенеслась назад сразу метра на два-три. Только трава в разные стороны полетела! Перекатилась через плечо, как будто паркуром с детства увлекалась. Ловко развернулась и с низкого старта рванула вперед к пролеску, раскачиваясь из стороны в сторону.

Хрен с тобой, ведьма! Не нужна ты мне!

Я бросился к бывшему менту. Воняло от него мощно, густо, только сейчас обратил внимание, что общее амбре едва с ног не валило.

Сплюнул в сторону и расстегнул ремень на мертвеце. Тяжелая кобура через минуту оказалась у меня в руках. Пистолет Макарова модернизированный.

Выщелкнул магазин. Вроде бы полный. Еще один, запасной, в специальном кармашке. Итого должно было быть двадцать четыре тупоносых тяжелых патрона. Из «ПММ» давно не стреляли, по крайней мере, порохом от него не несло, да и почищен был на совесть. Любил его бывший хозяин, лелеял. На всякий случай, морщась от запахов, обыскал тщательно полицейского. Больше полезного при нем ничего не имелось.

Но и так отлично!

Тыльной стороной ладони утер со лба пот. Вся рука в крови. Отчего-то пришла мысль, что обязательно очки надо добыть. Тактические, хорошие, какие у меня были раньше. Иначе любой мелкий осколок – и прощай, зрение.

Странно, я ожидал разноса от Герды, но она только хмыкнула и ничего не сказала. Дрон гоготнул, Гайвер посмотрел одобрительно, лишь злобно-завистливый взгляд Мухи говорил, что не все радуются моим успехам и приобретениям.

– Грузимся, – скомандовала командир.

Мое дело маленькое. Поэтому я одним рывком забрался внутрь салона и уселся на свое место. Душа же пела и радовалось. Не обращая ни на кого внимания, принялся пристраивать кобуру на ремень. Не прошло и пары минут, как погрузились и остальные. Девушки смотрели на меня с любопытством, но вопросов не задавали. «Урал», плавно развернувшись, поколесил вновь к грунтовке.

– Сколько их было? – обратился к Герде конопатый, который опять высунул свою немаленькую будку из кабины. Забрало на шлеме девушки тут же раздвинулось, она ответила бодрым голосом:

– Два элитника, один рапан, пара кусачей, кто-то еще из мелочи – конкретно уже не разберешь. Положили ровно в кучу. От коров много ошметков осталось, поэтому, вполне возможно, на обратном пути придется заворачивать, очередной облет вроде бы через час…

– Да вряд ли, – отрицательно мотнул головой Дрон. – Если по кустам какие из низших и заныкались, то кто на них ценный боеприпас тратить будет. Основная же масса сейчас мигрировала в Городецк, он вчера днем должен был на перезагрузку уйти.

– Слабо как-то получилось, – прокомментировал Гайвер. – Обычно их больше.

– Слабо не слабо, а место отличное! – ответил ему Дрон, Герда промолчала. – Пусть тварей и не много, но всегда перезагрузка: коровы – банда тварей – добыча. И нам почти никакого геморроя. Везде бы так.

– А дальше какие задачи? – решил задать вопрос я.

– Еще раз так сделаешь, задача у тебя будет одна – работать моей грушей. – Герда зло посмотрела на меня. – Пока приказ не поступил, стоишь и ждешь. Ясно?

Я кивнул, и она уже вполне спокойно продолжила:

– Дальше поедем добывать пропитание. Там дел не особо много… Конечно, жратва – это попутно, главная наша задача – привлекать к себе всеобщее внимание.

– Всеобщее внимание?

– Ага, именно так.

– Как это «именно так»? – влез Муха, предстоящее дело не только мне стало нравиться все меньше и меньше. Вот он уже и забыл про пистолет…

– Вот так! – вступил в беседу молчавший до этого парнишка, которого я определил как любовника Герды или влюбленного в нее. Он во время операции по чистке зараженных стоял в дверном проеме кунга с пулеметом «Печенег», прикрывая возможный быстрый отход группы. – Стандартная работа. Помогать будем научникам или же добытчикам. До нас конкретно не доводят. Так вот, чтобы им можно было работать спокойно, не отвлекаясь на всякую ерунду, а они неподалеку, мы будем шариться в соседнем кластере, шуметь. Может, пальнем пару раз в воздух. Все, кто поблизости, на огонек и подтянутся. Понятно?

– Кто подтянется? – сделал страшные глаза Муха.

– Да кто угодно, – усмехнувшись, ответил парень. – Твари, муры, но те редкость, а вот атомиты – постоянные гости. Банды до двух десятков рыл, как по заказу, могут и до мотострелковой роты количество догнать.

– Кто такие атомиты? – это я вновь вступил в разговор.

– Ты не знаешь? – в голосе парня послышалось удивление.

– Не знаю. Так кто такие атомиты?

– Да про атомитов знают все! – категорично заявил собеседник. – Стебешься?

– Не знаю!

– Атомиты – это те, кому не повезло. Мы, иммунные, от радиации мрем, как мухи, тут же недалеко раз в три месяца полноценная АЭС грузится. Вот и подумай сам!

– О чем подумать? – чуть раздражаясь, уточнил я. Все ведь просто, желание есть – отвечай, нет – занимайся своими делами. Но балду крутить – вот самое паскудное.

– Иммунные только под действием радиации в таких уродов превратились… Тут намедни прихлопнули одного, а он в халате, и на заднице типа бугор, да здоровый такой! Понял, да?! Халат сняли посмотреть, а там… Ты не представляешь, что там! Как вспомню, блевать тянет, даром что видел почти все! Но девкам, наверное, в радость такой фрукт! Членов штук двадцать у него на заду росло, от совсем конских до малюсеньких, вот таких, – рассказчик развел большой и указательный палец сантиметра на три. – И два яйца, чисто как у страуса. Огромные, синие, с прожилками! – тот показал наглядно размеры, растопырив пальцы на обеих руках, выходило и слону на зависть. – Чуть ниже зада болтались. А спереди нормально все – мужик мужиком, пусть и звезд с неба не хватал, но… Смотришь вот на такое, и жуть берет! Понял?

– Так они все такие?

– Нет, не все. У одного может быть три глаза, у другого сопля какая-нибудь, и не только под носом. Всякие есть, короче. Мутации такие порой встречаются, в страшном сне не приснится. Или вот еще: прозрачный нарост на башке, как гриб, а в нем мозги шевелятся, – он показал на пальцах их движение. – Типа думает он. Умник, мля! И объем памяти приличный, я тебе скажу, ведра три. Гений! Эйнштейн на Эйнштейне! Таких или похожих на них я лично с пяток видел. А вот членозадый пока один попался. Мы его даже сфотографировали. За фото нам из КАНа по паре рубликов капнуло. Понял?

– А чем они опасны?

– Да всем! Ты откуда такой, парень, – это уже Серый вмешался, – что про атомитов не знаешь?

– Свежак он, – отчеканила Герда. – В первый день в Остроге сразу завалил троих. Из них двое граждан – он им контроль провел.

– Мур, что ли? – даже подался в сторону Муха, а в глазах ярость блеснула и… предвкушение. И отодвинулся ловко, чтобы с такого ракурса сподручнее было нож мне в брюхо засадить. Надо же, если разбираться – все мы на строгаче, то есть особо опасные преступники, но не муры. Честные, мля.

– Был бы мур, на колу бы подыхал. Наш он, обычный рейдер, только заблудился немного, потерялся в наших реалиях, но мы же не звери, вернем его на путь истинный. Укажем, покажем и научим! – подмигнула мне Герда.

Вот нравилась мне эта девка! Крепло желание запустить пальцы в волосы, взять ее нежно за голову и об угол пару раз приложить. От всей души. До просветления.

Дорога петляла, затем мы поднялись на высокую насыпь грейдера, здесь уже пошел отличный асфальт. Скорость увеличилась.

– Атомиты же, – Герда немного задумалась, – обычные иммунные, которые под действием радиации и мутируют со страшной силой, и деградируют. Хотя не так, как твари. Стрелковым оружием могут пользоваться, гранатометами и прочим, что особо много мозгов не требует. Воюют пусть не особо умело, но часто с огоньком. К жизни своей относятся крайне наплевательски. Поэтому держи ушки на макушке. И приказы мои выполняем четко и в срок, как в армии. Это ясно? – опять намекнула на мое выступление. Затем для лучшего понимания обвела всех хмурым взглядом.

Мы промолчали, повисла тишина. И тишина недобрая такая, зловещая, я бы сказал, тишина. Каждый только сейчас начинал осознавать, как мы все влипли. Куда тем мухам! Но, как обычно, круче всех только я. Полгода срок. А жить мне осталось три месяца. Вот такая интересная математика.

* * *

Раньше это был небольшой провинциальный городишко, численность жителей вряд ли превышала сто тысяч. Вот его треть и очутилась в Улье не далее чем трое или четверо суток назад. Частный сектор, пара новеньких микрорайонов с девятиэтажными зданиями. Щедрая россыпь еще с советских времен двух-, трех– и пятиэтажек.

Раскинулся городок рядом с живописным озером, с крутыми, местами скалистыми, берегами, на которых росли сосны, причудливо изгибаясь и цепляясь корнями за выступы. На темно-синей водной глади зеленело множество островков и островов. Их покрывал или ивняк, или какие-то лиственные деревья. Определить точнее с такого расстояния, учитывая постоянно меняющийся ракурс, не представлялось возможным.

На берегу на холме стояла церковь с блестящими куполами и крестами. С колокольни, вероятно, просматривалось все до самого горизонта.

Особой активности зараженных никто из старожилов не ожидал. Кого нужно, подъели, кто-то переместился дальше, твари тоже не из глупых, сидеть и ждать у моря погоды в пустом кластере желающих не имелось, учитывая, что им приходилось жрать куда больше, нежели обычному человеку. Да и предварительная разведка с воздуха беспилотниками вселяла нездоровый оптимизм в того же Муху. Впрочем, я никаких иллюзий не питал.

Это Стикс, а здесь обстановка могла поменяться в любой момент. Вроде бы тихо-тихо, а тут раз… и здравствуй, Орда! Близость к Пеклу делала возможными все варианты развития событий. В наши же задачи входило именно шуметь, вести себя беспечно, то есть повышать в разы риск быть обнаруженными как зараженными, так и атомитами.

Сейчас мы, заехав в город, свернули с главной дороги. Причиной, как ни странно, оказался я.

– Герда, есть вопрос, – обратился я к командиру сразу после разговора о радиоактивных ублюдках. Дождался, когда та заинтересованно посмотрит и кивнет, и продолжил: – Если я себе подберу транспортное средство, это ничего не нарушит?

– А зачем? – вопросом на вопрос ответила девушка, глянув на меня так, как обычно умудренные опытом учительницы смотрят на проштрафившихся учеников начальных классов, уверяющих, что домашнюю работу они выполнили и только обстоятельства не позволили ее предоставить.

– Нужно сделать ремонт в том гадюшнике, куда меня заселили, разжиться кое-какими вещами. Привезти мебель, диван, да и многое по мелочи. А то сейчас такие плохие условия, даже у нерадивых хозяев свиньи лучше живут. – И попенял, и ничуть не соврал. – Но если все это можно будет погрузить сюда, то мне же и лучше.

Герда задумалась. Остальные промолчали, лишь Муха снова одарил меня злым взглядом. Он снова вспомнил о кобуре на моем бедре, словно там не «ПММ» находился, а мегабластер.

– Да, командир, нам бы еще оружием где-то разжиться. Хоть арбалетами! И то хлеб! – выступил Серый. – А то мы как демоны какие-то!..

– Не гони коней, бродяга, – осклабился Дрон.

Я решил обустраиваться в Башне нормально, основательно. Вполне возможно, и зря, может, и погибну завтра или даже сегодня, но, с другой стороны, жить в гадюшнике? Тем более когда фактически все необходимые ресурсы под боком? Нет.

Кроме этого, мой «ремонт» убивал двух попутных зайцев. Во-первых, мне необходимо было обзавестись каким-то транспортом, выяснить обстановку, местоположение, а потом валить отсюда. Куда? Пока в Монако. Да, подобные расклады не нравились. В Острог я влюбился с первого взгляда. Жаль, что он взаимностью не ответил.

Или, наоборот, ровно по поговорке: бьет, значит, любит?

Еще не хотелось перекрашиваться из честных рейдеров в не менее честных муров. Но желания побоку, сейчас речь шла о выживании. Чертов Цемент, вероятно, перехитрил всех. Подготовился к уходу основательно. Перетащил жемчуг в муровский стаб, не зря же со своим чемоданом на «КПП» засветился. Ключ от банковской ячейки свидетельствовал о таком варианте развития событий. Не верилось, что кто-то будет держать хлам в столь богоугодном заведении. Мне же необходимо добраться до его сокровищ. И попробовать их как-то обменять на белую жемчужину. Это, по крайней мере, более реальный вариант, чем убийство одной из самых опасных тварей Улья.

Второй заяц – усыпление бдительности нашего командирского состава. Да, я слышал, так как не глухой, что Герда предложила всем делать ноги, коль есть желание. Однако, на мой взгляд, все было не так безоблачно. Например? Удрать вы можете, вот только и мы будем вас ловить, получать премии. Возможен такой вариант? Конечно! Так вот, меньше подозрений вызывает тот, кто обживается всерьез и надолго. Замыслившие побег обычно плюют на бытовую сторону вопроса, ведь они уже где-то там, в будущем, попивают виски в шезлонге, глядя на горизонт, на тонущее в море солнце, а здесь, в настоящем, можно и потерпеть, и перетерпеть. Домовитые товарищи к побегам не склонны, им зачастую просто жалко бросать все непосильно нажитое и то, к чему они приложили руки. Вещи привязывают порой сильнее чего-то другого, я абсолютно солидарен с мыслью: «лишь утратив все до конца, мы обретаем свободу».

– А тебе какая машина нужна? – посерьезнел Дрон.

– Пикап или большой джип. Можно и грузовичок, но с такими дорогами лучше что-то надежное взять. Мне ведь не на один раз, хочу и дальше на нем кататься. Говорю же, я здесь на полгода, и жить, как скотина, не собираюсь.

– А у тебя большие планы, – позволил себе хохотнуть Муха, Серый тоже осклабился. – Тут бы день прожить да ночь продержаться.

– Я не против – держитесь, – односложно ответил я, сдерживая порыв резко на выдохе локтем сунуть в мерзкую рожу. Ну, не нравился он мне, вызывал стойкую антипатию.

Девушка, видимо, решала какую-то непростую дилемму, а может, уже и забыла о моем вопросе. Лицо отрешенное, вроде и не с нами, а где-то далеко-далеко. Когда я уже решил напомнить о себе, Герда неожиданно вскинулась. Посмотрела мне прямо в глаза, ухмыльнулась, и вот что интересно: ничего доброго не было в этой на первый взгляд милой улыбке.

– Понятно. Что я тебе могу сказать? Ваши желания для нас закон! – Она обернулась к пулеметчику. – Здесь ведь где-то Валик брал себе «Фораннер»? Никто не помнит?

– Да, тут, – парень задумался. – Ангел должен знать точное место, и Малыш. Я приблизительно себе представляю, мы тогда на двух машинах были, но по пути к «Пятерочке» они с дороги где-то съезжали.

– Люгер, «Фораннер» подойдет? Подготовленный к покорению бездорожья, почти новенький. Любил его владелец, но не успел поучаствовать в покатушках и раздолбить этого красавца. На крыше мощный багажник, куда грузить не перегрузить, огромный салон, даже установлена рация. Вот хоть убей, марку ее не вспомню, а так там продумано все до мелочей. А диван такой получается, закачаешься, – на последнем предложении ее голос сделался мечтательным, томным, а девушка хитро так посмотрела.

В чем подвох, сука? Зачем обозначила, что неплохо знакома с машиной изнутри? С другой стороны, любая женщина непонятна по своей сути. Мужские тараканы логичны и ходят прямо, тараканы прекрасной половины шныряют туда-сюда, из угла в угол. Хрен поймаешь и догонишь.

– Вполне устраивает, – ожидаемо ответил я.

– Тогда первая остановка там, моторизируем Люгера и двигаем дальше, он пойдет прицепом. Затем двигаемся к центру, там и магазинов всяких полно, прибарахлимся, – отдала она приказ для всех.

Черт возьми, я ожидал преодолевать сопротивление: «А зачем?», «А почему?», «А не в побег ли ты собрался…». Уже придумал сотню доводов «за»… С другой стороны, что я знаю? Уверен, не просто так звезды сошлись. Значило же это одно – такие заявки укладывались в общие какие-то цели, и только часть этих целей была озвучена. Более того, они не просто укладывались, а должны были сыграть определенную роль. И сразу же возник вопрос: а так ли мне нужен отдельный автомобиль?

Но он мне необходим!

– Командир, что за дела? Пока мы туда-сюда ездить будем, тут все кому не лень соберутся! Скажу больше, надо ведь еще и в магазине продукты для столовой загрузить, – Муха уже освоился и обозначил протест. – И что, он такой особенный, ему и пистолет, ему и машину. Может, мы еще…

– Разговорчики! – неожиданно резко выплюнула Герда, обрывая нытика. – Мы здесь как раз за тем, чтобы шум создавать. Или что-то непонятно?

– Да я чего? Я ничего, – сдал тот назад. – Надо так надо! Но как мы грузить будем для столовки продукты, если твари попрут или атомиты полезут? Все же просто, грузимся и занимаемся по плану делами всякими, чтобы потом без жратвы не остаться, когда прижмут. За нами ведь не Москва? Мы же здесь не насмерть встанем?

– Не Москва. Не насмерть. И ничего мы грузить не будем, все уже должно быть загружено до нас. Там фура с прицепом, завоз был, когда у них перенос произошел. Ее и заберем. Всегда так делали.

– Могли бы тогда и покормить в Башне, – высказался вполне справедливо Серый.

– Сытое брюхо к ученью глухо! – заявил Дрон и заржал, пулеметчик хмыкнул.

Типичная улица частного сектора российского провинциального городка, где рядом с вычурными коттеджами, строительство которых обошлось не в один миллион вечнозеленых, соседствовали гнилые развалюхи, построенные еще в начале прошлого века и стоившие в десятки раз меньше, нежели земля под ними. Покосившиеся, почерневшие, с облупленной краской заборы диссонировали с трехметровыми из красного кирпича, с затейливой ковкой поверху.

«Урал» остановился возле гаражных ворот огромного особняка, напоминающего замок. Башенки и башни, затейливые флюгеры. Черепичная крыша. В общем, так здесь себе представляли жилище для состоятельных людей. Приказав всем оставаться на местах, Герда жестом указала, кому на выход. Из кабины выбрался мужик поперек себя шире, чья здоровенная рыжая будка, вот подходило это определение к такой роже, до этого показывалась в салоне. Похоже, это и был тот самый Малыш, на Ангела хитрое, даже прохиндейское лицо не тянуло. Одет он был от лучших домов Улья, то есть наколенники и налокотники, бронежилет, и где все это нашли на такую тушу? «РПС» с банками для «ПКМ», который в руках этого деятеля казался игрушечным. Голова не покрыта, космы огненно-рыжего цвета, про такие говорят, что от них прикуривать можно. В общем, колоритный тип, учитывая рост за два метра и вес со всей амуницией под два центнера.

Пока я выбирался вслед за честной компанией, ворота, поднимающиеся вверх, уже вскрыли, открывая нутро гаража на три машины.

«Тойота Фораннер» сама по себе немаленьких таких габаритов. Тут же… Сразу в глаза бросались огромные широкие колеса, внушительный даже для внедорожников клиренс. Дальше взгляд упирался с этого ракурса в массивный кенгурятник, не обычная изогнутая труба, а специальный каркас, защищающий полностью морду. Крюк лебедки на мощном тросе. Веткоотбойники, шноркель. Дополнительные фары над передним бампером, еще и сверху на багажном отделении целый ряд. Справа за дверцей пассажиров лестница, позволяющая без всяких проблем забираться наверх и укладывать или кантовать грузы. По обеим сторонам багажника на крыше по лопате. Сзади еще одна лестница на силовой калитке рядом с запаской. За ней на специальных креплениях две канистры-двадцатки, от них ощутимо попахивало бензином. Над мощным задним бампером еще один серьезного вида лебедочный крюк с тросом. Это я отметил, как человек, никогда тюнингом машин для преодоления бездорожья не увлекающийся.

Автомобиль «внушал». И сразу такая мысль возникла: «Он мой! Никому не отдам!» – а также как его можно доработать, чтобы перемещаться по Улью, пусть и с опаской, но в целом вольготно. Ключи, кстати говоря, нашлись здесь же – висели над длинным пустым верстаком. Их мне вручил Малыш. Еще раз удивился его статям. Мужик был не просто здоровым, он был огромным. Мало встречается людей, на кого мне приходилось бы смотреть снизу вверх. Он был из таких. Настоящий былинный богатырь, если забыть об рыжей шевелюре. Викинг, наверное.

Я забрался в салон, вставил ключ в замок зажигания, повернул, ожидая какого-либо подвоха, мол, забыли сказать, а он сломан. Но стартер бодро крутанул двигатель, тот охотно рыкнул, отзываясь, и заурчал, заурчал. Бак полный. Отлично! Оставил прогревать мотор. Стал осматривать внимательно гараж. На предмет полезных вещей. Но тот был почти девственно пуст. Да, рядом стояла «БМВ» последней модели, а еще одно место оставалось пустым. Уехали на еще одной машине? Неплохо тут жили, неплохо. Вот тебе и провинция, последних ежей без соли доедает.

– Ну, как тебе авто? – Герда посмотрела мне внимательно в глаза.

– Время покажет.

– Давай двигай тогда за нами.

– Я бы в доме осмотрелся, – резон мой был прост, обычно любители покатушек, обладающие деньгами, к стрельбе относились тоже положительно. Поэтому, вполне возможно, в доме обнаружится оружейный сейф, набитый доверху самым необходимым для меня.

– Нет там ничего полезного. Думаешь оружием разжиться? – сразу поняла, куда я клоню, девушка. – Давно все проверили. Сейф, как сейчас помню, есть. Здоровенная дура, мы как-то кучу времени убили, думали, там оружие нормальное. А там «Мурка» одна, да две или три пачки патронов к ней. Вроде бы травмат еще был или газовик. Точно не помню, зато помню, как матом мы тогда крыли все и всех. Задел у нас был на ограбление банка, выхлоп же на два-три спорона. Ну, пусть на пару горошин. Кошкины слезки, да и только. Если бы Там такого хомяка ограбили, – кивнула она куда-то назад, видимо, так обозначая направление старушки Земли и привычных для нас миров, – то овчинка выделки стоила бы – золото, бриллианты, деньги пачками. Но нам-то не они нужны, этого дерьма в любом банке или магазине набрать можно.

– Тогда тем более зайду. Я быстро.

– Что, медвежатник?

– Ага, есть немного.

– Даю десять минут. Малыш, сходи, покажи. Время пошло!

Дверь с парадного входа была в лучших российских традициях из стали с облицовкой под дерево. Однако задние оказались обычными деревянными, которые Малыш вынес одним легким пинком. Складывалось впечатление, что неизвестные хозяева только планировали заселяться. В некоторых комнатах мебель полностью отсутствовала, в остальных ее было по минимуму. Однако кухня уже отлично обставлена новейшей техникой. По широкой лестнице мы поднялись на второй этаж. Затем оказались в нужной комнате.

– Вон он! – кивнул здоровяк на массивный железный ящик, который я заметил сразу, едва только переступил порог. Да и трудно было его не заметить – из мебели здесь имелись лишь стол с монитором, заваленный бумагами, и кресло.

Увидев у меня в руках ресовский боевой нож, Малыш огорченно вздохнул, я так понимаю, он желал вживую лицезреть работу медвежатника. Уже, наверное, представлял, потирая ладонищи, как я достану из широких штанин стетоскоп, буду стучать пальцами и с умной рожей подбирать шифр, беззвучно шевеля губами. А тут два реза, и массивная дверца едва не придавила мне пальцы на ногах. Если бы не отпрыгнул, то закончилось бы все плачевно.

Действительно, внутри нашлось обычное помповое ружье «МР-153», самое простое. Ложе и цевье – орех. Обычный брезентовый ремень. Почему-то мелькали подспудные мысли, что помповик будет точно так же, как и «Фораннер», проапгрейден до неузнаваемости. Ровно три пачки патронов – одна с пулями, две с картечью по десять штук в каждой. Никаких приспособлений для чистки оружия не нашлось, хотя ружье блестело. Но и это хлеб. Да, еще какой! Газовый пистолет или резинострел отсутствовали.

Сразу же набил магазин, передернул цевье и добавил еще один патрон. Остатки от пачки растолкал по карманам, еще и коробку с пулевыми вскрыл. Последнюю с картечью сунул в рюкзак за плечами.

Настроение скакнуло до небес. Надо же, три дня назад кто бы мне сказал, что я обрадуюсь до глубины души самому народному, как поговаривали некоторые, ружью в России и слабенькому «ПММ»… Не поверил бы! У меня задачи были выбить себе «РПГ-26» у Гранита, а также размышления, возместят или не возместят «Вал», покореженный в бою с тварями. Но и без этого у меня имелся арсенал на любой вкус. Начиная от банальных недостижимых пока «калашниковых» и заканчивая ресовской винтовкой.

Теперь же держал в руках «Мурку», а душа пела. Мурчала душа! Просто надо это прочувствовать, все же Улей – это не Бродвей, здесь от наличия оружия зависело выживание, без него себя чувствуешь не просто неполноценным, возникает некое ощущение обреченности. Беспомощности. Тот же клевец годился только для борьбы с низшими, да и вообще я не считал подобные вещи оружием. Привык как-то к огнестрельному, настолько, что никакой арбалет, пусть самый мощный, не сравнился бы в моих глазах с простеньким «ПМ». Мозг понимал, что иные луки и арбалеты не уступали по мощности той же винтовке, но сердцу не прикажешь. Не лежало оно у меня ко всей этой «бутафории». И как там? «Господь бог создал людей сильными и слабыми, а мистер Кольт уравнял их шансы»? Американцы знали толк в хороших и емких изречениях. Сейчас я вооружен, моторизирован и…

– Чем тебя Герда подкупила? – прервал размышления Малыш.

– Ты про что? – не понял я вопроса.

– Ну, – протянул тот и даже покрутил ладонью с вытянутым указательным пальцем. – «Фориком»?

– «Фориком»?

– Ну, за руль «Фораннера» усадила, – почти по слогам, как для умственно неполноценного произнес тот.

– Я сам попросился.

– Сам? Да… И как оно?

Я пожал плечами, мол, понимай, как знаешь.

– Нет, Люгер, пойми правильно, вас, адреналинщиков, я уважаю. Не понимаю, конечно, но уважать уважаю. Мороз у вас в башке лютый, но кто, если не вы? Главное, когда от тварей уходить будешь, всегда старайся делать так, чтобы не на одной линии с ними быть, я, когда за гашеткой, особо не разбираю. Ты уж извини.

Вот и приплыли. Но честный парень, а Герда – сука!

Когда я выходил из кабинета, неожиданный недовольный стрекот привлек мое внимание. Странный звук. Одновременно напоминал и птичий, и какой-то крысиный. Попугаи иной раз так кричали. Обернулся к Малышу, тот тоже застыл, настороженно прислушиваясь. Меня изумила перемена в нем, вот недавно передо мной был добряк-здоровяк, эдакий деревенский мельник или булочник, а тут тролль. Здоровенный, рыжий, злющий и косматый.

Да, неудобно с пулеметом здесь маневрировать. Викинг же сначала приложил указательный палец к губам, приказывая сохранять молчание, перехватил удобней «ПКМ», а затем просигнализировал: мол, давай вперед. Я не спешил. Ткнул в гранату на его «РПС», показал, что она мне нужна. Тот отрицательно мотнул головой, оскалился и вновь приказал двигаться по коридору.

Я вжал в плечо приклад ружья, с таким тоже по помещениям не походишь. Готовый палить на любое движение, медленно и осторожно, стараясь ступать бесшумно, пошел по коридору в направлении звука. Стрекот на несколько секунд смолк, воцарилась звенящая и зловещая тишина. Быстро обернулся. На лбу напарника выступили бисеринки пота. Тоже нервничал. Но, с другой стороны, на урчание зараженных это не походило. Хотя мало я про них еще знал.

Вот закрытая дверь, из-за которой стрекот раздается громче. Что за хрень?

Напарник же показал, что надо открывать. Вот идиот, увешан, как новогодняя елка, гранатами, нет чтобы закатить одну, а потом уже с остальным разбираться. Впрочем, зачем зря боеприпас ценный тратить, когда тут есть под боком смертник вроде меня, который первым под раздачу попадет, а рыжий может или отступить, или вместе с врагом изрешетить и меня. Как он сказал: «Я, когда за гашеткой, особо не разбираю. Ты уж извини». В общем, на кого бог пошлет.

Медленно-медленно повернул круглую дверную ручку, а затем резко дернул ее на себя, смещаясь как можно дальше. Рыжая молния метнулась ко мне, я едва не выстрелил в ее сторону, при этом так получилось, что именно нахождение Малыша на линии огня смогло удержать палец. Да и здоровяк едва не пальнул от широты души, но уже по мне.

Как оказалось, виновник наших страхов – небольшой зверек с сильно вытянутым телом. Хищная и хитрая маленькая усатая мордочка. Окрас рыжий с белым. Был ли это хорек или горностай, а может, ласка – я не знал. Сейчас животное, сидя на задних лапах, что-то торопливо и недовольно выговаривало именно мне, показывая вполне внушительные для такого миниатюрного создания клыки.

– Ништяк! Кто это? – спросил у меня рыжий, чье лицо вновь обрело довольно-дебильное выражение, но осмыслить увиденное он пытался, о чем говорили собравшиеся на широком, пусть и низком лбу морщинки.

– Я что, на зоолога похож? – ответил я, злости на этого урода было много, вот ведь рысь какая, под молотки хотел меня подвести. И не пикнешь особо. Сам же сюда вызвался. С другой стороны, «мурка», моя мурочка, ты мой муреночек!

– Классный зверь, себе возьму, пусть крыс ловит! – уведомил меня Малыш и потянул грабли к горностаю, или к ласке, или к хорьку. К животному, короче.

И тут же заорал, отдернув руку, брызнув в разные стороны кровью. Хищник куснул тролля за обнаженные кончики пальцев! Допонтовался в штурмовых перчатках! Между тем этот хорек или еще кто угрожающе застрекотал, затем ловко забрался по моей штанине. Перебрался на куртку и оказался на правом плече, откуда принялся опять, похоже, рассказывать Малышу про его родословную.

– Да я тебя, урод! – взревел придурок, вскидывая, словно пушинку, «ПКМ» и наводя его на зверька, которого можно убить и из рогатки. Мозги у рыжего, если и были, то всякие позвоночные, головной точно ушел в мышечную массу и хитроподлость. Мне же стало не по себе, когда я заглянул в черный провал ствола, готового выплюнуть пулю калибра 7.62.

И боевой товарищ мог легко выстрелить. Ведь кто я для него? Очередной смертник, а сам он зарабатывал гражданство, судя по экипировке.

– Успокойся, Малыш, этот зверь мой, – четко выделяя каждое слово, заявил я, глядя рейдеру в глаза.

Тот посмотрел на меня так, будто с ним заговорил предмет мебели. Хмыкнул, покачал головой, сплюнул на ковровую дорожку. И, развернувшись, молча потопал к лестнице, махнув мне рукой – двигай, мол, следом.

Зверь же снова стрекотнул прямо в ухо, чуть оглушив, ловко перебрался с правого плеча на левое. Опять что-то высказал, очень напоминающее матерную тираду.

– Давай вали уже, освободили тебя, вот и будь свободным! – Возиться с ним не хотелось. Да и кто это вообще такой, что он ест, как за ним ухаживать?

Но тот никуда не собирался, наоборот, вцепился лапами, напоминая истину Экзюпери про ответственность за тех, кого приручили, или еще за что-то, а может, великий писатель вообще ничего такого не говорил. Однако не зря всегда отмечала Светка, что меня любили всякие звери и дети. Жаль, что бескорыстно только они. Остальных же отчего-то интересовали только деньги и возможности их заработать или получить с моей помощью.

– Укусишь, здесь оставлю! – пригрозил я, гладя голову зверька, он или понял речь, или руководствовался чем-то другим, но агрессии не проявлял. – Ладно, возьму тебя с собой, животное. Имя пока не заслужил.

Тот только прищурился, да так хитро-презрительно, мол, кто бы тебя еще спросил, человечишка?

* * *

Личный автомобиль – это свобода. Свобода от всего. Так, по крайней мере, утверждали многочисленные рекламные ролики. Вот только я ни капли не чувствовал «всеобъемлющего восторга». Да и особого подъема настроения не наблюдалось. Может, дело было в том, что вперед не убегала за горизонт пыльная лента дороги или не рассекала мир на две половины черная блестящая асфальтовая полоса, а маячил грязный, в пулевых отметинах, вмятинах и царапинах усиленный, шипастый, бронированный зад «Урала», отлично вписывающийся в помертвевший городской пейзаж.

Чернели хищные провалы окон, казалось, что там, в глубине, обязательно притаился кто-то злой и вооруженный, наблюдающий за нами, взвешивающий на своих весах, стоит или нет тратить заряд к «РПГ» или винтовочный патрон. И пока нас спасала банальная алчность этого анонима. Мелькали брошенные тут и там автомобили, часто образующие пробки, которые мощный грузовик, куда там ледоколу, вальяжно раздвигал в стороны, чуть снижая скорость. Яркими завершающими мазками в общей картине наставшего апокалипсиса служили выбитые стекла витрин, мусор, таскаемый ветром, недоеденные человеческие останки да белеющие кости на тротуарах и проезжей части.

Сама атмосфера давила, плющила, заставляла постоянно вертеть головой, озираться, всматриваться в боковые зеркала. И нет-нет, а казалось, что там, когда ты отрываешь взгляд, мелькает что-то недоброе, злое.

Разница в ощущениях и восприятии, когда ты двигаешься точно по таким же улицам, но в окружении других людей, на которых можно положиться, вооруженных и закаленных Ульем, и когда ты перемещаешься один, на свой страх и риск, была огромной. Даже непомерно огромной. Все-таки человек существо социальное. Как там? Вместе и батьку бить веселей? Абсолютно точно. Сейчас же нервы натянулись струнами, готовые взорвать тело зачастую дурацким действием, ведущим к гибели. Например, вдавить газ вместо тормоза или, наоборот, тормоз вместо газа. Идея о личном автомобиле уже не казалась столь здравой. Но… Я понимал – это дело привычки, а вырабатывается она практикой, и только практикой.

В царившей вокруг тишине звук двигателей двух мощных машин был слышен, наверное, за десятки километров. Он, отражаясь от стен домов, в одночасье ставших безжизненными, разносился повсюду, проникал в каждый уголок, кричал, верещал, восторженно и призывающе: «Кушать подано, господа!» Осталось только дождаться, кто прибудет первым на зов – зараженные или загадочные атомиты, а может, и все вместе.

Еще ощутить себя свободным в полной мере мне мешал ствол крупнокалиберного пулемета, который сноровисто вертелся на турели, часто посматривая на водительское место «Фораннера». Отчего порой холодок нет-нет и пробегал по спине. Малыш или действовал по приказу Герды, нагоняя жути и показывая, что я под присмотром, или развлекался, мстя за прокушенные горностаем пальцы. Словно соглашаясь с моими мыслями, стрекотнул зверек, обследовавший сейчас приборную панель. Видовую принадлежность животного определила с ходу командир.

– Ого! И где это вы взяли горностая? – впрочем, это был риторический вопрос, не требующий ответа. – Да какой ты у нас больсуссий… Ох ты моя рыбонька, моя лапочка…

Зверек без всякой опаски перебрался на руку девушки. Она же, не обращая внимания на мое изумление, тискала горностая, почесывала его, гладила.

– И кто тут у нас? Мальчик или девочка? – Она перевернула животное, и я ожидал, что зверь куснет командиршу, но ему, судя по довольной морде, такое внимание нравилось. – Мальчишка! Какой большой мальчик, какая лапочка… Как его зовут?

Герда обернулась ко мне, я лишь неопределенно пожал плечами. Не лезло ничего в голову. Хотя Хеку почти сразу кличку придумал, надо и этого окрестить. Только как? Муся? Да за такое имя он мне ночью глотку перегрызет. Зубы хоть и небольшие, но дурное дело не хитрое.

– Вжик, – вспомнилась быстрая и опасная, но легкая и изящная муровская стелсерша, бывшая первым человеком, которого я убил в Улье. Цемента к роду людскому я не относил, мразь еще та.

– А неплохо, – одобрила Герда. – Быстрый, ловкий Вжик! Вжикуля ты мой… Лапочка…

Горностай довольно стрекотнул, а потом что-то свистнул, типа хватит с меня ваших телячьих нежностей, и опять забрался мне на плечо, откуда хитро поглядывал. Нарекая животину, мне еще и поговорка сразу вспомнилась: «Вжик – и ты больше не мужик», это я уже прикидывал боевое применение рыжего. С алабаем было все ясно – боец, сторож, а это недоразумение? Сплавить его командирше? Использовать как охранника? Не знал я их повадки. С собаками понятно, и как сигналы подает, и как реагирует. А этот зубастик?

– Какие мы гордые, ну ладно, будь с папочкой, – поцокала языком девушка, напоследок почесала пальцем подбородок питомца, а затем вполне добрая улыбка исчезла с лица, глаза вновь стали злыми, оценивающими.

– Выдвигаемся! Люгер, пристраиваешься в хвост, дистанция от десяти до двадцати метров. Все, поехали, рванина!

Двигатель уже прогрелся, поэтому я плавно вырулил из гаража и пристроился за «Уралом». Горностай радовался, он за первую минуту обежал весь салон, все обнюхал, а сейчас приступил к тщательным и планомерным исследованиям. По мне лучше кот. В башке того хотя бы вполне понятные человеческие мысли – пожрать, потрахаться, развлечься, поспать и как можно меньше поработать. Этот же зверюга на месте не сидел от слова «совсем». Суетился, пищал, стрекотал, посвистывал, пыхтел, шумел, гремел. Нет, надо его Герде подарить. Как вспомню, какая собака была, глотки рвала, меня слушала, а в итоге… Столько дел уже накопилось, столько всего наворотил. Еще за Хека не раздал долги. Или раздал?

Чем ближе к центру, тем больше встречалось магазинов. Бытовая и компьютерная техника, одежда гламурная, повседневная и специальная, продуктовые супермаркеты и бытовая химия – заходи, бери все, что сможешь унести. Открытая дверь «Сбербанка»…

До четырнадцати лет у меня и у приятелей часто мелькали такие мысли: вот бы все люди исчезли, а машины, магазины, квартиры, таящие несметные богатства, остались. Такие фантазии, как и про найденный пухлый кошелек с «миллионом долларов», довольно часто рождались в наших головах. Скорее из-за того, что по сравнению с сегодняшними детьми у нас всего было мало. Мало перспектив, мало возможностей, мало игрушек, вечно хотелось сладкого и жрать.

Доходило до удивительных умозаключений.

– Я бы банк сразу ограбил, все золото оттуда вынес бы, и грузовик «Кока-колы» вскрыл, – делился наболевшим Боб.

Охваченные открывшимися воображаемыми перспективами, мы продолжали придумывать.

– Дерьмо все эти ваши мысли, – подытожил Олег, скуластый белобрысый парнишка. – Сидите думаете… Был бы у бабушки… она была бы дедушкой! Вот ты, – он ткнул пальцем в Боба, – мечтаешь о гамбургере и кока-коле, а зачем тебе банк, если при твоих раскладах можешь зайти в любой магазин и взять то, что хочется. Но что ты сделал для того, чтобы не мечтать, а пить эту колу? Вот что?!

Мы сидели в этот момент в «Макдоналдсе», посещение которого в те времена являлось предметом гордости не только для сопляков, но и для взрослых, вполне состоявшихся. Наша компания жрала картошку, макала в соус, запивала колой, растягивая, как могла, эту вкуснотень. Облизывалась и чавкала. Спонсором же банкета выступал Олег.

Все замолчали, затихли, Боб обиженно засопел. Но наш меценат продолжил делиться мудростью:

– А я вам скажу так: у лошадей головы большие, вот пусть они и думают всякую хрень. Мы же должны делать! Хочешь колу? Все просто. Поясняю на пальцах, – показал он ладонь с растопыренными пальцами. – На колу нужны деньги, деньги можно заработать. Законно или незаконно – плевать, они зарабатываются. Точка. Выбираешь свой метод, который тебе доступен и подходит. Действуешь. Получаешь деньги, покупаешь колу! Ссышь этой колой, срешь гамбургерами! Ты счастлив. И для осуществления ваших фантазий – выпить колы, не надо мечтать о том, чтобы все исчезли. Этого не будет. Хоть обосритесь тут все!

Вскоре мне стало абсолютно ясно, что Олег транслировал на нас чьи-то жизненные установки, учитывая тот факт, что ровно через месяц его нашли с отрезанной башкой. А всех его знакомых менты трясли около пары недель, выясняя подноготную. Оказалось, Олег был наркокурьером, и даже не мелким. Однако слова парня, несмотря на кажущуюся их обыденность, оказали на нас огромное влияние. Как будто перед нами появился тогда сам апостол с откровениями: «Просите, и дано вам будет». Не скажу, что из той компании у всех судьба сложилась отлично, но «вот Олег говорил», стало на долгое время чем-то вроде аргумента, ссылки на авторитетную научную работу. На эдакий труд Карла Маркса и Ленина. Жизненная философия, ведущая к успеху и не дающая сбоев. Капитал.

Я же вынес одно. Мечты есть у каждого человека – это неоспоримый факт. Они могут быть совсем крохотными и непомерно огромными, а в зависимости от бытия то разрастаются до вселенского масштаба – «осчастливить все человечество, остановить войны, накормить голодных», то превращаются в сиюминутные – «сейчас бы пожрать, поспать, умыться». Порой, при всей жалкости последних, оснований для их воплощения ровно столько же, сколько и для первых.

Главный парадокс заключался в другом – у одних мечты, при абсолютной их реальности, так и остаются фантазиями на протяжении всего существования. У других при невероятной фантастичности воплощаются в жизнь. От удачи зависит многое, но не менее важен подход.

Сейчас моя мечта была простой – отоспаться и отъесться в нормальных человеческих условиях, выпить пару-тройку, а может, и с десяток бутылок пива, расслабить мозги, смотря какой-нибудь боевик или дурацкую, абсолютно безбашенную комедию. Может, прочесть книгу из далекого теперь мира.

Что для этого нужно?

Уж точно не сидеть подобно Мухе и Серому, которые вместе с дамами, так и не узнал их имен, устроили банкет. Натащили из магазина разной консервированной продукции, вина и даже водки. Добыли откуда-то пластиковые столики и стулья, чинно расселись. Герда промолчала, а честная компания приняла это все за негласное разрешение. И да, их резон я тоже понимал.

Конечно, кто-то бы сказал, мол, чего они сидят, почему не рыщут, будто голодные звери, ведь им тоже надо и то, и это? Однако все хорошо ровно до того момента, пока тот же чертов топтун не заглянет на огонек. Здесь же прикрытие, отменное, кстати говоря, по меркам Улья. Крупнокалиберный пулемет, люди с автоматами, пусть и хреново, но бронированное нутро «Урала». И главное, на этом автомобиле можно в любой момент рвануть к Башне.

А вокруг, вполне вероятно, отираются зараженные или атомиты, вооруженные как когтями и зубами, быстрые и живучие, так и легкой стрелковой, которая становилась непомерно тяжелой в нашем случае, учитывая, что вооружены мы все грубо сваренными клевцами. Даже если бы не клевцами, а поделками величайших кузнецов современности, с тем же «ПММ» я минимум шестерых архаровцев с холодняком положу, в общем, раскатаю. И пусть на меня хоть свиньей прут, хоть любым другим строем.

Конечно, оставались еще и способности Улья, но, по обмолвкам того же Мухи, становилось понятно: далеко не всех одарили на старте хорошими возможностями для выживания. И делалось страшно: что, если в нужный момент кто-то незримый, как до этого играл, включая, например, в вертолете, незримую кнопочку, возьмет и вырубит рубильник активации моего умения! И зажмут меня твари или еще кто-то, а телепорт не сработает.

Ненавижу, когда что-то зависит не от меня, особенно в тех случаях, когда природу явления я не понимаю даже в принципе. Знахари же, в лице кваза Кварца, дискредитировали себя напрочь.

Герда не соврала – грузить ничего не пришлось. Подъехали мы к стоящему отдельно трехэтажному стеклянному зданию торгового комплекса, где и располагался, занимая почти весь первый этаж, супермаркет «Пятерочка». Судя по пестревшим рекламным объявлениям, в здании находились самые разнообразные торговые точки, начиная от продажи бытовой техники и заканчивая одеждой.

Гайвер, Дрон и пулеметчик с «Печенегом» споро двинулись туда, где стояла фордовская фура. Все подступы просматривались с того участка дороги, где мы сейчас встали.

– Других я проинструктировала, теперь ты, – видимо, скромно оценив мои умственные способности, ткнула пальцем мне в грудь Герда. – Сейчас резко грузишь все, что тебе необходимо. Раз уж ты у нас такой весь из себя… – замолчала, пожевала губы, потом выдала, будто выплюнула: – домовитый. Начинается замес, перемещаешься к нам, если что, прикроем. В ментовку, она тут неподалеку, можешь не соваться. Все выгребли до нас. Там дальше, – показала она рукой за здание супермаркета, – находится «Охотник-рыболов», стрелковку должны были тоже забрать, но по мелочи могло что-то и остаться… Как ты правильно понял, больше вас ничем снабжать никто не будет, спасение утопающих, как говорится, дело рук самих утопающих. Это ясно?

– Надолго мы здесь?

– Не меньше трех-четырех часов. Главное, держи ушки на макушке.

А с плеча девушки разразился тирадой Вжик. Видимо, говорил, чтобы про него не забыли в процессе мародерства, принесли чего-нибудь вкусненького. Ага-ага, сейчас. Уже бегу.

– Крысу вон жри! – Я кивнул в сторону здоровенной твари, валяющейся у наших ног. Это горностай, едва выскочив из автомобиля, успел поймать грызуна, который был и толще, и шире Вжика. С гордым видом, держа вредителя в зубах, горностай прошествовал к нам, бросил к ногам добычу, мол, учитесь, безрукие. За такой финт сразу получил от Герды очередную порцию сюсюканья.

Нет, надо зверя ей подарить. С командиром контакт нужно налаживать, девка она жесткая, а тут повод отличный, да и зависит от нее многое. При всей показной анархии, уверен, начнешь права качать, не заметишь, как мозги на несколько граммов потяжелеют.

– Оставайся пока с мамочкой, – отплатил я за «папочку» и, судя по промелькнувшей тени на лице девушки, довольно удачно.

Супермаркет уже привычно пустой и безжизненный. Акустика потрясающая, я бы сказал, пугающая. Пока сдавал задом на своем внедорожнике практически до дверей, несколько ступенек подготовленный джип проглотил колесами и даже не заметил. В итоге, когда я зашел в торговый комплекс, остальные уже спешили на выход, нахапав полные пакеты еды, за девушками следовали Серый и Муха, таща пластиковые столики и стулья.

Первое, что я посетил, – это находящийся на этом же этаже магазин бытовой техники. В итоге моей добычей только из крупногабаритных товаров стал небольшой холодильник, напоминающий тумбочку. Благо весил он не много. Затем пришел черед электрочайника, утюга, мультиварки, мощного моющего пылесоса со всеми атрибутами. Но это было только начало, затем последовала посуда, начиная от чашек и ложек и заканчивая обычным чайником со свистком, набором кастрюль и сковородок, пара термосов, один большой, второй едва ли на литр, набор ножей и разделочных досок, пара механических помп для кулеровских бутылок. Точку с продажей питьевой воды я приметил сразу. В результате еще и три бутыли погрузил, до кучи. Брал все, что могло пригодиться. Ноутбук, планшет, диктофон, цифровой фотоаппарат, не забыл и рацию. Пусть это был обычный «Кенвуд», но и то хлеб. Аккумуляторы разряжены, поэтому пока пришлось обходиться без связи.

В машине, кстати, несмотря на заверения Герды, этого девайса не обнаружилось. На что та вполне резонно ответила: мол, это Улей, а здесь раз на раз не приходится.

Задние сиденья опустил, и огромный багажник теперь стал непомерным. Однако только бытовая техника заняла минимум четверть пространства. А взял я, вот уверен, далеко не все. Многое еще требовалось для комфортной жизни, многое. Но это первый выезд, будет и второй, и третий, хотел сказать «докуплю», но скорее надо говорить «домародерю». Хотя можно ли мои действия называть мародерством? Людей нет, никого нет, через неделю, может, раньше, а может, и позже, все оставшееся исчезнет.

После отдела с бытовой техникой поднялся на второй этаж, где продавалась всякая одежда. Жаль, тактической одежды не имелось, но и так затарился, начиная от повседневной и заканчивая спортивной, бельем, включая постельное, одеялами и парой подушек.

В самой «Пятерочке» тоже не ограничился малой кровью. Что мне было нужно? Да все! Начиная от еды и заканчивая тем же спиртным, как для лечения нервов, так и для разведения живца, уксус тоже надо было не забыть. Спиртное необходимо и для подарков. Например, я решил мужику, который мне выдал тряпки и ведро, а также чистящие средства, подогнать пару бутылок конька. Мне сейчас ничего не стоило их прихватить, а ему, вот уверен, будет приятно. Да и налаживать надо со всеми окружающими плодотворное сотрудничество. Меньше подозрений, больше информации. Она же нужна, как воздух.

Обитающие на базе мусорщики и уборщики, несмотря на неприглядное вроде как занятие, знать должны о подковерной жизни очень и очень много. Они как тараканы, их почти никто не видит, а вот они все и всех замечают, отсутствие же событий заставляет их мозг забивать всякой хренью, на которую тот же рейдер не обратит внимания.

Вроде бы в Улье не такая и ценность любая материальная вещь, спиртное – тем более, но пусть утверждают что угодно, а чтобы достать ту же бутылку водки – надо обязательно сунуться на стандартный кластер, со всеми вытекающими. Вот и возникает резонный вопрос, что лучше – заработать денег и купить, без всякого риска для жизни, или просто взять, но рискуя башкой, где порой цена обычных консервов – жизнь? И не всегда даже хорошей тушенки, за банку каши можно огрести по самое не хочу.

Грузил я вдумчиво, но быстро: макароны, тушенку, сгущенку, чай, кофе, сахар, сок, минералку, специи и крупы, консервированную рыбу и овощи, соль и кетчуп, картошку и лук. В три захода увез на тележках, вернулся и в четвертый. Набрал бытовой химии, начиная от порошка и заканчивая мыльно-рыльными, не забыл и про мешки под мусор, хозяйственные перчатки, батарейки пачками самых разнообразных калибров. Взял сигареты, швабру, тряпки, салфетки. Да всего не перечислить.

Проехал буквально метров пятьдесят и сдал задом к строительному магазину «Все для дома». Двери у него были не заперты, поэтому проник внутрь без всякого труда. Быстро обошел витрины и стеллажи, проверяя наличие зараженных, заглянул в подсобные помещения. Чисто.

Вновь погрузка. Здесь тоже хапал все, что могло пригодиться, начиная от крепежа, краски, лаков и даже обоев, всяких веревок, цепей – родился концепт благоустройства, заканчивая толстенным рулоном линолеума, который еле допер. Электроинструменты, шуруповерт и лобзик, перфоратор, вот уж без чего невозможно испортить жизнь соседям, краскопульт, миксер и прочее необходимое. Затем пришел черед простых инструментов, здесь тоже не скупился, взял все, начиная от ножовки и заканчивая отвертками и пассатижами. Выбрал несколько светильников, провода в небольших бухтах, взял упаковку изоленты – вот без чего нельзя было делать ни один ремонт. Не забыл и про выключатели, как и про плафоны с лампами.

А ведь лет десять прошло, когда я последний раз лично участвовал в подобных действах. Тогда еще все только начиналось, жили гораздо беднее. Первая квартира – полуторка, но своя, и сколько писку и визгу было у той же Светки. Сука, одним словом! Настроение немного испортилось при воспоминании о вероломстве и предательстве бывшей жены. Проснулась злость. Но шопинг отвлекал, лечил.

Затем посетил мебельный. Конечно, по уму с мебели надо было и начинать. Но прервать процесс накопления могли в любой момент. Поэтому действовал строго по плану. Взял шкаф-купе, разобранный и упакованный; офисное кресло; высокую тумбу; металлический стеллаж; длинный и узкий, с толстой столешницей стол, над которым размещались всякие полочки и полки; обычную трехногую вешалку; небольшую прихожую. Мебель корпусная – уверен, прокляну все, ее собирая. Но зато как хорошо сейчас.

Напоследок на крышу закрепил угловой диван, простенький, но если разложить полностью, то займет, наверное, треть моей комнатенки. Разобрать его на составные части много времени не потребовалось. Четыре болта, боковые спинки легко снимались. В общем, все сделано для людей. Поэтому загрузить в одиночку получилось, хоть и пришлось попотеть, так как все же габариты имели значение, но не особо – вес плевый. Поэтому справился.

Как апофеоз мародерского начала забрал-таки с витрины плетеное кресло-качалку. Так и представлялись картины, как я буду попивать бурбон, покачиваясь возле растопленного очага. Опять накатило дурное настроение, и возникли ощущения, как во время поездки с рейдерами. Эмоциональные качели вновь раскачались? Вспомнилось, что у меня на настоящий момент имелась только специфическая техническая литература, сугубо прикладная. А вот то, к чему она прикладывалась, доблестные стражи порядка Острога реквизировали по решению суда. Ладно, тут уж не до жиру, самому быть бы живу.

До разграбленного охотничьего магазина я не успел добраться. Автоматная стрельба началась резко и неожиданно. Впрочем, по-иному разве когда-то бывало? Затем послышались звуки мощных моторов, резко и коротко заговорил «Утес», к нему присоединился «Печенег». Одиночно, но очень серьезно что-то загрохало, и я подозревал, что это оружие Герды. Затем раздался настолько сильный взрыв, что задрожали и здесь стекла. Чем это они?

Вновь частая стрельба, автоматы и ружья звучали беспорядочно, а оружие нашего отряда говорило уверенно, басовито. В общем, люди вели бой. Я не спешил с криками «ура» мчаться на помощь. Наоборот, пригибаясь, очень осторожно, двинулся к двери магазина. Выглянул. На улице никого, ни справа, ни слева. Мой джип сейчас напоминал автомобиль беженцев, загружен напрочь. Еще это кресло!

А там что происходит-то? Не видно.

Звуки стрельбы, пока я выглядывал, стихли, а гул автомобильных двигателей стал удаляться. Вот дерьмо! Бросили?

Почувствовал за спиной какое-то движение. Быстро обернулся и едва не выругался, опуская ружье. В какой-то паре метров от меня стоял довольно скалящий зубы Третьяк. И как смог подобраться практически бесшумно? Он тоже выпустил из рук «Вал», который повис на ремне стволом вниз. Морда красная, на лбу испарина, которую он тут же вытер тыльной стороной ладони в штурмовой перчатке. Рейдер улыбнулся еще шире.

– Ну, здравствуй, крестник!

* * *

Я расслабился. Подумал о море. Отчего-то в этом момент представлялись не тяжелые, накатывающие, раз за разом, на берег волны, не широкий водный простор и не тонущий у горизонта красный диск солнца. И даже не пляж с голыми блондинками, мулатками, негритянками и азиатками, которые нежились в ленивой истоме на белоснежном песке. А мощная мужская волосатая грудь, и об нее с шелестом разбивалась ярко-желтая струя мочи. И пахло совсем не морем.

Третьяк, чью рожу я не ожидал здесь увидеть, приветственно осклабился. Я, улыбаясь в ответ и думая о всякой ерунде, одним слитным движением выдернул из кобуры «ПММ» и выстрелил. Совсем не девять граммов и не только свинца, а около шести, разогнанных пороховыми газами, не оставили крестному шансов. Пуля, разбрызгивая кровь, впилась в мягкую и тонкую кожу над правой бровью, затем преодолела тонкую костяную преграду, остановилась где-то там, внутри черепной коробки, потеряв все силы. Отняв жизнь у паскудной твари, позволив еще какое-то время любоваться небом Стикса хорошему, отличному человеку, то есть мне.

И пусть Третьяк был матерым и битым волчарой, но не успел отреагировать. Я же решил действовать сразу, в иных обстоятельствах мог и не успеть выстрелить первым. И мало кто ожидает агрессивных действий сразу, без всякой раскачки, без лишних слов, едва ты сказал «здравствуй», особенно когда тебе рады, о чем говорит мимика, жесты, да и сам плохого не предполагаешь, от слова «совсем». Рейдер попался на эту уловку и теперь, с крайне изумленным выражением на лице как-то неуклюже завалился на бок. Нет, меня не посетило вновь безумие, если только отчасти. Ровно, ровно до сегодняшнего дня, а точнее, до какой-то пары часов назад, я не чувствовал никакого давления извне. Дискомфорта. Ощущения, что кто-то берет и стискивает твой мозг грязными ручищами, запускает туда склизкие, холодные и мерзкие-мерзкие бородавчатые щупальца. На пальцах такое передать трудно, необходимо ощутить.

Когда я путешествовал с рейдерами, возвращавшимися в Острог, списывал такие выверты собственного сознания на проделки организма, над которым провел эксперимент в духе отряда 731 Цемент, как и на общую изменившуюся кардинально обстановку. Затем, в больнице, находясь на попечении Кварца, отчетливо осознал отсутствие воздействия извне. Не чувствовал его и находясь рядом с Москвичом. Не характерные для меня мысли и такие же желания вновь начинали посещать когда? Когда поблизости оказывался любезный крестный!

Например, все рейдеры уехали из форпоста и… о, чудо! Поступки адекватные, мысли такие же. Но как только мы встали на «КПП» перед въездом в Острог на фордовском пикапе-переростке, вместе вдруг с усилившимся чувством беспричинной тревоги возникло и дикое раздражение. И ведь тогда я реально просчитывал варианты отправить на задние пассажирские места оборонительную гранату, самому телепортироваться подальше и помахать ручкой.

Зачем Третьяк сводил меня с ума? Откуда я знаю?! И, вполне возможно, никогда не разгадаю эту тайну, не получу четкий и внятный ответ. Здесь могло быть что угодно, начиная от каких-то затаенных обид и заканчивая общей любовью к искусству.

Вопрос в духе: зачем Чикатило убивал женщин, отрезал им соски и жрал, сука? Потому что маньяк и псих! Вроде бы логично, но… Что это объясняет обычному среднестатистическому человеку? Или взять очередное семейство людоедов… Ладно бы последней хрен без соли доедали или отловили их в дикой природе, но в основном это обеспеченные в рамках нашей страны товарищи, коренные россияне, почти москвичи. Поэтому верный ответ – ни-че-го!

Но мне совершенно понятен мотив появления здесь и сейчас крестного – ключ от банковской ячейки в Монако, который обнаружила во время реквизиции всего движимого и недвижимого имущества конфискационная команда с конвоирами. Обмолвились где-то при встрече, и вот сразу кавалерия. Встречайте! Дня не прошло. Шустрый, сука, а как плел до этого: «Больше мы ничем тебе помочь не сможем»…

И звоночки о вероломстве Третьяка начали звенеть еще до больничной койки, где я многое обдумал в тиши, любуясь на потолок, но не знал тогда ключевых деталей, что открылись мне позже. Гораздо позже.

Итак, первый звонок. Третьяк спровоцировал Каспера на драку с последующим убийством «неандертальца» и зловещими предсказаниями «Улей накажет!». Тогда мне был непонятен данный момент, я списывал все на нервы. Так как крестный являлся пусть и слабеньким, но ментатом, зато наглядно доказал, когда выиграл спор с Гранитом, что поведение и реакции любого, даже абсолютно незнакомого ему человека вроде меня он просчитывает на раз. Здесь же, будто специально, до последней черты довел, до самого-самого края.

А все достаточно просто, в моем понимании, конечно. Девушка из примкнувшей к нам троицы, после боестолкновения с мурами, оказалась «один в один» похожей на загадочную Виолетту. И рядом с Ирией сразу начал вертеться крестный, опекая и выказывая знаки внимания. Вроде бы все логично – красивая девка, их в Улье имеется определенный дефицит, хотя я бы, например, так не сказал. Но и видел пока обжитых мест немного.

Имелся еще и друг Гранита, некий Брюс Уиллис, который, связав себя узами брака с Виолеттой, поведение сменил на временами крайне неадекватное. Никого не напоминает?

Дошло до того, что, презрев элементарные меры безопасности, оказался рядом с командиром, когда того настиг откат от применения одного из самых убийственных, в прямом смысле слова, даров Улья. В результате чего наш крепкий орешек погиб, молодая вдова, не в силах вынести тяжести разлуки, кончает жизнь самоубийством. В итоге победитель, то есть Третьяк, не получил ничего.

А кто еще целенаправленно мог раскачивать психику товарища? Для чего? Для последующих непредсказуемых действий реципиента, которые в условиях Стикса всегда приводят к одному финалу – к смерти! И я знал, что неразделенная любовь может толкнуть и не на такие финты. Взяв эту версию как рабочую, все больше убеждался в ее истинности.

Третьяк решил, что необходимо убрать конкурента, нет человека – нет проблемы, а вдова в итоге будет его, и только его. Таким образом наш злодей расшатывал психику Уиллиса всякой хренью, как и мою, но позже, а в нужное время внушил необходимые мысли: мол, Гранит тебя не тронет! В итоге достиг цели – конкурент мертв, его смерть невозможно связать с Третьяком. Зачем все так сложно? Так тот не мальчик, особо опасен и грохнет на раз. Но крестный недооценил того, что девушка полюбила всем своим сердечком друга командира, поэтому, узнав черную весть, она свела счеты с жизнью. Банальная, короче, любовь-морковь с соплями и брызгами.

В нашем рейде Третьяк повстречал девчушку, идентичную той, запавшей в душу. Но проблема имелась: она не одна, спаситель их – Каспер, к которому свежачка может испытывать какие-никакие чувства. Все-таки это первый знакомый, помогал, оберегал и, честно говоря, на мой взгляд, был привлекательней многих рейдеров. Далее… «неадерталец», судя по всем повадкам, тоже брал над девушкой шефство. Могла привязаться? Вполне.

В итоге Третьяк для купирования всех угроз на любовном фронте, так как один раз уже обжегся, сразу провоцирует Каспера, завязывается потасовка. «Неожиданный выстрел», и минус один конкурент. Умирает тот нелепо и глупо, без всякого героизма. Вспомнить нечего. Фортуна отвернулась. Бывает. Сам образ спасителя – матерого рейдера – изрядно блекнет, ибо он выступил пусть и случайным, но виновником смерти Нео. И тут наш честный крестный сурово произнес, назидательно тряся указательным пальцем: «Улей тебя накажет!», «Так нельзя!», «Я, честный и благородный Третьяк, говорю тебе… покайся, сука!».

Пообнимал скорбящую девушку, шепнул ей на ушко пару ласковых фраз, а девушки – как кошки. Потом Каспер сгинул во время заварушки, наличие которой было лишь делом времени, учитывая общее разгильдяйство, попустительство командования, где каждый из них «личность» и «честный матерый рейдер, коптящий Улей не один год».

В результате спаситель погибает. И вот уверен, замешкался тот, когда ему снес голову кусач, не просто так. Наш крестный же, как обычно, не при делах, и новичкам, и подопечному показал, что с приметами Стикса шутить не стоит. А так… Виолетта-Ирия проникается чувствами к сильному и могучему Третьяку, затем в форпосте совместная койка и «милая, любимая».

Все в этой схеме вроде бы логично, не логично другое: зачем, спрашивается, мне на мозги всю дорогу давить? Я ведь и вспомнил, как амулет с черным квадратом нацепил на себя, да не ожидая такого хода лошадью от глубин сознания. И сделал это в здании ДОСААФ после разговора с Третьяком! И воспринимал этот факт как данность. Мол, нацепил и нацепил… То, что это какая-то непонятная штука, становящаяся теплой или холодной… Да нормально! Так и должно быть, я ведь такую хреновину каждый день таскал! В общем, собственная адекватность и здоровый инстинкт самосохранения начал тогда еще сбоить. Плюс черные квадраты на меня, падла, проецировал, и все с эдакой невинной красной мордой, мол, а я ничего не вижу, ничего не слышу. Зато я видел!

Плоды собственных размышлений, вместе с облегчением, промелькнули в доли секунды, я еще только склонялся над телом, желая забрать оружие и боеприпасы, как раздавшийся голос едва не заставил подпрыгнуть на месте и навскидку не выстрелить из пистолета. Так и замер с «ПММ» в руке.

– Отлично сработал! И не дергайся! – затвор не клацал, но оно и не нужно, все уже у этого человека давно приведено в боевую готовность.

Медленно обернулся. У серой шершавой бетонной стены метрах в трех позади меня материализовался Гранит. Убийца, каких поискать, а еще и стелсер! И откуда у них умений нужных пачками? Я ничего не сказал и даже не дернулся. Бесполезно, что и подтвердил бывший командир.

– Цемента помнишь? Вот у меня с этим делом еще быстрее! Да и не один я тут…

С последними его словами из марева, как будто иногда поднимался от земли горячий воздух, появилась огромная туша, закованная в ресовский бронекостюм. И где нашли такой только? Почти танк. Забрало шлема разошлось и открыло расплывшуюся в улыбке, выглядевшей крокодильим оскалом, знакомую морду Кварца. Вот ведь суки, обложили! Они заодно с Третьяком? Нет, не похоже… Лица довольные, особенно у командира, тот будто любимого дерьма на завтрак банку схавал. Скорее, они двигались за Третьяком скрытно и тайно. Выходило, что конкуренты? Ох уж эти честные-пречестные рейдеры…

– Не поверишь, Люгер, но ради этого момента стоило жить, стоило оно всего, – заявил Гранит вполне обычным голосом. – Сколько изумления, сколько удивления, сколько эмоций, что просчитался в оценке твоего поведения, промелькнуло у Третьяка. Это непередаваемо, это просто коктейль наслаждения для тех, кто в курсе и может почувствовать, конечно. Надо же, наш признанный эксперт-аналитик, знаток человеческих душ, конструктор отношений… Красиво ты ему, прямо как в кино залепил, «привет-привет», «ну, здравствуй» и до свиданья! Красава, Люгер… Порадовал, порадовал старика! Даже я не ожидал!

– Пистолет скинуть? – перебил я его, мысли в голове метались, будто заполошные воробьи в закрытой комнате. Искали открытую форточку, хоть щель, чтобы выскользнуть, улететь на волю. Но кроме как биться в стекло, роняя перья, им ничего не оставалось.

– Да как хочешь, мне дела нет, в любом случае у тебя ни единого шанса. Но можешь попробовать. Есть желание?

– Нет, лучше скину, – ответил, поясняя: – Вдруг неправильно истолкуете мои движения да превратите в решето.

Тот хмыкнул, мол, разумные мысли. Я же медленно положил на асфальт «ПММ», потом так же осторожно снял ружье с плеча и, не наводя на рейдеров, примостил рядом.

– Ну-ну, послушный Люгер, чем ты еще сегодня удивишь? – хохотнул Гранит, а Кварц изобразил на подлой роже глубокую умственную деятельность.

Такого отличного настроения у бывшего командира мне не доводилось еще видеть.

– Нет, ты реальный мур! Зачем грохнул крестного-то? – Командир опять насмешливо уставился на меня.

– На мозги капал, – медленно ответил я, а сам искал, искал варианты и пока не находил. Только теплилась надежда. Но с каждой секундой таяла. Против двоих этих монстров я бы даже вооруженный не поставил на себя что-то ценное. Они закованы в броню. Кваз – тот вообще почти в танковую, командир же в обычную свою сбрую. Но там и интегрированный бронежилет, и каска на башке модная, тактическая. На ногах и на руках везде, где нужно и нет, кевлар. В руках автомат, по виду какой-то новый «калашников» под семерку. У Кварца что-то непонятное, огромное, зализанное, а в ствол минимум два пальца лезло.

– На мозги… На мо-зги… Ка-пал, – тот рассмеялся, да непринужденно так, не натужно, ему действительно было весело. – Спешу тебя разочаровать, – он картинно напустил на лицо скорбное выражение. – Не капал тебе Третьяк на мозги, это я знаю точно. Жемчужина ему была нужна. Бесспорно, за ней он и явился. Как же он хотел семейное гнездышко вить, на покой собрался, девочку любимую нашел, детишек захотелось на старости-то лет своих понянчить. Здесь же главное что? Белый жемчуг. Иначе и рисковать не стоит. Представляешь, растишь, растишь спиногрыза, памперсы меняешь, любишь его, а он раз, и в пять или семь лет в пустыша перекидывается. Каково? Не выдерживает такого ранимое родительское сердечко. А тут белый жемчуг на блюде…

– На каком таком блюде? Нет у меня жемчуга, – честно ответил я.

– То, что у тебя его нет, это и ежу понятно. Если бы был, уверен, вряд ли кто-то за тобой в поход отправился, потому что такую ценность глотают сразу, а учитывая, как тебя напугал наш любезный Кварц, то сожрал бы ты ее. Как пить дать сожрал! Но ключик заветный, ровно как в сказке про деревянного идиота, у тебя имеется. Буратино ты наш, ты думал, здесь Поле Чудес, а оказался в Стране дураков.

– Ерунда это, – я говорил спокойно. Все ясно: или я как-то смогу «сделать» этих двух, обладающих умениями, монстров или же сам останусь здесь. Навсегда. И холод по позвоночнику, но бодрящий такой холодок, заставляющий думать. Ощущение же телепорта уже поймал.

– Это почему еще?

– Потому что у Цемента был чемодан с жемчугом, по слухам. А не одна белая.

– А вот здесь ты ошибаешься! Он с Говорливым, был такой рейдер, поменялся. Успел перед последним своим походом. А потом грохнули рейдера-ветерана, лично участвовавшего в убийстве сами-знаете-кого, из которого белый жемчуг берется. И кто завалил легенду? Какие-то залетные хмыри… И убили мужика жестоко и кроваво, умирал он долго и страшно. Думаю, не обошлось без наводки от Цемента. Но факт остается фактом, обмен состоялся. И это известно доподлинно.

– Может быть, может… Вот только почему ты решил, что не капал мне на мозги крестный?

– Друг, – фамильярно улыбнулся Гранит. Совсем я его не узнавал: где собранный вечно угрюмый командир разношерстного сброда, пусть и долгоживущего? Сейчас передо мной был паяц, шут на сцене. Скорее всего, он именно таким и являлся глубоко в душе, только редко кому показывался в данном амплуа. – Потому что на мозги тебе капал я!

Шах и мат, товарищ Люгер!

Я даже головой потряс.

– Что?! Ты? И зачем? – Такой финт у меня уже вообще никак в голове не укладывался. Выверенная четкая логическая конструкция с осью зла опять была разрушена всего лишь одним фактом.

– Тут такое дело, телепатии в Улье пока не обнаружилось, а вот воздействовать на эмоции можно. Есть такие дары, усиливаешь-ослабляешь, ослабляешь-усиливаешь. Расшатывал тебе психику, чтобы ты в итоге и замочил Третьяка. Учитывая твой взрывной характер, а также что действуешь без оглядки, будто в омут с головой ныряешь, не любишь постой болтовни, не терпишь, когда тебя используют. Дело должно было выгореть. Но ты крепче оказался. Гораздо крепче, да и в голове твоей мороз еще тот. Твой же крестный, ни дна ему, ни покрышки, любил тумана напустить. Я думал, ты раньше не выдержишь.

– Глупо, с чего мне убивать крестного? – не согласился я с Гранитом.

Тот опять рассмеялся и пальцем ткнул в тело Третьяка, которое лучше всего демонстрировало, кто из нас тут сглупил и кто прав, а кто и не очень.

– Это другое, – я отрицательно головой мотнул. – Он за ключом явился. Значит, жемчуг нужен был. Я – нет. И куда меня? В расход! Туда не хочу и не желаю. И кроме всего прочего, мне тоже нужен этот жемчуг или жемчужина. Для чего, вон твой товарищ лучше скажет. – Я кивнул на кваза.

– Не нужна тебе белка, а теперь и чернуха или краснуха не потребуется. Нормальный ты иммунный, удивительно, что дар так хорошо развит на начальном этапе, есть еще множество нюансов, но то, что ты недоиммунный – это я сам придумал, – похвалился кваз умом и сообразительностью. – Мне, как понимаешь, он тоже необходим. Поясню проще: как мужское достоинство исчезло, так и понял, не нужна мне эта силушка богатырская… А вернуть обычный облик можно только при помощи чего? Вот то-то и оно.

День откровений какой-то. Хоть праздником назначай.

– То есть мне ничего не грозило и не грозит? – переспросил я.

– Если ты про мифическую опасность превращения в пустыша, то, конечно, нет! Или сразу обращаются, или уже никогда.

– С этим ясно, остался один вопрос…

– Молодой человек… – заявил кваз, но Гранит оборвал его на полуслове, вскидывая предупреждающе руку.

Командир был на коне, его перло, куда тем наркам, и кто-то пусть и покойник в скором времени, но должен был узнать об его триумфе. Вот же ты тварь какая, алчущая славы!

– Спрашивай уже!

– Почему ты ненавидел Третьяка? Он у тебя жену увел?

– Можно и так сказать… Хорошо, буду краток. Спасли мы девку как-то вчетвером. Звали ее Виолетта, Виточка, Витуся, Вита. И ты знаешь, смотреть вроде бы не на что, но была у нее харизма… Влюбились в нее все трое, поголовно, кроме Каштана, но он все по своей подруге горевал, потом Хлоя появилась. Я, Уиллис, Третьяк. Эта же сука была тем еще подарком. Любила Третьяка, жила с Брюсом, меня видеть не хотела. И до того тоскливо бывало – хоть в петлю лезь. Я ей и цветы, рестораны, подарки, даже не поверишь, на коленях стоял – в любви признавался. И ведь когда спасал эту мразь, потерял глаз, руку до плеча, да легче сказать, что я представлял собой тогда кусок окровавленного мяса. Как выжил?.. Не знаю. Вон Кварц меня выходил.

– То есть ты своего друга Брюса под молотки подвел сам лично? Сначала на мозги ему капал?

– Да какой он друг, так, попутчик…

– Говоришь, Третьяка ваша девка любила, а зачем она повесилась тогда после смерти Уиллиса?

– Все-то ты знаешь, и откуда только? Москвич накидался и рассказал? – сразу вычислил слабое звено тот. – Не стало Брюса, я к ней, а она вся от радости светится. И Третьяк от нее выходил, не заметил меня, правда. Вита же сразу сказала, что ей такие, как я, – не нужны. Еще и издевалась над моим чувством. Я был немного не в адеквате.

Можно подумать, что сейчас передо мной – просто король адеквата. Рейдер помолчал немного, потом продолжил:

– Мозголом прояснил обстановку, оказалось, они с Третьяком собирались строить отношения, жениться-миловаться, да и не прерывали их никогда, тайком трахались. А с Уиллисом не решалась порвать, тот грозился ее грохнуть и всех ухажеров. И, я тебе скажу, он был еще тем терминатором, что ни дар, все под убийство заточен! И мне бывало порой страшно. А уж Третьяка… Того бы на раз порвал. На Уиллиса даже старожилы боялись косо смотреть. Я ведь не ожидал, что он сам под меня и подлезет, но здорово все получилось! Самый лучший расклад из возможных!

– Выходит, Виту ты сам повесил?

– Да, вот этими руками, – потряс он здоровенной правой ладонью.

Судя по обалдевшей роже Кваза, он таких подробностей из жизни боевого товарища не знал. А ведь если умный, должен сообразить, что после таких откровений в живых остается обычно один.

– А Третьяк?

– Третьяк, наверное, догадывался, ну я так думаю, что догадывался, а доказать ничего не мог, с горя куда-то воевать отправлялся. Где-то мыкался, никто не знает точно где. Думал, там и сдохнет, нет, явился не запылился.

– И это все ради девки? И как ты ментатов проходил, они же у вас на каждом шагу?

– А вот с этим просто, – самодовольно улыбнулся тот. – Я ведь лично граждан Острога не убивал. Да, под откат один залез, это бесспорно. Но и здесь все понимают, что разным Улей одаривает, там не до сантиментов. Виолетта же не являлась гражданкой, да и когда на ее шее петлю примащивал, это был уже овощ. Не человек. После мозголома всегда так.

– Понимаю, – как можно гнуснее постарался улыбнуться я. – И ты все это рассказываешь, потому что информация от покойников никуда не уйдет?

– Именно! И часики тикают, лично ты мне не интересен, более того, за то, что ты меня смог позабавить, предлагаю простой вариант. Отдаешь ключ от банковской ячейки в Монако, убиваю быстро. Ничего не успеешь почувствовать. Нет? Даже мозголом не пожалею. Овощем будешь. При этом, поговаривают, ты вроде все видишь, ощущаешь и даже понимаешь, вот только максимум, что можешь сделать, – пустить струю в штаны или сопли со слюнями.

Вот на это я и рассчитывал. Сейчас молился, что правильно истолковал гримасу кваза, ведь он точно о таком прошлом Гранита не знал. И про покойников не зря ввернул во множественном числе, на что командир не обратил в запале внимания.

– А Гена тебе при таких раскладах на хрен?

– Какой Гена?

– Которого ты с собой притащил. На хрен тебе эта крокодилья образина?

– Так Кварц мне информацию и принес, куда Третьяк намылился, они ведь с ним друзья. Они же с ним были товарищи, отличные товарищи! Наш же кваз интеллигентный человек, за пределами Второй линии ни разу не был, вот ко мне и обратился, – Гранит хохотнул. – А тут жемчужина, белая. Точно белая, потому что уже узнали, что видели в Монако Цемента, видели. Ставка слишком высокая, белый жемчуг – это не просто деньги или какие-то блага… это… это…

– Жизнь! – сказал Кварц и выстрелил из своего чудовищного футуристического вида оружия в оратора.

Гранит что-то почувствовал, начал даже смещаться вправо, пытаясь пригнуться. Но… Дальнейшего я не видел, так как оказался за спиной кваза, который вряд ли являлся реальным бойцом, но ресовская броня и оружие делали из него машину смерти.

Удача любит тех, кто к ней готовится. Так сказал кто-то из великих мыслителей. Данный афоризм в очередной раз доказал свою истинность, потому что я был готов! Специально избавился от лишнего балласта в виде ружья на ремне и пистолета в руке, они могли помешать.

И сейчас рванул из ножен кинжал, прямо снизу начиная длинный рез наискосок от поясницы до плеча. Кварц даже успел повернуть голову, не понимая, что он уже мертв. Ресовский боевой нож не подвел и в этот раз. Там, где слабая пуля из «ПММ» или сильная двенадцатого калибра только насмешили бы рейдера, почти тридцать сантиметров стали с заточкой в одну молекулу, или, может, еще чего, сделали свое дело на пять с плюсом.

Страшное оружие!

Я не прилагал никаких усилий, а прочнейшая броня была вскрыта, как скорлупа, которой не хватало кальция. Прежде чем меня окатило кровью, успел еще несколько раз хаотично провести ножом там, куда смог дотянуться и, главное, по шее, которую со спины прикрывали мощные пластины и шлем.

Стоял звон в ушах, воняло не сгоревшим порохом, а чем-то едким и химическим. А кваз разваливался на глазах на части. Я же, не зная, насколько он может регенерировать, кромсал и кромсал его. Отскочил чуть в сторону, одновременно переводя взгляд на Гранита. Тому контроль не требовался, потому что часть тела, «в просторечии именуемая головой», отсутствовала напрочь. Только из обрубка шеи продолжала толчками выплескиваться кровь. Это сердце, лишившись управляющего органа, все же пыталось выжить, гнало и гнало кровь. Но… Без толку. И это меня устраивало!

Вот здесь и настиг меня откат после нервного напряжения, даже чуть потряхивать начало, а еще я ощутил бессилие. Будто пробежал километров двадцать, выложившись до предела. Ни мыслей, ни чувств, лишь одно безразличие. Но как бороться с этим чувством, я знал: глотков пять живца – мерзкого пойла, нашего народного топлива, без которого иммунные вымрут. И сразу станет лучше.

Взглянул на небо. Вечерело, ветер нес с севера на юг тяжелые темные тучи с клубящимися краями. Там, где-то далеко на востоке шел очищающий дождь, в облаках мелькали извилистые тела желтых и белых молний, слышались отдаленные, похожие на канонаду, раскаты грома, а еще чем-то воняло. Чем-то донельзя знакомым. Чуть щипало язык… Кисляк! Чертов кисляк попер!

Я рванул с места к трупу Гранита. Поскользнувшись на крови, чуть не упал. Черт с ними, со всеми трофеями! Где-то их автомобили поблизости, не пешком же они пришли. Успел только прихватить автомат вместе с «РПС» бывшего командира и, чувствуя, как отведенное мне время почти заканчивается, прыгнул за руль внедорожника.

Рыкнул двигатель, мощный джип легко преодолел бордюр, лениво ускорился, унося меня прочь. Я же давил на газ, зная, что должен, должен успеть. Тут до границы кластера меньше километра. На душе же муторно. Крепло и росло чувство, что все только начинается… Претило от подлости и коварства «верных боевых товарищей», которым я спас жизнь. Мир другой, но движущие силы почти идентичные – девки, дети, деньги.

А Стикс – это теперь мой дом, моя земля, мое все, как тот Пушкин! И другого мира уже не будет, как и другой жизни. И дороги назад тоже нет. А значит, педаль до упора в пол, и вперед, только вперед! И да рассудят нас боги, если таковые здесь есть…

Денис Владимиров S-T-I-K-S Парабеллум

Глава 1 Он убил Шушу!

Ломая густые придорожные кусты, справа темной громадой резко вынесся БТР‐70, перерезая мне дорогу. Я вдавил тормоз до отказа, выворачивая влево до упора руль. На миг показалось, что вот-вот «Фораннер» завалится на бок. Столкновения избежал чудом, но так приложился о баранку лицом, едва сознание не потерял. И кровь из носа брызнула. Еще несколько секунд пытался сориентироваться, где и что, тряся зачем-то головой.

Неизвестным этого времени хватило.

Брызнуло от сильного удара боковое стекло на водительской двери, оно еще не успело рассыпаться мелкими осколками по салону, как в лицо прилетела влажная холодная струя, словно от дезодоранта. Резануло глаза, затем лютая стужа в какое-то мгновение пронеслась по всему телу, проморозила и приморозила к месту.

И все.

Дальше, будто деревянный, только грузи.

Собственно это и проделали мои неведомые… как их называть? Похитители? Бандиты? Муры? Кто это, мать его так?! На бронетранспортере никаких опознавательных знаков не разглядел, значит, не княжеская дружина. И не Постигающие – кельтского креста тоже не заметил. Друзья Третьяка? А может, Гранита?

Меня в мгновение выдернули из машины, схватили под руки и потащили куда-то. Я не мог пошевелиться, но зато все прекрасно чувствовал волочащимися по асфальту ногами. Каждую долбаную выбоину, камень, палку – все-все. И боль сейчас ощущалась острее – любой тычок обжигал, куда тому паяльнику. Хорошо, продолжалось это недолго.

Вновь рыкнул БТР.

Бросили меня на влажную траву, точнее, просто перестали поддерживать, а я упал лицом вперед. Перед закрытыми глазами все плыло. Голова кругом, вроде бы и соображать можешь, и все чувствуешь, но как тот еж в тумане. Только осталось проорать: лошадкааа! Мать их так, кто вы, лошади страшные?!

А потом резкая вспышка боли в ребрах, еще и еще!

– Это, сука, тебе за Шушу! – верещал тонкий женский голос.

Какой Шуша?! Какой, к херам, Шуша?!

Девка же заходилась в истеричном:

– Мразь, какая же ты мразь! Ничтожество… Урод! Ублюдок! Тварь!

…Расцветающие в туманном мареве искры завораживали. Желтые, зеленые, красные, оранжевые, переливающиеся, трехмерные, голографические, плавно летающие и дико мельтешащие, близкие и далекие, но манящие, мои, родные…

И звон в ушах. Тонкий-тонкий.

Вот за что не люблю, когда в ухо прилетает – всегда так.

…и всхлипы…

Не мои.

– Спокойно, Кнопка, он наш! – остановил расправу мужской баритон.

«Ваш»?! Мать вашу, я «ваш»? Как хорошо! Это просто прекрасно и превосходно, потому что боюсь даже представить себя на месте чужого!

Словно мой мысленный вопрос услышала баба, взвизгнула, как циркулярной пилой по нервам резанула или шаркнула напильником по зубам.:

– Да?!.. Наш?! Наш?! Этот урод? Это животное?!.. Надо было убить его еще тогда! Я говорила! Говорила?! Говорила?!

Снова плач. Сдавленная засопливленная ругань.

Да. Здесь меня любили. Мысли какие-то отвлеченные, приправленные злостью, но… И все-таки какой, к хренам, Шуша? Рейдер? И кто из них? Очень, очень много я уже всяких «шуш» зашушил, всех сразу и не вспомню.

Мои мысли перебил все тот же голос:

– Запомни, девочка, Улей пусть и не наш Господь, но пути его тоже нам неведомы! Это истина! И истина с большой буквы! У тех, кому не дано, тот долго Знаки не носит. Не задерживаются. Тяжелое это бремя. Ответственное. Потому он наш, пусть даже сам пока и не осознает в полной мере. И прекращай истерику. Шуша же… Соболезную твой утрате, но цель важнее и Шуши, и тебя, и меня, и даже всех нас вместе. Мы пыль, тлен, прах. Так было, есть и так будет.

Это ж надо так с головой рассориться! Проповедник?! Сектанты?!

И тут рывком кто-то меня перевернул лицом вверх, затем что-то укололо в шею. Секунда, а потом ноздри обожгло едким и густым нашатырным духом. Мир резко и разом вновь обрел краски, расцвел всеми оттенками вечера. И чувствительность вернулась, как выключателем щелкнули. Только привкус во рту железа остался.

Медленно сел на пятую точку, ожидая вспышек боли, и недоумевая, их не было от слова «совсем». Будто не я врезался головой в руль, потом не меня тащили, пинали по ребрам и голове. Смотрел я сейчас вполне ясным взором на дорогу, которая оказалась в каких-то десяти метрах, где с открытой передней дверью стоял мой джип. Накренился немного, бедняга. От него в нашу сторону шел невысокий крепыш, в руках сжимая мою трофейную разгрузку и автомат. Только я начал поворачивать голову влево, как кто-то позади наградил оплеухой:

– Ты башней-то не верти! И глаза в пол! В пол я сказал! Сиди ровно!..

– Дум-Дум, я разве не ясно выразился? Еще его пальцем тронете, я эти пальцы отрежу, – перебил того неведомый пока командир.

Сказал просто, буднично, без всякой угрозы в голосе. Озвучил последующие действия. Но что-то было в этом голосе такое – не возникало ни одного сомнения, что он так и сделает. Отрежет. И возможно, по локти.

– Встать можно? – спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь, решив ковать железо, пока горячо.

– Да, Люгер, можешь и встать. Только не нужно совершать необдуманных действий, – разрешил все тот же властный голос. – И за оружие не хватайся. Мы тебе зла не причиним. И от тебя его не ждем, поэтому и оставили. Мое слово тому порука. Постоим, поговорим, посмотрим, а потом разъедемся по своим делам. Тебе тоже пока никуда нельзя, спасли, считай. Дальше через три километра две стаи. Небольшие, но тебе бы хватило. Еще минут сорок будут там. Пока не разбредутся. За твоими коллегами увязались.

Я молча, медленно поднялся, аккуратно, без резких движений, ощупывая кобуру. Хотя зачем? Итак, тяжесть «ПММ» отлично чувствовалась. Не соврал неизвестный.

БТР стоял справа в каких-то трех метрах. Возле него хрупкая тоненькая девчонка лет шестнадцати-семнадцати. Толстые джинсы с карманами по бокам, на ногах «Гринды», темная короткая куртка с капюшоном. За плечами рюкзачок и какой-то маленький автомат в обвесе. Кепка, из-под которой выбивалась черная прядь. А глаза большие, зареванные, глупые-глупые, как практически у всех подростков, которые почти сформировались в девушек, но, по сути, пока еще оставались детьми. На меня та смотрела с плохо скрываемой ненавистью. Ясно. Кнопка. Я убил Шушу. А ребенок очень злой.

Рядом так и продолжал стоять, напружинившись, наградивший меня оплеухой здоровяк, или, скорее, толстяк, судя по объемному пузу, минимум на кегу с добрым пивом. Глядя на него, возникало ощущение, что мужик отнюдь не слабый жирдяй, а по-своему могуч. Опять же вытащил он меня из джипа, как кутенка. Упакован отлично, пусть и не по лучшей острожной моде, но новенький натовский камуфляж, берцы, каска, наколенники и налокотники, РПС, подсумки, набитые магазинами и гранатами. На ремне кобура с «Глоком» и здоровенный тесак. За плечами AR‐15, в полном обвесе с глушителем.

Командир этого отряда и обладатель баритона – высокий и жилистый мужчина за сорок, лицо узкое, хищное, нос крючковатый, голова лысая под ноль, серо-голубые глаза смотрели пронизывающе. Одет и вооружен так же, как и толстяк.

– Извини за такой прием, по-другому остановить тебя без эксцессов не имелось возможности. Моя вина, но вынужден был присоединиться позже, когда на тебе вымещала ненависть наша маленькая спутница. И я отдам этот долг. Почему мы действовали так? – задал он сам себе вопрос. – Ты нас не знал, учитывая твой характер, мог отреагировать непредсказуемо. Могли и упустить тебя, а это пока недопустимо. И все могло закончиться жертвами с обеих сторон и кровью. Ни тебе, ни нам этого не нужно. Чуть позже расскажу, зачем ты понадобился, а пока представлюсь. Итак, я – Дрек, – протянул тот ладонь.

Я, чуть подумав, пожал. Посмотрим на аргументы, всегда можно высказать «фе» и не только руками. Но меня пока интересовал вопрос, кто они такие?

– Тебя как зовут – мы знаем, это Кнопка. Это Дум-Дум, – ткнул он пальцем в толстяка. – А это Джек.

Он указал на последнего товарища, который сейчас довольно уверенно копался в моей добыче. Для чего расстелил прямо на земле небольшой тент и, внимательно осматривая каждую вытащенную вещь, отправлял ее туда. К слову сказать, когда тот дошел до пачки княжеских рублей, знакомых мне еще с нашего совместного пути с Гранитом, а тот, похоже, не путешествовал без наличности, то никак на них не прореагировал, небрежно бросил туда же. Не удостоилась внимания и ресовская рация, и плоский бинокль. По всем признакам выходило, искал он что-то определенное.

– Граниту по случаю досталась одна наша вещь, которую мы хотели бы вернуть. И очень. Поэтому так встретили.

В отдалении раздался приближающийся звук автомобильного двигателя, который не вызывал у моих «своих» никакой обеспокоенности. Вот он мазнул по нам светом фар. Интересный автомобиль. Двухместный бронированный джип на огромных колесах, расположенных очень близко друг к другу. Отчего он смотрелся как детская игрушка. Но боевой модуль, на котором был установлен «Корд», спаренный с «ПКТ», а также два пусковых контейнера говорили четко – эти ребятишки прикурить могут дать по-взрослому. С водительской стороны выбрался длинный, болезненно худой мужчина, одетый и вооруженный с остальной компанией единообразно. На голове шпска. Когда он приблизился – стало понятно, редкая птица залетела – альбинос. Тот, не обращая на меня внимания, с места в карьер начал докладываться главному:

– Гранита завалил Кварц, все, как с ним условились. Он, – тот кивнул на меня со злостью, – нашего кваза грохнул, ресовский кинжал никто не учел, тот разгрузку в зубы и по газам. Тело обыскали и даже погрузили, машину вот их взяли. Но ничего пока поверхностный осмотр не дал. Тим и Докер сейчас у границы кластера, замерят все по плану. Хорошо вы успели Люгера тормознуть…

– Кварц сделал свое дело, пусть и ценой жизни, – довольно спокойно ответил Дрек.

– Тут ничего нет! – чуть повысив голос, сказал Джек, закончивший, по всей видимости, разбирать мои, повторюсь – Мои, трофеи.

Главный задумался, как-то рассеянно и недоуменно посмотрел по сторонам. В это время беломордый разродился матом. Матом забористым, заливистым, многоэтажным, красочным, пестрящим эпитетами. Минуты три не останавливался. Затем сжал и разжал кулаки и проорал в сторону, несколько раз, во всю глотку.

– Ааааа! Ааа!

Командир оставался спокойным, а альбиноса несло. Столько эмоций… Это что за истерики? Неужели на спеке? Уж я‐то знаю…

Тот сделал судорожный глоток воздуха, как рыба, выброшенная на берег, еще и еще.

– Валька… Все зря… – сдавленно произнес, опустил голову, сдергивая правой рукой вязаную шапку, в которую и уткнулся лицом, смяв ее в кулаке. Повернулся, мазнул по мне взглядом, а в глазах плескалась ненависть. Злоба лютая, так доберман смотрит на того, кто его бьет, а он в наморднике и на цепи. Но зарубку на память делает глубокую, продольную, которая, дай волю, станет крестиком.

– Грек, он ни при чем… – сказал тихо и очень твердо Дрек, положил руку тому на плечо, сжал.

– Знаю. – Тот покивал, так и не отводя от меня взгляда. – Знаю… Так бы убил… сразу, с ходу. Вот если бы хоть насколько был при чем!

Он потряс прижатыми друг к другу большим и указательным пальцами правой руки.

– И еще, напомню. – Командир их паствы внимательно всмотрелся ему в глаза. – Это был выбор Валентины. Добровольный.

– Выбор, выбор! Черт, ты думаешь мне от этого легче? Было бы за что… Говорил, давайте вместо нее я!

– А, если бы все произошло не так, ты уходишь, а Валентина воевать вместо тебя? Запомни! Наш враг уничтожен, он угрожал всем и всему, что нам дорого. И это благодаря ее самопожертвованию. Мы будем помнить Валю, потому что за всю историю существования Черных еще не встречалось нам подобных и столь опасных порождений Стикса. По воле и законам Улья мы живем и умираем. Он наш отец, он наша опора, и он не даст заблудиться на этом пути!

И столько веры было в этом голосе в собственную правоту, в истинность произносимого, что меня до печенок пробрало. Точно сектанты! И все с головой дружить перестали давным-давно!

Не важно, по какой они живут и действуют религии или идеологии, важно другое, для них ничего и никогда не значила ни своя жизнь, ни тем более чужая. Великие цели. Костры до небес. Заходящиеся в криках боли еретики и неверные. Убивайте всех, а Господь или Всевышний разберется, кто грешник, а кто агнец. И я им «свой»?! Что-то терзают меня сомнения. Большие такие сомнения!

Альбинос сплюнул зло в сторону, обвел вновь нас всех невидящим и ненавидящим взглядом, а затем отошел к БТРу, оперся о броню спиной, выудил сигареты. Сломал, доставая первую, вторую… На помощь пришла Кнопка. Забрала пачку, щелчком выбила одну, вставила тому в дрожащие губы, сама же чиркнула зажигалкой, огонь которой тот поймал с трудом.

– Плохой день сегодня, и вести плохие, – сказал, явно обращаясь ко мне, но смотря в сторону Дрека.

– А что вы ищите? – ожидая, что тот ничего не скажет или ввернет «все грехи от знаний». Но нет, я ошибся.

– Кубик, черный кубик, из того же материала, как Знак у тебя или у меня. Сторона два сантиметра, цепочка и обрамление из платины. Не видел такой?

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, не доводилось, – повторил уже вслух, решив задать вопрос. – А почему вы их просто с квазом не захватили? Раз думали, что у них ваша вещь. С вашими-то силами…

Неожиданно спокойствие слетело с лица сектанта, даже на миг оно перекосилось. Тоже злобой. Они что тут, озверин пачками глушат?

– Молодой человек, – претензионно начал тот, но взял себя в руки и продолжил вполне дружелюбно, если можно так сказать про тех, у кого с головой беда. – Ты хоть понимаешь, что такое был Гранит? Не знаешь?! И твой бывший командир – змея. Хладнокровная, все просчитывающая кобра, выжидающая время для стремительного и смертельного броска. И охотился он на нас. Вот тебе далеко не полный перечень его умений: один из величайших стелсеров, под невидимостью даже лучшие сенсы не могли его найти; смертельное касание; быстрострел; снайпер; уязвимые точки; сильный клок-стопер; слабый сенс; нечувствительность к перезагрузкам; направленная эмпатия и абсолютная неуязвимость…

– Он бы нас всех здесь, как каток пивную банку, в асфальт закатал! – рубанул Дум-Дум, прислушивающийся к разговору.

– Ему кваз, который как боец – олень-оленем. – Я говорил медленно, смотря в глаза Дреку. – Башку с одного выстрела снес. И реакция на слова Гранита от знахаря была ожидаема. Странная все просчитывающая змея… Как так? Неужели тот не мог просчитать, что…

– Он все просчитал! – оборвал меня сектант, подумал, на лице промелькнуло выражение некого душевного терзания, типично гамлетовский вопрос: «Быть или не быть?», открывать что-то мне или нет. – Тебя посвящу в некоторые детали, ты наш, и небольшая толика информации не повредит. Время есть, мы ждем, когда вернется еще одна наша группа, а ты, когда уйдут с дороги к Сердцу Дьявола зараженные. С собой мы тебя не возьмем. Рано.

Да чтобы так всегда было! И никогда не стало в «самый раз»!

Я достал сигареты, закурил, демонстрируя, что весь во внимании.

– Так вот, Гранит не опасался Кварца и его нападения, да и других ударов в спину. У него была абсолютная неуязвимость, которая могла активироваться как по желанию, так и тогда, когда ему угрожала смертельная опасность. Подозреваю, с таким Умением можно выжить в эпицентре ядерного взрыва. Хотя время действия ограниченно – около пяти-десяти минут в сутки. Это мы говорим именно про Гранита. Но тут нюанс, на количество активаций никаких лимитов нет, а отразить пулю, к примеру, доли секунды.

– Так как тогда… – начал задавать вопрос я, тот же властно вскинул руку, призывая к молчанию.

– Имей терпение, Люгер, и тогда не придется зря сотрясать воздух Стикса. На этот вопрос я отвечу.

Промолчал, мне важна информация, а не что-то иное, но это пока, всегда можно поменять приоритеты. Да и сам чувствую, на взводе. Все-таки не каждый день убиваешь и узнаешь про людей, с кем хлеб делил, кому на восемьдесят процентов доверял, такие подробности. Сектант только улыбнулся, будто мысли мои прочел, но продолжил таким же ровным менторским тоном.

– Любой, абсолютно любой Дар от Улья имеет свои ограничения. Это его ахиллесова пята. И абсолютная неуязвимость Гранита не выходила за общие рамки. Дар переставал работать, если кластер уходил на перезагрузку. И выключался он за восемнадцать минут до этого момента. Кластер, который ты покинул, стандартный. Он недавно обновлялся и никак, повторяю, никак и никаким образом не должен был уйти на нее вновь. Поэтому твой бывший командир и не опасался удара в спину, хотя он и не знал про эту свою слабость. Но… Как ты сам видел, перезагрузка произошла раньше запланированного. Гораздо раньше, и случилась ровно тогда, когда ей следовало случиться, – улыбнулся, но натянуто.

– Вы знаете время всех перезагрузок? – спросил я не потому, что так думал, пока еще не доставало данных, каким образом все произошло, а для самого вопроса, которого жаждал этот непонятный проповедник.

Хай душу потешит, больше скажет.

– Нет, и Черным их знать не нужно. И еще, мои ответы будут первым твоим уроком. Тем более я вижу, что ты сроднился со Знаком, так мы называем амулеты с черным квадратом. Кроме того, что он тебя защищает от слабых ментальных воздействий извне, и чем дольше он с тобой, тем лучше, а еще при помощи его ты можешь перезагрузить любой стандартный кластер, когда тебе этого захочется. Процедура достаточно простая. Находишь метку, которую без Знака не увидишь, – черный квадрат, их в стандартных очень и очень много, чем ближе к Пеклу, тем больше, они постоянно меняют свое местоположение, но периодичность – раз в четыре-пять часов. Так вот, находишь, кладешь на квадрат руку, может, и прижимаешься, то есть контактируешь любой обнаженной частью тела, и дальше ты поймешь, что делать.

– Вуаля, Перезагрузка велком! Всем плохим хана, новые ништяки, – опять вмешался Дум-Дум.

Мой мозг работал в этом же направлении, нарисовал, да в красках, возможности использования. Да с такими перспективами… На сказку похоже. Что-то здесь нечисто.

– Неплохо! И в чем подвох? – спросил я.

– Умный, и это радует, – улыбнулся Дрек довольно. – У всего в Улье есть обратная сторона. И это нужно помнить всегда, везде и всюду. Подвох заключается в том, что цена незапланированной перезагрузки – жизнь. И не чья-то, а именно твоя. Добровольно отданная, положенная на алтарь Стикса.

– Я правильно понял, чтобы достать Гранита, кто-то из вас ее отдал?

– Да. Но даже его смерть для нас – отличный результат. Даст Улей, Метазнак мы найдем, это его дар, а не найдем, значит, так тому и быть. Он дал, он же и взял.

– Отчего вы боялись Гранита? Зачем он вас преследовал?

– Знание – сила. Слышал про такое? Вот и здесь оно самое. Досталась ему одна наша вещь случайно, он начал копать в этом направлении. И да, несмотря на наши знания, мы ему не противники. А наши две боевые группы Гранит уничтожил. У нас тут у всех Дары очень специфические и больше на взаимодействие с Ульем рассчитанные, а не воевать с рейдерами, внешниками или мурами. Да и не интересуют они нас по большому счету. У нас свои цели и миссии. Но тебе пока рано про это все знать. Тот был угрозой.

– Ясно. Слушай, еще вопрос. Знак теплеет – это что значит? Об опасности предупреждает?

– Нет, что кто-то из своих рядом – идущих путем Стикса.

– Когда меня крестили, амулет нагрелся, но я явно чувствовал опасность. И ощущение, что по самому краю прошел, так просто не возникает. Думаю, едва не пристрелил тогда меня Третьяк, для чего и зачем, уже не узнаю, – да, чувство сродни сумасшествию, и оказалось, Знак совсем не об опасности предупреждал.

– Скорее это твоя интуиция. Ты прав, прошел по краю. Вот только опасность тебе грозила не со стороны Третьяка, по крайней мере тогда, а… Пожалуй, тут не обойтись без предыстории. Провидца мы встретили, пусть и свежего, в Семьдесят Седьмом по острожным картам, за Гранитом когда следили. И он Кнопке напророчил, мол, будете вы идти по следу недавно крещенного, как окрестят его второй раз, самого дорогого тебя лишит. Вот, как увидели и поняли, что Третьяк затеял, она хотела тебя во время крестин прикончить. Угрозу купировать. Снайперша из нее та еще, но там и ста метров не было. Все момент выбирала, как лучше. Я успел вовремя и не позволил. Провидцы всегда говорят то, что видят, и никогда не обманывают, и ты действительно убил самое дорогое – Шушу.

– Какую еще Шушу, млин? – не выдержал я. Достали этой шушей!

– Его не забудешь. Это лев‐кваз.

– Кваз-лев. Шу-ша? – Я по слогам произнес каждое слово.

– Да, это был ее питомец.

– Выходит, это вы нам там организовали встречу?

– Мы. Нам нужен был Гранит. Надеялись на Шушу, а также других зараженных. Хотя я был против, нет, – выставил вперед ладонь, – о гуманизме даже не думай или о том, что хочу хорошим показаться. Руководил мной голый прагматизм, мне тоже Провидец сказал, что ты нам в самом главном нашем деле поможешь, и ты помог – подозреваю, только из-за тебя удалось убить нашего врага. А шансов выжить при атаке Шуши было мало, кроме Гранита, конечно.

Я ничего не сказал, даже хмыкнуть не получилось. Помогли! Натравили стаю зараженных, нагнали высшей элиты, сказали «фас» льву… Тьфу ты, Шуше. Шушеньке! Шушлайке… Мать его так!

Злоба просыпалась лютая. Прикрыл глаза, затянулся горьким дымом, досчитал до десяти. Немного отпустило.

– И каково ваше предназначение?

– Тебе про это рано знать. Просто не готов.

– А когда буду?

– Это никто не скажет. – Помолчал, добавил: – Вот зачем ты Знак взял? Не знаешь? А я тебе скажу, потому что так надо было.

Отличный ответ. Почему? Так надо!

– Ты говоришь, что Гранит очень крутой, но отчего он Третьяка просто не убил, раз ненавидел, или меня…

– Про Третьяка – откуда мы знаем? – вмешался неожиданно альбинос, Дрек чуть отошел. – Захотел именно так все обставить. А ты… сам по себе, да на хрен ты ему не сдался! С тобой он разговаривал, время тянул, нас выманивал. С квазом там у них тоже все непросто было, он с ним-то и пошел, его в связи с нами подозревал. И просто ждал, когда начнем действовать. Обозначимся. Пойми, понимаю, непросто… Но для тех, кто здесь больше полугода – ты, пусть и свежак, но ты просто мясо. Нет, не так, ты обычное топливо, биомасса Улья. Даже не муравей, муравей заслужил право на жизнь здесь. Ты – пока нет. И вот представь, что у них творится в головах, да у каждого из нас, когда каждый, каждый чертов день ты видишь смерть, ты с ней живешь. Ее отголоски везде – объеденные костяки, зараженные, а ведь это раньше тоже были люди, хорошие или плохие, но люди… И всегда помни, что каждую чертову минуту, каждую чертову секунду, здесь сжирают человечество. Жрут здоровых и сильных мужиков, жрут слабых и малахольных, толстых и худых, жрут женщин, красивых и страшных, фотомоделей и доярок. И детей, подростков и младенцев. Всех… просто жрут!

Замолчал, подумал, потом улыбнулся, а скорее, скривил тонкие губы. Сбавил тон, продолжил почти шепотом.

– И ты, даже проходя в двух шагах, никому ничем не можешь помочь, и не потому, что ты такая сука, а потому, что не можешь! Понимаешь ты?! Свежак?! – Он почти выкрикнул мне в лицо, брызгая слюной. Я чуть отодвинулся. Тот вздохнул глубоко, беря под контроль эмоции. – Все здесь предопределено. Фатум. И даже твоя жизнь зависит только от Удачи, которой награждает тебя Улей. Толстяк, страдающий от одышки, с минусовым зрением и плохим слухом здесь может спокойно пройти там, где отряд спецназа сгинет. Удача, слепая удача помогает выживать, а не твои кондиции, данные, ум, еще что-то. Имеют значение только планы на тебя Стикса. Точка. Это… А ты знаешь, какая самая распространенная смерть среди опытных рейдеров?

Последний вопрос был риторический, повисла гнетущая тишина, я потянулся за сигаретами вновь.

– Самая простая. Пуля. В башку! – ответил тот на свой же вопрос, кивнул утвердительно, неожиданно неуловимым движением выхватил пистолет и, ничуть не задумываясь, приставил его к виску и выжал спуск. Выстрел. Брызнула кровь и мозги на броню. Пуля мерзко взвизгнула, обдирая краску с борта БТРа. Альбинос же завалился на бок. Засучил ногами.

Дрек на пару секунд прикрыл глаза.

Кнопка бросилась к телу, что-то говорила, причитала. Слезы бежали по щекам.

А меня от такого цирка в холод бросило. Воистину, верна поговорка: «Бей своих, чтобы чужие боялись». Тут же… Ад и мрак… И это «свои»? Куда же я опять врюхался?!

– Отойдем, – спокойно сказал предводитель секты. – Вот такая у них смерть. У тех, у кого нервы не выдерживают. И не думай, что слабак. Сильный был парень. Такое прошел и такое видел… Ладно, не будем. Всех нас по-разному ломает. Трофеи свои забери. Что-то еще нужно? Я обещал компенсацию.

Вот что мне нужно? Чтобы самому сильно в долги не залезть? Мне нужно уматывать отсюда, пока у них тут совсем башни не посрывало на радостях, ладно бы массовый суицид устроили, да только вряд ли. Пока у меня практически все имелось. Кроме… Вот же идиот! Мозг совсем отключился, боевые трофеи… Готов всю историю ментатам поведать? А у Гранита все узнаваемое.

– Да, есть одна просьба. Трофеи хочу поменять, готов по бросовой цене все отдать, кроме патронов. Мне нужен автомат под семерку, гранаты и… – Я решил обнаглеть. – И гранатомет. Не подствольный.

– У нас не магазин. Но автомат под семерку есть, с атомитами на твое счастье повстречались. Гранатометов нет.

До слез было жалко менять высокотехнологичное оборудование на то, что предложили. Достался мне «АК‐103», давно не чищенный, без всяких изысков, однако новый, в порядок привести и отлично! Пять запасных магазинов к нему. Двадцать пачек патронов, еще и гранитовские все повыщелкивал. Так же мне дали девять гранат: шесть «РГД» и три «Ф‐1». Два десятка патронов двенадцатого калибра, нож, явная самоделка, но хороший. «ПММ» и пять патронов к нему.

– Был еще обрез, но мы его даже брать не стали, – прокомментировал Дум-Дум. – Если хочешь вон Грека «Глок» забери, у нас их в достатке, автоматов мало, поэтому извини. Да и барахло нам твое по большому счету не нужно. Это мы тебе так даем, Дрек сказал.

Оставил себе все карты, пухлый блокнот, исписанную общую тетрадь, переложил сразу к своим документам. Деньги, нашлась и металлическая коробка с двумя споранами и тремя горошинами. Ее выкинул, остальное себе. Как и с десятком шприц-тюбиков с рад-спеком. Больше ничего, что не могло быть опознано и не убрано подальше от пытливых глаз, не имелось.

– Забирайте, у нас же обмен или где? – на самом деле не хотелось остаться должником. Мало ли, что им в голову придет.

– Еще вопрос, можно? – Главарь на меня посмотрел так, как на надоевшую муху, но кивнул.

– Перстень со Знаком что значит?

– Посвященный, идущий своим путем, – односложно ответил тот.

– А как у нас?

– Нас ведет Улей. Это все?

– Знак теплеет, когда эти и эти встречаются?

– Нет, только когда свои. Сейчас чувствуешь? Нас греют общие цели!

Да, давно уже почувствовал тепло, исходящее от него.

Я кивнул, махнул рукой, прощаясь, свернул все полученное в тент, который приватизировал.

И скорее отсюда, скорей!..

Глава 2 Везучий сукин сын

– Везучий же ты, сукин сын! – процедила сквозь зубы Герда, смотря на меня со злым прищуром стального цвета глаз. Сейчас черты ее лица еще больше заострились. Представительница женского батальона СС, как она есть. Ни капли сострадания, переживаний о ком-то, ни толики женской мягкости, лишь жесткость, даже жестокость, а в покрасневших глазах плескалась ненависть – скажи сейчас что-нибудь против, и твоя кожа пойдет на абажур или модный кошелек, после того как голова потяжелеет на несколько граммов.

Я только невозмутимо пожал плечами, мол, не жалуюсь. А сам пытался понять, чем недовольно начальство?

Списала и не ждала? Уже отчиталась о моем безвременном «дезертирстве», а тут вновь придется бумаги марать? Зачем тогда предупреждала охрану? Может, это какой-то хитрый финт, чтобы ее ни в чем не подозревали? Нарочно хотела под монастырь подвести? Заодно с Третьяком? Он ведь как-то узнал о том, где я находился. Именно крестный притащил на хвосте Гранита с квазом. Да, мог и проследить, но, вероятней всего, кто-то сообщил ему необходимую информацию. И у кого имелись все расклады, куда направится группа Герды? То-то и оно…

Еще имелась и масса других вариантов. Например, я ее знакомых в том баре к праотцам отправил. Или опять где-то крестный насолил. Он перец был еще тот, многим успел в суп плюнуть. Не удивлюсь. Или понравился Вжик, почувствовала себя полноправной хозяйкой, а тут с приглянувшимся питомцем расставаться придется?

Да подарю я его тебе, подарю! Мне он только в обузу. Слишком суетливый, вон, пока говорили, несколько раз перебежал с левого на правое плечо, трижды спустился на землю и забрался, ловко цепляясь за одежду. Все обнюхал, постоянно разражался стрекочущими тирадами. Нет, я лучше черепаху заведу.

…Добрался до места постоянной дислокации вполне спокойно. А наш штрафной отряд, пока мне голову морочили сектанты, успел неплохо повоевать. Первый труп рубера на обочине встретился километров за пять до форпоста.

Я остановился. Хоть и проклинал себя за алчность, но мне любая копейка пригодилась бы. Предполагал, что цены в местном магазине на потолке нарисованы. Выругался, прежде чем вылезти из автомобиля. И страшно до дрожи, но нужно. Тут дело не столько в трофеях, а в тотальной войне с собственной боязнью. С подобным деструктивным чувством необходимо бороться всеми силами, иначе все остальное задавит, заполнит, каждый раз выкусывая себе жизненное пространство по чуть-чуть, незаметно. Пинком по морде его надо бить, сразу и мощно, чтобы забилось обратно в угол, пусть и визжало оттуда, но не мешало действовать, мыслить и жить.

Прислушался. Мерно работал двигатель «Фораннера». А так посторонние звуки отсутствовали, только какие-то пичуги пересвистывались. Стрекотали кузнечики, да где-то неподалеку раздавалось на все лады кваканье лягушек, говоря о близости водоема. Гроза прошла в стороне, в воздухе пахло немного озоном и свежестью. Теплый ветер шелестел листьями, ласково гладил щеки. Если закрыть глаза, то обычная деревенская идиллия российской глубинки, умиротворение, мать его так, но здесь их лучше держать открытыми.

Обводя окрестности стволом автомата, приклад которого уперся в плечо, готовый открыть в любой момент огонь на поражение, осторожно приблизился к телу зараженного, ожидая с любой стороны очередной пакости.

Несколько пуль, каждая весом около пятидесяти граммов, пропахали туловище монстра, как плуг целину. Обрывки мяса и броневых костяных пластин, вокруг все в таком освещении, в черных подсыхающих лужах. Чудовище лежало на боку и таращилось остекленевшими, поблекшими и блестящими в свете фар глазами-блюдцами на меня, а на морде некий оттенок, я бы сказал, удивления. Не ждал гостинцев, сука! Но голову пулеметчик не задел. Сработал красиво. Ай да Малыш!

Я присел рядом с тварью, чуть повернул ее башку… Вычищен! Не ожидал такого поворота.

Не повезло мне разжиться потрохами и с довольно матерого кусача, попавшегося на пути метров через триста. Его явно убрали с проезжей части на обочину, о чем говорили следы волочения, оставленные на грунтовке. А потом ситуация повторилась и с рапаном гораздо крупнее первого, как и с мелкой элитной тварью, валяющимися друг от друга на расстоянии десяти метров. На них нашлись следы от пуль не только двенадцать и семь, но и меньшего калибра, а дыру в половину черепа жемчужника, я подозревал, проделал автомат Герды. Помнил еще, как пуля из «TRK‐10» пробила бронированный капот «Тигра» и двигатель, превратив отличный для реалий Стикса автомобиль в неподвижную стальную коробку.

Затем я наткнулся сразу на шестерых зараженных, четыре из них – элитные монстры, впрочем, не достигшие пока зрелости, и двое руберов, которым для перехода на следующую ступень оставалось совсем немного. Их достали чем-то мощным. Похоже, или артиллерия сработала, или беспилотники, а может, и из миномета достали, умельцев, судя по разговорам, хватало. Небольшие воронки встречались то тут, то там.

Здесь с тварями особо не возились, расчищая дорогу, – так, немного убрали в стороны, давая проезд «Уралу», который, конечно, мог и прямо по ним прокатиться в экстренном случае, но, похоже, последний и решительный был позади. На отдельные, валяющиеся тут и там оторванные конечности никто, понятно, внимания не обратил. Здесь я даже не останавливался. Понятно, что почистили.

Когда была видна башня форпоста, то пришлось объезжать по обочине настоящее месиво. Накрыли небольшую стаю красиво, настолько – куски мяса в разные стороны, черные пятна крови, мешанина плоти и костей. Здесь фары выхватили из сумерек здоровенного ежа, который тащил отнюдь не грибок или яблоко на иголках, а держал в пасти хороший такой шмат зомбятинки. Лесной житель не обратил внимания на автомобиль, не останавливаясь, не сворачиваясь в клубок, как ни в чем не бывало резво семенил к пролеску. Запасливая скотина, в гнездо потащил. Интересно, как к свежей ежатине относились монстры?

Картина произошедшего стала абсолютно ясна, как и понятно то, что наша команда жива и здорова, может, и не в полном составе. Уничтожили всех зараженных на отрезке примерно в три километра, затем вернулись, собрали добычу, чуть расчистив дорогу. Этот факт свидетельствовал о железных, даже стальных яйцах у группы Герды, или содержание металла в них добавляла невозможность не следовать приказам из «Центра» – другие бы со всех ног в безопасность поспешили, учитывая, что зараженные часто подтягивались на стрельбу.

Миновав «змейку» в мощном прожекторном луче, начавшем сопровождать «Фораннер» метров за пятьдесят до нее, снизив предварительно скорость до указанных на знаке пяти кэмэ в час, въехал в открывшуюся створку ворот, где мне перегородили путь трое охранников, приказывая остановиться. Стволы трех автоматов были направлены на меня.

– Руки на руле, и не дергайся! – приблизился с водительской стороны огромный, поперек себя шире, мужик, на лице ни тени эмоций, ни опаски, ни настороженности. Он держал меня на прицеле.

Я команду выполнил, впрочем, двигатель глушить не требовали, поэтому мотор урчал.

– Кто такой?

– Люгер, – четко ответил. – Штрафник, приписан к группе Герды, отстал.

Мужик опустил автомат, который повис у него на груди стволом вниз. Остальные оружие не опустили, хоть лица и не злые, скорее скучающие.

– Твой ай-ди?

Не делая резких движений, держа левую руку на руле, правой осторожно выудил из кармана и протянул пластиковую карточку. Представитель службы безопасности с едва заметным прищуром сличил фотографию и мое лицо.

– Герда предупреждала, что можешь появиться, тебе туда, – напоследок сказал он, указав жестом направление движения, предварительно заглянув в салон автомобиля и все внимательно осмотрев.

Я‐то думал, это беспечность и расслабленность – не проверив, открыли ворота. Даже высказался про себя о мерах безопасности форпоста в матерной форме, так любой шахид с набитой взрывчаткой машиной мог устроить диверсию. После их слов стало понятно, что непосредственный командир довела до охраны, кто и на чем может появиться. Но один черт, довольно расхлябанные охранники, не соответствовали режимному объекту. Или я чего-то не понимал и не знал. Да, уверен, Герда четко описала, как и на чем могу появиться, а шансы наличия еще одного груженного барахлом огромного джипа, марка которого известна, стремились к нулю. Впрочем, меня могли и атомиты ссадить, а сами, получив необходимые сведения, спланировать террористический акт, воспользовавшись транспортным средством.

Проехал дальше и припарковался рядом с «Уралом». На его шкуре добавилось пулевых отметин, царапин, боевой модуль почти сорван. И следы от мощных когтей виднелись тут и там. Сразу видно – всерьез насели твари, а измененные под действием мирного атома внесли свою лепту.

– Как от атомитов и зараженных ушел?

Тут же начала допрос начальница, сверля меня тяжелым взглядом, едва я вылез из автомобиля. Малыш ковырялся с турелью, он приветственно махнул лапищей, я ответил тем же, Дрон курил, прислонившись спиной к переднему крылу, не обращая внимания на грязь на последнем. Обозначил, что заметил меня, кивком. Привет-привет. Гайвер что-то горячо обсуждал с водителем, тот размахивал руками возле открытого капота и часто вставлял непечатные междометья. Новичков по близости не увидел, неужели всех в том замесе оставили?

– Повезло, – односложно ответил я.

– Да? – протянула та.

– Ага, когда началась стрельба, занимался своими делами. Вы уехали, я минут через пятнадцать-двадцать вслед выдвинулся, еще и на дороге останавливался, пережидал, – доложил все предельно честно.

Та вроде как кивнула сама себе, словно подтверждая мной сказанное.

– А это? – Палец указал на автомат.

– Трофеи с атомитов. Кто их точно сделал, не знаю, но не вы, это гарантированно. Далеко от возможного пути отступления были, – опять ничуть не соврал я.

– Надо же, удача у тебя просто зашкаливает… – недоверчиво произнесла та, помолчала немного и после очередного оценивающего взгляда сказала: – Все оружие должно быть на предохранителе, не дай бог, стрельба не по делу, живьем скормят зараженным, или я пристрелю лично, чтобы статистику нашему отряду не портил. Все ясно?

Кивнул.

– Далее. – Та уже привычно заложила руки за спину. – Пока тебя в пропавшие не объявляла, и не зря. Это во‐первых. Во‐вторых, если хочешь заработать рубль, но, скорее всего, сейчас уже меньше, так как ребята давно на разгрузке, то быстрее присоединяйся к ним, там все ваши, – показала она пальцем, где находились «мои». – Если не хочешь, то можешь быть свободен. Через два часа общий сбор в местном кафе-баре на втором этаже, называется «Форпост», на довольствие вас поставлю и некоторые нюансы разъясню.

– Нет, мне бы свое барахло разгрести, – отказался от работы я, ткнув для доходчивости в джип, и пока не забыл. – Герда, как ты относишься к тому, чтобы забрать Вжика? Ты ему понравилась, – лизнул я.

– Серьезно? – Суженные глаза неожиданно распахнулись недоуменно. А все-таки красивая девка, пусть и заигралась в Жукова, или это у меня давно женщины не было. В Остроге так и не сподобился, а сейчас и не с кем?.. А почему? Например, с попавшими вместе со мной девочками наверняка можно провести время. И глазки у них хитрые-хитрые, если не сказать жестче, и мордашки, как и фигурки, ничего так. Тьфу ты, не о том думаю! Эти мысли пролетели в секунду, столько же продлилась метаморфоза с лицом командира, затем выражение сучности вернулось, девушка как забрало опустила. – Это так характерно… не хочется нести ответственность?

– Так будет лучше, – сказал твердо и уверенно, не обращая внимания на подначку. – Я не люблю разное зверье, а ты Вжику сразу по душе пришлась, как и он тебе.

– То-то он с тебя не слазит! – обличительно ткнула пальцем в хищника, который что-то пытался мне объяснить, стрекоча почти в ухо.

– Это потому, что я хороший, а животных – не обманешь, – улыбнулся в тридцать три зуба.

– Что ж, спасибо тогда, – сдержанно кивнула, а в глазах проблески некого интереса, вон и сдержаться смогла после моей самодовольной фразы, а ведь хотелось ей ввернуть некую колкость, понижающую самооценку наглеца. – Пошли тогда, Вжик. Папочка тебя бросил…

Ну вот, сглазил.

Зверь же, будто только ожидал команды, мигом перебрался на ее плечо, закованное в броню, и поехал. Зачем зря ноги топтать? Впрочем, наговаривал я на горностая, тот, сообщив о своих планах хозяйке, с писком метнулся под стоящий неподалеку БТР.

Все это мило, но вот то, что мои слова сразу приняли на веру, кричало об одном: Герда, скорее всего, обладала даром ментата. И правильно я в дороге обдумывал ответы на возможные вопросы. Конечно, начнись уточнения, выяснения подноготной – и приплыл бы. Но для этого необходимы детали, выбивающиеся из обычной повседневности. Их не имелось, все укладывалось в общую картину. Зараженные и атомиты на меня не напали, потому что увязались за основной группой, я же переждал, как мышь под веником, тем временем тварей уничтожили. Измененных рейдеров или извели, или рассеяли. Или они, поняв, что угнаться за «Уралом» не смогут, занялись своими радиоактивными делами. Ну, нашел некоторых из них в виде трупов, что следовало из контекста моих слов, помародерствовал. И сектанты, сказав об оружии, как о трофеях с атомитов, сослужили добрую службу. Их «Глок» я, понятное дело, брать не стал. Вполне возможно, излишняя предосторожность, но, исходя из логики, у этого вида гомо иностранное оружие являлось редкостью.

Оставалось как-то объяснить источник доходов, а от Гранита мне досталась почти тысяча рублей. Но тут тоже имелись мысли.

– Дрон, присмотришь за машиной? – попросил я рейдера, закурив. – Надо будет до Бирюлева подняться.

Тот хохотнул, видимо, вспомнив собственную шутку. Однако в целом выглядел «куратор» довольно бледно и не веселился, как раньше. Или до сих пор отходил от боя с зараженными, или топливо, дарящее хорошее настроение, кончилось, а теперь наступал неотвратимый откат и расплата.

– Тут смотреть не надо, камеры везде, – обвел он рукой потолок, – слепых зон нет. Добавь к этому посадки на кол, повешенье и другие забавные вещи. Воровать себе дороже.

Ага, слышал я такое, и не раз, вот только видел обратное. Перевел взгляд, Герда рядом с водителем и Гайвером, склонив голову набок, слушала их запальчивую речь.

– А я говорю, надо на ремонт загонять! Сутки, минимум сутки, провозимся! Это если вместе с Семенычем и его командой! Иначе я ничего не гарантирую! Встанем где-нибудь и до свидания!

– Он прав, – пророкотал Малыш сверху. – Тут тоже хорошо, если на день возни, вы как хотите, а я без моей крошки очкую! – похлопал ствол пулемета.

– Ангел, иди договаривайся, время я выбью, но чтобы все сделали! – ответила девушка водителю. – Гайвер и Дрон, проследите, чтобы ваши подопечные на общий сбор не опоздали. Иначе подножным кормом будут питаться!

Командир направилась к лестнице. Я неспешно докурил, подождал, пока она исчезнет из поля зрения, и тоже поспешил наверх, к своей халупе.

– Даешь сотню, мы тебе максимум за три дня все обустроим, учитывая, что практически все материалы у тебя есть, – заявил Хохмач, всем своим видом показывая, что за меньшее он работать не готов.

Именно так звали того самого мужика, который выдал мне ведро и тряпку. Контакт я установил при помощи коньяка, затем перевел на нужное разговор, выяснилось, что их бригада отвечала не только за порядок, но и производила по мере надобности ремонт помещений. Они зарабатывали таким образом гражданство. Вполне себе неплохо устроились, учитывая, что вывозили их на ближайший рядом условно-безопасный кластер только для лечения от трясучки. Поэтому, когда я обозначил фронт работы, тот оценивающе посмотрел на меня, перевел взгляд на автомат за плечами, пистолет и рюкзак и… согласился.

– Только скажу так, мужик ты вроде нормальный, но правило у нас имеется – в долг не работаем! Добавишь еще двадцать – заменим печь, есть лучше вариант, а эта коптит. Обогреватели ставить нельзя, могут по расходам посмотреть и электричество обрубить в назидательных целях. Да, за десять сделаем оружейный шкаф и стол нормальный. Ну?

– Годится, – отсчитал ему деньги, вид Хохмача сделался сразу довольным, скорее всего, я переплачивал, но где здесь еще взять строительную бригаду? При этом найти тех, кто не будет задавать вопросы, откуда у меня появились деньги.

Затем я ему показал машину, отдал ключи. Пусть работают. Забрал оружие и все самое ценное и необходимое. Гостиница имелась на втором этаже, рядом с баром, решил остановиться пока там.

– Везучий ты, в первый день и оружием, и машиной разжился. Вещами, деньги, опять же, на ремонт есть, понимаю, друзья помогли, но все равно, редко к нам такие штрафники заезжают, – напоследок не смог сдержаться строитель.

Я только усмехнулся. А на душе сразу сделалось погано от такой «товарищеской» помощи. И злость проснулась. Всем бы так Фортуна улыбалась!

Вот и выяснил главное, теперь совершенно не опасался возможного вопроса об источнике дохода. Оказалось, что частая практика, когда товарищи осужденных, пусть и не совсем законным путем, но могли поддержать средствами. На это всё закрывали глаза все. Во‐первых, помощь поступала после изъятия всего честно или нечестно нажитого у преступника. Во‐вторых, тратя деньги в местах отбывания наказания, он поддерживал местную «экономику» и увеличивал собственные шансы на выживание.

Заплатив двенадцать рублей за двое суток болтливой, но довольно страшной брюнетке – Витаниэль, которая сидела на ресепшене, находившемся в начале длинного коридора, я получил ключи от пятого номера. По размерам тот был гораздо больше моей конуры, здесь присутствовал туалет, душ и раковина, пусть и в крохотной комнатке, где повернуться, не задев ничего, оказалось довольно сложно. Шкаф, двуспальная кровать, вместо печи – пара масляных обогревателей. Кто-то говорил, что это запрещенная практика? Или только на штрафников вешаются ограничения и лимиты? Плоский телевизор, небольшой холодильник, электрочайник, широкий и длинный стол у стены со светильниками, оружейная стойка.

Проходя мимо кафе-бара за стеклянными дверьми, которые передо мной открыл какой-то рейдер, довольный и сытый, с мутным пьяным взглядом, у меня от запахов в животе забурчало, но поспешил мимо. Даже не переодевался и не мылся пока, только рацию, ноутбук, фотоаппарат и диктофон поставил на зарядник. Вскоре должна была закрыться местная торговая точка, о чем сообщила Витаниэль.

Успел.

Планы по покупке нормальной амуниции пошли прахом. Цены не просто кусались, они голодными доберманами рвали в клочья. «ПММ» стоил двадцать три рубля. А за отданный мне сектантами вполне новый пистолет хитрый толстяк предложил всего два спорана. Имелся еще и, как в том анекдоте, нюанс.

– А что ты хочешь? – недовольно, сквозь зубы процедил барыга, поясняя ценообразование, видя, что я не спешу с плясками и песнями расставаться с наличностью и модернизированным «макаровым». – Ты кто? Штрафник! А к вам другое отношение! Даже предписание есть, чтобы жизнь малиной не казалась! И цены здесь, – ткнул он большим пальцем за спину, – только для честных рейдеров, ты же любую из них умножай на два.

Я только головой покачал. Посмотрел на чудака на букву «м», как на больного СПИДом, с изрядной опаской и некой жалостью.

– Тебе надо к знахарю.

Тот посмотрел недоуменно, чуть с боязнью. Точно-точно, тут же и провидцы встречались. Не принял ли меня наглый торгаш за одного из них?

– И зачем? – Секундное замешательство, а потом тот напустил на себя скучающий вид.

– Таблеток чтобы от жадности прописал. И побольше, побольше! – напомнил коммерсанту бородатый анекдот.

– А что ты хочешь?! – патетически воскликнул толстяк, отчего-то ничуть не разозлившись, наоборот, едва слезу не пустил, так скуксился. – Думаешь, мне нравится каждый раз все вот это выслушивать? В итоге товар мимо уходит! Убытки одни! Но не буду соблюдать, комендант форпоста, а он вашего брата очень не любит, меня отсюда быстро выкинет. Я не готов рисковать! Конечно, все понимаю, невыгодно для тебя, только учти одно, я единственный торговец. И одному мне можно здесь сдать товар хоть за какую-то цену и что-то прикупить!

– Слепой сказал – посмотрим, – вновь ввернул цитату я, развернувшись к выходу.

– Вернешься – цены будут выше, а закупочные ниже! – пригрозил тот. – Остряк, мать их всех так!

Сдержался. Странный капиталист, да, например, если указание комендант дал четкое про увеличение цен на сто процентов для штрафников, но ведь ты владелец лавочки, видишь такого, опускай ценник на нужную сумму, поднимай сколько-то на закупку. Все. Проблема решена, учитывая, что частная собственность в Остроге – категория, относящаяся к святым, это один из базовых принципов. Ты хозяин. Люди идут, покупают, пусть цена и вдвое дороже, нежели чем в Остроге. Нет, плачется, а на самом деле шальные деньги хочется товарищу срубить. Ведь смертник живет одним днем, завтра, вполне возможно, его уже не станет. Вот и думает он: а и черт с ним, возьму! Чем и пользуется барыга, обдирая и без этого несчастных как липку, прикрываясь решением высшего руководства. И злобы столько, еле-еле удержался не вернуться и не разрядить в него магазин из «ПММ». А лучше всего «Ф‐1» закатить в шалман! Сука алчная!

Пару минут прошагал, сжав кулаки, и протаранил плечом какого-то рейдера, попавшегося навстречу, он смерил меня пристальным и оценивающим взглядом, но промолчал, неожиданно чуть криво усмехнулся и пошел вразвалочку дальше по своим делам. Если бы сказал хоть слово… то, не знаю, убил бы. А так, как в отрезвляющий холодный душ или в ледяной бассейн попал. Именно этот инцидент и привел в чувство, немало напугав. Понятно, встряска сегодня дикая, но и сам берега терять начал, несет, куда той щепке по горному ручью. И это не воздействие Гранита, это уже собственные ощущения некой вседозволенности, возникающие от возможной простоты решения проблем и наказания обидчиков только силовыми методами с летальным исходом последних. Здесь и сейчас. Нет человека, нет проблемы!» К данному принципу и прибегал последнее время, совсем головой думать разучился.

И самому в таких раскладах в тварь превратиться – раз плюнуть, в отморозка больного на всю башку, куда тем мурам. Настоящий человек, это не только звучит гордо, но у него есть воля, которая контролирует эмоции, поэтому он применяет крайние формы насилия тогда, когда другими методами проблему решить невозможно. И не стреляет в других только потому, что так захотелось.

Вновь вернулись конструктивные мысли.

Конечно, экономить на собственной безопасности глупо, но с такими ценами… это все трофейные рубли в лавке с не самым широким ассортиментом можно оставить. И в голове возникли другие варианты. Рейдеры здесь есть, и довольно много, сам видел в кафе, вряд ли они довольны предлагаемыми им ценами за хабар. Имелся и пройдоха-кладовщик, подход к нему нужен. Но вот уверен, найти общий язык возможно, не на одну же зарплату тот жил. Собратья по несчастью, как новички, так и старички – бартер. Как крайний вариант – привязаться к местности, определиться и съездить помародерить в окрестностях. Все лучше, чем наживающимся уродам платить, аппетит у которых не хуже, чем у матерой элиты.

Тратить все деньги не хотелось по еще одной причине – «Фораннер» надо было подготовить к условиям Стикса, а не просто к покатушкам. Стекло боковое вставить. Решетки установить, какую-то защиту. Турель… нет, пока не по карману. А там еще и пулемет, патроны. Автомастерская в форпосте имелась, и работали там неплохие специалисты, это узнал у Дрона, пока мы курили. У них озвученные цены не пугали.

– Заработаешь, если доживешь до этого благостного момента, – заявил тот, – то рублей за триста-пятьсот тебе машину так закатают, что и рубер не страшен!

Вот еще один вариант, можно и к нему обратиться, предложить пару-тройку доз спека за посредничество, а у меня не фуфло какое, а чистый рад, крышу от него рвет… я тогда не поймал. А рейдер далеко не первый день здесь, учитывая его пристрастия, входы и выходы должен знать как свои пять пальцев. И у самого в загашнике наверняка что-то имелось.

Вернувшись несолоно хлебавши, я отправился в душ. Затем натянул новые джинсы и футболку, сверху легкий свитер, все же, несмотря на постоянное лето, в башне от сквозняка порой мурашки ползали. Взглянул в зеркало, надо бы подстричься. Оброс уже. А так – умыт, побрит и свеж, почти готов к выходу в свет.

Собирался вдумчиво. Все самое ценное в рюкзак, включая пару гранат, «ПММ» на пояс, запасные магазины к нему в карман джинсов. Ресовский боевой нож на ремень, обязательная аптечка, плоскую фляжку наполнил живцом, диктофон уже зарядился достаточно, поэтому взял его с собой. Не хотелось расставаться с автоматом, но цивилизация почти.

– А я тебя ищу, ищу, – недовольно заявил Дрон, который поймал меня по пути к кафе. – Герда очень не любит, когда опаздывают, и жестко наказывает тех, кто на ее приказы забивает. Я к тебе, а там какие-то таджики уже шуршат… Ремонта, насяльника. Ох, и ушлый ты!

– Это хорошо, что шуршат. Слушай, Дрон, – решив ковать железо, пока горячо, перевел тему с моих талантов, – ты не знаешь, никто по сходной цене снарягой не торгует? К барыге местному сунулся, там цены сами по себе в потолок заряжены, еще и наценка в сто процентов.

– А что тебе нужно? – подобрался тот, как хищный зверь перед прыжком, и расплылся в улыбке, почуял прибыль, почуял. Но я не против, наоборот, за взаимопонимание и коррупционные схемы, алчность не только грех, но и главная движущая сила капитализма. – Сколько у тебя есть?

– Сколько есть, все мое. – Ага, ага, сейчас, так тебе и рассказал. – А нужно много чего. Навскидку эрпээску, камок нормальный, броник, каску, противогаз хороший, по мелочи кучу всего. Но в средствах ограничен. Поэтому на что хватит.

– Выходы-то есть, но…

– Доза рад-спека тебе, если сведешь. Нормального, чистого, как слеза ребенка, – обозначил я его выгоду. – Сам бы использовал, да крышу сносит мощно, последний раз под ним мне плечо прострелили.

Продемонстрировал общность интересов, мол, не чураюсь с умов спрыгивать и не отношусь с презрением к слабостям.

– Это да! Так-то я обычно махорку курю, но от хорошей дури никогда не отказываюсь. – Вот и первый результат. – Только если со шмали башка варит нормально, то спек в выходные, и желательно в борделе, двойной кайф, млин! Добавь еще одну, и, считай, договорились. Завтра кое с кем перетру, но уверен, ты мужик нормальный, поэтому все пройдет как нужно. Идет?

– По рукам, но спек получишь после того, как сведешь.

– Не доверяешь? – осклабился тот.

– Есть причины для обратного?

Тот только хмыкнул, покачал головой, не найдя аргументов для защиты своей позиции. А мы уже входили.

Помещение примерно десять на двадцать метров, выдержано в едином стиле, стулья с металлическими спинками, однотипные квадратные столы с белыми скатертями, мягкий свет. Длинная барная стойка, за которой сейчас сидело человек десять.

Слева от входа расположилась, сдвинув несколько столов, вся наша группа. Во главе восседала Герда. Она умела удивлять. Сейчас в джинсах в обтяжку, в босоножках на каблуке и черной короткой футболке выглядела самой обычной девушкой, а не жесткой дерзкой сукой. Уточню, очень и очень красивой девушкой. Пшеничного цвета чуть вьющиеся волосы рассыпаны по спине, умело наложенный макияж, которого было совсем немного, но он отлично подчеркивал все достоинства. Большие глаза, отчего-то синего цвета, чувственные губы. Длинная изящная шея с тонкой цепочкой из белого золота. Точеная фигура, грудь третьего размера. Маникюр, педикюр. Выглядела на десять баллов по пятибалльной шкале.

От былого образа остался лишь тот самый диковинный пистолет крупного калибра в тактической кобуре, несколько магазинов в специальных подсумках на ремне и нож, явно какой-то боевой.

– Мать, ты крута! – поцокал языком Дрон, устраиваясь по левую руку от Герды, я сел чуть дальше.

В это время появился довольно крупный мужчина, похожий на скандинава, с кожаной папкой в руках. Он устроился справа от девушки, поздоровался со всеми.

– Диджей, это мои новые люди, им надо трехразовое, по максимуму. Пока на месяц, там посмотрим, практически у всех сроки за три. Те семеро участвовали в разгрузке, – ткнула она в каждого пальцем.

Скандинав, ничего не говоря, вновь обвел нас всех внимательным взглядом, задерживаясь на каждом секунд по пять. Затем достал несколько бланков и перетянутые резинкой пластиковые карты, необычный планшет. Затребовал наши ай-ди.

Затем заполнял бумаги, отмечал что-то в электронном устройстве. Все остальные молчали. Я, заметив, что многие курят, а также отличную вентиляцию, которая не позволяла сбираться клубам дыма, придвинул ближе пепельницу и достал сигареты. Поймал на себе взгляд командира, однако она ничего не сказала. Да и разглядывала меня так, чтобы я не заметил. Красивая баба, жаль сука и непосредственный военачальник.

Затем она расписалась в ведомости, потом каждый из нас напротив своего имени, получая взамен обычную черную пластиковую карту со штрихкодом. Грузчики еще и по рублю, так же оставив свои закорюки в другом бланке.

Здесь следовало только удивиться. Строгая отчетность? Ну-ну. Бюрократия живет везде, где есть социум. Пытаясь рационализировать систему управления, общество не замечает, как постепенно роль любого должностного лица, строго по Веберу, трансформируется в структуру, где каждый элемент видит главную задачу в прикрытии собственной задницы, используя в качестве щита или таза макулатуру с подписями.

Диджей неспешно собрал все обратно в папку, а затем, кивнув Герде, молча удалился.

– Первое, что хотела сказать, – привлекла к себе внимание командир, – эта карта на питание привязана к вам, поэтому никто другой ей воспользоваться не сможет. Ежедневный лимит заложен из средней стоимости обеда в три рубля, питание трехразовое, то есть он равняется девяти. На эту сумму вы можете набирать в этом кафе все имеющиеся товары, включая алкоголь и сигареты. Важно, каждые сутки в двенадцать ровно дневной лимит обнуляется. То есть, решив сэкономить сегодня, завтра у вас не получится набрать больше, чем на девять рублей. Это ясно?

Кто-то проблеял «да», кто-то кивнул. Девушка подождала, а потом продолжила.

– Итак, могу сказать, сегодня я осталась вами довольна, поэтому вы все остаетесь в нашем отряде, пока в качестве новичков. От Острога штрафникам больше ничего не полагается, даже карты на питание – это наша инициатива. Так, каждому выдается только по пятьдесят копеек на обеды в сутки, однако мы поставляем Диджею продукты и алкоголь, он обеспечивает надбавку каждому члену нашей команды. Как уже говорила, на них вы можете приобретать все, что находится в данном заведении, при этом введенное комендантом негласное распоряжение о том, что все цены в заведениях форпоста для штрафников должны быть со стопроцентной надбавкой, на карты не распространяется.

А ведь это уже забота о своих людях. Могла бы и ничего не делать. Полрубля в зубы от Острога, и, чтобы не жить впроголодь, шурши в окрестностях.

– Так, может, поедим перед собранием? А то уже мочи нет терпеть, – не обращаясь ни к кому, сказал Муха, явно выделив из речи, что командир пока находится в благодушном настроении. Жучара еще тот, такому только дай немного воли, на шею сядет.

– Я вас надолго не задержу. Далее, ввиду того, что транспортное средство находится в ремонте, завтра нашу группу задействовать не будут. И, как вы все уже осознали, с тем оружием, что у вас имеется на настоящий момент, вы Здесь, – выделила она это слово, – обычное мясо. Поэтому из собственных средств отряда завтра получите оружие. На многое не рассчитывайте, но кое-что имеется в закромах Родины. За него будете отвечать головой. Разжиться собственным, учитывая нашу деятельность, это дело времени. Так вот, кроме возвращения выданного вам оружия, когда отпадет в нем надобность, с боезапасом, которое получили при выдаче, за срок отбывания наказания вы должны еще внести в фонд отряда дополнительный ствол, равнозначный использовавшемуся.

Герда обвела медленно всех взглядом, задержалась на мне, улыбнулась. Да мило так, кого бы еще обманывала.

– У нас пока один везунчик, который может обойтись своими средствами. Итак, все с такими условиями согласны?

Штрафники переглянулись между собой, первым высказал мнение Серый.

– Я – за, это нормальный расклад! С клевцом и дерьмовым ножом только против пустышей, уже топтун раскатает в блин, атомиты, если попадутся, тоже хана. Что дадите? Я так понял, от того, что выберешь изначально, зависит, что в итоге возвращаешь?

– Да, – кивнула девушка.

– А гранатометы есть? Противотанковые? – сам от себя не ожидал, но высказался-таки вслух.

Герда только покачала головой изумленно, Дрон хохотнул и хлопнул меня по плечу, Малыш прицокнул языком, а Гайвер заявил:

– Губа не дура!

– Гранатомет я тебе не дам, – чуть нараспев заявила командир. – Пока речь идет о стрелковом оружии. И на это есть ряд причин, надеюсь, объяснять их не нужно?

Все промолчали. Но в итоге выразили одобрение милитаризма.

– Магазины под семерку к «калашникову» имеются? Нормальные противогазы, средства для чистки оружия? – опять влез я и, пока никто не высказался, добавил: – Последнее самое важное.

– Это все есть, договоримся, – кивнула мне Герда, показывая, что вопрос нормальный и адекватный. – Далее, правила у нас простые, мы пока будем к вам присматриваться, если хорошо проявите себя, то введем в основной отряд. Что для этого нужно? Выполнять точно и в срок мои приказы, прикрывать товарищей, действовать во благо всего коллектива и не разглашать ничего и никому. Плюсы, во‐первых, те, кто следует этим простым заповедям, живут дольше. И не так давно в нашем отряде вышли с чистой совестью шесть человек, минимальный срок – два месяца, один из них протянул шесть. После чего я набрала новых, двое из них погибли по вине четверых, которых я пристрелила лично. Всем понятно, почему в этот раз я набрала восьмерых штрафников? Во‐вторых, плюсы от вхождения в качестве новичков в наш отряд вы уже ощутили, еще больше вы их осознаете, когда встретитесь с представителями других отрядов, особенно с теми, кто прибыл с вами в одно и то же время. В качестве стимула: сегодня нами были уничтожены четыре зараженных и шестеро атомитов. В результате мы добыли две черные жемчужины, почти тридцать горошин и семьдесят четыре спорана.

Многие присвистнули, я только мысленно ухмыльнулся. Тоже мне, добыча! Вот я… ага, и где все? То-то и оно.

– Так вот. – Командир выждала, когда все успокоятся. – Добыча делится следующим образом. Четверть идет на материальное обеспечение отряда. Я получаю треть, как командир и владелец нашего средства передвижения, остальная часть разбивается на равные доли между всеми участниками группы. Поэтому подумайте хорошо, желаете ли вы выжить и заработать, пусть и рискуя жизнью, или просто сдохнуть, как большая часть вашего брата? Завтра сбор тех, кто согласен с условиями, в десять ноль-ноль возле склада нашего отряда. Гайвер и Дрон покажут. Остальные могут быть свободны. И да, злоупотреблять спиртным и наркотиками не советую. В свободное время – занимайтесь чем хотите. Вы можете прийти пьяными на выезд, но учтите, если это вам помешает выполнить приказ, – я лично пристрелю любого. На четвертом этаже имеется тир, хороший тренажерный зал, в том числе и для улучшения овладения способностями Улья, библиотека, сауна и два знахаря. Дальше разберетесь, не маленькие.

Классика в действии. Кнут и пряник.

Та встала и, не прощаясь, слегка покачивая бедрами, прошествовала к выходу. Сзади выглядела она тоже отлично. Вся сильная половина не только за нашим столом, но и за соседними проводила ее взглядом. Гайвер шумно сглотнул.

– Мне только интересно, кто этот везунчик? – пробасил Малыш.

Я не собирался разгадывать ребусы, тем более никого не знал ни из присутствующих на форпосте, ни даже здесь, сидящих за столами. Да и проблем у меня выше башки, а не любовные пазлы складывать. Встал из-за стола, махнул всем, прощаясь, сел за свободный столик. День заканчивался, хотелось жрать, посмотрим, что там можно выбрать на девять рублей. Официантка, довольно разбитного вида деваха, с блуждающими черными глазами и такой улыбкой, что сразу становилось понятно, чем она подрабатывает в свободное от работы время, принесла меню.

Даже на три рубля можно было заказать себе стол из трех блюд, с соком и выпечкой и фруктами, присовокупив к пище граненый стакан огненной воды. Пятьдесят копеек, специально рассматривал меню, высчитывал, хватало либо на три скромные порции гарнира, без всего, либо на две супа, а так – получалась булка хлеба и литр компота из сухофруктов. С голода не умрешь, но и не разжиреешь на таких харчах. Похоже, мне все-таки повезло с отрядом и с командиром.

Праздник живота удался на славу. Тарелка настоящего красного борща с большим куском говядины, как объяснила официантка, везут мороженые туши откуда-то из близлежащего кластера, не обращая внимания, что местные еще не успели переродиться и пройти естественный отбор Улья. Поэтому проблем с мясом нет. Так вот, к супу полагалась и сметана. Соленое сало – тоже имелось, но это моя инициатива. Салат, пусть и без изысков – обычный винегрет, присутствовала и рыба под шубой, оливье и какой-то весенний, еще с десяток могли приготовить, типа изысков с бананами и прочим непотребством, но я их никогда не любил.

Соленые огурцы, хрустящие, пупырчатые, понятно, что обычные, из магазина, но сейчас, да под пять капель, обретали божественный вкус. Грибы грузди, девяносто девять процентов домашнего засола, скорее всего, раньше находились в деревенском погребе.

На второе картофель пюре с подливкой и четыре здоровенные котлеты. Ел я, как первый раз в жизни. Водка только усиливала аппетит, сам не понял, как все исчезло в топке, туда провалился и алкоголь. С чаем уплел три пирожка с повидлом. Отвалился на спинку стула, понимая, если еще съем хоть кусочек – лопну.

Закурил. И впервые за все время присутствия в Улье на меня накатила какая-то умиротворенность, необоснованная уверенность в завтрашнем дне и благодушие, что все будет хорошо. Сейчас даже Муха с Серым и две девушки, занимавшиеся тем же, чем и я, то есть празднованием первого дня отбывания срока, вызывали почти дружелюбие.

Заказав еще выпечки, а также пару литров яблочного сока, чтобы забрать их с собой, мне удалось добить сумму до шести рублей. Сигареты имелись, поэтому отдал официантке карту, с которой она появилась вновь через пять минут. Сказал «до свидания».

Теперь только спать. Предполагал, догонит, догонит меня откат от содеянного, лишь голова коснется подушки. И хоть ни в чем вроде бы и не виноват, все сделал правильно, выбор был однозначный – или я, или они, но одно дело убивать незнакомых людей, которые не только стреляют в тебя, но и вполне возможно, перед смертью вдоволь потешат садистскую душеньку, другое – тех, кого считал пусть и не братьями и друзьями, а теми, кто не предаст. Конечно, тяжелые мысли возвращались к Третьяку, как-то легче на душе делалось, что не моя рука нажала на спуск, разнося голову Граниту. Немного, но легче. Не вязалось его поведение в последнюю встречу со сформированным и дополненным сектантами образом. А то, чего я не понимал, заставляло вспоминать и вспоминать детали, прокручивать раз за разом диалоги, пытаясь правильно понять мимику и жесты.

Постепенно мысли отчего-то, скорее всего, это была защитная реакция организма, который понимал о неизвестности завтрашнего дня и необходимости отдыха, перешли к позитивному. И, прежде чем провалиться в объятия Морфея без сновидений, успел подвести итог. Да, я штрафник. Но есть и плюсы, за первый день обзавелся неплохим оружием, по сравнению с ржавым клевцом, транспортом, в гадюшнике будет сделан ремонт, а значит, и жильем на полгода обеспечен, избавился от трех врагов, закатав их в деревянные бушлаты, приобрел непонятных союзников, смог не выдать себя.

Сейчас сыт до одури, немного пьян, нет, не немного, а набрался от души. И главное, жив, да, я жив. Действительно, чертовски везучий сукин сын…

Глава 3 Золотой мальчик

«Огненный коктейль из ярости, ненависти и боли выжигает остальные чувства, только он рождает Цель, для достижения которой хороши все средства. Ты становишься другим. Отомстить – вот все, чего я хочу, и все, что у меня осталось. Только это наполняет жизнь смыслом. Злоба и тоска – ее движущая сила. И никого не пожалею, не остановлюсь ни перед чем! Никогда! А дальше только в Ад, где для меня черти давно приготовили теплое место. Грехов накопилось столько – креста негде ставить. Завтра предстоит взять еще один… Люгер… но он сам выбрал свою судьбу, когда не послушал моего совета. Жаль. И мера скорее превентивная, нельзя дать усилиться за счет его врагам. Кварцу же воздам по заслугам».

Настойчивый стук в дверь оторвал меня от тетради, оказавшейся дневником Гранита. Я только начал разбираться с доставшимся мне бумажным наследством. Пухлый блокнот являлся дополнением к картам, с ним предстояло вдумчиво поработать, так как он пестрел огромным количеством сокращений, непонятных обозначений, расшифровка которых частично давалась на первых страницах, остальное же пока – темный лес. В первую очередь я хотел наметить возможные кластера для добычи необходимых мне вещей. Пока никаких определенных планов не вынашивал, а собственная иммунность снимала проблемы побега, но как запасной вариант не стоило сбрасывать его со счетов.

Отрыл тетрадь сразу на последней исписанной странице и успел прочесть только несколько абзацев. Нет мне старому покоя! Такое ощущение, в постоянном цейтноте живу, не успеваю за развитием событий, в итоге времени остается – пожрать и поспать. Стук повторился, стал более нервным.

– Иду, иду, – повысил голос, пряча бумаги.

На пороге стоял Дрон, облачен по-боевому, а ведь всего минут двадцать назад расстались, был в джинсах и легкой ветровке, что-то произошло?

– Через час срочный выезд, готовься! Опоздаешь – минус! Не явишься, я тебе не завидую, – сообщил тот сразу.

– Что-то случилось? Выходной вроде был.

– Был, да сплыл! – выругался тот сквозь зубы. – Все у нас как обычно, то есть через жопу! Стабильность, мать ее так. Челюскин, он же Писькин, в двадцати километрах от форпоста, на обычной плановой чистке убитых тварей две трети личного состава оставил. Зараженные, как с ума сошли, все схемы пошли по звезде! Вчерашний кластер, где мы работали, неожиданно на перезагрузку ушел. Внепланово! Хрень полная творится! У Челюскина работы было на два часа, в итоге теперь нам за них отдуваться. Остальные группы уже свалили кто куда. Была бы какая-нибудь херня, Герда их бы послала, но дело с грифом «княжеское». Поэтому никакие отговорки тут не работают, кроме смерти и тяжелых увечий. Под козырек – и вперед!

– А «Урал»? – спросил я.

– Он нам не понадобится, на «Мастодонтах» выдвигаемся. Это такие бронемашины…

– Знаю я, что это такое, – перебил его. – Как экипироваться?

– Здесь всегда надо по полной. Это Улей. Все, собирайся, остальное Герда доведет. Мне пока некогда. Ты нормальный мужик, тебе нянька не требуется, пойду остальных расшевелю.

Уложился я в двадцать минут, еще десять потратил на заход в кафе, где наполнил литровый термос кофе, после чего сразу направился в ангар. Лучше там подождать, раз все срочно, чем минусы получать. Десять – и кастрация, у этой девки же слова с делом не расходились.

…День начинался просто отлично. Проснулся я сам, в шесть часов, как по будильнику. Бодрый и свежий, да еще и с хорошим настроением, будто неделю на курорте провел. Щелкнул кнопкой пульта, включая телевизор, и шикарная брюнетка раскрасила утро песней. Незамысловатая мелодия, текст с крайне глубоким смыслом, как молодой девочке хотелось кокса, танцев и секса. В обычном состоянии и настроении я бы только счастья пожелал во взращивании подобной элиты. А тут едва не подпевал, распирало от энергии, а на лице непроизвольно нет-нет да и мелькала улыбка. И музыка вкатывала. Нет, жить хорошо!

Натянул спортивный костюм и кроссовки, опоясался ремнем с кобурой, не забыл и боевой нож ресов, понятно, что после мыльно-рыльных дел, а щетина в Улье перла так, что бриться только успевай да жесткий волос сдавай, глянул в зеркало. Лихой бандит из девяностых, на спортсмена ни капли не похож. Ладно, и черт бы с ним. Мне не на встречу с цивилизованными деловыми партнерами, а остальных устраивал и полутактический дресс-код.

В кафе, несмотря на ранний час, треть столиков была занята. Часть рейдеров, судя по их состоянию, еще даже не отправлялась спать. По крайней мере, в углу находилась та же компания, что и вчера. Один, откинувшись на стуле, явно спал, второй подпер рукой голову и с дебильным выражением рассматривал стену напротив. Третий сосредоточенно, что собрались морщины на лбу, пытался попасть вилкой в одинокий огурец на тарелке, но у него не получалось. Видя тщетность усилий, он ухватил мерзавца пальцами и захрустел, блаженно улыбаясь. Четвертый тупо взирал на эти попытки, поставив локоть на стол, в пальцах дымилась сигарета, которая дотлела до фильтра. Однако пьяный не чувствовал боли.

Что удивительно, несмотря на такое состояние, никто из веселой компании не орал нечто разухабистое и матерное, не проявлял и агрессии к окружающим. Даже не домогался до двух спортивного вида нимф, которые за два столика от рейдеров пили чай с булочками, абсолютно не обращая внимания и ничего не опасаясь. Или культура так шагнула, или наличие у каждой кобуры с пистолетом на бедре способствовали ее соблюдению.

Заказал себе черный кофе и в первый раз за сегодня закурил. Голова закружилась, как в первый раз. И чуть не закашлялся. Это организм восстанавливался? Легкие очищал? Как-то лениво подумал, что неплохо было бы бросить. Но в идею фикс мысль не превратилась. А запахи вокруг, такие запахи – свежей сдобы, жареного мяса, и не стейков из некастрированных кабанов, а нежной сочной свинины. Это вам не Лондон с утра.

После сигареты хотел позавтракать, но, подумав, а скорее услышав разговор трех девушек за соседним столиком – они собирались на тренировку, решил тоже размяться. А вообще, о занятиях спортом я подумал еще вчера, во время спича Герды. Физическая форма и умение владеть своим даром – это основной залог выживания, поэтому лень может и до могилы довести. Да, пока у меня нечем прокачивать дар Улья, но существовал и второй путь, повышение качества его использования.

Также необходимо изучить всех зараженных, возможности их убивать, повадки, пока у меня опыт пусть и не околонулевой, мало кто даже из здесь присутствующих может похвастать, что в одиночку завалил элиту, а в составе группы твой выстрел привел к смерти совсем уж адского измененного, – откормленного Черными льва.

Еще разобраться с картами и бумагами рейдеров для понимания местных реалий и раскладов, конечно, если доноры бывали в окрестностях двадцать второго форпоста и интересовались им. Да, Гранит сам сюда явился, но он за Третьяком следил. Трофеи с последнего я забрать не успел.

Чуть отстав от дам, проследовал за ними. Отсутствие указателей начинало бесить. Переходов имелось превеликое множество, заблудиться не заблудишься, но нужное помещение найти тот еще геморрой. К моему удивлению, занятия оказались платными. И цены, я бы не сказал, что радовали. Тридцать копеек за час, без инструктора, с ним пятьдесят. Зал был укомплектован на десять баллов, имелось все, начиная от полной линейки тренажеров и заканчивая рингом, разнообразными грушами и прочими приблудами для рукомашества, даже пара макивар стояла.

Женщины и мужчины, в лучших острожных традициях, переодевались и мылись вместе. Вот интересно, для чего? Если бы американцы из Калифорнии или немцы руководили стабом, то понятно, а так, придумали все наши вроде бы россияне, пусть и дореволюционные. Или Князь, какой-нибудь «фон»?

Оставшись в футболке и спортивных штанах, избавившись от мастерки и оружия, направился на людей посмотреть и себя показать. Здесь застал Герду. Залюбовался девушкой. А посмотреть было на что, учитывая, что спортивные лосины и такой же обтягивающий топ не скрывали ничего, а наоборот, подчеркивали все достоинства фигуры. Та, не обращая внимания на окружающих, чуть прикрыв глаза, куда-то мчалась по беговой дорожке. Наушники позволяли совсем отрешиться от реальности.

Двигалась она грациозно, почему-то на ум пришла пума. Большая дикая кошка. Будто мой взгляд почувствовав, командир повернула голову, заметила, приветственно помахала рукой.

Ну, здравствуй-здравствуй.

Занимая соседний тренажер, думал, на пяти километрах сдохну. Не занимался спортом больше месяца, до этого в делах был аки пчела, потом Стикс… хотя физические нагрузки в Улье порой выходили за грани возможного. В результате пробежал десять. Ничто так не мотивирует, как взгляд девушки, которая тебе нравится и в глазах которой притаились едкие смешинки. Да и, несмотря на потерю веса, которую еще не добрал, чувствовал себя сильнее. И, если изначально я хотел только размяться да посмотреть, что собой представляет местный клуб любителей железа, то в итоге увлекся и выложился на двести процентов. Напоследок еще и поработав с обычной грушей. Решив, что хватит на сегодня, направился в душ. Герда в это время активно избивала макивару, та только не трещала.

Горячие струи воды, казалось, вымывали усталость, холодные дарили силы, и так несколько раз подряд, как заново рождался. Настолько погрузился в эту негу, вроде бы простые ощущения, доступные каждому в обычном мире, но здесь казавшиеся едва ли не походом в элитную сауну, что не заметил, как рядом оказалась командир.

Да, хорошо, довел температуру воды до близкой к ледяной… Девушка, будто ждала моего взгляда, насмешливо улыбнулась. Я ответил тем же. Неспешно выключил воду. Затем энергично обтерся и обернул полотенце вокруг бедер, а в жар бросало не на шутку. Едва сдержался, чтобы не хлопнуть прелестницу по чуть оттопыренной, явно напоказ, попке. И очень-очень вовремя направился к своему шкафчику. Перед глазами фигура девушки, и все ее достоинства. М‐да… Срочно нужна женщина! Иначе врюхаюсь я со своим поведением без всякого Гранита. Либидо зашкаливало.

В комнате переоделся, заодно узнал у Витаниэль, что можно воспользоваться услугами прачечной. К вечеру все будет сухое и даже отглаженное. Сервис. За четыре стирки – рубль, его и оставил. Всю тактическую одежду, в которой прибыл, а также спортивную собрал в выданный пакет под мусор. Сам переоделся в джинсы и футболку, отправился вновь в кафе. После тренировки захотелось есть, точнее жрать, метать, рвать зубами мясо с кровью. Едва слюной не поперхнулся.

Здесь вновь застал командира. Как мне на нее везло! С другой стороны, а где ей еще быть? Кафе тут вроде бы одно, являющееся и общепитом и баром. Герда неплохо смотрелась и в тактических штанах с карманами цвета оливы, и белой майке. На ногах песчаного цвета «Коркораны». Волосы собраны в хвост. Сейчас она рассматривала меню. Я же хотел устроиться подальше от начальства и поближе к раздаче, руководствуясь древней армейской мудростью, но та, заметив меня, призывно махнула рукой.

– Ты чего как неродной? – А глаза смеялись. – Не проходи мимо.

– Мало ли, вдруг ждешь кого-нибудь. Тем более я курю.

– Мне нравится запах хорошего табака и дыма, пассивная курильщица, так что устраивайся. А еще я млею от того, как едят мужчины.

Ясно, решила прокачать в неформальной обстановке. Действительно, не зря свой хлеб командирский жевала. Но это образно, потому что заказала она овощной салат и сок. Я не мудрствуя лукаво остановился на пяти свиных отбивных с кровью, остром соусе, хлебе, апельсиновом соке и салате. Массу надо наращивать. Крепкий кофе с сигаретой и с вчерашней утренней газетой «Княжеские Ведомости» скрасил ожидание. Немного понаблюдал за девушкой, ела Герда красиво, аккуратно. Вилку, что сегодня редкость, держала правильно.

Если инцидент с моим участием и нашел отражение в прессе, то не в этом номере, хотя на тот момент самая горячая новость, судя по остальным материалам. Но издание, похоже, цензурировалось, поэтому дабы не волновать лишний раз общественность несправедливым приговором, произошедшее в «Михалыче» не привлекло внимания журналистов. Это хорошо, а то для полной картины и счастья не хватало еще и народных мстителей из числа возмущенных граждан.

А затем уже я минут пятнадцать, не обращая ни на кого внимания, наслаждался. Мясо было таким, каким и представлялось перед походом сюда – мягким, сочным, ароматным и с кровью. Острый соус придавал пикантности, и, несмотря на то что каждая из отбивных была размерами с мою ладонь, после трапезы присутствовал легкий голод. Но салат его окончательно поборол, сок принес ощущение сытости. Поставив локти на стол, сцепив изящные пальцы в замок и оперев на большие пальцы подбородок, Герда, с каким-то умильным выражением на лице наблюдала, как я уплетал за обе щеки.

Затем, когда еще заказал себе черный кофе, а ей принесли капучино, она приступила к тому, для чего и пригласила за свой стол.

– Скажи честно, ты сколько находишься в Улье?

Я задумался. Действительно, а сколько здесь уже? Мне казалось – всю жизнь, прошлое с каждым днем отдалялось и отдалялось. Существовал только этот мир.

– Приблизительно две недели, может, чуть меньше. Из них одну провел на больничной койке.

– А с Гычей где успел познакомиться?

– В рейде, с ними до Острога добирался, – не ожидая следующего вопроса, добавил: – Крестный – Третьяк. А что с ним не так?

– Все с ним так. Он близкий друг моего хорошего знакомого, не далее чем позавчера вечером связался и попросил за тобой присмотреть. И здесь нет ничего необычного. Все помогают друг другу. Но вот когда я увидела сопроводительные бумаги, у меня возник ряд вопросов. Мне не нравится то, чего я не понимаю. Поясню доходчивей, у нас здесь не региональный офис «Фейсбука», а каждый день под смертью ходим, и я командир, от моих действий, от принятия правильных решений зависят жизни моих людей, которых я привыкла беречь. Это понятно?

Кивнул. Затянулся во всю глубину легких, выпуская дым через ноздри. Ждал продолжения. Девушка все это время молчала, внимательно сверля меня взглядом.

– Скажи, как так вышло, что за недельного свежака просит рейдер, который в Улье находится больше десяти лет? Кого-то из знакомых по старой жизни встретил, а он Гыче другом оказался? – и смотрела испытывающе, пронзительно.

Женщина-рентген, блин.

Удивительно, с Гычей я если и говорил, то минут десять от силы за все время рейда. А вон как получилось, связался, попросил. Нет, не зря я их считал в большинстве своем надежными боевыми товарищами. Вон и Дохлер от всей души за меня болел, и Москвич не просто приказ выполнял, ожидая после больницы, навещал, просвещал и вообще просто помогал, и Каштан по сходной цене снаряжение, встречал… Третьяк и Гранит слабыми звеньями оказались. А Гердой я все больше восхищался, использовала все средства, сначала расслабила будущую жертву допроса, настроила на фривольный лад, дождалась, когда путь к сердцу будет проложен, а затем начала вопросы задавать. И мне ни на секунды не следовало забывать, что она командир отряда отморозков. А чтобы их держать в кулаке, зачастую стужа в твоей голове, по крайней мере, в глазах окружающих, точнее, подчиненных, должна быть градусов на сорок ниже.

– Я с ними не прицепом, а в качестве бойца. Несколько раз в критической ситуации помог. Иначе многих бы не досчитались. Видимо, оценили. – И, предупреждая дополнительные вопросы: – Большего не скажу, подписку о неразглашении Граниту дал, все вопросы к Гыче.

– А с Ковбоем что? Почему он к тебе на суд явился? – Та, будто подтверждая мои слова, кивнула сама себе и, не обратив внимания на выступление, продолжила легкий допрос дальше. Точно, ментатка. Или ментутка. Вот ведь… И как сформулировать-то… Не про Черных же речь заводить.

– До суда я его не видел и слышал только краем уха о нем, он на машине мимо промчался. Но дело сам Князь рассматривал, Ковбой в это время у него находился. Так, видимо, и узнал обо мне.

– Все страньше и страньше, – протянула та, побарабанив длинными красивыми пальцами по столешнице.

– Как есть, – ответил. – Но если вызываю подозрение, то можешь меня из отряда выписать. Мне без разницы, где срок отбывать, я везде пробьюсь.

– Ой ли… Не ври, наша группа тебе понравилась, с Дроном ты уже спелся, Малыш за тебя, да и меня ты в принципе устраиваешь, – улыбнулась, но в глазах сталь, и добавила: – Обычно у нас из отряда выходят или на свободу с чистой совестью, или вперед ногами. Все! Ты с нами в одной упряжке. Еще хотела сказать: вчера, также по моему запросу, пришла информация из Гильдии, выяснилось, что ты не любишь играть в команде, то есть подчиняешься, когда и как захочешь. Сам по себе факт наличия рекомендации свежаку недельному в такой организации говорит о многом. Но… заруби себе на носу, в обычное время я милая, добрая, отзывчивая, очень красивая девочка-лапочка, которой нравятся брутальные мальчики, красивые и дерзкие, но в рейде и на задании я командир, и меня ничто не остановит. За неподчинение убиваю – и это не красивый словесный оборот. Все ясно?

– Почти. Осталось только определиться с одним. Скажи, отношусь ли я к брутальным мальчикам? – Уж кем-кем, а себя я к последним не причислял, и возраст не тот, и интересы другие. Но подзадорить ее хотелось, растормошить, позлить. Герда в обычной своей манере склонила голову чуть набок, сощурив глаза, посмотрела эдак оценивающе.

– Не знаю, не знаю, – улыбнулась загадочно, тут же возвращаясь к серьезному тону. – Но шутки шутками, вроде бы ты не глупый, поэтому понимаешь, что так я и поступлю в случае чего. И даже протекция Гычи не поможет. Уяснил?

Кивнул.

Понял, принял, осознал.

Но стала просыпаться злость, сбивая все благодушное настроение. Не была бы командиршей, а я не отбывал наказание на местном строгом режиме, давно бы послал. Не люблю покровительственный тон, от кого бы он ни исходил.

– Мне здесь осталось одно неясно, почему тебя на кол не посадили, ты ведь двоим контроль провел, граната в баре? И начистоту. Я – ментат, и дар у меня выше среднего. Советую отвечать честно, при сомнениях могу в рейде приказать тебя мозголомом накормить. Знаешь, что это такое?

– Наслышан. – Вот и угрозы в ход пошли, такая могла осуществить задуманное, со всей ее бандой я не справлюсь. – Кроме того, что у меня изъяли в казну Княжества столько жемчуга и снаряжения, сколько большая часть матерых рейдеров в своей жизни ни разу не видела, за меня еще большие люди слово замолвили. Кто конкретно – не скажу. Почему – тоже. Это мое и к жизни здесь не относится.

– Откуда богатство?

– Повезло.

– Гыча с Дохлером. Раз Дохлер, то Шайтан? – Герда не стала заострять внимание на источнике моих доходов.

Здесь я промолчал. Ни кивнул утвердительно, ни отрицательно не мотнул головой.

– С Хельгой и ее компанией у тебя какие отношения?

– Никаких.

– Да?

– Ага. После рейда в бане увидел, не сдержался, поцеловал. Красивая. Затем извинился. Все.

– И часто ты такой несдержанный с «красивыми»? – В тоне сквозило пренебрежение, насмешка и… чуть злости?

Вот это я зря сказал, не надо было уточнений про красоту. Женщины в большинстве своем часто даже не предполагают, что на свете есть кто-то их «красивей и милей». Да, они могут утверждать обратное, демонстрируя собственную объективность, но где-то там, в глубине души, она самая-самая. И часто получается так, что находится именно тот, кто разделяет ее мнение.

– Бывает. Но чаще успеваю под контроль все взять.

– Ясно, а поговаривают, что ты ее любовь внезапная. И на суд Хельга к тебе явилась. Зачем? Если все, как ты говоришь?

– Позлорадствовать, скорей всего. Обещала мне кишки тогда намотать за несдержанность, но не получилось. Думаю, еще своего ухажера позлить, какую-то местную шишку. Судил Боровик, законопатил сюда. Все. Больше ничего не знаю.

– Вот теперь мне практически все ясно. И почему сюда, и почему такой срок. Немного огорчу, да будет тебе известно, крестный Горбача, той самой «шишки», здесь комендант – Арх. Раньше был Архаровцем.

Я усмехнулся, ничуть не удивляясь тому, что опять врюхался. Неожиданно девушка с довольной улыбкой перегнулась через стол и ткнула кулачком меня в плечо.

– Не бои́сь, рванина, прорвемся!

Даже головой пришлось встряхнуть, настолько был стремительным переход от смертельно опасной кобры, приготовившейся к прыжку, до почти дворовой девчонки, всей пацанве своей в доску.

– Вопросов к тебе больше не имею. Наворотил ты дел, золотой мальчик. А золотой… думала, очередной мажорик, охреневший от бабла. Сам смотри, статьи – вышка однозначная, показательная, а ты почти сухим из воды вышел. Предполагала, из богемы местной, а документы выправили, чтобы вопросов меньше задавали. Что удивляешься? Есть и такое в Остроге. Меньше, чем Там, но есть. Кстати, тебе с нашего склада что-нибудь нужно?

– Да, но снаряжение в основном. Автомат, пистолет, патронов к ним немного, и гранаты имеются.

– Я так понимаю, тебе опять друзья помогли и денег подбросили?

– Да, – не стал вдаваться в подробности. Действительно, и это правда, мне помогли «друзья». Боевые товарищи, мать их! А сектанты, так те сами утверждали о принадлежности к их рядам.

– Могли бы и получше загреть. Так ведь это называется? Загреть?

– Могли, – не стал спорить я. – Но эти трофеи они взяли с атомитов. Подозрений меньше.

– Здесь плевать всем, как и где ты добываешь необходимое для выживания, главное, выполнять задания, на которые направят. Все. Скоро десять, вон Дрон, скорее всего, тебя ищет, пойдем, что ли? – Она поднялась, подхватила небольшой рюкзак, а затем нагнулась и почти на ухо сказала.

– И огорчу тебя, ты не брутальный мальчик, а здоровенный мужик, жаль, совершенно некрасивый и не в моем вкусе, но не переживай, – похлопала меня по плечу. – Дерзости у тебя на десятерых. Да, и удача любит.

Обидно, конечно. Но зато прямо и честно. Уважаю.

– Пошли уже, мне с вами разобраться нужно, а еще твой подарок кормить.

На автомате поздоровался с Дроном. Герда же взяла меня под руку, я на это не обратил внимания. В голове ворох мыслей. И совсем не про какого-то Арха, хрен бы с ним, начнет дерьмо подкидывать, так тоже смертен. Завалю и в Монако. Дело в другом. Да, с одной стороны, все выглядело логично, относительно командирского желания выяснить, кого это ей сосватали. Но в девяноста девяти случаях из ста она пыталась определить, не подсадной ли я. Означало это только то, что ее группа обделывает какие-то делишки, которые идут вразрез с богоугодными законами Острога.

Другой причины, тем более такой глупой, про золотого мальчика, я не видел. Мажор и мажор, сдохнет и сдохнет, черт бы с ним. А вот стукач представлял опасность. Что из этого следовало? Быть осторожней и с ней, и со всеми тут.

Глава 4 Эльдорадо

Сейчас мы напоминали хоть и бандформирование, но не разбойников с большой дороги, грабивших селян на заре эпохи рыцарства, как в прошлый раз. Все вооружены, пусть и разномастно, также одеты, впрочем, изменилось главное: в глазах появились проблески надежды, а не та глухая тоска и некая беспросветная обреченность. Да, они никуда не делись, но трансформировались в извечный российский фатализм: «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить!» Атаманша тоже имелась. Харизматичная, пуленепробиваемая, что обеспечивал ей высокотехнологичный бронекостюм, мне на зависть. Жесткая, острая и гибкая одновременно, как толедский клинок, свернутый сейчас в кольцо. Она о чем-то говорила с командирами двух «Мастодонтов».

Инструктировал нас Гайвер.

– Задача на первый взгляд простая. Приехали, погрузили, уехали. Операция отработана не раз и не два.

– А что грузить будем? – вылез Муха.

– Золото и ювелирку. В этой реальности Российская империя с царем-батюшкой жива и всех переживет, и там до сих пор в ходу золотой стандарт, то есть каждый гражданин при желании может поменять наличность на презренный металл. Именно поэтому в Первом Имперском банке хранится его минимум полторы тонны, как в слитках, так и в монетах. Это наша главная цель. Второстепенные – около десятка крупных ювелирных магазинов, находящихся рядом. Имеется и множество мелких, именно поэтому и называется этот кластер Эльдорадо. Это ясно?

Дождался кивков и неслитных «да».

– Имеются и проблемы. Кластер из быстрых. У нас будет всего четыре часа, потом он вновь на перезагрузку. Местные обращаются минут за пятнадцать-двадцать. Мы же въезжаем сразу, как только спадет кисляк. До центра именно столько времени добираться. Но иногда, если без пробок, возможно сопротивление сил правопорядка и просто граждан. Рядом с местом нашей работы жандармерия, а еще все местные поголовно вооружены – у них практикуется свободное ношение и выработался оружейный культ, человека без пистолета или револьвера встретить сложнее, чем без оного. Во‐вторых, определенную опасность представляют зараженные. Да, сота находится на расстоянии около ста двадцати километров, это если по прямой, от границы Пекла. Но там недалеко несколько таких же быстрых кластеров. Поэтому не расслабляемся. Можно и на элиту нарваться. В‐третьих, внешники, а именно – Трилистник. Уровень развития технологий у них чуть выше, чем средний по Улью, далеко не нолды. Однако могут пригнать несколько бронетранспортеров, вооруженных по натовскому стандарту. Они до золота жадные, поэтому могут легко и просто напасть. Наша задача – погрузка. Дружина прикроет именно от них. Всем все ясно?

Я поднял руку, после кивка задал вопрос.

– Жандармы, местные и охрана, чем могут быть вооружены?

– Стандартные российские аналоги, до две тысячи десятого года. Это из длинноствольного у правоохранителей. Более совершенных видов не попадалось. Короткоствольное – в основном иностранные образцы. А вообще, автоматическое оружие – редкость. Очень спокойная страна эта Российская Империя. И реальность такая же – ни одной Мировой войны. Еще какие-то вопросы? Нет?

– Свежаков спасаем? – спросила Кира, та самая рослая женщина, которая сейчас сменила бандану на современный армейский шлем.

– Времени не будет, кто выйдет и доберется до нас, конечно, заберем! Но это Улей. Остальное по ходу пьесы будет ясно. Смотрим, что делают опытные товарищи, сами не отстаем. И, кстати, мы, как звеньевые, тоже за невыполнение приказов убиваем.

И по глазам видно, что именно так и обстоят дела. Я успел покурить, как раздалась команда: «По машинам!»

В десантном отсеке «Мастодонта», если потесниться, могла разместиться пусть и не еще одна такая группа, как наша, но человек пять-шесть легко. Еще прибавим двух закованных в высокотехнологичную броню железных людей, которые так и не поднимали забрала шлемов. Костюмы у них хоть и походили на до боли знакомый MSE, но это было или поколение другое, или класс. Совсем как у Герды, и вооружение как у нее.

Командир устроилась рядом по правую руку, вот не нравился мне такой постоянный контроль. Не поверила? Остались вопросы? Слева уселся Дрон, который сразу закрыл глаза, оно и понятно – никаких смотровых щелей конструкцией не предусмотрено, оставалось или пялиться на знакомые рожи, или болтать, или читать. Это Малыш удивил, достав томик Бунина.

Я же откровенно маялся бездельем. Амуниция подогнана – лучше не придумаешь. Боезапас на месте. Снаряжение получил со склада отряда «Черных вдов», в котором теперь и числился. И очень порадовался, что не стал тратить деньги у барыги. Фактически все, в чем нуждался, взял здесь, с обязательством вернуть в двойном размере или такой же эквивалент.

Кто-то выбрал себе натовский камуфляж, кто-то российский, я остановился на «Горке», эксплуатация которой не вызывала нареканий, а раньше их не любил. Ботинки, похожие на «Коркораны», песчаного цвета, со стальными вставками в подошве, наколенники и налокотники, легкий бронежилет, эрпээска с подсумками на все случаи жизни и двумя мародерками, нашелся даже арамидный шлем, бинокль, современный военный противогаз, тактические очки, штурмовые перчатки без пальцев и с пальцами, магазины к моему сто третьему, каплеры под них, ИПП, трехточечный ремень, средства для чистки и другая мелочовка.

Почти два часа потратил на подгонку и примерку. Груздь, которого я до этого неправильно определил как любовника Герды, занимавший должность завсклада, недовольства не выказывал, наоборот, советы советовал. Неудивительно, оказался он спецом по экипировке, до переноса в Улей имел свой магазин снаряжения в городе-миллионнике. И был слегка повернут, в хорошем смысле этого слова, на ней. Поэтому мое отношение к предмету обожания вызывало с его стороны уважение.

Затем еще часа полтора в номере занимался чисткой, набивкой магазинов, окончательной подгонкой. После чего пообедал вместе с Дроном, Груздем и Малышом. В целом все на первый взгляд смотрелись нормальными людьми. И тут выезд.

…Повернул голову направо и встретился взглядом с Гердой.

– Скучаешь? – подмигнула она.

– Не скучал бы, если бы ты, командир, карту местности, где предстоит работать, показала. Обрисовала в случае, если отстану, направление движения на форпост, а то в этой коробке ничего не видно.

– Не поможет, там отстал, считай хана. – Она даже головой мотнула, но встретив мой взгляд: – Хорошо, чем бы дитя ни тешилось.

Достала из планшета карту и подробный план Андреевска, а затем минут десять втолковывала, где и что, обратил внимание – остальным до ликбеза, как до лампочки. Серый, усевшийся справа от командира, оживленно болтал с чернобровкой Никой, они иногда смеялись, радовались жизни. Впрочем, здесь в Стиксе, как я уже понял на собственном примере, в любую спокойную минуту надо брать от жизни все.

Ход у «Мастодонта» был плавный, несвойственный военным машинам, скорее соответствовал тому же «Гелендвагену», поэтому работать с картой не составляло чрезмерных трудностей.

– Еще два часа езды, основное обрисовала, дальше сам разбирайся, а я спать, – сунула девушка мне в руки карту, откинулась на кресле и закрыла глаза.

Собственно, за этим занятием и провел весь оставшийся путь, на меня поглядывали новички, как на дурака. Но я всегда плевал на чужое мнение, а уж тем более на косые взгляды.

…То, что скоро все начнется, понял тогда, когда забрало на шлеме Герды опустилось.

– Приготовились, через пятнадцать минут работаем! Дрон, берешь Люгера и Муху, чистите банк, а затем «Грезы», «Царский» и «Имперский». В последнем начинаете собирать все. При хорошем раскладе, переставляем технику – двигайтесь дальше. Мы с Малышом вскрывать хранилище и ячейки. Гайвер – забираешь остальных, погрузка сегодня за тобой.

Вот уже дало о себе знать изучение карты, я точно представлял наш маршрут. Глаза Мухи хищно и радостно блеснули, угодил ему своим решением командир. Заклацали затворы автоматов и пистолетов…

Мне готовиться не нужно, давно патроны в патронниках и усики разжаты. На выезд взял 103‐й, к которому имелось двенадцать магазинов, скрепленных попарно, все девять гранат размещены удобно. Ресовский нож – верный спутник, тоже под рукой. «ПММ» в кобуре, нож охотничий на груди, под правую руку. Клевец в специальном кольце. Мародерка на месте, вторая тоже. И пара подсумков полупустых. Живца хлебнул на всякий случай, немного – глотка три, сморщившись от мерзкого вкуса, который с каждым употреблением становился все гадостней и гадостней. Все, я готов.

– Парни, работаем холодняком, без лишнего шума. Кроме пустышей, там пока никого быть не должно. Очищаем главный зал – и дальше, по всем закоулкам нам лазить не нужно, – сказал нам Дрон, показывая знаком протискиваться вперед.

Сидевшие замыкающими железные люди, едва только начали расходиться вверх и вниз массивные створки десантного люка, подобрались, нижняя часть не успела коснуться асфальта, как они уже выпрыгнули и каждый, присев на одно колено, контролировал ситуацию вокруг.

Прямо напротив нас оказались двери, выполненные в духе роскоши конца XIX века. Дрон открыл, а мы с Мухой заскочили внутрь.

Несмотря на налет старины глубокой, присутствовала и рамка металлоискателя, перед которой находился «Пункт сдачи оружия». Там, за стеклянной перегородкой, тянул руки сквозь окно в пуленепробиваемом стекле зараженный в синей форме с надписью «охрана».

Главный холл – огромный, отделка – сплошь мрамор, с десяток колонн. Кругом блеск латуни и бронзы, стекло, барельефы, дерево. Удобные кожаные кресла для посетителей, низкие столики. В общем, неплохо устроились. И не для бедных заведение.

Муха сразу же свернул в сторону пункта сбора оружия.

– Этого не тронь, без тебя разберутся! – остановил его Дрон.

Я сразу понял, что там добыча не про нас. Поэтому первой жертвой стал охранник, раньше проводивший досмотр посетителей, он и сейчас перетаптывался здесь же.

Заточенный напильником, ставший острым, клюв, чью неудобную рукоять я превратил при помощи черной изоленты ХБ в отличную, не скользящую без всякого сопротивления пробил голову мертвеца. Я, не останавливаясь, легко, разбрызгивая в стороны кровь, выдернул оружие. И с ходу приложил посетителя, который прошел явно без досмотра, о чем говорила отнюдь не пустующая кобура на поясе. Дядя, ты нарушаешь!

Мешкаться некогда, до ближайшей толпы из шести зараженных метров десять-пятнадцать, а они уже разворачивались в нашу сторону. Обеспокоенно урча, некоторые радостно. Я уже научился различать их настроение. А для новичков: «ур» и «ур».

Не рассматривая, что за пистолет угодил мне в руки, и не жуя сопли, сунул в мародерку добычу вместе с магазинами, бросился ко второму, поступил так же.

– Люгер, не увлекайся, потом соберешь! – Если раньше Дрон выглядел как растаман-торчок, то сейчас его будто подменили, и взгляд жесткий, и тон изменился – командирский. Как они тут говорят все? Нормуль?! Вот он самый…

С Мухой мы наперегонки в минуту покрошили толпу, заковылявшую в нашу сторону. Этот стервец-напарник успел-таки приголубить охранника и обзавелся пистолетом, подмигнул мне вполне весело. А я что? Я не жадный. Ясно, ясно, это ты раньше злой такой был, так сиденья на велосипеде не было?

Основную толпу мы расчистили быстро – только-только переродившиеся зараженные практически не представляли опасности. Мимо проскользнули Герда и Малыш, последний приголубил пустыша, который решил отчего-то, что скандинавский тролль ему по зубам в отличие от нас, И мертвяк, бывший раньше молоденьким кучерявым пареньком в костюме, получил по голове прикладом так, что череп хрустнул. Отлетев на пару метров, юнец рухнул на спину на пол и больше признаков жизни не подавал. Нам работы меньше.

В главном зале закончили, я обзавелся еще одним «Глоком‐19» и шестью магазинами к нему, за Мухой не наблюдал, но на охране здесь не экономили, поэтому взял свое.

Оглянулся – кругом трупы, трупы, трупы. Брызги и лужи крови. Мне даже удивительно стало, каким мы смертельным ветром прошлись. Оббежали быстро весь зал, осмотрели углы. Муха взялся за ручку, ведущую непонятно куда, я приготовился ворваться, круша всех, показывая удаль молодецкую, но нас остановил Дрон.

– Все! Здесь мы основную работу сделали, мелочь сами покрошат, если лезть будут! На выход! – скомандовал тот. Нам же лучше.

Не зря говорили, что совместная работа сближает, вон минут десять «поработали», а к Мухе уже никакой патологической неприязни не испытывал.

Почти бегом ввалилась остальная часть нашей команды, возглавляемая Гайвером. Не хватало Груздя и Ангела. Они дежурили на улице, находясь рядом с дружинниками. Клевцы у обоих окровавлены, сами тоже в пятнах, вокруг на расстоянии около десяти метров от «Мастодонта», который сейчас сдавал вперед, чуть подняв нижнюю створку, давая дорогу товарищу, валялось не меньше, навскидку, сорока зараженных. Не мы одни работали. Крупнокалиберные автоматы «ВС Острога» пока не сказали своего веского слова ни разу. Оно и верно, зачем ценный боеприпас на шушеру переводить. И шум лишний.

До «Грез» – очень крупного ювелирного магазина даже по московским меркам, было метров пятьдесят, по нашей стороне дороге. Пока до них дошли, я окончательно успокоил четверых пустышей, сколько остальные – не считал, еще два пистолета оказались в мародерке, к ним магазины и один револьвер со скорозарядниками. Дрон только ухмылялся, видя наш нездоровый или здоровый, с какой стороны посмотреть, трофейный, именно «трофейный», ажиотаж.

За роскошной дверью, которая так же, как и в банк, была открыта, среди витрин бродило около трех десятков зомби. Трое из них мне не понравились, подъели уже, суки, кого-то. Вон весь пол в останках. И штаны уже полные, метаболизм зашкаливал. Морды окровавленные, начинающие изменяться, а больше всех подсуетился жирдяй, он с обычным для всех них «ур-ур-ур» довольно резво пошел на меня. Теперь не напугаешь. Выждал, уже зная повадки таких вот товарищей – в последний момент ускоряться в прыжке, и сам сделал шаг вперед, нанося удар сбоку. Чуть смазал, попал куда-то в челюсть. Но уронил, едва сам вслед за ним не нырнул. Опустил рукоять.

Уррр!

Я уже прижал башку твари к полу, выдрал с трудом клевец. Рядом такого же быстрого довольно резво успокоил Муха.

Первый блин комом, зато второй испек как нужно.

Готов толстячок?.. Отлично!

На нем кобура с длинноствольным револьвером, некогда разглядывать марку. Неплохой калибр, навскидку, сорок пятый. В мародерку! И где патрончики? Вот они родные!

С остальными справились минут за десять. Подскок, удар, два шага – следующий. Как конвейер. Стволов хватало, теперь стал брать только магазины. Ну и экзотику, типа «кольта 1911». Минут пять нам Дрон дал на сбор трофеев, самого же его они не интересовали от слова «совсем». Муха, как обожравшийся удав, только глаза прикрывал при виде очередного пистолета. Но собирал.

В «Царском» тоже все прошло по плану. Здесь обнаружилось всего штук десять пустышей. Оно и понятно, коллекционные вещи, золотое холодное и огнестрельное оружие, типа кремневых пистолетов, и блеск бриллиантов.

В «Имперском» только мы открыли дверь, как всегда Дрон, а мы с Мухой вламывались с острыми железяками наперевес, как до нас донесся полный отчаяния, плачущий, на грани истерики девичий голос:

– Мама, мама, ну не надо! Пожалуйста, мамочка… Не надо!

Так, так, так…

Осмотреться, тут чисто, а вот здесь еще один зал!

Высокий стеклянный стеллаж, практически под потолок, на котором сейчас, как-то изогнувшись, уместилась молодая девушка. Если бы не ударопрочное стекло, давно бы сломался под натиском такой толпы. Вокруг него собрались посетители, работники и охрана. У многих кровью перепачканные морды, но они просто тянули руки, урчали, перетаптывались. Лишь одна тварь, раньше бывшая женщиной, довольно симпатичной брюнеткой, пока еще не начавшей изменяться, но судя по красным-красным пятнам на белой блузке, шее, уже неплохо подъевшей, высоко подпрыгивала, пытаясь уцепиться скрюченными пальцами в ногу девчонки. Та сжималась в комочек, взвизгивала от страха и повторяла словно мантру: «Мама, мама, мамочка…».

– Люгер, вон те твои, – ткнул пальцем Дрон куда-то за витрины в другом зале, а сам устремился за Мухой.

Вперед, осторожно. Раз морды в крови у тех, но все они там, значит, здесь те, кто их отпугивает от еды. Точно!

Эти двое опаснее всей толпы. В который раз, ничуть не пугаясь, подумал о том, какой бешеный в данном кластере у тварей метаболизм. Фактически за сорок минут почти до бегунов дорасти. И хорошо, что штаны им мешали. Один раньше был здоровенным мужиком, сам себя поперек шире, второй – худосочный, низенький молодой человек. Они, пока не обращая внимания на меня, жрали человека, останки второго были разбросаны вокруг.

Твари пировали, вырывали спокойно, уже когтистыми пальцами, куски плоти, противно чавкали. Смаковали. Я замешкался буквально на секунду, раздумывая менять или нет оружие, но больше времени мне не дали.

Огромный дядька со звериной грацией перепрыгнул рыбкой через витрину, здесь попытался в прыжке подняться с четверенек, но я уже сделал шаг вперед, занося оружие.

Молодецкий, от страха, изо всех сил удар лишил меня оружия, как и одного противника.

Только чвак, и все!

А молодой уже летел на меня рыбкой, успел его как-то встретить в полете ударом ноги. Того отшвырнуло назад, он разбил витрину спиной, отчего в разные стороны брызнули стекла, я тоже подался назад. Сила действия равна силе противодействия. Так?

Почти бегун, не чувствуя боли, вновь понесся на меня. Пистолет я достать не успел бы, поэтому схватил его обеими руками за башку, пытаясь свернуть набок. Он пытался укусить, пытался или пнуть, или так вырывался. Хорошо, у меня руки длиннее.

Насколько погано несло у него изо рта, не передать словами. Так могло вонять только из пастей Цербера, охраняющего ворота в царство мертвых древних греков, где и протекала река Стикс.

Аж замутило, не дыши на меня, сука, не дыши!

Снова удивляясь несоразмерной силе, что таилась в столь тщедушном теле, напрягся изо всех сил, рванул голову вниз, шейные позвонки хоть и захрустели, но не сломались, просто зараженный оказался на полу, чуть дезориентированный, а я опустил ему на затылок тяжелый ботинок изо всех сил. Брызнуло в разные стороны кровью, но я, не переставая, давил и давил. Вроде затих, но чувствовалось еще какое-то сопротивление, и схватиться не за что!

Волосы уже почти вылезли. Попробовал за них взяться, клок выдернул. А до шеи так не дотянешься.

За подбородок? Укусит!

А если так, сверху воткнул два скрюченных пальца в глазницы, убирая с затылка ногу, оттянул голову и вскрыл шею одним резким движением, отточенным до бритвенной остроты охотничьим ножом.

Кровь выплескивалась слабыми толчками.

Вот теперь точно готов!

Вскочил, озираясь.

– Люгер, у тебя как?! – послышался голос Дрона.

– Нормально, – сдавленно ответил я, выдергивая клевец из башки здоровяка и вытирая об его одежду. Хорошо сразу этого успокоил, сколько с дистрофаном возился, а этот в рукопашке мог и победителем выйти.

Но командующий пришел сам проверить. Внимательно посмотрел, затем, качая головой, медленно сказал, скорее всего, задумавшись и не желая произносить вслух:

– Доходила до меня кое-какая инфа, что Люгер отморозок… Зараженных видит – разум теряет, зубами грызть готов. Но чтобы настолько… Ты что тут устроил?

Я осмотрелся, ну кровь кругом, ну я в ней. И что? Это и сказал.

– Да, у тебя ботинки в мозгах! Ты ему глаза выткнул, у тебя с пальцев кровь капает… Не, мужик, я все понимаю…

– Короче, так надо было! – оборвал я, еще учить тут будет.

– Надо так надо, обычно надо на помощь звать, коль зажали! А не ледовое побоище устраивать и такое, что даже у меня мороз по коже. Это ясно?

– Принял, понял, осознал, – сплюнул я в сторону.

– Ладно, проехали, времени нет на разбор полетов. Всегда зови!

Пока я устраивал кровавый ринг, товарищи перемололи всех пустышей, успокоив для начала попрыгунью. Успели снять девочку, оказавшуюся подростком лет пятнадцати. Сама брюнетка, а глаза сапфировые. Интересно, интересно. Она всхлипывала на груди у Мухи, тот прижимал к себе и по-отечески гладил по волосам.

– Тише, тише, все теперь будет хорошо.

– Папа… Это папа меня укусил, еле-еле вырвалась, как под потолком оказалась, сама не знаю… Я теперь такая же стану?

И слезы. Я решил отойти в сторону, увидит меня в таком виде, вот здесь и догонит окончательный культурный шок.

– А мама мужчине в горло впилась, стояла молчала, молчала… А мне шестнадцать сегодня исполнилось, пошли цепочку покупать… Папа хотел, чтобы на всю жизнь этот день запомнила…

– Не бойся, не станешь, – веско сказал Муха. – И это… – Он обвел пальцем всех мертвяков. – Не твои папа и мама, и ничьи, и здесь нет ни пап, ни мам, ни дочерей и сыновей, ни дедушек и бабушек, только вечно голодная тварь, которая захватила навсегда их тела. А теперь давай вытрем слезки, и все будет хорошо, запомни. Так дядя Муха сказал, а если он сказал, значит, так и будет.

Тот достал откуда-то вполне чистый платок, стал вытирать слезы. Только сейчас обратил внимание, что на моем коллеге и Дроне почти нет крови, так – капля, две.

Как обычно это и бывает, неожиданно раскатисто грохнула пушка. Затем второй раз. И тишина.

– Так, мухой давай ее к нашим! – не замечая каламбура, оживился командир. – И сюда. Ясно?

Тот не стал ничего говорить, схватил девчонку на руки и почти бегом понесся в направлении двери.

– Люгер, хватай мешок, – кинул он мне баул, – и начинай выгребать вот с этого отдела. Запомни, магазины – это наш приработок, золото банковское, ячейки – это княжеское. Поэтому мало наберем, мало и получим.

Бупуххх…

Прервался, когда вновь долбанули из пушек наши футуристические бэтээры. Что-то где-то грохнуло, то ли взрыв, то ли по нам стреляли. Не разберешь.

А мы выгребали все, и не глядя.

Впервые за сегодня заговорила рация голосом Герды, приказывая немедленно возвращаться. В принципе за десять-пятнадцать минут довольно вялой стрельбы мы успели забрать почти все. Сейчас, навьюченные, как ишаки, побежали на выход.

Впереди метрах в двухстах, за домами, поднимался клуб черного дыма. Оба «Мастодонта» неожиданно практически синхронно выплюнули огонь, каждый из двух пусковых контейнеров. Четыре ракеты, оставляя за собой серо-коричневый шлейф дыма, буквально через метр, после того как покинули обитель почти вертикально пошли на взлет, а затем по криволинейным траекториям устремились куда-то.

Герда, стоя возле десантного люка, призывно махала рукой, в это время откуда-то слева выскочил довольно быстрый мертвец, однако не успел он сделать и трех шагов, как появившийся в руках Дрона массивный револьвер выплюнул вместе с пулей пламя, отчего у бегуна снесло полголовы. В это время в отдалении грохнуло, но не четыре раза, а раз пять-шесть.

По мерному, едва слышному гудению стало понятно, что боевые машины уже развели пары и ждали только нас. Заскочили в уже закрывающиеся створки. Я сразу бросил баулы на пол, который в этот миг чуть дрогнул.

– Как успехи?

– Да все почти вынесли, – улыбнулся Дрон. – У вас?

– Тоже успели. В «Имперском» немного коллекционки осталось, но не критично.

– Это ништяк, – заулыбался Дрон.

Только сейчас я заметил, как все смотрят на меня как-то ошарашенно. Лишь Ника и Кира возились со спасенной девочкой.

– А с тобой что случилось? – ткнула пальцем в меня Герда

– Мать, это надо было видеть… – вместо меня ответил Дрон.

Глава 5 Шило на мыло

Если по нам кто-то и стрелял, когда прорывались из кластера, то внутри «Мастодонта» это никак не ощущалось. Тяжелая машина мерно и мягко покачивалась, и только инерция позволяла понять – ускоряется или тормозит бронеавтомобиль будущего.

– Мать? Мы покурим? – обратился к Герде Дрон.

Командир сейчас с частью команды и одним из дружинников сортировали добычу. Вооруженные силы Острога представлял молодой парень, едва-едва за двадцать, оказавшийся еще тем балагуром. Он сыпал шутками и присказками, подколками, но не обидными. Создавал дружелюбную атмосферу, походя пообещал спасенной, что лично на ее свадьбе погуляет, подмигнул, девочка зарделась, даже чуть улыбнулась.

– Курите, и давайте пообедаем, чуть позже с сортировкой разберемся. Кто у нас сегодня на раздаче?

– Эники-беники, ели вареники…, – стал считать «старичков» наш звеньевой. – Назвался Груздем, полезай в кузов!

– У тебя считалка неправильная! – высказался тот. – Всегда отчего-то я!

– Судьба такая… – философски отметил Дрон, доставая сигареты.

– А зачем? Скоро ведь в форпосте будем, там и пообедаем в баре… – спросил Муха, которому вместе с женщинами удалось привести немного в чувство девочку, они что-то ей рассказывали, напоили и чаем из термоса с шоколадом вприкуску. Окружили заботой. Молодцы.

– Нет, не скоро. Ехать нам часа четыре в одну сторону только, потом, пока все решим, еще плюсуй пару-тройку, – ответил Малыш. – Если к двум ночи будем дома, то хорошо.

Я, не отставая ни от кого, в том числе и дам, закурил. Отметил, что отношение к нам у старожилов поменялось кардинально. Никто ни на кого не смотрел как на экскременты, наоборот, старались все пояснить, рассказать, ответить на вопросы.

– Мужики и дамы, только сегодня, только сейчас, акция от ювелирного магазина «Имперский»! Используйте нашу продукцию вместо пепельниц. – Дружинник стал кидать нам золотые кубки, украшенные драгоценными камнями.

Еду я с собой не брал, но в отряде и этот момент предусмотрели, из огромной тактической сумки стали появляться ИРП-Б, которые Груздь раздал каждому по одному. Затем рейдер извлек три термоса литров на пять.

– Здесь чай, тут кофе, а это какао, кружки тут, – на этом его функции шеф-повара завершились.

После перекуса, учитывая, что времени оставалось вагон, я принялся разбирать трофеи. Сначала пять «Глоков», а неплохо нахапал. Заметив заинтересованный взгляд Ники, кивнул ей, мол, что-то хотела?

– Люгер, давай меняться?

– Что на что?

– Я тебе «Пустынного орла», а ты мне один из них, только предупреждаю, к этой пушке всего четыре магазина, – протянула девушка мне пистолет в кобуре. В очередной раз поразился, смотрелась Ника как пай-девочка – миленькая и наивная-наивная, глазки же сейчас хитрые-хитрые.

Из такого же карамультука мне доводилось стрелять пару раз – все шеф, ни дна ему, ни покрышки, любил огромное и блестючее, страсть испытывал, как та жадная ворона. Если пистолет, то такой, чтобы в ствол два пальца лезло, если автомобиль, чтобы душевую кабину можно было установить. И вроде бы в саунах и банях не раз вместе отдыхали, могу свидетельствовать, вполне все было нормально с размерами. Так что в данном случае поговорка не била в глаз, только если в бровь.

С другой стороны, в Улье иметь крупнокалиберные пистолеты и револьверы целесообразно. Последний шанс. Например, нишу того же «Глока» в борьбе с зараженными перекрывало холодное оружие, только с людьми воевать если. Здесь же можно и руберу мозги вынести. Примерился к «Орлу», рукоять как раз под мою лапу. Годится. А мне, если не понравится, в комнате после ремонта на стенку повешу, пусть гости вздыхают рядом с надписью Cogito ergo sum, которую сказал бригаде – категорически не трогать. Да и с членами отряда взаимоотношения наладить, тем более – девочка-припевочка, хоть и не в моем вкусе.

– Не вопрос. Дам вместо него два и шесть магазинов, нормально? – судя по расплывшейся в улыбке Нике, просто здорово. Да не жалко.

Неудивительно, получили они на складе «ПММ», а с «Пустынным орлом», да с такими маленькими ручками… Не знаю, не знаю. Тут и «Глок» великоват.

Подумав и повинуясь порыву, отцепил пустой подсумок, сунул туда один пистолет, добавил к нему четыре магазина, отправил туда плоскую флягу с живцом, себе я прихватил походя из раритетов серебряную в кожаном чехле. Никого не опасаясь и не таясь, вытащил деньги, отсчитал сто рублей. Туда же. Все протянул спасенной девочке.

– Держи подарок, пистолетом умеешь ведь пользоваться? – В последнем не сомневался, с таким уровнем милитаризма должна еще сто очков форы всем нам дать.

– Да, конечно… Спасибо. – Та недоуменно посмотрела на меня. Впрочем, без страха или затаенного подозрения. Ребенок из хорошей семьи, воспитывался в нормальном обществе, плохого не ожидал.

– Там еще живчик и местные деньги. На первое время должно хватить. Вот брошюра – прочти обязательно, – сунул ей в руки пособие для новичков, изученное мной в больнице, которое я специально держал на подобный случай.

– Но… Почем…

– Все нормально, так надо, – перебил я ее. – Только на один вопрос ответь, у вас в Империи сапфировые глаза у брюнеток редкость?

Совсем сбил девчонку с толку, как бы не подумала какой ереси, вон и Муха зыркнул, пусть и не зло, но подозрительно.

– Нет, самые обычные. – А во взгляде недоумение.

– Ясно, – кивнул, что информацию принял.

И вновь своими делами занялся. Осталось два «кольта», один 1911, второй «Анаконда», тоже под сорок пятый калибр. Вот здесь задумался, что лучше использовать в качестве последнего шанса: револьвер или пистолет?

Тем временем мой жест привел к ажиотажу среди группы, каждый старался что-то вручить полезное спасенной, дать напутствие. Герда поймала мой взгляд, улыбнулась и подмигнула, а потом погрозила пальцем. Видимо, отметила мои игры, пусть и с разряженным, но оружием. Я же пытался понять, какой из крупнокалиберных стволов мне необходим, а от чего следовало бы избавиться. Еще сразу поменял «ПММ», на «Глок», пусть это и не мой любимый «ПЯ», но первый его крыл по всем показателям, хоть и неродной.

…Приехали мы, как ни странно в довольно большое поселение. Широкая центральная улица с щитовыми двухэтажными домами, на первых этажах которых порой встречались различные лавочки и магазины. Остановились на центральной площади, здесь нас ожидало четыре «Мастодонта». На двух эмблема – десятка в круге. Я насчитал четырнадцать человек в броне, как на Герде. Еще над нами кружила пара дронов будущего.

Не успели выгрузиться, как донесся истеричный свистящий шепот:

– Это же внешники!

Обернулся, голос подал мужик лет тридцати пяти, низкий и тощий, имени которого я до сих пор не знал. Он вообще был тихий и незаметный. А тут, как подменили, в глазах ненависть плескалась, а рука тянулась к кобуре.

– Да, десяточники, – спокойно ответила командир, – и ты тут не балуй.

– Да, вы… вы все… А ты мразь продажная! – ткнул пальцем в командира мужик. – Всегда говорил, Острог – сборище муров!

– Мать, давай я разберусь? – пробасил Малыш, но Герда его остановила, подняв руку, тот не промолчал. – Ну, реально бесит, этот идиот! Еще и ругается…

Девушка пропустила эту филиппику мимо ушей.

– Расскажу тебе, Валет, коротенькую историю, – нависла Герда над мужиком и посмотрела пристально в глаза. – Два года назад рейдер До-До, честный, как и ты, убил с подельниками моего мужчину. Моего. Мужчину, – почти по слогам произнесла она последнее. – В нормальной схватке им ничего не светило, даже троим, поэтому подкараулили. Убили они его не из мести, не из-за бабы, и даже не из-за других мужских забав, а за одну чертову красную жемчужину, которая в итоге им не досталась. До-До помогала пара товарищей – не муров, не внешников, а рейдеров, как и ты. Гнили и накипи. И перед смертью Никона пытали так, что даже мне с трудом удалось опознать. – Голос ее не дрогнул, говорила она чуть устало, но акценты расставляла, и металл звучал в голосе, слова, как камни с высоты, падали, вколачивая и вколачивая мысли в головы стоящих вокруг. – Узнавали, где тот спрятал краснуху, он тоже идиот-мужчина, – улыбнулась, но как-то жалобно, что ли. – Надо было отдать сразу и все. Может быть, жизнь оставили… Но у меня через три дня должен был быть день рождения, а он подарок приготовил… вот только другие его преподнесли. Рейдеры. – Если внимательно не всматриваться в лицо девушки, то казалось, что она говорила мерно, спокойно, но я видел, что вот-вот сорвется, взорвется, и кто не спрятался, она не виновата.

Это заметил и Малыш, потому что нахмурился, стиснул пулемет. Дрон тоже сделал пару шагов, положил руку на закованное плечо командира, и Гайвер оказался совсем рядом, подобрался, напружинился, глаза молнии метали, завалил бы легко Валета. Но тот молчал. Чувствовал грозу.

Герда помолчала, а потом продолжила:

– Знаешь, что я с ними сделала? И лучше тебе не знать, – ухмыльнулась зло, хищно. – Так скажи мне, любезный Валет, исходя из твоей логики, мне надо всем рейдерам головы резать? Джихад им объявить?

– Это неправильно! Мы рейдеры…

– А что неправильно-то? Те рейдеры и ты рейдер, все одного поля ягоды, – улыбнулась девушка.

– Скурвились те… и не равняй одно и другое! – брызныл слюной Валет.

– Да, все знают, десяточники – нормальные! – Муха не смог промолчать – И даже ресы все разные, не так давно машину делал у Винтика и Шпунтика, так они мне все так закатали, что только «спасибо» им говорил, не раз и не два жизнь спасала их работа! Так, может, их тоже в распыл? Ресы же? Короче, заткнись! На людей вокруг посмотри, выводы, если не дурак, сделаешь!

Ткнул он пальцем за спину бузотера.

Действительно, поселок хоть и небольшой, но прохожих на улицах множество. Что никак не напоминало оккупационный режим. Все занимались какими-то своими делами. Вот рейдер вышел из магазина «Снаряжение от Луки», приветственно махнул кому-то рукой, манерно приподнял бейсболку, увидев двух дам на пороге «Булочной». Вечерело, поэтому подтягивались в местный бар с летним кафе, расположенный в прямой видимости, откуда сейчас доносился запах жарящегося шашлыка. Настолько он был вкусным, что слюной захлебнулся. Еще один аспект отсутствия бесчинств со стороны нолдов – все поголовно вооружены: пистолеты, автоматы, винтовки, встречались и высокотехнологичные образцы. Никто не перебегал, воровато оглядываясь, из двора во двор. Местные ничуть не опасались людей, закованных в броню, наоборот, некоторые подходили, здоровались, что-то спрашивали, получали ответы. Но большая часть вообще никак не обращала внимания на десяточников. Напоминало это все картину, как если бы солдаты и офицеры части ВС РФ, базирующейся неподалеку от поселения, приехали по своим делам.

– Груздь, про десятку обрисуй, если несложно? – попросил я, отходя в сторону к рейдеру, попутно закуривая.

– Да это одни из самых нормальных внешников. Вообще, я их делю на три вида. Первый – это отмороженные беспредельщики типа ресов, для них все вокруг – добыча, режут любого, даже порой муров, с которыми работают. Их большинство. Другие типа щитовиков – средней паскудности. Вроде бы проповедуют добровольные начала и прочее, но в итоге не гнушаются у муров органы покупать. Но сами вроде никого не разбирают. – Тот, как всегда, щедро делился информацией. – Однако всем известно, что спрос рождает предложение. Но и таких мало. И редкость, на грани исключения, – это типа «десятки» или гасконцев, те хоть и не нолды, но тоже политику подобную проводят. С мурами и преступным элементом дел не имеют, кроме Рихтора, но там своя специфика, с рейдерами работают на добровольных началах.

– Это как? Давайте вас небольно зарежем?

– Нет. – Тот головой помотал отрицательно, а затем сделал круговое движение сигаретой, зажатой в пальцах правой руки. – Вот смотри, с их вооружением – они пачками зараженных валят, в том числе и высших, а это спораны, горох и жемчуг, который для них не имеет никакой ценности, добавь оружие, оборудование, снарягу из их мира. В общем, фонд обмена имеется. Платят самим рейдерам за органы, кровь и прочее. Вроде бы «ах какой цинизм», а с другой стороны, и на Земле-матушке, в моей реальности, немало было тех, кто добровольно почки продавал за айфон. И они у них больше не вырастут, здесь же – живец пей, месяц-полтора, и вновь можно донором становиться. А кровь? Взаимовыгодное сотрудничество это называется. И защиту они поселениям обеспечивают. Сами рейдеры помогают Улей исследовать, за интересные Дары платят, есть у тебя какой-то – обращаешься, заинтересовал, исследуют – платят. К ним на подконтрольную территорию сами рейдеры бегут. Видишь же, как все организовано, а здесь до внешки всего сто пятьдесят километров. То есть зона диких стабов. Под Десяткой еще имеются три поселения. И никто никого не боится. Ресы сунулись – сравнительно недалеко, огребли по полной. С этого конфликт начался. В целом же, на мой взгляд, такая политика себя уже оправдывает. Им верят, их караваны не трогают, стронгов сами местные на ноль помножат, если те глупить вздумают, так как добра видят много от десяточников. Да, они не ангелы. И коррупция есть, чем мы пользуемся, и дегенераты порой встречаются, но местные могут пожаловаться, и всем уродам по первое число влетит. Показательно один раз такого жадного ублюдка перед всеми без противогаза оставили. Они вменяемые и пытаются со всеми договариваться. В итоге представительства есть практически во всех крупных стабах. Даже в бабском. И поток тех же органов, крови, как и информации, у них только увеличивается. При этом он, согласно разведданным, гораздо больше, нежели у тех, кто сотрудничает с мурами и сами охотятся на рейдеров. И еще, знаю, что проводится информационная подготовка в Остроге, а у Князя разведка свой хлеб ест не даром, были бы твари типа ресов, вряд ли о посольстве договорились. Но есть много идиотов, как Валет, которые одно от другого не отличают.

– Так, все сюда! – послышался командирский рык Гайвера.

Собрались вокруг Герды и бунтовщика.

– Итак. – Она обвела всех тяжелым взглядом. – Рейдер Валет выполнял приказы во время боевой операции, а за слова, пусть и гнилые, как и за отсутствие мозгов, если это не приводит к гибели членов отряда, мы не убиваем. Однако данный индивид, – последнее слово, как выплюнула, – мне не подходит, так как несет угрозу не только всем нам, но и делам княжеским. Поэтому рейдер Валет исключается из нашего отряда. Сейчас он сдаст оружие, по прибытии снимается с довольствия полностью. Дальше он поступит в другую группу. Нам фанатики не нужны.

Вот кнут и пряник в действии, с нами – получай все блага, нет – лишаем и до свиданья. И хорошо для последнего, что не через пулю в башку. Хотя мародерка того пуста, соответственно, нерасторопный, вон даже наши «девочки», как их называл Муха, каждая набила под завязку и подсумки, и мародерки, а еще успели зацепить себе цацки с бриллиантами. Что сказать? Хапуги? А по мне так – молодцы! Быть у колодца и не напиться? Жить милостью? Ну-ну.

И да, каждый четко понимал, что это отсроченный смертельный приговор. С клевцом, как в других отрядах, на членов которых мы успели посмотреть, долго не проживет этот Валет. «Черные вдовы» – считался местной элитой, ему поручали часто непростые задачи, но никто не мешал заниматься собственной деятельностью. Да и Герда из вольных, поэтому совершенно другое отношение.

Ненавистника внешников разоружили, оставили под присмотром Малыша. Герда же отвела меня в сторону.

– Теперь давай разберемся с тобой, сразу все решим, по горячим следам. Скажи, от чего ты так зараженных ненавидишь?

– Я? – изумился по-настоящему.

– Итак, что я знаю, слышала, кусачу ты глотку перегрыз, до сегодняшнего дня не верила, думала – байка. А сейчас уже закрались сомнения. Это раз, – загнула она палец. – Вчера на выезде ты едва их увидел, и сразу с катушек слетел. Бросился на них, как в последний и решительный. Это два! Сегодня, опять же, с особой жестокостью расправлялся. Это три. Так вот, вопрос простой: что от тебя ждать?

– Кусача я не загрыз, ситуация такая сложилась, он прижал меня, вырваться никак, а отбиваться привык до последнего, даже зубами. Его потом крестный застрелил. – Вот трепачи, вместе с Москвичом создали репутацию. – Так бы хана! Вчера я не из ненависти на пустышей напал, а потому, что ты сама сказала: кто первый встал, того и тапки. А там мент был с оружием, которое я и добывал. Сегодня клевец застрял в башке у одного, пистолет достать не успевал. Пришлось разбираться врукопашную. Ответил на твои вопросы?

– Ясно, говоришь ты правду или, по крайней мере, веришь очень сильно в то, что говоришь, – кивнула та, – но подумай немного и об имидже, как это все со стороны смотрится. Но больше вопросов не имею.

А затем потянулись минуты ожидания, складывающиеся в часы. Заняться было абсолютно нечем. Процедура же обмена золота на два «Мастодонта», где плюсом шло какое-то оборудование, от нас, тем более новичков, участия не требовала. И знал подобное не понаслышке, пока все проверится, стороны убедятся, что получили оговоренное, времени пройдет немало.

Герда оживленно спорила с одним из десяточников, тот забрал все драгоценности, добытые из магазинов, затем они скрылись вместе с улыбчивым парнем-дружинником в боевой машине прибывших. К этому времени я вдоволь наигрался, вытаскивая и доставая разряженный «Глок», направляя его на камни и другие объекты. Переносил «огонь», менял магазины. Тренировался и с автоматом.

– Закончится сделка, пожрем от души, шашлык тут – закачаешься! Ребята уже пошли, – появился Дрон, на лице которого блуждала мечтательная улыбка. – Кстати, Люгер, здесь неплохой магазин снаряги, пошли сходим, глянешь. Цены нормальные, сам здесь частенько беру.

– Слушай, а не мало полторы тонны золота за две такие машины? – задал интересующий вопрос я.

– Так там его больше десяти, пятнадцать думаю, учитывая, что еще и по мелочи многое – пара боевых дронов, к ним БК, снаряга, оружие, патроны. Поэтому и с актами долго возятся. У нас ведь тоже больше сотни кэгэ. А там и брюлики и прочий историзм, – ввел тот меня в курс дела. – Поэтому пошли, без нас не уедут.

– А если погрузка?

– Шутишь? Мы тут все умрем, а они в экзе за пятнадцать минут не вспотев все перетащат.

Магазин пусть и не как у Каштана, но имелось многое.

– Не, мужик, вот это я не возьму, – категорично заявил продавец, указывая на «Пустынный орел», – был бы хотя бы триста пятьдесят седьмой, но это пятидесятка. «Кольты» еще куда ни шло, «ПММ» тоже. А на тот у ксера разоришься патроны штамповать.

Оставшийся второй «Глок» я решил не продавать. Мало ли… Порой у оружия в Улье жизнь короткая, как показала практика «АС ВАЛа». В итоге, избавившись от всего неликвида, включая патроны, доплатив сверху еще двести пятьдесят рублей, которые здесь также были в ходу, приобрел подствольник «ГП‐30» с десятком обычных ВОГов и подсумки под них.

– Да у нас они не в ходу, муров Десятка гоняет, а против зараженных – не котируются, – объяснил низкую стоимость этого девайса, который я решил приобрести не только из-за цены, но из-за того, что вокруг форпоста бродили загадочные пока атомиты.

Для автомата взял коллиматорный прицел с кронштейном-переходником, а для «Глока» ЛЦУ и глушитель, а также тактическую кобуру, шесть гранат «Ф‐1» и напоследок нож «Антитеррор». Только сейчас увидел клевцы. Они были сделаны как нужно, не чета выданному. И ограничители, и рукоять, все удобно, повертел, как под меня.

– Сколько?

– Подарок фирмы, как и сумка. Ты у меня нормально купил, – ответил, к моей радости, продавец.

Когда мы вышли, Дрон весело спросил:

– Ну, что я говорил? Нормально?

– Да, отлично, учитывая цены у форпостовского барыги.

– Сведу, сведу с нормальным человеком, – пообещал тот. – Насчет тебя с ним сегодня поговорил, он осторожный, абы с кем работать не станет.

Пока я занимался приобретенным снаряжением, которое начал пристраивать сразу же, пришла команда, что через десять минут отправляемся. Явились Малыш, Гайвер и Муха, каждый тащил по огромному букету шашлыков, на шампурах были нанизаны куски размером с кулак. Затем подошел и Серый с девушками, они принесли несколько огромных румяных караваев и какие-то пакеты.

Валет смотрел на все злым тоскливым взглядом, после разоружения Герда договорилась, что тот поедет во втором «Мастодонте». Теперь он курил возле боевой машины, сплевывал в сторону и слал проклятия не своему фанатизму, а нам. Радовался бы, жив остался. И здесь был еще и воспитательный момент, учитывая, как командир, так и наши звеньевые знали многое из прошлой жизни своих подопечных, следовательно, Валет вводился в группу как элемент, на котором показывалось действие «мягкого», по аналогии с силой, «кнута». Показательная экзекуция заставила задуматься каждого из «новеньких» и сделать правильные выводы: в отряде хорошо, без отряда – плохо. Результат – сплочение. Молодцы «Черные вдовы», умеют с контингентом работать. Но возникал еще один вопрос, если все так, то кого подготовили для показательного расстрела?

Глава 6 Помощники

На периферии зрения вспышка слева в кустах!

И…

Тдух… тдух… бзынь… бзынь… тдух!

Зашлепали пули по автомобильной жести, рассыпались стекла…

Мне даже показалось, а может, так и было, что остроносая смерть пронеслась в каких-то сантиметрах от носа, обдав волной воздуха. И тут же прилетело в ребра, хорошо так звездануло, воздух из легких выбило на раз. Обожгло. И хорошо, что как-то прижал голову к плечу, потому что следующий удар, хоть и вскользь по каске, рванул шею так, едва не хрустнула.

А я уже утопил педаль газа в пол, рефлекторно пригибаясь к рулю, желая спрятаться от убийственного свинца.

Двигатель надсадно ревел, «Фораннер», казалось, медленно-медленно набирал скорость, будто на месте стоял. Теперь посыпались задние стекла, прилетело и в переднее через них, почему-то лишь оставив ровное, в трещинах отверстие.

И вновь: Тдух… тдух… бзынь… бзынь… тдух!

Одновременно с этим на автомате, почти не соображая, что делаю, включил рацию на передачу.

– Малыш, Малыш, они слева! – проорал я, забыв обо всех правилах радиообмена.

– Уже работаем! – донесся спокойный бас, а затем весомо заговорил крупнокалиберный пулемет, выкашивая кусты метрах в тридцати от дороги. Откуда меня и обстреляли. Это отметил в зеркало заднего вида, как и дульные вспышки из бойниц кунга, обвешанного решетками.

Я же, не сбавляя скорости и держа руль одной рукой, правой пытался нашарить место попадания. Пальцы без штурмовых перчаток обожгло. Нет, в пластине застряла. Вроде нормально. Горячая… Но ребра болели, и до сих пор трудно было дышать.

Сломаны?

Хрен его знает!

После того как по месту предполагаемой лежки врага прошелся «Утес» и кинжальный автоматный огонь, по нам больше никто не стрелял.

Я же в которой раз костерил себя за то, что подписался на эту роль. Действительно, все как в песне: «Я в этой жизни главный актер, я сценарист и я режиссер». Мои таланты к моделированию реальности проявились ровно тогда, когда заявил Герде о необходимости наличия собственного автомобиля.

А сейчас по большому счету никто и не спрашивал. Приказ есть приказ, а для штрафника отказ предполагал знакомство с пистолетом командира и расплесканные мозги. Я выступал неким импровизированным головным дозором, держась впереди от нашего «Урала» метрах в пятидесяти, иногда отдаляясь на сто, но чаще по приказу и дальше. Единственное, что хоть немного скрашивало ощущение живца и жертвы – два «РПГ‐18», лежащие сейчас рядом со мной на пассажирском сиденье и отданные в безраздельное владение всего лишь за шестьсот рублей.

– Люгер, ускоряйся, через километр-полтора лес заканчивается, там дальше местность на понижение идет и равнина, сразу не высовывайся – осмотрись. Доложись. Мы посмотрим, кто тут нас пас.

– Сделаю, – односложно ответил я.

Вот ни слова про то: «Ты как, нормально?» или «У тебя все в порядке?».

Только сегодня, на третий день в Двадцать втором форпосте, я наконец-то проникся той глубиной дерьма, в которое врюхался.

Сеть трещин от пулевого отверстия мешала обзору, а и хрен бы с ним. Чуть притормозив, кулаком вынес остатки. Впереди место, которое мне сразу не понравилось, резкий поворот, но, главное, кусты и лес практически вплотную подступали к проезжей части.

Ускорился.

Никаких теней я не заметил, ничего, только глухой удар по крыше и шкрябанье, будто консервную банку вскрывали. Вдавил на тормоз, и через капот, кувыркаясь, покатилась какая-то туша, на секунду закрыв полностью обзор. Нет, тренировки рулят, да, пусть всего ничего, успел часа полтора, пока шла подготовка к рейду, хватать автомат одной рукой и пытаться пусть и не прицельно, но стрелять в сторону вероятного противника. Так и сейчас, рубер, а это был именно он, еще только справлялся с инерцией, а я уже открыл беспорядочный огонь из «АК» в его сторону. Магазин опустошил практически сразу.

Перезарядка, и уже с двух рук.

Прицельно.

Автоматная семерка рвала бронированную тушу, разбрызгивая кровь и ошметки мяса во все стороны. Вроде бы готов!

Так, быстро-быстро!

Перезарядка!

Рванул из подсумка спаренные магазины, передернул затвор. Не глуша джип, вылез наружу. Мне опять повезло, потому что успокоил я эту тварь фактически первой очередью.

Не теряться! Бегом!

Споровый мешок… Вскрыть, некогда перебирать, всю эту массу в подсумок, потом на ходу разберусь!

Как-то буквально на несколько секунд перестал вертеть головой. Обернулся и…

Из кустов на дорогу, метрах в тридцати-сорока впереди высыпали какие-то оборванцы, мельком с каким-то недоумением отметил, что одеты кто во что горазд, вооружены также – от автоматов до ружей. Загрохали выстрелы. Рядом как-то чавкнуло.

Только сейчас понял, что эти суки стреляют по мне!

Нырнул за рапана.

Лежа не спине, одной рукой удерживая «АК» стволом в направлении уродов, вдавил спусковой крючок. Длинной, почти на магазин, очередью перечеркнул влево и вправо. Вроде стихли немного!

Выстрелов не слышно. Затаились.

Припали к земле-матушке!

А теперь, суки, держите!

На кого бог пошлет!

Граната «Ф‐1» полетела в сторону, где эти уроды, по моим прикидкам, могли залечь.

Раз… Два… Три…

Грохнуло!

И тут же я быстро высунулся из-за туши. Валялось всего двое, еще один в отдалении, его наверняка снял в первый раз из автомата.

Кусты! Шевелятся!

Достреляв магазин в них, я быстро спрятался обратно за зараженного.

Басмачи быстро пришли в себя, принялись обстреливать.

Чпок… Чпок… Чпок – врезались пули в тушу зараженного.

Вновь обстрелял их неприцельно, пытаясь точно вспомнить, сколько их всего было? Шестеро или семеро… Трое готовы. Выбил!

Телепорт?

Но куда? В ту сторону? Успеется. Это последний шанс. Пока мне особо ничего не грозило. А там и наши подтянутся.

Перезарядился.

Пулемет, мне нужен чертов пулемет!

Плотность огня у «АК‐103» все же недостаточная.

Опять вспышка беспорядочной стрельбы. И снова пули впивались в тело твари, выбивали и искры, и пыль из асфальта. Ну, суки, ловите! Еще одна «Ф‐1», за ней сразу вторая.

Бдух!

Кто-то заорал что-то невнятное, но, судя по интонациям, донельзя матерное. Еще магазин в их сторону, а затем… добавил!

Из подствольника я стрелял мало, но сумел гранату положить именно в те кусты, в которых прятались бандиты. Рвануло слабо. Да-а, не эфка…

Тишина, а потом:

– Ааа! Ааа! Ааа!

Один недобиток? Или выманивают?

Ползком перебрался ближе к роже зараженного, осторожно-осторожно выглянул из-за нее. Валялись трое. Живописная картина, мать ее так!

Последний же сидел на коленях, раскачиваясь, прижимая ладони к лицу, и…

– Ааа! Ааа! Ааа!

Сейчас, дружбан, подожди немного, вылечу!

Отсек тройку, и все пули рванули одежду на спине бандита, разбрызгивая алые брызги.

Нормально!

Я их сделал?!

Больше никого?

Твою мать!

В это время из-за поворота, метрах в ста впереди, вынеслись два элитных монстра, каждый шел строго по своей полосе. Твари жрали пространство, глотали его всеми четырьмя конечностями.

Метнулся к машине. Схватил первый «РПГ‐18».

Ну, суки!

Пока приводил в боевое положение, монстры преодолели примерно половину пути. Еще две долгие-долгие секунды выцеливал одного!

Лови, тварь!

И пальцы топят рычаг!

Резкий рывок контейнера в руках, ожидаемый, но все равно неожиданный. Реактивный выхлоп – и граната устремилась навстречу цели. А я, несмотря на результат и даже не пригибаясь, нырнул в джип за вторым.

Грохнуло.

Выкатился с «Мухой» обратно на дорогу.

Упал на одно колено, приводя в боевое положение гранатомет. Руки работали на одних рефлексах, мозг же обрабатывал информацию о положении в пространстве и текущей обстановке.

Первому попал, засадил как надо! Валяется и дрыгает ножками, точнее, здоровенными, огроменными лапищами. До второго, а его, видимо, отшвырнуло в сторону взрывной волной или он сам отскочил, сейчас было около тридцати метров. Тот перемещался рваными прыжками из стороны в сторону, гораздо медленнее, чем несколько секунд назад.

Сейчас, сейчас, друг!

Должен вот здесь оказаться!

Упреждение и огонь!

Дымный росчерк пронесся в каких-то нескольких десятках сантиметров от твари, которая в последний момент, словно законов физики для нее не существовало, остановилась как вкопанная. Рвануло где-то далеко. А элита смотрела на меня вполне осознанно, она ждала ужаса, но я пока не испытывал никаких эмоций. Только досаду.

И что делать-то? Что?

Автомат к плечу… Так… Сориентируемся по высоте…

И ждем!

Вот что нужно делать!

Тварь растянула пасть с острыми зубами в довольной усмешке и устремилась на меня. Вот уверен на двести процентов, она нарочно бежала легко, а не неслась, как минуту ранее. Ждала моего страха, моего ступора, понимая, что автомат такого детского калибра для нее как горох об стену.

Ждем!

Сука, а ведь страшно-то как!

Соберись, мать твою!

Ждееем!

Тварь с кислой миной, мол, ну что ты такой слабак, прыгнула на место, где должен быть жалкий и неинтересный человечишко, который вместо смертельной игры – убегать, метаться и даже орать, замер как кролик перед удавом. Но я все поставил на одну карту!

Миг!

И оказался там, где надо, где нужно, за спиной, буквально в метре от паскудного монстра. Автомат же поднят на уровень ее башки. Чуть довернуть… Элита замешкалась, добыча исчезла из-под носа…

Секунда, может быть, две ее заминки, не больше, но мне этого хватило! Почти ткнув стволом автомата в споровой мешок, прикрытый костяной пластиной, утопил спуск. А затем земля и оседающая туша стремительно стали удаляться.

Влетел я спиной вперед в кусты, которые и смягчили падение. По дороге потерял автомат. Где мое оружие? Первая мысль, а дальше я не думал, выхватил «Глок» и зачем-то «РГД‐5». Партизан, мать его так!

Выбрался из кустов.

Осмотрелся.

Нет, никто больше не бежал. Тихо-тихо, лишь уже привычный в ушах звон от стрельбы. Тонкий-тонкий.

Туши зараженных валялись без движения.

Ощупал сам себя.

Цел вроде бы.

Только сейчас обратил внимание, что у меня не затыкается рация. Бубнит и бубнит. Выдернул наушник из уха.

Пошли вы на хер!

Меня трясло, а еще все тело перекручивало – спину ломило, плечо ныло, ребра болели, а на груди до самых броневых пластин распорот и бронежилет и лямки РПСки. Вот куда делся автомат! Тварь в последнем взмахе перерезала и ремень.

Черт, будто в мясорубку попал! Подумал и расхохотался, весело, в голос, осматривая поле боя. Это не я в нее угодил, их в фарш перемолол!

Всех! До единого! Никто не ушел!

И какая-то дикая эйфория накрыла с головой, а еще боевой задор. Что-то мало противников. Давай! Давай еще, суки! Жду вас! Надеюсь! Верю!

В моем адреналине крови не обнаружено!

Еще секунд десять опьянения победой, а потом словно батарейку вынули. Накатила апатия, такая страшная, что плевать было на все, на всех и на себя в том числе.

Знаю, знаю это чувство, но как же трудно сломать, побороть эту хандру, заставить что-то сделать.

Фляжка с живцом била серебряным горлышком по зубам. Почти опустошил ее, не чувствуя противного вкуса, от которого раньше хотелось блевать. Сейчас это был нектар, ровно до последнего глотка, от него едва не вывернуло.

Сначала появились звуки, потом желание жить.

Тут и показалась кавалерия, выползла медленно-медленно из-за поворота – Чип и Дейл спешат на помощь!

Суки.

Остановились в двух метрах от моей машины. Показались сначала бронированные Гвоздь с Гердой, потом выкатился Малыш с пулеметом, а за ним и Дрон с Гайвером, самыми последними показались Серый и Муха. У каждого в руках новенький «АК‐103», совсем как у меня.

– Них… – проглотил ругательство Дрон, осмотрев место боя. – Базара ноль, внушает…

– Ты почему не отвечал? – рявкнула Герда, когда забрало ее шлема поднялось. А глаза злые, бешеные. Того и гляди – укусит.

– Некогда было! – И тоже ярость стала просыпаться, захотелось вдруг убивать, и не кого-нибудь, а этих всех «Вдов» на ноль множить, понаделать реальных. Прикрыл глаза, а затем медленно, почти по слогам произнес: – Мне нужны гранатометы.

– А что еще? Бабу не надо? – попытался съехидничать Малыш.

– Не вопрос, с бабой садишься за руль моего пепелаца! И вперед! И я посмотрю, какой тогда ты станешь дерзкий, – начал заводиться я, а граната еще в руке. Да, может, в рукопашной схватке этого кабана и не одолею, зато у меня есть уравнитель – и не один.

– Заткнулись оба, – влезла Герда, тоже еще слово против скажет, и ее завалю до кучи.

Спокойно, братан!

– Не-е, – протянул Муха, – кому скажи – не поверит, двух элиток завалил, атомитов до кучи и рапана! В одну каску!

Подошел и хлопнул меня по плечу, не обращая внимания ни на гранату, ни на «Глок» в руке.

– Брат, ты молорик!

– Муха, заканчивай базар. Серый, Дрон – соберите трофеи Люгера и резко в джип к нему покидайте. Малыш – прикрываешь. Груздь, пару восемнадцатых сюда. Ангел – следи за обстановкой, – это уже в рацию. – Остальные пусть там не расслабляются. А ты, рванина, не раскисай, все идет по плану, иди вон элит своих вскрывай, и нам еще задачу выполнять! Действуем также – отрываешься, постоянно на связи.

Задача, мать ее так!

…Проснулся я в дурном настроении, будильник сработал, как и ставил, в семь. Четыре часа пролетело, а казалось, только закрыл глаза – и вот противная навязчивая мелодия, не затыкаясь, рвет нити, соединяющие тебя со счастливым миром Морфея, где пока нет никаких чудовищ, а есть полуголые женщины на пляже, на белом песке. Солнце, море, мулатки с кокосами… Рай.

Контрастный душ, сигарета и кофе привели в порядок. Тренажерный зал, где опять оказалась Герда, прибавил бодрости и тонуса. Затем завтрак – мясо с кровью – окончательно вернул любовь к жизни. Пока ел, размышлял о том, что оказался прав относительно крепких связей Острога с внешниками. Дальше мысли перенеслись на поговорку – не так страшен черт, как его малюют. Сердце дьявола, сердце дьявола… На деле в том же рейде, когда меня подобрала группа Гранита, было куда как жарче.

– Не помешаю? – напротив уселась командир, на подносе салат, какой-то сок.

– Нет. – Я закурил. – Сегодня будут какие-нибудь задачи?

– Обязательно. За вчера еще два отряда практически поголовно уничтожили. Один зараженные раскатали, там только пара человек живы остались. Другой – атомиты. Подловили и из «РПГ» сожгли. Джип свой подготовь. На нем поедешь. И это приказ. – В голосе прорезалась сталь. – А раз столько народу загнулось, за них будем отрабатывать. Сбор через час в штабе.

– Это где?

– Где наш склад.

А я что, против самому за рулем?

Наоборот, попутно помародерю, все в дом, все в дом. Кстати, как он поживает, надо бы глянуть, и мало ли что строителям требуется.

– Максимум, завтра к вечеру закончим, – заявил незнакомый мне мужик с именем Мастер, хорошо хоть не Данила, а то потом заявит, что не вышел у него каменный цветок.

Я осмотрелся. А неплохо так получилось. Товарищи покрасили стены и потолок, заменили проводку, растянули на несколько розеток. Сварили из уголков каркас для стола, заменили печь, рядом сваренный небольшой ящик для дров. Застелили линолеум, даже подоконник поменяли на пластиковый. Дверь не скрипела, с обратной стороны ее чем-то обили.

– Для шумоизоляции. Почти у всех так! В общем, основное сделали, осталось по мелочам, сегодня уже начнем мебель собирать и то, что договаривались устанавливать, технику тоже. Какие-то вопросы, дополнительные пожелания?

– Да, машину надо полностью разгрузить. Прямо сейчас.

– Не вопрос, займемся, – кивнул тот. – Все равно необходимо… Кстати, с инструментом потом что хочешь делать?

– Часть оставлю, там плоскогубцы, отвертки… А по ремонту которые непосредственно – забирайте, мне они не нужны.

– Отлично, спасибо! – обрадовался тот.

Дрон дожидался меня возле двери.

– Что, таджики не накосячили? – хохотнул.

– Нормально все. А ты чего здесь?

– Пошли, сведу тебя с человечком, про которого говорили, – сказал он.

Мне всегда нравилось, когда в своих предположениях оказываешься правым, по минимальной информации составляя реальную картину. Подпольным продавцом оказался именно хитрый кладовщик, который выдал нам комплекты смертников.

– Вот, Мальб, человек, про которого тебе рассказывал, мужик нормальный. С ним можно иметь дело.

– Разберемся. – Тот пристально посмотрел мне в глаза.

– Люгер, – протянул я руку, тот ее крепко пожал.

– Мальборо, – представился тот. – И не потому, что ковбой, а потому что сигареты эти люблю. – Тот продемонстрировал пачку, достав ее из кармана. – Но зови меня Мальбом, как остальные. Итак, что тебе нужно?

– Я, пожалуй, пойду, потом поговорим, – проявил Дрон чувство такта.

– Ага, попутного ветра, – усмехнулся кладовщик.

– Встретимся, – подтвердил я.

Дождавшись, когда за ним закроется дверь, обернулся к мужику.

– Пока ничего не нужно, скорее на перспективу смотрю. Позавчера в магазин сунулся, мало того что цены в два-три раза выше, чем у Каштана, так еще и сверху наценка вдвое.

– Ты его знаешь?

– Кого?

– Каштана.

– Да, в последнем рейде вместе были.

– Постой, постой, так это ты тот свежак, которому они дважды обязаны? Кусача загрыз? На Северо-Восточном муров завалил? И Хельгу сразил?

М‐да…

– Вроде получается, тот. Только кусача не загрыз, его Третьяк застрелил, с меня снял. Иначе бы хана настала. Хельгу не сразил, а поцеловал.

Тот снова протянул мне руку. Пожал.

– То-то я думаю, имя знакомое… Но, честно, не предполагал тебя здесь встретить, иначе бы еще позавчера с тобой связался. Я на отдых намедни катался, как раз ты в больнице на форпосте отдыхал. С ребятами погуляли, рассказывали и много хорошего говорили. В общем, слушай сюда. – Я прошел за ним в глубину складского помещения, за стеллажами и полками, забитыми всевозможными вещами, оказалась небольшая комната со столом, двумя офисными креслами и диваном в углу. – Присаживайся. Так вот. Обычно у меня цены следующие: беру стрелковку, патроны и снарягу. Понятно, что втихую и не у всех. Цены на продажу на тридцать процентов выше, чем в «Хлое», закупочные на столько же ниже. Но, – поднял вверх тот указательный палец, – для тебя все как у Каштана. Это не только мой друг, но и партнер. Ты сюда успел загреметь еще и штрафником?

Сжато пересказал случившееся в баре, напирая на беспредел со стороны подопечных Люли.

– Суки! Да и сам он, как всякий крестник этого урода Цемента, – дал оценку происходящему Мальб, учитывая, что он был в курсе подноготной первого «крестного», а также других деталей, насчет дружбы с рейдерами не соврал. – А Боровик – гнида!

– А ты, случайно, в Острог не собираешься в ближайшее время?

– Через неделю, три дня там и обратно.

– Каштану должны были моего Ярыгина передать, забери, пожалуйста. С ним в Улей попал, да и до этого многое прошли вместе. Ни разу не подводил. Когда отняли, как друга потерял…

– Не вопрос, Люгер, заберу! Может, по пять капель? За знакомство?

– Я не против, но давай вечерком? Я в команде Герды, а она девка жесткая, за дисциплину стоит, сегодня день еще тяжелый намечается.

Как в воду смотрел.

– Отлично! В девять тогда, если освободишься, в бар подваливай. Ну и позднее. С людьми тоже хорошими познакомлю.

– Договорились, – улыбнулся я, мы пожали друг другу руки. Что сказать? Мир тесен. Вот и начали работать рекомендации.

В девять двадцать состоялся общий сбор в штабе, где Герда объявила всем, что за вчерашний рейд каждый из новичков заработал по шестьсот рублей, которые и раздала. Большинство принялось рассчитываться за оружие и амуницию, а я выторговал себе два гранатомета, последним аргументом выступил Дрон.

– Мать, Люгер нормальный, тем более головняком пойдет. Я бы ему еще пулемет дал…

– Ладно, уболтали, чертяки языкастые, – согласилась та. – Груздь, выдай.

Затем почти час безделья, который раскрашивал каждый в меру своих увлечений. Я спустился вниз, к этому времени джип уже полностью освободили от вещей. Проверил топливо и масло. Произвел, так сказать, техуход. А потом тренировался, хватая автомат одной рукой с сиденья или выкатывался с гранатометом из дверцы. Шоферы и танкисты, а также Ангел с Малышом сначала смотрели как на дурака, но им быстро надоело, да и машины требовалось обслуживать.

Появился весь отряд во главе с командиром, сегодня практически все старички, кроме Малыша, щеголяли в экзоскелетах, как на Герде, и с таким же оружием.

Та расстелила на капоте «Фораннера» карту, обрисовала мне маршрут.

– Беспилотники-охотники раздолбили вот здесь, – ткнула она пальцем, – стаю элиты. Повторюсь, рад-элиты. Поэтому наша задача доехать как можно быстрее, пока не набежали атомиты, почистить и вернуться. Противогазы у всех имеются? С радиацией шутки плохи, если не хотите ряды атомитов пополнить. Люгер, находишься на связи, двигаешься впереди – расстояние от пятидесяти метров. Ты наш головной дозор…

Я только хмыкнул.

И вот сейчас понял, что такое Сердце Дьявола. Да, вроде бы все хорошо закончилось. Глубокая царапина на шлеме, пуля в пластине бронежилета, саднящие ребра и синяки по всему телу – ерунда. Шесть жемчужин, из них две красные – добыча отменная, добавим к этому почти тридцать гороха и шестьдесят споранов. Еще и с атомитов куча барахла валялась сзади и смердела. Вот только по краю прошел. По лезвию бритвы. Но сделал главный вывод, в случае контратаки – я первый в расход, учитывая же скорость, с какой «мчался» отряд, дабы не допустить потери бойца, основная наша задача – служить разменной монетой, которая помогает выживанию старичков.

Глава 7 Джекпот для мародера

Лес обрывался на подъеме за крутым поворотом. Остановился. Двигатель не стал глушить. Спрыгнул на дорогу, прислушался – только мерное успокаивающее тарахтение «Фораннера» да редкие голоса пичуг. «РПГ‐18» за плечи, приклад «АК‐103» в плечо, готовый в любой момент открыть огонь и отступить к автомобилю, осторожно двинулся вперед, смещаясь вправо к обочине. Где-то далеко на грани слышимости разорялась сорока. Вот кто ее потревожил?

На подъеме металлическая стела на бетонном основании – «Алеевский район», а дальше асфальтовая полоса ныряла вниз, деля золото пшеничного поля черной практически идеально прямой линией. Через километра полтора спуск заканчивался и на протяжении около двух-трех кэмэ местность была идеально ровной, затем дорога взбиралась на следующую невысокую гору, поросшую редким лиственным лесом. Именно она и ограничивала видимость, а так простор такой – дух захватывало. Справа перед подъемом к главной примыкала широкая грунтовка, выходящая из деревни дворов на сто. Крыши тонули в зелени, чуть дальше изгибалась блестевшая серебром лента довольно широкой реки, образующая пруд.

Смотрел сейчас – «ляпота», как говорил в свое время Иван Васильевич. Безбрежная синева неба, редкие белые облака, зелень, золото, и все краски до нереальности яркие, будто попал в фильм отечественного производства, где чувство меры являлось категорией умозрительной.

Так, а это что такое?

Нет, показалось!

Просто небольшой кластер с пахотой, посреди колосящейся пшеницы, а мне все стаи мерещились.

Вновь прислушался. Тихо-тихо. И только сорока орала пусть и еще далеко, но значительно ближе. Осмотрелся. Вроде бы никого. Опустил автомат и взялся за бинокль. Послышался приближающийся звук двигателя «Урала», затем он стих. Заглушили двигатель?

Оторвался от оптического прибора и быстро головой на триста шестьдесят. Нет, все же когда один, гораздо страшнее. Кажется, как только ты отворачиваешься, какая-то голодная тварь со спины подбирается ближе и ближе, двигаясь бесшумно, прячась в тенях, но неумолимо, как тот Рок, готовая в мгновение, одним легким движением оторвать тебе голову. Это вспомнился Каспер.

И опять окрестности деревеньки. Несколько раз вроде бы заметил движение, но потом решил, что обман зрения, как ни вглядывался на подозрительные объекты – ни-че-го. Но на душе тревожно.

Стрекот сороки ближе. Слева.

Неожиданно забубнила рация. Герда.

– Люгер, по обстановке доложи!

– Так вроде бы чисто, – ответил я и добавил: – Но не нравится мне село впереди. Вроде бы…

– Ясно, сейчас буду, – перебила командир.

Практически бесшумно показалась тройка – девушка и Гайвер с Малышом. Они не шли, крались. Лица первых под шлемами, а у громилы на лбу испарина и выражение сосредоточенное, глаза злые.

– Ну? – забрало шлема Герды поднялось вверх, она посмотрела требовательно на рыжего тролля.

– Слишком далеко, – ответил тот. – Не достаю. Но что-то неладное. Свербит. Чуйка. Жопа. Называйте как хотите.

Командир приложилась к плоскому биноклю, совсем как у Третьяка или как у меня был, взятый с Кривошея. До сих пор вспоминал, сколько добра ушло на благо Княжества из-за трех подонков, сердце кровью обливалось. И хотелось самому навести порядок в том бардаке, путем аннигиляции всех защитников меньшинств. Потому что, кроме как… Ладно, проехали. Добуду еще, досижу, а потом спрошу со всех виновных и заберу свое с процентами.

– Вижу! Вычислил я одного! На час пятнадцать! – сообщил Гайвер, занявший место Малыша, а последний теперь наблюдал за тылами.

Хорошо им в команде, а я один. Но и у меня есть свои преимущества – ни с кем делиться не надо, если выживешь, конечно.

– Точнее!.. – Герда закусила губу.

– Угол местной конторы! Сельсовет! Смотри у самой земли.

– Здоровая тварь! – прокомментировала та через минуту.

– Ага, – не отрываясь от оптического прибора, в тон ей ответил Гайвер. – Но самое паскудное, что такие в одиночку не ходят.

Сорока вновь заорала уже ближе.

Обернулся на звук.

Никого. Редкий пролесок языком врезался в поле и просматривался практически насквозь. Нашел и птицу, та скакала по ветке березы и разорялась. Ниже густые кусты. Вишняк вроде бы.

Может, там залег кто-то?

Ладно, есть командиры, у них головы большие, вот пусть и думают. Наше дело маленькое, идти куда послали. Но что они разглядели в деревне? Как ни силился, понять не мог. С другой стороны, бинокль у меня тот еще, хорошо хоть не театральный, и то хлеб, и надо нормальный где-нибудь добыть.

– Герда, на девять тридцать что-то непонятное. Около ста метров, – подал голос Малыш.

А ведь здоровяк, похоже, сенс, и не из последних, раз на такое расстояние сканировать мог. Это надо запомнить и учесть. Но… Есть у него какие-то ограничения, тогда Вжика не распознал, а Третьяк Хеклера. Выходило, что Дар на людей и тварей заточен? Или по массе должен объект проходить?

– Так, Малыш, бери Люгера, посмотрите, что там такое. Дойдет до жары, использовать только бесшумное оружие! Если из поселка подтянется та элита, нам хана.

– Хорошо, сейчас ствол поменяю, – пробасил тролль, направляясь к «Уралу», стоявшему возле моего джипа.

Я успел еще услышать разговор.

– Поддержку с воздуха вызову. Где-то в соседних квадратах должна сейчас по расписанию тройка охотников кружить.

– Да, может, они уже отстрелялись и на замену БК, – высказался Гайвер.

– Тогда мы бы получили дополнительные координаты! Раз нет, значит, рядом.

Плохо ощущать себя болванчиком, вся роль которого сводится к выполнению приказов, а глубинный смысл их часто недоступен, как и общий стратегический замысел покрыт мраком. В результате неверные оценки обстановки.

Навинтив глушитель на «Глок», дождался Малыша. Тот вернулся с «АС ВАЛом», выглядящим в его лапах как детская игрушка.

– Пошли, Люгер, – махнул тот стволом автомата, задавая направление движения и пропуская меня вперед.

Я крался, стелился по земле, стараясь не наступать на сухие ветки, пистолет держал на уровне груди обеими руками, готовый мгновенно утопить спуск. Сам не заметил, как выступила испарина, стало жарко. Еще чувство телепорта поймал давно. Теперь знал, что могу мгновенно переместиться метров на пятнадцать в любую сторону, как по вертикали, так и по горизонтали. Да хоть на вон ту толстую ветку.

Но все равно, нет, не страшно, а как-то жутит. Не по себе, так будет верно. Неизвестность вызывает большую тревогу, чем самый опасный враг.

Чуть позади, несмотря на габариты, тролль двигался, как лесной зверь, ступал осторожно, готовый в любой момент взорваться действием, выпустить в сторону врага десятки граммов свинца, цель которого – отнять жизнь у любого.

Невнятный шум доносился из зарослей вишни.

– Тьфу ты, – выругался сквозь зубы викинг. – Всего лишь ползун. Только не нормальный какой-то, засветку странную дает. Люгер, успокой его. Да холодняком, зря патроны не жги.

Пришлось продираться сквозь кустарник, внутри обнаружился небольшой овраг, в нем, запутавшись в ветвях и каких-то корнях, барахтался обычный ползун. Медленный, дерганый. Сейчас он поднял голову, уставился на меня и оскалился. Нет, все же глаза у них не от мира сего. Казалось, кто-то чужеродный и большой выглядывает из глубины, оценивает тебя и ненавидит люто, до нервной дрожи.

Я поднял клевец, прикидывая, как лучше ударить. Вертелся зараженный, как уж на сковородке.

Резкое: Тух-тух… Тух…

Сзади!

И тут же стремительная тень влетела в кусты, ломая их. На одних рефлексах, я изо всех сил ударил средневековым оружием по возникшей рядом спине. Клевец неохотно, преодолевая сопротивление твердой кожи, вошел наполовину. Потащил назад, вместо того чтобы отпустить и выдернуть пистолет, успел даже извлечь клюв из твари, а затем неожиданно все крутнулось перед глазами с острейшей болью в ребрах. И сам не понял, как оказался лежащим на животе на земле, с набитым прелыми прошлогодними листьями ртом.

Снова: Тух-тух… Тух…

Выстрелы из «АСа» я ни с чем теперь не перепутаю.

Малыш обстреливал тварь, которую я даже толком разглядеть не успел, настолько все произошло быстро. Встал на четвереньки, правый бок обожгло болью. Попытался вскочить, но тут до моих ног добрался ползун. Дернул изо всех сил, я вновь оказался на земле, но уже на спине. Чертов зараженный вдруг обрел удивительную стремительность. Буквально за пару секунд, пока я пытался его сбросить, тот, ловко цепляясь за одежду, добрался до груди.

Решил до горла разорвать?

Я, видя перед собой только кусты и эту синюшную, в трупных пятнах морду, от которой несло чем-то кислым, помойным, схватил левой рукой за затылок, правой за подбородок, резко с силой повернул голову твари против часовой стрелки.

Хруст ломающихся шейных позвонков.

Тело зараженного обмякало, а хватка ослабла, сбросил его с себя. Вскочил. Несмотря на боль в груди, все-таки, похоже, доломали мне сегодня ребра. Выхватил пистолет, осмотрелся.

Рядом валялся на спине молодой кусач, только-только взявший следующий уровень на пути к элите. Вместо глаза пулевое отверстие, второй тяжелый дозвуковой подарок сломал хрящ, заменяющий нос, третий угодил в перемычку, соединяющую голову и плечи. Ввиду того, что она была максимум в палец толщиной, язык не поворачивался назвать это «шеей».

Поодаль нервно озирался Малыш, вжав приклад бесшумного автомата в плечо. Истошно орала сорока.

Вот уверен, теперь птица не только сообщала всему лесу о нас, но и требовала исчезнуть – еды привалило с избытком.

– Споровый вскрой! – скомандовал напарник мне.

Перевалив на живот убитого монстра, я, не обращая внимания на прикрытие, сам вращал головой во все стороны, пытаясь определить, откуда может напасть следующий. Почему был уверен, что он тут есть? Во‐первых, тролль так и не расслаблялся, а во‐вторых, мне вспомнилась памятная встреча в Зеленомиске, когда одного кусача убили рейдеры возле здания ФСБ, зато второй меня почти подловил рядом с перевернутым «Тигром». Добыча – четыре горошины и двенадцать споранов. Не густо, но и то хлеб. Интересно, в общую копилку пойдут или только на нас двоих?

– Забрал, – сообщил я, как и результат.

– Уходим! Второй отошел.

Вернулись к дороге, по пути приложился к фляге с живцом, может, подлечит.

– Два кусача и ползун. Скорее всего, первые хотели сожрать второго, но тут мы подвернулись, – на немой вопрос Герды ответил рыжий. – Одного грохнули, второй сбежал.

– Хорошо! Раз ушел, пока слабину не дадим или поодиночке здесь шататься не будем, не нападет. И минут через пять дроны здесь будут. Уже на подлете.

Я протянул добычу Малышу, тот разделил ее пополам, вернув одну часть мне. Нормально. Вот только ребра ныли и вздохнуть больно… И почему каждая тварь старалась меня в грудь садануть. И вообще, неужели самый аппетитный из всех? Вон, тот же напарник, здоровый, кровь с молоком, сразу ясно – вкусный. Нет, на меня лезли, суки.

И бронежилет теперь после рейда только выкидывать, плюс РПСку. Ремню хана. Одни убытки. Нет, мародерить нужно в плюс, а не в минус, как мы сейчас. С другой стороны, жив, обзавелся жемчугом – теперь можно будет осторожно прокачаться. А то две недели в Улье, пусть одну из них провел в больнице, и еще ни одной горошины не употребил, конечно, кроме тех, цементовских.

Послышался звук рубящих воздух винтов, затем показалась тройка беспилотников. Они шли, чуть накренив носы к земле, напоминая обводами и ската и акулу одновременно. И довольно зубастых таких рыбок! Судя по тому, что на носах располагались или крупнокалиберные пулеметы, или мелкокалиберные пушки, а на пилонах, кроме скрепленных с каждой стороны по шесть или нурсов, или пусковых контейнеров, подвешено по две ракеты.

Дроны прошли над нами и устремились к поселку. Уже на подлете двое из них сразу атаковали какую-то невидимую для меня цель. Две ракеты, оставляя за собой реактивный выхлоп, по затейливым криволинейным траекториям устремились вниз. За зданием местного сельсовета полыхнуло, затем вверх поднялись быстро редеющие клубы черного дыма. А потом без остановки заговорили носовые пушки летательных аппаратов, выбрасывая вместе с пламенем перепахивающие все снаряды.

Я наблюдал через бинокль.

Вот мансарда одного из домов взорвалась, щепки, доски – все полетело в разные стороны, и выскочил средних размеров жемчужник. Однако он не успел скрыться, два или три снаряда перепахали спину. Высший зараженный свалился и больше не двигался.

Беспилотники удивляли. Они спокойно двигались задом, зависали надолго на одном месте и тут же, стремительно ускоряясь, перемещались в другое, напоминали стрекоз или ос, со смертельно ядовитым для тварей жалом.

И долбили, долбили, долбили.

Два элитника, видимо, самые сообразительные, попытались сбежать, они почти вырвались за пределы деревни, но тут из пусковых контейнеров сорвались сразу четыре ракеты. Эти летели практически по прямой, без всяких кульбитов в воздухе. Впрочем, то, что они наводились сами, сказал факт точного попадания. Вместе с коричневым облаком во все стороны брызнуло красным, полетели оторванные конечности и куски мяса.

Минут десять продолжалась эта симфония смерти, обильная жатва, радующая глаз, но больше мозг тем, что сейчас созданные людскими руками механизмы сеяли ужас среди адских порождений Улья.

Затем дроны, сделав пару кругов над селом, выстроившись клином, полетели на юго-запад, где, если провести прямую линию, и находился Двадцать второй форпост.

– По машинам! – раздался приказ Герды. – Люгер, вырываешься вперед, поднимаешься на гору. Оттуда видимость отличная, даже АЭС просматривается, наблюдаешь за обстановкой. Видишь тварей, докладываешь и на соединение с нами. В бой по возможности не вступай. На этот шум сейчас может кто угодно явиться. Все ясно?

Кивнул.

– И бегом, рванина, бегом!

Бросился к джипу. Его кто-то заглушил, но легкий поворот замка зажигания – и вот двигатель заурчал, заурчал. Тронулся, ускоряясь. Желая проскочить на максимально возможной скорости перекресток. Мало ли, вдруг недобитки остались. Позади надсадно ревел «Урал», я же миновал поворот в деревню, взобрался на гору, и здесь, возле небольшой беседки и зоны отдыха, ударил изо всех сил по тормозам, настолько обомлел. Едва о руль не приложился.

Так не бывает!

Но, похоже, Улей сегодня оценил по достоинству мои геройства и выдал награду. И какую!

Бронированный монстр «Мародер», знакомый мне по Южно-Африканской Республике, с боевым модулем, с которого сейчас, хищно щерясь, смотрела в мою сторону пушка калибром двадцать или тридцать миллиметров. Отсюда определить точнее не получалось. Орудие еще и полностью закрыто кожухами, что затрудняло опознание. Слева, сверху вынесен пулемет – из-под защитных пластин торчал только кончик ствола. Несколько постановщиков дымовой завесы, оптические приборы. Передняя водительская дверь джипа-переростка открыта. На ней скалящаяся медвежья голова и надпись «ЧВК «Гризли».

Вокруг никого. Впереди внизу вдалеке видны парящие охладители атомной станции. Позади вроде бы все тоже чисто. Доложился, получил приказ наблюдать.

А и хрен бы со всеми!

Хочу!

И возьму!

Осторожно выбрался на дорогу, не глуша джипа, с пистолетом на изготовку, так как только он у меня был снабжен глушителем. Теперь я понял, столкнувшись пару часов назад сразу и с атомитами, и с тварями, – шуметь себе дороже. Принялся обходить вокруг «Мародера» с носа. Два пустыша за бронированной машиной доедали или третьего, или бывшего иммунного. Точка целеуказателя на затылок первому. Вдавил спуск, пистолет чуть подбросило, но пуля угодила, куда и хотел. Расплескала вокруг красно-бурую жижу. Убитый подался вперед, широко раскидывая руки, будто последним его желанием было захапать все себе, не дав нажраться второму зараженному, который последовал за ним через секунды в страну вечной охоты, так и не поняв, что их начали убивать. На обоих черная форма, у одного за плечами странный автомат. Нашивка «Охрана АЭС Алеевская», а ниже знакомая морда скалящегося гризли. Интересная реальность, частная военная компания охраняет такие объекты…

Ладно, с вами потом разберемся. Есть дела и важнее.

Осторожно забрался в кабину. Откуда шибало в нос падалью и протухшей кровью. Аккуратно-аккуратно заглянул в десантный отсек. Отпрянул назад, меняя оружие.

И в это время, как обычно, абсолютно некстати и не вовремя оживилась рация. Начальству захотелось узнать обстановку. Ни позже ни раньше, а именно в тот момент, когда я оказался рядом с развалившимся в десантном отсеке рубером, который обгладывал мерзкого вида руку, всю в фурункулах и непонятных гнойниках. Голова покойника была покрыта какими-то наростами, нос перекурочен, а губы такие, будто первокурсник ПТУ решил личного провести операцию по накачке пациента ботоксом. Из носа даже сейчас сочилась непонятная слизь. Атомит?

Задняя дверь была открыта.

Вероятней всего, рапана от мяса радиактивного ублюдка убрало, как обычного человека с дозы героина. Ничем другим его беспечность объяснить больше не мог. Он даже сейчас среагировал не сразу, услышав посторонний звук совсем рядом, лишь лениво повернул голову и посмотрел осоловевшими глазами на меня. Как волк из мультфильма! Мол, сейчас спою…

Длинная очередь от бедра из автомата хлестнула по зараженному, с искрами зазвенела горячая сталь по бортам, порой рикошетя по два раза, а мне неожиданно пришла в голову мысль, как хорошо, что веду огонь со стороны кабины, приборы не пострадают.

Рубер замешкался на несколько секунд, пытаясь сориентироваться, а потом рванул не на человека, а к выходу. Точно, неправильная какая-то тварь!

Здесь я его и достал! В спину!

Твердые, тяжелые, остроносые, разогнанные пороховыми газами, выше скорости звука, пули рванули костяные пластины на спине, разбрызгивая во все стороны кровь. Успел сделать четыре очереди по три, и тварь вывались из проема десантного отсека. Я поменял магазин, захлопнул за собой водительскую дверь и осторожно-осторожно двинулся вперед, сжимая рукоять автомата, скользя на крови атомита…

Вновь вместе с проходящим звоном в ушах заболтала рация.

– Люгер, Люгер, обстановка?! Люгер, твою мать!

Не до тебя, блин!

Выдала бы ларингофон – ответил бы.

Ни позже ни раньше!

Подождешь пять минут!

Выглянул – готов товарищ. Даже ногами не сучил. Осмотрелся, никого вроде бы. Готовый в любой момент юркнуть обратно, спрыгнул, пригибаясь добрался до зараженного, вскрыл споровый мешок и, опять не перебирая, отправил содержимое в подсумок. Потом, все потом!

Теперь быстро! Перебрался в кабину, сел за руль. Боялся. Вдруг подарок окажется с дефектом.

Я ведь этого не переживу!

Эх, была не была!

Мотор завелся с пол-оборота, загудел, заурчал. Так, топлива две трети бака, пока хватит с лихвой. Теперь можно и дальше. Волоком, матерясь в голос, выбросил останки, как оказалось, не одного, а двух атомитов. Выходит, просто рубер обожрался? Нет, он какой-то неправильный, и споровый мешок слишком большой. Кое-как затерев кровь и дерьмо непонятной ветошью, я споро перетащил все свои трофеи из «Фораннера». Прости, друг, но…

Жаль, жаль, что для управления боевым модулем был необходим второй человек, который располагался в десантном отсеке. Управление – интуитивно простое. Включил экран, щелкнул парой кнопок с надписями, появилась картинка с крестиком. Зашумели вверху сервоприводы, поворачивая двадцатимиллиметровую пушку. Одного я пока не понял, как вести одновременную стрельбу из пулемета и орудия, но переключатель с одного на другое нашел.

Не удержался и пальнул в стоящую метрах в ста березу сантиметров двадцать в диаметре, попутно увеличив до предела картинку – весь экран ствол заполнил. Снаряд ее фактически перерубил, угодив, куда я и целился. Вот это точность! Теперь пулемет. Ага! Так же работает.

Круть!

Теперь к солдатам удачи, что у нас имеется?

Таких автоматов раньше мне не доводилось видеть. С виду, пусть и проапгрейденный до самого немогу, «калашников», надпись гласила «AK-R». Непривычный магазин вмещал двадцать винтовочных натовских патронов. Впрочем, пистолеты – самые обычные девятнадцатые «Глоки».

Картина ясная, ушлая охрана АЭС, учитывая нарукавные повязки и нашивки, когда случился перенос в мир Стикса, решила убраться подальше от опасного производства. Остановились на горе… А зачем? Может, понаблюдать за развитием событий или кому-то в кустики захотелось. В итоге переродились и бродили вокруг «Мародера», пока я их не успокоил. Логично? Почему рубера не испугались? Откуда атомиты?

Черт! А если сам бронеавтомобиль радиоактивный?

Нет, нет, не верю, не должен он быть таким! Почему? Да потому, что я в корчах изойду, второй потери такого имущества не переживу. Ведь если его немного доработать…

– Люгер!.. Люгер!..

Все, хватит играть в партизана, а то можно и отхватить. Все же я штрафник и не свободен.

– Докладываю! Обстановка спокойная. Движения пока не наблюдаю. Очистил пригорок от тварей. Поменял машину на другую, – доложил я коротко о главном, и тут же: – Стоп!

Вижу что-то впереди. Выбежал, приложился к биноклю.

– Вижу два автомобиля! Двигаются в мою сторону. Дистанция около трех километров. «Тойотовский» пикап, похоже, с «Кордом» на станке или вертлюге. И бронеавтомобиль «Мародер» с боевым модулем. Вооружен двадцатимиллиметровой пушкой, а также пулеметом под натовский семь шестьдесят два. Сколько всего человек – неизвестно, в пикапе шесть!

– Попробуй их задержать хотя бы на десять минут, потом отходи к той высотке, откуда наблюдали за поселком, – тут же последовал приказ. – А мы им организуем встречу.

Задержать?

А почему бы и нет?

С такой-то мощёй я их не только задержу, я их тут всех раскатаю!

Глава 8 Дурдом в борделе

Кажущаяся беспечность пылящих внизу атомитов на самом деле имела под собой все основания. Да, говорили, что они постепенно деградируют до скотского состояния, когда прекращается у большинства индивидов даже минимальная умственная деятельность, а такие действия, как подтирание собственной задницы, приравниваются к защите докторской диссертации, но тут они сделали все грамотно.

На мой взгляд, конечно.

Оставили двух комбатантов в «Мародере» на господствующей высоте прикрывать и наблюдать, а большая часть банды отправилась добывать второй бронированный автомобиль. Зубастый и клыкастый – не каждый БТР сравнится. Кроме этого, скорее всего, заглянули и в арсенал местной охраны.

Однако у команды – водителя и стрелка, что-то пошло не так. Как и каким образом рубер поставил точку в жизни выкидышей Улья – история умалчивала. Но он это сделал.

Возникал еще один вопрос, в большей степени из категории умозрительных, почему рапан из смертоносной и опаснейшей машины для убийства превратился в фактически малоподвижное, тупое и трусливое существо? Это на него так подействовало обжорство? Практически двух человек заточил. А может, мясо радиоактивных уродов само по себе по мозгам любому бьет? Атомиты таки не на натуральных продуктах взращивались. Действие ГМО в чистом виде? Или сама тварь где-то подверглась облучению и нашла еще глупее и беспечнее себя?

Вопросы, вопросы…

«Мародер» был поставлен как нужно, сейчас, по моим прикидкам, снизу была видна только бронированная башня боевого модуля. Я сидел у монитора, сопровождая крестиком головной автомобиль противника, ощущая себя геймером, слишком уж походило все на компьютерную игру. Даже текущий боезапас указывался сбоку – триста сорок девять снарядов для пушки и пятьсот восемьдесят восемь для пулемета. Постановщик дымовой завесы. Дальномер показывал расстояние до цели, кроме этого, можно было увеличить или уменьшить картинку, на втором экране – данные с тепловизора, хотя вывести их на основной – тоже раз плюнуть. Единственное, что пока так и не смог сделать – это найти переключатель для ведения стрельбы из всех орудий одновременно. Хотя, вполне возможно, такие финты конструкцией турели не предусматривались изготовителем. Еще видеокамеры транслировали окружающую обстановку. Скорее всего, где-то имелась возможность для автоматического сопровождения движущейся цели, но… это надо мануалы листать.

Сейчас даже всплеска адреналина в крови не наблюдалось, мнимая безопасность и расстояние убаюкивали, рождали пусть и не беспечность, но какое-то чувство нереальности происходящего. Спокойствие, как у слона.

Так… До врага пятьсот тридцать метров.

Можно начинать?

Или ближе подпустить?

Черт его знает, из меня башенный стрелок тот еще, вся практика – как-то пьяными палили из КПВТ БТРа. В Африке, понятно. В общем, сомнительный опыт.

Но думаю, хуже не будет, если еще подождать.

Внезапность наше все.

Триста…

Я быстро-быстро принялся нажимать и отпускать гашетку, сопровождая «Мародер». Сверху глухо загрохало, тяжелая машина закачалась, однако крестик прицела уверенно держался на бронеавтомобиле.

Часто, часто в ЮАР говорили, что африканец настолько суров, ему и четырнадцать килограммов тротила до лампочки. Может быть, может. Но двадцатимиллиметровые снаряды вскрыли броню, как консервную банку. Целился я в основном в боевой модуль.

Секунда, вторая… третья…

На седьмой тот полыхнул, ныряя с высокого грейдера и заваливаясь на бок.

Готов!

Мельком отметил, что двери не распахнулись, никто не выскочил.

Водитель в пикапе был матерым волчарой, даром что атомит.

Он за это время успел съехать в поле, где, развернувшись практически на месте, потеряв одного идиота из кузова, уходил в сторону АЭС, набирая разгон, держась так, чтобы пулеметчик мог навести «Корд» и достать меня. Чем, собственно, тот и занимался.

Врешь, не успеешь!

Мне-то всего чуть-чуть джойстик довернуть и…

Дудух…

Кровавые брызги из кузова, пробоины в крыше на водительском месте и напоследок капот!

«Тойота», будто в бетонную стену врезалась, настолько резко остановилась. Недобитки, остались и такие, прыснули из кузова в стороны, залегли за машиной и принялись неприцельно обстреливать меня.

Сколько их?

Трое.

Нет, не дам вам шалить, а ну как в оптику попадете!

Переключил на пулемет. Снаряды тратить на такое – верх расточительства. Прислушался к себе, наводя на первого, замершего за передним колесом, нет, немного азарта и никаких больше чувств.

Увеличить.

И сразу, словно по команде, взметнулись дульные вспышки.

Что-то звякнуло сверху… Что-то… Что бы это могло быть, а‐а?

Отлично, крестик на спине.

И тут же утопил на пару секунд, не больше, кнопку.

Звук сверху совсем слабый.

Тяжелые пули взметнули землю рядом с атомитом, пропороли колесо, но, главное, из него самого полетели кровавые ошметки.

Снова сверху звон! Это кто у нас тут такой меткий?

Ага, вон ты где, родной!

Враг стоял в полный рост, положив ствол или автомата или винтовки на кузов пикапа, стрелял из-за него. Спрятался? Как в доте?

Ну, с тобой все легко!

Натовские пулеметные патроны на таком расстоянии легко продырявили автомобильную жесть, достав гада. Еще перед этим голова подонка откинулась назад.

Это тебе не кино!

Обвел крестиком поле боя. Так, где третий?

Вот ты, маруда!

Тот прятался за капотом, иногда высовываясь и обстреливая меня. Больше никто активности не проявлял. Голова у радиоактивного подонка была не меньше ведра, поэтому ему приходилось показывать ее практически полностью.

Гаду снова повезло. Я вдавил гашетку на долю секунды позднее, прежде чем он скрылся за носом машины. Двигатель так легко не взять, как тонкую жесть.

Может, долбануть пару раз из пушки?

Нет, такой боезапас на урода тратить…

Поймал его только на четвертый раз. До этого выжидал, не открывал огонь, атомит осмелел, стал не одиночными долбить, а короткими очередями. Ну и погорел.

Да, пусть в камеру не так отчетливо было видно, но голова урода от попадания пули взорвалась. Я такого еще не видел, как если бы тот эргэдэшку заглотил, а потом чеку выдернул.

Так, осмотреться.

Нет, никто не спешил на выручку врагам.

Теперь круговой обзор!

Все тихо.

Хотя могли и в редком пролеске прятаться зараженные, но элита заглянула бы на огонек, это у нее как здравствуй сказать или добрый вечер.

Потянулся к рации.

– Техника врага уничтожена, живая сила ушла в минуса, можно выдвигаться.

– Ты под спеком, что ли?! – вклинился Дрон.

– Сейчас будем. – Голос Герды какой-то злой, дрожащий.

– Я на «Мародере» с боевым модулем, – предупредил, а то еще пальнут сдуру, или из «РПГ‐18» залепят.

– Разберемся, – раздраженно бросила командир.

Появились они минут через пятнадцать. Сначала выпрыгнул Дрон, за ним Малыш, и только потом показалась девушка, подняла забрало шлема, глаза злые, покрасневшие, левый чуть подергивался. Ожидал разноса. Но та первым делом осмотрела поле боя через плоский бинокль. Губы ее скривились в ухмылке. Затем обошла «Мародер» по кругу, заглянула внутрь. Постояла молча, кивнула сама себе, а затем принялась раздавать ценные указания.

– Люгер за руль, Дрон на место стрелка! Идете головняком, расстояние пятьдесят-сто метров.

– Это машина моя, – проговорил медленно, спокойно, но с нажимом.

– Твоя, твоя, никто не покушается! – согласилась командир. – Вот только для ее нормального функционирования как боевой единицы требуются двое. Есть возражения? Нет? Я так и думала! И почему сразу не сказал, что завладел хорошо вооруженным бронеавтомобилем?

– А когда? – пожал плечами.

– Ты дурака-то из себя не строй, – заявил Малыш.

Проигнорировал эту реплику, но мне все меньше и меньше нравился здоровяк. Слишком хитро-мудрый, с неким налетом подлости. Вон, к тому же Мухе, несмотря на изначальную антипатию, чем больше наблюдал за ним, тем испытывал больше приязни, а здесь с точностью до наоборот.

– Мне трофеи надо еще собрать! – заявил я.

– Соберешь, но максимум пятнадцать минут дам. Нам еще потрошение предстоит, а потом домой добираться.

– Люгер, а Люгер, я «форик» себе возьму? – Только подумай о хорошем человеке, как он уже тут.

– Забирай, конечно, – разрешил я.

– Герда? – Муха повернулся к командиру, та только рукой махнула.

– Держишься за нами, – заявила, когда новый владелец авто уселся за руль.

– Есть, мэм, – дурашливо отдал честь.

А мне не жалко, джип свою задачу выполнил, довез меня до этой прелести.

Еще, если на форпосте делают, вынесу управление модулем к водительскому сиденью, отмою «Мародера», выкину к чертям все десантные кресла, наварю, где можно, решетки. А то твари разные бывают. Ну и техуход и диагностику сделаю. А то встанет где-нибудь…

Нет, к таким габаритам все же следовало привыкать. И разгонялся монстр быстро, по полю прошел играючи, легко спустившись с насыпи.

Интересно, что будет, когда все раскиснет? Или здесь нет осени? Но две лебедки на крайний случай имелись, так что – выберусь.

Трофеи я собирал, не глядя, если брат-близнец моего бронированного джипа к этому времени уже выгорел и не представлял никакой ценности, то пикапу практически и не досталось, сравнительно, конечно. Снаряды превратили в месиво водителя и пассажира, разбили двигатель, но пулемет не пострадал. Я ошибся в расчетах, в фермерском грузовике оказалось семь человек. Выпавший во время маневров свалился очень удачно для меня и неудачно для себя, сломав шею.

«Корд» перетащил в десантный отсек, попросил Дрона, и тот легко вырвал с мясом, точнее с креплением, турель. Затем погрузил боеприпасы. Собрал и личное оружие атомитов. Обыск их трупов являлся той еще задачей. На них живых-то смотреть без мерзкого кома у горла было нельзя, а на мертвых и подавно. Но справился с собой. Ящики, канистры… Все в цвет.

А дальше Стикс, будто решив, что на мою долю и на долю отряда приключений хватит, благоволил нам. Спокойно и без происшествий добрались до точки – небольшой заросшей осинами и кустарником болотины посреди овсяного поля, смотревшейся островом. Именно здесь дроны-охотники выловили небольшую стаю зараженных, голов так в сорок. И самый мелкий из них – рапан.

Потом большая часть отряда резала споровые мешки под прикрытием крупных калибров. Меня никто не привлекал, поэтому я курил, рассматривая пятиметрового жемчужника. Первый раз видел такого монстра и так близко. Он даже мертвый, как говорилось, внушал. А споровый мешок размерами больше баскетбольного мяча. Содержимое у монстров забирали полностью, сразу распределяя по пластиковым контейнерам, янтарь, в зависимости от качества, по трем, спораны, горох и жемчуг в специальные, явно сделанные под них, коробки. Потроха отличались от обычных – гораздо крупнее, чем виденные мной. Одно слово – рад.

– Жаль, не мы его завалили, – посетовал Серый, помогая Гайверу вскрывать удивившего меня жемчужника.

– Завалишь такого, – отчего-то сипло ответил рейдер. – Встретили бы в чистом поле – считай конец стопроцентный. Не знаю, помогла бы люгеровская пушка.

Возвращение в форпост тоже прошло без всяких проблем.

Вечерело.

Герда опросила каждого относительно того, не присвоил ли себе горошину или жемчуг, отметила в бланке и с Малышом пошла сдавать добычу.

Я же не мог налюбоваться на своего монстра. Залез везде, где мог, даже боевой модуль исследовал. А ничего так. Возле машины собралась небольшая толпа, некоторые восхищенно цокали языками, других интересовали «заклепки» и высказывание собственного особо ценного мнения. Развлекались, короче.

Но мне было плевать, докурил и, даже не переодеваясь, направился к местному доктору. Красную жемчужину решил употребить безотлагательно, а то знаю я местные реалии, к утру какая-нибудь пакость, и прощай усиление дара.

– Двадцать рублей! Это просто за присмотр, что все пройдет как нужно. Если потребуется мое вмешательство, то еще сто, – озвучил цену знахарь, болезненно худой высокий мужчина слегка за сорок.

– Годится! – согласился я. – И сколько времени продлятся процедуры? Какие противопоказания? Что можно есть, что пить?

– По срокам ясно будет после употребления. Пойдет все как нужно, значит, пять минут и свободен. Никаких противопоказаний нет. Диет тоже. Но если не по плану, то где-то часа четыре займет. Как знал, сегодня только пару переломов залечил, фактически полный. Ну?

Я выложил двадцать рублей, а потом проглотил моментально потеплевшую в руках одну из самых ценных вещей в Улье.

– Все отлично! Квазом не станешь, – пусть и не через пять минут, а через пятнадцать поставил диагноз местный эскулап, – но советую тебе, кроме как глотать жемчуг, заняться и развитием потенциала. Здесь отличный тренировочный зал, спасибо Герде, да и инструктор – мой ученик Глаз, парень умный и перспективный, поможет. Стоимость одного занятия с ним – пять рублей. Вроде бы дорого, но профессиональная помощь не каждый раз требуется, научит, покажет, проконтролирует, и затем самостоятельные занятия. Освоишь, потом следующее даст.

– Ясно. Спасибо.

– Да, завтра с утра загляни, работаю я с девяти, проверю на всякий случай. Про обязательность ничего не говорю, только потом, если начнешь меняться – меня не вини. Но скажу так, шанс стать квазом у тебя сейчас процента два, не больше.

– Буду.

На часах уже почти девять. Помылся, переоделся и в бар. Здесь уже находился Мальб в компании четверки опытных рейдеров. Как определил? По повадкам.

– О‐о, вот и Люгер! – прокомментировал кладовщик мое появление. – Про него говорил. Знакомься, – это уже ко мне, – это Блик, вон тот усатый – Джага, лысый, как ни странно, – Лысый Доктор, а вот этот парень – Орг, не орк, а Орг, – выделил тот последнюю букву.

– Приятно! – заявил я, пожимая каждому руку.

– Ну что, по одной – за знакомство?!

– Это обязательно! Потом порубать надо, с утра не жрамши, – ответил, поднимая до краев налитую стопку.

– За то, чтобы хорошие люди всегда собирались за одним столом! – толкнул короткий тост Мальб, звякнуло стекло.

Эх, хорошо пошла!

Закусил хрустящим огурцом.

В цвет!

И теплее стало. И вообще здорово. Какое же это блаженство, где-то буквально за толстыми стенами кишат монстры, смерть обильно собирает жатву, а мы тут сидим, пьем, курим, разговариваем. И так уютно стало.

– Вам что заказать? – взялся за меню я.

– Ты, это, ешь, мы уже плотно пожрали, а закуска градус крадет! А так у нас все есть, – прокомментировал Орг.

– Сала нет! – отметил я непорядок.

– А ты хохол, что ли? – подозрительно прищурился Орг.

– Нет, но сало люблю.

– Я тоже его люблю, русский, – ткнул себя в грудь Лысый Доктор.

– И я, – влез Джага, – чистокровный татарин.

– А я не люблю! – сказал, как отрезал Орг. – И да, я – хохол!

– Что же это деется… Хохлы сало не едят… – хохотнул Блик. – Похоже, конец света близко!

– Так, разговорчики! Между первой и второй! – перебил всех Мальб, поднимая бутылку и требуя сдвинуть стопки.

– Для кого вторая, а для кого и нет, – философски заметил татарин, огладив усы. – Пусть перекусит молодой, народ пошел нынче хлипкий.

– Да этот молодой вам всем старикам фору даст! – запальчиво заявил Мальб. – Он в одну каску элиту умотал! Кусачу глотку едва не пергрыз, льву, измененному, ростом с трамвай, с даром против пуль, из граника залепил, куда грива, куда хвост, а еще муров кучу положил! Хельга за ним бегает, на суд явилась, ревела, что та белуга!

– Ты ври, ври, да не завирайся, – выступил Орг.

– Стоп! Так ты тот Люгер, который в последнем рейде с Дохлером был? – спросил Лысый Доктор.

– Ага.

– Не врет, Мальб, – констатировал тот. – Я с толстяком три дня назад гулял, у них опять съезд и совместная жизнь с Валерией началась. Свадьба типа, уже в шестой или седьмой раз. Но и мальчишников зато столько же! А ты что расскажешь, Люгер?

Я только плечами пожал, все Мальбу сказал, нет, продолжал нести слухи в массы. Хотя с ним-то все ясно. Глаза шалые, пьяные. Похоже, давно здесь сидели.

А дальше, как тот Васька, слушал и ел. Набивал брюхо плотно, четко представляя, что возлияния предстоят серьезные. И абсолютно был «за», надо сбросить нервное напряжение.

– Орг, новости расскажи. Ты ведь только сегодня из Острога.

– Там бардак творится… – заявил тот, закуривая. – То одна хрень, то другая. Поставщика продуктов половине местных баров – Люлю на кол посадили. Оказалось, эта сука работорговлей промышлял. Мурам сдавал свежаков. Ковбой его на горячем поймал. Позавчера вообще проститутки с ума сошли! В борделе дурдом настоящий, одновременно у трех дар нимф прорезался. Сразу у трех! Одновременно! – погрозил тот указательным пальцем, видимо, таким образом подчеркивая весомость своих слов.

– Да ну, так не бывает, – высказался Лысый Доктор. – Про Люлю слышал. Но я в рейд как раз позавчера и свалил. Мои сейчас отдыхают, желторотики, натаскивать их еще и натаскивать…

– Еще как бывает! Про фантастику – ты это главе Постигающих расскажи, его только вчера к вечеру в сознание привели.

– Это как так? Чего-то ты не то говоришь, он ни разу у проституток не отмечался.

– А так. Пятеро сектантов, до этого куда-то в рейд катались, решили пар сбросить. На красный огонек забрели. Ну и баб скопом заказали. Лишканули они там чего или еще какую хрень сотворили, вот только шлюхи пожелали, чтобы те сдохли и желательно всей их шоблой-еб… – подцепил вилкой кусок сала с прослойками мяса тот. – Как результат – представительство почти в труху, до утра пожарники бегали. Резню устроили адскую! Треть личного состава в минуса, трупы задолбались таскать, – своих же товарищей порешили. Технику почти всю пожгли. Оба «Мастодонта» восстановлению не подлежат. В общем, спустились на землю эти уроды. Теперь как все – на бэтээрах ездить будут. Главного едва не грохнули, еле-еле откачали, четверо знахарей с ним работали, сейчас под наблюдением.

– Странно, как шайтановские нимф просмотрели, да еще и в борделе? – задумчиво подкурил сигарету Мальб. – Проверки ведь постоянно, конечно, не афишируется, но все же…

– В том-то и дело, что умения у них именно позавчера и проснулись. Разом! Одновременно! Поговаривают, что их какой-то дебил на радостях, обслужили хорошо или еще что-то, но жемчугом подкормил. Имя не помню, то ли мусор, то ли мент. Что такое…

– Цемент это, сука дебильная! – выдохнул с ненавистью Доктор. – Падла гнилая. У меня из-за него старая команда вся, как один, сгинула!

– Нет, мужики, здесь я думаю, его ругать не стоит, – влез Мальб. – Дело-то хорошее, я этих Постигающих вижу, а рука к пистолету тянется, чисто фашисты!

– Не у тебя одного! – поддержал его Орг, я тоже вспомнил свое желание закатить им «РГО» под стол. – Так вот, а самый крутой дар оказался у Элинии. Она, как это объяснить… – сделал тот неопределенный жест кистью с растопыренными пальцами. – В общем, все сносила, только улыбалась. И сказать ничего не могла. Оказалось, урод там один, нравилось ему баб мучить, на ней отрывался. Платил, конечно. Но той дуре надо было только Женьке сказать, быстро бы яйца отрезали. В общем, или довел ее окончательно, или еще что, но сначала у нее умение открылось и сразу почти в потолок. И тут же у остальных двух. Итоги я вам озвучил.

– Давайте выпьем водки! – это Мальб. – За дам, чтобы они в один прекрасный день не превратились в злоебучих нифм!

Выпили.

– О, какие люди, и даже без охраны, айда к нам, красны девицы! – неожиданно заявил тот и помахал рукой.

Я обернулся, это появилась Герда в сопровождении невысокой, довольно миленькой брюнетки, которую раньше не видел. Командир – в тактических штанах в обтяжку, в кроссовках, в толстовке с капюшоном, которая подчеркивала высокую грудь, смотрелась здорово. Хотя ее во что ни одень, один черт, классно. Чуть подкрашенные губы, немного подведены глаза, волосы собраны в хвост. Пистолет на бедре. Невольно залюбовался. Хороша Маша, да не наша, и не надо! Начальство таки.

– У вас места нет, – улыбнулась та, затем, заметив меня, видимо, только сейчас, немного изумилась.

– А мы столы сдвинем, – нашел выход Мальб.

– Если только так… – почти пропела Герда. – Мила, что скажешь? Разбавим мужскую компанию?

– Такие красавцы собрались, – сказала ехидно брюнетка, поднимая на уровень плеч руки с раскрытыми ладонями и смотря куда-то вверх, – как тут бедным девушкам устоять?

– Мальб, подвинься, – попросила Герда.

Кладовщик только усмехнулся, освобождая место рядом со мной. Я, дотянувшись не вставая до соседнего столика, забрал стул. Поставил.

– Прошу вас.

Командир только хмыкнула.

А дальше началось обычное застолье, причем набирающее обороты и вбирающее в себя все больше людей. Появился Дрон, тоже оказавшийся всем хорошим знакомым. Ему налили половину граненого стакана.

– Товарищи, рожденный травокуром, пить не может! – попытался отказаться тот, судя по зрачкам уже успевший расслабиться. Не слушая оправданий растамана, всучили стакан, заставили говорить тост.

– Я вам вот что скажу! – поднял назидательно тот указательный палец. – В хорошей компании грех не выпить!

И в один глоток проглотил огненную воду, переворачивая стакан и опуская его на стол, занюхал рукавом и заказал себе мороженое. Откуда-то появилось еще несколько девушек, чьи имена я не запомнил. Потом мы пили, разговаривали, постепенно беседа, как это и бывает на любом таком мероприятии, распалась из общей на отдельные.

Герда, раскрасневшаяся, чуть пьяная, о чем-то говорила со своей ехидной подругой. Я же курил, говорил мало, больше слушал. Впрочем, это обычное мое состояние. Поэтому везде считался очень хорошим собеседником. Часто ловил на себе командирский взгляд, и на душе теплее делалось, как-то радостно. Сам тоже смотрел, она улыбалась, шутила.

Потом устроили пляски, больше медленные, танцевал только с Гердой, та на приглашения других рейдеров показывала со смехом на меня, мол, у нее мужчина ревнивый.

Какое веселье обходится без драки?

– А я говорю, свежакам не место за этим столом! – заявил во всеуслышание среднего роста бритый мужик с именем Борменталь, но которого все звали Борм. При этом пялился тот на меня. – Мы…

– Слышишь, «мы», – завелась с пол-оборота Герда, перебив оратора. – Ты от мелкого кусача ветеран штаны…

Я останавливающе поднял указательный палец стоящей на столе левой руки, девушка неожиданно замолчала. Дрон в этот момент выглядел крайне ошеломленным.

– Если есть что сказать, пошли поговорим, – предложил Борму. – Зачем людям праздник портить?

Тот осклабился, расправил плечи.

– Видит Улей, ты сам так решил! – поднялся тот.

– Он кинетик! – прошептала командир, а в глазах беспокойство.

Я не стал говорить, что тот будет сегодня инвалидом. Поживем – увидим. Но за предупреждение спасибо. Подмигнул.

Пропустил бузотера вперед, отошли метров на десять от входа. Я остановился. Тот сделал еще несколько шагов вперед, увеличивая расстояние. Все ясно. Не просто на кулаках решил сразиться, а дар использовать.

Ну-ну, будет тебе сюрприз. И ведь какой самоуверенный, так и лучился самодовольством, уже считая себя победителем.

Как же, как же, сейчас он проучит наглеца.

Хотя где я ему в суп плюнул – не представлял. Может, перед женской половиной решил боевитостью покрасоваться?

Дальнейшая реплика пояснила все.

– Короче, сейчас я тебя буду бить долго и упорно, возможно, ногами, учить уму-разуму. И ты сам напросился! Паскуда, два дня в Улье, молоко на губах не обсохло, а еще к Герде лезешь… Не твоего полета…

Что не моего полета, узнать не успел, потому что переместился вперед сразу на три метра и провел четкий апперкот, плохо, что мужик в этот момент паузу сделал, так бы может еще и язык откусил. Лязгнули зубы, голова откинулась назад, даже хрустнула шея.

Не ожидал?

Я так и думал!

Тот явно поплыл, взгляд затуманился.

Хук справа поставил точку.

Пинать не стал, а поднял за грудки левой рукой и снова в челюсть!

И так раза четыре.

Проверил пульс, жив, курилка, а вот жевать с неделю точно не будет.

Когда Мальб, Герда и Лысый Доктор выскочили, рейдер валялся в крови и соплях, я же выбивал из пачки сигарету.

– Наш человек, – похлопал одобрительно по плечу меня кладовщик, Доктор только большой палец одобрительно показал. Девушка просто обняла, прижалась, а меня в жар бросило.

Лысый вызвал кого-то по рации, двух минут не прошло, как прибежало двое молодых парней, одетых полностью по-боевому, с автоматами. Те только в рот моему собутыльнику не заглядывали. Если это его команда, то неплохо он их воспитал, и видно, не за страх действовали.

– Это говно оттащите к знахарю, – скомандовал тот, – лечение сам оплатит, начнет барагозить, разрешаю сломать пару ребер и руку до кучи. Чуть такой вечер не испортил, ур-рооод!

Никого не стесняясь, Герда так и обнимала меня, когда вернулись за стол. Удостоился внимательного взгляда Дрона, да и остальные смотрели, как… даже не знаю как. Ошеломленно, что ли. Дальше снова пили, танцевали, шутили. Будто и не в Улье, а там, в самом обычном мире, где нет никаких чудовищ, перезагрузок, кластеров, муров, внешников, в общем, всего дерьма. И на душе легко, будто всех их знал с детства.

Девушка посмотрела на часы, потом обратилась ко мне.

– Уже поздно, не проводишь даму?

Как не провожу? Куда я от тебя денусь, родная?

Алкоголь расслабил, снял основной барьер, когда я пусть и любовался порой Гердой, но не позволял себе оказывать ей какие-либо знаки внимания, только работа. Потому что спать с командиром… Это еще тот геморрой.

Тут же снесло крышу от красивой девушки, которая так же хотела меня, как и я ее, что явно было видно.

Пьянящий аромат ее духов, и мы чуть пьяные. Сияющие глаза. Да, не было ночного неба, лишь переходы, каменные стены, тусклые лампы под потолком, но… окружающая обстановка не запоминалась, размывалась, фокус был только на ней. Она сама звезда.

Не выдержал, поцеловал в губы, Герда ответила. Явно с трудом оторвалась.

– Пошли ко мне, – хрипло прошептала.

Затем почти тащила за руку.

Едва попав в ее апартаменты, мы начали раздевать друг друга, не прекращая целоваться.

Финал? Скомканные простыни и шесть часов утра, обнаженная девушка, прижавшаяся к груди, и сигарета в моих зубах.

Глава 9 Прибыль налицо

Я открыл глаза.

Обнаженная Герда лежала на боку, оперевшись головой на ладонь, и смотрела на меня. А глаза лучились, сейчас – синие-синие. Провел тыльной стороной ладони по ее щеке, ощущая мягкость и нежность кожи. Девушка улыбнулась:

– Доброе утро!

Притянул к себе, поцеловал в макушку, на душе все вверх дном. И редкое ощущение близкого, близкого счастья, которого никогда не бывает с проститутками или просто со случайными барышнями, с утра зная точно, что это мимолетно и вряд ли останется в памяти. Да и не было никакого желания переводить их в другой ранг из случайных попутчиц.

А тут восторг, почти щенячий, это голубоглазое чудо – мое. Прислушался к себе, и понял – никому не отдам, всех порву, все сломаю!

– Доброе…

Ванная комната, куда я попал минут через тридцать, оказалась не меньше, а скорее даже больше моего закутка, переезжать в который предстояло сегодня. Дорогая сантехника, джакузи, огромная душевая кабина, белоснежный кафель, все блестело.

Почистил пальцем зубы.

А затем горячие струи воды смывали пот, нет, цивилизация – это здорово.

– Нам надо поговорить, – через пару минут зашла вслед за мной Герда.

– Сейчас? – усмехнулся, обнимая ее.

…На часах тринадцать пятнадцать, когда мы, под трещание Вжика, пили кофе на большой, обставленной по последнему слову техники и дизайнерскому изыску кухне, здесь даже деревянное евроокно имелось, пусть и не во всю стену, но не как у меня – бойница.

Вид открывался изумительный, далеко у горизонта – серебряный блеск небольшого озера, низкие круглые горы, поросшие лесом, золотые пшеничные поля, зелень лугов. И почти бирюзовое небо с редкими многоэтажными облаками, неспешно плывущими куда-то на запад. Километрах в четырех село, а на холме чуть покосившаяся деревянная церковь.

Девушка поставила для меня пепельницу, закурил, сделал первый глоток.

Жить хорошо.

– Знаешь… – Она опустила голову, пряча взгляд, сказала нерешительно – совсем на нее не похоже.

– Подожди, – перебил. – Сначала скажу я. Первое, ты мне очень нравишься. И все произошедшее с нами похоже на сказку, красивую, новогоднюю, когда случаются чудеса в жизни, никогда не подумал бы, что в Улье такое возможно. И я хочу, чтобы так и продолжалось.

Показалось или нет, но Герда чуть покраснела, подняла на меня глаза в какой-то поволоке. Слезы?

– Поэтому, во‐вторых, в одном отряде с тобой и под твоим руководством я не буду. Это принципиально. И…

Перед тем как уснуть, когда засопела девушка, обняв меня и уткнувшись носом в грудь, а затем и закинув ногу, долго думал, размышлял. Выводы сделал однозначные: или не надо было все доводить до постели, а раз так произошло, то выход – другой отряд.

– Об этом и хотела поговорить, – чуть хрипло уже она не дала мне закончить фразу. – Вчера я четко поняла, если тебя оставлю рядом, то кончилась как командир. Специально себя проверяла, задавила вроде бы эмоции, отправила головным дозором, обычная практика… а потом ни о чем думать не могла. Только одна мысль: «Пусть все будет хорошо! Пусть…» Когда же ты столкнулся с зараженными и атомитами, меня совсем накрыло, представила, что чуть-чуть тебя не потеряла, ревела потом, как девчонка, – подняла глаза, улыбнулась как-то виновато, – и я больше не хочу себе душу рвать каждый раз, посылая тебя куда-то. Ты мне сразу очень понравился, очень, – призналась. – Сдерживалась, проверяла и тебя и себя… а вечером послала все к черту! Но… В общем, тоже пришла к выводу, что в одном отряде нам нельзя находиться, да и какой из меня в таком случае предводитель? Все накроемся! Потому что не о выполнении задачи буду думать, а о том, не случилось ли что-то с тобой, винить во всем себя… Держать тебя в безопасности, например, ввести должность постоянного кладовщика? Так ты сам сбежишь, потому что… и для репутации плохо, да и ты не такой. И главное, я тоже не хочу ничего прекращать, только повторять, повторять и повторять…

Что делать?

Повторили.

Закурил, а Герда забралась на меня сверху, поставила локти мне на грудь, сцепила красивые пальцы и оперлась подбородком на большие. Пару минут молчали, а затем она вновь вернулась к серьезному разговору.

– Ситуация сейчас сложилась для тебя крайне удачная, за последние два дня форпост потерял больше, чем за два предыдущих месяца. Схемы полетели все к чертям из-за внеплановой перезагрузки, многие не перестроились. В минус шесть отрядов ушли, из их остатков сейчас два с трудом набрали. Но главное, только один из старых командующих остался. И я хочу тебя рекомендовать как командира отдельной группы штрафников. Потому что… – та задумалась, словно решаясь, говорить или нет, но все же решила резать правду-матку. – Любой другой, кроме меня, тебя за художества может грохнуть, ты ведь все делаешь вроде бы следуя приказу, но так… убить хочется. И это даже мне!

Я усмехнулся, затушил сигарету. Полюбовался девушкой.

– И не смотри на меня так! Сначала поговорим! Хотя нет, смотри! – М‐да, вот и пойми прекрасную половину. – Но сначала слушай! Сейчас у тебя все для этого имеется – боевую технику ты добыл, кстати, здесь повезло. До этого дня ни разу кластер с АЭС, на моей памяти, с бронеавтомобилями не грузился, специально ездили пару раз проверяли. Оружие с атомитов взял, сколько-то человек вооружить хватит, – перечислила она доводы, помолчала. – Кроме этого, можешь рассчитывать на меня, помогу и снаряжением и оружием. До роты оденем!

В принципе вариант хороший, даже самый лучший из возможных. И если все пойдет нормально, то банду сколотить можно крепкую, а с ней потом и за денежные дела браться. В одиночку много не навоюешь, не добудешь. С другой стороны, командовать отморозками, а других тут не будет, тот еще геморрой. Но…

– Ты, наверное, думаешь, зачем тебе взваливать на себя все это? – словно прочитав мысли, спросила Герда и сама же ответила: – В первую очередь, срок режется сразу в два раза. Три месяца и все! Второе, был бы ты вольный, тогда получал бы до десяти процентов добычи с выездов, но и сейчас будешь до пяти. Третье, на боевых, если по делу тратишь боеприпасы, когда часть возвращают, когда полностью, в зависимости от целесообразности. Но тут у тебя все будет ровно. Вот увидишь. Добыча с убитых, лично твоей командой зараженных, – твоя, как ты решишь поступать, так и будет. Никто из вышестоящих тебе ничего не скажет против. Далее, работа с десяточниками. Их начальство с Князем бартер устраивает, но и мы и они на уровнях ниже находим общий язык. Да, поговаривают, что представительство откроют в Остроге, вот только налево их высокотехнологичную технику, оружие и оборудование, конечно, для нас это все такое супер, а для них на три-четыре поколения устаревшее, никто толкать не будет, только в Дружину. Поэтому канал останется за нами. Ну и по мелочи. Втянешься в работу, нюансы узнаешь, с людьми сведу.

Я подозревал, что именно «мелочи» в большей мере одна из основных статей дохода, хотя мог и ошибаться. Впрочем, девушку не винил и не упрекал, мол, ты мне должна всю подноготную раскрыть. С каких таких радостей? Потрахались? Так люди взрослые.

Да, нравлюсь ей, она мне. Но поживем – увидим, как и что. Но и при таких раскладах получалось очень и очень неплохо. В принципе все логично устроено. Чуть-чуть дают кусать пирог командирам, но зато голова только у них и болит. Те лезут туда, куда нормальный рейдер и за жемчуг не польстится. Никаких «голодных» бунтов от контингента, все работает как часы, большая часть уходит на обеспечение отрядов, чей срок жизни редко долгий, в результате фактически, по моим предварительным оценкам, процентов пятьдесят-шестьдесят так и остается в форпосте.

А еще крепла во мне уверенность, что главная задача Сердца Дьявола – не отстрел зараженных, скорее это занятие попутное. Вчера заметил, как грузили какие-то ящики, возя их на рохле от огромного грузового лифта к паре «Мастодонтов», а до этого видел, как привозили что-то.

– Кстати, отлично получилось, что я тебя заочно невзлюбила и решила в дерьмо носом ткнуть. – Герда улыбнулась. – Честно, думала, ты один из представителей местной «элиты», тех, кто вокруг престола вьется, жопу княжеским замам лижет… Увидела тебя, закрались сомнения в правильности собственных выводов… Но решение менять не стала.

– Не любишь ты высшие слои общества.

– Я их ненавижу! – Глаза вспыхнули яростью, а черты лица сразу заострились, но тут же она вновь успокоилась, улыбнулась печально. – Потом как-нибудь расскажу…

Какой-то счет, похоже, имелся. И счет серьезный.

– Слушай, все хотел спросить, почему вы на этом пепелаце катаетесь, когда сами в броню упакованы, она ведь не меньше боевых машин стоит?

– У нас две недели назад БТР‐82 с тридцаткой сожгли ресы, «Хаммер» и бронированный «Тайфун» на базе «Урала» до кучи. Нормальных бойцов потеряла – восьмерых. Напоролись на две группы хантеров, успели их вырезать, однако те поддержку вызвали. Дроны где-то поблизости крутились, двух минут не прошло – явились. Обычно – минимум минут сорок лету. Уйти далеко не успели. Дронов тоже ссадили. Но…

– Хантеры это кто?

– Ресовские группы охотников за иммунными. Интересуют в первую очередь дары. Особенно редкие. К Острогу им путь заказан, а на форпостах обычно, где текучка огромная, выживают самые-самые, соответственно им интересные. И умения развиты, и особо никто искать не будет, преследовать, организовывать спасательные операции и так далее. Обычно катаются группами по шесть человек на специальном бронеавтомобиле, чуть поменьше «Мастодонтов», загружено два мотоцикла, хотя точнее электроцикла. Сама машина – за базу, а последние – средство передвижения непосредственно охотников. Бесшумные, вооруженные, мобильные. Как половцы в свое время – налетели, в полон забрали. У меня есть такой, кстати, как-нибудь покажу. А послезавтра из Острога должны «Бумеранг» доставить, «Тайфун» на базе «КамАЗа» и «Каратель». Каштану уже заплатила, как и за установку на последние две единицы техники боевых модулей. В Остроге сейчас четверка моих бойцов, проверят – пригонят.

Ясно, вот и старые друзья, а еще неплохой отряд у нее.

– У десяточников в этот раз, кроме брони для Гайвера и Дрона, боеприпасов, оружия, смогли еще пару разведдронов выторговать. Нику, она закончила у себя приборостроительный факультет, на них посажу. Муха посмотрим как водит, но должен отлично, его на «Каратель» вместе с Дроном, турель уже установили с «Кордом». У того дар – стреляет хоть из чего, попадает куда захочет, Мегатрона к ним в поддержку – гранатометчик тот от бога, и с пулеметом сам дьявол. Кваз. Серый на «Тайфун» – за баранку, опыт у него в езде по Улью гигантский. В помощь ему вторую девочку, та немного знахарка, и тоже умение стрелять не такое, как у Дрона или Гайвера, но что-то подобное. А если себя хорошо покажет, введем в отряд, прокачаем, будет штатным медиком, – поделилась планами Герда. – С остальными разберемся. А «Уралу» проведем техуход и обратно загоним в бокс, пусть стоит, конечно, лучше бы не пригождался, но… с него я начинала полтора года назад.

– Ты на форпосте столько времени?

– Да.

– И до сих пор гражданство не заработала?

– Издеваешься? Я и тогда со звездочкой в ай-ди была.

– Говорили…

– Сам знаешь, говорят, в Париже кур доят. Это я своим сказала, чтобы так отвечали, если спрашивать будут. Меньше лишних вопросов, да и сразу все вроде как понятно и обычно. Для большинства – это самое дерьмовое место в Остроге, для меня – это дом. И пока ни в какую цивилизацию не собираюсь, смотреть на потные зажравшиеся рожи… Увольте! Не хочу даже вспоминать.

– Там безопасно, – высказал главный аргумент я.

– Здесь тоже, а за добычей и чтобы хорошо жить в любом случае надо выбираться за стены как Острога, так и форпостов.

– Стоп, отвлеклись, – сменил тему я. – Почему ты сказала, что отлично меня в дерьмо макать?

– А‐а… Там по соседству, как раз за твоей комнатой, два пустующих помещения, которые можно под казармы взять, и без труда по десять бойцов разместить. Новых обустроенных комнат на одного-двух тебе никто не даст. Сначала присматриваться будут. Плюсом идет, что отряд рядом. Кстати, еще один минус в командирстве, за все проделки подчиненных отвечаешь лично ты, по всей строгости. – Она говорила так, как будто мое назначение уже состоялось. – Под штаб-склад отряда – рядом с нашим есть бендега – сто с чем-то квадратов, три комнаты. На первое время – хватит. Свой автомобиль не забудь проверить, сегодня загони, я Ангелу скажу, он тебя с местными механиками познакомит. Да, самое главное, со всех операций необходимо отстегивать коменданту – десять процентов. Это важно, но больше не давай, нечего в нем алчность будить. Стандартная такса, для всех. И я плачу. Кто нет, тот долго здесь не задерживается.

– Нормально, – ничуть не удивился я, доводилось видеть откаты и в семьдесят процентов. Но это у нас, в цивилизованной стране, тут же дичь. Всего десять.

Серьезный разговор вновь прервался.

Затем я курил, девушка водила указательным пальцем по моей груди и улыбалась чему-то своему.

– Еще хотела спросить, раз ты бедную и невинную девушку совратил и дальше намерен пользоваться ее беспомощностью, то с Хельгой у тебя что? И помни, милый, я очень ревнивая и страшная собственница. Эту бабу вместе с ее курятником в асфальт закатаю, тебя покалечу, потом реветь буду, к знахарям таскать – но… покалечу!

Приватизировала, тигрица. Но я разве против?

– Ничего, говорил, женщина она красивая, не как ты, конечно, но сам не знаю, что тогда нашло. Может, откат от всех приключений… Не знаю… До сих пор понять не могу. Или воздействовал на мозги кто-то… На нимфу ее Третьяк проверял… Вроде бы ничего. – Не нужно забывать, что Герда сильный ментат, врать ей не получилось бы при всем желании, не в этом ли корни проблем у Дохлера и его подруги, что выдала мне ай-ди?

– Третьяк как нормальный ментат – ниже плинтуса! Психолог он отличный, это бесспорно, и я так подозреваю… Вашу маму! – неожиданно выругалась Герда, – Четыре часа, в пять мне надо быть у коменданта, летучка гадская! Как раз про тебя вопрос и подниму. Будь на связи, он дела не привык откладывать в долгий ящик, понравится твоя кандидатура, уже сегодня вызовет на разговор.

– Так он же штрафников ненавидит?

– Это кто тебе сказал?

– По косвенным признакам – цены для них взвинтил, барыга ныл.

– Ерунда, – отмахнулась та. – Что же до торговца… он плохих людей человек, не нужен он тут. А штрафники, кто с головой, – выходы находят, которые особо и не прячутся ни от кого, дураки же на первых двух выездах гибнут.

Сейчас и я вспомнил, сколько у меня дел – поход к знахарю, чистка и проверка машины, приемка моей берлоги, повышение эффективности дара путем проведения интенсивных тренировок с инструктором… А еще захотелось есть, да какой есть. Жрать!

– Успеем пообедать? – спросил Герду, натягивая штаны.

– Обязательно! – прокричала та из ванной комнаты.

Пока курил на кухне, а Вжик мне что-то рассказывал, появилась девушка. Джинсы, толстовка, немного косметики, на бедре обязательная кобура. Даже в такой простой одежде дал бы ей десять баллов из пяти, даже немного недоумевая, как мог сразу не оценить лапулю-красотулю. Полюбовался, поймал ее за пряжку ремня, притянул к себе, поцеловал.

– Вот, всю помаду размазал! – проворчала та, а глаза сияли.

Пообедали.

Я за троих.

Герда чмокнула меня в щеку, прошептала, что вечером ужин. И я остался один. Но ненадолго. Не успел выпить кофе, как ко мне за стол подвалила вся гвардия, начиная от Дрона и заканчивая Малышом, не было только Ангела.

– Люгер, мы тебя уважаем, – начал заготовленную речь Гайвер, когда они степенно расселись за моим столом с серьезными рожами и вперились оценивающими взглядами. – Да, мужик ты дикий, дерзкий, еще и с морозом в башке! И мало кто может похвастать, я даже таких не знаю, кто двух элитников, рубера и атомитов до кучи одномоментно в одного положил, но скажу за всех – Герда нам как сестра! Больше того, мы ее должники – и должны ни много ни мало жизни. Каждого из нас она не раз спасала. Из жопы доставала, поэтому обидишь – закопаем… Девочка два года никого к себе не подпускала, после смерти ее парня, поэтому… Обидишь, так и знай, понимаю, ты реальный боевик, но даже половина из нас ляжет, другая тебя один черт закопает. Но то, что сегодня мать порхает, нам на душе радостно.

– Совет да любовь, короче! – влез Дрон, который успел накуриться в хлам и теперь находился на пороге Нирваны, смазав всю серьезность момента.

Я молча выпустил дым через ноздри.

Что тут скажешь, мол, не буду?

А зачем?

Буду?

Такой троллинг еще дурнее.

А так, не их ума это дело, только мое и ее. Как решим, так и будет. Точка.

И жизнь штука сложная, в чужие отношения лезть – никогда не разберешься, кто прав, кто виноват. Иногда видимое на первый взгляд может перевернуться так, что все станет смотреться с точностью наоборот.

Но меня удивило, что я, оказывается, «боевик» и матерые волчары предполагают, что в случае столкновения с ними нанесу им неприемлемые потери, до пятидесяти процентов. Опять кто-то языком наплел небылицы?

– Ангел сейчас где? – спросил у группы поддержки комсостава.

– Внизу, в гараже, – ответил Малыш, – я тоже туда собираюсь.

– Нет, я позже подойду, надо к знахарю забежать и апартаменты принять.

– Твои таджики – чисто звери, все сделали так, сейчас зашли – тебя искали, я в осадке, – оценил положительно работу Дрон.

Знахарь поворчал относительно наплевательского отношения к здоровью, но в целом заявил, что никаких отклонений он не наблюдает, однако и говорить о будущем Даре пока не может, так как тот еще не проявился.

Я мечтал или о стелсе, или клок-стоперстве, но подозревал, учитывая мою Удачу, могло и охлаждение пива открыться, хотя, если стану командиром отряда, то лучше всего как у Дохлера.

По дороге к комнате вызвала Герда, сказала, что меня уже ждет комендант. Пришлось подниматься на пятый этаж.

Отлично обставленный кабинет в духе викторианской Англии, тяжелые портьеры, камин, вдоль стен книжные полки, огромный стол, во главе которого восседал мужик слегка за сорок. Лицо ничем не примечательное, кроме косого шрама, начинающегося на правой лобной доле, опускающегося через глаз к подбородку. Кто это его так? И почему не исчез?

– Присаживайся, – кивнул он на стул напротив себя. – В общем, так, Люгер. Не буду ходить вокруг да около. Кандидатура на пост командира отдельного отряда штрафников – ты подходящая. Кроме обладания необходимыми ресурсами и рекомендацией от Герды, как от проверенного человека, о тебе имеется запись в Гильдии, еще уважительно отзывался Москвич, его слова я тоже ценю. Он связывался, просил присмотреть, с этим я и обращался к твоему чуткому руководству.

Вот еще откуда ноги растут заочного впечатления Герды, что перед ней местный представитель «знати». Многие местные шишки за меня веское слово сказали. У нее же какие-то непростые отношения с элитами. В принципе это надо будет выяснить, все же я с ней, поэтому необходимо знать, откуда приветов при случае ждать. Еще порадовался, что с рейдерами не ошибся в оценках, да, гниль и среди них была – Гранит и Третьяк… а где ее нет? Но в основном парни отличные. Все связи подняли, хотя я ни к кому по большому счету за помощью не обращался. Надо будет им, если доживу, поляну накрыть и напоить до визга. А если что-то понадобится – помочь.

– Твои проблемы с Горбачем из-за бабы меня совершенно не интересуют, он мой крестный, это да, но наши дорожки давно разошлись. Даже и не сходились. Здесь яблоня от яблони… Тьфу ты, яблоко, короче, далеко упало. Поэтому с этой стороны засады не жди. Подо мной – этот форпост, мне интересно только его развитие, его благополучие и порядок в нем. Про таксу тебе Герда сказала? И сообщила, что за своих отвечаешь ты, по всей строгости?

Кивнул.

– Еще. – Тот пристально посмотрел мне в глаза. – В личные дела я обычно не лезу. Но предупреждаю сразу, обидишь девочку, сколько в моих силах проблем тебе подкинуть – подкину. В ней есть и стержень, и сталь в крови, но она, как всякая женщина, очень ранимая и чуткая. За свой счет до сих пор прокламации для новичков и жителей перезагрузившихся кластеров печатает, раздает по случаю.

Промолчал. Тот тоже сделал паузу.

А у меня мысли, это кого я затащил в постель или кто затащила меня?

Бойцы Герды чутко реагировали на все изменения, «два года к себе никого не подпускала» означать могло только одно: авторитет у нее не через постель или связи, а, значит, заработан только потом и кровью. И если Хельга и Ко – хулиганистый цветник, любимый всеми, то моя… да, моя женщина… это…

– В общем, вот документы, – перебил мысль комендант, – я все подписал, одобряю и кандидатуру, кроме просьб от моих друзей, здесь сыграл и фактор недостачи командиров, умение тобой добывать и создавать материальную базу с нуля, а также твои подвиги, которые показывают тебя решительным и хладнокровным бойцом. Ключи выдаст ординарец, он же покажет, что и где, три помещения за тобой, не считая твоей комнаты, про порядок говорить ничего не буду – наслышан про ремонт в бомжатнике. Дальше. По выгоде, пока твоя доля – пять процентов, БК восстановим, но только на выездах по делам форпоста, личные операции – за свой счет. Первые пару недель далеко отправлять тебя не будут, распорядился уже. Здесь покрутишься. Главная задача – чистка зараженных, убитых дронами, могут и княжеские дела проклюнуться. Работа не особо сложная, но расслабляться нельзя. И так большая часть штрафного состава в эти два дня навернулась. Послезавтра прибудет очередная партия в количестве двух десятков. Пока за тобой шестеро, выбора не будет, как у всякого нового командира, что останется, с теми работать и будешь. Дальше посмотрим, как себя покажешь, зарекомендуешь. Башку не потеряешь, пользоваться ей по назначению, – возможностей заработать здесь море. Главное, не забывай основной принцип – прибыль налицо, делиться надо… А мы… мы поможем!

Глава 10 Дела житейские

Тяжелая стальная дверь распахнулась с трудом и с натужным скрипом. Два замка, но особой сложностью не отличались, вскрыть их – плевое дело. А очередные заверения пронырливого ординарца коменданта – Фокса, мол, «у нас не воруют», я проигнорировал. Неделю в больнице провел, как-никак, когда именно в мой гостиничный номер и залез Зондер, конечно, для того все закончилось печально и плачевно. Но факт оставался фактом – воруют везде, где-то больше, где-то меньше. Кому-то даже Влад Цепеш руки рубил.

Вспыхнули лампы дневного света еще советских времен. Их тусклое мерцание резало глаза. Первой была комната шесть на пять метров, где в противоположной от входа стене находились две железные двери. Одна – обычная стальная, стандартного размера, вторая железная, образованная из двух створок, которые запирались на обычный висячий замок.

Осмотрелся. Практически абсолютная пустота радовала глаз возможными дизайнерскими решениями, высота потолков – около трех метров. Царство обсыпающейся серой в пыли извести, тянет по углам затхлым сырым воздухом. Справа по центру у стены рыжая от ржавчины старая буржуйка из бочки с наваренным сверху листом.

Нет, не апатия захлестнула меня с головой и даже не безнадежная обреченность, а ощущение маленькой и бедной страны, которой с немыслимых щедрот богатая подарила авианосец.

Левая дверь вела в командирскую берлогу, ключ в замке, провернул, нашел с фонарем выключатель, отчего-то на уровне колена. Кто там рассказывал про чарующую силу квадратных помещений? Вот и испытаем на себе данную теорию, четыре на четыре, как-никак. Стальной сейф в дальнем углу с меня ростом, но шире раза в три. Веяло от него такой надежностью, проверенной не одним десятилетием, что складывалось впечатление – еще НКВД в нем дела хранило. Вот и я буду расстрельные списки. Толстенная створка сейчас распахнута, ключ в замочной скважине. Четыре полки, две дополнительные ячейки, тоже с ключами. Ни тебе несметных забытых богатств, ничего. А хотелось споранов, гороха и жемчуга.

Несколько розеток по периметру, склизкие стены, плохая вентиляция налицо. Еще возник вопрос, распространяется ли лимит на энергию на командирский состав, без масляных радиаторов тут только болезни разные зарабатывать.

Правые ворота вели непосредственно в складское помещение длиной около двенадцати моих шагов, в которое и врезался кабинет, образуя дополнительную нишу. Хранилищем представшая картина называлась только гордо на бумаге, ни одного стеллажа, оружейных стоек или хотя бы деревянного поддона. Только тенета, грязно-белого цвета потолок и плохо побеленные стены.

В принципе, чего-то такого и ожидал.

Если идентичная картина будет и с казармами, то первый выезд придется проводить сразу же, в первый день прибытия моих людей для добычи хоть какой-то мебели. Отсутствие минимальных удобств коллектива быстро скажется на боеспособности отряда, а это, в свою очередь, отрицательно повлияет и на выживание.

– Распишись, что помещение осмотрел и принял. Получи средства пожаротушения на складе, а также полностью ознакомься с ТБ. Оно не сложное, после общего инструктажа для новых командиров, которое состоится завтра в десять ноль-ноль, будет по ним небольшой экзамен для каждого. Не сдашь – первое взыскание, – жизнеутверждающе заявил английский Лис, протягивая бумаги на подпись.

Это был заключительный этап, до экскурсии мы с ним сидели в роскошно обставленном кабинете, где Фокс и выполнял служебные обязанности.

Система простая штаб-склад закреплялся за мной на год с возможностью продлить контракт на таких же условиях, как и имелась возможность взять помещение в лизинг после окончания срока наказания. Или вообще перевести в частную собственность при наличии соответствующих средств, конечно же.

Присутствовала и хитрость только за три месяца моего отбывания наказания арендная плата не взималась, затем – пятьдесят копеек за квадратный метр в месяц, итого – около пятидесяти пяти рублей. Не хочешь платить? И не надо, Острог и форпосты нуждались в своих героях. А судя по тому, сколько лет склад простаивал, желающих обзавестись таким геморроем искать приходилось на добровольно-принудительной основе. Условия досрочного расторжения договора имелись, ими выступала моя смерть, при этом все нажитое переходило в собственность форпоста при отсутствии наследников, это в случае, если ты не являешься членом штрафных батальонов, а так – все Острогу и точка.

В принципе система простая, каждый улучшает за свой счет жилые и нежилые площади башни, а это обязательная процедура, учитывая, что правила ТБ по хранению боеприпасов и взрывчатых веществ регламентировали многое, и нарушение техники безопасности приводило к печальным последствиям.

– А если с командиров снимут? – задал вопрос я Фоксу, которому подходило прозвище на все сто процентов – сам рыжий, лицо не конопатое, но какое-то хитрое-хитрое. Придавал плутовской вид и разрез глаз, и острый нос, и такая же форма ушей. Все легко при минимальном воображении соотносилось с лисьей мордой.

– У нас с них не снимают, могут расстрелять, скормить зараженным, повесить, посадить на кол и многое другое, с дисциплинарными взысканиями ознакомишься, в бумагах все есть. Поэтому данный пункт и не оговаривается, – вполне спокойно пояснил ординарец. – Контракт стандартный, заключается со всеми командирами, рекомендован Князем с целью развития периферии. Да, и подумай сам, если ты здесь три месяца нормально отработаешь, опыта наберешься, то еще шесть – и гражданство в кармане. А это… это… – Тот сделал неопределенный жест пальцем, откидываясь назад в глубоком офисном кресле.

– Не просто звездочка в ай-ди, – задумавшись, перебил я его мысль.

– Именно, – поднял тот указательный палец. – Вот точно сказал, десяточка!

На моем же идентификаторе после манипуляций с ним хитрым ординарцем появилась красная полоска, обозначающая принадлежность к комсоставу штрафников. Возглавлял я специальный 403‐й отряд. Еще и ментат-метка о должности, и другая информация отпечаталась в личном деле. Оказывается, и такое заносили в местный паспорт.

Интересная градация. Такой цвет на личном деле уголовников обозначал «склонен к побегу», или плох тот военачальник, который не желает сбежать? Хорошо желтую не присобачили, ту самую – «склонен к насилию». С другой стороны, тут у нас мультиверсум, кто знает, как обстоят дела в других реальностях, но это лирика.

– Главные твои журналы, которые следует регулярно вести, – это учет личного состава и сдача матценностей, так как вы все штрафники, то после выезда на задание прохождение штатного ментата обязательно. Кто-то из твоих подопечных увильнет без уважительной причины, тебе взыскание. Раз в семь дней происходит выплата твоей доли, она может быть как в рублях, так и споронах, горохе и жемчуге, последнее по курсу Острога на тот день. По поводу дисциплины, все это есть в твоих командирских мануалах, впрочем, как и про все остальное, что я уже озвучил. С ними ознакомься в первую очередь, но доведу основное, скажем так, самое важное. Постулаты, мать его так, и не Бора. Первое, за любой проступок подопечных отвечаешь ты! Никаких оправданий. Хоть в сортир за ними ходи. Некоторые твои коллеги ввиду этого вводят драконовские меры, например, свободное перемещение запрещено под страхом пули, образовывается эдакая тюрьма. Мне импонирует подход твоего бывшего начальства – Герды. И, как показала ее полуторагодовая практика, у нее самый высокий процент выживаемости контингента, большая их часть отправляется интегрироваться в общество, отдав сполна ему долг. Как быть? Решать тебе. Второе, ты их можешь всех убить на месте без всякой на то причины, отметив лишь в журнале, «неисполнение приказа». Привезли компанию послезавтра, всех их тут же кладешь, и тебе никто слова «против» не скажет. Требуется только подтвердить у ментата их стопроцентную смерть, так как в противном случае штрафник объявляется в розыск, тебе же вновь взыскание – десять и расстрел. Но лишковать с этим не советую… Почему? – задал вопрос, после того как не дождался ответа от меня, продолжил монолог: – Подать заявку на пополнение ты можешь после выполнения трех заданий. А так, хоть всех перебей, но мотаться по делам будешь один, спрос, как с отряда, не выполнил без уважительной на то причины, взыскание.

– Два вопроса. – Я даже поднял два пальца в знаке виктория, хотя у меня их было три, но один задам потом при случае Герде. – Если в первом выезде потеряю личный состав?

– То дальше будешь ездить на два в одиночку. – Тот, поставив локоть на стол, в такт своим словам помотал ладонью с оттопыренным большим пальцем. – Ты – командир, ты отвечаешь за все. На тебя, вообще, ничего почти не распространяется. Всем, кроме комсостава и военных, а также администрации запрещено держать патрон в патроннике, то есть на боевом взводе оружие. Стрельба в пределах форпоста, если не было прорыва, вне отведенных для этого специальных мест карается для всех, кроме тебя. При этом убивать твоих подопечных можешь только ты, как и применять к ним дисциплинарные взыскания. То есть ты один царь и Бог для этой кучки. Голову не кружит?

– А пополнение БК? – проигнорировал я подначку, тут в Улье практически каждый такой особенный, только от градуса мороза в голове зависело. – Матобеспечение и прочее, с этим как обстоят дела? Или, к примеру, пострадает автомобиль во время выезда?

– По ГСМ, в принципе, пока нет своего ангара – обеспечим. Но тут такое дело, что ты за командир отряда отвязных рейдеров, который с этим побирается и не может набрать его сам на выезде? По оружию. Ставишь на учет свой крупняк, а также другое вооружение. Да, тут есть нюанс, разная экзотика, увы, но не подлежит замене. Так как возиться с ней накладно, стандартные калибры указаны в мануале. Если есть траты, указываешь их в заявке, после ментата – возмещение, если по делу. Все остальное за свой счет. Заявку на отдельный бокс для техники можешь подать после месяца работы. По результатам будет принято решение.

Затем приемка-передача помещений.

Росписи, росписи.

Лис напоследок внимательно посмотрел мне в глаза, затем сказал:

– Пока ты ей не пара. – Судя по тону, произнес он это не в упрек, скорее констатировал, что ж, послушаем этого предсказателя судьбы. – Девушка она хорошая. Как-то со своим отрядом она нас из такого замеса выдернула, из шестерых только двое к тому времени в живых остались, да и нам бы тоже пришла хана. Если бы не Герда. Я от всей души буду рад, если она будет счастлива. Поэтому намекну. Сейчас из-за одного чертового кластера, а ты там был, наработанные годами схемы пошли по бую. И нет ни одного командира из старичков, все схлопнулись, вокруг один молодняк, самый «старый» из вас месяц назад начал карьерный взлет. Так вот, сейчас есть уникальная возможность подняться очень и очень высоко. К вам всем повышенное внимание. Нужны люди. И не в обиду, я сказал, ты услышал.

Протянул мне ладонь, я молча пожал.

Тот кивнул и удалился.

Я же задумался о его словах. Обидеть он меня не хотел, подзадорить на трудовые подвиги – это да. И любая «уникальная» возможность здесь отчего-то вела к смерти. Но это лирика, и без сопливых, как говорилось. Вот только нужно понимать и видеть еще один нюанс, такой крохотный вроде бы, а это я узнал от Мальба, другим командирам выдавали обустроенные, слегка обезжиренные склады сгинувших во славу Стикса. И казармы пригодные для жизни…

Вот и первая проблема, впрочем, предполагаемая, она встала после осмотра будущих пристанищ для личного состава, которые находились за моей, пока еще не виденной после ремонта комнатой. Одинаковые клети примерно четыре на семь были оснащены только буржуйками. Бетонный пол, такие же стены и извечная известка. Узкое окно-бойница с рассохшейся рамой. Две розетки. Под потолком пара лампочек, висящих на проводах без плафонов. Свет от них тусклый-тусклый. Холодно, чуть сыро и затхлый запах нежилого помещения щекотал ноздри.

На вопрос, можно ли получить хоть какие-то кровати, ответ был ожидаемый и предсказуемый.

– Такое вряд ли найдется на складе, но поинтересуйся у Мальба, а там – как договоришься. Все, чем мы тебя должны были – обеспечили.

Кипа карт, мануалы, журналы, ключи и пустые помещения. За них тоже мне после трехмесячного послабления следовало платить аренду в течение девяти месяцев. Пока насчет этой проблемы даже не задумывался. Зачем зря забивать голову? Сосредотачиваться надо на решении более насущных задач.

Стоило ли вкладываться? Однозначно. Все больше меня захватывала идея создания собственного военизированного подразделения, опытного, жесткого, прошедшего огонь и воду, моторизированного, вооруженного и опасного для всех, кто против. А там можно и с Дохлером побеседовать да заняться брошенной им темой.

В общем, мысли, мысли.

С одной стороны, о чем тут можно думать? Завтра деревянный макинтош и досвидос, бродяга. Но… Если все произойдет так, то и хрен с ним, мне будет все равно. А вот если срастется грамотно, то еще побарахтаемся.

Я закрывал дверь в женскую казарму, которая была расположена ближе к моей двери. Как определил гендерный состав, коль обе бендеги одинаковые, как две эргэдэшки? А кто командир тут?

И тут же материализовался, словно из воздуха, Хохмач, вид имел какой-то смущенный, а глаза в пол, только ножкой не шаркал. Протянул руку, а я, предчувствуя какие-то неприятности, спросил, глядя в глаза:

– Как успехи? – и пожал его сухую мозолистую ладонь.

– Так-то все отлично, но мы тут кое-что поменяли, сделали, как в лучших домах, мужик ты не жадный, к нам по-человечески, над душой не стоял… В общем, смотри сам… Просто начали с твоей мебелью мудрить, но она хрен куда подходила по большому счету, – рубанул строитель правду-матку, поднимая взгляд. – А тут еще в закромах нормальная печь нашлась, да и Диль у нас дизайнер… Немного коррективы внесли…

М‐да… Если это «коррективы», то…

В любом случае челюсть у меня отвалилась.

– Сюрприз! – у меня на шее повисла Герда.

Я машинально обнял ее за талию. Пытаясь рассмотреть все.

Справа первой бросалась в глаза современная вертикальная круглая печь-камин с прозрачной дверцей, за которой сейчас плясали языки пламени, даря уютное тепло. Именно так, уютное тепло. «Буржуйка» сместилась к левой стене, практически к центру комнаты. Рядом закрепили вертикальную дровницу, заполненную березовыми и дубовыми поленьями. Под ней стояло и высокое ведро с аксессуарами типа кочерги. Напротив печи – под углом два глубоких кресла на ворсистом круглом небольшом ковре, между ними маленький круглый низкий столик. По этой же стороне, дальше угловой диван светло-серый, явно не та дешевая и легкая поделка, которую, корячась и матерясь из-за габаритов, грузил я.

Присутствие женских рук уже ощущалось, подушки, плед, на полу опять ворсистый овальный ковер. Сверху несколько навесных полок. На подоконнике два цветочных горшка с кактусами, еще и жалюзи.

В ближнем углу, по этой же стороне угловой шкаф до потолка, снизу которого разместился мой маленький холодильник, а сверху микроволновка. От него, прикрепленный к стене с дверным проемом, начинался неширокий подвесной столик, под которым обнаружились два барных стула, с другой стороны стоял стильный напольный кулер для воды. Сверху стола полки и полочки, а также пара небольших над ним светильников.

Возле окна справа угловой шкаф-купе с зеркальными дверцами, от него по стене шла массивная узкая столешница, ее я уже видел, тумбочка с выдвижными ящиками. Мою латинскую надпись закрывала плоская панель огромного телевизора, по обеим сторонам которого симметрично разместились разнокалиберные подвесные полки. В левом углу прихожая, но без шкафа. Сразу за ней упирающийся в потолок металлический оружейный шкаф. Офисное кресло. Ну, это точно я привез.

– Хохмач, далеко не отходи, разговор есть, – обернулся к строителю, когда обозрел все. И очень, очень разозлился, несмотря на восторг. Да, круто, но я все возьму сам, мне подарки не нужны.

– У себя пока буду в течение часа. – Он явно понимал, кто тут лишний.

– И от души за работу, с меня коньяк, – протянул руку, которую тот смущенно, от вполне заслуженной похвалы, пожал. Скромняга, блин.

Только за ним закрылась дверь, как я внимательно посмотрел в глаза Герде, та улыбалась вполне счастливо, не хотелось портить момент, но…

– Так, сколько я тебе должен?

– Да нисколько! И это принципиально. Это мое извинение, и просить прощение я начала еще до того, как с тобой встречаться. После разговора в кафе, как окончательно определила, что ты здесь пострадал незаслуженно. Остальные люди в моем отряде получили сразу примерно подобные условия, конечно, дизайном и украшательством там занималась не я, но это твой персональный бонус. Изначально именно благодаря мне ты получил гадюшник. И да, там где можно, стараюсь свои ошибки исправлять. И чтобы совсем не мучился, все это на складе давно пылилось. Остатки, которые неизвестно куда было пристроить. Более того, завтра к вечеру попутно опять пару машин с таким же точно антуражем пригоним. Оно ничего тут не стоит…

– Порох. Пот. Кровь. Жизнь, – перебивая девушку, мерно, расставляя акценты, перечислил я плату.

– Не здесь. Ни разу там до стрельбы или потерь не доходило, что же до пота? Так кто его считает? Работа же оставалась плевая, до этого ведь основную часть Хохмач со своими уже сделали. Тут просто принести, часть установить. Стол и полки это ты заказал, шкаф тоже. Твою надпись никто не трогал, телевизор можно всегда снять. Мир? – Та протянула ладошку, улыбнулась, совершенно не чувствуя за собой никакой вины, посмотрела внимательно в глаза.

И что с ней делать? Видно, от души порыв шел.

Хотя были у меня подозрения, что она еще до того, как я понял сам, что девушка моя, четко представляла, кто тут чей.

Ладно, отдарюсь с лихвой. Главное, видно, понимала мои противоречивые эмоции.

– Мир, – пожал ее руку, затем поцеловал в шею.

– Так, так, так, – явно неохотно отстранилась та. – Не надо, а то мы сегодня ничего не успеем. Дел выше головы…

– Здорово ты тут все украсила, и так все удивительно получилось, – ничуть не слукавил я, да и посмотрел бы на того, кто мог бы провернуть такой финт с ментатом. – У меня бы так не получилось. Не ожидал. Тепло, уютно. Забрался бы в кресло, во второе – ты, а лучше ко мне на колени, вино, огонь, мы. Да и диван нужно проверить.

– Вот и проверим, когда твои подопечные поступят. А до этого лучше давай у меня. Тут все здорово, мне самой тоже понравилось, но общий душ в конце коридора, как-то того для дамы…

– Думаешь для мужчин того? Уболтала, языкастая, – действительно, надо стремиться к большему, поэтому следующая цель – нормальное жилье с ванной, кухней и, чего греха таить, с сортиром.

– Мне нужно бежать! Ангел внизу тебя ждет. Какая-нибудь помощь требуется? Я ведь не шутила, когда говорила про снаряжение и прочее необходимое. – Она, оперевшись о мою руку стала обуваться.

– Скорее она по другим направлениям, нужна информация, времени крайне мало самому входы и выходы искать. Скажи, есть ли тут люди, кто не за бесценок обменяет на рубли черную жемчужину.

– В принципе у всех нормальных курс стабильный, вычитай двадцать процентов из острожной официальной суточной цены. Можешь к Груздю обратиться, у него касса должна быть с собой, сегодня днем одиннадцать тысяч двести в метрополии стоила чертовка.

– Чертовка… – посмаковал я новое слово, оценивая. – А что, подходит, смысла гораздо больше, чем просто в «чернухе».

– Для общего развития. Сетка тут есть, пароль не требуется. Котировки ежедневно передают. Кроме нас занимается скупкой Мальб. Других советовать не буду, как они дела ведут – не знаю. Да и конкуренты они мне. Но…

– Топай, топай, – шутливо вытолкнул ее я, не давая закончить скользкую фразу.

Скажет, «но, если мне не доверяешь», по всем канонам должен буду убеждать ее в обратном. Вот только я сам до конца не решил, доверяю ей или же не до конца, или вовсе – нет. А Герда очень крутой ментат.

Связался с Груздем, тот был в ангаре с Ангелом, попросил подождать. Сам договорился со строителями – привести в порядок казармы, покрасить стены, потолки побелить, окна поменять, как и установить нормальное освещение, вместе с новыми буржуйками, пусть и не столь навороченными, как у меня. За все сто десять рублей получилось. Больше на это не собирался тратиться. Пусть сами товарищи шуршат и приводят свои обители к тому уровню, который им необходим, я же помогу в обретении правильных жизненных ориентиров. А вот на складское помещение вышли совершенно другие расценки. За работу под ключ они запросили полторы тысячи рублей. Но я пока остановился на побелке и покраске стен, пусть и частичной, а также замене советских ламп дневного света на более современные, розетки, выключатели, опять буржуйка, пока вышло двести тридцать рублей. Попросил начинать с большого склада, на кабинет пока были планы. Не потащу же я в новенькое жилье трофеи из «Мародера»? Да… Вчера проразвлекался, стрессы поснимал, а там, скорее всего, такая густая вонь… Хохмач пообещал закончить работу к вечеру. С другой стороны, а почему нет, когда имеются все необходимые инструменты, краска и прочее? И количество задействованных людей – не полтора землекопа.

Дрон, Гайвер и Груздь, которые предварительно отсчитала мне за жемчуг восемь тысяч девятьсот шестьдесят рублей, помогли перенести трофеи в склад. Впрочем, ничего сложного, последний прикатил откуда-то три тележки с электродвигателями, куда погрузили все барахло, включая «Корд» вместе с турелью. Вся команда двинулась к лифту, однако никаких кнопок вызова не обнаружилось. И все, оказалось, ждали только меня.

– Ай-ди свой приложи, – сказал Гайвер и пальцем ткнул на окошко сканера. – Ты теперь сам командир, вот можешь пользоваться, но выше третьего и ниже нулевого никак не проникнешь. Простые бойцы – только в сопровождении.

– Даже вольные?

– Ага, – кивнул тот.

Затем за руль «Мародера» уселся Ангел, который привез меня на минус первый уровень, где и располагались боксы для техники. Проехали мы не меньше полукилометра. Подземные размеры впечатляли.

– Ниже тоже что-то есть? – спросил у него.

– Да, есть, но не про нашу честь, – односложно ответил тот и не стал дальше распространять мысль.

Сам ангар местных кулибиных был метров двадцать в длину и тридцать в ширину, потолок не менее шести. Масштабная какая-то постройка, как-то даже по меркам Острога слишком.

– Что вы можете предложить и что можно успеть до послезавтра? – обратился я к мастеру с именем Дикий. Не знал, за что он его получил, выглядел, наоборот, степенно, несокрушимо, эдакая среднего роста скала, невозмутимая уральская, то есть с седой бородищей, с какой он и ковал Победу. Механик для рукопожатия протянул запястье, руки в масле.

– У нас есть почти под эти крепления отвал на бампер. Это чтобы пробки раздвигать, – заглянул тот под машину, затем кивнул сам себе, мол, так и есть. Вел тот себя уверенно, будто у него почти каждый день «Мародеры» ремонтировались, а может, так и было. – Затем я бы посоветовал защитить бронестекла дополнительно решетками. Не беспокойся, сами бойницы не перекроем, но какая-то защита от тварей будет. Проверка всех узлов и систем, я занимаюсь непосредственно машиной, то есть ходовка, двигатель, кузов и так далее, а электронной начинкой оружейных и прочих систем – сейчас Ким подойдет. Годится?

– Да, только еще надо десантный отсек отмыть. – Я не стал просить выкидывать сиденья.

– Запашок еще тот, – сморщился мастер, когда я открыл заднюю дверь. – Но эта модель нам знакома. Изредка появляются подобные. Не российский это броневик, в Империи таких отродясь не было, проделки мультивирсума, тудыть их растудыть, но наши собирали, всякую ненужную дрянь не пихали, не как в западных царствах, поэтому тебе повезло, без использования дорогостоящих процедур в машине запаха не будет. А вот и Ким, – ткнул заскорузлым пальцем в парня лет двадцати пяти, тот тоже не был похож ни на корейца, ни на китайца, вполне себе славянская внешность, с перебитым носом и в очках. – Я сейчас подойду, вы пока поговорите, а потом общие итоги подобьем.

Поздоровались.

– Что требуется сделать? – посмотрел тот на меня.

– Первое, продублировать управление модулем на водительское сиденье, с возможностью без особой акробатики использовать пассажиру рядом. Второе, дистанционный блокиратор, настроенный на мои отпечатки, как для двигателя, так и для турели, еще на закрытие дверей. – Это я решил подстраховаться. – Это возможно?

– До утра до послезавтра?

– Да.

– В принципе ничего сложного, соответствующее оборудование у нас имеется, а если использовать передатчик десяточников, то совсем никаких проблем, – задумчиво произнес спец по электронике. – В радиусе пяти километров будет стабильно работать. Брелок размером с батарейку получится. На шее можно таскать.

– Нормально, и, если есть мануал по этой машине, то готов купить его.

– Найдется.

– И еще проверить все системы.

– Это само собой. Еще что-то?

– Пока нет.

Вернулся Дикий, и как итог – полторы тысячи рублей, отдельно за триста сам блокиратор. Заплатил треть в качестве аванса, после чего отдал мастерам ключи. И какой-то хмурый парнишка на небольшом, явно военном джипе, которых мне не доводилось видеть, отвез нас с Ангелом на нулевой ярус. Сервис…

Не было печали, командирство – оно такое, в чем очередной раз убедился, когда большая часть рейдеров за столами вполне себе весело проводила время. У меня же в руках инструкция по ТБ, которую требовалось тщательно изучить.

Заказав кофе и закурив, принялся внимательно изучать ее, ожидая Герду, с которой договорились поужинать.

Неожиданно все, как по команде, повернули голову в сторону дверей, шум стих, я сидел спиной, оборачиваться было лениво, комендант, скорее всего, заявился. Сначала ноздри ощутили запах ароматной сигары, затем хорошего виски. Отпнув в сторону стул, за мой стол, не спрашивая разрешения, уселся Ковбой.

Поставил на стол бутылку с «Джек Дениэлсом», мой взгляд задержался на его перстне со Знаком. Рейдер пристально посмотрел мне в глаза:

– Надо поговорить…

Глава 11 Старые знакомые

Высокая фигуристая блондинка смотрела на меня с нескрываемым ужасом, я только криво усмехнулся. Есть, есть на этом свете Бог!

Сейчас, в каких-то грязных обносках, рваных джинсах, с растрепанными волосами, она совсем не походила на ту дерзкую, нет, не знающую себе цену суку, а скорее смотревшую на всех как любитель прогулок по парку, вляпавшийся в собачье дерьмо.

Вроде бы и привычно, но один черт – противно и гадко. А еще и воняет.

И случилась эта история совсем недавно, а казалось, несколько лет прошло. Но отголосками чувств накрывало и воспоминаниями, насколько яркими – до запахов, будто снова сквозь легкие прогнал щекочущую ноздри пороховую гарь, густой запах крови, которую мы с муром мешали, словно одуревшие от кокса братья – литрами. Собственное бессилие, чувство абсолютной обреченности.

И борись, не предавай себя, борись!..

Затем я танцевал с богом Калашниковым.

Едва головой не встряхнул, чтобы прогнать это наваждение.

Антуанетта – свет моих очей.

Открыл личное дело. Дар – кинетик, уровень развития – низкий. Причина попадания в штрафные батальоны: «побег с места предыдущего отбывания наказания».

Кто у нас дальше?

Худенькая стройненькая темненькая девочка с прямым носом, а взгляд хищный, злой, на меня смотрела почти с ненавистью.

Марго.

Дар – пирокинез, уровень развития – низкий. Двойное убийство, путем отравления. Лукреция Борджиа, мать ее так, местного разлива. Сразу ей голову свернуть или посмотреть? Яд – это подло и всегда неожиданно.

Высокая грузная девица, эдакая бой-баба, которая и коня остановит, и в горящую избу войдет. Насмешка на простоватой роже.

Мария.

Дар – чревовещание, уровень развития – средний. Убийство – «нанесение многочисленных побоев сожителю фрагментами мебели с последующим отрезанием головы».

А дама знала толк в извращениях.

Вервольф.

Мужик в рабочем костюме, высокий, буквально на десять сантиметров уступающий мне в росте, здоровенный, лысый, как бильярдный шар. Стоп! Да это же старый знакомый – Постигающий, тот самый, который сверлил меня взглядом на Северо-Восточном форпосте. Вид безразличный, его взгляд чуть задержался на перстне-печатке на моем безымянном пальце левой руки.

Вот здесь глаза чуть расширились. Он сглотнул.

Интересно.

Дар – стрелок-наводчик, уровень развития – выше среднего. Формулировка состава преступления донельзя краткая и очень туманная. «Нанесение увечий и побоев гражданке Острога, спровоцировавших массовые беспорядки».

Точно-точно, не так давно рассказывали рейдеры о побоище, организованном членами Постигающих по отношению к своей фракции. А еще в деле приписка красным: «Член секты».

Второй представитель сильной половины, усатый мужик, сухощавого телосложения, рост чуть выше среднего. Глаза стального цвета, усталые и безразличные, с налетом фатализма и обреченности.

Винт.

Дар – верное направление. Уровень развития – ниже среднего.

Описание умений Улья у меня имелось, и вчера я успел немного изучить. Так вот, данный товарищ обладал неким встроенным компасом в голове, который указывал на нужную точку. Заблудиться усач не мог от слова «совсем», хоть в бурю, хоть в непроглядный мрак, без всяких приборов он выбирал лучший маршрут. Для меня это хорошее приобретение.

За что он у нас? Двойное убийство.

Как банально-то…

Еще одна брюнетка, формы захватывающие, красивое лицо, белоснежная улыбка, огромные наивные глазки.

Милисандра.

Умение тоже замысловатое, могла создавать светящийся шарик. Абсолютно бесполезная хрень. И тоже убийца.

Личные дела я получил только сейчас, после того, как остальные такие же, как и я, «молодые командиры» с равными со мной возможностями получили право на первоочередный выбор.

Из всей этой шоблы, не буду говорить «еблы», для меня интересным был только мужик с чувством направления. Проведу беседу, узнаю настроение, если что – за руль. Остальные – не лучшее приобретение. Сектант тоже неплох, прирожденный стрелок, посади его за турель – и собирай хабар. Но Постигающий… Красная приписка сразу же понизила для остальных покупателей его потенциал как боевой единицы.

Ладно, будем работать с тем, что имеется.

Вновь окинул внимательным взглядом стоящих в неровную шеренгу моих подопечных. Выждал несколько секунд.

– Мое имя – Люгер, я ваш непосредственный командир, – коротко представился. – Мои приказы не обсуждаются, они выполняются. Я не буду вас пугать карами…

– Да и не… – что «не» для бой-бабы и остальных оказалось за кадром, потому что хорошо поставленный хук снес горлопанку с ног, отправив в нокаут, а я еще добавил ногой. Но это скорее для остальных, демонстрируя жестокость, отсутствие избирательности в гендерном отношении и общую отмороженность головного мозга.

А через несколько секунд продолжил таким же ровным тоном.

– Обращаться ко мне можно только после того, как я разрешу или обращусь к вам. Это ясно?!

Молчание.

Пришлось за помощью обратиться к «Глоку». Направил ствол в голову отравительнице, отчего гримаса злости на ее лице сменилась испугом. Удерживая пистолет правой, молча поднял левую с растопыренными пятью пальцами, первым через секунду сжал большой. За ним последовал указательный…

– Ясно! – как-то истошно выкрикнула Милисандра, похоже, самая сообразительная из всей банды, а за ней уже и Марго, которая продолжала зачарованно смотреть в черный провал оружия, откуда за ней наблюдала сама смерть. Потом и остальные заблеяли.

Я убрал пистолет.

В это время заворочалась, вставая на колени, Мария. Вот ведь достались три «М». Та сплюнула сгусток крови и два зуба. Ничего. Это Улей, сама не заметит, как новые вырастут, еще лучше старых. И могу дать девяносто процентов, что именно их потеря приведет к тому, что из-за вздорного характера, а эту породу женщин я хорошо знал, кто-то, в том числе и эта мадам, не лишится жизни.

Да и разводить анархию не собирался, учитывая мою ответственность за подопечных. Здесь спустишь на тормозах, там… А потом неизвестно, кто кем командует, и все через одно место. Тем более это не новобранцы в Российской армии, а преступный элемент, который, если зазеваешься, перо в бок загонит с улыбочкой. Или сотворят что-то непотребное, а меня на кол. Было и такое в наставлениях.

– Следующий вопль без разрешения закончится пулей в твою башку, – присел я рядом на корточки. – Вот сюда, – ткнул указательным пальцем в лоб. – Это ясно?

Хоть взгляд ее еще и плыл, но закивала утвердительно.

Поднялся. Осмотрел переминающуюся с ноги на ногу неровную шеренгу.

– Сейчас подхватываете вашу коллегу, и все за мной. Десять секунд! Время пошло!

Самым дисциплинированным, как ни странно, оказался сектант, который, услышав команду, сразу принялся ее выполнять. Жалко будет его терять. Помогала Милисандра, да, дама с формами, но не толстая, однако с легкостью подхватившая под второе плечо горластую дуру. Остальные больше толпились.

Дальше пошли получать начальный комплект от Княжества. Восторгов, понятное дело, он не вызвал. Я же наблюдал за лицами. Впрочем, пока никто не спешил возмущаться.

– Ждем здесь, не разбредаться! – отдал приказ, а сам зашел к Мальбу.

Тот мне еще вчера предлагал снабдить команду лучшими образцами, но я отказался, пояснив, что будет видно после первого выезда, кому медали, а кому и пулю.

– Что-то хотел? – спросил тот.

– Нужен мозголом.

Кладовщик не стал ни спрашивать, зачем и почему, ни говорить про бесчеловечность таких методов дознания. Вот такой подход мне импонировал, занес в список своих, а дальше все просто. Есть? Держи. А на нет и суда нет.

– Есть у меня парочка. Цена за последнее время выросла, сто тридцать горошин, на сегодняшний день в Остроге он девять, итого десять и восемь рублей за одну. Подобьем: тысяча четыреста четыре.

– Беру один, а нет какой-нибудь дряни, чтобы вырубить сразу и ненадолго? Минут на пять – десять.

– Есть, но минут на пятнадцать любого – «Молоток» называется, еще сотня рублей.

Виденная мной горошина средства, развязывающего язык, оказалась в пластиковом контейнере, а вырубающее средство – в цилиндре размерами с карандаш. Пользоваться им было достаточно просто, втыкаешь в жертву, одновременным нажатием на часть, окрашенную зеленым. Снизу выдвигалась игла, через которую и происходил впрыск медикамента. Нормально.

Пожали друг другу руки.

– За мной, – коротко приказал и, не оборачиваясь, зашагал к казармам.

Строители сделали все, как и договаривались. Свежая покраска, побелка, новые буржуйки, пластиковый подоконник и оконная рама.

– Располагайтесь. Это женская комната, следующая мужская. Они одинаковые.

– Но… Можно обратиться? – Милисандра смогла вовремя одернуть себя.

Кивнул.

– Но здесь же ничего нет… Как спать? И вообще…

– Первый выезд через полтора-два часа. Именно для того, чтобы улучшить ваши жилищные условия. Поэтому предлагаю задуматься о необходимом в первую очередь. Душ и туалет в конце коридора, кому надо оправиться и покурить, времени пятнадцать минут.

– Сигарет нет… – оживился усач.

Протянул запечатанную пачку «Парламента». Предупредил.

– Это на всех.

Дежурными, выдав ключи, назначил Винта и Мелисандру, я не привратник открывать и закрывать им двери.

Сам же тоже отправился курить. По пути размышляя, в который раз за последние чуть больше суток, чем мне могла грозить инициатива Ковбоя.

– У меня мало времени, поэтому буду краток, – заявил тот сразу же, буравя меня взглядом. – Со своими товарищами уже пообщался? – ткнул мне в грудь указательным пальцем, с пожелтевшим от никотина ногтем, намекая на висящий там черный квадрат.

– Да, – не стал я отрицать очевидного.

– И как?

Пожал плечами, не говорить же, что они психи через одного.

– С головой у них беда, – подытожил Ковбой. – Думают, что следуют воле самого Стикса. Регуляторы, мать их так. Мое предложение простое, если хочешь скорой смерти себе, то таскай дальше этот Знак. Если нет, то вот замена! Без нее нельзя. Верить или нет мне, тоже твое дело.

Кинул тот на стол перстень-печатку.

– Но почему?

– Попросили, и очень, очень хорошо попросили. Кто – всему свое время. Но могу сказать одно: зла он тебе не желал, наоборот. Это могу заверить на сто процентов. А я никогда не вру, что все знают. И принимай решение скорее, жду пять минут. Потом ухожу или с твоим «амулетом», или с вот этим перстнем, – сигарой указал на «подарок». – Выбор за тобой.

– Что это дает мне? – посмотрел пристально ему в глаза.

– Возможность идти своим путем.

Ага, все стало ясно и понятно.

– Ладно, поясню, сейчас ты связан с Черными, эта связь будет только крепнуть, сам не заметишь, как пополнишь их ряды и с криком «За Стикс!» принесешь себя в жертву, осуществляя очередную перезагрузку. Этот знак, – тот потыкал вновь сигарой в перстень, – не обладает подобным свойством, да, ты будешь видеть черные квадраты, но никак не сможешь взаимодействовать с ними. После того как произойдет смена, а твой организм подстроится в течение суток под перстень, у тебя никогда уже не будет возможности пополнить ряды Черных. Ты будешь для них бесполезен.

– А для кого полезен? – у всего есть две стороны.

– В первую очередь сам для себя. А когда узнаешь больше обо всем, сам придешь ко мне и скажешь: «Спасибо, дядька Ковбой». И я за это ручаюсь. Большего не скажу.

Менять шило на мыло? А почему нет? Сколько раз ловил себя на том, что когда снимаю черный квадрат, на душе делалось неуютно, нет, не властелиновское кольцо Толкиена, но дискомфорт ощущался.

Заметив Герду, которая сейчас подошла к барной стойке, встретившись с ней взглядом, едва заметно отрицательно покачал головой, та кивком указала, что все поняла. Заняла в углу столик так, чтобы держать в поле наблюдения Ковбоя.

– Пусть твоя девочка не нервничает, все будет хорошо, – неожиданно улыбнулся вполне по-доброму тот. – Что выбираешь?

Я молча потянул с шеи Знак, снял и протянул рейдеру.

– Правильный выбор, а значит, не дурак. Встретимся еще, – пожал тот мне руку и, насвистывая что-то знакомое, вышел из кафе.

* * *

Сейчас в моем командирском кабинете стоял только небольшой обшарпанный стол и два стула. Да трофеи с атомитов, почищенные и разобранные, часть которых находилась в сейфе, а часть так и продолжала лежать на полу. Например, «Корд».

Вервольф, которого я на беседу вызвал первым, посмотрел на пистолет у меня в руке с опаской.

– Присаживайся, – ткнул стволом на стул, тот молча сел, а глаза забегали. – Знаешь, что это такое? – показал ему пластиковый контейнер.

– Мозголом, – обреченно ответил тот.

– Скажу кратко, я задаю вопросы – ты отвечаешь, малейшее подозрение в твоем вранье… что дальше – понятно? В курсе, наверное, о порядках здесь и полномочиях командира.

Тот сглотнул, кивнул.

– Тогда первое, зачем? – совершенно идиотский вопрос, но здесь я исходил из простой логики, он сам придумает, о чем я хочу знать. Это как старая добрая шутка, мол, возьми любого человека в России под стражу, дай без всяких объяснений пять лет общего режима. Да, он будет возмущаться, будет говорить о несправедливости системы и прочем, но в глубине души он будет знать, за что. И сектант не обманул моих ожиданий.

– Прибор необходимо было вернуть, он не твой, оставил бы в ФСБ, оттуда бы забрали. Больше мы ничего у тебя не взяли.

Вот и первый результат.

– А как узнали, что он у меня?

– Маячок.

– Я находился недалеко от вас, когда вы труп Цемента таскали, почему там не забрали?

– Там сильное возмущение, а маяк не радио, метка видна людям со специальным даром. Когда ты находился на подъезде к форпосту, обнаружили. Затем, ты в баню, мы за минуту-две его изъяли.

– А почему тогда Цемента не могли найти? Он ведь с ним давно таскался, как с трупов ваших взял?

– Не знаю, откуда у тебя информация о том, что Цемент снял его с какого-то трупа, но именно прибор и данные по месту мы ему выдали сами. Скажу больше, я курировал эту операцию и передал ему Уловитель из рук в руки. В качестве аванса. После двадцати использований он должен был его вернуть. Все.

И говорил Вервольф убежденно… Сразу, без всяких долгих обдумываний. Четко, по существу. Вопрос. Зачем мне наврал Цемент? Не хотел, чтобы я знал о его связях? Так это бред, он меня уже в покойники определил. Но и этот тип, я чувствовал, говорил правду.

– Почему меня не грохнули как носителя госсекретов?

– Это не такая особая и тайна. Кому необходимо – он знает. Но… Сам подумай, стал бы ты болтать языком. Нет. А если и так, то что? Про нас… – Тут он осекся и поправился. – Про Постигающих столько слухов ходит, одним больше, одним меньше. Прибора у тебя на руках не было, когда возникнет необходимая аномалия именно в управлении ФСБ, тебе неизвестно. А так, ну рассказал бы, сунулись бы туда с кем-нибудь, истратили бы жемчуг безрезультатно. Там тебя сами те грохнули, кто операцию спонсировал. Поэтому смысла не было.

Вроде бы логично. Но какого хера меня пугал Цемент?

– Что за сделка с Цементом была?

– Он обещал нам одну очень важную вещь.

– Какую? – постучал я коробкой по столу.

– Его называют метазнак, куб абсолютно черный. Зачем он понадобился руководству – не знаю, мне лишь приказано было оказывать содействие. Это первая моя самостоятельная операция. Даже «Мастодонты» на время ее осуществления за мной закрепили – это про важность. И как Патриарх узнал, что Цемент мертв, едва нас всех не расстрелял. Хорошо, что прибор еще вернули, иначе бы однозначная хана. Затем поступил приказ искать. Вышли на бордель, который Цемент часто посещал.

– А как ты здесь оказался?

– Ментальные закладки сработали, я так думаю. Хотя доказать не могу, фактически один из всей своей группы выжил. Всего лишь несколько наводящих вопросов, при этом я заплатил всем интересным нам путанам, которые так или иначе пересекались с Цементом, как за половой акт. И сказал, что если они предоставят интересную информацию, то получат больше. И мы бы заплатили. Зачем нам лишние проблемы?

– То есть ты хочешь сказать, что вы их не били, не насильничали…

– А зачем? Я что, маньяк? Баб я предпочитаю трахать без всяких извра… Нет, не били, не насильничали. – Тот, видимо, заметил что-то в моих глазах, поспешил ответить коротко и четко: – Поясню. Я не ангел, далеко не он, грехов у меня хватает, впрочем, у кого их нет? Но дело не в этом, мы даже не знали, что искать. На всякий случай решили проверить и это направление, так как узнали о любви Цемента к проституткам. Пока только опрашивали, возникли бы вопросы к правдивости ответов, ее мы бы и без пыток и мозголома получили. И дело тут в том, что Князь крайне негативно относится к нарушению его правил и законов. И с этим он не шутит и не позволяет никому. При этом у нас всегда есть возможность обратиться к нему напрямую за разрешением. Его у нас не было. Но едва только стали интересоваться у путан про Цемента и жемчуг… И темнота. В себя я пришел уже связанный по рукам и ногам. Ничего не помню, это частая реакция на воздействие сильных нимф. Вот и думаю, что кто-то им ментальные закладки установил, скорее всего, с блокировкой дара, а какие-то мои слова и стали спусковым механизмом для активации заложенной программы. Результат тебе, наверное, известен.

– Зачем Постигающие нужны Князю?

– Я хочу жить и отвечу тебе на этот вопрос. Но прежде чем стану говорить, ты подумай, нужна ли тебе эта информация?

Подумал, хорошо так подумал, даже сигарета пальцы обожгла. Нужно. Необходимо знать, если что, откуда ждать привета.

– Говори.

– В первую очередь мы посредники с ресами.

– Зачем они Князю, если есть Десятка?

– Он никогда не держит все яйца в одной корзине. И его основная задача – благополучие Острога, его сила. И ему плевать абсолютно на остальных, главное, чтобы его гражданам жилось хорошо. Поэтому он всегда балансирует между всеми силами, ни с кем в открытую конфронтацию не вступает, наоборот, где-то сотрудничает. Именно ресовские научники и разработали теорию о выращивании элиты.

– Князь о ней знает?

– Думаю, да. Не может не знать. Но я мелкая сошка, выше и это утверждение, всего лишь мои предположения.

– По этому поводу еще поговорим. Главный вопрос, Постигающие – секта? Чему вы молитесь там? И как так, что твои от тебя отказались?

– Нет, не секта. Это дезинформация, чтобы меньше лезли в наши дела. Разработана княжеским СБ. Обычная группировка. Ничему мы не молились, выполняли поручения, получали за них плату. Все. Несмотря на то что я действовал не по своей воле, в Патриарха стрелял я, мне этого никогда не простят. Поэтому решили так, мол, над проститутками глумились…

– Мести ждать? Отряду это может повредить? Знаешь ты очень много.

– Не думаю, при встрече со мной отдельные бывшие коллеги могут кровь пустить, хотели бы большие дяди убить, то еще в застенках задавили, если бы реальную угрозу представлял. А так, по сути, это тоже отложенный смертный приговор.

– Жить хочется?

Тот посмотрел на меня с такой тоской в глазах.

– Да.

Беседа очень и очень интересная. Но время, время. Скоро уже выезжать, а я еще со многим не определился. Но сектанту здесь я поверил. Потом видно будет. Блин… Вот не зря есть поговорка про печаль от многих знаний. До этого разговора все было понятно и очевидно. С тем же Цементом, например. Сейчас? А сейчас мозги плавились, пытаясь понять его мотивацию. Зачем он врал?

– Еще поговорим, но потом. Пока буду за тобой присматривать. Покажешь себя хорошо, и прошлое забуду. Мне безразлично, кем ты был раньше, помни одно, тех, кого я считаю своими людьми, кто войдет в команду, – просто так никому не солью и не отдам. Я – единственный тот, кто имеет право приказывать своим и наказывать их. Остальным не позволю. Но запомни и следующее, невыполнение приказа, особенно в бою, – смерть однозначная. Предательство – живьем скормлю пустышам. В иных случаях личный состав просто так под молотки кидать не буду, легче самому убить. Это ясно?

Тот долго и пристально смотрел мне в глаза. Видимо, понял, что я не пытаюсь лгать, а озвучил реальное положение вещей, как будет. А так и будет. Раз встал на этот путь.

– Да, – коротко кивнул тот.

– Тогда вопрос, с турелями дело иметь доводилось?

– Да. И часто. Как и без них работал, КПВТ, ПКТ – практика огромная.

– Пока будешь штатным стрелком. Все, свободен, и Винта пригласи. Кстати, почему ты перстня на моей руке испугался? – на пороге задал вопрос.

– Разное про них говорят, больше похожее на сказки, страшные сказки. Но если отбросить мистику, то такой же на руке Ковбоя, а он крайне не любит нас… точнее уже Их.

Здесь не все так очевидно, и попытался обтекаемо ответить. Но… Но пока мне нужен чертов стрелок. Опрометчиво?

Вполне возможно, да, я не доверял сектанту даже на пятьдесят процентов, история его, может быть, и была правдива. А может, и нет. Если бы под рукой имелись подходящие кадры – мозголом однозначный.

Но другого контингента мне никто не даст, приходится работать с тем, что имеется. Политика – это искусство возможного, возможности мои крайне ограниченны. И в свое время даже с людоедами сотрудничал взаимовыгодно. Поэтому поживем, если не сдохнем сегодня, то увидим.

Герду я в любом случае привлекать к допросам подобного толка не буду, зачем свою девушку кидать между молотом и наковальней?

Глава 12 Окружение и контингент

Опросив «личный состав», я пришел к однозначному и неутешительному выводу, максимум, что мы можем на данном этапе, – это потрошить тела убитых зараженных, даже засомневался в правильности решения, отправляться «с корабля», пусть и не в атаку, но в первую вылазку. Впрочем, другого контингента и не ожидал. По щелчку пальцев ничего нигде и никогда не делалось в старом мире, в новом отчего-то также. Я и не думал, что мне подготовленный отряд спецназа дадут, с инструктором по Стиксу и бесконечными патронами. Но если мечтать, то глобально, лучше сразу жемчуг жменями пусть шлют и княжить позовут: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет».

И, один черт, придется это все начинать именно в таком составе, сегодня или завтра – разницы никакой.

У моей девушки бойцов попросить?

Ну-ну…

И так помогла выше головы. А то как в детском садике: «Дай, дай», и все без меры, и все должны. Такое отношение всегда приведет минимум к потере наработанных очков репутации в глазах других, а как максимум к собственному оскотиниванию. Раз, два, и не заметил, по наклонной покатился. Подняться вверх на порядок сложнее и вновь доверие порядочного человека заслужить.

С другими командирами, а по факту – конкурентами, например совместных действий, их координации, отношения пока не сложились от слова «совсем».

Самый авторитетный среди этой шайки-лейки оказался Барменталь, у которого после перелома челюсти отчего-то любви ко мне не добавилось, совесть не проснулась. Посматривал хоть и злобно, но с опаской. Боялся, значит, зауважал. Другие товарищи особо ни в чем не нуждались. Они на первом этапе были оснащены хоть и не по последнему слову техники… Но личный состав могли разместить, вооружить, а материальное обеспечение, полученное ими практически даром, вызывало чувство несправедливости бытия, которое я с усмешкой задавил. Бузотер оказался обладателем БТР‐60 и подготовленного «КамАЗа».

Немалую роль играла и обычная неприязнь, основанная на собственной исключительности, свойственной многим «старожилам». Я для них был свежак, получивший пост лишь по протекции Герды. Да, она сыграла немалую роль. Вот только прежде, чем такое предложение девушка вынесла, добыл все сам, рискуя своей башкой, доказал ей, что могу и стоит за меня слово молвить. А так, отношение рейдеров, которые успели пожить в Улье пару лет, несмотря на одинаковый социальный статус, стремилось к нулевому, но чаще уходило в минус. Они, даже находясь в безопасности, в пределах непосредственной зоны ответственности Острога, априори считали себя мудрее, умнее, матерее.

И говоря о социализации здесь, не стоило забывать о специфике, как сообщества в Улье в целом, так и в отдельно взятом форпосте в качестве отнюдь не свободного гражданина.

А если взять тех, кто постоянно проводил время в вылазках… То, например, являвшийся «честным» Каспер застрелил свежака, пусть и случайно, которого сам и спас. Он раскаяния не испытывал. Не лил слезки, не гасил сорокаградусную с мольбами, «шо же это я, сука, наделал и как дальше жить?». И сопли никто здесь вытирать не будет. Тут каждая группа рейдеров – по своей сути бандформирование, с немалым элементом анархии. Чем бы и считались на моей Земле-матушке. Это не армия с четкой иерархией, вырабатывавшейся не просто годами – столетиями. Соотносить реалии привычной вселенной, где даже в глубинке есть закон, его представители и следующая за преступлением кара, – неверно.

Княжество почти за сто лет построило нечто свое, но за пределами даже Первой линии на Второй беззакония хватало, да и нескончаемый поток штрафников как бы сам за себя говорил. А оно являлось Третьим Римом в этой местности, куда мечтало попасть близлежащее население…

Да что говорить про Стикс, стоит отъехать за пределы цивилизованного мирка, и о ужас, местные смеются в лицо, если не тычут автоматом, когда очередной тип задвигает о величайшей ценности человеческой жизни и личности. Раз так ценна – плати, а мы родственников будем мотивировать пальцами, ушами и глазами в конвертиках. Нет? Досвидос, грифы сегодня с утра не кормлены.

В итоге после всех прений и делений в форпосте сегодня сформировалось пять отрядов – элитный Герды и четыре полностью штрафных, все укомплектованы транспортом. Был закреплен и график. Каждый день два постоянно на выездах, третий на подхвате и что-то вроде группы быстрого реагирования, если кто-нибудь поляжет и добычу не довезет, но вроде как отдыхал в пределах башни. Четвертый, соответственно, проводил время как желал, но и его могли привлечь по необходимости, коль на глаза попался бы.

Еще и дела княжеские, про которые мало кто распространялся, на мои вопросы был получен однозначный ответ: «По факту». Устроил он всех, кроме меня. Поставил очередную отметку в блокнот.

Демидыч – сухой, усатый, поджарый мужчина чуть выше среднего роста, в кожаном френче. Колоритный дядька – вылитый чекист, только «маузера» на боку не хватало. Зато там висел «Глок‐19». Куратор и наш общий командир. Посмотрел на меня с прищуром, отчего чуть раскосые глаза превратились в щелки, и уточнил:

– Там разные работы, предварительно доведу.

Инструктаж сводился в основном: «Туда не ходить, сюда не бегать, то соблюдать, здесь расстрел, там кол», и все касалось внутренней жизни форпоста. Братья командиры скучали, глаза осоловевшие, похмельные, разило уже свежачком, а на лицах выражение: «заканчивай уже, начальник, сами не маленькие». Вспомнил, они вчера громко праздновали в баре. Лычки обмывали?

– Если нет вопросов, то сейчас будет небольшой зачет по ТБ и свободны, – попытался подвести итог беседе Демидыч.

Зашевелились, обрадовались, у Гека, розовощекого, словно поросенок, толстяка с конским хвостом на голове, даже довольная улыбка нарисовалась. А нос-пятачок только подчеркивал сходство с Ниф-Нифом. Интересно, почему «Гек», там вроде пареньки бодрые были.

– Как это нет? – влез я, заработав немалую такую толику ненависти от собратьев по ремеслу, клал я на них или ложил, не общей тут любви добивался.

Вслух никто ничего не сказал, наглядный пример их «авторитета» свидетельствовал – себе дороже.

От куратора получил изумленный взгляд.

– Ну задавай, – усмехнулся тот в золотистые усы.

Раз так, то поехали. И начал, от информации по общей обстановке вокруг форпоста до взаимодействия с операторами дронов и другими отрядами, получение последних сводок, а не только кипы, пусть и детальных карт вместе с общей. Старые схемы перемещения зараженных, есть ли новые наработки, где были уничтожены другие отряды, как их подловили твари, по каким направлениям чаще всего орудуют хантеры, какие меры предпринимать по противоборству с ними и тому подобное. Все писал и на диктофон, и еще в блокноте пометки делал.

Демидыч отвечал кратко, емко, по существу.

Другим командирам эта информация была до лампочки, они зевали, перемигивались. Барменталь один раз похлопал себя по виску, думая, что я не заметил, а Гек также украдкой поднес указательный и средний палец в виде знака «виктория» к губам, и несколько раз высунул длинный язык, сделал вид, будто что-то лизал. Ну-ну.

– В общем, так, Люгер. Сейчас закончим с ТБ, раз любознательность проснулась, получишь и сводки, и схемы, и фотосъемку, и прочее, – поставил точку Демидыч, вставая из-за стола и направляясь к высокому стеллажу, на котором один к одному стояли разноцветные толстенные папки, – Предупреждаю, информация только для служебного пользования. Разглашение на сторону – от пяти взысканий, в зависимости от важности. А так… вы, как комсостав, пусть и штрафной, имеете доступ к этим данным.

Мне только этого и надо, а не очередной муйни, которая дублировалась из памятки командирам. Сейчас я пусть и низшее звено, но не рядовой боец, кому и полезно только для общего развития знать текущую обстановку, впрочем, и не критично их отсутствие. Его дело маленькое, идти туда, куда послали.

По ТБ экзамен прошел быстро, отвечал я первым, – по три вопроса из разных разделов, все. Роспись в двух журналах. Вторая – куратор выдал-таки три толстенные папки. Следующим отвечал Гек. Барменталя не опрашивали, он просто расписался и давно уже вышел. Я, подхватив документы, устремился к выходу. До курилки тут два шага.

Мне всегда нравились наши поговорки, вот и сейчас – на ловца и зверь бежал. С другой стороны, а где искать еще никотинозависимого, которому нужно подождать товарищей?

Правильно!

Дверь передо мной открылась, и шаг вперед сделал Барменталь. И без зазрения совести и разговоров, сразу встретил его прямым в нос, закидывая обратно. Костяшки отозвались болью. Хоть и в форпосте штурмовые перчатки с накладками не снимай.

Морда найдется.

В помещении находился только молодой парнишка, вроде бы оператор.

– Подержи, пожалуйста, – попросил его я, протягивая документы, тот их машинально взял.

Борм только поднимался с пола, вставая на колени и капая на пол юшкой, когда я схватил его за правую руку, завернул ее назад за пальцы.

– Ты что творишь, сукааа! – заорал тот.

Лишь усилил нажим, перехватывая левой ладонью запястье подлеца.

Хруст.

После – скуление.

Добавил ногой в голову. Отчего рейдер распластался на полу.

Присел на корточки рядом, за волосы приподнял голову. Посмотрел в мутные, пытающиеся сфокусироваться, глаза.

– Понял за что? Или повторить?

Тот попытался кивнуть. Но не в том положении.

– Дааа…

– А это чтобы помнил! – тупой башкой о пол, но теперь не сильно, сломлен. – И в угол, быстро, мразота!

Борм, едва не свалив пепельницу, на карачках метнулся, куда показывал мой перст.

У парнишки-оператора лицо обалдевшее, а сигарета в зубах тлела сама по себе.

– Мне еще твоя помощь потребуется, подержишь немного папки, от меня спасибо, – попросил вполне спокойным голосом и улыбнулся.

Тот нервно закивал.

Барменталь сидел в углу и, даром что кинетик, не рисковал связываться. Все верно, сломал его, внушив страх безжалостной и быстрой расправой.

– Не сдал, ввалил, падла, взыскание, – с этими словами ввалился в курилку и Гек.

Конский хвост – это здорово. Падший рейдер еще только оценивал обстановку, что было видно по округлившимся глазам, когда я взялся за модный и харизматичный девайс правой рукой, а левой за шкирку, и с силой отправил толстяка в стену, в которую тот впечатался со смачным шлепком. Не давая ему опомниться, развивая успех, пока тот еще оседал, добавил ногой по жирному боку. Затем вновь за волосы левой рукой, отчего тот тонко взвизгнул. Я потащил поросенка по полу, отчего тому пришлось перебирать ногами, конечная остановка – высокий цилиндр урны-пепельницы. Поднял на уровень чашки с окурками голову приколиста, пришлось тому встать на колени. Я достал «Катран», приставил практически к глазу Гека.

– Лижи! – спокойно сказал, указав острием на пепел.

Тот ломался недолго, до зрачка оставалась пара сантиметров.

Высунул длинный язык, провел им по пепельнице, в глазах слезы.

– Еще!

Второй раз.

Ладно, хватит. Закрепление урока прошло нормально.

А затем, потянув еще сильнее за хвост, заставил выгнуть шею и быстро провел две пересекающиеся перпендикулярно линии в центре лба острием ножа. Хоть и неглубоко, но получилось кроваво.

– Это крестик на память.

Заглянул в глаза. Поплыл окончательно, поплыл товарищ Лизун. Отпустил и скомандовал:

– В угол, тварь!

Тот на коленках, быстро-быстро, пополз к товарищу, который прижимал к груди покалеченную руку, баюкая ее, смотрел в пол.

Уставился на них, осклабился.

– Запомните, суки, у меня глаза на затылке, я все вижу. Еще хоть один взгляд косой в мою сторону или жест, я тебя – ткнул ножом в Гека, – заставлю трахать его, – указал на Барменталя, – и после этого дам погоняло Пидрочук, в честь брата близнеца, а к тебе прилипнет вместо честного помощника профессора Преображенского, или Метро, или Тоннель! Все ясно?! То же самое будет, если стуканете кому-то. Не слышу ответа?!

– Да, да, поняли, – закивали они.

Но бежать с жалобами им не пришлось. На пороге возник сначала Демидыч, а затем вошел и Сургут.

– Это что такое? – вполне спокойно спросило начальство.

– Проведение работ по прививанию дисциплины штрафному командирскому звену, – спокойно ответил, убирая нож.

– Тогда их надо закончить, – усмехнулся, еще сильнее прищурившись, куратор. – Люгер, за избиение других командиров тебе пять взысканий!

– Избиения не было. Или было? – обернулся к своим оппонентам, улыбнувшись.

– Ничего не было! – отрицательно замотали головами те.

– Пол, наверное, скользкий, упали неудачно? – как-то участливо, но с насмешкой произнес Демидыч. – А Люгер любезно предложил вам боевым ножом оказать первую помощь? Кровопускание? – развеселился совсем тот, обернулся к продолжавшему оставаться в прострации пареньку, похоже, я сегодня и его мир перевернул, одно дело дроны, другое вот так. – А ты что скажешь, Альк?

– Не, не, я ничего не видел, и, вообще, мне пора! – пошел в отказ оператор.

– Спасибо! – поблагодарил, забирая папки.

Сургут смерил меня оценивающим взглядом, впрочем, без злобы, скорее так определяют степень угрозы, примериваются, я подмигнул.

– Итак, как я и сказал, Люгер, тебе пять взысканий, не добавил еще четыре – развеселил ты меня, – усмехнулся Демидыч.

Кивнул, что понял.

Ему в принципе никакие доказательства не требовались, до девяти без всяких объяснений влепить мог.

– Сургут, забери пострадавших, к знахарю их, завтра, если вы не в строю – залет. Ясно? – В голосе прорезался металл. – А ты за мной!

Направились, судя по маршруту, в кабинет, который только что покинули. Голос у северянина был зычным, как в бочку бухал, поэтому успело донестись:

– …Что, допрыгались, а я вам говорил, это Люгер, у него такой мороз в башке, что на висках иней! Самые отпетые в шоке! И за него такое люди говорят, и те, кому я верю…

Что говорят люди, уже не расслышал, Демидыч, пропустивший меня вперед, закрыл дверь. Отморозок? Ага… Именно. Для обывателя, который дальше своей зоны комфорта не выбирался, а гопник в подворотне для него лютый кошмар.

Простая истина, спустил раз, второй легче, третий, как должно, а на четвертый о тебя ноги вытерли. Здесь же все еще жестче, чем в той же Африке. И мы даже не в Остроге. Завтра при бойцах моих пошутили, послезавтра те, а еще через день нож в спину загнали. Меня должны бояться больше, чем любого жемчужника, имея в руках лишь клевец.

Как жить рядом с такими, как я, в одном социуме? Не трогайте, не задевайте и в ответ получите только любезную улыбку.

– Присаживайся, закуривай, – показал на офисное кресло напротив куратор, достал пепельницу и сам вытащил сигареты. – Обычно редко здесь курю, но разговор приватный.

Он побарабанил пальцами по столешнице, затем от указательного прикурил сигарету, выпустил вверх дым.

– Знаешь, о чем я с тобой хочу поговорить? – спросил тот.

– Нет, – односложно ответил.

– Хорошо… Итак, рекомендация от Герды: имеет лидерские задатки, может сколотить боеспособный отряд, под который создать материальную базу с нуля. Обдумывает свои действия, то есть расчетливый, хладнокровный, на рожон не лезет, но, если требуется, действует жестко, адекватно. Комендант решил ей поверить, да и обстановка сложилась, мягко говоря, дерьмовая. Так вот, комендант поверил в то, что ее слова действительно соответствуют реальности, а не от… – задумался куратор о правильной формулировке, глубоко затягиваясь, – влюбленности. Мы решили дать тебе шанс, несмотря на внутренний регламент соответствия командирского звена. В частности, выполнение не менее тридцати заданий в составе какого-либо отряда. Далее срок наказания не должен превышать трех месяцев. Еще, общее время, проведенное в Улье от двух лет, а также наличие рекомендаций не только от непосредственного командира.

Здесь удивил. Действительно, ни под одно из них я не подходил от слова «совсем». Выходило – всем обязан только Герде… Долг возрос. Потому что отказаться уже невозможно.

Демидыч продолжил:

– Что вижу я? Удачливого отморозка, плюющего на других командиров, беспредельно жестокого. Ты понимаешь, что сегодня ты уронил ниже плинтуса их авторитет? Ладно бы по-тихому разобрался где-то… Слухи пойдут… И это первый инструктаж, первый день в должности. Что будет дальше? Ты наплевал не только на свое реноме, но и на человека, поручившегося за тебя. И, кстати, только из уважения к ней ты до сих пор жив. – В его руке материализовался «Глок» и тут же исчез. – Расскажи мне, как видишь ситуацию со своей колокольни? И учти, я хоть и слабенький, но ментат.

Еще один старожил, к тому же продуманный, умений пачка нужных, так он не дурнее паровоза, под присмотром знахарей жемчуг принимал. Тоже бы хорошо «быстрострелом» обзавестись.

И здесь лучше не шутить. Тут два варианта: или сам не может до простых истин дойти, или проверяет, действовал исходя из целесообразности или из общего атрофирования головного мозга.

Хочешь честно?

Мне не жалко.

– Во‐первых, то, что здесь увидел, – это утренник в школе для дебилов. – Сощуренные глаза чуть распахнулись. – И, кроме Герды и меня, в некоторой степени Сургута, пока еще не могу дать ему характеристику, это мясо, которое не только не думает о будущем своих бойцов, но и о собственном. Да, все мы под Богом ходим, и завтра может все закончиться или даже через минуту, секунду, но делай, что должно. И если сам плох, Он не помогает, на Него надейся – сам не плошай. Тут же полное безразличие к выполнению своих прямых обязанностей.

Глубоко затянулся, выпустил дым через ноздри, куратор ждал.

– Во‐вторых, обдумав ситуацию, я принял решение наказать их предельно жестко, чтобы не только восстановить и поднять собственный авторитет, а они пытались его порушить, как и предотвратить подобные попытки в будущем. И не только с их стороны. Еще одна причина публичности наказания – банальное желание провести скорейшую ротацию кадров командирского звена, чтобы на место идиотов пришли адекватные люди, работая вместе с которыми мы бы повышали возможный процент своего выживания без ущерба общему делу. И да, планы у меня крайне большие, я хочу не только дожить до конца своего срока заключения, но и заработать гражданство Острога. Есть немало и других резонов, но это – главные.

– Как говорил товарищ Сталин, перефразирую его. Других командиров у нас для вас нет. Но тебя понял… – Тот с силой вдавил окурок в пепельницу, встал, подошел к стеллажу, откуда снял еще три папки. – Ты не врешь, но и не договариваешь всего. Поверю. Поэтому вот тебе еще информация, это доступ уже свободных командиров. – Тот неожиданно улыбнулся, покачал головой сам себе, для меня пояснил: – Удивительно, но я тоже думал, что девочка устала быть одна, а оказалась во многом права.

Последнее – лирика. А вот слово: «Поверю»…

Это только что меня на понт взяли, зачем тогда раскрылся так глупо?

Расчет или просчет?

– Так ты не ментат? – решил уточнить.

– Нет, сколько ни старюсь, не открывается. Три месяца сейчас до возможного приема следующей жемчужины. И да, не гадай, зачем открылся, сам бы узнал. С таким даром у нас в форпосте всего шесть человек, и все наперечет. Вот здесь распишись. И добрый совет, думай не только о своих интересах, но и принимай во внимание, как это может отразиться на людях, которые за тебя поручились. А так во время инструктажа я тоже подумал, что ты решил мне лизнуть. Все знают, что я требую от нормальных командиров изучать обстановку и прочее необходимое, даже грешная мысль промелькнула, мол, Герда надоумила, – неожиданно признался тот. – Некоторые твои вопросы – это ни в какие ворота. Сразу ясно, не шаришь.

– Так я никогда полками не командовал и в Улье третью неделю, из них одну на больничной койке. Но учиться всегда готов, как тот пионер. Поэтому и вопросы. – Меня ничуть не уколола критика.

Все мы люди, знать все невозможно, иной раз и профессионалы такие ляпы совершают. Главное, если ошибся, исправить.

– Это нормально, – вполне дружелюбно улыбнулся тот, а то как чекист. – У меня все.

Пожали друг другу руки.

…Работая у себя с картами, разложил и цементовские, этот район был ему хорошо знаком, пометки, крестики. Например, совсем недалеко от форпоста, в каких-то десяти-пятнадцати километрах, если по прямой, галочка с номером, в блокноте запись: «Дренажная труба, 12–76—18».

Тайник? Хотел кого-то взорвать?

К черту, хотя рядом буду, непременно загляну.

Но меня пока интересовал кластер, перезагруженный сектантами, в котором знакомы были и каждая улица, и каждый дом. Вновь спрятал в планшет документацию подонка. Важнее есть дела, чем охотиться за секретами ренегата. Я не свободный человек, мне же не хотелось отрезать себе один из возможных путей отступления – Острог, что предполагал побег и поиск сокровищ. Да и не один я уже или «пока».

Так и эдак, ломая голову, где разжиться необходимым имуществом. Требовалось все. Минимальный список впечатлял и постоянно пополнялся.

Раздался требовательный, но приглушенный из-за шумоизоляции, стук в дверь.

Герда.

– Ты чего не отвечаешь? – Первый ее вопрос с порога, я осмотрелся, ища рацию.

– Забыл в кабинете, со строителями заговорился, а потом на инструктаж нужно было бежать.

– А я хотела тебя на обед пригласить. – Обняла, поцеловались, и сразу же: – Устроил ты сегодня, Демидыч до сих пор рукоплещет…

– Так было нужно, – постарался смягчить тон.

– Понимаю, но получилось в плюс, – ничуть не расстроилась девушка, ткнув пальцем в папки. – Это первый результат, и я тебе скажу – он значительный. А воды ты налил не сколько на мою мельницу, сколько на его, потому что он требует отменить глупые ограничения по назначению в командиры из штрафников, решили с комендантом, если все у тебя получится, обращаться к Князю с результатами, а пока ты «эксперимент», который оправдывают суровые времена. Единичный случай – это нормально, но для практики полномочий властей форпоста недостаточно.

– Иначе и быть не могло, – заявил я, пожимая плечами, вновь прижал ее к себе. – Давай проходи, посоветоваться надо, как с опытным человеком. Потом поедим или голодная?

Герда только улыбнулась, да так, что подумал, может, отложить немного со «штабной» работой. Даже головой встряхнул. Устроился в кресле рядом за столом, девушка же мне на колени. Посмотрела…

– Голову не ломай, самый оптимальный для тебя вариант на данном этапе детский лагерь «Родничок». Он обновился шесть дней назад, ничего ценного для обычных рейдеров там никогда не было. Главное, что не в сезон, недели за две до поступления детей переносит его сюда. Поэтому относительно тихо, ну и кровавые картины по голове не так бьют, – сказала девушка. – Тут еще плюс, вокруг в основном медленные соты без населенных пунктов. Они минимум двухнедельные.

– Двенадцать километров на север, затем поворот на запад и еще шесть, возле озера «Белое», – посчитал я и спросил, сам отмечая, что точка Цемента как раз по той дороге, совсем рядом с пионерлагерем. – А что там можно взять?

– По мебели на первое время все, добавь к этому постельное, подушки, матрасы, одеяла и так далее. Самый плюс, у них на складе, это здесь, – ткнула она указательным пальцем в квадратный прямоугольник на фото, полученном с дронов. – Комплектов двадцать кроватей нормального размера, в упаковке еще, тумбочки, шкафчики. Хорошо там, обычно тихо. Еще один плюс: возле въезда на стоянке – «Урал» с кунгом, техничка газовиков, топливо имеется. Заводился самостоятельно, без прикуривателя, так что загоняй и грузи. Здесь я наш пепелац взяла, первый выезд мой. Тоже посоветовали. По еде… какие-то консервы были, всего не упомню. Давно было. Вот это медпункт, там можно по медицине немного набрать, перевязочный материал в основном. Но именно он и требуется в большинстве случаев. И главное, предполагаю, как бы под твоим началом сплошной женский батальон не образовался. Поэтому пока грузите – умрете, а там и подъездные пути, и тихо. В другие места сунешься, там и сожрут всех. А тут хоть как-то. Шансов больше.

– Не хотелось бы таких бойцов… – выделил на фото нужные здания.

– Их обычно плохо разбирают. Дураки порой, у которых голову от вседозволенности срывает, хватают пачкой, султаны типа, только потом доходит до мозгов, что здесь вам не тут. Если не успеют сдохнуть вместе с гаремом. А ты смотри у меня, падишах, узнаю, уменьшится сразу твой личный состав! – хоть и шутливо закончила, пальцем также погрозила, но чувствовал, есть здесь доля и правды.

– В принципе нормально, – вновь задумался я, не обращая внимания на последнюю эскападу, у меня сейчас о другом голова болела. – Проблема с техникой под погрузку, если что, решится. Обратно если вот так вернуться? Что скажешь? – обрисовал маршрут, попутно сверяясь с данными по перезагрузкам.

– Можно и так. Здесь довольно нормальный проселок, деревня Терешкино. Получается почти на юг, три с половиной кэмэ. Она большая, население около тысячи человек. Есть свой медпункт, аптека, три магазина, местная администрация и участковый в здании дома культуры и быта. Изредка милицейский «УАЗ» возле него болтается, самого же полицейского не доводилось ловить. И все компактно. В центре. В селе задерживаться не советую. Все делать нужно очень быстро, так как там и свиньи, и по волкодаву в каждом дворе, у каждого второго – корова, овцы, куры, гуси. Отъедайся – не хочу. Порой такие монстры появляются. Хорошо, что местный животноводческий комплекс не попадает в зону загрузки. Если обстановка спокойная, то дома охотников, наиболее интересные, вот, вот, вот. – Выходило, там поголовно деревня вооружена. – Но повторюсь, Люгер. – Она заглянула мне в глаза. – Лучше не жадничать. Хоть и вторая неделя пошла после обновления соты, только матерые твари, они хитрые, соображают и сразу всю живность губить не будут, только по мере голода употреблять. Осмотрись, можно вот по этому проселку вокруг объехать. Вот по этой объездной.

– Ясно, – кивнул, рассматривая планы и фотографии, соотнося это все с картой.

– И тут есть еще один плюс, получается, дальше сворачиваешь вот здесь, на юго-восток, через полтора километра – АЗС, там топливо, масло, тосол. Ручная помпа у них тоже в наличии, еще генератор – завел, заливайся. «Урал» тебе пока можно в форпосте как склад ГСМ использовать, как понимаешь, тем более ТБ вчера изучал, в основное твое хранилище его лучше не поднимать. Вот здесь выезжаешь, пять кэмэ, и ты в форпосте.

– Да, именно с этим расчетом и интересовался.

– Относительно маршрута сегодня оповести штаб, делать это, конечно, необязательно. Но тут много плюсов, во‐первых, наши операторы предупреждают, если видят угрозы. Во‐вторых, если недалеко может чистка подвернуться уже убитых, тогда за первый выезд пройдет. А места тут такие, постоянно кто-то шныряет, но чаще по мелочи. И, в‐третьих, можешь к ним обратиться, если сам обнаружишь стаю или скопление, но только матерых, по мелочам не беспокой. Первый раз ложная тревога, второй, на третий пошлют, как в той притче про волков и мальчика. Если дроны по твоей наводке уничтожат, то чистка по всем правилам, тебе за задание и процент.

С маршрутом точно определился, затем мы пообедали.

Потом разбежались – она к себе в штаб, а я в свой.

Занялся сортировкой и чисткой трофейного оружия, инвентаризацией. Оружия накопилось изрядно. Вооружить шесть человек имелось чем. Вот только о единообразии пока говорить не приходилось.

Три «АК‐74» с пластиковыми прикладами, которые пусть и не успела подернуть ржавчина, но чистку видели только в далеком прошлом. К ним восемь магазинов. Одна «МР‐133» и две тулки вертикалки, четыре гранаты «РГД‐5», два пистолета «ПМ», к каждому по одному магазину. Один клевец, пара топоров, мачете с длиной лезвия около тридцати сантиметров и пилой на обухе, какой-то японо-китайский короткий меч. Радиоактивные самураи. Ножи от совсем поганых до довольно приличного, явно самодельной работы свинореза. Два армейских разгрузочных жилета – только выкидывать, все иссечены осколочками, с рваными краями от пулевых попаданий. Патронов не густо на все двести тридцать пятерки, восемь пистолетных, да сорок один двенадцатого калибра.

Два «AK-R», это с ЧВКашников, во время захвата моего «Мародера» по восемь полных магазинов на каждый, а это триста двадцать патронов натовской винтовочной семерки. Оба автомата в прекрасном состоянии. Еще только когда увидел, сразу возникла мысль сменить. Еще четыре таких же, только два из них на запчасти, если оружейник появится. Но зато тридцать полных магазинов. Три «Глока», один старичок «АКМ». И сломавший башку, вывалившийся, был с «АКСу», имел за плечами один из главных трофеев – подарок «РПГ‐7».

Надо будет обзавестись мануалом.

И, вообще, попросить позаниматься знающих.

К «Корду» даже не подходил, не умел. Но Дрон и Малыш, забежавшие на огонек, оценили:

– Нормально все с ним! Послужит! Это мощь, ресурс ствола – адский! – одобрительно прогудел тролль.

– Снайперский пулемет! – поддержал его травокур.

Он же отсоединил короба, всего восемнадцать патронов. Я записал и убрал в сейф.

Тяжеленные деревянные ящики без маркировки, радующие весом, оказались набиты банками тушенки «Московская». Каждая по полкилограмма. Судя по свежести краски на этикетах – недавно произведены.

Вот же ж суки, голодные!

Нет, гранат туда положить!

Я даже воздуха набрал в грудь, прежде чем открывать такой милый, зелененький ларчик с надписью «ПГ‐7 В». Нет, лежали родные именно они – шесть аргументов для любой элитной твари, встречу с которыми она не переживет. Если попадешь.

У меня пока всего две «Мухи», за которые отдал Герде деньги, несмотря на сопротивление последней.

Канистра под пробку со спиртом, другая с бензином.

Только тут до меня вновь дошло, как до человека, не имевшего дела с радиацией, а может, тут все трещит? И триггером выступил банальный це-два-аш-пять-о‐аш. Но вызванный Груздь все проверил и сказал – «нормально». Как от сердца отлегло. В гараже автомобиль еще вчера прозвонили, это я связался. Успокоили товарищи механики, сами пуганые, на воду всегда дули, места непростые.

Тоже надо приборами обзавестись, что и записал.

Часов в шесть зашла Герда, когда я занимался чисткой, чмокнув меня в щеку, умчалась на выезд. Недалеко, километра четыре, опять накрыли зараженных. Адский конвейер какой-то, каждый день их пачками били, они не убывали.

В результате опять ничего не успел из запланированного, только установил связь с операторами беспилотников, им обрисовал завтрашний маршрут и примерное время выдвижения, которое пообещал уточнить, а также сообщил Демидычу.

Поздний вечер, невероятное и пока чужое небо Стикса, мы на самой верхотуре башни, красное вино и ее рассказы только про ту жизнь. Но я не лез, я просто слушал.

* * *

Винт уверенно вел «Мародера», взгляд цепкий, внимательный. Преобразился, профессионалов в любой области видно издалека. Я находился рядом, не расслаблялся и дублировал управление турелью. Ехали мы по довольно приличной асфальтовой дороге. Слева и справа привычный пейзаж средней полосы России – пролески, насаждения вдоль проезжей части, кусты нервирующей меня акации, где могла скрываться любая тварь, да столбы, столбы, столбы.

Модуль сейчас смотрел назад.

Вот опять не подумал, можно же по всему периметру камер дополнительных навтыкать, да еще и на салон пару навести, чтобы не давить в себе желание заглянуть туда, проверить, а не крадется ли ко мне какая дикая подлая кошка со спины с ножом в руке.

Командир должен быть всегда настолько уверен в себе, дабы ни у какой паскуды мимолетного желания не возникло оспорить этот факт.

Контингент притих, молчал.

Вервольф пока дисциплинированно наблюдал за камерами.

Доверял ли я тут кому-то?.. Абсолютно нет.

Но больше всех пока опасался за бой-бабу, у нее очевидные проблемы с психикой, поэтому могла выкинуть что угодно. «Своего» благоверного замочила, а точнее, посчитавшая своим мужчину, тот сдуру и с жутко пьяных глаз провел с ней жаркую ноченьку. Как итог, неделю отлавливала его везде голуба, тащила к себе, устраивая сцены ревности, когда дошел товарищ до ручки от таких проявлений «чуйств», попытался сбежать подальше. Но был приглашен прелестницей в гости для расстановок точек на i в их непростых отношениях и опять же не от ума великого таки заглянул на огонек.

– Поматросил и бросил, тварь! – резюмировала Мария. – За каждой юбкой волочился, меня соблазнил, а как замуж брать – в кусты. Один в один мой бывший, такой же урод!

Винт вряд ли пустился бы во все тяжкие, то есть в побег, но тут другое.

Убил он свою жену, которую поймал на горячем, если бы любовник не встревал, то и не пострадал, по словам водителя, почти три года катавшегося по дорогам Стикса.

– Блин, начальник, говорю как на духу…

– Я – командир! Люгер. Начальниками вертухаев зови, – жестко оборвал его. Тот вперился мне в глаза по-бараньи, но сразу перевел взгляд на столешницу. Понял, падло, настроение – убью без всяких излишеств. В моем отряде будет дисциплина железная.

– Командир, не стал бы грохать, морду набил, и все. Нужен он мне… Смысла никакого, если сучка не захочет, кобель и не вскочит. Не он меня предал, она. Тут из-за баранки не вылазишь, обеспечиваешь… эта дома сидела, за стены только от трясучки, все со своими курвами-подругами только по кафе и барам бегала, видите ли, скучно стало. Танцпол, хер в пол. И три года совместной жизни к херам… Завалил бы его. Итоги? Я в штрафной отряд, она, честная давалка, дальше гулять? На мое? Нет, пусть лучше так.

– А планы сейчас?

– Какие планы тут могут быть?.. – вздохнул тот, потом подумал. – Не знаю… Мне положить на все…

Взгляд потухший.

Мужиком он был простым, прямым, рассудительным, вот только не стоило забывать, что и страсти внутри кипели, на какие накладывалась депрессия, может, и вызванная проведенными днями в камере наедине с самим собой, когда мысли, воспоминания, весь букет. И отвлечься при всем желании никак.

Посмотрим, загружу делами, а там видно будет. Сказал, что в железе разбирается.

– Будешь пока водителем-механиком, автомобиль у меня «Мародер». Отвечаешь за машину головой. Посмотришь сегодня, как опытный в этих реалиях, что еще надо доработать, мне сообщишь. По мере возможности – сделаем. Я же посмотрю на то, какой ты в деле.

Итак, Винт на место водителя, сектант за тяжелым вооружением. Тому просто некуда податься, даже в Монако, он посредник ресовский. Конечно, как вариант скрыться подальше, затеряться на Внешке, только и муром тот не был, и не хотел им становиться. Здесь у всех жизнь спичка, а те гасли, пусть и паскуды по большей части, часто не загорев. Многих такие «перспективы» останавливали. Но даже если и туда. Там его Постигающие могли достать, рядовые чины вряд ли так легко простили гибель товарищей, как и покушение на главного. Приказы приказами, не по своей воле… Да кого это и когда трогало? Выпил «мститель», закручинился, и вот ответ, кто виноват. В Улье же делают почти всегда по-простому. Да, и Княжество тоже неплохо опутало все вокруг. Если везде их деньги ходили, со всеми пусть и без огласки равновесие поддерживали, такую паршивую овцу сдали бы в два счета обратно.

А дальше… Дальше имелись четыре фурии, каждая из которых, пусть и провела в мире Улья от полугода до полутора, никакими особыми навыками не обзавелась. Самое слабое звено – Антуанетта, если три другие подруги уже убивали людей, а просто Мария имела какой-никакой боевой опыт – в перестрелках поучаствовала и помыкалась по Стиксу, то первая – цветок Острога. Нашли ее на Второй линии, и сразу – цивилизация. Впрочем, и статья у нее такая же безобидная. Подумаешь, свидетельница кастрации…

Просто глупая девчушка. Грозила та мне в бане на общей волне хулиганского куража.

– Врать бы я не советовал, – помолчал, посмотрел на Герду, вот здесь пригласил сам, ничего такого, что могло бы грозить бывшему командиру, а остальной контингент, кроме Вервольфа, где на нее тень могла упасть, хотелось бы допросить и понять, врет или нет. – Скажи, бубенцы ты мужику от пушистости отрезала? Или так, попугать?

– Я никому ничего не резала! – почти выкрикнула та. – Присутствовала, а того мы предупреждали, чтобы не лез к нам, и неоднократно, он же Одри за задницу у всех на глазах снова схватил, облапал!

Кивок подруги, не врет.

Поехали дальше.

– А какого черта муров вместе с Виленой на меня навели? Они не поговорить приходили. Тоже дитя безвинное?

– Ничего я не знала, эта… эта… она везде меня подставила. После твоей выходки в бане мы переругались между собой. И жестко очень. Вита, – слово будто выплюнула, – на место Хельги метила, однако за той всегда большинство, и тут поддержало, мол, договорились с Гранитом, и парни все нормальные, вправят мозги свежаку, чтобы не глупил больше. Извинится потом, и все. Я же – идиотка, «подруга, подруга», «надо жестче». Напилась с Москвичом, кураж поймала дурацкий. И только потом узнала о том, что та придумала и уже подрядила, когда ко мне явилась с общаком. Обчистила нас же всех, четыре жемчужины и рублями около пяти тысяч. Крыса! Наплела мне с три короба о том, что если не с ней – убьют. Я только посмеялась, «ментаты на что?» Тогда она заявила, что пристрелит и пистолет под рукой. И грохнула бы… Это она наказывала того типа с яйцами. И муров хотела кинуть, а твоя голова, про это же узнала только тогда, как насмешка над Хельгой, мол, вот как надо поступать нормальным уважающим себя женщинам. Вилену давно ее решения не устраивали, считала, что та слишком мягкая, только пугать и могла, а чтобы место под солнцем занять, надо кровью и зубами все выгрызать, иначе уважать не будут. Смогла от нее убежать в дороге, та стреляла вслед. Не попала. Я добрела до другого форпоста. Трое суток мыкалась, всего боялась. А там и взяли.

Герда кивнула.

– А удрала зачем? Вроде подруги… И собиралась куда Виточка?

– Подруги? После такого? Крыса она и тварь! И куда с ней? К мурам? Там одно будущее – подстилка в борделе, есть у тебя жемчуг и деньги или нет… Лучше так, в штрафники. В Монако она решила уходить, знакомого упоминала – Арнольд, Арни.

– Что еще про нее скажешь? Как найти?

– Не знаю, – очень энергично отрицательно помотала та головой, отчего даже волосы лицо скрыли.

И это правда. Поговорили еще пару минут.

– Хорошо. Будешь выполнять мои приказы, делать все, что скажу, может, и доживешь до конца срока. Иди…

Отравительница Марго, попав в Улей, была встречена рейдером Тяпой, тот к ней отнесся вполне себе нормально по местным меркам. Довел до ближайшего дикого стаба, не обижал по пути и хотел расстаться. Вот только сама дама в благодарность и видя творящееся вокруг, воспользовалась передком для поиска крепкого плеча. Только мужик попался из бедовых, которому эти сюси-пуси до одного места, воспринял как должное, оплатил номер на пару дней и за еду в местном бомжатнике, а затем «пока-пока, я по делам». Девочка пошла легкими тропами, благо и хозяин гостиницы только «за».

– А ты что на моем месте бы сделал? Думаешь, легко это по десять-пятнадцать потных и грязных ублюдков обслуживать? – зло прошипела та, но быстро одумалась, сменила тон. – Я этого Тяпу…

Неведомые пути-дорожки привели ее в Острог, работала официанткой в гостевой зоне. Здесь и увидела за столом того самого «сломавшего» ей жизнь ублюдка. Он даже ее не узнал, сидел, отмечал что-то с другом. Ну, та и сыпанула им от щедрот душевных яда какого-то. Итоги? Напротив. Прятала злобу во взгляде, сейчас я во всем виноват.

Посмотрю, если что – первая в расход. Но с ней все понятно. Предсказуемо.

А вот Мария психованная – чудила, смотрела на меня почти восхищенно. Герда ей даже кулак незаметно, как ей думалось, показала.

С последней, самой умной Милисандрой оказалось все непросто:

– Он Горбача один из замов. Был… Домогался. Ничего не вышло. Затем давить стал, а у меня цветочный магазинчик в центре, хороший знакомый – вместе работали, он со Второй мне цветы возил отовсюду, продавала. Люблю я их, практически всегда счастье и улыбки дарят. И дело хорошее. Подозреваю, после третьего отказа от меня, не без помощи этого гада, поставщик и пропал. Мало кому интересно подобным заниматься, да и там регулярность нужна. Но я искала выходы. Этот урод снова явился, сказал, или давай, или магазину конец, а ты на улицу, затем в бордель. Не сдержалась… Застрелила.

И здесь Герда подтвердила и уже сама задала вопрос, а глаза злые-злые:

– Кто?

– Имбирь.

После того как отпустил последнюю смертницу, подруга сказала:

– Люгер, за девочкой присмотри, пожалуйста. Наслышана, тот мразью был настоящей. Под Горбачем такое гнилье и собралось, да и сам он ублюдок. Только пока никак не скинешь, нужен зачем-то Князю.

Раздал подопечным простенькие рации, кроме Винта и Марго, имена остальных, к явному неудовольствию женской части, беспощадно сократил до Мари, Анны и Милли, Вольф согласно кивнул.

Пока я размышлял, стоило ли с таким контингентом отправляться, так сразу, не выбив из них дурь, судьба в виде дронов и зараженных решила все сама. Сообщили из штаба, что по моему маршруту раздолбили очередную банду, количество морд не указали, но точку на карте отметили, дали распечатку фотосъемки квадрата. А я под козырек, заполнил путевой лист, контейнеры под потроха взяты заранее, отметил личный состав и алга, вперед, бойцы, за Князюшку.

Глава 13 Почин

…Остановились мы на пригорке…

Для выполнения задания требовалось свернуть с северного направления на восток через пять километров от форпоста, затем проехать еще два. Пока добирались до свертка, нас обогнала колонна из трех машин, первым пролетел «Каратель», за ним шел «Бумеранг», а замыкающим выступал «Тайфун», судя по отсутствию вмятины на борту – достался непострадавший во время боя с тварями возле Стекляшки. Обменялись приветственными сигналами.

Техника была доработана, усилена, мощные решетки, турели с крупнокалиберными пулеметами, лишь бронетранспортер избежал этой участи, он сам по себе внушал. Но на борту каждого красовался знакомый паук и надпись «Черная вдова» по-английски.

– Я тут неподалеку буду. Технику проверяю, если что, на связи! Особо не рискуй! – сообщила по рации Герда.

– Хорошо, – ответил и отключился.

Подстраховать решила? Дело хорошее, но это только с одной стороны, с другой – может возникнуть зависимость и привычка. Что само по себе плохо. Я – «самодостаточная личность»

И вновь головой по сторонам и на мониторы. Ничего интересного, да и тут практически зона прямой видимости с форпоста.

До необходимой точки добрались минут за двадцать. Приказал остановиться на пригорке, откуда отлично просматривалось все. Выбрался с биноклем. Двигатель не глушили, дверь не закрывал.

Итак, что мы имеем?

Справа в низине, вдоль небольшой речушки, а скорее ручья, расположились на высоких побеленных фундаментах два типичных русских деревянных дома, каждый из которых стоял на участке минимум с гектар. Присутствовало множество строений. Ограждение – высокий штакетник.

С «размахом» тут жили, да и между собой этот кластер операторы называли «Ближний хутор». Расстояние между «фазендами» не менее двухсот шагов.

Узкая петляющая, продавленная и пыльная грунтовка с редкими вкраплениями булыжника, с порыжевшей по краям травой спускалась к избам, тянулась вдоль них, а потом резко, почти под углом девяносто градусов, сворачивала к насыпи небольшой запруды, берега которой не успели порасти камышом и ивняком. Отсюда виднелись деревянные мостки, и даже можно было догадаться, что белые размытые черточки – это перья. Самих птиц не наблюдалось. Сожрали твари, скорее всего. Домашний гусь, если летает, то низко и недалеко.

Слева за дорогой проходила граница кластера и начинался другой – огромный луг, тянущийся метров на пятьсот до самого леса. Его или скосили, или он изначально не изобиловал высокой травой. И это замечательно, укрыться тем же лотерейщикам очень сложно на такой местности.

И в каких-то ста метрах от огрызка деревни, на перепаханной снарядами или ракетами дороге нашли свою смерть монстры Стикса. Знатное получилось месиво, смотрел, а душа радовалась.

Пересчитал – восемь. Четыре жемчужника, один из которых заметно выделялся статями. Был не только раза в полтора больше, но и какой-то приземистый, если бы про человека шла речь, то обычно говорили: «Сам себя поперек шире». На огромной башке костяные шипы и рога, образующие корону. Принц тварей? Впрочем, ничего удивительного, большинство монстров часто отличались друг от друга, хотя если ты видел элитного монстра, то не спутаешь с другими, несмотря на вид. Чуть поодаль валялся кверху брюхом молодой рапан и, будто обнявшись, пара кусачей. Как трогательно, блин. Еще одного почти пополам разорвало.

Нормально проредили.

Слава беспилотной авиации!

Что мне не понравилось? Если бы я знал точно…

Да, красиво. Есть что-то в нашей русской глубинке трогательное, нечто находящее отклик в душе. Так и представлялись картины, вот сейчас из ворот первого дома выйдет старик, обязательно с клюкой, в кепке и черном пиджаке, усядется на скамейку у забора, достанет трубку. Долго, тщательно и с любовью будет ее набивать. Закурит, а потом начнет мысленно проживать вновь самые счастливые дни и годы, греясь на солнце.

Ерунда это все! Как ни отвлекайся, ни настраивайся на позитив, а чувство, будто меня кто-то недобрый рассматривал через оптический прицел снайперской винтовки, только крепло. И сейчас палец неведомого стрелка выбирал последние миллиметры свободного хода спускового крючка.

Чужой взгляд ощущал кожей. Паранойя?

– Вольф, что тепловизор?

– Ничего! Чисто! – бодро отозвался тот, когда хищные стволы обвели всю округу.

Был бы сам по себе и без приказа, когда не поджимало время, залег и понаблюдал не менее пары часов. Так же с наскока придется… Место плохое, не нравилось оно мне, все как на ладони. Простреливалось из деревеньки. И вблизи ни одного укрытия. Впрочем, за них могут сойти и сами трупы, как брустверы.

А это что между мертвыми монстрами?

Растерзанная туша коровы. Не повезло буренке. И опознал ее только по копытам и рогам. Складывалось впечатление – в первую очередь эта зубастая банда сожрала требуху и шкуру. Хотя мне доподлинно неизвестно, что самое ценное с гастрономической точки зрения в травоядных для монстров.

Ощущение тревоги только усилилось.

Так, а что на других направлениях?

Позади слева от нас метрах в трехстах редкий колок, по краям местами обильно поросший вишневым кустарником. Трава на равнине перед ним везде ниже колена, особо не спрячешься. Отметил прижатую к раскидистой березе ржавую борону, обрывок толстого лохматого троса, торчащий из земли, изогнувшись, будто змея, приготовившаяся к атаке.

Нет, отсюда угрозы не чувствовал.

Справа пустырь с пожухлой травой и с редкими вкраплениями ковыля и пожелтевшей полыни. Вроде бы не спрячешься, это специально укрытия надо копать, маскироваться вплоть до уноса земли.

Накладно.

Если засада, то только в первом доме могли обосноваться. Уже из второго с такого ракурса по нам вести огонь затруднительно. Хотя с чердака – вполне. И оттуда и оттуда. Еще эти чертовы палисадники… Насадили яблони, черемухи… Вон в первом еще густые малиновые заросли. Но тут есть огромное такое «но», профессионалы, наоборот, выбирали обычно место, на которое подумаешь в последнюю очередь из-за неудобности позиций. Куш же солидный – минимум десять жемчужин должно упасть.

– Винт, мотор заглуши!

Тихо-тихо стало.

Пичуги изредка голос подавали, вполне обычно, но почему-то тревожно на душе… И никакой каркающей вороны или голосистой сороки. Идиллия, мать ее так, вот только зловещая атмосфера напрягала. Донельзя паскудная, надо сказать.

Или так на нервы давил первый самостоятельный выезд, когда нет никого более опытного и все зависело только от тебя самого?

Угроза от контингента?.. Стоп, с таким отношением далеко не уедешь, как назовешь свой корабль, так и будешь плавать. Только «отряд», «группа», «боевые товарищи», «личный состав» и тому подобное.

Корова…

Точно помнил, специально по дороге сверился – шесть дней назад перезагрузился этот мини-кластер с домиками, окрестные от четырех до восьми. И откуда взялась буренка? С таким движением тварей, они и в первый день мимо бы не прошли.

Связался с операторами, уточнил о последнем обновлении.

Те подтвердили информацию, а еще сообщили, что через минуту произойдет плановый облет.

И действительно, как по лучшим часам, в небе показался беспилотник. А еще через десяток секунд в гарнитуре рации:

– Люгер, все чисто!

Ясно, принял… Но чей-то недобрый взгляд морозил позвоночник, холод от которого поднимался до затылка, чуть шевелил волосы. Паранойя разыгралась?

Может быть, может…

Только она родная мне пока чаще помогала, чем вредила.

Долбануть по ближайшему дому? На кого бог пошлет? Посмотреть, откуда прилетит в ответ, если прилетит? С другой стороны, так боезапаса ни на что не хватит.

И мало ли кто там мог окопаться. Сидят себе честные рейдеры, чай попивают, самогон из дедушкиных запасов, никого не трогают. А тут держите гостинец в двадцать миллиметров, ничего личного, просто у Люгера на душе неспокойно.

Осмотрел все еще раз и забрался на командирское сиденье.

Хватит рефлексий, работать надо.

– Давай, Винт, рули к тварям, только осторожно. Вольф, с поселка не спускай глаз! Первый дом, второй – чердачное окно. Видишь что-то, действуй по обстоятельствам.

– Неспокойно как-то, – поделился тот.

– И мне, – влезла Мари. – Свербит…

Я не стал отвечать, излучая уверенность, всем видом показывая, что все идет по плану.

Дома… Засесть там мог кто угодно. Хотя форпост близко. Поэтому вряд ли…

А тварей мы ссадим с такими калибрами, вплоть до элиты. Опять же, не говори гоп, попадется с дарами, как кваз-лев, ляжем. В блин раскатает одинокого «Мародера». Но зараженные должны были светиться на тепловизорах, куда тем лампочкам. Их бы вычислили и дроны и мы.

– Машину вот так поставь! – показал, чтобы в метрах семи от туш, к нам задом с раскрытым десантным люком, под углом градусов в сто двадцать к домам. – Вольф, внимательней!

– Понял.

– Может, наоборот, вас броней прикрыть? – влез Винт.

– Поступил приказ – делаешь! А не всякие может-хреножит! Ясно?! – вызверился я.

– Да!

– Мотор не глушить! Втыкай сразу заднюю, начнется какой-нибудь замес, вот тогда и прикроешь.

Тот принялся выполнять маневр.

А мне понравилась реакция сектанта. Есть понятие о дисциплине. Сказал командир – делаешь. Конечно, был и резон в словах водилы, а у меня свои. Если там засели одиночки, решившие поживиться за счет Острога, то они вряд ли нападут, посмотрят, посмотрят и пусть матом нас покроют, но не решатся. А если серьезные ребята, то те в первую очередь броню атакуют, не нас. По степени угрозы будут реагировать.

Мы же можем залечь за трупами тварей, и если «Мародера» подожгут, то я дронов вызову. Рация и без ретранслятора отсюда добивала. Но вот если его рядом с нами подорвут, мало никому не покажется. Укрытий, кроме этих тел, – ноль целых хрен десятых. Ни кочки, ни камешка, ни оврага.

Атомиты… С теми сложнее, тем без разницы, как и где дохнуть и в кого стрелять.

И почему у меня все мысли, что опасность нам грозит?.. Удивительно, но от штрафных совсем не ждал проблем, угрозы они не несли.

– Выгружаемся, – скомандовал и сам, не забыв гранатомет, выпрыгнул из машины. Автомат к плечу. Одной короткой перебежкой добрался до трупа элиты, уселся на колено, готовый в любую секунду нырнуть за тушу. Ствол «АК‐103» на дома, еще и граната в подствольнике.

Тихо. Движения не наблюдалось.

Чувство тревоги усилилось. И никаких отблесков, ничего. До рези в глазах всматривался.

Хотя на этих хуторах можно сотню партизан спрятать – хрен найдешь.

Вот еще одно, будем отрабатывать и отрабатывать до автоматизма быструю выгрузку-загрузку или наоборот.

Анна и Мари не замешкались, споро, быстро, почти как нужно, а вот представительница первой древнейшей и цветочница… зла не хватало или кавалера за ручку, чтобы поддержал.

Суки!

– Бегом! – повысил я голос, повернув голову в сторону конти… тьфу ты, «отряда». – Мари, придай им ускорение! С Анной отвечаете за обучение! Приступать!

Услышал звук оплеухи, валькирия к делу приступила с любовью. Затем шумный звук рвоты, обернулся – проститутку полоскало. Бой-баба, не обращая внимания, схватила ее за шкирку и потащила к жемчужнику:

– Это тебе, лярва, не ноги раздвигать!

Не отвлекаться…

Милли бледная, на коленях рядом с Анной, которая, подцепив клевцом пластину, прикрывающую потроха еще одного элитника, коротко поясняла действия. Все в порядке. Молодец.

– Давайте, девочки, живее и особо из-за туш не высовывайтесь! – выдал еще одно ЦУ.

А сам взгляд с дома на дом. С чердака на окна, двор, постройки, углы… Как же их много!

Чувство тревоги взвыло с одновременным рыком мощного мотора, отчего «Мародер» почти прыгнул назад, но пушка успела грохнуть чуть раньше.

Дух-дух… Дух…

В ушах звон.

– Ложись! – проорал я, глазами провожая реактивный снаряд, точнее его след, который разрезал воздух на долю секунды позже там, где находился бронеавтомобиль. Летел тот на высоте полутора метров. Резко снижаясь.

Успел вжаться в землю.

Грохнуло!

И вновь наша пушка… какая наша?!

Моя!

Коротко, гулко!

Дух-дух…

И тут же на фоне отдаленной стрельбы: дзинь-дзинь-дзинь… дзонк-дзонк!

Это уже по броне «Мародера» прилетело.

А до десантного люка – полметра.

Все это уложилось в пять-десять секунд.

Я на ногах, готов воевать.

Обернулся. Марго лежала в позе эмбриона, закрыв голову руками, Мари, видимо, повалила Милли, потому что сейчас прикрывала собой, Анна… Девочка выглядывала из-за туши, а в блестящих глазах какой-то дикий восторг. Черт, мне только адреналиновых наркоманов для полного счастья не хватало. Лицо же валькирии спокойное, сосредоточенное, с примесью веселой злости.

– Грузимся! Мари, проследи!

Сам же метнулся вперед, мне необходим обзор, который сейчас закрывала задница «Мародера». Выглянул из-за него с одновременным грохотом пулемета. Глушил он тоже хорошо.

Впрочем, Вольф сделал всего три короткие очереди.

Я успел застать момент, когда из калитки первого дома выбежала небольшая темная фигура и устремилась по дороге ко второму строению. Враг не петлял, несся, как спринтер на беговой дорожке, – по прямой. Пока ловил спину в прицел, прозвучал сдвоенный пулеметный выстрел, который и поставил точку. Даже показалось, что увидел, как в разные стороны полетели кровавые брызги. Человек нырнул вперед, зарывшись лицом в землю. И больше не двигался.

– Вольф, обстановка? – заглянул в отсек, куда Анна и Мари затаскивали отравительницу, – Блин! – Это я отметил два отверстия в броне. Внушительные… Пусть и не двенадцать, но честные девять точно!

– Вроде всех загасил! – коротко ответил тот.

– Никто не ранен? – это к группе.

– Нет! – почти слитно ответила мужская часть.

– Нет! Но эта… поплыла, толку от нее ноль! – обличающе ткнула пальцем Мари в Марго.

Я же сразу связался с Демидычем, в трех словах пояснил обстановку, выслушал ядреную матерную руладу с частым упоминанием такой-то матери. А секунд через двадцать:

– Жди, через три минуты дроны будут, сколько нужно повисят, прикроют! Приказываю разобраться, кто это там такой дерзкий! Операторы будут беспилотниками рулить, не автоматика. Поэтому не бойся, не зацепят.

– Принял, – и отбой.

Разобраться!.. Ты мне людей дай!

Последним нырнул в десантный отсек.

– Горячо, – подняла на меня глаза Мари, которая сейчас походила на маленькую девчонку из-за выражения на лице, глупое такое глупое, это она затолкала палец в отверстие от пули в толстой броне. – Точно говорю – аркашка!

– Какая такая «аркашка», на хрен?! – А в голове одна мысль, что у нашей валькирии крыша окончательно прохудилась и последний гусь с привязи сорвался.

– TRK‐10, мы их так звали, когда ресов хлопали, – улыбнулась мне так, будто речь шла… не знаю, борщ отличный сварила, а я, отведав, ей сказал: «Спасибо, как у мамы».

– Вольф, сколько их было и, вообще, по бою доклад.

– Люгер, Люгер, надо уходить… – вылез в очередной раз водила.

– Закрылся там, блин! – рыкнул я со сталью в голосе.

– Гранатометчик и второй его номер из-за угла гаража выскочили. – Сектант не отрываясь от монитора, спокойно начал доклад: – Скорее всего, под накидками лежали, а как этот к стрельбе начал готовиться, так засветка и пошла. Еще повезло, именно туда в этот момент смотрел, и ствол направлен был. Сразу отдал команду на движение. Сам открыл огонь. Чуть-чуть не успел. Одновременно с этим из окна первого дома обстреляли, а затем вспышки с чердака второго. Тут броню пробило. Поэтому сначала самых опасных загасил, затем перевел огонь на ближних. Затихли. Чуть причесал из пулемета на всякий случай. Последний живой, видимо, в панике выскочил. С двух патронов снял.

Меньше минуты длилось боестолкновение.

– Так держать! – хлопнул его по плечу. – Молодцы, мужики! Мари – красава! Анна действовала отлично. Милли пока еще совсем не в курсе местных реалий, но тоже нормуль, держится. А на Марго посмотрим. – Последняя меня или не услышала, или искусно играла роль, что находится в полной прострации. Сидела, чуть раскачиваясь, и шептала что-то. Впрочем, знающие люди разные случаи рассказывали, в первый раз шок, а затем… Но ведь лично по нам даже не стреляли…

– Что дальше, командир? – спросил Вольф.

– Не расслабляемся, сейчас дронов пришлют, сначала тварей почистим. Затем и в деревне покажем, кто тут хозяин! – Вопрос был задан по делу, поэтому ответил.

– Люгер, валить отсюда надо! Вдруг… – опять запаниковал Винт.

– Последнее предупреждение! То, что ты работу свою сделал на отлично – за этим тебя сюда и посадил! А не для того, чтобы ты мне тут советы советовал! Убивать пока не буду, но зубы выбью или язык отрежу. Понял?

Тот заглянул мне в глаза.

– Понял, вылетает просто…

– Вот чтобы не вылетало!

Я им – не приятель. Я – командир!

Как-то стыдно на несколько секунд стало, блин. Ни разу в сторону врага не выстрелил, а «командир»…

Стоп! И для чего я здесь? В рукопашную ходить? Да то, что все так прошло, это мне пятерка! С такими боевыми товарищами еще и ни одного убитого у нас!

Если бы со своей головой не дружил и послушал того же Винта – они бы, может, и среагировали, вот только куда гранатометный выстрел тогда положило бы? Точно в меня и девок.

Не успели бы уйти на машине с траектории, то, как срывало башню «Мародера» с атомитами, я отлично помнил, и как он вспыхивал. Нам бы с женским составом тогда небо с овчинку в любом случае.

И как бы мне ни нашептывал внутренний голос темной стороны, что таки надо привлечь всех к зачистке, включая водилу и сектанта, для быстроты операции, я ему не поддался, задавил.

Изначально людей распределил грамотно. Провел беседу, нашел общий язык с Вервольфом, он мне поверил. С женщинами не церемонился, мол, вы тут посидите, родные, а мы всю работу сделаем… В общем, без соплей. Как нужно.

Еще и моя паранойя. Поэтому самый молодец тут я. И чтобы так дальше и было. Нет, если честно, в одну каску, особенно когда ни за что не отвечаешь, легче.

…Командование расщедрилось, сразу тройка охотников появилась. Сделали облет, зависли, и тут же в рации:

– Все чисто! – но, видимо, вспомнив про прошлый раз, добавил: – Засветок нет, движения не наблюдается.

– Давайте на вскрытие! Мари, командуй, и… – Я вытащил из мародерки «Глок» с одним магазином, их приготовил заранее, мало ли. – Держи, служебный. Не будет участвовать Марго, – ткнул пальцем в отравительницу, – можешь пристрелить, но без перегибов. Спрошу, как со взрослой! Доверие осознала?

По тому, как блеснули глаза валькирии, а также каким детско-восторженным, одновременно по-собачьи преданным взглядом она меня одарила, я понял – перегибы будут. А еще то, что нашел очередные проблемы на свою задницу, выделил ее, поднял над другими. Кнут и пряник, как ни говори, метод действенный. И теперь мне не ее предательства надо бояться, а чтобы она из светлых «чуйств» не завалила ненароком.

Нет, это не слабость и не желание не брать на себя ответственность. Если валькирия убьет проститутку – я отвечаю, и все на мне, на моей совести. Но Мари женщина, соответственно, она лучше знает, давление на какие болевые точки даст нужный результат для приведения в нормальное состояние падшей дивы.

– А ну, лярва, подъем! Со мной эти хныки не прокатят! – сразу взялась с жаром за дело та, наградив подопечную смачной оплеухой. – Жить если не хочешь, за волосья сейчас выволоку и кончу, но сначала нос отрежу, уши и глаза выколю! Мордашку твою красивую попорчу от души!

Честно думал – откажется, не поймет, может, Марго действительно не в себе и не здесь, не с нами, однако подействовало, пусть и пошатываясь, но уже без мольбы: «Я так не могу…» и прочих воздействующих манипулятивных практик поднялась, после чего мощный пинок бой-бабы придал ускорение.

– Из машины выгружаемся предельно быстро! – прокомментировала она свой шаг.

Что же, отравительница в хороших руках. Мари отлично подходила для объекта ненависти. Надо только предупредить про опасность нарядов по кухне проститутки. А то потравит мне всех. В принципе, на первое время командир женской части нашелся. Пусть сами себя в узде держат.

– И напоминаю всем, утаенный споран – расстрел, если до него доживете, а не я на ремни порежу, – повысил голос, – мы будем проходить ментатов. Все за работу! А ты что? – обратился к Анне, которая, как школьница, тянула руку и не спешила на выход.

– А можно мне тоже пистолет, нас натаскивали, мы и на элитных монстров с Хельгой в команде охотились, но…

Мысли сложились в голове сами в секунду. Соваться в поселок один черт придется. Водителя не оторвешь, мотор глушить нельзя. Вольфа снимать, дроны помогут? Так это совсем дурость… Те пока себя не проявили, а вот он – да, за минуту всех покрошил. Поэтому, семь бед – один ответ.

– Держи, служебный, – достал из мародерки еще два «Глока», один протянул ей.

Девушка только в ладоши не захлопала. Тоже надо за ней приглядывать. Теперь понятно, почему про «кураж» говорила. Видел я ее во время обстрела «Мародера». Она кайф ловила от адреналина, впрочем, в нужное русло направим.

– А это тебе, Вольф, он твой, личный. – Тот взял, молча кивнул, я же добавил: – Так и действуй.

Винт высунул морду в проем.

– Какого хрена? На дорогу смотри! – вернул я его в реальность.

Несмотря на первое впечатление, отчего-то оружие я доверил бы ему в последнюю очередь. Ничего на свете хуже нет, чем автоматический пистолет в руках депрессивного нытика, хоть и продуманного. Вон и сейчас скуксился, обидели мальчика. Нет, сработал он нормально. Хотя там была воткнута заранее задняя передача, как я опять приказал, сектант рявкнул, тот и втопил, похоже, просто на рефлексах. Траектория-то движения – прямая линия, как колеса стояли. То есть сам он только педаль в пол, и скорее из страха за свою жизнь.

Ладно, лирика это все.

Справились минут за пятнадцать, я прикрывал, больше наблюдая за тылами, раз внимание крупных калибров у нас сосредоточено на хуторе. И даже Милли и Марго потренировались, последняя под чутким присмотром Мари быстро пришла в норму.

Когда погрузились, задал вопрос валькирии.

– Сколько и чего?

– Четыре красных, семь черных – это по жемчугу. Главная элита подкачала. Думала, со здорового хотя бы пять сразу упадет. Сорок четыре горошины и сто двадцать шесть споранов, янтарь среднего качества, немного. Остальной ближе к отстою, – бодро отчиталась, добавила: – Солидный куш.

– Только не наш, – степенно ответил сектант, не отрываясь от монитора. – Тут даже за споран – смерть.

– Это да, – согласилась та.

Я записал в блокнот результат, банки под сиденье. Жемчуг и горох в подсумок.

– Вольф, по расходу БК что?

– Семь – двадцатка, восемнадцать семерки.

Тоже отметил. Конечно, никто, кроме меня, не заплатит за ремонт брони. Два отверстия – ерунда, заделают. Эх, всего полчаса назад мой броневик сиял почти новой краской, а теперь… а теперь любому становилось понятно по количеству царапин от пуль, это боевая машина, а мы ее экипаж.

Что ж, главную миссию выполнили, теперь в любом случае, после того как доберемся до форпоста, одно задание готово. Еще два, и можно будет в очередь за персоналом вставать.

Оживилась рация. Демидыч.

– Люгер, ты долго сиськи мять будешь? Ресурс у дронов не бесконечен!

– Понял. Уже выдвинулись к хутору.

Сам принялся раздавать ценные указания.

– Давай, Винт, вперед и осторожно, Вольф – в оба… Вы пойдете со мной! Готовьтесь, глотните живца, – ткнул в Анну и Мари. Отчего первая сосредоточенно кивнула, а вторая довольно заулыбалась.

А на душе вновь заскребли даже не кошки, рыси размером со льва. И ощущение злобного взгляда, рассматривающего меня с гастрономическим интересом. Вновь то самое чувство опасности, некой тревоги, от чего не спасала ни броня, ни решетки, ни вооружение… Хотя внешне оставался собран, спокоен, уверен – я командир.

Глава 14 Клубок

Прямое попадание двадцатимиллиметрового снаряда в гранатометчика практически перемололо его пусть и не в фарш, но перемешало кости, требуху, мясо и экипировку, поэтому понять, где начиналось одно и заканчивалось другое, – тот еще ребус. Для патологоанатомов. Нам же проще, трофеи собрать, что от них осталось, и разобраться «ху из ху».

– Смотреть по сторонам! И внимательней! – отдал приказ, когда мы подошли к месту побоища.

Вокруг тишина, два дрона висели постоянно поблизости. А от их огня вряд ли кто-то укрылся бы в этих двух домах. Третий постоянно совершал круговые облеты, контролировал обстановку. Но не следовало забывать, что они до этого не смогли найти засаду, несмотря на все высокотехнологичные средства.

Паранойя, если это была она, меня так и не отпускала. Чувство, будто кто-то опасный затаился рядом, то пропадало, то появлялось вновь.

К черту!

Так и рехнуться недолго!

Второму бандиту повезло больше, понятно для нас, а итог один – скоропостижная кончина. Сектант ювелирно снял тому голову по самые плечи. В глаза бросилась сразу ресовская рация, понятно, без гарнитуры. Сунул ее в мародерку. Самого гранатометчика я узнал. Благо лицо даже почти в крови не измазалось, не пострадало. Это один из той компании, которая не так давно пила всю ночь горькую, поэтому и обратил на них внимание, когда встретил в баре в полном составе с утра в первый или второй день нахождения в форпосте. Времени прошло с того момента немного.

И после часто видел, обедающих, пьющих, расслабляющихся. Обычные рейдеры. Не сказал бы, что память у меня фотографическая, но на лица – отличная. А тут постоянно мелькали, да и не мегаполис. Поэтому хорошо запомнил. Быстро сделал несколько снимков на камеру, заострил внимание на лице.

Обернулся.

Анна, бледная-бледная, судорожно сглотнула в который раз, но справилась с собой, молодец. А валькирии все нипочем, дева битвы, ангел Рагнарека. Морда серьезная, кирпичом, глаза цепкие, внимательные, но с какой-то бесовщинкой, что ли. Нормально, действительно боевая девка. И еще пунктик, жадно раздувала ноздри. Кровь почуяла?

Как бы ей еще тараканов из головы вытравить?

Остальные трофеи соберем позже. Только заглянул в небольшую пристройку к гаражу с открытой дверью, чуть дальше убитых, где бывший хозяин хранил всякий хлам. Именно там они и укрывались. Два тента, похоже, про них говорил Вольф – «накидки».

Здесь все осмотрел.

Задумался.

С таким составом дом штурмовать, где могли находиться раненые враги, отчего вдвойне опасные, та еще задача. Конечно, можно и пару гранат закинуть, и нужно бы, но, учитывая «работу» сектанта, тогда не только о трофеях не могло идти речи, а я все же не за «спасибо» работал, а банальное опознание могло проводиться только по ДНК. Утрирую, но приказ четкий: «Разобраться, что за суки», что, в свою очередь, предполагало получение информации.

Одну выявил, если и остальные совпадут, станет сразу ясно, кто это такие.

И что делать?

В окнах вроде бы движения нет, стекла целые, новенькие пластиковые. Нет, сначала со двором разберемся, а то оттуда привет прилетит, а за выходом из избы сектант присмотрит.

Поймал ускользающую мысль за хвост, которая промелькнула во время обдумывания возможных сценариев зачистки помещений с минимальным для всех ущербом, и сразу задал вопрос валькирии. У нее ведь Дар чревовещания.

– Мари, ты какие звуки издавать умеешь?

– Разные… – довольно осклабилась та, но, увидев мой взгляд, сразу стала серьезной. – Цокот копыт, щелкать языком, свистеть, но не громко… – задумалась, даже на низком лбу морщины собрались. – Пожалуй, все, ну, понятно, говорить…

– На какое расстояние твое умение действует? Как точно?

– Метров на тридцать могу, – почти в ухе раздался ее голос. – Куда хочу, оттуда и раздается.

Погрозил кулаком. И знаком приказал следовать за мной.

Анна не соврала насчет тренировок, двигалась она, как на соревнованиях по IPSC, и хват пистолета оттуда.

Непонятный амбар, как и гараж, заперт на пыльный замок. Это хорошо, минус два места. Затем летняя кухня – чисто.

Дошли до собачьей будки, только шерсть клочками и кровь. Схарчили Жучку, твари. Затем огромный сарай из досок, створки широких ворот подперты снаружи палкой. Надо проверить, на чем-то же приехали нападавшие, лучшее место для сокрытия техники.

Так и есть, средство передвижения под уже знакомым тентом, поэтому пока неопределяемое, но точно с турелью. Подходить или нет? А вдруг заминировано? Вряд ли… вдруг срочно уходить бы пришлось… Хотя кто их знает, этих отморозков?

Или в салоне машины кто-то засел… Нет, не должен, тогда бы не закрывали снаружи.

Входить иль не входить?

На этот сложный вопрос за меня ответила валькирия, которая безбоязненно сунулась вперед, без приказа. И принялась стаскивать тент. Я только выматерился про себя.

Башку ей надо вправлять!

Капитально.

Потом внушение сделаю, сейчас не до того. На всякий случай держал под прицелом автомобиль. Рядом Анна. Она тенью следовала за мной.

В салоне пусто. А сам здоровенный пикап внушал – явное детище Стикса, мощный кенгурятник, еще к бамперу, как и на «Мародере», но меньших размеров, прикреплен треугольный отвал, бронелисты, шипы, решетки. Совсем узкие прорези – бойницы. Окрашен в темно-зеленый цвет.

Заглянул под машину, так и есть – переделка. Хорошо знакомые мосты «шишиги», их мы тоже отправляли в Африку в комплектации с «зушками». Отчего-то негры млели именно от такой оберточной упаковки. На обычной турели НСВ «Утес» вынесен чуть вперед люк-стрелка. В салоне какие-то рюкзаки, тюки, канистры с водой…

И чем это воняет?

Принюхался.

Из открытого кузова несло явно подгнившим мясом. И там собрались все окрестные мухи. Зеленые, черные, серые – гудели, куда там немецким бомбардировщикам времен Второй мировой. Двенадцать пластиковых двухсотлитровых, навскидку, мешков под мусор, набитых довольно хорошо. Вскрыл один, запашок еще тот.

Рогатая голова, часть ноги, обрывки шкуры и хвост.

Ясно. Подманивали зараженных. Неужели те даже на падаль травоядных так реагировали? Хотя наглядный пример на дороге говорил сам за себя. Клевали, клевали, суки!

Ладно, с этим позже разберемся, а сейчас дальше осмотр.

Пришлось обойти все строения, начиная от довольно большой бани, где до сих пор витал запах березовых веников… И сразу даже тело зачесалось, так захотелось попариться, а потом пива холодного-холодного.

Пусто и мертво – вот два слова, характеризующие подворье.

В дом входили осторожно, используя дар Мари, но на голос никто не выстрелил. Надо ее заставить тренироваться всякие звуки издавать. Например? Да банальное шипение рации, вроде будто раздалось не вовремя, как оно порой и бывает, прячущийся враг реагирует, вскрывается. Или имитировать мужской голос, отдающий шепотом команды. Вариантов много. Не забыть, главное.

Просторная веранда, где в дальнем углу стоял дизель-генератор, полки, какие-то шкафы, пучки трав. На листах рассыпанные ягоды – клубника луговая. Три сорокалитровые фляги.

Современная стальная дверь, смотревшаяся дико, вела в жилое помещение. Прихожая со шкафом под одежду. Просторная кухня, где современный АГВ дублировала и голландская печь. Мебель новая, техника самая разная, от микроволновки до миксера.

Дальше спальня с огромной кроватью и шкафом-купе, стол, тумбочка, небольшая панель телевизора на стене. Все отмечал походя. Еще одна комната, новый ноутбук на компьютерном столе, полки с книгами, какие-то тетради. Везде чистота и порядок.

А вот в зале все вверх дном. Два трупа, вид которых вынуждал желудок неподготовленных выплюнуть завтрак. Неплохо досталось бандитам, кругом кровавые брызги, вонь, ошметки мяса и оторванная рука на столе, которую валькирия подняла за предплечье, гоготнула:

– Ампутация, млин!

Без всякой брезгливости рассматривала секунд пять.

– Ууууу! – неожиданно резко повернувшись, попыталась сунуть растопыренные мертвые пальцы в лицо Анне, для девушки это была последняя капля, сделала два шага в сторону, где ее и вывернуло. Полоскало, похоже, до желчи.

Сука, на всю башку контуженная!

Шаг вперед, коротко и четко в ухо, пластиковые накладки сделали звук глухим, и бил не сильно, только для проформы, но с ног бабу снес. Она, в свою очередь, перевернула стул.

– Ты, блин, где?! – прошипел злобно, прижимая ее к полу ногой, и сам же ответил: – На боевом задании! Еще раз увижу подобное, отношение к тебе пересмотрю! Все ясно?!

– Ясно! – кивнула та.

Поймал ее взгляд, да, проблема. Нет, злобы в нем не было, скорее некий оттенок удивления, впрочем, раскаяния тоже не наблюдалось. Усевшись на задницу и тряся головой, Мари потерла ухо.

– Тяжелая у тебя рука, командир! – уважительно прокомментировала ощущения.

Вот что делать? Как работать с таким конти… бойцами… зла не хватало! То, что к трупам никакого пиетета, – это хорошо.

Вот и пусть по профилю занимается!

Если во втором доме и остался кто-то живой, первая цель для него – валькирия, грохнет – не заплачу. Подобралась команда, одна балласт реальный – проститутка, второй – это Винт, депрессивный проныра с легким налетом не то трусости, не то осторожности, без всякого понятия о субординации. И третья – отмороженная баба, от которой в следующий миг не знаешь, чего ждать. Бомба с часовым механизмом.

Завалить их всех?

Дурное дело нехитрое. Только работать потом с кем? Надо еще два задания выполнить до заявки на пополнение, а там и ротацию провести можно. Кого в могилу, если не поймут, а кого и на повышение.

– Так, слушай мою команду! – обратился к Мари. – Сейчас берешь Марго, собираете трофеи с трупов возле гаража! И смотри, чтобы к рукам ничего не прилипло, будет ментат. Дальше! Обращаешься с ней без излишеств! Твоя задача, чтобы она работала! Сортируешь. Оружие отдельно! Все остальное также! Вон наволочки сними и тряпки какие-нибудь возьми, от кровяки ототрете сразу! Особое внимание удели пристройке, где они сидели, накидки аккуратно свернуть! Все в машину погрузить! Милли скажи, чтобы сюда шла. Выполнять!

Та довольно резво метнулась в другую комнату – спальню, где сразу услышал звук открывающихся шкафов.

– Командир, может, одеяла возьмем… И подушки… – Едва не подпрыгнул, голос раздался прямо над ухом.

Сука!

Чревовещательница…

– Сначала по заданию! Потом посмотрим! – Сам потянулся к тангете рации. – Вольф, обстановка?

– Тихо!

Вновь осмотрел помещение.

– Извини… те, – сдавленно сказала мне Анна, вытирая губы тыльной стороной ладони, сама бледная-бледная, а в глазах злость, решительность, хорошо, что ту курицу уже отправил, загрузил делами, еще мне женских пострелушек для полного счастья не хватало. – Раньше так много трупов и таких видеть не доводилось. А тут еще эта… – проглотила она ругательство.

– Нормально все! Давай к окнам, наблюдай. – Сам же сфотографировал тела, как общий план, затем, перевернув, лица.

Да, вся честная компания в полном сборе.

Приступил к осмотру главного. Он и до этого явно был в коллективе лидером, отметил, тогда походя, и сейчас выделялся лучшей экипировкой.

Оружие, кстати, практически единообразное, у всех «АК‐103» с «ГП‐30», кроме пулеметчика, «ПКМ» валялся возле углового дивана. В кобурах вроде бы 92 «беретты». Это все трофейная команда соберет. Кармашки с гранатами и «ВОГам» и боевые ножи, клевцы. Обычное снаряжение бывалых рейдеров. Но меня сейчас интересовало другое. Мельком отметил две изорванные накидки и какой-то прибор, стоящий на столе, размерами десять на двадцать сантиметров, высотой около пятнадцати. Кнопки, две антенны, небольшой экран.

Обыск.

Толстая пачка княжеских рублей – в подсумок, золотой портсигар с вензелями, в нем три черные жемчужины, десяток горошин, два шприц-тюбика и вроде не спека, мутно-зеленая жижа, черный квадрат на цепочке… Из секты?

А не мне ли это привет персональный?

Что там на шее?

Ничего, кроме ладанки, ее тоже заберем, пара горошин и столько же споранов – не лишние.

На всякий случай расшнуровал ботинки, напоминающие высокие «Коркораны», размер, навскидку, как на сектанта шили, новенькие, в крови не изгвазданы, а то тот в обычных туфлях до сих пор на тонкой подошве, да еще и чуть остроносых. Франт, блин. Вот надо еще всех членов команды опросить, записать размеры… Под стельками ничего не нашел. Зато потайной карман обнаружился в широком ремне, здесь в герметичном толстом полиэтиленовом пакете находилась узкая пластиковая карта, на которой был изображен треугольный щит с буквой «Т» по центру, слева в верхнем углу – фотография подопечного. Надпись на латинице: «Алекс Семенов», десятизначный код. В верхнем правом углу четыре черные полосы. С обратной стороны штрихкод и магнитная лента, еще и слева золотистый прямоугольник.

Это кто такой?

Еще одна ресовская рация с ларингофоном. Оттер от крови об занавески – и в мародерку. Карты, блокнот, офицерская линейка, несколько карандашей и даже курвиметр. В отдельном подсумке знакомый электронный планшет в обрезиненном корпусе, с тем же логотипом – треугольник, в который вписана буква «T», нашлось и перо, и крохотные наушники. Плоский ресовский бинокль, его сразу в мародерку. Снова деньги, тоже нормально, пачка сотенных. Еще одна аптечка с десятью дозами спека, все «рад», небольшой контейнер, где ватой были переложены спораны. Некогда считать. Стандартное ай-ди Княжества, имя в Улье – Арго.

Все.

Неплохая добыча. Всего восемь снарядов, и их возместят, да два отверстия в броне.

Потянулся к тангете и приказал Мари принести мне ремни, а также идентификаторы.

Демидыч будто почувствовал что-то:

– Люгер, что у тебя?

– Разбираюсь! – коротко ответил. – В первом доме опознал четверых нападавших. Видел в баре, в форпосте. Произвожу съемку, обыскиваю трупы. Транспорт, переделанная в пикап «шишига» с «Утесом», цвет – темно-зеленый. Кроме стандартных княжеских ай-ди обнаружил неизвестные мне идентификаторы.

– Хорошо. – Даже по голосу в рации было понятно, что ничего хорошего. – Подожди минуту!

Прошло две.

– Герду к тебе отправляю, она поблизости, будет минут через двадцать, жди.

– Понял.

Появилась Милли. Судорожно сглотнула, глаза расширились. И бочком, бочком, взгляд почти в потолок. Пыталась сдержаться. Да, действительно, Острог в местных реалиях – это оплот цивилизации. Тоже, кроме лично ею убитого, трупов в таких количествах и в таком виде наблюдать не довелось. Рейдеры же по трупам в буквальном смысле этого слова ходили.

– Так, ты сейчас начинаешь здесь собирать все, что потребуется, – не обращая внимания, начал приказывать. – Матрасы, если есть, одеяла, подушки, чашки, ложки… В общем, смотри сама, женщина как-никак. Упаковываешь компактно. Не находишь тары, вяжи тюки. И действуешь предельно быстро, все ясно? – Пусть тоже делом занимается, не понадобится – выкинем, сейчас один черт в форпост возвращаться. Так как если я все оценил правильно, то найдется и вторая машина. На часах почти три…

Девушка, стараясь не смотреть в сторону побоища, устремилась в другую комнату.

Прежде чем перейти к обыску пулеметчика, обратился к Анне:

– Управляться умеешь? – показал на автомат.

Та до этого, не отвлекаясь, несмотря на то что ей хотелось обернуться и посмотреть, наблюдала за дорогой. Значит, есть выдержка.

– Да! – коротко кивнула та.

– Тогда бери. – Пока не косячила, будет со мной, от пистолета мало толку, в случае же каких-то непредвиденных обстоятельств еще один ствол лишним не будет, предупредил: – Служебный.

Анна сноровисто отсоединила магазин, передернула затвор, выбрасывая патрон, не забыла и контрольный спуск в окно, ловко вскрыла ствольную коробку. Посмотрела, кивнула сама себе. Из гранатомета извлекла ВОГ. На все про все потратила меньше минуты.

– Сколько магазинов? Гранат? И можно пистолет сменить? – спросила та, объяснила свою позицию. – Без кобуры неудобно. И мы на «береттах» учились.

– Смени. По магазинам сама смотри. Пару в любом случае. По гранатам – минимум три. А так разгрузок и другой амуниции пока нет.

Та сосредоточенно кивнула.

Все, один «боец» вооружен. Неизвестно, в человека сможет выстрелить или нет, но велика беда начало.

У второго тоже рация ресов, ее убрал в мародерку, карты, еще один электронный планшет. Ладанка, средств, навскидку, рублей пятьсот. Знакомая пластиковая карта, опять в ремне, на ней надпись: «Серж Дубов», княжеское ай-ди… со звездочкой. Аптечка со спеком, но у этого был еще и расширенный набор. Скальпель, шовный и перевязочный материал… Полный небольшой подсумок. Штатный медик?

– Вот, командир. – Валькирия принесла требуемое и идентификаторы, мельком глянул, еще один гражданин. – Мы почти закончили! Следующего на дороге шмонать?

– Нет, сюда переходите, того я еще не осмотрел. Как Марго?

– Поняла! Блевала дальше, чем видела, но быстро в чувство ее привела! – с гордостью заявила и убежала.

В ремнях также по пластиковой карте.

– Анна, давай за мной!

Заглянул в бидон на веранде. И сразу в нос ударило таким приятным запахом свежего меда. Нормально. Хотя этого и ожидал, учитывая виденные рамки, корпуса от ульев, вощину и дымарь в осматриваемых пристройках. Это тоже обязательно забираем. Он еще никому не вредил. Может, и удастся договориться с баром в обмен на питание для моих подопечных. Нет, так сами съедим постепенно.

Генератор, бензопила, все это потребуется в хозяйстве, учитывая буржуйки. Пустой «шишига» не уедет, нам коровьи остатки ни к чему. Герда прибудет, надо Винта озадачить насчет гаража и осмотра трофейного автомобиля.

Прежде чем переходить к осмотру следующего трупа, забросил сектанту ботинки:

– Твой трофей. – Тот опять же только кивнул, явно понял, что с трупа, но, не отрываясь от экрана, принялся переобуваться. Нормальный мужик.

– Винт, давай медленно к тому телу, а мы за броней.

– Понял!

Вот мог, когда хотел!

Еще шагов за десять я понял, кто это такой, а точнее, такая. Толстые джинсы с карманами по бокам, темная толстовка с капюшоном, гринды, небольшой рюкзак, странный маленький автомат с глушителем, валяющийся рядом. Ювелирно точные попадания уже не вызывали восхищенного недоумения. Вольф свое дело знал на отлично, а Дар служил огромным, весомым плюсом к этой пятерке. Одна тяжелая пуля вошла в спину со стороны плеча и разворотила грудь, вторая практически перерубила напополам Кнопку, ту самую девчонку, которая не могла мне простить Шушу.

Кровь, мясо с обрывками одежды, почти детское лицо. Замутило.

Покажи, командир, всем выдержку.

Да, легко, только ком сглотну!

Проверил в первую очередь наличие Знака – отсутствовал. И возникал вопрос, это засада на меня банды Черных или собственная инициатива этой вздорной мелочи? Или тут какие-то свои дела, куда я опять угодил как кур в ощип?

Когда заявился Ковбой с обменом перстня на цепочку, четверка сейчас мертвых деятелей обедала или вновь нажиралась в кафе. Не обратил тогда внимания, чем они занимались. Дальше… Дальше от них, например, пошел цинк, что Люгер уже не тот и не брат он вам. Результат – возможность мести за кончину кваза-льва, которая не будет иметь последствий и дисциплинарных взысканий со стороны старших. Или сама секта взялась за меня, решила покарать за отступничество? Дело же поручили той, которая меня ненавидела.

И пар спустить девочке, и дело сделать?

Четверка выступала в роли исполнителей. Жемчуг, Знак и деньги – плата за мое убийство…

Товарищи, граждане Острога в том числе, вероятней всего, промышляли тем, что по-тихому разбрасывали коровьи останки, привлекая толпы зараженных в удобные места, дроны тех уничтожали, и пока тащилась команда штрафников – организаторы спокойно делали свое дело, а именно: обирали наиболее жирных пациентов.

И как скрыть? А просто, не жадничать!

Самых крупных и матерых под нож, а потом их можно, например, взорвать, чтобы клочки по закоулочкам разлетелись. Нет тела, нет дела. Надо-то башку только оторвать. Затем появлялся отряд из форпоста, чистили остатки, картина обычная. Ментатов прошли, добычи не так много, так не все коту масленица. Дроны тоже не разбирали особо.

Результат?.. Он прост, за чужой счет богатеть.

Ресовские рации, бинокли, крупняк, высокотехнологичные накидки и непонятный прибор…

Но в данном случае все по-другому.

Они же не по-тихому выступили, а машину хотели сжечь, нас в расход. Следы боя так просто не скрыть. Это обнаружилось бы в два счета, как с дронов, так и на случай гибели команды, не выполнившей чистку, ГБР уже имелось. Успели бы сообщить командованию о непотребствах… Вопросы, вопросы. Так на меня засада или решили просто штрафные отряды проредить? А зачем?

И еще нюанс – пластиковые карты служили какими-то идентификаторами. Значит, враг технологически подкован. Еще вопрос, почему при себе такая улика? Кроме банального недостатка в подготовке к оперативной деятельности, предположим, что он требовался постоянно…

Обдумывая, тщательно обыскивал девчонку.

При Кнопке не обнаружилось ничего, что пролило бы свет на ситуацию, кроме магазинов под ее непонятный автомат, с десяток шоколадных батончиков, кока-кола в пол-литровой бутылке, живец, плюшевый медвежонок и чисто женское. Ни ай-ди, никаких карт.

Сфотографировал.

Винту показал следовать дальше, мы за броней. Ствол орудия на второй дом.

Все же с Анной мне спокойней, да и Вольф следил сейчас за выходом. Хозяйство опять было крепким. Планировка практически идентичная, за исключением нескольких дополнительных построек. Хоть бы одного сенса мне в отряд… Прислушался сам к себе, нет, ничего.

В таком же огромном сарае под сеном стоял ничем не накрытый удивительный автомобиль – здоровенный двухместный пикап. Одновременно и зализанный, и угловатый, он силуэтом напоминал жабу. Высоченный клиренс, большие колеса, мощный бампер, лебедочные крюки спереди и сзади.

Турель не по центру за кабиной, а со стороны водителя, неопознаваемое орудие миллиметров двадцать в кожухе, с ним спаренное где-то девять или десять.

Это что за хай-тек?

Ладно, прибудет Герда, поможет разобраться с трофеем.

Лестница на чердак снаружи.

Но осмотрели и дом.

Ничего.

Судя по обстановке, здесь жили более зажиточные люди, нежели в предыдущем доме. Нашелся и массивный оружейный шкаф. Не вскроем, так выдернем. Я принцип, что от рейда надо брать все, который декларировался опытными товарищами, разделял на все сто процентов. Выбросить ненужное – легче легкого.

Осторожно поднялся, стараясь не издавать ни единого звука, высунул на долю секунды голову, и вниз. Нет, тихо.

Как выяснилось, шуметь тут было некому. Два типа в костюмах MSE. Да, Каштан говорил, что он держал двенадцать и семь, но двадцатку не пережил. Опять же, в команде организовался адский артиллерист. Снес начисто одному голову, а второму засадил в бок. У меня сразу руки зачесались, возник и вопрос, можно ли из двух костюмов собрать один. TRK‐10 и автомат DRK под тот же калибр, незнакомые пистолеты.

Это мое!

Отлично!

Как удачно мы на выезд сегодня попали! В душе все пело, радовалось. Пусть и рядом смерть прошла, но… но… нормально. Чувство пирата, нашедшего сундук с золотом во всей красе.

Сфотографировал.

И вдвоем с Анной перетащили тела к чердачной двери, тяжелые, заразы, а еще приходилось пригибаться, после чего, перевалив, просто сбросили вниз. Напоследок осмотрел внимательно место лежки. Нет, ничего.

Бронекостюмы снял легко, предварительно избавив их от всей амуниции, начиная от запасных магазинов и заканчивая зарядами для интегрированного гранатомета к DRK. Все сгрузил в прихваченную специально, пусть и не на такой случай, огромную тактическую сумку. Менять оружие пока не стал. Но обязательно это сделаю в форпосте. Опять же, при помощи девушки, знаком приказав подъехать ближе Винту, загрузили амуницию и оружие ресов… или тех, кто имел доступ к их оборудованию.

Опять тревожно стало. Да что за херня?

Паранойя? Может, может, и она родимая, только вот не далее чем… А прошло всего ничего с момента боестолкновения, но тогда благодаря ей не только моя жизнь была спасена.

Только подумал, что Герда задерживается, как:

– Люгер, у тебя как? – в наушнике раздался ее голос.

– Спокойно. Ты где?

– Неподалеку. Буду через пять минут!

Да, это не мой оборванный отряд. Космическая пехота, десант, мать их! На трех зубастых единицах боевой техники, они любому дали бы прикурить. И сами люди… Сразу заняли позиции, рассеялись.

– Давай отойдем, – сказал девушке, кивая в сторону первого дома, возле которого ее и дождался.

Показал коровьи туши, ай-ди и непонятные «визитные» карточки.

– Суки, – коротко прокомментировала та и даже подбородок почесала указательным и большим пальцами, взгляд задумчивый. – Еще и щитовики каким тут боком?

– Это которые с Солнышко войну затеяли? – вспомнил я, где про них слышал.

– Да там не поймешь, кто первый начал. Вот только что они здесь забыли… – Фразу она не успела закончить.

Опять резкое ощущение опасности, чьего-то взгляда, и тут же с дульной вспышкой пламени на месте подпрыгнул «Бумеранг». Долбанул еще пару раз.

– Дрон? – вопросительно со стальными нотками в голосе спросила Герда, что ей отвечал тот, я не услышал, девушка же скомандовала: – Гайвер, Мегатрон, проверьте, осторожно только! Малыш, внимательней, Ангел, за ними, остальные прикрывайте!

Для меня пояснила:

– Разберутся, пара зараженных или мелкая элита, или кто-то чуть ниже. Хитрые твари, уже с дарами. Вот только от Малыша на таком расстоянии не спрячешься.

А я – паранойя…

Глава 15 Тайны

«Мародер» уверенно глотал неровности дороги, которые практически не ощущались ни в десантном отсеке, ни тем более на «командирском» сиденье рядом с водителем. Винт перестал дурковать. Четко понял свою зону ответственности – транспорт, а вскрытые гаражи и загрузка различных инструментов в пикап-«шишигу» и ресовскую «лягуху» настроили его на позитивный лад. Чего там только не было, начиная от лебедки на три тонны и заканчивая ящиками с болтами и гайками, домкраты, ключи. Еще и выдача оружия поспособствовала не только повышению самооценки, но и, надеюсь, привела к правильному вектору мыслей и действий. Он получил «Глок» Анны, которая теперь щеголяла новенькой «береттой» в кобуре на поясе.

Верное направление простое – делаешь хорошо, не занимаешься ерундой – получаешь плюшки. Командир все видит, все отмечает.

Нет? Тогда лови маты в свой адрес, а если русско-народная экспрессивная лексика не способствует осознанию глубины падения, то можно было и применить меры физического воздействия. Вот те проверены тысячелетиями.

Пытаться спорить с командиром в боевой обстановке, учить его… Это надо быть дурным на всю голову. Тем более когда знакомы несколько часов, и все оно сводилось к прочтению мной личного дела в несколько строк да беседе минут на пять.

Впрочем, на этом свете субординация не просто так появилась, она выпестовывалась веками, если не тысячелетиями. Конечно, на фоне современных реалий, где одно мягкое поколение сменялось еще более пушистым, все выглядело авторитаризмом и тоталитаризмом. Как же, как же, мужику за тридцать, ветерану Улья, никто слюни и сопли не вытирал, наоборот, гнобил за них. У него же стресс и дисперсия… тьфу ты, депрессия. Она в этих реалиях хуже диверсии!

И то, что Винт понял – никто его жалеть не будет, осознал, обозлился и решил доказать делом о преждевременности списания его со счетов, – это только плюс. Если бы расклеился, можно было бы ставить крест. Он тогда был бы не водителем боевого отряда, максимум механиком в защищенном гараже, если еще болты нормально вертеть умел.

Ментат же чувствует только одно: говорит правду или нет тот или иной человек, а любой дилетант всегда уверен в собственном профессионализме. И он не врет, сам для себя он адский демон на поприще… нужное подставить. Поэтому еще и проверка нужна.

А так, в начале прошлого века во время революционных ветров, пробовали ввести нечто другое в отношениях между командиром и подчиненным, но быстро отказались от подобной практики. Когда перед атакой или обороной, впрочем, и перед любой другой боевой операцией проходили митинги и голосования. Из штаба приказ «наступать», а «личности» и представители трудового и крестьянского пролетариата, не стадо, – против.

И любой баран, вчера пасший коз, в тех местах, где дядя Федя, видевший паровоз, слыл человеком в высшей мере образованным, считал себя равным в знаниях и умениях опытному офицеру, прошедшему горнило Японской и Первой мировой войны. На Западном фронте без перемен? Точно. Потому что на Восточном царил лютый ад, перемалывались отборные немецкие части. Что-что, а историю в Суворовском хорошо преподавали. Более того, вот этот пастушок был выше перебежчика «беляка». Так как от земли-матушки всему учился, дырявая рубаха только придавала весомости собственному опыту.

Единоначалие в военизированных и военных подразделениях – это не блажь. И я работаю не с солдатами-срочниками, по сути, пацанами, на чей фактически чистый мозг и отсутствие опыта, а также не сформировавшийся окончательно характер очень хорошо ложились необходимые знания в той системе, которая уже существовала и перемалывала всех, превращая в солдат. У меня же нет даже костяка, который бы занимался саморегуляцией внутри коллектива, прививая новым членам нормы нашего социума.

По щелчку пальцев такого не возникает, как бы кому ни хотелось. От того, как сейчас я себя поставлю, под этим знаменем и будет формироваться отряд. Повторю, боевое подразделение, а не отделение либерально-демократической партии или очередной отдел «Яндекса», которые отвечают тем реалиям, а не этим. И тем задачам, а не моим.

Мое окружение – отморозь бледная. Настолько больная на голову, что порой спиной поворачиваться страшно. И это мне, матерому, готовому действовать в любой момент волчаре. Шесть рыл, кого я знал только по короткой приписке к делу и десятку фраз. Да, уже выделились Вольф и Анна, вот только и они могли мне пулю в затылок загнать в любой момент.

Начни я сейчас слушать одного, второго, третью… У каждого, мать его так, члена отряда есть свое «особое» мнение, свой взгляд на правильность действий командира, имеется сформировавшийся характер, жизненные парадигмы, опыт, наконец. Ровно как в детском матерном стишке про трех богатырей, где они видели на горизонте неопознанного всадника и каждый предлагал свою тактику.

Но это все лирика, понятная любому мало-мальски знакомому не только с теорией, но и реальной практикой такого «антикризисного» управления. Поэтому лаской, матом, кулаком и пулей я буду насаждать дисциплину вне зависимости от того, нравятся кому-то мои методы или нет. Мне нужен боеспособный отряд, который я обязательно повяжу кровью, общими делами, где мои приказы не обсуждаются, не происходит общего голосования, а выполняются четко, незамедлительно и в срок. И за пределами моей организации для этих людей жизни чтобы не было и не могло быть. И тут методы годятся не только популярные, но и другие. И чтобы каждый член или членша четко понимали и видели – подняться и хорошо жить можно только в рамках моей структуры.

Жестоко? Жестко?

Так мы не в песочнице в детском саду с воспитательницей тетей Любой на страже, а в мире Стикса, где смерть это не просто рабочий момент, это то, что нас окружало. Люди здесь ресурс, и не как на Земле, производственный, а пищевой. Для тварей. И это, как говорили в Одессе, две большие таки разницы.

Сейчас направлялись мы на следующую чистку, неподалеку от пионерского лагеря, то есть одной из точек планировавшегося вчера маршрута. Опять за меня сделали выбор операторы дронов и зараженные. Последние объявились там, где не нужно, а первые их размолотили, как сообщил Демидыч, «в труху». «Подранков не ушло». Произошло все в каких-то трехстах метрах от детского учреждения.

– Твою технику я догоню, за это не беспокойся. И чувствую, что дело очень серьезное, – сказала Герда, даже чуть понизила голос, – поэтому мы сейчас здесь еще раз все просмотрим внимательно, затем домой. Там СБ твои трофеи изучит, информацию снимет с носителей. И я тебе гарантирую – ничего не пропадет. Потом все вернут.

Посмотрела как-то виновато мне в глаза.

– Я не против, только «за». Пусть специалисты занимаются. А то не только от тварей привета ждать, но еще и какие-то архаровцы залетные засады тут устраивают. – Матерную фразу сдержал.

– Тут еще такое дело, – закусила, задумавшись, нижнюю губу. – Просто, боюсь, здесь никто ни тебя, ни меня не спросит, будем протестовать, еще и припишут помощь врагу. Это полностью юрисдикция Княжества, считай, щитовики и ресы вместе. Непонятно, правда, что девка вот эта с ними делала… – ткнула она пальцем в труп Кнопки. – Но пусть сами разбираются.

– Тогда, пока вы здесь, мы пикап и жабу загрузим по возможности. А то мало ли, как придется. Как думаешь, бронекостюм хотя бы один удастся восстановить? И почему «ресы», может, это рейдеры закупились? Или муры?

– Лягух они на сторону не толкают, MSE последнего поколения, а продают ниже на два. Плюс идентификаторы, – достала она из пакета, куда я уложил все, что не вписывалось в вооружение и оборудование, две абсолютно черные пластиковые карты без всяких штрихкодов, магнитных лент и прочих атрибутов, в виде выдавленных имен, фамилий, паролей и явок.

– По костюму. Один, скорее всего, возможно – да, сегодня этот вопрос с тобой вечером решим, познакомлю с человеком. Кстати, десяточными боеприпасами могу поделиться. Они к DRK и TRK подходят. У меня хватает. А потом закупимся у «союзничков», и по лягухе тоже накидаю схемы. Еще важно, за этой бабой смотри, – указала она на довольно гогучующую Марию, тащившую сейчас два огромных тюка к пикапу. – Буквально минут пятнадцать назад информацию по ней мне скинули. С головой беда! Дурдом плачет.

– Заметил…

– Вряд ли, Люгер, у нее совсем не в порядке с головой! – запальчиво повторила та. – Кстати, за всех твоих по своим каналам пробила. Самые проблемные – это две бабы, отравительница и вот эта курица. По второй я тебе сообщила, по ней психушка ревет. И это реально. На Руси раньше отиралась, сожителю руку отрезала и сожрала. Реально сожрала, пожарила с луком, перцем. И у того на глазах отобедала. Пообещала так сделать, если тот изменит. Изменил. Даже жив остался, но до сих пор не в себе. На что у Солнышко нравы были простые, но и ее пинком. По первой, спековая наркоманка, не прожженная, но уже мозги плавиться начали. В принципе они теперь до самой смерти или окончания срока наказания будут в твоем отряде числиться. Это у меня возможность для маневра есть, менять личный состав. У тебя ее нет. Предложи проститутке в местном борделе работать, хоть какую-то пользу будет приносить, людям твоим пар сбрасывать бесплатно один-два раза в неделю. Обычно таких следующим способом сбагривают: пятьдесят процентов заработка ей в карман, остальное на счет отряда в борделе, откуда мадам двадцать процентов забирает себе. Деньги нормальные командиры у такого контингента не забирают. В итоге профуры, практически не рискуя, отрабатывают свой срок, еще и с капиталами выходят. А эту… Марию… не знаю, как с такой поступать. Только если убить и забыть.

Вот тоже новые реалии, красивая девушка, отнюдь не садистка или извращенка, предлагала самый простой способ решения проблем – лишить жизни.

И я ее понимал, как-никак людоед под боком.

– Пока она вроде бы особо не косячит, трупов не боится, – начал перечислять плюсы.

– Еще бы она боялась, да у нее слюни, наверное, бегут! – перебила меня подруга, а я вспомнил, как валькирия возбужденно раздувала ноздри, почуяв кровь.

Даже поморщился. Но продолжил.

– Опыт боевой вроде бы есть, может, и вправятся мозги. Нет – так прибить недолго. Мне просто сейчас не с кем работать. Насчет проститутки, поговорю с ней. Толку все равно немного. Да еще и до общей кухни допускать страшно, то, что наркоманка, не заметил. Вроде бы руки чистые…

– Люгер. – Герда даже шутливо постучала меня кулачком по лбу, а затем вдруг опомнилась, смутилась, быстро обернулась. – Ты где? В Улье! А здесь следы от уколов заживают быстрее, чем их делать успеваешь.

– Ясно, – кивнул.

Затем понаблюдал за общей погрузкой всего и вся, как и проконтролировал, чтобы мед и генератор загрузили в первую очередь, когда Милли стала таскать горшки с цветами, приказал заканчивать и выдвигаться дальше.

Сам же, внимательно наблюдая за обстановкой, продолжал гонять разные мысли, они скакали с одного на другое.

Например?

Уже сегодня итоги первого рейда были значительные. Даже если брать процент от добычи, учитывая возвращение БК. Много это или мало?

Для обычного рейдера, особенно первогодки, это богатство. Для меня, как для командира отряда, в котором, если не схлопнусь, будет около десяти-пятнадцати бойцов с тремя единицами техники, оборудованными по высшему разряду, – это слезы.

Если даже считать одну красную жемчужину за две черных, то в целом на чертовку даже пока не заработали. Ноль семьдесят пять. Две горошины и шесть споранов. Последние на живец, так как, кроме выданной полуторалитровки на человека, никто больше этим аспектом не озадачивался, кроме командиров. Отнимем десять процентов отката… Итоги: тысяч семь-восемь максимум. В среднем полторы тысячи нужны только на питание шести человек в течение месяца в местном баре, из расчета девять рублей в сутки.

Надо оборудовать штаб и склад, надо произвести ремонт, надо подумать об единообразном вооружении для всех, боеприпасах, экипировке, начиная от одежды и заканчивая нормальными рациями, а не простейшими уоки-токи. Еще надо заплатить, пусть и немного, товарищам, премировать сектанта. И уже прямо сейчас браться за прокачку даров Вольфа и Анны, горох им, тренировки. И этих трат – вагон.

Да, трофейная техника, ресовское барахло… Но опять же, во сколько, если это возможно, обойдется восстановление бронекостюма, а боезапас? Кроме этого, вряд ли каждый выезд будет такой фарт, поэтому я его не учитывал, это всего лишь случай.

Вообще, я подумывал взять пока в аренду все крыло рядом с моим жилищем и, как у Герды, перегородить его кирпичной переборкой со стальной дверью и домофоном, куда вход был только своим. Надо провентилировать этот вопрос. Свой душ, свой туалет, своя комната отдыха, благоустроенные казармы минимум человек на пятнадцать, кухня, наконец. А то сейчас любой там может шариться вокруг…

Да, многое можно найти и привезти с кластеров. Но не стоило забывать, каждый выезд – риск. Здесь порой платишь даже за банку тушенки своей жизнью… И, на мой взгляд, проще в реальном мире обычной Земли заработать деньги и ее купить, нежели, вот как сейчас, мчаться неизвестно куда за «халявой». И непонятно, что тебя могло ждать на месте, начиная, как показала практика, от засады и заканчивая бандой зараженных, у которых тоже имелись свои Дары. И пересилить их помогал подбор бойцов с нужными умениями, а также прокачка, а не различные системы слежения. Современные средства обнаружения тоже необходимо как-то использовать в качестве одного из методов, вот только они не давали гарантии в верности показаний, более того, расслабляли.

Приборы же молчат, что нам грозит. А впереди какой-нибудь медведь-мутант притаился, размерами с грузовик. Кроме этого, нужны специалисты по военной электронике, которых отчего-то во всех сферах мало в мире Улья. В основном обычные среднестатистические люди, менеджеры во всей их палитре, и так далее. Не стоило забывать и того факта, что я пересекался в большей мере с уже сложившимися коллективами, обитающими в Улье не один год, то есть прошедших естественный отбор как на удачливость, так и на глупость. Это про квазов.

Все ведь просто, не хочешь таким становиться, то принимаешь жемчуг под присмотром и по рекомендации нормального знахаря. Но нет.

Однако этими всеми бытовыми мыслями я пытался задавить другие, от которых мороз пробегал по позвоночнику. Такое затишье перед бурей.

…Минут двадцать, не меньше, я рассматривал окружающее через окуляры бинокля. Тихо. Стаю подловили на рейде, возле небольшого пролеска, прямо на зеленом лугу. Никаких останков вокруг, кроме как от монстров. Здесь их было с десяток-полтора, но элиты всего две особи. Средних размеров. Остальные рапаны и кусачи, к ним затесалась даже пара лотерейщиков.

Ощущения опасности тоже не возникало. И так изучал обстановку и эдак. Но ничего.

Даже немного забеспокоился, куда моя любимая паранойя делась?

Свернули с дороги. Сползли вниз с грейдера, выкидывая из-под огромных колес крупный щебень.

Вольф не расслаблялся, постоянно наводил ствол орудия то на одно, то на другое не понравившееся ему место. Остальные тоже сосредоточились, опять отметил азартный блеск в глазах Анны, автомат на предохранителе, но, уверен, патрон в патроннике.

Остановились рядом с тушами. Здесь вряд ли нас кто-то бы подловил, кроме снайперов. Просматривалось все.

– Так, Молли и Марго, под присмотром Мари чистите тварей! Ты вместе со мной прикрываешь, – ткнул пальцем я в бывшую подопечную Хельги и сам первый выскочил наружу.

Возились минут пятнадцать.

Валькирия довольно толково направляла работу спутниц, сама принимала и раскладывала все по контейнерам. Судя по отсутствию звуков оплеух и ядреного мата, использовать который бой-баба была большой любительницей, дела у подопечных протекали нормально, не без прогресса в этой науке Улья.

Вокруг все так же тихо. Отсюда виднелся черный зев дренажной трубы, отмеченной на карте Цемента. Она была не меньше полутора метров в диаметре. Несколько раз наводил на нее бинокль. Видел кусок противоположной стороны от дороги.

Теплый ветер, пересвист птиц, иногда перекрикивающих, работающий мощный мотор.

– Мы закончили! – отрапортовала Мари.

Погрузились. В этот раз вышло довольно быстро. Я забрался в десантный отсек последним, прошел через него, уселся на свое место.

– Давай туда, и осторожно! Метрах в пяти тормознешь! – ткнул пальцем на трубу. Винт только кивнул, мол, принял.

А я прислушался к внутренним ощущениям. Ни-че-го! Даже странно, как жить без этого чувства безотчетной тревоги. И это сбивало. Нет опасности или просто расслабился?

Но никто по нам не стрелял, никто резкий и шустрый не выскочил из бетонного дорожного сооружения. Я же, приказав всем оставаться на местах, смотреть в оба и мотор не глушить, согнувшись в три погибели, направляя вперед луч фонаря, изучал трубу. Шаг за шагом. Обычный шершавый бетон, кое-где начинавший разрушаться, обнажая ржавую арматуру. Какой-то мусор на земле, притащенный водой, уровень которой, судя по следам, никогда не поднимался выше, чем на двадцать-тридцать сантиметров. Разгреб все кучи, но ничего не обнаружил. Практически по центру – черный квадрат на высоте около метра. К ним я привык и уже не считал их появление чем-то из ряда вон, особенно когда мне пояснили сектанты предназначение. А попадались они в разных местах. И довольно часто. Это ничем не хуже. Даже улыбнулся, как я сам на себя жути нагонял во время поездки с рейдерами.

И где тут можно что-то спрятать?

Вновь прошел всю трубу до конца, выглянул, осмотрелся, нет – тоже ничего. Там копать не перекопать, если рядом Цемент что-то зарыл.

Затем вернулся.

Повинуясь скорее наитию, чем здравому смыслу, а еще желая проверить ощущения от прикосновения к этой тайне Черных, я постучал по аномалии, точнее по бетону ладонью. Звук другой и тактильные ощущения иные. Слишком гладкая поверхность.

Недолго думая, достал ресовский боевой кинжал и провел им окружность, после чего кусок бетона, в котором оказалось отверстие, заделанное обычной штукатуркой или замазкой, вот в душе не знал, вывалился наружу. С сожалением отметил, что у ножа остался последний заряд, дальше его только выкидывать.

Но даже он мог спасти жизнь, вспомнил ситуацию с Гранитом и квазом. Не было бы, монстр, закованный в броню, почти элита, свернул бы мне шею, как кутенку. Танк, одним словом.

Нет, надо было «Карателем» поковырять, а я сразу радикальные меры принял… Открылась ниша, где спокойно себе полеживал металлический цилиндр, судя по легкости – из титана, размеры: в диаметре около четырех сантиметров и длиной около двадцати, с кодовым замком. Сердце предательски и без всяких на то причин екнуло. Неужели нашел клад?! И там хранилось сокровище, которое даже опытным рейдерам срывало голову, будто Вольф по ним долбил двадцатимиллиметровыми снарядами?

Разберемся!

Пока в мародерку, это от меня никуда не уйдет.

Подозревал, что цифры, указанные в блокноте, являлись кодом. Иначе зачем они там? Широта и долгота? Цемент не ребенок капитана Граната. Как-то не вязалось, короче.

– Командир? – вопросительно посмотрел на меня Винт.

Вот вставил втык – сразу другой человек, любо-дорого посмотреть, молчаливый, собранный, дисциплинированный. Хотя, как я понял, это ненадолго, но надо будет – еще раз мозги вправлю.

– Нормально все. – Потом решил дезинформировать. – Посмотрел, не заминировано ли. Рассказывали, что может такое быть. Давай теперь к воротам лагеря, к «Уралу».

Машина оказалась ровно на том месте, где и показывала на карте Герда.

Я вновь задумался, общая активность тварей мне совсем не нравилась. Считай, сегодня сразу две стаи по моему маршруту. Это хорошо дроны, а если бы мы с ними столкнулись?

Кстати…

– Мари, что по добыче?

– Четыре черные жемчужины, тридцать шесть горошин, восемьдесят два спорона, немного бросового янтаря, – с готовностью доложила та, а я записал данные в блокнот, забирая самую ценную добычу.

Итак. Бардак устроили чертовы чернорясники. Может, это их какой-то план, а Гранита убрали попутно? Тут ведь в чем вопрос? Я точно знал, что Кнопка была вместе с сектантами. Опять же, после встречи с ними практически сразу Ковбой нарисовался. Не группа ли убийц во имя Улья устроила всем штрафникам кузькину мать… А цель?

Организация хаоса?

И действовали сегодня совместно ресы, щитовики и Черные. Первые через Постигающих сотрудничали с Княжеством, вторые его боялись, так как вряд ли иначе речь шла о прекращении боевых действий со стабом Русь, после окрика из Острога. Последние… Тоже мотивация не ясна.

Во имя чего?

Черт его знает. Дьявол ли…

Бардак и анархию организвать? Натянуто. Особенно если только в этом направлении работали, то для Острога – это даже не плевок, так ерунда. У него, судя по нумерации, больше двадцати двух форпостов.

Может, наш чем-то важен? Или комендант насолил всей этой банде?

Почему меня это волновало? Потому что сегодня едва не врюхался! И хотелось бы знать, откуда и зачем ждать доброго вечера.

Опять всплыл этот чертов Цемент. Еще одна тайна, которую вряд ли кто-то разгадает.

Жемчуг проституткам вот сто процентов он скормил не просто так. Вольф говорил еще о ментальной закладке, мужику в этом поверил. Не в том положении он был, чтобы врать. Для чего устраивать ренегату такой переполох с многочисленными жертвами той стороны, с которой плотно работал? Учитывая факт, что ему передали прибор на добровольной основе. А еще он пообещал найти Метазнак и доставить его Постигающим. В поисках этого девайса заинтересованы и Черные, которые могут управлять или влиять на монстров. Кнопкин пример. Не они ли сгонят зараженных стадами?

Активность по сводкам возросла на порядок полторы недели назад.

Третьяк… Гранит.

Пророчество про сундук мертвеца… Провидцев тоже со счетов не стоило сбрасывать.

Вопросы, тайны, интриги, достало уже все!

За один не особо спокойный день платишь неделей нервотрепки, за короткие счастливые часы – смертельным риском. И ведь пока с этим не разберешься, так и будет все прилетать со всех сторон. А там или сдохнешь, или выгребешь, а третьего не дано.

Глава 16 Первая кровь

– Пожалуйста, ну не надо! Я больше никогда, никогда так не сделаю! Клянусь… Ну пожалуйста… Я что угодно, что угодно… Все-все! – Марго скулила, стоя на коленях и размазывая по грязным щекам слезы.

Под левым глазом молодой женщины наливался фиолетовый синяк. Тяжелая рука у валькирии. Сейчас отравительнице можно было верить, она сама до безумия уверовала в истинность своих слов. Но… но пройдет немного времени, отсутствие наказания заставит повторить вновь сделанное.

Первый день и первый смертельный залет.

Предполагал, что этот миг выбора настанет, но не думал о его скоротечном приближении. И вот сейчас на меня смотрели фактически все – Анна, Милли и Мария стояли рядом, Вольф наблюдал через камеры на боевом модуле, а Винт в зеркало заднего вида «Урала». Ждали.

Именно от моего поступка зависело все.

Что? Да просто сама возможность достижения поставленной цели – создание боеспособного отряда.

И все же не просто…

Убивать человека вот так, беззащитного, который по факту тебе ничего не сделал, а вся его вина – утаил горошину, два спорана и четыре дозы спека… Это не в боевом запале врага крошить. Это – другое. Сумму, в которую оценила свою жизнь бывшая проститутка, ничтожна.

Да, можно сказать «фас» бой-бабе, переложив на нее нелегкую ношу.

Но нельзя.

И что за сопли?

Выругался про себя, стараясь, чтобы на лице не отразилось ни тени эмоций.

Предупредил? Да.

Каждый знал, чем грозило воровство? Да.

Сейчас спустишь на тормозах крысятничество и то, за что сам обещал на куски резать, затем дальше – больше. Не уследишь, кто-то расслабится, последует примеру, другие поймут, в чем заключается слабость их главного. Затем не заметишь, как все под монастырь пойдут.

Итоги? Они могут быть… Точнее, будут самыми печальными.

Мне вышка, им петля.

Паршивая овца все стадо портит.

Поэтому от моего решения зависела не только моя жизнь, но и группы людей, само их существование. Взялся за гуж – не говори, что не дюж. И слабости быть не должно, максимум, когда ее никто не видит.

Остальное – от лукавого.

– Посмотри мне в глаза, – сказал я спокойно.

И все равно голос глухой, глотка чуть пересохла. Но руки не дрожали. Непросто. Уверен, перед сном догонит откат, буду думать, как о тех убитых мной муровских девках, когда я валялся на больничной койке. Вспоминать их фото и непростую судьбу. Как бы сложилось все, если бы не Улей… Но это – потом!

Сейчас – действие.

Возмездие.

Через подобный выбор проходили все командиры-штрафники. И моя подруга, обычная девушка, не страдающая садизмом, тоже находилась на моем месте и… и пересилила себя, взяла грех на душу. Если не готов принимать такую ответственность, действовать жестко и жестоко, когда необходимо, не нужно было соглашаться на лычки.

Точка.

Марго подняла взгляд, в ее душе проснулась надежда. Даже радостные огоньки блеснули. Я же поднял «Глок» на уровень ее головы и выжал спуск, успел заметить, как расширились от ужаса зрачки, как мгновенно на лице возникла печать обреченности. Постаралась отшатнуться, но куда там. А дальше грохнул выстрел, пламя опалило брови и волосы жертвы, пистолет чуть подбросило в руке, а на левой лобной доле бывшей падшей рейдерши появилось небольшое аккуратное отверстие, вместе с брызгами крови. Некоторые попали на лицо валькирии. Та, плотоядно усмехаясь, слизала их с губ.

Сука ненормальная!

Уже мертвое тело свалилось на бок. В итоге девушка лежала, будто изначально уснула в позе эмбриона. Лицо стало каким-то умиротворенным, я же запоминал все. Да, потом будут и другие дебилы, которые не понимают обычных человеческих ясных и внятных слов, но… это надо было запомнить.

Зачем? Почему? Потому что я так решил, чтобы в итоге не сделалось для меня убийство самым простым способом решения любых проблем.

Присел рядом на корточки, проверил пульс. Мало ли. Надо убедиться в окончательной смерти бывшего члена отряда.

Закрыл ей глаза.

– Все там будем, – сказал, а потом обернулся и ни к кому не обращаясь, приказал: – В сторону ее аккуратно уберите.

Однако все три, я надеюсь, в будущем фурии бросились выполнять. Анна и Милли побледнели, и лишь людоедка продолжала хищно раздувать ноздри, всем видом выказывала мне одобрение, только большой палец не показывала.

Именно она, с одной стороны, не уследила за подопечной, с другой вовремя успела ту поймать с поличным во время ее уединения после загрузки в пионерлагере, которая прошла в штатном режиме, за исключением слабосильности грузчиков.

– Я этих, сук, наркош сразу вижу! – категорично заявила Мари. – У них глаза блестеть начинают в предвкушении и настроение сразу в потолок! Порхают, блин. Вот-вот кайфанем. Что алкаши, что они! Муж такой был, вечно ходит с хмурой мордой, как водочкой запахло, все, и веселый и ласковый… Сучара! – подумала, потом добавила виновато: – Командир, готова понести наказание, просмотрела крысу!

– Просмотрела сама, сама и выявила. Главное – вовремя. Поэтому пока тебе взысканий не будет. Но… Это первое предупреждение.

В это время из кабины вывалился Винт, морда красная, глаза бегали.

– Вот, нашел! Извини, на автомате в карман сунул! – на ладони правой руки лежал старый «ТТ» без кобуры и два магазина в левой.

– Где ты его нашел?

– В гараже, в смотровой яме, когда инструменты грузили. Там еще пачка денег была в коробке…

– Говорю всем и один раз, больше повторять не буду! – повысил голос я, чтобы услышал даже сектант. – То, что вы находите и берете для себя в рейде попутно, не запуская руки туда, куда не нужно, – это ваше. В одиночку убили зараженного, без использования средств отряда, в частности тяжелого вооружения, добыча ваша. Возможный объем вещей, которые вы можете взять, ограничен следующим фактором, чтобы не мешало отряду выполнять задачи, то есть не перекрывало свободного выхода из автомобиля. Я все сказал.

– Так мне можно себе его оставить? – посмотрел на меня изумленно водила.

Нет, все же как трудно… Вроде бы это стандартная практика. «Положняк», как говорили мне матерые рейдеры. Но…

– Да, это твое. Ты. Его. Нашел. А не подобрал с убитых из отрядных средств врагов. Сейчас за руль «Урала» с тобой в прикрытие Мари с «ПКМ». – Как я успел выяснить, с пулеметом она управлялась на раз. – Двигайтесь за нами. Держишься близко. Не отстаешь. Дистанция десять – двадцать метров. И не расслабляемся. Обо всем подозрительном докладываешь.

Если бы не гендерное, именно у валькирии характер и какие-то психологические задатки настоящего пулеметчика. Отсутствие страха смерти, азарт, который позволяет преодолевать себя, наплевательское отношение к жизни врагов. Эта не будет думать про «тварей дрожащих», она их всех по правилу из элементарной алгебры помножит на ноль, раздувая кровожадно ноздри. И это правильно, потому что боец с «ПКМ» – это одна из приоритетных мишеней на поле боя.

Выехали в направлении деревни. Я за рулем «Мародера», а на сиденье рядом, с моего молчаливого одобрения, перебралась задумчивая Анна. Три километра по хорошей проселочной дороге на мощных автомобилях преодолели минут за десять. Неслись быстро, распугивая редких птиц с веток берез, практически подступающих вплотную к дороге. Что не могло не нервировать. В памяти были еще живы картины, как на меня в головном дозоре напал рапан.

Что сказать про деревню Терешкино?

Обычное довольно зажиточное российское село, не без признаков упадка в виде отсутствия полномасштабного финансирования административных зданий, которые нуждались в косметическом ремонте.

Тихо-тихо.

Зараженных, даже пустышей, тоже не видно.

Но на сердце тревожно.

Засады здесь не опасался. Никаких на то причин не имелось. Маршрут мой был известен многим до пионерлагеря. После я никому не сообщал из командования, что поеду через поселок. Сделал так, не исходя из паранойи или целесообразности, а просто сам не знал, смогу ли еще заглянуть сюда.

Вновь заговорило чувство опасности, к которому я прислушался.

Внимательно осмотрел в бинокль предстоящую территорию работы, не нравилась она мне. Но без всякой конкретики. А затем, плюнув и только сказав сектанту о повышенной бдительности, все же медленно стал продвигаться к центру. Именно отсюда брала ответвление дорога на нужный нам юго-восток с заправочной станцией. Винт следовал, как привязанный, Вольф тоже немного занервничал, это выливалось в интенсивные излишне резкие повороты турели. Хотя тот сам знал, что и как ему делать.

Раньше это был типичный магазин сельпо с огромными стеклянными витринами. Сейчас его переделали в небольшой, по городским меркам, супермаркет, где продавалось все – от продуктов до одежды и мелкой бытовой техники.

Быстро осмотрев помещение под прикрытием Анны, обнаружил внутри двух низших зараженных – пустыша и ползуна. Медлительных и вялых, видимо, переродившихся здесь, а потом не догадавшихся открыть дверь. Девушке я не дал их успокоить, лучшего варианта все равно для первого раза не придумаешь. Затем скомандовал подгонять «Урал» задом к невысоким ступенькам.

«Мародер» изначально установил так, чтобы Вольф мог работать по всем направлениям. Конечно, частично мешала застройка. Но все равно с умениями сектанта он тут многих мог ссадить.

Чувство тревоги вновь всколыхнулось. Обвел все внимательным взглядом. Нет, ничего.

Определить, откуда исходила угроза – не мог, то один вектор, то другой.

Хоть юлой на месте вертись. Но палить во все стороны просто так… да никакого БК не хватит.

Черт с ним, не всегда моя паранойя оказывалась правой.

Построил, пусть и не в шеренгу, личный женский состав.

– В магазине пустыш и ползун. – Валькирия улыбнулась мечтательно, потянувшись к клевцу.

– Нет, не ты, – остановил ее. – Милли пусть разберется, прикроешь. Но не помогать. Ясно?

– Да.

– Тебе приказ понятен? Используешь только клюв.

Цветочница посмотрела сначала на пистолет у меня на бедре, затем перевела взгляд на мертвяка, который вышел из-за стеллажей с товарами и сейчас замер, ища жертв, сглотнула, посмотрела вновь на «Глок», подняла глаза, кивнула. И медленно достала клевец.

– Не бойся, золотка, – проворковала Мария, – бей сначала ходячего в голову, а потом добьешь ползуна! Легкотня! Их успокоить не сложнее… чем высморкаться, – заржала она сама же над своей идиомой.

Анна рядом со мной даже чуть прикрыла глаза, а лицо ее выражало одно: «Ой, дурааа!»

Может, и так, но девка боевая, пусть и людоедка.

Муров, ресов и десяточников буду ей отдавать.

Хай душу тешит!

Водителя в этот раз тоже решил привлечь к погрузке, впрочем, и Анну, сам вместе с Вольфом контролировал окружающее пространство, краем глаза присматривая за Милли, которая сейчас решалась.

– Люгер, впереди я заметил трактор, возле дома по правой стороне стоит, – обратился ко мне Винт.

– Ну и?

– Предлагаю туда заглянуть, ты же говорил про заправку, так вот, у таких частников канистр и бочек всегда в избытке. Зальемся сразу тогда нормально.

– Хорошо, так и сделаем, – одобрил инициативу, а сам по сторонам.

Милли на негнущихся ногах, сжимая до белизны костяшек клевец, наконец-то после окрика валькирии пошла навстречу довольно заурчавшему зараженному. Тот радовался – сочная, милая еда. В двух шагах от девушки, топая и забросив за спину пулемет, держалась хищно ощерившаяся Мари.

– Давай! Не мерзни! – вновь зычно скомандовала она.

Я думал, цветочница не решится, но девушка, как-то неуклюже шагнув вперед, сверху, будто топор на полено, опустила трехгранный ржавый шип на голову мертвеца. Тот беззвучно повалился вниз, и только мелкая дрожь конвульсий по телу прошла. Нормально приголубила.

В этот момент показался ползун, он резко ускорился. Ни дать ни взять мастер окопных сражений.

Милли, взвизгнув, отскочила в сторону, но клюв выдернула, не отпустила рукоять. Вот замерла, расставив ноги на ширине плеч, выждала, пока мертвец немного подрастеряет прыть, а затем, зайдя чуть сбоку, опустила оружие на начавшую выпадать шевелюру.

Конечно, с одной стороны, разобраться с ними можно было в несколько секунд, однако мне необходимо вовлекать всех бойцов. Чтобы у них накапливался опыт. И что это за отряд, который боится самых низших зараженных?

– Молодец, я бы лучше в первый раз не справился, – прокомментировал и похвалил действия девушки, когда они с Мари показались из магазина, докладывая о выполнении приказа. – А теперь не морозимся, грузим все необходимое. Внимание обратить на одежду! Еду, ну и все, что потребуется. Вперед. Винт тоже. Мы с Вольфом прикрываем.

И опять чувство тревоги.

Шарил и шарил взглядом.

Вроде бы вот!

Мелькнуло нечто на периферии зрения за углом местной поликлиники.

– Вольф, правый угол больницы! На тринадцать!

– Есть засветка!

И тут же громыхнула пушка.

Дух… дудух… дух

Угол рванули тяжелые снаряды. Облицовочный силикатный кирпич разлетелся в разные стороны крошевом. Я думал, сектант промахнулся, но в этот же момент брызнуло ярко-красным. И больше трех сотен граммов, отнюдь не свинца, вышвырнули тварь на открытое пространство, практически перерубив ее напополам.

Когда все началось, краем глаза отметил, вжимая в плечо приклад автомата, как Мария разжала руки, в которых держала коробку, какие-то консервы раскатились по крыльцу и асфальту, порвав картон. И буквально за секунду-другую у нее в руках оказался «ПКМ», который валькирия держала у бедра. Глаза дикие, шальные, бешеные.

В это время в нашу сторону от угла здания второго магазина мгновенно переместился еще один монстр. Замер, готовясь к следующему прыжку, а я, утопив спуск, рассмотрел тварь. Настоящая машина смерти. В холке около полутора метров роста, массивная грудина, лапы, перевитые мышцами с неубирающимися здоровенными когтями, почти крокодилья пасть с торчащими из нее огромными клыками, небольшие, прятавшиеся в глубине черепа глазки. Голая, сплошь покрытая шипастыми костяными пластинами кожа. Вдоль позвоночника два острых гребня. Удлинившийся и потолстевший хвост заканчивался костяным иззубренным лезвием.

Как-то отстраненно подумал, что, скорее всего, это народилось из собаки, а еще, хитрая сука, смогла попасть в мертвую зону для Вольфа. Приклад ударил в плечо с дульной вспышкой и успел зацепить зараженного, который наверняка принадлежал к псовой элите. Автоматные пули калибра семь шестьдесят два практически не нанесли ей урона. Несколько взметнувшихся красных брызг, искры от башки и противный звук рикошета.

Ни хрена себе!

Все это произошло в секунду, может, в две. А затем тварь взмыла в воздух.

И тут рядом со мной ударил «ПКМ», грохал он солидно. Две очереди, каждая патронов на четыре-пять, все-таки настигли монстра в полете. Швырнули его назад, а здесь добили мутанта совместно.

Замена магазина.

Автомат Анны заговорил четко, отсекая по три. Она стреляла куда-то в тыл, и тут же с характерным звуком сервоприводов повернулась башня.

И вновь…

Дудудух!

Судя по тому, что турель вернулась в исходное место, сектант достал кого-то.

– Вроде бы все! – сообщил тот.

Вот только оказалось не до конца.

Милли, замершая чуть поодаль от нас, оказалась отличной мишенью для высокоразвитой твари, и если бы мы все не смотрели в эту сторону, то ей бы пришел однозначный конец. Схватила бы и утащила за угол здания.

А так сразу две автоматные очереди, короткая пулеметная и выстрелы из пистолета Винта, сначала швырнули на стену еще одну адскую собаку, а затем и поставили жирную точку в ее существовании.

Вроде бы схватка длилась вряд ли больше минуты, но взмок весь. И на лбу испарина. Прислушался к внутренним чувствам. Вроде бы тихо. Нет того ощущения тревоги. Или это адреналиновая встряска?

Так… Сразу уходить? Нашумели мы неплохо. Или завершить все?

А если подтянется стая?..

Чего я туплю, есть же поддержка с воздуха.

Вызвал операторов, уточнил обстановку в моем квадрате. Они сообщили, что вблизи деревни никакого движения не обнаружено, дрон у них висел неподалеку. Объяснил им обстановку, те заявили, что проявят повышенную бдительность. И я прекрасно понимал, не мне они одолжение делали. Премию зарабатывали. Если появится много зараженных, то они заработают себе очередной плюсик, заминусовав их.

Скомандовал:

– Быстро продолжаете грузить, если что, сразу в машину! – Сам я метнулся к «Мародеру», подгоняя его задом к магазину. – Мари, со мной, прикроешь.

Насчет элиты – я погорячился. Только одна из тварей доросла до нее, а может, до удачного рапана, одна чертовка, сам янтарь довольно плохого качества. Но все хлеб. В итоге с четырех тварей выручка составила одну жемчужину, двадцать три горошины и сорок девять споранов. Прикинул траты боекомплекта, который уже мой. Вряд ли мы сработали в обалденные плюса.

Десять-двенадцать снарядов, я расстрелял почти два магазина, Анна, пулеметная семерка… И этот БК нам никто не восстановит за красивые глаза, это уже траты на мне.

А так, суки, оголодали, похоже, в данной местности и интеллектом не избалованы были – не мигрировали. Если правильно понял, то донорами тварей стали большие собаки. Они отъелись до мелких элит или крупных рапанов. Похоже, из-за внеплановой перезагрузки, устроенной Черными, твари, которые обычно подъедали здесь все, в этот раз не дошли. В результате весь подножный корм, а это коровы, свиньи, кошки, куры, мелкие псы и люди, достался местным переродившимся кабыздохам.

Если бы не Вольф и его Дар, думаю, треть нашего состава они бы спокойно и без затей сожрали, несмотря на наш интенсивный огонь. А еще я понял, что «АК‐103» для этой местности маловат. Себе же теперь только DRK‐10. И всех своих постараюсь на данном этапе вооружить именно «AK-R», валькирия пусть так с пулеметом остается. Умело себя показала, и его семерка хороша. Никаких заполошных очередей. Коротко, четко, деловито, и это когда тварь приближалась рваными скачками. А как в воздухе сняла? У Марии же только губа закушена почти до крови, да взгляд злой-злой.

Нет, отдам ей первого пойманного реса или мура, как премию. И глаза закрою, если на природе решит его приготовить.

И хрен бы с ним, что людоедка.

Анна тоже неплохо выступила. Видимо, Хельга их серьезно натаскала. Выше всяких похвал повел себя и Винт. Милли тоже не орала, панике не поддавалась. Хотя, может, стояла на месте из-за ступора. В общем, исчезновение слабого звена пошло всем на пользу. И себя успокоил, и примерно ситуацию с присутствием проститутки прокачал, бросилась бы куда-нибудь в сторону, кто-то мог и от доброты душевной спасти попытаться и… и умереть.

Если дальше будут себя так вести, то… то костяк отряда постепенно сформируется. А то, что в нем гендерное равенство, так здесь жизнь такая. Все могут равнозначно стать обедом зараженных.

Мари присоединилась к погрузке. Я даже не смотрел, что они таскали. Обозначил приоритеты, сказал, что большая часть всего – это на их быт. А там сами с усами. В итоге за час-полтора, не только почти под потолок был догружен кунг «Урала», но и в «Мародер» многое натаскали.

Без всяких происшествий добрались до дома тракториста. Винт оказался на все сто процентов прав. Пустых бочек и канистр в гараже оказалось превеликое множество, начиная от железных двадцаток и заканчивая пластиковыми на сорок литров, закатили в специально оставленное под это место две двухсотки. Водитель и здесь собрал все, что могло бы пригодиться ему для обслуживания и проведения техухода нашему транспорту. Быть, быть ему завгаром.

Посмотрев на часы, я решил, если завтра получится, то выдвинуться сюда вновь и обыскать дома охотников. Лишним боезопас точно не будет, его всегда можно обменять.

На заправочной станции все прошло опять гладко. Несмотря на мои опасения. Винт завел генератор, после чего заправились под пробку, набрали канистры бензина и солярки, перетаскали масло и тосол. В результате вонь нефтепродуктами в кабине «Мародера» была настолько густой, что вряд ли даже самый отчаянный товарищ рискнул бы закурить. Я же даже представил картину, если по нам сейчас кто-то начнет стрелять из той же TRK‐10. Братская могила однозначная. Прожарились бы все.

Путь домой всегда короче. Поэтому минут через двадцать мы подъезжали к стальным воротам форпоста.

Настало время подводить итоги. Они в принципе оказались лучше, чем я рассчитывал. Многое прошло удачно, взяли кучу трофеев, добыли предметы первой необходимости, но главное, удалось посмотреть на своих людей в боевой обстановке. И это здорово. Теперь уже завтра примерно представлял, что и от кого мне ожидать. Конечно, жаль, что совсем глупая попалась девка-наркоманка, самое слабое звено, которое могло бы всех, включая меня, под молотки подставить. И лучше пусть она одна, чем все мы. Сегодня отряд пролил первую кровь, свою и чужую, но, учитывая жизнь в Стиксе, это всего лишь капля в море. То ли еще будет.

Глава 17 Зарубка на приклад

Опять выступал головным дозором. «Мародер» уверенно, взрыкивая мощным двигателем, пер по пыльному, размякшему под лучами светила Стикса асфальту, держась впереди на расстоянии ста – ста пятидесяти метров от колонны, возглавляемой БТР‐80, смотревшимся детской игрушкой на фоне пары «Мастодонтов» позади. За ними следовали два американских седельных тягача «Форда» с длинными фурами, в хвост им пристроилась самоделка на базе «Татры» восемь на восемь.

Выглядела она внушительно, даже как-то не по моде Улья, где часто машины напоминали киноленту «Безумный Макс» в чистом виде. Функциональность большинства технологических решений на уровне придурков на шестах. Какие-то шипы, между которыми спокойно могла протиснуться и элита, броня чуть ли не из консервных банок. Ее не только брал обычный автоматный патрон, но и для зараженных выше бегуна жесть не являлась особой преградой, служа некоторой перчинкой, когда, чтобы добраться до вкусных людишек, требовалось чуть попотеть, нагуливая аппетит. Здесь же даже не забыли об аэродинамике, на корпусе мощные заклепки на бронелистах, они внушали ощущение надежности только своим видом. Мощный отвал впереди, на крыше боевой модуль с КПВТ, спаренный с ПКТ. Замыкающей выступала еще одна бронированная машина от десяточников. А тыловым дозором пустили «Тигра» с «Утесом» на турели.

Над нами постоянно держалась пара небольших дронов, управляемых непосредственно из «Мастодонтов». Пролетели вперед и две боевые тройки, которые базировались в форпосте.

Впрочем, кажущаяся мощь не вселяла мне уверенности в благополучности исхода предприятия.

Мои люди, сосредоточенные и серьезные, сегодня походили на боевой отряд. Все в «горках» и военных ботинках, очень похожих на американские «коркораны» цвета оливы. Наколенники и налокотники, легкие бронежилеты, новенькие арамидные шлемы, эрпээски, тактические очки и штурмовые перчатки. Винт, Милли и Анна получили по «AK-R», к которым я докупил патронов и магазинов, чтобы на каждый ствол приходилось по двадцать, не считая примкнутого к автомату. Десять у каждого с собой, остальные в машине. Местный оружейник установил на каждый подствольник ГП‐30, в подсумках по десять ВОГ‐25. Конечно, цветочнице это все было выдавать рано, учитывая всего лишь часовой инструктаж, а затем стрельбы, где она показала себя для первого раза пусть и отлично, но отсутствие какого-либо опыта также сказывалось. Вооружил ее единообразно на случай, если будет совсем туго, так хоть сработает подносчиком гранат и патронов той же Анне, которая на диво ловко управлялась с оружием. Вольф попросил TRK‐10, винтовка была отлично ему знакома, и получил желаемое вместе с двадцатью магазинами. Больше не нашлось даже в продаже. Мария так и осталась пока с «ПКМом», я в очередной раз только удивился, как легко она обращалась с пулеметом, практически не чувствуя веса.

Вот же лошадь ломовая!

Каждого бойца оснастил шестью гранатами, по три «РГД‐5» и «Ф‐1». Докупил еще четыре «Аглени». С ними умели обращаться, в чем ни капли не сомневался, валькирия, сразу же схватившая одну трубу, с сияющими глазами, как будто куклу под елкой нашла, ее она ждала от Дедушки Мороза весь год, Анна и Вольф – реакция обоих мне понравилась, деловитая, какая-то основательная. «РПГ‐7» тоже лежал в автомобиле со всеми имевшимися у меня к нему зарядами.

Еще каждый имел по пистолету «Глок», кроме бывшей подопечной Хельги, так и оставшейся с «береттой», нормальному боевому ножу и клевцу. Не той жалкой ржавой поделке, а нормальной доработке. Рации ресов выдал всем, кроме Милли, ей просто не хватило. В костюме MSE, который удалось местному спецу восстановить из двух, имелась встроенная. К слову сказать, сама работа по восстановлению у него не заняла и двух часов, остальное время было потрачено на перепрошивку «мозгов», снятию закладок, как с брони, так и с трофейного оружия и раций.

Сам я был вооружен «DRK‐10», к нему десять магазинов в подсумках, пять снаряженных в мародерке и двадцать в машине. К подствольнику сорок гранат, как сказала Герда, мелкую элиту они останавливали на раз. Еще десять обычных земных – «РГД» и эфки. «РПГ‐26» рядом, но он разместится за плечами. Десять мин «МОН‐60», два ящика «Ф‐1» с запалами.

Влетели мне «подарки» в копеечку… Почти сорок пять тысяч рублей ушло, то есть все мои накопления, пришлось продавать имеющийся жемчуг. Львиная доля оказалась в кармане спеца по ресовскому барахлу, за ремонт, снятие закладок, перепрошивку и другую специфику.

Снял и ангар на четыреста квадратов, плюнув, заплатил за все крыло, где мы разместились. Пока еще ничего не успел распланировать. Забегался до глубокой ночи. Успел пообедать со своими бойцами, каждому выдал по двести рублей и добавил столько же сектанту – премия. Здесь же и раздал карты на пропитание от Княжества, заставившие их скривиться, а Марию гулко гыгыгнуть. Своих людей я никак не ограничил в перемещениях. Лишь отозвав в сторону валькирию, сообщил ей:

– Любой залет или косяк – я тебя лично пальцем не задену, но сразу все переводятся на режим, как у остальных командиров, то есть выезд только с клевцами, в туалет по часам, остальное время, кроме рейдов – комната без удобств и развлечений. Сообщу им, почему так. И через три дня разрешу остальным сделать с тобой все, что они захотят. Пусть хоть на ремни режут.

Та, видимо, представила, что с ней будет, слегка сбледнула с лица. Кивнула.

Затем прошли ментата, сдал потроха, а потом по рации связался со строителями и привлек их к разгрузке транспорта. Заплатил и за сборку, и установку мебели, как в комнате девушек, так и в мужской. Оставив разбираться с имуществом подопечных, отправился к Фоксу, после посещения которого стал беднее на тысячу. Зато арендатором больших площадей.

Моя возросшая паранойя, как я и предполагал, оказалась умением Стикса – «злой» или «дурной взгляд». Как пояснил знахарь, этот Дар позволял чувствовать, когда в отношении тебя испытывают сильные негативные эмоции, а именно, злость, ненависть, зависть и подобные им. Если человек равнодушен, когда даже целится в тебя и готов нажать на спусковой крючок, то это не вызовет отклика умения. Дальнейшее его развитие – возможность включать и выключать по своему желанию, а также точно фиксировать направление угрозы.

Такой возможности не имелось, поэтому даже в безопасных местах чувство тревоги будет проявляться при наличии рядом разных… хотел сказать «лярв», но пусть будет «мухоморов», которым я так или иначе перешел дорогу. В результате целая куча новых впечатлений от прорезавшегося умения гарантирована.

Напоследок эскулап заявил:

– Ближайшие сорок четыре дня я тебе категорически не рекомендую принимать жемчуг. Даже красный. Вероятность превращения в кваза около восьмидесяти процентов. Сейчас твой Дар телепорта вырос на сорок процентов, а второй раскрылся на десять. Поэтому принимай только горох, если, конечно, есть такая возможность, раз в три дня – одну. Не чаще. В чудовище не превратишься, но время до приема следующего жемчуга увеличишь в разы.

Заплатив за консультацию, попал сразу на часовой допрос, где у меня при ментате выспрашивали про засаду. Вроде бы удалось успешно избежать скользкой темы о знакомстве с Черными. Но сам Знак уже реквизировали, пообещав выдать за него какую-то компенсацию. Так же были изъяты для изучения квадратные приборы, предназначенные обманывать и даже подавлять радиоэлектронные способы ведения разведки, практикуемые форпостом. Именно поэтому так близко смогли устроить засаду бандиты. Оказалось, одна из новых разработок ресов, которой очень заинтересовались союзники из Десятки, чьими приборами и была оборудована башня. Больше никакой информации получить не удалось.

Затем сразу командирская планерка. Здесь и озадачил Демидыч. Барменталь и Гек завтра работали на чистке тварей, нам же с Сургутом приписывалось сопровождать по делам княжеским ВС Острога. Действовать предстояло на окраине Пекла, в кластере, который должен был загрузиться в четырнадцать ноль семь, расстояние от дома… Странно, но как-то легко выходило называть форпост таким громким званием. Так вот, расстояние – сто девять километров. Помощи в разгрузке-погрузке от нас не требовалось. Зато необходимо было привлекать внимание на себя зараженных и местных сил правопорядка, вероятность появления последних небольшая, в то время как угроза от тварей приближалась к красной, по словам Демидыча. Кроме этого мы переходили под прямое руководство Дружины на время операции. Поэтому наш начальник не знал подробностей, а также нашего будущего размещения на местности, ни возможных приказов.

– Зря башкой не рискуйте, будьте бдительны и берите двойной, а то и тройной БК, – заявил тот, а затем добавил: – На эту миссию, после последней, штрафников решили больше не привлекать, толку мало, одни потери. А если что-то пойдет не так, то ВС сами могут отбиться хоть от кого. Но… Не далее как три часа назад пришел приказ из Княжеской канцелярии. Или у них бюрократия… непроходимая, или решили действовать проверенным способом дальше.

Зашел в курилку, там стоял мрачный Сургут. С ним вроде бы не конфликтовали, да и дурного взгляда не чувствовал, тревога начинала проявляться, когда рядом оказывались или Барменталь, или Гек. Вот те меня люто ненавидели. Пока еще не свыкся с этим чувством, так и хотелось схватиться за пистолет и дыр в головах понаделать.

– Что скажешь? – спросил я, затягиваясь глубоко.

Тот задумался на несколько секунд, явно прикидывал, стоило или нет, посвящать меня в реальную обстановку, но, видимо, вспомнив, что мы таки в одной лодке, сказал:

– Там народ шустрый, и сам видел соседний кластер, три дня как с перезагрузки, и точно будет миграция тварей именно в наш. В последний раз потеряли там две полные штрафные команды. По сути, наша с тобой роль – всего лишь отвлекать внимание от действий основных сил. При этом если схлопнемся – никто не только не заплачет, но и помощи от тех же дронов не будет. Стоять там часа три-четыре. Входим, как кисляк спадет.

– Думаешь хана?

– Пятьдесят на пятьдесят, – ответил тот вполне спокойно. – Шансы есть. И неплохие. Жратвы для зараженных там туева хуча, нормальный отпор, если давать будем, они просто обойдут. Не дурнее паровоза. Но это еще не все. В грузе заинтересованы многие, особенно внешники. Могут устроить и они кузькину мать, поэтому сразу после перезагрузки и полезем. Вот, скорее всего, со стороны их возможного появления нас и разместят. Или вместе, или порознь. Послужим живым щитом.

– А что за груз?

– Я в душе не… не знаю, засекречено все. Пару раз здоровенные пластиковые контейнеры видел, похожие на американские военные. В моей реальности такие были. Да по большому счету это и не важно, меньше знаешь, крепче спишь, – рассудительно заявил тот.

– А кто конкретно из внешников?

– Легче сказать, кого там быть не может, – это десяток. А так, начиная от ресов и заканчивая трилистником, «старики» говорили даже о щитовиках. Еще у нас следующий затык: у тебя огрызок даже не отряда и у меня половина таких. Желторотые, их в форпосте, чтобы не обгадились, без присмотра выпускать страшно. Все только с холодняком. И вооружать пока не буду. Костяк – семь человек вместе со мной, за ними не усмотришь, быстро пулю в башку загонят.

…Герда даже лицом осунулась, когда узнала о задании. Глаза сделались злыми-злыми, взгляд жестким. Кулачки сжала до белизны костяшек.

– Ты, сука… думаешь, что бессмертная? – скорее прочитал по губам, чем услышал я от девушки непонятно к кому обращение. Потом она вздохнула глубоко-глубоко. – Возьми у меня в долг три канистры живца и пару упаковок брошюр для новичков, потом отдашь. Если что, помогут вступить в диалог с местными. И не спорь! Это серьезно!

Она даже ладонь вперед выставила. Что же, послушаем.

– Сейчас первым делом пойдем насчет твоего костюма все узнаем. Если не сделают, выдам тебе из своих запасов, раз с MSE знаком, тот тоже не будет в новинку. Все абсолютно так же. И по хрену на твои принципы! Здесь речь о реальной… В общем, просто послушай меня, там, где риски еще более или менее, заметь, я к тебе не лезу с заботой. Так?

Кивнул, хотя не о том вопрос хотел задать.

– С полицией, если приедут, в перестрелку не вступай, а требуй сразу майора Евстигнеева, сил у них немного, но проблем могут доставить кучу. Этот же мужик – кремень, и башка у его двойников всегда хорошо работала, быстро соображал. Твари повалят, отбивайтесь изо всех сил. Первую волну только самых тупых уничтожить, остальные вас обойдут. У них инстинкт самосохранения, особенно когда есть кругом пища, работает как нужно.

– А что ругаешься?

– Это девяносто девять процентов из ста очередной привет от Горбача. И мне, и, может быть, тебе.

– Странно, что этот ублюдок не уймется, предполагаемого соперника закатал, мечта осуществилась. Неужели такой мстительный? – ухмыльнулся я.

– Тут не только в тебе дело, еще и во мне, в коменданте. Да во всех нас, мы ему кость в горле. И быстро сработал, не успело командование отправить о создании экспериментального штрафного отряда, как его сразу под молотки. Тут еще и роль сыграло то, что мы вместе. Он люто ненавидит меня. Впрочем, я не меньше его. Приказ из Княжеской канцелярии, откажетесь – застрелят сразу. Поэтому, прошу тебя, не пререкайся с ними. Скорее всего, их Лохматый возглавлять будет, он тварь хуже… – цокнула языком, но не стала ругаться, – И главная моя к тебе просьба, я не требую обещаний, просто выживи. А этих сук, – стиснула та вновь кулаки, и лицо сделалось уж совсем кровожадным, глаза только молнии не метали, богиня Гнева и только, – я раздавлю!

Дробить пять человек, из которых один явная пока обуза, на несколько автомобилей посчитал затеей бессмысленной. Да, иметь дополнительное тяжелое вооружение – аргумент. Вот только я со станковым обращаться не умел, из подчиненных, кроме Вервольфа, никто, но тот пусть лучше за пушкой сидит. Поэтому захваченная «шишига» отпадала. На взлом и перепрошивку ресовской «лягухи» требовалось время.

После обеда со своими людьми я направился к Мальбу, где закупил все то, что посчитал необходимым, и совместными усилиями мы перетащили оружие и экипировку в склад. Затем я всех отпустил отдыхать и обустраиваться, предупредив, что в семь тридцать они должны быть в тренажерном зале. Понятно, что ни о чем рассказывать не стал, пусть спокойно первая ночь пройдет.

С Гердой сидели над картой до часу ночи. Та мне объясняла, где могут нас разместить, откуда может повалить враг, как зараженные, так и внешники.

– А из-за чего весь сыр-бор? – спросил у нее.

– Я не знаю. Не мой уровень допусков, – покачала головой та. – Или какие-то разработки, или материалы. ВС Острога интересует вот это здание, лаборатория корпорации «ТехНео», которая производит в той реальности высокотехнологичную продукцию для военных.

Еще одна закавыка. В контейнере, к которому сразу подошел код из первых цифр в блокноте, обнаружился всего лишь листок бумаги. Записка, мать ее так. «ВЛТ, многие ответы находятся в дневнике Гранита. Цемент».

И до четырех ночи затем читал довольно убористый почерк ренегата.

Даже сейчас, внимательно смотря по сторонам с командирского сиденья, вспомнил дословно первые строки: «Я до сих пор помню тот день, когда ничего не предвещало беды. Он мне снится в кошмарах. Раннее утро. Солнце только-только всходило. Тома… Моя единственная любимая еще спала. Щемило сердце. И когда она улыбалась, больше всего хотелось обнять, зацеловать и говорить, говорить, что люблю, что она самая-самая. Жаль, все это оставалось только у меня на душе. Я боялся разбудить ее, пусть поспит, моя девочка. Осторожно выбрался из кровати. Каждый раз она искренне удивлялась кофе и завтраку в постель, какая-то удивительная радость отражалась в изумрудных глазах. Время лечит, так утверждают некоторые. Пять чертовых лет, а раны не закрываются, кровоточат. У меня не осталось ни одной фотографии Томы. Я забываю цвет ее глаз, а черты лица постепенно размываются, растворяются. Единственная память – это ее рисунок простым карандашом, выполненный Художником по моим словам. Светлая им память. Я потерял не только любовь всей моей жизни, а всех своих друзей. Все, что мне было дорого. Василий, спокойный, как слон, уверенный. Молчаливый Егор, его вечно насмешливая, острая на язык Ленка. Подчеркнуто серьезная Таня, балагур и бабник Валерка. Она его прощала, часто без всяких оснований. Сашка, который первым встретил меня в Стиксе, не раз и не два спасал от верной смерти. Неразлучная парочка – Жека и Женька, даже в рейды вместе ходили. Она прикрывала его спину, он ее. А Лешка, Ванька, Лида, – они все были как наши общие дети. Олег, Семен, Иван и Леха – отдали все, чтобы они жили. Дети – цветы жизни и наши крестники. И крестным считается не тот, кто дает новичку дебильные прозвища, будто все кругом зэки или какая-то мелко-уголовная шушера, а обычные, земные. Отец Иннокентий провел обряд. Да, из нас мало кто верил в Бога, но эта традиция, она еще больше приближала к обычной земной жизни».

Тогда завершилась жизнь хорошего парня Александра Сергеевича Анатольева и родился Гранит. Беспощадный, безжалостный, беспринципный для всех, кто имел малейшее отношение к Черным.

Добычу боеприпасов и оружия в Улье наладить, с одной стороны, абсолютно просто, впрочем, как и любое другое. Станки, в отличие от бронетехники, можно было найти практически в каждом уголке, узловые станции, забитые составами с необходимыми ресурсами. Это самый простой путь. Специалисты тоже нет-нет да и встречались, учитывая, что голодные пацаны и девчонки в годы блокады Ленинграда делали боеприпасы, то, с одной стороны, проблема малого количества патронов и их ценности казалась надуманной. Так предполагало большинство тех, кто не учитывал специфику Улья.

И всегда возникала следующая закономерность, едва только начинали люди обустраиваться, едва их жизнь становилась все больше похожей на нормальную, запускались производства, особенно вооружения и боеприпасов в промышленных масштабах, как тут же ее величество Тотальная перезагрузка стабильного кластера.

Именно такая судьба и постигла Новую Россию – стаба, где с самого начала его существования не следовали ни одному правилу Улья, включая раздачу новых имен. Но триггером послужили запущенная линия и первый выпуск в товарных количествах сорокапятимиллиметровых снарядов. Сам же бывший командир находился в мире Стикса больше десяти лет. И один пережил тогда катаклизм, оставшись в своем уме. Он, не имея даже одежды, мог только наблюдать, как твари, количество которых описано им – «от их ног земля содрогалась», рвали на куски обезумевших его друзей и близких. Чудом спасшись, он добрел до Руси, умений нужных уже было несколько, опыт охоты на ужас Улья – скреббера имелся, год жил просто, как заведенный механизм, отчаянно рисковал, заслужил славу хладнокровного, умного и удачливого рейдера. Затем узнал о существовании Черных, о возможности перезагрузить любой кластер от… от Цемента, который обозначил секту как «регуляторов». В итоге Гранит обрел цель – выжечь всех причастных каленым железом.

Ненавидел и Князя за то, что тот, по его мнению, «ушлая мразь». Владетель Острога создавал форпосты с одной целью, в них размещалось необходимое производство, накапливались ресурсы на случай тотальной перезагрузки. Но главное, он находил баланс со всеми сторонами. Укреплял и развивал стаб, превращал его в местный Парадиз. При этом создавалась иллюзия, что фактически все держится на частниках, которые могли себя чувствовать спокойно, не противореча основным неписаным правилам Стикса, небольшие мастерские и фирмы не достигали монументального размаха из-за жесткого регулирования со стороны власти. Да, находились недовольные, но с ними никто не церемонился.

В результате под прицел «регуляторов» Острог не попадал. Ровно до того самого момента, пока Князь не решил и не нашел способа создать финансовую систему, что рушила множество старых «уложений». Именно с этого времени в Княжество и перебрался Гранит, потому что вокруг закружили объекты его охоты, куда тому воронью.

И никакую Виолетту он не любил, девушка с самого начала имела Знак. Бывший командир пытался разобраться, случайная жертва перед ним или имеет прямое отношение к Черным. Все выяснилось тогда, когда медальон обнаружился у Брюса Уиллиса. Жена и его завербовала в секту. Бывший командир в результате прикончил и товарища, и ее, предварительно использовав мозголом для выявления руководства секты. Но не преуспел. Она оказалась звеньевой.

Зачем врал мне?

Могу предположить, что тянул время, хотел заставить раскрыться кваза, на этих тварей мозголом не действовал, а у Гранита имелись только подозрения в отношении лепилы. И, исходя из всего прочитанного, вывод следовал однозначный: это не я воспользовался ситуацией, накалив обстановку тогда, а сам бывший командир преднамеренно все спровоцировал. Точно… Точно обрисовали – «хладнокровная змея». Вот только не учел он одного факта, фактора ли, его самого пасли, учитывая же представлявшую для секты угрозу, не пожалели жизни своего товарища или боевой подруги. И членов подобных образований часто даже угроза собственной смерти не останавливала.

Да, понизило мне самооценку новое открытие.

Я всего лишь винтик в их игрищах, а не самостоятельная фигура. Конечно, можно заламывать ручки. Вот только решил иначе: сделать все возможное и невозможное в том числе, чтобы не стать и не угодить в чужие расклады, даже не как пешка, а как лишь незначительный элемент. Если выживу… А так и будет. Предстояло со многим еще разобраться. Но это все потом.

…Сейчас мы стояли на пригорке и наблюдали стену кисляка, которую ждали два последних часа. И целых десять минут занял короткий инструктаж от Лохматого, закованного в десяточную броню, усатого типа, напоминавшего толстую пережравшую крысу.

В его присутствии все мои чувства начинали верещать, рука же непроизвольно, на рефлексах, тянулась к кобуре или к гранатным кармашкам.

– Вот этот участок за тобой, Люгер, – ткнул тот ножом на одинокий милицейский блокпост в северо-западном направлении.

Я прикинул по карте, выходило, от места предстоящей погрузки основными силами расстояние в пять километров. Мы с Гердой такое даже не предполагали. Это был основной путь миграции тварей из соседнего кластера, в котором находилось сейчас несколько сотен зараженных, согласно данным разведки с беспилотников.

– Вопросы? – осклабился тот и нехорошо улыбнулся.

– Только один. Сколько времени мы должны продержаться?

– Пока идет погрузка! Три часа, потом отходишь. И помни, покинешь раньше, кол тебе и твоим людям гарантирую. Сбежать тоже не получится. Раздолбим дронами. Пешком… Объявляем как преступников с черной меткой.

Мельком отметил, что ствол пушки «Мастодонта» командования направлен на «Мародера», а у закованных в броню солдат десятимиллиметровые красавицы DRK смотрели в мою сторону. Щелчок пальцев… И я покойник.

Ухмыльнулся в лицо шакалу, развернулся и направился к своим людям.

Сука, веришь или нет, я найду старый «АКМ» с деревянным добрым прикладом, доберусь до тебя и поставлю, поставлю зарубку!

Глава 18 Подарок мертвеца

В Стикс попадала треть этого города с населением в триста тысяч жителей. Типичный российский районный центр в глубинке. Однако, к счастью или на беду, в Улье оказывалась самая малочисленная его треть. Здесь преобладала частная застройка, местные «небоскребы» в девять этажей находились на территории больницы, остальные не превышали пяти. Сталинки соседствовали с дореволюционным, приведенным в порядок наследием архитектуры конца XIX – начала XX века. Много, слишком много зелени – кусты акаций, клены, голубые ели, тополя. Их чертов пух, его было настолько много, что он образовывал мягкие сугробы у бордюров. Сразу зачесался нос, без всяких на то оснований. В бронированное нутро ничего инородного не проникло. Мы проносились по узким улицам с добротным асфальтом, мелькали светофоры, знаки, редкие автобусные остановки.

Жители пока только приходили в себя, поэтому ревущий огромный «Мародер», ощетинившийся пушечным стволом и пулеметом, распугивал незадачливых прохожих, заставлял прижиматься к обочинам редкие автомобили. Все же после вчерашнего дня наш пепелац выглядел как боевая машина – явные следы от пуль, начиная от царапин и заканчивая так и не заделанными ровными отверстиями в десять миллиметров каждое.

Кто-то из зевак снимал происходящее на смартфоны, скорее всего, в душе предполагая скорую выкладку на ютуб мощного ролика, порцию лайков и восторгов от подписчиков. И никто из них пока не подозревал, что информационная эпоха осталась в другом мире, а большинство горожан не смогут дожить и до вечера.

Несколько раз приходилось по тротуарам объезжать заторы и аварии. Винт мастерски вел машину, приноровившись к габаритам, поэтому никого мы не сбили, не задавили и не вышвырнули с проезжей части мощным отвалом. Несколько полицейских машин, встреченных по пути, нас не преследовали и не останавливали, только сами сотрудники провожали взглядами. Некоторые тянулись к рациям. Сообщали о нас, интересовались у диспетчера, что за броневик колесит по улицам города. Те, понятно, ничего не знали. Ресовский прибор, превышающий обычные земные аналоги не на один десяток поколений, четко перехватывал все переговоры. Но ничего интересного: «требуется неотложка», «авария на пересечении Парковой и Ленина» и так далее. К чести сил правопорядка, все занимались делом – пытались разобраться с последствиями переноса, освободить дороги, вызывать медицинскую помощь. Сотовая связь после перезагрузки не работала.

До блокпоста добрались минут за десять.

Типичное небольшое двухэтажное кирпичное строение, рядом несколько бетонных блоков, сложенных друг на друга, уходящая вдаль федеральная трасса на четыре полосы, отличная разметка, новенькие знаки и указатели. Слева и справа, в лучших традициях, насажены деревья, а за ними тянулся частный сектор для состоятельных людей, судя по двух– и трехэтажным коттеджам. Вероятно, раньше, до нулевых, здесь находился дачный поселок.

Метрах в ста пятидесяти, впереди, этот кластер резко обрывался. И вместо отличной дороги начиналась хорошо накатанная узкая грунтовка. Неподалеку от границы стояло автомобилей десять-пятнадцать. Водители, все как один, впрочем, и пассажиры сбились в кучу и возбужденно что-то обсуждали, размахивали руками, тыкали пальцами. Их гомон в повисшей тишине – Винт заглушил двигатель – доносился и до нас. Рядом с толпой прижалась к обочине машина ДПС. Два сотрудника пытались взять под контроль ситуацию, несмотря на ее необычность. Кроме проселка, внезапно появившегося на месте асфальтовой дороги, на горизонте виднелись многоэтажные здания другой соты.

Я же, не обращая внимания на суету там, выбрался из «Мародера» и принялся осматривать будущее место боя. Отметил и то, что оба полицейских внимательно уставились на нас, один бросился к патрульной машине. К оружию пока не тянулись. Вот и не будем обострять. Мы здесь по делу.

Прикинув сектора для ведения огня, а также возможности перевода его в тыл, приказал поставить автомобиль прямо по центру дороги. Твари Стикса огнестрельное оружие, тем более крупнокалиберное, пока использовать не научились. Поэтому прятать броневик за железобетонными блоками не имело особого смысла. А вот сужение возможности применения тяжелого вооружения стало решающим фактором в выборе данной позиции.

Марию с пулеметом и Анну, подумав, разместил на втором этаже давно не используемого по назначению строения. Сам поднялся по гулкой железной лестнице, легко сорвал навесной замок. Нет, MSE – это вещь. Дамы принялись обустраивать позиции. Валькирия пристраивала пулемет, а бывшая подопечная Хельги таскала дополнительные банки для «ПКМа», боеприпасы для себя.

После моего приказа они деловито выбили все четыре огромных окна. Выделил им «РПГ‐7» со всеми зарядами, заменив им одноразовые гранатометы. Все же на месте предстояло сидеть. Милли приказал использовать для ведения огня бойницы в авто. Толку от нее особого не ждал.

Полицейские решили пойти на контакт на минуту раньше, прежде чем сам решил вызывать кого-нибудь из них. Приказ им поступил однозначный: «Выяснить, кто такие, уточнить обстановку». Поэтому один пешком направился в нашу сторону. Второй решил подстраховать, вооружен он был не как напарник – «АКСу», а имел вполне себе нормальный семьдесят четвертый с черным пластиковым прикладом и такого же цвета магазином.

Я в бинокль вновь окинул горизонт. Нет, пока тварей не видно. Но это ненадолго.

На лице приближающегося патрульного застыло изумление. Не спорю, ресовская легкая броня выглядела внушительно. В первый раз, когда ее увидел, то же долго пялился. Культурный шок, ептыть, или технологический. Короче, как посмотреть.

Милиционер сначала с опаской, а потом, видя, что на него, даже с автоматом, никто не обращал особого внимания, не тыкал в морду стволом, осмелел и твердым шагом направился ко мне, вычленив главного.

В принципе предсказуемо. Вокруг общий бардак, никто ничего не понимал, а какие-то хорошо вооруженные люди мчались куда-то, затем принялись заниматься делом. А значит… Значит, «свои». И владеют всей необходимой информацией. То, что про них не сообщали, не доводили… Так беспредел вокруг. Местное МВД никто штурмом взять не пытался, пусть и не всегда, но ПДД соблюдали. На это, собственно, и был изначальный расчет. Своих я проинструктировал, повторив не один десяток раз, что местные нам не враги, пока не переродятся. Бонусы очевидны – проблем меньше.

– Товарищи, вы кто такие? По какому ведомству? – вполне вежливо обратился тот.

– Командир отдельного специального четыреста третьего отряда, позывной Люгер! – сразу командным голосом взревел я, перехватывая инициативу. – Убирай этот триппер с дороги, лейтенант! Через пять минут чтобы никого впереди не было! И майора Евстигнеева сюда срочно!

– Есть! – неожиданно вытянулся тот и даже автоматически отдал честь.

– Дальнейшие ваши действия, – продолжил чеканить слова я. – Перекрываете за нами движение, метрах в двухстах. Машины с гражданскими разворачиваете. Это ясно?!

Если бы не орда зараженных впереди, то я не стал бы отдавать такой приказ.

– Так точно!

Я в который раз похвалил себя за правильное поведение. Тот же Сургут поделился со мной собственным виденьем ситуации – местных по возможности разоружать, а ну как в спину пальнут, да и дополнительные стволы лишними не будут, как и боеприпасы. Даже уничтожать превентивно в случае намека на агрессивные действия, один черт, это будущее пополнение для армии мертвецов. Однако мне импонировал подход Герды.

– Через две минуты мы начинаем минировать местность! – оповестил о дальнейших планах полицейского. – Кто из этих, – ткнул пальцем в толпу, – останется, пусть даже на компенсацию от государства не рассчитывает! Выполнять!

– Тащ… – Тут патрульной сделал паузу, видимо ожидая, когда представлюсь по званию, но я сделал вид, что не заметил, тогда он спросил. – А что происходит-то?

– Евстигнеев доведет. Но скажу сразу – это не шутки!

– Да, какие тут, на хер, шутки, полгорода нет! А там вообще хер… – наконец-то дал свободу эмоциям лейтенант, но, встретившись с моим яростным взглядом, побежал к машине.

Винт, Вольф, Мари и Анна занялись минированием местности. Здесь командовал водитель, который по совместительству был самым настоящим сапером, отдавал долг родине в инженерных войсках лет пятнадцать назад. Не знаю, каким он был специалистом, но срочная служба у них длилась три года. Воевала в его реальности Россия много и плотно, до глобальной ядерной не дошло. Но в двух десятках локальных конфликтов по всему земному шару наша страна участвовала. И никакого распада СССР, точнее потери территорий, не произошло после окончания холодной войны со сменой политической парадигмы, где ни одна из сторон не потерпела поражения. В результате экономические, производственные, социальные и управленческие связи между регионами не разорвались, поэтому сверхдержавой обновленное государство продолжало оставаться. Удивительно, но происходило там и сближение со Штатами, интеграционные процессы между бывшими противниками протекали стремительными темпами. Даже был создан единый военный блок, куда старушку Европу и остальных не взяли. В общем, несли совместно демократию. Тьфу ты… Опять лирика. И она в голове только с одной целью – не дать мозгам возвращаться к теме возможной скорой гибели.

Тем временем полицейские разогнали скопление на дороге, заставив часть вернуться в город. Впрочем, особо не упорствовали, поэтому пара машин зачем-то попылила по грунтовке дальше. Сзади раздался приближающийся рев сирены. Возле «Мародера» лихо, с визгом покрышек, остановилась «Нива Шевроле». С переднего пассажирского сиденья выбрался высокий худой, но жилистый усатый мужик, с явной военной выправкой. Форма на нем сидела как влитая. Настолько ему шла, что представить в другой одежде было сложно. Еще бросались в глаза два шрама на щеке. Похоже, от осколков.

– Я – Евстигнеев Роман Георгиевич, ты кто? – Он посмотрел мне в глаза, но сначала его взгляд остановился на экипировке, затем на DRK‐10.

– Командир отдельного специального четыреста третьего отряда, позывной Люгер! – опять пропустил я весьма важное слово «штрафного», как и звание, точнее его отсутствие. – Майор, отойдем в сторону. – Тот согласно, как-то по-бычьи кивнул.

Мы подготовились, насколько могли и сколько имелось возможностей, а теперь просто ждали. Лучше в это время заниматься какой-либо деятельностью. До появления высших милицейских чинов поднимался к дамам, валькирия напевала что-то веселое и матерное, прихлопывая ладонью в такт по крышке ствольной коробки пулемета, а Анна сосредоточенно, закусив красивые губы, красила ногти. Заметив мой взгляд, сказала:

– Успокаивает.

Я только кивнул. Раз помогало от нервов, пусть хоть помаду достанет. Ее дело. Винт курил одну за одной. Тоже можно. И сам достал сигареты. Сектант оставался спокойным и невозмутимым. Милли особо не паниковала, ориентируясь на поведение Вольфа, сама она слабо понимала серьезность нашего положения.

Сейчас достал подшивку в оберточной бумаге, взятую у Герды, разрезал «Карателем» бечевку, вытащил одну тонкую книжицу и протянул ее майору.

– Ознакомься, только быстрее. Часть ответов сразу получишь. Поймешь, куда большая часть города делась, почему сотовые не работают, что за здания появились. Ответы тут, – постучал пальцем по брошюре.

Сам, оставив пока не сказавшего ни одного слова майора за занимательным чтением, в один прыжок заскочил на капот «Мародера». Все же сервоприводы это мощно. И не зря тренировку именно в костюме проводил. Приноровился. Достал бинокль.

Евстигнеев минут пять-семь пролистывал брошюру. А затем, когда я спрыгнул на асфальт, обратился:

– Я так понимаю – ты не из службы спасения новичков?

– Нет, – покачал головой и представился полностью: – Люгер, командир отдельного штрафного четыреста третьего отряда. Все это, – ткнул пальцем на литературу и канистры, – наша инициатива.

– А задачи у тебя какие, если не секрет? – Тот внимательно посмотрел мне в глаза. Мужик хваткий, на главном заострил внимание.

– Удерживать блокпост, стягивать на себя тварей в течение трех часов, затем, если останемся в живых, возвращаться на место постоянной дислокации, в двадцать второй форпост, расстояние отсюда около ста десяти километров на северо-восток. И выбирай самые важные вопросы, максимум через десять-пятнадцать минут здесь начнется ад, – предупредил.

– Что за ад?

– Здесь проходит основное направление движения тварей из соседнего кластера, расположенного вон за той сотой! – ткнул пальцем в сторону горизонта.

– Хорошо, – кивнул тот. – Есть ли способы выявить больных и здоровых? Своей смерти я не боюсь, отбоялся, – сказал так, что я сразу ему поверил – он не бравирует, а констатирует. – И поясни мне, что делать с женщинами и детьми? Я не дурак, и я здесь вырос, поэтому окрестности знаю как свои пять пальцев. И если вижу своими глазами, что большей части города нет, а еще мне об этом докладывают и другие люди, а также кто-то срыл федеральную трассу, накатал грунтовку… В общем, верю я во все это дерьмо. Но как мне быть? Помощи же, я так понимаю, не будет?

– Нет, не будет, – твердо ответил я, глядя в серые глаза. – Выявить можно только по факту, с вашими возможностями.

– Как же так?.. А Княжество, про которое здесь столько написано? Они что, не люди? Так просто на корм тварям отдадут? Всех скопом?

Я решил быть предельно честным.

– Пойми, майор, пока мы с тобой стояли, говорили – здесь по Улью уже перезагрузилась херова туча кластеров, не одна тысяча. И на каждом женщины, дети, старики, большая часть из них сами станут чудовищами, впрочем, как и мужчины. Лечения нет, точнее, оно есть, но крайне редкое и дорогое – белый жемчуг, если в наших земных ценах, то несколько миллиардов за одну клади смело. Больше способов спасти человека от этой заразы не имеется. Добавь к этому, что Княжество пусть и какая-то сила, но даже до обычных российских МЧС по численности не дотягивает, это если каждого жителя посчитать, даже сопливых.

– Смотрите, там, там! – ткнул пальцем за спину нам, указывая вверх, один из прибывших вместе с Евстигнеевым, вооружен он был «АК‐74».

Я обернулся, взялся за бинокль. К городу с восточной стороны приближался… Громовержец, мать его так, брат-близнец вертолета будущего, который едва не «спас» меня и других иммунных. Здоровенный диктоптер шел внушительно. Впереди и позади, справа и слева от него держались дроны. Четыре боевые тройки.

Блин… Сам не заметил, что выругался в голос.

Видимо, на что-то крайне ценное решил наложить лапу Князь. Такие силы ради ерунды не стали бы использовать ресы.

– Это кто? – обратился ко мне майор.

– Проблемы! Прочел, кто такие внешники? Их классификацию?

– Да, ознакомился.

– Вот это они и есть, из нолдов.

Сам потянулся к тангете рации, чтобы сообщить о новой угрозе… Впрочем, судя по переговорам, ее уже локализировали ВС Острога и теперь готовились ссадить «Громовержца». А еще именно в этот момент привлек внимание Вольф. По направлению, откуда мы ждали зараженных, они наконец-то появились. Сплошная длинная-длинная черная линия.

– Черт!

Какие, на хрен, сотни?! Разведка…

Здесь тысячи тварей!

И первая линия – бегуны, топтуны и мелкие лотерейщики. Да, они походили друг на друга, как коровы на свиней, но тот, кто их видел – уже никогда не спутает. Внешний вид различался настолько, что были удивительны их общие корни – гомо сапиенс, тот самый человек разумный. У одних на башке рога, другие с костяными наростами вдоль позвоночников, третьи просто в начавшихся формироваться броневых пластинах, четвертые имели всего в достатке. Высокие и приземистые, массивные и поджарые, сейчас они неслись в нашу сторону, кто-то на двух ногах, кто-то помогал себе верхними конечностями. Часто совершали длинные стремительные прыжки, пытаясь обогнать друг друга, первыми добраться до такой вкусной, свежей и сочной человечинки.

Эта живая масса гипнотизировала, повергала в страх несущей смерть грацией отточенных стремительных движений и зарождающейся верой в невозможность остановить такую орду…

Суки!

Хрен бы вам по всей роже!

Это место станет вашей могилой!

– Огонь по готовности! Боеприпасы беречь! – скомандовал сразу я, сам прикладываясь к прицелу DRK.

А теперь ждем.

Да, можно было опустить шлем и воспользоваться технологиями, но как показала утренняя тренировка, пока путался. Здесь же все привычно, обычно за исключением того, что первого монстра снял метров с пятисот. Мощь ресовского автомата внушала.

Разрывная пуля, разогнанная до бешеной скорости, вонзившись чуть ниже головы здоровенного лотерейщика, напрочь оторвала башку. И тут же грохнула пушка, еще и еще. «Мародер» раскачивался, а сектант долбил и долбил, поставив, похоже, на одиночные.

Сам стреляя и выбивая зараженных одного за другим, слева отмечал на периферии зрения дульные вспышки «ПКМа», короткие и четкие «AK-R» – девушки включились в бой. Вот и справа огонь из бойницы вела Милли, и даже Винт присоединился.

Часто-часто загрохал пулемет на турели.

А я сдавленно выругался.

За мелочью, на расстоянии метров пятьдесят-семьдесят, сейчас показалась следующая волна более крупных тварей. Здесь уже преобладали кусачи, матерые лотерейщики, которым до перехода на следующий уровень опасности оставалось совсем чуть-чуть, мелкие и средние рапаны. Эти твари тоже двигались цепью. Одновременно отметил, что большая часть зараженных, за исключением фронта, прущего прямо на нас, старалась держаться подальше.

Суки хитрые, и в этом наше спасение!

– Вольф, долби по второй волне! – скорректировал приказ я. – Остальные вываливаем мелочь! Винт, на первых мины не трать, оставь для вторых.

А затем… Затем даже на доли секунды возникла апатия, какая-то обреченность, потому что я понял, сегодня мы, похоже, останемся здесь.

За средними тварями показались матерые. Эти группы держались друг от друга на расстоянии метров в триста по флангам. И одна выходила точно на нас.

Здоровенный, не менее шести метров ростом, гориллоид, выглядящий квадратным. Весь покрытый броневыми пластинами, с жуткой пастью, возглавлял элитный, во всех смыслах, отряд. Да, прицел работал не хуже, чем бинокль. Супержемчужник двигался в окружении десятка трехметровых собратьев. Еще в свите рассмотрел четверых матерых руберов и трех кусачей.

Типа шестерок?

А еще в голове мысль. Видимо, у каждой бригады свое место. «Наши» чудовища, несмотря на потери, пусть и резко ломая траекторию, заходили именно на блокпост. Дальше по флангам, как отрезало. Находящиеся в каких-то двадцати метрах от правой и левой линии нашего сектора зараженные не обращали на стрельбу и на нас никого внимания, наоборот, стараясь прижаться к своей… своей стае!

Точно!

Все эти мысли крутились в голове, пока я, стоя на колене, стрелял и стрелял, менял магазины. Отлично, что сейчас на мне активные наушники ресов, иначе бы оглох от этой какофонии.

Обернулся.

Евстигнеев сжимал в руках табельный «ПММ», рядом с ним из автоматов, помогая нам, стреляли двое его сопровождающих, здесь же находился и молоденький лейтенант, лицо которого было сосредоточенно, на лбу испарина, а еще и напарник, который тоже стрелял.

– Вольф, как начнешь доставать, переключайся на элиту!

– Принял. – И мощное басовитое дух-дух… дудух.

А еще в отдалении грохнуло что-то настолько мощное, что, казалось, земля вздрогнула, затем еле слышная стрельба из пушек и крупнокалиберных пулеметов. И тут же рация заверещала голосом Лохматого, тот требовал, чтобы мы, положив на свои дела, мчались на выручку доблестной Дружине.

– Не могу, веду бой! Не выйти! – коротко ответил и прекратил связь.

– Люгер… – И мат трехэтажный.

Пошел ты на хер, мудила!

Но это пусть и вслух, а не в ларингофон.

Сам же к прицелу и стрелять, стрелять. Все просто, пока почти как в тире, за исключением того, что если мишени до нас доберутся – кровью умоемся.

– Главную элиту не могу взять! У нее свой Дар! – коротко и четко проговорил Вольф.

Вот ведь сучья жизнь!

Второй раз напарываюсь на высшего зараженного с таким умением.

Но ничего, поближе подпустим, а там из «граников» в этот сарай залепим! Лев нашу встречу не пережил, и эту тварь в асфальт закатаем.

– Долби по сопровождающим!

Хлопнул ГП‐30 Анны. ВОГ, разорвавшись в сбившихся в кучу низших зараженных, разметал их. Но эффект слабенький, зато замедлил.

Я же прицелился из своего подствольника в поредевшую вторую волну.

Ресовская граната, специально предназначенная для Улья, врезавшись в грудь матерого кусача, разворотила его на две части, досталось и взрывной волной рядом мелкому рапану, который, неудачно уходя с линии прицела кого-то из наших в рваном прыжке, очутился в этот момент рядом. Его отшвырнуло, бросило на землю, тот перекатился и совсем по-человечьи на коленях затряс головой. В нее и всадил пулю. Пусть и не разрывную, бронебойную, но хватило.

Первая волна до нас не докатилась всего лишь метров пятьдесят. Последний срезанный из «ПКМа» бегун, оттолкнувшись мощными конечностями, взмыл в воздух, но приземлился уже плашмя, проехал с метр по асфальту и затих.

Зато штук тридцать средних монстров практически рядом.

Прикинул, ага… Ну, суки!

Сейчас страха не было совершенно, он ушел еще в первые секунды боя.

И тут же проорал:

– Винт, рви!

И грохнуло.

Небольшие дымные облака взметнулись к небесам.

Мины сработали одновременно, образуя сплошную поражающую зону, перекрывающую как дорогу, так и обочины. Охватывая сразу всех шустриков, если бы на их месте находились люди, то на этом все бы закончилось. А тут, несмотря на оторванные конечности, кровь и кишки, твари стремились вперед.

Успел достать только кусача, остальных добили девушки и силы милиции. То, что ничего не закончилось, говорило стремительное приближение матерых тварей. Даже Вольфу с его даром удалось пока снять только двоих, остальные же прыгали в стороны, метались рваными скачками, мгновенно ускорялись и останавливались, будто для них не существовало никаких законов физики. Но главное, они сокращали расстояние между нами.

– Стрелять только в мелочь! – проорал я в рацию во всю мощь легких, чтобы меня услышали и полицейские.

Сам же только удивился – «мелочь». Вот так определение.

Но меня поняли правильно.

– Анна, готовь «РПГ», цель – самый здоровый жемчужник, огонь по приказу.

– Я тоже могу! – возник рядом Евстигнеев, тыча пальцем в гранатомет, который подготавливал к стрельбе.

Не отрываясь от занятия, проорал:

– В машине!

Тот, скорее по привычке, вошел в боевой режим, низко пригибаясь, хотя в нас никто не стрелял, метнулся к автомобилю. Пристроился от меня в метрах трех слева. Тоже прицелился. Ждали команды.

Все готовы, а до этой суки оставалось метров двести.

Еще чуть-чуть…

– Огонь!

Фактически одновременно с обжигающим реактивным выхлопом позади нас к сверхматерой элите потянулись дымные линии. Гранаты со скоростью примерно сто сорок метров в секунду не успевали за тварью. Та замерла на месте, а потом совершила прыжок назад, спиной вперед, выполняя сальто.

Три взрыва вспыхнули фактически одновременно на том месте, где она должна была быть. Но… но под удар попал, скорее случайно, пусть и огромный, но не необходимый нам монстр. Хотя тоже элитный. И тут же его перепахал Вольф. Добавив до кучи!

Красавец!

– Анна, по готовности из РПГ!

Вот до твари буквально метров сто. Она…

На ее морде я прочитал азарт, глаза блестели, восторг, упоение, да эта сука кайфует! Она уже представляла, как будет рвать нас на части, жрать нашу плоть…

Сейчас, родная, погоди секунду!

Чуть-чуть…

Немного!

Ты у меня такой приход словишь, мразота!

Ничего, ничего в старом мире, да и в этом не смогло бы изменить траекторию прыгнувшей в сторону твари. Я же, взяв упреждение, вдавил спусковой рычаг и, еще до того момента, как граната достигла цели, понял, что попал. Засадил как надо, как нужно!

По самые гланды суке воткнул!

А два других росчерка пронеслись мимо, взорвавшись вдалеке, не причинив никому особого ущерба, повалили молоденький тополь, и все. Весь эффект. Да и хрен бы с ним. Так же отметил, что Вольф срезал еще одну элиту, которому тут же в голову прилетело от Мари.

Не знаю как, но все это отмечал в доли секунды, пока расцветал мой огненный цветок.

– Есть! – заорал я, и кто-то подхватил мой рык.

Выстрел из доброго гранатомета, придуманного еще в советское время, останавливал танки, превращая их в металлолом, в ржавый горелый мусор. Он еще долгое время, особенно там, в песках и горах, сдвинутый на обочины, служил наглядным примером – бойся, бойся их. Для «РПГ» не существовало особой разницы, что уничтожать – современные или устаревшие российские боевые машины или зарубежные, напичканные электроникой аналоги. Десятки тонн стали замирали навеки. Вот только здесь это оружие, стремящееся к совершенному, оказалось бессильно перед порождением Стикса.

Погасло пламя взрыва, и вместе со странным отсветом я понял, еще до того, как увидел тварь – элитник жив!

Эта сука живее всех живых!

С низкого старта бросился к «Мародеру», схватил тубус с «РПГ‐18». Здесь же упал на одно колено, как-то механически подготавливал его к стрельбе, не сводя глаз с монстра. Сейчас немного оглушенного и совсем по-собачьи отряхивающегося. С криком:

– Берегись! – вдавил спусковой рычаг.

Рывка контейнера практически не почувствовал. Одновременно со мной вновь выстрелила и Анна. Не замолкали пушка, пулемет и автоматы. Отметил также, что все пули проходят мимо жемчужника. Вспарывалась земля впереди за дорогой, по асфальту – рикошеты и искры. Элитник, не обращая внимания, поднимался, здесь его и настигли еще два гранатометных выстрела. Угодили прямо в грудь.

И опять – эффекта ноль!

– Мелочь бьем! – проорал я, сам же перехватывая DRK, и от бедра длинной очередью успел разворотить грудь и голову средней элите, приземлившейся в каких-то десяти шагах.

В это время главный монстр пришел в себя и в два стремительных, смазанных прыжка оказался возле «Мародера» в двух метрах от меня.

Чудовищная инерция и усилия мощных мышц, от которых перекатывалась толстая бронированная шкура с костяными наростами, сейчас сконцентрированная в одной точке – на плече твари, ударила в борт автомобиля. Тот даже сантиметров на сорок от земли оторвался, а затем покатился, кувыркаясь через крышу по дороге. Все произошло настолько быстро, что полицейские, отступающие к своим машинам, не успели разбежаться в стороны.

Стальные борта «Мародера» с истошными криками окрасились в красный цвет, тяжелый бронированный гигантский джип перевернулся еще два раза и встал на колеса.

Я же в это время нырял в сторону, уходя от богатырского замаха огромной лапы, но тварь оказалась быстрее. Смогла, достала, пусть всего лишь пальцами. Если бы не ресовский автомат, повисший на животе в положении по-патрульному, вряд ли спас даже высокотехнологичный костюм. Меня подбросило вверх метра на три или четыре, где я перевернулся в воздухе и упал на спину, которую тут же прострелило болью.

Ощущения же были, несмотря на распределение импульса удара по всей поверхности наноброни, а может, и из-за этого, будто, зажав между наковальней, по каждой части тела врезали тяжелым кузнечным молотом.

Тварь, не обращая на меня внимания, уже громила блокпост. Одно легкое движение, и кирпичи разлетелись в разные стороны с кровавыми брызгами. Успел заметить, и как Мари, высунувшись из окна с пулеметом, со зверским выражением на лице выпустила длинную очередь прямо в монстра. При этом ствол «ПКМа» смогла затолкать почти в пасть. Настоящая валькирия, дева битвы…

Впрочем, для чудовища это было как горох об стену.

Я же озирался в поисках оружия. Моему автомату стопроцентная хана, да он и не помог бы. Гранатометы, пушка бессильны…

И что делать-то?!.

Что?

А элитник в упоении, развернувшись ко мне спиной, разносил двухэтажное здание. Откуда стала раздаваться частая и заполошная стрельба.

Рядом со мной, в каких-то пяти-шести шагах, на полусогнутые ноги, мягко, практически беззвучно, приземлился матерый рапанище. Вот его лапы напружинились, он оскалился, эта гримаса напоминала мерзкую ухмылку.

Ухмылку самой смерти.

Хрен тебе, у меня есть еще телепорт!

И тут же озарение, в сотые доли секунды, и прямо с коленей, выхватывая боевой нож ресов, переместился чуть выше туши сверхэлитника и со спины, с размаху, в воздухе, падая сверху и держа кинжал обеими руками, воткнул его в броневую пластину, прикрывающую споровый мешок!

Тварь даже не обратила внимание на движение за спиной. Что, спрашивается, что могли ей сделать жалкие людишки?

Лезвие, будто раскаленная спица в кусок масла, только без характерного шипения, вошла в костяной нарост, который не брали даже пули. С легкостью преодолело его и впилось в самую уязвимую часть. В ту, попадание в которую смертельно для любой твари Улья, будь она хоть с трехэтажный дом.

А затем я съехал по спине, так и держась за рукоять кинжала, оставляя будто борозду, из которой сразу же хлестнуло кровью, длинный и глубокий прорез.

Пусть и не от меня это зависело, но данная рана была лишней.

Чудовище умерло в тот миг, когда высокотехнологичное холодное оружие повредило целостность спорового мешка. Из твари, как из резвой детской игрушки, неожиданно вынули батарейку. Монстр осел, сначала опустившись на колени, а затем рухнул мордой вперед. Звук глухого удара оповестил об ее встрече с асфальтом.

Я заорал, глуша страх, выплескивая злость и ненависть, а еще понимал – все равно конец. В живых оставался рубер, кусач и два элитных монстра. Это все равно хана!

Порождения Улья будто не могли поверить в смерть вожака, замерли на месте, переводя взгляды с монстра, который лежа достигал высоты груди. На меня, всего в крови, сжимающего в руке кинжал. Их рты только растягивались…

В голове обреченное – допрыгался!

И в ту же долю секунды захлестнула дикая, первобытная ярость.

Скалятся они тут, мол, человечишко сейчас сдохнет, будет молить о пощаде…

Не дождетесь, суки!

Заорав что-то донельзя матерное, я бросился на ближайшую молодую элиту, легко и непринужденно… именно так! Очутился у нее за спиной и с силой опустил лезвие ножа на костяной нарост.

Готова, блин!

И тут оставшиеся в живых как тараканы прыснули в разные стороны. Но в тот момент у меня в голове мыслей было не больше, чем у пустыша. Рванулся следом за рапаном. Чувствуя, что тот быстрее, несмотря на мой MSE, вновь переместился немного вперед твари и пробил мощный лоу-кик. Укрепленная высокотехнологичным композитом нога врезалась в бронированную монстра, однако тот не удержался, свалился. А я напрыгнул на него, а потом, не обращая внимания на окружающее, кромсал и кромсал ножом. Напоследок отрезал башку, хватая ее за рог, поднял над собой левой рукой, не обращая внимания на капающую на меня кровь, заорал, заревел.

Только в этот момент немного схлынуло боевое безумие из-за недостатка живца. Пришла знакомая апатия, такая, когда хочется просто сдохнуть. И плевать на весь мир. На все, на собственную жизнь, за которую ты недавно готов был бороться до последней капли крови, как своей, так и врага. Обернулся. До разгромленного блокпоста не меньше ста метров.

Хотелось больше всего упасть на спину, закурить, и будь что будет. Но… Я командир, мне нельзя релаксировать, и так отличился. Обо всем забыл. Проснулась злость. Нащупывая флягу с живцом, осмотрелся.

Зараженных вокруг не наблюдалось.

Уже хорошо.

И логично. На нас вышла только та часть, которая из-за коллег не могла поступить иначе, шаг влево, шаг вправо – пришлось бы столкнуться с конкурентами, те другой стае не обрадовались бы. Остальные монстры, не обращая внимания на милицейский блокпост, пировали уже в городе. Зачем им огрызающееся мясо, когда полно беззащитного. А остатки нашего прайда после убийства вожака разбежались. И это тоже понятно, несмотря на зачатки интеллекта, высшие зараженные все же по развитию и поведению больше напоминали животных, да, смертельно опасных, но именно животных.

На третьем таком вкусном глотке оживилась рация.

Но вместо Лохматого, которого ждал, на связь вышел Сургут. Ответил.

– Не думал, что ты выжил. ВС Острога уничтожены ресами, их вертушку уже элита раздолбала в труху, – рассказал тот о текущей обстановке, – Лохматый успел сдриснуть на одном «Мастодонте». Мимо пронесся, но никаких приказов больше не поступало. Сам я думаю отходить к форпосту. Не нашими силами тут воевать. Да и смысла, когда он уехал, нет. До форпоста не добивает рация.

– Я тогда тоже ухожу.

– Понял, полчаса подожду за выездом, километрах в двадцати стаб со старой церковью.

– Принял. – Это место хорошо запомнил, впрочем, и по карте мог их все перечислить, сто тридцать шестой квадрат.

Дошел до своих. Здесь, прижимаясь спиной к стене блокпоста, сидела на корточках и плакала Анна. Между коленей автомат.

– Потери?

– Мари, – всхлипнула девушка. – Она, когда элита на нас напала, меня в сторону отшвырнула, прямо из-под когтей выдернула, а сама из пулемета почти в пасть ему…

А дальше слезы.

– Отставить! – скомандовал я. – Ничего еще не кончилось.

Трупы полицейских, мертвый Евстигнеев, на лице застыло изумление. На вид вроде бы целый. Но… Грудь вся мокрая. Кровь. Присел на корточки, закрыл ему глаза. В это время, покачиваясь на ногах, из «Мародера» выбрался окровавленный Вольф, Винт, практически целый, уже осматривал машину и, не морщась, отцепил гирлянду длинных кишок. Милли выворачивало рядом, да, в синяках и царапинах, но целая вроде бы.

– Милли, Анна, – принялся орать я, – тело Мари погрузить в «Мародер» и быстро!

Вот всегда так, когда не думаешь. Но…

– Винт, что с машиной? – Этот вопрос надо было задать первым.

– В целом в порядке, доберемся, но ремонт будет нужен.

– Ясно. Вольф?

Тот смотрел на меня с каким-то охреневанием, что ли. Будто первый раз видел. Впрочем, подобный взгляд был и у водилы сначала.

– Турели хана, пушке и пулемету не знаю, без починки никак. – Секунды три тот думал.

Да… Всего пять минут назад была целая боевая машина. Теперь задние двери покорежены и вряд ли закроются. Пушка даже на невооруженный взгляд искривлена, сам модуль завалился вниз. Это ремонт.

– Вольф, вскрывай всех, кто рядом! Винт, веревка есть?

На последних минутах действия боевого ножа ресов я отрезал здоровенную башку твари, вдвоем, а точнее, практически один закинул ее на крышу «Мародера», затем крепко привязали.

Зачем?

А затем, что нам еще возвращаться. Не думаю, что даже матерые элитники бросятся на нас, увидев добычу. Все же они твари умные и инстинкт самосохранения развит. Мелочь же, та и вовсе сбежит при приближении.

Вновь рация. Герда.

Где-то поблизости?

– Ты как?

– Нормально.

– Помощь требуется?

– Нет, сейчас отхожу, возвращаюсь тем же маршрутом. Сургут должен ждать в сто тридцать шестом квадрате, рядом с церквью.

– Я возле выезда, выбирайся по объездной. В городе ад. Даже мы не сунулись.

Закончили говорить.

Вновь осмотрелся. Нет, тварей не видно. Да и что им ловить сейчас возле нас, в самый разгар охоты? Точнее, жора.

Перевел взгляд на кинжал. Заряд кончился. Выкинуть? Он мне столько раз жизнь спасал… Повешу в комнате на стену. Пусть. Отчего-то сейчас вспомнилась первая встреча с Каштаном, его «зачем добром раскидываешься?». А потом показ, что в рукоятях муры могли прятать ценности. Хмыкнул и попробовал вскрыть.

Оказалось довольно легко, свернул в сторону, а дальше резьба… Сначала вытащил несколько тонких свернутых листов, а затем мне на руку выкатились две белые жемчужины.

Глава 19 Para bellum<a l:href="#n_118" type="note">[118]</a>

«Мародер» скрипел чем-то, бренчал, дребезжал, раскачивался, а мы пылили по объездной грунтовке. Задние двери не смогли закрыть. Передние бронестекла тоже не выдержали столкновения с элитой. Как сообщила Милли, их вынес жемчужник поменьше. Теперь нас обдувал теплый ветер, тащились мы со скоростью около сорока километров в час. Быстрее Винт разгонять машину не решался.

– Хрен дорогу поймаешь, командир! – пояснил он мне.

Марию положили на брезент. Девушка, будто спала, лицо разгладилось, стало каким-то добрым-добрым. А ниже лучше взгляд не опускать – мешанина ребер, мяса, с почти черной кровью, оторванная по плечо рука здесь же.

Навстречу попалась небольшая группа тварей, голов в двадцать, возглавляемая средней элитой. Руберы, кусачи, лотерейщики и даже пара бегунов. Приказал приготовиться отряду. Сам поудобней перехватил «AK-R» Винта. Вот тоже моя недоработка, все продумал, а такой аспект не учел. Должны быть запасные стволы в наличии, особенно учитывая тот факт, что на складе они имелись.

Однако твари, или учуяв нашу добычу в виде огромной башки супержемчужника, или увидев ее, обогнули автомобиль по широкой дуге. Вожак замер на пару минут в отдалении и долго смотрел нам вслед.

Запоминай, запоминай, сука!

Видишь – беги!

Целее будешь!

Всех убитых, конечно, мы не успели выпотрошить, сказывалось и напряжение, и то, что могли столкнуться с опоздавшими на пир зараженными, которые нет-нет да и показывались в отдалении. Но основную добычу сняли. Сейчас Анна с Милли перебирали потроха, сортируя их по пластиковым контейнерам. Вольф с TRK припадал к бойницам, то с одной стороны, то с другой.

Я убрал белый жемчуг во внутренний карман, странно, но при виде его возникало настойчивое и рефлекторное желание – сунуть в рот. Навязчивая идея, безотчетная. Но поговаривали опытные рейдеры, что любые потроха на уровне инстинктов иммунным хочется сожрать. Да, много слышал, какая ценность сейчас в моих руках, но больше в виде слухов и рейдерских разговоров, а также от кваза – знахаря-ренегата. Поэтому, прежде чем предпринимать какие-то шаги, требовалось все уточнить у специалистов.

Сейчас достал листок, исписанный убористым почеркам, и с первых фраз, несмотря на отсутствие какой-либо там угрозы, волосы зашевелились на затылке: «Люгер, здесь ровно две жемчужины. И они появились в твоей жизни в тот момент, в который необходимо. Во‐первых, спешу тебя обрадовать, но месяцев так через восемь с половиной ты станешь отцом. Об этом факте пока не знает даже мать. Сходите сегодня к знахарю, удивитесь, порадуйтесь, а завтра съездите в Острог. Во‐вторых, не далее чем полчаса назад она сделала кое-что (не буду говорить, и ты не давай ей, так как предстоит разговор по душам с представителями СБ, Отдел внутренних расследований). И встречи с Алым ей не избежать, потому что за этим делом стоит Горбач. В‐третьих, прием белого жемчуга наделит иммунитетом не только вашего будущего ребенка, но и позволит до предела поднять умение ментата (так что добрый совет от крестного, никогда ей не ври), а также открыть новую грань этого Дара – способность обманывать сверхсильных коллег. И пусть примет его не позднее, чем вы окажетесь возле старой церкви. Если все случится потом, то я не могу предсказать, что произойдет и какие умения активируются. Дашь ей прочитать это письмо. Герда поймет все, и что я имею в виду, и кем был. Подарок для тебя девочка, шестой форпост, Экс. Да, это он. Что будет дальше, увы, не знаю. Знаю одно, огромное количество нитей судеб из Острога не прервется, а значит, он будет жить. Именно ради этого все, не только ради моей дочери Жанны. Вторая жемчужина для нее. Найдешь в Остроге по улице Зеленой, дом пять. С Гердой на территорию Старого города попадешь без проблем. Скормите сами (это обязательно). Узнаешь сразу по сапфировым глазам. Завтра у вас выходной, да и «Мародера» приводить в порядок нужно… Майя отдаст тебе посылку, ты поймешь ее предназначение. И перечти вновь дневник Гранита. Спросишь, почему я твой крестный? Потому что это я заложил ментальную закладку Третьяку. Вспомни, как он сам недоумевал и не понимал, отчего дал тебе это имя. Но это не важно. Теперь главное. Князь, несмотря на его умение лавировать между сторонами, делая все для процветания Острога, на этот раз перешел дорогу многим. Его стали очень сильно бояться. Он стал мешать сразу всем. Одним – наличием силы и возрастающего влияния, другие думают, что сотрясаются основы Стикса, третьи просто хотят забраться выше, хотя бы стать первыми в провинции, место вторых в Риме им уже не нравится. И проще, как думают враги, уничтожить его и Княжество. И все бы ничего, другие стабы изредка, но перезагружаются, одних правителей сменяют новые, как обычно. Однако, к моему глубочайшему сожалению, в тех, зачастую пусть и цивилизованных социумах, все обстоит ровно по Черчиллю: «Острог – наихудшее место, если не считать всех остальных». Вне этого стаба у детей нет будущего и не может быть. С его же уничтожением прольется очень, очень много крови, даже по местным меркам. Потому что Князь никогда не прятался за мишурой благополучной жизни от Стикса, он никогда не пытался идти против его законов, он никогда не создавал иллюзию Той жизни в наших обычных реальностях. Этим грешат многие, в итоге забывая смотреть всегда и везде на триста шестьдесят градусов и спать с опаской. Такая судьба постигла Новую Россию. Да и многие другие образования. Острог плоть от плоти Улья, но не гнилая, не зараженная неизлечимой болезнью, а вполне здоровая. Да, иногда бывает насморк или приключится легкая хворь, но это лечится. И пусть Княжество отнеслось к тебе не совсем так, как ты на то рассчитывал, но зато именно здесь обрел Герду, настоящую цель, мечты и желания. Подумай о том, что было бы, не попади на этот форпост. А я тебе скажу. Именно сегодня твоя девушка стояла бы на твоем месте и была бы, когда ты читаешь эти строки, мертва. Ни у кого из них не имелось ни сильного Дара телепортера, ни ресовского боевого ножа, пусть и с одним зарядом. Сейчас тебе есть что терять и за что воевать. Поэтому, para bellum, Люгер. Para bellum. Она уже идет и будет идти, как внутри самого Княжества, так и вне его стен. Оружием обеспечу, как с ним поступать – решишь сам. И да, я ни о чем не жалею и не прошу прощения ни у кого. Свои долги выплачу в Пекле, если таковое здесь есть. P.S.: О Третьяке узнаешь много хорошего, даже то, отчего у тебя проснется совесть. Но… Но убив его, ты воздал по заслугам, отомстил даже за того же Каспера, за двух его крестников. Да, про мертвых или ничего, или хорошо. Скажу так, запомни, тот больше остальных начинает чтить какие-то догмы, законы, кто раньше на это все плевал, но в один момент ему вдруг отрылась истина. Мари… Я мог бы промолчать, но тебе необходим этот урок. Ты начал забывать прописные истины, одна из которых – не составлять мнение о человеке с чьих-то слов, на основе слухов. Так вот, ее воспитал отец, сам он ветеран, прошедший кровавые бойни той реальности, где войны не затихали. Мать их бросила ради другого. И девочке с младых ногтей папа привил мужские истины. Главная из них, она всегда должна была делать то, что говорила. Отвечать за слова. И у нее, учитывая совершенное матерью, это превратилось в навязчивое. И, как понимаешь, такое воспитание не могло не наложить отпечатка. Мари от мужчин всегда требовала, чтобы они следовали своему слову, были как отец. И вот в шутку она пообещала Хмурому, что съест его руку с солью и перцем, если тот ей изменит. Девушка любила, да, она очень влюбчива. И была предана до невозможности. Другие отношения заводила только тогда, когда разорваны старые. И не по ее вине. Так вот, он изменил, более того, сам напомнил о ее же словах, поднял на смех. Зря. Она сделала то, что обещала. Да, потом ее полоскало неделю, и до сих пор с трудом переносила вид человеческой крови. Мутило. Выходка с рукой и Анной, это доказательство самой себе, что сможет пересилить, задавить эмоции. Для тебя старалась, ты напомнил ей отца. Последняя жертва. Не раз и не два к ней тот тип клеился, даже чем-то нравился, потом пообещал жениться. Но… И тоже открыл Марии глаза во время встречи, надсмехался над ее «глупостью», сообщил с улыбкой, мол, мужчины говорят разные слова, чтобы переспать и забыть. Результат ты знаешь. Да, там ее сорвало с нарезок. Далее. Один из тех полицейских, которых я убил при встрече с тобой, обратился бы в тварь. Дорос бы через три месяца до рубера и напал на замечательную девушку, линия жизни которой не должна прерваться – это Хельга. И тебе она знакома. Второй, будущий мур. С сегодняшним Евстигнеевым в разведку пошел бы, хоть я их и не люблю, часто оттого, что вижу полностью прошлое, настоящее и будущее. Светлая память мужчине. Крестников у меня много, и все имена даны им не зря, так как я вижу… странно писать о себе в прошедшем времени, так и сбиваешься постоянно на настоящее. Так вот, я видел линии жизни, линии судеб. Твоя не самая плохая. Тчк. Твой крестный Цемент».

Дочитал, свернул аккуратно послание, положил во внутренний карман. До хруста сжал кулаки.

Сука, больная на всю башку сука!

Никого не пожалел, себя в том числе. Сам голову под мою пулю подставил! Сначала распалил речами дикими, сделал все, чтобы поступил так, как он задумал.

Блин!

А еще очень и очень непросто ощущать себя винтиком, тем, от кого ничего не зависит, кто следует только чьей-то воле. Вся моя жизнь в Стиксе получалась срежиссирована чертовым, гребаным Цементом.

Стоп!

Пусть ситуации какие-то и предвидел, но я боролся изо всех сил за жизнь, за свою судьбу. За свою… да, любовь. Вот сейчас подумал об этом и понял, в чем боялся признаваться даже себе. Без всяких сопливых сюси-пуси. Просто она – мое.

И я любому перегрызу глотку, посмей он встать между мной и Гердой!

– Командир! – обратился ко мне Винт, вырывая из размышлений, голос встревоженный.

Я поднял глаза и увидел, как к нам навстречу мчался диковинный мотоцикл, напоминающий спортивный. Отметил зализанные аэродинамические формы, курсовой пулемет, отсутствие выхлопных труб. На нем восседал, а точнее, практически лежал кто-то закованный в броню десяточников.

– Приготовились! – рявкнул я. – Вольф, если что – работай, но по команде!

– Принял. – Тот кивнул.

Впрочем, все прояснилось практически сразу.

– Люгер, это Герда, – раздался в гарнитуре ее голос.

– Отбой тревоги!

Девушка развернулась практически на месте, чуть вырвалась вперед. Так и сопровождала.

Дура!

Какого черта в одиночку ломанулась?

Хотелось остановить ее и… достать ремень.

Километров через пятнадцать объехали, прижимаясь к обочине, до сих пор горящий и чадящий «Мастодонт» с огромной пробоиной по правому борту. Судя по траектории, атаковали его из близлежащего пролеска.

Только головой покачал.

Дура.

А на лице глупая-глупая улыбка. Как будто мне в любви призналась, хоть мы ни разу ни про что подобное не говорили. Впрочем, так и есть. Это было круче всяких признаний.

…Старая покосившаяся деревянная церковь, в которую входить было страшно, а ну как завалит. Возле нее и решил похоронить Марию. Приказал Вольфу и Винту копать могилу, Сургут выделил в помощь и заворчавших что-то своих.

Затем отошел к Герде, та, никого не стесняясь, точнее, своих чувств, бросилась мне на шею.

– Надо поговорить, – сказала серьезно, заглядывая мне в глаза.

– Надо, – кивнул и отвел ее метров на пятьдесят от основной массы.

– Ты знаешь… – Она как-то нерешительно замерла, заглянула виновато мне в глаза.

Я приложил палец к губам подруги. Все ясно. Тоже цельная, настоящая. Действительно – Герда, верная до безумия девочка, которая ради своего Кая завалит всех Снежных королев, пошлет к черту самое дорогое, создаваемое не один год.

Об этом явно свидетельствовал сожженный «Мастодонт». Лохматый не туда полез.

И ничего у нее не буду спрашивать. Вижу по глазам, сейчас расскажет правду, вот только мои догадки это одно, а точное знание – другое. И мне тоже предстояла встреча с ментатом. Так просто Горбач, сука позорная, от своего не отступится.

Может быть, когда все уляжется и забудется, а угрозу мы ликвидируем, а мы так и поступим, я задам этот вопрос. Но не сейчас… И знал, о чем хотела сказать.

Герда сделала свой выбор.

– Никуда не поедем, – сказал пусть и тихо, но твердо. – Возвращаемся в форпост. И запомни, мы не будем убегать оттуда, где нам все дорого, мы за это будем зубами цепляться. И нам чужого не надо, но свое без боя не отдадим! А теперь прочти, – протянул ей свернутое послание, когда она хотела что-то сказать.

– Ткач, – прошептала минуты через две.

– Что?

– Очень и очень редкий Дар у твоего крестного был, чем-то похожий на Провидца, но не совсем. Тем просто открывается туманное будущее или одна какая-то его часть, еще при всем желании не могут что-то менять. А этот мог и даже до того, как он что-то делал, он видел, к чему приведут его действия. Для этого Ткачам порой не нужно ни с кем встречаться. Достаточно потянуть за одну нить.

– Ясно, – кивнул я.

Это мы уже проехали… Почти проехали. Оставалось найти дочь Цемента, отдать ей жемчуг, папа про нее не забыл. Похоже, это важно.

Терзало ли меня желание обмануть мертвого рейдера? Нет.

Я никогда никого не кидал.

Он и так сделал для меня очень много. И репутация – это не только внешняя категория, но и внутреннее состояние. Как тебя будут уважать другие, если сам ты себя не уважаешь? Конечно, идиотам с пластичной моралью и такой же парадигмой – данные выверты до лампочки. Я не из таких, хоть и не моралист.

– И что дальше? – тихо спросила Герда.

– Сначала ты употребляешь лекарство, потом мы поедем обратно в форпост, а завтра отправляемся в Острог, – протянул на ладони белый жемчуг.

Девушка неверяще посмотрела на меня.

– Ты понимаешь… – точно знал, хотела сказать про ценность.

– Принимай, время дорого, – перебил ее.

А затем, когда она все же нерешительно проглотила величайшую ценность в Улье, поцеловал ее. Она же впилась в губы, сказав этим все, вслух никаких слов о любви не прозвучало. Они были и не нужны.

– Командир, – голос Вольфа в рации, – все готово.

После убийства элиты все ко мне подчеркнуто обращались только так. Никаких «Люгеров».

Черный прямоугольный провал в земле, рядом лежало тело валькирии, с другой стороны могилы – деревянный крест из почерневших досок, Винт успел сколотить.

Ну что же… Не любил я всех этих обрядов.

Но. Надо. Необходимо. Нужно.

Присев на корточки, откинул полог, открывая все такое же доброе лицо. Встал рядом. Осмотрел всех, сургутовские, понятно, скучали, мои же смотрели в землю или на мертвую девушку.

Ну, с Богом.

– Да, мы не успели хорошо узнать Мари, но то, как она себя показала, достойно уважения и памяти. Сегодня она спасла наши жизни своим мужеством, – сделал паузу. – Именно тогда, когда она затолкала в пасть жемчужнику ствол пулемета, только тогда я понял, что Дар твари отражает лишь пули. Есть и у него свои ограничения, – помолчал, чтобы до каждого дошло. – И я скажу так, именно сегодня можно говорить о том, что наш отряд прошел не только первое настоящее боевое крещение, но и заслужил имя. Теперь мы – «Элита»! Каждый, кто попадает к нам, какими бы путями он ни пришел, должен знать простую истину. Нам не важно, кем ты был в прошлой жизни, что ты совершил; если ты предан, готов идти на самопожертвование ради каждого из нас, не пожалеть ничего, мы ответим тем же, потому что ты – наш. Мария – наша, и мы ее будем помнить. И еще, слышал я тут шепотки, – справедливости ради отметить, ворчали не мои люди, а бойцы Сургута, – мол, зачем хоронить, если Стикс сам позаботится? Так вот! Своих мы не бросаем никогда! Мы сами о них заботимся и сами воздаем по заслугам. Потому что кто мы?! – заорал я.

Сначала тихое-тихое, но отчетливо слышимое в тишине слово Милли:

– «Элита»…

А потом и все подхватили.

– Элита! Элита! Элита!

Подождал, когда гомон стихнет.

– Светлая память, – по-отечески поцеловал ее в лоб.

И приказал опускать тело.

Бросил первую горсть земли и отошел.

Салют обязателен.

Мы провожали бойца.

Притихшие люди дружественного командира, поначалу опешившие от такого «представления» и даже помолчавшие со всеми, а потом и пострелявшие в воздух, вновь вернулись к шуткам, разговорам.

Жизнь продолжалась, пусть и не для всех.

И так происходило не только в Улье.

А так, как я уже говорил, – смерти нет.

Да, «Элита» и подобные называния всегда звучат, как плевок в лицо тем, кто не имеет амбиций. По мне, надо всегда задавать для себя такой потолок, для достижения которого придется впахивать, работать сутками, прикладывать все, абсолютно все усилия. И когда ты достигаешь этой вершины, кроме пьянящего чувства – да, я сделал, да, я смог! – ставишь новую цель, в тот момент кажущуюся недостижимой. Но некоторые поступают иначе.

Кто прав?

Судить не мне.

Но я буду поступать именно так.

Отдал приказ на движение. Сургут его тоже выполнил.

Я обернулся, чтобы запечатлеть навсегда в памяти, выжечь почти черный крест с вырезанным именем. Сверху каску, и на ремне погнутый, покореженный «ПКМ».

Все что осталось от Мари.

Но я был уверен, что валькирия сейчас пировала с Одином.

Девочка, всегда держащая свое слово, которую никто не понимал.

* * *

…Уже и забыл, как это здорово и удивительно – гулять с любимой девушкой, держащей тебя под руку. Герда красивая, таких слов не было, чтобы описать… смешливая, задорная и радостная. Сегодня, в легком сарафане, без своего вечного спутника – огромного пистолета, она предстала предо мной в другом свете.

В отличие от спутницы, у меня в тактической кобуре верный друг из родного мира – товарищ Ярыгин. В карманах тактических брюк – три плоские гранаты, по эффекту, как сообщил Каштан, «чисто «РГД», осколков поменьше, правда», и две такие же, светошумовые, не хватило только ресовского боевого ножа. «Каратель», несмотря на бритвенную остроту, был инороден, не вселял такой уверенности. Потому что я отвечал не только за свою безопасность.

На часах было почти три, когда мы достигли нужного дома, утопающего в зелени. Высокий забор, сплошь в диком винограде, в нем калитка. Позвонил. Буквально через двадцать секунд открыла женщина около тридцати пяти лет.

Поздоровались, затем сказал:

– Я хотел бы увидеть Жанну.

– А вы кто?

– Девушку зовут Гердой, а я – Люгер.

– Майя, – представилась та. – Цемент говорил, что вы должны сегодня зайти.

Довольно большой, уютный дворик с беседкой, здесь росли три голубые ели, яблони, вишня. Детская горка, небольшой домик на высоком пеньке, песочница. В ней играла черненькая девочка лет двух. Она сосредоточенно насыпала в пластмассовое красное ведерко совком песок, рядом стоял желтый игрушечный грузовик-самосвал с забавной, нарисованной улыбающейся мордашкой. Здоровенный серый котяра, как Матроскин из мультфильма, валялся рядом в тени какого-то куста и слушал маленькую хозяйку, которая иногда принималась учить его или спрашивать.

– Котя, сказы один! – Тот лишь сощуривал глаза.

– Жанна, – позвала женщина, ребенок обернулся, удивительные сапфировые глаза отметил сразу.

– Это дочь Цемента? – изумленно и недоверчиво спросил я.

По его словам, да и другие рейдеры не раз говорили… Так вот, я представлял взрослую девушку от восемнадцати до двадцати пяти, думая, что папа решил ей сделать последний подарок. Здесь же…

– Биологически – не его, – ответила Майя. – Он подобрал ее где-то на Внешке, когда еще не жил в Остроге. Младенцем. Носился с Жаннкой, не каждая хорошая мамочка так над ребенком квохчет. А год назад обратился ко мне за помощью. И да, обеспечил, я не только придерживаюсь контракта, но и сама полюбила ее всем сердцем. Иметь детей здесь сложно, а так… подарок судьбы. Вы принесли?

Что она имела в виду, понять не сложно. Молча достал жемчужину, показал.

– Я сейчас! – засуетилась та и бросилась почти бегом в дом.

Ребенок довольно спокойно отнесся к «лекарству от папы».

– Теплая! – подержав в ладошке, сообщила нам, улыбаясь и показывая белые-белые передние зубы. А глаза, как у Хельги, один в один.

Девочка проглотила жемчуг из рук Герды. Все, мы свою миссию выполнили. В этот момент будто ощутил, как что-то огромное сдвинулось с места, провернулось со скрежетом.

Да, теперь точно начиналась совсем другая история.

– Вам что-нибудь надо? – спросил у Майи.

– Нет, у нас все есть, только заходите в гости почаще. Вы ей понравились, да и девушка ваша тоже, но главное, никому, слышите, никому пока не говорите, что это дочь Цемента и, вообще, что девочка была ему дорога.

– Обещаю.

Та помолчала, затем спросила:

– Он мертв?

В глазах же отчаянная надежда на «нет». Я ее просто ощущал. Но…

– Да.

– Вот, он просил вам передать, как появитесь, код должны знать. – Женщина протянула мне точно такой же контейнер-сейф, который нашел в дренажной трубе, только длиннее, за ним и бегала в дом. До этого неосознанно прижимала к груди.

Герда, сидя на корточках, возилась с Жанной, та улыбалась, что-то объясняла ей, размахивая руками, пусть и не все слова правильно, но говорила бойко.

Отошел в сторону, уселся в беседке, где стояла чугунная пепельница.

Закурил, рассматривая подарок.

Набрал знакомый код.

Сначала вытащил боевой ресовский нож, которого так не хватало. Проверил заряд – полный.

Кто не спрятался – я не виноват!

А затем на ладонь упал теплый Метазнак. Черный кубик в оправе, скорее всего, из платины. Цвет настолько насыщенный, что казалось, он поглощал лучи светила Стикса.

Вздохнул глубоко-глубоко, прогоняя сквозь легкие табачный дым.

Взглянул на небо – облака легкие-легкие, солнце – яркое до слепоты, бесконечность неба и ветер, теплый ветер нес свежесть, сонм летних ароматов зелени…

Готовиться к войне, говоришь?

Мы к ней всегда готовы!

Потому что – это наш дом, здесь все наше.

И кто захочет это отнять, умоется, сука, кровью!

Своей кровью!..

И как там сказал Цемент?

Тчк!

Михаил Воронцов Военный инженер Ермака. Книга 1

Глава 1

"В лето 7090 от Сотворения мира,

храбрый атаман Ермак с вольным казачьим войском

двинулся за Урал в сибирскую землю, находящуюся под властью жестокого татарского хана Кучума.

Победы следовали одна за другой,

но путь был тяжёл, рати редели, порох таял. Враг намного превосходил числом.

Поддержка из Руси, измученной Ливонской войной,

была мала и запаздывала. Смерть Ивана Грозного окончательно разрушила надежду на помощь государства. Купцы Строгановы, организовавшие экспедицию, теряли к ней интерес.

Отряд Ермака

укрылся в захваченном городе Искере,

столице татар на берегу Иртыша,

и держал его, стиснув зубы,

в ожидании суда истории и чуда."

Хроника минувших веков

Глава 1

Пролог

* * *

…Шедший впереди струг с треском налетел на что-то. Раздались крики и ругань.

Зря мы решили плыть этой ночью, подумал я. Очень зря. Не было раньше здесь ничего под водой. А теперь появилось.

Я вспомнил, как когда-то давно на мою колонну в Афганистане напали почти так же. Подбили первый танк и перегородили проход, а потом началась стрельба. Я был еще молодым капитаном инженерных войск.

И тогда, и сейчас, я мог бы не рисковать своей жизнью. Никто меня не заставлял ни сидеть на пыльной броне БТРа, ни стоять на деревянной палубе лодки.

— Максим, зачем тебе это нужно? — морщился седой полковник, которому я подал рапорт о прикомандировании. — Ты обучение провел? Провел. Отлично все сделал, даже мне понравилось. Поэтому оборудуют позиции и без тебя. Справятся! Нечего подставлять голову под пули. Там, куда ты просишься, их летает очень много. Горячее места в Афгане сейчас нет.

— Нужно, товарищ полковник, — упрямо сказал я. — Как говорится, если хочешь, чтоб было сделано хорошо, сделай сам. Если я буду контролировать, может, это спасет чью-то жизнь.

— Тут ты прав, — вздохнул он. — Ладно, езжай.

И, помолчав, добавил:

— Я тебя хорошо понимаю.

И сейчас я мог не покидать город и не отправляться на строительство нового острога. Опыт у казаков есть, инструменты — тоже. Все сделали бы сами.

Но со мной будет лучше и надежнее. Поэтому я здесь — на лодке, идущей по Иртышу.

Снова там, где полным-полно врагов. Но теперь вместо БТРа у меня казачий струг, а вместо «калашникова» — пищаль шестнадцатого века.

— Всем пригнуться! — приказал сотник Матвей Мещеряк. Хотя сам этого не сделал. Остался стоять рядом со мной на носу лодки, с ненавистью глядя на заросший кустами берег.

Приказал очень вовремя, потому что через секунду засвистели стрелы, со стуком впиваясь в лодку. Стрелы не простые, древко обернуто подожжённой смоляной паклей.

К счастью, на нашем струге в человека не попала ни одна. Не зря я сделал высокие щиты у бортов! От стрел они спасали очень хорошо. И лодка не загорится — дерево обмазано глиной, пропитано раствором березовой золы. На крайний случай у нас есть «пожарная команда» — несколько человек, которые должны наблюдать за огнем. Смолу водой не потушить, но у них под рукой мокрые шкуры, которыми легко накрыть пламя.

По берегу ударила наша пушка. Гром прокатился над Иртышом, и татарские боевые вопли разбавились криками боли. Картечь знает свою жестокую работу.

Затем грохнули пушки с остальных стругов, и началась пальба из пищалей. У татар хана Кучума тоже имелись ружья, но меньше, чем у нас. Главное оружие врага — стрелы. И огромное превосходство в числе.

Проходят века, а тактика засад не меняется. Заблокировать колонну и напасть на нее с разных сторон.

— Заряжай! — хрипло орал Мещеряк.

Татарские стрелы были повсюду. Огненные и обычные. Они вонзались в борта и визжали над головами. Одна из них, горящая, пущенная навесом, ударила в палубу в шаге от моей ноги. Почти не отвлекаясь и перезаряжая пищаль, я затушил ее ногой.

На струге за нами заполыхал парус, а потом огонь перекинулся и на палубу. Я выругался. Струг принадлежал сотне Гаврилы Ильина, а там умрут, но не будут слушать советов. И, похоже, многие сегодня действительно умрут. Разгорись пламя — спасения не будет.

От злости я ударил кулаком по борту лодки.

Если сейчас все не погибнем, серьезно поговорю об этом. Ильин будет в ярости, я заполучу еще одного врага, но деваться некуда. Надо принимать меры. Отвага в бою — хорошо, но в придачу к ней необходим еще и разум с дисциплиной. Видел я таких, кому море по колено. Много видел! Столько они бед приносят себе и людям.

…А потом татары бросились к стругам.

Берега совсем близко, вода здесь неглубокая, да и плавать в отрядах Кучума умеют. Россыпи черных голов виднелись над поверхностью. Рукопашной схватки нам не выдержать — татар слишком много.

Я схватил один из своих зажигательных горшков — почти настоящую «гранату», заряженную порохом с железными осколками. Поджёг ее, и, выждав несколько секунд, швырнул к берегу.

Грохот и вспышка прорезали ночь, снова раздались крики боли, но толпа не уменьшалась.

Давайте зажигалки! — крикнул я. — Огонь по воде!

Казаки, которых я научил обращаться с зажигательной смесью, повернули рычаги. Желто-оранжевое дымящееся пламя вылетело из длинных железных стволов и разлилось по реке. Мне показалось, что крики заглушили даже грохот выстрелов.

С остальных стругов тоже ударили огнеметы.

— Колдовство! — завопил кто-то из татар, срываясь на визг.

Нет, не угадал. Химия, инженерное дело и большой военный опыт.

Не боящиеся ни пуль, ни сабель враги кинулись обратно на берег. Они убегали от огня и падали, сраженные казачьими выстрелами.

Первый натиск отбит. Но врагов очень много, отступать они не собираются, и скоро начнется новая атака.

Как далеко перенесла тебя, советского офицера Максима Аверина, судьба, подумал я. За секунду сквозь время и пространство. Но жаловаться не стоит. А вот готовиться к новому бою — надо.

* * *

Я сидел на деревянной скамье во дворе своей дачи и вглядывался в закат. Ветерок приносил запахи хвои и прогретой травы, чуть слышно гудели шмели. Вся округа дышала приближающейся тишиной. Мир успокаивался и замирал в ожидании ночи.

На вид мне давали лет шестьдесят с небольшим, хотя мой паспорт с такой оценкой не соглашался и нагло заявлял, что его владельцу уже больше семидесяти. Но я был высоким, сухощавым и спокойным, уверенным в себе. Старался всегда держать осанку. Говорили, что я даже в майке и спортивных штанах выглядел, как человек, привыкший к дисциплине и порядку.

Тело еще хранило следы армейских тренировок. Каждый день у меня начинался с зарядки, отжиманий, пробежки до речки и обратно. Пенсионер? Ну и что! Возраст — лишь цифры в документах. Во всяком случае, так я себя подбадривал.

Рядом лежала моя овчарка Турана. Большая, чёрно-палевая, с проницательным взглядом. Ее имя связано с сибирской рекой Тура — по молодости я неоднократно бывал в тех краях. Турана не лаяла по пустякам и понимала команды с полуслова. Я нередко говорил, что она умнее людей, и не очень шутил. Ей, как и мне, было уже много лет.

Я провёл рукой по её жёсткой шерсти. Турана повернула морду и лизнула мне пальцы.

— Наше время проходит, — сказал я. — Но ты держишься. Молодец.

Я поднял глаза к небу. Там, за верхушками сосен, не спеша гас свет.

В такие минуты вспоминается многое.

Афган. Взрывы. Запах сухого камня и крови. Те, кто не вернулся. Те, кто предал. Те, кому спас жизнь.

Потом — долгие годы в оборонке. Секретные объекты, подземные командные пункты, водозаборы, бункеры, расчёты устойчивости грунтов, проекты подземных хранилищ и шахт. Я кандидат наук, геофизик.

А теперь вот дача, кузница, Турана.

Жена умерла несколько лет назад. Сын и дочь приезжали ко мне редко. Очень редко. Но я не винил их и постоянно помогал им деньгами.

В кузнице, пристроенной к дому, я выковывал ножи, петли, кованые ограды, сувениры и много чего еще. Глазомер у меня до сих пор еще тот! Могу взять в руки камень и сказать его вес и размеры почти до граммов и миллиметров. То же самое и с температурой раскаленного железа. Легко узнаю его по цвету.

На даче всё было вычищено и отполировано. Местные часто заходили ко мне. Некоторые, поглядывая на украшенный кованным железом дом, говорили, мол, дед богатый, наверное, в лихие девяностые сколотил капитал. На это я только посмеивался. Богатство — это не деньги. Это то, что у тебя в голове.

На шее у меня всегда висел амулет — странный кусочек неизвестного металла. Гладкий, тёмно-серый, в форме капли. На его поверхности — круг, внутри которого — руна, похожая на три переплетённые молнии. Я нашёл этот осколок в Сибири, ещё молодым инженером, в одной из геофизических экспедиций. Металл был странный — не магнитился, не окислялся, не царапался. Учёные ничего определённого не сказали. Какой-то сплав. С тех пор амулет всегда со мной. В экспедициях, в лесах, под землёй, за рабочим столом, на пенсии.

Я встал, потянулся, и Турана поднялась следом. Ночь спускалась быстро. Только что было солнце, а затем, словно по волшебству, сумерки.

Неожиданно Турана застыла, навострила уши и глухо зарычала.

— Что случилось? — насторожился я.

Тут же послышался треск за забором, и я увидел двоих людей в темных масках. Турана рванула к ним, но не успела. Выстрелы прозвучали почти как щелчки, только знакомо пахнуло порохом. На стволах были глушители. Турана рухнула на землю.

В этот миг я будто снова стал офицером. Ни страха, ни паники, ни эмоций. Только расчёт. Они меня наверняка недооценивают. Этим надо воспользоваться.

— Дед, стой на месте и останешься жив! — прошипел один из грабителей, подойдя вплотную и тыкая «макаровым» мне в грудь.

— Чего вы хотите? — спокойно спросил я.

— Тупой, что ли? Денег! Говори, где хранишь! Быстро!

Я схватил пистолет, вывернул бандиту запястье, и оружие оказалось в моей руке. Выстрел. Пуля угодила ему прямиком в лоб, и грабитель упал, не издав ни звука.

Но второй успел поднять пистолет. Мы выстрелили почти одновременно. Я попал ему в голову, а его пуля ударила меня в сердце.

Я опустился на землю, и наступила темнота.

Сознание возвращалось медленно, будто сквозь вязкую трясину. Сначала был только холод. Сырой, ползущий под рубаху, проникающий в кости и в каждую мышцу. Потом шум — шорохи листвы, плеск реки неподалеку и голоса людей.

Я открыл глаза. Надо мной вечернее небо, уже тёмное, но ещё не совсем чёрное. И сибирский лес. Ветви над головой, еловые, тонкие, и силуэты — несколько фигур, склонившихся рядом.

— Слышь, дышит он… — радостно произнес кто-то. — И глаза открыл. Я же говорил — не помер. А ты, Матвей, все свое — «мертвец», «мертвец»… Экий ты мрачный!

— Лука, помолчал бы ты, а? — ответили ему. — Только что не дышал.

Я посмотрел по сторонам. Рядом четыре человека, и ещё несколько стояли в отдалении.

— Где я?

— У реки, — хмыкнул тот, кто говорил, что я жив. — У Иртыша. В паре верст от города Сибирь. Ничего не помнишь, что ли? Я тоже думал — ты всё. Душа на небо, тело в землю. А ты вон…

Он замолчал, и его лицо — загорелое, с морщинами, скривилось в странной улыбке. Я внимательно посмотрел на него. Судя по разговору, именно этого человека звали Лукой. На вид ему было лет сорок-сорок пять. Борода торчала клочьями, нос крючком, а голос с хрипотцой.

Одет в старинный темно-коричневый кожаный кафтан с рукавами до локтя. За поясом сабля. На груди — перевязь с деревянными трубочками. Берендейка, всплыло название, когда-то прочитанное в книгах по истории. В этих трубочках оружейный порох. А в той кожаной сумке на боку, значит, пули, пыжи и фитили и прочее.

То есть человек совершенно не похож на участкового полицейского, появления которого следовало бы ожидать после того, что случилось. Вообще ни капельки. Или власти устроили еще одну реформу правоохранительных органов, о которой я ничего не слышал. И теперь вместо полицейских вооруженные пищалями стрельцы и опричники.

Рядом с ним стоял совсем молодой белобрысый парень. Лицо красное, взволнованное.

Третий — Матвей, которому Лука говорил о том, что я жив. Невысокий, плотный, с густой черной бородой и грозными бровями. На кожаном кафтане — прямоугольные металлические пластины вперехлёст. Куяк название этому доспеху, услужливо подсказала память, не забывшая содержание прочитанных исторических книг.

А четвёртый человек, как я понял, здесь самый главный..

Крепкий, широкоплечий,повыше остальных. Возраст на вид такой же, как у Луки и Матвея. Черная борода, лицо суровое, будто вырубленное временем и боями. Поверх темного кафтана поблескивала кольчуга.

— Живой он, Ермак Тимофеевич, — весело сказал Лука. — Глаза открыл, смотрит.

Ермак? Тот самый⁈

Облокотившись рукой на землю, я сел. Голова загудела, но тело слушалось. Удивительно послушное, гибкое тело. Ноги крепкие, руки жилистые. Не мои. Мои старые, с артритом и ссадинами от дачной работы. А эти — молодые, сильные.

Только висок побаливал.

Моя одежда — почти один к одному с той, в которой Лука. Тот же кафтан и перевязь с деревянными трубками, черные полотняные штаны и кожаные сапоги.

Что происходит? Я очутился в шестнадцатом веке? В другом теле⁈

— Живой? — спросил Матвей, пристально глядя мне в глаза.

— Да, но память отшибло, — ответил я. — Ничего не помню.

Голос, как и тело, был не моим, чуть хрипловатым.

— Илья, поведай, как все случилось, — приказал Матвей.

Молодой парень, глядя на меня, принялся взволнованно рассказывать.

— Сегодня с тобой мы стояли на карауле. С утра всё спокойно. А как начало темнеть, разглядели татар в лесу. Сколько — непонятно. Может, десяток. А может — целый отряд!

— Двоих уложили с ружей, — продолжил он, — а трое до нас добежали. Два татарина на тебя кинулись, видать, решили, что ты главный, а я с третьим зарубился. Одного ты саблей быстро уложил, а второй непростым оказался. В шитом кафтане, с бронзовой булавой. Он тебя ею по голове и перетянул. Ты упал, я думал, что все, но тут из-за кустов волк! Настоящий, огромный! Я таких больших отродясь не видывал! Морда умная, будто и не зверь вовсе. Прыгнул на татарина, сбил с ног, перегрыз горло и скрылся в лесу. Я своего одолел, бросился к тебе, но ты лежал, как мертвый. Я поначалу решил, что все!

— Посмотри на меня, — вдруг произнес Ермак, и я столкнулся взглядом с его черными, как ночь, глазами.

Взгляд — как у гипнотизера или у колдуна. Что-то подозревает. Пронизывает насквозь, словно рентген.

— Ты помнишь, что ты Максим? Казак из караула Луки Щетинистого? Родился в слободе на Белой реке? Служил в пограничной заставе, а потом ушел с нами?

Я ненадолго задумался.

Сказать им, кто я, по всей видимости, означает только одно — быть тотчас повешенным или сожженным на костре. Ни одно, ни другое меня не устраивает. Поэтому… Хорошо, что имя казака, в чьем теле оказался, совпало с моим. Не запутаешься.

— Да, — ответил я. — Но больше я почти ничего не помню. Только свет… яркий, как в самый солнечный день… он подхватил меня, понес ввысь и забрал память. А потом были голоса. Они говорили со мной.

Можно было бы придумать какую-нибудь красивую мистическую историю о том, что видел на небесах, но я решил, что не стоит. Чересчур взгляд у Ермака умный и недоверчивый. Может что-то заподозрить, и тогда плохо дело. Меньше говоришь — меньше шансов ошибиться.

Илья отодвинулся от меня подальше, остальные остались на месте, только положили ладони на рукояти сабель.

— Свет, говоришь, — кивнул Ермак. — Ясно. Есть еще у меня чутье. Уж больно глаза твои стали непонятными. А в глазах — душа человека. Я это очень хорошо чувствую. Точно свет, не тьма вокруг была? И дух какой-то в теле волка спас тебя. А духи редко людям помогают. Разве что шаманам, но ты не шаман. Ты только что был мертвым — не в беспамятстве, а именно мертвым, бездыханным, с небьющимся сердцем, а потом ожил. Странно.

Повисла тишина. Кто-то, выслушав слова атамана, перекрестился, кто-то наполовину вытащил саблю из ножен, кто-то провел в воздухе рукой — наверное, сделал знак от нечистой силы.

— Ты помнишь, кто я? — спросил Ермак.

— Тебя зовут Ермак Тимофеевич, — ответил я. — Ты наш атаман. Мы идем по Сибири, присоединять ее к Руси.

Знай, как оно обернется, читал бы о походе Ермака поподробнее. А так только и знаю, что воевал он с татарами хана Кучума и его союзниками в конце шестнадцатого века. Город с символичным названием Сибирь (Сибир), около которого мы находимся — захваченная казаками татарская столица на Иртыше. Татары еще называют его Искером или Кашлыком.

Да уж, дела!

— Так и есть, — кивнул Ермак. — Это помнишь. Ну так что, по-прежнему с нами ты или нет? Смотри на меня и не обманывай!

— С вами, конечно, — ответил я. — Почему ты так спрашиваешь, Ермак Тимофеевич? Со мной все хорошо.

— Не врешь? — строго произнес Матвей. — Губитель рода человеческого умеет врать. Эх, отец Игнатий не вовремя в дальний острог к Камню поехал. Сейчас бы он все объяснил нам.

— Ладно тебе, Мещеряк, — ответил атаман. — Странно все случилось, но не вижу я зла в его глазах. Возвращаемся в город. Сможешь ехать на лошади? — это он уже мне.

— Да, смогу, — ответил я. — Подождите немного.

Я спустился к берегу и наклонился над рекой.

Из воды на меня посмотрел мужчина лет тридцати, с короткой черной бородой. Высокий, худощавый, скуластый, задумчивый.

— Вот какой ты теперь, — сказал я себе. — Ну что ж, пусть будет так.

Я зачерпнул воды и умылся. Холодная вода Иртыша словно смыла с меня боль в голове, и я почувствовал себя намного лучше.

«Камень», о котором говорил Матвей, — не что иное, как Уральские горы, географическая граница между Европой и Азией и граница между тогдашней Русью и чужой, дикой и своенравной Сибирью.

Мы — в Сибири.

И я должен выжить в этом жестоком мире, используя свои знания и опыт. Я — военный инженер. Я знаю очень многое. Даже как делается оружие, знаю. Это здесь очень пригодится. Поэтому постараюсь быть готовым ко всему. Надо смотреть, сохранять спокойствие, держать язык за зубами и действовать.

Я вернулся к казакам, залез на лошадь — тело само подсказало, как это сделать, и мы направились к городу.

Ехали неспешно, тропой вдоль берега. Корни деревьев вылезали на поверхность, а колючие ветки тянулись к лицу. Лошадь, крепкая гнедая кобыла, шагала уверенно, будто знала дорогу сама. Я сидел в седле спокойно, не напрягаясь, хотя в прошлой жизни на лошадях почти не ездил. Мышечная память делала всё за меня.

Впереди ехал Ермак, чуть позади — Матвей Мещеряк, хмурый, молчаливый, поглядывающий с подозрением. Лука Щетинистый ехал сбоку, что-то тихо напевая себе под нос. Он не считал меня угрозой, или хорошо умел прятать свои мысли.

Позади тянулся отряд — около тридцати человек. Все, как и я, в кожаных кафтанах с короткими или длинными рукавами. У некоторых на груди — кольчужные или металлические вставки, как у Матвея, но попроще, с зазорами.

За плечами — ружья с фитильными замками (ручные пищали), у пояса — сабли и ножи. В строю чувствовалась опытность. Никто не суетился, все двигались слаженно. Это явно были настоящие воины, не новобранцы, а походные казаки, много повидавшие и не раз проверенные боем.

Сибир уже близко. Я это понял по шуму и запаху. Пахло дымом и едой, доносились человеческие голоса, стуки, лязг, ржали лошади.

И через полминуты он действительно показался. Были видны бревна пятиметровой крепостной стены и сторожевые башенки. По периметру стена тянулась примерно километра на полтора.

Над стеной виднелась купольная главка с крестом и чуть поодаль вытянутый вверх татарский шатёр с полумесяцем. Церковь и мечеть. В городе, должно быть, всегда стояла мечеть, а после захвата Ермак приказал выстроить рядом с ней церковь. Вечернее солнце золотило крест и полумесяц.

Внутри, насколько я знал из истории, плоские крыши татарских строений, деревянные домики казаков вперемешку с юртами, хозяйственные постройки и многое другое. Над городом медленно поднимался дым — кто-то варил еду, кто-то работал в кузне, кто-то готовил баню.

Перед Сибиром, словно зелёные ковры, тянулись огороды. Лес заканчивался, не доходя до города километр-полтора. Вырублен, как я понял, чтобы враги не подкрались под прикрытием деревьев.

Теперь мне здесь жить.

— Пришли, — сказал Ермак, не оборачиваясь.

И тут невдалеке в лесу прогремели выстрелы.

Глава 2

— В дозоре стрельба! — крикнул один из казаков.

— За мной! — рявкнул Ермак, и мы прибавили ходу. Кони перешли на рысь. Ветки хлестали по лицу, земля мелькала под копытами. Матвей вытянул саблю, Лука прокричал кому-то из молодых казаков:

— Без команды не стрелять!

Через минуту мы выскочили к опушке. Запах пороха еще висел над кустами. Двое казаков из дозорной группы, стояли, переводя дух.

— Чего случилось? — спросил Ермак, осматриваясь.

— Татаре были, — хрипло сказал казак. — Не местные, Кучума. Несколько человек. Подошли со стороны леса, наверное, хотели к городу пробраться. Мы по ним из пищалей. Одного точно свалили, другого, может, ранили. Они не ответили. Видно, не хотели лезть в бой. Пока мы перезаряжались, в кусты и бежать. Догнать не получится, уже далеко ушли.

— Разведчики, — сказал Лука. — Совсем зачастили. Кучум, похоже, готовит большое нападение.

— Это давно известно, — хмуро ответил Ермак. — Мещеряк, Лука, усильте караулы.

Лошади пошли шагом. Мы пересекли залитый уходящим солнцем луг, огибая огороды с капустой, репой, свёклой и тыквами, мимо пастбищ, где паслись козы, вытягивая шеи к проезжающему отряду. Вдалеке, как сгнившие зубы, чернели пни — следы недавней вырубки, расширявшей пространство перед городом.

Ворота Сибира находились у самой реки, рядом с лодочной пристанью, сделанной из бревенчатых мостков и укрытых навесами из бересты. Около нее стояло множество больших лодок — казачьих стругов. Несмотря на вечер, люди продолжали работать — выносили тюки, разгружали бочки, катили колеса. Стоял привычный шум поселения: лязг железа, плеск воды, лай собак, громкие разговоры людей.

Мы слезли с лошадей и пошли сквозь ворота. Внутри город был застроен плотно. Деревянные избы, юрты, мастерские.

У самого центра Сибира бурлил рынок. Вдоль грубо сколоченных лавок и разложенных на земле пологов толпились люди: русские, местные татары, ханты, манси. Кто в кафтане, кто в шкурах, кто в пёстром халате.

На верёвках висела вяленая рыба, на бочках, прикрытые ветками от мух, лежали куски копчёного мяса. Татарин в кожаном переднике ловко орудовал топором, разрубая овечью тушу и что-то объясняя покупателю.

Дальше шли шкурные ряды — бобры, выдры, песцы, медвежьи шкуры были разложены по доскам на притоптанной земле. Возле них суетились купцы. Здесь пахло прелым мехом и солью, которой натирали шкуры от гниения. Еще дальше торговали травами — насколько я успел заметить, мятой, полынью, иван-чаем, зверобоем и другими.

Старуха в платке расставляла узелки с кореньями и шептала что-то на татарском.

Поодаль были ряды глиняной и деревянной посуды, берестяных коробов, корзин и верёвок. Лежали корыта, ложки, ковши и даже детские игрушки — глиняные свистульки и куколки из тряпок. Около этого ряда крутилось много детворы.

Церковь и мечеть находились около стены острога — внутренней крепости Сибира, огороженной таким же частоколом из бревен, что и внешние стены. Он представлял собой квадрат со стеной в шестьдесят метров. Даже над воротами, сейчас открытыми, нависли похожие сторожевые башни. Под ними стояли два хмурых казака с саблями и пищалями. Очевидно, в острог пускали далеко не всех. Всего башен было шесть — по одной на каждом углу и две — над большими воротами.

Вдруг к нам подошел старик. Лет семидесяти, с лицом коренных жителей Сибири. Лицо морщинистое, глаза запавшие, жидкая борода. Одет в темный холщовый балахон, на груди висит кожаный мешочек. На людей старик не смотрел — взгляд уставлен куда-то вниз, в землю.

Мы остановились.

— С чем ты пришел, Нельмак? — спросил Ермак. Было видно, что этого человека сейчас ему не очень хотелось видеть.

— Кум-Яхор приглашает тебя к себе, атаман, — глухо сказал старик с сильным акцентом. — Сам он прийти не может. Его не отпускают духи. С ночи он слушает голос земли и голос неба. Сидит в юрте своей, не ест, не пьёт, только вдыхает дым и слушает. Духи держат его возле себя.

— Пусть приходит, как отпустят! — хмыкнул Матвей. — Шаман вогулов находится в городе только потому, что атаман казаков ему разрешил здесь быть.

— Окажется поздно, — не поднимая головы, ответил старик. — И еще он просил привести с собой казака по имени Максим Задумчивый. Того, кто только что был мертв. И пусть его сопровождают сильные воины.

Ермак и Матвей переглянулись.

— Вот оно что, — покачал головой Матвей. — И откуда он узнал о том, что случилось?

— Идем, — сурово сказал Ермак.

Он кивнул Луке, и тот, заметно помрачневший, вместе с двумя казаками отправился следом за атаманом и мной. Причем шли они так, будто я стал задержанным.

Нельмак остался на месте.

Недалеко от стены, на пустом пятачке стояла одинокая юрта. Над ней висел легкий дымок, а у порога сидела старая женщина и что-то перетирала в деревянной ступке. Она подняла глаза, посмотрела на Ермака и ничего не сказала.

— Жена, — бросил Лука.

Ермак махнул мне:

— Пошли.

Юрта была широкой, натянутой из оленьих и медвежьих шкур, украшенной висюльками из костей, зубов, птичьих черепов. Воздух внутри густо пах дымом, сушёными травами и чем-то ещё — древним, мускусным. В глубине сидел шаман — худой, высокий старик лет семидесяти, одетый в шкуры. Кожа у него была тёмная, лицо — как кора векового дуба, всё в прорезях морщин. Грудь украшена ожерельем из когтей, сбоку лежал бубен и нож с резным костяным лезвием.

Он не встал, не обернулся, не поприветствовал. Просто сидел, глядя в пол, рисуя пальцем круги на ковре из шкур. Только когда Ермак, Матвей и Лука сели, он медленно поднял глаза. Я остался стоять. Сопровождающие казаки тоже не садились.

— Здравствуй, Кум-Яхор, — сказал Ермак. — Ты пригласил нас, и мы пришли.

Шаман молчал. Я чувствовал на себе его взгляд — тяжелый, враждебный, проникающий внутрь. Он произнёс что-то на непонятном языке. Затем он поднял бубен, дважды ударил в него и указал на меня.

Потом медленно, очень медленно, заговорил все на том же странном языке. Голос у него был низкий, гортанный. Женщина перевела:

— В нем появилось зло. Оно пришло из Нижнего мира и может погубить нас всех. Мне сказали об этом духи.

Я вытаращил глаза и едва не выругался. Только этого мне не хватало.

— Зло? — переспросил Ермак.

— Да, — перевела ответ шамана женщина. — Зло. Его душа темна, она ищет крови, чтоб испить ее своим черным ртом.

— И что нам делать? — вздохнул Ермак.

— Тело — это чаша, в которое налита душа. Если разбить чашу, черная душа разольется и уйдет сквозь землю вниз — туда, откуда она пришла, и не сможет вредить людям.

— Убить? — спросил Матвей. Ермак мрачно посмотрел на него, как бы удивляясь, что тот не понял такого очевидного намека.

— Я не зло, — возмутился я. — Это глупость. Никакой крови я не ищу. Что он такое говорит⁈

— Спасибо тебе, Кум-Яхор, за совет, — произнес Ермак. — Решим, как поступить.

Мы вышли из юрты, и казаки по приказу Луки связали мне сзади руки толстым кожаным ремнем.

Очень невесело. Стоило ли обретать новую жизнь, чтоб тут же ее потерять?

— В посаженную избу его, — распорядился Ермак. — Завтра вернется отец Игнатий и послушаем, что он скажет. Шаманы могут знать о том, что происходит, но они нам не указ. Но если и Тихомолв подтвердит, что он — зло…

Дальше говорить Ермак не стал. Все и так ясно.

«Посаженная изба» оказалась бревенчатым сооружением с маленькими окошками, похожими на бойницы, с глубокими деревянными ставнями, которые снаружи закрывались на крепкий засов. Стены толстые, дверь тяжелая, окованная железными полосами с замком и засовом снаружи.

Внутри, как и следовало ожидать, оказалось неуютно. Сруб освещался слабым светом, пробивавшимся сквозь щели в ставнях и в крыше. Посреди избы — грубо сколоченный стол из потемневших досок, лавка у стены, широкая, но жесткая, предназначенная для сна заключённых. Была еще печь, но никаких дров рядом с ней.

В углу стояла кадка с водой, рядом ковшик. Под кадкой пол мокрый, видно, она немного подтекала. Мне принесли еду — кусок хлеба и деревянную миску с рыбой. Есть хотелось, несмотря на всю ситуацию.

Что за чушь нес шаман? Какая черная душа? Какой поиск крови? То, что он мог узнать о моем появлении здесь, это ладно. Шаманы умеют тонко чувствовать мир вокруг… но с чего он решил, что я желаю зла? Или он специально обманул Ермака? Очень на это похоже. В Сибири шестнадцатого века много разных племен, поэтому все очень непросто. Шаману вогулов Ермак разрешил жить в захваченной им татарской столице, но является ли шаман его другом?

Понятно, что здесь политика — Ермак, как умный человек, привлекает на свою сторону исконных жителей этих мест, или, хотя бы, добивается их нейтралитета. Но, похоже, среди них есть те, кто пытается причинить вред.

Хотя, может, шаман просто заблуждается. Показалось ему что-то — и поверил в это. В любом случае, мою судьбу завтра решит походный священник. Буду надеяться, что он порядочный человек.

Несмотря на тревоги, я хорошо выспался. Утром мне снова принесли еду. Я все съел и продолжил ждать суда над собой. Только когда стемнело, дверь снова открылась.

Вошел казак и с ним мужчина лет пятидесяти. Сухой, в темной рясе, с аккуратной седой бородой. Священник отряда Игнатий Тихомолв.

— Ты, стало быть, тот, кто потерял память, и кого шаман вогулов назвал «темной душой»? — улыбнулся он.

— Да, я. Вроде того… — я развел руками.

От его улыбки мне стало спокойней. Да и лицо у человека умное, рассудительное.

— Я здешний иерей. Игнатий. Казаки прозвали меня Тихомолвом. Хотя обычно я говорю не так уж и тихо.

— Максим, — скромно ответил я.

— Вообще-то, мы знакомы, — снова улыбнулся Игнатий. — Пойдем со мной. Надо поговорить

Церковь в Сибире стояла неподалеку от стены острога, с внешней стороны. Все правильно — в острог входить имеют право не все, а в церковь — кто угодно. Рядом с ней — келья отца Игнатия, сложенная из тесаных бревен, с крошечным окошком.

В церкви было очень чисто, пахло ладаном и еловыми лапами. Мы (я, Игнатий и казак-конвоир) заглянули в церковь, а затем прошли в келью. Меня поразило число книг в ней. Я узнал церковнославянские буквы.

— Видишь ли, — сказал Игнатий, глядя мне в глаза, — не очень понятно, что с тобой случилось. Да еще и шаман подлил масла в огонь. А он, хотя и язычник, замечает многое.

Я ответил не сразу.

— Моя душа не стала черной, — проговорил я. — Крови она не хочет. Не знаю, что произошло, но зла людям я не желаю. Я потерял память, но когда меня окружил свет, я многое узнал о мире и хочу применить эти знания во благо.

— Я человек грамотный, — спокойно сказал Игнатий. — Много читал. И много думал. Мир не так прост, как кажется. Может, то, что случилось есть промысел Божий. Но мне бы хотелось в этом убедиться. Увы, не один Бог действует на земле.

Он встал, зажег лампаду, подошёл к иконе и перекрестился. Потом остановился, будто задумавшись.

— Подойди, — сказал он, не поворачиваясь.

Я встал. Он достал из ящика небольшой крест, потемневший от времени, и ладанку.

— Протяни руку.

Я протянул. Он вложил в ладонь крест. Я ощутил его вес, гравировку.

— Что ты чувствуешь? — спросил он.

— Тяжёлый, — ответил я. — И… старый.

— Хорошо, — кивнул Игнатий. — А тебя, я смотрю, не трясёт. Ты не горишь, не мечешься. Душа твоя тиха. Видно, ты не одержим. Тот, в ком бесы, не смог бы держать этот крест в руках. Он очень старый.

Я почувствовал, как у меня гора с плеч упала. Все, похоже, остаюсь жить. Не сожгут на костре. Спасибо тебе, отец Игнатий! Я навеки твой должник.

Он перекрестил меня и прошептал молитву.

— Да сохранит тебя Господь в этом мире. Пусть разум твой будет на пользу людям, а сердце — не ожесточится.

— Спасибо, — поблагодарил его я.

— А что за знания тебе рассказал свет?

Я на секунду задумался.

— Много всего… Разные приспособления, даже оружие…

— Расскажи об этом, — сказал Игнатий. — Так ты поможешь в борьбе с врагами. С теми, кто не хочет, чтобы люди жили счастливо и свободно. Тьма действительно распростерла крылья над этой землей, но ты — не ее часть. Ты будешь воевать с ней.

— К тому же, — понизив голос, чтобы не слышал сопровождающий нас казак, добавил он, — если ты начнешь помогать отряду, люди к тебе быстро привыкнут. А пока что будут коситься, несмотря на то, что я скажу, что с тобой все хорошо.

Через несколько секунд к нам в открытую дверь заглянул Ермак, Матвей Мещеряк, и с ними еще двое, их я не знал. Ермак посмотрел на меня, а потом, вопросительно, на отца Игнатия.

— Он не одержим, — сказал Тихомолв. — Он такой же, как мы. Шаман ошибся.

Ермак недоверчиво покрутил головой, но было видно, что он обрадовался.

— Значит, не придется кровь проливать. А память к тебе не вернулась?

— Нет, — развел руками я.

— Тогда сделаем так. Пока что ты остаешься здесь, но еще не с нами. Не в отряде. В караул ты ходить не будешь, пищаль мы тебе пока не дадим. Отец Тихомолв сказал, что нет в тебе бесов, но мы на тебя какое-то время еще посмотрим. Дальше видно будет. Теперь ты свободен, можешь ходить, где угодно. Но помни — если захочешь причинить зло, спасения не жди.

— Понял, Ермак Тимофеевич, — ответил я.

Ермак кивнул, и ушел вместе с Матвеем и остальными казаками. Я вышел из кельи.

Небо совсем потемнело. Частокол стоял черной стеной, в воздухе чувствовался запах разожжённых костров. Где-то ухнул филин. Воздух был свежий, но тяжёлый, пропитанный древесным дымом и чем-то ещё незнакомым. Город спал не весь — кое-где ещё потрескивали угли, слышались голоса, лаяли собаки.

Я брёл по Сибиру. По сторонам теснились тёмные, неровные срубы, из-под крыш торчали пучки трав, у порогов стояли вёдра, поленницы, плетеные ловушки для рыбы и прочее. Всё казалось одновременно живым и призрачным — шаг в сторону, и оно исчезнет, как сон.

Из темноты вышел Лука Щетинистый. Его силуэт я узнал сразу — торчащая клочьями борода, руки вразлёт, сабля на поясе, прищуренные глаза. Из-за бороды он получил свое прозвище, больше не из-за чего. Внешность немного смешная, но скольким врагам при встрече с ним было не до смеха!

— Ну что, пойдём. Покажу тебе, где ты жил. Один жил, без баб и детей, а то ж ты и этого не помнишь, — хитро добавил Лука.

Мы свернули к краю улочки, где между избами росла маленькая одинокая сосна. Почему ее не срубили, непонятно. Изба была небольшая, покосившаяся, но крыша и стены прочные. Лука открыл дверь и кивнул:

— Вот.

Он помолчал, потом добавил:

— Ты знай… присматриваться будут. Все знают о том, что случилось. Думай что хочешь, но пока ты чужой. Слова шамана так просто из памяти не исчезнут. Даже если и не злыдень, всё равно чужой. Потому и оружие тебе сейчас не вернем. Обижайся или нет, как хочешь. А дальше будет видно. Будь благодарен Ермаку, что оставил тебя в живых.

Я кивнул. Лука посмотрел ещё секунду, будто что-то хотел сказать, но не стал. Махнул рукой, развернулся и ушёл, растворившись в ночи.

Я зашёл в избу. Темно! Пахло сухими травами и старым деревом. В углу — нары, покрытые оленьей шкурой, рядом — лавка, глиняная плошка, деревянная кружка. Печь топилась, похоже, давно, хотя на полу сухие дрова и тонкие ветки для розжига. Окно затянуто бычьей пленкой. Я лёг на застеленные, положил руки на грудь и уставился в потолок.

Затем снял куртку и обнаружил, что на груди, как раз напротив того места, где у меня всегда был сибирский амулет, покраснела кожа. Даже вроде небольшой ожог. Не амулет ли меня сюда перекинул?

Сна не было. Голова еще немного побаливала. Мозг пытался понять, что произошло и свыкнуться с новым телом.

В принципе, его (то есть, мозг), можно понять. Теперь у меня нет ни семьи, ни прошлого в этом мире, только имя и изба, в которой я сейчас нахожусь. А вокруг люди, и они меня опасаются. Хотя их тоже можно понять! Наверное, мне действительно очень повезло, что Ермак решил меня не убивать. Времена сейчас суровые. Не знаю, кто живет в Сибире, но адвоката здесь точно ни одного. Случись что, обжаловать решение казаков избавиться от «нечистой силы» мне никто не поможет.

Спустя час или два я встал и вышел на улицу. Городок спал. Ветерок колыхал едва заметные сизые струйки дыма. Я пошёл в сторону стен, мимо спящих хат и тихих дворов, туда, где возвышался частокол.

На стене, около козырька, защищавшего от косых стрел сверху, дежурил молодой казак. Он посмотрел на меня, не сказал ни слова, но руку на саблю положил. На подставке рядом с ними лежала ручная пищаль и арбалет. Я просто кивнул, не приближаясь, и встал у края.

За стеной — чёрная река Иртыш, лес и тьма. Где-то в этой тьме шевелились враги, животные, духи, и не угадаешь, кто ещё.

Думай, Максим, сказал я себе, как правильно поступить в этой ситуации. Но жаловаться — грех. Мало того, что живой, так еще и вдвое помолодел. Силу в руках чувствуешь огромную, прям как в молодости. Да ты и есть сейчас в молодости!

Однако, если тебе здесь не нравится, если хочешь, что все было по правилам, попроси у кого-нибудь пищаль и застрелись. Будет как раз то, что произошло на даче.

Не, поежился я, не хочу. Поэтому буду осваиваться в новом мире. Чужом, жестоком, но интересном. У меня, в конце концов, огромный жизненный опыт и знания, до которых тут четыре с половиной столетия. То есть, довольно долго.

Да и женщины тут, если что, ходят. Много их в городке, и некоторые очень симпатичные! Так что, будь веселей. Причин для этого достаточно.

Когда ночь окончательно взяла своё и погасли даже последние костры у стен, я стоял на настиле внешнего частокола и смотрел в темноту. Шуршал ветер, перекликались какие-то ночные птицы.

Вдруг ночные звуки изменились. Всколыхнулась тишина, как от чужого присутствия. Я присмотрелся. Рядом со мной только силуэт часового, одинокий, словно вросший в бревна.

Из тени между грядок, раскинувшихся перед стенами, вышло нечто приземистое. Свет звёзд помог разглядеть кабана. Небольшого, молодого, но всё равно с тяжёлым телом и мощной грудью. Он нюхал землю, рылся в огороде, копал корни. Казак на стене тоже заметил его.

— Кабан, — негромко сказал он, глядя вниз. — Далековато. Не достану.

Он поднял арбалет, прицелился, но тут же опустил.

— Стрела не достанет. Зря потрачу. Эх!

Затем огляделся по сторонам, быстро привязал к деревянному крюку верёвку, перекинул её через стену и начал спускаться. Делал он это бесшумно, без суеты — видно, что не впервой. Земля не скрипнула под его сапогами, когда он оказался внизу. Казак осторожно пошёл в сторону кабана. Медленно, пригибаясь, и держа перед собой арбалет. Опасное дело затеял часовой, подумал я. Кабан, даже молодой, страшный противник. Но зверь, почуяв человека, резко дёрнулся, фыркнул и, развернувшись на месте, молнией метнулся обратно в темноту.

Казак выругался сквозь зубы, вернулся к верёвке и влез обратно на стену.

— Не вышло, — буркнул он. — А жаль, мясо кабанье в самый раз пошло б.

— Покажешь самострел? — спросил я у него. Арбалеты в эти времена называли именно так.

Он прищурился, посмотрел оценивающе, с подозрением. Давать мне в руки арбалет ему явно не хотелось.

— Зачем тебе?

— Интересно. Я теперь хорошо понимаю в оружии. Может, подскажу чего.

— А что ты подскажешь? — хмыкнул казак. — Как стрелять, я и без тебя знаю.

Он поколебался еще несколько секунд, но всё же протянул его мне. Осторожно, будто боялся, что сломаю. Ну или застрелю кого-нибудь.

Я взял арбалет. Он был тяжёлым, со скобой и стальной дугой, но натяжение не слишком большое. Где-то килограмм сто, в то время как сильный человек, поставив ногу в скобу, может осилить и сто тридцать — сто пятьдесят. Спусковой крюк топорный, болт — отточенный деревянный стержень с кованым наконечником без оперения. На тетиве следы износа. Всё сделано крепко, но грубо. Работает, но эффективность сильно ограничена. Бьет только накоротке. Особого смысла в таком оружии нет. Для защищенных целей нужна пищаль, а для врагов без доспехов значительно удобнее лук за счет большей скорострельности, хотя массивный арбалетный болт ударит сильнее, то есть, говоря научно, «обладает большей останавливающей силой».

— Не очень мне нравится, — заметил я, повернув его в руках. — Не слишком сильный, да и стрелять неудобно. Даже если б попал в кабана, он бы, скорее всего, раненый убежал со стрелой. И ищи его потом, когда рассветет.

Казак удивленно посмотрел на меня и хмыкнул:

— Ну а чего ж ты хочешь? Я тут ничего не исправлю. Не моя это забота. Самострелами занимаются плотники и кузнецы, они в них смыслят. А мы стреляем из того, что нам сделают…Из ружей и самострелов. Но пороха у нас мало осталось…

Я кивнул, вернул оружие.

— А не сделать ли самострел с «английским воротом», — вслух подумал я. — Или нет, лучше с «козьей ногой». С ней проще. Бить будет быстрее, не так сильно, как «ворот», но гораздо лучше этого.

Казак поднял брови:

— Это ты выдумываешь, али делал такие?

— Когда побывал на небесах в отключке, голоса рассказали, что можно изменить.

Казак взвесил на руке свой самострел и снова положил его на подставку.

— Ну гляди. Попробуй, если не шутишь. Нам оружейники умные не помешают. Но сам знаешь — тебе пока что не доверяют. Ходят слухи нехорошие.

Я остался на месте, а он ушёл обходить стену на своем участке. Я смотрел в темноту, туда, где исчез кабан. Где-то там, в ночном лесу, ходят звери, и, возможно, оттуда уже смотрят враги.

Там враги, а здесь друзья, для которых я чужой. Как заставить мне поверить? Наверное, действительно стоит начать хоть с чего-нибудь. Например, с того же арбалета (самострела).

«Английский ворот» — это лебедка, которая крутится и оттягивает тетиву назад. С ней можно сделать самострел чудовищной мощности, но вопрос, актуален ли он сейчас. Если смотреть хоть немного прагматически, то с «воротом» арбалет надо делать усилием килограмм в триста, иначе нет смысла крутить лебедку. Но! Стрелять из такого лучше только с опоры, потому что тяжелый, скорострельность низкая, и механизм очень сложный.

А вот рычажный механизм — так называемая «козья нога» — выглядит гораздо привлекательней. Сделать с ним арбалет вдвое мощнее вполне можно. В скорострельности он проиграет скобе раза в полтора, но бить будет гораздо сильнее, прошибая кольчуги и щиты.

И еще такой момент!

Лук, хотя многие об этом не знают, как правило, более дальнобойное оружие, несмотря на то, что мощность стрелы гораздо меньше, а сама она легче.

Энергия в момент выстрела передается дольше, более плавно (это не короткий арбалетный «бум»), аэродинамика у стрелы лучше, и сама она легче. На совсем большом расстоянии стрела, разумеется, поразит только незащищенную цель, но все равно. Однако тот арбалет, который я хочу сделать, значительно выиграет в силе удара на ближней и средней дистанции, и позволит поражать врагов значительно дальше.

Арбалет — это, фигурально выражаясь, боксер невысокий, короткорукий, но мощный. Зажмет у канатов, и пиши пропало. А лук — боксер классический, который много двигается на ногах и отстреливается несильными, но быстрыми сериями ударов.

Если что, луки я тоже очень люблю! Но о них позже. Сейчас — время арбалетов.

— Дай еще пищаль посмотреть, — попросил я казака. — Отшибло память — почти ничего не помню. На все смотрю, будто впервые.

Казак, на секунду задумавшись, согласно махнул рукой, мол, бери, чего уж там, товарищ мой беспамятный.

Она оказалась тяжёлой — килограммов семь, с длинным, чуть шероховатым железным стволом. Деревянное ложе, обструганное не слишком тщательно, с следами копоти и жира. Отверстие ствола шириной около двадцати миллиметров — в те времена единой системы калибров не существовало, мастера делали оружие, как кому больше нравится. Длина ствола — с метр или чуть больше. Глазомер у меня очень хороший, но присматриваться не хотелось — вести себя надо проще, и люди скорее посчитают меня своим. Замок, фитиль, затравочная полка… все, что и ожидал увидеть. Разумеется, никакого клейма, сделано ружье, скорее всего, на маленьком заводике Поволжья или где-то еще. Но стреляло уже не раз, и стрелять еще будет. Сколь простым бы оружие не было, к нему надо относиться уважительно, и тогда оно не раз спасет тебе жизнь.

Возвратив пищаль на подставку, я пошел прогуляться дальше по настилу (так называемому «боевому ходу») вдоль стены.

Все-таки интересно посмотреть, что здесь. Хочешь обустроиться — сначала осмотрись.

Через полсотни шагов меня встретили двое часовых — один с ручной пищалью, а второй стоял около небольшого орудия — «тюфяка», лежащего на деревянном лафете напротив бойницы. Ствол калибром около сорока миллиметров, длинной около полутора метров, кованый ствол, расширение у дульца, будто вытянутый колокол, предназначено для картечи.

Хорошая пушка. Легкая, если что, вдвоем унести можно. И лафет для нее не обязателен. Против не имеющих тяжелых доспехов толп — то, что надо.

Разумеется, она сделана не из бронзы — такую роскошь Ермак позволить себе не мог. Жаль, бронзовые и надежнее, и не ржавеют, а тут железо все-таки уже в пятнышках. Ну, тут уже ничего не поделаешь.

У артиллериста, что интересно, с собой была не пищаль, а лук — обычный, длинный, из клена. Показать я его не попросил — и так все ясно. Надо смотреть правде в глаза — сильно уступает он составному татарскому. И в дальности, и в силе. Составной опасен даже на трехстах пятидесяти метрах (хотя стрела, опускаясь под воздействием гравитации, никакую защиту не пробьет, но в тело вопьется). Обычный — на сто метров ближе, хотя многое тут зависит еще и от стрелы. Для спортивных рекордов используют легкие и с другими наконечниками, но тут война, а не олимпиада.

Дальше на стене я обнаружил фальконет — это орудие покрупнее «тюфяка» и калибром побольше. Тоже кованый ствол. Мощная вещь, хотя порох очень любит. Рядом с ним прохаживался человек с пищалью — я даже не понял, артиллерист или обычный часовой.

Разговаривать я с ним не стал и пошел дальше. Правильно сделал, потому что встретил настоящее чудо.

Это была многоствольная пушка, «сорока», «сороковая пищаль».

Залповик. В Европе такие называли «органными пушками», или просто «органами» из-за их сходства с небезызвестным музыкальным инструментом.

Восемнадцать стволов, калибром около дюйма, чёрных, ухоженных, вычищенных, с тонкими краями, располагались в два яруса, девять над девятью, собранные в прямоугольную железную раму.

Шикарная штука. И очень дорогая для этого времени. Хотелось рассмотреть ее получше, даже потрогать руками, но артиллерист и часовой смотрели на меня совсем подозрительно, поэтому я решил, что на сегодня впечатлений хватит и спустился на землю.

Затем я вернулся в свою избу. На столе в глиняном держателе стояли лучины — конечно, фиговый источник света, но все же лучше, чем ничего. Оружие и порох у меня забрали, оставив лишь небольшой нож с костяной рукояткой, да всякую мелочевку, вроде кресала с кремнем и двух кожаных кошелей с трутом и растопкой.

Просто так лучину не распалишь. Сначала трут — например, высушенный мох, затем растопка, и только потом, когда появится огонек, можно подносить лучину.

Так я и сделал. Все получилось, хотя и не с первой попытки. Кремень был плохой — от удара по кресалу крошился, искру дал не сразу. Где казаки такой нашли? Или нормальный кремень тут не попадается? Но зато трут и растопка оказались хороши, вспыхнули с первого раза. А за ними и лучина.

Поскольку перо, чернила и бумага у меня отсутствовали, пришлось царапать схему арбалета ножом на доске. Было нелегко, но все равно «нарисовал», даже самому понравилось. Если смогу добыть или сделать нужные вещи, у меня получится самострел, которого здесь еще не видели.

* * *

Тьма ложилась на землю, словно тяжёлое покрывало. На западе, за чёрной лентой Иртыша, гасли последние отблески заката. Край леса был окутан сыроватым вечерним туманом. У лошадей шёл пар из ноздрей.

Татарский хан Кучум сидел неподвижно, как статуя, на своём вороном жеребце. Хан был в тяжёлом чапане, расшитом серебром, с тёмно-синим тюрбаном, украшенным бирюзой. Его глаза, глубоко посаженные под нависающими бровями, смотрели в сторону Искера, вот уже несколько лет как чужого.

В отдалении стояли молчаливые телохранители, с луками и кривыми саблями. Возле хана на лошади сидел советник — худощавый, улыбающийся, с насмешливыми губами и кольцом на пальце, в темной шелковой одежде. На вид ему было лет тридцать. Вдвое меньше, чем хану.

Со стороны дороги послышался топот копыт. В свете закатных отблесков показался всадник — чёрная фигура, лицо скрыто тканью, из-за чего он выглядел почти как призрак. Он резко остановил лошадь в нескольких шагах от хана и быстро склонил голову.

— Весть, великий хан, — он глухо заговорил сквозь ткань. — В стане Ермака произошло что-то странное. Душа обычного казака странно изменилась, будто побывала в иных мирах. Я не знаю, что это может означать.

Хан не сразу ответил. Его лицо оставалось неподвижным. Только лошадь под ним переминалась, тревожась от холодного ветра. Затем Кучум медленно повернул голову к своему советнику.

— Что скажешь?

Советник пожал плечами и ответил с усмешкой:

— Пустяки. Это ничего не изменит. Пусть Ермак хоть возьмет на службу существ из шаманского нижнего мира — что с того? Город скоро падёт. Небеса начертили твою победу, о повелитель. Время Ермака и его людей подошло к концу. Они — чужие на этой земле, а ты — хозяин. Так велит судьба.

Кучум перевёл взгляд в направлении Искера. Он был совсем недалеко, за лесом.

— Нет, — тихо сказал хан. — Мне это очень не нравится. За этим человеком надо следить. А еще лучше — сделать так, чтобы он умер.

Шпион молча кивнул, развернул лошадь и исчез в темноте.

Кучум снова стал вглядываться в темнеющий горизонт.

* * *

Глава 3

Проснулся я по старой привычке на рассвете. Внутри будто часы, заведённые армейскими годами. Только в этот раз не было ни тепла, ни привычной тишины спальни. После пробуждения меня встретили покосившиеся балки, запах трав и сырого дерева. Чуть слышно потрескивали угли в печи (вчера перед сном я ради пробы разжег ее), стены из брёвен дышали неуютным холодом.

Я сел, прислушался. Городок ещё дремал. Из окна потянуло дымом, землёй и чем-то мясным — видать начали варить еду. Я потянулся, хрустнули суставы. Тело отзывалось упругостью, которую я уже давно забыл.

Я понял, что хочу есть, но для начала решил умыться. Неумытыми едят только аристократы или дегенераты! Я сунул за пояс нож и вышел наружу. Воздух встретил прохладой. На востоке только-только пробивался розоватый свет, ветерок с Иртыша нёс запах воды и дикой зелени. Ворота в стене уже были приоткрыты, у них стоял сонный казак с пищалью. Он кивнул мне, но ничего не сказал.

Я спустился к реке. Вода темнела между зарослями. На мелях вдалеке хлопали утки, шевелилась трава. Я прошёл дальше, чтобы не мешать никому, и чтобы самому остаться незамеченным. Там, где сосны отступали и берег был пологим, разделся и вошёл в воду. Погрузился с головой, вынырнул — и вдохнул так, что лёгкие чуть не лопнули от удовольствия.

Плавал я, как в молодости. Уверенно и быстро.

Где-то метрах в тридцати от берега ударила рыба. Большая. Очень большая. По звуку — килограммов десять, не меньше. Лещ? Карп? Или сазан, каких на юге ловили? Я присвистнул.

— Эх, сходить бы на рыбалку… — пробормотал я вслух. — Тут, наверное, лещ на пять кило — недомерок, как у нас плотвичка с ладонь. А щука пополам лошадь перекусит.

Я выбрался из воды, постоял, чтобы высохнуть, и оделся. Тело стало бодрым, свежим, будто заново родился. Когда вернулся к воротам, охранник посмотрел на меня чуть внимательнее, но снова ничего не сказал. Внутри городка уже шевелились люди: кто-то нёс дрова, кто-то открывал лавку. Сильно пахло дымом и свежей кашей.

Я направился к общей столовой (трапезной). Накануне Лука сказал, что там завтракают все, кто холост или без хозяйки. Изба с широким входом стояла у края базарной площади. Внутри нее длинные деревянные столы и лавки. В углу — огромный котёл, из которого деревянным черпаком разливали еду.

Я вошёл, и на мгновение все притихли. Но только на мгновение, не больше. В помещение было десятка три казаков, в основном молодые. Никого в возрасте Ермака или Луки. Все сидели тесно, плечом к плечу. Разговаривали, смеялись, что-то вспоминали. У стены был свободный угол. Я молча пошёл туда, стараясь ни с кем не встречаться взглядом.

Каша оказалась на удивление вкусной — пшенная, густая, с кусочками мяса. Пахла замечательно. Из другого котла мне в глиняную кружку налили горячий отвар из трав, а затем дали ржаную лепёшку.

Я ел молча, краем глаза наблюдая за людьми, чувствуя себя чуть ли не шпионом. Некоторые тоже украдкой поглядывали на меня. Кто-то толкал соседа, что-то шептал, показывая в мою сторону пальцем. Но близко никто не подсел.

Однако еда — дело объединяющее. Всегда, везде, в любое время, в любой стране. Скоро шаманские глупости забудутся.

Один из казаков, худой, рыжеватый, в залатанной одежде, громко вздохнул:

— Каша-то сегодня, как у боярина! Мяса положили столько, что треснуть можно.

Несколько человек хмыкнули. Я улыбнулся, но вряд ли на мою улыбку кто-то обратил внимание.

Я ел, запивая травяным отваром, и думал о том, что создание самострела будет началом того, что мне снова начнут доверять.

…Закончив завтрак, я пошел искать мастерскую плотника. Мне нужно дерево для ложа. Сухое, добротное, без сучков, с ровным волокном. Идти в лес и рубить не получится. Из сырого дерева ложе не сделаешь, а сушить его не один день и даже не один месяц. Но если в городке есть плотник, то у него должен быть запас высушенной древесины.

Без плотника город существовать не мог, поэтому по сторонам я поглядывал с оптимизмом.

Нашёл я то, что искал, довольно быстро — по звону топора и запаху свежего дерева. Мастерская стояла чуть в стороне от главной улицы, у небольшого склона, где начиналась тропа к реке. Широкое, невысокое строение, кое-где закопчённое, с большой дверью.

Я постучал и вошел.

Внутри было тепло. Всюду лежало дерево — брусья, доски, обрезки, стружка. На полках — инструменты. В углу — стопка чертежей на пергаменте.

В мастерской сейчас находился один человек. По внешнему виду нетрудно было догадаться, что он здесь главный.

Он стоял у верстака, в правой руке держал малый топор, а другой придерживал заготовку. Невысокий, но плотный, как дубок, в выношенной кафтанной куртке, с ремнём, на котором висел нож. Волосы с проседью, борода — густая и широкая. Пальцы потемнели от смолы. Лицо обветренное, не худенькое, и веселое.

Обут плотник был в лапти.

Когда я вошел, он оценивающе оглядел меня с головы до ног.

— Здрав будь, мастер, — сказал я. — Нужна помощь.

Затем, после паузы, добавил:

— Я Максим. Мы, наверное, были знакомы, но я тебя не помню.

— Здравствуй. Слышал о твоей истории, — ответил плотник. — А я Дементий. По прозвищу Лапоть. Оно мне почему-то нравится!

Он захохотал.

Я улыбнулся. Плотник, похоже, человек легкий и положительный. Не такой, как Мещеряк, который готов закопать меня в землю просто на всякий случай.

— Лапти — хорошая обувь. Легкая. И ноги в них не потеют, не то что в сапогах. Во время работы ходить в них — милое дело. А для боя, конечно, лучше сапоги, они попрочнее.

— Полностью согласен, — ответил я, хотя переобуваться в лапти очень не хотелось.

— Говори, с чем пришел, — зычно произнес Дементий, закончив диалог о лаптях.

— Хочу сделать самострел. Свой. Мощнее, чем те, которые есть в отряде. Мне нужна сухая древесина, ложе вырезать.

— А чем тебе не нравятся те, которые я делал? — наклонил голову Дементий.

О, черт. А так хорошо все начиналось!

— Нет, нравятся… — дипломатично заговорил я. — Но почему бы не попробовать изготовить еще лучше?

Лицо Дементия расплылось в улыбке.

— Правильно мыслишь. По-нашему, по ремесленному! Я и своим ученикам говорю — плох тот мастер, который не хочет придумать лучше, чем делали до него! Они меня, правда, слушают в половинку уха. Молодые еще!

— И к тому же, — добавил он, — самострелы делал не я. Моего там почти одно ложе. А остальное — это к кузнецам. Мне и своей работы хватает.

Он поставил топор, вытер руки о штанину, прищурился:

— А ты вообще резать умеешь?

— Да, — ответил я. — Работал и с деревом, и с железом. Потом, правда, забросил это. Но когда валялся без чувств, голоса кое-что еще рассказали.

Дементий молча прошёл мимо, к дальнему ряду, где стояли аккуратно сложенные доски. Провёл пальцами по одной, постучал по ней костяшками. Ясень, насколько я смог разглядеть.

— Третью весну сохнет. Прямая, без трещин. Возьми. Посмотрим, что из тебя выйдет.

Я опешил. Не ожидал, что даст ее так быстро.

— Мастер, благодарю. Я тебе потом покажу, как всё выйдет…

— Не потом, — отрезал он. — Сейчас покажешь. Сюда ставь.

Он шлёпнул ладонью по верстаку.

— Нож есть?

Я показал свой. Он фыркнул.

— Это для еды. Ну или врага кромсануть, если вплотную сцепились. Сейчас будет тебе нож.

Из-за спины он достал столярный нож-резец. Подал мне его, а затем дал еще одну доску — плохонькую, скособоченную, и сел на табуретку.

— Режь. Покажи на этой, как ты умеешь. Та доска хороша, ее жалко погубить.

Я снял несколько стружек. Дементий смотрел молча, потом положил руку на мою заготовку и довольно усмехнулся.

— А ты и впрямь с руками. Не дуришь. Работать умеешь.

— Ты все можешь сделать сам, но я хочу показать, что тоже не лыком шит. Я сделаю ложе для самострела. Ты же не возражаешь?

— Конечно, нет. Вот схема, — ответил я и протянул ему доску с чертежами.

— Ишь ты, — сказал он, внимательно посмотрев на нее. — Интересно придумал.

Дементий встал, потянулся, взял в руки плотницкий топор и начал ловко вырубать форму ложа. Без спешки, но быстро и чётко. Каждое движение у него было очень точным. Мастер, однако.

— Ты умеешь обращаться с деревом, — уважительно сказал я.

— Ага, — самодовольно улыбнулся он. — Дерево — оно живое. Его не просто резать — с ним говорить надо.

Скоро ложе было готово. Получилась прямо на загляденье. Его надо будет пропитать маслом от сырости, но это уже потом. Не все сразу.

— Давай, делай самострел, каких тут еще тут не видели, — сказал на прощание Лапоть и хлопнул меня на плечу. Не крепкого человека такой удар наверняка сбил бы с ног.

— Как сделаю, тебе первому принесу показать.

— Вот это правильно, — засмеялся Лапоть. — Но ты еще и за стрелами придешь. Кроме как у меня, древки нигде не сыщешь.

— Конечно!

Я пошел к двери, но Лапоть остановил меня и протянул плотницкий нож-резец.

— На, дарю.

— Спасибо! — обрадовался я. Вот уж чего не ожидал, так это такого поворота событий.

— Если получится, договоримся, чтоб у меня был такой же самострел. Ага?

— Да, сделаем!

Половина работы была сделана. Хотя нет, какая половина. Главное еще впереди. Ложе — это ерунда. Но то, что плотник оказался человеком положительным — большая удача. Он, конечно, по статусу не заместитель Ермака и не сотник, но фигура в отряде уважаемая. Такие союзники здесь нужны!

Я усмехнулся. Политика, черт побери. А с другой стороны, чего смеяться. Да, политика! Причем большая! От этого городка зависит будущее Сибири.

Сейчас мне повезло. Теперь надо сделать так, чтобы везло и дальше.

Кузницу я нашёл, как и мастерскую плотника, тоже по запаху, хотя ожидал, что услышу звон. Но его пока не было — видимо, в работе возникла пауза. Запах висел в воздухе — густой, едкий, с примесью жжёного железа и сажи. Этот запах я узнаю с любого расстояния.

Улица привела меня на другую сторону города. Там, около внутреннего острога, стояло закопчённое, словно пережившее пожар, приземистое строение. Крыша из чёрных бревен, стены усилены глиняными обмазками. Из трубы дым валил в небо.

Я постучал по открытой двери и заглянул внутрь.

Кузница произвела на меня удручающее впечатление. Здесь не делали ружей, не отливали пушек, не точили стволы. Мастерская — примитивная, по всем меркам. Один горн, раздуваемый мехами. Наковальня на чурбаке, рядом бочка с водой. Железо свалено в углу — обломки, подковы, полусгнившие ножи. Всё как в деревне моего детства, только в шестнадцатом веке. Работать тут над чем-то сложным — как пытаться собрать микроскоп из кусков трактора.

Но деваться некуда. Если надо, будем собирать!

У входа стоял мужик. Широкий, как дверной косяк. Плотный, с руками, будто сделанными из дуба. Лоб закопчён до чёрного блеска, правая рука — без мизинца. Одетый поверх рубахи в кожаный фартук. Он глянул на меня исподлобья. Не сказал ни слова, ожидая, что я заговорю первым.

— Я — Максим. Мы знакомы, но проклятый татарин, прежде чем помереть, отшиб мне память.

— Я знаю, — мрачно ответил кузнец и перекрестился. — И еще знаю, что сказал шаман.

Я вздохнул.

— Он был неправ, так сказал отец Игнатий, и Ермак с ним согласился. Как тебя зовут?

— Макар, — ответил человек после паузы. Затем важно добавил:

— Я — главный кузнец.

— Мне нужна помощь. Хочу сделать самострел. Особый. Мощный. С железом нужно поработать… Небеса дали мне знание.

Он помолчал. Затем исподлобья взглянул на меня.

— Помощь, значит… А чего это ты сам не сделаешь?

— Могу и сам. Но кузни и инструментов у меня нет.

Макар пожал плечами.

— Если нет, значит, они тебе не нужны. Без тебя мы здесь обходились, и дальше обойдемся.

— Если не будешь помогать, скажу об этом Ермаку, — разозлился я. — Отец Тихомолв сказал, что моя душа чиста. Не думаю, что Ермаку понравится, если кто-то решит, что отряду не нужно более мощное оружие.

Макар недовольно прищурился и снова окинул меня взглядом. Через несколько секунд он развернулся, и, не говоря ни слова, пошёл внутрь. Я направился за ним.

Внутри было темно и жарко. Горн пылал, как пасть дракона. У наковальни стоял парень лет двадцати — худой, в золе по локоть. Чуть поодаль возился совсем ещё мальчишка, лет четырнадцати.

— Фома Заря и Гриша Малый, — буркнул Макар.

Затем бросил:

— Работать будем. Готовьте место.

Мы начали с плеч арбалета. Я объяснил, что нужен пружинистый металл, не тяжёлый, но упругий. В большом количестве нашлись обломки лезвий ножей, сабель, другого оружия. Они подходили наверняка больше, чем то железо, которое здесь где-то добывали.

Я сам взялся за перековку. Макар сначала хмыкнул, но молча стал смотреть. Под его взглядом работать было непросто, но привычка брала верх.

После того, как я отковал дугу, на металле остались острые заусенцы и неровности, поэтому я прошёлся напильником, сгладил кромки. Затем перешел к остальным металлическим частям.

Работал с удовольствием, руки будто сами знали, что делать. Молодые, сильные, они выполняли работу удивительно быстро.

Но на натяжной механизм — «козью ногу» — все-таки ушла уйма времени и сил. Есть было некогда, но голода я не чувствовал. Сделав, попробовал: работает, и работает отлично. Тетиву натянет!

Когда всё было готово, Макар протянул мне моток толстой тетивы. Лосиные сухожилия.

— Бери, — сказал он, глядя в сторону. — Лучше не найдёшь.

Однако! Наверное, понравилась ему моя работа. Сменил гнев на милость. Надо было с самого начала не выпендриваться! Ну да ладно, чего теперь говорить. Буду выше мелочей.

— Спасибо, — ответил я.

Очень хорошо, что вопрос тетивы разрешился сам собой. Она штука несложная, ее особо и не улучшишь, а с кожей и сухожилиями у Ермака должны уметь работать.

Так и оказалось. Тетива стала просто идеально.

Арбалет готов. Тяжелый, мощный, брутальный. Сделанный без отдыха, на одном душевном порыве. Мощность натяжения у него где-то килограмм в двести. Вес — не больше, чем у ручной пищали.

Теперь наконечники для стрел. Но с ними намного проще. На металл подойдут даже старые гвозди. Мы отковали десяток трехгранных наконечников.

Вечер был уже был не за горами, и я с самострелом (решил не оставлять в кузнице, когда вещь с собой, она целее будет), вернулся к Дементию. Ух и разгорелись у него глаза!

— Стрелы тебе сообразим царские, — пообещал он.

Древки мы сделали из берёзы, короткие, сантиметров двадцать пять. Оперение, посовещавшись, всё же решили сделать — так точнее полетят. Дементий принес пучок бересты, кожу, звериные сухожилия и клей из рыбьих пузырей. Я нарезал, отмочил, выгнул. Разумеется, никогда с такими материалами не работал, ну да ничего! Затем осторожно подсушили над печкой. Работалось быстро.

Каждый болт я проверил, как как патрон. Вес, длину, баланс. Все просто идеально!

— Договор помнишь — я тебе помогаю, но такой самострел ты мне делаешь? — сказал Дементий. — Не прям сейчас, но ты это дело не откладывай.

— Конечно! — пообещал я.

Затем я пришел с полностью готовым к стрельбе оружием к Макару. Посмотрим, что скажет.

— А ты умеешь работать, — сдержано похвалил он. — Не зря дыму на тебя перевёл. И стрелы хорошие. Лапоть делал?

— Спасибо, — сказал я. — Кое-какие — он, другие — я.

Кажется, Макар ко мне уже потихоньку начал привыкать. А его подмастерья восхищенных глаз с самострела вообще не спускали. Поняли ребята, что это устройство — не чета тем, которые сейчас у казаков.

Попросить пострелять, правда, пока что боялись.

Ничего, если будут такие самострелы нужны отряду, успеете, сказал я про себя.

Сказал, и подумал — а действительно, сильно ли они пригодятся в этих условиях?

Конкурент самострелу здесь — пищаль. Но, когда я их тут впервые увидел, меня, признаюсь, одновременно охватили и уважение, и раздражение. Простые, как бревно, тяжёлые, как… тоже как бревно. С примитивным фитильным замком, порох сыплют прямо в ствол, пыжом затыкают, как пробкой. Выстрел громкий, злой, с облаком дыма, сразу выдающим расположение стрелка.

Пищаль бьёт дальше и мощнее — да, не спорю. Прицельно — метров на сто пятьдесят. Мощный самострел точно попадет где-то на сто двадцать. Но из самострела стрелок может выстрелить с укрытия, по-тихому, не демаскируя себя дымом и грохотом. А после выстрела из пищали в любом случае жди ответ. И точность у арбалета на его дистанции будет повыше.

Самострел я могу перезарядить за тридцать, сорок секунд, особенно с «козьей ногой». Пищаль — в лучшем случае за минуту: насыпь порох, пулю, пыж, подожги фитиль. И попробуй это сделать на бегу или под стрелами!

И еще, о чем не все знают, после выстрела в стволе могут остаться искры — несгоревшие пороховые крупицы, горячие частички углей, тлеющие волокна пыжа или пакли. И они могут прекрасно взорвать порох при перезарядке. На этот случай после каждого выстрела следует прочищать ствол шомполом с влажной паклей… но это еще одна головная боль, и еще одна задержка при стрельбе.

А самострелу всё равно: дождь, снег, туман, искры. Главное — чтоб тетива не раскисла. А пищаль… да что там, сырой фитиль — и ты труп. Осечка, или еще что похуже, вроде затяжного выстрела. В сырости стрельба превращается чуть ли не в лотерею.

На короткой дистанции я из самострела попаду в мишень, как ножом в полено. Пищаль бьёт сильнее — да, но точно и надежно стрелять можно только стоя, с упора, желательно с треногой. Самострел стреляет из-за укрытия, с колена, лежа, да как угодно, хоть стоя на голове.

Самострел — это тетива, плечи и ложа. Всё легко можно починить, заменить. А пищаль? Сломался замок, повредило ствол — и большая беда.

Я сделал свой самострел не для красоты. Он тяжёлый, с широкими плечами, тетива из лосиных сухожилий — здесь это, наверное, лучший вариант из всех. С «козьей ногой» любой может натянуть его без особых усилий. Спуск надёжный, из толстого железа.

Он в первую очередь подойдет разведчикам и охотникам. Им не нужно громыхать. Им надо молча убить и уйти. А пищали пусть будут у тех, кто в строю, на стене, в крепости.

И самое главное, чуть не забыл! Я пока что всего не знаю, но уверен, что пороха у Ермака не так уж и много (хотя бы потому, что его вообще много не бывает). Его, конечно, привозят с Москвы или с городов поближе, но достаточно ли? А стрелы делать проще. Залежи руды здесь наверняка имеются, только разрабатывай. Дерева, бересты, клея и прочего — тоже завались.

Теперь надо пойти испытать самострел в лесу. Надеюсь, там обойдется без приключений, хотя стычки с татарами происходят постоянно.

Глава 4

Я вышел за ворота. Стража меня не остановила — я махнул мешком и сказал, что иду «проверять инструмент». Враньё — но вежливое. Особого дела до меня охране нет. Да и не выглядит мой мешок как что-то опасное. И вообще, оружие у меня хоть и отняли, но делать мне его никто не запрещал!

Лес начинался далековато, за огородами и рядами старых пней. Сначала молодняк, местами берёзы, местами кусты, а потом деревья становятся больше. Я шёл минут десять, пока не увидел сухую поляну, на ней свалившееся дерево и подходящий валежник. Случайных прохожих вроде не видать.

Развязав мешок, я осторожно достал арбалет и снова полюбовался на него. Тяжёлый, крепкий, с тускло поблескивающими железными деталями. Брутальный инструмент, что и говорить. Не сентиментальная вещица.

Я положил самострел на упавший ствол дерева, и рядом — кожаный мешочек с болтами. Они тоже по-своему красивые: короткие, берёзовые, с трёхгранными наконечниками, с оперением из бересты.

Первую мишень я соорудил просто: на пень водрузил толстую доску, которую принес с собой. Вторая — большой плотный пучок травы, связанный, как туловище человека. А третья — старая, засаленная шкура. Хочу проверить, как поведет себя стрела при встрече с разным материалом. Отмерил шагами расстояние — шестьдесят метров. Хотя мог бы и не шагать, я в состоянии измерить и глазом. Но захотелось!

Натянул тетиву с помощью «козьей ноги» — всё работало чётко. Зацепил. Навёлся. Выстрел.

Болт ушёл со щелчком — негромким, но мощным. Тот самый короткий хлёсткий звук, от которого внутри становится спокойно. Всё сработало! Доску прошило насквозь, с глухим треском. Кончик с обратной стороны далеко торчал! Не вся стрела вышла, но почти половина. Древко не сломалось и не погнулось. Значит, скорее всего, использовать можно повторно.

По другой мишени (большому утоптанному пучку травы), самострел тоже проявил себя отлично. Болт вошёл глубоко, хотя и не насквозь. Выяснилось, что наконечник пробил сноп до середины. Но этого хватит, чтобы поразить человека в одежде.

Третью мишень, шкуру, я натянул на раму из веток. Сделал подобие щита. А вот ее болт прошил, как крупнокалиберная пуля. Шкура его не остановила, даже особо не затормозила. Виднелось только резаное отверстие. Болт искать пришлось долго, он застрял в кустах позади мишени. Второй болт я пустил в шкуру под углом, и он пробил ее почти так же влет.

Я вернулся к первой мишени и попробовал с большего расстояния. Болт глубоко вонзился, однако уже не пробил доску насквозь. Что ж, логично! Тяжёлый наконечник теряет силу на дистанции, но всё равно впечатляюще.

За полчаса я выпустил около десятка болтов. Из них сломался только один, остальные целы. Еще один слегка треснул вдоль, но его можно отремонтировать.

Я присел на корягу, вытер лоб, посмотрел на самострел и почувствовал удовлетворение. Всё работало! Металл держал, механика не клинила, спуск лёгкий, болты стабильно летят. Отлично!

Наступал вечер. Я возвращался в город неспешно, не торопясь. Самострел лежал в мешке за плечами, болты — в другом мешке на поясе. Колчан сделаю потом, попозже. Испытания прошли удачно. Всё работает. Оружие не подводит. Я чувствовал себя гораздо спокойнее, чем вчера. Даже лес казался спокойным и дружелюбным.

Я перелез поваленный кедр, когда вдруг справа, метрах в ста от меня, раздался грохот. Пищаль! Выстрел одиночный. Затем сразу послышался крик, потом звяканье железа. Без сомнений, там шел бой.

Я сбросил мешок, выхватил самострел, наложил болт, натянул тетиву, и, пригибаясь, побежал через кусты. Звук схватки становился всё ближе. Вскоре я увидел просвет между стволами. Там, на поляне, молодой казак с саблей в руках отбивался от двух татар. Третий лежал на земле — наверное, его скосил выстрел.

Казак двигался уверенно, но было заметно, что он долго не сможет противостоять двум подготовленным бойцам (я когда-то занимался историческим фехтованием, и знаю, насколько это тяжело, если ты не сказочный рыцарь). Один татарин бросился в атаку, а второй начал обходить казака сбоку. Я поднял самострел. Прицел, спуск.

Болт вонзился точно между лопаток того, кто заходил за спину казаку. Он словно подломился, сделал шаг и упал вперёд, не издав ни звука. Второй отпрыгнул, обернулся, но не понял, откуда прилетела стрела.

Испугавшись, он рванул прочь, в чащу. Второй раз стрелять уже некогда, поэтому я выхватил нож и бросился наперерез.

Татарин пытался ударить меня саблей, но в зарослях ей было не развернуться. Лезвие зацепилось за ветку, и я ткнул его остриём в горло. Он захрипел и повалился, схватившись руками за шею. Ливанула кровь. Через секунду ко мне прибежал на помощь казак с саблей в руке.

— Живой? — спросил он.

— Вроде, — развел руками я.

— А кучумовский, похоже, нет…

— Да, правильно…

Казак аж покачал головой от восхищения.

— Ну ты смелый, с ножом на саблю… И везучий, раз победил! Спасибо тебе, спас! Ты всегда был хорошим человеком! И раньше, и после того, как тебе память отшибло! Помнишь меня?

— Нет, — честно ответил я.

Он сунул саблю и ножны и сказал:

— Я Никита Грамотей! Мне двадцать один год! Меня так прозвали, потому что я умею читать и писать. Но вообще-то я разведчик у Прохора Лиходеева. Не должен был сейчас с татарами драться, да получилось!

— Максим, — сказал я.

Дальше говорить не стал. Решил послушать, что скажет Никита.

— Знаю! Я слышал о том, что случилось, — усмехнулся тот. — Тебе тут не доверяют… но после того, что ты сейчас сделал, ты должен снова нашим!

Мы дошли до оставленного мной самострела.

— Это что у тебя? Стрела пролетела, как пуля. Я такого ещё не видал! — удивленно спросил Никита.

— Самострел. Сегодня сделал. Другой конструкции, не такой, как в отряде. Более мощный. И бьет дальше.

Через пару минут с северной стороны зашуршали кусты. Из тени вышли двадцать казаков с пищалями и саблями. Впереди — казак со шрамом через всю щеку, с ружьем за спиной. Рядом с ним — человек с прищуренными, будто змеиными глазами. Видно, что они здесь главные.

— Иван Алексеев, «Шрам», сотник, и с ним Прохор Лиходеев, командир разведки, мой начальник, — прошептал Никита.

— Живы? — хрипло спросил Шрам.

— Живы, живы. А кучумовские — нет! — гордо ответил Никита.

— Это ты стрелял из самострела? — поинтересовался Шрам.

Я кивнул и дал ему самострел. Шрам провёл пальцем по дуге, попробовал спуск.

— Не видал такого. Похоже, бьет сильно и далеко. Где ты такое взял?

— Сам сделал.

Казаки окружили меня, разглядывая самострел, как чудо.

— А ну… пальни, — попросил меня Прохор.

Я кивнул, зарядил самострел и поставил в качестве мишени свою доску — ее я забрал с собой, решив использовать для сравнения пробиваемости.

Выстрелил примерно с такого же расстояния, как и на первой пробе. Стрела вошла так же. Возгласы удивленного восхищения начались еще до того, как я принес доску с засевшим в ней болтом. И стали еще громче, когда казаки ее увидели.

— Да уж… — сказал Шрам.

Прохор склонил голову, ухмыльнулся:

— А если таких пара десятков будет?.. Надо Ермаку показать.

— Надо, — ответил Шрам.

— Я так и хотел, — сказал я. — Сделать, попробовать, а потом, если понравятся, еще таких.

— Посмотрим, — коротко сказал Шрам. — А сейчас возвращаемся в город. Тела — забрать и похоронить на мусульманском кладбище. Так велел Ермак. Местным нравится уважительное отношение к мертвым, даже если те были врагами. Ссориться на пустом месте мы с ними не будем.

Несколько казаков пошли поднимать тела. Подождав, пока они уложат их на импровизированные носилки, мы отправились в город.

Весть о столкновении и моем самостреле разнеслась еще до нашего прихода. За воротами меня встречал не кто иной, как Ермак, с ним Матвей Мещеряк и еще несколько человек — как я понял, сотников и других руководителей отряда. Как это случилось, ума не приложу. Наверное, кто-то из пришедшего к нам на поляну отряда вернулся в город до нас и все рассказал.

Уже совсем стемнело.

— Ну-ка, покажи, что ты сделал… — попросил Ермак.

Я протянул ему самострел.

Он подержал его в руках, хмыкнул.

— Сильная штука… хочется посмотреть, как бьет, однако ночь для этого не то время. Утром будем разбираться.

Затем спросил у Никиты:

— Правда, что он тебя спас? Одного убил из самострела, а второго зарезал ножом, не побоялся с ним на саблю идти?

— Чистая правда, Ермак Тимофеевич, — склонив голову, ответил Никита. — Если б не он, я бы сейчас тут не стоял и не разговаривал. Бог мне его послал, не иначе.

Ермак рассмеялся.

— Бог, значит.

Затем насмешливо спросил у Мещеряка:

— А говорили — дьявол…

Мещеряк улыбнулся и развел руками.

— Значит, ошибались…

— Завтра будем решать, что делать дальше. А сейчас всем, у кого нет ночной работы, спать!

Люди разошлись. Я собрался тоже идти к себе, но меня остановил Никита.

— Приходи к костру у восточной стены. Я тебе расскажу, что тут и как. А то ж ты, наверное, все позабыл! Половину людей вспомнить не сможешь!

— Больше, чем половину, — согласился я. — Если расскажешь — буду очень благодарен!

— Я твой должник, сказал Никита. — Я теперь всегда тебе помогу.

… Ночь выдалась тихая, почти безветренная. Мы с Никитой сели у костра, недалеко от моей избы. Ветки потрескивали, огонь плясал на щеках, отбрасывая красноватые отблески на землю. Самострел лежал рядом. Я его захватил с собой. Первое оружие — это как первая любовь. Расставаться не хочется.

Никита сидел, скрестив ноги, с кружкой отвара в руках. Я впервые обратил внимание, насколько он молод. Двадцать один год, говорил он мне. А глаза выглядят куда старше. Многое они повидали.

— Хочешь знать, что тут? — начал он. — Ну слушай. Сейчас, стало быть, 7094 год от Сотворения мира. А в поход мы пошли в 7090. Четыре года назад.

Я прикинул в уме. Значит, по-нашему — в 1581 году. Всё верно.

Никита продолжил рассказ, часто останавливаясь, чтобы собраться с мыслями и сделать глоток отвара.

— Собрали нас Строгановы. Есть такие богатеи, на всю Русь гремят. Им царь Иван Васильевич сам добро дал: мол, идите, покоряйте земли за Камнем, ясак собирайте, да сторожите рубежи. А Ермака нам в атаманы поставили. Он раньше с Волжскими татарами воевал, славу себе добыл. Я с первого дня пошёл. Молодой, дурной… интересно же! Казалось, вот она, жизнь! Хотя и страшно было, честно скажу. В первых боях руки у меня дрожали. А потом… А потом привыкаешь. Или не живёшь.

— Вышло нас тогда человек восемьсот. Казаков, стрельцов, и прочих. Но много по дороге полегло. Сражений было не сосчитать — с татарскими князьями, с их союзниками. Кого разбили, кого к миру склонили. Кто умный — те ясак соболями царю платить согласились. Мы им не мешаем — торгуем, дружим. А глупые — те в землю легли.

— Сейчас остался у нас один большой враг — хан Кучум. Самый главный среди здешних татар. Только он, знай, не местный вовсе. Явился с юга, степняк. До него тут другие ханы были — свои, сибирские. Тайбугины. Те не против были стать под покровительство нашего царя. Но Кучум пришёл, их разбил и сел в Искере. Город этот имеет много названий. Искер — имя гордое, переводится с татарского как «старый город». Кашлык — звучит попроще, что-то вроде «поселения» или «крепости». Но наши обычно называют город Сибирью или Сибиром. Это имя тоже не они придумали, оно на местном означает «красивый». Но так и нам ближе, понятней. Сибирь — слово знакомое!

— Три года назад мы город взяли. Сил у Кучума было больше, чем у нас, это точно. Но он растерялся, бойцов толком не собрал. Город почти без боя достался. Ермак его не громил, не резал, миром взял. До этого, правда, разбили войско племянника Кучума Маметкула у Чувашского мыса. После этого и Искер сдался, и несколько родов остяков и вогулов, какие поначалу в войско Кучума вступили, бросили его, начали ясак платить.

— Местных мы вообще не обижаем, если те, конечно, на нас ножей не точат. С остяками, с вогулами — добрые у нас отношения. Торгуют, приносят мех, мясо, грибы, травы. Татары сибирские тоже не все за Кучума. Он злой. Без суда и разбирательств убивал — за слово, за взгляд. Люди такое помнят. Но есть среди них и враги до смерти. Мурза Карачи предложил договориться о союзе с Ермаком против Кучума. Пришел к нему на переговоры сотник Ивана Кольцо, с отрядом в пятьдесят человек… и всех мурза убил. Подло, обманом, в спину. Затем сбежал в далекие степи, туда, где сейчас Кучум. Тот щедро одарил его за предательство. Но мы еще встретимся, и пожалеет мурза о том, что появился на свет. Мы похоронили братьев, но тела Ивана так и не нашли.

— Кучум после потери Искера ушел в земли барабинские, в степи за Иртышом, и силы копит. Говорят, несметное войско собрал, со всех концов воинов к себе привлек. Но сейчас он с небольшим отрядом неподалеку от нас. Поймать бы его, да сложно это…

— Мы готовимся. Вторую стену вокруг города поставили. Она держит, но если пойдут ордой — тяжко нам будет. В Сибире сейчас народу — тысяча с лишним. Русские, остяки, вогулы. Еще есть башкиры, барабинцы, другие… Но их мало. Наш боевой отряд — где-то человек четыреста осталось. Это после всех боёв, зимовок, болезней. Сейчас мы с последнего острога людей в город перевели. Батюшка Тихомолв прочел там молитву «об оставлении жилища», и все вернулись.

— Пищалей у нас около трехсот с лишним. Стрелять можно, но долго заряжать. Пороха на них жрётся — тьма. Есть у нас фальконеты на станках — вроде малых пушек, ставим их на струги и на стены.

Он улыбнулся.

— Только ты это слово не произноси, его тут мало кто знает. Фальконеты тоже пищалями здесь зовут, только большими. Десять штук таких. А ещё тюфяки — малые пушки, для боя на стенах. Их четырнадцать. Они поменьше фальконетов. И есть еще пушка-сорока, наша гордость! Восемнадцать стволов у нее, хоть и небольших. Но если картечью врежет…

Никита, будто в ужасе, вытаращил глаза и покачал головой.

— Пороха вот маловато. Тысяча-две-три выстрелов из пищали на всех, если сильно не тратиться. Хотя сколько точно, не знаю — тайна это, чтоб враги не прознали. Пуль достаточно. Часть привезли, часть сами отлили. Ядра — каменные, железные, а еще картечь. Она для пушек главная.

— С луками у нас тоже порядок. Их до двух сотен. И стрел тысячи. Сами делаем, собираем. Самострелы есть, немного. Штук десять или пятнадцать. Твой теперь тоже, выходит, к ним запишем, — усмехнулся он. — Уважаем мы стрелков таких. Стрела твоя — она ведь кольчугу прошьёт. Из холодного оружия — сабли у каждого. Они у нас и русские, и татарские, и какие угодно. У стрельцов бердыши — ими и рубить можно, и пищаль на них ставить. Копий тоже хватает, в обороне выручают. Топоры, ножи — у каждого.

— Но пороха не хватает. С обозами передают, но обозы — редкость. Кучум их старается ловить. Железо своё плавим кое-как, из земли достаём, на том берегу Иртыша. Свинец — ещё хуже. Почти совсем его нет, железом заменяем. Но свинец — лучше, он чище летит. Поэтому бережём, экономим.

— К прошлой зиме шли к нам новые стрельцы — двести человек. Их князь привёл. Да не просчитали они, дураки, припасов на зиму. Застряли в остроге — и все с голоду умерли. До нас не дошли. Зима была лютая. Всё снегом занесло. Думали — охотой прокормятся. А где там! Всё как сгинуло. Даже зайца не сыщешь.

Он помолчал, вытащил из-за пояса нож, ковырнул щепку у сапога, хмыкнул и вдруг спросил:

— А ты помнишь, как на стругах ходил?

— Нет, — ответил я. — А сейчас только видел издалека.

Грамотей сразу оживился. Видно, за живое задело.

— Эх ты! Надо было голову с под вражеского удара все-таки убирать! Струг — это же душа всей нашей Сибири! Я тебе так скажу: если бы не струги, не видать нам ни Искера, ни остального. Всё держится на них. Суша тут злая, болота, чаща — не пройдёшь. А реки — наши дороги. Вот по ним мы и плывём. И быстро, и надёжно.

Он подбросил щепку в огонь, посмотрел на меня, щурясь.

— Струг у нас из сосны в основном. Он лёгкий, идет хорошо. Бывает разный, конечно — от малых разведочных до больших, грузовых. Те, что побольше, тянут до сорока человек, и ещё места на груз. У нас как-то был струг, называли его «Богомол» — шестьдесят человек влезало, да ещё пищали на бортах и мешки с провизией. Потоп, увы. Спалили проклятые кучумовцы огненными стрелами. Сейчас их у нас осталось меньше тридцати штук.

— А скорость? — спросил я.

— По течению — шустро. Если река бойкая, идёт, как казак на лошади. Порядка восьми-десяти вёрст в час. Иногда и больше, если парус ставим. Против течения, конечно, тяжко. Тут уже шестами, бечевой тянем. Но всё равно — куда лучше, чем постоянно через леса лезть.

Он потянулся, глянул в небо.

— Я люблю струги. Слушай, правда. Это ведь как дом в пути. Когда идёшь по реке, всё слышишь: как птицы поют над водой, как лес дышит. А ночью — звёзды над головой. Река сама тебя везёт.

— А в бою как?

— Неплохо! На борта прилаживаем щиты. Большие пищали у нас — на станках. Поставишь их по краям — и стреляй. Бывает, подходим к берегу — и начинается. Стрелы, свинец… Да бывало, и в упор, с саблями. Я сам раз с «Богомола» прыгал в воду, едва не утоп, потом с саблей на берег. До сих пор сапоги, в каких был, берегу, хоть и прохудились.

— Расскажи, кто управляет отрядом, — попросил я. — А то идет мимо человек, и не понимаешь, кто он.

— Главный у нас — Ермак, — ответил Никита. — Он умный. Вперёд смотрит. Голова. Его правая рука — Матвей Мещеряк. Начальник первой сотни. Ты не смотри, что хмурый — он справедливый. Ещё из старших — Иван Алексеев, по прозвищу Шрам, Савва Болдырев, Черкас Александров, Гаврила Ильин, Иван Гроза. Есаул Елисей Скрыпник. У стрельцов свой командир — Андрей Собакин. Старый волк, хе. Фамилию он свою не любит. А вот прозвище — обожает.

— В церкви у нас батюшка — Игнатий Тихомолв. Хороший человек! От его доброго слова душа расцветает. С остальными, кого не помнишь, потом сам познакомишься, — закончил Никита. — А вдруг чего непонятно — ко мне иди. Я тебе расскажу. Только ты не молчи. Спроси, и всё узнаешь.

— А ружья, пушки у нас не делают? — поинтересовался я.

Никита махнул рукой.

— Не… такое мы не умеем. Макар — кузнец, может, и неплохой, но ружья не осилит. И инструментов нет, и знаний. Оружейники, кто умеет, в Москве на вес золота. С нами в такую даль они не пойдут. Им и дома хорошо. Да, ружей не хватает. Можно было бы еще. С одного пальнул, второе схватил. Скорострельность! Но главное, чего не хватает — пороха. С ним было бы куда веселее.

— Сейчас, как я понял, на новые земли не ходим?

Никита сделал такое лицо, будто съел лимон.

— Какое там! Возможностей нет. Без подмоги идти по Сибири не выйдет. Поговаривают, что Строгановы уже потеряли интерес к походу. Дескать, и без того хватает, чем заниматься. Сибирь подбирать уж больно сложно. К тому же, на Руси война со шведами только закончилась. Кто победил — непонятно, но мир вроде подписали. Тяжелое время. Царю не до нас. Надо на свои силы рассчитывать, да вот хватит ли их…

Он замолчал. Костёр потрескивал, ночные звуки леса стали слышнее. Где-то хрустнула ветка, прошёл ветер.

— Все, пора спать, — сказал Никита. — Завтра, чует мое сердце, Ермак с сотниками будет думать, что с твоим самострелом делать. И тебя куда определять. То ли обратно в охрану, то ли на другое место. Завтра ждут большие новости.

Глава 5

Утро выдалось свежее, с легким туманом над землёй. Ворота в острог были уже приоткрыты — стража зевала, подперев щеку кулаком. Я кивнул, пошёл по тропке к речке. На том же месте, что и в прошлый раз, я умылся, потом разделся и прыгнул в воду.

Холодная, но после нее бодрость приходит и боевой настрой. Кажется, что горы снести сможешь! Я немного поплавал немного, вернулся в городок и собрался к кашеварке (есть после купания хотелось зверски).

Но не дошёл — из-за угла вышел незнакомый казак. Высокий, хмурый, с серьгой в ухе.

— Пошли, — сказал он. — Тебя Ермак в острог зовет.

Объяснять ничего не стал. Мы молча прошли сквозь ворота и оказались во дворе острога. Я обратил внимание на несколько больших по местным меркам строений и полуземлянок с окнами. Оружие и порох в них хранят, догадался я.

Правильно сделано — если рванет, то взрывная волна уйдет вверх и не разнесет острог, а окна — чтоб огнем для освещения внутри не пользоваться. Пришлось, наверное, постараться, чтоб сырость внутри не скапливалась. Порох ее очень не любит. Капризный он предмет. От воды сыреет, от огня взрывается. Все ему не так.

Как выяснилось, меня жали. Десяток с лишним человек, и все очень важные здесь персоны.

Ермак стоял в центре — спокойный, как камень, глаза прищуренные. Рядом — знакомые и новые лица. Андрей Собакин, «старый волк», начальник стрельцов (его нетрудно было узнать по отличающемуся от остальных кафтану и по лицу — точно есть что-то волчье, разведчик Прохор Лиходеев, начальник охраны Лука Щетинистый.

А еще кузнец Макар, плотник Дементий Лапоть с обрубком доски подмышкой и огромным увесистым мешком за плечами, и все сотники — Мещеряк, Шрам, Черкас, Ильин, Гроза, Болдырев.

Кое-кого я уже знал, а других мне показал Никита. У меня на лица память хорошая, так что одного от другого быстро отличил.

Хотя лица у всех одинаково суровые. Очень хотелось пошутить, спросить, чего такие мрачные, не выспались, что ли, но не стал. Могут шутки не оценить, и о последствиях этого лучше не думать.

Немного поодаль стоял есаул Елисей Скрыпник. О нем мне тоже рассказывал Никита, и он мне сразу не слишком понравился. Худой, как жердь, жилистый, глаз косит. Улыбка совсем недружелюбная. Глаза чёрные, угольные, взгляд скользит, как лезвие.

Не самый приятный в общении человек, решил я. Но должность у него важная. По сути третий человек в отряде после Ермака и Матвея. А то и вообще второй, есаул ведь, как бы выше сотника, хотя правой рукой Ермака Никита назвал все-таки Матвея. Надо будет с ним поосторожней.

— Ну что, — сказал Ермак. — Надо твой самострел в деле поглядеть. Кто-то его уже видел, а кто-то — нет. Бери его и пойдем в лес испытывать.

— Понял, — ответил я и принес самострел из своей избы. Доску и шкуру не стал брать — мишени захватил с собой плотник.

Мы пришли на то же место с поваленным деревом, около которого я уже опробовал самострел.

Дементий поставил, доску, отошел, и я послал стрелу.

Все прошло, как и в тот раз, очень удачно! Доску, шкуру и мешок с травой стрелы били, как надо. Затем появились цели, которых раньше не было.

Для начала кожаный татарский доспех. На пятидесяти метрах стрела его будто не заметила. Не будет жить враг после такого, точно не будет.

Затем на этот же доспех нацепили пластину из меди (татары, какие побогаче, иногда использовали такие). С ней было уже сложнее, но на том же расстоянии и она пробивалась. Судя по удивленным и одобрительным лицам, я понял, что нынешние самострелы отряда так точно не умеют.

Дальше настало время кольчуги — зинджира, как она называлась у татар. Она была еще прочнее, но на пятидесяти метрах билась! Конечно, многое зависело от угла попадания, но тем не менее.

Последним был деревянный татарский щит. Та же история, хотя под углом стрела могла после пробития и застрять. А если его еще и укрепить бычьей кожей или металлом, то ситуация еще сильнее ухудшится. Но пока что вот так!

Я даже почувствовал гордость.

— Работает, — подвел итог Мещеряк, стараясь остаться невозмутимым. — И очень хорошо.

— Да, — закивали все.

— Пошли в город, — сказал Ермак. — Будем думать, делать ли такие самострелы и сколько.

Холодок еще стелился по полу избы, хоть печь была натоплена с утра. Мы сидели тесно — кто на лавках, кто на чурбаках. Здесь были все, кто ходил сегодня со мной в лес. А у стены, чуть в тени, сидел Тихон Родионович, староста города.

Среднего роста, плотный, с круглым лицом и густой седоватой бородой. Лоб с залысинами, но волосы всё ещё тёмно-русые, аккуратно приглаженные. На носу сидела линза в медной оправе — большая редкость, откуда только добыл он ее. А на указательном пальце правой руки — широкая, въевшаяся чернильная полоса.

— Ну, — сказал Ермак, — самострел мы посмотрели. Дело хорошее. Теперь скажите мне по-простому: лучше ли он, чем пищаль?

Собакин кашлянул, сдвинул брови.

— Смотря как судить, — начал он. — Пищаль, коли рядом бьёт — дырку в бревне сделает. Но пороху мало. А если дождь — фитиль гаснет. И пока перезарядишь его…

Лиходеев кивнул.

— Самострел не шумит. Стрела летит быстро. В дозоре или засаде — вещь незаменимая.

— И в бою, — вставил Болдырев. — Из пищали быстро не выстрелишь. А самострел вдвое чаще бьет, если умеешь управляться с ним.

— Сколько нам таких нужно? — спросил Ермак.

На миг повисло молчание. Потом Мещеряк сказал:

— На каждого лучше. Или хотя бы на половину людей. Порох — не навоз, сам не появится. Обозов давно не было. А когда будут — одному Богу ведомо. А дерево, кожа, железо — у нас своё. Из лука татарин может стрелу и дальше навесом пошлет, но она так менее страшна. А по пробитию брони мы выигрываем. Будем пытаться использовать самострелы вместо пищалей, ничего другого в голову не приходит.

Все согласно закивали головами.

— Сколько в день таких сделаете? — Ермак повернулся к Макару.

Макар протёр руки, уставился в потолок.

— За день не управлюсь ни с одним. С первым получилось быстро, потому что металл подходящий имелся. Но он быстро кончится. А с тем железом, что мы добываем, возни много, — ответил он. — Его сушить надо, обжигать, а еще бить крицу — то есть, получившееся мягкое железо, выгонять из него все нехорошее, потом цементировать, засыпав углем… Раз в три дня можно, да и то, если всё бросить и только самострелами заниматься. Но я ж ещё ножи, топоры, подковы кую…

— Доски я порублю быстро, — вставил Лапоть. — Но… тут ещё одно.

Он встал, почесал в затылке.

— Доска-то нужна хорошая и сухая. Но у нас такой мало. Штук на пятнадцать самострелов может хватит. А надо-то, выходит, чуть ли не двести.

В избе недовольно засопели.

— Сырая доска не годится, — продолжил он. — Ведёт её, скукоживает, она гниёт. Сушить как? Если по-обычному — год уйдёт. Если у печки — то можно быстро, меньше месяца, но постоянный глаз необходим. Не досмотрел — доска треснет или пересохнет.

Я поднял голову.

— Нужно строить отдельную сушильную избу. С решётками, с дымоотводом, с равномерным теплом. Там можно класть доски и сушить под надзором. Сменами. Один следит — другой спит.

— Дело говоришь, — произнес Мещеряк, и все в избе одобрительно закивали головами.

— И кузню вторую надо, — сказал я. — Я сам могу ковать. Только не отвлекаясь. Мне бы помощников, а Макар пусть текущим займётся — ножи, подковы, крюки. Ну и самострелами, если будет время. А я — только самострелами. И всем, что к ним — стрелами, наконечниками.

Макар криво улыбнулся и закивал головой. Ермак и остальные тоже согласились.

— Ну, если так — железа надо больше. А то вдруг не хватит. Надо увеличить добычу. Ну и пара подмастерьев нужна, — произнес я.

— Организуем, — проговорил староста. — Есть у меня один. Кузнецу по молодости помогал, потом руку повредил, но лупить кувалдой ещё может. И ещё двое — молодые, но понятливые.

Ермак задумчиво кивнул. Потом посмотрел на Лаптя:

— Сможешь избу-сушилку заложить?

— Смогу. Только надо людей. Пять-шесть человек, чтоб рубили, клали, бревна и глину носили.

— Выделю, — пообещал Тихон.

— Тогда так, — произнес Ермак, вставая. — Макар остаётся в кузне. Максим берёт помощников и отвечает за самострелы. Лапоть с плотниками сушильню ставит. Железо заготавливаем. У кого есть вопросы?

Вопросов не было ни у кого.

— Работать начнём сегодня. Времени нет. А через неделю — чтоб еще несколько самострелов появилось.

Тихон Родионович медленно поднялся.

— Я списки составлю. Кто пойдёт в сушильню, кто ставить кузню, кто потом к Максиму. И склад мы ему отдадим — тот, что у стенки, где бочонки с припасами раньше хранили. Только порядок там навести. А то крысы железо пожрут, хе-хе.

Все кивнули.

— А теперь… — проговорил Ермак.

— Теперь нам надо решить, возьмем ли мы обратно Максима к себе в отряд, или он будет нам помогать, как простые жители города. Кто хочет сказать?

Есаул Скрыпник вздохнул, почесал щеку и произнес:

— Не знаю я… Непроверенный он. Раньше был наш, а теперь вон как… Кто знает, что там на деле случилось, когда татарин ему по башке двинул… Тяжело с тем, кто ничего не помнит… И про кого сведущие в колдовских силах всякое говорят…

— Он человека моего спас, — возразил ему Лиходеев. — Двух кучумовских татар убил. Одного ножом зарезал, не побоялся с ним на саблю идти. Оружие нам будет делать, которое лучше нашего. Сколько мы его будем проверять-то?

Все в избе одобрительно закивали. Со своего места поднялся Матвей Мещеряк.

— Я тоже поначалу смотрел на него очень косо. Но отец Тихомолв сказал, что все хорошо, да и Максим проявил себя, как лучшие наши бойцы. Двух татар победил в бою, спас своего товарища! А мог пройти мимо, и никто бы ничего не узнал. Сколько мы его проверять будем? Что он должен сделать, чтоб мы ему наконец-то поверили? Голову Кучума принести на тарелке?

Все, кроме Скрыпника, загоготали.

Мещеряк, довольный впечатлением, продолжил.

— Да и то кто-нибудь скажет, что этого мало! А, между тем, когда в поход собирались, столько людей к нам пришло, которых никто не знал! Да, оказались среди них и трусы, и подлецы, но жизнь — она такая! Что вообще происходит? Какой-то шаман забил нам головы своими фантазиями!

— Ну, кто за то, чтобы взять Максима обратно к нам в отряд? — спросил Ермак.

— Я, — сказал Мещеряк. И все за ним, кроме Елисея, сказали «я». Последним, после долгой паузы, сказал «я» и Ермак.

Вопрос был решен.

— Эх, жаль отец Игнатий сейчас опять не в городе, — вздохнул Ермак. — Ну да ничего.

— Подойди к иконе.

Я встал и шагнул к стоявшей в углу иконе. На ней — лик Спаса. Перед ним горела свеча.

— Клянешься ли ты быть верным товарищем нашим? Не предавать, не бежать, не уклоняться? — сурово спросил меня Ермак.

— Клянусь.

— Клянешься ли, что будешь силу и знание отдавать делу общему, во славу земли Русской?

— Клянусь.

— Клянешься ли слушаться старших — меня, сотников и назначенных над тобой?

— Клянусь.

— Клянешься ли молчать, где надо молчать, и говорить правду, где правда нужна?

— Клянусь.

— Тогда вот тебе крест. Приложись.

Я приложился. Лоб коснулся тёплого дерева. Затем Ермак сказал:

— С этого дня ты снова свой. Казак нашего отряда. Похоже, что ты умеешь и оружием действовать, и кузнечным молотом… но сейчас нам молот нужнее. Верните ему оружие.

Лиходеев выглянул за дверь, кого-то подозвал, дал ему указание, и через минуту молодой казак принес в избу саблю, пищаль, «берендейку» с порохом и сумку (там, судя по всему, лежали пули, пыжи, фитили и прочее).

Пищаль тяжелая, обмотанная веревкой. На стволе кое-где следы ржавчины, но он еще постреляет. Сабля — простая, затертая у гарды, но ухоженная. Казалось, что прежний владелец ей доверял больше, чем ружью.

— Теперь это снова твое, — произнес Ермак. — по праву. Береги.

Я молчал, не зная, что сейчас сказать. Почувствовал, что теперь у меня по-настоящему началась новая жизнь.

— Служить ты теперь будешь в кузнецах, — продолжил Ермак. — Самострелы — дело сейчас самое важное. Начальствовать над тобой будут только двое: я и Матвей Мещеряк. Понял?

— Понял, — кивнул я.

Мещеряк шагнул ближе. Лицо у него было спокойное, даже, я бы сказал, нарочито спокойное. Посмотрел он на меня прямо, внимательно, будто впервые увидел.

— Не подведи, — сказал просто. — Мне балаболы не нужны. Если сказал, что сделаешь — чтоб было. А нет — скажи заранее. У нас тут война. Каждый день может стать последним.

Я снова кивнул.

Староста Тихон Родионович подошел к нам.

— А по хозяйству, — сказал он, — иди ко мне. Что нужно — материалы, еда, люди — скажи. Я решу. Но чтоб без беготни. И следи, чтоб воровства не было. А то в кузне железо, а железо — вещь дорогая.

— Понял, — ответил я.

Когда мы вышли из избы, я сразу подошел к старосте.

— Тихон Родионович, первым делом как раз хочу посмотреть, где у нас железо добывают. Посмотреть руду. Оценить, что и как. Без этого мне никуда. Надо ведь понимать, на что рассчитывать. А если будем на сотни самострелов работать — нужно много. Очень много.

Староста на секунду задумался, потом кивнул.

— Очень правильно говоришь. Пойдём. Сам давно хотел проведать, что там и как.

Я быстренько отнес пищаль в свою избу (сейчас она мне не нужна), но нацепил саблю и повесил на плечо самострел. Затем мы вышли из города и спустились к пристани.

— Через реку пойдём. Рудник тут недалеко, в кустах, за рекой. Там еще до нас татары железо добывали, хотя они с ним не очень умеют обращаться. Струг видишь на том берегу? Он привез к нему рабочих и охрану. Без охраны, сам понимаешь, нельзя. Татары шныряют. Хотя на рудник пока не нападали.

Староста подозвал двух людей, мы сели в лодку и они повезли нас на противоположную сторону Иртыша, к стругу. В нем, как выяснилось, находился казак с пищалью. Часовой. Или сторож, вернее сказать.

— Железо, — рассказал Тихон, пока мы плыли, — добывают из болотной руды. Собирают рыжеватые корки в земле, просушивают, потом в кузню. Много не берут — железа пока что хватает. И на хозяйство, и на пули, и на стрелы. Много стрел не делали, потому что не полагаются на них. Против татарской орды с луками не выстоять. И пуль тоже достаточно, потому что порох закончится гораздо быстрее. Вот так!

Иртыш тек медленно, неспешно. У кромки воды стояли лопухи, склонившиеся деревья. Надоедливо звенели комары.

Мы выбрались на берег прошли ещё с полверсты по тропинке. Я уже начал чувствовать знакомый запахи земли, влаги, гниющей травы, смешанные с чем-то металлическим, едва ощутимым, но знакомым мне ещё с тех времён, когда я работал с буровиками.

Наконец мы оказались на небольшой вырубке у кромки болота. Там, сильно в грязи, копались трое мужчин в длинных рубахах с закатанными рукавами, неспешно вытаскивали лопатой рыжие кусковатые породы в бочку. Чуть поодаль, у дерева, сидели четверо казаков с пищалями и луками — охрана.

Староста махнул им рукой. Они кивнули.

— Вот, — сказал он. — Наш рудник. Какой есть. Не велик, но руда тут имеется. Слой хороший. Глубже вода. Там уже не достать, тонешь. Но пока хватает.

Я подошёл ближе, взял кусок той самой руды. Он был тёмно-бурого цвета, местами с жёлтыми вкраплениями, ломался ломко, от него остался рыжий след на ладони. Болотная руда, как я и думал. Лимонит, скорее всего. Бурый железняк. Качество… нормальное. Не сказать, чтоб богатое, но жить можно.

— Сколько тут в день набирается? — спросил я.

— Бочка. Иногда две, если повезет.

— Этого мало, — покачал я головой. — Теперь надо будет больше.

Староста нахмурился.

— Ну, давай думать, сколько надо людей.

Я встал, оглядел место. Земля здесь мягкая, торфяная. Сырая, но не трясина. Расчистить территорию, выкопать отводной ров… А если соорудить навесы — сушить можно прямо тут.

— Надо увеличить добычу, — сказал я вслух. — Без железа войну не вытянем. Самострелы его требуют много. И еще стрелы. Даже наконечник на каждую стрелу железа просит. А стрел надо… по пятьдесят на человека минимум. И самострельщиков больше сотни. И кто знает, что, кроме самострелов, еще понадобится.

Староста молчал, слушал. Я продолжил:

— Значит так. Надо сюда больше людей. Хотя бы человек шесть. Можно поставить тут яму или временную кузню и обжигать прямо на месте, но лучше это делать все-таки в городе. Здесь опасно.

Тихон медленно кивнул.

— Раньше жгли на яме в городе, но сейчас перестали, потому что запас небольшой образовался. Решим сделать обжиговую печь — сделаем. Да и с рабочими разберемся. Будет их столько, сколько нужно. Железо сейчас, получается, важнее остального. А насчет охраны надо с Ермаком или Матвеем поговорить, пусть выделяют людей. Здесь я не властен.

Потом усмехнулся уголком рта:

— Говоришь складно, правильно! Начинай тут командовать, коли дело знаешь лучше остальных.

— Я не командир, — скромно ответил я. — Но если что-то действительно знаю лучше, другие пусть слушают. Общее дело от этого только выиграет.

* * *

Шатёр хана Кучума был натянут над помостом, обит изнутри коврами и шкурами, а в углу курился благовонием кедровый дым. Рядом с ним лежала сабля в чернёных ножнах — подарок бухарского хана, тонкая, изогнутая, с рукоятью из рога. Кучум сидел, прислонясь к подушке, глядя на медленно плывущие облака. Около него, будто тени, стояли двое стражей.

В шатёр быстро, низко кланяясь, вошёл человек в одежде купца. Он опустился на колени и, не поднимая головы, ждал, пока хан разрешит ему заговорить.

— Слушаю тебя, — произнёс Кучум, не поворачивая головы.

— О повелитель, — начал тот, — стало известно, что тот человек у Ермака сделал самострел, который гораздо сильнее старых. Он пробивает и дерево, и доспехи. Вероятно, Ермак прикажет сделать много таких.

Кучум медленно повернул голову и посмотрел на сидящего на коленях.

— Я так и думал… — произнёс он, будто размышляя вслух. — Все это было не просто так.

Он замолчал на мгновение. Затем выпрямился, откинув подушку, и взглянул на одного из стражей.

— Он должен быть мёртв. И как можно быстрее.

* * *

Глава 6

Уже когда поплыли обратно, я стал думать, как организовать обжиг руды, без которого нам никак. Его смысл в том, чтобы удалить влагу, органику и сернистые соединения, подготовить материал к плавке, сделать его более хрупким.

Вариантов у меня всего два — печь (простая, без горна, он тут не нужен), или обжиговая яма, которая была в городе, но сейчас «временно закрылась».

У каждого способа свои плюсы и минусы.

Рыть яму — дело быстрое. Пару часов с лопатой — и вот она, обложил камнем, натаскал дров, заложил слоями руду с хворостом, поджёг — и жди. Или продолжить жечь в старой. Но! Дыму — как из пекла, тепло — куда угодно, только не в руду. Половина жара уходит в землю, ещё часть — в воздух. Руда греется неравномерно, часть пережигается, что усложняет потом работу с ней, часть недожигается. И дым в радиусе версты видно, хотя это дело уже двадцатое.

Строить печь уже сложнее. Камни таскать, глину месить, стены вымазывать, топку делать. Но зато — тяга стабильная, жар держится дольше, руда прогревается лучше. Можно несколько обжигов в сутки проводить. Да и теплопотери меньше. Если правильно всё заложить, дрова сгорят медленно, горение будет ровным. И дождь нестрашен. Хоть крытую избу вокруг возведи — и пусть дым выходит через трубу.

Есть над чем подумать. Тут, в городке, я уже видел глину — жирную, с синеватым оттенком. Такая отлично лепится и держит форму. Камней — сколько угодно. Особенно у берега, где лодки швартуют. Некоторые даже с ровными гранями, будто кто-то уже ими пользовался. Можно строить!

Вопрос в другом: кто будет строить? Хотя, если нет специалистов, я и сам могу сложить, не впервой. В молодости мы на полигонах подобное делали. В поле — печи для обжига, для сушки, для химии даже. Чего только не плавили. Но тут — чужие люди, чужая жизнь. Надо спрашивать.

Я направился к избе старосты. Внутри пахло пергаментом, дымом и квашеной капустой. Тихон Родионович сидел за столом, подслеповато смотрел какой-то документ. Рядом — еще стопка таких же. Гм, обрадовался я. Бумага в Сибире все-таки имеется. Хорошо, она мне пригодится!

— По делу али так, в гости? — улыбнулся он.

— По делу, Тихон Родионович, — ответил я. — Без дела пока нет времени ходить. А дело у меня, про какое и говорили — надо обжиг руды налаживать. Нынешних объёмов мало, а нам на самострелы, на стрелы, на всё остальное железа нужна гора. Думаю — делать простую обжиговую печь. Камни у нас есть, глина тоже. Только руки нужны.

Староста потер бороду, хмыкнул и посмотрел на меня с прищуром.

— Печь, говоришь… А не в яме? Проще ведь. Я малость в кузнечном деле кумекаю. Видел, как что происходит. Яма у нас уже есть.

— Проще, да не лучше. С ямой — дым, потери жара, руда плохая. А печь даст стабильный обжиг. Много железа в день делать сможем. Печь под крышей круглый год работать сможет.

— Кто сложит?

— Если никого нет — сам сложу. Только помощники нужны. Камни таскать, глину месить.

Староста хмыкнул.

— А не спеши сам. Есть у меня один — Иларион Прокопьев, каменщик. Из Пермского края пришёл с обозом. Остался тут. Бани ставил, печи клал. Глуховат, зато руки золотые. Работает не быстро, но надёжно.

— Тогда пусть он и будет. Я с ним рядом стану, если что, покажу, как надо. И нужно еще будет глину, камни и прочее таскать. Я все это все видел около городка.

— Дам людей. Для начала троих, с тачками и лопатами. Один малый — Ивашка, бегает быстро. Второй — крепкий такой, серьезный, зовут Трофим. А третий — из татар местных, по-русски хорошо понимает и соображать умеет. Кучума вроде недолюбливает. Он будет с лошадкой, подвозить.

— Отлично! — обрадовался я.

— Пойдем, место для печи выделю, — встал из-за стола Тихон.

Пока шли, Тихон кому-то дал указания, и через минуту к нам пришел Иларион — невысокий, широкоплечий, с копной седых волос, густыми бровями и отсутствием вообще какой-либо спешки в движениях. Он посмотрел на меня с некоторым подозрением. Хотя, возможно, у него просто был такой характер — на все глядеть с подозрением.

— Печь, говоришь? Не кузнечная?

— Не-а. Обжиговая. Для железной руды. Жар, чтоб в руду шёл, а не в землю. Камни и глина тепло держат.

Он долго молчал. Потом кивнул.

— Будет. Сейчас возьмусь.

— Отлично, — сказал я.

Потом мы с Тихоном пошли к Ермаку. Его не было, куда-то уехал, но с Мещеряком мы быстро договорились об усилении охраны рудника. Долго объяснять не пришлось. Матвей быстро понял, что увеличение добычи неизбежно привлечет внимание татар, и тогда жди беды. Он тут же позвал какого-то казака (десятника, как я понял), и начал обсуждать с ним, кто будет дежурить на руднике.

По дороге обратно к месту закладки печи Тихон сказал, что уже отправил дополнительных людей на тот берег.

…Быстро убрав с участка пни, парни натаскали с помощью тачек камней. Илларион начал класть основание «на сухую», без глины, а потом начал обмазку. Глина месилась ногами — мешали её с соломой, с навозом, песком. Сверху сделал вытянутую «бочку» — то есть топка внизу, а загрузка пойдет сверху. Потом дымоход с заслонкой.

Работа пошла, и хорошо. Даже татарин, который с нами работал, сказал, что у них такие делали для сушки керамики.

Скоро печь будет готова. Потом ей высохнуть — и вперед.

Но на этом сегодня рабочий день у меня не закончился. Еще оставалось два важнейших дела! Сушилка для досок и вторая кузница. За день, конечно, довести до ума не выйдет, но запустить процесс надо. Времени на отдых нет совсем!

Начнем, пожалуй, с сушилки. Надо спешить.

Без сухой, крепкой, хорошо вылежавшейся древесины всё остальное насмарку. Даже если выкую идеальные дуги, даже если стрелы будут остры, как иглы, но ложе поведёт, оно треснет или скрутится, то стрелок станет в бою мертвецом.

Я пошел к Лаптю, нашему плотнику.

— Ну что, надо сушилку для досок соображать. Как у Ермака и говорили. Самострелы из сырого дерева не пойдут.

Он поднял голову, почесал затылок.

— Помнить-то помню, — ответил он. — Только теперь сомневаюсь уже. На печи ведет доски ой как легко.

— Если по уму — не поведет, — сказал я. — Нужна именно изба-сушилка. Закрытая, с решетчатыми настилами внутри. Доски в которой лежат слоями, а между ними — зазор для воздуха. Внизу — печь, хотя бы даже небольшая. Пусть жар идет мягко, не прямо в доску, а в воздух. Чтоб равномерное тепло и воздух выходил.

Лапоть покачал головой…

— Ну давай попробуем.

— Понимаешь, как в бане, только чтобы доски не вспотели.

— Идем за старостой. Моих сил на все не хватит. На избу у нас дерева готового может и достаточно, а на самострелы надо отряжать людей, пусть рубят. Для них какие угодно не подойдут.

— За сушку, небось, разговор завести хотите? — догадался староста, увидев нас.

— Точно, — сказал я. — Без неё самострелам грош цена. Доска должна быть сухая, иначе беда.

Староста кивнул, потом повернулся к Лаптю:

— Сможешь?

— Справимся, — ответил тот. — Максим объяснил, как что. Только руки надобны. Избу делать и деревья для самострелов рубить. Из сырого бревна доску не напилишь. Нужен ясень, клен, береза.

— Я распоряжусь, — кивнул староста. — Людей отправлю и на избу, и в лес. Ты только укажи деревья, какие валить. Потом на лошадях — и в город. А здесь вы стройте. Под избу место есть, прямо за старой кузней.

И работа началась.

Лапоть взял двоих своих учеников — парней лет совсем молодых, почти подростков, но ловких, толковых. К ним добавили пятерых мужиков из команды лодочников — сейчас у них не было неотложных дел. Думаю, некоторые из них останутся в плотниках надолго — приоритеты сейчас такие.

Сначала расчистили площадку за кузницей. Там было сухо, грунт плотный. Выставили четыре угловых столба, глубоко вбили их в землю. Дальше проложим лаги, настелем пол из толстых плах. Приточные отверстия внизу — для свежего воздуха. Вытяжные отверстия вверху — для выхода влаги и перегретого воздуха. К ним заслонки для регулирования. Крышу сделаем из жердей и обмажем глиной с соломой — быстро, дёшево, эффективно.

Внутри — пять уровней решёток из жердей и тонких брусьев. Последний, конечно, опасный. Он под потолком, там будет скапливаться горячий воздух, и до беды будет недалеко. Но посмотрим, поэкспериментируем.

Там будут лежать бревна и доски. Поставим небольшую печь, по образцу обжиговой, только с меньшим жаром. Труба пойдет далеко за крышу, чтоб хорошо тянуло.

Подмастерья назвали сушилку «жарким сараем». Ну, пусть называют, как хотят. Главное, чтоб построили. Думаю, за день-два управимся. Изба получится большой, высокой, много досок сразу влезет.

Тем временем в лес отправились два десятка мужиков с топорами и пилами. Команда оказалась разношерстной — русские, татары, остяки, вогулы. В качестве охраны — трое казаков с луками и пищалями. Староста распорядился чётко: срубать деревья по списку Лаптя. Берёза — стройная, не старая. Клён, ясень, если попадутся. А не попадутся — искать. Рубить осторожно, аккуратно. Лапоть не выдержал, пошел с ними, чтобы показать нужные деревья.

Скоро первые стволы выволокли из чащи. Затем — на телеги, и в город. Распилили их прямо у кузницы. Мда, влажность некоторых деревьев такая, что ногтём легко царапаются. Правда, не всех, некоторые очень даже ничего.

Вдруг послышался голос.

— Лодка вернулась.

Начальнику разведки Прохору Лиходееву сказал это один из его подчиненных. Тихо сообщил, почти шепотом, но я был рядом, и услышал. Прохор пришел посмотреть на наше строительство, любопытно ему.

Прохор тут же быстрым шагом пошел к причалу. Я — за ним. Интересно, почему говорилось так таинственно.

Лодка уже пришвартовалась. Из нее вылезли трое разведчиков. Один из них вел пленного татарина.

На нём был круглый шлем, вмятый сбоку, там виднелся след от пули, будто кто-то с силой вдавил ложку в кусок теста. Щека обожжена, кровь стекает по шее. Один глаз почти закрыт, второй стеклянно блуждает по сторонам, оглядывается. Пуля не пробила череп, но оглушила явно. Был бы порох посильнее, а дистанция поменьше, и пуля летела не вскользь, лежал бы мёртвым. А так — повезло. Идет, двигается, хотя руки связаны сзади веревкой.

Одежда — поношенный кафтан коричневого цвета, кожаный пояс, ножны с пустыми ножнами, башмаки порваны. Короткая кольчужная рубаха. Видно, не слишком бедный. Похоже, лазутчик. Волосы тёмные, в грязи. Лицо молодое, лет двадцать пять, губы сухие. На шее — амулет из кости с какими-то узорами.

— Врешь, не сорвешься, — сказал кто-то из стражи, когда татарин не то споткнулся, не то попытался вырваться. Прохор мрачно глянул на него и кивнул в сторону крепости.

— В избу. На замок и охранять.

— Не допрашиваем пока, — сказал Прохор кому-то. — Очухается — глядишь, сам заговорит. Сейчас у него в башке только звон и искры. Дадим отваляться.

Очень хотелось узнать, как его поймали, но спрашивать сейчас неудобно. Может, потом.

С пленного сняли кольчугу и втащили его в избу — ту самую, в которой я сидел. Заперли, и снаружи осталось два казака с ружьями — охрана.

Я вернулся к своей сушильне, глянуть, как идет работа. Сегодня у меня насыщенный день. Еще надо и кузню вторую закладывать и печь для обжига руды. А от этой беготни и организационной деятельности уже голова кругом.

И тут — выстрел.

В остроге.

Сначала один. Потом второй. Послышались крики.

Я выскочил наружу. У ворот острога уже толпа.

Забежав внутрь, я увидел окровавленное тело татарина около избы.

Пищали казаков-охранников еще дымились.

Там уже стоял Ермак и прочие руководители. Судя по физиономиям — недовольные, и очень.

— Говорил, что хочет что-то рассказать, если его не убьют, — оправдывался казак. — По-русски прямо! А как я дверь открыл, так он на меня и прыгнул!

— Тебя как учили? — зло сказал Ермак. — Без приказа не открывать! Видишь, что получилось? Плетьми бы тебя поучить, если словами не доходит… Ну да ладно, на первый раз прощаю. Помню о твоих заслугах в боях.

Рядом стоял начальник охраны Лука, и по его взгляду можно было точно сказать, что он прощать, в отличии от атамана, не собирается точно. Похоже, придется сегодня непутевому охраннику спать исключительно на животе, потому что филейная часть будет болеть.

Но может и правильно. Подверг недотепа риску и свою жизнь, и жизнь товарищей. И плюс ко всему ценного «языка» потеряли.

Надеюсь, кольчугу сохранили. На ней можно будет стрелы и другое оружие опробовать.

Казак стоял, опустив голову, и виновато разводил руками.

— Ай-ай-ай, — произнес, заглядывая в ворота, пожилой купец-татарин.

В острог ему вход был запрещен. Он смотрел на тело своего земляка-единоверца с расстояния.

— Такой молодой, и погиб ни за что, ни про что! Ну зачем воевать? Попался, так рассказывай! Будешь дружить с Ермаком, так он тебе жизнь сохранит! Зачем тебе этот хан Кучум! Он злой! Плохой он человек! Уже бы давно договорился с русским царем, и был бы мир на этих землях! Нет, хочет власти, хочет всеми повелевать! Тьфу!

Он продолжал причитать, а я понял, что больше ничего важного происходить не будет, и ушел.

Все, хватит отвлекаться. Пора начинать делать кузню, и на сегодня, наверное, это все. Староста уже нашел строителей.

…Работа пошла сразу. Расчистили, вынесли десятка два булыжников, убрали мусор, вытащили оставшийся с незапамятных времен пень. Потом разметили по колышкам основание. Сделали прямоугольник — восемь шагов на шесть. Это хватит и на горн, и на наковальню, и на верстак, и на проход.

Фундамент простейший, из собранных камней. Стены из бревен, обмазанных глиной — защита от огня в кузне дело необходимое!

Внутри настелили пол, но не полностью. У горна сделали земляной, чтобы не загорелось. Поставили стойки, на стенах закрепили крюки. Скоро здесь появятся первые инструменты — молоты, клещи, сверла, пробойники. Под верстаком будут храниться ящики с заготовками — полосами железа, обломками старых подков и всем остальным.

Пока мазали стены, я занялся горном.

Горн — сердце кузни. Без него всё остальное — просто сарай.

Я начал с основания. Выложил его из самых плотных валунов, между ними — слой глины, песка, золы. В центре — ниша под жаровню. Топку сделал не сильно глубокой, но широкой — чтобы можно было разложить заготовки, нагреть сразу несколько деталей. Снизу оставил отверстие под поддув — туда встал глиняный патрубок. Рядом — меха. Их собрали из старых козьих шкур, бересты и ясеня. Вышло вроде крепко и воздух не пропускало.

Когда горн стал готов, я обложил его глиной. Как просохнет, можно будет начинать. Недели две, по хорошему, на это уйти должно.

Тем временем начался вечер. Стемнело быстро, подул холодный ветерок.

Возвращался уже по тёмному. В городке гудели костры, кто-то пел у пристани, кто-то точил нож на улице. Вот она, моя изба. Приятно знать, что ты здесь под защитой стен.

Дверь заскрипела уже по-знакомому. Внутри сухо, немного пахнет глиной, железом и копотью от свечки. Усталость валила. Плечи просели, будто бревна в руках таскал. Кстати, так и было! Я умылся, стянул сапоги, сложил пояс с ножом и саблей под руку и рухнул на нары.

Сон пришёл сразу. Густой, как деготь. Без видений. Просто провал.

Не знаю, сколько прошло времени — час, два, может, больше. Ночь была тёмная, хоть глаз выколи. И вот среди этой тьмы, в тишине, я почувствовал — что-то не так. Не шум, не шаги — нет. Будто какая-то перемена в воздухе. Словно что-то появилось рядом с избой.

Сначала подумал — ветер. Но окна закрыты. Потом — кошка. Но здесь кошек не водится. Потом я услышал это.

Деревянный скрип. Едва уловимый, тонкий. Так скрипит дверь, когда ее осторожно приоткрывают. И приоткрывают чуть-чуть, чтоб не впустить свет с улицы.

А затем я услышал медленные приближающиеся шаги. И почувствовал мерзкий рыбный запах.

Глава 7

Я вскочил и схватил саблю — хорошо, что она лежала рядом со мной. Жаль, что в ножнах — это я сделал неправильно, в будущем стану класть ее вытащенной, блестящий металл и увидеть без света проще. Если, конечно, переживу эту ночь.

Черная фигура кинулась к мне, но я успел ударить в темноту навстречу. Лезвие скользнуло по металлу, высекло искры, а затем глубоко вонзилось в плоть.

Убийца закричал. Крик был больше похож на крик животного, а не человека. Потом он захрипел, повалился на пол и затих. Я почувствовал капли крови на лице. Не своей, чужой.

И еще — запах. Странный, густой запах рыбы, будто я на кухне, где начинают готовить рыбные блюда. Откуда он здесь? Что за чертовщина?

Я запалил лучину, увидел незваного гостя и вздрогнул.

Он был совсем маленький, ростом с ребенка. Но не ребенок — лицо сморщенное, как у древнего старика. Кожа — странная, не то сильно загорелая, не то коричневая от природы. Волосы собраны на затылке в пучок и смазаны жиром. Лоб узкий, скулы выпирают, а главное — зубы. Передние надпилены наискось, будто волчьи.

Да уж.

Рядом с телом — большой татарский нож. Такие я уже видел. В общем, понятно откуда и зачем появился гость, заливший кровью пол моей избы. Явно он хотел не пожелать мне спокойной ночи.

Что мне делать теперь?

Он пришёл убивать. Точно знал, куда идти. Кто-то послал его. Кто-то знал, где я сплю. Значит, в городе есть враг.

А может, таких убийц тут несколько? И они охотятся не только за мной?

Я выскочил на улицу с окровавленной саблей в руке. Ночь черная, ветер дул с Иртыша, в небе ни луны, ни звезды. Только уголь в костре неподалеку да слабые огоньки на караульных вышках давали признаки жизни.

Я закричал, что было силы:

— Тревога! Убийца в избе! Чужой! Тревога!

Секунду была тишина. А потом раздался тревожный крик с вышки:

— Стан тревожат! В дозор! На ноги всех!

И началось. Заскрипели двери, забегали и заговорили люди. Начало лязгать оружие. Где-то вскрикнула женщина. Кто-то затопал по настилу к сторожевым воротам. Вскоре глухо, но зычно отозвался колокол, и тревога докатилась до каждого угла Сибира.

Я стоял, всё ещё держа саблю. Кровь убийцы высохла на щеке. Кто-то выбежал из соседнего дома с ружьем наперевес. Потом ещё двое. Один из них — десятник из сотни Мещеряка.

— Где? Что?

— У меня в избе, — сказал я. — Влез в избу, но я его убил. Человек какой-то, явно не из города и не татарин, хотя с татарским ножом. Маленький, коричневый, с зубами точёными, как у людоеда. Он один был… или нет, не знаю.

Тут прибежал Ермак. За ним — Матвей Мещеряк, потом остальные сотники и прочие руководители. Ермак выглядел впечатляюще — в кольчуге поверх рубахи, почему-то без сабли, но с топором за поясом. Казаки принесли факелы.

— Он внутри? — спросил Ермак.

— Внутри. На полу. Напрасно я дверь не закрыл на засов.

— Да, зря, — кивнул Ермак.- Пошли смотреть.

Мы вошли в избу. Колеблющийся свет факелов выхватил из темноты лежащее тело. Все молчали. Мещеряк выругался.

— Что это? — протянул один из сотников. — Не татарин точно. Это вообще человек?

Ермак взял нож, с которым пришел убийца.

— А вот нож татарский. Берите его, и в острог. Утром будем разбираться. Какой запах от него…

Казаки подняли тело и понесли. Следом вышли мы.

— Поднять всех, — произнес Ермак. — Обойти все улицы, проверить дома, сараи, ямы. Всё. В городе могут быть еще такие.

На улицах начали зажигаться костры. Казаки разбились по группам, пошли по дворам, по всем углам. Открывались избы, высыпали встревоженные люди. Кто-то держал детей на руках, кто-то выходил с факелом, кто-то — с саблей или с топором. Но смотреть патрулям избы и постройки никто не мешал.

— Ты не ранен? — спросил Ермак.

— По счастью, нет. Услышал, что кто-то идет, и сразу за саблю. Рубанул в темноту, и попал. Как я проснулся, не знаю.

— Скорее всего, Кучум хотел, чтоб он у нас не было самострелов, — произнес Ермак. — Иначе не объяснить, почему он полез прямиком к тебе.

— Знал, куда идти, — согласился с ним Мещеряк. — Как же он сюда попал…

— Надо усилить караулы, — добавил он. — Добавить людей на охрану ворот и двойной пост у колодцев. Обязательно попробуют еще пролезть.

Ермак молча кивнул. Потом повернулся к начальнику разведки Лиходееву

— Завтра на кругу решим. Скажешь свои соображения, откуда это создание появилось.

— Может, оно само зародилось, как василиск, из мусора, — сказал кто-то и засмеялся.

— Не время для шуток, — одернул его Ермак. — Костры не гасить до утра.

Потом он повернулся ко мне.

— Бери свои пожитки и иди в острог. Там есть свободная изба, теперь жить в ней будешь. В остроге безопасней.

Затем Ермак ушел, а я вернулся в избу собирать вещи.

Их у меня было немного, унес за один раз. В остроге казак-охранник подвел меня к избе недалеко от стены. Она оказалась почти точной копией прежней. Внутри была задвижка, так что я относительно спокойно расстелил шкуру и заснул. Но вытащенную из ножен саблю положил рядом. Она слегка поблескивала в темноте.

Утром в остроге созвали круг, и я был на него приглашен. Внутренний двор залило светом, свежий ветерок гнал над стенами дым от костров. Мы собрались в большой избе — в той самой, в которой меня только что принимали в отряд.

В центре сидел Ермак, рядом с ним — Матвей, дальше, по кругу, остальные сотники и руководители отряда. Здесь был и староста Тихон Родионович.

— Итак, — начал атаман, — враг незаметно проник в город. Хотел зарезать человека, который делает для нас оружие. Значит, били по уму, а не по силе. У кого какие соображения?

Все молчали. Никто ничего пока что толком сказать не мог.

— Прохор, начни ты, — обратился Ермак к начальнику разведки Прохору Лиходееву.

Тот вздохнул.

— Мы знаем, что Кучум засылает к нам убийц, хочет твоей смерти, Ермак Тимофеевич, и смерти других. Но пока что убийцы к нам не попадали. Из тех, кто не любит Кучума, но живет в его землях, никто не говорил нам, что у него появились такие создания, как это. Но у нас и нет людей, кто был бы совсем близок с ним.

— Ясно, — проговорил Ермак. — А ты, Лука, что думаешь? Как этот человек или кто это попал сюда?

Командир охраны Лука Щетинистый немного закашлялся.

— Не знаю, Ермак Тимофеевич. Через стену он перебраться не мог. Мои ребята на стене стоят днем и ночью. Даже если один отвлечется, остальные увидят. Перелезть, конечно, можно, но не мигом. Это надо крюк забросить — а он еще и стучать будет, забраться по веревке, потом убрать крюк… Тайно невозможно это никак.

— То есть, не знаешь? — строго спросил Ермак.

— Думаю, Ермак Тимофеевич. Всю ночь не спал, думал. Караулы усилил, ребятам сказал, чтоб в оба глаза глядели. Но пока соображений нет. Убийца этот — не здешний. Вонючий, как тухлая рыба. Может, из тех, что по северным болотам шастают. Или вообще не человек.

— Может, колдовство? — спросил сотник Гаврила Ильин. — Отвели глаза охране и проникли. У Кучума, говорят, есть колдуны.

— Вряд ли, — помотал головой Ермак. — Охранников на воротах и на стенах много, одному отведешь, другие увидят. Колдовство случается, но тут я в него не верю. Надо искать другие причины. Тайные ходы из города проверяли?

— Первым делом, — ответил Лиходеев. — Все закрыто. Мои на разведку сегодня не выходили. Я решил дать им передохнуть.

— Мы можем поставить какие-нибудь веревки с колокольчиками, еще что-нибудь? — спросил Ермак.

— Нет, — помотал головой Лука, — толку не будет. Поставить, конечно, может, дело нехитрое, но тот, кто смог избежать глаз охраны, придумает, как обойти все веревки. Только хуже сделаем. Понадеемся на них, и перестанем смотреть по сторонам. Такая вот человеческая природа.

— На кухне надо будет усилить охрану, — сказал Ермак. — Не хватало того, чтоб нас отравили. А это самое простое. Вылил яд в котел — и все, половины отряда нет, и у татар праздник.

— Уже сделано, — сказал Лука.

— А подкоп? — спросил сотник Черкас Александров.

— Так-то возможно, — кивнул Прохор Лиходеев, — но скорее всего, нет. Копать его очень долго, и мы бы заметили. Территорию постоянно обходим. И мы, и охрана. Да и местные запросто заметили бы и сказали нам. Кучума они не особо любят. Из леса копать — это кошмар сколько работы. Не один месяц. Ну и сейчас город ведь обходили, ничего не заметили. Поэтому скорее всего иначе как-то. Непонятно, почему наняли этого. Неужели у Кучума своих головорезов не нашлось.

Сотник Савва Болдырев поднял руку.

— Хочу сказать.

— Говори, — кивнул Ермак.

— Шаман остяков, наш, который в Сибире, знает, что это за создание. Он ко мне утром подходил, я показал ему тело, и тот все объяснил. Шаман умный!

— И кто же это?

— Я думаю, что проще его самого позвать. Пусть скажет, и на вопросы ответит. Он тут, за воротами острога, ждет, что мы скажем. А когда будем обсуждать, что с этим делать, он уйдет.

— Правильно. Пусть приходит.

Матвей выглянул за дверь, дал указания, и через минуту к нам пришел шаман Юрпас. Похожий на того, к кому меня водили после того, как я здесь появился, но все-таки другой. Более доброжелательный с виду, что ли. Его старое, морщинистое лицо было невозмутимо спокойным. Существует ли что-то, что может вывести шамана из себя?

Когда он вошел, казаки подвинулись, и шаман не спеша сел рядом с ними на лавку.

— Скажи, ты видел тело того, кто проник ночью к нам в город?

Старик промолчал и ответил. Как ни странно, по-русски. А шаман вогулов говорил с нами на своем. Неужели не научился с тех времен, когда Кашлык перешел под власть Ермака и стал Сибиром?

— Да, видел. Савва показал мне. Он правильно сделал, что спросил у меня! Никто другой вам не скажет ответа. А я знаю! Это племя Ювах. Северное. Очень северное. Они живут там, где заканчивается земля, рядом с морем, покрытым льдом. А за льдами уже никто не живет, даже боги, потому что там так холодно, что время останавливается. Это злое племя. Очень злое. Злее, чем стая голодных волков, потому что те убивают, чтобы наесться, а эти — потому что любят убивать. Они не говорят, они шепчут. Они не знают металла, и делают оружие из костей. Они едят людей — и чужих, и своих, кто провинился. Они очень древние. Наши старики боятся говорить о них. Я видел таких дважды — и оба раза это было к несчастью.

— Где они точнее живут? — спросил Ермак.

— За рекой Пясиной, в камнях и снегах. Их иногда нанимают те, кто хочет появления мертвецов. Сюда они сами не приходят. Тут им слишком тепло. Они страшные воины. Не боятся ни крови, ни боли. Их можно разрубить на куски, но они все равно будут тянуться к тебе своим оружием. Они очень маленькие, но сильные. Они умеют спать в снегу. Им не страшны самые сильные холода. Они великие охотники.

— А как он сюда попал? Перелез через стену?

— Этого я не могу сказать, — развел руками Юрпас. — Может, и через стену, может, как-то иначе. Летать они не умеют. Старики мне про это не говорили. А может, не знали.

— А колдовать могут? — спросил Гаврила Ильин.

— Колдовать — умеют, да. У них все на колдовстве. Сам не видел, но старики рассказывали. А им тоже кто-то рассказывал, что они умеют поднимать мертвых, вызывать духов, оживлять камни, надевать шкуры и превращаться в зверей… и где там правда, а где вымысел, не угадаешь! Но колдовством занимаются шаманы, а этот — воин. Он не умеет. Его дело — резать людей. Этому он обучен.

— Спасибо, Юрпас, — сказал Ермак. — Можешь идти. Ты нам очень помог.

Лука помог старику подняться, и он пошел к двери.

— Подожди немного! — вдруг воскликнул я. У меня появилась интересная мысль, и ее надо проверить. — У людей этого племени может быть запах, как от рыбы?

Шаман удивился, но вида не подал.

— У тех двоих, которых я видел, такого запаха не было, — ответил он. — А у этого да, есть. Не знаю, откуда. Тайна!

— Спасибо, — поблагодарил я, и старик медленно вышел из избы.

Все недоуменно посмотрели на меня. Мой странный вопрос показался интересным. Какая еще рыба?

— Если он не мог перескочить через стену, — сказал я, — то он попал в город через ворота. А поскольку он через них не проходил, значит, его пронесли в каких-то вещах, чтоб не увидела охрана. И, скорее всего, рядом с ним лежала рыба, поэтому он так ей и пропах. Во всяком случае, проверить это надо.

— Точно, — хлопнул себя по лбу один из сотников. — Как мы не догадались!

— Кто на рынке торгует рыбой? — обратился Ермак к старосте Тихону Родионовичу.

— Много кто… — ответил тот. — Но рыбу носят все в небольших корзинах, там такого, как этот, не спрячешь… Хотя!

Он вскочил на ноги.

— Есть один! Татарский купец Сафар. У него рыбы больше всего. Он нанимает рыбаков выше по реке, те ловят, а он сюда возит. Рыба у него хорошая, дорогая. И с ним слуга, тоже татарин, огромный, плечистый. Так вот, они вчера рыбу заносили. Целую гору! Охранник еще смеялся — куда вам столько, неужто продадите, сгниет ведь! А тот в ответ только подмигивал — не бойся, продадим!

— Он здесь?- спросил Матвей.

— Здесь… А слуга его уже уплыл на лодке. Сафар тоже вроде собирался, я проходил по рынку, видел, что он собирает потихоньку вещи.

— Быстрее туда, пока он не удрал! — скомандовал Ермак.

Все, кто был здесь, бросились наружу и побежали к рынку по улице, которую, наверное, можно назвать главной. Народ расступался, глядя на нас с удивлением и тревогой. Ночные костры еще горели, ветер гнал запах дыма.

Торговля на рынке находилась в самом разгаре. Людей было много. И городских, и приезжих. Те, кто что-то продавал, тоже что-то покупали. Торговля в основном шла в виде обмена. Меха на инструменты, мясо на гвозди, и так далее. Понаблюдать за этим интересно, но не сейчас.

— Вон он, Сафар, — показал рукой Родион Тихонович.

Я узнал его. Это был тот самый пожилой татарин, который причитал по поводу того, что взятый в плен разведчиками кучумовский солдат не стал разговаривать с Ермаком, а бросился на часового и погиб.

С ума сойти. Он так искренне говорил, что с Ермаком надо дружить… Не ошиблись ли мы? А потом одернул себя — ты что, не видел, как люди умеют притворяться? Забыл о том, как было в Афганистане? Как люди днем широко улыбаются, а ночью ставят растяжки?

Сафар с вытаращенными от удивления глазами стоял за прилавком и смотрел, как мы идём. Ермак оказался около него первым.

— Сафар, покажи свои вещи.

— Что случилось, Ермак-батюшка? Торговля моя честная. Налоги плачу, место своё держу.

— Показывай, — холодно повторил Ермак.

К ним подошли двое казаков, положив руки на эфесы сабель. Сафар понял, что лучше не спорить, пожал плечами и отступил.

Около его прилавка стояло три корзины и несколько бочек, в которых плавала предназначенная для продажи рыба. Две корзины были пустыми и обычного вида, а третья… Очень большая и с двойными стенками — внутри находилось пространство, в котором мог уместиться человек тех габаритов, который напал на меня. Там не виднелось никакой рыбьей чешуи и слизи, то есть рыбы никогда не было.

Все мгновенно стало ясно. Во внутренней корзине лежал убийца из таинственного племени. Просто так засыпать его рыбой было нельзя — пока несли, живые и скользкие рыбьи тела могли растрястись, и человек стал бы видел, да и задохнешься за пару минут. А так никакая охрана не догадается.

Мещеряк выругался.

— Он привёз его. В корзине. Через ворота, как товар.

— Кто это был? — спросил Ермак.

— Я не понимаю, о чем вы! — воскликнул татарин, подняв руки к небу. — Кто был в корзине? О чем вы? Я мирный торговец! Я ни во что не вмешиваюсь!

— Я не знаю, — отрезал татарин. — Я торгую рыбой. Я ничего не понимаю! За что такая несправедливость!

— Арестовать его и допросить, — зло сказал Ермак. — Посмотрим, как он тогда заговорит!

К купцу подошёл молодой казак, парень лет двадцати, крепкий, с рыжими усами. Он взял его за локоть:

— Идёшь с нами. Не дёргайся.

И тут все произошло очень быстро. Сафар переменился в лице, выхватил из рукава нож, ударил им казака по руке и бросился к Ермаку.

Глава 8

Всё произошло в одно движение.

Лезвие зацепило казака с невероятной быстротой, которой никак нельзя было ожидать от пожилого торговца. Брызнула кровь, казак не закричал и не испугался, но на секунду замешкался, и Сафару этого оказалось достаточно.

Никакой он не купец, понял я. Убийца. Фанатик. Постаревший, но еще способный разрезать на куски кого угодно.

Сафар бежал вперёд, прямо к Ермаку. Рот оскален, глаза пустые, как у зверя. Лезвие в руке, нацелено в горло.

Ермак выхватил саблю. Еще секунда… Но воспользоваться оружием ему сегодня не пришлось. Справа и слева к Сафару подскочили два сотника, и в их руках тоже находились клинки.

Они мелькнули одновременно. Один ударил по бедру, второй вонзился глубоко в грудь. Сафар упал не сразу, сделал еще два шага по направлению к Ермаку. Лицо купца было искажено ненавистью. Последовали еще удары, и только тогда Сафар повалился на землю. Рука продолжала сжимать нож. Кровь лилась ручьем.

Все кончено.

— Вот какие купцы к нам заходят, — мрачно произнес Ермак, убирая саблю. — Да уж. Теперь тщательно просматривать весь товар, который приходит в город! Если охрана не будет успевать, пусть зовет еще людей. Но такого больше быть не должно.

Лука Щетинистый кивнул.

— Все будет сделано, Ермак Тимофеевич.

Я подбежал к раненому Сафаром казаку. Тот стоял бледный, кривился от боли, но не стонал. Я, конечно, не врач, но кое в чем разбираюсь. Рана была неглубокой, крупные сосуды и сухожилия не задеты.

К нам подошел Никита Грамотей. Тоже глянул рану, затем обмотал ее тканью — вроде как перевязку сделал.

— Жить будешь, — сказал он казаку. — Зашьют, и все будет хорошо. Но потерпеть, конечно, придется.

Затем к нам шагнул еще и Ермак.

— Молодец, — сказал он раненому. — Поправишься. Раны — спутники казачьей жизни. Если на них не обращать внимания, болят меньше. Уж я-то знаю!

Затем он обратился ко мне и Никите:

— Отведите человека в лекарню.

Мы отправились через весь городок. Она оказалась почти на противоположной стороне.

Мы с Никитой Грамотеем шли быстро, поддерживая раненого казака под плечи. Кровь просачивалась через ткань тёмными пятнами. Он шёл сам, но немного шатался.

— Потерпи, парень. Сейчас дойдём, — говорил Никита. — Аграфена тебя быстро подлечит.

— Как звать тебя? — спросил я, поддерживая его с другой стороны.

— Тимофей… Тимофей Кручин… — выдавил он сквозь зубы.

Мы свернули к старой избушке у стены, где находилась лекарня. Доски у входа были тёмные от смолы, дверь низкая. Внутри пахло дымом, травами, уксусом и сушёными корнями. Там было сухо, тепло, и тихо. Раненых и больных в избушке не оказалось.

— Раненый, — произнес Никита.

На лавке у стены сидела, как я понял, сама Аграфена. Женщина крупная, суровая, с простым платком на голове. Она посмотрела на нас.

— Кто тебя так? — сказала она, вставая. — На лавку ложись. Как звать тебя?

— Тимофей. Купец Сафар полоснул, — сказал я. — Не купцом он оказался, а татарским лазутчиком.

— Сафар? Это который рыбой торгует?

— Он самый, — подтвердил Никита.

— Никогда он мне не нравился, — скривила губы Аграфена. — Улыбается, смотрит ласково, а внутри глаз — темнота и злоба. И права, к сожалению, оказалась.

Тимофей снял рубашку и лег. Аграфена осмотрела рану. Не слишком глубокая. Кровь шла медленно, уже свёртывалась. Пальцами казак шевелить мог. Кости и сухожилия целы.

— Хорошо. Будем шить, — сказала Аграфена. — Нитку, иглу, кипятку!

Из-за занавески показалась девушка лет шестнадцати. Она принесла металлический ковш с кипятком, в котором уже лежала игла. Затем подала обмотку, бурдюк с каким-то отваром и клубок нити.

Я смотрел, как она готовится.

Зашивать без обезболивания — это очень неприятно. Может, она что-то даст ему? Тут даже алкоголь подойдет. Хоть немного притупит ощущения.

Тимофей лежал бледный.

— Не бойся, — сказала ему Аграфена. — Сейчас Даша придет, поговорит с тобой.

Даша? Какая-то женщина? А что она сделает?

Через минуту дверь в избу открылась и вошла девушка. Я понял, что это та самая Даша. Я ее, кстати, уже встречал, когда ходил утром купаться. Шел на речку, а она стояла у пристани. Тогда я видел ее мельком и издалека, а сейчас смог рассмотреть.

Высокая, стройная, в тёмной одежде. Лет двадцать ей или меньше. Очень красивая. Лицо загадочное, непонятное. Глаза темные, глубокие. Раньше думал, что фраза «глаза, как омуты» глупая, а теперь вижу — нет.

— Раненый, — сказала Аграфена. — Будем шить. Поговори с ним.

— Конечно, — ответила Даша.

Какой красивый у нее голос. Сказала вроде негромко, а будто до глубины души слова добрались.

Девушка села рядом с Тимофеем, взяла его за целую руку.

— Не бойся, — сказала она, глядя ему в глаза. — Ничего не бойся. Все будет хорошо. Совсем не больно, совсем. Твоя рука ничего не чувствует. Совсем ничего. Она будто не твоя. А потом она заживет. Быстро-быстро.

Ух ты, подумал я. Гипноз! Точнее, заговор. Хотя это, в принципе, одно и то же. Не ожидал увидеть такого здесь.

Через минуту лицо Тимофея успокоилось, глаза закрылись. Он будто заснул. А может, и впрямь заснул.

— А теперь уходите, — сурово сказала нам Аграфена. — Будем зашивать. Посторонние мне тут не нужны.

Мы вышли за дверь и направились к пристани. Я хотел поподробнее выяснить, кто работает в лекарне.

— Что это за девушка? — спросил я у Никиты.

— Даша, — ответил он. — Она странная, но может заговаривать боль. Меня однажды так тоже лечила. Откуда у нее такое умение — никто не знает, но без нее было бы очень плохо.

Он засмеялся.

— Ее в отряде уважают и боятся. Ссориться с ней нельзя. Себе дороже! К другим бабам казаки подкатывают без удержу, а к ней — нет.

— А откуда она?

— Из какого-то зауральского села, рядом с Верхотурьем. Мне немного писарь про нее говорил, он про всех осведомлен. Родители были богатыми крестьянами. Совсем молоденькой ее насильно выдали замуж за казака — злого, но уважаемого в округе. Он погиб, а она прибилась к нашему отряду. Вот так!

— А где она научилась заговаривать?

— Кто ее знает! — развел руками Никита. — Может, ведьма какая дала уроки, а может, дар сам проснулся. Такое бывает. Не то бог его дал, не то кто похуже… но нам рассуждать об этом некогда. Спасибо Даше, помогает нам! Всякие отвары да настойки боль снимают куда хуже. А когда она с тобой разговаривает, прям совсем не чувствуешь. Будто со стороны наблюдаешь, как Аграфена тебя иголкой сшивает.

Мы сидели на деревянном мостике около рядом с одним из стругов, и вдруг увидели плывущую к городу лодку.

— Кто это? — с удивлением проговорил Никита.

Долблёная лодка была узкой, как стрела, и чёрной — не то от времени, не то ее борта промазывали смолой или чем-то еще. В ней сидели трое остяков (хантов, другими словами). Двое — охотники в мехах и суконных кафтанах. Один — пожилой, в жутковатой накидке из шкур и пёстрых бус, с раскрашенным лицом.

— Остяки, — сказал Никита. — Тут неподалеку селение. Это, наверное, один из шаманов. Но не главный, главная там старая баба. Интересно, что им нужно.

Неторопливо пришвартовавшись, они вылезли из лодки. Поскольку гости были необычные и важные, их вышел встречать лично Матвей Мещеряк. А позади него медленно походкой ковылял Юрпас, шаман остяков, живущий в нашем городке.

После обмена приветствиями приплывший шаман медленно произнес:

— У нас есть просьба к Ермаку. Совсем маленькая. Надеюсь, он нам не откажет.

— Конечно, не откажет, если это будет в его силах! — дипломатично ответил Мещеряк. — А что нужно?

— Я бы хотел поговорить лично с Ермаком, — произнес шаман.

Говорил он по-русски вполне сносно. Слова почти не коверкал, хотя акцент, конечно, был.

— Тогда идем к нему, — сказал Матвей.

Как мне показалось, он был немного уязвлён тем, что его уровня оказалось недостаточно. Но куда деваться, к Ермаку, так к Ермаку.

Охотники остались в лодке, а Мещеряк, приплывший шаман и Юрпас неторопливо пошли к острогу. Нам с Никитой стало очень интересно, что случилось, и мы отправились за ними на расстоянии пары десятков шагов.

Матвей это заметил, оглянулся на нас, сделал недовольную рожу и взглядом отогнал Никиту. Дескать, не положено тебе еще вникать в дела государственной важности. А меня, к моему удивлению, оставил, даже, кивнул, чтоб я подошел ближе. Ишь ты! Наверное, думает, что я смогу что-то сказать полезное. Очень хорошо! Меня здесь начинают уважать!

Гостей пригласили в ту избу, в которой проводился круг по поводу моего принятия в отряд и другие важные совещания. На пороге стоял Ермак, есаул, который, увидев меня, немного скривился, хотя ничего не сказал, и начальник разведки Прохор.

Лицо Ермака, обычно такое суровое, дипломатически расплылось в улыбке. Дескать, очень рад гостям! Ну а что делать, одним свинцом Сибирь не завоюешь. Тем более, когда свинца этого почти не осталось.

Мы расположились на лавках и на стульях.

— С чем пожаловали? — улыбаясь, спросил Ермак.

— Прошла весть, что в город проник человек с племени Ювах, — почтительно сказал шаман.

— Да, был такой. Хотел убить одного из наших, — ответил Ермак. — К счастью, охрана вовремя заметила его.

Я чуть не хмыкнул от удивления. Как же, заметила. Спала и бродила вдоль стен, пока я ее не позвал. Ну да ладно, хочет атаман показать, что у него тут и муха не проскочит. В принципе, правильно. Пусть думают, что в городе все под контролем.

А откуда же они узнали об убийце с далекого севера? Похоже, Юрпас сообщил. Больше некому. Он что, тоже шпион? Наверное, так его называть нельзя, потому что Ермак находится с поселением остяков в хороших отношениях (иначе бы они не припыли). Но докладывает о том, что здесь происходит. Как все сложно, однако. Со всеми надо держать ухо востро.

— Поэтому мы просим отдать нам его тело. От этого польза будет и вам, и нам.

— А какая нам польза? — удивился Ермак.

— Его злобный дух не потревожит город. А мы отдадим его тело Тому, кому оно придется по душе. Мы знаем, что ты, Ермак, против того, чтоб мы приносили в жертву людей. Но он не совсем человек и к тому же мертвый. Не откажи нам в нашей маленькой просьбе.

Ермак удивленно вскинул брови.

— Хорошо, забирайте. Мы не боимся никаких злых духов, но если это для вас так важно, то мы не против.

А затем шаман произнес фразу, которую никто не ожидал вдвойне.

— Он, — сказал шаман, показав на меня рукой, — может поехать с нами и посмотреть, как мы отдадим тело Тому, чье имя я не могу сейчас называть. Раньше никто не из нашего племени не видел этого.

Повисла тишина. Глаза Ермака расширились, а потом сузились. И у всех остальных лица стали молчаливо-напряженные.

— А ты хочешь поехать? — вдруг спросил меня Ермак.

— Да, — ответил я после недолгой паузы. — Очень хочу.

Мне и на самом деле было интересно. Но не ловушка ли это? Зачем остякам я там нужен? Непонятно.

— Тогда езжайте, — кивнул Ермак. — Только, пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы с нашим человеком ничего не случилось. С ним поплывут десять казаков. Подождут его в струге.

— Конечно, — наклонил голову шаман.

Мы вышли из избы. Казаки принесли шкуры, чтобы завернуть в них тело убийцы, а меня Ермак с Мещеряком отозвали в сторону.

— Их главный шаман хочет на тебя посмотреть, — сказал Ермак. — Вот зачем они тебя ждут.

— Выгнать Юрпаса из города к чертям, — прорычал Мещеряк. — Остяки сразу узнают, что у нас здесь происходит. А через них, может, и Кучум!

— С Кучумом у них плохие отношения, — возразил Ермак. — А нам польза от остяков есть. Не раз и не два сообщали о приближении отрядов татар. Власть нашу признают, ясак платят, как положено. Да и остяки не такие злые, как вогулы. С ними проще договорится. Народ миролюбивый. Возможно тебе, Максим, удастся с ними наладить совсем хорошие отношения. Нам это было бы очень полезно.

— Все следят за всеми, — вздохнул Мещеряк. — Надоело. Как просто в бою — тут враги, там друзья. А так… не пойми, кто он тебе. Так и жди в любую секунду предательства.

— Ничего не поделаешь, — развел руками Ермак. — И ты сам это прекрасно знаешь.

— Да знаю, знаю… — буркнул Мещеряк.

— Будь осторожен, — на прощание напутствовал Ермак. — Если не понимаешь, что сказать, лучше промолчи.

— Так и сделаю, — пообещал я.

Через час мы уже были в лодке. Тело убийцы лежало в мешке из оленьей шкуры, связанное по рукам и ногам. По-прежнему от него пахло рыбой. Лодка шла легко — весла держали руки опытные. Мы шли вверх по Иртышу, потом свернули в протоку, петлявшую между топкими берегами.

Юрпас, кстати, с нами не отправился.

Зато следом молчаливо плыл струг с казаками.

Какая я важная персона сегодня, подумалось мне. Прям дипломат с охраной! Правда, случись что, эта охрана не спасет. Если встретим большой отряд, десяток человек не справится. Но тут уже ничего не поделаешь.

Плыли мы не слишком долго. Я смотрел на берега, изучал местность, но в основном видел заросшие лесом высокие берега.

Потом один из охотников встал, что-то произнес на своем языке, и указал на приближающийся песчаный пляж. Очевидно, там надо было остановиться.

У берега виднелось множество лодок. Некоторые — с парусами, другие — узкие охотничьи. Вдоль берега шёл помост, за ним сушилась рыба, шкуры.

Юрты — точнее, чумы — были поставлены полукольцом на возвышении. Обтянутые ровной лосиной кожей, с дымниками на вершине. Ветер бродил по открытому пространству, пахло костром, рыбой, болотом и кедром. В поселении находились люди. Кто-то готовил сети, кто-то чистил рыбу или занимался другими делами.

Мужчины-остяки носили суконные кафтаны с меховой опушкой, широкие пояса и кожаные штаны. Женщины — длинные рубахи с орнаментом, перетянутые ремнями. На ногах — сапоги из тюленьей кожи, тоже плотно обвязанные ремешками.

Меня проводили в центр селения, к большому чуму. У входа стояли два охотника с копьями. При виде нас они молча шагнули в стороны.

Внутри на вытесанной колоде сидел высокий старик. Густые седые волосы, ожерелье из медвежьих зубов на груди и кожаная туника, вся в непонятных знаках. Это был Ханг-Ян, «Понимающий след», вождь, шепнул мне на ухо приплывший в город шаман перед тем, как мы вошли.

Ханг-Ян, увидев меня, приветственно поклонился.

Я поклонился в ответ.

Я ожидал долгого разговора, но его не случилось. Наверное, вождю было достаточно на меня просто посмотреть и самолично убедиться, что я не демон. А может, здесь было что-то еще.

После паузы он задал вопрос на языке остяков. Шаман перевел.

— Он спрашивает, нравится ли тебе у нас.

— Да, очень, — ответил я, не понимая, «у нас» — это где, в поселении или в этом мире? Хотя мне неплохо и там, и там.

Потом нам принесли варёную рыбу — жирную, разварившуюся, но вкусную, и к ней похлёбку с чем-то похожим на пшено. Оказалось своеобразно, но хорошо.

После еды мы попрощались с вождем, и шаман повел к роще за селением. Она, как я понял, была священной. Там стояли идолы — столбы с вырезанными лицами, пучками шерсти и лентами. В воздухе витал запах жертвенных масел и угля.

— Сейчас ты увидишь Эм-Нэллы, — сообщил сопровождающий меня шаман.

По всей видимости она — его начальник. Главный шаман племени. О ней говорил и Никита.

Эм-Нэллы оказалась невысокой, согбенной, с лицом, как сухая кора. На одежде из шкур нарисовано множество разных символов. В руке она держала бубен.

Смотрела она меня, как ни странно, очень недружелюбно и не говорила ни слова. Я тоже молчал, ожидая, чем это все закончится.

Вдруг она подняла руку. В отдалении послышались шаги, и в роще показались десятки вооруженных остяков с копьями с луками. Все, как один, с мрачными неподвижными лицами.

Неужели ловушка, подумал я.

Глава 9

Но как это может быть? Мне говорили, что ханты миролюбивые и в хороших отношениях с Ермаком. Откуда может появиться ненависть ко мне? И как они потом собираются тут жить, ведь Ермак неизбежно отомстит за гибель своего человека и за предательство?

Воины подошли совсем близко и окружили нас. Я молчал и не двигался. Никакого оружия, кроме ножа, с собой не было, да и что тут поможет. Шаман, который привел меня, стоял молча и спокойно. Похоже, он заранее знал о том, что произойдет.

Ханты пока не нападали. Наверное, чего-то ждут. Но чего?

Эм-Нэллы подала мне странную вещицу — зуб неизвестно мне животного на длинном кожаном ремешке и что-то сказала.

— Возьми, — перевел ее слова шаман. — Держи в ладони.

Я положил амулет себе на ладонь, а затем сжал пальцами. Показалось, что он покалывает руку, будто электричеством. Эм-Нэллы, не отрывая глаз, смотрела мне в лицо.

Я стоял спокойно, дожидаясь развязки.

Затем Эм-Нэллы улыбнулась. Вот уж чего не ожидал увидеть, так это ее улыбки! Но, тем не менее, она случилась. Действительно улыбнулась и посмотрела уже доброжелательно. Затем она забрала у меня амулет.

Лица окружавших нас воинов тоже перестали быть суровыми. Теперь они не глядели на меня, как на врага. Эм-Нэллы взмахнула рукой, и они ушли.

Она начала что-то говорить.

Шаман переводил.

— Ты смелый, — сказала она. — Добрый, и смелый. Ты не испугался наших воинов и держал в руке амулет Юв Сэрпа. Только у доброго человека он может лежать на ладони. Злой почувствует боль и изменится в лице. Мы проверяли тебя.

— Почему наш род поддерживает Ермака? — спросила Эм-Нэллы и сама же ответила:

— Потому, что он приносит добро на эти земли. Он спасает нас от Кучума. Он несет с собой справедливость. Он несколько раз помогал нашим людям и давал нам ценные вещи. Именно поэтому даже многие татары перешли на его сторону. Да, мы платим ясак, но таков мир. Любая власть будет собирать дань. Без власти люди жить не смогут.

Она на секунду замолчала, потом продолжила.

— Кучум — другой. Люди для него — пылинки под ногами его коня. Он считает, что может казнить любого, кто ему не понравится. Получив силу, он запретит нам верить в наших богов и убьет тех, кто не согласится с этим. Ты овладел знаниями, которых нет в этом мире. Ты окажешь влияние на Ермака и на других больших людей в его отряде. И нам сообщили, что ты можешь изменить их. Ты скажешь, что нужно идти по нашим землям огнем и мечом, и с тобой согласятся. Поэтому мы решили тебя проверить. Если бы ты действительно оказался человеком с черной душой, мы бы убили тебя и скрылись от гнева Ермака в лесах.

— Кто вам сообщил, что я буду просить Ермака стать злым и жестоким? — изумился я. — Юрпас?

— Этого я тебе сказать не могу, — ответила шаманка. — Нет, не он. Есть и другие глаза, которые смотрят на жителей вашего города. Но теперь ты можешь не волноваться.

— Спасибо тебе, Эм-Нэллы, за доверие, — я наклонил голову в небольшом поклоне. — Я тебя понимаю. Ты переживала за своих людей и за свой край. Но поверь, я не желаю зла людям. Я создаю для Ермака оружие, но только затем, чтоб с его помощью сражаться со злом.

Эм-Нэллы снова улыбнулась.

— Скажи, у тебя когда-то была собака?

— Да… овчарка по имени Турана. Она была для меня чем-то большим, чем собакой. Другом. Она погибла.

— Не совсем так, — покачала головой Эм-Нэллы. — Тебя спас волк, правильно?

— Да, — ответил я. — Так мне сказали.

— Дух твоей собаки, ненадолго оказавшись здесь, выручил тебя.

Услышав это, я только покачал головой.

— А сейчас, в знак того, что мы доверяем тебе, ты увидишь Того, кого нельзя называть, — произнесла Эм-Нэллы.

Мне очень захотелось спросить, кто это, но я сдержался. Логично предположить, что если его нельзя называть, то и не назовет!

— Ты будешь первым «пелы-хум», белым человеком, увидевшим его.

— Спасибо за честь, — я наклонил голову.

Из-за деревьев снова показались воины остяков, но теперь их было всего четверо. Двое несли завернутое в шкуры тело убийцы из далекого северного племени, и еще двое с копьями их сопровождали.

— Идем, — велела Эм-Нэллы, и мы направились за ней.

— Как тебя зовут? — спросил я через пару минут сопровождающего нас шамана-переводчика. — Неправильно, когда ты не знаешь имя того, кто с кем разговариваешь.

— Ингир, — ответил он.

Мы шли медленно. Тело убийцы несли на носилках из ивовых прутьев. Впереди — шаманка Эм-Нэллы, за ней Ингир, я и остальные. Мы шли по тропе вдоль небольшой речки. Воздух был влажный. Мы шли молча. Лес почему-то тоже молчал, не раздавалось ни пения птиц, ни звериных шорохов. Неужели здесь нет никакой живности? А почему так?

Через полчаса тропа привела нас к скалистому обрыву. У его основания зияла огромная черная пасть пещеры. Рядом со входом лежали почерневшие от времени вырезанные из дерева символы: спирали, лапы, фигуры зверей и людей.

И еще кости. Много костей. Животных, больших и не очень, птиц, рыб… и даже несколько человеческих. Точно человеческих, спутать невозможно. А вот и череп виднеется, смотрит на нас, будто спрашивает, зачем пришли.

Очень интересно. По коже пробежал бодрящий холодок. Не страх, но это место очень зловещее и без кладбища костей, а уж с ним…

Метрах в тридцати перед пещерой был выложен круг из небольших булыжников. Я, шаманка, Ингир и остяки с копьями зашли в него. Затем и двое носильщиков, положив тело у входа в пещеру, быстро прибежали к нам.

Шаманка закричала — я не ожидал, что она сможет кричать так громко. Гортанный, древний крик. Наверное, так кричали шаманы за многие века до этого.

Это было обращение к духам. Я в этом разбирался не слишком, но сейчас мог утверждать с уверенностью. Духи должны прийти за телом? Точнее, тот, «кого нельзя называть». Ну, посмотрим. Если все это не выдумка, то сейчас я увижу что-то фантастическое.

Нет, не выдумка.

Из пещеры раздалось дыхание. Настолько громкое, что оно слышалось даже на том расстоянии, на котором находились мы. Потом послышались шорохи и мягкие шаги. А затем показался ОН. Я сначала не понял, что это. Потом — понял, и не поверил глазам.

Медведь. Нет, не просто медведь, настолько он огромный. Выше человека, даже стоя на четырёх лапах. Шерсть густая, серо-бурая, местами — белёсая. Жуткие лапы и чудовищная голова.

Он остановился перед телом, понюхал. Замер. Потом раскрыл пасть и поднял голову к небу, выдав утробный рёв, от которого у меня задребезжали кости.

Медведь начал есть. Медленно. Неторопливо. Как человек ест жертвенную пищу. Кусать, глотать. Кровь стекала на камни. Ханты смотрели молча и не шевелясь. Я тоже стоял, будто прибитый ногами к земле. Ритуал наверняка проходит не впервые, но все равно, лишнее внимание жителя пещеры лучше не привлекать. Мы стоим в круге из камней, выложенном, как я понимаю, должен защищать от косматого божества, но насколько эффективна эта преграда, если зверь окажется не в настроении⁈

Когда медведь насытился, он поднял голову и посмотрел прямо на меня несколько долгих секунд. Его взгляд — будто не звериный. Я почувствовал себя так, будто все мои мысли и чувства оказались на ладони. Потом зверь повернулся, ушёл в пещеру, и наваждение скрылось вместе с ним.

— Он принял подарок, — сказала шаманка. — Мы можем идти. Дух убийцы из далеких краев никого не потревожит.

…Через несколько часов я вернулся в город на струге казаков. Встретив Ермака и Матвея, рассказал им обо всем, что видел.

Матвей только покрутил в удивлении головой, а Ермак задумался.

— Видишь, опасаются, что мы лютовать будем. Кто-то из кучумовских использует это и поддерживает страх. Мы ко всем пытаемся относиться хорошо, но все равно боятся. Мечеть в Сибире стоит по-прежнему, молиться могут все, кто захочет, ясак собираем совсем немного, но…

Он вздохнул.

— А про медведя интересно ты рассказал. Я такого большого еще не видел. Хотя здесь зверья много. Слышал, ученые люди говорят, что это сохранившиеся с давних времен. Как на деле — не знаю. Остяки считают медведя почти богом. Никогда не называют его по имени, делают ему подношения, охотятся на него, только если деваться некуда — какой-нибудь больной зверь ходит около селения и хочет напасть. А потом извиняются перед ним, проводят обряды, чтоб возродился мишка в лесу в новом теле.

— Ты молодец, — с улыбкой добавил Ермак. — Теперь, если что, на переговоры с остяками тебя отправим. И они тебя приняли, и их бог-медведь тебя не сожрал, хахаха.

— Если они такого на город натравят, то его стрелять только из пушки, — хмыкнул я.

— Да, точно, — засмеялись Матвей и Ермак.

Но медведи — медведями, а главное сейчас — самострелы. Сами они себя не сделают. Что у нас там получается? А то с этими приключениями да путешествиями и глянуть некогда.

И я отправился, что называется, с инспекцией. Глина на второй кузне потихоньку подсыхала, через пару недель можно будет использовать. Если начать греть ее на слабом огне, то высохнет и раньше… если, конечно, не потрескается. Тогда — печаль. Но попробовать ускорить процесс очень хочется. Сидеть и ждать — это не мое.

С сушилкой и «обжиговой избой» почти та же ситуация, там тоже печи, хотя и для более низких температур. Так что ждем.

Но работа, пока меня не было, на месте не стояла — а городе появился второй самострел, точная копия моего! И он был сделан тоже быстро! А самое любопытное, почти всю работу делал не кузнец Макар, а его подмастерье, совсем юный Фома по прозвищу Заря!

Макару говорить об этом хотелось не очень, но врать он не стал. Смышленый паренек, которому оказалось не двадцать, а всего семнадцать лет, посмотрев, как я работаю, смог полностью повторить мои действия. А теперь, вдохновленный своими успехами и личной похвалой Ермака, делает второй самострел. Ложе к нему уже есть, Лапоть сработал. Хотя ложе по сравнению с остальным трудом дело быстрое и нетрудное.

Самострел уже испытали, и получилось, по словам Фомы и Макара, очень неплохо — доски и шкуры пробивал прям как мой. Времени, правда, на его испытания ушло очень много. Дойти до леса, установить там мишени, пострелять, потом забрать все и вернуться — долго. Очень долго.

Что-то с этим надо делать, подумал я. Мало того, что теряется драгоценное время, так еще и опасно — рано или поздно татары попытаются засаду сделать.

Походив несколько минут взад-вперед около кузни, я, хм, нагулял идею. Очень простую и надежную. Если стрельбище далеко — значит, его надо сделать близко. По-моему, логично.

Нарисовав на куске кожи небольшой чертеж, я отправился к Ермаку.

— Ситуация, Ермак Тимофеевич, — сказал я. — Самострелы делать можем, да ты уже об этом знаешь, но кучу времени уносят их проверки стрельбой. И лес далеко, и татары, к тому же, рядом. Того и гляди, подстерегут за елками.

Ермак почесал в затылке.

— И что ты предлагаешь?

— Сделать стрельбище прямо здесь. В городе. А точнее — в остроге, вдоль стены. Коридор в пять саженей шириной. От острога не убудет. Места и расстояния тут хватит. Только надо будет поставить забор из бревен, чтоб ни дай бог стрела никого из посторонних не задела, да и вообще, чтоб лишние люди в работу не совались.

— Хорошая мысль… — пригладив бороду, задумчиво сказал Ермак. — Ну, зови старосту, будем решать, как что делать.

Я сбегал за Тихоном Родионычем и привел его к атаману.

— Ну что, — сказал Ермак, кивая в сторону северного забора, — делаем тут коридор?

— Так-то надо, — развел руками Тихон. — Но бревен уйдет немеряно. И труда. Бревна ж надо в землю закапывать.

— Надо, — кивнул я. — Непременно надо. Все надо делать прочно и безопасно. Новые самострелы стрелой прошьют человека насквозь, что чужого, что своего. Испытания должны быть без лишних глаз и чтоб никто не мешал.

— Тогда делаем, — согласился Ермак. — Отряжай, Тихон, людей в лес за деревьями и на рытье ям. Если делать, то делать все по уму, не абы как. Надежно и хорошо.

— Ты скажи, что тебе нужно, — сказал Тихон. — Давай определимся, чтоб я точно знал, сколько нужно людей, материала и инструмента. Работы-то и другой хватает.

Я кивнул, достал кусок размеченной кожи и развернул перед ними.

— Вот, глядите. Вот тут забор острога. А вот здесь — участок, длиной с двадцать сажень, шириной в три. По бокам — стены из толстого бревна, выше человеческого роста. Можно поставить брусья с пазами, в которые вставить щиты из досок. А у дальнего концом — земляной вал. На всякий случай, чтоб стрелы тормозить.

— Бревно-то какое пойдёт? — спросил Тихон, вглядываясь в схему.

— В конце, куда полетят стрелы, лучше всего лиственницу. Но она твердая, с ней тяжело. Так что хотя бы сосну. Главное, чтобы крепкая, не гнилая. Толщиной не меньше локтя. На стены можно поменьше, лишь бы стрела ненароком не пробила. Стены ставим встык, без щелей. Так можно будет, если что, удержать стрелу.

Ермак молча кивал, прислушиваясь.

— А насчёт крыши? Надо? — спросил Тихон. Похоже, ему идея стрельбища тоже понравилась, хотя сейчас оно для него — лишняя головная боль.

— Хорошо бы, — ответил я. — Хоть лёгкий навес из досок. От дождя защитит, свет убавит — легче будет прицеливаться. А ещё хочу поставить вешки вдоль стен с отметками — для замера точности. Но это уже мелочи.

Тихон усмехнулся:

— Мудрено. Раньше мы по мишени на сосне стреляли, а тут тебе целый ход стрелковый. Ну да ладно. Сделаем.

Ермак согласился.

— Давай так, Тихон. Выделяй людей. Пусть рубят и ворочают. А ты, Максим, будешь смотреть и указывать. Как построим — так и испытаем. Только чтоб надёжно всё. Не хочу, чтоб кто-то потом в спину стрелу получил. И давай не двадцать сажен, а побольше. С запасом. Целых тридцать! Чтоб на дальних дистанциях пробовать, если еще какое-нибудь оружие придумаем, более грозное.

— Понял. Безопасность — прежде всего, — сказал я.

Часть бревен у нас в городке уже была — Тихон создал запас для непредвиденных случаев, и вот как раз такой и случился.

Через полчаса на месте уже работали люди. Я показывал, куда ставить бревна. Так что у нас началось строительство испытательного коридора — первого в Сибири защищённого тира под самострел. А может, и не только под него.

Через час к нам пришел на помощь Лапоть, и с ним стало намного проще — дело он знал, и строители его слушались. Вторая команда ушла в лес валить дополнительные деревья, я хотел пойти с ними, но передумал и ушел к себе в избу еще помозговать.

Получается что — нам нужно не меньше сотни самострелов, и это для начала. А к ним, соответственно, стрелы. Если работать в две кузни, то, занимаясь только самострелами, наверное, можно делать их в общей сложности максимум один в день. Итого в общей сложности — три месяца.

Но это, как говорится, только теоретически, по невероятно оптимистичным подсчетам, и при работе на износ, по двенадцать часов в сутки и без выходных. Которые положены по трудовому кодексу, хахаха.

На практике дней будет куда больше. Дай бог один арбалет в три дня на кузню сделать. И стрелы много времени отнимут, и другой работы у Макара хватает — до моей идеи перевооружения он без работы не сидел. Да и кузня вторая когда заработает-то… И проект с самострелами — не единственное, что я смогу сделать, если пораскину мозгами. То есть стоять не отходя от печи будет не лучшим способом потратить время.

Нет, надо как-то ускоряться. Кучум на месте тоже не сидит, собирает войско. Поэтому… поэтому вот что мы сделаем. Ермак (да и все остальные), наверное, обалдеют от моих предложений, ну да ничего.

Глава 10

Надо делать еще кузню. Нет, две! Не меньше! Кто знает, сколько времени осталось до больших битв? Чем быстрее мы станем к ним готовыми, тем лучше. Сотню самострелов желательно получить уже через месяц — полтора после того, как печи станут готовы к эксплуатации. А к ним нужны еще и стрелы. И, помимо прочего, надо еще и другими кузнечными делами заниматься — самострелы, конечно, очень важно, но свет клином на них не сошелся.

Сейчас у нас три готовых кузнеца. Я, Макар и Фома. Может, Фома не всю работу может осилить, но если он один самострел сделал, то сделает и два, и десять, и двадцать.

А кузни я хочу, что их стало четыре. Хотя в одной работать пока некому.

Но на самом деле все не так. Надо делать еще суровей. Городу угрожает опасность? Значит, надо ускоряться, и работать В ДВЕ СМЕНЫ. Днем и ночью, и никак иначе! Как завоюем Сибирь, тогда и отдохнем! Огонь в печах должен полыхать безостановочно. От этого они изнашиваются быстрее, но не беда — глины, досок и камней в округе предостаточно. Жаль, если возникнет пауза, но куда деваться. Без риска не обойтись.

То есть, кузнецов должно быть восемь. Где-то надо взять еще пять. И к ним еще помощников. И увеличивать добычу железа. Не пригодится пока — пусть лежит про запас. Но польза от этого будет, и огромная. Мы быстро сделаем нужное число самострелов и большой запас стрел к ним, что сможет частично компенсировать нехватку пороха.

Интересно, что скажет Ермак.

Его в городе не было, пришлось дожидаться. Он приплыл откуда-то на струге, затем прошел в ту самую избу, в которой у нас все совещания и происходили. А вместе с ним зашел Елисей Скрыпник, есаул. Он, получается, чуть ли не второе по важности лицо в отряде. Заместитель атамана. Хотя на деле таким является Матвей Мещеряк. Елисею я не нравился с самого начала, и сейчас он тоже уставился на меня, скривив рожу. Что-то они обсуждали, похоже, когда я зашел. Какая-то карта на столе расстелена, но, увидев меня, Елисей ее тут же свернул. Не доверяют мне еще некоторые секреты.

— Еще что-то случилось? — спросил Ермак. — Вид у тебя непонятный. Говори, с чем пришел.

— Да, вроде того. Подсчитал я, Ермак Тимофеевич, и понял, что нам нужны еще две кузни.

— А чего не двадцать! — фыркнул Елисей. — Давай все бросим, и начнем только ковать. Других дел ведь нету.

— Двадцать не надо, а две — необходимо, — ответил я. — Нам срочно нужно оружие и стрелы. И работать там придется в две смены — одни люди днем, другие — ночью.

Елисей аж захохотал от удивления.

— Ну точно, больше никакой работы. Только железо. Ты, Максим, похоже в кузне на жару перегрелся.

— Ты погоди такими словами бросаться, — зыркнул на него Ермак. — Максим уже не раз доказал, что он в отряде человек не лишний. Голова у него варит. Если б у всех наших так варила! И за дело общее у него душа болит. Нельзя просто так набрасываться на человека, даже если он ошибается. Может, он ошибается совсем чуть-чуть, и есть часть правды в его словах. Объясни нам подробнее, почему нельзя обойтись без новых кузней и ночной работы.

Я вздохнул и тщательно изложил свои соображения. Рассказал, сколько будем делать самострелы в одном и другом случае.

— А что говорит Макар, кузнец? — спросил Ермак. — И староста наш, Тихон Родионович?

— Не знаю, не спрашивал, — ответил я и подумал, что все, конец моей затее. И один скажет «не нужно», и второй. Люди так устроены — не любят нового. А татары… татары пока далеко. К войне с ними привыкли. Война идет потихоньку, не спеша, будто и нестрашная. А тут придется менять привычный уклад жизни, думать, волноваться…

Столько таких людей я перевидал. Умных, хороших, не ленивых, но к новому относящихся примерно так, как черт относится к ладану. А если учесть, что я уже заставил строить и печь, и сушилку, а теперь еще и тир…

— Я их сейчас позову, — вдруг сказал Елисей. — Сам за ними сбегаю. Разомну ноги. А то затекли после струга.

Все понятно. Дойдешь до них, и по дороге скажешь, чтоб сопротивлялись моим идеям. Они и так не слишком их воспринимают, так еще и ты. А Ермак, похоже, эту хитрость своего заместителя не понял. Кивнул — иди, мол.

Когда Елисей убежал, Ермак сказал мне:

— А ты Мещеряка позови. Пусть тоже выскажет свои соображения. Он где-то здесь.

Матвея найти быстро не получилось, пришлось спрашивать, где он. Пока отыскал, объяснил ситуацию… В общем, пришли мы, когда все уже собрались.

Я повторил свое предложение. По виду Тихона и Макара понял, что им по дороге Елисей все уже рассказал.

Эх, не пойдут они против него. Ермак к моему предложению отнесся спокойно, будто говоря «решайте сами», а Елисей аж на дыбы встал. Остается еще Мещеряк. Он вроде меня сейчас ценить начал, но не стоит забывать, что не так давно он относился ко мне, мягко говоря, с недоверием (то есть был готов отправить на виселицу или на костер).

Лицо Елисея довольное. Похоже, считает, что со всеми договорился и ждет победы. Хотя какая тут победа, придурок. Скоро война разгорится страшным костром, а ты думаешь только о том, кто главнее.

— Ну, Макар, тебе слово, — произнёс Ермак. — Ты в железе разбираешься. Говори честно, без утайки.

Встал Макар с лавки, посмотрел вниз, призадумался и сказал:

— Правильно говорит Максим.

Видно было, что с трудом эти слова ему даются. Елисей вытаращил глаза, явно ожидая другого. Обалдел и я. Недооценивал я Макара. А он, оказывается, человек с принципами. Ради общего дела готов работать много и тяжело. И, если надо, даже идти на конфликт с большим начальником.

— А двадцать кузней не надо? — сквозь зубы спросил Елисей.

— Двадцать — не надо, — со вздохом ответил Макар, будто не замечая ехидства Скрыпника, — а вот две не помешают, и даже очень. Думал я уже об этом, и думал много. Нужно нам и оружие, и стрелы, и много чего еще. И чем быстрее, тем лучше. Чует мое сердце, враг недалеко.

— Сердце должно чуять у гадалок да шаманов, — наморщился Елисей, — а твое дело молотом размахивать.

— Вот он и размахивает, — неожиданно заговорил Мещеряк. — А оттого, что размахивает днями напролет, много о железе знает. Лучше некоторых. Я с ним согласен.

Елисей вспыхнул, встретился взглядом с Матвеем, но быстро отвел глаза. В открытую ругаться с ним не решился, но в душе явно что-то затаил.

— А ты что скажешь? — обернулся Ермак к Тихону.

— Если говорят, что дело нужное, значит, так оно и есть. Людей найдем. Снимем с других работ.

— Значит, строим, — подытожил Ермак. — А насчет людей, решайте сами, сколько нужно.

Я, Макар и Тихон дошли до строящейся сушилки, и, сев на бревна, обговорили остальные вопросы.

Ставить кузни начнем уже сегодня. Одна кузня останется за Макаром — он будет ей по-прежнему заниматься, и ускоренно обучать делу еще одного человека. Помощников ему сразу надо будет человек шесть — это с учетом учеников еще и для второй смены. Для сложной работы, наподобие самострела, два помощника надо как минимум.

Тихон аж за голову схватился, представив, сколько потребуется людей. На первую кузню, и на все остальные. Но промолчал. Деваться уже некогда.

Во второй, в которой сейчас сохнет глина, главным буду я. Мне надо двух постоянных помощников, чтоб я не просил кого-то, как при работе над самострелом, поработать с мехами. И еще троих — одного, самого толкового, сразу обучать на кузнеца, а других ему в помощь.

В третьей командовать будет Фома Заря — он уже показал свое умение, выковав второй самострел. Поэтому вперед, к новым свершениям, на руководящую должность.

С четвертой кузней главная проблема. Второму помощнику Макара, Грише Малому, только четырнадцать. Хотя тот, по заверению кузнеца, работу знает не хуже Фомы, долго махать молотом он не сможет, силенок еще слабовато накопил. Да и учить других у него хорошо не получится. Поэтому в ту кузню будем постоянно заглядывать мы с Макаром и решать возникшие вопросы по мере возникновения. Если получаться будет не особо, там станем делать только простые работы вроде стрел или мелкого ремонта.

А еще нужны люди на обжиг руды, и их тоже надо научить. Человека два туда необходимо.

Как-то так.

Места под новые кузни отыскали. Тихон ушел, как сказал «добывать людей», а мы привели Лаптя, сообщили новость, что расслабляться некогда, еще два здания ему строить.

Он только головой покрутил.

— Ну вы даете. Но все правильно. Железу сейчас первое внимание нужно.

Строителей Тихон нашел быстро, и работа завертелась. Я сначала помогал, а потом отошел в сторону. Конфликт с Елисеем не выходил из головы.

Как странно, что в отряде есть человек, который ставит свои интересы выше общего дела. Да и какие там интересы? Я ему, похоже, просто не понравился, вот он и начал. Не хочется человеку, чтобы кто-то становился уважаемым человеком?

Как ему объяснить, что я об этом и не думал! Наверное, никак, он судит людей по себе. Есть такие, встречались мне неоднократно. Но почему он, с такой мелкой интриганской душой, занимает столь высокий пост? Формально есаул, если я ничего не путаю, по сути заместитель атамана, его правая рука.

Но, на основе того, что я видел и знаю, вторым человеком здесь является Матвей Мещеряк, сотник. У него и выше авторитет, и распоряжается он тоже куда больше. Да и как человек он, черт побери, гораздо лучше! Даже ошибки свои умеет признавать, а это безумная редкость для людей! Ермак приглашает его для решения почти всех вопросов. И он командир первой сотни — наверное, сильнейшей в отряде.

Тогда откуда взялся Скрыпник? Если б он устраивал Ермака, то Матвей не обладал бы таким влиянием. А если Скрыпник не нужен, то почему Ермак его тут держит, и тем более на такой должности! Нравы здесь простые. Сибирь, знаете ли. Тут церемониться не будут. Или первым обозом обратно в Москву, или, если заупрямишься, кое-что похуже.

В общем, загадки. Но враг у меня тут появился, тут гадать нечего. Чужой среди своих. Надо будет держать ухо востро. В ход может пойти все, вплоть до интриг, сплетен и безумной лжи.

Спрошу как бы невзначай у Никиты, кто такой Скрыпник — он знает тут чуть ли не все. Если не сможет ответить на вопрос, буду искать обходные пути для получения информации.

И еще вспомнил про шамана вогулов Кум-Яхора, из-за которого едва не погиб. С тех пор я его почти не видел, но осадочек остался. И немудрено. Когда тебя хотят отправить на виселицу или на костер, такое плохо забывается.

…Я сидел, глядя себе под ноги, думал, а потом поднял голову и увидел Прохора Лиходеева.

Он куда-то шел, но не торопясь, поглядывая по сторонам, и я понял, что он особо ничем не занят

— Прохор, можно тебя? — спросил я.

Он обернулся, хитро прищурился, потом кивнул:

— Конечно.

— Надо поговорить.

Он сел на бревно рядом со мной.

— Про Кум-Яхора хотел спросить. Про шамана вогулов.

Прохор весело скривился:

— Ты никак не можешь ему простить то, что он назвал тебя «черной душой»?

Я махнул рукой.

— Речь не о мести. Просто странно, почему он настолько не хотел, чтобы я находился здесь.

— Почувствовал что-то, — пожал плечами Лиходеев. — На то и шаман, чтоб чувствовать. Ведь правильно понял, что с тобой что-то стряслось.

— Только заявил, что я буду пить кровь у людей или что-то такое.

Прохор рассмеялся.

— Ну да, тут он что-то не то сказал. Вроде пока не пьешь, хахаха!

— Я думаю, — медленно сказал я, — что это не просто так. Он не хотел, чтобы я сделал отряд сильнее. То есть, ему выгодно, если татары нас победят.

Прохор молча потер подбородок. Потом закинул ногу за ногу, положил на неё локоть.

— Мы давно за ним следим, — сказал он наконец. Без улыбки.

— Есть все-таки подозрения?

— Сложно сказать. Вогулы — народ упрямый, воинственный. Куда более злой, чем остяки. Они сейчас вроде бы как в нейтралитете. Не с нами, и не с Кучумом. Но это тонко. Потому что если мы их разозлим — могут и переметнуться. А воевать они умеют. Луки у них хорошие. И ножи. Поэтому решили: ссориться с вогулами, только если нет никакого выхода.

Я кивнул.

— Понимаю, но…

— Так вот, — продолжил Прохор. — Кум-Яхор — уважаемый у них человек. Не вождь, не глава рода, но очень большой авторитет. Он жил в Кашлыке еще до нашего прихода. К нему идут за советом. Он не всегда отвечает, но если сказал — слушаются. Даже старики. Убьём его за то, что он разговаривает с Кучумом, или хотя бы выселим — считай, всех вогулов сразу сделаем врагами. Мигом присоединятся к Кучуму

— Но если он лазутчик…

— Если. — Прохор ткнул пальцем в воздух. — Если он предатель, то мы это пока не доказали. Ни на чём его не застали. Ни с кем не виделся из подозрительных. Ни к кому из татар не ходил.

— А вы за ним… как следите?

— Очень осторожно. Чтоб не спугнуть, и чтоб не начал еще больше прятаться, если он действительно помогает татарам. Но сейчас, повторю, ничего плохого за ним не видели. Он, кстати, помогал нам не раз.

Я поднял бровь.

— Серьёзно?

— В прошлом месяце, когда собирались уходить на несколько дней на стругах, Яхор пришёл и сказал: «Три дня будет сильная вода с неба. Лучше стойте». А небо — ясное. Почесали мы в затылках, но послушались. И правильно сделали. Такой дождь начался, что вода в Иртыше чуть ли не на полсажени поднялась. Если б пошли — промочили б весь порох, весь груз, и сами бы промокли до костей.

— И что, он часто прав оказывается?

— Почти всегда. Несколько раз охотников направлял: «Туда не ходите, зверя нет, а туда — идите». И правда, в одной стороне пусто, в другой — кабаны. То ли он чуял, то ли ему рассказывали, но говорил, как есть. Так что пока не похоже, что он пытается навредить.

— А если он все-таки с Кучумом?

— Тогда плохо дело, — жестко сказал Прохор. — Потому что никто не знает, как поступить. Казним, выгоним — вогулы поднимутся. Оставим — будет сообщать, что у нас происходит. Ладно, пойду я.

Лиходеев ушел, а я остался думать над тем, что услышал.

* * *

Лежавший на подушках Кучум открыл глаза. Солнце светило жарко. На небе — ни облачка.

— Пусть войдет, — лениво сказал Кучум, глядя на слугу.

В шатер вошел невысокий татарин, в дорожной одежде, покрытой пылью и низко поклонился.

— Говори, — сказал хан, снова закрыв глаза.

— Повелитель… человек из далеких северных земель, которого ты приказал направить в Искер, убит. Убит тем, кого он должен был убить.

— Убит? — переспросил Кучум безразличным голосом.

— Да, повелитель.

— Тот, за кого мы столько заплатили? Тот, кто может пролезть куда угодно, и чья рука не знает промаха? Во всяком случае, нам утверждали именно так?

— Да, повелитель, — в очередной раз повторил татарин.

— А как это могло случится?

— Пока неизвестно. Его тело отдали остякам для ритуального кормления какого-то божественного существа. Шаманы попросили Ермака, и он им не отказал. Ермак — хитрый.

— И убил жителя севера тот самый странный человек? — голос Кучума стал ледяным.

— Да. Более того… он же выявил нашего разведчика в городе. Сафар, когда его распознали, пытался убить Ермака, ранил одного из казаков, но был зарублен саблями. Сафар ненавидел Ермака и не смог сдержаться.

Хан Кучум медленно встал. Его лицо оставалось спокойным.

— Зови сюда Хасана.

Один из стражников выбежал. Вскоре в шатёр вошёл крупный широкоплечий мужчина с плоским лицом. В его глазах виднелся страх.

— Ты отвечал за человека с Севера, — тихо сказал хан. — И за Сафара. И у тебя не получилось ничего. Погиб и нанятый нами убийца, и наш лучший разведчик, несколько лет притворявшийся купцом в Искере.

— Да, повелитель. Я… — начал тот, но не успел.

— Хватайте его, — скомандовал Кучум.

Стража мгновенно схватила Хасана, повалив его на колени. Он выдохнул, не сопротивляясь.

Хан подошел медленно. Вынул саблю. Поднял над его шеей.

— Ты подвёл меня. Ублюдок убил двух человек и сорвал наши планы. Ты понимаешь, насколько дорого это может нам обойтись?

Он замахнулся, потом сабля пошла вниз, но остановилась в волосах Хасана. Капля пота скатилась по его виску.

Кучум резко ткнул острием в щеку. Кровь выступила на коже.

— В следующий раз я голова слетит, — сказал хан. — Убирайся.

Хасан встал и, не глядя на хана, выбежал.

Хан сел на подушки. Его лицо по прежнему оставалось невозмутимо-спокойным. Через минуту в шатре появился моложавого вида советник.

— Всё готово? — спросил Кучум.

— Да, повелитель. Отряд скоро выдвигается.

Хан медленно кивнул.

— В этот раз мы не промахнёмся.

* * *

Глава 11

Едва я вернулся к месту строительства новой кузни, как услышал голос, зовущий меня по имени.

Ко мне бежал запыхавшийся молодой казак.

— Максим, срочно! Ермак зовёт! Прямо сейчас, быстрее!

Ну, если надо быстро, значит, помчались. Возле ворот острога стояли Ермак, Мещеряк и начальник разведки Прохор Лиходеев. Все на лошадях. Увидев меня, Ермак коротко кивнул:

— Садись. Ехать надо.

Один из казаков подвёл мне коня. Я вскочил в седло, решив пока ничего не спрашивать. Ермак прикрикнул:

— Быстрее!

Мы выскочили из города, направились к лесу и поскакали по лесной дороге. Никто пока не говорил ни слова.

Минут через двадцать Ермак поднял руку, и мы остановились. Слезли с коней, привязали их к деревьям и пошли пешком по едва заметной тропке в чащу. Там, в тени сосен и берёз, возле поваленного ствола, нас ждал человек.

Это был татарин лет сорока. Невысокий, но жилистый, с острыми скулами, чёрной бородой и пронзительными глазами. Он был одет просто — кафтан из грубой ткани, тёмная шапка, кожаный пояс. У него не было оружия, только нож за поясом. Ермак назвал его:

— Шамсутдин.

Шамсутдин посмотрел сначала на Ермака, потом на меня. Его голос был хриплым, будто он долго не говорил:

— Кучум готовится к набегу. Пятьдесят человек. Идти будут дня два. Место — рудник. Приказ — вырезать всех: и кто работает, и кто охраняет. Чтобы никто не ушёл.

— Откуда знаешь, что именно рудник? — спросил Лиходеев.

— Название слышал. Сказали: «где русские землю копают и металл берут». Это может быть только рудник.

Мещеряк сплюнул:

— Такого давно следовало ожидать.

Я молчал. Пятьдесят человек — серьезный отряд. А у нас там охраны всего ничего.

— Итого времени у нас два дня, — произнес Ермак.

— Да. А может, и меньше. Не знаю точно, сколько они будут добираться.

Ермак кивнул:

— Понял. Спасибо тебе.

Шамсутдин скрылся в лесу, и мы отправились обратно. Молча, пока не разговаривая и не обсуждая, как будем действовать.

Привязав лошадей, мы зашли в «совещательную избу» — со вчерашнего дня я так начал ее называть. За нами туда зашли еще несколько человек — сотники, Прохор и другие.

Первым начал говорить Мещеряк.

— Вариантов у нас немного. Можно увести оттуда всех людей — татары покрутятся на месте и уйдут. Стоять лагерем у них возможностей не будет.

— То есть, показать свою слабость, — сказал Ермак.

Матвей насупился.

— Я не говорю, что так надо сделать. Просто, что так можно. Я против этого.

— И постройки погибнут, — вставил Лиходеев. — А мы там уже начали кое-что делать. Какой-никакой, а забор. Слабенький, но уже защита. Хотя против большого вражьего отряда он не выстоит.

— Еще как можно? — спросил у Матвея Ермак.

— Поставить там большой отряд. В те же полсотни человек. Тогда татары или не пойдут, или завяжется равный бой, в котором мы победим, потому что кой-какие укрепления у нас есть. Атаковать всегда сложнее!

— Можно, — согласился Ермак. — Но, думаю, увидев нас, они просто-напросто уйдут. У них желание порубить охрану, рабочих, сжечь постройки и уйти. Серьезной схватки они не хотят.

— Тогда можно попробовать устроить засаду, — произнес Мещеряк. — Спрятать отряд где-нибудь в лесу. Но это очень сложно, и большие шансы, что не получится. Лес там не особенно густой, а татарские разведчики глазастые.

Ермак вздохнул.

— Хорошо бы уничтожить весь их отряд, чтоб впредь неповадно было. К тому же, сюда пойдут не простые воины, а лучшие. Для быстрых набегов Кучум использует самых опытных. Это будет сильный удар по нему.

— Нужна засада, — покачал головой Лиходеев. — Но как ее сделать — непонятно. В лесу на подходе? Но мы не знаем, с какой стороны точно пойдут татары. Да и заметят.

— А если сейчас быстро достроить ограду? Причем мощную? И за ней спрятать отряд?

Матвей развел руками.

— За день-другой сильный частокол мы не сделаем… слишком много работы. Легкий, как сейчас, более-менее достроить можно… но и то, даже он может напугать. Поймут, что готовились к их приходу, и не станут атаковать. А мы хотим уничтожить весь вражеский отряд.

— А если пушки незаметно снять со стен и туда перенести? Они вдарят картечью по толпе — и считай все, живых почти нет.

Мы отрицательно закачали головами.

— Незаметно снять пушки не выйдет, даже ночью. Заметят, как потащим, ну или утром увидят, что пушек нет. Сафар был наверняка не последний здесь лазутчик, — сказал Ермак. — И там как их спрячешь? Дырки в заборе сделать? Татары не дураки, поймут. А так, пушки было бы хорошо. Просто прекрасно!

Я вздохнул и сосредоточенно уперся взглядом в пол. Ясно, зачем меня сюда позвали, на такое закрытое совещание. Чтоб я предложил какую-то хитрую идею. Надо оправдать доверие. Елисея, кстати, здесь нет! То ли не хотят его видеть, то ли из-за своего характера он просто всем надоел.

Но какая сложная задача! Не просто победить врага, а сделать так, чтобы он напал! Не заметил, что у нас есть силы. При этом засада в классической форме не подойдет.

…Идея пришла через полминуты. Ударила, как яблоко по голове Ньютона. Тяжело так ударила, увесисто. Большие яблоки росли в ньютоновском саду. С хорошую дыню габаритами. И твердые, не переспевшие.

— Можно позвать сюда Лаптя? — спросил я.

— Зачем? — удивился Лиходеев, но Ермак тут же махнул на него рукой — мол, если не понимаешь, то не значит, что это неправильно.

— Конечно, — ответил Мещеряк, вышел за дверь и дал указание.

— Сейчас объясню, — сказал я Прохору, чтоб тот не переложил на меня обиду за то, что его одернул Ермак. — Без Лаптя рассказать толком не получиться.

Через пару минут в дверь постучался хмурый Лапоть. Недоволен, видать, что от дела оторвали. Да еще и наверняка какую-нибудь новую работу придумали. Просто так сюда не зовут!

Поздоровался, сел на лавку, замер в ожидании.

— У тебя бурав длинный есть? — спросил я. — Корабельный коловорот? Очень длинный?

— Есть, как же без него, — удивился Лапоть. — Для ремонта стругов очень нужен. Даже не один, а три!

— Длинные?

— Угу, — кивнул Лапоть. — Больше полсажени. Здесь такие большие и не нужны, но коль достались мне перед походом, так я и взял. Я — человек запасливый. Не угадаешь, когда что пригодится!

— Отлично! — сказал я и посмотрел на Ермака — мол, озвучивать свой план при Лапте или он не должен посвящаться в детали?

Ермак меня понял и утвердительно махнул рукой, как бы говоря, что Лапоть — свой человек. Имеет форму допуска к секретным материалам (ну это я уже про себя пошутил).

— Значит, так, — начал рассказывать я. — Для начала мы вместо забора вокруг рудника, на очень небольшом участке, делаем баррикаду. Завал из валежника, деревьев, веток, мха и всего такого. Высотой в полсажени, не больше. Это можно сделать за день, и это не напугает татар. Такие преграды для них — пустяки. Но!

Я насладился эффектной паузой и продолжил.

— В завале мы спрячем для них большой сюрприз — пушки, выточенные из дерева. Для этого я спрашивал про бурав. Эти пушки, конечно, не чета настоящим, но один раз пальнут, а нам больше и не надо. Зарядим их картечью, камнями, глиняными обломками — на небольшом расстоянии они сметут атакующую толпу, как… как метла! Вот и все! А в завале их дула будут не видны совсем. Прикрыть их хворостом, мхом, травой, и станет незаметно. Ну и покрасить может в темный цвет, чтоб распил не виднелся.

Повисла тишина.

— Как хитро придумал… — покачал головой Ермак. — Да уж.

— А выдержат такие пушки? — спросил Матвей у Лаптя.

— Несколько выстрелов — не знаю, — задумчиво ответил он. — Один — должны, если дерево хорошее и пороху много не набивать. Дерево нужно самое подходящее, плотное. Дуб не надо, он трескается от жара. А снаружи надо бы стволы железными обручами укрепить. На всякий случай. Если б дерево высушить, то гораздо лучше. Сырое опасно. Но деваться некуда. Канал ствола обуглим — так он станет прочнее и влага хоть немного, но уйдет. Сильным зарядом стрелять нельзя будет ни в коем случае. Но картечью по пехоте большой заряд и не особо нужен.

— Давай позовем Семена, нашего главного артиллериста, — предложил Лиходеев. — Все равно ему палить. не обойтись, и обсуждать без него будет неправильно.

Предложение одобрили, и спустя несколько минут рядом с Лаптем сидел Семен Жаров по прозвищу «Глухарь». Высокий, сутулый, руки в ожогах и рубцах, на левой брови большой шрам. Волосы и борода с проседью, глаза хмурые, голос громкий. «Глухарем» его прозвали потому, что слышал он действительно неважно. Ну да понятно, постреляй с его из орудий, какие тут уши выдержат.

Но лицо неглупое, глаза — цепкие.

Идея стрелять из деревянных пушек его поначалу напугала.

— А ну как взорвутся⁈

— Возможно и это, — печально сказал я. — Но за один выстрел — едва ли. Да и пороха будем класть немного. Нам не ядрами стену крепости разбивать, а пехотную атаку отразить.

— Для начала надо попробовать, — мотнул головой Семен. — Я не могу своими ребятами рисковать.

— Мы все тут рискуем, — взвился Матвей. — Каждый миг можно ждать татарской стрелы или ножа в спину!

— Подожди, — сказал Ермак. — Давай подумаем, как попробовать.

— Дерево дереву рознь, — подал голос Лапоть. — Даже я точно не смогу сказать, что выдержит, а что нет.

— Выстрел услышат, — возразил Матвей. — Услышат, и насторожатся. Подумают, что какое-то хитрое оружие испытывают, и будут правы. Максима наверняка хотели убить, потому что прослышали, что он затеял новые самострелы делать.

— Мы испытаем пушку на руднике. Там далеко от города, и никто не поймет, что это. Пушки будем делать там же. А перед этим Прохор со своими ребятами просмотрит там все в округе, нет ли вражеских лазутчиков.

— Сейчас же отправлю людей, — сказал Лиходеев.

— Только поосторожней, — предостерег Ермак. — Чтоб и в городе не поняли, что твои к руднику отправились.

— Уедут сначала в лес, а на ту сторону переправятся вдалеке! — развел руками Прохор. — Первый раз, что ли, Ермак Тимофеевич!

И Лиходеев ушел, чтобы отправить своих людей на разведку.

…Мы решили, что люди Тихона Родионовича помогут сделать баррикады, а устанавливать пушки будут только казаки из тех, что останутся в засаде. Так меньше шансов, что информация уйдет. Но Тихона в дело посвятили — как без него. Не знаю, есть ли смысл в таких предосторожностях, потому что стволы сверлить все равно придется при рабочих. Но Ермак сказал так, значит, будем выполнять.

Через два часа Прохор вернулся — его разведчики в окрестностях рудника не обнаружили никого. Я, Тихон, Матвей, Лапоть и Семен с зарядом пороха и картечи отправились к руднику. Решили, что лучше Ермаку там не появляться — это опять-таки привлечет внимание.

Следом за нами поехал второй струг — с рабочими и плотниками Лаптя. Времени у нас было не так много. Засветло надо было успеть сделать и испытать пушку.

Если получится, у плотников после этого работы на всю ночь — тремя бурами высверливать сердцевину бревен. На каждое уйдет не меньше четырех часов (а то и пять-шесть). Можно, в принципе, попробовать еще и подолбить, повыжигать… Но эти способы вдвое медленнее и требуют впятеро больше сил. Особенно, если долбить. С выжиганием тоже проблемы — от раскаленного прута дерево может пойти трещинами. В таком случае даже страшно подумать, что может случиться при выстреле.

Так что надеюсь, справимся одними сверлами. Лапоть показал мне их — острые, хорошие.

А сколько же нам надо пушек?

Баррикада станет вокруг рудника квадратом, где-то двадцать на двадцать метров. Напасть татары могут с любой стороны. То есть, надо по четыре на каждую сторону — итого шестнадцать орудий. Теоретически успеть должны.

В центре баррикады выкопаем широкую яму, в ней под навесом спрячется десяток казаков. Они вступят в бой после залпов. Больше нельзя, окажется слишком заметно. Еще шестнадцать человек — пушкари Семена. Они стрелять из пищалей и бить саблями тоже умеют, хотя и не так хорошо, как казаки.

Таким образом, у врага окажется лишь двухкратное превосходство. Но это в теории, если шпион не ошибся. А так может прийти и сотня, и две. Тогда будет очень тяжело. Командовать всеми поставили сотника Черкаса Александрова.

Он поначалу обрадовался хорошему бою, а как узнал, что придется целый день сидеть в яме, огорчился. Но деваться некуда. Задание очень важное.

Я решил, что останусь здесь и буду встречать атаку со всеми. В конце концов, идея с пушками — моя. Если что-то пойдет не так, виноват буду только я и никто другой.

…Нам повезло невероятно. Просто чудо! Для деревянных пушек я думал использовать березу. Этот вариант — на троечку, и даже на три с минусом. Чтоб не разорвало, надо будет обязательно укреплять железными обручами и обматывать ремнями из кожи (а лучше и то, и то). Но даже так опасность сохраняется.

Однако неподалеку от рудника, в лесочке, я увидел несколько грабов, самых настоящих! Лучше дерева и не придумать. Обрабатывать тяжело, но тут ничего не поделаешь. И граб толстый! А чем толще ствол, тем выше прочность.

Срубив одно дерево, потащили его в лагерь — делать пушку. На пять-шесть полутораметровых стволов хватит.

Рабочие, тем временем, начали сооружать баррикаду. Прохор, говоря на совещании, что начали делать забор вокруг рудника, немного преувеличил. Стояли там колья для разметки, да десять метров готового забора — ни о чем, то есть. Хотя в нашем случае он особо и не нужен. Даже немного вреден. Сыр в мышеловке должен казаться очень доступным.

Через несколько часов завал из деревьев, валежника, мха, камней и глины начал подниматься над поверхностью. Пока еще невысоко, но тем не менее. Другие рабочие копали яму, кидая землю на баррикаду. Она там нужна, немного защитит от огня. Хотя поджигать ее, скорее всего, не будут. На это у татар нет времени. Они хотят набежать, порубить и умчаться, а не вести осаду.

Затем, как они предполагают, Ермак построит здесь укрепленный лагерь и поставит в нем хороший отряд. Да еще и наверняка с пушками. Но Кучуму только этого и надо — разделить силы и ослабить оборону города.

Плотники Лаптя тем временем распилили граб и начали делать отверстие. Нелегко это! Бур шел медленно, что называется, со скрипом. Без конца приходилось смотреть, чтобы он не ушел вбок и еще чистить… адская работа. Спасло то, что инструмент у Лаптя очень хороший. Иначе беда совсем.

Ближе к темноте рабочие ушли, заместо них явился десяток казаков — караулить постройки. Ну и еще в лесу вокруг попрятались лихие молодцы Прохора Лиходеева — какая подходящая фамилия для начальника разведки! Вдруг татары пойдут раньше или появится шпион, они должны нам сообщить. Но пока тихо.

А еще приплыл Мещеряк и Черкас Александров — посмотреть, что у нас получится.

Наконец-то ствол и фитильное отверстие высверлены и даже немного обожжены для прочности. Помощники Лаптя по окончанию работы, догадываясь о том, чья это идея, смотрели на меня, как на кучумовского татарина. Ну а что поделаешь! Кому сейчас легко!

Настало время заряжать и испытывать.

— Нарекаю тебя Гром-бабой, — зычно сообщил Лапоть пушке.

Понравилось ей имя или нет, осталось неизвестным. Пока молчала. Если выстрелит и не взорвется — будем считать, что пришлось по душе.

Мы положили ее на лежащее около нашей баррикады дерево и вставили внутрь сшитую специально для этого случая кожаную гильзу — она немного предохранит дерево от действия огня.

Один из пушкарей Семена засыпал порох — где-то половину того, что идет для выстрела из настоящей пушки. Затем пыж из мха. Дальше — железная картечь вперемешку с мелкими камнями. Поверх этого еще пыж. Он был не совсем нужен, наклонять пушку мы не собирались, но пусть будет. Испытывать — так по настоящему.

Обматывать железом или ремнями не стали. Проба будет в более сложных условиях, чем в бою. Все, как полагается!

В затравочное отверстие ставлен фитиль — длинный, гораздо длиннее обычного. Тот, кто его подожжет, должен успеть отбежать подальше. На всякий случай не помешает.

Семен взялся стрелять сам.

И вот фитиль загорелся… Семен даже подул на него, чтоб пламя стало больше, и спокойным шагом пошел к нам — спешить ему не позволяла гордость.

Сейчас наступит момент истины. Секунда, еще одна…

Глава 12

Грохот был такой, будто сама земля вздохнула от боли. Эхо прокатилось по округе и взметнуло вверх пугливую стаю ворон. В воздухе повисли сизые клубы, в нос ударил острый запах гари и прожжённой древесины. Я помахал рукой перед лицом, отмахиваясь от дыма.

Артиллерист Семен стоял неподвижно, как скала, Лапоть мрачно смотрел на дымящееся жерло, а Макар стиснул зубы — показалось, что он нервничал больше всех. Казаки и рабочие оглядывались по сторонам. Грохот произвел впечатление на всех, хотя Мещеряк и Черкас стояли, подняв головы и слегка улыбаясь. Показывали личному составу, что командирам ничего не страшно. Ну, правильно. Иначе в армии нельзя.

Главным «стрессовым» фактором было ожидание, как поведет себя пушка — выдержит или разлетится к чертовой бабушке, калеча осколками всех собравшихся позади нее.

Однако на первый взгляд все было в порядке.

— Жива? — выдавил Лапоть, косясь на пушку, словно на больного родственника. — Вся?

— Частично жива точно, — слова Лаптя заставили меня улыбнуться.

Я пошел к пушке. Укрепленная на лежащем стволе дерева, на первый взгляд, она хорошо выдержала удар, несмотря на то, что мы обошлись без железных обручей, кожаных ремней и прочего. Да и дерево у нас было не высушенное, а это хуже всего.

Трещины виднелись. Одна была тонкая, как волос, но длинная и опасная. Из дула медленно тянулся дым. Пушка съехала на полметра назад, выдрав вмятины в земле.

Следом за мной к орудию подошли и остальные. Всем было очень интересно посмотреть на это «чудо-оружие».

— Выстояла, — сказал я наконец. — Но это уже предел. Второй раз стрелять нельзя.

— Получилось! — воскликнул Лапоть и посмотрел на своих подмастерий. — Не зря, черт побери, как проклятые крутили этот бурав! Сделали! Одноразовую, но сделали.

— Но нам больше одного выстрела вроде и не нужно, — произнес Матвей.

А потом сурово посмотрел на казаков:

— Если кто проговорится о том, что сейчас видел — лично повешу на воротах! Молчать, как рыба! Одно слово — и из-за него погибнут люди!

— Я думал, разорвет, — сказал Семен. — Уж я-то знаю, какая силища в нутрях пушки громыхает. Железо и бронза порой не выдерживает, а тут дерево. Однако обошлось!

— Остальные стиснем обручами, — произнес Макар. — С ними будет попрочнее. Испытывать удачу больше не надо.

Он вытер лоб. Ладонь оставила серую полосу на коже.

— Пойдём посмотрим, куда ушёл заряд.

Мы двинулись за баррикаду, к полю, на которое направили пушку. Там, среди мелких кустов и сбитой травы, лежали ветки и груды мокрого глины. На этих «мишенях» было легко понять рассеивание картечи.

— Глянь, — сказал Матвей. — Здесь стружка свежая. Пробило насквозь. Даже дальше, чем я думал.

— Вот ещё, — ответил Семен. — Он стоял у почти срезанного стволика куста, в котором торчал камешек размером с небольшой орех. — Камни пошли кучно. Но понизу.

Я осмотрел весь след выстрела. Мох ободран, земля кое-где разрыхлена. Видно, куда попала картечь.

— Ноги нападающих пойдут в хлам, — тихо сказал Черкас.

Мы подошли к доске, поставленной в пятьдесят шагах. На ней зияло три пробоины. Картечь пробила толстую сосновую доску почти навылет. На земле валялись светлые щепки.

— Да, кое-кому не повезет, — кивнул Мещеряк

— Значит, если к руднику полезут, пушка им в лоб, а потом мы с пищалей, с самострелов, луков, — произнес Черкас. — Пушками посеем смятение, и дальше добиваем. Услышав выстрелы, к нас спешит подмога с города.

— Да, — сказал я. — Но второй раз пушки точно не стрельнут. Дерево разлетится.

— А если все-таки укрепить? — спросил Мещеряк, решив показать, что разбирается в вопросе. — Обручи, сверху кожа бычья, веревки, как и говорили?

— Лучше не надо, — ответил я. — Доверия такой конструкции нет. Если кто-нибудь будет рядом, когда её разорвёт — считай, нет человека. Поэтому один выстрел, и достаточно.

Мы вернулись к пушке и снова посмотрели на нее. Дым из ствола уже не шел, но срез выглядел так, будто внутри топили печь. Черный, обугленный, в нагаре и копоти.

— Нет, — еще раз повторил я. — Никакого второго выстрела. Деревьев у нас хватит на другие пушки. А эту только положить в баррикаду.

Вечерняя темнота опускалась с огромной быстротой. Наступала пора кому-то отправляться в город, а кому-то не спать всю ночь и сверлить злосчастные бревна. Я хотел остаться здесь, чтобы заняться этим вместе с Лаптем и его плотниками, но Мещеряк запретил. Намекнул, что мне следует выспаться, чтобы завтра быть полезным.

Поскольку он тут начальник, выбора у меня не осталось. Попрощавшись с командой, я поплыл в Сибир.

Спалось плохо. В голове только и крутились мысли о предстоящей засаде и схватке. Вдруг сломается сверло? Успеем ли тогда сделать пушки? Как их закрепить? Сможем ли замаскировать? И как сделать так, чтобы баррикада, сделанная нарочито абы как, защитила от стрел. Ведь татары просто так не полезут, будут стрелять из луков.

В общем, проблем — уйма. Но, все равно, сон, хотя его было мало, очень освежил. Сибирский воздух, не отравленный всевозможными заводами, творит чудеса. Голова поутру стала ясной, а тело — бодрым, готовым к любым схваткам.

Я проснулся вместе с рассветом и решил, по своему обыкновению, сбегать на речку. Чистое тело — залог здоровья. А купание в холодной воде добавляет ему дополнительных бонусов.

Сказано — сделано, и вот я уже миновал ворота и сонных хмурых казаков в охране, ждущих, когда их сменят.

Подойдя к своему пляжу, так уютно спрятанному между деревьев, я услышал негромкий плеск. Рыба? Не похоже. Она так не плещет, тем более, что звук несколько раз повторился.

Тут кто-то есть⁈

Положив руку на нож, я подошел ближе и выглянул из-за деревьев.

Точно. Человек. Не я один облюбовал эту заводь для утренних купаний.

В воде виднелась женская голова. Девушка бесстрашно и не спеша плыла по холодному Иртышу.

Я узнал ее. Даша. Та самая, которая работала в лекарне и умела заговаривать боль.

Во как.

И что же теперь делать?

Признаюсь, я бы с удовольствием поплавал вместе с ней. Девушка она красивая. Но большие шансы на то, что ей это не понравится. Поэтому такой вариант отменяется. Идти дальше не хочется, берега крутые и заросли травой — вылезешь из воды и будешь в грязи.

Поэтому надо ждать, пока она уйдет. И, желательно, отойти подальше в лес. Туда, откуда реки и пляжа не видно. А то можно получить репутацию человека, подсматривающего за купающимися женщинами. Такое мне точно ни к чему.

И я ушел глубже за деревья, мысленно поглядывая на часы. Долго она в воде не будет — холодно.

Минут через двадцать я снова вернулся к пляжу. К своей радости и к своему огорчению, никого на нем не обнаружил. Поэтому быстро сбросил одежду и сиганул в воду, стараясь думать не о девушках, а о предстоящей работе.

…По дороге обратно в город я внимательно посмотрел на небо. Оно не предвещало ничего хорошего. Ветер, собирались облака. Похоже, будет дождь. И сегодня, и завтра.

А дождь — это очень плохо. Самое плохое, что только может случится.

Во-первых, дождь может намочить деревянные стволы наших орудий, а сырость — источник дополнительной опасности. Насколько возрастет шанс разрыва пушки, сказать трудно, но возрастает точно. А во-вторых, в дождь у фитильных ружей и пушек осечки случались чуть ли не в половине случаев!

Если случится дождь, к тому же сильный, то можно не волноваться, что татары не нападут. Нападут, да еще как! Получить такой бонус — минус пятьдесят процентов выстрелов по тебе дорогого стоит.

Но вот радоваться, что атака состоится…

…Первым делом я потребовал лодку и отправился к руднику. Там сердце немного успокоилось — над рабочими местами Лапоть развернул парусиновые тенты, поэтому вероятный дождь заготовки и готовые пушки не намочит.

Молодец, Лапоть! Соображает в своем деле.

Пушек, кстати, за ночь было сделано четыре штуки. Вид у Лаптя и его помощников был уставший-уставший. А им еще целый день вкалывать. Нужно еще двенадцать орудий, чтобы получилось по четыре на каждую сторону.

Ну что я могу поделать! Только посочувствовать и не встречаться с их недовольными взглядами.

А еще на месте находился Семен, артиллерист. Он показал мне кожаные чехлы, которые будут надеваться на стволы после зарядки. Вместе с промасленной паклей они защитят пороховой заряд от влаги.

Значит, эта проблема исчезла. Но осталась еще одна, главная — фитили!

Что они из себя здесь представляли? Научно выражаясь, кручёный хлопок, лён или пеньку, пропитанную селитрой. На месте его казаки не делали, везли с собой, он был почти такой же драгоценностью, как порох.

Но под дождем или в сыром климате они могли запросто погаснуть.

И этот вопрос надо срочно решать.

Я вернулся в город, нашел Мещеряка (к Ермаку не пошел, решив, что вопрос не такой уж и сложный), и попросил выдать мне фитилей для экспериментов.

— Хочу сделать так, чтоб горели даже под дождем, — сказал я.

— Это было бы здорово, — согласился Матвей, — а получится ли?

— Буду пробовать. Заранее сказать ничего нельзя.

Как выяснилось, можно было направиться не к Мещеряку, а сразу к Семену-пушкарю — за порох, пыжи, фитили и прочее отвечал именно он. По совместительству, так сказать.

Выслушав меня, он сказал, что фитили даст, но не уверен, что у меня что-то получится. Пробовали такое неоднократно, например, пропитывали жиром, но особой пользы не выходило. Или гас, когда не надо, или вообще плохо загорался. Некоторые казаки на свой страх и риск продолжают мазать ружейные фитили, но чтоб получалось очень удачно, он не слышал.

Но, так или иначе, по десятку ружейных и орудийных фитилей я получил.

Отличались они толщиной (орудийные чуть ли не вдвое толще) и скоростью горения (которые для пушек, горят медленнее). Ну и по методу применения — в пищали фитиль вставлялся в курок (хотя правильнее сказать — в «собачку», в фитильный держатель), и при нажатии на спуск он опускался на полку с порохом. А чтобы выстрелить из пушки, его подносили к фитильной трубке.

Различия невелики, но их надо учитывать.

Дальше мой путь лежал к старосте Тихону. Найдя его, я озвучил ему список того, что мне нужно. Тот нахмурился (он почти всегда хмурился, когда его о чем-то просили), но повел меня к складам и даже к купцам. Кое-какие ингредиенты выдали мне именно они (так сказать, добровольно-принудительно).

И я начал экспериментировать, уйдя в недостроенный «тир», в котором должны испытываться самострелы. Но увы, обстоятельства немного отвлекли. Все рабочие и плотники, кто его делал, срочно отправились на рудник.

Я сделал себе навес из парусины (дождь был совсем не за горами), налил в разные емкости растворы и принялся макать фитили.

Первый я пропитал гусиным жиром. Второй — пчелиным воском. В третьем к гусиному жиру добавил березового дегтя, в четвертом к воску добавил золу, а с пятым использовал рыбий жир. Вонял последний просто невыносимо.

Затем понес все это к печи сушиться. Сушка заняла час-другой. Это дело тоже непростое — надо, чтоб высохло, но и не загорелось. Просто повесить и ждать, пока работу сделает ветер, не выйдет. Суток- полутора (а то и больше), у меня нет.

А потом я начал их испытывать. От обычного толку не было никакого, гас при имитации даже слабого дождя. Воск, в принципе, уже кое-что, но с золой — хуже, хотя мне когда-то рассказывали, что зола якобы делает пламя устойчивей. Я засомневался, а теперь на опыте убедился, что это неправда. Который с жиром — загорелся и тлел, но давал много дыма.

Хорошо показал себя вариант с воском и дегтем. Еще лучше — с гусиным жиром и берёзовым дёгтем. Он не только тлел под дождём, но и давал ровный жар, почти без гари и дыма. Вариант с рыбьим жиром, как я и думал, оказался самым стойким — но вонь шла настолько мерзкая, что хотелось убежать.

Дальше был второй вопрос — как спасти от воды порох на затравочной полке!

Одного фитиля мало. Сам по себе он выстрел не сделает.

Тут вариантов всего два.

Первый — всевозможные чехлы, колпачки, крышечки и прочее. Нечто подобное я видел на пищалях казаков. Можно попробовать усовершенствовать конструкцию, но недостатки останутся. От ветра защитят слабо, их надо снимать и легко потерять.

Второй — поинтереснее, хотя тоже не идеальный — лоскут ткани, пропитанной жиром и уложенный прямо поверх затравки. Тлеющий фитиль прожигает ткань и воспламеняет порох.

Предупредив охрану и снова сымитировав дождь, я пальнул. Без пули, холостыми, но какая разница. Получилось! Вместо жира, наверное, можно использовать воск или смолу, но я решил обойтись без них. Жир — надежнее.

Для демонстрации своих опытов я позвал все руководство отряда. Пришел и Ермак, и сотники, и главный артиллерист Семен.

Смотрели поначалу скептически, а потом, когда увидели, что фитили горят чуть ли не под водой, начали переглядываться с удивленными и довольными рожами. И пропитанный жиром кусок ткани понравился.

Начались вопросы, на которые я подробно отвечал. В принципе, подходил любой вариант, если пропитывать тщательно и давать высохнуть. Кто самый стойкий, тот может вообще использовать рыбий жир.

— Рыбий жир, — Семен махнул рукой, как отрезал. — Мои будут с ним делать. И пусть воняет. Пусть даже в тысячу раз сильнее, зато пушка точно выстрелит! Если кто у меня пожалуется или заскулит — будет глотать его на завтрак огромными ложками. И скажу ребятам, пусть дегтя попробуют добавить, может, еще лучше окажется. Хотя и так отлично.

На этом мы и договорились. Каждый начальник подразделения возьмет по кусочку разного фитиля и покажет бойцам. Кому какое подойдет — пусть то и используют. Самому пропитать фитиль можно запросто. Но обязательно надо пробовать, потому что это все-таки не панацея, и защищать фитиль от воды все-таки нужно. С тканью для защиты затравочной полки надо быть вообще осторожными, потому что чересчур плотная не подойдет.

Окончив с этим делом и пообедав, я отправился к руднику. Когда плыл на лодке по Иртышу, подул ветер и начался дождь. Сначала мелкий, но с каждой минутой он становился все сильнее и сильнее.

Баррикада была уже полностью закончена. Получилось отлично. Именно так, как надо — не слишком высоко и не слишком низко. Пушки будут надежно спрятаны в валежнике, заметить их там невозможно.

Пушек, кстати, уже восемь. Ровно половина от необходимого числа. Люди устали дальше некуда, но кое-кто из рабочих и казаков оказался башковит и смог подменить Лаптя и его подмастерьев. А теперь пришел и я. Я тоже умею крутить бурав. Быстро и очень точно.

Макар тем временем делал в кузне железные обручи, которые мы наденем на стволы для надежности. От кожаных ремней и веревок решили не отказываться. Хотя, если разорвет железо, не спасут и они.

Яма, в которой должны спрятаться казаки Черкаса, полностью готова, накрыта жердями с парусиной и замаскирована землей. Не поймешь, что она есть, буквально с двух шагов. И дождь яму почти не заливал, находиться там достаточно комфортно. Я полагал, что будет гораздо хуже.

Лапоть, как и я, подумал о том, что от татарских стрел надо будет защищаться, и притащил сюда досок. Их превратили в щиты, которые стояли, прислоненные к баррикаде. Настолько толстые, что почти неподъемные, но поднимать их и не надо — просто сесть под ними и переждать первую волну стрел. Мы замазали грязью, замаскировали ветками, чтоб они в глаза не бросались.

…Я работал до самого вечера. Почти до темноты. Сделали всего четырнадцать пушек, еще две осталось на ночь. Укрепили их железом, нацепили пропитанные маслом чехлы. А потом приехал Черкас со своим отрядом. С теми, кто должен был прятаться в яме.

— Ночевать будем здесь, — сказал он мне. — А ты возвращайся к Ермаку, он приказал.

Опять меня спасли от ночной работы, но я в этом не виноват. Попрощавшись со всеми, отправился к Ермаку.

Он сидел в своей избе и пил густо пахнущий травяной настой.

Когда я вошел, он внимательно посмотрел на меня и произнес:

— Разведка заметила большой татарский отряд. Идут прямиком к руднику. Завтра бой. И есть одна большая проблема.

Глава 13

Я почувствовал, как застучало сердце.

— Какая?

— Татар гораздо больше, чем мы ожидали.

— Сколько их?

— Точно сказать разведчик не смог. Но больше, чем пятьдесят. Человек сто минимум.

— И что мы будем делать? — спросил я.

— Вот я и хотел у тебя спросить. Пока что знают только четверо — я, ты, Матвей и Лиходеев.

— А Елисей? — не удержался от вопроса я.

— А ему-то зачем? — удивленно вскинул брови Ермак. — И почему ты спрашиваешь?

Я сделал недоуменно-наивное выражение лица. Возможно, зря сейчас спросил про Скрыпника.

— Ну как же, он твой заместитель, Ермак Тимофеевич… Есаул!

— Мой заместитель — Матвей, — отрезал Ермак. — А Елисей — человек, поставленный есаулом по требованию купцов Строгановых. Им отказать я не мог. Они дали денег на поход. Им государь пообещал дать в использование сибирские земли.

— Понял, Ермак Тимофеевич, понял… — сказал я.

И сразу перевел разговор на тему завтрашнего сражения. О Елисее поговорить можно будет когда-нибудь потом.

Вот только настанет ли это «потом».

— Думаю, надо принимать бой.

— Врагов вчетверо больше. Здесь не городская стена, она никого не удержит. Да татары и через стену перескочат в два счета. Научились! Крюк с веревкой забрасывают и лезут. Пока ты веревку перерубишь, татарин уже здесь.

— Так что, вся надежда на твои деревянные пушки, — продолжил Ермак. — Хотя можем посадить на руднике и большой отряд. Но в этом случае заметят. И там заметят, и в городе увидят, что много народу куда-то отправилось. А людей Кучума здесь полно. Да и любой приезжий купец ему все расскажет. Врать себе дороже! Схватят его кучумовские, клинок к горлу, и все. Что знал и что видел, мигом поведает.

Я посмотрел в сторону. Получается, все замыкается на мне. Моя была идея встретить врага импровизированными пушками. И если она не сработает, татары будут праздновать победу, а наши двадцать пять человек погибнут. Первоначально рассчитывали, что нападающих будет вдвое меньше.

Рискнуть? А имею ли я право рисковать?

Если что-то пойдет не так, нашему «гарнизону» на руднике — смерть. Испытания прошли успешно, но кто знает, как пойдет в бою. Если пушка не выстрелит, это еще полбеды. А если взорвется, то поубивает артиллеристов. И остальные после этого не слишком смогут драться — взрыв на маленьком пятачке оглушит и деморализует.

Угол рассевания картечи будет такой, что на расстоянии пятидесяти шагов поражающая зона будет метров шесть-семь. Если дальше — то вдвое больше. Татары, скорее всего, помчатся толпой. Если только с одной стороны, то те, кто побежит позади, будут закрыты от картечи телами передних. Они погибнут совершенно точно, но остальные выживут и могут продолжить атаку.

Если бы их было меньше, тогда другой разговор… Хотя у нас за баррикадой будет не меньше двадцати пяти человек, включая артиллеристов… Из них бойцы в стрелковом и рукопашном бою не такие, как из линейных казаков, но все же… После выстрелов из пушек могут взяться за ружья.

Расстояние между лесом и баррикадой — метров двести с каждого края. Татары захотят использовать фактор внезапности. Позиционного боя не будет, он им не выгоден. Начнутся выстрелы, и сразу из города подмога пойдет. Им надо успеть всех убить и убраться.

Поэтому кинутся бегом на баррикады. Может, сначала из леса дадут навесной залп, хотя точность его будет никакой. Слишком большое расстояние. Когда побегут, начнут стрелять безусловно. Каждый, Это будет гораздо опасней, хотя у нас есть щиты и мы за баррикадой.

— Ну, что задумался? — спросил Ермак. — Сомневаешься? Учти, еще и дождь. Фитили пропитали по твоему методу, но если начнет сильно лить, осечки случатся…

— Нет, — ответил я. — Подсчитывал. Все получится. У артиллеристов ружья будут?

— Конечно.

— Значит, все будет хорошо для нас. Я верю в свои пушки.

— Завтра узнаешь, как прошел бой, — кивнул Ермак.

Мне эти слова не очень понравились.

— То есть… узнаю? Я буду на руднике, когда нападут татары!

— Нет, — ответил Ермак. — Ты слишком нужен нам, чтобы рисковать твоей головой. Ты знаешь много того, о чем мы и не догадывались. Ты придумал сильные самострелы, деревянные пушки, не боящиеся огня фитили…

— Я так не могу, Ермак Тимофеевич, — воскликнул я. — Встретить татар пушками — целиком моя идея. И если ничего не получится, весь наш отряд погибнет. Как мне потом жить? Я должен быть там! Победить или умереть вместе со всеми!

Ермак тяжело посмотрел на меня. Задумался.

— Ладно, будь по-твоему. Я бы на твоем месте захотел бы точно так же. По-нашему, по-казачьи… Смерть остерегается смелых. Но сейчас — спать. Завтра до рассвета отправишься на рудник.

Говорить о том, что хотел бы еще и ночью вместе с плотниками покрутить бурав, я не стал. Чересчур получится. Не надо ссориться с атаманом. Тем более что в отряде ты в новом качестве всего ничего.

И я отправился в свою избу. Перед тем, как лечь, проверил оружие — пищаль и саблю. Порох, пули, все на месте. Порох не отсырел, фитили тоже — они у меня пропитаны жиром и воском. Все будет хорошо, сказал себе я и закрыл глаза.

…Утром — если время суток до рассвета можно назвать утром — я проснулся и заставил себя идти на речку. Сражений будет еще много, и надо воспринимать их спокойно. Будто ничего не происходит. В принципе, я особо и не переживал. Единственное, погода была мерзкой — накрапывал небольшой дождь. Но хорошо хоть не ливень.

Ворота были открыты, но люди спали. На свой пляж я не пошел (не хватало еще переломать ноги по темноте), окунулся в холодный недружелюбный Иртыш около дремлющих на воде стругов. Женщин поблизости нет, да и темно, так что не страшно. Пока плавал, вспомнил о Даше — увижу ли ее еще раз? Если нет, то грустно.

Я вернулся в свою избу, и через несколько минут меня пришел будить один из артиллеристов Семена. Сказал, что сейчас выдвигаемся на рудник. Он же принес мне одежду, в которой мне придется изображать рабочего — землекопа. Этим же будут заниматься и артиллеристы, чтоб татары ничего не заподозрили. А настоящие рабочие будут находиться в городе.

Шестнадцать артиллеристов поедет к руднику — почти вся команда Семена. И если она там поляжет, стрелять из пушек будет некому. Поэтому Семен останется здесь.

…Струг медленно заскользил по темной реке. Пушкари сидели молча, сжимая в руках пищали. У парочки из них были с собой еще и луки — молодцы, что умеют с ними обращаться.

Я, помимо пищали, захватил еще и самострел. К нему я уже привык. Надо его еще как-то назвать, подумал я. Но это завтра. Сейчас надо думать о другом.

Злые и слегка промокшие воины Черкаса, как и он сам, провели ночь в яме под парусиной. Можно было их отправить и утром, как артиллеристов, но для конспирации Ермак приказал ночевать на месте. В принципе, правильно.

Но хуже всех пришлось Дементию Лаптю и его помощникам. Вот уж кто провел последнее время, как в аду. Всю ночь в полутьме сверлили дула для пушек! Устали вусмерть, но сделали. Все шестнадцать орудий готовы, осталось только зарядить. На каждое было надето по два железных обруча — больше кузнецы не успели. В идеале, конечно бы, десяток, но хоть это. Кроме этого, пушки еще и обвязали кожаными ремнями. Должно сработать!

Теперь плотники, еле держащиеся на ногах от усталости, отправились в Сибир отдыхать и отсыпаться. Не знаю, есть ли у Ермака медали и ордена, но плотники за эти дни их заслужили точно.

Из ямы осторожно вылез Черкас и мы с ним провели эдакое совещание. В окрестном лесу притаились разведчики и наблюдают за подходом татар. Те пока не появлялись, даже шпионов не было. Когда заметят, прокричат птицей. Один раз — если одинокий татарин пришел посмотреть, больше — если идет отряд на штурм.

Так что ждем и изображаем добычу руды. Возим потихоньку на телеге к Иртышу, где ее перекладывают в лодку. Когда начинается бой, стреляем в подбегающую толпу, затем добиваем ее из ружей.

В городе наготове отряд для выдвижения к нам на помощь, но скорее всего, он не успеет — схватка будет скоротечной.

…И началось томительное ожидание. Накрапывал дождь, я и пушкари лениво «добывали руду», поглядывая по сторонам и ожидая внезапного птичьего крика. Один раз даже отправили телегу к лодке, которая переправляла руду в кузню.

Общем, конспирацию старались соблюсти на уровне. А куда деваться, татары тоже не лыком шиты. Хотя представить, что их тут встретят из пушек, они не могли точно.

Я уныло долбал киркой рыхлую землю, и вдруг из-за елей раздалось:

— «Киииик!»

Резко. Один раз. Очень точно. Я мгновенно замер. Позвоночник холодом пробило, но потом снова продолжил изображать из себя прилежного работника.

Кричала не птица, а разведчик Прохора Лиходеева. Один крик ястреба — шпионы. Один или парочка. Но не отряд. Татарская разведка пришла взглянуть на место предстоящей схватки.

Затем, не поднимая головы, я сделал вид, что поправляю рукавицу, и пробормотал:

— Одиночка в лесу. Работаем как раньше. Без суеты.

Один из артиллеристов, изображающий такого же горемыку, как я, спросил:

— Значит, началось?

— Пока только смотрит, — ответил я и всучил ему пустой мешок. — Основной отряд еще не подошел. Как закричит птица много раз подряд — вот тогда действительно все начнется. Сразу готовимся выстрелить так, чтоб застать подбегающую толпу.

Вопрос этот очень важный. Если бабахнем раньше, картечь попадет не по всем. Если позже… то кошмар еще больше. Запоздалый залп будет означать, что враг уже на баррикадах.

Из ямы высунулась голова Черкаса.

— Слышал крик? — спросил он.

— Да. Пришел разведчик.

— Сейчас походит, и начнется веселье. У меня все готовы. Уже заждались. Надоело сидеть земляными кротами.

— Хорошо, — сказал я. — Ну а мы пока продолжаем мирный труд.

Артиллеристы — молодцы. Ребята спокойные, выдержанные. Им сказали, что надо притворяться, будто долбаем землю — они так и будут делать.

Только неспешные движения. Мешки. Кирки. Будто и правда трудимся. В стороне, у казённой ямы, где собирали несуществующую породу, один пушкарь бросил кирку, потянулся. Затем встал спиной к лесу и присел на корточки — утомился, дескать.

Я сел на бревно, тоже притворяясь усталым. Сделал вид, что прикидываю, где рыть дальше. На самом деле я во все глаза рассматривал лес. Но никого не видел, хоть тресни. Опытный. Умеет прятаться. Однако наши разведчики его все-таки заметили. Как бы им не попасться татарам, когда отряд пойдет. У них пушек нет.

Тянуло дымом от костра — мы специально держали его, чтобы якобы разогревать пищу. Но заодно он прикрывал запах от жаровен, в которых тлел уголь, чтобы поджечь фитили.

Прошло минут десять. Может, пятнадцать. Время текло вязко, словно мед. Я наконец-то увидел, как с западной стороны балки за молодым кустарником что-то мелькнуло. Может, конечно, какое-то животное, но вероятнее всего — татарский разведчик.

Я не обернулся. Только тихо сказал:

— Он на западе. У балки. Смотрит, как мы «работаем».

Прямо театр. Два десятка человек играют на сцене, чтобы зритель воскликнул «Верю!» и привел за собой своих друзей.

Прошел час. Не происходило ровным счетом ничего. Больше никаких шорохов. Дождь продолжает накрапывать.

И вдруг…

— Киииик! Киииик! Киииик!

Ястреб кричал, как сумасшедший. Вот теперь действительно началось.

Согнувшись в три погибели, чтобы не быть замеченными, из ямы полезли казаки Черкаса во главе с ним самим.

— Поджигаем фитили и ждем, — скомандовал я.

Вот теперь движение в лесу было заметно. Много людей. Очень много. Они старались не шуметь, но это получалось лишь отчасти. Хотя уставшие работяги и промокшие стрельцы из охраны вполне могут и не заметить.

Татары обходили рудник отовсюду.

Ну что ж, правильно. Все по науке. Так намного проще штурмовать. Быстрее, меньше потерь.

Но увы для татар, не в этом случае. Если бы они пошли с одной стороны, часть нападавших спаслась бы, прикрытая от картечи телами впереди идущих. А так — если по тридцать человек на каждую сторону баррикады в форме квадрата, то если пушки сработают вовремя, достанется всем. Даже не только от одного орудия — углы разлета картечи будут перекрещиваться.

Видно только нескольких из нас (и меня в том числе), остальные скрылись под баррикадой. Перед атакой последует залп из луков — прицельно с такого расстояния попасть нелегко, но не хочется стать жертвой и шальной стрелы. Раньше времени прятаться нельзя — татары почувствуют неладное.

Я, повернувшись к лесу боком, изо всех сил изображаю невозмутимость, но глаза уже начали слезиться от напряжения. Сделают татары шаг из-за деревьев и кустов, чтобы ветки не мешали стрелам, или нет?

Тишина.

И вдруг крикнула птица — не наш ястреб, а другая. Сорока. Надо же, какая громкая.

— Чррр-чррр-чрр!

Я понял, что не одни мы такие умные, использовать птичьи голоса, потому что след за этой командой из леса в нас полетели стрелы.

— Прячься! — сказал я, и мы кинулись вниз, под спасительные деревянные щиты, установленные у завала.

А затем раздался жуткий крик, и на нас с четырех сторон кинулись толпа.

Все пешие. Одеты в кожаные доспехи, хотя некоторые и в кольчуги — видимо, их владельцы не бедствовали.

— Ура-га!!! Ааааа!

Луки отложены, сабли вытащены из ножен. До баррикад — две сотни шагов. Я и Черкас глянули из-за баррикад, чтобы поведение охраны казалось правдоподобным. Черкас даже выстрелил из пищали в кого-то и попал. Татары ответили криком с удвоенной силой.

Человеческая волна накатывала на нас. Полторы сотни шагов, сто, семьдесят, пятьдесят…

И тут ударили пушки. Почти одновременно. Грохот безумный. Я даже подумал, что все взорвались при выстреле. Нет, наоборот! Все целы! И все артиллеристы живёхоньки!

Яростный крик нападавших татар сменился воплем ужаса и боли.

Пространство перед баррикадой вмиг стало усеяно окровавленными телами. Картечь пощады не знала. Некоторые были еще живы — железо, камни и осколки черепицы прошли по ногам, но их час настал. Казаки Черкаса, высовываясь из-за баррикады, хладнокровно и неспешно добивали раненых — только тех, кто пытался схватиться за лук. Для других, с целью экономии пороха, была приготовлена смерть от холодного оружия.

В лес побежало всего несколько человек, да и те до него не добрались, сраженные пулями в спину.

Все кончено. Все, хотя выстрелы еще гремели.

План сработал. Нелепые деревянные орудия, наспех сооруженные падающими от усталости плотниками, сделали то, что от них требовалось.

Несколько раненых пытались уползти, но были убиты.

Казаки перемахнули через баррикаду, вытащили сабли и пошли высматривать живых. Таковы жестокие законы войны. Пленных Черкас брать не собирался.

Я пошел с ними, хотя помогать казакам выполнять их работу не хотел. И даже думать об этом.

В лесу прогремел выстрел. Часть казаков бросилась туда, но из-за деревьев вышел улыбающийся разведчик Лиходеева. Из дула его пищали вился дымок.

— Все хорошо, — весело сказал он. — Один не пошел на штурм, решил убежать… но у него ничего не вышло!

Сражение заняло пару минут. Нет, даже не так — один миг, во время которого стреляли пушки. Но сколь трудов ушло на подготовку…

Оглядывая окровавленное поле боя, я заметил татарина, выглядевшего богаче остальных. Его лицо было окровавлено, он лежал, запрокинув голову — очевидно, картечь убила его мгновенно. Не начальник ли отряда, подумал я, и пошел к нему, чтобы обыскать. Может, у него есть карта или еще что-то полезное нам.

До него оставался десяток шагов, когда он вдруг резко повернулся и направил на меня пистолет.

Глава 14

Все произошло как в замедленном кино. Я даже не успел выругаться — просто инстинкт сработал. Двинулся в сторону, и пуля просвистела мимо головы. Пистолет не фитильный, вот это да, пронеслось у меня в голове.

Татарин, охрипшим от боли голосом, вскрикнул и рванулся на меня с саблей. Я тоже уже выхватывал свою. Лицо загорелось огнем, но движения были четкими. Мы встретились лезвиями на полушаге — мой удар оказался быстрее. Сабля вошла в бок между рёбер, и враг рухнул, выронив оружие.

Я стоял, тяжело дыша, ощущая, как сабля в руке медленно тяжелеет. Сердце стучало, как молот по наковальне. Кровь из раны на левом боку татарина медленно растекалась по земле. Казалось, тишина вокруг стала гуще.

Первым ко мне подбежал Черкас. За ним — еще двое казаков с саблями.

— Живой⁈ — спросил Черкас, окинув меня взглядом.

— Цел, — кивнул я, осознав, насколько опасной была ситуация. — Но он выстрелил и почти попал.

— У, вражина.… — выдохнул один из казаков, сплюнул и с силой пнул уже мертвого татарина. — Мертвяк, но ожил! И пистолет у него странный!

— А ты глянь, как одет, — сказал второй, приседая рядом с телом. — Кафтан что надо, шелк настоящий, шитьё золотое… Не простой это воин. Начальник какой, не меньше. Мож, сам бек или мурза…

— Вот сукин сын… — хмуро буркнул Черкас. — Ишь как приукрашен. Опасен, тварь. А ты, Максим, молодец. Быстро сработал.

Я опустил взгляд на пистолет.

Какой он странный.

Не похожий на наши. У нас тут всего-то в лучшем случае пяток пистолетов, а то и меньше. Один видел у Ермака, другой — у Матвея, но таких нет и близко!

Я поднял его, стряхнул кровь и присмотрелся. Это не фитильный пистолет, который можно было бы здесь ожидать, не казачий самопал и не восточная копия. Это нечто совершенно иное.

Пистолет тонкой работы, с резным ложем и серебряным обрамлением. Не простое оружие, а предмет гордости богатого человека. Металлические части сделаны с точностью, на которую способны лишь очень хорошие мастера. Но главная особенность в том, что вместо фитиля — круглый стальной диск с насечками, зажатый между двух скоб. Колесцовый замок! Вот так сюрприз. Я видел в музеях такое оружие, но сейчас оно только — только начало появляться в Германии и Италии, и, по идее, никак не могло оказаться в Сибири, у татар.

Конструкция простая, но тонкая и восхитительная. Сбоку ключ для завода, как на часах. Заводишь — колесо сжимает пружину. При выстреле оно отпускается, быстро вращается и, пройдя по кремню или пириту, выбивает искры. Те попадают на полку с порохом, и возникает огонь. Никакого фитиля, никакой возни с тлеющими веревками. Надежнее, быстрее, безопаснее. В сырость — мечта. Почти идеально.

Металл отполирован, винты изящные. Украшен серебром. Затравочная полка прикрывается крышкой, чтобы не намок порох. Словом, это оружие мастера, не кустаря. Скорее всего, пистолет прибыл с каким-то послом, купцом, а может, украден или подарен. Но теперь он мой. Не отдам никому! Даже если Ермак попросит. Мой боевой трофей!

Потом я взял нож и осторожно соскоблил потемневший налёт с наружной пластины замка, и проступило маленькое овальное клеймо. Присмотревшись, я увидел внутри овала изображение раковины с жемчугом, над которой шла изогнутая надпись: «Lucca». А ниже, более мелко, были выбиты буквы: «F. B. M.»

— Лука… — пробормотал я. — Это же итальянский город. Лукка. Флорентийская торговля, оружейные мастерские.

Мастер, судя по всему, не просто собрал оружие — он вытачивал детали, подгоняя их тщательнейшим образом. Вещь явно для очень обеспеченного клиента.

Рядом с мушкой ещё одна метка: треугольник, разделённый на три части. В левом углу — крест, в правом — молоток, а внизу — буква «R». Это, без сомнений, знак гильдии мастеров-оружейников.

— Ты, родной, через полмира сюда попал… — сказал я пистолету. — Но теперь от меня — никуда.

Как бы узнать, кто скрывается за инициалами. F. B. M… Кто ты? Феличе Барна Моретти? Фабрицио Бартоломео Мекки? Или вовсе Франческо Бернарди?

А что, если…

Чем я хуже создателя этого пистолета, в конце концов⁈ Понятно, что серебро, инициалы и прочее сейчас неактуальны, но сама конструкция?

Я снова повертел пистолет в руках. Да, сделать такой непросто. Но не невозможно, хотя работа очень тонкая. Макар, скорее всего, с этим не справится. Но я сумею. Я знаю, как работают механизмы, как делают крупные и мелкие изделия из железа… много чего знаю. Могу ли я повторить это? Да, черт побери!

Почему нет? Мы уже сделали самострелы! У нас даже пушки из дерева стреляют! Что мешает шагнуть дальше? Если удастся наладить производство колесцовых пистолетов, мы получим огромное преимущество. Один такой стрелок заменит двоих с фитильными ружьями. Особенно если пойдет дождь или придется стрелять в движении. Хотя детали тонкие, будут ломаться, а менять их — невообразимая головная боль.

Однако есть очень большая проблема.

Да, конструкция сложная, но не невозможная. Только вот одно дело — железо, пружины, колеса. Их мы со временем сделаем. А вот искра… тут всё упирается в кремень. Или пирит.

Очень важен материал, трущийся о колесо. Он должен быть твёрдым, давать устойчивую искру. Лучшие пистоли работали на пирите — железном колчедане. Но здесь, в окрестностях, пирита я пока не видел. Кремень — был, да. Но рыхлый, пористый. При ударе крошится, часто вместо искры — пыль. Такой на огниво с трудом годится, не то что на оружие.

Выходит, надо искать. Иначе вся работа — зря. Пистолет без огня просто дубинка. Причем плохонькая.

Ладно, это будет потом.

Я снова опустился над телом татарина и аккуратно перевернул его на спину. Рядом с поясом — добротная кожаная сумка, потемневшая от времени, но крепкая. Богатый владелец, видно, знал цену вещам.

Открыв ее, я нашел всё, что нужно настоящему стрелку: рожок с порохом, кисет со свинцовыми пулями, аккуратные пыжи из войлока. Отдельно лежали инструменты — латунный шомпол, щетка из конского волоса, масло в маленьком пузырьке, медные иглы для чистки, маленькая отвертка, ключ для колеса, ершик для очистки нагара, запасной пиритовый камень. Всё выглядит просто потрясающе.

Отлично.

Я встал и огляделся.

На поле боя стояла странная тишина. Когда-то давным-давно она поражала меня еще в Афганистане. Звуки какие-то странные, будто отдаленные, ненастоящие. Лишь пахло гарью, порохом, кровью и мокрой травой. Затем я увидел, что к руднику приближаются люди.

— Наши идут! — сказал кто-то из казаков, указав рукой.

По дороге, ведущей от переправы к руднику, шел Ермак, с ним Матвей, Лиходеев, Макар, Дементий Лапоть, главный артиллерист Семен и почти все сотники. То есть практически все руководство отряда. А с ними казаки — человек пятьдесят.

По глазам Ермака было видно, что он очень доволен. Уже известно, что бой закончен, и в нашу пользу.

— Живой? — крикнул он мне.

— Пока да, — ответил я и пошел навстречу подходящим людям.

Ермак посмотрел на сгоревший край баррикады, на вмятины от картечи, на тела. Покачал головой:

— Сильно. Очень сильно. Пушки сработали?

— Как часы, — сказал я. — Один залп положил всю толпу…

— Все наши остались живы, — добавил Черкас. — Даже раненых нет. Просто чудеса. Не ожидал такого. Никак не ожидал.

Затем мы прошли внутрь нашей баррикады.

Семен хмуро разглядывал закопченные стволы.

— Держит дерево, — сказал он. — Но тут, смотри, пошли трещины. Ещё один выстрел — и всё, конец.

— Потому и одноразовая, — развел руками я. — Но сейчас большего и не было нужно. Но, если дерево высушить, а потом хорошенько усилить обручами, то, скорее всего, и второй выстрел сделает. Надо разобраться, необходимо ли нам это.

Тут Ермак заметил мой пистолет.

— А это что у тебя?

Я дал его Ермаку.

— Трофей. Татарин, которого мы уже решили мертвым, поднялся и выстрелил. Едва не достал. Но это — не простой пистолет. Колесцовый замок это называется. Таких в мире всего ничего. Как он тут оказался, не знаю.

— Ух ты, — сказал Ермак, взвешивая пистолет на руке. — Никогда такого не видел. И что ж, такие лучше наших?

— Намного, — ответил я. — Без фитиля. Заводится ключом, как часы. Потом колесо даёт искру. Можно стрелять даже в дождь. Только вот беда — для него нужен либо пирит, либо кремень хороший. А у нас… кремень — крошится, рыхлый. Пирита и вовсе не встречал.

Ермак повертел оружие, поднёс к глазам, осторожно постучал по механизму.

— А сможешь такой сделать?

— Сложно, но смогу, Ермак Тимофеевич. Однако без хорошего кремня или пирита он стрелять начнет через два раза, а то и реже. Надежности не будет никакой.

— Значит, искать надо, — сказал он. — Пусть разведка шныряет повсюду и находит кремень такой, чтоб, как ты сказал, не крошился. Или этот, как его, пирит. Объяснишь Прохору, как он выглядит.

— Прохор! — позвал Ермак.

Лиходеев быстро подошел к нам.

— Надо найти кремень. Хороший, крепкий. Не из тех, что на каждом шагу. Такой слабый и для оружия не подойдет. Или другой камень — пирит. Нужно оружие делать новое. Вот такое.

Прохор подошёл, взглянул на пистолет, присвистнул.

— Вижу. Заморская работа. Тонкая!

— Пирит немного на золото похож, почти так же блестит. Если ножом по нему — начнет крошиться. И на язык горьковат. Но для нашего дела он важнее золота. Встретить его можно возле железных руд, среди скал, в глинистых отложениях. Особенно часто там, где раньше было болото или рядом с залежами угля, — рассказал я.

— Понял, — кивнул Прохор.

Затем Ермак высоко поднял руку и крикнул:

— Братцы! Повернитесь!

Казаки мигом повернулись и замерли. Снова наступила тишина. Только ветер гулял по верхушкам сосен шумел, да воронья стая кружила над полем боя.

Ермак выждал секунду и заговорил.

— Послушайте, что скажу. Дело вы сегодня сделали доброе. Победили окаянного супостата, не осрамились ни перед Богом, ни перед людьми. Руки ваши крепки, головы соображают быстро. Тот, кто хотел нашей крови, пролил свою.

Затем он снова выдержал небольшую паузу.

— Так вот вам моё слово: вечер сей — вольный. Можете посидеть, да выпить малость. Только чтоб без глупостей! А кто переберёт — сам перед товарищами стыдиться будет. Так что все, как принято у нас: с песней да с памятью о тех, кто не с нами.

Он махнул рукой и добавил уже почти с усмешкой:

— Отдохните сегодня, соколы.

Казаки заулыбались, кто-то хлопнул соседа по плечу.

… К вечеру дождь закончился, тучи на небе разбежались. Сумерки опустились на Сибир, залив городок серым светом. После победы в битве около рудника дышалось свободнее.

Возле острога разожгли костры и поставили столы, сооруженные из досок. Принесли лавки и бревна. На столы поставили рыбу, вяленое мясо, репу, хлеб, капусту. А еще крынки с кумысом и привозной брагой. Из погребов достали медовуху, вяленые ягоды. Кто-то притащил даже гору лепешек.

Казаки собирались группами — кто поближе к огню, кто с краю. Тянули брагу, закусывали. Шум стоял негромкий, ровный, как и все разговоры у костра. Люди казались уставшими, но довольными. Затем начали петь — негромко, вполголоса. Главным запевалой оказался сотник Иван Алексеев по прозвищу «Шрам». Он начал первым, незнакомую мне песню про Дон и ночную дорогу. Ее подхватили все.

Потом пошли разговоры. Рассказывали и о схватке на руднике, и о прошлых боях.

Кто-то объяснял, как снаряжали пушки, как стреляли. Кто-то — как татарин выскочил с саблей, а он его, значит, из пищали…

Я сел на бревно рядом с Лаптем и Макаром, то есть вроде как в команде «мастеровых». Хотя, черт побери, за последние дни я несколько раз участвовал в схватках, да еще в каких рискованных! Не каждому казаку такое выдается! И ножом победил татарина с саблей, и от пули уклонился… Ну да ладно. Бои выигрываются не только силой, но и умом. Без моих пушек неизвестно, как бы все произошло на руднике.

Скорее всего — никак. Поставили б большой отряд, и татары бы не атаковали. А так без потерь уничтожили большой диверсионный отряд Кучума. Гвардию, можно сказать. Элиту.

Я пытался держаться в стороне от выпивки, но и мне в ладонь сунули деревянную кружку с лёгким запахом хмеля. Пришлось пить со всеми, а потом закусывать.

Мы молча жевали, а потом Лапоть попросил взглянуть на трофейный пистолет.

— Хорош, — сказал он с некоторой завистью.

Я показал ему еще и сумку с пулями, пыжами и прочим.

— Хозяйственный был татарин, — хмыкнул Лапоть.

— Ага, — кивнул я. — Понять бы, откуда это у него. Кто-то из Европы или Москвы здесь появлялся.

Потом кто-то затянул частушку. Смеялись, не очень громко. Пели про баб у Волги, про коней, про горелку. Хотя и без особой пошлости.

Ермак тоже пришел. Встал у края, с чашей в руках, оглядел всех. Затем поднял чашу, сказал:

— Сегодня мы победили. Однако не забывайте, что завтра снова в дело. Но сегодня можно выпить.

Затем залпом осушил чашу и ушел.

А казаки вернулись к разговорам. Сидевшие рядом с нами плотники из команды Лаптя обсуждали, как сушить стволы под навесом, как бы ещё укрепить дула деревянных пушек, чтобы стрельнуть второй раз. Другие казаки говорили про набеги, про схватки, про страшных чудовищ, прячущихся в сибирских лесах. А кто-то сидел молча и смотрел на огонь.

Царила темнота, разбавленная неярким светом костров.

— А я вам вот что скажу, — рассказывал худощавый казак, поправляя нож на поясе. — Было это лет десять назад, когда я по Волге шастал. Зашли мы тогда в одно село, меж болот, заброшенное. Люди там — ни крестов, ни икон, всё молчаливые, как будто глухие от рождения. Глаза светятся непонятно, будто в них луна отражается.

Переночевать нас пустили, но староста сказал: «Лучше уходите, а то вдруг туман ляжет». Мы посмеялись. Мол, тумана бояться — не по-казачьи.

А как вечер наступил — туман и правда пришёл. Не туман, а муть какая-то, сизая, будто живая. И началось…

Ночь, мы в избе сидим. Вдруг — тук-тук. Сначала тихо. Потом громче. Будто кулаком, потом ладонью, потом всей тяжестью. Дверь ходуном заходила.

Мы с Филатом к двери — кто там? Тишина. Только снова тук. Филат приоткрыл щёлку — и хлопнул резко: «Не смотри туда». Но я всё равно глянул. Там что-то стояло… не зверь и не человек. Спина горбатая, лицо в шерсти, пальцы — длинные, костяные, только что скребли по косяку.

Не впустили мы его, понятное дело! До самого рассвета сидели со свечами и с ружьями. А как солнце появилось — осторожно выглянули. Никого! Только на дереве у двери — борозды, будто когтями прошлись.

С тех пор — если туман, я хоть три раза пьяный — а дверь на засов.

— Заливаешь… — посмеивались над рассказом казаки.

И тут я заметил её.

Чуть поодаль, около избы, в полутени, стояла Даша. Та самая, из лекарни. Которая как я и любит купаться в холодной воде Иртыша.

Мне показалось, что она смотрела на меня.

Я опустил глаза, сделал вид, что пьяный. Потом снова посмотрел — она всё ещё там. Не двигается. Как будто ждёт. Как будто зовёт.

Я встал и пошел к ней. Она скользнула в темноту, дальше от костра. Дойдя до места, около которого она стояла, я заглянул за угол и снова увидел Дашу.

Вот она, около другой постройки. Стоит и смотрит на меня. Точно на меня, больше тут никого нет.

— Даша… — сказал я и направился к ней.

Она пошла по направлению к стене, ограждающей город. Я — снова за ней. Сейчас я ее снова увижу. Дальше идти некуда.

Но за углом девушки не оказалось. Только земля, притоптанная подошвами, кусок стены и чёрная тень от деревянных зубцов частокола. Тихо. Даже гул праздника будто отодвинулся.

Я остановился. Прислушался. Ни шороха.

— Даша? — тихо позвал я.

Тишина. Лишь с другой стороны стены закричала сова — громко, неожиданно. Сердце ёкнуло.

Я обошел все вокруг, но Даши не было нигде.

Глава 15

Утром я проснулся мгновенно, будто не спал вовсе, а лишь ждал, когда серый рассвет вытеснит остатки темноты из углов избы. Тело, несмотря на вчерашний вечер, бодрое. Готовое к работе и к схватке.

Я быстро оделся, вышел на улицу и пошёл к Иртышу.

Воздух был свежим, влажным, с тонким ароматом дыма и тины. Где-то вдали скулил пёс, а над крышами стелился лёгкий туман — лето в здешних краях бывает разным. Я шёл быстро.

Интересно, придет ли сегодня на речку Даша. И куда она, в самом деле, вчера подевалась? Превратилась в птицу и перепорхнула через стену? Да уж. В мистику я верю слабо, хотя несколько раз приходилось сталкиваться с непонятным.

Неужели она и вправду ведьма, как о ней говорят некоторые.

А зачем она звала меня за собой? Решила поиграть?

…Даши на речке не было. Хорошо это или плохо — не знаю.

Я разделся, шагнул в воду. Холод охватил грудь, сбивая дыхание, но я нырнул, разом отбрасывая и мысли, и тревоги. Вода Иртыша бодрит, да еще как!

Когда я вышел на берег, оделся и пошёл обратно в город.

Там уже просыпалась жизнь. Кто-то чистил оружие у избы, кто-то топил печь. Пахло хлебом и углём. Мимо прошёл Лиходеев, кивнул мне, но не стал останавливаться — дел, видать, по горло. В кузнице уже звенело железо.

Все, сказал я себе, настраивайся.

Сегодня много работы. Засада на руднике, пусть и очень удачная, выбила из графика. Надо достраивать стрельбище и делать самострелы. Кузни уже готовы, печи благодаря огню подсохли. Кучум наверняка скоро захочет отомстить. Колесцовое оружие — интересно, но пока что неактуально. Подходящего кремня или пирита нет, а без них эта затея бессмысленна.

Я кивнул свои мыслям и пошел к кузнецу Макару.

* * *

…Совещание проходило в просторной избе, находящейся в остроге под Сольвычегодском. Она была обшита тесаным кедром, с окнами из слюды и высоким потолком. Под кровлей темнел брус, на котором висели связки сушёных трав. По углам — массивные сундуки, обитые железом. У стены — натёртый до блеска длинный стол из лиственницы.

За ним и сидели три брата Строгановых.

Старший, Яков, держался прямо, как на казённом приёме. Суровое лицо, аккуратно подстриженная борода, одежда — простая, но дорогая: черный кафтан, серебряный пояс, перстень с резным агатом. Он казался человеком железного порядка и жесткой воли. В этих краях его слово весило больше, чем грамота воеводы. На вид ему было лет сорок.

Средний, Семён, был мягче, и внешне походил на священника: округлое лицо, широкие ладони, чуть поношенный, но тоже очень дорогой кафтан.

Максиму, младшему, было меньше тридцати. Рядом со своими братьями он казался почти мальчишкой. Он держал на коленях пухлую счетную книгу с чернильными пятнами на страницах.

На столе стояли расписанные кубки с морсом, лежали кожаные тетради. Потрескивал огонь в каменной печи.

— Значит, вот что, — сказал Яков, уперев ладони в край стола. — Хватит с нас этих фантазий. Поход Ермака — дело гиблое. Деньги он жрёт, как прорва, людей — как мясорубка, а отдачи нет ни гроша.

— Ну, не совсем так, — возразил Семён, нахмурившись. — Люди Ермака Кашлык взяли, хан в бегах. Это, хочешь не хочешь, успех.

— Успех, — фыркнул Яков. — Во сколько он нам обошелся? Мы за огромные деньги снарядили отряд Ермака, а потом постоянно посылаем ему лодки с солью, оружием, порохом. Мы знаем, во сколько нам обходится такая экспедиция! А еще и не каждая доходит.

— Надеемся, что будут доходить, — вмешался Максим. — Провожатые теперь у нас надёжные, казаки опытные. Ермак сам велел не рисковать зря.

Яков отмахнулся:

— Надежды — для дураков. А мы с вами купцы, не игроки. Нам отчёт важен. Что там по цифрам, Максим?

— Большие издержки, — честно вздохнул тот. — А доходов, по сути, ноль. Ясак, то есть дань, собираемая отрядом, мала. Только письмо от Ермака, где он просит ещё, ещё и ещё.

— Вот то-то и оно, — кивнул Яков. — Ермак — человек военный. У него меч вместо счёта. А у нас — лавки, рудники, варницы. Нам дела вести надо. А не войну с диким ханом, которую выиграть, похоже, не получится.

Семён потёр бороду:

— Всё так. Но и бросить его — это подставить. Имя наше с Ермаком связано. Люди говорят: Ермак пошёл — Строгановы отправили. Не станет поддержки, скажут, что предали.

— Глупости, — отрезал Яков. — Мы — не цари, чтоб вести полки. Мы — купцы. Да и Москве, скажу так, эти земли на краю мира не так уж и дороги. Пока казна пуста, нет дела до Сибири.

— А если татары возьмут Кашлык? — спросил Максим. — И перебьют весь отряд? Да и люди Ермака — не все наёмники, там наши тоже есть. Кто за них будет отвечать?

— Если перебьют, значит, на то божья воля. Ты хочешь, чтоб мы ещё один караван снарядили? — поднял брови Яков. — Опять деньги кидать в омут? Я сказал — больше не отправим. Пусть тот, что сейчас идёт, будет последним. Дальше — посмотрим. Хотя и так все ясно. Смотреть не на что. Сибирь остается для нас чужой.

Семён посмотрел в сторону.

— У Кучума войско большое, и злобы у них много. Не забудут они падение Кашлыка, и не простят. Даже если Ермак сейчас справится — сколько ещё он выстоит? Год? Два? А потом? — произнес Яков.

— Потом — пусть государь решает, — после паузы продолжил он. — И отправляет войско, если захочет. Мы свою работу сделали. Открыли путь, оснастили, поддержали. Но уже хватит. Денег Сибирь нам не дала. Один дым да потери. Нам нужно заботиться о солеварнях и медеплавильнях. Вот где наше дело.

В комнате повисла тишина. Трещала полена в печи, тихо закапал дождь по окнам.

Максим вздохнул, закрыл книгу.

— Значит, один обоз идёт, но других не будет. А если он не дойдёт — Ермаку очень быстро конец. Пороха у них надолго не хватит.

— Да, — твёрдо сказал Яков. — Всё. Конец. Но даже если и дойдет, все равно, особо он ничего не изменит.

— Жаль, — сказал Семён. — Великим могло бы стать дело.

— Могло, — согласился Яков. — Но не стало. Наш отец и дед потому и заработали богатство, что умели вовремя останавливаться. Мы должны поступать так же.

* * *

…Работа кипела. Стены кузниц дрожали от ударов молотов, воздух пропитался запахом раскалённого железа, древесного угля и пота. Мы готовились к войне. С татарами, с Кучумом, со всей Сибирью.

Работали все четыре кузницы. Старая и три новых.

В первой — Макар. Мрачный, ворчливый, но опытный и умелый. К нему Тихон Родионович приставил двух новых подмастерьев — оба молодые, по восемнадцать лет, выглядят, как деревенские парни, руки грубые, но глаза живые. Макар поначалу недовольно рявкал на них, но быстро привык к новым людям: показывал, как ставить шаблон, как подгонять плечи к ложе, как выгибать сталь для дуги.

Через несколько дней, как я прикинул, ребята уже сумеют делать простейшие заготовки сами, а потом и собирать самострелы без посторонней помощи. Пока только самострелы по шаблону, выполнять другую кузнечную работу так быстро не смогут, но это пока и не слишком нужно. Главное сейчас — оружие.

Во второй кузне — Фома Заря. Раньше был у Макара учеником, теперь сам за главного. Стал серьёзен, будто повзрослел на пять лет. У него тоже два подмастерья — один бывший охотник, второй вообще гончар. Но ничего, руки и терпение есть, остальное приложится. Фома оказался хорошим наставником: не кричал, но всё проверял и переделывал, если надо. Я видел, как он сам перековывал неудачную заготовку, хотя устал так, что руки тряслись. Молодец, Фома.

Третья кузня — самая тяжёлая для меня лично. Там работал Гриша Малый. Мальчишка. Четырнадцать лет, но мастерство — будь здоров. Всё, чему его учил Макар, он впитывал, как губка. Знал, как работать с каленым железом, сам вёл подмастерьев — двух серьёзных мужиков, старше его лет на пятнадцать с лишним каждый. Они поначалу смеялись, потом замолчали, когда Гриша показал им, как правильно ковать плечо для самострела. Но я видел — тяжело ему. И физически, и морально. Всё на себе тянет. Поэтому я часто заходил к нему, смотрел, хвалил, когда надо. Макар с Фомой тоже помогали, когда советом, когда делом.

А четвёртая кузня — моя. Подмастерья мои оказались очень толковые, даже не ожидал. Я быстро поставил им задачи, объяснил суть.

Обучение шло быстро. Метод был простой: сначала — смотрим, потом — повторяем, затем — делаем.

Потом подключим еще людей, но они будут выполнять в основном вспомогательное, вроде работы с мехами. Так-то надо в течении дня чтоб в кузне было минимум три человека. А для работы в две смены, получается, за одной кузней должны быть закреплены шестеро. Тихон Родионович с Ермаком обещали найти. Но для начала надо попробовать без большой толпы.

Дементий Лапоть со своими учениками, тем временем, делал ложи для нашего оружия. У него работа была попроще и никаких трудностей не возникало. После сверления пушечных стволов любая плотницкая работа теперь покажется пустяковой. Они же собирали самострелы — натягивали тетиву, закрепляли механизмы. Серьезнейшая помощь!

К вечеру общими усилиями сделали самострел. Над сложными деталями работали мы с Макаром, Фома с Гришей — над остальными. Наверное, быстрее и не получится. Самострел, все-таки, не лошадиная подкова. Плюс нужны стрелы, а они тоже отнимают время. Может, не столько, но все-таки. Однако мы все сделали, и теперь несли оружие на стрельбище проверять.

Его уже полностью достроили внутри острога. Все готово, разве что табличка «добро пожаловать» не висит.

Длинный коридор, отделённый от остального пространства частоколом из бревен. Высокие стены, с земляным валом на конце. Мишени — деревянные и набитые соломой кожаные татарские доспехи. Одна мишень — с железными пластинами, для совсем суровой оценки пробивной способности.

Посмотреть на испытания пришло куча народу, в том числе и Мещеряк с другими сотниками.

Я встал первым. Зарядил. Натянул тетиву. Прицелился. Выдох. Выстрел.

Стрела с легкостью прошила одетую в кожу соломенную куклу.

Второй выстрел сделал Макар. Стрела легко пробила деревянную доску.

По металлу можно не пробовать. Все ясно и так.

Мы переглянулись. На наших уставших лицах появились улыбки.

— Бьет, — сказал Макар. — Мощный.

— Получается, — кивнул я. — Будем дальше работать.

* * *

Шатёр хана Кучума был наполнен ароматом благовоний. Почти не было слышно звуков снаружи — только редкое ржание коней и мерный скрип деревьев за ветром. Хан сидел, опершись на левую руку, пальцами правой перебирая узел на бахроме подушки.

Вдруг в шатер вбежал гонец. Он упал на колени, склонив голову к земле.

— Говори, — негромко сказал Кучум, безразлично глядя на него.

Голос гонца дрожал.

— О повелитель… Отряд Батукая… тот, что шёл к руднику…

Кучум поднял бровь.

— Что с ним?

Гонец сглотнул и опустил голову ещё ниже, почти касаясь лбом ковра.

— Они не вернутся, господин. Ни один. Поляна, на которой стоит рудник, залита кровью. Ермак приказал мулле Искера похоронить наших воинов согласно обычаю. Всё указывает на засаду.

Хан напрягся, глаза его сузились.

— Засада?

— Да, о господин. Там были пушки. Откуда, неизвестно, но точно были. Наши люди слышали залпы с рудника. Били картечью. Где Ермак взял новые пушки, неизвестно, потому что все, какие у него были, оставались на стенах города.

— Пушки? — переспросил Кучум и встал с подушек. — Новые?

— Да, господин.

Повисла тишина. Хан сидел неподвижно, будто закованный в камень, только ноздри раздувались от тяжелого дыхания.

— Кто предложил атаковать рудник? — спросил он медленно.

— Этим ведал Тимир-ага. Он уверял, что рудник почти не охраняется. Что это будет лёгкая добыча.

Кучум отвернулся и с минуту молчал.

— Позвать Тимира, — бросил он через плечо.

Прошло несколько минут. В шатёр вошёл человек лет пятидесяти, в богатом кафтане, с серьгой в ухе и короткой бородкой. Его лицо было бледным от ужаса. Он упал на колени еще быстрее, чем гонец.

— Чего молчишь? — спросил хан.

И, не дав ответить, продолжил.

— Ты велел послать людей на рудник.

— Да. Это был правильный расчёт. Там не должно было быть много солдат. Они добывали руду. Там всегда находились несколько рабочих и солдат, и все. Удар должен был случиться неожиданным.

— Но не случился, — мрачно сказал Кучум.

— Да, господин, — чуть слышно ответил стоящий на коленях.

— И закончился смертью для всех. Никто не ушёл. Все мертвы от пушечной картечи.

Тимир не отвечал.

— Ты знаешь, почему это произошло?

— Нет, — проговорил Тимир, — но я узнаю. Мы отомстим за смерть наших людей…

— Ты говорил, что рудник без защиты. Все оказалось не так. Значит, ты солгал.

— Я… — начал Тимир, но Кучум махнул рукой.

— Молчи. Ты погубил наших воинов. И дал Ермаку понять, что мы глупы. Что не умеем думать. Что не боимся лезть в ловушки. Теперь он ликует.

Он шагнул к Тимиру.

— Ты сделал из меня посмешище, — прошептал хан. — И ты за это заплатишь.

Он вытянул руку, и один из стражей подал саблю.

Тимир вскочил, попятился, но выхода не было — за его спиной стояли охранники хана.

— Пощади! Это была ошибка! Я…

— Молчать, — бросил хан, и резким движением рассёк саблей воздух.

Тимир упал на колени, зажимая горло. Сквозь пальцы ручьем текла кровь. Через несколько секунд он рухнул ничком, дрогнул и замер.

Кучум бросил саблю стражу и тяжело сел обратно. Тишина повисла над шатром.

— Завтра соберёте совет, — сказал он, словно ничего не случилось. — Нужно решить, что делать дальше.

Гонец всё ещё стоял на коленях, бледный как мел.

— Ступай, — бросил ему Кучум. — Пусть все знают, что ошибок я не прощаю.

* * *

…После испытаний самострелов в голове гудело, пальцы ныли от работы. Всё было хорошо, но усталость давала себя знать. Я уже собирался ложиться спать, когда снаружи послышался лёгкий скрип — будто кто-то осторожно ступил на сухую доску. Я выглянул за дверь.

Она стояла в тени. Черное платье, несмотря на лунный свет, почти сливалось с темнотой. Даша. Та самая. Мистическим образом пропавшая накануне.

— Здравствуй, — сказал я.

— Здравствуй, — с едва заметной улыбкой откликнулась она.

— Куда ты пропала вчера?

— Я никуда пропадала, — произнесла Даша все с той же улыбкой.

— Тогда, получается, случилось наваждение.

Она чуть слышно засмеялась.

— Не боишься пойти со мной?

— Нет, — ответил я. — Я смелый.

— Тогда иди.

Она пошла к городской стене, к тому месту, где бесследно исчезла вчера. Несмотря на луну, темень там была, хоть глаза выколи. У самой стены Даша наклонилась и подняла из земли темный люк.

— Это что? — спросил я, хотя все стало понятно и так.

— Подземный ход. Один из нескольких, какие есть в городе. Мне разрешено выходить наружу по ночам. Охрана знает. Я собираю травы, а некоторые из них сильнее, если сорвать их ночью.

— А как ты их находишь? — изумился я.

— Умею видеть в темноте. Думаешь, зря многие считают меня здесь колдуньей? — засмеялась Даша.

— Вот это да… — я покачал головой.

— И еще, — сказала Даша. — иногда я выхожу за ограду для того, чтобы посмотреть, нет ли татарских разведчиков. Ночью я их вижу, а они меня — нет. Ну что, пойдешь со мной, или страшно?

— Очень страшно, — пошутил я, — но пойду.

Из люка тянуло сыростью и мхом. Даша спустилась внутрь. Я последовал за ней, а потом закрыл люк.

Ход был низкий, приходилось пригибаться. Мы шли в абсолютном мраке. Руки я держал впереди, чтобы не врезаться в стену. Потом Даша открыла люк, в подземелье проникла капелька лунного света, и мы вылезли наверх около пристани.

Но стража со стен нас видеть не могла. Слишком темно.

— И что теперь? — спросил я.

— Не хочешь пойти поплавать? — ответила Даша. — Там же, где ты купаешься по утрам. Там действительно хорошее место.

— Как бы не сломать ноги по дороге, — усмехнулся я.

— Буду держать тебя за руку, — пообещала Даша.

— Тогда вперед, — кивнул я.

Через пару минут мы оказались на месте. Даша, судя по всему, не обманула — она действительно видела в темноте, как кошка. Шла вперед так же быстро, как человек ходит днем, и предупреждала меня о низких ветках и ямах.

На пляже было гораздо светлее. Луна вышла из-за туч, Иртыш блестел серебром.

Даша направилась к воде. Не дойдя до нее нескольких шагов, она остановилась и быстрым движением сбросила платье.

Глава 16

Оставшись обнаженной, она прыгнула в воду. Брызги разлетелись сверкающими осколками. Она проплыла под водой десяток метров, затем вынырнула и обернулась к берегу.

— А ты что, не хочешь поплавать? — сказала она.

— Почему… — ответил я, — очень даже хочу.

Я разделся и тоже прыгнул в воду.

Она оказалась неожиданно теплой. Почему — не знаю. Может, мне просто так показалось.

Когда я подплыл к Даше, она засмеялась и плеснула на меня водой.

Потом засмеялась и быстро поплыла вдаль.

— Догоняй!

Плавала она быстро. Может, я бы и успел за ней, но она неожиданно нырнула и появилась над поверхностью совсем далеко.

— Так нечестно, — произнес я.

Даша подплыла ко мне и обняла меня за шею.

— Только ничего не говори ни слова, — сказала она.

— Хорошо, — ответил я, целуя ее в губы.

Она обхватила меня ногами.

…Потом мы лежали на песке, спрятавшись от света луны за широким стволом дерева.

— Не вздумай никому говорить про подземный ход. И сам им не пользуйся. Обещаешь?

— Да, — кивнул я. — Когда я тебя еще смогу увидеть?

— Не знаю. Я сама тебя найду.

Я замолчал. Настаивать о следующей встрече сейчас по меньшей мере глупо. Но расставаться не хотелось. Не знаю, что я чувствовал. Но так хорошо мне не было давно. Не хотелось бы, чтоб все, что между нами произошло, оказалось сном… который больше никогда не приснится.

Мы шли обратно в полной тишине. Она снова держала меня за руку, как раньше, но теперь это было иначе. Я не спотыкался — ноги сами знали путь, хотя глаза в темном лесу мало что видели.

Когда мы вернулись в город, она приложила палец к губам, призывая молчать, затем развернулась и ушла, не оглядываясь.

Заснуть я не мог долго. Сон пришел, только когда за окном забрезжил рассвет и когда я потребовал от себя не думать о том, что произошло сегодня на реке.

…Я уже стоял у горна, лицо жгло от жара. Кусок железа, раскалённый до желтоватого свечения, лежал на наковальне. Я поднял молот, ударил — звонко, точно, по месту. Искры разлетелись в стороны. Ещё удар, и ещё — металл начинал слушаться, растекаться под сталью молота, принимая нужную форму.

Прокоп, мой подмастерье, молчаливый, но любопытный, держал клещи. Он переворачивал заготовку, как я показывал — быстро, аккуратно, без лишних движений. Научился почти мгновенно.

Горн ревел, пламя плясало над чёрной пастью, и другие подмастерья, Илья и Федор, молодые ребята, нажимали на меха, поддувая воздух в огонь. Без постоянной тяги жар упадет, и металл остынет. Меха у нас двойные — воздух идет постоянно, это очень экономит время. Каждый толчок гнал воздух в пламя, заставляя угли пылать. Удержать правильный жар — почти такое же мастерство, как и ковать. Перегреешь — железо зацветёт, станет хрупким. Не дожмёшь — тоже плохо.

Повезло мне с подмастерьями. Ребята толковые, хотят учиться. Работа кузнеца им интересна. Надо быстрее их учить, чтоб могли работать сами.

Всё шло, как и должно идти. Но в голове крутилось другое. Не покидала мысль о том, что этого мало.

Сколько бы самострелов мы ни сделали, они всё равно не переломят ход войны. Да, они хороши. Мощные, точные. Но это оружие всё равно стреляет по одному. Зарядить, выстрелить, зарядить снова — и пока это происходит, на нас уже бегут вдесятеро больше татар, тоже стреляя из своих луков и готовя сабли для рукопашного боя. Даже за городской стеной против такого числа не выстоишь.

Чтобы побеждать, нужен порох для ружей и пушек. Победу принесет не разовый залп, как в засаде у рудника, а частая, мощная стрельба. Подавляющая. Разрушающая. Такая, чтобы враг не думал приближаться и не мог спрятаться за своими укрытиями.

Солдат и пушек у нас мало, но так наши шансы возрастают в разы.

Я вытер руки об фартук и сел на чурбак. Порох…

Он простой. Состав известен — сера, селитра и древесный уголь. Всё. Вопрос не в формуле. Вопрос в добыче и очистке.

С древесным углём всё просто. Выбираем мягкую древесину — ольху, иву, липу. Жжём в ямах, накрытых травой, глиной и землей. Главное — не допускать доступа воздуха, чтобы древесина не сгорела, а обуглилась. Когда дым посветлеет и пойдёт ровно — это признак, что обугливание завершилось. Тогда яму быстро открывают, вытаскивают уголь, остужают и хранят в сухом месте. Получается лёгкий, пористый, почти шелковистый уголь. Его легко перетереть в порошок.

Но это самое простое. С углём мы справимся.

Теперь — сера.

Сера не валяется под ногами, это не глина. Но я знаю, что её можно найти в залежах пирита — блестящего камня с металлическим блеском, который многие принимают за золото. Он распространён в районе Урала и, возможно, есть и здесь, в Сибири. С пирита серу можно выпаривать: медленно нагревать камни в закрытом горшке с отверстием, выводящим пары в другой сосуд. Там они оседают, и на стенках появляется жёлтая кристаллическая сера.

Другой способ — из сернистых источников или залежей гипса. Но для этого нужно месторождение, с ним гораздо посложнее.

А вот селитра — настоящая головная боль.

Это калиевая соль азотной кислоты, в природе она очень редко встречается в чистом виде. Её, правда, можно добывать из навозных отстойников.

Процесс такой: собирается земля, в которой гнило много навоза и отбросов. Её замачивают, процеживают, выпаривают, и в осадке остаётся белая кристаллическая масса. Это и есть селитра, только грязная. Её надо очищать — перегонять повторно, растворять и осаждать.

По хорошему, это надо делать, отбросив всякую брезгливость. Найти место где-нибудь за хлевом, где можно выкопать яму, накрыть её досками и оставить гнить все органические останки. Через пару месяцев начнёт потихоньку вырабатываться селитра.

Завтра она не появится. Или даже через месяц. Этот процесс очень долгий. С подогревом, перемешиванием и прочим — несколько месяцев. Если оставить все само собой — почти через год.

Созревание идёт месяцами. Азотистые соединения накапливаются медленно, потихоньку переходя в селитру. Потом их нужно вымывать, выпаривать, собирать осадок, снова вымывать — иначе вместо пороха будет грязь.

Можно немного ускорить процесс. Если добавить больше золы, щёлочь в ней немного ускорит разложение. И больше мочи, да. Иногда в селитроварнях даже держали животных прямо над ямой, чтобы они удобряли её без посредников. И тепло. Чем выше температура, тем быстрее идут процессы.

Как-то так!

И если всё пойдёт, как задумано, порох нашему отряду экономить не придется.

Пирит Ермак уже дал задание искать. Возможно, придется поговорить еще с местными. Вдруг они видели что-то подобное в окрестностях. А селитровую яму надо ставить прямо сейчас. Результат будет нескоро, поэтому время затягивать нельзя. С тем числом животных, которые находятся в городе, яма даст селитры на несколько десятков тысяч выстрелов в год.

Я решил пойти с этим вопросом к Ермаку.

Он был в своей избе. Она стояла неподалеку от часовни и размерами не сильно отличалась от моей. Никакой роскоши. Я постучался и вошел.

Ермак сидел на лавке у стола. Перед ним миска с похлёбкой, кусок чёрного хлеба. Он ел медленно, как человек, в жизни которого бывали голодные дни и который привык ценить еду.

Атаман глянул на меня, не поднимаясь.

— Здравствуй, Максим. Ты с чем?

— Здравствуй, Ермак Тимофеевич. По делу, — ответил я. — Насчёт будущего.

Он усмехнулся, отложил ложку.

— У тебя всё по будущему. Ну, давай.

— Мы делаем самострелы. Но их мало, ими одними татар не победить. Нужно огнестрельное оружие.

— Пушки ты придумал хорошие, — сказал Ермак. — Выстрелили, побили врагов. Но дело даже не в пушках. Пороха у нас мало.

— Вот об этом и говорю, — кивнул я. — Надо делать порох самим. Уголь у нас есть. С серой пока сложно, но я надеюсь найти месторождение или пирит. А вот селитру можно начать делать уже сейчас. Нужна яма. В нее мы покидаем навоз. Поставим над ней клетки с животными. Со временем из неё начнёт выходить селитра. Её потом придется промывать, сушить, снова промывать.

Ермак слушал внимательно, не шевелясь.

— Правильно говоришь. Как селитру делают, я слышал. Про ямы эти. Только, — он поднял палец, — во-первых: так весь город провоняет, а казаки этого не поймут. Они, конечно, терпеливые, но не настолько. Будут говорить, что живем посреди навоза. Ропот пойдет.

— Яму можно сделать подальше, где-нибудь в углу.

— Не думаю, что это сильно поможет, — покачал головой Ермак. — Если ветер пойдет на город, почувствуют все.

Я промолчал.

— Ладно. Второе, — продолжил он. — Серы всё равно нет. Сколько ты будешь ждать, пока найдётся твой серный камень? Месяц? Полгода? А бой может быть через неделю.

— Я не говорю, что завтра всё заработает. Но если не начать — не будет и через полгода. А так хотя бы будет шанс.

— А третье, — Ермак чуть подался вперёд, — Самое главное. Если Кучум прознает, что навоз можно превращать в селитру, он тоже начнёт. А у него людей куда больше. И ресурсов. И животных. И места. И если он начнет порох делать, а не получать его понемногу с Бухары, нам конец. Мы же ему сами идею подадим.

Я почувствовал, что Ермак прав. Не придерёшься к его словам.

— Ты хочешь, чтобы я отдал приказ начать варить селитру из дерьма, — сказал он, — а в результате пока что получу вонючую яму, без пороха и с риском, что татары сами начнут это делать. Верно?

— Верно, — ответил я. — Но другого выхода не вижу.

— Думай, Максим, думай, — произнес Ермак. — Думаешь, я не хочу пороха? Еще как хочу! Но таким способом мы сейчас можем перепрыгнуть из огня да в полымя.

И Ермак вернулся к своей похлёбке. Я вышел, ничего не сказав.

Значит, пойду дальше делать свои самострелы.

Я почти дошел до кузни и там увидел Дашу. В белом платье, не в черном, в котором она пряталась в ночной темноте. Она стояла, разговаривала с какой-то девушкой, держащей большую корзину. Затем та ушла, и мы встретились взглядами.

Лицо Даши было грустным. Она совершенно не напоминала ту девушку, с которой мы я ходил в ночное путешествие на речку.

Я подошёл к ней.

— Что случилось?

— Человек умер. Егор. Чинил струги и порезал руку. Рана вроде пустяковая, но умер. За ночь рука распухла, жар пошёл, к утру уже не дышал. Совсем молодой парень. Очень жаль его.

— Неглубоко порезался, но умер?

— Да, — кивнула она. — Порезался о ржавую кромку. Даже кровь почти не шла, сказал. А через день его не стало.

— Можно взглянуть на тело? — спросил я.

Уже понятно, о чем идет речь, но на всякий лучше посмотреть.

— Можно. Еще не похоронили.

За лекарней лежало накрытое тело. Я откинул ткань с руки.

Кожа багровая, чуть синяя, вены потемнели. Запястье распухло. И запах — слабый, но узнаваемый.

— Сепсис, — сказал я. — Заражение крови.

Даша молчала. Эти термины ей были, разумеется, незнакомы.

— А вы промываете раны?

— Да. Водой с травами.

— А когда раны зашиваете, иглы тоже только водой моете?

— Да, — пожала плечами Даша.

— А каким-нибудь… эээ… крепким вином?

— Зачем? Да и нет его. Ермак разрешает варить брагу, но разве от нее тут польза будет?

Правильно сказала девушка. От браги — нет. Ее крепость — всего десять-двенадцать градусов. Для дезинфекции этого очень мало.

— Надо делать спирт, — сказал я. — Прямо сейчас начинать.

— А что такое спирт?

— Что-то вроде крепкого хлебного вина, только еще крепче. На вещах есть маленькие, невидимые глазом живые существа — микробы и бактерии. Попав в рану, они заражают и убивают человека. А спирт их убивает.

Даша удивленно посмотрела на меня. О таком она еще не слышала.

— Протирать раны и инструменты этим спиртом?

— Да, именно так. Но раны осторожно, по краям. Только если гнойные, можно лить внутрь. Когда некуда деваться.

— И что, поможет?

— В большинстве случаев — да.

— А из чего его делать?

— Из сахара, мёда, зерна, из чего угодно. Нужна будет перегонка, вроде той, которая делается для хлебного вина.

Я на минуту задумался.

— Наверное, предварительно надо будет поговорить с Аграфеной. Она по медицине главная. Убедить ее, что это надо делать.

— Да, — согласилась девушка. — Без нее тут не обойтись.

С Аграфеной я договорился на удивление быстро. Женщина она оказалась очень неглупой, и к тому же слышала, что я уже придумал некоторые полезные вещи. О засаде с помощью деревянных пушек она тоже знала, хотя это скрывалось. Видимо, она так или иначе входила в «руководство» отряда, и была осведомлена о том, о чем другие могли только догадываться.

— Попробуем, — сурово кивнула она. — Хуже точно не будет. Что тебе нужно?

Этот вопрос мне понравился больше всего. Сразу перешла к делу. Замечательно!

— Большой котел, зерна, ягоды, глиняные горшки, в идеале — брага, остальное, думаю, сам найду. Может, к Тихону Родионовичу обратиться?

— Он нам не нужен. Иди на рынок к купцам и скажи им, пусть дают то, на что покажешь пальцем. Скажи, что по моей просьбе. Начнут отказываться — объяснишь, что тогда сейчас к вам придет Аграфена.

— А если и после этого не согласятся?

— Это невозможно, — отрезала Аграфена.

Она не ошиблась! Купцы, услышав ее имя, мгновенно и даже с легким испугом выдали мне все необходимое. Побаиваются, похоже Аграфену. Я немного почувствовал себя грабителем, но лишь на самую малость. А конце концов, если с ними что-то случится, тоже прибегут в лекарню.

Жаль только, Дашу Аграфена от меня забрала — попросила помочь поменять повязки у раненых и поговорить с ними так, как она умеет, чтобы боль ушла. Даше было очень интересно понаблюдать за строительством непонятного аппарата.

А может, и просто побыть со мной.

Ну да ладно. Даст бог, еще увидимся. В этом городишке мы друг от друга не скроемся.

…Железный котел мне достался вполне подходящий. Подойдет для основного сосуда. Сделал в крышке пробойником дырку. Герметизировать буду глиной.

Дальше — змеевик. Вот с этим сложнее. Медной трубки, конечно, тут не было, но нашлась железная. Для чего служила раньше — не знаю, но мне пригодится. Короткая, конечно, но ее хватит, хоть и впритык. Насыпав внутрь песка, я превратил ее в змеевик, намотав на бревнышко. Грубовато, но работать будет. Потом сделаю медную. Медь тут где-то была!

Подставку для сделал из камней. Обычная печурка, с небольшим проемом, чтобы можно было подкидывать хворост. Сначала поставил воду — проверить, держит ли конструкция давление и не идет ли пар наружу. Всё работало! Пар шел по трубке, как надо, и конденсировался в глиняном кувшине, стоящем в холодной воде.

Дальше я взял брагу, которую готовили купцы на продажу. Смесь меда, ягод, воды и что там они еще добавили хорошо перебродила в сарае, и запах напомнил мне старую студенческую общагу в пятницу вечером.

Первую перегонку я провел осторожно. Залил брагу, подложил дров. Тепло шло равномерно. Скоро пошли первые капли. Воняло мерзко, но так и должно быть. Я отобрал «головы» — первая фракция, самая ядовитая, содержала ацетон и метанол. Вылить на землю! Потом пошел основной продукт. Прозрачный, с характерным запахом.

Я дал немного остыть, потом зачерпнул половником, понюхал — всё правильно. Капнул на железо, пожег — сгорело ровно, без копоти. Спирт, как он и должен быть. Не лабораторного качества, конечно, но для обработки инструментов, ран и для других целей вполне годится.

Я так увлекся, что и не заметил наблюдения за собой.

— Это что у тебя? Крепкое вино? — раздался голос за спиной.

Я обернулся.

Дементий Лапоть собственной персоной.

— Не вино, а медицинский спирт, — поправил я. — Пить такое — себе дороже.

Он подошел ближе, понюхал, сморщился.

— А что, если кто-нибудь все-таки выпьет?

— Если хорошо выпьет, отправится на тот свет, — на всякий случай я решил заняться профилактикой алкоголизма. — Это не для питья. Это чтобы раны обрабатывать, медицинские иглы, инструменты.

— Расскажи, как тут все устроено, — попросил Лапоть.

— Ну как тебе отказать, — засмеялся я и показал, как устроен змеевик, объяснил, откуда что выходит.

Лапоть слушал внимательно, иногда кивал, но больше молчал и стоял неподвижно, как статуя. Потом хмыкнул, развел руками, сказал:

— Силен ты, Максим, всякие штуки изобретать… И чего тебя никакой татарин раньше по голове чем-нибудь тяжелым не перетянул… Сколько полезного уже бы сделал…

И ушел.

А я тем временем продолжил работу и сделал несколько перегонок, получив, по грубым прикидкам, семидесятиградусный спирт. Для медицины такой и нужен. Девяностопроцентный быстро сворачивает белки на поверхности микроба, создавая как бы «корку», которая мешает спирту проникнуть внутрь клетки. В результате вирусы и бактерии порой не погибают полностью. А немного разбавленный — гораздо эффективней.

Скоро наступил вечер. Самострелы сегодня делались без меня, но я потратил день на не менее нужное дело.

Я собрал появившийся спирт в глиняный кувшин и закрыл его пробкой, обмотанной пропитанной в смоле тряпкой. Много спирта не улетучится, должна хорошо держать. Завтра отдам его в лекарню и покажу, как им пользоваться.

Я собрался уходить, и вдруг, буквально из-за угла, вынырнул Елисей Скрыпник.

Поздоровавшись, он сказал:

— Нам надо поговорить с глазу на глаз. Без свидетелей.

Глава 17

Так-так-так. Очень интересно. О чем это он хочет со мной пообщаться? Да еще и наедине.

Скрыпник невзлюбил меня сразу после моего здесь появления (то есть, с тех пор, как я начал что-то предлагать). Ему не нравились мои идеи с несколькими кузницами, да и все остальные. Было совершенно непонятно, почему так сопротивляется полезным новшествам. То ли действительно из-за непринятия чего-то другого, то ли по иным причинам. Хотя выглядело это очень странно. Если придут татары, то какие «нравится-не нравится»? Все в одной лодке. Захватят город — разбираться не будут, кто за что выступал. Отрубят головы всем.

Странно, что Елисей этого не понимал. На вид он очень неглуп.

Формально он был, ни много, ни мало, целым заместителем Ермака. Но на деле заместителем являлся Матвей Мещеряк (Ермак сам говорил мне об этом), и авторитетом среди казаков Матвей обладал гораздо большим. Елисей был навязан Ермаку купцами Строгановыми при организации похода — то есть выполнял, в каком-то смысле, «надзирающие» функции. Это говорит о том, что не все просто во взаимоотношениях Строгановых и Ермака.

Но что теперь об этом. Поговорить надо, если уж он просит. Хуже не будет точно.

Мы направились между домов, потом Елисей показал рукой в сторону распахнутых створок. Мы молча вышли за ворота. За ними уже начиналась вечерняя тьма. Ветер нес запахи пыли и костров.

— Сюда, — сказал он, уведя меня на пристань. Людей там уже не было.

— Я хочу поговорить очень откровенно, — начал Скрыпник. — Независимо от того, что ты скажешь, я хочу, чтобы наш разговор остался в тайне от всех. В том числе и от Ермака. Он касается только нас двоих.

Я пожал плечами.

— Если это какие-то личные тайны, то конечно.

— Не личные… но все-таки.

Елисей вздохнул, раздумывая, как начать.

— Максим… скоро обоз придет. От Строгановых. С порохом, свинцом, солью и прочим.

— Это хорошо, — кивнул я, не понимая, к чему он клонит.

— По всей видимости, он будет последним.

— Почему? — спросил я.

— Потому что поход Ермака провалился. Мы захватили Искер, одержали много побед, разбили несколько отрядов Кучума, но потеряли множество людей и остановились.

Я молчал.

— У татар гораздо больше сил. Победить их невозможно. На каждого нашего приходится десять их. То, что у нас больше пушек, не решает проблему.

Я промолчал.

— Строгановы разочарованы тем, что происходит. И они не будут вкладывать деньги в безнадежное предприятие. Купцы так не поступают. Им нужна прибыль, а не что-то еще. Ради нее, в общем-то, все и затевалось. Царь пожаловал им сибирские земли для получения дохода. Но, к сожалению, не получилось.

— Обоз заберет собранную дань (ясак), и вернется обратно. С ним поеду и я. Вернусь к Строгановым. Там для меня работы хватит. А здесь, повторю, всё к одному идёт. Ермак не выстоит. Слишком много врагов, слишком мало людей. Погибать со всеми я не хочу.

Он внимательно посмотрел на меня, желая оценить мою реакцию. Я неопределенно развел руками. Как бы ни за, ни против. Мол, продолжай.

— Уходи тоже. Там, у Строгановых, будет другая жизнь. Ты им нужен будешь. Твои знания пригодятся. Скажу даже больше, ты будешь жить очень хорошо. Спать и есть на золоте. Строгановы для тебя ничего не пожалеют, ведь твои изобретения помогут в их делах, да еще как.

— Ты здесь не на своем месте, — продолжил он. — Казаки тебе не друзья. Что Ермак, что все остальные.

— А Ермак знает, что больше обозов не будет?

— Конечно, догадывается.

— По твоим словам, выходит, что он напрасно хочет продолжать борьбу. И он просто погубит себя и своих людей.

— Не совсем так… — покрутил головой Скрыпник. — У него есть план. Он считает, что добившись побед, он покажет Строгановым, что еще есть шансы, и они начнут снова набирать людей и поставлять оружие. Но это наивно.

— А какие победы мы можем одержать?

— Кучум хочет атаковать Искер. Снова захватить свою столицу, и копит для этого силы. Из Бухары ему поставляют оружие. Единственное, что может сделать сейчас Ермак — это ждать атаки на город. Если город устоит, а Кучум потеряет много войск, то это будет сильный удар. Но удержать город невозможно.

— Почему?

— То ты не понимаешь… — раздраженно бросил Елисей. — У Ермака не хватит ничего. Ни пороха, даже если обоз дойдет, ни людей. Ну, поляжет какое-то число татар на подступах к стенам, и что с того? По их телам пойдут следующие. Ты знаешь, как они умеют закидывать на стены крюки? За мгновение. И так же быстро лезть по привязанной к ним веревке. Только что татарин был внизу — и вот он, замахивается на тебя саблей. Попробуй, подерись, когда из забралось пятеро против тебя одного. Такое только в сказках получается. А еще с земли стрелы летят. Да, наши прикрыты щитами, а татары стоят на земле во весь рост. Но стрелять они умеют, попадают в белку с пятидесяти шагов. И что ты сделаешь? Что?

Я помолчал, потом ответил.

— Нет, — ответил я наконец. — Не уйду.

— Почему?

— Нехорошо это. Нельзя бросать своих.

— Они тебе не свои! Ты такой же наемник, как и все тут!

— Свои, — упрямо ответил я.

Скрыпник пристально посмотрел на меня и сжал зубы.

— Хорошо, — сказал он через полминуты. — Хочешь погибнуть — оставайся. Но об этом разговоре — никому. Понятно?

— Разумеется, — пожал плечами я.

— Хотя Ермак и так подозревает, что я уйду с обозом. Но подозревать и знать — вещи разные.

Он кивнул и ушёл, не оборачиваясь. Я постоял еще несколько минут, глядя на темнеющий Иртыш, затем тоже пошел в город.

Елисей не лгал. Положение отряда Ермака действительно было критическим, и городские стены — защита так себе. А у Строгановых мне нашлось бы место, да еще какое! Я мог бы сделать столько полезного! Сам бы не работал, только руководил. А здесь мне придется бить молотом в кузне от зари до зари, опасаться засланных Кучумом убийц и надеяться на чудо, которое позволит пережить штурм города.

Очень невесело. Но бросить людей я не могу. Это будет неправильно. Нехорошо. Я так никогда не делал в прошлой жизни, и в этой менять своим принципам не намерен. Даже если я по каким-то причинам окажусь у Строгановых, меня попросту замучает совесть.

Я вернулся в свою избу и лег спать, но сон приходить не хотел. Я ворочался с боку на бок и думал — стоит ли сообщать Ермаку о моем разговоре с Елисеем?

Обещал ничего не говорить. Но, возможно, от этого разговора зависит слишком многое. Лежа на жесткой лавке, я думал — а действительно понимает ли Ермак то, что обозов и людей больше не будет?

Скрыпник, получается, эдакий шпион. Не вражеский, а… как бы это сказать… Спонсорский! Людей, которые финансировали и снаряжали экспедицию. И, возможно, он тут такой не один. Но вреда он способен принести чуть ли не больше, чем татарин-доносчик — сообщить Строгановым о том, что все плохо, в результате чего те окончательно прекратят помогать!

Может, действительно надо не упираться в безнадежной ситуации, а возвращаться всем отрядом? Не по зубам оказалась холодная Сибирь? Пусть правит ей Кучум… хотя он тоже, если что, пришлый, не из этих мест. Захватил власть огнем и мечом, поставил себя во главе царства.

Если передам разговор, это будет нечестно и некрасиво, зато поможет Ермаку принять правильное решение и спасти жизни людей.

Так что лучше я ему скажу. Как-то, чтобы Скрыпник не узнал. Хотя, по большому счету, это уже неважно. Что он мне сделает, зарежет из-за угла? Ну, пусть приходит. Я готов ко всему.

Утром отнесу спирт в лекарню, а потом пойду к Ермаку.

С этими мыслями я заснул.

…Утро началось прохладно. По траве уже прошлась роса, избы городка дымили трубами. Я шел по улице с глиняным кувшином в руках. Внутри плескался спирт, добытый вчера на сооруженном мной перегонном устройстве. Спирт получился такой, как надо — крепкий, резкий, прозрачный. И пахнет по-настоящему! Хотя я его не люблю. Алкогольные напитки не употребляю, а в больнице лежать тем более не хочу. Но для дела спирт нужен. Не уронить бы кувшин — за поворотом я столкнулся с вылетевшим на меня казаком.

Аграфена уже была внутри лекарни — в первом помещении, отделенном стеной от огромной комнаты, в которой лежали больные. Сидела за столом, положив на него руки, будто ждала меня.

— Здравствуй, — сказал я, входя. — Подарок принес. Обещанный. О чем вчера говорили. Получилось сделать.

Я поставил кувшин на стол.

— Что это? — спросила она.

— Спирт, — ответил я. — Вещь нужная. Я покажу, как им пользоваться. Но ты сначала просто понюхай. Только осторожно.

Она отвинтила пробку, поднесла к носу, вдохнула — и сразу же отпрянула.

— Фу! Гадость какая! Как крепкое вино, только хуже. Даже нос печет. Только я пока не очень понимаю, как он нам поможет.

— Вот именно, печет. Это и хорошо. Потому что он убивает.

— Кого убивает⁈ Людей⁈

— Если его пить, то убьет и человека. А так — только микробы и бактерии. Дай чистую тряпку, нож и иголку, которой вы сшиваете раны.

Аграфена, не говоря ни слова, вышла из комнаты и вернулась с тем, что я просил.

— Смотри. Вот у тебя нож, которым ты, допустим, что-то режешь. Траву, мясо, ткань. Или — вскрываешь нарыв. Он после этого грязный. Даже если ты его вытерла. На нём могут остаться микробы. Очень мелкие живые существа. Их глазом не видно. Но они могут попасть в рану, и тогда — заражение, лихорадка, смерть. А спирт их убивает. Быстро и наверняка.

Я вылил немного спирта на тряпку, протёр нож.

— Теперь он чистый?

— Вроде бы, — осторожно кивнула она.

— Не в «вроде бы». А точно. Спирт улетучится, но за это время убьёт всех бактерий и микробов. Но если нож был сильно грязный, надо протирать несколько раз.

— А эти… микробы. Они прям живые? — задумалась Аграфена.

— Да. Они очень маленькие. Некоторые из них полезны. Но есть и те, что вызывают болезни. Особенно опасны, когда попадают в кровь через открытую рану.

Я взял тряпку, капнул на нее спирт.

— Вот этим можно рану промывать. Жечь будет, но зато потом не загниет. Но внутрь раны стараться не лить, если только не загноилась. Если спирт использовать правильно, он может спасти жизни. И еще: он легко загорается. Очень легко. Если рядом будет пламя — вспыхнет, как порох, и беда.

— А хранить как?

— Кувшин надо держать плотно закрытым. Лучше в тени и в прохладе. Если оставить открытым — улетучится. Сам по себе испаряется, воздухом. Через малейшую щель убежит. Как вода, только гораздо быстрее.

Я показал ей пробку от своего кувшина. Потом взял одну из её иголок, что использовались для сшивания ран и протёр спиртом.

— Этой иглой, если шить без спирта — тоже можно занести заразу. Микробы и на ней живут. Их не видно, но они есть.

— Ты откуда всё это знаешь? — спросила она.

— Знаю, — ушел я от ответа. — Когда лежал в отключке, голоса рассказали.

Я достал второй кусок ткани, смочил его спиртом и вытер себе руки.

— Вот так можно обтирать руки перед работой. Особенно, если трогаешь кровь, гной. Или только что был на улице, а теперь — к больному. Это защита. Простая и надёжная. Но часто протирать руки не стоит, кожа начнет болеть.

Она подошла ближе. Протянула руку, взяла тряпку, вытерла ладони. Поморщилась.

— Где порезала руку недавно, жжёт.

— Значит, работает.

Я улыбнулся. Она впервые усмехнулась в ответ.

— Скажи, — спросила она. — А ты можешь ещё сделать?

— Да. Только нужно время, дрова, зерно, брага и прочее. Спирт получается из того, что бродит. Если наладить, будем иметь постоянный запас.

Она задумалась. Потом кивнула.

— Всех заставлю этим пользоваться. Но нужен запас. В любой день может случиться большая схватка, и раненых будет много.

— Сделаю, — пообещал я. — Только ты пока никому не давай его пить. От спирта можно захмелеть, как от вина, только гораздо быстрее. Его можно разбавлять водой, чтобы горло не обжигал. Но ты это дело никому не разрешай! Храни так, чтоб посторонние не добрались.

Мы договорились о том, что она пришлет ко мне кого-нибудь из своих, назначенного на должность «самогонщика», но делать он будет спирт.

Теперь надо идти к Ермаку. И желательно, чтоб это не увидел Скрыпник. Хоть я почти каждый день по разным вопросам бегаю к Ермаку, все равно не надо.

Идя по улице, я увидел, что Елисей с группой казаков пошел к воротам города. Зачем — не знаю, но мне это очень на руку.

Ермака я нашел на новом стрельбище. Он ходил, посматривал, одобрительно хмурился. Инспектировал, так сказать, хотя заходил сюда и раньше. Вроде пока нравится. Даст бог, еще и огнестрел новый тут будем испытывать, хотя до этого еще ой как далеко.

— Хорошие мишени, Ермак Тимофеевич? — спросил я.

— Неплохие, — качнул головой атаман. — На совесть сделаны. У тебя опять какая-то мысль появилась?

— А ты разве против? — немного дерзко спросил я.

— Нет, ни в коем случае, — успокоил меня Ермак. — Пользу твои знания приносят, да еще какую. Говорят, ты какое-то сильное вино гнать придумал?

— Не совсем так… — покрутил головой я. Как быстро тут вести распространяются!

— То не вино, а спирт для протирки, чтоб грязь в раны не попадала и люди от заражения крови не помирали. Пить его тоже можно, но лучше не надо.

— Не будем, — заверил Ермак.

— Я тебе вот что хочу рассказать, — понизил голос я. — Обещал, правда, этого не делал, но решил, что правда будет нам ох как полезна.

И я передал ему свой разговор с Елисеем.

Ермак нахмурился и с минуту стоял молча.

— Все это, конечно, я знал. Елисей пытался уговорить и меня бросить город и уйти, но я отказался. А теперь он хочет переманить тебя к свои хозяевам. Ну что же, молодец. За такое они его похвалят.

Он вздохнул и продолжил.

— Не только я не хочу уходить. Но и почти все в отряде. Другой жизни себе уже никто не представляет. Свыклись с Сибирью, стала она родной. Не хочется убегать, оставлять дикому хану землю во власть. Правильно Елисей сказал — наши мысли такие, что надо победить в битве за город, а потом перейти в наступление. Кучум гордый, он пошлет войско на штурм, чего бы это не стоило. Поскольку татар очень много, боя в поле мы не выдержим, а под эти стены их положим достаточно. Вот тогда можно будет уже по-другому говорить!

— Думаешь, и Строгановы начнут помогать нам дальше?

— Надеюсь на это. Хотя много пороха нам надо, чтобы двигаться дальше и окончательно победить Кучума. Много пороха и людей. Иди, никому я не скажу о том, что ты сообщил мне про Елисея. А с ним, пока он здесь, общайся так же. Не ругайся, хотя и не делай то, что он просит. Опасно, если он, прибыв к Строгановым, в обиде начнет про нас сказки рассказывать, чтобы окончательно поссорить с купцами. Тогда будет еще одна беда, и какая! А так — ну был посторонний человек в отряде, покрутился, и ушел. Не первый раз такое вижу.

— А много ль пороха и прочего привезут нам?

— Не знаю, — пожал плечами Ермак. — Сколько их к нам приходило, каждый следующий все меньше и меньше. Но нам без него совсем плохо придется. Поэтому пойдем отрядом встречать, чтоб довести до города в целости.

* * *

Шатёр хана Кучума был натянут в стороне от основного стана, среди низких кустов и рыжих валунов. Внутри всё как обычно: ковер, жаровня, плотный воздух с запахом масла и кедровой золы. У стены лежала сабля в ножнах, рядом — чаша с крепким чаем. Кучум сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел на огонь. Около него молча стояли двое. Один — высокий, с лицом резким, как зазубренный нож, второй — шире в плечах, с густой черной бородой.

Высокий сказал:

— Ермак пойдет встречать караван сам. Большой отряд он с собой не возьмет.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Кучум. — Тогда и найдёт он то, что ищет. Свою смерть.

Он медленно поднялся, прошёлся по шатру. Свет от огня метался по стенам, отбрасывая его тень. Было слышно, как на улице воет ветер, гоняя сухие листья по земле.

— Значит, город останется без головы. Но пока его трогать не будем. Для начала надо захватить обоз и убить Ермака.

Ему ответил второй человек

— Лучше всего атаковать ночью, когда они станут на берег лагерем. Сначала разгромить встречающих, а потом атаковать караван.

— Вот именно, — тихо сказал Кучум. — В темноте всё одно. Только тени и огонь. Мы будем тенью, а они — тем огнём, что погаснет.

Он подошёл к стене шатра, где была натянута кожа с грубым изображением реки. Положил ладонь на неё, провёл пальцем.

— Тут Ермак встретит свою погибель.

* * *

Глава 18

…Удочку я начал мастерить еще накануне вечером, когда стемнело и заниматься что-то серьезным стало уже лень. Сделал ее из орешника — он легкий и гибкий. На леску пошла конопляная нить, которую я взял у Лаптя. Поплавок был из выструганной веточки бузины — в ней сердцевина мягкая, легко выковырять. Крючок — из небольшого гвоздя.

Наживку выбрал простую, зато надежную — мякиши хлеба. Некоторые вымочил в козьем молоке, а к еще одному кусочку добавил капельку меда. И еще накопал червей. Здоровенных, жирных. До того больших, что страшно их было в руки брать (шутка).

Да, я решил сходить на рыбалку! Понимаю, что не вовремя, но иначе на нее вообще можно не выбраться! Война — не повод отказываться от простых человеческих радостей. Даже более того, в трудных условиях они становятся куда более ценны. Отвлекаться надо, это я понял еще в Афганистане. Психику надо разгружать обязательно. Даже если ты хорошо переносишь все тяготы, отдых, по меньшей мере, заставляет мозги работать лучше. А хорошо работающий мозг, скажу по секрету — штука в хозяйстве очень важная. Практически незаменимая.

К тому же, я просто обожаю рыбалку!

Утром проснулся рано. Солнышко только-только начало просыпаться, свет едва коснулся верхушек деревьев. Воздух — чистейший, с привкусом хвои и чуть влажной земли.

Я выскользнул за ворота и пошел вдоль берега. Не туда, где обычно купаюсь. Подальше. Рыба там должна быть более смелой.

Место выбрал там, где течение слегка замедляется, а деревья нависают над водой. Вода здесь темная, глубокая. Закинул удочку, уселся, начал ждать. Сидел в тишине, почти не шевелясь.

…Первая поклевка оказалась такой, что я чуть не выронил удилище. Удочка согнулась дугой, будто кто-то снизу решил утащить ее на дно. Минуты три я тянул, осторожно, по сантиметру, замирая на каждом рывке. Рука уже подустала, когда в воде показалась серебристая спина. Лещ! Но не обычный, к каким я привык в Подмосковье, а величиной больше ведра. Килограмм девять, не меньше. Я подцепил под жабры, выволок подальше на берег. Он полежал, пошлепал хвостом и затих.

Начало, надо сказать, многообещающее. Такого я не ожидал.

Смотрел на леща долго и с восхищением.

Потом снова забросил удочку. Не прошло и минуты, как потянуло с такой силой, что я чуть не улетел в реку. То, как тащил лещ, по сравнению с этим подводным монстром оказалось ерундой.

Я боролся с рыбиной где-то полчаса. Леска тянулась в сторону, то под берег, то в глубину, но потом все же на секунду показался. Когда спина чудовища мелькнула у поверхности, у меня в животе похолодело — осетр! Настоящий! Сомнений быть не могло.

Он не рвался резко, но упрямо давил вниз, в глубину. Удочку сгибало до предела. Я боялся, что леска — хоть и крепкая, но самодельная — просто не выдержит. Но потом я все-таки вымотал его окончательно. Завел его к самому берегу, схватил за жабры и выволок на сушу.

Не меньше двадцати килограмм. А то и двадцать один. С половиной. И это, наверное, еще небольшой для этих вод.

Я твердо решил, что если останусь в живых, серьезно займусь рыбалкой. Потому что это не рыбалка, а фантастика! Вот что экология животворящая делает. Отсутствие промышленности имеет свои плюсы.

Наверное, на сегодня все. Хватит ловить. Если попадется еще что-то подобное, дотащить до города будет проблематично. Поэтому рыбу — на веревку, и возвращаться.

Отдать ее, наверное, в общий котел. Проблем с едой в городе нет, но я внесу еще и свой вклад.

Закончив рыбные дела, я засобирался в кузню, но по дороге меня остановил Ермак.

— Никуда не ходи, будешь сейчас нужен. Ты у нас башковитый стал после того как по башке получил, хахаха, и я хочу, чтоб посидел на встрече.

— Как скажешь, Ермак Тимофеевич, — ответил я. — А что за встреча?

— С одним ханом, — коротко ответил он. — Сибирских татар. Кучум ведь не отсюда, как и мы, пришел издалека и разбил старую татарскую власть. Он связан с Бухарой, как мы с Москвой. Правда, кажется, что сейчас его Бухара поддерживает его больше, чем нас Москва. Но некоторые рода остались и в драку не вступали. У тех, кто приплывет, поселение в верховьях Вагая, туда никто не сует нос без крайней надобности. Считается, что они ни за Кучума, ни за нас.

— А чего они к нам направились?

— Кто его знает, — развел руками Ермак. — Вот это и надо понять. Может, предложить чего хотят, а может, с другими целями. Или Кучум им пригрозил, союза ищут. Это было бы неплохо, да только вряд ли. И с такими союзниками надо держать ухо востро — в любую секунду в спину ударят.

Прибытие намечалось довольно скоро, и я снова побежал на Иртыш, смыть с себя рыбий запах. А то нехорошо как-то важная дипломатическая встреча, а я тут, как не знаю кто.

Ермак, кстати, приказал выдать мне одежду, какую, наверное, сам бы не надел — слишком уж яркая. Но для встречи с ханом она годилась. Рубаха из плотного сукна, темно-синяя, с вышивкой по вороту — не золотой, конечно, но тонкой и аккуратной. Поверх нее — кафтан, тёплый, длинный, застёгивающийся на кожаные петли с костяными пуговицами. Цвет — тёмно-зелёный, почти черный.

На ноги — сапоги новые, мягкие, с узорами на голенищах, вырезанными резцом. Штаны тоже не простые — суконные, серо-стального цвета, узкие в голени, но удобные. В общем, все говорит о том, что я не простой работяга, а человек весьма важный.

— Пояс, — сказал Ермак, показывая на лежащий в свертке широкий темно-синий кушак. — Без оружия не пойдешь, но саблю не вешай. Пусть будет нож. Покажи, что ты не воин, а умный человек, советник. Таким и выгляди. Есть у тебя большой нож? Нет? Сейчас будет.

Ермак ушел и через минуту вернулся.

— Его возьми. Под стать одежде. Это хороший нож.

Я взял в руки, взвесил. Тяжёлый, ладный. Рукоять тёмная, гладкая, сделанная из рога. Без украшений, только простое кольцо на конце для темляка. Гарда небольшая, но аккуратная, удобная. Стальное лезвие длиной сантиметров двадцать пять не широкое и не узкое, гладко наточенное, с едва заметной волной узора.

Ножны — чёрная кожа, прошитая жилой, с железным наконечником и креплением на ремень. Видно — вещь серьёзная, не показная, но уважаемая. Такой нож на пояс вешают не для драки, а чтобы показать: обладатель его человек не простой.

Но и для драки он подойдет, да еще как.

— Я его когда-то из степи привёз, — тихо сказал Ермак. — Хороший нож. Не потеряй.

Делегация Хана Агдаша прибыла к городу через час на двух лодках — широких, низкими, с высоко поднятыми носами. Они шли неспешно, под управлением опытных гребцов. Весла двигались в такт, не слышно ни голосов, ни лишних звуков — всё сдержанно, почти церемониально.

На первой лодке, как мне сказал Ермак, сидел сам Агдаш и его советник Каптак. Молодой хан держался прямо, цепким взглядом оглядывая берег. Лицо — смуглое, одет в длинный синий халат из плотной ткани с тёмно-золотым орнаментом по краю. На голове — небольшой тюбетей, украшенный узором. На поясе — короткий кривой меч в ножнах из светлой кожи с медными накладками.

Советник оказался гораздо старше хана. Худощавый старик с лицом, похожим на высушенное яблоко, в халате серого цвета и с платком, обёрнутым вокруг шеи. Никакого оружия он не носил.

Во второй лодке — свита: шесть человек в кожаных доспехах. Луки за спиной, сабли у поясов. Один держал флаг — квадратное полотнище, на котором чернел профиль птицы.

На берегу их ждали. Ермак стоял первым, чуть позади — Мещеряк, сотники, Скрыпник и я. Людей вокруг почти не было — стража оттеснила зевак. Казак с барабаном отбил короткую дробь, как при встрече уважаемого гостя.

— Хан Агдаш, — сказал Матвей, — из рода Тайбугидов. Они правили этими землями до Кучума. Когда тот пришел, некоторые сибирские ханы пытались сражаться и были разбиты, а некоторые вроде как признали власть Кучума, но сохранили самостоятельность. Агдаш правит не как Кучум. Больше как старейшина. У них есть совет, единолично важные вопросы он не решает.

Когда лодка ткнулась в берег, Агдаш ловко прыгнул на берег. Его советник вышел медленно и осторожно, и они пошли к нам. Татарская охрана держалась на расстоянии десятка метров.

Ермак шагнул вперёд, прищурившись, будто от солнца.

— Здрав будь, хан Агдаш, — сказал он. — Гостю у нас всегда рады, коли он с открытым лицом и без злого умысла.

— Здрав будь и ты, Ермак Тимофеевич, — спокойно ответил Агдаш. — Я пришёл, чтобы поговорить о мире.

— Пройди в наш дом, присядь, и мы выслушаем твои слова, — проговорил Ермак, и все направились в город.

Мы прошли в избу, в которой у нас проводились совещания. В ней меня и обратно принимали обратно в отряд.

На столе без скатерти стояли миски и блюда с хлебом, лепёшками, вяленой рыбой, тонкие полоски сушёного мяса и прочим. Чай налит в деревянные кружки, из глиняного чайника ещё тянулся пар. Здесь пили в основном иван-чай, и судя по запаху, в этот раз налили его же.

Охрана — как казачья, так и татарская, осталась снаружи. Внутрь прошло всего пятеро, включая меня. Сотники и Елисей — тоже за дверью. Мне показалось, что я спиной чувствую недовольный взгляд Елисея. Чего ты нервничаешь, хмыкнул я. Все равно собрался сбежать. Но вообще-то я думал, что на встрече с нашей стороны будет побольше людей. А тут Ермак, Матвей, и я. С ума сойти, большая честь мне оказана. Видать, ценит Ермак мои мозги.

Ермак сел на торце стола, слева рядом с ним — я, Мещеряк — по правую руку от атамана, Агдаш устроился напротив Ермака, его советник — справа, то есть недалеко от меня.

…Когда кружки с чаем опустели наполовину, Агдаш отодвинул свою подальше и немного повернул ее, будто делая какой-то знак. Затем он медленно взглянул на Ермака.

— Мы с тобой не первый день живём на этой земле, — сказал он. — Хотя и ты пришёл недавно, а я родился здесь. Но так устроена жизнь — кто-то пришёл раньше, кто-то позже, а земля всех помнит и принимает к себе, когда придет срок.

Ермак молчал. Только качнулся чуть на лавке — то ли удобней сел, то ли просто показал, что слушает.

— Я недавно говорил с Кучумом, — продолжил хан. — Он умный человек. Он понимает, что война с тобой будет стоить дорого. Людей много погибнет. Сил много уйдёт. Потому он передал мне слова — мир возможен. Но с условиями.

Мещеряк чуть повёл плечом, но ничего не сказал. Я посмотрел на Каптака — тот не сводил с меня глаз. Взгляд сухой, цепкий. Как будто не Ермака он слушал, а мою реакцию оценивал.

— Говори, — сказал Ермак. — Какие условия?

— Первое — раздел. Где ваши, где наши. Чтобы граница была ясна. За чужую границу войска не заходят. Второе — ясак. Кучум согласен, чтобы ты собирал его с тех, кто останется под тобой. Но не с чужих.

— А третье? — спросил Ермак, будто зная, что будет еще что-то.

Агдаш посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты должен покинуть Искер. Этот город — ханский. Его построили до тебя. Он — знак власти, и пока ты в нём, вся Сибирь видит, что власть перешла к тебе. Кучум не потерпит этого. Хочешь земли — будут тебе земли. Хочешь торговать — торгуй. Хочешь мира — он возможен. Но не отсюда. Не с этого берега.

Повисла тишина такая, что я стал слышать стук своего сердца. Ермак, слушая Агдаша, сидел недвижимо, как скала.

— Говорит Кучум красиво, — сказал Ермак наконец. — И ты, Агдаш, человек неглупый. Но ответ мой будет простой. Город мы брали с боем. Мы здесь кровь проливали. Мы его удержали. И оставим за собой. С этой земли мы не уйдём.

Агдаш прищурился.

— Тогда ты отвергаешь предложение?

— Нет, — ответил Ермак. — Границу — давай определим. Где чья земля, чей род — пускай ясно будет. Торговать — тоже ладно, я не против. Пусть идут караваны, пусть товары текут по Иртышу, лишь бы без оружия. Ясак с чужих я не возьму, а с моих — буду. Но Сибир — мой.

Каптак впервые пошевелился. Медленно кивнул, всё ещё глядя на меня. Было в его взгляде что-то тяжёлое.

— Я передам твои слова, — тихо сказал Агдаш. — Но Кучум вряд ли согласится. Для него Искер — сердце власти. И он хочет вернуть его себе.

— Это не получится, — произнес Матвей. — Тут даже нечего обсуждать.

Агдаш не ответил и поднялся из стола. И сразу за ним — советник.

Ермак тоже встал.

— Ещё увидимся, хан. И лучше бы, чтобы ты тогда снова пришёл с миром.

— Лучше бы, — повторил Агдаш. — Только не всегда мы выбираем, с чем приходить.

…Когда Агдаш с советником и свитой уплыл, мы снова вернулись в избу. Но в этот раз людей в ней стало побольше.

Пришли все сотники, Елисей, Лиходеев, начальник охраны, в общем, все боевое руководство.

Все быстро расселись и стали смотреть на Ермака в ожидании того, что он скажет.

— Вот что сказал татарский хан — Кучум хочет мира, — произнес Ермак.

Раздалось хмыканье. Кто-то не сдержал усмешку.

— Мир ихний такой: поделить земли. Часть Сибири нам, часть остаётся под Кучумом. Ясак собирает тот, кто хозяин земли. И чтоб чужие туда не совались.

Лиходеев недоверчиво покрутил головой.

— Аж не верится, что Кучум перестал хотеть крови.

— Я сказал: мир, это хорошо. Торговать, договариваться без стрельбы — можно. А про себя думал — начать с этого, а там, как помрет Кучум, можно будет и его земли осторожно перевести под власть царя. Великие дела часто начинаются с маленьких шажков. Но увы, у Кучума имелось одно условие.

— Какое? — спросил кто-то из сотников.

— Мы должны уйти из Сибира. Город должен достаться Кучуму.

Молчание в избе оборвалось, как струна. Все загудели.

— Чего⁈

— Совсем с ума спятил?

— В чисто поле, что ли, нас гнать хочет?

— Нет татарам доверия! Помним, что случилось с Иваном Кольцо!

— То есть, они нас выпроводить хотят, как попрошаек? — переспросил Лиходеев. — Хахаха!

Мещеряк пожал плечами:

— Он нас на бой вытягивает, известное дело. Уйдём — потеряем всё. В чистом поле нас сожрут. Это ловушка. Сейчас у нас не хватит сил с татарской ордой без защиты стен сражаться. Тут и со стенами нам придется ох как сложно…

— Потому, — произнес Ермак, чуть повысив голос, — я и не согласился. Сказал Агдашу, как есть. Земли делить — ладно, можно поговорить. На том политика и держится. Испокон веков враги договаривались. Торговать — пожалуйста. А вот Сибир — мой. Мы его брали, мы тут стоим. Мы укрепляли, строили, кровь лили. Отдашь — больше не вернёшь.

— А что Агдаш? — спросил Черкас. — Зачем тогда приехал? Что, не знал, что мы отсюда не уйдём? Глупый, что ли?

— Он не глупый точно, — ответил Ермак. — Думаю, его попросил Кучум. Съездить, посмотреть, что у нас тут. Поговорить, узнать, есть ли у нас воля и решительность. А может, еще зачем.

* * *

…Кучум сидел на подушках, облокотившись на меховую подстилку, возле него лежала сабля в ножнах. Лицо казалось спокойным и холодным.

Перед ним стоял, склонив голову, Агдаш. Его были руки сложены на поясе. Он не шевелился.

— Ну что… — лениво проговорил Кучум. — Они, конечно, отказались?

— Да, повелитель, — тихо отозвался хан. — Ермак не соглашается покинуть Искер. Сказал, что город брали с боем, и уходить не намерен. Поделить земли и торговать — да, но из города ни на шаг.

Кучум усмехнулся.

— Ермак не глуп, — сказал он. — Он знает, что только выйдет из-за стен, я ударю. У него нет шансов и в городе, а уж вне его — тем более. Хотя нельзя было исключать возможности того, что он настолько в отчаянии, что согласится и на такое.

Хан помолчал, глядя куда-то за полог. Дым из жаровни тонкой струйкой полз кверху. Потом Кучум повернул голову и посмотрел на Агдаша.

— Скажи лучше, что ты там увидел? Внимательно смотрел? Мои разведчики проникнуть в острог толком не могут.

— Смотрел, повелитель, — кивнул Агдаш. — Людей в городе столько же, сколько в тот раз, когда я был там прежде. Новых укреплений в остроге нет. Ничего нового. Ни складов, ни сооружений, ни пушек, ни каких-то странных вещей. Только отделили часть острога, сделали стрельбище, как я понял. В остальном — все по-старому.

— Это хорошо, — кивнул Кучум. — А кто был на разговоре с тобой?

— Ермак, Мещеряк, и какой-то человек, я его не знаю. Раньше его не видел. Держался он скромно, все время молчал. Я велел советнику понять, кто он и чего хочет. Советник умеет заглядывать в душу, но сейчас не смог. Человек закрыт. Спрятан.

— Это и есть тот, чью душу изменил шайтан, — помрачнел Кучум. — Как его Ермак ценит, даже на переговоры пригласил.

Он помолчал.

— Ладно, — после паузы произнёс Кучум. — Что мы хотели, то мы узнали. Ничего нового в Искере нет. Ермак хочет держаться. Ну, пусть будет так. После уничтожения каравана мы захватим город. А ты… — он внимательно и жестко посмотрел на Агдаша — будь готов вмешаться.

— Понял, повелитель, — еще ниже склонил голову тот.

— Все случится очень скоро.

Глава 19

….Проснулся я, как и вчера, очень рано. Только-только небо начало светлеть, как в дверь постучал молодой казак, нерешительно переминавшийся с ноги на ногу.

— Ермак зовёт, — сказал он.

Сон моментально исчез. Видать, что-то срочное.

Я быстро оделся и пошёл. Ермак сидел у себя в избе, согнувшись над столом, на котором лежала нарисованная на пергаменте карта. Выглядел он уставшим и грустным.

— Садись, — буркнул он, не поднимая глаз. — Слушай. Сегодня ночью выдвигаемся. Идём навстречу обозу. Пять стругов, примерно сто человек. Пушки брать не будем. Идём налегке.

Я слушал молча. Ермак говорил коротко и сухо, словно уже мыслями был на реке.

— Обоз поднимается вверх по Тоболу, потом по Иртышу. У них, скорее всего, людей на лодках примерно столько же. Все сотники, кроме Черкаса, остаются здесь. Мещеряк тоже. Если встретим крупный отряд татар, не отобьёмся никак, потому и пушки не берем, бесполезно. Нам главное — с главой обоза переговорить, забрать припасы и вернуться обратно. Поведу я лично. Надо самому понять, что будет дальше, а тот, кто ведет обоз, должен хоть немного знать, что на уме у Строгановых.

Он резко поднял глаза и посмотрел прямо на меня.

— Ты остаёшься здесь. Ты нужен здесь. Дело очень рискованное, поэтому не пойдет со мной ни Матвей, ни другие. Если что случится, Мещеряк станет главным.

Я вздрогнул от неожиданности.

— Подожди, Ермак. Я пойду с тобой. Я буду там полезен. Я не хочу тебя оставлять.

Он нахмурился, но не повысил голоса.

— Нет. Ты здесь важнее. Будешь делать самострелы и прочее, что отряду пригодится. А там, если что, ничего уже не изменишь. Я сказал — остаёшься.

Кровь ударила мне в лицо. Понятно, что Ермак жалеет меня, но такое чувство, будто он не верит, что сможет встретить обоз, привести сюда и остаться в живых.

Поэтому я сказал:

— Тогда я уйду обратно к Строгановым. Им я точно нужен. И они давно звали меня к себе.

Ермак побелел, сжал кулаки и вскочил.

— Ты что, мне условия ставишь? — процедил он сквозь зубы.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза, как боксеры перед поединком.

Потом Ермак вздохнул, махнул рукой и снова сел за стол.

— Ну спасибо, что не бросаешь. Ладно, пойдёшь с нами. Есть мысли, как укрепить струги? Слишком большой отряд, надеюсь, нам не встретится, но в сотню-другую ожидать можно.

— Сейчас подумаю, Ермак Тимофеевич, — ответил я. — Что-нибудь соображу, и сразу к тебе с докладом.

— Хорошо, — снова вздохнул Ермак.

Я повернулся, чтобы уйти, но он остановил меня.

— Погоди.

Он полез куда-то под лавку, достал тяжелый свёрток, положил на стол и аккуратно его развернул. Кольчуга.

Металлические кольца, мелкие и ровные, были соединены настолько искусно, что издалека могли показаться тканью. В лучах утреннего света кольчуга отливала тусклым, немного синеватым блеском. Очень дорогая вещь. Прочная и тяжелая. Кое-где кольца были немного смяты — очевидно, в бою кольчуга побывать уже успела.

— Подарок государя. Живи он сейчас, было бы все по-другому… Прочная. Стрелу держит, и даже саблю с пикой. Но думаю, стоит ли брать. Окажешься с ней в воде — моментом на дно.

Он задумался, щупая рукой плетение кольчуги, затем коротко тряхнул головой, и, не дожидаясь моего ответа, сказал:

— Всё-таки возьму.

На этом разговор закончился. Ермак снова замолчал, глядя в стену. Я вышел из избы, размышляя над его поручением.

На реке плыл плотный туман, стелющийся над водой, словно тяжёлое покрывало. Я пришел на берег, к нашим стругам. В голове крутились тревожные мысли. Неспроста Ермак, такой грустный, точно неспроста.

Лодки вытянулись стройной линией. В тумане они выглядели угрюмыми и почти мёртвыми. Мачты торчали вверх, как сухие деревья. Я приблизился к ближайшему стругу и медленно его обошёл.

Сделано всё было крепко, добротно — дерево хорошее, доски плотно пригнаны друг к другу, но их борта совсем низкие, почти без защиты. У казаков здесь я видел переносные щиты, но они здесь не совсем то, что нужно. А это значит, что в случае нападения татарам будет очень легко нас обстреливать — и не только простыми стрелами, а горящими. Я мрачно вздохнул, представив себе картину, как лодка, охваченная пламенем, беспомощно дрейфует по реке.

Нет, такого допускать нельзя.

Я шагнул дальше, внимательно осмотрев ещё несколько стругов. В голове, одна за другой, стали возникать идеи. Первая — самая простая и очевидная — заключалась в установке по бортам мощных деревянных щитов. Простые в изготовлении, они могли бы спасти людей от стрел, пущенных с берега.

Я даже уже представлял, какие щиты можно сделать — толстые доски, возможно, сдвоенные для надёжности, высотой больше метра, закреплённые на прочных опорах, чтобы выдержать удар стрелы. От пищали, конечно, не спасут, но огнестрельного у татар вроде бы мало, а древесины у нас предостаточно.

Потом пришла в голову еще одна мысль. Я вспомнил свой опыт из Афганистана. Там солдаты часто обмазывали бронетехнику глиной, надеясь, что она поможет от кумулятивных зарядов. На той войне это была защита скорее психологическая, а здесь глина вполне может пригодиться.

Даже если промазать глиной дерево, то оно немного «впитает» ее, изолирует от кислорода. А если на дереве образуется глиняный слой, то совсем хорошо. Он, правда, недолговечен. Если ходить по нему ногами, то разобьется мгновенно, поэтому для палубы такое не подходит. Но для бортов — вполне, особенно если смешать глину с соломой, песком или пеплом — тогда она будет лучше держаться.

Я подошёл к одному из стругов и провёл ладонью по гладкому борту, мысленно прикидывая толщину слоя глины. Полтора — два сантиметра будет достаточно, чтобы защититься от пламени. Поджечь лодку, покрытую таким слоем, будет практически невозможно. И держаться он сможет хорошо. Слишком тонкий быстро пойдет трещинами, высохнет и не прицепится к древесине, а толстый свалится под собственным весом.

Глины у нас полно, как и дерево. И еще тьма соломы, золы, песка. Для моего огнеупорного зелья хватит.

А вот хватит ли нам дня на все это? Почему Ермак, черт побери, не поставил задачу немного раньше? Зачем оставлять все на последний момент? Хотя, может, чтоб шпионы не видели и не успели быстро понять, что происходит что-то важное.

— Ермак Тимофеевич, появились у меня соображения, — сказал я, снова зайдя к нему в избу. Надо лодки укрепить. От стрел обычных и огненных.

— Объясни, что ты хочешь, — проговорил Ермак.

— Нужно поставить деревянные щиты и обмазывать борта глиной. Это защитит нас от обстрелов.

— Щиты — хорошо, а с глиной мы пытались, но у нас особо ничего не получилось.

— Теперь получится, — пообещал я. — Знаю, как надо. Какой толщины слой делать, и с чем ее смешивать. Держаться будет. Наш поход точно выдержит. А потом, если что, поправить можно.

— Хорошо, — сказал Ермак. Потом выглянул за дверь, и сказал какому-то казаку:

— Зови Лаптя и Тихона, надо дело обмозговать.

Не прошло и трех минут, как в избе стояли главный плотник и староста. Тихон выглядел озабоченно. Потирал бороду, понимая, что сейчас придется заниматься чем-то новым, а Лапоть смотрел спокойно, словно заранее зная, что дело серьёзное, но он с ним справится.

Я начал сразу, без предисловий.

— Лодки нужно срочно укреплять. Пять штук. Два дела нужно сделать за день. Первое — поставить большие деревянные щиты по бортам, чтобы стрелы не пробивали. Второе — обмазать борта и палубу глиной с золой и песком, чтобы не подожгли нас. Если прямо сейчас начнём, успеем к ночи закончить.

Лапоть кивнул сразу, даже не раздумывая:

— Щиты поставим быстро, дерево есть. Людей мне дайте помощников пять-шесть, и к вечеру управимся.

Тихон Родионович задумчиво нахмурился:

— Глины много понадобится, людей придётся снимать со всех остальных дел. Но если срочно надо, сделаем.

Ермак махнул рукой.

— Очень срочно. Снимай всех, кого сможешь. Дело важнее нет. Лапоть, берись за щиты. Максим, руководи всей работой. Если кто не из казаков будет много вопросов задавать, чего это вдруг начали со стругами заниматься, тотчас сообщать об этом Лиходееву, пусть думает, не шпион ли это.

Мы втроем дружно кивнули и пошли работать. Тихон направился снимать людей с других работ, а мы с Лаптем стали прикидывать, какие нужны щиты и сколько уйдет на них древесины.

Через четверть часа пошла работа. Щиты стали сбивать из крепких сосновых досок, благо их у нас хватало. Работа над самострелами, как и вся остальная, ушла в сторону. Начали с подмастерьями, а потом пришло десятеро от Тихона. Спросили, что им делать, и Лапоть тут же обеспечил их работой. Звуки от пил и молотков разносились далеко по округе.

Тем временем староста Тихон Родионович, взяв еще два десятка людей, лично пошёл за глиной. Мужики шли следом, вооружённые лопатами, тачками и вёдрами. Землю разрывали быстро, тяжёлая глина уходила в тачки и вскоре уже лежала кучами у берега реки, рядом с лодками. Другие таскали золу от костровищ и песок. Все смешивали прямо на месте, размягчая водой, пока глина не превращалась в плотную липкую массу.

Я лично контролировал работу на берегу. Как только первая порция смеси была готова, мы начали обмазку бортов. Работа шла быстро, хотя и была тяжёлой. Руки моментально стали липкими от глины. Ее наносили толстым слоем, втирая между досок и тщательно разглаживая ладонями, чтобы покрытие получилось равномерным и плотным.

Чуть позже Лапоть и его помощники принесли первые щиты и стали их крепить на бортах. Щиты были высокими, надёжными, их крепили на прочных опорах из досок. Через некоторое время лодки начали меняться прямо на глазах: деревянные борта покрывались коркой глины, а сверху вырастали крепкие стены щитов, способные защитить от стрел, а может, даже от пуль, если выстрелили издалека.

К полудню, когда солнце поднялось высоко и глина начала подсыхать, лодки стали приобретать совсем грозный и неприступный вид. Я почувствовал удовлетворение: то, что ещё утром было просто задумкой, становилось реальностью. Но отдыхать было рано. До вечера работы оставалось еще очень много.

Люди работали без передышки, перекусывая на ходу. Ермак время от времени подходил, смотрел и молча одобрительно кивал. Почему-то он был очень мрачным и грустным, таким я его еще не видел. Но размышлять об этом было некогда.

Лапоть продолжал сбивать щиты, а Тихон Родионович неустанно следил за подвозом глины и качеством замеса. Я же метался от одной лодки к другой, проверяя надёжность креплений и толщину глиняного слоя.

К вечеру, когда сумерки уже начали сгущаться над рекой, все лодки стояли готовыми. Даже быстрее, чем я думал. Устали мы, конечно, адски, но дело сделали. Щиты плотно прилегали к бортам, глина высыхала, становясь прочной, почти каменной оболочкой. Люди, усталые, грязные, но довольные, молча разглядывали свою работу.

Я почувствовал, что больше не могу. Всё тело чесалось от засохшей глины, одежда превратилась в нечто тяжёлое, липкое и неприятное. Захотелось отмыться, привести себя в порядок перед походом.

Я осторожно направился к тому месту на реке, на котором всегда купался. Дорога была знакомой, ноги сами вели через лесок к берегу, где скрывался от посторонних глаз маленький пляж. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь шорохом листьев и едва слышным плеском воды.

Дойдя до берега, я с облегчением снял одежду, ставшую почти каменной от смеси глины и песка, и шагнул в прохладную воду. Первое мгновение холод был резким и неприятным, но уже через пару секунд он сменился приятным покалыванием, возвращая телу бодрость и силу.

Плавать в Иртыше вечером было особенным удовольствием. Темнота окутывала реку, вода, казалось, становилась мягче, ласковее, словно успокаивая уставшее тело. Я отплыл на середину небольшого плёса и с удовольствием нырнул, ощущая, как постепенно вода смывает остатки напряжения, грязи и тревог дня.

Вдруг тихий плеск прервал моё уединение. Я осторожно повернулся к берегу и в сгущавшихся сумерках увидел женский силуэт. Сердце забилось быстрее. Это была Даша. Она остановилась на краю берега. Меня она точно заметила. Постояв несколько секунд, она начала не спеша раздеваться. Я замер в воде, наблюдая за её тонкой, лёгкой фигурой.

Девушка осторожно вошла в воду и поплыла вперёд уверенными движениями. Поплыла ко мне.

Мы встретились почти посреди реки, молча глядя друг на друга. Она улыбнулась, и я почувствовал, как моё сердце начинает биться чаще. Мы были совсем близко, и внезапно оказалось, что слова больше не нужны…

…Мы вышли на берег через некоторое время. Даша укуталась в мой кафтан, накинутый на плечи. Сидя на песке, она задумчиво смотрела на тёмную воду.

— Ты уплываешь сегодня ночью? — спросила она неожиданно.

— Да, — ответил я, невольно чувствуя тяжесть в голосе. — Вместе с Ермаком.

Она молчала несколько мгновений, затем тихо произнесла:

— Ты заметил, что он сегодня очень грустный?

Да, она права. Сегодня Ермак держался иначе. Вроде бы он был всё таким же решительным и уверенным, но в глазах пряталась тревога и какая-то обречённость.

— Видел это. И не понимаю, почему, — признался я.

Даша повернулась ко мне и внимательно на меня посмотрела.

— Он ходил к Юрпасу, шаману остяков.

Я напрягся, чувствуя, что сейчас услышу что-то плохое.

— Что тот сказал?

Даша вздохнула, отвела взгляд в сторону реки.

— Он сказал, что Ермак не вернётся из этого похода. Шаман увидел его смерть.

Холодный озноб пробежал по моей спине. Я невольно подался вперёд.

— Ты знаешь, что он так и сказал? Почему Ермак сам пошёл к шаману? Он что, верит в это?

Даша медленно кивнула.

— Он верит. Вернее, он и сам что-то почувствовал, понимаешь? И решил удостовериться у Юрпаса. Шаман только подтвердил его опасения. Это судьба.

Теперь я начинал понимать странное поведение Ермака сегодня утром. Его хмурость, молчание и то, как он долго и тревожно смотрел в стену. Теперь всё становилось на свои места.

— Но тогда почему он идёт в этот поход? Ведь можно было остаться, отправить кого-то другого?

Даша печально улыбнулась, обхватив себя руками.

— Ты плохо знаешь Ермака. Он никогда не уйдёт от судьбы. Даже если знает, что впереди — гибель. Он пойдёт вперёд, чтобы встретить её лицом к лицу.

Она говорила тихо и грустно, глядя куда-то мимо меня. Я чувствовал, как комок подступает к горлу, и задал еще один вопрос:

— А про меня шаман ничего не сказал?

Она посмотрела на меня и улыбнулась, хотя улыбка получилась грустной.

— Про тебя он ничего не сказал. Значит, твоя судьба ещё не определена.

* * *

Кучум ехал неторопливо, глядя на бескрайние просторы сибирской степи. Ветер, холодный и резкий, беспощадно бил в лицо, спутывал гриву коня и рвал края его мехового плаща. Но хан будто его не замечал.

Сопровождали хана лишь несколько воинов. Они двигались молча и почти беззвучно.

Тропа привела их к старой, полуразрушенной избушке, приткнувшейся к краю болота. Стены ее были покрыты мхом, крыша давно просела, из трубы вился сероватый, едва заметный дымок. У дверей стояла старая женщина. Сгорбленная, с бледной, почти прозрачной кожей.

Кучум спешился и подошел к ней.

Колдунья долго смотрела на него, а потом повела рукой, приглашая войти внутрь. Воины остались на улице, тревожно озираясь по сторонам.

Внутри избы царила полутьма. Хан сел на покрытую шкурами лавку, а колдунья устроилась напротив. Глаза ее блестели.

— Я ждала тебя, Кучум, — сказала она хриплым голосом. — Слушай же то, что шепчут духи.

Она потянулась рукой к чаше с водой, стоявшей перед ней на столе, и начала пристально смотреть на нее. Тишина длилась несколько минут.

Наконец, она произнесла:

— Небеса говорят о тебе, Кучум. Вижу дым и пламя над Искером, вижу кровь и смерть, слышу крики твоих врагов. Духи предков и небо предначертали тебе судьбу. Ты убьешь Ермака. Ты вернешь себе Искер. А после этого русские забудут о Сибири. Больше сюда не пойдет никто — ни отряды купцов, снарядивших Ермака, ни войска московского царя. Эта земля будет твоей навсегда. Судьба выбрала свой путь.

— Я знаю, — с улыбкой сказал Кучум. — Но хорошо, что ты подтвердила это.

Старуха улыбнулась, обнажив гнилые зубы.

— Небесам невозможно сопротивляться, Кучум. Это решено. Все произойдет так, как сказано. Ермак умрет, и все вернется к тебе.

Кучум медленно поднялся. Не сказав ни слова, он положил кошелек с монетами на стол и вышел из избы.

Глава 20

Ночь опустилась тихо, почти незаметно. Мы вышли из ворот и спускались к стругам. Земля под ногами после недавнего дождя хлюпала, будто пытаясь нас задержать.

Ермак приказал идти как можно тише, и поэтому вокруг не раздавалось ни слова. Вооружённые, готовые для похода казаки молча выходили из ворот и шли к Иртышу — чёрному и широкому, отражающему свет далёких звёзд.

Пять больших стругов стояли бок к боку, как огромные рыбины. Они были полностью подготовлены: борта тщательно обмазаны смесью глины и золы, высокие щиты аккуратно укреплены вдоль бортов, а на палубах лежали влажные шкуры, готовые укрыть места попадания огненных стрел.

— С Богом, — негромко сказал Ермак, и казаки начали заносить припасы и занимать свои места.

На струги погрузили порох, стрелы, еду и все остальное, что могло пригодиться в походе. Через несколько минут все было закончено, весла опустились в воду, и мы бесшумно, словно призраки, отправились вдаль по темной воде.

Ермак стоял рядом со мной на носу первого струга и всматривался в чернильную тьму. Лицо его было напряжено.

Позади нас двигались ещё четыре струга. На втором находился Черкас, на третьем — Елисей.

Ермак долго молчал, затем неожиданно произнес:

— Думаю, всё же не зря мы сюда пошли. Не просто так. Что-то нас сюда привело. Судьба, наверное.

Кроме меня, его сейчас никто не слышал. Рядом казаков не было, а говорил он тихо. Я промолчал, ничего не ответил.

— Что такое эта Сибирь? — продолжил Ермак. — Богатства тут немереные, но лежат они без пользы, никому не нужные. Всё пропадает, а людям бы пригодилось, на благо пошло. И дело даже не только в богатствах. Люди здесь живут страшно — татарская власть жестокая, убивает ни за что. А другие даже человеческие жертвы своим богам приносят.

Он опять задумался.

— Тяжко на душе. Столько казаков уже полегло, и ещё погибнут. Перед Богом потом за каждого отвечать придётся. И ещё одна мысль меня мучит: правильно ли мы вообще поступаем? Земля-то чужая. А мы пришли решать ее судьбу. Но, думаю, правильно. Мы ведь не грабить пришли. В нашем государстве людям будет лучше. И земля им послужит.

— Прав ты, Ермак Тимофеевич, — сказал я. — Верно говоришь. Не зря мы здесь.

— Пусть будет так, — твёрдо произнёс он. — Раз начали, значит, до конца пойдём. Или победим, или погибнем. А может, погибнем, но победим.

* * *

Кучум стоял перед шатром, пристально всматриваясь в густую пелену тумана, окутывавшего его лагерь. Над землей вился утренний холод.

Затем Кучум повернулся и, раздвинув тяжелый полог шатра, вошел внутрь. Тут его уже ждали. В шатре уже было тепло, в углу дымилась жаровня с углями, покрытая тонким слоем золы. Запах дыма смешивался с ароматом сушеных трав и кожи. В мягком полумраке шатра мерцали слабые огни масляных ламп.

Хан сел на широкий помост, покрытый дорогими коврами, и жестом велел стражам привести гостя. Через несколько мгновений в шатер вошел татарин, ростом на целую голову превосходивший любого из присутствующих. Плечи его были широки, словно распахнутые ворота, а густая черная борода закрывала половину лица, оставляя видимыми лишь небольшие, глубоко посаженные глаза.

— Подойди, Кутугай, — произнес хан.

Воин приблизился на несколько шагов и застыл.

— Ты знаешь, почему я вызвал тебя? — спросил Кучум, вглядываясь в лицо богатыря.

— Чтобы я исполнил твою волю, хан, — уверенно ответил Кутугай.

Кучум улыбнулся.

— Правильно говоришь…

Кучум протянул руку в сторону, и один из стражников поспешно подал длинный, обернутый в шелк предмет. Хан взял его в руки и сбросил ткань. Все увидели тяжелое, копье с отполированным до блеска острым наконечником. Кучум подал копье Кутугаю.

— Это копье, — произнес Кучум, — было выковано лучшими кузнецами. Острие сделано из железного камня, в незапамятные времена упавшего с небес. Копье предназначено лишь для одной цели — убить Ермака. Ты понимаешь меня?

Кутугай молча принял оружие, сжимая огромными пальцами древко.

— Когда мы нападем на казаков, — продолжил хан, тщательно подбирая слова, — не вступай в битву с остальными. Они не твоя цель. Ты должен искать только одного человека. И это человек — Ермак. Иди прямо к нему. И убей его. Убей так, чтобы остальные содрогнулись от страха и поняли, что сопротивление бесполезно.

Кутугай чуть приподнял уголки губ, на лице его появилась едва заметная улыбка.

— Это я сделаю, повелитель, — спокойно ответил он. — Моя рука не дрогнет. Это копье пронзит сердце Ермака.

Кучум на мгновение замолчал, глядя в глаза своего воина. Затем медленно поднялся, приблизился к Кутугаю и положил ему руку на плечо, почувствовав мощные, словно каменные мышцы.

— Ты всегда был верен мне, — проговорил хан негромко, почти шепотом. — Я верю тебе. Ты сделаешь все, как надо.

Воин чуть наклонил голову.

— Я не подведу, повелитель.

Хан отступил назад, вновь садясь на свой помост. В шатре повисла тишина. Только легкий треск углей в жаровне нарушал покой.

— Ермак силен, хитер и безжалостен, — медленно произнес хан, задумчиво глядя в огонь. — Ты будешь не первым, кто пытался его уничтожить.

Кутугай снова улыбнулся, и на этот раз его улыбка была шире, почти хищной.

— Повелитель, ты знаешь, что я всегда делаю то, за что берусь. Я отыщу Ермака среди тысячи других. Он не уйдет от меня.

— Ступай, — наконец сказал хан, жестом отпуская воина. — Готовься. Ермак уже плывет навстречу судьбе.

* * *

… Наши струги шли ровно и неспешно. Гребцы мерно работали веслами. Ермак стоял на носу, почти не разговаривая и всматриваясь вдаль.

Мы двигались по реке уже несколько дней.

Обычно я стоял рядом с атаманом, прислушиваясь к шуму реки и поглядывая на темные, молчаливые берега, покрытые густыми зарослями. Поначалу вокруг нас царила привычная суета похода, казаки переговаривались вполголоса, проверяли оружие, подтягивали паруса. Однако с каждым часом становилось все тише, словно само место заставляло нас говорить осторожнее и реже.

Берега реки с каждым днем выглядели все более дикими. Лес подступал к самой воде, врезаясь в береговую линию кривыми ветвями. Стволы деревьев, местами изогнутые и почерневшие от воды, зловеще торчали вокруг нас. Ни тропинок, ни признаков человека. Будто мы проникали в края, куда не ступала нога живого существа.

Однажды на берегу мы увидели белеющий череп какого-то огромного зверя. Не медвежий, не волчий, непонятно чей. Наверное, какого-то доисторического хищника, за секунду способного загрызть любого волка или медведя. Он лежит тут с незапамятных времен, или в Сибири до сих пор водятся такие существа?

— Что за чудовище? — спросил я.

— Велика Сибирь, — вместо ответа произнес один из казаков и перекрестился.

К вечеру случилось нечто еще более странное. Мы плыли по темнеющей реке, но внезапно струг резко остановился, налетев на какое-то подводное препятствие. Дерево затрещало, лодку словно приподняло и тут же опустило обратно. Я едва не упал за борт. Казаки похватали оружие и сбежались на нос лодки, вглядываясь в глубокую воду.

Через несколько секунд лодка снова пошла вперед, будто ничего не случилось.

— Мель зацепили?

— Нет, — хмуро ответил Ермак. — Это точно не мель.

Я смотрел за борт, безуспешно пытаясь разглядеть хоть что-то.

— Огромная рыба? — спросил я.

— Это дух реки, — пробормотал кто-то. — Я был в этих местах, но теперь не узнаю их. Мы заблудились. Тени привели нас в Нижний мир, о котором говорят шаманы… Он только похож на наш, но он мертвый… Мы не вернемся обратно…

Ермак резко обернулся и двумя быстрыми шагами оказался рядом с ним, схватил за шиворот и притянул к себе вплотную.

— Еще раз услышу от тебя подобное, прямо в реку выброшу. Понял?

Казак побледнел.

— Понял, Ермак Тимофеевич! Понял!

Ермак отпустил его и мрачно повернулся к остальным.

— Татар опасайтесь, а не духов, — сказал он. — Думаю, скоро они появятся.

Мы ночевали на берегу. Люди нервничали. Каждое потрескивание ветки или плеск рыбы заставлял хвататься за оружие. Но врага не было. Только молчаливые берега и бесконечная, гнетущая тишина.

На рассвете Ермак вновь стоял на носу струга, напряженно всматриваясь в бескрайнюю даль реки.

— Что-то не так, — тих произнес он, чтобы его слова услышал только я. — Татар нет, зверья нет, птицы молчат. И вправду что ль эти места прокляли.

— Что татар нет, это хорошо, — ответил я, стараясь говорить как можно уверенней. — А звери и птицы появятся.

Ермак покачал головой:

— Не знаю. Такого никогда еще не было. Чувствую, ждет нас что-то нехорошее.

…Я понял, что надо отвлечься от мрачных предчувствий, и заодно обезопасить лагерь во время ночных стоянок. Мы выставляли дозоры, но этого мне казалось мало. И я решил сделать сигнализацию.

Как только струг причалил и люди занялись привычной суетой разбивки лагеря, я отошел подальше, чтобы никто не помешал моим экспериментам. С собой взял бересту, которой было полно на лодке, немного пороха и прочие нужные мне вещи.

Работа шла быстро. Я свернул бересту в тугой цилиндр, длиной чуть меньше ладони, диаметром в два пальца. Один конец залепил глиной, чтобы выдержал давление пороховых газов, и саму бересту тоже промазал глиной, чтоб не сгорела (хотя и так не должна была успеть). Внутрь засыпал порох и древесный уголь, для лучшего воспламенения и большего объема газов. Затем вставил тростинку — это было моё сопло, отверстие для выхода газов, благодаря которому ракета должна взлететь вверх, а не разорваться.

Фитиль вывел наружу и соединил с тоненькой веревкой. Не леска, конечно, но в темноте особо видна не будет. Если кто ее зацепит, она потянет фитиль с маленьким гвоздиком сквозь щель между двумя камешками. Фитиль загорится, подожжет порох, и

ракета взмоет вверх с огнём и визгом, как сигнал тревоги. Чтоб наверняка вспыхнул, я его пропитал, впридачу к жиру, еще и порохом.

Последний штрих — стабилизатор. Длинную тонкую палку я крепко примотал снизу нитками, густо смазанными клеем.

Теперь у меня в руке лежало нечто похожее на примитивную китайскую петарду

— Что это? — спросили меня Черкас с Ермаком.

— Охранная вещица, атаман, — ответил я. — Ракета сигнальная. Если сработает, татарам ночью уже не подкрасться. Взлетит, как подброшенный факел, только гораздо выше.

— Интересно, — вздохнул Ермак.

— Испытывать будем? — спросил я.

— Нет, не надо, — ответил Ермак. — Далеко будет видно. Поймут, что мы здесь.

Я быстро сделал четыре штуки таких, но ставить пока не стал. Впрочем, переночевали без происшествий и утром снова отправились в путь.

…День прошел так же, как прошлые. Пустые и мрачные берега, монотонное течение реки. Никого. Такое чувство, будто мир вокруг замер в ожидании чего-то страшного.

Ночь наступала быстро.

Берега начали казаться черными силуэтами, острые верхушки елей словно пронзали небо. Воздух стал совсем сырым и холодным.

Внезапно послышался чей-то голос:

— Глядите! В небе! Что это?

Все мгновенно подняли головы. По небесам скользила, будто раскаленная стрела, яркая сверкающая точка. Комета. Её длинный светящийся хвост прорезал ночное небо.

— Недобрый знак, — тихо произнёс стоявший около меня старый казак. — Очень недобрый.

Среди казаков начался взволнованный ропот. Кто-то испуганно крестился, кто-то тихо шептал молитвы. Ермак, стоявший неподалеку, внимательно смотрел на исчезнувший след кометы, хмурясь и ничего не говоря.

— Лучше сегодня на берегу не ночевать, — тихо сказал я Ермаку.

— Почему? — спросил он.

— Не знаю… предчувствие у меня. Пусть люди останутся в лодках. Так безопаснее.

— Хорошо, будь по твоему.

Мы поставили струги на якоря и сделали так называемое «плавучее кольцо» — связали лодки кормами внутрь, и получился круговой лагерь посреди реки, метрах в пятидесяти от берегов.

— Вода нас защищает, — произнес Ермак. — Но надеяться лишь на нее нельзя.

Мы выставили охранные посты. В случае появления татар они должны были мчаться к берегу и на маленьких лодочках добираться до стругов. Но вопрос, успеют ли. В большой опасности наши дозорные.

За постами, в отдалении, я воткнул в землю колышки с сигнальными ракетами. Со вчерашнего вечера, пока плыли, я сделал еще шесть штук — должно хватить, если они, конечно, сработают. Веревочки к ним тоненькие, надеюсь, татары их или не заметят, или не обратят внимание, ведь с таким они еще не сталкивались.

…Наступила глубокая ночь. Я спал беспокойно, время от времени просыпаясь и прислушиваясь к шорохам. Луна едва освещала поверхность реки, и казалось, что мир погрузился в бескрайнюю тьму. Пошел дождь, это плохо для фитилей наших ружей, хотя сейчас они все должны быть пропитаны по моему рецепту. Я с головой накрылся шкурой и только начал снова проваливаться в сон, когда резкий свист и вспышка света заставили меня мгновенно вскочить.

— Вставайте! — крикнул кто-то на соседнем струге, и тут же в небо со свистом взлетела вторая ракета.

— Татары! — крикнул Ермак, вставая на ноги и хватаясь за саблю.

Друг за другом с пронзительным визгом взлетели еще три ракеты. Татары, похоже, шли с разных сторон. В бледном ночном свете мы увидели, как наши дозорные попрыгали в лодки и как можно быстрее начали грести к нам.

— Татары! — снова прокричал Ермак, мгновенно встав на ноги.

Казаки, услышав сигнал тревоги, моментально проснулись, взяли пищали и заняли оборонительные позиции у бортов. Я тоже вытащил свою пищаль, проверил заряд, установил фитиль, насыпал порох на затравочную полку. Затем приготовил пистолет и самострел. Все это наверняка мне сейчас пригодится. Затем я стал оглядываться по сторонам, пытаясь понять, с какой стороны ожидать основной атаки.

Это я узнал быстро.

С обеих сторон берега мгновенно заполнились толпами воинов Кучума. Их было так много, что казалось, лес ожил и выплюнул сотни фигур, бегущих к берегам. В ночи вспыхнули десятки огней, освещая луки и стрелы, которые через мгновение посыпались на наши струги, словно смертельный дождь.

Обычные стрелы впивались в борта с глухим стуком, и мы прятались за деревянными щитами, специально укреплёнными для такой ситуации. Но опаснее были зажигательные стрелы. К счастью, борта были обмазаны глиной и мокрые шкуры для защиты от огня лежали наготове. Всякий раз, когда стрела, пылая, падала на палубу, её быстро накрывали ими, не давая распространиться огню.

— Стреляйте! — закричал Ермак, надевая свою кольчугу, и борта стругов озарились вспышками выстрелов.

Я тоже поднял пищаль, прицелился и нажал спуск. Выстрел прозвучал глухо и ярко, и я с удовлетворением увидел, как на берегу один из татар рухнул лицом вниз. Пороховой дым — густой, едкий и удушающий, заволок струг.

Татары продолжали стрелять по стругам. Мы увидели, что за спинами лучников другие воины тащат к берегу маленькие лодки.

Значит, они решили так до нас добраться. Потери у них будут огромны, но татар, похоже, они не волнуют. С каждой секундой врага становилось всё больше, их лодки уже к нам.

Я отложил пищаль, достав пистолет из-за пояса, и, быстро наведя, выстрелил по врагу в ближайшей лодке. Татарин, схватившись за грудь, опрокинулся в воду. Теперь настала очередь самострела. Стрела пронзила горло второго татарина в этой лодке. В ней осталось всего двое, но их тоже поразили чьи-то выстрелы, и лодка, оставшись без гребцов, медленно поплыла по реке, уносимая течением.

К сожалению, на воде было множество других лодок, и враги в них были живы.

Я положил в самострел болт и натянул тетиву. Самострел хорош тем, что перезаряжался быстрее огнестрельного оружия, и я, почти не целясь, выпускал стрелу за стрелой, и все они находили цель. Увы, если от этого татар и становилось меньше, то глазу это было незаметно.

Над головой свистнула стрела, так близко, что я почувствовал прикосновение оперения к лицу. Другая стрела вонзилась в ткань на плече моего кафтана, лишь по счастливой случайности не задев кожу. Я резко повернулся, вырвал стрелу, снова зарядил самострел и выстрелил.

Однако татары уже начали карабкаться по бортам.

— К саблям! — послышался крик Ермака.

Я выхватил саблю, ощущая холодную рукоять оружия в руке. Татары с криками ринулись на палубу. Воздух наполнился яростью и кровью.

Первый татарин залезть все-таки не успел — моя сабля раскроила ему голову, и он, обливаясь кровью, рухнул в воду. Второй все-таки успел ловко запрыгнуть в лодку и попытался рубануть меня саблей сверху вниз.

Я быстро отбил его удар и контратаковал, нанеся точный удар по шее. Он упал, но на палубе появился следующий. Мы дрались отчаянно и яростно. Каждая секунда была битвой на грани жизни и смерти. Враги прыгали на струг со всех сторон, и казалось, что поток их не иссякнет никогда.

— Держаться! — ревел Ермак, всаживая саблю в грудь очередному татарину.

Но тут мой взгляд выхватил что-то необычное. Со стороны берега к нашему стругу плыла лодка, в которой сидел огромный воин, полностью закрытый большим щитом и держащий в руках копье. Он был намного больше обычного человека и напоминал какого-то персонажа из легенд. В него полетело несколько стрел, но все они отскочили от щита, как от железной стены.

— Смотрите! — закричал я, показывая рукой на лодку, но было уже поздно.

Воин в лодке, не обращая ни малейшего внимания на шум и битву вокруг, приблизился к борту. Я видел, как он, держа в одной руке копье, другой зацепился за борт, и с ловкостью, удивительной для такого огромного тела, перескочил на палубу.

Все это время он неотрывно смотрел на Ермака.

Но тот не замечал его, находясь в самой гуще схватки. Вражеские клинки то и дело вскользь цепляли его кольчугу, но не могли пробить ее.

Я все понял.

В лодке был человек, специально отправленный сюда, чтобы убить Ермака. Для этого ему и было дано копье. Удар им не выдержит ни одна кольчуга на свете.

Сбросив за борт очередного татарина, я кинулся к Ермаку, но опоздал.

Огромный воин, не обращая внимания на схватку в двух шагах от него, поднял копье, и со всей своей звериной силой ударил им Ермака в грудь.

Занятый рубкой с другим противником, он не успел защититься, и я увидел, как удар опрокинул его в реку.

Глава 21

…Я прыгнул за Ермаком без раздумий. Ледяная вода захлестнула голову, сбивая дыхание. Где он? Где? Под водой уже почти ничего не было видно — только тени и призрачные силуэты. Сердце билось как бешеное, и я нырнул глубже, чувствуя, как затягивает холод. Какая-то часть меня предательски потребовала немедленно всплывать, потому что я и сам, хоть и не в железной кольчуге, но точно не в купальном костюме. Река затянет к себе и не отпустит.

Вот он! Ермак, находясь в сознании, пытался из последних сил сбросить с себя под водой кольчугу, потому что с ней никаких шансов точно.

Он медленно опускается ко дну. Его глаза были открыты. Я метнулся к нему, ухватился за плечо и дернул вверх. Пальцы скользнули по кольчужной рубахе, но я ухватил его под мышки, оттолкнулся ногами, и мы пошли вверх.

Мы всплыли чуть поодаль от того места, где Ермак упал в воду. По счастью, татар в лодках рядом не было, и нас никто не заметил. Мы дышали так, будто хотели вдохнуть весь воздух на планете.

— Ты живой, атаман? — прохрипел я. — Удар кольчугу не пробил?

— Живой, — ответил Ермак, — немного вскользь прошло. Повезло.

Мы кое-как залезли на борт. Ермак сделал шаг и упал без сил. Всему есть предел, поэтому пусть он хоть минуту отдохнет, подумал я, подобрал чью-то саблю и кинулся в схватку.

— Ермак жив! — закричал кто-то из казаков.

— Жив! Жив! — закричали другие.

На палубах стругов кипела драка. Звенели клинки, летели стрелы, даже пару раз выстрелили пищали.

Татарский воин, сбивший Ермака в воду, стоял на палубе. Его копье разило, как молния. Несколько казаков, убитых или раненых, лежали неподалеку. Он смеялся. Около него образовался круг — никто не смел больше к нему подходить.

Меня охватила ярость.

Подняв саблю, я кинулся на этого огромного воина.

Он увидел меня, улыбнулся еще шире и ударил копьем, но я ждал этого момента и успел уклониться. Древко зацепило меня за плечо, заставив поскользнуться, но меня было уже не остановить. Я подскочив вплотную, и, прежде чем гигант успел защититься, вонзил клинок ему в горло.

Татарин захрипел, упал на колени, а потом ничком, с глухим стуком ткнувшись головой о палубу. Кровь текла рекой.

— Кутугай! — глядя на него, закричали татары, будто не веря, что он мертв.

Казаки ответили им радостным ревом, и схватка закипела снова. Клинки с лязгом сталкивались и обрушивались на людей. Через полминуты к нам присоединился пришедший в себя Ермак — его сабля с яростью разила татар, а кольчуга со следами удара копья на груди отражала удары.

Но врагов было слишком много.

Придя в себя после возвращения Ермака и гибели Кутугая, татары снова начали теснить нас. А отступать на лодке можно недолго. Несколько шагов, и все, ты в реке, и никаких шансов выжить.

И вдруг прозвучали выстрелы. Не один, а много. Целая канонада. Пули скосили не одного врага и не двоих. Я обернулся и увидел, что спереди, оттуда, куда мы шли выдвигаются струги — копии, близнецы наших.

Их палубы озарялись вспышками выстрелов — пищали стреляли одна за другой.

Было темно, но мне показалось, что я смог рассмотреть в глазах татар обреченность. Они продолжили драться, но это было уже не то. Короткий всплеск отчаяния — а потом все, ожидание неминуемой смерти.

И она настигала их. При помощи казачьей сабли или выстрела из пищали.

Струги обоза охватили наше кольцо со всех сторон. Подмога продолжала стрелять из пищалей и луков. Некоторые татары, не выдерживая, прыгали в воду и пытались доплыть до берега, но едва ли это кому удалось. Казаки жестоко и методично, не тратя лишнего пороха, расстреливали темные фигуры в воде.

На наши лодки прибывшие казаки не высаживались — незачем создавать толпы. Татары, пятящиеся под ударами сабель казаков Ермака, были хорошими мишенями для пищалей людей с обоза.

Скоро все закончилось. Выстрелы и сабельный звон затихли.

Палубы стругов были залиты кровью, в воде покачивались десятки маленьких лодочек без людей и мертвые тела.

Мы победили. Дорогой ценой, но все-таки.

Наступившая тишина казалась невероятной. Плеск волн, разговоры, шорохи, все казалось каким-то необычным, потусторонним.

Я отложил саблю и сел, прислонившись спиной к мачте.

Вроде, все хорошо. Живой и даже не раненый.

— Черкас! — крикнул Ермак своему сотнику.

— Здесь! — ответил тот.

— Живой?

— Да!

Потом отозвался Елисей — он тоже выжил в схватке. Надеюсь, на прощание он хорошо дрался. Хотя куда ему было деваться — татары, даже узнав о том, что он собрался вернуться в Москву, едва ли сделали бы для него снисхождение.

Но два десятника, главных на остальных стругах, мертвы. И рядовых казаков погибло тоже много, как мы поняли из переклички. Почти половина наших бойцов или убиты, или ранены. Будь ты проклят, Кучум.

Но потери татар с нашими несравнимы. Огромное число врагов нашло свою смерть еще когда плыли к стругам, потом многие погибли в рукопашной схватке, а затем, когда показался обоз, началось просто избиение.

Думаю, не меньше трех сотен татар не пережили эту ночь. Почти все. Кучум получил еще один жестокий урок.

Скорее всего, их командиры ожидали, что мы расположимся на ночь на берегу — так, как мы делали это обычно. А если и останемся в стругах, то они смогут их почти безнаказанно поджечь с берега, но и тут у них ничего не вышло. Лодки оказались неплохо защищены от огня, да и люди вовремя проснулись. А затем вообще случилось чудо — к нам прибыла подмога, которая должна была дожидаться вдалеке.

С палубы ближайшего к нам струга на наш перескочил высокий плечистый человек лет тридцати пяти. Ермака он, наверное, узнал по кольчуге, потому что сразу направился к нему.

— Николай, — представился он. — Старшина обоза.

— Ермак, — кивнул наш атаман.

— О тебе легенды ходят, — уважительно произнес Николай.

Ермак отмахнулся.

— Пусть себе ходят, если жрать не просят. Ты лучше скажи, откуда ты тут взялся⁈ Нам повезло, но с чего ты решил плыть ночью? Все думали встретить тебя на реке утром или днем!

— Так бы и случилось, — развел руками Николай, — но мы, когда расположились на ночь лагерем, отправили по округе дозорных. А те увидели что-то непонятное — какие-то огненные стрелы с земли в небо полетели. Поначалу испугались, решив, что это духи, но бегом доложили мне. Я почесал башку и понял, что это не духи, а ты, Ермак Тимофеевич, эти непонятные штуки в облака кидаешь, и не просто так — видать, татары насели. Ну я и приказал срочно сниматься с якорей и двигать сюда. Прав оказался!

— Спас ты нас, — согласился Николай. — Но ракеты запускал не я, а Максим. Это у нас сигнал при подходе татар сработал. Без него было бы тяжко совсем. Не успели бы вскочить да от стрел укрыться. И дозоры бы все погибли. А так положили половину вражеского отряда еще на подходе.

Он указал рукой на меня.

Николай уважительно кивнул.

— А еще он меня сегодня спас, из воды вытащил… не знаю, как его благодарить. Потом поговорим. Знал я, что правильно делаю, ставив его в отряде, но не знал, насколько.

Ермак закашлялся, положив руку себе на грудь.

— Этот татарин, похоже, пару ребер мне все-таки сломал… Здоровый, черт. Чем его Кучум кормил, что такой вымахал? Копье надо сохранить на память. Повешу на стену, пусть напоминает о сегодняшней ночи.

— А ты порох нам привез? — вдруг, забыв о своих ранах, спросил Ермак у Николая.

— Привез, конечно, — ответил тот. — И порох, и пули, и соль, и одежду, и инструменты, и много чего еще. Но в Кашлык, извини, Ермак Тимофеевич, я это все не повезу. Строгановы запретили, а я наперекор им идти не могу. Перекладываем тебе, и двигай назад, пока татары не опомнились. А ты мне отдай ясак, если привез. То есть, все как обычно, хотя я раньше сюда караваны не водил.

— Привез ясак, как без него, — вздохнул Ермак. — Собираю налоги регулярно со всех своих земель и отправляю. Вот бы до меня так припасы доходили. А то с порохом беда совсем.

Николай развел руками, как бы говоря «я человек подневольный, делаю то, что могу, не я же караваны собираю».

— И еще… — произнес Николай. — Хочу тебе сказать кое-что один на один… Только тебе… Потому что очень уважаю.

Он с сомнением обернулся на меня.

Я сделал шаг в сторону, но Ермак остановил.

— Говори при Максиме, какие тут сейчас тайны…

— Хорошо, — виновато посмотрел вниз Николай. — Тогда скажу плохую новость, которую я и знать не должен, не то что говорить… Больше обозов не будет. Строгановы хотят, чтоб ты выкручивался сам, как можешь. А не можешь — возвращался. Дорого обходятся обозы. А все купцы народ такой — за мелкую монету удавятся и других удавят. Да и смысла в них никто не видит — говорят, что ты уже проиграл, не справился с Сибирью…

— Точно знаешь? — помрачнел Ермак. — Я подозревал это, но теперь ты сказал наверняка…

— Да, именно так… А знаю из первых рук. Старший Строганов разговаривал со своим приказчиком, считал смету, и сказал ему по секрету, что все, а остальные братья ему перечить не станут. Ну а у стен, сам знаешь, ушей много… Не успел Строганов договорить, как я уже знал…

— Ясно, — глухо сказал Ермак. — Значит, будем воевать тем, что есть. Спасибо за предупреждение. Строгановы думали, что заполучить Сибирь — все равно что съездить за покупками на ярмарку. А после того, как узнали, что это не так, решили бросить. Я догадывался об этом, но все равно не верил.

Николай снова виновато развел руками.

— Они вкладывают деньги в то, что приносит прибыль. Покупают товар лишь затем, чтобы перепродать его подороже.

— Люди — не товар, — ответил Ермак и нахмурился.

— Я-то знаю, — кивнул Николай, — но что могу поделать… Можно было бы войско снарядить тебе в помощь, очень можно было бы… Но нет воли и желания.

— Сейчас занимаемся ранеными, потом грузами. И еще заберешь одного нашего. Меня заставили его взять с собой Строгановы, но теперь он уходит. Хотя пусть, вольному воля. Дрался он всегда храбро, но наш поход не только драки. Других тягот не пересчитать. И еще письмо возьми, для купцов. Я пишу там все, как есть.

Николай кивнул.

…Грузы перенесли быстро. Задерживаться здесь не хотелось никому. И место теперь кровавое, и другой отряд татар может подоспеть. Пороха Ермак ждал больше, чем привезли, из-за него он погрустнел, но узнав, что тяжелых раненых нет, что все выживут, обрадовался.

Пока грузили я, не теряя времени, перебирался с одного струга на другой и смотрел, как обрабатывают раны. С нами было два парня, из лекарни Аграфены, и запас моего спирта. В принципе, все сделали правильно. Некоторые раны пришлось зашивать, в качестве обезболивающего применяли какие-то травы и корешки — спрашивать, что это, было некогда, но вроде действует отвар из них хорошо. Никто не кричал во время операции. Хотя люди у Ермака, конечно, крепкие и терпеливые.

Небольшую рану получил и Черкас. Но он ходил, всем своим видом показывая, что ему вообще не больно, и даже говорил, чтоб зашивали ему руку «без травок», правда, после сурового взгляда Ермака сразу переменил свое мнение.

Оружия нового не привезли. Хотя, в принципе, у нас его достаточно. Пистолетов бы еще в придачу к пищалям, но это фантастика. Из чего стрелять есть, вопрос — чем! Порох, порох, порох — вот что главное! Хотя Ермак очень обрадовался и соли. Ее тоже не хватает, а без нее невозможно, особенно зимой. Соль приобретают у местных, но там она тоже дефицит, так просто не продадут, а отнимать и нехорошо, и будет большая ссора.

В тюках лежали пули и свинец (свинец — это отлично!), обломки железа для перековки, нарезанные фитили, ремонтные части — оси для пушек, гвозди, кое-какой инструмент, одежда… Даже чернила и бумага.

Бумаги я заберу много. Она мне нужнее, чем другим.

Через пару часов мы уже отплыли обратно. С Елисеем простились нормально, никто ни на кого зла не держал, хотя Елисей смотрел в сторону и не встречался с Ермаком глазами — вроде как неудобно ему все же. Но что теперь говорить.

Мы с Ермаком, как и в дороге сюда, на первом струге. В мыслях что он, что я, переживали только что случившуюся битву.

— Эх, пушек бы нам на струги, Ермак Тимофеевич, — сказал я, отрывая взгляд от темной воды.

— Лишних нет, — пожал плечами Ермак. — Но если бы были, то конечно. Хотя к ним и порох нужен. А он для нас драгоценность теперь вдвойне. Пушки едят порох куда быстрее, чем ружья.

Мы замолчали. Тишина длилась несколько минут, а потом Ермак посмотрел на меня.

— Так что, Максим… мы победили судьбу?

— Да, — кивнул я. — Но надо держать ухо востро — она захочет отыграться.

— Это точно. Судьба — штука такая.

* * *

Пыль висела в воздухе. Кучум ехал молча, не отрывая взгляда от едва заметной тропы. За его спиной, на небольшом расстоянии, двигались четыре телохранителя на темных лошадях.

Кучум ехал к той, кто только что обещала смерть его злейшему врагу и победу. Говорила, что такова воля небес. Но то ли небеса ошиблись, то ли старая ведьма напутала, но Ермак жив, а отряд татар, посланный наперехват, уничтожен.

Дверь избы открылась, и в проеме показалась старуха. Сгорбленная, с бесцветными глазами. Древняя, как само время. Но сейчас Кучум не обращал на это никакого внимания.

— Ты знаешь, что случилось? — спросил Кучум, слезая с коня. — Мой отряд разгромлен. Ермак жив. Он встретил обоз, и стал сильнее. А ты говорила, что все будет хорошо! Ты обманула меня? Тебя подкупил Ермак⁈

— Не говори так, хан… — осторожно ответила старуха. — Ты не первый раз приехал ко мне… Ты помнишь, как ценны были мои советы…

— Были. Когда-то. — зло произнес Кучум. — А теперь все почему-то изменилось.

— Я говорила то, что видела. Духи никогда не лгут, но вмешался тот, кого не было в книге судеб. Тот, кто изменился и порвал нити. Ты знаешь о нем.

Кучум молчал, глядя на нее тяжелым взглядом.

— Он — человек, которого никто не ожидал. Он спас Ермака. Он изменил ход истории. Он тот, кого не заметили духи. Для книги судеб он как тень, как свет черной звезды. Он…

— Довольно, — оборвал её хан. — Ты солгала мне. Ты знаешь, что случается с теми, кто мне лжет?

— Я говорила правду, — испуганно ответила она, и глаза её вспыхнули. — Я связала узлы, я разговаривала с ночными существами, я приносила кровь. Но он… он будто пришёл извне. И я не могу ничего с ним поделать. И, наверное, никто не может.

— Нет, ты солгала, — тихо сказал Кучум. — А я этого не люблю.

— Я не лгала, — прошептала колдунья. — Я…

Она осеклась. Один из воинов хана шагнул вперёд, толкнул ее в дом, резко захлопнул дверь, а затем подпер ее большим камнем.

— Открой, — послышался ее умоляющий голос. — Впредь я буду осторожна. Теперь я знаю, что может тот, кем стал воин Ермака…

Кучум стоял, не двигаясь. Его лицо казалось высеченным из камня. Потом он протянул руку.

Телохранитель молча подал ему факел. Пламя осветило смуглое лицо Кучума.

Хан поднес его к стене деревянной избы, и та быстро занялась огнем. Пламя скользило вверх и в стороны, покрывая дерево светящимся ореолом.

Через час изба сгорела дотла. Ведьма осталась внутри. Ее почерневшие останки лежали среди дымящихся углей.

Кучум залез на лошадь, и, не говоря ни слова, поехал назад. Телохранители поспешили следом.

* * *

— Нам надо что-то придумать, — сказал Ермак. — Не знаю, что, но надо. Проявить хитрость. Как с деревянными пушками, которыми мы победили татар на руднике. Или здесь, с ракетами, взлетающими, когда кто-то заденет за веревку. Иначе мы проиграем. А это будет означать смерть. Пороха надолго не хватит. Он кончится раньше, чем татары. Их Кучум жалеть не будет.

— Я думаю, Ермак Тимофеевич, думаю… Но пока ничего сильного в голову не приходит. На все нужен порох. А его мало.

— Да, — ответил Ермак. — Твои самострелы — это хорошо, но ими орду не победить. Нужно что-то более мощное.

— Будет — сказал я. — не знаю, что, но обязательно будет.

Глава 22

…Мы ушли в темноте, без победных возгласов. Только всплески воды, да редкий скрип уключин. Ночь сгустилась, туман стлался по реке, словно кто-то забыл укрыть её тёплым плащом. Струги плыли один за другим, как братья, одинокие и молчаливые.

Мы покинули место, где был бой и где встретили обоз. Ушли, не дожидаясь рассвета. Пока татары не опомнились, надо уходить. Мертвых нельзя хоронить там. Татары неизбежно сюда придут и увидят могилы. Был негласный договор уважительно относиться к мертвым — например, убитых при нападении на рудник мулла Сибира похоронил на кладбище как полагается, но все же. Татары сюда придут толпой, и люди в ней будут разные. Даже если начальники скажут не трогать могилы, кто знает, что может случиться. Татары сейчас в безумной ярости.

Плыли долго, берег почти не различался — только темные пятна деревьев, редкие отблески воды. Кто грёб, кто просто сидел, опустив голову. Наступила тишина. Говорить не хотелось. Ни про бой, ни про потери, ни про завтрашний день.

Погода стояла угрюмая. Тучи тяжелые, свинцовые, нависли низко. Небо будто прижалось к нам, не давая дышать. Ветра почти не было, но казалось, что всё вокруг пронизано ожиданием и тоской.

Мертвые лежали на одном струге, укрытые парусиной. Некоторых я знал по имени, с кем-то разговаривал. А теперь их души не с нами.

Берег выбрали поутру. Роща, чуть выше воды. Несколько низких берез, старый кедр на пригорке. Подошли, причалили, молча вышли. Никто не говорил, что делать, не командовал — просто начали выносить тела. Осторожно, бережно, как раненых. Хотя никто из них уже не чувствовал боли.

— Здесь, — сказал Ермак, указывая место под деревьями. — Под корнями, в тени. Чтоб вода не дошла. Чтоб зверь не потревожил.

…Лопат не хватало, помогали ножами, руками, кое-кто срезал дерн топором. Земля была плотная, влажная, с глиной. Работа шла медленно. Пока копали, кто-то вырезал крест из доски — просто и грубо. Без надписей. Только глубокие зарубки на древесине по числу похороненных.

Когда всё было готово, мы сложили тела в могилу. Без гробов, просто в плащах. Лица закрыты, руки скрещены. Кто-то тихо произнёс имя, кто-то приложил к губам крест, кто-то стоял, опустив глаза. Я молчал. Не хотел ничего говорить. Всё казалось неуместным.

Молитву читал сам Ермак.

— Господи, упокой души рабов Твоих… кто был с нами, кто стоял за нас… и не пощади врагов наших, если Ты того хочешь…

Крест вкопали крепко, вокруг уложили камни. Когда всё было закончено, мы ещё немного постояли, а потом снова струги, снова вода. Мы тронулись в путь к городу. Далеко ещё, но домой путь всегда легче.

Я сидел на корме, глядел в серую воду. По небу ползли тучи, то открывая, то закрывая редкие просветы. Дождя еще не начался, но был уже рядом. В воздухе пахло сыростью, мокрой древесиной и чем-то неуловимым, как перед грозой.

…Сибир показался через несколько дней, сквозь сизую дымку и тонкий, колючий дождь. Издалека он казался почти игрушечным — крошечные домики, частокол, сторожевые вышки. Но стоило подойти ближе, как всё стало настоящим: запах дыма из труб, звук топора, редкий собачий лай. Весь городок вышел нас встречать.

На берегу стояли казаки, женщины, дети, старики. Глядели молча. Сразу было видно — ждут не добычи. Ждут вестей.

Когда увидели Ермака, ахнули. Похоже, все знали о слухах и предсказаниях. Но нет, мы оказались сильнее судьбы.

Когда наш струг ткнулся в берег, первым вышел к нему Матвей.

— Ермак… — только и смог сказать он.

А потом спросил:

— Сколько…?

— Восемнадцать, — тихо ответил Ермак. — Похоронены на берегу.

Какая-то женщина закричала, наверное, узнав о том, что ее муж погиб. Другая обняла ее и увела в сторону. Один казак, молодой, с рыжим чубом, стоял, не моргая, глядя на воду. Его брат был убит в том бою. Я помнил. Он были удивительно похожи.

Я увидел Юрпаса — шаман стоял чуть в стороне, в своём обычном наряде: кожа, мех, деревянные бусы. Рядом с ним — Даша. Она была в тёмном платье, лицо бледное, но спокойное. Ветер трепал её волосы, она не убирала их — просто смотрела.

Когда Ермак направился к воротам, все притихли. Он шёл медленно, но уверенно. Так возвращается к себе домой хозяин. Лицо в царапинах, рукава кафтана порваны вражескими клинками, но живой, настоящий. Не привидение.

Юрпас выдохнул что-то на непонятном мне языке и сделал шаг назад.

— Жив… — пробормотал он на русском. — Его дух силён…

Даша стояла, прижав руки к груди. Взглянула на меня и подошла. Как бы невзначай. Не хотела даже намека давать окружающим на наши отношения.

— Ты живой, — сказала негромко. — Я знала, что так будет, но…

— Живой, — кивнул я. — И Ермак тоже. Все будет хорошо.

Мы не обнимались, не хватались за руки, просто постояли рядом. Полминуты, а то и меньше. Затем Даша прошептала:

— Я позже приду.

И ушла обратно, не оглядываясь

Потом мы начали разгружать привезенное. Порох, соль, железо, вещи и все остальное. Переносили молча. Я носил вместе со всеми. Особенно тяжелыми были мешки с солью. Один раз я поскользнулся и чуть его не выронил. Хорошо, что соль — не посуда, упадет — не разобьется.

Где-то через полчаса ко мне прибежал молоденький казачок.

— Ермак зовет на совещание, — сказал.

Я отнес мешок, который был у меня в руках, и пошел к Ермаку.

Там уже были все. Сотники, Мещеряк, Лиходеев, главный стрелец «Волк» Собакин, Лука Щетинистый — все, кто имел отношению к оружию. Кроме них, здесь сидели и Лапоть, и кузнец Макар, и староста Тихон Родионович — без него с имеющимися людскими ресурсами не разобраться.

Первым начал говорить Ермак.

— Обоз доставлен. Самое главное, что есть порох. К сожалению, его не так много, как хотелось бы, поэтому будем экономить по-прежнему.

Затем помолчал и добавил:

— То, что мы думали, оказалось правдой. Больше нам грузы поставлять не будут. Не верят Строгановы, что мы сможем победить. Не хотят связываться с безнадежным делом.

Люди зашевелились, вздохнули, но никто ничего не сказал. Видимо, действительно были готовы к такому.

— Значит, остается в силе наш план. Разбить татар, когда она пойдут на Сибир, и тогда в наше дело поверят. Уже будет другой разговор. Победителям помогать легче.

— Эх, Ермак Тимофеевич, будет ли так, даже если победим… — проговорил Собакин.

— Будем надеяться, — жестко сказал Ермак. — В любом случае, город мы отстоим.

— Это да, — согласился Собакин. — Отступать не будем, да и некуда.

— Прохор, расскажи, что происходит, — попросил Ермак.

Лиходеев кашлянул.

— Много рассказывать нечего. Кучум готовится к нападению, собирает силы. Со всех краев к нему приходят. Стекаются люди, как вода. Понимает хан, что битва будет кровавой, и многих он здесь потеряет, но для него это неважно. Собирается залить город кровью — и своей, и чужой.

— Когда ждать этого?

— В течении двух месяцев точно. Но скорее всего за один, а то и за три недели.

— Давайте думать, что можно сделать, — сказал Ермак. — Порох нам доставлен, его на большое сражение теперь хватит. Но одним порохом такие битвы не выигрываются.

— Хорошо бы ров выкопать, — произнес Мещеряк. — Вдоль стен.

— Закидают и перелезут, — ответил Ермак. — К таким вещам татары приучены. Они для них не новость.

— Готовят вязанки сучьев, соломы, даже мешки для земли, — подтвердил Лиходеев. — Ну и мостики всякие деревянные, это само собой. В том числе из-за такого штурм города и откладывается. Кучум хочет по уму все сделать. А за вязанками они надеются от картечи спрятаться. Пуля такую пробьет, а мелкая картечь — едва ли.

— По телам своим пойдут, как уже было не раз, — проворчал сотник Иван Алексеев. — Им не привыкать. Засыпят ими ров, и вперед, по мертвым и раненым.

— Пусть лучше закидывают, чем сразу к стенам подойдут, — пожал плечами Мещеряк. — Я так думаю.

— Кто еще что скажет? — спросил Ермак. — На руднике хорошо засада получилась, когда татары посчитали, что защиты никакой. Тут тоже могут так же — толпой побежать, а у нас залпов будет несколько, если еще деревянные пушки поставим. Разок пальнут — а большего от них и не требуется.

— Да не будет так, Ермак Тимофеевич, — вздохнул Матвей. — Они ужен поняли, чего бояться.

Мнения разделились. Кто-то был «за», кто-то считал затею бессмысленной.

— А если рогатин наставить впереди рва? — предложил Лапоть. — Через них с вязанками особо не переберешься. А пока их порубят, людей потеряют множество. Хотя тоже будут прятаться защитами и прочим.

Это Ермаку уже понравилось больше.

— Сделаем? — спросил он у Лаптя.

— Деваться некуда, — пожал плечами он. — Придется поработать.

— А ты, Максим, что скажешь? — обратился Ермак ко мне. — Ты у нас мастер по всяким хитростям.

— Ров — нужен, — ответил я. — И рогатины — тоже. Задержат, а мы, тем временем, будем со стен стрелять. Деревянные пушки тоже можно поставить, они будут как запасные, если толпа побежит, пока будем перезаряжаться. Ну а то что поработать придется — что с того!

— Тогда решено, — махнул рукой Ермак, — делаем. Все будут копать ров и ставить колья. И казаки, и бабы, и прочие. Еще что можно?

— Обмазать глиной все постройки, — сказал я. — Обязательно. Будут нас закидывать горящими стрелами наверняка. В походе за обозом помогла, и тут поможет. И еще очень важное…

Все уставили глаза на меня.

— Как мы собираемся защищать струги? Если на суше у нас есть стены, и еще будет ров, частокол… то что делать со стругами? До них по воде добраться можно будет запросто. И на лодках, и даже вплавь. Сожгут их, и все. Даже если отобьемся, придется их заново делать, а это не один и не два дня. Как на Руси узнают, что мы победили? Да и здесь, получается, будем заперты в Сибире.

— Правильно говоришь… — задумчиво кивнул Мещеряк. — И что ты предлагаешь? Если стену по воде сделать, вбить колья в дно, то это и долго очень, и преодолеть ее татары смогут легко, потому как защитить там куда сложнее, чем на земле. Подплывут на своих лодочках, забросят веревки, и все. Можно будет башен сделать, но и они не устоят. Да и очень сложно это.

— Я предлагаю иначе. Все струги мы обмажем глиной и прикроем щитами от огня. А несколько стругов, самых больших, превратим в плавучие крепости — обошьем палубу деревом сверху донизу, только бойницы для стрельбы оставим. Доски сделаем толстые, чтоб стрела не пробивала, и тоже от огня защитим.

Люди замолчали, обдумывая сказанное мной. Очень необычное предложение! Таких кораблей пока еще не видели. Но заманчиво — спрятался внутри, и почти в безопасности

— Ты учти, что у татар тоже ружья тоже есть, хоть и немного. Для обстрела стругов они точно пойдут. А пуля летит сильнее, чем стрела.

— Сделаем хитро, — ответил я. Доски будем класть в два слоя. Верхний — из древесины потверже, из дуба или ясеня, второй слой — из сосны, а между ними положим шкуры, войлок, зальем смолой. Если не в упор и под углом, то выстрел не возьмет, застрянет пуля. Расколет первую доску, но затем сместится и застрянет.

— Хорошая мысль, — одобрил Ермак. — Но татар пойдет толпа. И по берегу смогут дойти. У нас стены не до самой воды.

— Стены продолжим до реки. Тут иначе не получится! А в струги, может, поставим несколько деревянных пушек. Первым делом усилим те лодки, которые у берега стоять будут. Они в самом опасном месте. И еще… Я хочу сделать железные пушки. Теперь у нас пороха побольше, и можно будет их использовать. Особенно они важны на воде будут.

— А сможешь? — удивился Ермак.

— Небольшого калибра, из железных полос, стянутых обручами — вполне. Одну пушку за несколько дней, если помогать будут.

— Я такие видел, — насупился Макар, — но делать их не умею. Да и взрываются они… Не настолько надежные, как настоящие. И выстрелов слишком много не сделаешь. Десяток — другой, и конец.

— Если с порохом не перебарщивать, все будет хорошо, — заверил я. — И выдержать могут под полсотни выстрелов, если сделаны на совесть, и осматривались после каждых десяти, не пошли ли трещины и вздутия. На оборону города нам хватит. Боюсь, порох раньше кончится, чем пушки.

— Это да, — вздохнул Ермак. — Но пушки делать надо. Пусть будут. Все, решено — каждый в городе, если он не младенец и не беременная баба, работает от зари до зари. Лентяи получат плетей лично от меня! Все согласны?

В ответ послышались только слова одобрения.

Ров начали копать сразу. Времени нет. Надо было бы конечно начинать раньше, но тут уж ничего не поделаешь.

Решили делать всё просто, но надежно. Глубиной ров в два метра, шириной — в три. Не траншея, не колодец, а именно ров — с гладкими, чуть скошенными стенками, чтобы земля не осыпалась. И не слишком близко к острогу, чтобы не мешать стрельбе с вышек. А то какая польза, если враги подойдут вплотную и окажутся вне зоны поражения? Но и не слишком далеко — чтоб под прикрытием стен бить можно было.

Сначала появилось предложение запустить в ров воду из Иртыша. Вроде бы красиво: мокрая преграда, не всякий полезет. Я, однако, возразил. Вода — это, конечно, красиво, но она начнет размывать землю. Рискованно. Да и организовать приток — задача не из лёгких. Прорыть канал, поставить плотину… Лучше все-таки так не делать.

Удивительно, но с инструментом перебоев не было. Я ожидал нехватки кирок, лопат, тачек… А их оказалось много. Когда захватили Кашлык, у татар нашлось много всякого инструмента.

Работали все. Бойцы, вместо того, чтобы отрабатывать удары саблями, взялись за лопаты. Казаки, ремесленники, женщины, даже подростки — все таскали землю. Часть ее отвозили в город и сыпали на крыши домов. Сначала слой глины — вроде как подкладка, потом уже на него — выкопанная почва. С краёв крыш прибили доски, чтоб не скатывалась. Дело вроде бы простое, но силы тоже отнимает.

На пороховой склад земли положили особенно много. Там слой не как на избах — не пять сантиметров, а вдвое больше. Объект особой важности! Если огонь попадет внутрь — никакая молитва не спасёт. Я лично проверил, как уложили глину, как прикрыли досками, как придавили всё камнями. По уму сделали, с запасом прочности.

Также построили несколько переносных мостов. Простая конструкция: настил из жердей, с двух сторон ручки, чтоб поднимать и убирать. В случае атаки легко затащить его внутрь. Один основной, и несколько запасных.

Поскольку занимались рвом несколько сот человек, за неделю, как я прикинул, должны были управиться. Почва не твердая, копать не слишком сложно. Только ближе к лесу в земле были старые корни — там, конечно, намного тяжелее. Их приходилось рубить топорами. Но все равно справимся.

В кузни я, рассказав, что нужно делать, пока не заглядывал. Макар быстро все понял. Для составных железных пушек основные части две — металлические полосы, которые будут вплотную подгоняться друг к другу, и железные обручи, стягивающие эти пластины. И то, и другое надо заготовить заранее.

На бой за город нам хватит и таких пушек, а дальше разберемся. Одну за несколько дней, максимум за неделю, в кузнице мы сделаем. Всего их у нас четыре, но для создания пушек две будут все-таки вспомогательные — ковать обручи, железные полосы и прочее. Для боя на воде хватит. Картечью по лодкам — мало не покажется. Как бы еще сделать, чтоб татары не проведали о нашем новом оружии… Пока не знаю, реально ли это. Вес небольшой составной пушки будет сто-сто пятьдесят килограмм, в кармане ее не унесешь и по-тихому на струге не установишь. Но буду думать. Может, какую комбинацию удастся провести, несмотря на то, что ушей и глаз у Кучума в городе завались.

С рогатинами тоже пока не занимались — и некогда, и мешать копать будут. Времени это займет меньше, чем другая работа, потому что Лапоть, дай бог ему здоровья, проявил невероятную проницательность, и пока мы плавали к обозу, заготавливал дерево. Пригодится, говорил, и оказался прав. Убедил оставшегося за главного Мещеряка выделить казаков, и теперь у нас дерева было как на большой лесопилке. Точно медаль нужна Лаптю! Осталось только обтесать, заострить и вкопать в землю, хотя и на это нужно время.

Лапоть скромничал, но потом признался, что идею рогатин он вынашивал давно, а с моим появлением решил действовать более настойчиво. К тому же он в порядке еще одной инициативы начал сверлить дула для деревянных пушек! Стволы в сушилке уже подсохли, как раз все готово. Отлично. У меня после таких новостей аж энергии прибавилось.

А вообще, появилась у меня идея, что надо бойцов как-то записывать в плотники, кузнецы и так далее. А то ремесленники целыми днями в поте лица, а у этих есть время побездельничать. Не каждый день схватки, походы, и дежурства. Но пока рано об этом говорить. Казаков и стрельцов и так задействовали везде, а дальше разберемся.

Работу на пристани пока мы начали с обмазывания глиной стругов, которые не будут использоваться в качестве «броненосцев». Это труд, что называется, неквалифицированный, но без него — никак. А потом доберемся и до остального.

К вечеру я был вымотан, что называется, до чертиков. Голова уже соображала не очень, перед глазами стояли лопаты, топоры, комья земли и все остальное. Но когда начало темнеть, мимо меня прошла Даша и как бы невзначай оборонила:

— Приходи на наше место.

Глава 23

Когда я пришел, она уже была там. Сидела под деревом, дожидаясь меня. Услышав мои шаги, она улыбнулась, сбросила платье и шагнула в воду.

Я последовал за ней. Даша поплыла вдаль, на середину Иртыша, а я тем временем намылился, желая отмыть с себя грязь и копоть, которые сегодняшний день принес в немилосердном количестве. Мыло, признаться, у Ермака было не чета тому, которое используется в 21 веке. Темно-коричневое, крошится. Этот кусок был еще ничего — пах травами, а то, которое использовали казаки в бане, напоминало обугленное на костре сало.

Перестав быть похожим на шахтера (преувеличиваю, хотя и не особо), я поплыл к Даше. После долгого поцелуя на середине реки, она спросила меня:

— Никто не обратил внимания, что ты идешь сюда?

— Никто, — ответил я. — Во всяком случае, этого не заметил. А почему кто-то должен был этим заинтересоваться?

— Только что назад по этой дороге ушла я, а потом ты. Несложно догадаться, что мы идем на одно и то же место.

Я вздохнул.

— Давно хотел спросить, но все было как-то неудобно. Почему мы должны скрывать наши отношения? Что в этом такого? Здесь люди и женятся, и встречаются без брака, никто не находит в этом ничего плохого. Живут вместе, и ни о чем не думают. Или ты стесняешься отношений со мной?

Помолчав и посмотрев на воду, я улыбнулся:

— Вроде не такой уж и страшный…Не пью, в отряде уважаемый человек…

Даша посмотрела в сторону.

— Я уже была замужем, — сказала она. — Сейчас мне девятнадцать, а родители заставили меня выйти замуж в пятнадцать лет. Он тоже был, как ты говоришь, уважаемым человеком. Но злым и жестоким. Моя жизнь была адом. Он вместе с Ермаком ходил в походы против ногайцев и крымских татар. Родители выдали меня из-за денег. Он погиб. У меня, наверное, не было более счастливого дня, чем тот, когда я об этом узнала.

Она снова отвернулась.

— И я поклялась, что больше никогда не выйду замуж и не буду зависеть ни от одного мужчины.

Теперь стало все понятно. Я не стал сейчас ничего говорить, что-то объяснять. Наверное, должно пройти время.

А сейчас нам время терять нельзя, поэтому я обнял девушку рукой, мы снова поцеловались и поплыли к берегу — для того, чем мы планировали заняться, удобнее, если под ногами будет твердая опора.

* * *

Хан Ильдаш был не молод, но и не старик. Высокий, сухой, с лицом, будто вырубленным из берёзы. Одет он был богато и торжественно. В облегающий кафтан из плотной ткани, с вышивкой, и тюбетейку, блестящую от золотого шитья.

С ним пришли два сына и три бея.

У входа в шатёр Кучума они остановились. Один из телохранителей Кучума, помедлив, сказал Ильдашу:

— Тебя ждут, — и откинул полог.

Ильдаш ничего не ответил, наклонил голову и шагнул в шатер.

Внутри было тепло. Кучум сидел на ковре, полуобернувшись к огню. Неподалеку от него — два советника, с другой стороны шатра — мулла с Кораном. Хан не поднялся, только чуть приподнял бровь:

— Ты прибыл.

— Да, — ответил Ильдаш. — Я пришел, как и обещал.

Кучум помедлил, глядя на огонь, словно желая показать, что визит хана Ильдаша для него значит не слишком много.

Затем все-таки произнес:

— Присягаешь?

— Присягаю, — глухо проговорил Ильдаш.

Он сделал шаг вперёд, опустился на одно колено и снял плеть с пояса. Протянул её хану:

— Моя воля — твоя воля. Моё войско — твоя сила. Границы твоего улуса — и мои границы. Кто идёт против тебя — идёт против нас.

Кучум молча взял плеть. Это был старый тюркский знак власти. Затем протянул руку, и Ильдаш коснулся её лбом.

Мулла подошёл ближе, раскрыл Коран. Произнес:

— Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного. Поклянись.

— Валлахи, биллахи, таллахи, — твёрдо сказал Ильдаш, глядя на священную книгу. — Обещаю быть верным, участвовать в походе, не укрывать беглых, не нарушать мира.

За ним по очереди поклялись все — сыновья, беи. Мулла кивал, потом закрыл книгу и слегка поклонился Кучуму.

— Так и будет, — подняв подбородок, произнес Кучум. — Пусть твои войска готовятся и ждут.

— Люди мои готовы, — проговорил Ильдаш. — По первому твоему слову они бросятся в бой.

Затем Ильдаш кивнул одному из своих беев, он ненадолго вышел из шатра и вернулся со слугами, внесшими в шатер Кучума три сундука. В них находились подарки.

Сначала на свет появились три соболиные шубы, каждая с воротником из чернобурки, с вышивкой по швам. Мех тщательно вычищен и блестел. Шубы являлись символом северного богатства.

Следом — лук с тетивой из оленьей жилы, с набойкой и набором стрел в кожаном колчане. Это уже был не просто подарок, а знак воинского уважения.

Из следующего сундука вынули посуду с мёдом и головки сыра, мешочки с сушёными ягодами и вяленым мясом — дары гостеприимства, пищи, процветания. Поверх всего — кувшины с кумысом и ароматным маслом.

Последним был особый подарок: тонко вытканный ковёр, узором отсылающий к роду Ильдаша — почти родовой герб, испещренный таинственными символами. Ковёр означал землю. Владение им — власть над землей.

Хан Кучум смотрел на подарки молча, не шевелясь. Затем повернул голову на своего советника и коротко кивнул.

В шатер внесли сундуки теперь уже с его подарками.

Вынули саблю с арабской надписью на клинке, в ножнах из красного сафьяна. Вторым шёл пояс с серебряными бляхами — тяжёлый, сверкающий.

Затем — шёлковый кафтан с золотым кантом. По традиции, этот подарок означал принятие в близкий круг. «Теперь ты свой».

Последним был свиток с печатью Кучума, где признавалось право Ильдаша на его родовые земли, охотничьи угодья и сбор дани — но теперь уже от имени верховного хана.

…Через несколько часов, после совместной трапезы, Ильдаш ехал на лошади, возвращаясь к себе. За ним следовали беи и два десятка телохранителей.

Сыновья Ильдаша ехали позади, в отдалении. Один из них был явно старше второго. Никакой радости на их лицах не было.

— Что все это означает? — спросил младший сын.

Вопрос прозвучал таким голосом, будто ответ на него уже был известен.

Старший ответил не сразу, а потом проворил:

— Только то, что наш род теперь отправят первыми под выстрелы Ермака, и ничего больше.

* * *

На рассвете я пришёл в кузню. Воздух ещё был прохладным, но в мастерской царила жара. Горн пылал всю ночь. Без перерыва люди, сменяя друг друга, трудились над подготовкой железных полос для пушек. Их отбивали, выправляли, подгоняли по длине и ширине. Сегодня же настал день сборки — нам предстояло начать собирать составную пушку.

Макар уже находился здесь. Либо не уходил, либо пришел раньше меня. Судя по уставшему лицу, более вероятно то, что не уходил. Спрашивать было неудобно.

— Ну что, начнём, — сказал я, глубоко вздохнув и упрямо наклонив голову.

Основные части у нас уже есть — полосы, обручи, составной деревянный сердечник, вокруг которого будет проводиться сборки, металл для каморы, внутренней втулки и остальное. Осталось всего-то ничего — соединить все это в одно целое. Какая малость!

Шучу, если, что.

Работа ответственнейшая. Пушка из железных полос надежнее деревянной, но только при одном условии — что ее хорошо сделали. Если с деревянным орудием мало что исправишь — коль ствол прочный, то не разорвет, а если слабый — увы, и ничего с этим не поделаешь, то с железной ситуация иная. Все зависит от мастерства и трудолюбия кузнеца.

Так что посерьезней, Максим. Брови нахмуривай, бери инструмент и вперед.

Но не успел я снова стать серьезным, как ко мне в кузню заглянул лично Ермак. Посмотрев на то, как собирается пушка, он отозвал меня в сторону.

— Скоро приедет татарский старейшина Юнус-бий Кармышев, я хочу, чтоб ты послушал. Гонец от него утром уже приходил. О встрече договорено.

— Еще один разведчик? — спроси я, вытирая со лба пот. — Только что приезжал какой-то хан с предложением оставить Сибир, чтоб нас Кучум взял тепленькими в чистом поле. Стоит ли терять на них время и выслушивать заковыристые предложения?

— Нет, тут что-то другое. Это человека мы знаем, он и раньше помогал в переговорах. Не все татары под Кучумом, и не все наши враги. Есть те, кому можно верить, кто если сказал, что не обманет — значит, не обманет. Не все наши такие! Он, конечно, чужой, но славится своей добротой и любовью к справедливости. А еще он умный и готовый идти на компромиссы. Он у татар в каком-то смысле вроде святого, хотя так говорить неправильно.

Старейшина прибыл к полудню. Его сопровождали четверо всадников — двое молчаливых охранников с луками за спиной, молодой татарин, должно быть, писарь или советник, и еще один, совсем мальчишка, гонец.

Сам старик был в тяжёлой суконной чапане, с меховым воротом, на голове высокий тюбетей. Он держался прямо, хотя годы тянули спину вниз. Лицо его было изрезано морщинами, глаза — глубокие, чёрные, как сырая земля.

Мы встретили их у крепостных ворот. Ермак вышел сам, без помпы, только с Мещеряком и мной. Поприветствовали друг друга, и Ермак указал на большую избу, где проводились военные советы. Там уже поставили чай, нарезали хлеб, мясо, сушёные ягоды — всё, как полагается.

Когда вошли в избу, старейшина неторопливо снял чапан и сел на лавку. Его люди встали чуть поодаль, не садясь. Мы заняли свои места — я рядом с Ермаком, чуть в стороне. Молчали с минуту. Только потрескивал огонь.

— Я пришёл говорить, — наконец сказал старик по-русски. Его голос был глухим и уверенным. — Кровь пролилась. Много. С обеих сторон. Мудрость не в том, чтобы лить ещё. Мудрость в том, чтобы знать, когда остановиться.

Ермак молча кивнул. Юнус-бий продолжил:

— Кучум не из здешних. Он пришёл с юга. Он взял силу, но не сердца людей. Ты, Ермак, взял город, и теперь хочешь удержать его. Я стар. Видел и ханов, и царей. И скажу тебе: война не вечно. Слушай, что я принёс.

Он по очереди посмотрел в глаза Ермака, меня и Матвея.

— Есть предложение. Ты остаёшься в Кашлыке, в ставшей твоей крепости. Кучум — уходит на юг, делает свою ставку там. Пусть будет две столицы. Пусть Русь идёт на восток — да. Но с миром. Пусть хан остаётся, но признаёт царя. Платит дань или, если он не хочет этого слова, отправляет дары. За счет торговли он вернет их и получит гораздо больше. Московский царь далеко, и он не будет Кучуму мешать жить так, как ему хочется. В Кашлыке сейчас разные люди, но ты не запрещаешь им молиться своим богам. Никто из твоего отряда не имеет права обижать тех, кто жил здесь издавна.

Наступила тишина. Только ветер потрескивал в щелях.

— Да, — сказал Ермак. — Слова твои разумны. Мы сражались, теряли братьев. Я не затем пришёл в эту землю, чтоб лить кровь без конца. Но… — он взглянул на меня, потом на Мещеряка, — думаешь, Кучум согласится на такое?

— Надо попробовать. Доблесть не только в том, чтобы победить в схватке, а и в том, чтобы ее избежать. Испокон веков мирились даже самые заклятые враги, когда с ними говорил голос разума.

Сказав это, старейшина долго молчал, думая о чем-то.

— Я поговорю с Кучумом, и вернусь к тебе. Многие здесь хотят мира, но боятся ханского гнева. И ты знаешь это.

— Буду очень рад, если войны удастся избежать., — сказал Ермак.

Они поднялись, и мы проводили их до ворот. Старик сел на коня тяжело, но без помощи. Затем они уехали в начинающую темнеть даль.

— Ермак Тимофеевич, это хитрость или Кучум действительно может согласиться на такое?

— Не знаю, — пожал плечами атаман. — Но Юнус-бию можно верить. Он здесь очень уважаемая фигура. Часто выступает кем-то вроде судьи, разрешает споры, не доводя до войны, или улаживает конфликты. Так что шанс есть. Кучуму верить нельзя, но если Сибир по итогам переговоров останется за нами, то мы ничего не теряем.

* * *

Юнус-бий ехал почти весь день. К вечеру около его походного шатра послышался стук лошадиных копыт — это вернулся гонец, посланный к хану Кучуму. Он принес благую весть — хан готов разговаривать.

Через час Юнус-бий со своими людьми подъехал к ханскому шатру.

В ставке хана Кучума их ждали. Шатры стояли у подножия холма, возле излучины реки. Караульные, узнав Юнуса, почтительно склонили головы.

Хан Кучум сидел один в шатре. Когда Юнус-бий вошёл, хан встал — уже и не вспомнить, когда он делал, если кто-то заходил к нему. Они были давно знакомы, и хотя дороги не совпадали, уважение хана, судя по всему, никуда не исчезло.

— Юнус-бий, — сказал Кучум, слегка поклонившись, — я очень рад тебя видеть. Но твой приезд — это добрый знак или весть с острого края клинка?

— Случаются и хорошие вести, — спокойно ответил старейшина. — Я был у Ермака. Мы говорили не как враги, а как люди, которые ищут мира. Я сказал ему, что поеду затем к тебе.

Хан промолчал и рукой указал на место перед собой. Юнус не спеша сел.

— Я передал ему предложение, — начал он. — Вот суть: пусть Искер останется за ним. Пусть станет второй столицей, на востоке. Ты уходишь южнее, делаешь свою ставку там. Пускай Русь идёт дальше, но с миром. Ты остаёшься ханом, как был. Не надо называть это присягой, если слово не по сердцу. Пусть будет договор. Ты посылаешь дары царю — и получаешь мир, торговлю, уважение. За мех, за пушнину можно получить то, чего у нас нет: железо, ткани, инструменты. Это будет выгодно всем. Ермак дает слово, что не будет вмешиваться в чужую жизнь. Никто не запретит молиться, как велит сердце.

Кучум долго молчал. В шатре слышно было, как потрескивает огонь в очаге.

— Интересно, — наконец сказал хан, чуть склонив голову. — Очень даже.

Он посмотрел в пол, затем на Юнуса.

— Я тоже устал. Ты прав. Кровь — она горяча, но в ней тонет и память, и разум. С удовольствием я бы торговал с Москвой. Пусть привозят своё железо и сукно. Нам не жаль соболя, если взамен мы получим спокойствие. Сибирь большая. Очень большая. Здесь всем хватит места. Пусть будет Ермак в Искере. Пусть даже называют его хозяином, но не рвут землю с корнем, не пытаются требовать от людей того, чего они не хотят.

Он улыбнулся искренне, даже как-то тепло. Люди давно не видели у него такой улыбки.

— Присягать… — повторил он. — Нет. Я не кланяюсь перед чужим богом. Но договор — это хорошо. Пусть будет договор. Дары — не проблема. У нас их больше, чем у них складов. Мир возможен. Почему бы и нет. Если мне будет оказано уважение, я готов на многое.

Юнус выдохнул. Он не позволил себе расслабиться, но в душе отступило напряжение, копившееся неделями. Всё было сказано. Всё принято. Он поклонился, встал, и ещё раз посмотрел в глаза Кучуму.

— Ты мудр, как и прежде, хан. Пусть наши дети и дети наших детей живут в мире, а не среди войны. Я передам твои слова. Клянусь, я сделаю все, чтобы на этой земле настало спокойствие.

— Да, — кивнул Кучум. — Люди будут благодарны тебе за то, что ты делаешь.

— Я передам Ермаку их немедленно, — ответил Юнус. — Нельзя терять времени. Я буду ехать всю ночь. Так, как ездил в молодые годы.

Он и Кучум вышли из шатра. Попрощавшись, Юнус забрался в седло и быстро уехал, сопровождаемый своими людьми.

Когда кони старейшины скрылись за холмом, Кучум все еще стоял, глядя ему вслед.

Затем он медленно поднял руку, и к нему подбежал один из телохранителей.

— Позови Салиха.

Через минуту к нему подошел советник — человек в темной одежде, с пустыми, ничего не выражающими глазами. Он казался будто неживым, настолько его лицо походило на неподвижную маску.

Кучум не смотрел на него, погруженный в свои мысли. Они были явно печальными. Судя по всему, хан принял какое-то важное решение, но оно далось ему очень нелегко.

— Ты знаешь, что делать.

Советник ничего не ответил. Лишь слегка склонил голову и быстро скрылся в темноте.

* * *

Глава 24 * * *

…Юнус-бий ехал медленно. Ночь стала слишком темной для быстрой езды. Мрак был густой, как остывшая смола, только редкие звёзды слабо проглядывали через прорехи в тучах. За предыдущие дни день он и его люди одолели несчитанное число верст — путь в Кашлык, затем к Кучуму, затем обратно в Кашлык отнял все силы. Но Юнус спешил. Чем быстрее на этой земле установится мир, тем лучше.

Он был очень удивлен и обрадован тем, что Кучум так легко согласился на его предложение. То, что Ермак будет не против, Юнус не сомневался — несмотря на то, что он был знаком с Ермаком очень немного, тот производил впечатление гораздо более спокойного и рассудительного человека, чем татарский хан.

Поездка выдалась тяжёлой. Юнус чувствовал, что стареет: каждый шаг коня отзывался болью в пояснице, каждый вдох — тяжестью в груди. Но медлить себе старейшина не разрешал.

Вокруг стояла тишина. Люди молчали, слышался только стук копыт и лошадиное дыхание.

— Кашлык уже близко, — сказал Юнус, желая подбодрить своих попутчиков. — Остаток ночи проведем не в поле.

Но тут внезапно из зарослей у дороги раздался шорох, а затем тихий свист.

— Что это? — озадаченно спросил Юнус.

Никто не успел ответить. Воздух пронзил визг стрел, прилетевших из темноты. Раздались хрипы и стоны, конь Юнуса вздрогнул, заржал и резко шарахнулся в сторону. Он едва удержался в седле. Рядом, свалившись на землю, замер один из телохранителей — из его груди торчало несколько стрел.

— Предательство! — крикнул кто-то, но стрелы падали, словно дождь.

— Это не разбойники, — проговорил Юнус, но было уже поздно.

Он выхватил саблю, хорошо понимая, что это бессмысленно, но не желая сдаваться неизбежному.

Еще несколько стрел, и старейшина упал мертвым рядом со своими людьми.

Из кустов появились темные фигуры и начали обыскивать тела. Они стаскивали кольца, браслеты, брали все ценное, что только могли найти.

Но один человек — главный среди них, не принимал в этом участие. Он молча стоял в стороне скрестив руки. Это был Салих, советник Кучума.

Тот, кого тот позвал сразу после отъезда Юнус-бия.

— Все забирайте, — негромко приказал он. — Это должно выглядеть нападением разбойников. Чтоб никто не смог засомневаться.

Затем он подошел к телу Юнуса, и долго смотрел на него.

— И зачем же ты полез не в свое дело, — тихо произнес Салих. — Как жаль…

* * *

Ранний рассвет разбудил меня раньше обычного. За окном пробивался мутный, серый свет, предвещающий пасмурный день. Я потянулся, чувствуя, как ноют мышцы от вчерашней работы на кузне.

Сейчас обязательное утреннее купание, а затем — работа. Ее предстоит сегодня просто безумное количество. Главные задачи, стоящие перед нами, это копка рва, рогатины, установка стены до самого Иртыша, чтобы сберечь лодки, производство пушек из железных полос, и одноразовых, из дерева.

Они отлично показали себя в засаде на руднике, и, надеюсь, в будущем сделают то же самое. А еще нужно обшивать четыре больших струга досками, превращая их в «плавучие крепости». Они будут охранять подход к городу со стороны реки. С противопожарными мерами все получилось, к моему удивлению, очень быстро — крыши и стены за день покрылись землей и глиной. Но это понятно — жители очень не хотели, чтобы их дома сгорели со всем имуществом.

Но не успел я подняться, как в дверь постучали. Стук был настойчивый, короткий и резкий.

Ну что опять стряслось, мрачно подумал я. Ничего хорошего такой стук поутру не предвещал. Это я уже знал по опыту.

На пороге показался молодой казак, который быстро отрапортовал:

— Максим, тебя Ермак Тимофеевич вызывает срочно. Важно.

Да, так и есть. «Важно» здесь обычно означало «что-то плохое». Эх.

— Понял, — коротко ответил я. — Иду сейчас же.

Оделся я быстро, натянул сапоги и вышел на улицу. Воздух был влажным и прохладным после ночного дождя.

…Ермак сидел за столом и пил горячий отвар. Увидев меня, он кивнул, предлагая сесть напротив.

— Садись, Максим, — проговорил он.

Я сел, внимательно всматриваясь в его лицо, пытаясь понять, что же произошло. Ермак выглядел напряжённым и мрачным.

— Ночью убили Юнуса, — сказал Ермак. — Его и всех, кто был с ним. Судя по всему, он ехал к нам. Убили недалеко от Сибира

— Кто это сделал?

— Точно не знаю, — пожал плечами Ермак. — С виду похоже на разбойников. Расстреляли из луков и забрали все ценные вещи.

— Как-то странно, — заметил я. — Хотя, может, я и ошибаюсь.

— Нет, Максим, не ошибаешься, — проговорил атаман. — Странно, и очень. Нападение случилось на дороге, которая вела от места, где сейчас находится Кучум, к Сибиру. Скорее всего, Юнус после разговора с нами поехал прямиком к нему. Поговорив с ханом, тотчас, ночью, поспешил к нам. Если б разговор был неудачным, он бы ни за что этого не сделал. Значит, он смог договориться о мире. А потом его убили.

— Разбойники… — вздохнул я.

— Разбойников в здешних краях мало. Почти не забредают. Я велел докладывать обо всех лихих людях, даже просто похожих на них, откуда б те не появились. Они здесь очень не нужны, особенно которые с наших краев. Ограбят кого-то, и все скажут — русские сделали. Поэтому местные сразу говорят нам, если кого заметят.

— Тогда кто?

— Неужели не догадываешься?

— Кучум?

— Он. Отказать Юнусу — значит, заявить о себе, как о человеке, который хочет кровопролития. Поэтому согласился. А когда Юнус поспешил к нам, убил его по дороге. У него есть доверенные люди, готовые на все. Нам о них говорили разведчики.

— А если об этом узнают? Он же погубил очень уважаемого человека в этих краях?

— Доказательств, что случилось именно это, нет. Даже вслух произнести такое на его землях никто не сможет, потому что головы можно лишиться запросто.

— Значит, война будет… — вздохнул я.

— Да. Теперь неизбежно. На днях еще один клан присоединился к Кучуму. Желания у них не было никакого, но пришлось. А в нем одном бойцов вдвое больше, чем у нас. Так что отдыхать некогда.

…За три недели, что прошли с того рокового утра, когда Ермак сообщил о смерти Юнус-бия, мы успели сделать невозможное. Сибир готовился к войне, и главная задача заключалась в том, чтобы дать отряду достойную артиллерию. Ведь воевать без пушек, особенно сейчас, когда татары Кучума нас превосходят числом, было бы крайне опасно.

Половину из этих четырнадцати дней я провёл в кузне, пропахший дымом и покрытый сажей, почти не выходя наружу, кроме коротких перерывов, чтобы перекусить или немного поспать. О том, чем я занимался «в другую половину дня» — немного позже.

Работали мы без отрыва, сменяя друг друга у горнов и на стапелей, и за это время сумели сделать три новых орудия. Это были железные пушки особой конструкции, которые казаки не то насмешливо, не то уважительно называли «тюфяками».

Мы подготовили в каждую кузню стапель — тяжёлую, прочную деревянную раму, которая должна выдержать вес всей конструкции. Основание, сколоченное и пропитанное дёгтем, покоилось на массивных брёвнах, вбитых глубоко в землю.

Затем мы выковали железные полосы. Каждая длиной чуть больше метра, шириной около полутора сантиметров. Шире не стоит — возрастает риск прорыва газов. Чем уже полосы, тем проще их уложить и соединить вокруг составного деревянного сердечника, который должен стать формой для внутреннего канала ствола. Он делался составным, чтоб легче вытаскиваться.

Работа была кропотливой и утомительной. Полосы ложились вплотную друг к другу с максимальной точностью, так, чтобы не осталось даже малейших щелей, через которые могут вырваться пороховые газы. Внахлест решили не делать — такой метод менее надежен.

Затем пришло время надевать железные обручи — кольца шириной в три сантиметра, тоже выкованные нами. Эти обручи должны надёжно сжимать полосы, придавая конструкции прочность. Мы разогревали их в горне докрасна, затем, хватая клещами, быстро переносили к цилиндру и надевали сверху на собранный ствол. Обруч, остывая, сужался и стискивал металл.

Киянками аккуратно, но с усилием, мы постукивали по обручам, пока те окончательно не садились на место.

Ближе к задней части ствола мы упрочнили конструкцию — сделали двойной ряд полос. Это очень важно там, где давление пороховых газов будет особенно велико. Участок пушки принимает первый удар на себя и должен выдерживать колоссальную нагрузку при выстреле, поэтому такой слой железа здесь просто необходим.

Но самая тяжелая работа была над каморой — частью орудия, где размещался пороховой заряд. Камора должна была быть особенно прочной, поэтому мы взяли массивный железный брусок и приступили к его обработке. Дело это тяжёлое и трудоёмкое: металл приходилось нагревать снова и снова, выбивая в нём пробойником отверстие. Мы сделали стенки каморы максимально толстыми, почти в два раза превышающими толщину ствола, чтобы избежать разрыва во время выстрела.

Становится камора будет методом «термоусадки» — раскаленная железяка наденется на ствол, и остыв, сожмется с огромной силой. Заглушка — из железного цилиндра, установленного внутрь каморы с помощью металлических клиньев. Камора с глухим дном, в виде «стакана», для нас сейчас чересчур сложна, требует слишком много времени и сил. Сверху каморы — еще два железных обруча. А еще нужна внутренняя втулка в ствол — без пушку грамотнее будет называть «бомбой».

Пока мы работали, в кузне постоянно заходили Ермак, Матвей, да и остальные сотники и начальники в отряде. «Простых людей» мы в кузни не пускали — Ермак хотел, чтоб создание новых пушек осталось тайной. Честно говоря, не уверен, что реалистично, но приказ выполнялся.

Шпионы Кучума, которые наверняка были в Сибире, не могли не заметить, что кузни работают сутками. Значит, там что-то делают! Вопрос, что!

Поговорив об этом я Ермаком, мы договорились поступить следующим образом — каждый день выносить отсюда самострелы новой конструкции — мол, делаем только их, а ночью тайно затаскивать обратно. Причем даже испытания проводить на нашем «стрельбище», вот так! Идея хорошая, но я все равно не был уверен, что сработает. И потом, куда ставить-то пушки? Это не те вещи, которые можно легко спрятать.

Ну, решил я, если даже Кучум узнает о нашей новой артиллерии, не так уж и страшно. Хуже будет, если нам не удастся ее сделать.

К концу недели, когда на улице уже смеркалось, наконец наступил решающий момент. Первая пушка была готова. Она лежала на стапеле, сверкая тёмным металлом в отблесках кузнечного огня, а воздух вокруг неё будто дрожал от жара в кузне. Канал ствола, диаметром больше четырёх сантиметров, очень подходил для ядер весом около половины фунта или картечи. Именно этот калибр обеспечивал пушке хорошую дальность стрельбы, прямой наводкой около двухсот метров, и приличную точность. В бою на близких расстояниях картечь, заряженная в такой ствол, могла быть просто страшным оружием, легко срезая несколько человек за один выстрел.

Заряд пороха, который мы рассчитали, должен был составлять меньше полусотни грамм (лучше тридцать-сорок). Такой заряд давал хороший баланс между мощностью выстрела и безопасностью самой пушки, исключая разрывы и повреждения ствола.

Вслед за первой пушкой была закончена и вторая, и третья. Они тоже тайно переместились ночью в специально построенный деревянный ангар рядом с первой кузней, где хранились под надёжной охраной на случай потенциальной диверсии.

От испытаний Ермак решил отказаться.

— Авось не разорвет, — вздохнул он. — Если раз бабахнуть, вся Сибирь узнает, чем мы в кузнях занимаемся.

Спорить мы не стали. В принципе, разорвать действительно не должно. Делали с запасом прочности, и много пороха для выстрела сыпать не будем. Нам не каменные крепости штурмовать, а бить по пехоте — задача не такая трудная. Пушки, которые мы создали, не были красивыми или элегантными. Они были грубыми и тяжёлыми, даже выглядели жутковато. Но это не главное! Их сила в простоте и прочности. Они надёжны, просты в использовании, их даже можно ремонтировать в полевых условиях.

Наши «тюфяки» не для парадов, а для тяжёлых, грязных и кровавых битв.

Итого теперь у нас семнадцать «тюфяков» — четырнадцать было, и еще три новых. Пусть сделанных «на коленке», но польза от них будет огромная.

Рассказывая о пушках, я сказал, что проводил в кузнях всего половину дня. Возникает законный вопрос — а чем ты, черт побери, занимался в остальное время? Небось с Дашей на речке кувыркался?

Увы! В это время мне было совершенно не до женщин! С Дашей за эти дни я встретился только один раз. Позволил себе немного отвлечься, а то звон молота уже стоял в ушах, даже когда выходил из кузни.

Пушки были не единственным проектом, за который я отвечал, поэтому приходилось от них отрываться.

Меньше всего времени у меня занимал ров. Копать траншею могли запросто без моего чуткого руководства.

По моим расчетам, чтобы обкопать весь город, требовалось две недели или больше. Но с таким количеством народа, какое мы привлекли к работе, дело закончилось даже быстрее. Подгонять особенно никого не приходилось. Все понимали, что лучше неделю лопатой помахать, чем потом татарскую стрелу из спины вытаскивать.

Работа начиналась с рассветом и заканчивалась лишь глубокой ночью, и скоро ров глубиной в два метра и шириной в три был закончен. Расстояние до стен — около пяти метров.

В принципе, нормально. Сам по себе он врага не остановит, но вместе с остальными сюрпризами очень даже может. Забросать-то его забросают — вязанками хвороста и своими телами, однако время на это уйдет, а со стен будут стрелять. Но желательно, конечно, забросать телами. Оно и хоронить будет проще. Кровожадно сказал, но не я это придумал.

За время, пока одни жители города копали ров, другие ставили ещё одну важную линию обороны. Перед рвом, на расстоянии всего в несколько шагов от его края, появилась длинная и широкая полоса рогатин. Защита простая, но важная.

Рогатины угрожающе смотрели в окружающее город пространство и представляли собой брёвна, заострённые на концах и глубоко вбитые в землю под углом. Каждый заострённый кол был длиной около двух метров, из которых почти половина уходила в землю. Расстояние между ними было примерно двадцать-тридцать сантиметров, не больше, и это исключало возможность для человека быстро проскользнуть между ними.

Ширина полосы, занятой рогатинами, составляла от пяти до семи метров, и тянулась она вдоль всего периметра оборонительного рва, плотно охватывая город со всех сторон. Если противник захочет приблизиться к городу, то ему придётся сначала преодолеть этот лес острых деревянных кольев, а затем ещё и ров.

Засыпать ров под огнём уже задача не из лёгких. Но если перед рвом стоит сплошной частокол рогатин, дело становится вовсе адским. Попробуй подтащить ко рву вязанки хвороста, чтобы засыпать им ров и пройти по насыпи, когда по тебе пялят из пушек, ружей, в тебя летят стрелы, да еще и нужно не нанизаться на деревянное острие!

Кое-где, правда, было схалтурено — рогатины сидели недостаточно глубоко. Я позвал Лаптя, и он дальше распорядился, чтоб прислали людей на доработку.

Хотя понять тех, кто вставил колья недостаточно, можно. Работа по их установке рогатин непростая и очень тяжёлая. Каждое бревно, прежде чем его вбить в землю, требовалось тщательно заострить топором или ножом. Затем колья аккуратно и ровно размещали в земле, для чего сначала делали небольшие углубления, после чего загоняли их на глубину не меньше метра, и потом окончательно закрепляли, утрамбовывая землю ногами и деревянными колотушками.

Теперь город выглядел совершенно зловеще. Оскалил клыки. Приготовился жрать вражескую пехоту. Приходите ко мне в пасть, маленькие люди, говорил он, ощетинившись рядами острых бревен.

— Жутко, — сказал я Мещеряку, с которым обходил частокол.

— Вот и хорошо! — ответил не склонный к сентиментальности Матвей.

…День клонился к вечеру, и я решил лечь пораньше, чтоб немного выспаться и освежить голову. Пришел к себе в избу и упал на лавку, твердо намереваясь не просыпаться до рассвета.

Но не тут-то было — посреди ночи меня разбудили выстрелы.

Сначала пара, потом еще и еще. А затем послышались крики.

Что-то случилось.

Глава 25

— Враги у лодок! — кричал чей-то голос.

Я вскочил с постели. Сон как рукой сняло. Лихорадочно схватил с крючка на стене саблю, пристегнул её к поясу, на ходу сунул за пояс заряженный с вечера пистолет. Спал я теперь всегда с оружием под рукой. Пищаль, правда, без пороха. Но в следующий раз и она будет готова к бою.

На улице раздавались тревожные возгласы и топот бегущих людей. Я выскочил из дома и бросился к стенам города, на ходу пытаясь разобраться в ситуации.

— Что случилось⁈ — спросил я первого попавшегося казака, бегущего с ружьем к пристани.

— Татары, похоже!

Сердце ёкнуло. Струги — важнейшее средство для нашей обороны и атаки. Если мы их потеряем, то плохо наше дело. Похоже, враг узнал, что мы укрепляем пристань и решил ударить.

Я добежал до причала, возле которого уже толпились казаки с оружием и факелами. В ночной тьме они выглядели словно призраками.

— Что случилось? — крикнул я, протискиваясь сквозь толпу.

Ко мне подошёл молодой казак.

— Я первый увидел! Стоял здесь на стене в охране, и увидел. Тихонько плыли по реке. Ночь-то вон какая, мрачная! Несколько человек, не меньше десятка. Тёмные, едва заметные. Я сначала подумал, что рыба, а потом пригляделся — нет! Дышали через тростинки, но силуэты я все равно смог заметить.

К нам подбежал Ермак, Матвей и другие из числа руководства.

— Сколько татар было точно? — спросил Матвей.

— Не разобрать, — пожал плечами казак. — Мы сразу открыли огонь, кто-то закричал, я попал в одного. Остальные сразу нырнули поглубже.

Я протолкался ближе к воде. Факелы дрожали на ветру, выхватывая из темноты тела погибших диверсантов, лежащие на песке и камнях. Подойдя ближе, я заметил необычный цвет их кожи — чёрный, словно смола. Я присел рядом с ближайшим телом и дотронулся до его плеча. Пальцы окрасились в чёрный цвет — кожа была покрыта густой, вязкой краской, сделанной, судя по всему, на основе сажи и жира.

— Что это за штука? — спросил меня Ермак.

— Да кто их знает… — я покачал головой. — Мазали себя, чтобы в темноте незаметными быть.

— Вон, смотрите, что у них нашли, — еще один казак принес какие-то вещи.

Там были кремни, огниво, ножи и маленькие мешочки из промасленной кожи на перевязи. Я взял один из мешочков, понюхал и сразу узнал едкий запах горючей смеси.

— Хотели поджечь струги, — сказал я Ермаку.

Тут же я заметил ещё одну вещь, лежавшую рядом — нечто вроде дыхательной трубочки, сделанной из полого тростника. Правильно говорил казак: они плыли, почти полностью погрузившись в воду, дыша через эти трубочки. И чёрная краска скрывала их силуэты в ночной воде почти идеально.

— Хитро придумано, — заметил я вслух.

— Очень хитро, — мрачно согласился Ермак, хмуро глядя на убитых диверсантов. — Повезло, что дозор вовремя заметил. Потерять струги — беда огромная.

— Сколько всего диверсантов было, неясно? — спросил я Ермака.

Он пожал плечами, затем посмотрел на воду:

— Похоже, не меньше десяти, но это не точно. Трое найдены, несколько, может, тоже убиты, но их тела отнесло течением. Остальные могли скрыться. Придётся усилить дозоры.

Я кивнул, чувствуя неприятный холодок от осознания, насколько было все опасно. Они собирались облить все струги горючей смесью, а затем почти одновременно поджечь. И все, не затушишь. Глина покрывала лодки не целиком, а горючая жидкость куда страшнее огненных стрел.

— Значит, решили ударить здесь, — сказал я. — Лишить нас лодок, подбодрить этой победой своих, а нас, наоборот, загнать в тоску.

— Именно так, — кивнул Ермак серьёзно. — Теперь придётся следить за водой постоянно. Если сегодня они попытались, завтра могут повторить. Нам надо думать, как защищать струги, чтобы к ним больше никто не смог подобраться. А то мы готовились к бою, а о лазутчиках толком не подумали.

Мы помолчали, глядя на тела убитых диверсантов, затем Ермак отдал приказ казакам:

— Утроить дозоры! Смотреть в оба! А утром, как только рассветет, обыскать берег, может, что-то ещё найдём!

Казаки молча разошлись, унеся тела в город, а я еще ненадолго остался стоять на берегу, глядя на Иртыш, чёрный и спокойный, безразличный к тому, что происходит здесь у людей.

Заснуть было тяжело, но я себя заставил. Если не спать, голова работает неважно. А мои мозги сейчас ой как нужны. Поэтому слушай свою же команду: забыть обо всем и отключиться. Сейчас у тебя никаких проблем. Вокруг чистейшая экология, здоровая еда, работа на свежем воздухе. Хотя нет, в кузне воздух свежий не особо. Ну да неважно, спать — и все!

Под утро, когда небо начало сереть, я ещё раз прошёлся по берегу, осматривая струги. Вроде все были целы. Около них расхаживали мрачные и невыспавшиеся казаки из охраны.

Оставалось только надеяться, что сегодняшняя тревога заставит всех быть осторожнее и внимательнее. На коварство врага надо отвечать коварством своим. Кто коварней — тот и победит. Таковы реалии войны. Изменить тут ничего не получится.

…Дни выдались такими, что в будущем вспоминать не захочется. Очень уж много работы! Второй моей задачей, сравнимой по значимости для обороны города с созданием новых пушек, являлось строительство особых стругов-«броненосцев», надежно защищающих свой экипаж от стрел, а также «закрывающих грудью» остальные лодки. Картечь со стен до воды, на которой стоят дальние лодки, будет доставать уже так себе.

Идея с виду простая, но быстро реализовать её тяжело, особенно учитывая, на какой «разрыв» работали наши плотники и прикрепленные к ним помощники.

Строительство «броненосцев», если быть точным, заключалось в том, что мы взяли четыре самых больших струга и начали их переделывать.

Так-то струг, по сути является крупной лодкой, способной брать на борт несколько десятков бойцов и, при необходимости, даже пушки. Но он уязвим перед огнём, стрелами, и абордажем превосходящих сил противника. Поэтому наша задача — предусмотреть защиту от всего этого.

И мы начали укреплять и надстраивать корпус. Собрали прочных досок из лиственницы, толстых и твёрдых. Это был внешний слой, который должен был выдерживать основные удары стрел и даже пуль, потому что ружья у кучумовцев тоже были. Доски крепили гвоздями и деревянными нагелями.

Но этого оказалось мало. Я знал, что между слоями древесины хорошо бы положить что-то, что поможет погасить силу удара, то есть прослойку. Особых вариантов, кроме шкур животных, у нас не было.

В идеале использовать сырые бычьи шкуры. Их можно, кстати, даже растянуть поверх досок, с внешней стороны, и там периодически поливать водой, чтобы не высыхали.

Но тут возникает масса проблем. Во-первых, они высыхают, хотя это решается методом их каждодневного поливания водой. Во-вторых, гниют. Можно пропитать и промазать их различными составами — солью, уксусом, жиром, золой… но это лишь отдалит неизбежное, причем отдалит ненадолго. На неделю-две. А если проклятый Кучум не нападет в эти дни? Кто знает, что у него на уме!

Поэтому выбрали другой способ — старые шкуры плюс пропитка их костяным клеем. В клей добавить золы и березового дегтя от гниения, а после пропитки еще и обмазать их глиной для защиты от сырости и огня. Хотя не думаю, что огонь им сильно угрожал — шкуры будут все-таки между слоев древесины, горящая стрела до них легко добраться не должна, да и костяной клей не особенно горюч.

Хотя пожарники со мной наверняка не согласятся и приведут тысячи примеров, когда пламя разгоралось там, где гореть по идее нечему вообще. Поэтому я решил все-таки сделать «по уму», потратить время, но добавить надежности.

Затем была проведена ревизия шкур, благо их в городке находилось очень много, а некоторые были приобретены у соседей, остяков и вогулов. Шкуры диких зверей в Сибири шестнадцатого века — не дефицит вообще.

Таким образом, десятки старых и новых, потрёпанных и не очень шкур медведей, лосей, волков, коров и быков были сложены в кучи на берегу. Мы нарезали их широкими лентами для укладывания слоями между досками, варили клей и щедро промазывали им шкуры. А затем наступала очередь глины.

То есть наша защита состояла из трех слоев. Наружный — из лиственницы, средний — шкуры, последний — из сосновых досок. То есть между слоями древесины получился мощный амортизирующий слой, легко способный погасить энергию стрелы или даже, если повезет, ружейной пули, особенно если та полетит вскользь или с большого расстояния.

Можно было бы заменить сосновые доски досками из лиственницы… Можно, но нельзя! Ее очень тяжело обрабатывать. Поэтому — пока так. Надо быть реалистами.

Работа шла день и ночь. Горели костры, кипели котлы, чертыхались вусмерть уставшие плотники. Я сам несколько раз обжёгся, но внимания на это не обращал.

Сделав стены, мы начали сооружать крышу над палубой. Конструкция должна быть крепкой, и достаточно просторной, чтобы можно было свободно двигаться. Многослойной ее делать не стали, но от пущенной навесом стрелы она спасет точно. Крыша поднималась над палубой на высоту больше около двух метров, чтобы внутри можно было спокойно ходить — кто знает, сколько продлится сражение, а стоять, согнувшись в три погибели несколько часов — так себе удовольствие. Её поверхность тоже обмазали толстым слоем глины для защиты от огня.

Помимо этого, в стенах мы делали закрывающиеся бойницы — для пушек и ружей. Причем такие, чтоб были не особо заметны, по крайней мере, для пушек. Пусть татары думают, что «броненосцы» могут лишь отстреливаться из пищалей. Бойницы шли по всему периметру. То есть, со стругов можно было стрелять и в направлении города для поддержки своих на берегу, если возникнет такая необходимость.

Защита остальных стругов тоже шла параллельно. Их корпуса густо обмазали глиной, смешанной с песком и соломой, сверху закрепили деревянные щиты, тоже с глиной. Теперь огненные стрелы нам не страшны. Ну, почти. Если приплывут диверсанты, то все равно дело будет плохо.

И вот, скоро все четыре «броненосца» были готовы. Мы отвели их на воду и тут же поставили боком на якоря, чтобы они полностью закрывали собой другие лодки. Теперь неприятель не мог даже приблизиться к стругам без риска попасть под огонь. Препятствие на его пути встало практически неодолимое.

Но на этом укрепление обороны не закончилось. Одновременно с постройкой «броненосцев» другая группа строителей продолжала укреплять городскую стену, протягивая её вплоть до самой воды. Вбивали длинные толстые брёвна прямо в дно реки, усиливая и продлевая линию обороны. Теперь даже вода у берега была частично перекрыта деревянным частоколом, который не позволял врагу обойти ее вброд.

Параллельно с адским трудом над стругами-броненосцами, в лагере шла другая, адская не менее, но которой я, к счастью, почти не касался. Изготавливались новые деревянные пушки. Материалом для них послужил граб — твёрдое, прочное и тяжёлое дерево, которое в здешних краях ценилось чуть ли не наравне с железом. Мы спилили всю рощицу. Было очень жаль деревьев, но что делать! После успешного испытания первых таких орудий во время засады на руднике, стало ясно, что эта тема имеет право на существование.

В отличие от первых пушек, новые были подсушены по всем правилам, что должно добавить им прочности. Чтоб не потрескались во время сушки, Лапоть обертывал дерево мешковиной, пропитанной жиром, и замазывал торцы смолой, чтоб вода не через них испарялась. Полностью, конечно, толстые стволы не высохли, но хоть что-то! Дополнительно мы обхватили пушки железными обручами и кожаными ремнями. Вся конструкция стала гораздо надёжнее и меньше подвержена риску разрыва при выстреле.

У нас двадцать две таких пушки. Заряд в них будет обычный — картечь и камни. По вражеской пехоте — самое оно. Пороха, конечно, в них надо класть поменьше, чем в железные. В бою они могут дать один выстрел и не больше, потому что слишком рискованно.

Куда их приспособить? Придумаем. Но их роль, конечно, вспомогательная. Например, сделать залп, пока перезаряжаются основные орудия. Или еще какая ситуация. А может, поставим их на струги. В общем, этот вопрос еще предстоит решить.

По окончанию работы, уже вечером, мы стояли с Ермаком на берегу и смотрели на реку, где стояли наши новые «броненосцы», мощные, внушительные и почти неприступные на вид.

— Что думаешь, Максим? — спросил Ермак.

— Теперь татарам придётся непросто, — ответил я уверенно. — Эти струги просто так не возьмёшь. Если попробуют подплыть — их встретят выстрелы. Попытаются поджечь — не получится.

— Это хорошо, — кивнул Ермак. — но я не только о реке. Я обо всем вообще. Пока об этом никому не говори, но пошло войско Кучума из степей к нам. Где-то через неделю передовой отряд будет здесь, а за ним и остальные. Наши узнали об этом не сразу, в тех степях у нас людей нет. И пока с вестью добрались до нас, тоже прошло время.

— Мы сделали всё, что могли, — вздохнув, пожал плечами я. — Пушки, рогатины, ров, защита стругов, броненосцы… Это все добавит нам шансов отстоять город.

Ермак посмотрел мне в лицо. Его глаза были спокойны, но в них виднелось что-то, чего я никогда раньше не замечал — сомнение и глубокая усталость.

— Хватит ли этого? — сказал он тихо. — Мы укрепили Сибир, окончательно сделали его крепостью. У нас четыре сотни бойцов, которые знают своё дело. Пушек два с половиной десятка штук, да ещё и деревянные разок могут бабахнуть. Пищалей триста с лишним, две сотни луков и еще самострелы. Порох, благодаря обозу, немного есть. Но…

Он снова замолчал, глядя куда-то в сторону, и я видел, как он мучительно подбирает слова.

— Но татар будет тысяч десять, Максим. Минимум десять тысяч. А может, и больше. Кучум собирает силы отовсюду. Ты понимаешь, что это значит? Даже если мы убьём половину, им это не страшно. Там жизнь стоит меньше, чем наша. Мурзы погонят людей вперёд, несмотря ни на что. Они будут наступать по трупам своих товарищей, и их не остановит страх смерти. В конце концов, у нас может просто не хватить пороха. Стрелять станет нечем.

— Знаешь, я раньше всегда верил в победу, — продолжал Ермак, чуть тише, чем до этого. — И сейчас я верю. Но разум говорит, что нам, возможно, не выстоять. Слишком неравны силы. Слишком много татар, а нас наоборот, слишком мало. И я не могу не думать о том, что произойдёт, если они прорвутся.

Ермак замолчал, а я начал думать, что ему сказать. Да, мы укрепились сильно. Но он прав — тысячи врагов, готовых идти на смерть, могут сломить любые преграды.

— Ты же знаешь, что такое толпа, — сказал Ермак. — Даже самые крепкие стены и пушки могут не помочь, если противник способен заполнить ров своими трупами и добраться до нас. Наш порох кончится, наши стрелы и наши силы иссякнут, а они всё будут лезть.

Я кивнул, понимая, что он говорит верно. Но после выполненной работы я чувствовал себя уверенно вопреки всему.

— Да, хорошо знаю, что такое толпа. Видел такое и раньше. Но я видел и другое — как несколько десятков бойцов отбивали атаки сотен и тысяч врагов.

— Ты прав, что наши силы не бесконечны, — добавил я. — Но война — это не только пушки, стрелы и сабли. Если мы заставим их бояться, они будут побеждены.

— Бояться? — переспросил он задумчиво. — Чего именно, Максим? Пушки они знают, стрелы они знают. Смерть они знают прекрасно и давно привыкли к ней. Чем мы можем их напугать?

Я не ответил. Мы молча постояли еще, чувствуя на лице вечерний ветер, а потом разошлись. Я лег спать, но в голове крутились слова Ермака. Чем мы можем напугать тех, кто ничего не боится? Чем?

Если рассуждать логически, то ничем. Это абсурд, воскликнул бы мой старенький учитель логики в университете. Просто смешно, говорил он, когда какой-нибудь студент произносил глупость на экзамене. Хахаха!

И тут я сел на своей постели. Смешно, говорите? Невозможно испугать людей, которые не страшатся ничего на свете? Так вот, я придумал. Идите далеко-далеко со своей логикой. Я придумал.

Придумал!!!

Глава 26

Мы сделаем огнеметы.

Да, именно их. И эта работа будет куда проще, чем производство тех же пушек из железных пластин или путем высверливание неподдающейся грабовой древесины.

Тяжелые огнеметы, бьющие на десяток метров или больше. Для тех, кто преодолеет и рогатины, и ров, и пушечные выстрелы. Такие, увы, будут, и в очень большом количестве.

Но они не знают, что ждет их дальше.

А ждет их огненный ад.

Все живое боится огня. Человек думает, что обуздал огонь, превратил его в слугу? Какое там. Он только и ждет, чтоб вырваться на волю и сожрать все вокруг.

Огнемет, несмотря на всю свою внешнюю фантастичность, очень несложен. Всего-то, грубо говоря, и нужно — двойные меха наподобие кузнечных, чтоб без перерыва качать горючую смесь, бак, кожаный шланг, и железное сопло. Ну и надежный механизм поджога, учитывая то, что кремни в этих краях плохонькие. Но эта проблема так или иначе решаема.

Все! Конечно, преувеличиваю, подводных камней тут будет предостаточно, но тем не менее.

Главная проблема будет в том, чтоб сделать достаточный объем горючей смеси.

Ну и еще так, чтоб она не вспыхнула преждевременно или от горящей татарской стрелы, услужливо подсказал мне мозг. Иначе такой пожар на стене начнется, что заполыхает весь город.

Озаренный идеей, я был готов выскочить из избы, разбудить Ермака, Макара и всех остальных, чтобы начать собирать огнеметы прямо сейчас, так сказать, «под покровом ночи». Потом взял себя в руки и заставил снова лечь спать. Утро вечера мудренее. Или мудрёней, что тоже правильно.

Ермак, едва рассвело, сидел на бревне у своего дома, держа в руках кружку с чем-то горячим. Утро было серое, пасмурное, и его лицо — такое же. Видать, плохо спал. Голова забита миллионом вопросов, какой тут сон. Ну да сейчас попьет атаман горячего отвара, проснется окончательно…

Но мне дожидаться этого момента некогда. Дело серьёзное. Может, самое важное из всего, что я предлагал.

— Доброе утро, — сказал я.

— Угу, — отозвался он, не глядя. — Доброе. Что стряслось?

Я немного помолчал, потом сел рядом, вытянув ноги.

— Думал ночью. Не спалось.

Он кивнул — мол, знакомо.

— Правильно ты вчера говорил, Ермак Тимофеевич. Стрелы, пищали, пушки — это все понятно врагу. Он знает, чего ждать. Он привык к ним, и надо что-то другое. То, что будет не только ранить, но и ужасать. То, чего кучумовцы пока не видели.

Ермак поставил кружку и повернулся ко мне.

— Рассказывай.

— Огонь, — сказал я. — Нам нужен огонь, льющийся на атакующих.

Я сделал паузу, чтобы Ермак представил себе эту картину.

— Мы можем направить его сверху вниз, со стены. На десяток-другой шагов. Я сделаю такие установки, которые будут выливать пламя, как воду из ведра. Только не воду — огненную смесь.

Ермак нахмурился.

— Это как?

— Представь трубу, — пояснил я. — Железную или медную. Рядом бочка с горючей смесью. От него к трубе идёт шланг — кожаный, обмазанный глиной. Смесь движется через него в трубу из-за давления, которое создается мехами, наподобие тех, что стоят в кузнях. Два человека качают, а третий держит трубу, наводит ее на врага. На конце трубы горит маленький факел. Смесь выбрасывается, поджигается факелом, и летит вперед сплошной струёй огня.

Ермак недоверчиво покачал головой, но глаза у него загорелись не хуже огнеметного пламени.

Я тем временем продолжил:

— Смесь — из сосновой живицы, жира, конопляного масла и спирта, который я начал делать для лекарни. Ну и еще можно будет попробовать чего-нибудь по мелочи добавить, но это уже не так важно. Гореть будет, как чертова печка, и липнуть к тому, на что попала.

— А вдруг ветер?

— Не беда. Струя пойдет тяжёлая, ее ветром сильно не отнесет. А если немного, то нестрашно. Передвинул трубу, и оно снова идет туда, куда надо.

— Так… — почесал подбородок Ермак. — А бочка не загорится?

— Нет. Смесь пойдет от нее, а не к ней. И пламя, значит, тоже. Ну и клапана сделаем.

Ермак взял кружку, отхлебнул и немного нахмурился. Было видно, что идея его крайне заинтриговала, но показывать это он не хотел.

— Удивительные вещи рассказываешь, Максим. Аж не верится. Хотя если мы сможем поливать татар огнем, то… Надо будет попробовать. Какая помощь тебе нужна?

— Много людей, чтоб шли собирать живицу. Много жира, много масла. И спирт надо делать, новые перегонки ставить.

— Иди к Тихону, — сказал Ермак, — скажи, что я велел всех бросать на эту работу. А казаков я лично пошлю. Сосен у нас, слава богу, рядом множество. Ну и остальным давай указания. Кто будет артачиться — говори мне, я разберусь. Когда испытать сможем?

— Если смесь собрать сможет, то, думаю, к вечеру. Но надо, чтоб никто не знал об этом. В нашем стрельбище попробуем.

— Да, ни в коем случае чтоб Кучум не прознал. Не говори, зачем нужна смола и прочее. Мол, для стругов, чтоб лучше плавали и не гнили.

Ну, раз решили, значит, делаем. Добывать живицу пошла целая толпа казаков во главе с десятниками. Рожи у них были мрачные, заниматься этим очень не хотелось, но приказ есть приказ. Плюс ко всему догадывались, что это не просто так, а для обороны. Хотя предположить существование огнеметов не мог никто.

То есть с главным компонентом огненной смеси проблем быть не должно. Лес около городка рос смешанный, с преобладанием сосны — а именно она нам и нужна. Подходит идеально — и хорошо горит, и липкая. Но можно использовать так же и пихту, и лиственницу, и ель, и кедр. Кедр здесь, правда, почти отсутствует.

С одного дерева, если его надрезать, в день капает живицы от пятидесяти до пятисот грамм. Если посчитать, что в лес ушла сотня человек, то на килограмм сто к вечеру я мог смело рассчитывать, учитывая то, что каждый казак надрезал не одно дерево. Собирать емкости со смолой пойдет меньше народа, человек тридцать — Ермак с сотниками создал бригады.

Шпионы, наверное, обалдели, и сейчас чешут в затылках — что у них вообще такое происходит? Вот и пусть думают. Скорее всего, у нас только несколько дней в запасе. Неделя — максимум.

С жиром дела обстояли хуже. Он с деревьев, увы, не капает. Пошли делать ревизию по дворам и скупили все на рынке. Медвежий, бараний, говяжий — сгодится любой. Добыли довольно много. Признаюсь, ждал худшего и был приятно удивлен. Тихон спешно отрядил несколько групп охотников, благословив их словами наподобие «идите и без медведя не возвращайтесь», но все равно хотелось больше… К соседям — остякам и вогулам уехали люди покупать жир (и еще масло, если найдется). К вечеру должны вернуться посмотрим, что получится. Подходил и рыбий жир — мы спешно принялись ловить рыбу. Рыбий — жидкий, этим он удобнее других. Вот так, по чуть-чуть, по капельке…

Если учесть, что один огнемет за десять секунд расходует примерно тринадцать-пятнадцать литров горючей смеси, то, прямо скажем, хватит ненадолго.

Масло — это еще один важный компонент. Оно, как и спирт, придаёт смеси текучесть. Его начали сливать из запасов — сначала по доброй воле, потом уже под приказ. У каждой избы был запас масла — для лампад и прочего. Всё пошло в дело. Аромат в поселении, когда начали сливать, стоял густой! Масло в огнеметы необязательно, но желательно. И горение улучшает, и живицу растворяет, делая смесь менее вязкой, в общем, одни плюсы.

Спирта в нашем горючем должно быть много. Он горит быстро, будет способствовать лучшему поджиганию, и главное, сделает смесь жидкой.

Его начали гнать в тот же день. До вечера накапали несколько литров, и ещё я получил из запасов лекарни. Мы быстро сделали шесть дополнительных аппаратов, прикрепили к ним специально обученных людей — «самогонщиков», и дело пошло. Брагу, хранившуюся в городке, срочно реквизировали, а еще ее (точнее, перебродившие напитки), будем покупать у шаманских племен. Они их на продажу и делают. И скажем, пусть начинают готовить еще. Казакам срочно потребовалась выпивка в огромных объемах!

Весь день я провозился за кузницей. Там у нас было небольшое огороженное пространство, обнесённое высоким забором из жердей и толстых досок, чтобы никто не мог подсмотреть, что мы там делаем. Именно здесь я решил собрать огнемёт и здесь же тщательно его проверить, прежде чем демонстрировать Ермаку и другим.

Главное — сохранить всё в тайне. Если татары пронюхают, что мы задумали, то сюрприз, на который я так рассчитывал, пропадёт. Шпионов в городе хватало, а на такой случай хватило бы и одного, чтобы всё пошло прахом.

Сначала я занялся мехами. Надо будет сделать что-то наподобие кузнечных, но более удобные, чтобы подача смеси шла ровно и с хорошим напором.

Я получил от кожевника несколько бычьих шкур, уже выделанных, плотных, мягких, без дыр и проколов. Я нарезал из них большие трапеции, каждую сторону тщательно прошил толстыми нитками и дополнительно пропитал воском. Вставил деревянные планки, укрепил их по краям и поставил два обратных клапана — сделал их из кожи и дерева, чтобы воздух шёл только в одну сторону. Кожевник и еще пара человек мне помогали.

Далее — резервуар. Идеально подошёл старый бочонок, который стоял за кузней. Я его очистил, а затем тщательно промазал изнутри густой смолой. Сверху, на крышке, закрепил воронку с плотной пробкой — чтобы удобно было заливать смесь и быстро закупоривать после заправки. Дальше покрыл его глиной с противопожарными целями.

Но главное — шланг и сопло. От шланга зависела надёжность всего устройства. Я сделал трубку из пропитанной жиром кожи, затем обмазал её жидкой глиной, в которую подмешал древесную золу, а после высыхания всё это туго-натуго обмотал верёвкой. Получилась прочная, гибкая, надёжная и не пропускающая жидкость труба. Конечно, остающийся в ней спирт рано или поздно разъест кожу, но времени нам хватит.

Сопло — из железной трубы длинной около метра. Выходное отверстие слегка сплющил кузнечными клещами, чтобы струя выходила более узко и далеко. Сопло достаточно длинное, чтобы не нагреться, но его еще можно обмотать веревкой, промазанной глиной.

Фитиль требовал особого внимания. Он должен был гореть постоянно и надёжно, чтобы смесь воспламенялась сразу же при выходе из сопла. Для него я взял пеньковый канат, тщательно вымочил его в жире, потом просушил. Такой фитиль горел ровно и медленно, без вспышек, не гас при ветре, был устойчив к воде и легко поджигал смесь.

Огнемет со стороны больше всего напоминал пылесос. Два казака могли переносить его, держа за длинные деревянные ручки, специально закреплённые на корпусе. Бочонок со смесью крепился на раме чуть выше мехов, от него шёл укреплённый шланг к соплу, возле выхода которого горел закрепленный фитиль. Два человека качали мехи, третий направлял струю — вот и весь расчёт.

В изготовлении огнемет куда проще, чем та же пушка.

К вечеру всё было готово, осталось только испытать. Вечерний сумрак был лучшим временем, чтобы незаметно отнести огнемёт на «стрельбище» — длинный, огороженный бревенчатыми стенами участок внутри острога. Там нас уже ждали Ермак, Мещеряк и прочие «руководящие лица».

Огнемёт переносили, укутав сверху старыми тряпками, чтобы никто не заметил странный аппарат.

На стрельбище стояло соломенное чучело в татарских кожаных доспехах и выглядело до жути реалистичным.

Огнемёт установили в пятнадцати шагах от цели. Ермак глядел молча, сдвинув брови. Мещеряк хмуро и подозрительно рассматривал установку, словно ожидая подвоха. Остальные стояли, не слишком понимая, что сейчас произойдет.

— Готовы? — спросил я. Никакого особого волнения.

Я был уверен, что все получится.

— Давай, — тихо сказал Ермак.

Я поджег фитиль. Два казака, напряженно оглядываясь, начали качать мехи, подавая воздух внутрь ёмкости, и жидкость пошла по шлангу. Затем я поднял трубу, направил её на чучело, нажал на клапан, и струя вырвалась вперед огненным потоком.

Оранжевый дымящийся язык пламени ударил чучело, и оно мгновенно вспыхнуло. Доспехи загорелись с громким шипением, кожа начала трескаться, солома вспыхнула. Пламя ревело и клокотало. По стрельбищу растёкся удушливый запах.

— Ох, чёрт… — выдохнул Мещеряк.

Ермак молча смотрел, но глаза у него заметно покруглели.

— Если сильнее качать, дальность и огонь будут ещё мощнее. — сказал я, прикрыв клапан. Струя мгновенно исчезла, но чучело продолжало гореть.

— Однако расход смеси станет больше.

Ермак шагнул вперёд, глядя на догорающее чучело.

— Очень сильно. Ну, теперь держись, Кучум, — проговорил Ермак. — Он такого ещё не видел.

Я кивнул.

— И лучше, чтоб никто не узнал, что у нас есть, до самой битвы.

— Не узнают, — пообещал он. — Только теперь делайте ещё таких штук. И быстро.

Неделя прошла, как в лихорадке. Работы было столько, что почти не спали. Каждый день приходилось принимать десятки решений, выбирать, что важнее, а от чего придётся отказаться.

Но результаты стоили того.

Главным достижением было изготовление огнемётов. Целых восемнадцать штук удалось собрать за семь дней. Честно говоря, я и сам не верил, что это возможно. Я работал с Лаптем и его командой. Мне кажется, за эту недели он сбросил килограмм десять — пятнадцать. Ну и еще помогали кожевенники, шили качающую смесь меха.

Огнемёты делали почти такими же, как первый образец, но мобильными, поставленными на деревянные тележки с колёсами. Колёса эти, правда, были грубые и неуклюжие, но вполне подходили для того, чтобы перетаскивать устройства по деревянному настилу на стенах. Выглядело это немного комично — разнокалиберные бочки со смесью на тележках, сопла, напоминающие трубы печных дымоходов, и длинные кожаные шланги. Но они работали! К счастью, качественных бочек хватило. Таких, чтоб спирт не улетучивался, потому что он очень любит это делать. Любит и умеет.

Весь периметр стены они не перекроют, но если быстро перемещать их по настилу к месту прорыва, то должно получиться.

Испытания проводили каждый день на стрельбище, скрытно, стараясь не привлекать внимания. Приходилось даже вышвыривать от ворот любопытных. Тех, кто особенно интересовался, что происходит, начальник разведки Лиходеев заносил в «черный список» и обещал проверить на предмет шпионажа.

Смеси получилось не то, чтобы много, но достаточно. Живицы — много, со спиртом тоже проблем не было, а вот с жиром и маслом возникли ожидаемые сложности.

Но мы выкрутились, скупив чуть ли не весь жир и масло у купцов и соседей — остяков и вогулов. Они пошли даже вместо ясака, то есть дани, которую собирал Ермак для отправки в Москву.

Не до налогов сейчас, знаете ли.

В итоге каждый огнемет мог сделать несколько выстрелов по десять секунд. Не густо, конечно, но тем не менее. Всё-таки это оружие не для длительного огня, а для психологического эффекта и отражения первого натиска. Благо, качали мехи и подавали смесь казаки уверенно — тренировки давали результат. Тренировались с водой на стрельбище, но разок дали стрельнуть каждой команде и огнем. Все-таки надо опробовать, чтоб в бою было не в первый раз. Страшноваты были поначалу огнеметы даже для опытных бойцов. Выстрел из ружья или пушки — это привычно и понятно, но такое… Однако привыкли быстро.

Бревна внешней стены мы обмазали глиной — еще та, конечно, работенка, но мы справились. Всем объяснили это опасениями, что татары могут стену поджечь. В принципе, правдоподобно. На настиле (он же помост или «боевой ход»), поставили множество емкостей с песком — огненную смесь, если та попадет на дерево, водой не затушить. Потом, поразмыслив, дополнительно насыпали песка на настил. Не уверен, что это сильно поможет, но пусть будет. С песком все-таки немного спокойнее.

Для защиты «огнеметчиков» сделали толстые длинные кожаные фартуки, обмотки на ноги и кожаные шлема с прорезью для глаз (в них казаки выглядели как демоны — мясники из преисподней). Попробовали — более-менее спасают. Перчатки до локтя сшили из войлока — на другое его запасов в Сибире и того, что удалось приобрести, не хватило. Обмазанный глиной войлок гораздо лучше кожи, хотя глина будет держаться на нем недолго. Но, надеюсь, на бой хватит. Руки при обращении с огнем — самая уязвимая часть тела.

Для дополнительной защиты от стрел бочонки поместили в деревянные ящики, чтобы стрела, пробив доску, не воткнулась в бочку с огненной смесью.

За огнеметы у нас, получается, станет восьмая часть войска — пятьдесят с лишним человек. На каждый огнемет — трое. Один стреляет, двое качают. Но огнеметы начнут действовать, только когда татары подойдут вплотную к стенам. А до этого казаки будут стрелять из ружей, луков и самострелов.

Огнеметы поставили на настиле, укрыв шкурами и досками, хотя я не был уверен, что это скроет их от глаз наблюдателей. Думаю, что шпионы уже не раз сообщили Кучуму о том, что готовится «что-то огненное», но масштаб этого скорее всего они оценить не могли.

Если переживем штурм, непременно модернизирую огнеметы. Но это будет потом, не сейчас.

Параллельно с этим мы не забывали и про пушки. Сделали еще одну по новой методике. Грубую, неказистую, «сработанную на коленке», но вроде крепкую. Пороха много класть нельзя, но картечью она стрельнет отлично, а нам больше и не требуется.

Эти пушки мы поставили на струги — броненосцы. Особенно важны те два, которые стояли ближе к берегу, поскольку они могли стрелять не только по воде, но и по лезущим на стену врагам. Устанавливать пушки приходилось по ночам, тихо и незаметно. Итого на стругах у нас появилось новых четыре орудия, плюс еще восемь «тюфяков». Команды «пушкарей» пришлось срочно расширить, а главному артиллеристу Семену обучать новых бойцов. Огнеметы, кстати, отдали под его же руководство. Ну а кому еще? Ему эта тема как-то ближе.

Что касается деревянных пушек, то они отправились на стены. Конструкция была уже проверена, но теперь каждую дополнительно укрепляли железными обручами, снаружи покрывали слоем смолы и обматывали кусками сырой кожи. Со стороны это выглядело просто как большие бесформенные мешки или наваленные груды хлама — так я надеялся обмануть шпионов. Конечно, надёжность этих маскировок вызывала сомнения, но лучшего мы просто не могли придумать за такой короткий срок.

Самострелы, моё первое изобретение, на время отошли на второй план. Против массового штурма они сильно не спасут, а вот огонь и картечь вполне могут.

Еще мы подготовили дополнительные рогатины для установки там, где сейчас мост. В случае тревоги он убирался, и вместо него за короткое время в землю вбивались недружелюбно настроенные заострённые бревна.

И все, город полностью готов к обороне.

Эх, еще бы неделю-другую, думал я. И пушек у нас прибавится, и огнеметов, и огненной смеси. Всего станет больше. Хотя уже несказанно повезло.

Слухи о том, что войско Кучума приближается, распространились быстро и сами собой. Остяки, вогулы, местные татары — все потихоньку покидали город. Купцы приезжать перестали, рынок почти вымер. Даже мой «старый друг» шаман Кум-Яхор тоже решил на всякий случай убраться подальше. Агент он Кучума или нет, но если татары ворвутся, могут быстро саблей перетянуть. Не успеешь объяснить, кто ты на самом деле.

…День начался, как обычно. Я сходил на речку, искупался, позавтракал, и пошел в кузню — там сейчас мои умения требовались больше всего, потому что огнеметы Лапоть большей частью делал сам со своей бригадой, и делал отлично.

А потом начал бить колокол. К нему присоединились рожки, и на всех четырех углах стены зажглись дымные костры.

— Татары идут! Всем вернуться в город и не выходить!

Михаил Воронцов Военный инженер Ермака. Книга 2

Глава 1

Будто сразу подул холодный ветер, небо помрачнело, покрылось тучами. Город сначала замер, услышав то, что все ожидали услышать, но во что в глубине души все-таки не верилось. Наступила тишина. Перестали звенеть пилы, кузнечные молоты. Люди начали собираться у острога.

— Значит, придется повоевать, — развел руками незнакомый мне казак. — Ну что ж, дело привычное.

Я тоже пошел к острогу. Наверное, сейчас будет какое-то совещание, на котором я должен присутствовать.

Так и случилось.

В большой избе начали собираться все начальники — Ермак, сотники, староста и остальные. Скромничать и ждать приглашения я не стал, зашел вместе со всеми.

Когда все зашли, дверь закрылась, Ермак оглядел нас мрачным взглядом.

— Ну что, — сказал он. — Начинается потеха. Прохор, расскажи, что знаешь.

Командир разведки Лиходеев поднял голову.

— К полудню здесь будет передовой отряд Кучума. Всадники. Не очень большой… хотя их уже больше нас, полтыщи точно есть. На город они, конечно, лезть не будут. Но убить кого-нибудь им очень хочется.

— Убирай своих за стены, — произнес Ермак. — В округе им будет не спрятаться, когда полчище татар сновать здесь будет.

— Уже дал команду, — кивнул Лиходеев. — Людей надо беречь. Хотя некоторые говорят, что их в лесу не найдут.

— Не надо нам такого, — отрезал Ермак. — Да и какая от них польза будет там?

— А за ними идут основные силы, — продолжил Лиходеев. — Тысяч десять их, не меньше. Собрал Кучум всех, кого мог. Идут с обозом, но быстро. Только пыль стоит над степью, к облакам поднимается. Через несколько дней будут здесь. Первый отряд ненамного их опередил. Не стал Кучум его сильно отпускать, побоялся, а может, задумал чего.

— Быстро собираем все с огородов за стеной, — сказал Ермак, повернувшись к старосте. — Врагов кормить нельзя.

— И не будем. Отправил всех, кого можно, — ответил Тихон, — а Матвей послал с ними казаков для охраны. Быстро соберем, до полудня точно успеем. Когда боязно, у людей сил прибавляется. Никто не хочет стрелу в спину из леса получить.

— С рудника людей забрать. Стреляные деревянные пушки тоже занести. Незачем врагу рассказывать об оружии, которым его однажды победили.

— Конечно. Эх, жаль, того, что мы там построили, но делать нечего. Хорошо хоть железа и руды запас сделали большой. А пушки здесь приспособим куда-нибудь в виде бревен, только чтоб все не знали, что это такое.

— С едой у нас как?

— Хватит. И еды, и даже воды, если вдруг нас удастся от реки оттеснить. Измором нас не возьмут! Да они и не будут стоять здесь долго. Они так не делают. Тут не Европа. Пойдут валом, ждать не будут.

— Объяснить еще раз людям, что если упадет огненная стрела, тушить ее только песком. Водой только, если изба загорелась. И вообще по двору не шастать, особенно детворе. Стрелы будут лететь навесом над стенами, как тучи.

— Уже объяснял, но еще повторю. И людей пошлю, кто у меня в помощниках, пусть лишний раз глянут, все ли готово. А то кто-нибудь махнул рукой на все, а от его избы остальные могут заполыхать.

— Хорошо, — согласился Ермак. — Главное, как начнется, пусть твои люди, кто не на стенах, следят, чтоб пожары не пошли. Это главное сейчас. Если будет совсем плохо, пусть и бабы, какие побоевее, помогают. Деваться некуда.

— За наших баб я ручаюсь! — заверил Тихон. — До них некоторым казакам далеко. Ухватом машут лучше, чем те саблей. Многие и черта лысого не побоятся, а перед своей бабой, особенно когда и впрямь виноваты, робеют.

Собравшиеся дружно загыгыкали. Шутка немного разрядила обстановку. Один из сотников негромко сказал другому «это он про тебя говорит», тот в ответ со смехом несильно двинул его кулаком в плечо. Даже Ермак улыбнулся.

Правда, ненадолго.

— У всех все готово? — сдвинув брови, сурово спросил он, повернувшись к командирам боевых подразделений.

Те дружно закивали. Как я понял, действия на случай нападения на город были распределены уже давно. Правда, с тех пор появились еще и огнеметы.

Ермак будто прочитал мои мысли.

— Максим, напомни всем еще раз про огнеметы. Как действовать, чтоб все работало, и чтоб врага пожечь, а не своих.

Об этом я уже говорил, когда испытывали огнеметы, и потом. Но Ермак прав, лучше повторить. В бою можно забыть многое. Эмоции и рефлексы вытесняют разум… а чтоб этого не случилось, надо повторить еще раз.

Я даже встал, чтоб меня было лучше видно.

— Огнемет хорошо действует на пять сажень. Этого хватит, чтоб достать врага даже за рвом. А если качать очень сильно, то и дальше огонь пойдет. Но делать этого не надо! Когда пламя далеко бьет, горючая жидкость расходуется быстрее. Ее и так хватит только на полминуты, а вдали так еще меньше. Да еще и сами свои рогатины перед рвом пожжем, татары спасибо скажут. Огнеметы запускать только если большая толпа ров преодолеет и на стену полезет. И только по команде, чтоб все сразу! Попробуем татар напугать. Так-то они не боятся, что на них со стен летит все, что можно, но такого огня еще не видели. Надо зацепить как можно больше врагов, прежде чем они начнут бояться огнеметов.

— И чтоб стены не пожгли, — исподлобья произнес Ермак. — Хоть мы их глиной и промазали. Одно дело — огненная стрела, а другое — это. Неправильно кто что-то сделает, и заполыхают стены.

— Все будет, как надо, — заверил артиллерист Семен. Огнеметы были отданы в его ведение.

— Говорил своим. Все понимают. Дам команду вовремя. Я в таких делах соображаю. Из пушек они привыкли стрелять с пониманием — чтоб враг был не далеко и не слишком близко, чтоб успеть перезарядиться… тут надо головой думать!

— Хорошо, — сказал Ермак. — Главная наша надежда — как раз на огнеметы. Если кто выстрелит раньше, чем нужно, подведет всех. Поэтому пусть потом не обижается, если выживет. Порох экономить. В начале Кучум пустит бросовых воинов, «ялангучи», как они у татар называются. Брони у них почти нет, их задача — заставить потратить порох, порубить рогатины, да заполнить хворостом ров. Их стрелы легко возьмут, поэтому в начале бить больше из луков и арбалетов. А как основные пойдут, тогда налегаем на пищали да пушки.

— Все, расходимся. Посчитать своих, чтоб все вернулись. Как придут, закрываем ворота. Если у кого хватило ума далеко уйти — назад через стену по веревке полезет, как татарин.

На этом разговор закончился, и мы вышли из избы.

Около острога стояли жители города. Казаки, стрельцы, работники, женщины, дети. Лица у всех были серьезные. Страха в глазах нет, тоски — тоже, а серьезная суровость — здесь, вот она. Понимают, с чем скоро столкнутся. До того, как мы вышли, разговаривали между собой, потом замолчали и повернулись к нам.

Местных я не увидел никого. Все — вогулы, остяки, сибирские татары, купцы, рабочие, рыбаки, то есть те, кто только что жил в городе, ушли. Это не наша война, молчаливо сказали они. Русские, разбирайтесь сами. Шансов у вас немного, но если вдруг победите, мы вернемся и жизнь начнется по-прежнему. А если не победите, и город отойдет к Кучуму — мы тоже вернемся.

Ермак остановился, посмотрел на людей и поднял руку, чтоб привлечь внимание, хотя особого смысла в этом не было.

— Идут татары к нам, — негромко сказал Ермак, но в тишине голос его дотянулся до самых дальних уголков города. — Их много. Очень много. Но мы готовились, и мы победим. Отступать нам некуда. Стоять будем до конца. Если не справимся, пощады не будет. Помощи нам ждать не от кого. Надеяться можно только на свои руки. Мы сражаемся за Русь, но она — далеко.

Люди молчали. Я смотрел на лица и пытался понять — все ли готовы сражаться? Неужели никто сейчас не жалеет, что пошел в сибирский поход, или что не вернулись, когда стало понятно, что бросили людей те, кто организовывал экспедицию?

Но не нашел ни одного боязливого или сомневающегося лица. Даже дети, вмиг повзрослевшие, глядели сурово и жестко.

— Говорить много не буду, — произнес Ермак. — Все знают, что делать. Кто что забыл за воротами — быстро заканчивайте и возвращайтесь. Ворота скоро закроются. Запасайтесь водой. Она у нас есть, но пусть будет еще. В каждой избе на неделю. Для питья и на случай пожара. Ну, с богом!

Все разошлись.

Я нашел Дашу, подошел к ней. Пусть все думают, что хотят. Да и не время для сплетен,

Она стояла грустная, но спокойная.

— Пожалуйста, не выходи, когда будут стрелять или если кто-то все-таки прорвется, — попросил я ее.

Она улыбнулась.

— Это уже как получится. Если кого ранят, то придется. Но ты тоже… поосторожней…

Я взял ее за руку, затем отпустил. Даша снова слегка улыбнулась и ушла к лекарне. Около нее Аграфена что-то говорила своим громким голосом. Давала указания, судя по всему. Мда, скоро у наших лекарей появится много работы.

…Они показались к полудню, как и было обещано. Но первым свидетельством их приближения стал дым на другой стороне реки. Это полыхал наш рудник.

Затем показались и те, кто его поджег. Уже на нашей стороне Иртыша.

Все наши, кроме мирных жителей, взобрались на стены и смотрели. Командиры хмурились — толпа здесь не нужна точно. Чем больше людей стоит на настиле, тем больше шансов получить стрелу. Но все хотели взглянуть на врага, и отказать в этом командиры не решились.

Татары двигались медленно и уверенно. Отчасти это была показная уверенность. Но только отчасти.

Они действительно были уверены в своей победе.

Их было не менее полутысячи, и от блеска оружия и пестроты знамён казалось, что на нас движется целая армия.

Было ясно, что это лишь передовой отряд, и сейчас большой опасности он не представляет. Ворота Кашлыка заперты, люди на своих местах свои места на стенах, пушки заряжены. Крепость ждала нападения. Впрочем, прибывшие к городу штурмовать и не собирались. Их слишком уж мало для атаки. Они прибыли впереди основного войска, чтобы подготовить приход главных сил, а до этого посеять страх, показать, что ничего хорошего защитников Сибира не ждет.

Несколько всадников в яркой одежде, вооруженные луками и копьями, вырвались вперёд и остановились напротив крепости. Один из них, судя по всему, командир, поднял вверх саблю и громко крикнул что-то на своём языке. Татары ответили ему диким хором, словно многоголосая стая хищных птиц. Следом начали бить в бубны, звуки которых тяжело и гулко разносились над равниной.

Затем татары начали вести себя совсем нагло.

Несколько всадников подъехали ближе и пустили стрелы. Стрелы, пущенные навесом, воткнулись на излете в наши деревянные стены.

Да уж. Из лука стрелять татары умеют. Это, наверное, лучшие стрелки, и стрелы, похоже, необычные — легкие, с другими наконечниками. Очень уж издалека выстрелили, больше, чем за полкилометра до города, но стрелы долетели. Хорошо рассмотреть их, впившихся в дерево в середине стен, возможности не было.

— Стрелять могут, — усмехнулся Матвей, положив руку на рукоять сабли. — Но пока лишь пугают.

Я не ответил. Стоял молча и смотрел. Матвей прав — нас пугаются запугать. А себя — наоборот, подбодрить.

Татары продолжали действовать. Они начали развешивать флаги и тамги (флаги с родовыми знаками — геометрическими фигурами и прочим), показывая нам — «мы пришли», «это теперь наше». Ткань развевались на ветру, словно яркие пятна под солнцем.

Затем татары, почувствовав, что сделали нужный эффект, начали подъезжать ещё ближе, по прежнему эпизодически выпуская стрелы.

Теперь выстрелы становились гораздо прицельней. Одна стрела вонзилась совсем близко от меня.

Ермак громким голосом отдал команду всем, кто сейчас на стене не нужен, спуститься вниз. На настиле остался стоять лишь удвоенный отряд охраны да пушкари — они следили за тем, чтоб если татары начнут стрелять огненными стрелами, те не подожгли бочки с огнеметной смесью.

Скоро татары осмелели совсем. Приближались метров на двести пятьдесят, крича, смеясь и стреляя.

А среди них особенно выделялся один.

Насколько я мог его рассмотреть, он был очень молод. А еще сухощав и жилист, одет в ярко-красный кафтан с чёрными вышивками. Голову покрывала высокая чёрная шапка с медной бляхой на лбу, в руке он держал изогнутый лук. Конь под ним был великолепен — черный, как ночь, с широким крупом и мощной шеей. Всадник явно гордился собой. Он вырывался вперёд чаще других, смеялся, издевательски кричал и подъезжал метров на сто пятьдесят, рискуя получить пулю или стрелу.

С разрешения Ермака в него выпустили несколько стрел. Все они прошли мимо. Не то, что бы наши совсем не умели стрелять, но всадник, несмотря на свою якобы бездумную браваду, постоянно двигался, и это очень мешало. Его конь мгновенно подчинялся приказам — сворачивал в сторону, останавливался и снова начинал бег.

Стрела из лука летит на такое расстояние секунды три, а за это время татарин успевал проехать достаточно. Несколько стрел попали совсем далеко от него — наши лучники попытались предугадать, где он будет через несколько мгновений, но ничего не вышло.

— Вот ублюдок! — с ненавистью произнёс стоящий рядом казак, увидев, как очередная стрела вонзилась в землю в нескольких метрах от всадника.

Из пищали стрелять тоже далековато. После ста метров пуля летит уже абы как. Да и прицелов на наших ружьях никаких. Тут есть о чем подумать, но, разумеется, не сейчас.

— Порох на него не тратить! — приказал Ермак. — Он этого и хочет — показать, что наши ружья бессильны.

Нет, выход из ситуации должен быть. Наказать этого наглеца надо. Он враг, причем враг хитрый, смелый и умный. От таких надо избавляться в первую очередь. Нельзя позволить противнику почувствовать себя победителем еще перед боем. Для этого в старину до начала схватки и проводились поединки. Сейчас времена изменились, но суть осталась той же — дать уверенность своим, унизить и запугать врагов.

Оставив все посторонние мысли, я стал смотреть, как он двигается. На первый взгляд, абсолютно хаотично. Но я все-таки много лет провел в науке, и знаю, что это не так. Рано или поздно мозг человека начинает вырабатывать определенный алгоритм.

Ага…

Я взвел свой арбалет. Сейчас посмотрим, кто кого. Средневековая хитрость против точных алгоритмов.

Расстояние все то же, метров сто пятьдесят — двести. Доспехов на нем нет. Странно, судя по одежде и великолепному коню, он мог их себе позволить точно. Наверное, не носит все из-за той же бравады.

Прицелился. Прикинул место, где он должен быть через несколько секунд. Болт из моего арбалета должен полететь немного быстрее, чем стрела лучника.

Выдох…

Выстрел!

Болт почти невидимой молнией полетел ко всаднику и ударил его точно в грудь. Татарин покачнулся в седле и упал вниз, повиснув в стременах. Очевидно, уже мертвый. Умный конь, почувствовав, что с хозяином что-то случилось, бросился вдаль от города, к своим.

Казаки закричали от радости.

Татары ответили воплем ярости. Два десятка всадников ринулись к нам и выпустили стрелы, но ни одна не попала, хотя несколько пролетели очень близко.

Продолжая дико орать от злости, кучумовцы вернулись обратно на безопасное расстояние.

— Как ты в него попал? — удивился стоящий рядом Лиходеев. — Он же прыгал из стороны в сторону, как ужаленный.

— Рассчитал, — скромно пожал плечами я. — Только с виду казалось, что он скачет просто так.

Прохор в ответ только покрутил головой.

…Как говорил классик, два дня мы были в перестрелке. Не знаю, кем был убитый мной татарин, но больше враги не пытались играть с нами в эти игры, хотя иногда и пускали стрелы навесом во двор, надеясь, что она там убьет кого-то.

Но ничего из этого у них не вышло. Часовые на стенах мигом предупреждали людей о выстрелах, а за несколько секунд можно было легко укрыться у стены ближайшей избы. Постоянно стрелять татары не стали, хотя стрел у них, похоже, запас был огромный.

Глядя на это, мы даже открыли ворота — сейчас это относительно безопасно, а доступ к воде нужен. Да и людей это немного успокоило. Не так страшен черт, как его малюют.

А затем, уже ближе к вечеру, земля будто застонала. Послышался непонятный приближающийся гул.

Признаюсь, я не сразу догадался, что это. Вбежав на стену, я увидел, что над степью, располагавшейся за Кашлыком между лесами слева и справа, на расстоянии в несколько верст висит бледный дым. Минут через десять гул превратился в топот лошадиных копыт, а еще через несколько минут показались первые всадники.

— Господи Иисусе! — пробормотал стоявший рядом со мной пожилой казак и перекрестился. — Такого я еще не видел…

Глава 2

Толпа врагов была чудовищной. Казалось, что фигуры татар никогда не перестанут выплывать из облака пыли вслед за первыми всадниками — отрядом, опережавшим основные силы.

Боже мой, сколько же их⁈

Татары шли двумя бесконечными колоннами. С флангов ехали обозы с телегами, сложенными юртами и всевозможным снаряжением. Над всадниками плыли стяги — длинные, разноцветные, с тамгами и символами родов. Их развевало ветром, и иногда солнечный луч высвечивал сверкающие золотые нити на тканях.

Не меньше десяти тысяч. Скорее всего, больше. А в городе четыреста бойцов. Есть у нас хоть какие-то шансы?

Они начали останавливаться в нескольких километрах от города. Близко подходить не стали, но и слишком далеко смысла не было. Кучум чувствовал себя в безопасности. До города оставалось километра три.

Мы видели их, а они — нас.

На стене Сибира был весь город. Все были словно заворожённые этой медленной, уверенной работой огромной военной машины, разворачивающейся прямо у нас на глазах.

Я нашел взглядом Ермака. Он стоял молча, хмурился и сжимал кулаки. Рядом с ним был Мещеряк, такой же мрачный и напряжённый.

Через несколько минут начали раздаваться первые звуки строительства лагеря. Раздался металлический лязг топоров, кто-то громко кричал команды. Татарские солдаты начали сооружать укрепления — не оттого, что опасались нашего внезапного нападения, а потому что привыкли это делать, и Кучум не стал менять привычный распорядок.

Татары выставляли телеги по кругу, образуя живую стену, быстро и сноровисто сбивали палатки и шатры.

Через час работы место уже стало узнаваемым военным лагерем. В самом его центре вырос огромный ханский шатёр, яркий и заметный даже на таком расстоянии. Его полотнище было явно шёлковым — оно вспыхивало на солнце яркими красными и золотыми цветами. Шатёр казался каким-то фантастическим сооружением, не вписывающимся в суровый пейзаж сибирской степи. Рядом с ним немедленно выстроились охранники, их блестящие доспехи отражали последние лучи заката.

Когда солнце окончательно исчезло за горизонтом, в лагере татар загорелись костры. Сначала один, затем ещё и ещё — вскоре весь лагерь засверкал огнями. Костры были расставлены непонятным узором и казались огромной горящей сетью, охватывающей землю вокруг шатра хана. Время от времени ветер приносил звуки из лагеря — стук молотков, ржание лошадей, иногда раздавались резкие команды на татарском языке.

Вражеский лагерь становился все более шумным. Особенно хорошо слышались звуки труб и барабанов. Видимо, происходило что-то вроде построения или переклички. Лагерь казался огромным злым муравейником, готовящимся к нападению.

Затем барабаны застучали особенно громко, и я подумал, что татары решили устроить демонстрацию силы. Звуки стали совсем резкими, яростными, нагоняющими страх. Некоторые из стоящих на стене начали креститься.

Но к ночи все успокоилось. Барабаны замолчали и лагерь татар окончательно превратился в мерцающий остров огней, по которому бродили тени воинов и лошадей. Около города неторопливо ездили группы дозорных, осматривающих окрестности и город.

Они внимательно смотрели на нас. Я буквально кожей чувствовал их презрительные взгляды.

Но взглядом нашу крепость не возьмешь, поэтому я, постояв еще немного, отправился спать. Завтра просыпаться с рассветом. День будет трудный. Чтобы пережить его, понадобится много сил.

Очень трудный.

Думаю, татары затягивать с атакой не будут, однако ночью они не пойдут — их обычная тактика такая.

На стенах осталась только охрана и с полсотни казаков, приданных им в усиление.

… Но скоро я проснулся от странного ощущения тревоги. В горле пересохло, а сердце тревожно билось в груди. Вокруг стояла необычная тишина, такая, от которой мурашки забегали по коже. Я тихо сел на лавке, настороженно прислушиваясь.

За окном светила полная луна, и её серебристый свет проливался в окно, заливая пол избы мёртвенно-бледными пятнами. Было прохладно. Обычно ночь приносила с собой хотя бы шорохи травы, шелест деревьев, тихие голоса казаков на стене, а сейчас — ничего, будто мир замер в ожидании чего-то неизбежного.

Я накинул кафтан, застегнул ремень, взял арбалет и тихо вышел на улицу. Воздух был прохладным и свежим, но тревожное чувство только усилилось. Вокруг словно все замерло. С улицы открывался хороший вид на стены, и я увидел на них силуэты казаков, застывших и напряженно вглядывающихся куда-то вдаль.

Я поднялся на стену, встав рядом с молодым казаком. Его лицо было недоуменным.

— Что происходит? — тихо спросил я его.

— Не знаю, Максим, — шепотом ответил он. — Татары вдруг затихли. Даже те, которые ездили под городом, куда-то делись. Хоть Ермака буди. Хотя что ему сказать? Что все странно затихло?

Я посмотрел в сторону лагеря татар, сиявшего в ночи россыпью огней. Но сейчас даже там царила полнейшая тишина, никакого движения, ни голосов, ни обычного шума, который был там не так давно. От этого молчания становилось еще тревожнее. Ночь была безоблачная, не темная, но в такой дали, конечно, разглядеть ничего невозможно.

И вдруг он ожил топотом лошадиных копыт.

Невероятная толпа всадников во весь понеслась на город. Черное облако посреди ночи. Без криков, голосов, барабанов и звона оружия.

Казак вытаращил глаза от удивления.

— Штурм? Ночью? На лошадях⁈

Я тоже ничего не понял. Не, если господа кучумовцы действительно хотят попробовать в конном строю преодолеть рогатины, ров, а затем и пятиметровые стены, то мы всей душой «за». Как говорится, милости просим. Беспричинный суицид во вражеской армии нам только на руку. Колоссальная экономия пороха и сил. Но сильно рассчитывать на коллективное помешательство как-то глупо.

— Татары! — заорал я во весь голос.

Через секунду мой крик подхватили другие, потом кто-то ударил в колокол, и со всех изб, на ходу застегивая доспехи-куяки, посыпались казаки.

На стену взобрался Ермак, Матвей, сотники и другие. Лица — недоуменные.

— Ермак Тимофеевич, что происходит? — спросил я.

— Не знаю, — коротко и сурово ответил он. — Что-то задумали.

Всадники — их были тысячи — остановились метрах в двухстах пятидесяти от стен. Можно было бы выстрелить, толпа-то стоит большая, но команды пока не было.

И вдруг…

Среди татар начали появляться маленькие огоньки. Один, другой, третий, двадцатый, сотый…

А затем татары ринулись вперед.

Все стало ясно.

У них с собой были огненные стрелы.

Подъехав метров на сто или ближе, всадники выпускали стрелу по городу, затем отъезжали назад. Там, в отдалении, поджигали вторую стрелу, и снова бросались ближе, чтобы запустить вверх маленький огонек.

Сначала их было несколько десятков, затем сотни, а потом, за считанные секунды, небо превратилось в живой огненный поток, пульсирующий и растущий прямо на наших глазах.

Картина — не оторвать глаз от этой картины. Ужасно и одновременно завораживающе красиво. Тысячи огненных стрел плавно поднимались к небесам, достигали наивысшей точки и устремлялись вниз, по плавной дуге, прямо на город.

И всё это в полной, пугающей тишине. Никаких криков, труб, барабанов — лишь тихий свист огня в воздухе.

— Прячьтесь! — закричал Ермак. — Будьте готовы тушить!

Мог бы и не говорить. Все мгновенно поняли, что происходит, и спрятались за толстенными бревнами стены.

Пламя на стрелах мерцало и пульсировало, словно живое. Они впивались в деревянные стены, втыкались в землю, застревали в крышах изб и сараев. Иногда они разбрасывали искры, которые тут же гасли в сырой глине, покрывающей стены и крыши.

Стрелы падали, как метеоритный поток. Как огненный дождь, посланный богами на людей.

Несколько стрел воткнулась в деревянный настил рядом со мной и продолжили гореть. Но здесь они вреда не принесут — толстая доска легко не загорится, а наши доски еще и все в глине.

Весь город, все крыши были усеяны горящими огоньками.

Но они не превращались в большое пламя. Пожары не разгорались. Меры, которые мы приняли, оказались эффективны. Глина и матушка-земля надежно сберегали наши постройки.

Раненых я тоже пока не видел, хотя что тут ночью разглядишь. Но никто не стонал от боли, и никого не тащили к лекарне.

Даша, ради Бога, не вздумай выйти сейчас на улицу. Плохая погода. Идет колючий огненный дождь.

Со стен начали стрелять. Из пищалей, луков и арбалетов. Пушки пока молчали. Ночь, расстояние большое, но наверняка не для одного татарина запуск огненных стрелд станет последним, что он сделает в своей жизни.

— Смотрите на пристани! — резко прокричал кто-то рядом. — Проверьте струги, струги!

Я слез со стены, и, ежесекундно ожидая, что в меня вопьется стрела, побежал к реке. Ворота были открыты.

Возле берега, где стояли наши струги, также виднелось множество огоньков — стрелы падали на землю, втыкались в щиты, закрывавшие наши лодки. На одной из них, к сожалению, начинал разгораться пожар. Но несколько казаки с вёдрами воды уже бежали к ней, поэтому больших неприятностей можно было не ожидать.

На стенах тоже быстро тушили огонь, хотя большая часть стрел гасла сама. Избы тоже не пострадали… ан нет, обманываю.

Слева внезапно возникло небольшое зарево. Я подбежал и увидел, что загорелся небольшой сарай, которому очень «повезло» — он оказался буквально истыкан огненными стрелами. Похоже, более опасными оказались те, которые впивались не в крышу, а в стены. В таком случае языки огня «лижут» дерево своей верхней частью — самой горячей.

Пламя охватило часть крыши и быстро разгоралось, отбрасывая красные, тревожные отблески на соседние строения. Но люди уже были там. Несколько вёдер воды, песок, мокрые шкуры, и огонь побежден.

Наверное, на этом сарае экономили глине, когда готовились. Или поленились, что более вероятно.

Я снова понялся на стену. Очень хотелось отомстить за нападение. За то, что город хотели спалить дотла.

Темно, но я не промахнусь.

Я поднял арбалет. Вот он, вражеский солдат. Скачет ближе с горящей стрелой. Много пакли наматывали татары, и горючего материала не жалели. Тяжелые стрелы становятся, совсем издалека их не запустишь.

Выстрел.

Лошадь от неожиданно натянувшихся поводьев чуть ли не встала на дыбы. Горящая стрела упала на землю, а за ней и всадник. Испуганная лошадь, потеряв хозяина, побежала к татарскому лагерю.

Вражеский солдат был убит, не ранен. Лежал не шевелясь.

Теперь он так и останется здесь до конца штурма — мертвых татары в таких ситуациях не забирают.

Второй раз я выстрелить не успел. Огненный дождь прекратился, и татарская конница, подхватив своих раненых, понеслась обратно.

Десяток-другой темных человеческих фигур остались лежать. Много выстрелов мы сделать не успели, целиться в темноте и на большом расстоянии тяжело, но кое-что у нас получилось.

Часть стрел потушили, но большая часть погасла сама. Никаких неприятностей, кроме слегка загоревшегося струга, не случилось.

Огненная (и одновременно психическая) атака не удалась. Первый раунд мы выиграли. Враги понесли потери, а мы — нет. Ни одного раненого, как я понял. И никаких пожаров.

Глиняная защита дерева дала себя знать. Примитивные методы иногда очень эффективны.

Мысленно похвалив себя, я снова отправился спать, пытаясь заверить себя, что теперь можно расслабиться, что больше ничего до утра не произойдет.

Что называется, размечтался.

— Тревога! — раздался голос. — Татары!

И колокол. Второй раз за ночь.

Ой, блин. Неужто опять решили пострелять огнем? Ну попробуйте. Или Кучум решил испробовать тактику ночного штурма? Определенный резон в ней есть, но я о таком не слышал, и казаки говорили, что татары по ночам только вылазки и засады устраивают.

Ну да все когда-то случается впервые.

На стену я захватил все свое оружие — и пищаль, и арбалет, и трофейный пистолет, и саблю. Воевать так воевать.

Ночь была не слишком темной. Луна светила, а не пряталась за облаками. Стены, крыши изб и пристань со стругами утопали в лунном серебре, отчего вся картина казалась немного ненастоящей, почти сказочной.

Казаки бежали к стенам, вооружённые луками, арбалетами и пищалями. Я быстро поднялся на настил и выглянул вниз.

К городу двигались толпы тёмных фигур. Все пешие, ни одного всадника, прикрываясь большими деревянными щитами и вязанками с ветками. Однако я не заметил ни одной лестницы. Да и в целом, татар было хоть и много, но явно не все войско.

— Штурм? — спросил я у Лиходеева. — Не очень похоже.

— Нет, — ответил он.- Кучум послал своих «низких воинов», «ялангучи», чтобы ночью рогатины порубить. Думает, так потерь меньше. Хотя ночь выдалась не слишком темная, не повезло им.

— Что будем делать?

— Стрелять, — пожал плечами Прохор. — А может, и вылазку сделаем. Посмотрим. Решать Ермаку. Плохо, что порох на них потратим. Они, видишь, спрятались. Стрела дерево и ветки пробивает плохо, придется пулей. Но если не палить, останемся без рогатин. А что еще хуже, татары воодушевятся. У них от успеха силы растут неимоверно.

Татары осторожно продвигались всё ближе, закрываясь щитами, вязанками и даже какими-то тюками, наверное, набитыми хворостом, мхом и черт их знает чем еще. При свете луны они казались просто неясными бесформенными пятнами, медленно ползущими к нашим заграждениям. Луков у них я не видел. Видимо, они планировали порубить или попилить рогатины, поэтому из оружия у них в основном топоры.

— Ждите команды! — раздался голос Мещеряка. — Пусть подойдут ближе.

Над городом снова повисла тишина. Казаки не разговаривали, а диверсанты стремились идти как можно тише (хотя зачем, непонятно). Неужели думают, что их не видят со стен?

Первая группа татар почти добралась до рогатин, когда мы начали стрелять.

Все, тишина завершилась. Теперь говорят ружья.

— Огонь! — крикнул Мещеряк, взявший на себя сейчас командование.

Раздался залп, и через секунду снизу донеслись первые крики — тяжелые ружейные пули запросто пробивали ветки и дерево. Отстреливаться татары не пробовали. Их цель была одна — скрываясь в темноте, порубить рогатины и убраться.

Пока перезаряжались ружья, был слышен звук топоров и пил — татары ломали заграждение. Наши начали стрелять еще и из луков, но не знаю, насколько результативно.

Мда, противник у нас смелый и отчаянный. Вот так лежать под огнем и пытаться срубить неподатливую древесину…

Один татарин, правда, все-таки не выдержал, попытался сбежать или перебраться на другое место, но был сбит стрелой прямо в спину и рухнул на землю, больше не двигаясь.

Расчет был, наверное, на то, что от стрел щиты и ветки защищают, а из пищалей попасть в темноте будет сложно. Но сомневаюсь, что эта тактика эффективна. Правда, днем рубить колья будет еще тяжелее. Была бы ночь потемнее… Но сегодняшняя ночь на нашей стороне, а ждать Кучум не захотел.

На стену пришел Ермак, стал рядом с Матвеем. Сделав выстрел, я подошел к ним.

— Может, вылазку? — предложил Александров.

— Нет, — подумав, ответил Ермак. — Тех, кто под стенами, все равно больше, чем нас. Быстро не справимся. И может оказаться, что это засада Кучума. Он послал их ломать рогатины еще и затем, чтоб нас выманить. Завяжемся в бою, и мигом прискачут.

Сверху было видно, что многие бревна уже попадали на землю. Сколько татар полегло при этом — непонятно, но если так будет продолжаться, скоро останемся без защитных кольев.

— Не хочется порох пушками тратить… да придется! — вздохнул Ермак. — Огонь!

И грохнули пушки. Почти залпом, почти одновременно. Грохот разорвал ночь, картечь ударила по копошащимся внизу врагам.

Оттуда раздались крики, стоны, а потом в лагере забил барабан, и татары побежали назад. Некоторые напоследок подожгли принесенный с собой хворост, но большой пользы им это принести не могло — древесина пошла на рогатины сырая, так просто она не сгорит. А обуглившись, станет еще прочнее.

Стрельба из орудий оказались для татар все-таки чересчур.

Многих раненых татары потащили с собой, но некоторые, судя по крикам, остались лежать у стен. По убегавшему врагу мы успели сделать еще по разу выстрелить из пищалей и выпустить довольно много стрел.

Вторая часть боя тоже за нами.

Уничтожили довольно много врагов, сохранили рогатины и не поддались на провокацию — не выскочили наружу. Все хорошо. Жаль, потратили порох, но тут уже ничего не поделаешь.

Однако главное сражение ждет впереди. Они случится уже скоро. Надо только дождаться солнца.

Глава 3

Мутный рассвет разливался по небу, как вода. Сначала он казался серым, потом — розоватым, будто небо покраснело от предчувствия беды. Я стоял на стене, у амбразуры, и держал арбалет. Спать хотелось просто жутко. Беспокойная случилась ночь. Неподалеку по настилу ходил Мещеряк, посматривал на казаков, на город, в сторону врага и что-то бурчал себе под нос. Угрюм с утра, как и все мы. Не оттого, что не выспались — хотя и это тоже. Все знали: сегодня будет бой. Настоящий. Не то, что происходило ночью.

Часть татар уже выдвинулось на позиции. На расстоянии в километр стояли деревянные щиты, наподобие тех, с которыми лежал хворост, были сложены горы деревянных лестниц и рогатин с крюками. Там находилось пара сотен человек — как конных, так и пеших. Сейчас почти все сидели на земле, лошади были без наездников. Горело множество костров. Зачем — не знаю.

Ядро из пушки до них достанет, если выстрелить навесом. Но тратить драгоценный порох, чтобы убить одного или двоих, нельзя. Картечь на таком расстоянии бесполезна, и татары это знают. Да и ресурс у пушек не бесконечен, даже у тех, которые не самодельные, не из железных листов. Многое зависит от того, какими зарядами пороха стреляли, но в среднем можно сказать, что до сотни выстрелов. Пушки у нас не бронзовые, те выдерживают во много раз больше. Бронза — это роскошь.

В татарском лагере пока было почти тихо. Раздавались голоса, звенел метал, ржали лошади, но это можно было назвать тишиной.

На стене города были все, кто мог держать оружие. Ждать объявления тревоги бессмысленно, все начнется с минуты на минуту. Казаки почти не разговаривали. Просто ждали. Время тянулось очень медленно.

А потом спокойствие закончилось.

Из дальнего лагеря донеслись барабаны. Сначала глухие и неспешные, как удары сердца. Один, затем другой. А потом сразу десятки. С разных концов лагеря, разного темпа, разной силы, будто соревнуясь друг с другом. За ними следом заревели горны, и огромный человеческий муравейник зашевелился.

Враги пошли к городу. Не отдельным отрядом, а всем войском.

Забил колокол, хотя все всё знали и так.

Началось.

Татары выдвигались на передние позиции не толпой.

Отдельно шла легкая пехота, одетая в длинные кафтаны, широкие штаны (шалбар), тюбетейки или войлочные шапки. Вооружение — луки, сабли, кинжалы. Часть татар несла с собой лестницы, вязанки хвороста, крюки на веревках и на длинных шестах впридачу к тому, что уже лежало в километре от Сибира на земле.

За ней приближались к городу тяжелые пехотинцы — уважаемые бойцы, знать, ветераны. Вооружены были почти так же, как легкие, только сабли выглядели потяжелее и посолиднее. Одеты уже были в кожаные доспехи, а у некоторых виднелись даже кольчужные вставки. Кое-кто вообще являлся счастливым обладателем полноценной кольчуги. Таких, к счастью, было очень немного.

Радовало только одно — пищалей у татар было всего ничего. С порохом, похоже, беда у них еще большая, чем у нас. Ну а те, кто все-таки тащил с собой ружье, был смертником. Таких мы будем уничтожать первыми.

С флангов ехала конница. Понятно, что для штурма они спешатся, но не идти же два километра пешком!

А перед всеми отрядами шли ялангучи. Это слово — производное от тюрского «яланг», которое переводится как «голый», «обнаженный». Пушечное мясо, вспомогательные войска. Те, кто пытался срубить ночью рогатины. Некоторые из них были ранены, перебинтованы какими-то тряпками и шли с трудом. Большинство вооружено даже не саблями, а большими ножами, топорами или дубинами. Некоторые держали деревянные щиты. Одеты в халаты, но многие выглядели совсем как оборванец. Они несли вязанки с нарубленными ветками деревьев и устанавливаемые на землю щиты.

Лестниц не было ни у кого. Очевидно, план боя заключался в том, что они все-таки уничтожат рогатины, а потом, по возможности, завялят своими телами ров. На большее рассчитывать нереалистично. До стен они не доберутся, приспособления для штурма им не нужны. Хотя у некоторых я заметил деревянные крюки с привязанной к ним веревкой. Оптимисты, однако.

А за ними, точнее, по их телам, пойдут уже другие.

Потом, когда все войска оказались во втором лагере, в отдалении появился Кучум со свитой. Он ехал в центре, окруженный своими советниками, командирами, телохранителями и прочими, в общей сложности человек пятьдесят. Для хана разбили шатер километрах в полутора от Сибира.

Далековато. Чтоб прибить Кучума, ядра и пороха мы бы конечно не пожалели, но на таком расстоянии из пушки можно попасть разве что в крупного слона.

Через минуту, после того, как шатер хана гордо вознесся над степью, рядом с ним появился темный флаг — тамга хана.

Сигнал.

Тут же зазвучал рог — глубоким гортанным ревом. Как кричит огромное раненое чудовище. Ему ответил другой рог, с голосом потоньше — турец, изогнутая медная труба. Дальше — барабаны, мелкие и большие, и другие рожки, маленькие, направляющие толпу в бой.

Вторя им, начались крики.

— Аллаху акбар! Алга! Йа, Хак! Уррра!

И самое жуткое для нас сейчас слово:

— Диварга!

Оно означало «стена». Приказ «лезть на стену».

Ялангучи с безумными криками кинулись вперед. Некоторые били себя по щекам, доводя себя до еще большего исступления. Они обтекали город с разных сторон, подходя к нам и вдоль реки, намереваясь прорваться к пристани и к воротам.

Они, как и ночью, несли деревянные щиты, вязанки, и были готовы умереть.

За ними шла легкая пехота, держа перед собой луки с приготовленными стрелами. Их задача была в том, чтобы оказать поддержку ялангучи, обстреливая защитников города. Близко они приближаться не собирались. Попасть из лука метров со ста пятидесяти для татар особого труда не составляло. И их была не одна тысяча человек.

…Когда толпа оказались в пятидесяти шагах от нас, ударили пушки.

Каждая по своему участку, шрапнелью. Только железные, одноразовые деревянные орудия мы берегли на крайний случай.

Шрапнель скосила передние ряды. К крикам ярости примешались и крики боли, но те, кого от шрапнели спасли тела их товарищей, добежали до рогатин. Спрятавшись за вязанками хвороста и щитами, они принялись рубить колья, как своего злейшего врага (в принципе, сейчас так и было).

Хуже всех пришлось тем, кто шел вдоль реки. Там стояла наша «сорока», и она собрала огромный кровавый урожай. Жаль, что ее очень долго перезаряжать. Впрочем, и остальные наши пушки скорострельностью не отличались.

Мы начали стрелять из пищалей. Против них щиты и хворост были бессильны.

Несмотря на то, что сейчас стоял день и цели были, как на ладони, вести огонь пришлось куда в более тяжелых условиях, чем ночью.

Тому виной были лучники.

Стреляли они часто и стрел не жалели. Только ты собрался выглянуть из-за бревна, как в тебя летит целая стая стрел. На ста пятидесяти метрах наши пищали были очень неточны. Бесполезный расход пороха.

Я застрелил одного ялангучи из пищали и отложил ее в сторону. Сейчас не они главная проблема, а лучники. Несколько казаков уже оказались ранены.

Но мой арбалет вполне мог прицельно бить на том расстоянии.

…Щелк. Болт ушел и вонзился татарину в грудь. Он удивленно вскинул руки, не ожидая такого, и упал на землю. Следующий мой выстрел убил его соседа.

— Передайте дальше — у кого самострелы, пусть бьют по лучникам! — заорал я.

Мой крик повторил Ермак.

— Самострелы — по лучникам! — заорал он.

Их у нас всего пара десятков, из них новейшего, моего образца, несколько штук. Но даже они сыграли огромную роль. Скоро не понравилось татарам, что раз минуту десяток их товарищей начинают падать, пробитые тяжелыми арбалетными болтами, и они отошли метров на пятьдесят. На таком расстоянии наши арбалеты стали не так эффективны, но их луки тоже.

Несколько кучумовцев пытались стрелять из пищалей, но прожили, как я предсказывал, очень недолго, став первой целью для жестоких защитников города.

Пригибаясь, чтобы не получить стрелу, ко мне подошел Мещеряк.

— Иди к воде! Татары плывут на лодках!

И я кинулся к выходящим на реку воротам.

О этого момента там все было не так уж и плохо. Слева стояла «сорока», которая была, что называется, чересчур даже для безразличных к своей и чужой жизни. Благодаря ей колья оставались в целости и невредимости, с другой стороны города татары тоже подойти не смогли, но сейчас к пристани двигались десятки маленьких лодок.

Очевидно, кучумовцы решили, что смогут добиться успеха здесь. На лодках было несколько человек с пищалями, и они выстрелили по стругам-броненосцам. Не знаю, пробили ли пули их броню, но ответ был сокрушающим.

Татары не догадывались, что на стругах установлены пушки.

А теперь бойницы открылись.

Струги открыли огонь, и каждый пушечный выстрел выбивал людей в какой-то лодке, а в паузах между перезарядками били пищали. Огонь велся бегло, артиллеристы сидели в стругах опытные.

Осознав, что атак самоубийственна, оставшиеся лодки спешно повернули назад.

Но со стороны поля ялангучи, потеряв половину своих, все-таки прорвали строй рогатин. Сначала в одном месте, потом в другом, третьем, и вот они уже начали забрасывать ров вязанками хвороста и досками. Полностью сделать это не получилось, но страшного в этом кучумовцы не нашли ничего — ров только задерживал атакующих, делал их продвижение медленным.

Оставшиеся в живых ялангучи бросились в ближний лагерь за лестницами и были готовы вернуться обратно. Теперь с ними пойдет пехота — как легкая, две трети которой оставили обстрел города из луков, так и тяжелая, до сих пор не принимавшая участия в бою.

Сейчас будет так — несколько человек прислоняют к стене лестницу и держат ее, чтоб ту не оттолкнули, а остальные лезут наверх. Другие вообще обойдутся без лестниц, забросят крюки и полезут по веревкам. Перерезать их просто только с виду.

У нас осталось последнее средство. Огнеметы. Зажигательной смеси не много, но такого еще татары не видели.

Я подошел к Ермаку. Он сражался наравне со всеми — так же стрелял из пищали, затем перезаряжал ее. Одна из стрел на моих глазах скользнула по его кольчуге.

— Сейчас надо будет начинать! — сказал я.

Ермак понял, о чем я. Устало оглянулся и кивнул

— Да.

Со всех сторон разом показались длинные железные трубы, наклонённые вниз. Огнеметы готовы. У нас их восемнадцать.

Таинственные железяки, торчащие над стенами, могли бы насторожить татар, но безумие схватки достигло уже такой степени, что на подобные вещи внимания не было никакого. Мы не боимся ни пуль, ни картечи, а тут какие обмотанные веревками трубы. Просто смешно!

Завыли рожки, толпа закричала и через проделанные проходы ринулась к стенам города. Вот они миновали остатки рогатин, пробежали по вязанкам хвороста и доскам, подставили лестницы, бросили крюки, даже не удивляясь, что с нашей стороны за это время не прозвучало ни одного выстрела, и…

И тут из нелепых железок полилось пламя. Самое настоящее, какое бывает в костре или при пожаре. Струя огня на десяток метров сначала влево, затем вправо. Так, чтобы всем внизу досталось. Никого не обделяя своим вниманием.

Те крики, которые раздавались над полем боя раньше, оказались тишиной по сравнению с тем, что я услышал сейчас. Не знаю, чего в них было больше — боли или ужаса.

Татары стояли внизу очень плотно. Они специально рассчитали так, чтобы оказаться под стенами одновременно, и поплатились за это.

Около города заполыхал огненный ад.

Под пламя попало несколько сот человек.

Горящая смесь прилипала к коже и одежде, сбить его не удавалось. Даже упасть на землю не у всех вышло — настолько велика была толпа.

Татары ринулись обратно, но ров был наполнен ветками, досками и прочим, что они принесли с собой, чтобы быстрей преодолевать его. И теперь все это заполыхало гигантским костром.

Некоторые кучумовцы успели убраться с огненного пространства, но далеко не все.

Я оглянулся на казаков.

В своей жизни они чего только не перевидали, но такое предстало их глазам впервые. Такого потрясения на лицах здесь я еще не видел. Большинство крестилось, остальные просто стояли. Видеть смерть от стрелы, сабли, пули для них было чем-то привычным, но такое…

Что теперь?

Сквозь дым мы видели лагерь татар. Те смотрели на бушующее пламя. Раздавались редкие затихающие крики тех, кто еще не успел умереть.

Через час огонь и под стенами, и во рву погас, но татары не нападали. Никаких сигналов слышно не было. Татары сидели на земле или ходили из стороны в стороны, не показывая привычной бравады или презрения к врагу.

— Неужели что-то случилось? — мрачно пробормотал я так, чтобы меня никто не услышал.

Какой тонкий у меня сегодня юмор.

Потом прошло еще несколько часов. Ермак начал отпускать со стен людей, чтобы те по очереди могли отдохнуть и поесть. Ничего не происходило до самой темноты. Только потом, ночью, была опять объявлена тревога.

— Зашевелились, — сурово сказал Прохор, вглядываясь в темноту и положив руку на ствол ружья. — Сейчас снова пойдут. Мало им оказалось.

Но он оказался неправ.

Татары собирали лагерь и уходили, оставив своих мертвых, штурмовые лестницы и мусор. Перед этим прогудел лишь один рожок — тихо, печально, признавая поражение.

Татары уходили туда, откуда пришли.

Казаки молчали, чтобы неосторожным словом не спугнуть это чудо — победу. Только сейчас многие поняли, как мало у нас было шансов. Но мы выиграли, черт побери, выиграли!

* * *

Ночь была тихой. Неслышно светили безразличные к миру людей звезды, и луна одаривала землю своим мертвенным светом.

Кони шли медленно. Ночью путь тяжелее, но Кучум хотел только в темноте, чтоб она хоть немного скрыла позор того, что случилось.

Советники и телохранители держались в отдалении. Никто не хотел приближаться к хану в такую минуту. В плохом настроении Кучум был способен на что угодно. А что он мог сделать сейчас, даже подумать страшно.

Но один человек на лошади отличался от остальных.

Он ехал пусть и не рядом с ханом, но и не в такой дали, как все. Где-то в тридцати шагах от него.

Кучум медленно обернулся, будто не веря, что кто-то может даже отчасти нарушить его одиночество, затем кивнул, подзывая человека к себе. Тот немедленно подъехал, и его лошадь пошла рядом с конем хана.

— Слушаю тебя, мой повелитель, произнес человек.

На вид ему было лет сорок. Главным на его немного пухлом лице была одна черта — хитрость. То, как он сейчас подобострастно улыбался, как смотрел, говорило именно о ней.

— Скажи, Карачи, мы ведь все правильно сделали?

— Да, мой повелитель. Люди были потрясены. С таким они не сталкивались. Твои воины не боятся ничего, но увиденное сегодня для них слишком непонятно. Они должны это пережить. Огонь должен много дней приходить к ним во снах и воспоминаниях, чтобы они привыкли к нему.

— Сейчас мне кажется, что надо было снова идти на стены.

— Ты поступил мудро, не сделав этого. Люди могли не подчиниться приказу. Слишком внезапно все произошло. Мог произойти бунт. И было бы гораздо хуже.

— Мы проиграли, — скривил губы Кучум. — Проиграли.

— Нет, мой повелитель, ни в коем случае. Мы лишь отступили на шаг, чтобы наброситься на врага с удвоенной яростью. Победа любит смелых, но еще больше любит мудрых. Она придет к нам.

— Ты умный, Карачи, — мрачно хмыкнул Кучум. — Я помню, когда ты заманил в ловушку отряд Ивана Кольцо. Мне до последнего не верилось, что у тебя получится.

— Ты вдохновил меня на это, — расплылся в улыбке Карачи. — Без твоего согласия ничего бы не получилось. Ах, какая была битва! Сотни стрел из леса! Никто из казаков даже не успел схватиться за ружье. Обман — вот доблесть воина. Хитрость — оружие куда острее сабли.

Впервые за последние несколько часов Кучум улыбнулся.

— Ты так говоришь, будто знаешь, что делать.

— Знаю, мой повелитель. Знаю. Никто из тех, кто едет за тобой, не знает, а я знаю.

— Неужели? — недоверчиво поднял голову Кучум.

— Да, — ответил Карачи. — Нам всего лишь надо быть сильными и безжалостными. Не только к врагу, но и к своим. Они должны гибнуть за тебя, мой повелитель, и благодарить судьбу за то, что удостоила их такой чести.

— Безжалостными… — проговорил хан. — Безжалостными — легко. Нет ничего проще, чем выбросить жалость. Но неужели хватит только этого?

— Ты очень мудр, мой повелитель! — улыбка Карачи стала еще шире. — Нет, но я знаю, как справиться с новым страшным оружием Ермака. Мы вернемся!

* * *

Глава 4

На рассвете все жители Сибира собрались перед острогом.

Все, кроме погибших и раненых.

Ждали, что скажет Ермак. Как и перед нападением Кучума, все молчали, но это молчание было уже другим — счастливым, радостным. Но казалось, что люди еще не могут поверить, что все кончилось, что город выстоял, а враг — побежден.

Ермак остановился, повёл взглядом по рядам и заговорил. Не крича, но так, чтобы слышал каждый:

— Братцы… Сегодня мы стояли, как скала. Татарская орда ушла с позором! Каждый из нас видел, как шли на нас сотни… тысячи. Мы знали, что если дрогнем — нас сомнут, как сухую ветку. Но мы не дрогнули. Стояли. И отстояли! За это вам честь и хвала, братцы. Каждый заслужил свою долю, каждый сделал своё дело. Потому мы сейчас и живы.

Несколько человек перекрестились. Кто-то глухо кашлянул.

Ермак оглянулся на в сторону степи, туда, где только что находилось войско Кучума.

— Враг ушёл. Но не забудем — он вернётся. И нам надо быть готовыми. Не будет легко. Каждый из нас видел, как смерть ходит рядом. Мы потеряли друзей. Кто-то сейчас в лазарете стонет, кто-то не вернулся. Но знайте — их кровь не зря пролита. Пока мы вместе, нас не сломать.

Люди стояли молча. Кто-то тёр ладонью щеку, кто-то кивал сам себе.

— Сегодня мы показали, что значит быть казаком, — сказал Ермак уже громче. — А потому что, когда придут снова — а они придут, — мы их встретим так же. И снова победим.

Он вскинул руку, будто подытоживая сказанное:

— За Русь! За братьев наших!

И по городу прокатилось громкое, будто на всю Сибирь:

— Ураааааа!

Затем Ермак пошел в «совещательную избу», и махнул всему «командному составу» следовать за ним. Все верно, надо срочно решать гору вопросов.

— Сколько наших погибло? — первым делом спросил Ермак.

— Четверо, — ответил Матвей. — Попали под стрелы. Еще четырнадцать раненых, но все несильно. Когда стоишь на стене, почти спрятавшись, стрела либо убивает, попав в шею или голову, либо бьет по рукам.

— Похороним, как полагается, — вздохнул Ермак. — А остальные пусть поправляются, и снова готовятся к бою.

— Вылечатся, Ермак Тимофеевич, — сказал Матвей. — Когда я был ребенком, мне мой отец говорил, что у победителей раны заживают быстрее. А мы победили.

— Надо быстрее хоронить татар, — добавил Мещеряк. — Нельзя, чтоб тела лежали на жаре. Я уже отправил гонцов за муллой. Не приедет — закопаем просто так без молитв. И никаких обид. Мы за муллой посылали.

— Приедет он, — махнул рукой Ермак. — Иначе он сделать не сможет. Но наши, кто за ним поехал, пусть говорят каждому встречному, что они за муллой. На всякий случай. Чтоб не говорили потом, что мы его не пустили. Нам надо показать, что мы честно воюем.

— Конечно, — кивнул Матвей. — Я им все объяснил.

— Тела относим на кладбище. Трофеи — сюда, перед острогом, в общую кучу. Потом делить будем, как полагается. Десятую часть — на общак, остальное — на каждого. Десятники, сотники — присматривать, чтоб ни у кого и мыслей не возникло себе забрать. Не дай бог кого заметим — будет бит кнутом.

— Что у нас с порохом? — Ермак повернулся к Семену, нашему артиллеристу.

Тот засопел.

— Плохо, Ермак Тимофеевич. — На второй такой бой не хватит. Осталась четверть от того, что была.

Ермак помрачнел.

— Без пороха нам беда. Хотя у нас есть огненные трубы, которыми мы и победили. Но все равно, в поле их не потащишь. Они только для стен.

Все согласно закивали.

— А теперь, — Ермак впервые за утро улыбнулся, — надо сказать о том, кто помог нам выстоять. Без его оружия не увидели бы мы сегодняшнего утра.

Он посмотрел на меня и встал.

Я вскочил со своего места, пока не зная, что говорить. Тут же встали и все остальные.

— Отныне будем звать тебя Мастером. И хочу я назначить тебя головою над кузнецами и плотниками. Чтоб ты говорил им, что нужно делать, а они тебя слушались, потому смотришь ты далеко вперед и знаешь то, что не знают другие. Согласны, братцы? Кто против — скажи сейчас!

Все казаки подняли вверх руки и закричали:

— Любо! Любо!

Кстати, Лапоть и Макар здесь тоже были. Обычно они на совещаниях руководства не присутствовали, поэтому их наверное пригласили специально для того, чтоб при них поставить им начальника. Меня, то есть.

— Братцы, благодарю за честь. Не подведу! — сказал я.

Не ожидал, честно говоря. Хотя и не рвался в начальники. Меня мой статус «советника» (или как его назвать) вполне устраивал. Все вопросы я мог решить с Ермаком или Матвеем. Они — люди с головой, к моим доводам прислушивались.

Потом Ермак взял какой-то предмет, лежащий на столе и завернутый в ткань.

Держа его перед собой так, чтоб все видели, он развернул ее.

На его ладони лежал небольшой нож. Ермак вытащил его из ножен.

Клинок — прямой, чуть сужающийся к острию, сантиметров четырнадцать длиной. Лезвие острое с обеих сторон. На пятке клинка — крошечное клеймо в виде волчьей лапы.

Рукоять из берёзового капа, тёплого, с мягкой шероховатостью, которую сразу хотелось почувствовать пальцами. Конец рукояти обжат лосиной костью, закреплён крошечным медным гвоздём.

Ножны — грубая чёрная кожа, пахнущая дымом, с роговой вставкой, чтобы лезвие не прорезало. С внутренней стороны подбиты тонким войлоком — чтоб нож не бренчал. А еще петля для ремня и узкий язычок, чтоб за сапог вставлять.

Ермак взял нож двумя руками и протянул мне.

— Засапожный. Чтобы был с тобой всегда.

Я взял. Рукоять легла в ладонь так, будто специально для мой руки и делалась.

— Спасибо, братцы, — сказал я. — Спасибо, Ермак Тимофеевич.

Казаки опять закричали «любо», а потом начали подшучивать:

— Смотри, не порежься.

— Если лапти наденешь, в них нож не совай!

Мне оставалось только улыбаться.

— А теперь — все за работу! — произнес Ермак, подведя итог совещанию, или, вернее «малому кругу», как они назывались у казаков. — Как сделаем все, поделим трофеи, так потом и браги можно выпить у костра. Но это будет не сегодня!

— Черкас, останься, — проговорил Ермак Черкасу Александрову.

Тот кивнул и вернулся от двери к атаману.

Мне было очень интересно, о чем Ермак хотел поговорить наедине с Черкасом, но это сейчас не моего ума дело. Может, потом узнаю. Похоже, что-то очень важное. Даже Матвей не остался для разговора.

А вообще, пусть говорят о чем угодно. Где Даша, вот что меня сейчас интересует. Я видел ее в толпе, когда говорил Ермак, но там мы едва смогли встретиться глазами, а хочется чего-то большего.

Да, именно так. Не прятаться от всех, не встречаться, как шпионы, на речке, а обыкновенной человеческой жизни. Здорово, когда тебя встречают вечером. И обнимают, когда ты спишь.

Красивая Даша девушка. Красивая, умная, таинственная и интересная. Но как бы не вышло так, что перевезти ее к себе будет задачей посложней, чем присоединить Сибирь к Руси. Думаю, казаки, скажи я им о своей проблеме, в один голос бы сказали что-то вроде:

— Упрямится баба? Найди себе другую, хахаха!

И действительно! В отряде я теперь человек далеко не последний, и все знают, что выстояли мы благодаря моим изобретениям. Проходя по улице я не раз ловил на себе нескромные женские взгляды. Свободные девушки тут есть. И вдовы (да, жизнь такая штука), и приезжие с обозами (раньше обозы ходили часто). Многие казаки направились в поход вместе с женами, а другие взяли в жены или сожительницы татарок или женщин из вогулов или остяков (не люблю это слово, но точнее не скажешь). У местных свои преимущества — с мужьями не спорят, делают то, что им говорят, и если выпил лишнего, пилить не станут. Казалось бы, вот оно, счастье!

Но нет. Меня интересует таинственная и своенравная Даша.

…Я встретил ее у лекарни.

— Увидимся сегодня?

— Да… — ответила она. — Вечером, как начнет темнеть.

На этом мы и расстались. Здесь, на виду у всех, я пока что серьезный разговор затевать не стал.

А теперь вернемся к делам.

Отойдя от лекарни, я подумал, стоит ли поговорить с кузнецом Макаром и Лаптем. Потом решил, что нет. У нас здесь не армия, всевозможные субординации и прочее отходят на второй план. Надо будет делать то-то и то-то — скажу. А текущую работу плотники и кузнецы и так знают. И без моего назначения народ к ним ходил лошадь подковать да телегу починить. Как-то справлялись! Строить из себя большого начальника здесь точно не нужно.

А чем теперь заниматься? Какие задачи теперь перед нами? С момента моего появления здесь мы жили одним — ожиданием штурма города. Теперь он произошел, мы отбились. Кучум, понятное дело, на этом не успокоится, но некоторое время у нас есть.

Сколько его? Вопрос хороший. Зима здесь начинается в ноябре. По зиме татары сюда большой отряд из далеких степей не поведут. Могут — но маловероятно. Лошади по снегу ходить не любят. А если выпадет глубокий снег — совсем встанут. Холода здесь начинаются рано, в ноябре уже зима напропалую. То есть, на попытку взять реванш у Кучума в этом году всего месяц, ну два. Поэтому — нет. Татарам только месяц к себе в степи возвращаться, а еще нужно будет время раны зализать да подумать, что делать дальше. Поэтому следующий большой бой — только по весне.

Я облегченно вздохнул. До весны — целая вечность… А потом одернул себя — до холодов может случиться все, что угодно. Нападения из-за угла, маленькими или не очень отрядами случатся обязательно. Поэтому расслабляться рано.

Какая главная наша проблема? Правильно, отсутствие пороха. Без него завоевание Сибири невозможно. Огнеметы, конечно, штука потрясающая, но правильно сказал Ермак — в поле ими не повоюешь. Они только для защиты стен, хотя показали себя безумно эффективным оружием. И «боеприпасы» к ним найти проще — живица, жир, спирт, все это можно сделать самим. Наверное, их надо будет сделать еще штук тридцать — тогда мы практически полностью перекроем стену. И запасаться ингредиентами для огненной смеси. Чем больше — тем лучше. Перестраховка — дело благородное.

А если говорить в целом, то надо искать серу. Точнее, пирит — остальные способы ее добычи выглядят нереалистичными, вроде ее извлекания из шкур и рогов. На несколько выстрелов так ее достать можно, но не более того. Без серы порох — не порох, хотя смесь селитры с углем тоже взорвется. Но взорвется как — как хлопушка или петарда, а нам нужное резкое повышение давления, способное вытолкнуть пулю из ствола на большое расстояние. Этим всем сера и занимается.

Я уже просил разведчиков поискать залежи пирита, но пока что никаких новостей. То ли забыли об этом, то ли действительно в окрестностях Сибира их нет. В таком случае, наше дело плохо, и очень. Скорее всего, мне надо будет верхом на лошади объезжать все вокруг.

Если найдем серу, селитру (вторую часть пороха) добыть можно. Да, из навоза, но лучше это, чем валяться, пронзенным татарской саблей. С чистоплюйством так или иначе покончим. Третья пороховая составляющая, уголь, для нас не проблема.

Что еще? Наши стены выстояли, не загорелись, Да и остальные деревянные сооружения. Но надо будет усиливать противопожарную безопасность. Если б татарам пришло в голову обложить стены хворостом и поджечь, нам пришлось бы несладко. Поэтому надо сделать вот что — устройства, по сути похожие на огнеметы, но чтобы они лили не огонь, а воду. Эдакие пожарные брандспойты. Меха начнут выкачивать из бочек воду и лить ее вниз.

Пушки, арбалеты и стрелы будем продолжать делать. Те орудия, которые привез Ермак, скоро истощат свой ресурс. Струги — броненосцы оказались замечательной идеей! Атаку с воды они отразили. Не факт, что захватив пристань, татары смогли бы пройти дальше, но если б мы лишились лодок, потеря была бы колоссальный.

Кстати, надо пойти посмотреть, как они там поживают. Татары в них стреляли. Скорее всего, пули пробили деревянную броню. Она против такого не предназначена.

А вот и нет!

Пули пробив первую доску, дальше застряли. «Многослойная защита» сделала свое дело. Пуля теряла устойчивость, сваливалась с траектории и вязла. Изнутри в месте попадания лишь виднелся небольшой выступ. А так — ни трещин, ничего такого, что могло бы напугать. Возможно, стреляли слишком издалека, или в ружьях был стишком маленький заряд пороха. Хотя нельзя исключать, что я недооцениваю броню, которую я сам же и изобрел.

Но внешний вид «броненосцев» был забавен. Казалось, что передо мной не лодка, а огромный, раздутый от ярости ёж. Стрелы торчали из бортов, из щитов, из мачты. Некоторые были переломаны, некоторые до сих пор пахли гарью. В одном месте штук десять собрались почти в пучок, словно татары целились в одну точку, надеясь сделать там возгорание.

Я вытащил одну, глянул на наконечник — толстый, с острыми гранями, обмотка стрелы сгорела до такой степени, что он легко отломился. Видно, пламя было жарким. Но дерево струга не загорелось — слой глины сделал своё дело.

Увы! Точнее, ура. Мы победили на земле и воде.

Я вернулся в город и увидел нашего муллу. Он только что приплыл на лодке, пока я осматривал изнутри струги, и теперь шел к месту, где будут лежать убитые татары. Оглянувшись, я заметил еще множество небольших лодок. Плыли назад те, кто уехал перед штурмом. Быстро разнеслись вести о нашей победе! Здесь точно нет никакой мобильной связи? Скоро приедут купцы, и жизнь возвратится в привычное русло.

До следующего нападения, конечно.

На площадку около острога складывали трофеи. Я ожидал увидеть одну большую кучу, но все оказалось не так. Луки были сложены к лукам, сабли — к саблям, щиты к щитам, и так далее.

Стрел было очень много, но пригодна из них осталась лишь часть. Большинство татар погибло от огня, а он не щадил ни людей, ни их имущество. Но наконечники целы, и мы их будем использовать.

Сабли укладывали в кучу посередине. Их было тоже немало. В основном кривых, с выщербленными лезвиями, некоторые с оплавленными рукоятями, словно их держали в огне. На гардах местами прилипли куски обгорелой кожи.

Также около острога появилась гора ножей. Мелких и больших, прямых и с загнутыми лезвиями, с костяными и деревянными ручками. Некоторые ножи были в ножнах, другие без, с почерневшими от копоти клинками.

А еще я очень обрадовался большому числу железных крюков, которые предназначались для забрасывания на стены. Едва ли кому-то из казаков они потребуются, а их железо мы используем.

Отдельной кучей лежали «предметы роскоши». Сабли с инкрустацией, в узорах, с надписями на арабице, с позолотой. Златоустые ножны — кожа, обтянутая бархатом, украшенная серебром и медью. Расписные лакированные, а иногда и с серебряными накладками луки и колчаны, палаши и ятаганы из османской или бухарской стали и многое другое.

И тут меня отвлекли от лицезрения этих сокровищ. Причем отвлек сам Ермак. Он вышел из «совещательной» избы, назвал меня по имени и махнул рукой — мол, иди сюда.

Интересно! Я быстрым шагом зашел в избу.

Там сидел молодой сотник Черкас Александров, как всегда, самоуверенный и невозмутимый, и писарь отряда — совсем юный и белобрысый парень по имени Михаил. На столе перед ним стояла чернильница и лежала бумага. Похоже, сочиняли что-то важное. Несколько листов, очевидно, испорченных, было отложено в сторону.

— Только хотел тебя позвать, а ты вот он, — проворчал Ермак. — Слушай меня внимательно и не вздумай никому об этом говорить. Сегодня ночью Черкас с двумя казаками тайно отправится на маленькой лодочке к Строгановым, а затем и в Москву. Расскажет, что мы разбили Кучума, и попросит помощи. И письма отдаст. В них мы попросим пороха, свинца, другого оружия, и прочего. Скажи, что нам нужно для твоих мастерских.

Глава 5

Очень интересно! Идея отправить гонца правильная и даже необходимая. Как на Руси узнают о том, что мы победили? В ближайшее время — никак! С мобильным интернетом в Сибири 16 века существуют некоторые проблемы. Слухи дойдут в лучшем случае через несколько месяцев, да и то, какое им доверие. Поэтому нужно письмо — четкое, точное, настоящий доклад с места событий. И в нем, не стесняясь, просить то, что нужно. А нужно нам много чего…

Конечно, в идеале бы тысячу-другую казаков. Тогда бы началась совсем другая история. Но про это я говорить не буду, тут Ермак сам разбирается. Мое дело — понять, какие нужны инструменты.

— С Макаром и Лаптем мы разговаривали, — сказал Ермак, — поэтому про всякие клещи и зубила уже написано. Но, может для того, что ты хочешь сделать, надо что-то еще?

— Да, Ермак Тимофеевич, нужно, и очень.

Почесав в затылке, я предложил дополнить список разными сверлами (у нас их мало, а делать их самим очень сложно), разным мерным инструментом (циркулями, линейками, уровнями и прочим), а еще колеса с ручным приводом (для будущих сверлильных станков), детали для токарного станка, сит и жерновов для просеивания пороха и придания ему «гранулированной» формы — рано или поздно у нас порох должен, черт побери, появиться! Не знаю, что из этого нам дадут (большие шансы, что ничего вообще), но тут уже не я решаю.

А дополнительно к этому я попросил семян длинноволокнистого льна — именно такой подходит под тетивы. Защищенные от воды воском, они послужат не хуже звериных жил.

Писарь писал быстро, да еще и хорошо формулировал просьбы — иначе бы я весь мозг поломал, пытаясь доходчиво объяснить, что такое «токарный станок». Кто разбирается, тот, конечно, поймет, но поначалу письмо окажется в руках «неспециалистов», и надо сделать так, чтоб они хоть примерно догадались, о чем идет речь.

«Пришлите семени льня доброго, длинного, чтоб волокно к тетивам и канатам вышло, и семени конопли, а еще буравов длинных, каленых, чтоб стволы пищалей сверлить, ибо без них сварная бочка слабая и треснет».

В Германии, Италии и на Руси в те времена лучшие пищали и аркебузы делали именно сверлёными, потому что сверлёный ствол более ровный, выдерживает большее давление. Маловероятно, что получим такой подарок, но чем черт не шутит. А вдруг! Ну а не дадут — будем делать сверла сами. Либо простые, «буравы-ложки» (их конец сплющен и выгнут, как ложка, или настоящие буравы, хотя с ними хлопот столько, что страшно становится. И в любом случае, это не самое актуальное на сегодняшний день. Хотя надо заглядывать и в будущее.

Конопля — тоже для веревок и канатов, и больше ни для чего. А здесь растет «дичка», от нее пользы мало. Мда, тяжело говорить о конопле человеку из 21 века. Так и кажется, что могут неправильно понять.

Потом мы с писарем вообще сделали вот такое дополнение, в котором я более-менее перечислил все, что нужно для нашей оружейной мастерской. Писарь пообещал его соединить с остальным текстом письма, чтоб хорошо звучало и не повторялось.

'Бью челом и молю, прислать к нам не токмо соли и свинцу, но и для кузни вещи редкие, без коих дело оружейное не спорится.

А именно:

— буравов длинных, каленых, чтоб стволы пищалей сверлить,

— шаберов и железок расточных, чтоб канал гладить,

— тиски железные, да мехи малые и большие,

— напильников разных, молотков и щипцов,

— точильных камней,

— коловоротов и буравчиков мелких,

— весы с гирями.

А сверх того, если милость ваша, пришлите медных и латунных листов и проволоки разной — для замков, пружин и обивки.

Без сих вещей не сделать нам ни пищалей новых, ни замков крепких, а с ними и крепость наша, и ваша честь умножится.'

Письма будет два. Одно — Строгановым, другое — царю. Будем надеяться, что хоть одно «сработает». Слова про «умножение чести» — это к Строгановым, «купеческий стиль». Царю надо что-то вроде «и тем делу государеву служба будет», «и имя твое прославится меж народов» и тому подобное. Иначе — беда!

В опасный путь отправляется Черкас. Втроем им не отбиться даже от небольшого отряда татар. Плыть придется по ночам, а днем где-то прятать лодку и прятаться самим. А назад пойдут уже зимой, по снегу. Хотя может, и приплывут по весне обозом (если такой будет).

* * *

За столом сидели три брата Строгановых и Елисей Скрыпник. Было сразу видно, кто есть кто — одежда Елисея была куда проще, чем у братьев. И сидел он не так свободно, как они. Посторонний человек за секунду мог определить, где здесь начальники, а кто подчиненный.

— Значит, все плохо, — подвел итог рассказу Елисея старший из Строгановых Яков. — Но ничего нового ты нам не сказал. Мы это знали и так.

— Да, — кивнул Елисей. — Ермаку повезло, что выжил, когда обоз встречал. Утонул бы в своей кольчуге. Драка была страшная. Даже я такого не ожидал.

— Выжить-то выжил, но, боюсь, ненадолго, — с напускной грустью вздохнул Яков. — Из твоего рассказа получается, что не победит Ермак Сибирь. Не по зубам она ему.

— Нет, не победит. В двадцать раз больше войска у Кучума, а может, и больше. И если захочет, еще людей приведет — и издалека, и местных остяков и вогулов идти с ним заставит. Пойдут, никуда не денутся! Иначе — смерть!

— Мы тут ничего уже не сделаем. Уже не раз это обсуждали. Столько помощи Ермаку, сколько он хочет и сколько нужно для победы, мы оказать не можем. Чтобы надежно завоевать Сибирь, Ермаку надо две-три тысячи бойцов с пищалями, тысячи пудов пороха, двадцать — тридцать пушек. Нам придется строить цепочку складов за Камой, гнать еду, одежду, железо, соль, а Ермаку — много острогов, и чтоб каждый охранялся, как следует. Мы разоримся. Даже если государь оплатит половину, все равно жуткие расходы.

— Не хочет Ермак уходить, — развел руками Скрыпник. — Ну, если решил погубить себя, так хозяин-барин. Единственное, что хочу сказать…

Все три брата одновременно подняли на него глаза.

— Появился у него казак. Ну как «появился», был такой давно, но в драке с татарами крепко по башке получил, провалялся чуток, будто мертвый, а потом ожил и давай выдумывать всякие хитрости. Арбалет мощный сделал, каких у нас не было, пушки деревянные — разок пальнули, а большего было и не надобно, хлопушки, которые взлетают в небо, ежели кто нитку зацепит… Много всего. Тут бы он помог, и помог здорово.

— Полезный человек, — задумчиво произнёс Яков. — К нам бы его сюда, к делам нашим. Но сам-то он пойдёт ли?

Елисей развёл руками:

— Ермака бросать не хочет. Говорит, пока атаман жив, буду с ним. Но я думаю, к вам бы он полезнее был. Тут дела мирные, ему простор будет — кузницы у вас, мастерские. Он бы тут такого натворил, что всем польза пошла бы. Его ум бы много денег принес!

Яков нахмурился, глядя куда-то перед собой:

— Было бы, конечно, хорошо. Да и нужно нам такое умение, — он помолчал немного. — Но, в общем-то, и без него обойдёмся. Людей своих хватает, кузницы наши работают, рудники есть.

— Жаль будет, если такой человек пропадёт, — произнёс Семён.

— Что поделаешь, — сухо бросил Яков. — На всех нас не хватит. Свои дела вести нужно, а не чужие войны. Если погибнет вместе с Ермаком, значит, на то воля Божья.

— Может, все-таки попробовать его как-то к нам? — осторожно сказал Елисей.

— А как ты это сделаешь, если он не хочет? — хмыкнул Яков. — Насильно же не потащишь!

— Почему не потащишь, — возразил Елисей. — Можно и насильно. Коль ум соображает только как железки крутить, надо ему помочь. Неразумных детей розгами лечат, значит, и для взрослых можно что-то такое. А со временем стерпится — слюбится. Доходу он может принести немеряно.

— И ты хочешь получать с этого долю? — усмехнулся Семен.

— Да. А разве это неправильно? Если кто-то помог заработать денег, значит, заслуживает благодарности.

— Это что… выкрасть его? — изумленно переспросил Семен? — Так, что ли? А тут посадить в подвал и сказать, чтоб придумывал механизмы всякие? Как ты это себе представляешь?

— А хоть бы и так! — поднял голову Скрыпник. — Уж лучше в подвале, чем с отрезанной башкой в земле! Поймать, когда будет далеко от города, и привезти! Это не трудно!

— Знал я, что ты человек рисковый, но не знал, насколько, — сложил руки на груди Семен.

— Да, — сказал Яков, наливая себе морса. — Было бы хорошо с этим умельцем. Но и без него обойдёмся.

Он отпил, поставил кубок.

— От того, кто в подвале на цепи, толку мало. Нет его — значит, нет. И я не хочу, чтоб о нас говорили, что мы дела делаем, как разбойники. Вреда от них никакого, но все равно. У нас своих мастеров полно. Собираем лучших по всей Руси за большие деньги.

— Так ведь пропадет он вместе с Ермаком! А то бы польза была! — чуть ли не взмолился Елисей.

— Тогда будет воля Божья, — ответил Яков. — Мы за всех не отвечаем. А чего ты так переживаешь? Мы тебя не бросим. Ты помог нам, пошел с Ермаком в его поход. Был нашими глазами и ушами. Теперь будешь дальше у нас работать. Работа несложная — смотреть, чтоб народец не воровал, только и всего. А платить тебе мы будем хорошо.

Скрыпник хотел ещё что-то сказать, но промолчал. В избе послышался стук дождя по слюдяным окнам. Только он, да еще треск поленьев в печи нарушали тишину.

* * *

После того, как письма были дописаны, я вышел из избы, оставив Ермака, Черкаса и писаря наедине, но остался недалеко от острога, ожидая, что они разойдутся. Буквально через пятнадцать минут так и случилось. Вышел и Черкас, и писарь, а я направился к Ермаку. Я хоть и теперь начальник над кузнецами да плотниками, но кое-чего в моем распоряжении нет.

Ермак сидел на длинном бревне возле своей избы, спиной прислонившись к стене. Атаман смотрел перед собой, теребя бороду, явно о чем-то напряжённо размышляя. Лицо его выглядело усталым, но при этом выражало ту же решительность и спокойствие, за которые его уважали все казаки.

Я подошёл к нему.

— Атаман, дело у меня есть важное. Надо мне сегодня по окрестностям поездить, поискать серный камень — пирит. Без него пороха нам не добыть, а порох нужен как воздух.

Ермак взглянул на меня, поморщился, будто вспомнив что-то:

— Пирит, говоришь? Помню, ты уже говорил об этом камне Прохору Лиходееву. И я потом спрашивал у него — не нашли ничего подобного. Трудное это дело, похоже.

— Трудное, — согласился я. — Но без него порох делать не из чего. Поищу снова, может, на этот раз повезёт. Должен он тут где-то быть, я уверен.

— Ну, пробуй, — вздохнул Ермак. — Только осторожнее там. Татары вроде ушли, но кто их на деле знает. Подойди к Мещеряку, пусть даст пару своих тебе в охрану.

Через полчаса мы уже выезжали из ворот Кашлыка. Со мной были двое казаков: Тимофей Жила, коренастый и широкоплечий, с бородой рыжеватого оттенка и цепкими глазами, и молодой, почти мальчишка, Иван Чиж, худощавый и юркий, зато молчаливый и зоркий, как охотничий пес.

Мы направились вдоль берега Иртыша в сторону реки Тобол. Пейзаж открывался перед нами ровный и простой: степные луга с густой травой, кое-где поросшие кустарником и перелесками. Деревья стояли одиночно и небольшими рощицами, словно небольшие островки посреди зелёного моря.

Пока мы ехали, я объяснил казакам, что именно ищу:

— Нам нужен такой камень, что блестит, словно золото, и состоит из кубиков. Может быть в глине, в породе, в песке, но всегда яркий, с металлическим блеском.

Казаки кивали, но в глазах их читалось сомнение. Золото — это понятно, а какой-то кубиками камень — дело для них новое и странное.

Первые часы прошли в безуспешных поисках. Мы медленно ехали по берегу, останавливаясь у каждого небольшого обрыва, где Иртыш подмывал берег, обнажая породу. Здесь были корни деревьев, выпирающие из глиняных стен, песчаные косы, кое-где открывались слои красноватой глины. Я спешивался, осматривал куски породы, ломал их руками и искал знакомый металлический блеск.

— Что нашёл? — спросил Тимофей после третьей или четвертой остановки.

— Пока ничего, — ответил я, вытирая руки о плащ. — Глина да песчаник. И раковины какие-то.

— Это что, море тут раньше было? — удивился Иван.

— Было когда-то давно, — коротко ответил я, снова вскакивая на коня.

Продолжили путь. Часы текли медленно. Проехав ещё несколько километров, мы свернули от основного русла в сторону мелких притоков и оврагов, которые глубоко прорезали землю после дождей.

В одном из таких оврагов я снова спешился и, взяв казачью лопатку, принялся копать у основания размытого склона. Глина была вязкой и тяжёлой, с примесями камешков и песка, но нужного мне блеска не было. Лишь следы зверей да остатки старых кострищ местных охотников.

— Пусто, — сообщил я, отряхивая руки и тяжело вздыхая.

Казаки лишь переглянулись и снова молча уселись на лошадей. Дело это было им явно непонятное, но приказ есть приказ, и никто не жаловался.

День клонился к середине. Мы проехали уже изрядный круг и начали второе полукольцо поисков, теперь уже ближе к лесным окраинам и болотам. Воздух стал прохладнее, появились комары, и я снова стал чаще останавливаться, исследуя каждое место, где вода или ветер вымыли грунт.

Здесь я ковырял лопаткой возле поваленных деревьев, заглядывал в ямы, которые нарыли бобры, но и тут удача отворачивалась от меня. Глина, песок, куски кварца, да ещё окисленное железо — красновато-бурые разводы, которые были всюду. Но пирита так и не нашлось.

К вечеру мы уже изрядно устали. Лошади тяжело дышали, казаки начали зевать и поглядывать на меня с некоторым раздражением. Я понимал, что надо заканчивать и возвращаться обратно.

На обратном пути мимо нас пролетели журавли, в кустах мелькнула лиса. Следы лосей были повсюду — зверя тут хватало. Но не за зверем я приехал.

Солнце уже почти коснулось горизонта, когда мы снова выехали к берегу Иртыша, ближе к тому месту, где он сливался с другой рекой — Тоболом. Это в примерно в двадцати километрах от города. Я остановился возле обрыва, где деревья повисли над рекой, держась за край корнями, словно пальцами. Осмотрел берег, расковырял землю, но лишь нашёл очередной кусок песчаника и несколько раковин.

— Нет тут твоего камня, — сказал Тимофей, уже не выдержав.

— Пока нет, — согласился я, понимая, что казаки раздражены бессмысленной, на их взгляд, поездкой. — Но найдётся. Только не в каждой канаве он лежит. Надо искать в другом месте, где тяжёлая порода есть, не глина эта везде.

— Ну так поехали домой, — предложил Иван. — Завтра снова поищем, может и найдём.

— Сейчас еще немного проедем вперед, и возвращаемся, — ответил я, и мы отправились дальше.

Здесь река делала плавный изгиб, и открывалась широкая пойма с песчаными косами, на которых белели россыпи гальки и валунов.

Я осмотрелся, прищурившись от низкого солнца. Место выглядело многообещающим — кое-где виднелись обрывы, выходы каменистых слоёв, где можно было надеяться найти тот самый пирит, блестящий золотом кубиков.

Только я собирался спешиться и подойти к ближайшему обрыву, как Иван вдруг резко дёрнулся и негромко, но тревожно сказал:

— Там кто-то есть.

Я сразу обернулся. Из-за ближайших деревьев медленно, без суеты и криков, вышли пять человек.

Вогулы.

Одеты они были в полукафтаны и штаны из грубой ткани и кожи, многие в меховых жилетах, волосы у всех длинные, неухоженные, заплетённые в косы или убранные кожаными повязками. Вооружены они были по-охотничьи: луки и копья с короткими железными наконечниками.

Из-за деревьев проступали силуэты других — ещё десяток стоял в тени, держа оружие наготове.

Выглядели вогулы очень угрожающе.

Глава 6

Вперед вышел один — явно самый старший или тот, кого вогулы выбрали для разговора с нами. Лицо его было темнее, чем у других, с глубокими морщинами. В руках он держал короткое копьё.

— Спокойно, — тихо сказал я казакам, хотя сам чувствовал, как напряжение сковывает тело. — Пока не делайте резких движений.

Но Тимофей и Иван уже держали руки на саблях. Хотя как они помогут против такого числа врагов.

Вогул медленно приблизился к нам и остановился в десяти шагах. Остальные стали за ним полукругом, мрачно и молча глядя на нас. Что за чертовщина⁈

— Кто вы? — спросил вогул по-русски с сильным акцентом. Голос был низким и ровным, будто он ожидал встречи с нами.

— Мы из отряда Ермака, — ответил я ровно, не повышая голоса, очень удивившись тому, что он это не понимает. Или это какая-то ритуальная фраза?

Вогул мрачно и задумчиво глядел на нас.

— Что вы ищите?

— Камни, — честно сказал я. — Нам нужны редкие камни. Объездили все вокруг в их поисках.

— Камни, — медленно повторил он. — Здесь нет камней. Уходите.

— Нам не нужна ваша земля, — спокойно сказал я. — Только камень. Найдём — уйдём.

Один из молодых вогулов что-то тихо сказал старшему на их языке. Тот покачал головой, не отводя взгляда от нас.

— Нет камня тут, — повторил он, и глаза его сузились. — Уходите. Не уходите — мы вас убьем.

Его слова звучали спокойно, почти буднично, но в них не было сомнений — убьют без раздумий, не опасаясь ни нашего сопротивления, ни последующей мести Ермака.

Казаки переглянулись. Иван тихо произнёс:

— Их много.

Да, в бой вступать не стоит. Их действительно слишком много, да и вообще ссориться с вогулами на ровном месте нельзя.

Я пожал плечами и примирительно сказал:

— Уходим. Но если знаете, где есть желтые блестящие камни — скажите, мы вас наградим.

Вогул помолчал, внимательно смотря на меня. Затем чуть улыбнулся — улыбка вышла странной, очень кривой:

— Здесь камня нет.

Я коротко кивнул казакам, и мы, натянув поводья, осторожно стали отъезжать назад, чувствуя на себе мрачные взгляды вогулов.

Они стояли, не двигаясь. Мы отдалились на сотню шагов, и их силуэты стали растворяться в надвигающихся сумерках, исчезая так же беззвучно, как и появились.

Когда мы отъехали еще дальше, Тимофей тихо выдохнул и пробормотал:

— Ну и ну. Вот так встреча. Священное место у них тут, что ли.

— Повезло нам, — ответил я негромко. — Сейчас могли бы лежать там стрелами утыканные.

Я ещё раз оглянулся на темнеющий лес и подумал, что в поисках пирита придется ездить и ездить. Других вариантов у нас просто нет.

Когда мы въехали в ворота Кашлыка, уже почти совсем стемнело. За день небо заволокло серыми облаками, из которых время от времени срывались редкие и крупные капли дождя. Двор острога был почти пуст, казаки уже разошлись по избам, уставшие после дневных дел. Только у ворот ещё стояли двое часовых, которые коротко кивнули нам, провожая взглядами.

Я передал своего коня казаку из конюшни, затем молча направился к избе Ермака. День прошёл впустую, пирит мы не нашли, а еще наше путешествие едва не закончилось стычкой с местными вогулами.

Внутри было тепло, пахло дымом и свежими досками. Ермак сидел за столом и пил из кружки ароматный отвар. Он поднял голову и коротко кивнул:

— Ну, как дела? Нашёл свой камень?

Я устало сел на лавку напротив него и отрицательно покачал головой:

— Нет, атаман, не нашёл. Объездили лес, степь, берега, овраги, болота — везде глина, песок, земля, что угодно, только не пирит.

Ермак нахмурился:

— Плохо. А где ездили-то?

— По округе, — ответил я. — Кое- где выходы из глубины есть, казалось — вот-вот найду, да не вышло. А потом ещё вогулы появились…

Ермак внимательно посмотрел на меня:

— Вогулы? Где?

— Где Иртыш с Тоболом сходится, — ответил я. — Их там человек пятнадцать было, вышли прямо из леса с луками и копьями. Рожи суровые, сразу ясно — пришли не просто так. Один из них говорил с нами по-русски. С трудом, но разобрать можно. Сказал, чтоб мы уходили оттуда, и быстро.

— А вы что?

— Да что мы, — вздохнул я. — Спорить пока не стали. Не время сейчас новых врагов наживать, да и много их. Сказали им, что уйдём мирно, предложили награду, если помогут пирит найти. Но они на это не ответили.

Ермак задумчиво потеребил бороду, лицо его чуть расслабилось:

— Правильно сделали, что ушли. Там у них место особенное. Говорят, будто дух там какой-то живёт, то ли речной, то ли лесной. Я сам в это не верю, но для вогулов оно значит многое. Они туда никого не пускают — ни нас, ни татар, никого другого. Был уже один случай раньше — наши разведчики туда сунулись, и чуть до стрельбы не дошло. Но все-таки ссориться мы не стали. Незачем. Вогулы за то, что для них священно, готовы и убивать, и самим помирать.

Он снова вздохнул и отпил из кружки:

— Ты у них про то, что искал, спрашивал?

— Конечно, — сказал я, пожимая плечами. — Но они только промолчали.

— Жаль, — кивнул Ермак, задумавшись. — Если б знали, где такое есть, сказали бы. Они понимают, что благодарить мы умеем.

— Завтра поеду дальше. Порох нужен. Без него нам никак. С казаками ещё поговорю, а потом может кто из местных все-таки подскажет, где лучше искать. Здесь по округе их много. Может, кто и согласится помочь.

— Поосторожнее только. Разведчики татар скоро вернутся. Придет Кучум в себя после того, что случилось, и снова начнет людей посылать.

— Понял, — кивнул я. — Буду внимателен.

Ермак снова задумался. Затем коротко махнул рукой, отпуская меня:

— Ладно, иди отдыхай пока. День трудный был, а завтра новый будет — не легче. С порохом надо не затягивать.

Затем я, как мы и договаривались, пошел к нашему с Дашей пляжу на реке. По дороге оглядывался — не хотелось встретиться с кем-то из казаков.

Даша уже была на месте. Стояла около воды и смотрела на темнеющую реку.

Услышав мои шаги, Даша повернулась.

— Думала, что ты не придешь.

— Почему? — удивился я. — Я же обещал.

Даша мягко рассмеялась и кивнула в сторону реки:

— Пойдём плавать? Вода холодная, но это лучше, чем стоять здесь.

— Да, конечно, — ответил я.

Мы разделись и прыгнули в воду. Вечерняя вода обжигала. Через несколько минут все пошло своим чередом — поцелуи, и все остальное.

Потом мы вернулись на берег.

— Даша, всё, конечно, прекрасно. Лес, река, пляж, Но так не может продолжаться вечно. Чего ты опасаешься? Никаких кривых взглядов не будет. Здесь никто не запрещает людям встречаться друг с другом.

— Я уже была замужем, — помолчав, ответила девушка и посмотрела в сторону.

— Давай хотя бы не прятаться! — произнес я. — Это просто глупо. Все рано поздно станет известно. Не надо быть слишком умным, чтобы догадаться о том, что если двое людей выходят каждый день уходят в одном направлении, то это неспроста.

— Я подумаю, — сказала Даша после паузы.

Я взял ее за руку.

— Пойдем. Пора возвращаться. Уже совсем ночь.

Вернулись в город мы все-таки поодиночке — я не стал на нее давить. Думаю, скоро все будет хорошо. Даша сама прекрасно понимает, что в нашей жизни надо что-то менять. И чем скорее, тем лучше. А приходить сюда, если мы будем жить вместе, нам никто не запретит и в будущем.

* * *

В углу небольшой харчевни, в небольшой и не самой светлой комнате, за тяжёлым дубовым столом сидели двое.

Один из них — Елисей Скрыпник. Он то и дело оглядывался, будто ожидая, что кто-то может их услышать.

Напротив него, вытянув ноги и спокойно откинувшись на спинку стула, сидел купец. Одежда у него была богатая: дорогой кафтан из тёмно-синего сукна, обшитый золотыми нитями, меховая шапка рядом на столе, кольца на толстых пальцах. Его лицо плохо располагало к доверительной беседе — тяжелое, надменное, с холодными и злыми глазами.

Купец выслушал Елисея и теперь медленно поглаживая бороду, размышляя над его словами. Казалось, что он не слишком верил своему собеседнику.

— Значит, говоришь, мастер есть у Ермака такой, какого и в Москве, и в Европе не сыщешь? — купец произнёс это с лёгким презрением. Он не то действительно не верил, что у простого казацкого атамана мог появиться такой человек, не то хотел надавить на Елисея.

— Анисим, я не лгу, — ответил Скрыпник, пожав плечами. — Я сам видел то, что он делает. А может делать гораздо больше. Он принесет горы денег.

— Но будет ли он работать-то? — хмыкнул купец.

— А куда ему будет деваться? Выбор невелик. Либо делать то, что ему скажут, либо не жить на свете. Он же не дурак! Холопы работают, и он пусть тоже. Только надо караулить его хорошенько, чтоб не сбежал. А то он хитрый. Если будет артачиться, можно и больно сделать. Боль — штука такая, заставит кого угодно.

Купец снова задумчиво погладил бороду и прищурил глаза:

— И, говоришь, не хочет он от Ермака уходить?

— Нет, — покачал головой Скрыпник. — Предлагал я ему сам уйти к Строгановым — те приняли бы с руками и ногами. Он отказался. Говорит, что без атамана никуда не пойдёт, пока жив тот.

— Верность — штука полезная, — медленно проговорил купец, криво улыбнувшись. — Но иногда и вредная.

Елисей осторожно оглянулся и, убедившись, что никто их не слушает, тихо продолжил:

— У Ермака остался мой человек. Он сможет помочь с этим делом. Подскажет, когда Максим уйдет в лес или куда-то еще.

Купец подался вперёд.

— Думаешь, казаки не станут его искать?

— В тех местах пропасть может кто угодно. Если кто-то исчез — ничего удивительно. А найти человека невозможно. Подумают, что татары.

— А Строгановы ничего не скажут? С ними я ссориться не хочу, — сказал купец. — Они в этих краях решают все. Царь далеко, а эти здесь. Кто перейдет им дорогу, долго не живет. Я с ними тягаться не могу. Ну, может, пока. А как подниму денег на твоем мастере…

— Они и не узнают, — пожал плечами Скрыпник. — Да и какое им дело. Они от Ермака уже отказались. Не хотят финансировать безнадежное дело. Не в их это правилах.

— Можно будет сделать все тихо. А потом пусть сидит там, где его никто не найдет, и придумывает всякие вещи, приносит деньги.

Анисим усмехнулся.

— А как все придумает все, что знает… В землю его?

Скрыпник пожал плечами.

— Видно будет. Но какая разница, иначе ему все равно погибать с Ермаком. А так немного подольше проживет.

Купец снова задумался, барабаня пальцами по столу. Он молчал долго, взвешивая риски, и наконец заговорил снова. Голос его звучал тихо, но твёрдо:

— Дело заманчивое. Слишком заманчивое, чтобы отказываться. Людей я дам тебе. Таких, кто привычен к этому делу. Ты поведешь их. Если все будет, как ты говоришь — станешь богат. Мое имя нигде не упоминай, ни в каком разговоре. Хотя знаю я таких как ты… если будет выгодно, все расскажешь!

— Нужна пара лодок, — сказал Елисей, сделав вид, что не заметил последних слов купца. — Лучше небольших, плыть все равно только ночью, чтоб татары не застали, а днем прятаться. Где — я знаю, мне те места известны. Может, конечно, оказаться, что пока будем на месте, Кучум уже взял город, тогда я уже ничего не сделаю. Из мертвых никого не воскресить!

Купец медленно поднялся из-за стола, надел шапку, оправил кафтан и посмотрел на есаула сверху вниз:

— Готовься. Через пару дней надо отправляться, чтоб успеть до холодов. Но смотри, если что-то пойдет не так, тебе первому голову снимут.

* * *

Карачи и Кучум стояли на пригорке, откуда было видно, как внизу ревёт и пляшет пламя. Жёлтые-красные языки хватали воздух. Ветер рвал дым, и порой сквозь него мелькали странные чёрные фигуры, похожие на людей в толстых черных одеждах.

— Видишь, Кучум, как всё просто, — сказал мурза Карачи.

Он, как всегда, улыбался.

Хан медленно повернул голову.

— Ты очень умный, Карачи. Очень.

— Да, погибнут многие наши воины, — сказал Карачи, — но так и должно быть. А большинство выживет.

Снизу, от пылающего костра, к ним поднялся один из телохранителей хана. В руках у него была побывавшая в огне промазанная глиной войлочная накидка.

Карачи взял ее и поднес Кучуму. Хан внимательно посмотрел на нее.

Войлок, когда-то мягкий и плотный, теперь стал жёстким, как старое седло. Слой глины потрескался, посерел, местами облупился, обнажая подпалённые, чернеющие волокна. Пахло гарью и жжёной шерстью. Кучум потрогал его рукой, и крошки глины осыпались, словно пепел.

Но внутри войлок почти не пострадал. Чуть потемнел, но остался мягким, почти как прежде.

— Огонь не возьмет эту одежду, — усмехнулся Кучум. — Как быстро мы сможем сделать много ее?

— Несколько месяцев на это уйдет, — ответил Карачи. — Мы соберем весь войлок, какой найдем у людей, и сделаем еще. На это будет нужна шерсть, но ее можно добыть. Мы делаем юрты, ковры… значит, сделаем и одежду. А уж глиной промазать ее — дело нескольких дней.

— Как все просто оказалось, — задумчиво сказал Кучум. — Удивительно. Значит, огненные трубы Ермака станут бессильны?

— Не совсем, — отрицательно покачал головой Карачи. — Но мы победим. Теперь мы знаем, с чем столкнемся, к тому же у нас будет очень хорошая защита.

— Из оружия у него останутся одни пушки и ружья. Порох ему последним обозом доставили.

— Да, — подтвердил Карачи. — Но он его очень много потратил на защиту Искера, а новых обозов, по слухам, не предвидится. А еще скоро случится то, что лишит Ермака и этого. Может, даже сегодня ночью.

* * *

Проснулся я резко, как от толчка. Будто кто то тряхнул за плечо и шепнул в ухо — вставай. Но в избе никого не было. Никаких звуков, только слабый свист ветра за окном. Некоторое время я лежал, прислушиваясь, но не услышал ничего подозрительного.

Но все равно было почему-то не по себе.

Я так сильно устал за последние дни или интуиция почувствовала какую-то угрозу? Раньше со мной такое бывало. Не всегда, но периодически. Несколько раз даже крепко выручило.

Я сел, нашарил сапоги и натянул их. Сон возвращаться, похоже, не собирается, а сидеть внутри в темноте невыносимо.

Ночь была тёмная. Звезды будто кто-то притушил. Пахло сыростью — похоже, на утро обещался дождь. Острог, внутри которого находилась моя изба, был пуст, только где то за дальним сараем что-то шевельнулось — скорее всего, собака.

У ворот острога стояли два часовых. Оба опирались на пищали и скучали.

— Ночь какая тихая, — сказал мне один из них.

— Да. Даже слишком, — согласился я.

Я вышел из ворот острога.

Город спал. Избы казались неживыми. Лишь в паре из них сквозь окна виднелись маленькие огоньки — светила свеча или лучина.

Я поднялся по лестнице на стену и посмотрел на Иртыш — черный, как смола. Только вдали что-то мерцало — наверное, кто-то жег костер. Татары? Едва ли. Скорее всего, рыбаки или охотники из местных.

И вдруг послышался крики.

— Кто ты? Стой! Стой!

Затем за стенами острога разгорелся огонь — стали видны его отблески, а потом раздался чудовищный взрыв. Земля заходила ходуном, изнутри острога вверх ударило пламя и полетели искры, а вместе с ними взлетела крыша порохового склада. Я инстинктивно ухватился за стену, чтобы не упасть.

Мелькнула мысль — живы ли те, кто ночевал в остроге, неизвестно, но пороха у нас теперь точно нет. Остался лишь тот, что в пушках, да который у казаков при себе.

В городке раздались крики, люди начали выскакивать на улицу. В первые секунды никто ничего не понимал.

Какой-то человек, успев до взрыва перескочить стену острога, забросил крюк на внешнюю стену и быстро карабкался по веревке наверх. Меня поразило то, что он был в казачьем кафтане, хотя кто он, в темноте я рассмотреть не сумел. Судя по всему, именно он устроил взрыв. Никакого оружия, кроме подаренного Ермаком засапожного ножа, у меня с собой не было. Выхватив его, я бросился наперерез.

Глава 7

В темноте на секунду показалось, что это Савва Болдырев. Та же густая, черная, как смоль, борода, такой же кряжистый силуэт в зеленом казачьем кафтане, который здесь только у него одного. Неужели Савва предатель?

Но когда диверсант повернулся и выхватил нож, я понял, что ошибся. Это не Болдырев. И не казак. Лицо — татарское, смуглое, хотя, похоже, намазано чем-то, чтобы скрыть эту самую смуглость. Густая борода, скорее всего, приклеена.

Татарин притворился нашим сотником, чтобы пройти мимо охраны в острог и взорвать пороховой склад. Надо признать, у него все получилось. Почему вырядился именно в Савву? Скорее всего, из-за его необычного кафтана (кто там из охраны будет всматриваться, сразу видно, что это Болдырев, а не кто-то другой), густой бороды, скрывающей половину физиономии и ястребиного носа, так похожего на татарский.

Савва, ну почему тебе его никто не свернул по молодости на бок? Глядишь, лазутчик бы и не пролез.

Но теперь не до шуток. Татарину, чтоб сбежать, надо закрепить крюк на стене, немного спуститься по веревке и соскочить на землю — прыгать с самого верха, с пяти метров, будет высоковато, можно переломать ноги. Даже если сначала повиснуть на руках — у меня нож, останется без пальцев. А еще плюс к этому перед осадой казаки щедро натерли край смесью жира с дегтем, поэтому она стала скользкой, как лед.

У нам уже бежали люди.

У лазутчика оставалось всего несколько секунд, и он кинулся на меня. Нож в его руке был большой, куда мощнее моего засапожного. Татарин широко махнул им, но я оказался наготове, и успел отскочить назад. Враг, осознав, что я не так прост, попытался ударить меня по выставленной вперед руке, я мигом убрал ее, и тут все кончилось.

Грохнула пищаль, тяжелая пуля ударила татарина в спину, и он мёртвый свалился на деревянный настил.

Снизу кто-то крикнул:

— Что там?

— Всё в порядке! — ответил я.

Ко мне подбежал казак с еще дымящейся пищалью в руках, за ним еще один, и еще. Тут же примчался и Лука — начальник охраны с саблей в руках.

— Савва, что ли? — ахнул он, не разглядев, потому что татарин упал лицом вниз.

— Нет, — ответил я. — Вырядился под него, чтоб пройти в острог.

Мёртвое тело перевернули.

Лука с расширенными глазами от изумления глазами потянул за «Савву» за бороду, и та отклеилась.

— Хитро придумано, — произнес Лука и перекрестился. — А где сам Савва? Небось пьяный у жены под боком валяется? Чего не идет посмотреть на самого себя?

Разговаривать я не стал и спустился вниз. Лестница под ногами скрипела, словно жаловалась на происходящее.

— Мертв! — крикнул Лука вниз.

— Несите его сюда, — послышался в ответ голос Ермака.

Там, где стоял пороховой склад, теперь был обугленный остов. Бревна, черные, как кости после пожара, торчали в небо. Разломанная и отлетевшая крыша валялась неподалеку. Порох хранился ниже уровня земли, изба-склад стояла над ямой, из-за этого острог почти не пострадал — взрыв получился направленный ввысь.

Вокруг суетились казаки. Кто-то поливал остатки огня ведрами воды, кто-то таскал обгоревшие доски, кто-то просто стоял, ошалело глядя на развалины.

Пострадали только двое, несших службу у ворот. Один сидел, держась за голову, второй стоял и слегка раскачивался, как пьяный, повторяя:

— Гром… как гром грянул…

Ермак стоял около останков склада.

Я подошел к нему.

— Пороха нет, — сказал он тихо. — Всё. Остался только в пушках, и у казаков, сколько они с собой носили. И всё.

Тело татарина-диверсанта притащили за ноги в острог. Люди собрались вокруг него. Хмуро смотрели и переговаривались.

— Савва, глянь, — сказал кто-то из казаков, — ну вылитый ты!

Болдырев вышел из-за спин и посмотрел вниз. Лицо его перекосилось, будто он увидел двойника.

— Вот те раз, — пробормотал он. — А и правда похож…

И действительно, похож был даже с полуоторванной бородой.

А кафтан — вообще один в один. Он у Саввы особенный, как я уже говорил. Сшит из плотного темно-зеленого сукна, с красной тесьмой на плечах и швами, обведенными тонкой желтой нитью. Ворот разрезной, с изящной застежкой. Этот кафтан он привез еще из Руси, и очень гордился им.

И вот татарин вырядился в точно такой. Наверное, давно готовили диверсию, но перед штурмом, по счастью, у врагов не получилось.

— Вот как нас обманули, — сказал тихо Ермак, глядя на тело.

Ермак обвел взглядом казаков-часовых. Те уже немного пришли в себя, хотя были совсем недалеко от склада. Повезло, что не задело отлетевшим бревном.

— Вы что скажете? — спросил Ермак ледяным голосом. — Как вы его пропустили?

Старший из часовых, худой парень с рыжеватой бородкой, переминался с ноги на ногу.

— Мы… приняли его за Савву, Ермак Тимофеевич, — сказал он и сразу взглянул на землю.

— Приняли за Савву? — Ермак не повысил голоса, но так, что слова будто стали тяжелее. — Вы на лицо хоть смотрели?

Казаки опустили головы вниз и ничего не отвечали.

Потом один все-таки сказал.

— Непонятно было, что это не он… Только когда достал что-то и фитиль поджег. Да и то, не сразу… Мы же на него не смотрели… Посчитали его своим… А он с окна сорвал пузырь и бомбу туда, внутрь… Мы ничего и сделать не успели. Кинулись к нему — но он крюк на стену, и туда. А потом грохнуло. Бомбу он бросил, бомбу…

Я подошел ближе.

— Как она выглядела?

— Круглая, — сказал старший. — Такая… глиняная, наверно. Или железная… Фитиль, как у пушки, горел с искрами, а потом — бух!

Он махнул рукой.

— Даже кафтан у него такой же, — вставил кто-то из толпы. — Ну как тут разглядишь в темноте?

Толпа зашумела. Кто-то выругался, кто-то пнул ногой землю.

Ермак окончательно оторвал у тела бороду и спросил у всех:

— Откуда он взялся? — спросил Ермак. — Кто его видел в городе?

Ответили не сразу. Потом вперед вышел один из купцов. Лицо — испуганное, будто боится, что и его в чем-то обвинят.

— Торговал сегодня на рынке… Мясом… А потом ночевать остался, сказал, что возвращаться по темноте не хочет… Раньше я его не видел, хотя всех тут знаю… Назвал себя Закиром…

Купец развел руками и снова спрятался в толпе.

Ермак постоял еще, не шевелясь, глядя на обугленный остов склада. Огонь уже погасили, но дым еще струился.

— Всё, — громко сказал он. — Разойтись по домам. До утра.

Народ переглянулся и быстро выбежал из острога. Многие из людей, наверное, побывали в нем впервые. Остались одни казаки.

— Что теперь с порохом? — вздохнул Мещеряк.

— С порохом? — Ермак глянул на черные балки, торчавшие из земли, как зубы. — Его нет. Утром будем думать. Сейчас — ночь. Всем отдыхать. Проверить всех купцов, кто у нас остался. Вдруг тут не один такой.

Утро выдалось хмурым. Ночь была тяжелая, тревожная. Думаю, никто толком не спал. Повсюду расхаживали часовые, но город все равно лежал настороженный, будто сам не верил, что проснется целым и в темноте не случится еще что-нибудь.

На рассвете Ермак созвал всех на совещание. Пришли все, кроме Черкаса. Он, несмотря на ночное происшествие, отправился на лодке в далекую Русь.

— Семен, говори, что у нас осталось, — сказал он.

Наш артиллерист сидел мрачный настолько, что дальше некуда.

— Всё, — сказал он. — Пороха больше нет.

В избе зашевелились и завздыхали. Не то, чтобы это никто не знал, но все-таки.

— Около каждой пушки остался на пару выстрелов, — продолжал Семен, — и у казаков — на двадцать у каждого. Кто сколько привык с собой пороха носить. У некоторых, может, и тридцать, а у некоторых дай бог десять. И все.

— На большой бой не хватит, — сказал Мещеряк. — Если будем снова защищать стены, надежда только на огонь.

— Огонь есть, — сказал я. — Все огненные трубы на месте. Даже смесь осталась. Половину из того, что было, израсходовали. Но надо делать ее еще. Живица, спирт, жир — лучше с рыбы. Его и добывать проще. За рыбой по лесу рыскать не надо.

— Значит, делаем, — кивнул Ермак. — И огненных труб еще. Бочки вроде есть, у нас их много. Кучум вернется. Залижет раны и вернется, это точно. Живицы у нас море, в лесу сосен тьма, да и остальное будет. Порох теперь экономить. Стрелять только при необходимости. А лучше из лука или арбалета. Будем ждать караваны. А ты, Максим, бросай все дела, и ищи серу. С ней мы сможем делать порох сами.

— Постараюсь найти, Ермак Тимофеевич, — пообещал я.

Я вернулся в свою избу. Около нее до сих пор валялся обугленный кусок бревна, отлетевший после взрыва порохового склада. Но она не пострадала, хотя черная отметина после удара осталась.

А внутри, рядом с лавкой, лежала добыча, доставшаяся мне после дележа трофеев. Я получил ее в благодарность за мои огнеметы очень много. Наверное, больше всех, даже больше Ермака с Мещеряком.

Вопрос, что с этим богатством теперь делать.

Несколько татарских сабель (очень украшенных), пяток ножей, много монет (как ими тут распорядиться?), несколько перстней (их я точно не одену, скорее всего, они снимались с мертвых тел), и самое ценное для меня — два татарских лука со стрелами. Они очень интересны. Как будет время, испытаю, сравню со своим арбалетом. Но это не сейчас.

Теперь, самое главное, наладить безостановочное производство огненной смеси и искать серу. Все остальное — полумеры.

И тут в дверь постучали. Судя по звуку, рукоятью сабли. Потом она резко распахнулась, и снаружи показался Ермак.

— Поехали, — сказал он без всяких вступлений и объяснений.

Мда, ненадолго мы с тобой, Ермак Тимофеевич, расстались. Ну спасибо, хоть постучал, потому что здесь вообще было принято ходить в гости без стука. Ну разве что в темноте ситуация менялась, потому что места дикие, идет война, и неузнанный гость сильно рисковал своим здоровьем.

У городских ворот стояли уже оседланные лошади.

Ермак поехал первым, следом я, за нами Матвей Мещеряк, нахмуренный, будто у него болела голова, и начальник разведки Прохор Лиходеев. Позади на лошадях сидели три казака-охранника, с суровыми лицами и длинными пищалями на ремнях.

Я быстро догадался, что встреча будет с разведчиком. На такую я уже однажды ездил, когда нас предупредили о нападении на рудник, и поначалу Ермак тоже ничего не говорил мне.

Мы ехали по лесной дороге. Утренний воздух был влажным и прохладным, лес пах смолой и сыростью. Деревья по обеим сторонам дороги казались одинаковыми, бесконечными — высокие сосны, иногда березы, местами осина и редкие кедры. Дорога постепенно становилась уже.

Мы ехали не слишком долго, и остановились, когда впереди показалась фигура человека.

На дороге стоял татарин. Он держал за повод небольшую темную лошадь, был без оружия — по крайней мере, его видно не было. Я сразу понял, что это не Шамсутдин, которого мы встречали в прошлый раз. Этот человек был моложе, худее, лицо у него было угрюмое, непроницаемое. Он носил простой серый кафтан, подпоясанный веревкой, и старую шапку из овчины.

— Вот, — сказал татарин, не произнеся никаких слов приветствия и протянул Ермаку какой-то сверток.

Ермак взял его, потом повернулся ко мне и молча передал мне в руки.

— Смотри.

То, что я принял за сверток, оказалось куском толстого войлока, промазанного глиной. Он был тяжелый, плотный, на ощупь похожий на сырую шерсть. С одной стороны войлок выглядел практически целым, а вот с другой был сильно обожжен, почернел, глина на нем обгорела и покрылась трещинами. От войлока еще исходили остатки запаха гари.

— Что это такое? — спросил Ермак у татарина.

— Это Кучума, — ответил тот без эмоций, будто речь шла о чем-то совершенно обычном. — Его воины испытывали это, прежде чем уйти в степи. Они хотят не бояться огня.

— Ты сам видел это? — спросил Мещеряк.

— Да, — ответил татарин. — Издалека. Его воины надевали одежду из этого, и их поджигали. Они горели, но не гибли. Это было не очень далеко отсюда. А потом они продолжили идти в степи. Но я смог подобраться и утащить кусок ткани.

Я щупал и осматривал ткань. Похоже, от огня она спасала. Вопрос, какие были температуры и как долго горел огонь, но тем не менее. Мы из подобного материала делали перчатки для наших «огнеметчиков», но здесь он был гораздо толще.

— Спасибо тебе, — сказал Лиходеев, и передал татарину слегка позвякивающий кошель. — Если еще что-то узнаешь, сразу говори.

Татарин кивнул, запрыгнул на лошадь и быстро, даже не попрощавшись, уехал.

— Плохо дело, — сказал я. — Этот войлок предназначен специально, чтобы выдерживать огонь.

— Что значит «выдерживать»? — переспросил Мещеряк.

— Значит, что огнемёты, на которые мы рассчитывали, теперь будут намного слабее, — ответил я прямо. — Внутри войлочной одежды огонь будет жечь хуже.

— Смотрите, — продолжил я, показывая войлок. — С одной стороны он почти целый, огонь его не прошел насквозь. Только поверхность обгорела. Если воины Кучума оденутся в такие накидки, то смогут залезть на стены.

Все замолчали. Мещеряк мрачно потирал подбородок, Ермак хмурился, Лиходеев задумчиво смотрел в землю.

— И что теперь делать? — спросил наконец Ермак.

— Надо думать, — ответил я. — Усовершенствовать огнеметы. Но и это не поможет полностью. Теперь они знают, что наш огонь не всесилен, и их уверенность вырастет. Огонь перестанет быть для них смертельной угрозой, а станет лишь препятствием.

Ермак мрачно кивнул.

— Значит, они снова придут, и придут подготовленными, — сказал он, глядя в лес, словно вражеские отряды уже приближались к нам сквозь деревья.

Мы еще немного постояли молча. Лес вокруг был тихий, прохладный, спокойный, он ничего не знал о наших проблемах. Ермак наконец-то дал знак возвращаться.

— Пора обратно, — сказал он.

Мы сели на лошадей. В обратный путь отправились в молчании, погруженные в тяжелые размышления. Я держал в руках кусок войлока и думал, что теперь все изменилось. Огонь был нашим главным оружием, нашей надеждой, но теперь и она пошатнулась.

По сути, мы остались безоружными. Пороха нет, а огнеметы теперь неэффективны. Все плохо.

— Надо искать пирит, — сказал я по дороге Ермаку. — Найдем его, будем с порохом. Надо отряжать чуть ли не всех на поиски, благо Кучум сейчас ушел. Других вариантов я не вижу. Я объясню, как этот камень выглядит, и пусть все отправляются. Составить маршрут, и вперед. Иначе беда.

— Хорошо, — вздохнул Ермак. — Правильно говоришь.

…В тесном дворе острога не протолкнуться было — казаков набилось столько, что доски частокола, казалось, вот-вот лопнут. Сотни глаз смотрели на меня. Сотни людей — загорелые, в кафтанах, кто-то с поседевшей бородой, кто-то едва юнец, но с саблей за поясом. Стоял шум. Кто-то спорил о делах, кто-то ругался, кто-то зевал. Я взобрался на бочку, чтоб хоть немного возвыситься над толпой. Сразу стихло.

— Значит, так, — начал я. — Слушайте внимательно. Мы ищем камень, что зовётся пирит.

Люди переглянулись. Кто-то хмыкнул:

— Камень? Нам нужен камень? Зачем?

— А вот затем, — ответил я, — что с ним у нас появится порох. Все знают, что у нас его почти не осталось.

Казаки дружно затихли. Чем грозит отсутствие пороха, все понимали хорошо. А знали бы еще, что огнеметы скоро почти перестанут работать…

— Камень желтоватый, блестит, словно золото. Увидите такой — сразу берите кусочек и везите сюда.

— Где его искать? — спросил один из казаков.

Я кивнул.

— Слушайте. Пирит любит скалы и берега рек. Особенно там, где вода размывает землю, обнажает корни и камни. Он часто прячется в глине, в сланце, бывает в гальке. Иногда валяется прямо на поверхности — кажется, что кусок золота в грязи лежит. Иногда — глубже. Бывает большими кусками, бывает мелкими. Ищите жёлтые искры под солнцем.

— Сколько искать? — хмуро спросил кто-то сзади. — День, два?

— Сколько понадобится, — отрезал я. — Поймите: без него — никак.

Казаки зашумели, кто-то недовольно, кто-то охотно — мол, поищем, куда деваться.

— Не бродите просто по лесу, — добавил я. — Глаза открыты держите! Вниз по рекам, в оврагах, у обрывов, особенно там ищите.

Я спрыгнул с бочки. Гул голосов поднялся вновь. Ко мне подошли сотники, чтобы определиться, кто куда поедет.

На следующий день десятки казаков выехали в разные стороны. Отряды расходились, как лучи от солнца, оставляя острог почти пустым и тихим. Я тоже сел в седло — не могу же сидеть в избе и ждать.

Три дня мы мотались по окрестностям. Объехали леса, бродили по руслам рек, лазили по глинистым обрывам.

Ничего.

Даже дети у местных спрашивали — может, видели такой камень? Те таращились, качали головами.

— Камень-то жёлтый? — уточнял кто-то из казаков. — А не золото ли ищем?

— Не золото, — повторял я, — пирит.

— Ну а если золото найдем? — устало усмехался другой.

Я только махал рукой.

На четвёртый день мы ускакали ещё дальше — казалось, ещё чуть-чуть, и мы упремся в край земли. Наверное, почти сотня километров от острога, за рекой, за лесом. Я сидел в седле часами, спина и ноги ныли, будто пробежал марафон.

И всё без толку.

Каждое утро начиналось одинаково — быстрое холодное умывание, завтрак, седло. День за днём одна и та же дорога, те же обрывы, те же вопросы к местным рыбакам и охотникам. Ответы одинаковые: никто не видел, никто не знает.

К вечеру лошадь шла уже неохотно, я сам держался в седле с трудом, мышцы наливались тяжестью. Но останавливаться нельзя.

Однако дни шли, а мы возвращались в острог лишь с усталостью.

Ермак молча смотрел, как мы въезжаем, и только кивал:

— Ну?

Я качал головой.

Казаки ворчали, но продолжали искать

Пять дней я провёл в седле, почти не слезая. И всё зря.

Похоже, что что мы все-таки остались без серы. И значит, без пороха. Следующего штурма мы не выдержим.

Глава 8

Я сидел на бревне возле пристани и смотрел на реку. Вечерняя вода темнела, Иртыш казался совершенно спокойным.

Я тоже выглядел спокойным. После стольких дней непрекращающихся поисков на меня нахлынула жуткая усталость. Сил почти не осталось.

Пороха нет. Это не проблема, это приговор. Огнеметы, которые только что нас спасли, во второй раз не смогут этого сделать. Татарская смекалка не подкачала. Толстая войлочная одежда, промазанная глиной, защитит татар Кучума от огня на время, достаточное для того, чтобы взобраться на стену.

Скорее всего, они будут использовать что-то вроде быстросъемных накидок. Горящая смесь «прилипнет» к одежде, будет полыхать долго, постепенно прожигая ее, поэтому, взобравшись на стену, ее надо мгновенно сбрасывать. На головах у татар для защиты глаз окажется что-то вроде колпаков из того же войлока — полезть они вслепую, для них это проблема, но все равно залезут. Такой метод использовали в свое время в Европе, когда на головы осаждающим крепость лилась горящая смола и тому подобное. Ничего — залезали, и брали замки. А кучумовцы, наверное, бесстрашнее европейских армий. Да и опять начнут заваливать нас телами бросовых воинов, «ялангучи», а за ними направятся элитные части.

Без стрельбы из пищалей и пушек отбиваться бессмысленно.

И что же делать? Сдаваться или уходить, пока струги еще целы? Если придет караван с порохом, станет лучше. Но у меня большие сомнения, что он придет. То, какие мысли сейчас в голове у Строгановых, нам рассказали четко. Сможет ли Черкас достучаться до разума царя, тоже большой вопрос. Царь сейчас — сын Ивана Грозного Федор по прозвищу «Блаженный», слабый телом и умом. Идет драка за власть, регентский совет возглавил Борис Годунов, но до Сибири ли ему сейчас.

С Дашей в эти дни я почти не общался. Какая тут совместная жизнь, если наши жизни висят на волоске. Захватив город, татары убьют всех казаков, а про то, что сделают с женщинами, даже думать не хочу.

Разговоры, что надо уходить из Сибири, уже пошли. Осторожно, негромко, но все-таки. Какой смысл в безнадежном мероприятии? Про это заговорили даже матерые казаки. А если хотя бы часть из них отколется и действительно уйдет?

Так что, действительно никаких шансов? Я кинул камень в воду. Он полетел, как стрела.

Стрела. Арбалетный болт.

А что, если…

Каков принцип действия огнестрельного оружия? Порох при горении выделяет газ, который выталкивает из ствола пулю. А лука или арбалета? У них распрямляется «плечо» и за счет механической энергии оно отправляет стрелу (арбалетный болт) в полет (так называемое «метательное» оружие). Считается, что огнестрельное мощнее и эффективнее.

Но действительно ли это так?

Не попробовать ли сделать, не побоюсь этого слова, революцию?

Я вскочил, помчался к нашему старосте Тихону, реквизировал у него большую часть бумаги (хотя она у нас чуть ли не на вес золота). Сказал — так надо, и Тихон мне поверил. Затем обмотал кожей несколько обточенных угольных кусочков, чтобы не пачкались пальцы (получились эдакие карандаши), вернулся на берег, и принялся писать и рисовать.

Задача такова: заменить метательным оружием огнестрельное.

Она кажется невыполнимой, но, думаю, не все так однозначно.

Что нам нужно?

Первое — чтобы энергетика и пробиваемость метательных снарядов была на реальной дистанции боя сравнима с огнестрельным оружием, или, по крайней мере, обеспечивала достаточную пробиваемость кожаных и даже металлических доспехов, а также всевозможных щитов и прочих средств защиты, используемых татарами.

Второе — обеспечить достаточную плотность огня. То есть сделать, чтобы получилось стрелять в минуту так, как стреляет картечью пушка, поражая сразу множество целей. Пальба ядрами нам сейчас не слишком нужна, для них просто нет целей.

Что можно придумать?

Начну, пожалуй, со второй части. С плотности огня.

Причем с исторической экскурсии.

Когда-то «сумрачный китайский гений» создал арбалет под названием «чо ко ну».

В Европе его иногда называли самострелом Чжугэ Ляна, хотя на самом деле механизм появился задолго до него, а имя полководца приклеилось лишь благодаря легенде. Это был магазинный арбалет с деревянным ящиком на верхней части, куда складывали короткие болты. Снизу находился рычаг, который двигали вперёд и назад. Когда стрелок тянул рычаг на себя, тетива натягивалась и цеплялась за крючок. Когда он толкал рычаг вперёд, новый болт скатывался из магазина в паз, крючок отпускал тетиву, и происходил выстрел. Таким образом, пока в магазине были болты, стрелок мог стрелять почти без остановки, просто совершая «движения помпы».

В магазин обычно помещалось от семи до десяти болтов, иногда чуть больше, но тогда устройство становилось слишком тяжёлым. Заряжать магазин было несложно — болты просто вставлялись сверху, и на полную перезарядку уходило несколько секунд. Темп стрельбы был очень высоким по меркам арбалетов: один выстрел в секунду, а иногда даже чуть быстрее, поэтому целая обойма улетала даже с прицельной стрельбой за полминуты, после чего стрелок мог тут же вставить новую порцию болтов.

Главная слабость конструкции заключалась в низкой силе натяжения. Плечо арбалета было лёгким, натяжение всего в районе тридцати (ну чуть больше) килограммов, скорость болта около сорока-пятидесяти метров в секунду. Это означало, что такой самострел не пробивал железные доспехи и даже хорошую толстую кожу, но был опасен для людей без брони, для соломенных панцирей и лёгкой одежды. Китайцы отчасти решали эту проблему ядом — болты часто обмакивали в отраву, так что даже царапина могла быть смертельной (вопрос, когда, потому что долго ждать бессмысленно, бой к этому времени может уже закончиться). Для сравнения, мощность моего арбалета с мощной рычажной зарядкой под названием «козья нога», который я здесь сделал — около двухсот килограмм.

Что называется, почувствуйте разницу.

Стрелы для чо ко ну были короткими, двадцать–тридцать сантиметров, лёгкими, и чаще всего не имели оперения, потому что магазин был узкий, и перья бы застревали. Иногда встречались маленькие плоские «ушки» из кожи или бересты, чтобы болт не вращался в полёте. Выстрел происходил за доли секунды: стрелок взводил рычаг, болт падал, тетива отпускалась, и новый болт сразу же вставал на место. Чтобы зарядить магазин заново, требовалось пять–десять секунд, если болты были под рукой.

Чо ко ну применяли в обороне крепостей, на кораблях и даже на телегах. Его ценили не за точность или пробиваемость, а за возможность засыпать врага градом стрел, заставляя его укрываться за щитами. Это был скорее «китайский пулемёт» того времени: мощи почти никакой, зато стрелок мог одним арбалетом буквально поливать врагов стрелами.

Подводя итог, можно сказать, что чо ко ну был потрясающ в плане скорострельности, но крайне слаб с точки зрения пробиваемости. Даже против кожаных доспехов он бессилен.

Можно ли тут что-то изменить?

Да, можно.

Я сделаю «чо ко ну» с перезарядкой при помощи «козьей ноги». Он немного проиграет в силе обычному арбалету и в скорострельности традиционному катайскому «чо ко ну», но это не страшно. Автомат обычно тоже уступает по энергетике винтовке и по быстроте опустошения обоймы пистолету-пулемету, но в «среднестатистических» условиях боя эффективнее и одной, и другого. А тем более, когда на тебя идет огромная толпа, и она использует почти непробиваемую для чо ко ну защиту.

Таким образом, у меня получится гибрид скорострельного магазинного самострела и мощного боевого арбалета.

Сделать чо ко ну с усиленным плечом и использованием «козьей ноги» в Кашлыке вполне реально. Козья нога представляет собой короткий рычаг с крюком для тетивы, то есть очень простое устройство — железную дугу с шарниром и крюком, которой взводят тетиву. Сам механизм чо ко ну тоже несложен: деревянная коробка магазин, скользящий рычаг подачник и простая спусковая защёлка. Всё это можно сделать из дерева, железных накладок и при помощи простой механики.

По сравнению с китайским оригиналом конструкция изменится сильно. Мощность натяжения вырастет: если у китайского чо ко ну она составляла, повторю, тридцать плюс килограммов, то с козьей ногой можно поставить плечо на сто двадцать–сто пятьдесят килограммов. Это даст значительное увеличение убойной силы.

Скорострельность при этом упадёт: китайский чо ко ну стрелял по одному разу в секунду, а здесь каждый выстрел требует вставить козью ногу, взвести тетиву, вынуть рычаг и только потом стрелять. На это уйдёт пять–семь секунд, то есть восемь–десять выстрелов в минуту. Это в пять–шесть раз медленнее китайского варианта, но всё равно быстрее, чем у тяжёлых европейских арбалетов, которые стреляли пару раз в минуту.

В магазин можно будет помещать пять–семь болтов; десять — уже слишком много, оружие станет громоздким, а взводить его будет тяжелее. При натяжении в сто двадцать–сто пятьдесят килограммов болт на расстоянии тридцати–сорока метров пробьёт толстую кожу, кольчугу или щит из сыромятной кожи. На пятидесяти–семидесяти метрах это будет точное поражение незащищённой цели, лёгкая кольчуга частично задержит стрелу, но не полностью. На расстоянии восьмидесяти–ста метров хорошее пробитие уже не гарантировано, но можно ранить.

Сам арбалет с тяжёлым плечом и магазином будет весить пять–шесть килограммов. Если добавить десяток болтов и саму козью ногу, которую придётся носить отдельно, общий вес составит около семи килограммов.

Есть и недостатки. Стрелять станет сложнее: каждая стрельба требует отдельного рычага, стрелок работает обеими руками и почти не двигается, скоростного «пулемёта» не получится. Магазин нужно будет делать прочным, чтобы выдерживал взвод тяжёлого плеча, иначе он сломается. Арбалет станет тяжёлым и громоздким, стрелок будет уставать, особенно если носит несколько обойм. Понадобятся хорошие материалы -крепкое дерево для ложа и упругая сталь для плеча.

Сделать такой арбалет можно в несколько этапов. Сначала изготовить ложе и магазин из подходящего дерева, например берёзы или вяза. Магазин, повторю, это ящик с прорезью, из которой болты по одному падают в паз. Выковать плечо из полос железа, низкоуглеродистой стали толщиной четыре–пять миллиметров и закалить его.

Затем делается механизм — простой зацеп, как у обычного арбалета, и скользящий рычаг подачник, который при взводе закрывает магазин, а при спуске подаёт новый болт. Козья нога — рычажок из железа или прочного дерева с железным крюком, это отдельная штука. Затем дерево можно будет чем-нибудь покрыть от сырости и гниения.

На первый прототип уйдёт, думаю, до недели. Нужно будет пробовать и дорабатывать. Потом в кузне можно будет делать такой арбалет дня за три — четыре.

Отлично.

Но, как кто-то сказал, совершенству нет пределов.

Зачем тратить время на снятие и установку «козьей ноги» после каждого выстрела? Пусть «козья нога» станет частью конструкции арбалета!

Вместо отдельного рычага можно закрепить короткий шарнирный рычаг прямо на ложе, спереди или сбоку. Стрелок взводит его, тетива садится на зацеп, рычаг возвращается в исходное положение. После этого можно сразу стрелять, не нужно снимать рычаг, как в классической «козьей ноге».

Это решение делает стрельбу быстрее, потому что не нужно каждый раз отцеплять и вешать рычаг обратно. Оно уменьшает возню в бою: рычаг не потеряется и не мешается на поясе. Можно стрелять стоя, сидя или с повозки, даже не вставая.

Есть, конечно, и минусы. Постоянно закреплённый рычаг утяжелит арбалет и может мешать держать его ровно, особенно при прицеливании. Магазинный арбалет с тягой сто двадцать-сто пятьдесят килограммов требует крепкого ложа, а рычаг, который остаётся на месте, будет давить на дерево каждый раз при взводе, и без железных накладок оно быстро расшатается. Выступающий рычаг может цепляться за одежду, ветки или крепостные стены.

Скорострельность такого оружия вырастет примерно до двенадцати–четырнадцати выстрелов в минуту вместо восьми–десяти, потому что стрелку не нужно снимать и ставить «козью ногу». Сила натяжения останется такой же — сто двадцать– сто пятьдесят килограммов, ведь рычаг всё равно даёт нужное плечо. Масса оружия увеличится: с интегрированным рычагом арбалет будет весить не пять–шесть, а шесть–семь килограммов.

В итоге получится арбалет быстрее и удобнее, но чуть тяжелее. Фактически это будет уже русский чо ко ну, который куда мощнее и суровей китайского.

Отлично.

У нас появились шансы.

Работы предстоит уйма, ну да нам не впервой.

Я засел за чертежи, и, закончив через несколько часов, снова побежал к старосте.

— Надо искать березы, клены, и вязы. Лиственницы тоже подойдут. Рубить — и на просушку. Все объясню потом. Начинать как можно быстрее. Снимать людей со всего, чего можно, и отправлять в лес.

— Хорошо, — пожал плечами Тихон Родионович. — Надеюсь, ты мне потом объяснишь, зачем все это.

— Разумеется. Я ищу замену пороху. Иначе нам конец.

— Вот как, — покачал головой Тихон. — Тогда надо и вправду быстро. В лесу берез много, а клены и вязы придется искать. Но найдем, куда деваться. Нам повезет. До сих пор везло.

После старосты я обошел кузни, заглянул к Лаптю и велел всем собраться в плотницкой (там больше места). Таким образом, сегодня произошло первое в истории Сибира производственное совещание.

Вообще-то я эти самые совещания терпеть не могу. Бесконечная говорильня, куча потраченного времени… но иногда они действительно необходимы. Надеюсь, я не стану в отряде Ермака бюрократом. Не придет в голову заставлять людей писать квартальные отчеты о проделанной работе.

— Значит, так, — сказал я, глядя в недоумевающие глаза моих нынешних подчиненных, плотников и кузнецов. — Будем делать то, что не делал еще никто. Самострелы, с которыми мы сможем обойтись без пороха.

И я рассказал о принципе действия «чо ко ну», о его достоинствах и недостатках, и о том, как мы к нему приделаем «козью ногу», в разы увеличив убойную силу.

— Чудно… — констатировал Макар. — Но интересно. Если получится, и впрямь будет сильнее пищали. Повозиться придется.

— Сделаем — не сумлевайся! — заявил Лапоть. — Знатная вещица выйдет. Правда, сложная. Много в ней деталек всяких. Не будет ломаться?

— Все на свете ломается. Даже топор и молоток, — пожал плечами я. — Но если сделаем хорошо, то ничего не случится.

В недавнем сражении Лапоть получил стрелу в плечо, но она прошла почти по касательной, и рана почти зажила.

До этого момента кузни занимались текущей работой, а также вернулись к производству пушек из железных листов. Ввиду отсутствия пороха мы решили пушки пока отложить, и распределили работу по созданию нового арбалета. Мы с Макаром, как самые опытные, взяли на себя создание плеча и зацепа «козьей ноги». Остальные — менее сложные детали и наконечники для болтов. Лаптю с его командой предстояло сделать ложе, промазать его маслом от сырости, а также заняться тетивой из сухожилий животных, древками для болтов и обоймой.

И пошла работа.

Поисками пирита я больше не занимался, хотя казаки по-прежнему объезжали окрестности. Результата, увы, не было никакого. Но у меня в душе затеплилась надежда. С этими «арбалетами-автоматами» у нас есть шансы, и неплохие.

Немного непонятно, как называть эти технологические разработки. С одной стороны, по сравнению с огнестрельным оружием, это шаг назад, к древнему и примитивному способу ведения войны. А с другой — такого еще никто не делал, и с инженерной точки зрения работа невероятно любопытная.

Голыми руками теперь нас татары не возьмут.

Глава 9

Через три дня конструкция наконец заработала.

Я стоял за воротами кузни и любовался.

Много чего пришлось менять, подпиливать, переделывать, но рычаг теперь откидывался легко, с мягким металлическим звуком, и так же легко возвращался обратно. Тетива плавно садилась на зацеп. Болты скользили по пазу и становились на место.

Деревянное ложе — гладкое, отполированное, тёплое на ощупь. Мы натирали его льняным маслом и древесной смолой, чтобы дерево не трескалось, и теперь оно слегка блестело на солнце.

Коробка магазин сверху — аккуратная. Внутри ровными рядами лежали короткие болты. У каждого болта железный наконечник и оперение.

Всё вместе весило где-то килограммов шесть с половиной. Да, тяжело, но все-таки терпимо.

А теперь — пробовать.

Всей толпой мы отправились на стрельбище.

…В принципе, все, как я и предполагал. Больше десяти выстрелов в минуту со сменой магазина. На полсотни метров и кожаные доспехи, и кольчугу бил влет. Все, кто наблюдал за этим, разинули рты.

А наблюдали за этим и Ермак, и Матвей, и несколько других оказавшихся поблизости уважаемых здесь лиц. У Ермака аж щеки порозовели.

— Эта штука даже посильнее того, что ты делал раньше! — сказал он.

— Ну не то, чтобы била сильнее, но гораздо чаще стреляет, — ответил я. — Только этот самострел гораздо более сложный.

— Сложный — не сложный, но нам такие нужны, — произнес Ермак. — сколько таких сможешь сделать за зиму?

— Пока не скажу, — помотал головой я. — Надо считать и думать, как что будет.

— Давай, высчитывай! Если нет пороха, то будем таким воевать!

На этом мы и порешили. Я унес новый арбалет в свою избу подальше от любопытных глаз и снова вернулся к реке.

Что у нас получается.

Снег в этих краях сходит к началу мая, то есть к его середине уже можно ждать «гостей». За условных полгода, из расчета, что каждая кузня делает один арбалет пять дней, получается где-то сто пятьдесят штук. В принципе, нормально, но! Это в идеальных условиях, не отвлекаясь на другую работу, и вкалывая целыми днями. А так неделя — полторы, учитывая то, что в двух кузнях работники неопытные, да и дополнительной работы много. И плотники тоже не по мановению волшебной палочки ложа сделают. А нам еще и стрел нужен целый вагон.

И, помимо «русских чо ко ну», у меня есть и другие проекты арбалетов. Одними скорострельными схватки не выиграешь. Если татарам вместе с противоогненной защитой придет в голову, например, использовать мощные щиты, то все станет печальней.

Поэтому нужны и другие арбалеты. Какие — об этом позже, но какими б они ни были, их тоже надо делать. И там кое-где работа гораздо сложнее, чем в скорострельных.

И что это означает? А то, что скоро у меня появится в городке множество врагов, вот что. Но делать нечего — нам придется либо много работать, либо всем вместе помирать. Третьего не дано. Хотя нет, дано — бросить все и сбежать.

Я пришел к Ермаку.

— Ермак Тимофеевич, давай круг делать. Пусть все там будут. Все сотники, и другие. Много чего сказать хочу. И про арбалеты, и про все.

Ермак нахмурился.

— Ты это о чем? Насчет «про все»?

— Долго рассказывать… На кругу объясню все как есть, ничего не скрывая.

Взгляд Ермака говорил «скажи сначала мне», но вслух он произнести это не решился. А я решил не интриганствовать. Положение аховое, шептаться за углами, как в королевском дворце, глупо.

— Хорошо. Собираемся прямо сейчас.

Круг собрали в большой избе — в той самой, где решали все важные дела. Снаружи потихоньку начало темнеть и потянуло холодом.

Я вытащил из мешка новый арбалет. Люди с начали рассматривать его с интересом. Некоторые из них не были на стрельбище и видели его впервые.

— Новый самострел? — спросил сотник Иван «Шрам» Алексеев.

— Да, — ответил я.

— Лучше прежних?

— Бьет чуточку слабее, зато гораздо чаще. В избе стрелять не буду, но происходит это примерно так.

И я показал, как рычагом взводится тетива, как на место улетевшего болта становится другой, и как меняется обойма.

— На двадцать — тридцать саженей кожаный доспех или кольчугу пробьет. Если сил много, то стрелять сможешь совсем часто, а в среднем — примерно так. Раз, два, три…

Я посчитал, чтоб на каждый счет получился выстрел исходя из десяти-пятнадцати выстрелов в минуту.

— Я видел, когда испытывали. Максим не врет, — сказал Савва Болдырев.

Народ радостно завозился.

— Надо больше таких… — произнес сотник Иван «Гроза». — Вблизи это даже лучше пищали. Ее пока перезарядишь…

— Огня-то теперь татары так боятся не будут… — протянул Гаврила Ильин, и я понял, что Ермак рассказал всем о будущем использовании кучумовцами промазанной глиной войлочной одежды.

— Надо, — согласился я. — Чем больше таких, тем лучше. Но! Если Кучум придет весной (а он обязательно придет), мы, работая четырьмя кузницами день и ночь и если плотники будут заниматься только самострелами, в лучшем случае сделаем только сотню таких. Скорее всего — меньше, потому что еще много другой работы. Самострелы сложные, это не молотки и не топоры. Да оно и с топором огого сколько повозиться придется, на самом деле.

Теперь люди засопели уже не так счастливо, как минуту назад.

— Что же делать? — спросил начальник стрельцов Андрей Собакин.

Я, не отвечая на вопрос, продолжил.

— Кроме того, одними такими самострелами мы не отобьемся. Лупят они хоть и сильно да часто, но не так, как пищаль. Татары, как выясняется, на выдумку тоже хитры. От огня спасаться научились. И здесь, если они понаделают толстых щитов или чего-то такого, нам будет очень тяжело. Помните, как ночью хотели спилить рогатины? Стрелы сквозь мешки с ветками проходили очень плохо, только пищалями да пушками спаслись. Здесь — то же самое.

— Ну да, правильно, — все, включая Ермака, безрадостно закивали головами.

— Поэтому нам нужны будут и другие самострелы, коль нет пороха. Не такие быстрые, но гораздо более сильные и дальнобойные. Но чтоб их делать, тоже нужно время. Кузнецы и плотники не справятся.

Люди начали догадываться, что я к чему-то клоню, но к чему — непонятно. Во взглядах появилась настороженность.

— Что ты предлагаешь? — спросил Мещеряк.

— Надо снимать людей с прочих работ, как всегда это делали, — дал немудреный совет Гаврила Ильин. — А по-другому то как?

— Им есть чем заниматься, — огрызнулся староста Тихон Родионович. — Они, помимо прочего, еще и еду на зиму заготавливают. Если с голоду помрем, никакой Кучум будет не нужен. И так только и перекидываю. Сейчас бревна для самострелов носим, а это труд долгий и нелегкий. Люди уже еле ноги таскают.

— Правильно говорит Тихон Родионович, — произнес я, — очень правильно. Лишних рук у нас нет. Поэтому я предлагаю — всех казаков и других, со всех сотен, с охраны, с разведки, из стрельцов, всех приписать к плотникам и кузнецам, чтоб когда не в охране, не в разведке, не в походе, работали там и помогали делать себе оружие. Чтоб это было не когда Ермак Тимофеевич сказал, а постоянно, каждый день, без напоминаний.

В ответ мне сначала прозвучала тишина, а потом люди начали говорить. Каждый — разное. Один Ермак молчал и слушал. Матвей, прочем, тоже. Поначалу сделал недоуменное лицо, но потом, посмотрев на молчаливого Ермака, тоже затих.

Зато другие выражений не выбирали.

— Казаку не дело — топором плотничать, он воин, а не батрак! — возмущенно заявил Гаврила.

То же самое сказал и Иван «Гроза».

— Казак — не холоп!

Я ожидал чего-то такого, но не выдержал и вспылил.

— А я, значит, холоп и батрак, раз делаю оружие, которым только татар и победили⁈ Так, по-твоему?

Иван ничего не ответил. Его лицо стало красным от ярости, он вскочил и положил руку на рукоять ножа.

Я тоже встал, но, в отличии от него, за нож хвататься все-таки пока не стал.

— Сядьте и успокойтесь! — рявкнул Ермак, и мы сели обратно на лавки.

— Максим дело говорит, — произнес Мещеряк. — Если не будем работать, нам не выстоять.

— И что нам теперь, в охране не стоять? — удивился Лука. — Не понимаю.

— В охране — стоять. Но как поменялся с ночи, поспал, отдохнул, то иди в кузню, помоги, чем сможешь. У горна постой, там кузнечному делу учиться не надо, еще чем-нибудь подсоби. Правильно я говорю? — спросил меня Савва.

— Очень правильно! — одобрил я. — Помогать кузнецам и плотникам не в ущерб военному делу, а для него. Когда живицу собирали для огнеметов, все ходили, и никто ничего не говорил. Понимали, что надо. И сейчас то же самое.

— Мои не захотят, — заявил Иван. — Скажут, что они — казаки, и шли воевать, а не плотничать.

— А ты объясни им, что иначе они будут не воевать, а лежать у татарских ног с перерезанными глотками, — тихо сказал Ермак. — Если не сможешь, давай я объясню. А самым горластым объясню потом еще раз.

— Не, Ермак Тимофеевич, — вмиг осекся Иван, — я сам смогу. Повозмущаются, покричат, и успокоятся. Все будет хорошо. Я сам все сделаю.

— Молодец, — так же тихо сказал Ермак. — Правильно. Короче: деваться некуда. Придется работать много. Считай, столько же, сколько работали перед приходом Кучума. Все должны не жалеть себя. Не зазорно казаку потрудиться для казачьей славы и спасения живота своего. Поэтому решим так — кто в походе или еще где-то, тот, значит, там. Как приходит — отдыхает, спит, а потом не ходит по Сибиру и девкам подмигивает, а идет в кузницу или к плотникам. Как Кучума победим, так долго будем брагу пить да песни горланить. А пока — не время. Максим, давай с Тихоном Родионовичем придумай, как оно что будет. Чтоб точно. Чтоб никто не жаловался, что ему не дают отдохнуть, или что он из кузни не вылезает, а другой неделю ничего не делает. Ясно?

— Да! — радостно ответил я, довольный, что все завершилось благополучно и даже не пришлось бить морду кому-нибудь из сотников. — Сейчас все сделаем!

— Тогда все, — проговорил Ермак. — Идите, рассказывайте своим о том, что мы на круге решили.

* * *

Серый вечер спускался на Сольвыгодск. От реки тянуло холодом. Елисей Скрыпник стоял у стершегося мостка, глядя, как вода лениво плещет о сваи. Было тихо, только по ветру доносились плески рыбы.

Через несколько минут на тропинке за деревьями послышались шаги.

Оттуда один за другим вышли пятеро. Шли молча, без суеты. Первым показался широкий, как дверной проём, мужик с чуть вялой походкой и круглым лицом, которое будто всегда слегка опухло от сна. За ним — худой, жилистый парень с кривой ухмылкой; глаза бегали, а в уголках губ затаилась какая-то нервная усмешка. Следом — угрюмый, косоглазый человек с широкими плечами. Лицо каменное, как у памятника. Четвёртый — в чём-то вроде обрывка монашеской рясы, шагал чуть поодаль, бормотал себе что-то под нос. Последним шел смуглый, скользкий на вид, с цепким взглядом и кошачьей гибкостью.

Скрыпник повернулся к ним. Они остановились в паре шагов, и какое-то время все просто молча смотрели друг на друга. В воздухе повисла настороженная тишина.

— Вы от Анисима? — сказал наконец Елисей.

Тот, кто шел первым, утвердительно кивнул.

— От него, — сказал он.

— Завтра в ночь отправляться, — произнес Елисей. — Времени нет. Надо успеть до холодов. Анисим объяснил, что нужно сделать?

— Да, — ответил жилистый парень. — Привезти сюда одного человека. Поймать и привезти. Сильно не калечить, нужен целый. Сделаем. Не впервой.

— Лодка готова? — спросил Елисей. — Анисим сказал, что даст вам лодку.

— Готова, — заверил его «монах», и его взгляд опять стал отрешенным.

Разговор длился недолго. Скрыпник и пришедшие договорились о месте встречи, после чего пятеро развернулись и ушли той же тропой, откуда пришли, растворившись в надвигающихся сумерках. Скрыпник ещё немного постоял на мостке, глядя на воду, а потом сам пошёл в городок, туда, где его уже ждал купец.

Анисим сидел избе, рядом с ним лежал богатый меховой плащ, который он явно носил лишь для вида. На столе стоял кувшин, глиняная кружка с медовухой. На тарелках была разложена колбаса, рыба, хлеб.

— Видел их? — спросил Анисим.

— Видел, — ответил Скрыпник. — Молчаливые ребята.

Анисим поднял взгляд и улыбнулся.

— Да, молчаливые.

Он отпил из кружки.

— Я тебе расскажу, кто они. Чтобы ты знал, с чем имеешь дело.

Он провёл пальцем по столу.

— Первый — Прохор Колотухин по кличке Тюлень. Здоровый, как бык. На вид добродушный, будто сонный. Но это до поры. Когда надо — убивает, даже не думая. Когда-то бурлачил на Волге, потом его взяли за убийство. Сбежал. Теперь он мой человек, я плачу ему. Сила у него звериная. Она часто бывает нужна.

Скрыпник кивнул, вспомнив круглое лицо и вялый взгляд.

— Второй — Митка Салтыков, — продолжил Анисим. — Кличка Бритва. Жилистый, шустрый, язык как игла. Любит ухмыляться, но в этой ухмылке нет веселья. Когда-то он скот резал на ярмарках — коров, овец. А потом понял, что кошель у человека ничуть не труднее вскрыть, чем брюхо у барана. С тех пор нож с руки не выпускает. У него характер… дерганый. Может шутить, а может в тот же миг приставить лезвие к горлу. Запугивать любит. Это его забава.

— Третий — Харитон Бессонов, — сказал купец. — Кривой. У него один глаз прямо смотрит, второй будто на сторону. В остроге сидел за разбой на большой дороге. Потом сбежал.

— Четвёртый — Савва Губарев, — Анисим налил себе ещё медовухи. — Монах. Был послушником, но из монастыря его гнали — вор, пьяница, да ещё и драчун. Теперь носит рясу, как память, и постоянно бормочет молитвы. С головой у него не все в порядке. Не обращай внимания. Привыкнешь, хотя поначалу страшновато будет.

— Пятый — Левонтий Чернавка, — сказал купец. — Знает, как человека связать — верёвкой, кушаком, хоть собственным поясом. Если кого нужно взять живым, а не убить, — его работа. Воровал женщин, продавал в дальние земли. Вспоминает то время с тоской. Говорит, хорошо было.

Анисим откинулся на лавке, глянул на Скрыпника.

— Теперь понимаешь, с кем будешь дело вести?

— По виду догадался, — ответил Елисей. — Таких рож я давно не видел. Татары хана Кучума и то добрее.

— Правильно говоришь, — кивнул Анисим. — Ты неглупый. Только не подведи их во время пути, а то всякое может случится. Я держу их подле себя. Такие люди нужны.

— Куда везти этого казака, когда поймаем?

— Они знают, — хохотнул Анисим. — Есть тайное место в лесу. Далеко, не найти там ту избу никому. Колдовское место. Думаешь, казак там будет первым? Хахаха! Богатства без крови не зарабатываются. Так повелось с давних времен. Ничего тут не изменишь. Есть в той избе подвал, в стене которого кольцо с цепью. Как поймет казак, что до него тут много кто бывал, сразу по-другому заговорит. Ну а не заговорит… сам виноват будет.

Скрыпник вышел из избы Анисима, притворил дверь и сразу почувствовал, как прохладный вечерний воздух хлестнул в лицо.

Он постоял у порога, втянул носом воздух и не двинулся дальше. Вечер был тихий: вдали слышался лай собак, кто-то подковывал коня у кузни, из-за частокола тянулся звук чьей-то песни — глухой, упрямый, без радости. Всё казалось обычным, спокойным, почти мирным.

— Зачем я в это ввязался? — негромко сказал он себе.

Он пошёл по улице, сапоги глухо стучали по утоптанной земле. Изба осталась позади, вместе с теплом и тяжёлым взглядом купца.

— Жил бы себе спокойно, — сказал Елисей, — работал бы на Строгановых. Было бы у меня своё место, тёплая изба и хлеб на столе. Нет, захотелось денег. Ну да ладно, теперь уже деваться некуда. Что сделано, того не воротишь.

Глава 10

Работа — слово нехитрое, но для некоторых казачьих ушей оно прозвучало, как приговор. Особенно после того, как стало ясно, что работать придется не эпизодически, а каждый день.

Возмущение было. Не у всех, но у многих. Хотя недовольны были, конечно, все.

— Да за кого нас держат? Мы что, не воины, а плотники?

— Кабы знал, что тут надо в кузне горбатиться надо, остался бы дома, на Дону!

— Не по казачьему делу это всё! Нам бы саблю, да лошадь, да степь…

— Казак — не батрак!

И тому подобное.

Иногда на крик приходил Ермак. Обычно не говорил ничего, просто смотрел. От его прихода сразу наступала тишина и спокойствие.

Но с кем-то все-таки пришлось и поговорить.

— Ты что, хочешь, чтоб татары нам всем глотки перерезали? Так?

— Нет, Ермак Тимофеевич, не хочу!

— Тогда придется поработать. Потом станет легче. А сейчас иначе нельзя.

Было решено, что отправлять казаков и стрельцов на работу буду я и Тихон Родионович совместно с сотниками. Без Ермака, как раньше. Разговор с ним будет, если только возникнут какие-то сложности. Я беру на себя техническую часть мероприятия, а Тихон — организационную, то есть ведение списков, кто сколько и где работал, чтоб выходило по справедливости.

Стрельцы Собакина, кстати, отнеслись к необходимости работать гораздо спокойнее, чем казаки. Надо — так надо.

Но если говорить в целом, возмущения и криков было все-таки меньше, чем я ожидал. Свою роль сыграли и расползшиеся слухи о том, что татары придумали защиту от огня, и теперь так же легко, как в прошлый раз, не получится. А жаль! После того, как пожгли татар у стены, ходили разговоры, что Кучум теперь бессилен. Но увы, радовались рано.

Жить хотелось всем, потому и согласились работать. Да и жизнь в городке, в принципе, была не такая уж плохая. Весьма сытая и комфортная. Если вернуться назад, то все равно придется ходить в походы, чем-то заниматься — и будет ли оно сильно лучше? Еще б Кучум куда делся…

Разрешение на использование боевых подразделений получено было, но когда я сказал, что нужно делать, у Ермака (да и у всех остальных), глаза на лоб, конечно, полезли.

И было с чего, хотя я предложил то, что было основано не на эмоциях, а на точном расчёте.

А именно: сделать еще дополнительно десять кузниц, четыре плотницких мастерских, три избы-сушилки для дерева, две обжиговой печи для руды и две домницы (сыродутных печи, служащих для получения из руды крицы — железа в «первичном состоянии», сейчас у нас есть только одна такая, в самой первой кузне).

Много? Очень много! Но!

Если подсчитать, что нам нужно, то станет ясно, что в самый раз.

«Русский чо ко ну» — то есть «чо ко ну» с козьей ногой будет являться основой вооружения нашего отряда. Чем-то вроде автомата Калашникова из другого времени. Он универсален — стреляет достаточно далеко, мощно и часто, научить управляться с ним казака можно за пятнадцать минут. Нам таких нужно к весне не меньше двухсот штук, чтоб хотя бы вооружить половину отряда. И с таким числом кузниц, если смотреть реалистично, так и будет получаться, особенно если не забывать, что есть еще другая работа, и к арбалетам нужны стрелы — они из воздуха не появятся.

О стрелах разговор, кстати, отдельный. Две кузницы, я думаю, мы преобразуем в литейные мастерские — они будут заниматься отливкой наконечников для стрел. Работа не слишком квалифицированная, но нужная.

Пять плотницких мастерских (я подсчитал), обеспечит нас достаточным количеством стрел. Тут задержек быть не должно. Сухожилий на тетивы у нас достаточно, перьев, хм, на оперение, тоже. Дерево — вроде есть. Леса, слава богу, богатые. Береза, клен, вяз — все росло, надо только поискать. Ну и вытащить из леса, это тоже работенка на любителя. Еще у нас есть много использованных пушек из каким-то чудом здесь выросшего граба — порох в них больше не положишь, но попилить на стрелы их очень даже можно.

Однако я, будучи человеком осторожным и стремящимся, чтоб был запас, все-таки отправил охотников поиски зверя. И за сухожилиями, и за жиром (он нам нужен для огнеметов, от них мы отказываться не собираемся, хотя прошлого эффекта они не дадут).

Дерево, разумеется, нужно высушенное — для этого будут нужны новые избы-сушилки. И да, тоже с запасом. Много людей в них не нужно — достаточно одного человека на каждую, чтоб постоянно следил за температурой, чтоб дерево не пересохло. Эта работа нетрудная.

Инструментов на новых кузниц и плотницких мастерских нужна тьма — сейчас это ближайшая задача. Но сделать их можно, все необходимые ресурсы у нас есть. И время, пока печи будут сохнуть. Пара недель на это уйдет точно.

Железо у нас есть! Натащили его довольно много, но я все равно хочу больше. Пусть лежит, оно есть не просит. Придет время — переплавим на что-то полезное. До зимы надо сделать запас еще больше, поэтому я отправил туда целых тридцать человек. По сравнению с прошлым добыча возросла во много раз.

Места для кузниц и прочего мы наши, хотя в города с незанятым пространством напряженка. Но ничего, отыскали, и даже расположили все производство примерно в одном месте — так гораздо удобнее.

Одна из проблем, чуть ли не главная — обучение людей, поэтому занялись этим сразу. Макару и Лаптю я дал указание подыскивать тех, кто поумнее и хочет работать — их потом будем ставить старшими в новых кузницах и мастерских, хотя там все равно первые несколько месяцев будут проводиться лишь несложные работы.

Ну вроде все.

Начало перевооружения положено. «Русский чо ко ну» будем называть «многозарядным самострелом», чтоб меньше ломать язык китайскими словами. В принципе, так всем понятно.

* * *

Ночь над Иртышом стояла чёрная, глухая, беззвездная.

В узкой, покрашенной в темный цвет лодке, едва заметной среди темной воды, сидели трое. Сотник Черкас Александров сидел на носу, обернувшись к спутникам. Он не грёб, только вслушивался, смотрел, водил взглядом по берегам. Его дело — смотреть и решать, когда что делать. За веслами сидели Микита, невысокий и худощавый казак, считавшийся одним из лучших охотников в отряде, и спокойный широкоплечий Кондрат. Слышались только тихое поскрипывание уключин да еще более тихий плеск воды.

Черкас выбрал их не случайно. Сам он говорил мало, и спутники были такими же. В этом походе не нужны были разговоры. Только зоркие глаза, крепкие руки и ровное дыхание.

Они шли на Русь. Письма, завернутые в непромокаемую кожу лежали за пазухой у Черкаса. Один — Строгановым, другое — царю. В них рассказывалось о том, что происходит в Сибири, о победе над Кучумом во время осады Кашлыка. Просилось в письмах о помощи. Людьми, оружием, порохом, инструментами. Если письма дойдут — может, будет помощь. Если не от Строгановых, то от царя. Если нет — вся надежда только на себя.

Плыли ночью, а днём прятались. Лодку — в прибрежные заросли, и сами куда-нибудь за деревья, туда, где можно незаметно развести костер. Втроем против большого отряда не выстоять.

Теперь — ночь. Время идти дальше.

Они обогнули очередной изгиб. Вода здесь глубокая. Вдруг Черкас поднял руку. Весла замерли. Все застыли.

Послышалось фырканье лошади. Затем негромкий гортанный голос, потом еще один и смех.

— К берегу, — тихо Черкас.

Лодка мягко ткнулась в прибрежную жижу. Все трое выбрались, вытащили лодку в кусты и прошли дальше по течению посмотреть.

На другом берегу виднелся огонь, мутное зарево сквозь деревья. Судя по голосам — татары. Десятка два, не меньше.

— Будем ждать, — сказал Черкас. — Скорее всего, они здесь ненадолго.

* * *

Хан Кучум сидел, не шевелясь, как каменная статуя. Только глаза его двигались — медленно, будто отслеживая в уме линии на ковре, растянутом под ногами. В шатре стояла тишина. Даже жаровня не трещала — угли догорали молча, как будто боялись потревожить мысли повелителя.

Перед ханом, на коленях, замер один из старших нукеров. Моложе сорока, но лицо уже с морщинами, с резким, как резцом вытесанным, подбородком. За плечами — походы, за поясом — клинок, в голове — верность.

Кучум не спеша выпрямился. Потом сделал глоток горячего отвара, поставил чашу, и, не глядя на нукера, заговорил:

— Тишина делает людей глупыми.

Нукер кивнул. Он знал, что с ханом лучше соглашаться, что бы он не говорил.

— Когда вокруг нет врага, — продолжил хан, — человек начинает думать, что враг исчез и можно не бояться.

Он перевёл взгляд на собеседника.

— Но враг, который не нападает — самый страшный. Он смотрит и ждет. Надо направить к Искеру отряд. Небольшой, воинов пятьдесят. Пусть бьет тех, кто выходит за ворота. Пусть Ермак каждую секунду ждет стрелы. Он спрятался за стенами, но то, что за ними, ему не принадлежит.

* * *

…Значит, с основными арбалетами и «производственной частью» мы разобрались. То есть механизм запущен. Кузни и мастерские и все остальное строится, казаки смирились со своей незавидной участью (то есть с тем, что придется работать). Арбалеты в отряде, если ничего не случится, будут.

Меня беспокоил другой момент. Точнее, очень не нравился. Как это так, Кучум взял и сделал недействительными мои огнеметы? Причем вот так просто, средневековыми шерстяными тряпками? Что-то здесь неправильно, решил я, и, когда выдалось свободное время, решил это дело обмозговать.

Толстый слой войлока очень хорошо удерживает жар. Зная об этом, я заставил делать войлочные рукавицы для наших «огнеметчиков». Но татары пошли дальше, и решили завернуть в войлок своих солдат целиком, и дополнительно промазать его универсальным здесь противоогненным средством, которое, к тому же, всегда под рукой — глиной.

Разумеется, вечно такая защита сдерживать огонь не сможет. Войлок прогорит. Но пока он это сделает, татарин вполне может взобраться на стену, там сбросить с себя пылающую накидку и вступить в бой.

И это очень плохо.

Поэтому я, раздав ценные указания по производству арбалетов и строительству всевозможных кузниц и сушилок, взял огнемет, кучу войлока (столько, сколько смог найти), и отправился на стрельбище экспериментировать.

Сухой сантиметровый войлок, не промазанный глиной, сдавался огнемету довольно быстро. Десяток секунд — и все, прогорал. А вот после промазки глиной держался куда дольше. Полминуты — вполне. Дополнительно хорошо смоченный водой — минуту. А если сделать еще и раствор из золы и пропитать им войлок, то еще секунд двадцать.

Итого почти полторы минуты.

Целая вечность.

Добавка соли, гашеной извести, мела (толченых ракушек) увеличивало еще больше. Еще можно применить кипяченую хвою. Кипяток удалит из нее смолу, и получившая смесь образует на ткани пленку, которая будет работать вместе с глиной, задерживая огонь.

Но и полторы минуты кучумовский татарин находится под стеной или на лестнице не будет. Он либо погибнет, либо заберется на стену и вступит в рукопашную схватку.

Стена-то у нас не слишком высокая, пятиметровая.

Те, кто держат лестницы, чтобы их не отбросили, окажутся защищены еще лучше, а то и прикрыты переносными конструкциями, которые возьмут на себя основной огневой удар.

Мда, задача.

Головы татар будут закрыты колпаками, сквозь которые они ни черта не увидят, но это не большая проблема, как показывает опыт Европы. Залезут наверх — тут же сбросят.

Весить войлочное одеяние будет не десять килограмм, и даже, возможно, не двадцать, но забраться в нем по лестнице тренированному человеку очень даже можно. И даже не только по лестнице, но и по привязанной к крюку веревке. Ее тоже можно пропитать разными составами, и мгновенно она не сгорит.

А что если добавить в горючую смесь толченого угля? По идее, он должен добавить жару. Конечно, хорошо к нему еще и селитры… но ее отдельно нет, она вся в остатках пороха.

Попробовал!

Да, действительно, стало лучше. Десяток-другой — третий секунд было снято. Дымить пламя стало тоже сильнее, хотя не уверен, что это надо записать в плюс.

Но этого мало. Что же еще придумать?

А вот что! Железные опилки.

Добавленные в огненную смесь, они увеличивают температуру горения. Мелкие металлические частицы накаляются докрасна, достигая температуры около тысячи градусов и превращаются в железные угли и прожигают защиту.

Ну-ка, попробуем.

Я дошел до кузни, насобирал, сопровождаемый удивленными взглядами людей, металлических опилок, а потом высыпал их смесь.

Эффект был! Войлок стал держать огонь секунд сорок. Это уже намного лучше, хотя все равно, не панацея. Но кое-что. Больше, я наверное, ничего не сделаю. Разве что с селитрой вопрос решу, но это надо делать не прямо сейчас.

Таким образом получается, что принципиально восстановить эффективность огнеметов не получится. Войлочная защита вместе с различными пропитками будет действовать, хотя ее можно уменьшить. Огнемет теперь не чудо-оружие, каким был еще совсем недавно, но вместе с арбалетами и прочими устройствами он еще сможет послужить защите города.

* * *

Ночь дышала сыростью и холодом. Черкас Александров и его спутники спрятались за кустами, не отводя глаз от тусклого костерка, зажжённого татарами. Пламя почти погасло, но в нём ещё угадывались тлеющие угли. Трое татар расположились на небольшом возвышении — словно специально для того, чтобы видеть реку.

— Днём не пройдём, ночью — тоже, — тихо произнёс Черкас, едва шевеля губами. Его спутники, Микита и Кондрат, стояли рядом, молча наблюдая за патрулём. — Эти трое отсюда не уйдут. Их оставили следить.

Микита едва заметно кивнул:

— Могут вернуться и остальные. Их было больше десятка.

— Могут, — согласился Кондрат.

Черкас слегка повернулся к нему:

— Нужно спешить. Пока мы не уберём их, дальше не пройти.

Все трое замолчали. Было ясно, что ждать нельзя. Промедление могло означать приход подкрепления.

— Идем, — наконец сказал Черкас. Голос его звучал спокойно и твёрдо. — Ножами.

Микита кивнул. В темноте его лицо было почти невидимо.

Они поднялись осторожно, медленно, избегая малейшего шума. Сапоги остались у лодки, как и арбалеты с ружьями. Только ножи — короткие, удобные, острые. Каждый проверил свой клинок, потрогав пальцем лезвие.

Патруль на берегу уже почти уснул. Один татарин сидел, привалившись к дереву, его голова его клонилась на грудь. Другой, лёжа на боку, глядя на реку рассеянным взглядом. Третий, казалось, спал совсем, повернувшись спиной к воде. Рядом с ним находился лук и колчан со стрелами.

Черкас указал рукой. Микита должен был взять того, что у дерева, Кондрат — лежащего, сам Черкас — того, возле которого лежал лук.

Подкрадывались медленно. Кусты и деревья скрывали казаков. Каждый шаг был выверен, ноги ступали только туда, где мягкая земля гасила малейший звук. Лежащий тяжело вздохнул, не подозревая, что этот вздох — последний в его жизни…

Вблизи Черкас хорошо рассмотрел лицо татарина. Молодой, не старше двадцати, глаза полузакрыты. Черкас не колебался. Одно движение — ладонь закрыла рот врагу, нож мягко вошёл под подбородок вверх, достигнув мозга. Тело дёрнулось и обмякло.

Слева раздался короткий звук удара ножом. Это Микита справился со спящим. Третий татарин только начал поднимать голову, почувствовав неладное, но было поздно. Кондрат вонзил клинок сбоку в шею, перерезав горло. Татарин дёрнулся, но через секунду затих.

Всё кончилось быстро. Патруль был убит бесшумно, аккуратно, без суеты.

— В воду, — едва слышно сказал Черкас. — Чтобы не нашли сразу.

Тела, обыскав, перетащили вниз по берегу и спрятали в камышах. Костёр погасили, забросав угли влажной землёй.

Спустя несколько минут казаки уже снова гребли по реке. Вёсла опускались бесшумно, и лодка скользила вперёд, не оставляя следов.

* * *

Глава 11

Царь Федор Иванович сидел у окна, задумчиво перебирая пальцами край парчового покрывала. Слабый свет свечи едва освещал комнату, заставляя тени колыхаться по углам, словно живые существа. Он был бледен, глаза его были беспокойны, а лицо выдавало тревогу и печаль.

— Государь, — тихо обратился к нему Борис Годунов, стоя чуть поодаль и внимательно наблюдая за царём. — Ты устал. Позволь, я распоряжусь, чтобы слуги приготовили тебе постель.

Царь вздрогнул и повернулся к Борису с тревожным взглядом.

— Не хочу я спать, Борис Фёдорович. Иначе снова увижу его. Ночью снова приходил отец мой, Иван Васильевич, царство ему небесное. Ничего не говорил, только смотрел на меня. Так строго и сурово, как бывало при жизни. Что это значит, как думаешь?

Годунов приблизился и остановился рядом, внимательно глядя в глаза царю.

— Не беспокойся, государь. Это всего лишь сон. Душа твоя скорбит о родителе. Покойному царю небось и самому невдомёк, что тревожит он тебя своим видом.

— Боюсь я, Борис, — едва слышно проговорил Фёдор, опустив взгляд на руки. — Боюсь я, что не справлюсь с делами, что батюшка мой гневается на меня с того света. Ведь я ничего в государственных делах не разумею. Дела эти тягостны для меня. Как же мне теперь быть?

Годунов осторожно присел напротив и взял руку царя в свою. Голос его звучал мягко и уверенно, будто успокаивая ребёнка.

— Не печалься, государь. Нет таких дел, что были бы тебе неподвластны. Ты, царь, помазанник Божий, и нет никого, кто был бы достойнее тебя сидеть на этом престоле. А что касается дел государственных, так на то и есть твои слуги верные, чтоб помогать тебе. Я буду рядом и во всём поддержу.

Фёдор смотрел на Бориса с надеждой, но тревога не покидала его глаз.

— Ты говоришь так уверенно, Борис Фёдорович. Но сердце моё полно сомнений. Как бы не разгневать мне Господа. Ведь страна — это большая ответственность, люди ждут решений, а я их дать не могу.

Борис слегка улыбнулся и чуть сжал руку царя, пытаясь придать ему уверенности.

— А на то тебе и я, государь, чтоб облегчить твою участь. Ты только скажи, что тревожит тебя, а я всё устрою. Не бойся. Господь не оставит тебя, да и я не покину. Отец твой суров был, но любил тебя и желал добра. Не суровость это, а забота родительская, чтоб ты крепче стоял на ногах своих.

Фёдор медленно кивнул, словно размышляя о чём-то глубоком и непонятном.

— Может, и правда, Борис Фёдорович. Только я чувствую, что не место мне здесь. Я бы лучше в молитвах провёл жизнь, в монастыре, подальше от мирских забот. Там бы мне было легче.

— Это не твоё предназначение, государь, — твердо сказал Борис. — Твоё место здесь, в Кремле, на престоле. Такова воля Божья. Ты не думай о трудностях. Бог даст силы, а я тебе помогу.

Царь посмотрел на Бориса долгим, благодарным взглядом, словно ухватившись за протянутую руку спасения.

— Ты добр ко мне, Борис Фёдорович. Один только ты понимаешь меня и не оставляешь в беде. Но всё же тяжело мне. Очень тяжело.

— Потерпи, государь, — тихо произнес Годунов. — Всё устроится. Скоро и сон твой тревожный забудется. И будет мир в душе твоей.

— А если отец снова придёт? — спросил царь с испугом в голосе.

— Пусть приходит, — ответил Борис мягко. — Пусть видит, что царство его в надёжных руках. Ты только не тревожься. Я всегда рядом. Вместе всё преодолеем.

Фёдор глубоко вздохнул и медленно кивнул.

— Спасибо тебе, Борис. Что бы я без тебя делал…

Годунов опустил глаза, улыбнувшись едва заметно. Тень уверенности мелькнула в его взгляде.

— Не думай об этом, государь. Отдохни теперь. Я распоряжусь, чтоб свечу не гасили, если так будет спокойнее.

Царь вздохнул снова, глубоко и облегченно.

— Пусть не гасят, Борис Фёдорович. Пусть не гасят.

Годунов медленно вышел из комнаты, аккуратно прикрыв дверь. За его спиной остался одинокий, тревожный царь, сидящий у окна и всматривающийся в ночь, которая так пугала его и манила одновременно.

Борис остановился за дверью, глядя в полумрак коридора, и усмехнулся про себя едва заметно.

— Всё устроится, государь, — тихо сказал он себе. — И даже лучше, чем ты думаешь.

И шагнул прочь, туда, где его ждали дела государственные и власть, которой он уже почти полностью владел. Осталось лишь убедить в этом самого царя. Впрочем, это казалось ему самой простой задачей из всех, что он должен был решить.

* * *

…За неделю упорного труда все, что запланировал, было построено. Кузни, плотницкие мастерские, обжиговые печи, сушилки, сыродутни… большой список. Еще неделя — и можно будет работать, если сейчас потихоньку начнем подсушивать печи огнем. Осторожно, аккуратно, чтоб не пошли трещины. С огнем быстрее, а времени у нас нет. Но сейчас — небольшая пауза, и это хорошо. Надо дать людям немного прийти в себя, отдохнуть. Особенно казакам, они в долгую работать непривычны. Собраться на какое-то время, построить (например, так были сооружены стены Сибира) — это да, могут и умеют. А постоянно, изо дня в день «ходить на работу» — это не их от слова совсем.

Но придется, других вариантов нет. Иначе мы проиграем.

Пауза возникла и для меня, и это очень хорошо. Работы я не боюсь, но для размышления все-таки нужен отдых. Когда тело не уставшее, то и голова ясная, лучше соображает.

Арбалеты — многозарядники (русские чо ко ну) станут основой нашего вооружения, но их, как мне кажется, будет все-таки мало. Перестрелку на дальней дистанции с татарскими луками им вести сложно. Да и кто знает, какую защиту от выстрелов придумают татары? Кучум, похоже, далеко не дурак, или у него есть умные советники.

Взять, например, те же щиты. Их можно значительно утяжелить, укрепить сыромятной кожей, сделать многослойными и так далее. В этом случае простому арбалетному болту придется тяжко. Разумеется, все в войске Кучума такими не обзаведутся, но даже если их будет использовать только элита, нам придется несладко.

Поэтому дополнительно к многозарядникам нам придется делать что-то еще.

Вопрос, что.

Ответ на него одновременно прост и сложен. Конечно, арбалеты, более мощные, чем многозарядники и даже тот, который я сделал первым. По скорострельности и удобству использования они будут уступать им, но тут уже ничего не поделаешь.

Надо решить, какие.

Можно с системой перезарядки на основе той же «козьей ноги», только еще тяжелее и сильнее. Вариант неплохой, но не единственный.

Есть конструкции арбалетов еще более мощные.

Например, с так называемым «английским воротом» — с винтовым механизмом взвода. Его отличие от других арбалетов, которые здесь известны в том, что он использует сложный рычажно-редукторный механизм, позволяющий одному человеку взводить тетиву с усилием в несколько сотен килограммов, чего нельзя добиться вручную или даже с помощью «козьей ноги».

А в остальном все примерно то же самое. Ложе длиной около метра, изготовленное из плотной древесины — например, граба или ясеня, либо из хорошо высушенной и обработанной берёзы. Плечо арбалета — железное и может иметь ширину до метра. Оно создаёт усилие натяжения от трехсот до пятисот килограммов. В центре находится спусковой механизм с вращающимся стальным крюком, удерживающим тетиву. Позади ложа крепится ворот — механизм с двумя рукоятками и приводным тросом, который при вращении постепенно тянет тетиву назад.

Человек может с помощью этого механизма взвести тетиву, прикладывая усилие не более десяти–пятнадцати килограммов на каждую руку. Полный цикл взведения и выстрела занимает от тридцати до шестидесяти секунд. Из-за этого скорострельность составляет всего один-два выстрела в минуту.

Короче, надо будет крутить рукоятку для взвода стрелы.

Но зато мощность! На дистанции до пятидесяти метров такой арбалет пробивает кольчугу, железные пластины толщиной в несколько миллиметров, щиты и даже лошадь. Болты, используемые для стрельбы, весят около сто двадцать-сто сорок граммов. Эффективная дальность — до ста пятидесяти метров, а максимальная по навесной траектории — все триста.

Вес самого арбалета без воротного механизма — шесть — восемь килограммов. Ворот в съёмном исполнении весит ещё два-три килограмм. В боевом положении, итого, получается девять — одиннадцать. Поэтому иногда после взвода ворот снимали, чтобы стрелок не был перегружен.

Такие арбалеты проще не в открытом бою, а на стенах крепостей — там, где было время на прицеливание и взвод, и не требовалось маневрировать. Это оружие медленное, но чрезвычайно мощное.

Как тебе такое, хан Кучум?

Все войско, конечно, такими не вооружить. Пробный экземпляр удастся сделать, скорее всего, только через месяц, учитывая сложность конструкции, а потом производство каждого арбалета займет еще пару недель. Ворот — штука весьма сложная для наших условий.

Но в сочетании с многозарядниками эти арбалеты создадут совершенно адскую смесь. Те будут бить по рядовой пехоте, а мощные арбалеты с воротом выбивать врагом, использующих прочные доспехи или прячущихся за переносными укреплениями, которые не пробьют многозарядники.

Сколько нам таких нужно? Хороший вопрос. Думаю, штук двадцать минимум. Это будет двадцать-сорок выстрелов в минуту… в принципе, нормально, учитывая, что вблизи, когда на штурм бежит толпа, каждый болт принесет погибель.

* * *

Двенадцать всадников подъехали к излучине Иртыша на рассвете. Вчера вечером они оставили здесь троих — Темербека, Касима и молодого Булата следить за рекой. Казаков Ермака дать далеко от Искера не ожидали, но люди здесь появлялись, и надо было знать, кто они и куда идут.

Мурза Ишим натянул поводья и оглядел берег. Никого. Костер потушен, пепел остыл. Кони часовых паслись поблизости, но самих воинов не было видно.

— Где они? — спросил Карабай, подъезжая ближе.

Ишим соскочил с коня и подошел к остаткам костра. Земля вокруг была взрыта копытами, трава примята. На песке темнели пятна крови.

— Схватка была, — сказал мурза.

Воины молча спешились и стали осматривать место стоянки. Следы борьбы читались ясно. Вещи разбросаны, седельные сумки перевернуты. В траве отпечатки ног.

— Казаки, — констатировал Алтын. — Больше некому.

— Много их было?

— Нет. Трое. Я вижу следы только троих.

— Похоже, что наши ничего не успели сделать, — сказал он. — Их зарезали спящими.

— А где тела? — спросил кто-то

Ишим указал на камыши у воды.

— Или в реке, или там. Больше их деть некуда.

— Да, там, — сказал следопыт Алтын. — Следы ведут туда, хотя они попытались их уничтожить.

— Но зачем они прятали тела?

— Чтобы мы их искали и задержались.

Через минуту раздался голос Алтына.

Он стоял по пояс в камыше возле небольшой заводи. Все трое лежали здесь, в одном месте. Темербек — лицом вниз, Касим — на боку, молодой Булат — навзничь. Вода вокруг них была мутной от крови.

— Ножами, — сказал мурза, осматривая тела. — Всех ножами.

У всех троих были перерезаны горла. У Касима виднелся еще след от удара в спину, между лопаток. Булат получил нож в грудь. На его руках была кровь, но, похоже, своя.

— Он никого не успел ранить, — заметил Карабай, указывая на окровавленные пальцы юноши.

— Наверное, да, — мрачно ответил Алтын, изучая следы.

Картина восстанавливалась постепенно. Казаки подошли тихо, по берегу. Напали внезапно, татары не успели схватиться за оружие. Бой был коротким и жестоким. Хотя какой это бой, резня. Потом убийцы затащили тела в камыши, чтобы скрыть следы.

— Собаки, — процедил сквозь зубы Карабай. — Нападать исподтишка.

— В войне все средства хороши, — ответил мурза. — Мы бы так же поступили.

— Но мы бы не прятали тела.

— Мы бы их в степи оставили. Да и нет разницы. Казаки Ермака — сильные воины. Это надо знать. Эти трое оказались слишком самоуверенны и беспечны.

Воины молчали, глядя на мертвых товарищей. Злости в их лицах было мало — больше усталости. Война шла уже не первый год, и смерть стала привычной.

— Увезем их подальше отсюда? — спросил кто-то.

— Незачем, — возразил мурза. — Здесь похороним. По обычаю.

Могилу копали в сухом месте, подальше от воды. Землю рыхлили кинжалами — лопат с собой не было. Работали молча, по очереди. Солнце поднималось выше, становилось жарко.

Тела завернули в походные кошмы, положили в одну общую яму.

Ишим прочитал краткую молитву. Остальные стояли молча, сняв шапки. Потом засыпали могилу землей и камнями. Сверху положили несколько крупных валунов, чтобы звери не разрыли. Хотя, наверное, все равно разроют, мрачно подумал мурза. Видел такое уже неоднократно. Но лучше не сделать.

— Ермак, — сказал Карабай, когда работа была закончена. — Чтоб жена твоя овдовела, а дети — сиротами стали.

— Чтоб конь твой споткнулся, а сабля в ножнах заржавела, — добавил другой.

— Чтоб стрелы твои мимо летели, а раны твои не заживали, — подхватил третий.

Проклинали без особой злости, скорее по обычаю. Мертвых товарищей нужно было отомстить, такой закон степи, тогда когда это удастся сделать. И самим бы не погибнуть во время мести.

Ишим слушал молча. Потом поднял руку — хватит.

— Ермак, — сказал он негромко. — Ты убил троих наших братьев. Мы не забудем этого.

— Что будем делать дальше? — спросил Карабай.

— То же, что делали. Следим за местностью. Если видим большой отряд казаков — сообщаем. Если малый — убиваем всех. Таков приказ.

— А если снова нападут?

— Будем осторожнее. Выставим дозор.

Мурза еще раз оглядел место битвы. Кровь на песке уже подсохла, следы едва заметными. Скоро и вовсе ничего не останется — только свежая могила под деревом.

— Собираемся, — приказал он. — Нужно найти новое место для наблюдения.

Воины сели на коней. Никто не оглядывался на могилу — мертвые остались в прошлом. Живые должны были продолжать службу.

Отряд двинулся вверх по течению. Искали удобное место для новой стоянки — такое, где нельзя подойти незаметно. Река делала здесь крутой поворот, берега были высокие и обрывистые.

— Здесь станем, — решил Ишим, указывая на небольшую поляну на холме. — Отсюда всё видно.

— Костер?

— Без костра. Холодную пищу едим.

Карабай недовольно поморщился, но спорить не стал. Мурза прав — нужно быть осторожнее. Казаки показали, что умеют подкрадываться бесшумно.

Лагерь разбили быстро и тихо. Коней привязали в низине, чтобы не были видны издалека. Поставили двоих дозорных.

Ишим устроился на краю поляны, откуда хорошо просматривалась река. Достал из-за пазухи кусок вяленого мяса, стал жевать. Думал о погибших товарищах, о войне, которая, казалось, никогда не кончится.

Темербек был хорошим воином. Касим — метким стрелком. Булат — ещё совсем молодым, но храбрым. Теперь их нет. Завтра могут убить и его самого. Или Карабая. Или Алтына. Такова война — живых становится меньше, мертвых — больше.

А сколько людей погибло под Искером… Как повезло ему, что он не успел попасть страшные огненные трубы Ермака. Эта смерть куда страшнее пули или удара саблей. Теперь, правда, говорят, что придумали одежду, спасающую от огня. Но как это будет на деле, еще неизвестно. Обещать можно что угодно. Для хана люди — пыль под его сапогами. Неважно, сколько их погибнет, лишь бы он остался доволен.

Но пока он жив, будет выполнять приказ. Следить за рекой. Высматривать казаков. Предупреждать о их движении. Темербек, Касим и Булат тоже так делали — вплоть до самой смерти. Кто знает, о чем они думали в последнее мгновение.

Солнце склонялось к западу. День был тихий, спокойный. Только птицы пели в камышах да вода плескалась о берег. Никаких признаков врага.

Но Ишим знал — он где-то рядом. Казаки Ермака ищут новые цели, готовят новые засады. Война продолжается.

* * *

Глава 12

…Ночью меня не давала покоя странная мысль — а что, если не ограничиться арбалетами с «английским воротом»? Что, если сделать оружие куда более мощное (хотя и куда более сложное и капризное)?

Как странно устроен человек. Все ему мало! Начинает фантазировать на ровном месте. Тут бы «английский ворот» осилить! Вращающиеся рукоятки — это, наверное, даже сложнее, чем пушки из железных пластин. Но, тем не менее…

Арбалеты с «английским воротом», несмотря на свою страшную силу, не самые мощные в истории. Сумрачный немецкий гений додумался до куда более жуткой натягивающей стрелу конструкции — так называемого «немецкого ворота», «кранекина», «журавля».

«Английский ворот», или «винласс» — является конструкцией с двумя ручками, которые, вращаясь, наматывают веревки, подтягивая тетиву для заряжания стрелы. Эдакое веретено (грубо сказано, неточно, но тем не менее).

А это…

Арбалет с немецким воротом — страшная штука с чрезвычайно высоким усилием натяжения, использующее сложный зубчатый редукторный механизм для взведения тетивы.

Ложе — вполне обычное, не слишком отличающееся от арбалетов других конструкций. Как говорится, лишь бы прочно было! Длиной где-то с метр, может, больше, может, немного меньше. Из сосны его делать не стоит. Ясень, береза, что-то такое.

Плечи арбалета, то есть его упругие элементы, из стали, хотя теоретически можно попробовать и рог (не уверен, что получится, но об этом позже). Размах плечей — до метра (возможно меньше, сантиметров шестьдесят).

А теперь — барабанная дробь! — главное!

Усилие натяжения в таких арбалетах может доходить от четырехсот до восьмисот килограмм! Можно и больше, в тонну и даже в тонну двести, но тогда появляются жуткие нагрузки на металл, а на плечи надо наносить кожаные демпферы, чтобы уменьшить вибрации при выстреле.

Для сравнения, напоминаю — мощность арбалета с рычагом — «козьей ногой», который я сделал сразу после появления в отряде, и который так хорошо себя зарекомендовал — двести килограмм. Скорострельного многозарядника «русского чо ко ну» (ну или средневекового «автомата Калашникова, ха) все с той же 'козьей ногой», который планируется запустить в массовое производство — сто пятьдесят килограмм. Арбалета с «английским воротом», болт из которого не пробьет разве что броню танка — до пятисот, а этот монстр — почти вдвое больше.

Вот так-то!

Если сравнивать с пищалью, болт из такого арбалета за счет своей остроты в большинстве случаев обладает даже большей пробиваемостью, если удар не произойдет по металлу под слишком большим углом, что приведет к «соскальзыванию» и рикошету.

Тетива от таких нагрузок, конечно, изнашивается быстро.

Кранекин, редукторный ворот, прикрепляемый на арбалет, состоял из корпуса, вращающейся рукоятки, системы шестерён, храповика и зубчатой тяги или крюков, которые зацеплялись за тетиву. Перед натяжением механизм устанавливался на арбалет, а после — снимался, после чего можно было стрелять.

Масса арбалета — от пяти до восьми килограммов. Сам кранекин весил от полутора до двух с половиной килограммов, так что общий вес нередко превышал одиннадцать килограммов.

Перезарядка занимала не менее сорока секунд, а в боевых условиях — ещё дольше. Скорострельность была крайне низкой: один выстрел в минуту, в лучшем случае — два. Боевой болт весил от шестидесяти до ста двадцати граммов, а то и больше. Скорость полёта болта составляла порядка шестидесяти-восьмидесяти метров в секунду.

Прицельная дальность составляла от шестидесяти до ста метров, в зависимости от погодных условий и типа болта. Максимальная дальность — до трех сотен метров, но точная стрельба на таких расстояниях была очень затруднительна.

В общем, мощность колоссальна. Может поражать цели в доспехах, не требует пороха и надёжен в дождь и сырость. Благодаря высокой точности и отсутствию отдачи, стрелок мог тщательно прицелиться.

Однако недостатки у него тоже были. Главный — это чрезвычайно низкая скорострельность, делающая его непригодным для манёвренного боя. Конструкция была громоздкой и тяжёлой, использовать её «с рук» было невозможно — требовался упор или специальная подставка. Сам кранекин был сложным механизмом, чувствительным к загрязнениям, влаге и морозу. При повреждении или износе зубьев он становился непригодным к использованию, а ремонт требовал высокой квалификации. Производство таких арбалетов — штука очень трудоёмкая.

Стоит ли вообще за него браться?

Все придется делать вручную. Пробойниками, зубилами, и прочим. Почти что на глаз. Но… попробую. Смелость города берет. Или, в нашем случае, обороняет. Да и жить так интересней — ставить перед собой сложные цели и задачи.

Итого — решено. Десяток за полгода нужно будет все-таки сообразить. Наиболее сложное буду делать сам, остальное кому-нибудь поручу.

Помимо прочего, у такого жуткого оружия есть еще и психологическая составляющая. Когда знаешь, что у тебя есть то, что способно потрясти врага — это повышает боевой дух.

Таким образом, к весеннему отражению штурма у нас должно быть штук двести многозарядников, двадцать арбалетов с английским воротом, и десяток «кранекинов»

* * *

Река была черная, как деготь. Луна пряталась за облаками, и света от нее почти не было. Лодка скользила бесшумно — весла обмотали тряпками, ключины смазали салом. Шесть человек сидели, сгорбившись, стараясь лишний раз не шевелиться.

Елисей Скрыпник находился на корме. Он знал эти места, как свои пять пальцев — не раз и не два ходил по реке с казаками Ермака. Теперь он плыл обратно, но уже совсем с другими целями. Перед ним сидели пятеро головорезов Анисима.

Прохор Колотухин, которого за глаза звали Тюленем, замер посередине лодки. Широкая, как дверной проем, даже в темноте его фигура казалась совершенно чудовищной. Весло в его руках выглядело игрушкой.

— Далеко еще? — спросил, дергая щекой, Митка Салтыков по прозвищу Бритва.

— Далеко, если по ночам идти, а днем прятаться. — тихо ответил Елисей. — Если и по свету будем плыть — гораздо ближе, но опасно.

С каждым днем заметно холодало. Осенние ночи на реке выдавались промозглые, сырость забиралась под одежду, леденила кости. От воды поднимался туман и белесыми клочьями полз по черной поверхности.

Косоглазый Харитон Бессонов повернул голову. Один глаз смотрел на Елисея, другой куда-то вбок.

— Смотри, есаул, если что не так пойдет…

— Бывший есаул, — поправил его Елисей. — И все пойдут как надо.

Савва Губарев в своей драной рясе продолжал беззвучно бормотать себе под нос молитвы.

Вдруг раздался всплеск. Громкий, тяжелый, словно в воду уронили бревно. Или в нее рухнуло что-то живое, огромное. Все замерли. По воде пошли волны, лодку закачало.

— Что это было? — выдохнул Митка, вцепившись в борт.

— Рыба, — буркнула Елисей, хотя сам не был уверен. Слишком жутко для рыбы.

— Рыба? — сумасшедший Савва вдруг перестал бормотать. — Это не рыба. Это водяной дух. Он знает, что мы задумали.

— Заткнись, монах, — прошипел Харитон. — Какие духи? Осетр, может, или сом большой.

Но все сильно напряглись. В темноте, на черной воде любой звук казался зловещим. Снова плеснуло, пусть и не так и сильно, и в отдалении. Что-то большое двигалось в темноте.

— Грести тише, — скомандовал Прохор. — Не шуметь. И помалкивать.

Елисей чувствовал, как внутри у него все сжималось. Эти пятеро пугали его не меньше, чем неведомое существо в реке. Каждый из них был готов убить его при первом же подозрении.

К рассвету добрались до излучины, где берег порос ивняком. Елисей направил лодку в заросли. Ветки царапали по бортам и шуршали.

— Здесь встанем, — командовал он. — Вытаскивайте.

Вшестером вытянули лодку на берег, завели глубже в кусты. Митка нарезал ножом веток и засыпал борт. Савва, продолжая бормотать свои молитвы, принес большую охапку травы и положил ее к лежащему на земле носу лодки, сделав его невидимым даже вблизи.

— Костра не разводить, — предупредил Елисей. — Есть будем холодное. Спать придется по очереди.

— Татары могут появиться? — спросил Тюлень, усевшись на землю.

— Могут. Лучше сидеть в кустах и помалкивать.

Они достали из мешков сухари, вяленое мясо и начали жевать. Утренний холод пробирал до костей. Без огня согреться было нечем.

День тянулся медленно. Пятеро спали, один караулил. Комары ели немилосердно, но огонь разводить нельзя — дым выдаст их издалека.

Ближе к полудню Левонтий, который сидел на страже, прошипел:

— Тихо! Тихо!

Все мгновенно упали на траву. Елисей осторожно приподнял голову. По дороге ехали всадники. Много, человек тридцать или больше. Татары. Кони фыркали, оружие позвякивало. Один из всадников остановился прямо напротив их укрытия, глядя через реку.

Елисей почувствовал, как Митка схватился за нож. Прижал его руку к земле — не дергайся, дурак. Татарин постоял, развернул коня, поехал дальше. За ним последовали и остальные.

Они подождали еще с час.

— Пронесло, — выдохнул Харитон. Его глаз дрожал.

Следующей ночью путь продолжился. Плыли в кромешной тьме — луна так и не показывалась из-за туч. Ориентироваться можно было лишь по редким звездам в разрывах облаков.

Снова был жуткий всплеск, на этот раз совсем близко. Лодку качало так, что вода плеснула через борт.

— Господи, спаси и сохрани, — забормотал Савва. — Защити рабов твоих от нечистой силы…

— Да что же это такое? — Митка вцепился в весло побелевшими костяшками пальцев.

Елисей молчал, глядя в черную воду. Старики Кашлыке говорили, что с в этих реках плавают огромные осетры, намного больше лодок, и такие сомы такие, что телёнка утянут на глубину. Но это была не рыба. Что-то другое, древнее, страшное.

Затем пошел дождь и холод усилился. Все стали нервничать еще больше.

Митка не выдержал:

— Слушай, а как ты узнаешь, что тот, кого мы ищем, выйдет из города?

Елисей, который сейчас сидел за веслами и размеренно греб, стараясь казаться невозмутимым, ответил не обернувшись:

— Я много раз говорил, что у меня там свой человек.

— И как ты с ним свяжешься? — встрял Левонтий.

— Это мои заботы.

Прохор поднял голову:

— Нет, не так. Это и наша забота тоже. Мы головами рискуем. Анисим сказал — привезти его живым. Не привезем — он с нас спросит. А этого я хочу.

— Все будет хорошо, — упрямо повторил Елисей. — Человек надежный, он нам все скажет.

На следующий день они остановился в глухом месте, вдали от любых поселений. Елисей сказал, что пойдет на разведку — посмотреть тропы, проверить, нет ли поблизости кого.

Но на самом деле он просто захотел побыть какое-то время в одиночестве, без этой жуткой пятерки.

— Один пойдёшь? — прищурился Левонтий.

— Один. Вы тут сидите тихо.

— Смотри, — Тюлень наклонился вперед, и лодка опасно накренилась. — Ежели ты нас подставишь или сбежишь — мы тебя найдем где угодно. Поэтому даже и не думай.

— Не волнуйтесь, — скривился Елисей. — Не затем я придумал все это, чтоб сбежать.

Он ушел в лес и прошел далеко вперед вдоль реки. Вернулся вечером, усталый, но спокойный. Сказал, что дорога чистая, можно плыть дальше.

Следующая выдалась самой холодной. Непонятно, это временный заморозок или зима в этом году настанет очень рано. В воде появились первые льдинки — тонкие, прозрачные, но уже предупреждающие о том, что скоро все покроется толстым слоем снега.

Радости они не добавили. Плыли молча, каждый думал о своем. Даже Савва заткнулся и перестал бормотать.

В очередной раз Елисей пожалел, что затеял этот поход, но деваться уже было некуда. Он боялся этих людей. Боялся больше, чем татар, Ермака, больше, чем неведомого существа в реке. Если эти захотят его убить, то наверняка сделают это медленно, без спешки. Елисей спрятал в сапог нож. Решил, что если что случится, будет драться до последнего и кого-нибудь из них на тот свет точно захватит.

Лодка плыла дальше в холодную, черную ночь. Где-то далеко впереди ждал Кашлык.

* * *

… Его звали Степан Кривцов по прозвищу Молчун — за то, что говорил мало, хотя обычно по делу. Лет тридцать, среднего роста, неприметный — такого в толпе не замечаешь. Обычные, русые волосы, негустая борода. Только глаза выдавали — умные, внимательные, все подмечающие.

В разведку Прохора Лиходеева он попал с начала похода. До того служил у купцов Строгановых — вел счетные книги, знал грамоту. Читал и писал не хуже дьяка. В Сибирь пошел за длинным рублем. Когда понял, что его здесь нет, хотел уйти, но потом все-таки остался. Ермак ценил грамотных, а Прохор Лиходеев — тем более. Разведчику, который умеет считать и, если надо, оставлять в укромных местах донесения, цены нет.

С Елисеем Скрыпником Степан сошелся быстро. Это произошло как-то само собой. Елисею был нужен человек, который может рассказать то, что происходит в городе, и Степану знакомство с почти что вторым человеком в отряде тоже было очень полезным. Потом, когда стало ясно, что Елисей будет возвращаться к Строгановым, Степан начал разговаривать с ним меньше, но и не избегать.

Елисей быстро понял, что Степана интересуют одни лишь деньги.

— Правильно на жизнь смотришь, — кивал Скрыпник. — Монеты — единственные, кто не обманывает. Человек сказал одно, потом другое, затем третье, а с деньгами проще. Они либо есть, либо их нет.

Перед уходом Елисей отвел его в сторону, и, оглянувшись, сказал:

— Степан, я на Русь иду. К Строгановым. Но я еще вернусь. Ты за казаком этим, за Максимом, приглядывай. Что делает, куда идет, с кем говорит. И вот что еще…

Скрыпник повел его в лесу, к старой сосне в трех верстах от города. Сосна была приметная — молния когда-то ударила и расщепила ствол, но дерево выжило.

— Сюда буду весточки класть, если что. Ты проверяй, когда в лес выходишь. Раз в несколько дней, хотя бы. Если письмо найдется — делай, что там написано. А мне ответ положили сюда же. Договорились? Если повезет, мы с тобой много денег на этом заработаем.

Степан не спрашивал, о чем он говорит. Понимал, что у Елисеи свои планы. Причем планы очень хитрые.

Первое время он проверял сосну раз в несколько дней, как и договаривались. Потом реже. Прохор Лиходеев гонял всех по лесам, высматривать татарские разъезды, и было некогда.

За Максимом наблюдателем было легко. Он целыми днями в кузницах пропадал, делал оружие, но часто выходил и в лес. Утром каждый день купался в Иртыше, а по вечерам встречался на реке с Дашей из лекарни. Степан, узнав это, только усмехался — неужели непонятно, кто куда и зачем идет.

* * *

Глава 13

Две недели печи в новых кузнях сушились, а я в это время вкалывал, как проклятый, стараясь все успеть. Хотел закончить опытный арбалет с английским воротом до того, как начнём массовую работу. Потому что когда она начнётся, мне будет ни до чего — только и буду бегать организовывать, объяснять, показывать. Самостоятельно новые работники ничего делать не смогут, да и не захотят.

Самой большой головной болью стал именно ворот. Плечи, крючки и прочие железки мы уже хорошо научились делать даже в наших примитивных условиях, а с вращающимся воротом пришлось повозиться.

Но, пусть и с большим трудом, после бесконечных подгонок и переделок все получилось. Вот оно, новое оружие. То, что поможет нам выжить.

Когда арбалет оказался полностью собран, посмотреть на него прибежали все кузнецы и плотники. Интересно — до жути. Такой же ватагой пошли его и испытывать. Первоначально всех впускать в острог даже не хотели — туда можно только казакам да «руководству», и мне пришлось настоять.

На шум пришел откуда-то Ермак — как мне показалось, он очень любил смотреть на испытания, и в этот раз его глаза тоже очень разгорелись.

Для испытаний на стрельбище мы собрали большую охапку свежей травы, стянули ее веревками, и засунули под татарскую кольчугу.

Посмотрим, что из этого выйдет.

Вышло хорошо!

Арбалетный болт пробил кольчугу и впился в бревно так, что вытаскивать пришлось с трудом.

Народ дружно заохал от восхищения. Следующим номером программы был выстрел по деревянному татарскому щиту. Мне и всем стало ясно, что он стреле не противник, поэтому мы поставили три, один за другим.

Но арбалет не знал, что их там так много, и пробил это заграждение, причем с легкостью.

— Да он сильнее пищали! — воскликнул Мещеряк.

— Не совсем, — покачал головой я. — Просто у ружья пуля круглая, мягкая, а тут острый наконечник. Но какая разница. Важно, что от стрелы теперь особо не укроешься.

— Татары хитрые, — все-таки сказал Ермак, держа в руках арбалет и осматривая его со всех сторон. — Кто знает, что они придумают теперь. Какие-нибудь заграждения у них теперь будут точно, и много. Они знают, что у нас вся надежда теперь только на стрелы. Хотя и не знают, насколько сильные у нас теперь самострелы. Надеюсь, не узнают до последнего.

— Мы будем готовы ко всему, — сказал я. — Голыми руками нас не возьмешь, несмотря на отсутствие пороха. Не пропадем!

Арбалет, слава богу, получился. Но теперь новая проблема — как наладить его массовое производство? Наука утверждает, что лучше, когда есть разделение функций — то есть каждая мастерская делает свою работу, свою деталь, а потом все это объединяется. Это проверено практикой, двух мнений быть не может. К тому же, учитывая неквалифицированный состав будущих плотников-кузнецов, их, хотя бы поначалу, намного проще будет научить делать что-то одно, а не универсальности.

Но как это все осуществить — большой вопрос, особенно если учесть поголовную неграмотность и незнание такой вещи как «миллиметры».

Поэтому путь один — делать шаблоны, с которыми все будет сравниваться. Много шаблонов, потому что они будут нужны на каждую кузню, и, к тому же, неизбежно начнут теряться.

Дополнительным плюсом станет то, что детали к нашим арбалетам станут взаимозаменяемыми. То есть в случае поломки одного его запчасти можно будет использовать для других.

Почесав в затылке, я понял, что шаблоны должны быть как деревянными, так и железными. Деревянные — для плотничьих работ, а в кузни нужны как деревянные, так и металлические.

Когда происходит ковка, шаблон нужно прижимать к раскаленной заготовке, и деревянный, понятное дело, тут же обуглится. Поэтому — только железо. А потом надо будет смотреть, не повело ли его, не перекосило, не расплющило ли нечаянным ударом молотка, и для этого нужны еще и деревянные. Для сравнения в спокойной обстановке.

Помимо этого, необходимо пометить шаблоны, чтоб не запутаться, какой к какому арбалету, потому что они все-таки будут отличаться. Поэтому на каждом из них нанес ударом керна отметины. Один удар — обычный арбалет, два — многозарядник, три — с английским воротом. Дополнительно к этому, чтоб не перепутали шаблоны с деталями, которые будут ставиться на оружие, рядом с этими все тем же керном выдолбил небольшие кружки.

Для ковки сделал два вида: наложные и проходные. Наложные — это плоский силуэт детали; приложил к раскалённой заготовке — сразу видно, где лишнее, а где недотянул. Проходные — «рамки» с прорезями. Заготовка должна проходить через прорезь едва-едва; не идёт — значит, есть лишнее, легко проскакивает — тоже плохо. Дополнительно к ним — непроходные рамки. То есть деталь должна проходить один шаблон и застревать в другом. Для работы с деревом пока не уверен, что такое нужно, но посмотрим.

В принципе, все ясно. Всем понятно, даже при большом желании не перепутаешь. Лишь бы не растащили на память и не потеряли. Казаки — народ дисциплинированный… ну, для партизанского отряда — да, а для строевой части, конечно, не очень.

Но не мне менять казачий дух! Не превратить казаков в прусских гренадеров, да и надо ли это делать. За годы службы в армии я неоднократно убеждался, что готовность беспрекословно следовать приказам очень часто убивает разум и смекалку. А в бою нужно все. Солдат — винтик не всегда хороший солдат, а тем более в наших условиях.

Так, вроде все.

Ан нет, не все!

Иногда надо быть максималистом.

Может принести пользу.

Только что говорил о том, что казаки Ермака — не винтики покоряющей Сибирь военной машины. А в моих кузнях и мастерских я приготовил для них как раз роль этих самых беспрекословных винтиков — без, пока не начнет проходить, пили, чтоб совпадало с лекалом.

Это неправильно и даже неэффективно.

То есть что нужно сделать?

А вот что.

Сибирь должна стать центром мировых инноваций, хм. Метрическая система была введена в Париже в конце восемнадцатого века — но нам ждать несколько столетий нельзя, к нам весной опять Кучум заявится.

Поэтому у нас должны появиться линейки с сантиметрами и миллиметрами, весы с килограммами, и еще песочные часы. С минутами и часами!

Часы особенно важны. Если для изготовления деталей можно использовать шаблоны, то объяснение, как долго нужно что-то делать, вызывает огромные сложности.

Например, при термообработке. Закалка требует, чтобы заготовка держалась при нужной температуре определённое время, хотя и по цвету каления кузнец понимает, что металл прогрет, и тогда вынимает его для охлаждения. Если сделать это слишком рано, сердцевина останется «сырой», а если запоздать, углерод начнёт выгорать, и металл потеряет прочность. При отпуске, когда снимают хрупкость после закалки, время также критично: обычно металл выдерживают при определённой температуре от получаса до часа, чтобы достичь нужного баланса твёрдости и упругости. При кузнечной сварке и пайке нагрев до «сварочного» цвета держат буквально секунды, иначе либо металл не сплавится, либо начнёт «гореть».

При работе с деревом время необходимо учитывать при сушке заготовок для ложа арбалета. Если сушить слишком быстро, появятся трещины и коробление, а слишком медленно — древесина останется влажной и будет легко деформироваться. Оптимальной будет выдержка при теплом сквозняке или у печи несколько дней, с регулярным переворачиванием. При пропитке дерева маслом, воском или смолой также есть границы: слишком долгое кипячение приведёт к выкипанию масла из пор, слишком короткое — к поверхностной пропитке.

При приготовлении и применении рыбьего или костного клея время выдержки на водяной бане тоже имеет значение: перегрев разрушает клей, недогрев не даёт ему расплавиться должным образом. После нанесения склеиваемые детали должны быть зафиксированы в зажиме до полного схватывания. То же относится к отвариванию сухожилий для тетив: слишком долго — коллаген разрушается, слишком мало — очищение неполное.

А при сушке пороха? Когда-нибудь он же у нас будет!

После грануляции влажный порох должен сушиться ровно столько, сколько нужно: пересохший будет крошиться, недосушенный — портиться. Песочные часы здесь особенно полезны — можно отмерять время для каждой партии.

Все это я могу сделать. У меня глаз — алмаз. Я об этом уже говорил, и повторю еще. Иногда хвалить себя невредно.

Значит, так.

Из чего делается стекло, известно. Песок, поташ и известь. С этими ингредиентами проблем не будет, хотя насчет идеальной светопропускной способности стекол у меня большие сомнения. Но для часов этого хватит, а дальше разберемся. Главная проблема — где это все плавить. Теоретически можно и в кузне.

В ней можно развить температуру порядка одиннадцати–двенадцати сотен градусов, чего достаточно для плавки простого стекла. Если поместить в зону максимального жара глиняный тигель с подготовленной шихтой — смесью кварцевого песка, поташа и извести, — то уже через два–четыре часа она начнёт плавиться. Для защиты тигля от резкого перегрева и контакта с раскалённым металлом или углём его футеруют — покрывают изнутри глиняной подкладкой.

Однако при использовании кузнечного горна возникают серьёзные трудности! Главная — неравномерность прогрева: горн даёт локальный, очень интенсивный жар, тогда как стеклу нужен длительный и равномерный нагрев со всех сторон. Чтобы избежать непроплавленных включений, тигель придётся часто поворачивать и переставлять. Вторая проблема — чистота: в кузнечной печи много золы и окалины, которые могут попасть в расплав и замутнить стекло. Для защиты придётся закрывать тигель крышкой, хотя это и не слишком большая проблема.

Кроме того, объём горна ограничен, поэтому крупный тигель прогреть трудно, а партия стекла получится маленькой.

Поэтому… понятно, что надо делать.

Еще одну печь и ждать пару недель, пока она высушится.

Дадут мне разрешение на еще одну постройку? Самостоятельно я не могу решать этот вопрос.

Дали, и без лишних слов. Ермак собирался куда-то уезжать, и он только устало махнул рукой — мол, делай что хочешь. Вот это правильно, всегда бы так.

Я побежал к нашему старосте, затем мы выбрали место для стеклодувочной мастерской (как раз поблизости от наших мастерских и кузниц), после чего началась работа над печью.

Она будет весьма отличаться от кузнечной, которая предназначена для нагрева металлических заготовок перед ковкой, сваркой или закалкой. Это открытый или полузакрытый горн, в котором топливо — древесный уголь — лежит на колосниковой решётке, а снизу в зону горения постоянно подаётся воздух из мехов. Жар в такой печи локальный и очень интенсивный: в центре топки можно довести металл до сварочного каления, но по краям температура падает. Металл в кузне нагревают быстро, иногда за считанные минуты, и так же быстро извлекают для обработки. Для стекловарения такие условия не идеальны, так как требуется не резкий, а долгий, равномерный прогрев всей массы.

Стекловаренная печь создаётся специально для расплава шихты — смеси песка, щёлочи и извести — в однородное стекло. Она имеет закрытую камеру (горн) с массивными стенами, которые долго прогреваются и затем удерживают тепло часами. Нагрев в такой печи распределён равномерно по всему объёму, а температура поддерживается постоянной в течение многих часов или даже суток. Внутри печи можно размещать тигли или специальные ванны для стекломассы, защищённые от золы и пыли.

Она будет в несколько раз больше кузнечной.

Конечно, для песочных часов нам много не надо, но у меня зародилась мысль — а что, если использовать стеклянные изделия для торговли-обмена с местным населением?

Думаю, им будет очень интересно.

Ассортимент можно сделать хорошим, особенно со временем.

Сначала можно было бы изготавливать простые вещи, которые быстро расходились бы на обмен. Это бусины и подвески, которые будут наверняка высоко цениться у ханты, манси и татар как украшения и амулеты, а также стеклянные кабошины для вставки в ножны, пояса или шкатулки (кабошины — это изделия из камня или стекла, у которых лицевая сторона выпуклая и гладкая, а тыльная — плоская, их не гранят, как драгоценные камни, а полируют до блеска).

Полезными были бы небольшие банки и пузырьки для масел, благовоний и снадобий, которые могли бы быть как матовыми, так и цветными (я придумаю, как придать стеклам цвета). Ещё одним направлением могла стать посуда — небольшие кружки и чарки.

Затем можно было бы перейти к изделиям средней сложности. Например, к оконным стеклам! Но это точно не сейчас.

Непосредственно сейчас — время линеек.

На данном историческом этапе на Руси длину измеряли, сравнивая ее с частями человеческого тела. Одной из основных мер был локоть, равный примерно сорока шести–сорока семи сантиметрам; он соответствовал расстоянию от сгиба локтя до кончиков вытянутых пальцев. Другой распространённой мерой была пядь — расстояние между концами большого и указательного пальцев при максимальном разведении, составлявшее примерно семнадцать–восемнадцать сантиметров. Существовала и великая пядь, измеряемая от большого пальца до мизинца, около двадцати трёх сантиметров.

Аршин имел длину примерно семьдесят одну целую одну десятую сантиметра и состоял из шестнадцати вершков. Вершок был самой мелкой из распространённых мер и равнялся примерно четырём целым сорока пяти сотым сантиметра.

Для больших расстояний применялась сажень — около двух целых тринадцати сотых метра между кончиками пальцев вытянутых в стороны рук взрослого мужчины. Разновидностью была косая сажень длиной около двух целых сорока восьми сотых метра и маховая сажень — примерно один метр семьдесят шесть сантиметров. Иногда длину измеряли ступнёй, равной двадцати восьми–тридцати сантиметрам, или пядницей — мерой в три пяди, что давало около пятидесяти трёх–пятидесяти четырёх сантиметров.

В общем, все сложно.

Поэтому будем делать линейки и мерные веревки с двойной системой исчисления — с метрической и локтями-пядями. Печально, что большинство здесь считать умеют только постольку-поскольку (хотя все-таки умеют, без этого на рынке ничего не купить). Поэтому буду объяснять, рассказывать, привлекать к делу грамотных из нашего отряда… Думаю, втянется народ. Это как если попал в чужую языковую среду — рано или поздно научишься говорить, деваться некуда.

Для начала я сделал тонкую плоскую рейку — на это ушло некоторое время, а потом начал раскаленным на огне шилом выжигать риски. Точнее, сначала на ее маленьком кусочке — на нем я нанесу десять миллиметров, то есть сантиметр, а потом буду двигать его дальше.

Такой способ надежнее краски. Метки не исчезнут и не сотрутся со временем.

Ой, нелегкая это работа.

Времени она забрала уйму, но я справился. Вот она, первая линейка в Сибири. С цифрами — сантиметрами, короткими черточками, обозначающими миллиметр и длинными через каждые пять миллиметров. А на восемнадцати сантиметрах гордо красовалась пять — классическая, так сказать. Чтоб было на что ориентироваться. Затем я промазал линейку льняным маслом и покрыл воском. Защита от сырости обеспечена.

Таких линеек нам нужны будут десятки. Еще бы желательно металлических, но это не к спеху. Потом. Скажу, пусть сделают кузнецы. Одному заниматься такой работой — глаза на лоб полезут.

Пока я занимался линейкой и прочими делами, наступил глубокий вечер. Почти ночь. Стемнело, подул ветер. Обычный вечер в Сибири. Пора, наверное, ложиться спать. Без отдыха человек не может. Чем лучше выспишься — тем лучше работают мозги.

Я встал из-за стола, вздохнул, и тут в дверь постучали.

Кто же это может быть?

А потом дверь открылась, и я увидел, что на пороге стоит Даша.

Глава 14

Она вошла, притворила за собой дверь. На ней был темный платок, наброшенный на плечи, на поверхность обычной рубахи.

— Даша? — я смотрел на нее, не веря своим глазам.

Она улыбнулась — той самой загадочной улыбкой, от которой у меня всегда что-то переворачивалось внутри.

— Ведь ты так просил меня, чтобы я пришла к тебе, — сказала она, снимая платок. — А теперь, когда я пришел, удивляешься?

Я подошёл к ней, взял за руки. Они были холодные.

— Я… просто не ожидал.

— Я устала, — тихо ответила она. — Как и ты. Устала прятаться. Устала встречаться тайком на реке, словно мы воры какие-то.

Она бросила платок на лавку и вернулась ко мне. В полумраке избы ее глаза оказались совсем чёрными.

— Ты правда хочешь, чтобы я осталась? — спросила она.

Вместо ответа я притянул ее к себе. Она не сопротивлялась, обняла меня за шею. Первый поцелуй был осторожным, поскольку мы оба боялись спугнуть момент. Потом осторожность исчезла.

Не помню, как мы оказались на лежанке. Помню только ее дыхание, запах волос — травы и дыма, тепло кожи под грубой тканью рубахи. Она была нежной и одновременно страстной. Я понял, как мы соскучились друг по другу. Мир за стенами из бытия прекратил свое существование — были только мы двое, сплетённые в объятиях, забывшие обо всём.

Потом мы лежали рядом, укрывшись овчинным тулупом. Даша положила голову мне на плечо, водила пальцем по груди.

— Только никаких, пожалуйста, ничего больше, — сказала она вдруг.

— Что ты имеешь в виду?

— Венчание. Свадьба. Всё это… — она помолчала. — Я уже была замужем. И от этого слова мне становится страшно.

Я погладил ее по волосам. Она приподнялась на локте, посмотрела на меня.

— Хорошо, — ответил я. — Как хочешь.

— Но не лучше ли все-таки… как все? Ну или хотя бы большинство здесь. Люди же начнут говорить…

— Пусть говорят. Мне плевать на людей. Мне важен только ты.

— Ты останешься? — спросил я.

— Если ты захочешь… — ответила Даша.

Она улыбнулась и снова прижалась ко мне.

Я обнял ее крепче. Не верилось, что это происходит на самом деле. Только раз я звал ее, столько раз она отказалась. И вот она здесь, в моей постели, в моих объятиях.

— Ты пахнешь железом и углём, — сказала она, уткнувшись носом мне в шею. — Как кузница.

— Извини. Весь день в мастерских…

— Не волнуйся, все хорошо, — ответила она.

Мы лежали в тишине. Печь я не топил, в избе было прохладно. Я натянул тулуп повыше, укрывая Дашу.

— Спи, — сказал я. — Завтра рано вставать.

— А ты?

— И я тоже.

Она закрыла глаза, устроилась подобнее. Через несколько минут ее дыхание стало ровным и глубоким. Заснула.

Я лежал, глядя в темноту, и думал о том, как странно меняется жизнь. Еще несколько месяцев назад я был в другом времени. А теперь я — молодой казак в Сибири шестнадцатого века, а рядом со мной — женщина, умеющая заговаривать боль и видеть в темноте.

И впервые за всё время, с момента появления здесь я почувствовал что-то похожее на счастье.

* * *

Шатёр хана стоял на холме, откуда открывался вид на извилистую ленту реки. Внутри было душно от горящих жаровен, хотя на улице уже похолодало. Кучум полулежал на подушках, прикрыв глаза. Седина в его бороде казалась желтоватой в свете масляных светильников.

Мурза Карачи вошёл, поклонился. Он двигался уверенно, но без спешки.

— Повелитель, — начал он, выпрямившись. — Я снова думал о том, что случилось в Искере.

Кучум открыл один глаз.

— И что же ты надумал?

— Ермак заставил нас уйти с помощью огня. Горящая смесь сожгла многих наших воинов, заставив остальных бежать. Но я спрашиваю себя — почему мы сами не можем использовать огонь против них?

Хан полностью открыл глаза, сел прямее.

— Продолжай.

Карачи подошёл ближе, присел на корточки у края ковра.

— У Искера стоят рогатины — заострённые брёвна, вкопанные под углом. За ними — деревянные стены. Всё это дерево, повелитель. Сухое дерево. Что, если мы соберём вязанки хвороста, пропитаем их смолой, жиром? Баранье сало, медвежий жир — всё, что горит. Наши воины подбегут к рогатинам, бросят горящие вязанки и отступят. Огонь сделает для нас то, что не смогли сделать наши сабли.

— Стены Искера обмазаны глиной, — возразил Кучум. — Ермак не дурак. Он велел закрыть всю стену толстым слоем глины из реки.

Карачи кивнул.

— Да, повелитель. Но глина защищает только от быстрого огня. Если он будет гореть долго и жарко, глина высохнет, потрескается, осыплется. А под ней — дерево. Нужно просто больше хвороста, больше жира. Намного больше.

— Сколько?

— Каждый воин понесёт по две вязанки. Тысяча воинов — две тысячи вязанок. Этого хватит, чтобы возвести огненную стену вокруг всего города. Казаки ничего не смогут сделать, только ждать. А мы будем подносить всё больше хвороста.

Кучум встал, прошёл по шатру. Его шаги были бесшумны на толстых коврах.

— Где взять столько смолы?

— Ее полно в лесах. Наши люди соберут. На это уйдёт время, но зима ещё не скоро кончится. У нас есть время подготовиться.

— А жир?

— Забьём часть скота. Лучше потерять скот, чем воинов. Его надо немного, только чтобы растопить огонь. Но можно обойтись и без него.

Хан остановился у входа, откинул полог. Холодный воздух ворвался в шатёр, заставив пламя светильников заколебаться.

— Казаки могут стрелять в тех, кто понесёт вязанки.

— Возможно, — ответил Карачи. — Но их пищали бьют медленно. Одним залпом всех не убьют. Пока перезаряжают — наши успеют сбежать, бросив груз. Ночью им будет совсем трудно целиться. А наши лучники будут прикрывать носильщиков огня. К тому же, у Ермака почти не осталось пороха.

Кучум повернулся к мурзе:

— Ты говоришь об этом так, будто уже всё решил.

— Я много думал, повелитель. Казаки смеялись над нами, когда мы бежали от их огня. Пусть теперь они сами познают, что такое быть окружённым пламенем.

Хан вернулся к подушкам, но не сел.

— Ты умный, Карачи. Надо будет подумать над твоим предложением. Что ещё?

— Пока город будет гореть, пока казаки будут сражаться с огнём, мы ударим с другой стороны. С реки. Они не смогут защитить все стены сразу. Часть людей будет тушить пожар, часть — отбиваться. Их силы разделятся.

Кучум молчал. В шатре было слышно только потрескивание угля в жаровнях.

— Сколько людей ты потеряешь при таком плане? — спросил он наконец.

— Меньше, чем при прямом штурме. Огонь — наш союзник, а не враг. Мы не полезем на стены под градом пуль. Мы заставим казаков самим оставить их.

— А если они придумают, как защититься?

Карачи пожал плечами.

— Тогда сделаем что-то ещё. Но сидеть и ждать — значит дать им время укрепиться ещё больше. Они уже строят новые башни, копают рвы. Чем дольше мы ждём, тем труднее будет их выбить.

Хан сел, налил себе кумыса из серебряного кувшина.

— Начинай готовиться. Но сначала я хочу посмотреть, как это будет. Надо сделать рогатины, какие стояли возле Искера, и часть стены, похожей на городские стены. Мы подожжем их, как ты советуешь, и посмотрим, загорятся ли они.

— Будет сделано, повелитель.

— И ещё, Карачи. Если твой план провалится, если мы потеряем много людей… Будет очень плохо.

Мурза поклонился.

— Я понимаю, повелитель. Но верю — огонь, который дал казакам, теперь обернётся против них.

— Посмотрим, — Кучум отпил кумыса. — Приказывай делать стену, собирать смолу и хворост. Но делай это тихо.

— Мудрое решение, повелитель.

Карачи поднялся, снова поклонился и вышел из шатра. Кучум остался сидеть в одиночестве, глядя на пламя светильника. Огонь против огня… Что ж, почему бы не попробовать? Всё лучше, чем терять воинов под стенами, залезая по лестницам под град стрел и пуль.

* * *

Никто в Кашлыке не удивился, когда Даша перешла жить ко мне в избу. Такое впечатление, что все знали о наших встречах на реке, только молчали. Может, Прохор Лиходеев со своими людьми давно всё выследил, а может, просто в городе трудно что-то скрыть. Но никто ни слова не сказал, ни косого взгляда не бросил.

Даже Аграфена, когда Даша сказала ей, что больше не будет ночевать в «общежитии» лекарни, только вздохнула и произнесла:

— Давно пора было. Нечего молодым порознь жить.

Ермак, встретив нас как-то утром вместе, усмехнулся в бороду и сказал:

— Хорошее дело. Крепче будешь за городом стоять, когда есть за кого.

Вот и вся реакция. Будто так и должно было случиться.

…Как же хорошо, когда тебя кто-то встречает. Прихожу с работы — а в избе тепло, печь затоплена, на столе миска с кашей или щами. Даша готовила просто, но вкусно. После общей столовой, где вечно толкотня и шум, домашняя еда казалась царским пиром.

— Ешь, — говорила она, ставя передо мной деревянную миску. — Остынет же.

Я ел и смотрел, как она хлопочет по избе. Подметает пол берёзовым веником, поправляет лавки, раскладывает травы для сушек. В её движениях была какая-то особая плавность, будто она не ходила, а плыла. И эта картина — женщина в моём доме, тёплый свет лучины, запах хлеба — была так непривычна после месяцев одиночества.

Вечерами мы сидели у печи. Я рассказывал ей, как прошёл день, что удалось сделать в кузнице, какие новые самострелы получились. Она слушала внимательно, иногда задавала вопросы.

— А зачем болту такое оперение? — спросила она однажды, разглядывая стрелу.

— Чтобы летел ровно, не кувыркался в воздух.

Она провела пальцем по берёзовому древку.

— Красиво сделано. Даже жаль, что это для убийства. Столько раз приходилось вытаскивать стрелы из ран.

— Для защиты, — поправил я. — Чтобы нас не убили.

Она помолчала, потом тихо сказала:

— Знаю. Просто иногда думаю — неужели люди не могут жить без войны?

На это мне нечего было ответить. В моё время война тоже шла, только оружие было другим.

Засыпать вдвоём оказалось непривычно. После стольких лет одиночества — и в прошлой жизни, и здесь — странно было чувствовать рядом чужое тепло, чужое дыхание. Но странность эта была приятной. Даша спала тихо, почти неслышно, свернувшись под шкурами. Иногда во сне придвигалась ближе, и я обнимал её, чувствуя, как уходит напряжение дня.

Утром она вставала раньше. Я просыпался от звука, когда она раздувает угли в печи, подкладывая дрова. Потом грела воду, и мы умывались из одного таза. Простые вещи, но после месяцев казарменного быта они казались чудом.

— Рубаху чистую надень, — говорила она, протягивая мне выстиранную и высушенную. — Это я заберу, постираю.

Простая человеческая забота — то, чего мне так не хватало.

Однажды вечером пришёл Никита Грамотей. Сел на лавку, стал рассказывать новости. Даша налила ему травяного отвара, поставила хлеб. Он поблагодарил, смущённо улыбнувшись:

— Хорошо у вас. Как дома.

— Так и есть дом, — ответила Даша.

И правда — дом. Впервые за долгое время у меня появился настоящий дом. Не временное пристанище, не казарма, не угол в чужой избе. Дом, где меня ждут, где есть тепло не только от печи.

Даша научила меня заваривать травы. Показала, какие от усталости, какие от головной боли, какие просто для вкуса.

— Это иван-чай, — объяснила она, перебирая сушёные листья. — А это мята, душица. Смешаешь — получится вкусно и полезно.

Я пробовал заваривать сам, но у неё всегда получалось лучше. Может, дело в пропорциях, а может, в том, что она делала это с душой.

* * *

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени степных шатров легли на землю, невдалеке от лагере Кучума поднялась суета. Мурза Карачи руководил странным процессом — установкой в землю толстых бревен. Строй заостренных рогатин уже был готов и торчал неподалеку.

Хан Кучум расположился метрах в ста на ковре и наблюдал за происходящим с непроницаемым выражением лица.

— Сейчас посмотрим, что получится, — сказал Карачи, разглядывая будущую «стену». — Ермак держит город, и у нас не только сабли да стрелы должны быть. Подожжём его стены, как в старые времена палили остроги русских.

Бревна вбили в землю на глубину почти в метр, поставив их вплотную, как венцы настоящей крепостной стены, и промазали глиной. Глину привезли из ближайшей ямы — серую, вязкую, и она быстро подсохла на вечернем ветру. Получилась грубая, но правдоподобная имитация участка Искера — около десяти метров в длину и три человеческих роста в высоту.

— Вот и город, — ухмыльнулся он и скомандовал воинам:

— Смотрите, не загоритесь сами!

Затем махнул рукой и пришел к Кучуму.

Подошли двое, неся багры с загнутыми крюками, и под прикрики старшего начали соскребать глину с нижней части «стены». Глина держалась крепко, и воинам приходилось лупить багром, чтобы отбить куски. Сухие хлопья падали на землю, обнажая тёмное дерево.

— Вот так и под Ермаком делать будем, — пояснил Карачи хану, наблюдая, как образуется тёмная полоса высотой в полметра вдоль всей линии. — Без этого глиняная кожа не даст пламени взяться.

Когда нижний венец оказался чистым, подвезли вязанки хвороста. Они были туго перевязаны лыком и пропитаны смолой, которую добыли, расплавив её в котле над костром. Рядом уже кипел второй котёл — в нём варилась густая, тягучая смесь смолы и жира, которая должна гореть еще сильнее, а воины перемешивали её деревянными лопатами.

По команде хворост начали укладывать у подножия стены. Сначала — сухие фашины и берестяные свёртки, потом поверх — толстые чурки, облитые смолой. Один из нукеров принёс длинный шест, на конце которого висел кожаный мешочек с ещё тёплой смоляной массой, и аккуратно вылил её прямо на стену. Смола стекала, заполняя щели между брёвен.

— Теперь жар у нас будет липнуть к самой стене, — снова пояснил Карачи хану.

Поджиг начался с двух концов. Первые факелы зажгли бересту, пламя быстро охватило хворост, зашипела смола. С каждой минутой огонь становился всё ярче: смоляные чурки потрескивали, а из щелей вырывались струйки чёрного дыма.

Минут через десять воины начали подбрасывать новые поленья и хворост, не давая пламени падать. У огня стало так жарко, что люди отходили подальше, прикрывая лица.

— Смотри! — крикнул один, указывая на стену. Дерево в месте, где смола стекала толще всего, уже начало темнеть и обугливаться, а кое-где прорывались язычки огня. Глина, что осталась на верхних бревнах, потрескалась и осыпалась от жара, обнажая новые участки древесины.

Через несколько минут низ стены загорелся. Теперь жар поднимался все выше и выше. Если бы это была настоящая городская стена, пламя уже могло бы перекинуться на внутренние настилы и башни. Но Карачи не стал дожидаться большого пожара — он поднял руку, давая знак прекратить, и татары потащили к стене воду в бурдюках.

— Видишь, повелитель? — гордо сказал он, глядя на обугленные бревна. — Это не сказки. Если работать вчетвером-пятером, под прикрытием щитов и стрел, за полчаса можно прогрызть дыру даже в Искере. Главное — снять глину и держать жар, не давая ему стихнуть.

— У меня есть план, — добавил Карачи. — При штурме вперед пойдет целая группа, где каждый будет знать что ему делать. А теперь попробуем сжечь рогатины. Но с ними все будет гораздо проще.

В землю было вбито с полсотни обтёсанных стволов — сосновых, толщиной в руку, длиной в рост человека с копьём. Нижний конец заострён и вколочен почти на локоть в землю, верхний — в сторону «противника», наклонён и обструган. Между рогатинами остались узкие проходы.

Татары натаскали к «частоколу» охапки хвороста, бересту, сухие ветви и обрезки. Всё сложили вдоль основания рогатин, полили смолой и жиром.

Затем двое нукеров достали из костра горящие головни и подожгли бересту с подветренной стороны. Темный дым пошёл сразу, тонкими струями, вился и тянулся вверх.

Через пару минут сухая кора начала чернеть и лопаться. Жар усиливался. Рогатины потрескивали, по ним бежали узкие полоски пламени.

Через четверть часа несколько рогатин упали сами — основание сгорело напрочь. Остальные держались, но при лёгком толчке багром падали на землю. Рогатины пылали, как поваленные деревья при лесном пожаре — ярко, пугающе.

— Я доволен, — Кучум заговорил впервые за время испытаний. — Очень доволен. Теперь у нас все должно получиться. Огонь и вправду будет на нашей стороне.

* * *

Глава 15

Лодка скользила по тёмной воде Иртыша почти бесшумно. Елисей Скрыпник сидел на корме, глядя в черноту впереди. Бандиты гребли размеренно, стараясь не плескать вёслами. До Сибира оставалось пара дней пути, а может, даже меньше, если грести без остановки.

Ночь была безлунной, только звёзды отражались в чёрной воде. Берега угадывались по более густой тени. Где-то впереди должен был быть поворот, где скалистый выступ вдавался в реку.

Вдруг Елисей услышал какой-то звук.

— Тише, — прошептал он, хотя никто и не разговаривал.

Прохор Тюлень и Митка перестали грести и замерли, позволяя лодке идти по инерции. Остальные сделали то же самое.

— Вроде никого, — недоуменно пробормотал Прохор.

Но вдруг послышался тихий плеск воды. Потом — глухой стук, словно весло ударилось о борт. Звук доносился справа, из-за тёмной громады скалы. Все опять замерли.

— Там кто-то есть, — едва слышно сказал Митка Салтыков.

Елисей поднял руку, призывая к молчанию. Снова плеск. Да, правильно. Кто-то точно был за скалой, в небольшой заводи.

— К берегу, — одними губами приказал Елисей. — Тихо.

Прав командовать у него не было, но сейчас спорить бандиты не стали. Они медленно подгребли к левому берегу, подальше от скал, и вытащили лодку на песок, стараясь не шуметь. Левонтий Чернавка, самый ловкий, первым ступил на берег.

— Пойду гляну, — шепнул он.

— Я с тобой, — сказал Бритва, доставая нож.

— И я, — добавил Харитон Бессонов, косоглазый, с каменным лицом, и взял лук.

Они двинулись вдоль берега, прячась за кустами и обогнули скалу. В небольшой заводи покачивалась долблёнка. В ней сидел человек — невысокий, плотный. Рыбак. Судя по одежде, не русский и не татарин. При свете проглянувшей на мгновение луны его получилось разглядеть.

Бандиты вернулись обратно.

— Рыбак, — сказал Левонтий. — Один. Остяк или вогул. Сидит в лодке.

— Опасно, — неуверенно проговорил Елисей. — Хотя откуда он узнает, кто тут. Да и луна спряталась.

— А если все-таки увидит, когда мимо поплывём? — возразил Кривой. — И поймет, что лодка не татарская и не Ермака. Шесть русских ночью в плывущей откуда-то лодке — это очень странно.

— Или сам в Кашлык поплывёт рыбу продавать, — добавил Тюлень. — И там проболтается. Нет, так нельзя.

Повисла тишина. Всем было понятно, о чем хочет сказать Прохор.

Савва перекрестился:

— Грех убивать без причины.

— Причина есть, — отрезал Бритва. — Он нас может выдать. И вообще, ты всегда поначалу говоришь про грехи, а потом первый режешь горло.

Елисей помолчал. Убивать случайного рыбака не хотелось — не из жалости, а чтобы его не хватились. Но риск был слишком велик.

— Ладно, — решил он. — Убрать его. Тихо, из луков. Сколько их у нас?

— Пять, — ответил кто-то. — Специально для таких случаев. Только у тебя его нет. Стрелять будем одновременно, чтоб не успел закричать.

Они снова двинулись к скале, на этот раз все шестеро. Подкрались к краю, выглянули. Похоже, остяк, понял Елисей. Тот сидел в своей лодочке спиной к ним, метров в двадцати, ничего не подозревая.

— Я в голову, а вы все в спину, чтоб наверняка, — шепнул Кривой.

Бандиты натянули тетивы. Стрелы полетели одновременно и все попали. Первая вошла между лопаток, вторая пробила затылок, остальные попали в спину и шею. Рыбак даже не вскрикнул — опустил голову и бесшумно повалился в лодку.

— Готов, — тихонько засмеялся Кривой.

Он скинул одежду, и, несмотря на холод, быстро сплавал к лодке и пригнал ее к берегу.

Хант лежал ничком, из ран сочилась кровь. Лет сорока, в меховой одежде, хоть и лето. Широкое скуластое лицо застыло будто в удивлении.

— Обыскать, — сказал Тюлень…

Бритва и Левонтий перевернули тело. В кожаном мешочке на поясе нашлись кремень, немного сушёного мяса, хороший нож с костяной рукоятью. Второй, поменьше, был спрятан в голенище. Еще нашлись рыболовные крючки из кости и из железа.

— Нож заберу, — сказал Бритва, разглядывая клинок. — Добрая работа.

— И крючки пригодятся, — добавил Левонтий.

Еще в лодке находились несколько больших рыбин.

— Возьмём их, — решил Тюлень. — Сколько можно соленое мясо жрать А тело надо утопить. С грузом, чтоб не всплыло.

Монах бормотал молитвы, доставая верёвку. Бандиты обмотали тело, привязав найденный на берегу большой камень, и бросили со скалы в воду. Рыбак быстро пошел ко дну, только пузыри поднялись.

— Лодку тоже топим, — добавил Тюлень.

Днище пробили ножами и положили внутрь несколько камней. Долблёнка набрала воды и скрылась.

Затем они вернулись к своей лодке, столкнули ее в реку и поплыли дальше.

— Хорошая рыба, — сказал Тюлень, глядя себе под ноги. Там лежал улов ханта.

— Какой жирный лещ!

— Потом поедим, — отмахнулся Кривой. — Сейчас грести. До рассвета надо уйти.

Плыли молча. Место, где они убили рыбака, осталось позади. Река спокойно несла их вперёд.

Где-то в стойбище жена рыбака Ючи ещё не знала, что осталась вдовой. Дети спали, не ведая, что утром будут сиротами. Их будут ждать, искать, но не найдут — ни тела, ни лодки. Только пустая река и тишина.

— Далеко ещё? — спросил Монах, не переставая бормотать молитвы.

— Если без остановок — пара дней, — ответил Елисей. — А там надо быть очень осторожными. Главное — не попасться на глаза ни казакам, ни татарам, ни местным.

— Особенно остякам, — помолчав, — добавил он. — Если найдут тело, поймут, что это мы. И тогда нам конец.

— А как мы узнаем, что тот, кто нам нужен, вышел? — спросил Кривой. — Не пойдем же мы в Кашлык сквозь ворота. И через стену не полезем.

— Все будет, как надо, — заверил его Елисей. — Уже много раз говорил. Поймаем, никуда он не денется.

— Свяжем покрепче, — улыбнулся Левонтий и достал узкий кожаный ремень. — Не уйдёт. А если будет сопротивляться…

— Калечить нельзя, — предупредил Елисей. — Анисиму он нужен целый. Как он работать будет, если с ним что-то случится?.

С севера потянул холодный ветер, принёс запах хвои и болота. Где-то выл волк, и ему отвечала стая.

— Жуткие места, — пробормотал Монах.

— Зато безлюдные, — ответил Бритва. — Никто не увидит.

Лодка шла вперёд, а за спиной оставались только смерть и тёмная вода, скрывшая следы

* * *

…В плотницких мастерских новички показали себя куда увереннее, чем в кузнях. Дерево было им привычнее: большинство умело обращаться с топором, пилой, стамеской, не боялось щепы и древесной стружки. Руки сами ложились на инструмент, движения выходили неуклюжими лишь поначалу, а потом становились всё увереннее.

Конечно, до Лаптя и его опытных подмастерьев им было далеко — те работали как механизмы, без лишних слов, четкими и отточенными движением. Но все равно новички неплохо справлялись с простыми задачами: обтёсывали брёвна, подгоняли доски, выдалбливали гнёзда. А у некоторых дело пошло прямо с первых дней. Было видно, что они не только знают, что и как делать, но и получают удовольствие от работы — с интересом слушали советы, пробовали сделать чище и точнее.

Шум рубанка, запах свежей стружки и стук топора для таких людей стали не наказанием, а чем-то вроде тихого удовольствия. И, в отличие от кузниц, здесь редко кто делал кривую физиономию или норовил сбежать.

В сушильных сараях, где мы готовили дерево, работа показалась на первый взгляд совсем отдыхом. Тут не нужно было махать молотом или тягать тяжёлые заготовки, как в кузнице. Всего-то делов, что разложить доски и брусья на подставки, оставляя между ними щели, чтобы воздух свободно ходил, а затем время от времени их переворачивать, проверяли, не пошли ли трещины или плесень. Ну и иногда подправить заслонки, чтобы тёплый воздух шёл ровнее.

Пришлось объяснять, что простота эта обманчивая и надо быть очень внимательным. Стоит оставить доски слишком близко — в них заведётся сырость; забудешь перевернуть — поведёт дугой; прозеваешь заслонку — пересохнут, и пойдут трещины. Поэтому я с Лаптем постоянно напоминал молодым: смотрите в оба, проверяйте, как лежит дерево. Приходилось и голос повышать, когда кто-то отлынивал или просто ленился.

А в кузнях казакам нравилось меньше.

Уже с порога их встречал жар. Горн гудел, раздуваемый мехами, и густой горячий воздух обжигал лицо, проникал в лёгкие. Уже через час руки и спина ныли от тяжести молота, пальцы слабели, а в висках гулко стучало от железных ударов. Те, кто привык сидеть в седле или бродить по лесам, неохотно задерживались здесь — для них стояние на одном месте казалось пыткой.

Жара и дым впивались в глаза, вызывали слёзы. Угольная пыль оседала на лице и руках, вбивалась под ногти. От непривычного грохота и звона наковальни глухо звенело в ушах. Новички часто кашляли, прикрывая рот ладонью, и косились на выход, где их манил свежий воздух.

Но тяжело было не только мышцам, но и глазам. Кузнечное ремесло требовало точности и терпения. Нужно уловить верный цвет раскалённого металла, понять время, когда заготовка податлива, и нанести точный удар. Тем, кто привык действовать неряшливо и быстро, было особенно тяжело.

Некоторых раздражала сама необходимость подчиняться ремесленным правилам. Для вольного казака стоять и долбить железяку часами казалось унижением. Они старались браться только за простое: принести уголь, воду, недолго покачать меха, и при первой возможности исчезали под каким-нибудь предлогом.

А вдобавок еще и опасности, которые в кузне на каждом шагу. Искры впивались в кожу, пламя прожигало одежду, что-нибудь тяжелое может запросто упасть на ногу. Неловкое движение, и пальцы на раскалённой детали. Вопль, ругань, работа остановлена.

Довершали картину теснота и шум. В душной кузнице, где каждый шаг грозил столкновением с чьим-то плечом, а над ухом гремел молот соседа, легко закипали ссоры. И нередко кто-то, бросив молот на пол, с проклятиями уходил за дверь, говоря, что работа здесь — не для него.

Я понял, что в кузнице людей нельзя просто поставить к горну и ждать толку. Учить, учить и учить. Даже мелочам. Учить и успокаивать. Своим примером показывать, что в кузне можно находиться без нервотрепки, спокойно работая и получая удовольствие от того, что сделал.

Сначала я давал им несложные задания. Не просто таскать уголь, а следить, чтобы он был сухим, чтобы горн горел ровно. Не просто качать меха, а делать это в ритм, сохраняя одинаковую подачу воздуха. Объяснял, зачем это нужно, показывал, как один неверный взмах меняет цвет металла. Когда человек видел, что от его движения зависит работа всего стана, он начинал внимательнее относиться к делу.

Если, конечно, он не совсем сволочь или разгильдяй.

Потом мы переходили к молоту. Не к тяжёлому кузнечному, а к среднему, чтобы привыкнуть. Я брал его в руку, показывал, куда и под каким углом ударить. Казаки удивлялись, что не нужно бить «со всей дури», что ровный и точный удар ценнее грубой силы.

Ошибки были неизбежны — металл трескался, заготовка гнулась, но я вместо ругани просил посмотреть, в чём дело. Так они учились видеть причину: перегрел, недогрел, сбил удар. Через пару дней многие уже сами могли сказать, что пошло не так.

Тем, кто заскучал от того, что у них все легко получалось, я показывал хитрости — как быстрее разогреть клинок, как закалить, хотя этого по плану еще не было. Любопытство делало своё: многим хотелось попробовать это самим.

А когда кто-то ковал первую удачную деталь, я поднимал её на ладони и говорил, чтобы все посмотрели. Это был их маленький триумф, и он мотивировал сильнее любого приказа.

Постепенно жар кузни переставал быть врагом, а звон молота — мукой. Те, кто пришёл сюда из-под палки, начинали оставаться дольше, чем требовалось, и просили научить их «еще чему-нибудь».

Когда в кузню заходили новички, я уже знал, чего ожидать. Первые дни у них уходили на то, чтобы просто привыкнуть к обстановке: жар от горна бил в лицо, воздух был тяжёлым, пах железом, углём и гарью. Я ставил их на простые дела — держать заготовку, подавать инструмент, качать меха. Работали неловко, но глаза бегали и впитывали, что к чему.

Через несколько дней самых упорных железо уже начинало слушаться. Я давал им несложное.

Неделя-другая — и кое-кто сможет сам выковать наконечник для болта, какую-нибудь простую деталь. Не без огрехов, но и без того, чтобы я или Макар следили за каждым ударом. Видно было, что им становилось интересно и в глазах появлялся тот самый азартный блеск, без которого в ремесле никак.

А к концу месяца самые толковые должны взяться за серьёзные детали — спусковую скобу, крючок, другие части. Сложные узлы я по-прежнему буду делать сам.

…Я обычно выходил из Кашлыка почти в сумерках, когда работа в кузнице заканчивалась. Шёл по знакомой тропе к небольшой полянке — там в это время года ещё можно было найти полевые цветы. Собирал всё, что попадалось: иван-чай с лиловыми кистями, белые ромашки-поповники, синие колокольчики, даже несколько запоздалых васильков нашёл у края поляны. Иногда попадался шиповник — розовые лепестки ещё держались на кустах, хотя осень уже наступала. Даша любила, когда я приносил ей такие простые букеты. Говорила, что от них пахнет летом и лесом, что они напоминают ей дом за Уралом.

В тот вечер я решил сорвать кипрей. Высокие стебли качались на ветру, лиловые цветы светились в косых лучах закатного солнца. Я нагнулся, выбирая самые красивые, осторожно срывал, чтобы не помять лепестки.

И тут почувствовал — на меня смотрят.

Ощущение было неприятным — будто чужой взгляд давит между лопаток. Сердце екнуло, холодок пробежал по спине. Я медленно выпрямился, делая вид, что продолжаю рассматривать цветы. Правая рука скользнула к поясу, где под полой кафтана был спрятан пистолет — тот самый, с колесцовым замком, доставшийся мне в качестве трофея при битве у рудника.

Не оборачиваясь, я сделал пару шагов в сторону, словно в поиске цветов, и оказался за толстой берёзой. Прислонился к стволу, прислушался. Тишина. Только ветер шелестит листвой да далеко каркает ворона.

Выждал ещё немного, затем осторожно выглянул из-за дерева, вытащив пистолет.

На тропе, шагах в тридцати, стоял человек. В сумерках фигура угадывалась смутно, но лицо оказалось знакомым — среднего роста, неприметное. Он не прятался.

— Свои! — негромко крикнул он, поднимая руки, показывая, что без оружия. — Это я, Степан Кривцов.

Я вышел из-за берёзы, опустив пистолет.

— Что здесь делаешь? Следишь за мной?

Степан покачал головой, лицо оставалось спокойным. Теперь, когда он подошёл ближе, я разглядел его лучше — русые волосы, негустая борода, внимательные глаза. Из разведки Прохора Лиходеева. Грамотный, вроде бы при Строгановых даже писцом служил.

— Нет, что ты, — сказал он ровно. — Просто проходил мимо. Вернулся из дозора, услышал, что в лесу кто-то есть. Решил проверить — вдруг чужой. Лиходеев велит за всем необычным присматривать.

— Необычного в том, что я цветы собираю, мало.

— Это точно, — усмехнулся он. — Даше несёшь?

Я кивнул. Спорить не хотелось, но что-то в нём настораживало. То ли слишком пристальный взгляд, то ли то, как бесшумно он подошёл.

— Ладно, не буду мешать, — сказал Степан. — Только осторожнее. Вчера следы видели в двух вёрстах отсюда. Может, охотники, а может, и татарские лазутчики.

Он пошёл по тропе в сторону города, а я остался стоять с букетом в одной руке и пистолетом в другой. Чувство тревоги не отпустило. Слишком уж удачно он оказался здесь, именно сейчас. И главное — я не слышал, как он подошёл. В лесу каждый шаг слышно: хруст веток, шелест листьев. Разве что крался…

Я подождал, пока Степан скроется, и тоже пошел в город.

Даша ждала в избе. Увидев букет, улыбнулась, но тут же нахмурилась, заметив моё лицо.

— Что случилось?

— В лесу встретил Степана Кривцова из разведки. Такое впечатление, что он за мной следил.

Она поморщилась.

— Знаю его. Не нравится он мне. Смотрит как-то… будто всё время что-то высматривает. И молчит много. Молчуном его зовут.

— Мне тоже не нравится, — признался я. — Но пока ничего за ним плохого не замечал.

Наутро я рассказал о встрече Прохору Лиходееву. Тот внимательно выслушал, потер подбородок.

— Степан хороший разведчик. Со странностями, но не обращай внимания. Он на всех непонятно смотрит. Но в бою пока не подводил.

Ну хорошо, подумал я. Может, действительно устал от работы, вот и мерещатся повсюду враги.

Глава 16

Лодка бесшумно ткнулась носом в мягкий ил и сразу потонула в тени камыша. Елисей Скрыпник ступил на землю первым и провалился до щиколотки. Глина потянула сапог к себе и не хотела отдавать.

Пахло сыростью и речной тиной. На берегу рос ивняк, камыш, повыше — сосны и ели стеной. До Кашлыка несколько верст. Как раз то, что нужно.

— Вылезайте, — сказал он тихо. — Ну, давайте.

Бандиты выбрались не спеша. От долгого сидения в лодке ноги становились ватными. Тяжеленный Прохор Тюлень провалился чуть ли не по колено и от злости фыркнул.

— Прячем лодку, — сказал он. — Тут, в камыши.

— Они здесь редкие, — не согласился Елисей. — Будет видно, что в них что-то есть. Надо наверх. Там густые заросли. Хоть лодка и тяжеленная.

Внимательно посмотрев по сторонам, бандиты согласились с ним.

— Хорошо, — кивнул Харитон.

Лодку, выгрузив вещи, с трудом, но подняли и потащили дальше на берег.

Савва Губарев, не изменяя себе, забормотал:

— Господи Иисусе, спаси и сохрани… от стрелы летящей… от язвы притаившейся…

— Заткнись! — чуть ли не хором прикрикнули на него. — И без тебя тяжело!

Лодку протянули саженей на двадцать от кромки воды, в разросшиеся кусты. Земля под ногами там будто пружинила из-за толстого слоя прошлогодней хвои и прелых листьев.

— Вроде не видно, но лучше еще и ветками обложить, — подумал вслух Елисей.

Через несколько минут понять, что тут находится лодка, стало возможно, только если знать о ней.

— Ждите, я отлучусь ненадолго, — сказал он.

— Куда это? — хмыкнул Бритва.

Он отлично знал, куда, но посчитал нужным все-таки сказать.

— К городу, — помолчав, ответил Скрыпник. — Буду узнавать, как нам найти того, за кем мы приехали.

… Елисей Скрыпник стоял в густом ельнике и смотрел на Кашлык. Прищурился, разглядывая знакомые стены. Что-то изменилось. Сильно изменилось.

Перед стенами тянулся частокол из рогатин — заостренных кольев, воткнутых в землю под углом. Но не целый — во многих местах колья были поломаны, повалены, обгорели. Черные, обугленные остовы торчали как гнилые зубы. Явно был штурм, и жестокий.

Появился ров перед стеной. Край рва был будто оплавлен от сильного жара. Огонь тут использовали, много огня.

Сами стены почернели от копоти. На парапете следы от стрел — десятки, сотни зарубок и сколов.

Но город стоял. На стенах мерно ходили часовые с пищалями. В поле горел костер. Из-за частокола поднимались дымки от печей — значит, жизнь в городе продолжалась.

На угловой башне Елисей разглядел пушку. Даже две — одна смотрела на реку, другая на дорогу. На соседней башне еще одна. Здесь было все, как обычно.

«Был штурм, — подумал Елисей. — И серьезный. Кучум, наверное, приходил со всем войском.»

На поле перед городом — выжженная земля. Черные круги от кострищ, вытоптанная трава, которая только начинала пробиваться зелеными ростками. Там стоял лагерь осаждающих. Судя по размеру — несколько тысяч человек минимум. Может, даже десять. Огромное войско.

Елисей присмотрелся внимательнее. Вон там, у леса, виднелись свежие холмики — татарские могилы. Много холмиков. Значит, потери у татар были огромные. По меньшей мере, сотни человек.

«Как же они отбились?» — изумился Елисей.

Внизу, у пристани, покачивались на воде струги. Рыбаки чинили сети. Женщины стирали белье. Обычная жизнь, только следы недавней войны везде видны.

Из ворот выехал небольшой отряд — человек десять всадников. Поехали вдоль реки, наверное в дозор. Елисей издалека узнал одного по кафтану — Савва Болдырев, сотник. Значит, живы старые командиры. Ермак, наверное, тоже жив — без него отряд бы развалился.

«Надо будет все выяснить у Степана,» — решил Елисей. «Если он, конечно, живой».

От этой мысли Елисей вздрогнул. Бандиты спрашивать не будут, виноват он или нет, что похитить Максима не удалось. В этом случае у него только один путь — вернуться к Ермаку, состряпав какую-нибудь правдоподобную историю. А тех, кто с ним приплыл, хорошо бы убить… Вопрос, как. Навести на них казаков, сказав, что приплыли люди грабить местных — и те мигом разберутся с Тюленем и его друзьями. Ермак, чтоб подозрения в разбоях не упало на его отряд, с такими поступает очень сурово. Но есть большой риск, что кто-то из пятерки попадет к казакам живым (до поры, конечно), и все расскажет. И про себя, и про Елисея, и про цели появления здесь. Тогда будет плохо, и даже очень.

Солнце клонилось к закату, длинные тени ложились на выжженное поле. Скоро стемнеет. Пора идти к условленному месту — к расщепленной молнией сосне. Там должна быть весточка.

Елисей отполз от края пригорка, встал, отряхнул колени и пошел через лес знакомой тропой.

Шёл уверенно, дорогу помнил. За время, проведенное в отряде Ермака, он бывал здесь не раз. Пара верст по едва заметной звериной тропе, у поваленной берёзы — влево, полверсты через овражек. Вот и приметная сосна: старая, могучая, когда-то рассечённая молнией. Из одного корня — два ствола. На уровне груди — дупло, узкое и глубокое. Кулак не пролезет, а клочок бересты — в самый раз.

Елисей прислушался. Тишина. Лишь дятел долбит и ветер в кронах шелестит. Он быстро нацарапал остриём ножа на бересте: «Я вернулся. Ты жив? Приходи к реке на это место и прокричи ястребом» Нарисовав схему места неподалеку от их стоянки, он сунул бересту в дупло. Теперь все готово.

Затем он возвратился к своим.

Тюлень сидел, привалившись к кедру, с прикрытыми глазами. Савва раскачивался всем телом, как вылезшая из кувшина змея, и молился. Бритва точил нож о гладкий камень — медленно, со скрежетом. Харитон с Левонтием делили сухари. Горел небольшой костерок — совсем маленький, без дыма. На нем в котле варилась собранная в лодке ханта рыба.

— Я же говорил, чтоб не разводили костер, — зло сказал Елисей.

— Жрать охота, — ответил Харитон. — Тут ни дыма, ни огня.

— Ладно, — бросил Елисей. — Но сухарей и вяленого мяса нам на неделю хватит, если без жадности.

— А если застрянем надолго? — спросил Бритва.

— Не сядем, — уверенно ответил Скрыпник. — Схватим — и уйдем. Неподалеку к этому месту подойдет мой человек. Когда — не знаю. Когда сможет. Может, день, может, два или три. Он прокричит ястребом. Увидите его — не трогайте, просто не показывайтесь на глаза.

…Ночь вышла тяжёлой. В зарослях была уйма мошки и комаров. Сидели, кутались в шкуры, мазались грязью, хотя толку от этого почти не было.

— Сдохнем, — прошипел Бритва, расчесав шею до крови.

— Заткнись, — ответил ему Тюлень.

К утру все были злые дальше некуда. Безумный Савва, такое впечатление, всю ночь не спал — качался и шептал свои молитвы-заклинания. Когда он становился слишком громким, Тюлень пихал его носком сапога.

Ближе к полудню недалеко прошёл казачий дозор. Слышно было хорошо. Казаки говорили громко, не таились, лошади фыркали.

— Лечь! — прошипел Тюлень. — Морды в землю.

Они вжались в землю, в сухую хвою и листья. Три всадника проехали шагах в пятидесяти. Переговаривались как обычно.

— … в прошлый раз следы будто видели…

— Да кто тут шастать будет.

— Татары, кто же еще!

Лошади унесли их дальше, не задержались. Лишь когда стук копыт стих, Елисей выдохнул.

— Близко, — сказал Бритва.

— Ещё будут, — ответил Елисей. — Поэтому сидим тихо.

В этот день Степан не появился. Правда, Елисей этого и не слишком ждал. Он точно не каждый день приходит к дуплу проверять, нет ли там посланий.

На следующий день Елисей опять сходил к сосне — пусто. На третий с утра зарядил противный дождь. Моросил и пробирал до костей. К полудню поднялся туман — густой, как молоко. В трёх шагах — белая пелена.

— В плюс нам, — сказал Елисей. — В тумане нас не заметят.

— И мы никого не заметим, — ответил Харитон. — Прямо на нас выйдут — и все.

Туман продержался до полудня. А потом…

А потом невдалеке раздался крик:

— Кииик! Кииик!

Крик ястреба. Условный сигнал.

Бандиты схватились за оружие.

— Это не птица, — сказал Тюлень. — Уж я-то знаю. Это кто-то кричит, как она. Твой человек?

— Похоже на то, — ответил Елисей. — Сидите тихо. Скоро вернусь.

Птичьи крики раздались еще несколько раз.

Он пошел по лесу, на всякий случай держа нож наготове. В тридцати шагах от их места, наполовину спрятавшись за деревом, виднелась человеческая фигура.

— Кто? — негромко спросил Елисей.

— Степан.

Елисей расслабился, спрятал нож за пояс.

— Хорошо.

— Один пришёл? — спросил Елисей на всякий случай, подходя ближе.

— Один. Никто меня не видел.

Они отошли в сторону от землянки, сели на поваленное дерево.

— Быстро ты возвратился, — покачал головой Степан.

— Были на то причины. Рассказывай, что в городе.

Степан потер подбородок, собираясь с мыслями.

— Много чего было, пока тебя не было. Главное — Кучум приходил. Со всем войском. Тысяч пять, не меньше. Может, и шесть, а то и десять

— Видел я следы. А как вы отбились?

— С трудом. Но получилось. Максим, тот самый, придумал огненные трубы. Из них жидкий огонь бьёт, как из пасти дракона. Горит всё — люди, кони, дерево. Не потушишь. Татары в день штурма потеряли сотни людей. Жгли их, как свечки.

Елисей присвистнул.

— Огненные трубы?

— Ага. Течет из них жидкость из смолы, жира, крепкой браги, которую тоже Максим научился делать, и горит, как огонь в преисподней. Даже смотреть на это страшно. Под стенами после боя лежали горы горелого человеческого мяса.

— И Кучум отступил?

— Да. Они нападали наскоками, сначала стрелы выпустили, затем хотели рогатины попилить-пожечь, а потом пошли уже на стены… Полегло их там под тыщу человек…. Ушёл в Барабинские степи, как говорят. Зализывать раны. Но это не конец — он вернётся. По слухам, татары придумали защиту от огня.

— Это как?

— Толстый войлок, промазанный глиной. Накидки из него делают и одежду. Вроде помогает — огонь не сразу жгет. Но это все-таки слухи. Придется проверить, когда Кучум вернётся.

— А он вернётся?

— Обязательно. Злой он теперь, как тысяча чертей. Столько людей потерял. Отомстить хочет. Но не раньше весны — зимой воевать в Сибири смерть.

— А что с порохом? У казаков порох ещё есть? Или много его не потратили, когда с Кучумом воевали?

Степан грустно хмыкнул.

— Вот тут интересно. Был пороховой склад., как ты знаешь. В остроге. И тут — бах! Взрыв. Ночью. Татарин переоделся в сотника нашего, охрана его не прознала, кинул в окно бомбу. Попытался бежать, но застрелили. Очень удачно для Кучума получилось. Без пороха казаки — как без зубов. Пищали есть, а стрелять нечем. И огненные трубы неизвестно, помогут ли.

— И что теперь?

— А теперь Максим опять выкручивается. Делает самострелы. Но не простые, а особенные. Мощные и быстрые. Вроде стрела из такого пробивает толстую доску на сто шагов. И скоро перезаряжаются. — какой-то механизм придумал.

Елисей усмехнулся.

— Умный, значит, этот Максим.

— Очень умный. Хотя и странный. Делает такое, чего никто раньше не видел.

— Где он сейчас? В городе?

— В городе. В кузницах днями пропадает. Всех казаков заставил работать — кто стрелы точит, кто тетиву плетёт, кто ложа для самострелов делает. Ермак его поддерживает. Говорит — без Максима мы все погибнем. Но казаки недовольны, хотя и не все. Целый день в кузне — голова потом звенит. Я, правда, в мастерской по дереву. С Лаптем работаю. Не так уж и трудно. Даже интересно. А иначе скукота. Придешь в город и не знаешь, чем заняться.

— О как… — Елисей потер пальцы. — Уважаемым человеком стал этот Максим, если может весь отряд заставить работать…И Ермак к нему прислушивается. Даже удивительно. Был простым казаком, ничем не выделялся, и тут такое… Чудеса…

— А охрана у него есть?

Степан хмыкнул.

— Нет. Иногда с ним пара казаков бывает, но чаще один. Не боится.

— Но из города он выходит?

— Выходит. Еще как! По делам в течении дня, а потом каждый вечер.

— Зачем?

— Бабе своей за цветами, — Степан криво улыбнулся. — Сошёлся он с Дашей из лекарни. Той самой, что боль заговаривает. Красивая девка, но тоже странная. Два сапога — пара. Так вот, Максим ей каждый вечер цветы носит, уже, наверное, в избе складывать некуда. В лес ходит. На поляну, которая справа, если смотреть на ворота.

— Один, значит…

— Да. Но пистоль с собой берет.

Елисей встал, прошёлся туда-сюда, потирая ладони.

— Очень хорошо. Значит, можно взять его в лесу.

— Запросто. Вечером выходит, когда солнце к закату. Возвращается через полчаса. Дорога одна и та же — на поляну за цветами и назад. А ты что, всерьез его воровать собрался?

— Всерьез, — мрачно ответил Елисей. — Не просто так я сюда вернулся. Со мной люди. Он много денег принесет, если будет работать не на Ермака, а на моего купца. Его знания стоят столько, что и не сосчитаешь. Мы с этого заработаем на всю жизнь.

Степан только покрутил головой.

— Ну, если ради больших денег… А потом что? Вы схватите его, а я как? Мне тут что делать?

— Мы отплывем подальше, чтоб когда начнут его искать, на глаза не попасться. Остановимся у Медвежьего острова. Знаешь такой?

— Конечно, — кивнул Степан.

— Лодку добудешь где-нибудь?

Степан огляделся.

— У разведки есть лодка. Припрятана для особых случаев. Знаю где. Украду её и приплыву к вам.

— Когда?

— Через пару дней после того, как возьмёте Максима.

Елисей кивнул.

— Договорились. Мы берём Максима сегодня. Ты узнаешь, получилось у нас или нет. Потом ждём тебя у острова.

— А когда деньги? — спросил Степан прямо.

— Получишь на Руси. Не бойся.

— Надеюсь. А то рискую головой. Все, я пошел.

Степан кивнул и растворился в темноте леса. Елисей вернулся к костру, сел.

Бандиты обернулись на него.

— Ну что? — спросил Тюлень.

— Сегодня идём, — сказал Елисей. — Он пойдет вечером в лес. Все просто.

— Наконец-то, — обрадовался Митка. — Надоело здесь сидеть.

— Действовать будем так, — сказал Елисей бандитам. — Ждем его у поляны в лесу. Он появляется — наставляем на него луки. Дергаться он не будет, хотя у него с собой пистолет. Связываем, кляп в рот, в лодку — и по реке.

— А если сопротивляться начнет? — спросил Харитон.

— Нас много, ничего у него не выйдет. Не думаю, что захочет стрелять. Но риск есть, да.

— А если за ним погоня пойдёт?

— Не пойдёт. Пока хватятся, пока соберутся — мы будем уже далеко. Ночью по реке нас не догнать.

— А этот, твой человек? — спросил Левонтий. — Он тут остается?

— Он приплывёт позже, через пару дней. Мы подождем его у острова, я покажу, у какого.

Тюлень почесал затылок.

— А можно его потом того… — он провёл пальцем по горлу. — Свидетели ни к чему.

Елисей усмехнулся.

— Посмотрим. Если будет нужно — уберём. Но сначала дело сделаем.

Савва вдруг заговорил, раскачиваясь:

— Грех это. Большой грех. Человека красть, продавать. Господь видит всё. Накажет.

— Заткнись, — оборвал его Митка. — Твой Господь нам золота не даст. А купец даст.

— Всё, ждем вечера, — приказал Тюлень. — Можно даже поспать. Харитон, ты первый на страже. Потом Левонтий.

Бандиты улеглись вокруг костра. Елисей тоже решил подремать, но не смог. Думал. План хороший, но что-то его беспокоило. Слишком гладко всё. А когда слишком гладко — жди подвоха.

Вспомнил слова Степана про огненные трубы. Если этот Максим такое придумал, то он действительно стоит тех денег, что обещал купец. Может, и больше стоит. Надо будет поторговаться с Анисимом. Хотя попробуешь ему перечить, тебя тут же зарежут. Надо быть очень осторожным.

Недалеко закричала какая-то птица. Пронзительно, тревожно. Елисей вздрогнул, потом успокоился. Это просто птица. Нервы. Сегодня всё решится. Либо они возьмут Максима и станут богатыми, либо… Нет, не думать о плохом. Всё получится.

Костёр догорал, угли покрывались пеплом. Где-то далеко взвыл волк. Потом другой. Елисей натянул на себя шкуру и попытался заснуть.

Сегодня решится его судьба.

* * *

Глава 17 * * *

Солнце клонилось к западу, когда бандиты вышли из своего убежища. Шли медленно, осторожно, стараясь не хрустнуть веткой и не зашуршать сухой листвой. Впереди шел Елисей, за ним — Тюлень, остальные следом.

До места добрались, когда солнце уже золотило верхушки деревьев. На опушке остановились, там, где лес переходил в поляну с высокой травой и кустами иван-чая.

Бандиты без лишних слов расползлись полукругом, заняли позиции. Каждый нашёл себе укрытие — кто за стволом дерева, кто в густой траве, кто за кустом. Митка устроился слева, его худая фигура почти слилась с корявой берёзой. Тюлень залёг справа, его огромное тело скрылось за зарослями орешника. Харитон и Левонтий заняли центр. Савва лёг рядом с Елисеем за поваленным стволом.

Все, кроме Елисея, достали луки, положили стрелы на тетивы. Ждали.

Елисей лежал, вжавшись в землю, и думал о том, что они пришли слишком рано. В траве, конечно, можно спрятаться, но для опытного глаза их укрытия будут заметны. Трава примята, да и их можно при желании разглядеть.

Савва рядом беззвучно шевелил губами — молился. Его драная ряса пахла кислым потом и грязью.

«Если Максим все-таки выстрелит, то пусть лучше в него», — мрачно подумал Елисей. «Надоел этот сумасшедший, никаких сил не осталось».

Солнце опускалось всё ниже. Длинные тени вытянулись по поляне. Комары начали свою вечернюю атаку — вились над головами людей, кусали немилосердно. Митка морщился, но не смел пошевелиться, чтобы отогнать их.

«Но все-таки надеюсь, что он стрелять не будет», — думал Елисей. — «Чёрт его знает, что у этого человека на уме. После выстрела он умрёт, но что толку от мёртвого? И дозор сюда прибежит»

Елисей снова пожалел, что ввязался в это дело. Слишком много может пойти не так.

Небо начало окрашиваться в розовые и оранжевые тона. В траве зашуршало — пробежала мышь. Птицы устроились на ночь, тихо переговаривались. Где-то ухнула сова.

Солнце коснулось горизонта. Золотой свет залил поляну.

Внезапно в отдалении послышались шаги. Из-за деревьев вынырнула фигура.

* * *

День выдался тяжёлым. С утра — в кузнице, к обеду — на руднике, к вечеру — опять кузница. Железо сегодня шло плохо, приходилось много перековывать. К тому же один из новеньких приложил к раскалённому металлу деревянную линейку. Измерить хотел! Та мгновенно вспыхнула и восстановлению не подлежала. Завоняло гарью немилосердно, она ведь была пропитана маслом и даже покрыта воском. Я смотрел на этого умника и недоумевал: как можно до такого додуматься?

К вечеру усталость навалилась свинцом. Руки не поднимались, в голове гудело. Из дел оставалось одно: пойти в лес, нарвать цветов для Даши. Она просила больше не ходить, говорила: опасно, татары могут быть рядом. Я кивал, соглашался, но всё равно тянуло. Хорошо, когда в избе цветы. И красиво, и запах стоит.

— В последний раз, — каждый день говорил я ей. — Сегодня точно в последний!

Она поняла, что бороться со мной в это вопросе бесполезно.

Я захватил пистолет, накинул кафтан и пошёл к воротам.

Стемнело ещё не до конца: полоска заката держалась над лесом, но в низинах уже сгущались сумерки. Караульные не спрашивали, куда я иду. Они вообще редко это делали, а я с недавних пор все-таки большой (ну, почти) начальник.

Лес встретил тишиной. Под ногами хрустела прошлогодняя хвоя, пахло сырой землёй и корой. Лениво гудели комары. Я шёл знакомой тропой. Корни тут выпирают из земли. Помнил каждый поворот, каждую яму — однажды зацепился, споткнулся, и чуть не упал. С тех пор хожу осторожнее.

Дятел стучал где-то в кронах. Птицы переговаривались перед сном — коротко, по-деловому.

На поляне рос иван-чай. Я сорвал несколько цветков. Дальше нашёл купальницу, колокольчики, таволгу. Собирал понемногу.

Темнота наступала быстро. Я пошел дальше, к дальнему краю поляны, и тут меня встретили.

Они вышли из-за деревьев одновременно, будто по команде. Пятеро. Луки натянуты, стрелы направлены мне в грудь. Я замер с букетом в одной руке, другая машинально метнулась к пистолету.

— Не дёргайся, — прошипел худой с нервной ухмылкой. — А то ляжешь.

Я медленно поднял руки, выпустив цветы. Они рассыпались по траве — иван-чай, колокольчики, зверобой. Всё, что собирал для Даши.

Огромный детина, похожий на медведя, подошёл сзади и выдернул пистолет из-за пояса. Потом — нож из-за голенища. Профессионально обыскал: проверил карманы, пояс, даже в сапоги заглянул.

— Теперь все, — буркнул он.

Кто они? Лица русские, не татары. Одежда простая, дорожная, говорят без акцента. Но что им от меня надо? По приказу Кучума действуют? Купил русских наёмников? Скорее всего, вышли еще не все, кто здесь находился.

Смуглый, гибкий тип достал моток верёвки.

— Руки за спину.

Я не двинулся, хотя на меня все еще была направлена пара стрел, а другие достали большие ножи.

— Быстрее! — рявкнул косоглазый. Один глаз смотрел мне в лицо, другой уходил вбок. Жуткое зрелище.

Медленно завёл руки за спину. Смуглый обмотал запястья верёвкой.

— Кто вы? Чего вам надо? — спросил я.

Вместо ответа худой сунул мне в рот тряпку. Потом на голову натянули мешок. Вонял он плесенью и прогорклым зерном.

Кто-то — судя по шагу, медведеподобный — взвалил меня на плечо, как мешок с мукой. Понесли. Я попытался рвануться, но не тут то было. Меня потащили через лес. Ветки хлестали по ногам, носильщик пригибался, проходя под низкими сучьями.

Через полчаса я услышал плеск воды. Река. Меня бросили на что-то твёрдое — долблёнку, судя по звуку. Кто-то сел сверху на ноги, придавил.

— Давай, греби! — раздался новый голос. Почему-то он показался мне знакомым.

Лодка качнулась и пошла. Вёсла мерно заскрипели в уключинах.

Я лежал, пытаясь понять, что происходит. Похищение — ясно. Но зачем? Если бы хотели убить, сделали бы это сразу. Значит, нужен живым.

Выкуп? У меня ничего нет, кроме знаний. Или как раз знания им и нужны? Кто-то узнал про огнемёты, про новые арбалеты?

Через мешок ничего не видно. По звуку понял: их как минимум шестеро. Пятеро, что взяли меня, и ещё один.

Лодка шла быстро, по течению. Уплываем от Кашлыка. Но куда?

Тряпка во рту мешала дышать. Приходилось втягивать воздух носом через грубую ткань. Голова начала кружиться от нехватки воздуха.

Кто-то наклонился надо мной.

— Не дёргайся и будешь жить, — прошептал у самого уха тот самый худой, я узнал его по интонации. — А начнёшь выделываться — прирежу. Мне всё равно, живой ты или мёртвый.

Врёт. Если бы было всё равно, давно бы прирезал. Значит, строгий приказ — живым.

Но от кого приказ? И куда меня везут?

Время тянулось мучительно медленно. Руки затекли, верёвки врезались в запястья. Тот, кто сидел на ногах — судя по весу, не «медведь», кто-то полегче — иногда ёрзал, устраиваясь поудобнее.

Послышалось бормотание, словно молитва.

— Савва, заткнись! — рявкнул кто-то.

Бормотание стихло.

Савва. Запомню. И другие имена наверняка всплывут — надо слушать.

— Митка, смени Харитона на вёслах, — снова голос того, кто меня нес.

Я лежал неподвижно, делая вид, что смирился. Пусть расслабятся, потеряют бдительность. Шанс будет. Главное — дождаться.

В голове крутилась одна мысль: кто они и что им нужно? Русские — но на кого работают? На Кучума? Еще на кого-то? Или сами по себе, разбойники?

И как они знали, где и когда меня искать? Следили? Или кто-то из своих сдал?

Мысль неприятная, но возможная. В отряде четыреста человек — всего не знаешь. Мог найтись предатель.

Уже утром лодка пристала к берегу. Сквозь мешок на голове немного показался свет. Меня снова подхватил Тюлень и занес в какие-то заросли — судя по всему, днем похитившие меня собирались прятаться, а ночью плыть.

А потом мешок с головы был снят и я увидел человека, которого увидеть здесь очень не ожидал.

Елисей Скрыпник. Бывший есаул Ермака.

Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с усмешкой. Всё тот же острый профиль, те же холодные глаза. Только теперь одет не в казачий кафтан, а в простую дорожную одежду.

Кто-то выдернул кляп изо рта. Я закашлялся, сплюнул, пытаясь выровнять дыхание.

— Елисей? — выдавил я, всё ещё не веря своим глазам. — Ты? Зачем ты это сделал?

Он присел на корточки рядом, разглядывая меня как трофей.

— Так надо, Максим, — спокойно сказал он. — Теперь тебя ждёт другая жизнь. Будешь служить не этим оборванным казакам, а уважаемым людям. Людям с деньгами и властью. Там ты по-настоящему пригодишься. Нужны твои знания, твои навыки. А здесь… — он обвёл рукой лес и реку, — здесь всё бесполезно. Никому Ермак не нужен. Никому эта Сибирь не нужна. Строгановы уже отказались от замыслов, царю далеко, ему не до окраин. Вы тут все сдохнете через год-другой или раньше.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Я работать на твоих «уважаемых людей» не буду.

Елисей покачал головой.

— Максим, Максим… Ты не понимаешь. У тебя нет выбора. Работать будешь. Либо добровольно — и тогда тебе будет хорошо. Золото, почёт, всё что захочешь. Либо… — он посмотрел на бандитов, — либо тебе будет очень плохо. И всё равно будешь работать, только уже через боль и страдания. Выбор за тобой.

Худой тип с бегущими глазами и нервной ухмылкой достал нож, повертел перед моим лицом.

— Может, сразу начать учить? — спросил он у Елисея. — Пару пальцев отрезать, для начала?

— Не торопись, — остановил его Скрыпник. — Наш заказчик хочет получить товар в целости. Пока что.

Я попытался сесть поудобнее, насколько это возможно со связанными руками.

— Что именно вам от меня нужно? Что я должен делать?

— Всё, — ответил Елисей. — Абсолютно всё, что умеешь. Оружие, инструменты, механизмы, порох. Нужны все твои хитрости. Как вы отбились от Кучума? Огненными трубами, что жгут людей, как свечки? Вот такие же будешь делать для нас. И не только их. Самострелы твои новые — их тоже. Я слышал, ты много чего понаделал в Кашлыке. Теперь всё это будешь делать не в Сибири.

Я прищурился.

— Откуда ты знаешь про огнемёты? Тебя же не было в штурме. Ты ушёл раньше.

Елисей усмехнулся.

— Знаю. Я много чего знаю, Максим. У меня везде есть глаза и уши. Голова у меня варит, а не то что у Ермака. Дурак думает, что Сибирь можно покорить сотней оборванцев. Если бы я был на его месте, мы бы уже давно всю Сибирь захватили. Я бы договорился с нужными людьми, нашёл бы деньги, оружие. А не сидел бы в Кашлыке, как мышь в норе.

— Ты предатель, Елисей, — сказал я, глядя ему в глаза. — Предал Ермака, предал товарищей. И теперь вот похищаешь людей.

Он пожал плечами.

— Жизнь — сложная штука, Максим. Каждый живёт, как умеет. Я не собираюсь подыхать в этой дыре ради призрачной славы. Ермак может играть в героя сколько хочет. А я выбираю жизнь и деньги.

— И для этого продался кому-то?

— Не продаюсь. Я договариваюсь. Они получают тебя и твои знания. Я получаю золото. Все довольны. И даже если продаюсь… Лучше так, чем положить голову в Сибири неизвестно за что.

Здоровенный детина, что нёс меня, заговорил сонным голосом:

— Много он болтает. Может, заткнуть обратно? А то если не перестанет, я ему сейчас рёбра поломаю. Для воспитания.

— Не надо, Тюлень, — сказал Елисей. — Пусть говорит. Всё равно скоро поплывём, там в лодке помолчит.

Тюлень подошёл ближе, навис надо мной. Действительно похож на тюленя — круглое лицо, маленькие глазки.

— Слушай сюда, умник. Нам сказали — сильно калечить тебя нельзя. Но немного поучить можно. Так что не выпендривайся. А то я тебе пару рёбер сломаю так, что дышать больно будет. Или пальцы на ногах выверну — ходить сможешь, но каждый шаг будет мукой. Понял?

Я молчал.

— Понял он, — сказал Митка, вертя нож. — По глазам вижу. Смирненький стал. Небось думает, как бы сбежать. Не выйдет, умник. Мы таких ловили и не раз.

Монах в драной рясе забормотал:

— Господь видит всё. Господь накажет грешников. Но и честных вознаградит. Может, это поддержка тебе, а может — кара за грехи.

— Заткнись, Савва, — оборвал его Тюлень. — Твои молитвы никому не нужны.

Косоглазый детина с широкими плечами молча точил нож о камень. Один глаз смотрел на меня, другой — в сторону. Жуткое зрелище.

Елисей вздохнул, скрестил на груди руки.

— Ладно, хватит разговоров. Ждем ночи. Пока сиди без тряпки во рту, но только попробуй крикнуть. Хотя здесь едва ли кто-то услышит.

* * *

Даша накрыла на стол к ужину. Похлебку с мясом. Лепешки. Квас. Максим должен явиться очень скоро.

Села у окна, стала ждать. Солнце уже село, в избе потемнело. Зажгла лучину, поставила её в железный держатель у стола. Тени заплясали по стенам.

Но что-то его долго не было.

Даша начала прислушиваться к каждому шороху у двери. Вот шаги… нет, прошли мимо. Опять шаги — тоже не он, слишком тяжёлая поступь.

Похлебка остыла. Придется снова разогревать.

Стемнело совсем. У караульни зажгли факелы. Даша вышла во двор, посмотрела на ворота: закрыты.

Вернулась в избу. Села снова у окна. Лучина догорала, пришлось зажечь новую.

Что-то случилось.

Даша вышла из избы и быстрым шагом пошла к воротам.

Около них дежурили двое — молодой казак Петруха и старый Семён по прозвищу Борода.

— Максима не видели? — спросила она.

— Нет, не возвращался, — ответил Петруха. — Странно как-то. Помню, что уходил на закате.

— Откройте ворота. Я выйду.

Семён покачал головой.

— Нельзя. Ночью не велено никого выпускать. Приказ Ермака.

Даша посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты хочешь поругаться со мной?

Семён вздохнул, посторонился.

— Нет… ни за что. Ладно… Только недалеко. И быстро назад.

Ворота открылись. Даша выскользнула наружу.

Даша хорошо видела в темнота. За это и за умение заговаривать боль ее многие тихо называли ведьмой, но она не обращала внимания. Зато к ней нередко обращалась разведка и охрана, чтобы она посмотрела своим кошачьим взглядом, не прячутся ли в ночи татары. Она быстро пришла на поляну в лесу — именно туда обычно ходил Максим за цветами.

Лес встретил тишиной. Даже ночные птицы молчали. Только ветер шелестел в кронах.

Вышла на поляну. Остановилась, огляделась.

Никого.

Но были следы. Даша присела, провела ладонью по траве: примята во многих местах. Здесь лежали люди, прятались.

У куста она увидела рассыпанные цветы — те самые, что Максим собирал: иван-чай, колокольчики, зверобой. Валяются в траве, примятые, растоптанные. Рядом — следы нескольких людей. Крови не видно.

След вёл далеко в лес. Даша побежала по дорожке следов, не думая об опасности. Судя по отпечаткам, один человек нес тяжесть — шаги очень глубокие.

У берега следы обрывались. На влажном песке — отпечаток днища лодки.

Увезли. По воде.

Даша выпрямилась, сжала кулаки, развернулась и побежала к городку. Миновала ворота — стражники окликнули, но она уже мчалась к дому Ермака.

У дверей стоял казак.

— Стой! Нельзя!

— Надо, — коротко ответила она и шагнула внутрь.

Ермак сидел за столом с Матвеем Мещеряком и писарем отряда Михаилом. На столе рядом с чернильницей лежали бумаги.

— Даша? — удивился атаман. — Что случилось?

— Максима похитили, — выпалила она. — Ушёл в лес на поляну до заката и не вернулся. Там его схватили и унесли к реке. Увезли на лодке. Я видела следы.

— Кто? — Ермак вскочил.

— Не знаю.

Мещеряк крикнул в дверь:

— Поднимай людей! Живо!

— Сколько их было?

— Не знаю, — ответила Даша. — Несколько человек. Прятались в траве, ждали. Знали, куда он придёт.

— Засада, — мрачно сказал Ермак. — Значит, кто-то навёл. Иначе откуда бы они там появились?

* * *

Кашлык остался позади. Наверное, меня уже ищут, но что толку. Слишком далеко.

Я закрыл глаза. Надо думать. Должен быть способ выбраться. Всегда есть способ.

Елисей сидел с довольной рожей. Поймал ценную добычу.

Предатель.

Но я ещё поборюсь.

Глава 18 * * *

Острог гудел, как потревоженный улей. Из изб выбегали казаки — кто в одной рубахе, кто кафтан на ходу накидывал. Хватали сабли, пищали, луки.

У дома атамана за несколько минут собралось человек пятьдесят.

— Что случилось, Ермак Тимофеевич? — спросил один казак.

— Максима похитили. Опять. Часа два-три назад. Схватили в лесу, увезли на лодке.

По толпе прокатился ропот.

— Кто посмел?

— Татары?

— Пока неизвестно, — ответил Ермак. — Савва, бери своих, и в лес с Дашей — она покажет место. Матвей, ты на лодки — смотри всех, кто на воде.

…В лесу свет факелов резал тьму узкими пятнами, тени деревьев дрожали. Даша показала место.

— Вот здесь прятались. Лежали в траве, ждали.

Казаки подсветили. Трава была примята в нескольких местах.

Рассыпанные цветы всё ещё лежали в траве — иван-чай, колокольчики. Страшное зрелище.

— След ведёт туда, — она указала к реке. — Его несли. Какой-то огромный человек.

Пошли по следу. Люди шагали осторожно, чтобы не затоптать отпечатки. Впереди, пригнувшись, шёл старый следопыт Митрофан.

— Шестеро их было, — сказал он. — Один нёс, остальные рядом.

Лес казался враждебным. Каждый шорох заставлял тянуться к оружию. Но вокруг только темнота да деревья.

Дошли до берега. На влажном песке следы читались особенно ясно.

— Лодка стояла тут, — показал Митрофан. — Большая, на шесть-восемь человек. Оттолкнулись и пошли по реке.

Затем он прошел наверх, и в зарослях обнаружились следы стоянки — затушенный костер, примятая земля, мусор.

— Стояли здесь несколько дней и ждали.

* * *

Лодка скользила по тёмной воде Иртыша. Я сидел на корме, с кляпом во рту и со связанными сзади руками. Надо мной висели звёзды, берега проплывали чёрными тенями. Вёсла мерно плескали — гребцы работали веслами.

— Быстрее, — сказал Елисей. — Ермак наверняка людей поднял. Чем дальше уйдем до рассвета, тем лучше.

— Да куда быстрее-то, — проворчал Тюлень, налегая на весло. — Второй день пошел. Если в первый нас не нашли, то и сейчас не найдут.

— Ты не знаешь Ермака. Он очень упорный.

Я попробовал пошевелить руками. Верёвки врезались в запястья, узлы затянулись ещё туже. Мда, чем больше дёргаешься, тем хуже.

Митка Бритва, сидевший рядом, заметил мои попытки и усмехнулся своей нервной ухмылкой:

— Не развяжешься, даже не думай.

Елисей обернулся от рулевого весла:

— Не делай глупостей, Максим. Всё равно деваться некуда: кругом вода, берега далеко. Прыгнешь за борт связанным — утонешь. Да и зачем? Ещё спасибо скажешь, как на Руси окажешься. Человеком себя почувствуешь, а не одним из этих диких казаков. Будешь в тепле жить, сыто есть, работать головой, а не саблей махать.

С кляпом я ответить не мог.

— Вынь-ка ему тряпку, — сказал Елисей. — Пусть поговорит. Будет кричать — здесь всё равно никто не услышит.

Митка выдернул кляп. Я закашлялся, сплюнул.

— Сколько ж ты денег за меня взял, Иуда? — спросил я.

Елисей покачал головой:

— Не задавай глупых вопросов. Какая тебе разница? Достаточно. Ты лучше о себе думай, о своей судьбе.

— Предатель ты, Елисей. Казаков продал, Ермака предал…

— Хватит, — оборвал он.

Мы поплыли дальше. Я сидел, смотрел на звёзды и думал: как выбраться? Верёвки не поддавались, узлы только затягивались. Даже если каким-то чудом освобожусь — что дальше? Прыгать в воду? Далеко не уплывёшь, догонят.

Тянулись часы однообразной гребли. Плеск вёсел, скрип уключин, тяжёлое дыхание гребцов. Иногда мимо проплывали тёмные массивы островов, иногда берег подходил близко.

Я всё думал о побеге. Должен же быть способ. Всегда есть способ.

Большая Медведица висела прямо над головой. Плывём на запад, к Руси.

Затем начал накрапывать дождь. Бандиты накрылись шкурами и ругались вполголоса. Я сидел, и вода стекала по лицу. Но дождь быстро кончился.

Вдруг я услышал тихий всплеск за бортом. Совсем тихий, едва различимый, будто весло неосторожно коснулось воды. Никто из бандитов не обратил внимания.

А потом я почувствовал прикосновение к руке. Холодное лезвие скользнуло по верёвкам. Раз, другой.

Верёвки ослабли, руки освободились.

Я замер, боясь пошевелиться. Кто это? Откуда?

Я сидел на корме лодки, изображая, что всё ещё связан. Верёвки на запястьях были перерезаны, но я держал руки за спиной, не шевелясь. Кто это сделал? Откуда взялся помощник посреди реки, ночью?

Левонтий дремал рядом со мной, Митка и Харитон гребли, Савва бормотал молитвы ближе к носу лодки. Тюлень сидел на корме слева, спиной к воде. Елисей — на носу, смотрел вперед.

И вдруг Тюлень вскрикнул — коротко, сдавленно. Его огромное тело качнулось и повалилось спиной в воду с громким всплеском.

— Что за чёрт⁈ — вскочил Елисей.

— Тюлень свалился! — крикнул Митка, бросая весло.

Харитон перегнулся через борт, пытаясь схватить товарища за руку. Тот лежал на воде лицом вниз, не двигаясь. Похоже, что мёртвый.

— Тащите его! — заорал Левонтий.

В этот момент из воды высунулась рука — чёрная, будто вымазанная сажей или краской. В руке блеснул нож. Лезвие вошло Харитону в горло сбоку, под челюстью. Он захрипел, схватился за шею, кровь брызнула между пальцами. Харитон рухнул за борт вслед за Тюленем.

— В воде кто-то есть! — завопил Митка, хватаясь за нож. — Там кто-то!

Савва вскочил, озираясь. Левонтий выхватил кинжал и встал спиной к Митке. Елисей тоже схватил нож.

— Где он? Где⁈ — орал Митка, глядя на тёмную воду.

Я сидел, не шевелясь, ждал момента. С четырьмя вооруженными людьми в лодке я не справлюсь.

Прошла минута, другая. Бандиты стояли, глядя в воду, держа оружие наготове.

— Может, уплыл? — прошептал Савва.

В этот момент из воды снова показалась чёрная рука. Движение было молниеносным — из пальцев вылетел нож. Лезвие вошло Митке в горло. Он выронил оружие, схватился за шею и упал рядом со мной. Кровь хлынула на доски.

Его нож упал прямо возле моих рук. Большой, тяжёлый, с широким лезвием.

Время настало.

Я схватил нож и вскочил. Савва стоял ко мне спиной, глядя в воду. Я ударил — лезвие вошло между лопаток. Савва обернулся, в глазах мелькнуло удивление. Он попытался что-то сказать, поднять руку, но я выдернул нож и ударил ещё раз — в шею сбоку. Голова откинулась под неестественным углом, и монах лицом вниз на дно лодки.

Остались двое — Елисей и Левонтий.

Левонтий кинулся на меня с кинжалом. Он был быстр, но я успел уклониться — лезвие чиркнуло по рёбрам, разрезав рубаху. Я ударил левой рукой в висок. Левонтий не ожидал такого, полностью сконцентрировавшись на моем ноже, и пошатнулся, как боксер в стоячем нокдауне. Мой второй удар был ножом в сердце. Левонтий выронил кинжал и повалился за борт.

Елисей стоял на носу, держа лук со стрелой. Тетива натянута, наконечник направлен мне в грудь.

— Брось нож, — сказал он ровным голосом. — Или я выпущу стрелу.

Я остановился. До него было несколько шагов. Бежать бесполезно, стрела быстрее.

— Всё кончено, Елисей. Сдавайся.

Он усмехнулся.

— Кончено? Для тебя — да. Сначала я тебя убью. Потом разберусь с тем, кто в воде. И поплыву дальше. Один. Мёртвые купцу не нужны, но и живой ты ему теперь не достанешься.

Елисей еще сильнее натянул тетиву — так делают не слишком опытные лучники перед выстрелом. Я приготовился прыгнуть в воду — может, успею…

И тут лодку резко качнуло. Кто-то из воды толкнул борт. Елисей пошатнулся, стрела ушла мимо.

Я кинулся вперёд. Он попытался выхватить кинжал, но я был быстрее — ударил кулаком в челюсть. Елисей упал, но тут же попытался подняться. Я ударил ещё раз, в висок. Бывший есаул обмяк и потерял сознание.

Я быстро обыскал его: кинжал, подаренный Ермаком мне нож за голенищем, и мой пистолет. Затем веревкой связал ему руки и ноги, крепко затянув узлы.

Встал, отдышался. Лодка покачивалась. Пятеро мёртвых тел — двое в лодке, трое в реке. И Елисей, связанный, но живой.

Я подошёл к борту и посмотрел в тёмную воду.

— Покажись! — крикнул я. — Кто ты?

Тишина.

— Я знаю, ты здесь! Покажись, не бойся!

Вода у борта колыхнулась. Медленно, осторожно из неё поднялась голова. Лицо и шея чёрные — выкрашены сажей или ещё чем-то. Блестели только глаза. Девушка. Молодая девушка. Из местных. Хантов или вогулов.

Она смотрела на меня молча, не мигая. Потом, не сказав ни слова, снова ушла под воду.

— Подожди! — крикнул я.

Но её уже не было. Только круги на воде. Я стоял ошеломлённый. Кто она? Откуда? Как оказалась посреди реки, ночью? И главное — зачем спасла меня?

Стон Елисея вернул меня в реальность. Надо было действовать.

Сначала я избавился от трупов. Обыскал карманы — несколько монет, кремни, огниво, другая мелочь…. Потом по одному выволок тела к борту и сбросил в воду.

Елисей пришёл в себя и попытался вырваться.

— Не дёргайся, — сказал я. — А то свяжу покрепче. Так, что будешь орать от боли. Ну или не будешь из-за тряпки во рту.

— Кто это был? — прохрипел он. — Кто нас убивал?

— Не знаю. Но кто бы это ни был, большое спасибо за это. Хотя ты, наверное, со мной в этом не согласишься. Даже не знаю, почему.

— А что теперь? — хрипло спросил Елисей.

— Теперь — обратно в Кашлык. К Ермаку. Он будет очень рад видеть своего бывшего есаула.

— Ты не доплывёшь, — пробормотал Елисей. — Тебя поймают татары.

— Это мы ещё посмотрим.

Я сел за вёсла. Лодка тяжело развернулась, и я начал грести обратно.

— Не доплывешь, — снова сказал Елисей.

— Помолчи, — ответил я. — А то кляп в рот засуну.

Он замолчал, но смотрел зло.

Грести оказалось тяжелее, чем я думал. Руки быстро устали, спина заныла. Но я упрямо налегал на вёсла. Каждый гребок — шаг к дому. К Даше. К товарищам.

Дождь опять начался. На востоке светлело. Скоро рассвет.

Я всё думал о девушке из воды. Кто она? Зачем спасла? Она точно из местных. Но откуда такие навыки: бесшумно плавать ночью, убивать профессиональных бандитов? И эта чёрная краска на лице и руках — явно для маскировки в темноте. Так делают только диверсанты…

Солнце поднялось над лесом. Берега были незнакомыми. Плыли мы всю ночь, я так устал, что не понял, какое расстояние миновали.

Я пристал к небольшому заливу, вытащил лодку на песок, спрятал в кустах. Елисея привязал к дереву.

— Не вздумай кричать, — предупредил я.

День был тёплый, ясный. Я решил отдохнуть до вечера и набраться сил. Ночью плыть безопаснее — меньше шансов нарваться на татарский разъезд.

Сидел у костра и думал. Вспоминал лицо девушки-спасительницы. Молодая, лет восемнадцати. Черты лица в темноте разглядеть не удалось, но глаза… Глаза были странные — не злые, не добрые, просто внимательные. Изучающие.

Я сидел у догорающего костра и думал о Даше. Как она там без меня? Наверное, решила, что я погиб. Прошло несколько дней с моего исчезновения — для таёжного края это приговор. Если человек пропал в лесу больше двух дней, обычно его уже не ищут. Считают мертвым.

Плачет ли она? Вряд ли. Не при всех точно. Женщины здесь другие, не такие, как в моё время. Привыкли к тому, что их мужья могут не вернуться в любой день. Уйти в лес и не прийти. Уплыть по реке и исчезнуть. Выйти на бой с татарами и остаться там навсегда. Здесь жизнь короткая, жестокая, непредсказуемая. И это женщины знают с детства. Учились жить с этим знанием.

Даша сильная. Она уже теряла мужа — того первого, за которого её выдали без ее желания. И сейчас переживёт. Будет работать в лекарне, помогать раненым, заговаривать боль. Будет жить дальше, если я не вернусь.

Нет, об этом думать не хочу. Надо быстрее назад.

Елисей сидел у дерева, смотрел исподлобья. Я подошёл, присел на корточки.

— Расскажи, кому меня вёз. К Строгановым?

В ответ было молчание.

— Елисей, тебе всё равно конец. В Кашлыке Ермак тебя повесит за предательство. Но если расскажешь всё — может, просто изгонят. Так к кому вёз? К купцам Строгановым?

Он отвернулся, уставился в лес.

— Ладно, — сказал я. — А про Степана Кривцова что скажешь? Он ведь твой человек, да? Следил за мной, докладывал тебе?

Снова молчание. Но я заметил, как дёрнулся уголок его рта при упоминании Степана. Значит, попал в точку.

Теперь всё сходилось. Степан не просто так в тот вечер оказался на поляне. Следил за моими маршрутами во время прогулок, а потом передал информацию Елисею.

Интересно, сколько ещё предателей в отряде? Только Степан или есть другие?

Вечером я снова сел на вёсла. Елисею заткнул рот тряпкой и положил на дно лодки. Грёб всю ночь, останавливаясь только, чтобы передохнуть и выпить воды.

На рассвете увидел знакомый изгиб реки. До Кашлыка оставалось несколько верст. Я пристал к берегу в густых зарослях ивняка. Место глухое, сюда вряд ли кто заглянет.

Вытащив лодку подальше от воды, замаскировал ее ветками. Елисея привязал к дереву покрепче, проверил кляп.

— Посиди тут, — сказал я. — Скоро за тобой придут.

В город сразу идти не стал. Если Степан всё ещё там и узнает о моём возвращении — он может сбежать или, того хуже, попытаться меня убить. Надо действовать осторожно.

Устроился в кустах у лесной дороги, по которой обычно ездят дозоры. Ждать пришлось недолго — через час послышался топот копыт.

Двое верховых. Я пригляделся — знакомые лица. Фёдор по прозвищу Рыжий и молодой казак Афанасий. Надёжные ребята, из тех, кто со мной в кузнице работал. Им можно доверять.

Подождал, пока подъедут ближе, тихо окликнул:

— Фёдор! Афанасий!

Они резко натянули поводья и схватились за сабли.

— Кто там?

Я вышел из кустов.

— Это я, Максим.

Фёдор чуть не свалился с коня.

— А мы тебя уже похоронили!

— Рано похоронили, как видишь.

Афанасий спрыгнул с коня, подбежал, схватил меня за плечи, проверяя, не призрак ли я.

— Живой! Точно живой! Где ж ты был? Тебя весь отряд искал!

— Долгая история. Слушайте, мне нужно, чтобы вы привели сюда Ермака. Ено и кого-нибудь из сотников. И Лиходеева. И главное — чтобы в городе не знали, что я вернулся.

— Почему? — нахмурился Фёдор.

— В отряде предатели. Минимум один точно есть. Может, больше. Пока не выясню кто — показаться нельзя.

Фёдор с Афанасием переглянулись.

— Предатели? Кто?

— Потом поговорим. Сначала приведите Ермака. Скажите ему: Максим жив, ждёт здесь в лесу. И пусть возьмёт с собой Прохора Лиходеева.

Они вскочили на коней и помчались в город. Я вернулся к укрытию, ожидая.

Прошёл час. Послышался топот — несколько всадников. Я выглянул из кустов: Ермак, Мещеряк, Прохор Лиходеев. И всё.

Ермак спрыгнул с коня, подошёл ко мне быстрым шагом. Лицо суровое, но в глазах — облегчение.

— Максим! Живой! Где ты был? Что случилось?

— Меня похитили, Ермак Тимофеевич. Твой бывший есаул Елисей Скрыпник с пятью бандитами. Хотели увезти в Россию, продать какому-то купцу.

Ермак побагровел.

— Скрыпник⁈ Он был здесь⁈

— Не просто был. Он сейчас тут, в лесу, связанный. Я его взял. А его подельников перебил. Точнее, не я один…

Я рассказал всю историю: о похищении, ночи на реке и таинственной спасительнице. Ермак слушал, всё больше хмурясь.

— Девка из воды, говоришь? С чёрным лицом?

— Да. Убила троих бандитов. Быстро, тихо. Они не сразу даже поняли, что происходит.

— Да кто же она?

— Не знаю. Спасла и исчезла. Ни слова не сказала.

— Ладно, это потом разберёмся, — сказал Ермак. — Где Скрыпник?

Я отвёл их к месту, где оставил бывшего есаула. Тот сидел, злобно глядя на подошедших. Ермак подошёл к нему, сорвал кляп.

— Здравствуй, Елисей. Не ждал встречи?

Скрыпник сплюнул.

— Делай что хочешь, Ермак. Мне всё равно.

— Посмотрим, как запоёшь потом. Мещеряк, заберёшь его. Будем допрашивать.

Потом мы с Ермаком и Прохором отошли подальше. Он повернулся ко мне:

— А теперь расскажи про предателя в отряде.

— Степан Кривцов. Он следил за мной по приказу Скрыпника. Докладывал, куда я хожу, что делаю. Благодаря ему меня и взяли — знали, где и когда я буду один.

Я рассказал, как однажды встретил его на поляне.

Лиходеев помрачнел.

— Степан? Мой разведчик? Не может быть.

— Может.

— Надо поточнее узнать… — проговорил Ермак. — Прохор, бегом в город, и скажи, чтоб со Степана глаз не спускали. Дай ему какую-нибудь работу в городе и поставь надежных людей у ворот. Захочет уйти — пусть не выпускают, но и не говорят ничего.

Лиходеев умчался в Сибир.

Ермак улыбнулся.

— Разберёмся. А ты… Рад, что жив, Максим. Очень рад. Без тебя туго. В город пока не ходи, но Дашу сюда привести нужно. Пусть знает, что ты жив. Она не плачет, но лицо у нее черное.

— Да, так правильно, — согласился я.

Но через полчаса к нам прискакал обратно Лиходеев. Глаза — обезумевшие от злости.

— Степан куда-то ушел, никому ничего не сказал. Найти его не могут. Сбежал, скорее всего.

Глава 19

Ермак стоял молча, сжав кулаки. Лицо у него налилось кровью.

— Степан убежал… — сказал он медленно, будто не веря. — Тогда он точно предатель. А я его хорошо знал. Он в грамоте разбирался прям как писарь.

Он повернулся к Елисею, который все еще сидел, прислонясь к дереву.

— Теперь тебе будет очень плохо. Очень. Ты расскажешь всё. Где Степан? Куда он мог уйти? Ты все знаешь!

Скрыпник молчал, отвернув голову.

— Мещеряк, — сказал Ермак. — Развяжи ему ноги. Пусть встанет. Но руки остаются связанными.

Мещеряк перерезал верёвки на ногах. Елисей с трудом поднялся — ноги затекли от долгого сидения.

— Постой немного. Почувствуй, как это хорошо — стоять, — сказал Ермак ровным голосом. — Будешь молчать — начнём с пальцев на ногах. А потом буду пальцы на руках.

Елисей взглянул на него, потом на меня, на Мещеряка. Помолчал, плюнул на землю и заговорил:

— Ладно. Всё равно я уже не жилец. У разведки есть припрятанная лодка на крайний случай. Где-то неподалеку. Степан должен был взять её.

— И куда направиться?

— К нам. На остров. Должен был прийти через пару дней после того, как мы возьмём Максима. Но раз всё сорвалось… Или всё равно плывёт туда, не зная, что случилось.

Ермак повернулся к Прохору Лиходееву:

— Ты знаешь эту лодку?

— Конечно, знаю. Держали на всякий случай.

— Проверь, на месте ли. Быстро.

Прохор исчез между стволов. Я молча смотрел, как Елисей стоит, чуть покачиваясь, о чем-то думая. Жалеет, наверное, в очередной раз, что ввязался в эту авантюру.

Ермак обернулся к Мещеряку:

— Бери три струга, какие побыстрее, и догоняй. Людей чтоб достаточно было, если начнет на берегу где-то прятаться. Он на легкой лодчонке, один. Далеко не уйдёт. Попробуйте схватить его живым. Нечего ждать Прохора, и так все ясно.

Матвей прыгнул на лошадь и умчался в город.

— А если ушёл пешком? — спросил я, хотя сам в это не верил.

— Куда пешком? — покачал головой Ермак. — Здесь пешком далеко не уйдешь.

Вернулся Лиходеев, развёл руками:

— Нету лодки. Он взял её, больше некому.

Ермак кивнул.

— Да, все правильно.

Меньше чем через полчаса на реке показались три струга. Паруса подняты, по воде бьют весла. Быстро идут. Маленькой лодочке не сбежать.

— Подождем, — сказал Ермак. — Деваться все равно некуда.

Затем он пристально взглянул на Елисея.

— Чувствовал я, что ты с гнилью, но не знал, насколько…

Мы ждали. Час, другой. Солнце поднялось высоко, стало жарко. Противно звенели комары. Прохор нервничал, ходил туда-сюда, ковырял носком землю. Похоже, чувствовал вину, что недосмотрел за человеком в своем подразделении.

Еще через несколько часов показался один струг. Он плыл медленно — гребцы устали. За ним на верёвке тянули узкую лодчонку. На носу стоял казак и размахивал руками.

— Есть! Поймали!

Струг причалил к берегу. Казаки вытащили Степана. Руки у него были завязаны за спиной. Лицо бледное, но спокойное, лишь глаза суетливо смотрят на всех. Его подвели к Ермаку. Я стоял рядом и видел, как бегают у Степана глаза — от атамана к Прохору, затем на связанного Елисея и на меня.

— Где нашли его? — спросил Ермак у Мещеряка.

— В нескольких верстах отсюда. Увидел нас, попытался пристать к берегу, но не успел. Драться не стал.

Ермак повернулся к Степану:

— Что скажешь?

Степан коротко усмехнулся:

— А что говорить? Поймали — значит, так надо. Рискнул — не повезло.

— Зачем, Степан? Я тебе доверял. Прохор доверял. Почему предал?

Степан помолчал и спокойно произнёс:

— Я не предавал, Ермак Тимофеевич. Я хотел уйти отсюда живым. Здесь нас ждёт только смерть. Нас — четыреста, их — тысячи. Помощи не будет: Строгановы отвернулись, царю мы не нужны. Кучум вернётся с новым войском. Мы все тут ляжем. Елисей предложил деньги за помощь — я согласился.

— И продать своего товарища? — спросил Прохор.

— А что такого? Он бы работал на купца. Делал свои вещи. Принёс бы деньги. Жил бы в тепле, сыто. Лучше, чем здесь. И я бы получил своё. А тут что? Ждать, пока татары всех перережут?

— Без Максима мы бы не отбились от Кучума, — сказал Ермак.

— Всё равно не отобьётесь в следующий раз, — пожал плечами Степан. — Это бесполезно. Теперь их огнем не напугаешь Пороха у нас нет, а к стрелам они привыкли.

Ермак молчал, смотрел исподлобья. Потом махнул рукой:

— Хватит. В город обоих. Мещеряк, мешки на них. Не хочу, чтобы люди раньше времени пялились.

На головы Степану и Елисею натянули холщовые мешки. Посадили на лошадей. Повезли в Кашлык. У ворот караульные вытянули шеи.

— Кого везёте?

— Потом узнаете, — отрезал Ермак.

Мы въехали в город. Люди оборачивались, но мрачное лицо атамана не давало задавать вопросы.

Елисея и Степана повели в острог, а я побежал к Даше. Она сейчас наверняка была в лекарне.

Люди при виде меня расступались, смотрели удивленными глазами, не веря, что я жив. Наверное, хотели что-то узнать, но разговаривать с ними желания у меня не было.

Даша, увидев меня, будто не поверила своим глазам. Потом подошла, дотронулась до меня, будто желая окончательно убедиться, что я не привидение.

— Ты вернулся… Живой. Я думала, что больше тебя не увижу…

Мы зашли в избу,

Там Даша заплакала. Тихо, спрятав лицо у меня на груди.

— Тише, — сказал я, погладив её по волосам. — Я здесь.

— Я думала, что потеряла тебя навсегда.

— Не потеряла. Никуда я не денусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы зашли в избу. Даша села рядом, прижалась плечом.

— Расскажи всё.

Я рассказал. Про попытку похищения, про драку, про неизвестную, что спасла меня, про погоню на реке и поимку Степана. Даша слушала молча, сжимая мою ладонь.

— Кто же она? — спросила, когда я закончил. — Та, что спасла?

— Не знаю. Может, из местных. Может, вообще не отсюда. Без неё я бы не выбрался.

— Наверное, кто-то из шаманов остяков сказал ей это сделать. У них какие-то свои планы.

— Пока мы этого не узнаем. Она исчезла, как вода в песке. Ничего не сказала. Я даже не знаю, зачем она это сделала.

Даша задумчиво проговорила:

— Странно всё это. Девушка, которая убивает бандитов, плавает ночью по реке, красит лицо черной краской, как лазутчик… О таких я не слышала.

— Я тоже. Загадка.

Мы посидели молча. За окном ходил народ, слышались голоса.

— И как удивительно, — сказала Даша. — Степан оказался предателем. Ходил по городу, улыбался, но думал о своем.

— Враги всегда так делают, — пожал плечами я. — Хотят, чтоб им доверяли, чтоб ударить в спину.

— А с ними что будет? С Елисеем и Степаном?

— Сейчас будет круг. Скорее всего, ничего хорошего их не ждет.

Даша вздохнула и кивнула. Мы посидели ещё. Она не отпускала мою руку, словно я мог пропасть.

Затем я вышел на улицу, и ко мне подбежал молоденький казак.

— Люди спрашивают — кого привезли? Люди говорят, что видели Елисея Скрыпника! Правда? И Степан — не то на сторону татар переметнулся, не то еще что-то сделал?

— Ничего пока не скажу. Скоро все узнаешь, — ответил я.

Но со слухами было бороться бесполезно. Хотя Ермак приказал молчать всем, кто знал о том, что случилось, скоро весь город уже знал: скоро будет круг, на котором будут судить вернувшегося в Сибирь Елисея Скрыпника и Степана Кривцова. За то, что хотели похитить меня.

Через час ударил колокол, затем кто-то из казаков закричал на весь городок:

— На круг, братцы! Всем на круг!

Казаки бросали работу, выходили из изб, спускались со стен. Шли к площадке у острога. Именно там проводились большие собрания. Там выступал Ермак перед сражениями и после них.

Я пошёл вместе с остальными. Мне деваться некуда — без меня, к сожалению, на этом мероприятии не обойтись. Даша хотела идти со мной, но я ее отговорил.

На площади уже стояло человек триста. Становились широкими кольцами, плечом к плечу. В центре — Ермак, рядом сотники и другие руководители отряда.

Привели Елисея и Степана. Руки связаны за спиной, головы непокрыты — пусть смотрят в глаза тем, кого предали. Поставили в середину круга. Они казались спокойными. Наверное, смирились со своей судьбой.

Ермак вышел вперёд. В руке держал булаву — знак атаманской власти. Голос у него звучал тяжело.

— Братцы! Эти двое, называя себя казаками, хотели побратима продать. Похитить и отдать в руки врагу. Максима собирались увезти на Русь и сбыть какому-то купцу, как раба, чтобы он ему оружие делал, а тот продавал его и великие деньги зарабатывал. Что скажете? Как будем судить?

По кругу прошёл гул. То, что сказал Ермак, было уже всем известно, но когда об этом объявляют «официально», все равно действует очень сильно.

— Говорить будем по порядку. Сначала — Матвей.

Вперёд вышел Мещеряк. Встал лицом к кругу, коротко кивнул.

— Братья казаки, расскажу, как было. Три дня назад вечером Максим пошел в лес. Там его ждали в засаде шестеро: Елисей Скрыпник и пятеро наёмных душегубов. Схватили, связали, бросили в лодку. Понесли вниз по воде — хотели сбыть купцу.

Он помолчал, провёл взглядом по кругу, дождался тишины.

— А помогал им Степан Кривцов. Наш человек, из разведки Прохора Лиходеева. Следил за Максимом, докладывал Елисею — где ходит, когда один, с кем бывает. Благодаря ему и знали, где брать.

Из толпы гаркнули:

— Позор!

Кто-то ответил:

— Иуды!

Ещё кто-то выкрикнул:

— Как же можно было своего продать?

Мещеряк поднял руку.

— Максим смог спастись. Как — сейчас неважно. Вернулся и привёл Елисея связанным. А Степана мы сами взяли, когда он на припрятанной лодчонке шёл к сообщникам. Вот и всё дело. Максим, подтверди.

Головы повернулись ко мне. Я вздохнул и вышел вперед.

— Подтверждаю, — сказал я. — Всё так и было.

Ермак кивнул, перевёл взгляд на обвиняемых.

— Теперь слово им. Елисей, что скажешь в своё оправдание?

Скрыпник выпрямился, посмотрел по людям, будто присматривался к каждому.

— Оправдываться не буду. Да, хотел увезти Максима. Да, договорился с купцом. Считал, что поход обречён. Мы тут всё равно ляжем рано или поздно. Хотел спасти хоть что-то и кого-то. И заработать при этом — не скрою. Делайте со мной, что хотите.

— Предатель! — крикнули из задних рядов.

— Пусть так, — пожал плечами Елисей. — Называйте, как хотите. Я для себя все решил.

— Степан! — обратился Ермак к Кривцову. — Твоё слово.

Степан поднял голову. Лицо бледное, голос ровный, без надрыва.

— Братья, простите. Да, я помогал Елисею. Да, следил за Максимом. Но не со зла. Мне страшно. Мы окружены врагами. Все против нас. Пороха нет. Помощи не будет. Русь забыла нас. Я хотел уйти, пока жив. Если можете — простите.

Круг зашумел.

— Врёшь!

— Трус!

— Предателю не жить!

— Смерть изменникам!

О прощении Елисею и Степану не говорил никто.

Ермак поднял булаву. Ропот стих.

— Хватит. Выслушали обвинение, выслушали их слова. Теперь решать. Как поступим? Кто за смерть — поднимите руку.

Руки взметнулись густым лесом. Кажется, все.

— Значит, так тому и быть, — сказал Ермак. — Не место на земле иудам.

Елисей криво усмехнулся и презрительно посмотрел на толпу. Хотел что-то сказать, но передумал.

Степан опустил голову. Плечи дрогнули.

— Повесить завтра утром, после исповеди.- сказал Ермак. — На воротах острога. Чтобы все видели и помнили: так будет с каждым предателем.

Елисея и Степана увели обратно в острог. За ними последовал отец Игнатий Тихомолв.

— Теперь — за работу! — крикнул Ермак. — Только так мы победим врага.

Люди начали потихоньку расходиться. Я тоже ушел. Напряжение спало, я понял, как устал за эти дни. Толком я и не спал. Вернувшись в избу, я упал на лавку и мгновенно уснул.

… На следующее утро двое дюжих казаков взяли Елисея под руки, повели к воротам. Шел сам, гордо выпрямившись. Ещё двое — Степана. Тот шёл, спотыкаясь, ноги подкашивались.

У ворот уже приготовили верёвки: перекинули через верхнюю перекладину, свили петли.

Перед острогом стояла толпа. К ней вышел Ермак, Матвей, другие сотники.

Я, хоть и пришел, отвернулся. Не хотел смотреть. Да, предатели. Да, заслужили. Но всё равно — тяжело видеть, как вешают людей. Смерть в бою все-таки что-то другое. На лодке я бы зарезал Елисея не задумываясь. А тут…

— Не поминайте лихом, — крикнул на прощание Елисей. — Я делал то, что считал нужным.

Степан молчал. Губы шевелились беззвучно — молился, наверное.

Накинули петли. Казаки подняли Елисея и Степана, отпустили, и они повисли над землей.

Собравшаяся толпа молчала. Даже те, кто вчера кричал «смерть», притихли. Многие крестились.

Ермак подождал с полминуты и громко произнес:

— Братцы! Пусть это будет уроком. Кто товарища предаст — сам зовёт свою смерть. Мы здесь одни против всех, и выстоим, только держась друг за друга. Запомните: предательство не прощается. Никогда.

— Верно! — откликнулись из толпы.

— Правильно!

— А теперь за работу, — велел Ермак. — Тела снимите и похороните за городом. По христиански. С молитвой.

Люди постепенно стали расходиться. Я тоже ушел. Надо идти в кузню.

….Я соскучился по работе. Не так, как по Даше, но все-таки. За несколько дней без меня работа не встала, хотя некоторая потерянность ощущалась. Новые печи еще не пришли в рабочее состояние, но людей мы готовили к работе в старых кузнях, превратившихся во что-то вроде учебных классов.

Народ встретил меня очень радостно. Особенно Лапоть. Двинул меня своей лапищей по плечу, заорал:

— Я знал, что ты вернешься!

Я тоже был очень рад его видеть. Хороший он человек. Веселый и доброжелательный.

Тогда, значит, так.

Линейки я уже сделал. Часть из них уже успели поломать, одну даже спалить о раскаленную заготовку, но другие — работают. Пока меня не было, своими силами люди сделали еще две на основании моего эталона. Я посмотрел — вроде похоже и даже очень. Глазомер у меня, похвалюсь, очень неплохой, но даже если пойдут ошибки, то они будут на всех измерительных инструментах одинаковые, поэтому на стандартизацию это не повлияет. Даже если наш миллиметр окажется в полтора настоящего, это будет означать только то, что сибирский миллиметр — самый большой в мире!

Шутка, конечно, но по сути я прав.

Оружейные мастера на Руси сейчас делают пушки кто во что горазд — со своими диаметрами стволов, из-за чего ядра к одному орудию не подходят к другому. Мы такой роскоши позволить себе не можем. У нас условия совсем экстремальные.

Что у нас теперь по программе? Надо довести систему измерений до конца. То есть, к метрам-сантиметрам добавить литры и килограммы.

Это не прихоть. Это очень важно. И к тому же, я люблю доводить работу до конца.

…Для начала, в двух словах о том, что у нас сейчас.

В шестнадцатом веке на Руси существовала собственная система мер объёма, основанная на старых традициях. И для измерения сыпучих продуктов — зерна, муки, соли, а также для жидкостей — мёда, пива, вина и масла.

Для сыпучих тел основной единицей был четверик, равный примерно двадцати шести–двадцати семи литрам. Более крупными мерами считались осьмина, составлявшая восемь четвериков, то есть около двухсот десяти литров, и хлебная четверть, равная двум осьминам, или шестнадцати четверикам, — приблизительно четырёмстам двадцати литрам. В некоторых регионах встречалась мера под названием «кади», объём которой колебался в пределах пятидесяти–шестидесяти литров. Для мелкой торговли применялись коробья и сапетки, обычно равные долям четверика.

Для жидкостей использовались другие меры. Основной была ведро, равное примерно двенадцати с лишним литрам. Меньшими делениями служили кружка — около одного литра с небольшим, чарка — примерно одна десятая литра, а также штоф, появившийся позднее, в семнадцатом веке, и имевший объём около 1,2 литра. В быту часто употреблялся ковш, вмещавший от одного до двух литров.

В торговле и хозяйстве применялись и более крупные меры. Наиболее распространённой была бочка. Вместимость ее зависела от местных традиций, но в среднем составляла сорок–пятьдесят вёдер, то есть порядка пятисот–шестисот литров. Для домашних нужд употреблялись также корчаги и кумганы — большие глиняные сосуды объёмом до десяти–двенадцати литров.

Следует учитывать, что система мер в ту эпоху существенно различалась в зависимости от региона.

Ну а если коротко, для сыпучих продуктов главными мерами оставались четверик, осьмина и четверть, а для жидкостей — ведро и бочка.

Так что проблем — море. По сути, такая система мало чем отличается от «на глаз». В будущем, если мы выживем, нас неизбежно ожидает, потирая ладошки, вредная наука химия, и с ней необходима точность и еще раз точность. Граница между «мы взорвали враги» и «мы взлетели на воздух при изготовлении боеприпасов» очень тонка, и в осьминах — четвериках ее не отмерить.

Глава 20

Недолго думая, я сделал железный куб без крышки со стороной в десять сантиметров — именно чтоб изнутри расстояние было в десять сантиметров, не снаружи. Получился кубик емкостью в один литр. Потом аналогичным образом — поллитра (как много всего звучит в этом слове!). Хорошие вышли, мне понравились. Брутальные. Хоть в сибирскую палату мер и весов (нет такой? Придумаем!).

Затем показал свою работу Лаптю, Макару и остальным, кто собрался в мастерской.

— Будем по-новому теперь мерять. Не четвериками, а как велит науке. Так точнее. Внутри помещается литр или поллитра.

Макар пожал плечами, Лапоть хмыкнул.

— Давай, пусть будет. А то раньше путались, и на глазок делали.

— На глазок — опасно, — сказал я. — Особенно для огненной смеси. Может и не потечь, и не загореться, а то и наоборот — вспыхнуть, когда не надо, и это будет очень плохо.

— Поллитрой, наверное, очень хорошо брагу мерять, — неожиданно вставил Лапоть.

Боже, как он прав. Я даже закашлялся.

— Сейчас не этого, — я остановил его творческий порыв. — Вот победим Кучума, тогда и будем брагой заниматься. А пока — чистый спирт! Я имею ввиду, спирт для добавления в огнеметную смесь.

Дополнительные железные меры нам пока были не нужны, а вот деревянные для сыпучего и глиняные для жидкостей должны пригодиться очень, поэтому я попросил Лаптя сделать несколько литровых кружек, а гончаров — горшков, чтоб воды в них вливалось столько же, сколько помещается в мой железный куб.

Их мы отдадим нашим «самогонщикам» — тем, кто делает спирт и тем, кто готовит огненную смесь. Там пропорции надо выдерживать поточнее.

Ну а дальше, думаю, и до рынка такая система потихоньку дойдет. Почему бы и нет? Так ведь намного удобнее, меньше путаницы.

Теперь настало время весов.

Сначала малые весы. Я взял для основы обрезок берёзовой дощечки, выстрогал её, сделав стойку и коромысло.

В центре просверлил маленькое отверстие, туда вставил тонкий железный прут. Получился шип, на котором коромысло могло качаться. Проверил: всё работало. Чтобы весы показывали вернее, закрепил тонкую пластинку — стрелку. Когда коромысло в равновесии — стрелка указывает вертикально.

Чашечки сделал из меди — взял старую побитую посудину, расплющил молотком, вырезал два круга, отковал неглубокие блюдечки. Края обточил, просверлил по три дырочки и подвесил их на нитях. Для подвеса взял крученый конский волос и тонкие льняные нити, пропитанные воском, чтобы не растрёпывались. Всё соединил. Получилось совсем как аптекарские весы (ну, почти).

С грузами пришлось повозиться. Эталонный килограмм у меня уже был -железный куб на литр воды. Отталкиваясь от него, я пошёл вниз: отлил кусочки свинца (сейчас он у нас почти драгоценность), и потом долго подпиливал, пока не вышли пятьсот грамм, сто и пятьдесят грамм. Дальше пока не стал, слишком много времени отнимает, потом как-нибудь. На каждом грузике сделал зарубки или знаки — одну черту для пятидесяти грамм, две для ста и так далее. Так, чтобы любой, даже не слишком грамотный, мог разобраться.

С большими весами было не намного сложнее.

Сначала сколотил раму. Взял бревно, обтесал, сделал стойку. В центре рамы закрепил железный штырь — ось-качалку. К нему подвесил массивное коромысло, деревянное, прочное, из лиственницы. Затем — платформы, на которые будут ставиться грузы и гири.

Их я попросил выточить помощника Лаптя из какого-нибудь прочного дерева, используя мой килограммовый эталон. Теперь весы тоже можно использовать для приготовления той же горючей смеси.

Еще таких же весов, и маленьких, и больших, наделают мои помощники. Им намного легче работать, когда они смотрят на уже изготовленную вещь, чем когда объясняешь на словах или на чертежах. Хотя, в принципе, это верно почти для любого человека.

* * *

Город, к которому они шли столько дней, показался с реки буднично. Деревянные сараи, избы, над которыми тянулись полосы дыма. У пристани толпились люди: кто-то носил мешки, кто-то торговался, дети сновали под ногами. Это был город Строгановых — Сольвычегодск.

Черкас сидел в лодке, глядя по сторонам. Микита и Кондрат подгребли к берегу. Вода плеснула о борта, лодка мягко ударилась о берег.

— Дошли, — сказал Черкас.

— Дошли, — отозвался Микита, вытирая лоб.

Гавриил только кивнул.

Они встали, перетащили через борт пожитки, подтянули лодку выше по отмели, чтобы не унесло течением. Доски под ногами были мокрые и скользкие, сапоги глухо стучали по ним.

На пристани на них косились — новые лица здесь замечали быстро. Пара мальчишек остановилась и смотрела на лодку. Мужики, грузившие бочки, переговаривались о своем, но глазами провожали казаков.

Черкас еще раз огляделся. Пристань как пристань. Ничего особенного, но после долгой дороги всё казалось каким-то необыкновенным.

Они вышли на берег и остановились рядом, будто проверяя друг друга. Люди продолжали боязливо смотреть на них — никто не знает, кто это, может, разбойники какие вернулись с диких земель.

* * *

В приказной избе было тепло. Печь топили щедро, даже чересчур. Со всех углов тянуло жаром. Яков и Семен сидели за столом и разбирали бумаги, что привёз дьяк из Перми. Рядом Максим перетирал в пальцах чётки и задумчиво смотрел в огонь.

Дверь скрипнула. На пороге показался слуга, молодой, с обветренным лицом. Он низко поклонился, не решаясь сразу заговорить.

— Ну? — нетерпеливо бросил Яков.

— Там человек, — сказал слуга. — Говорит, что от Ермака.

Братья переглянулись.

— От Ермака? — переспросил Максим, приподняв бровь. — Далекий путь проделал.

— Так он и говорит, — кивнул слуга. — Сам назвался Черкасом Александровым. Просится к вам.

В избе на миг повисла тишина. Потом Яков отложил папку, шумно вздохнул.

— Ну что ж, — сказал он. — Пусть войдёт. Раз уж добрался, послушаем.

— Добрался… — покрутил головой Максим. — Надо же. До самой Камы.

Дьяк, сидевший в углу с пером, тоже поднял голову. Приказчики переглянулись — новость была неожиданной.

Слуга кивнул и вышел. В избе снова заскрипел пол, двери открылись шире, и на пороге появился человек. Сотник Черкас Александров. Высокий, плечистый, в потертом кафтане. Лицо худое, обветренное, глаза усталые и жесткие.

Он поклонился.

— Черкас Александров, — сказал он. — От атамана Ермака Тимофеевича.

Семен указал на лавку:

— Садись. Дорога длинная.

Черкас сел и сразу вынул из-за пазухи свёрток. Сургучная печать блеснула в свете огня.

— Грамота, — сказал он. — К вам.

Максим наклонился вперёд, разглядывая печать.

— Надо же, — повторил он тихо. — И правда от Ермака.

Максим взял грамоту и передал дьяку. Тот привычным движением проверил зарубку, провёл пальцем по сургучу. Лицо у него стало серьёзным.

— Печать настоящая, — сказал он. — Ермакова.

В избе снова стало тихо. Строгановы переглянулись.

— Ну что ж, — сказал Яков. — Раз дошёл — значит, нужда велика. Слушать будем.

Черкас кивнул, и в его усталых глазах мелькнула тень облегчения.

Дьяк уже собирался раскрыть грамоту, как Никита остановил его поднятой рукой.

— Постой, — устало сказал он, глядя на Черкаса. — Прежде скажи, что там. Ведь Кучум должен был ударить по вам — слухи такие шли.

Слова его прозвучали без лишних эмоций, но в избе все замолкли. Даже приказчики, обычно не вмешивавшиеся в речь хозяев, настороженно приподнялись на лавках.

Черкас кивнул, словно ждал такого вопроса.

— Живы, — сказал он. Голос был хриплый, усталый, но уверенный. — Было тяжело. Кучум и вправду собирал силу, хотел нас смять. Но отбились. Уничтожили множество его воинов.

— Как же вы это сделали?

— Кого с пушек и ружей, кого стрелами, а в основном огненными трубами.

— Что за огненные трубы?

— Есть у нас казак башковитый, он придумал такие. Огонь льется на головы врагов через железную трубу. Но постоянно уповать на них нельзя. Второй раз татары уже будут готовы. Они отошли только на время.

Дьяк медленно огласил письмо вслух.

Суть была проста: Нападение Кучума на Кашлык было отбито, но Кучум скоро придет снова. Без пороха и свинца держаться трудно. Ермак просил помощи — оружием, инструментами, солью и деньгами на наём людей. Взамен обещал пушнину и промыслы.

Повисла тишина. Строгановы переглянулись.

— Вести твои важны, — сдержанно сказал Яков. — Но времена ныне стеснённые. Казна в затруднении.

Максим добавил:

— Ты скажи, где Ермак стоит и сколько у него людей?

— В Кашлыке, — ответил Черкас. — Четыре сотни казаков. Все бою годны. Пороху почти нет. Кучум рать собирает, около города пока только разведка. Остяки и вогулы кое-где к нам тянутся, промыслом помогают, но пороха не заменят.

— Соляные промыслы прибыли мало дают, — сказал Яков. — Казна выжата, долги на нас висят.

Затем добавил:

— Дорога опасна. Лихие люди, татарские засады. Обозы бьют. Потеряем — убытки будут, и не малые. А грамоты из Москвы противоречивы. То велят людей держать при заводах, то требуют припасы на подготовку к войне. Без царского веления помощи дать не можем.

— Что обещано прежде — исполнили, — сухо завершил Никита. — Дальше не нашей волей вершится.

— Не властны ныне казной и людьми, — подытожил Яков. — Без государева слова — помочь не сможем.

Черкас сжал кулаки.

— Если нас Кучум сомнёт, — сказал он жёстко, — он и к вам придёт. Пожар пойдёт по вашим землям.

Строгановы молчали. Приказчики опустили глаза.

— Если придет, тогда другое дело, — пожал плечами Яков.

Черкас шагнул ближе:

— Дайте хотя бы малую порцию. Пять-десять пудов пороху. Хоть немного, чтобы держаться.

Братья переглянулись.

— Сочувствуем делу, — сказал Яков наконец. — Но возможности ныне нет. Ни людьми, ни порохом помочь не можем. О вас в Москву известим, грамоту приложим. От себя — молитвой и добрым словом.

Черкас стиснул зубы.

— Хоть Сколько-нибудь пороха из запасов? Люди погибнут без него!

— И того не возьмёмся, — ответил Яков. — Пользы от этого не будет. Не спасёт. Пусть Ермак сам решает, что делать.

Черкас понял, что больше говорить нечего. Поклонился и вышел. У дверей задержался, оглянувшись.

— Значит, пойдём к царю. Тут помощи не будет, — сказал он тихо.

И вышел за дверь.

* * *

В кузне было тихо. Остальные уже разошлись, и только я остался допоздна. Хотел доделать ворот для арбалета. Удобно, когда никто не мешает: ни разговоров, ни вопросов, только звон молота да шипение углей.

И тут дверь скрипнула. Я поднял голову — в проёме стоял высокий старик. Седые волосы до плеч, лицо в морщинах, кожа смуглая, словно от долгих лет на ветру. Опирался на длинный посох, украшенный резьбой.

Я узнал его — шаман остяков, живший в Кашлыке. Юрпас Нымвул. Ему, говорили лет семьдесят, может, больше. Я не показал удивления, кивнул и снова занялся заготовкой. В принципе, в кузню мог зайти кто угодно, хотя детвору и зевак мы гоняли. Но шаман остяков — уважаемый человек, наша связь с местными.

Он ответил таким же кивком и молча стоял у двери. Долго смотрел, как я работаю, будто ждал. Я продолжал ковать, пока не закончил, — только тогда он заговорил.

— Плохие времена настали, — сказал шаман. — Тьма поднимается из земли. Ее не видно днём, но по ночам она ходит рядом. Вначале тревожит зверей: слышишь, как воют собаки без причины? Как лоси рвутся с мест стоянки, ломая себе ноги? Потом она касается и людей. Сон тяжелеет, дыхание становится чужим, а во снах приходят лица мёртвых.

Он поднял руку с костяными подвесками и слегка качнул посохом.

— Тьма древнее нас. Она ждет, когда люди сами откроют дорогу. Когда проливается много крови, земля делается мягкой, и то, что спало глубоко, начинает просыпаться. Ты видел, как весной лёд на реке трескается? Так же и здесь — трещина в земле расширяется, и сквозь неё выходит то, что никому не друг.

Я не перебивал. Он говорил, словно для себя, глядя в огонь горна.

— Тьма ищет дорогу. И люди ей помогают — сами не зная. Скоро всем станет тяжко. И воинам, и мирным.

Потом он повернулся ко мне.

— Со тобой хотят говорить. Сегодня. Сейчас. За пристанью тебя ждут. Пройди правее к лесу и жди.

— Кто меня ждет? — удивился я.

— Иди, и узнаешь.

Внутри неприятно кольнуло. Засада? Кто может ждать меня у пристани? Но шаман вроде никогда казаков не подводил.

— Хорошо, — сказал я. — Пойду.

Юрпас слегка кивнул, услышав то, что и ожидал.

— И никому об этой встрече, — добавил он. — Ни Ермаку, ни остякам. Особенно остякам.

— Понял, — ответил я.

Хотя на самом деле я не понял ничего. Почему «особенно остякам»? Он сам-то кто? От своих что-то скрывает? Очень загадочно.

Юрпас постоял ещё мгновение, затем развернулся и вышел, опираясь на посох. Дверь скрипнула и закрылась. Я остался один, рядом с догорающим горном и тихо остывающим железом.

Ночь выдалась безлунная, и идти около пристани было тревожно. С собой я взял только нож — засапожный. Мелочь, конечно. В случае засады мало толку, но хоть какое-то оружие при мне. Всё остальное оставил в кузне: арбалет брать не стал, слишком громоздкий, а пищаль тем более. Если вдруг окажется ловушка, стрельнуть толком всё равно не успею.

В голове крутились слова шамана. Юрпас Нымвул выглядел человеком серьёзным. Да и остяки к нему прислушивались, уважали. Другим человеком он был, не вогульским колдуном, который хотел моей смерти, когда я только появился здесь. Тот — злобный, глаза пустые, а этот — спокойный, сухой, седой. Но и доверять бездумно нельзя.

Я шагал медленно, стараясь смотреть по сторонам. По ночи любое дерево, любая тень могли скрывать человека с луком. Доски настила на пристани скрипели под ногами. Где-то у берега плеснула рыба и бревно качнулось о воду. Пахло сыростью, гнилью и речным илом.

Дальше от пристани путь вёл к низине, где уже не горели костры, не светились огоньки жилья. Там, куда меня направили, стены острога не достают взглядом. Караульные с башни сюда уже не видят. Если нападут — никто не поможет, никто даже не заметит, пока не станет поздно.

Я остановился, прислушался. Тишина. Только река дышит, перекатывает воду. Ветер прошёл по кустам, тонкий свист раздался между голыми ветками.

Я ждал. Минуты тянулись одна за другой. Ничего. Никого.

— Ну и где те, с кем я должен встретиться? — пробормотал я сам себе.

Шаман сказал — ждут. А выходит, что никто не пришёл. Или ждут вдалеке чтобы проверить, явлюсь ли я. А может, вообще все это обман.

Стоять так бессмысленно. В кузне я весь пропитался дымом, потом, гарью. Руки черные, одежда тяжёлая. Вода рядом. Искупаться было бы очень кстати. Все равно никого нет, и, похоже, никто не придет. Да я и на одну минуту в воду.

Я снял кафтан, сапоги, положил нож рядом на землю. На секунду задержался — мысль мелькнула: глупо сейчас в воду лезть, если действительно засада. Но потом отмахнулся. Всё равно стоять и ждать можно до рассвета, а толку не будет.

Вошёл в воду. Она холодная, но не ледяная — зима ещё не пришла, и река дышала осенью. По коже пробежала дрожь, но приятно. Я нырнул, задержал дыхание, провёл руками по лицу, по волосам. В голове сразу прояснилось. Вынырнул, шумно выдохнув.

И в этот момент рядом с собой заметил движение.

Сначала решил — рыба под водой. Но нет. Вода расходилась иначе. Я повернул голову — и замер.

Рядом плыла девушка. Ее лицо я узнал сразу. Та самая остячка, что спасла меня от бандитов на лодке. Тогда лицо было вымазано чёрной краской, скрывающей в темноте. Сейчас оно чистое. Молодое, с чёткими скулами и длинными мокрыми волосами.

Она смотрела прямо на меня. Спокойно. Будто и не удивлялась тому, что мы встретились здесь, в реке, посреди ночи.

Я растерялся. А девушка лишь улыбнулась и сказала негромко:

— Ты пришёл.

Голос был тихий, почти шёпот, но я услышал ясно.

Я не сразу нашёл, что ответить.

— Пришёл, — сказал наконец. — Хотя думал, зря иду. Никого нет.

Она едва заметно улыбнулась.

Я не знал, что и думать. Шаман говорил: кто-то хочет со мной встретиться. Выходит, это она?

Я посмотрел на её лицо ещё раз. Без краски оно было совсем другим. Человеческим, живым. Не лицом черного духа реки.

Все показалось ирреальным, будто во сне. Но нет.

Девушка приблизилась ко мне.

— Нам надо говорить, — произнесла девушка. — Поплыли на берег.

Глава 21

Мы выбрались на песок. Я пошел к своей одежде, но девушка протянула мне большой кусок льняной ткани. Полотно грубое, но чистое, пахнет дымом и травой.

— Можешь вытереться, — сказала она. — И одежда останется сухой.

Она стояла при свете луны без тени смущения.

— Спасибо, — сказал я, ожидая, что будет дальше. — За эту ткань и за то, что спасла меня от бандитов.

Она улыбнулась. По-русски она говорила очень хорошо, почти без акцента. Удивительно.

— Ты думал, никто не придёт, — сказала она, выжимая воду из волос.

— Думал, — признался я. — Шаман обещал, что меня встретят, но никого не было. Я подождал, а потом решил искупаться. Что было дальше, тебе известно!

Мы оделись и сели на поваленный ствол недалеко от воды.

— Ты по-русски говоришь лучше, чем многие в Кашлыке, — сказал я. — Где ты научилась?

— Шаманы у нас учат. — ответила она — С детства. Чтобы можно было говорить с чужими, когда придёт время.

— Какое время?

— Когда станет нужно.

— А убивать… так, как ты это сделала на реке, тоже учили? Я и не знал, что человек может так прятаться в воде.

— Да, этому меня тоже учили. Я — Айне, — сказала она. — Я из остяков. Из рода Сорни-яхан. Мы живем в сотне верст отсюда. Здесь о нас мало кто знает.

— Никогда о вас не слышал, — подтвердил я.

— Нас мало осталось, — сказала Айне. — Очень мало.

Я хотел спросить «почему», но не стал. Может, сама скажет.

— Я — шаманка. Меня позвали духи, но я только в начале пути, хотя уже знаю больше многих, кто пошел раньше меня. Я хочу тебя попросить кое о чем.

Я кивнул.

— Конечно, я помогу тебе, если это будет в моих силах.

— Когда-то давно наш предок шаман Йирт-Ики получил золотой лунг-хум — по вашему, это идол. Он был сделан из золота и сиял на солнце. Но о нем узнали злые люди, враги Они хотели забрать его. И чтобы он не достался им, Йирт-Ики отнес его в болото. Туда, где черная гнилая вода, где ползает тьма ядовитых змей и убивает тех, кто явится к ним. А чтобы точно никто не смог украсть лунг-хум, шаман призвал огромного Мув-Кинь — змеиного духа, который может сожрать человека, так же, как обычная змея пожирает птенца.

— Вот как, — кивнул я, показывая, что внимательно слушаю ее.

— А теперь мы хотим вернуть его. Он поможет нам пережить тяжелые времена.

Я стал понимать, о чем речь. Хотя это понимание меня не очень развеселило.

— А как вы собираетесь его вернуть?

Девушка вскочила со ствола дерева и стала прямо передо мной.

— Сами мы не сможем это сделать. Мы не сможем зайти в болото. Мы умеем приказывать диким зверям, но не змеям из того болота и не Мув-Кину. Нужен кто-то, кто поможет нам.

— И кто же это, — вздохнул я. — Где найти такого дурака, который добровольно согласиться отправиться в гости к змеям и к страшному непонятному змеиному духу?

— Он не дурак, — улыбнулась девушка. — Он очень хороший человек, который спас город от злобы хана Кучума. Вести о нем распространились далеко. Над ним не властны духи и небеса. Он сможет придумать то, что защитит его от болотной топи, от змей и Мув-Кина и он не обманет, не продаст золотой идол. Я пойду с ним.

— Ты точно не пойдешь, — мрачно сказал я. — Не женское это дело, шататься по змеиным болотам. Хотя, убивать бандитов на лодке, наверное, тоже не женское.

— Ты выполнишь мою просьбу? — она села на песок передо мной, положив руки на мои колени.

— Я подумаю, — ответил я. — Пока не могу ничего сказать. Я не очень пока понимаю, как пройти по болоту и не быть сожранным обитающими там тварями. Давай завтра встретимся здесь же в это же время. А как ты здесь оказалась? Только не говори, что вплавь по реке. Да и одежда твоя сухая.

— У меня лодка спрятана неподалеку, — улыбнулась она. — Договорились. Завтра здесь. Пожалуйста, не отказывай в моей просьбе. Судьба моего рода зависит от тебя.

— И еще, — сказал я. — Ты же понимаешь, что я в любом случае не смогу тебе помочь тайно? Я не смогу отлучиться из Кашлыка, ничего не сказав Ермаку? Без этого никак не получится.

— Хорошо, расскажи ему… — вздохнув, проговорила девушка. — Но попроси, чтоб больше никто ничего не знал.

…Я шел обратно в Кашлык вдоль тропы, опустив голову и глядя под ноги. Луна спряталась за тучами.

Очень странные встречи. И то мое спасение от рук бандитов, и теперь. Все странно, даже ее правильная русская речь. А уж ее просьба… Вот зачем она меня спасла. Не потому, что я такой красивый, а затем, чтоб принес с болота золотого идола. Что ж там за болото-то такое? В духов я не очень верю, но полчища змей вполне возможны. И то, что там можно запросто утонуть. Вероятность этого куда выше, чем быть съеденным зловредным духом.

Даше, наверное, всего рассказывать не стоит. Общение с обнажённой девушкой, пусть однажды спасшей меня, ей может не понравиться. Бывают в жизни моменты, когда проще промолчать. Как говорится, «это не то, что ты подумала», но объяснить это сложно и осадок останется точно.

Я ускорил шаг, пока не добрался до своей избы. Кашлык показался мне привычным, земным, безо всякой мистики. Пахло дымом, было разожжено несколько костров. Никаких духов, болотных кладов и ядовитых змей.

…В избе горела лучина, пахло цветами и сухими травами. Даша на деревянной лежанке, укрываясь шкурой.

— Где ты был так долго? — спросила она.

Я быстро отвёл взгляд.

— Очень много работы много, — сказал я. — Деваться некуда, если я не сделаю, то не сделает никто.

Даша пристально посмотрела на меня, будто заподозрила, что я сказал не все. Затем ее взгляд смягчился, она улыбнулась.

— Я соскучилась, — сказала она тихо.

И сбросила с себя шкуру. Она лежала под ней совершенно голая.

— Иди ко мне.

Всё остальное не требовало слов.

…Потом Даша спала рядом. Я слушал ее тихое и спокойное дыхание и смотрел в потолок.

Что мне делать? Пойти по просьбе шаманки в болото? Или сказать «нет»? А то и не выходить, не появляться вечером на реке?

Какой еще идол! Чем он им поможет? Рисковать жизнью ради непонятной золотой безделушки? Мероприятие, на самом деле, очень сложное. А на мне ответственность — производство оружия и много чего еще. И Даша. Вот она, тепленькая, мягонькая, спит, как ребенок.

Но ни один из вариантов не выглядел хорошо.

Айне спасла мне жизнь, и бросить ее будет неправильным. Я так поступать не умею. А чтоб было меньше риска, надо все продумать. Включай мозги, и изобретай то, что поможет в такой ситуации.

Нет, не помочь ей я не могу. Это мерзко и трусливо.

… Утром я нашёл Ермака у порога избы, где он обычно собирал ближайших к себе сотников. Там же был и Мещеряк. Атаманы сидели на лавке и о чём-то спорили вполголоса.

Я постоял немного в стороне, не перебивая. Ермак заметил меня первым.

— Что случилось? Дело какое? — спросил он. — Говори!

Я шагнул ближе и развел руками.

— Ермак Тимофеевич, я обещал рассказать только тебе.

Я посмотрел на Мещеряка.

— Извини, Матвей, но я слово держу.

Мещеряк прищурился, но отреагировал спокойно.

— Ну, раз слово, так слово, — буркнул он. — Давайте, говорите, а я потом подойду.

Он отошел от нас

Мы остались вдвоём. Ермак махнул рукой: мол, садись, выкладывай. Я приземлился на бревно.

— Как я спасся, я ж тебе так до конца и не рассказал. А дело было такое: когда меня везли бандиты в лодке, из воды, как лазутчик, появилась девушка-остячка с выкрашенным в черное лицом, чтоб ее не заметили, тихо разрезала мои веревки и убила половину бандитов.

Ермак только покачал головой.

— Девка?..

— Да, именно так. Тогда она уплыла, ничего не сказав. А вчера вернулась, и я узнал, кто она. Но не простая девчонка. Шаманка. Зовут Айне. Говорит по-русски так, что многие казаки могли бы поучиться. Просит теперь помочь. Получается как бы, что спасла она меня не просто так…

— И чего ей надобно? — мрачно спросил он.

— У её рода есть золотая статуэтка. Идол. Много лет назад их шаман его сделал и унес в болото, чтоб не отняли. Отдал «духам-змеям» на хранение. Теперь им надо его вернуть, потому что род слабеет, а он вроде должен помочь. Но им самим нельзя идти. Человек там просто так не пройдет. Болото жуткое, змеиное, да еще и дух. Вот она и просит меня что-нибудь придумать и сходить на болото.

Я замолчал, ожидая, как он отреагирует.

Ермак не спешил отвечать. Поскрёб бороду, посмотрел в пол, потом снова на меня.

— Золотая статуэтка… — повторил он тихо. — Болото, змеи… Что за бред, Максим? Ты понимаешь, что мне твоя голова ой как нужна здесь? У тебя работы и так под завязку, а ты собрался в топь за чёрт-те чем?

— Понимаю, — сказал я. — Но отказаться не могу. Она мне жизнь спасла. Если бы не Айне, меня бы уже здесь не было. А долг — штука серьёзная.

— Долг, говоришь… — проворчал он. — А если ты там пропадёшь? Что мне людям сказать? Что отпустил тебя в болото помочь каким-то остякам?

Я вздохнул.

— Ермак Тимофеевич, я не прошу помощи от казаков. Это моё дело. Пойду один. Не возьму ни одного человека. Мне не нужно, чтобы кто-то ещё лез. Я знаю, как подготовиться, как сделать, чтоб риск почти исчез. У меня есть план.

Он уставился на меня так, что я невольно отвёл глаза.

— Ты упрямый, Максим. Как в стену. — Голос его стал жёстким. — Ладно, вижу, не отговорить. Но знай: я не рад. Ты нужен тут. Каждый день на счету, а ты уходишь.

— Ненадолго, — уточнил я. — Вернусь живым, продолжу работу.

Он отмахнулся.

— Возвращайся живым обязательно. Про идола никому ни слова. Услышит кто-то лишний — пойдут слухи, и многие захотят разбогатеть. Ты понял?

— Понял, — кивнул я.

— Тогда ступай. — Он снова почесал бороду. — И не вздумай подохнуть в трясине. Найду, воскрешу, и прикажу выпороть.

Я засмеялся.

— Умеешь ты шутить, Ермак Тимофеевич. Жаль, редко ты это делаешь.

Я поднялся и ушел. На душе стало легче. Решение принято, Ермак согласился. Хоть и ворчал, но разрешил. Значит, теперь всё зависит от меня.

…Теперь за работу. Надо делать болотоходы. Остальное — потом. Если не придумаю, как идти по трясине, другое не важно. На вопросы отвечать не буду, скажу — так надо. Мало ли зачем на болото собрался. Так надо! Делать все буду один, без чьей-то помощи. Тут даже больше ответственности, чем при работе с оружием — если что-то не выстрелит, это не значит, что пришла погибель — а вот если сломаются болотоходы, то точно пойду на дно.

Я нашёл несколько досок из осины и липы. Берёза тяжёлая, липа мягче, осина в самый раз. Выбрал две подходящие, толщиной около двух пальцев. Отметил ножом размеры. Сначала топором грубо отрубил, потом довёл теслом, сглаживая поверхность.

Края сразу закруглил. В болоте лишний угол — враг: зацепится за корягу или кочку, и провалился. Низ сделал чуть выпуклым, чтобы «сходил» с грязи легче. Вырезал неглубокие насечки ножом, крест-накрест — подошва не будет скользить.

Затем просверлил отверстия для ремней. Сверлил с фаской, чтобы ремень не перетирался.

Без поплавков, я решил, доска бессмысленна. Мне нужно держаться даже на самой слабой поверхности, остальное полумеры. Для этого я приготовил несколько чурок ольхи и осины, длиной около тридцати сантиметров, толщиной в кулак. Разметил ножом и выдолбил сердцевину долотом, оставив стенки толщиной в палец. Получились пустые цилиндры, вроде маленьких бочонков.

Чтобы они не пропитывались водой, каждый прогрел у костра, медленно поворачивая, и обмазал горячей смолой. Торцы закрыл липовыми пробками на клиньях, тоже промазанными смолой. На выходе получились лёгкие и прочные поплавки.

Таких сделал по пять штук на каждую ногу — пусть будет запас прочности.

Один цилиндр ближе к носу, один к пятке, три — между ними, равномерно. Вырезал неглубокие пазы под ремни.

Каждый цилиндр посадил поперёк доски. Получилось крепко.

Фаску на цилиндрах снял, чтобы не цеплялась грязь, и на доске прорезал продольные канавки — вода и ил будут уходить, не присасывая подошву.

Нога должна сидеть жёстко, иначе выскочит в самый неподходящий момент. Смастерил «сандалию»: один ремень поперёк стопы, другой через пятку, третий диагонально через подъём. Узлы сделал не мёртвые, а быстросъемные — деревянный клинышек вместо пряжки. Дёрнул — ремень вылетел. Может пригодится. Мало ли какая ситуация.

На пятке поставил дополнительный «слабый» ремешок: такой, чтоб можно было порвать при сильном рывке. Если уйду в трясину, сбросить болотоступы можно будет за секунду.

Следующим номером программы — испытания.

Потащил болотоходы на отмель за Кашлыком, где тростник и мягкий грунт. Первым делом встал у берега — держат. Доска ложится на воду, цилиндры едва входят. Сделал первый шаг — медленно, тянул вперёд, как лыжу. Важное правило: не поднимать высоко, а скользить.

Сначала непривычно, ноги разъезжаются. Помог длинный шест: обрезал жердь в пару метров, обжёг конец, нарезал метки через четверть локтя (блин, только что научил Сибирь метрической системе, а сам невольно на локти перехожу! Стыд и позор!).

Шест, короче, почти третья нога. Без него упал бы сразу.

Первые шаги дались тяжело. Потом понял ритм: вдох — шаг, выдох — подтяжка. Идти нужно спокойно, без рывков.

Дополнительно ко всему я сделал поплавки съёмными. Каждая стяжка — кожаная петля. Выдернул — цилиндр снялся, доска стала плоской. Можно пройти кочку или каменистую кромку, потом вернуть поплавки обратно.

Для устойчивости привязал тонкую верёвку между лапами, длиной чуть меньше шага. Она не даёт ногам разъехаться в трясине. Верёвка ходит по кольцам из сыромятины, легко сбросить при необходимости.

Таким образом вернулся весь мокрый, но довольный. Болотоступы держат мой вес, даже с грузом Да, ходьба тяжёлая, но возможная. Главное — не торопиться, работать шестом и быть очень аккуратным. Немного потренироваться — и станет легче. Я быстро учусь.

…Я вышел к месту встречи с Айне, когда уже совсем стемнело. Воздух стал прохладным. Река блестела в лунном свете, тихая, тёмная, лишь иногда слышались редкие всплески. На берегу стояла узкая остяцкая лодка. Чуть выше, на поваленном дереве, сидела Айне.

Она ждала меня.

На ней была длинная сорочка из грубого домотканого полотна, темная, почти сливающаяся с ночью, несмотря на лунный свет. Края подола украшали вышитые полосы — красные и чёрные нитки складывались в острые ромбы и кресты.

Я шагнул ближе. Она подняла голову, улыбнулась — будто знала заранее, что я приду.

— Ты здесь, — сказала она.

— Пришёл, — подтвердил я. — Думал… и согласился помочь. Уже даже болотоступы сделал. Через несколько дней сможем идти.

Её глаза блеснули в лунном свете. Радость на лице вышла искренняя, без тени хитрости. Она встала с дерева и приблизилась ко мне.

— Я знала, — произнесла. — Знала, что ты не откажешь.

Я только кивнул.

Айне чуть наклонила голову и улыбнулась как-то по-девичьи, неожиданно мягко, не так, как раньше. Потом ее руки медленно скользнули к завязке на рубахе. Ткань мягко распахнулась, и через миг она соскользнула с её плеч, упала к ногам. В лунном свете девушка стояла совершенно голой.

Я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Голос стал хриплым:

— Ты хочешь поплавать?

Она покачала головой.

— Нет. — Её улыбка стала чуть иной, с тенью вызова. — Я хочу другого. Иди ко мне.

Глава 22

Я стоял неподвижно, глядя на нее. Лунный свет сделал ее кожу серебристой, подчеркнув татуировки на плечах и груди — змеиные узоры, которые теперь показались живыми.

— Айне… — начал я.

Она шагнула ближе. От нее исходило что-то первобытное, дикое. Такого я здесь еще не видел.

— Ты красивая, — сказал я, вздохнув. — Очень красивая. И я благодарен тебе за спасение. Но у меня есть любимая женщина. Я не могу.

Айне остановилась в шаге от меня. Ее глаза насмешливо блестели в темноте.

— Не можешь или не хочешь?

— И то, и другое. Даша… она мой человек. Это будет предательство.

Айне долго смотрела мне в лицо. Потом произнесла:

— Хорошо. Твоя верность достойна уважения.

Она нагнулась, подняла рубаху, неторопливо оделась. На ее лице не было обиды — только улыбка.

— Но тебя все равно ждет сюрприз, — сказала она, поправляя рубаху.

— Что за сюрприз? — удивился я. Только сюрпризов мне не хватало.

Айне загадочно улыбнулась.

— Узнаешь, когда придет время. Не все в этом мире так просто, как кажется.

Она села на выброшенное рекой бревно. Я приземлился рядом, оставив между нами безопасное расстояние.

— О чем ты говоришь? — спросил я.

— Ни о чем. И обо всем. Этот мир — еще не все.

Я даже поежился

— Не бойся, — сказала Айне, глядя на реку. — Я шаманка. Я вижу то, что скрыто от других.

— И что ты видишь?

— Что ты изменяешь многое. Уже изменил. Ты спас людей в Кашлыке от смерти, дав им оружие и знания.

Мы помолчали. Река тихо плескалась о берег.

— Расскажи про змеиное болото, — сказал я, решив сменить тему.

Айне кивнула.

— Два дня пути отсюда. Сначала по Иртышу, потом по малой реке. Болото большое, долго идти через него. И то, если знаешь дорогу.

— А ты знаешь?

— Нет, — честно ответила Айне. — Но я могу показать направление в сердце болот — туда, где находится то, что хочет вернуть наш род. Я была только рядом с ним. Смотрела на него.

— И на том спасибо, — пробурчал я. — А что там за змеи?

— Разные. Гадюки — их больше всего. Серые, черные. Есть и другие.

— Какие же?

Айне провела ладонью по лбу.

— Змея со щитом. Чешуя на голове, как щит воина. Очень ядовитая. Укус — смерть. Быстрая, если в шею или в грудь. Медленная, если в ногу.

— Щитомордники, — скривился я. — Эти твари, наверное, похуже гадюк. А другие змеи?

— Тоже есть. Полозы, ужи водяные.

— Полозы? Я думал, они на болотах не водятся…

— А в этом есть. Они не ядовиты, но могут задушить. Ну и…

Она замолчала.

— Что еще?

— Дух болота. Огромная змея, говорят. Или не змея совсем. Те, кто его видел, не вернулись.

— Охраняет ваш золотой лунг-хум, как я понимаю, — я посмотрел в сторону. — И он будет очень недоволен моим появлением. Одна надежда, что все это сказки.

— Да, так и есть. Он живет в центре болота, где старое святилище. Около него спит огромная змея с горящими глазами

— А ваши воины никогда не пробовали сами забрать лунг-хум? Ты не говорила об этом.

Айне отвернулась, затем взглянула мне посмотрела прямо в глаза.

— Пробовали. Дважды. В первый раз пятеро пошли — никто не вернулся. Во второй — десять воинов. Возвратился потом один, без разума. Он кричал про глаза в воде и черную тень.

— И вы решили, что я подойду для такого дела. Понятно.

— Старейшины говорят, что болото охраняют духи. Они не пускают своих. Но чужая кровь, чужая душа… Может, разрешат. Ты не связан с нашей землей. И ты умеешь создавать то, что не умеют другие.

— Отлично, — усмехнулся я. — Отправить чужака на верную смерть. Ну что ж, я готов! Посмотрим, что получится. Даже самому интересно.

Я встал, потянулся.

— Ладно. Придется ждать еще день-два, пока я приготовлю снаряжение. Без него я не пойду, даже если все духи на свете пообещают меня не трогать. Я людям не очень доверяю, а уж духам — подавно.

— Я буду здесь сидеть каждый вечер и ждать тебя. Твоих слов, которые прозвучать так — «мы может идти».

— Я буду приходить сюда, — ответил я. — С тобой интересно поговорить. К тому же, ты меня спасла. А потом да, отправимся на болото, как я и обещал.

— Хорошо. И вот еще… — она встала, подошла ближе. — Возьми это.

Айне сняла с шеи кожаный шнурок с костяной подвеской — маленькой фигуркой змеи.

— Это амулет. Может, поможет. А может, нет. Но хуже не будет.

Я взял амулет, повертел в руках. Кость старая, потемневшая от времени. Змея вырезана искусно, каждая чешуйка видна.

— Спасибо.

— Это я тебе спасибо говорю.

Она отошла к лодке.

— До завтра, Максим.

— До завтра, Айне.

Она взяла весло, оттолкнулась от берега и быстро уплыла на своей лодочке. Я постоял еще немного, глядя на черную воду.

Змеиное болото. Золотой идол. Древнее проклятие. Во что я ввязываюсь?

«Но тебя все равно ждет сюрприз», — вспомнились ее слова.

Да, и еще какой-то сюрприз. Совсем забыл.

Что она имела в виду? О чем она? Связано ли это с болотом или с чем-то другим?

Я покачал головой. Узнаю, когда придет время. Сейчас надо готовиться. Собрать снаряжение, придумать, что сказать Даше.

Пошел обратно к острогу. Уже стояла глубокая ночь.

Я понимал, что идти на змеиное болото без защиты — самоубийство. Нужна серьезная защита от укусов.

Поэтому с утра, как говорится, на свежую голову, пошел к кожевнику. У него находились предназначенные для боевых нужд запасы кожи.

— Мне нужна самая толстая кожа, какая есть. Бычья или лосиная. Если найдешь совсем прочную какого-нибудь диковинного зверя, будет еще лучше.

Он провел меня в сарай, где висели выделанные шкуры.

— Вот бычья, толстая. Вот лосиная — еще толще. А насчет диковинного зверя — это надо подумать…

— Ладно, не думай. Беру лосиную. Мне нужно будет сделать себе кафтан, сапоги, штаны.

Кожевник прищурился.

— Доспех кожаный делать хочешь?

— Вроде того. От змей нужна защита.

— От змей? — удивился он. — Куда это ты собрался?

— На болото. На какое — не скажу, и ты об этом никому, пожалуйста, не говори.

Кожевник покачал головой, но спорить не стал и свернул мне несколько больших кусков лосиной кожи.

— Но тут бывают такие змеи, что железный панцирь прокусят. Шучу, но не очень.

— Разумеется! Поэтому постараюсь кожу уплотнить. Дублением и варкой.

— Я про такое знаю, но ты как будешь делать? — с интересом спросил кожевник.

— Ивовой коры густо наварю, чтобы отвар темный был. Кожу в нем пару дней буду вымачивать. Потом в кипяток быстренько — она сожмется, станет твердой. Только надо не передержать, а то потрескается.

— Правильно, — одобрил кожевник. — Жаль, дуба тут мало, дубовая кора для такого дела еще хороша.

Вместе с несколькими помощниками я отправился в лес и насобирал ивовой коры. Затем утащил для своих вопросов самый большой котел в городке. В принципе, он дубления шкур и использовался.

И начал варить кожу. Кора дала густой, темно-коричневый навар. Пахло терпко, вяжуще. Кожу разрезал на куски — для куртки, штанов, голенищ, сапог, и погрузил в котел.

— Два -три дня вымачиваться будет, — сказал я себе. — Хотелось бы побыстрее.

А чем заняться в это время? Правильно, своим любимым занятием — конструированием оружия. Без него меня не спасет даже одежда из шкуры мамонта или какого-нибудь тираннозавра.

И чем же воевать со змеями?

Правильно, огнем. Кучумовцев однажды им уже победили. Те, правда, пообещали в следующий раз явиться в войлочных шубах, но это другая история. Змеи в войлок точно не оденутся. Даже главный болотный змеиный дух, если он существует. Очень маловероятно, что я увижу его в защитном плаще.

Прекрасно. Огонь. Но в какой форме огонь?

Факелы? Смешно. Даже если их связать в пучок и облить смолой, они будут гореть, немного отпугивать змей и освещать дорогу. Против множества змей толку мало.

Экзотика вроде копья с горящей тряпкой на конце — та же история. Одну змею так можно убить или заставить убраться, но идти с таким оружием по болоту — идея странная, и очень

А вот если в моем распоряжении окажется струя пламени, тут уже другой разговор. Нужен огонь, который можно бросать на несколько метров вперёд. Огнемет, который мы использовали при осаде на стенах — но другой конструкции. Эдакий переносной болотный вариант.

В наших огнеметах пламя вылетало из-за того, что два казачка в поте лица усиленно работали мехами наподобие кузнечных, что позволяло смеси отправляться на десяток метров (а то и больше, все зависело от физических сил). Но на болоте их со мной не будет, да и тащить за собой большой огнемет не получится.

Поэтому надо что-то вроде ранцевого. Точнее, не что-то вроде, а именно ранцевый.

Выглядеть с ним я буду эффектно.

Вопрос, оценят ли это змеи на болоте.

Для начала надо прикинуть, с какой силой одна зловредная штука под названием «тяготение» будет давить меня к центру земли, если я нацеплю на себя это «чудо-оружие».

Подсчитал, присвистнул.

С большой.

Бак с жидкостью — допустим, два ведра. Значит, килограмм двадцать. Это только смесь, плюс сам ранцевый сосуд, ремни, клапаны, шланг и раструб. В сумме около тридцати килограммов. Не прогулка. Но по-другому никак. Саблей от обитателей болота не отмахаешься, из пищали их не застрелишь.

Поэтому надо делать. Когда-то и не с таким рюкзаком ходил по лесам, и ничего, живой остался.

Я начал с бака. Нужно что-то прочное, герметичное, чтобы жидкость не вытекала и не пропускала воздух. Можно из металла, но тяжело, сложно, долго и ненадежно.

Поэтому — дерево. В принципе, на один раз оно точно подойдет. И делать проще. Бондарь соорудил для меня небольшой прямоугольный бак для горючей смеси. Доски плотные, из лиственницы, с хорошей подгонкой, стянутые железными обручами. Внутри я обмазал всё смесью из глины и золы, чтобы не протекало и не пропитывалось. Потом просмолил и обмазал воском для той же герметичности. Получилось тяжеловато, но надёжно.

Затем приделал ремни. Перебросил их через плечи, как рюкзак. Внизу добавил поясной ремень, чтобы не вся тяжесть на позвоночник давила. Всё равно неудобно, но терпимо.

Дальше вопрос — как жидкость из бака выгонять? Просто выливать через шланг — глупо. Она густая, и в любом случае далеко не потечет. Нужен напор! И я решил делать систему с ручным насосом.

Да, самое просто решение — ручной насос, поршневой. Принцип понятен: цилиндр, в нём поршень. Двигаешь поршень вверх — жидкость втягивается внутрь через клапан. Двигаешь вниз — клапан закрывается, и жидкость выталкивается через боковой выход. Вроде бы всё просто, а на деле работы немало.

Для цилиндра я взял толстую деревянную трубу. Сделать ее помог Лапоть, он в таких вещах — мастер, к тому же экономится мое время. Внутренности стенки я тоже обжёг на огне и обмазал смолой. Получился почти настоящий цилиндр. Длиной около локтя, где-то тридцать пять сантиметров. Этого должно хватить: больше будет слишком неудобно работать одной рукой.

Затем поршень. Я вырезал кругляш из плотного дерева и обшил его полосой кожи, смазанной жиром. Кожа, напитавшись, стала мягкой и упругой. Когда вставил поршень в цилиндр, он ходил туго, но герметично — то, что нужно. К поршню приделал деревянный шток, а наверх — простую рукоять. За неё и буду тянуть.

С клапанами пришлось повозиться. Внизу цилиндра прорезал отверстие и закрепил кожаный лепесток — простой кусок толстой кожи, прибитый одной стороной. Он открывается, если тянуть поршень вверх, и закрывается, если толкать вниз. Это входной клапан. Сбоку, ближе к верхнему краю цилиндра, сделал ещё одно отверстие. Там тоже кожаная пластинка, только она открывается наружу. К ней прикрепил короткий кожаный шланг, ведущий к основному гибкому рукаву огнемёта.

Всё вместе выглядело странно, но работало. Когда я пробовал качать — вверх-вниз, вверх-вниз — жидкость рывками уходила в шланг. Струя получалась прерывистая, но этого было достаточно. Главное, что смесь выбрасывалась с силой, а не стекала едва-едва.

Раструб — железный, обмотанный кожей, с метр длинной и с узким соплом. На конце — постоянно горящий сменный фитиль. Шланг — из кожи, тоже промазанный и укрепленный всем чем только можно и нельзя.

В горючую жидкость я наверное добавлю больше спирта, чтоб сделать ее не такой густой. Она у меня станет практически сорокаградусной (шутка). Но в целом смесь все та же — живица, жир, масло, спирт.

Насос я закрепил сбоку бака, на уровне пояса. Так, чтобы левая рука могла свободно работать рычагом, а правая держала раструб. Первый же тест показал: движение тяжёлое, но возможное. Давления хватало, чтобы метнуть струю на метр, а если качать быстрее — и на два. Для болотных змей этого более чем достаточно.

Хотя я, возможно, мало знаю болотных змей.

Правда, минусы обнаружились сразу. Во-первых, подача рывками, без ровной струи. Во-вторых, рука быстро уставала. В-третьих, густая смесь норовила забить клапаны.

Но всё равно это был рабочий вариант. Я сидел на бревне, глядел на своё изделие и думал: вот ведь, день назад это было полено, кожа и кусок железа, а теперь — инструмент, который может проложить нам дорогу через болото. Неудобный, тяжёлый, несовершенный. Но он есть.

Полного бака хватает примерно на минуту непрерывного огня (конечно, в зависимости от длинны струи). Надеюсь, этого хватит. Но на всякий случай я приготовил маленький запасной бочонок со смесью.

Так у нас появился первый ранцевый огнемёт. Тяжёлый, неудобный, но иногда полезный. На змеиное болото идти с факелом — безумие. А с такой штукой можно надеяться вернуться живым.

К огнемету я попросил кожевника сделать мне перчатки: кожаные, без всякой подкладки, хотя и из толстой кожи. Пусть будет какая-то защита от огня, хоть и полсекундная, если пламя попадет. За это время надо будет успеть окунуть руки в болото.

Что еще я с собой возьму? Шест нужен… нож. Сабля — отбиваться от тех же змей. Ну и пистолет мой трофейный.

Вместе все это весит огого. Но донесу, куда деваться. И поплавки выдержат путь по болоту.

…Через два дня я достал куски кожи. Они потемнели, стали плотнее, но работать с ними еще можно.

Я отдал их кожевнику, и он с помощниками быстро сделал мне куртку, штаны и сапоги.

С сапогами — отдельная история. От них требуется особая прочность, ведь большинство укусов змей приходится именно на стопы и на голени.

Поэтому — варка. Вскипятил воду, опустил куски кожи. Посчитал: раз, два, три — и вытащил. Кожа съежилась, стала жесткой, почти как дерево, но все еще гнулась. Хорошо.

Затем я раздобыл войлок. Он пойдет на подкладку.

Вернувшись в мастерскую, я начал собирать «бутерброд»: кожа снаружи, войлок внутри. Вырезал детали — нагрудник, наспинник, наплечники, набедренники.

Шить такую толщину обычной иглой и ниткой невозможно. Пришлось брать шило и сухожилия животных. Протыкал дырки шилом и протягивал жилу. Медленно и тяжело это, однако.

За день с работой я управился (ну не сам, разумеется, мне помогали). Получилось тяжело, но прочно. Взял кусок металла, наточил, чтоб было похоже на змеиные зубы, попробовал пробить им кожу — получается с большим трудом. Даже если пробивает, застревает в войлоке.

Но я все-таки надеюсь что ни одна змея до меня не доберется.

Сапоги усилил дополнительными толстыми накладками из кожи. Голенища сделал трехслойными: кожа, войлок, кожа. Швы промазал жиром и воском.

…Дальше настало самое интересное — время полноценных испытаний. Я взял все это добро и в сопровождении двоих казаков, которым ничего не было известно о причинах появления такого оружия и гардероба, пошел на речку на отдаленный пляж — пробовать и тренироваться.

Честно признаюсь, поначалу чуть не утонул! Но потом приноровился, и к вечеру уже вполне уверенно перемещался по воде со всем своим многокилограммовым снаряжением, имитируя стрельбу из огнемета и размахивание саблей. И ничего, не падал (если только специально). Но и в том случае я быстро заново принимал грозное вертикальное положение назло всем ядовитым пресмыкающимся на свете.

Но все же финальным аккордом в строительстве моего снаряжения стала ковка металлического рукава на левую руку. Если змея окажется уж слишком большой, я суну ей в пасть предплечье. Но, надеюсь, такого делать не придется, и вообще все страшные истории о болоте — наполовину слухи.

…Вечером я, вымотавшийся и усталый, пошел на встречу с Айне. Надо сказать ей, что завтра можем отправляться на встречу судьбе.

Глава 23

Сумерки опускались на Иртыш, когда я вышел из острога и направился к пристани. Будто просто шел проверить лодки. Караульные у ворот при виде меня слегка вытянулись и перестали болтать. После моего назначения «главою всех кузнецов и плотников» я в восприятии людей стал проходить по графе «начальство». Я к этому не стремился, но, надо признаться, определенная польза есть. И вопросы лишние не задают, и проблемы решать можно быстрее, без прошлой беготни к Ермаку или Матвею.

Пристань казалась пустой. Рыбацкие струги покачивались на привязи, где-то скрипело разболтанное весло. Я прошел дальше. Туда, где ивняк закрывал небольшую заводь. Айне уже ждала.

Ее узкая остяцкая ладья, выдолбленная из цельного ствола и пропитанная дегтем до черноты, едва заметно покачивалась у берега. Шаманка сидела на берегу. Казалось, ее глаза в темноте светятся, как у кошки.

Как мне везет на необычных женщин, подумал я. Что колдунья Даша, что эта. Причем насчет Даши можно еще поговорить, а эта ведьма точно. Как говорится, «даже справка есть».

— Пришел, — сказала она. — Я почему-то думала, что не придешь.

— Как не приду? Я же обещал! — ответил я, присаживаясь рядом. — Завтра вечером можно выдвигаться. Все готово.

Айне наклонилась вперед.

— Ты уверен? Змеиное болото — не шутка. Живые туда не ходят. Там место яда и смерти.

— Я продумал снаряжение, — сказал я, разведя руками. — Болотоступы, чтобы не уйти в трясину. Толстая кожа на тело от укусов. Труба с горящей жидкостью Должно хватить. Лучше я уже не сделаю.

Она покачала головой, и черные волосы скользнули по плечам.

— Змеи — только начало. Напоминаю, там есть Хозяин болота. Он стерег золотого лунг-хума уже очень много лет. Никто не знает, как он выглядел. Кто видел — тот не вернулся.

— Если это просто большая змея, надеюсь, что справлюсь. У меня порох и огонь.

Айне вздохнула, опустила голову.

— Я не должна была просить тебя. Слишком опасно. Но мой род без может погибнуть.

— Ты вытащила меня из беды, — напомнил я — Если б не ты, сидел бы сейчас в подвале у какого-то купца, ковал бы ему железо под замком. Или на дне Иртыша лежал бы с камнем на шее. Я твой должник

Она посмотрела странно.

— Спасибо тебе. Другие бы наверняка отказали. Или попытались бы просто украсть. А уж отказаться принять ту плату за помощь мне, которую я тебе предложила… Удивительно.

— У нас, откуда я… то есть у нас в роду так было принято, — неловко ответил я, надеясь, что она не будет задавать дополнительных вопросов и перевел разговор на другое.

— Скажи лучше, как ты тогда умудрилась меня спасти? Плыла под водой так долго и быстро, да еще нож метнула, подняв над водой только руку?

Айне тихо засмеялась.

— Меня учили с детства. Наш род маленький. Чтобы жить среди врагов, надо уметь то, чего другие не умеют. Плавать как рыба, бегать как олень, прятаться, как мышь…

— И все же, под водой так долго…

— А кто сказал, что я все время была под водой? — она снова засмеялась — Камышинка. Через нее дышала. В темноте ее никто не увидит. Старый и очень простой способ. Хотя я и вправду могу задержать дыхание очень надолго. Наверняка дольше, чем ты!

— Не сомневаюсь! — я решил сделать ей комплимент. — Но лодка шла быстро, под веслами. Как ты ее догнала?

— Не догоняла. Шла навстречу. Наперерез. Все тоже просто… — засмеялась она. — А до этого обогнала, пока вы спали днем.

Ну что ж, логично. Теперь все ясно.

— Ладно, расходимся, — сказал я. — Плыви туда, где ты здесь обосновалась. Завтра вечером начало тяжелого похода. Надо немного отдохнуть и выспаться.

Айне встала и усмехнулась.

— А ты что, остаешься здесь?

— Весь день в кузне торчал. Хотел искупаться.

Она засмеялась громче.

— Ах, вот что! И для этого я должна исчезнуть. Вот уж не думала, что воин, который не боится ни татар, ни змей, стесняется девичьего взгляда. Удивительно! Как сделать, чтобы ты избавился от этого недостойного мужчины страха? Хочешь, помогу раздеться?

Я чуть не заскрежетал зубами. Она издевается надо мной! Просто потрясающе! Ну хорошо, будь по-твоему. Я молча стянул рубаху, скинул сапоги и штаны, полез в воду. Холод Иртыша обжег кожу, но я заставил себя нырнуть. Айне сидела на берегу, насмешливо глядя на меня.

Я немного поплавал, смывая усталость и запах кузни. Вода остудила мысли. Когда вылез, Айне протянул льняное полотенце (или как оно у хантов называется).

— Держи. Вытрись. Простудишься перед дорогой

Я вытерся, оделся. Айне забралась в лодку.

— До завтра, — сказал я

— До завтра, — ответила она.

Айне толкнула ладью шестом, и черная лодка растворилась в темноте. Едва слышный плеск весел некоторое время еще доносился.

Я вернулся в Сибир, кивнул сонному караульному и прошел к своей избе. Когда толкнул дверь, из темноты донесся тихий голос:

— Наконец-то. Я думала, решил заночевать на пристани

Даша лежала на лавке под медвежьей шкурой. В слабом свете из окна виднелись контуры лица и темные волосы на подушке.

— Работы много было, — соврал я, садясь рядом — А потом разговаривал с некоторыми людьми. Их видеть здесь не должны, поэтому появляются тут только в темноте.

— Местные? Ханты? Вогулы?

— Да… ханты. Опасаются Кучума и его лазутчиков.

Даша коснулась моей щеки.

— От тебя пахнет рекой.

— Жарко было в кузне. Искупался.

Даша приподнялась, шкура сползла с ее плеч.

— Раздевайся. Я тебя согрею.

Потом, когда она заснула, уткнувшись мне в плечо, я лежал и смотрел в темноту. Мысли вертелись вокруг завтрашнего похода. Снаряжение было готово. Его я проверил уже несколько раз… Болотоступы, толстая кожаная защита на руки и голени — ни одна местная гадюка не должна прокусить. Трофейный колёсцовый пистолет. Сабля, нож, длинный шест для прощупывания грунта. И главное — огненная труба за спиной: бочонок с горючей смесью, насос, железная трубка. Непрерывного пламени — не больше минуты. Дальнобойность — сажени две максимум. Хватит, чтобы отпугнуть что угодно живое. Пищаль или арбалет я уже с собой не донесу.

Но достаточно ли против того, что сидело в болоте? Айне говорила про духа-хранителя. Скорее всего, это змея. Может, огромная гадюка, может, что-то неведомое. В Сибири по идее не водятся большие змеи. Но мир любит преподносить сюрпризы. В моей памяти, которая родом из двадцать первого века, всплывали заметки про реликтовых тварей. Очень интересно! Но читать — одно, а идти к ним с примитивной огненной трубой и саблей — другое.

Айне я с собой не возьму. Это я сказал ей сразу, и спорить она не стала. Пусть ждет на границе болота, стережет лодку. Так даже лучше — одному проще, ни за кого отвечать не надо.

Даша пошевелилась и прижалась ко мне. Тепло ее тела успокаивало. Неприятно, конечно, что соврал. Но правду говорить нельзя — Даше может не понравиться, что я помогаю остячке. Да еще такой молодой и красивой. Ревность — штука суровая.

На рассвете я поднялся осторожно, чтобы не разбудить, вышел во двор. Росистая трава охладила босые ноги. Умылся из бочки, оделся, пошел в кузницы.

Новые печи сушились как надо. Глина схватилась, трещин не видно. Дня через три-четыре, а то и меньше, можно было растапливать. В старых кузнях уже стучали молоты — ковалось оружие и наконечники для стрел и болтов к арбалетам. После взрыва порохового склада это стало нашим главным делом.

Никифор, новый молодой помощник кузнеца Макара, отошел от горна.

— Максим, глянь, что я сделал.

Он показал наконечник для болта. Длинный и граненый, четыре кромки расходились в стороны. Необычной формы. Нужен такой или нет, неизвестно, но если человеку интересно, пусть пробует. Железа у нас достаточно.

— Такой и кольчугу продырявит, и щит пробьет.

— Хорошо, — сказал я. — Попробуем, испытаем. Много таких не надо, слишком время на них уходит, но пригодятся для чего-нибудь точно.

— Здорово! — расцвел он в улыбке.

На улице я встретил Дементия Лаптя, нашего главного плотника.

— Максим, поговорить бы.

Мы отошли, он оглянулся, понизил голос:

— Видел, что ты готовил. Эти доски для трясины, кожаную одежду, трубу с огнем. На какое болото ты собрался? И зачем?

Я помолчал. Врать Лаптю не хотелось — человек он очень хороший, мне помогал с первого дня. Но и правду говорить не стоит.

— Тайна, Дементий. Приказ атамана

Он кивнул, соглашаясь.

— Понял. Молчу, как рыба. Но ты это… поосторожней. Места тут бывают гиблые.

— Спасибо, так и сделаю.

К полудню я закончил дела и вернулся домой. Даша сварила похлебку из мяса и репы, добавила в нее каких-то трав. Пахло сытно.

— Даша, мне надо будет уйти на несколько дней, — сказал я.

В ее глазах промелькнула тревога.

— Куда? Зачем?

— Остяки просили помощи. На одном болоте у них золотой идол, священный. Надо достать.

— Не знаю, о каком болоте ты говоришь, но не думаю, что это безопасно…

— Знаю. Но я обещал. Они нам помогали — теперь наша очередь.

Даша поставила горшок, села напротив.

— А почему именно ты? Пусть сами идут за своим золотым истуканом!

— Боятся. Говорят, злые духи. А я в духов не верю.

Она смотрела долго. Чувствовала, что чего-то не договариваю, но сказать особо было нечего…

— Один пойдешь?

— Да. Так надо. Никто не должен знать, куда я иду, и зачем. Я постараюсь все сделать побыстрее.

— Смотри. Вернулся бы живым. И целым

Я притянул ее к себе.

— Вернусь. Обещаю.

Остаток дня ушел на последние приготовления. Еще раз посмотрел огнемет — вроде все хорошо. Немного подточил саблю и нож, хотя вроде и так острые. Проверил пистолет — он готов стрелять и спасать мне жизнь.

К закату попрощался с Дашей. Она стояла в дверях и смотрела вслед, пока я не скрылся за поворотом.

У пристани было тихо. Вечерний туман поднимался от воды, скрывал противоположный берег. Я спустился к заводи. Айне ждала в своей черной лодке.

— Все хорошо? — тихо спросила она.

— Да, конечно.

Мы уложили мои вещи на дно лодки и укрыли шкурой. Я отобрал у Айне весло. Не женское это дело, грести.

— Плыть будем ночью, — произнесла шаманка. — А днем прятаться. Татарские разъезды начали появляться. Да и вообще лишние глаза не нужны.

Я кивнул. Лодка бесшумно скользила по темной воде. Кашлык остался позади, схороненный туманом. Впереди была неизвестность — несколько дней пути до болота, куда не совались много лет. Там ждал золотой идол и тот, кто его стерег. О нем остяки, как я понимаю, говорили тихо.

Ночь сгущалась. Звезды дрожали в черной воде. Где-то ухнула сова, и Айне что-то прошептала на своем языке — молитву или заклинание. Мы плыли в темноту, к тому, что ждало нас на Змеином болоте.

Двигались всю ночь. Черная вода Иртыша несла нас по течению, грести приходилось немного.

Часто слышались громкие всплески. Над водой тянуло странными звуками — скрипами, вздохами, даже стонами от боли. Я положил саблю к себе поближе.

— Что это? — спросил я шепотом.

Айне пожала плечами.

— Духи.

Сказала просто, как о чем-то вполне обыкновенном.

— Уж лучше духи, чем татары — буркнул я.

Но хотелось бы обойтись и без одних, и без других.

Девушка тихо усмехнулась, но ничего не сказала.

Часом позже Айне попросила остановить лодку. Она достала из мешка кусок вяленого мяса и горсть зерна, прошептала что-то на своем языке и бросила в воду. По реке пошли легкие круги.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Угощаю речных повелителей, чтобы путь был легкий.

Я, конечно, мог бы сказать про суеверия, но промолчал. Спорить с чужой верой глупо. Тем более здесь, где не поймешь, где реальность, а где выдумка. Одно безумно похоже на другое. Не отличишь, не угадаешь.

На востоке посерело, потом небо взяло розовый оттенок. Айне сказала править к берегу под нависшие ветки. Мы вытащили лодку, замаскировали ветками.

— Ждать ночи будем здесь, — сказала она. — Днем плыть небезопасно. Надо отдохнуть.

Она расстелила оленьи шкуры — себе и мне. Встала лицом к востоку, где показался край солнца, вынула маленький кожаный мешочек, из него достала щепотку измельченной травы и бросила вверх.

— Можно спать. Духи присмотрят за нами.

Я улегся на свою шкуру, положив рядом саблю и пистолет. Усталость накрыла сразу.

Через какое-то время почувствовал, как Айне легла рядом, потом придвинулась еще ближе и обняла меня. Первым порывом было отодвинуться, но затем я передумал. Это обидит Айне.

Сон пришел резко, как падение в темную воду. И он был слишком яркий для сна.

…Я стоял на поляне в светлом лесу. Пахло травой, слышались трели птиц. Айне была рядом, смеялась и кружилась. Белая рубаха трепетала на ветру, в волосах — цветы.

— Я же говорила, будет сюрприз, — смеялась она.

— Какой? — спросил я. Мой голос звучал будто издалека

— Такой, что тебе понравится.

Она подошла, пальцами тронула мой ворот, а затем начала снимать с меня рубашку. Я начал сопротивляться.

— У меня есть женщина. — сказал я.

— Это просто сон, глупый. А сны принадлежат мне. Не сопротивляйся.

Мысли начали путаться, земля под ногами стала мягкой и заставила на себя опуститься. Айне сняла с меня рубашку, затем разделась сама.

Я в очередной раз удивился тому, насколько этот сон ярок и реален.

Я вынырнул из сна так же резко, как заснул. Уже приближался вечер. Долгий, однако, был сон! Я лежал одетый на своей шкуре. Айне сидела неподалеку, смотрела на воду, на ее лице играла полуулыбка.

— Выспался? — спросила она.

— Да, — ответил я.

«Извини, Даша, — подумал я, — это был сон. Всего лишь сон. Ах ты, зараза, Айне. Умеешь добиваться своего. Хотя и странными методами».

— Скоро отправимся дальше, — произнесла Айне. — До болота путь еще долог.

…Когда стемнело, мы спустили лодку. Воздух был холодным, влажным. Я греб молча, стараясь гнать из головы остатки сна. Получалось не очень.

Айне сидела, как ни в чем не бывало. Иногда я ловил ее взгляд — внимательный, оценивающий, и в то же время насмешливой. Победой, что ли, наслаждается. Соблазнила все-таки, пусть даже и в шаманском сне.

Река сужалась. Берега тонули в тростнике, в воздухе стоял дух тины и гнили.

— Скоро развилка, — сказала Айне — Там уйдем в протоку. Она ведет к болоту.

Я кивнул. Через час из темноты выглянуло нечто, и сначала я принял его за корягу. А нет, это столб с вырезанным лицом. Пустые глазницы смотрели прямо на нас.

— Страж границы, — сказала Айне — Предупреждение. Дальше земли духов. Люди сюда ходить не должны.

Она снова бросила в воду немного еды и что-то прошептала.

Ход стал узким и кривым. Деревья сомкнулись над головой черным тоннелем. Айне зажгла факел. С ним стало совсем мрачно. К тому же опять послышались далекие стоны, шорохи и всплески по воде невидимых существ.

— Далеко еще? — спросил я.

— К утру будем. Болото начнется за следующим поворотом.

— Понятно, — вздохнул я. Очень уж мне не нравилось здесь. Ничего не видно, а берега близко. Добраться до нас тут может кто угодно.

Почувствовался запах болотной гнили. Сначала слабый, но крепчающий с каждой минутой. Впереди ждало Змеиное болото со своими тайнами и чудовищами. И идол, за которым я согласился идти.

«Надеюсь, он того стоит», — мрачно думал я, пытаясь рассмотреть что-то в темноте.

Протока становилась уже. Деревья по берегам стояли так близко, что корявые ветви тянулись к воде, будто хотели ухватить нашу лодку. Корни торчали из тины, как скрюченные пальцы утопленников. Над водой висел запах болота.

— Почти приплыли, — прошептала Айне.

За очередным поворотом протока распахнулась, и я понял — да, приплыли. Перед нами лежало Змеиное болото.

В лунном свете оно походило на море мертвой воды. Черная пленка, ряска, редкие растения. Кочки торчали, как горбы спящих зверей. Белесые стволы без коры высовывались из трясины, словно кости. Одни были сломаны, другие вывернуты дугами, будто их крутило изнутри.

Хуже всего был туман. Он не стлался, а висел клочьями на разной высоте. Одни плыли против слабого ветерка, другие крутились на месте, третьи поднимались и опадали, словно дышали.

— Вот оно, — сказала Айне, и я впервые почувствовал в ее голосе страх.

На границе, где вода переходила в хлябь, стоял еще один идол. Я думал, что тот, на протоке, был мрачным, но теперь почувствовал разницу.

Трехсаженный столб почерневшего от времени дерева. Наверху — морда, наполовину человеческая, наполовину змеиная. Оскалена, клыки торчат. Глаза — две глубокие дыры. По столбу вились вырезанные змеи — десятки, сотни, узор без конца. У подножия лежали кости. Много. Не только звериные. Среди них я различил пару человеческих черепов.

— Еще один страж? — спросил я, стараясь казаться невозмутимым.

— Да. Теперь уже болота. — прошептала Айне. — Пойдешь дальше? Я должна тебя спросить.

— Разумеется, — проворчал я. — Иначе зачем было отправляться в такую даль.

Я направил лодку к берегу — если это можно было назвать берегом. Камыш, осока, черная жижа. Вылез, ноги ушли по щиколотку. Вздохнув, я вытащил привезенный шест, прошел вперед, до болотной трясины, и ткнул шестом.

Он ушел глубоко и дна не встретил.

Я ткнул в стороне — там то же самое. Под тонким настом ждала пропитанная грязью бездна. Идти по такой обычными болотоступами — лотерея. Я правильно выбрал конструкцию с «поплавками». Вопрос, спасут ли они меня здесь.

Айне сидела в лодке, вцепившись пальцами в борт.

Переживает, похоже, за меня, подумал я.

— Для начала я зайду недалеко, посмотрю, что здесь, — сообщил я ей. — Потом решу, как что будет.

— Может, утром? — спросила Айне.

— Хочу проверить немедленно, выйдет ли у меня ходить тут. Света луны достаточно.

Я надел свою «противозмеиную» защиту, закрепил за спиной огнемет, повесил пистоль, нацепил саблю и взял шест.

Вроде готов.

Теперь на ноги болотоступы и вперед, без страха и сомнений. Чуть-чуть пройтись и вернуться, дождаться утра. Ничего сложного.

Я поставил одну ногу, вторую.

Стоял, покачивался, но не проваливался.

— Держит — вздохнул я с облегчением.

Проверил путь шестом и скользнул вперед, мимо стража. Когда проходил, показалось, что пустые глазницы проводили меня. Но это, конечно, работа воображения.

Болото встретило тишиной. Даже плеска не было — вязкая поверхность почти не колыхалась. Я шел без звука. Только иногда слышалось глухое чавканье, когда шест уходил в трясину.

Я двигался медленно, экономил силы, держал равновесие. Впереди виднелись мертвые стволы деревьев. Под одним лежал темный комок, похожий на тело человека. Но почему он не утонул?

Еще и этот туман. Клочья проплывали близко, и в каждом мерещились лица и тени. Я старался не обращать внимания на эти картинки.

Я обогнул большую кочку с серой травой. Наверное пора возвращаться и ждать рассвета. Дальше идти смысла нет, и опасно, и можно легко заблудиться — кочки, черные окна воды, стволы, никаких ориентиров.

Все, назад.

Кстати, змей пока нет. Ни одной. Это очень хорошо! Уж лучше призрачные лица в тумане, чем живые ядовитые змеи.

Я вернулся к твердой земле и услышал плеск.

Затем он повторился, причем гораздо ближе.

Я освободил пистоль за поясом, другой рукой нашел гарду сабли. Сердце стукнуло чаще.

Плеск справа. Потом слева. Круг пошел.

Впереди вода вздулась, и из трясины поднялась змея. Крупная, больше человека. Чешуя тускло поблескивала зеленым. Глаза — узкие щели — глядели прямо в меня. Пасть приоткрылась, показав изогнутые назад зубы.

Тело шло из воды, хвоста я не видел.

Она раскрыла пасть шире. В темной глотке поместился бы мой кулак. Шипение ударило в уши.

А потом змея рванулась на меня.

Глава 24

Но сабля уже была в моей руке. Одно движение — и клинок рассёк воздух. Голова змеи отлетела в сторону, а тело продолжило извиваться.

Я сделал шаг назад.

Все-таки змеи тут, похоже, есть

— Плохое начало, — пробормотал я.

— Будем дожидаться утра, — сказал я Айне.

Она согласилась.

Мы привязали лодку и развели на берегу несколько костров так, чтобы оказаться между ними. Это должно защитить от змей. Не полезут они между ними к нам.

В принципе, можно и поспать пару часов, делать все равно нечего. Я так и сделал. Предложил Айне караулить по очереди, но она отказалась.

— Ты спи, а я буду смотреть.

— Хорошо, — согласился я. День у меня впереди долгий и сложный.

…Когда я проснулся, уже совсем рассвело. Солнце разогнало туман, хотя дружелюбней болото стало ненамного. Даже, может, и наоборот — теперь видно дальше, и понятно, что впереди ничего хорошего.

Айне рассказала мне, куда идти. Ничего сложного, если она не ошибается, потому что сама она тут не была и говорит с чужих слов, верить которым сложновато. Ладно, и не из таких передряг выбирался.

— Кстати, ты знаешь, что я боюсь змей? — спросил я у шаманки.

Она вытаращила на меня глаза.

— Не волнуйся, шучу, — успокоил я ее. — А то ты какая-то чересчур серьезная.

Айне улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. В утро после ее появления в моем сне улыбка была гораздо жизнерадостней.

— Я пошёл, — сказал я, снова надевая свою «униформу».

Айне кивнула, опустив голову вниз.

Первые шаги снова дались тяжело. Болотоходы разъезжались, я с трудом балансировал. Такое впечатление, что по воде было проще идти на тренировке возле Кашлыка.

Под ногами чавкало, из воды вырывались пузыри. Справа и слева торчали мёртвые деревья, похожие на костлявые руки. С них свисали длинные мокрые ленты тины, словно волосы утопленников. Там, где я ночью заметил что-то похожее на мертвое человеческое тело, действительно лежало мертвое человеческое тело. То есть мне ничего не показалось.

Интересно, кто это был. Остяк, татарин, или русский искатель приключений, забредший сюда и нашедший здесь свою погибель.

По мере продвижения внутрь трясина начала оживать. Из нее изредка поднимались небольшие пузыри и лопались с влажным хлопком, выпуская смрад тухлых яиц.

…Первое нападение произошло внезапно. Змея выскочила из-за деревьев и рванулась к ноге. Я отбил её шестом, и она скрылась в трясине. За ней пошли другие — справа, спереди, будто проверяя меня на прочность. Я снял огнемёт с плеча. Когда одна из змей оказалась близко, я нажал на рычаг. Струя пламени сорвалась вперёд и сожгла ее, как забытый шашлык над костром. Мерзко запахло палёным змеиным мясом.

Остальные отступили. Огня они явно боялись, но смеси было мало, приходилось экономить.

Но отступили они ненадолго.

Нападали на меня то по одной, то чуть ли не десятками. Как я понял, в основном гадюки, но некоторые были огромные, я о таких никогда не слышал. Два-три метра длинны для местных змей — норма.

Когда их было много — я использовал огнемет. Когда мало — экономил огненную смесь и размахивал саблей. Пару раз на этом чуть не погорел — кусали змеи мои сапоги. К счастью, обошлось. Слишком много упрочненной лосиной кожи у меня там намотано, чтобы ее так просто прокусить. Хотя кто его знает, если выползет тварь еще больше, то все возможно. Чем больше змея — тем длиннее у нее зубы и сильнее челюсти.

Ну и яда, соответственно, тоже больше.

Но постоянно поливать огнем на каждый шорох я тоже не мог. Неясно, как затянется мой путь. Сабля показала себя достаточно эффективно. Разрезала змеиные тела на раз-два.

Через полчаса пути я снова заметил череп. Лежал на кочке. Где остальное тело — не знаю. Может, сгнило и утонуло, а может, съели.

Дальше на небольшом островке суши я наткнулся на целое кладбище костей: человеческих и звериных. Еще больше, чем у столба на входе в болото. Среди них были совсем огромные кости. Я задумался: что тут водилось? Или до сих пор водится?

Чем дальше, тем труднее. Наваливалась усталость. Мышцы ныли, пот заливал глаза. Еще несколько атак змей я отразил саблей и огнём, но запас смеси таял. Скоро, судя по весу, он почти закончился.

В какой-то момент правый болотоход зацепился за что-то. Будто рука утопленника схватила его из воды. Я дёрнул ногой — не помогло. Сильнее — и нога выскользнула из крепления. Я рухнул, и повезло, что рядом оказалась кочка. Мерзкая жижа полезла в сапог. С трудом выдернув ногу, чуть не потеряв обувь, я снова закрепил поплавок. Руки задрожали от напряжения.

…Но еще через час я был вознагражден за труды. Впереди показался островок суши метров двадцать в поперечнике. В центре — огромный черный брусок, наподобие постамента, а на нем золотая статуэтка, тусклая от времени. Фигура была странной: то ли человек, то ли змея поднялась на хвост. Наверное, качество изготовления у местных умельцев хромало, а может они все были художниками-примитивистами, поэтому «так и было задумано».

Никаких духов и тому подобного пока не видать.

Я вздохнул, выбрался на твёрдую землю, снял болотоходы и двинулся к идолу.

И тут позади — всплеск и шорох… Я обернулся и оцепенел. Из воды поднималась змея. Толщина — с бревно, длина — десяток метров. Исполинский полоз. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками уставились на меня. Какие же они огромные. Не оторвать от них взгляда. Все исчезло, кроме этих глаз. Я словно забыл, кто я и что здесь делаю.

Мир поплыл, ноги стали ватными, руки повисли. Я не мог отвести взгляд от глаз чудовища.

— Максим!

Голос Айне прозвучал у меня в голове, словно удар плетью. Морок спал. Я рванулся в сторону — и вовремя. Пасть захлопнулась там, где я только что стоял.

Я вскинул огнемёт и выпустил струю пламени в морду твари. Она дёрнулась, зашипела, отскочила подальше, а потом скользнула обратно в болото, затушив горящую на ней смесь.

Надеялся, что она там и помрет я недолго. Она выбралась обратно, и, обожженная, снова поползла ко мне.

Вот он, дух-хранитель. Наверное, тут испокон веков жила семейка полозов-исполинов. Настолько больших, что они стали персонажами мифов.

…Второй раз выстрелить из огнемета не получилось. Все, топлива нет. Убить змею огнем не вышло. Та, будто почуяв это, замерла, выжидая. Сабля тут поможет мало, и я вытащил пистолет. У меня будет только один шанс.

…Когда тварь снова ринулась на меня, я направил пистолет ей в морду и нажал спуск. Хитрое устройство таинственного итальянского мастера не подвело — грохот выстрела разорвал тишину над болотом.

Пуля ударила в глаз твари и пробила череп. Змея хлестнула хвостом по земле и обмякла.

Я отпрыгнул, чтоб она в агонии меня не зацепила, и понял, насколько устал. Всё тело ломило. Но я был жив. Идол ждал меня. Однако первым делом я спешно перезарядил пистолет — вдруг тут не одна такая тварь⁈

Идол оказался тяжелым, как все золотое, но поскольку смесь уже была израсходована, нести оказалось вполне возможно.

Обратный путь оказался короче. Змеи больше почти не нападали. Я брёл по трясине, глядя по сторонам, и надеясь, что все закончилось.

Айне ждала у лодки. Увидев меня, вскочила, помогла снять снаряжение. Взяла идол и прижала к груди, шепча слова на своём языке.

— Спасибо, — сказала она по-русски. — Ты сделал то, что не смог никто из наших.

Я кивнул. Сил говорить не осталось.

Мы погрузились в лодку. Весло взяла Айне. Я не стал с ней спорить. Устал дальше некуда. Было одно желание — уйти подальше от этого места, хотя день не скрывал нас от дозоров Кучума.

— Надо все-таки остановиться, — произнес я. — Опасно.

Айне согласилась. Мы нашли подходящий клочок суши, вытащили лодку, развели небольшой костёр, прикрыв его со всех сторон, чтоб он не был заметен.

Я пошел купаться, чтобы смыть с себя болотную грязь. Устал и вымотался настолько, что не обращал никакого внимания, что рядом находится девушка.

Завтра будут новые заботы. Кучум собирает войско, пороха мало, помощи от Строгановых не видно. Но это будет завтра. А сегодня я жив и сделал то, что пообещал. Этого достаточно.

Огонь потрескивал, отгоняя комаров. Айне сидела рядом. Золотой идол был спрятан в мешок. Где-то ухнула сова. Надеюсь, это действительно сова, а не очередной вредный дух.

Я закрыл глаза и почти мгновенно провалился в сон.

…И снова оказался в призрачном лесу, где светило солнце, росла шелковистая трава и пели птицы. Айне снова стояла передо мной. В тонкой белой и почти прозрачной рубашке.

— Спасибо, — сказала она. — Ты вернул утраченное. Мой род этого не забудет.

Я хотел что-то ответить, но она приложила палец к губам.

— Ничего не бойся. Это всего лишь сон.

Она прильнула ко мне. Я почувствовал прикосновения ее рук. Она снимала с меня одежду и раздевалась сама. Её руки скользили по моим плечам, снимая напряжение, губы коснулись шеи. Это было странно: и реально, и призрачно. Я знал, что сплю, и словно находился сразу в двух местах — здесь, с ней, и там, у костра, где лежало мое тело.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я.

— Я хочу тебя отблагодарить, — улыбнулась она. — А еще ты мне нравишься. Очень. Ты не похож на других. Ты умный, можешь сопротивляться воле духов и никого не боишься.

Я не стал сопротивляться. Ведь все это ненастоящее, верно? Завтра проснусь, и всё станет, как прежде. А сейчас мне было очень хорошо.

…Разбудил меня толчок в плечо. Настоящая Айне тормошила меня.

— Вставай. Наступает ночь. Нам надо плыть.

Я сел, потирая глаза. Тело уже восстановилось. Сон — или что это было — снял усталость. Айне уже собирала вещи. На лице её не было и намёка на то, что я видел во сне. Будто ничего и не случилось. Может, и вправду приснилось? Случайное совпадение, почему бы и нет?

Шучу, конечно.

Шаманки — женщины очень опасные. Опасно спать не только с ними, но и просто возле них.

Мы сели в лодку. Я принялся грести, Айне устроилась на носу, высматривая путь. Драгоценный идол мирно валялся на дне лодки. Иртыш был спокоен и не мешал нам двигаться к Кашлыку.

….Когда показались знакомые берега, солнце уже начинало всходить. Айне тронула меня за плечо.

— Вот все и закончилось, — сказала она будто с некоторой грустью.

Мне тоже стало немного печально. У меня есть Даша, но приключение с Айне было захватывающим, хотя и чуть не погиб. Но таковы чуть ли не все приключения.

Я направил лодку к берегу. Туда же, где мы встречались с Айне. Слез на берег и выгрузил все свое снаряжение.

— Мы ещё увидимся, Максим.

— Откуда знаешь?

Она хитро улыбнулась.

— Я многое знаю.

— А как мы увидимся? Ты предлагаешь мне сидеть и ждать твоего внезапного появления? Я предлагаю вашему роду дружить с нами. Может, мы поможем вам разделаться с вашими бедами так же, как получилось достать золотого идола.

— Возможно… — кивнула Айне. — Я поговорю со своими старейшинами и вернусь. В любом случае ты теперь желанный гость у нас. А сейчас… сейчас иди к своей женщине. Она ждёт.

Затем она уплыла в своей маленькой черной лодочке, легко орудуя веслом. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась, и пошел к воротам.

— Открывайте, сони! — я забарабанил по дереву кулаком.

— Мы не спим! — сонным голосом обиженно ответили охранники. — Спать нельзя! Вот как сменимся, только тогда.

Дом встретил темнотой и тишиной. Даша спала, свернувшись клубком под медвежьей шкурой. Еще очень рано, хотя она обычно просыпается почти с рассветом. Я решил очень тихо раздеться и поваляться еще час — другой, но она проснулась.

— Максим!

Она кинулась ко мне, обняла так, что едва дыхание не перехватило.

— Все хорошо, — пробормотал я, гладя её по спутанным волосам. — Живой.

— Долго тебя не было, — проговорила она.

— Всё хорошо. Я вернулся.

Она оглядела меня с головы до ног. Ну да, ссадин прибавилось.

— Что там было?

— Потом. Устал я, Даша. Потом расскажу.

Расскажу, правда, не все. Но жизнь такая штука, деваться некуда.

Даша накрыла меня шкурой и прижалась, будто не хотела отпускать.

— Спи, — прошептала она. — Я рядом.

Я обнял её, вдыхая запах травы от её волос. Это был мой дом. Здесь я живу. И мне здесь хорошо.

Даша прижимаясь ко мне. Я поцеловал её в макушку и закрыл глаза. Сегодня будет новый день. Надо рассказать Ермаку, проверить кузни, узнать новости… Но это будет через час.

…Через пару часов я зашел к Ермаку. Атаман был в избе, в которой у нас обычно проводился Малый Круг и совещания, за столом.

— Ну что, Максим, как съездил к остякам? — устало спросил он, будто не видел меня пару часов и я мотался куда-то на дачу за яблоками.

— Добыл их идола со Змеиного болота, — ответил я просто. — Пришлось повозиться. Место гиблое — трясина, туман, змеи всюду. Большие и очень большие.

Ермак откинулся на лавке, покачал головой.

— Змеиное болото… Слыхал я про то место. Многие туда ходили, но не все вернулись. Как же ты управился?

— Осторожно шел, с помощью деревяшек, прикрученных к сапогам. От змей — кожаная одежда, ее они не прокусили, огнемет и сабля. В конце, правда, встретил такую тварь, что едва справился. Не то действительно дух, не то просто здоровенная змея вымахала. Остяки теперь нам благодарны должны быть. Пусть не все, но тот род — точно.

— И что взамен просить?

— Пока ничего. Но помним будут. А нам сейчас нужны любые союзники. Хотя они далеко. Но точно заинтересованы в дружбе с нами. Их род маленький, но они сильные бойцы. Не думаю, что многие умеют кидать ножи из-под воды. И скорее всего это далеко не все из того, что они могут.

Ермак хмыкнул, потер переносицу.

— Да, тут ты прав… а где они живут? Я всех местных остяков знаю, но это, похоже, другие.

— Далеко отсюда, — согласился я. — Ну да ничего.

— Это да… Ладно, иди к своим кузням. Там тебя очень ждут.

Я ушел от атамана. Утренний воздух был свежим, с Иртышей тянуло прохладой. Кашлык просыпался.

Дойдя до мастерских, я с вниманием заметил — новые кузни дымили. Наконец-то! Две недели сушили печи, затем даже разводили в них легкий огонь. Глина схватилась как надо, трещина не дала.

…Все, работа пошла. Теперь мы наконец-то начали полноценно готовиться к войне. У нас есть все, что нужно, чтобы даже в этих условиях противостоять в десятки раз более многочисленному противнику даже без пороха.

Справимся ли мы с возложенными на нас самими собой производственными задачами — вопрос второй. Работы не много — ее очень много. Учиться придется на ходу. Осваивать ремесло не за месяцы и годы, а за недели, потому что большего времени у нас нет.

Мы будем делать множество арбалетов и постараемся встретить кучумовцев стеной стрел, раз уж нет пороха. Но хороший арбалет не намного хуже пищали, если вообще хуже. Кучума ждет много сюрпризов. Надеюсь, меня больше не будут отвлекать на несколько дней, и я смогу сосредоточиться на своей работе.

Хотя самому что-то делать сейчас будет некогда. Только показывать, направлять и так далее. Но куда деваться.

— Что у нас получается, Макар? — спросил я у старшего кузнеца, когда мы сели на бревно.

— Все хорошо, — он махнул рукой. — Выучим народ. Казаки — они только с виду ленивые, так что втянутся. Некоторых из кузниц повыгоняем, совсем неспособных, а остальные будут работать.

— Лишь бы меня не отвлекали, — повторил я.

— Да, верно, — согласился Макар. — Одному мне мотаться от одной кузницы к другой чересчур тяжело. Даже с помощниками.

И тут около нас появился молоденький казачок — он часто был в Кашлыке посыльным из-за юного возраста и очень шустрых ног.

— Максим, тебя Ермак зовет! Срочно!

— Что случилось? — я от злости ударил кулаком по бревну. Только говорил, что моя мечта — пусть хоть несколько дней не трогают по посторонним вопросам.

— Я только что от него, что случилось? — повторил я.

— Откуда мне знать, — удивился казачок, — мне велено позвать, я и зову. Как стану сотником, тогда мож буду знать, а пока нет! Но Ермак что-то очень злой и задумчивый. Похоже, стряслось что-то!

Глава 25

…За столом сидели Ермак, Мещеряк и Прохор Лиходеев. Все трое были мрачные. Лиходеев подпер щеку ладонью и щурил глаза

— Что случилось? -спросил я.

— Кум-Яхор на стороне татар, — вздохнув, сказал Ермак. — Рассказывает им, что у нас происходит.

— Ничего себе, — покачал головой я.

С этим человеком я столкнулся с первого дня появления здесь. Старый шаман, лет шестидесяти, жилистый, с лицом, будто вырезанным из дерева жил в юрте в Кашлыке на краю поселения. Он сразу заявил, что во мне «темные силы» и меня надо уничтожить. Ермак тогда его не послушался, а отец Тихомолв сказал, что во мне нет зла, поставив точку в разговоре о моей судьбе.

Но люди не доверяли мне, пока я не спас в бою казака Никиту-грамотея, а потом не начал делать оружие. Та что мы с Кум-Яхором всегда смотрели друг на друга без симпатии.

Я и раньше говорил Ермаку, что шаман, скорее всего, водит дружбу с Кучумом. Но это были догадки. Улик не было, а Лиходеев каждый раз повторял: «Просто так шамана из Кашлыка не выгонишь. Вогулы встанут стеной. Политика».

— А как узнали? — спросил я.

Прохор поднял глаза.

— Казаки видели, как он ушел в лес, — сказал он. — С утра. Само по себе это ерунда, все в лес ходят. Но потом, когда он вернулся, наткнулись на татар почти в том же месте. Завязалась схватка. Один наш ранен, но двоих татар убили. Среди них один был не простой.

— Что значит «не простой?»

— Вид у него не как у татарина-разведчика, — сказал Лиходеев. — Мурза какой-то, не иначе. Кафтан, подбитый шелком, сапоги мягкие, тонкие, будто городские. На пальце перстень с резьбой. Он приходил разговаривать, точно. Такие под деревьями не прячутся, в засадах не лежат. А если разговаривать, то с кем? С кем-то важным, к кому простого разведчика не пошлешь.

Мда, Прохор прав. Если такой человек был там, где находился Кум-Яхор, то только к нему он и ходил, не иначе.

— И что делать будем? -спросил Ермак, обводя нас взглядом.

— Просто так выгнать его нельзя, — ответил Мещеряк. — А тем более повесить. Вогулов хоть и мало, но кинутся на нас все, и только этого нам не хватало. Если доказать, что он татарский человек — другое дело. Вогулы шаману этого сами не простят. Они нейтралитет держат, ни нам, ни Кучуму не кланяются.

В избе повисла тишина. Мыслей, похоже, не было ни у кого. Я тоже молчал. Вот как получилось. Все-таки прав я оказался, неспроста он хотел, чтоб от меня избавились. Почувствовал, видать, что пользу казакам принесу, вот и решил вмешаться. Но не вышло. И теперь я уже буду решать его судьбу.

— Нехорошо, — сказал я, — когда рядом с нами враг, а сделать с ним мы ничего не можем. Это неправильно.

— Да уж, — кивнул Ермак. — Даже убить его по-тихому в лесу не получится. Скажут, что это мы. Даже остякам это очень не понравится. Все начнут говорить, что мы — подлые люди.

— Надо придумать так, — произнес я, — чтобы стало очевидно всем, что он работает на Кучума.

Ермак поднял голову.

— Мысль хорошая. Но как?

— Надо, чтобы он узнал о деле, о котором знать может только он. И если татары об этом деле узнают, значит, он их человек. И это можно будет доказать перед всеми.

— Ну а как это сделать? — хмуро спросил Мещеряк.

Я пожал плечами.

— Пока не знаю, надо думать. Есть у нас кто-то, кто с ним в близких отношениях? Тот, кому он доверяет?

Прохор Лиходеев согласно кивнул.

— Есть, — сказал он. — Вогул по имени Алып. Уже год у меня в разведке. Поначалу было странно, все даже посмеивались, но потом привыкли. Он храбрый, лес знает, следы читает даже в темноте.

— Есть такой, да. Но можем ли мы ему до конца доверять? — спросил Мещеряк.

— Не знаю, -ответил Прохор. — У местных свои взгляды. У них старики в почете, шаманы — святые. Кто знает, может, Кум-Яхор ему ближе, чем мы. Тут не угадаешь. До сих пор не подводил.

Мы помолчали.

— Наверное, придется рисковать, — сказал я. — Иного пути нет.

— А что он должен будет передать Кум-Яхору, если согласится нам помогать? -спросил Ермак. — О чем речь вести?

— А если он спросит у шамана о месте? — сказал я. — Скажет, мол, то место заколдованное или нет. Плохое, или там можно появляться. А то слухи какие-то ходят. Причем по секрету. «Только никому не говори».

— Это правильно, — сказал Прохор. — К шаманам за таким и ходят — спрашивать, советоваться.

— А что за место? — поинтересовался Ермак. — Какое дело будет татарам до него? Как мы проверим, что он им сообщил?

— Например, где золото добывать можно, — ответил я. — Скажем, нашли место, где вроде золото мыть можно, но сомневается, вдруг оно проклято или духи против. Как раз удобно спросить.

— Ага, — уловил мысль Матвей. — Даже если место плохое, то нас по идее испугать это не должно. Казаки местных духов не особо боятся, и за золотом придут. Ну а татарам будет за счастье там засаду сделать. Если шаман им все передаст.

— Так… — насупился Ермак. — Продолжай.

— Ну а мы на их засаду нападем. И все станет ясно — и что шаман предатель, и татарский отряд уничтожим. Как тогда, на руднике, при помощи деревянных пушек.

— Хорошо придумал, — согласился Ермак, — но теперь так просто не выйдет. Татары уже ученые, будут думать и перепроверять, как там что.

— Если большой отряд уйдет из города вместе с тем, который пойдет добывать золото, враги точно заметят и поймут, что это на них охота. Надо будет действовать как-то иначе, — сказал Прохор.

— Значит, атаковать теми, кто будет в стругах. Высадить их пораньше, и пусть осторожно идут по берегу, заходят в тыл.

— Увидят татары, что людей на стругах мало, — пробурчал Ермак. Сегодня он был что-то очень скептически настроен ко всему.

— Тогда можно так: захватить с собой одежды какой-нибудь, соломы и нарядить чучела. Борта у нас сейчас на стругах из-за щитов высокие, особо не разглядишь, и будет казаться, что все на месте.

Прохор улыбнулся уголком рта.

— Хитро, но можно.

— Да, — согласился Ермак, и Матвей кивнул головой вместе с ним. — Понять татарам будет сложновато.

— А место такое есть? Чтоб было похоже на то, что там золото? Отмель должна быть или изгиб реки, под ногами галька и «черный песок» — в нем обычно и сидит золото?

Прохор задумался.

— Ну, что-то такое есть в паре дней пути отсюда. Сорум — Пугор, называют его вогулы. Там большие холмы, как раз отмель… а над этим местом обрыв и рощица, я помню. Если в ней спрячутся татары, то легко перебьют высадившихся из луков. Но если мы зайдем на холм, который выше рощи…

Он покачал головой.

— Тогда спрятавшиеся в засаде татары будут у нас в руках. Перестреляем.

— Точно так будет? — искоса посмотрел на него Ермак.

— На войне точно ничего не бывает! — пожал плечами Прохор. — Но если все сделаем правильно и нам повезет, то победим.

— А где Алып сейчас? -поинтересовался Ермак.

— В лесу, -ответил Лиходеев. — Смотрит, не приближается ли кто к Кашлыку. Все мои при деле. Не шатаются по Сибиру, к девкам не подкатывают.

— А что так? — мрачно ответил Мещеряк, будто воспринял это на свой счет и его казаки как раз успевают побегать по девкам. — Не работает кой-чего? Отлежали в засадах? Простудили? Ветки пусть подкладывают от холода, тогда и девки любить будут.

Кстати, о девках, подумал я. Какие девки, все должны быть в кузнях и в мастерских!

— Цыц, — остановил их Ермак. — Нам нужен Алып. Давай с ним и поговорим. Здесь не надо. — произнес Ермак.

— Хорошо, -ответил Прохор.

Мы вышли во двор, сели на коней и направились к южной окраине. Осень уже заметно брала свое: листья берез пожелтели, под копытами хрустела сухая хвоя. Лес начинался сразу за редкими пашнями и выглядел мрачным, дремучим. Сырая тишина давила, запах хвои смешивался с прелой листвой и гнилым мхом. По кронам перекликались воронье, и весь лес будто глядел на нас черными глазами.

Проехали с версту, потом еще, пока не оказались в самой чаще. Там, среди сосен, где росла орешина и валежник преграждал дорогу, остановились.

— Здесь, -сказал Прохор. — Тут его пост. Только тихо.

Он свистнул коротко, по-птичьи. В ответ из-за кустов раздался такой же свист, и появился человек — крепкий, невысокий, лет двадцати пяти. Лицо у него было широкое, скуластое, с узкими глазами. Волосы черные, гладкие, в затылке перевязаны ремешком. Одет в короткий серый кафтан, подпоясанный сыромятным кушаком, на ногах мягкие сапоги. В руках — лук, за спиной колчан.

Алып. Разумеется, мы все видели его неоднократно, но общаться мне с ним не приходилось.

Вогул приложил руку к груди. По-русски говорил сносно, хотя слова давались ему неохотно.

— Звали меня?

— Да, — сказал Прохор. — Садись.

Мы сели на поваленное дерево. Прохор посмотрел ему прямо в глаза.

— Слушай внимательно. Этот разговор никому не передавай. Даже своим. Понял?

— Понял, -кивнул он.

— Как ты относишься к Кум-Яхору?

Алып нахмурился, опустил взгляд. Молчал долго. Потом тяжело вздохнул.

— Если честно, не очень, — сказал вогул. — Не понимаю, кто он. Такое впечатление, что слишком много разговаривал с темными духами. И они над ним власть получили.

— А ты ведь к нему ходишь? -спросил Прохор.

— Хожу, -признался он. — Спрашиваю — какая погода будет, когда лед встанет, когда рыба пойдет. Тут Кум-Яхор не ошибается. Знает всё.

— Скажи прямо, -сказал я. — Он может на Кучума работать?

Алып молчал, переминался, смотрел в землю. Потом наконец сказал, с трудом выговаривая слова:

— Да. Иногда он спрашивал меня, куда идут казаки, что нового из оружия у вас. Я притворялся, будто не понимаю, зачем он спрашивает. Он думает, что я глупый. А я умнее, чем кажусь. Мне было стыдно говорить. Шаман ведь из моего племени. Но мне в своем роду скучно. С казаками веселее.

Лиходеев заговорил совсем жестко.

— Ты с нами или с Кучумом?

— С вами! — вытаращил глаза Алып.

— А Кум-Яхор — против нас. Готов помочь от него избавиться?

Алып грустно вздохнул.

— Да… если он враг, то он и мне враг! Если Кучум нас победит, то и со мной беда случится!

— Хорошо. Тогда слушай. Место Сорум — Пугор знаешь?

— Конечно, знаю, — ответил Алып. — Кто ж его не знает!

— Кроме местных да разведчиков — никто тут, — хмыкнул Прохор. — Но речь не о том. Мы хотим провернуть одно дело. Не вздумай никому говорить. И сам головы лишишься, и своих подведешь. Кум-Яхор точно дружит с Кучумом, но это надо доказать, чтобы не случилось войны между нами и твоими. Шаман заслужил кару, и чтобы не случилось плохо всем, тебе надо будет как бы прийти к шаману за советом. Скажешь, что казаки хотят отправиться на Сорум-Пугор попробовать добывать золото, вроде оно там есть. И ты у него спроси: можно ли там мыть песок или там духи? Только смотри, больше никому ни слова.

Алып нахмурился.

— Не хочется к своему идти с обманом… но делать нечего. Пойду, когда скажете. Но про духов там я ничего не слышал.

— Молодец, -сказал Ермак. — И не забывай, что шаман и твой враг тоже. Теперь иди. А мы назад в Сибир.

Алып встал, приложил руку к груди и снова растворился в лесу, тихий, как тень.

Мы остались втроем. Лес шелестел вокруг, будто прислушивался.

— Ну что, не обманет? -тихо спросил Ермак, глядя на Прохора.

Тот пожал плечами.

— Не знаю. У местных все равно свои взгляды. Может, он к нам сердцем, а может, к шаману. Кто его поймет. Но мне кажется, к нам. Кучум, если захватит город, долго разбираться не будет. Кум-Яхор перед штурмом тогда не просто так сбежал к себе. Но ему есть куда бежать, а у Алыпа так не получится. За трусость жестко спросят. Он уже казак.

— Будем рисковать, — подвел итог Мещеряк. — Других вариантов нет.

Короче говоря, игра началась.

— За шаманом теперь следить надо. — сказал я. — Но не так, чтобы он увидел, что мы его от ворот провожаем. Уловит взгляд, насторожится. Надо чтоб в лесу постоянно был для него свой человек. Как только шаман пойдет, чтобы кто-то шел следом и смотрел. Ни за кем другим.

— Сделаем. -сказал Прохор. — Поставлю.

— А если он на лодке поплывет к своим? — вслух подумал я. — Сядет на рассвете и выйдет по пути, чтобы с татарами встретиться.

— Значит, организуем посты и вдоль реки. — ответил Прохор. — Его род тут не слишком далеко. Расставлю людей вдоль берега. Спрячутся в лесу и будут смотреть.

Потом мы договорились, что вечером Алып, как окажется в городе, пойдет к шаману. Раньше не стоит, чтоб все было правдоподобно.

Затем мы вернулись в Кашлык и занялись каждый своим делом. Я до вечера работал в кузнице, как будто ничего не происходило. В принципе, и хорошо — работа отвлекает от бесконечных размышлений о том, как сделать лучше. Лучше, конечно, когда сам молотком стучишь — это почти медитация, но и бегать-контролировать других тоже заставляет забыть обо всем другом.

К сумеркам я вышел на воздух и как раз увидел, как вдоль изб идет Алып. Он неторопливо двигался к юрте шамана.

Так, теперь ждем новостей, подумал я. Заслали разведчика. Лишь не стал двурушничать, не слил земляку информацию о том, зачем он здесь появился.

Через полчаса Алып вышел и, не оглядываясь, отправился обратно. Так. Значит, поговорили. Причем довольно долго.

— Пора -сказал я сам себе и пошел к Ермаку.

Мы подождали некоторое время и затем отправились в лес в том же составе — я, Ермак, Матвей и Лиходеев. Алып, как сказал Прохор, был уже в лесу.

Несколько минут пути — и мы на том же месте, где разговаривали с ним сегодня. Он уже ждал нас за деревьями.

Вид у него был как у человека после неприятного общения. Не хотелось ему обманывать, подумал я. Но деваться некуда, жизнь такая штука.

— Ну, -сказал Ермак, — говори.

— Шаман очень заинтересовался, — глядя в сторону, сказал Алып. — Он слушал молча, потом спросил, кто пойдет. Я сказал, что двинутся на двух стругах, по-тихому, и что я иду с отрядом, и Максим тоже. Он сказал, что место не проклятое, там можно искать золото, мыть песок и копать землю. Сказал, что духи там молчат. И обрадовался, что я иду.

— Обрадовался? -удивленно посмотрел Матвей. — Это как понимать?

— Я тоже не сразу понял, -сказал Алып и пожал плечами. — А потом сообразил. Он сказал, что так и надо, чтобы я шел. Сказал еще, что если это место с золотом, старшие в роду будут рады, когда принесем в город хороший знак. Но я подумал… Если он сказал так, значит, он считает, что меня там тоже убьют и никто не узнает о разговоре

— Наверное, да, -сказал я. — Думает, что заткнет все концы разом. Отряд ударят из засады, свидетелей не будет, никто не скажет, что он знал о том, куда идут казаки.

— Так шаман не должен поступать — сказал Алып глухо. — Шаман должен защищать свой род. Мой отец говорил, что шаман -тот, кто связывает наш род с тонким миром. А если шаман — плохой человек, то приведет род в мир мертвых, к голодным духам с окровавленным ртом.

— Вот такой он, — развел руками Мещеряк. — Но хватит об этом. С ним все ясно.

…В Кашлык я вернулся, когда на небе уже висел тонкий серп луны, а в окнах светились лучины. У нашего дома меня поджидала Даша. Сидела на ступеньках, обняв колени.

— Пойдем к речке. — сказала она. — Давно не были. А скоро наступят холода. Надо ловить время.

— Здорово, — сказал я.

Мы молча прошли сквозь ворота, прошли по темному лесу к воде. Иртыш светился под луной, словно металлическое зеркало. Вдали плескала рыба. Я разулся, собираясь искупаться, но Даша взяла меня за руку и притянула к себе. Никаких лишних слов. Мы упали на песок и пошли в воду только через полчаса, уже устав.

Домой вернулись так же молча и легли спать. Но ко мне сон не приходил. Очень уж сложную операцию мы задумали. Слишком много всего должно сработать, чтобы все получилось.

Глава 26

…В избе сидели трое — сам Ермак, Мещеряк и Прохор. У всех лица хмурые. Особенно у Ермака. Хмурый, злой и мрачный, будто не выспался из- за плохих новостей.

— Садись, — сказал Ермак, когда я зашел.

Я кивнул и опустился на лавку.

— Повтори для Максима, — бросил Ермак в сторону Лиходеева.

Тот вздохнул и проговорил:

— Вчера наш шаман, как мы и думали, встречался с татарами. Отправился к своим, но по дороге остановился. Рассказывают, что оглядывался и вертел башкой так, что думали, она отвалится. Мои близко не подходили, но видели, как свернул к берегу, потом ушёл в лес. Был там довольно долго, потом сел обратно на свою лодку, а из чащи, недалеко оттуда, вышли четверо татар, вскочили на коней и бегом умчались. Сейчас шаман вернулся, будто ездил к своим только поздороваться. И ещё — напротив Кашлыка на той стороне реки какие-то движения. Вроде татары, но я команды проверить пока не давал. Наблюдатели, скорее всего. Похоже, будут следить, куда мы отправимся и сколько человек поплывет.

— И что все это значит? — спросил Ермак, хотя все он прекрасно понимал.

— В округе около пятидесяти татар, — пожал плечами Прохор. — Может, и побольше. Думаю, они почти все будут в засаде. Им надо будет действовать быстро, чтоб никто из наших не успел убежать обратно на струги. Поэтому постараются засыпать стрелами. Еще один небольшой отряд будет где-нибудь на берегу, спрячется в лесу, чтоб добивать раненых и убить тех, кто останется в стругах, не высадится на берег. Но их будет человек десять, не больше.

— А сколько мы можем отправить для проверки золота? — спросил Ермак.

— Если больше двадцати и двух стругов — никто не поверит, что действительно пошли за золотом, — сказал Прохор. — Но можем захватить нескольких разведчиков. Их никто не хватится, потому что они не в городе.

— То есть получается двадцать пять против пятидесяти, — проворчал Ермак. — Да еще и разделиться надо будет, чтоб сразу два отряда уничтожить. Рискованно задумали.

— Если тихо снимем часовых и заберемся на холм, все получится, — ответил Лиходеев. Там человек десять будет нужно. И еще десять для второго отряда, который на берегу. Я знаю, где он будет. Слева в лесу, не доходя до места. Больше там спрятаться негде.

Ермак перевёл взгляд на меня.

— А у нас есть чем золото добывать? Я в этом не силён.

Я кивнул.

— Нет, но сделаем быстро. Нужны лотки для промывки, сита и все такое. Очень несложно. За день сделаем. Тем более, что мы пока что идем проверять, нам много не надо.

— Сложный бой, — повторил Ермак второй раз за два дня. — Очень сложный. Можем победить, а можем и потерять людей. Может, сделать как-то попроще? Дождаться, когда Кум- Яхор пойдет снова на встречу с татарами и всех их там положить? Вогулам так и объясним — были вместе, разбираться было некогда? Давай Малый Круг собирать. Пусть все скажут.

…Через несколько минут в избе сидели все сотники. Прохор рассказал о ситуации и о том, что запланировали делать.

— Молчите про шамана, — не то напомнил, не пригрозил Ермак. — Ни жены, ни десятники не должны про это знать. Ляпнет кто-нибудь по дурости — и ничего у нас не получится. А то и сами в засаду попадем.

Все закивали.

— Кто что хочет сказать, говорим.

К моему удивлению, обсуждать долго не стали. Все хотели наказать татар и шамана. При этом все понимали, что просто так с ним разделаться, действовать без доказательств — значит, привести к себе еще одну войну, теперь с вогулами.

— Я поведу людей, — снова повторил Мещеряк.

С ним спорить не стали.

Савва Болдырев, правда, выдвинул идею — перед тем, как отправлять струги, провести тщательную разведку. То есть не непосредственно перед нападением, а раньше. Как убедимся, что татары именно там, где мы и предполагаем, тогда и пойдем.

— А иначе может получиться плохо, — развел он руками. — На месте можно не успеть понять, как тут что. К тому же надо чтоб точно не заметили, что мы людей высаживаем, а вместо них кафтаны с соломой оставляем. Да и день- другой ничего не решат. К тому же, татары, пока посидят в засаде, расслабятся. Так человек устроен! И наши успокаиваются, долго сидючи на одном месте, и враги. И дозоры их перестанут смотреть пристально, а для нас самое главное — тихо с ними разделаться.

С ним все согласились. Ермак даже похвалил Савву.

— Молодец, рассуждаешь по- умному.

— И еще вот что, — сказал Иван «Гроза». — Врасплох их мы, может, и застанем. И с холма начнем бить, высота даст нам преимущество. Но дальше как? Кого-то убьем, а остальные спрячутся за деревьями около берега, и что с ними делать? Получится, что ни мы в них не попадем, ни они в нас. Ни мы к ним не подойдем, ни они к нам. Я помню то место. Деревья там и пищаль их не пробьет.

— Тоже правильно, — кивнул Ермак. — Что тогда будем делать?

— Можно вот как поступить, — пришла ко мне мысль. — Дымом выгнать их оттуда. Положить в горшок гриб-трутовик, хвою и навоз, бросить им в перелесок. Будет тлеть, и дымом им глаза выедать, не давать дышать. Выбегут, никуда не денутся. Даже если не выбегут, стрелять толком не смогут.

— Землей забросают, — скривился Иван.

— Мы будем кидать поближе, на открытые места, чтоб подойти не смогли. А если кто начнет забрасывать, того стрелами и пулями.

— Можно, — подумав, стали соглашаться сотники. — Хорошая мысль.

— Но добросим ли? — опять засомневался Иван. — Тяжелый камень на тридцать саженей не бросишь, даже если силы в тебе немеряно.

— А мы будет кидать пращой, — ответил я. — Вкладываешь бомбу посередине веревки, берешь в руку оба конца, раскручиваешь над головой, отпускаешь один конец, и бомба летит куда дальше, чем если б ее рукой швырнули. Мы потренируемся перед тем, как идти.

— Тогда решили, — подвел итог Круга Ермак. — Прохор — отправляй по берегу разведчиков или осторожно ночью, организуй наблюдение. Максим — делай бомбы и снаряжение для добычи золота. Нет, не так — пусть его делает Лапоть, он умеет. А ты займись другим. И надо будет найти из казаков кого поздоровее, чтоб бомбы кидал.

…Тогда, как говорится, поехали. Я поговорил с Лаптем, и он начал делать сита, желоба, широкие «промывочные чаши» и прочее.

Технология добычи золота проста дальше некуда.

Промывочная чаша, она же золотой лоток, она же вашка, представляет собой деревянную или металлическую чашу (но нам железная точно не нужна). Она широкая, плоская, с закруглёнными краями. В неё набирали песок и глину, заливали водой и круговыми движениями вымывали лёгкие породы. Так как золото тяжелее, оно оставалось на дне.

Жёлоб, или дражный лоток, делается в виде длинного наклонного ящика из досок. Внутреннюю поверхность выстилают шерстью, мхом или войлоком. Сверху подают смесь песка с водой. Вода уносит всё лёгкое, а тяжёлые золотинки задерживаются в волокнах. Позже мох или войлок вынимают и извлекают из него золотой концентрат.

Ситечко или решето — из ивовых прутьев либо из кожи с отверстиями. Оно нужно для первичной промывки, чтобы отделять крупные камни и гальку.

Для Лаптя эта работа элементарна. Самое сложное — за мхом сходить.

Лишних вопросов он не задавал, хотя прекрасно понял, для чего это все (в том смысле, что для добычи золота, а не для засады). Также он понимал, что всем рассказывать об этом не надо, но и особо прятать то, над чем работает, тоже нет необходимости, потому что я ему об этом бы сообщил.

Для нашего случая это было идеально. И не болтаем — и Кум- Яхор, приложив некоторые усилия, мог узнать, что в мастерских делают инструменты для золота.

Он, кстати, не замедлил появиться. Что- то ему было нужно в окрестностях мастерских. Прошел, как бы думая о своем, но скосил глаза на лежащий около входа в мастерскую почти доделанный желоб. Смотри — смотри, подумал я. И не забудь сообщить об этом своим татарским друзьям.

Дурак ты, шаман. До прихода Кучума сибирские татары хоть и были знакомы с исламом, но официальной религией он не являлся. А Кучум стал вытеснять их верования, когда мягко, а когда и железной рукой. Ты думаешь, тебя это не коснется? Еще как! Если Ермак огнем м мечом не заставляет менять веру, то у Кучума другие взгляды. Тебе не будет места в новом мире, если Кучум победит. Неужели это так сложно понять?

Чем же он тебя завербовал? На каком, черт побери, компромате? Или пообещал много чего? Покрыть твою юрту золотом?

Неизвестно. Да впрочем, и неважно. Что бы тебя не привело на эту дорогу — конец у нее будет один.

Кстати, о золоте. Грустно, если все эти сита и желоба так и останутся лишь заманухой для татар. Но интуиция мне усиленно подсказывала — не торопись печалиться, это только начало. В Сибири золото есть, надо только его найти, для начала разобравшись с текущими вопросами. А с золотом будет уже другой разговор. Уже можно будет не просить помощи у господ Строгановых, а самим покупать то, что нужно.

И это, как говорится, совсем другая история. Но я сейчас забегаю вперед. Через ступеньку прыгать не надо — большой риск поломать ноги.

Значит, так.

Лапоть — на золоте, а я — по грибы, точнее, за трутовиком. Его функция в наших химических бомбах — тлеть и жечь хвою с навозом.

Трутовик в Сибири есть, и его достаточно. И хвои, разумеется.

В окрестностях Кашлыка много берёзы и осины, на которых растут трутовики: так называемый «берёзовый» и «настоящий трутовик». Они массово встречаются на живых или погибающих берёзах и валежнике.

Трутовик надо просто собрать. Вот это уже лучше сделать аккуратно, без лишних глаз, поэтому в лес со мной пойдут только казаки из числа тех, кто отправится «добывать золото». Для этого я поговорю с Матвеем, пусть выделяет людей. Для таких мероприятий моих полномочий уже не хватает.

Затем трутовик надо будет высушить, потому что сырой гриб будет тухнуть и давать мало дыма.

Время сушки зависит от размера куска, погоды и выбранного способа. На открытом воздухе летом при солнце и ветре мелкие пластинки толщиной один–два сантиметра высыхают за три–четыре дня, а крупные шляпки могут сохнуть до недели–десяти дней. У костра или в печи при умеренном жаре, но не прямо в пламени, разрезанный трутовик подсыхает за полдня. Главное, чтобы он не обуглился, иначе потеряет тлеющие свойства. В помещении у печи, на жердях на приличном расстоянии над тёплой печкой тонкие пластинки обычно становятся сухими за два–три дня.

Значит, действуем по плану: снять трутовик с дерева, нарезать его пластинами толщиной с палец, чтобы быстрее сох, развесить их на жердях у костра на расстоянии около метра от огня или в наших избах- сушилках, и сушить медленно, пока куски не станут лёгкими и твёрдыми, без сырости. Если вплотную к печи, то это будет почти аналог костра.

Признаками готовности служат ломкость вместо гибкости, лёгкий вес и ровное тление от искры или уголька.

А сколько нам нужно бомб и сколько на них пойдет ингредиентов?

Я поговорил с Прохором, он описал мне рощицу над «заливом», в котором якобы будет собираться золото. По его словам, она площадью примерно двадцать на двадцать метров (но, конечно, не квадратная, и не в метрах он мне сообщал площадь). Там будет, скорее всего, около сорока татар, и еще десяток — на берегу.

Ну, с врагами у воды мы справимся другими способами — они окажутся в ловушке. Со стороны леса их будет теснить хорошо вооруженная вторая группа казаков, и, отходя, они попадут под выстрелы оставшихся на стругах.

А для основного отряда надо как минимум пятнадцать-двадцать пять бомб, насколько я смог прикинуть-посчитать.

Если взять горшки весом примерно от шести сотен граммов до килограмма, с крышкой и отверстиями, наполненные смесью сухого трутовика, сырой хвои и навоза, они будут давать устойчивый дым десять–двадцать минут. При слабом ветре или штиле этого хватит, чтобы заполнить перелесок дымом и вынудить людей покинуть укрытие.

При раскладке шестнадцать горшков надо швырять их через каждые несколько метров, чтобы дымовые облака перекрывались и не оставляли чистых зон. Для большей надёжности лучше использовать двадцать пять горшков, тогда дым равномернее ложится под кронами и не остаётся «пятен» воздуха.

Сначала закинем большую часть горшков, примерно две трети, а через три–пять минут добавим остальное, чтобы дымовая завеса не рассеялась. Несколько горшков всегда стоит держать в резерве, чтобы быстро перекрыть те места, где «что-то пошло не так».

Если будет ветер, даже легкий, то бомб надо побольше, хотя в кустах и среди деревьев дым сгустится.

То есть, пятнадцать-двадцать пять, как учит наука математика. Но мы сделаем немного больше. Округлим число. Я вообще люблю круглые числа. На сколько округлим?

Вдвое. Увеличим число бомб ВДВОЕ.

Да, именно так. И это будет не паранойей. Кто-то очень умный сказал, что если что-то может пойти не так, то оно обязательно пойдет не так — для военных действий этот закон справедлив еще больше.

Может, бомбы наши упадут не туда. Может, Лиходеев что- то перепутал. Может, татары окажутся очень устойчивыми к дыму. Да все что угодно случится, причем запросто! Задуманная операция очень сложная. Стрельба на руднике из партизанских деревянных пушек рядом с ней — первый класс по сравнению с институтом.

Да и, кроме шуток, кидать для начала придется на простреливаемое нами пространство, чтоб создать распознающееся облако. А потом, когда видимость у татар ухудшится, можно будет и дальше.

Так что — пятьдесят бомб, не меньше. Нести их на позицию будет непросто, но мы справимся. Несколько человек станут носильщиками. Пусть тащат и жалуются на судьбу.

Итого. Сведем дебет с кредитом.

На пятьдесят литровых бомб надо собрать двадцать- тридцать килограмм трутовика, хвои из расчета на одну бомбу сто-сто пятьдесят грамм и столько же навоза. Из чего делать корпуса бомб?

Думаю, из бересты. Ее много, и работать с ней легко.

Снимаем с березы бересту, из неё сворачиваем цилиндр или коробочку, затем сшиваем края сыромятными ремешками либо закрепляем деревянными шпильками. Чтобы получившийся сосуд не воспламенился от жара, его можно обмазать глиной. После высыхания получится лёгкий и прочный горшок одноразового использования. Сверху делается крышка из доски или плотного куска бересты, в которой оставляем несколько отверстий для выхода дыма.

Внутрь мы набиваем смесь слоями. На дно кладём сухой трутовик, чтобы поддерживать устойчивое тление. Сверху добавляем сырую хвою или мох, которые дают густой белый дым. Для едкости подмешиваем навоз. Смесь утрамбовываем так, чтобы оставались небольшие промежутки воздуха, иначе тление быстро гаснет.

Чтобы поджечь такую «бомбу», мы делаем пропитанный жиром фитиль. Его поджигаем факелом, он горит и разжигает содержимое. После этого горшок начинает тлеть и выпускать густой дым через отверстия в крышке.

Использовать такие устройства мы можем по- разному: бросить рукой или запустить при помощи пращи. При ударе о землю берестяная оболочка может треснуть, и дым тогда будет выходить ещё сильнее.

Один такой горшок чадит до двадцати минут — этого нам должно хватить.

Отлично.

Довольный собой, я пошел к Мещеряку и тот мигом команду собирать трутовик, бересту и хвою. Сам я остался в Кашлыке, не царское это дело (шучу, много другой работы, которую за меня не выполнит никто). За навозом отправлю кого-нибудь из рабочих нашего старосты, так уж и быть. Мне это «кастовое» разделение очень не нравится, но сейчас бороться с ним нельзя — начнется недовольство, возгласы и прочее, а в условиях секретности операции это очень неуместно.

Из оружия у нас уже есть два с половиной десятка арбалетов- многозарядников и два с «английским воротом». Многозарядники хороши тем, что смогут отразить атаку лобовую татар своими тяжелыми болтами — здесь они гораздо эффективнее луков, а мощнейшие с «английским воротом» смогут пробивать ветки в перелеске, в котором будут прятаться враги и «снимать» часовых.

А потом мне в голову пришла еще одна идея.

Просто гениальная! Дымовые бомбы — это хорошо, но можно их дополнить так, что мало не покажется никому. И это все нам по силам!

И тут около мастерской, в которой я был, появился Ермак.

Собственной персоной. Не отправил кого-нибудь, чтоб позвали меня к нему, а лично пришел. Заглянул в открытую дверь, заметил меня и мой удивленный взгляд, и жестом позвал меня на улицу.

Что- то случилось, понял я, вздохнул и вышел.

Ермак отвел меня подальше и сказал вполголоса. Так, чтоб другие не слышали.

— Все отменяется. Алып — тоже предатель

Михаил Воронцов Военный инженер Ермака. Книга 3

Глава 1

Я, признаться, был ошарашен.

— Как это⁈

— А вот так, — развел руками атаман. — Встречался Алып тайно с Кум-Яхором в лесу, и нам ничего об этом не сказал. Думал, мы об этом не узнаем.

— Значит… заканчиваем?

— Да, а как иначе, — пожал плечами Ермак. — Ну ты доделай все-таки свои бомбы, может, пригодится потом. А засаду мы уже не сделаем.

— А как тогда шамана выводить на чистую воду?

— Тоже пока непонятно. Будем думать! Все стало еще хуже. Не только с шаманом надо что-то делать, но и Алыпом. Получается, целый заговор вогулов у нас. И они сейчас затаятся, никуда не полезут, будут вести себя тихо. Особенно Кум-Яхор, ведь Алып его предупредил.

— Ермак Тимофеевич, а расскажи побольше!

— Иди тогда к Прохору, он тебе все объяснит. Он все знает. Если что-нибудь еще придумаешь, как доказать, что Кум-Яхор — татарский лазутчик, дай знать.

На том мы и разошлись.

Я вернулся в мастерскую, а Ермак ушел по своим делам. Но долго сидеть здесь я не смог. Захотелось выяснить все поподробнее, что называется, из первых рук, и я побежал искать Прохора.

Лиходеев стоял на стене и смотрел на лес. Физиономия — задумчивая, дальше некуда. Скорее всего, я даже знаю, почему.

— Ермак сказал мне, что Алып — предатель. Как так?

— Очень просто! — раздраженно вздохнул Прохор. — Ушел с того места, где он должен быть, и пошел в чащу, где его ожидал шаман. Оба не знали, что за ними следят. О чем говорили, неизвестно, но болтали долго. А потом Алып, как ни в чем не бывало, вернулся обратно к реке, где и должен находиться, а затем в город. Сейчас ходит довольный, отдыхает, развлекается, смеется.

— Ублюдок, — вырвалось у меня.

— Да, именно.

— Повезло, что следили за ним. Иначе бы все погибли. Предупрежденные татары ударили бы нас в спину.

— Угу, — коротко кивнул Прохор. — Хорошо хоть так. А иначе смерть была бы всем.

— И что теперь делать с Алыпом и Кум-Яхором?

— Пока не знаю, — мотнул головой Лиходеев. — Алып, скорее всего, погибнет в схватке с татарами. Пойдет в лес вместе с другими, и тут внезапно татарская стрела прилетит. Страшно не повезло. Казаки погонятся за татарами, но никого не поймают. Похороним, как своего. Или пусть вогулы хоронят, нам без разницы.

Я промолчал. Прохор прав — на войне, как на войне.

— Очень не хочется так делать, — произнес он, — но других способов я не вижу. Но последнее слово за Ермаком. Как он скажет — так и будет. От Алыпа избавиться проще, чем от шамана.

Я вернулся в мастерскую к своим бомбам. Настроение было ни к черту. Хотя, в принципе, можно и порадоваться, что не погиб, но все равно. К тому же, Алып видел мои новые разработки — и «многозарядники», и тяжелые арбалеты с воротом… даже стрелял из них! Получается, Кучум в курсе теперь.

И, что интересно, завербован-то он недавно, уже после штурма Кашлыка. Если б Кучум тогда знал об огнеметах, татары действовали бы по-другому.

На чем же его взяли-то. И что дальше случится? Как он видит свое будущее? Уже думали об этом. Скроется из Кашлыка перед началом большой войны? Или просто скажет — «извините, казачья жизнь не по мне, вернусь в юрту на поляну»?

Прозанимался я пару часов работой, мысленно находясь далеко от мастерской, но тут опять в дверь заглянули неожиданные гости.

Лиходеев. Причем рожа, что неожиданно, хитрая и даже довольная.

Ух, ты. Что случилось? Кучума внезапно хватил инфаркт? Стоянку татар накрыло каким-нибудь Тунгусским метеоритом?

Я вышел их мастерской.

— Что такое?

— Все хорошо. Алып нас не предавал. Пришел ко мне и все рассказал.

— Ничего себе! — обрадовался я. — А зачем он ходил с шаманом в лес? И почему тайно? А потом сразу нам не сообщил?

— Тут дело такое… — ухмыльнулся Прохор. — Шантажировал его шаман. И Алып не сразу собрался с силами нам все рассказать.

— В общем, началось все так, — продолжил он. — Прошмыгнул мимо него шаман и пробубнил под нос, что им надо в лесу встретиться, и чтоб никто об этом не знал, а то плохо будет. И добавил, что знает кое-о чем из жизни Алыпа. А скрывать тому было что.

— И что же?

— Случилась у него мимолетная и тайная связь с женщиной из соседнего рода. А у вогулов такое не приветствуется совсем. Причем она еще и была вдовой, а они там «на особом положении». Убить за такое не убьют, но наказан Алып будет. А он, хоть в казаках у нас, со своими рвать отношения не хочет. Конечно, мы за него вступимся, но в род у него дорога может быть после этого заказана — и это для вогула очень большая беда. Поэтому Алып так перепугался. Ходил после встречи, делал радостное лицо, но на душе было невесело. Злой сейчас он на шамана, дальше некуда. Готов его сам утопить или повесить.

— Во как бывает! — покрутил головой я. — Так что, Кум-Яхор прям так и сказал — будешь рассказывать мне о казаках, а я буду передавать все татарам? Признался шаман, что он с Кучумом?

— Нет, этого пока не было. Шаман просто сказал — «будешь мне помогать».

— По уму он все сделал. Не дурак. Не надо сильно заставлять человека при первой встрече. Все — потихоньку. Пусть привыкает

Прохор кивнул.

— Правильно говоришь. Я сам так делаю, когда со всякими купцами и другими приезжающими в Кашлык общаюсь! Хорошо, что он его не стал расспрашивать про нашу добычу золота. Или отложил на потом, или решил, что и так все понятно, или что Алып там вообще погибнет. Он с нами пойдет обязательно. Мы на такие дела всегда местных берем, они там очень полезны.

— Разговор мог напугать Алыпа. Он бы понял, что на них там нападут, и кто знает, как бы себя повел.

— Да, — согласился Прохор. — Но теперь пусть спрашивает, я Алыпу сказал, что говорить.

Мы помолчали с полминуты, а потом я задал очень важный вопрос:

— А ты… доверяешь до конца Алыпу? Мог он чего-то не рассказать или вообще обмануть?

— Мог, конечно, — развел руками Прохор. — Поэтому до конца я ему не верю. Но все, что он говорит, похоже на правду. Рожа у него искренняя, а я уже привык заглядывать людям в душу, как бы он не прятались. Но, может, он умеет хорошо притворяться.

— Ермак же знает о том, что Алып к тебе приходил, и как все было?

— Да, конечно. И сказал продолжать готовиться к «походу за золотом» и к засаде.

Я согласно покачал головой.

— Значит, работаю.

На этом мы и расстались. Прохор ушел по своим делам, а я вернулся в мастерскую.

Делать бомбы я поручил нескольким казакам. Работа несложная. Дождаться, пока подсохнет гриб, а пока он еще сырой, делать «коробки» из бересты и окунать в жир фитили. Единственное, что меня беспокоило, это режим секретности, поэтому я выгнал всех посторонних из мастерской, где делались бомбы, и велел никого не пускать.

Согласен, какого-нибудь шпиона это может насторожить. Но! Если он увидит бомбы, это его насторожит еще больше. К тому же у нас постоянно делалось что-то, не предназначенное до поры до времени для всеобщего обозрения, поэтому связать это с будущим «походом за золотом» все-таки сложно.

А теперь самое главное! То, от чего меня отвлек Ермак своим сообщением о предательстве Алыпа.

Я остановился на том, что дымовые бомбы — это хорошо, но их может оказаться недостаточно для выкуривания врагов. Стрелами и пулями спрятавшихся за деревьями татар не достанешь. Начинать долговременную осаду и глупо, и опасно. К кучумовцам может даже прийти подкрепление.

Поэтому — огнемет, но другой конструкции!

Старые наши бьют лишь на десять метров — но здесь этого мало.

То есть я сделаю менее густую смесь с большим количеством спирта, масла и жира пропорционально к смоле, изменю конструкцию сопла и сконструирую большие по размерам меха — потому что именно они заставляют огненную смесь вылетать вперед. Таким образом, вместо десяти метров у нас будет пятнадцать, а то и двадцать (но это уже очень оптимистично). Таким образом, можно будет спалить эту рощицу вместе с нашими врагами.

Правда, сразу возникает вопрос — как подойти так близко с огнеметом, если за деревьями спрятались сорок лучников?

А вот для этого мы сделаем большой щит с отверстием посередине (бойницей). Достаточно прочный, чтобы его не взяла татарская стрела. Передвигаться он станет ввиду большой массы на колесах. Если татары захотят его обойти, позади, на холме, будет прикрытие с пищалями да арбалетами. Поэтому он сможет подъехать практически к деревьям, и из-за него казаки смогут использовать огнемет.

Просто и гениально (ну это я уже себя нескромно хвалю). А если серьезно, то такая штука нас сможет очень выручить. И сейчас, и, забегая вперед, на полях будущих сражений, потому что, чует мое сердце, одной схваткой за Кашлык дело не ограничится. Его осада — это начало. За Кучумом стоит Бухара, за нами… а за нами что-то пока никого. Были купцы Строгановы, но похоже, исчезли. Рассчитывать будем только на себя.

…Мы сделали щит так, чтобы он прикрывал сразу троих. Посередине и в верней части сделали даже несколько бойниц — для огнемета, чтоб смотреть, и, если что, стрелять из пищали или арбалета, оставаясь полностью в укрытии. В Европе и у нас на Руси подобные конструкции называли мантилиями или просто подкатными щитами.

Разумеется, он у нас на колесах — потому и подкатной. С колесами пришлось повозиться, но все проблемы были постепенно решены. Катился щит и не падал (для этого его еще и немного наклонили назад)

Я решил собрать его по принципу «сэндвича». Снаружи мы повесили сыромятную кожу — взяли плотную бычью шкуру, вымочили её в воде и, пока она была мягкой и тянулась, натянули на доски. Когда кожа высохла, она сжалась и стянула всю конструкцию, превратив её в крепкий панцирь. Такая обшивка не давала дереву трескаться от стрел и почти не загоралась, особенно если её перед боем ее смочить. Впрочем, поджечь ее могли разве что мы сами, в прямом смысле «дружественным огнем».

Основой конструкции служили сосновые доски толщиной примерно два с половиной сантиметра. Мы сбили их и укрепили. Чтобы щит не трескался при ударе, доски положили крест-накрест, поэтому волокна шли в разные стороны.

Изнутри мы закрепили слой войлока толщиной около пальца. Он задержит стрелы, если те все-таки пробьют доски, и не даст осколкам разлетаться.

Каркас получился крепкий. Высота — около двух метров метров (больше роста человека, но это нужно, а то вдруг кто в стрессовой ситуации выпрямится и получит стрелу в голову), ширина — тоже около двух. Этого будет достаточно, чтобы спрятать огнеметчиков с мехами. Внизу — два деревянных колеса, чтобы катить вперёд, а сзади прибили упоры, которыми щит можно было вонзить в землю, чтобы он стоял сам.

И да, чуть не забыл — щит у нас из двух скрепляющихся частей, потому что целиком нести такую тяжесть и такие габариты по лесам — по холмам слишком проблематично.

В итоге щит получился толщиной около четырёх сантиметров — кожа снаружи, доски посередине и войлок внутри. Весил он в собранном состоянии под сто килограмм. Поднять его тяжело, но катить вполне реально. Мы испытали его на стрельбище: стрелы даже в упор застревали в коже и дереве и не проходили дальше войлока.

Пару дней все это заняло.

Огнемет тоже попробовали на стрельбище. Струя легко била на пятнадцать метров, хотя была не такая вязкая и прилипчивая, как прошлая. Ну да нам в принципе сойдет и такая. Спирта на нее извели много!

Затем сделали еще и две пращи, и самые сильные казаки из числа тех, которые пойдут с нами, потренировались кидать камни — весовые аналоги наших дымовых бомб. Сначала не получалось ровным счетом ничего, но потом наловчились, и стало выходить не хуже чем у древних римлян, больших специалистов в этом вопросе.

Потом все это мы с предосторожностями занесли на струги, приготовленные к походу. Приспособления добычи золота тащили в открытую, а все остальное, включая переносной щит, огнемет и бомбы — тихо и осторожно, чтоб по возможности выглядело как дополнительное оборудование для нашего «прииска».

Кое-как затащили даже солому и старые кафтаны для имитации людей на борту.

Татары, по сообщению разведки, уже ждали нас. Причем именно там, где мы и предположили. Прятались они сильно, но казаки все-таки тоже умеют ходить по лесу.

Два отряда татар — один наверху, человек тридцать пять-сорок, в роще, второй — на берегу, вчетверо меньший, чтобы отрезать нам путь к отступлению и не дать забраться обратно в струги. Трое часовых — два наверху, в разных местах, и один поодаль на берегу. Меняются несколько раз в день.

Ждут нас господа кучумовцы.

Ну ждите, мы скоро. Не скучайте пока.

Помимо этого, сейчас татары с другого берега Иртыша постоянно следили за нашими приготовлениями. Опасной работой занимались. Поймать их было не просто, а очень просто, но мы решили отложить это до событий на «прииске» — а пока пусть докладывают, что здесь все хорошо, идет небольшой отряд на двух стругах. То есть Ермак ни о чем не подозревает.

…А теперь — совещание. Последнее перед выходом. На нем я, Ермак, Мещеряк и Лиходеев и десятник Мещеряка Иван «Сыч» — бородатый, хмурый, ширококостный и очень уважаемый здесь. Он поведет «береговой отряд». Общее командование «экспедиционным корпусом» на Матвее. Я плыву, потому что как без меня добывать золото! Ермак, правда, хотел чтобы я отплыл со всеми, а потом высадился где-нибудь поодаль и там дождался окончания того, что будет происходить, не вступая в бой и даже не приближаясь к месту схватки, поскольку моя голова очень уж ценная, но я решительно запротестовал. Как мне потом смотреть в глаза казакам? Извините, но я как-нибудь в стороночке?

— Неспокойно мне, — говорил Ермак. — какая-то чуйка нехорошая.

— Ладно тебе, Ермак Тимофеевич, — пожимал плечами Мещеряк, — и не в таких переделках бывали, и все проходило нормально. Стареешь, что ли? Ты это прекращай.

Ермак в ответ на последнюю фразу лишь что-то прорычал.

— Значит, так, — я решил разрядить обстановку, — нас всего будет двадцать восемь человек вместе со мной, Матвеем и Иваном. Двадцать три на стругах и потом к нам присоединятся пятеро разведчиков для усиления. Правильно?

— Угу, — кивнул Лиходеев. — Все верно посчитал.

— Из оружия — на каждого пищаль и многозарядный самострел, и еще на отряд два тяжелых самострела. Не считая огнемета и бомб. Пушек на стругах мы с собой не берем.

— Именно так, — теперь подал голос уже Мещеряк.

— Большой вес тащить, — вздохнул Ермак. — Точно нужно все это?

— Да, — ответил Матвей. — Без самострелов не обойтись — они перезаряжаются быстро. Тяжелыми будем дозорных снимать, чтоб никто не слышал. Ну а пищали по зарослям стрелять хороши. Пуля сквозь ветки летит лучше, чем стрела. Хотя пока ее перезарядишь…

— Шестеро остаются на стругах, десять идет низом, двенадцать — наверху. Не мало ли на холм мы ставим людей? — спросил я. — Татар в рощице почти вчетверо больше. Как поймут, что их прижали, там побегут в атаку по открытой местности, надеясь, что хоть кто-то добежит до наших позиций.

— Самострелы новые быстро стреляют, — ответил Иван. — Положим всех.

— Не, правильно ты говоришь, что мало, — вздохнул Ермак. — Толпу не остановишь на коротком расстоянии.

— Тогда только разведчиками усиливать, — пожал плечами Матвей. — Еще десять казаков на струги и татары поймут, что мы воевать идем, а не золото добывать.

— Если поснимать почти со всех постов, то еще десять можно. Но тогда опасно будет. Татары смогут к городу подобраться. Да и лазутчики могут заметить, что мало моих возвращается. Значит, что-то происходит.

— Татары почти все там будут, струги встречать, — буркнул Ермак. — Нападать особо некому.

— Можно затеять рубку леса, — предложил я. — Со всех сторон Сибира. Дров нам на зиму все равно много надо, да и вообще доски лишние не помешают. А когда много казаков постоянно в лесу несколько дней, татары не начнут подбираться. Слишком рискованно.

Все согласились со мной.

— Хорошая мысль, — одобрил Ермак. — Дельная.

И тут в дверь избы, в которой мы сидели, постучал дежуривший у ворот острога казак.

— Ермак Тимофеевич, тут шаман вогульский, Кум-Яхор, стоит, хочет с тобой поговорить.

Глава 2

У меня, признаюсь, чуть челюсть до пола от удивления не отвалилась. Это что еще такое? Ермак, да и все остальные, изумились не меньше меня. Иван, как я понял по его поведению, был в курсе предательства Кум-Яхора.

— Скажи, пусть ждет. Закончим разговаривать, и тогда я к нему выйду, — буркнул Ермак.

Казак закрыл дверь, а я осторожно обратился к Ермаку.

— Может… лучше не так? Спросить у него, чего он хочет, вдруг из-за этого планы придется менять и снова собираться. Если он это заметит, будет нехорошо.

— Да, ты прав, — согласился Ермак и нехотя поднялся с лавки. — Ладно, пойду поговорю.

Он вышел, а мы остались ждать. Сидели тихо, один Матвей то и дело крутил головой и цокал языком, видимо, не переставая удивляться такому обороту событий.

Через несколько минут Ермак вернулся, причем довольно мрачный и злой.

— Кум-Яхор сказал, что ему сообщили о том, что казаки куда-то плывут, и попросил захватить его, ему как раз в ту сторону. Высадить у острова, там вроде священная земля для вогулов.

— А как он узнал, в какую сторону мы отправляемся? — взвился Мещеряк.

— Я спросил у него. Он сделал непонимающее лицо и сказал, что об этом ему сказали сами казаки и добавил «а что тут такого».

— А назад он как собирается? — недоверчиво поинтересовался Лиходеев.

— Его заберут вогульские охотники. На своей лодке он якобы плыть не хочет, далеко, а он старенький, силы уже не те.

— Хочет точно посмотреть, чем мы будем вооружены, — пожал плечами Прохор. — Других причин не вижу.

— Скорее всего так, — согласился я.

— Я сейчас пойду и самолично повешу его на воротах, — исподлобья сообщил Матвей. — И плевать на всех вогулов.

— Сохраняй спокойствие, — попросил его Ермак. — Побеждать врага надо умом.

— Да это я так, — махнул рукой Матвей. — Шучу от злости.

Хорошие, однако, шутки. Жизненные.

— А что ты ему сказал? — спросил Матвей у Ермака.

— Что не можем его взять. Почему — объяснять не стал. Придумать сразу не смог, а говорить, что скажу позже, можно или нельзя, будет еще хуже.

— Правильно, — закивали мы.

— Вот только насторожит это его, — продолжил Ермак.

— Насторожит, и еще как, — кивнул Матвей. — Но делать уже нечего.

— Берешь с собой Алыпа? — спросил атаман. — Не опасаешься?

— Беру, куда деваться. Он нам будет нужен. В этих лесах он ориентируется лучше всех. Человека в зарослях за полверсты чует, и там это очень важно.

— Смотри, чтоб не предал, — вздохнул Ермак. — Кто знает, где правда в его словах, а где ложь. Кум-Яхор нам тоже много помогал, подсказывал. Или втирался в доверие, или не сразу стал с Кучумом дружить.

— Будем приглядывать, — согласился Матвей. — Хотя сложно это.

* * *

В полумраке ханского шатра колыхались тени от масляных светильников. Воздух был тяжел, пропитан запахом кожи и дыма курильниц, и вязко висел под расшитым узорами пологом. Хан Кучум восседал на груде ковров и подушек, его узкие глаза внимательно следили за вошедшим советником. По обе стороны от хана застыли воины в кольчугах, ладони их лежали на рукоятках сабель. Справа от Кучума сидел мурза Карачи — человек с хитрыми насмешливым взглядом. Сейчас он, однако, выглядел серьезным и даже хмурым.

Советник — человек средних лет с жидкой бородой и беспокойными глазами — низко поклонился. На нем был потертый халат, когда-то дорогой, а на голове — остроконечная шапка с лисьим мехом. Его длинные пальцы нервно перебирали четки из янтаря, пока он докладывал, стараясь говорить уверенно, хотя в голосе проскальзывало подобострастие.

— Великий хан, — начал он, облизывая сухие губы, — подтверждаются добрые вести. Ермак и его казаки до сих пор не знают, что мы здесь, что ты ушел из степи и обосновался в этих местах. Наши лазутчики следят за каждым их шагом. Казаки ведут себя спокойно, ничего не подозревают.

Он сделал паузу для пущего эффекта, его маленькие глазки забегали по лицам сидевших.

— Они по-прежнему готовятся выдвинуться на то место, о котором говорил. Всего на двух стругах. Направляются туда, где они решили, что есть золото. Откуда появился этот слух, неизвестно, но нам это и не так важно.

— Мы готовы? — резко перебил Кучум, подавшись вперед. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнул хищный огонек.

— Да, великий хан, все готово, — поспешно закивал советник, сжимая четки так, что побелели костяшки пальцев. — Наши воины ждут на позициях. Засада устроена надежно — казаки не уйдут.

Мурза Карачи покачал головой, его брови сошлись на переносице.

— Мне это не нравится, — проговорил он голосом. — Слишком все гладко. Ермак — хитрый пес, он не стал бы так легко подставляться. Я не знаю, стоит ли идти туда, великий хан. Это похоже на ловушку.

Советник тут же возразил, голос его задрожал:

— С позволения великого хана, мурза Карачи снова излишне осторожен! Наши сведения проверены трижды. Мы постоянно наблюдаем за их пристанью, днем и ночью. Казаки ничего не смогут сделать против нас. Наших воинов вдвое больше, и они будут стрелять сверху. Да, это ловушка, но мы делаем эту ловушку!

Он разошелся и продолжал с жаром:

— И знаете, кто с ними поплывет? Тот казак, что придумал огнеметы, — его зовут Максим. А еще, скорее всего, Мещеряк, правая рука Ермака. Представьте, великий хан, какая удача!

Лицо Кучума расплылось в жестокой улыбке.

— Мещеряк… — протянул он, смакуя имя. — Если поймаем его живым, умирать он будет долго. Очень долго. Я сам займусь им. Пусть другие казаки услышат его крики и знают, что ждет каждого, кто осмелился прийти в мою землю.

— А какое оружие казаки взяли с собой? — спросил Карачи, не разделяя всеобщего воодушевления. Его выцветшие глаза внимательно уставились на советника.

Тот замялся, потупил взгляд:

— Этого мы пока не знаем, мурза…

— Вот! — сказал мурза. — Не знаем! А это необходимо выяснить. Нельзя готовить засаду, не понимая, с чем придет враг. Из-за такого Искер по-прежнему в руках Ермака.

Советник заторопился оправдываться, пот выступил у него на лбу:

— Но что бы они ни взяли, это им не поможет! Когда наши воины засыплют их стрелами с берега, никакое оружие не спасет. Да, у них есть огненные трубы, но там они бесполезны — слишком далеко до берега. Казаки, правда, делают какие-то новые самострелы, чтобы заменить порох, который у них кончился после взрыва в погребе. Но и они не помогут против наших луков, внезапности и превосходства в числе.

Он чуть сбавил пыл и добавил:

— Все же мы постараемся выяснить точнее. С казаками на стругах будет наш человек.

— Хорошо, — сказал Кучум, откинувшись на подушки. — Действуйте. И помните: мне нужен Мещеряк живым. Остальных можно убить. Хотя нет, этого казака оружейника тоже следует взять живым.

Карачи снова покачал головой.

— Мне неспокойно, великий хан. Что-то здесь не так.

Кучум усмехнулся, посмотрев на своего военачальника:

— Ты же смелый, Карачи! Ты всегда говорил, что победа придет! Что с тобой случилось?

Мурза выпрямился, и ответил тихо, но уверенно:

— Я стараюсь быть не только смелым, но и умным, великий хан. Смелость без ума — безрассудство. А безрассудство губит больше воинов, чем вражеские стрелы.

В шатре повисла тишина. Только потрескивали фитили светильников и звякало оружие охранников.

Наконец Кучум махнул рукой:

— Довольно. Засада будет. Слишком осторожные войн не выигрывают. У Ермака нет шансов.

Советник поклонился и поспешно выскользнул из шатра, радуясь, что разговор окончен. Карачи поднялся медленнее, еще раз посмотрел на хана, будто хотел что-то сказать, но промолчал и вышел следом.

Кучум остался один в окружении молчаливых стражей. Он смотрел на пляшущие тени на стенах шатра и думал о том, как будет мучить Мещеряка. Хорошо бы, чтоб Ермак и его люди услышали крики своего сотника. Месть будет сладкой. А осторожность Карачи… Он умный, но сейчас стал просто мнительным.

* * *

— Ну что, вперед? — спросил я у Матвея, когда мы наконец-то погрузились в струги и поплыли.

— Да, — ответил он. — Вперед.

Два дня пути — и мы должны были быть на месте. Но на деле все, конечно, немного не так. Для начала нам предстояло подобрать пятерых разведчиков — усиление нашего небольшого отряда, а потом, ночью, мы почти все должны были выйти и отправиться к месту пешком, устраивать «контрзасаду» по всем правилам военного искусства.

С собой мы понесем огнемет и «подкатной щит» — вес еще тот. Через лес тащить все это будет очень сложно, но деваться некуда. Я еще не упоминаю про остальное оружие — арбалеты и пищали. Оно тоже чего-то весит, причем немало. Но деваться некуда.

Нам надо смотреть на берега — не прячутся ли там кучумовские разведчики. Если заметят, что мы высаживаемся заранее — все пропало. В лучшем случае татары уйдут, а в худшем — завяжется встречный бой, в котором они будут иметь преимущество из-за того, что их больше.

Хотя что там можно заметить. Выходить к кромке воды и провожать нас взглядом татары точно не будут. А человека, спрятавшегося в кустах, не заметишь даже в бинокль (которого у нас, кстати, нет).

Поиском разведчиков татар занимаются разведчики наши, хитрые и тихие ребята из отряда Прохора Лиходеева — вот там-то совсем другая история. Пройдя осторожно вдоль воды, можно увидеть гораздо больше, чем проплывая по реке на струге. Но пока от них никаких новостей — то есть вдали от места врагов не замечают. И это хорошо.

Есть у нас и еще одна проблема. Имя ей — Алып, охотник — вогул, прибившийся к Ермаку. Пока что он ни в чем плохом себя не уличил. Ну разве что в том, что чего-то не договаривал о своем общении с шаманом вогулов, а тот — точно доверенное лицо Кучума. Но придется рисковать, деваться некуда.

И приглядывать за ним.

Сейчас все нормально. Алып сидел вместе со всеми под щитами, поднимающимися над бортами стругов, и набивал соломой казачьи кафтаны. Когда большая часть отряда уйдет в лес, эти чучела должны будут изобразить, что «все на месте».

На ночь мы остановимся. Ночевать будем на стругах, потому что высаживаться опасно. Потом, через несколько часов, проплывем еще и выберемся на берег. Там предстоит долгий и опасный путь до засады. Струги задержатся на месте, затем поплывут, чтобы оказаться около нужного места только когда мы снимем часовых и займем «господствующую высоту» на холме.

Если, конечно, нам удастся это сделать.

Ночь опустилась на реку внезапно, словно кто-то опрокинул ведро черной воды. Еще мгновение назад за соснами на том берегу тлел закат, и вот уже темнота обволокла два струга, покачивавшихся на воде. Ладьи связали борт к борту и бросили железные якоря посередине реки, где течение было тише, а до берега оставалось саженей пятьдесят.

На нашем струге одни уже завернулись в шкуры и пытались уснуть. Другие вполголоса разговаривали, но без обычного казачьего веселья — ночь на реке давила на душу. Жевали сухари, запивая их водой из фляг.

Я сидел со всеми.

— Слышь, Митька, — толкнул один казак другого, — опять плеснуло. Который раз за вечер.

— Рыба, — буркнул тот, но сам напряг слух.

Вскоре всплеск повторился — тяжелый, глухой, будто в воду уронили бревно. Сначала в отдалении, потом ближе. Темнота почти скрывала линию берега, только черная пустота сливалась с лесом.

— Не нравится мне эта река, — сказал один из молодых. — Днем еще ладно, а ночью будто не вода под нами, а пропасть.

— Цыц, — оборвал его кто-то. — Не каркай.

Но все чувствовали: что-то не так. Река словно дышала. То затихала так, что не слышно было даже плеска о борта, то вдруг волновалась без всякого ветра. А эти всплески… Что за рыба, которая бьется всю ночь напролет?

Какие-то темные пятна иногда проходили мимо стругов. Коряги? Слишком уж плавно они двигались — да еще против течения.

Внезапно вода между стругами забурлила. Казаки вскочили, схватились за оружие. Но это оказалась скорее всего действительно рыба — огромная, судя по всплеску. Она прошла прямо под днищем, задев борт, и ушла вглубь. Струг качнулся, заскрипел.

— Господи Иисусе, — перекрестился кто-то. — Что за рыбина?

— Сом, наверное, — неуверенно сказал другой.

Но все понимали — слишком уж странно она ходила кругами, словно выискивала что-то.

На берегу хрустнула ветка. Потом еще одна. Словно кто-то шел по валежнику, не таясь. Все напряглись, но вскоре наступила тишина.

И тут послышался шорох. Сначала слабый, будто ветер в камышах, но камыши были далеко. Звук шел будто сразу со всех сторон и стал похож на человеческую речь — тихую, неразборчивую, словно молитва или заговор. То громче, то тише, словно кто-то шептал невидимыми устами прямо над водой.

Казаки схватились за оружие. Люди, прошедшие не одну сечу, чувствовали мороз по коже.

— Это ветер. Не татары. — сказал громко Мещеряк, чтобы слышали все. — Ветер в ветках. Спать тем, кто не на страже.

Но он прекрасно понимал — ветра не было. Листья на деревьях даже не колыхались. А шепот не стихал, обволакивая лодки чужими словами.

Время тянулось бесконечно. То справа, то слева плескалась вода. Казалось, кто-то плывет рядом, но стоило повернуть голову — лишь темнота. Шепот же не утихал. Он то слабел до едва слышного шороха, то раздавался громче, и мерещилось, что слова произносятся на непонятном языке — то ли татарском, то ли остяцком, то ли еще на каком-то.

— Духи, — бормотал Алып. — Не хотят они нас тут видеть. Несут нам беду. Чуют кровь, к ней пришли.

— К черту духов, — сказал Мещеряк. — Пугать они могут, но не больше. Да и нет там никого, это нам кажется.

— Напрасно так говоришь, Матвей, — тихо произнес Алып. — Духи есть. Разные. Они рядом с нами. Обычно надо быть очень внимательным, чтоб заметить их, но иногда что что-то случается, и духи показываются людям. Вот как сейчас.

— Не очень-то они и показываются, — проговорил Мещеряк. — Были бы смелыми, пришли б к нам.

— Не надо так, — чуть ли не задрожал Алып. — Если они к нам и вправду придут, то заберут наши души.

— Заберут? Души? — грозно посмотрел на всех Мещеряк. — Я им покажу, что такое казачья душа! Лодку на воду!

— Матвей, что ты задумал? — я схватил его за рукав. — Не сходи с ума!

Но он только отмахнулся.

На струге была маленькая лодка, и теперь она оказалась на воде. Матвей, вооруженный одной лишь саблей, залез в нее, схватил весло, и через минуту был уже на берегу.

— Ну, — заорал Матвей, размахивая саблей, — где вы тут? Покажитесь! Выходите, коль не боитесь!

Не вышел никто.

Шорохи, непонятная речь и все остальное мигом прекратились. Древние сибирские мистические силы не захотели связываться с сумасшедшим казаком.

Мещеряк побегал несколько минут по берегу, потом будто что-то заметил в кустах, решительно направился туда, но скоро вернулся, по всей видимости, никого не обнаружив.

Драться было не с кем.

Он залез обратно в лодку, погрозил кулаком невидимому противнику, и возвратился на струг.

— Никого там нет, — официальным голосом объявил он.

— Ты разгневал духов, — удрученно проговорил Алып и ушел на корму струга.

… Матвей разбудил нас через пару часов и потребовал:

— Плывем дальше. Пора!.

Мы снялись с якорей и осторожно отправились дальше.

Перед самым рассветом мы выбрались на берег и вынесли все оружие. На стругах остались лишь шестеро — по трое на каждом. С трудом, но этого должно хватить, чтобы потихоньку двигаться под парусом. Эти струги у нас не самые большие.

Сначала идем все вместе, потом разделяемся на два отряда. Впереди — разведчики. Двое совсем далеко, двое еще за ними, на всякий случай, чтоб услышать, если впереди идущие попадут в ловушку, и чтоб за спину им сбоку никто не зашел.

Щит несли по очереди. Все, даже Мещеряк. Тяжелый, зараза. И между деревьев не всегда проходит (хотя он у нас разбирается на две половинки).

Вроде пока тихо. Ночные страсти исчезли из памяти, стерлись ожиданием предстоящего боя.

Через несколько часов мы остановились. Последний привал, и дальше разделяемся. Сейчас должны вернуться разведчики, сказать, что там. Они должны были уже заметить дозоры татар.

Но они что-то долго не возвращались.

Очень долго.

Немыслимо долго.

Впереди шли сейчас Алып и молодой казак Трофим. Похоже, что они пропали, хотя никакого шума, свидетельствующего о том, что на них могли напасть, не слышалось.

Мы с Мещеряком переглянулись. У обои мысли были одни и те же. Похоже, случилось именно то, чего мы боялись.

— Нельзя было брать с собой Алыпа, — тихо, чтоб не слышали другие, сказал я.

— Да, — вздохнул Матвей.

Глава 3

И тут послышались шорохи, ветки зашевелились. Появились Алып и Трофим, продирающиеся сквозь густой подлесок. Слава богу, Алып не предатель — мелькнула у меня мысль. После всех передряг последних дней я уже никому до конца не доверял.

— Почему так долго? Где вы были? Мы уже думали, что вас убили, — резко произнес Мещеряк, нахмурив брови.

— Были там… — Алып тяжело выдохнул, отирая пот со лба рукавом. — Шли осторожно по кустам, каждый шаг тихо ставили. На пути к холму трое дозорных — один на склоне, прямо на открытом месте стоит, другой внизу у подножия. Третий схоронился на берегу, в лесу.

— Сможем их тихо убрать? — Мещеряк потер подбородок.

— Если с самострела попадем с первого раза — да, — покачал головой Алып. — Если промахнемся — сразу тревогу поднимут, закричат. Но их хорошо видно, они не в лесу прячутся. Перед открытым местом расположились так, чтобы весь округу наблюдать.

— А подойти к ним можно поближе? Ножами снять? — предложил сотник, поглаживая рукоять кинжала.

— Нет, не выйдет, — покачал головой Алып. — Не приблизишься так. Но если сразу по двоим выстрелить, то может получиться.

— Ладно, — сказал я. — Будем самострелами тогда, что еще делать. Стрелы самые тяжелые возьмем, чтобы наверняка.

Мы двинулись дальше по лесу, стараясь не хрустеть ветками под ногами. По сырой земле это было делать не так уж и сложно.

Затем мы, как и было определено, разделились на две группы. Второй отряд, поменьше, направился ближе к берегу.

— Ждите крика ястреба, — повторил Мещеряк. — До него не начинайте. Пока мы на холме не будем, не нападайте. Но будьте готовы. Не медлите.

Тем, кто в лесу, в принципе особо не нужно действовать тайно — они могут и так атаковать, когда раздастся шум. Хотя, конечно, лучше внезапно ударить. Но преимущество из-за лучшего вооружения у них все равно будет. А там и струги подоспеют, прикроют с воды, не дадут отойти врагу. Сейчас они медленно плывут сюда, держась ближе к противоположному берегу.

Мы добрались до края леса. Деревья потихоньку редели, здесь надо было быть очень осторожными. Алып осторожно раздвинул ветки и показал татар. Одного можно было и не показывать — он находился на склоне холма, того самого, который был нам нужен, нависающий над местностью. Расположился татарин с другой стороны, чтобы его с реки не заметили глаза казаков. Прятаться там особенно негде на голом склоне, но он почти и не прячется, не предполагая, что казаки могут уйти, из леса зайти.

Татарин был маленький, в кожаных доспехах. Он сидел на камне за небольшим кустом, положив рядом саблю, и лениво точил наконечник стрелы о небольшой брусок. Время от времени он поднимал голову, осматривая местность, даже осторожно выглядывая противоположный берег, а затем снова возвращался к своему занятию. Лук лежал рядом на земле — татарин в любой момент готов к бою.

— Я буду стрелять по тому, кто наверху, — прошептал я, прикидывая расстояние.

Один из лучших стрелков в сотне Мещеряка, Назар — по второму, который внизу.

И того и другого собравшийся в роще над склоном отряд напрямую не видит — это нам на руку.

Роща, кстати, оказалась побольше, чем говорил Прохор. Я тогда удивился ее размеру, думал — где там засаде спрятаться. Но нет, она была шире, чем запомнил ее Лиходеев. Сорока татарам или сколько их там затаилось, места хватит вполне. Их, кстати видно отсюда, хотя они и стараются быть поглубже за деревьями.

Попасть надо в голову или шею, чтоб сразу насмерть. Полторы сотни шагов до часовых. Не близко. Стрелять надо одновременно, чтобы второй не успел среагировать. Если татары закричат — все пропало.

Прицелились. Ветра вроде нет…

— Стреляй! — еле слышно выдохнул Мещеряк. Дал нам команду.

Звякнули стальные дуги арбалетов, и стрелы молниями мелькнули в воздухе.

Моя стрела попала точно в голову, в область виска. Татарин даже вскрикнуть не успел, просто повалился набок с камня. Куда попал Назар, я не увидел, потом вгляделся — вроде лежит темное пятно за кустами внизу. Не промахнулся и он, молодец. Крика не было — чисто сработали.

Выполнили свою жестокую работу.

Мещеряк от радости вскинул руки. Получилось! Первая часть плана удалась.

Мы двинулись на холм, пригибаясь как можно ниже. Нас пока не видно из рощи. Понесли разобранные части подкатного щита — тяжелые доски с железными скобами, дымовые бомбы в кожаных мешках, огнемет с запасом горючей смеси, и все остальное оружие — пищали, арбалеты, сабли.

Заняли холм без шума. Я осторожно выглянул — вроде татары в роще на месте, не нервничают. По-прежнему сидят, спрятавшись за толстыми стволами деревьев, ждут, когда казачьи струны покажутся на изгибе реки.

Мы, осторожно посматривая на них сверху, начали собирать подкатной щит. Стараясь не греметь, скрепляли половинки. За этим передвижным сооружением мы пойдем выгонять татар из рощицы, если это не удастся сделать дымовыми бомбами.

Татары окажутся в западне, как мыши в мышеловке. Вниз к реке они не спустятся — слишком высоко, обрыв крутой, да и струги там будут. С другой стороны холма тоже не получится уйти — там отвесные скалы. А второй отряд, даже если не удастся полностью уничтожить лесную группу татар, сможет не дать основной силе кучумовцев прорваться на помощь. Путь по скалам сложный — достаточно нескольких метких стрел, чтобы никто не спустился.

Все, щит собран — он должен спасти от стрел трех огнеметчиков и двоих охраняющих их казаков с арбалетами и саблями. Тяжелый, но катить можно. Теперь у нас все готово — бомбы с фитилями проверены, огнемет заряжен. Начинать первыми мы не будем — сначала надо подать сигнал второму отряду, который возглавляет десятник Иван. Они атакуют внизу. Если часть татар из рощи кинется вниз на помощь, они побегут мимо нашего холма. Но далеко они не уйдут — у нас есть арбалеты и пищали, будем с высоты бить как их куропаток.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как колотится сердце. Ладони вспотели, хотя утро было прохладным.

— Ну что, начали… — прошептал Мещеряк и издал пронзительный крик ястреба — сигнал к атаке.

Сразу ничего не случилось. Пауза, тишина. Только река тихо катила свои волны, безразличная ко всему, да ветер немного шелестел по траве. Эта тишина давила на уши сильнее любого грома — мы знали, что сейчас решается судьба всего нашего предприятия, да и наша вообще.

Вдруг раздался грохот оружейных выстрелов, и над лесом показался пороховой дым. Это был залп, стреляли, наверное, наши все сразу. Потом раздались крики — пронзительные, полные боли и ярости.

Мы все переглянулись. Залп — это хорошо, потому что он означает, что подобрались наши близко. Засада татар в лесу сработала против них самих — мы успели подкраситься незамеченными и ударили первыми. Я взглянул в глаза Матвея — в них читалось удовлетворение. План сработал.

Крики быстро стихали. Слышался лязг металла, а новых выстрелов не было — выживших татар добивали арбалетами или врукопашную. Я представил себе эту схватку — в полумраке леса, среди стволов и кустов. И вдруг все затихло, буквально через несколько секунд. Эта внезапная тишина показалась еще страшнее криков.

Кто там победил, наши или нет? Скорее всего, наши, но все равно сердце колотится от напряжения.

Второй крик ястреба, раздавшийся уже внизу, прорезал тишину — как мне показалось, торжественно, победно. Условный знак, что все хорошо. Мы облегченно вздохнули.

Потом показались оба наших струга. Выплыли из-за излучины реки. Шли медленно, стали в отдалении, чтобы не попасть под стрелы и одновременно держать под своим прицелом пляж, на котором мы якобы собирались добыть золото. Бросили якоря посередине реки — тяжелые железные крюки с плеском ушли под воду. На стругах за щитами виднелись фигуры казаков с пищалями и арбалетами.

Нет тут золота. Зато теперь крови будет много.

Татары из рощи под холмом кинулись на помощь своим товарищам в лесу. Они выскочили из укрытий, как потревоженный рой. Наверное, побежали все — все сорок человек, потому что поняли, что здесь теперь делать нечего, их план раскрыт, и нужно либо прорываться, либо погибнуть. Но для этого им придется пробежать мимо нашего холма.

Татары не знали, что холм в наших руках.

Нас почти вдвое меньше. Но у нас уже в руках арбалеты-многозарядники. Из них стрелять можно быстро, и каждая стрела бьет почти как пуля.

Стрелы начали сбивать с ног татар, как кегли. Свист болтов пролился в один протяжный звук смерти. Мы успели убить десять человек — они падали на бегу, кувыркаясь через голову, некоторые еще пытались ползти, но тут же замирали. Остальные, осознав, что все плохо, что они попали в засаду не хуже той, которую сами готовили, развернулись и скрылись обратно в роще. Их кожаные доспехи и редкие кольчуги мелькали между деревьями и исчезли.

Роща, к сожалению, была почти непроглядная. Густо поросшая кустами. Из деревьев там преобладали сосны и березы с уже пожелтевшими листьями.

Оттуда начал стрелять — стрелы полетели в нашу сторону с характерным жужжанием. Некоторые втыкались на землю совсем рядом. Но мы за гребнем холма почти не заметны для татар — разве что когда высовывались с оружием. Мы тоже начали стрелять — и из пищалей, и из арбалетов. Но стрельба из пищалей быстро закончились — всего лишь три выстрела на брата сделали. Порох надо экономить, его у нас совсем немного.

Не уверен, что мы часто попадали в них, но и они не разу не попали в нас. Это была странная дуэль — стрелы летели мимо, втыкаясь в землю или теряясь в листве. Татары на секунду высовывались из кустов, чтобы выстрелить из своих луков, и тут же прятались обратно.

— Ну что, начинаем кидать бомбы? — спросил я у Мещеряка. — Иначе толку не будет.

— Да, пора, — ответил он, оглядев небо. — Ветра нет.

Двое наших казаков, которые до этого пару дней тренировались, взяли пращи. Еще двое начали поджигать «химические бомбы» и подавать им. Это были берестяные коробки, набитые смесью из навоза, хвои и высушенных грибов — адская смесь, которая горит с едким дымом. Фитили трещали, разбрасывая искры. Пропитанные жиром, они не погаснут во время броска, даже если полетят под дождем.

Татары, наверное, удивились, увидев над склоном вращающиеся веревки, но потом им стало точно не до смеха.

К ним полетели бомбы. Они описывали дугу в воздухе, оставляя за собой тонкий дымный след.

Сначала они падали на край рощи, под кусты, распространяя дым. Он шел во всех сторон — белый, не слишком густой на вид, но едкий, как дьявол — я чувствовал его даже с такого расстояния, в пятьдесят саженей. Глаза начинали слезиться, а в горле першило. Хотя я немного «пробовал» его на запах и раньше, когда готовил эти бомбы. Горящая хвоя и навоз дают совершенно адскую смесь.

Один татарин выскочил из кустов и попытался затушить бомбу ногами, за что и поплатился — в него вонзилось сразу несколько арбалетных болтов, и он рухнул на землю.

Полетели новые бомбы, одна за другой. Облако ядовитого дыма распространялось дальше, медленно, постепенно захватывая всю рощу. Дым полз между стволами, как живое существо. Был слышен кашель, стоны, однако татары по-прежнему не показывались. Они понимали, что выйти из рощи означает подставиться под наши стрелы. К тому же те бомбы, которые падали в чащу к ним, они, видимо, забрасывали землей или песком с берега.

На берегу реки стояла тишина. Там бой уже закончился, и наш прибрежный отряд следил за тем, чтобы татары не спустились вниз по отвесным скалам.

Но мы оказались в патовой ситуации. Не могли выкурить их из рощи, и они не могли прорваться мимо нас. Хотя время работало не на нас — дым все-таки потихоньку рассеивался.

Значит, придется все-таки переходить к запасному варианту, то есть к подкатному щиту и огнемету. Затея была рискованной. Я надеялся, что без нее можно будет обойтись, что дымовые бомбы сработают. Увы, враг оказался упорнее, чем мы ожидали.

Щит был деревянным, обитым сырыми бычьими шкурами, усиленными войлоком. Он стоял на колесах — нести его тяжеловато, только катить. Огнемет — модернизированный вариант наших старых огнеметов. Для менее горючей и густой смеси, но большей дальности.

Мещеряк вопросительно посмотрел на меня. В его глазах читалось сомнение — пора или еще нет? Но выбора особого не было. Либо мы их выкурим, либо они дождутся темноты и попробуют прорваться. А ночью много не навоюешь — стрелы летят вслепую, да и татары могут попробовать слезть со скалы.

Прошло еще полчаса томительного ожидания. Дым продолжал клубиться над рощей, но татары упорно не показались. Я видел, как некоторые наши казаки начинали нервничать. Матвей хмурился все сильнее. Солнце со временем начнет клониться к закату. Ждать нечего.

Дым не выгнал татар из рощи. Скорее всего, они дышали через мокрые тряпки и терпели, ожидая ночи.

— Наверное, пора, — коротко бросил Мещеряк. — Сожжем эту проклятую рощу. Деваться некуда. По-другому не получится.

Напоминающий огромного фантастического жука щит медленно выехал из-за холма. Колеса скрипели, дерево покачивалось на ухабах. За ним шли трое огнеметчиков. Тащили бочонок с горючей смесью, шланг и меха. Меха будут качать два наших сильных казака — от усилия на мехах будет зависеть дальность выстрела. Она нужна нам здесь максимальная — чем дальше мы будем от деревьев, тем лучше.

Огнемет сожжет все, до чего сможет дотянуться пламя, и подпалит другую часть рощи. Другими способами мы это, скорее всего, не сделаем. Погода сырая, никакие зажигательные бомбы не справятся.

С огнеметчиками было еще двое казаков с арбалетами и саблями. Они будут встречать тех татар, которые кинутся на щит. Хотя мы с холма тоже сможем это сделать.

Как только щит показался на открытом пространстве, стрелы полетели в него тучей. Звук был словно град по крыше — непрерывный стук и свист. Стрелы втыкались и торчали, как иглы дикобраза, лишь некоторые прошли вскользь. Но похоже, ни одна не пробила насквозь. Держит щит, держит! Сырые шкуры гасили удар, толстые сосновые доски и войлок не давали стрелам пройти дальше.

Мы все приготовились, потому что было ясно: татары не дураки, они понимают, что щит не просто так выкатили. Сейчас они будут атаковать, пытаются опрокинуть его или обойти. Огнемет пока что не торчит через бойницу щита, но вероятно всем уже ясно, что происходит.

Щит закрепили, вбив колья в землю. Теперь его так просто не опрокинешь и даже не сдвинешь. Стоит монолитной скалой в десяти метрах от рощи. Облако дыма тем временем уже сильно рассеялось.

Атака татар не заставила себя ждать. К щиту кинулся десяток человек с саблями. Но у них не получилось ничего — во всех вонзились наши арбалетные стрелы.

Они пробивали кожаные доспехи, как тряпки. Лишь двое смогли почти добежать до укрытия, но им это помогло не слишком.

Один татарин попытался забраться через верх — схватился за верхний край щита. На мгновение показалась его голова в островерхом шлеме. Но он был тут же убит — казак ударил его саблей, когда тот подтянулся, и татарин свалился обратно.

— Давайте! — заорал Мещеряк.

И из щита вырвалась струя огня.

Это было похоже на дыхание дракона из старых сказок. Железная труба вылезла через бойницу, и из нее вырвалось пламя — желто-оранжевое, с черным дымом. Струя била почти на двадцать метров, насколько я мог разглядеть. Запах горящей смолы и дерева ударил в ноздри.

Загорелась роща мгновенно. Огонь побежал по траве, по веткам, по стволам деревьев и кустам. Посыпались искры.

Татары поняли, что отступать некуда. Они недооценили мощность огнемета. Это был конец. Хороших вариантов не осталось — либо прорываться через огонь и стрелы, либо сгореть заживо. Они кинулись из рощи все разом, но попадали или под огненную струю, или под наши выстрелы.

Мы стреляли не переставая. Некоторые татары пытались сдаться — бросали оружие, падали на колени, что-то кричали. Но в этой неразберихе, в дыму и пламени, уже никто не понимал, кто сдается, а кто нападает. Да и приказа брать пленных не было.

Роща полыхала, как гигантский костер. Отряд был уничтожен полностью. Из сорока человек не выжил никто.

Мы победили в жестоком бою. Засада татар обернулась против них самих.

Глава 4

После боя я сидел с Матвеем Мещеряком на пригорке, наблюдая, как казаки собирают трофеи. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая сибирское небо багрянцем. Только теперь я почувствовал напряжение, которое в схватке не замечаешь: адреналин гонит кровь по жилам, и тело действует само — на выученных движениях, привычках, опыте. А потом приходит усталость — тяжёлая, будто свинцовая накидка ложится на плечи.

Всё прошло лучше, чем я ожидал. У нас только двое раненых: Семён получил стрелу в плечо, но неглубоко; молодой Митька порезался о татарскую саблю, когда добивал врага. Оба через неделю будут в строю. Ещё один казак, Фёдор, неудачно упал с обрыва и подвернул ногу. Над ним добродушно подтрунивали товарищи: выжил в бою с превосходящим противником, а покалечился на ровном месте. Но в этих насмешках слышалась не злость, а облегчение — все понимали, что нам повезло.

Самое сложное выпало на долю берегового отряда — им пришлось действовать в лесочке, где татары могли прятаться за деревьями. К счастью, мои арбалеты снова показали свою силу. Дозорного сняли бесшумно: болт вошёл точно в шею, не дав ему крикнуть. Потом удалось подобраться к главному отряду на расстояние выстрела.

Казаки в лесу открыли огонь из пищалей — я настоял именно на этом. Пуля лучше пробивает ветки, не отклоняется от мелких препятствий, в отличие от арбалетных болтов. Первый залп накрыл человек десять. Татары заметались, не понимая, откуда по ним бьют. Дальше их добивали арбалетами и ножами, в ближнем бою, где перезарядить пищаль некогда.

Мои многозарядные арбалеты выдержали первое настоящее крещение. Механизм сработал безотказно: несколько болтов подряд без перезарядки. Идеальное сочетание мощности и темпа стрельбы. Казаки, которым я доверил новое оружие, действовали слаженно, методично расстреливая бегущих.

Мы подсчитали потери врага — пятьдесят два человека. По сведениям разведки, это чуть ли не все воины, что Кучум держал около Кашлыка. Серьёзный удар. Трофеи оказались богатыми: сабли, ножи, копья. Но особенно ценны луки со стрелами. Татарские составные луки — настоящий предмет искусства: роговые пластины, проклеенные жилами, обмотанные берестой. Такой лук в некоторых условиях бил не хуже арбалета. И стрелы — с железными наконечниками, отлично сбалансированные. Лишними они точно не будут. В разведке, на охоте, при бесшумных вылазках — могут оказаться полезны. К тому же экономят время и металл, который мы тратим на производство болтов. Да, вот такой я хозяйственный!

Мещеряк распорядился похоронить павших татар в общем месте, с должным уважением. Это негласное правило, которого старались придерживаться обе стороны. Мёртвые уже не враги. Я помнил из своего времени: человечность даже на войне сохранять необходимо. Увы, это происходило не всегда.

Мысли о Кучуме не давали покоя. Говорили, что он откочевал в барабинские степи, далеко на восток. Однако интуиция подсказывала иное. Не тот у него характер, чтобы просто отсидеться. Кучум — воин, политик, интриган. Он должен что-то предпринимать: собирать силы, слать гонцов, искать союзов, плести интриги. Я был уверен — он где-то здесь.

— Что будем делать дальше, Максим? — спросил Мещеряк, прервав мои мысли.

— Сейчас поплывём домой, — ответил я. — В Кашлыке нас ждут. Золото искать не будем.

— Понятно, — усмехнулся Матвей. — А потом? Что делать с Кум-Яхором? Он раз подставил нас под татарские стрелы, и сделает это снова.

— Как-то надо его судить за предательство. Но как — пока не знаю.

— Надо думать, — пробормотал Мещеряк и почесал затылок. — Будем говорить с Ермаком.

— И что ему скажем? — спросил я.

— Честно говоря, не знаю, — признался Матвей. — До боя казалось просто: поймать шамана на предательстве и конец. А сейчас понимаю — дело сложнее. Кум-Яхор будет отрицать, а вогулы могут за него вступиться. Им важен не столько сам шаман, сколько их авторитет. Если русские убьют их шамана без веских доказательств — будет беда. Может дойти до войны.

Я вздохнул. Здесь политика проста и сложна одновременно: множество племён, каждое со своими обычаями и гордостью. Один неверный шаг — и союзники превращаются во врагов.

— Но и оставить всё так нельзя, — сказал я твёрдо. — Иначе он снова предаст.

— Верно, — кивнул Мещеряк.

— Слушай, у меня есть мысль, не помню, говорил ли ее тебе, — продолжил я. — Для вогулов мы чужие. Но Кум-Яхор подставил не только нас, а и своего — Алыпа. Он должен был погибнуть вместе с нами. Это уже другое. За такое у них только одно наказание — смерть или изгнание. Мы используем это.

Матвей прищурился, обдумывая.

— А Алып захочет говорить? У него же та история с вдовой… Сам знаешь, какие у них строгие порядки.

— Надо его убедить. На фоне предательства шамана его проступок покажется мелочью. Да и мы его поддержим.

Мы позвали Алыпа. Он поднялся на пригорок, отряхивая грязь и кровь. На лице следы грязи. Не успел еще пойти умыться.

— Живой? — усмехнулся Мещеряк.

— Живой! — радостно ответил Алып. — Да и бой был не страшен: татары нас не ожидали, думали, мы попадём в их ловушку, как бараны.

— Вот что, Алып, — начал я осторожно. — Кум-Яхор хотел не только нас, но и тебя подвести под нож. Подумай сам: татары убивают тебя вместе с казаками — и всё. Никто не узнает правды. Кум-Яхор остаётся шаманом, получает награду от Кучума.

— Да… — Алып опустил глаза, руки его задрожали.

Знал это, но снова занервничал.

— Мы для него чужие, но ты свой. Свой! И он предал тебя.

— За такое у нас смерть, — глухо сказал он. — Предать своих — нет большего греха.

Ему было мучительно говорить об этом. Но деваться некуда.

— Надо избавиться от Кум-Яхора, — сказал я жёстко. — Иначе он снова подставит. И тебя тоже. Мы про это уже говорили.

— Надо, — выдохнул Алып.

— Тогда ты должен рассказать всё своим старейшинам. Пусть они судят шамана, не мы. Твоё слово решит исход.

— Но… если вспомнят про девушку… — он побледнел. — Это плохо кончится.

— Не вспомнят, — твёрдо ответил я. — Мы за тебя вступимся. На фоне предательства шамана твой проступок — мелочь.

Алып долго молчал. Внизу казаки складывали трофеи, солнце коснулось горизонта, длинные тени легли на Иртыш. Река несла воды спокойно, равнодушно к нашим тревогам.

Наконец он сказал:

Хорошо. Я расскажу всё старейшинам. Кум-Яхор должен ответить.

— Молодец, — похлопал его по плечу Мещеряк. — Правильное решение. Мы с тобой.

Я уже прикидывал, как лучше сделать. Кум-Яхор хитер, но факты против него. А главное — свидетельство Алыпа.

Обратный путь до Кашлыка занял меньше времени — мы шли по течению, и казаки гребли с удвоенной силой, торопясь скорее принести весть о победе. Два наших струга держались рядом; я слышал, как казаки переговаривались, перекликались, делились впечатлениями от боя. Молодые хвастались подвигами, старшие посмеивались над ними, но добродушно — победа объединила всех.

Алып сидел на корме нашего судна, молчаливый и мрачный. Я понимал, что творилось у него в душе: впереди было разоблачение шамана, и это причиняло ему тяжёлое чувство. В их обществе шаман — фигура почти священная, посредник между людьми и духами. Обвинить его в предательстве — значит поколебать вековые устои.

Когда показались стены Кашлыка, со стены раздался крик — нас заметили. На стенах засуетились люди. Весть о возвращении быстро разлетелась, и к пристани сбежался народ.

— Все живы! Победа! — крикнул Мещеряк, когда мы пристали к берегу.

Толпа взорвалась радостными криками. Женщины искали мужей, дети — отцов. Я заметил в стороне Дашу — её лицо просветлело, когда она увидела меня невредимым.

— Ну что, Максим, как твои арбалеты показали себя? — спросил Лапоть с усмешкой. Он вышел встречать вместе со всеми.

— Отлично, — ответил я. — Пятьдесят два татарина полегло. У нас лишь двое легкораненых.

— Вот это дело! — одобрил плотник.

Казаки выгружали трофейное оружие, раненых отвели к лекарю. Один казак держался молодцом — стрела в плече мало его беспокоила, второй и вовсе отказался от помощи, сказав, что царапина заживёт сама.

Я поймал взгляд Даши и кивнул ей — мол, всё хорошо, скоро приду. Она поняла и пошла домой: знала, что дела первыми.

Мы с Мещеряком и старшими казаками направились к Ермаку. В избе собрались почти все командиры нашего отряда. Не было разве что парочки человек.

— Рад видеть вас целыми, — сказал он, оглядывая нас внимательным взглядом. — Рассказывайте.

Мещеряк подробно и эмоционально, не стесняясь размахивать руками, рассказал о бое, о разгроме засады, о трофеях. Ермак слушал молча, лишь иногда кивал.

— Хорошая работа, — сказал он, когда Матвей закончил. — Полсотни убитых — серьёзный урон для Кучума. Теперь он дважды подумает, прежде чем сунуться к Кашлыку.

— Атаман, казаки просят разрешить праздник, — вмешался Иван Гроза, сотник. — Победу отметить.

Ермак покачал головой:

— Рано. День-два подождём. Есть дела поважнее. — Он перевёл взгляд на меня. — Максим, ты хотел что-то сказать о вогульском шамане?

— Да, Тимофеевич, — ответил я. — Дело серьёзное. Надо что-то делать с Кум-Яхором. Думаю, надо сделать так, чтобы его судили свои. Он же хотел еще и Алыпа поставить, человека из своего рода. Там такое не прощают, и к нам не будет никаких вопросов.

— Но сначала надо судить шамана на Малом кругу, думаю, — сказал Мещеряк. — Самим решить, что делать. Чтоб все по нашему закону было.

— Да. Алып готов рассказать всё на Малом кругу, — ответил я. — Он сам чуть не погиб в засаде. Кум-Яхор хотел убрать и его, как свидетеля.

— Где Алып?

— Здесь где-то.

— Позовите его сюда. И собирайте Малый круг. Немедленно.

Пока шли за недостающими людьми, я вышел во двор и глотнул свежего воздуха. Вечер был прохладным, с Иртыша тянуло сыростью. Кашлык жил своей жизнью. Ходили люди, женщины готовили еду, горели костры. Мирная картина — за неё мы и воевали.

Алып стоял у стены, нервно теребя рукоять ножа.

— Скоро позовут, — сказал я ему. — Помни: говори только правду. Ермак это ценит.

— Ермака я не боюсь, — тихо ответил он. — А вот своих…

— Поверят. Казаки тебя поддержат.

Через четверть часа нас пригласили в зал. Малый круг собрался. Ермак сидел в центре на лавке.

— Алып, — обратился к вогулу атаман. — Говорят, у тебя есть что сказать о шамане Кум-Яхоре.

Алып вышел в центр круга. Его руки дрожали, но голос звучал твёрдо:

— Да, есть. Кум-Яхор расспрашивал меня о походе за золотом. А потом говорил, что я должен делать то, что он мне скажет, иначе он расскажет старейшинам о том, что я… — он запнулся, но потом продолжил, — встречался с женщиной, потерявшей мужа, из другого селения нашего народа.

— А что тут такого? — непонимающе спросил Савва, — он же не насильничал!

Но на него все дружно зашикали, и Савва замолчал, осознав, что дело политическое.

— По нашим обычаям это грех, пока не прошёл год траура, — все-таки ответил Алып

— Аааа, — протянул Савва, но непонимающее выражение на его лице оставалось по прежнему. Какой смысл ждать, как бы хотел сказать он.

— Он хотел, чтоб мы все погибли. И я тоже, — глухо проговорил Алып.

— Так… — сказал Атаман. — Алып, готов ли ты подтвердить это перед старейшинами твоего народа?

— Готов, — кивнул вогул. — Кум-Яхор предал не только вас, но и нас, своих соплеменников. За это он должен ответить.

Ермак вздохнул.

— Хорошо. Отправимся к вогулам. Привезём их Кум-Яхора, пусть они его судят сами. Возьмём десяток казаков. Максим, Мещеряк — вы со мной. И ты, Алып. Шамана пока не тронем — пусть думают, что мы ничего не знаем. Круг окончен. Всем молчать о том, что услышали.

Казаки начали расходиться, обсуждая услышанное.

— Ермак Тимофеевич, а отметить победу?

— Отметим, — усмехнулся Ермак. — Как разберёмся с предателем. Такие дела нельзя оставлять незавершёнными. А теперь иди, Максим. Тебя, небось, Дарья ждёт.

Я вернулся домой, благо идти до него был десяток шагов. По улицам Кашлыка горели костры, освещая дорогу.

Даша обняла меня, когда я вошел в избу.

— Живой, — снова сказала она.

— Живой и невредимый, — улыбнулся я, вдыхая запах её волос.

В избе было тепло и уютно. На столе ждали щи, каша, хлеб. Простая еда казалась пиршеством после похода.

— Рассказывай, — потребовала Даша.

Я поведал о засаде, о бою, о предательстве Кум-Яхора. Даша слушала внимательно, качала головой.

— Опасное дело затеяли, — сказала она. — Вогулы могут обидеться, если их шамана обвинят.

— Возможно, — признал я. — Но Ермак знает, что делает. Алып — их же человек, его слова весомы.

— А та вдова? Что с ней будет? — спросила Даша.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Надеюсь, из-за предательства шамана это сочтут неважным. В любом случае мы Алыпа защитим — он нам помог, он наш, и мы в долгу не останемся.

— Очень хорошо, — сказала Даша. — А теперь иди ко мне, я соскучилась.

И она начала снимать с меня кафтан.

Утро выдалось промозглым, с Иртыша тянуло холодным туманом. Я едва успел позавтракать, когда в дверь постучал молодой казак — посыльный.

— Максим, Ермак велел собираться. Идём за шаманом.

Я сунул нож за сапог и вышел.

У ворот уже стоял небольшой отряд — человек десять, во главе с Мещеряком. Рядом, нахмурившись, молча ждал Лиходеев.

— Берём его тихо, без шума, — распорядился Матвей. — Не надо, чтобы весь Кашлык сбежался смотреть.

Юрта Кум-Яхора находилось на окраине. В нее меня водили, когда я только здесь появился. Там Кум-Яхор говорил, что моя душа «черна».

Кум-Яхор откинул полог и вышел наружу. При виде казаков он даже не вздрогнул — только глаза сузились, как у волка, загнанного в угол.

— Что вам нужно? — спросил он. — Вы смотрите на меня так, будто замыслили зло.

— Ермак Тимофеевич требует тебя к себе, — ответил Мещеряк. — Пойдёшь по-хорошему или связать?

Шаман медленно посмотрел на него. Ему было лет шестьдесят, а то и больше, но держался он прямо, и в движениях чувствовалась внутренняя сила. На шее висели амулеты из клыков и когтей, в седые волосы были вплетены перья.

— Я никуда не пойду, — сказал он спокойно. — Это ошибка. Большая ошибка.

— Связать ему руки, — приказал Мещеряк. — Мы не шутим.

Казаки заломили шаману руки и стянули ремнём. Кум-Яхор не сопротивлялся, только смотрел на нас чёрными глазами, в которых не было страха — лишь холодная злоба.

Мы повели его через весь Кашлык. Люди выглядывали из домов и перешёптывались.

В избе нас уже ждали. Атаман сидел за грубым столом. У стены стоял Алып, избегая взгляда шамана.

— Развяжите ему руки, — велел Ермак.

Казаки сняли с него ремень. Кум-Яхор потер запястья, где остались красные следы, и сел напротив Ермака.

— Зачем привёл меня сюда, русский атаман? — спросил он, глядя прямо в глаза. — Я ничего плохого твоим людям не сделал.

— Не лги, — отрезал Ермак. — Ты передал татарам наши планы. Из-за тебя мои казаки едва не попали в засаду.

— Кто сказал такую ложь? — шаман изобразил возмущение, но уголок губ дрогнул. — Я всегда был другом русских.

— Алып рассказал всё, — вмешался я. — Как ты выведывал у него маршрут, как грозил выдать его связь с вдовой.

Кум-Яхор перевёл взгляд на Алыпа; в глазах его мелькнула такая ненависть, что молодой вогул вздрогнул.

— Алып — нарушитель наших обычаев, — процедил шаман. — Его слово ничего не стоит.

— Но засада была именно там, где мы должны были пристать, — заметил Мещеряк. — И татар ровно столько, чтобы перебить наш отряд. Случайность?

— Мало ли как они могли узнать, — пожал плечами Кум-Яхор.

Ермак встал и зашагал по избе.

— Слушай внимательно, Кум-Яхор. У тебя выбор. Либо рассказываешь всё — как связался с Кучумом, что передавал, кто замешан. Тогда, может, просто выгоним. Либо завтра идём в твой стан и говорим всё твоим соплеменникам.

Шаман рассмеялся — сухо, как ворон каркнул.

— Думаешь, они поверят вам? Я их шаман тридцать зим. Они будут за меня. А вы получите ещё одного врага. Мало вам Кучума? Хотите, чтобы и вогулы взялись за оружие?

— Мы войны не боимся, — жёстко ответил Ермак.

— А зря, — наклонился шаман. — Вас тут горстка. Кучум собирает силы. А теперь и вогулов против себя настроите. Сколько вы продержитесь?

— Это наша забота, — сказал я. — А твоя — ответить на вопросы.

— А, мастер железных луков, — усмехнулся он. — Думаешь, твои игрушки спасут? Лес велик. В лесу мы сильнее.

— Хватит угроз, — оборвал его Ермак. — Говори. Что знаешь о планах Кучума?

— Ничего, — упрямо мотнул головой Кум-Яхор. — Отпусти — уйду к своим.

— А потом начнёшь болтать, какие казаки подлецы? — фыркнул Мещеряк. — Нет уж, пойдём разбираться вместе с твоими.

Шаман ничего не ответил.

— Связать, — велел Ермак. — Готовить струги. Плывём немедленно.

Через час два струга отчалили от берега. В первом — Ермак, я, Мещеряк, Лиходеев, Алып и связанный Кум-Яхор и несколько казаков. Во втором — еще полтора десятка бойцов с арбалетами и пищалями.

Мы шли вверх по Иртышу, потом свернули в приток — речушку среди кедровых и лиственничных холмов. Кум-Яхор сидел на дне струга, глядя прямо перед собой, иногда бормотал что-то на своём языке — то ли молился, то ли проклинал нас.

— Далеко ещё? — спросил я у Алыпа.

— Нет, — ответил тот, не поднимая глаз.

Солнце стояло в зените, когда показалось стойбище. На холме стояли чумы, крытые шкурами и берестой. У входов торчали шесты с черепами зверей — обереги.

Не было видно ни одного человека.

— Странно, — сказал Ермак. — Очень странно. Но делать нечего

Мы высадились на берег, и тут из-за деревьев, как по мановению волшебной палочки, вышли вооружённые вогулы. Человек сто, не меньше. Стрелы смотрели нам в грудь. Взгляды вогулов не обещали ничего хорошего.

Глава 5

Из толпы вогулов вышел высокий седой мужчина. На его шее висело ожерелье из медвежьих клыков, в руке он держал посох с резьбой. Это был Торума-Пек, глава рода. Его лицо походило на выветренный утёс — суровое, бесстрастное.

Взгляд Торума-Пека скользнул по нашему отряду и остановился на связанном шамане, и его спокойствие сменилось гневом.

— Почему ты привёз нашего шамана в оковах? — спросил вождь по-русски ледяным голосом. — Кум-Яхор — голос духов нашего народа. Развяжи его немедленно.

Ермак не шелохнулся. Твердо глядя в глаза вогулу, он ответил:

— Шаман обвинён в предательстве. Он подвёл мой отряд под засаду Кучума. Двое моих людей ранены. Нам очень повезло, что что не погибли все. И твой соплеменник Алып едва не погиб от его коварства.

При упоминании Алыпа лицо Торума-Пека потемнело. Он перевёл взгляд на молодого вогула, и в его глазах мелькнуло недовольство.

— Кум-Яхор служит духам предков, — произнёс вождь, повышая голос, чтобы слышали все. — Духи не бывают предателями. Твои слова — оскорбление нашего рода. Развяжите его сейчас же!

Воздух сделался вязким от напряжения, казалось, хватит искры — и вспыхнет бойня. Причем мы едва ли что-то сможем сделать на открытой местности, когда врагов впятеро больше и они уже направили на тебя стрелы.

— Мы приехали не воевать, — Ермак шагнул вперёд, подняв руки в примирительном жесте. — Мы привезли правду. Пусть скажет Алып, сын твоего рода. Он был там и видел предательство своими глазами. Потом решишь, кто прав.

Торума-Пек посмотрел на Алыпа так, будто тот был для него чужаком, переступившим границу.

— Алып покинул род, чтобы служить чужакам. Его слово мало значит среди нашего народа.

— А если он говорит правду? — возразил Ермак, и голос его стал жёстче. — Если Кум-Яхор предал не только нас, но и ваш род? Ты готов рисковать жизнями своих людей? Чужак может оказаться ближе, чем предатель из своих.

В толпе вогулов пробежал шёпот. Некоторые переглянулись — слова атамана задели их.

Кум-Яхор, до этого молчавший, заговорил на своём языке. Голос его был громок и уверен. Я не понимал слов, но по лицам вогулов было ясно — он взывал к их верности, к традициям предков.

Торума-Пек поднял руку, и шаман умолк. Долгая пауза повисла над берегом. Вождь переводил взгляд с Ермака на шамана, потом на Алыпа. Наконец произнёс:

— Мы выслушаем всех на совете старейшин. Здесь, при всём роде, при свете священного огня. Но сначала развяжите шамана. Он член нашего рода и имеет право предстать перед советом свободным.

Ермак кивнул одному из казаков, и тот подошёл к Кум-Яхору и ножом разрезал кожаные путы. Шаман поднял руки, потирая запястья. На его лице появилась торжествующая усмешка.

— Я же говорил тебе, Ермак, — произнёс он по-русски, достаточно громко, чтобы слышали казаки. — Мой народ знает мне цену. Они за меня.

Но Торума-Пек резко перебил его:

— На совете ты дашь ответы на все обвинения, Кум-Яхор. Если они ложь — русские заплатят за оскорбление. Если правда — ответишь ты, и ответ будет суров. Закон рода не знает пощады к предателям.

В глазах шамана мелькнула тревога, тут же скрытая за маской уверенности. Он поклонился вождю:

— Я готов предстать перед советом. Правда на моей стороне, и духи — мои свидетели.

…Солнце потихоньку скрывалось за верхушками елей. В сгущающихся сумерках стойбище стало ещё более чужим и враждебным. Женщины разжигали большой костёр в центре поселения — там должен был собраться совет.

От решения старейшин зависела не только судьба шамана, но и хрупкий мир между казаками и вогулами. А может быть — и наши жизни.

Со мной два ножа — засапожный и на поясе, и еще пистолет. Но помогут ли они, если что-то пойдет не так — большой вопрос.

* * *

Сумрачный лес обступил поляну со всех сторон. Высоченные ели тянули к небу свои мохнатые лапы, а между стволами клубилась темнота. В центре поляны возвышалась юрта хана Кучума, украшенная старинными узорами и увенчанная полумесяцем. Вокруг неё полукругом стояли юрты поменьше — жилища знати и военачальников.

Кучум восседал на расшитых подушках перед входом в свою юрту. Годы и невзгоды иссушили его лицо, превратив его в маску из морщин и шрамов, но взгляд остался ясным и твёрдым, как клинок. По правую руку от него сидел Карачи-мурза — человек средних лет с умным и хитрым лицом и аккуратной бородкой. Он слегка откинулся назад. По обе стороны разместились другие советники: седобородый Али-бек, молодой и горячий Тимур-мурза, хмурый военачальник Байтерек. Все они украдкой поглядывали на пустое место среди них — там обычно сидел Якуб-бек.

На лицах татар было написано ожидание.

Причем явно не очень радостное.

Тишину нарушили шаги. Из леса вышла процессия — два десятка воинов с мрачными, словно высеченными из камня, лицами. Они шли медленно, размеренно, и в их поступи чувствовалась тяжесть горя и решимость. Впереди шагал глава рода Тагрулы, Сагидулла, старый седой воин. В руках он нёс окровавленный пояс, украшенный серебряной вышивкой — пояс его младшего сына Мурата, павшего в недавнем бою с казаками Ермака на Иртыше.

За Сагидуллой шли его родичи: старший сын Ибрагим с перевязанной рукой — он пострадал в другой схватке, раньше, но рука до сих пор не зажила; брат Сагидуллы, одноглазый Юсуф; молодой Рустам, потерявший обоих родителей в походе. Каждый нёс что-то из вещей погибшего родича. Все оружие казаки забрали с собой в качестве трофеев.

Процессия остановилась шагах в двадцати от ханской юрты. Воины молча начали раскладывать вещи перед ханом. Вскоре перед Кучумом выросла целая груда — безмолвное свидетельство катастрофы.

Сагидулла выступил вперёд. Его голос, хриплый от сдерживаемых эмоций, разнёсся по поляне:

— О великий хан, ты — отец наш и защитник. Мы пришли к тебе с горем. Посмотри на эти вещи — еще несколько дней назад они принадлежали нашим братьям. Двадцать три воина из нашего рода полегли в этой проклятой засаде. Двадцать три! Мои сыновья, братья, племянники… Но пали они не от силы и хитрости русских казаков. Нет! Они пали от дурного совета, от гордыни и глупости того, кто повёл их на западню. Якуб-бек обещал лёгкую победу, уверял, что казаки будут беспечны. Он убедил тебя, о хан, дать согласие на это безумие. И вот результат — наша кровь окрасила снег, а казаки смеются над нами!

Старик поднял окровавленный пояс над головой. Кровь на нем почернела, но ещё была различима.

— Это пояс моего младшего сына Мурата. Ему было семнадцать зим. Он умер с именем Аллаха на устах — но умер напрасно! Не в честном бою, а в ловушке, расставленной нашей же глупостью!

Из пришедшей толпы раздались возгласы:

— Кровь за кровь!

— Где Якуб-бек? Пусть ответит!

— Справедливости, о хан!

Кучум медленно поднял руку, и шум стих. Его взгляд скользнул по собравшимся. Он видел гнев в глазах родичей погибших, настороженность в лицах советников и едва заметное озабоченное выражение в глазах Карачи-мурзы — тот в свое время предупреждал его о последствиях.

От пришедших просто так не избавишься. Прогнать их — будут оскорблены не только они, но и другие татарские рода. К тому же, не так давно было жесточайшее поражение под Кашлыком, когда казаки при помощи своих жутких огнеметов сожгли несколько сот воинов, и пришлось с позором отступать.

— Я слышу вашу боль, — с чувством произнёс хан. — Каждый павший воин — это рана на теле нашего народа. Но скажите мне: разве я послал их на смерть? Разве не доверился совету того, кого считал мудрым?

Карачи-мурза чуть заметно покачал головой. Он помнил, как отговаривал хана от этой авантюры, но Якуб-бек был красноречив, а Кучум жаждал быстрой победы.

Сагидулла сделал шаг вперёд:

— О хан, мы не обвиняем тебя. Ты — наш повелитель, и твоя воля — закон. Но тот, чей дурной совет привёл к гибели наших родичей, должен ответить. Где Якуб-бек? Почему его нет здесь?

Тимур-мурза, молодой и горячий, не выдержал:

— Он бежал прошлой ночью, как трус! Ускакал на запад, как только стало известно о беде!

Толпа загудела. Ибрагим, сын Сагидуллы, вскрикнул:

— Он сбежал! Погубил наших братьев и сбежал, как шакал!

Кучум нахмурился.

— Он ушёл без моего разрешения, — медленно произнёс хан. — Это правда. Он знал, что должен ответить за свою ошибку.

Одноглазый Юсуф выкрикнул:

— Тогда пошли за ним погоню! Верни его, чтобы он ответил перед нами!

Али-бек, старый советник, попробовал урезонить толпу:

— Братья, успокойтесь. Мёртвых не вернуть. Может быть, хватит крови…

— Молчи, старик! — оборвал его кто-то из толпы. — Твои сыновья живы!

Напряжение на поляне достигло предела. Охрана хана напряглась, готовая в любую секунду встать между разгневанными родичами и своим повелителем.

Карачи-мурза наклонился к хану и прошептал:

— Повелитель, они не уйдут без расплаты. Если не дашь им Якуб-бека, могут начаться волнения.

Кучум не отрывал взгляда от Сагидуллы. Старый хан прожил долгую жизнь и знал: власть держится на балансе страха и справедливости. Сейчас чаша весов опасно качнулась.

— Я понимаю вашу боль, — громко сказал он. — И разделяю ваш гнев. Якуб-бек подвёл меня, подвёл всех нас. Его совет оказался ядом, его обещания — ложью. Я, хан Кучум, признаю это перед всеми.

Он встал, опираясь на посох, и выпрямился во весь рост — снова напоминая воина, который когда-то покорил эти земли.

— Сагидулла, положи пояс сына на землю передо мной.

Старик повиновался.

Кучум продолжил:

— По законам наших предков род имеет право на кровную месть. Вы потеряли двадцать три воина. Это тяжёлая потеря, и она требует расплаты. Но Якуб-бек бежал. Этим он признал свою вину.

— Тогда пошли за ним погоню! — крикнул кто-то из толпы.

— Я уже сделал это, — отрезал хан. — И я дам вам то, что в моей власти. Всё имущество Якуб-бека, его юрты, его скот, его золото — теперь принадлежит вашему роду как плата за кровь. Его старший сын Мансур остался здесь. Он не виновен в глупости отца, но если вы потребуете…

Сагидулла поднял руку:

— Нет, о великий хан. Мы не палачи детей. Мальчик не виноват. Мы примем золото и скот, но это не вернёт кровь наших родичей.

— Чего же вы хотите? — спросил хан.

— Мы хотим справедливости, — ответил Сагидулла. — Если Якуб-бек сбежал, объяви его вне закона. Пусть все знают: он предатель и трус. И если он появится на наших землях — его жизнь принадлежит нам.

Кучум кивнул:

— Да будет так. Якуб-бек объявляется вне закона. Его имя будет проклято, его род опозорен. Любой воин имеет право убить его без суда. Это моё слово.

Толпа гулко одобрила. Но Сагидулла не отступил:

— Есть ещё кое-что. Мы требуем, чтобы впредь решения о войне и мире принимались открыто, на совете старших родов. Никогда больше гордыня одного человека не должна стоить жизни многим.

Советники Кучума напряглись — это звучало как ограничение власти. Это был уже вызов.

Карачи-мурза склонился к хану:

— Повелитель, это может укрепить тебя. Пусть роды разделят с тобой ответственность. Мы всегда сможем сделать так, что будет принято то решение, которое нам нужно. А потом все вернется назад, и ты будешь править единолично.

Кучум долго молчал, глядя на пояс у своих ног. Наконец сказал:

— Я стар. Я видел, как рушатся царства из-за гордыни правителей. Пусть будет совет родов. Но последнее слово остаётся за мной.

Сагидулла поклонился:

— Мы согласны, о хан. Ты мудр и справедлив.

Он перевязал себя окровавленным поясом.

— Я буду носить его, пока Якуб-бек не ответит за смерть моего сына.

Напряжение спало, но не исчезло.

Затем Тагрулы ушли, и Кучум обратился к советникам:

— Пусть это будет уроком. Я могу простить ошибку, но не прощу трусости. Якуб-бек предал нас дважды: дурным советом и бегством. Помните это.

Он ушёл в юрту. Карачи остался сидеть, глядя на кровавые пятна на траве.

— Каждая ошибка стоит нам сил, — пробормотал он. — А сил остаётся всё меньше.

Тимур-мурза, проходя мимо, услышал:

— Что ты сказал, Карачи?

— Ничего важного, — ответил советник. — Думаю лишь о том, что зима будет долгой, но весной Искер вернется под власть великого хана Кучума.

— Ты прав, Карачи! — согласился Тимур-мурза. — Так и случится!

Он ушел, но Карачи еще долго смотрел ему вслед. На его губах играла легкая улыбка.

А потом она вдруг превратилась в гримасу злобы и хитрости.

Но только на мгновение. Совсем короткое. Никто ничего не успел заметить.

* * *

…Переводчик-казак Ефим, худощавый парень с обветренным лицом, встал рядом со мной и Ермаком.

— Буду толмачить всё, что скажут.

Я всматривался в полумрак вогульского стойбища.

Мы стояли около большого кедра, что рос в центре стойбища, священного дерева вогулов, увешанного лоскутами ткани и звериными черепами. Около него стоял шаман. Его лицо было мрачным, осунувшимся, с глубоко посаженными глазами, в которых плясали отблески разгорающихся костров.

Род уже собрался. Мужчины сидели полукругом на разостланных шкурах; старейшины — ближе к центру, молодые охотники — по краям. Женщины стояли сзади, их лица едва различались в сгущающихся сумерках. Воздух был натянут, как тетива лука.

Глава рода, Торума-Пек, поднялся с места. Его голос разнёсся над притихшим стойбищем. Переводчик зашептал для нас:

— Слушайте, русские. Мы сами судим своих, но при вас. Мы держим слово о мире. Потому вы и здесь.

Торума-Пек повернулся к соплеменникам, и голос его стал жёстче. Переводчик продолжал:

— Этот человек был нашим шаманом. Он ушёл жить в Кашлык, делил хлеб с русами, разговаривал с их атаманом. Но теперь говорят, что он хотел смерти Алыпа, нашего брата, и русского отряда.

Из полукруга поднялся Алып и заговорил на вогульском.

Переводчик торопливо передал:

— Кум-Яхор выведывал у меня, куда пойдут русские, и велел мне про это молчать. Он один знал, что там будет засада, больше никто. А потом он требовал, чтобы я подчинялся ему, иначе он обещал рассказать обо мне то, в чем я виноват.

Старейшины зашумели. Один из них, старше Торума-Пека, встал и произнёс, обращаясь к Кум-Яхору:

— Ты нарушил два великих запрета! Первый — ты разрушил мир, которого держался род со всеми соседями. Мы не воюем ни с русскими, ни с татарами, и этот мир хранил наших женщин и детей. Второй — ты предал кровь. Алып, сын нашего рода, должен был погибнуть по твоей вине. Это хуже, чем убить брата — это значит отдать брата чужим на смерть!

Кум-Яхор резко вскочил. Глаза шамана горели безумным огнём. Он закричал, брызгая слюной, и переводчик едва поспевал:

— Он врет! Не я виноват! Духи гневаются! Вот он, — шаман тряхнул руками в сторону Алыпа, — он осквернил род! Он спал со вдовой Сыгвы из рода Белой Выдры! Это запрещено! Духи потребовали крови за его грех!

Толпа загудела громче. Несколько женщин ахнули. Алып побледнел, но не отвёл взгляда.

— Да, — продолжал кричать Кум-Яхор, а переводчик торопливо переводил, — казаки мне не братья! Они пришли на нашу землю!

Затем поднял руку Ермак. Все притихли — сам атаман казаков захотел быть свидетелем.

— Мы несколько раз видели, как Кум-Яхор встречался с татарскими разведчиками. Мы следили за ним. Даже когда он говорил, что отправляется к вам, по дороге он выходил и тайно разговаривал с татарами.

Сначала повисла тишина, затем люди зашептались. Голоса становились все громче и громче, пока Торума-Пек не поднял руку, требуя тишины.

Затем старейшины отошли в сторону и образовали малый круг. Их совещание длилось недолго — четверть часа, пока мы стояли в напряжённом молчании. Лишь треск костров да шёпот женщин нарушали тишину.

Наконец старейшины вернулись. Торума-Пек заговорил, сначала обращаясь к Алыпу. Переводчик перевёл:

— Да, ты нарушил запрет отцов. Связь с вдовой из чужого рода — грех. Но это малый грех по сравнению с предательством. Ты не прятался, как трус. Ты не звал смерть на братьев. За твой проступок отдашь три лучшие соболиные шкуры в родовую казну и принесёшь жертву духам рки, чтобы они простили твою слабость.

Алып склонил голову, принимая наказание.

Теперь все взгляды обратились на Кум-Яхора. Старейшины по очереди высказывались, переводчик едва поспевал:

— Он предал брата по крови.

— Хотел пролить кровь русских, с которыми мы поклялись жить в мире.

— Осквернил священный сан шамана, используя духов для низкой мести.

— Он мог втянуть род в войну, обречь женщин и детей.

Торума-Пек сказал последним. Его голос звучал, как удар топора. Переводчик передал:

— Кум-Яхор, ты больше не шаман. Ты больше не вогул. Ты — никто. Если мы оставим тебя в живых, духи отвернутся от всего рода. Каждый младенец, каждая женщина, каждый охотник будет проклят за то, что мы не покарали предателя. Поэтому слушай приговор рода.

Он сделал паузу, затем продолжил:

— Ты умрёшь в воде. На рассвете тебя отведут к Великой реке. Привяжут камни к ногам и бросят в омут. Пусть духи воды сами решат: принять твою душу или выбросить её на берег. Так решил род. Так будет.

В ответ Кум-Яхор расхохотался. Смех его был похож на карканье ворона — хриплый, злой, безумный.

— Глупцы! — выкрикнул он, и переводчик побледнел, передавая слова. — Вы не знаете, с чем столкнётесь! Думаете, всё кончено? Думаете, убив меня, избавитесь от проклятия? Нет! Уже пробудилось то, что спало под водой и в земле! Духи тьмы уже идут! Вы все сгниёте, как гниют корни дерева! А мне духи помогут!

Глава 6

Луна висела над Иртышом белым пятном, и от этого чёрная вода казалась ещё темнее. Я стоял рядом с Ермаком, морщась от пронизывающего ночного ветра. Вогулы выстроились полукругом на краю обрыва — несколько сот человек. Кто близко, кто в отдалении. Женщины с детьми стояли сзади, мужчины впереди. Все молчали.

Кум-Яхора вели четверо воинов его же рода. Старик шёл медленно — не от слабости, а специально, будто доказывая, что никуда не торопится. Седые космы развевались на ветру, костяной амулет на груди постукивал при каждом шаге. Ему было шестьдесят лет или больше. Для здешних мест это глубокая старость, но Кум-Яхор держался прямо, и взгляд его был прозрачным, колючим.

— Гордый, сукин сын, — пробормотал я. — Даже сейчас.

Ермак промолчал, лишь сощурился. Я знал, что он уважает гордость даже во враге. За время знакомства с ним я успел это понять.

Торум-Пек, глава рода, находился у самого края обрыва. Вогул опирался на резной посох, и при лунном свете его лицо с казалось высеченным из камня.

Алып стоял рядом с казаками. Получается, он был ближе к нам, чем к своим землякам. Не знаю, что он об этом думал, но что есть, то есть. Хотя принести компенсацию за незаконную связь с женщиной из другого вогульского рода ему придется все равно. От этого мы спасать его не будем.

— Начинайте, — сказал Торум-Пек на вогульском. Ефим перевел.

Воины принесли камень — серый валун размером с хорошую тыкву. Обмотали его сыромятными ремнями и привязали к ногам шамана. Кум-Яхор стоял спокойно, даже слегка помогая, поднимая ноги. Когда один из воинов слишком сильно затянул ремень, старик оскалился:

— Бережнее. Мне ноги еще пригодятся.

Воин дёрнулся, словно обжёгся. По толпе прошел шорох. Даже сейчас, перед смертью, Кум-Яхора по прежнему боялись.

— Ты больше не шаман нашего рода, — громко сказал Торум-Пек. — Духи отвернулись от тебя, когда ты продал кровь татарам.

Кум-Яхор рассмеялся. Смех был мерзкий и скрипучий, как ржавые петли.

— Духи? Какие духи, глупец? Думаешь, они помогут тебе, когда русские захватят твои угодья? Когда ваши внуки забудут, как ставить чум и выделывать шкуры?

— Мы не вмешиваемся в дела русских, — возразил Торум-Пек. — А они не вмешиваются в наши. Мы не воюем ни с русскими, ни с Кучумом. Их война — не наша.

— Союзники! — скривился шаман. — Волк не бывает союзником оленю. Просто сейчас волк сыт. Или слаб.

Я почувствовал, как напрягся Ермак. Атаману не понравилось, что при нём говорили такое, но сейчас он промолчал. Это был суд вогулов, и мы были лишь свидетелями. Мы сами приняли решение так поступить.

Рядом со мной переступал с ноги на ногу Митька Чёрный, молодой донской казак.

— Максим, — шепнул он. — А шаман утонет?

— Конечно, — ответил я тихо. — Никуда не денется.

— А если не утонет, будет плавать, как деревяшка, даже с камнем на ногах?

— Это будет означать, что духи спасают его. Но я в это не верю.

Воины закончили привязывать камень. Кум-Яхор попробовал шагнуть — ремни держали крепко. Его подвели к краю обрыва. Внизу, метрах в пяти, чернел омут. Вогулы называли такие места «чёрными водами» и верили, что там живут духи, забирающие души утопленников.

— Напоследок что-то скажешь? — спросил Торум-Пек.

Кум-Яхор обвёл взглядом толпу. При свете луны его глаза казались совершенно чёрными, без белков.

— Скажу. Вы все — трусы и предатели. Продали землю и предков за железные ножи и красное сукно. Думаете, русские защищают вас от Кучума? Да они сами Кучума сделали сильным! Татары оставят нам наши обычаи. А эти… — он повернулся к нам. — Эти принесут своих богов, свои законы. Через десять зим вы будете работать на них, не на себя. Через двадцать ваши дети забудут язык отцов.

В толпе зашептались. Алып сделал шаг вперёд.

— Ты хотел убить меня, Кум-Яхор! Ты продаешь жизни людей татарам! Ты хочешь власти, только и всего! Твои слова лживы! Кучум пообещал тебе ее, и ты стал его слугой!

— Я хотел спасти род! — крикнул шаман. — Договориться с сильным, пока не поздно!

— Предавая своих?

— Жертвуя слабыми ради сильных! Так делали предки!

Торум-Пек поднял посох.

— Довольно. Приговор вынесен родом. Кум-Яхор, сын Пахома, ты больше не вогул. Ты — никто. Пусть чёрные воды заберут тебя.

Двое воинов встали рядом. Кум-Яхор выпрямился, расправил плечи. В этот миг облако закрыло луну, стало совсем темно. Потом свет вернулся, и я заметил: старик смотрит прямо на меня. Не на Ермака, не на других казаков — на меня. В его взгляде было что-то странное, словно он знал то, чего не знал никто другой.

— Давайте, — приказал Торум-Пек.

Воины толкнули. Кум-Яхор качнулся, попытался удержать равновесие, но камень потянул вниз. На мгновение он раскинул руки, будто чёрная птица, а потом рухнул в омут.

Всплеск гулко разнёсся в ночи. Брызги долетели до края. По воде пошли серебристые круги и вскоре исчезли.

Мы молча смотрели на чёрную воду. Я начал считать. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Пузырьки. Потом тишина.

Минута. Две. Три.

Мальчишка лет семи вырвался из рук матери, подбежал к краю:

— Он утонул? Совсем?

Мать схватила его, прижала к себе.

Пять минут. Десять.

Ветер стал холоднее. Кто-то закашлял. Ермак стоял неподвижно, как изваяние, готовый ждать столько, сколько нужно

Пятнадцать минут.

Торум-Пек первым пошевелился. Подошёл к обрыву, посмотрел вниз, потом повернулся к роду:

— Свершилось. Кум-Яхор принял чёрные воды. Его имя больше не произносится. Его чум будет разобран, вещи сожжены. Родичи очистятся дымом можжевельника. Все закончено.

Вогулы начали расходиться. Женщины уводили детей, мужчины молчали. Только Алып остался стоять у края.

Торум-Пек подошёл к Ермаку:

— Нам жаль, что так случилось.

— Мы уважаем ваши законы, — ответил Ермак. — Предатель получил по заслугам.

— Останетесь до утра? Ночью дорога опасна.

— Нет. Уйдём сейчас. Прощайте.

Мы спустились к стругам. Казаки молча расселись, взялись за вёсла. Я сел рядом с Ермаком на корме.

— Тяжело было смотреть, — сказал я.

— Война — не бабьи пляски, — ответил атаман. — Предательство карается смертью везде — у русских, у татар, у вогулов.

— Неужели он действительно считал, что вогулам будет лучше с Кучумом, чем с нами? Или он сошел с ума на старости лет?

— Не знаю. Но хорошо, что его сейчас нет. Старая змея кусает больнее молодой. Мы — воины. Наше дело — землю взять, знамя поставить, Кучума разбить. А потом придут священники, воеводы, купцы, царевы бояре — пусть решают, как будет дальше.

… Я проснулся от странного света, льющегося в окно. Сначала решил — пожар, но сияние было холодным, зеленоватым, будто кто-то натянул над небом полотнища из светящегося шелка. Даша спала, до шеи укрывшись шкурой: ночи уже стояли холодные. Я не стал ее будить и вышел на улицу.

Там уже собрались люди. Казаки стояли кучками, крестились, бабы причитали вполголоса. Над Кашлыком, над деревянными стенами острога и темной лентой Иртыша полыхало небо. Зеленые всполохи переходили в желтые, затем в багровые, словно невидимая рука размешивала краски в огромной небесной чаше.

Северное сияние — понял я с запозданием. В прошлой жизни видел его несколько раз, не в этих широтах, и не такое сильное. Сейчас оно было словно живым: красота и жуть в одном.

Ермак, Мещеряк и все остальные стояли здесь же, запрокинув голову и молчаливо всматриваясь в небеса.

— Батюшка Ермак Тимофеевич, гляди! — окликнул атамана один казак. — Знамение какое!

Ермак промолчал, ничего не ответил. Я решил сказать за него.

— Не знамение это, — начал объяснять я. — Свечение верхних слоёв воздуха. Солнце…

— Какое солнце ночью-то? — перебил меня сотник Иван Гроза, размашисто крестясь. — Это души убитые светятся! Наши да татарские, что здесь полегли!

Вокруг согласно загудели. Местные татары жались поодаль, перешёптывались. До меня доносились обрывки их речи — и те считали сияние дурным знаком.

— Эй! — я тихонько позвал Ефима, который знал еще и татарский. — О чем они говорят?

Он вздохнул, подошёл ко мне, взглянул на небо и негромко произнёс:

— Говорят, духи предков гневаются. Небесный огонь — предупреждение. Скоро придёт беда великая.

— Послушайте! — я повысил голос. — Такое в этих краях бывает. Никакие это не души и не духи, а лишь особое свечение воздуха!

— А почему ж раньше не было? — крикнул кто-то. — Который год уж в Сибири, а такое впервые!

Ответить было нечего. Действительно, для этих широт сияние — редкость, нужна сильная солнечная буря.

Небо между тем разгорелось пуще прежнего. К зеленым всполохам прибавились фиолетовые столбы, что тянулись к зениту, переливаясь и дрожа. Казалось, само небо танцует неведомый, космический танец.

— Может, и вправду знак, — пробормотал рядом Матвей Мещеряк. — Может, пора назад, за Камень?

— Или наоборот, — возразил я машинально. — Знак, что правильным путём идём. Сибирь русской делаем.

Но на душе, как говорится, скребли кошки. Даже если знаешь, что тут никакой мистики, находясь в толпе, считающей иначе, неизбежно заражаешься ее эмоциями.

Сияние медленно угасало, сползало к горизонту. Люди начали расходиться, но споры и причитания не смолкали.

— Атаман, — тронул Ермака за рукав Матвей. — Может, молебен отслужить? Чтоб люди успокоились.

Ермак кивнул — да, разумно. Пусть отец Игнатий помолится, святой водой окропит — казакам станет легче.

Возвращаясь в избу, я ещё раз оглянулся на север. Там, над черной стеной тайги, трепетали последние зелёные отблески. Красиво и тревожно.

Даша спала, не шелохнувшись. Я присел на лавку у окна, глядя на догорающее представление. Что бы это ни значило — совпадение или знак судьбы — завтра придётся успокоить людей, вернуть уверенность. С перепуганным войском далеко не уйдёшь.

Хотя… может, они и правы по-своему? Может, это действительно предупреждение? Не от духов, конечно, а от самой судьбы, от хода истории. Кто его знает.

Потом северное сияние погасло. Остались только звёзды и тонкий серп месяца. Обычное сибирское небо ранней осени. Но тревога в душе не исчезла.

* * *

Чёрный омут успокоился. Последние круги давно разошлись, и водная гладь снова стала зеркальной под луной. Берег опустел: вогулы разошлись по чумам, казаки уплыли в Кашлык. Только ветер шевелил прибрежную осоку да где-то ухала сова.

Прошло ещё с полчаса. Луна двинулась к западу, тени от деревьев вытянулись. И тут вода в омуте забурлила. Сначала появились пузыри — целая россыпь, будто омут закипел. Потом из глубины показалось что-то тёмное. Голова. Седые космы облепили череп, как мокрые водоросли.

Кум-Яхор резко вынырнул, жадно хватая воздух. Его руки отталкивались от воды с силой человека, находящегося в состоянии аффекта. Его рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Старик барахтался, пытаясь удержаться на поверхности, но камень тянул вниз. Он снова ушёл под воду.

Под водой тонким лезвием, когда-то под влиянием странного предчувствия зашитым в одежду, шаман резал неподатливые кожаные ремни.

Лёгкие горели, в глазах плясали красные круги. Смерть стояла рядом, протягивая костлявые пальцы. Но старый шаман упрямо резал размокшие ремни. Еще немного… И вот ремень распался на половинки, и старик выскользнул из пут, оставив камень на дне омута.

Он вынырнул снова, уже ближе к берегу. Течение вынесло его метров на двадцать ниже. Кум-Яхор грёб одной рукой — вторая онемела от холода и напряжения. Берег был рядом, но сил почти не осталось. Ледяная вода сковывала движения, тянула вниз почти так же неумолимо, чем камень.

Наконец ноги нащупали твёрдое дно. Шаман пополз на четвереньках, выбираясь на мель. Несколько раз падал лицом в воду, захлёбывался, но полз дальше. Когда река осталась позади, Кум-Яхор рухнул на гальку и долго лежал, хрипя и кашляя.

Потом перевернулся на спину. Луна смотрела сверху, как огромное белое око. Кум-Яхор начал смеяться — тихо сначала, потом громче. Смех был жуткий, звериный, с хрипами и бульканьем: вода ещё стояла в лёгких.

— Думали, старый Кум-Яхор утонет, как слепой щенок? — прохрипел он в ночную тишину. — Думали, камень и чёрная вода сильнее шамана, который десятки зим говорил с духами?

Он попытался встать, но ноги не держали. Тогда пополз в лес, подальше от берега. Надо было уходить до рассвета. Если кто-нибудь увидит его живым, вогулы решат, что духи отвергли их суд, и что тогда будет, неизвестно. Могут сообщить Ермаку, и тот пошлет за ним казаков. Или еще хуже — вогулы решат, что он связан с тёмными силами. Тогда его сожгут или закопают живьём.

В лесу было темнее, чем у реки. Кум-Яхор привалился к стволу старой лиственницы, пытаясь отдышаться. Мокрая одежда липла к телу, холод пробирал до костей. Одна нога осталась босой — унта с ремнём лежала на дне. Но он был жив. Это главное.

Старик нащупал на шее костяной амулет — фигурку духа-покровителя. Она уцелела.

— Спасибо тебе, дух воды, — прошептал он. — Ты помнишь, как я кормил тебя жиром и кровью все эти годы. Ты не забыл.

Кум-Яхор поднялся, опираясь на ствол. Надо было уходить. Подальше от стойбища, от Кашлыка, от всех, кто знал его.

Он брёл через лес, прихрамывая на босую ногу. Каждый шаг давался с трудом. Холод сковывал суставы, мокрая одежда тянула вниз. Несколько раз падал, но поднимался и шёл дальше.

— Трусы… предатели… — бормотал он. — Думают, я умер? Я ещё покажу им…

Луна уже клонилась к горизонту, когда Кум-Яхор пришел к старому охотничьему шалашу. Он знал о нем. Шалаш был маленький, покосившийся, но кое-какую защиту от непогоды давал.

Шаман пошарил руками по земле и нашел то, что искал — спрятанный кремень и огниво. Он долго бился с ними — руки тряслись от холода. Но наконец вылетели искры, появился маленький огонёк. Старик подложил щепки, ветки, бережно раздувая пламя.

Когда огонь разгорелся, он стянул мокрую одежду и развесил сушиться. Шаман сидел у костра и смеялся. Тихо, но страшно.

— Думали, утопили старого шамана. А Кум-Яхор жив. Кум-Яхор помнит. Кум-Яхор не прощает.

Для рода он мёртв. Хуже мёртвого — проклятый. Его имя уже запрещено, его чум сожгут, вещи уничтожат. Все следы сотрут, будто он не жил никогда.

Но он был жив. И пока дышал — не всё потеряно. Кум-Яхор подбросил веток в огонь. Пламя взметнулось, осветив его лицо. В глазах плясали отблески — то ли от костра, то ли от безумия.

— Я вернусь, — прошептал он. — Не как ваш шаман. И тогда посмотрим, кто будет смеяться.

Ночь тихонько светлела. Скоро взойдёт солнце. А он пойдёт дальше, прочь от Иртыша, прочь от тех, кто его предал. Старый шаман, которого считали мёртвым. Человек без рода, без имени, без прошлого.

Но живой.

* * *

Ночь над Кашлыком стояла тихая, безветренная. Луна заливала белым светом острые деревянные стены, сторожевые вышки, крыши изб. Северное сияние скрылось, будто его и не было. Страх уже почти прошел. На дозорной башне двое казаков коротали время за неспешным разговором — Семка Усатый и молодой Васька, которого поначалу из-за юных лет не хотели брать с собой в сибирский поход.

— Холодно становится, — поёжился Васька, плотнее запахнув кафтан. — Скоро зима.

— Это ещё не холод, — усмехнулся Семка. — Вот когда Иртыш встанет, тогда начнется настоящая зима.

Вдруг Васька схватил товарища за рукав:

— Слышишь? Конь!

Семка прислушался. И вправду, со стороны леса донёсся цокот копыт. Одинокий всадник приближался к острогу.

— Дозор наш? — предположил Васька.

— Какой дозор, дурья башка? Все наши внутри. Да и едет один, неужто не понимаешь?

Казаки с пищалями наготове вгляделись в темноту за стенами. При лунном свете стала видна фигура всадника. Он ехал шагом, не таясь, прямо к воротам.

— Стой! — крикнул Семка. — Кто таков?

Всадник остановился в десяти саженях от ворот. Теперь его было хорошо видно. Татарин средних лет, может, чуть за сорок, с жидкой тёмной бородкой клинышком по-татарски. Одет богато, на голове — соболья шапка, сапоги из тонкой кожи с загнутыми носами. Конь под ним тоже был хорош — караковый жеребец, сильный, поджарый.

— Я приехал к Ермаку Тимофеевичу, — сказал всадник по-русски. Говорил с заметным акцентом, но понятно. — Откройте ворота.

— А ты кто таков, чтоб мы тебе ворота открыли? — крикнул Семка. — Может, ты лазутчик Кучумов?

Всадник нервно дёрнул поводья. Конь заплясал на месте. В лунном свете лицо приезжего было явственно видно: глаза беспокойно бегали, на лбу блестела испарина, хоть ночь и холодна.

— Я Якуб-бек. Я был советником хана Кучума. Теперь я хочу жить… прошу защиты. Мне нужно видеть атамана.

* * *

Глава 7

Я проснулся от шума во дворе. Ночь стояла прохладная; сквозь щели в ставнях пробивался дрожащий свет факелов. Накинув кафтан, я вышел из избы.

В остроге — в обнесённой частоколом части Кашлыка, где стояли избы атаманов и есаулов, — собиралась толпа.

Посреди двора стоял татарин в богатом, хоть и помятом одеянии. Руки его были связаны спереди сыромятным ремнём. Рядом переминался с ноги на ногу казак из караула, держа под уздцы великолепного аргамака — жеребца с мощными ногами и горделиво изогнутой шеей. Даже в полумраке было видно: конь стоит целого состояния.

Из своего жилья вышел Ермак. Рядом с ним стоял Матвей Мещеряк, Прохор Лиходеев, Лука Щетинистый, и другие из числа руководства отряда. Простые казаки толпились поодаль, перешёптывались и разглядывали пленника.

— Что происходит? — спросил я, протискиваясь поближе.

Ермак повернулся ко мне, почесав бороду.

— Татарский перебежчик. Якуб-бек, советник хана. Ищет у нас спасения — видно, Кучум на него зол. А что с ним делать — надо думать.

Прохор Лиходеев развел руками.

— Доверять ему нельзя, это точно. Но рассказать что-то полезное может. Всё-таки один из ближайших к Кучуму людей. Чёрт его знает, что у них там стряслось.

— Вопрос в том, что именно он утаит, — задумчиво сказал Ермак. — Надо будет говорить осторожно. Надо будет выяснить, что Кучуму известно про наши силы, и узнать про татарские замыслы.

Лиходеев кивнул:

— Делать это надо обязательно. И еще ворота закрыть, никого не выпускать. Наверняка среди местных найдутся шпионы Кучума — испугаются, что перебежчик их сдаст, и попробуют сбежать. Чем меньше народу будет знать о нём, тем лучше.

Матвей Мещеряк двинулся к толпе казаков.

— Я скажу всем, кто видел, чтобы языки за зубами держали. И с коня сбрую надо снять — больно богатая, сразу видно, чей. И поставить отдельно от остальных лошадей.

Он ушёл, а я обратился к атаману:

— Всё верно говорит, Ермак Тимофеевич. Только лучше не просто закрыть ворота, а приглядеть за теми, кто вдруг решит из Кашлыка внезапно уйти. Это и будут шпионы: или за свою жизнь испугаются, или к Кучуму помчатся докладывать.

— Дело говоришь, — подтвердил Ермак и повернулся к помощникам: — Прохор, Лука, дайте указания. На ворота поставьте самых сметливых, пусть следят за каждым.

Вдруг меня осенила мысль:

— Ермак Тимофеевич, догадываюсь, кто это может быть!

— Кто? — нахмурился атаман.

— Думаю, это тот самый советник, что подстроил засаду, когда мы проверяли вогульского шамана на предательство. Тогда целый татарский отряд полёг. Наверное, Кучум за это и в гневе, вот бек и сбежал. Просто так вельможи не бегут — причина должна быть серьёзная!

Ермак прищурился:

— Верно. Надо будет проверить. Хотя признаться он вряд ли решится — страшно. Скажет только, когда совсем прижмёт.

Якуба отвели в большую избу, где обычно собирался круг. Усадили на лавку у стены. Я устроился напротив, рядом с Ермаком. По правую руку от атамана сел Мещеряк, рядом — Прохор Лиходеев. Переводчик не понадобился: татарин, к моему удивлению, сносно говорил по-русски.

— Ты знаешь, кто мы? — спросил Ермак.

Якуб поднял голову. Лицо у него было умное, в глазах усталость и напряжение.

— Лично не видел никого из вас. Но ты, должно быть, Ермак. О тебе много говорили при дворе хана, описывали внешний вид.

Ермак усмехнулся в бороду:

— Чтобы первым делом убить, когда начнется схватка?

Якуб потупился:

— И это тоже.

Потом перевёл взгляд на меня:

— А ты — тот самый казак Максим, который делает оружие и хитрые вещи.

Мещеряк удивлённо поднял брови:

— Откуда знаешь?

Якуб чуть улыбнулся:

— По глазам видно. Умные они…

Казаки рассмеялись. Даже суровый Ермак улыбнулся.

— Так что, а у нас глаза глупые? — шутливо спросил Мещеряк.

— Нет, нет, что вы! — смутился татарин. — Не то хотел сказать…

Ермак поднял руку:

— Ладно, хватит. Почему сбежал от Кучума?

Якуб помолчал, потом тихо сказал:

— Хан стал непредсказуем. В любую минуту можно ждать смерти по его прихоти.

— Это мы и без тебя знаем, — заметил я. — Но странно всё это. Не ты ли устроил засаду на реке, где полегли татары? Мы все равно это выясним.

Якуб долго молчал, потом признался:

— Да. Я.

— Так вот из-за чего ты здесь! — воскликнул Лиходеев. — Почему сразу не сказал?

— Побоялся, — честно признался татарин.

Он тяжело вздохнул и продолжил:

— В том отряде было много людей из рода Тагрулы. Их родичи потребовали у хана моей головы. А Кучум им не откажет — ему нужна их поддержка, да и сам захочет показать, что бывает с теми, кто ошибается.

— Что ещё расскажешь? Где сейчас Кучум? — спросил Ермак.

— Он недалеко. Не в Барабинских степях, как вы думаете. С ним около двухсот воинов и личная стража. Сейчас рядом с ним мурза Карачи — тот самый, что заманил в ловушку вашего атамана Ивана Кольцо.

При упоминании погибшего товарища лица казаков потемнели.

— Продолжай, — жёстко велел Ермак.

— Татары готовятся к большому наступлению. Весной, когда реки вскроются. Но теперь иначе: готовят войлок и другую защиту против ваших «огненных труб», запасаются смолой, серой, всем, что горит. Карачи умен и хитёр. Многие его не любят, но деваться некуда — он правая рука хана. Хотя зря Кучум ему доверяет: Карачи ищет поддержки в Бухаре и может сам пожелать стать правителем.

Мы переглянулись. Все сходится. Об этом мы слышали и раньше, пусть и не так точно. А то, что мурза Карачи стал вторым человеком после хана — новость.

— Отведите его в отдельную избу, — распорядился атаман. — Поставьте двойную охрану. И чтобы ни с кем не говорил без моего ведома.

Когда Якуба увели, мы остались втроём. За окном начинался рассвет.

— Что думаешь, Максим? — спросил Ермак.

Я вздохнул:

— Про засаду он сказал правду — хотя если б не надавили, не признался. Значит, и остальное может быть правдой. Если татары готовят войлок против наших огнеметов и собирают горючее, надо готовить ответ.

— Будем думать, что можно сделать. Опасно, что они теперь меньше боятся нашего огня. И еще хуже то, что сами хотят использовать огонь. Стены Сибира — деревянные. А дерево — горит.

— Посмотрим, что теперь будут делать татары, — добавил Мещеряк. — Как быстро узнают, что он здесь.

На том и решили. Я вернулся в избу, под бок спящей Даши, и закрыл глаза.

…Я проснулся с первыми лучами солнца. Думал, что голова будет гудеть от недосыпа, но нет. То ли организм настолько прочный, то ли воздух такой… особенный. Я и раньше замечал, что не в городе спится лучше, высыпаешься быстрее — на моей даче это уже хорошо чувствовалось.

А если в каком-нибудь походе, вдали от цивилизации, то на сон надо времени еще меньше. Может, конечно, я один такой, хотя, по разговорам, многие это замечали. Ну а здесь пока что ни фабрик, ни заводов, сплошная экология.

Это надо менять, пошутил я.

Мысли вернулись к ночному перебежчику. То, что он рассказал нам, заставляло серьёзно задуматься. Кучум с Карачи были не дураки: после недавнего боя, когда мы отбились с помощью самодельных огнемётов, они сделали выводы. Теперь их воины готовили войлочные накидки, промазанные глиной и залитые водой, и наверняка что-то еще. К тому же они собираются сами использовать огонь против нас: жечь колья частокола, спалить деревянные городские стены.

Я потер виски, пытаясь сосредоточиться. Пороха после взрыва склада почти не осталось — жалкие крохи, которых надолго не хватит. Арбалеты — вещь хорошая, но будет ли их достаточно против превосходящего в десятки раз по численности противника…. И огнемёты… неужели теперь они совсем бесполезны?

Нет, сказал я себе, вставая и выходя на улицу. Войлочная накидка достаточно долго держит обычное пламя, но его можно сделать жарче и яростнее. Я уже придумал добавлять в огненную смесь железные опилки — они раскалятся и будут прожигать защиту. Но нужно еще кое-что.

Селитра.

А добывать ее можно здесь только в селитровых ямах, так называемых селитряницах.

Что это такое?

Селитряницы представляли собой особые ямы или закутки, куда складывали органические отходы. Со временем из этих масс постепенно образовывалась и вымывалась селитра (то есть нитраты). В средних веках такие сооружения устраивали просто и незатейливо.

Селитровая яма — это неэстетично, но зато дешево, надежно и практично, как говорил классик.

Ямы копали подальше от жилья и колодцев, потому что вонь от них стояла невыносимая. Обычно их располагали на подветренной стороне. Форма была прямоугольная или овальная, глубиной около полутора метров, длиной два — три метра и шириной до двух. Иногда вместо ям делали крытые сараи с земляным полом, чтобы дожди не смывали содержимое.

На дно клали дренаж — солому, ветки. Сверху укладывали слоями навоз, землю, золу, кухонные отбросы и даже падаль. Всё это регулярно поливали мочой и водой, чтобы поддерживать нужную влажность. Раз в несколько недель массу перемешивали, следя за тем, чтобы она не пересыхала, но и не превращалась в сплошное болото.

Созревала такая масса от полугода до года. Чем теплее и суше было лето, тем быстрее образовывалась селитра. Когда приходило время, содержимое ям вынимали и выщелачивали водой: массу заливали, жидкость сливали в отдельные чаны и затем выпаривали, получая белые кристаллы — нитраты.

Количество селитры зависело от размера ямы и правильности ухода. Из одного кубометра массы удавалось получить до трёх — пяти килограммов сырой селитры за срок от полугода до года. Четыре ямы размером примерно два на три метра при глубине полтора метра могли дать около шестидесяти — ста килограммов в год. Это было не так уж много, но для небольшого отряда в несколько сот человек — существенная прибавка к запасам. Селитра в первую очередь нужна для пороха. Но поскольку серы для его изготовления сейчас нет, она пойдет в «огненную смесь» для увеличения ее температуры.

Если мы заложим сейчас четыре селитряницы, то к концу лета — осени можно будет ожидать десятки килограммов сырой селитры, а к зиме через год уже появятся уже и большие «рабочие партии», пригодные для изготовления пороха и огненных смесей.

Таким образом, селитряницы — дело грязное и тяжёлое, но они могли обеспечить наш отряд собственной селитрой. Объёмы будут невелики, не тонны, однако для осаждённого города это огромный объем, тем более что серу мы когда-нибудь разыщем. Не может она от нас бегать до бесконечности!

Если принять ориентировочно, что селитра составляла около семидесяти процентов массы готового пороха, то из шестидесяти килограммов сырья можно было получить примерно восемьдесят — восемьдесят шесть килограммов годного пороха. Этого хватит на тысячи зарядов. Для ручного огнестрела, пищалей или пистолетов, где навеска составляла всего несколько граммов, такой запас обеспечивал примерно от шести с половиной до одиннадцати тысяч выстрелов. В случае лёгких пушек или фальконетов, где требовалось уже по двести — пятьсот граммов на залп, этих запасов хватило бы примерно на сто шестьдесят — четыреста выстрелов в зависимости от калибра и силы заряда.

Я уже поднимал этот вопрос перед Ермаком месяц назад, но тогда речь шла о порохе. Дело быстро зашло в тупик: серы не было, огнеметы я пока еще не выдумал, и Тимофеич категорически возражал. «Селитровые ямы — это ж из дерьма добывать придётся!» — помню, как он поморщился. «Казаки на такое не пойдут, да и прочие носы воротить будут». «Какой смысл в этом — порох все равно делать не можем!».

Тогда я отступил. Но теперь выбора не оставалось. Поэтому я решительно направился к атаману.

— Тимофеич, нам нужна селитра, — начал я без предисловий, войдя к нему в избу. — Срочно. Надо закладывать селитровые ямы.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд:

— Опять за своё? Я все понимаю, но казаки в говне ковыряться не станут. И порох с одной селитрой не сделаешь.

— Не для пороха, — поспешил уточнить я. — Для огненной смеси. Якуб говорил — они готовятся к нашему огню. А если добавить селитру, пламя станет жарче, и защита станет помогать гораздо хуже.

Ермак задумчиво погладил бороду.

— Ты уверен?

— Уверен. И потом, порох у нас рано или поздно появится: серу добудем, она в Сибири есть точно, надо только искать. Но селитра готовится долго, минимум полгода в ямах. Начать нужно сейчас.

— Ладно, — произнёс атаман. — Но кто этим займётся? Казаки точно не пойдут, честь не позволит.

— Найдём людей, — заверил я. — Давай позовём старосту, потолкуем с ним.

Скоро явился наш староста Тихон Родионович. Он ведал всеми небоевыми людьми в нашем стане. Раньше он командовал еще и кузнецами да плотниками, но теперь их передали мне, под мое управление.

— Тихон, — сказал Ермак, — дело есть. Нужно селитровые ямы закладывать. Максим утверждает, без этого Кучум нас задавит. Ты знаешь, что это такое? Я, к сожалению, да. Доводилось в молодости охранять. Хоть и недолго, но запах до сих пор помню.

Староста нахмурился.

— Селитра… знаю я, как её добывают. У нас в Устюге один мужик промышлял этим — так за версту вонь стояла.

— Именно, — подхватил я. — Где вонь — там селитра. Надо копать ямы, класть слоями навоз с землёй и золой, поливать мочой. Потом выщелачивать и выпаривать.

— Станут твои этим заниматься? — спросил Ермак.

— Без особого желания, — покачал головой Тихон. — И так работы по горло, а тут ещё в дерьме по колено. Заставить можно, но работать будут медленно. Толку будет мало.

— А если благодарить их за это? — предложил я. — Больше еды, новая одежда, долю от трофеев… И браги наливать…

Была мысль сказать, что из нашего спирта, если его разбавить до сорока процентов водой, можно получить напиток, который решит массу вопросов, но тут же одернул себя. Решить-то он может и решит, но создаст не меньше. Спаить отряд Ермака — не совсем то, чего бы мне хотелось.

Ермак вздохнул, но выбора не было.

— Сделаем так, — решил он. — Кто будет работать на селитре — двойная порция мяса и хлеба, чарка браги в день. Дадим что-нибудь из трофеев. И от прочих работ освободим.

Тихон почесал затылок:

— Попробую поговорить. Приказывать не хочется, сначала попробую миром. Человек десять наберётся.

— Вот и ладно, — сказал я. — Я покажу, как устроить ямы. Место выберем подальше от жилья, с подветренной стороны.

К полудню Тихон привёл восьмерых «добровольцев». Вид у них был невесёлый — шли на это дело не от хорошей жизни, хотя некоторые улучшенной кормежке и алкоголю, похоже, радовались.

— Дело грязное, спору нет, — сказал я. — Но без него нам не выстоять. Ермак пообещал наградить лучших после победы.

Принялись за работу. Я разметил четыре ямы, по два на три метра, глубиной полтора. Объяснил: на дно — солома для дренажа, дальше слоями навоз, земля, зола. Каждый слой поливать мочой, раз в неделю осторожно перелопачивать, чтобы воздух поступал. Через полгода будем выщелачивать и выпаривать.

На этом пока и остановились.

Я ушел, оставив рабочих с Тихоном Родионовичем. Вернулся в мастерскую, но там было много людей, стоял шум, а мне хотелось поразмышлять. Поэтому я пришел в свою избу. Даша находилась, как обычно в середине дня, в лекарне, поэтому меня никто не отвлекал.

У меня возникла мысль: а что если не просто закопать навоз в яму и ждать год, пока всё это перепреет, а ускорить процесс? В деревнях были навозохранилища, где куча навоза греется сама собой. Я знаю, что в гниющей массе идёт реакция, выделяется тепло. Так почему бы не помочь этому теплу удержаться?

Я набросал схему: несколько ям в земле, но не под открытым небом, а внутри деревянного сарая. Стены из брёвен, крыша соломенная, щели законопачены мхом или чем-то еще. Снаружи сарай тесно примыкает к печи. Печь можно топить не так уж сильно — пусть она греет сам воздух внутри и стену. В ямах будет не минус тридцать, как на улице зимой, а ноль, или даже плюс пять. Для процесса этого хватит. Тогда масса не встанет колом, а будет продолжать зреть всю зиму.

Мысль казалась простой и очевидной, но в то же время чертовски смелой. Я знал, что для выделения нитратов нужны бактерии, а бактерии не любят мороз. Значит, единственный способ — не дать мерзлоте всё заморозить. В условиях Сибири это выглядело почти чудом, но чудом, которое можно устроить руками.

Я прикинул расчёты. Обычная селитряница размером два на три метра, глубиной полтора, давала пятнадцать — двадцать пять килограммов сырой селитры за год. У нас ямы уже выкопаны четыре штуки. В идеале, к следующей осени можно было рассчитывать на шестьдесят — сто килограммов. Но если мы устроим «тёплый сарай», то процесс не остановится зимой, и первые партии можно будет добыть уже к маю. Пусть не весь объём, но хотя бы двадцать — тридцать килограммов. Это уже что-то!

Я зашёл в избу к Ермаку. Услышав скрип двери, поднял голову. С ним был еще и Мещеряк.

— Ну что, Максим, опять со своими мудрёными мыслями?

Я опёрся на стол и развернул бумагу с наброском.

— Смотри. Это не просто ямы. Это селитряные сараи. Если сделать навес, утеплить стены и поставить печи, процесс не остановится зимой. Весной мы сможем получить первую партию.

— Печи? — Ермак нахмурился. — Дрова жечь ради вони? Да люди меня проклянут.

— Дров уйдёт не очень немного, — возразил я. — Не костры палить, а просто греть стенку.

Мещеряк, сидевший в углу, покосился на меня:

— Ну а если твоя задумка не сработает? Будем только вонь терпеть да дрова жечь зря.

Я глубоко вздохнул.

— Тогда к осени получим селитру обычным порядком. Мы ничего не теряем. Но если выйдет, как я думаю, то уже весной у нас будет тридцать килограммов. Если найдем серу, это три сотни выстрелов из пушек или до десяти тысяч зарядов для пищалей. Представьте себе: татары пойдут в наступление, а у нас снова гремит огонь.

Повисла тишина.

— Ты говоришь складно, — наконец сказал Ермак. — Ладно. Попробуем. Но люди будут недовольны.

…Через неделю на восточной окраине Кашлыка появится новый сарай. Длинный, низкий, с крышей из дерева и соломы. Внутри — четыре ямы, каждая укрыта настилом. Я прикажу уложить дно соломой, насыпать слой золы, сверху навоз, перемешанный с землёй и кухонными отбросами. Всё это надо будет поливать водой и мочой, чтобы не пересыхало. Запах будет — просто ужас, но деваться некуда.

Я объясню людям, как ухаживать за массой: раз в неделю ворочать, следить, чтобы не пересыхало. Снаружи к сараю будет примыкать печка, которую придется зимой топить раз в день, чтобы внутри держалась плюсовая температура.

…Таким образом, очередная маленькая победа.

На все твои средневековые хитрости, господин Кучум, мы найдем чем ответить, думал я, сидя на бревне. Эх, найти бы еще серу. Ну да ладно, жаловаться не будем. Приходите, татары, по весне. Встреча будет просто зажигательной. Настоящая огненная вечеринка.

Я думал это, сидя на бревне напротив будущего «селитряного сарая», и тут услышал доносящиеся от городских ворот…

— Стой! — со злостью закричал кто-то.

А потом раздался выстрел.

Глава 8 * * *

…Холодный ветер трепал полотнища ханских шатров, раскинутых в лесной глуши в тридцати верстах от Кашлыка. Сосны и ели окружали стан плотной стеной, словно пытаясь укрыть ставку хана Кучума. Дым от костров поднимался к серому небу, теряясь среди мохнатых ветвей. Воины-татары сидели у огней небольшими кучками, негромко переговариваясь и изредка поглядывая в сторону большого шатра, где находился их повелитель.

Кум-Яхор брёл сквозь чащу, цепляясь пальцами за шершавую кору. Его одежда, ещё утром бывшая священным облачением шамана, высохла у костра, но вид у нее был теперь жалкий, словно ее владелец побывал на том свете и вернулся обратно.

Впрочем, все почти так и случилось.

Татарские дозорные заметили его издали — трудно было не увидеть человека, который идет, не прячась. Двое воинов преградили путь, направив сабли ему в грудь.

— Мне нужно к хану, — прохрипел Кум-Яхор на татарском. — Скажите Кучуму: старый вогул принёс вести.

Воины переглянулись. Молодой по прежнему недоверчиво смотрел на шамана, но второй, постарше, всмотрелся в измождённое лицо и решил доложить о появлении близ лагеря постороннего.

— Жди здесь, — велел он и направился к ханскому шатру.

Кум-Яхор сел на поваленное дерево. Ему было холодно, но ещё сильнее жгло предательство родичей — он называл это именно так. Сорок зим он был голосом духов, вел охотников тайными тропами, лечил и провожал умерших. И всё рухнуло в один день.

Из шатра вышел воин и жестом подозвал его. Кум-Яхор поднялся, прошел за ним, и, откинув тяжёлый полог, шагнул внутрь.

В шатре было жарко от жаровен. На коврах полулежал хан Кучум. Справа от него сидел мурза Карачи — его хитрая улыбка хорошо виднелась в полутьме шатра.

Кучум окинул взглядом жалкую фигуру и усмехнулся.

— Вот как встречает татарский хан своих помощников, — сипло произнёс Кум-Яхор, тяжело опускаясь на колени. — Еще вчера я чудом не дал утащить себя существам нижнего мира, которые решили, что мне пора к ним.

— Ты сам выбрал свою судьбу, — спокойно ответил Кучум. — Ты умный человек, и знал, на какой риск идешь. Я не звал тебя, ты сам пришёл с вестями о казаках. Что случилось? Почему ты здесь?

Шаман поднял голову. Его глаза горели странным, почти безумным огнем.

— Ермак рассказал моему народу, что я сообщил тебе о движении казаков. В засаде на реке должен был погибнуть один из вогулов. Старейшины решили, что я нарушил закон предков, хотел привести одного из своих в руки смерти и предал нейтралитет. Они кинули меня в омут. Но духи воды не приняли меня. Я выплыл и пришёл сюда.

— Жестоки твои родичи, — заметил Карачи с тенью усмешки.

— Не жесточе ваших, — огрызнулся шаман.

Кучум задумчиво погладил бороду.

— Зачем ты пришёл? Что может дать хану изгнанный шаман? Я, конечно, тебя не брошу. Ты, если не захочешь куда-то уйти, можешь оставаться среди нас, у тебя будет вдоволь еды, и спать ты будешь в теплом шатре, на мягких шкурах. Я помню твою помощь. Но, судя по твоему лицу, ты хочешь чего-то другого. В твоих глазах горит пламя мести. Не так ли?

Кум-Яхор выпрямился. В этот миг в нём снова проступил тот самый человек, что некогда внушал уважение и страх.

— Я знаю свой народ, — сказал он твёрдо. — Знаю, как думают вогулы, чего боятся, во что верят. Я знаю каждую тропу, каждое святое место, каждого духа-хозяина.

— Вогулы держат нейтралитет, — перебил Карачи. — Какая от них польза?

— А если они перестанут быть нейтральными? — в голосе шамана зазвенели хищные нотки. — Если возненавидят казаков настолько, что сами начнут охотиться на них?

Кучум подался вперёд. Карачи удивленно поднял брови.

— Продолжай, — велел хан.

— Ермак не трогает мирных без нужды, — возразил мурза. — За что вогулы будут ему мстить?

Кум-Яхор усмехнулся, и страшная усмешка перекосила его лицо.

— Ермаку и не нужно проливать кровь. Достаточно, чтобы вогулы поверили, будто это сделал он.

В шатре повисла тишина. Кучум прикрыл глаза, Карачи неотрывно следил за шаманом.

— Ты предлагаешь обмануть? — медленно произнёс хан.

— Я предлагаю войну чужими руками, — ответил Кум-Яхор. — Если вогулы пойдут на войну, Ермаку будет очень плохо. Лесная война — не полевая битва. Смерть будет приходить из-за каждого дерева, стрелы полетят из ниоткуда, древние проклятия будут насылать на людей болезни.

— Но твой народ изгнал тебя, — заметил Кучум. — Они не станут слушать предателя.

— Мне и не нужно, чтобы они слушали меня, — покорно склонил голову шаман. — Достаточно, чтобы они возненавидели Ермака. Каждый охотник, каждая женщина, каждый ребёнок будет желать казакам смерти.

Кучум распрямился. Карачи придвинулся ближе. В шатре стало так тихо, что слышно было потрескивание углей и крик ворона снаружи.

— Как же это сделать? — голос хана прозвучал очень заинтересованно.

Шаман поднял голову. В его глазах плясали отблески пламени, превращая лицо в жуткую маску.

— Я знаю, как, — сказал он.

* * *

…Услышав выстрел, я вскочил и побежал к воротам. Из оружия у меня с собой был только засапожный нож, но оставаться в стороне я не мог. У ворот уже собралась толпа.

На земле, за стеной Кашлыка, лежал человек в татарском халате, под ним растекалась тёмная лужа. Пуля вошла между лопаток — стрелок не промахнулся.

Купец. Один из многих, которые приплывали на лодках в городок и привозили с собой товары. Имя его я не знал, только запомнилось, что он торговал шкурами.

— Что тут стряслось? — раздался знакомый властный голос.

Толпа расступилась. Сюда шел Ермак, за ним спешили сотники.

— Купца застрелили, батька, — доложил охранявший ворота казак. — Вот Митрофан стрелял, — он кивнул на пищальника на стене.

— За что? — нахмурился Ермак.

Прохор уже присел возле тела, обшаривая карманы. Его человек, молодой казак Федька Лисица, торопливо заговорил:

— Я за ним глядел, как велел Прохор. Купец с утра возле острога крутился, с охраной всё пытался поговорить. А затем, похоже, как прознал про… — Федька замялся, бросив взгляд на атамана, — про важного гостя нашего, сразу кинулся к лодке. Товар бросил, только самое ценное забрал. Мы его остановили — он нож схватил и побежал к воде. Митрофан и выстрелил.

Речь шла, понятное дело, про Якуб-бека. «Важный гость». Ну да, важный. И гость, как его еще назвать.

— Стало быть, лазутчик? — Мещеряк сплюнул. — Кучумов пёс?

Лиходеев кивнул:

— Похоже на то. Наверное, он давно на хана работал. Хорошо прятался, мы его за обычного торговца принимали. А как прознал про Якуба — перепугался. Решил, что тот знает про него. Вот и решил бежать, пока его не раскрыли. Да заметался и сгубил себя.

* * *

Юрта мурзы Карачи стояла поодаль от ханской ставки. Внутри горел очаг, бросая неровные тени на войлочные стены. Карачи сидел на богато расшитых подушках, его острый взгляд изучал старого вогула, который сидел напротив него.

— Понимаешь, почему Кучум сказал, чтобы я занялся тем, что ты ему предложил?

Губы Кум-Яхора растянулись в улыбке.

— Нет, — сказал он с некоторым вызовом.

— Подумай, — тоже улыбнулся Карачи. — Подумай хорошенько. Ты ведь старый и мудрый. И смерть тебя не берет. Хотя, если ей помочь, то у нее получится увести тебя в подземный мир. Но если ты будешь правильно себя вести и все понимать, ее никто не позовет. Как же мне поступить?

— Думаю, что ее звать не стоит, — улыбнулся Кум-Яхор. — Я только что побывал в ее объятиях, и они очень холодны. Чего ты хочешь, мурза?

Карачи усмехнулся и налил себе кумыса из серебряной чаши.

— Кучум пообещал тебе еду и защиту, но ты же понимаешь, что сейчас ты никому не нужен. Да, твое предложение… интересно. Но велик шанс того, что могут узнать, что ты жив и с нами. Поэтому есть риск, что вогулы поймут, чьих рук это дело. И тебя будет проще снова отправить в темные дали, чем кормить и охранять.

— Я много чего могу, — хмыкнул шаман. — Когда я был с вогулами, то не мог быть близок с темными духами. Но теперь все иначе. То, что я вам предложил — не последняя моя мысль.

— И все-таки подумай о том, что я сказал, — улыбнулся Карачи. — Какими бы умными твои мысли не были, риск от твоего присутствия здесь может все перевесить.

— И что же делать? — по-прежнему спокойным голосом спросил шаман.

Спокойным, потому что он умел скрывать свои эмоции.

Карачи встал и подошел к шаману, обходя его по кругу, как волк обходит добычу.

— Видишь ли, Кум-Яхор, если ты хочешь, чтобы у тебя все было хорошо — то есть, чтобы ты не кормил рыб на дне реки — ты должен стать моим человеком. Моим доверенным лицом. Глазами и ушами там, где я сам быть не могу.

— Зачем тебе это нужно, мурза? — спросил шаман.

Карачи остановился и посмотрел на старика сверху вниз.

— Хороший вопрос. Что ж, отвечу. Я получаю того, кто не связан местными узами верности. Того, кто зависит только от меня.

Он вернулся к своему месту и сел.

— Меня здесь очень не любят. Окружение хана считает меня выскочкой. Говорят за спиной, что я слишком молод, слишком дерзок. Что хан слушает только меня, а это неправильно. Старые беки и мурзы шипят, как змеи, когда я прохожу мимо.

Кум-Яхор долго молчал, потом его глаза словно потемнели, и он пристально посмотрел на Карачи.

— Я вижу… — начал он медленно. — Вижу, что ты очень умный, мурза Карачи. Умнее всех, кто окружает хана. Ты по праву занимаешь свой высокий пост. Духи показывают мне…

Шаман закрыл глаза и покачался. Карачи подался вперед. С обычной своей улыбкой, но явно заинтересованный.

— Что говорят тебе духи, старик?

— Вижу… великое будущее. Ты мог бы стать преемником хана Кучума. Когда придет время, когда старый хан уйдет к предкам. Никто не справится с Сибирью лучше тебя. Ни сыновья Кучума, никто. Только ты. Вижу… вижу тебя на троне, и вся Сибирь склоняется перед тобой. От Урала до великих восточных рек.

Карачи откинулся назад, и на его губах заиграла довольная улыбка.

— Ты правильно говоришь, шаман. Очень правильно. — Он отпил из чаши и задумчиво посмотрел на огонь. — Кто знает, что случится в будущем? Сейчас казаки Ермака идут по нашей земле, хан стареет с каждым днем, а его сыновья… кто знает, какая у них судьба.

Мурза встал и подошел к выходу из юрты, откинул полог и посмотрел на темнеющее небо.

— Времена меняются, Кум-Яхор. Старый мир уходит. Русские приносят порох и ружья, а мы все еще держимся за луки и сабли. Нужен кто-то, кто понимает новое время. Кто-то, кто может и воевать, и договариваться. Кто-то вроде меня.

Он повернулся к шаману.

— Итак, твой выбор, старик. Служить мне и жить, видеть своими глазами, как сбудутся твои пророчества. Что скажешь?

Кум-Яхор склонил седую голову.

— Я буду служить тебе, мурза Карачи. Мои глаза — твои глаза. Мои уши — твои уши. Духи показали мне твою судьбу, и я хочу быть рядом, когда она исполнится.

Карачи кивнул.

— Мудрое решение. Встань. С этого дня ты под моей защитой. Никто не посмеет тронуть тебя без моего приказа. Но помни — предашь, и смерть в реке покажется тебе милосердием по сравнению с тем, что я с тобой сделаю.

— Я понимаю.

Старый шаман снова закрыл глаза, и в юрте воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев в очаге. Где-то вдали выл волк, и этот вой казался предвестником грядущих перемен, которые навсегда изменят судьбу Сибирского ханства.

* * *

Густой туман стелился между стволами вековых кедров, когда мурза Карачи и Кум-Яхор шли по едва заметной тропе. Позади двигались десять татарских воинов в кожаных доспехах. Между мурзой и шаманом семенил переводчик — худощавый татарин с бегающими глазами, владевший множеством местных языков.

Лес молчал. Даже птицы затаились, чуя неладное. Карачи остановился на краю небольшой поляны, заросшей жухлой травой и окружённой елями. На противоположной стороне, у поваленного ствола, сидели пятеро русских — оборванные, заросшие, с глазами загнанных зверей. Завидев татар, они медленно поднялись, сбившись плотнее.

— Это они? — спросил Карачи, не сводя взгляда с бродяг.

— Они, господин мурза, — сказал переводчик. — Они сами предложили нам свою помощь.

— После того, как поняли, что здесь им делать нечего, а до Москвы добраться сил не хватит, — усмехнулся Карачи.

Затем кивнул:

— Спроси их имена. И откуда они.

Переводчик нахмурился, шагнул к русским и заговорил, коверкая слова:

— Мурза Карачи хочет знать ваши имена. Говорите по очереди. И как здесь оказались.

Первым выступил коренастый мужик с медвежьей походкой:

— Андрей я. Андрей Косолап. Из Вологды. Приказчика убил. С охотниками за Камень ушёл, да отстал. Вот и оказался здесь.

Вторым заговорил высокий жилистый мужчина:

— Фёдор Серпуховец. Лихим кличут. Стрелец был в Казани, за пьянство и драки сослали. Из острога сбежал. В Сибири долго кочевал.

Третий был, сутулый, со скособоченной рожей.

— Михайло Кривоног. Из Нижнего Новгорода, дьячка сын. Воровстве церковном обвиняли — бежать пришлось. Грамоте обучен: могу читать и писать.

Четвёртый — крепкий, с чёрной бородой, — коротко бросил:

— Игнат Чернобород. Из-под Мурома. Шайку держал, обозы на Волге грабил. Воеводы пришли — людей моих перебили. Остатками за Камень ушёл, да всех растерял в стычках.

Последний, низкий, коренастый, с мозолистыми руками, сказал тихо:

— Савелий Плотник. Ремесленник я, руками работать умею. В поджоге двора обвинили — бежать пришлось.

Карачи шагнул вперёд. Его богатый халат, расшитый серебряными нитями, резко контрастировал с лохмотьями русских. Он заговорил, и переводчик передал:

— Русские, вы теперь среди татар. Как вам живётся?

Бродяги переглянулись. Первым ответил Фёдор Лихой:

— Хорошо живём, господин мурза. Кормят, не обижают. Спасибо за милость. Всяко лучше, чем в лесу, как звери дикие. Поначалу страшновато было, конечно, а сейчас — нет. Спасибо великому хану за все!

Остальные согласно закивали.

Карачи довольно улыбнулся.

— Запомните: будете выполнять приказы — останетесь живы, будет пища и кров. Может, и награда. Но ослушаетесь — умрёте медленно. Предателей мы наказываем жестоко. Вы видели.

Русские побледнели. Они действительно видели — и посаженных на кол, и обезглавленных. И знали, насколько легко здесь оказаться в немилости.

— Ясно? — холодно спросил мурза.

— Ясно, господин, — ответили хором.

— Теперь слушайте шамана, — добавил Карачи.

Кум-Яхор поднял голову. Его голос шуршал, как сухие листья:

— Духи леса шепчут о вас. Вы потеряли землю и богов. Но у вас есть шанс обрести новую жизнь. Не упустите его. Я скажу, что вам нужно сделать. И горе вам, если узнает об этом кто-то еще.

Шаман обвёл их взглядом. Русские переминались с ноги на ногу и со страхом посматривали на мурзу и шамана. Татарские воины стояли неподвижно, держа ладони на рукоятях сабель. Лес вокруг затаил дыхание.

Кум-Яхор заговорил уже по-татарски, и переводчик передал:

— Хан Кучум знает о вас. Он знает, что вы предали своих. Но знает и то, что предатель, которому некуда идти, может стать самым верным слугой. У вас нет выбора: или служба, или мучительная смерть, — произнес мурза.

— Вы поняли? — добавил он.

— Да, — закивали бродяги.

— Ждите. Вас накормят. Скоро все узнаете. Запомните: глаза хана видят всё, уши хана слышат всё. А потом мы с вами еще поговорим, скажем, что нужно сделать.

Русские поклонились неуклюже и ушли в лес. Карачи усмехнулся:

— Жалкие псы. Но и бешеная собака может укусить врага, если её натравить.

Кум-Яхор кивнул:

— Отчаяние делает людей послушными. Эти пятеро уже мертвы для своего мира. Но страх и жажда жизни — хорошее начало.

Карачи махнул рукой, и отряд двинулся обратно.

* * *

Глава 9 * * *

Московское утро выдалось холодным — осень уже стояла у порога. Караул Спасских ворот поднял бердыши и расступился. Приказной дьяк, худой, в лисьем воротнике, долго вертел в руках грамоту с печатью, поднося её то к глазам, то к свету, словно проверял подлинность не только бумаги, но и самого права казачьего сотника переступить священный порог. Наконец, он коротко кивнул.

— Велено пустить.

Черкас Александров, пригладив усы, снял шапку, перекрестился на икону над створкой — Спас Нерукотворный смотрел строго, но милостиво — и переступил порог.

Гулкий двор Кремля встретил смешением запахов: воска от множества свечей в соборах, едкого дыма от печных труб и мокрой шерсти от бесчисленных шуб и кафтанов. Где-то на колокольне Ивана Великого тянули мерный, долгий звон — не то к заутрене, не то к какому-то дворцовому сбору. Звук разносился над белокаменными палатами, отражался от золочёных куполов, словно небесный глас напоминал всем входящим о величии места.

Черкас шагал в новом кафтане из алого сукна — он вез его, не надевая, с Кашлыка, тщательно спрятав от непогоды.

— В столицу — не в рваной походной, — напутствовал его Ермак. — Там на одежду смотрят прежде, чем в глаза заглянут.

Кафтан сидел ладно, но непривычно — плечи стягивало от жёсткого воротника, а медные пуговицы казались тяжёлыми, как грузила. Кожаный пояс, сабля в ножнах с насечкой, нож булатный — всё это сняли ещё у ворот. Стрелец с рыжей бородой долго и внимательно описывал каждую вещь, словно это было не оружие воина, а драгоценности.

— Сабля кривая, турецкой работы, на клинке насечка, ножны кожаные с медью, темляк шёлковый…

Оружие унесли в караульную — «получишь при выходе, коли всё мирно пройдёт». На поясе остался только мешочек с грамотами, где сургучные печати хвостами свисали наружу — вот что теперь было оружием важнее стали.

Проводник — молчаливый подьячий с гусиным пером за ухом и чернильным пятном на щеке, вёл его через сенцы и переходы к приказным избам. Ноги тонули в толстых половиках, стены были обиты сукном, в углах теплились лампады перед тёмными ликами святых. В одном из переходов навстречу прошла процессия — боярин в собольей шубе, за ним человек десять челяди. Подьячий прижался к стене, потянул за рукав и Черкаса. Боярин прошёл, не удостоив их взглядом, только полы шубы взметнулись, обдав запахом дорогих благовоний.

До зимы было еще далековато, но шуба для московских бояр была не только одеждой, но и показателем статуса. А ради него можно и жару потерпеть.

— Разрядный приказ, — бросил проводник негромко, останавливаясь перед массивной дубовой дверью с железными скобами.

Там, объяснил он скороговоркой, положено отмечать ратных людей, записывать их, назначать на должности, определять жалованье.

— По чьим делам — земля, служба, воинские чести и вины, — добавил он, словно читал по памяти из какого-то устава.

Черкас видел такие избы в Перми у Строгановых, и в других местах, где писцы так же скребли перьями, записывая в толстые книги имена служилых, привезенные товары и прочее. Но московская изба была иная — потолки выше человеческого роста в два раза, печи выбелены известью до сияния, окна не с мутной слюдой, а с настоящим стеклом, через которое виден двор с суетящимися людьми.

На стенах — образа в серебряных окладах с каменьями, перед ними лампады с ровным огнём, не чадящие, на чистом масле. Даже воздух иной — не просто тёплый, а какой-то важный, пропитанный значительностью происходящего.

В приёмной было людно и душно. У стен на лавках сидели и стояли просители всех мастей: боярские люди в дорогих кафтанах перешёптывались о каких-то поместных делах; городовые головы из северных уездов — бородатые, основательные — молча ждали своей очереди.

В углу примостился татарин-толмач в полосатом халате, перебирая чётки и что-то бормоча себе под нос; рядом с ним бородатый литвин в тёмной шапке изучал какую-то грамоту, водя пальцем по строчкам. Все говорили полголоса, как в церкви, и от этого многоголосого шёпота создавалось ощущение улья, где каждая пчела занята своим делом.

Посередине длинного стола, покрытого красным сукном, восседали дьяки — трое пожилых, с седыми бородами, и двое помоложе. Перед ними горами лежали свитки, грамоты, челобитные. Они раскладывали дела, как купцы товар: «ясак с верхотурских волостей» — в одну стопку, «служилым людям на корм и жалованье» — в другую, «о бунте в пермском уезде» — в третью. На каждом свитке ставились заглавья киноварью, тянулись восковые печати на шёлковых лентах — красных, синих, зелёных.

Черкас подошёл к столу, дождался, пока один из дьяков поднимет на него взгляд, и, представившись, отдал грамоты: строгановскую «о послании казачьего атамана с войском на присоединение Сибири к Царству Русскому», Ермака — «об отправке сотника Черкаса Александрова в Москву с вестями о взятии Сибирского царства», список добычи, составленный самим Ермаком неровным почерком, письмо от отца Игнатия — «о крещении остяков и вогулов и о нужде в церковных книгах и утвари».

Дьяк принял бумаги, пробежал глазами печати, кивнул младшему, и тот начал заносить в книгу: «Явился в Разрядный приказ казачий сотник Черкас Александров…»

— Сядешь в сторонке, сотник, — шепнул подьячий, тот самый, что привёл их. — Государев указ на допуск есть, окольничий Никита Романович наряд скажет, когда будет твой черёд. Смирно сиди, не болтай, на бояр не пялься.

Черкас сел у стены, на лавке, где теплился жар от печи. Кафтан на плечах казался тяжёлым, чужим, словно не одежда, а трофейный доспех не по размеру, отчего в нем двигаться тяжело и непривычно.

В груди было тесно — не то от духоты, не то от волнения, которое Черкас старался не показывать. Он попробовал выдохнуть размеренно, словно перед боем: «раз-два, раз-два», как когда-то в юности его учили старые казаки: «Дыши ровно, тогда и рука не дрогнет, и голова ясной останется».

Черкас взглянул на людей в палате, изучая их, как изучал когда-то татарское войско перед сечей. Один из бояр — в дорогом парчовом кафтане, с нашитыми жемчугами лентами на груди — смотрел на Черкаса так, будто через щёлочку в щите: испытующе, холодно, оценивающе. Черкас встретил взгляд прямо, не отводя глаз.

Пусть думают, что хотят — его дело говорить по существу: земли за Уралом бескрайние, богатые, и для удержания всего этого богатства нужна твёрдая царская рука и войско надёжное, а не боярские споры да интриги московские.

Дверь чуть скрипнула — прошёл чинный ряд стрельцов: алые кафтаны сидели как влитые, бердыши на плечо взяты одним движением, шапки с собольими околышами. Пахнуло улицей, мокрым снегом и ещё чем-то знакомым — порохом. Видать, учения проводили или салют какой готовили.

Один из стрельцов, проходя мимо, на миг задержал взгляд на Черкасе — молодой ещё, безусый почти, но в глазах было любопытство и что-то вроде уважения: узнал своего, воина. Черкас кивнул еле заметно, по-товарищески. Он знал цену стрелецкому караулу — и как они охрану держат несокрушимо, и как умеют молча, без лишних вопросов привести в исполнение то, что велено сверху, будь то арест боярина или захват вражеской крепости.

В палате был свой порядок, негласный, но жёсткий, как устав воинский: сперва дьяки «вносят» дело на стол, раскладывают бумаги, читают вслух суть. Затем окольничий или думный дьяк решает — кому дело на доклад, когда ввести просителя, какие ещё справки потребовать.

К царю, говорили шёпотом соседи по лавке, нынче водят через сени Грановитой палаты — там шаги глушат тканые ковры персидские, стены украшены золочёной резьбой по белому камню, а свет от сотен свечей такой яркий, что глазам больно. Но решает всё равно не царь Фёдор, известный своим благочестием и слабостью к церковным службам, а Борис Фёдорович Годунов, шурин государев, опекун и фактический правитель, перед коим дрожат даже те, кто привык никого не бояться.

Вчера вечером Черкасу уже дали знать: «Государь Фёдор Иванович милостиво велел сотника допустить до своих очей. Борис Фёдорович изволил пожелать слушать о сибирских делах особо». Эти слова были сильнее любой охранной грамоты, вернее медной пищали, крепче сабельного клинка.

Черкас ещё раз перебрал в уме, что скажет. Не пространно — речь должна быть короткой, как удар: «Бью челом, государь, от имени атамана Ермака Тимофеевича и всего казачьего войска. Ермак с товарищами разгромил Кучумову силу всё лето и осень, взял город Искер в день Покрова Богородицы, обложил ясаком окрестные селения. Да удержать завоёванное трудно — людей у нас осталось меньше четырех сотен, пороху нет, свинец весь вышел, зима сибирская надвигается жестоко, а от бухарцев и ногайцев подмога Кучуму большая идёт, весной навалятся. Велено просить у государя милости — прислать людей ратных хотя бы пятьсот человек, пушек два десятка, пороху пудов сто, свинцу, ядер пушечных. Братской кровью и своими жизнями удерживаем землю для царской короны».

Он репетировал эти слова, как строил боевой порядок: каждое на своём месте, без лишних завитков и украшений, только суть.

Время тянулось медленно. В палате становилось всё жарче, духота сгущалась. Один из просителей не выдержал ожидания — литвин встал, поклонился дьякам и вышел, бормоча что-то на своём языке. Его место тут же занял еще один купец в лисьей шубе, весь лоснящийся от пота и важности.

— Сотник Черкас Александров? — рядом возник молодой подьячий, совсем юнец, лицо усталое, пальцы все в чернилах, на рукаве пятно от опрокинутой чернильницы. — Подайся ближе к дверям, у красного углу постой. Скоро велят входить.

Черкас поднялся. Лавка под ним скрипнула, словно вздохнула с облегчением. Черкас подошёл к двери, обитой красной кожей с медными гвоздями, где в простенке горела большая лампада перед образом Николая Чудотворца — покровителя путешествующих и плавающих. Невольно подумалось: к месту икона, ведь и он, Черкас, путешественник, только не по морям, а по рекам сибирским.

Неслышно ступая по половикам, мимо прошла важная процессия — окольничий, судя по высокой шапке с горностаевым околышем и золотой цепи на груди; за ним трое боярских детей, молодых, надменных, у одного на груди золотой крест с изумрудами величиной с ноготь. Шепот пронёсся по палате, как ветер по траве.

— Борис Фёдорович в Золотую палату отъехал.

— Нет, уже вернулся, слышал, как по сеням прошёл, стрельцы по стойке смирно встали.

— С английским послом говорил, торговлю обсуждали.

— Не с английским, с польским, о границах речь.

Здесь всё слышат, всё знают, всё помнят, подумал Черкас и опустил взгляд на свои сапоги — новые тоже, скрипучие, неудобные, не то что мягкие чоботы, в которых по тайге ходил бесшумно.

Ему вдруг остро, до боли в груди вспомнился Искер в день взятия — ветер с Иртыша холодный, пронизывающий, вода в реке тёмная, костёр у пролома в стене и решимость в глазах товарищей.

— Помрём, но дорого продадим свои головы.

Вспомнился и Ермак, как он стоял на валу, глядя на бегущих татар, и говорил просто:

— Вот и взяли, братцы, царство. Теперь держать надо, а это потруднее будет.

В Москве все иначе, но суть та же: решает неведомая судьба, кому стоять на земле твёрдо, а кому пасть в безвестности.

— Дорогу давай! — глухо рявкнул стрелец у дверей, что вели дальше, в сени. Бердыши легли крест-накрест, преграждая проход, потом так же чётко взлетели вверх. Двери приотворились, впуская волну тёплого воздуха с густым запахом воска и ладана.

В сенях за дверью было светло от больших окон — матовая слюда пропускала свет, преломляя и рассеивая его в десятки тусклых огоньков. Здесь потолки были ещё выше, своды расписаны райскими птицами и травами, пол выложен цветными изразцами. Тут говорили ещё тише, почти шёпотом, и ступали осторожно, словно боясь нарушить священную тишину.

На лавках вдоль стен сидели ожидающие высшего приёма: двое иноземцев в чёрных плащах с белыми воротниками — немцы, судя по острым чертам лиц, вероятно, из аптекарского приказа, рядом — восточный купец в чалме с рубином, перебирающий янтарные чётки.

К нему подошёл седой дьяк. Аккуратная седая борода расчёсана, тонкие губы поджаты, глаза внимательные. На груди — золотая цепь с медальоном, на пальцах — перстни с печатями.

— Черкас Александров, казачий сотник, — сказал дьяк негромко, но веско. — Государь Фёдор Иванович велел тебя милостиво выслушать. Борис Фёдорович Годунов будет при том присутствовать и вопросы задавать. Речь твою обдумай крепко: начнёшь с челобитья, как положено — «бьёт челом холоп твой», и дальше ровно, без криков и жестов лишних. Помни: государь наш кроток и благочестив, церковные дела любит, а Борис Фёдорович зорок и дела военные и государственные разумеет превосходно. Не хвались попусту, но и службы своей и товарищей не умаляй. Скажешь про нужды — хлеб, оружие, порох, людей — скажи точно, сколько и куда доставить. Ясно говори, коротко, по-военному. Понял?

— Понял, — коротко ответил Черкас. — Скажу по правде, как есть.

— Вот и держись правды, она в цене нынче, — дьяк обозначил нечто похожее на улыбку. — Не забывай и про крещение сибирских народов, государь благочестие превыше всего ставит. И ещё — когда Борис Фёдорович спрашивать будет, в глаза ему гляди прямо, но не дерзко. Он ценит прямоту, но гордыню не терпит. Ступай, готовься. Скоро позовут.

Он отошёл, шурша парчовым кафтаном. Черкас почувствовал, как где-то под грудиной разжалось напряжение. Он прислонился к стене, расписанной виноградными лозами, и закрыл на миг глаза. Опять подумал о людях за Уралом — как они там, в далеком Кашлыке, ждут вестей из Москвы. О том, что эта палата, всё это золото на стенах, парча, соболя, драгоценные камни — лишь другая сторона того же дела: воли державной. Если воля московская протянется за Урал твёрдой рукой — земля удержится, станет русской навсегда. Если нет — сгинут все их труды, и кости казачьи побелеют по берегам сибирских рек без памяти и славы.

Двери в глубине, ведущие в сторону Грановитой палаты, распахнулись с тихим вздохом. Сквозь приоткрытую алую занавесь на мгновение сверкнуло золото — не просто богатство, а живой свет от множества свечей и лампад, отражённый в окладах икон, в позолоте резьбы, в парче одежд. Показалось даже, что оттуда повеяло теплом иным — не печным, а каким-то высшим, божественным, как от алтаря во время литургии.

Черкас даже мотнул головой, чтоб сбросить наваждение. Не только праведные указы оттуда исходили, не только добрые слова слышали те стены, поэтому будь настороже, не позволяй чувствам победить разум, сказал он себе.

Вышел окольничий — высокий, статный, несмотря на годы, в тёмном кафтане с золотым шитьём. За ним — думный дьяк с острым взглядом и тонкими пальцами, привычными к перу. Двое стрельцов у дверей мгновенно выпрямились, взяв бердыши на караул. Окольничий провёл взглядом по ожидающим в сенях, словно выбирая, и остановил его на Черкасе. В этом взгляде было понимание и даже некоторое сочувствие — может, сам когда-то стоял так же перед высокими дверями.

— Сотник ермаковых казаков Черкас Александров, — произнёс он сухо, официально, но не враждебно, без злобы и высокомерия. — Государь Фёдор Иванович повелел принять. Борис Фёдорович Годунов изволил быть при том, слушать будет о делах сибирских.

Черкас сделал шаг вперёд от стены, остановился и поклонился, как учили его когда-то: не слишком низко, что выглядело бы подобострастие, но и не гордо — с достоинством воина, который знает себе цену, но чтит власть государеву. Окольничий чуть кивнул, одобряя. Стрелец открыл дверь шире, и в сени хлынул золотой свет, аромат ладана и воска, звук тихого пения — где-то в глубине палат шла служба.

— Пойдём, — сказал окольничий просто, по-человечески, и Черкас почувствовал идущую от него поддержку.

Черкас вдохнул глубоко — раз-два, раз-два, совсем как перед атакой, когда надо собрать силы в кулак, и шагнул следом. Он слышал, как позади сдержанно шуршат кафтаны провожающих взглядами, как где-то высоко, над камнем и золотом дворцов, над суетой человеческой, в холодном воздухе реет колокольный звон — длинный, ровный, московский, такой, какого нет нигде больше на Руси.

Впереди была палата, где сидел кроткий и благочестивый государь Фёдор, последний из рода Рюриковичей на троне, и рядом — зоркий, умный Борис Годунов, тот, кто в эти смутные годы держал страну в железном кулаке, не давая ей рассыпаться.

Ведь все именно так, да? Царь и Годунов и вправду такие, подумал Черкас, заставляя себя не сомневаться в успехе. Они помогут!

Перед самым порогом Грановитой палаты Черкас ещё раз потрогал мешочек с печатями — как воин щупает эфес перед битвой, убеждаясь, что оружие на месте — и, перешагнув высокий порог, поклонился. Стрелец за его спиной плавно, почти беззвучно закрыл дверь.

* * *

От автора:

Взял небольшую паузу в динамике, сделал одну главу с большим количеством описаний «немного под старину». Не знаю, правильно ли поступил, но что есть, то есть! Она, в принципе, очень атмосферная! Я старался!))

Глава 10 * * *

Палата ошеломила великолепием. Своды высотой в три человеческих роста были расписаны библейскими сценами — там Самсон раздирал пасть льву, Давид шёл на Голиафа, Иисус Навин останавливал солнце. Стены покрывала золотая резьба такой тонкой работы, что казалось — это не камень, а застывшее золотое кружево. Окна — узкие, высокие — были забраны не слюдой, а настоящим стеклом, через которое лился дневной свет, преломляясь в хрустальных подвесках паникадил. Пол устилали ковры такие толстые, что нога утопала, как в мягком мху.

В дальнем конце палаты, на возвышении в три ступени, стояло кресло. Резное, крытое алым бархатом, с золочёными львами на подлокотниках. В нем сидел человек лет тридцати пяти, бледный, с жидкой русой бородкой, в тёмном кафтане, расшитом жемчугом. На голове — шапка с образками святых, в руке — чётки янтарные. Это был царь Фёдор Иоаннович, сын Грозного. Как не похож на отца! Взгляд кроткий, отрешённый, устремлённый куда-то поверх головы Черкаса, словно царь видел что-то иное, недоступное простым смертным.

Рядом с креслом, чуть позади, стоял другой человек — высокий, плотный, с окладистой тёмной бородой, в парчовом кафтане цвета спелой вишни. Лицо красивое, правильное, но с той печатью властности, которая делает красоту грозной. Глаза карие, внимательные, изучающие — смотрели прямо на Черкаса, и от этого взгляда по спине пробежал холодок. Борис Годунов. О нем и говорить не надо, всё написано в его осанке, в повороте головы.

У стен палаты выстроились бояре — человек десять в дорогих одеждах, все с золотыми цепями на груди, с перстнями, сверкающими при каждом движении. Лица надменные, холодные, оценивающие. В углу, за небольшим столиком, сидел дьяк с пером наготове — записывать каждое слово. У дверей застыли четверо стрельцов в парадной форме — алые кафтаны расшиты золотом, бердыши начищены до зеркального блеска.

— Государь, — начал окольничий, выступив вперёд, — по твоему повелению привёл казачьего сотника Черкаса Александрова, что от атамана Ермака с вестями о взятии Сибирского царства прибыл.

Царь Фёдор медленно перевёл взгляд на Черкаса, словно с трудом возвращаясь из своих дум. Улыбнулся слабо, по-детски почти, и тихо, еле слышно произнёс:

— Казак… Из Сибири далёкой… Бог послал…

Борис Годунов чуть наклонился к царю, что-то шепнул. Фёдор кивнул и замолчал, перебирая чётки.

— Говори, сотник, — произнёс Годунов, и его густой, уверенный, привычный повелевать голос наполнил всю палату. — Государь слушает. Что атаман твой Ермак велел передать? Какие вести из-за Камня несёшь?

Черкас сделал три шага вперёд, как положено, и опустился на одно колено. В голове пронеслось — вот он, миг, ради которого проделал путь в полторы тысячи вёрст, терпел холод, голод и опасности.

— Государь царь и великий князь Фёдор Иоаннович всея Руси! — начал он громко, чётко, как на плацу. — Бьёт челом холоп твой, казачий сотник Черкас Александров! По повелению атамана Ермака и всего войска казачьего пришёл к твоему царскому величеству с радостной вестью!

Он выдержал паузу, давая словам улечься в тишине палаты, и продолжил:

— Божьей милостью и с твоей царской волей взяли мы, казаки, Сибирское царство! В день Покрова Пресвятой Богородицы минувшего лета штурмом захватили город Искер на реке Иртыш, столицу хана Кучума. Сам Кучум с остатками орды бежал в степи. Город укрепили, гарнизон поставили, над воротами крест водрузили и твоё, государь, знамя! Когда захотел хан вернуть город, был бит нами без жалости, и ушел он в слезах, потеряв сотни воинов!

В палате стало совсем тихо. Даже перо дьяка перестало скрипеть. Царь Фёдор приподнялся в кресле, глаза его заблестели живым интересом.

— Крест водрузили? — переспросил он тихо. — И церковь поставили?

— Поставили, государь, — подтвердил Черкас. — Малую пока, деревянную, но уже службы идут. Священник Игнатий, что с нами пошёл, крестит остяков, вогулов, всех, кто пожелает.

— Благое дело… — прошептал царь и перекрестился. — Господь да воздаст вам…

Борис Годунов сделал шаг вперёд, и его тень упала на ковёр перед Черкасом.

— Продолжай, сотник. Какие народы покорили? Что с ясаком?

Черкас поднял голову, встретил взгляд правителя прямо, как учил дьяк.

— Кроме Искера, много поселений власть царя признали. Остяцкие и вогульские старейшины присягу принесли, ясак платить обязались. За время собрали сорок сороков соболей, тысячу горностаев, пятьсот лисиц чёрных, бобров речных три сотни. Всё записано, опись при мне.

Он достал из мешочка свиток, протянул окольничему. Тот передал Годунову. Борис развернул, пробежал глазами, кивнул одобрительно.

— Богато, — произнёс он. — А удержите ли? Сколько вас там осталось?

Вот он, главный вопрос. Черкас выпрямился на колене.

— Было нас пятьсот сорок, как за Камень пошли. Теперь осталось триста восемьдесят семь человек, государь. В боях пали, от ран померли, от хвори зимней… Но те, что остались — каждый за десятерых стоит. Закалённые, Сибирь знают. Однако без помощи царской, боюсь, не удержим. Кучум силу собирает, бухарцы ему помогают, ногайцы тоже. Весной навалятся — не устоим. Один раз мы отбились, почти тысячу людей его положили, но сейчас воевать почти нечем.

— Что просишь? — спросил Годунов коротко, по-деловому.

— Людей ратных, государь, хотя бы пятьсот стрельцов или служилых. Пороху сто пудов, свинцу пятьдесят, ядер пушечных. Хлеба на год, соли, круп. И ещё…

Черкас помедлил, собираясь с духом.

— Прощения просим за прежние вины. Известно тебе, государь, что многие из нас в прошлом на Волге разбойничали, купцов грабили. Но то было до похода. Теперь мы — слуги твои верные, кровью искупили вины, государству пользу принесли немалую.

Царь Фёдор посмотрел на Годунова вопросительно. Борис задумался, поглаживая бороду. В палате повисла тишина тягостная — все ждали решения.

— А Ермак сам что? — спросил вдруг Годунов. — Почему не сам приехал, а тебя прислал?

— Не мог оставить Сибирь, — ответил Черкас. — Там каждый человек на счету. Он город держит, порядок наводит, с местными князьками договаривается. Велел передать — если государь пришлёт помощь, он всю Сибирь до Китайского моря пройдёт и под царскую руку приведёт.

Один из бояр у стены фыркнул презрительно.

— Хвастает, разбойник! До Китайского моря — это сколько же вёрст?

Черкас повернул голову к говорившему — боярин молодой, в жемчужном ожерелье, лицо надменное.

— Не ведаю точно, боярин, сколько вёрст. Но Ермак слов на ветер не бросает. Сказал — значит, сделает. Он уже невозможное совершил — с пятью сотнями казаков царство целое взял.

— Дерзко говоришь, казак, — процедил боярин.

— По правде говорю, — отрезал Черкас.

— Довольно! — повысил голос Годунов. — Здесь уже все ясно. Сейчас я скажу, как надобно действовать, а государь своей волей, если посчитает нужным, благословит решение.

* * *

Есть все-таки польза от отдыха! Я умею работать чуть ли не до потери сознания, стучать молотом по железу, когда пот заливает глаза и становится тяжело дышать, но придумывать что-то и делать по сценарию — разные вещи. Это как двигаться в горах — сначала надо спокойно выстроить маршрут, а потом уже идти. Уставший мозг работает хуже.

И сегодня я получил еще одно доказательство пользы от безделья. Позволив себе побродить по Кашлыку и окрестностям, и нашел очень интересную идею. Будто под ногами валялась и ждала меня.

— А что, если сделать оптические прицелы? — вслух подумал я, стоя на городской стене и наблюдая, как Иртыш катит свои холодные воды.

Оптический прицел… В моём времени — вещь привычная. В каждой армии были снайперы, и даже охотники-любители имели винтовки с прицелами, которые позволяли разить цель на сотни метров. Здесь же, в шестнадцатом веке, никто и подумать не мог, что в трубе с парой линз скрывается огромное преимущество.

Весной будет новое сражение. Помогут нам Строгановы или царь — неизвестно, но сильно рассчитывать на них бы я не стал. Как говорится, спасение утопающих — дело рук самих утопающих, поэтому сидеть сложа руки нельзя.

Арбалет с прицелом станет страшным оружием. Даже неопытный стрелок, видя цель через линзу, сможет держать её в прицеле и послать болт почти наверняка. Пищаль, снабжённая трубой с увеличением, позволит при упоре попадать в татарина на расстоянии, где обычно пули разлетаются во все стороны. А если получится сделать что-то и для пушки, тогда будет совсем здорово.

Прицел будет сюрпризом для татарских военноначальников. Они будут думать, что находятся на безопасном расстоянии… но разочарование может прийти, точнее, прилететь со стены Кашлыка очень быстро и неожиданно.

Что нам для этого нужно?

Мысленно я составил список. Первое — стекло. Оно должно быть прозрачным, без пузырей и грязи. Для этого необходим хороший песок, сода и известь. Песок я уже видел на берегу Иртыша: белёсый, почти чистый. Соду можно добыть из золы — жечь полынь и камыши, вываривать щёлок, сушить осадок. Известь будет — толчёный известняк у нас водился.

Второе — линзы. Их придётся выдувать из стекла и долго шлифовать. Здесь вся беда: шлифовальных кругов, паст и инструментов в Кашлыке нет. Но у нас есть песчаник, есть уксус и жир — это основа для полировальной смеси. Терпение — вот главное. Будем точить руками, пока не добьёмся прозрачности.

Третье — труба. Ее мы сделаем из тонких дощечек и обтянем кожей. Внутри чёрным прокрасим, чтобы свет не бликовал. Концы закрепим оправками из дерева или железа.

Четвёртое — крепление. Это отдельная задача. На тяжелый арбалет можно поставить колодку сверху, с пазом для трубы, и закрепить ремнями. На пищаль — железный кронштейн сбоку или тоже сверху. Подумать, как удобнее и надежнее. На пушку — простейший прицел наводчика: труба на деревянной стойке, чтобы смотреть вдоль линии ствола.

На первый взгляд, технология выглядит несложной.

Сначала мы растопим печь и попробуем сплавить небольшую заготовку. Нужно довести смесь до жидкого состояния и выдуть шар. Шар остудим медленно, в золе, чтобы не треснул. Потом разрежем его и вырежем из осколков диски. Эти диски станут основой линз.

Затем — мучительная шлифовка. Подмастерья будут часами водить стекло по вогнутому камню с абразивом, пока поверхность не примет форму. Потом — полировка. Первые линзы скорее всего будут мутными, с пузырями, но и они уже дадут увеличение.

После этого соберу трубу. Вставлю одну линзу — собирающую, другую — рассеивающую. Получится изображение прямое, хоть и узкое. Но для прицела большего и не нужно: важно, чтобы стрелок видел цель ближе.

Когда труба будет готова, попробуем закрепить её на арбалете. Возьмём ростовой щит и отойдём шагов на сто пятьдесят. Без прицела в такую мишень попадают через раз. С прицелом, уверен, можно будет попасть четыре раза из пяти.

Представляю себе: деревянная труба длиной с локоть, обмотанная кожей, концы вставлены в оправы. Диаметр — поменьше кулака. На пищали — железный кронштейн, на котором труба лежит, закреплённая кожаными ремнями. На арбалете — та же труба, но покороче, чтобы не мешала тетива.

Выглядит грубовато, но это будет, возможно, первый в истории снайперский прицел.

Сейчас арбалетчик или пищальник на сто шагов стреляет по площади: попадёт — не попадёт. С прицелом он сможет держать цель в центре, не на глазок, а через увеличение. Я рассчитываю, что точность возрастёт минимум вдвое.

Если раньше казак попадал в ростовую фигуру на сто шагов в половине случаев, то с прицелом — в восьми из десяти. На сто пятьдесят шагов станет возможным целиться не просто в фигуру, а в грудь или голову. Это значит — можно выводить из строя командиров врага.

Арбалет с обычным прицелом эффективен на сто шагов. С оптическим можно пробовать сто пятьдесят — двести. Пищаль раньше била кучно на пятьдесят — семьдесят шагов. С прицелом и упором можно будет вести точный огонь на сто — сто двадцать шагов. Для шестнадцатого века это революция.

Если всё пойдёт хорошо, первые линзы сделаем за месяц. Второй месяц уйдёт на отработку формы и полировку. Через два месяца у нас появится первый грубый прицел. А к весне можно будет изготовить десяток труб для лучших стрелков.

Я знаю, что путь длинный: стекло будет мутным, линзы косыми, труба ненадежной. Но даже такой прицел даст преимущество. А со временем мы научимся делать лучше.

И тут ко мне пришла еще одна мысль! Не менее умная, чем насчет прицелов! Я даже встал и заходил взад-вперед, обдумывая детали. Я знаю, чем встретить татар! Да, придется повозиться даже больше, чем с оптикой, но дело того стоит!

Прицелы — это для снайперской, одиночной стрельбы. А это будет оружие против толп. Жесткое, суровое, и в то же время потрясающее с инженерной точки зрения.

— Максим! — резкий окрик заставил меня вздрогнуть. Поодаль стоял Прохор Лиходеев, начальник разведки Ермака. Его обычно спокойное лицо было взволнованным и напряжённым.

— Бросай всё, пошли скорее. Атаман зовёт.

Я поспешил за ним. Прохор шагал быстро, почти бежал по узким улочкам между татарскими домами.

— Что случилось? — спросил я на ходу.

— Сам услышишь, — коротко бросил Прохор.

Когда мы вошли в «совещательную избу», там уже были Ермак Тимофеевич и Матвей Мещеряк. Атаман сидел, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку.

— Садись, Максим, — кивнул он на лавку. — Слушай внимательно и думай.

Я сел. Ермак помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил медленно, взвешивая каждое слово:

— Якуб-перебежчик только что открыл мне тайну. Долго молчал, паскуда, боялся. Думал, обменяю его обратно татарам. Пришлось клясться на кресте, что не трону его, только тогда разговорился. Сказал, что Иван Кольцо жив.

Сердце ёкнуло. Вот это новость! Все считали, что Иван погиб вместе со своим отрядом, когда попал в ловушку, устроенную мурзой Карачи. И в друг такое…

— Якуб говорит, что он был ранен, но татары его выходили, — продолжил Ермак. — Держат теперь как диковинку, показывают гостям из Бухары и прочим. Мол, смотрите, какого русского батыра поймали. Содержат его в улусе на низовьях Демьянки, в пятидесяти вёрстах вниз по Иртышу. Там татары зимовье поставили.

Лиходеев, до этого молчавший, вздохнул:

— Пятьдесят вёрст через вражескую землю. Это очень много. И татары, как узнают, что мы вышли, мигом утащат его в лес, где можно будет тысячу лет искать и не найти.

— Надо думать, — медленно произнёс Ермак. — Ивана бросить не могу. Но и людей терять нельзя… Сам пойду, если поймем, как надо действовать. Так будет честно и перед казаками не стыдно.

Он не договорил. Дверь с грохотом распахнулась, в избу буквально ввалился один из разведчиков — Семён Курчавый. Шапка съехала набок, лицо красное, глаза дикие. Он хватал ртом воздух, пытаясь отдышаться.

— Что ещё⁈ — рявкнул Ермак, вскакивая.

Семён наконец смог выдавить:

— Беда, атаман… Священная роща вогулов… сожжена…

В избе повисла мёртвая тишина. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Священные рощи для местных народов безумно важны. Это места, где живут их духи, где они молятся уже сотни лет.

— Кто это сделал?

— Вогулы говорят — русские. Кто-то из нашего отряда. Следы сапог нашли, обрывок кафтана на ветке… И говорили по-русски, видели и слышали тех людей… Рощу охраняли, и они кого-то убили, а кого-то ранили…

Семён сглотнул и продолжил:

— Вогулы объявили нам войну. Все роды. Бросили клич по всей Сибири. Говорят, не будет нам пощады, пока последний казак не ляжет в землю.

Глава 11 * * *

…Борис Годунов помедлил ещё миг, словно взвешивая каждое слово. Его взгляд скользнул по боярам вдоль стен, задержался на царе, и снова вернулся к Черкасу.

— Слышали мы о вашей храбрости, сотник, — начал он вроде негромко, но так, что голос его разнёсся под сводами. — Не отнимешь. С малой силой дерзнули, город ханский взяли, иные улусцы покорили. Есть в том промысел Божий. Но… — он сделал паузу, медленно поглаживая бороду. — Время нынче не то, чтоб новые войны заводить.

Бояре одобрительно закивали. Один даже громко сказал: «Истинно так!» — и тут же осёкся, когда Годунов бросил на него короткий и жесткий взгляд.

— Ливонская война только что закончилась, — продолжал Борис. — Сколько крови, сколько казны ушло! Земли утратили, люди измождены, хлеба не хватает, по уездам бунты. Государство надсадилось. А ты просишь новых расходов — хлеба, пороху, служилых людей. Где их взять нынче? — он развёл руками, и в его голосе прозвучала жёсткая, почти холодная трезвость.

Царь Фёдор кивнул, перебирая чётки.

— Тяжело было, — тихо сказал он, словно самому себе. — Люди бедствуют, крестьяне жалуются…

Черкас ощутил, как внутри всё сжалось. Он хотел возразить: «Да ведь это же Сибирь, новые земли, неисчерпаемые богатства, ясак неисходный!» Но сдержался: знал, что лишнее слово может всё испортить еще больше.

Годунов тем временем сделал шаг вперёд, и его тень легла прямо на сотника.

— Второе. — Он поднял палец. — Сами вы, казаки Ермаковы, люди вольные. Про вас по Волге сказы нехорошие идут. Купцы жаловались: грабили караваны, волжских татар били, ясак брали самовольно. Не забыл я и то, как воеводы челобитные писали: «атаманы казаков со товарищи воры». Так вот скажи: если нам нынче явным образом помочь вам — значит, оправдать прежние ваши злодейства?

Бояре оживились, некоторые скривились в насмешливых усмешках. Один громко шепнул соседу: «Верно молвит! Вора к делу государеву приставить — посмешище будет».

Черкас не выдержал, поднял голову.

— Государь, бояре! Было то, не отрицаю. Жили мы на вольнице, брали добычу, где могли. Но не все так поступали! А теперь вообще дело иное! Кровью искупили, служим царю православному. Не за казну нынче воюем, а за крест святой и за честь.

В палате повисла напряжённая тишина. Слова Черкаса звенели в ней, как железо. Но Годунов лишь прищурился.

— Слова добрые, — произнёс он, — но верность долгим делом доказывать надо.

И, помолчав, добавил:

— И третье. Сибирь — земля спорная. Там хан Кучум — ставленник бухарцев и ногайцев. Если мы открыто поддержим вас, хан бухарский и орда ногайская могут счесть то войной против себя. А нам ли нынче новые враги нужны? На юге крымец шалит, на западе ляхи дышат, внутри государство не оправилось. Захотят бухарцы и ногайцы объединиться — будет нам беда великая. А если ещё султан турецкий вмешается, то вовсе худо. Нам бы сейчас разобраться с тем, что происходит ближе к Москве, а не растрачивать силы.

Царь Фёдор вздохнул и сжал чётки так, что янтарные бусины хрустнули.

— Борис верно говорит, — проговорил он тихо. — Не время нам воевать.

— Потому, сотник, — подвёл итог Годунов, — милость государева вам есть: за доблесть хвалим, за крест благодарим, прошлые грехи прощаем. Но помощи ныне дать не можем. Пусть время покажет: удержите ли вы Сибирь? Если устоите, если хан Кучум будет сокрушён, если примут народы сибирские вашу власть — тогда и царская подмога последует.

Бояре зашумели одобрительно. Один сказал: «Мудро!» — другой: «Так и быть должно».

Черкас почувствовал, как в груди разливается горечь. Он понял: всё, что сказал, — будто об стену. Москва решила выждать, подождать, не рисковать. Для них Ермак — никто, даже со знаменем и с крестом в руках. Для них Сибирь — не святыня, а тяжкий риск.

Он склонил голову.

— Понял, государь, — произнёс он хрипло. — Скажу Ермаку твоё слово. Будем стоять сами, пока силы есть.

Царь снова улыбнулся по-детски, благостно, словно хотел смягчить суровость приговора.

— Молитесь Господу, сотник. Он сильнее земных напастей.

Годунов же кивнул холодно.

— Ступай. Дьяки тебе отписку дадут.

Черкас отступил назад, поклонился до земли и медленно пошёл к дверям, чувствуя взгляды бояр в спину. Одни смотрели с презрением, другие — с любопытством, третьи — с явной насмешкой.

…Когда двери за ним закрылись, он остановился и глубоко вдохнул. Осень пахла дымом, сыростью, гнилыми листьями. На сердце было тяжело и ясно: предстоит держаться без Москвы. Одним против всего степного мира.

* * *

— Срочно всех в Кашлык! — рявкнул атаман. — Будем думать, что делать. — Он повернулся к Семёну. — Вогулы у нас в городе или уже убежали?

Семён вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Проходил через ворота — видел, многие садятся в лодки. Купцы, охотники… И будто тени: молчат, глаза в землю, словно их и нет.

— А Алып остался? — спросил Мещеряк, подаваясь вперёд.

— Он… да, здесь. Стоит около острога, сам не свой. Будто земля из-под ног ушла.

Ермак махнул рукой Прохору:

— Зови его сюда. Может, он что знает.

Через минуту дверь снова открылась, и в избу вошёл Алып. Теперь его лицо было серым, как утренний туман над тайгой. Глаза блуждали, не находя точки опоры, руки мелко дрожали. Он выглядел так, словно весь мир рухнул за один миг.

— Что случилось, Алып? — Ермак говорил жёстко, но в голосе проскальзывали нотки сочувствия. — Расскажи всё, что знаешь.

Алып сглотнул, кадык дёрнулся на шее. Когда он заговорил, голос звучал глухо.

— Только что узнал, атаман… Какие-то люди сожгли священную рощу нашего рода. Ту, где кедры трёхсотлетние стояли. — Он поморщился, будто от боли. — Убили одного из сторожей — старого Курбана. Ранили его сына. Раненый сказал, это были русские. Он слышал русскую речь, видел казачьи сапоги, кафтаны… Одного убили, но остальные ушли.

Я видел, как напряглись скулы Ермака. Атаман медленно выдохнул через нос.

— И что теперь? — спросил он, хотя, похоже, уже знал ответ.

— Вогулы объявили сбор. Священную войну русским, — Алып опустил голову. — Я понимаю, что это не твои казаки. Знаю, ты бы такого не велел. Но кто мне поверит? Для моего народа я теперь предатель, который служит врагам.

— Жди нас в остроге, — сказал Ермак после долгой паузы. — Придумаем, что делать. Нас подставили. Ясно, как божий день.

Алып поднял глаза.

— Это Кучум. Он знает наши обычаи, знает, что значит потеря рощи.

Ермак кивнул уважительно:

— Молодец, соображаешь. Но как убедить других? Ведь рощу жгли скорее всего действительно русские.

Алып молча развёл руками и вышел, оставив нас в тяжёлом молчании.

— Прохор, — Ермак повернулся к начальнику разведки. — Собирай малый круг. Всех! Живо!

Не прошло и пяти минут, как изба наполнилась людьми. Пришли командиры сотен, старшие десятники. Лица у всех были мрачные — слухи разнеслись по острогу быстрее степного пожара, но Ермак коротко пересказал новость.

— Что будем делать? — закончил он, обведя взглядом собравшихся.

Первым заговорил сотник Гаврила Ильин.

— Надо готовиться к войне. Делать нечего. Вогулов меньше, чем татар, но если соберут все роды, наберут несколько тысяч бойцов. В лесах они воюют очень сильно. Им нанесено смертельное оскорбление. Священную рощу сожгли — это для них всё равно, что для нас храм осквернить.

Несколько человек закивали. Я видел, как потемнели лица казаков: война на два фронта никого не радовала.

Молодой сотник Иван Гроза вскочил с лавки:

— Значит, и с вогулами будем драться! Нечего им верить в свою ересь! Победим и их, как побеждали татар! У них оружие хуже татарского!

Ермак поднял руку, призывая к тишине:

— Нет, так нельзя. Да, вогулы поверили в подлость. Но убивать их за это — грех. Надо не только воевать, но и говорить.

Мещеряк покачал головой:

— Кто к ним пойдёт разговаривать, того и убьют. Не станут слушать. Когда что-то такое случается, вогулы становятся сумасшедшими.

— Нет, будем пробовать, — упрямо повторил Ермак. — Воевать и с татарами, и с вогулами — чересчур. Нас четыреста, а врагов тысячи и тысячи. Кучум только этого и ждёт.

Затем он выпрямился и сказал:

— Я поеду к ним сам.

В избе поднялся гвалт. Кто-то кричал, что это безумие, кто-то — что атаман не должен рисковать.

— Я с тобой, — сказал я. — Мне кажется, они будут меня слушать.

— Хорошо, — кивнул Ермак. — Возьмём струг, переводчика, десяток надёжных казаков. Подарки захватим — железо, ножи, топоры. Пусть видят, что пришли для мира. Алып будет посредником.

Иван Гроза вскочил снова, лицо пылало:

— Стыдно! Это слабость! Мы победители, а к дикарям на поклон пойдём!

Ермак развернулся к нему так резко, что тот попятился. Атаман рявкнул, и в избе задрожали стёкла:

— Не говори так! Нельзя из-за глупости людей терять. И убивать нельзя тех, кого обманули. Грех это.

Гроза сел, опустив голову.

…Скоро мы отплыли к вогулам. Туда же, где были, когда везли шамана на суд. Струг покачивался на волнах Иртыша, солнце едва пробивалось сквозь тучи. Со мной были Ермак, Алып, переводчик Ефим и десяток казаков. В струге лежали подарки — железные котлы, топоры, ножи. Для вогулов они будут очень полезны, ну и символично все будет выглядеть. Показывать, что мы войны не хотим.

— Смотрите! — крикнул один из казаков.

Я поднял голову и почувствовал, как сжалось сердце. Навстречу нам двигалась целая флотилия — десятки узких вогульских лодок, выдолбленных из цельных стволов. В каждой сидело по три-четыре воина, вооруженных до зубов и с ненавистью смотрящих на нас. Свет блестел на наконечниках стрел и копий. Лица воинов были раскрашены чёрной и красной краской — цветами войны и крови.

— Остановиться! — приказал Ермак.

Мы бросили якорь, а вогульские лодки развернулись полукругом, сходясь, как волки, берущие добычу в кольцо.

— Максим, Алып, Ефим — со мной в лодку, — скомандовал атаман. — Остальным стоять здесь. Без приказа не стрелять!

Мы перебрались в небольшой челн, привязанный к стругу. Грести пришлось Ефиму. Навстречу нам отделилась богато украшенная лодка. В ней сидел Торум-Пек, вождь местных родов. Я видел его раньше, когда мы привозили вогулам шамана-предателя. Его лицо сейчас было темнее грозовой тучи.

Лодки сошлись борт к борту. Мгновение все молчали, глядя друг на друга. Первым заговорил Торум-Пек, и хотя я не понимал вогульскую речь, ярость в его голосе перевода не требовала.

— Он говорит, — начал Ефим печальным голосом, — что русские осквернили священную рощу. Сожгли древние деревья, где живут духи предков. Убили одного из тех, кто охранял рощу, и ранили его сына. За это все русские будут убиты. Им не будет прощения.

Ермак выпрямился.

— Скажи ему, что мои люди этого не делали, — твёрдо произнёс он. — Никто прошлой ночью Кашлык не покидал. Стража стояла на стенах. Нам незачем так поступать. Вогулы — наши друзья. Нас хотят стравить, подставить мой отряд. Это дело рук Кучума, его людей. Больше некому.

Пока Ефим переводил, я разглядывал вогулов в ближайших лодках. Молодые воины с горящими глазами — по первому знаку вождя готовы обратить нас в решето своими стрелами.

Дыши ровно, с усмешкой подумал я. Все равно против такой толпы ты ничего не сделаешь.

Торум-Пек что-то коротко сказал в ответ. Ефим побледнел ещё сильнее.

— Он говорит, что все уже ясно. Раненый сам сказал: напавшие говорили по-русски, называли себя казаками Ермака. И один из нападавших убит — русский, его тело лежит у них.

— Предлагаю разбираться вместе, — твёрдо сказал Ермак. — Дайте нам посмотреть убитого, поговорить с раненым. Если виноваты мои люди — сам накажу по вашему обычаю. Если нет — найдём настоящих преступников. Глупо будет воевать из-за посторонних людей. И вдвойне глупо, если тот, кто это сделал, только и добивался нашей войны.

Пауза затянулась. Вогульские воины переговаривались. Наконец Торум-Пек произнёс несколько резких фраз.

— Три дня, — перевёл Ефим. — Даёт три дня найти виновных. Иначе — война. Тогда, говорит, реки потекут русской кровью. Посмотреть на то, что натворили русские и поговорить с раненым он нам разрешает.

Мы причалили к берегу. Я старался выглядеть абсолютно спокойным и не встречаться взглядом с вогулами, чтоб не дай бог не разозлить их.

Сложная штука — политика, что и говорить.

Вогулы плотными кольцами повели нас к сожжённой роще. Точнее, к тому, что от неё осталось.

Зрелище было жутким. Вековые кедры и лиственницы превратились в обугленные столбы. Земля почернела от пепла. В воздухе до сих пор стоял тяжёлый запах гари, у меня даже защипало глаза.

Было понятно, что значила эта роща для вогулов: святилище, место силы, связь с предками. И кто-то всё это уничтожил.

У края пожарища лежало тело, прикрытое оленьей шкурой. Один из вогулов откинул покрывало, и мы увидели, что это тело русского.

Ермак присел на корточки, вглядываясь в лицо убитого. Невысокий, коренастый, грубые черты. Одежда — рваная, бродяжья, на руках — мозоли и шрамы.

— Не наш, — уверенно сказал атаман, поднимаясь. — Все мои казаки при мне, каждого знаю в лицо. Этот — бродяга, может, беглый.

— Точно не из наших, — подтвердил Алып, наклоняясь над телом. — Я всех русских в Кашлыке знаю.

Вогулы переглядывались, явно не веря. Даже на Алыпа, своего соплеменника, смотрели с подозрением — перешёл к русским, значит, может и лгать.

Нас повели дальше, к одному из чумов. Внутри на оленьих шкурах лежал раненый сторож рощи — совсем молодой, почти мальчишка. Бок был туго перевязан окровавленными тряпками, лицо посерело от потери крови, но глаза горели ненавистью.

Торум-Пек задал вопрос, и раненый заговорил слабым, но злым голосом. Ефим переводил:

— Говорит, их было пятеро или шестеро. Пришли ночью, когда луну закрыли тучи. Он с отцом стоял на страже. Напали внезапно. Отца убили сразу — стрелой в горло. Его ранили в бок, когда поднял тревогу. Между собой говорили по-русски; он знает кое-какие слова. Слышал, как один сказал: «приказ Ермака — жечь всё дотла». Потом подожгли рощу. Когда он попытался уползти к стойбищу, один из них подошёл, посмотрел… и ушёл. Не стал добивать. Хотя я уже попрощался с жизнью.

Очень странно. Никто так никогда не делает.

— Почему не добили? — вырвалось у меня. — Если хотели скрыть следы, зачем оставлять свидетеля?

Все посмотрели на меня. Ермак прищурился, потом медленно кивнул:

— Верно мыслишь, Максим. Не добили нарочно, чтоб он рассказал, будто это были мы. Чтоб все подумали на нас. И разговаривали так, чтобы оставшийся в живых потом передал.

— Кому-то выгодно стравить нас с вогулами, — добавил я.

Но Торум-Пек и старейшины слушать не хотели. Для них всё ясно: русские осквернили святыню — русские ответят. Три дня — и точка.

Обратный путь в Кашлык прошёл в тяжёлом молчании. Казаки на струге сразу поняли, что дело худо, — достаточно было взглянуть на наши лица. Вогулы стояли на берегу и провожали взглядами — десятки, сотни глаз, полных напряжения и жажды мести.

Солнце клонилось к закату, когда показались бревенчатые стены Кашлыка.

Ермак велел удвоить стражу, никого без нужды за стены не выпускать и готовиться к осаде.

Мда, если драться еще и с вогулами, то в лес точно не выйдешь. Стрела может прилететь из-под любого куста.

А потом Ермак снова созвал Малый круг.

Когда все собрались, атаман встал и окинул всех резким взглядом.

— Братья казаки, — начал он. — Повторю то, что сказал раньше, и еще добавлю к этому. Над нами беда. Нас подставили перед вогулами: сожгли их священную рощу, убили сторожа. Раненый свидетель твердит — это были русские, казаки. Я сам с ним разговаривал, и он говорит то, что сам видел. Не врет, там действительно были русские, и говорили они, будто я приказал им. Один из нападавших убит — и он русский, нашей крови, не вогул, не остяк, не татарин или кто-то другой. Похож на бродягу, неизвестно как попавшего в Сибирь. Вогулы будто с ума сошли, понимать, что я не мог отдать такого приказа, и сжигать рощу нам незачем, не хотят. У нас три дня, чтобы найти истинных преступников. Иначе вогулы поднимут все роды и пойдут на нас войной. Их тысячи, они знают здесь каждую тропу. Воевать еще и с ними — совсем тяжело. Что думаете?

Глава 12

Ермак закончил говорить, и в избе повисла напряжённая тишина. Я видел, как на скулах атамана играли желваки, а пальцы от злости согнулись, как птичьи когти. Казаки переглядывались, и я почувствовал их ярость: нас подставили, как последних дураков.

Первым не выдержал начальник стрельцов Андрей Собакин.

Он ударил кулаком по столу и выкрикнул:

— Да это ж ясно, как божий день! Кучум, пёс татарский, специально русских подставил, чтобы стравить нас с вогулами! Сам воевать боится, так чужими руками хочет!

— Мы об этом уже говорили, — поддержал его Матвей Мещеряк, поглаживая бороду. — У него в стане есть очень умный советник. Хитрый, как лис, и злой, как волк. Он такое выдумать такое.

Прохор Лиходеев подтвердил:

— Это мурза Карачи. Тот самый, что виновен в гибели отряда Ивана Кольцо. Он очень умен и жесток. Хан за последнее время очень приблизил его к себе, из-за этого Каричи ненавидит все окружение Кучума.

— Смерть этому мурзе! — выкрикнул кто-то, и по избе прокатился одобрительный гул.

Ермак поморщился:

— Правильно говорите, да только ещё добраться до него надобно!

Я поднял руку и заговорил:

— Братья, думаю, Кучум с Карачей нашли здесь каких-то бродяг и заставили их провернуть это дело. Может, пообещали награду, а может, просто пригрозили смертью. Они ведь специально не добили раненого вогула — надо было, чтобы тот передал своим, что видел именно русских, слышал нашу речь и даже имя атамана. А иначе зачем было его оставлять?

Ермак повернулся ко мне и закивал.

— Такие люди тут водятся. Беглые, воры, убийцы — все, кто бежит от царского суда. Сначала думают, что поживятся лёгкой добычей, а потом погибают в этих лесах. Края здесь суровые, прощать не любят. Вопрос в том, как их искать? Да и времени у нас в обрез.

Прохор Лиходеев развел руками.

— Кучум сейчас в полусотне вёрст выше по реке, далеко в лесу, спрятаны его шатры от глаз. Где-то там, возможно, и те, что сожгли рощу. Если их ещё не прирезали за ненадобностью.

Иван Гроза скептически хмыкнул:

— Ну и как мы их там поймаем? В лесу людей искать можно до второго пришествия. Да и татары рядом. Полезем туда — сами в западню угодим, хоть татар и не очень много.

— Если эти бродяги ещё живы, — сказал я, — и татары их сразу не убили, что они станут делать? Скорее всего, получив награду, попробуют вернуться на Русь. А путь отсюда один — по реке. Другого нет: в лесах без проводника погибнешь. Надо быстрее отправить несколько стругов вверх по течению, пока они не ушли далеко. Встать в засаде, лучше в узком месте и смотреть — не появится ли на реке маленькая лодка. Проверять всех, кто пройдёт. Там и выловим их.

Матвей Мещеряк первым оценил план:

— Верно сказано! Они не по лесу на Русь пойдут. На воде безопаснее и быстрее.

— Если на реке их не возьмем, не возьмем нигде, — вздохнул Прохор. — А если возьмем, допросим как следует, узнаем, кто приказал. А потом покажем вогулам, кто настоящий виновник.

Ермак встал, и все притихли. Атаман обвёл взглядом собравшихся:

— На том и порешим. Три струга хватит. Прохор, твои люди пусть глядят сейчас в оба! Остальные готовьтесь к обороне, если что пойдёт не так.

…Три струга были готовы за полчаса. Отправились спешно, не дожидаясь утра. Шанс поймать тех, кто сжег рощу, не слишком велик, но он есть. Ничего другого пока придумать не получается. Сорок казаков во главе с сотником Саввой Болдыревым. С ними Алып и еще несколько разведчиков, которые хорошо умеют читать следы.

Наверное, мы сделали все, что могли.

* * *

Холодная сибирская ночь окутала лес непроглядной тьмой. В полусотне вёрст от Кашлыка четверо мужчин сидели у костра, спрятавшегося в глухой чаще. Огонь потрескивал, бросая нервные тени на их заросшие, измождённые лица. Глаза у всех были одинаковые — глаза загнанных зверей, полные страха и отчаяния.

Андрей Косолап, коренастый мужик с медвежьей походкой, нервно поправил горящее полено. Его массивные плечи были напряжены, взгляд метался с одного товарища на другого. Рядом сидел Фёдор Серпуховец — высокий, жилистый, с впалыми щеками и длинными руками, которые он то и дело потирал, словно пытаясь согреться. Михайло Кривоног, сутулый мужик со скособоченным лицом, привалился к стволу сосны. В отблесках костра его перекошенные черты казались ещё уродливее.

Игнат, крепкий, сильный, с густой чёрной бородой, сидел прямо, но и в его осанке чувствовалось напряжение. Среди этой оборванной четвёрки он был негласным вожаком — к его слову прислушивались.

— Мне страшно, — прохрипел вдруг Михайло, нарушив тягостное молчание. Голос его дрожал, как осиновый лист на ветру. — Страшно, братцы. Что мы наделали…

Затем нервно сплюнул в костёр.

— Татары обещали награду, — выдавил он, — но я им не верю. Ни на медный грош. Они скорее нас убьют. Зачем им платить? Мы дело сделали, рощу вогульскую спалили. А если кто заметит, что это были не казаки Ермака, а мы?

Игнат молчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в его глазах, делая их чёрными и глубокими. Наконец он медленно заговорил.

— Теперь Ермак нас будет искать. А может, и вогулы. И если они узнают, что это татары нас подговорили, то на татар бросятся. Оно Кучуму надо? Нет. Проще нас убрать.

— Мы для татар никто, — подхватил Фёдор

Его длинные пальцы теребили рукав рваной рубахи.

— Звери, хуже собаки.

Михайло вздрогнул и перекрестился неумело, будто давно забыл этот жест:

— Нехорошо мы сделали. Священную рощу сожгли. Вдруг духи обидятся?

Андрей хмыкнул, но без веселья:

— Сколько людей ты порезал за жизнь? И что? Духи покарали?

Михайло опустил голову:

— Люди — другое. А там место святое. Вогулы там молились испокон веков.

Повисла тяжёлая тишина. Где-то вдали ухнул филин. Лес вокруг будто дышал невидимыми глазами и затаёнными тенями.

— Я бы сделал именно так, — вдруг сказал Игнат.

Остальные вскинули головы.

— Будь я на месте татар, не дал бы нам ничего. Убрал бы, чтобы следы замести.

— Почему мы раньше не думали? — спросил Фёдор.

— А куда нам было деваться? — ответил Андрей. — Отказались — и нас бы сразу зарезали.

Андрей наклонился ближе к огню.

— Помните улыбку того мурзы? Карачи его звали. Он сказал нам рощу жечь. Как он усмехался, когда награды обещал… А шаман при нём? Шаман должен рощу хранить, а он её предал.

— Рожа страшная, — передёрнулся Михайло. — Глаза мёртвые, а на лице будто черви под кожей шевелятся.

Игнат резко встал. Остальные подняли глаза к нему, ожидая решения.

— Что делать будем? — спросил Фёдор, хотя ответ уже читался на лице Игната.

— Бросаем всё и бежим, — сказал он твёрдо. — Сейчас же. Не ждём утра.

— Куда? — Андрей тоже поднялся.

— На Русь. Не ждать, пока нас тут убьют. Савелия уж нет — вогул убил. И нас то же ждёт. У татар награда одна — смерть. А если вогулы поймают… хуже будет.

— Лодка у нас есть, — сказал Фёдор, вставая и отряхиваясь. — Татарам она неизвестна. Попробуем уйти по реке, а там как Бог даст.

Михайло поднялся последним, сутулая фигура дрожала от усталости и страха:

— До зимы не доберёмся до Руси. Зима тут скорая.

— Лучше замёрзнем в тайге, чем татарам в руки или вогулам. Те живыми не оставят, — ответил Андрей.

Игнат кивнул, соглашаясь. Лес стоял настороженно-тихий, будто сама тайга наблюдала.

— Идем тихо, — сказал он. — Костер пусть горит. Так татары подумают, что мы здесь.

Четверо двинулись, осторожно пробираясь меж деревьев. Их фигуры растворились во тьме сибирского леса. Он будто ожил: зашуршали зверьки, ухнул филин, ветер зашелестел в кронах.

Впереди ждал долгий путь по чужой земле, где за ними могли охотиться и татары, и вогулы, и казаки Ермака.

А может быть, и разгневанные духи.

* * *

Густые сумерки окутывали сибирскую тайгу. В шатре Карачи горели масляные светильники. Мурза, облачённый в богатый халат, расшитый серебряными нитями, полулежал на груде подушек. Напротив него, поджав ноги, сидел шаман Кум-Яхор.

— Ну что, у нас всё получилось? — спросил Карачи, поглаживая короткую бороду. В его голосе звучало удовольствие. Затея увенчалась успехом.

Кум-Яхор шевельнулся, и тень от его головы двинулась по стене шатра.

— Да. Роща сгорела.

Мурза прищурился, разглядывая шамана с любопытством.

— Не жаль? Сколько лет ходил туда, молился своим духам…

Лицо Кум-Яхора исказила злобная усмешка. Его пальцы сжались.

— Нет. Вогулы предали меня. Они мне чужие.

— Правильно… — расхохотался Карачи, и его смех прокатился по шатру, заставив пламя светильников дрогнуть. Охранники у входа переглянулись, но остались неподвижны, привыкшие к странностям своего господина.

Мурза налил себе кумыса из серебряного кувшина, сделал глоток и продолжил:

— Теперь надо решить, что делать с русскими, которые жгли рощу. Им ведь обещана награда. Как думаешь, платить?

Кум-Яхор помедлил с ответом.

— Ты умеешь шутить, Карачи.

Мурза снова рассмеялся, откинув голову назад. Его чёрные глаза блестели в полумраке.

— Да, умею и люблю. Ну а что, наградить оборванцев золотом, сделать из них уважаемых людей!

Шаман нахмурился.

— Тогда пойдут слухи, что это сделали они, а потом все узнают правду. Вогулы бросятся не на Ермака, а на нас.

Карачи засмеялся ещё громче. Затем поднялся, поправляя складки халата.

— Какой ты серьёзный, шаман… Думаешь, я сошёл с ума?

— Нет, ни в коем случае, — поспешно ответил Кум-Яхор.

— Вот и правильно.

Карачи хлопнул в ладоши. В шатёр вошёл рослый воин в кожаных доспехах — начальник личной охраны. Татарин поклонился, прижав руку к сердцу.

— Возьми десяток-другой людей и иди туда, где сидят эти русские, — приказал мурза. — Они ещё там?

— Да, господин. Их костёр горит в полувёрсте, у большой сосны.

— Иди. Быстро убей их и закопай в лесу. Всё ясно?

— Ясно, господин.

Начальник охраны развернулся и вышел. Вскоре послышался его голос — он созывал воинов исполнять приказ мурзы.

Карачи вернулся на место и снова налил себе кумыса. Кум-Яхор молчал, погружённый в свои мысли. В шатре воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитилей да далёкими звуками ночного леса.

Не прошло и четверти часа, как полог шатра откинулся, и начальник охраны вернулся. Лицо его было мрачным, в глазах читалась тревога.

— Господин, русские сбежали. Костёр оставили, будто сидят там, а сами ушли.

Лицо Карачи исказила ярость. Довольная улыбка сменилась звериным оскалом. Он вскочил, опрокинув кувшин. Кумыс брызнул на дорогой ковёр.

— Проклятые псы! — прорычал мурза. — Идите за ними к реке! Они догадались и бегут. А тут один путь — по воде. Живо! Найдите, пока не ушли далеко!

Начальник охраны поклонился и исчез за пологом.

Кум-Яхор побледнел. В голове его метались тревожные мысли: а если беглецы доберутся до казаков или кто-то их поймает? Тогда все узнают, что он, шаман вогулов, предал свой народ и участвовал в поджоге священной рощи. Холодный пот выступил на его лбу. Он ясно видел, что с ним могут поступить так же, как Карачи хотел сделать с наёмными русскими: ударить кинжалом в спину и закопать в чаще, где даже звери не найдут костей. Но вслух он не сказал ничего, сохраняя на лице почти полное спокойствие.

* * *

Река несла их на север. Тяжёлая, чёрная, как дёготь. Лишь редкие звёзды дрожали в воде, словно последние искры угасающего костра. Осень уже вцепилась в берег: трава пожухла, берёзы тронула желтизна — как первая седина в бороде у молодого человека, слишком много повидавшего.

В лодке сидело четверо. Оборванные, заросшие, с глазами загнанных волков. Гребли молча, стараясь не плескать. Каждый звук мог стать последним.

В их глазах плясал прозрачный страх. Сзади — татары Карачи, которым они ещё вчера немного верили; впереди — казаки Ермака, у которых спрашивать нечего. Поймают — конец. А если отдадут вогулам, то очень небыстрый.

Смерть повсюду. Она шла за ними по пятам и поджидала их с берегов.

Недавно их было пятеро. Савелий лежит теперь где-то в земле, Вогульская стрела нашла его быстро. Огонь по ветвям, густой дым густой — всё это вертелось в памяти заколдованным кругом. Стоило прикрыть глаза — и снова: хруст ломающегося в огне ствола, запах горящей смолы, рев пламени, убитый вогул, умирающий Савелий.

Святилище сгорело. Они подожгли его за татарскую милость и обещанную награду. А может, потому что просто испугались.

Игнат удивился себе. Раньше грабил, убивал, и ничего не чувствовал. Неужто святилище так на него подействовало? Может, и вправду там было что-то хорошее, то, что выше людских жизней, и именно за этим приходили туда вогулы?

Будь они прокляты. И вогулы, и татары, и в особенности их шаман — предатель. Он, интересно, что сейчас чувствует? Или из-за своей злобы — ничего?

Река поначалу приняла их будто равнодушно, как принимает всё, что плывёт по его водам, — мёртвое и живое, правое и неправое. По левому берегу курились туманы, по правому чернел камыш. Вёсла тихо входили в воду, но каждый всплеск в глубине души отдавался ударами колокола.

Звуки на воде разносятся далеко-далеко. Любой звук выдаст их тому, кто окажется где-то здесь.

— Тише, — одними губами говорил Игнат. — Тише.

Вдоль берега, где ивовые корни пили чёрную воду, цеплялись клочья тумана. Иногда налетал ветер и резал лицо. Ухнул филин. Взвизгнула лиса. Каждый звук казался знамением.

Чем дальше от проклятого кострища, тем сильнее казалось, что духи — не пустая болтовня. Ночь висела так низко, что казалось — заденешь макушкой. И в этой ночи за каждым поворотом шевелилось что-то невидимое. Белый пень на берегу вот-вот обернётся старухой с закрытым лицом. Болотный огонёк поманит за собой в трясину.

Михайло неловко крестился, Андрей молчал, стараясь не шуметь. Фёдор шептал беззвучную молитву. Игнат смотрел вперёд, где в лунной дорожке блестел перекат, и думал о том, где спрятаться на рассвете.

Вдруг по воде скользнул дрожащий свет. На миг показалось — костёр на берегу. Но свет мигнул и покатился в сторону, как капля ртути. Звякнуло железо. Зашуршало в кустах — будто несколько голосов зашептались.

Люди замерли.

— Что это такое? — тихо спросил Андрей, перекрестившись.

— Не смотри, — выдохнул Игнат. — Не смотри, иначе духи заберут тебя. Это тебе не московские леса. Здесь все по-другому.

— Да, — согласился с ним Федор. — На духов нельзя смотреть и прислушиваться к их голосам. Они зазовут к себе, и все, назад не вернешься.

К началу рассвета небо за левым берегом посветлело. С холмов потянуло сыростью и холодом.

— Туда, — Игнат кивнул на тёмный проход под ивами между камышами. — Видишь? Там спрячемся. Никто нас в ней не найдет.

Они втянули лодку в зелёный лабиринт. Камыш шуршал по бортам, оставляя мокрые полосы.

— Стой, — скомандовал Игнат. — Не мни камыш, заметят.

Нос упёрся в заросли. Они укрыли лодку — теперь ее не видно с реки и с берега.

— По очереди караулим, — распорядился Игнат. — Я первый, потом Андрей, Фёдор, Михайло. Спать — вполглаза. Услышите конский топот или голоса — ни шевелиться. Понятно?

— Понятно, — вздохнув, ответил Федор. — Чего ж тут непонятного. Будем спать, надеясь, что проснемся.

Все улеглись. Игнат, подумав, остался пока что на корме, решив следить за водой через скрывающие лодку ветки. Здесь его не видно, зато он видит всех.

С берега донёсся неровный стук. Игнат напрягся, но понял — дятел. Треснула ветка — белка. Всё обычное, неопасное.

Солнце поднималось. Река шуршала о корни ракиты. Всплеснула огромная рыбина, пошла волна, и лодка заколыхалась, по ней побежали тонкие тени.

Где-то по открытой воде могла пройти любая лодка — татарская, казачья, вогулов, остяков — но сюда, в зелёный карман, чужой взгляд не должен был заглянуть.

Глава 13 * * *

Солнце пробивалось сквозь густые заросли ивняка, где четверо оборванцев притаились со своей утлой лодчонкой. Река лениво катила мутные воды мимо их укрытия, а в воздухе висела тревожная тишина сибирской осени. Листья уже начали желтеть, и первые холодные ветра срывали их с деревьев, устилая берег рыжим ковром.

Фёдор Серпуховец — высокий, жилистый, словно высушенная треска — сидел на карауле, прислонившись спиной к стволу старой берёзы. Его впалые глаза беспокойно шарили по речной глади, пальцы нервно теребили рукоять ножа. Остальные спали тревожным сном загнанных зверей. Андрей Косолап развалился прямо на земле, подложив под голову свернутый армяк. Медвежья фигура даже во сне, казалось, излучала угрозу. Михайло Кривоног скорчился под кустом, его скособоченное лицо дёргалось, наверное, от кошмаров. Игнат устроился повыше, на пригорке.

Вдруг Фёдор замер. По реке, рассекая воду мерными взмахами вёсел, шли три казачьих струга. Даже издали блеснули солнечные зайчики на оружии, донеслись обрывки разговоров и скрип уключин.

— Вставайте! — зашипел Фёдор, тормоша товарищей. — Казаки! Струги идут!

Андрей Косолап проворно вскочил, схватив нож. Михайло заметался, его перекошенное лицо исказил ужас.

— В лес! Надо бежать в лес! — захрипел он, уже делая шаг к чаще.

— Стоять! — сказал Игнат Чернобородый. — Сидеть всем и не дёргаться! Это нас ищут, но пока не заметили. Смотрите — повернули бы к берегу, если б увидели!

Четверо беглецов замерли в зарослях, затаив дыхание. Теперь уже отчётливо виднелись лица гребцов — усталые, злые. На носу первого струга стояло несколько казаков в темных кафтанах, их взгляд скользил по берегам, но не задержался на укрытии.

— Ложись, дурак! — прошипел Игнат, дёрнув Михайлу за рукав вниз.

Минуты тянулись как часы. Мерный плеск вёсел звучал всё громче, затем начал удаляться. Струги прошли мимо, не сбавляя хода, и вскоре скрылись за поворотом реки.

Андрей Косолап выдохнул и вытер пот со лба:

— Пронесло, слава тебе, Христе…

— Рано радуешься, — оборвал его Игнат, поглаживая спутанную бороду. — Теперь сидеть тут придётся дня два-три, пока они обратно не вернутся.

— Хуже было б, если бы заметили… — пробормотал Андрей.

— Ну да, — согласился с ним Игнат.

— Два дня? — скривился Михайло. — А жрать что будем?

— Потерпишь, — отрезал Игнат. — Костёр будем разводить только ночью. Маленький, в яме. Чтоб дыма и огня не видно было. Казаки плывут вверх по реке на полсотни верст, может больше: день туда, день на розыски, да два обратно. Долго ждать они в дозоре они не будут.

Фёдор Серпуховец нервно сплюнул:

— А если татары Кучума нас тут выследят? Мы же как крысы в ловушке…

— Татары по воде не ходят, — возразил Игнат. — Они ищут по лесам. Но все равно, надо нам все-таки больше в камышах сидеть, чтоб и по берегу не нашли. Но тогда без костра.

— Одуреешь сидеть три дня в камышах, — пробормотал Михайло.

Андрей почесал затылок.

— Слышь, Игнат, а может, они вообще не нас ищут? Может, просто мимо плывут?

Игнат злобно хмыкнул.

— Нас. Уже дознались, что вогульскую рощу русские спалили. Не татары же! — Он вдруг засмеялся резко, истерично, будто что-то внутри надломилось. — Русские! Своих же ищут! А мы для татарских псов старались — Карачи проклятому и их шаману поганому Кум-Яхору угождали!

— Тише ты! — зашипел Фёдор, озираясь. — Услышит кто…

Игнат махнул рукой, но смех оборвал. В глазах его мелькнуло дикое, загнанное выражение:

— Авось не услышат…

— Зачем мы связались с басурманами… — пробормотал Андрей.

— Теперь только заткнуться, — сказал Игнат. — Что было, то было. Сидим тихо, ждём, пока казаки обратно пройдут. А потом вниз по реке уйдём, подальше от всех. Там места дикие, никто нас искать не станет.

Четверо беглецов снова притихли в своём укрытии. Река равнодушно несла свои воды, унося опавшие листья и щепки. Где-то вдали прокричала выпь, и этот тоскливый звук заставил всех четверых вздрогнуть. Осень вступала в свои права, ее холодное дыхание все сильнее чувствовалось в воздухе.

* * * * * *

Ветер гнал по Иртышу низкие серые волны, заставляя струги покачиваться на неспокойной воде. Казаки налегали на вёсла, выжимали все силы ради скорости. В переднем струге сотник Савва Болдырев щурился, внимательно следя за берегом.

— Где ж их искать, этих псов? — проворчал один из казаков, вытирая пот со лба. — По реке они могли уже далеко уйти.

— Коль ушли, будем искать, — отрезал Савва, не поворачивая головы. — Иначе никак.

— А если они и не по реке пошли? Может, лесом подались?

— Лесом до Руси не дойдёшь, — ответил Савва — Тайга непроходимая. И им надо убираться отсюда побыстрее.

— Смотрите внимательнее по берегам! — добавил он. — Лодка где-то должна быть.

Осенний лес по обоим берегам уже начал желтеть, берёзы первыми бросили золотую листву в тёмную воду. Где-то вдали протяжно крикнула выпь, и этот звук заставил казаков вздрогнуть — слишком уж походил на человеческий стон.

— Если они нас раньше заметят, — продолжал рассуждать Савва, — то кинутся в лес. И скорее всего, врозь побегут, чтобы хоть кто-то ушёл. Если увидим кого, надо будет разделяться. Всех переловим! Только сначала надо найти.

Струги продолжали идти вниз по течению. Солнце перевалило через полдень, бросая косые лучи сквозь редкие облака. Вода искрилась, слепила глаза, мешала разглядеть берег.

На носу первой лодки сидел вогул по имени Алып — единственный из его племени, который пошёл служить Ермаку. Эти места он знал лучше всех.

Вдруг он вдруг напрягся, словно охотничья собака, учуявшая дичь.

Алып повернул голову к Савве и взволнованно сказал:

— Видишь, на правом берегу заросли? Где камыш густой и ивы над водой склонились?

Савва начал поворачивать голову, но вогул быстро добавил:

— Не смотри прямо! Там наблюдают. Сделай вид, что глядишь вперёд, по течению.

Сотник послушал, лишь краем глаза отметив указанное место — густые заросли камыша, а над ними плакучие ивы, создавшие естественную завесу. Идеальное место, чтобы спрятать лодку.

— Да, вижу, — тихо ответил он.

— Там что-то есть, — уверенно проговорил Алып. — Не знаю что, но не так там всё, как должно быть.

Сидевший рядом казак Прохор фыркнул:

— Да ты, вогул, везде что-то видишь! Вам вечно что-то мерещится!

Другие казаки засмеялись, но Алып не смутился:

— Сейчас точно говорю — там кто-то прячется. Я уверен.

Савва нахмурился. Алып редко ошибался. Его звериное чутьё не раз выручало отряд. Но действовать следовало осторожно.

— Хорошо, — решил сотник. — Проверять надо. Но если мы сейчас прямо туда поплывём или высадимся у них на глазах, люди тут же кинутся в лес. А в тайге их потом тяжело искать совсем.

— Верно, — закивали казаки. — В лесу они как иголки в стоге сена.

— Поэтому, — продолжил Савва, — проплывём мимо, будто ничего не заметили. Пойдем дальше по реке. А потом, когда скроемся из виду, высадимся на берег и вернемся.

— Правильно говорит сотник! — негромко загудели казаки. — Хитростью возьмём!

— Только сейчас не оглядывайтесь туда все разом, — предупредил Савва. — Гребите, как гребли. Болтайте, смейтесь даже. Пусть думают, будто мы ничего не заметили.

Казаки последовали совету. Кто-то начал рассказывать байку, как в прошлом походе поймал рыбину размером с бревно, другие спорили, что лучше — брага или квас. Струги мерно двигались вниз по течению, проплывая мимо подозрительных зарослей.

Алып украдкой следил за берегом. Ему показалось, что в глубине камыша что-то блеснуло — может, металл, а может, солнечный луч отразился от воды. Но нутро подсказывало: там точно кто-то есть. Его охотничья интуиция редко подводила.

Струги медленно удалялись от зарослей. Савва выждал, пока они пройдут ещё с версту, и подал знак. Пора было приставать к берегу.

Струги мягко ткнулись носами в песчаный берег, и казаки бесшумно выбрались на сушу. Полтора десятка человек под началом Саввы пошли вдоль берега к подозрительному месту. Ещё пятеро — на маленькой лодчонке — держались ниже по течению, вне прямой видимости. Остальные, во главе с десятником Прокопием, переправились на левый берег: если беглецы кинутся вплавь или рванут туда на лодке, их встретят и там.

— Слушайте, братцы, — негромко сказал Савва, собирая людей. — Постараться брать живьём. Нужно, чтоб они сказали, кто их туда послал. Но если получаться не будет — деваться некуда.

И казаки пошли через прибрежный лес, стараясь не хрустеть ветками. Впереди неслышно ступающий Алып, за ним — Савва, следом — остальные.

* * * * * *

Под навесом ветвей у воды сидели четверо. Трое спали, а один — Михайло Кривоног, сутулый, с перекошенным лицом — караулил и развлекался тем, что кидал в погасший костёр тонкие веточки. Ему хотелось спать. Его глаза слипались.

…Казаки были уже шагах в пятидесяти, когда с ближайшего дерева с шумом сорвалась ворона. Михайло вздрогнул, поднял голову. Его мутный взгляд скользнул по кустам и заметил качающуюся ветку.

Он даже толком не понял, увидел он кого или нет, но напряжение и страх были настолько сильными, что он не выдержал.

— Там люди… — прошептал он, расталкивая спящих.

По странному стечению обстоятельств он оказался прав.

— На лодку! — еще ничего толком не понимая, произнес Игнат.

Четверо метнулись в камыш к спрятанной под ивой лодчонке.

Казаки, увидев, что они убегают, бросились за ними.

— Стойте! — крикнул Савва. — Сдавайтесь, и останетесь живы!

Хотя тут он, конечно соврал. Даже если поджигатели признаются в том, что они сделали и покаются, проживут они недолго. В Сибири шестнадцатого века тюрем нет, наказания тут простые и жестокие. А сжечь священную рощу, чтобы началась война, в которой погибнут сотни и тысячи людей — это очень серьезно.

Бандиты Савве поверили не слишком. В ответ на его слова свистнула стрела, и прошла в пальце от уха сотника. Федор вытащил вторую, но тут грянул выстрел: один из казаков не выдержал и ударил из пищали. Фёдор вскрикнул, схватился за грудь и повалился за борт. Тёмная кровь растеклась по воде.

— Я ж велел — живьём! — разочарованно крикнул Савва, но было поздно.

Лодка отошла на десяток саженей. Михайло и Андрей гребли изо всех сил, Игнат выстрелил из лука Федора. Грянул еще один выстрел — казаки открыли огонь. Михайло взвыл, выронил весло и схватился за простреленное плечо; лодка завертелась.

— Сдавайтесь, дурни! — крикнул ещё раз Савва, но беглецы не услышали — или не захотели.

Игнат бросил лук, схватил весло Михайлы, но увидел, что навстречу выплывает лодка с казаками. С берегов прилетело несколько стрел и вонзилось в лодку бандитов. Андрей Косолап попытался от отчаяния прыгнуть в воду — и тут стрела вонзилась между лопаток; он рухнул лицом на дно лодки. Михайло, пытаясь грести одной рукой, получил вторую пулю — уже смертельную. Разозленные казаки в пылу битвы подзабыли приказ командира «брать живыми».

Игнат остался один. Перестав грести, он схватил лук и быстро расстрелял оставшиеся стрелы. Ни в кого не попал — стрелок, похоже, он был неважный. Лодку прибило к отмели другого берега, где уже ждали казаки. Игнат выпрыгнул на песок, размахивая ножом.

— Не подходите! — прохрипел он.

Но казаки уже окружили его, наставив сабли. Игнат метнулся к ближайшему, размахивая лезвием; тот отскочил; второй, глядя на это, ударил Игната саблей по голове. Она прошла вскользь, но Игнат пошатнулся, обливаясь кровью, нож выпал. Игнат свалился на четвереньки, пытался подняться, но тут сабля пронзила ему грудь, окончив его земной жизненный путь.

Тела убитых бандитов погрузили в лодку и привезли на другой берег, к Савве.

Сотник мрачно осмотрел убитых.

— Жаль, что живых нет… Но делать нечего. Повезли их к Ермаку.

И казаки пошли обратно к стругам.

* * *

…- Савва возвращается! — крикнули со стены.

Я пошел на пристань. Туда уже спешили атаман Ермак и другие.

— Ну что? — спросил Ермак, когда нос переднего струга ткнулся в пристань.

Савва Болдырев тяжело спрыгнул на берег и снял шапку.

— Поймали. Только не живыми вышло. На берег их положить?

— Нет, не надо, — ответил Ермак, забрался на струг и подошел к четырем лежащим на палубе телам.

Четверо мужиков в лохмотьях, с грязными всклокоченными волосами и бородами. На первый взгляд — обычные бродяги.

— Сопротивлялись? — Ермак присел на корточки возле мёртвых, вглядываясь в их лица убитых.

— Как бешеные, — кивнул Савва.

— Жаль, что не удалось взять живыми, — сказал Ермак и посмотрел реку. — Очень жаль.

— Они понимали, что с ними будет потом. Решили, что лучше смерть в бою, чем в руках вогулов.

— Что есть, то есть, — сказал Ермак. — Поплыли к вогулам, покажем им поджигателей. Пусть тот охранник, которого ранили, поглядит. Савва, ты с нами. Максим, тоже собирайся. И Матвей, Алып и Ефим-переводчик.

Путь до стойбища вогулов занимал полдня — вверх по Иртышу, потом по притоку.

— Максим, — окликнул меня Савва. — Чего притих?

— Да так, — ответил я. — Думаю обо всяком.

— Чего тут думать! — сказал Савва. — Действовать надо!

Берега в отдалении от Кашлыка становились всё более дикими. Деревья подступали к самой воде, образуя тёмные, почти непроходимые заросли. Где-то там жили вогулы — маленький, но гордый народ, поклоняющийся духам леса и рек. Мы их не трогали, они нас тоже. Хрупкое равновесие, которое чуть не нарушил поджог священной рощи.

Скоро мы увидели поднимающийся над лесом поднимался столб серого дыма — стойбище было близко.

На берегу нас ждали. Человек тридцать воинов-вогулов в меховых одеждах, с луками и копьями. Во главе — Торум-Пек, которого я уже несколько раз видел.

Ермак первым спрыгнул на берег, поднял руку в знак мира.

— Здрав будь, Торум-Пек. Привёз тебе тех, кто рощу жёг.

Вождь молча смотрел на атамана, его маленькие чёрные глаза пристально следили за нами.

— Показывайте.

Казаки вынесли тела на берег и уложили в ряд. Вогулы обступили их полукругом, переговариваясь на своём языке.

— Прикажи принести раненого с рощи, — спросил Ермак. — Пусть посмотрит, они ли приходили.

Торум-Пек что-то сказал одному из воинов, тот убежал, и через несколько минут на чем-то вроде носилок принесли молодого раненого вогула. Он был бледен, но держался.

Посмотрев на тела, он что-то произнес на своем языке.

— Это они, — перевел Ефим. — Он их хорошо запомнил.

— Кто это? — спросил Торум-Пек у Ермака.

— Какие-то бродяги, — пожал плечами атаман. — Мы поспешили за ними вниз по реке. Хотели поймать живыми и поговорить, но те кинулись в драку. Решили, что лучше умрут, сдадутся.

— Жаль, мы бы узнали, кто их послал. Не сами же они это придумали, — сказал вождь.

— Татары это, кто же еще, — произнес Ермак. — И так понятно.

— Доказательств этому нет, — ответил Торум-Пек. — Мы не можем без них объявить Кучума врагом. Если б хоть один из них был живой…

Ермак искоса посмотрел на Савву. Тот опустил взгляд.

Торум-Пек долго молчал, глядя на мёртвых поджигателей. Потом повернулся к Ермаку:

— Ты сдержал слово, казак. Нашёл виновных. Войны не будет.

Весь берег облегченно выдохнул. Войны не хотелось никому — ни нам, ни вогулам. И она завершилась, не начавшись. Отлично.

— Но духов надо успокоить, — сказал Торум-Пек. — Пойдёмте в рощу.

Священная роща находилась неподалёку. Теперь от неё остались лишь обгоревшие стволы вековых кедров, торчавшие, как страшные чёрные пальцы. Запах гари ещё стоял в воздухе.

Старейшины начали готовиться к ритуалу. Принесли берестяные туесы с мёдом, вяленую рыбу, яркие ткани. Всё это сложили перед большим чуром — главным идолом рощи, которому было не меньше трёхсот лет.

Алып подошел к Ермаку и начал что-то шептать ему на ухо.

— Мы тоже должны принести дары, — кивнул Ермак. — Я понял.

Казаки принесли со стругов несколько ножей и пару топоров.

Шаман вогулов — уже другой, не Кум-Яхор — начал петь. Голос у него оказался сильным, гортанным. Он обходил по кругу обгоревшие деревья, выкрикивая заклинания. Другие вогулы вторили, и песнь получалась странной, завораживающей, даже мурашки по коже бежали.

Шаман подошёл к дарам, полил их маслом из глиняного сосуда и поджёг. Пламя взметнулось вверх. Как я понимаю, это был священный огонь примирения.

— Вина снята с казаков, — громко сказал Торум-Пек. — Вина лежит на мёртвых. Духи успокоены.

Ермак кивнул.

— Благодарю за мудрость, Торум-Пек. Мир сохранён.

Назад мы плыли в сумерках. Иртыш был тих, лишь рыба изредка всплескивала. Шли разговоры.

— Жаль, что не узнали, чьи это люди, — вздыхал Савва, чувствуя свою вину. — Вогулы бы к нам союзом стали.

— Станут, — сказал Мещеряк. — Но ещё не время. Они осторожные, выждут, кто сильнее.

— А мы и будем сильнее, — мрачно сказал Ермак.

Я промолчал. Нас было всего четыреста против всей Сибири, хотя мы держались.

Кашлык показался из-за поворота: деревянные стены, факелы. Это наш дом, наша крепость в чужой земле.

— Мир с вогулами! — крикнул кто-то, когда струги ткнулись в пристань.

— Слава атаману! — так же громко ответили со стены.

Глава 14 * * *

Лесная ставка Кучума стояла в глубине глухих сибирских дебрей, где густой ельник подступал к самому берегу извилистой речушки. Шатры хана раскинулись на небольшой поляне, со всех сторон охраняемой вооружёнными людьми. Вечерний дым костров тянулся сквозь хвойные кроны, а ветер доносил запах конины и овечьего жира. В воздухе висело тяжёлое напряжение: вести из были тревожны. Неудачи множились одна за другой.

В главном шатре, обитым узорчатыми коврами и украшенным позолоченными блюдами и оружием, сидел хан Кучум. Его суровое лицо с густыми бровями и черной бородой мрачно застыло, глаза горели гневом. В шатер, пригнув голову, вошёл мурза Карачи — ближайший советник хана, человек, привыкший повелевать воинами и внушать страх подчинённым. Но сейчас он держался робко, понимая, что хан не зовёт его для похвалы.

Кучум не сразу заговорил. Он долго смотрел на советника, будто решая, стоит ли тот самого слова. Лишь затем его голос раздался тяжёлым, словно удар плетью:

— Карачи… Зачем ты берёшься за то, что не способен довести до конца?

Мурза склонил голову ниже.

— Повелитель, — произнёс он глухо. — Мы нашли русских бродяг, всё устроили, как было велено. Они подожгли рощу вогулов, и пламя поднялось до небес. Мы рассчитывали, что вогулы объявят войну Ермаку.

Глаза хана блеснули.

— А почему вы их сразу не убили? — резко перебил он.

Карачи вздрогнул, но ответил честно, без увёрток:

— Не успели. Они убежали.

— Убежали? — в голосе Кучума зазвенел металл. — И почему не поймали?

— Не смогли догнать, повелитель, — признался мурза.

Хан встал с ковра, широкие складки его халата распахнулись, тяжёлый кинжал блеснул в ножнах. Он сделал шаг вперёд, и шатёр словно сжался.

— Ермак смог их найти, — прогремел Кучум, — а вы нет? Казаки его настигли беглецов, и теперь они смеются нам в лицо! Они узнали в бродягах поджигателей и сняли обвинения с русских. Война с Ермаком отменилась! Ты понимаешь, что ты сделал? Ты разве мой советник? Нет! Ты глупец, который подставил меня перед всеми.

Мурза упал ниц, прижимаясь лбом к ковру.

— Вина моя велика, хан, — сказал он хрипло. — Я принял удар и заслужил твой гнев.

В шатре повисла тягостная тишина. Слышно было, как за стенами завывал ветер и трещали костры.

Кучум стоял, тяжело дыша. Его руки дрожали от ярости, но он не обнажил кинжала. Он знал, что Карачи ещё нужен ему как опытный воин и преданный человек, пусть и оступившийся. Если разделаться со всеми, кто когда-то провинился, останешься один.

— Ты позоришь меня, — произнёс он наконец, сдержаннее, но всё так же жёстко. — На войне нет места тем, кто надеется на милость или откладывает дело на потом. Надо убивать сразу, чтобы не было следов, чтобы не было языков. Кто упустил врага, тот виноват больше, чем сам враг.

Карачи поднялся на колени, глядя в лицо повелителю.

— Я понял, — сказал он тихо, но твёрдо. — Теперь буду убивать сразу.

Он коснулся лбом ковра ещё раз и медленно отступил к выходу. Когда полог шатра опустился за его спиной, Кучум остался один. Он долго стоял, сжимая рукоять кинжала, и в его глазах полыхала ненависть — к Ермаку, к русским, к собственным людям, которые снова подвели.

А в лагере, среди воинов и служителей, уже ходили слухи: хан кричал на Карачи, и тот едва избежал смерти. Большинство было довольно случившимся — мурзу в окружении хана мало кто любил.

Ветер рвал полог шатра, и казалось, что сама тьма Сибири шепчет хану о предательстве и о грядущей большой войне.

* * *

Осень приходит в Сибирь без стука — словно волк из чащи. Вчера ещё Иртыш дышал последним теплом, а нынче утренний иней серебрит траву, и дыхание клубится белым паром в студёном воздухе. Кашлык съёжился, как птица перед бурей. Брёвна почернели от сырости, соломенные крыши блестели после ночных дождей, кони в загонах били копытами — чуяли перемену и тревожились.

Я бродил по настилу вдоль стены города-крепости, что стал нам и пристанищем, и западнёй одновременно и вспоминал новость, от которой нас отвлекло объявление войны вогулами. Но теперь ситуация благополучно разрешилась. В голове висела одна-единственная мысль.

Иван Кольцо жив.

Не порублен саблями в той сече у Чувашского мыса, а томится в полусотне вёрст отсюда, в лапах людей Кучума. Эта весть для большинства была тайной. Нельзя, чтоб татарские лазутчики проведали о нашем знании — тогда они или убьют Ивана, или будут охранят сильнее, или переведут в другое место, которое мы никогда не найдем.

Для казаков Кольцо — не просто сотник, а душа дружины, один из главных людей после атамана. За ним шли в огонь и в воду, не раздумывая.

Перебежчик Якуб-бек не обманывал. Врать ему смысла не было никакого. По словам Ермака, клялся Аллахом и бородой отца, что видел Кольцо живым: исхудавшего до костей, но не сломленного. Глаза горят, спина прямая — настоящий казак.

И теперь у Ермака внутри все кричит: надо идти, вызволять товарища! Но должен быть разум холоден, как утренний иней. Поспешишь — попадёшь в силки.

По реке путь закрыт. Иртыш — дорога на ладони, каждый струг заметят ещё издалека. Татары не дети: либо засаду устроят, либо, завидев наших, уведут пленника в тайгу. А там — ищи ветра в поле. Растворятся в чаще, как дым.

Нужна хитрость. Но какая? Пока ничего толком придумать не могу. Поэтому надо подождать. Пусть атаман сам пока решает, как будем рисковать. Спросит меня — выскажусь.

Сейчас, скорее всего, он пошлёт (или уже послал) Прохора Лиходеева с его молодцами на разведку осмотреть местность и понять, что там можно сделать. Некоторые из них, например, тот же вогул Алып, могут ходить, как тени. Если кто и сможет выведать, где держат Кольцо и можно ли его вытащить, так это они.

А у меня сейчас — своя работа. Та, что никто, кроме меня, не осилит.

…Две идеи терзали меня, пока на повестке дня была надвигающаяся война с вогулами. И они настойчиво требовали воплощения.

Первая касалась оптических прицелов. Безумие для шестнадцатого века, ведь нет ни оптики, ни стекольных мастерских в привычном (да и в непривычном тоже) понимании. Но чем дольше я обдумывал эту затею, тем отчётливее понимал: это не прихоть, а необходимость.

План прост в теории, но дьявольски сложен в исполнении. Первым шагом я собирался попробовать приладить примитивный оптический прицел к нашим гладкоствольным пищалям. Разумеется, не для каждого казака — лишь для особых задач. Линзы, оправы, выверка, крепление… Придётся с нуля налаживать стекольное дело, учить мастеров шлифовке и полировке. Морока немалая, но выполнимая. Это станет первым шагом к невиданной здесь точности стрельбы. Вопрос в том, что гладкоствольное оружие имеет свои пределы, и они часто не зависят от прицела. Пуля, выпущенная из такого ствола, обладает невысокой кучностью.

Второй этап куда амбициознее — ружья с нарезными стволами. Для этого придётся изобрести способы сверления и нарезки канала. Но если удастся — точность возрастёт многократно.

Я не питаю иллюзий: путь этот долог, труден и затратен. Но игра стоит свеч. С оптикой и нарезом можно будет снять вражеского военачальника в самой гуще войска, пробить брешь в переносном щите, достать того, кто командует боем. Пусть таких выстрелов будет немного — каждый из них способен изменить ход сражения.

И всё же… Это оружие для точечных, «хирургических» ударов. А главная наша беда сейчас — не отдельные головы противников, а татарские орды, которые накатывают волнами, сотрясают землю топотом и воздух боевыми кличами. Против такой лавины один меткий выстрел — лишь капля в море. Здесь нужна стена огня и железа, способная проредить наступающие ряды и заставить наступающих дрогнуть.

Именно для этого я готовлю оружие совершенно иного рода, невиданное в здешних краях. В памяти всплыли древние греческие трактаты, описывающие полиболос — многозарядную стреломётную машину, такую, что бьёт не одиночными выстрелами, а непрерывными очередями. По силе одной стрелы она уступает арбалету с «немецким воротом», но на крепостной стене или за частоколом способна обрушить на врага смертоносный град болтов.

Это устройство можно считать прообразом автоматического оружия: оно имело магазин для стрел, механизм перезарядки и позволяло вести огонь сериями.

Полиболос представлял собой гибрид арбалета и торсионной катапульты. Снаружи он выглядел как станковая машина на деревянной раме, с длинным желобом-направляющей для стрел, с магазином сверху и с боковой рукоятью для перезарядки. Главный секрет заключался в том, что стрелять можно было не одиночными болтами с долгой перезарядкой, а непрерывно, пока хватало стрел в магазине.

Основа — массивная деревянная рама, прямоугольная станина из дуба или сосны, стянутая металлическими скобами. Чтобы наводить орудие, её можно поставить на низкие колёса или на поворотную подставку. Длина всей установки достигала двух метров, вес колебался от семидесяти до ста пятидесяти килограммов в зависимости от размера.

Торсионные жгуты — вот главное отличие полиболоса от обычного арбалета, в котором энергия накапливается в упругих плечах.

Здесь же применялся торсионный принцип. По бокам рамы закреплялись пучки сухожилий или жил, стянутые в цилиндрические отверстия. Внутрь каждого жгута вставлялся рычаг — плечо. Когда тетиву отводили назад, плечи поворачивались и скручивали жгуты ещё сильнее. При выстреле они резко возвращались, высвобождая накопленную энергию. Так удавалось достичь значительно большей силы, чем у среднего лука или арбалета.

Плечи были жёсткими деревянными или металлическими рычагами, упиравшимися во внутренность жгутов. Между ними натягивалась толстая тетива из жил. Она двигалась по длинному желобу и разгоняла стрелу.

Жёлоб — длинная деревянная планка, укреплённая посередине рамы, по которой скользили стрелы. Сверху устанавливался деревянный короб, куда закладывалось несколько десятков стрел. Они находились в нём вертикально и по одной падали вниз на желоб при каждом цикле взвода.

Механизм взвода и подачи тоже были одной из изюминок полиболоса. Сбоку находился шестерёнчатый или цепной механизм с ручкой. Когда оператор вращал рукоять, происходило сразу несколько действий:

— каретка с зубцами захватывала тетиву и отводила её назад;

— в этот же момент стопор в магазине отпускал одну стрелу, и она падала на желоб;

— в конце хода тетива освобождалась, и происходил выстрел.

Все эти действия повторялись циклически при непрерывном вращении ручки. Человек крутил ворот, а машина стреляла очередью.

Работа полиболоса выглядела так. В магазин сверху закладывали пачку стрел — порядка двадцати или тридцати. Стрелок становился сбоку и начинал вращать ручку. Каретка тянула тетиву назад. В это время стопор выпускал очередную стрелу, и она вставала в желоб. В конце хода тетива освобождалась, резко летела вперёд и выбрасывала стрелу. Цикл сразу же повторялся.

Таким образом, за одну минуту машина могла выпустить целую очередь болтов — намного больше, чем лучник или арбалетчик.

Полиболос был станковой установкой, слишком тяжёлой, чтобы носить одному человеку. Для обслуживания требовался расчёт из двух — трёх человек: один крутил рукоять, другой следил за магазином и подносил стрелы, третий помогал наводить машину.

Главное преимущество полиболоса заключалось в темпе стрельбы. Обычный арбалет выпускал одну — две стрелы в минуту, если пользоваться поясным крюком для натяжения или «козьей ногой». Арбалет с воротом давал всего один выстрел в минуту или даже в две. Полиболос же, при хорошей настройке — до пятнадцати или даже двадцати, и при этом очень мощных!

Боевой лук имел усилие около тридцати — сорока пяти килограммов. Походный арбалет — от восьмидесяти до ста двадцати. Тяжёлый арбалет с «козьей ногой» достигал ста пятидесяти — двухсот (наши новейшие «многозарядники» с той же козьей ногой — где-то полторы сотни). Арбалет с немецким воротом доходит пятисот-шестисот, а иногда и выше.

Полиболос среднего калибра обеспечивал примерно сто пятьдесят — двести пятьдесят килограммов (а если очень хочется, то можно сделать и триста, хотя надежность от излишка мощности падает).

Полиболос выпускал каждую стрелу чуть слабее, чем арбалет с воротом, но выигрывал плотностью огня. На дистанции около восьмидесяти — ста пятидесяти метров это превращалось в настоящий стальной ливень.

Несмотря на впечатляющие возможности, полиболос не стал массовым оружием — сложно, дорого, а зачастую и ненадежно.

Но здесь он очень выручит.

Пороха у нас почти не осталось. Мы тратим последние порции при редких выстрелах, и каждый заряд приходится беречь, словно он вес золота.

Но если у нас отнимают одно, значит, нужно искать другое.

Что-что, а стрел мы можем сделать сколько угодно. Дерево вокруг нас в изобилии. Время у нас кое-какое есть. К весне, когда разгорятся главные сражения, мы будем готовы.

Судьба бросает нам вызовы, но мы не сдаёмся. Мы не просто цепляемся за жизнь, мы строим свою судьбу здесь и сейчас. Кашлык стал нашим домом, и пусть этот дом новый, непривычный, но он уже напитан нашим потом и нашей кровью. И никто не имеет права отнять его у нас.

* * *

Сотник Черкас Александров вернулся из приемной палаты Кремля и стоял около стены вместе со своими спутниками — невысоким худощавый Микитой, в отряде Ермака считавшимся одним из лучших следопытов и охотников, способным выследить любого зверя в сибирской тайге, и широкоплечим Кондратом, чьё спокойствие и рассудительность не раз выручали товарищей в самых отчаянных стычках с татарами Кучума. Все трое проделали долгий путь — полторы тысячи вёрст от Кашлыка, где остался их атаман со всем войском, до самой Москвы, надеясь выпросить у купцов и государя помощь порохом, свинцом и хотя бы каким-то подкреплением.

Лица казаков были мрачны. Отказ Строгановых ещё можно было стерпеть — купцы есть купцы, им надо считать прибыль, а кроме прибыли их мало что интересует. Но отказ самого государя Фёдора Иоанновича и всесильного Бориса Годунова означал, что их отряд в далёком Кашлыке обречён биться с бесчисленными ордами сибирских татар без всякой надежды на помощь.

В этот момент к ним подошел человек, наряд которого сразу выдавал в нём состоятельного московского гостя. На нём был длинный кафтан из дорогого фландрского сукна тёмно-зелёного цвета, отороченный собольим мехом, хотя осенний день стоял тёплый. Из-под кафтана виднелся алый шёлковый зипун, расшитый золотыми нитями. На голове красовалась высокая горлатная шапка из чёрного бархата с собольей опушкой — явный знак особого положения среди московского купечества. Полное лицо его обрамляла окладистая русая борода, тщательно расчёсанная и умащённая благовониями. На пальцах сверкали перстни с камнями, а на поясе висел кожаный кошель, украшенный серебряными бляхами.

Он шёл уверенной походкой человека, привыкшего, что перед ним расступаются. За ним следовали двое дюжих молодцов в кожаных кафтанах, вооружённых саблями — личная охрана. Подойдя к казакам, купец остановился в нескольких шагах, окинул их оценивающим взглядом — от потёртых сапог до выгоревших на солнце папах.

— Здравствуйте, господа казаки, — произнёс он низким бархатным голосом и слегка поклонился. — Дозвольте представиться: Гаврила Никитич Овчинников, купец московский, веду торговлю от Архангельска до Астрахани.

Он сделал паузу, внимательно посмотрел на Черкаса и с лёгкой усмешкой продолжил:

— Что же, сотник Черкас Александров, отказал вам государь наш батюшка в помощи? И Борис Фёдорович, правая его рука, тоже не захотел поддержать вашего атамана Ермака Тимофеевича? Тяжело, должно быть, на душе после такого отказа. Что теперь станете делать?

Черкас резко вскинул голову, рука его легла на рукоять сабли. Глаза потемнели от гнева и подозрения. Микита и Кондрат тоже напряглись, готовые в любой миг выхватить оружие.

— Откуда ты обо мне знаешь? — мрачно процедил Черкас сквозь зубы, сверля купца тяжёлым взглядом.

Гаврила Никитич рассмеялся — смех его был похож на довольное урчание сытого кота.

— Ох, сотник, я много чего знаю! — он развёл руками, блеснув перстнями. — У меня везде люди. Доносят обо всём, что в Грановитой палате делается, да и в других местах Кремля тоже. Деньги, знаете ли, многие двери открывают и языки развязывают. Так что о вашей беседе с государем и Борисом Фёдоровичем я узнал раньше, чем вы за порог вышли.

Черкас молчал, исподлобья глядя на купца. В его взгляде читалась усталость человека, прошедшего долгий путь впустую.

— Не знаю, что буду делать, — наконец выдавил он.

— Как это — не знаешь? — купец изобразил удивление. — Небось к Ермаку Тимофеевичу назад в Сибирь собрался? В Кашлык свой, что у Кучума отбили?

— Получается, что так, — нехотя ответил Черкас. — Не выполнили мы того, зачем шли. Вернёмся с пустыми руками.

Гаврила Никитич покачал головой, изобразив сочувствие.

— Эх, сотник, сотник… Нечего вам в той Сибири делать! Там только погибнуть можно. Кучум новое войско собирает, а у вас ни пороха толком, ни помощи. Сколько вас там осталось с Ермаком? Полтораста? Двести? А против вас тысячи басурман.

Купец сделал шаг ближе и понизил голос до доверительного шёпота:

— Вижу я, люди вы бывалые, бойцы крепкие. Зачем вам погибель? Бросайте Ермака и идите ко мне на службу. У меня дружина есть — несколько десятков отборных молодцов. Станете у меня со временем старшими, поведёте их. Платить буду щедро, двадцать рублей в год, да ещё долю прибыли дам. Будете богаты, сыты, одеты как следует. Жизнь будет спокойная, не то что в сибирских снегах. Что вам эти татары и их бесконечные стычки? Лучше оберегайте мои обозы, лавки и склады. Работа не опасная, зато прибыльная!

* * *

Глава 15 * * *

Черкас оглядел своих товарищей, затем повернулся к купцу, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица и не поссорится с ним.

— Благодарим за предложение, Гаврила Никитич. Дело серьёзное, надо обдумать. Дай нам время до завтрашнего полудня.

Купец довольно улыбнулся, поглаживая бороду.

— Разумно, разумно… Только не тяните: моё предложение не вечное. Завтра к полудню жду вас у себя на подворье близ Китай-города. Спросите любого — дорогу укажут. А если решите раньше — милости прошу в любое время.

Гаврила Никитич ещё раз окинул казаков оценивающим взглядом, словно уже прикидывая, как использовать их на своей службе. Затем развернулся и зашагал прочь, сопровождаемый охранниками.

Казаки молчали, каждый задумавшись о своём. Первым нарушил тишину Микита:

— Сотник, а может, и впрямь…

— Молчи, — резко оборвал его Черкас. — Не здесь. Пойдём найдём место, где можно спокойно поговорить.

Они двинулись от Кремля в сторону Китай-города. Среди торговых рядов и ремесленных слобод легко было найти кабак или постоялый двор. Ноги сами привели их в узкий переулок близ Варварских ворот, где приютился небольшой кабак под вывеской с кривым нарисованным ковшом и надписью «У дяди Фрола».

Низкая дверь вела в полуподвальное помещение. Спустившись по трём стёртым каменным ступеням, казаки оказались в душном, тёмном зале. Потолок, почерневший от копоти, нависал так низко, что Черкас невольно пригнул голову. Вдоль закопчённых стен тянулись грубо сколоченные лавки, посередине стояли тяжёлые дубовые столы, потемневшие от времени и пролитого вина. У печи, где чадили чугунки с варевом, густо пахло кашей и жареным мясом.

Свет проникал сквозь два крошечных оконца под самым потолком, затянутых бычьими пузырями вместо стёкол. Их мутное сияние смешивалось с чадящими сальными свечами и лучинами в щелях стен. У печи хлопотал хозяин — дородный мужик с лысиною и в засаленном кожаном фартуке поверх холщовой рубахи. Он неторопливо протирал оловянные кружки тряпкой.

В кабаке сидело десятка два посетителей: мелкие торговцы, ремесленники, приказные люди. За одним столом двое стрельцов в красных кафтанах негромко переговаривались над кружками браги. У стены примостился нищий старик в лохмотьях, гревший костлявые руки о плошку с горячими щами. В углу храпел пьяный извозчик, уткнувшись лбом в сложенные руки.

Казаки выбрали стол в самом тёмном углу. Черкас махнул хозяину:

— Эй, дядя Фрол, или кто ты! Неси хлеба, солонины да квасу. И щей горшок, коли не прокисли.

Хозяин крикнул половому, и вскоре на столе появились миски с дымящимися щами, ломти чёрного хлеба, куски солонины и три кружки мутного кваса.

Ели молча. Лишь когда голод был утолён, Черкас отодвинул миску и тяжело вздохнул:

— Ну что, братцы, скажите, что думаете.

Микита вертел в руках пустую кружку, не поднимая глаз:

— Черкас, сложно тут думать. Купец правду сказал. В Кашлыке нас смерть ждёт. Четыреста казаков против тысяч татар? А здесь жизнь сытая, спокойная.

Кондрат жевал хлеб, молчал. Наконец проговорил низким голосом:

— Всё так. Только мы Ермаку присягали. Крест целовали. А он там, в Кашлыке, на нас надеется. Как будем друг другу в глаза смотреть, если бросим?

— Легко смотреть, если глаза будут живы, — со вздохом возразил Микита. — В тепле и сытости жить будем! А что присяга… Смерть рядом ходит, и проку от нас там никакого.

Черкас мрачно смотрел на обоих. В словах каждого была своя правда. Перед глазами вставал штурм Кашлыка, когда смогли отбиться чудом, которое точно не повторится. Вспомнилось суровое лицо Ермака, когда он отправлял их в Москву. Он знал: шансов мало, но пытаться всё же надо.

— Зима скоро, — сказал Черкас. — Реки встанут льдом. Если не поспешим, придётся зимовать в пути. Полторы тысячи вёрст по снегам, без обоза, без припасов — верная смерть.

— Вот видишь! — оживился Микита. — Сам понимаешь, что дело дрянь. Давай остаёмся. Ермак поймёт. Может, он сам уже Кашлык бросил.

— Ермак не уйдёт, — твёрдо возразил Кондрат. — Будет стоять до конца.

В зале становилось душнее. Свечи чадили, запах еды смешивался с потом и дымом. За соседним столом ремесленники пели песню про молодца за Волгой. Стрельцы встали и, пошатываясь, пошли к выходу.

Черкас налил себе квасу, выпил залпом.

— Слушай, Микита, — сказал он, — думаешь, служба у купца — лёгкая? Охранять обозы? Значит — драться с разбойниками. А разбойники кто? Русские люди, бедой на дорогу вышли. Будешь своих резать за купеческое добро? Купцы — первые грабители! Продадут человека за мелкую монету!

— Что татары, что разбойники — какая разница! — огрызнулся Микита.

— Татары — враги, — отрезал Черкас. — Они Русь жгут и людей в полон уводят. А купец тебя пошлёт не только обозы сторожить. Видел, какой он? За богатство и на своих натравит. Захочет — будешь должников трясти, лавки отнимать. И убить прикажет — не воинов, а безоружных. Хочешь таким псом быть?

Микита нахмурился, но промолчал. Кондрат фыркнул:

— Двадцать рублей за простую охрану? Сказки. За такие деньги он из нас душу вытрясет.

Повисла тишина. Кабак наполнялся народом: плотники шумно уселись за соседний стол, требуя вина и закуски.

Черкас вспомнил Сибирь: бескрайнюю тайгу, Иртыш, штурм Кашлыка, товарищей. Все они ждали помощи из Москвы.

— Знаете что, братцы, — вдруг сказал он твёрдо. — Вспомните, как мы Кашлык брали. Нас было пять сотен, а татар — тысяча с лишним. И что? Победили, потому что держались вместе и верили Ермаку.

Он обвёл взглядом товарищей.

— Да, сейчас трудно. Может, и погибнем там. Но погибнем как воины, с честью. А если здесь останемся — всю жизнь помнить будем, что предали товарищей и нарушили присягу. С таким грузом жить хотите?

Микита молчал, опустив голову. Кондрат кивнул:

— Я с тобой, сотник.

Все взглянули на Микиту. Тот колебался, но наконец поднял кружку:

— Эх, пропади оно всё! Видно, не судьба мне купеческим прихвостнем быть. Вернусь с вами. Но если ноги отморожу — тащите меня на себе!

Черкас впервые за день улыбнулся:

— Договорились. Потащим.

Они чокнулись кружками. Квас показался им слаще вина.

— Завтра утром выходим, — сказал Черкас. — До Нижнего по Москве-реке, дальше по Волге и Каме. А там уж как получится. Главное — успеть до больших морозов.

— А купцу что скажем? — спросил Микита.

— Ничего, — ответил Черкас. — Просто не придём. Пусть думает, что хочет.

Они расплатились и вышли на улицу. Осенний вечер был прохладен, но после духоты кабака воздух показался свежим и лёгким. Вдали звонили колокола.

— Пойдёмте на постоялый двор, — сказал Черкас. — Надо выспаться перед дорогой. Путь неблизкий.

Трое казаков зашагали по тёмной улице. Позади остался соблазн лёгкой жизни, впереди — неизвестность, полная опасностей. Но на душе у них стало легче: они приняли единственно правильное решение — вернуться к своим.

* * *

Самым трудным в изготовлении полиболоса являются три вещи. Прежде всего, это торсионные жгуты. Их нужно делать из прочных сухожилий — лосиных, оленьих или конских. Сложность не только в том, чтобы набрать нужное количество, но и в обработке: сухожилия требуется очистить, высушить, пропитать жиром и скрутить очень туго. Чтобы они не гнили, нужна постоянная смазка и кожаные чехлы для защиты от влаги.

Второе препятствие — каретка и зубчатый механизм. Это узел, где тетива захватывается, отводится назад и затем освобождается. Нужны зубцы и шестерни, подогнанные с достаточной точностью, иначе всё будет заедать или быстро ломаться. Для кузнеца в наших условиях это тонкая и трудная работа.

Третья сложность — магазин. Чтобы стрелы подавались по одной, требуется специальный отсекатель. Если он заклинит, автоматичность сразу исчезнет. Для надёжной работы нужны одинаковые стрелы и точная подгонка деталей.

Организационные трудности связаны главным образом с добычей сухожилий. Дерево, железо и кожа в Сибири есть, но сухожилия придётся заготавливать заранее. Для одного среднего полиболоса требуется примерно десять — пятнадцать килограммов сухожилий, что означает разделку нескольких десятков крупных животных. Если строить три или четыре машины, понадобится тридцать — пятьдесят килограммов сухожилий! С одной лосиной или конской туши можно получить в среднем от трёхсот до пятисот граммов, так что для одного полиболоса придётся пустить порядка двадцати — тридцати животных.

Реально ли добыть такие количества? Вокруг Кашлыка водилось много лосей, маралов и сохатых. У хантов и манси сухожилия издавна шли на тетивы, нити и обувь, так что это был известный и привычный ресурс, хотя и дорогой. При наличии охотников, а казаки умели охотиться, можно было добыть десятки животных за сезон. Если подключить местных союзников, задачу можно выполнить. То есть изготовление одного полиболоса вполне реально, но создание трёх — четырёх потребует целой охотничьей кампании с заготовкой и сушкой сухожилий, что займёт месяц или два.

На изготовление тоже уйдет время. Подготовка жгутов займёт от недели до месяца. Сборка деревянной рамы у плотников займёт три — четыре дня. Кузнечные работы — изготовление шестерён, осей и зубцов — потребуют от пяти до семи дней на одну машину, и это по меньшей мере! Сборка и наладка добавят ещё три — пять дней. Таким образом, при хорошей организации один полиболос можно собрать за три — четыре недели, при условии что заранее накоплены сухожилия.

* * *

Густой дым от жаровни с тлеющими углями медленно поднимался к потолку шатра, смешиваясь с ароматом кедровой смолы и влажного меха. Шатёр мурзы Карачи, главного советника Кучума, стоял на лесной ставке, окружённой вековыми соснами и елями.

Карачи лежал на ворохе медвежьих шкур, его узкие глаза блестели от веселья. Напротив, скрестив ноги, сидел Кум-Яхор — бывший шаман вогулов. Лицо его, изборождённое глубокими морщинами, хранило выражение мрачной сосредоточенности. Между ними стоял низкий столик с остатками трапезы: вяленая оленина, лепёшки из ячменной муки и берестяной туесок с кумысом.

— Ну, рассказывай же, как тебе удалось обмануть смерть? — Карачи, улыбаясь, откинулся на шкуры. — Твои вогулы бросили тебя в реку связанным! А ты выжил! Сидел под водой так долго, что все решили — утонул шаман, пошёл кормить речную нечисть.

Кум-Яхор молчал, глядя на пляшущие языки пламени. Его жилистые руки лежали на коленях неподвижно, будто вырезанные из тёмного дерева. Наконец он произнёс глухим голосом:

— Помогли духи предков.

Карачи расхохотался.

— Духи предков! — выдохнул он сквозь смех. — Ну и хитер же ты, старый шаман! Не иначе с шайтаном в разговоре побывал. Много чудес я видел. Но чтобы духи так явно вытащили человека со дна реки — такого ещё не бывало!

Шаман тяжело взглянул на мурзу. Его глаза скользнули по узорчатым стенам шатра, по развешенному оружию — саблям, лукам, колчанам. Вдали завыл волк, ему ответила стая. Кум-Яхор поёжился, хотя в шатре было тепло.

— Я умею долго задерживать дыхание, — медленно заговорил он. — Этому научил меня ещё в юности старый шаман Ырг-Торум. Он велел нырнуть в священное озеро за камнями силы, что лежали на дне. С тех пор холод мне не страшен. Когда другие кутаются в меха, я могу идти босиком по снегу и купаться в ледяной воде.

Карачи прищурился. Он налил себе кумыса, сделал большой глоток.

— Но даже со всей твоей закалкой нельзя так долго не дышать, — сказал он. — Времени прошло столько, что оленя можно было освежевать и мясо изжарить. А ты всё не появлялся.

Кум-Яхор помолчал, затем махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху.

— Река там делает излучину, — сказал он. — Под водой я доплыл до камышей. Нашёл стебель потолще, раскусил его, выплюнул сердцевину и дышал через него, как через трубку. Только кончик торчал над водой, а в зарослях его не различить.

Карачи снова залился смехом. Он хлопал себя по коленям, раскачиваясь, слёзы выступили у него на глазах.

— Ах ты, старый лис! Через камышинку! Вот что значит шаманская хитрость. И долго ты так просидел?

— Пока стемнело, — ответил Кум-Яхор. — Вогулы решили, что я остался на дне навсегда, и ушли. Я выбрался на берег, когда луна зашла за тучи. Отогрелся у костра на охотничьей заимке и ушел к вам.

— Что-то ты снова не договариваешь, — с улыбкой покачал головой мурза. — Сомневаюсь, что через камышинку можно так долго дышать. Скорее всего, кто-то из твоих людей, догадываясь, что тебя могут утопить, заранее бросил тебе на дно какую-нибудь трубку потолще камышинки. Привязал ее к камню и бросил, а ты на дне ее и нашел. А вот через нее, если терпеть холод, уже получится дышать. Не может быть, чтоб у тебя не осталось друзей среди вогулов, даже когда ты поссорился с племенем! Не мог ты ими не обзавестись! Ну да ладно, не буду требовать от тебя раскрыть все секреты. Хахаха!

— Расскажи ещё что-нибудь, — затем попросил Карачи, устраиваясь поудобнее. — Правда ли, что можно в зверя обратиться?

— Это разговор не для весёлых вечеров, — покачал головой Кум-Яхор. — Духи не любят, когда о них болтают попусту.

— Ну хоть про травы поведай, — не унимался Карачи. — Какие лечат, какие разума лишают?

Шаман кивнул. Разговор о травах был безопасным. Он начал неторопливо рассказывать о корневищах сабельника, что растут на болотах, о коре ивы, снимающей жар, о мхе, останавливающем кровь. Карачи слушал внимательно, хотя все равно насмешливо улыбался.

* * *

… Староста Кашлыка Тихон Родионович, как обычно, сидел в своей избе. При моём появлении поднял красные от усталости глаза.

— Что случилось, Максим? — хрипло спросил он.

Я сел напротив, наклонился ближе:

— Будем делать метательную машину для стрел. Такую в древности уже мастерили. Она стреляет болтами один за другим, очень быстро. Только вместо пороха — скрученные жилы

Староста посмотрел на меня, наклонив голову.

— Что это за колдовская штука?

— Это не колдовство, — покачал я головой. — Чистое ремесло. Деревянная рама, механизм, ящик для стрел. Я видел описание в книгах. Работает. Но нужны жилы — два пуда минимум, по одному на каждое устройство. Это лосей сорок, наверное.

Тихон Родионович откинулся на лавку, та жалобно скрипнула под его тяжестью.

— Сорок лосей, — медленно повторил он, будто пробуя эти слова на вкус. — Ты хоть понимаешь, что просишь? У нас и на тетивы-то едва хватает. Охотники неделями рыщут по лесам, двух-трёх зверей приведут — и то праздник. А ты — сорок…

— Без этого оружия нам будет тяжело, — отрезал я. — Кучум придёт с тысячами воинов.

Староста покачал головой:

— Не могу помочь, Максим. Нет у нас столько. И не будет. Я не знаю, что придумать!

Я вышел и побрел по Кашлыку, думая, что делать, и вдруг вспомнил об Алыпе.

К счастью, он был в Кашлыке. Сидел на завалинке и точил нож.

— Алып! — окликнул я.

Он поднял голову, в узких глазах мелькнуло любопытство.

— Это я! — ответил он, улыбаясь.

Я решил не ходить вокруг да около:

— Жилы нужны. Много. Лосей сорок, наверное. И быстро. Казаки столько не добудут. А твои люди — смогут?

Алып отложил нож и поводил взглядом по сторонам, размышляя.

— Сорок… — он присвистнул. — Большая охота. Но если выйдет всё стойбище, если старики укажут тайные места — можно. Только какая плата?

— Железо, — сказал я. — Ножи, топоры, наконечники. Много железа!

Глаза Алыпа блеснули. Для его народа железо было дороже золота: с ним охота становилась удачливей, а война — смертоносней.

— За железо — сделаем, — сказал он после короткой паузы. — С трудом, но будет. Однако железа за такую охоту надо будет много!

— Скажи, сколько, — ответил я. — Думаю, Ермак будет не против.

— Хорошо, я поговорю со своими. Только ты зайди к Ермаку, чтоб отпустил меня туда.

— Конечно, — пообещал я.

Глава 16

…Когда я рассказал Ермаку о своём замысле насчет полиболоса (проще называть его полиболом, так тоже верно), и он понял меня с полуслова. Я изложил идею об устройстве, способном метать одну стрелу за другой, и с силой, сравнимой с мощным арбалетом. Подробно объяснил принцип действия, показал схему, описал, какой эффект это даст при обороне Кашлыка. Ермак слушал внимательно, с огромным интересом, в общем, как обычно, когда речь шла о новом оружии. Глаза атамана загорелись. Но как только я сказал, что для изготовления нужны жилы, и не просто немного, а с сорока лосей, настроение вокруг изменилось.

Наш староста Тихон Родионович уже объяснил, что казаки не смогут добыть такое количество зверя. В принципе, этого можно было ожидать. О нашей беседе с ним я сказал Ермаку, но затем сообщил, что позже поговорил с Алыпом, и тот уверен, и что вогулы могут справиться с этой задачей куда быстрее нас (если мы вообще справимся в обозримом будущем). Их опыт в охоте был неоспорим, и леса для них были родным домом, а не как для нас — жестокой и чужой землей.

Вогулы действительно возьмутся за дело, но, к сожалению, не даром. Для них охота — это не забава, а труд, и если мы хотим, чтобы они охотились ради нас, то должны платить. Ермак только кивнул, соглашаясь, и добавил, что мясо всё равно будет нужно, что его можно засолить на зиму, а жилы пригодятся для дела, да и шкурам применение точно найдется.

Короче, он велел мне отправляться к вогулам на переговоры насчет лосей. Взять с собой Тихона Родионовича, Алыпа, десяток-другой казаков, Ефима-переводчика, образцы товаров для обмена (ножей, котлов, гвоздей и прочего).

На следующий день мы уже находились у вогулов. В том же племени, откуда был шаман Кум-Яхор, доставивший нам столько проблем, и из-за сожжения русскими бродягами священной рощи которой едва не началась война между нашим отрядам и всеми вогулами в округе.

Когда мы достигли их селения, оно встретило нас настороженно. Женщины увели детей в сторону, мужчины выстроились с оружием, готовые к любому повороту. Но вскоре появился вождь Торум-Пек. Лицо его было доброжелательно, напряжение спало, настороженность уступила место любопытству — с чем это казаки пожаловали?

Мы коротко объяснили — нам нужно сорок лосей. Причем быстро, и даже очень. Зачем, разумеется, не сказали. Как бы военная тайна (хотя именно так и на самом деле). Затем показали товары на обмен. В принципе, вогулы и так знали, что мы можем предложить, но когда показываешь вещи перед глазами, согласие достигается быстрее, поэтому мы с Тихоном Родионовичем, как два заправских купца, разложили ножи и прочее на земле, сообщив, что все это может перейти вогулам в руки.

Казаки вытащили котлы, разложили топоры, ножи, связки бус и мешки соли. Вождь неторопливо осматривал почти всё: пробовал обух топора о землю, стучал по котлам, пересыпал бусины в ладонях, смотрел, как они переливаются на солнце. Потом он отошёл, собрал старейшин, и они долго переговаривались.

После совета были названы условия: котлы, десятки топоров и ножей, соль, связки бус и еще по мелочи. Я видел, что Тихон Родионович нахмурился, решив, что цена высока. Но другого выхода у нас нет. И Ермак дал указание, и новое оружие нужно. Поэтому, как говорится, по рукам.

Да и ножей у нас, признаться, стало очень много после отбитого штурма. Сотни тел татар лежали под стенами Кашлыка, и у каждого из них было оружие. Сабли вогулам не особенно нужны, это не их, да и ходить с татарскими саблями при условии нейтралитета с Кучумом как-то неудобно и может разозлить татар, а вот ножи — это им только давай. Хороших и разных. Я, честно говоря, думал, что вогулы запросят куда больше. Но в местной торгово-закупочной деятельности я, как выяснилось, пока что не очень разбираюсь.

…Вечерние тени легли на деревянные стены. Я вышел из избы подышать свежим воздухом — в комнате от печи стало душновато, хотя осенние ночи уже были холодными. Даша возилась с ужином, гремела чугунками, и мне хотелось побыть в тишине.

На соседней завалинке сидел Якуб-бек. Не то пленник, не то перебежчик. Бывший советник Кучума. Удрал от него, ожидая расправы после проваленной засады на нас. Несколько дней мы присматривались к нему, но он оказался вроде человеком неглупым, спокойным, без «заскоков» и вечером ему разрешили выходить из избы, сидеть на территории острога. Так, чтобы его не видели. В городке знают, что у нас есть татарин- перебежчик, но кто он и тем более, что он настолько высокопоставленный, для большинства ушей явно лишнее. Хотя, боюсь, со временем информация расползется.

Якуб смотрел в небо, в котором висели звёзды. Заметив меня, он немного подвинулся. Видно, устал от одиночества, хотелось хоть с кем-нибудь поговорить. Хотя пригласить меня открыто к разговору он не решился.

Я подошёл, сел рядом.

— Не спится? — спросил я.

— Думы одолевают, — ответил он по-русски.

Говорил он хорошо, только с лёгким акцентом.

— Смотрю на звёзды. Те же самые, что здесь, что и над юртой. Но жизнь совсем другая теперь.

Мы помолчали. За стеной острога залаяла собака, ей ответила другая. На часах у ворот переговаривались казаки — после недавних событий охрану усилили втрое.

— Странно получается, — сказал я. — Ещё недавно ты хотел нас убивать, а теперь сидим рядом.

— Таковы законы войны, — вздохнул Якуб. — А я воин. Хотя глупо, да. Лучше бы людям жить в мире. Но Кучум сумасшедший. Он жаждет власти, хочет, чтобы ему все подчинялись. По-другому он не мыслит. А рядом с ним мурза Карачи — жуткий негодяй и подлец. От него можно ждать чего угодно. Хотя умен. Очень умен и хитёр.

— Боишься, что он достанет тебя?

— Как не бояться? После той засады на Иртыше столько воинов полегло. Один из родов объявил мне кровную месть. Хан непредсказуем.

В сумерках лицо Якуба казалось измождённым. Человек потерял всё — положение, дом, своих людей. Теперь находился здесь, среди чужих, которые ему не доверяли.

— До острога татары не доберутся, — сказал я. — Стены крепкие, охраны достаточно.

— Сейчас, может, и нет, но ты не знаешь, на что они способны, — возразил он. — Кучум не остановится. Он соберёт всех, кого сможет. Ногаи придут, бухарцы помогут. Он готов положить тысячи воинов, лишь бы вернуть Искер.

Из-за угла показался казак. Это был обход. Увидев нас, он замедлил шаг, внимательно посмотрел на Якуба, потом на меня. Кивнул и пошёл дальше. Якуб заметил этот взгляд и усмехнулся.

— Не доверяют мне твои товарищи.

— А ты бы доверял?

— Нет, — ответил он, пожав плечами. — Я бы тоже следил за каждым шагом. Так и должно быть.

За стенами острога раздался женский смех. Жизнь продолжалась: ужинали семьи, дети засыпали, кто-то что-то говорил о завтрашнем дне.

— Если всё уладится, может, в Москву поедешь? — предложил я. — Там спокойнее будет. И там твои есть.

— Я там буду чужим, — покачал головой Якуб. — Меня не примут за своего, а Кучум убийцу туда всё равно пошлёт. Не сомневайся. Далеко, конечно, но для Кучума расстояние — не преграда. Хотя… посмотрим. Может, и правда уйду. Но здесь меня рано или поздно точно настигнут.

— Кучум действительно готовит войска к весне?

— Да. Огромные силы. Неудача его не остановила. Он хочет во что бы то ни стало захватить Искер. В Бухаре ищет поддержки. Он не пожалеет толпы своих воинов, лишь бы вернуть власть. — Якуб потер виски.

— Придумывают много нового для штурма. Будут использовать огонь, чтобы жечь стены и рогатины. Готовит особую одежду для защиты. И главное — жажда мести. Воины кричат, что отомстят Ермаку за гибель своих при неудачном штурме.

— Так не напали бы — и не гибли.

— Да! — развёл руками Якуб. — Нападают, гибнут, потом мстят за погибших и снова гибнут. И так без конца, пока одна сторона не ослабнет совсем.

Стояла ночь. Только звёзды да редкие огни освещали двор. Из моей избы вкусно пахнуло чем-то жареным — Даша закончила готовить ужин. Якуб поднялся с завалинки, отряхнул полы кафтана — на всякий случай ему выдали казачью одежду.

— Пойду спать, попробую, — сказал он. — Хотя вряд ли получится.

Он ушёл к своей избе — маленькой, с одним окошком, стоящей в тридцати шагах от моей. Дверь скрипнула, потом всё стихло. Я ещё немного посидел, глядя на звёзды. Те же светили сейчас над ставкой хана Кучума. Те же самые, что видели столько войн и смертей на этой земле.

Поднявшись, я пошёл к себе. У порога встретила Даша.

— Остынет всё! С кем это ты там сидел?

— С соседом.

— А, с татарином этим… Осторожней надо с ним.

— Тоскует человек. Дом потерял, людей своих.

— Все равно.

— Хорошо, буду внимателен.

Даша стала накрывать стол. Щи были горячими, хлеб свежий. Я ел и думал о странностях судьбы: ещё недавно этот человек готовил нам гибель, а теперь скрывался среди нас от гнева собственного хана.

За окном посвистывал ветер, шуршали опавшие листья. Осень вступала в свои права. К весне, если верить Якубу, должно было начаться новое кровавое испытание. Но это будет весной. А пока — тихий вечер в остроге и разговор с бывшим врагом на завалинке.

В избе Якуба горел огонёк — видимо, сон к нему так и не пришёл. У ворот переминались казаки-часовые. Где-то ухнул филин.

Вернувшись, я лёг рядом с Дашей. Она сонно прижалась ко мне. В соседней избе сидел без сна Якуб-бек, думая о том, как странно повернулась его судьба и что принесёт ему завтрашний день. А что принесёт — не знал никто. Ни он, ни я, ни те казаки на часах.

* * *

Густой туман окутывал лесную ставку хана Кучума. Между вековыми кедрами и пихтами были разбиты многочисленные шатры, из которых поднимался дым костров, смешиваясь с утренней дымкой. Самый большой шатер, обтянутый дорогими китайскими шелками и украшенный серебром, принадлежал хану Кучуму — властителю, потерявшему свою столицу, но не утратившему гордости и жажды мести.

Внутри шатра, устланного персидскими коврами и медвежьими шкурами, хан восседал на низком троне. Его узкие глаза, прищуренные от постоянной подозрительности, следили за входом. Темная борода спускалась на расшитый золотом халат, а в морщинистых руках он перебирал четки из яшмы — единственное, что выдавало его внутреннее напряжение.

— Позовите мурзу Карачи, — приказал хан одному из нукеров, стоявших у входа.

Прошло немного времени, прежде чем полог шатра откинулся, и внутрь вошел мурза. Он опустился на одно колено, приложив правую руку к сердцу в знак почтения.

— Ты звал меня, великий хан?

Кучум долго смотрел на своего советника, словно взвешивая каждое слово, которое собирался произнести.

— Встань, Карачи. У меня есть известие.

Мурза поднялся, ожидая слов хана.

— Мне донесли, — медленно начал хан, не сводя пронзительного взгляда с лица Карачи, — что Якуб-бек не просто жив и скрывается где-то в степях, как мы думали. Он перебежал к Ермаку.

Лицо мурзы словно окаменело на мгновение, затем по нему пробежала тень изумления. Но притворного или настоящего — неизвестно.

— К Ермаку? — голос Карачи дрогнул от неожиданности.

— Да, — хан кивнул, и серебряные украшения на его малахае тихо звякнули. — Этот сын шайтана теперь служит нашим врагам. Живет в их остроге, под их защитой.

Карача резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Его лицо исказилось от ярости, кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Проклятый предатель! — выругался мурза. — Как он посмел предать священную присягу! Пусть Аллах покарает его и весь его род до седьмого колена! Мы думали, он просто сбежал, спасая свою шкуру, но чтобы перейти к неверным…

Хан наблюдал за вспышкой гнева своего советника с непроницаемым выражением лица, лишь слегка сощурив глаза.

— Странно, что ты этого не знал, Карачи, — в голосе хана прозвучала едва уловимая нотка подозрения. — Ты должен знать всё, что происходит и в нашем стане, и в стане врага.

Карачи опустил голову, признавая упрек.

— Прости, великий хан. Это моя оплошность. Мы следили за дорогами в степь. Но чтобы к русским… Я выясню, как эта весть прошла мимо моих ушей.

Кучум откинулся на подушки, продолжая перебирать четки. Яшмовые бусины тихо постукивали друг о друга в тишине шатра.

— Его надо убить, — произнес хан.

Мурза кивнул, его лицо приняло задумчивое выражение.

— Буду думать, как это устроить, мой хан.

— Он живет в остроге, — добавил Кучум, — за внутренними стенами Кашлыка. Казаки держат его под охраной, понимают его ценность. Якуб знает слишком много. Каждый день, что он проводит подле Ермака, делает нас слабее. Это будет тяжело сделать, но надо.

Карачи выпрямился, положив руку на рукоять сабли.

— Клянусь душами предков, я найду способ, великий хан. Пусть это будет непросто, но смерть найдет предателя даже за стенами русского острога.

— Делай что должно, — хан махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена. — Но помни — времени мало. Зима близко, и когда реки встанут, будет еще труднее. К тому же возможно весной из Руси могут прийти подкрепления Ермаку.

Мурза поклонился и, пятясь, вышел из ханского шатра. Холодный осенний воздух ударил в лицо после душного тепла, пропитанного запахом курений и бараньего жира от светильников. Карачи прошел несколько шагов от шатра, остановился возле старой лиственницы и, убедившись, что его никто не слышит, тихо пробормотал себе под нос:

— Эх, хан… Если бы ты не был таким сумасшедшим, никуда бы он не сбежал. Всё можно было решить разговором, а не плетью и мечом. А теперь Якуб сидит у Ермака и рассказывает то, что знает о наших силах, о наших слабостях. И всё из-за твоего безумия…

Карачи покачал головой и направился к своему шатру, расположенному неподалеку. По пути он размышлял о том, как выполнить приказ хана. Задача казалась почти невыполнимой. Кашлык теперь превратился в неприступную крепость. После того, как их лазутчикам удалось взорвать пороховой склад — единственная удачная вылазка за последнее время — казаки значительно усилили охрану.

Карачи вошел в свой шатер и сел, погрузившись в размышления. Нужно найти способ, но пока в голову ничего не приходило. Может, дождаться, когда Якуб выйдет за стены? Но вряд ли казаки в ближайшее время это позволят. Подослать убийцу под видом перебежчика? Так надо еще найти фанатика, готового идти на верную смерть. Да и не подпустят казаки его к Якубу.

Снаружи начал накрапывать мелкий осенний дождь, барабаня по натянутой крыше шатра. Где-то вдали выл одинокий волк. В шатер вошел слуга, принес кумыс и лепешки, но Карачи отослал его прочь — есть не хотелось.

Мурза сидел в полумраке, обдумывая план убийства. Якуб был умен и хитер — недаром он столько лет был советником хана. Он наверняка предвидит попытку покушения. К тому же и Ермак не глупец — он понимает ценность такого перебежчика и будет беречь его как зеницу ока.

Но приказ хана нужно выполнить.

Ночь опускалась на лесную ставку. Мурза Карачи при свете масляного светильника строил планы, пытаясь найти способ выполнить невыполнимое — убить человека за стенами вражеской крепости

Дождь усилился, превращаясь в настоящий осенний ливень. Капли воды просачивались сквозь дымовое отверстие в крыше шатра, шипя на углях жаровни. Карачи поднял голову долго смотрел на пляшущие тени на стенах. Никаких идей пока не было, но приказ хана нужно выполнить. Иного пути нет.

…Карачи сидел, пока масло в светильнике почти не выгорело. Наконец он поднялся, накинул на плечи волчью шубу и вышел из шатра. Дождь прекратился, но холодный ветер гнал по небу рваные облака, между которыми изредка проглядывала луна. Мурза прошел через весь стан, кивая часовым, но не останавливаясь для разговоров. Его путь лежал к самой окраине лагеря, где среди корявых берез стоял одинокий шатер.

Этот шатер мало отличался от обычных татарских жилищ.

Карача без предупреждения откинул полог и вошел внутрь. В нос ударил густой запах дыма и трав. В центре шатра тлел небольшой костер, дым от которого поднимался к отверстию, но часть его висела в воздухе, создавая призрачную дымку.

Обстановка шатра была скудной, но странным образом завораживающей. На земле лежал не ковер, а лосиная шкура. Вдоль стен стояли берестяные короба, из которых торчали какие-то корни и засушенные растения. На деревянных подставках были разложены камни причудливой формы, кости неведомых животных, связки перьев.

На противоположной стороне от входа, на низком ложе из еловых веток, покрытых шкурой, сидел старый Кум-Яхор. Увидев мурзу, шаман поднялся.

— Мурза Карачи, — шаман поклонился. — Я… я не ждал тебя в такой поздний час.

— Сядь, — приказал Карачи, сам опускаясь на медвежью шкуру. — И не трать время на церемонии. Ты, я вижу, быстро обживаешься. Вон сколько у тебя всего в шатре.

Кум-Яхор не ответил, сел на свое место, но держался напряженно. Неспроста пришел мурза, ой, неспроста. Что-то случилось, и что-то придется делать. Шаман хорошо помнил, что живет здесь только по милости хана и его мурз — после того как собственные соплеменники хотели убить его за предательство.

— У меня есть дело, шаман, — Карачи говорил жестко, по-военному. — И ты мне поможешь.

— Конечно, — шаман закивал.

— Якуб-бек жив. Он не просто сбежал после падения Кашлыка, как мы думали. Этот сын собаки перебежал к Ермаку. После провала с засадой на реке, где мы потеряли много воинов, он решил спасать свою шкуру у русских. И теперь сидит в остроге Кашлыка под их защитой. Хан приказал мне убить его.

Кум-Яхор понял, к чему ведет мурза. Он должен найти какое-то колдовское средство, способное уничтожить предателя.

— Теперь думай, шаман, — сказал Карачи. — У тебя ведь есть способы, о которых простые воины не знают? Какие-нибудь духи, зелья, тайные тропы?

Кум-Яхор помолчал, потом поднял глаза на мурзу.

— Есть вещи, которые проходят сквозь стены, господин мурза. Есть пути, которые не охраняются стражей. Я… я знаю некоторые старые способы. Опасные способы.

* * *

Глава 17 * * *

— Мне нужен человек, — добавил Кум-Яхор.

— Какой человек? — удивился Карачи. — Не понимаю тебя. Людей у хана много. Воинов, охотников, следопытов. Всяких! Кого именно ты ищешь?

— Не воина, — шаман покачал головой. — Не охотника. Не верного сына рода.

— Тогда кого же? — рассмеялся мурза.

Кум-Яхор подался вперёд.

— Человека пустого, — сказал он медленно, словно объяснял ребёнку. — Того, кто не верит ни в Аллаха, ни в Христа, ни в духов предков. Кто живёт без цели, без веры — только ради хлеба и пригоршни монет.

Карачи поморщился. Не от того, что презирал таких людей… а поскольку он сам был похож на них. Карачи, как он сам давно признался себе, верил только одному — власти, и ради нее был способен абсолютно на все.

— Зачем он тебе? Такой человек ненадёжен. Предаст при первой опасности, — тем не менее спросил он, едва не добавив «это я хорошо знаю по себе».

— Пустой человек — сосуд без крышки. В него можно налить всё, что нужно, — покачал головой Кум-Яхор.

— И что же ты хочешь в него налить?

Шаман помолчал. Где-то в лесу резко закричала сойка. Дурная примета.

— Всё, что поможет сделать то, что нужно тебе и хану.

— Что именно ты задумал? — посерьезнел мурза.

— Человека без веры можно послать туда, куда не пойдёт ни один воин, — сказал Кум-Яхор, глядя куда-то сквозь мурзу своими стеклянными глазами.

— Говори яснее.

— Найди мне такого. Того, кто ходит между мирами. Я вложу в него то, что нужно. Он станет кинжалом в спине врага.

Карачи покачал головой. Он начинал кое о чем догадываться.

— А если он откажется?

Кум-Яхор рассмеялся.

— Пустой человек не может отказаться. У него нет воли. Он течёт туда, куда его направят. Он не верит ни в богов, ни в духов, поэтому они ему не помогут. Он — дерево, лишенное корней, упавшее в реку судьбы.

Мурза пристально взглянул в глаза шамана. В лесу снова крикнула сойка, раздались какие-то скрипы, шорохи, и Карачи показалось, что деревья сгустились, подошли ближе, подслушивая их разговор.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я пошлю людей. Они найдут тебе пустого человека.

Мурза повернулся и ушёл, не попрощавшись.

— Позови Ахмета и Юсуфа, — крикнул он слуге. — У меня есть для них поручение.

* * *

В туманной дымке ранним утром, когда земля ещё дремала под молочным покровом, первый петух только начинал будить спящие селения. Муртаза уже стоял у порога своей избы. Почти сорок пережитых зим оставили на его лице следы — глубокие морщины под глазами, словно тропы, протоптанные годами тревог, и седые нити в жидкой, неровной бороде, которую он то и дело теребил быстрыми пальцами.

Медный крестик, полученный при крещении в Кашлыке от отца Игнатия, холодил грудь под кафтаном — чужой, неприжившийся, как заноза под кожей. Казаки звали его теперь Степаном, но имя сидело на нём криво, как одолженная шуба с чужого плеча. В селении же по-прежнему кликали Муртазой, но с презрительной усмешкой. Ни свой, ни чужой — торгаш без рода и племени.

Его изба стояла на краю деревни, там, где кончались огороды, около Иртыша — водной дороги на Кашлык. Сорок с лишним вёрст пути он знал наизусть. Но страх перед разбойниками был для него меньшим страхом, чем перспектива остаться без прибыли. Жадность гнала его вперёд сильнее любого кнута.

Его отец, мать и брат погибли во время нападения ногайцев. Сестру Гульнару увели в полон — её крики до сих пор иногда звучали в ушах Муртазы холодными ночами. Сам он выжил чудом, спрятавшись в камышах у реки, дрожа от страха.

Торговля стала его жизнью. Он не женился, не обзавелся детьми. Семейная жизнь ему казалась тоскливой — даже более тоскливой, чем его нынешняя.

Соболиные шкурки, переливавшиеся на солнце чёрной водой; тяжёлые бобровые меха; связки вяленой рыбы, пахнущие дымом и солью; горшки с диким мёдом — всё это он скупал у соседей, а потом привозил на продажу в Кашлык. Там брали товар охотно, но смотрели косо. «Степан-татарин», — усмехались они, и в прозвище звучало презрение к перекрестившемуся басурманину.

Отец Игнатий, священник Ермака, крестил его в холодной купели, прекрасно понимая, что вера тут ни при чём. «Может, со временем Господь тронет и это заблудшее сердце», — говорил он себе, глядя, как Муртаза-Степан прячет крестик под кафтаном едва выйдя из церкви. Но тот не искал Бога — ни христианского, ни мусульманского.

Внешне он был неприметен — среднего роста, сутулый от вечного груза котомок и тюков, с беспокойными глазами, которые редко смотрели прямо. Вытянутое, землистое лицо почти никогда не выражало эмоций. На поясе всегда болтался нож с костяной рукоятью и кожаный кошель, который он проверял по десять раз на дню, словно боялся, что монеты растают, как снег.

После того как Ермак взял Кашлык, он стал ездить туда чаще. Муртаза лавировал между мирами, как лодка между льдинами весной — осторожно, расчётливо, всегда готовый изменить курс.

Односельчане презирали его за крещение, но нуждались в его услугах. Кто ещё отвезёт их товары? Кто привезёт соль и железо? Самим торговать — обойдется дороже. Торговать надо уметь. Старый Карабай как-то сказал ему: «Ты как гнилое дерево, Муртаза. Стоишь, пока ветер слабый, но первая буря сломает тебя пополам». Муртаза рассмеялся тогда, показывая, что не верит в проклятия, но ночью долго не мог уснуть, слушая вой ветра.

Страх жил в нём постоянно: перед властью, перед людьми, перед одиночеством, перед собственной тенью. Он боялся татар, шаманов с их бубнами, боялся казацких атаманов, боялся даже снов, где сестра Гульнара звала его из темноты. Но больше всего он боялся остаться ни с чем — без товара, без денег, без этой жалкой, но привычной жизни на краю двух миров.

Иногда, возвращаясь из Кашлыка, он притормаживал лодку и смотрел на дым, поднимавшийся над городом.

Затем он встряхивался и плыл дальше. В кошельке звенели монеты — вот единственная правда, в которую он верил. Всё остальное — Бог, честь, и другое — было для тех, кто мог себе позволить такую роскошь. А он, Муртаза-Степан, мог позволить себе только выжить ещё один день, проскользнуть между жерновами истории, как проскальзывал между казацкими заставами и татарскими разъездами — незаметно, осторожно, с вечной оглядкой через плечо.

…Первые вести о Кучуме пришли с весенним половодьем, когда Муртаза был еще молод. Он только начинал торговать, учась этому странному ремеслу у своего старого дяди, который возил меха в Кашлык ещё при прежних правителях из рода Тайбугинов. Он же научил его сносно говорить по-русски — сказав «пригодится».

На речной переправе поблизости от его села, где люди ждали, пока спадёт вода, заговорили о новом человеке — Кучуме из рода Шибанидов, идущем с юга вместе с ногайцами и бухарцами.

— Сильный воин, — говорил седобородый купец из Тюмени, перебирая чётки. — Правоверный, не то что эти Тайбугины, что с неверными якшались.

Муртаза слушал вполуха, больше думая о том, как выгоднее сбыть связку беличьих шкурок. Великие дела ханов казались далекими, как гром за горизонтом: слышно, но не страшно.

Но гром оказался ближе, чем он думал.

Через месяц на дороге в Кашлык он впервые увидел их людей — отряд всадников, тридцать или сорок сабель. На них были остроконечные шлемы, на поясах кривые сабли. Кони под ними — сытые, холёные, степные скакуны, а не низкорослые местные лошадки. Муртаза едва успел свернуть с дороги, прижавшись к обочине со своей клячей и поклажей. Всадники прогрохотали мимо, не удостоив его взглядом, только пыль осела на лицо и попала в горло.

— Кучумовы люди, — прошептал попутчик, старый татарин. — Теперь их много будет. Новый хан землю под себя гнёт.

В селении говорили о том же. Староста Ахмет-бай, чья борода поседела ещё при Тайбугинах, собрал мужчин у мечети.

— Слушайте все! Отныне дань платим хану Кучуму. С каждого двора — два соболя или пять куниц.

Муртаза почувствовал, как холод пробежал по спине. Два соболя с двора! При Тайбугинах брали один и то не каждый год.

Затем в Кашлыке его ждало новое потрясение. Приехав туда через пару недель, он не узнал города. У ворот стояли новые стражники — рослые, смуглые, с чёрными бородами, заплетёнными в косички. На воротах висели новые знамёна — зелёные, с арабской вязью. На площади, где обычно шумел базар, возвышался помост, а на нём — три головы на кольях.

— Мурзы тайбугинские, — шепнул знакомый торговец железом Карим. — Не захотели покориться новому хану. Теперь для острастки выставили.

Пустые глазницы с кольев будто смотрели прямо на Муртазу, прожигая его насквозь и удесятеряя его страх, его готовность склониться под любую власть, лишь бы выжить и заработать. Он отвёл взгляд и поспешил к торговым рядам, но и там всё изменилось. Новые сборщики дани ходили между лавками, проверяли товары, записывали что-то в свитки. При их виде торговцы съёживались, как мыши при виде кота.

— Эй, ты! — окликнул Муртазу дюжий воин с лицом, изрытым оспой. — Что везёшь?

— Меха, господин, — Муртаза поклонился низко, почти до земли. — Куница, немного бобра…

— Покажи.

Воин небрежно перерыл товар грязными руками, выбрал шкурку, повертел её на свету.

— Это — за появление нового хана, — сказал он и засунул мех за пояс. — Радуйся, что не больше беру.

Муртаза ничего не ответил. А что он мог сказать? Что эта шкурка стоила недель торговли? При Тайбугинах тоже случались поборы, но не так нагло, не средь бела дня, не с такой уверенностью в безнаказанности.

Позже стало ещё тяжелее. В Кашлык прибыли муллы из Бухары — худые, как жерди, с горящими глазами. Они ходили по базару, хватали за рукав, спрашивали:

— Молишься ли ты пять раз в день? Знаешь ли суры? Почему не в мечети в час молитвы?

Муртаза мямлил что-то про торговые дела, но видел — эти так просто не отстанут. При Тайбугинах вера была личным делом: молишься или нет — лишь бы дань платил. Теперь же ислам насаждали силой. На площади при мечети устроили школу, куда сгоняли мальчишек учить арабские буквы. Тех, кто упорствовал, били палками по пяткам.

— Это только начало, — качал головой старый Юсуф. — Кучум хочет сделать из нас всех воинов веры. А кто не захочет — тот головы не сносит, как те мурзы на площади.

Дороги стали опаснее. Отряды Кучума рыскали повсюду, проверяли путников. Однажды у брода через Тобол десяток всадников окружил Муртазу, тыкал копьями в тюки.

— Куда путь держишь?

— В Кашлык, с товаром.

— А может, к врагам хана? К русским? К тем, кто Тайбугиных поддерживает?

— Нет, что вы! Я простой торговец, мне всё равно, кто правит, лишь бы торговать давали…

Его слова прозвучали жалко даже для него самого. Всадники расхохотались, но отпустили, забрав только горшок мёда «на прокорм».

Ночами Муртазе снились воины Кучума. Они стучали в дверь копьями, требовали еду, дрова, одежду, и забирали последнее. Он просыпался в холодном поту, хватался за кошель под подушкой — цел ли? — и долго лежал, прислушиваясь к ночным звукам.

Старый мир рушился на глазах. Купец Ибрагим, с которым он торговал три года, исчез — сказали, бежал. Кузнеца Мамеда, что ковал ножи, забили насмерть за отказ чинить оружие воинам. Даже старый Юсуф стал тише — ездил меньше, говорил осторожнее.

— Раньше знал, к кому идти, с кем договориться, — бормотал Муртаза. — А теперь? Сегодня один начальник, завтра другой. Сегодня одна дань, завтра две. Все грозят, все хотят урвать…

Самым жутким было ощущение зыбкости всего. При Тайбугинах порядок был тяжёлый, но понятный: знал, сколько платить и кому. А теперь? Новые люди приходили волнами, как весенний паводок, смывая старые устои. И Муртаза барахтался этом потоке как щепка, стараясь удержаться на плаву.

Когда спустя годы пришли казаки Ермака, он встретил их почти с облегчением. Да, новые хозяева, да, опять всё сначала. Но после притеснений Кучума, его мулл и воинов, после постоянного страха быть обвинённым в неверии или предательстве даже бородатые казаки со своими крестами казались меньшим злом. Они не заставляли молиться пять раз в день и не рубили голову за малейшие проступки.

…Намаз Муртаза учил ещё мальчишкой, повторяя за отцом нараспев арабские слова, смысла которых толком не понимал. В их селении мечеть была маленькая, покосившаяся, а мулла Габдулла — старый, полуглухой, больше дремавший на солнцепёке, чем учивший вере. Пятничную молитву совершали, когда не забывали. Рамадан держали, когда было удобно. Аллах был где-то далеко, как зимнее солнце — вроде есть, но тепла не даёт.

— Главное — дань вовремя плати, — говорил отец, поглаживая бороду. — А там хоть к шайтану молись, Тайбугинам всё едино.

И правда: при старых правителях вера была делом десятым. Раз в год приедет какой-нибудь бродячий дервиш, расскажет о чудесах Мекки, соберёт подаяние — и дальше. А так — живи, как знаешь. Муртаза знал, когда кланяться, умел произнести «Бисмиллях» перед едой, но сердце его молчало. Вера была как старый кафтан — носишь по привычке, не думая, греет ли он.

Когда пришёл Кучум со своими бухарскими муллами, всё переменилось. За пропущенный намаз можно было получить плети. За торговлю в пятницу — штраф. За то, что сын не выучил суру, — позор на весь род. Муртаза помнил, как худой мулла с глазами, горящими фанатичным огнём, схватил его за ворот прямо на базаре:

— Где ты был во время зухр-намаза? Почему не в мечети?

— Товар стерёг, уважаемый хазрат, — промямлил Муртаза, чувствуя холодный пот на спине.

— Товар! Проклятые шкуры важнее вечной души?

Мулла плюнул ему под ноги и ушёл. А Муртаза ещё долго стоял, не зная, что делать.

А потом появился Ермак.

Муртаза стоял на площади Кашлыка в толпе и смотрел, как казаки в помятых кафтанах водружают крест. Женщины причитали, старики качали головами, молодые переглядывались. А Муртаза думал только об одном: как теперь торговать? Примут ли его новые хозяева?

Ответ он получил быстро. На десятый день после взятия города он попытался войти в лавку с товаром. Бородатый казак с обветренным лицом преградил ему путь:

— Куда прёшь, басурман?

— Торговать, господин. Меха привёз, хорошие…

— Басурманам здесь не место! Ладно, показывай, товар!

Муртаза пустили, но ему было страшно. Понаблюдав, он заметил, что даже к вогулам и остякам отношение лучше, чем к татарам. Их легко допускали к торговле, на них презрительно не смотрели, не подозревали в них врагов.

Решение созрело к вечеру.

Отец Игнатий оказался невысоким, коренастым человеком с руками кузнеца и глазами ребёнка. Когда Муртаза, запинаясь, объяснил, зачем пришёл, священник долго смотрел на него, будто заглядывал в душу.

— А есть в тебе вера? — спросил он наконец, без осуждения.

— Есть, — обманул Муртаза.

Отец Игнатий вздохнул, явно сомневаясь в его словах.

— Господни пути неисповедимы. Я крещу тебя, татарин, не ради твоей выгоды, а ради надежды, что однажды ты почувствуешь благодать.

Холодная вода купели обжигала тело, пока отец Игнатий читал молитвы на непонятном языке — не арабском, другом, но таком же чужом. Медный крестик лёг на грудь.

— Отныне ты Степан, — сказал священник. — Иди с миром.

Муртаза-Степан вышел из церкви, надеясь, что его жизнь станет проще.

В селении новость о его крещении разнеслась быстрее весеннего паводка. Карабай, тот самый, что когда-то сказал ему про гнилое дерево, встретил его без приветствия:

— Продал душу за медяки. Отрёкся от отцов и рода. Знаешь, кем ты теперь стал?

— Кем? — спросил Муртаза устало.

— Пустым сосудом. Ни наш, ни их. Чужой бог тебя не примет. Будешь блуждать, как неприкаянная душа.

Некоторые соседи стали обходить его стороной. Дети смеялись: «Муртаза-урус! Муртаза-урус!» Сосед Рахим сказал ему прямо на улице:

— Ты продажная тварь.

Но многие делали вид, что ничего не изменилось, и тихо стучались в его дверь:

— Надо в Кашлык товар отвезти…

Страх жил в нём постоянно. Каждый раз, встречая на дороге кучумовцев, он ждал смерти. Вот сейчас кто-то крикнет: «Это же Муртаза! Тот, что крестился! Предатель!» — и тогда сабля, если повезёт, или кол, если нет. Хотя со временем вроде воины хана перестали лютовать — хан пытался заручиться всеобщей поддержкой, а пролитие крови не всегда этому помогает.

Однажды его остановили пятеро всадников — молодые воины со злыми глазами.

— Ты кто? — спросил главный, юнец с пушком на щеках.

— Торговец, — ответил Муртаза, радуясь, что не надел крестик.

— Мусульманин?

Сердце ухнуло вниз. Солгать? Сказать правду? Он выдавил:

— Я торгую со всеми. И с правоверными, и с русскими.

Джигиты переглянулись. Кажется, они все поняли. Главный сплюнул:

— Торгаш поганый. Таких, как ты, надо вешать первыми. Но сегодня твой день — катись. В другой раз не жди пощады.

Они ускакали, оставив его в холодном поту. Тогда он понял: крестик не защита, а метка. Для своих — предатель, для чужих — всё равно басурман, только крещёный.

Постепенно татарские соседи смирились: есть такой Муртаза-Степан — ни рыба, ни мясо, но полезен. Казаки привыкли к «своему татарину», который исправно возит товары, тих и услужлив. Он научился жить в щели между мирами, как мышь между стенами — незаметно, тихо, всегда готовый юркнуть в нору.

Иногда ночью он пытался молиться. Начинал с «Бисмиллях» — и слова застревали. Пробовал «Отче наш» — звучало фальшиво. В конце концов просто лежал молча, глядя в темноту, где не было ни Аллаха, ни Христа — только пустота и страх.

* * *

…Спустя несколько дней Карачи зашел в юрту к Кум-Яхору, и, глядя на него своим привычно насмешливым взглядом, произнес:

— Нашли мы человека, которого ты просил найти. Пустого, не знающего, зачем живет, без веры, без защиты богов.

* * *

Приветствую всех читателей! Эта глава не слишком остросюжетная, но, думаю, она важна, чтобы немного показать мир, в котором жили люди в этих краях до прихода Ермака, да и после.

Глава 18 * * *

Солнце клонилось к закату, окрашивая воду Иртыша в медные тона. Муртаза, которого русские купцы звали Степаном, налегал на вёсла своей промасленной лодки. Днище скрежетало о прибрежную гальку, когда он вытащил судёнышко на отмель. В узле лежали связки непроданных шкурок — день в Кашлыке оказался не слишком неудачным, но и не провальным.

— Схожу к кузнецу, — вслух размышлял Муртаза, перекладывая меха в заплечный мешок. — Обменяю на что-нибудь подковы.

Муртаза не спешил домой: там его никто не ждал. Он уже поднимался по тропе от берега, когда услышал шорох в кустах. Инстинкт, выработанный годами одиноких странствий, заставил его насторожиться. Но было поздно: из зарослей ивняка бесшумно вышли татары. Четверо… нет, пятеро.

Муртаза сразу понял — это не простые джигиты. Дорогие кожаные доспехи, на поясах висели сабли с серебряной насечкой, шлемы украшали конские хвосты. Это были воины хана Кучума, причем явно из лучших его отрядов. Но что им нужно от простого торговца?

— Ассаламу алейкум, уважаемые, — поклонился Муртаза, стараясь говорить спокойно. — Чем могу служить воинам великого хана? Может, меха посмотреть? Все отборное, прямо из Кашлыка везу…

Старший — бородатый татарин с рубцом через всё лицо — молча подошел к нему вплотную. Остальные сомкнулись полукольцом, отрезав Муртазе путь к отступлению, хотя никуда бежать он и не собирался.

— Братья, я честный торговец, — заговорил он быстрее, чувствуя, как пересыхает горло. — Никого не обманываю. Если что не так…

— Садись, — коротко бросил бородатый, указывая на землю.

Муртаза опустился на колени, мешок с мехами выскользнул из рук. Младший из воинов, почти мальчишка, поднял ношу и небрежно закинул на плечо.

— Руки, — приказал старший.

Кожаный ремень больно врезался в запястья.

— Господа воины, объясните хоть, в чём дело? Я ведь свой, татарин по крови…

Удар рукоятью сабли в живот оборвал его слова. Пока он, задыхаясь, хватал ртом воздух, на глаза опустилась грубая ткань с запахом конского пота. Мир превратился во тьму.

Чьи-то руки подхватили его под локти, поволокли вниз по склону. Ноги путались в траве, спотыкались о коряги. Послышался плеск воды — его бросили в лодку. В нос ударил запах смолы и сырой древесины.

— Куда вы меня? Что я сделал? — прохрипел Муртаза.

В ответ — тишина. Только скрип вёсел и всплески воды. Лодка покачивалась, временами задевала мели. По звукам Муртаза понял: идут три лодки вверх по течению, ближе к правому берегу.

Время тянулось мучительно. Спина затекла, руки онемели. Когда он попытался приподняться, чья-то нога вдавила его обратно.

— Молчи и лежи, — прошипел голос над ухом.

Солнце уже село — даже сквозь повязку чувствовалась тьма. Прохладный воздух реки сменился запахом соснового леса. Лодки пристали к берегу.

Его вытащили, поставили на ноги. Земля качалась под ним после долгого пути. Рядом фыркали кони, звякала сбруя.

— На коня его, — распорядился старший.

Муртазу подсадили в седло, сзади уселся воин, крепко придерживая пленника. Отряд двинулся лесными тропами. Ветки хлестали по лицу, лошади осторожно выбирали путь. Иногда приходилось спешиваться и вести их за повод.

«Зачем такие сложности? — лихорадочно думал Муртаза. — Хотели бы убить — сделали бы это сразу. Ограбить? Что взять с мелкого торговца? Нет, везут куда-то… и явно не для добра».

— Братья, послушайте, — рискнул он, когда отряд остановился на водопое. — Я никому не враг. Торгую честно — и с русскими, и с нашими. Если кто наговорил…

Кто-то сдёрнул с него повязку. В лицо ударил холодный воздух. Вокруг — чёрный лес, звёзды едва пробивались сквозь кроны. Старший поднёс бурдюк:

— Пей и молчи. Скоро всё узнаешь.

Повязку вернули, и путь продолжился.

Муртаза потерял счёт времени. Когда отряд наконец остановился, он услышал запах старого кострища и сырой травы. Его вытащили из седла, поставили на колени и сняли повязку.

Он оказался на небольшой поляне, окружённой елями. В центре чернели остатки костра и сгнившие брёвна. Место выглядело чужим и страшным.

Кроме пятерых воинов, на поляне были ещё трое татар. Один — в богатом халате и собольей шапке — явно был знатным мурзой. Старший из воинов склонился к нему и что-то прошептал. Мурза шагнул вперёд, лицо его озарила луна.

Муртаза вздрогнул: когда-то он видел этого человека издалека в Кашлыке. Приближённый Кучума.

— Муртаза, — голос мурзы звучал спокойно и насмешливо. — Или теперь тебя звать Степаном?

Торговец молчал: что бы он ни сказал, его судьба уже решена.

Мурза обошёл его, разглядывая его.

— Говорят, ты принял крест русского бога. Говорят, торгуешь с казаками Ермака. Хотя с ними многие торгуют…

Он сделал знак. Воины отступили, оставив Муртазу одного. Только теперь тот заметил ещё одну фигуру — старого шамана.

Шаман молча обошёл вокруг Муртазы, разглядывая его, словно жертвенное животное. Потом начал собирать валяющийся хворост, двигаясь неторопливо, размеренно, как человек, совершающий привычный обряд. Сухие ветви можжевельника легли крест-накрест, сверху он положил полоски осиновой коры.

Огонь вспыхнул быстро, но дым от него стелился не вверх, а низко, расползаясь по поляне белёсым туманом. Запах был удушливый — смесь хвои, гнили и чего-то приторно-сладкого.

Оцепеневший Муртаза с ужасом наблюдал за ним.

Кум-Яхор достал из-за пояса кожаный мешок, развязал ремешки. Внутри оказался берестяной туес, запечатанный воском. Шаман поддел ногтем печать, и по поляне распространился тяжёлый запах — словно перебродивший кумыс, смешанный с полынью и чем-то гнилым.

Старик поставил туес у огня и достал несколько свёртков. В первом оказались сушёные грибы — маленькие, сморщенные, с красноватыми шляпками. Кум-Яхор бросил щепоть в костёр — дым сразу стал гуще.

Из второго свёртка шаман высыпал серый порошок — толчёные корни неизвестного растения. Он всыпал их в туес: жидкость внутри зашипела и забулькала. Над сосудом поднялся сладковатый пар, от вдыхания которого во рту появился металлический привкус.

— Пей, — протянул Кум-Яхор туес.

Муртаза попятился, но за спиной сверкнула сталь: один из воинов приподнял саблю. Остальные сомкнули кольцо.

— Пей, — повторил шаман. — Или твоя кровь прольётся здесь. Духам всё равно, чья жизнь насытит их.

Муртаза взял туес дрожащими руками. Жидкость внутри была мутной, маслянистой, с радужными разводами на поверхности, это было заметно даже в полумраке. Запах бил в ноздри, вызывая спазм в горле.

— Это яд… — выдавил он.

— Нет, не яд, — сказал шаман. — Пей, или твоё тело склюют вороны.

Первый глоток обжёг горло, словно расплавленный металл. Второй заставил желудок сжаться. На третьем земля ушла из-под ног.

В голове зазвенело. Очертания предметов расплывались. Лица воинов превратились в тёмные пятна с белыми прорезями глаз. Костёр вырос до размеров избы, языки пламени извивались, как змеи, раскрывая огненные пасти.

Ноги отказали, и Муртаза рухнул на колени, уронив туес. Мир качнулся, как палуба в шторм.

Кум-Яхор достал бубен, обтянутый кожей, с костяными подвесками. Первый удар прогремел, как гром, хотя шаман едва коснулся его. Второй откликнулся в груди Муртазы — будто ударили в самое сердце.

Ритм усиливался: бум-бум-бум. Шаман запел низким гортанным голосом. Муртаза не понимал слов, но они проникали прямо в мозг, минуя уши.

— Смотри на меня, — приказал Кум-Яхор.

Муртаза поднял глаза и увидел, что глаза шамана светятся жёлтым, как у волка. Или это казалось? Реальность расплывалась. Воля ускользала, как вода сквозь пальцы.

— Ты поедешь в Кашлык, — голос раздавался отовсюду: с неба, из земли, изнутри черепа. — Будешь торговать, как обычно. Но там, за стенами острога, есть татарин. Предатель. Тот, кто продал хана русским псам.

Перед глазами Муртазы возник образ: смуглое лицо с острой бородкой. Оно менялось — то звериная морда с клыками, то дымное пятно, то снова лицо.

— Ты найдёшь его, — продолжал шаман. — Узнаешь среди тысяч. И убьёшь. Ножом, ядом, верёвкой во сне. Неважно как. Главное — он должен умереть.

— Я… не убийца, — прохрипел Муртаза.

— Ты сделаешь это, — Кум-Яхор ударил в бубен так, что звук резанул тело болью. — Это приказ духов. Когда увидишь его — рука сама потянется к ножу. Это будет, как дыхание. Ты не сможешь остановиться.

Шаман бросил в огонь ещё щепоть грибов. Дым стал плотнее, и Муртаза видел лишь жёлтые глаза шамана и лицо предателя, всё глубже врезающееся в память.

— Повтори, — велел Кум-Яхор.

— Я… я найду татарина в Кашлыке, — голос Муртазы звучал глухо.

— И?

— Убью его.

— Почему?

— Потому что духи велели.

Шаман наклонился так близко, что дыхание старика, пахнущее тленом, коснулось лица пленника.

— Ты забудешь эту ночь, — прошипел он. — Но приказ останется. Глубоко внутри, как заноза. Ты не будешь знать почему, но, когда увидишь его, — убьёшь.

Последний удар бубна прогремел, и тишина накрыла поляну. Только потрескивал костёр, да вдалеке ухнула сова.

Муртаза рухнул лицом в мох. Сознание ускользало. Последнее, что он услышал, был голос мурзы:

— Отвезите его обратно. И верните товар.

…Муртаза очнулся он на берегу Иртыша, там, где вытаскивал лодку. Солнце уже поднялось. Голова раскалывалась, во рту стоял вкус золы. Лодка — на месте. Мешок с мехами рядом. Даже кошель при нём.

— Что со мной случилось? — проговорил Муртаза.

Но память отказывала. Он попробовал еще несколько раз пройти по ее темным коридорам, но в сознании неизменно вспыхивало лицо какого-то старого колдуна, останавливающее его своим взглядом.

* * *

Поляна опустела. Воины увели Муртазу — он шёл, покачиваясь, словно сомнамбула: остекленевшие глаза, лицо без выражения. У догорающего костра остались лишь мурза Карачи и Кум-Яхор. Шаман присел на корточки и палкой разгребал угли.

— Ну что, получится? — Карачи скрестил руки на груди, глядя на старика сверху вниз.

Кум-Яхор не спешил с ответом. Он бросил в угли щепоть порошка — пламя вспыхнуло зеленоватым светом, на миг озарив его морщинистое лицо.

— Должно выйти, — наконец произнёс он, не поднимая глаз. — Духи приняли жертву. Торговец сделает, что должен.

— Он не вспомнит, кто его подговорил? — в голосе мурзы прозвучало беспокойство. — Если русские схватят его и начнут пытать…

Шаман усмехнулся сухо, как шуршит ветер в мёртвых листьях.

— Не вспомнит. Проснётся на берегу и не поймёт, что было. Приказ останется глубоко внутри, как заноза. — Кум-Яхор поднялся, отряхнул колени от мха. — Да и не выживет. Он обречён.

Карачи усмехнулся. В отблесках углей старик казался ещё древнее — будто пришёл из времени, когда по этим местам ходили чудовища из легенд.

— Так можно с любым? — спросил мурза, и в голосе смешались интерес и опасение. — Любого человека превратить в орудие смерти?

Кум-Яхор покачал головой.

— К сожалению, нет. Я же говорил тебе, мурза: только «пустого» — того, кому не за что держаться. Муртаза ни во что не верит. Ни в Аллаха, ни в русского Бога. Крест принял ради выгоды, семьи нет, друзей тоже. Пустой сосуд, куда легко влить чужую волю. Попробуй то же с искренне верующим или с тем, у кого есть любимая жена и дети, — не выйдет. Там защита, которую даже духи не пробивают.

— Понял, — Карачи поёжился от холода. — Ладно, уходим. Скоро рассвет, нам ещё далеко скакать. На днях узнаем, удалось ли нам то, что мы задумали.

Он повернулся к лошадям, но лес вокруг поляны вдруг замер: стих ветер, листья перестали шевелиться. В мёртвой тишине раздался вой — долгий, тоскливый, не похожий на голос ни одного из животных.

Кони всхрапнули, забили копытами. Один из воинов выругался, удерживая рвущегося с привязи скакуна.

— Что это? — Карачи невольно положил руку на рукоять сабли.

— Знамение, — спокойно ответил Кум-Яхор. — Духи леса почуяли кровь. Ту, что прольётся в Кашлыке.

Вой протянулся снова, и ему откликнулись другие голоса — целый хор. По поляне пробежал порыв ветра, взметнув искры из догорающего костра. На миг они закружились в воздухе, словно огненные осы, сложились в искажённые болью лица — и рассыпались.

Карачи покачал головой.

— Недоброе дело мы замыслили, — усмехнулся он. — Очень недоброе.

— Иного пути нет, — отрезал Кум-Яхор. — Ты просил меня, я сделал.

— Знаю, знаю, — махнул рукой мурза. — Хан велел — мы исполнили.

— Торговец продался за деньги, — скривил губы Кум-Яхор. — Такие не невинны, мурза. Они просто пусты. А пустоту всегда заполняет либо свет, либо тьма. Мы лишь выбрали.

Вой стих так же внезапно, как начался. Вернулись обычные звуки ночи — шорох листьев, далёкий крик совы, треск сучьев в темноте.

— Духи успокоились, — констатировал шаман. — Жертва принята. Дальше — дело судьбы.

Карачи ещё раз оглядел поляну. Затем кивнул в сторону коней:

— Поехали. Чем быстрее уберёмся отсюда, тем лучше. Это место теперь проклято.

Кум-Яхор не спорил. Он затоптал последние угли, коротко пробормотал на древнем языке — то ли молитву, то ли заклинание — и направился к лошади.

…А Муртаза уже плыл по тёмной реке навстречу своей судьбе, не ведая, что несёт смерть в руках и сам станет её жертвой. В голове звучал один-единственный приказ, выжженный колдовством древнего шамана: «Убить татарина в остроге. Во что бы то ни стало.»

* * *

Муртаза переступил порог своей избы, и ноги подкосились. Он схватился за косяк, тяжело дыша. В голове всё ещё звенело, но к звону добавился странный шёпот — не слова, а скорее пульсирующий гул в висках: надо вернуться, надо в Кашлык, прямо сейчас.

Он попытался дойти до лавки, но на полпути замер. Глаза остекленели, взгляд уставился в пустоту. Минуту, может две, он стоял неподвижно, как деревянное чучело. Потом встряхнулся, моргнул, и движение продолжилось, словно ничего не случилось.

«Что со мной?» — подумал Муртаза, наливая воду из кадки. Руки дрожали, вода расплескалась на пол. Он сделал несколько жадных глотков, но жажда не утихала. В груди горело что-то чужое, требовательное.

В Кашлык. Сейчас. Татарин в остроге.

Слова возникали сами собой — чёткие, как удар колокола. Муртаза выронил ковш. Что за татарин? Какой острог? Но мысли путались, расползались. Оставалось только жгучее желание — плыть обратно.

Он вышел из избы, захватив мешок с мехами. Ноги сами вынесли его к берегу. Соседский мальчишка, увидев его, окликнул:

— Муртаза, ты чего? Только ж приплыл!

Муртаза не ответил. Он уже оттолкнул лодку от берега и налёг на вёсла.

Обратный путь занял меньше времени. Муртаза грёб механически, не чувствуя усталости. Иногда он замирал с вёслами в руках, и тогда лодку носило по течению. Глаза стекленели, лицо становилось восковым. Через минуту-другую он «возвращался» и грёб с удвоенной силой.

Солнце клонилось к закату, когда показались стены Кашлыка. Деревянный острог на высоком берегу, башни с пушками, пристань со стругами. Муртаза причалил к знакомому месту — небольшой пристани для торговцев, отдельно от казачьих судов.

— Степан? — удивился дежурный стрелец. — Ты так быстро вернулся?

— Надо продать еще, — машинально ответил Муртаза. Голос был глухим, бесцветным.

Стрелец пожал плечами: мало ли что торговцам в голову взбредёт. Крещёный татарин здесь был почти своим.

Торговые ряды уже закрывались. Муртаза подошёл к одному из купцов — тучному пожилому Махмуду.

— Муртаза? Опять ты? Ты ж только недавно отсюда?

— Нужно… кое-что выменять, — Муртаза достал шкурку горностая. — На соль.

— Соль? — изумился Махмуд. — Зачем тебе столько соли? Ты ж мясо никогда не засаливал вроде.

— Надо, — глухо произнёс Муртаза.

Купец пожал плечами, но обменял. Муртаза спрятал мешочек с солью, сам не понимая зачем.

— Поздно уже, — заметил Махмуд. — Домой не поплывёшь?

— Переночую здесь.

Он направился в татарскую слободку, где ещё жили семьи, оставшиеся после бегства Кучума. Несколько изб держали ночлег для приезжих торговцев.

В знакомой избе его встретила старуха.

— Переночевать можно?

— Можно.

Он расплатился, прошёл в тесную каморку с лавкой и охапкой соломы. Сел и застыл, глядя в стену. Старуха заглянула, предложила похлёбку — он не ответил. Она махнула рукой и ушла.

Сгустились сумерки. В остроге зажглись факелы, костры во дворе. Муртаза встал. Движения были плавными, как у человека, идущего во сне. Он вышел из избы, не попрощавшись.

Татарин в остроге. Убить. Сейчас.

Голос в голове стал громче, настойчивее. Перед глазами всплыло смуглое лицо с острой бородкой. Он знал, что никогда не видел этого человека, но был уверен — узнает его безошибочно.

Муртаза подошёл к воротам острога. Ворота были открыты, по бокам стояли два казака. Один из них — Семён, балагур, Муртаза с ним несколько раз разговаривал. Характер у Семена был очень веселый.

Но сейчас Семен очень удивился.

— Степан? Чего ночью пришёл?

Муртаза остановился в тени, чуть поодаль. Через проём он увидел внутренний двор. У костра на бревне сидел человек в казачьем кафтане, но это был не казак. Татарин. Лицо — то самое из видения.

Убить. Сейчас.

— Ты чего молчишь? — насторожился второй казак.

Муртаза не ответил. Он смотрел на татарина, и его руки дрожали, глаза наливались кровью. Нож под кафтаном жёг бок.

— Степан, да что с тобой? — Семён протянул руку к его плечу.

Муртаза вдруг сорвался с места. Одним рывком он проскочил между стражниками. Казак попытался схватить его, но толчок отшвырнул казака к воротам.

— Тревога! — закричал второй, выхватывая саблю.

Но Муртаза уже мчался к татарину. В его глазах не было ничего человеческого.

Тот вскочил, ошеломлённый. Первый удар ножом пришёлся в плечо, второй — под рёбра, третий — в живот. Татарин рухнул на землю, крича от боли.

Подбежавший Семен всадил саблю в бок Муртазы, потом еще раз, но тот, словно не замечая, продолжал бить ножом, хрипя, как зверь.

Из-за угла появился какой-то казак с саблей в руке. Должно быть, прибежал на шум. Муртаза узнал его — Максим. Тот самый, который делал оружие. Сейчас он уважаемый человек у Ермака. Весь в чужой и в своей крови, с ножом в руке Муртаза кинулся на Максима.

* * *

Глава 19

Я отмахнулся саблей. Клинок со звоном встретил нож Муртазы, отведя его руку в сторону.

А затем прилетавший из-за спины торговца удар чуть не разрезал его пополам.

Семен, который, стоя на воротах острога, не пропускал без шуток ни одного человека (включая Ермака, который реагировал на это с ухмылкой, дескать, «мели, Емеля, твоя неделя»), на этот раз шутить на стал.

Схватив саблю двумя руками, он ударил сверху вниз так, что лезвие разрубило торговцу плечо и застряло посередине груди.

От такого не выживают ни люди, ни демоны, захватившие душу Муртазы.

Все закончилось. Бездыханное тело торговца упало на землю, а над ним стоял балагур Семен — в этот раз не смешной, а страшный, с искаженным от ярости лицом и залитый чужой кровью.

Я подбежал к Якуб-беку, но было уже поздно.

Мертв. Нож, помимо прочего, вошел в область сердца. Остекленевшие глаза бывшего советника Кучума смотрели в темное небо.

— Максим! Ты цел? — Семён кинулся ко мне.

— Цел, — я вытер лоб.

Руки дрожали от напряжения.

— А татарин — нет…

— А он — нет, — кивнул я.

— Что это вообще было? — к нам подбежал, держась за голову, второй стоявший на воротах казак. Как я понял, Муртаза его толкнул, и тот влетел в ворота.

— В него что, черти вселились⁈

— Не знаю, — покачал головой я. — Как-то очень похоже.

Двор заполнился казаками. Ермак в расстёгнутом кафтане, Матвей Мещеряк, Савва Болдырев, Лука Щетинистый, Прохор Лиходеев да и все остальные.

— Что тут стряслось? — Ермак смотрел на два окровавленных тела.

— Степан-торговец на Якуба напал, — доложил Семён. — Как бешеный налетел. Силища откуда-то взялась — Фрол его за руку схватил, так он его отшвырнул, как щенка! Да, Фрол? Вот он, стоит, качается. Башкой так о ворота приложился, что я подумал — нет у нас больше ворот. Но вроде уцелели. И голова его тоже в сохранности. Как ты думаешь, атаман, будет он теперь лучше соображать? Говорят, что если голове дать легкую встряску, то это ей только на пользу пойдет. А Фрол, конечно, туговато соображает. Я ему говорю — думай живее, а то сотником не станешь, а он в ответ — «стану, начальству голова нужна только затем, чтоб указания раздавать».

Семен быстро отошел от боя и вернулся в свое обычное состояние.

— Степан? Крещёный татарин? Тот, что пушниной торговал? — не обратив внимания на многословные сентенции Семена, спросил Ермак.

— Он самый, батька.

Ермак вздохнул.

— Жаль Якуба. Чужой, конечно, еще вчера врагом был, но все равно. И рассказать еще много чего мог. Прознал Кучум о нем. Как — непонятно, но прознал.

Матвей Мещеряк присел, перевернул мертвеца на спину. Лицо Муртазы застыло в зверином оскале, но с закрытыми глазами снова стало похоже на тихого торговца.

— Весь изрезанный, — констатировал Матвей. — И всё равно дрался. Это как?

— Зверем стал! — подтвердил стражник. — Я его саблей в бок полоснул — даже не дёрнулся!

За воротами собирался народ. Но внутрь простых горожан не пустили. Острог — только для казаков.

— Обыщите его, — приказал Ермак.

Нашли кошель с монетами и еще какие-то мелочи. А странного — ничего.

— Может, он выпил какой-то дряни? — предположил Савва Болдырев. — Или травы непонятной настой? От такого в безумие падают.

— Нет, — покачал я головой. — Видел я одурманенных. Они вялые, заторможенные. А этот целенаправленно убивал. Именно Якуба.

— Верно, — добавил Прохор Лиходеев. — Он мимо всех прошёл. Только Якуба резал.

— Хотя и на меня кинулся, — сказал я. — Может, потому что уже убил Якуба.

— Колдовство, — пробормотал Лука Щетинистый, крестясь.

— Да какое колдовство! — отмахнулся я, хотя и сам был близок к тому, чтоб в это поверить, потому что ни с чем подобным до сих пор я не сталкивался.

Ермак перевёл взгляд на ворота:

— Второй раз прорываются. Склад взорвали, а теперь Якуб убит. Надо что-то делать.

— Сделаю, если все будут не против, створки на петлях, — сказал я. — Быстро закрываются, задержат хоть на минуту.

— Можно, — вслух подумал Ермак. — Не понял, как это будет, но можно.

Из толпы вышел человек в одежде из оленьих шкур — шаман остяков Юрпас Нымвул. Он молча подошёл к телу торговца, наклонился, провёл рукой над лицом мертвеца, затем поднялся и пробормотал что-то.

— Плохо, — сказал он Ермаку.

— Что значит плохо? — нахмурился атаман.

— Завтра скажу. Мне надо к вогулам. Поговорить с Торум-Пеком. Срочно. Алып пусть плывет со мной. Отпусти его. Он мне поможет.

Ермак прищурился:

— Почему?

— Потом объясню. Сейчас нельзя. Духи не велят. Надо точно узнать.

Атаман разозлился от таких недомолвок, но разрешил.

— Ладно. Сообщи Алыпу, что я сказал проводить тебя.

— Остальные — расходитесь! — крикнул Ермак. — Семён, Фрол, отнесите тела.!

Казаки неохотно расходились, переговариваясь о «колдовстве» и «плохих временах».

— Тимофеич, может, охрану усилить? — спросил я.

— Усилю. А ты иди отдыхай. Завтра займёшься воротами.

Я ушёл к своей избе, но сон не пришёл. В голове вертелись мысли. В прежнем мире я бы списал всё на наркотики, психоз. Но здесь, в Сибири шестнадцатого века, где шаманы и духи были частью жизни… кто знает?

Муртаза всегда казался тихим, даже забитым. Я видел его всего несколько раз — торговал мехами и не только, кланялся, улыбался. Ни фанатиком, ни убийцей он не выглядел. И вдруг эта нечеловеческая сила, нечувствительность к боли…

Откуда это все взялось — неизвестно. Может, что-то подскажет шаман, когда вернется от вогулов. Кстати, зачем он к ним отправился? Не к своим, а именно к вогулам. Да еще и Алыпа с собой взял, хотя он там всех и сам прекрасно знает. Непонятно. Что он там разглядел на лице торговца? Печать сатаны, или как она у остяков называется? Ладно, подождем возвращения шамана. Деваться все равно некуда.

…Утро выдалось промозглым. Туман с Иртыша полз по улицам Кашлыка, цеплялся за частокол. Я стоял у ворот, прикидывая объём работы. Проём — около четырёх с половиной метров шириной и трёх с половиной высотой. Для вторых створок хватит трёх метров.

— Максим! — окликнул меня появившийся Ермак. — Показывай, что задумал.

Я провёл рукой по воздуху, очерчивая будущую конструкцию:

— Вторые створы ставим прямо за главными, в шаге от них. Решеткой, чтобы видно было, кто подходит. Высотой больше косой сажени — быстро не перелезут.

— Решеткой? — переспросил Ермак, решив показать, что он разбирается в вопросе. — И прочные будут?

— Будут. Сделаем из толстых жердей. Главное — засовы. Там, где они проходят, набьём сплошные доски. Чтобы никто снаружи рукой не дотянулся.

Атаман прищурился:

— А заходить как?

— Врежем калитку в правую створку. Одному пройти можно будет, а толпой — нет. Засов только изнутри.

Ермак обошёл ворота, внимательно оглядывая проём:

— Ну а не помешают они, если осада? Вдруг ворота надо быстро закрыть?

— Нет, атаман. Основные ворота останутся для боя. Эти нужны, чтобы никто внезапно не ворвался, как вчерашний безумец. Решётку закроем — и уже спокойнее. Видно, кто там, можно поговорить, спросить, чего нужно. С большими воротами так не получится.

— Разумно, — кивнул Ермак. — А охранять как?

— Предлагаю новый порядок: четверо казаков постоянно. Двое снаружи у ворот, двое внутри у решётчатых створок. Снаружи — чтобы никто не подкрался, внутри — чтобы держать калитку.

— Четверо — конечно, много, — заметил Ермак. — У нас и так людей не хватает, но пусть четверо, а то мало ли что.

… Нашего главного плотника Дементия Лаптя я отправил пилить доски, а сам пошел к кузнецу Макару. Он знает, что у нас есть. Маловероятно, что найдутся в залежах на складе петли и засовы, но все же.

— Нужны петли — четыре пары: две на большие створы, две на калитку. Засовы — железные штыри. Есть у нас такое?

— Ничего нет, но выковать можно, — ответил Макар. — Как раз, пусть новички потренируются.

Работа закипела. И над досками, и с железом.

— А решётку точно надо делать? — спросил кто-то. — Может, сплошные лучше?

— Нет. Решётка удобнее: видно, кто подходит, можно говорить, не открывая.

К обеду основы створок были собраны: рамы из толстых досок, скреплённые поперечинами. Для решётчатой части набили жерди крест-накрест, с промежутками в ладонь. Руку просунешь, а пролезть — нет.

— А вот здесь, снизу, — я показал, — набиваем сплошные доски. Чтобы никто не смог дотянуться до засовов.

Кузнец принёс железо. Петли — массивные, кованые, засовы — длинные штыри с ручками. Навесить створы оказалось непросто: четверо поднимали одну, двое направляли петли. Скрипнула, встала на место. Вторая пошла быстрее. Калитку врезали в правую створу, усилили досками, поставили отдельный засов.

Затем попробовали на прочность. Навалились — вроде держат. Против тарана, конечно, не устоят, но нам и не для этого нужно. Лазутчики и диверсанты — вот кто не должен попадать в острог.

Затем пришел сам Ермак проверить. Подёргал решётку, пощёлкал засовы. С ним — Лука, начальник охраны.

— Крепко. А теперь слушайте все! — сказал Лука. — Отныне у ворот всегда четверо: двое снаружи, двое внутри. На ночь всё запирать. Понятно?

— Понятно, чего тут непонятно, — хмуро отозвались казаки.

…А вечером, когда стемнело, Ермак созвал «малый круг».

— Сейчас начнём. Юрпас с вогулом Алыпом только что вернулись, — сказал мне Мещеряк.

Внутри было душно от толпы. За столом сидел Ермак; по правую руку от него — Матвей Мещеряк, рядом — Болдырев. На лавках все сотники и прочие. У печи примостились шаман хантов Юрпас, вогул в потрепанном кафтане — Алып. Юрпас держался спокойно, а на лице Алыпа было написано плохо скрываемое потрясение. Что же такое смогло изумить душу бывалого охотника?

— Ну что, братья мои, начнем совет, — сказал Ермак. — Сначала пусть Юрпас расскажет новости. Там есть чему удивиться.

Шаман поднялся. В полумраке, при свете нескольких свечей и отблесков огня из печи, его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева. Глаза блестели, как у хищной птицы.

— Предатель жив, — сказал он без предисловий, и по избе прокатилась волна напряжения. — Кум-Яхор, шаман, которого вогулы утопили, не умер.

— Как это могло быть? — недоверчиво спросил Матвей. — Мы же сами видели, как он ушел на дно с камнем на ногах. И не показывался из воды долго-долго. Человек не умеет под водой дышать, он не рыба!

Юрпас дождался, пока Мещеряк закончит, и продолжил:

— Более того. Убил татарина Якуб-бека Муртаза по приказу Кум-Яхора, а направил его Кум-Яхор.

Вскочили сразу несколько человек, загалдели:

— Сказки ты какие-то, шаман, рассказываешь! Отродясь не бывало такого, чтоб казненный ожил! Даже сатана не оживлял своих, не осмеливался!

Я тоже был ошарашен. Помнил тот день — туман над рекой, шамана бросают в воду, и мы долго следим за омутом. Тело так и не всплыло.

Ермак ударил кулаком по столу:

— Тихо! Дай человеку сказать!

Юрпас повернулся к атаману:

— Он выбрался. Этой ночью мы с вождём и охотниками проверяли омут — тела нет. Ныряли, искали — пусто. Но в племени никто не знает об этом, кроме немногих. Когда убили Муртазу, я понял, что здесь замешано колдовство. Якуб-бек мёртв, свидетелей нет. Теперь ясно — за этим стоит Кум-Яхор, а его заставил Кучум.

— Кум-Яхор — колдовская тварь! — сказал Савва. — Из могилы поднялся!

Казаки зашумели, начали креститься, кто-то бормотал молитвы. Ермак поднял руку:

— Хватит. Вопрос в другом: что будем делать?

Мещеряк сказал твёрдо:

— Надо убить Кум-Яхора. Причем так, чтоб снова не воскрес. Пока он жив — он опасен.

— Это понятно, — кивнул Ермак. — Но где он?

— Наверное, у Кучума, — предположил Лиходеев.

Ермак нахмурился:

— Кучум на одном месте не сидит. Его трудно найти. Да и послать большой отряд нельзя, это будет заметно. А малыми силами мы Кучума не победим, даже если узнаем, где он.

Я спросил:

— А как он мог выбраться из воды? Камень, верёвки — верная смерть.

— Духи помогли, — развел руками Юрпас. — Наверное, так было!

— Дышал через тростинку! — предположил Лука Щетинистый. — А как все разошлись, выбрался.

Я покачал головой:

— Долго через тростинку не сможешь дышать. Значит, была трубка потолще. Или заранее спрятанная.

Лиходеев добавил:

— Получается, кто-то ему помог. Заранее положил трубку в омут, зная, что шаман там окажется.

— Верно, — согласился я. — Значит, у него был сообщник.

Мещеряк спросил у Алыпа:

— Кто мог это сделать?

— Не знаю, — развёл руками тот. — Кум-Яхора многие уважали!

Ермак встал, прошёлся по избе:

— Трудно найти его. Но нужно.

Я предложил:

— Надо пустить слух, что все знают о его спасении. Тот, кто связан с ним, попытается предупредить. За ним можно проследить и выйти на шамана.

— Верно! — поддержал Мещеряк. — Крыса всегда ведёт к норе.

— Наши охотники найдут, — сказал Алып. — Пойдут по следу и убьют из засады.

Ермак потер бороду:

— Дело говорит. Но и наших казаков надо отправить — для надёжности.

— Я пойду, — вызвался Мещеряк. — Лично удавлю эту тварь.

— Это мы потом решим, кто отправится, — велел Ермак. — А сейчас — расходимся. Каждый знает свое дело. Прохор, Матвей, Максим, Юрпас, Алып — останьтесь.

* * *

Густой туман стелился между вековыми кедрами, окутывая ставку хана Кучума серой пеленой.

Мурза Карачи быстрыми шагами подошёл к ханскому шатру. Его мягкие кожаные сапоги почти беззвучно ступали по влажной траве. Стражники при входе расступились: все знали одного из самых доверенных военачальников. Карачи откинул тяжёлый полог и склонился в поклоне.

Кучум сидел на расшитых подушках, поджав ноги. Лицо его, заросшее седой бородой, хранило и следы усталости, и твёрдый, властный взгляд. На голове — соболья шапка, на плечах — халат из китайского шёлка, напоминание о тех временах, когда торговые караваны ещё свободно шли через его земли.

— Говори, Карачи, — велел хан, кивком приглашая мурзу сесть.

Карачи выпрямился, на его хитром лице появилась лёгкая улыбка.

— Повелитель, приношу добрые вести. Предатель Якуб-бек мёртв.

В глазах Кучума блеснуло одобрение.

— Хорошо… очень хорошо, — сказал Кучум, поглаживая бороду. — Ты всегда был верным воином. Твоя преданность будет вознаграждена.

Карачи поклонился, но хан подался вперёд, всматриваясь в его лицо.

— Скажи, как ты это сделал? Якуб-бек находился в Кашлыке в остроге, под охраной казаков. Как смогли твои люди добраться туда незамеченными?

Карачи замялся, но решился:

— Нет, хан. Это было иначе.

— Иначе? — не понял Кучум.

— Мне помог Кум-Яхор, — тихо сказал мурза. — Он околдовал одного торговца, что возил меха. Тот вошёл в Кашлык как обычный купец и заколол Якуб-бека кинжалом.

Кучум откинулся назад, размышляя. Его лицо было непроницаемо, и Карачи не мог понять, одобряет ли хан колдовство или гневается.

— Позови его, — велел Кучум. — Кум-Яхора.

Карачи вышел и вскоре вернулся с шаманом.

— Кум-Яхор, — начал Кучум, вглядываясь в него. — Карачи рассказал о твоём искусстве. Ты заставил торговца убить предателя?

— Я направил его волю, великий хан, — ответил шаман тихо, но отчётливо. — Человек сделал то, что должен был сделать.

— И что же, — глаза Кучума вспыхнули интересом, — можно ли из любого сделать такого покорного убийцу?

Кум-Яхор слегка улыбнулся.

— Нет, повелитель. Только из пустых.

— Пустых? — переспросил хан.

Карачи пояснил:

— Он говорит о тех, кто не верит ни в духов, ни в богов. Кто живёт без цели и без страха. Их души подобны пустым сосудам, которые можно наполнить чужой волей.

Шаман кивнул:

— Когда человек отвергает предков, не чтит ни Аллаха, ни Тенгри, ни Христа, его душа становится домом без хозяина. И тогда в этот дом может войти другой.

Кучум задумчиво погладил бороду. В его голове зрела мысль: среди казаков Ермака наверняка есть такие — авантюристы, жадные до добычи, без веры и обетов. Да и среди местных племён найдутся потерявшие старых богов, но не принявшие новых.

— Интересно… очень интересно, — пробормотал хан. Он взглянул на Карачи.

— Надо искать таких. Побеждать врага надо не только в открытом бою. Он должен погибать и от рук своих же. Пусть Ермак не знает, кому доверять.

На губах Кучума появилась жестокая улыбка.

— Найди их, Карачи. Пусть твои люди ищут еще таких же пустых. Кум-Яхор научит, как их распознать.

— Будет сделано, мой хан, — поклонился мурза.

Кучум удовлетворённо откинулся на подушки. Он почувствовал, что у него появилось новое оружие против Ермака — оружие, от которого никто не сможет защититься.

* * *

Глава 20

….Наш план был таков. Еще один разговор с вождем вогулов Торум-Пеком, в котором будет обсуждаться засада на спасителя Кум-Яхора. Вождь согласится это сделать точно, потому что он уже предложил нечто подобное. Еще один предатель у них в племени точно не нужен.

Нынешнее расположение ставки Кучума для вогулов, как оказалось, не тайна. За ними дальше по течению Иртыша, в трех десятках верст, хотя близко к тому месту охотники не приближаются во избежание столкновения с татарами и стычки. Нейтралитет нейтралитетом, но если что-то случится, то будет плохо всем. Ни одной стороне конфликт не нужен, а реагировать как-то придется.

Человек шамана, узнав о том, что о выживании Кум-Яхора в холодных водах Иртыша стало известно, неизбежно поспешит к нему, причем сделает это незамедлительно, скорее всего, ближайшей ночью, поскольку поймет, что охота на шамана начнется незамедлительно — как со стороны казаков, так и со стороны вогулов, и неизвестно, что хуже. Разумеется, он поплывет на лодке — другого способа нет, передвигаться в такую даль пешком по лесу — это даже не смешно.

Река там широкая, не извилистая, берега хорошо просматриваются.

Когда подручный шамана вылезет с лодки, за ним надо будет пойти, и когда он встретиться с Кум-Яхором, убить их.

— Причем шамана так, чтоб точно еще раз не ожил, — мрачно произнес Ермак.

Матвей и Прохор при этих словах понимающе закивали, а у меня пробежал мороз по коже — к суровости здешних нравов я хоть и практически привык, но все равно.

Разговаривать я вождем вогулов придется Алыпу одному. Снова посылать делегацию в племя — затея подозрительная, может насторожить. И слухи пойдут, что Ермак что-то затевает, и напрямую люди хана, которые посещают Кашлык под видом торговцев не замедлят доложить.

Этого нам точно не надо. А то, что к своим заявился вогул, пусть в настоящее время находящийся на казацкой службе, никакого внимания не привлечет.

Справится Алып, сможет обговорить все тонкости дела с Торум-Пеком? В принципе, должен. Он очень неглуп, несмотря на внешнюю простоту. К тому же, мы его тщательно проинструктируем.

У меня мелькнула мысль. Немного преждевременная, но все-таки — если Алып себя хорошо проявит, может, сделать его десятником, и потихоньку приглашать к нему «в подразделение» местных шаманов и вогулов? Казаков мало, дополнительные люди нужны. А уж местные, которые все здесь знают, нужны вдвойне. Своему они будут доверять больше, чем нам — и это будет еще одним доводом для перехода к Ермаку.

Подводные камни, конечно, есть. В племенах могут начать опасаться конфликта с татарами, и уход охотников неизбежно ослабляет племя.

Но посмотрим.

Это все на будущее.

…Алыпу все объяснили очень тщательно. Что нужно говорить, о чем не забыть. Даже заставили несколько раз повторять. Он все понял, осознал всю важность ситуации и был готов отправиться в племя хоть сейчас, по темноте. Но мы решили, что не стоит. Это опять-таки привлечет дополнительное внимание. Так что утром, спокойно, «в обычном режиме». Охотник-вогул решил отправиться к своим, что тут такого. К вечеру, если все пройдет удачно, он вернется, и мы отправимся в засаду.

С вогулами пойдут одни разведчики — их отсутствия в Кашлыке никто не заметит. С ними пойду я — в принципе, это не совсем мое дело, но это предложил Ермак, сказав, «чую, твои знания там пригодятся».

Зачем они там, мне понятно не очень. Возможно, атаман решил, что если что-то пойдет не так, надо будет на месте принимать решения, и я с этим справлюсь. Ну, может он и прав.

…Утро началось бодро и напряженно. Алып ни свет ни заря отправился на своей лодочке решать политические вопросы, а наша основная задача теперь — ждать.

Но не моя! Время надо использовать максимально эффективно. И так постоянно отвлекает то одно, то другое, а моя главная задача — делать кое-какие вещи.

Стекловаренная мастерская у нас готова уже несколько дней, но не работает — мне, что называется, некогда, занимаюсь более важными вещами. Пора это менять.

Работу со стеклами я начал, главным образом для того, чтобы в перспективе делать оптические прицелы. Но, думаю, изготовление каких-нибудь стеклянных бус или предметов тоже весьма нам поможет. Местные падки на такие вещи, и они послужат хорошим средством обмена.

Но для начала нам надо просто попробовать. Сделать хоть что-то стеклянное, а потом двигаться по нарастающей. Прицелы — дело ОЧЕНЬ сложное, и простое знание технологии производства — лишь одна из составляющих успеха.

— Максим! — окликнул меня Прокоп, один из тех, кого наш староста Тихон Родионович «приписал» к кузницам, а я продолжил его жизненный путь дальше — отправил его в стекловаренную мастерскую.

— Вот песок с отмели, как велел. Чистый, почти без глины.

Я присел на корточки, зачерпнул горсть. Песок оказался серовато-белым, мелким. Более-менее подходящий, но всё равно требовал промывки.

— Тащи к корытам, — кивнул я. — Будем промывать.

Корыта я велел сколотить ещё давно — грубые, из лиственничных досок, но для дела они годились. Высыпав песок в первое корыто, залил его водой. Вода холодила руки, но я холода не боюсь и начал перемешивать песок деревянной лопатой — широкой, с длинной ручкой, чтобы не сгибаться лишний раз.

— А чего с ним возиться? — хмыкнул Савелий, второй потенциальный «стеклодув», радостный от того, что посчитал работу «на стекле» более легкой, чем в кузне. — Вроде и так хороший.

— Грязь все равно есть, и ее надо вымыть, — пояснил я, сливая воду. — Чистый песок нужен, без примесей. Иначе стекло мутным выйдет.

Так я промыл песок четыре раза, пока вода не стала сливаться совсем прозрачной. Тем временем Прокоп и Савелий притащили золу. Я велел им собрать её из печей, где жгли берёзу и сосну.

— Теперь просеивать будем, — сказал я, доставая сито.

Сито было у нас тоже примитивным — деревянная рама с натянутыми конскими волосами, выменянная на рынке. Для золы сгодилось: мелкая зола просыпалась вниз серой пылью, а угольки и щепки оставались сверху.

— А теперь нужен поташ. Надо будет делать и его, — объяснил я.

С поташом мороки было больше. Я залил золу горячей водой в большом чане, дал настояться, потом процедил через холстину в трофейный татарский котёл и стал выпаривать. Это заняло несколько часов. На дне остался белёсый налёт — карбонат калия, без которого нормальное стекло не сваришь.

Перед тем как замешивать шихту, я вспомнил ещё об одном важном компоненте — извести. Мы уже обжигали в горне ракушечник из Иртыша, пока он не стал хрупким и белым, как мел. Потом я растолок эти куски в порошок и ссыпал в глиняный горшок. Теперь я бросил несколько горстей в общее корыто. Известь должна связать расплав и сделать стекло крепче и стойче, без неё толку мало, оно будет хрупким, легко мутнеющим, «мылким» и совсем не стойким к влаге.

К полудню всё было готово. В мастерской гудела печь — мы сложили её из камня и глины, с поддувом снизу и боковыми отверстиями для мехов. На полке ждали глиняные тигли, обожжённые заранее.

— Ну что, братцы, начинаем! — объявил я.

В первый тигель я засыпал смесь: три части песка, одна часть золы, полчасти поташа. Перемешал деревянной палочкой и поставил тигель в печь на каменную подставку.

— А ну, качай меха! — скомандовал я.

Прокоп с Савелием навалились на рычаги больших мехов из бычьих шкур. Воздух с ревом врывался в печь, пламя меняло цвет — от оранжевого до белого. Жар был такой, что хоть убегай.

Через заслонку я наблюдал за тиглем. Сначала смесь лежала кучкой, потом осела, слиплась. Час спустя масса стала вязкой, но ещё с крупинками песка.

— Сильнее качай! — крикнул я.

Тут раздался треск — тигель не выдержал. Расплавленная масса вытекла, зашипела.

— Эх, чёрт! — выругался я. — Ладно, ставим второй. В глину надо шамота подмешивать.

Второй тигель повел себя уже лучше. Через два часа непрерывного жара я увидел то, чего ждал: вязкую, полупрозрачную массу, похожую на мёд.

— Есть! — воскликнул я. — Давай прут!

Щипцами я вытащил тигель, намотал на железный прут комок стекла. Затем взял полую трубку, прилепил к её концу массу и осторожно дунул. На конце трубки появился пузырь.

Ощущение было невероятным: в руках тяжёлый раскалённый шар, жар обжигает лицо, а в груди — восторг первооткрывателя. Первое изделие вышло очень кривым.

— Ха! — рассмеялся я. — Для браги не годится, но для алхимии самое оно.

Казаки смотрели как на чудо. Для них превращение песка и золы в стеклянный пузырь было волшебством. Даже не спросили меня, что такое алхимия.

Я поднёс к глазам ещё тёплый кусок стекла. На свету он оказался не прозрачным, как вино в бокале, а зеленоватым, будто через болотную воду смотришь. Я, конечно, от этого расстроился, хотя предполагал, что так и будет. В речном песке много железа — его и видно теперь.

— Что, мутное? — быстро понял причину моего неудовольствия Прокоп.

— Да, — кивнул я. — Для настоящего стекла нужен белый песок, почти чистый кварц. А этот — так, годится на пробу.

Я задумался: где тут искать кварц? В горах за Иртышом его должно быть полно — белые жилы, кремни да галька в руслах. Придётся послать вогулов и наших казаков поискать. А ещё бы извести добавить, чтоб отбелить… И марганец. Его тоже надо искать, хотя можно и заменить. Но даже такое стекло — чудо для Сибири.

Следующие попытки удавались лучше. Я сделал кривоватый стакан, потом бутылку с горлышком, потом неровный лист — пробу «оконного» стекла. Даже линза вышла, когда капля стекла застыла полусферой на мокром камне.

К вечеру на полках стояли два десятка первых изделий: кривые, с пузырями, но настоящие стеклянные вещи. Первые в Кашлыке.

— Завтра тигли покрепче сделаем, — сказал я подмастерьям. — И дальше будет лучше.

Прокоп вертел стакан в руках:

— Смотри-ка, насквозь видно. Как вода застыла. Чудо!

А теперь надо ждать Алыпа. Государственного посла в Вогульскую народно-демократическую республику, ха. Возвращается для консультаций. И я пошел на пристань — подышать воздухом, развеяться, и встретить Алыпа.

Но когда я отбросил мысли о работе, в голову полезли воспоминания о событиях недавней ночи, когда был убит Якуб-бек.

В голове еще звучали его предсмертные крики. Я видел все своими глазами — как исказилось лицо торговца, как он, не чувствуя боли, продолжал наносить удары ножом даже после того, как Семен пронзил его саблей.

Мои товарищи-казаки, обсуждая случившееся, сплевывали сквозь зубы и крестились. Для них все было просто — торговец взбесился или стал одержим бесом. Но я видел в произошедшем нечто иное.

Муртаза… Я помнил этого торговца. Прижимистый, расчетливый купчишка, который продаст родную мать за хорошую прибыль, но никогда не пойдет на явно самоубийственное дело. А ведь именно это он и сделал — бросился с ножом на человека в окружении вооруженных казаков, зная, что живым ему не уйти.

Но здесь все не так уж и необъяснимо. Я понимал, насколько внушаемы люди этой эпохи. Они живут в мире, где каждый гром — это голос Божий или языческих богов, где полет птицы может решить судьбу похода, где амулеты и заговоры считаются такой же реальной защитой, как кольчуга и сабля.

Для человека шестнадцатого века граница между реальным и мистическим практически не существует. Они готовы поверить в любое знамение, принять любое внушение за божественное откровение или дьявольское наваждение. И если кто-то умело использует эту веру…

Когда-то я изучал психологию в рамках военной подготовки. Знал о гипнозе, о внушении, о том, как можно манипулировать сознанием человека. А если добавить к этому психоактивные вещества…

Здесь, в Сибири, полно растений, способных изменить сознание. Мухоморы, белена, дурман — местные шаманы используют их веками. Подсыпать такое зелье в кумыс — дело нехитрое. А дальше, когда разум уже затуманен, когда граница между явью и сном стерта окончательно и внушить можно что угодно.

Я представил себе эту картину: Муртаза, одурманенный зельем, сидит перед шаманом. Кум-Яхор — а я не сомневался, что за всем этим стоит именно он — говорит размеренно, монотонно, используя все приемы, которые шаманы оттачивали поколениями. Ритмичные удары в бубен, мерцание огня, дым благовоний…

«Якуб-бек — предатель, — мог нашептывать шаман. — Он проклят. Ты должен убить его. Любой ценой. Даже ценой собственной жизни.»

Для человека в измененном состоянии сознания, воспитанного в традициях, где проклятия и родовая месть — часть повседневной реальности, такое внушение могло стать непреложной истиной, приказом, который невозможно не выполнить.

Но могу ли я объяснить это атаману? Сказать Ермаку: «Послушай, батька, тут не бесы виноваты, а обычная психологическая манипуляция с применением психоактивных веществ»? Он либо не поймет, либо решит, что я сам одержим.

Самое страшное в этой истории то, что смерть Якуб-бека — большая потеря для нас. Он многое знал и еще не все сказал. Ждал, смотрел, что будет дальше и как мы к нему отнесемся. Кум-Яхор это прекрасно понимал. Одним точным ударом руками одурманенного торговца он лишил нас важного преимущества.

Где-то там, за частоколом, в татарском стане, Кум-Яхор наверняка доволен результатом своей операции. Муртаза мертв и не сможет ничего рассказать. Якуб-бек мертв и не выдаст секретов хана, а они Ермаку так нужны.

…А затем вдали показалась маленькая точка-лодочка. Постепенно она росла, и в ней появился человечек — Алып.

Через несколько минут он уже выходил на берег. Я подошел к нему. Вогул был уставшим, но явно довольным. И выполненной работой, и самим собой. Справился с дипломатической миссией!

— Ну что там? — спросил я.

— Все хорошо! — выдохнул Алып. — Пойдем к атаману.

…У Ермака мы стояли недолго. Алып рассказал, что Торум-Пек воспринял «на ура» идею ликвидировать своего бывшего шамана и другого предателя, спасшего его. Для засады он даст своих охотников — тех, кому можно доверять, и мы вместе станем в засаду там, куда приплывет приспешник Кум-Яхора. Пока мы будем на месте, слухи уже будут доведены до всех ушей в племени. Поэтому пора спешить.

Ну мы и не стали задерживаться.

…Темная вода Иртыша тихо шелестела о борта лодки. Весла руках казаков двигалось размеренно, почти беззвучно. Впереди, на носу лодки, Алып вглядывался в черноту берегов. Его вогульские глаза видели в темноте лучше наших. Тишина. Только тяжело дышал разведчик Митька Кривой, да иногда вздыхал другой казак — Федор Зубатый.

Луна пряталась за рваными облаками, и когда она выглядывала, река на миг становилась похожей на расплавленное серебро. В такие мгновения мы замирали, будто это могло помочь остаться незамеченными. Сзади, саженях в двадцати, скользила вторая лодка — там сидел десятник Васька Рыжий и с ним еще трое. А за ними — лодка вогулов. В ней три охотника, приданные нам в усиление.

Ранняя осень уже дохнула холодом на эти края. С берегов тянуло прелой листвой и сырой землей. Где-то далеко ухнул филин, и Митька за спиной тихо сплюнул через левое плечо. Суеверный был мужик, хоть и храбрый в бою как зверь.

— Тихо, — прошипел Алып, не оборачиваясь. — Скоро Волчья излучина. Там берег высокий, эхо далеко несет.

Я кивнул, хотя он и не видел. Алып знал эти места как свои пять пальцев — вырос здесь, пока не примкнул к нашему отряду. Теперь вот ведет нас вершить правосудие над своими бывшими соплеменниками. Судьба — злая штука.

Федор вдруг замер, перестав грести — где-то с правого берега, из чащи, донесся звук, от которого мороз пробежал по коже. Плач. Женский, надрывный, словно душу рвут на части.

— Господи Исусе… — выдохнул Федор.

Плач становился громче, отчетливее. Молодая девка плакала где-то совсем близко, в трех десятках сажен от берега. Всхлипывала, причитала что-то неразборчивое, и в голосе ее была такая безысходная тоска, что сердце сжималось.

Федор развернулся на своей банке, глаза у него в лунном свете блеснули лихорадочно:

— Братцы, там баба… Может, полонянка сбежала? Надо помочь!

Он уже занес весло, чтобы грести к берегу, но Алып схватил его за руку:

— Сядь, дурак! Это не баба!

— Как не баба? Ты что, не слышишь? Она же плачет!

— Это духи лесные! — зашипел Алып. — Мавки здешние так заманивают. Полезешь — утащат в трясину, найдут тебя весной с водорослями в глотке!

Федор дернулся было, но я положил руку ему на плечо:

— Слушай вогула, Федька. Он эти места знает. Сколько раз говорил — ночью на берег не соваться без нужды.

— Это птица, — уверенно сказал Митька. — Гагулья, или гагара, по-другому. Водяная птица. Я слышал их. Они иногда прям как человек могут. Поначалу страшно, потом привыкаешь.

У Федора на лбу выступил пот, он весь дрожал, борясь с желанием броситься на помощь.

— Успокойся, а то рот заткну и свяжу, — сказал я ему. — Держи себя в руках. Разведчик все-таки!

Федор глубоко вздохнул и вроде успокоился.

— Гребите, — скомандовал я тихо. — Тихо гребите, но быстро. Надо отсюда уходить.

Федор повернулся к нам, лицо белое как полотно:

— Прости, братцы… Чуть не сгубил всех…

— Все хорошо, — буркнул я. — Греби давай. До места еще далеко.

Дальше плыли молча. Река петляла между высоких берегов, поросших темным лесом. Иногда в чаще мелькали огоньки — то ли глаза зверей, то ли еще что похуже. Алып время от времени поднимал руку, и мы замирали, прислушиваясь. Но больше ничего странного не происходило, только обычные ночные звуки — всплеск рыбы, крик ночной птицы, шорох ветра в кронах.

Часа через два Алып показал рукой на левый берег. Там чернела небольшая заводь, прикрытая нависшими ивами. Мы тихо вошли под их сень. Ветви царапали по спинам, по лицам, но зато нас теперь было не разглядеть с реки.

— Отсюда будет удобно следить за рекой

Мы вытащили лодки на берег, прикрыли ветками. Я проверил саблю в ножнах — легко ли выходит. Посмотрел арбалет — многозарядник. Вроде хорошо. Мы все были с арбалетами. Огнестрельного с собой по понятным причинам не взяли ничего.

Тут опасно, если что. И дух в обличье бабы может утащить (шутка), и Кучум расположился всего в нескольких верстах. Заметить наши лодки татары могли запросто, хотя ночь темная.

Может, надо было бы все-таки рискнуть и послать несколько стругов? Напасть на ханский стан? И войне конец… Хотя, может, она только разгорится от этого. Бой в темноте, по сути один на один — потери будут огромны. Да и хан ускачет, как только услышит, что происходит. А окружить местность у нас нет ни сил, ни возможностей.

— Федька, — позвал я тихо. — Ты как?

— Порядок, Максим. — Он в темноте усмехнулся. — Не знаю, с чего вдруг, но и впрямь показалось, что баба плачет…

— Здесь много чего кажется, — сказал Алып. — Земля старая, духов полно. Некоторые злые, некоторые просто… другие. Не наше это. Главное — не слушать, не смотреть по сторонам.

Лес вокруг жил своей ночной жизнью. Трещали сучья, шуршала листва, где-то далеко выл волк. Или не волк. В этих местах трудно было понять, где кончается обычный зверь и начинается что-то иное.

А мы устроились ждать. Ночь тянулась медленно, как смола. Роса выпала холодная, пробирала до костей. Никто не спал, все следили за рекой. И за берегом тоже — татары, если появятся, то скорее всего оттуда.

Где-то через час Алып, глядя на реку, прошептал:

— Лодка…

Глава 21

— Где? — прошептал кто-то, тоже ничего не видя, как и я.

Луна ушла за тучи, темнота стала почти осязаемой. Только чёрная лента реки блестела маслянистым светом. Вдалеке ухнул филин, заставляя ежиться — в этих краях его ночные крики считались дурной приметой.

— Тише, — едва слышно выдохнул Алып. — Слышишь?

Я напряг слух. Сначала — только шелест листвы и плеск волны о берег. Потом различил тихий скрип уключин. Кто-то плыл по реке, стараясь не шуметь.

Лодка показалась из-за излучины — тёмное пятно на тёмной воде. Одинокая фигура на вёслах работала размеренно, без спешки. Я прищурился, но разглядеть лицо, разумеется, было невозможно. Человек причалил к берегу в сорока саженях от нас, вытащил лодку на песок и прикрыл ветками.

— Вогул, — одними губами прошептал он. — Чувствую. Но кто — не знаю.

Пришедший осмотрелся и двинулся в лес. Мы дали ему отойти шагов пятьдесят и крадучись пошли следом. Алып шёл первым, за ним все остальные.

Дорога петляла между деревьями, поднимаясь всё выше. Ноги утопали в толстом слое опавших листьев, и каждый шаг грозил выдать нас шорохом. Но казаки умели ходить тихо, а вогулы в родном лесу и вовсе двигались как тени.

Минут через двадцать человек впереди остановился на небольшой поляне. Из-за деревьев вышла другая фигура.

— Кум-Яхор, — прошептал Алып.

И он был прав. Его бы узнал даже в самой густой тьме. Его походку, его вкрадчивые движения, этот поворот головы…

Приплывший на лодке подошел к нему и они начали о чем-то разговаривать.

Арбалеты у нас и луки у вогулов уже готовы к стрельбе.

Выстрел…

Куда попали стрелы, в темноте оказалось непонятно, но обе фигуры свалились. Медленно, без звука.

Мы кинулись к ним.

Кум-Яхору стрела пробила висок, и он лежал бездыханный. Приплывший был еще жив, но один из вогулов добил его ножом. На вид ему было около сорока. Воина или охотника он не напоминал.

— Тымык, — назвал вогул его имя. — Наш рыбак.

С телом Кум-Яхора вогулы поступили жестоко — голова шамана несколькими ударами тяжелого ножа была отделена от тела, а затем спрятана в мешок.

— Торум-Пек велел привезти ее, — объяснил поведение вогулов Алып.

Наверное, хотел удостовериться, что второй раз не оживет, подумал я. В принципе, для этих мест вполне нормальные опасения.

— Надо уходить, — Митя прислушался к лесу. — Кучумовы татары близко. Услышат — беда будет.

Казаки быстро обыскали тела, но ничего не нашли. Шаманские амулеты решили не брать — ни к чему они, только проклятие на себя навести.

— К лодкам! — прошептал я. — Живо!

Обратный путь мы преодолели почти бегом. Страх погони гнал нас вперёд.

На берегу нас ждали наши лодки, спрятанные в камышах. Мы столкнули их в воду и налегли на вёсла. Они понесли нас по воде, как стрелы.

— Ну и ночка, — выдохнул Митя, когда несколько верст осталось позади.

Алып молчал, глядя на тёмную воду.

Скоро показался изгиб реки — за ним неподалеку становище вогулов. Лодки стали приближаться к берегу.

Вогулы, забрав голову бывшего шамана, высадились на берег и растворились в предрассветной мгле, а мы поплыли дальше, к Кашлыку. Первые лучи солнца окрасили небо в багровый цвет, и я невольно поёжился. Красная заря — к ветру, говорили казаки. Или к крови.

Федька тихо запел казачью песню, Митя подхватил. Я молчал, поглядывая по сторонам.

Солнце поднималось всё выше, разгоняя утренний туман. Затем впереди показались стены Кашлыка.

…Операция «возмездие» была завершена. Шаман получил по заслугам и не будет больше угрожать нам своими безумными методами ведения войны. Прибыв в Кашлык, я завалился спать. Проснувшись ближе к обеду (такое впечатление, что накопился недосып), я, как старший в диверсионной группе, пошел докладывать Ермаку, но он только рукой махнул — Алып ему все уже рассказал.

Шустрый у нас вогул! Но это хорошо! Лидерские качества в нем есть, и надо все-таки подумать о том, как привлекать к себе новых его соплеменников. А его сделать над ними старшим. Да, надо подумать над этим в спокойной обстановке.

Ну а пока что надо заниматься изготовлением стекла. Первый опыт у нас был положителен, но лишь отчасти — стекло сделали зеленоватым. Такое только для бутылок, но не для прицелов. Нам нужно попробовать найти другой песок.

Поэтому я, с согласия Прохора Лиходеева, собрал разведчиков в нашем остроге.

— Глядите, — я достал из холщового мешочка кусок стекла, мутно-зелёный, с пузырьками, — такое выходит из нашего песка. Видишь «зелень»? Это ржавчина в песке — железо. Из такого толку мало: свет даёт грязный, линзу не выберешь.

Один из разведчиков по привычке коснулся краешком ножа: нож скрипнул, стекло ответило глухим «цок».

— Стекло, — пробурчал он. — Настоящее.

— Мне нужно другое, — я поднял осколок к свету. — Хочу, чтоб было прозрачное. Без «зелени». Песок нужен особый: белый или светло-серый, мелкий, чтобы в руках как мука рассыпался. Не липкий, то есть без глины. В воду его кинешь — быстро осядет, воду не замутит.

Казаки переглянулись. У некоторых на лицах мелькнуло любопытство; одному даже смешно стало.

— Не золото ищем, а песок? Да его под ногами — хоть воз!

— Под ногами — всякий, — ответил я спокойно. — А нужен — правильный. С железом не годится: зелень в стекле будет, как болотная вода. С глиной — мутное, как кисель. Понимаете?

— Понимаем, — хмыкнул Федька, тот самый, с которым мы ходили охотиться на шамана, — белый да сыпучий.

— И ещё, — я провёл пальцем по ладони, — когда хороший песок на зуб берёшь, он должен «скрипеть». Тогда в нем есть кварц. А если язык грязнит, там глина. Глина нам враг.

— Где ж его возьмёшь, такого? — спросил Федька. — У нас берега — то глина, то тина. Все такие.

Ответ нашёлся сам собой. Вперед выступил долговязый казак с поломанным ухом.

— Максим, — протянул он, почесав переносицу, — может, зря скажу, но видел я место. Выше за четверть версты, в сосновом бору, там старица — вода застылая, а берег у неё подмытый. Под глиной — полоса светлая, аж глаза режет, как солнце в позёмку. Я подумал — мел. Может, твой песок это и есть?

Я почувствовал воодушевление. Неужели удача так близко?

— Принеси, — сказал я коротко. — Несколько пригоршней. Сейчас же.

— Схожу, — кивнул он и ушел.

— Смотрите еще, — сказал я и взял деревянную миску, налил в нее воды.

— Песок чистый — сразу ляжет, вода — чистая. Плохой — размутит, как настой из болотной травы.

Скоро вернулся ушедший казак с мокрым мешочком в руке. На рукаве прилипли белёсые крупинки, как мука, носки сапог серели.

— Вот, набрал, сколько мог. Там обрыв свежий, под глиной — это самое. Я пальцем ковырнул — сыплется.

Он вывернул мешочек на доску. Песок высыпался мягким, сухим шуршанием. Он был не желтоватый, не с зеленцой, нет — почти пепельный, с голубоватым отливом, и крупинка к крупинке — ровные, мелкие.

Я молча взял щепоть, растёр между пальцев. Он скрипел — тонко, стеклянно, едва слышно, и не налипал. Пальцы оставались сухими, без грязи. Ногтем провёл — отпечаток остался, как по муке.

— На зуб, — буркнул Федька, с интересом наблюдая, как я осторожно поднёс щепотку к губам. Песчинки хрустнули — тонко, холодно.

— Скрипит, — сказал я.

Это слово им было понятно, простое.

— Хорошо. Теперь вода.

Я насыпал горсть в миску, помешал пальцем. Поначалу вода чуть помутнела, но затем песок лёг плотным дном, а над ним осталась ясная, чистая водяная гладь. Я наклонил миску; вода стекла, как с гусиного пера, не оставив мутной плёнки.

— Вот это уже похоже, — с плохо скрываемой радостью произнес я. — Белый, мелкий, сухой. Вода — чистая. На зуб — скрипит. Если в нём и есть железо, то мало.

— Так ты сразу и скажи, что нашли золото, — ухмыльнулся Федька.

— Не золото, — улыбнулся я. — Но очень полезное. В бою может оказаться куда важнее золота.

За песком мы отправились на лодках — чтоб больше принести и не тащить на себе.

Когда нос лодки ткнулся в мокрый песок, перед нами действительно был обрыв — свежий, жёлто-бурый, как разрезанный каравай. Под глиной ровною лентой лежало то, ради чего мы вставали так рано: светлая, чистая полоса, будто кто-то высыпал муку на берег.

— Вот он, — тихо сказал я. — Наш. Отлично.

Мы работали быстро и тихо. Сыпали лопатами песок в мешки. Его, конечно, для линз и остального надо всего ничего, но пусть будет. Запас, как говорится, карман не тянет, тем более что опыта нет, придется экспериментировать, да и процент брака будет не большой, а очень большой. Песок есть не просит, в Кашлыке ему самое место.

Раз удача пришла — надо ее брать. Понятно, что песчаная отмель не исчезнет и не пропадет, не прокиснет и не испортится, но все же.

Но заняться производством стекла не успел — как только я появился в Кашлыке, меня позвал атаман.

Вернулись наши разведчики, отправленные к далекому улусу, в котором, по словам Якуб-бека, содержался плененный татарами сотник Иван Кольцо.

В избе был Ермак, я, Матвей Мещеряк, Прохор Лиходеев, и сами разведчики.

Степан Голован — высокий, жилистый казак с разрезанной в давней сече бровью. Второй — Игнат Левша, обычно острый на язык, но сейчас молчаливый, словно камень проглотил. Третий — Данила Угрюмый, оправдывающий прозвище: хмурый, с седеющей бородой. Последний — Фёдор Толмач — невысокий, с быстрыми глазами; он знал татарскую речь не хуже родной.

— Ну, выкладывайте, — устало сказал Ермак. — Что узнали? Правда, что там Иван?

Степан откашлялся и начал речь.

— Улус зовётся Карагайлык. Стоит на правом берегу Иртыша. Река там сужается, всего саженей сорок шириной. Удобное место.

Я машинально пересчитал — около восьмидесяти метров. Для Иртыша это почти горлышко бутылки.

— С противоположного берега улус видно хорошо, — продолжал Степан, потирая пальцы. — И лес дремучий вокруг него. Да толку мало.

— Сколько дворов? — спросил Прохор.

— Дворов с сотню, может, чуть больше, — ответил Степан. — Ещё амбары, конюшни, загоны. Народу — тьма.

Данила вытер бороду рукавом и добавил:

— Наблюдать там — мука, атаман. По дворам и вокруг улуса всегда люди: бабы, ребятишки бегают. А собаки… — он покачал головой. — Собаки там в каждой дыре. Все без привязи, чуют чужого за версту. Только сунься — поднимут лай, что мёртвых разбудит. Мы едва к опушке пробрались.

— Собаки… — Ермак задумчиво вздохнул. — Собаки — это плохо.

— В Карагайлыке душ четыреста, не меньше, — сказал Федор Толмач. — Много баб, стариков, детей. Воинов своих — около полутора сотен. Оружие — как обычно. Сабли, луки. Но главная сила — не они.

— А кто? — нахмурился Мещеряк.

— Кучумовы ратники, — мрачно сказал Степан. — Четыре десятка отборных. В доспехах, с саблями блестящими. Они там заправляют. Местные перед ними — как овцы перед волками. Видели мы их: на конях, при оружии, и днём, и ночью.

Матвей почесал затылок.

— Не доверяет, похоже, Кучум местным… оставил своих, что следили.

— А что с пленником? — в голосе Ермака прорезалось нетерпение. — Видели Кольцо?

— Самого не видели, — признался Игнат. — Но есть место, где, похоже, пленного держат. Изба почти в центре улуса, шагов двести от берега. Крепкая, из хороших бревен, с узким окном. У стен всегда трое дозорных, меняются исправно. На месте не сидят, обходят избу. Каждый из них свою стену сторожит, а четвертой стеной она к другой избе прилегает, там печь, ей тюрьма Ивана и отапливается зимой. В ней люди.

— Других мест, где могли бы быть пленные, мы не увидели, — добавил Степан. — Если Иван там, то только в той избе, больше негде.

В избе повисла тяжёлая тишина. Лишь поленья потрескивали в печи да ветер гудел в щелях.

Степан развёл руками:

— Пробраться туда тайком невозможно. Собаки настороже, часовые не зевают. Поднимется тревога — весь улус вмиг на ноги. Кучумовы ратники первыми подоспеют. Завяжется бой… может, победим, может, нет — зависит от того, сколько людей от нас будет и сможем ли незамеченными подойти. Мне кажется, внезапно никак не получится. И дозоры стоят, и собаки посторонних заметят.

— Прямая атака — верная погибель, — поддержал Игнат. — Улус большой, изба в середине. Пока доберёшься — все сбегутся. Да и малой группой не подберешься. Сначала собаки учуют, потом люди увидят. Костер перед той избой горит ночью. И не только там, много костров пытает. Караулят улус с разных сторон. Десятка два татар не спит, сидит на страже.

— Силой не возьмём, — подтвердил Фёдор Толмач. — Только хитростью. Только что придумать, я не знаю.

Ермак медленно провёл ладонью по бороде, разглаживая седые пряди. Все понимали ситуацию. Бросить своего — нельзя. Но и что делать — непонятно. Большой отряд привести нельзя — весть мигом разнесется, и уведут Ивана в куда-нибудь, где его никогда не найти. Окружить улус сил у нас не хватит, даже если представить, что это возможно, и послать весь отряд, бросив охрану Кашлыка.

Ермак молча поглаживал бороду и хмурился. Прохор Лиходеев сидел неподвижно, глаза его, как две тёмные щели, упёрлись в доски пола. Я сам перебирал в уме варианты: налёт, диверсия, отвлечение… и каждый рушился о простой факт — слишком много людей, слишком надёжная охрана.

Первым молчание нарушил Мещеряк. Он сидел боком, закинув ногу на ногу, и щурился.

— Нет, так мы ничего не сделаем, — протянул он. — Надо, чтоб свой человек был в улусе.

Я вздрогнул. Свой человек? Это уже похоже на то, что в моём мире называли агентурой. Все замечательно, но откуда его взять?

— Что за свой человек? — недоверчиво буркнул Ермак. — Где ж мы его возьмём, Матвей? Из земли выкопаем?

Мещеряк не ответил на вопрос и продолжил то, с чего начал:

— Другого пути всё равно нет. Кто-то должен быть там, внутри. Знать, что происходит, выяснить, Иван там или кто. Может, нож ему передать.

— Не понимаю… — развел руками Прохор Лиходеев. — Татаре чужого в улус пустят, как же!

— Проверяют, да не всех, — отрезал Мещеряк. — Торговцев принимают, ремесленников. У кого руки в деле — тому всегда найдётся место.

— А откуда нам взять согласного на это торговца или плотника, не скажешь? — с грустным ехидством проговорил Ермак.

— Скажу! — неожиданно для всех ответил Матвей. — Да, скажу!

Глава 22 * * *

…Топор в руках Хасана пел привычную песню. Удар — и щепка летит в сторону; ещё удар — и бревно начинает обретать нужную форму. Сорок три зимы минуло с тех пор, как он появился на свет в небольшом улусе в двух днях пути от Кашлыка. Сорок три зимы, и последние пятнадцать из них — в одиночестве.

Река забрала Гульнару весенним половодьем. Она пошла стирать бельё к быстрой воде и поскользнулась на глинистом берегу. Течение подхватило её раньше, чем кто-то успел сбежать на крик. Хасан тогда работал в соседнем улусе — ставил дом зажиточному купцу. Когда вернулся, жену уже похоронили. С тех пор он жил один, на краю поселения, где лес подступал вплотную к человеческому жилью.

Соседи считали его странным. Мог среди работы внезапно замереть и долго смотреть в одну точку, будто прислушиваясь к тому, что слышал один он. А еще — его уходы. Без предупреждения Хасан брал топор, нож, огниво и исчезал в чащобе. Неделями его не видели. Возвращался молчаливый, с потемневшим лицом, садился за работу и трудился с удвоенным усердием, будто наверстывая пропущенное.

— Джинны его водят, — шептались старухи, когда он проходил мимо.

— Горе ум помутило, — качали головами мужчины.

Но плотником Хасан был отменным. Его руки творили с деревом чудеса. Резнь по дереву напоминало застывшее кружево. Двери, сделанные им, не скрипели и не перекашивались спустя годы. За это его терпели, несмотря на странности.

…В тот злосчастный день на исходе лета сборщики податей хана Кучума явились раньше обычного. Трое всадников в богатых халатах, с саблями на поясах, въехали в улус, когда солнце ещё не достигло зенита. Хасан как раз заканчивал новые ворота для мечети — последние штрихи резьбы, последние удары молотка.

— Эй, плотник! — окликнул его старший, толстый мужчина с редкой бородой. — Где твоя подать великому хану?

Хасан молча указал на дом. Он заранее приготовил положенное: мешок зерна, несколько шкур, серебряную монету, вырученную за недавнюю работу. Сборщикам показалось мало.

— Только это? — старший пнул мешок. — Думаешь, великий хан будет доволен такими крохами?

— Отдаю, что положено, — спокойно ответил Хасан.

— Что «положено», решаем мы! — рявкнул второй, молодой воин с тонкими усами.

Они вошли без приглашения. Перевернули сундуки, сняли со стены старый дедовский кинжал в серебряных ножнах — единственную память об отце. Забрали запас муки на зиму, связку вяленого мяса, даже медный котёл, в котором Гульнара когда-то варила похлёбку.

— Нельзя забирать всё! — Хасан преградил дорогу молодому, который тащил его инструменты — набор резцов и новый топор. — Чем работать? Чем платить в следующий раз?

— Это и научит не прятать добро от слуг великого хана! — усмехнулся старший и кивнул своим.

Первый удар пришёлся в живот. Хасан согнулся, хватая воздух. Второй — рукоятью плети по спине — повалил его. Били долго и с наслаждением: сапогами по рёбрам, плетьми по спине, древком копья по ногам. Хасан свернулся калачом, прикрывая голову, но удары сыпались со всех сторон.

— Смотрите, как извивается! — смеялся молодой. — Червяк на горячей золе!

— Ну что, ещё возразишь? — старший наступил на руку, раздавив пальцы. — Пожалуешься хану, что мы несправедливы?

Хасан молчал, только хрипел сквозь разбитые губы. Кровь застилала глаза, каждый вдох отзывался болью в груди.

Третий, до той поры молчавший, присел, дёрнул его за волосы, заставляя поднять голову:

— Запомни урок. Великий хан милостив к покорным и беспощаден к гордецам. В следующий раз добрыми не будем.

Они ушли, громко переговариваясь и смеясь, унеся почти всё. Хасан долго лежал в пыли. Потом соседи подняли, внесли в дом. Старая Фатима промыла раны, наложила повязки.

— Терпи, — сказала она. — Все мы под властью хана. Смирись.

— Аллах видит всё, — добавил Ибрагим. — Он воздаст по делам. Не держи зла.

Но смириться Хасан не мог. Гордость, которую не выбили ударами, жгла сильнее, чем ныли сломанные рёбра. Ночами, лежа без сна, он думал о мести. Представлял, как подкрадётся к кому-то из обидчиков и всадит нож под рёбра. Но он не был безумцем: убить человека хана — подписать себе приговор и обречь улус.

Осень прошла. Раны затянулись, оставив шрамы на теле и незаживающую рану в душе. Хасан работал — нужно было вернуть хотя бы часть утраченного, чтобы пережить зиму. Делал простые вещи за еду, чинил двери и ставни. Инструменты одалживал — свои утащили сборщики.

Потом дошла весть: казаки Ермака идут на Кашлык. Сначала — слухи, затем рассказы беженцев. Говорили, что казаки страшны в бою, что их пищали бьют любые доспехи, что сам Ермак заговорён. Хан Кучум собирал войско, стягивал отряды из улусов.

Когда объявили, что Кашлык пал и хан бежал в степи, улус запаниковал. Одни собирались уходить вслед, другие говорили, что нужно покориться новой власти. Хасан молчал, а в душе зрела надежда — на возмездие.

Через неделю он собрался в дорогу. Соседям сказал, что едет в Кашлык торговать: резные ложки, небольшой сундук, пару досок с узором. Никого это не удивило — многие тянулись в город, приглядываясь к порядкам.

Кашлык встретил непривычной тишиной. На улицах мало народу, кое-где окна заколочены. Хасан бродил по базару, прислушивался. На второй день увидел того, кого искал.

Матвей Мещеряк выделялся среди казаков. Высокий, широкоплечий, с умным спокойным взглядом. Он не обижал местных. Один раз Хасан увидел, как тот разбирал спор между казаком и татарским купцом — ровно, без пристрастия.

Дождавшись, когда Мещеряк остался один у коновязи, Хасан тихо подошёл.

— Господин, — негромко сказал он по-русски. Языка знал достаточно, чтобы объясниться.

Казак обернулся, положив ладонь на рукоять сабли:

— Чего тебе, татарин?

— Хочу помочь, — Хасан говорил тихо и оглядывался. — Кучум — мой враг. Его люди… — дальше он не стал, но по лицу Мещеряк понял всё нужное.

— И что можешь? — спросил сотник.

— Знаю здешние места. Где ходят и прячутся. Знаю тропы. Могу сказать, когда переправляются, где ночуют.

— А взамен?

— Одного: чтобы об этом знали только вы. Никто больше — ни ваши, ни мои. Буду приходить, говорить — и уходить. Никто не должен видеть наших разговоров.

Мещеряк молча всмотрелся, затем коротко кивнул:

— Ладно. Но если это ловушка…

— Не ловушка, — покачал головой Хасан. — Убедитесь.

Так началась его тайная война. Хасан вернулся в улус, жил как прежде, но теперь слушал внимательней. Его лесные уходы обрели цель: выслеживал кучумовцев, отмечал маршруты, приглядывал за бродами.

Первая засада случилась через месяц. Небольшой отряд — около двадцати — остановился в улусе Хасана, и тот узнал, куда он пойдет дальше. В условленном месте Хасан передал сотнику всё: сколько людей, какое оружие, и куда идут.

Казаки подождали татар у переправы. Из двадцати не спасся никто.

Когда Хасан узнал об этом, в душе поднялась тёмная радость. Быть может, среди убитых были и те, кто топтал его сапогами.

Вторая засада — через два месяца. Отряд татар был совсем небольшим, меньше десяти человек, но они тоже были врагами.

Снова встреча, снова точные сведения. Казаки напали на рассвете, когда те только снимались с ночлега. Бой вышел недолгим: враг не успел толком схватиться за оружие.

С каждой новой удачей месть Хасана становилась ощутимее. Он не знал, были ли среди убитых его обидчики, — уже не имело значения. Все они служили Кучуму, все были частью силы, что грабила и унижала простых.

Между встречами Хасан жил обычной жизнью. Работал, говорил с соседями о погоде и урожае, по пятницам молился в мечети. Никто не подозревал, что тихий, странноватый плотник стал невидимой карой для людей бежавшего хана.

Иногда по ночам приходили сомнения: вправе ли он, татарин, вести своих единоверцев под казачьи пули? Но стоило вспомнить тот день — и сомнения улетучивались. Это была не измена вере, а личная расправа. «Аллах всё видит», — говорил мулла. Пусть судит Он.

Жизнь Хасана пошла своим чередом. Он по-прежнему делал двери и наличники, уходил в лес на недели. Соседи всё так же считали его странным. Но внутри что-то переменилось. Тяжесть, давившая сердце с того дня, когда его избили и ограбили, наконец ушла.

Иногда вечерами, сидя на пороге, он думал: месть — штука странная. Она не вернула добро, не сгладила шрамы, не воскресила Гульнару. Но вернула более важное — достоинство. Ощущение, что он не просто жертва, не песчинка под сапогом власти.

Однажды весной к нему пришёл сосед Ибрагим. Посидел рядом, помолчал, сказал:

— Я стар, многое видел. Не знаю, чем ты занимался в эти месяцы, и знать не хочу. Но вижу: камень с души у тебя сошёл. Ты успокоился. Это хорошо. Человеку нельзя жить с ненавистью на сердце.

Хасан кивнул. Ибрагим, глядя на закат, добавил:

— Кучум был жесток. Многие страдали. Кто знает, что будет дальше. Может, все здесь будет принадлежать Ермаку. Может, новая власть окажется справедливее. Время покажет. А мы будем жить: растить хлеб, строить дома, молиться Аллаху. Как жили отцы и деды.

Ибрагим ушёл, Хасан остался на пороге. Солнце садилось за лес, окрашивая небо багрянцем.

— Знал бы ты, сосед, как я сбрасывал с души этот камень. И что я не хочу выбрасывать его совсем. Пусть лежит рядом, под рукой. Война еще не закончена.

* * *

— Есть тот кто нам поможет. Завтра он здесь будет, — сказал Мещеряк. — Я обещал ему никому не говорить о нем, и долго держал свое слово. Но теперь деваться некуда. Думаю, он нас поймет.

— Я знал, что у тебя есть собственный лазутчик у татар, но молчал, — произнес Ермак. — Все ждал, когда признаешься. И дождался. Но ты правильно сделал, что никому не говорил. Начнешь обманывать тех, кто тебе доверяет — ложь вылезет наружу, и никто к тебе больше не придет.

Сырой туман стелился между соснами, когда мы вышли на поляну в паре верст от Кашлыка.

Впереди шел Матвей, за ним Ермак, дальше Лиходеев и я. Прохор постоянно оглядывался и прислушивался к каждому звуку.

На поляне нас уже ждал татарин. Среднего роста, жилистый, с лицом, на котором отпечаталась тяжёлая жизнь. Хасан. Мещеряк уже сообщил ему, что придет не один, и тот согласился на это.

— Мир тебе, Хасан, — негромко сказал Мещеряк

— И вам всем мир, атаман, — слегка поклонился татарин.

Мы расселись на поваленном дереве. Хасан держался настороженно, но спокойно.

— У нас есть для тебя дело, — начал Мещеряк. — Опасное дело.

Татарин молча ждал продолжения.

— В улусе Карагайлык содержат пленника, — продолжил Матвей. — Говорят, что это наш сотник Иван Кольцо. Его отряд попал в засаду год назад. Все погибли, но тело Ивана так не нашлось. И теперь сказали, что он там, в том улусе. Нужно точно узнать, что он там. И если это Иван — помочь ему бежать.

— Как? — коротко спросил Хасан.

— Поедешь туда как плотник, — объяснил Мещеряк. — Все знают, что ты мастер. И что ты… — он помедлил, — человек со странностями. Любишь бродить по разным местам. Никто не удивится, если появишься в Карагайлыке и предложишь свои услуги.

— Пленника держат в отдельной избе в центре улуса, — продолжил Матвей. — Охрана есть. Избу видно с реки, но непонятно, кто в ней. Если это наш человек, ты должен передать ему вот это.

Мещеряк достал из-за пояса небольшой свёрток, завернутый в промасленную ткань. Развернул: внутри лежали острый нож и маленькая тонкая пила.

— Пилить дерево? — уточнил Хасан, хотя и так все было ясно.

— Да, — сказал Матвей, сразу поняв замысел. — Бревна в той избе толстые, но если подпилить изнутри потом можно будет выдавить бревно и пролезть. Это опасно, но выполнимо.

— Как я это передам? — Хасан нахмурился. — Меня же не пустят к нему.

— Подумай, — попросил Мещеряк. — У тебя голова есть. Может, тебя попросят починить избу. Но надо быть очень осторожным.

— Хорошо, — подумав, ответил Хасан. — Завтра поеду туда.

— Вот и славно, — сказал Матвей, завершая разговор. — Постарайся всё выяснить побыстрее. Наша разведчики будут ждать каждую ночь на поляне, за версту по течению реки, недалеко от берега. Увидишь ее. Им будешь рассказывать о том, что в улусе. Если пленник наш человек — помоги ему. Если нет — возвращайся. За чужих мы воевать не будем.

Затем мы расстались. Хасан пошёл пешком в Кашлык, а мы другой дорогой к своим лошадям.

— Думаешь, справится? — спросил Матвея Ермак, когда мы отъехали достаточно далеко.

— У него есть счёты с Кучумом, — ответил тот. — И он умен.

— Да, это видно по глазам, — согласился я.

— Дай Бог, — сказал Ермак. — Если это и вправду Иван Кольцо. Если мы его спасем, это будет настоящее чудо.

…Оказывается, Матвей не так прост! Получается, даже Ермаку не говорил, что у него есть агент. Наверное, правильно. Раз пообещал, надо выполнять.

Значит, дело сдвинулось с мертвой точки. Наш человек будет в улусе и сможет узнать, там ли Иван Кольцо и быть может сумеет передать ему инструменты. Да, нелегко! К тому же эта проблема не единственная.

Что делать с собаками которых там своры? Из-за них мы не сможем подойти близко к улусу. Да и Иван, если выберется, в лучшем случае его встретит исступленный лай, а в худшем — его попросту разорвут.

Подумав, я пошел к Юрпасу — шаману остяков. Что-то мне подсказывало, что в этом вопросе он может помочь.

…Мы встретились около его юрты.

Я начал безо всяких предисловий.

— Ты сможешь приготовить яд, чтоб отравить собак, бегающих вокруг татарского улуса? — спросил я.

Шаман задумался, внимательно посмотрел на меня. Потом вздохнул.

— Да, я могу это сделать. Без счастья, но могу, если это нужно.

— Мне тоже такое дело никакого удовольствия не доставляет, — развел я руками. — Но деваться некуда.

— Думаю, надо будет начинить ядом тушу убитого зверя. Они почувствуют запах, сбегутся и умрут в течении дня.

И добавил:

— Завтра пойду в лес, собирать грибы и травы.

На этом мы и расстались.

Теперь дело обстоит, как я вижу, так.

Хасан, если у него получится, передает пилу и нож Ивану. Тот за несколько дней подпиливает бревна и передает какой-то условный сигнал (дальше мы решим, какой, и как он это делает), что у него все готово.

После этого мы притаскиваем отравленную тушу какого-нибудь зверя поближе к улусу, и ждем, пока его мясо сожрут собаки. Затем… а вот что будет затем, у нас два варианта.

Первый — Иван выбирается через подпиленную стену и бежит в лес, где его ждут казаки. Чем этот вариант плох? Тем, что избу охраняют. Бесшумно выбраться будет очень тяжело. Часовых трое, и каждый, как говорят разведчики, охраняет свою стену, а с четвертой стороны изба примыкает к другому строению, с печкой, где находятся люди.

То есть Иван будет наверняка замечен охранниками. В лучшем случае завяжется драка, которая переполошит улус, в худшем — Ивана просто убьют. С одним ножом, ослабленный после заключения, он не сможет противостоять откормленному татарину с саблей.

Можно было бы не ждать, пока он прорежет бревна, а броситься небольшой группой к избе. Но это будет точно замечено. Поднимется тревога. Хорошо, если дверь в тюрьму Ивана закрывается просто на засов, а если там замок? Большой, железный? Такие тут уже делали. Одним ударом топора его не собьешь. И грохот пойдет далеко-далеко. Все население улуса сбежится посмотреть, что там такое происходит.

Поэтому надо сначала убрать охрану. Тех троих, кто караулят избу. Вопрос, как это сделать. До леса от избы — метров двести пятьдесят, и столько же — до другого берега через реку. Ни один арбалет прицельно так выстрелить не сумеет, и при этом чтобы убить врага. Рассказы про стрельбу из лука на полкилометра или больше к настоящей войне отношения не имеют. Там выстрел производится специальной облегченной стрелой, которая причинит мало вреда, неприцельно, под углом возвышения в сорок пять градусов. В общем, развлечение на радость толпе.

А у нас здесь — реальный мир, со своими суровыми законами.

Или все-таки можно что-то сделать?

Глава 23

Да, можно! Надо будет усилить конструкцию самых мощных наших арбалетов за счет так называемых «блоков» и сделать, как я и планировал, оптические прицелы.

Блочный арбалет — это разновидность арбалета, у которого на концах плеч стоят ролики. Тетива и дополнительные тросы проходят через них особым образом, поэтому при натяжении плечи сгибаются не напрямую. Это похоже на хитрый рычаг: усилие распределяется иначе, и оружие работает эффективнее.

У обычного арбалета тетива тянется прямо, и чем дальше её тянешь, тем тяжелее становится. У блочного же благодаря роликам и тросам натягивание идёт мягче, а сила накапливается не меньше, а даже больше. Тетива разгоняет болт дольше, и выстрел выходит мощнее и ровнее.

Главные преимущества такого арбалета заключаются в том, что у него больше сила и дальность, болт летит быстрее и дальше. Натягивать его проще, особенно с механическим взводом. Выстрел становится более точным и плавным. Кроме того, можно делать короче плечи при той же мощности, и тогда оружие оказывается удобнее в тесных условиях, например, при обороне крепости, хотя сейчас для нас это почти неважно.

Однако есть и недостатки. Конструкция получается сложнее, и деталей больше, а значит — выше риск поломки. Такой арбалет требует ухода, ролики и тросы плохо переносят грязь и влагу. Он становится тяжелее простого и труднее в починке: если сломается в бою, быстро исправить не получится.

У обычного арбалета тетива идет прямо, и плечи гнутся всей силой на себя. У нового, блочного, на концах маленькие ролики, и тетива тянется петлями. Из-за этого взводить легче, а выстрел выходит сильнее: болт уйдет, как молния.

Эффективная дальность стрельбы такого арбалета может вырасти где-то на четверть. Для нашей первоочередной задачи — ликвидации охранников Ивана, это очень важно. Стрелять, скорее всего, придется с другого берега реки. И там целых двести пятьдесят метров. Много, черт побери, много.

…Самое сложное в этой конструкции — ролики.

Я чертил на листе круги. Вот оно, самое трудное звено. Простая железная шайба с канавкой — казалось бы, что тут непонятного? Но я-то знал: всё дело в точности. Ролики должны быть одинаковыми по диаметру, иначе тетива перекосится. Канавка должна быть ровной, иначе струна слетит в самый неподходящий момент. А у нас нет токарных станков, нет шлифовки, вообще ничего нет — только простейшие инструменты и руки.

Я представлял, как эти шайбы будут сидеть на оси. Без подшипников — о них даже мечтать пока не стоит. Значит, трение. Значит, износ. Значит, постоянный скрежет. Придётся постоянно смазывать маслом после каждой натяжки, а то заедут, заклинят и конец всему. Будем делать грубо, но других вариантов нет.

Перед глазами встала вся конструкция. Дерево, железо, ворот. И эти тяжёлые маленькие колёса, вечно голодные до смазки, живущие на грани поломки. Не красота, не совершенство — но шаг вперёд. Первый, грубый, но настоящий.

Я знал: именно ролики станут слабым местом. Но без них не будет и самого арбалета, который я задумал.

Но мы их сделаем. Их, и все остальное.

И самое главное — наши арбалеты будут с оптическими прицелами.

…Утренний холодок пробирался сквозь щели стекловаренной мастерской. Солнце уже не грело так, как месяц назад, и я думаю, что скоро придёт настоящая сибирская зима Впрочем, сейчас меня занимало совсем другое.

Глиняный тигель уже час томился в печи, раскалившись до вишнёвого свечения. Я взял длинный кованый железный прут — кривоватый, но единственный подходящий инструмент в этой глуши — и осторожно поворошил шихту. На дне тигля плыла моя надежда: смесь из светлого песка с берега Иртыша.

— Эх, натрия бы карбоната… — пробормотал я себе под нос, вспоминая формулы из прошлой жизни. — Или хотя бы нормального поташа, а не этой золы…

Прокоп непонимающе покосился на меня. Я махнул рукой — мол, не обращай внимания.

Температура в печи поднималась медленно. Дрова у нас хорошие — берёза горит жарко, — но для стекла нужен настоящий ад. Я велел Прокопу и Савелию подбрасывать поленья без передышки. Мехи работали не останавливаясь.

Печь гудела, как живая. Жар бил в лицо каждый раз, когда я приоткрывал заслонку, чтобы проверить состояние массы. В современной стекловаренной печи были бы термопары, регуляторы, автоматическая подача шихты. А здесь — только глаз да опыт, чего, по правде, маловато. Одно дело — понимать, как нужно делать стекло, и совсем другое — варить его в кустарных условиях шестнадцатого века.

Я сидел на грубой лавке напротив печи, не сводя глаз с раскалённого нутра. Всплывали картинки из прошлой жизни: стерильные цеха в Красногорске, куда доводилось ненадолго заглядывать. Там стекло варили в платиновых тиглях при температуре свыше тысячи градусов, с контролем до мелочей. Добавки — оксиды, тщательно отмеренные, — задавали нужные оптические свойства. А у меня? Глиняный горшок, дровяная печь и молитвы всем богам, чтобы хоть что-то получилось.

Прошло ещё два часа. Солнце поднялось выше, косые лучи пробились в мастерскую через окошко из бычьего пузыря. Другого оконного материала в Кашлыке особо не сыскать. Вот сделаем нормальное стекло — и окна будут прозрачные. Может, даже лучше, чем в Москве нынешнего времени.

Я снова заглянул в печь. Масса в тигле уже расплавилась, превратившись в вязкую, медленно булькающую жидкость. В отражённом огне она казалась золотой, но я знал — это обман: истинный цвет проявится после остывания.

— Народ, просыпайся! — крикнул я. — Начинаем выемку!

Савелий с Прокопом встрепенулись. Поняли, что насчет пробуждения я шутил — но они уже привыкли к моему чувству юмора.

Я взял клещи.

— Подальше, — предупредил я. — Если тигель треснет, расплав брызнет.

Они отошли к дальней стене. Я накинул на плечи старую кожаную накидку и полез клещами в печь. Тигель раскален добела; смотреть больно даже через прищур. Подцепив бортик, медленно, стараясь не расплескать драгоценную массу, вытащил его.

Дальше — самое ответственное: дать стеклу остыть не слишком быстро, иначе потрескается от внутренних напряжений. В нормальном производстве для этого используют специальные печи для отжига с плавным охлаждением. У меня — только ящик с золой, где тигель мог остывать равномернее, чем на воздухе.

Поставив тигель в золу, я накрыл его сверху железным листом и стал ждать. Пытка. Не знаю, что вышло, удался ли опыт. В прошлой жизни результат проверили бы спектрометром ещё на стадии варки. Здесь — только ждать и гадать.

Савелий принёс воду в деревянном ковше. Я жадно выпил — горло пересохло от жара и напряжения. Вода с привкусом речной тины показалась самым вкусным напитком в мире.

Ждать пришлось долго, но все-таки настала минута, когда я решил, что пора. Тигель остыл достаточно, чтобы его можно было трогать руками. Я вытащил его из золы и поставил на стол. Глина, перенёсшая жар, крошилась под пальцами. Я взял молоток и осторожно начал отбивать осколки, стараясь не повредить стекло. С каждым ударом сердце колотилось сильнее. Наконец показался край слитка…

Я застыл. Стекло было почти прозрачным. Практически идеально чистым — в нём почти не было пузырьков, лёгкой мути, словно в речной воде после дождя. Это было уже не зелёное «бутылочное» стекло…

Дрожащими руками я отколол кусок с ладонь и вышел с ним на улицу. Закатное солнце просвечивало сквозь него; двор, конюшни, частокол — всё было более чем различимо. Никакой зелени, никакого болотного оттенка.

— Господи… получилось, — выдохнул я, а потом добавил: — Да. Чёрт возьми, да.

Я положил слиток на стол — для меня он был дороже золота. Первый шаг к оптике в шестнадцатом веке. Кривой, несовершенный, но настоящий.

В голове роились планы. Нужна шлифовка — сделать примитивный станочек, пусть хоть с ручным приводом или от водяного колеса. Абразивы — песок разной зернистости, толчёный кварц, если повезёт — корунд.

Я представил лицо Ермака, когда покажу ему, как через трубу можно разглядеть татарский дозор за версту. Представил, как изменится война. В моей прошлой жизни оптические прицелы массово появились лишь в девятнадцатом веке и переменили военное дело. Здесь я могу дать это преимущество на столетия раньше.

Я вышел из мастерской с чистой холстиной, в которую завернул стекло. Вечер был прохладен; пахло дымом, прелой листвой и рекой. За частоколом лаяли собаки, ржали кони, гомонили казаки, возвращаясь с дозора. Обычная жизнь Кашлыка — столицы Сибири.

Но я знал: эта обычная жизнь скоро изменится. Сегодня я сделал первую заготовку оптического стекла. Завтра начну шлифовать первую линзу и потом соберу первый прицел и первую подзорную трубу.

…Пока Хасан обустраивается в новом, враждебном для него улусе, у нас есть время заняться оптикой. Без нее операция по вызволению Ивана Кольцо, скорее всего, будет обречена. После недавних экспериментов со стеклом у меня накопилось достаточно материала, чтобы приступить к амбициозному проекту — созданию оптического прицела для арбалета.

Перебирая осколки готового стекла, я тщательно осматривал каждый кусок на свет. Мои пальцы осторожно поворачивали прозрачные фрагменты, выискивая дефекты. Некоторые стекла содержало пузыри воздуха — неизбежное следствие несовершенства технологии, но несколько кусков оказались удивительно чистыми. Я отложил их в сторону, понимая, что именно из них получатся линзы для будущего прицела.

Для шлифовки первой линзы я соорудил простейшее приспособление — взял гладкую дощечку из твёрдого дерева и насыпал на неё влажный песок. Песок был местный, с берега Иртыша, но удивительно мелкий и однородный. Я закрепил выбранный кусок стекла в деревянных тисках, обмотанных кожей, чтобы не расколоть хрупкий материал, и начал медленно, круговыми движениями обрабатывать поверхность.

Работа оказалась изнурительной. Часы проходили за монотонным шлифованием, мои руки начинали неметь от постоянного давления и вращательных движений. Я периодически останавливался, чтобы проверить кривизну поверхности, прикладывая к стеклу деревянный шаблон, который вырезал заранее. Постепенно плоская поверхность начала приобретать выпуклую форму. Песчинки скрипели под стеклом, оставляя матовую поверхность, которую предстояло ещё долго полировать.

Когда грубая форма была готова, я перешёл к более тонкой обработке. Растёр в ступке кварц до состояния пыли, смешал его с водой до консистенции жидкой кашицы. Этой смесью я продолжил шлифовку, добиваясь более гладкой поверхности. Мастерская наполнилась тихим шуршанием — звуком трения стекла о абразив. Солнце уже клонилось к закату, когда я перешёл к финальной стадии полировки.

Для полировки я использовал золу из печи, тщательно просеянную через ткань, и небольшое количество мела, который выменял у местного торговца. Смешав их с маслом, я получил полировочную пасту. Кусок мягкой кожи, смоченный этой смесью, медленно скользил по поверхности линзы. Я работал до глубокой ночи, периодически проверяя прозрачность стекла. Постепенно матовая поверхность становилась всё более прозрачной, пока наконец не засияла чистым блеском.

На следующий день я приступил к изготовлению второй линзы — окуляра. Эта задача оказалась значительно сложнее. Мне нужна была плоско-вогнутая линза, чтобы собрать оптическую систему по схеме Галилея. Преимущество такой системы заключалось в том, что изображение оставалось прямым, не переворачиваясь, что критически важно для прицеливания.

Создание вогнутой поверхности требовало иного подхода. Я изготовил выпуклую форму из твёрдого дерева, тщательно отполировав её до зеркального блеска. На эту форму я наносил абразив и прижимал к ней стекло, совершая вращательные движения. Работа шла медленнее, чем с первой линзой, но упорство брало верх.

После трёх дней кропотливой работы вторая линза была готова. Я держал её на свету, наблюдая, как она уменьшает изображение — верный признак рассеивающей линзы. Качество — нормальное, тем более, для начала.

Теперь предстояло изготовить оправы для линз. В ход пошли рога оленя, которые я выпросил у охотников из нашего отряда. Рог оказался прекрасным материалом — прочным, но поддающимся обработке. Я распилил рога на кольца нужной толщины, затем ножом и напильником выточил в них углубления точно по размеру линз.

Работа с рогом наполнила мастерскую специфическим запахом — смесью костной пыли и нагретого кератина. Я старался работать аккуратно, постоянно примеряя линзы к оправам. Когда посадочные места были готовы, я проложил их тонкой выделанной кожей для амортизации и лучшей фиксации. Линзы вставлялись плотно, но без излишнего давления, которое могло бы их расколоть.

Для дополнительной герметизации я использовал смолу, которую варил из сосновой живицы с добавлением пчелиного воска. Эта смесь, нанесённая по краям оправ, надёжно фиксировала линзы и защищала их от влаги. Пока смола застывала, я занялся изготовлением корпуса будущего прицела.

Трубку я решил делать из берёзы — дерево было лёгким, прочным и хорошо поддавалось обработке. Выбрал прямой участок ствола без сучков, распилил его вдоль и начал выдалбливать сердцевину. Эта работа заняла целый день — нужно было добиться равномерной толщины стенок и идеально прямого канала внутри. Я использовал раскалённые железные стержни для выжигания древесины, затем зачищал поверхность скребками и шлифовал песком.

Когда обе половинки были готовы, я соединил их, промазав стыки той же смолой и плотно обмотав просмолённой нитью. Получилась лёгкая, но прочная трубка длиной около двух пядей. На концах я выточил посадочные места для оправ с линзами, стараясь соблюсти точное расстояние между ними — от этого зависела фокусировка.

Сборка оптической системы стала волнующим моментом. Я вставил объектив в передний конец трубки, закрепив его дополнительными кожаными прокладками. Окуляр разместился с противоположной стороны. Первый взгляд через собранную трубу заставил сердце забиться чаще — изображение действительно увеличивалось! Правда, увеличение было небольшим, примерно в три раза, поле зрения узким, а по краям наблюдались небольшие искажения, но сам принцип работал!

Я вышел из мастерской и направил трубу на противоположный берег Иртыша. Деревья, которые невооружённым глазом выглядели размытым пятном, через прицел обрели отдельные ветви. Я различал движение людей в далеких лодках, мог рассмотреть детали их одежды.

От счастья хотелось заорать, но это было непозволительно.

Поэтому я закричал мысленно.

Но очень громко!

Вернувшись в мастерскую, я принялся за создание крепления для арбалета.

Разумеется, нашего самого мощного. С немецким воротом. Порождение сумрачного сибирского гения (это я очень нескромно о себе). Но самым мощным ему осталось быть недолго — скоро его сменит по такой же, но с блочной системой.

Не расстраивайся, арбалетик, ты тоже очень даже ничего!

…Кронштейн я вырезал из лиственницы. Это была изогнутая деталь с полукруглым ложем для трубки сверху и плоским основанием снизу для крепления к арбалету. Работа требовала точности — трубка должна была располагаться строго параллельно направляющей для болта, иначе прицеливание было бы бесполезным.

Я многократно примерял кронштейн к арбалету, подгонял углы, стачивал лишнее. Когда форма была идеальной, я усилил конструкцию железными полосами, которые выковал в походной кузнице. Полосы огибали кронштейн и трубку, создавая дополнительные точки крепления. Всё это стягивалось кожаными ремешками, пропитанными воском для защиты от влаги.

Установка прицела на арбалет стала кульминацией многодневной работы. Я просверлил в ложе арбалета отверстия для крепёжных штифтов, стараясь не повредить конструкцию оружия. Кронштейн встал на место как влитой. Я затянул кожаные ремни, проверил надёжность крепления — конструкция не шаталась и не смещалась при натяжении тетивы.

Испытания показали пользу и надежность конструкции! Сначала стреляли в нашем маленьком «тире» в остроге. Стрелял не я один — захотелось это сделать и Ермаку, и Матвею, и всему остальному нашему «руководящему составу»!

Изумления и восторгов было много. Испробовав оптику здесь, мы пошли на лесную поляну — для больших расстояний. Все было отлично и там!

Однако я отчётливо понимал недостатки конструкции. Прицел был тяжёлым — почти полкилограмма лишнего веса на арбалете. Линзы требовали постоянного ухода — их нужно было протирать от пыли и влаги, беречь от ударов. В сырую погоду стёкла запотевали изнутри. Поле зрения оставалось узким, что затрудняло быстрое прицеливание по движущимся целям.

Вечером, стоя на окружающий городок стене, я размышлял о проделанной работе. Принцип был доказан — оптический прицел возможен даже при таком примитивном уровне технологий. Я помнил, что существует другая оптическая схема — система Кеплера, где используются две выпуклые линзы. Такая система даёт перевёрнутое изображение, но оно ярче и увеличение можно сделать больше.

Для астрономических наблюдений кеплеровская труба подошла бы идеально — при наблюдении звёзд не важно, перевёрнуто изображение или нет. Я даже начал обдумывать, как можно было бы сделать простой телескоп для наблюдения за небом.

Но для военных целей система Галилея оставалась предпочтительнее. Прямое изображение критически важно для стрелка — переучиваться целиться в перевёрнутом мире было бы слишком сложно в боевых условиях. Да и сама конструкция галилеевской трубы компактнее, что важно для оружейного прицела.

Я решил продолжить совершенствование именно этой системы. В планах было улучшить качество линз — найти способ делать более чистое стекло, освоить более точную шлифовку. Можно попробовать сделать прицел с переменным увеличением, добавив подвижный окуляр. Стоило подумать и о защите линз — сделать откидные крышки из кожи или тонкого металла.

Ещё одной идеей было создание перекрестья в окуляре — тонкие нити или проволочки, натянутые в фокальной плоскости, которые помогли бы точнее целиться. В моём времени это называлось сеткой прицела, и без неё точная стрельба на большие расстояния была затруднительна.

Но всё это были планы на будущее. Сейчас же у меня был работающий оптический прицел — и, возможно, он поможет обрести свободу нашему боевому товарищу.

Глава 24

…За две недели мы, работая днями и ночами, сделали шесть блочных арбалетов с «немецким воротом» и шесть прицелов к ним. Работали днями и ночами. Брака было очень много. Самые сложные детали — ролики и поворотные механизмы прицелов приходилось делать в основном мне и кузнецу Макару как самым опытным. Но мы справились, поскольку от остальной работы были освобождены.

С прицелами оказалось неожиданно проще. Стекла «наварили» много — осталось его лишь шлифовать. Для этого нужно много рабочих рук — ну а их у нас уйма. Брака было предостаточно, но мы могли выбирать из того, что получилось, и на шесть прицелов линз у нас хватило. А сделать деревянную трубу несложно.

Но мне этого было мало.

Точность на том расстоянии, на которое должны быть арбалеты в татарском улусе, была, что называется, «пограничной» — то есть, могли попасть, а могли и промахнуться, и не последнюю роль играл здесь человеческий фактор.

Держать тяжеленный арбалет на весу и целиться — это работа нелегкая. Но выход из ситуации был очевиден — сошки, или складной станок для стрельбы. Стрелять будем с другого берега, из выходящего на берег леса, то есть спрятаться и спокойно стать у нас получится, и запросто.

Поэтому…

Я сделал складной станок сам — максимально просто и быстро. Взял жерди по полтора-два метра: одну оставил целой — она стала центральной ножкой, вторую распустил на две опоры. На столе выпилил поперечину длиной около сорока пяти сантиметров и в ней вырезал V-образный паз — шестью-восьмью сантиметрами в ширину и примерно трёх-четырёх сантиметров в глубину. В паз уложил полоску кожи с войлоком. Ложа арбалета теперь лежало мягко и не скрипело при натяжении тетивы.

Ножки соединил у вершины простым шарниром с железным штифтом, чтобы они складывались. На боках прибил короткие рейки и проделал в них зарубки: туда заходил клин задней опоры, и можно было точнее выставлять угол наклона приклада. Для фиксации угла раскрытия привязал боковые растяжки из верёвки — они удерживали ножки ровно и не давали раскрываться под нагрузкой.

Сбоку прибил маленькую стойку-упор: деревянный брусок с зарубкой и клином, которым поднимал или опускал приклад на пару градусов. На случай неровной земли под одну ножку всегда можно что-то подложить.

Прицеливание стало проще. разброс сократился почти вдвое по сравнению со стрельбой с рук.

А потом я сделал нечто еще более фантастическое — подзорную трубу.

Да, именно ее. Настоящую! Большую, тяжеленную, которую лучше использовать с сошек (для нее полагался еще один комплект), но которая со своим восьмикратным приближением позволяла увидеть то, что на что не способны ни самые острые глаза, ни наши оптические прицелы.

Длинна получилась сантиметров семьдесят. Диаметр объектива — шестьдесят миллиметров. Вес — где-то два килограмма.

Делая подзорную трубу, можно было выбирать между двумя схемами — «галилеевской» и схемой Кеплера. Вторая лучше галилеевской чуть ли не всем, кратность в ее случае можно было сделать не восемь, а вдвое больше, шестнадцать, но, как говорится, был один нюанс — изображение станет перевернутым! Привыкнуть к такому можно, но… Неудобно, и очень. Мозг тяжело воспринимает такую информацию. Поэтому я решил остановиться на более простом варианте.

Однажды вечером ко мне подошел Прохор Лиходеев.

Начал он без предисловий.

— В чем беда у нас, — сказал он. — Дай бог, вытащим Ивана из его тюрьмы. Но по лесу нам потом далеко не убежать — татары опомнятся быстро и поднимут весь улус на ноги. В лесу они нас догонят.

Я вздохнул. Прохор был прав — через лес ускользнуть не удастся.

— Надо по реке, — ответил я.

— Но у татар тоже есть лодки. Тоже можем не успеть скрыться.

— Что предлагаешь? — спросил я, хотя уже догадывался о его плане.

— Я думаю, надо их лодки спалить.

— Как? — переспросил я. — Заранее нельзя, только когда Иван уже будет на свободе, значит.

Лиходеев наклонился ближе.

— Надо так. Наши ребята в темноте перед тем, тихо подплывут к татарским лодкам, привяжут к ним тряпки, пропитанные жиром да смолой. Ночью это не будет видно. А как Иван освободится, лучники с другого берега будут стрелять по тем тряпкам — подожгут лодки, и те вспыхнут, как свечи.

— Согласен, — сказал я наконец. — План хороший, Прохор. Если всё сделать правильно, татары останутся без лодок.

— Надо будет попробовать, чтоб наверняка вспыхнуло, — сказал Лиходеев.

Прохор прав дважды — надо лишить татар возможности преследовать нас, то есть сжечь их лодки, и при этом сделать все наверняка. В том улусе, как сказали разведчики, несколько десятков лодок — от маленьких, рыбацких и охотничьих, до больших вмещающих десяток — полтора человек. Они для нас самые опасные, поскольку из-за большого числа гребцов могут развивать высокую скорость. Их надо спалить в первую очередь.

Сплавать к лодка ночью в темноте, если нам удастся разделаться с собаками, большой проблемой не станет. Вода хоть и холодная, но люди у нас закаленные, а некоторые разведчики — отличные пловцы.

Вопрос в том, удастся ли мгновенно сделать пожар. А то ведь прибегут и начнут тушить. В бою огненные стрелы более эффективны — там пожар может разгораться постепенно, потому что под обстрелом бороться с огнем сложнее. А здесь надо чтоб вспыхнуло сразу и очень сильно.

…Но эта проблема была решена быстро и грубо. Иногда не надо ничего сильно изобретать. Горючесть лодок оказалась прямо пропорциональна объему положенной в них горючей смеси — поэтому всего лишь не надо было скупиться на смесь жира, масла и живицы. Хотя оставалась опасность, что в улусе могут почувствовать странный запах, вдруг начавший исходить от лодок, но опасностей и без этого миллион, поэтому одной больше, одной меньше — уже неважно.

А потом Прохор пришел еще раз.

— Все, — сказал он. — Хасан подтвердил, что там Иван.

— Да? — переспросил я.

— Да, — кивнул Прохор. — Он смог немного поговорим с ним, когда охрана отошла. И передал ему нож и пилу. Иван сказал, что начнет осторожно пилить бревна.

— А как мы узнаем, что он готов? И как ему передать, что пора вылезать?

— Выбросит несколько щепок через окошко, — ответил Прохор. Внимания на них никто не обратит, а Хасан будет проходить мимо и поймет. А ему сигнал передастся волчьим воем — есть у нас один, кто умеет изображать волка. Аж страшно становится! Ну или криком гагары, так может даже лучше.

Прохор засмеялся, но было видно, что будущая операция его тревожит.

— Далеко не уходи, сегодня днем соберемся у Ермака, а ночью отправимся.

— Как пойдем, сколько человек?

— У Ермака и решим, — ответил Прохор.

…Совещание прошло быстро.

План был таков.

Отправляемся ночью на четырех лодках — две группы по десять человек, и захватываем с собой ни кого иного, как шамана остяков Юрпаса — тот согласился нам помочь и отравить сторожевых собак. Больше людей брать с собой нельзя — будет заметно, татары насторожатся. Пойдут одни разведчики, их отсутствие в Кашлыке не так явно.

На подходе к улусу выходим из лодок, прячем их и далее идем пешком. Устраиваем охоту на какого-то большого зверя, затем Юрпас отравляет его тушу, и разведчики осторожно кладут ее в лесу недалеко от улуса. Вечно голодные собаки, по идее, должны сбежаться к появившемуся мясу, из-за чего их жизненный путь должен закончится. Если случится так, это значительно облегчит нам задачу. Если не получится — риск возрастает в разы.

Старшим в одной группе будет Прохор, в другой — я. Еще двое разведчиков сейчас на месте, поддерживают связь с Хасаном. Прохор со своей командой будет в лесу, к ним побежит Иван, когда выберется из тюрьмы, и они же обеспечат прикрытие — то есть, если надо вступают в драку.

Ох и тяжело им придется. Десять против двухсот вооруженных татар в улусе.

Задачи моей группы будут другие — и проще и тяжелее одновременно.

Лучшие стрелки среди разведчиков — у меня. Мы должны будет ночью, при свете костров ликвидировать из арбалетов троих охранников около избы, в которой находится Иван. А до этого разведчики должны будут сплавать к лодкам татар и укрепить на них горючие материалы. Когда начнется тревога (а она обязательно начнется, так или иначе), мы из луков с горящими стрелами подожжем лодки и оставим улус без средств передвижения по воде.

Как-то так.

Очень сложно и очень рискованно, но оставлять Ивана погибать в тарском плену немыслимо. Даст Бог, все получится.

…Вечером, как стемнело, я поцеловал Дашу и пошел в лес — лодки отправлялись оттуда, а не от пристани с целью конспирации.

…Весла мы обматывали тряпицами, чтобы не скрипели и не выдавали нас. В ночной тишине каждый звук казался громом — даже плеск о борт заставлял сердце биться чаще.

Первая ночь прошла в молчании. Мы держались в тени берега, где нависающие ветви прикрывали нас от посторонних глаз. Юрпас сидел на носу одной из лодок лодки и беззвучно шептал своим духам; его присутствие одновременно успокаивало и настораживало — остяки знали эти места, но их обряды выглядели странновато.

К рассвету нашли укромный залив, окружённый густым ивняком. Вытащили лодки на берег, замаскировали ветками и устроились на дневку: дежурили по очереди — двое на посту, остальные отдыхали. Я лежал на влажной земле и думал о том, что будет дальше.

Вторая ночь была похожа на первую: тёмная река вела наши лодки мимо склонившихся берегов. Иногда в камышах всплескивала крупная рыба, заставляя мигом поворачиваться на звук, но все тревоги оказывались ложными. Путь шёл без встреч с чужими лодками; река словно вымерла.

На третью ночь луна скрылась за тучами, и темнота стала такой густой, что не видно было собственных рук. Плыли практически вслепую, ориентируясь по еле заметной линии берега. Кто-то начал шутливо говорить о водяных духах, пытаясь разрядить напряжение, но выходило плохо у него это не очень, и он быстро замолчал. Никакой мистики не случилось: только равномерный плеск воды и редкие брызги рыбы.

Вот так, в тумане, мы и добрались до места, где, как и планировалась, разделились на две группы и спрятали лодки так, чтоб их никто никогда не заметил.

Я лежал на сыром мху под раскидистой елью и чувствовал, как холодная влага пробирается к телу, и прижимал к глазу подзорную трубу.

Река здесь делала плавный изгиб, и селение расположилось на пологом берегу, укрытом с трёх сторон лесом из кедров и лиственниц. До улуса через Иртыш — порядка восьмидесяти метров; этого было достаточно, чтобы остаться незамеченным, и в то же время все видеть из лесу.

Утренний туман уже рассеялся, и низкое осеннее солнце зажгло косыми лучами крыши изб и юрт. Я насчитал порядка ста построек — от тусклых срубов до более основательных изб с трубами-дымоходами. Юрты стояли вперемешку с деревянными избами. Из большинства труб поднимался дым — признак спокойного утра и приготовления пищи.

Особое внимание. Понятное дело, я уделил избе, стоявшей ближе к центру поселения. От моего укрытия до неё было около двухсот пятидесяти метров. Дом выглядел солидно: толстые бревна, небольшие оконца, затянутые, судя по мутному блеску, бычьим пузырём. Он примыкал задней стеной к соседнему строению, из трубы которого валил густой дым.

У самой избы сидели трое стражников. Двое сидели на колоде, лежащей на земле, третий прохаживался, изредка поглядывая на дверь. Все трое были в стёганых халатах до колен, подпоясаны кожаными ремнями с металлическими бляхами; на головах — войлочные шапки с меховой оторочкой. На поясе — сабли в ножнах, у одного при мне заметен был короткий кинжал.

Через полчаса наблюдения картина прояснилась. К дому подошла женщина в длинном халате и подала стражнику миску с чем-то дымящимся. Он отодвинул засов, скользнул внутрь и вышел через несколько минут с пустой миской — значит, пленного кормили.

Я перевёл трубу и осмотрел береговую линию. У самой воды стояли вытянутые лодки — их было немало, преимущественно долблёнки, которые вмещали по три — четыре человека, и несколько более крупных составных лодок на восемь — десять гребцов. У берега копошились люди: кто-то чинил сети, двое смолили борт перевёрнутой лодки, женщины потрошили рыбу и складывали её в берестяные короба. Собаки носились поблизости, обнюхивая остатки и громко ворча.

Собак в улусе действительно было много — примерно два десятка. Большинство напоминали лайк с закрученными хвостами; встречались и крупные псы, похожие на волков. Привязанных я не видел ни одной. Все бегали, где хотели.

Татар я различал по осанке и одежде. Местные воины носили привычные халаты и шапки, вооружение у них было простым — луки, сабли; кучумовцы выглядели иначе, куда более богато. Я насчитал около тридцати двух таких «официальных» воинов. Помимо них по улусу ходило ещё значительное число вооружённых людей — по моим прикидкам, в сумме вооружённых могло быть до полутора сотен.

В середине дня из леса, со стороны, противоположной моему наблюдению, подъехал отряд всадников — пятнадцать фигур. Они были запылены, лошади уставшие; во главе ехал человек в богатом халате, расшитом серебряной нитью. Его встретил один из командиров, и они уединились у большого сруба, куда вскоре прошли вместе — видимо, обсуждали какие-то приказы.

Днём жизнь в улусе бурлила: кто-то отплыл вверх по течению, другие грузили тюки и мешки — явно готовилась торговая отправка или вывоз дани. Женщины занимались хозяйством, дети играли во дворах, по двору разносился запах дыма и готовящейся пищи. Стража чаще стала переходить сменами; к вечеру предыдущие охранники ушли в соседнюю избу, а на их место пришли другие, более настороженные.

Когда солнце клонилось к закату, я увидел, как к большому срубу подошёл тот самый командир в богатом одеянии. Стражники расступились, впустили его; он провёл внутри некоторое время и вышел с хмурым лицом, что сразу насторожило стражу — они заметно напряглись.

Мне становилось ясно: времени у нас мало. Усиление охраны и появление подкреплений — тревожный знак. Подойти к избе было непросто: у берега до первых строений открытое пространство метров пятьдесят, дальше шли проходы между избами. Всюду были люди и бегали собаки.

Теперь ждем Хасана. Он должен сказать последние новости, и сразу начнем действовать.

Глава 25 * * *

Осень окутывала сибирские леса холодным дыханием. Туман стелился между соснами и елями, словно серые лоскутья, цепляясь за ветви. В лесной стоянке хана Кучума, устроенной в глухой чаще недалеко от захваченного Ермаком Кашлыка, царила напряжённая тишина. Воины молча расступались, пропуская носилки с телами.

Хан Кучум вышел из своей юрты, обитой войлоком и расшитыми коврами. Его тёмные глаза сузились, когда он увидел принесённое. Седая борода дрожала от порыва холодного ветра. За ним следовали приближённые — мурзы в богатых халатах, несколько военачальников в кольчугах поверх тёплых кафтанов.

Носильщики осторожно опустили ноши на пожухлую траву перед ханской юртой. Первое тело лежало без головы, в испачканной кровью шаманской одежде. Рядом — второе: вогул, по виду простой охотник или рыбак. Оба тела были истыканы стрелами; многие древки сломаны, другие торчали под разными углами.

Кучум подошёл ближе. Его шаги в мягких кожаных сапогах почти не слышались на влажной земле. Он остановился в трёх шагах от обезглавленного тела, сложив руки на груди. Золотая брошка на тюбетейке тускло отразила бледный свет пасмурного дня.

— А это точно он? — спросил хан, не отрывая взгляда от трупа. Голос его был ровен, но в нём чувствовалась сдерживаемая ярость.

— Точно, великий хан, — ответил один из воинов, принёсших тела.

Ветер донёс запах крови и смерти; где-то вдалеке каркнул ворон.

— Как это случилось? — голос хана стал ещё тише, и для тех, кто знал его, это показалось страшнее крика.

Мурза Карачи шагнул вперёд и тихо произнес:

— Казаки выследили его. И убили.

Кучум перевёл взгляд на второе тело.

— А второй кто? — спросил хан.

— Наверное, человек Кум-Яхора, — ответил Карачи, поправляя рукоять сабли. — Шёл ему навстречу.

— Так его и выследили, — мрачно произнёс хан, обходя трупы и осматривая их со всех сторон. Советники молча стояли на почтительном расстоянии.

— Да, — подтвердил Карачи.

Кучум остановился у обезглавленного тела. Кровь уже запеклась и почернела; шея была неровно обрублена — голова, судя по виду, отлетела не с одного удара.

— Почему отрезана голова? — спросил он.

Карачи помолчал, подбирая слова.

— Вместе с казаками, выходит, были и вогулы, — сказал он наконец. — На телах видны вогульские стрелы. Вогулы не смогли казнить Кум-Яхора, утопив в воде — он выжил. А теперь его… добили уже иначе — отрубили голову. Чтоб точно стал мертв. Казаки так не поступают.

Лицо хана окаменело. Он повернулся к своим советникам; в глазах его играли тёмные искры гнева.

— Получается, вогулы наши враги? — спросил он.

— Можно и так сказать, — осторожно произнёс Карачи. — Они действовали совместно с казаками.

Кучум сжал кулаки; костяшки пальцев побелели.

— Мы можем уничтожить род, который убил Кум-Яхора? — тихо спросил он.

Карачи помедлил. Ветер шевелил полы его халата. Наконец мурза ответил:

— Можем… но тогда врагом станут все вогулы этих земель. Их много, великий хан. Нас больше, но…

Кучум резко махнул рукой, обрывая рассуждения.

— Если мы будем прощать подобное, будет ещё хуже. Нас перестанут бояться. Перестанут уважать. Каждый охотник посчитает, что может поднять руку на людей хана.

Он помолчал, глядя на свинцовое небо, затянутое низкими тучами. Где-то далеко донёсся крик перелётных птиц.

— Подумай, как поступить до завтрашнего дня, — сказал хан Карачи. — Как надо сделать. Но прощать это нельзя. Кровь требует крови.

— Да, великий хан, — поклонился Карачи.

Кучум ещё раз взглянул на труп. Его лицо оставалось непроницаемым. Он развернулся и направился к юрте. Полог опустился за ним.

— Унесите тела, — приказал Карачи воинам.

Воины подняли носилки, и процессия двинулась дальше, оставляя на пожухлой траве тёмные пятна крови.

Карачи остался стоять один; он долго смотрел им вслед, и лицо его становилось всё мрачнее. Вокруг не было никого — люди разошлись по своим делам. Только часовой вдалеке стоял на посту. Мурза понимал, какими тяжёлыми могут быть последствия, если выполнить приказ хана. Вести войну с вогулами — значит воевать с самой тайгой. Атаковав внезапно, можно было вырезать один род, но что потом? Остальные уйдут глубоко в леса и начнут нападать на татар.

Карачи покачал головой и прошептал тихо-тихо:

— Кучум, ты не должен править этой землей. Ты поддаешься эмоциям. Ты глуп.

Сказав это, он огляделся, как будто опасаясь, что кто-нибудь мог услышать крамольную мысль. Вокруг снова остались только деревья, туман и свинцовое небо. Мурза запахнул халат плотнее и направился к своей юрте; ему предстояло думать всю ночь.

* * *

…Ночь ещё была тёплая для осени. Мы с Прохором находились в на маленькой прибрежной полянке недалеко от улуса и всматривались в темноту. Мы ждали Хасана уже почти час, и напряжение крепло с каждой минутой.

Наконец раздался тихий шорох, и из-за ствола сосны показалась фигура. Хасан шёл бесшумно, но постоянно оглядывался по сторонам. В лунном свете было видно его смуглое лицо с характерными татарскими чертами — широкие скулы, узкие глаза, редкая бородка. Он улыбался, но улыбка была натянутой, похожей на маску.

— Ассаламу алейкум, — прошептал он, подходя ближе. Его голос звучал слишком весело для человека, рискующего жизнью. — Ну что?

— И тебе мир, — ответил Прохор и сразу перешел к делу:

— Что получилось с Иваном?

Хасан невольно хихикнул, оглянулся, словно проверяя, не следят ли за ним, и уселся на поваленное дерево, тут же вскочив, как будто не мог усидеть на месте. Его пальцы немного дрожали, когда он поправил меховую шапку. Нервничал, похоже, но пытался скрыть это за веселостью.

— Ну как смог… — начал он. — Кинул ему в окошко кусок бересты, написал на ней по-русски. Охрана не заметила. Я плотник, могу ходить где угодно.

Он говорил быстро, перескакивая с мысли на мысль.

— Меня здесь уже знают, — продолжал Хасан, ходя туда-сюда между деревьями. — Юрту мне дали, живу в ней. Работы много, мной довольны. А та береста… я написал, что помощь рядом. Наверное, он обрадовался! Небось доволен, что грамоте научился — добавил он нервным смехом, но смех оборвался, когда вдалеке завыла собака.

— Ответил, что он жив и здоров.

Я наклонился к нему ближе:

— Как он вернул бересту?

— Очень просто, — махнул рукой Хасан, но тут же оглянулся, как будто этот жест мог быть замечен.

— Тут чего только не валяется — щепки, стружка, обрезки коры. Никто на это не обращает внимания. Охранники ленивы, днём спят, а не по сторонам смотрят. Но куда ему бежать днем отсюда?

— А дальше? — спросил Прохор, в его голосе слышалось нетерпение.

Хасан снова оглянулся, подошёл совсем близко.

— А потом я улучил момент и кинул ему свёрток с пилой и ножом. Завернул в тряпку, чтоб непонятно было. Бросил прямо в окно, когда охрана отвернулась. Сердце так колотилось, думал, увидят! И написал, чтоб пилил стену, но не ломал ее, пока я не скажу.

Он вытер вспотевший лоб рукавом.

— Через несколько дней он ответил: всё готово. Перепилил бревна, но снаружи незаметно, теперь осталось только быстро выломать. Охрана не встрепенулась. по ночам они у костра греются, а не вокруг ходят. Только как дальше — я не знаю, — в голосе Хасана проскользнула настоящая тревога. — Там собак полно. Учуют чужого — подымут лай, и весь улус проснётся. Какая б охрана сонная не была, когда он выберется, точно его заметит. А с ними тремя он не справится. Да и закричат они, всех на ноги поднимут.

— Собак, если получится, скоро не будет, не переживай. — спокойно сказал Прохор.

Хасан замер, глядя на него с изумлением.

— Как это не будет? Вы что, всех перебьёте? Это как⁈

— У нас свои способы, — усмехнулся Прохор.

Хасан покачал головой, явно не веря, но продолжил.

— Смотрите сами, как вы это сделаете. Но что будете делать с охраной у избы? Их трое! Даже если Иван одного зарежет, хотя и это у него не получится, еще двое останутся!

— Мы уберём охрану с того берега, — сказал Прохор, указывая через реку.

Хасан широко раскрыл глаза.

— Это же далеко! Двести саженей будет, не меньше! Ночью, через реку… Как вы это сделаете?

Я не удержался и ответил:

— Не волнуйся. Застрелим. Тихо, никто ничего не услышит.

— Надо не забыть, что они пустят за вами погоню! По лесу далеко не уйти, но и по реке тоже. У больших лодок больше гребцов — они вас догонят! — не унимался Хасан.

— Лодки в скором времени сгорят, — сказал я.

Хасан присвистнул

— Если у вас получится, Кучум с ума сойдет! Он, наверное, думает, что про Ивана никто не знает. А чтоб его удалось освободить…

— Передай ему: двукратный крик гагары после захода солнца — значит, этой ночью бежать. Пусть не спит и ждет. Тройной крик — приготовиться, через миг надо будет выбираться. Еще один крик — ломать стену и бежать сюда. Тут его будут ждать. Ты тоже слушай — два раза закричит гагара, и уходи, не жди, когда тебя потом обвинят, что помог Ивану сбежать.

Хасан кивнул.

— Не, тут я не останусь точно. Да и вообще я лучше к вам в Кашлык приду. Устал я. Все чужие. Даже в родном селе. А после этого, думаю, меня и там будут искать. Скажут, что я виноват, вот и все.

Его голос дрогнул, маска веселья окончательно спала. Передо мной стоял уставший человек.

— Нам плотники очень нужны, — сказал я поддерживающе. — Работы много, умелые руки ценятся. Будем вместе делать много интересного.

Хасан благодарно кивнул, снова огляделся и сказал.

— Только будьте осторожны. В улусе кучумовцы… они сильные бойцы.

— Ничего они не сделают, — отрезал Прохор. — Мы всё предусмотрели.

Попрощавшись, Хасан повернулся и ушёл назад в лес. Несколько раз он оглянулся, и в лунном свете я видел его лицо, пока темнота не поглотила его фигуру.

Мы с Прохором остались в тишине. Только Иртыш тихо плескался у берега, да ветер шелестел пожелтевшими берёзовыми листьями. Холод потихоньку пробирался под кафтан, и я поёжился. Где-то там, в улусе, сидел Иван Кольцо, гадая, что скоро случится — он погибнет или окажется на свободе.

Прохор тронул меня за плечо:

— Пойдём, нужно готовится. Ближайшие ночи будут долгими.

…А потом охотники выследили лося. Он был убит тихо, из арбалетов. Старый Юрпас, которого мы захватили с собой специально для этого дела, отравил лосиную тушу, приготовив на костре какие-то отвары, рецепту которых, наверное, не одна сотня лет. Я в этом не принимал участие и даже не подходил близко. От моего присутствия тут ничего не изменится и у меня не проходила мысль, что мы делаем что-то нехорошее. Собак я люблю, хотя понимаю, что они могут быть так же жестоки, как люди. Но все равно.

…Лося удалось тайно перетащить на полкилометра от улуса. Вокруг него землю полили кровью, чтобы усилить запах.

А потом стали ждать.

…Думаю, через несколько часов прибежали все собаки улуса. Татары держали их впроголодь, и они не могли пройти мимо запаха свежего мяса. Лось был сожран целиком и полностью. Жители не обратили на это никакого внимания — скорее всего, что-то подобное происходит не первый раз.

А потом, на следующий день, начался мор.

Татары поначалу не понимали, что происходит, но потом несколько человек пришли на место, где лежала туша. Мы опасались, что они что-то заподозрят, но вроде такого не случилось. Ругались и кричали они на весь лес. Не понравилось им, что они остались без собак.

А именно так, судя по всему, и случилось. Лая и рычания от улуса больше не доносилось. В подзорную трубу я не смог увидеть ни одного живого пса. А мертвых татары закопали где-то неподалеку.

Эта жестокая часть операции была закончена. По большому счету, жители улуса сами виноваты. Если бы они кормили собак, и те не бегали голодные, они б не бросились вот так в лес. Ну а теперь что случилось, то случилось.

На войне, как на войне.

…Я стоял на берегу Иртыша и всматривался в расцвеченную редкими кострами темноту напротив, где проступали очертания татарского улуса.

Позади меня восемь казаков закончили последние приготовления. На голые тела наносили густой слой чёрной краски из сажи и жира. Эта смесь не только делала их менее заметными в ночной воде, но и немного защищала от леденящего холода реки.

— Готовы, — сказал Степан Чернобородый. На воде уже покачивались небольшие плетёные плотики из веток и камыша, обвязанные верёвками. На каждом были закреплены глиняные горшочки с зажигательной смесью и пропитанные ей тряпки. Тряпки повиснут на бортах лодок, в них ударят огненные стрелы, а горючая жидкость будет разлита внутри лодок, чтоб вызвать мгновенный пожар.

Смесь — почти та же, что мы использовали в огнеметах, которые спасли нас при не столь давнем штурме татарами Кашлыка. Смола, масло, жир. Вспыхнет мгновенно. Потушить не получится. Даже если перевернуть лодку в воде, большие шансы, что переворачивать будет уже нечего, а о погони на полусгоревшей лодке можно вообще не думать.

Первым в воду полез Митька Косой — самый молодой, но отменный пловец. За ним последовали остальные. Каждый толкал перед собой плотик, стараясь не создавать лишних всплесков. Вода Иртыша в начале осени была уже по-настоящему холодной — градусов пятнадцать, не больше. Я видел, как напрягались мышцы на спинах казаков, когда вода доходила до груди.

— Господи, помилуй, — едва слышно выдохнул кто-то из них, но движение не остановилось.

Темнота была почти абсолютной. Отсутствие луны — лучшая погода для таких дел: в такую ночь даже белая рубаха не заметна с десяти шагов. А мои казаки, вымазанные чёрной краской, сливались с поверхностью воды. Лишь изредка слабый всплеск выдавало их продвижение.

На противоположном берегу виднелись силуэты татарских лодок.

Прошло несколько минут томительного ожидания. Я вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то. В подзорную трубу пристань, около которой не было ни одного костра, казалась черной. Одна радость — стояла тишина. Татарский лагерь продолжал дремать.

Наконец послышались тихие всплески: люди вернулись. Первым выбрался на берег Степан. Его трясло от холода, зубы стучали, но в глазах горело торжество.

— Сделано, — прохрипел он через стук зубов. — Все лодки политы смесью, как велели. Тряпки на бортах закрепили…

За ним один за другим выползали остальные казаки. Вид у них был жалок — посиневшие от холода, дрожащие, с обмокшими усами и бородами. Но эта часть операции прошла успешно. Вражеские лодки готовы с сожжению, и нас не заметили.

— Быстро растирайтесь и одевайтесь, — распоряжался я, кивая на припасённые куски ткани. — И тихо!

Казаки яростно растирали окоченевшие тела, ругаясь и ворча: «Ох, матушка Волга теплее была…» — но вскоре тепло и движенье возвращались в ноги и руки. Фёдор Рыжий, прозванный так за огненные волосы, только усмехнулся: он переносил холод лучше остальных.

Несмотря на усталость, на физиономиях читалась удовольствие от выполненной работы. Сами физиономии, правда, продолжали напоминать своей чернотой жителей африканского континента. Если б не напряженность происходящего, можно было бы рассмеяться. Как там говорят, «афроамериканцы»… А у нас тогда «афросибирианцы».

— Стрелы готовы? — спросил я

— Готовы! — ответил один из казаков.

Я снова посмотрел на реку. Татарский улус спал; между юртами горел огонёк караульного костра, но к берегу охрана не подходила — считали, что опасности нет.

Как же они ошибались.

— Может, сразу ударим? — тихо спросил Степан. — Пока спят, можно поджечь лодки и закрыть лагерь огнём… Они отвлекутся, побегут сюда…

— Нет, — покачал головой я. — План есть план. Сначала выведем Ивана. Лодки сожжём лишь в момент отхода, чтобы прикрыть бегство. Если начнём сейчас — поднимем весь улус.

Мы поставили заряженные арбалеты на треноги между деревьев. Рядом — луки и стрелы, обмотанные горящей паклей. Развели небольшой и невидимый со стороны костер, чтобы их быстро поджигать.

— Максим, — позвал Фёдор Рыжий, — гляди, кто-то к берегу идёт.

Я напрягся и поднял трубу. Действительно, к реке двигалась одинокая фигура. Сердце ёкнуло — неужели заметили? Но татарин, не доходя до берега, остановился и ушел обратно. Мы облегченно выдохнули.

— Повезло, — выдохнул я. — Если бы обратил внимание на запах…

— Спят они крепко, — махнул рукой Степан. — Думают, что ничего не случится. Даже то, что собаки передохли, их не насторожило.

Вдалеке послышался двойной крик гагары — условный сигнал. Отряд в лесу готов. Мы ответили таким же криком — у нас тоже все хорошо, мы сделали то, что должны. Я еще раз посмотрел в подзорную трубу.

Около тюрьмы Ивана сидели трое стражников вокруг маленького костра. Даже отсюда было видно, как их клонило ко сну. Один — коренастый татарин в меховой шапке — время от времени встряхивал головой. Второй, помоложе, уже дремал, подперев голову рукой. Третий, с седеющей бородой, ворочал палкой в костре, но его движения были вялыми, сонными.

В прицелы их хорошо видно.

Из леса трижды прокричала гагара.

— Все готовы? — еще раз переспросил я.

— Все! — послышались голоса.

— Огонь!

Михаил Воронцов Военный инженер Ермака. Книга 4

Глава 1

Оставляй стрелометы, начали жечь лодки! — сказал я своим. — Иван, похоже, убежал!

Казаки схватили стрелы, наконечники которых были обмотаны промасленными тряпками. Огонь от прикрытого костра в яме быстро подхватил ткань: запах горелого жира и смолы едко защипал глаза.

— Бейте по лодкам, как и решили! Не жалейте стрелы!

Первая горящая стрела прочертила дугу над Иртышом и вонзилась в борт большой татарской лодки. Свисающая просмоленная тряпка заполыхала, а потом пламя перекинулось на всю лодку. Вслед за первой стрелой полетела вторая и третья. Десяток огненных комет обрушился на флотилию, а за ним еще один, и еще. Казаки умели бегло стрелять.

Лодки вспыхивали, как сухой хворост. Смесь жира, смолы и масла делала своё дело: огонь жадно лизал борта, перебегал с судна на судно. Дерево трещало, искры взлетали фонтаном в небо.

В улусе поднялась паника. Татары выбегали из юрт, крича и размахивая руками. Несколько отчаянных бросились к лодкам с вёдрами и котлами. Они черпали воду из Иртыша, пытались залить пламя. Вода шипела и мгновенно превращалась в пар — огонь уже набрал силу.

— Ещё! — приказал я. — Все лодки должны сгореть!

Новая порция горящих стрел полетела через реку. Одна из лодок, объятая пламенем от носа до корма, накренилась и начала тонуть. Другая полыхала так ярко, что весь берег озарился багровым светом. Наверное, в ней лежали какие-то горючие вещи. Первые стрелы татар зашуршали в листве над нашими головами: они стреляли наугад, не видя нас в тёмном лесу на противоположном берегу. Одна стрела шлёпнулась по коре в двух шагах от меня, другая прошла где-то справа.

— За деревья! — крикнул я казакам, хотя они уже прятались за толстые стволы.

Татарские выстрелы сыпались градом, но ни один не попал в цель. Мы продолжали посылать горящие стрелы, пока последняя ладья не охватилась огнём. Вся флотилия — несколько десятков больших и малых судов превратилась в огромный костёр на воде. Пламя отражалось в чёрной глади Иртыша, удваиваясь и создавая жуткую картину огненного ада.

Я в последний раз заглянул в трубу на противоположный берег. Татары всё ещё суетились у воды, но попытки потушить огонь были бесплодны. Несколько человек кинулись в ту сторону, где скрылся Иван, но было ясно, что они опоздали. Лиходеев со своими разведчиками и бывшим пленным уже далеко ушёл в глухой лес, где ночью никого не найти.

Дым от горящих лодок стлался над водой и достиг нашего берега. В носу щипало от гари. Где-то вдали заплакала гагара, уже настоящая, словно отклик на наш условный сигнал. Огонь и не думал стихать. От лодок оставались обугленные куски, шипящие при соприкосновении с водой.

Отблески огня плясали на воде, создавая причудливые тени; низкий дым стелился над водой. В улусе слышались крики, ржание коней.

— Сворачиваемся, — сказал я тихо. — Тихо и быстро.

Казаки сняли арбалеты с треног. Я убрал подзорную трубу за пояс. На том берегу всё ещё раздавались крики, но преследовать нас было не на чем, разве что только броситься в воду и грести руками. Но желающих пойти на такое явно не наблюдалось.

Последний раз оглянувшись на полыхающую флотилию, я подумал: дело сделано как нельзя лучше. Иван Кольцо свободен, татарские силы потерпели удар, наши арбалеты вновь доказали свою эффективность. Ермак будет доволен. Цель достигнута.

…- Живее, — торопил я казаков. — Татары хоть и без лодок остались, но все равно, лучше побыстрее уходить отсюда.

Мы двигались через лес быстро, но осторожно. Ноги проваливались во влажный мох, ветки хлестали по лицам, но никто не жаловался — главное было отойти от берега и скрыться под прикрытием зелени.

Через несколько минут мы подошли к укромному завалу, спрятанному от русла густым ивняком. Здесь под нависшими ветвями покоились наши лодки — перевёрнутые темным днищем вверх и прикрытые для маскировки сухой травой и мхом. В нескольких шагах можно было пройти и принять их за камни.

— Переворачивай! — отдал я приказ.

Казаки дружно взялись за борт. Лодки были лёгкие, но в каждой спокойно помещалось шесть человек со снаряжением.

Мы опустили лодки на воду. Тёмная гладь Иртыша едва колыхалась — ночь поодаль от улуса была тихая, только изредка налетал слабый ветерок, донося запах гари да приглушенные крики. Мы залезли в лодки и аккуратно оттолкнулись от берега.

Течение подхватило нас и понесло вниз по Иртышу. Берега проплывали тёмными стенами леса; в чаще иногда мерцали огоньки — глаза ночных зверей, потревоженных нашим появлением. Где-то ухнул филин; ему ответил другой. Обычные звуки сибирской ночи успокаивали: значит, погони нет.

Через полверсты впереди замаячили тёмные силуэты двух лодок. Я напрягся и положил руку на рукоять сабли. Раздался негромкий оклик:

— Свои идут?

— Свои! — откликнулся я. — Дело сделано.

Лодки сблизились. В полумраке я разглядел бородатое лицо Прохора. Он улыбался.

— Вот и наш сокол! — крикнул Прохор, оглянувшись на соседнюю лодку.

Там сидел Иван Кольцо. Вблизи он выглядел ещё более измождённым: скулы выпирали, глаза западали, рубаха висела мешком. Всё же он держался прямо. Рядом, примостившись, молчал татарин Хасан — наш лазутчик, тот самый, что тайно передал Ивану нож. Немного поодаль, закутавшись в медвежью шкуру, дремал старый шаман Юрпас.

— Здорово! — крикнул один из моих казаков Ивану. — Рад тебя видеть живым!

Иван поднял руку в приветствии. Голос у него был хриплым, но твёрдым:

— Спасибо вам, братцы. Думал, сгину там…

— Потом поговорим, — прервал Прохор. — Грести надо. До рассвета добраться подальше.

Наша флотилия — теперь уже четыре лодки — двинулась вниз по течению. Гребли размеренно, экономя силы так, чтоб хватило надолго.

Ночь медленно отступала. На востоке неба начало светлеть; туман поднялся над водой, окутав берега белесой пеленой. В этой молочной мгле мы были почти незаметны — ещё один хороший знак.

— К берегу, — скомандовал Прохор, когда первые лучи солнца позолотили верхушки сосен.

— Передохнуть надо и поесть.

Мы причалили к песчаной отмели, скрытой от основного русла маленьким островком. Казаки вытянули лодки на берег и быстро развели небольшой костёр в яме; дым шёл едва-едва и растворялся в воздухе.

Едва лодки оказались на суше, казаки окружили Ивана. Прохор подошёл к нему и обнял:

— Живой! Мы уж думали, татары тебя в Бухару продали.

Остальные подтянулись; каждый старался пожать руку, похлопать по плечу. Иван едва стоял, но улыбался; на глазах его блестели слёзы.

— Братцы… — начал он и запнулся; голос сорвался. Откашлялся, попробовал снова: — Я думал, всё… думал, не увижу ни вас, ни Руси…

Митька Рыжий сунул ему флягу.

— На, глотни для согрева, — сказал он.

Иван отпил и закашлялся.

— В плену только кумыс давали, да и то не каждый день, — пробормотал он.

Семён Палица протянул край ржаного хлеба и кусок вяленого мяса:

— Ешь. Татары тебя не баловали харчами.

Иван взял хлеб дрожащими руками и, вдохнув его запах, улыбнулся:

— Ржаной… Христов хлеб… Забыл, как пахнет.

Он ел медленно, маленькими кусочками — желудок отвык от нормальной пищи. Мы уселись вокруг, и Иван начал рассказ. Говорил он тихо: о двух неудачных побегах, о побоях и издевательствах стражи. Голос его рвался, время от времени он молчал и глядел в огонь.

— Были какие-то татарские вельможи, — сказал он. — Три раза показывали меня, как зверя. Один визирь из Бухары приезжал — весь в золоте. Говорил что-то с Кучумом; слух был, хотел меня вывезти. Но Кучум вроде сказал: «Пока Ермак в Кашлыке, Кольцо нужен здесь».

— До них мы ещё доберёмся, — процедил Прохор.

Солнце поднималось выше; туман рассеивался, открывая блеск Иртыша. Вдалеке берег был еще в тумане, но уже видно было, что тот слабеет.

— Пора дальше, — сказал Прохор, вставая. — До Кашлыка ещё грести и грести.

Мы потушили костёр и засыпали яму песком. Иван с трудом поднялся — ноги ещё плохо слушались.

— Отлежишься в Кашлыке, — подбодрил его Прохор. — Там тебя откормят.

— Дай Бог, — ответил Иван.

Я помог ему забраться в лодку, схватив за плечо, когда та пошатнулась.

— Спасибо тебе, — тихо сказал он. — Забыл, как зовут тебя?

— Максим, — ответил я.

— Спасибо, Максим, — прошептал он. — И всем вам спасибо. Долг такой не забывается.

Флотилия снова поплыла вниз по течению. Солнце грело сильнее, на берегах просыпалась жизнь: где-то кричали утки, в камышах шуршала дичь, над водой кружили чайки. Иван задремал, прислонившись к борту; лицо его во сне разгладилось и стало моложе.

Старый шаман Юрпас что-то бормотал на своём языке — то ли молился духам, то ли благодарил их. Хасан молчал.

Прохор поднял руку — сигнал грести тише. Впереди замаячила излучина, за которой мог стоять дозор. Мы прижались к берегу и скрылись под нависшими ивами; двое разведчиков были высажены, и недолго спустя вернулись, давая знать: путь свободен.

День разгорался ясный, безоблачный. Иртыш нёс нас к Кашлыку, к Ермаку, к своим. Позади остались горящие лодки, переполошённый улус и разъярённые татары; впереди — родной острог, где Ивана должны были встретить как героя, залечить раны и вернуть его в строй.

Я сидел на лодке, чувствуя усталость от бессонной ночи, но на душе было легко: дело сделано, товарищ спасён. Арбалеты ещё раз проявили себя с лучшей стороны — ни один выстрел не пропал даром. Солнце поднималось всё выше, заливая золотом сибирские просторы; впереди лежали новые земли, которые нам ещё предстояло покорять. Но это будет потом. А пока мы плыли домой — и этого было достаточно.

…Кашлык показался за поворотом реки. Сначала я увидел дым от печных труб, потянувшийся над лесом, затем деревянные стены на высоком берегу и угловую башню с развевающимся стягом. Дозорный заметил нас издалека и через несколько мгновений зазвенел колокол — не тревожно, радостно.

— Ивана везём! — крикнул Прохор, когда мы подплыли ближе. — Живого везём!

Берег сразу ожил. Казаки бросили дела и помчались к пристани: кто-то кричал, кто-то махал шапкой, кто-то стоял, не веря глазам. Из ворот острога выбежал Ермак. Атаман остановился на краю обрыва и пристально смотрел на наши лодки.

Когда мы причалили, уже собралось много людей из гарнизона. Первым к лодке подскочил Матвей Мещеряк — закадычный друг Ивана.

— Иван! Братец! Живой! — Он буквально вытащил Кольца из лодки и крепко обнял. — Мы уж думали, не увидимся!

Казаки окружили Ивана плотным кольцом: каждый тянулся прикоснуться, пожал руку, похлопать по плечу. Иван стоял, покачиваясь от слабости, но улыбался — впервые за месяцы он был среди своих.

Толпа расступилась — пропустила Ермака. Атаман шёл медленно — суровый воин не мог скрыть волнения. Он подошёл к Ивану, долго смотрел на него, затем шагнул вперёд и обнял.

— Иван… — голос Ермака дрогнул.

Они стояли так несколько мгновений. Вокруг повисла тишина; многие казаки украдкой вытирали глаза.

— Прости, батька, — хрипло сказал Иван. — В плен попал… не уберёгся…

— Казаки! — поднял голос Ермак. — Сегодня праздник! Иван Кольцо вернулся к нам! Пеките пироги, выкатывайте бочки, готовьте мясо! Максим, Прохор — зайдёте ко мне потом, расскажете, как дело было.

Толпа взорвалась радостными криками. Ивана подхватили под руки и повели в острог.

…Остаток дня ушёл на подготовку. Казаки таскали еду из погребов, перед острогом соорудили столы из досок. В воздухе висел запах жарящегося мяса; женщины варили каши в больших котлах.

Я успел сбегать искупаться на Иртыш и переодеться в чистую рубаху. Арбалеты уже уложили в оружейную; завтра займусь их осмотром. Усталость давила свинцовой тяжестью, но я знал: спать сегодня не придётся — такие праздники бывают редко.

К вечеру площадь светилась огнём. Столы ломились от еды. По рукам шли кружки с брагой. Ермак вывел Ивана на почётное место, переодел его в новую одежду; худоба и бледность ещё были заметны, но он выглядел лучше. Атаман усадил его справа от себя.

— Казаки! — загремел Ермак. — Мы празднуем не только возвращение товарища, но и то, что басурмане не сломали наш дух. Иван выдержал плен — за это первый тост!

Все встали и подняли чарки. Иван хотел что-то сказать, но Ермак удержал его за плечо:

— Сиди, отдыхай!

— За Ивана! — прозвучал тост. — За казацкое братство! За Русь!

Начался пир. Все ели с жадностью: в таежной жизни пиры случаются нечасто.

— Расскажи, Иван, как там было в плену? — спросил кто-то.

Иван отпил из кружки и, вытирая усы, тихо ответил.

— Худо было. Но татары боятся нас. Особенно начали боятся после того, как Кашлык не смогли отбить. Я кое-что слышал об этом.

Он снова немного рассказал об издевательствах стражи, о показах перед вельможами и о желании кого-то вывезти его в Бухару.

Матвей Мещеряк рявкнул: «Мы ему ещё покажем!»

Прохор вскочил и сказал:

— Без Максима и его арбалетов ничего бы не вышло! Он снял стражу тихо и точно. И ладьи их спалил!

Все повернулись ко мне, и я смутился. Не люблю быть в центре внимания.

Я отступил к костру и сел рядом с Саввой Болдыревым, сотником.

— Хорошо гуляем, — сказал он. — Давно так не веселились.

— Повод есть, — ответил я.

— А ведь скоро зима, — добавил он. — Татары затихнут, но весной опять начнётся. Кучум не успокоится.

— Справимся, — самоуверенно махнул рукой я.

Ночь опустилась, но праздник не утихал. Факелы и костры сделали площадь островком света в тёмной тайге. Начальник охраны Лука Щетинистый встал, прошёл по периметру, проверил посты — надо не забывать о безопасности.

Гулянье длилось до глубокой ночи. Кто-то уже падал с ног, но большинство казаков держались. Наконец я решил лечь и вернулся в свою избу. Даша уже спала.

Последнее, о чём я подумал перед сном: мы вырвали Ивана из лап татар, продемонстрировали, что своих не бросаем. Возможно, это даже важнее любой победы — показать, что наша сила в братстве и готовности идти друг за друга в огне и воде.

Глава 2 * * *

Хан Кучум медленно вел коня по пожелтевшей степи, где первые приметы осени уже коснулись высокой травы, окрасив ее в золотистые и бурые тона. Холодный ветер трепал конскую гриву и полы его богатого халата, расшитого серебряными нитями. Лицо властителя Сибирского ханства было мрачнее осенних туч, нависших над горизонтом. Морщины на его высоком лбу казались глубже обычного, а взгляд темных глаз метал молнии в пустоту степных просторов.

Только утром ему доложили весть, от которой кровь вскипела в жилах — Иван Кольцо бежал. Проклятый казачий атаман, которого удалось захватить в плен, теперь снова на свободе. Кучум стиснул поводья так, что костяшки пальцев побелели. Как это могло произойти? Охрана была надежной, место содержания — неприступным. Но казаки оказались хитрее и изворотливее, чем он предполагал.

Теперь, когда гонцы принесли подробности побега, картина прояснилась, но от этого не становилось легче. Татарин-плотник, которому доверяли мелкие работы в остроге, оказался предателем. Именно через него казакам удалось передать пилу. Хан покачал головой — как просто и в то же время дерзко! Сначала они отравили сторожевых псов, подмешав яд в мясо. Собаки, которые должны были поднять тревогу при малейшем шорохе, умерли. Затем была перебита стража. А чтобы замести следы и лишить преследователей возможности догнать их по воде, сожгли все лодки на берегу реки.

Простота плана поражала. Никаких хитроумных уловок, никаких сложных схем — только четкий расчет и безупречное исполнение.

Конь фыркнул и замедлил шаг, словно чувствуя настроение хозяина. Хан погладил шею животного и позволил ему идти вольным шагом. Мысли его обратились к мурзе Карачи — своему первому советнику, человеку острого ума и безграничной хитрости. Именно Карачи сейчас был его главной опорой в этой затянувшейся войне с русскими. Хан прищурился, вспоминая недавние успехи своего военачальника.

Взрыв порохового погреба в Кашлыке — это была блестящая операция. Карачи сумел внедрить своих людей, дождаться нужного момента и нанести удар в самое сердце казачьей твердыни. Грохот взрыва был слышен на многие версты вокруг, а столб дыма поднялся до самых облаков. Казаки потеряли не только порох, но и уверенность в собственной безопасности.

Убийство Якуб-бека — еще одна победа Карачи. Предатель, перешедший на сторону русских, думал, что находится под их защитой. Но длинная рука мурзы достала его даже там.

Но вместе с восхищением талантами своего советника, в душе хана шевелилось беспокойство. Влияние Карачи росло с каждым днем. Воины уважали его за военную хитрость, знать прислушивалась к его советам, даже простой народ начинал видеть в нем сильного вождя. И получалось странное распределение: все победы приписывались мудрости и храбрости Карачи, а все поражения ложились тяжким грузом на плечи самого Кучума.

Хан тяжело вздохнул. Годы брали свое. Он уже не тот молодой воин, который когда-то железной рукой объединил сибирские племена и создал могущественное ханство. Седина серебрила его бороду, руки уже не так крепко держали саблю, а после долгой скачки болела спина. Время неумолимо, и рано или поздно придется передать власть преемнику.

Но кому? Сыновья… Кучум поморщился, думая о них. Молодые, горячие, храбрые — но такие неопытные! Они видели только силу оружия и не понимали силы хитрости. Они рвались в бой, не задумываясь о последствиях. Они мечтали о славе, но не умели планировать на несколько ходов вперед. Справится ли кто-то из них с управлением ханством?

А Карачи… Карачи был умен, хитер, опытен. Он знал, когда нужно ударить, а когда — отступить. Он умел находить слабые места противника и бить точно в цель. Воины пойдут за ним, знать его поддержит. Но не использует ли он первую же возможность, чтобы отстранить молодых наследников и взять власть в свои руки?

Пока нужно думать, как использовать Карачи с максимальной пользой, но не дать ему слишком усилиться. Вариантов много, нужно только выбрать правильный.

Хан повернул коня и медленно поехал обратно к своей ставке. Решение созрело окончательно — нужно обращаться за помощью к Бухаре. Бухарский эмир был могущественным правителем, у него были войска, деньги, влияние. И что важнее всего — он тоже опасался русских в Сибири.

Союз с эмиром усилит Кучума.

Но помощь Бухары… Хан поморщился, словно ощутив горечь полыни во рту. Он прекрасно понимал, что это значит. Бухарский эмир — человек умный и расчётливый, не упускающий случая превратить чужую просьбу в рычаг власти.

Стоит показать слабость — и бухарцы тут же потребуют признать себя «младшим братом». Эмир будет диктовать условия, требовать дань, вмешиваться в дела ханства. Помощь обернётся золотой цепью на шее. Что тогда? Сменить московских врагов на бухарских надзирателей?

Нет, так дело не пойдёт. Кучум прищурился, всматриваясь в даль. Он слишком долго правил в Сибири, чтобы не знать цену дипломатии. Нужно обставить всё иначе: превратить унизительную просьбу в выгодное предложение.

Первое и главное — никаких речей о слабости! Это должен быть союз равных против общего врага. Да, именно так: священный союз двух правоверных властителей против неверных, грозящих исламу на этих землях. Джихад! Вот слово, которое должно звучать. Не Кучум просит защиты, а сам предлагает эмиру присоединиться к священной войне за веру.

Кучум усмехнулся. В послании он представит дело так, будто оказывает эмиру особую честь: приглашает разделить славу победы над неверными.

Конечно, с пустыми руками в Бухару не отправишься. Дары — это язык, который понимают все властители. Но и здесь есть тонкость: это будут не подношения просителя, а знаки уважения союзника. Лучшие меха — соболи, горностаи, чёрные лисы. Изделия мастеров — оружие, седла, сбруя.

К дарам нужно добавить обещание торговых привилегий. В послании должно звучать твёрдо: «когда русские будут изгнаны», а не «если». Бухарские купцы получат особые права в Сибири: сниженные пошлины, охрану караванов, лучшие места на базарах. Эмир поймёт выгоду. Деньги правят миром не меньше сабель.

Хан пришпорил коня и поехал дальше лёгкой рысью. В голове всё яснее вырисовывался план. Династический брак — вот что скрепит союз лучше любых договоров. У него есть сыновья, а у эмира дочери подходящего возраста.

Али-бек, средний сын, подходил лучше всех: молодой, красивый, уже отметившийся в боях. Не старший наследник, чтобы не вызвать ревности, и не младший, чтобы не обидеть. Женитьба на бухарской принцессе возвысит имя Кучума, а эмир получит зятя из древнего ханского рода. Это будет не подчинение, а родство.

Мысль зашла дальше. Младшего сына, Канбулата, можно отправить в Бухару. Ему четырнадцать — самый возраст для учёбы. Но не как заложника, а как почётного царевича, едущего за науками. Пусть учится Корану, военному делу, персидской поэзии.

Кучум даже улыбнулся своей хитрости. Канбулат мальчик умный, он быстро освоится при дворе эмира и станет глазами и ушами отца. Вернётся — если вернётся — уже не просто сыном, а человеком, знающим, что сейчас происходит в Бухаре.

Солнце клонится к закату, окрашивая степь в багрянец. Хан повернул коня обратно. План приобретал ясные очертания. Завтра он соберёт узкий совет, только самых надёжных. Нужно тщательно продумать каждое слово послания.

Кучум въехал в лагерь, когда первые звёзды уже зажглись на тёмном небе. Воины поднялись у костров, приветствуя его. Хан держался прямо и твёрдо.

В своей юрте хан сбросил тяжелый халат и опустился на ковры. Слуга молча подал чашу с кумысом, и Кучум сделал несколько глотков, собираясь с мыслями. Завтра он созовет совет и объявит о своем решении.

* * *

…Последние дни большую часть времени я уделял созданию оружия, способного, как я надеялся, изменить ход нашего противостояния с Кучумом и компенсировать почти полное отсутствие пороха. Полибол — сибирский аналог древнего греческого изобретения был готов после того, как вогулы раздобыли достаточное число лосиных жил — главного элемента этого оружия. Скручиваясь, они аккумулируют энергию, которая затем отправляет стрелу в полет.

Теперь дело было закончено. Первый наш полибол стоял посередине плотницкой мастерской. Конструкция получилась очень внушительной: деревянная рама из лиственницы, усиленная железными полосами, система блоков и рычагов, магазин для стрел на тридцать зарядов.

Изрядно потрудившись, мы «под покровом ночи» перенесли полибол на наше стрельбище в остроге. Настало время испытаний. На них собралось все местное «руководство», включая Ивана Кольцо, для которого мои изобретения были еще в диковинку.

Адский греческо-сибирский механизм, не подведи, пожалуйста. Столько труда в тебя вложено.

…Я начал заряжать магазин. Стрелы — короткие, с железными наконечниками — укладывались одна за другой в специальные пазы. Механизм подачи, который я долго и с большим трудом отлаживал, должен автоматически подавать их после каждого выстрела.

— Смотрите внимательно, — сказал я, становясь за рычаги управления. — Когда я поверну этот ворот, начнется стрельба. Тетива будет натягиваться и спускаться сама, пока не кончатся стрелы в магазине.

Первый поворот ворота — и мощная тетива с характерным звуком натянулась. Щелчок спускового механизма — стрела со свистом пронеслась через двор и с глухим стуком вонзилась в деревянную мишень. Но я не остановился. Продолжая вращать ворот, запустил весь механизм в действие.

То, что произошло дальше, заставило казаков попятиться. Стрелы полетели одна за другой, почти без промежутков. Воздух наполнился свистом и треском дерева. Мишень — толстый сосновый щит — за несколько мгновений превратился в решето. Некоторые стрелы пробили его насквозь и вонзились в тыновую стену позади.

— Мать честная! — выдохнул Иван Кольцо, когда последняя стрела покинула магазин. — Да это же… это же как десятки лучников разом стреляют!

Получилось, как я прикинул, около сорока выстрелов в минуту — то есть больше, чем я ожидал, когда только планировал делать полибол. Но это и к лучшему! Хотя стрел придется готовить немеряно. Нашел я казакам работу предстоящей зимой, чтоб не скучали. Едва ли они мне скажут за это спасибо, ну да я на него и не рассчитываю.

Мещеряк подошел к стене, провел рукой по торчащим стрелам.

— Крепко сидят.

Да, он прав! Конечно, мощность выстрела уступает нашим тяжелым арбалетам с воротами, но намного превосходит луки. Даже сильнее наших «многозарядников» с «козьей ногой» раза в два. Если такая попадет — мало не покажется.

К вечеру, когда солнце скрылось за частоколом, а сумерки окутали Кашлык, Ермак предложил:

— Давай попробуем, как он вдаль бьет. На стену его!

Мы дождались полной темноты. Город затих, только редкие огни мерцали в окнах. Десяток казаков с горем пополам на руках перенесли полибол на северную стену, выходящую к реке.

Иртыш чернел внизу, отражая редкие звезды.

— Давай по воде, — сказал Ермак.

Я начал вращать ворот. Стрелы полетели в темноту, их свист сливался в единый протяжный звук. Внизу, на реке, показались всплески. Очень далеко, не одна сотня метров. Дистанция атаки была потрясающей.

— Хватит, — остановил меня атаман, когда стрелы из магазина закончились. — Уже достаточно.

— Пяток таких машин — и Кучуму совсем плохо будет, — сказал Лиходеев.

— Сделаем, — ответил я. — Главная проблема — лосиные жилы и стрелы. Их нужна тьма.

— Стрелы проще, — кивнул Мещеряк. — Поставим на это дело всех. А с жилами… придется охотиться. И просить остяков остяков и вогулов. Пусть добывают зверя. Будем выменивать у них на железо или на что-нибудь.

Казаки дружно закивали. Наша надежда на победу возросла. Полибол работал даже лучше, чем я рассчитывал. Теперь главное — успеть сделать еще несколько до начала решающей битвы.

* * *

…Серая пелена тумана окутывала остяцкое поселение, словно саван, скрывая от глаз даже ближайшие чумы. Солнце не показывалось уже третий день, и в этом сумрачном мире время потеряло всякий смысл. Айне стояла посреди стойбища, ее расшитая бисером малица промокла от влажного воздуха, но она не замечала холода. Все ее внимание было приковано к происходящему вокруг кошмару, от которого сжималось сердце.

Старый Микуль, когда-то лучший охотник поселения, ползал на четвереньках возле своего чума, лая по-собачьи и рыча на невидимых врагов. Его седые волосы спутались, в бороде застряли комки грязи, а глаза, некогда зоркие и ясные, теперь безумно вращались в глазницах, не фокусируясь ни на чем. Рядом с ним его жена Окся билась в конвульсиях, выкрикивая бессвязные слова на языке, которого никто не понимал — не остяцком, не русском, а каком-то гортанном наречии.

Айне подошла к Оксе, опустилась на колени в мокрую от тумана траву. Женщина была старше ее лет на двадцать, вырастила пятерых детей, всегда была опорой мужу. Теперь же ее лицо искажала гримаса, в которой невозможно было узнать прежнюю добрую Оксю, что учила молодых девушек выделывать шкуры и шить одежду.

— Окся, — тихо позвала Айне, положив ладонь на плечо женщины. — Окся, вернись. Услышь меня.

Но та лишь дернулась от прикосновения, закатила глаза и начала подражать крику гагары — пронзительно, надрывно, так что у Айне заложило уши. Шаманка отдернула руку. Прикосновение к одержимым мерячением было похоже на касание к чему-то склизкому и чужому, будто сама болезнь пыталась перекинуться на здоровых через кожу.

У дальнего чума двое охотников стояли напротив друг друга и в точности повторяли движения один другого, словно отражения в воде. Но движения эти были неестественными, дерганными, будто кто-то невидимый дергал их за нитки. Они одновременно поднимали правую руку, чертили в воздухе одинаковые знаки, потом резко приседали и подпрыгивали. И так без остановки, механически, бездумно. На их лицах застыла одинаковая пустая улыбка.

Айне попыталась разорвать их странный танец, встав между парнями, но они просто обошли ее, не прерывая своих движений, не замечая препятствия. Для них она была не более чем воздух, туман, ничто. Шаманка ударила в бубен — резко, громко, вкладывая в удар всю силу. Звук разнесся по поселению, но никто не обернулся, никто не вздрогнул. Мерячение держало их крепче любых пут.

Маленькая девочка, дочь кузнеца, которой едва исполнилось семь зим, сидела у порога родительского чума и монотонно раскачивалась, напевая что-то нечленораздельное. Ее мать стояла рядом и раскачивалась в том же ритме, повторяя те же звуки. Отец семейства, самый сильный мужчина в поселении, способный голыми руками согнуть железный прут, теперь бился головой о столб, к которому привязывали собак. Кровь текла по его лицу, но он не останавливался, и с каждым ударом что-то бормотал — одни и те же слова, похожие на заклинание или проклятие.

Айне пыталась остановить его, схватила за плечи, попыталась оттащить от столба. Но тому наваждение придало нечеловеческую силу — он отшвырнул девушку, как пушинку. Шаманка упала в грязь, больно ударившись локтем. Поднимаясь, она увидела, как из соседнего чума выползла старуха Матрена. Древняя женщина, которая последние годы ходила с трудом, опираясь на палку, теперь двигалась с проворством молодой девушки, но передвигалась она задом наперед, при этом голова ее была запрокинута так, что она смотрела в небо, а руки делали странные пассы, будто она что-то ловила в воздухе.

По всему поселению творилось безумие.

Айне обошла все поселение, пытаясь найти хоть кого-то, кто не поддался мерячению. Она заглядывала в чумы, но там картина была не лучше. В одном она обнаружила целую семью, которая сидела вокруг потухшего очага и синхронно покачивала головами, глядя в одну точку.

Даже животные вели себя странно. Собаки выли не переставая, но вой их был не обычным собачьим, а каким-то потусторонним, леденящим душу… Вороны, обычно галдящие на краю поселения, сидели молча, выстроившись в идеально ровную линию на земле.

Айне вернулась к своему чуму, где хранились ее шаманские принадлежности. Она достала мешочек с сухими травами, которые использовала для изгнания злых духов, подожгла их. Едкий дым поплыл по поселению, но и это не помогло. Она била в бубен, выкрикивала заклинания на древнем языке предков, призывала духов-помощников, но все было тщетно. Мерячение оказалось сильнее ее шаманской силы.

Поселение умирало. Не физически — люди продолжали двигаться, дышать, но души их будто покинули тела, оставив лишь пустые оболочки, управляемые чем-то извне. Айне видела, как истощаются их тела от бесконечных бессмысленных движений, как дети забыли о еде и питье, как старики падают от усталости, но тут же поднимаются и продолжают свой безумный танец.

Она вспомнила рассказы своей наставницы, старой шаманки Ылгын, о древнем проклятии, что приходит с севера, из земель вечной мерзлоты. Говорили, что там, где земля никогда не оттаивает, спят древние духи, и если их потревожить, они насылают на людей безумие, заставляя их танцевать до смерти, повторять бессмысленные действия, терять свою человеческую сущность. Но Ылгын умерла три зимы назад.

Туман становился все гуще. Звуки становились приглушенными, искаженными. Крики безумцев сливались в единый гул, похожий на стон самой земли. Холод пробирался под одежду, леденил кости, но это был не обычный холод остяцкой земли, к которому все привыкли. Это был холод потусторонний, мертвый, высасывающий из всего живого последние остатки тепла и разума.

Айне почувствовала, как что-то шевелится в ее собственном сознании. Чужая воля пыталась проникнуть в ее мысли, нашептывала присоединиться к остальным, перестать сопротивляться, отдаться безумию. Было бы так просто — прекратить борьбу, позволить мерячению взять верх, стать частью этого безумного танца. Но Айне стиснула зубы, вцепилась в свой бубен как в единственную опору в этом море безумия. Она — шаманка, хранительница древних знаний, последняя надежда своего народа. Она не имеет права сдаться.

Но что делать? Как спасти тех, кто уже потерян? Как остановить то, что невозможно остановить? Айне смотрела на свое вырождающееся, погибающее поселение и понимала, что время уходит. Скоро от маленького остяцкого поселения останутся только пустые чумы да неупокоенные души, блуждающие в вечном тумане.

Айне увидела, что туман начал принимать формы — в его клубах мелькали лица, искаженные страданием и безумием. Это были не лица жителей поселения, а что-то более древнее, более страшное. Духи мерячения показывали себя, демонстрировали свою власть над этим местом. И Айне поняла — если она не найдет решения в ближайшее время, поселение будет потеряно навсегда, их земля не превратится в царство безумия и смерти.

* * *

Мерячение — этно-специфическое психическое явление, зафиксированное у ряда северных народов Восточной Сибири. Проявляется эпизодическими приступами транса: крики и причитания, судороги, дезориентация, иногда опасные или саморазрушительные поступки с последующей амнезией.

Глава 3 * * *

Холодный ветер хлестал по лицам троих казаков, сидевших в небольшой лодке, которая упорно пробивалась против течения по широкой сибирской реке. Сотник Черкас Александров, закутавшись в промокший от снега кафтан, мрачно смотрел на серую водную гладь впереди. Позади него маленький Микита налегал на весла с упорством муравья, в то время как огромный Кондрат работал своим веслом так, что лодка заметно кренилась на его сторону при каждом гребке.

Снежинки кружились в воздухе, то усиливаясь, то почти исчезая, словно сама природа не могла решить — начинать зиму или еще подождать. Но холод уже крепко вцепился в землю, в воду, в самые кости казаков. Черкас поправил меховую шапку, из-под которой выбивались пряди волос, и невольно вспомнил теплые палаты Строгановых, где он пытался убедить богатых купцов помочь Ермаку.

— Эх, Черкас, — прохрипел Кондрат, не прерывая размеренных движений веслом, — может, надо было покрепче на них надавить? У Строгановых-то добра немеряно!

Черкас только покачал головой. Он помнил, как те вежливо, но твердо отказали, ссылаясь на то, что уже и так дали Ермаку все, что могли — людей, припасы, оружие.

Микита, чье худое лицо покраснело от усилий и холода, вдруг засмеялся коротким, горьким смехом:

— А в Москве-то как нас встретили! Помните, братцы? Думал, сейчас царь-батюшка Иван Васильевич как услышит про Кучума, про богатства сибирские, так сразу войско даст, пушки, порох… А он что?

— Цыц! — оборвал его Черкас, но без особой злости. Он помнил ту аудиенцию.

Река становилась все шире, берега — все более дикими и неприветливыми. Иногда на них показывались темные фигуры — то ли люди, то ли звери, но лодка держалась середины реки, подальше от возможной опасности. Кондрат вдруг перестал грести и указал веслом на небо:

— Гляньте-ка, сотник. Журавли на юг потянулись. Поздно что-то в этом году.

Черкас проследил взглядом за клином птиц, исчезающим в серой мгле.

— Зима рано будет, — произнес он задумчиво. — И лютая. Чует мое сердце.

Микита зябко передернул плечами и снова налег на весла. Его маленькие, но жилистые руки работали без устали, хотя пальцы уже почти не чувствовали холодного, мокрого дерева.

— А может, оно и к лучшему, что отказали нам, — вдруг сказал он. — Сами справимся. Казаки мы али кто? Ермак Тимофеевич не таков, чтобы сдаться. Да и Кучум уже не тот, что был. Побили мы его войско крепко.

Черкас усмехнулся в усы. Микита, поначалу не слишком горя желанием возвращаться в Сибирь, сейчас постоянно всех подбадривал.

Снег усилился. Теперь он уже не кружился игриво, а валил плотной пеленой, застилая все вокруг. Видимость упала до нескольких десятков саженей. Кондрат достал из-за пазухи краюху хлеба, разломил на три части. Хлеб был черствый, как камень, но сейчас казался невероятно вкусным.

— На вот, сотник, — протянул он самый большой кусок Черкасу. — Поешь. До ночи еще грести и грести.

Они жевали молча, запивая хлеб речной водой, которую черпали прямо ладонями. Вода была ледяная, с привкусом снега и тины, но другой не было.

— Расскажи-ка, Кондрат, — попросил вдруг Черкас, — как ты к Ермаку попал? Что-то не припомню.

Великан улыбнулся, отчего его широкое, обветренное лицо стало почти добродушным.

— А просто было. Разбойничал я на Волге, с ватагой одной. Поймали нас царские стрельцы, вели на плаху. А тут Ермак Тимофеевич мимо идет со своими казаками. Посмотрел на меня и говорит воеводе: «Отдай мне этого медведя. В Сибири такие пригодятся.» Воевода поспорил было, да где ему с Ермаком тягаться. Так и остался я жив. А теперь вот… — он обвел рукой снежную пустыню вокруг, — теперь вот Сибирь покоряем.

Река делала плавный поворот, и ветер ударил им в лица с новой силой. Микита закашлялся, прикрывая рот ладонью. Кашель был сухой, надсадный.

— Не заболей мне тут, — строго сказал Черкас. — Путь еще долог.

— Не заболею, — уверенно сказал Микита. — Чувствую.

Они плыли дальше в молчании, каждый думая о своем. Черкас вспоминал лицо Ермака, когда он отправлял их в этот поход за помощью. «Надежда ты наша, Черкас, — говорил атаман. — Ежели подмогу приведешь — быть нам хозяевами всей Сибири. А ежели нет…» Он не договорил тогда, но все понимали — «ежели нет», то костям казацким белеть в сибирских снегах.

К вечеру снег прекратился, но холод усилился. Вода у берегов уже схватывалась тонкой корочкой льда. Пришлось искать место для ночлега. Нашли небольшой островок посреди реки — безопаснее, чем на берегу, где могли подстерегать и дикие звери, и лихие люди.

Кондрат развел костер, долго высекая искры из огнива. Дрова были сырые, дымили нещадно, но все же давали хоть какое-то тепло. Трое казаков сидели вокруг огня, протянув к нему озябшие руки.

— Знаете что, братцы, — вдруг сказал Черкас. — Не зря мы ездили. Пусть отказали нам и Строгановы, и царь-батюшка, но теперь они знают о нас, о Ермаке, о Сибири. Слово сказано, а оно, как стрела пущенная — назад не воротишь. Придет время, вспомнят они о нас. И помощь пришлют. Может, не к зиме, может, к лету, но пришлют.

Микита кивнул, кутаясь в свой тулуп:

— Ты прав, сотник. Ермак Тимофеевич тоже так скажет. Он у нас не из тех, кто сдается.

Ночь опустилась на реку черным покрывалом. Где-то далеко выл волк, и ему отвечала стая. Казаки по очереди дежурили у костра, подкидывая дрова и следя, чтобы огонь не погас. Утром их ждал новый день пути, новая борьба с холодом и течением, новые версты до Кашлыка, где их ждал Ермак со своим войском.

А пока они просто плыли — трое русских казаков в маленькой лодке посреди бескрайней сибирской реки, упрямо пробиваясь сквозь начинающуюся зиму к своей цели, к своей судьбе, к своей истории.

* * *

Холодный ветер с Иртыша продувал насквозь мой кафтан, когда я стоял на берегу и смотрел, как казаки тащили очередной струг подальше от воды. Иней на траве напоминал — зима не за горами.

— Тащите выше, братцы! — кричал я, помогая десятку казаков волочить тяжёлое судно. — До самого вала довести надобно!

Струги вытаскивали уже третий день. Большую часть просто вытягивали на берег — места в городе для всех не хватило бы. Только самые лучшие и новые затащили за частокол. Днища переворачивали, чтобы снег и влага не портили дерево, подкладывали брёвна, накрывали еловым лапником.

Ермак отдал приказ готовиться к зимовке основательно.

— Андрюха, Степан! — окликнул я двоих казаков. — Берите ещё пятерых и в лес за дровами. Видите вон ту поляну за холмом? Там сухостой валить будем.

Степан скривился.

— Опять дрова? Максим, да мы уж третью гору сложили возле кузни!

— Мало будет, — отрезал я. — Зимой кузня работать будет без остановки. Стрелы ковать надо, части для самострелов, и другое. А для этого уголь жечь придётся день и ночь. Уйму дров надобно!

Казаки переглянулись и нехотя пошли собирать товарищей. Понимал я их недовольство — работы и так хватало, но без запасов зимой придется тяжко.

К полудню вернулся отряд, посланный к местным остякам для обмена.

— Ну как? — спросил я, подходя к лодкам.

— Выменяли, что смогли, — ответил старший группы. — Сушёная брусника, морошка, клюква. Кедровых орехов много. За топоры и ножи отдали.

— Хорошо! — обрадовался я. — Это от зимней хвори спасёт. Все надо каждый день по горсти ягод съедать зимой, обязательно!

Затем я пошёл проверить, как идут дела с заготовкой рыбы. На берегу Иртыша стояли целые ряды вешал, где сушилась и вялилась рыба. Старый казак Тимофей Панов руководил процессом — он рыбачил всю жизнь, ещё до того, как в отряд Ермака попал.

— Как улов? — спросил я.

— Да вон, гляди, — махнул он рукой на вешала. — Стерляди наловили вчера знатной, осетра трёх взяли. Щуки полно, карасей, лещей. Часть солим, часть вялим. К зиме тысячи рыбин заготовим, если так пойдёт.

— Соли хватает?

— Пока да, но надо бы ещё. У местных еще выменять можно.

В самом Кашлыке работа кипела. Бывшая столица Кучума постепенно превращалась в русскую крепость. Чинили стены, строили новые избы для казаков. Я настоял на постройке большого амбара для зерна — хотя земледелие здесь было слабо развито, но кое-что выращивали. Удалось собрать немного ржи, проса и овса с полей вокруг города. Всё ссыпали в глубокие ямы, обложенные брёвнами и берестой.

Вспомнил я и про овощи. Репы и брюквы у местных оказалось достаточно. Лука и капусты тоже набрали. Всё это складывали в погреба и ямы, перекладывая соломой.

Особенно я гордился тем, что организовал заготовку грибов. Многие казаки сначала смеялись — дескать, не бабское ли это дело, грибы собирать? Но когда объяснил, что зимой грибная похлёбка спасёт от голода, и что сушёные грибы места мало занимают, а пользы много дают, согласились. Теперь в амбарах висели связки белых, подосиновиков, опят.

Труднее всего оказалось с мёдом. Местные остяки и татары пчеловодством почти не занимались — климат суровый. Но дикого мёда в дуплах находили. За неделю поисков удалось выменять всего три небольших бочонка. Мало, катастрофически мало для трёхсот казаков на всю зиму, хотя, все-таки, кое-что.

К концу октября мы со старостой Тихоном Родионовичем организовали забой скота. Животных, что достались нам после взятия города, берегли до последнего. Теперь пришло время. Забили две трети — оставили только молодняк и маток для разведения. Мясо солили в больших бочках, часть развешивали для вяления. Работа эта грязная и тяжёлая, но необходимая.

Вечером собрались мы с атаманами в большой избе на совет. Ермак сидел во главе стола, задумчиво поглаживая бороду.

— Ну что, Максим, как наши запасы? — спросил он.

Встал я, оглядел собравшихся:

— Дров заготовили надолго. Железа хватит, но надо ещё добывать. Досок напилили достаточно для починки стругов, строительства и оружия. Сушим их для самострелов. Продовольствия… если ничего не случится, до весны тоже хватит. Рыбы насушили и насолили, мяса — туш тридцать засолено и завялено. Зерна мало, на три месяца от силы. Овощей — репы, брюквы, капусты — должно хватить. Ягод сушёных мешков двадцать, орехов кедровых — десять. Соли осталось мало, надо срочно добывать, это беда.

Матвей Мещеряк вздохнул:

— Казаки уже ропщут, Максим. Говорят, что их как каторжных гоняют. Дрова таскать, рыбу чистить, ягоды сушить — не ратное это дело.

— А подохнуть от голода зимой — ратное? — ответил я. — Здесь зима не как на Дону или Волге. Здесь морозы страшные бывают, снега по пояс. Без запасов не выживем!

Ермак поднял руку, призывая к спокойствию:

— Максим дело говорит. Я помню зимовку на Яике пять лет назад — чуть не померли все от голода, потому что осенью поленились запасов достаточно делать. Пусть ропщут, но работают. Весной спасибо скажут.

Тихон Родионович добавил:

— Кузня уже работает вовсю. Наконечников для стрел наковали уже немеряно. Но Максим прав — дров надо ещё больше. Зимой надо будет делать оружие, готовиться к весне.

Следующие дни прошли в бешеной работе. Я лично проверял каждый амбар, каждую яму с припасами. Организовал вентиляцию в погребах — знал, как важно не дать продуктам сгнить от сырости.

…Однажды утром проснулся я от странной тишины. Выглянул из избы — первый настоящий снег. Крупные хлопья медленно падали с серого неба, покрывая грязь и суету последних недель белым покрывалом. Постоял я, глядя на это великолепие, и понял — успели. Не всё, конечно, как хотелось, но основное сделали.

Мы со старостой пошли проверять последние приготовления. Струги стояли надёжно укрытые, дрова громоздились огромными поленницами возле каждой избы и особенно возле кузни. В амбарах пахло сушёной рыбой, солониной, грибами. В погребах в темноте и прохладе лежали овощи. Казаки уже не ворчали — видели, что зима пришла, и понимали теперь, для чего все эти труды.

…Я смотрел на дымящиеся юрты-бани у берега Иртыша и морщился. Осень уже заканчивалась. До самых последних относительно тёплых дней я упрямо ходил купаться в реке, но теперь понимал — зима уже здесь, рядом, и Кашлыку нужны настоящие бани.

То, что местные называли банями, вызывало у меня лишь грустную усмешку. Небольшие срубы стояли кое-где по городку — несколько брёвнышек в высоту, щели промазаны глиной. Внутри — очаг из камней, на которые плескали воду. Дым валил прямо в помещение, выходя через щели в крыше и стенах. Мылись там по-чёрному — копоть оседала на всём, включая моющихся. Воду носили вёдрами из реки, грели в котлах. Места хватало от силы на троих-четверых человек.

Ещё хуже обстояло дело с юртами-банями. Татары, что жили в Кашлыке до нашего прихода, оставили несколько таких сооружений. Войлочная юрта ставилась прямо на землю, в центре разводили костёр, камни раскаляли докрасна. Потом костёр тушили, вносили чаны с водой, закрывали вход и поливали камни. Получалась паровая баня, но без возможности нормально помыться — только пропотеть. К тому же войлок быстро пропитывался влагой и начинал гнить, источая соответствующий запах.

Существующие банные сооружения едва справлялись с потребностями половины городка. Люди мылись редко, раз в две-три недели, а то и реже. О какой гигиене могла идти речь? А именно грязь и скученность становились причиной эпидемий. Чума, тиф, дизентерия — эти страшные болезни косили целые города.

Поэтому я принял решение — построить настоящие бани. Две большие — одну для мужчин, другую для женщин, чтобы вместить по двадцать-тридцать человек одновременно. И четыре маленькие — для руководства, больных, для рожениц и как резерв. Прикинул расход дров, воды, необходимое количество печей-каменок. Это было бы огромным шагом вперёд.

Самым сложным оказалось убедить Ермака Тимофеевича в необходимости такого строительства. Атаман сначала хмурился, говорил, что не до того, но когда я напомнил ему, сколько народу теряется от болезней, а не от пуль, он задумался. А когда я пообещал, что для него и старшин будет отдельная баня, где можно будет и важные разговоры вести, и отдохнуть — радостно согласился.

Местные татары отнеслись к моей затее с интересом. Они хоть и мылись в своих юртах-банях, но признавали, что русская баня лучше. Особенно обрадовались женщины — перспектива иметь отдельную женскую баню их воодушевила. До сих пор им приходилось ждать особых дней или мыться урывками, когда мужчин не было.

Я знал, что впереди огромная работа. Нужно было не просто построить срубы, но и сделать правильные печи, организовать подачу воды, может быть, даже провести деревянные трубы от реки. Но главное — приучить людей к регулярному мытью, объяснить, что это не блажь, а необходимость. Что чистота — залог здоровья, особенно в условиях сибирской зимы, когда любая болезнь может стать смертельной.

…Скоро в Кашлыке выросла новая постройка — большая баня, что стала сердцем и гордостью всего поселения. Она предназначалась для всех: в определённые часы туда шли мужчины, в иные — женщины и дети, а ещё были особые «карантинные» часы для больных.

Сруб её стоял на каменных валунах и лиственничных чурках, подбитых гравием, с маленькими отверстиями по периметру, чтобы летом свежий ветер гулял под полом, а зимой их можно было закрыть. Размером баня была почти с хорошую избу, и высотой — человеку с поднятой рукой не достать потолка. Внутри делилась она на три части: сначала предбанник-раздевалку, за ним — просторную моечную, а уже дальше — самую горячую, парную. Перегородки сложены из брёвен и щитов, проконопаченных войлоком.

В парной пол был настелен плотной лиственницей с лёгким уклоном, чтобы вода уходила в сливной лоток. В моечной настилали съёмные деревянные решётки, под которыми лежала глина и гравий для стока. Двери делали низкие, чтобы жар не уходил, и через маленький тамбур человек попадал в тепло.

Средние, квартальные или артельные бани будут проще: меньше размером, по семь — восемь шагов в длину и ширину, вмещать с полтора десятка человек, максимум два десятка. Там предбанник будет теснее, а моечная и парная совмещены, только у печи поставим перегородку-ширму. Всё остальное — по тем же правилам, только камней и воды требовалось меньше, а воду чаще носить ведрами.

Сердцем каждой бани является печь-каменка. Ее надо ставить её «по-чистому», с дымоходом, а не по-чёрному.

Так устроенные бани стали для Кашлыка не только местом мытья, но и символом нового порядка — чистоты и силы.

* * *

Серые облака низко висели над тайгой, когда последний из пострадавших наконец перестал биться в судорогах. Айне отерла пот со лба и медленно поднялась с колен, где провела последние часы, удерживая мужчину от того, чтобы он не покалечил себя во время приступа. Мерячение отступило. Хотя временно, она это знала наверняка.

Молодая шаманка огляделась. В их маленьком поселении на берегу реки царила тишина — не та спокойная тишина, что бывает после бури, а тяжелая, больная. Женщины сидели у своих чумов с пустыми глазами, мужчины двигались медленно, словно старики, хотя многим едва исполнилось тридцать. Дети почти не играли — сил оставалось слишком мало.

Айне сжала в руке свой шаманский посох, украшенный перьями и костями. Духи шептали ей уже несколько ночей подряд, и теперь она знала — если ничего не предпринять, следующая волна мерячения может стать последней для их народа. Болезнь, что заставляла людей повторять чужие движения и слова, терять себя в безумном подражании, становилась все сильнее с каждым разом.

Старый Мункачи, глава поселения, сидел у центрального костра, поправляя тлеющие угли. Его морщинистое лицо казалось высеченным из темного дерева, глаза смотрели устало. Айне подошла к нему решительным шагом.

— Мункачи, — голос девушки звучал тверже, чем она ожидала. — Я знаю, что делать.

Старик поднял на нее взгляд. В его глазах мелькнула искорка надежды, тут же погашенная привычным скептицизмом.

— Что ты можешь знать, девочка?

— Я ухожу, — просто сказала Айне. — Но вернусь.

Мункачи резко выпрямился, его седые брови сошлись на переносице.

— Куда ты уходишь?

Айне покачала головой, длинные черные волосы скользнули по плечам.

— Пока не скажу. Далеко.

Старик встал, опираясь на посох. Несмотря на возраст, он все еще был выше девушки на голову.

— Что ты задумала? — его голос стал жестче. — Скоро зима, первый снег может выпасть через несколько дней. Ты погибнешь в тайге одна!

— Не погибну.

— Куда ты собираешься? — Мункачи схватил ее за плечо, но Айне мягко высвободилась.

— Не скажу, — повторила она. — Если расскажу, ты попытаешься меня остановить. А если меня остановят, поселение не переживет зиму.

В ее темных глазах горела такая уверенность, что старик невольно отступил.

— Духи указали тебе путь? — тихо спросил он.

Айне кивнула, но больше ничего не сказала. Она развернулась и пошла к своему чуму собирать вещи. Мункачи смотрел ей вслед, чувствуя, как холодный ветер с реки пробирается под его малицу.

К вечеру она уже спускала свою маленькую долбленую лодку к воде. Река текла темная и холодная, отражая свинцовое небо.

…Маленькая фигурка в лодке становилась все меньше, пока совсем не исчезла за поворотом реки. Мункачи долго стоял на берегу, вглядываясь в темнеющую даль. Ветер усилился, принося запах снега.

— Духи предков, — прошептал он, — защитите эту девчонку.

* * *

Глава 4 * * *

Однажды утром я проснулся от того, что в избе стало холоднее обычного. Дыхание превращалось в пар, а вода в ведре у порога подернулась тонкой корочкой льда.

Я вышел наружу и увидел, как Иртыш начал меняться. Еще вчера река катила свинцовые воды, а теперь у берегов появились первые забереги — полосы прозрачного льда, которые скоро станут шире. Течение в середине реки еще боролось с холодом, но было видно, что долго ему не продержаться.

Выпал снег, и Кашлык преобразился. Улочки между постройками исчезли под ровным белым покровом. Следы быстро заметало — ветер гулял между домами, поднимая снежную крупу и швыряя ее в лицо.

Лес на противоположном берегу Иртыша изменился. Сосны и ели согнулись под снежными шапками, березы и осины превратились в белые столбы. В воздухе висела особая тишина — та, что бывает только зимой, когда снег глушит все звуки. Изредка где-то в лесу с треском ломалась ветка, не выдержавшая тяжести снега, и этот звук разносился далеко в морозном воздухе.

Воздух стал прозрачным и звонким. В ясные дни, когда выглядывало солнце, снег искрился так, что больно было смотреть. Тени на снегу становились синими, почти фиолетовыми. Деревья покрывались куржаком — толстым слоем инея, который нарастал с наветренной стороны.

Дни становились совсем короткими. Солнце поднималось низко над горизонтом, скользило по небу и быстро пряталось за лесом. В ясные ночи небо было усыпано звездами, яркими и крупными в морозном воздухе. Луна освещала заснеженный Кашлык призрачным светом, отбрасывая четкие тени от построек и частокола.

Лес вокруг городка замер. Птиц почти не было слышно, только изредка каркали вороны да стучал дятел. Следы зверей на снегу рассказывали о ночной жизни леса — заячьи петли, лисьи цепочки, глубокие провалы от лосиных копыт. Волки подходили близко к острогу, по ночам было слышно их вой. Казаки говорили, что волки чуют кровь и ждут своего часа.

Снег менял все вокруг. Знакомые места становились неузнаваемыми. Тропинки заметало, ориентиры исчезали под белым покровом.

Я смотрел на снег и вдруг понял: решено. Буду делать винтовки. Не простые охотничьи пищали, а длинноствольные нарезные ружья с оптическими прицелами.

Снайперские винтовки.

Да, у нас почти нет пороха. Но эти ружья будут не для частой стрельбы. Для них мы порох сэкономим.

Арбалет — оружие потрясающее. Но мы смогли вытащить из его принципа работы, наверное, уже все, что только возможно. Тяжеленные блочные арбалеты с немецким воротом и с оптикой — дальше искать уже нечего. Они помогли провести операцию с вызволением Ивана Кольцо, поразив цели на расстоянии свыше двухсот метров, но это уже предел. Болт полетит и дальше, но попасть в отдельно стоящую цель он уже не сумеет. К тому же на него сильнее влияет ветер. Чего у него не отнять, так это бесшумности — но она не всегда важна.

Пуля из длинного нарезного ствола — другое дело. Стабилизированная спиральными канавками, она летит устойчивее, держит направление лучше, чем стрела или круглая пуля из обычной пищали. Это означало одно: мы сможем поражать важные цели. Там, где другое оружие бессильно.

Длинноствольная нарезная винтовка с качественным стволом, правильным зарядом и оптическим прицелом в хороших условиях поразит ростовую цель на трехстах — трехстах пятидесяти метрах, а может, и больше. Сейчас у нас есть проблема — нет хороших кремней, поэтому первые винтовки будут фитильными, но это только начало. Вдобавок, на точности это почти никак не скажется.

Вообще-то стволы делают из прокатной стали или отливают, затем нарезают на станках. Здесь же, скорее всего, придется ковать из полосы железа, скручивать, клёпать или вытягивать из цельного куска.

Можно попробовать начать с переделки существующих пищалей — выправить каналы, пройтись разверткой, нарезать вручную спиральные канавки. Медленно, но быстрее, чем ковать новые стволы с нуля.

Нарезка — самое сложное. Каждый виток придется прорезать вручную, шаг за шагом, по всей длине ствола. Малейшее отклонение — и баллистика пойдёт к чёрту. Наверное, я сооружу примитивный нарезной станок: деревянная рама, ходовой винт, стальной шток с резцом на конце.

Свинец у нас еще есть. Немного, но есть. Сохраним его для снайперских выстрелов. Каждую пулю будем отливать в точных формах, затем обтачивать до нужного калибра.

Критически важный элемент — так называемый патч, или полоска льняной ткани, которой следует оборачивать пулю перед заряжанием. Он обеспечит герметизацию пороховых газов и зацепление пули за нарезы. Без патча вся затея теряла смысл.

Порох стал отдельной головной болью. Местный порох — грубые комья разного размера и влажности. Для точной стрельбы нужна однородность. Его придется заново сушить, просеивать и гранулировать.

Прицелы у нас уже есть — они отлично показали себя на арбалетах. Будем их совершенствовать.

В общем, как-то так. Это все пока навскидку — со временем, возможно, будут корректировки, изменения, но пока план действий таков.

* * *

…В большом войлочном шатре, украшенном коврами и мехами, было тепло, несмотря на первый снег, что укрыл сибирские леса белым покрывалом. Дым от жаровни с углями поднимался к дымовому отверстию, а на низком столике стояли серебряные чаши с горячим кумысом. Хан Кучум, закутанный в соболью шубу, сидел на расшитых подушках напротив гостя из далёкой Бухары.

Посланник эмира был человеком средних лет, с острой бородкой и проницательными глазами. Его халат из тонкого бухарского шёлка, подбитый мехом, говорил о высоком положении при дворе. Рядом с ним расположились двое из его свиты — молчаливые воины в чалмах, державшиеся с достоинством.

— Почтенный хан, — произнёс посланник, отпив из чаши, — мой повелитель, светлейший эмир, шлёт вам свои братские приветствия. Он помнит о давних связях между нашими землями и скорбит о бедах, что постигли ваше ханство.

Кучум кивнул, его узкие глаза внимательно изучали гостя. Старый хан замечал — в дипломатических речах бухарца не было и тени того раболепства, которое он привык видеть от своих подданных. Этот человек говорил как представитель равной силы, может быть, даже большей.

— Брат мой, эмир, мудр и могуществен, — продолжил посланник, поглаживая бородку. — Он видит, как неверные русские всё дальше проникают в земли правоверных. Сегодня они отняли Искер, завтра придут к стенам Бухары. Это понимают все разумные правители.

— Русские… — Кучум сжал челюсти. — Этот проклятый Ермак со своими казаками.

— Именно поэтому, почтенный хан, эмир желает помочь вам вернуть то, что принадлежит вам по праву. Мы должны действовать сообща, как братья по вере.

Кучум наклонился вперёд.

— Что предлагает эмир? Пришлёт ли он своих воинов?

Посланник загадочно улыбнулся и покачал головой.

— Воины — это хорошо, но против русских военных хитростей нужно нечто большее. Мой повелитель послал вам кое-что получше целого войска. Человека, который знает секреты русских и европейцев.

— Человека? — недоверчиво переспросил Кучум.

— Да, почтенный хан. Русского инженера, который много лет обучался военному искусству в землях франков и германцев. Теперь он служит эмиру и готов помочь вам одолеть Ермака.

Кучум выпрямился, его брови поднялись от удивления.

— Русский? Он согласится воевать против своих соплеменников?

Посланник рассмеялся, показав белые зубы.

— О, почтенный хан, этот человек — истинный сын нового времени. Он служит тому, кто ценит его знания и умения. Родина для него — что-то зыбкое, вроде утреннего тумана. Позвольте представить его вам.

Он сделал знак одному из своих спутников, и тот вышел из шатра. Через несколько мгновений полог откинулся, впуская клубы морозного воздуха и человека в европейском платье, поверх которого была накинута волчья шуба.

Вошедший был высок и строен, с русыми волосами и аккуратно подстриженной бородой на манер, принятый в немецких землях. Ему было около тридцати пяти лет, и в его серых глазах читался острый ум. Он поклонился Кучуму — не слишком низко, но с должным уважением.

— Великий хан, — произнёс он по-татарски с заметным акцентом, — меня зовут Алексей Коробов. Я инженер и знаток военного дела, обучавшийся в Праге и Аугсбурге.

Кучум изучал его долгим взглядом. Русский держался уверенно, без тени страха или подобострастия, что было необычно. Большинство русских, которых приводили к хану, либо дрожали от страха, либо демонстрировали показную дерзость. Этот же стоял спокойно, как человек, знающий себе цену.

— Садись, — кивнул Кучум на подушки рядом с посланником. — Расскажи, чему ты научился у франков.

Коробов опустился на указанное место.

— Я изучал фортификацию, артиллерийское дело, осадную войну и многое другое. Видел, как воюют испанцы и германцы, поляки и шведы. Знаю устройство пушек и секреты пороха, понимаю, как правильно вести осаду и как её выдерживать.

— И ты готов применить эти знания против Ермака? — прямо спросил Кучум.

Алексей встретил его взгляд без колебаний.

— Я знаю о вашей проблеме, ваше величество. Ермак захватил Искер и укрепился там. Но у меня есть знания, которые помогут вам вернуть столицу и разбить казаков.

— Почему ты идешь против своих? — в голосе Кучума звучало не осуждение, а искреннее любопытство.

Коробов пожал плечами — жест чисто европейский.

— О великий хан, я служил разным господам. В Европе русский инженер — такая же редкость, как татарин или турок. Меня ценили за знания, а не за происхождение. Светлейший эмир Бухары предложил мне службу на выгодных условиях. А что касается Ермака и его людей… — он сделал паузу, — они такие же искатели удачи, как и я. Просто наши пути разошлись.

Посланник бухарский кивнул с одобрением.

— Видите, почтенный хан? Этот человек понимает, как устроен мир. Знания не имеют родины, они принадлежат тому, кто может их использовать.

Кучум откинулся на подушки, размышляя. В шатре воцарилось молчание, нарушаемое только потрескиванием углей в жаровне.

— Что ты знаешь о Ермаке? — наконец спросил хан.

— Достаточно, ваше величество. Я расспрашивал купцов и пленных. Знаю, сколько у него людей, какое оружие. Знаю сильные и слабые стороны казачьего войска. Они храбры и умелы в бою, но их мало. Они полагаются на пищали и небольшие пушки, но не умеют вести правильную осаду и оборону по европейским правилам. Сейчас у них появился кто-то, кто умеет делать оружие, но его возможности сильно ограничены.

Кучум посмотрел на своих приближённых мурз, сидевших чуть поодаль. Те молчали, ожидая слов хана.

— Хорошо, — медленно произнёс Кучум. — Мы выслушаем то, что предлагает этот русский.

— Мудрые слова, — одобрительно кивнул посланник. — Видите, почтенный хан, времена меняются. Теперь война — это не только сабли и стрелы, но и знания, хитрость, умение использовать слабости врага.

Кучум поднял чашу с остывшим кумысом.

— Мы победим неверных!

Коробов пригубил кумыс, морщась от непривычного вкуса, но допил до конца — знак уважения, который не укрылся от внимательного взгляда старого хана.

Снаружи шатра ветер крепчал, швыряя снежную крупу в войлочные стены. Где-то далеко, в захваченном Кашлыке, Ермак со своими казаками готовился к зимовке, не подозревая, что в лесной ставке Кучума появился человек, знающий военные секреты Европы.

Когда гости удалились в отведённую им юрту, Кучум остался в шатре со своими мурзами. Старый хан долго молчал, глядя на угасающие угли в жаровне. Судьба посылала ему странного союзника — русского, готового воевать против русских. Но разве сам Кучум не использовал в своё время междоусобицы сибирских племён, чтобы укрепить свою власть?

Первый снег этой зимы принёс надежду. Слабую, призрачную, но всё же надежду на то, что Кашлык ещё можно вернуть, а имя Кучума вновь будет внушать страх и уважение во всей Сибири.

* * *

Костёр догорал, бросая неровные тени на стены небольшого шатра, стоявшего невдалеке от шатра хана. Мурза Карачи и посланник эмира сидели друг напротив друга на расшитых подушках. Между ними стоял низкий столик с остатками трапезы — ломтями баранины, лепёшками, сушеными фруктами.

— В Бухаре чай ценят, — посланник неторопливо наполнил две пиалы из расписного чайника и подал одну Карачи. — Привезли через Кашгар.

Карачи принял пиалу и, не спеша, сделал глоток. Он был моложе хана лет на десять — пятнадцать.

— Торговля должна идти. Что бы не случилось. — сказал он.

— Времена меняются, — кивнул посланник. — То, что работало при дедах, не всегда годится внукам. Ты ведь помнишь, когда Сибирь держала дороги от Урала до Иртыша?

— Помню, — коротко ответил Карачи. — Я тогда был очень молод.

— А теперь? — посланник пожал плечом. — Скажу прямо: в Бухаре удивляются, как горстка казаков смогла взять столицу.

Карачи дипломатично улыбнулся, ничего не ответив. Посланник продолжил.

— В Бухаре следят за вами. Мой повелитель часто говорит о Сибири. И ему хочется, чтобы в этих землях была твёрдая рука — не та, что дрогнет, когда придут испытания. О тебе знают у нас.

— Я служу хану и ханству, — улыбаясь, коротко ответил Карачи.

— Верно. Служить идее — мудрость, — согласился посланник. — Но правитель может устать, а молодые часто не знают жизни в походе. Храбрости мало. Нужна смекалка и хитрость. Ты это знаешь, Карачи. В Бухаре считают, что такие люди редки. Мой повелитель готов поддержать того, кто встанет и возьмёт на себя трудное дело. Поддержать оружием, деньгами, и многим другим.

Карачи взял ещё одну пиалу, посмотрел в огонь.

— Это прекрасно, — сказал он. — Эмир по-настоящему мудр.

Посланник не торопился. Он глядел в узоры на пиале, будто осторожно выбирая слова.

В шатре повисла пауза. Снаружи слышался слабый шум стражи, где-то ржали лошади.

— Хан Кучум — великий воин, — сказал посланник мягко. — Но годы берут своё. Они заставляют слабеть руки и мутнеть разум. Его дети слишком наивны, чтобы управлять этими территориями.

Карачи почувствовал, как забилось его сердце. Посланник эмира сказал более чем достаточно. Но на его лице это было незаметно. Все тот же внимательный взгляд и хитрая улыбка.

— Близится время перемен, — произнес посланник. — Они — как ветер. Слабых они уносят, а сильные используют их себе на благо.

Затем посланник встал.

— Пожалуй, я пойду отдыхать. Уже ночь.

Они обменялись короткими поклонами без лишней церемонии.

Карачи проводил гостя к юрте, смотрел, как тот уходит в сопровождении своих людей. Снег падал крупными хлопьями, засыпая следы. Вернувшись в шатёр, Карачи не мог успокоиться и беспрестанно мерял его шагами.

В словах эмира почти открыто прозвучал намек на возможность того, о чем Карачи мечтал, но никогда еще не произносил вслух.

Где-то там, за лесом, лежал Кашлык. Мурза прикрыл глаза и увидел себя в тот день, когда войдёт в город. Только Кучума рядом в его видении не было.

* * *

Серые облака висели низко над Кашлыком, словно тяжелое покрывало, готовое вот-вот опустить на землю очередную порцию снега. Я вышел из своей избы, плотнее запахнув овчинный тулуп. Морозный воздух обжег легкие при первом же вдохе, но после душной атмосферы помещения, пропитанной дымом от печи и запахом сырых дров, даже этот холод казался благословением.

Я кивнул часовому у ворот и направился к лесу. Снег скрипел под сапогами, оставляя четкие следы на нетронутой белизне. Вокруг стояла та особенная тишина, которая бывает только зимой — когда весь мир словно замирает под снежным покровом, и слышно лишь собственное дыхание да редкое карканье ворон.

Деревья стояли как заколдованные великаны, их ветви гнулись под тяжестью снега. Время от времени какая-нибудь из них не выдерживала и роняла свою ношу вниз, и тогда в воздухе возникало белое облако снежной пыли. Я шел без определенной цели, просто наслаждаясь движением и одиночеством. В остроге постоянно находишься среди людей. Иногда от этого человеческого муравейника хотелось сбежать хотя бы ненадолго.

Тропа петляла между деревьями, то поднимаясь на небольшие пригорки, то спускаясь в овражки. Я старался не уходить слишком далеко. Но, помимо обычного желания прогуляться, что-то тянуло меня дальше. Какое-то смутное беспокойство, словно невидимая нить вела меня в определенном направлении.

…Сначала я увидел только темное пятно на фоне белого снега у дальнего края поляны. Подошел ближе, щурясь от яркого, несмотря на пасмурность, света, отраженного от снежного покрова. Пятно оказалось человеческой фигурой, сидящей, прислонившись спиной к толстому стволу сосны.

Еще несколько шагов — и я замер, увидев, кто это.

Айне. Та самая шаманка.

Ее смуглое лицо побелело, почти сравнявшись цветом со снегом. Глаза были закрыты, длинные черные ресницы выделялись на бледных щеках. Традиционная остяцкая одежда — расшитая бисером и мехом парка — была порвана в нескольких местах. На снегу вокруг нее виднелись темные пятна — то ли кровь, то ли грязь, трудно было разобрать.

Я сделал шаг вперед, но тут же остановился. Из-за деревьев слева рядом с Айне показалась серая тень.

Волк. Огромный, матерый зверь с желтыми глазами. Он двигался медленно, крадучись, явно почуявший легкую добычу. Его мощные лапы беззвучно ступали по снегу, оставляя глубокие следы. Пар от его дыхания клубился в морозном воздухе.

Я выхватил саблю, проклиная себя за то, что не взял с собой свой верный пистолет, и побежал к Айне.

Волк повернулся, оскалил пасть и бросился на меня.

Глава 5

Волк прыгнул, и я едва успел выставить саблю. Тяжёлое тело, не меньше шести пудов, сбило меня с ног — мы покатились по снегу, сабля вылетела из руки. Горячее дыхание обожгло лицо, клыки щёлкнули рядом с лицом. Я ухватил зверя за загривок левой рукой, удерживая пасть подальше.

Волк извивался, когтями рвал мой тулуп. Благодарение Богу за добротную казачью одежду — без неё он бы разорвал мне живот в первые мгновения. Мы снова перекатились, и я оказался сверху. Ударил локтем по морде — и зверь ослабил хватку. Этого хватило, чтобы вскочить на ноги и схватить саблю.

Волк поднялся, тряхнул окровавленной мордой. Из пасти капала слюна, смешанная с кровью — видно, удар повредил ему клыки. Зверь начал кружить, выбирая момент для новой атаки. Я держал саблю наготове, следя за каждым его движением.

Новый прыжок — на этот раз я был готов. Отшагнул в сторону и полоснул саблей по боку. Лезвие прошло по касательной, оставив длинную рану. Волк завыл, развернулся с удивительной для своей туши ловкостью и снова ринулся в атаку.

Он целил в горло. Я попытался отпрыгнуть, но поскользнулся на обледеневшем корне. Волк сбил меня с ног. Сабля в такой ситуации помочь не могла — слишком длинное лезвие. Зверь навалился сверху, прижал меня всем весом. Я едва удерживал его пасть руками, силы быстро уходили. Мышцы горели, дыхание сбилось. Ещё миг — и он сомкнёт челюсти.

Но затем я сумел добраться до своего засапожника. Вытащив его, я вогнал нож зверю под рёбра. Волк взвыл, дёрнулся, кровь брызнула на лицо и руки. Я ударил еще несколько раз. Зверь ещё пытался укусить, но движения слабели, пока он окончательно не обмяк, навалившись тяжёлой тушей.

С трудом выбравшись из-под него, я тяжело дышал, руки тряслись, ноги подкашивались. Смахнул кровь с лица, поднялся. Надо было спешить к Айне.

Она сидела неподвижно. Я опустился на колени, нащупал пульс — слабый, но был. Осторожно похлопал по щекам.

— Айне! Слышишь?

Её веки дрогнули, глаза с трудом сфокусировались. Губы шевельнулись, но сказать девушка ничего не смогла. Она попыталась поднять руку, но та безвольно упала.

— Тихо, не двигайся, — сказал я, укутывая её своим тулупом. Разгоряченный схваткой, я совершенно не чувствовал холода.

— Сейчас отнесу тебя в Кашлык. Там помогут.

Она едва слышно прошептала. Скорее всего, в бреду.

— Духи… идут за нами…

— Никто нас не тронет, — твёрдо ответил я, хотя после поединка с волком уже не был так уверен. — Держись.

Я поднял её на руки. Она оказалась лёгкой, как ребёнок. Голова безвольно склонилась мне на плечо, дыхание едва чувствовалось. До Кашлыка было версты три по снегу, но выбора не было. Эта женщина спасла мне жизнь, теперь настал мой черёд.

Первая верста далась на адреналине после схватки. Потом силы начали уходить: ноги тонули в снегу, руки немели, дыхание сбивалось. Несколько раз останавливался проверить, дышит ли ещё Айне. Вдалеке протянулся волчий вой — стая учуяла кровь. Я ускорился, стиснув зубы.

Когда показались стены Кашлыка, ноги едва держали. Перед глазами темнело, но я упрямо шёл вперёд.

Стражники узнали меня издалека. Увидев, что я несу кого-то, поспешили открыть ворота.

— Максим! Что случилось? — крикнул один из казаков.

— В лекарню! Живо! — прохрипел я. — Она при смерти.

Казак побежал впереди, расчищая дорогу. В лекарне Айне уложили на лежанку. Пришла Аграфена, главная здесь. Моей Даши, которая тоже работала в лекарне, было не видать. Но это может и к лучшему, а то б могла спросить, кого это я из лесу притащил, и ответ на вопрос весьма сложный.

Я ушел в другую комнату. Женщины раздели и осмотрели Айне, потом позвали меня. Шаманка по-прежнему была без сознания.

— Не ранена, просто измождена дорогой и голодом. И не спала долго.

Я кивнул.

— Сделай всё, что сможешь. Ее зовут Айне. Она шаманка далекого остякского рода.

— Ты сам-то не ранен? — спросила Аграфена. — Весь в крови!

— То не моя кровь, волчья… крепкая одежда спасла от когтей. Позови меня, как она очнется.

А сам пошел в баню. Действительно, надо глянуть, нет ли царапин, а то поначалу их можно и не почувствовать. Если есть, то надо дезинфицировать, благо спирт в наличии имеется — «самогонщики» работают исправно. Запас «огненной воды» есть и для медицинских целей, и для огнеметов, хотя сейчас гнать спирт временно прекратили — ягоды зимой больше нужны для витаминов.

Не успел я отойти и десятка шагов от лекарни, как услышал знакомый голос:

— Максим! Господи, что с тобой? Ты весь в крови!

Даша выбежала навстречу от соседней избы. Волосы выбились из-под платка, щёки горели от мороза и волнения.

— Это не моя кровь, — устало ответил я, пытаясь улыбнуться. — Волчья. Пришлось сойтись с матерым зверем.

Даша, не говоря ни слова, потащила меня туда же, куда я и шел — в баню. Сейчас там никого не было, она смыла с меня кровь и проверила отсутствие царапин и прочих повреждений.

Такие медицинские процедуры мне понравились. В нежных Дашиных руках, льющих на меня теплую воду, я окончательно пришел в себя и даже, как говорится, пользуясь случаем, попытался стащить одежду и с нее. Зачем ждать ночи, если ее можно не ждать. Логично, как мне кажется.

Но Даша нахмурилась и отстранилась.

— Кто та женщина? Сказали, ты принес какую-то остячку…

— Это Айне. Шаманка дальнего рода остяков. Это именно она спасла меня от бандитов. А потом я помог вернуть золотой идол в ее племя.

— Но откуда она взялась здесь зимой? — Даша недоверчиво смотрела на меня. — Если ее род далеко отсюда?

— Не знаю, — признался я. — Случайно нашёл её под деревом, едва живую. Успела только прошептать о каких-то злых духах, что преследуют её. Больше ничего сказать не смогла.

Даша нахмурилась еще сильнее:

— Злые духи… Может, зря ты её сюда привёл? Вдруг накличет беду на Кашлык?

— Я не мог ее бросить, — сказал я. — Она спасла мне жизнь. Это было бы подло.

— Понимаю. Долг платежом красен. Ладно, пойду в лекарню. А ты переоденься и отдохни немного.

— Так и сделаю, — ответил я.

Но едва я успел переодеться, как в дверь постучали. На пороге стоял молодой казак:

— Максим, — сказал он, — Ермак велел тебе в лекарню: остячка твоя очнулась, хочет говорить.

Я поспешил за ним. Лекарня была полна — кроме наших медиков там уже находились сам Ермак, Мещеряк, Иван Кольцо и несколько сотников. У дверей переминался с ноги на ногу старый хант Юрпас — единственный из местных шаманов, оставшийся в Кашлыке.

Айне сидела на лежанке. Лицо шаманки оставалось болезненно бледным, но глаза были ясны. Увидев меня, она с трудом улыбнулась.

— Максим, — прошептала. — Спасибо тебе…

Ермак шагнул ближе. Его суровое бородатое лицо было очень озабоченным.

— Говори, женщина, — твердо обратился он. — Что привело тебя сюда зимой одну?

Айне закрыла глаза, собрав силы.

— Мой род гибнет, атаман. Пришла просить помощи. Больше негде… Только вы… только русские воины могут справиться с бедой нашей.

— Что за беда? — нахмурился Ермак. — Напали кто? Татары? Другое племя?

Айне покачала головой:

— Хуже. Духи вселились в людей моих. Всё началось, как только вернули золотой идол, — она посмотрела на меня. — Думали, он защитит. Стало только хуже. Люди меняются.

Юрпас, до того молчавший, внезапно подался вперёд и что-то быстро спросил на своём языке. Айне ответила, старик кивнул.

— Что он говорит? — резко спросил Ермак.

— Он говорит… — Айне слизнула пересохшие губы, — он говорит: это древнее проклятие. Духи леса сходят с ума, входят в людей.

Она с трудом приподнялась; глаза её лихорадочно блестели.

— Сначала один человек. Потом другой. Начинают повторять друг за другом движения, слова чужие говорить, кричать без причины, бегать по лесу голыми в мороз.

По спине пробежал холод. Описанное ей напомнило то, что я читал о массовых психозах — арктическая истерия, мерячение.

Ермак погладил бороду, обдумывая:

— И ты думаешь, мы можем помочь? Мы воины, не знахари. Против сабли и пищали выстоим, а против духов…

— Это не просто духи, — неожиданно сказал я. Все обернулись ко мне. — То есть… я думаю, это болезнь. Болезнь духа, но болезнь. Такое бывает в северных землях — от зимы, голода, страха.

Юрпас покачал головой и сказал своё на остякском, а Айне перевела:

— Он говорит: воин прав наполовину. Болезнь есть, но духи её провоцируют. Когда люди слабы, голодны, испуганы — духи легко входят.

Странные люди — шаманы. Юрпас отлично говорит по-русски, почему сейчас предпочитает на своем — непонятно. Ну да ладно. Если стучать в бубен десятки лет, и не такие привычки появятся.

— Голод? — спросил Иван Кольцо.

Айне кивнула:

— Еда есть, но ее начинает не хватать. Рыба ушла из реки, олени обходят земли стороной.

Ермак тяжело вздохнул:

— Плохо дело. Чем поможем? И у нас припасов мало.

— Не еда нужна, — сказала Айне. — Нужна сила. Нужно показать духам, что люди не сдались, что ещё есть воля к жизни. Ваши воины сильны, не боятся духов. Если вы придете, больные очнутся. И ещё… — она замолчала, будто боясь продолжать.

— Что ещё? — нетерпеливо спросил Ермак.

— Идол, — ответила она тихо. — Его надо вернуть в болото. Он не для людей. Он держал равновесие между миром людей и миром духов. Когда его забрали, равновесие нарушилось. Духи злятся.

Я вспомнил, как доставал тот идол из болота: странное место, холодная вода, змеи, жуткий страж. Юрпас снова заговорил, теперь обращаясь к Ермаку; он говорил долго, сильно жестикулируя. Айне переводила, запинаясь от усталости.

— Он говорит… это правда, — переводила она. — Видел такое давно. Когда граница между мирами рушится, люди теряют себя, становятся тенями, повторяют чужое и творят страшное. Нужно идти быстро, пока род не погиб.

— А эта зараза может прийти к нам? — спросил Мещеряк.

За этими словами все переглянулись. Мысль о том, что беда может распространиться на русское поселение, казалась немыслимой.

— Может такое случиться? — резко спросил Ермак.

Юрпас пожал плечами и коротко ответил. Уже по-русски.

— Он говорит: духи не разбирают — русский ты или остяк. Если душа слаба, если страх в сердце — войдут.

Я решил, что пора вмешаться.

— Все немного не так. Если человек голоден, ослаблен, испуган и прислушивается к каждому шороху — то такое может произойти. Но случаев, чтобы такое происходило с русскими, еще не было. Бог защищает от злых духов.

— Хорошо, — подвел итог Ермак. — Будем думать, что делать теперь. А ты пока окончательно приходи в себя, — добавил он, обращаясь к Айне.

Затем Ермак и другие ушли. Я же немного задержался и увидел среди сложенных вещей Айне странный кремень. Даже в полумраке избы было видно, что он не похож на обычный — более тёмный, почти чёрный, с маслянистым блеском и серыми прожилками.

— Можно взглянуть? — спросил я, указывая на камень.

Айне слабо кивнула:

— Бери. Он для огня.

Взяв его в руку, я сразу ощутил разницу. Камень был плотнее и тяжелее наших кремней. Структура однородная, без привычных трещин и включений.

— Я на минуту выйду, проверить кое-что, — сказал я ей.

На улице я достал огниво. С нашими кремнями приходилось бить по нескольку раз, прежде чем вспыхивала искра, особенно в сырую погоду и когда пальцы дубели от холода. А сейчас…

Ударил — сноп ярких искр. Ещё удар — и снова. Искры были крупнее, ярче и летели дальше, чем от обычного кремня. Я присел и стал внимательнее рассматривать камень. Качество было исключительным.

Вернувшись в избу, подошёл к Айне:

— Откуда у вас такие кремни? — спросил я. — Это совсем другой камень, не тот, что мы знаем.

Айне пожала плечами.

— Охотники нашли. Там недалеко от стойбища, полдня пути на север. Овраг, вода размыла берег — чёрные камни торчат прямо из земли. Раньше не знали, что с ними делать. Один охотник попробовал — и понял, что лучше обычных. Теперь все пользуются.

— Целый выход такого… — проворчал я, уже мысленно прикидывая возможности.

— Отдыхай, — сказал я ей напоследок. — Я скоро вернусь.

…Через час после моего ухода из лекарни меня снова позвали — на малый круг. В просторной избе, служившей Ермаку и ставкой, и залом для совещаний, собрались старшие казаки.

Ермак сидел во главе стола, задумчиво поглаживая бороду.

— Ну что, братья казаки, — начал он. — Слышали, что поведала остячка? Племя её гибнет от странной хвори. Просит помощи. Что скажете — идти или нет?

Первым выступил Мещеряк.

— А зачем нам в это влезать? Своя головная боль и без того есть: зима на носу, припасов в обрез, татары ожидаются. А тут ещё в стойбище тащиться, спасать их от какой-то ерунды.

— И ведь заразная напасть это может быть, — поддержал Гаврила Ильин. — Подхватим — нам мало своих болезней?

Савва Болдырев возразил:

— Но остяки нам союзники.

— Около нас живут другие, — отмахнулся Гаврила. — Остяков тут много.

— Дело не только в остяках, — сказал Савва. — Если поможем, другие роды увидят: русские помогают в беде. А уважение часто сильнее сабель. Иначе скажут, что боимся духов.

— Да какие там духи! — махнул рукой Андрей Собакин. — Бабы сказки брешут. Скорее голод и морок от него.

— А если не морок? — возразил Ильин. — Если духи действительно? Мы в их земли пришли — не исключено, что нас тоже достанет.

Спор разгорелся. Одни говорили об опасности похода: лед ещё тонок, лошади могут провалиться; другие напоминали о татарах; третьи опасались самой хвори. Я пока молчал, ожидая, что люди выговорятся, и мне дальше будет вести речь проще.

— И потом, — добавил Черкас, — как идти? По реке — лёд еще слабый. По лесу на лошадях не проехать.

В тот момент дверь приоткрылась, и в избу заглянул часовой:

— Ермак Тимофеевич, тут остяцкий князь. Говорит, срочно к вам.

Ермак нахмурился:

— Кто?

— Тулэм. С ним Юрпас.

— Впусти, — коротко приказал атаман.

В избу вошли двое. Юрпас был знаком всем, а второй оказался выдающимся для своего народа: высокий, широкоплечий, лет под сорок, лицо выветрено временем, одежда богата — песцовая шуба, малица с бисером, на поясе нож в серебряных ножнах. Тулэм, глава одного из остяцких родов, что находятся невдалеке от Кашлыка.

Он поклонился и заговорил на ломаном русском:

— Великий атаман, пришёл просить. Беда у остяков велика, услышали мы про нее. Род Айне болеет странной болезнью. Если не остановить — все пропадут.

— Мы об этом уже знаем, — приветственно кивнул Ермак. — И обсуждаем, как быть.

Тулэм продолжил:

— Мы поможем идти. Дадим ездовых собак и нарты. По льду собаки безопаснее — легки, не ломают лёд. Спасёте род, и все остяки узнают: русские — настоящие воины, не боятся ни людей, ни духов.

Это были весомые аргументы. Власть над землями держится не только на силе, но и на уважении, к тому же на собаках идти гораздо проще — лошади копытами могут разбивать некрепкий лед, а собаки своими мягкими лапами этого не делают.

— Мы подумаем, — доброжелательно сказал Ермак. — Подождите, пожалуйста, нас за дверью.

Как только остяки вышли, спор возобновился с новой силой.

— Видите? — сказал Савва. — Они сами готовы помочь с дорогой. На собаках верно идти.

— И на собаках можно утонуть, — проворчал Мещеряк.

Я решил вмешаться:

— Позвольте слово.

— Я знаю, что это за болезнь, — начал я, подбирая слова. — Это не просто духи. Часто такое бывает у северных народов: из-за долгой зимы, голода, отсутствия разных продуктов люди слабнут. Появляется безумие — повторяют движения, теряют себя…

— И как лечить? — спросил Яков скептически.

— Несложно. В первую очередь накормить и успокоить. А кроме этого…

Я вынул из кармана кремень Айне и показал:

— И ещё вот это. Посмотрите.

Я ударил огнивом — с первого удара посыпался сноп ярких искр. Мужчины переглянулись и восхищённо присвистнули.

— Айне говорит, недалеко от их стойбища место, где таких камней много. С ним можно делать кремнёвые замки для ружей — в дождь и снег стрелять будет легче. Фитиль не нужен, ружьё всегда готово.

Казаки стали пробовать высечь искры, камень передавали из рук в руки; шум обсуждений затих на миг, сменившись любопытством.

— Если добудем таких камней, — продолжил я, — наше оружие станет лучше. Для этого нужны живые остяки, чтобы показать месторождение и помогать добывать.

Ермак молча повертел камень в руках.

— Дело хорошее, — сказал он, — но риск велик.

— А когда нам было легко? — ответил Савва. — Через всю Русь шли, Кучума били, зимовали в степи. Неужели теперь испугаемся?

Ермак встал и прошёлся по избе:

— Ладно. Большинство за помощь. Поставлю условия: первый — идёт тот, кто сам хочет; силой никого не гнать. Второе — увидите, что дело опаснее, чем думали, — сразу назад. Третье — Максим, ты отвечаешь за отряд. Справишься?

Я выпрямился:

— Справлюсь, Тимофеевич.

— Найдешь камни, собирай, сколько нужно, и сюда тащи. И для оружия, как ты говоришь, пригодятся, и не только для него.

— Сделаю! — пообещал я.

Но Мещеряк все ещё сомневался:

— Если это не духи, а болезнь от плохой еды — почему раньше такого не бывало? Остяки всегда так жили.

Я задумался. Действительно: почему именно сейчас?

— Может, раньше у них были запасы иного, — сказал я. — Айне говорила: три года неурожая. Долгая однообразная пища — рецепт беды.

— Или духи разгневались из-за идола, — пробормотал кто-то.

Ермак хлопнул ладонью по столу:

— Решено. Зовите Юрпаса и Тулэма. Будем договариваться, сколько нужно повозок. Подождем несколько дней, пока девчонка в себя придет, и отправимся. Без нее нельзя — куда идти, не знаем. Максим, Тихон, подумайте, сколько можно еды с собой взять и какой, чтоб остяков накормить.

Глава 6

….Я открыл дверь и шагнул на морозный воздух. Дыхание тут же обратилось в белое облако, а в ноздрях защипало от холода. Крепко ниже нуля! За неделю подготовки Иртыш промёрз так, что даже в середине русла лёд выдерживал вес гружёной повозки. Но мы этого и хотели. Вдобавок, Айне уже выздоровела. По ровному льду нарты пойдут куда быстрее, чем по заснеженному берегу, если бы даже по берегу вообще можно их везти — там сплошной лес.

Савва Болдырев уже стоял возле собачьих упряжек, проверяя крепления. Заметив меня боковым зрением, повернулся и сказал:

— Готовы к выходу, Максим. Остяки собак накормили ещё на рассвете, теперь те рвутся в путь.

Я подошёл к нарте. Восемь упряжек выстроились вдоль берега. Каждую тянуло по десять лаек — коренастых сибирских собак с густой шерстью и умными глазами. Они нетерпеливо переминались с лапы на лапу, изредка взлаивая и дёргая постромки. Погонщики-остяки в малицах из оленьего меха успокаивали животных гортанными окриками.

Я посмотрел груз на ближайшей нарте. Мешки с сушёным мясом и рыбой, берестяные туески с жиром, связки сушёных грибов и ягод. В отдельном коробе — мой особый запас: хвоя и ягоды. Эти простые вещи могли спасти множество жизней. Цинга — страшный враг любого длительного похода и любой зимовки. Помимо прочего, она ослабляет организм и делает его менее устойчивым к тому же арктическому психозу (мерячению).

— Эй! — крикнул я в сторону Кашлыка. — Время вышло! По коням… то есть, по нартам!

Из ворот крепости потянулись мои люди. Двадцать казаков — те, кто должны были отправиться в поход. Суровые бородатые и обветренные лица, тулупы и малицы, арбалеты — многозарядники за плечами. Пищали решили с собой не брать. Да и вообще, надеемся дойти до племени Айне без приключений — татары, скорее всего, уже убрались в свои степи.

Айне отправилась с нами. Как мне показалось, ей хотелось оказаться на одних нартах со мной, но поскольку меня провожала Даша, она не стала рисковать и села в середину нашего каравана.

Спасибо тебе, девушка, огромное.

— Садись по нартам! — скомандовал Савва. — Поехали!

И, как в одной песне, махнул рукой.

Я забрался на головную нарту рядом с погонщиком — старым остяком по имени Ырбай. Он улыбнулся мне щербатым ртом и дёрнул за повод. Передовая собака — огромный чёрный кобель с белой грудью — взлаял, и вся упряжка рванулась вперёд.

Полозья заскрипели по снегу, набирая ход. Мы спустились с берега на лёд Иртыша. Река в этом месте была широкая и ровная, как стол, — настоящий путь-дорога. За нами один за другим выезжали остальные нарты. Собачий лай разносился над замёрзшей рекой и отдавался эхом от высокого правого берега.

Кашлык остался позади. Деревянные стены крепости, возведённой ещё ханом Кучумом, темнели на фоне серого зимнего неба. Дым из труб поднимался прямыми столбами — верный признак сурового мороза и безветрия. Хорошая погода для перехода.

Солнце поднялось выше, но тепла не прибавилось. Мороз крепчал. Собаки бежали ровно, дышали белым паром.

Позади остался последний дым Кашлыка. Впереди — бесконечная белая лента замёрзшего Иртыша, уходящая к горизонту. По берегам тянулась тайга — тёмная стена елей и кедров, припорошенных снегом. Где-то там, в сердце этого зелёного моря, ждали помощи люди Айне.

Ырбай что-то запел на своём языке. По всей видимости, какую-то дорожную песню. Остальные погонщики подхватили. Монотонная, тягучая мелодия странно успокаивала, сливаясь со скрипом полозьев и мерным топотом собачьих лап.

Так начался наш поход.

* * *

Холодный ветер гнал по степи первый снег. Отряд хана Кучума остановился на ночевку. Воины молча разбивали стан; их движения были медленными и усталыми после долгого перехода. Лошади, понурив головы, жевали пожухлую траву, спеша насытиться перед приходом настоящих морозов. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив лишь багровую полосу на западе, когда в расположение отряда вбежал дозорный.

Кучум сидел у костра в окружении мурз, обсуждая планы на зиму. За последний год хан заметно постарел: борода совсем поседела, глубокие морщины избороздили лицо. Борьба с русскими отняла много сил и здоровья. Но взгляд хана по-прежнему оставался острым и властным. Завидев запыхавшегося разведчика, он поднял руку, прерывая беседу.

— Говори, — коротко бросил хан.

Разведчик опустился на колено, тяжело дыша. Это был Карабай, один из лучших следопытов Кучума — татарин средних лет, умевший днями идти по следу, оставаясь незамеченным.

— Повелитель, казаки в Кашлыке готовят поход. Видел своими глазами: готовят собачьи повозки. С ними остяки из ближних улусов — человек десять, не больше. Они будут погонщиками собак. Куда поедут, непонятно, но ясно, что вверх по Иртышу.

Кучум нахмурился, пальцы его невольно забарабанили по рукояти сабли — старая привычка, выдававшая беспокойство.

— Куда собираются? Не к нам?

— Не ведаю точно, великий хан. Но отряд небольшой — казаков человек двадцать да остяки. Больше повозки не возьмут. Для серьезного похода маловато. Скорее всего, на какое-то дальнее зимовье.

Мурза Сейдяк, племянник хана, подался вперёд:

— Может, ясак собирать едут по дальним улусам? Они понимают, что мы уходим, поэтому самое время.

— Кто их знает, — возразил другой мурза, Али. — Русские хитры, как лисы. Притворятся, будто за ясаком едут, а сами сделают что-то другое.

Кучум поднялся, и его высокая фигура заколебалась в свете костра. Несмотря на возраст, он всё ещё был статен и внушителен. Медленно пройдясь вокруг огня, хан обдумывал услышанное. Воины почтительно расступались перед ним.

— Карабай, — обратился он к разведчику, — когда они выступают?

— Через несколько дней, повелитель. Точнее сказать нельзя. Может, их задержит погода.

Хан вслушался в темноту степи. Где-то вдали выл одинокий волк — зловещий знак. Кучум знал этих русских: упорных, настойчивых, желающих забрать всю Сибирь. С тех пор как пал Искер, прошло уже много лет, но надежды вернуть царство хан не оставлял. Каждая вылазка казаков могла быть и угрозой, и возможностью для того, чтобы наказать дерзких пришельцев на эту землю.

— Сейдяк, — повернулся он к племяннику, — возьми полсотни лучших воинов. Пусть идут наперерез русским. Так, чтобы казаки не знали об их присутствии. И сделай засаду. Выбери место и ударь. Русские думают, что мы ушли. Найди подходящее место на берегу и ударь.

Глаза Сейдяка блеснули предвкушением боя. Татарин давно жаждал дела, очень хотел проявить себя. Во время неудачного штурма Кашлыка он едва не погиб, и теперь появилась хорошая возможность отомстить.

— Но помни, — Кучум положил руку на его плечо, — действовать только из засады. Мы должны использовать военную хитрость. Русские не должны подозревать, что мы рядом.

— Я знаю науку войны, великий хан, — наклонил голову Сейдяк.

— То-то же. И ещё: остяков убивать на месте. Всех. Эти перевертыши нам не нужны. Они улыбаются и нам, и русским. А вот какого-нибудь сотника живым взять — удача. Тогда узнаем, что русские замышляют и чего можно ждать.

Завыл волк. Воины поёжились, больше от суеверного страха, чем от холода. Волк перед походом — дурной знак.

Кучум усмехнулся:

— Волки воют — значит, будет добыча. Мы сами как волки: бьём из тени, нападаем стаей.

Он обратился к Карабаю:

— Ты с ними пойдёшь. Дорогу покажешь, места для засады найдёшь. Эти края ты знаешь лучше всех.

— Слушаюсь, великий хан.

— И вот ещё что, — продолжил Кучум. — Никто не должен знать об этом отряде. Для всех прочих Сейдяк с воинами ушёл в дальний улус. Если русские прознают, всё пропало.

Мурзы кивнули.

— А потом догонишь нас, — сказал хан. — Принесешь весть о своей победе и связанного казацкого сотника.

Кучум опустился на расстеленный ковер. Старые раны ныли, годы брали своё. Он смотрел в огонь и видел картины былого величия — Искер, полные сундуки дани, покорные улусы от Урала до Оби.

— Иди, готовь людей, — распорядился хан. — И скорее выступайте. Может, от успеха твоего похода зависит наше будущее.

Сейдяк поклонился и скрылся в темноте, где слышались голоса воинов. Мурзы и советники тоже ушли. Кучум остался у костра один. Он думал о том, что каждая зима может стать для него последней, что силы постепенно тают, как снег весной. Но пока он жив, борьба продолжится.

В степи снова завыли волки, и хан Кучум мрачно улыбнулся. Да, они были как волки, готовые вцепиться в горло врагу. Эти казаки ещё узнают, что значит идти по землям, где каждый куст может скрывать стрелка, а каждый изгиб реки — засаду.

Ночь становилась всё холоднее, но костры в стане горели ярко. Отряд Кучума готовился зимовать.

* * *

Мороз крепчал с каждым днём. Наш небольшой отряд растянулся по замёрзшей реке почти на версту. Нарты двигались почти безостановочно, лишь иногда, что-то заметив, люди выходили вперед и проверяли толщину льда. Остяки-каюры управляли нартами мастерски. Собаки бежали споро, дыхание их клубилось белым паром, а лай разносился далеко по заснеженной тайге.

Айне ехала рядом со мной на первых нартax, укутанная в медвежьи шкуры. Виднелись только её глаза — чёрные, как уголь. Пересела ко мне поближе, потому как надо показывать дорогу. Так и сказала, улыбнувшись. А поскольку нарты узкие, еще и прижималась ко мне поближе. В общем, хорошо, что Даши нет рядом. Аргумент «это не то, что ты подумала» мог бы ее не впечатлить.

Река петляла между высокими берегами, поросшими кедрами и елями. Снег лежал на ветвях толстым слоем; иногда огромные шапки обрушивались вниз, и тогда раздавался глухой удар, заставляющий вздрогнуть. Тайга зимой казалась мёртвой, но это было обманчиво: накануне мы видели следы росомахи, а раньше наткнулись на медвежью берлогу в корнях поваленной лиственницы. Старый казак Архип сказал, что зверь чует беду, если проснулся посреди зимы.

Солнце висело низко над горизонтом — бледное, без тепла. День короток: четыре часа светлого времени, не больше. Остальное — сумерки и длинная северная ночь. Но зато какие здесь звёзды! Я никогда не видел такого неба: Млечный путь растянулся от края до края яркой полосой, созвездия казались близкими, будто протяни руку — и дотронешься.

К полудню остановились на привал. Казаки развели костёр на берегу. Варили уху из хариуса, наловленного ещё три дня назад: рыба промёрзла насквозь, резали её топором, словно полено. Добавили сушёный лук, соль, перец — роскошь для этих мест. У остяков еда своя — строганина из мороженой нельмы да кусок оленьего жира. Ели молча, бережно расходуя силы.

Казак Василий Бурнаш подсел ко мне.

— Максим, глянь-ка на собак. Неспокойны что-то.

И впрямь: лайки поднимали морды, принюхивались, поскуливали. Некоторые завыли протяжно, и мороз пошёл по коже. Остяки переглянулись. Старший каюр Ненк подошёл к Айне, о чём-то быстро заговорил. Та кивнула, поднялась, посмотрела на лес.

— Волки, — сказала просто. — Большая стая. Голодные.

Казаки мгновенно оживились. Достали арбалеты, проверили сабли. Вряд ли нападут, нас и собак слишком много, но кто его знает.

Они появились через полчаса — серые тени на белом снегу. Сначала один, другой, потом десятки. Я насчитал не меньше тридцати. Огромные матерые звери, некоторые, как показалось, чуть ли с телёнка ростом. Они шли медленно, окружая нас полукольцом. Вожак — громадный волк с порванным ухом — вышел на лёд, остановился шагах в семидесяти. Смотрел прямо на меня жёлтыми глазами.

Собаки выли и рвались с привязи. Остяки удерживали их, уговаривали. Казаки стояли молча, пальцы на спусковых крючках. Если волки бросятся, у нас будет один залп, а дальше — рукопашная.

Минуты тянулись как часы. Вожак сделал несколько шагов вперёд, принюхался. Стая застыла, ожидая его движения. Вдруг сверху, с кедра, обрушилась тяжёлая снежная шапка — упала прямо между нами и волками, подняв белое облако. Звери отпрянули. Вожак зарычал, но неуверенно. Постоял ещё немного, потом медленно повернулся и пошёл прочь. Стая потянулась за ним, растворяясь в лесу.

— Духи помогли, — сказала Айне. — Но волки могут пойти за нами. Голод сильнее страха.

Василий сплюнул:

— Тьфу, нечистая сила! Ладно, хлопцы, собираемся. Еще топать и топать.

Двинулись дальше. Лёд местами стал неровный — торосы, трещины, заметённые снегом полыньи. Нарты подпрыгивали, собаки выбивались из сил. Каюры подбадривали их свистом, иной раз спрыгивали и бежали рядом, помогая тащить груз.

К вечеру ветер усилился, поднялась позёмка. Снег бил в лицо, забивался под одежду. Видимость упала до десятка шагов. Пришлось остановиться. Развели костёр, поставили нарты заслоном от ветра. Казаки достали медную иконку Николая Чудотворца, помолились. Остяки сидели отдельно.

Ночью дежурили по двое. Я заступил вместе с казаком Игнатом. Тот оказался разговорчивым:

— Вот скажи, Максим Петрович, зачем мы прёмся в эту глушь? Что нам эти остяки? Помрут — другие придут. А мы тут головы кладём!

— Айне помогала нам, теперь наш черёд, — ответил я.

— Верно, — кивнул Игнат. — Долг платежом красен. Но всё одно, жутко здесь. Земля чужая, нехристианская. Того и гляди душу погубишь.

Он был по-своему прав. Сибирь сурова и безжалостна к слабым. Но в ней было что-то притягательное — первозданность, простор, от которого дух захватывает. Здесь человек оставался один на один с природой: либо она его ломала, либо учила жить по её законам.

На третий день пути местность изменилась. Река стала уже, берега — круче. Появились скалы — чёрные базальтовые столбы, торчащие из снега, как зубья. Остяки называли это место «Шаманские зубы» и говорили, что здесь проходит граница между миром людей и миром духов. Собаки шли нехотя, их приходилось погонять.

На четвёртый день начался буран. Настоящий сибирский буран — когда не видно собственной руки. Собаки ложились на снег, отказывались идти. Пришлось остановиться прямо на льду, в излучине реки, где берег хоть немного заслонял от ветра. Мы развели костры. Сидели тесно прижавшись друг к другу, делились едой.

Буран выл всю ночь и весь следующий день. Дров не хватало, пришлось кое-как рубить деревья. Собаки выли, но их голоса тонуло в реве ветра.

Потом буран стих так же внезапно, как начался. Мир изменился. Всё вокруг стало белым, ровным, незнакомым. Даже русло реки почти исчезло под снегом. Пришлось прощупывать дорогу палками и двигаться очень осторожно.

…Костёр трещал в морозной ночи, бросая неровные тени на снег. Я сидел, прислонившись к нартам, и грел озябшие руки. Рядом казаки негромко переговаривались, обсуждая завтрашний переход. Уставшие после долгого пути собаки свернулись клубками, изредка поскуливая во сне.

Айне сидела чуть поодаль, закутанная в меха. Её тёмные глаза отражали отблески пламени. Остяки-погонщики что-то тихо говорили на своём языке, изредка поглядывая на шаманку.

Вдруг собаки насторожились. Несколько зарычали, глядя в темноту за пределами света. Казаки мгновенно схватились за оружие.

Из темноты вышел человек. В свете костра стало видно лицо: скулы остяка, но кожа светлее, волосы — русые. Полукровка, понял я. Таких здесь бывало немало: русские землепроходцы нередко брали в жёны местных женщин. На вид ему было лет пятьдесят.

Одежда его была странной: не совсем остяцкая, не казачья, а смесь мехов и грубой самодельной ткани. За спиной висела котомка и охотничий лук.

— Стой! Кто таков? — окликнул его один из казаков.

Человек остановился на границе света и поднял руку.

— Отшельник я. Живу один в тайге. Увидел огонь — подошёл погреться, если пустите.

Казаки переглянулись.

— Подходи к огню, — сказал Савва. — Грейся, коль ты добрый человек.

Незнакомец снял лук с плеча и медленно подошёл. Сел на корточки, протянул руки к теплу.

Один из казаков, Семён, протянул ему кусок вяленого мяса и лепёшку. Отшельник принял еду, кивнул и начал есть медленно, будто заново привыкая к обществу людей.

Я наблюдал за ним с любопытством. Как он выживает один? Чем питается? Как обороняется от зверья? Но в его взгляде было что-то, что останавливало от расспросов. Глаза у него были странные — не безумные, как можно было бы ожидать, а отстранённые, словно он смотрел на нас из иного мира.

— Давно в тайге живёшь? — спросил я.

— Давно, — коротко ответил он.

— Откуда родом?

— Отец был казак. Мать — остячка. Оба давно умерли.

Повисло молчание. Только костёр трещал, да во сне взвизгивала собака.

Незнакомец доел, вытер руки о снег, потом медленно обвёл всех взглядом. На мне задержался чуть дольше — будто почуял чужака. На Айне тоже — и шаманка едва заметно вздрогнула.

— Люди вы хорошие, — неожиданно сказал он. Голос у него был хриплый, непривычный к долгой речи. — Вижу, не ради грабежа идёте. Женщина с вами — по доброй воле.

Савва нахмурился:

— К чему это?

Отшельник посмотрел в огонь. Говорил медленно, подбирая слова:

— Потому и скажу. Плохим бы не сказал. Дальше по реке, верстах в десяти, может чуть больше, — засада. Татары. Человек пятьдесят. Ждут.

Казаки напряглись. Савва подался вперёд:

— Откуда знаешь?

— Видел. Я всюду хожу, меня не замечают. Научился быть тенью. Они стоят там, где река поворачивает. Берег высокий, сверху удобно стрелять.

— Спасибо, но чего сразу не предупредил? — буркнул Савва.

— Я без людского мира живу, — пожал плечами отшельник. — Мне всё равно. Кого убьют — тайге без разницы. Но вы меня накормили, к огню пустили. И вижу я: не злые вы. Потому и сказал.

Он поднялся, стряхнул снег.

— Оставайся до утра, — сказал Василий. — Поговорим ещё.

— Нет. Сказал, что хотел. Больше мне с людьми делать нечего.

И ушел, растворился в темноте.

Мы сидели молча. Потом Савва выругался:

— А вдруг врёт? Или померещилось?

— Не врёт, — ответил я. — Непохоже, чтоб врал.

Остяки закивали, забормотали что-то на своём языке.

— Что делать будем, сотник? — спросил кто-то.

Савва мрачно почесал бороду.

— Сначала — двойная стража на ночь. А утром решим.

Ночь была долгой. Я почти не спал, прислушиваясь к тайге. Но пока ничего не случилось. Только ветер шумел в вершинах сосен, да ухал где-то филин.

Глава 7

… Но под утро я все-таки заснул. Морозное утро выдалось тихим. Меня разбудил Савва — он стоял надо мной и, приложив палец к губам, легко тронул за плечо. В полумраке я увидел, что остальные казаки уже поднимаются, стараясь не шуметь. Собаки, привязанные неподалёку, тихонько лаяли и взвизгивали. Остяцкие погонщики привычными жестами успокаивали их.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего, — хмыкнул Савва. — Просто лучше не шуметь.

Я хотел сказать, что если нужна тишина, то это надо как-то объяснить собакам, но промолчал.

— Не соврал отшельник, — произнес Савва. — Эх, не соврал.

Я сел и отряхнул снег с шубы. Вокруг едва тлеющего костра собирались казаки. Айне сидела чуть в стороне, закутанная в меха. Остяки начали кормить собак.

— Ты о чем? — спросил я, хотя и так все было понятно.

Савва окинул взглядом весь обоз.

— Правильно он говорил про засаду. Сидят кучумовцы, ждут нас.

— А ты откуда знаешь?

Савва развел руками.

— Пока все спали, я Митьку с Гришкой отправил посмотреть. Близко они не подходили, но увидали татар. Сидят как раз там, где говорил отшельник. Костры потихоньку жгут, греются. Иначе зимой тут невозможно. Думали, что спрятались хорошо. Может, так и было бы, но когда знаешь, что там в лесу кто-то есть, то его легче найти. Так и случилось.

— Мог бы и сказать, что разведку посылаешь, — проворчал я.

Хотел сказать, что я главный в этом походе, но промолчал. Не надо Савву обижать. Он решил, что лучше разбирается в таких вещах.

— А зачем? — сделал недоуменное лицо Болдырев. — Это ж понятно было сразу, что нужно разведать. Теперь надо думать, что делать дальше. Нас вполовину меньше, чем татар. Два десятка казаков и восемь остяков.

Остяки, услышав это, посмотрели друг на друга и заговорили между собой на своём языке. Старший из них, Ненкк, затем повернулся к нам:

— Плохо. Мы с ханом Кучумом не воюем. Наш народ старается держать мир со всеми. Мы шли, чтобы спасти наших братьев, а не убивать татар. Если мы их убьем, война будет. Наши старшие запрещают нам воевать с Кучумом.

— А выбор есть? — разозлился Савва. — Думаешь, татары будут разбираться, кто остяк, кто русский? Всех порубят, если попадём в засаду.

К сожалению, подумал я, выбор как раз-таки был. Остяки могли запросто сказать, что они дальше не пойдут. А вы, русские, хотите двигайте на своих двоих спасать родичей Айне, либо мы вас подбросим обратно до Кашлыка.

Как-то так.

Айне тихо заговорила, не вставая:

— Мой род гибнет от голода и болезней. Если мы не пройдём, все умрут. Духи говорят — идти нужно.

Остяки зашептались дальше. Было видно, что им не хочется ввязываться в бой с людьми Кучума, но бросить нас — значит, поругаться с Ермаком. К тому же, мы могли вернуться а Кашлык, а потом снова отправиться к роду Айне уже своим ходом. Пусть на лошадях и не так удобно, как на собачьих упряжках, но казаки — люди упорные, и они дойдут. А потом весть о трусости остяков разнеся по белу свету.

— Хорошо, мы пойдем, — сказал в конце концов Ненк. — Но, если победим, заберем свои стрелы из тел татар. Никто не должен знать, что мы дрались с Кучумом. И вы должны поклясться, что будете молчать об этом.

— Хорошо, клянемся, — вздохнул Савва. — Не хотите воевать с нами по-настоящему против Кучума — не надо. Хотя как бы не пришлось вам потом об этом пожалеть.

Потом он вздохнул снова, почесал бороду и заговорил, сообщив свой план:

— Сделаем так. Мы, двадцать казаков, пойдём лесом в обход — тихо, скрытно. Вы — по реке, как будто ничего не знаете. Собачьи упряжки пусть идут привычным ходом.

— И что, прямо в засаду? — переспросил я, хотя понимал, о чем идет речь.

— Не прямо. Когда подойдёте на расстояние полёта стрелы, но будете ещё безопасности, подайте сигнал: каркните два раза вороной. Мы услышим и поймём, что вы готовы. В ответ мы трижды каркнём и ударим в спину. Главное — точно рассчитать время, чтобы мы успели обойти и приготовиться. А как начнется, двигайтесь вперед и встречайте татар, если кто побежит на реку, стрелами.

Я оглядел остяков. У них были составные луки, охотничьи ножи. Стрелять они умеют не хуже татар. Правда, их всего восемь. Плюс я со своим арбалетом-многозарядником и Айне. Итого десять. Не так много против полусотни кучумовцев.

— Справитесь? — спросил Савва Ненка.

Тот кивнул:

— Справимся. Только постарайтесь, чтобы не все пятьдесят на нас ринулись.

Казаки рассмеялись — напряжение немного спало.

— По рукам, — сказал Савва и встал. — Собирайтесь, сейчас проедем несколько верст и разделимся. Вы — ждите; дайте нам время пройти лесом. По льду вы на собаках быстрее доберётесь, чем мы по сугробам.

Савва отозвал меня в сторону.

— Максим, пригляди за остяками. Они согласились, но у них плохо на душе. Не дрогнули бы в последний момент.

— Не дрогнут, — ответил я. — Им деваться некуда.

— То-то и оно. Ладно, с Богом.

Мы, как и говорили, проехали несколько верст, затем казаки выстроились в цепочку и ушли в лес, утопая в снегу. Белые полушубки сливались с покровом, и вскоре отряд скрылся между деревьями. Мы остались: восемь остяков, я и Айне на нартах, окружённые собаками.

Ненк подошёл ко мне:

— Русский, как воевать будем?

Я не совсем понял его вопрос, но ответил:

— Изо всех сил. Если мы их не победим, они нас убьют.

— Смотри, эти татары — не простые воины. Кучум в такую засаду отправит лучших.

— Мы все равно победим, — заверил я его, хотя уверенности, что все пойдет как надо, не было никакой.

Удовлетворенный моим ответом, он ушел.

— Сегодня прольется кровь, — сказала Айне, проверяя лук и колчан со стрелами.

— Все будет хорошо, — ответил я, пытаясь звучать увереннее, чем чувствовал.

Она кивнула и закрыла глаза; шепот на её языке был похож то ли на молитву, то ли на заклинание.

Прошло около трех часов. Солнце поднялось, осветив замёрзшую реку; лёд слепил глаза. Остяки закончили сборы, и Ненк дал знак к выходу.

— Помните, — сказал я им, — едем как обычно, будто ничего не знаем. Но держите оружие наготове. Появятся татары — стреляем.

Они спокойно кивнули. Несмотря на нежелание воевать с людьми Кучума, остяки были опытными воинами.

Упряжки тронулись. Собаки бежали ровно, их дыхание белыми туманами висело в морозном воздухе. Полозья нарт скрипели. Я шёл рядом с передней упряжкой, всматриваясь в перспективу поворота реки — там нас и ждали.

Ненк возглавлял караван, управляя собаками короткими командами. На лицах всех появлялось напряжение, но со стороны мы выглядели как обычные сопровождающие обоза, не подозревающие о том, что скоро предстоит бой.

Река делала плавный изгиб вправо; лес подступал к берегу — идеальное место для засады. До него оставалось около двух верст. Савва с казаками уже должны были быть на позициях.

— Ненк, — тихо сказал я, — скоро. Будь готов.

Он кивнул. Лук и стрелы лежали за его спиной.

Ещё полверсты. Лес справа стал гуще — как раз для засады. Одна из собак взвыла и прижала уши; животные чуйкой улавливали опасность.

— Близко, — прошептал Ненк.

Ну что, пора подавать сигнал? Это должен был сделать один из остяков. Они с детства умеют подражать крикам птиц и зверей.

— Приготовились, — тих сказал я.

Мы немного сбавили ход.

— Давай, — сказал я остяку, и тот дважды громко прокричал вороной.

Мы готовы. А что там Савва, на месте?

Да! Трижды раздался ответный вороний крик.

Мы продолжили путь, и тут я услышал, как засвистели арбалетные болты. Залп.

И сразу вслед за ним — татарские крики боли, ярости и страха.

Сверху, с крутого берега, покатились звуки схватки. Самого боя не было видно — деревья и обрыв закрывали всё, но слышалось отчётливо: лязг железа, русская и татарская речь, удары.

— Ждем, — сказал я остякам, уже натянувшим тетивы. — Внимательнее.

Айне стояла рядом.

В бою мы пока не участвовали, но были в пределах досягаемости татарских стрел.

Татары перекрикивались на своём — пытались сопротивляться, но внезапность удара сделала своё дело. Скорее всего, большинство из них уже мертвы. Кучумовцы прижаты к обрыву. Лес здесь реже, за деревьями особо не спрячешься, к тому же внезапность позволила каждому казаку выстрелить не один раз. Вероятно, татары даже бросались в атаку, но этим только усугубили свою ситуацию — тяжелые арбалетные болты добраться до рукопашной не позволили.

…Первый татарин сорвался с обрыва, спрыгнул на лёд, пошатнулся и побежал. За ним — второй, третий. Они рванули вниз, решив так избежать неминуемой смерти.

— Стреляй! — крикнул я.

Ненк выпустил стрелу первым: она врезалась в спину бегущему, тот рухнул и по инерции проскользил по льду.

Я вскинул арбалет, нажал спуск. Болт свистнул и ударил следующего в плечо, развернув его. Тот осел и несколько стрел остяков его добили.

С обрыва посыпались новые фигуры. Некоторые, приземлившись, поднимались с трудом — высота была большая, под три метра. Остяки засыпали их стрелами.

Сверху шум начал стихать. Татарские крики редели, а потом и вовсе прекратились.

Похоже, все закончено.

Собаки тянули привязи, скулёж резал уши — запах крови их не пугал, не то приводил в возбуждённое состояние. Остяки удерживали упряжки.

Я оглядел лёд. На нем лежал десяток татар. Кровь расползалась по белизне. Уже никто не шевелился.

Наверху показался Савва.

— Эй! Как вы? — спросил он.

— Порядок! — ответил я. — С дюжину тех, что к нам лезли, положили!

— Ладно! Мы с остальными разобрались! Ждите, спустимся!

Остяки пошли собирать свои стрелы. Как мы и договорились, все должно быть списано на нас — нам-то терять нечего, у нас война официальная.

— Смотрите, один не такой, как все, — сказал спустившийся на лед Савва.

Четверо казаков принесли тело татарина.

Его одежда была шита золотой нитью, на поясе дорогая сабля, на голове — соболья шапка с серебряной вставкой. Арбалетный болт пробил ему шею. Похоже, он погиб одним из первых и даже не успел схватиться за оружие.

— Мурза, не иначе, — присвистнул Савва. — Знатная птица нам попалась.

Он присел, вгляделся в лицо. Достаточно молодой; чёрная борода аккуратно подстрижена, черты властные, надменные даже в смерти. Из-за пазухи Савва вынул кожаный кошель, свёрток с письмом по-татарски, перстень с печатью.

— Может, из ближних к Кучуму? — предположил я.

— Похоже, — Савва повертел перстень. — Камень дорогой. Такие воины не носят.

Иван Чёрный вытащил саблю из ножен:

— Смотрите, какая сталь.

— Теперь она в его руках уже никого не погубит, — сказал я.

Савва поднялся:

— Ладно, с мёртвых спроса нет. Забираем ценное — и в путь. Кто знает, когда Кучуму станет обо всем известно и что он будет делать.

Тела обобрали быстро: сабли, отличные татарские луки, колчаны, стрелы и прочее.

— А с трупами как? — спросил я.

— Оставим, — отрезал Савва. — Земля мерзлая, копать яму уже не выйдет. Волк уберёт. Вон они какие тут ходят.

Трофеи уложили на нарты. Собаки нервно нюхали кровь, но остяки быстро их уняли короткими командами.

— Сколько до стойбища твоего народа? — спросил Савва у Айне.

— Если поспешить и не останавливаться — к вечеру придем. Лишь бы мои не подумали, что к ним враги идут.

— Верно, — кивнул Савва. — Ну, как-нибудь осторожно подойдем. Глупо будет получить стрелу от них.

Караван тронулся. За спиной остались окровавленный лёд и чёрные точки воронья, уже кружившего над местом боя. Путь шёл вверх по реке. Лёд был крепкий, собаки тянули ровно. Мы спешили. Хотелось добраться до темноты.

Солнце клонилось, мороз крепчал; на бородах и усах прихватился иней. Айне укуталась в мех, одни глаза видны.

Не пойму я ее. Так сильно переживает, что ли за своих. Раньше холода не боялась. Или все-таки еще не до конца отошла от своего одинокого перехода к нам.

Часа через три Айне кивнула.

— За поворотом наши юрты. Дым чуете?

И правда, ветер принёс слабый запах. Мы остановились на пологой поляне у берега.

— Останавливаемся, — распорядился Савва. — И пойдем к ним небольшой группой, чтоб не переполошились.

Ждать долго точно не придется, поэтому костры решили не разжигать.

Я, Айне, Савва, пара казаков и Ненк двинулись к стойбищу.

В сумерках между чумами плясали огни. По мере приближения слышались выкрики, стоны, ритмичный стук.

— Опять… — вздохнула Айне.

— Осторожнее, — сказал Савва.

Но что значит — «осторожнее»? Вытащить оружие и им встречать обезумевших людей? Для того и прибыли сюда — всех убить⁈

Из чума вышел человек — дёргаясь, словно марионетка на невидимых нитях. За ним другой, третий. Они двигались синхронно, пугающе одинаково.

А потом размышлять стало совсем некогда Из-за крайнего чума выскочил мужчина. Лицо искажено до неузнаваемости, глаза закатились, изо рта текла пена. В руке блеснул нож. Он нёсся прямо на нас, издавая нечленораздельные крики. В его движениях была страшная, нечеловеческая ловкость обезумевшего.

Глава 8

Казаки схватились за сабли, но я быстрее вытащил пистолет из-за пояса и выстрелил — не в несчастного, а вверх. Грохот выстрела прокатился над стойбищем, отражаясь от заснеженных деревьев.

Безумец замер, как вкопанный. Его глаза заморгали, словно он внезапно проснулся. В этот миг Савва прыгнул и повалил его в снег. Я бросился помогать, следом подоспели казаки. Мы заломили мужчине руки, связали ремнями.

— Что с ним, Максим? — спросил Савва, отряхивая снег с шубы.

— Злые духи вселились в людей моего рода, — ответила за меня Айне.

Я кивнул, хотя понимал, что никакие это не духи. Объяснять, что мерячение — арктическая истерия, когда люди, не нуждаясь в помощи потусторонних сил начинают бессознательно повторять движения друг друга, впадают в транс, становятся агрессивными, было некогда.

Мы подозвали весь остальной наш отряд. Похоже, тут может быть все серьёзно.

— Разделимся на группы, — скомандовал я. — По три-четыре человека. Обойдём все чумы. Осторожно — они опасны для себя и окружающих.

Мы двинулись по стойбищу. Картина была жуткой. Из одного чума доносился монотонный вой, из другого — истерический смех. Женщина сидела на снегу в одной рубахе и раскачивалась взад-вперёд, не чувствуя холода. Двое мужчин стояли друг против друга и синхронно махали руками, словно отражения в зеркале.

В большом чуме мы нашли вождя Мункачи. Старик сидел на медвежьей шкуре и раскачивался, никого не видя и бормоча что-то на остяцком языке. Его сыновья сидели рядом и повторяли его движения.

— Всех растащить! — приказал я. — Чтобы не видели друг друга! По одному в юрту!

Главный катализатор истерии — подражание. Человек видит другого, впавшего в безумие, и бессознательно начинает его копировать.

Казаки и остяки принялись за дело. Это было нелегко — некоторые больные сопротивлялись, кусались, царапались.

Айне начала готовить успокаивающий отвар из трав. Не знаю, насколько он эффективен, но пусть будет.

В одном из чумов мы столкнулись с особенно тяжёлым случаем. Молодая женщина билась в конвульсиях, её тело выгибалось дугой. Казак Митька попытался её удержать, но получил удар локтем в лицо. Прям как в тайском боксе. Почти в нокаут хрупкая дамочка отправила здоровенного Митьку. Тот взвыл от ярости, но понял, что женщина не виновата. Не она это сделала, а ее болезнь. Хорошо хоть не по зубам получил, а в лоб, на котором быстро набухала здоровенная шишка.

— Держите её за руки и ноги! — крикнул я. — Осторожно, не повредите!

Четверо казаков навалились на женщину, прижимая к земле. Она выла, как раненый зверь, глаза закатились.

— Айне, отвар! Быстро!

Шаманка принесла горячий отвар из каких-то местных трав. Савва разжал женщине челюсти деревянной ложкой, я влил немного жидкости. Она закашлялась, но проглотила.

— Теперь говорите с ней, — велел я всем. — Спокойно, монотонно. Не важно что, главное — ровным голосом.

Митька, задумчиво потирая лоб, начал:

— Тихо, тихо, женка… Всё хорошо будет… Вот увидишь, пройдёт это… У меня матушка на Волге живёт, тоже травами лечит…

Его товарищ подхватил:

— А у меня жена Марьюшка осталась. Красавица, каких мало. Ждёт меня, поди…

Не думаю, что остячка знала русский, но все равно она постепенно успокаивалась. Судороги становились реже, дыхание выравнивалось. Через полчаса она обмякла, впав в глубокий сон.

В соседнем чуме был мальчик лет двенадцати. Он сидел в углу и раскачивался, ударяясь головой о деревянный столб. На лбу уже была кровь.

— Федька, тащи что-нибудь мягкое сюда! — крикнул я.

Казак принёс шкуру, мы скрутили ее и подложили между головой ребёнка и стеной. Я сел рядом, обнял мальчика за плечи, начал раскачиваться вместе с ним, но мягче, медленнее, постепенно навязывал свой ритм.

— Вот так, хорошо, — бормотал я. — Спокойно, парень. Всё пройдёт. Вот увидишь, всё будет хорошо…

Айне опять принесла отвар. Мальчик сначала отворачивался, но я продолжал говорить:

— Это от твоей тёти Айне. Она сварила специально для тебя. Вкусный чай, тёплый. Попробуй немного…

Капля за каплей, ложка за ложкой — и вот уже полчашки выпито. Мальчик перестал биться головой, только тихо всхлипывал.

Особенно тяжело было с пожилым охотником. Он забился под нары и рычал, как зверь, когда кто-то приближался. В руке сжимал охотничий нож.

— Не лезьте к нему, — предупредил я казаков. — Сейчас попробуем по-другому.

Я лёг на пол в трёх шагах от него и тоже начал тихо рычать, подражая его звукам. Остяк замолчал, уставился на меня. Я продолжал рычать, потом начал напевать остяцкую песню, которую слышал во время пути сюда. Не знал слов, просто мычал мелодию, насколько хватало моих вокальных данных (они, признаюсь, напрочь отсутствовали).

Охотник выполз из-под нар, сел, всё ещё сжимая нож. Айне тихо подошла сзади, начала петь ту же песню, но со словами. Охотник узнал её, его глаза прояснились. Нож выпал из разжавшихся пальцев.

— Пить, — прохрипел он по-остяцки, но я понял его.

Савва протянул чай, но руки охотника тряслись так сильно, что он не мог удержать чашку. Пришлось поить его, как ребёнка.

В большом чуме юноша лет шестнадцати боролся сразу с тремя казаками. Сила у него была нечеловеческая — такое бывает при припадках.

— Не душите его! — крикнул я. — Степан, сядь ему на ноги! Михайло — руки держи, но не выворачивай!

Пока они удерживали юношу, я массировал ему виски, приговаривая:

— Всё хорошо, парень. Отец твой рядом, уже в себя пришёл. Ждёт тебя. Мать твоя тоже ждёт. Слышишь? Твоя мать зовёт тебя…

Айне перевела мои слова на остяцкий, добавила что-то своё. Юноша перестал вырываться, захрипел. Мы влили ему отвар, потом ещё. Он закашлялся, выплюнул часть, но что-то проглотил.

— Укутать его потеплее и держать, — велел я. — По очереди, меняйтесь каждые полчаса. И говорите с ним, всё время говорите.

Казаки ворчали, но делали, что велено. Удивительно — эти суровые воины, привыкшие решать всё саблей, часами сидели с больными, уговаривали их, как малых детей.

Старая женщина в дальнем чуме не билась в судорогах — она просто сидела и монотонно выла. Этот вой действовал на нервы хуже любых криков.

— Бабушка, — я сел напротив неё. — Послушай меня, бабушка.

Она не реагировала. Тогда я начал выть вместе с ней — сначала тихо, потом громче. Потом начал менять тон, превращая вой в напев. Женщина замолчала, прислушиваясь. Я замолчал, и она тоже молчала.

Савва принёс бубен из саней Айне. Я начал тихонько бить в него, задавая ритм. Женщина закачалась в такт. Айне подсела к ней, взяла за руки, начала растирать ладони, что-то приговаривая на своём языке.

Через час старуха заплакала — тихо, по-человечески. Это были уже не безумные рыдания, а обычные слёзы. Мы напоили её чаем, укутали в меха.

Особо буйных нескольких человек пришлось связать. Но и с ними мы не оставляли попыток. Казак Прохор сидел возле связанного мужчины и рассказывал ему о своей деревне под Вологдой:

— … А по весне как разольётся наша речка! Рыбы столько, что руками ловить можно. Карась, щука, окунь. Мы с батей сети ставили…

Мужчина постепенно переставал дёргаться, начинал прислушиваться. Когда он успокаивался, мы развязывали ему руки, давали чай, кормили.

Работа заняла несколько часов. К вечеру мы разместили всех членов рода по отдельности. Некоторые уже начали приходить в себя — сначала появлялось удивление в глазах, потом стыд и страх.

— Савва, пусть твои люди разведут костры в каждой юрте. И отвар, много горячего отвара! Пусть Айне достает все из своих запасов!

— А если они не станут пить?

— Заставим. Айне, у вас есть можжевельник?

Шаманка кивнула и побежала к своим саням. Мы разожгли костер, и вскоре едкий, но успокаивающий дым можжевельника поплыл по стойбищу.

Молодая женщина, которую мы нашли полуголой на снегу, очнулась первой. Она заплакала, увидев Айне, и что-то быстро заговорила на своём языке.

— Говорит, не помнит ничего, — перевела шаманка. — Последнее — как дети начали кричать и биться. Потом тьма.

Вождь Мункачи пришёл быстро. Старик долго сидел молча, потом поблагодарил меня поклоном. Его руки дрожали, когда он пил отвар.

— Три дня это длилось, — сказал он через Айне. — Началось с молодых охотников. Они вернулись с промысла и начали дёргаться. Потом это перешло на женщин, детей. Я думал, справлюсь, но…

Ночь выдалась тревожной. Некоторые больные снова впадали в припадки, приходилось их успокаивать, давать чай, жечь можжевельник. Я не спал, обходил чумы, проверяя состояние людей.

Снова начала биться молодая женщина. Казаки уже знали, что делать — держали осторожно, говорили спокойно, вливали отвар. Митька даже песню запел — нескладную, но от души.

Около полуночи раздался волчий вой. Сначала один голос, потом к нему присоединились другие. Стая была близко, может быть, в полуверсте от стойбища. Собаки заволновались, начали лаять.

— Волки чуют слабость, — сказала Айне, подойдя ко мне. — Когда все началось, собаки племени разбежались. Некому было их кормить. Волки знают, что мы беззащитны.

— Были беззащитны, — поправил я, проверяя заряд пистолета. — Поставь казаков по периметру, Савва. Пусть поддерживают костры.

Всю ночь волки кружили вокруг стойбища, но не решались напасть. Огни костров и покрикивание казаков держали их на расстоянии. К утру вой стих — хищники ушли.

С рассветом я обошёл чумы. Картина была обнадёживающей — большинство остяков пришли в себя. Они были слабы, измучены, но безумие отступило. Некоторые не помнили ничего из последних дней, другие рассказывали об ужасных видениях.

Собаки начали возвращаться, привлечённые запахом еды. Остяки кормили их мороженой рыбой, и животные постепенно собирались у чумов, виляя хвостами.

Вождь Мункачи собрал совет старейшин. Они долго совещались, потом вышли к нам.

— Русские казаки спасли наш род, — сказал вождь через Айне. — Мы в долгу перед вами.

Я покачал головой:

— Мы помогли, как могли. Но будьте осторожны — эта болезнь может вернуться. Если кто-то начнёт вести себя странно, сразу изолируйте его от остальных.

Савва похлопал меня по плечу:

— Хорошо сработали, Максим. Атаман будет доволен.

Мы решили на какое-то время остаться в стойбище, помогая остякам восстановить быт. Собаки вернулись почти все, только несколько, видимо, стали добычей волков. Люди постепенно набирались сил, хотя некоторые всё ещё вздрагивали от резких звуков.

…Заснуть я долго не мог. Перед глазами стояли лица обезумевших людей, их дикие крики. Но вспоминал я и другое — как грубые казаки часами сидели с больными, успокаивая их, как дети. Как они пели им песни, рассказывали о своих деревнях, держали за руки. В эти моменты не было разницы — русские, остяки… Просто люди помогали людям.

На следующий день я стоял у края стойбища, глядя на заснеженную тайгу. Утреннее солнце едва пробивалось сквозь серую пелену облаков. В чумах за моей спиной постепенно просыпалась жизнь — слышались голоса, плач ребёнка, лай собак. Род Айне оправлялся от кошмара последних дней, но меня не покидало тяжёлое чувство.

Мы победили приступ. Временно. Я слишком хорошо понимал природу этой болезни, чтобы обольщаться. Арктическая истерия, мерячение — называй как хочешь, суть одна. Это не злые духи, как думают остяки, и не проклятие. Это следствие жизни на грани выживания.

Я прошёлся по стойбищу, присматриваясь к людям. Вот женщина выносит из чума посуду — руки дрожат, движения неуверенные. Старый охотник сидит у входа в своё жилище, смотрит в одну точку — ещё не оправился от вчерашнего. Дети жмутся к матерям, боятся отойти даже на шаг.

В голове крутились невесёлые мысли. Изоляция — вот первая причина. Этот род живёт слишком далеко от других поселений, месяцами не видит новых лиц. Люди варятся в собственном соку, любое нервное напряжение мгновенно передаётся от одного к другому, как искра по сухому хворосту.

Питание — вторая беда. Я заглянул в несколько чумов, проверил запасы. Вяленая рыба, немного оленины, сушёные ягоды. Никаких овощей, мало жира. Зимой здесь невозможно получить свежее мясо в достатке — олени откочевали южнее, охота скудная. Цинга, пеллагра, другие болезни от недостатка витаминов — всё это ослабляет не только тело, но и разум.

А теперь, после нескольких приступов подряд, нервная система этих людей расшатана окончательно. Они как натянутая струна — достаточно малейшего толчка, и всё начнётся снова. Один закричит от дурного сна, другие подхватят, и вот уже вся деревня бьётся в конвульсиях.

Я остановился у чума вождя Мункачи. Старик сидел на пороге, кутаясь в оленью парку.

— Как ты? — спросил я. Остяк немного говорил по-русски и вообще производил впечатление очень неглупого человека.

Он посмотрел на меня усталыми глазами:

— Плохо. Очень плохо.

Мункачи знал. Понимал не хуже меня, что спасение временное.

К полудню казаки раздали остякам часть наших припасов — муку, соль, сушёное мясо. Люди оживились, в глазах появилась надежда. Но что потом? Через неделю-две съедят всё, и снова останутся со своей вяленой рыбой и страхом перед новым приступом.

Я сел на поваленное дерево. Мысли путались, не находя решения.

Подошёл Савва Болдырев, сел рядом. Молчал долго, потом заговорил:

— Ну сейчас мы их спасли, а что дальше будет, когда мы уйдём? То же самое?

Я развёл руками. Что я мог ответить? Правда была горькой — да, то же самое. Может, через месяц, может, через два, но приступы вернутся.

— Слышал я про такое, — продолжал Савва. — Целая деревня поморов с ума сходила каждую зиму. Кричали, бились, друг друга не узнавали. К весне отпускало, а на следующую зиму — снова. Пока совсем не вымерли или не ушли.

— У поморов хоть рыба всегда есть, — возразил я. — А здесь и её почти нет. Река бедная, летом ещё ловится кое-что, а зимой…

Савва покачал головой:

— Не в рыбе дело, Максим. Ты сам знаешь. Страх их губит. Боятся они этой хвори пуще смерти. И от страха она и приходит снова.

Он был прав. Порочный круг — страх вызывает истерию, истерия усиливает страх. И так до полного истощения, пока последний человек не упадёт без сил.

После полудня ко мне подошла Айне. Села на снег рядом с моим пнём, долго молчала. Потом заговорила, медленно подбирая слова:

— Вы уйдёте, — закончила она за меня. — Уйдёте, и всё начнётся снова. Я видела это в видениях. Мой род исчезнет, как снег весной.

В её голосе не было истерики, только глухая тоска. Она знала правду и смирилась с ней.

— Почему именно ваш род? — спросил я. — У других остяков тоже бывает такое?

— Бывает. Но не так. Наверное, мы прокляты. Давно, ещё при моей бабке, наш род поссорился с соседями. Была большая война, много крови. С тех пор мы живём одни, никто не приходит к нам, мы не ходим к другим. И болезнь пришла.

Изоляция. Я кивнул — всё сходилось.

— А если попробовать помириться? Наладить связи с соседними родами?

Айне покачала головой:

— Они боятся нас. Говорят, мы бешеные, наша болезнь может перейти к ним. Никто не возьмёт жену из нашего рода, никто не отдаст свою дочь нашим мужчинам.

Генетическое вырождение вдобавок ко всему. Близкородственные браки на протяжении поколений. Это тоже ослабляет и тело, и разум.

— Я думаю, — сказал я, оставил шаманку и пошел между юрт.

…Вечером я собрал казаков. Эдакий малый круг нашей экспедиции.

— Что будем делать? — спросил я. — Болезнь вернется, когда мы уйдем.

— Не наша это забота, — сказал Митька. — Мы что, нянек им приставить должны?

— Они язычники, — добавил Прохор. — Может, это божья кара за их поганые обряды?

Но были и другие голоса.

— Люди как люди, — возразил Степан. — Дети у них, бабы. Разве виноваты они, что хворь такая?

Федька, самый молодой из казаков, предложил:

— А что если учить их нашим способам? Огороды там, скотину держать?

Я покачал головой:

— Земля здесь скудная. Ничего не вырастет. И скотина зимой не выживет без запасов корма, а где его взять?

Решения так и не нашлось.

Ночью я не спал. Ходил по стойбищу, проверял больных. В одном из чумов молодая мать укачивала ребёнка, напевая колыбельную. В её голосе слышалась тревога — она боялась, что дитя тоже заболеет.

У костра сидел старый остяк — не из рода Айне, он пришёл с нами. Я подсел к нему.

— Что думаешь об этой болезни, дед?

Он долго молчал, потом сказал:

— Духи земли отвернулись от этого рода. Они одиноки, как волк, отбившийся от стаи. А одинокий волк погибает.

— И что же делать?

— Найти новую стаю или умереть.

…К утру у меня начал формироваться план. Рискованный, спорный, но…

Я нашёл Савву у костра. Он сидел и монотонно точил саблю. Эдакая казацкая медитация, иначе не назовешь.

— Савва, нужно поговорить.

Он отложил оружие, кивнул на бревно рядом. Я сел, собираясь с мыслями.

— Есть только один выход — переселить их в Кашлык.

Савва присвистнул:

— Это ты серьёзно? Целый род?

— А что ещё? Ты сам видишь — здесь они обречены. В Кашлыке хоть под присмотром будут, питание наладим, с другими людьми общаться станут. Изоляция — главная причина беды.

Болдырев почесал бороду, размышляя.

— Дело говоришь. Но как это устроить? Тут человек семьдесят, если не больше. Где их размещать? Чем кормить?

— Придумаем. В Кашлыке места уже немного, но оно есть. Мужчины будут промышлять рыбу, пушнину. Женщины могут помогать с выделкой шкур, шитьём. Работа найдётся.

— Я не против, — медленно сказал Савва. — Люди работящие, лишними не будут. Но что скажет Ермак? Как-то надо с ним поговорить. Он такие дела, не обдумав, не решает.

Это была правда. Атаман Ермак — человек осторожный, каждый шаг просчитывает. Привести целый род остяков без его ведома — это может плохо кончиться.

— А если послать гонца? — предложил я.

Савва покачал головой:

— Пока доедет, пока обратно — две недели минимум. И дорога опасная. Татары, волки, метели…

— Без нас они снова в припадки впадут. А потом их еще и волки в том состоянии сожрут.

— Да понятно… — вздохнул Савва. — А припасов хватит? Зима долгая.

Этот вопрос меня тоже беспокоил. Запасы в Кашлыке не безграничны. Но выбора не было.

— Мужчины сразу на промысел пойдут. Рыбы в Иртыше много.

Савва встал, прошёлся туда-сюда.

— А что скажут соседи — вогулы и остяки из других родов? Они же этих боятся, как прокажённых. Говорят, заразное.

— Объясним, что не заразное. Что от голода и одиночества эта хворь.

— Ты объяснишь, а они послушают? — усмехнулся Савва. — У них свои шаманы, свои приметы. Скажут — русские привели бешеных, теперь все заболеем.

Я поднялся, посмотрел ему в глаза:

— Савва, нет времени советоваться. Либо мы их сейчас забираем, либо весной их можно будет всех хоронить.

Он долго молчал, потом кивнул:

— Ладно. Но если Ермак спросит — ты решение принимал.

— Согласен. Отвечу за всё.

— Тогда поговори с ними. Узнай, согласны ли вообще ехать.

Я нашёл Айне у чума вождя. Она помогала старой женщине готовить похлёбку. Увидев меня, отошла в сторону.

— Айне, мне нужно поговорить с тобой и вождём. Это важно.

Она кивнула, позвала Мункачи. Он вышел из чума, опираясь на посох. Мы отошли подальше от любопытных ушей.

— Я думал всю ночь, — начал я. — Есть только один способ спасти ваш род. Переехать в Кашлык.

Мункачи нахмурился.

— Спасибо, но… Что будет с могилами предков? Кто будет за ними ухаживать?

— Можно приезжать сюда иногда, проводить обряды. И духи предков поймут — вы уходите не по своей воле, а чтобы спасти детей и внуков.

— Другие роды не примут нас. Будут гнать, как больных собак.

— В Кашлыке власть русского царя. Там все равны перед законом — татары, остяки, вогулы, русские. Никто не посмеет вас обидеть.

Это было, конечно, высокопарной фразой, но не совсем ложью. Ермак действительно строго следил за порядком, не позволял притеснять мирных инородцев. И из чувства справедливости, и исходя из политических соображений.

Мункачи посмотрел на Айне, она кивнула. Потом вождь грустно сказал:

— Если остаться — смерть. Если уйти — может, жизнь. Мы поедем.

— Мудрое решение, вождь. Но нужно убедить твой народ. Не все захотят оставить родные места.

Айне покачала головой:

— Они пойдут. После того, что случилось, они боятся оставаться здесь больше, чем уходить. Злые духи завладели этим местом.

— Когда можете собраться?

Мункачи подумал:

— День или два. Нужно собрать вещи, разобрать чумы, подготовить нарты. У нас есть свои сани, свои собаки.

— Хорошо. Если надо, мы поможем. Савва выделит людей.

Вождь, пошёл к своему чуму. Айне задержалась.

— Максим… ты рискуешь. Если твой атаман не одобрит…

— Одобрит, — сказал я увереннее, чем чувствовал. — Ермак умный человек. Он поймёт.

Она посмотрела мне в глаза:

— Ты делаешь это не для выгоды. Почему?

Я пожал плечами:

— Не могу смотреть, как люди гибнут. Любые люди. И потом… мы пришли в эти земли не только за пушниной.

— Красивые слова. Надеюсь, они не останутся только словами.

Она ушла, а я остался стоять, глядя на суетящихся остяков. Весть о переезде уже разнеслась по стойбищу. Женщины плакали, мужчины хмурились, дети испуганно жались к матерям. Но никто не протестовал. Айне была права — страх перед новыми припадками оказался сильнее привязанности к родной земле.

Савва подошёл, встал рядом:

— Приказывай, что делать. Раз решился, надо действовать быстро.

— Выдели пять человек помогать с разбором чумов. Пусть остяки проверят нарты. И собак накормить как следует, дорога неблизкая, хотя они это и сами знают.

— Сделаю. А ты?

— Я составлю список — сколько людей. Чтоб Ермак знал.

Савва усмехнулся:

— Всё-таки опасаешься, что он будет против?

— Я уверен, что он поймет.

Работа закипела. Казаки и остяки трудились бок о бок, разбирая чумы, увязывая пожитки. Я ходил с берестяной грамотой, записывал: восемнадцать семей, семьдесят три человека, из них девятнадцать детей. Собаки, нарты, утварь, запасы вяленой рыбы и мяса.

К вечеру Мункачи собрал род у большого костра. Говорил долго, указывая то на меня, то на юг, где лежал Кашлык. Люди слушали молча, лишь изредка кто-то всхлипывал.

Потом встала старая женщина. Начала петь протяжную песню. Айне перевела мне шёпотом:

— Прощальная песнь земле предков. Просит духов не гневаться, обещает, что род вернётся, когда минует беда.

Песня была печальной, но в ней звучала и надежда. Остяки подхватили припев, их голоса слились в единый хор.

Я отошёл в сторону, чтобы не мешать. Это был их момент, их прощание. А завтра начнётся новая глава в истории рода Айне. Будут ли счастливы они в Кашлыке? Примут ли их другие? Не знаю. Но здесь у них не было никаких шансов.

Савва нашёл меня у края стойбища:

— Всё готово. Завтра с рассветом выступаем. Дай бог, за четыре дня дойдём.

— Дай бог, — повторил я.

Мы стояли молча, глядя на догорающий закат. Где-то там, за тайгой и снегами, ждал Кашлык. Примет ли он беженцев? Время покажет.

Глава 9

Морозный ветер хлестал по лицу, когда я вывел нашу колонну на последний участок пути. Позади остались дни тяжелейшего перехода по заледеневшей реке. Собачьи упряжки были перегружены и едва тащились. Семьдесят с лишним душ — мужчины, старики, женщины, дети.

У Саввы Болдырева к концу пути задергался левый глаз. И от постоянной суеты, и от непонимания, как нас встретят в Кашлыке. Я ему много раз говорил, что беру всю ответственность на себя, но он все равно переживал. И за успех этого предприятия (Савва был согласен, что остяков надо перевозить), ну и все-таки не хотел конфликта с Ермаком и другими по приезду.

— Эх, Максим, вот это мы придумали, — вздыхал он, оглядываясь на растянувшуюся позади вереницу упряжек. — Нарушили наши законы. Не посоветовались. Даже Ермак сам бы не стал один принимать решение, собрал бы круг.

— А что делать, Савва? — устало ответил я. — Уже разговаривали об этом много раз, и ты опять начинаешь. Оставить их там — значит обречь на верную смерть. Ты же все видел своими глазами.

Сотник почесал щеку и поправил саблю на поясе.

— Видел, не слепой. Но атаман приказал разведать да помочь, чем можем. А не весь род в Кашлык тащить! Про это разговора не было! Ох, начнется по приезду! Скажут, что у нас самих еды до весны едва хватит, а тут семьдесят лишних ртов!

— Успокойся, — ответил я. — Все будет хорошо. Рабочие руки лишними не будут. Мужчины будут охотиться, рыбачить. Женщины шить умеют, готовить. А главное — покажем местным, что русские не бросают в беде даже язычников. Это важнее, чем ты думаешь!

Болдырев покачал головой и отошел. С такими разговорами подходил ко мне только он, но я видел, что и остальные приняли мое решение, мягко говоря, с недоверием. И казаки, остяки-каюры. Казаки — из-за того, что в переполненном Кашлыке появятся новые люди, а остяки — что придется как-то делить теперь охотничьи земли с новоприбывшими, и как это все будет выглядеть, непонятно.

В общем, куда ни кинь — всюду клин, как говорит пословица.

…Когда впереди показались деревянные стены Кашлыка, я поднял руку и прокричал, останавливая колонну. Иртыш ко дню нашего возвращения здесь замерз настолько, что на реке можно было поставить целый танковый батальон (шучу). Ветер стих, дым из труб поднимался прямыми столбами в морозном воздухе.

— Располагайтесь здесь, на льду, — приказал я старшему из остяков-каюров. — Делайте временный лагерь, пока мы будем разговаривать и думать, что дальше. Савва, пошли к атаману!

Болдырев криво усмехнулся:

— Да уж, пойдем. Надеюсь, хоть кнутами за привоз в город целого племени не заработаем!

— Скажешь, что это я решил.

— Эээ, нет, я так не могу, — возразил Савва. — Что в бою, что перед атаманом товарища не брошу!

Мы оставили казаков присматривать за племенем и двинулись к воротам.

На берегу уже стоял народ — весть о том, что к городу прибыла куча людей, разнеслась мгновенно. Опасений не было — ясно, что не враги. Все узнали и своих казаков, увидали и меня, и Савву, но что в целом происходит, людям было понятно не очень.

Точнее, совсем непонятно.

Ермак, Мещеряк, Иван Кольцо, Лиходеев и прочие стояли здесь же.

Причем, довольно мрачные. Как говорил сатирик, «смотрели искоса, низко голову наклоня».

Судя по всему, тоже мало что понимали.

— Кто это? — воскликнул Ермак, не поздоровавшись.

— Племя остяков, — вздохнул я. — Привез их сюда. Там им было не выжить.

Ермак внимательно посмотрел на меня. Взгляд был, как говорится, очень выразительный.

— Да уж, — сухо сказал он. — Пойдем в избу разговаривать.

Мы вошли во двор. Кашлык зимой выглядел сурово — почерневшие от времени бревна стен, дым из труб, снег, утоптанный сотнями ног. Люди выглядывали из изб, занимались обычными делами, из конюшен доносилось ржание лошадей. Город жил своей жизнью, и мне предстояло эту жизнь существенно усложнить.

Мы все зашли в «избу для совещаний».

Ермак сел на лавку, снова посмотрел на меня, и его брови сошлись на переносице. Нехороший, наверное, знак.

Причем не наверное, а точно.

— Говори.

— Я привез весь род шаманки Айне в Кашлык. Семьдесят с лишним человек. Они сейчас на льду Иртыша ждут твоего решения.

Савва за моей спиной переминался с ноги на ногу.

Ермак медленно встал из-за стола. Он был немного ниже меня ростом, но сейчас казалось, что он возвышается надо мной, как скала.

— Семьдесят душ привел без спросу? — голос его был опасно тих. — Ты в уме ли, Максим?

Мещеряк хмыкнул:

— Максим, ты хоть понимаешь, чем нас всех подставил? У нас еды не так много! На семьдесят ртов лишних не рассчитывали.

— Они не нахлебники, — возразил я. — Среди них опытные охотники и воины. Женщины станут тоже работать. Дети подрастут — будут помогать. А главное — своим поступком мы покажем местным народам, что русские пришли не только воевать, но и помогать в беде. И что было делать, атаман? До их стойбища, считай, десять дней пути. Вернуться за разрешением а потом поехать снова назад — ползимы только и будем раскатывать. Отправить гонца — опасно, по дороге нас ждала татарская засада, чудом отбились, никого не потеряли. Так это нас много, а одинокого казака или бы татары убили, или волки съели. Здоровенные по лесу ходят!

— И ты решил, что Кашлык всех прокормит, — кивнул Ермак. — Хотя сам с Тихоном подсчитывал, сколько у нас еды.

— Прокормит, если правильно распорядиться, — твердо ответил я. — Мужчины, как обустроятся, пойдут на охоту и на рыбалку — вот и еда. Рыба с Иртыша никуда не ушла — только проруби делать и ловить ее.

Атаман отвернулся и подошел к узкому оконцу. Долго смотрел на заснеженный двор, скрестив на груди руки.

— Малый круг собирать будем, — наконец произнес он. — Пусть казаки решают. А ты, Максим, будешь объяснять, что к чему.

…Через полчаса в избе собралось человек десять. Сидели, разговаривали, что-то обсуждали, резко замолчав, когда Ермак поднял руку.

— Братья казаки! Максим привел к стенам Кашлыка целое остяцкое племя. Семьдесят с лишним душ. Без моего ведома и дозволения. Говорит — от смерти спасал. Слушаем его, а после решать будем.

Я вышел в центр круга. Лица казаков были хмурые, настороженные. Начал говорить, стараясь не упустить ничего важного. Рассказал про мерячение, про голод, про то, что видел в стойбище.

Первым выступил сотник Гаврила Ильин.

— Нечего нам тут лишних кормильцев заводить! В Кашлыке места и так мало, в тесноте живем. А тут еще семьдесят язычников! Да они нас самих объедят к весне!

Его поддержал другой сотник, Иван Гроза.

— И потом, кто знает эту хворь ихнюю? Вдруг на наших перекинется? Начнем тут все дергаться да чужие слова повторять, как бесноватые!

Я поднял руку, прося слова:

— Мерячение — не зараза, братья. Это от одиночества долгого происходит, от голода, от страха. Когда люди месяцами в тайге сидят, друг с другом почти не говорят, вот и начинается. В Кашлыке, среди людей, при нормальной пище — не будет ничего такого.

— А откуда ты знаешь? — спросил Гаврила. — Может, духи злые их попутали?

— Духи тут ни при чем, — твердо ответил я. — Я слышал о таком и раньше. В большом поселении, в Кашлыке, этого не случится. В одиночестве разум мутится. Но стоит изменить условия жизни — и болезнь отступает.

— Все равно неправильно это, — проворчал еще один сотник, Иван Алексеев. — Нас царь-батюшка послал Сибирь покорять, а не спасением язычников заниматься.

— А разве не написано в Писании — накорми алчущего, напои жаждущего? — возразил отец Игнатий, который тоже присутствовал на кругу. — Мы же христиане, не можем людей на смерть бросить.

— Они же нехристи, идолопоклонники! — крикнул Гаврила.

— И что с того? — ответил Игнатий. — Может, увидев нашу доброту, и ко Христу обратятся со временем. А так — какой с нас спрос перед Богом будет, если дадим погибнуть целому роду? Не по-христиански это — людей в беде бросать. Да, язычники они, но души-то живые. Господь нам в грех вменит, если помереть им дадим. А что до еды — так весна придет, отработают. А то и раньше. Остяки — народ работящий, не хуже нас трудятся. А в умении в этих краях охотиться даже лучше, опытнее.

Спор разгорался все жарче. Одни говорили о нехватке припасов, другие — о том, что лишние рабочие руки не помешают при подготовке к весенним схваткам с татарами. Кто-то опасался недовольства местных остяков и вогулов, на чьи охотничьи угодья пойдут за зверем поселенцы.

— С соседними родами можно договориться, — сказал я. — Выделить новым людям участки для охоты, установить правила.

— А что если другие роды тоже захотят под наши стены? — спросил Гаврила. — Всех принимать будем?

— Каждый случай отдельно рассматривать надо, — ответил Ермак, который до сих пор молчал. — Но Максим прав в одном — если мы покажем себя не только воинами, но и защитниками, местные народы скорее примут нашу власть. Страхом людей долго не удержишь, нужно и уважение заслужить.

Затем продолжил.

— Хватит спорить. К голосованию приступаем. Кто за то, чтобы пустить остяков в Кашлык — скажите.

Раздались голоса.

— Пустить! Пусть живут! Примем их!

— Кто против? — спросил Ермак.

Против было несколько человек, но гораздо меньше.

Отлично! У меня все получилось! Я смог убедить людей. Остяки спасены.

Атаман обвел всех тяжелым взглядом:

— Решение принято. Остяков пускаем. Но! — он повернулся ко мне. — Ты, Максим, за них головой отвечаешь. Случись что — с тебя первого спрос.

Я поклонился:

— Принимаю, атаман.

— Тихон! — сказал Ермак старосте. — Найди место для юрт. Пусть в восточной части ставятся, наверное. И смотрите, чтоб не ходили, где попало. В острог никого не пускать.

Староста кивнул:

— Сделаю, Тимофеич. Место найдется.

— А ты, Савва, — Ермак повернулся к Болдыреву, — проследи, чтобы порядок был при вселении.

Савва выпрямился:

— Будет исполнено, атаман!

Когда круг стал расходиться, ко мне подошел Ермак.

— Ты, Максим, больше так не делай. Сам эти вопросы не решай. Последний раз такое чтоб было. Понял?

— Понял, Ермак Тимофеич.

Он хмыкнул:

— Будем надеяться, чтоб остяки твои и впрямь пользу принесли. А то люди тебе этого не простят, если лишние рты просто так кормить придется.

Атаман развернулся и ушел, оставив меня стоять посреди опустевшей избы. Савва подошел и хлопнул по плечу.

— Все хорошо! Я ж говорил тебе, что так будет!

Я засмеялся.

— Ты как раз говорил, что все будет наоборот!

— Это я шутил, — тоже засмеялся Савва. — Пошли к остякам, говорить о решении атамана.

…Мы вернулись к реке, где терпеливо ждал наш обоз. Остяки сидели на нартах, кутаясь в меховые одежды. Дети прижимались к матерям, мужчины угрюмо смотрели на стены Кашлыка. Айне стояла отдельно, ее расшитая бисером парка развевалась на ветру.

— Что решили? — спросила она.

— Добро пожаловать в Кашлык, — ответил я. — Ваш род будет жить под защитой казачьих стен.

По толпе остяков прокатился вздох облегчения. Женщины заплакали, мужчины расправили плечи. Вождь что-то долго говорил на своем языке, и хотя я не понимал слов, по интонации было ясно — он благодарит духов за спасение.

— Вперед! — скомандовал я. — Заводи упряжки в ворота!

Собачьи упряжки тронулись с места, полозья заскрипели по утоптанному снегу. Казаки выстроились по обе стороны, провожая необычный караван. Из ворот Кашлыка высыпали зеваки.

Тихон уже ждал нас у южной стены, показывая рукой на расчищенную площадку.

— Вот здесь пусть становятся. Дров принести велю, а там уж сами обустраивайтесь.

Остяки принялись разгружать нарты, доставать свернутые чумы и юрты. Работа закипела — мужчины устанавливали жерди, женщины натягивали стены из оленьих шкур. Дети носились вокруг, радуясь концу долгого пути.

Я стоял в стороне, наблюдая за этой картиной.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая снег в розовые тона. Над новым стойбищем поднимался дым первых костров. Айне подошла ко мне, сняла с шеи амулет из клыка медведя.

— Это тебе. За спасение моего народа.

— Не нужно, Айне. Я сделал то, что должен был.

— Возьми, — настояла она. — Духи будут хранить тебя.

Я принял амулет, спрятал под рубаху. Носить его, наверное, рядом с крестом будет неправильно, но отказать Айне я не мог.

…На следующий день после размещения остяков я занялся следующим вопросом, более связанным с моей инженерной деятельностью. Еще перед походом, обнаружив среди вещей Айне кремень потрясающих свойств, я спросил, где она такой взяла.

Оказалось, что залежи совсем недалеко от стойбища остяков, и через некоторое время сходили к нему. Когда я увидел эти кремни, сердце екнуло — такого качества камня я не встречал ни в Кашлыке, ни в окрестностях.

— Савва, — позвал я сотника, — глянь-ка сюда!

Болдырев подошел, взял протянутый мной серо-черный камень с острыми краями.

— А чего ты так развеселился?

— Попробуй искру высечь.

Савва достал огниво, чиркнул — сноп ярких искр брызнул с первого раза. Сотник удивленно присвистнул:

— Ого! Да это ж… Наши кремни рядом не лежали!

…Мы работали весь день. Остяки показали нам выходы породы — кремень залегал пластами между известняком, и добыть его было не так сложно. К вечеру на нартах лежало около шестидесяти пудов отборного кремня.

— Максим, ты чего удумал? — спросил Савва, глядя на груженые сани. — Это ж столько камней! На кой они нам в таком количестве?

— Увидишь, — уклончиво ответил я. — Потом скажу

Теперь, в Кашлыке, мы перетаскивали тюки с кремнем в острог. Ермак вышел посмотреть, что за суета.

— Что за камни такие, что ты их как золото стережешь? — спросил атаман.

Я взял несколько кусков и продемонстрировал:

— Смотри, Ермак Тимофеич.

Первый удар огнивом — целый фонтан искр. Второй — то же самое. Я высекал искры раз за разом, и каждый раз получался мощный сноп.

— Сравни с нашими кремнями, — предложил я.

Ермак взял обычный кремень из кармана, чиркнул — искры были, но слабые, и не с первого раза, кремень крошился. Атаман задумчиво покрутил в руках остяцкий камень.

— Хорош кремень. Для огнива самое то. Но зачем столько?

Я глубоко вздохнул. Момент был важный.

— Атаман, эти кремни — наш шанс перевооружиться. Смотри, какие искры дают! Если сделать замок, как в Европе, можно фитильные ружья на кремневые поменять. А это совсем другое дело — не надо фитиль жечь, в дождь стрелять можно, скорость стрельбы выше. От удара искра будет вылетать и порох поджигать.

Стоявший рядом Иван Кольцо присвистнул:

— Кремневые ружья? Это ж… Слыхал я о таких, у немцев видел. Но там мастера особые нужны, замки эти делать.

— Мы не глупее немцев, сами сделаем. Раньше не делали, потому что кремней хороших не было. А теперь они есть. Лучшего качества не сыщешь.

Ермак молчал, разглядывая камень. Наконец произнес:

— Пороха у нас почти не осталось. Пока серу не найдем, все твои кремневые ружья — просто железки.

— Найдем серу, атаман. Обязательно найдем. Не может ее здесь не быть. Весной разведаем. А пока можно начать готовиться — кремни обрабатывать, замки проектировать, мастеров обучать.

— Ладно, — кивнул Ермак. — Складывай свои камни. Только смотри, чтобы сохранность была. Если правда такие ценные — пусть под охраной лежат.

Мы перенесли весь кремень на склад, сложили аккуратно, накрыли рогожей. Я еще раз проверил несколько образцов — искра была отличная, яркая, горячая. Руки чесались немедленно начать делать первый кремневый замок, но я понимал — спешить нельзя.

…За окном выла метель. Зима набирала силу, и до весны было очень далеко. Но я смотрел на кремни и видел будущее — ряды казаков с кремневыми ружьями, залпы без фитильного дыма, возможность вести огонь в любую погоду. Да, предстояло решить множество проблем — найти серу, наладить производство пороха, научиться быстро делать замки, переделать имеющиеся ружья или сделать новые. В условиях Сибири, без нормальных инструментов и материалов, это казалось почти невозможным.

Но тонна отличного кремня лежала теперь в остроге. Первый и, возможно, самый важный шаг был сделан. Завтра начну делать эскизы замка, прикидывать конструкцию. Может, получится упростить европейский механизм, сделать его более надежным и простым в изготовлении. Будем пробовать!

Глава 10

…Таким образом, после всех этих неожиданных переселений и прочих организационных мероприятий на повестке дня осталось главное — начать делать кремниевое оружие, а потом еще и нарезное.

Говорим — нарезное, подразумеваем — снайперское. Ввиду того, что пороха очень мало, стрелять будет только по особо важным целям. Да и в общем, дальность стрельбы и точность не всегда имеет главное значение. На стены полезут толпы, и бить по ним придется чуть ли не в упор.

Вариантов два.

Первый — делать новые ружья. То есть ствол, приклад и все остальное. Это долго. Поэтому для начала можно просто попробовать переделать фитильную в кремниевую.

Ну что, поехали.

Замок будет врезан в ложе сбоку ствола. Придется долго подгонять дерево и металл: вырубать лишнее, примерять корпус замка, снова углублять выемки, пока полка встанет точно напротив старого отверстия. Сам канал, скорее всего, придется слегка расширить, чтобы искра не терялась в щели, а уверенно падала в камору.

У фитильной пищали, понятное дело, уже было затравочное отверстие (оно же «затравка») — маленькая дырочка из полки в камору ствола. На полку насыпался порох, фитиль его поджигал — всё работало. У кремнёвого замка принцип тот же: нужна полка и та же затравка. Поэтому при переделке надо использовать то же отверстие, но старую фитильную полку спилить, подгоняя кремнёвый замок с точностью до миллиметров.

Основные части кремнёвого замка таковы:

Курок — подвижный рычаг, куда зажимается кусочек кремня. Когда курок взводят и отпускают, он с силой ударяет кремнём по стальной пластине.

Кремень — острый камень, зажатый в курке. При ударе он высекает искры. Как раз с ним были проблемы, а то бы я начал делать кремниевое оружие гораздо раньше.

Фризен — стальная крышка, закрывающая полку с порохом. При ударе курка с кремнём фризен откидывается назад, и с его поверхности сыплются искры прямо в порох.

Полка (пан) — небольшая углублённая «тарелочка» сбоку замка, куда насыпали тонкий слой пороха. Именно его поджигали искры.

Оси и штифты — металлические стержни, на которых держатся и вращаются все подвижные детали замка.

Боевая пружина — мощная пружина, которая придаёт силу курку и заставляет его резко ударять вперёд.

Пружина фризена — маленькая пружина, которая удерживает крышку в закрытом положении и позволяет ей резко откидываться при ударе.

Если обобщенно, дело обстоит так: курок с кремнём ударяет по крышке-фризену, с неё сыплются искры в полку с порохом, крышка откидывается и открывает полку, искры воспламеняют заряд внутри ствола, и следует выстрел.

Деталей, как видно из описания, довольно много! И все их надо того… делать! Ко всему, кроме пружин, подойдет обычное железо, которое мы получали с рудника — а для тех я переплавлю пару татарских ножей. Металл там более упругий, с ним будет надежнее.

Работы много, но деваться некуда. Пищаль для опытов пойдет моя. Состояние у нее еще очень ничего.

…Морозный воздух щипал ноздри, когда я вынес обновлённую пищаль из мастерской на стрельбище. Снег поскрипывал под сапогами, а выдыхаемый пар превращался в белые облачка. Ермак Тимофеевич уже стоял на стрельбище вместе с сотниками и другими. Их суровые, бородатые лица выражали сдержанное любопытство. Государственная военная комиссия принимает работу, ха.

— Ну показывай, Максим, что там намудрил, — проговорил атаман. — Обещал диковину, не томи.

Я положил пищаль на грубо сколоченный стол и открыл кожаный мешочек с принадлежностями. Рядом поставил для сравнения обычную фитильную пищаль из арсенала острога. Наглядность — прежде всего, хотя что такое пищаль казаки знали очень хорошо. Но почему бы не провести маленькую лекцию.

— Сначала взгляните на старый замок, — сказал я, по-профессорски указывая на фитильный механизм. — Видите серпентин с тлеющим фитилём? В сырость он гаснет, на ветру тоже. Ночью враг видит огонёк издали. Да и возни с ним много: фитиль нужно поджигать заранее, следить, чтобы не погас, подгонять длину.

Тут я немного лукавил — фитили мы сейчас пропитывали рыбьим жиром, в результате чего тот страшно вонял, но не гас.

Мещеряк кивнул, поглаживая седую бороду:

— Верно. Сколько раз в дождь или в снегопад подводил этот фитиль. Стоишь с бесполезной железякой, а враг стрелами осыпает.

Я взял переделанную пищаль и показал новый механизм:

— А теперь смотрите сюда. Видите курок с зажатым кремнем? Эта стальная пластина — огниво. Когда курок бьёт кремнём по огниву, высекаются искры, которые попадают прямо на полку с затравочным порохом.

Савва прищурился, разглядывая механизм:

— Хитро придумано. Искр хватит, чтобы порох загорелся?

— Покажу на деле, — сказал я. Насыпал порох на полку, аккуратно закрыл крышку и взвёл курок. — Главное — никакого открытого огня. Будет работать в любую погоду: хоть в ливень, хоть в метель.

До мишени — старого деревянного щита с нарисованными кругами сорок шагов Я прицелился, задержал дыхание и плавно нажал на спуск.

Курок щёлкнул, блеснули искры — и прогрохотал выстрел. Облако порохового дыма окутало меня; я увидел, как щепки полетели от щита. Когда дым рассеялся, на щите виднелась пробоина недалеко от центра.

— А ну-ка, дай сюда! — Ермак протянул руку, и я передал ему ружьё.

Атаман внимательно осмотрел замок, несколько раз щёлкнул курком вхолостую. Затем велел зарядить пищаль снова. Сам встал к мишени, прицелился — резко, без долгих примериваний — и выстрелил. Пуля легла ещё ближе к центру.

— Добро! — воскликнул он, возвращая мне оружие. — А теперь еще покажи, как заряжается.

— Так же, — ответил я и продемонстрировал процесс: засыпал порох в ствол, забил пыж, посадил пулю, ещё один пыж, поработал шомполом, насыпал затравочный порох на полку и взвёл курок.

— Времени уходит столько же, сколько на обычную пищаль, — заметил Лука Щетинистый, начальник охраны.

— Так, — согласился я. — Но не надо возиться с фитилём. Представьте: идёте ночным дозором. С фитилем его нужно заранее поджечь — он светится и демаскирует. С кремнёвым замком достаточно взвести курок — готово. В непогоду, в дождь или мокрый снег, фитиль отсыревает и ружьё теряет ценность. А кремнёвому замку влага не страшна при условии, что порох на полке сухой.

Иван Кольцо взял ружьё и покрутил в руках:

— А если кремень сколется или затупится?

— Кремень служит долго — на несколько десятков выстрелов по меньшей мере. Его можно еще и подтачивать. Потом ставят новый, — я достал из мешочка запасные кремни. — Меняется просто: отвинчиваешь зажим, вынимаешь старый, ставишь новый и закручиваешь.

Ермак почесал бороду:

— А в бою надёжно будет? Не подведёт в самый неподходящий момент?

— Осечки случаются реже, чем когда фитиль гаснет или отсыревает. Главное — держать огниво чистым, счищать нагар и следить, чтобы затравочный порох был свежим. Кремни, которые я привез, очень хорошие. С нашими старыми осечки могли быть постоянно. А с этими — нет.

Сотники переглянулись. Мещеряк первым сказал:

— Дело толковое, Максим. Сколько проблем из-за того, что фитили светятся, как светлячки. Сразу нас видно.

— И в засаде удобнее сидеть, — добавил Лиходеев. — Не надо прятать фитиль, чтоб не выдать себя.

Затем ружье взял Иван Кольцо, прицелился и выстрелил — попал почти в центр мишени. Его лицо просветлело:

— Ишь ты! И правда удобнее. Не надо за фитилём следить, только целься да стреляй.

Лиходеев и Мещеряк тоже попробовали — оба остались довольны, осечек не было.

Ермак подозвал меня поближе:

— Скажи, Максим, сложно такой замок сделать? Много ли времени нужно?

— Если железо хорошее и есть подходящий инструмент — дня три — четыре на один замок. Самое трудное — правильно закалить пружину и выковать огниво. Остальное — дело навыка.

— А все старые пищали переделать можно? — спросил атаман.

— Можно, Ермак Тимофеевич. Фитильный замок снимаем и ставим кремнёвый. Ложе придётся немного подогнать, но это нетрудно.

Атаман оглядел сотников:

— Что скажете, братцы? Стоящее дело?

— Стоящее, — подтвердил Мещеряк. — Особенно для разведчиков и дозорных — им нужна скрытность.

— И для конных стрелков пригодится, — добавил Кольцо. — С седла будет удобнее стрелять.

Лиходеев, самый осторожный, задумчиво проговорил:

— Только бы воины к новшеству привыкли. Народ у нас к переменам не очень охоч.

— Привыкнут, — отрезал Ермак. — Никуда не денутся.

Я добавил:

— Ещё одно — экономия. Фитиль нужно постоянно покупать или вить из пеньки. А кремня у нас сейчас много. Да и там, где его взяли еще сто раз по столько осталось, бери и пользуйся.

Атаман хлопнул меня по плечу тяжёлой ладонью:

— Молодец, Максим! Дело путное придумал. Будем потихоньку переделывать пищали на такие.

Сотники закивали. Мы ещё пару раз стрельнули — каждому хотелось опробовать новинку.

К вечеру в остроге уже ходили слухи о новых ружьях без фитиля. Казаки подходили, расспрашивали и просили показать. Некоторые недоверчиво качали головами — мол, как это без огня стрелять? Но большинство загорелось идеей, особенно те, кто не раз мерз в дозоре с тлеющим фитилём или промок под дождём со ставшей бесполезной пищалью.

Однако я всех пока разочаровывал. Массовая переделка фитильных ружей на кремниевые будет позже. Новые механизмы, может, и хороши, но, как в том анекдоте, есть нюанс, заключающийся в почти полном отсутствии пороха. Когда испытывали пищаль, сердце кровью обливалось, глядя на то, как драгоценное взрывчатое вещество превращается в дым.

Поэтому порох будет тратиться практически полностью только в наших снайперских, то есть нарезных ружьях.

Которые, я надеюсь, скоро появятся.

Сказать, что предстоит сложная работа — не сказать ничего.

Что я хочу сделать? Примерно вот это.

Есть так называемая «кентуккийская» винтовка — это не просто ружьё, это веха в развитии стрелкового оружия. Она в своё время изменила представление о стрельбе. История её рожденья — путь от кузнечной смекалки немецких переселенцев в Пенсильвании до тонко отточенного охотничьего и боевого инструмента, который потом назвали по месту, где он прославился. Мастера брали полосы железа и древесину, вкладывали в каждую деталь долгие часы терпения и скрупулёзного труда, и в итоге и получалось длинное, изящное оружие, отличающееся невероятной красотой и такой же точностью.

Её характерная черта — длинный тонкий ствол. Обычно он делался длиной от полутора до трёх футов и больше (то есть 90–130 сантиметров). Большая длина придавала пуле устойчивость: чем длиннее ствол, тем лучше порох сгорает, тем более ровно выходит пуля. Вес у таких винтовок был умеренный — не тяжёлая боевая пищаль и не лёгкая карманная шомполка. Чаще около трёх с половиной — пяти с половиной килограммов; достаточно тяжело, чтобы гасить отдачу и держать прицел, но не настолько, чтобы стрелок быстро уставал.

Эти винтовки потрясали своей точностью. На коротких дистанциях любая пищаль даёт попадание — но в те времена только кентуккийская винтовка позволяла целиться на сотни шагов. Практическая точность — то, на что рассчитывал охотник или снайпер того времени, обычно достигала ста пятидесяти — двухсот метров; стрелку с умением и терпением под силу было попадать и дальше — до трехсот-трехсот пятидесяти метров в зависимости от патрона и погоды. Для восемнадцатого века это были по сути невероятные показатели: пуля летела ровно, и тот, кто умел целиться и плавно нажимать на спуск, мог поразить цель там, где обычное ружьё уже было бессильно.

Эффект от появления таких ружей был ошеломляющий. Солдаты и охотники видели: один стрелок в засаде может менять ход дела, один прицельный выстрел — и вражеский военачальник упал. Люди стали иначе смотреть иначе на огнестрельное оружие. Поэтому кентуккийскую винтовку часто называют прародительницей «снайперского» оружия. Ее эффективность была действительно близка к тому, что понимают под снайпингом: одиночная меткая стрельба на огромные для того времени дистанции.

Все было хорошо. Да, много сложной и тяжелой работы, но к этому мне не привыкать. Однако затем последовал удар, и причем с очень неожиданной стороны.

…Я никогда не думал, что спасение племени от неминуемой смерти может обернуться такими сложностями в моих отношениях с Дашей. После того, как мы перевезли остяков в Кашлык, жизнь в нашем зимовье изменилась.

Айне, молодая шаманка племени, подходила ко мне по разным вопросам чаще других. Я старался не обращать внимания на её долгие взгляды, на то, как она замирала, когда я проходил мимо, как её голос становился тише и мягче, когда она обращалась ко мне. Делал вид, что не замечаю.

Но Даша заметила. Женщины всегда чувствуют такие вещи острее нас.

Тот вечер начался как обычно. Мы сидели у очага, я делал чертеж на остатках привезенной неведомо когда из вотчины купцов Строгановых бумаги, Даша штопала мою рубаху. За стенами избы выл зимний ветер, швыряя снег в затянутые пузырём окна (до стекол еще руки у меня не дошли). Вдруг она отложила иголку и взглянула на меня так пристально, что я поднял голову от работы.

— Почему она так на тебя смотрит? — спросила Даша без предисловий.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Притворяться, что не понимаю, о ком речь, было бы глупо.

— Не знаю, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Не обращал внимания.

Даша помолчала, разглядывая меня. В отблесках огня её лицо казалось особенно красивым.

— У вас с ней что-то было?.

Ее голос очень напоминал допрос.

— Нет! — я отложил бумагу и повернулся к ней всем телом. — Даша, нет, ничего не было!

— Но она… она смотрит на тебя так, будто…

— Будто что?

— Будто ждёт чего-то. Будто между вами есть какая-то тайна.

Я встал, подошёл к ней, сел рядом на лавку. Взял её руки в свои — они были холодными, хотя мы сидели у самого огня.

— Даша, послушай меня внимательно. Между мной и Айне ничего не было. Да, я помог её племени несколько раз, вытащил их из той проклятой тайги, где они умирали от голода и этого страшного мерячения. Но это всё. Я делал это не ради неё, а потому что не мог иначе. Ты же знаешь меня.

— Знаю, — она кивнула, но в глазах всё ещё плескалось сомнение. — Но она… Максим, я же вижу, как она на тебя смотрит. Это не просто благодарность.

Что я мог ответить? Соврать, что не замечаю? Но Даша не дура, она бы поняла. Признаться, что да, я вижу эти взгляды, чувствую это странное напряжение, когда Айне находится рядом? Это бы только усилило её тревогу.

— Даша, — я сжал её руки крепче. — Я не могу отвечать за то, что чувствуют другие люди. Могу отвечать только за себя. А я люблю тебя. Только тебя. И я не променяю тебя на остяцкую девчонку.

— Она не просто девчонка, — тихо сказала Даша. — Она шаманка. Они… они умеют привораживать.

Я не смог удержаться от усмешки.

— Даша, ну что за глупости? Какие привороты? Ты же умная!

— Умная, — она грустно улыбнулась. — Но я видела, на что способны их шаманы. Видела, как они впадают в сон наяву, как предсказывают будущее. Как лечат болезни травами и заговорами.

— Лечат травами — да. Это знание природы, не более того. Всё остальное — внушение, самовнушение. Даша, милая, неужели ты думаешь, что какая-то шаманка может заставить меня разлюбить тебя?

Она долго молчала, глядя в огонь. Потом вздохнула:

— Нет. Наверное, нет. Прости меня, Максим. Просто… просто иногда мне страшно. Мы так далеко от дома. И когда я вижу, как она смотрит на тебя, как она всегда оказывается там, где ты… Мне становится страшно, что я могу тебя потерять.

Я обнял её, прижал к себе. Чувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от переживаний.

— Ты меня не потеряешь, — прошептал я ей в волосы. — Обещаю тебе. Я не изменял тебе и не собираюсь. Ни с Айне, ни с какой-то другой женщиной. Ты — моя жена, пусть и без венца. Ты — мой друг, моя опора. Без тебя я бы здесь давно сошёл с ума или погиб.

Она обняла меня в ответ, но я чувствовал — осадок остался. Та трещинка недоверия, которая появилась между нами в этот вечер, никуда не делась. И я знал, что Даша права в своих подозрениях — не насчёт меня, а насчёт Айне. Девушка действительно испытывала ко мне чувства, выходящие за рамки простой благодарности. Я видел это в её глазах, в том, как она краснела, когда я обращался к ней, как старалась оказаться рядом во время каких-то общих мероприятий.

Что с этим делать — я не знал. Прямо поговорить с Айне? Но о чём? «Пожалуйста, перестань на меня так смотреть, моя жена ревнует»? Это было бы глупо. Избегать её? Но остяки теперь жили рядом, и полностью прекратить общение было невозможно — это вызвало бы вопросы и у казаков, и у самих остяков.

Оставалось надеяться, что со временем всё само собой уладится. Что Айне найдёт себе жениха среди своих или среди наших, что Даша убедится в моей верности, что эта странная, тягостная ситуация разрешится сама собой.

Но внутри я понимал — так просто ничего не решается. Особенно здесь, в Сибири, где каждое чувство обострено до предела одиночеством, холодом и постоянной близостью смерти. Где люди цепляются друг за друга как за последнюю надежду на тепло в этом ледяном краю.

Той ночью мы с Дашей лежали рядом под меховой шкурой, и я чувствовал, что она не спит. Лежит с открытыми глазами, думает о чём-то своём. И я не спал, размышляя о том, как странно всё устроено — спасаешь людей от смерти, делаешь доброе дело, а в итоге получаешь новые проблемы. Хотя, может быть, это и есть настоящая жизнь — сложная, запутанная, где нет однозначно правильных решений, где каждый поступок тянет за собой целую цепочку последствий, которые невозможно предугадать заранее.

За стеной выл ветер, где-то далеко ухала сова, и мне казалось, что вся эта бескрайняя сибирская ночь давит на нашу маленькую избушку, пытаясь раздавить её, стереть с лица земли вместе со всеми нашими мелкими человеческими проблемами и переживаниями.

Глава 11

… — Будем делать пищаль, — сказал я Макару и другим кузнецам. — Да не простую. Длинную. С нарезами, чтоб пуля летела точнее и дальше. Гораздо точнее и дальше, чем у наших. Работы будет — немеряно.

— Если такую можно сделать, значит, будет, — осторожно ответил Макар. — Работы мы не боимся. Чего ее бояться, если все равно делать придется.

Я начертил углем на бумаге схему будущего ствола.

— Што за хитрость такая, Максим? — спросил один из помощников, почесывая бороду. — Пищаль как пищаль, токмо длиннее и с царапинами внутри?

— Не просто длиннее, — ответил я, стараясь говорить на понятном им языке. — А внутри не царапины, особые борозды сделаем, винтом закрученные. Пуля крутиться будет и дальше лететь, точнее бить.

…Начали мы с подготовки железа. Решили делать В Кашлыке нашлось несколько трофейных сабель. Для первого раза так будет надежней. Я проверил каждую на изгиб и звон. Хороший металл звенит чисто, плохой — глухо отзывается.

Горн разожгли на березовых углях — они дают ровный жар. Пока помощники качали мехи, я еще раз осмотрел дорн — железный стержень, вокруг которого предстояло свернуть будущий ствол. Выточить идеально ровный пруток длиной в полтора аршина оказалось первой серьезной проблемой. Пришлось несколько дней обтачивать заготовку, проверяя ровность натянутой бечевой.

Когда полосы раскалились до вишневого цвета, началось самое сложное. Работали вчетвером. Я держал клещами начало полосы, Семен направлял середину, Митька придерживал конец, а Архип орудовал молотом — мы начали оборачивать раскаленное железо вокруг дорна. Первая попытка провалилась — полоса треснула на изгибе. Вторая легла неровно. Только на третий раз, когда я догадался предварительно прогреть дорн, чтобы металл не остывал слишком быстро при контакте, получилось свернуть ровную спираль.

— Вот теперь самое важное, — сказал я, вытирая пот со лба. — Шов сварить надо так, чтобы ни трещинки не осталось. Иначе при выстреле разорвет.

Следующие два дня мы проковывали заготовку. Нагревали в горне до белого каления, потом дружно били молотами, поворачивая трубку после каждого удара. Искры летели во все стороны, руки немели от ударов, но останавливаться было нельзя — остынет металл, и шов не сварится. Использовали один интересный способ — посыпать шов толченым стеклом перед проковкой. Стекло плавится и вытягивает окалину, делая сварку чище.

К вечеру второго дня проковки мои ладони покрылись мозолями даже через рукавицы, спина ныла невыносимо, но трубка начала приобретать форму. Шов стал почти незаметным, металл звенел при постукивании ровно и чисто.

Извлечение дорна оказалось отдельным приключением. Остывая, металл сжался и намертво зажал стержень внутри. Пробовали выбить — безуспешно. Тогда я вспомнил школьные уроки физики. Велел Митьке принести большой чан, наполнить снегом и поставить на огонь. Когда вода закипела, опустили туда конец ствола с дорном. Железо расширилось от нагрева, и после нескольких ударов деревянной колотушкой дорн удалось вытащить.

Заглянув внутрь ствола, я невольно выругался. Канал был кривым, шероховатым, с наплывами металла в местах сварки. Предстояла самая кропотливая работа — расточка и выравнивание.

Сначала попробовали действовать по старинке — длинным зубилом выбивать неровности. После часа такой работы продвинулись всего на два вершка, да и те получились с задирами. Тогда я решил сделать примитивный расточный инструмент. Взял железный прут потоньше дорна, на конце выковал подобие сверла с тремя режущими гранями. К другому концу приделал поперечную рукоять.

— Теперь слушайте внимательно, — обратился я к помощникам. — Ствол закрепим между двумя столбами. Семен с Митькой будут вращать его медленно и равномерно. Я буду подавать сверло внутрь, а Архип льет масло, чтобы стружка выходила.

Оборудовали рабочее место в углу кузницы. Вкопали два крепких столба с вырезами для ствола, смазали места опоры жиром. Первый проход сверла шел мучительно медленно. Приходилось останавливаться каждые несколько минут, вытаскивать инструмент и очищать от стружки. Руки затекали от однообразного вращения, но останавливаться было нельзя — неравномерная расточка испортила бы всю работу.

К концу первого дня расточки прошли треть ствола. На второй день дело пошло быстрее — приноровились, да и металл в середине ствола оказался мягче. Но тут возникла новая проблема — сверло начало уводить в сторону. Пришлось делать направляющую втулку из твердого дерева, которую вставляли в уже расточенную часть.

Через три дня канал был готов к шлифовке. Я сделал специальный шомпол — длинную березовую палку с намотанной на конце паклей. Готовил абразивную смесь из речного песка, толченого угля и жира. Эту кашицу наносили на паклю и начинали возвратно-поступательные движения внутри ствола.

— Как бабы масло сбивают, — хохотнул Митька, глядя на мои движения.

— Точно, — согласился я, не прерывая работы. — Только масло за день сбивается, а нам неделя нужна.

И действительно, шлифовка растянулась на шесть дней. Каждое утро я менял абразив на более мелкий. Сначала крупный песок, потом мелкий, и наконец — древесная зола с салом. Руки даже заболели.

На четвертый день шлифовки случилась неприятность. Проверяя канал ствола свечой (светил внутрь и смотрел с другого конца), заметил глубокую царапину почти по всей длине. Видимо, в абразив попал слишком крупный камень. Пришлось локально дорабатывать это место тонким железным прутком с навитой проволокой.

Параллельно с механической обработкой я думал о нарезах. В моем времени их делали на специальных станках, но здесь придется импровизировать. Изготовил специальный резец — стальную пластину, заточенную под нужным углом, закрепленную на длинном стержне с винтовой направляющей из твердого дерева. Архип помог выковать режущую часть из обломка дамасской сабли — металл там был значительно тверже нашего железа.

Когда канал ствола стал достаточно гладким, начался самый ответственный этап — нарезка винтовых канавок. Я рассчитал, что для ствола длиной в сто тридцать сантиметров оптимальным будет полтора оборота нарезов. Слишком крутая нарезка даст сильное вращение, но увеличит сопротивление движению пули.

Закрепили ствол вертикально в специальной раме. Резец вставили в канал, а к его рукояти приделали груз для равномерного давления. Теперь предстояло медленно вращать инструмент, одновременно опуская его вниз. Для контроля скорости спуска натянули рядом бечеву с узелками через каждый вершок.

Первый проход резца снял совсем немного металла — боялся испортить. Стружка выходила тончайшая, как волос. После каждого прохода тщательно прочищал канал и проверял глубину нарезов щупом из мягкой меди. Всего потребовалось двенадцать проходов, чтобы нарезы достигли нужной глубины — около двух миллиметров, как я прикидывал на глаз.

Самым сложным оказалось выдержать постоянный шаг винта. Малейшее отклонение в скорости вращения — и нарез начинал «плясать». Приходилось работать в четыре руки: я направлял резец, Архип следил за равномерностью вращения, Семен контролировал вертикальность по отвесу, а Митька лил масло для охлаждения.

К концу второй недели нарезы были готовы. Я провел финальную полировку канала смесью из мела и масла, добиваясь зеркального блеска. Потом изготовил деревянную пробку точно по диаметру канала и прогнал ее несколько раз от казенной части к дулу — проверить равномерность диаметра.

Последним этапом стала наружная отделка. Ствол обточили снаружи, сделав его восьмигранным в казенной части и круглым у дула. Это не только облегчило вес, но и позволило надежнее крепить ствол к ложе. Потом немного занялись воронением — натирание горячего металла смесью из льняного масла и сажи придавало стволу благородный черный цвет и защищало от ржавчины.

Когда работа была закончена, мы вчетвером стояли вокруг готового ствола. Он лежал на козлах, поблескивая в свете лучины черной вороненой сталью. Внутри спиральные нарезы ждали свою первую пулю.

— Не видывал я такого дива, — признался старый Архип, поглаживая бороду.

— Это только начало, — ответил я, чувствуя одновременно гордость и усталость. — Теперь замок нужно делать, ложе подгонять…

Но это уже была работа на завтра.

* * *

Морозный воздух обжигал лёгкие, когда Черкас Александров остановился на вершине невысокого увала, опираясь на длинный шест. Позади него тяжело дышали двое спутников — сухощавый жилистый Микита и рослый, медвежьего сложения Кондрат. За плечами у казаков торчали луки и пищали, на спинах болтались тяжёлые кожаные мешки. На ногах были остякские лыжи — широкие и короткие, подбитые камусом, шерстью наружу. Серебристая шкура лося не давала доскам скользить назад и помогала удерживаться на склонах.

— А вы ведь говорили — не брать их, — усмехнулся Черкас, кивнув на лыжи. Борода его побелела инеем, и при каждом слове изо рта вырывался пар. — Мол, сотник, зачем нам эти остякские выдумки? Мы, казаки, и так ногами дойдём.

Микита, отдуваясь, стёр рукавицей иней с усов и виновато буркнул:

— Ты прав, сотник. Без них бы пропали. В таком снегу по пояс бы завязли уже на первой версте.

Кондрат лишь кивнул, экономя дыхание. Его тяжёлая фигура с трудом справлялась с непривычными досками — учились они ходить так недавно, прямо в дороге, методом проб и ошибок. Сначала падали на каждом шагу, путались в ногах, но нужда заставила освоить остякскую науку.

Черкас окинул взглядом снежные просторы. До Кашлыка ещё неведомо сколько пути. Зима в этом году, похоже, выдалась ранняя и злая. Реки встали, плыть стало невозможно. От царя и Строгановых помощи не дождались — отказали и те, и другие. Возвращаться приходилось налегке, без пороха и провианта, с одной лишь горькой вестью для Ермака.

К вечеру поднялась метель. Снег сек лицо острыми иглами, забивался под воротники, лип к бородам. Двигаться становилось всё труднее: путь приходилось прокладывать по целине, обходя буреломы. Шесты то и дело натыкались на скрытые под снегом коряги, лыжи проваливались в невидимые ямы.

— Становиться надо! — перекрыл вой ветра Черкас. — До темноты недалеко!

Они спустились к опушке елового леса. Здесь, под вековыми деревьями, ветер был слабее, хотя снег всё так же вился белой пеленой. Черкас выбрал ложбинку между двумя поваленными стволами — естественное укрытие от ветра.

— Здесь и встанем, — решил он, втыкая шест в снег.

Работали споро, без лишних слов. Сначала утоптали площадку лыжами, затем Кондрат выгребал снег, делая канавку по колено, чтобы ветер проходил поверх. Микита тем временем нарубил лапника и принес охапки ветвей. Черкас соорудил шалаш: вонзил несколько жердей под углом, связал их ремнём, и на этот остов втроём уложили лапник, как дранку на крышу, чтобы снег скатывался.

— Гуще кладите, — командовал сотник. — Иначе продует.

Когда шалаш был готов, устлали пол толстым слоем лапника — без этого холод земли вытянул бы всё тепло даже через овчины.

Теперь настала очередь огня. Без костра в зимней тайге не выжить. Нашли две сухие берёзы — их убила молния ещё летом. Кондрат быстро свалил их топором.

— Нодья нужна, — сказал Черкас. — Обычный костёр к утру погаснет.

Они очистили бревна и уложили их параллельно у входа в шалаш, подложив бересту и хворост. Черкас достал огниво — берёг его у тела, чтобы не отсырело. Несколько ударов — искры упали на трут. Микита прикрыл ладонями от ветра и раздул уголёк. Пламя лизнуло бересту, перебежало на ветки. Когда огонь окреп, подложили поленья потолще. Бревна начали медленно тлеть, давая ровное, ночное тепло.

Совсем стемнело. Лес сгустился в чёрную стену, лишь снег белел под ногами. В вершинах елей гудел ветер, напоминая стоны. Вдали ухнул филин, и Микита суеверно перекрестился.

Поужинали скудно — по куску вяленого мяса и горсти толокна, размешанного в талой воде. Хлеба не было давно: последние сухари съели неделю назад. Завтра придётся охотиться — днём Черкас видел заячьи следы, а рябчик здесь тоже должен водиться.

— Кто первый в караул? — спросил сотник.

— Я постою, — отозвался Кондрат. — Всё равно ноги гудят, не усну.

Черкас с Микитой забрались в шалаш. Внутри тесно, но не дует. Легли на лапник, прижавшись спинами. Шапки и кафтаны не снимали, лишь ослабили ворот, чтобы дышать было легче.

Кондрат устроился у костра, подложив под себя лапник. Время от времени подталкивал бревна нодьи друг к другу. Отблески огня ложились на его лицо, превращая бородатого казака в фигуру из былин.

Ночь жила своей тайной. То хрустнет ветка, то пронзительно свистнет невидимая птица. Кондрат сидел настороже, лук под рукой. В тайге всякое могло подойти к огню — и волк, и росомаха, и медведь-шатун.

Из шалаша доносилось ровное дыхание спящих. Микита ворочался, тихо стонал во сне. Кондрат подкинул щепок в нодью — пламя взметнулось, тени закружились по снегу и елям.

Прошло почти два часа. Дежурный уже клевал носом, когда вдруг что-то заставило его насторожиться. Не звук — скорее чувство, которое не раз спасало жизнь в стычках. Он медленно повернул голову к темноте.

На краю света костра двигалось нечто огромное. Снег скрипел, ломались ветки. В отблесках на миг блеснули два огонька — глаза, глядящие прямо на лагерь.

* * *

… Ветер гулял по барабинским степям, поднимая снежную пыль и трепля войлочные стены ханской ставки. Внутри большой юрты, убранной бухарскими коврами и китайскими шелками, было тепло от жаровен с раскалёнными углями. Хан Кучум восседал на возвышении, покрытом соболиными и лисьими мехами. Его тёмные глаза внимательно изучали стоявшего перед ним человека — русского инженера Алексея, появившегося при дворе по воле заморских покровителей.

Чуть позади хана сидел мурза Карачи — человек с острым, как клинок, умом и взглядом хищной птицы. Он молча наблюдал и улыбался.

Кучум откинулся на подушки и сказал, не сводя взгляда с гостя:

— Ты много говорил о том, что умеешь воевать и побеждать врага оружием науки. Настало время показать, как ты собираешься взять Искер. Этот город — моё сердце, и он должен вернуться под мою власть. Но Ермак хитер, как лиса, и люди его умеют сражаться. Так покажи же, что твои знания действительно дорого стоят.

Алексей поклонился. Его светлые волосы были коротко острижены по-европейски, но одет он был в татарский халат, подпоясанный кушаком. За годы службы в Средней Азии он освоил местные обычаи и говорил по-татарски очень чисто.

— Хорошо, великий хан, — ответил он, доставая из-за пояса свёрнутые листы. Он разложил их на низком столике и положил рядом несколько угольных палочек.

Карачи подался вперёд, его глаза блеснули интересом.

Алексей быстрыми движениями начал набрасывать рисунок. Линии складывались в детальное изображение высокого деревянного сооружения.

— Жаль, что у тебя мало огнестрельного оружия, великий хан, — говорил он, — но и без него можно обойтись. У тебя много воинов, и эту силу надо применить разумно. Просто так идти на штурм нельзя: казаки хитры и умеют обороняться, хотя порох у них после долгих боёв и взрыва на складе почти кончился.

На бумаге возникла высокая башня на колёсах, с несколькими ярусами и перекидным мостом.

— Это осадная башня. В Европе с их помощью брали самые крепкие города. Когда башню подкатывают к стенам, опускается мост — и воины врываются прямо на стены, минуя ворота.

Кучум нахмурился:

— Но русские вырыли глубокий ров. Как твоя башня пройдёт через него?

Алексей улыбнулся:

— Мы засыплем его, великий хан. Но не кое-как, а как положено. Сначала — хворост, затем камни вперемешку с землёй, сверху положим бревна. Получится прочная дорога.

Карачи кивнул, признавая толк замысла.

На следующем листе Алексей нарисовал тоннель с подпорками:

— Это подкоп. Когда доходим под стену, складываем дрова и солому, поджигаем. Огонь сжигает подпорки, земля обваливается, и часть стены рушится. В пролом врываются воины.

Кучум слушал, поглаживая бороду.

Потом инженер изобразил катапульту:

— Ею мы будем забрасывать Искер камнями, часть из них — горящими. Смесь жира и смолы загорится и прилипнет к дереву. Такой огонь трудно потушить.

Затем на листе появился таран — окованное бревно в деревянной раме с навесом из брёвен и мокрых шкур.

— Таран для ворот. Им пользовались ещё римляне. Несколько десятков воинов раскачивают бревно и бьют в створы до тех пор, пока они не поддадутся.

Кучум прервал его:

— Но у Ермака есть пушки. Выдержит ли твоя башня удар ядра?

Алексей усмехнулся:

— Может, выдержит, может, нет. Но леса вокруг достаточно, рабочих рук много. Мы построим не одну башню, а несколько. Пусть Ермак израсходует свой порох на них. Когда его запасы иссякнут, казакам останутся только сабли да пустые пищали.

В юрте раздался смех. Первым засмеялся Карачи, потом улыбнулся и хан.

— Хитер ты, русский, — сказал Кучум. — Недаром тебя прислали издалека. Ум и знание — оружие не хуже самого острого клинка.

Он повернулся к Карачи:

— Что скажешь?

— Этот человек воюет разумом, — ответил мурза. — Его замыслы хороши. Если сделать всё, как он говорит, Искер падёт.

Кучум поднялся. Несмотря на годы, в нём чувствовалась властная сила повелителя.

— Начинайте готовить всё необходимое, — приказал он. — Пусть лучшие мастера возьмутся за дело. Карачи, ты будешь наблюдать за работами, а ты, — обратился он к Алексею, — будешь ими руководить. Весной мы двинемся на Искер.

Алексей поклонился. Его глаза блеснули удовлетворением — план был принят.

Кучум снова сел и жестом подозвал инженера ближе:

— Расскажи мне ещё о войнах Европы. Какие хитрости знают их полководцы?

И Алексей начал рассказывать — о падении Константинополя и осадах французских замков. Хан слушал внимательно, Карачи не пропускал ни слова.

* * *

Глава 12 * * *

Кондрат замер, не смея пошевелиться. Медведь! Огромный, матёрый зверь стоял в десяти шагах, покачиваясь из стороны в сторону. Шатун — худшее, что может встретиться в зимнем лесу. Не залёгший в берлогу медведь голоден и зол, готов броситься на любую добычу.

— Просыпайтесь! — хрипло позвал Кондрат, осторожно хватая пищаль. — Михаил Потапыч к нам пожаловал!

Черкас мгновенно вскочил, выглянул из шалаша и тихо выругался. Микита встал следом.

— Тише, — шепнул сотник. — Пищали готовьте. Только осторожно, может еще уйдет.

Но медведь сделал шаг вперёд. В свете костра стала видна его огромная туша — пудов на тридцать, не меньше. Бурая шерсть свалялась, рёбра проступали под шкурой — зверь явно давно не ел. Он принюхивался, ловя запах людей и остатков их скудной трапезы.

— Деваться некуда. На счёт три палим, — прошептал Черкас. — Целиться в грудь. Раз… два…

Медведь взревел и бросился вперёд с неожиданной для такой туши быстротой.

— Огонь!

Три выстрела слились в один. Дым от пороха на миг заволок поляну. Медведь споткнулся, но не упал. Ревя от боли и ярости, он ринулся прямо на Кондрата. Тот едва успел откатиться в сторону — когтистая лапа прошла в дюйме от его головы, вспоров снег до самой земли.

Черкас выхватил саблю. Микита схватился за топор — перезаряжать пищали времени не было. Медведь развернулся, кровь текла по его боку, но это лишь злило зверя сильнее.

— Расходись! — крикнул сотник. — С разных сторон его!

Казаки веером разбежались вокруг костра. Медведь метнулся к Миките — тот едва успел нырнуть за толстую ель. Кора брызнула щепками под ударом когтей.

Кондрат воспользовался моментом — всадил в медвежий бок саблю. Зверь взвыл и резко развернулся, выбив клинок из рук казака. Сабля застряла между рёбер, но не достала до сердца.

Черкас подскочил сзади и рубанул саблей по хребту. Клинок скользнул по толстой шкуре, оставив глубокую рану. Медведь ударил лапой наотмашь — сотник едва успел отпрыгнуть и отлетел в сугроб, потеряв шапку,

— Микита, коли его! — прохрипел Черкас, выплёвывая снег.

Микита с разбегу всадил топор между лопаток зверя. Медведь встал на задние лапы — почти три аршина роста! — и пошёл на обидчика. Но ноги уже не слушались. Зверь покачнулся, сделал ещё шаг и рухнул, подминая под себя костёр. Искры фонтаном взметнулись в ночное небо.

Казаки стояли, тяжело дыша. Пар валил от разгорячённых тел.

— Живые все? — спросил Черкас.

— Вроде целы, — отозвался Кондрат, ощупывая себя. На рукаве его кафтана зияли три длинные прорехи от когтей, но кожу не задело.

Микита молча вытащил топор из медвежьей спины, вытер лезвие о снег.

— Надо костёр восстановить, — сказал сотник. — А то замёрзнем к утру.

Оттащили тушу в сторону — втроём едва справились. Собрали разметанные головешки, подложили свежих веток. Огонь нехотя занялся вновь.

— Хоть мясо теперь будет, — философски заметил Микита, глядя на убитого зверя. — Не зря Потапыч в гости заглянул.

При свете восстановленного костра принялись за разделку. Шкуру снимать времени не было — только вспороли брюхо, вырезали печень и лучшие куски мяса с бёдер и спины. Остальное припорошит снегом — волки и росомахи растащат.

Печень тут же поджарили на углях — горячая медвежья печень, как верили казаки, давала силы. Ели молча, обжигаясь, запивая талым снегом. Мясо было жёстким, с привкусом, но после полуголодных недель казалось пиром.

— Повезло нам, — сказал Черкас, вытирая усы. — Если бы не все сразу пальнули, лежать бы кому-то с распоротым брюхом.

— Или без головы, — мрачно добавил Кондрат. — Видел я, как шатун человека бьёт: одним ударом череп, как орех, раскалывает.

Остаток ночи провели без сна. После такой встречи уснуть было невозможно — кровь ещё бурлила в жилах, руки мелко подрагивали. Сидели у огня, по очереди подкидывали дрова, следили за тёмным лесом.

К утру метель стихла. Небо прояснилось, показались редкие звёзды. Мороз крепчал — дыхание застывало в воздухе белым облаком и оседало инеем на бородах.

Как только забрезжил рассвет, собрались в путь. Завернули куски медвежьего мяса в кору, спрятали в мешки. Черкас срезал медвежью лапу — на счастье, как водится.

— Ну что, братцы, с Богом? — сказал сотник, надевая лыжи.

Двинулись на юго-восток, держа путь по солнцу. Лес начал редеть, пошли перелески с полянами. Снег лежал глубокий, нетронутый — если бы не лыжи, продирались бы по пояс.

К полудню вышли к замёрзшей реке. Лёд был прозрачный, чёрный — видно было дно с камнями и застывшими водорослями. Черкас проверил шестом — крепко, выдержит.

— По льду пойдём, — решил он. — Легче, чем целиной.

— Надо было по реке и идти с самого начала, не срезать, — пробормотал Микита. — Но задним умом все крепки.

Двигались цепочкой, держа дистанцию. Лёд иногда потрескивал под лыжами, но держал. Речка петляла между заснеженных берегов, уводя всё дальше на восток.

На привале поджарили медвежье мясо. Ели молча, экономя силы. До Кашлыка ещё много дней пути, и кто знает, повезёт ли с погодой.

— Сотник, — заговорил Микита, жуя жёсткое мясо. — А что Ермаку скажем? Что ни пороха, ни подмоги не будет?

Черкас помрачнел.

— Правду скажем. Что царь Иван отказал: мол, своих дел хватает. И Строгановы отвернулись.

— Плохи наши дела, — покачал головой Кондрат. — Кучума рати — тысячи, а нас горстка. Без пороха да свинца долго не продержимся.

— Что-нибудь придумаем, — уверенно сказал сотник, хотя в душе сомневался. — Не зря же он Сибирь покорили. Выкрутимся как-нибудь.

После привала пошли дальше. Солнце клонилось к западу, бросая длинные синие тени на снег. Вдали показались горы — невысокие, покрытые тайгой сопки. Там, за ними, лежал путь к Кашлыку.

К вечеру добрались до большого кедрача. Вековые деревья стояли редко, словно колонны древнего храма. Под ними почти не было снега — широкие лапы кедров задерживали его наверху.

— Хорошее место для ночлега, — определил Черкас. — И шишки можно пособирать, орехи достать.

Устроились между корнями огромного кедра. Костёр разожгли небольшой — после вчерашней встречи не хотелось привлекать лишнее внимание.

Ночь прошла спокойно. Только раз где-то далеко завыли волки, и Микита проснулся, хватаясь за пищаль. Но вой удалялся — стая шла своей дорогой.

Утром двинулись дальше. Погода установилась ясная, морозная. Снег искрился на солнце, слепя глаза.

* * *

Юрта мурзы Карачи была меньше ханской, но обустроена почти с не меньшим достатком. Персидские ковры устилали пол, на стенах висело оружие — сабли дамасской стали, составной лук в богато расшитом колчане, кинжал с рукоятью из слоновой кости. В углу тлели угли в медной жаровне, отбрасывая красноватые блики на лицо хозяина.

Карачи налил кумыс в две пиалы из тонкого китайского фарфора и протянул одну Алексею. Инженер принял её с поклоном и отпил.

— Скажи мне, Алексей, — начал мурза, откидываясь на подушки, — каково тебе здесь, среди нас? Мы ведь не твои земляки. Наши обычаи чужды тебе, наша вера — не твоя вера.

Алексей поставил пиалу на низкий столик и ответил спокойно:

— Хорошо мне здесь, мурза. Я привык. Степь научила меня многому — терпению, умению ждать, видеть дальше горизонта. Ваши люди приняли меня. Что ещё нужно человеку?

Карачи кивнул, но в его глазах мелькнула насмешка:

— Ты говоришь правильные слова, но я вижу — ты человек без корней. Не русский для русских, не татарин для татар. Такие люди либо гибнут между двух огней, либо становятся очень сильными. Как ты думаешь, что ждёт тебя?

— Это зависит от многого, — осторожно ответил Алексей. — От удачи, от покровителей, от умения видеть.

— Мудро сказано, — мурза отпил из своей пиалы. — Слушай меня внимательно. Если у тебя будут какие-то вопросы, если что-то случится — днём или ночью, — приходи прямо ко мне. Не стесняйся, моя юрта всегда открыта для тебя.

Он помолчал, глядя на огонь в жаровне, потом добавил мягко, но веско:

— И вообще, лучше обращайся только ко мне. Не надо по пустякам тревожить хана Кучума. Он уже не молод, у него забот предостаточно. Пусть великий хан думает о великих делах, а мы с тобой займёмся подготовкой похода.

Алексей мгновенно уловил подтекст. В степи власть редко переходила мирно, и амбиции Карачи были очевидны для того, кто умел смотреть. Но инженер не подал виду, что понял намёк.

— Да, конечно, — кивнул он. — Так будет разумнее. К тому же мне ещё в Бухаре говорили, что ты, мурза, лучше всех разбираешься в делах Сибирского ханства. Что твой ум остёр, а рука тверда.

Карачи довольно улыбнулся.

— В Бухаре много мудрых людей, — сказал он. — Они умеют видеть истинное положение вещей. Но оставим это. Расскажи лучше о своём плане. Как мы доставим эти осадные башни к Кашлыку? От наших зимних кочевий до города столько дней пути!

— Разумеется, мы их не повезём, — ответил Алексей. — Это было бы глупо и непрактично. Мы соберём башни на месте, когда подойдём к городу. Леса вокруг Кашлыка хватает. Древесина хорошая, крепкая.

Мурза задумчиво потёр подбородок:

— Значит, нужно уже сейчас запасаться инструментом? И готовить мастеров, которые будут работать на месте?

— Именно так. Понадобятся плотники, кузнецы, те, кто будет делать канаты. И много простых работников — рубить деревья, обтёсывать брёвна, таскать тяжести.

Карачи встал, подошёл к сундуку и достал несколько листов бумаги. Рядом положил палочки угля.

— Тогда давай запишем точно — сколько и кого нам нужно. Я не люблю действовать наобум.

— С тобой приятно иметь дело, мурза, — искренне сказал Алексей, придвигаясь к столику. — Ты понимаешь важность подготовки.

… Через четверть часа Карачи поднял голову.

— Ты действительно знаешь своё дело. Где ты всему этому научился?

Алексей помолчал, подбирая слова:

— В разных местах, мурза. В Польше видел, как берут замки. В землях германских императоров изучал труды древних римлян о военном искусстве. А потом были годы в Персии и Хиве, где старые способы ведения войны ещё живы.

— И везде ты был чужим, — заметил Карачи. — Как и здесь.

— Знание не имеет родины, — пожал плечами Алексей. — Оно принадлежит тому, кто умеет им пользоваться.

Мурза отложил уголь и посмотрел на инженера в упор:

— Скажи честно — ты веришь в успех? Искер хорошо укреплён, Ермак опытный воин, его казаки дерутся как дьяволы. Даже с твоими машинами это будет нелёгкая битва.

Алексей встретил его взгляд:

— Любой город можно взять, если правильно подготовиться. Ермак храбр, но у него мало людей и почти нет пороха. Мы же можем выставить тысячи воинов. Да, многие падут при штурме — первыми на стены никогда не лезут долгожители. Но город падёт.

— А что потом? — неожиданно спросил Карачи. — Когда Искер будет наш, что ты будешь делать?

— Это зависит от того, кто станет хозяином Искера, — осторожно ответил Алексей.

Карачи рассмеялся — коротко и резко:

— Отлично! Что ещё нам понадобится?

Они проговорили до глубокой ночи. Список становился всё длиннее: топоры, гвозди, железо, веревки, лестницы штурмовые, щиты деревянные, обитые кожей, кирки и лопаты для подкопов. Карачи задавал точные вопросы, явно представляя себе будущую осаду во всех подробностях.

Когда Алексей собрался уходить, мурза остановил его:

— Подожди. Есть ещё одно дело. Хан доверяет тебе, но среди мурз и батыров многие смотрят косо. Чужак, неверный, да ещё и русский. Будь осторожен. Не ходи по лагерю один после заката. И вот это возьми.

Он протянул Алексею кинжал в ножнах, украшенных серебром.

— Это знак моего покровительства. Увидят его — дважды подумают, прежде чем затеять что-то недоброе.

Алексей поклонился, принимая дар:

— Благодарю тебя, мурза. Я оценил твою заботу.

Выйдя из юрты, инженер поёжился от холодного ветра. Степь спала под звёздами, лишь где-то далеко выли волки. Алексей крепче запахнул халат и направился к своей юрте, чувствуя спиной взгляд часового у входа в жилище Карачи.

«Игра началась, — думал он, шагая по промёрзшей земле. — И ставки в ней высоки. Искер — это только начало. Настоящая битва развернётся потом, когда старый хан умрёт, а Карачи захочет занять его место. И где буду я в этой схватке? На чьей стороне? Или, быть может, сам по себе?»

Вдали, на краю лагеря, горели костры. Воины Кучума готовились к походу, точили сабли, проверяли тетивы луков. Весна обещала быть жаркой.

* * *

…Я шел по городку на казачий круг. Февральское солнце едва поднималось над частоколом Кашлыка, и снег скрипел под сапогами так громко, что заглушал даже гомон собирающихся казаков. В центре около острога уже толпился народ — человек сорок уже собралось.

Ермак стоял посередине, в своей волчьей шубе, перехваченной широким кушаком. Рядом с ним переминались с ноги на ногу пятеро остяков — молодые парни из рода шаманки Айне.

Чуть поодаль стоял старый Юрпас — шаман из другого рода, который служил нам толмачом. Его морщинистое лицо было непроницаемо, лишь глаза поблескивали из-под нависших бровей.

— Братья казаки! — загремел голос атамана. — Собрал я вас по важному делу. Эти молодцы-остяки просят принять их в наше товарищество. Хотят быть казаками, с нами хлеб-соль делить, да супостатов бить. Что скажете?

Первым выступил Мещеряк.

— Атаман, люди нужны, спору нет. Зима долгая, а весной Кучум опять полезет. Лишние руки не помешают.

— Руки-то не помешают, — проворчал кто-то, старый казак с седыми усами, — да только как мы с ними говорить будем?

Юрпас что-то быстро заговорил на своем языке. Остяки закивали, и один из них, самый рослый, с орлиным носом и узкими глазами, шагнул вперед. На ломаном русском, коверкая слова, он проговорил:

— Мы… учить ваш язык. Быстро учить. Мы хотеть… быть как вы. Воины сильные.

По кругу прошел одобрительный гул. Многие переглянулись: то, что парень уже пытался говорить по-русски, было добрым знаком.

— А православие примут? — крикнул кто-то из задних рядов.

Ермак покачал головой:

— Не сразу, братцы. Сперва пусть себя покажут. А там, глядишь, и к истинной вере придут.

Митька Черкашин, молодой казак из донцов, сплюнул в снег:

— Нехристи они, атаман. Как нам с ними в одном строю стоять? Они ж своим богам поклоняются!

— А татары в Москве на государевой службе — они все крещеные, что ли? — парировал Семён Волк, десятник. — Главное, чтоб верные были да в спину не ударили.

Споры разгорались всё жарче. Остяки молча слушали, ловя каждое слово, хотя понимали не всё. Их лица были спокойны, но в глазах читалось напряжение — они знали, что решается их судьба.

— Довольно! — рявкнул Ермак, и все притихли. — Голосуем. Кто за то, чтоб принять их на испытание?

Большинство рук поднялось вверх. Я тоже поднял руку — видел, как эти парни работали: дрова валили, снег расчищали. Толковые ребята.

— Кто против?

Человек десять подняли руки, включая Митьку и ещё нескольких самых набожных. При этом отец Тихомолв, как ни странно, был за то, чтоб их принять, но высказываться не стал. Может, специально не хотел давить авторитетом. Не знаю, правильно ли он сделал.

— Большинство за, — подвёл итог атаман. — Теперь слушайте условия.

Он повернулся к остякам и заговорил громко, делая паузы, чтобы Юрпас переводил:

— Хотите быть с нами — давайте клятву. Не предавать товарищей, не уходить к врагу, делить с нами и хлеб, и смерть. Согласны?

Остяки переглянулись. Рослый парень кивнул. Юрпас перевёл, и все пятеро хором повторили слова на своём певучем языке. В голосах их звучала твердость.

— Теперь знак дайте, — продолжил Ермак.

Он достал из-за пазухи небольшое Евангелие и положил на пень. Рядом воткнул в снег саблю.

— Положите руку на что хотите — на святую книгу, коли не боитесь, или на оружие, в знак готовности воевать вместе с нами.

Двое сразу подошли и положили руки на саблю. Ещё двое последовали их примеру. А рослый парень неожиданно шагнул к Евангелию и осторожно коснулся переплёта. По рядам прошёл удивлённый шёпот.

— Смелый, — пробормотал казак рядом со мной. — Не побоялся чужого Бога коснуться.

После клятвы Матвей Мещеряк вынес каравай и солонку. Ермак отломил кусок, обмакнул в соль и протянул первому остяку:

— Ешь. Хлеб-соль вместе есть — значит, свои люди.

Остяки по очереди отламывали хлеб, макали в соль и ели. Потом казак принёс ковш с медовухой, и каждый отпил по глотку. Рослый парень закашлялся, но допил.

— А теперь последнее, — сказал Ермак. — Лука, подь сюда!

Из толпы вышел наш начальник стражи. В руках он держал охапку поношенных, но крепких тулупов и шапки.

— Вот вам казачья одежда, — пояснил Ермак. — А служба ваша пока простая: в караулы к Луке. Покажете себя — примем в полные казаки. Не справитесь — не обижайтесь.

Лука смерил их взглядом:

— На стене ночью холодно. Замёрзнете — ваша беда, хотя вы лучше нас знаете, что такое сибирская зима. Заснёте на посту — выпорю, хоть новенькие вы. Понятно?

Юрпас перевёл. Остяки закивали. Рослый парень даже выговорил по-русски:

— Понятно… начальник.

Казаки засмеялись. Произношение было ужасным, но старание оценили.

— И запомните, — добавил Лука. — На стене команды простые: «стой», «кто идёт», «тревога». Выучите быстро, а то беда будет.

— Выучат, — сказал я. — С остяками дело имел — к языкам они способны. Через месяц половину понимать будут, через два и сами заговорят.

Ермак кивнул:

— На то и надеюсь. Ладно, братцы, расходись! А вы, — он кивнул остякам, — идите за Лукой. Он покажет, где спать будете и когда на пост заступать.

Круг начал расходиться. Казаки разглядывали новобранцев, кое-кто похлопал по плечу. Остяки не понимали слов, но улыбались — чувствовали, что первый шаг сделан.

Митька буркнул мне мимоходом:

— Поглядим ещё. Нехристи на святой книге клялись — не к добру это.

— А может, наоборот, — возразил Иван Кольцо. — Может, это первый шаг к истинной вере.

Я направился к избе, размышляя об увиденном. Остяки шли на риск: бросали свои обычаи и уклад. А у нас появились новые руки, пусть пока и неумелые.

Вечером того же дня я видел, как рослый остяк стоит на стене, закутанный в тулуп, с луком за спиной. Рядом маячил Лука Щетинистый, что-то объяснял, указывая на темнеющий лес. Парень внимательно слушал и кивал.

А уже наутро в караульной избе слышался смех — казаки учили новобранцев русским словам, показывая на предметы и громко называя их. Остяки повторяли, коверкая произношение, но хватали на лету.

— Сабля! — кричал казак, размахивая клинком.

— Сааб-ла! — хором отвечали остяки.

— Пищаль!

— Пис-саль!

— Не пис-саль, а пи-щаль, остолопы! — хохотали казаки.

К концу недели они уже знали названия оружия, основные команды и даже несколько крепких словечек — куда ж без них. Юрпас всё реже требовался для перевода.

Я наблюдал за ними на постах. Стояли на морозе стойко, не жаловались. В конце концов даже скептики вроде Митьки кивнули одобрительно.

— Толк из них будет, — сказал Ермак, стоя рядом со мной на валу и глядя на новобранцев. — Глаз у них острый, лес знают лучше нас. А язык… язык — дело наживное.

Так начиналась их служба. Пока только караулы, только первые шаги. Но в глазах их я видел решимость. И что-то подсказывало мне: у них получится.

Глава 13

За дверью ждала настоящая сибирская зима, но в мастерской было тепло, даже жарко. От печи от работы. От чего сильнее, не знаю!

Я развернул промасленную ткань и положил на верстак готовый нарезной ствол — плод долгой работы, со спиральными канавками внутри, которые были выточены с точностью, о которой оружейники и не слыхивали. Ни здесь, ни, возможно, где-то еще. Рядом легла заготовка ложи из местной берёзы — плотная, без сучков, выдержанная в сухом месте с лета, а потом еще как следует «прогретая» в избе-сушилке. Детали замка разложил отдельно — всё выкованное и подогнанное заранее.

Я долго стоял над верстаком, прикидывая в уме будущую винтовку. Затем взял ствол в руки, приложил к заготовке ложи в поисках того единственного угла, при котором железо и дерево станут единым целым. Винтовка должна была лечь в плечо естественно, как продолжение руки, а палец — находить спуск без раздумий, даже в толстых рукавицах.

Углём нанёс первые метки на дерево — тонкие линии там, где ляжет ствол, где встанет замочная доска. Работал медленно, без спешки. Казаки Ермака привыкли к пищалям грубой работы, которые били криво и недалеко. Моя винтовка должна была стать другой — точной, надёжной, способной запросто положить врага с трехсот шагов и даже дальше.

Я взял в руки скобель и начал выбирать ложе под ствол. Стружка снималась тонкая, почти прозрачная — я прислушивался к её ходу, чувствуя, как инструмент входит в дерево. Сделаю слишком глубоко — и ствол будет болтаться, слишком мелко — не сядет плотно. После каждых нескольких проходов прикладывал ствол, проверяя посадку. Дерево постепенно принимало форму железа, обнимало его, становилось с ним единым.

Когда ложе под ствол было готово, я принялся за замочную площадку. Здесь требовалась особая точность — все детали должны были встать на свои места без люфта, но и без напряжения. Долотом и ножом выбирал дерево, постоянно примеряя замочную доску. Помнил, как пальцы коченели на морозе так, что спусковой крючок пищали, если б довелось палить, пришлось бы дёргать всей ладонью. Моя винтовка должна была стрелять даже когда руки почти не чувствуют холода.

Особое внимание уделил форме спусковой скобы. Сделал её шире обычного — чтобы палец в толстой рукавице входил свободно, но без лишней болтанки. Крючок спуска подогнал так, чтобы ход был коротким и предсказуемым, без мёртвого хода и рывков. В здешних условиях, когда от выстрела может зависеть жизнь, каждая мелочь имела значение.

Ствол крепил к ложе железными кольцами — традиционный способ, проверенный временем. Мог бы придумать что-то более изощрённое, но пока не надо. Кольца ковал сам, подгоняя их так, чтобы держали крепко, но не деформировали ствол.

Канал под шомпол выбирал особенно тщательно. Шомпол должен был выниматься легко даже замёрзшими пальцами, но не выпадать при быстрой скачке. На конце канала сделал небольшое расширение — чтобы можно было подцепить шомпол ногтем, не глядя, на ощупь. Мелочь, но в темноте сибирской ночи или в пурге такие мелочи спасают.

Приклад делал долго, постоянно прикладывая к плечу, проверяя угол. Винтовка не должна была «кусаться» при выстреле, бить в скулу или клевать носом. Нашёл тот самый угол, при котором отдача уходила прямо в плечо, мягко и предсказуемо. Края приклада слегка скруглил — чтобы не цеплялся за одежду при быстром вскидывании.

Прицельные приспособления сделал простыми — невысокая мушка спереди и прорезь целика сзади. Это для начала. Дальше, по всей видимости, буду пробовать оптический прицел.

Ну а пока ничего сложного. Главное — чтобы линия прицеливания была естественной, чтобы глаз сам находил правильное положение.

Когда основная сборка была закончена, я принялся за финишную обработку. Пропитал дерево льняным маслом, смешанным с воском — защита от влаги и гниения. На рукояти ложи и в месте хвата цевья нанёс неглубокую насечку — для лучшего сцепления с рукой. Работал аккуратно, без излишеств. Это все-таки рабочая вещь, инструмент выживания, а не ярмарочная игрушка. Хотя, с другой стороны, и не обычная пищаль.

Последним этапом стала установка и регулировка всего механизма. Боевая пружина должна была взводиться с усилием, но не чрезмерным. Всё собирал и разбирал по несколько раз, добиваясь идеальной работы механизма. Курок должен был бить по огниву с силой, достаточной для высекания искр даже в сырую погоду. Кремень я прикрепил, «обернув» его в тонкую свинцовую пластину — так будет лучше и надежнее.

Когда винтовка была полностью собрана, я взял её в руки и почувствовал — получилось. Баланс был идеальным, центр тяжести находился точно между руками. Винтовка лежала в руках естественно, как будто была продолжением тела. Механизм работал чётко, без заеданий и люфтов. Приклад удобно упирался в плечо, щека естественно ложилась на гребень приклада, глаз сам находил линию прицеливания.

Проверил всё ещё раз — как ложится в руку, как вскидывается к плечу, как палец находит спуск. Всё было правильно. Нарезы в стволе обещали точность, невиданную для здешних мест. Общая надёжность конструкции гарантировала работу в любых условиях сибирской зимы.

Я отложил готовую винтовку в сторону и взялся за следующую заготовку. До весны нужно было собрать хотя бы несколько таких. У нас будет оружие, способное изменить ход сибирского похода. Винтовки, которые бьют дальше и точнее всего, что знали эти земли.

Огнестрельному оружию не привыкать менять ход истории — поэтому я надеялся, что так произойдет и у нас, в этих краях.

* * *

…Снег скрипел под широкими остяцкими лыжами, оставляя за тремя фигурами длинный извилистый след среди заснеженных елей. Черкас шёл первым, прокладывая путь через глубокие сугробы. За ним, тяжело дыша, двигался маленький Микита — казак щуплый, но выносливый, как степная лошадка. Замыкал цепочку Кондрат — великан с широкими плечами, на которых покоилась увесистая котомка с остатками провизии и вещами.

Шёл очередной день пути. Воспоминания о неудаче у Строгановых и на приеме у государя иногда, но уже ненадолго. Всё это осталось позади. Впереди был Кашлык — их Кашлык, отвоёванный кровью и порохом у хана Кучума. Ещё несколько дней перехода через тайгу они увидят дымы над острогом, услышат знакомые голоса. Эта мысль грела лучше костра.

— Сотник, может, привал сделаем? — прохрипел Кондрат, опираясь на шест. — Ноги уже не держат, да и сумерки скоро.

Черкас окинул спутников взглядом: Микита осунулся, глаза запали; Кондрат дышал тяжело, пар клубился в морозном воздухе густыми облаками.

— Ещё немного пройдём, — решил сотник. — Чует мое сердце, найдем удобное место.

Не успели они одолеть и полверсты, как Кондрат поднял руку. Широкие ноздри раздувались — принюхивался.

— Чуешь, сотник? — негромко спросил он. — Гарью тянет. И ещё чем-то…

Черкас уловил странный запах — сладковатый, церковный, с глухой примесью тошнотворной вони. Кровь, что ли? За время пути чувства казаков обострились, стали почти звериными.

— Пожарище, может? — неуверенно сказал Микита.

— Не так пожарищем пахнет, — покачал головой Черкас. — Пойдём глянем. Осторожно.

Они свернули с намеченного пути, двигаясь на запах меж стволов. Лес стоял глухой: ни крика птицы, ни шороха ветвей. Даже вороны держались в стороне, их карканье доносилось издалека, глухо, будто из-под купола.

Первым странное место заметил Микита. Он резко остановился, и Черкас едва не налетел на него.

— Господи Иисусе… — прошептал казак, осеняя себя крестом и дальше пошел медленно и осторожно.

Меж елей и берёз возвышался сырой настил из окорённых брёвен, приподнятый на невысоких столбах. На почерневших досках виднелись тёмные пятна — от крови и от выжженных знаков. Повсюду виднелась слипшаяся зола, кусочки воска от множества свечей; жирные пятна на древесине блестели даже в сумерках.

На ближайшей берёзе казаки заметили вбитые косо железные гвозди — грубые «ступени» вверх по стволу. Под ними на коре выжжен знак — не то колесо, не то кривой крест; от одного взгляда на него делалось не по себе.

Черкас молча обошёл настил. В стороне, прислонённая к старой ели, стояла перевёрнутая икона на грубо отёсанной доске. Лик был изуродован — процарапан крест-накрест, глаза выколоты. Рядом торчал из снега грубый идол-чурбан, весь в ножевых насечках; угадывались человеческие очертания, но искажённые — с тяжёлой головой и скрюченными конечностями.

— Поганое место, — выдохнул Микита и отступил.

Черкас подошёл к толстому пню неподалёку. На обрубке — глубокие следы верёвок, кора содрана до древесины. Кого-то здесь держали. Думать, для чего, не хотелось.

Следов было много, но свежий снег уже почти их затёр: видно, прошло несколько дней. Отпечатки уходили в разные стороны.

— Уходим, — твёрдо сказал Черкас. — Не место это для христианской души.

Никто не возразил. Они поспешно отошли, не оглядываясь. Но и когда настил скрыли деревья, сладковато-тошный дух ещё тянулся следом, лип к одежде, забивался в ноздри.

Пройдя версту, Черкас выбрал ложбинку у корней огромной ели. Снега там намело меньше. Кондрат начал разгребать площадку, Микита принялся собирать хворост, вздрагивая от каждого треска.

— Что это было, сотник? — спросил он, когда огонь занялся. — Не остяки же и не вогулы. Те по-своему служат, но такое не творят.

— Не остяки, — согласился Черкас, протягивая к теплу ладони. — И не вогулы. Там — идолы, здесь — икона поругана, крест вывернут. Русская рука, да чёрное сердце.

— Может, беглые… от веры отрёкшиеся? — глухо сказал Кондрат, тяжело присаживаясь на брошенные ветки и развязывая котомку.

Черкас промолчал. Понять, кто устроил такое среди тайги, он не мог. И без того хватало бед — стрелы, засады, лютый мороз. Зачем ещё душу губить поклонением нечистому?

…Ночь упала резко, по-зимнему. Костёр трещал, выстреливая искрами; света хватало только на узкий круг. За ним начиналась непроглядная тьма.

— Слышишь? — прошептал Микита, вцепившись в рукоять сабли.

Где-то далеко протянулся странный звук — не вой и не крик. Черкас сухо сказал:

— Ветер в ветвях.

Но рука Кондрата тоже легла на пищаль. Звук повторился — ближе. Потом откликнулся с другой стороны. Казалось, лес ожил, наполнился голосами — стонущими, воющими. Не звери и не птицы. Иное.

— Молитву читай, — велел Черкас, и Микита зашептал «Отче наш», сбиваясь.

Кондрат подбросил дров, пламя взметнулось; на миг осветило стволы, и будто бы меж них мелькнули тени — то ли людские, то ли звериные, кривые. А может, показалось.

— Не глядите, — приказал Черкас, отворачиваясь к огню. — Страху волю не давайте.

Они сидели спинами к жару, слушали треск смолы, старались не внимать тому, что ползло из темноты. Время тянулось, как смола. Звуки то сходились, то расходились, кружили вокруг. Порой казалось — кто-то шепчет за плечом, но обернёшься — тьма.

К рассвету всё стихло так же внезапно, как началось. Лес снова стал обычным — холодным, заснеженным, но не враждебным. Черкас не спал. Он смотрел, как сереет восток, как первый свет выпихивает ночные страхи за край леса.

— Вставай, — тронул он Кондрата. — И ты, Микита. Пора.

Собрались быстро, затушили костёр, снова встали на лыжи. Никто не говорил о ночи, но шаг ускорился — будто что-то гнало прочь. К полудню лес поредел. Впереди обозначилась знакомая гора; за ней лежала долина Иртыша. Ещё день-два — и Кашлык.

— Сотник, — не выдержал Микита, — как думаешь, что это было? Те, что место поганое устроили… они тут ещё?

Черкас помедлил:

— Не знаю. В Кашлыке доложу. Разведку пошлют — проверят. Не дело, коли такая скверна рядом.

— А если найдут? — спросил Кондрат.

— Найдут — по атаманскому суду ответят, — жёстко сказал Черкас. — За поругание святынь и за кровь.

Они шли дальше. Проклятое место оставалось позади, но память о перевёрнутой иконе, выжженных знаках и ночных голосах не спешила тускнеть. Даже стены Кашлыка и тепло очага не скоро вытеснят эту тьму. Сибирь оказалась не только дикой землёй, которую берут саблей да пищалью; в её лесах жило нечто старое и злое, жившее тут задолго до людей — или, что страшнее, рождённое самими людьми.

С этой мыслью сотник Черкас Александров повёл товарищей дальше — к Кашлыку и к неизведанному, что ждало их впереди.

* * *

…Стылый ветер продувал барабинские степи насквозь, взметая снежную крошку над бескрайней белизной. В зимней ставке хана Кучума, укрытой от метелей в излучине замёрзшей речки, царило оживление. Владыка Сибирского юрта, закутанный в собольи меха, медленно обходил вокруг диковинного сооружения, возвышавшегося посреди огороженной площадки. Рядом с ним шагал мурза Карачи. Со своей неизменной улыбкой, которую многие в окружении хана безумно ненавидели.

Осадная башня, творение русского инженера Алексея, стояла как грозный великан среди снегов. Перебежчик руководил артелью татарских плотников. Башня поражала своей основательностью — почти семь метров до самой крыши, сложенная из толстых брёвен сибирской лиственницы. Её силуэт напоминал ступенчатую пирамиду: широкое квадратное основание постепенно сужалось кверху, придавая конструкции необходимую устойчивость.

Хан остановился, откинув голову назад, чтобы разглядеть крышу. По краям свисали навесы-козырьки, защищавшие верхний ярус от выстрелов. Кучум провёл рукой в расшитой рукавице по обшивке нижнего яруса — поверх дощатой основы лежали слои войлока, пропитанные глиной.

— Покажи, как она двигаться будет, — приказал хан, и Алексей, поклонившись, указал на массивные полозья под основанием башни.

— Великий хан, смотри — зимой башня поедет на полозьях, как большие сани. Десять пар коней или две сотни воинов потянут канаты, и она покатится по насту прямо к стенам Кашлыка. А вот здесь, — он указал на переднюю часть конструкции, — низкий щит-надолба, он первым примет стрелы казаков и защитит основание.

Карачи обошёл башню с другой стороны, внимательно осматривая бойницы — узкие горизонтальные и косые щели, прорезанные на разных уровнях. Заслонки на деревянных штырях плотно закрывали отверстия, но при необходимости их можно было быстро откинуть для стрельбы.

— А внутри что? — спросил мурза, и Алексей поспешно распахнул тяжёлую дверь в основании башни.

Внутреннее пространство было разделено на три яруса, соединённых крепкими стремянками. Мощные угловые стойки и диагональные распорки создавали надёжный каркас.

Кучум поднялся по лестнице на средний ярус, где могли разместиться лучники. Отсюда через бойницы открывался хороший обзор. Хан кивнул одобрительно, затем полез выше, на верхнюю площадку.

Главное чудо инженерной мысли находилось именно здесь — широкий штурмовой трап с зубчатым носком, способный откидываться прямо на вражескую стену. Толстые верёвки и мощная балка удерживали конструкцию под нужным углом, а по бокам мостика были установлены щиты-крылья, прикрывающие воинов во время перехода. На торце трапа Алексей приладил железные зубцы — они должны были вцепиться в верхнюю обвязку стены Кашлыка и не дать мостику соскользнуть в самый ответственный момент.

Кучум задумчиво погладил бороду, обходя башню ещё раз. Сооружение производило впечатление — массивное, хорошо защищённое, продуманное до мелочей.

— Расскажи, как применять будем эту махину, — велел хан, усаживаясь на принесённый слугами ковёр прямо на снегу. Карача встал рядом, скрестив руки на груди.

Алексей оживился, начав излагать свой план:

— Великий хан, зимой подводить башню будем ночью или в метель, когда казаки стрелять толком не смогут. Подведем, а потом — раз! — и мостик откинем. Воины хлынут на стены, как река в половодье. Можно одновременно с других сторон лестницы приставить или у ворот ударить — казаки растеряются, не будут знать, куда бежать.

Кучум нахмурился, рассматривая массивную конструкцию:

— Долго такую делать, сложно очень. Сколько леса извели, сколько войлока… — Хан повернулся к Алексею, и в его глазах блеснула тревога. — А если казаки из пушек разобьют? У Ермака пороху мало осталось, это правда, но хоть чуть-чуть да есть! Одним ядром всю работу погубят.

Алексей хитро улыбнулся, поклонился низко:

— Об этом я подумал, великий хан. Эта башня — она последней пойдёт, когда порох у казаков кончится совсем. А сначала… — инженер сделал театральную паузу, — сначала мы другие башни покажем. Простенькие, кое-как сколоченные. А то и вовсе обманки — каркас, обтянутый шкурами, издали не отличишь. Пусть Ермак на них порох тратит, пусть палит в пустоту!

Карачи улыбнулся сильнее, чем обычно.

— Правильно!

Кучум тоже позволил себе улыбнуться. План ему нравился. Обманные башни заставят Ермака израсходовать драгоценный порох, а когда пушки замолчат, в дело вступит настоящая осадная машина.

— Сколько обманных сделаешь? — спросил он у Алексея.

— Десяток, великий хан. Больше не нужно — Ермак догадается. Но десяток — в самый раз. С разных сторон покажем, пусть думает, что отовсюду лезем. А настоящая башня одна будет, зато какая! — Алексей с гордостью посмотрел на своё творение.

— А весной как? — спросил хан. — Не по снегу?

— На то есть летний вариант, — успокоил его Алексей. — Катки подложим, Труднее будет, но до стены довезём.

Кучум кивнул, принимая решение.

— Ты хорошо поработал. Я вижу, что так можно воевать. Плотники наши научились делать такие башни. Теперь думай, будем ли ее разбирать и везти с собой, или проще такую сделать на месте.

— Будет исполнено, великий хан, — поклонился Алексей.

Хан и мурза ушли, оставляя в снегу глубокие следы. Позади плотники уже накрывали башню рогожами, пряча от чужих глаз. В ханской ставке готовились к ужину — дымки поднимались от юрт, жарко пахло мясом. Но мысли Кучума были далеко — там, где за лесами и сопками стоял его Кашлык, захваченный дерзкими казаками.

Весной, когда сойдут снега и подсохнут дороги, начнётся решающий штурм.

Глава 14

Вторую винтовку я начал делать уже с пониманием всех тонкостей. Руки сами знали, какое усилие прикладывать к скобелю, под каким углом держать долото. Березовую заготовку выбрал потяжелее первой — под оптику нужна была более массивная основа, чтобы гасить колебания при выстреле.

Ствол для второй винтовки готовил особенно тщательно. Нарезы проверял на свет по несколько раз, добиваясь идеальной геометрии. Эта винтовка должна была стать по-настоящему снайперской — бить на расстояния, о которых местные стрелки и помыслить не могли.

Ложе выбирал глубже, чем для первой. Предстояло не только уложить ствол, но и предусмотреть крепления для оптического прицела. Работал быстрее — рука уже знала дерево, чувствовала его волокна. Но торопиться не стал. Снайперская работа не прощает небрежности.

Главной задачей стала установка оптики. Прицел я собрал заранее — восьмикратное увеличение, система линз. Тяжелый, чуть ли не под килограмм весом, но мощный. В арбалетные прицелы, что я делал раньше, такую оптику ставить и совсем затруднительно, и незачем.

Крепления для прицела выточил из железа. Два кольца с винтовыми зажимами, которые охватывали трубу прицела, и основание с ласточкиным хвостом для крепления к стволу. Всё подгонял по месту, добиваясь абсолютной соосности прицела и ствола. Малейший перекос — и на большой дистанции пуля уйдет в сторону на несколько аршин.

Особое внимание уделил юстировке. Сделал механизм тонкой регулировки — винты для поправок по вертикали и горизонтали. Каждый щелчок регулировочного винта смещал точку попадания на четверть вершка на сотне шагов. Механизм защитил от влаги восковой смазкой и кожаными прокладками. Сказать, что винты стали страшной головной болью и пожирателями моего времени — не сказать ничего.

Перекрестье в прицеле сделал из тончайшей проволоки. Долго подбирал толщину — слишком толстое будет закрывать цель, слишком тонкое потеряется на фоне. Остановился на компромиссе — тонкие линии, утолщающиеся к краям. В центре оставил небольшую точку для точного прицеливания.

Линзы устанавливал с особой осторожностью. Трубу прицела изнутри зачернил сажей, смешанной с льняным маслом. Это убивало внутренние отражения, делало изображение четче. Снаружи трубу обмотал промасленной кожей — защита от ударов и влаги.

Вес винтовки с оптикой получился внушительным — немногим меньше полпуда. Но это была плата за дальность и точность. Из такой винтовки можно было уверенно поражать цель размером с человека на четыреста, а то и пятьсот шагов. При хорошей видимости и отсутствии ветра — и дальше.

Последним штрихом стало изготовление принадлежностей. Кожевник сшил чехол для оптического прицела из промасленной кожи — на случай сильного дождя или переправы через реку.

Когда вторая винтовка была готова, я положил её рядом с первой. Две сестры, похожие и разные одновременно. Первая — более маневренная. Вторая — тяжелая снайперская система для дальних дистанций.

Взял обе винтовки в руки, прикидывая вес. Первая вскидывалась легко, естественно ложилась в плечо. Вторую лучше нести двумя руками, и стрелять из неё с рук не так удобно.

Проверил механизмы обеих винтовок. Замки работали безупречно, кремни были остры и надежно зажаты в курках. Стволы вычищены до блеска.

Боеприпасы для обеих винтовок готовил одинаковые — свинцовые пули, откалиброванные с точностью до волоса. Для винтовок я отбирал самые ровные, взвешивал каждую. Разница даже в пару гран могла дать отклонение на большой дистанции.

Порох тоже готовил по-разному. Для обычной стрельбы — стандартная смесь. Для снайперской винтовки — особо тонкого помола, просеянный через шелк. Навески отмерял на самодельных весах с максимальной точностью.

Теперь оставалось главное — пристрелка. Нужно было определить поправки для разных дистанций, составить таблицы. Для винтовки с оптикой это особенно важно — на больших расстояниях пуля летит по крутой дуге, нужно брать упреждение по высоте.

Я еще раз осмотрел обе винтовки. Металл холодно блестел в свете лучины, дерево лож отливало теплым цветом. В этих двух стволах была сила, способная переломить ход любого боя. Точность, недоступная обычным пищалям. Дальность, о которой местные стрелки не могли и мечтать.

На днях пойдем на стрельбище, сравним их в деле. Посмотрим, насколько оптика увеличивает эффективную дальность. Проверим кучность боя на разных дистанциях.

А пока нужно подготовить мишени — на сотню, двести, триста шагов. И дальше, если получится. Хочется проверить предельные возможности винтовки с оптикой. Теоретически, с восьмикратным увеличением и хорошими нарезами можно попасть в человека и на шестьсот шагов. Но это уже потребует учета ветра, температуры воздуха, даже влажности пороха.

Я прикрыл готовые винтовки и взялся за заготовку третьей. До весны времени немного, а отряду понадобится больше двух таких стволов… хотя бы десяток. Тогда можно создать небольшое подразделение метких стрелков, способных вести огонь на недосягаемых для противника дистанциях.

* * *

…Сотник Черкас Александров шел впереди, прокладывая дорогу через заснеженный лес. Широкие остяцкие лыжи не давали проваливаться в глубокий снег, но каждый шаг давался с трудом после стольких дней пути. За ним следовали его спутники. Все трое молчали уже который час, берегли силы для движения.

Черкас остановился на пригорке, вглядываясь в даль. Где-то там, за лесами и замерзшими реками, должен был показаться Кашлык. В конце пути сердце начало сжиматься от тяжести вестей, которые они несли. Вся надежда сибирского похода была на помощь из Руси, но ни купцы Строгановы, ни сам государь не дали ни людей, ни припасов, ни оружия.

— Сотник, дымок вижу! — крикнул Микита, привстав на лыжах. Его острый глаз первым различил тонкую струйку дыма над верхушками елей.

— Да, — кивнул Черкас. — Скоро будем дома. Отдохнем немного — и вперед.

Кондрат тяжело вздохнул, поправляя завязки на лыжах. Его могучее тело устало от долгого пути не меньше, чем у товарищей, но жаловаться было не в его правилах.

Последний переход дался особенно тяжело. Ноги словно налились свинцом, дыхание вырывалось белыми клубами пара. Но вот между деревьями показались частокол Кашлыка и сторожевые вышки. Часовой на ближайшей вышке первым заметил приближающихся. Узнал!

— Свои идут! — раздался его срывающийся от радости крик. — Открывай ворота!

Хотя ворота днем и так были открыты.

Когда трое путников въехали в ворота острога, вокруг них быстро собралась толпа казаков. Лица были радостные и удивленные одновременно — многие уже не чаяли увидеть их живыми.

— Черкас вернулся! С Микитой и Кондратом! — разнеслось по острогу.

— Живые, слава Богу!

— Мы уж думали, сгинули вы где-то в снегах!

Казаки обступили вернувшихся, хлопали по плечам, помогали снять примерзшие к ногам лыжи. Черкас устало улыбался, отвечая на расспросы односложно — устал, мол, потом расскажу. Микита уже что-то бойко рассказывал молодым казакам, размахивая руками, а Кондрат молча пробирался к теплу, к очагу в большой избе.

Вдруг толпа расступилась, и Черкас увидел того, кого никак не ожидал встретить. Перед ним стоял Иван Кольцо — живой, хоть и осунувшийся.

— Иван? — Черкас не верил своим глазам. — Ты же… Мы думали…

— Думали, помер я? — усмехнулся Кольцо. — Не дождетесь. Хоть и побывал в гостях у хана Кучума, да вот выбрался.

Черкас обнял старого товарища, чувствуя, как радость встречи смешивается с горечью от вестей, которые предстояло передать. Микита и Кондрат тоже подошли поздороваться с Кольцо, удивленно переглядываясь.

— Как же ты из плена-то выбрался? — спросил Микита.

— Долгая история, — отмахнулся Кольцо. — Потом расскажу. А вы-то как? Что государь сказал? Что Строгановы?

Лицо Черкаса помрачнело. Он покачал головой, и Кольцо все понял без слов.

В толпе появился Ермак.

— Черкас! Микита! Кондрат! Живы, слава Создателю! Уж мы думали, не дождемся вас.

Он обнял каждого по очереди, потом всмотрелся в их печальные лица. Причиной печали могло быть только одно.

— Что ж, пойдемте в избу, — сказал он тихо. — Там все и расскажете.

…— Были мы у Строгановых, атаман, — сказал Черкас, присаживаясь на лавку. — Отказали. Говорят, своих забот полно, людей и припасов нет лишних. Царю били челом — тоже отказ. Велено нам своими силами управляться, коли уж сами затеяли поход сей.

В избе повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как потрескивают дрова в печи.

— Государь сказал, — продолжил Черкас, — что коли возьмем Сибирь — милость будет. А помощи не ждите. Строгановы то же самое — справитесь, мол, сами, как начинали.

Затем добавил с горечью в голосе:

— Я им про татар рассказывали, про хана Кучума, про то, как трудно нам здесь. А они только головами качали да отговорки находили.

Кондрат и Микита молчали, сидел на лавке и опустив головы. Им нечего было добавить к сказанному сотником.

Ермак прошелся по избе, остановился у окна.

— Знать, судьба такая, — наконец проговорил атаман. — Начинали мы этот поход своей волей, своими силами и закончить придется так же.

Он повернулся к своим сотникам, и в глазах его не было отчаяния — только спокойная решимость.

— Что ж, братцы, будем рассчитывать на свои силы. Не впервой нам. Сколько нас здесь? Четыре сотни? А против нас вся Сибирь Кучумова. Но мы же не для того сюда пришли, чтобы повернуть назад.

Матвей Мещеряк кивнул:

— Правду говоришь, атаман. Мы и без царской помощи обходились. Казацкая доля такая — самим свою судьбу ковать.

— Вот и будем ковать, — Ермак попытался улыбнуться, но улыбка вышла невеселой. — Отдыхайте, братцы. Вы долгий путь прошли, намерзлись, наголодались небось. Идите в баню, потом за стол садитесь. А завтра на совете решим, как дальше быть.

Черкас, Микита и Кондрат поднялись с лавок. На пороге Черкас обернулся:

— Атаман, мы с тобой до конца. Что бы ни было.

— Знаю, Черкас, знаю, — тихо ответил Ермак. — Идите.

Через несколько минут после того, как за ними закрылась дверь, вошел сотник Савва Болдырев.

— Атаман, казаки спрашивают — какие вести привезли послы?

— Скажи им, Богдан, что завтра на общем сходе все скажу. А сейчас пусть встречают товарищей как положено — с дороги люди.

Савва кивнул и вышел. Ермак остался один в избе. За окном начинался снегопад — крупные хлопья медленно падали на землю, укрывая Кашлык белым покровом. Где-то далеко выли волки, и этот вой напоминал о том, как велика и неприветлива сибирская земля.

А казаки уже готовились к встрече вернувшихся. Несмотря на невеселые вести, радость от того, что товарищи живы и вернулись, была искренней. В большой избе, где собрались казаки, затопили печь пожарче, на стол выставили что было — хлеб, соль, вяленую рыбу, ягодный отвар.

Микита, отогревшись, уже рассказывал молодым казакам о долгом пути, о том, как встретили их в Москве, какие там палаты боярские видели. Преувеличивал, конечно, но слушали его с интересом. Кондрат молча ел, изредка кивая в подтверждение слов товарища.

Черкас сидел в стороне, о чем-то тихо беседуя с Иваном Кольцо. Тот рассказывал о своем плене, о том, как удалось бежать.

— Думал, так и помру в той избе, под замком, — говорил Кольцо. — Но вот, выжил. Видать, не пришел еще мой час.

— Не пришел, — согласился Черкас. — Нам еще много дел предстоит. Без помощи царской придется туго, но что поделать.

— А мы когда на царскую помощь надеялись? — мрачно усмехнулся Кольцо. — Всегда сами, своей казачьей силой да смекалкой.

За окнами темнело. Снег продолжал идти, засыпая следы на дорогах, покрывая белым саваном крыши и стены Кашлыка. В избах горел огонь, казаки готовились к ночи, проверяли оружие, чинили одежду. Жизнь в городке продолжалась, несмотря ни на что.

Ермак все еще сидел в своей избе, думая, как действовать дальше. Без подкрепления, без новых припасов, без пороха. Ждать, когда по весне снова на город нападет Кучум? Уже один раз отбивались, и что толку? Но отступать некуда — позади только степи да леса, впереди — неизвестность и надежда.

Утром предстояло объявить казакам о том, что помощи не будет, хотя они уже наверняка все поняли, да и Микита с Кондратом молчать не будут. Ермак знал своих людей — они не падут духом, но тяжело им будет это услышать. Многие надеялись, что царь оценит их подвиг, пошлет подмогу. А теперь придется рассчитывать только на себя, на казачью удаль да на милость Божью.

Снег за окном усилился, превращаясь в настоящую метель. Ветер завывал в трубе, и казалось, что вся Сибирь воет вместе с ним, не желая покоряться пришельцам. Но Ермак знал — его казаки не отступят. Слишком далеко зашли, слишком много положили товарищей, чтобы теперь повернуть назад.

«Будем рассчитывать на свои силы», — повторил он про себя свои же слова и усмехнулся. А когда казачество рассчитывало на что-то другое?

* * *

…Я сидел в углу совещательной избы, наблюдая, как в помещение входят вогулы. Их было пятеро — все в тяжелых меховых одеждах. Впереди шел Торум-Пек — вождь одного из ближайших вогульских племен. Мы знали его очень хорошо. Сейчас же его взгляд был мрачен, как зимнее небо над Кашлыком.

Ермак восседал в центре избы на грубо сколоченной лавке, покрытой медвежьей шкурой. Еще в избе сидели Матвей, Иван Кольцо, Лиходеев, и все остальные сотники. Черкас Александров, только вчера вернувшийся из долгого похода на Русь, выглядел измученным — под глазами залегли темные круги, в бороде поблескивала седина, которой я раньше не замечал. Здесь же находился и Ефим-переводчик.

Меня Ермак позвал неожиданно. «Максим, — сказал он утром, — будь на совете. Твои соображения нам могут пригодиться». Затем сказал, что едут вогулы. Что-то случилось.

Торум-Пек медленно снял меховую шапку, отряхнул с нее снег. Его спутники остались стоять у входа, молчаливые, как каменные изваяния. В избе повисла тяжелая тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в печи.

— Ермак, — начал переводить Ефим, — плохая весть привела меня. Три дня назад ушел в лес охотник наш, Торв Нал его звали. Молодой, но умелый. За куницей ушел, след свежий увидел. Но не вернулся.

Атаман нахмурился, но молчал, давая вогулу все сказать.

— Вчера нашли мы его, — продолжал Торум-Пек, и его голос стал еще мрачнее. — В двух переходах отсюда. Без головы лежал. Зверь не тронул — человек убил. Больше ничего не взяли. Только голову.

По избе прошел ропот. Казаки переглянулись.

— Кто убил? — прямо спросил Ермак. — Татары Кучума?

Торум-Пек покачал головой и полез за пазуху. Достал что-то завернутое в кусок кожи, развернул. На его ладони лежал обломок арбалетного болта.

— Самострел, — сказал вогул, и в его голосе прозвучало обвинение. — Русский самострел. В теле нашли. Местные такое оружие не держат — только ваши люди.

Напряжение в избе можно было резать ножом.

— Мои люди по лесам без дела не шастают, — твердо сказал Ермак. — И сделать это не могли. Думаю, снова Кучум хочет чтоб мы были врагами.

— След искали? — спросил Матвей Мещеряк у вогулов.

— Метель была, — ответил один из спутников Торум-Пека. — Все замело. Только кровь на снегу, да тело без головы.

Я попытался осмыслить ситуацию логически. Кто-то с арбалетом убил вогульского охотника и обезглавил его. Зачем? Ограбление? Но вроде ничего не пропало. Действительно еще одна татарская провокация? Как-то очень странно.

— А голову искали? — спросил я.

Все повернулись ко мне. Торум-Пек смерил меня взглядом.

— Везде искали. Нет головы. Унес убийца.

— Может, татары Кучума арбалет у кого из наших отобрали? — предположил Мещеряк. — В стычках по прошлой осени много оружия потеряли.

Вдруг Черкас Александров, до этого молчавший, поднял руку.

— Атаман, дозволь слово молвить.

Ермак кивнул.

— Когда мы в Кашлык возвращались, я, — начал сотник, — наткнулись мы в лесу на странное место. В двух днях ходьбы отсюда.

Все притихли. Черкас продолжал:

— Поляна там небольшая, вокруг ели стоят стеной. Посреди поляны… — он перекрестился, — мерзость несусветная. Настил большой, кровью перемазанный, гвозди в ствол вбитые, будто означают что-то, идол-чурбан и икона…

— Какая икона? — удивленно спросил Ермак.

— Спаса Нерукотворного. Только… оскверненная она. С выколотыми глазами… И кровью вокруг все забрызгано. Свежая кровь, еще не вся замерзла. Кого-то привязывали там к дереву, похоже… Надо было сразу рассказать об этом, да забыли от усталости…

По избе пронесся шепот. Несколько казаков перекрестились. Даже вогулы, не все понимавшие русскую речь, почувствовали, что речь идет о чем-то зловещем.

— Кровь чья? Человеческая? — будто не веря услышанному, спросил Савва.

— Не разобрать было, — ответил Черкас. — Но много ее. И следы вокруг… Человечьи следы, много. Может, с десяток человек там топталось. Жутко там, атаман. Будто сам дьявол там пировал со своими слугами.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Поклонники темных сил, — глухо произнес Лиходеев. — Слыхал я от старых людей, что водятся такие. Душу дьяволу продают за силу нечистую.

— Не мели чепухи, — одернул его Иван Гроза, но в голосе его не было уверенности.

Торум-Пек внимательно слушал, его глаза сузились.

— Вот кто вашего охотника убил, — сказал Матвей Мещеряк. — Эти… кто там в лесу обряды справляет.

— Арбалет русский, — упрямо повторил Торум-Пек. — Местные такого оружия не знают.

— А если это наши? — вдруг сказал Иван Гроза, и все уставились на него. — Ну, русские, но не из нашего отряда? Может, кто из беглых?

Эта мысль была неприятной, но логичной. За время похода, как мне говорили, несколько человек действительно дезертировали, не выдержав тягот сибирской жизни. И кто знает, куда подались после этого.

— Или те, кто еще до нас в Сибирь пришли, — добавил я. — Беглые. В лесах скрываются.

Ермак молчал, обдумывая услышанное. Его взгляд был тяжелым, сосредоточенным. Наконец он заговорил:

— Торум-Пек, это наверняка те люди. Слишком похоже.

Вождь вогулов помолчал, опустив глаза вниз, затем поднял голову и сурово оглядел всех.

— Давайте думать, как нам вместе поймать их.

Глава 15

…Снег хрустел под нашими лыжами, когда мы пробирались сквозь глухой лес. Мороз стоял лютый, дыхание тут же превращалось в густой пар, а бороды казаков побелели от инея. Я шёл рядом с Черкасом Александровым — человеком, который наткнулся на то зловещее место, которое скорее всего связано с убийством и отрезанной головой охотника-вогула.

Путь занял несколько дней. Чем ближе подходили мы к указанному месту, тем глуше становился лес. Снег лежал нетронутый, лишь редкие заячьи следы пересекали поляну. Когда же настил показался меж деревьев, меня передёрнуло. Доски, почерневшие от сырости, были усеяны пятнами — кровавыми, да ещё какими-то выжженными знаками. В воздухе будто стоял тяжёлый кровавый дух.

Особо мерзко выглядела икона, прислонённая к ели: перевёрнутая, процарапанная крест-накрест, с выколотыми глазами. Рядом торчал идол-чурбан — будто человек, но искажённый, с тяжёлой башкой и скрюченными конечностями. Я невольно отвёл взгляд.

Вогулы бурчали что-то шёпотом, казаки крестились и мрачно переглядывались. Черкас молча ткнул пальцем на пень, где кора была содрана и остались глубокие следы верёвок. «Кого-то здесь держали», — сказал он, и у меня по спине пробежал холод.

Мы устроили засаду. Вогулы и казаки рассыпались по краям поляны, скрылись за деревьями. Огнестрельного оружия мы не брали — экономили порох. Только со мной был трофейный колесцовый пистолет. Так, на всякий случай. Я тоже устроился меж елей, стараясь не шевелиться и не шуметь. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Тишину нарушало лишь редкое потрескивание деревьев на морозе.

Большой вопрос, сколько нам сидеть в засаде. День, два, неделю? Людям, которые все это сделали, совсем необязательно было здесь часто появляться. Но других вариантов нет.

Однако нам повезло, долго ждать не пришлось. Сначала послышался далёкий шорох — шаги по снегу. Потом показались они. Десять человек, все бородатые, в тёмных, изношенных кафтанах и шапках. Русские. Не татары и не остяки или вогулы. Лица худые, странные. Похожи на бродяг, но не бродяги. Каждый нёс за плечами оружие — в основном луки, но у двоих были арбалеты.

Я невольно задержал дыхание. Люди подошли ближе и остановились — увидели чужие следы. Тут же схватились за оружие.

По знаку Черкаса казаки и вогулы немного показались из-за укрытий.

— Бросайте оружие! Сдавайтесь живьём — и останетесь целы! — крикнул он.

Но культисты (а как их еще называть?) сдаваться не собирались. Спешно начали вкладывать в луки стрелы, арбалетчики бросились заряжать свое оружие.

Ответа ждать не пришлось.

С трех десятков луков и арбалетов сорвались стрелы. Я видел, как первая же вонзилась в грудь тому, кто держал арбалет. Он осел на колени, хватая воздух. Второго пронзили сразу четыре стрелы, и он рухнул, даже не вскрикнув. Остальные кинулись врассыпную, кто к настилу, кто к деревьям. Но им было не уйти.

Бой длился недолго — меньше минуты. В нас вылетела лишь одна стрела, да и то, выпущенная в спешке и пролетевшая мимо. Криков не было. Эти странные люди умирали молча. Один из их пытался добежать до чащи, но несколько стрел в спину повалили его в снег. Один упал прямо на чурбан-идол.

Двое, отбросив оружие, подняли руки. Стояли молча, тяжело дыша, лица искажены от ненависти. Не ожидали нас тут увидеть. Казаки грубо скрутили им руки, повалили в снег, связали ремнями. Те не сопротивлялись.

Первый — худой, высокий, похожий на скелета, лет пятидесяти пяти, с сумасшедшим, но умным взглядом. Как у фанатика.

Второй — ниже ростом, широкоплечий, лет тридцати пяти. Темные запавшие глаза лихорадочно блестели. Свежие царапины на правой щеке, нижняя губа разбита и распухла — кто-то из казаков церемониться не стал.

Я обвёл взглядом поляну. Снег был истоптан, тела культистов валялись меж чёрных пятен на настиле. В сумерках всё это выглядело особенно жутко.

— Кто вы? — спросил я у оставшихся в живых.

Они молчали.

Вогулы растянулись полукольцом, не сводя глаз с пленных. Остальные культисты лежали мертвые — снег медленно забирал последнее тепло их тел. На поляну опустилась вечерняя тишина, такая густая, что каждый звук отдавался эхом, словно в пустом храме.

Казаки начали обыскивать пленников и мертвые тела. Я велел складывать находки на край настила — оружие отдельно, обычные вещи отдельно, ритуальные предметы отдельно. У моих ног выросли три зловещие кучки.

Черкас нахмурился, когда мы вытряхивали содержимое мешков. Воздух наполнился странными запахами. Свертки черных свечей — десяток восковых цилиндров, обмазанных чем-то липким и мутным. Пакеты с черной золой и неизвестными травами. Пучки веток — пахли полынью и еще чем-то резким, неприятным. Деревянная шкатулка с вырезанными крестами на крышке — внутри ржавые гвозди и кожаный мешочек с мелкими косточками. Я узнал фаланги человеческих пальцев.

…Глиняные чаши, закопченные изнутри, похожие на лампады. Плоский камень, исчерченный непонятными символами. Кожаные ремни с петлями, полотнища, испещренные знаками — круги в кругах, перевернутые кресты, змеевидные линии. Все это было покрыто засохшей кровью, жиром и пеплом. В одном из мешков мы нашли холстину с вышитой человеческой фигурой, костяной свисток без отверстий для звука, мешочек с красным порошком — киноварь или сурик.

Последний мешок был перевязан очень туго. и прошит суровой ниткой. Черкас попытался развязать узлы, ничего не вышло, и он разрезал нити кинжалом. Запах ударил мгновенно — сладковато-тухлый, тошнотворный. Внутри лежала отсеченная голова.

Лицо сохранилось достаточно, чтобы его узнать. Спутанные волосы, борода в запекшейся крови, губы приоткрыты в последнем крике. На щеке глубокий порез, на лбу — две параллельные царапины, нанесенные явно после смерти. Кожа приобрела серо-землистый оттенок.

Вогулы резко выдохнули.

— Торв Нал!

Переводить ничего было не нужно. В мешке находилась голова того самого убитого охотника, из-за которого Торум-Пек приходил к Ермаку.

Один из вогулов вытащил страшную находку и положил на снег.

Черкас подошел к пленникам.

— Кто такие? Откуда пришли? Лучше говорите!

Ответом было лишь молчание. Я оглядел вогулов. Их глаза не предвещали ничего хорошего. Несколько человек из них достали ножи и шагнули ближе. Я понял, что сейчас пленники пожалеют, что не погибли вместе со всеми.

— Стой! — я поднял руку. — Не горячись.

Вогулы посмотрели на меня чуть ли не как на еще одного врага.

Я повернулся к Алыпу, благо он был здесь, с нами.

— Объясни своим — если убьем их сейчас, не узнаем, сколько еще таких прячется в лесах. Может, здесь не все. Нужно выяснить, с кем имеем дело. Убить их всегда успеем. Нужно доставить их в Кашлык.

Алып перевел. Вогулы переглянулись и спрятали ножи.

— Сожжем здесь все? — спросил у меня Черкас.

— Лучше подождать, — ответил я. — Огонь станет виден издалека. Если тут есть еще кто-то из них, увидят это.

— Ты прав, — кивнул Черкас. — Но если мы поведем их в Кашлык, то другие могут прийти сюда. Надо узнавать все сейчас.

Тут уже была моя очередь соглашаться. Мы сделали так — развели пленников подальше друг от друга, чтобы они не слышали, кто будет что говорить, и все-таки развязать им язык. По-хорошему или по-плохому.

Как я понял, первый из — тот, кто постарше — в этой секте главный. Поэтому я решил, что сначала пойду ко второму. С ним наверняка будет разговаривать легче. А потом, если он что-то скажет, может и главарь поймет, что молчать бессмысленно.

…Его звали Гаврила Чёрный.

Родом он был из деревни на окраине Вологодских лесов, где избы жались друг к другу, словно испуганные овцы, а за околицей начиналась бесконечная чаща. Сирота с малых лет — отец помер, когда Гавриле едва минуло семь зим, мать сгинула через год от чахотки. Родичи не захотели кормить лишний рот, и мальчишка пошёл по миру христарадничать. Но милостыню подавали скупо, а есть хотелось каждый день. К четырнадцати годам Гаврила уже промышлял на большой дороге — сперва один, с дубиной да ножом, потом прибился к ватаге таких же отверженных.

Ватага та была пёстрая — беглые холопы, расстриги, дезертиры из стрелецких полков. Атаманом у них ходил Митька Кривой, старый разбойник с изуродованным в драке лицом. Грабили они проезжих купцов на тракте меж Вологдой и Устюгом, иногда нападали на крестьянские обозы, везущие хлеб на ярмарку. Гаврила не отличался умом — грамоте не знал, счёт вёл на пальцах, но силой природа его не обделила. Держал его при себе Митька как пса цепного — куда пошлют, туда и бежит, кого велят бить — бьёт не раздумывая.

Однажды на зимней дороге, когда метель крутила снег воронками, а сугробы доходили до пояса, их шайка наткнулась на странного путника. Шёл он один, без поклажи, только котомка за плечами да посох в руке. Худой, сгорбленный, в тёмном плаще, подбитом овчиной. Лицо бледное, глаза провалились, но взгляд острый, пронзительный. Разбойники окружили его, думали — лёгкая добыча. Но когда Митька Кривой замахнулся саблей, путник заговорил таким голосом, что все замерли.

— Не трогайте меня, братья во грехе, — сказал он тихо.

— Я не купец и не боярский слуга. Я — Евсей, бывший псаломщик. Иду я не от людей, а к людям. Ищу тех, кто готов услышать правду о мире сем.

Митька криво усмехнулся.

— Что за правда? Небось опять сказки поповские?

Евсей покачал головой.

— Нет. Я расскажу вам, почему вы, сильные мужи, прячетесь по лесам как звери. Почему богатые жиреют, а бедные гибнут с голоду. Почему молитвы не доходят до неба.

Слова произвели впечатление, поэтому его привели к костру, дали похлёбки. Евсей ел медленно, как больной, а потом начал говорить. Голос у него был тягучий, словно мёд с ложки стекал. Рассказывал он, что когда-то служил дьяком в приходской церкви под Костромой. Читал не только Священное Писание, но и другие книги — греческие, латинские, даже какие-то восточные свитки, что привозили купцы из Астрахани. И открылась ему страшная истина: церковь обманывает народ. Истинный властитель мира — не Христос, а князь тьмы.

— Посмотрите вокруг, — говорил Евсей, водя костлявым пальцем по кругу. — Где справедливость Божья? Где милосердие? Бояре грабят смердов почище вас, разбойников. Попы берут последнее с нищих. Цари воюют меж собой, а гибнут простые люди. Если Бог добр и всемогущ, почему Он это допускает?

Разбойники слушали, переглядывались. Кто-то крестился украдкой, кто-то сплёвывал через плечо.

— А потому, — продолжал Евсей, — что Бог — слаб. Он проиграл битву за этот мир. Настоящий хозяин здесь — сатана, князь мира сего. И кто поклонится ему, признает его власть, тот будет сытым и вольным. А кто будет молиться слабому богу — останется рабом навеки.

Гавриле слова дьяка запали ему в душу, как заноза под кожу. Разбойник, не видавший ни науки, ни учения, воспринял эту речь как откровение. В его простом уме всё сложилось: вот почему он сирота, вот почему голодал, вот почему должен прятаться по лесам. Не потому что грешен — а потому что молился не тому богу!

Евсей остался с ватагой. Днём он сидел в стороне, что-то чертил палкой на земле, бормотал себе под нос странные слова. Ночью собирал вокруг себя тех, кто хотел слушать. Рассказывал про древних волхвов, что знали тайные имена духов. Про царя Соломона, который повелевал демонами. Про чёрные книги, где записано, как получить власть над миром.

Постепенно вокруг Евсея сложился кружок. Гаврила был там первым и самым преданным. За ним потянулись ещё человек пять — самые отчаянные и потерянные души из ватаги. Митька Кривой сначала смеялся над ними, называл дураками, а потом разозлился. Что-то задумал, но ничего сделать не успел.

…Той ночью Гаврила убил атамана. Воткнул нож под рёбра, когда тот спал.

Утром все разбойники признали Евсея главным. Взяли оружие, припасы и скрылись в чаще. Теперь их было тринадцать человек — сам Евсей и двенадцать «апостолов тьмы», как он их называл. Поселились они в заброшенной лесной деревушке, где от изб остались только печи да обгорелые брёвна. Отстроили две избы, обнесли частоколом.

Евсей велел приносить жертвы «Князю Мира». Сначала это были куры, которых воровали в окрестных деревнях. Гаврила сворачивал птице шею, а Евсей собирал кровь в глиняную чашу, чертил ею знаки на земле. Потом пошли козы и овцы. Животных резали ножом, медленно, чтобы кровь стекала долго. Евсей говорил, что в страдании жертвы — сила обряда.

Но вскоре и этого стало мало. Однажды поймали торговца на дороге. Человек молил о пощаде, обещал золото, но Евсей сказал:

— Золото — прах. А кровь человеческая — истинная ценность.

Гаврила сам закалывал несчастного. Руки не дрогнули — он уже не чувствовал ни жалости, ни страха. Кровь стекала в яму, выложенную камнями. Евсей читал над ней свои заклинания, смешивая церковнославянские слова с чем-то чужеродным, гортанным.

Ночами они разводили костры в самой чаще леса, где даже звери не водились. Там, на поляне, окружённой вековыми елями, поставили идола. Вырубил его Гаврила из морёного дуба — чёрного, как уголь. Фигура была уродливая: человеческое тело с козлиной головой, утыканное рогами убитых животных и костями. Евсей научил их новым молитвам — пел православные псалмы задом наперёд, коверкал слова, превращая благословения в проклятия.

— Так слова обращаются в истинную силу, — объяснял он. — Всё в этом мире — обман и перевёртыш. Что церковь называет злом — есть добро. Что зовут грехом — есть свобода.

Братья верили ему безоговорочно. Он был для них и отцом, и учителем, и пророком. Евсей рассказывал им о грядущем: что скоро придёт время великих перемен. Что Антихрист явится не из-за моря, как пишут в книгах церковных, а из Сибири — «из-за камня, где солнце встаёт». Там, на краю земли, где кончается русская земля и начинается неведомое, откроется «чёрная бездна». И из той бездны выйдет новый владыка, который сметёт царей и попов, даст власть тем, кто служил ему верно.

— Мы должны идти навстречу ему, — говорил Евсей. — На восток, всё дальше на восток. Там мы построим новый храм, соберём новую паству. И когда придёт час, мы встретим господина нашего как подобает.

Весной они тронулись в путь. Шли лесами и болотами, обходя большие дороги и поселения. Кормились охотой и рыбалкой, иногда грабили одиноких путников. За Уралом земля стала дикой и пустынной. Редкие стойбища остяков и вогулов обходили стороной. Казачьи отряды, что шли следом за Ермаком покорять Сибирь, о них не знали — братство пряталось в таких дебрях, куда даже местные охотники не забредали.

Нашли они место в самой чаще, в трёх днях пути от ближайшего селения вогулов. Построили тайное жилище — наполовину землянки, наполовину срубы, крытые дёрном и мхом. Издалека и не разглядишь — как холмы поросшие. Вокруг поставили капканы и ловушки, чтобы чужой не прошёл незамеченным.

Жили они там словно звери лесные. Летом ловили рыбу, сушили её на зиму. Осенью били дичь — лосей, медведей, заготавливали мясо. Евсей научил их делать особые снадобья из грибов и корений — выпьешь, и видения являются. Гаврила видел в тех видениях огненные города, чёрные башни до неба, крылатых существ с горящими глазами.

Иногда попадался им случайный человек — хантыйский рыболов, заплывший слишком далеко по реке, или русский промысловик, искавший соболя. Тех они схватывали и приносили в жертву. Обряды стали сложнее и страшнее. Жертву держали живой несколько дней, морили голодом, поили дурманящими отварами. Потом выводили к идолу — такому же, как в вологодских лесах, только больше и уродливее. Кровь собирали в чаши, выдолбленные из человеческих черепов. Мясо частью сжигали на огне, частью… Евсей говорил, что вкусивший плоть человеческую становится сильнее.

Дым от их костров поднимался в ночное небо чёрными столбами. Евсей утверждал, что это — весть их господину. И знамения были, страшные и необъяснимые. В зимнюю ночь, когда мороз трещал в стволах деревьев, видели они огненные столбы на небе — не северное сияние, а именно столбы, прямые как копья, уходящие от земли к звёздам. Светились они красным, кровавым светом, и казалось, что небо горит.

На болоте, что тянулось к северу от их жилища, являлся «чёрный пёс без глаз» — огромный, размером с телёнка. Видели его разные братья в разное время, но описывали одинаково: чёрная шерсть, которая не блестит даже при луне, и пустые глазницы, из которых сочится что-то тёмное. Пёс этот ходил кругами вокруг их стоянки, но капканов не боялся и в них не попадался.

А однажды случилось и вовсе необъяснимое. Ночью, во время обряда, когда все тринадцать стояли вокруг идола с факелами, все огни погасли разом — и факелы, и костёр, и даже угли в очаге в землянке. Наступила тьма такая, что руки своей не видно. Братья закричали от страха, некоторые упали на колени. А потом, через несколько мгновений, огни зажглись сами собой — все разом, как были. Евсей сказал, что это их господин дал знак — он близко, он видит их, он доволен.

Гаврила к тому времени изменился до неузнаваемости. Волосы и борода отросли, спутались, стали похожи на звериную гриву. Глаза провалились, взгляд стал тяжёлым, немигающим. Он почти не говорил — только необходимое. Но когда приходило время обряда, преображался: глаза загорались безумным огнём, движения становились резкими, хищными. Нож в его руках двигался быстро и точно, как живое существо.

Евсей всё чаще впадал в странные состояния — часами сидел неподвижно, глядя в одну точку, потом вдруг вскакивал и начинал выкрикивать пророчества. Говорил, что скоро, совсем скоро откроется бездна. Что уже слышен рёв того, кто придёт оттуда. Что верные рабы получат награду, а неверные сгинут в огне и сере.

Братство жило в постоянном напряжении ожидания. Каждый треск ветки в лесу, каждый крик ночной птицы казался им знаком. Они уже не были людьми в полном смысле — скорее тенями людей, существами, застрявшими между мирами.

Глава 16

…Я стоял в стороне, наблюдая, как казаки и вогулы окружили второго пленника. Гаврила указывал на него пальцем и шептал:

— Это он… Евсей…

Бывший псаломщик сидел на снегу, скрестив ноги, взгляд его был устремлен куда-то сквозь нас, словно он видел нечто недоступное простым смертным.

Черкас подошел к нему, схватил за бороду и заставил поднять голову.

— Рассказывай!

Какой смысл, подумал я. И так все знаем. Все сектанты были здесь, и все, кроме двоих, мертвы. Гаврила не обманывал. И к своему логову он отведет, никуда не денется.

Евсей молчал, а потом засмеялся. Смех его был жутким смехом фанатика.

— Вы слепцы, — прохрипел он наконец. — Князь тьмы уже здесь, в этих лесах.

Один из казаков ударил его кулаком. Кровь потекла по его лицу, но глаза продолжали гореть безумным огнем. Евсея начали бить — и казаки, и вогулы, но Евсей только смеялся и что-то бормотал. Наконец, когда стало ясно, что из него ничего не вытянуть, Черкас сплюнул и отошел.

— Где ваше становище? — спросил он у Гаврилы.

Тот указал рукой на северо-восток.

— Там… версты три отсюда… в овраге… землянки…

Мы оставили часть людей сторожить пленных, а сами двинулись по указанному направлению. Лес становился все гуще, деревья смыкались над головами, не пропуская дневной свет. Мы шли по следам сектантов, по их лесной тропе.

Поселение представляло собой жуткое зрелище. В земле было вырыто с десяток землянок, входы в которые прикрывались шкурами и ветками. Но это было не обычное таежное жилье — около каждого входа были воткнуты колья с насаженными на них черепами животных, а на деревьях висели странные конструкции из костей и перьев, покачивающиеся на ветру. Запах стоял тошнотворный — смесь гнили, крови и чего-то еще, от чего волосы вставали дыбом.

Я спустился в первую землянку вместе с Черкасом. Внутри было темно, пришлось зажечь факел. То, что мы увидели, заставило даже видавшего виды сотника выругаться. Стены были измазаны засохшей кровью, на них углем и чем-то белым — возможно, известью — были нарисованы символы, напоминающие перевернутые кресты и пентаграммы. В углу стоял грубо вытесанный идол — человеческая фигура с головой козла, вся облепленная засохшей кровью и воском от свечей.

Следующая землянка оказалась жилой. Здесь были нары, покрытые шкурами, грубая деревянная посуда, котел для варки пищи. Но и здесь царила та же атмосфера безумия — на стенах висели связки сушеных трав, были нарисованы какие-то неряшливые знаки.

Самое страшное мы нашли в последней, самой дальней землянке. Там, по всей видимости, содержались захваченные сектантами люди.

Вогулы обследовали окрестности и нашли место захоронения — яму, прикрытую ветками, полную человеческих останков. Сколько там было тел, сосчитать было невозможно — все перемешалось в кошмарную массу.

— Сжечь, — коротко приказал Черкас. — Все дотла.

Мы вытащили из землянок все, что могло гореть — шкуры, деревянную утварь, вещи и сложили их в кучи у входов.

Огонь взвился высоко, черный дым повалил в небо. Дерево трещало в пламени, издавая звуки, похожие на стоны. Вогулы бросали в огонь какие-то травы, бормоча заклинания на своем языке — наверное, очищали место от скверны своими методами.

Пожар бушевал пару часов. Искры летели на ближайшие деревья, но лес не загорелся. Скоро от поселения сектантов остались только черные провалы в земле да обугленные колья.

Мы вернулись к месту, где оставили пленных. Евсей сидел в той же позе, несмотря на побои, только теперь его лицо было совсем изуродовано — глаза заплыли, рот разбит, но он все равно что-то бормотал.

Вогулы подошли ко мне с Черкасом. Алып перевел слова старшего.

— Мы забираем их, — сказал тот. — У нас к ним свой счет. Торв Нал был нашим братом.

Я понимал, что это означает. Вогулы не просто казнят этих двоих, но и заставят их жестко страдать перед смертью. Но это их право.

…Путь назад в Кашлык занял несколько дней.

Слава Богу, что все закончилось, и зло было побеждено.

…Утренний мороз обжигал лицо, когда мы вышли на лесную поляну в полуверсте от острога. Я нес обе винтовки, завернутые в кожу, а за спиной — мешок с порохом, пулями и принадлежностями для стрельбы. На шее у меня висела сделанная раньше подзорная труба. Ермак шел впереди, его тяжелая поступь оставляла глубокие следы в снегу. Рядом с атаманом шагали Матвей Мещеряк, Иван Кольцо, Савва Болдырев и Черкас Александров, а чуть поодаль — Прохор Лиходеев. Он тащил деревянный щит — мишень.

— Ну что, Максим, — обернулся ко мне Ермак, когда мы вышли на открытое место, — давай, показывай.

Я кивнул и начал разворачивать первую винтовку — ту, что полегче. Березовое ложе отполировал до блеска, металл вороненый, матово поблескивал на солнце. Широкая скоба спускового крючка позволяла стрелять даже в толстых рукавицах.

— Вот первая, — пояснил я, поднимая винтовку. — Попроще. Весит чуть больше обычной пищали, зато бьет точно и далеко. Нарезы в стволе закручивают пулю, она летит ровно, не кувыркается.

Матвей Мещеряк подошел ближе, с интересом разглядывая оружие.

— А замок кремниевый…

— Да, конечно, — ответил я. — Так гораздо надежней.

Прохор Лиходеев указал на дальний край поляны, где виднелся поваленный ствол.

— До той сосны шагов двести будет. Пищаль на такое расстояние еще возьмет, но попасть…

— Для начала попробуем, — согласился я и начал заряжать винтовку.

Отмерил порох — ровно столько, сколько нужно. Высыпал на полку затравочного пороха, закрыл крышку. Затем засыпал основной заряд в ствол, уплотнил пыжом. Свинцовая пуля, отлитая точно по калибру, села в нарезы с легким усилием. Досылая ее шомполом, чувствовал, как она идет по спирали нарезов.

Прохор тем временем отнес туда мишень, приладил к дереву и вернулся.

Я встал в стрелковую стойку — левая нога вперед, приклад плотно в плечо. Прицелился через целик и мушку.

— Стреляю, — предупредил я.

Плавно нажал на спуск. Грохот выстрела разнесся по лесу, из ствола вырвался сноп искр и дыма. Через мгновение на щите появилась дыра — почти в центре.

— Вот это да! — присвистнул Иван Кольцо. — На двести шагов, да в самую середку!

— Это еще не предел, — сказал я, перезаряжая. — Давайте цель подальше.

Черкас и Савва побежали переустанавливать новый щит. Поставили его у большой ели, что стояла шагах в трехстах.

— Триста шагов, Максим, — прищурился Ермак. — Из пищали на такое расстояние не попадешь.

Я снова зарядил винтовку, на этот раз еще тщательнее отмеряя порох. Прицеливаясь, взял поправку чуть выше — на таком расстоянии пуля уже заметно снижалась. Выстрел — и снова попадание, хотя и не в центр, а ближе к краю щита.

— Вот это да, — покачал головой Матвей Мещеряк, рассматривая цель в подзорную трубу. — Я своими глазами вижу, а не верится.

Затем он отдал ее Ермаку, тот тоже посмотрел и передал ее дальше всем остальным.

— Теперь вторая винтовка, — объявил я, разворачивая тяжелую «снайперскую» систему.

— Цель — тот же щит на триста шагов, — объявил я, устраиваясь за винтовкой.

В оптический прицел щит выглядел огромным. Перекрестье прицела легло точно в центр. Поправочные винты позволяли сместить точку прицеливания на четверть вершка.

Грянул выстрел. Отдача ощутимо толкнула в плечо, но массивное ложе погасило большую часть удара.

— Попал! — крикнул Прохор, наблюдавший за мишенью в подзорную трубу. — Точно в центр!

— А теперь настоящее испытание, — сказал я. — Ставьте щит на четыреста шагов.

— Четыреста⁈ — Матвей Мещеряк покачал головой. — А долетит ли пуля?

— Долетит, — уверенно ответил я. — И попадет.

Пока устанавливали дальнюю мишень, я достал из сумки исписанную таблицу: — Вот расчеты. На четыреста шагов пуля снижается на два аршина. Нужно целиться выше. А если ветер боковой — брать поправку вбок.

Ермак взял таблицу, внимательно изучая ровные столбцы цифр.

— Ты все это высчитал?

— Высчитал и проверил. Каждая пуля летит по одним законам, если порох отмерен точно и пуля отлита правильно.

Хотел сказать, что стрелки должны быть обученные грамоте, но пока не стал. Оно и так понятно, если что.

Новая мишень встала на место. В обычный прицел ее еле было видно — маленькая светлая точка на фоне темных елей. Но в оптику она была отчетливо различима.

Я внес поправки — два щелчка вверх поправочным винтом. Проверил ветер — легкий, справа налево. Еще один щелчок влево.

Я выровнял дыхание, поймал момент между ударами сердца. Плавно нажал…

Грохот, дым, долгая пауза — и крик Прохора:

— Есть попадание! В низ щита!

— Низковато взял, — пробормотал я, корректируя прицел. — Еще один выстрел для проверки.

Второй выстрел лег точнее — почти в центр.

— Пятьсот шагов! — скомандовал вдруг Ермак. — Попробуй пятьсот!

Пятьсот шагов — это было за гранью разумного. Но я кивнул.

— Попробую. На таком расстоянии уже сложно, ветер сильно влияет.

В прицел с такого расстояния мишень выглядела маленькой даже с восьмикратным увеличением.

Я долго готовился к выстрелу. Измерил силу ветра, бросив вверх горсть снега. Внес поправки — четыре щелчка вверх, два влево.

— Это предел для этой винтовки, — предупредил я. — Дальше пуля теряет силу и точность, летит абы как.

Выстрел. Долгое ожидание. Наблюдатель молчал, вглядываясь.

— Есть! — наконец крикнул он. — В доску попал! В нижней части, но попал!

Гул голосов пронесся по поляне. Казаки не верили своим глазам.

— Пятьсот шагов… — медленно произнес Иван Кольцо. — Мы можем убивать врагов на пятистах шагах, а они нас даже не увидят.

— При хорошей видимости и если стрелок опытный, — уточнил я. — Это оружие требует умения. Нужно учитывать ветер, расстояние, идет ли дождь. Но научиться можно.

— А еще дальше нельзя? — спросил Прохор Лиходеев. Ему было все мало!

— Ну можно и дальше, — ответил я. — Но попасть будет чудом. Слишком много всего. На шестистах шагах пуля снижается уже на три сажени, ветер сносит на аршин и больше. Хорошая дальность — четыреста-пятьсот шагов.

— И то чудо, — покачал головой Матвей Мещеряк. — Пищальники и на ста шагах промахиваются, а ты на пятистах в цель попадаешь.

Мы собрали снаряжение и двинулись обратно к острогу. Казаки шли притихшие, обдумывая увиденное. Я нес обе винтовки, чувствуя их внушительный вес, но душу грела гордость за проделанную работу. У меня все получилось, черт побери! Кучума весной будет ждать небольшой сюрприз. Хотя утверждать заранее, что он станет главным фактором победы, будет слишком оптимистично.

* * *

Ветер гулял по заснеженной барабинской степи, поднимая белую поземку вокруг зимней ставки хана Кучума. Деревянные строения, обнесенные частоколом, казались темными пятнами на бескрайнем белом просторе. В центре открытой площадки возвышалась исполинская конструкция — требушет, творение русского инженера Алексея.

Кучум, закутанный в соболью шубу, медленно обходил вокруг осадной машины. внимательно изучая каждую деталь. Рядом шагал неизменный спутник — мурза Карачи. Позади них, почтительно опустив голову, следовал сам Алексей — высокий русский с умным лицом и цепкими серыми глазами.

— Вот же махина! — произнес Карача, задрав голову, чтобы окинуть взглядом всю высоту требушета. Массивная деревянная рама поднималась на добрых пять саженей в высоту. Мощные дубовые балки, соединенные железными скобами и обмотанные просмоленными веревками, образовывали треугольную опору. На ней покоилась длиннющая метательная балка — ствол вековой лиственницы, обтесанный и укрепленный железными полосами.

— Противовес в двести пудов, великий хан, — пояснил Алексей, указывая на огромный короб, подвешенный к короткому концу балки. — Внутри — камни и песок. Когда он падает вниз, длинное плечо рычага взлетает вверх с чудовищной силой.

Кучум молча кивнул, разглядывая пращу из толстой воловьей кожи, что свисала с дальнего конца метательной балки. Его взгляд переместился на груду камней, аккуратно сложенных неподалеку. Там были и огромные валуны размером с бычью голову, весом в три-четыре пуда, и камни поменьше, и даже совсем мелкие.

— Покажи, как работает это, — приказал хан.

Алексей подозвал десяток татарских плотников, которых он обучал последние недели. Мужчины сноровисто принялись за дело. Двое взялись за ворот, начав медленно опускать метательную балку. Скрипели деревянные оси, натягивались канаты. Когда праща коснулась земли, один из работников аккуратно вложил в нее средних размеров камень — пуда в полтора весом.

— Этот снаряд полетит на триста саженей, если пустить под правильным углом, — пояснял Алексей, наблюдая за работой. — Большие камни, что в четыре пуда, можем метнуть на двести саженей. А вот малые… — он указал на горку мелких камней, — те улетят и на четыреста и дальше.

Карачи присвистнул.

— Четыреста саженей! Это не меньше, чем бьют пушки казаков!

— Именно так, досточтимый мурза, — подтвердил русский инженер. — Мой требушет превзойдет их оружие.

— А сколько раз за день сможет стрелять эта машина? — спросил Кучум, поглаживая свою седеющую бороду.

— При слаженной работе десяти человек — раз в четверть часа, великий хан. За день битвы — более полусотни выстрелов. Устройство простое, ломаться особо нечему. Не то что у пороховых орудий, которые перегреваются, дают трещины, да и порох имеет свойство отсыревать, — многословно ответил Алексей.

Кучум вдруг нахмурился, его лицо приняло недовольное выражение. Он подошел к куче камней, пнул сапогом один из мелких:

— И какой толк от этих голышей? Даже средние камни! Что они сделают против бревенчатых стен острога? Против частокола? Ермаковы казаки за своими укреплениями отсидятся и смеяться будут!

— Великий хан прав, — вмешался Карачи, — чтобы разрушить стену, нужны большие камни и бить в одно место много раз. А если кидать мелочь на большое расстояние — что толку? Ну упадет камушек с неба на голову казаку — если еще попадет! Шапка железная защитит, хахаха.

Алексей внимательно выслушал их, и на его губах появилась хитрая улыбка — такая, какую умеют делать только некоторые люди, когда знают что-то, чего не ведают другие.

— О, великий хан Кучум! Позволь твоему покорному слуге объяснить истинное предназначение малых снарядов. Ты мыслишь как воин старого времени — разрушить стену, ворваться в пролом. Но я учился у франкских и германских мастеров осадного дела. Они открыли мне секреты, которые стоят дороже золота, — сказал он, подходя ближе к хану и понижая голос, хотя вокруг стояли только свои.

— Представь, повелитель — что если камень несет не только свою тяжесть, но и нечто большее? Что если малый снаряд способен причинить больше вреда, чем большой валун?

Кучум прищурился, его интерес явно пробудился.

— Говори яснее, урус. Не люблю загадок.

— Сейчас я тебе, великий хан, все объясню, — произнес Алексей, и его глаза заблестели азартом изобретателя, готового раскрыть свой главный секрет.

Глава 17 * * *

Алексей подал знак татарам. Те принесли несколько глиняных горшков, запечатанных воском, и установили их рядом с требушетом. Инженер взял один из сосудов, осторожно снял восковую пробку и показал содержимое хану и мурзе. Внутри плескалась темная, вязкая жидкость с резким запахом.

— Это смесь сосновой живицы, медвежьего жира и дегтя, великий хан, — пояснил Алексей. — Горит долго и жарко, прилипает к дереву, к одежде, к коже. Водой не залить — только сильнее разгорается.

Он аккуратно запечатал горшок обратно, затем достал из кармана кусок просмоленной пакли и небольшой железный крючок на цепочке.

— Вот хитрость, — продолжил русский, прикрепляя крючок к горшку. — Паклю поджигаем, цепляем к сосуду. Когда требушет метнет снаряд, горшок полетит с горящим фитилем. В полете огонь не гаснет — я проверял. А когда горшок разобьется о землю или о стену, горящая смесь разбрызгается во все стороны.

Кучум и Карачи переглянулись. Мурза первым оценил замысел:

— Ай да хитрец! Через частокол перекинем, прямо в острог!

— Именно так, досточтимый мурза, — кивнул Алексей. — А теперь позвольте показать на деле.

Работники осторожно уложили глиняный горшок в кожаную пращу. Алексей поднес к пакле горящую лучину — та занялась ровным, коптящим пламенем. Все отошли на безопасное расстояние.

— Пускай! — скомандовал инженер.

Татарин дернул за спусковой канат. Массивный противовес с грохотом рухнул вниз, а длинное плечо метательной балки взметнулось вверх с такой силой, что вся конструкция требушета содрогнулась и заскрипела. Праща распрямилась в верхней точке, и горшок с горящей паклей полетел по высокой дуге в морозное небо.

Все проследили взглядами за огненной точкой, что чертила параболу на фоне серых облаков. Снаряд пролетел добрых четыре сотни саженей и упал в снег с глухим звуком. Через мгновение в том месте взметнулся столб черного дыма, а затем показались языки пламени. Горящая смесь растеклась по снегу, образуя пылающее пятно сажени в три шириной. Даже на таком расстоянии был виден жаркий огонь, который не гасили ни снег, ни ветер.

— Вот это да! — выдохнул Карачи. — Как будто сам шайтан плюнул огнем!

Кучум молча наблюдал за горящим пятном в степи. Его узкие глаза блестели от возбуждения.

— Еще! — приказал он. — Кидайте еще! У вас еще горшки? Не жалейте их!

— Есть, о великий хан, — склонил голову Алексей.

Татары засуетились. Пока одни взялись за ворот, опуская метательную балку обратно вниз, другие готовили новый снаряд. Деревянные блоки поскрипывали под натяжением канатов, массивная балка медленно опускалась. Весь процесс перезарядки занял меньше четверти часа — именно столько, сколько обещал Алексей.

Второй горшок полетел еще дальше. Потом третий, четвертый… Вскоре заснеженная степь в трехстах саженях от ставки покрылась дымящимися кострами. Черный дым столбами поднимался к небу, а оранжевые языки пламени жадно пожирали сухую траву там, где ветер сдул снег.

Требушет работал как часы. Массивная конструкция содрогалась при каждом выстреле, но держалась крепко. Балки из лиственницы, связанные железом и веревками, выдерживали чудовищные нагрузки. Метательная балка взлетала и опускалась, противовес грохотал, праща свистела в воздухе.

— Великий хан, — обратился Алексей после десятого выстрела, — представьте, что это не степь, а улицы Кашлыка. Деревянные дома, соломенные крыши, сеновалы, конюшни… Один горшок — и все в огне. Десять горшков — и половина города пылает. А казаки что сделают? Воду таскать будут, вместо того чтобы из пищалей и арбалетов стрелять.

Кучум стоял, не отрывая взгляда от горящих пятен в степи. Морщины на его лице разгладились, губы растянулись в жестокой улыбке. Он медленно повернулся к требушету, провел рукой по массивной деревянной раме, словно лаская любимого коня.

— Гори, Искер, гори, — произнес хан со злобой в голосе, глядя на пылающую степь, как будто уже видел перед собой свою мятежную столицу. — Сгори весь. Я отстрою тебя заново.

Карачи стоял чуть поодаль и внимательно наблюдал за своим повелителем. В глазах хана плясали отблески далеких костров, лицо исказила гримаса ненависти и торжества. Мурза покачал головой — временами Кучум казался ему совсем безумным. Эта одержимость местью, это желание уничтожить собственную столицу, лишь бы выкурить оттуда казаков… Но Карачи молчал. Он знал, что в такие моменты лучше не перечить хану. Да и пусть он станет безумным… тогда будет проще заменить его и никто не станет возражать.

Алексей тем временем продолжал:

— Мы можем метать не только горшки с зажигательной смесью, великий хан. Можно наполнить сосуды известью — если попадет в глаза, то ослепит. Можно дохлых животных кидать, чтобы заразу и вонь распространить. Можно даже ульи с разъяренными пчелами… Так делали в Европе…

— Хватит, — прервал его Кучум, поворачиваясь к инженеру. — Подготовь как можно больше снарядов. Жира, живицы, горшков — всего. Нам нужно несколько таких машин. Чтоб с запасом. Ермак хитер.

— Конечно, великий хан, — поклонился Алексей. — Я уже обдумал это. Требушет будет стоять на границе атаки казацких пушек и может пострадать от их ядер. Но не беда — мы на месте отстроим новый, если понадобится. Конструкция простая, материалы есть. А уж жира и живицы у нас точно будет больше, чем у Ермака пороха.

— Сколько машин сможешь построить к весне? — спросил Карачи.

— При достаточном количестве работников — пять, шесть, даже больше. Главное — найти подходящие деревья для метательных балок, ну и металл — его у нас не так много. Нужны прямые стволы лиственницы, без сучков, длиной в десять саженей. Остальное проще. Но мы сможем делать такие машины и у Искера, когда придем к нему.

Кучум кивнул, явно довольный услышанным. Он еще раз окинул взглядом требушет, потом перевел взгляд на все еще горящую степь.

— Карачи, выдели ему сотню человек. Пусть строит. И обеспечь всем необходимым — деревом, железом, веревками и всем остальным. К первой траве хочу видеть много таких машин. И смолу с жиром пусть люди добывают. Как можно больше!

— Будет исполнено, великий хан, — поклонился мурза. — Буду смотреть, что делается, каждый день. Такого оружия Сибирь еще не видела.

Алексей тоже поклонился, а затем начал деловито начал отдавать распоряжения работникам на татарском языке, которым он владел весьма хорошо.

Ветер усилился, разнося по степи черный дым от догорающих костров. Снег вокруг них растаял, обнажив мертвую почерневшую землю. Кучум еще долго стоял, наблюдая за этой картиной разрушения, и улыбка не сходила с его обветренного лица. В его воображении уже полыхал Кашлык, горели дома изменников-татар, что приняли сторону казаков, метались в огне и дыму ермаковы стрельцы. Сегодня он поверил в свою победу больше, чем когда-либо за последние дни.

Солнце клонилось к закату, окрашивая заснеженную степь в кровавые тона. Зловещий требушет высился на фоне алого неба как грозное предзнаменование грядущей беды. Его длинная тень падала на землю, словно черная стрела, указывающая путь к Кашлыку.

* * *

…Я зашёл в свою стеклодувную мастерскую. Зима в покорённой столице Сибирского ханства тянулся медленно. Я вернулся к своей недавней идее о том, что нам необходима своя сибирская «валюта». Нужны были «стекляшки», как презрительно называли их в моём времени, но здесь, в шестнадцатом веке, они станут драгоценностью для остяков и вогулов.

Толкнув тяжёлую дверь, я вошёл в тепло. Печь, сложенная местным мастером по моим указаниям из речной глины и камня, уже раскалилась — Семён, молодой казак, один из тех, кто был приставлен мне в помощники, с утра подкидывал дрова. В углу громоздились мешки с речным песком, который мы намыли ещё осенью, пока Иртыш не встал. Рядом — короба с золой от костров, горшки с поташом, который выварили из древесной золы по моей памяти.

— Максим, — кивнул Семён, — печь готова, как велели. Тигли проверил — целые все три.

Я подошёл к рабочему месту — грубо сколоченному столу, где разложил свои «сокровища». Медная стружка, наскобленная с котлов и старых блях — её охотно отдавали казаки, не понимая ценности. Железная окалина из кузни. Горстка свинцовых обрезков — это уже труднее было добыть, пули берегли, но кое-что перепало от переливки. Каменная крошка — яшма с берегов Иртыша, растёртая в пыль между двумя камнями. И мой особый секрет — высушенные до хруста травинки степного ковыля и перья уток, что били казаки на обед.

Первым делом я занялся подготовкой шихты. В деревянной ступке растирал песок с золой и поташом, добиваясь однородности. Песок наш был не чистый — с естественными примесями железа, что давало стеклу зеленоватый оттенок. Это я понял ещё при первых плавках, когда вместо прозрачного стекла получал бутылочно-зелёную массу. Теперь использовал это как преимущество.

— Семён, подай-ка тот тигель, что поменьше, — велел я, засыпая первую порцию шихты.

Работа с добавками требовала особой осторожности. Я не кидал медную стружку прямо в расплав — так она либо сгорала, либо оседала комками. Вместо этого делал фритту — предварительную смесь. Брал небольшую порцию уже готового стекла, растирал в крошку и аккуратно подмешивал к ней медную пыль. Эту смесь осторожно прогревал у края печи, давая частицам «познакомиться» с жаром. Только потом добавлял к основной массе.

Первая партия пошла на простые бусины с медью. Расплав приобрёл глубокий сине-зелёный цвет, напоминающий воду Иртыша в солнечный день. На понтию — длинную железную трубку, что выковал ранее, — я набирал небольшую каплю стекла. Вокруг тонкой металлической спицы, смазанной мелом, чтобы не прилипала, формовал бусину. Вращал, вращал, давая массе принять правильную форму. Потом осторожно снимал со спицы и клал в ящик с золой для медленного остывания.

— Гляди внимательно, — говорил я Семёну, который следил за каждым движением. — Если сразу на холод вынести — треснет. Стекло должно остывать постепенно, как человек после бани.

Вторая партия была сложнее. Я решил попробовать технику слоения. Сделал маленькую прозрачную каплю-основу, потом посыпал её железной пылью, смешанной с толчёной яшмой. Мелкие частицы прилипли к горячей поверхности. Затем набрал на понтию ещё прозрачного стекла и аккуратно накрыл первый слой, как одеялом. Края оплавил, запечатывая включения внутри. Получилось удивительно — внутри бусины словно застыли искры звёзд, мерцающие красноватые и зеленоватые точки на прозрачном фоне.

— Колдовство какое-то, — прошептал Семён, разглядывая готовую бусину через несколько часов, когда достали её из золы.

— Не колдовство, а умение, — усмехнулся я, хотя сам был доволен результатом.

С органикой вышла загвоздка. Первые попытки провалились — травинки сгорали полностью, оставляя только пузыри. Тогда я изменил подход. Взял тончайшее пёрышко, высушенное до состояния пергамента, положил на горячую стеклянную основу и мгновенно накрыл вторым слоем. Перо не сгорело, а карбонизировалось, оставив внутри тончайший узор из углистых прожилок — как морозный рисунок на окне, только чёрный на прозрачном фоне.

— Будто птица там, — восхищённо выдохнул Семён.

К полудню я освоил ещё один приём — скрутку. Взял две заготовки: одну прозрачную, другую с железом, зелёную. Нагрел обе до пластичности и аккуратно скрутил вместе, как тесто на калач. Потом из этой скрученной массы формовал бусины. Внутри каждой получалась спираль, похожая на улитку или водоворот.

Свинец берёг для особых изделий. Добавлял совсем чуть-чуть — на кончике ножа. Стекло становилось молочно-жёлтым, тёплым, как мёд на солнце. Работать с ним было легче — текло плавнее, формовалось охотнее. Но я знал — такое стекло хрупче обычного, потому делал из него только самые дорогие вещи: крупные подвески в форме капель, кольца, амулеты с вплавленными узорами.

Не всё шло гладко. Часть бусин трескалась при остывании — значит, поспешил, не дал равномерно остыть. Другие получались с пузырями — это когда добавки были влажными или я слишком резко подавал крошку в расплав.

— Максим, опять лопнула! — расстроенно сообщал Семён, проверяя очередную партию.

— На переплав пойдёт, — отвечал я философски. — Стекло — материал терпеливый, прощает ошибки.

Особенно досадно было, когда пережигал медь. Вместо красивого сине-зелёного получался грязно-бурый цвет. Такие бусины тоже шли в переплав, но медь была потеряна безвозвратно. Потому удачные партии с медными включениями я берёг особо — знал, что за них дадут хорошую цену, как за «эксклюзивный» товар.

К вечеру мастерская наполнилась готовыми изделиями. На столе, выстланном войлоком, лежали россыпи бусин всех оттенков зелёного — от почти прозрачного салатового до глубокого бутылочного. Отдельно — «звёздные» бусины с металлическими включениями, мерцающие в свете лучины. Молочно-жёлтые свинцовые подвески, тёплые и притягательные. Бусины с «душами птиц» — так Семён называл те, что с карбонизированными перьями внутри.

Но больше всего меня радовали сложные изделия — те, где я комбинировал техники. Вот бусина-глазок: в центре спираль из зелёного и прозрачного стекла, вокруг — слой с медной пылью, дающий синеватый отлив. А вот подвеска-капля: основа из свинцового стекла, внутри — веточка ковыля, превратившаяся в дымчатый узор, а поверх — россыпь яшмовых искр под прозрачной оболочкой.

Я взял одну из самых удачных бусин — крупную, с зелёно-голубыми разводами и золотистыми искрами внутри. Поднёс к окну, где ещё теплился закатный свет. Бусина вспыхнула, заиграла, словно в ней жил собственный огонь.

— Семён, — позвал я помощника, — сходи-ка к Ермаку. Скажи, что первая партия товара готова. Пусть придет, покажу, что у нас получилось.

Парень убежал, а я остался в мастерской, перебирая стеклянные сокровища. В моё время такие бусы стоили бы копейки, разве что ручная работа добавила бы цены. Но здесь, в Сибири шестнадцатого века, они станут валютой, откроют двери в чумы и юрты, помогут наладить мирную торговлю с местными племенами.

Отдельно я откладывал бусины с браком — пузырьки, неровности, странные цвета от неудачных экспериментов. Даже они найдут своего покупателя. Остяки и вогулы никогда не видели стекла, для них и кривоватая бусина с пузырём внутри будет чудом.

В печи ещё оставался расплав — последняя порция дня. Я решил попробовать кое-что новое. Взял охру, растёр в тончайшую пыль, смешал с каменной крошкой. Добавил к прозрачному стеклу, размешал. Цвет получился удивительный — медово-янтарный, с красноватыми проблесками. Из этой массы сделал несколько крупных бусин и одну подвеску в форме солнца — круглую, с расходящимися лучами.

Когда стемнело окончательно, в мастерскую вошли трое — сам Ермак, Иван Кольцо и Матвей Мещеряк. Я разложил перед ними готовые изделия, разделив по типам и цветам.

Ермак взял «звёздную» бусину, повертел в пальцах, поднёс к свече. Искры внутри вспыхнули, заплясали.

— Добро, — коротко сказал атаман. — Делай, будем менять их на все, что нам нужно.

Они ушли, забрав несколько образцов, а я остался доделывать последнюю партию. Янтарные бусины остывали в золе, и я знал — получились удачными. Завтра начну новый день, новые эксперименты. Может, попробую добавить сажу для получения дымчато-серого стекла? Или растолочь малахит, если найду, для настоящего изумрудного цвета?

За окном выла пурга, но в мастерской было тепло. На столе сверкали разноцветные бусины. В конце концов, именно так и должна происходить настоящая колонизация — через обмен, а не только через завоевание.

Глава 18

Утром следующего дня меня разбудил грохот в дверь. На пороге стоял казак — невысокий, жилистый, с хитрыми глазами и рыжеватой бородой.

Имя его я запамятовал, но знал, что он был в подчинении нашего старосты Тихона Родионовича. Контролировал рабочих, «решал вопросы», договаривался, использовал в отношениях с ними «политику кнута и пряника», мог кому-то за лень или обман хорошенько врезать, а за хороший труд выхлопотать награду. Человек очень энергичный и активный. И с хитрецой, не без этого.

— Федька Рыжий, — представился он, — а то вдруг забыл, как меня зовут. Ермак велел мне быть при твоих стекляшках главным. Сказал их на товары менять.

Я хмыкнул. Да, Федька на эту роль подходил лучше других. Торговаться он явно умел.

— Хорошо, — кивнул я. — Покажу, что у нас есть, расскажу, какие на что менять лучше.

Мы провели в мастерской почти два часа. Федька оказался способным учеником — быстро запомнил, какие бусины я считал более ценными, какие попроще. Особенно его впечатлили «звёздные» с металлическими включениями и те, что с перьями внутри.

— За такую, — он поднял крупную бусину с медными разводами, — соболя просить можно?

— Начни с чего попроще, — посоветовал я. — Пусть сначала привыкнут, распробуют. А потом и цену поднимать станем.

К полудню Федька с двумя помощниками — казаками Гришкой и Савкой — устроился на рынке и разложил товар на войлоке. Простые зелёные бусины горкой, отдельно — более сложные, а самые красивые спрятал в кожаный мешочек, чтобы показывать только особым покупателям.

Первыми подошли любопытные мальчишки — и русские, и татарские. Татарские часто приезжали из дальних поселений в Кашлык вместе со своими родственниками. Те торговали, а эти слонялись без дела или играли со сверстниками. Федька дал им по простой бусине с пузырьками внутри — те, что я считал браком. Русским, конечно, экономической выгоды дарить не было, но нельзя же давать подарки только чужим!

— Расскажите матерям да сёстрам, — велел он. — Пусть идут, смотрят.

Расчёт оказался верным. Через четверть часа к лотку потянулись женщины. Сначала робко, издалека разглядывали. Потом осмелели, стали подходить ближе. Первой решилась молодая татарка в расшитом платке. Долго вертела в руках прозрачно-зелёную бусину, поднимала к солнцу, смотрела на просвет.

— Мёду горшок дам, — наконец сказала она по-русски с сильным акцентом.

— Два горшка, — тут же поправил Федька.

Женщина покачала головой, но в глазах уже горел азарт. После недолгого торга сошлись на горшке мёда и мере сушёных ягод. Первая сделка состоялась.

Дальше пошло веселее. Весть о диковинных украшениях разнеслась по Кашлыку быстро. К обеду у лотка Федьки толпилось полрынка. Женщины теснили друг друга, тянули руки, каждая хотела выбрать бусину покрасивее.

Старый вогул в меховой шапке долго рассматривал бусину с карбонизированным пером внутри. Вертел её, подносил к глазу, что-то бормотал на своём языке. Потом принес связку куньих шкурок — штук пять, не меньше.

— Дух птицы внутри, — сказал он. — Хорошая защита будет.

Федька, не моргнув глазом, покачал головой:

— Мало. Такая бусина — особенная. Десять куниц, не меньше.

Вогул поморщился, но добавил ещё три шкурки и небольшой кусок вяленого мяса. Сделка состоялась.

К полудню выменяли уже два десятка бусин. В обмен получили: пять горшков мёда, мешок соли, несколько связок вяленого мяса, дюжину куньих шкурок, несколько беличьих, выделанную оленью кожу и даже пару живых кур в клетке.

Особенный фурор произвели молочно-жёлтые бусины со свинцом. Их тёплый, медовый цвет напоминал янтарь, который здесь знали и ценили. Одна пожилая татарка отдала за три таких бусины целый бобровый мех — правда, не самой лучшей выделки, но всё равно ценный.

— Как солнце внутри, — говорила она, нанизывая бусины на конский волос. — Внучке на свадьбу будет.

Затем к лотку протиснулся один из остяцких старейшин — это нетрудно было понять по богатой одежде и уважению, с которым расступались перед ним другие остяки. Он молча смотрел на разложенный товар, потом кивнул Федьке на кожаный мешочек.

— Что там прячешь, рыжий казак?

Федька понял — настал момент для главного товара. Достал из мешочка самую красивую бусину — ту самую, крупную, с зелёно-голубыми разводами и золотистыми искрами внутри, которую я показывал Ермаку.

Старшина взял её двумя пальцами, поднял к небу. Солнце ударило в стекло, и бусина вспыхнула всеми цветами радуги. Толпа ахнула. Даже бывалые казаки, охранявшие лоток, засмотрелись.

— Сколько? — коротко спросил остяк.

— Это не на продажу, — хитро прищурился Федька. — Только на особый обмен.

— Говори.

— Два соболя. Чёрных, без единого светлого волоска.

Толпа зашумела. Два чёрных соболя — богатство немалое. Но старшина даже не поторговался. Сказал что-то на своем сопровождавшему его остяку, и тот принес сверток. Внутри лежали две шкурки такой красоты, что у меня перехватило дыхание. Чёрные, отливающие синевой, мягкие как шёлк.

— Твоя, — сказал остяк, забирая бусину. — Ещё такие будут?

— Будут, — пообещал Федька. — Приходи через неделю.

Успех этой сделки привлёк новых покупателей. Подошли купцы из татарских семей. Долго думали, но решили, что перепродать смогут еще дороже.

— Сколько у тебя этого товара? — спросил один из них, седобородый татарин в чалме.

— Сколько нужно, столько и будет, — уклончиво ответил Федька.

— Сто бусин возьму. Разных. Плачу серебром.

Федька глянул на меня — я стоял неподалёку, наблюдая за торговлей. Я покачал головой. Серебро, конечно, хорошо, но нам нужнее были товары.

— Серебро не надо, — сказал Федька. — Давай солью, мясом, шкурами, медом, ягодами.

Купец поморщился, но согласился. Знал, что выгода от него не уйдет.

К вечеру около места стало не пройти. Вогулы и остяки тащили мешки с кедровыми орехами, связки рыбы, татары несли мёд, воск, выделанные кожи, даже полотно и глиняную посуду.

Федька оказался прирождённым торговцем. Он чувствовал, когда можно поднажать, а когда лучше уступить. С женщинами был галантен, с мужчинами твёрд, со стариками почтителен. К каждой бусине придумывал историю.

— Вот эта, с зелёными разводами, — из речной воды сделана, — врал он с серьёзным лицом. — Потому удачу в рыбной ловле приносит.

— А эта, со звёздочками внутри, — от дурного глаза охраняет.

— Жёлтая — к богатству, синяя — к миру в семье.

Люди слушали, кивали, верили. Им нужна была не просто красивая вещь, а талисман, оберег, частица чуда.

Около шести вечера произошёл забавный случай. К лотку подошла девочка-вогулка, лет одиннадцати. В руках у неё была берестяная коробочка. Она долго выбирала бусину, наконец указала на небольшую, но очень красивую — прозрачную, с янтарными прожилками внутри.

— Что даёшь? — спросил Федька.

Девушка открыла коробочку. Внутри лежал живой бурундук — маленький, полосатый, с блестящими глазками-бусинками.

— Ручной, — сказала она на русском, почти не коверкая слов. — Орехи из рук берёт.

Гришка хотел было засмеяться, но Федька его остановил. Взял коробочку, посмотрел на зверька.

— Ладно, — сказал. — Бери свою бусину.

Девушка просияла, схватила бусину и убежала. А Федька повернулся к Гришке:

— Дурак ты. Видел, какие у неё серьги? Серебряные. Значит, из богатой семьи. Завтра мать придёт, за дочкину радость отоварится по полной.

И точно — на следующий день я узнал, что мать той девушки принесла Федьке бобровую шкуру. За то, что не обидел ребёнка, по-доброму обошёлся.

Когда стемнело и торговля прекратилась, мы собрались в избе, которую Ермак выделил под склад. Федька, Гришка и Савка вывалили на стол и на пол дневную добычу (не всю, кое-что мы уже отправили сюда раньше). Я не верил своим глазам.

Тут были куньи шкурки, соболя, беличьи, бобровые шкуры, связки вяленого мяса и рыбы, горшки с мёдом и много чего еще.

— И это за какие-то стекляшки, — присвистнул Иван Кольцо, который зашёл посмотреть на товары.

— Не какие-то, а особенные, — поправил его Савва Болдырев. — Максим их с душой делает. Оттого и берут.

Ермак тоже пришёл оценить результаты первого дня торговли. Атаман молча перебирал шкурки, особенно долго рассматривал чёрных соболей.

— Два соболя за одну бусину, — задумчиво произнёс он. — В Москве за такого соболя сто рублей дают. А бусина сколько стоит делать?

— Песок, зола да дрова, — ответил я. — Ну и труд мой.

— Выходит, из ничего золото делаем, — усмехнулся атаман. — Продолжай, Максим. Федька, ты молодец. Завтра опять на рынок. Только смотри, чтобы без драк. Если местные передерутся за бусы, нам потом отвечать.

— Не передерутся, — заверил Федька. — Я им сказал — товар будет каждый день. Кто сегодня не успел, завтра купит.

После ухода начальства мы ещё долго сидели, подсчитывая барыши. Если за день выменяли товаров на сумму рублей двести московских, а затраты — только дрова для печи да мой труд, то выгода получалась фантастическая.

— Знаешь что, Максим, — сказал Федька, поглаживая шкурку соболя. — Ты делай бусин побольше. Я чувствую, завтра народу будет вдвое больше. Слухи по всей округе пойдут. Из дальних юрт поедут, из лесных стойбищ придут.

Он оказался прав. На следующее утро, когда я пришёл проверить, как идёт торговля, у лотка Федьки стояла толпа человек в полсотни. И это несмотря на мороз и ранний час.

* * *

Ветер гулял по улицам Кашлыка, когда на рыночной площади появилась странная фигура. Татарин в изодранной, покрытой грязью одежде брел, словно тень, покачиваясь от усталости. Его чапан висел лохмотьями, сапоги были стерты до дыр, а лицо покрывала многодневная щетина вперемешку с коркой засохшей грязи. Глаза его горели лихорадочным блеском безумца, познавшего нечто страшное.

Он дошел до центра площади, где торговцы раскладывали свой товар. Татарин тяжело опустился прямо на мерзлую землю, скрестив ноги, и некоторое время молчал, раскачиваясь взад-вперед, словно в молитве.

Первыми к нему подошли любопытные мальчишки — и русские, из семей казаков, и местные татарские. За ними потянулись торговцы, оставив свои лотки. Несколько женщин в теплых шубах остановились поодаль, настороженно вглядываясь в оборванца.

— Я Тимур-Ян, воин хана Кучума… был воином… — заговорил он хриплым, надтреснутым голосом, и толпа придвинулась ближе. — Бежал я от гнева несправедливого, от мурзы Сайын-Шади, что обвинил меня в краже коня. Не брал я того коня, клянусь Аллахом! Но мурза решил иначе, и голова моя была назначена к отсечению на рассвете…

Старый бухарский купец Мурат покачал головой и перешептывался с соседом. Казак Митька Зубов, стоявший у ближайшего амбара, подошел ближе, держа руку на рукояти сабли. Но команды заставить замолчать странного гостя не поступало, и он не вмешивался.

— Через леса дремучие бежал я, через болота гиблые, через степи бескрайние… Долгие дни и ночи шел без отдыха и еды. Волки выли за мной по пятам, но не тронули — видно, сама судьба хранила меня, чтобы донес я весть страшную до Кашлыка…

Тимур-Ян замолчал, обвел собравшихся воспаленным взглядом. В толпе воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом снега под ногами опоздавших зевак.

— Готовит Кучум войско великое в барабинских степях! Такого войска еще не видела земля сибирская! Не только воины степные собрались под его бунчуками — пришли к нему на помощь дикие люди с северных ледяных морей, что человечину едят! Видел я их своими глазами — ростом в две сажени, покрытые шерстью звериной, с клыками острыми, как у волка! Человека съедают они за один присест, а кости перемалывают и, бросают в воду и хлебают, как похлебку!

В толпе раздались испуганные вздохи. Татарская женщина прижала к себе ребенка. Несколько казаков переглянулись с беспокойством.

— Но это еще не все! — голос Тимура-Яна окреп, в нем появились нотки истерики. — Привели шаманы тех диких людей зверей невиданных из тайги северной! Медведи там ростом с избу, и обучены они ломать стены крепостные, как щепки! А рыси — прыгают на высоту трех саженей, перемахнут любой частокол! И волки там не простые — понимают речь человеческую, по приказу шамана горло перегрызут любому!

Старуха-татарка, стоявшая с краю толпы, начала качаться и причитать на своем языке. Молодой казак Васька Кривой сплюнул и перекрестился.

— Врешь ты все, татарин! — крикнул кто-то из толпы, но голос звучал неуверенно.

Тимур-Ян повернулся в сторону говорившего, и его глаза сверкнули безумным огнем:

— Вру? О, если бы я врал! Но я видел, как шаманы те дикие призывали джиннов огненных из-под земли! Дым черный поднимался к небесам, и из него являлись существа, которым нет имени на языке человеческом! С телом дыма и глазами углей горящих, они проходят сквозь стены, душат людей во сне, выпивают кровь младенцев!

Толпа загудела. Женщины закрестились, мужчины хмурились. Даже бывалые казаки, видавшие всякое в своих походах, переминались с ноги на ногу.

— А с неба, — Тимур-Ян поднял дрожащую руку вверх, — с неба летят птицы размером с лодку речную! Черные, как ночь безлунная, с когтями железными! Шаманы управляют ими свистом особым, и птицы те хватают воинов прямо с крепостных стен, поднимают в небо и бросают оземь!

Купец Мурат побледнел и отступил на шаг. Рядом стоявший с ним казак начал творить молитву.

— Сколько же войска собрал Кучум? — спросил Митька, стараясь говорить твердо.

— Тьма тьмущая! Как звезд на небе, как песчинок в степи! Идут к нему ногайцы с юга, башкиры с запада, дикари с севера. И все везут дары — луки, стрелы, сабли острые. А из Бухары прислали ему пушки медные, что стреляют ядрами, начиненными порохом греческим — попадет такое ядро в стену, и нет стены!

Тимур-Ян встал на колени, простер руки к небу:

— Говорил Кучум своим мурзам, и я слышал, прячась за юртой: «Не оставлю камня на камне в Кашлыке! Всех русских на кол посажу, а Ермака живьем сварю в котле! И будет земля сибирская снова нашей, и никто больше не посмеет ступить на нее!»

В этот момент сквозь толпу протиснулись несколько казаков.

— Эй, татарин! — крикнул старший из них, бородатый детина с покрытым шрамами лицом. — Атаман Ермак Тимофеевич велит тебя к себе доставить! Живо поднимайся!

Тимур-Ян посмотрел на них мутным взглядом, словно не понимая, где находится. Казаки подхватили его под руки и повели прочь с площади. Он не сопротивлялся, только бормотал что-то неразборчивое о шаманах и джиннах.

Толпа на площади не расходилась еще долго. Люди сбились в кучки, горячо обсуждая услышанное. Женщины качали головами и прижимали к себе детей. Мужчины спорили — одни утверждали, что татарин просто безумец, тронувшийся от тягот похода. Другие вспоминали старые легенды о злых духах тайги и степи, о шаманах, способных превращаться в зверей и птиц.

— А что, если правда все это? — шептала молодая казачка своей соседке. — Мой дед рассказывал, что в северных лесах живут люди-медведи, которые едят человечину…

— Да полно тебе! — отмахивалась та, но в голосе ее не было уверенности. — Хотя… говорят, северные шаманы и вправду могут такое творить, что христианской душе и не снилось…

Купец Мурат собрал своих приказчиков и велел готовить товар к срочному вывозу:

— Не нравится мне все это. Если даже половина правда из того, что болтал этот безумец, надо переставать здесь появляться. Кучум не простит.

Старый татарин Ибрагим сидел на завалинке и покачивал седой головой:

— Видел я в жизни своей многое. И знаю — когда человек так говорит, с такими глазами, значит, видел он нечто. Может, не все правда, может, страх глаза его обманул, но что-то он точно видел.

К вечеру весь город гудел, как потревоженный улей. Слухи обрастали новыми подробностями. Уже говорили, что войско Кучума уже движется к городу и будет здесь через три дня. Что джинны могут проникать сквозь щели в дверях и окнах. Что птицы-великаны кружат над тайгой, высматривая дорогу к Кашлыку.

Казацкие десятники с трудом удерживали порядок. Некоторые татарские и остяцкие семьи уже начали собирать пожитки, готовясь к бегству.

Ночь опустилась на Кашлык тревожная и беспокойная. Мало кто спал спокойно в эту ночь. На стенах было удвоено число часовых. Казаки вглядывались в темноту, вздрагивая от каждого шороха, от каждого крика ночной птицы. А в небе действительно кружили большие черные птицы — обычные вороны. Но взволнованному воображению они казались предвестниками страшного войска, о котором говорил безумный Тимур-Ян.

Семя паники было брошено в благодатную почву суеверий и страхов. И хотя наутро многие старались убедить себя и других, что все это бред сумасшедшего, червь сомнений уже точил души жителей Кашлыка.

Глава 19

…Я устроился на лавке у стены. Ермак восседал за массивным столом в центре избы, справа от него расположился Иван Кольцо, слева — Матвей Мещеряк, Прохор Лиходеев с мрачным лицом стоял у двери, прислонившись к косяку.

Печь в углу гудела, разгоняя зимнюю стужу. Все взгляды были устремлены на татарина, которого привели казаки.

Тимур-Ян сидел посреди избы, покачиваясь от усталости. Вблизи он выглядел еще более жалким, чем на площади. Чапан висел клочьями, под ним виднелась грязная рубаха, прорванная в нескольких местах. От него исходил тяжелый запах немытого тела, смешанный с какой-то гнилью. Но глаза горели таким лихорадочным огнем, что становилось не по себе.

В избе стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в печи.

— Теперь давай нам выкладывай все, и с самого сначала, — приказал атаман, сверля гостя тяжелым взглядом. — И не вздумай врать. Здесь не площадь с бабами да мальчишками. Если решил рассказать на базаре сказки, чтоб тебя пожалели и накормили, то так и скажи.

Тимур-Ян облизнул пересохшие губы и заговорил. Голос его звучал хрипло, но уверенно:

— Я был воином хана Кучума, служил под началом мурзы Сайын-Шади. Обвинил он меня в краже коня гнедой масти, что принадлежал его младшему брату. Не брал я того коня, клянусь Аллахом и могилой отца! Но мурза не поверил, велел казнить на рассвете. Ночью я сбежал…

— А где ты по-русски так хорошо научился говорить?

— Торговал отец мой, и дед мой, и дядя мой с русскими! Ходили на лодках далеко на Запад, когда времена были спокойные! И меня с собой брали, чтоб ремеслу торговли я научился! Но нет уже в живых никого… и пришлось мне идти к Кучуму, чтоб прокормиться! Но не хотел я, нужда заставила!

— К делу давай, — прервал его Иван Кольцо, барабаня пальцами по столу. — Про Кучума говори. Что там за страшилища у него в войске. С чего они тебе померещились?

Татарин выпрямился, и в глазах его появился совсем безумный блеск:

— Бежал я через степи, не оглядываясь. Три дня прятался в камышах у озера, боялся погони. Видел я там то, что устрашит любого человека! Собирает Кучум войско великое, какого еще не бывало в земле сибирской!

— Сколько воинов? — спросил Мещеряк, наклонившись вперед.

— Тьма тьмущая! Как листьев в осеннем лесу! Но не в числе страшная сила его войска…

Тимур-Ян замолчал, обвел всех присутствующих воспаленным взглядом. Я заметил, как его руки мелко дрожали — то ли от холода, то ли от страха.

— Пришли к нему на помощь дикие люди с северных морей, что на краю света живут. Видел я их своими глазами! Ростом они в две сажени, может, чуть меньше, но точно выше самого высокого казака. Тела их покрыты густой шерстью, как у медведя, только черной. Лица… лица у них почти человеческие, но челюсти выдаются вперед, а во рту — клыки острые, длиной с мой палец!

Лиходеев усмехнулся:

— Сказки рассказываешь, татарин. Небось, перепил кумыса перебродившего, вот и привиделось.

Тимур-Ян повернулся к нему, наклонил голову и стал смотреть прямо в глаза, не мигая и не шевелясь:

— Не сказки это! Видел я, как они едят! Привели им пленного остяка — разорвали на части голыми руками и сожрали сырым! Кости перемололи зубами, как собаки!

— Бред какой-то, — пробормотал Иван Кольцо, но я заметил, как он непроизвольно сжал рукоять сабли.

— Хочешь сказать, людоеды какие-то? — Ермак откинулся на спинку стула, прищурившись. — И много их там?

— Две сотни, а может, три. Точно не скажу — боялся близко подходить. Живут они отдельно от других воинов, в больших чумах из моржовых шкур. А с ними шаманы их пришли — старики сгорбленные, в одеждах странных, с бубнами, обтянутыми человеческой кожей!

Мещеряк мрачно хмыкнул:

— Откуда знаешь, что человеческой?

— Видел я, как они нового пленника убили для этого! — голос Тимура-Яна сорвался на визг. — Содрали кожу с живого и натянули на бубен, пока она еще теплая была! А он кричал… так кричал, что птицы с деревьев срывались!

В избе повисла тяжелая тишина. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Врал татарин или это ему приснилось, но рассказывал он убедительно настолько, что дальше некуда.

— Что еще за чудеса там творятся? — спросил Ермак. С иронией, но я видел, что она далась ему нелегко.

— Звери там невиданные! — Тимур-Ян вскочил без разрешения с пола и начал ходить по избе, размахивая руками. — Медведи ростом с эту избу! Правда! Я сам видел — стоит такой медведь на задних лапах, а передними бьет по дереву толщиной в три обхвата — и дерево падает! Шаманы их держат на цепях толщиной с мою руку, железных, кованых. Кормят их человечиной, чтобы злее были!

— Сказочник, — фыркнул Лиходеев. — Где ж такие медведи водятся?

— В северной тайге, за горами! Там вечные льды, там солнце по полгода не всходит! Там духи злые живут, и эти шаманы им служат!

Тимур-Ян упал на колени, воздел руки к закопченному потолку:

— Все правда! Видел я, как шаманы тех диких людей вызывали джиннов из-под земли! Развели костер из костей и черепов, бросили туда какое-то зелье вонючее — и пошел дым черный, густой, как смола! И из дыма того появились существа… существа…

Он задохнулся, схватился за горло, словно ему не хватало воздуха. Иван Кольцо налил ему ковш воды, татарин выпил залпом, закашлялся.

— Какие существа? — холодно спросил Ермак.

— Нет им названия на языке человеческом! Мне оно неизвестно! Тела их — из дыма и пламени, глаза — как угли горящие! Они проходят сквозь любые преграды! Они пьют кровь людей! Хватают зубами за горло и выпивают!

— Расскажи точнее, как выглядят эти твои джинны, — потребовал Мещеряк.

Тимур-Ян закрыл глаза, будто с ужасом вспоминая:

— Ростом они с человека, но тело их меняется — то вытягивается, то сжимается. Цвет — как у тлеющих углей, черный с красными прожилками. Руки у них длинные, с когтями, но когти эти не твердые, а словно из огня сделаны. Лиц нет, только провалы, где должны быть глаза, и в провалах тех — пламя. Когда они движутся, воздух вокруг них дрожит от жара, а земля под ними чернеет и дымится.

— И много их там? — спросил Лиходеев. Ему явно очень не нравилось, что татарин говорит эти безумные вещи очень складно и не теряется.

— Десяток — точно, но шаманы могут призвать больше. Держат они их в особых сосудах медных, запечатанных воском с волшебными знаками. Когда нужно выпустить джинна, разбивают печать — и он появляется из дыма.

— А птицы? — напомнил Ермак. — На площади ты говорил про птиц, как нам сообщили.

Тимур-Ян закивал так яростно, что грязные волосы захлестали его по лицу:

— Птицы! Да, птицы! Черные, как безлунная ночь! Размером с большую лодку, если крылья расправят — вдвое длинней весел расставленных будут! Головы у них лысые, как у грифов, но клювы загнутые, острые, как сабли! А когти… если такая схватит, то унесет ввысь, и ничего не сделаешь! Даже лошадь унесет! И быка! И повозку!

— Откуда такие птицы? — спросил я.

— С северных гор, где вечный снег лежит! Шаманы приманили их запахом крови и мяса, приручили свистом особым. Я слышал этот свист — от него кровь в жилах стынет! Птицы слетаются на него, садятся рядом с шаманами и едят у них из рук мясо!

— Врешь ты все, собака! — рявкнул вдруг Мещеряк, вскочив с места. — Засланный ты лазутчик, чтобы панику в городе сеять!

Он выхватил саблю, приставил острие к горлу татарина:

— Признавайся сейчас же, кто тебя послал! Признаешься — может, живым оставим. Не признаешься — зарублю на месте!

Тимур-Ян даже не дрогнул. Он смотрел на Мещеряка безумными глазами и говорил ровным голосом:

— Убей меня, казак. Мне все равно. Я все это видел.

Мещеряк нехотя отошел и вложил саблю в ножны.

Атаман встал, прошелся по избе, остановился у окна, выглянул в морозную темноту. Потом повернулся к татарину:

— А расскажи-ка нам еще про этих северных людей. Как они выглядят точно? Как одеты? Чем вооружены?

Тимур-Ян сел на пол, подтянул колени к груди:

— Лица у них… почти человеческие, но не совсем. Лбы низкие, покатые. Брови сросшиеся, густые. Носы приплюснутые, с большими ноздрями. Но страшнее всего — глаза. Желтые, как у волка, и светятся в темноте! Я видел ночью — идут они по лагерю, и глаза их светятся, как у зверей!

— А одежда? — настаивал Ермак. — Говори быстро, не думая!

— Шкуры носят необработанные, просто накинутые на плечи, — ответил татарин почти скороговоркой. — Мороз им нипочем! Тела их покрыты густой черной шерстью, как я говорил. На ногах — ничего, ступни у них огромные, пальцы длинные, почти как руки. Видел я — один такой залез на дерево, цепляясь ногами за ветки, как обезьяна!

— Чем вооружены? — спросил Лиходеев.

— Дубины у них деревянные! Огромные! Одним ударом человека пополам перешибет! А еще копья из дерева заостренного! Но главное оружие у них — зубы и когти.

Иван Кольцо покачал головой:

— Может, горячка у него? Глянь, как глаза блестят.

— Нет у меня горячки! — закричал Тимур-Ян. — Я здоров! Я все помню! Вот, смотрите!

Он вытащил из-за пазухи какой-то предмет, бросил на стол. Это был клык — огромный, желтоватый.

— Что это? — спросил Ермак, взяв клык в руки.

— Клык того северного человека! Выпал у него, когда он рвал зубами мясо! Я подобрал, когда они ушли!

Мы все столпились вокруг стола, разглядывая находку. Клык был настоящий, в этом сомнений не было. Однако чей? Я не большой специалист в клыках, но уже повидал их тут много всяких. И медвежьих, и волчьих, и других. Но те были меньше, и не такой формы. Какое-то безумие, честное слово.

— Что еще можешь рассказать? — спросил Ермак, вертя клык в руках.

— Еще там колдуны из Бухары! — Тимур-Ян снова оживился. — Привезли они порох особый, что горит под водой! И пушки медные, стреляющие ядрами! Попадет такое ядро в стену — и нет стены, сгорает дотла!

— Сколько пушек? — деловито спросил Лиходеев.

— Двенадцать больших и двадцать малых. И пороху — много бочек!

— Прям посчитал? — переспросил я.

— Да! Но может и еще больше, я не все видел!

— А воинов обычных сколько? — спросил Мещеряк. — Татар, башкир, ногайцев?

Тимур-Ян задумался, загибая пальцы:

— Татар — тысяч десять, не меньше. Башкир — три тысячи. Ногайцев — две. И еще наемники из Хивы и Коканда — человек пятьсот, все в железных доспехах, с кривыми саблями.

— Когда планируют выступать? — Ермак сел обратно за стол, не выпуская клык из рук.

— Как снега сойдут, по весне. Так и говорят! Сначала хотят взять Кашлык, потом пойти дальше — выгнать всех русских за Урал. Кучум говорил мурзам: «Не оставлю ни одного неверного на земле предков!»

— Почему ты решил убежать именно сюда? — прищурился Лиходеев.

— А куда еще? Назад — смерть. В степь — поймают. Только к вам можно было. А там — делайте что хотите. Убьете — так убьете. Мне все равно. Мне некуда идти…

Он замолчал, обхватил голову руками и начал раскачиваться, что-то бормоча на татарском.

Ермак встал, кивнул стражникам у двери:

— Уведите его в арестантскую избу. Под крепкий караул. Кормить, поить, но чтоб ни с кем не говорил.

Казаки подхватили татарина под руки. Он не сопротивлялся, шел покорно, продолжая бормотать молитвы.

Когда за ним закрылась дверь, в избе повисла тяжелая тишина. Ермак вернулся к столу, взял кувшин с водой, налил себе и залпом выпил. Потом повертел в руках странный клык, бросил его на стол.

— Ну что скажете? — обвел он нас тяжелым взглядом. — Лазутчик он или сумасшедший? Или впрямь Кучум с дьяволом связался?

— Сумасшедший, — уверенно заявил Мещеряк. — Видали мы таких. От страха рехнулся. Или от чего-то еще. Жил в нашем селе один такой. Рассказывал байки о чертях и леших. Сам выдумывает — и тут же верит себе, будто забывает, откуда это у него появилось.

— Может, и сумасшедший, — задумчиво произнес Иван Кольцо. — Но врет он или нет — не пойму. Уж больно складно рассказывает. И в деталях не путается.

— Я его на площади видел, — добавил Лиходеев. — Народ всполошился изрядно. Если это подстава Кучума, чтобы панику посеять, то удалась она.

— А клык? — Ермак ткнул пальцем в желтоватый предмет на столе. — Откуда он его взял?

— Мало ли… Может, от древнего медведя, — предположил Мещеряк. — Или еще какой твари, нами не виданной. Сибирь велика! Мы только кусочек ее видели. У остяков в пещере живет медведь втрое больше обычных, и никто не удивляется! Но то что ее Кучум приручил, не поверю, пока сам ее под стенами Кашлыка не увижу. А как увижу — застрелю, какой бы огромной она не была.

— Пороха мало, — заметил Лиходеев.

— Тогда саблей зарублю, — отрезал Мещеряк. — Не сомневайтесь!

Ермак тяжело вздохнул, потер переносицу:

— Хорошо, он сумасшедший. Но как складно плетет! Джинны, птицы-великаны… Рассказывает так, что поверить можно запросто. Глазами своими зыркает, как змеюка. У меня мурашки по коже, а уж что говорить про баб на рынке… Те точно будут не спать, а высматривать чудовищ, чтоб кровь у них в темноте не выпили.

— А может, и видел что-то, — неожиданно сказал Лиходеев. — Ну не джиннов, конечно, но… Слыхал я от купцов, что на севере действительно дикие племена живут. Людоедами их кличут. Может, Кучум и правда каких-то дикарей нанял? К нам же такой залезал, хотел Максима убить… правда, тот был мелкий совсем. Ну а эти другие!

— И медведей дрессированных? — хмыкнул Мещеряк. — И птиц с большую лодку?

— Страх глаза велики делает, — заметил Иван Кольцо. — Может, видел он каких-то северных дикарей, медведя обычного, птиц крупных — орлов там или грифов. А от страха все преувеличилось в голове. Шаманы могут приручать животных, но сильно они в бою не помогут.

Я молчал, размышляя. С одной стороны, рассказ татарина звучал как полный бред. Джинны из дыма, птицы-гиганты, люди-звери… С другой стороны, рассказывал он действительно убедительно, не сбиваясь, не противореча себе. И этот клык… Неужели есть в рассказе какое-то зерно правды?

— Что будем делать? — наконец спросил Ермак, обводя нас усталым взглядом.

Повисла тишина. Мещеряк почесал бороду, Иван Кольцо уставился в потолок, Лиходеев хмурился, барабаня пальцами по рукояти сабли. Я тоже не знал, что сказать. Если Кучум действительно позвал к себе еще каких-то дикарей, да еще и с дрессированными медведями, то невесело. И если все это бред сумасшедшего или хитрая подстава — тоже ничего хорошего.

Все молчали.

Ермак оглядел нас, выслушал, так сказать, наше молчание, затем понимающе кивнул и спросил:

— И с татарином что делать? Держать под стражей?

— Держать, считаю, — кивнул Лиходеев. — И допрашивать еще. Может, что новое вспомнит. Или проговорится, если врет. Пока держать, а дальше видно будет. Может, он начнет выдумывать совсем что-то дикое.

— Народ успокоить надо, — заметил Мещеряк. — А то паника по городу пойдет. Бабы уже, поди, детей пугают джиннами да людоедами. Только как их успокоить, непонятно.

Ермак встал, прошелся по избе.

— Ладно. Посмотрим, что будет. Да, правильно, теперь главное — успокоить людей. Хотя бы попробовать. Объявить этого татарина шпионом просто так и повесить — не выйдет. Люди скажут, что мы затем это сделали, чтоб правду скрыть. Еще хуже будет тогда.

Выйдя из избы, я вдохнул морозный воздух. Над Кашлыком висела тревожная тишина. На площади все еще толпился народ, обсуждая рассказ странного пришельца. Я видел, как женщины крестились, а мужчины хмурились, поглядывая в сторону темнеющей за городом тайги.

В небе продолжали кружить вороны — обычные вороны. Но после рассказа Тимур-Яна они казались зловещими предвестниками беды. Я поежился и направился к своему мастерской, размышляя о том, что же на самом деле видел этот безумный татарин в татарских степях. И что нас ждет, когда сойдут снега.

Глава 20

…В следующие дни после появления Тимур-Яна Кашлык словно подменили. Торговые ряды на площади пустели с каждым днем — где прежде теснились десятки купцов с товарами, теперь стояли лишь несколько самых отчаянных. Бухарец Мурат исчез на третий день, увез весь свой товар подальше от города. За ним потянулись другие купцы.

Остяцкие охотники перестали приносить пушнину. Прежде они приходили каждые два-три дня. Теперь же редкий остяк показывался у городских ворот, да и то лишь чтобы быстро обменять шкурку-другую на железо или на бусы, и тут же исчезнуть в лесной чаще. Вогулы-купцы, поселившиеся с согласия Ермака в юртах за стенами городка, собрались и откочевали подальше. Собачий лай, прежде доносившийся с окраин, стих совершенно.

Татарские семьи, что остались в городе после взятия Кашлыка, держались теперь особняком. Женщины прятали лица под покрывалами гуще прежнего, мужчины ходили, опустив головы, избегая встречаться глазами с казаками. На базаре, где прежде гомонила разноязыкая толпа, теперь царила гнетущая тишина. Редкие покупатели перешептывались, озираясь по сторонам, словно боясь, что из-за угла выскочат те самые джинны, о которых говорил безумный татарин.

Люди ходили по улицам ошарашенные, с потерянными лицами. Казачьи жены собирались кучками у колодцев и причитали о своей горькой доле — зачем только пошли их мужья за Ермаком в эту проклятую землю? Дети, прежде шумно игравшие на улицах, теперь жались к материнским юбкам. Даже собаки словно почуяли недоброе — выли по ночам так тоскливо, что мороз пробирал по коже.

Среди казаков тоже начался разброд. Прежде они держались уверенно, с достоинством победителей. Теперь же все чаще можно было услышать разговоры вполголоса у костров и в караульных избушках. Молодой казак Тимофей Белый говорил своим товарищам у ворот:

— А может, и правда пора валить отсюда? Чего мы тут потеряли? Золота не нашли, от соболей толку нет. А теперь еще и нечисть какая-то…

— Да какая нечисть, дурень! — огрызался старый казак Семен Косой. — Татарин безумный наплел, а ты уши развесил!

— Безумный-то безумный, — вмешивался третий караульный, Митька Долгий, — а клык откуда взял? И рассказывает складно, не путается. Может, и выдумывает чего, но дыма без огня не бывает.

Такие разговоры шли повсюду. Даже бывалые воины, прошедшие с Ермаком всю Сибирь, начинали сомневаться. Особенно тяжко было по ночам, когда в темноте за стенами острога трещали от мороза деревья, и каждый треск казался шагами невиданных чудовищ.

Люди стали носить обереги — кто крест поверх одежды выставлял, кто ладанку на шею вешал. Татары тайком привязывали к одежде амулеты с сурами из Корана. Остяки, что еще оставались в городе, вешали на двери медвежьи когти и волчьи клыки. Даже казаки, прежде смеявшиеся над суевериями, теперь тайком засовывали за голенища сапог освященные травы и нашептывали заговоры от нечистой силы.

Отец Игнатий Тихомолов старался как мог успокоить паству. Каждый день служил молебны, окроплял святой водой дома и улицы, говорил проповеди о том, что сила Божья сильнее любой нечисти. Но слова его падали на каменистую почву страха.

— Братья и сестры! — взывал он. — Не устрашайтесь басней языческих! Господь наш Иисус Христос победил смерть и ад, и нам ли, православным христианам, бояться каких-то джиннов и оборотней? Молитвой победим мы любую нечистую силу!

Но прихожане слушали его с сомнением в глазах. После службы шептались:

— Батюшка-то что говорит? А если и вправду придут эти людоеды с севера? Молитвой их не остановишь, когда они тебя жрать начнут!

— И птицы эти… Если схватят и утащат, что толку от святой воды?

Священник видел их сомнения и сам начинал терять уверенность. По вечерам он подолгу молился, прося Господа укрепить веру и в пастве, и в нем самом.

Однажды к Матвею Мещеряку подошла группа казаков — человек десять. Возглавлял их Григорий Плотник, опытный воин, участвовавший еще в ливонских походах. Казаки были хмурые, решительные.

— Матвей, — начал Григорий, теребя шапку в руках. — Поговорить надо.

Мещеряк внимательно посмотрел на казаков:

— Говорите.

— Да вот… думаем мы… Может, пора назад, на Русь? Зиму еще перезимуем, а по весне сразу — в обратный путь?

Мещеряк нахмурился:

— Это что за разговоры? Сбежать собрались?

— Какое сбежать! — возмутился Плотник. — Мы с атаманом всю Сибирь прошли, в скольких сечах были! Но тут… Если Кучум и правда с нечистой силой связался…

— Сказки это все! — рявкнул Мещеряк, но в голосе его не было прежней уверенности.

— Может, и сказки, — вмешался другой казак, Иван Черный. — А может, и нет. Татарин этот, он ведь не простой сумасшедший. Говорит складно, детали помнит. И клык этот…

— Да что вы как бабы! — Мещеряк встал, прошелся по избе. — Кучум войско собирает — это точно. Но обычное войско! Татары, башкиры, может, кто еще. А джинны да оборотни — это чтобы нас запугать!

— А если не запугать? — тихо спросил молодой казак Васька. — Если и вправду там людоеды какие-то? Север-то большой, мало ли что там водится…

Мещеряк хотел было сказать что-то резкое, но осекся. Сам он тоже не знал, что думать. Рассказ Тимур-Яна не шел из головы. Слишком уж подробно тот описывал своих чудовищ, слишком уверенно.

— Вот что я вам скажу, братцы, — наконец проговорил Мещеряк. — Атаман решит — что делать. А пока — несите службу, как положено. И языки свои придержите! А то паника пойдет.

— Да она уже идет, — буркнул Григорий Плотник. — Половина города не против отсюда убежать.

Казаки ушли неудовлетворенные. Мещеряк знал — такие разговоры идут не только у них. По всему гарнизону ползли слухи, сомнения, страхи. Даже самые храбрые начинали задумываться — а стоит ли умирать в этой холодной земле, сражаясь не только с людьми, но и с нечистой силой?

А истории обрастали все новыми подробностями. Уже говорили, что кто-то видел ночью над тайгой огромную черную птицу. Что в лесу слышали нечеловеческий вой. Что далекие остяцкие племена бежали на юг, почуяв приближение злых духов. Каждый скрип, каждый необычный звук толковался как знак приближающейся беды.

Торговля практически остановилась. Даже рыбаки боялись выходить на реку — вдруг из пробитой во льду лунки вылезут те самые джинны?

В казачьих семьях начались ссоры. Жены умоляли мужей бросить все и вернуться на Русь. Некоторые грозились, что сами с детьми уйдут, если мужья не одумаются. Плач детей и женские причитания слышались то из одной избы, то из другой.

Даже самые отважные воины теперь не решались выходить за стены острога поодиночке. Дозоры ходили только группами. При малейшем шорохе в лесу хватались за оружие. Несколько раз поднимали тревогу из-за обычных лосей или медведей, приняв их в темноте за невиданных чудовищ.

Тимур-Ян сидел под арестом в холодной избе под крепким караулом. Его кормили, поили, но не допрашивали больше. Он то молчал часами, уставившись в одну точку, то начинал выть и биться головой о стену, то молился на своем языке, раскачиваясь взад-вперед. Караульные шептались, что от одного его вида мороз по коже пробирает.

— Смотрит так, будто насквозь видит, — говорил один из стражников. — И глаза у него… нечеловеческие какие-то. Может, он сам с джиннами знается?

Слухи о том, что татарин одержим злым духом, быстро распространились по городу. Некоторые требовали немедленно его казнить, пока он не навел на город порчу. Другие боялись — вдруг после его смерти джинны придут мстить?

Пороха в городе оставалось совсем мало. И все знали это. Если Кучум действительно идет с огромным войском, да еще с пушками, о которых говорил Тимур-Ян, чем обороняться? Саблями против джиннов? Стрелами против птиц-великанов?

Несколько казачьих семей тайком начали собирать пожитки. Укладывали в мешки самое необходимое. Ждали только знака — и были готовы бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого проклятого места.

Ермак ходил мрачнее тучи. Иван Кольцо пытался его подбодрить, но атаман лишь мрачно качал головой:

— Не в джиннах дело, Иван. Дело в том, что люди поверили. А когда войско боится еще до битвы — это хуже любой нечисти.

Он понимал, что надо что-то делать, но что именно — не знал. Казнить Тимур-Яна? Люди решат, что власти скрывают правду. Отпустить? Скажут, что атаман сам испугался.

По ночам Ермак подолгу стоял у окна, глядя на темные силуэты тайги. Где-то там, в бескрайних степях и лесах, собирал силы его враг. Реальный враг из плоти и крови, но страх перед выдуманными чудовищами оказался сильнее страха перед настоящей опасностью.

Город медленно погружался в оцепенение страха. Улицы пустели, дома запирались на тяжелые засовы еще до наступления темноты. Даже днем Кашлык выглядел полумертвым — редкие прохожие торопливо пробегали от дома к дому, не поднимая головы. На площади, где еще недавно кипела жизнь, теперь гулял только ветер, поднимая снежную позему.

Паника росла с каждым днем, расползалась, как чума, захватывая все новые умы и сердца. И никто не знал, как ее остановить. Город ждал — то ли спасения, то ли погибели, то ли чуда. Но чудес не случалось, а страх все крепче сжимал город в своих ледяных объятиях.

…Я сидел у окна нашей избы, наблюдая, как последние лучи зимнего солнца скользят по снежным крышам Кашлыка. В печи потрескивали поленья, наполняя комнату теплом и запахом березовых дров. После нескольких дней работы я наконец позволил себе отдохнуть. Руки еще помнили жар печи, а в носу стоял запах металла, смешанный с дымом от угля.

Даша сидела за столом напротив, при свете лучины рассматривая бусы, которые я подарил ей. Я долго выбирал их из всего, что наделал за эти дни. В конце концов остановился на самых необычных — тех, что получились почти случайно, когда я экспериментировал с разными добавками. Основа бусин была из прозрачного стекла с легким зеленоватым оттенком, но внутри каждой я запечатал тончайшие медные нити, скрученные спиралью. Когда на них падал свет, они вспыхивали изнутри рыжевато-золотым огнем.

Между бусинами я вставил несколько подвесок из свинцового стекла молочно-желтого цвета, в которых застыли крошечные веточки полыни — они превратились в дымчатые узоры, похожие на морозные рисунки на окне. А центральная бусина была моей особой гордостью — крупная, размером с лесной орех, с переливами от глубокого синего до изумрудного, а внутри — россыпь искр, которые при движении создавали эффект звездного неба.

— Красивые очень, — тихо сказала Даша, поворачивая бусы так и эдак. — Таких ни у кого в Сибири нет.

— Так и носи, — ответил я. — Для того и делал.

Она покачала головой, аккуратно положила бусы на стол.

— Завидовать будут. И так уже косо смотрят, что с тобой живу. А если еще в таких бусах появлюсь…

Я хотел было возразить, но она вдруг подняла на меня глаза.

— Максим, я хочу увидеть того татарина.

— Какого татарина? — не сразу понял я.

— Который рассказывает про войско Кучума.

— Зачем тебе это? — спросил я.

Даша пожала плечами, но взгляд ее остался серьезным.

— Хочу понять, кто он. Сумасшедший, лазутчик или правду говорит. Может, увижу что-то, что другие не заметили.

Я посмотрел на нее внимательно. Ее слова были не глупостью. Жила в ней какая-то особая способность видеть то, чего не видят другие.

— Ладно, — встал я из-за стола. — Схожу к Ермаку, попрошу разрешения.

Ермак Тимофеевич сидел в своей избе с сотниками, обсуждал что-то. Увидев меня, кивнул.

— Чего надобно, Максим?

Я объяснил просьбу Даши. Ермак усмехнулся в усы.

— Пусть баба попробует. Она у тебя умная, это все знают. Да и взгляд у нее… как у ведьмы. Посмотрит — и душа в пятки уходит.

Сотники захохотали.

— Тебе-то не страшно с ней жить? — подмигнул мне Ермак.

— Нет, — усмехнулся я в ответ. — Она своим взглядом нечистую силу отгоняет. Самая лучшая защита!

Все снова засмеялись.

— Ладно, идите, — махнул рукой Ермак. — Скажи страже, я разрешил. Только недолго.

Арестантская изба стояла у самой крепостной стены, приземистая, с маленьким окошком. У двери дежурили два казака.

— Атаман разрешил, — сказал я.

Один из казаков открыл тяжелую дверь, обитую железом.

Внутри было темно и холодно. Единственная лучина едва освещала небольшое помещение. В углу на соломе сидел человек в рваном халате. Увидев нас, он вскочил, глаза его загорелись странным огнем.

Даша молча стояла у двери, внимательно наблюдая. Татарин начал метаться по избе, размахивая руками.

Как говорится, снова завел свою пластинку.

Он остановился, тяжело дыша, потом снова завопил:

— Но это еще не все! Привели шаманы тех диких людей зверей невиданных из тайги северной! Медведи там ростом с избу, и обучены они ломать стены крепостные, как щепки! А рыси — прыгают на высоту трех саженей, перемахнут любой частокол! И волки там не простые — понимают речь человеческую, по приказу шамана горло перегрызут любому!

Татарин упал на колени, простер руки к закопченному потолку.

— Я видел, как шаманы те дикие призывали джиннов огненных из-под земли! Дым черный поднимался к небесам, и из него являлись существа, которым нет имени на языке человеческом! С телом дыма и глазами углей горящих, они проходят сквозь стены, душат людей во сне, выпивают кровь!

Голос его сорвался на визг.

— А с неба… с неба летят птицы размером с лодку речную! Черные, как ночь безлунная, с когтями железными! Шаманы управляют ими свистом особым, и птицы те хватают воинов прямо с крепостных стен, поднимают в небо и бросают оземь!

Он рухнул на солому, содрогаясь всем телом, будто в припадке.

Даша молча смотрела на него еще несколько мгновений. Потом повернулась ко мне.

— Пошли отсюда.

Мы вышли из арестантской избы. Стража снова заперла дверь на тяжелый засов. На улице уже совсем стемнело, только в окнах изб мерцал свет лучин да костры у стен бросали красные отблески на снег.

Дома Даша сразу прошла к печи, протянула к огню озябшие руки. Я подбросил дров, пламя весело затрещало, озаряя избу теплым светом. На столе все так же лежали подаренные бусы, переливаясь в отблесках огня.

Даша села на лавку у печи. Взгляд ее был задумчивым и каким-то отстраненным. Я налил ей кружку горячего отвара, она машинально отпила глоток.

За окном поднялся ветер, завыл в щелях ставень. Где-то хлопнула калитка. Кашлык готовился ко сну, но я знал, что многие сегодня не заснут, вспоминая слова безумного татарина.

Я сел рядом с Дашей. Она положила голову мне на плечо, и мы долго сидели так, молча глядя на пляшущие в печи языки пламени. О чем она думала, я не знал. Но что-то подсказывало мне, что увиденное в арестантской избе ее встревожило больше, чем она готова была показать.

Мы сидели у печи еще какое-то время. Пламя начало угасать, превращаясь в красноватые угли. Я уже собирался подбросить еще дров, когда Даша вдруг заговорила. Голос ее звучал тихо, и видно было, что каждое слово дается ей с трудом.

— Он врет.

Я повернулся к ней, ждал продолжения.

— Он лазутчик Кучума. Его послали, чтобы напугать нас и лишить воли.

Даша подняла на меня глаза, и в них я увидел абсолютную уверенность.

— Этот татарин очень умный и хитрый. Он строит из себя сумасшедшего, но внутри его глаза ясны.

Она помолчала, словно собираясь с силами.

— И еще… у него что-то зашито в чапане, справа на боку. Когда мы встретились с ним глазами, он испуганно посмотрел туда и даже схватился рукой за одежду в том месте.

Я вскочил с лавки так резко, что та качнулась.

— Ты уверена⁈

— Да, — коротко ответила она.

Я хотел расспросить подробнее, но Даша отвернулась к огню. По ее позе я понял — разговор окончен. Она сказала то, что считала нужным, и больше говорить не будет.

Я накинул тулуп и вышел из избы. Снег перестал идти, небо частично расчистилось, и между рваными облаками проглядывали звезды. Мороз крепчал, снег скрипел под ногами особенно звонко.

Изба Ермака еще светилась. Увидев меня, Ермак поднял брови.

— Что случилось, Максим?

Я рассказал о словах Даши. Ермак слушал внимательно, не перебивая. Когда я закончил, он помолчал, потер бороду.

— Баба твоя… необычная, — медленно проговорил он. — Если она так говорит, проверить надо.

Он поднялся.

— Иван, позови Мещеряка и Прохора. Да переводчика с татарского прихватите, Степана. Пойдем к арестанту.

Через несколько минут мы уже шли к арестантской избе. Впереди вышагивал Мещеряк, за ним Прохор, поглаживая рукоять сабли. Степан-переводчик, худощавый казак с раскосыми глазами — в молодости жил среди татар — семенил сзади.

Стража у арестантской избы вскочила, увидев атамана. Ермак кивнул:

— Открывайте.

Внутри татарин спал или притворялся спящим. Услышав шаги, поднял голову, и в глазах его, как мне показалось, мелькнул страх, тут же сменившийся безумным блеском.

— Вы хотите, чтоб я еще что-то рассказал вам?

— Держите его, — коротко приказал Ермак.

Мещеряк и один из стражников схватили татарина за руки. Тот начал вырываться, кричать что-то бессвязное. Ермак подошел ближе, внимательно осмотрел его одежду.

— Справа на боку, говоришь? — обернулся он ко мне.

Я кивнул. Ермак выхватил нож, одним движением распорол чапан татарина в указанном месте. Тот дернулся особенно сильно.

Из разреза в подкладке выпал маленький свернутый пергамент. Лиходеев, вытаращив от изумления глаза, поднял его, развернул, поднес к факелу.

— По-татарски написано, — сказал он и передал Степану.

Переводчик прищурился, разглядывая мелкие строчки при неверном свете факела. Татарин затих, перестал вырываться. В его глазах больше не было безумия — только обреченность.

— Читай громко, — приказал Ермак.

Степан откашлялся и начал переводить, запинаясь на некоторых словах:

— Владелец этой печати действует по воле хана Кучума. Всем, кто увидит этот документ и тамгу, велится оказывать ему содействие, обеспечить провиантом и ночлегом, не мешать его делу и не выдавать его врагам. Тот, кто этого не сделает или навредит, понесёт наказание и гнев хана. Выдано от имени мурзы Карачи по распоряжению хана.

Степан замолчал. В арестантской избе повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием факела да тяжелым дыханием татарина.

Глава 21

…Я стоял в толпе на площади Кашлыка, наблюдая, как Ермак вышел из ворот острога. В руках атаман держал записку и тамгу Кучума, найденные при лазутчике…

— Люди добрые! — голос Ермака разнесся над притихшей площадью. — Пришел к нам татарин Тимур-Ян россказни разносить про войско Кучума несметное, про чудищ северных да духов злых. Многие из вас слышали его речи у торговых рядов.

Толпа зашевелилась.

— Говорил о великанах с Севера, о шаманах, способных насылать морок, о зверях невиданных в войске хана. А вчерась мои казаки, — продолжал Ермак, — по моему приказу осмотрели одежду сего Тимур-Яна. И что же нашли?

Атаман высоко поднял письмо, а потом — кожаную тамгу.

— Письмо от самого Кучума! И тамга его ханская, в подкладку зашитая! Прислан был смутьян сей, чтобы страх на вас нагнать, чтобы из города бежали вы али против нас восстали!

Площадь взорвалась негодованием. Со всех сторон послышались крики:

— Вот он какой, а мы думали, честно рассказывал!

— Лазутчик ханский!

— Обманщик проклятый!

Рядом со мной стоявший бородатый купец сплюнул:

— Я-то ему верил, дурень старый! Думал, сумасшедший, но предупреждает по доброте душевной!

Молодая татарка в расшитом платке всплеснула руками:

— Ай, дурак-то какой! Зачем это делать?

Ермак дождался, пока шум немного утихнет:

— Враг и лазутчик Тимур-Ян будет повешен!

Казаки уже вели связанного татарина к воротам. Тот пытался что-то кричать, но голос его тонул в гуле толпы. Через пару минут тело его уже покачивалось на веревке над главными воротами Кашлыка — грозное предупреждение всем, кто вздумает сеять смуту в городе.

Расходясь с площади, люди еще долго обсуждали случившееся. Старый остяк, торговавший мехами, покачал головой:

— Хитер Кучум, ох и хитер. Не войском взять хотел, так страхом.

— Да только Ермак хитрее оказался, — ответил ему казак, проходивший мимо. — Не на таких напал хан!

Хотел я сказать, что не Ермак хитрее оказался, а моя жена, но промолчал. Ей такая слава ни к чему, а Ермака простые люди должны считать всеведущим и всезнающим. Войско должно верить в своего командира. Это залог победы. Но ситуация, в каком-то смысле, забавная.

Страх всегда был оружием не менее действенным, чем сабля или пищаль. И Кучум это прекрасно понимал. Но на что Тимур-Ян рассчитывал? Затея кажется авантюрной, но расчет в ней был. Просто так казнить его нельзя. В христианстве к юродивым относились всегда хорошо, да и степняки умалишенных тоже старались не трогать. К тому же, как уже говорили, казнь будет означать, что Ермак «испугался правды». Ситуация была патовой. Даже держать его под арестом долго было непонятно за что.

Но теперь Ермак продемонстрировал не только силу, но и проницательность. Раскрытие обмана и публичная казнь лазутчика сработали лучше любых увещеваний — народ Кашлыка (я имею в виду не казаков) своими глазами увидел, что бояться нужно не мифических чудовищ, а вполне реального гнева атамана за предательство.

О том, кто он на самом деле, Тимур-Ян молчал. Не знаю, насколько жестко с ним потом разговаривали люди Прохора Лиходеева (за добывание информации из пленных у нас отвечало это подразделение), но если б он что-то сообщил, я б знал. Сказал бы мне это Ермак. Хотя что он мог сообщить, на самом деле, интересного? Кучум готовится ко «второму раунду», собирает войско, теперь будет действовать умнее — вот и все. Где-то тут в лесах прячутся в небольшом количестве его люди — это тоже не новость. Нам они не страшны. Весеннее наступление — вот это проблема, а с этими надо быть просто осторожнее, и все к такому давно привыкли.

— Вот и повесили мы ханского лазутчика, — усмехнулся в бороду Савва Болдырев.

— Да, видел, — ответил я. — Только думается мне, это не последний такой был. Кто с чем может прийти. Кто-то — поджечь, кто-то — навести панику.

— И то верно. Кучум еще не раз попытается нас изнутри расшатать. Да только мы начеку. Атаман-то наш не промах, сразу смекнул, что к чему.

Савва помолчал, потом добавил:

— Будем готовится. Скоро будут жаркие бои. Дай бог, снова победим.

— Победим непременно, — ответил я и пошел в мастерскую, слыша по дороге голоса казаков, обсуждавших дневные события:

— А ведь многие поверили этому Тимур-Яну!

— Так он складно говорил, собака! Прямо как видел все это!

— То-то и оно, что слишком складно. Ермак оттого сразу засомневался! Он у нас человек насквозь видит.

Я в очередной раз ухмыльнулся. Безусловно, есть в Кашлыке человек, который видит людей насквозь, но зовут его не Ермак Тимофеевич, а Даша. Может, ее выдвинуть в руководство отряда? А что, польза будет огромная. Придет какой-нибудь посланник, и она его вмиг раскусит, чего он хочет и не врет ли. Но увы, женщинам в эти времена ходу по карьерной лестнице нет. Хотя мысль здравая. Может, как-то сделать, чтоб она видела разговоры, пусть даже тайно? Подумаю над этим. Если б не она, мы бы оказались в шаге от бунта. Пусть Ермак ей дарит что-нибудь из трофейных запасов… хотя носить это она не станет. Даша девушка скромная и не любит людской зависти.

…После разоблачения Тимур-Яна, после того, как стало понятно, что он не сумасшедший, а травил байки про несметные полчища Кучума с дикарями и нечистью всякой по злому умыслу, в городке повисла какая-то нездоровая тишина. Вроде бы и хорошо, что лазутчика раскусили, да только осадок остался. Люди ходили понурые, переглядывались виновато — как же так вышло, что поверили враждебным россказням? Особенно стыдно было тем, кто громче всех пересказывал эти страшилки, добавляя от себя подробности про каких-нибудь чудищ о трёх головах да колдунов, что туман насылают.

…Я в те дни почти не выходил из мастерской. Стеклодувочное дело требовало постоянного внимания, да и отвлечься от общей хмури хотелось. Печь гудела ровно, в тиглях булькал расплав — зелёное стекло из золы и песка, свинцовое с добавками охры. Мои помощники уже научились сносно работать с трубкой, хоть руки у некоторых были грубоваты для такого тонкого дела.

Бусы шли нарасхват. Остяки меняли на них шкуры, вогулы приносили вяленую рыбу и кедровые орехи, татары — войлок и сушеные ягоды… или наоборот: вогулы тащили бобра, а остяки — пойманную рыбу. За горсть стеклянных побрякушек можно было получить столько всего, что я диву давался. Эх, раньше надо было начинать! Особенно ценились бусины с включениями — я добавлял в расплав медную стружку, толчёный малахит, даже обычные птичьи перья, которые в стекле превращались в дымчатые узоры.

К вечеру мастерская была вновь завалена готовым товаром. На столе, выстланном войлоком, лежали россыпи бусин всех оттенков зелёного — от почти прозрачного салатового до глубокого бутылочного. Отдельно — «звёздные» бусины с металлическими включениями, мерцающие в свете лучины. Молочно-жёлтые свинцовые подвески, тёплые и притягательные.

Дверь скрипнула, вошёл Ермак Тимофеевич. Снег с его шубы уже подтаял, капал на земляной пол.

— Работаешь, Максим? — спросил он, разглядывая разложенные бусы. — Красота какая. Инородцы небось с руками отрывают?

— Не жалуются, — ответил я.

Ермак замолчал и начал перебирать бусины. Взял одну из «звёздных», покрутил в пальцах.

— Слушай, — начал он, не поднимая глаз. — Ты же видишь, что творится. После этого проклятого Тимур-Яна люди словно пришибленные ходят. Бабы особенно. Позавчера Марфа, жена одного из казаков, при мне плакала — мол, как же я могла поверить, что мужа моего чудища сожрут. А ведь верила, представляла уже себя вдовой. Народ приуныл после этой истории. Злятся на себя люди, что поверили, что из провели на мякине. А злость на себя — худшая злость. Она человека изнутри точит. Да и просто зима здешняя отнимает у человека силы и радость. Особенно когда знаешь, что по весне вновь воевать придется.

— Думаю я, — продолжил атаман, — надо бы как-то дух поднять. Особенно бабам нашим. Они ведь тоже воюют по-своему — ждут, терпят, детей в этой глуши растят. А украшений у них почитай никаких — всё на торг идёт, на нужды отряда.

Я сразу понял, к чему он клонит.

— Так ведь бусы эти — товар, — осторожно заметил я. — На них провиант меняем, пушнину.

— Знаю, — махнул рукой Ермак. — Но я не про те, что у нас совсем дорогие. Простые подарим — зелёные, жёлтые. Пусть порадуются. А то смотреть тошно, как они ходят, словно на похоронах. Именно подарить, не продать. От нас ото всех. Мол, за терпение, за то что с мужьями в этот поход пошли. Украшение женщину всегда веселит.

Идея была здравая. Я посмотрел на груды готовых изделий. Тех, что попроще, без малахита и яшмы, было предостаточно.

— А ведь дело говоришь, атаман, — сказал я. — Баб порадовать надо. Они порадуются — и мужикам легче станет. Давай так. Сделаю несколько связок из простых бусин, но красивых. Ярких, праздничных. Как раз из последней варки есть удачные — медовые, зелёные с пузырьками, голубоватые.

Ермак довольно улыбнулся.

— Вот и ладно. Завтра к обеду собери бабам казачьим. Пусть знают, что мы их ценим, что они не просто обуза в походе, а опора наша.

На следующее утро я встал затемно. Помощники уже были в мастерской — топили печь, готовил новую порцию шихты. Мы взялись за дело. К полудню на столе лежало множество бус. Каждая связка была особенной: где-то преобладали зелёные тона, где-то жёлто-медовые, где-то голубые с молочными.

Затем Ермак собрал всех на площади у церкви. Казаки недоумевали — что за сбор среди дня? Женщины вышли из изб, кутаясь в платки, дети жались к матерям. Все ждали каких-то нехороших новостей.

— Православные! — начал атаман громко. — Знаю, тяжело вам пришлось в последние дни. Но не время нам головы вешать! Мы здесь по воле государевой, дело правое делаем. А вы, жёны наши верные, — тут он повернулся к женщинам, — вы наша опора и утешение в земле чужой. Без вас мы бы давно одичали!

Женщины переглянулись, некоторые смущённо заулыбались.

— А посему, — продолжил Ермак, — примите от нас, служилых, малый дар. Мы потрудились, бусы стеклянные для вас изготовили. Не для торга — для красоты вашей!

Я вынес короб со связками. Женщины сначала не поверили, потом робко подошли, начали брать. Марфа, та самая, что плакала из-за страхов о чудищах, получила нитку с зелёными и золотистыми бусинами. Приложила к шее, и глаза у неё заблестели.

— Ой, красота-то какая! — воскликнула она. — Блестят-то как!

Другие казачки тоже примеряли подарки. Анна, жена Саввы Болдырева, накинула на шею связку голубых бус с молочными вкраплениями:

— Гляньте, девки, как морская волна!

Скоро площадь гудела от женского щебета. Казачки показывали друг другу обновки, меняли связки, чтобы подобрать под цвет платков и сарафанов. Дети теребили матерей, прося дать подержать блестящие камушки. Даже начальница лекарни Аграфена, что вечно всем недовольна была, нацепила жёлтые бусы и важно прохаживалась, поглядывая, как они играют на солнце.

Мужики сначала посмеивались, но потом и сами заразились общим весельем. Казак Иван Вольный (я вспомнил, как его зовут), обнял свою Марфу:

— Ну что, теперь не будешь думать, что меня чудища съедят⁈

— Не буду, не буду! — смеялась она, звеня новыми бусами. — С такой красотой только о хорошем думать надо!

К вечеру Кашлык преобразился. Отовсюду доносились довольные разговоры. На улицах дети играли в «купцов», меняя щепки на камушки, подражая взрослым. Даже часовые на стенах перекликались веселее обычного.

Ермак снова подошёл ко мне, когда я подходил к мастерской.

— Хорошее дело сделали, Максим Иваныч. Глядишь, как город ожил. А ведь утром все как пришибленные были.

Я кивнул, глядя в окно на заснеженную улицу, где всё ещё толпились казачки, хвастая друг перед другом обновками.

— Иногда малость нужна для счастья, — ответил я. — Горсть стекляшек, а людям радость.

Я подумал о странности человеческой природы. Вот ведь — неделю назад все тряслись от страха перед выдуманными чудовищами, готовы были бежать из Кашлыка. А теперь, получив простые стеклянные бусы, забыли о страхах, снова заулыбались. Может, в этом и есть сила человеческая — в умении находить радость в малом, цепляться за красоту даже в самой глуши сибирской.

…В дымной полутьме ханской юрты трещали угли в железной жаровне, бросая неровные тени на узорчатые войлочные стены. Хан Кучум восседал на груде персидских ковров и меховых подушек, его узкие глаза внимательно изучали двух мужчин перед ним. Справа, скрестив ноги, сидел мурза Карачи и русский инженер-перебежчик Алексей.

Алексей откашлялся и заговорил.

— Великий хан, Кашлык набегом не возьмешь. Ермак укрепился там основательно. Потребуется правильная осада, как ведут войны в Европе. Нужны будут сотни, тысячи мешков — набивать землей, строить насыпи. За ними спрячем катапульты, требушеты. Оттуда же начнем подкопы под стены.

Кучум нахмурился, его пальцы забарабанили по колену.

Алексей продолжил, стараясь говорить увереннее:

— Это не быстрое дело, хан. Потребуется много железа для инструментов — лопат, кирок, топоров. Людей надо учить уже сейчас — как правильно насыпать мешки, как вести подкоп, чтобы он не обрушился. И самое важное — провизия. На месяц осады надо рассчитывать, а лучше на два. Мясо вялить и солить, корм для коней запасать в огромных количествах.

Хан покачал головой, его голос прозвучал резко:

— Мы так не воюем. Мы всегда били врага быстротой и натиском.

— Иначе не победить, — твердо ответил Алексей, встретив взгляд хана. — Ермак ждет именно набега. А осады по правилам науки он не ожидает. Его надо бить умом и хитростью.

Мурза Карачи медленно кивнул, поглаживая бороду:

— Русский говорит разумно, мой хан. Старые способы против огня казаков… — он сделал неопределенный жест рукой. — Надо пробовать другое. Мы уже много чего придумали, но новое оружие не быстрое, к нему нужна подготовка.

Кучум долго молчал, разглядывая огонь в жаровне. Наконец он выпрямился:

— Хорошо. Пусть будет по-твоему, русский. А ты, Карачи, будешь следить за всей подготовкой. И за сбор провизии тоже отвечаешь ты.

Мурза приложил руку к сердцу и склонил голову:

— Будет исполнено.

— Сможем все сделать к весне? — спросил Кучум

— О великий хан, я уже отдал кое-какие распоряжения на этот счет, — улыбнулся Карачи. — Но теперь, после твоего указания, дело пойдет куда быстрее.

Снаружи выл степной ветер, швыряя снег в войлочные стены юрты. Трое сидели в тишине, каждый погруженный в свои мысли о грядущей весне и осаде, которая должна была изменить судьбу целой Сибири.

Глава 22 * * *

…Вот и растаял снег. Лето, похоже, будет ранним, земля быстро подсыхала. Остаток зимы после всех приключений прошел спокойно, ничего особенного не случилось. Это даже казалось странным: будто сама судьба дала нам передышку, чтобы перевести дух. Но все понимали — покой временный. Весна в Сибири означает не только пробуждение природы, но и начало новых войн. Как только степь и дороги подсохнут, татары обязательно пойдут. Терпеть унижение, случившееся на прошлом штурме города они, разумеется, не могли. Значит, будут искать реванш, и в этот раз постараются действовать умнее. В лоб они уже не сунутся, как раньше, когда их горячность и желание победить «по старинке» сыграли против них. Скорее всего, попробуют что-то еще. Возьмут на вооружение военные хитрости. Вопрос, какие.

А у нас почти не было пороха. Это наша самая большая беда. Без него пушки и пищали превращались в груду железа. Зато у нас много арбалетов, самых разных. От простых скорострельных, которые натягивались рычагом «козьей ногой», до тяжёлых с воротами — зубчатыми механизмами. Даже полиболы мы сделали — тяжёлые, громоздкие, но способные метать болты один за другим.

Хватит ли этого? Не знаю!

Были ещё наши «снайперки» — первые в мире нарезные винтовки. Конечно, это не армейское производство двадцатого века, каждая винтовка была штучной, и каждая со своими капризами. Но они стреляли дальше и точнее всего, что было в округе. Поставить на вышку опытного стрелка с такой винтовкой — и враг будет потрясен. Но и это не панацея. Сотню воинов не остановит один меткий выстрел.

Лето было обещано стать горячим. И я не знаю, доживу ли до осени. Но одно понимаю точно: без боя мы не сдадимся.

Забыл сказать, но зимой случилось одно радостное событие, которое стоит упомянуть особо. Наш сотник Черкас Александров, самый молодой из командиров у Ермака, и шаманка Айне сошлись вместе. Я бы назвал это свадьбой, но никакой свадьбы, разумеется, не произошло. Черкас — христианин, воспитанный в казачьих традициях, а Айне — шаманка, да ещё и уважаемая в своём роде. Сочетание этих миров в одном обряде выглядело бы нелепо и, пожалуй, даже опасно — слишком разные у них вера и обычаи. Но всё равно все понимали: они стали мужем и женой, даже если без венчания и без шаманских песнопений.

Я наблюдал, как это происходило. Сначала — долгие взгляды, будто украдкой. Потом разговоры на улице, совместные уходы из городка в зимний лес. А потом они все-таки решились сделать еще один шаг — просто стали жить вместе в одной избе. Никто этому не удивился, наоборот, многие будто облегчённо вздохнули: мол, так оно и должно быть.

Для меня же это оказалось неожиданным облегчением. Скажу честно: раньше Даша смотрела на Айне мрачно, как на соперницу. Хоть я и клялся, что между мной и шаманкой ничего нет, ревность жгла её сердце. Я видел, как она украдкой следила за шаманкой, как стискивала губы, если та приближалась ко мне. Это тяготило и её, и меня, но объяснения помогали мало — ревность ведь редко слушает разум.

И вот теперь всё переменилось. Когда стало ясно, что Черкас и Айне — пара, Даша словно сбросила с плеч тяжёлый груз. Исчез её мрачный взгляд, исчезла та холодная отчуждённость, которой она раньше встречала шаманку. Я впервые за долгое время увидел в её глазах спокойствие. А однажды даже услышал от неё тихое: «Ну и ладно. Пусть будут счастливы». Для меня это было больше, чем просто слова. Я будто сам задышал свободнее.

Черкас, надо сказать, преобразился. Этот парень раньше казался порывистым, даже горячим — казак молодой, кровь бурлит, всё ему нипочём, хотя Ермак и доверил ему сверхважную миссию похода к Строгановым и в Москву. Но рядом с Айне он словно обрел зрелость. Стал рассудительнее, мягче с подчинёнными, меньше спорил с сотниками постарше. Видно было, что любовь и забота о женщине дают ему новую силу. Даже Ермак однажды об этом сказал.

Айне тоже изменилась. До этого многие относились к ней настороженно — всё-таки шаманка, чужая, да ещё и женщина, которая сама себе хозяйка. Но когда она пошла за Черкасом, поселилась с ним, её стали принимать иначе. Она перестала быть только шаманкой, которая общается с духами. Теперь она стала «казачьей женой», хотя и особенной. Казаки начали доверять ей больше, а некоторые даже стали с ней советоваться.

* * *

Весенние степи расстилались до самого горизонта, покрытые молодой травой, которая колыхалась под порывами теплого ветра. У извилистой реки, где берега поросли тальником и редкими березами, раскинулся огромный военный стан. Сотни юрт, покрытых войлоком и кожей, образовывали неровные круги вокруг центрального пространства. Дым от бесчисленных костров поднимался к небу, смешиваясь с криками женщин, окликавших детей, и гортанными голосами мужчин, отдававших команды. Воздух был насыщен запахами кожи, конского пота, дыма и готовящейся пищи.

Коновязи тянулись длинными рядами вдоль края лагеря, где паслись тысячи лошадей — гордость и богатство степняков. Никто не смел прикоснуться к чужому коню — это было священным правом каждого воина. Животные фыркали и ржали, чувствуя приближение похода, их гладкие бока лоснились на весеннем солнце.

По всему стану кипела работа. Воины разных народов — смуглые татары в остроконечных шапках, бухарцы в пестрых халатах, широкоскулые ногайцы, башкиры с заплетенными косами — сидели группами у своих юрт. Они точили сабли, проверяли тетивы луков, латали кожаные доспехи. Воины чинили сбрую, старательно проверяя каждый ремень и пряжку. Звон металла и скрип кожи сливались в единый гул подготовки к войне.

Постепенно этот хаотичный шум начал стихать. Со всех концов лагеря к центральной площади перед ханской юртой стекались всадники. Они выстраивались в длинные ряды, каждый отряд под началом своего мурзы. Командиры, облаченные в лучшие доспехи, подводили своих людей, выкрикивая резкие команды. Воины занимали места согласно своему положению и происхождению — знатные мурзы впереди, простые воины позади.

Над головами собравшихся поднимались боевые знамена — конские хвосты на длинных древках, развевавшиеся на ветру, и пестрые флаги с родовыми знаками. Каждое знамя представляло отдельный род или племя, собравшееся под властью хана. Гул тысяч голосов постепенно затихал, превращаясь в напряженное ожидание.

Полог ханской юрты, самой большой и богато украшенной в стане, отодвинулся. Из темного проема показался хан Кучум. Он был облачен в богатый кафтан из тяжелого шелка, расшитый золотыми нитями. Поверх кафтана блестела кольчуга тонкой работы, на поясе висела изогнутая сабля в ножнах, украшенных драгоценными камнями. Седеющая борода хана была аккуратно подстрижена, а в темных глазах читалась непреклонная воля.

Кучум медленно подошел к своему коню — великолепному аргамаку масти вороного крыла. Конюхи держали животное под уздцы, пока хан взбирался в седло. Движения его были размеренными и исполненными достоинства, несмотря на преклонный возраст. Усевшись в седле, он направил коня к небольшому пригорку, откуда его было видно всему войску.

Рядом с ханом выехали его ближайшие военачальники. Мурза Карачи держался по правую руку от хана. Его обычно улыбающееся лицо сейчас выглядело жестким и непроницаемым. Другие знатные мурзы выстроились полукругом, создавая живую стену вокруг своего повелителя.

Войско замерло в абсолютной тишине. Тысячи глаз были устремлены на фигуру хана, возвышавшуюся на пригорке. Даже кони, казалось, притихли, чувствуя торжественность момента.

Из рядов духовенства выступил мулла в белой чалме и длинном халате. Старец медленно поднялся на пригорок, остановился перед ханом и воздел руки к небу. Его дребезжащий, но громкий голос начал возглашать молитву на арабском языке. Слова Корана разносились над степью, и многие воины склонили головы в благоговении.

Мулла читал аяты о джихаде, о защите веры, о том, что павшие в священной войне попадут прямо в рай. Его голос то поднимался до крика, то опускался до шепота, создавая особый ритм, завораживающий слушателей. Когда он закончил, тысячи глоток подхватили священный клич:

— Аллах акбар!

Возглас прокатился по степи как гром, заставив птиц взлететь с ближайших деревьев.

Кучум слушал молитву с закрытыми глазами, его губы беззвучно повторяли священные слова. Лицо хана было строгим и спокойным. Окружающие должны были видеть в нем глубокую веру и непоколебимую решимость.

Но едва мулла отступил в сторону, как вперед вышла группа башкирских и ногайских воинов. Они вели за собой белого барана, украшенного пестрыми лентами. Следом шел старый шаман — кам — в одежде, увешанной амулетами и медными бляшками. В руках он держал большой бубен, обтянутый кожей.

Шаман начал бить в бубен, создавая гулкий, монотонный ритм. К нему присоединились молодые воины, запевшие древнюю песню на языке предков. Их голоса сливались в странную, завывающую мелодию, которая, казалось, пришла из глубины веков.

Барана подвели к центру круга. Один из воинов достал острый нож и быстрым движением перерезал животному горло. Темная кровь хлынула на землю, впитываясь в весеннюю почву. Шаман продолжал бить в бубен все громче, его помощники собрали кровь в деревянную чашу и начали обрызгивать ею оружие воинов.

В большой костер полетели пучки ароматных степных трав и куски смолы. Густой, пахучий дым поднялся вверх, окутывая собравшихся. Воины подставляли этому дыму свои щиты, копья и сабли, веря, что он придаст оружию особую силу. Молодые бойцы благоговейно кланялись дыму, старшие мурзы стояли с невозмутимыми лицами, делая вид, что все идет согласно древнему обычаю.

Кучум наблюдал за происходящим с плохо скрываемым отвращением. Его губы едва заметно кривились, а в глазах мелькало раздражение. Правоверный мусульманин, он испытывал глубокое отторжение к языческим обрядам.

Но политическая мудрость заставляла его терпеть эти пережитки прошлого. Многие из его воинов, особенно башкиры и часть ногайцев, все еще держались старых верований или причудливо смешивали ислам с древними культами. Потерять их поддержку перед походом означало ослабить войско.

Мулла, стоявший неподалеку, покачал головой и отвел взгляд. Его лицо тоже выражало неодобрение, но и он тоже понимал необходимость компромисса. Хан не дал знака прерывать ритуал, и духовенство молча терпело это кощунство.

Наконец, когда языческий обряд был завершен, Кучум поднял свой ханский жезл — символ власти, украшенный золотом и серебром. Этот жест мгновенно прервал гул бубна и пение. Все взгляды вновь обратились к хану.

Кучум заговорил. Его голос, глубокий и властный, разносился далеко по степи. Он говорил на тюркском языке, понятном большинству собравшихся, иногда вставляя арабские слова из Корана.

— Воины правоверные и все, кто встал под мои знамена! — начал хан.

— Сегодня мы выступаем в поход не ради добычи и не ради славы. Мы идем исполнить свой долг перед Всевышним! Кашлык, наша столица, захвачена неверными. Русские оскверняют землю, которая должна принадлежать нам!

Он сделал паузу, обводя взглядом море лиц, обращенных к нему.

— Каждый из вас знает, что значит честь воина. Честь не позволяет нам сидеть сложа руки, когда враг топчет нашу землю. Честь требует, чтобы мы встали на защиту веры и рода!

Голос хана становился все громче и увереннее.

— Я не обещаю вам легкой победы. Враг силен и хитер. Но помните — победа приходит только по воле Аллаха! Если Всевышний пожелает, мы вернем Кашлык и изгоним русских из Сибири. Если же нам суждено пасть — то падем с честью, и врата рая откроются перед нами!

Кучум поднял саблю над головой, и клинок засверкал на солнце.

— Каждый, кто пойдет со мной, должен быть готов к испытаниям. Но знайте — правда на нашей стороне, и Аллах не оставит правоверных!

Ответ войска был оглушительным. Тысячи воинов закричали, забили оружием о щиты, создавая грохот, от которого задрожала земля. Крики «Аллах акбар!» смешивались с древними боевыми кличами разных племен. Кто-то выкрикивал имя хана, кто-то — названия своих родов. Этот шум слился в единый рев, выражавший готовность идти в бой.

Кучум опустил саблю и дал знак рукой. Это был сигнал к началу движения. Первыми двинулись разведчики — легкая конница, которая должна была идти впереди основных сил на расстоянии полудня пути. За ними потянулись сотни всадников, выстраиваясь в походные колонны.

Войско представляло собой пеструю картину. Татарские мурзы в богатых доспехах ехали во главе своих отрядов. Бухарцы держались отдельной группой. Ногайские всадники на своих выносливых степных конях растянулись длинной цепью. Башкирские лучники, славившиеся меткостью, были на флангах.

В хвосте колонны двигался обоз — сотни повозок и вьючных животных, груженных провиантом, запасным оружием и всем необходимым для долгого похода.

Кучум занял место во главе войска, окруженный своей личной гвардией. Хан сидел в седле прямо, несмотря на усталость, которую приносили годы. Его лицо было суровым и сосредоточенным.

Глядя на бескрайние степи, раскинувшиеся перед ним, Кучум размышлял о предстоящем походе. Его войско было многочисленным, но разнородным. Татары-мусульмане с презрением смотрели на языческие обряды башкир. Ногайцы держались особняком, подчиняясь больше своим биям, чем ханским приказам. Бухарцы думали в первую очередь о торговых путях и добыче.

Удержать эту разношерстную массу в единстве было непростой задачей. Кучум знал, что только он, его авторитет и власть, скрепляют это войско. Стоит ему показать слабость, и вся эта сила рассыплется, как песок. Но пока что воины были полны решимости, объединенные общей целью — разбить русских.

Гул тысяч копыт нарастал, поднимая облака пыли. Степь словно ожила от движения огромной массы людей и лошадей. Птицы тревожно кружили в небе, звери прятались в норы, чувствуя приближение грозной силы.

Солнце поднималось все выше, освещая уходящие вдаль ряды всадников. Копья и знамена покачивались в такт движению, создавая иллюзию волнующегося моря. Весенний ветер трепал конские гривы и полы халатов, принося запахи цветущей степи.

Кучум ехал молча, погруженный в свои мысли. Перед его внутренним взором вставал Кашлык — город, который он потерял, город, который должен вернуть. Он думал о Ермаке, дерзком атамане, осмелившемся бросить вызов его власти. Этот выскочка с горсткой казаков сделал то, что казалось невероятным — выбил его из собственной столицы, а затем еще и отразил прошлогодний штурм, нанеся огромные потери при помощи страшного огненного оружия.

Но весна приносила надежду. Войско было собрано, союзники — пусть и ненадежные — обещали поддержку. Впереди ждали трудности, но Кучум был решителен. Он поклялся себе и Аллаху, что не остановится, пока не вернет утраченное. Теперь Ермак не сможет его удивить ничем. А он приготовил для русских много сюрпризов.

Позади остался опустевший лагерь с догорающими кострами и примятой травой. Впереди лежал долгий путь к Кашлыку, полный неизвестности и испытаний. Но войско двигалось вперед, ведомое волей своего хана и надеждой на победу.

Глава 23 * * *

Сырой весенний лес дышал туманом и запахом прелой листвы. Вдали от основного стана, где расположилось многотысячное войско хана Кучума, в глубокой лощине между вековыми кедрами собрались трое. Каждый из них прибыл окольными тропами, оставив доверенных людей следить за тем, чтобы их отсутствие не вызвало подозрений.

Первым на поляну вышел мурза Хаджи-Сарай. Грузный, с седеющей бородой, он тяжело опустился на поваленное дерево, покрытое мхом. Его богатый халат, расшитый золотой нитью, казался неуместным в этой лесной глуши. Сарыбурские мурзы, которых он возглавлял, владели обширными пастбищами в степи, и каждый день похода на север, к Кашлыку, уводил его всё дальше от привычных мест.

Следом из чащи показался Баязит Кара-Тумян — высокий, жилистый воин с острыми скулами и проницательным взглядом. Кара-туманцы славились своей воинственностью, но даже их глава выглядел встревоженным. Он молча кивнул Хаджи-Сараю и встал поодаль, прислонившись спиной к стволу кедра.

Последним появился Ходжа-Мурат Уржак. Невысокий, подвижный, с быстрыми глазами, он двигался по лесу так тихо, словно родился среди этих деревьев. Уржакцы, прозванные «лесными мурзами», контролировали таёжные угодья, богатые пушниной, и Ходжа-Мурат чувствовал себя здесь увереннее остальных.

— Долго так продолжаться не может, — начал Хаджи-Сарай, даже не здороваясь. Его голос звучал глухо, словно он боялся, что их могут подслушать даже птицы. — Хан ведёт нас на бойню. Мои люди ропщут. Они помнят, как полегли наши воины под стенами Кашлыком в прошлом году.

Баязит Кара-Тумян сплюнул в сторону.

— Твои люди хотя бы ропщут тихо. А мои открыто спрашивают — зачем идти умирать за того, кому мы безразличны? Кучум бросит нас в первых рядах против казаков, а сам будет наблюдать издали со своими воинами.

— Не только это меня тревожит, — покачал головой Ходжа-Мурат. Он присел на корточки, по привычке лесных жителей, и стал задумчиво чертить веткой что-то на влажной земле. — Если мы победим, если Ермак падёт… Что дальше? Кучум станет единовластным хозяином всей Сибири. А мы? Мы станем ещё более зависимыми от его милостей.

— И от милостей Карачи, — процедил сквозь зубы Хаджи-Сарай, и его лицо исказилось от злобы. — Этот выскочка уже ведёт себя как второй хан. Распоряжается нашими отрядами, как хочет.

— Карачи… — Баязит покачал головой. — Этот пёс опаснее самого Кучума. Хан стар, а Карачи молод и честолюбив. Он постоянно оттесняет других от власти. Сначала по его наущению впал в немилость мурза Сенбах — якобы тот говорил лишнее про хана. Потом погиб Девлет — говорят, упал с коня на охоте, но все знают, что коней он объезжал с детства.

— А теперь Карачи командует войском, — добавил Ходжа-Мурат. — И именно наших люди он поставит в первые ряды. Мы понесём основные потери, а если выживем и победим — вся слава достанется ему и хану.

Хаджи-Сарай тяжело поднялся с бревна, его колени хрустнули.

— Мои деды служили ещё хану Едигеру. Тогда мурзы имели вес, к нашему слову прислушивались. А теперь? Мы должны молча исполнять приказы и радоваться, что нас ещё не обвинили в измене.

— Кучум помнит, как он сам пришёл к власти, — заметил Баязит. — Свергнув Едигера, он теперь везде видит заговорщиков. А Карачи умело подогревает его подозрения. Донеси на соседа — и станешь ближе к хану.

— Но что мы можем сделать? — Ходжа-Мурат бросил ветку и выпрямился. — У хана десять тысяч воинов. Его поддерживают бухарские купцы, которым нужна стабильная торговля. Ногайцы прислали подкрепление. А у нас? Разрозненные отряды, уставшие люди, которые не понимают, за что воюют.

— Если бы казаки были посговорчивее… — начал было Хаджи-Сарай, но осёкся.

— Не говори глупостей, — оборвал его Баязит. — Ермак пришёл завоёвывать, а не договариваться. Для него мы все — басурмане, которых нужно покорить или уничтожить. Он не станет различать, кто из нас служит Кучуму по доброй воле, а кто по принуждению.

— И всё же, — задумчиво проговорил Ходжа-Мурат, — русские хотя бы предсказуемы. Они хотят ясак, пушнину, покорность. Дай им это — и они оставят тебя в покое. А Кучум? Сегодня ты ему друг, завтра — враг. Сегодня он осыпает тебя милостями, завтра отбирает всё.

— Ты забываешь о вере, — напомнил Хаджи-Сарай. — Казаки несут крест. Они будут крестить наших детей, разрушать мечети.

— А Кучум разве не насаждал ислам огнём и мечом? — возразил Баязит. — Сколько шаманов он казнил? Сколько священных рощ приказал вырубить? Для моих людей, многие из которых до сих пор чтут старых богов, нет большой разницы между исламом Кучума и христианством Ермака.

Они замолчали. Где-то вдали послышался сигнальный рог — войско готовилось продолжить движение.

— Мы в ловушке, — наконец произнёс Хаджи-Сарай. — Если Кучум проиграет, казаки всё равно не пощадят тех, кто шёл в его войске. Если победит — станет ещё более жестоким и подозрительным. А Карачи воспользуется победой, чтобы окончательно оттеснить старую знать.

— Может, стоит подождать? — предложил Ходжа-Мурат. — Битва покажет, на чьей стороне сила. Если казаки начнут одолевать…

— То что? — перебил его Баязит. — Перебежим к ним прямо во время боя? Нас изрубят свои же, прежде чем мы успеем что-то объяснить. А если и не изрубят — Ермак всё равно не поверит. Для него мы все слуги Кучума.

— Тогда может… — Хаджи-Сарай понизил голос до шёпота, — может, стоит поговорить с другими мурзами? Узнать, что думают Ишбердеевы?

— Безумие, — покачал головой Баязит. — Среди них полно ушей Карачи. Одно неосторожное слово — и наши головы украсят колья перед ханской ставкой.

— Значит, молчим и ждём, — подытожил Ходжа-Мурат. — Ведём своих людей на убой и надеемся на чудо.

— А что ещё остаётся? — Хаджи-Сарай развёл руками. — У меня три сына в этом войске. У тебя, Баязит, два брата. У Ходжи-Мурата — весь род. Мы не можем рисковать их жизнями ради призрачной надежды на перемены.

— Проклятье! — Баязит ударил кулаком по стволу кедра. — Как мы дошли до такого? Когда-то татарские мурзы были гордыми и независимыми. А теперь мы дрожим перед каждой тенью, боимся собственных слов.

— Времена изменились, — философски заметил Ходжа-Мурат. — Пришли казаки с их пушками. Старый мир рушится, а каким будет новый — никто не знает.

Снова протрубил рог, на этот раз требовательнее.

— Нужно возвращаться, — сказал Хаджи-Сарай. — Если заметят наше отсутствие, начнутся вопросы.

— Подождите, — остановил их Баязит. — Мы хотя бы договоримся держаться вместе? В битве, если она будет неудачной…

— Каждый спасает своих людей, — кивнул Ходжа-Мурат. — Но не в ущерб другим. Если я увижу, что твои люди в беде, Баязит, я попытаюсь помочь.

— И я, — добавил Хаджи-Сарай. — Мы можем не доверять Кучуму и ненавидеть Карачи, но друг другу должны помогать. Иначе нас сметут поодиночке — неважно, казаки или свои.

Они молча кивнули друг другу — большего позволить себе не могли. Даже рукопожатие могло быть истолковано как заговор, если бы кто-то увидел.

Первым ушёл Ходжа-Мурат, бесшумно растворившись среди деревьев. Через несколько минут поднялся и Хаджи-Сарай, тяжело ступая по влажной земле. Баязит остался последним. Он ещё долго стоял, глядя на то место, где они только что сидели. Ветер шевелил ветви кедров, и ему казалось, что лес шепчет о грядущих бедах.

Наконец и он двинулся в путь, но не к стану, а немного в сторону — чтобы выйти с другого направления. Осторожность превыше всего. В этом походе каждый следил за каждым, и доверять нельзя было никому.

Лес остался пустым. Только примятая трава и следы на влажной земле свидетельствовали о тайной встрече. Но и они вскоре исчезнут — дождь, который собирался с утра, наконец начал идти, смывая все следы.

* * *

Туман стелился по сибирской тайге, когда мы выехали из Кашлыка ранним утром. Я ехал четвертым в нашей небольшой группе. Впереди — сам атаман, за ним Матвей Мещеряк, Прохор Лиходеев, ну и я в скромном отдалении.

Мы углублялись в лес все дальше от крепости. Копыта коней глухо стучали по мягкой земле, покрытой прошлогодней хвоей. Воздух был прохладным, пахло смолой и влажной корой. Где-то вдалеке каркнула ворона — дурной знак, подумалось мне. Я уже научился обращать внимание на приметы, хотя образование и протестовало против суеверий.

— Тут недалече, — произнес Прохор, указывая на едва заметную тропку, уходящую вправо.

Мы спешились, привязали коней к толстым соснам. Дальше шли пешком, продираясь через заросли папоротника и обходя поваленные стволы.

Через пару минут Прохор поднял руку — стоп. На небольшой поляне, прислонившись к дубу, сидел человек в татарской одежде. Увидев нас, он медленно поднялся. Это был невысокий крепкий мужчина лет сорока с небольшими раскосыми глазами и жидкой бородкой.

— Мир тебе, Карабай, — негромко сказал Ермак.

— И тебе мир, русский атаман, — ответил татарин по-русски с сильным акцентом. — Только вести я привез недобрые.

Мы встали полукругом. Карабай огляделся, будто проверяя, нет ли лишних ушей, и заговорил:

— Кучум-хан собрал большое войско. Очень большое. Идет из степей на Кашлык. Десять тысяч воинов, может больше. Ногайцы пришли, башкиры, казахи из Младшего жуза. Все идут за победой и добычей.

Матвей Мещеряк выругался сквозь зубы.

— Это еще не все, — продолжил Карабай. — Бухарские купцы привели хану русского человека. Алексей его зовут. Говорят, он знает европейскую науку войны.

— Что за человек? — резко спросил Ермак.

— Не знаю точно. Еще не старый. Говорит по-татарски, глаза умные. Учит воинов хана строить военные машины. Видел сам — делают большие башни на колесах, устройства для швыряния камней какие-то. И еще что-то… не знаю, как называется. Длинные бревна с железом на конце, на подставках.

Тараны, понял я. Классические стенобитные орудия. Черт, если этот Алексей действительно знает военную инженерию, пусть даже уровня позднего средневековья, это серьезно осложняет дело.

— Часть машин везут с собой разобранными на телегах, — добавил Карабай. — Часть будут делать на месте. Хан говорит воинам: теперь не будем штурмовать сломя голову, как прошлый раз. Не хочет терять людей под вашими огненными трубами. Будет правильная осада, как в больших войнах.

— Когда будут у Кашлыка? — спросил Ермак.

— Через луну примерно. Войско большое, идет медленно. Обозы тяжелые, дороги еще плохие.

Месяц. У нас есть месяц на подготовку. Мысли лихорадочно заработали — что можно успеть сделать за это время?

— Есть еще вести? — спросил атаман.

— Нет больше. Все сказал, что знал.

Ермак кивнул, полез за пазуху и достал кожаный мешочек. Звякнуло серебро. Карабай спрятал плату и произнес:

— Удачи вам, казаки. Она вам понадобится.

С этими словами он развернулся и быстро пошел в глубь леса. Через минуту его силуэт растворился между деревьями. Мы постояли еще немного молча, каждый переваривая услышанное.

— Возвращаемся, — коротко бросил Ермак.

Обратный путь до коней показался мне бесконечным. В голове крутились варианты, расчеты, схемы. Десять тысяч воинов плюс осадные машины и научные методы ведения войны. Да уж. Это не безумную толпу жечь огнеметами.

Когда мы сели на коней и тронулись к Кашлыку, лес вокруг казался враждебным. Каждый треск ветки, каждый шорох заставлял насторожиться. Матвей Мещеряк ехал, хмуро уставившись вперед. Прохор то и дело оглядывался, проверяя, не видит ли нас кто.

Солнце уже клонилось к закату, когда показались деревянные стены Кашлыка. Город выглядел таким маленьким, таким уязвимым на фоне бескрайней тайги. Я представил, как через месяц к этим стенам подойдет огромное войско, как начнут бить тараны, полетят камни из катапульт…

Мы вернулись в Кашлык, но я сразу пошел к реке на пристань. Побыть в одиночестве, поразмыслить.

Вот что теперь делать?

С таким численным перевесом, как у Кучума, в Европе брали и замки с пятидесятиметровыми каменными стенами. А у нас всего деревянные, и высотой в десять раз меньше. И пороха почти нет. Прошлогодний штурм — ничто по сравнению с этим. Легкая прогулка.

Ладно, давай думай.

И так, чего нам можно ждать.

Очевидно, будет осада.

Насколько долгая? Не знаю. Месяц, два. Но голодом и жаждой нас не возьмут — река рядом, и с провизией нам будет легче, чем огромному кочевому войску татар. Хотя добывать еду сейчас надо будет, и «с запасом». Насчет воды… оттеснить нас от реки будет сложно. Если Иртыш окажется мне нашей досягаемости, то, скорее всего, Кашлык уже пал и беспокоиться незачем. Хотя во время интенсивного штурма возможно будут ситуации, когда к воде не подойти. То есть это означает, что и ей надо запасаться. Бочек еще наделать? Ну да, других вариантов нет.

Вода… вода будет еще и нужна для тушения пожаров.

Если этот предатель сделает что-то вроде катапульт (а он не может их не сделать), то в нас полетят не только камни, но и разнообразнейшие зажигательные снаряды. Самые кошмарные — со смолой и с жиром, наподобие той смеси, которую мы используем в огнеметах. Жира у Кучума будет ограниченное количество, а вот со смолой проблем не станет — лесов вокруг на сотни верст. Сама по себе живица, правда, малоэффективна. Даже к ее смеси с жиром желательно добавить еще масло и спирт, но масла в округе точно мало, а татары Кучума наверняка не превратятся в банду самогонщиков.

Поэтому… поэтому вот что.

Будем прятать все крыши толстым слоем глины. Очень толстым, сколько выдержат домики. Глиняный горшок с горючей смесью — это вам не стрела с подожженной паклей. Смолу водой не потушить — только засыпать песком. Но главная неприятность будет в том, что огонь попадет на вертикальные стенки. Смола к ним будет липнуть… в отличии от песка а или земли, которыми огонь придется засыпать. Сильно толстый слой глины на такие поверхности не нанесешь — свалится и от времени, отколется от ударов татарского огненного снаряда — но некоторый слой сделать придется. И сделать пожарные команды — они у нас уже были на первом штурме.

А еще следует промазать все деревянные сооружения раствором золы. Он значительно повысит огнестойкость, хотя тоже не является панацеей.

Наверняка татары для сохранности своих катапульт будут использовать земляные насыпи, габионы (корзины с землей или с камнями) и прочее. И мы тут едва ли сможем что-то противопоставить. Кучность попадания на дистанциях, с которых будет вестись стрельба, составит десятки метров — то есть татары по Кашлыку попадут точно, а мы по их катапультам, построив свои, просто никак. И даже если попадем идеально точно тем же зажигательным снарядом, не факт, что он уничтожит вражеское «орудие» — закидать огонь песком или землей татары смогут не хуже нас. Поэтому придется терпеть и ждать, пока у них кончится горючий запас. Останется метание камней, хотя и они — колоссальная проблема. Крышу домика проломит запросто.

Возможно, придется сделать над главными зданиями «надстройки» — вкопать колонны-бревна по периметру и сделать поверх крыши бревенчатый «настил», на который положить землю для смягчения удара. В такие дома собирать женщин, детей, раненых. Хотя против огромной каменюки, боюсь, и они не спасут.

К нам наверняка потащат осадные башни. Но их я опасаюсь не слишком. Поставить напротив входа парочку наших «огнеметов», ну и попробуйте пройти. А в придачу к ним стрелы из тяжелых луков. Татары опасны толпой, а из осадной башни много народу сразу не выбежит.

Подкопы — еще одно жуткое оружие средневековья. Но для борьбы с ними достаточно быть внимательными, ставить метки-колышки и следить, не наклонились или не просели они из-за того, что в земле образовались пустоты.

Помимо этого, татары будут применять переносные щиты, в том числе и на колесах, чтобы подбираться к нашей крепости, но против этого у нас есть тяжелые арбалеты и те же огнеметы. Помимо этого, мы сделали специализированное оружие — несколько мощных арбалетов, стреляющих не стрелами, а железными шариками — они лучше пробивают доски, меньше застревают.

В целом, основная надежда именно на них. Стрел у нас очень много, работали всю зиму, и горючей смеси — тоже. План будет таков — дождаться, пока у татар закончится возможность для использования «высокотехнологичного оружия» (это я, если что, о зажигательных бомбах к требушетам и прочего), и подойдет к концу еда. Тогда им ничего не останется, как опять лезть на стены, и тогда мы попробуем их сжечь-расстрелять из арбалетов.

Все это я рассказал Ермаку. Тот молча выслушал и кивнул, соглашаясь.

— Давай, Максим, делай что надобно. Если нужны будут лишние руки, приходи ко мне, распоряжусь.

Глава 24

…Весна была ранней. Снег давно сошёл с полей и холмов вокруг Кашлыка, обнажив потемневшую от влаги землю. Дороги подсохли, превратившись из непроходимой весенней грязи в пыльные тракты. Трава уже поднялась, окрасив степные просторы в свежий зелёный цвет, а на деревьях распустились молодые листья. Именно в это время года, когда природа окончательно пробудилась от зимнего сна, на горизонте показались первые всадники.

Передовые отряды разведчиков появились словно тени на утреннем горизонте. Мы были заранее предупреждены об их подходе, и я стоял на стене Кашлыка и наблюдал в подзорную трубу.

Сначала это были лишь едва различимые точки, двигавшиеся по гребню дальнего холма. Конные татары осторожно спускались по склонам, изучая местность вокруг города. Их кони, привычные к долгим переходам, фыркали и били копытами, поднимая небольшие облачка пыли. Вскоре количество всадников увеличилось до десятков и сотен. Над степью поднялось огромное пылевое облако, которое медленно приближалось к Кашлыку, застилая собой половину неба. Ветер доносил отдалённый гул — смесь топота тысяч копыт, скрипа колёс, людского гомона и ржания лошадей.

Когда основные силы приблизились достаточно, чтобы можно было различить отдельные части войска, картина предстала во всём своём устрашающем величии. Длинная колонна растянулась на несколько вёрст, извиваясь подобно огромному змею по степной дороге. Впереди двигалась лёгкая конница — татарские всадники в кожаных доспехах, вооружённые луками и саблями. За ними следовали отряды тяжёлой кавалерии. Пешее войско шло плотными рядами. Позади тянулись бесконечные обозы — сотни телег и повозок, гружённых провиантом, оружием, вещами.

Численность войска поражала воображение. Около десяти тысяч человек — целое море людей, лошадей и повозок — неумолимо приближалось к стенам города. Воины шли отряд за отрядом, знамёна развевались на ветру, оружие блестело под весенним солнцем.

Когда войско подошло достаточно близко к городу, началась настоящая демонстрация силы. Загремели барабаны — сначала один, потом десятки, сотни. Их ритмичный бой разносился над степью, отражаясь от городских стен. Заревели боевые трубы, их пронзительный звук резал воздух. Подняли высоко вверх ханские штандарты — шёлковые полотнища с вышитыми золотом символами власти развевались на длинных древках. Знаменосцы гордо несли их впереди отрядов. Это был не просто военный марш — это был спектакль, призванный показать всю мощь ханского войска, продемонстрировать, что сам правитель Сибирского ханства прибыл со своей армией.

Кучум, восседавший на черном коне в окружении своей гвардии, мрачно смотрел вперед. Затем хан поднял руку, и войско начало останавливаться. Место для лагеря было выбрано достаточно близко, но вне досягаемости городских пушек. Справа и слева от выбранного места темнели леса. Пространство между лесными массивами представляло собой хорошую площадку для размещения огромного войска.

Разбивка лагеря происходила спокойно, без суеты. Военачальники отводили свои отряды на заранее определённые места. Первым делом выставили сторожевые посты по всему периметру будущего лагеря. Дозорные заняли позиции в лесу и близ Кашлыка, конные разъезды начали патрулирование окрестностей. Никто не должен был приблизиться к стану незамеченным.

В центре лагеря начали устанавливать ханский шатёр — огромное сооружение из плотной ткани, способное вместить несколько десятков человек. Слуги разворачивали тяжёлое полотнище, вбивали в землю массивные колья, натягивали канаты. Над входом водрузили ханские знамёна — символ присутствия самого правителя. Внутри расстелили ковры, установили низкие столики, разложили подушки для сидения. Это был не просто военный шатёр — это был передвижной дворец, откуда Кучум будет руководить осадой.

Вокруг ханского шатра начали вырастать жилища знати. Богатые мурзы и беки привезли с собой собственные шатры, пусть и меньшие по размеру, но также богато украшенные. Их слуги суетились, устанавливая жилища своих господ, раскладывая ковры, развешивая знамена. Отдельным кварталом расположились круглые юрты — традиционные жилища степняков, покрытые войлоком. Они стояли правильными рядами, образуя улицы импровизированного военного города.

Простые воины обустраивались кто как мог. Те, кто побогаче, ставили небольшие палатки из грубой ткани или кожи. Другие натягивали простые навесы между вбитыми в землю кольями, создавая хотя бы минимальную защиту от непогоды. Многие сооружали примитивные шалаши из веток и травы, используя подручные материалы. Целые отряды размещались под открытым небом, расстелив на земле войлочные кошмы.

Повсюду закипела работа. Воины рыли ямы для костров, обкладывая их камнями. Устанавливали большие котлы для приготовления пищи — в каждом таком котле можно было сварить еду на целый десяток человек. Конюхи отводили лошадей на конюшни — огороженные верёвками участки, где животные могли отдохнуть после долгого перехода. Тысячи коней стояли на привязи, жуя овёс и сено, привезённые в обозах.

Обозы с провиантом расположились отдельным табором в тыловой части лагеря. Сотни телег и повозок выстроились правильными рядами.

Лагерь наполнился тысячами звуков. Слышался стук молотков — кузнецы устанавливали походные горны, готовясь к ремонту оружия и подковке лошадей. Раздавались команды офицеров, распределявших людей по местам. Гремела татарская речь вперемешку с языками других народов, входивших в ханское войско — башкир, ногайцев, бухарцев. Ржали кони, блеяли овцы, приведённые на убой. Звенело оружие — воины проверяли остроту сабель, натягивали тетивы луков.

К полудню лагерь уже представлял собой целый город под открытым небом. Дымы от сотен костров поднимались к небу, сливаясь в одно серое облако. По «улицам» между шатрами и палатками сновали татары. Одни несли дрова для костров, другие — воду из ближайшего ручья. Группы людей сидели вокруг огня, готовя нехитрую походную еду — варили кашу, жарили мясо, пекли лепёшки на раскалённых камнях. Офицеры обходили свои подразделения, проверяя готовность людей и оружия.

День клонился к вечеру. Солнце медленно опускалось к западному горизонту, окрашивая небо в багровые тона. Тени от шатров и палаток становились длиннее. В лагере начали разжигать вечерние костры — не только для приготовления ужина, но и для тепла и света. Весенние ночи были ещё прохладными, и огонь согревал уставших воинов.

Муэдзины призвали правоверных к вечерней молитве. Тысячи мусульманских воинов расстелили молитвенные коврики и обратились лицом к Мекке. Их молитва слилась в единый гул, разносившийся над лагерем. Те, кто исповедовал другие веры — язычники из степных племён — совершали свои обряды, обращаясь к духам предков и божествам войны.

С наступлением темноты лагерь преобразился. Если днём он казался хаотичным скоплением людей и повозок, то ночью превратился в завораживающее зрелище. Тысячи костров мерцали в темноте, растянувшись на огромном пространстве перед городом. Их отблески играли на металле оружия и доспехов, освещали лица воинов, сидевших у огня. Дым от костров поднимался к небу.

Из Кашлыка открывался поистине устрашающий вид. Огромное море огней раскинулось перед городскими стенами, насколько хватало глаз. Костры горели не хаотично — они были расположены правильными рядами, обозначая кварталы военного лагеря. Самые яркие горели в центре, где располагался ханский шатёр. Вокруг него концентрическими кругами расходились огни знати и гвардии. Дальше, словно созвездия на земле, мерцали костры простых воинов.

Ночные звуки лагеря доносились до города. Слышались песни — воины пели старые военные песни, рассказывавшие о славных победах прошлого. Звучала музыка — кто-то играл на дудке, кто-то на бубне. Изредка раздавался громкий смех или крик. Ржание лошадей и лай собак смешивались с человеческими голосами. Часовые перекликались, передавая друг другу сигналы. Всё это сливалось в единый гул военного лагеря — гул, который не затихал даже глубокой ночью.

Патрули регулярно обходили периметр лагеря. Конные дозоры кружили в темноте, высматривая возможных лазутчиков. У каждого костра дежурили часовые, готовые поднять тревогу при малейшей опасности. Никто не должен был застать войско врасплох.

Огни в лагере постепенно гасли. Воины заворачивались в одеяла и засыпали прямо у костров, подложив под голову сёдла. В шатрах и юртах укладывались спать командиры и знать. Только часовые продолжали бодрствовать, вглядываясь в темноту. Огромное войско погружалось в сон, готовясь к предстоящим испытаниям.

…Я стоял на деревянной стене Кашлыка, сжимая в руках одну из подзорных труб, что успел смастерить за последние недели. Холодный сибирский ветер пробирался под кафтан, заставляя поежиться. Рядом со мной Ермак молча разглядывал приближающееся войско через такую же трубу. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видел, как напряглись мышцы на его скулах.

— Матвей, глянь-ка сюда, — атаман протянул трубу Мещеряку. — Что скажешь?

Матвей долго всматривался в даль, потом медленно опустил трубу и покачал головой:

— Много их, Тимофеич. Как саранчи. Тысячи и тысячи.

Я перевел взгляд на равнину перед городом. Даже без подзорной трубы было видно, как земля словно почернела от множества всадников. Татарское войско растекалось по степи, занимая позиции. Солнце отражалось от оружия, создавая впечатление, будто к нам приближается сверкающее море.

Савва Болдырев стоявший слева от меня, сплюнул через стену:

— Ну что, братцы, справимся? В прошлый раз ведь справились. А их тогда тоже немало было.

— То в прошлый раз, — отозвался Прохор Лиходеев. Он прищурился, разглядывая вражеский стан. — Боюсь, в этот раз они поумнее себя поведут.

Матвей Мещеряк вздохнул.

— Не каркай. Кучум, хоть и хан, а все одно татарин. Горячая у них кровь, долго хитрить не станут.

Вокруг нас на стенах толпились другие казаки. Я замечал страх в глазах молодых. Ветераны держались увереннее, но и они то и дело крестились, глядя на татарское море.

— Гляди-ка, вон и сам Кучум, — Прохор указал на группу всадников в богатых одеждах, остановившихся на пригорке. — В красном халате, на черном коне.

Я навел трубу. Действительно, пожилой человек в ярком халате, окруженный воинами в блестящих доспехах, осматривал наши укрепления. Даже на расстоянии чувствовалось его спокойствие и уверенность.

— Сволочь старая, — процедил сквозь зубы Иван Кольцо. — Небось думает, что на этот раз точно нас передавит.

Рядом с нами на стену поднялась группа местных жителей — тех из татар и остяков, что остались в городе после нашего захвата. Они с ужасом смотрели на приближающееся войско. Одна женщина тихо заплакала, прижимая к себе ребенка.

— Эй, баба, чего ревешь? — окликнул ее один из казаков. — Все будет хорошо.

Но я понимал ее страх. Если Кучум возьмет город обратно, участь тех, кто остался под властью казаков, будет незавидной.

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая степь в багровые тона. Татары продолжали обустраивать лагерь. Некоторые воины подъезжали ближе к стенам, но не настолько, чтобы мы могли выстрелить. Они что-то кричали на своем языке, размахивали саблями.

— Дразнят, — пояснил Прохор. — Хотят, чтобы мы порох зря тратили.

— Не дождутся, — Ермак повернулся к собравшимся. — Слушай мою команду! Без приказа не стрелять! Порох беречь!

Время тянулось медленно. Казаки переминались с ноги на ногу, поправляли оружие, перешептывались. Кто-то достал кусок хлеба и принялся жевать. Другой точил саблю, хотя она и так блестела.

— Может, ночью ударят? — спросил молодой казак, стоявший рядом.

— Вряд ли, — ответил я. — В темноте им труднее будет. Скорее всего, дождутся утра. Но готовыми быть надо.

Старый казак Семен, участвовавший еще в походах на Волге, мрачно усмехнулся:

— Дорого продадим свои жизни, коли что. Не первый раз помирать собираемся. Но вот удастся ли отбиться… — он покачал головой. — Больно уж много их, прости Господи.

— Цыц, Семен! — одернул его Матвей. — Не к ночи будет такие речи. С нами Бог и правда. А у них что? Только числом берут.

Но я видел, что сомнения грызут не только Семена. Даже бывалые воины с тревогой поглядывали на вражеский стан, где все прибывали и прибывали новые отряды.

Темнота наступала быстро. Внизу, в татарском лагере, запылали сотни костров, образуя огненное полукольцо вокруг города. Жуткое и завораживающее зрелище.

— Красиво, зараза, — проворчал Иван Кольцо. — Как в преисподней.

Ермак долго молчал, глядя на вражеские огни. Потом резко повернулся:

— Все! Хватит без толку пялиться! — его голос разнесся по стене. — Нечего тут стоять. Высыпайтесь, завтра будет битва. Ночью, скорее всего, не нападут. Но быть готовыми надо. Колокол ударит, люди прокричат — сразу с оружием на стену!

Он обвел взглядом собравшихся:

— Лука, расставь усиленные караулы на каждую сторону. Остальные — по домам и в казармы. И чтоб выспались! Утром понадобятся силы.

Казаки нехотя начали спускаться со стен. Многие оборачивались, бросая последние взгляды на вражеский лагерь.

Он кивнул и пошел вниз. Матвей и Савва последовали за ним, о чем-то тихо переговариваясь.

Я еще раз посмотрел через подзорную трубу на татарский лагерь. Там кипела жизнь — воины ужинали у костров, чистили оружие, молились. Где-то играла дудка, и ее заунывная мелодия долетала до наших стен.

У нас все было в порядке, мы всю зиму готовились к приходу врагов, но тревога не отпускала. Я прекрасно понимал — завтра решится наша судьба. Либо мы отобьемся и удержим Кашлык, либо…

Об альтернативе думать не хотелось.

Глава 25

Я проснулся от холода, пробиравшегося сквозь щели в бревенчатой стене. Даша спала. Одевшись и захватив оружие, я вышел на улицу.

Утренний туман медленно полз над Иртышом, растворяясь в бледном свете зари. Кашлык просыпался — слышались голоса часовых, где-то заржала лошадь, звякнуло железо. Я поднялся по скрипучей лестнице на крепостную стену.

На стене уже стояло много людей, среди них виднелся Ермак и почти все сотники. Я подошел к ним, и то, что увидел, заставило меня выругаться сквозь зубы.

За ночь пейзаж изменился кардинально. На расстоянии примерно двухсот метров от стен, почти по всему периметру города, вырос земляной вал. В утренней дымке я различал правильные очертания бреш-парапета — земляного укрепления, насыпанного с использованием фашин и габионов. Плетеные корзины, набитые землей, торчали из вала через равные промежутки. Все было сделано грамотно, по всем правилам фортификационной науки. Слишком грамотно для кочевников, которые еще вчера полагались только на скорость конницы и меткость лучников.

— Это тот самый русский инженер-предатель их научил, — сказал я Ермаку, не в силах скрыть профессиональное восхищение пополам с тревогой. Работа была выполнена качественно. Он явно знал толк в осадном деле.

Атаман медленно повернул ко мне голову. Морщины на его лице казались глубже обычного, а в глазах читалась усталость человека, повидавшего слишком много войн.

— Похоже на то, — согласился он, снова переводя взгляд на вражеские укрепления. — Раньше татары так не делали. Видать, теперь хотят атаковать по уму, а не только напором да криками.

Я достал из-за пазухи подзорную трубу.

— Стреляли по строителям? — спросил я, наводя трубу на вал.

Мог бы и не спрашивать.

В нескольких местах из земли торчали стрелы и арбалетные болты.

— Стреляли, — мрачно пожал плечами Мещеряк. Он стоял, облокотившись на стену, и его взгляд был направлен куда-то за горизонт.

— Потом прекратили. В кого-то вроде попали, слышали крики, но ночью только стрелы зря расходовать. Они ж под прикрытием темноты работали, хитро. Вот подойдут ближе, тогда и начнем всерьез. Из пушек, конечно, можно было бы картечью полить, да где взять порох? Его беречь надо для более важных целей.

Продолжая разглядывать вражеские позиции в трубу, я заметил движение вдалеке. За валом, метрах в пятистах от стен, кипела работа. Татары валили лес — я видел, как падали огромные сосны, слышал отдаленный треск ломающихся веток. Но что именно они строили, разобрать было невозможно. Места работ закрывали большие деревянные щиты, наспех сколоченные из досок и поставленные так, чтобы полностью скрыть происходящее от наших глаз.

— Осадные машины делают, — проговорил я вполголоса, опуская трубу. — Тот, кто их учит, знает свое дело.

— Каждую ночь будут приближаться, — продолжил я, больше для себя, чем для остальных. — Метров на двадцать-тридцать за раз. Через неделю будут прямо под стенами. Чем ближе — тем им опаснее работать, но и бросок до стен будет короче.

Солнце поднималось выше, разгоняя туман. День обещал быть ясным, что означало хорошую видимость для лучников с обеих сторон. Где-то вдалеке раздался протяжный звук рога — татары подавали какие-то сигналы.

Я еще раз поднес трубу к глазам, разглядывая детали вражеских укреплений. Профессиональная часть моего сознания отмечала грамотное расположение габионов, правильный угол насыпи, продуманную систему подходов. Кто бы ни руководил этими работами, он был мастером своего дела. И это делало ситуацию еще более мрачной.

— Все очень невесело, — пробормотал я, опуская трубу.

Ермак повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Когда у нас было весело, Максим? — спросил он. — Невесело давно, но живы пока. Бог даст, и из этого выкрутимся.

Я хотел было ответить, что против правильной осады одной верой не устоишь, но промолчал.

Ветер усилился, принося с собой запах дыма от костров вражеского лагеря и еле уловимый аромат свежеспиленного дерева. Где-то там, за щитами, неизвестный мне соотечественник из будущего или настоящего учил воинов Кучума европейской военной науке.

…День прошел в тягостном ожидании. Ни одного обстрела, ничего. Будто у стен Кашлыка расположился мирный лагерь туристов, решивших передохнуть после долгого перехода. Я несколько раз поднимался на стену, вглядывался в подзорную трубу, но татары занимались обычными лагерными делами — готовили еду, чинили снаряжение, ухаживали за лошадьми. Не уверен, что за весь день они выпустили в нашу сторону хоть одну стрелу.

Возможно, это и был их план — часть психологического воздействия. И надо признать, действовало отменно. К вечеру люди ходили мрачные, переговаривались вполголоса, вздрагивали от любого резкого звука. Весь городок словно застыл в ожидании чего-то плохого. Даже очень плохого. Погода вторила настроению — небо затянули низкие серые тучи, накрапывал мелкий холодный дождь, превращавший землю под ногами в скользкую грязь.

Ночью я почти не спал, прислушиваясь к звукам за стенами. Но если татары и работали, то делали это тихо и далеко. Только под утро донеслись приглушенные расстоянием удары топоров и скрип телег.

На следующее утро я поднялся на стену еще до рассвета. Ермак уже был там, неподвижный как статуя, вглядывался в предрассветную мглу. Постепенно туман начал рассеиваться, и я приготовился увидеть новую линию укреплений метрах в ста пятидесяти — там уже достаточно светло даже ночью, чтобы наши стрелки могли вести прицельный огонь.

Но татары преподнесли сюрприз. Вместо приближения они построили новую линию дальше — метрах в четырехстах от стен. Земляная насыпь тянулась полукругом, охватывая город, но в двух местах она превращалась в настоящие земляные холмы. Широкие, массивные, они поднимались на высоту в три человеческих роста и запросто могли скрыть все, что находилось за ними.

— Там будут метательные машины, — сказал я Ермаку, опуская трубу. В горле пересохло — я понимал, что это означает.

— Они прячут их от наших пушек за этими холмами.

Атаман повернулся ко мне.

— Будут бросать камни по Кашлыку? — спросил он после паузы.

— Да. И не только камни, — ответил я. — Зажигательные бомбы, трупы животных для распространения заразы, да все, что угодно.

Мещеряк, подошедший к нам, сплюнул через стену.

— Научил их предатель. Раньше только в открытую шли, саблями махали да стрелами осыпали. А теперь вон как — по-хитрому.

Весь день я наблюдал, как вдалеке продолжается строительство. Стук топоров не смолкал ни на минуту. Деревянные щиты по-прежнему скрывали места работ, но по количеству сваленного леса можно было судить о масштабах происходящего. Они готовили что-то серьезное.

На третью ночь я едва задремал, когда меня разбудили крики. Выскочив на стену, увидел казаков, ведущих огонь из арбалетов. В темноте двигались тени — татары строили новый вал, теперь уже ближе, метрах в ста семидесяти. Стрелы свистели в воздухе, иногда раздавались крики раненых, но работа не прекращалась.

В свете редких вспышек я видел, как татары прикрываются большими переносными щитами, сплетенными из ивовых прутьев и обтянутыми сырыми кожами. Габионы — корзины с землей — быстро выстраивались в линию, создавая прикрытие для работающих. Несмотря на темноту и наш огонь, к утру новая линия укреплений была готова. Потери враг понес, это было видно по темным пятнам на земле, но задачу свою выполнил.

— Учатся, сволочи, — проговорил стоявший рядом казак Иван Кольцо. — Еще пару ночей, и под самыми стенами окажутся.

Он оказался прав. На следующую ночь появилась третья линия — в ста тридцати метрах. Тут уже наши стрелки работали вовсю. Крики раненых то и дело прорезали темноту, но татары упорно продолжали работу. Меня поразила их организованность — раненых сразу оттаскивали назад, на их место вставали новые. Корзины с землей передавались по цепочке, насыпь росла на глазах.

На пятую ночь они были уже в ста метрах. Потери при строительстве этой линии были серьезные — наши стрелки в упор расстреливали работающих, хотя в темноте это было делать непросто. Но когда рассвело, там стоял новый вал. Такое впечатление, что татары за эти дни научились не просто копать — они освоили все премудрости осадного дела. Работали слаженно, быстро, каждый знал свое место.

Параллельно с приближением линий укреплений татары расширяли те самые земляные холмы. Каждую ночь они становились шире и выше, создавая идеальное прикрытие от наших пушек. Я прикидывал возможность обстрела — ни под каким углом наша артиллерия не могла достать то, что скоро спрячется за этими насыпями. А по земле стрелять толка нет.

И вот в эту, пятую ночь, я увидел то, чего боялся. К земляным холмам потащили огромные конструкции. Ночь была темная, хоть глаз выколи, но в подзорную трубу кое-что разглядеть удалось. Требушеты. Два гигантских требушета, размеры которых поражали воображение. Я и не представлял, что они могут быть такими огромными. Балка-рычаг была длиной метров в пятнадцать, не меньше. Противовес — вероятно, короб с камнями — весил несколько тонн.

— Вот это да, — выдохнул я, опуская трубу. Руки слегка дрожали — не от страха, от понимания того, какая мощь скрывается в этих машинах.

— Что там? — спросил подошедший Ермак.

— Требушеты установили. Метательные машины. Большие. Очень большие.

— Почему не стреляют?

Я пожал плечами. Действительно, почему? Может, ждали рассвета, чтобы лучше целиться? Или еще не закончили установку и настройку? Эти машины требовали тонкой регулировки, иначе снаряды будут лететь куда попало.

День прошел в тревожном ожидании. Требушеты молчали, словно два спящих дракона. Люди нервничали, то и дело поглядывали в их сторону. Некоторые предлагали сделать вылазку, уничтожить машины, пока они не начали работу. Но Ермак был, разумеется, против — слишком много врагов между нами и требушетами, потеряем людей а такой авантюре.

Следующая ночь принесла новое испытание. Я проснулся от запаха гари и треска горящего дерева. Выскочив на стену, увидел, как полыхают рогатины — заостренные колья, вкопанные перед городской стеной. Но горели они не так, как во время предыдущего штурма, когда татары забрасывали их хворостом, неся при этом огромные потери.

Нет, теперь все было иначе. В свете пламени я видел, как группы легковооруженных воинов — ялангучи, или, как их называли наши казаки, «бросовые воины» — подбегали к рогатинам с горшками и бурдюками под прикрытием больших деревянных щитов. Работали они быстро, слаженно, по отработанной схеме. Подбежал, вылил содержимое горшка на колья, отскочил назад. Следующий бросал охапку хвороста, третий поджигал.

Запах подсказал мне, что используют они живицу — смолистую жидкость из хвойных деревьев, смешанную, судя по характеру горения, с животным жиром. Адская смесь, которая горит жарко и долго, а потушить ее водой почти невозможно.

— Стрелять! — кричал Мещеряк. — Всем стрелять!

Стрелы косили ялангучи. Они падали, корчась в предсмертных муках, но на их место тут же вставали новые. Жизнь «бросовой пехоты» не стоила ничего в глазах их командиров. Главное — выполнить задачу.

Мы заранее пропитывали колья рогатин зольным раствором и даже обмазывали глиной, но против такого жара это помогало слабо. Может, минут на двадцать-тридцать замедлило горение, не больше. Когда внизу разводят настоящий костер с использованием смолы, никакая пропитка не спасет.

Я стоял на стене, наблюдая, как ряд за рядом наши рогатины превращаются в пылающие факелы. Огонь поднимался на высоту в несколько метров, искры летели во все стороны.

Всю ночь рогатины полыхали. Треск горящего дерева, запах дыма и горелого мяса — некоторые из ялангучи сгорели прямо на кольях, не успев отбежать — создавали картину, достойную преисподней. К утру от мощных заостренных бревен, которые должны были останавливать врагов, остались лишь обугленные остовы. Кое-где торчали тоненькие почерневшие прутики — тронь пальцем, рассыплются в прах.

Теперь перед стеной оставался только ров, но учитывая, как ловко татары научились управляться с габионами, серьезной преградой он не станет. Пара сотен корзин с землей — и ров превратится в удобную дорогу прямо к нашим стенам.

Я повернулся и увидел Ермака. Атаман выглядел постаревшим за эти несколько дней.

— Худо дело, Максим, — сказал он просто.

— Худо, — согласился я. — Тот, кто командует татарами, знает свое дело отменно.

Мы постояли молча, глядя на дымящиеся остатки рогатин. Где-то вдалеке, за земляными валами, готовились к решающему штурму тысячи воинов Кучума. А у нас оставалось меньше четырехсот человек, и стены города не были рассчитаны на правильную осаду.

Солнце поднималось над Иртышом, окрашивая воды реки в кровавый цвет. Плохая примета, подумал я.

Холодная сибирская ночь опустилась на землю, окутав черным покрывалом осажденный Кашлык. Войско хана Кучума расположилось полукольцом вокруг захваченной Ермаком столицы, костры татарских воинов мерцали в темноте подобно злым глазам хищного зверя, готового к прыжку. За несколько дней до этого воины-ялангучи под покровом ночи насыпали высокий земляной холм, который теперь скрывал от глаз защитников города страшное оружие осаждающих — огромный требушет.

У подножия холма, в неверном свете факелов, трое мужчин стояли около этого сооружения. Хан Кучум, закутанный в соболью шубу, внимательно наблюдал за работой инженера, который методично укладывал в огромный глиняный горшок, наполненный смесью смолы и жира куски просмоленных веревок и лоскуты ветхой ткани. Рядом стоял мурза Карачи, правая рука хана.

Горшок, размером чуть ли не с половину человеческого роста, покоился в плетеной корзине, обложенной сухим хворостом. Смола в нем источала едкий запах, от которого слезились глаза. Алексей работал сосредоточенно, его бледное лицо блестело от пота, несмотря на ночную прохладу. Борода инженера, некогда аккуратно подстриженная по европейской моде, теперь отросла и спуталась, придавая ему вид безумца.

— Для чего ты это делаешь? — спросил Кучум, указывая перстнем на тряпки и веревки, которые русский продолжал запихивать в смоляную массу.

Алексей выпрямился, вытирая руки о кожаный фартук, испачканный смолой и сажей. В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость мастера, демонстрирующего свое искусство.

— Они разлетятся подальше и подожгут больше, — ответил инженер. — Когда горшок разобьется, горящие куски ткани и веревок разнесет во все стороны. Каждый из них станет новым очагом пожара.

Кучум кивнул, но его взгляд остановился на корзине с хворостом.

— А корзина зачем? — в голосе хана сквозило любопытство.

— Когда требушет выстрелит, горшок не должен расколоться из-за того, что его толкнет очень большая сила, — объяснял Алексей. — Корзина и хворост смягчат удар при запуске. Иначе вся смесь выльется здесь же, у наших ног.

Вокруг, на безопасном расстоянии от требушета, рядами стояли горшки поменьше — сотни глиняных сосудов, каждый размером с человеческую голову, с прикрепленными к ним просмоленными фитилями. Эти снаряды предназначались для воинов, которые должны были подойти к стенам Кашлыка вплотную и забросать их огнем.

Алексей окинул взглядом свою работу и на его губах появилась довольная улыбка.

— В эту ночь Ермака ждет огненный смерч, — произнес он, и в его голосе звучало злорадное удовлетворение. — Требушеты будут безостановочно кидать большие огненные бомбы внутрь города, а воины побегут вперед и подожгут стены. Кашлык запылает целиком.

Инженер повернулся к хану, и при свете факелов было видно, как блестят его глаза — не то от безумия, не то по каким-то другим причинам.

— Вероятно, сегодня ночью все уже кончится, — продолжал Алексей, его голос становился все более воодушевленным. — Они наверняка готовились, использовали глину и что-то еще, обмазывали крыши и стены, готовили воду и песок. Но от такого это не поможет. На месте Кашлыка сегодня ночью будет огромный костер. Я видел, как горели русские города от татарского огня. Теперь татарский город сгорит от огня, который приготовил русский. Как это странно, не находите, великий хан?

Кучум промолчал и сжал губы. Ему не нравилась болтливость этого русского и эти слова тоже очень не понравились, но результаты его работы обещали быть впечатляющими.

Мурза Карачи сделал шаг вперед.

— Наше войско готово атаковать, — произнес он, обращаясь к хану. — Как только увидим, что разрушения серьезны, идем на штурм. Воины ждут только сигнала.

— Да, — коротко кивнул Кучум, его взгляд был устремлен на темные стены Кашлыка, где мерцали редкие огни караульных.

Из темноты показалась колонна воинов. Это были ялангучи — «низшее воинство» Кучума, набранное из беднейших родов. Их одежда была ветхой, многие не имели даже простейших доспехов, лишь войлочные халаты да меховые шапки. Оружие их составляли простые сабли, а многие довольствовались лишь дубинами да ножами. Но в эту ночь им предстояло стать острием атаки, первыми, кто примет на себя удар защитников крепости.

Каждый воин подходил к рядам малых горшков и брал один из них. Фитили пока оставались неподожженными — их следовало подпалить в последний момент, перед самым броском. Лица татар были непроницаемы, но в глазах многих читался страх.

Кучум знал, что многие из этих людей не увидят рассвета. Ялангучи специально использовали для таких атак — они были расходным материалом войны, пушечным мясом, как сказали бы в более поздние времена. Они же строили в предыдущие ночи земляные холмы и брустверы под стенами Кашлыка, работая под стрелами защитников города. Десятки их уже полегли в сырой сибирской земле, но на их место всегда находились новые.

Многие из них в эту ночь погибнут, думал Кучум, наблюдая за подготовкой, но такова их судьба. Так было всегда — простые воины умирали, чтобы знатные могли войти в покоренный город. Хан не испытывал к ним ни жалости, ни презрения — лишь холодный расчет военачальника, привыкшего платить жизнями за победу.

Тем временем воины-артиллеристы начали готовить требушет к выстрелу. Огромная деревянная конструкция скрипела и стонала, когда татары вращали ворот, натягивая метательный рычаг. Массивный противовес медленно поднимался вверх, готовый в нужный момент обрушиться вниз и швырнуть смертоносный груз через стены города.

Огромный горшок с зажигательной смесью закрыли и осторожно поместили в корзину метательного устройства. Несколько воинов придерживали его, чтобы драгоценный груз не опрокинулся раньше времени. Алексей лично проверил крепления, удостоверился, что корзина с хворостом надежно защищает глиняный сосуд.

Один из татарских воинов подошел с горящим факелом. Пламя колыхалось на ветру, отбрасывая пляшущие тени на лица собравшихся. Воин замер, ожидая приказа. Вся огромная военная машина замерла в ожидании.

Татарин поднес факел к длинному фитилю, примотанному к горшку. Просмоленная веревка вспыхнула, огонек побежал по ней, будто пожирая.

Алексей отступил на безопасное расстояние, его глаза не отрывались от своего творения. Он поднял руку, готовясь отдать приказ. Момент, которого он ждал долгие недели, наконец настал.

— Пускай! — крикнул инженер по-татарски, и его голос прорезал ночную тишину.

Воины отпустили удерживающую веревку. Массивный противовес с грохотом рухнул вниз, длинный рычаг требушета взметнулся вверх с такой силой, что вся конструкция содрогнулась и заскрипела. Огромный горшок, словно выпущенный из рук исполина, взлетел в черное небо.

В темноте ночи огонек горящего фитиля прочертил дугу, устремляясь к стенам Кашлыка. Все взгляды — и хана Кучума, и мурзы Карачи, и русского предателя, и тысяч татарских воинов — следили за этой падающей звездой, несущей смерть и разрушение спящему городу.

Михаил Воронцов Военный инженер Ермака. Книга 5

Глава 1

…Я проснулся от грохота, который сотряс все в округе. В первую секунду подумал, что взорвались остатки нашего пороха, но это было невозможно — сейчас он был спрятан очень хорошо. Тут же я услышал крики на стенах. Выскочив на улицу, натягивая на ходу кафтан, и увидел, как в ночном небе над Кашлыком пролетает темный предмет размером с бочонок. Он упал где-то около ворот в крепость, и оттуда взметнулось оранжевое пламя.

— Катапульты! — заорал начальник охраны Лука Щетинистый, пробегая мимо меня. — Кучум горшки с горючим кидает!

Я побежал к стене, где уже собирались казаки. В темноте в татарском лагере ничего не было видно. Земляные холмы, за которыми стояли требушеты, заметить было можно, но достать осадные орудия за ними прямой наводкой невозможно, а они навесным огнем могли легко нас обстреливать.

Еще один горшок пролетел над головами со свистом и грохнулся прямо на крышу амбара. Глиняная посудина разбилась вдребезги, и смола растеклась по кровле, мгновенно вспыхнув. Но огонь не распространялся так быстро, как мог бы — толстый слой глины, которым мы обмазали все строения еще осенью, сдерживал пламя.

Я готовился к такому повороту событий. Знал, что он случился, поэтому, дополнительно к обычным средствам защиты, наподобие глины и зольных растворов, и сделал эдакие средневековые брандспойты — промасленные кожаные рукава с ручными насосами, качавшими воду из Иртыша. Напор, как ни странно, они давали хороший.

Водой горящую смолу заливать нельзя — не потушит, а только разбрызгает огонь на большую площадь. Но если вспыхнет уже строение, то здесь вода очень пригодится.

Казаки разматывали длинные кожаные рукава, промасленные изнутри льняным маслом. Насосы уже стояли на берегу Иртыша — благо, от крепостной стены до воды было очень недалеко. Ворота поэтому не закрывали.

Новый удар — горшок угодил с внутренней стороны прямо в стену. Горящая смола потекла по бревнам, чуть не попав на стоящего рядом казака. Он едва успел отпрыгнуть.

Насосы заработали. Одни казаки качали рукоятки, другие направляли рукава. Первая струя воды ударила в начавшую гореть крышу амбара, и пар взметнулся белым облаком в ночное небо. Но я увидел, как вода попала на растекшуюся смолу, и та разбрызгалась горящими каплями во все стороны.

— Стой! — заорал я. — На смолу не лить! Только на дерево! Смолу песком засыпать!

Татарские требушеты, построенные по чертежам ублюдка-перебежчика, работали методично. Каждые несколько минут в воздухе появлялся новый горшок. Некоторые не долетали, разбиваясь о стены снаружи, другие перелетали и падали в Иртыш с шипением. Но многие попадали точно в цель.

Женщины выбежали из домов, но вместо того чтобы прятаться в погребах, хватали ведра и лопаты. Даже местные татары, которые остались в Кашлыке после взятия города, работали плечом к плечу с казаками.

Горшок упал прямо передо мной, разлетевшись на куски. Горячая смола плеснула мне на сапоги, и я едва успел отскочить. Тут же подбежал молодой казак с лопатой и начал забрасывать горящие лужи землей. Огонь между домами повредить не мог, но лучше, чтоб не было и его.

— Давай, давай! — сюда подбежал еще один казак с лопатой.

— Не дай перекинуться на дом!

Брандспойты работали на пределе. Кожаные рукава дрожали от напора воды, которую качали измученные казаки, меняющиеся каждые несколько минут — эта работа была очень нелегкой.

Особенно страшно стало, когда горшок угодил в конюшню. Лошади заржали в ужасе, начали биться в стойлах. Несколько казаков кинулись выводить животных, а остальные направили струю воды на загоревшиеся ясли. Кони выскакивали из дыма, дикие от страха, и их еле удерживали за уздечки.

— Максим! — крикнул казак, подбегая ко мне. Его лицо было черным от копоти. — Один насос заело!

Я побежал к берегу. Действительно, поршень застрял — видимо, в цилиндр попал песок. Пришлось быстро разбирать механизм. Поглядывал наверх, не летит ли чего на голову, но работал методично — вытащил поршень, прочистил…

Пока я возился с насосом, увидел краем глаза, как местный татарский мальчишка, лет двенадцати, полез на горящую крышу дома с мокрой кошмой. Его мать кричала снизу на своем языке, но парень не слушал — накрывал кошмой горящие участки, сбивая пламя, хотя мог бы этого и не делать — на той крыше был очень толстый слой глины, не думаю, что огонь мог бы пробраться.

— Молодец! — крикнул ему проходивший мимо казак.

Горшки продолжали лететь. Я насчитал уже больше тридцати попаданий. Кашлык пылал в десятке мест, но ни один пожар не разгорелся по-настоящему. Глиняная обмазка делала свое дело, а организованная борьба с огнем не давала пламени распространиться.

Особенно тяжело пришлось, когда загорелся склад досок. Вернее, крыша над ним. Если бы огонь добрался до содержимого — костер бы запылал до небес. Ермак сам прибежал туда с несколькими казаками.

— Оттаскивайте, на что попадет огонь! — скомандовал он. — Живо!

Мы подтащили рукава к складу и начали поливать. Огонь все-таки немного затек на доски, и казаки отбрасывали их подальше, а мы заливали водой то, что оттащить не успевали. Жар был адский, лицо пекло даже на расстоянии. Но все работали как одержимые — понимали, что будет, если разгорится.

Молодая татарка принесла воду в больших кувшинах — раздавала работающим у насосов. Пили на ходу, не останавливая качку. Горло першило от дыма, глаза слезились, но останавливаться было нельзя.

— Гляди! — крикнул кто-то со стены. — Там что-то происходит!

Я побежал на стену и увидел поодаль множество загоревшихся огоньков. Это что вообще значит?

А потом огоньки побежали к нам.

— Рукава на стену! — заорал я. — Все сюда!

Тут же закричали и другие:

— Бегут! Татары бегут к стенам!

В темноте виднелась странную картину — от земляных насыпей, волнами, перебежками двигались фигуры. Они не шли строем, не неслись в атаку с криками, а именно перебегали — от одного укрытия к другому. И у многих в руках что-то тлело.

— Что за чертовщина? — выругался стоявший рядом Иван Гроза. — Штурмовать собрались?

Ермак уже был на стене, всматривался в темноту:

— Нет, не штурм это. Глядите — у них в руках горшки!

Действительно, когда первая группа татар добежала до очередного прикрытия — кучи заготовленных фашин в сотне саженей от стены — стало видно, что каждый тащит глиняную посудину. Некоторые несли по две, привязанные веревками через плечо.

— Ялангучи, — сплюнул стоявший рядом казак — вогул Алып. — Кучум опять их на смерть гонит.

Казачьи стрелы свистели со стен. Один из бегущих татар упал, горшок разбился, и смола растеклась по земле, загоревшись. Рядом с ним падали еще люди. Но остальные продолжали бежать.

Я видел, как молодой татарин, почти мальчишка, выскочил из-за габиона и побежал прямо к стене. Петлял, как заяц. Добежал почти до рва и швырнул горшок прямо в основание стены. Смола плеснула на бревна, мгновенно вспыхнув. Татарин попытался убежать обратно, но стрела все-таки настигла его.

— Пожар! — крикнул я. — Тащите рукава на стену!

Мы с казаками потащили тяжелые кожаные рукава наверх по лестницам. Внизу четверо качали насос, подавая воду с Иртыша. Первая струя ударила в горящее основание частокола, сбивая пламя, пар заклубился, но пока что огонь только расползался шире — смола растекалась между бревнами.

Новая группа татар выскочила из-за брустверов. Человек двадцать, все с горшками. Казаки открыли частый огонь. Я видел, как падали бегущие. Один татарин получил пулю в ногу, но разбил свою бомбу о стену прежде чем вторая стрела оборвала его жизнь.

— На верную смерть идут! — не выдержал молодой казак.

— Кучум им выбора не оставил, — мрачно ответил Иван Кольцо, перезаряжая арбалет. — Или к стенам на наши стрелы, или башка с плеч.

Стена горела во многих местах. Мы направляли струи воды на пламя, пламя сбивалось, но смола упорно горела. Приходилось лить воду на соседние бревна, чтобы они не занялись. Песок и земля помогали лучше, но сыпать их сверху на вертикальную стену было трудно.

Из-за фашин выскочила целая толпа — человек сорок или пятьдесят. Они бежали не кучей, а растянутой цепью, чтобы труднее было целиться. Казаки стреляли без остановки, сквозь дым от горящей стены. Татары падали один за другим.

— Господи, прости их, — перекрестился казак, стоявший рядом. — Не ведают, что творят.

Но татары ведали. Я видел по их лицам — они знали, что идут на смерть. И все равно шли. Некоторые, получив ранение, даже не пытались уползти обратно после броска — просто ждали под стеной, пока казацкая пуля не обрывала их мучения.

Однако мы отбились. Больше татар не было видно. Могучие бревна стены стояли черные, кое-где тлели и дымились, однако устояли и выдержали все. Хотя без пожарных рукавов мы бы ни за что не справились.

Солнце уже поднялось над горизонтом, осветив страшную картину. Земля перед крепостью была усеяна телами погибших ялангучи. Некоторые еще шевелились, пытаясь отползти, но на них никто не обращал внимания — ни с той, ни с другой стороны.

Войско Кучума расположилось широким полукругом около Ермаком Кашлыка. Темная ночь окутала сибирскую землю плотной пеленой, лишь редкие костры татарского стана прорезали мглу неровными языками пламени. Вдалеке от города, укрытый от обстрела казачьими пушками искусственным земляным холмом, возвышался огромный требушет — страшная осадная машина, метающая зажигательные снаряды в захваченный казаками город.

Около исполинского орудия стояли трое. Хан Кучум пристально вглядывался в сторону осажденного города. Рядом с ним находился мурза Карачи, без присутствия которого последнее время хана уже трудно было представить. Третьим был русский инженер Алексей — предатель, перешедший на сторону татар и теперь руководивший осадными работами. Его светлые волосы и бледная кожа резко выделялись на фоне смуглых лиц татарских воинов, делая его чужаком даже среди тех, кому он теперь служил.

Все трое молча смотрели на Кашлык, очертания которого едва угадывались в ночной темноте. Город не полыхал ожидаемым пожаром. Кое-где на деревянных стенах острога еще тлели отдельные очаги возгорания — следы недавнего обстрела зажигательными снарядами и бросков бомб с горящей смолой. Но даже эти небольшие пожары постепенно гасли — можно было различить силуэты казаков, которые сбивали пламя струями воды из хитроумных шлангов.

Требушеты не стреляли. Их расчеты, утомленные многочасовой работой, отдыхали у своих орудий. Массивные деревянные рычаги замерли в ночной тишине, словно гигантские птицы, сложившие крылья после неудачной охоты. Вокруг осадных машин валялись свидетельства ночной битвы — просмоленные тряпки, осколки глиняных горшков, которые еще недавно были наполнены горючей смесью.

Кучум стоял неподвижно, но все его существо излучало недовольство. Брови хана были сурово сдвинуты, челюсти плотно сжаты. Он рассчитывал на быструю победу, на то, что деревянный город вспыхнет как сухая солома под градом зажигательных снарядов. Но Кашлык выстоял. Казаки Ермака оказались готовы к такому повороту событий.

Мурза Карачи, наблюдавший за своим повелителем, решился нарушить тягостное молчание. Его голос прозвучал ровно, но с оттенком разочарования:

— Кашлык не загорелся, — заметил он, констатируя очевидное.

Алексей, стоявший чуть поодаль, развел руками в жесте, выражавшем одновременно и досаду, и некоторое удивление. Инженер понимал, что его репутация зависела от успеха осады. Будучи человеком бухарского хана и лишь временно оказавшийся по его просьбе в лагере Кучума, жизнью в случае неудачи он не рисковал, но все равно было очень неприятно.

— Да, не вышло, — признал Алексей, стараясь говорить спокойно. — Тот казак, который придумал лить воду через трубы, очень умный. Он достойный противник. Наверное, мы его недооценили.

В словах русского инженера слышалось невольное уважение к неизвестному изобретателю из стана Ермака. Алексей понимал, что создание системы пожаротушения в осажденном городе требовало не только инженерной смекалки, но и умения организовать людей, заставить их работать слаженно в условиях обстрела. Это был противник, которого следовало воспринимать всерьез.

Кучум повернул голову к инженеру. В свете костров блеснули его темные глаза, в которых читался немой вопрос и плохо скрываемая угроза. Хан не привык к неудачам, особенно когда речь шла о возвращении своей столицы.

— И что теперь? — мрачно спросил Кучум.

Алексей выпрямился. Он понимал, что Кучум не будет ссориться с Бухарой и не обрушит на него свой гнев, однако чувствовал исходящую от хана скрытую угрозу.

— Будем действовать согласно нашего плана, — ответил инженер, стараясь вложить в голос убедительность. — С хода сжечь город не получилось, но ведь это был не главный наш замысел. Дальше примемся обстреливать город потихоньку, и готовить основной удар. Обстрелы не дадут казакам понять, что происходит.

Кучум некоторое время молчал, обдумывая услышанное. Ночной ветер шевелил полы его богатого халата, расшитого золотыми нитями. Где-то вдалеке выл волк, и этот одинокий звук казался зловещим предзнаменованием. Наконец, хан медленно кивнул.

— Хорошо, — произнес он коротко, давая понять, что разговор окончен.

Кучум развернулся и направился прочь от требушета. Его походка была размеренной и величественной, несмотря на неудачу этой ночи. Мурза Карачи последовал за своим повелителем, бросив на Алексея короткий взгляд.

Алексей остался стоять у огромной осадной машины один. Он смотрел на темный силуэт Кашлыка, думая о том неизвестном казаке, который сумел организовать оборону против зажигательных снарядов. Где-то там, за стенами острога, находился достойный противник, и это одновременно тревожило и вызывало профессиональный интерес инженера.

Ночь постепенно шла к концу. На востоке едва заметно посветлел горизонт, предвещая рассвет. Татарский стан начинал просыпаться — слышались голоса часовых, ржание лошадей, звяканье оружия. Скоро начнется новый день осады, и Алексей должен был подготовить все для осуществления главного замысла.

Русский инженер в последний раз окинул взглядом требушет, проверяя его состояние. Могучая машина была готова к новым залпам. Земляной холм надежно защищал ее от ответного огня казачьих пушек. Все было подготовлено для продолжения осады.

Глава 2

Я стоял на почерневшей от копоти стене Кашлыка и смотрел на город. Обстрел почти прекратился — после той адской ночи, когда горящая смола лилась на нас непрерывным потоком, сейчас раз в несколько часов прилетал одинокий снаряд. Очевидно, чтоб не расслаблялись. Я поднял обугленную щепку, отколовшуюся от бревна, растер между пальцами. Сажа въелась в кожу так, что руки я, наверное, не отмою.

Огонь после падения зажигательной бомбы теперь распространялся не так быстро, как ночью. Я присмотрелся к глиняным осколкам последнего снаряда — в горшках скорее всего была уже чистая древесная смола, без животного жира. Она меньше растекалась, хуже горела. Видно, запасы жира у Кучума подошли к концу. Живицу-то можно собирать с деревьев сколько угодно, а вот жир… Откуда его взять в таком количестве? Он заставляет смолу растечься, стать не такой густой. Но теперь татары наверняка разжигали костры и топили в котлах смолу перед тем, как залить в горшки. Опасное занятие — одна искра, и сам сгоришь заживо.

Я прошелся вдоль стены. Бревна почернели, местами обуглились на половину ладони в глубину. Запах гари стоял такой, что першило в горле. Внизу, перед стенами, валялись десятки трупов — татары, которые ночью пытались подобраться и поджечь частокол напрямую. Стрелы казаков не давали промаха в упор. Тела так и останутся лежать до конца осады — никто не придет их собирать. Вороны уже слетались.

Но меня больше беспокоило то, что произойдет дальше. Всю ночь, пока мы тушили пожары, татары работали как муравьи. Теперь перед Кашлыком высился земляной вал в рост человека, а то и выше. Я видел, как они таскали землю в корзинах, как утрамбовывали насыпь. За валом образовались глубокие рвы — землю-то брать приходилось оттуда. Получилось двойная защита. Теперь наши стрелы не доставали до татарских лучников, и те могли спокойно стоять за насыпью… если, конечно, не пытались высунуться. Тогда шансы получить из арбалета прямо в лоб были очень велики.

Кучум превратил своих воинов в землекопов. Никто никогда раньше не видел, чтобы татары так окапывались. Обычно они полагались на быстроту и натиск, а тут… Кто-то явно подсказал хану новые приемы ведения осады.

Я спустился со стены и прошел к тому месту, где мы вбили в землю ряд колышков с зарубками. Проверил каждый — пока все стояли ровно, метки на месте. Подкопа не было. Я знал, что это одна из опасностей. Если враг пророет туннель под стеной, он может либо пробраться внутрь, либо обрушить часть укреплений. Правда, наши стены из толстых бревен, скрепленных между собой, так просто не завалишь. Даже если выбить опору из-под части стены, бревна могут повиснуть, держась за соседние. Но как бы лучше не рисковать!

Меня настораживало еще и то, что татары натащили к своим позициям множество досок. Вроде бы делали из них переносные щиты, усиливали габионы — плетеные корзины с землей. Но досок было слишком много. Не готовят ли они крепления для подземных ходов?

У нас были заготовлены «подарки» для незваных подземных гостей. Небольшие корзинки, наполненные смесью трутовика, сухой хвои и навоза. Если поджечь и бросить в туннель, дым будет такой, что все живое оттуда выскочит или задохнется. В замкнутом пространстве подземного хода эта штука работала убийственно эффективно. Да и огнеметы наши оставались в рабочем состоянии. Главное — обнаружить подземный ход.

Дни тянулись в странном напряжении. Боевых действий почти не было, но покоя — тоже. Горшки со смолой прилетали по расписанию. Иногда татары запускали стрелы навесом, через стену. Те падали на улицы, втыкались в землю или крыши. Толку от такой работы лучников — никакого. Ни в кого не попадали, да и вероятность попасть была ничтожная. Город большой, людей на улицах мало, все по укрытиям сидели.

Это выглядело просто смешно. После того как мы справились с адским огнем от требушетов, обстрелы из луков казались детской забавой. Падает такая на землю и горит себе, пока не погаснет. Поджечь — не подожжет ничего. К тому же наши казаки уже стали настоящими мастерами тушения пожаров.

Я мысленно предложил Кучуму кинуть нам улей с пчелами. В Европе такое практиковали при осадах — пчелы злые, жалят всех подряд, вносят панику. Только пусть уж сразу с медом кидает, иначе нечестно. Пчел мы как-нибудь передавим, а мед пригодится. Сладкое хорошо помогает от стресса, а его у нас сейчас хватает.

…Хуже всего было то, что татары не давали спать. День и ночь из-за вала доносился шум — гудели рожки, били барабаны, кричали воины. Иногда казалось, что они специально по очереди сменяются, чтобы шум не прекращался ни на минуту. Мы пытались спать, накрывая головы шкурами. Первые ночи вообще глаз сомкнуть не могли, потом немного привыкли.

Опасность была в том, что, прячась от шума, можно было не услышать сигнал тревоги. Хотя наш колокол звучал громче всех татарских барабанов — мы проверяли. Но на всякий случай выставили специальные команды. В случае ночного нападения они должны были бегать по дворам, колотить в двери, поднимать людей.

…Я устало опустился на лавку возле печи, наблюдая, как Даша перебирает в руках стеклянные бусы. Синие и зеленые стекляшки поблескивали в свете лучины, переливаясь, словно капли росы. Даша редко носила их, но вечерами рассматривала при свете лучины, отвлекаясь от постоянных обстрелов.

— Что-то происходит, я чувствую, — тихо проговорила Даша, не поднимая глаз от бус.

Я вздохнул и потер переносицу. За окном слышались приглушенные голоса дозорных на стенах, где-то лаяла собака. Выли татарские рожки. Обычные звуки осажденного города.

— Мы можем защищаться, — ответил я, стараясь вложить в голос уверенность. — Отбились в прошлый раз, отобьемся и сейчас. И это будет концом для Кучума. Второго поражения он не переживет.

Даша подняла на меня глаза. Темные, как омут, в котором плескалась тревога.

— Нет, я чувствую… что-то идет не совсем так. Это не затишье. Враг что-то готовит.

— Что? — спросил я, хотя и сам последние дни действительно не мог отделаться от ощущения, что татары слишком уж странно ведут осаду. Будто выжидают чего-то.

— Пока не понимаю, — Даша покачала головой.

Я встал с лавки, открыл дверь и выглянул на темную улицу. Несколько казаков у ворот острога стояли, задрав голову — ждали очередного прилета.

— Понятно, что они готовятся, но мы тоже готовимся! — повернулся я к Даше. — Что бы они ни придумали, мы их встретим! Что ты предлагаешь сделать?

Даша молча покачала головой, продолжая перебирать бусы. Стекляшки тихо постукивали друг о друга.

— Не знаю, — наконец выдохнула она.

Я подошел к ней и положил руку на плечо. Даша была не из пугливых, но что-то ее действительно задевало.

— Не волнуйся, ложись спать, — сказал я как можно мягче.

В этот момент раздался знакомый уже грохот — очередной горшок с зажигательной смесью врезался во что-то неподалеку. Даша и не вздрогнула. За несколько дней мы все привыкли к этому звуку.

Я вышел на крыльцо. В двух десятках саженей от нашей избы на земле растекалась огненная лужа — горшок промахнулся мимо построек. Несколько казаков уже стояли там с лопатами, деловито засыпая пламя землей. Никакой паники, никакой суеты — отработанные за эти дни движения.

Когда я вернулся, Даша уже убрала бусы в деревянную шкатулку и расстилала на лежанке шкуру.

— Давай спать, — повторил я.

— Хорошо, — кивнула она.

Мы легли, и я притянул Дашу к себе, чувствуя, как напряжены ее плечи. Лучина догорала, отбрасывая на стены пляшущие тени. За окном слышались приглушенные голоса — смена караула на стене. Где-то скрипнула калитка, прокричал петух, спутав время.

Я закрыл глаза, пытаясь заснуть, но чувствовал — Даша не спит. Ее дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым. Она лежала, уставившись в темноту, и думала о чем-то своем. О том, что чувствовала, но не могла объяснить словами.

Я обнял ее крепче, и она прижалась ко мне спиной. Но сон не шел ни к ней, ни ко мне. Мы лежали в темноте, слушая, как за стенами нашей избы тихо шуршит ветер, прорываясь сквозь проклятый визг татарских рожков. И оба думали об одном — что ждет нас завтра?

Печь потихоньку остывала, отдавая последнее тепло. В щели между бревнами просачивался холодный воздух. Даша натянула шкуру до подбородка, но я знал — дело было не в холоде. Ее тревога передавалась и мне, расползалась по телу, как утренний туман по реке.

* * *

Холодная сибирская ночь окутывала степь возле Кашлыка. Войско хана Кучума расположилось полукругом вокруг захваченной казаками столицы Сибирского ханства. В темноте, освещаемой лишь редкими кострами, возвышалась громада требушета — огромной осадной машины, привезенной по частям и собранной здесь, на месте. От казачьих пушек ее защищал искусственно насыпанный земляной холм, который татарские воины возводили несколько дней, таская землю в корзинах и мешках.

Неподалеку от требушета стоял Алексей и внимательно следил за тем, как в большом железном котле, подвешенном над костром, подогревалась смола. Татарские воины длинными черпаками помешивали густое содержимое котла. От жара смола становилась более жидкой и пригодной для использования.

Вокруг костра были расставлены десятки глиняных горшков одного размера. К ним то и дело подходили татары, неся в кожаных бурдюках свежую живицу — липкую смолу, собранную с надрезов на соснах и елях в окрестных лесах. Они осторожно выливали тягучую жидкость в горшки, наполняя их доверху. Каждый такой сосуд становился смертоносным снарядом, готовым обрушить огненный дождь на головы защитников Кашлыка.

Алексей поднял руку, и татарские воины, управлявшие требушетом, замерли в ожидании команды. Инженер прищурился, оценивая направление ветра и расстояние до крепостных стен. Затем он указал на один из только что наполненных горшков. Двое татар осторожно подняли его, засунули в сплетенную из прутьев корзину, которая должна была смягчить нагрузку при выстреле и установили снаряд в кожаную пращу метательной машины. Третий воин прикрепил к горшку тлеющий фитиль — пропитанную жиром веревку, которая должна была запалить смолу после того, как горшок разобьется при падении.

— Давай! — скомандовал Алексей на татарском языке.

Десяток воинов навалились на огромное колесо-ворот. Толстые канаты заскрипели, натягиваясь. Массивное плечо требушета начало медленно опускаться, а противовес — огромная корзина, набитая камнями, — поползла вверх. Когда натяжение достигло предела, старший расчета выдернул стопорный клин.

С глухим ударом противовес рухнул вниз. Длинное плечо требушета взметнулось вверх с такой силой, что вся конструкция содрогнулась. Праща раскрылась, и глиняный горшок полетел в ночное небо, описывая высокую дугу. На его боку мерцала крошечная оранжевая точка — огонек фитиля.

В этот момент из темноты появилась фигура в богатом халате и меховой шапке. Это был мурза Карачи. Его узкие глаза блестели в отсветах костров, а лицо выражало удовлетворение.

— Все очень хорошо! — произнес Карачи, подойдя к Алексею.

О чем он говорил, постороннему наблюдателю было непонятно. Но Алексей посторонним не являлся.

Русский инженер обернулся к нему, на мгновение оторвавшись от наблюдения за полетом снаряда.

— Да? — коротко спросил он, явно понимая, что имел в виду мурза.

— Именно так! — улыбаясь, подтвердил Карачи, кивнув головой.

Алексей тоже улыбнулся.

— Когда начнем? — спросил он.

Карачи засмеялся, его губы еще сильнее растянулись в хищной усмешке.

— Очень скоро! Я скажу тебе! — ответил он, глядя куда-то в сторону Кашлыка. — Да ты и сам узнаешь!

С этими словами мурза развернулся и растворился в темноте так же внезапно, как и появился, оставив Алексея стоять у своего требушета. Пока они разговаривали, издалека донесся глухой удар — горшок со смолой достиг цели. На мгновение ночь озарилась оранжевым всполохом пламени.

* * *

Я проснулся от тишины. Той самой, что бывает перед грозой — когда даже сверчки замолкают, чувствуя беду. Привычного гвалта под стенами не было. Никаких барабанов, воплей, визга рожков — ничего. Только треск догорающих углей в печи да мерное дыхание Даши рядом. Она спала, подложив ладонь под щеку, и в слабом свете луны, пробивавшемся сквозь слюдяное оконце, её лицо казалось совсем детским.

Я лежал, вслушиваясь в ночь. Может, Кучумовы псы отступили? Нет, не похоже. За три недели осады они ни разу не давали нам передышки по ночам. Специально орали, чтобы измотать, не дать выспаться. А тут — тишина.

Сердце забилось чаще. Я осторожно приподнялся на локте, стараясь не разбудить жену. Доски под соломенным тюфяком предательски скрипнули. Даша пошевелилась, что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Я замер, выжидая. Потом медленно спустил ноги на холодный пол.

Я встал и оделся.

«Успокойся, Максим», — сказал я себе. — «Просто устал. Нервы ни к чёрту после стольких дней осады. Всё в порядке. Стены крепкие, ворота на засовах, часовые на местах.»

Но тревога не отпускала. Я прошёл к двери, прислушался. Тишина.

И в этот момент где-то снаружи раздался крик. Не громкий, скорее сдавленный, но в ночной тишине он прозвучал как гром.

Я вскочил, сердце ухнуло вниз. Прислушался. Снова тишина. Может, показалось?

И вдруг — голос казака, охрипший от ужаса:

— Татары в городе!

На миг я оцепенел. Как? Как они могли пробраться? Стены целы, люди готовы…

А затем ночь взорвалась новыми криками, лязгом оружия, топотом бегущих ног. Где-то заржала в ужасе лошадь.

Я кинулся к стене, где висело оружие. Схватил свой трофейный колесцовый пистолет — он у меня всегда заряжен, готов к бою. Саблю выхватил из ножен — лезвие холодно блеснуло в темноте.

Даша проснулась, села на лежанке, ошалело глядя на меня:

— Максим? Что происходит?

Я подскочил к ней, взял за плечи:

— Слушай внимательно. Татары как-то пробрались в Кашлык. Сиди здесь и пока никуда не выходи! Запри дверь на засов, как только я уйду. Никому не открывай, кроме меня. Поняла?

Она кивнула.

Я снял со стены свой арбалет.

— Держи, — сунул арбалет Даше. — Ты умеешь с ним обращаться. Если кто ломиться будет — стреляй.

Она взяла арбалет.

Снаружи крики усилились. Кто-то бежал мимо нашей избы — тяжёлый топот множества ног. Звякнула кольчуга. Чей-то голос выкрикнул что-то по-татарски.

Я поцеловал Дашу в лоб.

— Всё будет хорошо. Я вернусь.

Рванул дверь, выскочил наружу в морозную темноту. Позади услышал, как Даша задвинула засов.

Впереди, у главных ворот острога, полыхало зарево — что-то горело. В его свете мелькали бегущие фигуры. Крики, звон металла, чей-то предсмертный хрип.

Я выбежал из ворот острога, держа пистолет в левой руке, а в правой — саблю, и из темноты на меня кинулись две фигуры. Низкие, в островерхих шапках, с кривыми саблями наголо.

Татары.

Глава 3

…Как они оказались внутри крепости? Но времени думать не было. Я вскинул пистолет и выстрелил в ближайшего — тяжелая свинцовая пуля снесла ему половину черепа, и он рухнул, даже не вскрикнув. Второй уже замахивался кривой саблей. Я едва успел парировать удар, звон стали разнесся по ночному воздуху.

Татарин был опытным воином — каждый его удар нес в себе силу, каждое движение выверено годами набегов и сражений. Но я тоже умел драться. Отбив очередной выпад, я провел обманное движение влево, а когда противник клюнул на финт, резко ушел вправо и полоснул по незащищенному боку. Татарин захрипел, схватился за рану, из которой хлынула черная в лунном свете кровь, и второй удар саблей в сердце заставил его повалился на утоптанную землю.

Колокол продолжал бить, и теперь я видел — повсюду на улицах Кашлыка шли жестокие схватки. Казаки и татары сцепились в смертельной рукопашной. Сталь звенела о сталь, раздавались крики раненых и предсмертные хрипы. Как они прорвались? Что за чертовщина?

Впереди мелькнула знакомая фигура — Ермак в своих знаменитых доспехах, из-за которых он не так давно едва не утонул. Тяжелые латы блестели в свете факелов, делая атамана похожим на былинного богатыря. Я видел, как он одним могучим ударом снес татарину голову и скрылся за домом, откуда доносились звуки боя.

И тут раздался новый крик:

— Татары бегут на штурм! На стены! Все на стены!

Я бросился к частоколу, перепрыгивая через тела убитых и раненых. Взлетел по лестнице на боевой помост и замер. В призрачном свете луны я увидел черную массу людей, накатывающую на Кашлык подобно морской волне. Тысячи татар неслись к нашим укреплениям, и их боевые кличи сливались в единый леденящий душу рев.

Ситуация была критической. Некоторые забрасывали ров плетеными корзинами, наполненными камнями и землей, другие просто лезли через ров. Железные крючья с веревками летели на стены, цепляясь за бревна частокола. Татары карабкались по ним с ловкостью обезьян, и первые из них уже показывались на гребне укреплений.

Но тут ожили наши огнеметы. Струи горящей смеси вырвались из железных сопел, обдавая штурмующих адским пламенем. Воздух наполнился запахом паленой плоти и воплями горящих людей. Казаки рубили топорами веревки с крючьями, сбрасывали со стен тех, кто успел вскарабкаться.

Многие татары набрасывали на себя пропитанные глиной войлочные накидки, но огнеметы все равно наносили страшный урон.

Однако защитников на стенах было заметно меньше, чем полагалось. Бой шел еще и внизу, в самой крепости. Но откуда там взялись татары? Стены были целы, я это ясно видел.

Спрыгнув с помоста, я побежал обратно. У амбаров наткнулся еще на одного татарина — молодого воина с тонкими усиками. Он выскочил из-за угла, пытаясь ударить меня сбоку, но я успел развернуться. Наши клинки скрестились раз, другой, третий. Юнец был быстр, но неопытен. Дождавшись, когда он слишком широко замахнется, я шагнул внутрь его защиты и вогнал саблю ему под ребра. Парень выронил оружие, схватился за лезвие моего клинка обеими руками, словно пытаясь вытащить его из себя, и медленно осел на землю.

Рядом пробежал казак с окровавленной бердышом.

— Откуда они? Как прорвались?

— Подкоп! — выкрикнул он, тяжело дыша. — Они прокопали подземный ход! Вон там, за избами!

Я выругался и побежал в указанном направлении. За крайними избами, почти у самой стены, я увидел невероятное зрелище. Земля там словно взорвалась изнутри — дыра зияла в том месте, где еще вчера была ровная площадка. Из этой дыры, словно муравьи из потревоженного муравейника, лезли татарские воины.

Несколько десятков казаков во главе с сотниками пытались сдержать этот поток. Рубились отчаянно, но враги продолжали лезть, не считаясь с потерями. Трупы громоздились вокруг входа в подкоп, но по ним карабкались все новые и новые бойцы.

— Тащите огнеметы! — заорал я во всю глотку. — Сюда, быстро!

— Они все на стенах! — откликнулся кто-то из казаков. — Там основной штурм!

Проклятье! Действительно, все огнеметы сейчас поливали пламенем штурмующих стены.

Но как татары могли незаметно прокопать такой ход? Я же лично расставлял по периметру крепости сигнальные столбики и регулярно проверял их положение! Любые подземные работы неизбежно вызвали бы проседание грунта, столбики накренились бы или ушли в землю. Но все они стояли ровно еще вчера вечером, я сам проверял!

Впрочем, сейчас было не время для размышлений. Нужно было действовать, и быстро, и я побежал на склад с «дымовыми бомбами» из высушенного трутовика, смолистой хвои и конского навоза. При горении эта адская смесь выделяла такой едкий дым, что дышать и смотреть становилось невозможно.

Какого черта никто не подумал о них без меня — второй вопрос. Возможно, я виноват сам — предполагалось, что мы встретим «кротов» в спокойной обстановке, а оказалось вон что!

Добежав до склада, я схватил целую связку этих бомб и вернулся к подкопу. Казаки дрались как одержимые, но татары продолжали лезть. Протолкавшись поближе к дыре, я поджег первую бомбу и швырнул ее прямо в черный зев подземного хода. За ней полетела вторая, третья, четвертая…

Эффект превзошел ожидания. Из подкопа повалил густой дым, от которого слезились глаза даже на расстоянии. Те татары, что пытались вылезти, выкатывались наружу уже полузадохнувшимися, хватая ртами воздух и не способные даже поднять оружие. Казаки добивали их быстрыми ударами.

— Есть еще одна дыра! — крикнул подбежавший казак. — Там, у крайней кузницы!

Оставив небольшой отряд сторожить задымленный подкоп, мы с основными силами ринулись к указанному месту. Картина там была похожей — еще один подземный ход, еще одна отчаянная схватка. Но теперь мы знали, что делать.

Связав в схватке уже вылезших татар, казаки дали мне возможность забросать дыру дымовыми бомбами, и вскоре оттуда тоже повалил удушливый дым. Больше из подкопов никто не показывался — те, кто остался внутри, либо задохнулись, либо повернули назад, спасаясь от ядовитых испарений.

На стенах все еще гремел бой, но одна опасность миновала. Без поддержки изнутри обычный штурм был обречен. Я немного стоял, тяжело дыша, весь в чужой крови, и смотрел на дымящиеся дыры в земле. Хитрый план врага провалился, но вопросы остались. Как им удалось прокопать эти ходы незамеченными? И главное — попытаются ли они повторить этот трюк?

Так и ничего не придумав, я бросился обратно на стену.

…Крючья летели на стену с глухим стуком. Железные когти цеплялись за бревна, веревки натягивались. Снизу полезли татары — быстрые, ловкие, многие укрытые войлочными накидками. В полумраке они казались какими-то чудищами из старых сказок.

— Руби веревки! — кричал Иван Кольцо.

Казак рядом со мной направил раструб огнемета вниз, двое других начали качать меха. Струя горящей смеси вырвалась из трубы с шипением. Смесь, содержащая селитру и железные опилки, пылала и искрилась. Температура была такой, что даже мне, стоящему в стороне, стало жарко. Войлочная накидка татар, на которые попадала струя, не спасала. Крики боли разрывали ночную тишину. Горящие фигуры татар падали вниз, на головы тех, кто шел вслед за ними.

— Вот так-то! — крикнул рядом один из казаков и выпустил арбалетную стрелу.

Татар становилось все больше, но огнеметы были по-прежнему эффективны — промазанные глиной татарские накидки помогали слабо. Многие татары, когда к ним приближалась струя пламени, просто-напросто прыгали вниз, на землю, рискуя переломать себе ноги.

…Кучумовцы дрогнули. Их атака начала выдыхаться. Те, кто лез по лестницам, все чаще срывались вниз под ударами казачьих топоров. Крючья с веревками летели все реже. Внизу, у рва, скапливались мертвые, раненые и обожженные.

…Татары явно не ожидали такого отпора. Рассчитывали на внезапность, на прорыв через подкопы, на панику среди защитников. Но подкопы были блокированы, огнеметы с новой смесью оказались смертельно эффективными, а казаки дрались как черти.

Где-то вдали протяжно запел рог. Потом еще один. Сигнал к отступлению.

— Отходят! — крикнул кто-то справа. — Татары отходят!

И правда — штурмующие начали отползать от стен, утаскивая раненых. Лестницы оставались брошенными у рва, веревки с крючьями болтались на стене. Последние струи огня из огнемета осветили отступающие спины врагов.

— Внимательнее! — рявкнул Ермак, появляясь на стене. Его кольчуга была вся в крови — надеюсь, не в его, а в татарской.

— Может, они вернутся!

Но татары не вернулись. Мы стояли на стенах, тяжело дыша, вглядываясь в предрассветную темноту. Постепенно небо на востоке начало светлеть. Серая полоска рассвета показалась над горизонтом.

Я огляделся. Стены были забрызганы кровью, кое-где торчали стрелы. Несколько казаков сидели, перевязывая раны. Но мы выстояли. Отбили ночной штурм войска Кучума.

Иван Кольцо подошел ко мне.

— Хорошо дерешься, Максим. И огненные штуки твои — дело. Без них туго бы пришлось.

Я кивнул, не в силах говорить. Адреналин схлынул, оставив после себя страшную усталость. Руки дрожали. Я присел прямо на деревянный настил и посмотрел на восток, где разгоралась заря нового дня.

Рассвет медленно разливался по небу, окрашивая облака в розовые и золотые тона. Внизу, за стенами, в утреннем полумраке были видны тела погибших татар. Кое-где еще дымились обугленные останки тех, на кого попал усовершенствованный огненный состав.

Ермак прошел по стене, похлопывая казаков по плечам, проверяя раненых. Остановился рядом со мной.

— Отбились, — сказал он.

— Не вернутся? — спросил я.

Ермак покачал головой, глядя на светлеющий горизонт.

— Не нынче. Кучум хитер, но сегодня просчитался. Думал, подкопами возьмет, но не вышло. Остальное войско, поди, в засаде держал. Но не вышло.

Снизу донеслись голоса — казаки открывали ворота, выходили собирать брошенное оружие и проверять, нет ли живых врагов. Утренний ветер с Иртыша принес запах реки и горелого дерева.

Солнце поднималось все выше, заливая золотым светом стены Кашлыка. Ночной штурм был отбит, но война продолжалась.

Утреннее солнце едва поднялось над частоколом, когда я добрался до места первого подкопа. Ночная атака отбита, но цена была высока — десять убитых, двадцать два раненых. И это при том, что большинство татар так и не прорвалось в острог. Задохнулись в своих норах, как кроты.

— Тащите осторожнее! — крикнул я двум казакам, которые волокли за ноги очередное тело из узкого лаза. Татарин был молод, лет двадцати, не больше. Лицо посиневшее, рот открыт в последнем хватке за воздух, которого не хватило. Дымовые бомбы сработали как надо — дали густой и едкий дым, который заполнил подземные ходы быстрее, чем враги успели понять, что происходит.

Я опустился на колени у входа в подкоп и заглянул внутрь. Ход был узким, едва ли в три локтя шириной, но выкопан умело — стены укреплены досками, кое-где даже распорки стояли. Татары готовились основательно, это была не импровизация, а хорошо продуманный план.

— Сколько уже вытащили? — спросил я у Саввы Болдырева.

— Из этого — восемнадцать душ, — ответил он, утирая пот со лба. — И со второго два десятка.

— Давайте быстрее, пока вонь не пошла. И надо проверить, нет ли в глубине ответвлений.

Один из казаков покачал головой.

— Нет. Ход идет прямиком к ним на позиции. Но сейчас они почти все отошли от Кашлыка.

Я кивнул и повернулся к остальным:

— Начинайте заваливать. Камни сначала, крупные, потом мелочь засыпайте. Бревна еще вставим и землей забросаем. Чтоб даже мысли не было еще раз тут копать.

Казаки принялись за работу. Камни стаскивали от реки, благо Иртыш был рядом, и округлых валунов на берегу хватало. Я же отошел в сторону, к тому месту, где стояли наши сигнальные колышки. Вот они — ровная линия тонких березовых кольев, воткнутых в землю на расстоянии сажени друг от друга по всему периметру острога. Идея была простая — если кто снизу копает, земля просядет, колышек накренится. Мы бы сразу заметили.

Но колышки стояли ровно. Все до единого.

Я подошел к тому месту, где подкоп выходил на поверхность с татарской стороны, прикинул направление, вернулся к нашей линии обороны. Вот здесь должны были пройти под колышками. Присел, внимательно осмотрел землю вокруг. Никаких следов проседания. Колышек стоит как вкопанный. Хотя нет, не как вкопанный — он и есть вкопанный, но абсолютно вертикально, будто его вчера только поставили.

Я выдернул колышек, осмотрел. Обычная березовая палка, заостренная снизу. Но что-то было не так.

— Эй, Семен! — окликнул я казака из охраны, который сейчас стоял на стене как раз над этим местом. — Ты когда в дозор заступал, колышки проверял?

— Как положено! Каждый день! Все на месте были, ровнехонько стояли!

— А ты их трогал? Шатал, проверял?

Семен замялся:

— Так… глянул, что стоят ровно, и ладно. Чего их шатать-то? Задача ж была смотреть, не покосились ли.

Я выругался сквозь зубы.

Несколько тел татар уже лежали в ряд у частокола. Я подошел, осмотрел их. Воины, судя по одежде и оружию. У одного даже кольчуга была — не простой человек. На вид — опытные бойцы, не юнцы. Такие в авантюры не бросаются, им приказали.

— Максим! — окликнул меня один казак. — Атаман требует!

Я махнул рукой, что понял, но не спешил идти.

Солнце поднялось уже довольно высоко. Работа кипела — первый подкоп уже наполовину завалили камнями, ко второму притащили здоровенное сосновое бревно, и засовывали его в отверстие.

— Давай, навались! — командовал Савва. — Взяли!

Бревно с грохотом ухнуло в подкоп, подняв облако пыли. Его проволокли дальше, а следом полетели камни поменьше, потом песок и земля. Татары хорошо постарались, но зря. Все их усилия — насмарку. Хотя если бы не дымовые бомбы… Я представил, как они вылезли бы ночью прямо в середине острога, началась бы резня. В темноте, в панике, когда не разберешь, где свой, где чужой.

— Максим, — тихо окликнул меня кто-то.

Я обернулся. Казак Никифор стоял в нескольких шагах, теребил в руках шапку. Он был тихий, незаметный. В бою себя показывал храбрым, но больше молчал, держался особняком.

— Чего тебе?

Никифор огляделся по сторонам, подошел ближе:

— Можно словцо сказать? Только чтоб никто не слышал.

Я кивнул. Мы отошли в сторону, к стене, где никого не было. Никифор снова огляделся, потом заговорил совсем тихо, почти шепотом:

— Я знаю, из-за кого мы не поняли, что татары копают.

Глава 4

Первая реакция моя была, конечно, безмерное удивление. Мало того, что какой-то казак вдруг раскрыл эту тайну, так еще и пришел сообщить мне ее «под страшным секретом». Я, вообще-то, в отряде Ермака «не по этим вопросам». Сделать что-то, дать указание плотницкой мастерской, ответственным за сушилку или за кузницу — вот что в моей компетенции, хотя Ермак постоянно советовался со мной по всем вопросам, понимая, что голова у меня соображает.

Хм, я сам ответил на свой вопрос. Именно из-за уважения Ермака ко мне Никифор сюда и пришел. Но тот же Лиходеев, в ведении которого находится как разведка, так и противодействие вражеским диверсиям, тоже уважаемый человек!

Я нахмурил брови и серьезно посмотрел на казака.

— Из-за кого? И что он сделал такого, из-за чего мы не поняли?

Никифор съежился от моего взгляда, но продолжил:

— Гази-Али, татарин местный. Который после нашего первого взятия Кашлыка тут остался, к нам примкнул вроде как. Я видел… не сразу понял… Дурак, наверное. Когда татары с катапульты жгучими горшками кидали, пожары по всему острогу начались. Все бегали, тушили, воду таскали. И Гази-Али тоже вроде как помогал. Только я заметил — он все около колышков крутится. Подойдет якобы головешку затоптать или водой плеснуть, а сам на колышки смотрит. И трогает их будто невзначай, поправляет что-то. Я сначала не понял, думал — совпадение. Но он каждый раз, как пожар случался, именно к тем местам шел, где мы метки ставили.

— Погоди, — перебил я его, пытаясь осмыслить услышанное. — Ты хочешь сказать, что он во время пожаров специально к колышкам подходил?

— Так точно, Максим. И старался это делать, когда никого рядом нет. Я на это особого внимания не обращал, не до того было, когда татары лезли, а потом как сложилось все в голове… Он же знал, для чего метки стоят! И знал, что с ними надо делать. Значит, когда татары подкоп рыли, он колышки обратно выравнивал, чтобы мы ничего не заподозрили.

Я встал, прошелся туда-сюда, обдумывая. Все сходилось. Колышки были на местах, ровные, как я их и ставил, а подкоп татары все равно провели. Значит, кто-то действительно их поправлял после того, как земля от рытья сдвигалась.

Кто такой Гази — Али, я вспомнить не мог. В Кашлыке было много татар, оставшихся после захвата его Ермаком и даже пришедших сюда позже. Кто чем из них занимался. А когда полетели зажигательные бомбы из требушета, все население огонь тушило, и за людьми никто особо не следил.

Не за этим ли инженер-ублюдок на службе у Кучума и вел обстрел? А мы-то думали… Теперь все сходится. Под предлогом борьбы с огнем их лазутчик мог появляться где угодно, и в суете переставлять метки, чтоб никто из нас не заметил просевшей земли.

Хотя никто и не думал всерьез о подкопе. Слишком фантастично казалось. Как же мы ошиблись.

Да, за всем этим стоит Алексей. Ну и мурза Карачи. У них головы соображают. А Кучум, хоть и хан, на такие комбинации неспособен. Для него это слишком сложно и непонятно. Нет, доберусь я как-нибудь до вас. Обязательно доберусь.

Ну а теперь я обязан задать один важный вопрос.

— А почему ты мне это говоришь, а не Ермаку сразу? — спросил я, глядя на Никифора в упор. — Он атаман! А я только делаю всякое оружие!

Никифор потупился, еще сильнее сжал шапку в руках:

— А вдруг я неправ? Может, показалось мне… Ермак — человек хороший, мы за него жизни не пожалеем, но он скор на расправу, вдруг велит повесить, не особо разбираясь… А это будет не по-христиански, безвинного человека на смерть послать. И к тому же… — он замялся, — он и меня может наказать за то, что я не сказал сразу. А я и не подумал поначалу, не сообразил. Только потом, когда уже татар отбили, вспомнил все и понял…

Я посмотрел на него. Никифор был прав — Ермак действительно не любил медлить с наказаниями, а после боя, когда мы чуть не потеряли Кашлык и много наших товарищей полегли от татарских сабель, он ходил очень мрачный и злой.

— Хорошо, — сказал я. — Я поговорю с атаманом. Но ты должен будешь подтвердить свои слова, если спросят.

Никифор закивал и быстро ушел, явно обрадованный, что снял с себя эту ношу.

Я направился к избе, где размещался Ермак. Атаман лежал на лавке, закинув руки за голову. То ли решил подремать после бессонных ночей, то ли задумался. Когда я вошел, он встал.

— Что, Максим? По делу или так, поговорить пришел?

— По делу, Тимофеевич. По важному.

Ермак наклонил голову.

— Говори.

— Только сначала слово дай — человека, который мне это сказал, карать не будешь. Он не виноват, что не сразу сообразил.

Ермак нахмурился:

— Что за тайны? Ладно, даю слово — не трону твоего доносчика, или как его назвать. Теперь говори.

Я пересказал все, что поведал мне Никифор. По мере моего рассказа лицо Ермака темнело, брови сходились к переносице.

— Гази-Али, значит, — процедил он сквозь зубы. — А я ему верил. Думал, прижился, обрусел уже. Я его знаю.

— Может, Никифор ошибается? — предположил я. — К колышкам многие подходили во время пожаров. Все тушили, бегали туда-сюда…

Ермак встал, прошелся по избе:

— Может, и ошибается. А может, и нет. Вчера мы чуть Кашлык не потеряли. Если есть предатель — его нужно найти. Но и безвинного губить негоже… — Он остановился, повернулся ко мне: — Теперь-то я приказ отдам колышки охранять. Пусть стоят часовые, охраняют. А с Гази-Али что делать будем?

Я подумал немного:

— Давай избу его обыщем. Если он действительно с татарами заодно, может, что-нибудь найдем. А не найдем, будем дальше думать.

— Дело говоришь, — кивнул Ермак. — Бери пятерых надежных людей. Я пока Гази-Али задержать велю, чтобы не сбежал.

Через четверть часа мы уже стояли у небольшой избушки на краю Кашлыка. Гази-Али держали двое казаков — татарин, не особо молодой, лет сорока, худощавый, бедно одетый, был бледен, но старался выглядеть спокойным. Я его вспомнил. В основном он работал у нашего старосты Тихона Родионовича, хотя тот, старый лис, ответственные работы татарам не давал — как чувствовал!

— За что схватили? Я верно служил! — возмущался он на ломаном русском. — Я всегда хорошо работал! Я пожары тушил! Я раненым помогал!

— Сейчас проверим, как ты служил, — буркнул один из казаков.

Мы вошли в избу. Внутри было скромно — лежанка, стол, сундук в углу. Гази был холост. Я с казаками начал методично все осматривать. Для холостяцкого жилья дом был очень чистым.

— Под лежанкой гляньте, — велел я.

Двое казаков отодвинули лежанку. Ничего.

Думай, Максим, думай, сказал я себе. Что-то должно говорить о связи хозяина с Кучумом. Интуиция буквально кричала об этом.

И тут один из казаков, самый глазастый, начал ковырять ножом щель между половицами. Вдруг одна доска поддалась, открывая небольшой тайник.

— Максим, ты глянь! — ахнув от удивления, крикнул казак и вытащил завернутый в кожу сверток.

Я развернул его. Внутри лежала кожаная тамга — личная печать хана Кучума, которую давали доверенным людям и особенно лазутчикам, чтобы те могли в случае чего доказать, что они свои, а не предатели, перешедшие к Ермаку, и несколько серебряных монет.

— Вот оно что, — медленно произнес я. — Держал на всякий случай. Если бы татары Кашлык взяли, показал бы им эту тамгу — и его бы не тронули, признали за своего.

Гази-Али, увидев печать в моих руках, обмяк. Понял, что отпираться больше бесполезно.

Мы вернулись к Ермаку, я положил тамгу на стол перед атаманом. Тот долго молча разглядывал её, потом поднял тяжелый взгляд.

— Вешать. На воротах, немедленно. Пусть все еще раз посмотрят, что бывает с предателями. А ты, Матвей, выступи перед народом. Скажи, за что, и покажи кучумовскую тамгу. Сделай это вместо меня. Мне что-то очень не хочется опять рассказывать о таком.

Мещеряк кивнул.

— Понял тебя, атаман.

Затем Ермак повернулся ко мне:

— Спасибо, Максим. И тому твоему Никифору спасибо. Если бы не он… может, еще бы сколько наших полегло из-за этой гадюки. Хотя будь он поумнее, все оказалось бы еще лучше. Ну да не винить же его за это. Сам мог погибнуть вместе с другими.

Я кивнул и вышел из избы. Слышались голоса людей. Сейчас Матвей соберет перед острогом народ, расскажет, что произошло, затем вражеского лазутчика повесят на воротах. Суровые будни осажденного города.

Я подошел к частоколу, посмотрел на колышки-метки. Теперь около них будет стоять охрана. Подкопов больше не будет — по крайней мере, не будет успешных подкопов, о которых мы не узнаем вовремя.

* * *

В большом ханском шатре, расшитом золотыми узорами и украшенном мехами соболей, воздух был тяжелым от гнева. Хан Кучум восседал на покрытом коврами возвышении, его темные глаза метали молнии. Перед ним стояли двое — мурза Карачи и русский инженер Алексей.

— Сколько дней! — голос Кучума дрожал от ярости. — Сколько дней мои воины рыли эти проклятые норы! И что? Казаки заперли их в подземных ходах, как крыс в ловушке! Они задохнулись!

Хан ударил кулаком по ковру. Карачи молча склонил голову, признавая вину. Алексей же лишь пожал плечами, что заставило Кучума посмотреть на него в изумлении.

— Так тоже бывает, великий хан, — произнес русский инженер спокойным, почти безразличным тоном, словно обсуждал погоду, а не провал военной операции. — Подкопы — дело рискованное. Казаки оказались умнее, чем мы предполагали.

— Умнее? — Кучум почти зашипел. — Мои воины погибли из-за твоих хитростей, русский!

— Не из-за моих хитростей, а из-за их, — парировал Алексей, лишь на секунду опустив взгляд перед разгневанным правителем. — Они использовали дымовые бомбы… Такое предположить мы не могли. Среди казаков есть кто-то, знакомый с осадным делом не хуже меня.

Мурза Карачи покосился на русского. Любой другой на его месте уже распластался бы ниц перед ханом, моля о прощении. Но этот Алексей, привезенный из далекой Бухары по рекомендации тамошних правителей, вел себя так, словно был равным Кучуму, а не наемным мастером.

— И что теперь? — Кучум сделал глубокий вдох, пытаясь унять гнев. — Твои подкопы провалились. Казаки смеются над нами за стенами Кашлыка!

— Теперь будем действовать иначе. Осадные башни. Высокие, на катках. Подведем их к стенам, и воины смогут перейти прямо на укрепления, минуя ворота.

— Сможем сделать быстро? — спросил Карачи, пытаясь перевести разговор в практическую плоскость, подальше от гнева хана.

— При достаточном количестве рабочих — сможем, — ответил Алексей, продолжая рисовать. — Лес рядом, бревна носить недалеко. Одну башню мы почти целиком перевезли в обозе, теперь надо только собрать. Люди знают, что делать. Зимой мы учились, не теряли времени.

— Делай, — коротко бросил Кучум. — Но если снова провалишься…

— Не провалюсь, — почти перебил его Алексей с той же невозмутимой уверенностью, от которой у хана дергалась жилка на виске. — Осадные башни — проверенный способ. Римляне так города брали, и крестоносцы на Святой земле. С твоего позволения, великий хан, я пойду работать.

Русский инженер наклонил голову в знак прощания — жест, который у любого другого показался бы оскорбительно небрежным, и вышел из шатра. Тяжелый полог за ним опустился, и в шатре воцарилась напряженная тишина.

Кучум смотрел на закрытый вход, не мигая, как змея. Карачи знал этот взгляд — обычно так хан смотрел на тех, кого собирался казнить.

— Этот русский себе слишком много позволяет, — наконец произнес Кучум, и в его голосе звучала опасная тихая ярость. — Как он разговаривает со мной? Как будто не понимает, что одно мое слово, и его голова покатится по земле!

Карачи вздохнул, осторожно подбирая слова. Он знал Кучума много лет и понимал, когда можно возражать, а когда лучше промолчать.

— Великий хан, — начал он медленно, — осмелюсь высказать свое мнение — пока с ним не надо ничего делать. Его привели из Бухары по личной рекомендации эмира. Что-то сделать с Алексеем означает поссориться с ними. А Бухара — наш важнейший союзник.

Лицо Кучума дернулось от гнева, но Карачи продолжил, понимая, что должен высказать все сразу:

— К тому же, великий хан, мы от него зависим. Без его знаний мы будем биться о стены Кашлыка, как волны о скалу. С его изобретениями у нас больше шансов на победу. Да, подкопы не сработали, но неудачи могут быть у всех.

Хан долго молчал, переваривая слова своего мурзы. Наконец он хмуро кивнул:

— Пусть так. Но следи за ним, Карачи. Если его башни тоже окажутся бесполезными…

— Я прослежу, великий хан, — поклонился мурза.

Получив молчаливое разрешение удалиться, Карачи вышел из ханского шатра. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Лагерь кипел жизнью — воины точили оружие, таскали дрова и воду, где-то ржали кони. Вдалеке виднелись стены Кашлыка, неприступные и насмешливые в своей недосягаемости.

Карачи направился к краю лагеря, где Алексей уже распоряжался установкой первых опор для будущих башен. Русский инженер стоял посреди суеты, отдавая четкие приказы на тюркском языке. Несколько татар быстро обтесывали бревна.

— Алексей, — окликнул его Карачи. — Нам нужно поговорить.

Русский обернулся, вытер пот со лба и кивнул. Они отошли в сторону, где их не могли подслушать.

— Слушай меня внимательно, — начал мурза, понизив голос. — Ты ведешь себя с Кучумом слишком дерзко. Это не Бухара, где ты, возможно, пользовался покровительством эмира. Здесь, в степи, власть хана абсолютна.

Алексей вздохнул, что-то хотел сказать, но Карачи продолжил, не дав ему вставить слово:

— Ты в опасности, русский. Я видел, как Кучум смотрел на тебя. Веди себя более подобострастно, иначе не угадаешь, что он сделает. Он может впасть в гнев в любую секунду. Сегодня он сдержался только из-за Бухары, но если ты продолжишь в том же духе… Тебя тогда не спасет заступничество эмира. Кучум прикажет содрать с тебя кожу и повесить ее на стенах Кашлыка как знамя.

Алексей помолчал, глядя на мурзу. В его светлых глазах мелькнуло что-то — если не страх, то понимание.

— Хорошо, — коротко ответил он. — Буду разговаривать по-другому. Спасибо за предупреждение, мурза.

Карачи кивнул и уже собирался уходить, когда Алексей добавил:

— Но мои башни возьмут Кашлык. Вот увидишь.

Мурза обернулся, посмотрел на упрямое лицо русского инженера и покачал головой.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и над лагерем хана Кучума опустилась ночь. Где-то вдали выли волки, а на стенах Кашлыка показались огни. Осада продолжалась.

* * *

Серая полоса рассвета едва пробивалась сквозь кедровые лапы, когда три тени сошлись на поляне в версте от лагеря. Первым из чащи вышел мурза Хаджи-Сарай — тяжелый, словно медведь, с большим животом. Он тяжело опустился на поваленное дерево, вытирая пот со лба широкой ладонью.

Баязит Кара-Тумян появился беззвучно и остался стоять, скрестив руки на груди.

Последним пришел Ходжа-Мурат Уржак — небольшого роста, но крепко сбитый, с живыми, беспокойными глазами, которые постоянно бегали, словно у хорька, выискивающего добычу. Его движения были порывистыми, нервными — он постоянно оглядывался по сторонам.

— Тридцать семь воинов, — хрипло произнес Хаджи-Сарай, не поднимая головы. — Сорок семь моих людей полегло вчера под стенами этого проклятого острога.

— У меня тридцать два, — процедил Баязит сквозь зубы. — Лучшие джигиты. Те, кто мог бы еще двадцать лет служить роду.

— Двадцать восемь, — добавил Ходжа-Мурат, нервно теребя рукоять сабли. — И среди них мой племянник. Шестнадцать зим ему было всего.

Хаджи-Сарай тяжело вздохнул, его массивные плечи поникли.

— Кучум гонит наших воинов на стены первыми. Вчера видел своими глазами — войско Алея стояло в резерве, люди Маметкула прятались за нашими спинами. А мы… мы как овцы на убой.

— Так и знал, что будет, — Баязит сплюнул в сторону. — Хан испытывает нашу верность кровью наших сыновей. Те, кто ближе к его юрте, сидят у костров, а наши роды истекают кровью под русским огнем.

— Дальше будет только хуже, — Ходжа-Мурат присел на корточки.

— Казаки крепко засели. А Кучум будет бросать нас на стены снова и снова, пока от наших родов не останется одно название.

— Что же делать? — Хаджи-Сарай поднял голову, в его глазах читалась безысходность, — уйти не можем — предателями объявит, догонит и казнит. Остаться — значит положить всех своих людей под эти проклятые стены.

— Будем молиться, — мрачно произнес Баязит, — чтобы Аллах призвал Кучума к себе. Хотя я не возражаю, если это сделает шайтан.

— Или хотя бы Карачи, — добавил Ходжа-Мурат с горькой усмешкой. — Этот пес еще хуже самого хана. Вчера видел, как он смеялся, глядя на наших раненых. Смеялся!

— Неужели Кучум не чувствует, что от Карачи исходит опасность? — Хаджи-Сарай покачал головой.

— Похоже, что Кучум постарел и перестал понимать некоторые вещи, — проворчал Баязит. — Раньше он бы первым увидел угрозу. А теперь… теперь он видит врагов только в нас, тех, кто служил ему верой и правдой.

Ходжа-Мурат вскочил, его глаза забегали еще быстрее.

— Вчера мне передали… — он понизил голос до шепота, — после взятия Кашлыка, если Аллах допустит такое безумие, хан хочет избавиться от тех, кого считает недостаточно верным. Не знаю, верить в это или нет.

— И мы в этом списке? — спросил Хаджи-Сарай, хотя ответ читался в глазах всех троих.

— Думаю, мы там первые, — кивнул Ходжа-Мурат.

Долгое молчание повисло над поляной. Где-то вдали прокричала сойка, предупреждая лес о приближении чужаков. Мурзы переглянулись — пора было расходиться.

— Будем смотреть, что дальше, — наконец произнес Баязит, выпрямляясь во весь свой немалый рост. — Сейчас ничего изменить нельзя. Может, русские окажутся крепче, чем думает хан. Может, время принесет перемены.

— Или смерть, — мрачно добавил Хаджи-Сарай, с трудом поднимаясь с бревна.

Они разошлись так же тихо, как и сошлись, каждый своей тропой, унося с собой тяжесть безысходности и предчувствие беды. Лес сомкнулся за ними, скрыв следы тайной встречи, а впереди ждал новый день осады и новые жертвы на алтарь ханского безумия.

* * *

Глава 5

Я стоял на валу рядом с Ермаком. Через подзорную трубу виднелись татары, снующие между исполинскими конструкциями, что росли прямо на наших глазах. Осадные башни. Каждая — в три яруса, обшитая сырыми шкурами против огня, с перекидными мостками наверху. Такие я видел только в европейских трактатах, на старинных гравюрах.

— Вон он, собака! — произнес стоящий рядом Иван Кольцо, тыча пальцем в сторону самой высокой башни. — Предатель!

Я тоже видел его. Он расхаживал между работниками, размахивал руками, что-то кричал. Даже отсюда было видно, как татарские мастера прислушиваются к каждому его слову. Он на что-то указывал, объяснял. Соображает, чёрт бы его побрал.

— Максим, — Ермак повернулся ко мне. В его глазах плескалась ярость. — Нельзя ли этого гада застрелить?

Я прикинул расстояние. Верста, не меньше. Нет, это слишком.

— Далековато, Ермак Тимофеевич. Ни пуля, ни ядро не долетят. А если и долетят — не попадут.

Ермак вздохнул. Рядом сгрудились другие сотники — Матвей Мещеряк, Савва, Черкас. Все смотрели на растущие башни с мрачными лицами. Мы понимали, что означают эти махины. Кашлык — не европейская крепость с высокими стенами. К нам попасть будет гораздо проще.

— Смотрите, смотрите! — Савва указал на группу всадников, подъехавших к строительству. — Сам Кучум пожаловал!

Действительно, даже без трубы было видно богатое убранство центрального всадника, блеск золота на одежде. Хан приехал полюбоваться на творение мастера-наемника. Алексей подбежал к нему, поклонился. Кучум, похоже, что-то спросил, указывая на башни. Предатель закивал, начал объяснять.

— Обучили его в Европах, сволочь, — процедил сквозь зубы Мещеряк. — А потом подарили Кучуму, как пса породистого.

— Не пёс он, а змея, — поправил Ермак. — Пёс хоть верность знает, а этот — за злато родную мать продаст.

Я продолжал наблюдать в трубу.

В Европе такие башни называли «гелеполями» — городобратели, потому как с их помощью брали самые неприступные крепости. А уж против наших деревянных укреплений… Дерево, конечно, горит, однако скорее всего башни по нашему примеру обмажут глиной, обтянут мокрыми шкурами. Но все равно, будем пытаться.

— И что будем делать? — Ермак снова обратился ко мне.

— Жечь, — пожал плечами я. — И выбивать тех, кто их катит.

В Европе против такого часто делали вылазки, но это не наш вариант. Слишком большой перевес в числе у татар. Да и толку — если уничтожить башни, новые сделают. Пока татары не понесут огромные потери или не убедятся в собственном бессилии, толку не будет.

Вокруг нас собирались люди. Вести о башнях разлетелись по лагерю уже давно. Люди хмуро поглядывали в сторону вражеского стана, где росли деревянные исполины. Кто-то крестился, кто-то тихо матерился.

— Эх, дай бог дождя, — вздохнул один старый казак. — Развезёт грязь, не подкатят.

— На бога надейся, а сам не плошай, — ответил Ермак.

Я снова поднял трубу. Алексей теперь руководил установкой защитных щитов на средних ярусах башен. Оттуда лучники будут обстреливать стены, пока верхние перекинут мостки. Классическая схема.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая облака в розоватые тона. Башни отбрасывали длинные тени, похожие на пальцы мертвеца, тянущиеся к нашему лагерю. Деревянные чудовища, готовые поглотить нас.

— Всё, хватит глазеть, — скомандовал Ермак. — Расходитесь и занимайтесь тем, чем должны! И готовьтесь к ночи.

* * *

Мурза Карачи медленно обходил строительную площадку, расположенную в версте от Кашлыка. Здесь, недосягаемые для оружия казаков, сотни татарских воинов трудились над сооружением осадных башен. Рядом с ним шел русский инженер Алексей.

— Вот здесь, высокородный мурза, — Алексей указал на ближайшую конструкцию, — первая из наших башен. Видишь толщину бревен? Каждое из самой крепкой лиственницы.

Карачи подошел ближе, провел рукой по шершавой поверхности дерева. Башня поднималась высоко над землей, массивная и грозная. Татарские плотники укладывали бревна одно на другое, скрепляя их железными скобами. Внутри уже виднелись перегородки, разделявшие пространство на несколько ярусов.

— Не загорится? — спросил мурза, заглядывая внутрь.

— Вон там месят глину, — Алексей кивнул в сторону. — Все дерево покроем, щели замажем, чтобы ни единой искры внутрь не проникло. А потом еще мокрыми шкурами обтянем — от осколков защита будет. Когда ядро в такую башню попадет, дерево не разлетится щепками, шкуры удержат. Осколки при обстреле — самое опасное. Хуже огня.

Карачи кивнул и двинулся дальше. За первой башней возводились еще четыре такие же — могучие, неприступные твердыни на деревянных катках. Под каждой стояли толстые бревна-катки.

— Сколько человек потребуется, чтобы двигать такую махину? — спросил мурза.

— По тридцать где-то на каждую. Может, и сорок, если земля размокнет. Тяжело, но башни, скорее всего, выдержат обстрел, — заверил Алексей, потирая руки. — Казачьи ручные пищали их не пробьют, даже малые пушки не остановят. А больших орудий у Ермака нет.

Они прошли мимо груды заготовленных шкур — бычьи кожи мокли в длинных корытах. Перед атакой их польют водой из ближайшего ручья. Запах мокрой шерсти висел в воздухе густой пеленой.

— А теперь, мурза, смотри, — глаза Алексея заблестели. Он повел Карачи в дальше. Там возводились еще пять башен.

На первый взгляд они ничем не отличались от настоящих — такие же высокие, такие же грозные с виду. Но когда Карачи подошел ближе и заглянул внутрь, он увидел разницу. Бревна здесь были тоньше. Вместо железных скоб использовались клинья и веревки, а щели между бревнами были большими, зияли черными провалами.

— Обманки, — пояснил Алексей с довольной улыбкой. — Но это не слишком заметно. Промажем глиной и издалека не отличишь от настоящих.

— Тоже на катках, тоже так же тащить? — поинтересовался Карачи.

— Да. Бревна настоящие, чтобы двигались как положено. А в остальном — обман, военная хитрость. Ядра будут пробивать их насквозь, но казаки об этом догадаются не сразу! Будут палить по всем башням одинаково, тратить порох. Если они не смогут пробить ядрами настоящие, то перестанут стрелять и поставят пушки на картечь. А нам это не нужно.

Карачи задумчиво почесал бороду, обходя башню кругом. Татарские воины как раз приволокли несколько бревен и начали прилаживать их к каркасу.

— Хитро придумано, — одобрил Карачи. — Пусть тратят порох на пустышки. У Ермака и так запасов немного осталось.

Работа кипела. Сотни татар таскали бревна, мешали глину, натягивали шкуры. Молотки стучали, пилы визжали. В стороне кузнецы ковали железные полосы для укрепления катков. Дым от костров поднимался к серому осеннему небу.

— Когда будут готовы? — спросил Карачи.

— Через пару дней. Может, больше, если дождь пойдет, помешает работе.

Мурза повернулся к Кашлыку. Карачи знал, что там, за холмами, казаки готовятся к обороне, считают последние запасы пороха и свинца.

— Пусть работают день и ночь, — приказал он. — Чем быстрее закончим, тем скорее возьмем этот проклятый город.

Алексей закивал.

— Еще одно, — добавил инженер. — В первую башню соберем побольше хвороста и соломы. А может, даже в две. Пусть загорятся. Казаки подумают, что выстрелами можно бороться с ними, будут и дальше стрелять, удивляясь, чего же другие никак не загораются.

— Правильно говоришь, — Карачи похлопал русского по плечу. — Военная хитрость — половина победы. Пусть Ермак думает, что мы просто лезем напролом, как дикари. А мы его перехитрим.

Солнце клонилось к закату. Длинные тени от недостроенных башен ложились на землю. Татары разжигали новые костры — работа продолжалась и ночью. Факелы освещали лощину, превращая ее в огромную мастерскую под открытым небом.

Карачи еще раз обошел все башни, проверяя работу. Настоящие росли медленно, но основательно — каждое бревно подгонялось тщательно и густо промазывалось глиной. Легкие собирались быстрее — там не требовалось особой прочности, главное было создать видимость.

Ветер принес запах дыма из Кашлыка — там тоже готовились к бою. Но Карачи был уверен в успехе своего плана. Пока казаки поймут обман, будет уже поздно — порох совсем кончится, и настоящие башни подойдут к самым стенам.

* * *

……Я стоял на стене Кашлыка, вглядываясь в татарский лагерь, раскинувшийся под нами словно темное море. Холодный сибирский ветер пробирался под кафтан, но меня больше знобило от того, что я видел. В лагере Кучума кипела работа — сотни людей трудились над исполинскими сооружениями, которые росли прямо на глазах.

— Вишь, лепят и лепят, — проговорил Ермак, стоявший рядом. Его глаза прищуренно следили за работой татар. — Быстро работают.

— Хитро придумал предатель, — буркнул Матвей Мещеряк, подходя к нам. — Соображает, что делает.

— Знает свою работу, — согласился Ермак. — Да только у нас есть чем ответить. Как пойдут эти башни на город, мы их из пушек расстреляем.

Я вздрогнул от этих слов. У нас пороха оставалось едва-едва, какие расстрелы башен!

— Так нельзя! — сказал я.

Все головы повернулись ко мне.

— Порох закончится, а он нам еще нужен!

Ермак посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— А что делать, Максим? — спросил он. — Подпустить их к стенам? И пусть залезают нам на головы?

Я глубоко вдохнул, собираясь с мыслями.

— С осадной башни атака на город будет через перекидной мостик, — начал я, стараясь говорить как можно уверенней. — Посмотрите на конструкцию — они не могут быть шире трех саженей. Туда больше четырех человек в ряд не встанет. Мы поставим напротив башни огнеметы, закроемся щитами, и пехота не сможет пройти. Будем бить еще и из арбалетов, и татарам придется совсем тяжко. Огненной смеси и стрел у нас достаточно — в отличии от пороха.

Иван Кольцо покачал головой, его густые брови сошлись на переносице.

— Опасно подпускать, Максим. Кто знает, что татары еще могут придумать.

— Точно говоришь, Иван, — поддержал его Савва Болдырев. — Наверняка там еще какая-то хитрость. Этот русский самого дьявола облапошит.

Я хотел возразить, объяснить, что башни — просто высокие платформы для штурма, по сути та же лестница, только защищенная, но Мещеряк меня опередил.

— Расстреляем все башни — татары отчаются и пойдут в обычную атаку, — сказал он. — Они нетерпеливые, долгие сражения не любят. Увидят, что башни их не помогли — кинутся на стены с крюками, как в прошлый раз. А там мы их встретим, как надо.

— Верно говоришь, — кивнул Ермак. — Иногда чересчур хитрить — плохо. Пушки у нас для того и есть, чтобы такие махины крушить. На все татарское войско у нас пороха не хватит, а на них достаточно.

Я посмотрел на их лица — суровые, обветренные, уверенные в себе. Эти люди прошли тысячи верст по неведомым землям, брали города, били превосходящего числом противника. Для них пушка была простым и понятным решением — ударить со всей силы, сокрушить угрозу, не дать врагу шанса.

— Послушайте, — попытался я еще раз. — Порох нам еще понадобится. Мало ли что еще может произойти. Чем мы тогда отбиваться будем?

— Казачьей саблей и отвагой, как деды наши, — вздохнул Ермак. В его голосе звучала непреклонность. — Решено, Максим. Как башни подойдут — бьем из всех пушек. Спокойно, наверняка, чтоб ни одна крупинка пороха зря не пропала, но бьем.

Я стиснул зубы. Спорить со всеми я не мог — это было бы неразумно и бессмысленно.

— Хорошо, атаман, — выдавил я из себя.

Ермак кивнул и повернулся обратно к татарскому лагерю. Остальные сотники тоже уставились на растущие башни, обсуждая, куда и с какой скоростью к нам они пойдут, будут ли татары ломать сделанные ими земляные укрепления близ наших стен или пойдут между ними.

* * *

…Густая чернота сибирской ночи окутала Кашлык, словно тяжелое войлочное покрывало. Казаки всматривались в непроглядную темноту за рвом. Где-то там, в степи, притаились полчища хана Кучума, и каждый знал — этой ночью враг не будет спать.

…Первыми к рву двинулись ялангучи — те, у кого не было ни коня, ни брони. Босые или в истертых чириках, в рваных халатах, они несли на спинах тяжелые мешки с землей, волокли плетеные корзины с камнями. В темноте их почти не было видно — лишь шорохи, скрип кожаных ремней да приглушенное дыхание сотен людей выдавали приближение татарского войска. Но сейчас они подойдут ближе, и тогда можно будет стрелять.

— Слышь, братцы, — прошептал один из казаков, поглаживая арбалет, — шуршат там, как мыши в амбаре.

По стене пронесся едва слышный приказ:

— Готовимся!

Ялангучи подходили все ближе. Впереди шли самые отчаянные — те, кто надеялся заслужить милость хана. За спинами у них покачивались набитые землей кожаные мешки, оттягивавшие плечи до боли.

Вот они. Черви, вылезшие из темноты.

— Стреляй! — крикнул Мещеряк.

Защелкали арбалетные спуски, зазвенели отпущенные тетивы луков. Первые ялангучи, застигнутые у самой кромки рва, попадали как подкошенные. Тяжелые болты пробивали их жалкие одежды насквозь, стрелы впивались в тело. Но на место павших тут же бросались новые — приказ хана был беспощаден, и страх перед его гневом оказался сильнее страха смерти.

Алексей, наблюдавший за штурмом из лагеря (хотя, вернее будет сказать, слушающий звуки битвы), довольно кривил губы. Его осадные башни, построенные по всем правилам военного искусства, стояли почти наготове, но без засыпанного рва они были бесполезны. Он сам рассчитал, сколько земли и камней понадобится, чтобы создать надежную дорогу для тяжелых сооружений на катках.

— Еще! Неси еще! — кричали татарские анбаши-десятники, подгоняя ялангучи. — Сначала земля до середины, потом камни сверху!

Казаки стреляли не переставая, но в темноте многие стрелы уходили впустую. Порох берегли. Пушки молчали, хотя казаки знали — несколько залпов картечью могли бы страшно проредить толпу врагов.

Ялангучи падали десятками, но ров неумолимо заполнялся. Тела убитых сбрасывали туда же — мертвые помогали живым создать переправу для осадных машин. Кровь смешивалась с грязью, стоны раненых заглушались криками и шумом сыпящейся земли.

Молодой татарин Байтуган, таща очередной мешок, не выдержал его тяжести, споткнулся и упал — как выяснилось, на счастье. Стрела просвистела над ухом, но не задела его. Байтуган свернулся ничком, притворяясь мертвым, но услышал сзади страшный крик анбаши:

— Вставай, собака! Неси!

Пришлось подниматься. Байтуган дополз до края рва, вывалил землю и побежал обратно, каждый миг ожидая, что ему в спину воткнется стрела. Этого не случилось, но пришлось снова возвращаться к крепости с полной камней плетеной корзиной.

Стрелы казаков не прекращали свою смертельную работу, но татары получили приказ — ров должен быть засыпан до рассвета.

К утру вал из земли и камней поднялся почти до краев рва. Последние ялангучи, чудом уцелевшие в этой бойне, укладывали сверху плоские камни, создавая ровную дорогу. Их, наверное, осталось меньше половины от тех, кто начинал эту страшную работу.

На стенах Кашлыка казаки с мрачными лицами смотрели на засыпанный ров. Теперь дорога для осадных башен была открыта.

* * *

Глава 6 * * *

…Над землей поднимался дым от тлеющих кострищ, и по холодной степи медленно двинулись пять огромных осадных башен. Скрип деревянных катков разносился далеко в воздухе, смешиваясь с гортанными криками татарских воинов и хрипом сотен глоток. Каждую башню, обитую сырыми бычьими шкурами для дополнительной защиты от огня, толкали по тридцать-сорок человек, упираясь в специальные брусья-рычаги. Воины Кучума напрягались изо всех сил.

Башни представляли собой внушительное зрелище — каждая высотой почти в десяток сажень, с ярусами для лучников и площадкой, откуда можно было перекинуть мостки на стены Кашлыка.

Первый пушечный выстрел грянул, когда передняя башня приблизилась на двести саженей к городским стенам. Ядро с грохотом врезалось в верхний ярус, проломив настил и разметав несколько бревен. Татарские воины на мгновение остановились, но окрики десятников заставили их продолжить движение.

— Толкайте, собаки! — кричал татарин в кольчуге, размахивая кривой саблей. — Еще немного, и мы будем на стенах!

Вторая башня получила удар прямо в основание. Тяжелое ядро расщепило часть левой стены, и вся конструкция опасно накренилась. Воины, толкавшие ее, в панике разбежались, когда башня начала заваливаться на бок. С треском ломались перекрытия, сыпалась глина.

На невысоком холме, откуда открывался вид на всю равнину перед Кашлыком, хан Кучум восседал на персидском ковре, разложенном прямо на земле. Его узкие глаза внимательно следили за происходящим, а тонкие губы растянулись в довольной улыбке. Рядом с ним стоял мурза Карачи и Алексей.

— Смотри, о великий хан, как они тратят порох! — воскликнул инженер, потирая руки. — Каждый выстрел — это горсть пороха меньше у Ермака. Пусть стреляют!

Третья башня дошла ближе других — до стен оставалось не больше сотни саженей. Казаки сосредоточили на ней огонь двух пушек. Первое ядро снесло кусок правой стены, второе пробило низ башни по центру, однако башня продолжала двигаться. Толкавшие ее воины упорно шли вперед.

— Твоя хитрость работает, Алексей, — Карачи повернулся к инженеру, решив поддержать его перед глазами Кучума. — Эти башни — приманка для их пороха. Но ты говорил, что сегодня мы победим.

— Думаю, до ночи мы возьмем Кашлык, о великий хан. К тому же на каждый выстрел из пушки уходит фунт пороха. Посчитать — по несколько выстрелов на башню, пять башен… Это уже двадцать фунтов как минимум! После взрыва порохового склада у них скорее всего осталось только то, что было в пушках, и это если они держали их заряженными! А я в этом очень сомневаюсь! Ермак решил, что настал самый решительный момент, но как же он ошибается!

Четвертая башня получила роковой удар, когда до стен оставалось полторы сотни саженей. Ядро попало проломило две стены, и вся махина рухнула вперед, погребя под собой несколько воинов. Крики раненых смешались с треском ломающегося дерева. Уцелевшие татары бросились врассыпную.

— Неважно, — махнул рукой мурза, оглядываясь на Кучума. — Главное — заставить их стрелять. Каждая башня стоит нам только дерева и труда, а им — драгоценного пороха, который не пополнить.

Пятая, последняя башня двигалась медленнее всех — ее толкали уставшие воины, многие из которых перебежали к ней по приказу десятников от рухнувших конструкций. Казачьи пушкари выпустили по ней сразу три ядра. Первое снесло угол, второе пробило стену в самом низу, третье довершило разрушение, расколов башню почти пополам. Она еще некоторое время двигалась под уклоном по инерции, разваливаясь на ходу, пока окончательно не развалилась в груду бревен и досок.

— Великолепно! — с некоторой наигранностью хлопнул в ладоши Карачи. — Видели, сколько выстрелов? Пятнадцать, может, двадцать! Если не все, то большая часть пороха ушла!

Хан Кучум задумчиво почесал бороду, наблюдая, как остатки татарского войска отступают от стен Кашлыка, оставляя на снегу обломки башен. Ему явно не нравилось то, что происходит. Идея заставить Ермака тратить порох была для старого хана слишком необычна.

— А если у Ермака еще есть запас? — с некоторым недоверием спросил он.

— Ермак может хитрить и что-то приберечь, — сказал Алексей, стараясь показать свое правдолюбие. — Но все равно — потратить столько пороха на деревяшки… Это большая потеря для осажденных. А сейчас пойдут другие башни. Крепкие, настоящие.

Послышался протяжный боевой клич, вперед, словно исполинские черепахи, медленно двинулись пять новых осадных башен.

Они представляли собой уже более грозное зрелище, чем предыдущие.

Каждая была сколочена из могучих стволов лиственницы, скрепленных железными скобами и кожаными ремнями. Толстый слой глины, перемешанной с конским волосом и соломой, покрывал внешние стены, придавая сооружениям серо-бурый цвет засохшей земли. На верхних площадках виднелись бойницы для лучников, а спереди каждую башню защищал навес из сырых бычьих шкур, натянутых на деревянный каркас.

Под основанием каждой башни находилось по восемь массивных катков, вытесанных из цельных сосновых стволов. Десятки татарских воинов толкали в деревянные упоры, медленно продвигая громоздкие сооружения по уже утопанной земле. Лица блестели от пота. Десятники выкрикивали команды, задавая ритм движению. Люди тащили высокие деревянные щиты, прикрывавшие от стрел. Хотя, как уже стало понятно, задержать их они не могли — только сделать так, чтобы огонь стал вестись вслепую, сквозь доски.

На стенах Кашлыка виднелась суета. Пушкари разворачивали орудия в сторону приближающейся угрозы. Казаки понимали, что эти башни будут прочнее предыдущих, и это им явно не нравилось.

Первый пушечный выстрел прогремел, когда башни преодолели большую часть расстояния до городских стен. Ядро с глухим ударом врезалось во фронт башни, выбив фонтан глиняной крошки и щепок, но конструкция устояла.

Следом загрохотали остальные пушки. Воздух наполнился дымом и грохотом. Ядра попадали по целям, но толстые лиственничные бревна, укрепленные поперечными балками и железными стяжками, пока выдерживали удары. Глиняная обмазка осыпалась, обнажая потемневшую от времени древесину, однако башни продолжали неумолимо приближаться.

Самая левая башня двигалась быстрее остальных. Внутри, за толстыми стенами, укрывались лучники и пехотинцы, готовые ринуться на стены, как только башня приблизится вплотную. Сквозь щели в досках они видели, как приближаются городские укрепления, и сжимали оружие, предчувствуя не то победу, не то смерть, а может, и одно, и другое.

Внезапно одна из башен дрогнула. От ударов тяжелых ядер в воздух взметнулись щепки. Видимо, казаки увеличили число пороха, или сказались попадания в одно и то же место. Основание башни оказалось проломлено, конструкция покачнулась и начала медленно заваливаться набок. Татарские воины бросились врассыпную, когда многотонное сооружение с треском рухнуло на землю, подняв облако пыли.

Эта же судьба постигла еще две башни.

Но затем порох, видимо закончился, потому что выстрелы больше не слышались, и две оставшиеся башни беспрепятственно двигались к городу.

В бойницах мелькали татарские лучники, отвечавшие на обстрел защитников.

Поле перед Кашлыком представляло собой странное и завораживающее зрелище. Разрушенные башни лежали среди поля, как поверженные великаны, но две неуклонно приближались к городу, оставляя за собой след из тел татарских воинов, убитых прилетевшими со стен стрелами…

* * *

…Я стоял на деревянной стене Кашлыка, вцепившись побелевшими пальцами в грубо обтесанные бревна частокола. Солнце нещадно палило, заставляя щуриться от яркого света, отражавшегося от речной глади Иртыша. Пот струился по спине под кафтаном. Внизу, за стенами, кипела подготовка к штурму — татарские воины сновали в своем лагере, словно муравьи вокруг муравейника.

— Как я и думал, мы понапрасну потратили порох… — процедил я сквозь зубы, наблюдая за двумя уцелевшими башнями, которые медленно, но неумолимо приближались к стенам. — Первые пять башен были остановлены легко, а следующие оказались гораздо крепче. Говорил я Ермаку, что не надо это делать! Наверняка расчет Кучума и инженера-предателя был именно на то, чтоб лишить нас последнего… Но теперь ничего не изменишь.

Понял ли Ермак, что этот Алексей — будь он проклят — специально послал вперед более слабые конструкции, чтобы выманить наш огонь? Но что сейчас об этом говорить.

Башни приблизились вплотную. Я буквально кожей почувствовал, как татары внутри них готовились перекинуть штурмовые мостки. Сердце забилось чаще. Я повернулся к казакам:

— Готовьте огнеметы! Живо! Тащите больше их туда, куда упадут мостики! Должно быть несколько штук на месте! Закончилась смесь в одном, тут же начинает другой!

Казаки суетились вокруг огнеметов. Железные раструбы, похожие на огромные воронки, были направлены в сторону мест, где должны были падать мостки. К каждому раструбу тянулся кожаный шланг от деревянного бочонка с горючей смесью. От вражеских стрел огнеметы закрывались высокими деревянными щитами, обитыми войлоком и шкурами. Здесь это было универсальным средством против стрел.

— Все готово! — крикнул кто-то из казаков.

Но грохот упавших мостков заставил всех все-таки вздрогнуть. Деревянные настилы с глухим стуком легли на край стены. В тот же миг из башен хлынули татарские воины. Первые ряды были закрыты щитами и мокрыми войлочными накидками, промазанными глиной. Они знали о наших огнеметах. Хорошо знали! Оставшиеся в башнях татары выпускали стрелу за стрелой, но пока что раненых не было, хотя некоторые стрелы пролетели прямиком сквозь бойницы.

— Огонь! — заорал я во всю глотку.

Казаки навалились на кузнечные мехи. Воздух с шипением погнал горючую смесь — живицу, смешанную с жиром и маслом — по кожаным шлангам. Горящая смесь вырвалась из раструбов.

Ревущее пламя ударило по штурмующим. Несмотря на мокрый войлок и глину, огонь прилипал к телам, проникал в щели между щитами. Передние ряды татар превратились в живые факелы. Крики горящих людей смешались с треском пламени и грохотом оружия. Запах горелой плоти и смолы ударил в ноздри.

— Не останавливаться! Качайте! — кричал я, видя, как следующие ряды татар лезут по спинам упавших товарищей.

Тут же заработали тяжелые арбалеты. Болты, толщиной с добрый палец, пробивали татарские щиты насквозь, сшибая воинов с мостков. Но на место павших тут же вставали новые.

— Полиболы! — скомандовал я. — Стреляйте!

Стрелометные машины, сконструированные по древним рецептам, начали выпускать одну стрелу за другой, почти как автомат. Мощностью они уступали страшным арбалетам с немецким воротом, но в десятки раз превосходили их по скорострельности.

Татары на мостках падали один за другим, но остальные продолжали лезть с упорством обреченных.

От левой вражеской башни повалил дым. Огонь от наших огнеметов перекинулся на деревянную конструкцию. Несмотря на глиняную обмазку и мокрые шкуры, внутри разрастался пожар.

— Есть! — выкрикнул кто-то из казаков. — Горит, проклятая!

Однако оставшиеся в башне татары, понимая, что деваться некуда, бросились в последнюю отчаянную атаку. Они лезли уже без всякого порядка, просто пытаясь задавить нас числом.

Я выхватил саблю и рубанул татарина, который все-таки сумел проскочить через бревна. Лезвие вошло в шею, и враг рухнул к моим ногам, обливая доски кровью.

— Еще немного осталось! — крикнул я.

Правая башня тоже задымилась. Огонь, несмотря на все предосторожности врага, делал свое дело. Конструкции слишком долго находились под воздействием нашего пламени.

Враги больше не наступали. Желающих лезть в горящие башни, чтобы потом попасть еще и под наши огнеметы, не было. Есть вещи пострашнее гнева хана Кучума.

А затем раздался треск ломающегося дерева. Левая башня накренилась, мостки соскользнули со стены.

— Назад! Назад! — услышал я крики на татарском языке. Кое-какие слова я уже научился понимать.

Враги начали отступать развернулись и побежали обратно, спасаясь от огня и казачьих стрел.

Я опустил саблю и оперся на нее, тяжело дыша. Рубаха промокла насквозь. Руки дрожали от напряжения. Вокруг меня казаки тоже опускали оружие, глядя, как враг отступает от стен.

Обе башни горели теперь в полную силу. Огонь взвивался к небу черными клубами дыма. Конструкции трещали роняя горящие обломки. Татары бежали от них подальше, бросая убитых и раненых.

Мы выстояли и на этот раз. Но что будет завтра? Как будем отбиваться?

* * *

Палящее солнце медленно клонилось к закату, окрашивая дым над полем боя в багровые тона. Хан Кучум стоял в весте от стен Кашлыка, его губы дрожали от ярости. Рядом с ним застыли мурза Карачи и Алексей, и еще десяток телохранителей Кучума.

Перед их глазами разворачивалась картина полного провала. Восемь осадных башен, на которые возлагались надежды, лежали разбитыми и искореженными вдоль дороги к крепости. Некоторые были опрокинуты набок, другие развалились на части. Обломки досок, веревок и кожаных щитов усеивали подступы к стенам, словно останки поверженных великанов.

Но самое страшное зрелище представляли две башни, которым все же удалось достичь крепостных стен. Они пылали ярким пламенем, и черный дым от горящей смолы и дерева поднимался высоко в небо.

— Проклятые казачьи псы! — прорычал Кучум, его голос дрожал от бешенства. Он уже забыл про то, что главной целью атаки были заставить Ермака сжечь остатки пороха.

Хан резко повернулся к Алексею, и в его черных глазах плескалась такая злость, что русский инженер невольно отступил на шаг. Старый правитель Сибирского ханства выглядел в этот момент как разъяренный степной волк, готовый разорвать любого, кто попадется ему на пути.

— Ты обещал мне победу, русский! — Кучум ткнул пальцем в сторону горящих башен. — Ты говорил, что твои башни неприступны, что с их помощью мы возьмем Кашлык за один день! А теперь смотри — они горят, как сухая трава в степи!

Мурза Карачи молча наблюдал за этой сценой, его обычно улыбающееся лицо оставалось непроницаемым.

Алексей, однако, сохранял поразительное спокойствие. На его лице даже появилась легкая улыбка, что в данной ситуации выглядело почти безумием. Он поднял руку в примирительном жесте и заговорил ровным, уверенным голосом:

— Погоди гневаться, великий хан. Посмотри внимательнее на поле боя. Да, мы потеряли башни, но разве ты не заметил кое-что важное?

Кучум нахмурился, от ярости не понимая, к чему клонит русский. Инженер продолжил, указывая на крепостные стены:

— Первые башни казаки уничтожили пушечным огнем. Грохот стоял такой, что птицы на версту вокруг разлетелись. Но посмотри на две последние, те, что дошли до стен…

Хан прищурился, вглядываясь в дым и пламя. Карачи тоже повернул голову.

— Главное, что Ермак потратил последний порох! — воскликнул Алексей с торжеством в голосе. — Ты видел, хан, что по двум последним башням уже не стреляли? Все, пушки Ермака замолкли! И скоро в бой вступит наше самое сильное оружие!

Кучум медленно перевел взгляд с горящих башен на лицо инженера. Действительно, две последние башни казаки подожгли уже вручную. Никаких выстрелов, никакого грохота пушек — только огонь и стрелы.

— Ты уверен? — хрипло спросил хан.

— Абсолютно уверен, великий хан, — кивнул Алексей.

На лице Кучума медленно расцвела хищная улыбка. Старый хан выпрямился, расправил плечи.

— Может быть, ты и прав. — медленно произнес он. — Может быть.

Инженер поклонился, скрывая удовлетворение.

Солнце продолжало опускаться к горизонту, удлиняя тени. Дым от пожарищ смешивался с вечерней дымкой, создавая причудливые узоры в воздухе. Где-то вдали раздавались стоны раненых и крики командиров.

Кучум еще раз окинул взглядом поле неудавшегося штурма, затем ушел к своему шатру. За ним поспешили его телохранители.

* * *

Глава 7

Я был в ярости. Мы израсходовали весь наш порох на эти чертовы осадные башни. Зачем — не знаю! Думаю, что таков и был план этого проклятого русского инженера, состоящего на службе у Кучума. У нас нет пороха ни на один артиллерийский выстрел теперь. Только то, что у казаков припрятано при себе было — у кого на десять выстрелов из пищали, у кого на двадцать, а у кого, считай, ни на сколько.

Какого черта было палить по осадным башням? Как показала схватка с двумя дошедшими до нас, особой угрозы они не представляли — наши огнеметы устроили сплошную зону поражения в районе мостиков, что вместе со стрельбой из арбалетов не дало татарам пройти. Так можно было поступить и с остальными башнями! Живица-то у нас в лесу растет, в отличии от пороха! Насобирали ее тьму!

Ермак был расстроен, чувствовал свою вину, понял, что неправ, хотя и молчал. Ничего высказывать я ему не стал. В принципе, это обычная картина на войне, когда ошибка командира приводит к невообразимым бедам. Это норма, хахаха! А как красиво падали осадные башни после ударов пушечных ядер! Кто бы еще понимал, что они в каком-то смысле падают не татарам на головы, а нам!

…Я не спросил у Ермака разрешения на строительство двух требушетов. Не спросил, и все. Так надо, я лучше знаю. И он не стал, как обычно, подходить ко мне, спрашивать, как происходит работа и что я задумал.

…Осточертело мне наблюдать, как нам на головы падают зажигательные бомбы. Вреда почти не наносят, но бегать-тушить приходится. К тому же, Кучум (или, вероятнее, предатель-инженер), решили, чтобы уменьшить чудовищный расход смолы, чередовать зажигательные снаряды с камнями. Здоровенные каменюки падали на нас, как метеориты. В ожидании такого практически над всеми крышами мы сделали из бревен настилы и покрыли толстым слоем земли, смягчавшим удар, но все равно.

….Вот они, голубчики. Два наших требушета. Массивная рама, скрепленная железными полосами и заклепками, держала на себе всю конструкцию. Метательная балка — огромное бревно лиственницы длиной в десять саженей — покоилась на мощной оси, укрепленной в верхней части рамы. На коротком конце балки висел противовес — плетеный короб, набитый камнями. На длинном конце — праща из толстой кожи, способная удержать и каменное ядро весом в несколько пудов, и глиняный горшок с горючей смесью. Вся эта махина поворачивалась на массивном основании, а само основание покоилось на толстых бревнах-катках.

Сейчас начнется контрбатарейная стрельба. Задача — сжечь вражеские требушеты. У нас преимущество — мы знаем, где они. Вот за теми насыпями. Пространство перед Кашлыком почти без холмов, мы все видим. А они нас — нет. Есть польза от крепости. Хотя враги увидят, откуда летят снаряды.

А теперь главное отличие требушетов наших — они стоят на платформе, на катках! С первого выстрела вражескую «артиллерию» нам не поразить, а в ответ в нас по тому месту, откуда возник снаряд, полетит незамедлительно, поэтому надо быть мобильными. Как говорится, движение — это жизнь!

Станем бить как «зажигалками», так и обычными камнями (натащили их с реки достаточно). После каждого выстрела будем смещаться, а перед выстрелом — вбивать в землю клинья, чтоб зафиксировать требушет. Точность, разумеется, в такой конструкции пострадает, но куда деваться.

…Первые наши камни полетели утром. Сразу с двух требушетов по одному вражескому, тому который слева. Промах. Бегом начали переезжать с позиции. На десятки метров — потому как разброс у вражеского требушета огого, может и случайно зацепить. В ответ незамедлительно прилетели пылающие горшки а потом и камни. Но все промахнулись.

Солнце поднималось все выше, и дуэль продолжалась. Мы стреляли, откатывались, снова заряжали. Казаки, не занятые в обслуживании требушетов, сновали туда-сюда, готовые тушить любой огонь. После каждого залпа я корректировал прицел, высчитывая в уме траекторию и учитывая ветер. Пятый залп — опять мимо, но уже ближе. Камень упал в десятке саженей от вражеского требушета, подняв фонтан земли. Татары в ответ усилили обстрел. Один из их камней угодил прямо в то место, где мы только что стояли. Земля содрогнулась.

Дальше мои расчеты стали работать лучше. Я научился предугадывать, как поведет себя снаряд при данной силе ветра и угле запуска. Восьмой залп — каменное ядро легло совсем рядом с целью. Девятый — и зажигательный снаряд грохнулся рядом с вражеским требушетом, разбрызгивая горящую смесь. Я увидел, как татары засуетились. Что, несладко? Привыкли к тому, что ответки нет?

Солнце уже клонилось к западу, когда удача наконец улыбнулась нам. Очередной зажигательный снаряд с левого требушета описал идеальную дугу и упал прямо на вражескую машину. Глиняный горшок разбился, горящая смесь растеклась прямо за насыпью. Высоко пламя поднялось! Татары бросились тушить, но тут подоспел второй снаряд с правого требушета. И попал точно в цель! Видимо, рядом с их требушетом хранились запасы зажигательной смеси — вспыхнуло шикарно! Столб черного дыма взметнулся в небо.

Не давая врагу опомниться, продолжили обстрел уже второго требушета. Теперь, когда один из них горел, ответный огонь по нам стал беспорядочным, неприцельным. Воспользовавшись замешательством и воодушевленные, мы усилили темп стрельбы. Седьмой снаряд по второму требушету — мимо. Восьмой — недолет. Девятый — перелет, но близко. Десятый…

Десятый зажигательный снаряд угодил прямо в цель, и уже второй вражеский требушет запылал как огромный костер.

Казаки на стенах закричали, забросали шапки вверх. Некоторые стали креститься, благодаря Бога за удачу. Я вытер пот со лба, чувствуя, как напряжение этого долгого дня отпускает плечи. Но оно того стоило. Два вражеских требушета горели в вечерних сумерках как огромные факелы, освещая татарский лагерь призрачным красноватым светом. Маленькая победа.

…Но, как выяснилось, праздновать было очень рано. Я все гадал, каков будет следующий ход татар, и теперь увидел его.

Тараны.

И не простые. Защищенные от нашего огня. Почти что танки, движущиеся на катках.

Они пошли к нам ночью.

В лунном свете я разглядел массивную конструкцию — толстые бревна, скрепленные железными полосами. Сверху короб был покрыт толстым слоем глины, поблескивающей от влаги. С боков свисали мокрые бычьи шкуры, с которых капала вода. Крыша была треугольной, чтобы сверху скатывались камни и все остальное, что защитники крепости захотят на таран бросить.

Тараны приближались медленно, неумолимо, словно огромные жуки-древоточцы, готовые вгрызться в наши укрепления.

Эта штуки скорее всего окажутся похуже осадных башен.

— Готовьте горшки со смолой! — сказал я казакам. — Будем кидать на пути таранов. По огненному полю они не пройдут.

…Первый таран подполз к стене на расстояние в полсотни саженей.

Горшки разбивались о крышу тарана, растекаясь огненными ручьями. Пламя охватило весь короб, но он продолжал двигаться. На пути тарана возникло настоящее огненное озеро, но татары оказались к этому готовы и из занавешенного бычьими шкурами отверстия, через которое должно было бить окованное железом бревно, полетела земля, засыпающая пламя.

Похоже, защиту от огня сделали основательной. Использовали все, что только могли. И глину, и пропитку дерева, и даже «средства пожаротушения».

Второй и третий тараны тоже приблизились к стенам с других сторон, хотя и немного медленнее. Их остановить мы тоже не могли.

Первый таран скоро достиг стены. Я услышал скрежет — наверное, открывались внутренние створки короба, и показалось массивное бревно с железным наконечником. Татарские и пехотинцы лучники подступили ближе к городу, чтобы прикрыть тараны от возможной нашей вылазки.

…Удар потряс всю стену. Бревна задрожали, посыпалась глина из щелей. Затем еще один, еще… Очередной удар выбил одно из нижних бревен. Третий пробил брешь размером с человеческую голову.

Мы перенесли огнемет вниз и направили струю пламени прямо в пробоину. Раздались крики — кого-то из татар обожгло. Но таран продолжал свою разрушительную работу. С каждым ударом дыра становилась больше.

— Полибол сюда! — приказал я.

Четверо казаков притащили тяжелое орудие. Мы развернули его напротив растущего пролома. Как только дыра стала достаточно большой, я дернул спусковой рычаг. Два десятка болтов со свистом влетели внутрь короба, но таран не остановился. Возможно, стрелам мешали внутренние защитные перегородки тарана.

Внезапно бревно-таран втянулось внутрь короба. Мы с Ермаком переглянулись.

— Что они задумали? — пробормотал атаман.

Ответ пришел через несколько мгновений. Короб начал потихоньку смещаться вправо. Он остановился в двух саженях от первого пролома, и снова начал бить — теперь уже в новое место стены.

— Хитрые черти! — выругался кто-то из казаков. — Всю стену разнести хотят!

Я понял замысел врага с ужасающей ясностью. Они не собирались штурмовать один-два пролома, где мы сосредоточим всю огневую мощь. Они планировали пробить множество дыр по всему периметру, растянув наши силы до предела. Или даже просто выбить огромные куски стены, а не узкие проходы, столь уязвимые для нашего огня.

Интересно, как они поворачивают катки. Приподнимают всю конструкцию, что ли.

Я побежал проверить, что происходит у других таранов. Картина была та же — пробив брешь, они смещались и начинали долбить стену в новом месте. Наши огнеметы и полиболы ничего не могли сделать.

Второй таран уже пробил три бреши подряд. Стена там держалась на честном слове. Еще пара ударов — и целый участок ограждения прекратит существование. Наверное, стены надо было раньше дополнительно укрепить. Хотя это бы не слишком помогло — остроносый наконечник почти что разрезал бревна, а не толкал их.

Стрелы и болты сыпались на тараны градом, но толстые бревна и мокрые шкуры надежно защищали татар внутри. Огонь лизал деревянные короба, но глиняная обмазка не давала им разгореться. А пороха у нас не было. Мы кидали камни и бревна, чтобы не дать таранам перемещаться вбок, но татары сталкивали их шестами, просунутыми через боковые бойницы.

К рассвету картина стала совсем безрадостной. Стены зияли дырами и проломами, кое-где достигавшими нескольких метров в ширину. Мы начали строить за ними вторую стену и баррикады, но особой пользы это нам принести не могло.

Солнце поднялось над Иртышом, и в лагере Кучума забили барабаны. Войско хана готовилось к штурму. Я посмотрел на изрешеченные стены Кашлыка. Некогда неприступная твердыня превращалась в руины.

Затем обернулся к Ермаку. Атаман стоял неподвижно, глядя на разрушающиеся укрепления. В его глазах читалась та же мысль, что терзала меня — мы недооценили противника. Инженер Кучума оказался умнее. Он учел наши огнеметы, подготовился к зажигательной смеси, и теперь методично разбирал нашу оборону по бревнышку.

В татарском лагере радостно ревели трубы.

* * *

…На небольшой возвышенности на расстоянии версты от городских стен стояли трое мужчин, внимательно наблюдавших за разворачивающимся действом. Хан Кучум, облаченный в богатый халат из бархата, расшитый золотыми нитями, неподвижно застыл, положив руку на рукоять своей сабли. Его взгляд был прикован к городским укреплениям, где медленно, но неумолимо двигались осадные машины.

Справа от хана стоял мурза Карачи, слева — Алексей, чье лицо в этот момент буквально светилось от гордости и удовлетворения.

Внизу, у стен Кашлыка, работали три массивных тарана. Эти конструкции, созданные Алексеем, представляли собой настоящее чудо инженерной мысли. Каждый короб был сбит из толстенных бревен, способных выдержать любой удар. Поверх дерева был нанесен толстый слой глины. А сверху вся конструкция была обильно пропитана специальным зольным раствором, который делал дерево практически негорючим.

Первый таран с глухим, размеренным стуком бил в одну точку стены. Раз за разом тяжелое бревно, окованное железом, врезалось в деревянные стены. Когда пролом становился достаточно большим, вся конструкция на катках смещалась вбок на пару аршин, и таран начинал долбить стену рядом с уже пробитым местом.

Со стен Кашлыка раздавались крики казаков. Защитники крепости отчаянно пытались помешать работе таранов. Сверху летели горящие стрелы, горшки с кипящей смолой. Но все было тщетно. Огонь лизал поверхность коробов, оставляя лишь черные следы копоти, но не причиняя существенного вреда. Глина трескалась от жара, но держалась, а пропитанное зольным раствором дерево упорно отказывалось загораться.

— Смотри-ка, как они стараются! — воскликнул Алексей, не в силах сдержать торжествующую улыбку. — Но все их усилия напрасны! Я же говорил вам, великий хан, что мои тараны выдержат любой огонь!

Инженер буквально сиял от гордости. Его творения работали безупречно.

— Видишь, великий хан, у нас все получилось! — продолжал Алексей, повернувшись к Кучуму. — Скоро стены Кашлыка рухнут, будто их и не было! Но если бы мы не заставили Ермака потратить весь порох, ничего бы не вышло.

Хан Кучум медленно кивнул, не отрывая взгляда от осажденного города. В его темных глазах мелькнуло удовлетворение. Атака осадными башнями заставила казаков израсходовать драгоценный порох. А без пушек они не могли уничтожить тараны.

— Ты прав, урус, — произнес хан своим низким, властным голосом. — Твоя хитрость с порохом решила исход дела. Казаки теперь беззубые волки.

Мурза Карачи закивал, соглашаясь с ханом.

— Алексей говорит правду, мой хан. Без пороха их пушки — просто железо. Против наших таранов у них теперь нет оружия. Стрелы и сабли не остановят осадные машины.

В этот момент раздался особенно громкий треск — это обрушился большой кусок стены там, где работал один из таранов таран.

— О великий хан, при нынешней скорости создание широких проломов займет еще несколько часов. Скоро твои воины смогут тысячами ворваться в город.

Кучум перевел взгляд на Алексея. Полезен ты, русский, очень полезен, читалось в глазах хана.

— Ты хорошо послужил мне, Алексей, — произнес хан. — Когда Кашлык падет, ты получишь достойную награду. Золото, меха, лучших коней из моих табунов — если кони тебе нужны.

Алексей низко поклонился:

— Благодарю тебя, великий хан! Твоя щедрость не знает границ! Я и дальше буду верно служить тебе своими знаниями.

…У стен Кашлыка работа продвигалась успешно. Второй таран уже тоже пробил брешь в стене и теперь расширял ее, методично долбя соседние участки. Третий от него не отставал.

Из города доносились звуки колокола — то ли набат, то ли призыв к молитве. Казаки метались по стенам, пытаясь организовать оборону. Некоторые пытались сбрасывать на тараны тяжелые камни, но бревна выдерживали эти удары, а камни скатывались вниз.

В татарском стане тем временем шла активная подготовка к решающему штурму. Знаменосцы разворачивали боевые стяги.

Хан Кучум молча наблюдал за приготовлениями, изредка кивая в знак одобрения. Его мысли были уже там, в Кашлыке, который вот-вот должен был снова стать его столицей. Годы унижения, бегства, скитаний по степям подходили к концу. Казачья вольница Ермака будет сметена, и Сибирское ханство возродится в прежнем величии.

Солнце поднималось все выше, и тени становились короче. Удары таранов не прекращались ни на мгновение. Все три машины работали в своем мерном ритме, и с каждым ударом стены Кашлыка становились все слабее. Проломы росли, деревянные укрепления трещали и ломались.

Алексей не сводил восхищенного взгляда со своих творений. В этот момент он чувствовал себя подобным древним полководцам, бравшим неприступные крепости. Его инженерный гений торжествовал над казачьей доблестью. Пусть теперь попробуют остановить татар без пороха, с одними саблями да пищалями без зарядов!

В воздухе витало предчувствие близкой развязки. Все понимали — еще немного, и начнется последний акт этой кровавой драмы.

* * *

…Очередной мощный удар тарана проломил значительную брешь в северной стене. Воины хана закричали от восторга, подняв вверх сабли. Защитники Кашлыка метались по стенам, но было очевидно, что город доживает последние часы.

— Смотрите, как они бегают! — воскликнул Кучум, его голос звенел от предвкушения победы. — Как крысы в горящем амбаре! Скоро этот город снова станет моим, как и должно быть.

Хан провел рукой по седой бороде, затем решительно махнул в сторону выступающей из леса группы деревьев, росших ближе к стенам города.

— Давайте подойдем поближе, вон до тех деревьев, — сказал он, указывая на небольшую рощицу берез в двухстах шагах от их позиции. — Я хочу видеть, как все будет происходить. Хочу видеть страх в глазах тех, кто посмел захватить мой город.

Алексей нервно поправил ворот и покачал головой:

— О великий хан, лучше не надо. Это слишком опасно. Ермак хитер.

Кучум презрительно фыркнул, его глаза сузились.

— У Ермака нет пороха. И даже если он выстрелит из пушки, ядра и картечь пролетят мимо. А тем более пуля из пищали и стрелы.

Мурза Карачи, сменив свою вечную улыбку на серьезное выражение, тоже попытался остановить хана:

— Повелитель, русский прав. Лучше не надо рисковать. Победа уже близка, зачем подвергать себя даже малейшей опасности? Пусть воины закончат дело, а мы будем наблюдать отсюда.

Кучум повернулся к своим спутникам, и на его губах заиграла насмешливая улыбка:

— Что, испугались? Сам мурза Карачи боится подойти к стенам полуразрушенного городка?

Карачи выпрямился, его лицо покраснело.

— Нет, ни в коем случае, мой хан. Я просто забочусь о вашей безопасности. Но если вы приказываете, я пойду с вами хоть в самое пекло.

Алексей засуетился, его лицо покрылось испариной:

— Мне… мне нужно срочно что-то проверить в лагере. Конструкция таранов требует постоянного присмотра. Я не могу пойти с вами, простите.

Кучум расхохотался.

— Ты не воин, русский. Твое место среди инструментов, а не на поле битвы.

Алексей кивнул, стараясь придать голосу твердость:

— Да, это правда. Но я умею делать оружие, которое приносит победу. Мое мастерство служит вам лучше любой сабли.

— Ну хорошо, — махнул рукой хан, уже теряя интерес к разговору. — Каждый пусть занимается своим делом. Иди и дожидайся, пока стены падут окончательно.

Алексей поклонился и поспешно направился обратно к лагерю, его фигура быстро уменьшалась среди палаток и повозок.

Кучум кивнул своим телохранителям — четверым рослым воинам в кольчугах, чьи лица были скрыты под шлемами. Карачи тяжело вздохнул, но последовал за ханом. Небольшая процессия двинулась к окраине леса. Трава под их ногами была еще влажной, а в воздухе чувствовался запах дыма.

* * *

Я стоял на разбитой стене Кашлыка, и сердце моё сжималось от понимания того, что конец близок. Вдали расстилалось море вражеских воинов — тысячи татар Кучума были готовы идти на штурм. Когда Ермак в свое время взял с боем Кашлык, все думали — навсегда. Но ошибались.

Грохот таранов сотрясал землю под ногами. Три исполинские машины, не обращая внимания на то, что они горят, методично били в наши стены.

Я поднёс к глазам подзорную трубу и вдруг замер.

Невдалеке появилась люди. Богатые халаты, расшитые золотом, сверкали на солнце. Кучум! Рядом с ним — мурза Карачи. С ними было ещё несколько телохранителей в полном вооружении.

Они шли пешком, медленно приближаясь к Кашлыку, очевидно желая лучше насладиться зрелищем падения нашей твердыни. Остановились они шагах в шестистах от стены — далеко, но не настолько, чтобы совсем не разглядеть происходящее.

Меня словно молнией ударило. Это был шанс! Единственный шанс если не спастись, то хотя бы дорого продать свои жизни.

— Фёдор! Степан! Григорий! — заорал я что есть мочи. — Быстро ко мне! И остальных стрелков тащите!

Через полминуты вокруг меня собрались десять человек — лучшие стрелки нашего отряда, созданная мной снайперская команда. За спинами у них были длинные ружья с нарезными стволами — моя гордость, выстроганная и выкованная за долгие зимние месяцы. На каждом — прицел из линз, позволявший целиться куда точнее обычного.

— Братцы, — говорил я торопливо, пока они заряжали ружья. — Видите вон ту группу на холме? Это Кучум с Карачи. Если положим их — может, татары дрогнут, может, начнётся смута в их стане. Это наш единственный шанс.

Степан, седой казак, ветеран многих походов, прищурился.

— Далековато будет, Максим. Шестьсот шагов — это не шутка даже для этих ружей. Но попробовать надо.

— Знаю, — кивнул я. — На пределе дальности, а то и за ним. Но другого случая не будет. Пороху у нас всего ничего. Давайте, занимайте позиции! Только чтоб вас татары не заметили!

Казаки полезли на стену. Наконец все заняли позицию. Я встал крайним справа, тоже вскинув ружьё.

— Целиться в двоих в центре — это Кучум и Карачи, — скомандовал я, глядя в прицел. — Кто в красном бешмете — это Карачи, кто рядом — Кучум. Половина — в одного, половина — в другого. Карачи нам нужен мертвым, потому что если погибнет Кучум, он возглавит татар, и будет еще хуже. Учитывайте ветер — дует справа налево, снесёт пулю. Берите упреждение, как мы тренировались.

Руки у меня дрожали от напряжения. В прицеле я видел расплывчатые фигуры — на такой дальности даже оптика не давала чёткой картинки.

— Приготовились, — прошептал я, хотя на таком расстоянии враги всё равно не услышали бы.

Тишина повисла над стеной. Даже грохот таранов словно отступил на второй план. Слышно было только, как бьются сердца да свистит в ушах кровь.

Я сделал глубокий вдох, медленно выпустил воздух. Палец лёг на спусковой крючок.

— Огонь!

Грянул залп. Десять ружей выстрелили почти одновременно, извергнув клубы белого дыма. Дым тут же понесло ветром, застилая обзор.

Глава 8

А потом он рассеялся, и я увидел, как телохранители подняли и понесли обмякшие тела Кучума и Карачи в ханский шатер, как забегали между юртами воины, как поскакали куда-то всадники.

— Кучум убит! — заорал кто-то из наших на стене. — Братцы, хан убит!

Радостный крик подхватили десятки глоток. Казаки размахивали саблями. некоторые даже сняли шапки и подбрасывали их вверх. А из татарского лагеря донеслись совсем другие крики — полные ужаса и отчаяния.

Тараны остановились. Крики «Хан мертв!» прокатились по рядам татар близ Кашлыка. Они сначала застыли в оцепенении, не зная, что делать, а потом повернули назад. Татары выскочили из таранов, и, петляя, как зайцы, чтобы не получить в спину арбалетный болт, побежали в лагерь. Командиры пытались остановить бегущих, но тщетно. Паника распространялась как степной пожар.

Я понял, что это наш шанс.

— Жечь тараны! — заорал я что есть мочи. — Живо, пока не опомнились!

Казаки не заставили себя ждать. Схватив факелы и горшки с кипящей смолой, они ринулись вниз по веревкам. Татары в растерянности даже не пытаясь защитить свои осадные машины. Мы подбежали к таранам с тыла и факелы полетели внутрь деревянных конструкций, следом полилась смола. Много смолы! Очень много!

Тараны были отлично защищены от огня снаружи, но поджог изнутри оказался для них уже чересчур. Языки пламени побежали стенам и потолку, черный дым повалил столбами. Первый таран запылал как исполинский костер, за ним второй, третий. Жар был такой, что пришлось поливать стену, чтобы не заполыхала еще и она.

Я достал подзорную трубу и направил ее на ханский шатер. Там творилось невообразимое. Мурзы и муллы сбегались со всех сторон, размахивая руками, что-то крича. Татары падали на колени, кто-то пытался навести порядок, но его мало кто слушал.

В татарском стане воцарился полный хаос. Отряды, только что яростно штурмовавшие стены, теперь стояли в отдалении, не понимая, что будет дальше.

Я опустил трубу и оглядел наши позиции. Казаки ликовали. Ермак стоял на стене, подняв бунчук. Штурм, который мог стать для нас последним, не состоялся.

Три тарана догорали у стен, извергая черные клубы дыма. Огонь трещал, перекрытия с грохотом обрушивались внутрь, искры фонтанами взлетали к небу. От жара стало трудно дышать. Внизу валялись брошенные татарами лестницы и щиты. Некоторые казаки уже поглядывали, чтоб спуститься и пособирать трофеи, но большинство просто стояли на стенах, не веря в случившееся.

— Эй, Максим! — окликнул меня Иван Кольцо. — Твои хитрые пищали сработали!

Я только кивнул, продолжая наблюдать за татарским лагерем. Татары топтались на месте, но было видно — боевого духа в них не осталось.

Солнце клонилось к закату, окрашивая дым от горящих таранов в багровые тона. Я расстегнул душный кафтан, пропитанный пороховой гарью и потом, и, глядя на полыхающие тараны, негромко произнес:

— Люблю запах напалма поутру.

* * *

…Свинцовая пуля из казачьей пищали пробила одежду хана Кучума, окрасив шёлк алой кровью. Хан широко раскрыл глаза, не веря, что это могло произойти, и повалился на землю. Другая пуля настигла Карачи. Он рухнул, как подрубленная берёза, и больше не поднялся. Мгновенная смерть.

— Хана ранили! Хан повержен! — закричали телохранители, бросаясь к телу властителя. Нукеры подхватили обмякшее тело Кучума. Другие кинулись к Карачи, но мурза уже не дышал — пуля попала точно в сердце.

Весть разлетелась по татарскому войску быстрее степного пожара.

— Хан пал! Карачи убит! — эти слова передавались от одного воина к другому, искажаясь и обрастая страшными подробностями. Для татарских воинов это было не просто ранение военачальника — это был знак свыше, дурное предзнаменование. Если сам хан, помазанник Аллаха, повержен неверными — значит, небеса отвернулись от правоверных.

Ряды осаждающих дрогнули, затем начали рассыпаться. Воины, ещё мгновение назад готовые идти на приступ Кашлыка, теперь в ужасе пятились назад.

— Аллах отвратил свой лик! — кричали они, бросая осадные лестницы и щиты.

В лагере воцарился полный хаос. Кто-то вопил, что хана убили русские колдуны заговорёнными пулями; другие клялись, что своими глазами видели, как душа Карачи вылетела из тела белой птицей; третьи призывали мулл начать молитву за упокой. Знамёна с полумесяцем опустились к земле, словно поникшие от горя. Барабаны, ещё недавно гремевшие боевым ритмом, смолкли. Вместо них теперь звучали только крики ужаса и причитания.

Татарское войско откатывалось от стен Кашлыка подобно отливу. Воины бежали, толкая друг друга, роняя оружие. Некоторые мурзы пытались остановить бегущих, но их голоса тонули в общем гаме. Осада, казавшаяся почти выигранной, в одночасье превратилась в беспорядочное бегство.

Телохранители внесли бездыханное тело хана в его большой походный шатёр. Находящегося без сознания Кучума бережно положили на драгоценные бухарские ковры, устилавшие пол. Рядом опустили тело Карачи, но мурза был уже мёртв — его лицо застыло в выражении удивления, словно он не успел понять, что с ним произошло.

Внутри шатра закипела лихорадочная деятельность. Старший лекарь-табиб острым ножом разрезал окровавленный халат хана, обнажая рану. Пуля вошла справа в грудь. Второй лекарь готовил снадобья — растирал в ступке травы, смешивал их с кумысом и мёдом. Муллы склонились над телом властителя, нараспев читая суры из Корана. Один из них окуривал шатёр травами, надеясь отогнать злых духов.

— Дышит… ещё дышит, — прошептал табиб, приложив ухо к груди хана. Дыхание было едва различимым, прерывистым, но оно было. Лекарь осторожно влил в приоткрытый рот Кучума настой из целебных трав, массируя горло, чтобы заставить проглотить.

В шатре собралось уже больше двадцати человек. Четверо телохранителей-нукеров встали у входа, скрестив сабли. Трое старших мулл не прекращали молитвы. Несколько мурз среднего ранга топтались поодаль, не решаясь подойти ближе. Двое табибов склонились над раненым. Слуги суетились, принося горячую воду, чистые ткани, новые снадобья.

Воздух в шатре стал тяжёлым, душным. Пахло кровью. К этому примешивался запах топлёного жира от множества свечей, дым ладана, острый аромат лекарственных трав. От жары и духоты у многих кружилась голова.

Полог шатра откинулся, и внутрь вошёл мурза Кутугай — седобородый воин, один из старейших сподвижников хана. За ним следовали двое его телохранителей. Следом появился молодой мурза Саид-Яр, потом Ураз со своей свитой. Каждый из знатных татар приводил с собой одного-двух воинов. Шатёр наполнялся людьми, становилось всё теснее.

Мурзы собрались в дальнем углу шатра, подальше от лежащего хана. Они говорили приглушённо, почти шёпотом, но в их голосах слышалась тревога.

— Кто теперь отдаст приказ войску?' — спросил Кутугай, поглаживая седую бороду.

— Войска уже нет, оно разбежалось, — мрачно ответил Саид-Яр.

— Нужно собрать воинов, восстановить порядок, — сказал Ураз.

— Но кто поведёт их? Карачи мёртв, хан… хан между жизнью и смертью, — возразил Саид-Яр. — Кто-то из сыновей Кучума, может быть, но справится ли он? И что будет потом?

Муллы и слуги перешёптывались:

— Хан не дышит… нет, дышит, но так слабо…

Время от времени грудь Кучума едва заметно приподнималась, давая надежду, но эти вдохи были такими редкими, что казалось — вот-вот случится последний.

Старший табиб выпрямился, утирая пот со лба. На его руках и одежде была кровь.

— Я сделал всё, что мог, — устало сказал он.

— Пуля глубоко, до неё не добраться. Если бы она прошла навылет, было бы проще, но она застряла внутри. Кровотечение остановлено, но что там повреждено внутри — знает только Всевышний.

— Значит, есть надежда? — спросил один из мурз.

Табиб покачал головой:

— Надежда всегда есть, пока человек дышит. Но она невелика. Я видел таких раненых — из десяти выживает один. Как решит Аллах, так и будет. Мы можем только молиться и ждать.

Люди в шатре переглядывались. В их глазах читался один и тот же вопрос: что делать дальше? Осада провалена, войско деморализовано, хан при смерти, главный военачальник убит. Сибирское ханство оказалось в мгновение ока на грани катастрофы.

— Нужно отвести войска подальше от Кашлыка, — наконец произнёс Кутугай. — А потом скажем людям, что будет дальше.

— А если хан умрёт? — тихо спросил кто-то из младших мурз. Воцарилось тяжёлое молчание. Все понимали, что смерть Кучума означает начало междоусобной войны за власть. У хана было несколько сыновей, каждый из которых мог претендовать на трон, и у каждого были свои сторонники среди знати.

— Хан жив, — твёрдо сказал Кутугай. — И пока он дышит, мы исполняем свой долг перед ним.

Муллы продолжали свои молитвы, их голоса сливались в монотонное бормотание. Свечи оплывали, роняя капли воска на драгоценные ковры. В шатре становилось всё душнее, но никто не решался первым выйти наружу — все ждали. Ждали чуда или смерти, победы жизни или победы тьмы.

Кучум лежал неподвижно, его лицо было бледным, как первый снег. Только едва заметное движение груди говорило о том, что душа ещё не покинула тело. Судьба Сибирского ханства висела на волоске — таком же тонком, как нить жизни раненого хана.

…Мурза Кутугай стоял у входа в свой шатер, наблюдая, как к нему неспешно приближаются три фигуры.

— Удивительные события случились сегодня! — первым заговорил Хаджи-Сарай, слегка улыбнувшись.

Кутугай кивнул, приглашая гостей войти. За Хаджи-Сараем следовали Баязит Кара-Тумян и Ходжа-Мурат Уржак со своим хищным взглядом.

Внутри шатра горели масляные светильники, отбрасывая колеблющиеся тени на ковры и оружие, развешанное по стенам. Кутугай жестом пригласил гостей сесть на разложенные подушки.

— Карачи мертв, — без предисловий начал Баязит. — Казачья пуля нашла его сердце. Наконец-то. А хан… — он покачал головой. — Лекари говорят, он может не очнуться.

— Или очнется, но уже не тем, кем был, — добавил Ходжа-Мурат, поглаживая редкую бородку. — Я видел, как его несли. Кровь текла, глаза закатились. Даже если Аллах сохранит ему жизнь, править он больше не сможет.

— Сыновья Кучума уже шепчутся по углам, — продолжил Хаджи-Сарай, отпивая из чаши. — Маметкул готов объявить себя наследником. Ишим собирает поддержку. Если не действовать сейчас, может случится все что угодно.

— Именно поэтому мы здесь, — Баязит наклонился вперед, его массивные руки сжались в кулаки. — Ханство нуждается в сильном правителе. Не в мальчишках, которые думают только о мести и славе предков. Нужен тот, кто понимает новые времена.

Кутугай встретил его взгляд, в шатре повисла тишина, нарушаемая только треском фитилей в светильниках.

— Вы готовы поддержать меня? — прямо спросил он.

— Мои люди — твои люди, — кивнул Хаджи-Сарай. — Но не спеши. Сейчас объявить тебя ханом — значит развязать войну между мурзами. Половина поддержит сыновей Кучума из верности роду.

— Ты прав, — согласился Ходжа-Мурат. — Нужно действовать осторожно. Сначала — совет мурз. Покажи себя мудрым человеком. А когда Кучум… — он сделал многозначительную паузу, — когда Аллах заберет его к себе, все станет проще.

— А если он очнется? — спросил Кутугай.

— Тогда будем служить законному хану, — усмехнувшись, пожал плечами Баязит. — Но ты видел его рану. Кучум не может победить смерть.

Кутугай поднялся, остальные последовали его примеру.

— Нужно видеть хана, — решительно сказал он. — Все вместе. Пусть воины видят, что мурзы едины в это тяжкое время. Но сначала… сначала я не против, если наследников хана станет меньше. Причем сделают это они сами.

— Мудрые слова, — одобрил Хаджи-Сарай, поправляя саблю на поясе. — Покажем единство. А там… будь что будет.

Они вышли из шатра и направились к шатру хана, у которого стояла усиленная стража. Воины расступились, узнав мурз.

Они зашли внутрь и направились к лежащему хану.

Но вдруг полог шатра резко откинулся, и внутрь ворвался Маметкул — старший сын хана Кучума. Ему было около тридцати лет, и он напоминал отца в молодости — крупный, широкоплечий, с чёрной окладистой бородой. Лицо его было резким, словно вырубленным топором, а тёмные глаза смотрели тяжело и властно. За ним в шатёр втиснулись десять тяжеловооружённых нукеров в кольчугах, с саблями наголо. Они грубо расталкивали тех, кто стоял у входа, прокладывая дорогу своему господину.

— Прочь с дороги! — рычал Маметкул, пробираясь к ложу отца. — Где муллы⁈ Где ханская печать⁈ Мой отец жив?

Его громовой голос заставил всех присутствующих вздрогнуть. Старший табиб поклонился:

— Хан жив, господин, но рана тяжела…

Не дослушав, Маметкул оттолкнул лекаря и склонился над отцом. В его глазах не было сыновней скорби — только холодный расчёт. Он искал признаки жизни не для того, чтобы облегчённо вздохнуть, а чтобы понять, как скоро освободится место повелителя Сибири.

А затем полог шатра вновь распахнулся. Вошёл Ишим — младший сын хана, двадцати семи лет от роду. Он был стройнее брата, лицо его — открытое, почти мягкое, но в глазах горел тот же огонь честолюбия. За ним следовали восемь телохранителей, тоже с обнажённым оружием.

И Маметкул, и Ишим уже забегали в шатер, когда только стало известно о случившимся, но тут же ушли. Вероятно, чтобы собрать верных людей и решить, как действовать дальше.

И, судя по всему, им в голову пришла одна и та же мысль.

— Брат, — произнёс Ишим, и в этом слове было больше яда, чем в укусе степной гадюки, — ты торопишься. Отец ещё дышит, а ты уже хочешь занять его место?

Маметкул медленно выпрямился и повернулся к брату.

— Я — старший сын. А ты что ты здесь делаешь?

— Отец хотел видеть меня своим наследником, — спокойно ответил Ишим. — Он знал, что ты слишком безрассуден. Ты погубишь ханство своей злобой, как погубил бы эту осаду, если б командовал вместо Карачи.

Шатёр был уже переполнен — внутри собралось более тридцати человек. Стало невыносимо тесно и душно. Воздух был спёртым, пропитанным запахом пота, крови и страха. Пыль поднималась от множества ног, оседая на лицах и одежде. Входные пологи не успевали закрываться — кто-то входил узнать новости, кто-то выходил передать их дальше.

— Ты смеешь оскорблять меня⁈ — взревел Маметкул, хватаясь за рукоять сабли. — Ты, который прятался за спиной отца, пока я водил отряды⁈

— Я не прятался, — холодно ответил Ишим, тоже положив руку на оружие. — Я учился мудрости, пока ты упивался кровью. Отец это ценил.

— Где печать⁈ — заорал Маметкул, обращаясь к муллам. — Покажите ханскую печать! Дайте ее мне!

— Печать при хане, — дрожащим голосом ответил один из мулл. — И пока он жив…

— Пока он жив⁈ — Маметкул рванулся вперёд. — Давай ее, и я решу, что будет, пока он жив или когда умрет!

— Он жив! — крикнул Ишим. — И ты уже рвёшься к престолу, будто Аллах успел благословить твою руку!

Это было последней каплей. Маметкул выхватил саблю. Ишим сделал то же самое. Их телохранители мгновенно обнажили оружие. И в следующее мгновение шатёр превратился в кровавую бойню.

Первый удар Маметкула разрубил воздух там, где секунду назад была голова Ишима. Младший брат увернулся и нанёс ответный выпад. Их клинки скрестились с оглушительным лязгом. Телохранители бросились друг на друга, и началась дикая, беспорядочная сеча.

В тесноте шатра невозможно было как следует размахнуться саблей. Люди рубили, кололи, душили друг друга. Кто-то опрокинул светильник, и он погас, погрузив шатер в полумрак. В этом хаосе уже невозможно было разобрать, кто свой, а кто чужой.

Один из мулл попытался остановить бойню, но получил удар саблей по плечу и рухнул, обливаясь кровью. Табибы прижались к стенке шатра. Многие мурзы пытались выбраться наружу, но выход был блокирован дерущимися.

Крики, стоны, лязг металла, хрип умирающих — всё смешалось в чудовищную какофонию. Драгоценные ковры пропитались кровью, превратившись в скользкое месиво. Тела падали одно за другим.

Маметкул и Ишим сошлись в центре шатра, у самого ложа отца. Старший брат был сильнее, но младший — проворнее. Они обменивались ударами, каждый из которых мог стать последним. Искры летели от скрещённых клинков.

Внезапно Ишим споткнулся. Этого мгновения хватило Маметкулу — его сабля вонзилась младшему брату прямо в грудь. Ишим выронил оружие, схватился за рану. Кровь хлынула между пальцев.

Но в тот же момент один из телохранителей Ишима, увидев гибель господина, с яростным криком бросился на Маметкула. Тот едва успел отклониться — клинок полоснул его по плечу, разрезая кольчугу и мышцы. Маметкул взревел от боли.

— Хватит! — вдруг раздался властный голос. В шатер вернулся мурза Кутугай, а с ним полтора десятка его воинов. — Хватит крови! Хан ещё жив, а вы губите род Шейбани!

Его слова (и присутствие его воинов) подействовали отрезвляюще. Оставшиеся в живых телохранители братьев замерли, тяжело дыша. Маметкул прижимал руку к раненому плечу, из которого струилась кровь. Он стоял, покачиваясь, но взгляд его оставался яростным и непреклонным.

— Убрать тела, — приказал Кутугай. — Все — вон из шатра, кроме лекарей и мулл.

— Я… я наследник… — прохрипел Маметкул.

— Хан жив, — отрезал Кутугай. — И даже если он умрёт, курултай решит, кому быть ханом.

Несколько уцелевших телохранителей подхватили Маметкула под руки и вывели из шатра. По дороге он оглядывался, тяжело дыша, с глазами, полными бессильной ярости. Он понимал, что старый мурза получил преимущество, а ему не надо было действовать так поспешно.

В шатер вернулись все выбежавшие во время схватки мурзы. Внутри вновь собралась вся татарская знать Сибирского ханства.

— Нужно решать, что делать дальше, — продолжил Кутугай, обращаясь к собравшимся мурзам. — Кучум при смерти, Карачи убит, теперь ещё и Ишим мёртв.

— Надо отводить войско, — сказал мурза Ураз. — Наши воины растеряны. Казаки уничтожили тараны, которыми мы пробили стены, и начали спешно восстанавливать их. Атаковать сейчас заново — будет так же, что и при первом штурме в прошлом году, а то и хуже.

— А кто поведёт войско? — спросил кто-то.

Кутугай поднял подбородок:

— Сын хана Канай. Ему тринадцать лет. А чтобы он действовал мудро, мы станем подсказывать ему. А когда доберемся до степи, может, великий хан выздоровеет и вновь поведет нас к победам.

Мурзы, сделав непроницаемые лица, согласно закивали. Да, лучше так, мысленно согласились они. Там у нас будет время решить, на чьей стороне выступить. В драке за ханскую печать под стенами Кашлыка могут пострадать все. А пока будем делать вид, что верим в выздоровление Кучума.

В шатре стонали раненые. Копоть от погасших ламп смешивалась с запахом крови, создавая тошнотворную смесь. Слуги начали выносить тела — Ишима, убитых телохранителей, раненого муллу. Кровь на коврах уже начинала запекаться, становясь бурой.

— Как везуч Ермак, — пробормотал Кутугай. — Удивительно.

Глава 9

Я стоял на побитой стене Кашлыка, чувствуя, как мелкая морось просачивается сквозь казачий кафтан. Хмурое утро словно отражало мое настроение — тяжелое, серое, безрадостное. Внизу, где еще вчера кипела яростная битва, теперь царила мертвая тишина. Только ветер гонял клочья дыма от догоравших осадных башен.

…Когда я понял, что пуля настигла Кучума, а следом и мурзу Карачи, сердце екнуло. Не от жалости — от понимания того, что случилось. Смятение в татарском стане началось мгновенно. Татары ушли в степь, оставив после себя хаос разрушения.

Живы ли Кучум с Карачи? Вряд ли. Я видел, как Кучум схватился за грудь, как осел Карачи. При местной медицине, где лечат заговорами да травами, от таких огнестрельных ранений не выживают. Знахари их не знают, что делать с раздробленными костями и разорванными внутренностями. Да и кровопотеря… Я покачал головой. Даже если кто-то из них еще дышит, долго не протянет.

Взгляд скользнул по изуродованным стенам. В многих местах зияли бреши от таранов — еще чуть-чуть, и татары ворвались бы внутрь. Обгоревшие бревна частокола торчали как черные зубы. На восстановление уйдут недели, а то и месяцы. А ведь надо еще и усилить укрепления — следующая осада не заставит себя ждать.

Господи, какая же это была мясорубка. Три сгоревших тарана у самых стен все еще дымились — мы их подожгли, когда татары в панике отступили. Массивные бревна с железными наконечниками почернели, металл покрылся копотью. Вокруг них валялись брошенные щиты, потерянные сабли.

Виднелись остовы десятка осадных башен. Некоторые еще стояли, покосившись, другие рухнули. Запах гари до сих пор висел в воздухе, смешиваясь с запахом дождя и чего-то еще — того самого запаха, который преследует после любой битвы.

Чуть дальше татары сделали земляные валы. Теперь эти насыпи стояли брошенные, утыканные нашими стрелами. Ров вокруг городка они почти засыпали — землей и камнями. Местами в нем лежали и тела погибших. Не знаю, упали туда от выстрелов или их побросали в ров специально. Торчали руки и ноги, и дождь медленно смывал с них засохшую кровь.

Вдали, за земляными насыпями торчали сожженные обломки требушетов. Татары изрядно попортили ими нам жизнь, пока мы не сделали почти такие же и не победили в контрбатарейной войне. Теперь эти махины лежали поверженные, как скелеты допотопных чудовищ.

Обгоревшие скелеты. Пещерные люди, заколов динозавров копьями, пожарили их на костре.

Но хуже всего были человеческие тела. Десятки тел. Татары не забрали своих мертвых, когда в панике отступали. Они лежали повсюду — у стен, среди земляных насыпей, в полузасыпанном рву. Некоторые все еще сжимали оружие. Дождь смывал с них кровь и грязь, обнажая страшные раны. Почти из всех торчали стрелы.

Я отвернулся. Сколько их здесь? Сто? Двести? Триста? У каждого была своя жизнь, свои надежды. И все это кончилось здесь, под стенами Кашлыка, в этой сибирской грязи. Во время этого штурма погибло меньше кучумовцев, чем при первом. Тогда огнеметами мы сожгли их чуть ли не тысячу.

Кого выберут татары вместо Кучума? У него были сыновья. Им достанется титул? А может, кто-то из мурз возьмет власть? Или начнется междоусобица, и они передерутся между собой? Это было бы лучшим исходом для нас — пока они выясняют отношения, мы успеем восстановить укрепления и пополнить запасы оружия.

Но рассчитывать на это глупо. Скорее всего, найдется кто-то решительный, кто объединит племена. И тогда они придут снова. Может, новый предводитель окажется сговорчивее? Может, удастся заключить мир? Я усмехнулся собственной наивности. Какой мир? Мы захватили их город, убили их хана. Теперь это война до победного конца — либо мы, либо они.

Казаки уже начали приходить под стены — надо было хоронить вражеские тела, пока не началась зараза. Работы предстояло немерено. Разобрать завалы, починить стены, восстановить частокол, расчистить ров…

Дождь усилился, превращая землю вокруг Кашлыка в месиво грязи и крови. Я поежился от холода и сырости. Как же тоскливо на душе. Победа, которая не приносит радости, потому что знаешь — это только начало. Впереди еще долгие месяцы, а может, и годы войны в этом суровом краю.

Я посмотрел на восток, туда, куда ушли татары. Где-то там, в бескрайних степях, они зализывают раны и готовятся к новому походу. А мы будем ждать их здесь, за этими побитыми стенами, среди грязи и разрухи. И так до тех пор, пока одна из сторон не победит окончательно.

Но пока жизнь продолжалась, несмотря на всю эту смерть вокруг. Несмотря на дождь, грязь и тоску. Несмотря ни на что.

…Я тих сидел в углу избы для собраний. Дым от смолистых лучин щипал глаза, но после стольких дней осады обращать на это внимание немного глупо. В помещении собрались все старшие — атаман восседал во главе грубо сколоченного стола, по бокам расположились сотники. Матвей Мещеряк теребил бороду, Иван Кольцо хмурился, разглядывая свои кулаки, Черкас Александров нервно постукивал пальцами по столешнице, а Савва Болдырев молча сидел, скрестив руки и устремив закрытые глаза в потолок. Прохор Лиходеев прислонился к стене у двери. Староста Тихон Родионович стоял чуть поодаль, сложив руки на животе. Другие люди из руководства отрядом были здесь же.

— Братья, — начал Ермак, и все притихли. — Отбились мы от басурман, слава Господу. Но радоваться рано.

— Хорошо попали по Кучуму и Карачи, — проговорил Мещеряк. — Я все видел.

— Видеть-то мы все видели, — откликнулся Иван Кольцо, — да только не факт, что насмерть. Может, пуля навылет прошла, не задев сердца.

— Даже если навылет, — вмешался Прохор Лиходеев, — рана в груди — дело серьёзное. Не думаю что от такой кто-то выживет. Кровь потеряют, да и кровь от пули испортится и загниет.

— На то надеяться — последнее дело, — отрезал Ермак. — Будем исходить из худшего. Кучум жив, Карачи тоже. И вернутся они. С ещё большим войском.

Тихон Родионович тяжело вздохнул и заговорил:

— Может, снова к царю-батюшке послать? Или к Строгановым? Попросить нужного… Пороха, припасов…

— Забыл, как в прошлом году ходили? — перебил его Савва Болдырев. — Спроси у Черкаса, как он побывал там. И что? Ничего. Сказали — помощи нет, но вы держитесь.

— То правда, — кивнул Черкас. — Что у Строгановых, что в Москве… свои заботы. Поляки, шведы, артели, политика, деньги. Не до Сибири им.

— Хватит! — стукнул кулаком по столу Ермак. — Не будем унижаться еще раз. Коль Русь не хочет помогать, обойдёмся. У нас есть гордость казачья, и её никто не отнимет.

Все закивали, соглашаясь. Я понял, что настал мой черёд говорить. Встал, прокашлялся и начал:

— Братья, порох нужен. Любой ценой. Без него следующую осаду не выдержим. А для пороха нужна сера. Селитра и угорь у нас есть.

— Это мы и сами знаем, Максим, — буркнул Иван Кольцо. — Да где ж ее взять?

— Искать надо, — продолжил я. — Татары вернутся, это точно. И не просто вернутся. Видели вы их тараны? Если бы не выстрелы по Кучуму и Карачи, если бы не паника в их стане, они бы проломили стены окончательно. Ещё немного, и Кашлык бы пал.

— Огнемёты наши хорошо против мостиков и лестниц работали, — заметил Матвей Мещеряк.

— Работали, — согласился я. — Но что будет, когда у татар порох появится? А он появится, не сомневайтесь. Из Бухары привезут. Торговые пути у них налажены. Или своё месторождение серы найдут.

— Откуда им знать, как порох делать? — спросил кто-то.

Лиходеев мрачно хмыкнул:

— У них есть перебежчик русский, который в немецких землях обучался. Инженер военный. Он и тараны им строил, и катапульты. Порох сделать сумеет, не сомневайтесь. И пушки, пусть простые, но сделает. А против пушек ни одна стена не выстоит.

— Вот именно, — подхватил я. — Поэтому сера нужна нам больше всего. Хоть за тысячу вёрст придется идти, но найдём. Иного пути нет.

Ермак задумчиво погладил бороду:

— Дело говоришь, Максим. Но где взаправду-то искать-то будем?

— Будем думать, — сказал я. — Снова спросим у остяков и вогулов, не встречали ли где пирит. Он тут есть, иначе не может быть.

Ермак встал, давая понять, что решение принято:

— Так и сделаем. Все силы — на поиск этого камня пирита, черт бы его побрал. Разговаривайте с местными, пусть бегают и ищут. Пообещайте им, что бусами завалим так, что шеи согнутся. Матвей, займись этим вместе с Максимом.

Потом атаман повернулся к старосте:

— Тихон Родионович, а ты займись уборкой вокруг крепости. Тела убитых татар надо захоронить, пока зараза не пошла. С муллой, как полагается. Пусть татары видят. Может, к власти после Кучума придет тот, с кем можно миром договориться. Надо показать, что мы уважаем их традиции. Хотя я в успех этого мало верю…

— Сделаю, атаман, — кивнул староста. — Все сделаем. Уже начали.

— И стены надо чинить, где тараны пробили. Заделать бреши, пока новая беда не пришла. Если у нас не найдется больших бревен, идти за ними в лес, — добавил Ермак.

— Будет сделано, — снова кивнул Тихон Родионович.

— Ещё что сказать хотите? — обвёл взглядом присутствующих атаман.

Черкас Александров поднялся:

— Атаман, а если Кучум всё же помер? Кто ханом станет? Сыновья? Может, между мурзами драка за власть начнётся?

— На то и надеемся, — усмехнулся Ермак. — Пока они между собой грызутся, мы отдохнем и силы соберём. Но сильно рассчитывать на это нельзя. Готовимся к худшему. То есть к тому, что было.

— А если Карачи выжил? — спросил Иван Кольцо. — Он хитёр, как лиса, и жесток. Объединит татар вокруг себя.

— Тогда точно воевать будем, — просто ответил Ермак. — Как воевали до этого. Только теперь умнее. Максим прав — без пушек и пищалей нам не выстоять. Все силы бросим на поиски камня для пороха.

На этом разговор был окончен. Все вышли из избы и пошли по своим делам.

….Я сидел на толстом бревне возле костра и меланхолично чертил палкой на земле круги, обозначающие уже обследованные нами места.

— Опять ничего, — буркнул подошедший Семка, один из моих помощников в поисках. — Прошли вдоль Иртыша, глядели и по берегам, и в оврагах. Камней разных полно, а того, что надобно — нету.

Я кивнул, продолжая смотреть на свою примитивную карту. Без пирита не будет серы, без серы — пороха. А без пороха против Кучума долго не продержимся, сколько бы Ермак ни храбрился. Свинец можно заменить железом, селитру через селитряницы добываем — дело хлопотное, вонючее, но налажено. Угля нажжём из ивы — она даёт самый лучший для пороха. Но сера…

— Максим, — Семка присел рядом, — может, не там ищем?

— Может, и не там, — вздохнул я. — А что делать-то?

Я обвёл взглядом нанесённые на землю метки. Север, юг, восток — везде побывали наши поисковые отряды за последние недели. Оставалось только одно место, которое мы обходили стороной. И какое-то предчувствие затаилось в моей душе.

— А что ежели у слияния рек поглядеть? — предложил я, хотя знал, какой получу ответ. — Там, где Тобол в Иртыш впадает. Всего-то две десятка вёрст.

Семка поморщился:

— Так вогулы просили туда не ходить. Помнишь, как встретили нас, когда мы туда сунулись? Там их священное место.

Помнил я, конечно. В прошлом году было. Пришли туда — и вогулы, как из-под земли. Не напали, но попросили по их священной земле не ходить. Пришлось уйти — не хватало нам еще и с вогулами войны, впридачу ко всем бедам.

— Священное у них там место, — повторил Семка. — Оттого и стерегут.

Я поднялся. Священное или нет, но интересное и до сих пор непроверенное.

— Пойду к Алыпу поговорю, — сказал я Семке. — Может, растолкует, что к чему попонятней. И скажет, что придумать с этой священностью.

Алыпа я нашел быстро, у коновязи. Он увидев меня, кивнул.

— Алып, — начал я без предисловий, — что за место у слияния Тобола с Иртышом? Почему твои сородичи не пускают туда никого?

Он выпрямился, и лицо его стало серьёзным, почти суровым. Помолчал, словно подбирая слова.

— Место это… как сказать… — он нахмурился, соображая. — Богами отмеченное. Очень хорошее место. Упавшее с небес на землю. Благословенное. Духи там. Никто чужой туда не ходит. Даже Кучум своим запрещал.

— Кучум тоже не пускает туда своих людей?

— Да, — подтвердил Алып. — Он умный. Знает — тронь священное место вогулов, все племена против него встанут. А ему это не надо. Татары там не появляются. Приказ хана.

Я задумался. Если даже Кучум, со всей своей силой, не лезет туда, значит, вогулы действительно будут биться насмерть.

— Алып, — я посмотрел ему в глаза, — а что, если мне очень нужно туда попасть? Не грабить, не разорять. Просто… камни посмотреть.

Он резко покачал головой.

— Нельзя, Максим. Нельзя! Ты хороший человек, я вижу. Но туда нельзя.

— А если очень надо? — настаивал я. — Чувствую, там что-то есть. Прям, как наваждение у меня какое-то.

Алып отвернулся, долго смотрел куда-то вдаль, за частокол. Потом заговорил тихо, так что мне чуть ли пришлось наклониться, чтобы расслышать:

— Максим, не ходи туда. Прошу. Я стал казаком, потому мне с вами нравится. Но то место — не трогай. Найдёшь свои камни где-то еще. Тайга большая.

— А если не найду? — спросил я прямо.

— Тогда… — он пожал плечами, — тогда без камней воевать будем. Но в священное место не ходи. Я тебя предупредил. Больше ничего сказать не могу.

Он ушел, давая понять, что разговор окончен. Я остался стоять, размышляя. Два десятка вёрст — рукой подать.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Где-то вдали выл волк, и ему отвечали собаки в остроге. Я медленно пошёл обратно к мастерской. Решение ещё не созрело окончательно, но я чувствовал — выбора у меня почти не осталось.

* * *

Диванхана бухарского дворца погружалась в сумерки. Тяжелые шелковые занавеси колыхались от вечернего ветра, проникавшего через решетчатые окна. На полу, устланном драгоценными хивинскими коврами, расставлены низкие столики с серебряными кувшинами и чашами. Свет десятков свечей в массивных подсвечниках отбрасывал причудливые тени на расписные стены, где арабская вязь переплеталась с растительным орнаментом.

Абдулла-хан II ибн Искандар восседал на возвышении, укрытом парчовым покрывалом. На вид ему было около пятидесяти лет. Большой и сильный потомок великого Шибана, внука Чингисхана унаследовал не только кровь степных завоевателей, но и их железную волю и взгляд, который будто мог заглянуть в душу человеку и увидеть то, что он пытался скрыть. Его глаза скользили по собравшимся сановникам, каждый из которых занимал отведенное протоколом место.

Великий визирь Мир Аслан-бек ибн Дост-Мухаммад поднялся и его богато расшитый халат зашуршал в тишине зала. Лицо визиря, обычно непроницаемое, выражало нескрываемую озабоченность.

— С великой скорбью и тревогой скажу, — начал он, обводя взглядом присутствующих, — Кучум при смерти — ранен казаками при осаде Кашлыка; мурза Карачи, на которого мы делали ставку, также мёртв. Ситуация изменилась. Но, при всей скорби и тревоге, скажу, что это возможность для нас. И надо решать быстро.

По залу пронесся едва слышный шепот. Кадий Шамс ад-Дин аль-Бухари погладил седую бороду, его глаза сузились в размышлении. Главный судья Бухары понимал о чем идет речь. Кучум был независим. Союзник, но он делал то, что считал нужным. А сейчас можно поставить на его место того, кто будет прямо подчиняться бухарскому хану.

Амир Кутлуг-Мирза ибн Хусейн, закаленный в боях сардар, чья рука привычно лежала на рукояти сабли даже во время заседания дивана, наклонился вперед:

— Повелитель, если позволите высказаться… Казаки Ермака показали, что они способны на большее, чем все предполагали. Если Кучум действительно при смерти, в Сибири начнется смута. Татарские роды станут биться за власть. Мы должны не допустить этого.

Мирза Фахруддин Самарканди, тучный начальник казначейства, поправил тюрбан и заговорил своим мягким, вкрадчивым голосом:

— Сибирская пушнина приносит огромные барыши. Соболя, куницы, черные лисы… Купцы из Москвы, Персии, даже из далекого Китая готовы платить золотом. Если мы установим власть над торговыми путями…

— Верно, но не только о золоте следует думать! — продолжил его слова его кадий. — Речь идет о судьбе правоверных в северных землях. Кучум был оплотом ислама против неверных.

Сайид Юсуф аль-Каффали, начальник тайной службы, человек с острым взглядом и тонкими чертами лица, поднял руку, прося слова:

— Мои люди доносят: мурзы растеряны. Они готовы принять власть того, кто придет. Сыновья Кучума не пользуются большим авторитетом. Один из них попытался захватить ханскую печать еще при живом отце, убил в схватке своего брата, но ничего не добился.

Али-Рахман ибн Маджид, старшина купцов, чье богатство соперничало с ханской казной, кивнул:

— Караванные пути через Сибирь сейчас опасны как никогда. Купцы боятся отправлять товары. Но если Бухара возьмет эти земли под свою защиту, торговля расцветет.

Шейх Абд ар-Рахим аль-Кутуби, старейший из советников, чья мудрость ценилась при дворе не меньше, чем его познания в священных текстах, медленно произнес:

— Сибирское ханство всегда было само по себе. Кучум взял власть, свергнув Едигера. Он принял ислам, но остался степным волком, не признающим хозяина. Если мы хотим удержать эти земли, нужен не просто новый хан, а наш человек, желательно воспитанный в Бухаре, преданный нашему дому.

Абдулла-хан, до этого момента хранивший молчание, медленно поднялся. Все присутствующие склонили головы в почтительном поклоне. Голос повелителя Бухары прозвучал жестко и решительно:

— Кучум при смерти; мурза Карачи мертв. Значит — нужен новый хан. Тот, кто будет выполнять нашу волю. Сибирь должна подчиняться нам. А кто из мурз будет выступать против, тот пожалеет.

Хан сделал паузу и мрачно улыбнулся:

— А Кучум… пусть он не выживет после ранения, — произнес он тихо, но так, что каждый в зале услышал эти слова. — Такова воля Всевышнего.

Визирь Мир Аслан-бек понимающе кивнул:

— Повелитель мудр. Я прикажу подготовить послов к татарским мурзам. Обещаем им защиту и привилегии в обмен на верность. Тех, кто откажется…

— Тех ждет участь мятежников, — закончил за него сардар Кутлуг-Мирза.

Начальник тайной службы добавил:

— Мои эмиссары тоже готовы идти. Они принесут обещания золота тем, кто готов служить Бухаре.

Кадий аль-Бухари воздел руки к небу:

— Да благословит Аллах это начинание! Мы несем истинную веру в земли, где она под угрозой.

Абдулла-хан обвел взглядом собравшихся:

— Каждый знает свою задачу. Действуйте быстро и решительно. Сибирь станет нашей. По-настоящему нашей. Новый хан будет говорить то, что я ему скажу. Купцы Али-Рахмана будут собирать пушнину, войска Кутлуг-Мирзы охранять границы, а кадий Шамс ад-Дин следить за чистотой веры.

Визирь поклонился:

— Будет исполнено, повелитель.

Свечи догорали, отбрасывая длинные тени на ковры. Совещание подходило к концу, но каждый из присутствующих понимал — начинается новая глава в истории Великой Степи. Бухара бросала вызов многовековому порядку.

* * *

Глава 10

…Я выехал из Кашлыка ранним утром, когда над Иртышом только начинал рассеиваться туман. Никому не сказал о своих планах. Просто оседлал вороного жеребца, взял саблю, трофейный пистолет, арбалет-многозарядник, кое-чего перекусить и выехал через ворота. Часовые быстро открыли мне дверь, ничего не сказав — не впервой я уезжал на разведку окрестностей, да и вообще, я с недавних пор в отряде вроде как в руководстве, и волен сам ездить туда, куда мне нужно, не отчитываясь ни перед кем, кроме атамана.

Погода выдалась теплой. Степные травы уже поднимались, в воздухе звенели комары. Я направил коня вдоль берега Иртыша на север. Двадцать верст — путь не близкий, но и не дальний. За спиной остался дым костров Кашлыка, впереди простиралась неведомая земля.

Хотя не особо она неведомая, кроме крайней точки моего путешествия. Это я так сказал, для красоты!

Постепенно местность начала меняться. Правый берег Иртыша становился все выше, появились овраги, поросшие кустарником. Скоро должен показаться Тобол — великая река, что впадает в Иртыш. Место их слияния — как раз цель моего путешествия. В прошлый раз меня и моих казаков там встретила большая группа недружелюбно настроенных вогулов, которые попросили «сюда не ходить», потому как «священная земля». Ссориться в преддверии наступления Кучума причин не было, и мы ушли, помня о том, какими сумасшедшими становятся вогулы, если дело касается их верований.

Когда нас, казаков, всего лишь четыреста, а вокруг необъятная Сибирь и тысячи, а то и десятки тысяч людей, которые смотрят на тебя с недоверием, а то и с ненавистью, ругаться со всеми напропалую нельзя. Политика — штука такая.

Но сейчас я попробую осмотреть территорию по тихому, один. Тогда вогулы знали, что мы прочесываем местность в поисках пирита и неизбежно придем и к их «священной территории», но едва ли они там постоянно дежурят

Во всяком случае, я на это очень надеюсь.

Брод оказался там, где и всегда — никуда не делся. Течение было сильным, но жеребец уверенно перебрался на другой берег. Я выехал на высокий обрыв, проехал еще, остановился, привязав коня к корявой сосне и пошел дальше пешком и налегке, оставив арбалет у седла.

Передо мной расстилалось место слияния двух больших сибирских рек. Тобол, широкий и полноводный, вливался в еще более могучий Иртыш. Высокий берег, на котором я стоял, господствовал над всей округой. Отсюда на десятки верст просматривалась речная долина, извилистые протоки, заливные луга.

Священное место было безлюдным. Никаких признаков людей или якобы обитающих здесь духов. Все, как обычно. И меня это весьма устраивает. Иногда одиночество — очень здорово!

А потом я увидел то, что заставило мое сердце чуть не выпрыгнуть из груди.

На пространстве примерно в версту, на пологом склоне близко к берегу, земля имела странный вид. Желтовато-серые выходы породы проступали среди травы. Не веря своим глазам, на деревянных ногах я подошел ближе и присел на корточки, разглядывая находку.

Пирит. Железный колчедан. То, что для нас сейчас важнее всего на свете. Его отсутствие стоило нам большого труда и пролитой крови. Кристаллы золотистого цвета, похожие на крупные зерна, россыпью лежали прямо на поверхности. Некоторые куски были размером с кулак и блестели на солнце так, что глазам было больно. Я поднял один — тяжелый, с металлическим блеском граней. Разбил камнем — внутри та же золотистая структура, местами с прожилками. Вот она, сера. Основа для изготовления пороха. Не золото, но с помощью золота не выстрелишь, а с серой — еще как.

Если мы еще не спасены, то уже близко к этому. Ущипнуть себя, чтоб проснуться? Нет, не надо, а то вдруг и вправду проснусь.

И это было не все.

Вытерев вспотевший лоб, я прошел дальше и увидел белые наросты на камнях — соль! Не каменная, что добывают в копях, а самосадная, выступившая из земли. Целые пласты, корки толщиной в палец покрывали выходы породы. Лизнул — соленая, с горьковатым привкусом, но настоящая соль.

Соли у нас хватало, но впритык. И она прекрасна в качестве средства обмена. Почти как стеклянные бусы. Даже лучше. С теми можно наиграться, они запросто «выйдут из моды», а без соли долго не проживешь, особенно зимой.

Но это был не последний сюрприз от духов.

Метрах в ста обнаружил темно-серые, почти черные камни с характерным металлическим блеском. Свинцовая руда — галенит. Тяжелые, плотные куски, некоторые с кубическими кристаллами, поблескивающими на изломе. Из такой руды свинец выплавить — дело нехитрое, а свинец — это то, чем стреляют ружья и пушки. Без него можно обойтись, но с ним гораздо лучше.

Дальше я увидел бурый железняк. Ржаво-коричневые глыбы, пористые, но тяжелые. Железная руда, из которой можно выплавить железо для оружия, инструментов, гвоздей. Рядом валялись куски породы с красноватыми прожилками — охра, еще один признак железа.

Невероятным усилием воли заставив себя не заорать от счастья, я оббежал всю округу, но больше ничего интересного не обнаружил и вернулся назад.

…Я стоял посреди этого богатства, и голова шла кругом. Повторял про себя снова и снова: «Этого не может быть… Это невозможно…» Все необходимое для производства пороха и оружия — в одном месте, в каких-то двадцати верстах от Кашлыка! Словно сама судьба или высшие силы собрали здесь эти дары земли.

— И вправду странное место, — произнес я вслух, оглядываясь по сторонам. — Не зря вогулы считают его священным.

Я прошелся еще раз по всему участку, прикидывая в уме. Пирита здесь хватит на десятилетия производства пороха. Соли — тоже в избытке, можно и для нужд отряда добывать, и на продажу, для засолки рыбы и мяса, даже для защиты дерева от огня вроде помогает. Свинец — тысячи пудов. Железо — ковать можно будет все, что потребуется.

Подойдя к берегу, я еще раз окинул взглядом место слияния рек. Стратегическое положение идеальное — контроль над двумя водными путями, высокий берег для укреплений, рядом лес для строительства, вода, богатые рыбой реки.

— Здесь мы начнем добывать все это, — сказал я громко, словно давая клятву. — Наконец-то у нас появится свой порох, который мы не будем выпрашивать в Москве и у Строгановых.

Замолчал, обдумывая увиденное. Потом покачал головой, усмехнулся своим мыслям и добавил:

— Нет, даже не так. Мы сделаем тут город. Настоящий город — с крепостью, с мастерскими, с пристанями для лодок и стругов. Это место создано для того, чтобы стать сердцем всей Сибири.

Помолчал, глядя на слияние двух великих рек, потом произнес медленно, словно пробуя на вкус:

— И назовем его… Тобольск. Так будет правильно.

Я еще раз осмотрелся — вогулов нигде не видно. Либо они не следили за этим местом так ревностно, как рассказывали, либо просто не ожидали, что кто-то осмелится сюда приехать. В голове уже роились планы — как организовать добычу, как наладить производство, кого из казаков поставить на эти работы. Но главное — надо убедить Ермака, что именно здесь, а не в Кашлыке, должен быть наш главный опорный пункт в Сибири, и как-то решить вопрос с вогулами, причем желательно без драки.

А потом что-то заставило меня насторожиться.

Тишина. Полная, неестественная. Смолкли птицы, перестал шелестеть ветер в траве. Даже комары куда-то исчезли, хотя этому можно было даже порадоваться.

Я развернулся и выхватил пистолет из-за пояса. Очень вовремя — из зарослей кустарника, что росли вдоль склона, выскочило нечто, от вида чего кровь застыла в жилах.

Рысь. И какая! Размером почти с молодого медведя, с лапами толщиной с мою руку. Серо-бурая шерсть с темными пятнами, кисточки на ушах длиной с ладонь, клыки, выступающие из пасти, как у саблезубого зверя из старых легенд. Глаза — желтые, холодные, смотрели прямо на меня с какой-то древней, первобытной злобой.

Зверь двигался стремительно. Прыжок — и вот он уже в десяти шагах. Я едва успел вскинуть пистолет и выстрелить. Грохот выстрела разорвал тишину, порох обжег лицо. Пуля попала — я видел, как дернулась шкура на плече твари, брызнула темная кровь. Но рысь даже не замедлилась.

Второй прыжок — и огромная туша обрушилась на меня. Я успел выставить вперед левую руку, и челюсти сомкнулись на предплечье. Только толстая кожаная куртка, сшитая, наверное, из кожи носорога спасла от того, чтобы клыки не вонзились в руку. Я упал на спину, зверь навис сверху. Вонь звериной пасти, горячее дыхание, слюна капает на лицо.

Правой рукой я выхватил подарок Ермака — засапожный нож и неудобно, коротким движением, но сумел вогнать лезвие под ребра. Рысь взвыла, но хватку не ослабила, наоборот, стала трясти головой, пытаясь вырвать кусок плоти.

Я стал бить еще и еще, вкладывая всю силу. Нож входил глубоко, до самой рукояти. Горячая кровь лилась мне на руки. Потом зверь содрогнулся, желтые глаза закатились, в них мелькнуло что-то похожее на удивление. Через секунду тело обмякло и навалилось всей тяжестью.

С трудом выбрался из-под туши. Рука горела огнем, рукав куртки был почти разорван, но вроде я не ранен. Осмотрел руку — да, цела. Рукав выдержал только потому, что на нем было нашито несколько слоев кожи — наверное, это делалось для возможной защиты от порезов во время боя с татарами. Ну не знаю, насколько это там эффективно, но от зубов зверя мою руку спасло.

Потом повернулся к мертвой рыси. Вблизи она выглядела еще кошмарнее. Размеры были невозможными — от носа до хвоста больше двух метров, в холке чуть ли не мне по пояс. Мышцы под шкурой бугрились так, словно зверь всю жизнь таскал тяжести в зале для фитнеса. Когти на лапах — каждый длиной с мой палец, изогнутые, как турецкие кинжалы. И самое странное — шрамы. Вся шкура была покрыта старыми шрамами, некоторые выглядели так, словно были нанесены десятилетия назад.

— Что ты за тварь такая? — пробормотал я, обходя тушу кругом. — Откуда ты взялась?

Я вспомнил про вогулов, об их рассказе о духах, что живут здесь и не пускают чужаков. А что, если это не просто легенды? Что, если эта рысь и есть тот самый «дух-хранитель» священного места?

Присел на корточки, рассматривая морду зверя. Даже мертвая, она внушала трепет. В застывших желтых глазах словно что-то таилось.

Но что мне делать? Если вогулы найдут заколотое звериное тело с пистолетной пулей, им не надо будет становиться Шерлоками Холмсами, чтобы догадаться, чьих рук это дело. Ни татары, ни ханты сюда не пойдут. Остаются казаки, причем, вероятнее всего, один из них, самый настырный, часто что-то ищущий в окрестностях.

Так что дело попахивает осквернением священного места. Когда я вернусь, будем решать, как заставить вогулов отсюда уйти или не мешать нам, но пока ничего не решено, лучше скрыть следы преступления. Поэтому я, как бывалый гангстер, доволок тело рыси до обрыва, привязал к нему несколько камней и сбросил. Внизу было глубоко, темная вода приняла зверя и утащила вниз. Ничего не видно.

Вот и хорошо. Совесть, конечно, немного мучила, к вогулам я относился с симпатией, но куда деваться. На войне, как на войне. Надеюсь, скоро пройдет дождь и смоет все следы.

Всю дорогу до Кашлыка думал об этой встрече. Обычные рыси на человека не нападают, только если не защищают котят. Да и размеры… Таких рысей в природе не бывает. Откуда она взялась? Неужто это и впрямь был тот самый дух-хранитель? И если да, то что означает то, что я его убил? Освободил ли место для нас, или навлек проклятие?

Не доезжая до Кашлыка, я остановился, чтобы искупаться и хоть как-то отстирать одежду от звериной крови. И пугать никого не хочу, и привлекать внимание. Более-менее получилось.

Ермака я застал прямо за воротами. Прогуляться что ли, он вышел, хотя какая разница. Важно лишь то, что сможем поговорить без посторонних ушей.

— Атаман, очень хорошие новости, — сказал я. — Хотя есть и кое-что очень опасное.

Ермак прищурился.

— Говори.

— Я нашел то, что мы так долго искали. На небольшом пятачке, не больше версты залежи такие, что голова кругом идет. Пирит там, железная руда, свинец, соль каменная. Особенно пирит важен — серу из него добывать можно. Будем с порохом!

Ермак выдохнул, посмотрел на Иртыш.

— Все-таки нашли… Слава Богу… А что опасного?

— Есть одна беда, атаман. Место это — священное у вогулов. Мы про него с тобой уже говорили. Там, где Иртыш с Тоболом соединяется. Там их духи обитают, они считают. Начнем копать — война будет. С одним духом, похоже, мне уже пришлось подраться.

И я рассказал о происшествии с рысью.

Радость на лице Ермака сменилась хмурой задумчивостью. Он прошелся по берегу, заложив руки за спину.

— Вот же напасть… С Кучумом воюем, еще и вогулов на себя натравить… тяжко придется.

Мы молчали с минуту, а потом я сказал:.

— Атаман, давай Алыпа позовем. Он же из вогулов, в казаки к нам вступил. Может, подскажет что. Особенно если ты его попросишь.

Ермак кивнул и крикнул в ворота:

— Эй! Найдите мне Алыпа, да живо!

Ждать пришлось недолго, Алып появился на берегу уже через минуту.

— Звал, атаман? — спросил он.

Ермак кивнул.

— Да, Алып. Разговор есть важный.

Вогул стал настороженно смотреть то на меня, то на атамана. Я начал издалека:

— Алып, помнишь, мы говорили про место, где Тобол с Иртышом сливаются?

Вогул вздохнул. Он хорошо помнил мой нездоровый интерес к той территории. В его глазах мелькнула тревога.

— Священное место. Духи реки там живут, — глядя в сторону, ответил он.

— Вот именно, — подхватил я. — А нашел я там залежи. Пирит, из которого серу добывать можно. Без серы пороха не сделаешь, а без пороха с Кучумом не справиться.

Алып нахмурился, понимая, к чему мы клоним.

— Если тронете священное место — будет большая беда. Мой народ не простит.

Ермак наклонился к нему:

— Потому и позвали тебя, Алып. Ты наш человек теперь. Но и свой народ знаешь. Как нам быть? Серы нет больше нигде в округе, проверяли. А без нее Кучум нас передавит. Как нам договориться с твоими? Мы войны не хотим, но без пороха нам не выстоять. Очень нужно что-нибудь придумать!

Вогул долго молчал, глядя в землю. Потом поднял голову:

— Есть один способ… Ритуал переноса. Шаманы берут землю священную, с заклинаниями и обрядами утаскивают на новое место. Духи за землей уходят, если все правильно сделать.

У меня отлегло от сердца. Ермак тоже заметно повеселел.

— Так в чем дело? Устроим этот ритуал!

Алып замялся, потом неловко скривился в улыбке:

— Надо будет… как сказать… дары племени принести. За беспокойство духов. И попросить шаманов. А иначе это будет оскорбление.

— Какие дары? — насторожился атаман, хотя на лице было написано «дадим все что угодно, только пусть эти чертовы духи уберутся оттуда хоть куда-нибудь».

— Моим очень понравились стеклянные бусы, что Максим делает. Если таких бус дать, много дать… — Алып развел руками. — Ну и соли надо, ее иногда не хватает. И железа. Тогда старейшины и шаманы согласятся ритуал провести. Хотя ручаться я не могу. Может, будут против. И что тогда делать, не знаю.

Я переглянулся с Ермаком. Бусы для вогулов были настоящим чудом. Железа у нас много. А соль — ее мы и сами с тех залежей добудем, чтоб компенсировать утраченное.

— Хорошо, — решительно сказал Ермак. — Бусы будут, и соль, и железо. Максим, есть у нас бусы?

— Есть, атаман, есть, — кивнул я.

— Значит, завтра плывем к вогулам!

Алып ушел, а Ермак прошептал мне на ухо:

— Собери все эти чертовы стекляшки, пусть их бабы ходят увешанные ими с головы до ног и звенят, зверье отпугивают. Еще наделаем. Порох нам нужен, а война с вогулами — нет!

— Понял, — кивнул я.

Глава 11

Утренний туман еще стелился над Иртышом, когда мы грузились в струги. Я держал мешок со стекляшками — тяжелые, звенящие при каждом движении. Никому не доверю нести, вдруг побьют. Сам сделал — сам и уроню (шутка).

Со мной должен был отправиться Ермак, Матвей, и Иван Кольцо. Сейчас придет еще Алып.

Ермак стоял на берегу, отдавая последние распоряжения.

— Оружие особо не выставляем, идем с миром. Вогулов не уговариваем, не захотят — будем думать, что делать дальше, но не угрожать. Это мы всегда успеем. Вогулам наши подарки нужны, они заинтересованы в дружбе с нами. Священных мест у них много, а стекляшек на их женах — мало. Думаю, все будет хорошо. Вогулам главное, чтоб к ним уважительно отнеслись.

Отправились на двух стругах. На первом — я с Ермаком, на втором — сотники.

Алып сидел рядом со мной, нервно теребя рукав. Рядом устроился Ефим — переводчик.

— Не волнуйся, — сказал я Алыпу. — Все будет хорошо.

— Будет, — эхом отозвался он, но по лицу было видно — сомневается.

Оттолкнулись от берега. Весла мерно ударяли по воде, струги шли вниз по течению. Берега проплывали мимо — то обрывистые, глинистые, то пологие, поросшие ивняком.

К полудню добрались. Дым от очагов вогульского селения поднимался прямыми столбами в безветренный воздух. Когда мы причалили, на берегу уже собралась целая толпа. Интересно народу, с чем казаки приехали.

Первым вышел Торум-Пек — вождь. За ним стояли старейшины — пятеро стариков в похожих одеждах, только попроще. И шаманы — трое, увешанные амулетами, в странных головных уборах из перьев и меха. Еще дальше — толпа мрачных воинов с луками, а рядом — старики, женщины, ребятишки с любопытными глазенками.

Странные эти вогулы. Сколько с ними общались, даже вместе ловили их шамана-предателя, перешедшего на службу к татарам, но все равно встречают нас во всеоружии. Насколько проще с остяками. Те гораздо миролюбивей, хотя на войне не хуже.

Ермак выпрыгнул из струга первым. Я и сотники последовали за ним, стараясь держаться уверенно, но не вызывающе. Ефим с вечно хмурой физиономией встал рядом, готовый переводить.

— Здравствуй, Торум-Пек, — начал Ермак. Ефим тут же заговорил на певучем вогульском.

Вождь ответил длинной фразой, Ефим перевел:

— Говорит, здравствуй, но просит сказать, зачем пришли. Духи предупреждали, что сегодня появятся чужеземцы с тяжелым разговором.

Толпа вогулов замерла, ожидая слов Ермака.

— Нам нужно место для поселения. Там, где соединяются реки, — Ермак показал рукой в сторону Тобола. — Очень нужно.

Толпа вздрогнула. Шаманы нахмурились, воины взяли оружие поудобнее — то есть для схватки.

— Русский, ты предлагаешь нам уйти с нашей священной земли? — с каким-то недоумением спросил Торум-Пек, словно не веря своим ушам. — Я правильно тебя понял?

— Там лежит то, что поможет нам всем. Мы щедро отблагодарим и духов, и все племя.

Пока Ефим переводил, я кивнул казакам. Те начали выгружать мешки с дарами. Когда мешок с бусами открыли, по толпе пробежал вздох. Солнечные лучи играли в стеклянных шариках, создавая радужные блики.

Женщины подались вперед, их глаза горели. Одна из молодых девушек что-то быстро заговорила, тыча пальцем в бусы. Торум-Пек нахмурился, но я видел — он тоже впечатлен.

— Покажите остальное, — велел Ермак.

Мы выложили все — ножи блестели, недавно наточенные и смазанные. Раскрыли мешки с солью. Еще достали стеклянные подвески, которые я спешно наделал в последнюю момент — в форме медведей и птиц, прозрачные и цветные.

Торум-Пек, продолжая сохранять суровое выражение на лице, подошел ближе, взял в руки нож, проверил остроту. Потом поднял одну из подвесок — медведя из зеленого стекла. Та заискрилась, засияла на солнце, и вождь заморгал, как ошеломленный ребенок в огромном игрушечном магазине.

Как говорят за тысячи километров от этого места — и хочется, и колется. Поступаться принципами нехорошо, но если казаки заберут все это богатство и уедут — депрессия в племени обеспечена надолго.

Он задумался на минуту, потом оглянулся, кивнул, и вся толпа вогулов, смешавшись, быстро подошла к нам, уставившись во все глаза на стекляшки. Ножи и соль — это было понятно, но переливающиеся светом драгоценности… Такое впечатление, что не получить их было выше человеческих сил. Даже шаманы неотрывно смотрели на подарки. Не на бусы, а на стеклянные фигурки. Похоже, очень захотели увидеть их в своих юртах.

Один из шаманов — самый старый, с белой бородой — подошел к вождю, что-то зашептал. Потом громко заговорил, обращаясь к толпе. Голос у него был хриплый, но сильный. Говорил он долго, размахивая руками. Толпа притихла, слушая.

Ефим переводил урывками:

— Говорит… духи сами решают, где жить… если они согласятся, то можно будет подыскать им другое место, еще лучше чем это…

Вот это правильно. Шаман дело говорит. Не просто уйти куда-то в обмен на стекляшки — а переехать на новую комфортабельную квартиру. Улучшить жилищные условия. Знает, черт побери, как надо преподнести новость, чтоб все оказались довольны!

Торум-Пек поднял руку.

— Совет держать будем, — сказал вождь. — Ждите.

Старейшины и шаманы удалились в большой чум. Мы остались ждать под присмотром воинов. Казаки расселись на земле. Вогульские дети, осмелев, подходили совсем близко, разглядывая стекляшки.

Я боялся, что могут утащить, но те дисциплинированно оставались в нескольких шагах от сокровищ.

Как нам повезло, что солнце выглянуло! Подарки блестят, переливаются, увеличивают желание местных попросить духов подвинуться.

Прошел час, может больше. Солнце уже клонилось к западу, когда из чума вышли старейшины. Торум-Пек выглядел усталым, но решительным.

— Духов уйдут на другое место, — объявил он. — Ближе к нам. Будут охранять нас здесь. Часть ваших подарков будет передана им.

Ермак, тоже сделал строгую рожу и не высказывая радости, ответил:

— Договорились.

Торум-Пек велел принести чашу с каким-то питьем. Пахло кисло и остро. Вождь отпил, передал Ермаку. Тот не дрогнул, сделал большой глоток. Потом чашу передали мне — пришлось пить. Обожгло горло, в глазах потемнело, но я выстоял. По молодости в студенческих общагах и не такое приходилось глотать.

— Завтра на рассвете выступаем, — сказал Торум-Пек. — Пойдем на место и проведем ритуал.

Ночевали мы в стороне от селения, выставив караул. Нас никто не потревожил, только собаки иногда лаяли. На рассвете уже были готовы. К нам присоединились три лодки вогулов — в них сидели шаманы, несколько старейшин и воинов для охраны.

Путь до места слияния рек был недолог. Когда причалили, шаманы первыми сошли на берег. Старший — тот самый белобородый — обошел место, что-то бормоча и разбрасывая какой-то порошок из кожаного мешочка.

Потом началось самое интересное. Шаманы расставили по кругу деревянные идолов, которые привезли с собой — грубо вырезанные фигуры с огромными глазами и ртами. Между идолами протянули веревки с привязанными перьями, костями, какими-то засушенными штуками, похожими на лапы животных.

Развели костер в центре круга. Белобородый шаман достал бубен и начал медленный ритм. Двое других подхватили — звук был низкий, вибрирующий, проникающий куда-то под кожу. Потом запели — горловое пение, в котором слышались то завывание ветра, то плеск воды, то крики птиц, то вообще невесть что.

Торум-Пек и старейшины стояли за кругом, мы с казаками — еще дальше. Никто не разговаривал, даже обычно болтливый Ефим молчал, мрачно глядя на происходящее.

Шаманы начали танцевать вокруг костра. Движения были медленные, тягучие, будто они двигались под водой. Белобородый что-то бросил в огонь — взметнулся столб зеленого дыма, запахло чем-то сладковатым и дурманящим.

Танец ускорялся. Теперь шаманы прыгали, кружились, их одежды развевались. Бубны гремели все громче. Один из шаманов — самый молодой — вдруг упал на землю и начал корчиться, выкрикивая что-то на незнакомом языке. Не на вогульском — Ефим покачал головой, показывая, что не понимает.

Белобородый подошел к упавшему, положил руку ему на лоб. Тот затих, потом медленно встал. Глаза у него были пустые, будто смотрел куда-то сквозь мир.

— Духи говорят, — прошептал Алып рядом со мной. — Соглашаются уйти.

Шаманы достали специальные мешки из белой кожи. Каждый набрал земли с разных мест священного участка — из-под старой лиственницы, с берега, где вода подмывала корни, из ложбины, где весной скапливалась талая вода. Землю ссыпали в котел, туда же добавили воды из места слияния рек.

Белобородый размешал все это посохом, что-то нашептывая. Потом накрыл котел расписной тканью и поднял над головой.

— Теперь новое место, — объявил Торум-Пек.

Мы сели в лодки и поплыли обратно, пока не остановились у небольшой рощи недалеко от поселения вогулов. Место было красивое — березы и лиственницы росли полукругом, создавая естественную защиту от ветра.

Здесь ритуал повторился, но в обратном порядке. Сначала расставили идолов, потом шаманы обошли место, разбрызгивая воду из котла. Землю разделили на три части — одну зарыли под большой березой, другую высыпали в воду, третью развеяли по ветру.

Белобородый воткнул свой посох в землю и громко выкрикнул что-то. Остальные шаманы ударили в бубны три раза, и все стихло.

— Готово, — сказал Торум-Пек. — Духи переселены. Старое место больше не священное.

Ермак кивнул:

— Отлично.

На обратном пути все молчали. Только когда вогулы вернулись к своему селению, а мы продолжили путь к Кашлыку, языки развязались.

— Странные они, эти вогулы, — проворчал Кольцо, севший с нами в первый струг.

— Странные или нет, — философски заметил Ермак, — главное, что теперь порох свой будет. И свинец!

Я молчал, глядя на темнеющую воду. Дело сделано. Почувствовал, как меня немного отпускает напряжение. Наверное, не все понимали, что означает находка серы. А она означала то, что у нас появился шанс выжить.

Кашлык показался на закате — черные стены на фоне краснеющего неба. Стража на воротах обрадованно замахала руками, увидев нас.

Сразу в большой избе собрался уже наш «совет старейшин». Ермак рассказал о договоре с вогулами, и о том, что мы теперь и с порохом, и со свинцом, и даже с большими запасами соли.

— Завтра же начнем добывать, — решил Ермак. — Максим, возьмешь побольше людей — и туда. Сейчас это самое главное.

Я кивнул.

За окном уже совсем стемнело. Где-то ухала сова. Обычная ночь в Кашлыке, но я знал — после сегодняшнего дня многое изменится.

…Ранним утром мы отчалили от пристани Кашлыка на трех стругах. Я стоял на носу первого судна, вглядываясь в туманную дымку над Иртышом. Весенняя вода несла нас быстро, и гребцам приходилось лишь подправлять курс длинными веслами. Впереди ждала работа, от которой зависела судьба всей Сибири.

Солнце поднялось выше, когда мы причалили к пологому берегу. Четыре десятка казаков спрыгнули со стругов, неся в руках кирки, лопаты, ломы и плетеные корзины.

— Вот! — указал я на желтоватые камни. — Складывайте отдельно крупные куски и мелкую крошку. Все пойдет в дело.

Казаки принялись за работу споро. Били киркой по породе, выковыривали ломами целые пласты, просеивали осыпь через решета. Солнце палило немилосердно, пот заливал глаза, но никто не жаловался.

Некоторые куски были величиной с кулак, сплошь состоящие из сросшихся кубиков пирита. Такие особенно ценились.

— Максим, глянь-ка! — позвал меня молодой казак. Он держал в руках кусок породы размером с небольшой арбуз, весь пронизанный золотистыми жилами.

— Добро! Клади в отдельную корзину. Из такого чистого камня выход серы будет знатный.

Скоро первая партия корзин была полна. Я прикинул вес — каждая потянет на два пуда, не меньше.

Сам я присел в тени и принялся считать.

Если из пуда пирита получить хотя бы четверть пуда серы — а должно выйти и больше при правильном обжиге — то из сотни пудов породы будет двадцать пять пудов чистой серы. А для пороха на пуд серы нужно шесть пудов селитры и пуд угля. Значит, из двадцати пяти пудов серы можно намешать около двухсот пудов доброго пороха.

На зарядку пищали идет золотник (чуть больше четырех грамм) пороха, на выстрел из пушки — фунт, а то и два, смотря какая пушка. Двести пудов — это восемь тысяч фунтов. Если половину пустить на пушечные заряды, а половину — на ружейные, то хватит на две тысячи пушечных выстрелов и десятки тысяч ружейных.

Вот оно, счастье!

…Солнце уже клонилось к западу. Берег выглядел так, словно его изрыли гигантские кроты — повсюду ямы, кучи отвалов, разбросанные камни. Казаки работали не покладая рук, понимая важность дела.

— Сколько набрали? — спросил я сам себя.

— Сорок семь полных корзин, Максим. Да еще пять неполных, — ответил один из казаков. — Я считал.

Я прикинул в уме. Каждая корзина — два пуда с гаком. Значит, около сотни пудов набрали. Превосходно! За один день добыли столько, что хватит ну очень надолго.

— Грузите на струги! — скомандовал я. — Хватит на сегодня!

Казаки цепочкой потянулись к судам. Корзины передавали из рук в руки, укладывали в трюмы, накрывали рогожей от влаги. Я следил, чтобы груз распределили равномерно по всем стругам.

Когда последняя корзина была погружена, солнце уже касалось верхушек прибрежных сосен. Казаки, усталые, но довольные, расселись по стругам. Многие тут же задремали, привалившись к бортам.

Струги медленно отошли от берега. Я стоял на корме, смотрел на удаляющийся берег, где мы сегодня трудились. Завтра надо будет отправить другую партию. Запас, как говорится, карман не тянет.

В голове уже складывался план дальнейших действий. Сначала построить печи для обжига пирита — благо, глины и дров в округе предостаточно, и добывать серу. Селитра в селитряницах накапливается хорошо, а уголь добыть проще всего — березовый или ольховый вполне сойдет.

Кашлык показался на повороте реки, когда небо уже окрасилось в багровые тона заката Ермак лично вышел на берег нас встречать…

— Ну как? — спросил он.

— Добыли сотню пудов, атаман. Сделаем пороха столько, что на целую войну хватит.

Ермак просиял и хлопнул меня по плечу.

— Вот это дело!

Казаки выгружали корзины, складывали под навесом у кузницы. Завтра с утра начнем строить печи для обжига. Нужно торопиться.

…На рассвете следующего дня я уже стоял, размечая колышками место для печей. Ночью почти не спал — все обдумывал, как лучше организовать обжиг пирита. Нужны были особые печи, не такие, как для кузниц.

Скоро ко мне пришел Тихон Родионович, наш староста, и с ним — два десятка человек. Наших рабочих — тех, кто строил кузни, сушилки и прочее.

— Показывай, где что и как делать надо, — сказал он.

— Глину будем копать где всегда, — сказал я. — Все почти как обычно, но с небольшими изменениями. Лепим кирпичи и делаем.

Работа закипела. Одни копали глину, другие месили ее с водой и соломой, третьи формовали кирпичи в деревянных формах. Печей мы наделали в Кашлыке уже множество, поэтому работа была знакомая. Я тем временем на бумаге углем чертил схему печи. Нужна была камера для пирита, под ней — топка, а сбоку — отводная труба для серных паров. Самое сложное — пары надо охладить, чтобы сера осела, а не улетела дымом.

— Макар, — позвал я нашего кузнеца. — Нужны железные листы. Сколько есть в кузне?

— Да с десяток наберется! — почесав затылок, ответил он.

— Неси все. Из них желоба сделаем для охлаждения паров.

К полудню первая партия кирпичей подсохла на солнце. Начали класть печь. Я сам встал к раствору, показывая, как выводить свод камеры, чтобы жар равномерно обтекал камни. Многие удивлялись необычной конструкции — две камеры друг над другом, косой дымоход, уходящий не вверх, а вбок.

— Зачем так хитро? — спросил один из казаков.

— Сера — она в парах будет выходить. Если прямо вверх пустить — улетит вся. А так пары по длинной трубе пойдут, остынут, и сера осядет. Соберем ее потом.

Ермак заглянул после обеда, посмотрел на растущие печи. Их уже было три — мы работали очень быстро.

— Когда порох будет? — спросил атаман прямо.

— Серу через несколько дней получим первую. Но еще селитра нужна и уголь. Селитра есть тоже, насобирали с селитряниц, а уголь начнем жечь со дня на день.

— Правильно, — согласился Ермак. — Надо спешить.

Вечером первая печь была готова. Кирпичи еще сырые, но я решил не ждать — обмазал все щели глиной снаружи и велел разжигать малый огонь для просушки. Опыт в таком деле у нас уже появился большой, его надо использовать для экономии времени.

Дым пошел через все щели, казаки кашляли, отходили в сторону.

— Ничего, просохнет — дымить перестанет, — успокоил я их. — Но несколько дней ждать придется.

За эти дни мы привезли еще пирита с месторождения и сложили три новых печи. Вроде нападения в ближайшее время не предвидится, но лучше торопиться.

Потом начали загрузку. Пирит дробили молотами на куски с грецкий орех — так равномернее прогреется. Я сам укладывал первые слои в камеру, показывая, как оставлять промежутки для прохода жара.

— Не набивайте плотно! Воздух должен проходить, иначе сера не выгорит.

Загрузили полных три пуда отборного пирита в первую печь. Нижнюю топку забили сухими березовыми дровами. Я взял головню от костра, полез в топку.

— С Богом, — перекрестился и поджег дрова.

Пламя занялось быстро. Дым сначала валил черный, едкий — это выгорала сажа и остатки влаги. Казаки стояли полукругом, смотрели с любопытством и опаской.

Через час жар усилился. Я приказал подкидывать дрова мелкими порциями, держать ровное пламя. В отводной трубе появился желтоватый дым — пошла сера!

— Воду! — крикнул я. — Лейте на желоба!

Казаки стали поливать железные листы, по которым шел серный пар. От холодного железа пар сгущался, на стенках оседал желтый налет.

— Глядите! — восхитился кто-то.

Но я знал — это только начало. Главное выделение серы начнется, когда печь раскалится докрасна. Потом так и случилось. Из трубы валил густой желтый дым, на желобах нарастали сосульки чистой серы. Казаки соскребали их деревянными лопатками в горшки.

— Не руками! — предупредил я. — Обожжетесь!

Всю ночь дежурили у печи посменно. Я сам не отходил, следил за температурой. Если перегреть — пирит спекется в камень и серу из него уже не выжжешь. Если недогреть — выход будет малый.

На рассвете третьего дня загрузили остальные печи. Первая все еще давала серу, хотя уже меньше. К полудню из отводной трубы пошел почти прозрачный дым — знак, что сера выгорела.

— Гасите огонь, пусть остывает, — распорядился я.

Пока печь стыла, подсчитал добычу. В горшках и коробах скопилось почти семь килограмм чистой желтой серы. Из нескольких пудов пирита — семь кило! Неплохо для первого раза!

— Дальше загружать будем? — спросили меня.

— Дай остыть до вечера. А пока давайте третью печь на полную силу разгоним.

К исходу третьего дня у нас было уже полпуда серы. Казаки не могли нарадоваться — своими глазами видели, как из камня получается составная часть пороха.

На четвертый день пришла беда. Четвертая печь, которую сложили слишком быстро, треснула посередине. Горячие серные пары вырвались наружу, обожгли двух казаков. Хорошо, не сильно — промыли холодной водой и отправили в лекарню.

— Тише едешь — дальше будешь, — сказал я казакам. — Новые печи класть будем медленнее, но надежнее.

Исправили трещину, обмазали глиной, поставили сохнуть. Пока эта печь пусть отдыхает.

К концу недели у нас работало шесть печей. Режим отладили: загрузка утром, розжиг, сутки горения, сутки остывания, выгрузка и новая загрузка. Каждая печь давала несколько килограмм серы с загрузки.

Серу я велел очищать дополнительно. Растапливали в котлах с водой, процеживали через ткань — отделяли от золы и недогоревшего камня. Чистая сера застывала желтыми слитками.

— Максим, а почему она желтая? — спросил один молоденький казачок.

— Такова ее природа. В камне она связана с железом, а когда выгорает — становится чистой и совсем желтой.

Уголь жгли в ямах за острогом. Березовые поленья складывали плотно, засыпали землей, оставляя только маленькие отдушины. Дрова тлели без доступа воздуха, превращаясь в черный, звонкий уголь.

На десятый день я решил — пора мешать первую партию пороха. Собрал все составы в амбаре, велел никого не пускать.

— Шесть частей селитры, часть серы, часть угля, — приговаривал я, отмеряя деревянным ковшом. — И все в тончайший порошок истолочь надо.

Толкли в больших ступах, просеивали через шелковое сито. Потом смешивали, добавляя по капле воду с уксусом — так порох лучше схватывается.

Первую мешку в полпуда готового пороха я высыпал на холст, разровнял. Черный, с серым отливом порошок выглядел скромной пылью. Но…

— Давайте испытаем, — предложил я.

На стрельбище мы не пошли, отправились к пристани. Я отмерил заряд, засыпал, забил пыж, положил пулю. Казаки отошли на всякий случай.

— Ну, с Богом!

Поднес фитиль к запальному отверстию. Грохнуло так, что вокруг все вздрогнули. Пуля пробила толстую сосновую доску насквозь.

— Работает! — радостно закричали казаки.

Ермак прибежал на выстрел, посмотрел на дыру в доске. За ним примчались и сотники. Интересно стало!

— Стреляет! — довольно констатировал Ермак.

— Именно так! — ответил я.

Работа закипела с новой силой. К концу второй недели у нас было десять печей для обжига пирита. Казаки освоились с делом, работали споро, почти без моего присмотра. Серы получали по два пуда в день.

Я организовал три артели: одна, самая большая, добывала пирит на далеком берегу и привозила в Кашлык, вторая обжигала и очищала серу, третья мешала порох. Сам ходил между ними, проверял качество, давал указания.

Особенно тщательно следил за порохом. Малейшая неточность в пропорциях — и он либо не загорится, либо взорвется не вовремя. Каждую партию испытывал — сжигал щепотку на железном листе. Хороший порох сгорает быстро, с белым дымом, не оставляя нагара.

К исходу третьей недели в пороховом погребе лежало тридцать пудов готового пороха. Еще столько же серы ждало своей очереди. Селитры наварили пудов пятьдесят — хватит надолго.

Все в отряде воспрянули духом. Теперь есть, чем воевать. Арбалеты — хорошо, но, как показал недавний штурм Кашлыка, в новых условиях их недостаточно. Отказываться от метательного оружия мы не собираемся, но оно теперь будет лишь дополнять огнестрельное.

Наступила, черт побери, новая эра!

Глава 12

Я стоял над ямой, которую мы с казаками выкопали еще вчера в дальнем уголке Кашлыка. Земля здесь была глинистая, плотная — то, что нужно. Яму обмазали глиной изнутри, дали просохнуть. Теперь она напоминала огромный горшок без дна, вкопанный в землю.

Что мы собираемся делать? Скоро скажу. Нечто очень важное. Один из ингредиентов этого — уголь. Причем необычный, специфический.

Казаки притащили последнюю охапку ивовых веток — молодых, не толще большого пальца. Я специально выбирал именно иву, росшую у воды. В ней больше всего того, что нужно для хорошего угля. Березу и ольху мы отложили в сторону — из них выйдет обычный уголь, черный и хрупкий. А мне нужен был другой.

— Максим, а что ты делаешь? — спросил Савва Болдырев. Последнее время он часто интересовался моей работой. Намахался, видать, за всю жизнь шашкой, захотелось чего еще. Эдакого творческого, для души. Кузнечный молот, правда, пока дать не просил. Может, не созрел еще до этого, а может, побаивается, что переведут из сотников в кузнецы.

Но это я шучу, никто его не разжалует, хотя сочетать ремесленную работу с организационно — руководящей едва ли получится.

— Уголь, — ответил я. — Такой, какого вы еще не видели.

— А зачем? — простодушно удивился Савва. — Жарче горит?

— Вроде того, — согласился я. Разговаривать было некогда.

— Лукавишь, — Савва шутливо погрозил мне пальцем. — Чует моя душа, какой-то хитрый порох затеял. Истинно говорю!

Я засмеялся и кивнул, продолжая укладывать ветки в яму особым способом — не как попало, а ровными слоями, оставляя между ними небольшие промежутки. Внизу положил самые толстые, сверху — потоньше. В центре оставил отверстие, как печную трубу.

— Да. Савва. Из обычного угля порох выходит дымный, грязный. А из того, что я сделаю — совсем другое дело будет.

Закончив укладку, я накрыл дрова старыми шкурами. Поверх шкур начал насыпать землю, причем не обычную, а смешанную с песком и мелко толченым углем от костров.

— Гляди, Савва, на то, как все будет происходить, — сказал я, — вот здесь, внизу, оставляю отверстия для воздуха. Не большие, с палец толщиной. А вот тут, сверху — для выхода дыма. Все будет не как в обычной угольной яме, где дым валит черный да вонючий.

Я взял щепоть сухой бересты, поджег и аккуратно опустил в центральное отверстие. Огонь занялся сразу — береста вспыхнула, подхватывая мелкие веточки.

Первый час я не отходил от ямы ни на шаг. То прикрывал нижние отверстия комьями глины, то открывал, регулируя тягу. Дым шел сначала белый, густой — это выходила влага из дерева. Я знал, что нельзя торопиться. Если дать слишком много воздуха — дрова просто сгорят. Если мало — уголь выйдет сырой, недожженный.

К полудню дым стал желтоватым, с резким запахом. Казаки морщились, отходили подальше. А я радовался — это выходили смолы и деготь, которые делают обычный уголь грязным. В моей яме температура была ниже, чем при обычном пережигании, градусов триста, не больше. Дерево не горело, а медленно тлело, превращаясь в особый уголь — бурый.

— Максим, что ты колдуешь там? — спросил Лиходеев.

Еще один любопытный.

— Не мешай, — ответил я, не оборачиваясь. — Будете отвлекать — ничего не получится.

— Не, не буду! — замахал рукой Болдырев. — Только потом скажи.

— Конечно, — сказал я.

На второй день я начал постепенно уменьшать отверстия для воздуха. Дым стал почти прозрачным, с легким синеватым оттенком. Температуру в яме я проверял старым способом — совал длинную палку через верхнее отверстие. Если конец обугливался медленно, значит, все идет правильно.

Ночью пришлось дежурить по очереди. Казачок Степан задремал на своей вахте, и я едва успел заметить, что дым стал черным — значит, температура поднялась. Пришлось срочно замазывать половину нижних отверстий мокрой глиной.

— Прости, — бормотал Федька, — задремал малость.

— Еще раз увижу такое — вылью ведро воды на голову, — буркнул я. — Чуть не погубил все.

Затем дым почти исчез. Остался только легкий дымок, похожий на утренний туман. Я знал — внутри ямы сейчас происходит самое важное. Дерево уже превратилось в уголь, но не в обычный черный, а в промежуточный, сохранивший часть своей древесной структуры.

На третий день я полностью замазал все отверстия глиной. Теперь оставалось ждать, пока яма остынет. Это еще день, не меньше.

Наконец, настал час вскрывать яму. Сердце колотилось, как перед боем. Если я ошибся в расчетах, если что-то пошло не так, будет очень печально.

Разгребая землю, я первым делом почувствовал запах — не едкий, как от обычного угля, а странный, почти сладковатый. Сняв шкуры, увидел то, ради чего все затевалось. Вместо черных, блестящих кусков обычного древесного угля в яме лежали коричневато-рыжие, матовые куски. Они были легче обычного угля, и когда я взял один в руку, он не испачкал ладонь черным.

— Что за диво? — присвистнул пришедший Савва. — Отродясь такого угля не видывал.

Я растер кусок между пальцами. Уголь крошился в мелкий порошок, рыжевато-бурый, похожий на молотую корицу. Обычный древесный уголь так мелко не растирается — он твердый, оставляет крупные частицы.

— Вот из этого, — сказал я, показывая порошок на ладони, — выйдет порох, какого вы еще не видели. Дыма меньше даст, сила больше будет, и чище гореть станет. Пищали не так быстро засоряться будут.

Я растирал между пальцами готовую пороховую смесь, чувствуя, как она перекатывается под подушечками. Получилось. У меня вышло создать то, что я задумал — зерновой порох вместо привычной казакам чёрной пороховой мякоти.

— Приходи через день, Савва, все покажу — ответил я, продолжая пересыпать уголь из ладони в ладонь. — Только смотри внимательно.

…К назначенному времени ко мне заявился не только он, но и несколько других сотников, и даже Ермак собственной персоной во главе всей делегации.

Мы пошли в мастерскую — небольшую старую избу, которую я приспособил для работы с порохом. Печи в ней нет, входить сюда с огнем я строжайше запретил под страхом телесных наказаний (то есть мордобития).

Пахло селитрой и углём. Через прохудившуюся крышу пробивались лучи осеннего солнца, освещая клубы пыли в воздухе.

— Вот обычный порох, — я взял горсть чёрной пороховой мякоти. — А вот мой. Видите разницу?

— Твой на крупу похож, — хмыкнул Мещеряк. — Только бурый какой-то.

Я хмыкнул. Для бурого пороха я смешивал составные части — селитру, уголь и серу — в тех же пропорциях, что и для обычного пороха, а потом добавлял воду, превращая всё в густую кашицу. Эту массу я продавливал через решето. Получившиеся комочки сушил на солнце, периодически переворачивая. Самое сложное было добиться равномерных зёрен — не слишком крупных, но и не мелких.

— А зачем это? — спросил Ермак. — Порох и так порох.

Я улыбнулся. Момент истины настал.

— Сейчас покажу. Пойдемте на стрельбище.

Мы отправились в острог, взяли в «оружейке» две запасные пищали и прошли в наш «тир».

— Заряжаю одну пищаль обычным порохом, вторую — моим. Одинаковые заряды, одинаковые пули.

Косились на меня недоверчиво, но молчали.

— Стреляю сначала обычным.

Грохнул выстрел, поднялись клубы серого дыма. Пуля ударила в земляной вал, который мы насыпали для таких опытов, подняв фонтан грязи.

— Теперь новым.

Выстрел из пищали с коричневым зерновым порохом прозвучал иначе — резче, звонче. Дыма было заметно меньше, и он быстрее рассеялся. Но главное — пуля влетела в вал значительно глубже. Это мы поняли, раскопав землю.

— Чёрт возьми! — выдохнул Ермак. — Эта пищаль ударила сильнее!

Я кивнул, довольный эффектом.

— Как так? — недоумевал Савва.

— Зёрна горят равномернее, — объяснил я, стараясь говорить понятно. — Обычный порох — это мякоть. Когда поджигаешь, верхний слой сгорает быстро, а до нижнего огонь доходит позже. Часть пороха вылетает из ствола несгоревшей — вы же видели, сколько дыма было. А зёрна горят каждое само по себе, одновременно. Больше силы, меньше потерь.

— Хитро придумал, — почесал бороду Ермак. — Давай еще по доскам стрельнем.

Я снова зарядил обе пищали — одну обычным порохом, другую зерновым. Мишенью служил старый татарский щит, обтянутый кожей. Поставили его в тридцати саженях, а за ним укрепили толстую доску.

Первый выстрел — из пищали с обычным порохом. Пуля пробила щит и застряла в дереве. Второй выстрел — с зерновым. Пуля прошла щит насквозь и щит, и деревяшку, оставив большую рваную дыру.

— Вот это да! — присвистнул Савва. — Такого я еще не видел… хотя видел я много чего! Надо много такого и побыстрей!

— Не всё так просто, — остудил я общий восторг. — Делать его дольше и сложнее. Нужно время, чтобы зёрна правильно высохли. Если поспешить — развалятся обратно в пыль.

— А если дождь? — спросил Лиходеев. — Как у него с этим?

— Зерновой лучше переносит сырость, — ответил я. — Вода не так быстро проникает внутрь. Обычный порох отсыреет весь сразу, а тут хотя бы часть зёрен останется сухой внутри.

— Ладно, — решил атаман. — Бери людей, делай.

Следующие дни я обучал казаков новому способу. Ничего сложного, но просеивание давалось не сразу — нужно было добиться примерно одинакового размера зёрен.

— Как бабы с ситами, — ворчали казаки.

— Максим, а почему он бурый-то? — спросил кто-то, просеивая очередную порцию.

— По другому сделался, — объяснил я (если такие слова можно назвать объяснением).

Скоро у нас уже была отлаженная мастерская. Одни толкли составные части, другие смешивали, третьи формовали зёрна, четвёртые сушили. Я контролировал каждый этап, проверял пропорции.

…Я откинулся на лавке, позволив себе наконец расслабиться после долгих дней напряженной работы. Самая главная проблема была решена — мы произвели достаточное количество пороха, и теперь можно вздохнуть спокойнее. Но расслабление длилось недолго — в голове роились планы строительства нового поселения.

Я не шутил, когда говорил, что на месте слияния Тобола и Иртыша надо воздвигать город. Работа над серой и порохом лишь временно отвлекла меня от этих мыслей, но теперь они вернулись с удвоенной силой.

Кашлык меня категорически не устраивал. После последнего штурма я каждый день видел, во что превратилась окружающая местность. Жуткое зрелище. Все было сожжено, перекопано, полито кровью. Полусгоревшие остовы татарских осадных башен и таранов до сих пор торчали как страшные памятники недавней битвы. Убрать их с территории представлялось адской задачей.

В засыпанном камнями и землей рву лежали десятки татарских трупов, многие — под толстым слоем грунта. Я понимал, что восстанавливать этот ров означало обречь людей на страшную работу среди разлагающихся тел. Поля и лес вокруг городка больше напоминали свалку после побоища, чем место для жизни.

Но даже не это было главным. Стратегическое положение места, где я планировал возвести Тобольск, было несравненно лучше. Мимо него не проскользнуть ни по Тоболу, ни по Иртышу — любой враг окажется как на ладони. А главное — там имелись полезные ископаемые, которые можно было добывать прямо под защитой стен, даже во время осады!

Железный рудник около Кашлыка доставлял нам постоянные проблемы. Он находился за рекой и представлял собой уязвимое место в нашей обороне. Во время последнего штурма татары в очередной раз сожгли там все постройки. Теперь предстояло все восстанавливать заново. На новом же месте таких проблем не предвиделось — все необходимое можно было добывать за городскими стенами.

Я взял уголь и начал чертить на листе бумаги план будущего города.

Расположение домов в Кашлыке всегда раздражало меня своей хаотичностью. Места и так мало, а после того, как построили множество кузниц, сушилок для пороха, мастерских и прочего, стало еще теснее. Люди жаловались, что негде повернуться, лошадям не хватало места в конюшнях, склады ломились от припасов, которые некуда было деть.

Защитные стены Кашлыка представляли собой всего лишь частокол из заостренных бревен. Я прекрасно понимал, что в случае осады с применением пушек — а рано или поздно это произойдет — такие укрепления не выдержат и нескольких залпов. Нужна земляная насыпь.

Тобольск должен стать значительно больше Кашлыка. Я понимал, что защищать больший периметр сложнее, на единицу длины стены приходится меньше людей. Но при наличии достаточного количества огнестрельного оружия и пороха, который мы теперь могли производить, это не должно стать критической проблемой.

Вдоль стен я планировал насыпать земляной вал. Он должен предохранять бревна от прямых пушечных выстрелов. На углах я задумал построить мощные башни-бастионы, в каждой из которых разместится по несколько пушек. Башни будут выдаваться вперед относительно линии стен, чтобы обеспечить фланговый огонь вдоль всего периметра. Любой, кто попытается приставить лестницы или подкопаться под стены, окажется под перекрестным огнем.

Первым делом мы должны построить внутреннюю крепость — острог, с высокими стенами из толстых бревен, обмазанных глиной для защиты от огня. По углам острога тоже будут стоять башни, похожие на внешние, но меньшего размера. Внутри разместятся жилища атамана и сотников, самые важные складские помещения. Особенно тщательно я продумал устройство порохового погреба — он должен был находиться под землей, с толстыми стенами и специальной вентиляцией.

Отдельно в остроге я планировал оборудовать стрельбище, отделенное от остальной территории дополнительной стеной. Его размеры должны значительно превосходить то жалкое подобие тира, которым мы пользовались в Кашлыке. Здесь казаки смогут упражняться в стрельбе из пищалей, не опасаясь случайно ранить кого-то из жителей. Стены стрельбища мы сделаем такой толщины, чтобы ни одна пуля не смогла их пробить. В районе мишеней соорудим высокую земляную насыпь — для полной безопасности.

Сам город будет разделен на несколько зон, каждая со своим предназначением. Первая, как я уже говорил — острог, сердце города, его последний рубеж обороны.

Вторую зону я назвал «промышленной». Здесь разместятся все мастерские, кузницы, ямы для обжига руды, склады сырья и прочее. Я планировал строго ограничить доступ посторонних в эту часть города. Особенно это касалось заезжих торговцев и всяких «гостей». Хватит с нас татарских лазутчиков, которые под видом купцов высматривали наши слабые места! Пусть не знают, как мы делаем порох, обрабатываем железо. Эти секреты должны оставаться нашими.

Третья зона — жилая, где построят свои избы казаки и их семьи. Я представлял широкие улицы, добротные дома, бани. Люди должны жить достойно, а не ютиться в тесноте, как сейчас.

Четвертая зона предназначалась для торговли и приезжих. Здесь я планировал обустроить большую рыночную площадь с торговыми рядами, построить гостиные дворы для купцов, склады для товаров. Я прекрасно понимал — без торговли ни один город не может существовать и процветать. Тобольск должен был стать важным торговым центром на пересечении речных путей. Но торговлю следовало сделать организованной и подконтрольной. Каждый приезжий купец будет регистрироваться и торговать только в отведенных местах.

Особое внимание я уделил планированию пристани. Она должна стать настоящей крепостью у воды. Массивные стены защитят ее от нападения с суши. Я предусмотрел достаточно места внутри городских стен для того, чтобы вытащить на берег все наши струги и лодки. Зимой это необходимо для сохранности судов, а в случае осады — чтобы враг не смог их захватить или сжечь. Сейчас мы стали гораздо сильнее, но надо быть готовыми ко всему. Жизнь — штука сложная, особенно в Сибири 16 века.

Я понимал, что все это не появится в одночасье. Потребуются месяцы и годы упорного труда, тысячи бревен, тонны глины и камня, невероятные усилия всех наших людей. Но начинать нужно уже сейчас, пока татары зализывают раны после неудачного штурма, пока погода позволяет вести строительные работы.

Чертеж на доске обрастал все новыми деталями. Я отмечал места для церкви, для бань, для конюшен. Продумывал систему оповещения — колокола, сигнальные костры, дозорные посты.

Но это еще не все! В голове крутилась одна идея, которая иногда казалась совершенно безумной, а порой — не слишком. Скажу ее позже.

Глава 13 * * *

Пыльное марево дрожало над степью, когда на горизонте показались всадники. Несколько сотен конных двигались плотным строем, поднимая за собой желтоватое облако, которое медленно оседало в неподвижном воздухе. Впереди отряда, чуть обогнав основные силы, скакала группа из десятка воинов — передовой дозор, высматривающий опасность на пути к ставке сибирского хана.

Ходжа-Бек Ярматулла сидел в седле прямо, без напряжения, которое выдавало бы усталость после многодневного перехода. Его широкие плечи едва покачивались в такт движениям коня, а тёмные глаза внимательно изучали местность впереди. Сорок лет жизни научили его читать степь как открытую книгу — где можно ожидать засаду, где найти воду, где земля предательски мягка для конского галопа. Он не кричал на своих людей, не размахивал плетью — достаточно было короткого жеста рукой или едва заметного кивка, чтобы тумен перестроился или изменил направление движения.

Ярматулла знал, что эта миссия — его шанс. Бухарский хан редко отправлял такие представительные посольства. Кучум ушел от Кашлыка и был ранен, находился при смерти. Даже если он выживет, его власть пошатнулась. Теперь Бухара должна была решить судьбу сибирского престола — выбрать, кто станет новым проводником воли великого бухарского хана в этих северных землях. Если Ярматулла справится с охраной посольства, если обеспечит безопасность важных гостей — его ждёт повышение. Возможно, даже наместничество в одной из богатых земель.

Он повернулся в седле, окидывая взглядом растянувшуюся колонну. Воины ехали молча, только изредка слышался лязг оружия да фырканье лошадей. В центре отряда, окружённые особой охраной, двигались двое — те, ради кого весь этот поход и был затеян.

Мир Аслан Бахадур ибн Саид-Акбар восседал на своём коне с достоинством человека, привыкшего к долгим переходам, но не находящего в них особого удовольствия. Его пятьдесят пять лет давали о себе знать — спина слегка сутулилась к концу дня, а руки, державшие поводья, иногда непроизвольно разминали пальцы. Но разум оставался острым как дамасская сталь. Седая борода, аккуратно расчёсанная даже после недели в седле, придавала его вытянутому лицу выражение спокойной мудрости.

Золотисто-зелёный чапан, накинутый поверх тёмного халата, выделял его среди воинов, но без той кричащей роскоши, которая раздражала бы военных. Мир Аслан умел находить середину — выглядеть достаточно важным, чтобы его слово имело вес, но не настолько богатым, чтобы вызывать зависть или презрение. Это искусство он оттачивал годами, разрешая споры между сартами и кипчаками, договариваясь с хорезмскими купцами, судя по шариату в бухарских медресе.

Его миссия была деликатной как шёлковая нить — прочной, но требующей осторожного обращения. Кучум, скорее всего, доживал свои дни, это понимали все. Вопрос стоял о преемнике, и здесь сходились интересы множества сторон. Сыновья хана, его военачальники, местная знать — каждый видел себя на троне. А за всем этим стояла Бухара, которая не могла позволить Сибирскому ханству превратиться в хаос междоусобиц или, что ещё хуже, попасть под влияние Москвы. А на самом деле и этого было мало. Преемник Кучума должен перестать быть самостоятельной фигурой, а стать настоящим вассалом бухарского хана.

Рядом, чуть позади, ехал третий важный член посольства. Мирзабек Джалолиддин ибн Хайрулло держался незаметно, словно тень. Его тёмный халат сливался с мастью коня, серый чапан не привлекал внимания, а скромный тюрбан делал его похожим на простого писца или счетовода. Только кожаная сумка, притороченная к седлу с особой тщательностью, выдавала в нём человека, которому доверено нечто ценное.

Мирзабек-табиб, как его называли в лицо, или Мирзабек Алачи, как шептались за спиной, был человеком-загадкой даже для Мир Аслана. Врач при дворе Бухарского хана, ученик великих медиков, знаток трудов Ибн Сины — всё это было известно. Но зачем именно его взяли в это путешествие, оставалось в какой-то мере тайной. Официально — лечить раненого Кучума, помочь хану оправиться от ран, нанесённых в битвах с казаками. Но все, кто имел хоть какое-то отношение к дворцовой политике, понимали: когда ханский лекарь едет к умирающему правителю, исход может быть разным.

Мирзабек ехал спокойно, его тёмные глаза, похожие на воду в глубоком колодце, смотрели прямо перед собой. Иногда он доставал из сумки маленькие коробки, открывал, нюхал содержимое и убирал обратно. Проверял сохранность снадобий — жара и тряска могли испортить самые стойкие составы. В его арсенале были средства на все случаи: порошки от лихорадки, мази для заживления ран, настойки для укрепления сердца, травы от боли. И ещё кое-что, о чём знал только он сам и бухарский хан, давший ему особые наставления перед отъездом.

Солнце начинало клониться к западу, окрашивая степь в золотистые тона. Ярматулла поднял руку, и отряд начал замедлять ход. Впереди, за невысоким холмом, должна была показаться ставка Кучума. Командир тумена знал, что именно сейчас начинается самая важная часть их миссии. До этого они просто ехали через степь, теперь же предстояло войти в осиное гнездо политических интриг, где каждый взгляд, каждое слово могло решить судьбу не только Сибирского ханства, но и их собственную.

Он обернулся к своим спутникам. Мир Аслан поправил чапан, расправил складки на халате — дипломат готовился к выходу на сцену. Мирзабек проверил крепления своей драгоценной сумки — его инструменты должны быть под рукой в любой момент.

Ветер принёс запах дыма от костров и конского навоза — верные признаки близости большого кочевья. Где-то там, среди юрт и шатров, находился Кучум — некогда грозный владыка Сибири, а ныне раненый старик, чья судьба должна была решиться в ближайшие дни.

Отряд двинулся вперёд, поднимаясь на холм. Всадники выпрямились в сёдлах, проверили оружие — не для битвы, но чтобы выглядеть достойно. Первая встреча часто определяла всё дальнейшее, и бухарское посольство должно было произвести нужное впечатление — силы, достоинства и непоколебимой воли их повелителя.

Когда они достигли вершины холма, перед ними открылась панорама ханской ставки. Сотни юрт расползлись по долине как белые грибы после дождя. В центре возвышался большой шатёр хана, над которым развевались знамёна — символы былого величия. Вокруг сновали люди, паслись табуны лошадей, дымились костры. Но во всём чувствовалась какая-то обречённость, усталость.

Стражники у края стоянки заметили приближающийся отряд. Забегали, засуетились, кто-то побежал с докладом к центральному шатру. Ярматулла удовлетворённо кивнул — их ждали, значит, весть о посольстве дошла раньше них самих.

Мир Аслан выпрямился в седле, принимая величественную осанку человека, говорящего от имени великого хана. Его время пришло — предстояло вершить судьбы, определять будущее, играть в ту сложную игру, где ставками были жизни и царства.

Мирзабек же остался всё таким же непроницаемым. Только лёгкое движение руки к сумке выдавало его готовность к тому, что ждало впереди. Лечить или… что-то иное — это решится уже в шатре хана, когда он увидит Кучума и оценит обстановку. Приказ Бухарского хана был предельно ясен в своей туманности: «Действуй по обстоятельствам, во благо Бухары». И Мирзабек знал, что означают эти слова на языке дворцовой политики.

Отряд начал спускаться с холма навстречу судьбе. Закат окрасил степь в красные тона, словно предвещая, что прольётся кровь — если не от меча, то от более тонких инструментов политики.

* * *

Я сидел на бревне и чертил план будущего города. Мои пальцы сжимали карандаш этого времени — тонкую обугленную палочку. Перед глазами стоял не просто очередной острог, а настоящая столица — Тобольск, город моей мечты и амбиций.

Кашлык душил меня своей теснотой. Тысяча человек ютилась здесь как сельди в бочке, а я видел будущее — пять тысяч жителей, широкие улицы, правильную планировку. Но масштабы предстоящей работы вызывали дрожь.

Стены. Вот с чего все начиналось в моих расчетах. Три с половиной километра по периметру — я несколько раз пересчитывал эту цифру, прикидывая в уме количество бревен, необходимых для такого строительства. Квадрат со стороной примерно в восемьсот семьдесят пять метров. Пространства хватит не только для жилых домов, но и для складов, мастерских и прочего. Город не должен задыхаться от собственного роста, как это случилось с Кашлыком.

Шесть метров высоты — на метр выше, чем здешние стены. Я знаю, что психологический эффект от высоких стен не менее важен, чем их практическая польза. Враг должен видеть мощь города еще на подходе, чувствовать собственную малость перед этими деревянными исполинами.

Башни — вот что заставляло меня волноваться еще больше. Тридцать, а лучше сорок башен по периметру. Я прикидывал расстояние между ними — примерно по сто метров, чтобы перекрестный огонь был плотным и не оставлял мертвых зон. Каждая башня должна выдаваться вперед за линию стен, создавая фланкирующий огонь.

На каждой башне — пушки. Имеющиеся сейчас, конечно, далеко от идеала, но для устрашения кочевников и отражения штурмов сойдет. А между пушечными выстрелами — полиболы. Эти древние многозарядные арбалеты могли выпускать множество болтов в минуту. Пока пушкари перезаряжают орудия, полиболы будут поддерживать непрерывный огонь.

Я встал и прошелся, разминая затекшие ноги. Четыреста воинов на три с половиной километра стен — цифры не очень сходились. При традиционной обороне нам просто не хватит людей. Но я думал иначе. Мобильные резервы, быстрое перемещение по стенам, концентрация огня. Нужен будет хороший настил по всему периметру стен — широкий, крепкий, способный выдержать бег вооруженных людей и даже перекатывание пушек, причем не обязательно самых легких.

Порох. Вот ключ ко всему. Если мы наладим производство пороха в достаточных количествах, если у нас будет достаточно пушек, если мы сохраним наши ставшие знаменитыми на всю Сибирь «огнеметы», то сможем удержать город даже против намного превосходящих сил.

Тобольск должен стать не просто крепостью — он должен стать символом. Символом русской власти в Сибири, маяком цивилизации среди бескрайних степей и лесов. Я видел в своем воображении широкие улицы, мощеные камнем, двухэтажные дома с резными наличниками, церковь с высокой колокольней в центре города. Видел купеческие лавки, ремесленные кварталы, даже что-то вроде школы для детей казаков и местных, кто примет нашу власть. Местные племена — вогулы, остяки — могли бы стать нашими союзниками в этом строительстве.

План города все четче вырисовывался на бумаге. Центральная площадь с церковью и воеводским двором. Четыре главные улицы, расходящиеся к воротам. Кварталы, разделенные противопожарными разрывами — я слишком хорошо помнил, как горят деревянные города. Склады пороха и арсеналы — в каменных погребах, в остроге, во внутренней крепости.

Но какой город был бы идеальным? Неуязвимым, поражающим своей мощью?

Правильно, сделанный из камня и бетона.

Я откинулся назад и закрыл глаза. Бетонные стены, серые и монолитные, поднимались в моем воображении на десятиметровую высоту. Как же хорошо было бы построить именно такие укрепления вместо деревянных частоколов! Бетон не гниет, не горит, не требует постоянной замены прогнивших бревен. Один раз построил — и стоит веками.

Бетон… В принципе, получить его можно даже здесь, в Сибири шестнадцатого века. Известняк в окрестностях есть — я лично видел несколько выходов породы неподалеку от будущего Тобольска. Обжиг извести — дело известное, местные племена используют ее для выделки шкур, просто в малых количествах. Нужно будет построить несколько больших печей для обжига, благо леса для топлива хватает с избытком.

Песок — с ним проблем вообще никаких. Иртыш несет его столько, что хватит на десять городов. Просеять, промыть — и готов заполнитель. Гравий тоже можно найти по берегам рек, особенно там, где быстрое течение. Вода — рядом река, это даже обсуждать не стоит.

Я встал и подошел к окну, глядя на деревянные стены Кашлыка. Римляне строили из бетона две тысячи лет назад, используя вулканический пепел — пуццолан. У нас такого нет, но можно заменить его обожженной глиной. В окрестностях полно глинистых почв.

Технология в принципе проста. Известь гасим водой, получаем известковое тесто. Смешиваем с песком в пропорции примерно один к трем, добавляем гравий для объема. Можно даже попробовать добавить солому для армирования — примитивно, но лучше, чем ничего.

Но вот тут я покачал головой. Обычный бетон, даже самый качественный, имеет серьезный недостаток для крепостных стен. Он хрупкий. Одно попадание ядра — и в стене трещина. Второе попадание рядом — и трещина расширяется. Третье — и кусок стены обрушивается. Бетон прекрасно работает на сжатие, но плохо — на растяжение и удар.

Для настоящей крепости нужен железобетон. Арматура внутри бетона, железные прутья, связанные в каркас. Они принимают на себя растягивающие напряжения, не дают трещинам распространяться, держат конструкцию даже после попадания ядер.

Я снова сел за стол и начал считать. Железо… У нас есть два рудника в окрестностях. Болотная руда не идеального качества, но для арматуры сойдет. Нужно будет наладить производство — домны, горны, молоты. Вытягивать прутья, сваривать их в каркасы. Это адский труд в наших условиях.

На три с половиной километра стены высотой шесть метров и толщиной хотя бы метр-полтора понадобится… Я прикидывал в уме объемы. Около тридцати тысяч кубических метров бетона. Для армирования — минимум пятьсот тонн железа, а лучше тысяча. При наших возможностях — две-три тонны железа в месяц в лучшем случае — это займет годы только на производство арматуры.

Известь — отдельная песня. На кубометр бетона нужно примерно триста килограммов извести. Это девять тысяч тонн на все стены. Одна печь для обжига дает, допустим, тонну извести в неделю. Нужно минимум десять печей, работающих непрерывно в течение двух лет, только чтобы произвести известь.

Рабочая сила — вот главная проблема. Нас тут тысяча человек. Реально работать могут триста-четыреста. Добыча руды, обжиг извести, производство железа, подготовка опалубки, замес бетона, укладка… Я покачал головой. Десять лет минимум. А скорее все пятнадцать, учитывая наши реальные возможности и неизбежные проблемы.

Нужна опалубка — деревянные формы для заливки бетона. Их придется делать секциями, переставлять по мере застывания. Бетон должен вызревать минимум месяц для набора прочности. Зимой работы придется останавливать — бетон на морозе не схватывается нормально, вода замерзает, разрывая структуру.

Я потер переносицу, чувствуя, как накатывает усталость от одних только расчетов. Нет, полностью бетонные стены — это утопия в наших условиях. У нас просто нет столько времени. Татары может вернуться с войском через год. К тому времени нужны готовые укрепления, а не строительная площадка.

Но отказываться от идеи совсем я не хотел. Компромисс — вот что нужно. Я взял чистый лист и начал чертить новый план. Сорок башен по периметру — это ключевые точки обороны. Что если сделать их из железобетона? Хотя бы частично?

Снова расчеты. Башня — примерно пять на пять метров в основании, высота метров восемь-десять. Стены толщиной с метр. Это около ста пятидесяти кубометров бетона на башню. Сорок башен — шесть тысяч кубометров. Уже лучше, но все равно неподъемно.

Я задумался, постукивая угольком по столу. А если не все башни? Что если сконцентрироваться на самых важных? Угловые башни — они принимают на себя основную нагрузку при осаде, контролируют две стены одновременно. Четыре угловые башни из железобетона — это всего шестьсот кубометров бетона, тонн сорок-пятьдесят железа.

Вот это уже реальнее! Я начал набрасывать детальный план. Четыре мощные железобетонные башни по углам крепости. Они будут выше остальных — метров двенадцать-пятнадцать. Толщина стен — полтора метра. Внутри — три-четыре яруса для орудий. Сверху — площадка для самых дальнобойных пушек.

Производство можно организовать параллельно с основным строительством. Пока большая часть людей возводит деревянные стены и башни, отдельная бригада человек в пятьдесят будет заниматься бетонными работами. Две печи для обжига извести, одна большая печь для железа. За год можно произвести материалы для одной башни, за четыре года — закончить все четыре.

Фундаменты для этих башен нужно будет делать особенно мощными — уйти вглубь метра на три, расширить основание. Можно использовать камень с заливкой известковым раствором. Арматуру вязать внахлест, особенно тщательно в углах и местах примыкания перекрытий.

Я представил, как это будет выглядеть. Деревянные стены Тобольска, традиционные, понятные каждому казаку. Но по углам — серые каменные исполины, неуязвимые для огня и практически неразрушимые для тогдашней артиллерии. Психологический эффект будет огромным. Любой враг дважды подумает, прежде чем штурмовать город с такими башнями.

В каждую башню можно будет поставить по несколько тяжелых орудия на разных ярусах. Сектора обстрела перекроются, мертвых зон не останется. Даже если враг залезет на деревянные стены где-то посередине, угловые башни смогут вести фланкирующий огонь по прорыву.

А главное — это задел на будущее. Когда город окрепнет, когда появится больше ресурсов и людей, можно будет постепенно заменять деревянные стены каменными. Начать с участков между угловыми башнями, потом заменить промежуточные башни. Лет через двадцать-тридцать весь Тобольск может стать каменным.

Я улыбнулся своим мыслям. Планы на десятилетия вперед — это хорошо, но сейчас нужно думать о ближайших годах. Четыре железобетонные башни — это выполнимо. Трудно, потребует огромных усилий, но выполнимо. И это даст Тобольску преимущество, которого нет ни у одной крепости в Сибири.

Нужно будет обучить людей. Никто из казаков не умеет работать с бетоном. Придется учить гасить известь, как мешать раствор, как вязать арматуру, как заливать и уплотнять смесь. Ошибки неизбежны, первые попытки наверняка будут неудачными. Но мы научимся.

Я встал и потянулся. Уже смеркалось. Завтра нужно будет поговорить с Ермаком, изложить свое видение будущего.

Тобольск будет построен. Может, не сразу таким, как в моих смелых мечтах, но достаточно сильным, чтобы стать настоящей столицей Сибири. Деревянные стены для начала, четыре бетонные башни как символ будущего. А там посмотрим.

* * *

Мурза Карабек притаился за толстым стволом кедра, его темные глаза внимательно следили за движением внизу, где Тобол сливался с Иртышом. Невысокий и жилистый, с резкими чертами лица и редкой бородкой, он походил на степного волка — такой же осторожный и терпеливый. Его халат цвета осенней травы сливался с лесной чащей, а на поясе висела сабля с серебряной насечкой — подарок самого Кучума за верную службу. Мурза поклялся быть верным хану, что бы не случилось. Он верил в то, что Кучум поправится и снова поведет войска. Посланник небес не может умереть, как простой воин, думал Карабек.

Рядом с ним сидели два разведчика — молодой Айдар с круглым лицом и старый Юлдаш, чье лицо пересекал шрам от русской сабли. Они наблюдали за казаками, которые что-то копали на берегу, таскали тяжелые корзины, разводили костры.

— Железную руду добывают, — прошептал Юлдаш, щурясь. — Вон, видишь, как красноватая земля блестит? Тащат ее на струги, чтоб отвезти в Искер.

Карабек кивнул, не отрывая взгляда от работающих. Казаки трудились споро. Их было человек пятьдесят. Среди них выделялся худощавый казак, который то и дело подходил к работающим, что-то показывал, объяснял. Максим — так звали этого пса, как донесли когда-то лазутчики.

— Хитер Ермак, — вслух произнес мурза, сплевывая в сторону. — Очень хитер. Это место испокон веков было священным для вогулов. Здесь их духи обитают, здесь они молились своим богам. Даже великий хан не хотел тревожить это место, чтобы не ссориться.

Айдар удивленно покачал головой.

— Как же казаки сюда вошли? Вогулы должны были начать войну за такое.

— Договорился с ними проклятый Ермак, — процедил сквозь зубы Карабек. — Чем-то купил их старейшин. А может, пригрозил. Но теперь казаки здесь хозяйничают, как у себя дома.

Мурза поднес к глазам руку, защищаясь от солнечного блика, отразившегося от воды. Место для острога, если Ермак захочет его построить, было удачным. С двух сторон — реки, с четвертой — крутой берег. Оборонять легко, но и напасть внезапно тоже можно, если правильно выбрать время.

— Не только железо они тут ищут, — заметил Юлдаш, прищурившись. — Вон там, левее, где камни торчат, тоже что-то копают. И в мешки складывают осторожно, будто золото.

— А что это? — спросил Айдар.

— Не важно, — отрезал Карабек. — Важно, что мы не дадим им больше ничего здесь добывать. Ни железа для их проклятых пищалей, ни чего другого.

Он перевел взгляд на Максима. Злоба медленно поднималась в груди мурзы, горячая, как расплавленное железо.

— Видите того, кто здесь командует? — указал он подбородком. — Это Максим, оружейник Ермака. Это он делает им пищали и пушки. Это из-за его железа полегло столько наших воинов под стенами Искера. Это его пули ранили великого хана Кучума, из-за чего пришлось отступить в степи.

Юлдаш кивнул.

— Скоро мы убьем их всех, — медленно произнес Карабек, и в его голосе звучала холодная решимость. — Убьем всех, а струги их сожжем. Пусть Ермак узнает, что мы не сломлены, что мы будем бить по его людям там, где он не ждет.

— У нас всего пятьдесят человек, — осторожно напомнил Айдар. — А казаков там тоже немало, и они вооружены.

— Но они не ждут нападения, — возразил мурза. — Они думают, что после ранения хана мы все ушли в степи зализывать раны. Неожиданность будет на нашей стороне.

Карабек снова посмотрел на Максима.

— Его убить в первую очередь, — приказал он, и голос его дрогнул от ненависти. — Как только начнем, первая стрела — в него. Нет, даже не стрела. Я сам хочу снести ему голову. Пусть узнает, каково это — умирать от нашей сабли.

Он замолчал, обдумывая план нападения. Лучше всего ударить вечером, когда казаки устанут после работы.

— А может, — вдруг сказал Карабек, и в глазах его блеснула жестокая мысль, — может, даже не убивать его сразу, а взять в плен, чтоб он умирал долго.

Юлдаш снова одобрительно кивнул.

Карабек еще раз окинул взглядом место слияния рек. Казаки продолжали работать, не подозревая, что за ними наблюдают вражеские глаза. Дым от костров поднимался к небу ровными столбами — не было ветра, день выдался тихий.

— Возвращаемся, — приказал мурза.

Они начали осторожно отходить назад, в глубину леса. Карабек бросил последний взгляд на работающих казаков, на Максима, на струги, стоявшие у берега.

— Скоро, — прошептал он. — Очень скоро вы узнаете, что татарская сабля еще остра, а месть неотвратима.

Лес принял их в свою тень, скрыл от посторонних глаз. Где-то вдалеке кричала потревоженная птица, а от реки доносились голоса людей, не подозревающих о том, что скоро случится.

* * *

Глава 14 * * *

— Сколько их? — негромко спросил Кутугай у подъехавшего всадника.

— Четыре или пять сотен, мурза. Впереди знатный муж. С ним военачальник и еще кто-то, похожий на муллу или табиба.

Кутугай кивнул. Пять сотен — не армия вторжения. Это посольство, но сильное, уверенное в себе. Бухара прислала именно такое, чтобы показать свою силу.

…Когда бухарцы приблизились, Кутугай вышел вперед. Мир Аслан Бахадур спешился первым. Посол двигался с достоинством человека, привыкшего к власти. За ним последовал военачальник. Третий, в черном, действительно оказался табибом (врачом). Худой, с внимательными глазами, он неспешно озирался по сторонам.

Кутугай сделал шаг навстречу, опираясь на посох — не от немощи, но чтобы подчеркнуть и даже преувеличить свой возраст и мудрость.

— Мир гостям, пришедшим издалека, — произнес он на тюрки с легким сибирским акцентом.

Мир Аслан склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет:

— Дом эмира Бухары приносит мир дому Кучума-хана, которого Аллах испытывает раной. Я — Мир Аслан Бахадур, говорю словом эмира Бухары, да будет светел его путь. При мне — тумен Ярматуллы, и муж мудрости и врачебного знания Мирзабек ибн Хайрулло.

Посол, понял Кутугай. И очень непростой. Наделенный властью и полномочиями принимать важные решения.

— Я — Кутугай, из старших мурз, храню ставку и войско хана Кучума, пока сын его, Канай, укрепляет свой путь.

Вот как зовут главного сейчас, мысленно улыбнулся Мир Аслан. Очень хорошо. Значит, старшие сыновья Кучума отодвинуты в сторону, и ханская печать у мальчишки — Каная, за которым присматривают. Кутугай умен и хитер, если смог это сделать.

— Я пришел, чтобы донести важные слова эмира великому хану Кучуму, — произнес Мир Аслан.

Кутугай ответил, слегка кивнув головой.

— Да будет благословен тот, кто несет слово мира. Хан жив и хранится покоем.

«Хранится покоем» — любопытная фраза, подумал Мир Аслан. Отдыхает? Или уже готовится к переходу в мир иной? Но, вероятнее всего, уже прошел в тот мир полдороги. Верны, значит, известия. Очень верны.

Его взгляд на мгновение задержался на лице Кутугая, потом скользнул по стоящим позади мурзам. Ни одного из сыновей Кучума. Интересно.

— Я хочу поклониться хану и стать свидетелем милости Аллаха, дарующей жизнь, — произнес посол, делая шаг вперед.

Вежливая просьба, но за ней стоял расчет: увидеть Кучума, оценить его состояние, понять, с кем на самом деле придется иметь дело.

Кутугай покачал головой — медленно, с сожалением.

— Хан лежит в тишине молитвы. Его покой охраняют. Рана его тяжела, и лучше его не тревожить. Вот уже какой день, как повелитель наш не приходит в себя. Лекари делают, что могут, но… — он развел руками. — Воля Аллаха превыше искусства смертных.

Мир Аслан еще раз услышал — Кучум при смерти. А этот человек фактически держит власть. Но на каком основании? И долго ли он сможет это делать? Отказ пустить Мира Аслана к Кучуму не был оскорблением или вызовом — на языке степей он означал, что с ханом разговаривать не о чем и все решает он, Кутугай.

— Эмир Бухары, да умножит Аллах его дни, — посол повысил голос, чтобы его слышали все присутствующие, — зная о ранах хана Кучума, послал с нами мужа, искусного в знании телесных скорбей и знаков судьбы. — Он указал на человека в черном. — Мирзабек-табиб служил при дворе самого эмира и не раз возвращал к жизни тех, кого считали потерянными. Он желает послужить делу облегчения страждущего хана, если дом ханский дозволит ему прикоснуться к этой милости.

Формулировка была мастерской. «Облегчение» могло означать и исцеление, и избавление от мучений — навсегда. «Если дозволит» — снимало с бухарцев ответственность за возможный исход.

Кутугай взглянул на табиба. Тот смотрел прямо, без вызова, но и без подобострастия.

Не просто так тебя послали, подумал Кутугай.

— Милость целителя — дар небес, — произнес Кутугай. — Мирзабек-табиб может осмотреть хана. Но прежде… — он сделал паузу, — прежде я приглашаю достопочтенного посла и его спутников разделить с нами скромную трапезу. Дорога была долгой, а беседа требует неспешности.

Мир Аслан склонил голову:

— Гостеприимство ханского дома известно далеко за пределами Сибири.

Ходжа-Бек Ярматулла, до сих пор молчавший, сделал едва заметный жест. Бухарские всадники начали спешиваться.

Кутугай повернулся к своим людям:

— Распорядитесь о размещении гостей.

Потом, словно вспомнив, добавил громче:

— И пусть приведут молодого хана Каная. Он должен приветствовать послов великого эмира.

Мир Аслан незаметно приподнял бровь. «Пусть приведут». Да уж. Совсем демонстративно. Могли бы этого не делать, и так все понятно.

Из шатра неподалеку вывели мальчика в богатом халате. Канай храбрился, поднимал подбородок, но шел неуверенно. Позади него двигались два дюжих нукера — то ли охрана, то ли конвой.

Кутугай подвел мальчика к послу:

— Господин посол, это хан Канай, сын великого Кучума, временно правит, пока его отец борется с недугом.

«Временно правит» — еще одна тщательно подобранная формула. Не полноценный хан, но и не просто царевич. И слово «временно»… Означает, что правит, пока ему разрешают?

Канай поклонился. Мир Аслан ответил полупоклоном — ровно таким, какой полагался наследнику, но не правителю.

— Да хранит Аллах молодого хана и дарует мудрость его годам.

Каная увели так же быстро, как привели. Спектакль был окончен, все роли обозначены.

Процессия двинулась к шатрам. Мир Аслан шел рядом с Кутугаем, изредка обмениваясь незначительными фразами о погоде и о жизни.

У входа в большой шатер Кутугай остановился:

— Мирзабек-табиб может идти к хану, когда отдохнет с дороги. Его проводят.

Табиб молча поклонился.

В шатре уже был накрыт дастархан. Запах баранины и плова смешивался с дымом от курильниц. Усаживаясь на почетное место, Мир Аслан улыбнулся. Сейчас решалась судьба Сибирского ханства. И Бухара должна была сделать правильную ставку в этой игре.

* * *

…Я достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги с моими чертежами и разгладил его на колене. Острог. Вот что нужно было строить в первую очередь. Не просто частокол наспех, а настоящую крепость, которая защитит людей. Стены должны быть высокими, не меньше трёх сажен, то есть около шести метров. Из заострённых сверху брёвен, плотно пригнанных друг к другу, обмазанных глиной в щелях. По углам — четыре башни, каждая выше стен на полторы сажени, чтобы простреливать подступы вдоль стен. Восемь метров высоты для башен будет в самый раз.

Квадрат. Правильный квадрат со стороной в семьдесят пять сажен. Периметр — шестьсот метров. Не слишком большой, чтобы растянуть наши силы при обороне, но и не тесный — хватит места и для изб начальных людей, и для складов, и для кузницы с пороховыми погребами.

Ворота нужны были крепкие, из двойного ряда брёвен, окованные железом. С засовом из цельных бревен.

Настил вдоль всего периметра с внутренней стороны. Он должен быть крепким, из толстых досок, на надёжных опорах. Ширина — полторы сажени, чтобы двое с оружием могли разминуться, не мешая друг другу.

Я поднял глаза от чертежа и посмотрел на дальний берег Иртыша. Там, в степи, где-то скрывался раненый Кучум со своими мурзами. После неудачного штурма Кашлыка и гибели Карачи они отступили, но я не сомневался — вернутся. К тому времени острог должен стоять.

В голове крутились цифры. Для стен понадобится не меньше трёх тысяч брёвен, каждое длиной в четыре сажени. Для башен — ещё восемьсот. Для боевого хода — доски, много досок. Хорошо, что лес рядом, но рубить, обрабатывать, возить… Я прикинул — если поставить на дело сотню человек, разделить на артели: одни валят лес, другие обрабатывают, третьи возят, четвёртые ставят… При хорошей погоде и слаженной работе можно управиться за два месяца.

В остроге мы обязательно сделаем место для стрельбища. Такое, как сейчас в Кашлыке, но больше и удобней. Расположим его вдоль северной стены, подальше от жилых изб и пороховых складов.

Пороховые погреба… Это отдельная забота. Их нужно копать глубоко. Крыша двойная, с земляной насыпью между слоями. И обязательно в разных концах острога, чтобы если одни склад загорится от диверсии или несчастного случая, другие уцелели.

Небо начало темнеть, с Иртыша потянуло сыростью. Я направился к своей избе, продолжая обдумывать детали. Не сделать ли амбразуры в стенах — не слишком большие, но достаточные для пищали или даже пушки? Лестницы на боевой ход — не меньше четырёх, по одной у каждой стены. Навесы над боевым ходом хотя бы частичные, чтобы защитить стрельцов от дождя и снега…

Столько всего нужно предусмотреть, столько рассчитать. Но мы справимся. Должны справиться.

* * *

Три струга медленно шли по Иртышу, держась ближе к правому берегу. Тяжелые суда сидели глубоко в воде. На бортах виднелись новые дощатые щиты, прибитые поверх обычных бортов. Щиты эти поднимались выше человеческого роста, оставляя лишь узкие щели для наблюдения и стрельбы.

Мурза сидел за стволом березы, чувствуя, как холодная сырость земли проникает сквозь халат. Рядом, растянувшись цепью вдоль опушки мелколесья, притаились его воины. Пятьдесят человек. Каждый уже держал наготове лук с наложенной стрелой. Было решено атаковать сегодня.

Айдар находился справа от мурзы, его молодое лицо побледнело от напряжения. Юлдаш устроился слева, спокойный и сосредоточенный, как старый волк перед охотой. Дальше по линии притаились остальные.

Струги приближались к месту высадки, первый уже начал поворачивать к берегу. Гребцы налегли на весла с одного борта, разворачивая тяжелое судно. Нос уткнулся в песчаную отмель метрах в пяти от берега. Следом подходил второй струг, а третий пока остался чуть поодаль, на глубокой воде.

Карабек напрягся. Сейчас начнется самое важное — высадка. Казаки выйдут из-за своих щитов, станут уязвимыми. Нужно только дождаться, когда они все окажутся на берегу, когда примутся за работу.

Карабек искал глазами Максима. Вот он — показался на корме первого струга. Узнать было легко — худощавый, с небольшой бородкой.

Мурза почувствовал, как сердце забилось быстрее. Еще немного, и все начнется. Сидящий рядом Айдар замер, как натянутая струна, готовый сорваться с места по первому сигналу. По всей линии чувствовалось напряжение — воины ждали команды, ждали мгновения, когда можно будет выпустить накопившуюся ярость.

* * *

…Когда слуги унесли остатки трапезы и тяжелый полог шатра опустился за последним из них, в воздухе повисла тишина — густая, как степной туман перед рассветом. Масляные светильники отбрасывали дрожащие тени на узорчатые ковры, превращая их в живое море багряных и золотых волн. В шатре остались только двое — Кутугай и Мир Аслан.

Старый мурза сидел по-степному, поджав под себя ноги, с прямой спиной, несмотря на все годы. Морщины на его лице казались высеченными резцом.

Мир Аслан расположился напротив. Длинные пальцы неторопливо обхватили чашу с кумысом. Он отпил не спеша, глядя поверх края сосуда на собеседника.

Им предстоял сотканный из намеков разговор, который должен решить судьбу Сибирского ханства.

— Когда дом теряет голову, стены могут осесть, если их вовремя не подпереть, — негромко произнес Мир Аслан.

Кутугай покачал серебряную пиалу в руке, наблюдая, как пенится молочно-белый напиток. Кумыс кружился в чаше подобно водовороту.

— Дом Кучума стоит, — его голос прозвучал хрипло, словно камни перекатывались в горном потоке. — Но кто держит подпорку, того и спросят, если дом рухнет.

Слова повисли между ними, как натянутая тетива. Оба понимали — началась игра, где ставкой была власть над бескрайними просторами от Урала до Иртыша. Мир Аслан чуть наклонил голову, и свет выхватил тонкую улыбку в уголках его губ — не насмешливую, но понимающую.

— Мальчик мал, — посол сделал паузу, позволяя словам медленно осесть, как пыль после бури. — Народ слушает старшего — умудренного годами мурзу. Но чтобы народ слушал старшего… — он обвел взглядом шатер, словно видя сквозь войлочные стены все улусы Сибири, — его имя должно звучать вместе с именем эмира Бухары.

Кутугай помедлил и кивнул.

— Имя эмира уважаемо, — в его словах не было подобострастия, только признание силы.

— Эмир не спрашивает рода, — Мир Аслан отставил чашу, и легкий звон металла о металл прозвучал как далекий колокол. — Он мудр, он видит далеко. Он смотрит на руку, что держит меч. На руку, что может удержать Сибирь.

Старый мурза выпрямился. Он догадывался, о чем говорит посол. Бухара готова признать его власть, несмотря на отсутствие священной чингизидской крови. Это было больше, чем он смел надеяться даже в самых дерзких мечтах. С Бухарой спорить никто не будет, особенно сейчас.

Посол достал из складок халата небольшой свиток, но не развернул, лишь положил между ними на ковер. Печать эмира багровела на белом шелке как капля крови на снегу.

— Ханом будет Канай, — голос Кутугая дрогнул на мгновение. — Но пока он учится смотреть на степь глазами правителя — я буду его глазами. И его мечом.

Мир Аслан чуть наклонился вперед. Тени заплясали сильнее, словно сами духи степи прислушивались к их разговору.

— Кто удержит ханскую ставку без крепких друзей? — он помолчал, позволяя вопросу повиснуть в воздухе.

Потом добавил мягко, почти по-отечески:

— В удержании власти нет позора, досточтимый Кутугай. Позор — в потере её. Позор — когда твой народ растаскивают по кускам, как волки павшего оленя.

Кутугай все понимал. В словах посла была горькая правда: склонить голову перед Бухарой — не стыдно. Стыдно — проиграть русским или быть растерзанным другими мурзами, каждый из которых мнит себя достойнее.

— Пусть Канай будет ханом при благословении эмира, — продолжал посол, и голос его лился как мед, сладкий и тягучий. — А ты будешь его правой рукой. Его мудростью. Человек, который держит меч за мальчика, держит и саму землю.

Канай — хан, наследник великого Кучума. Реально власть — у Кутугая. Но под невидимым, но крепким контролем Бухары. Золотая клетка, но клетка просторная, думал Кутугай.

— Мы не даём власть, — Мир Аслан взял кувшин. — Мы укрепляем то, что уже есть. Мы дадим тебе воинов — опытных сарбазов, знающих толк в ружьях. Порох — столько, сколько нужно, чтобы русские запомнили гром твоих пушек… пушки мы тоже дадим. Кузнецов из Самарканда — их сабли режут шелк на лету. Торговые пути откроются, как цветы весной. И слово… — он сделал паузу, — слово, которое услышит каждый улус от Каспия до китайских границ.

Золотой капкан захлопывался медленно, почти нежно. Все, что нужно для удержания власти, лежало перед Кутугаем как спелые яблоки. Но каждое яблоко росло в чужом саду.

Посол понизил голос до шепота, и Кутугаю пришлось подать корпус вперед:

— Кто говорит от имени эмира — говорит для всей степи и всех бескрайних земель Мавераннахра. Кто говорит без него — говорит только для себя, и голос его теряется в ветре.

Истина резала как нож. Без Бухары Кутугай — просто старший среди мурз, обреченный ежеминутно озираться, чтобы не быть убитым. С Бухарой — тот, чье слово признают от Каспия до Иртыша, от Урала до Тянь-Шаня.

Кутугай долго молчал. В тишине слышалось только потрескивание огня да далекое ржание коней. Обычная ночь в становище, но после нее все изменится.

— Пусть будет так, — произнес он наконец с решимостью человека, переступающего через собственную тень. — Хан — Канай, сын Кучума. Но говорить за него буду я.

Мир Аслан едва заметно улыбнулся — улыбкой человека, получившего именно то, за чем пришел:

— Тогда пусть врач сделает то, что судьба уже решила.

Слова прозвучали тихо, как последний выдох, и больше не повторялись. Но оба понимали их смысл, висевший в воздухе подобно запаху полыни перед грозой — речь о смерти Кучума.

Посол взял кувшин с зеленым чаем и влил ароматную жидкость в чашу Кутугая. Чай был из лучших сортов, что везли караваны через Ферганскую долину. Старый мурза принял чашу обеими руками — древний жест уважения — и сделал один глоток. Показавшийся горьким чай обжег горло. Древний ритуал совместного решения судьбы народов был завершен. Они больше не спорили за власть — они поделили её, как опытные мясники разделывают тушу.

— Скоро гонцы отправятся во все улусы, — произнес Кутугай, отставляя чашу. — Пусть знают: хан умирает, но ханство живет.

— И будет жить, — подтвердил Мир Аслан, поднимаясь на ноги. — Я пойду проведать своих людей. Думаю, табиб скоро вернется с вестями.

Последние слова прозвучали почти небрежно, но оба понимали их вес. Табиб — врач из свиты посла — сейчас находился у постели Кучума.

Кутугай остался сидеть, глядя в пустую чашу. На дне остались чаинки, сложившиеся в причудливый узор — гадатели разглядели бы в нем судьбу, но Кутугай видел только то, что уже совершилось. Сделка заключена. Сибирское ханство сохранит видимость независимости — знамена, ханский титул, видимость собственной воли. Но душа его, его истинная сила, будет принадлежать Бухаре. А он, Кутугай, не из рода Чингиза, станет истинным правителем при мальчике-хане. Цена власти оказалась именно такой, какой он ее себе представлял.

Посол вышел из шатра неспешно, без оглядки — как уходят те, кто уверен в завтрашнем дне. Полог опустился за ним бесшумно. Оба знали исход этого вечера, расписанный как по нотам: Канай станет ханом на словах, Кутугай — в действительности, Бухара — невидимой владычицей Сибири.

За стенами шатра поднялся ветер. Гроза шла в степь, и с ней — новое время.

* * *

…Карабек сквозь ветви продолжал наблюдать, как казачьи струги медленно приближались к отмели. Весла мерно рассекали темную воду, и каждый всплеск отдавался в висках частым биением крови.

Не отрывая взгляда от реки, мурза нащупал в кожаном мешочке на поясе свернутый кусок ткани. Его пальцы скользнули по шелковистой поверхности. Отрез бухарской материи, тонкой, цвета спелой вишни.

Мурза медленно развернул ткань, держа ее обеими руками. Полоса была длиной в локоть, и когда он растянул ее между кулаками, нити заиграли в пробивающихся сквозь листву солнечных лучах. Старики учили, что звук рвущейся ткани в тишине леса разносится дальше крика и свиста, но слышат его только те, кто ждет. Чужое ухо примет его за треск сухой ветки или шорох крыльев вспугнутой птицы. Это был древний, уже полузабытый татарский сигнал к началу боя из засады.

Карабек перехватил ткань покрепче, готовясь к резкому движению. Его дыхание стало совсем тихим, почти неслышным. Струги уже остановились. Мурза видел казаков на их бортах. Сейчас. Совсем скоро.

* * *

Глава 15 * * *

…Густой воздух шатра, пропитанный запахом крови и горьких трав, колыхался от порывов степного ветра. Хан Кучум лежал на расшитых подушках, грудь его едва приподнималась в неровном дыхании. Сквозь расстегнутый халат виднелась повязка, уже пропитавшаяся темными пятнами. Пуля застряла где-то глубоко, и татарские лекари лишь разводили руками.

Полог шатра отодвинулся, и вошел Мирзабек-табиб из далекой Бухары. Его ждали. Со страхом или с надеждой — сказать было трудно.

Татарские лекари поспешно отступили в сторону, склонив головы. Один из них попытался было заговорить:

— Почтенный табиб, мы делали все, что могли. Настои из полыни и конского жира, припарки из…

Мирзабек лишь поднял руку, и тот осекся. Бухарец подошел к ложу хана, опустился на колени рядом. Его тонкие и быстрые пальцы осторожно отодвинули повязку. Рана была рваная, с почерневшими краями. Пуля вошла правее сердца, застряв между ребрами.

Кучум застонал, веки его дрогнули. На миг блеснуло сознание, взгляд попытался сфокусироваться на склонившемся над ним человеке.

— Кто… ты? — прохрипел хан. Губы его были сухими и потрескавшимися.

— Я врач. Из Бухары. Эмир прислал меня с посольством, — голос Мирзабека звучал абсолютно ровно и спокойно, без малейшего подобострастия.

Кучум попытался что-то сказать еще, но силы оставили его, и глаза снова закрылись. Мирзабек достал из кожаной сумки у пояса небольшой пузырек из мутного зеленоватого стекла. Жидкость внутри была темной, почти черной, и при движении оставляла маслянистые следы на стенках сосуда.

Татарские лекари переглянулись. Старший, седобородый Ибрагим, которого в ставке считали самым искусным, осторожно приблизился:

— Что это за зелье, уважаемый? Мы никогда не видели…

— Это из земель за Памиром, — коротко ответил Мирзабек, не отрывая взгляда от раненого. — Секрет приготовления знают лишь немногие.

Он осторожно приподнял голову хана, разжал ему челюсти и влил содержимое пузырька. Густая жидкость медленно стекала в горло Кучума. Тот закашлялся, но Мирзабек удерживал его голову, пока все лекарство не было проглочено.

— Это поможет, — произнес бухарец, поднимаясь с колен. В его голосе не было ни обещания, ни угрозы — лишь спокойствие и уверенность.

Он обвел взглядом собравшихся в шатре — трех татарских лекарей, стражника у входа, старую служанку в углу.

— Не тревожьте его до заката. И не давайте больше ничего.

С этими словами Мирзабек покинул шатер так же неспешно, как и вошел. Татарские врачи остались стоять, не решаясь приблизиться к хану. В воздухе повис странный запах — горький, с примесью чего-то металлического.

Дыхание Кучума стало глубже, ровнее. Лицо разгладилось, словно боль отступила. Но вместе с болью, казалось, отступало и что-то еще. Веки его подрагивали, под ними быстро двигались глазные яблоки — хан погружался в сон, но сон этот был не похож на обычное забытье раненого.

В этом сне Кучум шел по бескрайней степи. Трава под ногами была серой, безжизненной. Небо затягивали низкие тучи цвета золы. Он не чувствовал боли в груди, не чувствовал усталости — только странную легкость, словно тело его стало невесомым.

Впереди показалась река. Черная вода текла медленно, без единого всплеска. На берегу стоял старый шаман — Кучум узнал его, это был Байтерек, умерший много зим назад. Шаман указал костлявой рукой на узкий мост из почерневших досок, перекинутый через реку.

— Иди, хан. Твой путь — туда.

Кучум ступил на мост. Доски скрипели под ногами, но держали. С каждым шагом серая степь позади становилась все более призрачной, размытой. А впереди, на другом берегу, сгущалась тьма.

Когда он сошел с моста на противоположный берег, из темноты выступили фигуры. Черные духи — көрмөс, как называли их старики, помнившие древние верования. Их лица были скрыты тенью, но Кучум чувствовал взгляды — холодные, нечеловеческие.

— Теперь ты с нами, — произнес один из них, и его голос прозвучал как шелест сухих листьев, как скрип старого дерева, как последний выдох умирающего.

Кучум хотел ответить, но не смог ничего сказать. Он хотел повернуться, уйти через мост, но ноги словно приросли к черной земле. Духи обступали его все плотнее, и тьма смыкалась вокруг…

В шатре старый Ибрагим склонился над ханом, прислушиваясь к его дыханию. Оно казалось ровным, слишком ровным для человека с пулей в груди. Лицо Кучума оставалось спокойным, почти умиротворенным, но что-то в этом спокойствии пугало старого лекаря больше, чем предсмертная агония.

За пологом шатра садилось солнце, окрашивая степь в рыжие тона.

* * *

Маметкул стоял в тени большого войлочного шатра, прислонившись здоровым плечом к деревянной опоре. Вечерние сумерки окутывали татарскую ставку густым туманом, в котором растворялись очертания юрт и повозок. Костры уже зажглись по всему стану, их неровный свет выхватывал из темноты фигуры воинов, лошадиные морды, блеск оружия. Но взгляд Маметкула был прикован только к одному месту — к богато украшенному шатру, около которого на расшитых коврах сидели двое.

Старый мурза Кутугай, седобородый и хитрый, как степная лиса, неторопливо потягивал кумыс из серебряной чаши. Рядом с ним расположился посол из Бухары — Мир Аслан, тоже не молодой, в богатом халате, расшитом золотыми нитями. Они о чём-то негромко переговаривались, и хотя Маметкул не слышал слов, каждый их жест, каждая улыбка вонзались в него острее стрелы.

Левая рука Маметкула, висевшая на грубой перевязи из конской кожи, пульсировала тупой болью. Рана, полученная в схватке с братом Ишимом, ещё иногда кровоточила сквозь повязки. Он вспомнил, как они оба ворвались в ханский шатер, когда отец лежал без сознания после ранения казачьей пулей. Как схватились за отцовскую печать. Как сверкнула в полумраке шатра сабля Ишима, как брызнула кровь — сначала его собственная, когда лезвие полоснуло по предплечью, а потом братская, когда его клинок нашёл сердце младшего сына хана.

Но что толку? Печать он так и не получил. Хитрый Кутугай будто знал заранее, что будет. Старый лис обвинил Маметкула в братоубийстве и в покушении на власть и вытащил на свет малолетнего Каная — тринадцатилетнего мальчишку, сына от младшей жены Кучума.

— Вот истинный наследник!" — провозгласил тогда Кутугай, — Чистый душой и сердцем! При нём я буду аталыком, наставником и защитником, пока он не возмужает!

Маметкул скрипнул зубами, вспоминая это. Аталык… защитник… Но какой из Кутугая защитник? Он защищает только свою власть, свои богатства, свой выводок сыновей и внуков, которых уже начал расставлять на все важные должности в войске.

А сейчас и Бухара… Маметкул видел, как Мир Аслан передал Кутугаю какой-то свиток с печатями, как старый мурза благосклонно кивал, слушая речи посла. Бухарские купцы всегда имели большое влияние в ханстве. И если теперь Бухара поддержит Кутугая и его марионетку Каная…

Ветер донёс обрывок разговора. «…великий эмир благословляет…» — услышал Маметкул голос посла. Кутугай что-то ответил, и оба негромко засмеялись. Этот смех резанул Маметкула острее ножа. Они смеются! Делят его наследство, его власть, его земли, а он стоит здесь, раненый, униженный, отстранённый от всего!

Маметкул был крупным мужчиной, широким в плечах, как все потомки Чингисхана. Его чёрная окладистая борода, которой он всегда гордился, сейчас казалась ему спутанной и неухоженной — несколько дней он в приступе злобы не подпускал к себе слуг. В тёмных глазах плясали отблески костров, но это были не просто отражения огня — это была ярость, которая жгла его изнутри с того самого момента, как он понял, что проиграл.

Тридцать лет жизни, думал он, глядя на беседующих. Еще ребенком он начал ждать своего часа. Мальчиком учился владеть саблей и луком, юношей водил отряды в набеги, мужчиной командовал сотнями воинов в битвах. Он проливал кровь за это ханство, за эти земли, за власть отца! А теперь какой-то старый интриган и чужеземец решают судьбу Сибири без него!

Костёр возле шатра вспыхнул ярче — кто-то подбросил сухих веток. В этом свете Маметкул ясно увидел лицо Кутугая — морщинистое, но всё ещё крепкое, с острыми глазами и тонкими губами, которые сейчас растягивались в довольной улыбке. Старик поднял чашу, как будто предлагая тост, и Мир Аслан ответил тем же жестом.

— Нет, так не будет! — злобно пробормотал Маметкул.

Его лицо исказилось от злости, на скулах заиграли желваки. Правая рука невольно потянулась к рукояти сабли, но тут же опустилась.

— Оставайся спокоен и не торопись, — сказал себе Маметкул. — Время придет.

* * *

…Карабек готовился рвануть ткань. Еще чуть-чуть, и…

Грохот разорвал тишину раньше, чем его пальцы успели дернуть шелк. С ближайшего струга полыхнуло белым дымом, и тут же воздух наполнился свистом и треском. Картечь врезалась в заросли, сбивая листву, расщепляя ветви, впиваясь в стволы деревьев с глухими ударами.

— Аллах! — вскрикнул кто-то справа, и крик оборвался хрипом.

Карабек инстинктивно прижался к земле. Рядом послышался тяжелый шорох — один из его воинов повалился навзничь, раскинув руки. Кровь толчками выплескивалась из разворованной груди, впитываясь в сухую землю.

Второй залп ударил прежде, чем мурза успел понять, что происходит. Стреляли со всех трех стругов разом. Картечь косила все живое, превращая укрытие в ловушку. Молодой татарин, что лежал в пяти шагах от Карабека, дернулся и захрипел — свинцовая крошка изрешетила ему грудь. Он попробовал подняться на четвереньки, но силы покинули его, и он ткнулся лицом в опавшие листья.

— В лес! Назад! — заорал Карабек, вскакивая на ноги и пригибаясь.

Но его голос потонул в грохоте третьего залпа. Деревья вокруг трещали под ударами картечи. Кора летела во все стороны, обнажая светлую древесину. Старый Мустафа, лучший лучник отряда, схватился за горло и повалился на колени. Между его пальцев хлестала кровь. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались только хрипы и кровавые пузыри.

Уцелевшие татары бросились врассыпную. Кто-то побежал вдоль берега, надеясь укрыться там, но тут же был сражен еще одним залпом.

Карабек видел, как его воины падают один за другим. Молодой Ахмет, которому едва исполнилось семнадцать, пробежал всего несколько саженей, прежде чем картечь настигла его. Он упал, продолжая ползти, оставляя за собой кровавый след, пока не затих окончательно.

С бортов стругов уже спрыгивали казаки. Они шли цепью, держа пищали наготове. Шли добивать раненых. Спокойно и без жалости.

— В лес! — крикнул кто-то из татар оставшимся в живых.

Их оставалось уже не больше двух десятков. Они бежали, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь кустарник. Ветви хлестали по лицам, цеплялись за одежду. Сзади слышались выстрелы и крики преследователей.

Вдруг впереди между деревьями мелькнули фигуры. Это были казаки — другой отряд, зашедший с тыла. Они стояли за деревьями плотной цепью, перекрывая путь к отступлению, с поднятыми пищалями.

— Огонь! — раздалась команда.

Залп с двух сторон превратил остатки отряда в кровавое месиво. Татары падали, сраженные перекрестным огнем. Некоторые пытались укрыться за деревьями, но казаки методично обходили их, расстреливая в упор.

Карабек прислонился спиной к толстому дубу, тяжело дыша. В левом плече горела рана от картечи, кровь пропитала кафтан. Он выхватил саблю, надеясь убить хотя бы кого-нибудь из врагов.

Казак в кольчуге вышел из-за дерева прямо перед мурзой. Карабек бросился вперед, но грянул выстрел, и наступила темнота.

Тело мурзы повалилось на опавшую листву рядом с красным лоскутом бухарской ткани, который так и не успел разорвать. Шелковистая материя трепетала на легком ветру, постепенно пропитываясь кровью.

Бой — если это можно было назвать боем — закончился. Из полусотни татар не уцелел никто. Казаки методично проверяли тела, добивая тех, кто еще подавал признаки жизни.

В перелеске воцарилась тишина, нарушаемая только карканьем воронов, уже слетавшихся на запах крови.

* * *

Я шел по берегу,

Чуть позади следовали Матвей Мещеряк, Иван Кольцо и Прохор Лиходеев.

— Там они все, — сказал я, показывая на лес. — Ждали. Думали, что мы у них в руках.

Полсотни татар таились среди кустов и мелколесья, ожидая, когда мы высадимся и начнем работать. Идеальный момент для резни. Но не получилось, и теперь лес пропитался их кровью. Мы ударили со стругов, а перед этим тихо и осторожно подвели свои отряды в тыл.

— Вот он, наш спаситель, — добавил я. — Митя со своей трубой. Если б не он… Расслабились мы. Думали, что все большие отряды татар ушли. И было на то похоже, никто их давно не видел. Ни наши, ни остяки, ни вогулы. А они затаились и ждали. И если бы не Митя…

Я показал на молодого казака, сейчас бродившего по берегу.

Парень с недавних пор буквально прилип к мастерской, наблюдая, как я шлифую линзы, используя самодельные приспособления и абразивы. Сначала я пытался отправить его прочь — работа требовала сосредоточенности, а постоянные вопросы отвлекали. Но упорство победило мое сопротивление, я начал учить, а Митька оказался очень смекалистым и схватывал все на лету.

Митя увлекся линзами настолько, что не описать словами. Сутками не выходил из мастерской, и безумное упорство дало свои плоды — он сделал подзорную трубу длинной в два локтя и с увеличением раз в двадцать. Я и не думал, что такое возможно.

А потом он спас всех нас — разглядел в лесу спрятавшихся татарских разведчиков. Сквозь обычную подзорную трубу, а тем более невооруженным глазом, это было сделать невозможно.

— Одна такая труба стоит десятка лазутчиков, — задумчиво сказал Ермак.

— Больше, — хмыкнул Мещеряк. — Даже сто человек не увидят того, что разглядит один через эти стеклышки.

Митя ходил довольный до умопомрачения. Пытался выглядеть серьезным, но получалось у него это не особо. Ну и пусть! Скромность не всегда украшает, а сегодня он заслужил право ходить с задранным носом — как ни крути, именно его увлечение линзами спасло весь наш отряд. И меня в том числе.

Теперь над ним уже никто не смеется.

— Давай его в разведчики к тебе отправим, — предложил Прохору Ермак. — Он со своей трубой увидит все, что только есть.

— Давай, — обрадовался Прохор. — Конечно, давай. Нам такие люди нужны!

— Эээ, — не согласился я. — Пусть он будет у тебя, но пока ему хочется возиться со стеклами — надо, чтоб он ими и занимался. Пусть вторую такую же сделает, если сумеет. Две — это всегда лучше, чем одна! А обращаться с трубой пусть кого-нибудь из разведчиков научит. Там всего-то и надо — не разбить ее! Наука нехитрая.

— Можно и так, — развел руками Прохор. — Я согласен. Если десяток таких труб у нас будет, то со стен запросто вражеских лазутчиков разглядим. И пусть только попробует кто-нибудь ее уронить! Я того сам уроню! Головой об сосну, чтоб поумнел. Два раза, а то у моих лбы прочные.

Засмеялись все, кроме Ермака.

Атаман, несмотря на невероятную удачу, выглядел спокойным и даже каким-то печальным. Шел, разговаривал с нами, но думал будто о чем-то другом.

— Что с тобой, Ермак Тимофеевич? — спросил я. — Что за тоска?

Он только махнул рукой.

— Сон я видел. Странный. Будто явь, а не сон. Видел я Кучума, идущего к какой-то реке с черной водой. Лицо бледное, будто всю кровь он потерял. Заметил он меня, оскалился-улыбнулся. А потом сказал:

— Я ухожу, но скоро вернусь за тобой.

Глава 16

Холодный ветер гнал по степи колючую пыль, словно сама земля оплакивала своего владыку. В центре огромного лагеря возвышался шатер из белого войлока — последнее пристанище хана Кучума. Казачья пуля, выпущенная из пищали при штурме Кашлыка, пробила грудь великого правителя Сибирского юрта, и рана оказалась смертельной.

Рана — а не лекарство таинственного бухарского врача, сразу после смерти уехавшего обратно. Во всяком случае, безопаснее считать, что рана. Лучше не ссориться сейчас с Бухарой и с ее ставленниками. После пули в груди все равно не выживают.

Вокруг ханского шатра собрались тысячи воинов. Они стояли молча, опустив головы. Ближе всех к шатру расположились мурзы и беки в богатых халатах, подбитых мехом. Среди них выделялся мурза Кутугай — старик с седеющей бородой и хитрым прищуром глаз. Он стоял рядом с тринадцатилетним Канаем, младшим сыном Кучума, положив тяжелую руку на плечо мальчика.

Канай дрожал — то ли от холода, то ли от страха перед грузом внезапно свалившейся на него ответственности. Худощавый подросток в слишком большом для него парадном халате выглядел потерянным среди суровых воинов. Его детское лицо было бледным, а в глазах стояли невыпролитые слезы. Кутугай время от времени сжимал плечо мальчика, напоминая о необходимости держаться достойно перед войском.

В стороне, окруженный лишь несколькими верными нукерами, стоял Маметкул — старший сын Кучума. Его лицо было мрачнее тучи. Он каждый день проклинал себя за несдержанность, которая привела к драке за наследие и к гибели его брата Ишима. Этим и воспользовался опытный в интригах Кутугай, отстранив его от престола с помощью совета мурз и передав формальное правление малолетнему Канаю.

Маметкул сжимал рукоять сабли так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он видел, как Кутугай нашептывает что-то Канаю, как другие мурзы почтительно склоняют головы перед новым аталыком. Маметкул прекрасно понимал — власть ушла в руки хитрого и умного Кутугая. Мальчишка Канай — лишь марионетка. И таким он останется, даже когда повзрослеет. Маметкул вспоминал себя в тринадцать лет — уже тогда он был настоящим воином, почти ни в чем не уступавшим взрослым мужчинам. А Канай… Наверное, слишком многое в его воспитании доверили женщинам.

А может, это и к лучшему. Сдаваться Маметкул не собирался. Канай слаб, безволен и будет таким всегда — что ж, пусть так. Одним врагом меньше. Может, он даже избежит судьбы Ишима. Немыслимо представить, чтобы Канай, даже когда станет взрослым, выхватил саблю, когда к нему в шатер зайдет он, Маметкул, и скажет, что тот больше не хан.

Из шатра вышел старый мулла Абдул-Латиф в белой чалме и длинном халате. Его борода была седа как снег, а глаза красны от бессонных ночей, проведенных в молитвах над умирающим ханом. Он поднял руки к небу и начал читать заупокойную молитву. Его дрожащий голос разносился над притихшим лагерем:

— Инна лиллахи ва инна илайхи раджиун… Воистину, мы принадлежим Аллаху и к Нему мы вернемся…

Тысячи воинов опустились на колени. Канай тоже попытался встать на колени, но Кутугай удержал его, прошептав:

— Хан не преклоняет колен. Ты теперь хан, помни об этом.

Мальчик выпрямился, стараясь казаться выше и старше. Кутугай удовлетворенно кивнул — парень понятливый и послушный.

Четверо дюжих воинов вынесли из шатра носилки, покрытые богатым ковром. Под ковром угадывались очертания тела, завернутого в белый саван по мусульманскому обычаю. Кучум был силен даже в старости — его могучее тело требовало усилий четверых мужчин.

Процессия двинулась к месту погребения. Впереди шел мулла, за ним несли тело, следом шествовал Канай в сопровождении Кутугая, далее — мурзы и беки, и наконец — простые воины. Маметкулу пришлось идти в общей толпе знати, что для него стало дополнительным унижением.

Могила была выкопана на вершине небольшого холма с видом на восток — туда, где за сотни верст лежал потерянный Искер. Яма была глубокой, стены укреплены досками. По степному обычаю, рядом с могилой держали оседланного коня Кучума — вороного жеребца с белой звездой во лбу. Конь беспокойно фыркал и бил копытом, словно чувствуя, что его ждет.

Тело опустили в могилу. Мулла продолжал читать молитвы, его голос то возвышался, то падал до шепота. Канай стоял у края могилы, и Кутугай подтолкнул его вперед:

— Скажи слово, хан. Войско ждет.

Канай сглотнул, его голос сорвался, когда он начал говорить:

— Отец мой, великий Кучум-хан… — мальчик запнулся, не зная, что произнести дальше.

Кутугай знал, что мальчик ничего не скажет. Он мог бы подготовить его к тому, что надо произнести речь, но не стал этого делать. Похороны Кучума должны еще раз показать, кто здесь главный.

Поэтому мурза громко и четко произнес, обращаясь ко всем собравшимся:

— Великий Кучум-хан пал в битве за землю предков! Его дух будет вечно охранять степи Сибири! Но живые должны думать о живых. По воле Аллаха и решению совета мурз, ханом Сибирского юрта является Канай, сын Кучума. Я, мурза Кутугай, клянусь быть его аталыком и защищать его, пока он не достигнет совершеннолетия!

— Канай-хан! Канай-хан! — закричали воины, ударяя оружием о щиты.

Но крики были не такими громкими и воодушевленными, как когда-то при Кучуме. Многие воины украдкой поглядывали на Маметкула, который стоял как каменное изваяние.

Внезапно Маметкул шагнул вперед. Все затаили дыхание. Кутугай снова положил руку на саблю, его нукеры напряглись. Но Маметкул лишь подошел к могиле, достал из-за пояса кинжал — личное оружие отца, подаренное ему много лет назад, — и бросил его в могилу.

— Прощай, отец, — сказал он громко.

Затем он развернулся и, не глядя ни на Каная, ни на Кутугая, направился к своему шатру. За ним последовали его немногочисленные сторонники.

Кутугай удовлетворенно выдохнул. Главная опасность миновала — Маметкул не стал оспаривать решение совета прямо сейчас. Но мурза прекрасно понимал, что это лишь временное затишье. Маметкул был сыном своего отца — гордым, упрямым и жестоким. Он не смирится с потерей власти.

Начали засыпать могилу. Земля глухо стучала о саван. Канай вздрогнул от этого звука. Кутугай наклонился к нему и прошептал:

— Не показывай слабости. Ты хан. Запомни это.

Когда могилу засыпали полностью, над ней возник высокий курган. Затем подвели вороного коня Кучума. Животное заржало и попятилось, но крепкие руки держали его. Мулла прочитал короткую молитву, и воин одним точным ударом перерезал коню горло. Кровь брызнула на снег, окрасив его в алый цвет. Коня повалили рядом с курганом — он составит компанию своему хозяину в загробном мире.

После этого начался поминальный пир. В больших котлах варилась конина, баранина, готовился плов. Кумыс лился рекой. Но веселья не было — все понимали, что со смертью Кучума заканчивается целая эпоха. Сибирское ханство потеряло свою столицу, своего сильного правителя, и теперь его ждали смутные времена.

Канай сидел в ханском шатре на месте отца. Богатая шуба лежала на его плечах, но мальчик все равно дрожал. Перед ним стояла чаша с кумысом, но он не притрагивался к ней. Кутугай сидел по правую руку от него.

— Ты должен поесть, хан, — сказал Кутугай. — Воины смотрят на тебя.

— Я не голоден, — прошептал Канай.

— Голоден ты или нет — не важно. Важно показать силу. Ешь.

Канай послушно взял кусок мяса и начал жевать. Мясо было жестким и застревало в горле, но он заставлял себя глотать.

Несколько мурз по очереди обращались к Канаю с вопросами, но на все отвечал Кутугай, лишь иногда спрашивая Каная для видимости.

…Ночью, когда пир закончился и лагерь погрузился в тревожный сон, Маметкул сидел в своем шатре с несколькими верными людьми. Среди них был и старый воин Айрат, служивший еще отцу Кучума.

— Это позор, — сказал Айрат, сплевывая в огонь. — Мальчишка на троне, а за него обо всем говорит Кутугай. Твой отец поднялся бы из в могилы, если б узнал.

— Отец сам во всем виноват, — мрачно ответил Маметкул. — Он слишком долго медлил с выбором наследника. И теперь Сибирское ханство погибнет. Канай — слабак, Кутугай — властолюбец, который думает только о себе. Они не смогут вернуть Искер. Скорее всего, теперь всем будет заправлять Бухара.

— Что ты будешь делать? — спросил другой нукер.

Маметкул долго молчал, глядя на огонь. Пламя отражалось в его темных глазах, делая их похожими на глаза волка.

— Подождем, — наконец сказал он. — Кутугай силен сейчас, но такая власть непрочна. Придет время, и я заберу то, что принадлежит мне по праву. А пока… пусть думают, что я смирился.

В это же время в ханском шатре Канай лежал на отцовском ложе, укрывшись шубами, но сон не шел к нему. Мальчик думал об отце — суровом, но справедливом, о брате Ишиме, которого убил Маметкул, о том, что теперь он, тринадцатилетний мальчик, должен править огромной ордой в самое тяжелое для нее время.

Кутугай не спал тоже. Он сидел у входа в шатер, размышляя о будущем. Власть фактически была в его руках, но удержать ее будет непросто. Маметкул не смирится, другие мурзы тоже захотят своей доли влияния. А казаки в Кашлыке с каждым днем укрепляются. Нужно было действовать осторожно и хитро, натравливая врагов друг на друга.

* * *

Медный колокол над воротами Кашлыка загудел тревожно и протяжно. Его гулкий голос покатился над крепостными стенами, над кривыми улочками посада, над приземистыми избами и юртами. Люди бросали работу, выходили из домов, спешили к площадке перед острогом — внутренней крепостью, где обычно объявляли важные вести.

Казаки шли размашистым шагом, позвякивая саблями, другие семенили настороженно, держась кучками. Все переглядывались тревожно — что стряслось? Неужто татары снова идут на приступ? Или случилось что-то еще хуже?

— Чего звонят-то? — спрашивал седобородый казак у товарища.

— А бес его ведает. Может, царь решил подмогу прислать?

— Ага, подмога… Если б хотел, давно бы отправил.

Толпа густела, гудела встревоженными голосами. Вогулы и остяки жались у края площади. Татары, которым дозволено было жить в городе, стояли отдельной группой, хмуро поглядывая на собравшихся.

Наконец из ворот острога вышел сам Ермак. Высокий, в собольей шапке и богатом кафтане, подбитом мехом. Обычно он одевался проще. За ним следовали сотники и другие руководители отряда. Атаман остановился на возвышении, окинул взглядом притихшую толпу. Молчал долго, словно подбирая слова. Лицо его было строго и торжественно.

— Православные! — начал он громко, чтобы слышали даже стоявшие у самых дальних изб. — И все живущие в граде Сибире! Объявляю вам весть великую. Хан Кучум, бусурманский государь…

Он сделал паузу. Толпа замерла.

— … мертв. Помер от ран, полученных при последнем приступе к нашим стенам.

Мгновение стояла тишина. Потом кто-то из казаков крикнул:

— Слава Богу! Издох нечестивый!

И тут площадь взорвалась криками. Казаки кидали вверх шапки, обнимались, крестились размашисто. Сколько людей погибло из-за татарского хана, но справедливость в конце концов восторжествовала.

— Божья воля свершилась! — кричали одни. — Святой Никола-угодник нам подсобил! — вторили другие.

Немногочисленные стрельцы били в бердыши древками о землю — так издавна выражали радость служилые люди. Бабы всплёскивали руками, причитали радостно:

— Батюшки светы! Неужто война кончится?

Остяки и вогулы переговаривались на своих языках, кивали одобрительно — они давно уже перешли под руку Ермака и платили ясак русским вместо Кучума. Они тоже надеялись, что со смертью хана настанет мир на этой многострадальной земле.

Но не все ликовали. Несколько старых казаков стояли в стороне, хмуря седые брови. Один из них, Семён по прозвищу Косой, покачал головой.

— Рано радуетесь, православные. У Кучума сыновья остались, племянники. Да и мурзы татарские меж собой грызться начнут за власть.

Рядом стоявший Фрол подхватил:

— Верно говоришь. Теперь каждый царевич себя ханом объявит. Того и гляди, друг на друга пойдут, а мы меж ними окажемся.

Многие понимали — смерть Кучума не конец войны, а может, только начало новой смуты. Пока был живой хан, хоть и свергнутый, татары имели единого вождя. Теперь же Сибирское ханство могло распасться на уделы, и воевать придётся с каждым князьком отдельно. Хотя такая война, может, будет и проще.

У городских татар в глазах читалась растерянность — что теперь будет с их родами, с их землями? Не начнётся ли теперь большая резня между родами, и не втянутся ли в неё их родственники?

Ермак поднял руку, призывая к тишине.

— Завтра отслужим молебен в часовне! А пока — по домам расходитесь, да без лишнего шума. Дозоры — глаз не смыкать! Ворота крепче запирать! Война не кончена, покуда последний враг не захочет жить в мире!

Люди начали медленно расходиться. Радостные возгласы ещё звучали, но уже тише. Многие шли задумчивые, переговариваясь вполголоса. Что принесёт завтрашний день? Покорятся ли татарские князья? Соберут новое войско или передерутся между собой за престол?

Семён Косой сплюнул на землю.

— Эх, братцы… Змею-то мы голову отрубили. Но у змея-то, может, голов поболе на шее вырастет…

* * *

…Ранним утром в ставку вошел человек, закутанный в потрепанный халат. Пыль степных дорог въелась в складки его одежды, лицо обветрено до черноты. Стражи у входа узнали его — Карабай, один из лазутчиков покойного хана. Мурза Кутугай принял его в своей юрте, отослав всех слуг. Только двое нукеров остались у входа, повернувшись спинами к разговаривающим.

Карабай опустился на колени, приложил правую руку к сердцу. Кутугай кивнул, разрешая говорить. Лазутчик выпрямился, но остался на коленях — новый правитель еще не утвердился настолько прочно, чтобы пренебрегать церемониями.

— Господин, казаки нашли то, что нужно для пороха на Тоболе, — начал Карабай хриплым от дорожной пыли голосом — Теперь у них будет свой порох, много пороха. Они будут стрелять из пушек, не останавливаясь.

Кутугай поморщился. Эта новость была очень плохой. Просто хуже некуда. И как теперь штурмовать Кашлык?

— Продолжай, — коротко приказал мурза.

— Они начали строить город-крепость на слиянии Иртыша и Тобола. Место выбрано умно — высокий берег, хороший обзор, вода с двух сторон. Называют его Тобольск, — Карабай сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я своими глазами видел, как тащат лес, как копают землю. Стены будут выше и толще, чем в Кашлыке. На углах — башни для пушек.

— А что говорят вогулы? Это было их священное место, я помню.

— Ермак смог договориться с ними. Он умен, господин. Он не грабит, как делали наши сборщики ясака. Он торгует и одаривает. У него есть соль — целые мешки привезли. Есть стеклянные бусы, железные ножи. Женщины вогульские ходят теперь в его украшениях, мужчины хвалятся блестящими русскими топорами.

Карабай замолчал, опустив глаза. Кутугай понимал, о чем не договаривает лазутчик. Местные племена, которые веками платили дань Сибирскому ханству из страха, теперь окончательно видели альтернативу. Русские предлагали не только товары, но и защиту. От кого защиту? От татар, конечно. Ермак разрешил им жить так, как они хотят, а сам неспеша и тихо переманивает к себе их людей и укрепляет власть.

— Что еще? — Кутугай старался говорить спокойно, хотя внутри все кипело от разочарования и злости.

— Ермак принимает всех, кто приходит с миром. Его люди берут в жены местных женщин — не насильно, как наши воины, а с выкупом и свадьбой. Один казачий сотник женился на знатной шаманке остяков.

— Хитер проклятый урус, — процедил Кутугай сквозь зубы.

— Многие бедняки из окрестных улусов перебираются в Кашлык. Говорят, что под защитой русских пищалей жить спокойнее, чем в степи, где каждый день можно ждать набега.

Карабай поднял глаза на мурзу:

— Господин, я видел их новые укрепления в Тобольске. Это будет не Кашлык, который можно было взять внезапным ударом. Это будет настоящая крепость.

— Довольно! — резко оборвал его Кутугай. — Ты можешь идти. Отдохни, поешь. Потом получишь награду за службу.

Карабай поклонился и вышел из юрты, оставив мурзу наедине с невеселыми мыслями.

Кутугай встал, прошелся по юрте. Под ногами хрустел песок, нанесенный ветром через щели. Власть, доставшаяся ему после смерти Кучума, была хрупкой, как первый лед на реке. Формально он был регентом при малолетнем Канае, сыне покойного хана. Но все понимали — настоящая власть в его руках. И теперь эта власть под угрозой.

Мурза взял кувшин с кумысом, налил, сделал несколько глотков. Кислый напиток обжег горло, но не принес ясности мыслям. Проблема была не только в русских. Проблема была в его собственных людях.

Если он не будет бороться с казаками, его сочтут слабым. Уже сейчас шептались по юртам — мол, Кутугай побоится Ермака, он не Кучум. Даже те мурзы, которые сами не хотели воевать, использовали это как повод для интриг. Вчера только Али-бек, владелец тысячи юрт, как донесли, говорил, что настоящему вождю татар не пристало прятаться в степях, когда враг стоит на исконных землях.

Но как воевать? Момент упущен. Упустил его, правда, сам Кучум, но кто теперь об этом вспоминает? Когда казаки только пришли, можно было задавить их числом. Потом они взяли Кашлык. Теперь же… Теперь у них будет неприступная крепость, порох, пушки с запасом пороха. Теперь они не зависят от обозов из Руси.

Мурза вспомнил последнюю попытку взять Кашлык. Сколько воинов полегло под казачьим огнем…

И это был Кашлык — старая крепость с непрочными стенами. Что же будет с Тобольском, который строят по всем правилам военного искусства? Не подойти с таранами и осадными башнями — казачьи пушки разнесут их на щепки еще за полверсты. И не взять измором — у осаждающего татарского войска продовольствие быстрей кончится.

Кутугай снова сделал глоток кумыса. В голове начал формироваться план. Если нельзя победить силой, нужно искать другие пути. И такой путь был — Бухара.

Он признал старшинство эмира над Сибирским ханством. Это было унизительно, но необходимо. Бухарцы имели настоящую армию — с пушками, с обученными янычарами, с инженерами, знающими осадное дело. Если эмир все-таки поможет…

Мурза усмехнулся. Бухарцы не станут помогать просто так. Им нужны торговые пути, нужна дань, нужны меха. Придется платить, и платить дорого. Но есть у него и козырь в рукаве.

Через сибирские земли пойдут караванные тропы из Бухары в Сибирь. Богатые караваны с шелками, пряностями, драгоценными камнями. А назад — с мехами. Если намекнуть бухарскому эмиру, что без помощи эти караваны могут стать добычей казаков… Более того, можно даже подсказать Ермаку, какими путями пойдут купцы. Пусть казаки нападут на один-два каравана. Тогда бухарцы сами захотят разделаться с русскими.

Кутугай прошелся по юрте еще раз. План рискованный, но другого выхода он не видел. Нужно удержать власть, а для этого — показать силу. Пусть не свою, но силу своих союзников. А там, глядишь, можно будет натравить бухарцев и русских друг на друга, а самому остаться в стороне.

Мурза подошел к выходу из юрты, отодвинул полог. Степь расстилалась до самого горизонта, выжженная летним солнцем. Где-то там, на севере, казаки возводили свой город. Строили будущее, в котором не будет места для власти степных ханов.

Кутугай стиснул кулаки. Нет, он не сдастся. Пусть не прямо, пусть через интриги и чужие руки, но он будет бороться. Иначе его имя сотрут из памяти, как стерли имена многих мурз, покорившихся чужеземцам.

Вернувшись в юрту, он позвал писца. Нужно составить послание в Бухару. Очень деликатное, в котором между строк читалась бы угроза караванной торговле. И одновременно — подготовить своих лазутчиков. Если план не сработает, нужно будет вовремя донести казакам о маршрутах бухарских купцов. Пусть Ермак думает, что это его удача. Пусть не знает, чья рука направляет события.

Кутугай снова сел на ковер, скрестив ноги. Власть — это не только сила, это умение использовать чужую силу в своих целях. Кучум этого не понял, потому и погиб. Но Кутугай умнее. Он выживет в этой игре, даже если для этого придется стравить между собой всех — русских, бухарцев, остяков и вогулов, небеса и подземный мир.

Писец вошел в юрту, неся письменные принадлежности. Кутугай начал диктовать, тщательно подбирая слова. Каждая фраза должна иметь двойной смысл, каждый намек — бить точно в цель. Это его война. Война не мечей, но умов. И в этой войне у него очень хорошие шансы на победу.

* * *

Я шел вдоль северной стены тобольского острога, проводя ладонью по гладко отесанным бревнам лиственницы. Смола еще местами выступала янтарными каплями, источая терпкий запах свежей древесины. Месяц работы — и вот она, маленькая крепость на стрелке между Иртышом и Тоболом. Я остановился, оглядывая результат наших трудов, и не мог сдержать довольной улыбки.

Стены поднимались на добрых три сажени в высоту — шесть метров крепкой сибирской лиственницы, слегка заостренной сверху. Я помнил, как мы валили эти деревья в тайге, как волокли их к месту стройки, как вкапывали в землю.

Я дошел до башни и поднялся по лестнице наверх. Девять метров высоты — отсюда вся округа как на ладони. В каждой башне мы установили по паре пушек. Железные жерла поблескивали в лучах осеннего солнца, направленные в разные стороны для кругового обстрела.

С высоты башни весь острог был виден как на ладони — правильный квадрат со стороной в полторы сотни метров. Шестьсот метров периметра крепких стен, четыре мощные башни по углам, выступающие вперед для флангового огня. В Кашлыке было все гораздо проще, примитивнее и не так надежно. А здесь все по уму, по правилам фортификации.

Внутри острога кипела жизнь. Дымили трубы кузниц. Рядом располагалась плотницкая мастерская. Дальше тянулись склады — длинные приземистые срубы с толстыми стенами и маленькими окошками под самой крышей. В них хранились наши запасы пороха, свинца, продовольствия. Отдельно стояли соляные амбары.

Жилые избы теснились в восточной части острога, поближе к реке.

Я спустился с башни и направился к воротам. Массивные створки из трех слоев толстых досок, скрепленных железными полосами крест-накрест. Петли я ковал сам — каждая весом в два пуда, из лучшего железа, что удалось выплавить. Обычные петли с трудом бы выдержали вес таких ворот, а эти будут служить десятилетиями.

Нас тут семьдесят человек гарнизона — вроде и немало для такого острога. Каждый казак стоил десятков врагов, находясь за крепкими стенами. Но если татары соберут действительно большое войско, как в прошлом году… Четыреста человек у Ермака на два поселения — это очень мало. В Кашлыке осталось триста с лишним, здесь семьдесят. Силы распылены.

Я подошел к пороховому погребу — особо укрепленному срубу с двойными стенами, засыпанными землей. Порох — наше главное преимущество, его надо охранять, хотя и он не всесилен.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены острога в золотистый цвет. Я поднялся на стену по лестнице и встал на боевой площадке, глядя на слияние двух огромных сибирских рек. Здесь, на этом месте, вырастет большой город — я знал это точно. Торговый путь из Руси в Азию, административный центр всей Сибири. Но пока — только маленький острог, наш форпост в бескрайней тайге.

Снизу донесся запах еды — в пекарне готовили ужин для гарнизона. Жизнь в остроге входила в свою колею, обретала ритм и порядок.

Я еще раз окинул взглядом наше творение. Хорошая работа. Прочная маленькая крепость, которую так просто теперь не возьмешь. Правильные стены, мощные башни, надежные ворота. Есть запасы, есть мастерские, есть порох и пушки. Если татары придут небольшим отрядом — отобьемся вообще без потерь. А потом, даст Бог, укрепимся еще больше.

Глава 17

Абдулла-хан II медленно расхаживал по своему приемному залу в бухарском дворце, его мягкие сафьяновые туфли беззвучно ступали по узорчатым коврам из Герата. Помещение, которое называли «диван-хана», представляло собой просторную комнату с высокими сводчатыми потолками, украшенными изразцами бирюзового и золотого цветов. Через решетчатые окна проникал мягкий утренний свет, создавая причудливые тени на полу.

Эмир остановился у низкого резного столика из орехового дерева, на котором лежали два свитка, запечатанные воском. Он взял первое письмо, сломал печать и развернул послание от Мир Аслана, своего посла в Сибирь. Глаза эмира быстро пробегали по строкам, написанным четким арабским почерком.

«Великому эмиру Бухары, повелителю правоверных, да продлит Аллах его дни, — начиналось письмо. — Спешу сообщить вашему величеству о событиях великой важности. Хан Кучум, правитель Сибирского юрта, после лечения нашим уважаемым доктором, скончался от ран, полученных в битве с казаками. На престол возведен его малолетний сын Канай, которому едва исполнилось тринадцать лет. Но правителем стал мурза Кутугай, объявивший себя наставником при молодом хане».

Абдулла-хан улыбнулся, продолжая читать. Мир Аслан написал, что Кутугай признал власть эмира Бухары над ним. «Но будьте осторожны с этим человеком, о мудрейший из правителей, — предупреждал посол. — Кутугай обладает острым умом и змеиной хитростью. Он говорит одно, думает другое, а делает третье. Его преданность продлится ровно столько, сколько ему будет выгодно».

Эмир отложил первое письмо и взял второе. Печать на нем была незнакомой — изображение волчьей головы с оскаленной пастью. Развернув свиток, он увидел размашистый почерк самого Кутугая.

«Великому и могущественному эмиру Абдулле-хану, защитнику веры и покровителю всех мусульман, — писал новый регент Сибири. — Я прошу о помощи в час великой нужды. Проклятый гяур Ермак со своими казаками опустошает наши земли. У нас нет пушек и пороха, чтобы дать ему достойный отпор. Знатные мурзы смотрят на меня косо, видя мою слабость. Среди них зреет заговор — они хотят посадить на трон другого, того, кто откажется от союза с Бухарой и попытается искать поддержки у ногайцев или даже у московского царя. Только ваша помощь, о светлейший, может укрепить мое положение и сохранить Сибирь в истинной вере».

Абдулла-хан несколько раз перечитал оба письма, затем подошел к окну и долго смотрел на минареты Бухары, возвышавшиеся над городом. Его мысли работали быстро, просчитывая варианты. Сибирь с ее пушниной была слишком важна, чтобы упустить контроль над ней. Но полагаться только на Кутугая было опасно — Мир Аслан прав в своих предостережениях.

Эмир хлопнул в ладоши. В зал тут же вошел слуга в белом халате.

— Позови ко мне сардара Амира Кутлуг-Мирзу, — приказал Абдулла-хан. — Немедленно.

Слуга поклонился до земли и исчез. Не прошло и четверти часа, как в диван-хану вошел высокий воин в синем халате. Амир Кутлуг-Мирза, один из лучших военачальников эмира, опустился на одно колено.

— Встань и читай, — Абдулла-хан протянул ему оба письма.

Сардар внимательно изучил послания, его выветренное лицо оставалось непроницаемым. Когда он закончил, эмир заговорил, медленно расхаживая по залу:

— Ситуация в Сибири требует нашего немедленного вмешательства, но не прямого, а более тонкого. Я не доверяю Кутугаю полностью, но и терять его не хочу. Нам нужен надежный плацдарм для контроля над теми землями.

Абдулла-хан развернул на столике карту и указал на извилистую линию Иртыша.

— Мы построим город. Здесь, на Иртыше, достаточно близко к Искеру, чтобы контролировать столицу Сибирского ханства, но достаточно далеко, чтобы иметь независимость действий. Это будет не просто крепость, а настоящий город-твердыня, способный выдержать осаду не только жалкой сотни казаков Ермака, но и целой армии, если московский царь решит послать сюда свои полки.

Сардар внимательно слушал, его глаза загорелись пониманием замысла.

— Город станет нашим кулаком в Сибири, — продолжал эмир. — Через него мы будем снабжать Кутугая оружием и держать его в наших руках. Если он попытается предать нас — город станет базой для возведения на трон другого, более покладистого правителя. Там разместится наш гарнизон, склады с оружием и порохом, мастерские.

— Мудрость вашего величества не знает границ, — произнес Амир Кутлуг-Мирза. — Такой город действительно даст нам контроль над всей Сибирью. Но его строительство потребует огромных средств и многих людей.

— Средства найдутся, — отмахнулся Абдулла-хан. — Сибирские меха окупят все затраты сторицей. Твоя задача — найти подходящее место для города. Оно должно быть на высоком берегу, чтобы вода не грозила стенам, с доступом к лесу для строительства и дровам для обогрева. Рядом должны быть пастбища для лошадей и плодородные земли для прокорма гарнизона.

Эмир вернулся к столику и взял чистый лист бумаги.

— Также ты должен определить, сколько потребуется строителей, воинов для охраны, пушек для вооружения стен. Продумай систему укреплений — бастионы, рвы, палисады. Город должен стать неприступным даже для европейского военного искусства.

— А что прикажете делать с просьбой Кутугая? — спросил сардар.

Абдулла-хан задумался на мгновение.

— Пошлем ему помощь, но не слишком большую. Пусть караван везет двадцать пушек — достаточно, чтобы он мог драться с Ермаком, но недостаточно, чтобы почувствовать себя независимым. К каравану приставь триста всадников из туркмен — они привычны к степной войне и будут полезны против казаков. Но главное — эти воины будут нашими глазами и ушами при дворе Кутугая.

— Будет исполнено, о великий хан, — Амир Кутлуг-Мирза низко поклонился.

— Действуй быстро, — добавил эмир. — Весна — лучшее время для начала строительства. К осени я хочу видеть хотя бы основные укрепления готовыми.

Сардар еще раз поклонился и направился к выходу. У самой двери Абдулла-хан окликнул его:

— И еще, Амир. Человека для управления новым городом я выберу сам. Это должен быть кто-то абсолютно преданный, умный и жесткий. Кто-то, кто сможет вести двойную игру — улыбаться Кутугаю и одновременно готовить ему замену, если тот начнет свою игру.

— Понимаю, о великий хан.

Когда тяжелая дверь закрылась за сардаром, Абдулла-хан вернулся к окну. Солнце поднималось все выше, заливая золотым светом купола и минареты Бухары. Эмир позволил себе легкую улыбку. Шахматная партия за Сибирь только начиналась, и он намеревался сделать ход, который изменит расстановку сил на всем пространстве от Урала до Алтая.

* * *

…Я стоял на высоком берегу, где Тобол впадал в Иртыш, и смотрел на деревянный острог, который мы возвели за месяц каторжного труда. Бревна еще пахли свежей смолой, но я знал — это только начало. Острог был крохотной крепостью, способной вместить от силы несколько сот человек. А нужен город. Настоящий город-крепость, который станет опорой русской власти в Сибири.

Я в очередной раз прикинул в уме масштабы работ и в очередной раз невольно поморщился. Периметр стен должен быть хотя бы версты полторы, чтобы внутри поместились не только жилые дома, но и склады, мастерские, церковь, колодцы, а потом и новые жители. Высота стен — не меньше трех сажен, толщина… тут я задумался. Обычные бревенчатые стены, какие мы ставили в Кашлыке, не годились. Да, против стрел и даже пищалей они держались, но я прекрасно понимал — пушки у наших противников появятся. Может, не завтра, может, через год или два, но появятся обязательно. Бухарские купцы везут через степи все, что приносит прибыль, а где торговля — там и оружие. И это в лучшем случае. А в худшем — вмешается могущественная Бухара.

Башни я планировал делать особенными — из бетона, армированного железными прутьями. Знание о римском бетоне у меня было, известь мы уже научились жечь из местного камня, песка на речных берегах хватало. С железом тоже проблемы отсутствовали. Но они были в другом — даже для четырех угловых башен и двух надвратных потребуется столько работы, что наши казаки надорвутся.

Я прошелся вдоль размеченной линии будущих стен, прикидывая объемы. Если делать обычный тын из заостренных бревен, как в остроге, то это быстро, но ненадежно. Любая серьезная осада — и стены падут.

Вариант с земляной насыпью перед деревянной стеной я, хорошенько поразмыслив, отмел. Да, насыпь примет на себя ядра, но у нее слишком много недостатков. Во-первых, без правильной крутизны откоса она будет осыпаться, особенно каждую весну, когда сойдет снег. Во-вторых, ядра, ударяясь о насыпь под углом, будут рикошетить вверх и бить в незащищенную землей верхнюю часть стены. В-третьих, и это самое плохое — по пологой насыпи осаждающим будет легче взбираться на стены. Получится, что мы сами облегчим врагу задачу.

Оставался землебит. Я остановился и еще раз продумал эту технологию. Две параллельные стены из бревен, расстояние между ними — два метра, не меньше. Землю засыпаем слоями по полпяди, каждый слой тщательно трамбуем тяжелыми колотушками. Но просто утрамбованная земля — это еще не все. Я могу сделать стену прочнее, если в земле появятся тонкие стволы лиственницы и даже толстые ветви. Лиственница не гниет, даже в земле может лежать десятилетиями. Получится что-то вроде армирования — дерево свяжет земляные слои, не даст стене расползтись от удара ядра.

Такая стена выдержит любую осадную артиллерию. Даже тяжелые пушки, стреляющие чугунными ядрами, только выбьют воронку глубиной в локоть-другой. А это можно быстро заделать — подсыпать земли и утрамбовать. Но объем работ… Я прикинул: на одну сажень стены уйдет кубических саженей пять земли. На всю городскую стену — тысячи кубических саженей. Это надо выкопать, перетаскать, засыпать, утрамбовать.

С нашими силами мы будем строить несколько лет, не меньше. Казаков у Ермака всего четыре сотни, из них часть постоянно в разъездах и дозорах, еще часть охраняет Кашлык и работает в кузнях и мастерских. Остается совсем немного. Нет, своими силами не справиться.

Я повернулся и разглядел вдалеке чуть заметные дымы вогульских стойбищ на другом берегу Иртыша. Вот где рабочие руки. Остяки, вогулы, местные татары — их здесь много. Но как заставить их работать на нас? Силой — невозможно. Нужна заинтересованность. Нужна плата.

Я мысленно перебрал наши запасы. Железо — твердая валюта в Сибири. Но этого мало, катастрофически мало. Железными ножами да топорами местные, кто не ленивый, уже обзавелись.

Соль — тоже хорошая плата. Местные добывают ее из соленых озер, но это далеко, и соли всегда не хватает. Теперь она есть у нас в тобольском месторождении, но опять таки — этого недостаточно, чтобы люди бросили все и побежали месить землю для Тобольска.

Стеклянные бусы… Я усмехнулся. Поначалу стекло шло за милую душу. Остячки готовы были за горсть бус отдать вязанку соболей. Но мы торговали очень активно (а других вариантов у нас не было!), и рынок начал насыщаться. Теперь за те же бусы дают от силы пару белок. Скоро стекляшки совсем обесценятся.

Что еще? Ткани — но их у нас почти нет. Они и самим нужна позарез. Да и другие товары из Руси… Многое мы делаем, но далеко не все…

Я остановился возле груды лиственничных бревен, заготовленных для строительства. Великолепная древесина — прочная, смолистая, не гниющая. Но как ее поставить туда, куда нужно…

И тут меня осенило.

Я еще раз окинул взглядом место будущего города. Да, работы непочатый край. Но если правильно организовать дело, стены построим быстро.

План созрел окончательно. Нужно идти к Ермаку и излагать все по порядку. Атаман человек практичный, поймет выгоду. Главное — убедить его, что без местных работников нам не обойтись, и что платить им нужно не скупясь. Это не траты — это вложение в будущее. В будущее русского города на слиянии двух великих сибирских рек.

Я зашагал к избе, в которой в остроге сегодня квартировал Ермак. Здесь же, кстати, с ним были многие сотники. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воды Иртыша в медный цвет. Около него я атамана и нашел, а изба оказалась пуста.

Последнее время я часто видел Ермака около воды. Он постоянно молча смотрел на реку и о чем-то думал.

— Что скажешь, Максим? — спросил атаман, посмотрев на меня.

Я собрался с духом. То, что хотел предложить, могло показаться дерзостью, но иного выхода я не видел.

— Ермак Тимофеевич, — начал я, стараясь говорить уверенно. — Надо нам самим о себе позаботиться. Нужно организовать продажу мехов на Руси, а на вырученные деньги покупать товары — и для себя, и для обмена с местными.

Брови атамана поползли вверх, но он молчал, давая мне продолжить.

— Строгановы и Москва нам не помогают, — я развел руками. — Значит, никакого ясака. Пусть сами приезжают сюда, если хотят дани с покоренных земель.

Ермак хмыкнул, но в глазах его блеснул интерес.

— Без местных, — продолжал я, — Тобольск не построить. Нужны рабочие руки, много рук. А чтобы привлечь людей, нужно им платить. И не бусами — этот товар уже приелся. Нет уже местной бабы, чтоб без бус ходила. Выходят из моды стекляшки.

— Стены Тобольска нужно делать мощными, из землебита — прочной утрамбованной земли, — продолжил я. — Только такая стена выдержит пушечный выстрел, а пушки рано или поздно у татар появятся. Или у Бухары — ходят слухи, что бухарского эмира очень интересуют сибирские земли.

Ермак нахмурился при упоминании Бухары. Знал, что южная угроза реальна.

— Для таких стен и бетонных башен, — продолжил я, — нужна тысяча человек, не меньше. Чтобы мы до зимы могли построить стену по периметру будущего города и башни. И расплачиваться с ними уже нужно тканями, нитками, иглами, зеркалами, просмоленной парусиной, инструментами, да и многим другим, чего у нас нет… Оно, кстати, и нам самим нужно! С одеждой уже все не очень хорошо, поизносились!

Я вздохнул, собираясь с мыслями.

— Оружие и порох мы делаем. Но кроме оружия много чего требуется людям для жизни.

Ермак долго молчал, насуплено смотря то в землю, то по сторонам. Наконец он поднял на меня взгляд.

— Дело говоришь, Максим. Сам об этом думал не раз. Но опасное это дело — и купцы Строгановы будут против, и Москва не даст без их разрешения торговать. Узнают — попытаются головы нас снять за самовольство.

— А если тихо все делать? — предложил я.

Атаман задумчиво потер бороду, потом резко встал.

— Пошли со мной, — бросил он и направился к острогу.

Мы зашли в его избу, а по дороге Ермак послал казака за сотниками. Вскоре к нам пришли Черкас Александров и Иван Кольцо.

— Садитесь, — Ермак указал на лавки. — Дело есть важное и тайное.

Когда все расселись, атаман пересказал им суть нашего разговора. Черкас и Иван слушали внимательно, не перебивая, но я видел, как они переглядывались — понимали, что дело рискованное.

— Вот что, братцы, — Ермак наклонился вперед, понизив голос. — Действовать будем так. Торговать станем через тайных купцов. Я дам ориентиры на своих людей в Чердыни и Соли Камской. Они, конечно, будут просить отдать им товар задешево — соглашайтесь, хотя и поторгуйтесь для вида. Без них нам не обойтись, у них связи есть, знают, как мимо воеводских глаз провезти.

Иван Кольцо почесал затылок.

— А если Строгановы пронюхают? Или в Москве узнают?

— На то вы и пойдете вдвоем, — ответил Ермак. — Ты, Иван, останешься на Руси, будешь следить за продажами, контролировать купцов наших. С воеводами, если что, договариваться — где подарком, где добрым словом. А ты, Черкас, вернешься к нам с товарами. Ты уже знаешь дорогу, ходил к Строгановым и к царю, просил о помощи. Знаешь все места.

Черкас кивнул:

— Дорогу знаю. Но струги нужны хорошие, да и людей надо человек тридцать — и грести, и от лихих людей отбиваться, если что.

— Струги начнем готовить с завтрашнего дня, — решительно сказал Ермак. — Максим, ты проследишь за этим. Нужны крепкие, вместительные, чтоб и товар везти, и люди поместились.

Я кивнул.

— Мехов у нас накопилось немало, — продолжал атаман. — Соболя, куницы, бобра, лисицы чернобурой. На Руси за них хорошие деньги дадут. Потом будем водить струги регулярно — новые товары возить и меха. Наладим постоянный путь.

Черкас встал, прошелся по избе.

— Дело-то правильное. Никакого ясака Москве, коли они нас бросили здесь без помощи, без припасов, без подкрепления! Пусть польза будет от мехов нам! А Москва… а Москва еще спасибо скажет, если Сибирь удержим!

Ермак усмехнулся.

— Правильно говоришь. Продадим — и на наши нужды пустим. На строительство Тобольска, на закупку необходимого.

Иван Кольцо добавил:

— Казакам лучше не говорить. Не всем можно доверять. Найдется болтун — и все дело провалится.

— Скажем, что на разведку новых земель идете, — решил Ермак. — И за подмогой к Строгановым. Это никого не удивит. А груз мехов — якобы подарки им же, чтоб помощь выпросить. Только самым верным людям правду откроем.

Он встал, подошел к узкому оконцу.

— Завтра с утра начнем. Максим, ты займись стругами. Черкас, отбери людей — надежных, крепких, чтоб и грести могли, и с оружием обращаться. Сделайте список, что нужно закупить в первую очередь.

Все встали, понимая, что разговор окончен.

— И помните, — Ермак обвел нас тяжелым взглядом, — дело это тайное. Если прознают раньше времени — всем нам беда будет. Но если получится — Тобольск построим, закрепимся здесь надежно. И тогда уже никакая сила нас отсюда не выбьет.

Мы молча кивнули и разошлись. Выйдя на воздух, я глубоко вдохнул. Начиналось большое и опасное дело. Но другого выхода не было — либо мы сами позаботимся о себе, либо сгинем в этих диких краях, брошенные всеми.

Глава 18

Вечер стоял тихий, холодный. Над Иртышом тянулся тонкий дымок — где-то на противоположном берегу жгли костры охотники-вогулы, может быть, или остяки из дальних юрт. Я сидел на обрывистом берегу рядом с Прохором Лиходеевым, смотрел на темнеющую воду и думал о странности судьбы.

Внизу, у самой воды, покачивались на привязи наши струги. Сзади, в Кашлыке, в амбарах лежали соболиные, лисьи, бобровые шкурки — огромное богатство. И заработали мы его нашей кровью.

Я спросил, разглядывая противоположный берег:

— Слушай, Прохор… а что, если просто торговать мехами через Строгановых? Ведь у них всё есть — склады, купцы, торговые пути, доверенные люди в Соли Камской и Перми. Привезли бы им наши меха, сказали прямо: «Вот добыча, нам нужны соль, мука, порох, свинец, железо, одежда». Честная торговля, без обмана. Разве нельзя?

Я понимал, что вопрос наивный, и о многих причинах, почему нельзя действовать так просто, догадывался. Но мне хотелось получить ответ, что называется, «из первых рук».

Прохор медленно усмехнулся. Усмешка была не злая, скорее горькая — как у человека, который слышит наивный вопрос ребенка о том, почему люди воюют.

— Можно, — сказал он, поглаживая бородку. — Конечно можно, Максим. Только это будет не торговля.

Я повернулся к нему.

— А что?

— Сдача себя. С рук и ног. Как коня на ярмарке продают — с уздой и седлом в придачу.

Он поднял с земли тонкую щепку от разбитого бурей дерева и стал чертить ею по сырой глине берега. Линии получались четкие, темные — земля здесь пропитана влагой от близкой реки.

— Смотри внимательно. Пока мы здесь, в Кашлыке, за тридевять земель от Руси — мы воля. Наша добыча — наша по праву меча. С нами считаются и татары, и остяки, и вогулы. Мы решаем, с кем говорить, а с кем — драться. Мы — сила.

Щепка оставляла на земле темные полосы — они извивались, будто реки на карте. Прохор чертил умело, видно было, что не раз объяснял что-то своим разведчикам.

— А придем к Строгановым с мехами… — он сделал паузу, воткнув щепку глубже в землю. — И они скажут: «Это не ваша добыча, казаки. Это государства. Вы только исполнили государево дело, для того вас и послали. Так что мех — в казну, на московские нужды, ну и на наши тоже, ведь мы здесь по воле Москвы. А вам — благодарность царская, по гривенке серебра да по сукну на кафтан новый. И ступайте с Богом, служить дальше».

Он поднял глаза.

— И мы уже не хозяева своей судьбы. Мы — «служилые люди без государева жалованья». Слыхал такое? Значит — работай за спасибо и надейся, что когда-нибудь вспомнят о тебе в Москве. Разница понятна?

Я молчал, глядя на темную воду Иртыша. В голове вертелись мысли о том, как устроена эта странная система власти и подчинения, где вольные люди становились крепостными одной только грамотой с печатью.

— Им не нужен Ермак, который сам решает, с кем говорить и как жить, — продолжал Прохор, и голос его стал жестче. — Им не нужен вольный атаман, который держит землю размером с пол-Руси, держит города и остроги, мордву татарскую и остяков — всех держит на своем слове и сабле. Им нужен человек с ярлыком от воеводы и приказом из Москвы. Чтоб если скажут: «Отдай всё в ясак и ступай воевать дальше», он поклонился бы низко и отдал без спору.

Он с треском сломал щепку пополам и бросил обломки в реку.

— А Ермак так не умеет. Он — сам себе голова. Сам решает, куда идти и что делать. И к тому же… — Прохор помолчал, подбирая слова. — Русь нас бросила, Максим. Вспомни — обещали подмогу? Обещали. Прислали? Нет. Обозов нет, подкрепления нет, ничего нет. Мы воюем сами, своими силами, своей кровью. Погибнем — и некому будет весть отнести. Победим — припишут себе заслугу.

Я медленно кивнул.

— То есть, торгуя через Строгановых мы будем… зависимы?

— Не просто зависимы. — тихо ответил Прохор. — Они поставят своего приказчика в Кашлык. Дьяка какого-нибудь с грамотой. Станут считать каждую шкурку — соболя, бобра, даже белку паршивую. Запишут в книги. Будут решать, кому мы друзья, кому враги, куда идти войной, с кем мир держать. Скажут: «С этими дружите, этих бейте». И если завтра решат, что Ермак стал слишком велик, слишком много о себе мнит — так и скажут в Москве: «Атаман Ермак своеволит, государеву волю не чтит». И придут люди с грамотой и печатью. А с государевой грамотой спору нет — склони голову или потеряешь её.

Долго шумела река. Где-то вдали крякала потревоженная утка. Из Кашлыка доносились голоса.

— Потому, — сказал Прохор наконец, разглядывая свои руки, — потому с волей по простому торговать нельзя. Начнешь торговать — и волю потеряешь, как душу дьяволу продашь. Поэтому будем торговать тайно, через Гришу. Его и я знаю давно, и Ермак ему верит. Свой человек… если так можно говорить о торговце. Через него будем менять меха на всё нужное. Тихо, без шума, чтоб никто не знал. Ни в Москве, ни у Строгановых.

— А если… — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в вечерней тишине. — Если про это узнают? Про меха наши? Про то, что мы тайно торгуем? Что тогда?

Прохор долго молчал, потом будто нехотя ответил.

— Тогда, — произнес он медленно, взвешивая каждое слово, — тогда будет хуже всего, что может быть.

Он поднял еще одну щепку и вонзил её глубоко в глину.

— Вот мы, — сказал он. — Сидим здесь, на краю света. За нами — тысячи верст до Руси. Держим Кашлык. Воюем с Кучумом, или кто сейчас будет после него. Берём ясак с племен. Живём наперекор всему — морозу, голоду, стрелам татарским. Нас боятся и уважают, пока о нас говорят, что мы воюем и побеждаем.

Он воткнул рядом вторую щепку, потоньше, но длиннее.

— А вот они — Строгановы. Именитые люди. У них грамоты царские, печати, тысячи работных людей. И главное — уши в Москве. Не просто уши — язык, который может сказать высоко и громко, прямо к государеву престолу: «Слышите, государь-батюшка, в Сибири дальней нашлись такие воры, что свою власть ставят выше вашей! Торгуют тайно, ясак собирают себе в карман, государеву казну обкрадывают!»

— Скажут так — и всё, — продолжил Прохор. — Не важно, правда ли это. Не важно, что мы кровью платим за каждую шкурку. Важно, что в Москве слушают не нас — мы далеко, мы никто для них. А их — Строгановых — слушают и верят каждому слову.

Он поставил третью щепку — самую толстую, выше остальных, как башню над стеной.

— А тут выйдет воевода из Москвы. С грамотой за красной печатью. С дьяками, с со стрельцами. И скажет громко, чтоб все слышали: «По указу великого государя велено атамана Ермака Тимофеевича и людей его взять под стражу за воровство, за вольничество и ясак неучтённый, за измену государеву!»

Он произнес это не громко, но так ясно и четко, словно видел перед собой всю эту картину — воеводу в дорогой шубе, дьяков с книгами, стрельцов с бердышами.

— Тогда нашего меха — ни лисьего, ни соболиного, ни бобрового — уже не будет. Всё опишут, в казну заберут. Скажут — ворованное. Нам — кандалы на руки и на ноги, да в острог. Кто посмелее — в бега уйдет, в тайгу, к тунгусам. Кто упрямей, кто супротив пойдет — под топор палача. А остальных — на каторгу, соль варить у тех же Строгановых.

Он сжал ладонь в кулак.

— Ермак будет объявлен вором и изменником, — закончил Прохор спокойно, как приговор читал. — Не атаманом славным, не покорителем Сибири, не казачьим героем. А вором, что крал государеву казну. Изменником, что сговорился с басурманами против православного царя. Таких в Сибири, скажут, много — беглых воров да разбойников. Их можно губить без суда и следствия. Тогда вся наша сила, весь наш поход, вся кровь товарищей наших — станут грязью под ногами. Никто не вспомнит, как мы Кашлык брали. Как с четырьмя сотнями против тысяч шли. Как раненые в бой возвращались. Запишут в книгах — «усмирение воров» — и всё.

Мы сидели долго. Ветер совсем стих. Река казалась теперь не живой водой, несущей струги и плоты, а длинной черной дорогой, уходящей куда-то за край мира, в неведомые земли. Там, далеко на севере, были еще не покоренные племена, там бродили мамонты и лежали богатства неисчислимые. Но что толку от богатств, если нет воли ими распорядиться?

— Понимаешь теперь? — спросил Прохор, не глядя на меня, разглядывая свои щепки, воткнутые в землю как надгробия.

Я кивнул молча.

…Я стоял чуть поодаль от Ермака, опершись спиной о грубо отесанные бревна пристани. Холодный ветер с Иртыша трепал полы моего кафтана, принося запах талой воды и рыбы. Внизу, у самой кромки воды, казаки таскали тюки с мехами, укладывали их на днища двух стругов. Ругались вполголоса, когда кто-то оступался на скользких от речной слизи бревнах.

Ермак сидел на бревне, широко расставив ноги в потертых сапогах. Перед ним сидели на другом бревне сидели Иван Кольцо и Черкас Александров. Кольцо поигрывал костяшками пальцев, похрустывал суставами — я давно заметил эту его привычку. Черкас, напротив, застыл как изваяние — только глаза бегали от Ермака к стругам и обратно.

— Слушайте внимательно, — начал Ермак, и я невольно подался вперед. — Доплывете до Слободы у Камня. Это в ста верстах от Соликамска, где владения Строгановых кончаются.

— Там постоянно сидит Григорий Лукьянов, — продолжил Ермак. — По прозвищу Тихий. Со своими людьми держится, его там все знают. Дела он там ведет… особые.

Все понимали, о каких делах речь — контрабанда была делом прибыльным, но смертельно опасным. За такое государева служба могла и голову отсечь, если не повезет.

— Я его не видел. Как он выглядит-то? — спросил Кольцо, почесав бороду.

— Он сухой, как жердь. Волосы седые. На левой щеке шрам — память о таможенной сабле, когда его чуть не взяли под Великим Устюгом.

— Слобода эта, — продолжил Ермак, — расположена у изгиба реки, где есть тихая заводь и песчаная коса. Место удобное для скрытых причалов — там можно товар перегрузить так, что никто не заметит. Но сразу туда не идите.

Он встал, прошелся по пристани, сапоги гулко стучали по бревнам. Остановился у края, глядя на реку.

— Остановитесь поодаль, версты за две. Пошлете человека надежного — пусть найдет Гришу, скажет, что от меня пришли.

— Товар перегружать будете не в самой Слободе, а поодаль. Ночью будете работать, чтоб никто не видел. Гриша это дело знает, не первый год этим занимается. У него свои люди есть — проверенные, молчаливые.

Я смотрел, как казаки внизу закрепляют последние тюки. Струги как будто уже осели в воду под тяжестью груза.

— А дальше что с мехами будет? — спросил Черкас.

Ермак хмыкнул.

— Гриша перенаправит товар вглубь Руси. У него связи везде — Москва, Нижний Новгород, Ярославль, Казань. Даже в степные рынки умудряется сплавлять, и на север, вплоть до Архангельска. В Поморье наш мех ценится высоко — там его на заморские корабли грузят, в Европу везут.

Кольцо закивал, соглашаясь.

— Через многих посредников пойдет товар, — продолжал Ермак. — След потеряется быстро. Пойдет мех мимо таможни, мимо Строгановых, и мимо государевой пошлины. Но запомни, Иван, и ты, Черкас, слушай. Если поймают — обвинят в воровской добыче. Скажут, что мы царское добро крадем, что Сибирь — теперь государева земля, и все меха — государевы. Головы полетят быстрее, чем молитву прочтешь. Поэтому надо быть очень осторожными.

Он подошел ближе.

— И Грише не доверяйте полностью. Он человек надежный в деле, но у него свой интерес. Держи ухо востро. Деньги считай трижды. И своих людей рядом держи.

Я видел, как Кольцо кивнул — он понимал, о чем речь. В этом деле друзей не бывает, только временные союзники.

— Ты, Иван, — Ермак отступил на шаг, — возьми часть денег и останься в слободе с десятком казаков. Будешь смотреть, как там что, налаживать дело.

Внизу закончили погрузку. Казак подошел к Ермаку.

— Готово, Атаман. Можно отчаливать.

Ермак кивнул.

— Если дело пойдет, — сказал он, глядя куда-то вдаль, за реку, где синели леса, — будем часто обозы направлять.

Он замолчал, потом добавил тише.

— Коль не хочет нам Русь и царь московский помогать — будем сами справляться. Сибирь большая, на всех хватит.

Солнце окончательно скрылось за тучами, и стало холодно. С реки потянуло сыростью. Казаки внизу ждали команды, держась за весла. Ермак махнул рукой — можно отчаливать. Я смотрел, как Иван Кольцо и Черкас Александров поднимаются на борт, как струги медленно отходят от пристани.

Внезапно послышались торопливые шаги. К нам бежал невысокий молодой казак. Парень остановился перед атаманом, тяжело дыша, словно гнался за кем-то через весь острог.

— Ермак Тимофеевич! — выпалил он, едва переводя дух. — Там остяк пришел… издалека вроде… с тобой поговорить хочет! Очень важно, говорит! По-русски он хорошо умеет!

Атаман нахмурился и скрестил руки на груди.

— Чего ему надо? — голос Ермака прозвучал слегка недовольно.

Казак замялся.

— Не знаю, батька. Не захотел мне рассказывать, заупрямился. Но он велел… — казак полез за пазуху, — велел показать кое-что и спросить, не нужно ли нам вот это.

— Что? — Ермак протянул руку.

Митька выложил на широкую ладонь атамана два куска породы. Я невольно подался вперед, чтобы лучше рассмотреть. Первый камень был удивительного изумрудно-зеленого цвета с причудливыми разводами — малахит чистейший, с характерными концентрическими узорами, похожими на павлиньи перья. Поверхность его местами блестела, словно покрытая зеленым стеклом. Медь! Второй кусок выглядел невзрачнее — серовато-черная порода с металлическим блеском, тяжелая, с мелкими вкраплениями, похожими на темные кристаллы. Касситерит — оловянная руда, понял я сразу.

Сердце в груди забилось чуть не не выпрыгивая.

— Остяк говорит, знает место, где такого камня много, — добавил Митька, глядя на атамана снизу вверх. — Целые горы, говорит.

Ермак повертел камни в руках, прищурился, разглядывая их на свет. Потом перевел взгляд на меня. В его глазах читался немой вопрос — за последнее время атаман привык советоваться со мной в непонятном.

— Что это такое, Максим? — спросил он. — На простой камень не похоже.

Я взял оба образца, покрутил в руках, хотя и так уже все понял с первого взгляда. Медь и олово… Господи, да это же возможность отливать бронзовые пушки! Не наши убогие железки из скованных полос, а настоящие орудия!

— Это, Ермак… — я сделал паузу, подбирая слова. — Это пушки и ружья… не такие как у нас… а гораздо лучше…

Атаман резко выпрямился и присвистнул от удивления. В его глазах вспыхнул хищный и радостный огонек.

Глава 19

…Мы с Ермаком сидели на лавке напротив незнакомого нам остяка. Он был невысокий, жилистый, в потертой малице из оленьих шкур, с обветренным лицом и узкими глазами, внимательно изучающими нас с Ермаком. В руках он держал небольшой кожаный мешок.

— Меня зовут Сейом, — произнес он на ломаном русском, кланяясь. — Живу я в десяти днях пути отсюда, вверх по Иртышу. Подумал — может, вам нужны эти камни.

— Откуда это у тебя? — спросил Ермак, снова взяв в руки малахит.

Лицо Сейома приняло задумчивое выражение. Он вспоминал что-то далекое-далекое.

— Давно это было, еще когда мой отец молодым был. Приплывали сюда с Руси ученые люди. Не воины — другие. С ними были молотки железные, мешки для камней. Мой отец знал все тропы, все реки в наших краях. Они наняли его проводником.

Остяк помолчал, глядя на свои натруженные руки.

— Хорошие люди были те русские. Щедро платили — железными ножами, топорами, сукном добрым. Никого не обижали, не грабили. Искали они золото и серебро. Долго искали, два лета. Все берега рек обошли, все горки осмотрели, камни били, в воде мыли песок через решета.

— Золота не нашли, — продолжал Сейом. — Серебра тоже. Расстроились сильно те люди. Но потом нашли вот эти камни. Обрадовались, но не так, как если бы золото нашли. Сказали моему отцу — важные камни это, нужные, но слишком далеко от Руси, не довезти, и уплыли обратно. Больше не возвращались.

— И где же эти места? — не выдержал я, подавшись вперед.

Остяк повернулся е и оценивающе осмотрел меня с головы до ног.

— Оба места на реке Тобол, вверх по течению от того места, где Тобол в Иртыш впадает. Зеленый камень — в двадцати верстах, а серый — в тридцати. Много там этих камней, целые горки.

Я взял в руки малахит, провел пальцем по характерным зеленым прожилкам. Настоящая медная руда, богатая, судя по интенсивности окраски. Затем взял второй кусок — оловянная руда, и тоже очень хорошая.

— Сейом, — сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все кипело от возбуждения. — Это очень важные камни.

Глаза Ермака блеснули пониманием. Он прекрасно знал, что означает возможность лить собственные пушки здесь, в Сибири.

— Сейом, друг, — обратился к остяку Ермак. — Подожди-ка нас снаружи. Мы с Максимом потолкуем, а потом позовем тебя.

Остяк кивнул, поднялся и вышел из избы. Мы слышали, как он заговорил с караульными казаками на улице. Ермак тут же повернулся ко мне, и в его глазах горел огонь.

— Максим, говори — сможем добывать?

Я встал, прошелся по тесной избе, собираясь с мыслями.

— Атаман, это находка невероятной важности! Если месторождения действительно богатые, а судя по образцам — так оно и есть, мы сможем наладить производство бронзы прямо здесь. Бронзовые пушки проще отливать.

— Но ведь нужно уметь все это делать, — заметил атаман. — Плавить руду, лить металл…

— Я сам разбираюсь в этом деле. Печи для плавки построим, формы для литья изготовим. Управимся!

— Тогда надо отправляться немедля, — кивнул Ермак. — Собирать как можно больше камней, привозить сюда и плавить. Ждать нечего. Позови-ка остяка обратно.

— Но меня вот что волнует, Максим, — сказал Ермак, когда мы поговорили с остяком, вышли на улицу и залезли на городскую стену — поговорить и посмотреть, что происходит в округе. — Опасное это дело — оставлять отряды сейчас далеко. Не угадаешь, что у татар на уме. Мы думали, что они ушли, а получилось вон как… если б не высмотрели через трубу их разведчиков, беда на новом остроге бы случилась. Точно нужна нам эта бронза?

— Нужна, Ермак Тимофеевич. Бронзовые орудия намного лучше железных. Они не трескаются так быстро, выдерживают больше выстрелов. А наши пушки… — я покосился на стоявшие под навесом орудия, — многие уже на пределе. Еще десяток-другой выстрелов, и дальше палить нельзя — разорвет к чертям собачьим.

Атаман нахмурился, разглядывая указанную пушку.

— Я говорил нашим пушкарям, — продолжал я, — что из пушки нельзя стрелять бесконечно. Металл устает, особенно железо. А бронза… бронза служит гораздо дольше. Да и отливать из нее проще — бронза плавится легче. Да и обрабатывается намного легче. Бронза мягче железа, но для пушек это даже лучше — она не такая хрупкая. И главное — не ржавеет! Железные в этой сырости покрываются ржавчиной, приходится постоянно чистить, смазывать. А бронзовые — только патиной покроются, зеленоватым налетом, но это даже защищает металл.

Ермак прошелся по стене, размышляя вслух:

— Если мы наладим добычу меди и олова, литье бронзы… Это же не только пушки! Ты говорил, что из бронзы и меди можно многое делать.

— Верно говоришь, атаман. Из бронзы отливают колокола — звук у них чище, чем у железных. Делают котлы для пороха — они не дают искры, безопаснее. Медная и бронзовая посуда — она не только красивая, но и гораздо лучше. В медном котле пища не пригорает так, как в железном.

Я указал на наши струги в реке.

— Сейчас у них гниют железные гвозди в обшивке. А медные и бронзовые — не будут! Гораздо дольше прослужат наши суда, если мы начнем использовать медь и бронзу. Особенно под водой — там железо съедается совсем быстро.

— Ух, ты! — Ермак явно загорелся идеей.

— Пуговицы, пряжки, застежки — бронзовые не ломаются, как железные. Украшения можно делать — местные ценят такие вещи, будет чем торговать. Из меди делают тазы, рукомойники, самовары… хотя самоваров вы еще не видели, — я осекся, но Ермак не обратил внимания на оговорку.

— А это, олово еще? — спросил атаман.

— Олово — мягкое, из него отливают посуду, особенно кружки и тарелки. Оловянная посуда легкая, не бьется как глиняная, не ржавеет как железная. Но главная польза олова именно в сплаве с медью. Без олова не получишь бронзы. На девять частей меди нужна одна часть олова — получится отличная пушечная бронза. Можно варьировать состав — больше олова, и сплав будет тверже, но более хрупким. Меньше олова — мягче, но пластичнее.

— Завтра на рассвете выступаем, — подвел итог Ермак. — Возьмем остяка, людей побольше. Найдем эти месторождения, оценим, что к чему. А потом…

Он не договорил, но не понять тут было невозможно. Потом начнется большая и кропотливая работа.

…Я стоял на носу головного струга, вглядываясь в берега Тобола, пока остяк-проводник указывал рукой вперед. Четыре наших судна шли друг за другом, груженые инструментами для горных работ — кирками, ломами, лопатами, мешками для руды. Сто человек я взял с собой из Кашлыка. Казаков и простых работников.

— Вон там, — остяк показал на правый берег, где среди серых скал проглядывали зеленоватые прожилки. — Зеленый камень, как ты говорил. Совсем чуть чуть-чуть пройти.

— К берегу! — скомандовал я. — Причаливаем здесь!

Струги один за другим уткнулись носами в песчаную отмель. Казаки выпрыгивали в воду, вытаскивая суда повыше. Я первым ступил на берег, прошел через лес к скалам. Вот он, малахит. Камень крошился под пальцами — выветрелый, готовый к добыче.

— Слушайте меня внимательно, — обратился я к собравшимся вокруг казакам. — Это малахит, медная руда. Из него мы будем выплавлять медь для пушек. Бить нужно вот по этим зеленым жилам, выбирать куски покрупнее.

Я взял кирку и показал, как правильно откалывать породу, стараясь не крошить малахит в пыль. Первый удар — и увесистый кусок зеленого камня откололся от скалы. Я поднял его, повертел в руках.

— Вот такие куски нам нужны. Мелочь тоже собирайте, но крупные важнее — их легче потом обрабатывать. Разбейтесь на артели по десять человек. Одни бьют породу, другие относят к стругам, третьи грузят.

— Сколько этого камня нужно набрать, Максим? — спросил один из казаков.

— Чем больше, тем лучше. Из пяти пудов малахита выйдет пуд чистой меди. А на одну небольшую пушку нужно пудов десять-двенадцать меди, да еще олово для бронзы добавить.

Казаки, вздохнув и почесав затылки, взялись за дело. Удары кирок зазвенели по скалам, зеленые куски малахита посыпались вниз. Я ходил между работающими, поправлял, показывал, где бить выгоднее. К полудню у подножия скал выросла внушительная куча зеленого камня.

— Начинайте складывать в мешки и носить к стругам, — распорядился я.

Руководил добычей меди Ермак поставил, ввиду огромной важности мероприятия, нашего старосту Тихона Родионовича собственной персоной. Велел бросить все дела и налаживать добычу меди.

— Другие, как ты, не смогут, — объяснил Ермак.

Я был этим решением очень доволен. Как организатор староста даст тут сто очков вперед любому. Надо не просто добыть медь, но и сделать нормальный быт для людей, следить за охраной и прочее. Это только кажется, что всего делов-то — приехал и маши киркой.

Объяснять Тихону ничего было не надо.

— Работайте, а я к месторождению олова поплыву, еще десяток верст. Там оставлю двадцать человек, олова нам меньше нужно — одна часть на четыре части меди для хорошей пушечной бронзы.

Тихон Родионович кивнул и пошел распоряжаться. Я прикинул в уме — если работать споро, за день казаки смогут набить тонну малахита, может, больше. Это двести килограммов чистой меди после выплавки. Как раз на одну небольшую пушку. За неделю — семь пушек. А когда наладим постоянную добычу, придется тут наверное острог еще один делать… Черт его знает, как поступить. Но татары рано или поздно прознают о руднике, и просто так это не оставят.

К вечеру первого дня три струга были наполовину загружены малахитом. Зеленые камни аккуратно укладывали в мешки, стараясь не повредить при погрузке. Я проверил, как идет работа, остался доволен — казаки быстро освоили нехитрую науку добычи.

Затем мы на последнем струге отправились за оловом.

А в Кашлыке в это время уже готовили плавильные печи по моим чертежам. Кузнецы варили тигли из огнеупорной глины, плотники сколачивали формы для литья. Сначала отольем пробную пушечку — фальконет на два фунта ядра (хотя, может, и побольше). Посмотрим, как поведет себя местная медь, какие примеси даст малахит. Потом возьмемся за полноценные орудия — пушки на шесть фунтов, может, и восьмифунтовые осилим. Пока я об этом много не думал. Против больших толп главное — картечь, никакие осадные орудия нам сейчас не нужны. Но кто знает, что будет дальше.

Струг шел по воде, остяк, наклонив голову, вглядывался в берега. Солнце поднималось все выше, жара становилась все сильнее.

— Далеко еще? — спросил я остяка.

— Скоро будем. Черный камень там. Его меньше, не как зеленого, но есть.

Это меня устраивало. Олова действительно нужно меньше — двадцать человек за неделю наберут достаточно для первых пушек. А потом, когда освоимся, можно будет расширить добычу, поискать новые месторождения. Но пока нам важнее всего сделать запас. А уже потом начнем расширяться.

Берега становились выше, лес подступал к самой воде. Тобол делал излучины, приходилось грести то к одному берегу, то к другому, выбирая, где течение слабее. Я думал о том, как организовать постоянную доставку руды в Кашлык. Может, нужно будет построить пристань у месторождений.

Внезапно остяк оживился, показал на левый берег.

— Там! За тем мысом черный камень!

Я велел причалить. В самом деле, за скалистым выступом открывался неширокий распадок (низменность на стыке холмов), уходящий в глубь берега. На склонах среди бурой породы чернели вкрапления касситерита. Месторождение оказалось победнее медного, но для наших нужд сойдет, и с большим запасом.

— Располагайтесь лагерем, — приказал я казакам. — Завтра с утра начнем работу. Сейчас костры разведите, ужин готовьте. Двоих в дозор на ночь поставьте.

Сам я прошел по распадку, осматривая выходы оловянной руды. Двадцать человек справятся. Главное — объяснить им, что брать, а что оставлять.

Вернулся к лагерю, когда уже стемнело. Костры горели, казаки варили кашу в котлах. Я сел у огня, принял миску горячей еды. Завтра покажу людям, как отличать касситерит от простого камня, оставлю старшего и поплыву обратно в Кашлык. Нужно проследить за подготовкой плавильных печей, проверить формы для литья.

Неделя добычи, потом доставка и выплавка. Максимум через две недели первая пушка нашего производства выйдет из формы. А там и вторая, и третья… Поставим дело на поток, обучим людей, и через месяц у нас будет собственная полноценная артиллерия, а не поделки из железных полос.

— Вот здесь копать будете, — объяснял я казакам, спустившись к самой воде. — Видите, как песок тёмный между камнями залёг? Это и есть касситерит — оловянная руда. Тяжёлая она, потому течение её не уносит, оседает в затишках.

Казак зачерпнул горсть песка, растёр между пальцами, принюхался даже зачем-то.

— И правда тяжёлый, будто свинец насыпали. А олово-то где?

— В песке этом олово и сидит, только не чистое, а в руде. Потом, в Кашлыке, выплавлять будем. Сейчас главное — набрать побольше.

Я взял деревянное корыто, показал, как правильно промывать песок. Зачерпнул со дна заводи полное корыто тёмного песка вместе с обычным речным, начал покачивать, пуская воду кругами.

— Смотрите внимательно. Лёгкий песок водой смывается, а тяжёлый на дне остаётся. Вот так, плавными движениями, не спешите. Видите — светлый песок уходит через край, а тёмный оседает.

Казаки обступили меня кольцом, внимательно следя за каждым движением. Я промыл корыто до конца, показал оставшуюся на дне горсть тяжёлого чёрного песка с металлическим блеском.

— Вот это и есть наша добыча. Теперь по двое становитесь — один копает и подаёт, другой промывает. Через час меняетесь, чтобы спины не надорвать. Семён, ты за старшего остаёшься, следи, чтобы работали споро, но без надрыва. Неделя у нас есть.

— А сколько этого песка надобно? — спросил молодой казак, почёсывая бороду.

Я прикинул в уме. На хорошую пушку фунтов двести бронзы уйдёт, это фунтов двадцать олова нужно. А песок этот — в лучшем случае пятую часть олова содержит.

— В день человек десять пудов рудного песка намыть сможет, если усердствовать. Двадцать человек — это двести пудов. За неделю наберёте больше тысячи пудов, из них олова чистого пудов двести выйдет после плавки. На десяток добрых пушек хватит.

— Пушки лить будем! — оживился оставшийся за старшего десятник Семён. — Это хорошо!

— В Кашлыке покажу, как формы готовить, как медь с оловом мешать, чтобы бронза крепкая вышла. А пока — работайте здесь. Еды на неделю у вас, даже больше, оружия тоже достаточно. Но смотрите по сторонам, вдруг татары. Надо быть готовым ко всему.

Скоро казаки уже вовсю орудовали. Разбились на пары, как я велел — одни выгребали лопатами песок, другие на берегу промывали его в корытах. Работа спорилась. Я прошёлся вдоль берега, проверил, правильно ли промывают.

— Не торопитесь сливать воду! — крикнул я паре, которая слишком резко наклоняла корыто. — Вместе с пустым песком и рудный потеряете!

Подошёл, ещё раз показал правильные движения — плавные, круговые, с постепенным сливом воды через край. Тёмный песок красиво завихрялся на дне корыта, оседая плотным слоем.

— Во, теперь правильно! Так и продолжайте.

Промытый рудный песок ссыпали в кожаные мешки, что привезли с собой. К вечеру первого дня набрали уже пудов тридцать. Я проверил качество — песок был богатый, с хорошим содержанием касситерита.

— Молодцы, хорошо начали. Так держать всю неделю — и с добычей вернётесь.

Вечером, сидя у костра, я в последний раз проговорил с Семёном все детали.

— Главное — место это беречь. Работайте, где показал, больше никуда не лезьте. Чем позже узнают, что мы здесь, тем лучше.

— Не первый год в походах, Максим, — усмехнулся Семён в седые усы. — Справимся. Ты давай в Кашлыке всё к плавке готовь.

— Подготовлю. Печи выложу, формы для пушек сделаю. Вы только руды побольше добудьте.

На рассвете следующего дня я с пятью казаками сел в струг. Оттолкнулись от берега, и течение понесло нас вниз по Тоболу. Я обернулся — на берегу уже копошились люди, начиная новый рабочий день. Вода в заводи мутнела от поднятого со дна песка.

Плыли мы быстро — вниз по течению струг шёл легко, только правь да от мелей уворачивайся. Казаки гребли размеренно, не торопясь — до Кашлыка недалеко, спешить некуда.

Я сидел на корме, обдумывая предстоящую работу. Плавильные печи надо будет выложить аккуратно, чтобы жар держали. Температура для плавки олова нужна не такая высокая, как для меди, но всё равно. Меха кузнечные приспособить придётся для поддува. Формы для пушек — отдельная забота. Глину хорошая у нас есть, песок просеять…

— Максим, а чего это остяки нам такое место показали? — спросил сидевший рядом казак. — Небось сами знали про олово это?

— Знали, наверное, да толку им от того? Плавить не умеют, обрабатывать тоже. Им железо куда нужнее — ножи там, топоры. А мы им железо и даём за помощь.

— Правильно, — одобрительно кивнул казак. — И нам польза, и им.

Берега Тобола проплывали мимо — то крутые глинистые обрывы, то пологие луга, то тёмная стена тайги подступала к самой воде.

Потом показались деревянные стены Кашлыка. Струг ткнулся носом в берег. Я выпрыгнул на твёрдую землю, размял затёкшие ноги. Предстояло много работы — подготовить всё для плавки олова, научить людей правильно соблюдать пропорции при отливке бронзы, сделать формы. Но это всё было впереди, а пока главное — добыча началась. Через неделю привезут первые партии руды, и можно будет приступать к самому интересному — отливке настоящих пушек, которые помогут нам закрепиться в Сибири всерьез и надолго.

Глава 20

…Я стоял посреди двора Кашлыка, когда заметил, как ко мне направляется Лука Щетинистый. Начальник охраны остановился в паре шагов от меня и без предисловий начал:

— Максим, давай сделаем навес над боевым ходом в новом остроге в Тобольске. Нужное дело будет.

Я покачал головой.

— Как-то не до этого, Лука! Сейчас будем бронзу лить, а из нее пушки! Да и в Кашлыке такого навеса нет, обходимся же как-то!

Лука нахмурился, физиономия скривилась.

— В остроге людей мало, Максим. Ходят на стены караулить часто. И дождь идет нередко! Люди устают, мокнут насквозь. А уставший человек на посту хуже смотрит, глаза слипаются. Да и каждый норовит от непогоды спрятаться, даже бросив глядеть по сторонам — таков человек! Сколько раз видел, как казак жмется к стене, пытаясь хоть немного укрыться от дождя, и не видит, что творится вокруг!

Он помолчал, давая мне время обдумать его слова, затем добавил:

— И еще вот чего. Ежели татары пойдут снова — а они точно снова пойдут — козырек от стрел навесом спрячет.

Я задумался. В словах Луки был резон.

— Ты нам нарисуй, — продолжил Лука, видя мою нерешительность, — а мы сами сделаем. Можешь пока лить бронзу, мы тебя от дела не оторвем. Возьмем из Кашлыка пару плотников и всем отрядом начнем потихоньку. Думаю, быстро сделаем, для себя же стараемся. Каждый понимает — под навесом служба легче пойдет.

Я вздохнул и кивнул. Спорить с Лукой, когда он прав, было бессмысленно. К тому же идея действительно была здравой. Достал из сумки несколько листов бумаги, взял уголек и начал набрасывать схему.

— Смотри, Лука. Навес будет из бревен — так надежнее. Доски трудно делать, да и прочность не та. Бревна возьмите потолще, не ленитесь. Крышу делайте треугольной, двускатной — снег зимой сам скатываться будет, не придется чистить.

Я быстро набросал конструкцию, отмечая основные размеры.

— Высота над настилом нижней кромки крыши — две сажени. Это чуть больше четырех аршин, человек в полный рост пройдет свободно, даже в шапке. А высота конька — три сажени. Так будет удобно и отстреливаться из-под навеса — простор для маневра пищалью останется, и от стрел защитит надежно. Угол склона получится достаточный, чтобы стрелы соскальзывали, а не втыкались в кровлю.

Лука внимательно следил за моими пояснениями, время от времени кивая. Я продолжал рисовать детали — опорные столбы, стропила, способ крепления к стене острога.

— И, — я ткнул угольком в рисунок, — особенно важно: не забудьте тщательно промазать глиной и зольным раствором все деревянные части. Получится хорошая защита от огня. Потому как тушить загоревшуюся крышу будет очень нелегко, в этом большая проблема. Если татары попробуют поджечь навес, он превратится в ловушку для наших же людей.

— Понял, — кивнул Лука. — Обмажем как следует.

Я задумался, представляя готовую конструкцию.

— И смотри, Лука, вот еще что. Если какой-то шустрый татарин заберется наверх — а молодые у них ловкие, сам видел на последнем приступе, как по стенам лазят — с ним сложно будет. Спуститься во двор, пробежав по крыше, он сможет куда угодно. И окажется у нас в тылу, пока люди на стенах в другую сторону смотрят.

Лука почесал бороду, обдумывая мои слова:

— Не переживай, введем еще один пост, чтобы за этим следил со двора. Поставим самых зорких — пусть специально за крышей наблюдает. Ну и из башен будут смотреть, оттуда хороший обзор. Если что — выстрелят запросто.

Я дорисовал последние детали и протянул листы Луке:

— Сделаете точно сами?

Лука аккуратно сложил чертежи и спрятал за пазуху:

— Справимся, Максим. Не впервой строим. Сейчас как раз струг от Кашлыка в Тобольск пойдет, я туда и поплыву. Возьму еще инструменты — пилы, скобели, долота. Плотников с собой заберу, Ермак не против, я уже с ним говорил. Он сам понимает, что защита острога — дело важное.

— Хорошо, — кивнул я, уже мысленно возвращаясь к проблемам бронзового литья.

…Казаки неспешно разгружали мешки с рудой. Неделя ушла на ее сборы, как мы и предполагали. Но все получилось — и собрали, и враги скорее всего не прознали об этом, во всяком случае, у места ничего подозрительного люди не заметили. Песок выглядел неказисто, но в нем скрывалось олово, без которого нам не отлить ни одной пушки. С ним намного удобнее, чем с рудой — не надо дробить. Хорошо, все меньше работы.

Новая печь уже высохла. Обычная кузнечная практически не годилась. Мы выложили её из местного камня, благо в разрушенных стенах Кашлыка материала хватало. Внутреннюю камеру обмазали глиной, смешанной с толчёным древесным углём — такая обмазка лучше держала жар. Поддувало сделали широким, с заслонкой из кованого железа.

Печь мы разожгли с вечера, чтобы к утру она как следует прогрелась. Я сам следил за закладкой угля — использовали берёзовый, он давал ровный, сильный жар. Когда стенки печи раскалились докрасна, я начал загрузку.

Первым делом засыпал слой древесного угля, потом — песок, смешанный с известняком. Известняк служил флюсом, помогая отделить олово от оставшихся примесей. Сверху — ещё слой угля. И так несколько раз, пока печь не заполнилась на две трети.

Дальше началось самое трудное — поддержание нужной температуры. Олово плавится при температуре около двухсот тридцати градусов, но чтобы выплавить его из породы, нужно побольше. Казаки работали мехами по очереди. Равномерно, без перерыва, нагнетая воздух в печь.

Скоро я заметил первые признаки — из летки в нижней части печи показалась тонкая струйка серебристого металла. Олово! Я подставил глиняную форму, и расплавленный металл медленно заполнил её.

— Не спешите с мехами! — предупредил я помощников. — Ровно качайте, без рывков. Олово должно вытекать медленно.

Процесс шёл несколько часов. Струйка олова то усиливалась, то почти пропадала. Я добавлял в печь новые порции песка и угля, следя, чтобы температура не падала. Пот заливал глаза, руки болели от работы с кочергой, но я не мог доверить это дело никому другому.

К полудню мы выплавили первую партию — около пуда чистого олова. Металл был не идеально чистым, с небольшими примесями, но для наших целей годился. Я разлил его в небольшие слитки — так удобнее было потом переплавлять для отливки пушек.

— Вот это да! — восхищённо присвистнул один из казаков, разглядывая серебристые бруски. — Как из грязи серебро.

— Не серебро, но для нас сейчас ценнее серебра, — ответил я, взвешивая один из слитков на руке. — Без олова бронзовую пушку не отлить. А без пушек нам Сибирь не удержать.

Ермак зашёл посмотреть на наши успехи. Покрутил в руках оловянный слиток, постучал по нему ногтем, прислушиваясь к звону.

— Мягкий металл, — с кривой улыбкой заметил он. — На саблю не пойдёт.

— На саблю — нет, — согласился я, понимая, что атаман шутит. — Но смешаем десять частей меди с двумя частями этого олова — получим бронзу. А из бронзы отольём пушки, которые будут бить на полверсты. Представь, атаман: подходит вражеское войско, а мы их встречаем картечью с такого расстояния, что ни стрела, ни пищаль ответить не могут.

Ермак задумчиво кивнул и ушел.

Я же остался в кузнице, продолжая плавку. К ночи выплавил ещё полпуда олова. Слитки аккуратно сложил в крепкий ларь, замкнул на висячий замок. Это было наше стратегическое сырьё, ценнее золота в нынешних условиях. Теперь оставляю эту работу помощникам и перехожу к меди.

…Печь получилась приземистой, с толстыми стенками и узким горлом наверху. Я специально делал стенки массивными — температуру нужно было держать высокую и постоянную. Внизу устроил поддувало с заслонкой из кованого железа, чтобы регулировать тягу. Рядом поставили меха — большие, больше обычных, которые были в наших кузнях.

Малахит в начале я разбирал сам, отделяя куски получше от пустой породы. Зелёные прожилки в камне блестели на солнце, некоторые куски были почти чистыми, другие — с примесями песчаника и известняка. Те, что почище, откладывал отдельно — из них медь получится лучше. Казак, которого приставили ко мне в помощники, удивлялся:

— Максим, а чего это камень-то зелёный такой? Медь-то красная вроде как…

Я объяснял ему про окислы, про то, как медь в земле с другими веществами соединяется, но видел, что он мало что понимает. Для него это было сродни колдовству — превратить зелёный камень в красный металл.

Дробить малахит поручил трём казакам. Дал им тяжёлые молоты и показал, как нужно бить — не слишком сильно, чтобы в пыль не превращать, но и не слишком слабо. Куски должны были получиться размером с грецкий орех, не больше. Мелкие фракции тоже собирали — они пригодятся, но отдельно от крупных.

Пока одни дробили камень, другие готовили уголь. Древесный уголь жгли тут же, за городской стеной. Я следил, чтобы использовали только берёзу и сосну — от них жар ровнее и дольше держится. Осина не годилась совсем, слишком быстро прогорала.

К полудню всё было готово для первой плавки. Я велел сначала прогреть печь пустую — нужно было проверить, как она держит температуру, нет ли трещин в кладке. Казаки подкидывали уголь, раздували меха. Печь гудела, из горла валил жар. Я подошёл поближе, присмотрелся к кладке — вроде бы держалась, трещин не видно.

Теперь можно было начинать. Первым делом на дно печи уложил слой угля, потом слой дроблёного малахита, снова уголь, снова малахит. Так, слоями, заполнил печь почти доверху. Сверху ещё угля насыпал и велел раздувать меха что есть силы.

Процесс пошёл не сразу. Сначала из малахита выходила вода — камень шипел, трещал, из горла печи валил белый пар. Я знал, что так и должно быть — малахит содержит связанную воду, которая при нагреве испаряется. Казаки переглядывались, некоторые крестились — уж больно необычное это было зрелище.

Через час пар прекратился, и я понял, что теперь начинается самое главное. Температуру нужно было поднять ещё выше, чтобы пошло восстановление меди. Велел подкидывать уголь чаще, меха качать без остановки. Двое казаков сменяли друг друга у мехов — работа тяжёлая, через четверть часа рубаха насквозь мокрая.

К вечеру из печи пошёл другой дым — желтоватый, с резким запахом. Это выходили сернистые газы. Я отогнал всех подальше, сам замотал лицо мокрой тряпкой. Дышать этой дрянью нельзя было — голова начинала кружиться, в горле першило.

Мещеряк зашёл посмотреть на работу. Стоял в стороне, щурился от дыма.

— Ну что, Максим, получается? — спросил он.

— Получается. К утру первая медь будет.

Ночью печь не гасили. Я устроил дежурство — по двое казаков каждые два часа. Сам тоже не спал, ходил вокруг печи, прислушивался к её гулу. Иногда заглядывал в горло через специально оставленное отверстие — внутри всё светилось оранжевым, как расплавленное солнце.

К утру я понял, что процесс идёт правильно. На дне печи, если присмотреться, можно было увидеть красноватые капли — медь начинала собираться. Но торопиться не стоило. Нужно дождаться, пока весь малахит прореагирует, пока вся медь стечёт вниз.

Ещё через несколько часов я дал команду прекратить поддувать. Пусть печь остывает медленно, естественным образом.

Казаки собрались вокруг, ждали. Даже атаман пришёл. Всем интересно было посмотреть, что получилось.

Когда печь остыла достаточно, чтобы можно было подойти, я велел разбирать верхнюю часть кладки. Кирпичи вынимали осторожно, откладывали в сторону — они ещё пригодятся для следующей плавки. Внутри печи всё оказалось покрыто чёрной коркой — это шлак, отходы плавки. Его выгребали железными крюками, сваливали в кучу рядом.

И вот, наконец, на дне печи показался слиток. Неровный, с натёками, местами ещё со шлаком, но несомненно медный. Красновато-рыжий металл тускло блестел в утреннем свете.

Слиток оказался тяжёлым — фунтов тридцать, не меньше. Я велел вытащить его клещами, положить на наковальню. Взял молот, ударил — металл звякнул чисто, без дребезга. Хорошая медь получилась, без больших примесей.

Атаман подошёл ближе, потрогал слиток рукой.

— Тёплый ещё, — сказал он. — И правда медь. Из зелёного камня…

— Это только первая плавка, атаман. Наладим дело — будем в неделю по два-три пуда выплавлять. Хватит и на пушки, и на пищали, и на котлы.

Казаки между тем обступили слиток, щупали, стучали по нему. Кто-то даже попробовал на зуб — видимо, проверял, не обман ли. Кузнец Макар взял кусочек, отколовшийся от слитка, покрутил в пальцах.

— Добрая медь, — сказал он. — Ковать можно будет.

Остаток дня ушёл на разбор печи и подготовку к следующей плавке. Я решил немного изменить конструкцию — сделать отверстие для выпуска металла, чтобы не разбирать каждый раз кладку. Казаки таскали кирпичи, месили глину. Работа кипела.

* * *

Тяжелые войлочные стены шатра слабо колыхались от порывов холодного ветра, налетавшего с севера. В центре роскошного жилища, устланного коврами из Бухары и Хивы, сидел мурза Кутугай.

Он кивнул стоявшему у входа телохранителю. Тот молча вышел из шатра, и через несколько мгновений полог откинулся, впуская внутрь невысокого, но крепко сбитого человека. Хаджи-Сарай, старый друг и союзник Кутугая, прошел к центру шатра, приложил правую руку к сердцу и слегка поклонился.

— Садись, друг мой, — Кутугай указал на подушки справа от себя. — Нам нужно поговорить без лишних ушей.

Хаджи-Сарай опустился на расшитые золотом подушки, скрестив ноги. Несколько мгновений оба молчали, прислушиваясь к звукам за стенами шатра — ржанию коней, гортанным выкрикам воинов, скрипу арб.

— Говори, что узнал, — наконец произнес Кутугай, поглаживая седую бороду. — Вижу по твоему лицу — вести не из приятных.

Хаджи-Сарай вздохнул, потер переносицу и заговорил негромко, но отчетливо:

— Маметкул скрывает свои чувства, старается держать лицо, но я вижу — он по-прежнему страшно зол. Старший сын покойного хана почти открыто считает, что печать должна достаться ему, а не мальчишке Канаю. Мои люди говорят, что он собирает вокруг себя молодых батыров, тех, кто жаждет славы и добычи. Что именно он замышляет — пока неясно, но ничего хорошего от этого ждать не приходится.

Кутугай слушал, не меняя выражения лица, лишь пальцы его левой руки слегка постукивали по ковру. В шатре было тепло от жаровни, но старый мурза словно чувствовал холодное дыхание опасности на своем затылке.

— А что другие мурзы? — спросил он после недолгого молчания.

— Большинство выжидает, — покачал головой Хаджи-Сарай. — Они смотрят, что будет дальше. Никто не хочет раньше времени показывать, на чьей он стороне. Признают, что ты мудр, что твои решения взвешены, но… — он помедлил, подбирая слова, — но от Маметкула можно ждать чего угодно. Ты же знаешь его характер — горячий, как расплавленное железо, и такой же опасный.

— Я знаю, — кивнул Кутугай. — Даже Кучум имел с ним много проблем. Зарубил однажды слугу бухарского купца — показалось, что тот на него дерзко посмотрел. А это было оскорбление наших союзников, хану пришлось договариваться.

— Вот именно, — подхватил Хаджи-Сарай, наклонившись ближе. — И теперь этот человек с бешеным нравом считает себя обойденным. Я боюсь, друг мой, что он может не совладать с собой. В порыве ярости он способен просто бросится на тебя с ножом, прямо во время совета или пира. Пусть твои телохранители всегда будут рядом, не отпускай их ни на шаг. Я знаю, ты не трус, но глупо подставлять горло под клинок безумца.

Кутугай медленно кивнул, его взгляд устремился на узоры ковра у его ног.

— Спасибо за предупреждение, друг мой, но все это я знаю. Маметкул опасен, но пока он только злится и ничего не предпринимает. За ним будут следить мои люди. — Он поднял взгляд на Хаджи-Сарая. — А что он говорит про Ермака? Про казаков?

Лицо Хаджи-Сарая потемнело.

— Маметкул говорит, что ты слишком слаб, чтобы сражаться с русскими. Говорит это не прямо, конечно, но намеками, которые все понимают. Утверждает, что ты не воин, что твой путь — переговоры и соглашения. Что ты будешь договариваться с Ермаком о мире, но этим только откроешь дорогу новым отрядам русских. Говорит, что, заключив мир, ты добьешься только того, что русских станет в Сибири больше и больше, они придут со своими семьями, построят свои остроги, а потом, когда соберутся с силами, сделают всех нас своими слугами. Заставят нас платить ясак, запретят нам молиться Аллаху, будут обращать в свою веру под страхом смерти.

Кутугай слушал, и с каждым словом морщины на его лице становились глубже. Он знал, что в словах Маметкула есть доля истины — русские действительно не остановятся на одном Кашлыке. Но он также понимал, что прямое столкновение с казаками Ермака сейчас может обернуться катастрофой. Кучум уже доказал это своей смертью.

— Да, я знаю, — медленно произнес регент. — Маметкул мечтает о славе воина, о великих победах, но не понимает, что времена изменились. Казаки Ермака — это не просто шайка разбойников. Они умеют воевать, они закалены в боях.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Поэтому я думаю вот что: пока помощь из Бухары не пришла, мы должны действовать осторожно, но решительно. Нужно перенести нашу ставку ближе к Кашлыку, на расстояние нескольких дней пути от него.

Хаджи-Сарай удивленно поднял брови.

— Но это же опасно!

— Нет, — покачал головой Кутугай. — Их слишком мало для вылазок в степь. Ермак не дурак, он понимает, что в открытом поле, вдали от стен Кашлыка, его люди будут уязвимы. Казаков всего несколько сотен, а у нас — тысячи воинов. Да, мы не смогли взять Кашлык штурмом, стены сделали свое дело. Но, находясь близко к городу, мы сможем держать Ермака в постоянном напряжении. Перерезать пути снабжения, нападать на охотников и рыбаков, не давать казакам спокойно жить. Они не смогут выйти за стены, не оглядываясь. А там посмотрим — может, они сами уйдут, может, придет помощь из Бухары, может, найдется другое решение.

— Но Маметкул и другие горячие головы будут требовать немедленного штурма, — заметил Хаджи-Сарай.

— Пусть требуют, — усмехнулся Кутугай, и в его улыбке не было веселья. — Кучум был храбр, но глуп. Он бросился на стены Кашлыка, и где он теперь? Лежит в могиле. Я не повторю его ошибок. Война — это не только сила оружия, это терпение, хитрость, умение ждать. Казаки сильны в обороне, но они не могут сидеть в Кашлыке вечно. И вот тогда мы ударим.

Хаджи-Сарай задумчиво кивнул, осмысливая слова мурзы. План был разумен, но его осуществление требовало железной воли и умения держать в узде горячие головы вроде Маметкула.

— Есть еще одна причина держаться ближе к Кашлыку, — продолжил Кутугай, понизив голос. — Мы должны показать свою силу не только казакам, но и Бухаре. Если мы отступим далеко в степи, бухарцы решат, что мы слабы и нерешительны, и тогда окажемся между молотом и наковальней — русские с одной стороны, бухарцы с другой. Нет, мы должны показать, что с нами нужно считаться.

— Это мудро, — согласился Хаджи-Сарай. — Очень мудро. Показать силу, но не растратить ее в бессмысленных атаках. Держать противника в страхе, а самим быть готовыми к любым событиям.

* * *

Глава 21

…Передо мной на земле лежали слитки меди и олова. Я провёл ладонью по холодному металлу.

Тигли я вылепил из глины сам. Три дня сушил их в тени, потом обжигал в костре. Получилось не идеально, но для первого раза сойдёт. Главное — выдержат температуру плавления.

— Ну что, православные, — обратился я к своим помощникам, — сейчас будем творить то, чего в Сибири ещё не видывали.

Начали с разведения огня в горне. Я сложил дрова шатром, проложив между ними сухую бересту. Когда пламя разгорелось, стал подкладывать уголь. Жар пошёл нестерпимый.

— Не робейте! — крикнул я.

Казаки навалились на рукояти, и поток воздуха заставил угли раскалиться добела. Я поставил первый тигель с медью на специально сложенную из камней подставку в самом сердце горна.

Медь плавится при температуре выше девятисот градусов — это я помнил твёрдо. Но как определить температуру без приборов? Только по цвету каления и опыту. Я вглядывался в тигель, как в колдовское зеркало, ожидая, когда красноватый металл начнёт размягчаться.

Прошёл час. Пот заливал глаза, рубаха прилипла к спине. Казаки сменяли друг друга у мехов. Наконец, я увидел, как поверхность меди задрожала и стала похожа на густой мёд.

— Есть! — выдохнул я. — Теперь олово!

Второй тигель с оловом поставил рядом. Олово плавится при двухстах тридцати градусах — для нашего горна это пустяк. Через четверть часа серебристый металл уже булькал в тигле, как кипящая вода.

— А теперь самое главное, — сказал я, хватая длинные кузнечные клещи. — Буду соединять металлы. Не ослабляйте меха!

Я подцепил клещами тигель с оловом и, стараясь не расплескать, начал медленно вливать его в медь. Металлы зашипели, брызнули искры. По мастерской поплыл едкий дым.

— Дверь откройте! — крикнул я, продолжая помешивать смесь длинным железным прутом.

Это был критический момент. Металлы должны были полностью смешаться, иначе бронза получится неоднородной, с раковинами и трещинами. Я мешал и мешал, чувствуя, как немеют руки от жара и тяжести.

Цвет сплава постепенно менялся — из красноватого становился золотистым, потом приобрёл характерный бронзовый отлив. Я знал, что получается хорошая пушечная бронза — прочная и вязкая одновременно.

— Готово! — объявил я. — Теперь надо отлить пробный брусок.

Заранее приготовленную форму из сырого песка я поставил на пол. Это была простая продолговатая выемка, ничего сложного. Подцепил тигель клещами и, задержав дыхание, начал лить.

Расплавленная бронза потекла в форму тягучей огненной струёй. Я старался лить равномерно, без рывков, чтобы не было пузырей. Песок зашипел от жара, пошёл пар.

Когда тигель опустел, я отставил его и вытер лицо рукавом. Казаки столпились вокруг формы, с любопытством разглядывая остывающий металл.

— Ну что, вышло? — спросил один из них.

— Утром увидим, — ответил я. — Пусть остынет как следует.

На следующий день я извлёк брусок из формы. Бронза получилась ровная, без видимых дефектов. Я постучал по ней молотком — звук был чистый, звонкий.

— Вот из такой и будем пушку лить, — сказал я Ермаку, который пришёл посмотреть на результат. — Только формы надо готовить серьёзные, из глины. И модель пушки вылепить сначала.

Атаман взвесил брусок в руке, прищурился.

— Тяжёлая. Точно прочнее железа будет?

— Прочнее, и главное — не треснет при стрельбе, как чугун. Бронза вязкая, удар пороха выдержит.

— Сколько времени надо на пушку?

Я прикинул в уме. Модель, формы, плавка большого количества металла…

— Неделю, если всё пойдёт гладко. И это если помощников будет много.

— Бери кого надо. И что надо — тоже бери. Пушки нам нужны.

Я кивнул. Теперь предстояла настоящая работа — создание первого бронзового артиллерийского орудия в Сибири. Но этот пробный слиток вселял уверенность. Бронза получилась что надо.

Ермак ушел, а я протёр вспотевший лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязную полосу. Передо мной на массивном дубовом верстаке лежал деревянный сердечник — идеально выточенная болванка, которую я сам выстругал за последние дни. Рядом аккуратными мотками были сложены соломенные жгуты, которые по моему заказу скрутили из местной ржаной соломы. Я взял первый моток и начал методично наматывать его на сердечник, создавая утолщение в казённой части будущей пушки и периодически сверяясь с деревянным шаблоном, который вырезал по своим расчётам. Каждый виток должен был лечь точно на своё место — от этого зависела правильная геометрия ствола.

Когда основной контур был готов, я кивнул своим помощникам, и они принесли деревянную кадку с заранее приготовленной глиняной смесью. В первый замес мы добавили глину и немного конского навоза — последний, как ни странно, придавал составу нужную вязкость и прочность.

Я зачерпнул глину обеими руками и начал обмазывать соломенную основу. Работа была грязной, но требовала точности — слой должен был ложиться равномерно, без пустот и воздушных карманов. Казаки подносили мне свежие порции глины, пока я лепил грубую основу будущей формы.

Скоро модель приобрела узнаваемые очертания пушечного ствола. Теперь предстояло нанести финишные слои из особо тонкой глины, которую мы растирали в ступе практически до консистенции сметаны.

Затем я приступил к самой ответственной части — формированию внутреннего канала ствола. Железный прут толщиной в два пальца был тщательно выпрямлен и отшлифован. Я обмотал его пеньковой верёвкой, создавая небольшое утолщение — это позволит стволу иметь правильную геометрию канала. Затем начал наносить на прут слой за слоем специально подготовленную глину с примесью мелко нарубленной шерсти.

— Смотри внимательно, — говорил я казакам… — Если стержень будет кривой или неровный, пушка при первом же выстреле разорвётся на куски.

Один из них закивал и спросил:

— А почему железо надо обматывать верёвкой? Можно же просто глину на железо?

— Верёвка создаёт небольшой зазор, — пояснил я, проверяя толщину слоя деревянным циркулем собственного изготовления. — Когда мы будем вытаскивать стержень после литья, он легче выйдет. К тому же пенька при обжиге выгорит и оставит спиральные канавки внутри ствола — они помогут пороховым газам лучше выталкивать ядро.

Когда глиняный стержень был готов и высушен, я приступил к сборке формы. В специально вырытой яме глубиной в полтора человеческих роста мы с помощниками установили модель ствола казённой частью вниз, тщательно выверив её по отвесу. Малейший перекос мог испортить всю работу.

Теперь предстояло нанести декоративные элементы. Без них обойтись можно было легко, но я не устоял перед соблазном. Я растопил в медном котелке воск, добавив немного сала для пластичности. Пока смесь была тёплой и податливой, на дульной части выложил воском надпись: «Лета 7096 лил мастер Максим» и добавил небольшой растительный орнамент.

Когда восковые украшения застыли, я начал покрывать всю модель внешним слоем формовочной глины. Это была кропотливая работа — глина должна была заполнить все углубления в восковом рельефе, но не повредить его.

После нанесения нескольких слоёв глины форма была готова к обжигу. Мы развели в яме большой костёр, используя сухие берёзовые дрова — они давали ровный, сильный жар. Форму поставили над огнём на специальных железных подпорках, чтобы пламя равномерно охватывало её со всех сторон.

Обжиг продолжался целые сутки. Я не отходил от ямы, постоянно подбрасывая дрова и следя, чтобы жар был равномерным. К утру воск полностью вытек через специально оставленные отверстия, оставив в форме чёткие отпечатки орнамента и надписей. Глина приобрела красно-коричневый цвет обожжённого кирпича и стала твёрдой как камень.

Дав форме остыть, мы приступили к финальной подготовке. Я аккуратно извлёк деревянный сердечник — он выполнил свою роль и больше не был нужен. Затем установил внутрь формы железный стержень для канала ствола, тщательно центрируя его с помощью глиняных распорок. Форму стянули железными обручами, которые выковал кузнец по моим чертежам.

Настал самый ответственный момент — литьё. В соседнем помещении уже горела плавильная печь, в которой готовился сплав. Пропорция была выверена точно — девять частей меди на одну часть олова. Это давало прочную пушечную бронзу, способную выдержать давление пороховых газов.

Я надел толстые кожаные рукавицы и подошёл к печи. Через смотровое отверстие был виден расплавленный металл — он светился ярко-оранжевым светом, а на поверхности играла тонкая радужная плёнка. Цвет был правильный — значит, температура достигла нужных тысячи ста градусов.

— Открывай летку! — скомандовал я.

Кузнец пробил глиняную пробку длинным железным прутом, и расплавленная бронза хлынула по специально подготовленному жёлобу прямо в литейную форму. Я следил, как металл заполняет пространство между внешней формой и внутренним стержнем, слушая характерное шипение и наблюдая за выходящим паром. Струя бронзы должна была литься непрерывно — любая остановка могла привести к образованию спаев и раковин в металле.

Когда форма заполнилась доверху и бронза показалась в литниковых отверстиях, я дал знак перекрыть летку. Теперь оставалось только ждать. Металл должен был остывать медленно и равномерно, иначе в стволе могли образоваться внутренние напряжения.

Три дня я почти не отходил от литейной ямы, проверяя температуру формы и подсыпая сухой земли для более равномерного остывания. Казаки заглядывали поглазеть на диковинную работу, но я гнал любопытных — лишняя суета могла только навредить.

На четвёртый день форма остыла достаточно, чтобы можно было извлекать отливку. Вместе с помощниками мы разбили глиняную оболочку тяжёлыми молотами. Осколки обожжённой глины посыпались вниз, и постепенно показался бронзовый ствол. Он был покрыт тёмной окалиной и остатками формовочной смеси, но даже сквозь эту корку проглядывал благородный блеск металла.

Мы вытащили пушку из ямы с помощью толстых верёвок и деревянных катков. Ствол был тяжёлым — пудов двадцать, не меньше. Я провёл ладонью по шероховатой поверхности, нащупывая выступающие литники и наплывы металла, которые предстояло убрать.

Следующие дни ушли на доводку. Сначала я отпилил литники ножовкой, затем начал шлифовать поверхность песком и каменной крошкой. Казаки помогали мне, водя взад-вперёд кожаные подушки с абразивом. Постепенно из-под слоя окалины проступал чистый металл золотистого оттенка.

Особенно тщательно я обработал казённую часть, где предстояло высверлить запальное отверстие. Для этого использовал ранее сделанное закалённое сверло. Работа заняла целый день, но отверстие получилось ровным и точно в нужном месте.

Скоро пушка была готова. Я отполировал её до зеркального блеска смесью мела и уксуса, и теперь бронза сияла на солнце, как золото. Посмотреть на сбежались почти все казаки нашего отряда.

Начало положено. Но теперь, если хотим ускорить процесс, надо обучать людей. Один я много не успею.

* * *

Сардар Амир Кутлуг-Мирза поднялся с рассветом, едва муэдзин возвестил о начале утренней молитвы и взял в руку свернутый в трубку пергамент с подробной схемой местности, где должен был вырасти форпост бухарского могущества.

Солнце только поднялось над минаретами Бухары, когда сардар уже стоял у ворот дворца эмира. Стражники, узнав его, беспрепятственно пропустили внутрь. Амир Кутлуг-Мирза прошел через внутренний двор, где слуги уже начинали свои утренние хлопоты, миновал фонтан с журчащей водой и направился к покоям Абдуллы-хана.

Эмир принял его в том же зале, что и в прошлый раз. Властитель Бухары был одет в простой халат из тонкого шелка, без парадных украшений. Он сидел на подушках у низкого столика, на котором дымился чайник с зеленым чаем.

— Повелитель, — поклонился сардар. — Я исполнил твое повеление. Место для города найдено.

Абдулла-хан жестом пригласил его сесть и кивнул слуге, чтобы тот налил гостю чаю. Амир Кутлуг-Мирза развернул принесенную карту на столике, разглаживая края пергамента.

— Вот здесь, повелитель, — его палец указал на изгиб реки. — У границы степи и тайги, в среднем течении Иртыша. Я долго изучал все возможные места, и это — наилучшее. Правый берег реки высок и обрывист, что даст естественную защиту от половодья и нападений с воды. Река здесь глубока и судоходна — наши караваны смогут ходить по ней без препятствий.

Эмир наклонился над картой, внимательно рассматривая указанное место. Сардар продолжал, воодушевляясь собственными словами:

— Я предлагаю назвать его Эртиш-Шахром — городом на Иртыше. Само название будет говорить о нашей власти над этой великой рекой, по которой можно добраться и до земель московитов, и до владений татар, и даже до далекого севера, где живут дикари, которые едят сырое мясо диких животных и прячутся от ледяных демонов.

— Расскажи об укреплениях, — потребовал Абдулла-хан, не отрывая взгляда от карты.

Амир Кутлуг-Мирза достал второй свиток — план будущего города.

— Мы построим стены по всем правилам европейского военного искусства, — начал он. — Стены будут высокими. По углам возведем бастионы — пятиугольные выступы, с которых можно простреливать подступы к стенам. Перед стенами выроем глубокий ров, который можно будет заполнить водой из Иртыша. За рвом — земляной вал с частоколом.

Сардар водил пальцем по чертежу, показывая расположение укреплений.

— На стенах разместим пушки — не меньше тридцати орудий. Часть привезем из Бухары, часть закупим у османов или отольем на месте. В городе будет постоянный гарнизон — три тысячи воинов, не меньше. Этого хватит, чтобы отразить любое нападение сибирских татар или московитов, если они решатся прийти сюда.

— А население? — спросил эмир.

— Кроме воинов, в городе будут жить купцы, ремесленники, землепашцы — несколько раз по столько же, сколько воинов. Может, десять, а то и пятнадцать тысяч душ. Купцы будут вести торговлю мехами, ремесленники — обеспечивать нужды города и гарнизона. Вокруг города разобьем поля — земли там плодородные, прокормят население. Пастбища для лошадей и скота тоже имеются в достатке.

Амир Кутлуг-Мирза помолчал, собираясь с мыслями, затем продолжил:

— Но главное преимущество этого места, повелитель, — возможность использовать реки для торговых караванов. Сейчас мы этого не делаем, предпочитая степные пути. Но я видел, как московиты сплавляют свои товары по рекам — это намного быстрее и дешевле, чем гнать караваны через степи. Один струг может везти столько же товара, сколько сотня верблюдов, и идти будет втрое быстрее.

Эмир задумчиво погладил бороду.

— Мы научимся строить суда, — продолжал сардар. — Пригласим мастеров из Хорезма, где еще помнят искусство речного судостроения. По Иртышу можно добраться до Тобола, по Тоболу — до Туры, а там уже недалеко до уральских гор. Когда Москва смирится с потерей Сибири — а она смирится, у нее нет сил для новой войны — она захочет торговать с нами. И удобнее всего это будет делать именно по рекам. Наш Эртиш-Шахр станет главным торговым узлом всей Сибири.

Абдулла-хан откинулся на подушки, переваривая услышанное. Наконец он кивнул:

— Твой план хорош, Амир Кутлуг-Мирза. Место выбрано удачно. Начинай подготовку к строительству. Собери строителей — возьмешь их из Самарканда и Ташкента, там есть опытные мастера. Оружие и порох начнем завозить уже сейчас, пока дороги сухие.

Сардар поклонился, но эмир жестом остановил его.

— Теперь мне нужно выбрать правителя для нового города. Человека умного, преданного, способного управлять и воинами, и купцами, и ремесленниками. Того, кто сможет ладить и с Кутугаем, и с местными племенами, но при этом не забудет, кому служит.

Абдулла-хан встал и прошелся по залу, заложив руки за спину.

— Я думаю назначить Мирзу Хушдаур-бека ибн Махдум-Кули, — наконец произнес он. — Он молод, но уже показал себя. Грамотен, знает арабский, персидский, тюркский и даже русский язык. Участвовал в походе на емакских ногайцев как мой представитель при войске. Показал себя и как дипломат, и как воин.

— Это мудрая мысль, повелитель, — согласился Амир Кутлуг-Мирза. — Хушдаур-бек действительно способный человек. К тому же он из знатного рода, его будут уважать и наши люди, и местные. Но при этом он не настолько знатен, чтобы возомнить себя независимым правителем.

— Именно так я и рассуждал, — удовлетворенно кивнул эмир. — Вызови его ко мне сегодня же. Пусть готовится к новому назначению. Ты будешь учить его всему, что знаешь о Сибири и ее народах. Скоро он отправится туда с первым отрядом строителей и воинов.

Сардар снова поклонился. Эмир вернулся к столику и взял кисть.

— А теперь обсудим остальное. Сколько точно потребуется людей на первом этапе? Какие материалы нужно заготовить здесь, а что можно найти на месте? Как организовать снабжение строителей в первый год? Я хочу знать все!

Они проговорили до полудня, обсуждая каждую мелочь будущего строительства. Лишь когда солнце поднялось в зенит, Абдулла-хан отпустил сардара, велев немедленно начать подготовку экспедиции.

* * *

Мурза Кутугай покачивался в седле, держа спину прямо, несмотря на свои множества зим. Серая борода серебрилась в лучах солнца, пробивавшихся сквозь кроны сосен и лиственниц.

Лесная дорога петляла между вековыми деревьями. Впереди и позади ехали телохранители — двенадцать человек. Их кони фыркали, выдыхая пар в прохладный воздух. Копыта глухо стучали по утоптанной земле, усыпанной желтой хвоей и опавшими листьями.

Справа от дороги журчал ручей. Слева поднимался густой ельник, темный и непроглядный даже днем. Кутугай машинально поправил полы халата, под которым угадывались очертания чего-то твердого. Старая привычка — никогда не выезжать без кольчуги, даже если путь кажется безопасным.

Передний телохранитель вдруг поднял руку, останавливая отряд. Его конь беспокойно заржал, учуяв что-то в лесной чаще. Кутугай нахмурился, всматриваясь в темноту между стволами. Тишина леса казалась неестественной — не слышно было ни птиц, ни шороха мелких зверей.

В следующее мгновение из густых зарослей орешника слева от дороги со свистом вылетела стрела. Время словно замедлилось. Кутугай увидел, как черное оперение рассекает воздух, как наконечник нацелен прямо в его грудь. Инстинктивно он дернулся в седле, но стрела была слишком быстра.

Удар пришелся чуть левее сердца. Глухой металлический звон разнесся по лесу — стрела ударилась о скрытую под халатом кольчугу и отскочила, кувыркаясь в воздухе. Кутугай покачнулся, но удержался в седле, схватившись за луку.

— Враги! — заорал кто-то из телохранителей.

Мгновенно пятеро батыров окружили мурзу плотным кольцом. Их тела закрыли мурзу от возможных новых выстрелов. Остальные семеро бросились в лес, ломая кусты и молодые деревца. Лошади ржали, топтались на месте, их наездники исчезли в зеленой чаще.

— Там, за той елью! — донесся чей-то голос.

— Стой, собака!

Треск ломающихся веток, топот ног, ругательства. Кутугай тяжело дышал, прижимая руку к груди. Под кольчугой уже наливался синяк — удар стрелы был силен, хоть броня и спасла от смертельной раны.

— Мурза, вы ранены? — обеспокоенно спросил один из телохранителей, не отрывая взгляда от леса.

— Жив, — хрипло ответил Кутугай. — Кольчуга выдержала. Предки хранят.

Прошло несколько томительных минут. Наконец, из леса начали возвращаться телохранители. По их угрюмым лицам старый мурза понял — преследование оказалось безуспешным. Они вышли на дорогу, отряхивая с одежды листья и хвою, с досадой сплевывая на землю.

— Ушел, проклятый, — доложил старший из них, коренастый воин с рубцом через всю щеку. — След вел к ручью, там потеряли. Видно, по воде ушел, хитрая лиса.

— Один был? — спросил Кутугай, медленно слезая с коня.

— Похоже на то. Следы только одного человека видели.

Младший из телохранителей, почти мальчишка, едва отрастивший первые усы, наклонился и поднял стрелу, отскочившую от доспехов мурзы. Он внимательно осмотрел ее, повертел в руках, изучая оперение и наконечник.

— Мурза, — сказал он, — это русская стрела.

Несколько воинов подошли ближе, разглядывая находку. Действительно, стрела отличалась от татарских.

— Проклятый Ермак, — произнес старший телохранитель, тот самый, со шрамом.

Кутугай взял стрелу в руки, долго смотрел на нее, проводя пальцем по древку. На его морщинистом лице появилась горькая усмешка, в глазах мелькнула тень давней печали.

— Русские здесь не при чем. — тихо сказал он, и в его голосе слышалась усталость человека, слишком много повидавшего в жизни.

Телохранители переглянулись.

— Нет. Это чья-то другая рука. Кто-то из наших хочет моей смерти, но желает, чтобы подумали на русских. Слишком уж удобно — русская стрела, покушение, и убийца растворился в лесу как дым.

Старый мурза тяжело вздохнул и передал стрелу телохранителю.

— Сохрани ее и едем дальше.

Воины молча кивнули. Они помогли мурзе забраться обратно в седло, построились в более плотный строй вокруг него. Отряд медленно двинулся дальше по лесной дороге. Кутугай ехал, погруженный в невеселые думы.

Солнце уже клонилось к западу, удлиняя тени деревьев. Где-то вдалеке закричала сова, хотя для нее было еще рано. Дурной знак, подумал Кутугай. Лес вокруг казался полным невидимых глаз, следящих за каждым их движением.

Глава 22

Маметкул стоял посреди лагеря. Расстояние было большим, но глаза сына Кучума, привыкшие к степным далям, различали каждую деталь вдали. Он видел, как старый мурза Кутугай медленно двигался между шатрами в окружении плотного кольца телохранителей.

Старик шел размеренной походкой властителя, но Маметкул замечал, как напряжены его плечи под богатым халатом, расшитым золотыми нитями. Кутугай старался держаться прямо, демонстрировать силу и уверенность, но движения выдавали усталость и тревогу. Седая борода мурзы покачивалась при каждом шаге, а правая рука то и дело непроизвольно тянулась к рукояти сабли.

Телохранители — дюжина отборных нукеров — двигались вокруг своего господина подобно стае волков, охраняющих вожака. Их головы постоянно поворачивались, глаза шарили по окрестностям, выискивая малейшие признаки опасности. Двое шли впереди, расталкивая редких прохожих, трое прикрывали спину, остальные держались по бокам.

Маметкул прищурился, разглядывая лица охранников. Многие были молоды — видимо, Кутугай не доверял старым воинам, служившим еще его отцу Кучуму. Их лица блестели от пота, несмотря на прохладный осенний день. Один из них, рябой батыр с косым шрамом через всю щеку, постоянно облизывал пересохшие губы. Другой, совсем юный, с редкой бородкой, напряженно озарился по сторонам, словно ребенок, потерявшийся в лесу.

Слухи о покушении разнеслись по всему улусу быстрее степного ветра. Маметкул слышал разное — говорили, что ночью в шатер Кутугая проник убийца с отравленным кинжалом, что стрела просвистела в волоске от головы мурзы во время утренней молитвы, что повар пытался подсыпать яд в кумыс. Правды никто не знал, но страх витал над лагерем подобно туману над утренней рекой.

Кутугай остановился у входа в свой шатер — самый большой и богатый в стойбище. Белый войлок был украшен узорами из красной и синей ткани.

Старый мурза обернулся, окидывая взглядом лагерь. На мгновение Маметкулу показалось, что их глаза встретились через сотни шагов разделявшего их расстояния. Лицо Кутугая было изборождено глубокими морщинами, словно высохшее русло реки. Под густыми седыми бровями прятались маленькие колючие глаза, в которых читалась не только настороженность, но и какая-то обреченная решимость человека, знающего, что смерть рано или поздно найдет его. Или это только видимость?

Один из телохранителей первым нырнул в шатер, проверяя безопасность внутри. Через несколько мгновений он высунул голову и кивнул. Только после этого Кутугай переступил порог, но даже в этот момент двое нукеров встали по обе стороны от входа, преграждая путь возможной стреле или метательному ножу.

Маметкул наблюдал, как охранники расположились вокруг шатра. Четверо остались у входа, остальные разбрелись по периметру, заняв позиции так, чтобы контролировать все подходы. Их руки лежали на рукоятях сабель, а взгляды метались между соседними юртами, кострами и снующими людьми.

Ветер разносил запахи лагеря — дым костров, конский навоз, кислый аромат кумыса и мяса, жарящегося на вертелах. Эти запахи были запахами его детства, его народа, его по праву рождения власти. Власти, которую украл Кутугай, воспользовавшись смертью Кучума и разбродом среди наследников.

Маметкул перевел взгляд на других людей в лагере. Большинство старались держаться подальше от шатра мурзы, обходили его стороной, опасаясь попасть под горячую руку нервничающих телохранителей. Но Маметкул замечал и другое — быстрые переглядывания, перешептывания за юртами, сдержанные жесты. Народ чувствовал слабость Кутугая, чувствовал, что его власть пошатнулась.

— Жив, собака, — с ненавистью произнес Маметкул. — Но ничего, это ненадолго.

* * *

…Я не мог отвести взгляда от нашего первенца — бронзовой пушки, что наконец-то остыла после отливки. Много времени ушло на подготовку, на добычу нужного количества меди и олова, на строительство печи и изготовление формы. И вот она лежала передо мной — чуть больше двух метров в длину, с толстыми стенками у казённой части и постепенно сужающаяся к дулу.

Я провёл ладонью по холодному металлу, ощущая гладкость поверхности. Бронза получилась отменная. Цвет вышел золотисто-коричневый, благородный такой, не то что почерневшее железо нашего старого фальконета.

— Давайте взвешивать! — позвал я помощников.

Мы подвели под ствол толстые жерди и с помощью блоков подняли пушку на весы, что смастерили из коромысла и гирь, отлитых по моим чертежам. Стрелка качнулась и замерла.

— Двадцать пудов с небольшим, — объявил казак, старательно считая гири на противоположной чаше.

Я кивнул с удовлетворением. Чуть больше трёхсот двадцати килограммов — самое то для полевого орудия. Не слишком тяжёлая, чтобы её могли перевозить четыре человека, но и не лёгкая настолько, чтобы бить лишь накоротке.

Достав из кармана деревянную линейку с нанесёнными мною делениями, я приступил к самому важному — замеру калибра. Засунув линейку в дуло, я старательно измерил диаметр канала ствола в нескольких местах.

— Семьдесят два миллиметра ровно, — с удовлетворением констатировал я. — По всей длине одинаково, как и задумывали.

Это было критически важно. Теперь все ядра, что мы отливали для этой пушки, подойдут и к следующим орудиям такого же калибра. Не придётся каждый раз подбирать снаряды к конкретному стволу, как это было раньше.

— Несите лафет! — распорядился я.

Лафет я конструировал очень тщательно. Брусья из лиственницы, скреплённые железными полосами, образовывали прочную раму. Колёса — не простые «тележные», а специально усиленные, с железными ободами и толстыми спицами. Ось — кованая, толщиной почти в руку. На лафете предусмотрел железные цапфы, на которые ляжет ствол, и винтовой механизм для изменения угла возвышения.

Мы осторожно установили бронзовую пушку на лафет, закрепили, проверили, как она поворачивается и поднимается. Всё работало как надо — ствол легко менял угол наклона при вращении винта, а сам лафет, несмотря на вес, катился достаточно легко.

— А теперь и старичка нашего на колёса поставим, — сказал я, кивнув на железный фальконет, что верой и правдой служил отряду Ермака с самого начала похода.

Фальконет был заметно меньше — килограммов двести весом, не больше. Ствол его, потемневший от времени, был отлит грубее, с неровностями и наплывами металла. Калибр я замерил ещё раньше — около шестидесяти миллиметров, причём в разных местах ствола диаметр немного гулял, что создавало проблемы с точностью стрельбы.

Для фальконета мы сделали лафет попроще и полегче — всё-таки вес орудия позволял. Установив и его на колёса, я велел готовить боеприпасы для испытаний.

— Вот, Максим, — подошёл ко мне казак, неся в руках два ядра. — Для новой пушки и для старой.

Я взял ядра в руки, взвесил на ладонях. Для семидесятидвухмиллиметровой пушки ядро весило около восьми фунтов — увесистый чугунный шар, что пробьёт любые ворота. Для фальконета — фунта четыре, не больше.

— Картечь давай, — велел я.

Казак принёс несколько холщовых мешочка. Для пушек мы насыпали крупные свинцовые пули — в бронзовую их влезет побольше.

— Пороху сколько класть будем? — спросил мой помощник.

Я задумался еще раз. Для бронзовой пушки с её большим калибром и весом ядра нужен был солидный заряд, но и перебарщивать нельзя — ствол хоть и крепкий, но лучше поберечь для первых выстрелов.

— Для нашей красавицы — полтора фунта пороху на выстрел ядром, — сказал я. — Для картечи — фунт, не больше. А для фальконета — полфунта на ядро, и треть фунта на картечь.

Мы начали выкатывать орудия из ворот Кашлыка. Бронзовая пушка на своём новом лафете катилась ровно, хоть и требовала усилий четырёх человек. Фальконет с его двумястами килограммами двое казаков выкатили играючи.

За стенами города мы выбрали ровную площадку с хорошим обзором. Вдалеке, шагах в трёхстах, поставили деревянные щиты — цели для пристрелки. Ещё дальше, шагах в пятистах, установили старые брёвна от татарских осадных башен, чтобы проверить дальность стрельбы.

Я ещё раз осмотрел оба орудия, проверил лафеты, убедился, что колёса надёжно стоят на грунте. Казаки с интересом собрались вокруг, Ермак и сотники тоже пришли посмотреть на испытания нашей первой пушки сибирского литья.

— Начнём с фальконета, — решил я. — Пусть старичок первым бабахнет.

Казак засыпал в ствол полфунта пороху, аккуратно утрамбовал пыжом из пакли, затем вкатил ядро и снова забил пыжом. Я проверил наводку, немного опустил ствол.

— Назад все! — скомандовал я и взял в руки фитиль.

Поднёс тлеющий конец к запальному отверстию. Грохнул выстрел, фальконет дёрнулся назад, но откат был небольшой — лафет с колёсами хорошо погасил отдачу. Клуб белого дыма заволок площадку, но я успел увидеть, как ядро ударило в щит, пробив в нём дыру размером с кулак.

— Неплохо для старичка, — одобрительно заметил я. — Теперь нашу красавицу испытаем.

Процедура зарядки повторилась, только пороху насыпали полтора фунта и вложили восьмифунтовый чугунный шар. Я тщательно прицелился в соседний щит и поднёс фитиль.

Грохот был заметно сильнее. Бронзовая пушка откатилась на полметра, несмотря на свой вес, но лафет выдержал отлично. Чугунное ядро не просто пробило щит — оно разнесло его в щепки, пролетев насквозь. Не знаю, как это получилось, но вышло эффектно.

— Вот это да! — присвистнул кто-то из казаков.

Я кивнул, довольный результатом. Теперь нужно было проверить дальность стрельбы. Мы перезарядили оба орудия, подняли стволы под углом в тридцать градусов и выстрелили по очереди.

Ядро фальконета упало шагах в шестистах, подняв фонтанчик земли. Восьмифунтовое ядро бронзовой пушки улетело дальше — я насчитал почти километр до места падения.

— А теперь картечью проверим, — распорядился я.

Для этого испытания мы поставили в ста шагах несколько соломенных чучел, изображавших вражеских воинов. Первым снова стрелял фальконет. Заряд разметал два чучела, но остальные остались стоять.

Бронзовая пушка показала себя куда эффективнее — после выстрела на месте чучел осталась только расстеленная по земле солома. Свинцовые пули пробили всё, что было в секторе поражения.

Я обошёл пушку кругом, внимательно осматривая ствол. Никаких трещин, никаких признаков перегрева или деформации. Бронза выдержала испытание отлично. Запальное отверстие чистое, нагар минимальный.

— Что скажешь, Ермак Тимофеевич? — обратился я к атаману, который всё это время молча наблюдал за испытаниями.

— Добрая пушка вышла, Максим, — кивнул он. — Бьёт далеко и сильно.

— Теперь надо еще таких, — довольный собой и испытаниями, сказал я.

Потом мы закатили орудия обратно в Кашлык и я созвал всех, с кем работал над новой пушкой.

— Собираемся, — сказал я. — Будем обсуждать новое производство.

Пока народ подходил, я еще раз осмотрел нашу первую пушку. Семьдесят два миллиметра калибром, она производила впечатление даже на видавших виды казаков. Но для вооружения небольших стругов и борьбы с татарской пехотой и конницей требовалось нечто более легкое и маневренное.

Когда все собрались, я начал излагать свой план:

— Братцы, мы доказали, что можем делать пушки не хуже, чем в Москве. Медь у нас есть, олово добываем исправно, бронзу плавить научились. Теперь время ставить дело на поток.

Я взял уголь и начертил на доске схему.

— Первая наша пушка хороша для крепостных стен и дальней стрельбы. Но нам нужны орудия полегче — шестьдесят миллиметров калибром, весом в тринадцать-четырнадцать пудов. С ними на стругах управляться сподручнее будет, да и против татарских наездов самое то.

Один казак почесал бороду:

— Максим, а сколько таких пушек-то надобно?

— Двенадцать в месяц минимум, — ответил я, наблюдая, как расширяются глаза у людей. — Знаю, что очень много. Но Тобольский острог почти без пушек. Время не ждет. Нам нужны новые кузницы, литейные, печи для плавки. С тем, чтобы на рудниках работало больше людей, я поговорю с Ермаком сам.

— А формы для отливки? — спросил еще кто-то.

— Правильно мыслишь, — одобрил я. — Формы делаем по единому образцу. И вот что важно — все ядра должны быть одинаковыми! Для больших пушек — свой размер, для малых — свой. Но чтоб от любой большой пушки ядро к любой другой большой подходило. И с малыми так же.

— В Москве так не делают, — продолжал я, — но подумайте сами. В бою ядра кончились у одной пушки — берешь от другой. Запасы делать проще — не надо для каждого орудия свои ядра метить. Да и отливать по единому образцу быстрее выйдет.

План производства я расписал до мелочей, и следующие дни превратились в непрерывную работу. Сложным оказалось наладить точное соблюдение пропорций при выплавке бронзы. Я заставил использовать весы и мерные ковши, записывать каждую плавку. Поначалу ворчали — дескать, на глазок и так ясно. Но потом привыкли.

Отливка требовала особого внимания. Форму готовили тщательно, слой за слоем нанося глиняную смесь на деревянную модель ствола. После просушки модель аккуратно извлекали, а форму обжигали. Заливка расплавленной бронзы — момент истины. Металл должен заполнить форму равномерно, без пустот и раковин.

— Температуру держите! — кричал я литейщикам. — Холодная бронза не прольется как надо, перегретая — форму разрушит!

После отливки начиналась не менее важная работа — обработка ствола. Сверление и расточка канала ствола требовали точности. Для этого я наладил производство специальных сверл и разверток. Работа шла медленно, но качество было на высоте.

К концу второй недели мы вышли на устойчивый ритм. Я лично проверял каждый ствол — измерял калибр, осматривал на предмет трещин и раковин, проверял запальное отверстие.

— Хорошая работа, братцы, — похвалил я тех, кто работал над пушками. — Но расслабляться рано.

Параллельно с производством стволов шла работа над лафетами. Здесь пригодились наши плотники. Высушенного дерева у нас было уже предостаточно, а железные оковки и детали ковали в кузницах.

И здесь большое внимание я уделял стандартизации. Все оси были одного диаметра, все колеса — одного размера. Это позволит быстро заменять поврежденные части, используя детали от других лафетов.

Ядра отливали из чугуна в специальных формах. Здесь стандартизация была особенно важна. Я ввел систему калибровочных колец — каждое ядро должно было свободно проходить через кольцо своего калибра. Те, что не проходили, отправлялись на переплавку.

Скоро литейный двор превратился в настоящую мануфактуру. Дым от печей стоял с утра до вечера, стук молотов не смолкал.

Я уже не занимался непосредственно производством — только контролировал и направлял. Мои помощники освоили все операции и работали слаженно. Работа пошла, как надо.

* * *

Густой дым от курившихся в медных чашах благовоний медленно поднимался к расшитому золотыми нитями своду шатра. Кутугай сидел на груде персидских ковров, скрестив ноги, и внимательно разглядывал стрелу, лежавшую перед ним на низком резном столике. Наконечник был русской работы — грубоватый, но добротный, с характерным утолщением у основания. В полумраке шатра, освещенного лишь масляными светильниками, седая борода регента казалась серебряной.

Тяжелый полог у входа откинулся, впуская внутрь холодный осенний воздух и Хаджи-Сарая. Он быстро опустился на ковры напротив Кутугая. Его темные глаза сразу же остановились на стреле.

— Слава Аллаху, ты жив и невредим, — произнес Хаджи-Сарай.

Кутугай кивнул, не отрывая взгляда от стрелы.

— Он был один, — медленно проговорил регент. — Выстрелил из густого ельника, когда мой отряд проезжал по узкой тропе.

— Но ты же знаешь, что русские здесь не при чем? — Хаджи-Сарай взял стрелу, покрутил ее в руках, разглядывая при свете светильника.

— Конечно, — спокойно ответил Кутугай. — У них сейчас другие заботы.

Хаджи-Сарай покачал головой, откладывая стрелу в сторону.

— Это Маметкул, — произнес он без обиняков. — Сын Кучума по-прежнему хочет власти и для этого хочет убить тебя. Он не может смириться, что власть досталась его младшему брату Канаю… то есть тебе.

Кутугай налил себе и гостю по пиале кумыса из серебряного кувшина. Движения его были размеренными, спокойными, как у человека, который давно научился не торопиться даже перед лицом смертельной опасности.

— Маметкул всегда был горяч, как молодой жеребец, — заметил он, отпивая из пиалы. — В этом его сила и его слабость. Он думает, что если устранит меня, то мурзы и беки сразу признают его право на ханство. Но не все так просто.

— Он опасен, — возразил Хаджи-Сарай. — У него есть сторонники среди молодых воинов, тех, кто жаждет мести русским и считает, что ты будешь слишком осторожен. Они шепчутся по юртам, что старый Кутугай чересчур мягок, что он боится открыто выступить против казаков.

Кутугай рассмеялся — тихо, почти беззвучно.

— Пусть шепчутся. Молодость всегда нетерпелива. Они не понимают, что война — это не только сабли и стрелы. Это терпение, хитрость, умение ждать подходящего момента.

— Что ты будешь делать? — спросил Хаджи-Сарай, внимательно глядя на друга. — Прикажешь схватить Маметкула?

— Пока ничего, — Кутугай откинулся на подушки, прикрыв глаза. — Побеждает тот, кто умнее. Хороший воин умеет ждать. Если я прикажу схватить сына Кучума без явных доказательств его вины, это расколет наш народ. Половина мурз встанет на его защиту просто из уважения к памяти покойного хана. Нет, пусть Маметкул думает, что я не подозреваю его. Пусть становится самоуверенным и неосторожным.

Хаджи-Сарай задумчиво поглаживал короткую бородку.

— А если он попытается снова?

— Я буду готов. Мои люди уже получили приказ усилить охрану. Кроме того, я назначу огромную награду для тех, кто принесет мне сведения о заговорщиках. Золото развязывает языки лучше любых пыток.

— Мудро, — согласился Хаджи-Сарай. — Но все же будь осторожен, старый друг. Ты нужен нашему народу.

Кутугай поднялся с ковров, подошел к сундуку в углу шатра и достал оттуда свернутую карту. Развернув ее на столике, он указал пальцем на излучину Иртыша.

— Сейчас мы будем отправляться на новое место, ближе к Кашлыку, всего в сотне верст от него. Здесь, у слияния Иртыша с Вагаем, есть удобное место для зимней стоянки. Леса дадут защиту и дрова, река — рыбу, а близость к нашей старой столице покажет всем, что мы не отказались от борьбы. Оттуда мы начнем возвращать себе Сибирь.

— Это вызов русским, — заметил Хаджи-Сарай. — Они не потерпят нашего присутствия так близко от Кашлыка.

— Пусть попробуют выбить нас оттуда, — усмехнулся Кутугай. — Пусть выйдут, бросят защиту своих стен. Нам это и нужно.

* * *

Глава 23

Кутугай стоял на невысоком холме, наблюдая за тем, как разбирается огромный стан. Сотни людей двигались между юртами, методично сворачивая войлочные покрытия, разбирая деревянные остовы, укладывая домашнюю утварь в кожаные сумы и деревянные сундуки. Утреннее солнце заливало степь золотистым светом, и мурза прищурился, разглядывая кипящую внизу деятельность.

Справа от него молчаливо застыли трое нукеров. Малолетний хан Канай находился в большой белой юрте, которую разбирали в последнюю очередь — Кутугай распорядился, чтобы его не тревожили раньше времени.

Внизу, у подножия холма, десятки женщин сворачивали большие войлочные кошмы, покрывавшие юрты. Они работали быстро и слаженно — каждая знала свое дело. Младшие складывали узорные ковры и укладывали в мешки медную посуду, старшие руководили разборкой жилищ. Детвора сновала между работающими, то помогая, то мешая взрослым. Кутугай заметил, как одна из женщин отвесила подзатыльник мальчишке, пытавшемуся утащить лепешку из корзины, приготовленной в дорогу.

Левее воины грузили на вьючных верблюдов тюки. Чуть поодаль молодые джигиты загоняли лошадей. Те ржали и фыркали, поднимая клубы пыли. Всего в кочевье насчитывалось несколько тысяч коней — и боевых аргамаков, и выносливых степных лошадок, и тяжеловозов для перевозки юрт. Отдельно держали ханский табун — два десятка отборных скакунов с выжженными на крупах тамгами рода Шейбанидов.

Кутугай спустился с холма и направился к месту, где разбирали юрты знатных мурз. Его собственное жилище уже погрузили на арбы. Он обошел почти весь стан, демонстрируя, что он здесь хозяин, и проверяя готовность к походу. У каждого рода были свои арбы, свой скот, свои вьючные животные. Всего предстояло перевезти имущество нескольких тысяч человек — воинов, их семей, ремесленников, пастухов. Целый кочевой город снимался с места, чтобы двинуться на запад, ближе к землям, отнятым казаками.

Возле кибиток башкирских наемников Кутугай остановился. Башкиры пришли на службу к Кучуму еще несколько лет назад. Их старшина, седобородый Аккош, как раз спорил с татарским сотником о порядке движения обоза.

— Мои люди пойдут впереди, — упрямо говорил башкир.

— Мурза Кутугай об этом ничего не говорил, — возражал татарин.

Мурза подошел ближе и оба спорщика замолчали.

— Аккош со своими воинами может ехать впереди, — сказал Кутугай. — Но только за разведчиками, которые уйдут далеко. Башкиры пойдут следом, будут высылать разъезды по сторонам. Так никто не застанет нас врасплох.

Старшина удовлетворенно поклонился, сотник, судя по его лицу, тоже остался доволен. Кутугай, пройдя дальше, усмехнулся. Такие с виду незначительные распоряжения с его стороны, на самом деле имели огромную ценность, поддерживая репутацию Кутугая как мудрого и справедливого начальника, способного парой слов прекратить любой спор и примирить противников.

Солнце поднялось выше, и работа закипела с новой силой. Огромные арбы на высоких колесах выстраивались в длинные вереницы. На каждую грузили разобранные юрты — свернутые войлочные покрытия, связанные в пучки жерди каркаса, деревянные двери в резных рамах. Следом шли повозки с домашним скарбом — котлами, сундуками, мешками с мукой и сушеным мясом.

Кутугай подошел к группе старейшин, обсуждавших маршрут движения. На разложенной на земле овечьей шкуре камешками были обозначены основные ориентиры — реки, холмы, урочища. План перекочевки обсуждался не первый день, и все уже было решено. Новая ставка расположится в урочище Караул-Тепе — месте, где сходились несколько степных троп. Оттуда можно было быстро добраться до Кашлыка за три дневных перехода, но и уйти в глубь степи, если казаки соберут большие силы для похода.

Мимо прошла вереница навьюченных верблюдов. Горбатые животные мерно покачивали головами, на их спинах покачивались огромные тюки. За верблюдами вели вьючных лошадей с притороченными седлами и оружием. Кутугай насчитал около сотни животных.

К нему подъехал молодой воин.

— Мурза, ханская юрта собрана. Когда выступаем?

— Как только последняя арба будет нагружена, — ответил Кутугай. — Высылайте вперед разведчиков.

Гонец умчался, а мурза направился к тому месту, где еще недавно стояла ханская юрта. Теперь там осталось только вытоптанное пятно на траве да несколько женщин, собиравших последние вещи. В крытой кибитке, запряженной четверкой белых коней, уже сидел юный хан Канай. Мальчик выглядывал из-под войлочного полога, с любопытством наблюдая за суетой.

Кутугай подъехал к кибитке и слегка поклонился.

— Великий хан, скоро двинемся в путь.

Мальчик важно кивнул, стараясь выглядеть взрослее своих лет.

Солнце приближалось к зениту, когда последние юрты были разобраны и погружены. Огромный обоз растянулся по степи на несколько верст. Впереди выстроились конные сотни, за ними двигались арбы со знатными семьями, следом шел основной обоз, а замыкали колонну стада скота и табуны лошадей.

Кутугай в последний раз окинул взглядом место, где еще утром стояло кочевье. На траве остались только темные круги от юрт да кострища. Через несколько дней степной ветер разнесет золу, дожди смоют следы, и трава снова поднимется, скрывая все признаки человеческого жилья.

Мурза пришпорил коня и поскакал к голове колонны. Там уже ждали сотники и десятники, готовые к походу. Кутугай поднял руку, и по всей длине обоза прокатился протяжный сигнал карная — длинной степной трубы. Колонна медленно тронулась с места. Заскрипели оси арб, заржали кони, замычал скот. Четыре тысячи человек начали свой путь к новой ставке, откуда татары намеревались вести борьбу за возвращение Кашлыка.

* * *

…Кутугай стоял на краю нового стана, вглядываясь в степную даль. Прошло уже десять дней, как татарское кочевье обосновалось в урочище Караул-Тепе. Юрты выстроились правильными кругами, в центре возвышалась белая ханская ставка, вокруг нее расположились жилища знатных мурз. Дымки от очагов поднимались в безветренном воздухе, женщины хлопотали у котлов, дети играли между кибитками.

Внезапно на горизонте показалось облако пыли. Кутугай прищурился, пытаясь разглядеть, кто приближается.

— Большой отряд, мурза. — сказал один из телохранителей. — Не меньше трех сотен всадников.

— Вижу, — кивнул мурза. — И обоз с ними. Выслать людей навстречу. Несколько сотен, не меньше. И быть готовыми вступить в бой.

Воин умчался отдавать распоряжения, а Кутугай остался ждать. Через четверть часа от приближающейся колонны отделилось несколько всадников и поскакало к стану. Впереди ехал татарский разведчик, за ним — трое незнакомцев в характерных остроконечных туркменских шапках.

Всадники остановились перед Кутугаем. Татарин соскочил с коня и поклонился.

— Мурза, это воины эмира Бухары. Везут дары и письмо.

Старший из туркменов, бородатый воин в богатом халате, спешился и приложил руку к сердцу.

— Мир тебе, достопочтенный Кутугай-мурза. Я Довлет-бек, посланник светлейшего эмира Абдуллы-хана. Великий эмир шлет привет и дары своему союзнику.

Кутугай ответил на приветствие, внимательно разглядывая посла. Довлет-бек выглядел не просто гонцом — по выправке и шрамам на руках было видно, что это опытный военачальник.

— Добро пожаловать в нашу ставку, Довлет-бек. Что за обоз вы привели?

Туркмен улыбнулся, обнажив белые зубы.

— Эмир помнит о бедах, постигших Сибирское ханство. Он послал помощь — двадцать пушек работы лучших бухарских мастеров, порох, ядра и людей, умеющих с этим обращаться.

Кутугай не смог скрыть удивления. Он надеялся на помощь Бухары, но не ожидал такой щедрости.

— Двадцать пушек?

— Так точно, мурза. И двадцать опытных пушкарей, обученных в Самарканде. И триста туркменских воинов для охраны. Эмир распорядился, чтобы мы остались у вас надолго.

К этому времени основные силы каравана приблизились к стану. Длинная вереница арб, крытых войлоком, медленно втягивалась в лагерь. По бокам ехали туркменские всадники в стеганых халатах и железных шлемах, с саблями и длинными пиками. Их кони были поджарые, быстрые — типичные ахалтекинцы, способные скакать по степи сутками без отдыха.

Кутугай поспешил к арбам. Довлет-бек следовал за ним, давая пояснения.

— Пушки сделаны по персидскому образцу. Стволы легче, чем у русских, но зато их проще перевозить.

Возле первой арбы уже собралась толпа любопытных. Татарские воины с интересом разглядывали гостей. Кутугай махнул рукой, и люди расступились. Довлет-бек отдернул войлочное покрытие.

На арбе лежали две небольшие пушки, каждая длиной около трех локтей. Чугунные стволы поблескивали на солнце. Лафеты были сделаны из крепкого карагача, окованы железом, с небольшими колесами для удобства перевозки.

— Стреляют ядрами или картечью. На двести шагов пробивают любой доспех и даже деревянную стену. — пояснил Довлет-бек.

Кутугай провел рукой по гладкому стволу. Металл был прохладный, несмотря на жаркое солнце.

— Покажите остальные.

Процессия двинулась от арбы к арбе. На каждой повозке лежало по две пушки, аккуратно закрепленные ремнями. Следом шли повозки с боеприпасами. Кутугай заглянул под покрытие одной из них — внутри рядами лежали чугунные ядра разного калибра, мешки с картечью, бочонки с порохом. Все было уложено аккуратно, по-военному.

— Пороху хватит на сотню выстрелов из каждого орудия, — пояснил Довлет-бек.

К ним подошел невысокий смуглый человек в простом халате, испачканном сажей и порохом. На вид ему было лет сорок, в черной бороде уже мелькала седина.

— Это Мирза-Али, главный пушкарь, — представил его Довлет-бек. — Он обучался в Персии у самого Рустам-хана.

Мирза-Али поклонился, приложив руку к сердцу.

— Готов служить, мурза Кутугай. Мои люди умеют хорошо стрелять.

— А что за люди твои пушкари? — спросил мурза.

— Половина — бухарцы, как я. Остальные — персы из Хорасана и двое арабов из Дамаска. Все опытные, воевали против афганцев и кызылбашей.

Кутугай повернулся к Довлет-беку.

— Передайте светлейшему эмиру мою глубочайшую благодарность. Его дар пришелся как нельзя кстати. Теперь казаки не отсидятся за стенами Кашлыка. Разместите своих людей в южной части стана. Вам покажут место. Пушки поставить отдельно, под охраной.

Весть о прибытии бухарского каравана быстро разнеслась по стану. К месту, где выгружали пушки, стекался народ. Воины обсуждали, как новое оружие изменит ход войны, старики вспоминали времена, когда у Кучума были пушки, пользоваться, правда, ими толком никто не умел.

Молодой хан Канай тоже пришел посмотреть на дары эмира. Мальчик важно шествовал в сопровождении телохранителей, стараясь держаться по-взрослому. Увидев пушки, он не смог скрыть восторга.

* * *

Темная вода Камы плескалась о борта стругов, и Иван Кольцо в который раз поправил шапку, вглядываясь в ночную мглу. Два струга шли почти бесшумно — весла опускались в воду осторожно, без всплесков, даже разговаривать казаки старались шепотом. Под прикрытыми рогожей и старыми сетями грудами лежали тюки с мехами — соболь, куница, бобер. Богатство, способное озолотить любого купца, но для казаков Ермака эти меха означали гораздо большее. Однако приходилось красться, как ворам, по землям, как бы принадлежащим русским людям. Никто не должен знать, какой груз везут струги.

Черкас Александров стоял около рулевого весла на втором струге, держась в нескольких десятках саженей позади.

— Тише греби, Митроха, — сказал Кольцо казаку на передней банке. — Слышишь, как весло хлюпает? Звуки здесь разносятся очень далеко. Не надо, чтоб о нас все знали.

Митроха виновато кивнул и стал грести еще осторожнее.

— Иван, погляди-ка, — тихо окликнул его Богдан, сидевший рядом. — Там, на левом берегу, вроде огонек мелькнул.

Кольцо всмотрелся. Действительно, в прибрежных кустах что-то блеснуло и погасло.

— Может, рыбаки, — неуверенно сказал один из казаков.

— Не думаю. — возразил Кольцо. — Похоже, что кто-то высматривает.

Струги потихоньку остановились. С заднего струга донесся тихий свист — Черкас тоже заметил что-то неладное. Казаки напряженно вслушивались в ночные звуки. Где-то ухнул филин, шелестел прибрежный камыш, плеснула рыба.

— Все тихо, — наконец выдохнул Богдан. — Поплыли дальше.

Но Кольцо не спешил отдавать команду. Годы походов научили его доверять внутреннему чутью, а оно сейчас кричало об опасности.

— Федька, Степан, — шепотом позвал он двух молодых казаков. — Тихонько на берег. Проверьте, что там было.

Казаки бесшумно спустили лодку в воду и поплыли к берегу. Вернулись довольно скоро.

— Костровище там, сотник, — доложил Федька. — Еще теплое. И следы — человек пять было, не меньше.

— Строгановские люди? — нахмурился Кольцо.

— Не похоже. Следы лаптей. Скорее мужики местные.

Кольцо задумался. Так-то похоже, что ничего странного, но опасность почему-то чувствовалась.

— Идем дальше, но тихо. И смотреть по сторонам.

Струги снова двинулись вперед. До Слободы у Камня оставалось еще несколько переходов, но плыли они только по ночам, а днем стояли в прибрежных зарослях — не прячась, но и не привлекая внимание. Такая осторожность замедляла путь, но иначе было нельзя. Если строгановские приказчики узнают о мехах, попытаются отобрать все подчистую. У них на это есть право — формально вся пушнина с новых земель должна идти через их руки. А царские таможенники и вовсе могут обвинить в контрабанде.

— Вон там затон хороший, — показал вперед Богдан. — Давай там дождемся рассвета.

Кольцо кивнул. Небо на востоке уже начинало светлеть, пора было искать укрытие. Струги свернули в небольшую заводь, густо заросшую ивняком.

Казаки выставили дозоры, остальные расположились на отдых.

Кольцо присел рядом с Черкасом на поваленном дереве.

— Не нравится мне это все, — сказал он тихо. — Будто за нами следят.

— И мне не по себе, — согласился Черкас.

Кольцо хотел что-то сказать, но тут со стороны дозора донесся тихий свист — сигнал тревоги. Оба сотника вскочили, хватая оружие. Казаки тоже мгновенно проснулись, готовые к бою.

Из кустов показался дозорный Тимофей Анциферов, ведя за собой какого-то мужичонку в рваной одеже. Мужик был тощий, нескладный, с жидкой бороденкой и бегающими глазками.

— Вот, поймал, — доложил Анциферов. — Крался через кусты.

— Кто таков? — грозно спросил Кольцо, подступая к пленнику.

Мужичонка затрясся, упал на колени.

— Господа казаки, не губите! Фомка я! Рыбак я, честной человек!

— Рыбак? — Черкас усмехнулся. — И где же твои снасти, рыбак?

— Та вон, в лодчонке моей, — Фомка махнул рукой в сторону берега. — Там и сети, и верши, все как положено. Ночью рыбачил, налима ловил. Он ночью лучше идет, налим-то.

Кольцо переглянулся с Черкасом. История выглядела правдоподобной, но что-то в ней настораживало.

— А чего ж ты к нашим стругам крался? — спросил Кольцо.

— Да не крался я! — завопил Фомка. — Увидал струги незнакомые, вот и решил поглядеть, кто такие. Мало ли, может разбойники какие. А тут места глухие, всякое бывает.

— Говоришь, рыбак, — задумчиво протянул Черкас. — А рыбу-то поймал?

— Поймал, как не поймать! Три больших налима, и еще мелочи. В лодке лежат.

— Проверь, — кивнул Кольцо Анциферову.

Казак ушел и вскоре вернулся.

— Правда, есть лодка. И рыба есть, и снасти. Все как он говорит.

Кольцо внимательно разглядывал Фомку. Мужичонка выглядел жалким и безобидным.

— Откуда сам-то будешь? — спросил он.

— Из деревни Каменки, верст пять отсюда вверх по течению. Там все меня знают, спросите кого хотите — всяк скажет, что Фомка честный человек, сроду не воровал, не разбойничал.

— Что тут сейчас происходит? Кто в этих краях власть? — спросил Иван.

Фомка заморгал, явно обдумывая, что отвечать.

— Та… Строгановы, кто же еще! В Орле-городке ихний приказчик сидит, Василий Могутов. Злой мужик, прижимистый. А в Слободе у Камня сам Максим Яковлевич Строганов бывает наездами. Но сейчас его нету, в Сольвычегодск уехал по делам.

— Ладно, ступай себе с Богом, — сказал Александров.

* * *

Струги медленно шли вверх по реке, держась ближе к правому берегу. Река здесь была широкая, но мелководная. По берегам тянулся смешанный лес — березы вперемешку с елями и соснами. Местами виднелись следы старых стоянок — обгорелые камни кострищ, вбитые в землю колья для просушки сетей. Край обжитой, но пустынный. Редкие деревни стояли в стороне от главного русла, на притоках.

Казак, сидевший на носу первого струга, вдруг поднял голову:

— Лодка справа!

Все напряглись. От правого берега действительно отделилась небольшая лодка-долбленка. В ней сидел один человек — старик в потрепанной одежде, с длинной седой бородой. Греб он медленно, но уверенно направлялся к стругам.

— Что надо, дед? — окликнул его Кольцо, когда лодка приблизилась на десяток саженей.

— Казаки, поди? — прохрипел старик. — По выправке вижу — служивые люди. Дозвольте слово молвить, дело есть.

Кольцо переглянулся с ближними казаками. Останавливаться не хотелось, но и проигнорировать старика было глупо.

— Подгребай, — разрешил сотник.

Старик ловко, несмотря на возраст, подвел лодку к борту струга. Казаки помогли ему забраться наверх.

— Зовут меня Архип, — представился старик, отдуваясь. — Сам я из казаков, с Дона. В молодости под Казанью воевал, потом на Волге промышлял, а как годы подошли — осел здесь. Охочусь малость, рыбу ловлю. Живу в избушке верстах в пяти отсюда, на Малой Сосьве.

— Чего ж тебе от нас надобно? — спросил Кольцо.

Старик огляделся, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и понизил голос:

— Предупредить хочу, казаки. Вы ведь к Слободе у Камня идете?

Кольцо не ответил, но Архип кивнул сам себе:

— Знаю, знаю, не первый год тут живу. Только вы того… поосторожнее там. Не встречали по пути Фомку? Молодой такой, рябой, на легкой лодке? А то он мимо меня проплыл, будто за ним черти гнались!

— Не видели никого, — мрачно ответил Иван.

— И слава Богу, — Архип сплюнул за борт. — Фомка этот — глаза и уши строгановской охраны. Шныряет по реке, высматривает. А потом бежит к ним, доносит. За это ему платят. Подлая душа! Сколько уже людей из-за него пострадало.

— А что охрана-то? — спросил один из казаков. — Разве не царская служба?

Архип горько усмехнулся:

— Царская! Строгановы здесь сами как цари. Их люди — сущие бесы, что хотят, то и творят. Остановят купца или промысловика, товар отнимут за копейки, а то и вовсе без платы. Скажут — подать собирают или за проезд плату берут. А потом этот же товар втридорога перепродают. И попробуй пикни — в острог посадят, а то и в лесу прикопают, концов не найдешь.

Казаки переглянулись. То, что говорил старик, не сулило ничего хорошего. Меха в трюмах стоили целое состояние, и если строгановские люди об этом узнают…

— Спасибо за предупреждение, дед, — кивнул Кольцо. — Мы учтем.

— Вы это… коли товар какой везете, — Архип опять понизил голос, — не показывайте его в Слободе открыто. Там есть люди… другие. Они с охраной Строгановых не связаны, промышляют сами по себе. Дорога у них своя, через увалы, в обход застав. Дороже возьмут, чем на честном торгу, зато безопасно.

— Откуда ты все это знаешь? — подозрительно спросил Черкас.

Архип пожал плечами:

— Столько лет здесь живу! Всякого навидался. И сам когда-то… — он не договорил, махнул рукой. — Ладно, не буду вас задерживать. Плывите с Богом. Только помните — Фомка этот наверняка уже где-то рядом шныряет. Если увидит струги, помчится докладывать.

Старик встал, готовясь спуститься обратно в свою долбленку.

— Погоди, Архип, — окликнул его Кольцо. — А где этого Фомку искать, если что? Где он обычно промышляет?

— Везде! Он хитрый, как лисица. И жадный — за полтину родную мать продаст.

Архип спустился в лодку, оттолкнулся от борта струга.

— Прощевайте, казаки. Да хранит вас Господь.

— И тебя, дед, — ответил Кольцо.

Старик заработал веслами, направляя лодку обратно к берегу. Казаки молча смотрели ему вслед, пока долбленка не скрылась за прибрежными кустами.

— Веселые дела, — процедил кто-то.

— Ермак знал, на что нас посылает, — отозвался Кольцо. — Не зря велел тайно идти. Ладно, хватит языками чесать. Гребите дальше, да глаза держите открытыми. Увидите лодку — сразу мне докладывать.

Струги снова двинулись вверх по течению. Гребцы налегли на весла сильнее — хотелось поскорее миновать опасные места. Солнце уже клонилось к западу, бросая длинные тени на воду. До Слободы у Камня оставалось не больше дня пути, но теперь каждая верста казалась полной угроз.

Иван Кольцо сидел на корме, положив руку на эфес сабли. В голове вертелись невеселые мысли. Если строгановская охрана действительно так всесильна в этих местах, как говорил старик, то продать меха будет непросто.

* * *

Глава 24 * * *

….Кутугай в своем шатре неторопливо перебирал четки из темного дерева. Его узкие глаза внимательно изучали вошедшего в шатер мурзу Хаджи-Сарая.

Старый друг и соратник опустился на ковер напротив, скрестив ноги. Между ними стоял низкий столик с серебряным кувшином и двумя пиалами. Кутугай налил кумыс, передал одну пиалу гостю.

— Уже прошло время, как мы перенесли ставку сюда, — начал Кутугай, его голос звучал спокойно и размеренно. — Люди обустроились, юрты поставлены, загоны для скота готовы к зиме. Хан Канай здоров и окружен заботой. Но настало время показать всем — и нашим, и чужим — кто теперь истинный повелитель этих земель.

Хаджи-Сарай отпил из пиалы, его морщинистое лицо оставалось непроницаемым.

— Кучум был великим воином, — продолжил Кутугай, и в его голосе появились металлические нотки. — Но он действовал всегда напролом, всегда силой. Сколько наших людей полегло под стенами только потому, что хан не желал думать? Я буду иным правителем. Я стану действовать умом и хитростью. Надо побеждать не силой, а умением выбрать момент для удара.

Кутугай встал, прошелся по шатру. Его расшитый халат шелестел при каждом шаге. У дальней стены висела сабля покойного Кучума.

— У нас два врага, Хаджи-Сарай, — Кутугай повернулся к другу. — Русские во главе с Ермаком, захватившие Кашлык. И Маметкул, сын покойного хана, который никогда не смирится с тем, что власть досталась не ему, а малолетнему брату, которого контролирую я.

— Маметкул силен, — заметил Хаджи-Сарай. — За ним идут многие. Он жаждет славы и готов драться за трон.

— Именно! — Кутугай вернулся на свое место, его глаза блеснули. — Он жаждет славы. И эта жажда его погубит. Слушай мой план, друг. Сейчас у Ермака есть город Кашлык и маленький острог Тобольск с небольшим гарнизоном. Мы соберем военный совет, и я предложу Маметкулу великую честь — возглавить поход на Тобольск. Пусть возьмет свой отряд и отряды всех, кто его поддерживает.

— Но захватить даже маленький Тобольск будет очень сложно, — возразил Хаджи-Сарай, поглаживая седую бороду. — Там пушки стоят, построены укрепления, хотя людей и мало. Русские умеют обороняться за стенами.

Кутугай усмехнулся, и эта усмешка напомнила оскал степного волка.

— Вот именно! Если Маметкул откажется, значит, прослывет трусом. Все мурзы будут знать — сын великого Кучума побоялся атаковать маленький острог. И уже никто не упрекнет меня в том, что я не хочу, как покойный хан, терять сотни и тысячи воинов под стенами Кашлыка. Я скажу — вот, я предлагал атаковать слабое место русских, но храбрый Маметкул отказался. Значит, нужно ждать, копить силы, действовать иначе.

— А если согласится?

— Он согласится, — уверенно произнес Кутугай. — Гордость не позволит ему отказаться. Он пойдет на Тобольск. И там погибнет. И все его войско будет разбито.

Хаджи-Сарай нахмурился, его пальцы забарабанили по колену.

— Но как ты это устроишь? Тобольск маленький, но крепкий. Маметкул может и не взять его, но вряд ли потеряет все войско. Отступит, если дело пойдет плохо.

Кутугай налил себе еще кумыса, сделал небольшой глоток.

— Ермак будет знать, что Тобольск атакуют. И знать, что атакуют небольшим отрядом.

— Как он узнает? — удивился Хаджи-Сарай. И тут же замолчал, потому что все понял.

Кутугай загадочно улыбнулся, его и без того узкие глаза превратились в щелочки.

— Не волнуйся, друг мой. Я не Кучум, который полагался только на силу сабли. Я умный правитель, и я знаю, как действовать. У меня есть свои пути. Способов много, и Ермак узнает то, что я хочу, чтобы он узнал.

Кутугай встал снова, подошел к сундуку в углу шатра, достал карту — пергамент с рисунками.

— Смотри, — он разложил карту на столике. — Вот Кашлык, вот Тобольск. Когда Маметкул подойдет к Тобольску и начнет штурм, Ермак не сможет остаться в стороне. Он понимает, что гарнизон острога маленький. Он выйдет с большей частью своего отряда, чтобы ударить Маметкулу в тыл, пока тот будет лезть на стены. Казаки любят такие удары — внезапные, с тыла, когда враг занят другим делом.

Палец Кутугая скользнул по карте.

— А мы в это время, когда большая часть отряда Ермака покинет Кашлык, атакуем сам город. Переместимся очень быстро. И главное — у нас теперь есть пушки! Они все изменят!

Кутугай вернулся на место, его лицо светилось удовлетворением.

— Но это еще не все. Другой отряд в это время обойдет Тобольск и ударит в спину казакам, когда они будут заняты боем с Маметкулом. Представь — Маметкул штурмует стены, защитники острога отбиваются, Ермак атакует Маметкула с тыла, а тут появляемся мы и бьем в спину самому Ермаку!

Хаджи-Сарай долго молчал, переваривая услышанное. Потом медленно покачал головой.

— Ты невероятно мудр, Кутугай. Это очень сложный план. Мы никогда так не воевали. Кучум всегда шел прямо, собирал всех воинов в кулак и бил в одно место.

— Ну так я никогда раньше и не был повелителем татар, — Кутугай откинулся на подушки, довольный произведенным эффектом. — Времена меняются, друг мой. Русские принесли новое оружие, новые способы войны. Мы должны учиться, приспосабливаться, становиться хитрее. Сила сабли уже не решает все. Нужна сила ума.

— Но если что-то пойдет не так? — осторожно спросил Хаджи-Сарай. — Если Ермак не выйдет из Кашлыка? Если Маметкул слишком быстро отступит от Тобольска?

— Тогда мы ничего не потеряем, — пожал плечами регент. — Мои отряды будут готовы к быстрому отходу. Пострадает только Маметкул, что нам и нужно. Но я уверен — Ермак выйдет. Он не может позволить нам взять Тобольск. А Маметкул не отступит быстро — гордость не позволит.

Кутугай взял со столика изюм из серебряной чаши, покатал между пальцами.

— Знаешь, что самое важное в этом плане? Мы избавимся от всех врагов одним ударом. Маметкул погибнет или, в крайнем случае, будет так ослаблен, что больше никогда не сможет претендовать на власть. Его сторонники полягут под Тобольском. Ермак либо погибнет в западне, либо потеряет Кашлык, а скорее всего случится и то, и то. А я останусь единственным истинным правителем, наставником при малолетнем хане. А дальше… кто знает, будет ли нам нужен этот сын Кучума. Время его отца прошло — значит, пройдет и время его детей. И я уже не буду нуждаться в том, чтоб называть себя всего лишь наставником юного хана.

— А что потом? — спросил Хаджи-Сарай.

— Потом мы будем строить новое ханство, — ответил Кутугай, и его голос стал мечтательным. — Не такое, как при Кучуме, основанное только на страхе и силе. Мы будем торговать с Бухарой, с Китаем, с Турцией, может быть, даже с русскими, если они останутся за Уралом. Будем учиться делать пушки сами, строить каменные города, как в Бухаре.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь войлочные стены шатра, словно видел это будущее.

— Когда все начнется? — спросил Хаджи-Сарай.

— Скоро я созову военный совет, — ответил Кутугай, возвращаясь к реальности. — Объявлю о необходимости активных действий против русских. Скажу, что нельзя сидеть сложа руки, когда враг укрепляется в наших землях. И предложу Маметкулу великую честь — первому ударить по захватчикам. Он не сможет отказаться при всех.

Хаджи-Сарай кивнул.

— Что мне делать?

— Ты будешь моими глазами и ушами. Смотри, кто поддержит Маметкула, кто будет сомневаться. Если будет нужно, наши планы быстро поменяются.

— Хитро, — признал Хаджи-Сарай. — Но рискованно.

— Без риска нет великих дел, — философски заметил Кутугай. — Кучум рисковал, когда шел завоевывать эти земли. Ермак рисковал, когда с горсткой казаков переходил Урал. Теперь моя очередь рисковать. Но я буду рисковать с умом, не как они.

В шатер вошел слуга, поклонился.

— Повелитель, мурза Ильбарс просит разрешения войти.

— Пусть войдет, — кивнул Кутугай.

Ильбарс, младший брат регента, вошел и сел рядом с Хаджи-Сараем. Он был моложе Кутугая лет на пятнадцать, широкоплечий воин с открытым лицом.

— Хаджи, друг мой, я бы хотел поговорить с братом наедине, — произнес Кутугай.

Хаджи-Сарай встал, коротко поклонился и вышел из шатра.

* * *

Лесная поляна скрывалась в глубине соснового бора, далеко от любопытных глаз. Маметкул сидел на поваленном стволе, точил кинжал медленными, размеренными движениями. Треск веток заставил его поднять голову — между деревьями показалась знакомая фигура.

Салим-мурза спешился, привязал коня к ближайшей сосне. Молодой воин выглядел встревоженным, пот блестел на его лбу, хотя день выдался прохладным.

— Маметкул, — Салим подошел ближе, оглянулся по сторонам. — Я узнал кое-что важное.

Маметкул отложил точильный камень, внимательно посмотрел на приятеля. Они знали друг друга с детства, вместе учились стрелять из лука, вместе участвовали в первых набегах. Салим никогда не паниковал без причины.

— Говори, — Маметкул жестом пригласил его сесть рядом.

Салим присел на корточки, понизил голос:

— Кутугай собирает совет. Будет через несколько дней. Мой человек при нем слышал, как он говорил со своими приближенными. Хочет объявить большой поход на казаков.

— Это не новость, — Маметкул спокойно продолжал водить лезвием по камню.

— Дело не в самой войне, — Салим наклонился ближе. — Кутугай хочет, чтобы именно ты повел войска на штурм Тобольска. Того самого нового острога, который казаки укрепляют день и ночь.

Маметкул замер на мгновение, потом продолжил точить кинжал.

— Понимаешь, что это значит? — Салим схватил его за запястье, заставляя прекратить работу. — Тобольск — это крепость. Казаки свезли туда пушки, построили частокол. Кто пойдет на штурм, тот ляжет под стенами. Все это знают.

— И что? — Маметкул поднял взгляд на приятеля.

— Как что? Кутугай хочет твоей смерти! Он боится, что сын хана может оспорить его власть. Отправить тебя штурмовать Тобольск — это верная гибель для тебя и твоих людей. Стены возьмут другие, позже, а ты к тому времени будешь лежать в земле.

Салим говорил горячо, размахивая руками.

— Надо что-то придумать, — продолжал молодой мурза, а потом осекся. На лице Маметкула играла странная улыбка. Сын убитого хана выглядел не просто спокойным — он казался довольным, почти веселым.

— Я знаю, — произнес Маметкул, пряча кинжал в ножны.

— Знаешь? — Салим растерянно моргнул. — И что же ты собираешься делать?

Улыбка Маметкула стала шире. Он поднялся с бревна, прошелся по поляне, разминая затекшие ноги. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны сосен, играли бликами на его расшитом халате.

— Я сам вызовусь атаковать Тобольск, — спокойно сказал он, повернувшись к другу.

Салим вытаращил глаза.

— Ты с ума сошел? Это же… это же именно то, чего хочет Кутугай! Ты сам лезешь в петлю! Тобольск — это смерть, понимаешь? Казацкие пушки выкосят половину твоих людей еще на подходе, а остальные полягут под стенами!

Маметкул рассмеялся — легко, беззаботно, как в старые времена, когда они были просто молодыми воинами.

— Нет, — он покачал головой. — Ты просто всего не знаешь.

— Чего я не знаю?

Маметкул с улыбкой посмотрел ему в глаза.

— Все будет хорошо. Так, как нам надо.

— Нам? Кому — нам?

— Тем, кто помнит настоящего хана. Тем, кто не забыл, чья кровь имеет право на трон.

Салим нахмурился, пытаясь понять скрытый смысл этих слов.

— Ты что-то задумал… Что именно?

Маметкул подошел к своему коню, проверил подпругу. Черный жеребец фыркнул, почуяв хозяина.

— После того, как Тобольск падет, — медленно произнес он, — все поймут, кто здесь настоящий хан.

— Падет? — Салим недоверчиво покачал головой. — Маметкул, Тобольск не падет от прямого штурма. Это безумие даже пытаться…

— Ты веришь мне? — перебил его Маметкул.

Вопрос застал Салима врасплох. Он помолчал, глядя в спокойные глаза друга детства.

— Верю, — наконец ответил он. — Но я не понимаю…

— И не надо пока понимать. Просто доверься мне. Когда Кутугай объявит свой план на совете, еще до того, как предложит мне атаковать острог, я встану и скажу, что готов вести воинов на Тобольск. Более того — я скажу, что это честь для сына хана, отомстить за отца.

— Кутугай удивится, — медленно произнес Салим.

— Пусть удивляется. Пусть думает, что я глупец, ослепленный жаждой мести. Это даже лучше.

Маметкул вскочил в седло, взял поводья.

— Куда ты?

— Готовиться.

— К чему готовиться?

— К переменам. К большим переменам.

Салим стоял посреди поляны, глядя вслед удаляющемуся всаднику. В голове его роились тревожные мысли. Что задумал Маметкул? Какой план скрывался за его загадочными словами и странной уверенностью?

Салим тряхнул головой. Время покажет. А пока нужно вернуться к своим людям и готовиться к совету.

Он вскочил на коня и поскакал прочь из леса. Сосны сомкнулись за его спиной, скрывая поляну, где только что решалась судьба Сибирского ханства.

* * *

Сквозь густые заросли осеннего леса пробирался человек в потрепанном кафтане. Алексей останавливался каждые несколько шагов, прислушиваясь к лесным шорохам, прежде чем двинуться дальше.

На небольшой поляне, окруженной вековыми кедрами вокруг горящего костра сидела дюжина татар воинов в кожаных доспехах, их сабли лежали рядом. Среди них, будто один из равных в этом кругу, сидел Маметкул.

Алексея заметили издалека. Двое воинов вскочили, и русский поднял руки, показывая, что безоружен.

— Пропустите, — коротко бросил Маметкул, не поднимаясь с места. Воины расступились, позволяя Алексею приблизиться. Инженер остановился в трех шагах от него, поклонился — не слишком низко, но достаточно почтительно.

— Ты хотел поговорить со мной, — сказал Маметкул, — зачем?

— Я знаю, как захватить город, ответил Алексей.

Тишина повисла над поляной. Даже треск углей в костре казался оглушительным. Воины переглянулись.

Маметкул поднялся. Его рост превышал рост Алексея на полголовы. Он медленно обошел вокруг инженера, стоявшего со склоненной головой.

— Многие обещали мне чудеса. Один шаман клялся вызвать духов реки, чтобы затопить острог. Другой уверял, что его заговоры сделают воинов неуязвимыми для пуль. Где теперь эти обещания? — произнес татарин.

— Я не шаман. Но я знаю законы войны. И я пока не рассказывал всего, что я знаю.

Маметкул остановился прямо перед Алексеем, глядя на него сверху вниз.

— Хорошо, — произнес он наконец, растягивая слово, — Рассказывай.

* * *

Серая дымка тумана стелилась над водой, скрывая очертания берегов. Два струга бесшумно скользили по реке, держась ближе к правому берегу, где густые заросли ивняка спускались к самой воде.

Река делала широкую излучину, огибая высокий берег, поросший соснами. Именно здесь, за поворотом, их и поджидала неприятность.

Две большие лодки, почти такие же струги, как у казаков, стояли поперек реки, перегораживая фарватер. На них было человек по пятнадцать в каждой — бородатые мужики в потрепанной одежде, однако все как один вооруженные пищалями и саблями. На корме первой лодки стоял мордатый детина в красном кафтане — явно старший.

— Стой! Кто такие? Куда путь держите? — загремел его голос по воде.

Иван Кольцо поднял руку, останавливая гребцов. Струг по инерции еще немного проплыл вперед и замер в полусотне саженей от заставы. Второй струг, на котором был Черкас, остановился рядом.

— Казаки мы! — ответил Иван громко и спокойно. — Из Сибири плывем!

Человек в красном кафтане ухмыльнулся, обнажив желтые зубы.

— Из Сибири, говоришь? А я Прокофий Губин, приказчик господ Строгановых. Здесь наша земля, и без нашего ведома никто не проплывет.

Казаки переглянулись. Как поступить, непонятно. Боя никто не боялся, но он означал, что весь путь был напрасен. Продать товар после такого будет невозможно.

Прокофий Губин, щуря хитрые глазки, разглядывал казаков. Его люди тоже внимательно и настороженно осматривали пришельцев.

— Ишь, какие бравые! — насмешливо протянул Губин. — И куда же это вы из Сибири направляетесь?

— На Русь, — коротко ответил Иван Кольцо. — За припасами для отряда Ермака.

— За припасами? — Губин почесал бороду. — А отчего кажется, будто тайком плывете, словно воры какие?

Строгановские люди захохотали. Один из них, рябой и кривоногий, выкрикнул:

— Гляди-ка, осторожные они! Не от нас ли прячетесь?

Губин поднял руку, унимая смех.

— А что везете? Надо посмотреть!

В наступившей тишине было слышно, как плещется вода о борта стругов. Казаки молчали, напряженно ожидая, что скажет Иван Кольцо. Тот не спешил с ответом, обдумывая каждое слово.

— Ничего мы не везем, — наконец произнес он. — Оружие, припасы, свои вещи. Мы не купцы, а служилые люди.

Губин ухмыльнулся еще шире:

— Не купцы, говоришь? А может, все-таки купцы? Может, везете чего такого, что от царской таможни утаить хотите? Мех, к примеру? Соболя там, бобры?

Его маленькие глазки впились в лицо Ивана Кольца, словно буравчики. Казацкий сотник оставался невозмутимым, но внутри кипела ярость. Пристрелить этого приказчика — вот и все.

— С чего ты взял? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— А то мы не знаем, как вы, казаки, промышляете! — Губин сплюнул в воду. — Награбили в Сибири добра, а теперь везете продавать втихомолку. Только здесь, милые, наша власть! Господа Строгановы от самого царя грамоту имеют — все, что по рекам их плывет, досматривать и пошлину с него брать!

Он окинул взглядом своих людей.

— Так что давайте-ка, показывайте, что там у вас под рогожами спрятано. А не то придется силой смотреть, да тогда пеняйте на себя!

Строгановские люди придвинулись ближе. Их лица были наглыми и жадными. Настоящие разбойники, привыкшие грабить под прикрытием хозяйской власти.

Черкас положил руку на рукоять сабли. Его люди тоже напряглись, готовые к схватке. Но Иван едва заметно покачал головой.

— Погоди, — сказал он Губину. — Не горячись. Мы атаману Ермаку служим. А он царю присягал. Так что мы тоже царские люди получаемся.

— Царские? — Губин расхохотался. — Да царь-батюшка про вас и знать не знает! Самовольно в Сибирь ушли, без указа!

После такого Иван уже не выдержал.

— Вон с дороги, — сказал он. — Не твое дело, кто мы и что везем.

— Не мое? — Губин покраснел от злости. — Ах, так…

Он не договорил. Его прервал голос одного из казаков:

— Братцы, да что мы перед ними оправдываемся? Мы Сибирь брали, кровь проливали, а они тут на готовеньком жиреют!

И казаки, не дожидаясь приказа, схватились за пищали.

Михаил Воронцов Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 1

Еще секунда — и начнется бой. Иван поднял руку и сказал, громко и зло:

— Слушай меня, приказчик! Мы идем не только за припасами! Мы идем к самому царю! Везем от атамана Ермака челобитную — просить помощи для отряда, что Сибирь для Руси завоевывает! И рассказать о том, что происходит вдалеке от Москвы!

Губин замер. Схватки он, похоже, не боялся — просто не верил, что кто-то может не подчиниться ему в этих краях, но слова Ивана заставили его призадуматься.

— К царю? — недоверчиво переспросил приказчик.

— К царю! — подтвердил Иван. — И знаешь, что мы ему расскажем? Расскажем, как тут, на реке, люди купцов Строгановых разбойничают. Как честных служилых людей грабят, своевольничают, царским именем прикрываются без царского на то дозволения!

Лицо Губина из красного стало белым. Он облизнул вдруг пересохшие губы.

— У Строгановых есть грамота!

— Грамота? — Иван усмехнулся. — Грамота им дана торговать да соль варить, а не разбоем промышлять! Думаешь, царь обрадуется, когда узнает, что его люди, кровь за Русь проливающие, не могут по русской земле проехать без того, чтобы их не попытались ограбить?

Черкас поддержал его.

— А мы ведь не просто так к царю едем. Мы ему весть везем — Сибирское царство пало! Кучум мертв! Новые земли к Руси присоединены! И вот, скажем государю, хотели мы быстрее до Москвы добраться, чтобы радостную весть донести, а тут нас останавливают, грабить пытаются…

Губин сглотнул. Его люди переглядывались, явно встревоженные таким поворотом дела. Драки они не хотели. Надеялись взять казаков «на испуг» своим статусом и тем, что если казаки не позволят досмотреть струги и не поделятся товаром, быть им объявленными преступниками, то есть они сами подпишут себе приговор, но вдруг все изменилось.

— Погоди, погоди, — забормотал приказчик. — Если вы правда к царю…

— К нему! — грозно повторил Иван.

Он выдержал паузу, давая Губину еще времени осознать всю опасность положения.

— И вот что я тебе скажу, приказчик. Дойдем мы до Москвы, и непременно расскажем, что здесь творится. Расскажем и царским дьякам, и боярам, и самому государю. А еще, — Иван понизил голос, но так, чтобы все слышали, — как думаешь, обрадуются Строгановы, узнав, что их приказчик своим разбоем им неприятности с царем наживает?

— Мы вас можем сейчас даже всех пострелять и саблями порубить, — добавил Черкас. — И нам за это ничего не будет, потому что правда на нашей стороне! Царь поймет, что на его людей разбойники напасть пытались! Иль вы плохого о царе думаете? Говорите, что здесь уже не Русь, и царская правда тут ничего не значит?

Губин побледнел еще больше.

— Посмотрим тогда, — продолжал Иван Кольцо, — что с тобой будет, если жив останешься. Кто тебя первее повесит — царские люди за разбой или сами Строгановы за то, что их доброе имя в Москве опорочил. На твое место быстро других найдут, не таких дураков, которые понимают, где можно поживиться, а где лучше помолчать.

Губин вытер вспотевший лоб. Его люди уже совсем опустили оружие и отводили глаза. Никому не хотелось оказаться замешанным в деле, которое может дойти до царя.

— Да мы же не со зла… Мы же службу несем… Всякие тут плавают, сам понимаешь… — заговорил приказчик совсем другим тоном, заискивающим и жалким.

— Понимаю, — кивнул Иван. — Потому и говорю тебе по-хорошему. Пропусти нас с миром, и мы забудем эту встречу. А будешь упорствовать — пеняй на себя.

Губин долго молчал, соображая. Потом махнул рукой своим людям:

— Разойдись! Дайте им проплыть!

Строгановские струги начали медленно расходиться в стороны, освобождая проход. Но Губин не удержался и крикнул вслед:

— Только смотрите! Если вы все-таки везете товар на продажу не по закону, если обманываете — вас ничто не спасет!

Казаки ничего ему не ответили. Иван Кольцо только презрительно усмехнулся и махнул гребцам:

— Пошли!

Струги двинулись вперед, проходя между расступившимися лодками строгановцев. Те провожали их угрюмыми взглядами, но никто больше не решился сказать ни слова. Губин стоял на корме своей лодки, красный от злости и унижения, но бессильный что-либо предпринять.

Когда заслон остался далеко позади, Черкас сказал Ивану:

— Ловко ты его! Как есть припугнул!

— А что делать? — пожал плечами Иван. — Не драться же было. И ты тоже подсобил, начал правильно говорить.

— Да уж, — согласился Черкас. — Только теперь они нас запомнят.

— Пусть помнят, — махнул рукой Иван. — Нам все равно придется оглядываться по сторонам.

Настроение у всех поднялось — первое серьезное препятствие было преодолено без кровопролития и потерь.

Туман начинал рассеиваться. Сквозь дымку проступало солнце, обещая ясный день. Река несла струги все дальше на запад.

* * *

Я спал крепко, прижавшись к теплому боку Даши, когда резкий стук в дверь вырвал меня из сна. Сердце забилось часто — среди ночи в Кашлыке стучат только если что-то стряслось. Даша испуганно вскинулась рядом.

— Максим, открывай! — раздался знакомый голос.

Ермак.

Я вскочил с лавки, на ходу натягивая рубаху. В темноте нащупал кресало, высек огонь, зажег лучину. Даша накинула на плечи шубейку, встревоженно глядя на дверь.

— Кто там? — спросил я, хотя голос уже узнал.

— Открывай, дело есть!

Я отодвинул засов. На пороге стоял сам Ермак, за ним маячили фигуры Прохора Лиходеева и Матвея Мещеряка. Лица их были суровы.

— Одевайся и пойдем, — коротко бросил атаман.

— Что случилось? — я потянулся за висевшим на стене кафтаном.

— Потом скажу. Живо собирайся.

Даша молча подала мне сапоги. Я поцеловал ее в лоб, шепнул:

— Не волнуйся, скоро вернусь.

Вышел в холодную ночь. Звезды тускло мерцали в черном небе. У ворот ждали оседланные кони.

Мы свернули в лес. Ехали молча, слышался только стук копыт да иногда фыркали кони. Я гадал, что могло случиться. Набег татар? Но тогда бы подняли тревогу.

Углубились по лесной дороге на версту. Там нас уже ждали. Я присмотрелся и узнал коренастую фигуру — Ибрагим-бай, татарский купец. Бывал в Кашлыке не раз.

Мы спешились. Ибрагим-бай нервно переминался с ноги на ногу, его круглое лицо с жидкой бородкой блестело от пота. Маленькие глазки бегали, не останавливаясь ни на ком надолго. Боится, понял я. Настолько боится, что решился только на ночную встречу в лесу, подальше от чужих взглядов.

— Мир тебе, Ермак-батыр, — заговорил купец, прижав правую руку к сердцу.

— И тебе мир, Ибрагим. Говори.

Купец облизнул пересохшие губы, оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто.

— Худые вести привез, батыр. Кутугай, что сейчас над мурзами главный, войско скоро соберет. На Тобольский острог идти хочет.

Ермак нахмурился.

— Большое войско? — спросил атаман.

— Не все силы пошлет, — покачал головой Ибрагим. — Но достаточно, чтобы острог взять. С тысячу воинов. И поведет их…

— Кто? — вмешался Мещеряк.

— Маметкул, сын Кучума покойного. Молодой еще, горячий. В бой рвется, славы хочет.

— Когда выступят? — спросил Прохор.

— Скоро. Точно сказать не могу.

Ермак помолчал, поглаживая бороду. Потом пристально посмотрел на купца:

— А что сам Кутугай? Со всем войском пойдет?

Ибрагим-бай как-то странно усмехнулся:

— Вот в том и дело, батыр. Кутугай хитрый, как старый лис. Маметкула на Тобольск пустит, а сам с главными силами сидеть будет. Ждать.

— Чего ждать? — не понял Ермак.

— Как дело обернется, — пояснил купец. — Возьмет Маметкул острог — хорошо, трофеи будут, пушки ваши заберут. Потом на Кашлык всей силой пойдут. А не возьмет, погибнет — Кутугаю тоже выгода. Одним врагом меньше станет. Маметкул ему как кость в горле — старший Кучумов сын все-таки, многие мурзы его поддерживают. Кутугай хитростью не дал ему стать ханом.

— То есть, — медленно проговорил Ермак, — если мы из Кашлыка уйдем, на помощь Тобольску поспешим, Кутугай не нападет? Будет ждать, чем дело кончится?

— Так и будет, батыр. Кутугай риска не любит. Будет сидеть и ждать вестей. Если Маметкул победит — поддержит его, вместе на вас пойдут. Если погибнет — скажет, что Маметкул сам виноват, по молодости да по глупости.

— А ты откуда все так хорошо знаешь? — подозрительно спросил Лиходеев.

Купец развел руками:

— Торговый человек я, везде бываю, много слышу.

— И чего ты хочешь за эти вести? — прямо спросил Ермак.

— Мира хочу, батыр. Войны не надо купцу, торговать мешает. Да и… — он замялся, — если Тобольск возьмут, потом за Кашлык примутся.

Атаман кивнул — довод был понятный и честный.

Я слушал и думал о том, что если Маметкул действительно поведет тысячу воинов, нашему небольшому гарнизону в Тобольске придется туго. Даже с пушками.

Ибрагим-бай поежился.

— Все сказал, что знал, батыр. Поеду я. И так долго задержался, еще заметят.

— Езжай, — кивнул Ермак. — И спасибо за весть.

Ибрагим с трудом взобрался на лошадь и скрылся на ночной дороге.

Мы остались на поляне вчетвером. Луна освещала наши лица, делая их бледными, почти мертвенными.

— Верить ему? — спросил Мещеряк.

— А выбор есть? — ответил вопросом на вопрос Ермак. — Если правду сказал, а мы не поверим — будет плохо. Если врет… Но зачем ему врать? Все очень похоже. Даже то, что главный враг Кутугая — не мы, а старший сын Кучума. Об этом многие говорят.

— А если его подослали? — проговорил Лиходеев.

— И такое возможно. Даже очень! Кутугай хотел бы убрать Маметкула любой ценой, даже с нашей помощью.

Мы сели на коней и поехали обратно. Лес молчал вокруг, с небес светила луна.

* * *

Большая юрта стояла в центре кочевого стана, её войлочные стены были украшены коврами с затейливым узором, а дымовое отверстие в куполе пропускало внутрь тусклый свет. Внутри, вокруг центрального очага, на расстеленных шкурах и подушках восседали знатнейшие мурзы Сибирского ханства.

На почётном месте, укрытый соболиной шубой, сидел хан Канай — бледный мальчик с тонкими чертами лица и немного испуганными глазами. Рядом с ним — Кутугай.

Справа от входа, словно готовый в любой момент покинуть собрание, расположился Маметкул, и рядом с ним — два его нукера.

Остальные мурзы расположились по старшинству и знатности рода. Здесь был и дородный Хилал — правитель восточных улусов, чьи стада исчислялись тысячами голов, и худощавый Касим из рода тайбугидов, некогда соперничавших с Шибанидами за власть в ханстве. Присутствовал и молодой мурза Алей, недавно унаследовавший улус после смерти отца, и старый Девлет-бай, помнивший ещё времена расцвета ханства при деде Кучума, и другие мурзы. Каждый из них привёл с собой двух-трёх приближённых, и юрта была полна людей, чьи лица освещались отблесками огня.

Кутугай медленно поднял руку, и разговоры стихли. Старый мурза откашлялся, его голос, хриплый от возраста, но всё ещё властный, заполнил пространство юрты.

— Достойнейшие из достойных, опора ханства и защитники правоверных, — начал он, обводя взглядом собравшихся. — Прошло уже много времени с тех пор, как неверные казаки осквернили священную землю Искера. Они не просто заняли наш город — они посмели строить недалеко от него свой острог, названный ими Тобольском, словно собираются остаться здесь навечно.

Мурзы загудели, выражая негодование.

— Ермак и его разбойники думают, что победили нас, — продолжал Кутугай, повышая голос.

Юный хан Канай попытался что-то сказать, но Кутугай мягко положил руку ему на плечо, и мальчик замолк, опустив глаза.

— Нужен решительный удар, который покажет всем — и остякам, и вогулам, и самим казакам — что Сибирское ханство ещё живо, что власть хана нерушима! — продолжал старый мурза.

— Правильно говоришь, Кутугай! — поддержал его Девлет-бай, стуча посохом по земляному полу юрты. — Я помню времена, когда одно имя сибирского хана заставляло трепетать князей от Перми до Оби. Не можем мы позволить каким-то пришлым разбойникам топтать землю, политую кровью наших отцов!

Кутугай кивнул старому мурзе и продолжил.

— Но нападение на Тобольск — дело не простое. Казаки отстроили крепкие стены, у них есть пушки и порох.

И тут Маметкул резко поднялся на ноги. Его движение было столь стремительным, что несколько мурз инстинктивно отшатнулись. Сильный и самый молодой из мурз, он возвышался над сидящими.

— Я поведу воинов на Тобольск! — громко произнёс он.

Наступила мёртвая тишина. Даже огонь в очаге, казалось, притих на мгновение. Мурзы переглядывались в изумлении — никто не ожидал, что Маметкул сам вызовется на это самоубийственное предприятие. Молодой Алей открыл рот от удивления, Хилал замер с поднятой к бороде рукой.

Кутугай на долю мгновения потерял самообладание. Его хитрые глаза расширились от неожиданности, рука, державшая чётки, дрогнула. Он рассчитывал на то, что придется приказывать. Но чтобы Маметкул сам… Что-то здесь не так, но что — пока непонятно.

Однако старый интриган быстро взял себя в руки. Его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Вот это истинный батыр говорит! — воскликнул он, хлопнув в ладоши. — Сын великого Кучума показывает пример всем нам! Аллах свидетель, кровь Шибанидов не оскудела!

Маметкул стоял неподвижно, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на торжество. Его нукеры выпрямились, с гордостью глядя на своего господина.

— Это большая честь для меня, — произнёс Маметкул, слегка склонив голову в сторону юного хана. — Служить хану Канаю и защищать земли наших предков — долг каждого правоверного. Я соберу лучших джигитов и нанесу такой удар по неверным, что они пожалеют о том дне, когда пришли сюда.

Кутугай поднялся, подошёл к Маметкулу и положил руки ему на плечи. Со стороны это выглядело как благословение старшего, но те, кто стоял близко, видели, как напряглись пальцы старика, словно он хотел вцепиться в плечи соперника.

— Очень хорошо, очень хорошо, — повторял Кутугай, его улыбка стала ещё шире. — Хан и всё ханство будут молиться за твою победу, достойный Маметкул. Ты получишь всё необходимое — воинов, коней, припасы. И когда ты вернёшься с победой, слава твоя будет греметь от Иртыша до Волги!

В словах старого мурзы звучала фальшь, но Маметкул лишь кивнул. Остальные мурзы начали шумно выражать одобрение, хотя все прекрасно понимали, какая игра разворачивается у них на глазах.

Маметкул обвёл взглядом предлагающих помощь мурз, его губы тронула лёгкая улыбка. Он понимал, что большинство просто старается показать свою лояльность перед лицом неизбежного продолжения конфликта между ним и Кутугаем — причем лояльность и перед ним, и перед Кутугаем.

— Благодарю вас, достойные, — произнёс он.

Кутугай вернулся на своё место рядом с ханом Канаем. Мальчик смотрел на происходящее широко раскрытыми глазами, не до конца понимая все тонкости политической игры, разворачивающейся перед ним.

— Хан Канай, — обратился Кутугай к мальчику достаточно громко, чтобы все слышали. — Скажи своё слово. Благослови поход достойного Маметкула против неверных.

Канай облизнул губы, взгляд его метнулся от Кутугая к Маметкулу и обратно. Затем он произнёс заученные слова:

— Именем Аллаха и властью, данной мне предками, я благословляю этот поход. Пусть сабли наших воинов будут остры, а сердца бесстрашны. Пусть Маметкул, сын моего великого предшественника, принесёт нам победу.

В юрте снова зашумели, мурзы начали обсуждать детали предстоящего похода. Маметкул почти не отвечал на вопросы о том, как он собрался захватывать острог.

Кутугай сидел молча, поглаживая свою седую бороду. Маметкул с виду сам шёл в ловушку, и это казалось очень подозрительно.

* * *

— Максим, надо что-то придумать для защиты Тобольска, — сказал Ермак, когда мы вернулись в город.

— Что? — спросил я.

— Не знаю, — ответил атаман. — Не знаю. Пушки у нас есть, порох — тоже… но этого может оказаться мало. Много людей на защиту острога отправить не можем — кто знает, не будет ли нападения сразу еще и на Кашлык. И к тому же… надо будет ударить в спину по отряду Маметкула. Разгромить его полностью. Иначе они уйдут, видя, что не получается. Кутугай свою выгоду получит — сын Кучума опозорится перед татарами, не сможет взять даже маленький острог, но уцелевшие в бою вернутся потом и снова нападут. И Кутугай станет даже сильнее, избавив татар от влияния сына Кучума! Поэтому напавших на Тобольск надо полностью добить. Получается, в остроге — сто человек… отправить для скрытного удара по Маметкулу надо не меньше двухсот… и в Кашлыке надо оставить сотню — но такой город сотни совсем мало! Везде огромный риск!

— Ты прав, атаман, — произнес я. — Буду думать.

— Давай, — Ермак похлопал меня по плечу.

Глава 2

…Туман клубился над лугами, когда Маметкул с несколькими всадниками остановился на большой лесной поляне. Алексей уже ждал их. Мурза спешился и неторопливо подошел к нему, разглядывая его приготовления.

— Вот смотри, высокородный мурза, — Алексей поклонился и осторожно снял кожаное покрывало с одного из стоящих на земле горшков, обнажая серовато-желтую смесь, похожую на густую кашу. — Тут много всего. Но главное — еловая и сосновая смола. Они делают дым густым, как кислое молоко. А мелкие березовые опилки замедляют горение, чтобы дым шел долго, не вспыхивая разом.

Маметкул наклонился, принюхиваясь к смеси. Запах был резкий, но не едкий. Алексей тем временем достал из кожаной сумы несколько холщовых мешочков размером с кулак, туго набитых и перевязанных просмоленной бечевой.

— В каждом мешочке — то же, что и в горшке, — продолжал объяснять Алексей, поворачивая один из снарядов в руках. — Когда фитиль подожжешь, он немного погорит, а потом огонь доберется до того, что внутри. Дальше дым пойдет — густой, белый, стелющийся по земле, как туман речной. Ветер его, конечно, сносить будет, но не сильно и не сразу.

— Покажи, как действует твоя хитрость, — нетерпеливо перебил его Маметкул.

Алексей кивнул и вынес три мешочка на открытое место меж березами. Расставил их треугольником, шагов по десять друг от друга. Достал из-за пояса огниво, высек искру на трут, раздул тлеющий уголек. От него поджег длинную лучину и быстро обошел все три снаряда, подпаливая торчащие из них фитили. Черные змейки зашипели, источая едва заметные струйки дыма. Алексей отошел к Маметкулу.

Скоро из первого мешочка вдруг повалил густой белый дым. Не взрывом, не вспышкой, а плавно, как пар из котла. Следом задымили второй и третий снаряды. За несколько мгновений вся поляна скрылась в плотной белой пелене. Дым стлался низко, цепляясь за траву, медленно расползаясь во все стороны. Дальше нескольких шагов ничего увидеть стало нельзя.

— В дыму можно стоять — сказал Алексей и направился ближе к дымящимся снарядам.

Маметкул вслед за ним осторожно шагнул в белое облако. К его удивлению, дым не слишком щипал глаза, не вызывал кашля. Запах терпкий, смолистый, но вполне переносимый. Дышать можно почти свободно, только не видно ничего рядом с собой.

— Видишь? — голос Алексея звучал совсем рядом, хотя самого мастера было почти не разглядеть. — Глаза не слезятся, нос не жжет. Твои воины смогут под таким прикрытием подойти к самым стенам острога. Хоть пушки у казаков, хоть пищали — не увидят они ничего в этом тумане. Можно невидимым подобраться к частоколу с лестницей да крючьями.

Дымовая завеса держалась долго, потом начала редеть, разносимая легким ветерком. Когда воздух окончательно очистился, на траве остались только три обгоревших тряпичных комка.

— Хорошо! Очень хорошо! — Маметкул довольно кивал, потирая руки. — Сколько таких снарядов ты можешь изготовить?

— За три дня — сотню, если помощники будут, — прикинул Алексей.

— Делай полторы сотни. Нет, больше! Люди придут, сколько надо, — распорядился мурза и повернулся к своим сопровождающим. — Али, Юсуф! Приведите людей, и побольше. Что Алексей скажет — то пусть и делают.

Воины поклонились. Алексей тоже поклонился, но потом замялся, переминаясь с ноги на ногу.

— Что? — заметил его колебания Маметкул.

— Высокородный мурза, — начал Алексей осторожно, — можно мне будет рассказать о своем изобретении Кутугаю? Он ведь тоже готовит воинов к походу, ему бы пригодились такие снаряды…

Лицо Маметкула мгновенно стало жестким, как маска. Он сделал шаг к Алексею, и тот невольно отступил.

— Нет, не надо, — отрезал мурза холодно. — Я сам скажу Кутугаю, когда посчитаю нужным. А ты не лезь не в свое дело. Понял?

— Понял, высокородный, — поспешно закивал Алексей.

— То-то же, — Маметкул чуть смягчился. — Ты думаешь, я глупый? Если все будут знать о твоих дымовых мешках, о них узнают и враги. Дойдет весть до Ермака, он придумает, как защититься. Казаки — народ хитрый. Нет, пусть это останется пока тайной. Другим это сейчас знать не нужно.

Алексей молча кивнул.

— И вот еще что, — добавил Маметкул, уже садясь в седло. — Если узнаю, что ты кому-то проболтался — голову сниму. И не посмотрю, что ты полезный человек. Понял?

— Понял, мурза, — Алексей поклонился.

— Вот и ладно. Работай. Я скоро вернусь, посмотрю, — Маметкул вскочил на коня и направился прочь.

Алексей проводил его усталым взглядом

* * *

Густой таежный лес надежно прятал людей от посторонних глаз. Ибрагим-бай осторожно спешился с коня и подошел к Кутугаю, который сидел на поваленном кедре, задумчиво поглаживая рукоять кинжала.

— Говори, Ибрагим, — голос Кутугая звучал глухо в лесной тишине.

Купец огляделся по сторонам, словно опасаясь невидимых соглядатаев среди мохнатых елей, и начал свой рассказ:

— Встретился я с атаманом Ермаком, как ты и велел.

Ибрагим-бай, заметно нервничая, достал из-за пазухи кожаный мешочек с водой, отпил несколько глотков и продолжил:

— Рассказал я Ермаку то, что ты велел передать. Сказал, что Маметкул, сын покойного хана Кучума, собирает большое войско. Что скоро, очень скоро, через пару недель, а может и раньше, обрушится он на Тобольский острог всей своей силой. Говорил я убедительно.

Кутугай слегка наклонился вперед, его узкие глаза блеснули в полумраке леса:

— И что же русский? Поверил тебе?

— Поверил, мурза, поверил! — оживился Ибрагим-бай. — Видел я, как он напрягся весь. Я умею понимать людей.

Старый купец помолчал, вспоминая детали разговора, затем добавил:

— А потом Ермак спросил меня — а как к Маметкулу относится мурза Кутугай, новых повелитель татар? И я ответил так, как ты мне велел.

— Рассказывай дальше, — нетерпеливо махнул рукой Кутугай.

— Сказал я ему, что ты будешь только рад, если Маметкул при атаке погибнет со всем своим войском. Что тебе даже лучше, если он не захватит Тобольск, потому что Маметкул — твой враг, претендент на власть, сын убитого хана, вокруг которого могут собраться все недовольные твоим правлением.

Кутугай хищно улыбнулся:

— И Ермак поверил в это? Понял он, что я с войском не приду на помощь Маметкулу?

— Еще как поверил! — кивнул Ибрагим-бай. — Я рассказал ему, что Маметкул считает тебя узурпатором, что он мечтает отомстить за отца и вернуть ханский трон. Что между вами идет тайная война за власть над сибирскими улусами. Ермак слушал очень внимательно.

Татарский правитель встал с бревна, прошелся несколько шагов по мягкому мху, размышляя. Вороны где-то высоко в кронах деревьев подняли гвалт, словно предчувствуя кровавые события.

— То есть Ермак захочет ударить в спину Маметкулу, верно?

— Думаю, да, — заверил Ибрагим-бай. — Он рискнет оставить в Кашлыке совсем немного людей, чтобы разгромить отряд Маметкула. Я намекнул — осторожно, но ясно — что сам ты не можешь открыто и без явной причины выступить против сына хана, чтобы не потерять поддержку знати, но хочешь, чтобы русские избавили тебя от этого соперника, поэтому не поможешь ему.

— И Ермак понял такой простой намек, — усмехнулся Кутугай.

Ибрагим-бай кивнул, поглаживая седую бороду:

— О, мурза, видел бы ты, как загорелись у него глаза! Атаман сразу смекнул, какая возможность открывается. Ударить в спину войску Маметкула, когда оно подойдет к острогу…

Кутугай расхохотался, и его смех эхом разнесся по лесу, распугивая птиц:

— Ермак хитер, очень хитер! Но я хитрее, Ибрагим, много хитрее! Он думает использовать ситуацию в свою пользу, и не знает, что делает именно то, что мне нужно. Одним ударом я уничтожу всех своих врагов — и Маметкула, который ненавидит меня, и самого Ермака с его казаками!

Мурза подошел к своему коню, взял из седельной сумки небольшой кожаный мешочек с золотыми монетами и бросил купцу:

— Ты хорошо поработал, Ибрагим-бай. Твоя торговля будет процветать под моей защитой, когда я стану единственным властителем Сибири. Никто из купцов не сравнится с тобой, никто.

Купец поймал мешочек, взвесил на ладони и поклонился:

— Служу тебе верой и правдой, господин. Но позволь спросить — уверен ли ты, что твой план сработает? Ермак ведь опытный воин, много битв за плечами имеет.

Кутугай уже садился в седло. Он посмотрел сверху вниз на купца, и в его взгляде читалась абсолютная уверенность:

— Я вижу дальше, чем Ермак. Гораздо дальше. Обо всем знать тебе не нужно. Ты продолжай делать то, о чем мы договаривались. Если будет надо, тебе дадут знать.

Татарский вождь пришпорил коня и скрылся на лесной дороге среди деревьев. Ибрагим-бай еще долго стоял на поляне, прислушиваясь к удаляющемуся стуку копыт. Купец покачал головой — большая игра началась, и трудно предсказать, чем она закончится. Он спрятал мешочек с золотом за пазуху, сел на своего коня и поехал в противоположную сторону…

Лес вновь погрузился в тишину.

* * *

Маметкул въехал на поляну во главе отряда из двадцати всадников. Молодой мурза натянул поводья, вглядываясь в противоположную опушку леса. Утренняя роса серебрила траву, и в этой тишине каждый треск ветки казался громовым раскатом.

— Они уже здесь, — сказал сидевший рядом старый нукер, служивший еще хану Кучуму. — Рахимбай, так зовут их главного. Еще один — Мурат-ходжа, третий — Касым.

Маметкул усмехнулся. Место для встречи выбрали удачно — далеко от становища, там, где их не заметят любопытные глаза.

— Мне неважно, как кого из них зовут. Для меня все торгаши на одно лицо.

На краю поляны стояли крытые арбы в сопровождении двух десятков вооруженных людей. Впереди находился тучный бухарец в богатом халате, расшитом золотыми нитями. Его круглое лицо блестело от пота, несмотря на утреннюю прохладу.

— Мир тебе, благородный Маметкул, сын великого хана! — произнес Рахимбай, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Мы привезли то, о чем договаривались. Долог был наш путь! Но хорошо, что не пришлось идти еще дальше, в степи!

— Показывай, — коротко бросил Маметкул, подъехав и спешиваясь.

С арб сняли покрывала, и татары увидели пять железных стволов, блестящих в утреннем свете. Пушки были некрупные, предназначенные для стрельбы ядрами в фунт или немногим больше. На других повозках громоздились бочонки с порохом, ящики с ядрами и мешки с картечью.

— Десять пушкарей, как и обещали, — Рахимбай указал на группу мужчин в простой одежде. — Нелегко было найти людей, согласных сюда отправиться, очень нелегко. Даже за большие деньги.

Маметкул подошел к пушкам, провел рукой по холодному металлу. На стволах виднелись турецкие клейма — полумесяц и звезда.

— Благородный мурза, — заговорил Мурат-ходжа, вытирая вспотевший лоб, — мы просим тебя… Никто не должен знать, что мы привезли это оружие. Ни эмир бухарский, ни его визири… Никто!

— Боитесь, что головы полетят с плеч? — усмехнулся Маметкул.

— Мы не враги эмира! — поспешно возразил Рахимбай. — Мы просто… купцы. Эти пушки мы сами получили из Турции. Но теперь… теперь они нужнее вам.

— За десятикратную цену, — расхохотался Маметкул. — Вы хорошо заработали на своем страхе, торгаши!

Купцы потупились, не зная что ответить. Рахимбай лишь развел руками:

— Такова цена риска, благородный мурза. Мы рискуем не только имуществом, но и жизнями.

— Ладно, — махнул рукой Маметкул. — Ваши имена и то, что вы привезли мне пушки, останется в тайне. Мне не нужно, чтобы эмир принялся во все глаза смотреть, чем торгуют его купцы.

Он повернулся к своим воинам:

— Забираем все! Быстро!

Затем Маметкул подозвал к себе артиллеристов. Это были немолодые мужчины с обветренными лицами и мозолистыми руками.

— Вы стреляли из таких пушек? — спросил он на тюркском наречии.

— Стреляли, господин, — ответил старший из них, седобородый туркмен. — И из больших тоже. Когда-то мы служили янычарам, обучались у них.

— Хорошо. Против врагов, укрывшихся за деревянными стенами, воевать умеете?

— Дерево — не камень, господин. Его ядра крушат легко. Щепки летят как стрелы, ранят немногим хуже картечи.

Маметкул удовлетворенно кивнул:

— Вот и славно. Разобьем деревянные башни Тобольска, снесем их пушки со стен! А они в нас в поле не попадут — далеко слишком. На стенах и в башнях полетят осколки, даже если мы немного промахнемся. Поубивают их артиллеристов, некому будет стрелять. А нашим пушкам в поле безразлично ядро, упавшее рядом. Картечью же они до нас не достанут.

— Мудро рассуждаешь, господин, — поклонился туркмен. — Только порох беречь надо. От сырости он портится.

— Об этом позаботимся.

Купцы уже садились на коней, явно торопясь покинуть опасное место. Рахимбай напоследок произнес:

— Да поможет тебе Аллах в твоих начинаниях, сын великого хана. Мы… мы надеемся, что сможем еще привезти то, что ты захочешь.

— Посмотрим, — холодно ответил Маметкул. — Езжайте с миром. Поговорим с вами позже.

Бухарцы поспешно скрылись на лесной дороге. Маметкул смотрел им вслед, пока последний всадник не исчез между деревьями.

— Надо было просто отнять пушки, — проворчал нукер, подъезжая к мурзе. — А купцов порубить саблями да закопать тут же. Никто бы и не узнал.

Маметкул рассмеялся:

— Эх! Старый ты, а не понимаешь. Нельзя так. Эти жадные псы нам еще понадобятся. Откуда еще мы будем получать оружие и порох? Из Москвы, что ли? Бухара пока что поддерживает только Кутугая.

Он помолчал и добавил с усмешкой:

— Хотя за такие цены они и впрямь заслуживают сабли.

— Все равно, не нравятся мне эти купцы, — буркнул старый воин. — Продадут и нас при случае.

— Продадут, — согласился Маметкул. — Потому и держать их надо в страхе, но живыми. Мертвый купец золота не привезет и пороха не достанет.

Он окинул взглядом пушки.

— В лагерь их не повезем. Никто не должен знать, что они у нас появились. Узнают, но позже, когда Тобольск будет наш, когда слава о нашей храбрости и силе разойдется по всей земле, и люди призадумаются, за кем идти — за старым и боязливым Кутугаем, или за мной.

Отряд тронулся в путь. Тяжело груженные арбы медленно катились по лесной дороге. Маметкул ехал впереди, и на его обычно хмуром лице играла довольная улыбка. Пять пушек — немного, но для начала хватит. С ними можно будет бить по деревянным укреплениям казаков, не подставляясь под их картечь.

Солнце поднималось выше, разгоняя туман. Где-то далеко прокричала сойка, предупреждая лес о приближении людей. Нужно успеть спрятать пушки побыстрее.

* * *

…— Максим, — начал Ермак без предисловий, подняв на меня тяжёлый взгляд. — Плохие вести пришли от наших людей из-за Иртыша.

Я молчал, ожидая продолжения.

— У Кутугая появились пушки, — сказал Ермак. — Двадцать или тридцать, точно неизвестно. Их привез отряд туркмен из Бухары. Бухарский хан хочет поддержать Кутугая. Если он не стал настоящим вассалом Бухары, то близок к этому. И это очень плохо.

Я вздохнул, хотя понимал, что этого рано или поздно следовало ждать. Наши деревянные укрепления против пушек не предназначены.

— Теперь нам будет гораздо тяжелее, — продолжил атаман. — Поэтому надо думать, что можно сделать.

— Понял, атаман. Придумаю — скажу.

Я направился на стену Кашлыка. Там, глядя на лес или на реку, всегда хорошо размышлялось.

…Главная беда была очевидна. Наши башни — обычные срубы из толстых бревен. Против стрел и даже пищалей они хороши, но ядро… Я представил, как чугунный шар врезается в бревенчатую стену. Щепа полетит во все стороны, превращаясь в смертоносные осколки. Пушкари, стоящие внутри башни за своими орудиями, получат эти осколки в лицо. Даже если ядро не убьет их напрямую, град деревянных обломков сделает свое дело.

Вот они, наши укрепления. Башни по углам, деревянные стены между ними. В Тобольске — примерно так же.

Точно попасть в отдельно стоящую пушку на большом расстоянии — задача почти невыполнимая. На двести метров рассеивание уже в несколько шагов. Но в башню попасть гораздо легче — она большая, неподвижная цель. А наши пушкари будут скучены внутри, как селедки в бочке. Один удачный выстрел — и целое орудие выходит из строя вместе с расчетом.

…Подбой — вот что нужно. Толстые шкуры, натянутые внутри башен. Бычьи, лосиные — любые, какие найдем. Натянуть их в два-три слоя вдоль стен. Когда ядро пробьет бревна, осколки ударятся о кожу и застрянут.

Но одной защиты мало. Нужно думать о контрударе. Татарские пушки будут стрелять по острогу ядрами. Против ядер хороша картечь — она выкашивает пушкарей, не давая им вести прицельный огонь. Но беда в том, что картечь летит ближе, чем ядро, а татары и их бухарские учителя не дураки, они подставляться не будут.

Но что если сделать пушки с более длинным стволом? И стенки потолще, чтобы выдержали больший пороховой заряд. Калибр можно уменьшить — нам не нужны тяжелые ядра, нам необходима дальность картечного выстрела. Длинный ствол даст лучшее сгорание пороха, картечь полетит дальше и кучнее.

В голове уже складывался план. Нам необходима хотя бы пара таких. Можно даже поставить их не в башнях, а на стенах.

Но время, время… Его катастрофически мало. На отливку новых пушек нужна неделя, минимум. Если работать день и ночь, если не будет неожиданных проблем.

И еще важна скорострельность. Я вспомнил, как наши пушкари чистят стволы после выстрела. Один банник на длинном древке, обмотанный овчиной. Сначала им выгребают несгоревший порох и нагар, потом макают в воду и гасят тлеющие остатки. Две операции одним инструментом — это потеря времени.

А что, если разделить? Первый банник — сухой, жесткий, с короткой щетиной. Быстро прошел по стволу, выгреб крупные куски. Второй — мокрый, мягкий. Следом за первым, гасит искры. Два человека работают почти одновременно, один за другим. Вместо минут на чистку — полминуты. При хорошей слаженности — еще быстрее.

Ну, уже кое-что. Подбой из шкур — раз. Новые длинноствольные пушки для картечи — два. Двойные банники — три. Хватит ли этого? Не знаю. Но деваться некуда, будем пробовать.

* * *

Слобода у Камня раскинулась на высоком берегу Камы неровными рядами приземистых изб словно горсть щепок, брошенных великаном на зеленый склон. Солнце безжалостно жгло потемневшие от времени крыши, заставляя смолу сочиться из щелей между бревнами. От воды тянуло прохладой и тиной, но в самой слободе воздух застыл. Густой и тяжелый, пропитанный запахами конского навоза, кислой капусты и дегтя.

Поселение жило своей размеренной жизнью под незримой, но крепкой дланью Строгановых. Их власть чувствовалась во всем — от добротных амбаров с клеймеными замками до молчаливых приказчиков, что иногда прохаживались по улочкам с важным видом, поглядывая на редких прохожих исподлобья. На пристани громоздились штабеля соляных бочек — главного богатства здешних мест, а чуть поодаль сушились на вешалах сети местных рыбаков.

Два казачьих струга стояли в излучине реки, в версте от слободы, укрытые от посторонних глаз зарослями ивняка и осокой. Казаки остались при лодках, настороженно поглядывая на реку.

Постоялый двор ютился на задворках слободы — низкое строение с маленькими слюдяными окошками, через которые едва пробивался дневной свет. Внутри царил полумрак. Иван Кольцо сидел спиной к стене, из-под полуопущенных век наблюдая за дверью. Его загорелые руки покоились на столе, но правая была чуть сдвинута к поясу, где под кафтаном угадывалась рукоять ножа. Напротив него сидел Черкас Александров и нервно постукивал пальцами по грубо тесанной столешнице, на которой стояли две нетронутых кружки с квасом.

— Долго купчина медлит, — негромко проговорил Черкас, посмотрев на хозяина трактира — тощего мужичонку с жидкой бороденкой, который делал вид, что о чем-то думает, но сам только и косился на казаков. — Может, ему это не надо?

— Или донес кто-то уже, — мрачно отозвался Иван, припоминая, как блеснули глаза рыбаков, когда их попросили найти Гришу «Тихого».

Время тянулось, как смола по сосновому стволу. В трактире становилось все душнее. Мухи лениво кружили под закопченным потолком, изредка садясь на липкий от пролитого стол. Где-то снаружи залаяла собака, потом другая, и лай постепенно удалился к реке.

Оба понимали, насколько зыбкой была их затея. Случиться могло все, что угодно. По дороге они уже встретили строгановского приказчика с его вооруженными людьми, и едва удалось избежать драки, причем с помощью обмана. Но строгановские люди могли опомниться, а таможенники вообще могли на законном основании потребовать досмотра стругов, а потом забрать товар и арестовать казаков.

— Слушай-ка, Иван, — вдруг насторожился Черкас. — Что-то тихо больно стало. И пес умолк.

Действительно, слобода словно вымерла. Даже вездесущие ребятишки, что еще недавно с визгом носились мимо трактира, куда-то подевались. Хозяин застыл, прислушиваясь к чему-то.

Дверь распахнулась. В проеме показался крупный человек в кафтане с медными пуговицами — одежде, которую обычно носили таможенные досмотрщики. За ним в помещение втиснулось еще с полдесятка людей, и они с мрачными лицами направились к казакам.

Глава 3

Черкас опустил руку на рукоять сабли, а Иван привстал, готовый в любой момент опрокинуть стол и использовать его как щит. В голове у обоих промелькнула одна и та же мысль: попались.

Человек в кафтане с медными пуговицами сделал несколько шагов вперед, тяжело ступая сапогами по скрипучим половицам. Его квадратное лицо с широкими скулами и приплюснутым носом выражало подозрительность. Маленькие глазки быстро шарили по помещению, отмечая каждую мелочь.

— Вы от Ермака? — хрипло спросил он, останавливаясь в трех шагах от стола.

— А тебе какое дело? — огрызнулся Кольцо, не выпуская из поля зрения остальных вошедших.

Человек усмехнулся, обнажив редкие желтые зубы.

— Григорий Тихий послал проверить. Сказал, двое казаков должны ждать. Только вот откуда нам знать, что вы не подстава какая? Может, подослал вас кто? Хотя с виду на это не похоже.

Черкас медленно поднялся.

— Мы от атамана Ермака Тимофеевича. Ждем вашего Григория. Привезли то, что может ему понравится.

— Откуда? И что там? — прищурился человек.

— С Иртыша, с новых земель, — уклончиво ответил Черкас. — Атаман велел только Тихому все рассказывать.

Несколько минут люди Григория переглядывались, о чем-то шепотом совещаясь. Наконец человек кивнул:

— Ладно, верю. Только здесь оставаться нельзя. Пойдемте за нами.

— Куда это? — насторожился Кольцо.

— В лес. Серьезные дела на постоялых дворах не обсуждают.

Казаки переглянулись. Выбора у них не было — либо довериться этим людям, либо возвращаться к Ермаку с пустыми руками и непроданным товаром.

…Вышли через заднюю дверь, огородами. Главный и его люди повели казаков в чащу по едва заметной тропе. Сосны смыкались над головами темным сводом, под ногами хрустела хвоя.

На небольшой поляне, окруженной вековыми елями, их уже ждали. Там стоял невысокий плотный человек лет пятидесяти, одетый богато, но без излишеств, в добротный суконный кафтан. Лицо его, круглое и румяное, с аккуратно подстриженной бородкой, выражало спокойную уверенность успешного дельца. Глаза — серые, внимательные, с хитринкой — оценивающе изучали подошедших казаков.

Он кивнул он каждому по очереди и улыбнулся, словно извиняясь.

— Григорий я. Не обессудьте за предосторожности — времена нынче такие, что и родному брату не всегда довериться можно. А вас-то я и знать не знаю.

— Понимаем, — сдержанно ответил Черкас.

— Ермака Тимофеевича помню и уважаю, — улыбнулся купец, разведя руками. — Не один год с ним дела вел. Причем такие дела были, рассказать — не поверят… Человек слова Ермак Тимофеевич, что редкость в наше время. Ну что ж, рассказывайте, что привезли.

Кольцо начал перечислять: столько-то соболей, столько-то куниц, бобровые шкуры, даже несколько чернобурых лисиц. Григорий слушал внимательно, иногда задавая вопросы.

— Товар знатный, — наконец произнес он. — Возьму все, что есть. Через моих людей в Москву переправлю, а то и дальше — в Литву или к немцам. Там за сибирскую пушнину золотом платят, не то что здесь.

— Когда забирать будете? — спросил Черкас.

Григорий помялся, потер переносицу, глянул в сторону.

— Вот тут загвоздка, братцы. Товару вы привезли много, очень много. А у меня сейчас свободных денег на весь объем нет. Часть заберу сразу, заплачу, как надо. За остальным придется подождать — неделю, может, две, а то и больше. Трудно точно сказать.

Черкас и Кольцо молчали.

— Атаман не велел товар в долг отдавать, — осторожно заметил Черкас.

— Понимаю, — кивнул Григорий. — Но подумайте сами: кому выгодно вас обмануть? Мне с Ермаком еще не раз дела иметь придется. Как хотите — можете передать мне все, тогда деньги быстрей вернутся, а можете ждать.

Купец говорил складно, убедительно, но когда Черкас искоса глянул на Ивана, тот едва заметно покачал головой.

— Обсудить надо, — сказал Черкас. — Со всеми посоветоваться.

— Конечно, конечно, — закивал Григорий. — Только не затягивайте, а то слухи по округе о вас пойдут. Да они, сказать по совести, уже идут! И кто знает, что будет завтра.

Где-то в чаще ухнул филин, и все невольно вздрогнули. Встреча подошла к концу.

* * *

Мурза Кутугай сидел в полумраке своей юрты, освещенной лишь тусклым светом масляных светильников. Перед ним на низком столике лежала стрела — длинная, с характерным русским оперением из гусиных перьев, окрашенных в красный и белый цвета. Железный наконечник, выкованный по казацкому образцу, тускло поблескивал в неверном свете.

Старый нукер Байтуган стоял у входа, ожидая приказаний. Морщины избороздили его лицо, седая борода спускалась на грудь, но глаза оставались острыми и внимательными. Он служил еще отцу Кутугая и знал цену молчанию.

— Подойди ближе, — негромко произнес мурза, не поднимая взгляда от стрелы.

Байтуган приблизился, его кожаные чоботы едва слышно шуршали по войлочным коврам.

— Видишь эту стрелу? — Кутугай наконец поднял глаза. В них плясали отблески огня, придавая лицу мурзы зловещее выражение. — Точно такая же чуть не отправила меня недавно к предкам. Помнишь?

— Помню. Как такое не помнить. Аллах хранил тебя.

— Аллах… — Кутугай усмехнулся. — Или случай. Но это неважно. Важно другое — стрела была русская, казацкая. Но стрелял не русский.

Он встал, взял стрелу в руки, провел пальцем по острию наконечника.

— Маметкул думает, что он хитрее всех. Сын великого Кучума! — в голосе мурзы прозвучала издевка. — Мальчишка, возомнивший себя ханом. Использует русское оружие, чтобы отвести от себя подозрения. Думает, я поверю, что это казаки Ермака хотели меня убить?

Кутугай повернулся к Байтугану, и тот невольно отступил на шаг — такая ярость полыхала в глазах мурзы.

— Я знаю его планы. Хочет показать всем, что он — истинный наследник Кучума, защитник земли сибирской. А после победы… после победы он придет за мной. Скажет, что я слишком стар, слишком слаб, что пора молодой крови править татарами.

Мурза подошел к Байтугану вплотную, протянул ему стрелу.

— Возьми. Ты старый воин, ты знаешь, о чем я говорю, и тебе не впервой выполнять такие поручения. Я хочу, чтобы эта стрела поразила Маметкула. Ты знаешь тех, кто сможет это сделать. Тех, кто ничего не боится, и за золото готов на все. Маметкул должен понять, кто ответил на его вызов. Пусть знает — я разгадал его игру. Пусть в последние мгновения своей жизни поймет, какую сделал ошибку.

Кутугай вернулся к столику, налил себе кумыса из серебряной чаши.

— Когда Маметкул пойдет на острог, его воины будут думать только о штурме. Он будет неосторожен. Хороший стрелок сможет выстрелить из леса и затеряться среди деревьев.

Байтуган кивнул.

— Иди. И помни — от успеха этого дела зависит судьба всех наших родов. Если Маметкул придет к власти, он утопит степь в крови.

* * *

Летний полдень висел над Кашлыком душной пеленой. Я шел от кузницы к пороховому складу, когда заметил знакомую фигуру Айне, остяцкая шаманка, с которой мы совершили несколько таких любопытных путешествий. Сейчас она замужем за нашим сотником Черкасом Александровым. Возможно, из-за этого мы последнее время почти не общались — Айне опасалась ревности своего молодого и горячего мужа. Но сейчас он далеко, ушел на Русь продавать меха и покупать товары для нашего отряда.

— Максим, — окликнула она. Улыбаясь, но как-то тревожно.

— Нам нужно поговорить.

Я удивленно приподнял брови.

— Здравствуй, Айне, — кивнул я. — Что-то случилось?

Она покачала головой и жестом поманила меня за собой. Мы прошли мимо изб, где жили казачьи семьи, миновали загон для лошадей и оказались в тени городской стены, где нас никто не мог подслушать.

— Мои родичи принесли весть, — заговорила Айне. — Недавно охотники видели странное в лесу. И там был сын Кучума — Маметкул.

Я напрягся. Имя Маметкула, что называется, было на слуху.

— Что именно видели? — спросил я, стараясь говорить спокойно.

— Белый дым. Много белого дыма, который стелился по земле, как утренний туман над рекой. Но это был не туман и не дым от костра. Он был… другой. Густой, как сметана. И пахло странно — не деревом горелым, а чем-то другим, непонятным.

Я нахмурился. По такому описанию трудно было понять, о чем идет речь.

— Айне, я не могу сказать, что это было, только по твоим словам. Может, твои родичи преувеличивают? Мало ли что могло дымить в лесу…

Шаманка молча полезла за пазуху и достала что-то, завернутое в кусок оленьей кожи. Развернув сверток, она протянула мне обгоревший предмет размером с кулак. Я взял его в руки и почувствовал, как холодок пробежал по спине.

Это была обгоревшая основа дымовой бомбы — ткань, пропитанная какими-то смолами и чем-то еще. Я сам раньше делал нечто похожее.

— Где это нашли? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— В том месте, где видели дым.

Я покрутил находку в руках, прикидывая в уме. Если Маметкул готовит большое количество дымовых бомб, значит, все очень серьезно. Под прикрытием густой дымовой завесы его воины могут подобраться к самым стенам.

— Это важно, что ты мне принесла, — сказал я Айне. — Очень важно. Твои родичи молодцы, что заметили.

Она кивнула и пристально посмотрела мне в глаза.

— Будь осторожен, пожалуйста.

Затем ушла, не оглядываясь, словно не хотела пробудить воспоминания.

Я остался стоять у стены. Мысли роились в голове, как встревоженный пчелиный рой. Дымовая завеса — это то, чего я никак не ожидал.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены Кашлыка в красноватые тона. Я медленно побрел к мастерской, обдумывая, что теперь делать.

….Я вытер пот со лба, оглядывая груду стволов граба, что казаки притащили по моему приказу к мастерской. После того, как когда-то «пушки» из граба спасли нас при атаке на рудник, мы высушили еще несколько стволов — я чувствовал, что они пригодятся. Зачем — не знал, но был уверен, пригодятся. Так и случилось. Теперь они сэкономят нам время и материалы, хотя работать с ними тяжко. Древесина граба тверда, как камень, топор так и норовит от нее отскочить.

К полудню у меня получилось выдолбить первую конусообразную полость — глубиной в две трети ствола, расширяющуюся от узкого запального отверстия до широкого раструба диаметром в пол-локтя. В общем, получился у меня эдакий аналог мины направленного взрыва, только гораздо больше габаритами. На вид — пенек, но на деле — пенек взрывоопасный. Из длинного грабового ствола таких можно сделать не один десяток.

— Несите порох, — распорядился я. — Фунта два на первую пробу. И картечи. Хорошей не надо, пополам с камнями давайте.

Когда принесли порох, я аккуратно засыпал его в полость, оставив небольшой канал для запала. Сверху уложил слой картечи вперемешку с мелкими камнями. Железа, в принципе, у нас много, но попробуем добавить камешков, хуже не будет наверняка.

— А теперь второй делайте, — сказал я помогавшему мне казаку. — Такой же, как этот.

Из кожаных ремней и верёвок соорудил я петли, за которые можно было бы подвесить эту штуковину. Мои помощники тем временем долбили вторую заготовку.

К вечеру у нас было две готовых «мины», и мы поднялись на городскую стену. Внизу, в двадцати шагах, поставили несколько чучел из соломы — для наглядности. Я велел спустить первую «мину» на ремнях с внешней стороны стены, так чтобы она висела на уровне головы человека.

— Огня давай! — скомандовал я.

Казак с горящим фитилём наклонился через зубец и поднёс огонь к запальному отверстию. Мы все пригнулись за стеной. Секунда, другая…

Грохнуло так, что уши заложило. Я выглянул — чучела разметало в клочья. Дым рассеивался медленно.

— Батюшки! — выдохнул один из казаков. — Да это ж как из пищали в упор!

Как обычно пришедший на испытания Ермак тоже одобрил.

Вторую «мину» подвесили тут же. На этот раз поставили мишени в тридцати шагах — дальность для картечи из такого «ствола» предельная, но всё же… Когда грохнул взрыв, картечь достала и до дальних целей, хоть и не так густо.

— Годится, — кивнул атаман.

Я организовал работу. Работать с грабом было тяжело, хотя опыт имелся — делать пушки из стволов было куда тяжелее. А здесь надо всего лишь попилить ствол на части и выдолбить в них конусообразные воронки. Хотя для граба слова «всего лишь» подходят плохо — очень уж он прочный и твердый.

— Хитро придумано, Максим, — сказал Ермак. — Почти как пушка, хотя и вблизи бьет. Но зато можно быстро на стену повесить, и никто поначалу не поймет, что это.

— Главное, чтобы в нужный момент сработало, — ответил я. — Когда дым поднимется и татары полезут, обычной стрельбой не остановишь — не видно ничего будет. А эти штуки вниз бьют, под стену. Там-то они и скопятся перед штурмом. Их можно много сделать, и поджигать, не жалея.

Работа кипела без перерыва. Граб оказался идеальным материалом — крепкий, не раскалывался от взрыва. «Мины» были одноразовыми, но большего от них и не требовалось. Несколько штук, правда, пошли трещинами, их пришлось оставить.

Скоро у нас было сорок три готовых «мины». Каждую проверили — порох сухой, картечь надёжно удерживается холстиной, крепления выдержат вес.

— Развесим во время боя твои чурбаки по всем стенам, — сказал Ермак. — Вот татары-то удивятся. Лишь бы сейчас какой лазутчик не заметил, как мы их пробовали.

— Будем надеяться, что никто ничего не понял, — устало ответил я, оглядывая свежие мозоли на руках.

…Две новые пушки стояли передо мной, ещё горячие на солнце, будто вчерашний жар так и не отпустил их толстых стволов. Я провёл ладонью по гладкой поверхности: металл приглушённо звенел, будто отзываясь на прикосновение. Калибр был меньше прежнего — пусть, зато ствол длиннее и толще; каждый миллиметр прибавки давал шанс выдержать давление от усиленного заряда. Слишком многое зависело от того, оправдают ли себя эти новые расчёты.

Но теперь же нам оставалось только проверить то, что мы сделали.

Стрельбище выбрали на ровной низинной полосе у воды, чтоб далеко не катить пушки. Земля там плотная и влажная; колёса шли тяжело, но надёжно. Мы повернули орудия так, чтобы стволы смотрели на лес — там, у старого осиновника, поставлены деревянные щиты. Четыреста метров — огромное расстояние для картечи. Я верил в то, что получится, только наполовину.

Я в последний раз осмотрел каналы стволов. Затем велел положить пороховой заряд — больше, чем обычно клали в пушки прежнего образца. Потом мы засыпали картечь, загремевшую в глубине ствола. Напряжение нарастало.

— Отойти! — крикнул я.

Разорвать может запросто. И ствол, и того, кто будет стрелять.

Меня, то есть.

Люди расступились.

Я присел, заслонил лицо локтем и поднёс фитиль к запальному отверстию. На мгновение показалось, что ничего не произойдёт. Но потом ударил резкий взрыв, качнувший воздух. Пушка отдёрнулась назад, оставив в земле борозду.

Цела, родимая! Выдержала и бахнула, как надо.

Переглянувшись, мы отправились к мишеням.

Я шел быстро, впереди всех, и первым увидел только то, что хотел увидеть: разорванные щиты, доски, разлетевшиеся щепками. Картечины пробили их насквозь и улетели дальше. Никаких сомнений не могло быть — на четыреста метров пушки били уверенно. Это очень много. Пушки Наполеона, насколько мне известно, осиливали стрельбу картечью максимум на триста метров.

Один из казаков, который только что сомневался в затее, присвистнул:

— Вот это… э-э… работа, Максим. Старые-то так далеко ядром едва брали.

Я подошёл к щиту и вытащил одну из вмятых картечин. Она была еще горячей.

…Загрузка на струги заняла почти полдня. Мы тащили пушки на катках, связывали верёвками и поднимали с помощью блоков. Когда наконец оба ствола оказались на палубе, надёжно закреплённые деревянными подпорками, я вытер пот со лба и почувствовал, как немного спало напряжение. Скоро пушки окажутся в Тобольске.

Мы сделали то, что должны были сделать. И сделали правильно.

Глава 4

Я стоял на стене Тобольска и смотрел на степь, откуда должна была прийти орда.

Утро выдалось тихим, безветренным. Иртыш внизу катил свои воды так спокойно, словно не знал, что скоро земля вокруг напитается кровью.

Тобольск. Моё детище. Моя крепость.

Я провёл ладонью по свежеструганному дереву. Казалось, что сосновые брёвна ещё пахли смолой, а на срезах выступали янтарные капли. Мы закончили строительство не так давно, работая как проклятые — рубили, тесали, ставили срубы башен, копали ров. Казаки ворчали, что я гоняю их хуже любого боярина, но никто не отлынивал.

Полторы сотни человек. Я мысленно пересчитал силы в который уже раз. Сто пятьдесят казаков против тысячи с лишним татарских воинов. Безумие, если смотреть на голые цифры. Но цифры — это ещё не всё. Будем надеяться на это.

Я пошёл вдоль стены, проверяя готовность в очередной раз. Первым делом глянул на мои новые пушки.

Бронзовые красавицы поблёскивали на солнце. Удлинённые стволы с толстым дулом — моя гордость. Обычные пушки стреляли картечью шагов на сто пятьдесят, от силы двести. Эти могли достать врага на четырехстах и дальше. Когда татары выкатят свои орудия, и начнут бить по стенам — наши пушкари ответят раньше, чем враг успеет прицелиться.

Во всяком случае, я на это очень надеюсь.

При каждом орудии стоял расчёт из трёх человек. Ванька, старший здесь, поднял руку в приветствии.

— Всё готово, Максим. Картечь отмерена, фитили сухие.

— Помни, Ваня, — я остановился рядом с ним, — первый залп даёшь по их пушкарям. Не по коннице, не по пехоте. По пушкарям. Смотри, как будут выкатывать пушки. Во все глаза смотри.

— Да помню я, помню, — усмехнулся он. — Ты уже раз десять говорил.

Раз десять. На самом деле больше. Но когда начнётся бой, когда вокруг будут свистеть стрелы и греметь выстрелы, легко забыть любые наставления. А мне нужно было, чтобы татарская артиллерия замолчала в первые же минуты.

Дальше по стене я проверил обычные пушки, которые мы привезли из Кашлыка. Все литье происходило пока там, но скоро я планировал начать работать с металлом и здесь.

Если, конечно, Тобольск устоит.

Ядра лежали аккуратными пирамидками, картечные заряды упакованы в холщовые мешочки. Пороха хватало с избытком.

Рядом лежали две нарезные пищали. «Кентуккийские винтовки» с нашими сибирскими оптическими прицелами. Спиральные нарезы в стволе, тщательно взвешенные свинцовые. Из таких пищалей был убит Кучум и его правя рука — мурза Карачи.

Сейчас пищали были распределены между лучшими стрелками. Их задача — выбивать татарских военачальников, когда те появятся в зоне поражения. Если повезёт, мы обезглавим вражеское войско ещё до того, как оно подойдёт к стенам. На это есть надежда, сын Кучума Маметкул, говорят, человек очень смелый и горячий. А смелость в бою часто имеет оборотную сторону.

Я спустился во двор острога, где кипела работа. Казаки таскали бочки с водой — тушить пожары, если татары начнут забрасывать нас горящими стрелами или подожгут острог еще как-то. У нас есть даже простенькие брандспойты для тушения пожара водой.

У западной стены двое бородатых мужиков возились с огнемётом, проверяя соединения труб и работу мехов.

— Как смесь? — спросил я, подходя ближе.

— Готова, Максим, — ответил старший, утирая пот со лба. — Хватит надолго.

Я кивнул. Огнемёты были страшным оружием. Смесь из топлёного жира, смолы и спирта горела даже на воде, прилипала к телу, к одежде, к щитам. Мы применим их, когда враг полезет на стены. Применим и будем слушать крики заживо горящих людей.

Война — грязное дело. Я знал это давно.

Следующим пунктом были мины. Основную надежду сейчас я возлагал именно на них. Деревянные пеньки с конусообразно выдолбленной сердцевиной, начинённые порохом, камнями и острой железной сечкой повиснут на внешней стороне стен на специальных крюках. Когда татары скопятся у подножия стен, готовясь лезть наверх, мы подожжём фитили.

Взрывы, осколки, паника. Всё, что нужно, чтобы сломать штурм.

Я сам изобрёл эту конструкцию. Сам испытывал, подбирая нужное количество пороха. Сил и времени потратил уйму. Но результат того стоил.

Обходя стены дальше, я остановился около полибола — моей удачной попыткой воссоздать древнегреческое изобретение. Цепная передача с эксцентриком позволяла выпускать болты почти непрерывно, пока стрелок крутил рукоять. Скорострельность, конечно, не сравнить с современным автоматическим оружием, но для шестнадцатого века — настоящее чудо.

Два полибола. Один на северной башне, другой на южной. Им точно найдется работа.

Я провёл рукой по внутренней стороне стены, где были натянуты подбои. Медвежьи и лосиные шкуры, вымоченные в воде, сшитые в единое полотно и закреплённые на расстоянии ладони от брёвен. Если вражеское ядро пробьёт стену, подбой поймает большую часть щепок, которые иначе превратились бы в смертоносные снаряды.

Некоторые казаки поначалу смеялись над этой затеей. Потом, когда я показал им, что делает деревянная щепка, летящая со скоростью пули, смеяться перестали.

Я снова поднялся на стену и посмотрел на юг. Пока что никого, но эта тишина — перед бурей.

* * *

…Ермак сидел за столом, перед ним лежала расстеленная карта — мы начертили ее совсем недавно. Напротив атамана стоял Савва Болдырев. Его Ермак ценил и часто ставил на самые опасные дела.

Я остановился у двери. Ермак кивнул — оставайся, мол. Видно, хотел, чтобы я тоже слышал.

— Значит так, Савва, — Ермак говорил негромко, но внушительно. — Когда донесут разведчики, что татары идут к Тобольску, возьмёшь две сотни. Ночью выдвинетесь и затаитесь в лесу, поближе к острогу. Там балка есть, поросшая ельником.

Болдырев кивнул.

— Там и встанешь. Как услышишь бой — не дёргайся сразу. Подожди. Пусть татары о стены потрутся, пусть побольше их поляжет под частоколом. Острог крепкий, удержится какое-то время.

Ермак провёл пальцем по карте, показывая направление удара.

— А потом — атакуй. В спину. Со всей силой. Но и не жди слишком долго, а то острог тяжело придется.

Савва слушал молча, только щурился, словно прикидывал что-то в уме.

— Казаков всё равно будет гораздо меньше, чем татар, — продолжал Ермак. — Но если внезапно ударить в спину, когда они на стены полезут — победа будет за нами. А разгромим Маметкула — считай, наполовину хребет сломаем всему ханству. После Кучума правит сейчас мурза Кутугай, а он не воин, глядишь, с ним даже мир заключить сможем. Но Маметкул метит на его место.

Болдырев переступил с ноги на ногу.

— Выходит, в Кашлыке совсем малый гарнизон останется? Пятьдесят человек?

Ермак развёл руками — широко, с какой-то усталой обречённостью.

— Ну да, Савва. А что делать? Иначе никак. Людей у нас не бесконечно. Либо рискуем, либо сидим по крепостям и ждём, пока нас по одному перережут.

Он встал, прошёлся по избе. Половицы скрипели под его тяжёлыми шагами.

— Татары вроде не должны атаковать Кашлык. Их Тобольск интересует — он им как кость в горле. Да и потом… — Ермак усмехнулся, — Маметкул сейчас враг нынешнего правителя, Кутугая этого. Вражда у них жестокая. Кутугай не придёт ему на помощь, даже если Маметкул погибать будет. Скорее порадуется втихую.

— Только сохрани всё в тайне, — голос Ермака стал жёстче. — То, что выдвигаться будем — ни одна душа знать не должна. Даже своим скажешь в последний момент. Среди татар здешних у врагов наших наверняка глаза и уши имеются. Узнают — и засада не сработает, нас самих перебьют по частям.

Савва кивнул.

— Понял, атаман. Буду молчать, как рыба.

— Лошади должны быть готовы, — Ермак загибал пальцы. — Казаки при оружии. Но без суеты, без шума. Когда дам команду — выдвигаетесь тихо, каждый должен знать своё место. Распредели заранее, чтобы потом в темноте не путались и не шумели.

— Сделаю.

— И ещё, Савва… — Ермак помолчал, глядя в окошко. — Будь очень осторожен. Кутугай хитер.

Болдырев выпрямился.

— Не подведу, атаман.

Ермак кивнул и отпустил его взмахом руки. Савва вышел, притворив за собой дверь. Скрипнули ступени крыльца под его шагами.

Ермак повернулся ко мне.

— Слышал всё?

— Слышал.

— Вот и хорошо. Будь готов. В Тобольске все готовы?

— Все, Ермак Тимофеевич.

Ермак кивнул. Я понял, что разговор окончен, и вышел на крыльцо. Солнце било в глаза, жара обрушилась на плечи как тяжёлое одеяло. Кашлык по-прежнему казался сонным и мирным.

Но я-то теперь знал, что эта тишина обманчива. Что где-то там, за лесами и реками, собирается гроза. И что скоро этот сонный летний день покажется далёким сном.

* * *

Ветер трепал войлочные стены шатра, и пламя масляных светильников дрожало, отбрасывая на лица собравшихся неровные тени. Мурза Кутугай сидел на кошме, подогнув под себя ноги, и водил пальцем по расстеленной перед ним карте — грубой, нацарапанной углём на выделанной коже, но точной.

По правую руку от него сидел Темир-бек — широкоплечий, с изрезанным шрамами лицом и седеющей бородой, заплетённой в две короткие косы на татарский манер. Они вместе росли, вместе охотились на волков в степи, вместе бились против ногайцев двадцать лет назад.

Слева расположился Айдар-мирза — худощавый, с умными, глубоко посаженными глазами и тонкими, нервными пальцами, которыми он постоянно перебирал янтарные чётки. Он был моложе Кутугая на десяток лет, но они сдружились.

— Разведчики вернулись на рассвете, — негромко произнёс Кутугай, не отрывая взгляда от карты. — И казаки, и Маметкул готовятся к битве. У Маметкула тысяча воинов. Он считает, что этого хватит для Тобольска.

— Маметкул молод и горяч, — заметил Темир-бек, поглаживая рукоять сабли. — Кучума убили казаки. Он жаждет мести и славы, но это застилает ему глаза.

— Именно поэтому мы используем его ярость, — Кутугай поднял голову и посмотрел на старых друзей. В его тёмных глазах плясали отблески огня. — Казаки в Кашлыке знают о его планах. Они готовят ловушку.

Айдар-мирза перестал перебирать чётки:

— Ты уверен?

— Уверен, — коротко ответил Кутугай. — Атаман готовит отряд, который тайно выйдет из города и зайдёт Маметкулу в тыл. Когда его воины завязнут у стен Тобольска, казаки ударят из леса. С двух сторон они раздавят его, как волки давят застрявшего в снегу оленя.

— Хитро, — признал Темир-бек. — Но что нам до судьбы Маметкула? Он никогда в душе не признавал твоей власти, Кутугай.

Мурза медленно улыбнулся — одними губами, глаза оставались холодными:

— Мне нет дела до Маметкула. Но казаки, уходя в засаду, оставят Кашлык почти без защиты. Мои люди говорят — в городе останется не более полусотни человек. Может, даже меньше.

Тишина повисла в шатре. Темир-бек и Айдар-мирза переглянулись. Оба были достаточно опытны, чтобы понять, к чему клонит их друг.

— Кашлык… — медленно произнёс Айдар-мирза. — Ты хочешь взять Кашлык?

— Я хочу вернуть то, что принадлежит нам по праву, — Кутугай ударил ладонью по карте, прямо по точке, обозначавшей старую ханскую столицу. — Кучум мёртв. Маметкул обречён. Казаки думают, что они хозяева этой земли, но они ошибаются. Мы покажем им их ошибку.

Он повернулся к Айдар-мирзе:

— Слушай внимательно. Ты возьмёшь под своё начало полторы тысячи воинов. Не меньше. Возьми пушки и всех пушкарей, которых прислал эмир. Они знают свое дело.

— Знают, — подтвердил Айдар-мирза. — Когда-то я видел, как они стреляют. Бьют точно, перезаряжают скоро. Бухарцы учились у персов, а те — у османов.

— Поэтому слушай дальше. Ты выдвинешься к Кашлыку и будешь готов ударить, как только казачий отряд покинет город. Главное — сохрани всё в тайне. Никто не должен знать, что ты идёшь.

Айдар-мирза кивнул.

— Когда подойдёшь к городу, — продолжал Кутугай, — не трать людей на штурм голыми руками. Пушками бей по башням и по стенам. Казаки привыкли, что пушки только у них. Они не ждут, что мы обрушим на них огонь с такой же силой. Разбей укрепления, проломи стены — и только тогда посылай воинов. Полсотни казаков ничего не смогут сделать против полутора тысяч, когда их часть их стены превратится в пыль.

— А если они успеют предупредить своих? — спросил Айдар-мирза. —

— Не успеют, — жёстко ответил Кутугай. — Потому что их основные силы будут заняты Маметкулом. А те, кто выйдет в засаду… — он повернулся к Темир-беку, — … встретятся с тобой.

Темир-бек подался вперёд, и шрамы на его лице собрались в хищную гримасу.

Кутугай снова склонился над картой и указал пальцем на тёмное пятно рядом с Тобольском.

— Вот этот лес. Казачий отряд выйдет из Кашлыка и спрячется здесь. Больше стать негде! Они будут ждать, пока Маметкул не увязнет в бою, и тогда ударят ему в спину. Внезапный удар, паника в рядах, разгром. Они думают, что никто не знает об их замысле.

— Но мы знаем, — медленно произнёс Темир-бек.

— Мы знаем, — подтвердил Кутугай. — И ты, старый друг, зайдёшь им в тыл. Они ввяжутся в бой у стен Тобольска, будут ждать своего момента — и не увидят тебя, пока твои сабли не обрушатся им на головы. Охотники станут добычей.

Темир-бек долго смотрел на карту, прикидывая расстояния, оценивая местность. Потом медленно кивнул:

— Сколько воинов?

— Возьми восемь сотен. Больше не нужно — казаков в засадном отряде будет сотни две, не больше. Но твои люди должны быть как тени. Ни звука, ни следа. Казаки — опытные воины, они почуют опасность, если ты допустишь хоть малейшую оплошность.

— Я не допущу, — просто ответил Темир-бек. В его голосе не было хвастовства — только уверенность человека, который провёл всю жизнь в седле и в бою.

Кутугай откинулся назад и обвёл взглядом обоих военачальников.

— Значит так. Маметкул атакует Тобольск и связывает казачьи силы. Казачий отряд выходит из Кашлыка и прячется в лесу, готовясь ударить ему в тыл. Темир-бек заходит в тыл казакам и уничтожает их. Айдар-мирза берёт ослабленный Кашлык. К тому времени, как казаки в Тобольске поймут, что происходит, — будет уже поздно.

Айдар-мирза медленно перебрал чётки, и в тишине шатра негромко застучали янтарные бусины:

— Ты заставляешь врагов работать на себя. Маметкул не знает, что служит твоим целям. Казаки не знают, что их ловушка сама станет ловушкой. Это… — он помолчал, подбирая слово, — … достойно самого Тамерлана.

— Не льсти мне, — отмахнулся Кутугай, но в уголках его губ мелькнула тень довольной улыбки. — Я просто делаю то, что должен. Эта земля принадлежала нашим отцам и дедам. Казаки думают, что победили нас, когда убили Кучума. Но Кучум был всего лишь одним человеком. Мы — народ. И мы никуда не уйдём.

Темир-бек поднялся, расправив широкие плечи:

— Когда выступать?

— Будь готов в любой момент. Мои люди следят за всеми. Ты получишь знак.

— Понял. — Темир-бек коротко поклонился и направился к выходу из шатра.

Айдар-мирза тоже встал, но задержался на мгновение:

— Кутугай… если всё получится… ты станешь новым ханом? Вместо этого мальчишки?

Мурза долго молчал, глядя на догорающее пламя светильника. Потом негромко произнёс:

— Сначала — победа. Потом будем думать о титулах. Иди, друг. Готовь своих людей и пушки. Скоро они заговорят.

Айдар-мирза кивнул и вышел вслед за Темир-беком. Полог шатра опустился за ним, и Кутугай остался один. Он снова склонился над картой, и его палец медленно прочертил путь от Кашлыка до Тобольска и обратно.

Скоро, думал он. Очень скоро всё решится.

* * *

Я сидел на краю бревенчатой пристани, свесив ноги над мутной водой Иртыша. Солнце припекало затылок, но уходить в тень не хотелось. Здесь, над рекой, хотя бы тянуло ветерком, а в городе стояла духота.

Я подобрал щепку и бросил в воду. Она закружилась в ленивом водовороте и поплыла к противоположному берегу, где темнела полоса леса. Там, за этим лесом, за протоками и болотами, собирались люди, которые хотели нас убить. И план Ермака состоял в том, чтобы выйти им навстречу.

У меня были сомнения в том, что это правильно, однако Ермак только усмехнулся в бороду и похлопал меня по плечу своей тяжёлой ладонью.

— Ты, Максим, голова светлая, — сказал он тогда, — но воевать мы умеем. Маметкул придёт под Тобольск с тысячей сабель, а то и больше. Если мы отсидимся за стенами здесь, он возьмёт острог, вырежет гарнизон, а потом со всей силой явится к нам. А если ударим в спину, когда он штурмовать начнёт — другое дело.

Логика в этом была. Но логика — штука хитрая, она работает только тогда, когда все условия известны. А мы не знали почти ничего. Сколько людей у Маметкула на самом деле? Тысяча — это слова Ибрагим-бая, а насколько им можно верить?

Я потёр переносицу. От постоянного напряжения начинала болеть голова.

Самое скверное — что план оставлял Кашлык почти без защиты. Ермак собирался отправить в засаду большую часть боеспособных казаков. В городе останется горстка людей на стенах. Если кто-то ударит с другой стороны, пока мы будем гоняться за Маметкулом…

Впрочем, ударить было некому. В этом Ермак был уверен, и я понимал почему. Мурза Кутугай, нынешний глава татар — если это можно так назвать, — сидел в своих кочевьях и палец о палец не ударил бы ради спасения Маметкула. Эти двое ненавидели друг друга с такой силой, что дальше некуда. Кутугай стал главным после смерти хана Кучума, но власть его была шаткой. Для Кутугая идеальным исходом было бы, если бы Маметкул сломал зубы о наши остроги и сгинул под стенами Тобольска. Тогда мурза остался бы единственным вождём, способным собрать татар.

Получалось странно: Кутугай хотел того же, чего и мы — чтобы Маметкул погиб. Вот только доверять ему было бы глупо. Он не союзник. Он просто выжидает, как стервятник над полем битвы.

А мы выходим из-за стен. Подставляемся. Ставим всё на один удар.

Я снова бросил щепку в воду и проводил её взглядом.

Может, я слишком осторожен. Может, просто не понимаю, как воюют казаки — не числом, а дерзостью, не стенами, а внезапностью. За эти годы я видел достаточно, чтобы уважать их способ ведения войны. Но всё равно не мог отделаться от ощущения, что мы делаем ошибку.

Движение на берегу привлекло моё внимание. Я прищурился, заслоняя глаза от солнца.

По каменистой отмели ниже городских стен прохаживался человек в ярком красном халате. Ибрагим-бай.

Именно Ибрагим-бай принёс весть о походе Маметкула. Именно его словам мы доверяли, выстраивая весь план.

Я смотрел, как он ходит вдоль воды — туда, обратно, снова туда. Странная прогулка. Обычно Ибрагим-бай был занят: сновал между складами и торговыми рядами, что-то высчитывал, с кем-то спорил, куда-то торопился. А сейчас бродил по пустому берегу в самое жаркое время дня, когда нормальные люди прятались в тень.

Да ещё этот халат. Красный, как кровь, как маков цвет. Я помнил Ибрагим-бая в разных одеждах — он любил хорошую ткань и не стеснялся это показывать. Но такого яркого халата я на нём не видел. Или видел, но редко. В городе, среди узких улиц и бревенчатых стен, такой наряд имел смысл — показать достаток, солидность. А здесь, на открытом берегу, под палящим солнцем?

Купец остановился, поднял руку, поправляя тюрбан. Потом пошёл дальше, снова остановился. Снова поднял руку — теперь словно отгоняя слепня.

Я знал, что стены Кашлыка видны издалека. А уж человек на отмели — яркое красное пятно на сером камне — был бы заметен за версту. Может, и дальше.

Что было на другом берегу? Лес.

Ибрагим-бай повернулся лицом к реке. Постоял, глядя на воду, на тёмную полосу леса вдали. Потом снова поднял руку — высоко, словно приветствуя кого-то.

Я почувствовал, как холодеет затылок, несмотря на полуденный зной.

Сигналы? Нет, глупость. Кому он мог сигналить? И о чём? Что казаки ещё в Кашлыке? Что уходят? Когда именно уходят? Сколько остаётся?

Но почему тогда красный халат? Почему именно в эти дни, когда решается судьба похода? Почему эта странная прогулка взад-вперёд по берегу, эти взмахи рукой?

Может, я вижу то, чего нет. Может, старый купец просто разминает ноги после долгого сидения в душной избе. Может, ему жарко, и он машет рукой, отгоняя мух. Может, халат — просто халат, который он надел, не задумываясь.

А может, и нет.

Ибрагим-бай пользовался доверием Ермака. Атаман ценил его сведения, его связи, знакомства. Купец, по словам атамана, не раз доказывал свою полезность. Подозревать его казалось… неблагодарностью.

Но ведь именно так и работает хороший лазутчик. Сначала — годы верной службы. Правдивые сведения. Ценные советы. А потом, в решающий момент — один удар в спину. И всё рушится.

Я следил глазами за красным пятном на сером берегу. Купец остановился, снова повернулся к реке и снова поднял руку.

Красный халат горел на солнце, как огонь.

Глава 5

Сердце ёкнуло. Все, я увидел достаточно, чтобы точно понять: это не праздная прогулка. Это сигналы. Яркий халат — чтобы было видно издалека. Поднятые руки — условные знаки. Кому-то на том берегу.

Я быстро пересчитал в уме. Ибрагим-бай пришёл к Ермаку с известием о готовящемся набеге на Тобольск. Ермак тут же начал собирать отряд для засады. Но если купец передаёт сведения врагу, то казаки сами окажутся в западне.

Мысль была настолько чудовищной, что я попытался её отогнать. Может, показалось? Может, у татар так принято молиться на закат? Хотя какой закат — солнце стояло ещё высоко.

Ибрагим-бай меж тем продолжал своё странное занятие. Ещё дважды поднял руки, потом присел на корточки у воды, словно умывался, и направился в Кашлык.

Я подождал, пока он скроется из виду, и сбегал к себе домой, в свою избу. Там, помимо прочего, сейчас лежала самая мощная подзорная труба, изготовленная одним из молодых казаков на личном энтузиазме. Я не верил, что такая вообще возможна в наших условиях, но он, потратив немыслимое время на шлифовку линз, все сделал, и результат превзошёл все ожидания. Обычно та сейчас бывает у разведчиков, но я стараюсь ее давать им, только когда она действительно нужна. Иначе разобьют, рано или поздно. А вторую казачок пока делать не хочет, говорит, после той надо хоть немного передохнуть.

С трубой под мышкой, так, чтоб Ибрагим случайно не встретился по дороге, я поднялся на крепостную стену — туда, где стоял один из наших часовых. Молодой, остроглазый, нёс дозор с самого утра и изнывал от скуки.

— Что, Максим, — спросил он, заметив трубу, — высматривать чего собрался?

— Проверить хочу кое-что, — ответил я уклончиво. — Ты иди пока, водицы испей. Я тут постою.

Казак не стал спорить — стояла необычная жара, поэтому лишняя передышка была только в радость. Он спустился вниз, а я приложил трубу к глазу и навёл её на противоположный берег.

Я видел прибрежные ивы, склонившиеся к воде, заросли камыша, песчаную отмель. Медленно повёл трубу вдоль берега, вглядываясь в каждый куст, каждую тень.

Там. Движение в кустах. Я замер, сосредоточился. Среди ветвей мелькнуло лицо — смуглое, с чёрной бородкой. Татарин. Он сидел на земле, полускрытый листвой, и смотрел в нашу сторону. В руках у него было что-то — не копьё, не лук. Присмотревшись, я понял: палка с привязанной к концу тряпкой. Очевидно, для ответных сигналов. Сейчас он ей не размахивал, потому что Ибрагим ушел с пристани.

Значит, не показалось. Значит, всё именно так, как я подумал.

Я продолжал наблюдать. Лазутчик сидел неподвижно, видимо, следил за пристанью и крепостью. Прошло с четверть часа. Потом татарин зашевелился, попятился назад, скрываясь в зарослях, и исчез. Как будто получил всё, что ему было нужно, и теперь уходил с добычей.

Я опустил трубу. Руки у меня слегка дрожали — не от усталости, от злости. Напрасно мы верили Ибрагиму.

Я отнес трубу обратно и пошел к Ермаку. Тот был в нашей «избе для совещаний».

— Чего тебе, Максим? — спросил он. — Чего такой встревоженный? Ружья не палят?

— Ружья в порядке. Но дело важное.

Я рассказал всё. Про красный халат, про сигналы, про лазутчика на том берегу. Про то, как татарин ушёл после того, как Ибрагим-бай покинул пристань.

По мере моего рассказа лицо атамана менялось. Удивление сменилось недоверием, недоверие — гневом. Когда я закончил, он молчал почти минуту, стиснув кулаки так, что побелели костяшки.

— Змея, — произнёс он наконец. — Три года пригревал змею. Доверял ему больше, чем иным своим казакам.

Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.

— Повесить, — сказал он глухо. — Сегодня же. Чтобы другим неповадно было.

— Погоди, атаман.

Ермак обернулся.

— Что такое?

— Можно сделать лучше.

Он промолчал, потом кивнул и посмотрел на меня выжидающе.

— Враги теперь знают, что мы собрались выводить отряд, — сказал я. — Знают, что хотим устроить засаду на тех, кто пойдёт на Тобольск. Значит, в засаду нам идти нельзя — там нас будут ждать.

— Это и дурню понятно.

— Но враги-то думают, что мы об их лазутчике не ведаем. Думают, что план наш им известен, а нам — нет. Вот это и надо использовать.

Ермак прищурился.

— Верно говоришь…

— Пусть отряд выйдет. Ночью, как и собирались. И тут же, тайно, вернутся. Если враги узнают, что отряд вышел, они могут решить напасть на Кашлык. Подумают: в крепости осталось всего полсотни человек, лёгкая добыча.

— А здесь их будет ждать две с половиной сотни, — медленно произнёс Ермак. Гнев в его глазах сменился охотничьим азартом. — Так, значит…

— Большой отряд они скрытно не проведут, — продолжал я. — Тысяча человек, больше не получится для внезапного набега. А мы их встретим, как надо. Стены у нас крепкие, пушки есть, ружья есть. Отобьёмся. И не такие атаки уже отбивали.

Ермак задумался. Я видел, как он перебирает в уме возможности, взвешивает риски. Атаман был человеком горячим, но не безрассудным — иначе не дожил бы до своих лет и не привёл бы казаков сюда, за Камень, в самое сердце Сибирского ханства.

— А купец? — спросил он наконец.

— Пока пусть ходит. Будем за ним следить. Схватим потом, когда всё закончится. Сейчас нельзя — вдруг он ещё какой сигнал должен подать. Или за ним следят. Исчезнет Ибрагим — и враги насторожатся.

Ермак кивнул.

— Дельно мыслишь. Но если эта тварь сбежит…

— Не сбежит. Он думает, что все хорошо.

Атаман помолчал ещё немного, потом хлопнул ладонью по столу.

— Быть по сему. Зови Лиходеева и Савву.

…Они явились уже через минуту.

Лиходеев явился первым, Савва Болдырев пришёл следом.

Ермак пересказал им мои наблюдения. Лиходеев слушал молча, только глаза его чуть сузились. Савва же побагровел и потянулся к сабле.

— Где он? — прорычал сотник. — Я ему кишки на кулак намотаю!

— Сядь, — оборвал его Ермак. — И слушай.

Он изложил наш план. Лиходеев кивал, Савва хмурился, но молчал — понимал, что атаман прав.

— Значит, так, — подвёл итог Ермак. — Когда будет надо, притворяешься, что выводишь ночью людей. Но казаки никуда не уходят, а сидят по избам, наружу не выходят, ждут.

Лиходеев мрачно вздохнул.

— За купцом мои люди присмотрят. Шагу не ступит, чтобы мы не знали.

— Брать его только по моему приказу, — предупредил Ермак. — Или если побежит. Но живым — он мне много чего должен рассказать.

Атаман обвёл нас взглядом — тяжёлым, усталым.

— Идите. Готовьтесь. И языками не трепать — о нашем разговоре ни одна живая душа знать не должна. Ни жёны, ни друзья, ни святые угодники на иконах. Понятно?

Мы переглянулись и молча вышли.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воды Иртыша в красные тона. Где-то внизу, в городе, продолжалась обычная жизнь — стучали молотки, скрипели телеги, перекликались бабы. Никто не знал, какая тень повисла над нами. Никто, кроме нас четверых — и предателя в красном халате, который сейчас, наверное, благодарил своих богов за удачно выполненное дело.

Ничего, подумал я. Посмотрим, кто будет улыбаться через несколько дней.

* * *

…Маметкул спешился, бросил поводья нукеру и пошёл к входу, откинув тяжёлый войлочный полог. Четверо стоявших у порога охранников шатра вошли вместе с ним, в открытую с подозрительностью следя за каждым его движением.

Внутри было жарко от углей в медной жаровне. Кутугай сидел на подушках, сейчас он казался грузный, с лицом, изрезанным морщинами, словно степная земля после засухи. Он не поднялся навстречу — только повёл глазами.

— Маметкул, — произнёс он, растягивая слоги. — Сын великого Кучума. С чем ты пришел?

Маметкул склонил голову — ровно настолько, насколько требовал обычай, и ни каплей ниже.

— Всё готово. Люди собраны, кони откормлены, стрелы заточены. Мы готовы идти на Тобольск.

Снова тишина. Кутугай потёр подбородок, перебирая редкую бороду.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Отправляйся.

Маметкул поклонился — снова ровно настолько, насколько требовалось — и вышел.

Вечерний воздух ударил в лицо, холодный и чистый после духоты шатра. Маметкул глубоко вздохнул и улыбнулся. Кутугай отпустил его слишком легко. Старый шакал, конечно, надеется, что урусы перебьют отряд Маметкула, избавив его от опасного соперника без лишней крови.

— Посмотрим, — проговорил Маметкул, вскакивая в седло. — Посмотрим, чья возьмет.

Войско выступило на рассвете. Десять сотен всадников растянулись змеёй по степи, поднимая пыль копытами. Маметкул ехал впереди на буланом жеребце — подарком отца, чуть ли не единственным, что осталось от прежней жизни, когда он был сыном великого Кучума, а не просто одним из многих мурз.

Они шли долго, останавливаясь только чтобы напоить коней. К полудню, когда солнце стало в посередине неба, отряд достиг берёзовой рощи — условленного места.

Маметкул поднял руку, останавливая колонну.

— Ждите здесь.

Он в сопровождении нескольких телохранителей углубился в рощу. Сердце билось ровно — он знал, что найдёт там.

Арбы с пушками стояли под деревьями, укрытые рогожей. Рядом возились люди в стёганых халатах — бухарцы, пушкари. Увидев Маметкула, они поприветствовали его поклонами.

— Мы готовы, — произнес один из них.

Маметкул кивнул. Он хорошо заплатил за эту сделку, но оно того стоило. Громовые трубы, которые разнесут укрепления Тобольска в щепки, пока урусы будут таращить глаза и креститься.

Кутугай ничего не знает. Старый шакал думает, что отправил Маметкула на верную смерть — тысяча конников против укреплённой крепости. Он уже, наверное, прикидывает, как объявит о гибели «храброго мурзы» и возьмёт под крыло его людей.

— Идите за нами, — сказал Маметкул бухарцу.

Бухарец снова поклонился.

— Как прикажешь, господин.

…Они шли ещё долго. Вечером, когда войско встало лагерем у излучины реки, Маметкул сидел у костра и смотрел на пламя. Рядом примостился Тулай — молодой воин из его личной сотни, преданный, как пёс, но хмурый, словно туча перед грозой.

— Чего насупился? — спросил Маметкул, не отрывая взгляда от огня.

Тулай вздохнул:

— Думаю, господин.

— О чём?

— О завтрашнем дне. О стенах. Об урусских пищалях.

Маметкул расхохотался — громко, от души, так что воины у соседних костров обернулись.

— Тулай, Тулай… — он покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Ты что, собираешься жить вечно?

Тулай поднял на него глаза — удивлённые, непонимающие.

— Нет, господин. Но хотелось бы пожить ещё.

— Зачем? — Маметкул подбросил ветку в огонь, глядя, как взвиваются искры. — Чтобы состариться, как Кутугай? Сидеть в шатре, бояться каждой тени? — он сплюнул. — Это не жизнь. Жизнь — вот она. Здесь. Сейчас. Когда кровь кипит, когда впереди враг, когда ты не знаешь — убьёшь ты его или он тебя. Всё остальное — сон.

Он поднялся, потянулся, разминая плечи.

— Скоро, Тулай, мы возьмём Тобольск. И когда народ услышит, что сын Кучума сделал то, на что не решился Кутугай — как думаешь, за кем они пойдут?

Тулай промолчал.

— За мной, — ответил Маметкул сам себе. — За мной пойдут. Потому что люди идут за теми, кто не боится умереть. А я — не боюсь.

Он посмотрел на юг, туда, где в наступающей темноте скрывался Тобольск. Где-то в версте позади, ползли тяжёлые арбы с бухарскими пушками. Его тайное оружие. Его путь к трону, который отняли у отца.

Маметкул улыбнулся — и в этой улыбке было что-то волчье, голодное, нетерпеливое.

— Скоро, — прошептал он. — Скоро начнётся настоящая игра.

* * *

…Вечером Кашлык ожил непривычным для этого часа шумом. Из домов выходили казаки, на ходу подтягивая ремни и перекидывая через плечо перевязи с саблями. Оружие тускло поблёскивало в свете закатного солнца, кое-где слышался скрип отворяемых ворот конюшен.

Ермак стоял у ворот острога и наблюдал за суетой с видом озабоченным и деловитым. Рядом с ним переминались с ноги на ногу сотники.

— Ночью выдвинемся, — говорил Савва, почёсывая бороду. — Пока Маметкул дойдет, мы уже на месте будем.

Ермак кивал, хмурился, поглядывал на небо — словно прикидывал погоду на дорогу.

У оружейного амбара образовалась небольшая толпа. Казаки получали дополнительный порох и свинец. Гомон стоял изрядный — распоряжения смешивались с руганью и смехом, бряцало железо, скрипели двери.

Вся эта суета, кипучая и шумная, разворачивалась как на ладони — площадь хорошо просматривалась, и казаки словно нарочно не таились.

В тени у дальнего края площади стоял человек в добротном татарском халате, опоясанном шёлковым кушаком. Ибрагим-бай наблюдал за сборами с видом праздного любопытства. Он лениво перебирал чётки, изредка перебрасывался словом с проходившими мимо людьми. Но глаза его, тёмные и внимательные, неотрывно следили за каждым движением на площади.

Никто его не гнал. Никто не требовал убраться. Казаки проходили мимо, некоторые даже здоровались — купец был тут фигурой привычной, за несколько лет примелькавшейся. Ибрагим-бай кивал в ответ, улыбался, показывая золотой зуб.

Ермак один раз скользнул по нему взглядом — коротким, равнодушным, будто не узнал. И тут же отвернулся, продолжая распоряжаться.

Ибрагим неторопливо отошёл от стены и направился к рынку Кашлыка — туда, где его обычно и можно было найти. На губах играла едва заметная, но довольная улыбка.

Ермак проводил его спину взглядом. Потом обернулся к Савве.

— Громче командуй, — сказал он негромко. — Чтобы на том конце Иртыша слышно было.

Савва осклабился и заорал:

— А ну шевелись, бездельники! Атаман ждать не станет!

Глава 6

Июньская ночь оказалась безлунной, и темнота укрыла Кашлык плотным пологом. Только редкие факелы у ворот бросали дрожащие отсветы на бревенчатые стены изб, да где-то за острожной стеной тихо плескал Иртыш, катя чёрные воды к далёкому Обь-морю.

Савва Болдырев стоял у коновязи, проверяя подпругу на рыжем мерине. Конь переступал с ноги на ногу, чуя предстоящий поход. Рядом негромко переговаривались казаки — двести человек собрались у выхода из крепости, и хотя голоса звучали приглушённо, само скопление такого количества людей не могло остаться незамеченным. На это и был расчёт.

Весть о грядущем Маметкула пришла давно, а теперь стало известно, что его отряд уже приближается. Маметкул вёл тысячу всадников к Тобольскому острогу.

Болдырев затянул последний ремень и обернулся. В неверном свете факелов он увидел знакомую фигуру — приземистый татарин в засаленном халате стоял у угла ближайшей избы. Ибрагим-бай.

Сотник двинулся к нему, нарочито громко шагая по утоптанной земле. Ибрагим-бай вздрогнул, когда казак навис над ним, — даже в темноте было видно, как расширились его глаза.

— Чего тут забыл, купец? — голос Болдырева прозвучал грубо, с намеренной угрозой. — Ночь глухая, а ты шастаешь.

Татарин попятился, прижав руки к груди.

— Воздухом подышать вышел, атаман, — заторопился он, коверкая русские слова. — Душно в избе, мочи нет. Уже иду, иду обратно.

Он кланялся, отступая мелкими шажками, потом развернулся и засеменил к своему жилью — приземистой избёнке у западной стены. Болдырев смотрел ему вслед, пока тот не скрылся.

Лазутчик. Савва, Ермак и некоторые другие знали это наверняка.

Сейчас Ибрагим-бай станет считать. Большая толпа, не меньше двухсот казаков собирались ночью в поход — это он видел. Сильный отряд. Значит, Кашлык останется пуст. Значит, можно ударить по крепости, пока главные силы русов ушли. Снова можно будет пойти на пристань в ярко-красном халате и дать сигнал.

Болдырев усмехнулся в бороду

Ворота медленно отворились, и колонна двинулась наружу. Факелов не несли — это было бы уже чересчур. И так, кто захочет, поймет, что отряд покидает город. Шли не то чтобы шумно, но и не слишком тихо, переговариваясь. Казаки выезжали верхом из ворот и скрывались в темноте.

Первый десяток. Второй.

И тут колонна иссякла.

Те, кто не успел выйти за ворота, тихо спешились, отвели лошадей на конюшни и вернулись в свои избы. Две сотни казаков растворились в темноте Кашлыка, словно их и не было. А затем осторожно вернулись и те, кто поначалу покинул город.

Если всё пойдёт как задумано — Кутугай узнает от своего человека, что Кашлык почти беззащитен, и пойдет в атаку.

Где их встретят двести пятьдесят человек за крепкими стенами. С пушками, пищалями, огнеметами, скорострельными арбалетами. Защитники города сейчас не испытывают нужды ни в порохе, ни в стрелах.

Болдырев прошёл вдоль притихших изб. Ставни закрыты, все тихо. Никаких следов того, что в десятках изб остались не только дети и бабы, но и готовые к бою казаки.

Где-то там, в тёмной избёнке, Ибрагим-бай наверняка не спит и готовится утром сообщить, что русы ушли. Что крепость пуста. Что время бить.

Пусть сообщает. Пусть у него все получится.

Ловушка расставлена.

* * *

…Утро выдалось прохладным, с легким туманом над Иртышом, и когда первые лучи солнца окрасили бревенчатые стены Кашлыка в медовый цвет, из ворот купеческого подворья вышел человек в ярком халате цвета свежей крови.

Ибрагим-бай шёл неторопливо, как и подобает уважаемому торговцу, благоразумно принявшему новую власть. Полы халата, расшитого золотой нитью по вороту и обшлагам, колыхались при каждом шаге. Халат этот он надевал редко — слишком приметная вещь для повседневной носки. Но сегодня приметность и требовалась.

Казаки у ворот, ведущих к пристани, едва глянули на него. Ибрагим-бая здесь знали — торговый человек, полезный. Чего бы ему не прогуляться поутру к реке? Может, товар ждёт, может, просто воздухом дышит.

Купец спустился по утоптанной тропе к бревенчатому причалу. Остановился, заложив руки за спину, и принялся глядеть на противоположный берег. Туман над рекой уже редел, и дальний лес проступал тёмной полосой.

На стене Кашлыка, незаметно, в отдалении от пристани, стояли двое.

— Вышел, — негромко произнёс Прохор Лиходеев, не отрывая глаз от фигуры в красном. — Все, как мы и думали.

Ермак не ответил, только чуть прищурился, наблюдая за купцом.

Ибрагим-бай тем временем сделал несколько шагов по причалу, потом повернул обратно. Прошёлся вдоль берега, остановился, словно залюбовавшись рекой. И вдруг поднял обе руки вверх, будто потягиваясь после сна, разминая затёкшие плечи. Подержал так несколько мгновений и опустил.

— Видал? — Прохор усмехнулся, но глаза его остались холодными.

— Да.

Купец снова двинулся вдоль берега. Красный халат полыхал на сером утреннем фоне, как сигнальный огонь. Ибрагим-бай остановился, повернулся лицом к противоположному берегу и снова поднял руки — но теперь только одну, правую, и помахал ею, словно приветствуя кого-то вдалеке.

Внизу Ибрагим-бай в последний раз прошёлся по берегу, снова поднял обе руки, подержал, опустил. Затем повернулся и неспешно зашагал обратно к воротам.

— Дурень, — проговорил Прохор. — Думает, мы ночью ушли.

Красный халат скрылся за воротами. Ермак тяжело вздохнул.

— Жаль. Была надежда, что правдиво рассказывает нам. Да и торговал, говорят, честно, не так, как другие.

— Торговал честно, — согласился Прохор. — А помогал нечестно.

Прошло около часа. Солнце поднялось выше, туман над Иртышом рассеялся окончательно. Кашлык просыпался: скрипели ворота, перекликались голоса, откуда-то тянуло дымом — казачки затопили печи, готовили еду.

Ибрагим-бай сидел в избе, неторопливо пил чай из пиалы и обдумывал дела. Он сделал все, что требовалось. Теперь осталось только ждать.

Стук в дверь прервал его размышления.

На пороге стоял молодой казачок — лет семнадцати, русый, с едва пробивающимся пушком на подбородке.

— Здрав будь, Ибрагим-бай. Атаман просит тебя к себе пожаловать.

Купец удивлённо приподнял брови.

— Ермак Тимофеевич? Сейчас?

— Сейчас, — кивнул казачок. — Говорит, дело есть.

Ибрагим-бай неторопливо поставил пиалу, поднялся, одёрнул халат. С утра он так и не переоделся — красная ткань всё ещё пламенела на его плечах. Впрочем, какая разница. Мало ли зачем атаман зовёт? Может, про цены спросить хочет, может, про товары какие редкие.

Он вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. Молодой казачок шёл впереди, будто показывая дорогу, хотя Ибрагим-бай и сам прекрасно знал, где стоит атаманская изба. В острог Кашлыка ему обычно вход был запрещен, но сегодня купца пропустили — ведь сам Ермак просит его прийти!

У крыльца толпились несколько казаков — бородатые, хмурые, при оружии. Купец мельком отметил это, но не придал значения. Мало ли какие у атамана дела.

Казачок толкнул дверь.

— Входи, Ибрагим-бай. Атаман ждёт.

Купец переступил порог.

…Они навалились сразу, со всех сторон. Чья-то рука зажала рот, не дав крикнуть, чьи-то пальцы вцепились в запястья. Ибрагим-бай дёрнулся, но куда там — его держали четверо здоровых казаков, и сопротивляться было бесполезно.

В рот затолкали тряпку, руки заломили за спину, связали. Чьи-то руки быстро и умело обшарили халат, пояс, сапоги. Отыскали нож — небольшой, с костяной рукоятью, какой носит любой торговец. Больше ничего не нашли.

Его поволокли через двор к приземистой избе у дальней стены — арестантской, куда сажали провинившихся или пленников. Втолкнули внутрь, бросили на пол. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Ибрагим-бай лежал в полутьме, пытаясь отдышаться через кляп. Сквозь щели в стене пробивался свет. Где-то снаружи переговаривались караульные.

Скрипнула дверь. В арестантскую вошёл Ермак.

Атаман остановился над распростёртым на полу купцом. Несколько мгновений молча смотрел на него сверху вниз. Потом нагнулся, выдернул кляп изо рта Ибрагим-бая.

— Напрасно ты нас предал, — произнёс Ермак глухо, и в голосе его не было ни гнева, ни торжества, только тяжёлая, давящая усталость. — Теперь поплатишься за это.

Ибрагим-бай открыл рот, хотел что-то сказать — но Ермак уже выпрямился, повернулся спиной и вышел, не слушая.

Дверь захлопнулась. Снаружи снова лязгнул засов.

* * *

Туман стелился над низиной, скрывая всадников, замерших среди редкого березняка. Лошади стояли тихо, приученные к долгим засадам, лишь изредка переступая с ноги на ногу. Воины не разжигали костров, не переговаривались громко. Ночной холод пробирал до костей, но никто не жаловался.

Айдар-мирза сидел в седле, не спешиваясь уже третий час. Его гнедой жеребец, потомок ферганских скакунов, был вынослив и терпелив, как и его хозяин. Мирза смотрел на восток, где за грядой холмов, за излучиной Иртыша стоял Кашлык, древняя столица Сибирского ханства. Город, который он помнил с детства, когда приезжал сюда с отцом на поклон к хану Кучуму. Город, который казаки захватили три года назад.

Десять миль отделяло его войско от кашлыкских стен. Полдня пути для пешего, и гораздо меньше для конного отряда. Но спешить было нельзя.

Позади основной массы всадников, укрытые в овраге, стояли легкие арбы с бухарскими пушками. Двадцать штук, каждая на арбе, запряженной парой крепких степных лошадей. Орудия были невелики, легче русских и европейских, но достаточно мощны, чтобы пробить деревянный тын или разметать строй пехоты. Бухарские пушкари, присланные эмиром, держались особняком. Они не были воинами в том смысле, в каком понимали это татары или казаки. Они были мастерами, ремесленниками войны, и относились к своим орудиям так, как ювелир относится к инструментам. Сейчас они проверяли лафеты, ощупывали колеса, убеждались, что порох в зарядных ящиках не отсырел за ночь.

Старший среди них подошел к лошади Айдар-мирзы.

— Орудия готовы. Ждем приказа.

Айдар-мирза кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

— Скоро. Скоро.

Бухарец поклонился и отошел к своим людям. Они не понимали, почему нельзя напасть прямо сейчас. У них были пушки, у них была тысяча всадников. Казаков в Кашлыке, по слухам, меньше трех сотен. Но Айдар-мирза знал то, чего не знали бухарские мастера. Он знал, как воюют казаки — не так, как привыкли это делать степняки. Они не искали славы в поединке, не бросались в безрассудную атаку. Они убивали издали, методично, безжалостно.

Теперь у татар тоже были пушки. Но этого мало. Нужно заставить казаков разделиться.

Неожиданно раздался топот копыт. Из утреннего тумана вынырнул всадник на взмыленной лошади. Конь хрипел, с его боков падали хлопья пены.

Айдар-мирза узнал Телегена, одного из разведчиков, посланных к Кашлыку двое суток назад. Он направил жеребца навстречу.

Телеген осадил коня так резко, что животное едва не упало на передние ноги. Разведчик устало слез с седла.

— Мирза! — выдохнул он. — Казаки ушли!

Айдар-мирза почувствовал, как сердце забилось чаще, но лицо его осталось неподвижным.

— Говори.

— Ночью. Почти все ушли к Тобольскому острогу. Сотни две, может больше. В Кашлыке осталось не больше полусотни казаков. Может, семь десятков.

Телеген говорил торопливо, захлебываясь словами.

Айдар-мирза долго молчал. Потом улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Губы разошлись, обнажив ровные белые зубы, однако взгляд остался холодным и острым, как степной ветер.

— Очень хорошо, — произнес он негромко. — Кашлык теперь беззащитен.

Он обернулся к сотникам, ожидавшим поодаль.

— Будьте готовы выдвинуться и напасть.

Приказ передали по цепочке. Воины подтянули подпруги, проверили оружие. Засвистели тихие команды, строя сотни в походный порядок. Бухарские пушкари засуетились вокруг арб.

Но Айдар-мирза поднял руку.

— Ждем.

Один из сотников подъехал ближе.

— Мирза, если казаков в Кашлыке так мало…

— Ждем сигнала, — повторил Айдар-мирза. — Казаки должны вступить в бой у Тобольска. Пока они не связаны боем, они могут вернуться.

Сотник хотел возразить, но встретил взгляд мирзы и промолчал. Айдар-мирза снова повернулся к востоку.

Где-то там, в двух днях пути вниз по Иртышу, другое татарское войско готовилось напасть на казаков у стен Тобольского острога. Когда начнется бой, оттуда подадут условный сигнал — три дымных столба. Тогда и только тогда Айдар-мирза поведет своих воинов на Кашлык.

Туман начинал редеть. Солнце поднималось выше, прогревая воздух. Тысяча всадников ждала, неподвижная, молчаливая, готовая к броску.

Айдар-мирза ждал вместе с ними.

* * *

Солнце клонилось к закату, когда Темир-бек в очередной раз поднялся на невысокий холм. Отсюда, если приглядеться, можно было различить на горизонте тёмную полосу — там, в излучине Иртыша, стоял русский острог.

Татарские воины расположилась в неглубокой лощине между двумя увалами. Костров не разводили — только холодная пища, только тихие разговоры. Кони стояли стреноженные. Всё как положено, всё как приказано. Темир-бек знал своё дело.

Много лет он водил конницу — сначала под рукой старого Едигера, потом служил Кучуму, теперь вот Кутугаю. Менялись ханы, менялись времена, но война оставалась войной. И сейчас война требовала терпения. Когда русские ввяжутся в бой Тобольска, он ударит. Отряд казаков должен был выйти ночью из Кашлыка.

Но сейчас, стоя на холме и глядя на багровеющее небо, Темир-бек чувствовал, как в груди шевелится холодок беспокойства. Где он, этот отряд?

Его люди следили за окрестностями. Спрятаться здесь негде.

Шорох за спиной заставил Темир-бека обернуться. Из зарослей вынырнул всадник, один из разведчиков, посланных на север.

— Бек-ага, — Ильяс спешился и склонил голову. — Я обошёл всё верховье малого притока до самых болот. Никого.

Темир-бек кивнул. Лицо его оставалось неподвижным.

— Иди, отдыхай.

Не успел Ильяс отъехать, как появился ещё один всадник. Это был Курбан, старый волк, служивший ещё отцу Темир-бека.

— Пусто, — коротко сказал он, не дожидаясь вопроса. — Восточный берег чист. Я проверил все места, где можно спрятать людей. Урусов нет.

Теперь их было двое — разведчиков, вернувшихся с пустыми руками. А до них были ещё четверо. Шесть человек, шесть направлений, и везде одно и то же — пустота.

— Может, они дальше ушли? — предположил Курбан.

Темир-бек покачал головой.

— Зачем? Их дело — помочь своим в остроге. Не станут они уходить далеко.

Солнце наконец скрылось за горизонтом. В лощине зашевелились люди — смена караула, тихие молитвы. Тысяча воинов ждала приказа, и эта тысяча начинала глухо роптать.

Затем примчался Асан, самый молодой из разведчиков, но и самый дерзкий.

— Бек-ага, — он даже не стал спешиваться, только придержал коня. — Я прошёл до самой старой остяцкой деревни. Урусов нет. Никого нет. Никаких следов.

Темир-бек почувствовал, как холодок в груди превращается в ледяной ком.

Мальчишка был прав. Двести человек оставляют след, и его невозможно скрыть от опытного глаза. Его люди нашли бы хоть что-нибудь, если бы казаки действительно прятались поблизости.

Но следов не было.

— Ждем, — приказал Темир-бек, и голос его прозвучал даже жёстче, чем он хотел.

Разведчики переглянулись, но спорить не стали. Развернули коней и скрылись.

Темир-бек остался один.

Мы знаем точно, говорил он себе. Разведчики видели, как казаки уходили из Кашлыка. Около двухсот человек, верхом.

Где они⁈

Он присел на поваленный ствол берёзы и уставился в пустоту. Казаки. Проклятые, непонятные казаки.

Если отряда нет здесь — значит, он где-то в другом месте. Но где? Зачем уходить из Кашлыка, если не для того, чтобы помочь острогу? Что замыслил этот Ермак, о котором рассказывают такие странные вещи?

Темир-бек был старым воином. Он пережил набеги ногайцев, участвовал в подчинении остяков, видел, как горят русские крепости на Каме. Он думал, что знает про войну всё.

Но сейчас — впервые за много лет — он не понимал, что происходит.

И это пугало больше, чем любой враг.

* * *

Солнце стояло высоко, когда я заметил первых всадников.

Они появились на кромке леса — три тёмные фигуры на низкорослых степных лошадях. Остановились, не выезжая на открытое пространство перед острогом. Один из них приложил ладонь козырьком ко лбу, разглядывая наши стены. Потом все трое развернулись и исчезли в тени деревьев.

— Разведчики, — сказал казак, стоявший рядом со мной на боевой площадке. — Маметкул, похоже, близко.

Я кивнул, не отрывая взгляда от опушки. Руки сами проверили, на месте ли пистоль за поясом.

Казаки занимали места вдоль стен без суеты и лишних слов. Каждый знал своё дело — не первый бой, и, дай бог, не последний. Кто-то проверял запас пороха, кто-то пристраивал саблю под рукой, чтобы сразу схватить, если дойдёт до рукопашной. На каждой стене по несколько десятков человек.

Прошло около получаса.

Они появились внезапно — будто лес выплюнул их разом. Сначала конная лава вырвалась из-за деревьев справа, потом слева, потом прямо перед нами. Знамёна с конскими хвостами, блеск доспехов, крики команд на татарском. Всадники растекались по полю, охватывая острог полукольцом. Я начал считать — сотня, вторая, третья — и бросил. Какая разница, тысяча их или восемьсот? Всё равно много.

В центре вражеского построения я разглядел группу в богатых доспехах. Один из них — молодой, лет двадцати пяти, на черном коне, выехал вперёд. Маметкул. Сын Кучума. Пришёл мстить и зарабатывать славу.

День был жаркий. Пот катился по лбу, щипал глаза. Я вытер лицо рукавом и снова уставился на татарский строй. Вот Маметкул поднял руку, что-то крикнул своим. Конница пришла в движение, перестраиваясь. Лучники выдвинулись вперёд, доставая стрелы из колчанов.

Мещеряк повернулся к казакам и сказал негромко, но так, что услышали все:

— Братцы, держите строй, берегите порох, бейте наверняка. За Русь, за волю казацкую.

Глухой гул прошёл по стенам — казаки отвечали сотнику. Я увидел, как один из казаков перекрестился широким крестом, а другой наполовину вытащил саблю и опустил ее обратно в ножны. Все смотрели вперёд, на приближающуюся смерть.

Я тоже смотрел. Там, на выжженном солнцем лугу, разворачивалась татарская тысяча, готовая захлестнуть наш маленький острог, как волна захлёстывает утлую лодку. Стены, которые я строил, сейчас станут нашим спасением или нашей могилой.

Бой ещё не начался, но воздух уже звенел от напряжения.

Глава 7

….Темир-бек посмотрел на солнце. Время уходило. Скоро должен был начаться штурм Тобольска.

— Может, они выйдут позже? — тихо спросил Юсуф, его десятник, подходя ближе. — Урусы иногда очень медлительны.

— Нет, — Темир-бек покачал головой. — Если бы собирались идти, давно были бы здесь. Они не придут.

Он снова оглядел степь — пустую, мирную, будто и не было никакой войны. Птицы пели в кронах деревьев. Где-то далеко, в двух десятках верст, находился Кашлык. Урусы сидели за стенами и никуда не собирались.

Почему? Темир-бек перебирал возможные причины. Может, не узнали об угрозе Тобольску. Может, узнали, но решили не рисковать, не дробить силы. А может, этот их атаман, Ермак, разгадал замысел и удерживает людей, понимая, что их ждут на дороге.

Последнее было неприятнее всего. Если Ермак настолько хитёр, то ждать от него можно чего угодно.

Впрочем, сейчас это не имело значения. Важно было другое: Айдар-мирза ждал у Кашлыка, готовый к атаке, которая должна была начаться после того, как Темир-бек свяжет боем казачье подкрепление. Если казаки не вышли, он должен знать об этом. Ждать вечно он не может.

— Юсуф, — негромко позвал Темир-бек, — разводи сигнальные костры. Нам нужно два столба.

Десятник кивнул и бесшумно скользнул вниз по склону, к ложбине, где ждали остальные воины. Там уже был заготовлен хворост, сырые ветки, трава — всё, что нужно для густого дыма.

Темир-бек остался на месте, глядя на дорогу. Два дымовых столба означали: казаки не пришли, действуй по своему разумению. Айдар-мирза поймёт. Он умный воин, быстро сообразит, что делать дальше.

Через несколько минут за спиной потянуло горьким дымом. Темир-бек обернулся. Два костра горели в ложбине, и дым от них, смешанный с влажной травой, поднимался вверх почти вертикально — ветра почти не было, день выдался тихий. Два серых столба, хорошо видных издалека, уходили в бледное осеннее небо.

Он смотрел, как они растут, расплываясь только на большой высоте. Хороший сигнал. Айдар-мирза увидит его, если смотрит в эту сторону. А он смотрит — они договаривались.

— Бек, — раздался голос снизу. Это был Ильяс, молодой воин. Он поднялся к Темир-беку и присел рядом. — Маметкул скоро ударит по Тобольску. Мы пойдём ему на помощь?

— Нет.

— Но если казаки не вышли из Кашлыка…

— То они могут выйти позже, — терпеливо объяснил Темир-бек. — Когда узнают, что острог атакован. Когда услышат стрельбу или увидят дым.

— Тогда мы перехватим их здесь?

— Для того и остаёмся.

Ильяс помолчал, обдумывая. Потом спросил:

— А если они всё равно не выйдут? Будем стоять тут, пока Маметкул бьётся один?

Темир-бек повернул голову и посмотрел на молодого воина. Тот выдержал взгляд, хотя и опустил глаза первым.

— Маметкул не один, — сказал Темир-бек. — С ним достаточно воинов, чтобы взять острог. А наша задача — не дать казакам из Кашлыка ударить ему в спину. Если мы уйдём отсюда и казаки выйдут после нас, мы потеряем и бой, и засаду. Маметкулу это не поможет.

Ильяс кивнул, принимая объяснение, хотя по лицу было видно, что он предпочёл бы драться, а не сидеть в траве.

— Затушите костры, — добавил Темир-бек. — Сигнал подан. Теперь ждём.

Ильяс скользнул вниз. Вскоре дым начал редеть — воины забрасывали костры землёй.

Темир-бек снова повернулся к степи. Она по-прежнему была пуста. Где-то за лесом Маметкул готовился к штурму. А здесь стояла тишина, пели птицы, и сотни воинов ждали в засаде, которая скорее всего оказалась напрасной. Но тут уже ничего не исправишь.

Темир-бек положил руку на рукоять сабли и приготовился ждать дальше.

* * *

Айдар-мирза сидел на поваленном стволе дерева. Рядом застыли двое его нукеров — такие же неподвижные, как он сам, такие же напряжённые. Вот полдня они наблюдали за горизонтом, где в сизой утренней дымке должны были появиться сигналы.

Позади, в глубине леса, ждал отряд. Воины то и дело поглядывали в сторону когда-то захваченного Ермаком Кашлыка. Татарская столица стала оплотом русского влияния на Сибирь.

Но теперь всё должно было измениться.

Или не должно.

Айдар-мирза сощурился, вглядываясь в даль, в сторону недавно построенного русского острога. Тобольска, как называли его казаки. Гордились, наверное, тем что сделали его, причем так быстро. Но, если удача будет на нашей стороне, думал мирза, именно он Ермака и погубит.

— Мирза, — прошептал нукер справа.

Но Айдар-мирза видел и сам.

Над горизонтом, там, где за лесами лежал Тобольск, поднимался дым. Один столб. За ним — второй. Оба — густые, жирные, отчётливо видные на фоне серого неба.

Два столба.

Айдар-мирза медленно опустил голову на сложенные руки. Внутри, там, где только что горело предвкушение боя, образовалась холодная, тяжёлая пустота.

Два столба означали одно: казаки не пришли. Отряд сотника Саввы Болдырева — или кого там теперь поставили старшим — остался в Кашлыке. Гарнизон по-прежнему велик. Несколько сотен воинов с их громовым оружием за деревянными стенами. Это была не та сила, которую мог одолеть его отряд, хотя людей в нем было в несколько раз больше.

— Что там? — не выдержал молодой нукер слева. — Что означает дым?

— Это означает, — тихо произнёс Айдар-мирза, не поднимая головы, — что сегодня мы не войдём в Кашлык.

Он рывком поднялся и двинулся назад, к отряду. Нукеры переглянулись и последовали за ним.

Отряд ждал в той особой, звенящей тишине, которая бывает только перед боем.

— Бек, — шагнул навстречу один из сотников, — что видно?

Айдар-мирза остановился, обводя взглядом лица. Все они ждали одного слова. Одного знака. Три года ожидания сплавились в эту минуту.

— Два дыма, — сказал он негромко.

Тишина стала другой — не звенящей, а мёртвой.

— Казаки не вышли, — продолжил Айдар-мирза. — Казаков в Кашлыке по-прежнему много. Нападение отменяется.

— Отменяется? — выдохнул молодой воин, почти мальчишка. В его голосе звучало то ли изумление, то ли возмущение. — Но мы готовы, мирза! Мы ждали этого…

— Мы ждали возможности победить, — оборвал его Айдар-мирза, и голос его стал жёстким. — Но не возможности красиво умереть. Я сюда привёл воинов, а не самоубийц.

Мальчишка отступил, словно его ударили.

Старый сотник Юсуф, служивший ещё отцу Айдар-мирзы, откашлялся и спросил негромко:

— Отходим к стану?

Айдар-мирза покачал головой. Взглянул туда, где за верхушками сосен расплывались в сером небе два дымных столба.

— Нет. Не сразу. Немного подождем. Может, что-то изменится.

Он сел на поваленный ствол, вытянул ноги.

— А пока — всем отдыхать. Костров не жечь. Ждать.

Воины начали рассаживаться, негромко переговариваясь. В воздухе витало разочарование, густое, как туман.

* * *

— Максим! — окликнул меня Мещеряк. — Гляди!

Татарская масса пришла в движение. Но не вперёд, как я ожидал. Они спешивались, а некоторые вообще делали что-то непонятное. Группы по десять-пятнадцать человек выдвинулись вперёд, к самой границе, где наши пушки могли бы их достать. Но не ближе. И начали… что-то выкладывать на земле.

— Матвей, — позвал я, — дай-ка получше посмотрю.

Мещеряк протянул мне подзорную трубу Я приложил её к глазу.

Татары собирали камни. Небольшие, с кулак размером или еще меньше. И выкладывали из них линии. Ровные, прямые линии, направленные… направленные к острогу. К башням.

— Что за чертовщина? — пробормотал я.

— Чего там? — Мещеряк отобрал у меня трубу, посмотрел сам. — Камни кладут. Зачем?

— Не знаю. Но мне это не нравится.

Я обошёл стену, поднялся на вторую башню. Оттуда было видно лучше. Татары выложили уже пять или шесть таких линий, и все они сходились к острогу, как спицы к ступице колеса.

— Братцы! — крикнул я. — Гляди в оба! Запоминай, где эти стрелы каменные! Потом пригодится!

Казаки переглядывались, странно посматривали и на татар, и на меня.

Татары закончили свою работу и отступили назад, к основной массе войска. Теперь там началось какое-то шевеление, но понять, что именно — не получалось.

А потом показались дымы.

Не такие, как от костров. Слишком густые, слишком белые, и они не поднимались вверх, а стелились по земле, расползаясь широким фронтом. Один клуб, второй, третий… Через минуту всё татарское расположение затянуло плотной пеленой.

— Ишь, колдуны, — сплюнул казак рядом со мной. — Дым напустили.

Я не ответил. Смотрел на дымовую завесу и пытался понять, что будет дальше. Атаковать под прикрытием дыма? Возможно. К этому мы пытались подготовиться. Но тогда зачем эти каменные линии? И почему дым только в отдалении?

Ответ пришёл через несколько секунд.

Грохот ударил по ушам, и одновременно что-то с треском врезалось в стену. Башня содрогнулась. Полетели щепки, и я едва успел отшатнуться — длинный, в локоть, кусок просвистел там, где только что была моя голова.

— Пушки! — заорал кто-то. — У них пушки!

Второй удар. Третий. Ядра били по стенам и башням, и казаки падали, прижимаясь к брёвнам, прикрывая головы руками. Один — я видел — не успел. Щепка скользнула ему по щеке, нанеся глубокую царапину.

— Откуда бьют⁈ — кричал Мещеряк. — Не вижу, откуда бьют! Куда отвечать?

Я высунулся из-за укрытия. Дым стоял сплошной стеной, и в нём не было видно ни вспышек, ни движения. Только грохот — и ядра прилетали из пустоты.

Стрелять действительно некуда. Пушки скрыты в дыму.

Я бросился в башню, к пушкарям, и тут раздался еще один удар. Бревно над моей головой треснуло, и на меня посыпалась древесная труха. Но деревянные осколки не полетели, потому что мы обтянули бревна бычьими шкурами, сырыми, необработанными. Моя идея, над которой потешались казаки. «На кой ляд стены в шкуры рядить? Они что, мёрзнут?» Нет, не мёрзнут. Но шкуры ловили щепки, не давали им разлетаться, превращаться в смертоносную шрапнель. Без них половина казаков в башнях уже лежала бы мёртвыми.

Грохот не прекращался. Я насчитал еще десять выстрелов, потом сбился. Татары били методично, по башням, по настилу, по самым уязвимым местам. Били точно, несмотря на дым. Слишком точно для слепой стрельбы.

И тут меня осенило.

Каменные линии. Стрелы, направленные к острогу. Это были не украшения и не колдовство. Это были ориентиры. Азимуты. Пушкари в дыму не могли видеть цели, но они могли видеть эти линии у себя под ногами. Наводи ствол вдоль камней — и попадёшь.

Я прыгнул вниз с башни, больно ударившись коленом, и побежал к Мещеряку. Тот стоял, мрачно глядя вперед.

— Матвей! Я знаю, откуда бьют!

— Где⁈

— Те каменные стрелы! Пушки стоят вдоль них! Заряжай картечью и бей туда!

Мещеряк посмотрел на меня, как на безумного. Потом до него дошло.

— Пушкари! — заревел он. — Картечью заряжай! Бей по стрелам каменным!

Наши выстрелы прозвучали буквально через мгновение. Потом пошла перезарядка.

Казаки засуетились у орудий. Заряжание пушки — дело небыстрое. Банником прочистить ствол, засыпать порох, забить пыж, засыпать картечь, снова пыж, навести… А татарские ядра продолжали бить. Ещё один казак застонал, зажимая плечо — щепка вонзилась в плечо. На все стены у нас шкур не хватило.

С двумя банниками, однако, все шло гораздо быстрее. Сухой — выметает искры и несгоревшие остатки, мокрый — гасит оставшуюся

Наконец пушки стали снова готовы к стрельбе.

— Пали!

Грохот. Ствол отпрыгнул назад, и облако дыма вырвалось из жерла. Я не видел, куда полетела картечь. Но услышал — там, в дыму, кто-то закричал.

— Пали!

Ещё выстрел. Потом третий, четвёртый. Казаки работали как сумасшедшие, перезаряжая орудия, и били, били, били по невидимому врагу. Через несколько минут татарская пальба прекратилась. Только дым по-прежнему стоял над степью, густой и неподвижный.

— Попали, — выдохнул кто-то. — Ей-богу, попали.

Я прислонился к стене, пытаясь отдышаться.

Но радоваться было рано.

Из дыма поползли новые клубы. Гуще, плотнее. Они катились к острогу, как живые, заполняя пространство между нами и татарским войском. Через минуту ничего не было видно уже в двадцати саженях от стен.

— Идут, — сказал Мещеряк. Спокойно, почти буднично. — Сейчас полезут.

Он повернулся к казакам:

— Братцы! Готовь пищали! Самострелы к бою!

Потом посмотрел на меня:

— Твои деревяшки пора или нет?

Деревяшки. Деревянные мины. Чурбаки из граба, с выдолбленными внутри конусовидными отверстиями, заполненными порохом и мелкой картечью. Примитивные заряды направленного действия — если их повесить на стену и поджечь в нужный момент, они выбросят сноп картечи прямо в лицо атакующим.

— Пора, — сказал я. — Развешивайте.

Казаки потащили чурбаки к стенам. Мы заготовили их несколько десятков, и теперь они повисли на верёвках снаружи, по всему периметру острога, с торчащими из них фитилями.

Дым подобрался к самым стенам. В нём ничего не было видно. Только где-то там, в серой пелене, что-то двигалось, звякало, шуршало. И голоса — негромкие, переговаривались на татарском.

А потом они закричали.

Это был не боевой клич — это был рёв. Тысяча глоток одновременно, и этот рёв катился к нам волной, нарастая, приближаясь, заполняя всё пространство. Земля задрожала от топота тысячи ног.

— Огонь! — скомандовал Мещеряк.

Пищали затрещали вдоль всей стены. Казаки стреляли в дым, наугад, но там, внизу, было столько людей, что попадали почти каждый раз. Я слышал крики боли, проклятия на незнакомом языке. Но атака не останавливалась. Они лезли вперёд, перешагивая через упавших.

Первый татарин вынырнул из дыма прямо передо мной. Молодой, безбородый, с перекошенным от ярости лицом. Он швырнул вверх верёвку с железным крюком на конце. Крюк зацепился за край бревна.

— Поджигай! — заорал я.

Казак рядом со мной поджег ближайшую мину. Секунда — и взрыв.

Чурбак разлетелся, выбросив вперёд конус огня и свинца. Татарин с верёвкой рядом с ним исчез — его просто не стало, будто корова языком слизнула. И ещё двое или трое рядом с ним — тоже.

По всей стене загремели взрывы. Один, другой, десятый. Дым смешался с пороховым дымом, и в этом аду невозможно было ничего разглядеть. Только крики, только грохот, только запах гари и крови.

Я схватил пищаль, прицелился в мелькнувшую внизу тень, выстрелил. Попал или нет — не знаю. Тут же рядом загрохотала ещё одна мина, и меня обдало горячей волной.

Кто-то всё-таки забрался на стену. Высокий татарин в кожаных доспехах, с кривой саблей. Он рубанул ближайшего казака, но тот успел подставить свой клинок. Железо лязгнуло, затем второй казак ударил татарина в бок, и тот покатился вниз, оставив на брёвнах кровавый след.

Ещё один. И ещё. Они лезли, как муравьи, забрасывая крючья с верёвками, цепляясь за выступы. Казаки рубили верёвки, стреляли в упор из пищалей. Кто-то уже дрался врукопашную, и непонятно было, где свои, где чужие.

А потом на северной башне рявкнула пушка. Картечь ударила вдоль стены, сметая атакующих. Орудие развернули — рискованно, могли задеть своих — и выстрелили ещё раз. Точно так же, вдоль стен, начали бить и другие пушки.

Атака захлебнулась. Раздался звук татарских рожков.

Враги побежали. Не отступили организованно, а именно побежали, бросая оружие, перепрыгивая через трупы, исчезая в редеющем дыму. Минуту назад здесь кипел ад, а теперь под стенами осталась только тишина, стоны раненых и запах смерти.

Дым рассеивался, и я видел, как татарское войско откатывается назад, к своим коням. И там, где они стояли раньше, остались брошенные пушки. Три или четыре штуки, накренившиеся, с убитой прислугой вокруг.

Мы победили.

Я сполз вдоль стены и сел прямо на окровавленный настил.

Мещеряк подошёл, присел рядом.

— Жив?

— Жив.

— Молодец. С пушками хорошо придумал. И с бомбами деревянными.

Я кивнул. Говорить не хотелось. Хотелось просто сидеть и дышать. Дышать — это хорошо. Это значит, что ты ещё жив.

Казаки вокруг переговаривались, перевязывали раненых, считали убитых. Наших полегло четверо, ещё семнадцать были ранены, но большинство — легко, щепками. Татар под стенами осталось куда больше. Не одна сотня.

Солнце поднялось выше, и утренний холод отступил. Пахло дымом, кровью и порохом. Обычные запахи войны. Я к ним уже привык.

— Матвей — сказал молодой казак, подбегая, — Уходят! Совсем уходят!

Мещеряк встал, подошёл к бойнице. Долго смотрел. Потом повернулся к нам и усмехнулся:

— Уходят. Пушки бросили. Своих бросили. Некогда ему, видать, Маметкулу. Торопится.

Казаки заговорили разом, загомонили, и в этом гомоне было облегчение. Мы выстояли. Первая настоящая осада нового острога — и мы её выдержали.

Я поднялся, опираясь о стену. Колено болело, в голове гудело, но я был жив. И острог стоял. И казаки были живы — большинство.

Получается, что это был хороший день.

Глава 8

…Первая пушка успела выстрелить несколько раз, прежде чем урусы нащупали её сквозь дым. Железные ядра ударили в башню острога, выломали несколько брёвен — Маметкул видя это, закричал от радости. Воины вокруг него подхватили крик. Но потом со стены острога ударили в ответ, и там, где стояла пушка, взметнулся столб земли и огня. Урусы стреляли не ядрами — картечью, мелким железом, которое выкашивало людей, как серп выкашивает траву. Хитрые казаки догадались, где в дыму прячется орудие.

Вторую пушку постигла та же участь. Остальные Маметкул приказал откатить назад, но было поздно — урусы уже пристрелялись, и железный дождь нашёл и их. Удивительным было еще и то, что казацкая картечь доставала на такой дистанции. Поначалу думалось, что у пушек двойная защита — и дым, и большое расстояние, пригодное лишь для стрельбы ядрами. Однако не помогло ни то, ни другое.

Орудия остались целы, но пушкари, пришедшие с бухарскими купцами в надежде заработать большие деньги, не пережили свое первое сражение.

Дрались они смело, не бежали, когда рядом падали люди, но это не помогло.

Теперь атакующим оставалось надеяться только на лестницы, крючья, и ближний бой.

Воины Маметкула были храбры. Многие из них помнили прежнюю Сибирь, ту, что была до прихода урусов, до Ермака и его казаков. Помнили богатые стойбища на Иртыше, ясак, который несли покорные остяки и вогулы, караваны из Бухары, власть и славу. Теперь от всего этого остались только воспоминания да ненависть, глубокая, как зимний колодец. Они шли на стены, зная, что многие не вернутся.

Но урусы были готовы.

Когда татары подошли близко, на стенах взорвались вывешенные странные деревянные чурбаки, оказавшиеся чем-то вроде маленьких пушек, и железный ливень пролился на атакующих.

Уцелели только те, кто был за спинами передних.

Маметкул на мгновение оцепенел от боли и ярости.

Дальше он видел через прорехи в дыму, как первые лестницы ударились о частокол. Видел, как его воины полезли вверх, цепляясь за ступени, прикрываясь лёгкими щитами. Видел, как сверху на них полился огонь — эти дьявольские русские изобретения, огненные трубы, когда спасшие Кашлык, были и здесь. Люди падали, крича. Другие лезли по их телам.

На стенах мелькали фигуры урусов. Они двигались быстро и слаженно, словно знали заранее, откуда будет следующий удар. Сбрасывали лестницы, кололи саблями тех, кто успевал добраться до верха, стреляли из своих ружей, от которых не спасала никакая броня. Пушки из башен, побитых, но не уничтоженных, стреляли вдоль стен и выкашивали нападавших.

Атака захлёбывалась.

Тулай-бек подъехал ближе и наклонился к Маметкулу.

— Надо отступать, — сказал он тихо, чтобы не слышали другие. — Мы не захватим крепость.

Маметкул не ответил. Он смотрел на острог, на эти проклятые деревянные стены, которые казались ему теперь выше любых гор. Там, за этими стенами, находились люди, убившие его отца. Маметкул поклялся тогда, что отомстит, что вернёт Сибирь, и станет ханом. Но из этого не получалось ничего.

— Подожди, — сказал он, не оборачиваясь к Тулай-беку. — Смотри, несколько воинов уже на стене… за ними идут другие…

— Ничего не выйдет, — тихо возразил Тулай-бек. — Они погибнут так же, как другие.

— У нас еще осталась храбрость.

— Храбрость не останавливает картечь.

Маметкул хотел ответить что-то резкое — он был мурза, сын хана, и не привык, чтобы ему перечили. Но не успел.

Он услышал свист — короткий, злой, совсем не похожий на посвист ветра.

И мир изменился.

Сначала он не понял, что произошло. Что-то ударило его в горло, сильно, как кулак. Он поднял руку и нащупал древко — гладкое, из берёзы, с белым оперением. Стрела. Обычная стрела, какими пользовались все — и татары, и остяки, и урусы.

Она торчала из его горла.

Маметкул попытался заговорить, но вместо слов изо рта хлынула кровь. Горячая, солёная, своя. Он закашлялся, и от этого стало только хуже — стрела сдвинулась, и боль, которую он поначалу почти не чувствовал, вспыхнула во всём теле.

Тулай-бек что-то кричал. Вокруг засуетились нукеры. Кто-то подхватил Маметкула. Кто-то другой указывал в сторону леса, тёмной стеной стоявшего в полусотне шагов от них, оттуда прилетела стрела.

Маметкул попытался повернуть голову, чтобы увидеть убийцу, но шея не слушалась. Кровь заливала грудь, пропитывая одежду.

Он упал.

Последнее, что он увидел — небо. Летнее сибирское небо, высокое и равнодушное, с редкими облаками, плывущими куда-то на север. Красивое небо. Маметкул подумал, что никогда раньше не замечал, какое оно красивое.

Потом небо погасло.

Тулай-бек склонился над телом мурзы, уже зная, что увидит. Глаза Маметкула остекленели, рот был открыт, на губах пузырилась кровавая пена. Стрела вошла точно под кадык, пробив горло насквозь — наконечник торчал сзади, из шеи, блестя красным.

— В лес! — закричал Тулай-бек. — Найти!

Два десятка нукеров сорвался с места. Они влетели под деревья, разделились, стали прочёсывать подлесок.

Сам Тулай-бек он не двинулся с места. Он стоял над телом молодого мурзы и думал о том, что скажут беки и мурзы, узнав о его гибели. Думал о том, что остатки войска — те, кто не погиб под стенами острога — теперь унесут с собой весть о поражении.

Нукеры вернулись быстро. Слишком быстро.

— Не догнали, — сказал один из них, не глядя на Тулай-бека.

— Урус?

Нукер помотал головой.

— Нет. Не урус.

Тулай-бек медленно поднял взгляд.

— Как — не урус?

— Я видел его. Издалека, но понял, что не урус. Он хотел им выглядеть, хотел, чтоб его считали русским, но он не из них.

— Наш?

— Да. Наш в русской одежде.

Молчание повисло над холмом. Тулай-бек смотрел на тело Маметкула, и страшная догадка поднималась в нём, как вода в половодье. Татарин. Стрелял из леса, не из острога. Убил мурзу одной стрелой — точно в горло, как стреляют только лучшие охотники. И скрылся в лесу, который знал лучше любого уруса.

Кто-то из своих. Кто-то, кто хотел смерти Маметкула больше, чем победы над урусами.

— Дайте сигнал отходить, — приказал Тулай-бек, и завыли рожки, требуя отступления.

Кто мог стоять за убийством Маметкула?

А то ты не знаешь, мрачно усмехнулся он. Тот, кто сейчас главный среди татар. Тот, ненависть к кому Маметкул никогда не скрывал — и поплатился за это.

И что теперь делать? Что?

Он оглянулся на острог. Около стен еще курился дым. Кое-где виднелись фигуры людей, смотревших в сторону татарского войска. Ждали.

Вылазки не будет, понял Тулай-бек. Урусы не настолько глупы. Они видят, что мы уходим, и не станут рисковать своими людьми ради того, чтобы добить бегущих.

Они уже победили.

— Собрать тело мурзы, — приказал он глухо. — Собрать раненых. Уходим.

Никто не возразил. Никто не спросил, куда уходить и что делать дальше. Все понимали, что отвечать на эти вопросы некому — молодой мурза лежал на земле с дыркой в горле, а больше приказывать было некому.

Воины начали собираться. Подбирали тела павших — тех, кого могли подобрать. Многие остались лежать под стенами острога, там, где настигла их урусская картечь. За ними никто не пошёл. Тулай-бек видел, как некоторые из молодых воинов смотрят в сторону леса — туда, где скрылся убийца. В их глазах была злость, но не на урусов. Слух уже прошёл по войску: мурзу убил свой.

Тело Маметкула завернули в попону и привязали к седлу его собственного коня. Тот косил глазом на свёрток на своей спине, фыркал, переступал ногами. Чуял кровь.

Солнце стояло ещё высоко, когда остатки татарского войска двинулись прочь от острога. Их было теперь меньше половины от тех, кто пришёл сюда утром. Многие были ранены. Почти все молчали.

Урусы не стреляли им вслед.

* * *

Солнце поднялось над степью, но не грело — словно само небо скорбело о павшем воине. День казался тусклым и холодным. Ветер с Иртыша нёс запах речной воды.

Тело мурзы Маметкула лежало на белом войлоке, расстеленном прямо на земле. Его обмыли ещё до рассвета, по всем правилам — три раза, как положено, добавив в воду толчёный камфорный лист. Теперь он лежал, завёрнутый в три белых савана, и лицо его, ещё вчера искажённое яростью боя, обрело странное спокойствие. Стрела вошла ему в горло.

Мурза Кутугай стоял во главе собравшихся. За ним — мурзы и беки, старейшины родов, воины, пришедшие из дальних кочевий. Справа, чуть поодаль, стоял мальчик в богатом халате, слишком большом для его худых плеч — хан Канай. Мальчик смотрел на тело брата широко раскрытыми глазами, не плакал — сыновьям Кучума не пристало плакать на людях.

Мулла начал читать джаназа-намаз. Его голос, надтреснутый от старости, разносился над толпой, и сотни голов склонились в молитве. Кутугай шевелил губами, повторяя священные слова, но мысли его были далеко. Он смотрел на неподвижное тело под белой тканью и вспоминал.

Маметкул был опасен. Не так, как урусы, засевшие в своём проклятом остроге, — те были опасны по-звериному, как волчья стая, нападающая из засады. Маметкул был опасен иначе. Он был сыном хана, законным наследником, и он не собирался оставаться вторым при малолетнем брате.

Молитва закончилась. Четверо молодых воинов подняли носилки с телом. Могилу вырыли ещё ночью, на холме у слияния двух ручьёв — хорошее место, откуда видно и степь, и реку, и далёкие леса на севере. Там, под тремя старыми берёзами, Маметкул будет лежать вечно.

Кутугай поднял руку, и процессия остановилась. Воины опустили носилки. Старый мурза выступил вперёд, и толпа затихла.

— Братья, — начал он, и голос его, сильный, несмотря на годы, разнёсся над собравшимися. — Сегодня мы хороним великого воина. Сына великого хана. Мурзу Маметкула, грозу врагов.

Он помолчал, обводя взглядом склонённые головы. Горе на его лице было искренним — он много лет учился этому искусству, и теперь никто не мог бы заподозрить, что в его сердце горит иное пламя.

— Маметкул был лучшим из нас. Самым сильным. Самым храбрым. Он не знал страха — не потому что был глуп, а потому что знал: смерть воина на поле боя — это честь, а не позор. И он умер, как воин. В бою. С оружием в руках.

Кутугай сжал кулаки. Голос его дрогнул — и это тоже было искусством, отточенным годами.

— Но он умер не в честном бою! Урусы — проклятые псы, засевшие в своём логове, — убили его подло, как убивают трусы. Они прячутся за стенами, они стреляют из своих дьявольских ружей, не смея встретить нас лицом к лицу. Они убили Маметкула.

Он обвёл взглядом собравшихся. Воины сжимали рукояти сабель. Женщины плакали. Старики качали головами.

— Урусы пришли на нашу землю. Построили свои крепости на наших реках. Пашут нашу землю. Ловят нашу рыбу. И убивают наших лучших сыновей. Сколько ещё мы будем терпеть?

Толпа загудела. Кто-то выкрикнул проклятие. Кто-то ударил саблей по щиту.

— Я клянусь — клянусь перед Аллахом, клянусь на могиле павшего воина, клянусь перед вами, братья, — мы отомстим! — произнес Кутугай.

Он выхватил саблю и поднял её к небу.

— Мы отомстим за Маметкула! Мы отомстим за хана Кучума! Мы отомстим за каждого татарина, убитого этими псами! Клянусь!

— Клянёмся! — взревела толпа. — Отомстим!

Молодой хан Канай смотрел на Кутугая во все глаза. Мальчик ещё не понимал всего, но он понимал главное: этот человек — старый мурза с седой бородой и горящими глазами — теперь его защитник. Единственный, кто остался.

Тело Маметкула опустили в могилу. Мулла прочитал последние молитвы. Воины бросили по горсти земли. Потом насыпали холм и обложили его камнями, чтобы степные волки не добрались до останков.

Когда всё было кончено, Кутугай подошёл к могиле один. Долго стоял, склонив голову. Губы его шевелились — все думали, что он молится. Потом повернулся и медленно пошёл прочь.

Шатёр мурзы Кутугая стоял в стороне от остальных. Большой, крытый дорогим войлоком, с вышитыми зелёным шёлком узорами — знак его высокого положения. Двое стражников у входа низко поклонились, когда он приблизился.

Кутугай откинул полог и вошёл. Внутри было прохладно и сумрачно — только через отверстие в крыше падал косой столб света, освещая ковры на полу и низкий столик с остатками утренней трапезы.

Старый мурза прошёл к своему месту, опустился на подушки. Провёл рукой по лицу, словно снимая маску. И маска действительно упала.

Горе исчезло с его лица. Скорбь растаяла, как утренний туман. Губы, только что скорбно сжатые, раздвинулись в улыбке. Глаза, полные слёз на похоронах, теперь блестели холодным, расчётливым блеском.

Кутугай налил себе кумыса из кожаного бурдюка. Выпил медленно, смакуя. Потом откинулся на подушки и заговорил — тихо, едва слышно, только для себя.

— Что ж, Маметкул… Ты был хорошим воином. Может даже лучшим. Но ты мало думал.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Ты считал, что сила решает всё. Что достаточно быть храбрым, чтобы вести за собой людей. Глупец. Храбрость нужна воину. Вождю нужно другое.

Кутугай снова отпил кумыса. В шатре было тихо — только снаружи доносились приглушённые голоса, женский плач, ржание лошадей.

— Либо случится то, что случилось, — проговорил мурза.

Улыбка вернулась на его лицо.

— Ты хотел стать великим ханом, Маметкул. Ты говорил об этом — не прямо, нет, ты был не настолько глуп, — но я видел.

Он поставил чашу и сложил руки на животе.

— Не вышло, Маметкул. Не судьба. Стрела оказалась быстрее твоих замыслов.

Кутугай закрыл глаза. Усталость наваливалась на него — всё-таки годы брали своё, и бессонная ночь, и похороны, и речь перед народом. Но сквозь усталость пробивалось удовлетворение. Глубокое, тёплое, как хороший кумыс.

— Теперь Канай — мой. Мальчик ест с моих рук. Беки и мурзы слушают меня — потому что я мудр, потому что я опытен, потому что я не бросаю воинов в бессмысленные штурмы… Теперь, когда Маметкула нет, никто не встанет на моем пути.

Он открыл глаза и посмотрел на полоску света, падающую сверху.

— Урусы… Урусы подождут. Мы отомстим — конечно, отомстим. Народ жаждет крови, и он получит её. Но не так, как хотел Маметкул. Не лобовой атакой на стены, под дулами проклятых ружей. Иначе.

Кутугай усмехнулся.

— А пока… пока главная угроза устранена. И это уже хорошо.

* * *

Две недели тянулись как патока на морозе.

Струги стояли в затоне за версты от Слободы У Камня, укрытые от чужих глаз густым ивняком. Не слишком скрываясь (такие большие лодки скрыть на реке невозможно), но и не привлекая к себе внимания. Казаки ждали Гришу Тихого — тайного купца, через чьи руки шла половина контрабандного товара на всём пути от Камня до Москвы. Шла тайно, минуя государевы заставы и строгановских приказчиков, потому и звался Гриша тихим — дела свои вёл без шума, без огласки, без лишних людей.

Иван Кольцо сидел на корме переднего струга, положив руку на рукоять сабли. Привычка, от которой за годы вольной жизни не отучишься — рука сама ложится на оружие, когда ждёшь чужого человека. Рядом, привалившись спиной к мачте, дремал Черкас Александров. Дремал, впрочем, вполглаза — по-казачьи, готовый вскочить в любой миг.

— Не придёт и сегодня, — негромко сказал молодой казак, поглядывая по сторонам. — Две седмицы уж. Обманул нас Гриша.

— Придёт, — не открывая глаз, отозвался Черкас. — Серебра у него враз столько не было. Поехал собирать.

— А ежели донёс кому?

Иван Кольцо усмехнулся, и в сумерках блеснули его зубы.

— Гриша? Донёс? Ему самому на дыбе висеть, коли донесёт. Нет, жди.

И они ждали.

Ждали, когда подошла к концу еда кончилась. Ждали, когда казаки на втором струге начали ворчать. Ждали, когда утренний туман поднимался над рекой и когда вечерняя заря окрашивала воду в цвет старого серебра.

На пятнадцатый день, когда солнце уже клонилось к закату, с берега донёсся условный свист — три раза коротко, один раз длинно.

Черкас открыл глаза и бесшумно поднялся.

— Идёт.

Из ивняка показался Гриша Тихий. За ним двое работников несли тяжёлый мешок.

— Здоров будь, Иван, — Гриша перепрыгнул на струг, и тот качнулся под его весом. — И ты, Черкас.

Александров кивнул.

— Долго ж ты, — сказал Иван Кольцо.

— Такие деньги враз не соберёшь. — Гриша махнул работникам, и те поставили зазвеневший мешок на палубу. — Пришлось до самой Чердыни ехать, у тамошних купцов занимать. Да кое-что из своего прибавить. Но я привёз. Как уговорились.

Иван Кольцо заглянул в мешок. В закатном свете тускло блеснуло серебро — рубли, полтины, четвертаки, набранные по всему Прикамью. Деньги пахли воском и землёй, будто их только что выкопали из тайника.

— Считать будешь? — спросил Гриша.

— Буду, — коротко ответил Иван. — В торговых делах без счета нельзя. Иначе никак.

Черкас уже командовал на втором струге — казаки вытаскивали связки мехов. Соболь, куница, горностай, лисица-чернобурка — добыча в сибирских землях. Добыча, за которую государь мог и голову снять — потому что меха эти шли мимо казны, мимо Строгановых, прямо в руки тайному купцу.

Работники Гриши принимали тюки на берегу. Один из них, совсем молодой парень, погладил шкурку соболя и присвистнул:

— Ну и товар…

— Руками не лапай, — оборвал его Гриша. — Грузи давай.

Когда последний тюк исчез в зарослях ивняка, Иван Кольцо подозвал купца ближе.

— Слушай, Григорий. Нам товар надобен. Много товара. Как купить, чтоб без лишних глаз? Не хотелось бы слишком много внимания к себе.

Гриша прищурился.

— Какой товар?

— Сукно. Холст. Иголки, нитки. Топоры, пилы, гвозди.

— Оружие?

— Оружие не очень надо. Оружие у нас своё.

Гриша помолчал, что-то прикидывая.

— В Сольвычегодск плывите. Ну да ты и сам это знаешь. Там есть люди. Скажете, от Гриши Тихого. Спросите Никиту Кривого, он на посаде живёт, у церкви Введенья. Он вас к нужным купцам сведёт. Только… — Гриша понизил голос. — Только осторожней там. Про меха — ни слова. Откуда деньги — не ваше дело, так и говорите.

— Так и скажем. — Иван Кольцо хлопнул тайного купца по плечу. — Бывай здоров, Григорий. До следующего раза.

Гриша кивнул и скрылся в ивняке вслед за своими работниками. Через минуту его как не бывало — только примятая трава показывала, где прошли люди с тяжёлым грузом.

* * *

До Сольвычегодска добрались быстро, хотя плыли осторожно, в утренних и вечерних сумерках, днём отстаивались в укромных затонах. На Каме много глаз — рыбаки, бурлаки, торговые люди, и каждый может донести. Бояться особенно нечего, контрабанды с собой уже нет, но все равно не стоит кричать о себе.

Никиту Кривого нашли легко — его на посаде всякий знал. Старый мужик с левым глазом, затянутым бельмом, выслушал казаков молча, потом кивнул:

— От Гриши, говоришь? Ну, пошли.

Повёл их к купцам — не на торг, а по дворам, через задние ворота, по-тихому. Купцы в Сольвычегодске тоже умели молчать, когда надо. Расплачивались серебром, товар грузили на струги ночью.

Сукно, холст, иголки. Топоры — острые, ладно насаженные. Нитки в мотках, пуговицы костяные и медные. Свечи сальные, мыло. Всё, без чего войско в дальнем походе жить не может. На войне много чего нужно, кроме сабель и пищалей.

На четвёртый день, когда струги уже были загружены и готовы к отплытию, к казакам подошли люди.

Иван Кольцо увидел их первым — трое простых мужиков, но по виду и повадке свои, казаки. Шли не таясь, но и не нагло — осторожно шли, примериваясь.

— Эй, братцы! — окликнул старший из них, русобородый детина с сабельным шрамом через всю левую щёку. — Вы, часом, не с Ермаком ходите?

Иван Кольцо и Черкас переглянулись.

— А ты кто таков будешь? — спросил Иван.

— Казаки мы. Волжские. Я Степан Бугай, это Федька Рыжий, это Онисим.

Волжские казаки. Такие же, как и они сами — вольные люди, которым на Волге стало тесно после царского погрома. Многие тогда разбрелись кто куда, а кто и к Строгановым на службу подался.

— Да, с Ермаком, — осторожно сказал Иван Кольцо. — А вам-то что?

Степан Бугай помялся.

— Слыхали мы, что Ермак за Камень ушёл. В земли сибирские. И царство там, говорят, воюет.

— Много чего говорят.

— Мы в отряд хотим. К вам.

Черкас хмыкнул.

— Вот так просто? Пришли и — хотим в отряд?

— А чего? — Степан расправил плечи. — Мы казаки добрые, в деле бывали. Федька вон на Волге три года ходил, у самого Богдана Барбоши. Онисим стрелок хороший, из пищали муху в лёт бьёт. Я тоже много чего могу.

— А чего ж к нам? — спросил Иван Кольцо. — На Волге места мало?

Степан скривился.

— На Волге теперь худо. Царь стрельцов послал, вешают почём зря. Кто не успел уйти — тех в железа да в Москву. А здесь… — он обвёл рукой вокруг. — Здесь тоже не разгуляешься. В работники идти не хотим, воровать и разбойничать — тоже. А воевать — это мы с радостью. Против басурман, за землю православную — это дело праведное.

Иван Кольцо посмотрел на Черкаса. Тот чуть заметно кивнул.

Людей и вправду не хватало.

— Добро, — сказал Иван Кольцо. — Берём.

Степан Бугай широко улыбнулся, шрам на его щеке побелел.

— Вот спасибо, братцы! Не пожалеете!

— Только вот что, — Иван Кольцо поднял руку. — Порядок у нас такой: что атаман сказал — то и делаем. Атаман у нас Ермак Тимофеевич, и слово его — закон. Согласны?

— Согласны, — за всех ответил Степан. — Мы порядок знаем.

…Когда новые казаки уже устроились на стругах, Иван Кольцо отвёл Черкаса в сторону.

— Ты вот что. Плыви к атаману. Товар отвези, людей новых. А я здесь останусь людей набирать. Правильно Ермак говорил. Видал, эти трое пришли? Значит, есть ещё такие. Волжские, донские, яицкие — многие сейчас без места, без дела. Надо их собрать.

— Опасно, Иван. Признают, что людей в Сибирь тянешь — кто знает, что будет.

Иван Кольцо усмехнулся.

— Не впервой. Я осторожно буду. Со мной Митька Сухой останется да ещё пятеро. Хватит.

Черкас помолчал, глядя на тёмную воду.

— Добро. Только вот что — как вернёмся, привезём ещё мехов. Гриша возьмёт?

— Возьмёт. Я с ним уговорюсь.

— Давай. А я тут покуда огляжусь.

Они обнялись по-братски, крепко, как обнимаются люди, не знающие — увидятся ли ещё.

На рассвете струги отчалили. Черкас Александров стоял на корме переднего, глядя, как удаляется берег. На берегу, у самой воды, стоял Иван Кольцо.

Долгий путь лежал впереди — вверх по рекам, волоком через Камень, и снова по рекам, в далёкую Сибирь, к атаману Ермаку. Путь с грузом, с новыми людьми, с надеждой.

А Иван Кольцо остался — ждать, искать, собирать. Потому что война требует людей, и людей всегда мало.

Глава 9

Летнее солнце раскалило степь, и даже в тени большого шатра было душно. Кутугай сидел на коврах, перебирая чётки из чёрного агата. Позади него стояли двое нукеров с саблями на поясах, а перед входом ещё четверо.

Полог откинулся, и в шатёр вошёл человек в потрёпанном халате. Алексей, инженер.

Русский упал на колени сразу, едва переступив порог. Склонил голову так низко, что лоб почти коснулся ковра.

Кутугай некоторое время молча смотрел на него, продолжая перебирать чётки. Агатовые бусины негромко постукивали друг о друга.

— Правильно сделал, что пришёл, — произнёс он наконец. Голос его был ровным, почти мягким. — А то я уже хотел приказать привести тебя к себе. И спросить, кто придумал для Маметкула дымовые бомбы.

Алексей вздрогнул всем телом. Плечи его напряглись, и он вжал голову ещё ниже, словно ожидая удара.

— Я не виноват, господин, — голос его дрожал. — Маметкул заставил меня. Я не мог отказать ему. Он пригрозил, что если я откажусь…

Кутугай поднял руку, останавливая поток слов.

— Ты правильно сделал, когда стал помогать Маметкулу, — сказал он, и Алексей поднял голову. — Он был одним из наших уважаемых мурз. Храбрый воин. Какая жалость, что он погиб при штурме Тобольска.

Мурза помолчал, давая своим словам осесть в сознании русского.

— Но ты ведь работаешь не на него одного. Ты работаешь на всех нас.

Алексей снова опустил голову.

— Тебя нанимал ещё покойный хан Кучум, — продолжал Кутугай. — Да упокоит Аллах его душу. Для помощи всем родам, а не одному. Ты понимаешь, что я говорю?

— Да, господин. Понимаю.

— Тогда объясни мне, почему я узнал о дымовых бомбах только после того, как они уже были использованы в бою? Почему я узнал о них от людей, а не от тебя?

Алексей заговорил быстро, сбивчиво, проглатывая окончания слов:

— Маметкул запретил мне, господин. Он сказал, что сам сообщит тебе о бомбах, когда придёт время. А мне приказал молчать. Он сказал, что если много людей будет знать, то об этом прознают русские. У них есть лазутчики среди наших людей, он говорил мне это. Он сказал, что тайна — это оружие, которое становится бесполезным, если его показать врагу раньше времени.

— Маметкул говорил тебе много всего, — заметил Кутугай. — И ты слушал его.

— Он был мурзой, господин. Сыном хана.

— А я — не мурза?

Алексей замолчал. Пот выступил у него на лбу, потёк по вискам.

— Ты должен был сказать мне, — Кутугай произнёс это без гнева, почти спокойно, и от этого спокойствия стало ещё страшнее. — А что будет потом — это я решу сам. Не Маметкул. Не ты. Я.

— Да, господин. Прости меня, господин.

Кутугай встал, подошёл к Алексею, всё ещё стоявшему на коленях, и остановился перед ним.

— Тебя прислал эмир Бухары, — сказал он. — Это правда. Но это не значит, что ты находишься под его защитой.

Он наклонился к русскому и заговорил тише, почти доверительно:

— Голова твоя слетит так же легко, как и у любого другого, кто выступит против меня. Ты понимаешь это?

— Да, господин. Понимаю.

— Хорошо.

Кутугай вернулся на своё место, снова сел на ковры. Взял чётки, которые отложил было в сторону.

— Теперь расскажи мне, зачем пришел. Что ты можешь сделать для нас. Не для Маметкула, который мёртв. Для нас. Для живых.

Алексей поднял голову.

— Я мог бы попробовать делать пушки, господин. Из железа или бронзы. Это сложное дело, нужны хорошие мастера, нужна руда и уголь, нужны печи… Но это возможно. У русских получается, и у нас получится, если будут люди и материалы.

— Что ещё?

— Порох, — Алексей заговорил увереннее, чувствуя, что нащупал верную почву. — Я знаю, как делать порох. Нужна селитра, нужна сера, нужен уголь. Уголь сделать легко, из ивы или ольхи. Серу можно привезти из Бухары, там её много. Селитру… селитру можно добывать здесь, я знаю как. Это долго, но можно.

Кутугай слушал молча, лицо его оставалось непроницаемым.

— Если будет сырьё, — продолжал Алексей, — если будут люди, которые станут мне помогать, я смогу сделать порох не хуже того, что привозят торговцы. Может, даже лучше. И пушки. Небольшие сначала, но настоящие. Такие, что будут стрелять.

— Порох тоже можно закупать и в Бухаре, — заметил Кутугай.

— Можно, господин. Но торговые пути ненадёжны. А если делать самим…

— Я понял.

Кутугай хлопнул в ладоши. Один из нукеров выскользнул из шатра и вернулся через минуту с другим человеком — худощавым татарином средних лет с умными глазами.

— Юсуф, — обратился к нему Кутугай. — Этот человек будет делать для нас оружие. Выслушай его. Помоги ему, если это будет в наших силах. Дай ему людей, дай материал. То, чего нет, скажи мне, и мы подумаем, как это купить.

Мурза Юсуф коротко поклонился.

— Будет исполнено, господин.

— И Юсуф, — добавил Кутугай, когда тот уже повернулся к выходу. — Обо всём, что он делает, сообщай мне. Обо всём.

— Да, господин.

Алексей поднялся с колен, поклонился Кутугаю и вышел вслед за мурзой Юсуфом. Солнце ударило ему в глаза, и он на мгновение зажмурился. Когда зрение вернулось, он увидел перед собой степь — бесконечную, выгоревшую под летним солнцем.

Алексей отвернулся и пошёл за мурзой Юсуфом.

* * *

Караван был огромен. Триста верблюдов растянулись по берегу на добрую версту — тюки с инструментами, мешки с зерном, связки кирок и топоров, бочки с порохом, тяжёлые пушечные стволы на арбах. За караваном шли люди: мастера-строители из Самарканда, оружейники из Бухары, землекопы, плотники, каменщики. Пятьсот человек — первая волна. За ними двигались воины: конные сотни в стёганых халатах, с луками и саблями, с длинными пиками в чехлах.

Мирза Хушдаур-бек ехал впереди на гнедом туркменском жеребце. Ему было тридцать семь лет — возраст, когда человек уже достаточно опытен, чтобы командовать большим делом, и ещё достаточно молод, чтобы не бояться трудностей. Эмир Абдулла-хан вызвал его во дворец и говорил с ним наедине, без визирей и писцов.

— Ты построишь мне город на Иртыше, — сказал эмир. — Город, который станет ключом ко всей Сибири. Оттуда мы будем торговать с северными народами, оттуда будем собирать дань мехами, оттуда будем держать в руках все пути между востоком и западом. Кутугай слаб. Его ханство разваливается. Он уже склонил голову перед нами. Когда ты построишь город — Сибирь станет моей.

Хушдаур-бек помнил каждое слово. Он помнил и то, как эмир развернул перед ним карту, нарисованную на пергаменте. Иртыш змеился по ней синей линией, от истоков в горах до слияния с Обью. Эмир ткнул пальцем в точку на среднем течении.

— Здесь. Двести вёрст от Кашлыка вниз по реке. Знающие люди говорят — место хорошее. Высокий берег, глубокая вода. Построй мне там крепость, какой ещё не видела эта земля.

И вот теперь Хушдаур-бек смотрел на это место своими глазами.

Правый берег Иртыша вздымался здесь отвесной стеной саженей в пять высотой. Глинистые обрывы, поросшие сверху травой и редким кустарником, обрывались прямо в воду. Река делала здесь плавный поворот, и течение било в левый берег, намывая там песчаные косы, а правый подмывало и обрушивало — но это было даже хорошо, потому что обрыв становился только круче. Никакое половодье не могло подняться на такую высоту. Никакие лодки не могли причалить к такому берегу незамеченными.

— Выше по течению есть овраг, — сказал Хушдаур-беку его помощник, молодой инженер Рахим, обучавшийся фортификации у османских мастеров. — Там можно устроить спуск к воде и пристань.

Хушдаур-бек кивнул. Он уже видел это — видел внутренним взором, как на пустом сейчас плато вырастут стены, башни, дома. Как задымят кузницы, как застучат топоры, как потянутся по реке торговые суда под бухарскими флагами.

— Начинайте разметку, — приказал он. — Работать будем от рассвета до темноты.

Первые недели ушли на расчистку места и разметку будущих стен. Рахим ходил по плато с верёвками и колышками, отмеряя расстояния, вбивая метки. Он чертил на земле линии известковым порошком, и постепенно из этих линий проступал план города.

Хушдаур-бек каждый вечер рассматривал этот план, сверяя его с чертежами, которые привёз из Бухары. Чертежи были сделаны по образцу европейских крепостей. Стены должны были идти не просто прямыми линиями, как в старых городах, а ломаной, с выступами и впадинами, чтобы защитники могли простреливать подступы перекрёстным огнём.

По углам крепости поднимутся бастионы — пятиугольные площадки, выдвинутые вперёд за линию стен. С бастионов можно будет бить вдоль стен, поражая врагов, которые попытаются подобраться к основанию укреплений. Это была новая наука, пришедшая с запада, и Хушдаур-бек понимал её ценность. Старые крепости с круглыми башнями уже не могли противостоять пушечному огню — ядра крошили их, как глиняные горшки. Новые бастионы, низкие и широкие, с толстыми земляными валами, выдерживали обстрел гораздо лучше.

Впрочем, здесь, в Сибири, камень придется заменить деревом, по крайней мере, для начала. Камня поблизости не было — только глина да песок в обрывах. Зато леса было вдоволь. Тайга начиналась в нескольких вёрстах к северу от выбранного места, и там росли сосны огромной толщины, прямые, как стрелы, годные для любого строительства.

— Рубите лес, — приказал Хушдаур-бек. — Рубите, не жалея, будто деревья — ваши враги. Нам нужны тысячи брёвен.

Топоры застучали на рассвете следующего дня. Сотни людей отправились в тайгу — бухарские работники, нанятые в Самарканде, и местные жители, которых удалось привлечь обещанием платы. Остяки и вогулы, жившие в этих краях, смотрели на пришельцев с опаской, но серебро и железные подарки говорили на языке, понятном всем. За них они соглашались валить лес, таскать брёвна, показывать дороги.

…Скоро работа закипела по-настоящему. Лагерь на берегу Иртыша превратился в огромную строительную площадку. Дымили костры, на которых варили смолу для пропитки брёвен. Стучали топоры, визжали пилы. Сотни людей копали землю, другие сотни таскали брёвна с лесных делянок. По реке сплавляли плоты, гружённые строительным лесом.

Хушдаур-бек поставил работу так, чтобы каждый знал своё дело и своё место. Землекопы рыли ров — глубокий, в две сажени, и широкий, в три. Ров шёл полукругом, прикрывая город с напольной стороны, там, где плато переходило в открытую степь. Со стороны реки рва не было — там хватало естественной защиты. Землю из рва не вывозили, а насыпали валом с внутренней стороны, трамбовали, обкладывали дёрном. На валу ставили частокол из заострённых кольев — первая линия обороны.

За рвом и валом начиналась главная стена. Её возводили из толстых сосновых брёвен, уложенных горизонтально в два ряда с промежутком, который засыпали землёй и камнями. Такая стена держала пушечные ядра лучше, чем сплошная деревянная, — земляная забутовка гасила удар. Высота стены поднималась на четыре сажени.

Рахим лично следил за возведением бастионов. Пятиугольные выступы требовали особого мастерства — углы должны были сходиться точно, площадки должны были выдерживать вес тяжёлых пушек. Молодой инженер не спал ночами, проверяя расчёты, переделывая то, что казалось ему недостаточно прочным.

— Если бастион просядет под пушкой — мы все погибнем, — говорил он своим помощникам. — Враг войдёт через пролом, и никакие стены не спасут. Делайте как следует, или не делайте вовсе.

Пушки прибыли со вторым караваном. Тридцать стволов — от лёгких фальконетов, до тяжёлых осадных орудий, которые везли на специальных повозках, запряжённых восемью волами. При пушках были пушкари — бухарские мастера, обученные обращению с огнестрельным оружием, и несколько персов, сведущих в искусстве литья и ремонта орудий.

Хушдаур-бек лично принимал каждую пушку, осматривал ствол, проверял лафет. Он знал, что именно артиллерия станет главной силой его крепости. Сибирские татары не имели пушек, кроме нескольких, подаренных ему эмиром. Здесь, в Эртиш-Шахроме, пушки поставят на стены и бастионы, и любой враг, который осмелится подойти к городу, будет встречен градом чугунных ядер и смертоносной картечью.

Особое внимание Хушдаур-бек обратил на оборону речного фасада. Да, берег здесь был высок и обрывист, но он знал, что русские, захватившие Кашлык, воюют на лодках. Казаков Ермака Хушдаур-бек не опасался, их было слишком мало, но если московский царь пришлет настоящее войско… Цель нового города — противостояние с большой Русью, а не с этим ее осколком, неведомо как оказавшимся в Сибири.

Русские струги могли пройти по Иртышу, и тогда крепость должна была встретить их огнём. Хушдаур-бек приказал устроить несколько орудийных позиций, врезанных в склон обрыва. Пушки там стояли низко, почти у самой воды, и могли бить по судам прямой наводкой. Другие орудия размещались наверху, на специальных площадках, откуда простреливалось всё русло реки на версту в обе стороны. Любой корабль, который попытался бы пройти мимо Эртиш-Шахрома, попал бы под перекрёстный огонь сверху и снизу.

Осенью начали прибывать войска.

Первыми пришли конные сотни из Бухары — ветераны войн эмира Абдуллы, закалённые в боях с персами и хивинцами. За ними — пешие стрелки с фитильными ружьями, в войлочных шапках и стёганых халатах, защищавших от сабельных ударов. Потом — отряды ополченцев из вассальных племён, кочевавших в степях южнее Иртыша.

Хушдаур-бек принимал каждый отряд, записывал имена командиров, назначал места для постоя. Город ещё не был достроен, но внутри периметра стен уже возводились казармы — длинные деревянные бараки с печами, способные вместить сотни людей. Для командиров строились отдельные дома, для Хушдаур-бека — целая усадьба с двором и конюшней.

Скоро в Эртиш-Шахроме было уже больше двух тысяч воинов. Ещё тысяча должна была прийти весной, когда откроются степные дороги. Три тысячи — такова была воля эмира. Три тысячи воинов, способных держать город против любого врага и при нужде выйти в поход, чтобы покорить окрестные земли.

Хушдаур-бек понимал, что этого мало для завоевания всей Сибири. Но для начала — достаточно. Город станет опорной точкой, якорем, вокруг которого будет строиться бухарская власть в этом краю. Из города потянутся торговые пути на север и восток. В город потекут меха, моржовая кость, серебро с далёких уральских гор. Местные племена — остяки, вогулы, татары — поймут, что с Бухарой лучше торговать, чем воевать. А тех, кто не поймёт, можно будет убедить силой.

По вечерам Хушдаур-бек поднимался на недостроенную стену и смотрел на закат. Солнце садилось за степь, за бесконечную равнину, тянувшуюся до самого горизонта. Там, на юге, лежала Бухара — великий город, сердце мусульманского мира, столица эмира Абдулла-хана. Отсюда до Бухары было много месяцев пути, но Хушдаур-бек не чувствовал себя оторванным от дома. Он чувствовал себя рукой эмира, протянутой в эти дикие земли.

На севере темнела тайга — бескрайний лес, полный зверя и рыбы, населённый дикими племенами, которые ещё не знали истинной веры. На востоке река уходила к горам, за которыми лежали земли, неведомые даже самым опытным караванщикам. За двести вёрст отсюда, стоял Кашлык — бывшая столица хана Кучума, а ныне — гнездо русских казаков, захвативших город несколько лет назад.

Хушдаур-бек думал о казаках. Он слышал о них от купцов и лазутчиков — горстка людей, несколько сотен, пришла из-за Урала и разгромила войско Кучума. Они были храбры и хорошо вооружены, умели стрелять из ружей и пушек. Но их было мало, слишком мало, чтобы удержать такую огромную страну. Рано или поздно они либо уйдут, либо погибнут.

А Эртиш-Шахром останется. Город будет стоять, и с каждым годом он будет становиться сильнее. Придут новые караваны из Бухары, придут новые войска, придут мастера и купцы. Город вырастет, окрепнет, пустит корни в эту землю. И тогда — тогда можно будет думать о большем.

Эмир Абдулла-хан умел ждать. Он умел строить планы на годы вперёд, на десятилетия. Он не торопился — он строил.

И Хушдаур-бек строил вместе с ним.

Работы продолжались даже в дождь. Плотники рубили срубы для новых домов, кузнецы ковали скобы и гвозди. Пушкари учили новобранцев обращению с орудиями. Иногда даже стреляли по мишеням, привыкая к грохоту и отдаче, хотя порох старались экономить, он был драгоценностью. Но показать, что бухарские пушки — настоящие, было необходимо.

Хушдаур-бек следил за припасами, за здоровьем людей, за настроениями в гарнизоне. Он знал, что грядущая первая зима в новом месте — самая трудная. Люди будут скучать по дому, мёрзнуть в непривычном холоде, болеть. Но большинство будет держаться, потому что верило в общее дело. Или потому что боялось гнева эмира больше, чем сибирских морозов.

Город рос. Медленно, упорно, брёвнышко к брёвнышку, он поднимался над иртышским обрывом. Стены смыкались в кольцо, бастионы обретали законченную форму, ров наполнялся талой водой.

Эртиш-Шахром — «Город на Иртыше». Так назвал его эмир, и так называли его строители. Город, которому предстояло стать ключом к Сибири.

Хушдаур-бек верил в это. Он строил не просто крепость — он строил будущее. Будущее, в котором Бухара протянет свою руку до самого Ледовитого моря, где бухарские купцы будут торговать с народами, о которых пока никто не слышал, где бухарские воины будут собирать дань с бескрайних лесов и тундр.

Это будущее начиналось здесь, на высоком берегу Иртыша, посреди дикой страны, которую скоро назовут по-новому.

Бухарская Сибирь.

Глава 10

Я сидел на бревне около стены мастерской, когда во двор вошёл Прохор Лиходеев.

— Максим, — негромко позвал он. — Атаман кличет. Гости у нас.

Ишь ты, лично пришел. Не отправил кого-то.

… Атаман сидел во главе стола. Рядом устроился сотник Матвей Мещеряк. Лица обоих — напряженные и задумчивые. А напротив них, на лавке у стены, сидели трое остяков в летних кожаных рубахах, расшитых бисером.

Старшего я узнал — это был Тойбохта, старейшина рода Чёрной Выдры, что кочевал в верховьях Тобола. Мы с ним однажды уже встречались, приходил к нам зимой. Рядом сидели двое помоложе, видно, его сыновья или племянники. Может, они тоже были с ним, но их я не помнил совершенно.

— Садись, Максим, — кивнул Ермак на лавку. — Послушай, что люди добрые сказывают.

Я сел. Тойбохта смотрел на меня спокойно — он уже знал, что атаман часто советуется со мной. Для остяков я был «шаман железа», и это определение меня, признаться, устраивало.

— Говори, старик, — сказал Ермак. — Пусть и он услышит.

Тойбохта помолчал, собираясь с мыслями. Говорил он по-русски, медленно и тяжело.

— Атаман-князь, — начал он, — мы пришли издалека. Пришли, потому что видели худое. Видели то, о чём ты должен знать.

Ермак молча кивнул.

— Кутугай… близ нового места, где все татары стоят… поставил… — он замялся, подбирая слово, — … дома для огня. Такие дома, где железо плавят. Татары туда не ходят, только те, кому разрешено. Там есть железо, они его плавят, и делают оружие. Мы зовём его Кара-Тура — Чёрное место. Там плохая земля, топи да буреломы. Наши охотники туда никогда не ходили — зверя мало, духи злые.

— Кузни? — переспросил я.

Тойбохта кивнул.

— Да. Большие кузни. И делают они там не сабли, не наконечники для стрел. Делают… — он сложил руки трубой, изображая ствол пушки, — … громовые трубы. Такие, как у вас, казаки.

В горнице повисла тишина. Я переглянулся с Ермаком. Он сидел спокойно, наверное, потому, что слышал об этом от остяков еще до того, как я пришел.

— Пушки, — сказал я негромко, подводя итог сказанному. — Они льют пушки.

— Пушки, — согласился Тойбохта, припомнив русское слово. — Мой племянник, — он указал на одного из молодых остяков, — он ходил близко. Видел. Он молодой, любопытный, ходит там, где ходить не стоит. Но он умеет ходить так, чтоб его не заметили. Он видел, что татары железо копают из земли, плавят в печах. С недавних пор такое делают.

— Железо из земли? — переспросил я. — из болота, точнее?

— Да, — Тойбохта закивал. — Из болота. Как вы на другой стороне Иртыша. А руководит татарами русский.

Понятно, кто слышали мы о нем. Теперь он взялся строить пушки. Как я понимаю, покупка нескольких орудий в Бухаре направила на этот непростой шаг. Много с пушками будет у татар проблем, но рано или поздно они смогут делать… и тогда много проблем уже появится у нас.

А потом еще и до меди с оловом доберутся, начнут бронзу использовать. Мы к этому времени сделали большой запас одного и другого и увели людей с приисков, чтобы не привлекать внимания. Защититься там невозможно, если татары нападут. Даже с укреплениями. Мы Тобольск едва отстояли, а там была чуть ли не половина нашего отряда.

— Место это, — Ермак снова обернулся к Тойбохте, — его татары сторожат?

— Сторожат, атаман-князь. Сторожат крепко. Там воины стоят, много воинов. Близко не подойти. Они убьют любого, кто подойдет. И племянника моего бы убили, если б заметили.

Тойбохта помолчал и добавил:

— Атаман-князь, я не твой слуга. Мой род сам по себе. Но я думаю — если татары сделают много громовых труб, плохо будет всем. И вам, и нам. Татары и так сильные, их много. А если у них будет гром и огонь, как у вас… С тобой нашему народу лучше, чем с татарами. Кучум был злой и жестокий, и Кутугай, который сейчас правит, тоже такой же, хотя и более умный.

— Благодарю тебя, Тойбохта, — сказал Ермак ровным голосом. — Благодарю, что пришёл, что упредил. Это… — он помедлил, — это важные слова. Очень важные. Мы не забудем.

Старик поднялся, и вслед за ним встали его спутники.

— Думай, атаман-князь, — сказал Тойбохта. — Думай, что делать. Мы сказали, что знали. Теперь дело за тобой. А теперь мы пойдем.

Когда остяки вышли, Ермак долго сидел молча, глядя на закрытую дверь. Потом тяжело поднялся и подошёл к узкому окну.

— Может, врут остяки? — без уверенности предположил Мещеряк. Произнес, просто чтоб сказать. — Может, показалось им чего?

— Не врут, — ответил Прохор. — Тойбохта — мужик основательный. Зря языком трепать не станет. Да и зачем ему? Он ведь прав — если татары силу наберут, им всем хребет сломают, не только нам.

Ермак вздохнул.

— Если наделают пушек, мы не выстоим. Одно дело — в Бухаре их несколько купить, а другое — самим десятки делать. Если все притащат к Тобольску или к Кашлыку, а еще и дымом прикроются — быть беде. Стена не выдержит. Хотя пушки — полдела. Им ещё порох нужен. Много пороха. Но они могут и порох научиться делать, как мы. Либо наладят поставку из Бухары. Караванный путь через степь — дело знакомое.

— Бухара далеко, — заметил Мещеряк.

— Далеко, да не так чтобы очень, — возразил Прохор. — Караваны ходили и раньше. Полгода пути, ежели торопиться. А эмиру резон есть — покончить с нами руками татар. Но много он пороха и пушек он не даст, чтоб татары слишком сильными не стали.

— Надо что-то делать, — сказал Ермак. — Нельзя оставлять этого русского в живых, чтобы он врагам оружие делал. Давайте думать.

* * *

Мы отчалили от Кашлыка, когда луна спряталась за тучами, а звёзды едва проглядывали сквозь рваную пелену облаков. Три струга один за другим скользили по черной воде Иртыша, и гребцы налегали на вёсла так осторожно, будто каждый всплеск мог разбудить всех татар в округе и далее до северных ледяных морей.

Мещеряк стоял рядом со мной на носу головного струга и мрачно вглядывался в темноту. Вообще-то, он почти всегда был мрачный, но сегодня — особенно. Хотя на это были веские причины.

— Держи к левому берегу, — негромко бросил он кормчему. — Там ивняк до самой воды, тени гуще.

Хотя все понимали, что особой пользы от этих теней не будет. Если кто-то сейчас следит за рекой — заметит нас неизбежно.

Я отошел назад и сел рядом со своим арбалетом. Ничего огнестрельного сегодня. Операция должна быть тихой и незаметной. Арбалеты-многозарядники для этой роли подходили лучше всего. Нет, на стругах, конечно, было несколько пищалей, в том числе и новых, но это только на крайний случай.

Если ничего слишком непредвиденного не случится, огнестрельное — под строжайшим запретом. Мещеряк повторил это трижды перед отплытием.

— Кто выстрелит — того своими руками удавлю. Ясно?

Ясно было всем.

Сорок человек на трёх стругах. Причем не простых, отбирали людей из каждой сотни, создавали сборный отряд. Никакой молодежи. Сорок отборных казаков, каждый из которых прошёл с Ермаком от самой Чусовой. Люди, привыкшие убивать и выживать, люди, для которых смерть давно перестала быть чем-то пугающим — скорее надоедливой попутчицей, от которой приходится постоянно уворачиваться. Дело, на которое идем, очень опасное.

Первая ночь прошла без происшествий. Мы гребли до рассвета, а когда небо на востоке начало сереть, укрыли струги в заросшей камышом протоке. Так и просидели весь день, стараясь не шуметь.

Я лежал на дне струга, глядя в небо сквозь переплетение камышовых стеблей, и думал об русском инженере, работающем на татар. Как можно стать предателем, не понимаю. Ты же ведь все равно останешься чужим, разве это жизнь? Полезным, хорошо оплачиваемым, но — чужим. Это не говоря обо всем остальном. Татары, захватив Кашлык, вырежут всех от мала до велика. На это тоже наплевать?

— Надо убить его, — сказал Ермак. — И разорить кузни, сделать так, чтоб пушки те никогда не выстрелили.

Никто не возразил.

За этим мы и плывем.

Ермак поначалу не хотел меня отпускать, говорил, что не хочет мной рисковать, но без меня на месте скорее всего не обойтись. Надо посмотреть, что татары успели сделать, и по-быстрому все уничтожить. Лучше меня никто с этим не справится.

Вторая ночь выдалась труднее. Река сузилась, течение усилилось, и гребцам приходилось работать побольше.

Под утро поднялся ветер, и на воде появилась рябь. Мы прошли ещё несколько вёрст, прежде чем Мещеряк дал знак причаливать.

— Здесь, — сказал он, указывая на поросший ольховником берег. — Дальше спрятаться будет негде, и днём нас увидят.

Снова день в укрытии. Снова жара, комары, тихие разговоры вполголоса. Казаки проверяли оружие — точили сабли, натягивали тетивы на луки, смазывали арбалетные замки — для многих такая работа являлась чем-то вроде привычного успокаивающего ритуала. Кто-то молился, кто-то спал, набираясь сил перед ночным делом.

В третью ночь мы вышли на берег и пошли, держа оружие в руках.

Остяцкий проводник, племянник вождя, которому мы не дали уплыть и пообещали хорошее вознаграждение, вёл нас вдаль от берега, петляя между деревьями и обходя топкие места — скоро началась болотистая местность. Идти приходилось гуськом, ступая след в след. Луна то выглядывала из-за туч, то пряталась снова, и в эти мгновения темноты казалось, что мы движемся по дну чёрного моря.

Несколько вёрст по ночному лесу — это не шутка. Особенно когда каждый шаг может выдать тебя врагу, когда треснувшая под ногой ветка может стоить жизни всему отряду. Казаки шли молча, словно призраки, и я старался не отставать, хотя ноги мои уже гудели от усталости.

К исходу третьего часа лес расступился, и перед нами открылась широкая низина, укутанная предрассветным туманом. Пахло гарью, болотом и чем-то металлическим — острым, ни с чем не спутаешь.

— Там, — прошептал проводник, указывая вперёд.

Я присмотрелся. Сквозь туман проступали очертания построек — несколько приземистых срубов, длинный навес, груды чего-то тёмного у стен. Казалось, что от них идут тонкие струйки дыма, поднимавшиеся в неподвижном воздухе.

— Они плавят руду, — так же тихо сказал я Мещеряку.

Сотник кивнул.

— Сколько их там? — спросил он у проводника, хотя об этом мы уже разговаривали.

Черемис показал растопыренные пальцы двух рук и взмахнул руками несколько раз.

— Десятков четыре-пять, — вздохнул Мещеряк.

— Работники на рудниках, кузнецы, охрана, — сказал я.

— Справимся.

Мещеряк собрал десятников и начал им объяснять план действий. Я тоже слушал, продолжая вглядываться в туман. Мне казалось, что я уже различаю силуэты часовых у крайних построек.

Все обсудив, мы разделились. Пятеро арбалетчиков пошли со мной влево, огибая низину по краю леса. Ещё пятеро двинулись вправо с Фёдором — старым казаком, который стрелял из арбалета лучше всех в Кашлыке. Основные силы во главе с Мещеряком должны были ждать нашего сигнала.

Туман скрадывал звуки и расстояния. Мы ползли по мокрой траве, и холодная влага проникала сквозь одежду, но я почти не замечал этого. Всё моё внимание было сосредоточено на тёмной фигуре у крайнего сруба — часовом, который лениво прохаживался взад-вперёд, кутаясь в войлочный халат.

До него осталось шагов тридцать.

Казак рядом со мной поднял арбалет, прицелился.

Щёлкнул замок, тетива хлопнула — и всё это показалось неожиданно громко в предрассветной тишине. Но часовой уже падал, бесшумно, как подрубленное дерево, и не успел издать ни звука.

Справа, у другого конца низины, раздался похожий щелчок. И ещё один. Фёдор знал своё дело. А татары, похоже, расслабились. Явно не ожидали, что мы появимся здесь, около их многотысячного стана.

Мы двинулись вперёд.

Раздался сигнал — крик ночной птицы. И казаки хлынули из тумана, как волки на стадо. Бесшумно, стремительно, неостановимо.

Татары не ждали нападения. Большинство спали в хибарах, на бревнах или прямо на земле, среди инструментов и заготовок. Их убивали спящими — сабли и ножи делали своё дело быстро и тихо. Те, кто успевал проснуться и схватиться за оружие, умирали на несколько мгновений позже.

Я шёл следом за казаками, сжимая в руках арбалет. Мне не пришлось стрелять больше — всё было кончено слишком быстро. В живых не осталось никого.

— Ищите русского! — скомандовал Мещеряк. — Видел его кто-нибудь?

Убежать он не мог, все произошло слишком быстро, и низина была практически окружена.

Мы обыскали все постройки. Алексея не было, зато две пушки стояли тут как тут.

У стены, на бревнах, ещё не установленные на лафеты. Грубая работа, совсем не похожая на европейские образцы — кованые железные пластины, стянутые обручами, сваренные в подобие ствола. Но это были пушки. Настоящие пушки, способные стрелять ядрами и картечью. Мы тоже делали такие, пока не отыскали медь и олово.

Я присел рядом с ними, провёл рукой по холодному металлу. Сделано неплохо. Алексей знал своё дело.

— Нашли!

Двое казаков волокли к Мещеряку человека — худого, с бородой, в рабочей одежде. Не татарин. Русский. Он упирался, пытался вырваться, но казаки держали крепко. Кричать и говорить он не мог — во рту был кляп.

Сотник повернулся к казакам.

— Кончайте его.

Алексей дернулся, как раненый зверь. Сабля свистнула в воздухе, и истекающее кровью тело упало на землю.

Второй казненный предатель за эти дни. Первым был купец Ибрагим-бек, который, как выяснилось, работал на обе стороны, и теперь еще.

Потом я занялся пушками.

Хотя у нас сейчас с собой не было ничего огнестрельного, порох мы принесли, причем довольно много. И длинные фитили. А еще деревянные клинья и железные обломки. Я чувствовал, что все это пригодится, и оказался прав.

…Работа заняла меньше получаса. Я засыпал в каждый ствол столько пороха, сколько туда поместилось — куда больше, чем можно было бы использовать для нормального выстрела, и перемешал его с железом. Потом забил дула деревянными клиньями. Забил плотно, так, чтобы давление газов не нашло выхода.

Казаки смотрели с интересом.

— Взрывать будем? — спросил Мещеряк.

— Когда порох загорится, давление разорвёт стволы изнутри. — Я взял два длинных куска фитиля, вставил их в запальные отверстия. — Пушки превратятся в груду железа. Восстановить будет нельзя.

Сотник хмыкнул.

— Правильно.

Я поджёг фитили.

— Уходим. Быстро.

Мы бежали через туман, который уже начинал рассеиваться под лучами утреннего солнца. Бежали к лесу, к спасительной тени деревьев. Я считал про себя — фитили были рассчитаны примерно на минуту, но я мог и ошибиться.

Сто шагов до опушки. Пятьдесят. Двадцать.

Взрыв ударил по ушам, когда мы уже были под деревьями. Потом второй — почти сразу за первым, слившись в один оглушительный грохот. Я обернулся и увидел, как над низиной поднимается столб дыма и пламени.

— Добрая работа, — сказал Мещеряк, остановившись рядом со мной. — Теперь ходу. Пока татары не очухались.

Обратный путь оказался ещё тяжелее. Мы шли без остановок, почти бежали — через лес, через буреломы, через ручьи и овраги. Проводник вёл нас короткой дорогой, но всё равно казалось, что это никогда не кончится.

Когда вышли к стругам, то попадали на дно лодок, тяжело дыша, — даже самые выносливые едва держались на ногах.

— Вперед, — приказал Мещеряк. — Отдохнём, когда до Кашлыка доберёмся.

Течение подхватило струги, понесло вниз по реке. Гребцы работали из последних сил, но теперь это была уже другая работа — работа людей, возвращающихся домой.

Глава 11

Я стоял на берегу и заметил их первым. Даже раньше часовых. Когда работа в мастерской окончательно забирала все силы, я часто шел к реке. Взгляд на реку успокаивает и умиротворяет. Полчаса такого отдыха — и снова готов трудиться.

Два чёрных пятнышка показались на изгибе Иртыша, там, где река делала плавный поворот у низкого берега. Поначалу я решил, что это плывущие по воде брёвна — такое случалось после сильных дождей в верховьях. Но брёвна не двигались бы против течения. А эти две точки упрямо ползли вверх по реке, медленно, но неуклонно приближаясь к Кашлыку.

Я приложил ладонь козырьком ко лбу, щурясь от яркого солнца. Сердце застучало быстрее. Два струга. Наши струги. Идут из далекого путешествия.

— Люди! — заорал я во всё горло, срываясь с места. — Струги идут! Наши возвращаются!

Через минуту на пристани уже толпился народ. Казаки выбегали, бросая недоделанную работу. Женщины и дети высыпали на берег, переговариваясь возбуждёнными голосами. Остяки, жившие в Кашлыке со времени его основания, тоже потянулись к пристани встречать струги.

Ермак вышел последним. Он шёл неторопливо, степенно, как и подобает атаману, но я видел, как посветлело его обычно хмурое лицо. Позади него шагали сотники — Савва Болдырев, Матвей Мещеряк и другие. Все они смотрели на приближающиеся суда с плохо скрываемой надеждой.

Последние месяцы выдались тяжёлыми, даже если не говорить о боях с татарами. Припасы таяли, одежда изнашивалась, а главное — иссякали самые необходимые мелочи, без которых жизнь становилась невыносимой. Иголки, нитки, пуговицы — вещи, о которых в прежней своей жизни я никогда и не задумывался, здесь превращались в драгоценность. Поэтому мы и послали струги под предводительством Ивана Кольцо и Черкаса Александрова, чтоб те продали контрабандой часть мехов, что у нас есть, а на вырученные деньги купили нужные для города вещи.

Прошло много недель с тех пор, как струги ушли. Были дни, когда думалось, что больше никогда их не увидим. Что казаков перехватили стрельцы при попытке продать меха. Или напал большой отряд татар. Или они сгинули по другим причинам где-то в бескрайних просторах между Сибирью и Русью.

Но вот они шли — два знакомых судна с высоко поднятыми носами. На переднем струге я разглядел фигуру в темном кафтане. Черкас Александров, сотник. Живой.

— Черкас! — крикнул кто-то рядом со мной. — Братцы, Черкас вернулся!

Толпа на берегу загудела, заволновалась. Казаки махали шапками, бабы утирали слёзы радости. Рядом со мной стояла жена Черкаса — юная остякская шаманка Айне. Стояла молча, сдерживалась, но все равно чувствовалась ее огромная радость от возвращения мужа.

Струги подходили всё ближе. Теперь я различал лица гребцов — загорелые, обветренные, но весёлые. Они тоже махали нам, что-то кричали, но слова уносил ветер. На палубах громоздились тюки, мешки, какие-то бочки. Много груза. Очень много.

Наконец, первый струг ткнулся носом в причал. Казаки бросились помогать, хватая канаты, притягивая судно к деревянным сваям. Черкас Александров первым соскочил на берег. Он снял шапку и поклонился Ермаку.

— Здрав будь, атаман, — произнёс он. — Дошли. Всё исполнили, как ты велел.

Ермак шагнул вперёд и обнял сотника.

— Рад видеть тебя, Черкас, — сказал Ермак негромко. — Очень рад.

Они отстранились друг от друга. Ермак оглядел второй струг, который как раз приставал к берегу рядом с первым.

— А Иван Кольцо где?

Черкас вздохнул.

— В Сольвычегодске остался, атаман. Людей набирает. Сам говорил, народу нам не хватает. Мы так и решали перед походом. Люди в тех краях есть, кто хотел бы к нам пойти.

Ермак кивнул.

— Дело говоришь. А что привезли?

Черкас расплылся в широкой улыбке.

— Всё привезли, атаман. Всё, что хотели, и ещё сверх того.

Казаки уже выгружали припасы на берег. Толпа подалась вперёд, каждый хотел увидеть, что же прибыло из далёкой Руси.

Первым развязали большой мешок с тканями. Посыпались отрезы сукна — серого, коричневого, тёмно-зелёного. Льняное полотно, грубое, но прочное, как раз для рубах. Женщины охали и ахали, ощупывая материю, прикидывая, сколько одежды можно сшить.

Потом пошла обувь. Сапоги, поршни — всех размеров, от детских до огромных, явно рассчитанных на самые большие ноги в отряде. Я заметил, как Семён, здоровенный детина, сразу ухватил одну пару и приложил к своей ступне. Подошла.

— Иголки! — закричала какая-то баба. — Братцы, иголки привезли!

Это были целые коробки, обёрнутая промасленной тряпицей. Внутри каждой лежали десятки иголок разных размеров — от тоненьких, для тонкой работы, до толстых, которыми можно было прошивать кожу. Рядом обнаружились катушки ниток и целый мешочек пуговиц — костяных, деревянных, даже несколько оловянных.

Выгружали инструменты — топоры, молотки, пилы, свёрла. Я особенно обрадовался напильникам, целой связке, разных форм и размеров. С ними работа в кузнице пойдёт совсем по-другому.

Проволока — медная и железная, свёрнутая в аккуратные бухты. Свечи — сальные, толстые, по нескольку штук в связке. Зеркала — маленькие, в деревянных рамках, но для наших баб это было настоящее сокровище.

Семена в холщовых мешочках — репа, капуста, горох, лук. Пригодится для наших огородов.

Одежда — уже готовые рубахи, зипуны. Их хватило бы, чтобы одеть половину отряда. Я видел, как казаки разбирали вещи, примеряли, обменивались между собой.

Тем временем на берег сошли трое незнакомых мне казаков. Все трое были не особенно молоды — младшему на вид несколько лет назад исполнилось тридцать. Они стояли чуть в стороне от общей толпы, слегка настороженно оглядываясь.

Черкас заметил мой взгляд.

— Новые люди. Степан Бугай, — он указал на самого высокого, широкоплечего детину с добродушным лицом. — Федька Рыжий, — кивок в сторону молодого парня с огненной шевелюрой и россыпью веснушек. — И Онисим, — последний был постарше двух других, с внимательным, цепким взглядом.

— Трое? — спросил я.

— Пока трое. Иван обещал привести больше. Но эти — хорошие ребята. Федька — стрелок отменный. Степан в рукопашной любого положит. А Онисим грамоте разумеет.

Ермак уже направлялся к новоприбывшим. Они вытянулись, хотя казаки, конечно, не прусские гвардейцы, принимать стойку «смирно» не стали. Но Ермак — человек уважаемый, даже легендарный. Он остановился перед ними, оглядывая каждого по очереди.

— Значит, решили с нами долю делить? — спросил он негромко.

— Решили, атаман, — ответил за всех Степан Бугай. Голос у него оказался неожиданно мягкий для такой громадины. — Черкас рассказывал про сибирские дела. Мы готовы служить.

— Служить, — повторил Ермак задумчиво. — Это хорошо. Но знайте — здесь не на Руси. Здесь каждый день может стать последним. Татары не дремлют, собирают силы. Отступать нам некуда.

— Знаем, атаман, — кивнул Онисим. — Мы люди бывалые. Мы не отступим.

Ермак помолчал, потом обернулся к сотникам.

— Савва, забираешь их к себе. Присмотришь, обучишь нашим порядкам, расскажешь, как тут что.

Савва Болдырев кивнул и поманил новичков за собой. Они пошли, оглядываясь на толпу, на струги, на город, раскинувшийся на высоком берегу Иртыша.

Я смотрел им вслед, размышляя о том, что привело этих людей сюда. Степан, судя по всему, был из крестьян — такие ручищи бывают только от работы в поле. Федька, наверное, бежал от чего-то — рыжих на Руси не любили, считали колдунами. А Онисим с его грамотностью вполне мог быть расстригой или разорившимся мелким купцом.

Впрочем, какая разница? Здесь, в Сибири, все начинали заново. Прошлое оставалось за Камнем, за теми бескрайними просторами, что отделяли нас от Руси.

Разгрузка продолжалась долго. Казаки таскали тюки, бочки, мешки. Женщины суетились вокруг, сортируя добро, распределяя по надобности. Дети путались под ногами, выпрашивая гостинцы — и получали их, потому что Черкас не забыл привезти пряников и леденцов.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая Иртыш в золотые и багряные тона. Я стоял на пристани, глядя, как казаки уносят последние тюки. На берегу горели костры, над которыми женщины готовили праздничный ужин. Из городских ворот доносился смех, обрывки песен.

Черкас подошёл ко мне, держа в руках глиняную кружку с квасом.

— Хороший день, — сказал он, присаживаясь на перевёрнутую бочку.

— Хороший, — согласился я. — Как там, на Руси?

— Всё по-старому. Царь воюет, Строгановы богатеют, народ бедствует. — Он отхлебнул квасу. — Здесь лучше. Здесь мы сами себе хозяева.

Я не стал спорить. В чём-то он был прав. Здесь, на краю света, среди диких степей и дремучих лесов, мы строили что-то новое. Что-то своё. И пусть каждый день приносил новые опасности — это была наша жизнь. Наша судьба.

Остяки тихо разошлись по своим юртам. Казаки один за другим уходили в город, унося полученные товары. На пристани никого не осталось.

* * *

Сольвычегодск встретил Ивана Кольцо деревянными стенами острога, вросшими в землю по самые бойницы, и запахом соли, который пропитал здесь, казалось, даже воздух. Городок раскинулся на правом берегу Вычегды — не великий, но крепкий, богатый солеварнями и строгановским серебром. Церкви белели среди почерневших от времени изб, а над всем этим возвышались хоромы Строгановых — каменные палаты, каких Иван не видывал и в больших городах.

Пятеро казаков, что приплыли с ним на стругах, озирались по сторонам с тем особым выражением, какое бывает у людей вольных, попавших в место слишком тихое и слишком спокойное для их нрава. Иван понимал их — сам чувствовал, как непривычно ступать по улицам, где никто не хмурится при виде чужака, где бабы спокойно несут воду от колодца, а мужики торгуются у лавок, не оглядываясь на каждый шорох.

Дом они сняли на окраине, у самой дороги, что вела к пристани. Хозяин, вдовый посадский человек по имени Прохор, уступил им половину своего жилья за малую плату — сам перебрался в клеть, радуясь неожиданному заработку. Изба была старая, но добротная, рубленная ещё дедом Прохора из толстых сосновых брёвен. Крыша, крытая тёсом, давно почернела и поросла мхом, однако держала дождь исправно. Внутри пахло дымом, кислой капустой и тем особым духом жилья, в котором много лет прожили люди. Печь занимала добрую четверть горницы, лавки тянулись вдоль стен, а в красном углу темнели старые образа в серебряных окладах.

Иван осмотрел дом с хозяйским прищуром, хотя хозяином себя здесь не чувствовал. Окна затянуты бычьим пузырём, света пропускают мало, но зато тепло держат. Сени просторные, есть где разместить людей, если придут многие. Во дворе — колодец с журавлём, поленница дров, банька у забора. Для их дела место годное: и на виду у всех, и в стороне от главных улиц.

Первые дни Иван присматривался к городу. Ходил по торгу, слушал разговоры, примечал лица. Сольвычегодск жил своей размеренной жизнью: солевары тянули рассол из глубоких скважин, купцы торговали мехами и рыбой, строгановские приказчики сновали по улицам с важным видом. Казаков здесь было немного — те, что охраняли строгановские караваны, да беглые, осевшие на посаде и давно забывшие вольную жизнь.

Иван не торопился. Он понимал, что дело его требует осторожности. Одно неверное слово — и пойдут слухи, что набирает людей для разбойного промысла или для еще чего-то нехорошего. Тогда жди гостей из острога, а то и из самой Москвы. Потому он не зазывал, не обещал золотых гор, а просто жил, как живут приезжие люди, и ждал, пока молва сама сделает своё дело. То, что он от Ермака, народ постепенно узнавал, и молва не заставила себя ждать. Уже через седмицу к дому Прохора потянулись первые гости.

Первым пришёл немолодой казак с сединой в бороде и шрамом на шее. Назвался Степаном Черным, хотя черного в его волосах давно не осталось — только серый пепел прожитых лет. Он сел во дворе на лавку и долго молчал, глядя в землю.

— Слышал я, — начал он наконец, — что люди нужны. В Сибирь.

Иван кивнул, не спеша с ответами.

— Нужны.

— Жалование какое?

— Жалования нет, — честно ответил Иван. — Кормить и одевать будем исправно. А так — доля от добычи. Как у всех казаков водится.

Степан хмыкнул, почесал шрам.

— Добыча-то есть?

— Есть. Татарское серебро, меха, прочее. Кто служит верно — без награды не останется.

— А опасно?

Иван посмотрел на него прямо, без увёрток:

— Опасно. Воюем с татарами, с бухарцами иногда. Татары хотят нас из Сибири выбросить. Набеги бывают, на стены нашего города лезут. Кто говорит, что тихо, — тот врёт. Я врать не буду.

Степан помолчал, переваривая услышанное.

— А жить-то там можно?

— Можно. В Кашлыке крепко стоим. Еда есть, одежда есть, всё необходимое. Ермак — атаман справедливый, людей бережёт, зря на смерть не посылает.

— Ермак, — протянул Степан с уважением в голосе. — Слыхивал о нём. На Волге ещё, давно…

Иван промолчал. На Волге многие слыхивали о Ермаке, и не всегда это была добрая слава. Но времена изменились.

Степан поднялся.

— Подумаю. Может, и пойду. Здесь скучно стало, а руки ещё крепкие.

Он ушёл, но Иван знал, что вернётся.

На следующий день пришли двое молодых, почти парнишек, возрастом меньше двадцати. Глаза горят, усы едва пробились, за поясами ножи. Иван таких повидал немало — они всегда приходили первыми, манимые славой и приключениями.

— Скажи, — начал один, посмелее, — а в Сибири-то что, одни снега да медведи?

Иван усмехнулся:

— Снега зимой, это верно. Медведи тоже есть. Но и реки рыбные, и леса зверовые. Охота там — не чета здешней.

— А бабы? — подал голос второй, сразу покраснев. — Есть там… ну… местные?

Иван не стал смеяться над его смущением.

— Есть. Татарки, остячки. Многие наши казаки на них женятся. Девки работящие, к здешней жизни привычные.

Парни переглянулись с загоревшимися глазами.

— А жалование какое?

Иван повторил то же, что говорил Степану. Доля от добычи, кормёжка и одёжа от атамана, опасность немалая. Парни слушали, кивали, и было видно, что опасность их не пугала, а только раззадоривала.

— Мы хотим к вам! — решительно сказал смелый. — Меня зовут Фёдор, а это — Гришка.

Иван достал лист бумаги, купленный у местного дьячка, обмакнул перо в чернильницу.

— Прозвания?

— Фёдор Кривоногий, — представился первый без тени смущения. — А он — Гришка Белый.

Иван записал имена ровным почерком, которому выучился ещё в юности у беглого монаха.

— Скоро струги придут. Тогда и отправитесь.

Парни ушли, оживлённо переговариваясь. Иван смотрел им вслед и думал, что таких зелёных придётся учить всему заново. Но молодость — не порок, а в бою храбрость молодых иногда стоит опыта старых.

Дни шли за днями. Люди приходили разные.

Приходила семья — казак лет тридцати с женой и двумя детьми, мальчиками. Жена молчала, прижимая к себе младшего, а муж говорил за двоих:

— Здесь житья нет. Строгановы жмут, свободы никакой. Слышал, у Ермака вольно.

— Вольно, — согласился Иван. — Но опасно. У тебя дети.

— Дети везде дети, — упрямо ответил казак. — А здесь скучно им будет. Вырастут — кем станут? Холопами строгановскими? Я хочу, чтоб сыновья мои вольными выросли. Можно с семьёй-то ехать?

— Можно. Семейных у нас уже немало. Бабы дело находят — хозяйство ведут, огороды, скотина. Дети растут.

Жена впервые подняла глаза, и Иван увидел в них не страх, а надежду. Видно, ей тоже не сладко жилось в Сольвычегодске.

— Запиши нас, — решил казак. — Я — Михайло Ворон, жена — Марья, дети — Ванька да Семен.

Иван записал и их.

Пришёл однажды человек особый — сразу видно, что из бывалых воинов. Лет под сорок, сухой, жилистый, движения скупые и точные. Сел, не спросясь, огляделся вокруг. Иван узнал эту манеру — сам так смотрел.

— Меня Савватей звать, — представился гость. — Служил у князя Мстиславского, потом… разное было. Сейчас не при деле.

Иван кивнул, не задавая лишних вопросов. Что было «разное» — пусть останется при Савватее.

— В Сибирь хочу, — продолжил тот. — Но спросить хочу прежде. Вооружён ли отряд? Хорошо ли вооружён?

Иван оценил вопрос. Настоящий воин спрашивает именно об этом, потому что знает — без оружия храбрость не стоит ничего.

— Хорошо вооружён. Пищали есть, порох есть. Пушки у нас теперь свои — сами льём. Даже самострелы хитрые, каких больше нигде нет.

Савватей приподнял бровь:

— Сами пушки льёте? Откуда умельцы?

— Есть мастер один. Толковый. Другие ему помогают.

Иван не стал рассказывать много. Это было не то, о чём следует болтать с незнакомыми людьми.

— И порох сами делаете?

— Сами. Селитру варим, серу добываем. Запасы хорошие. В порохе недостатка нет.

Савватей удовлетворённо кивнул:

— Это главное. Видал я отряды, где храбрости много, а пороха на три выстрела. Долго такие не живут.

— У нас по-другому.

— Тогда пиши меня. Савватей Крень. Только скажи ещё — с татарами часто биться приходится?

— Приходится. Но крепость у нас добрая, отбиваемся.

— Отбиваетесь, — хмыкнул Савватей. — А когда сами на них пойдёте?

— Когда людей соберём довольно.

Савватей посмотрел на Ивана с новым интересом:

— Ясно. Потому и набираешь.

Иван не стал отпираться. Человек понимающий и сам всё видит.

Савватей ушёл, а Иван подумал, что такие люди — на вес золота. Один бывалый воин стоит десятка зелёных молодцов.

Приходили и те, кто не записывался. Приходили послушать, поглазеть, а то и просто от скуки. Иван принимал всех, рассказывал про Сибирь — про огромные реки, про леса без конца и края, про зверя непуганого и рыбу, которая сама в сети лезет. Про татарские городки с юртами из войлока, про остяцкие чумы, про шаманов с бубнами.

Не все ему верили. Один посадский, заглянувший на огонёк, прямо спросил:

— А не врёшь ли ты, казак? Не для разбоя ли людей сбираешь?

Иван ответил спокойно:

— Для какого разбоя? Мы под государевой рукой теперь. Ермак Тимофеевич самому царю грамоту слал, подарки посылал. Нас Сибирь воевать послали, мы и воюем.

Посадский помялся, но ушёл с сомнением в глазах. Иван знал, что такие разговоры будут ходить, и старался вести себя так, чтобы не давать им пищи. Жил тихо, людей принимал степенно, в кабаки не ходил, ссор не заводил. Казаки его следовали тому же примеру — понимали, что от их поведения зависит общее дело.

К концу первого месяца в списке Ивана было уже больше двадцати имён. Кто-то записался сразу, кто-то приходил по два-три раза, расспрашивал, сомневался, но в конце концов решался. Были среди них казаки и посадские, бывшие стрельцы и охотники, семейные и одинокие. Были совсем молодые и те, кому уже за сорок. Иван записывал всех, кто годился для дела, и терпеливо объяснял каждому, что его ждёт.

Он не обманывал. Говорил про опасность, про татар, про зимние морозы и летний гнус. Но говорил и про волю, про равную долю в добыче, про то, что в Кашлыке каждый человек на счету и каждый может подняться.

— Скоро струги придут, — повторял он каждому, кто записывался. — Тогда и отправитесь к Ермаку.

И люди уходили с надеждой в глазах — с той особой надеждой, которую даёт только мысль о новой жизни, о новой земле, где всё ещё можно начать сначала.

Глава 12

Черкас Александров стоял посреди избы и говорил.

— Дошли, слава богу, — рассказывал Черкас, и голос его был хриплым от усталости минувших дней. — Струги не подвели. Меха продали Грише Тихому, он не обманул, сделал все, как обещал, но глаз да глаз за ним нужен. Все купцы только и думают, как на тебе побольше заработать. На те деньги и купили все, что привезли.

Ермак кивнул. И все остальные за ним. В избе собралось все руководство нашего отряда. Сидели и слушали.

— Но дело это опасное, — продолжал Черкас. — Строгановы… У них там везде глаза и уши. Приказчики ихние делают, что хотят. Они там как цари, ей-богу.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Один раз, — заговорил снова сотник, — перегородили нам реку. Своими лодками перегородили, понимаешь? Вышли с пищалями, с саблями. Десятка четыре человек, не меньше. Потребовали досмотреть струги. Мол, что везёте, откуда, по чьему дозволению.

Савва Болдырев тихо выругался. Лиходеев только прищурился, но глаза его стали совсем холодными.

— Мы уж думали — всё, придётся стрелять, — Черкас провёл рукой по бороде. — Схватились за оружие. Они это увидели, попятились малость. Но не расступились. Стоят, значит, и мы стоим. И тут Иван им говорит — знаете, чьи мы люди? Ермака Тимофеевича, которого царь послал с отрядом Сибирь покорять. Знаете, какую мы весть царю повезём, если вы тут своевольничать будете? Что приказчики купецкие государевых казаков обыскивают, как татей каких?

Ермак чуть заметно усмехнулся.

— Вот тут они и перепугались! — продолжал Черкас. — Расступились, пропустили нас. Но старший ихний, бородатый такой, злой как чёрт, напоследок крикнул — мол, в другой раз так не выйдет, в другой раз мы вас проверим как следует.

Черкас замолчал. В избе повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи да стуком дождя по крыше.

— То есть, — подал голос Мещеряк, — либо они нас в следующий раз арестуют…

— Либо мы их постреляем, — закончил за него Черкас. — А если постреляем — сам понимаешь, что будет. Объявят нас разбойниками, тогда уже никакая царская грамота не поможет. Строгановы-то при дворе в силе, им есть кому в уши нашептать.

— И мехов больше не повезём, — добавил Лиходеев негромко. — Меха — это государева казна. Любой воевода обязан их изымать, если при ком найдёт без царского дозволения. А дозволения у нас нет.

Ермак молчал, и все молчали вместе с ним.

Я тоже сидел и думал. Ситуация была скверной. Мы в Кашлыке, в сотнях вёрст от ближайших русских городов, и нуждались в припасах с Руси. Местные ресурсы позволяли многое, я сам приложил руку к тому, чтобы наладить здесь кое-какое производство, но всего необходимого добыть на месте было невозможно. А единственный путь доставки припасов, получается, очень рискован, почти перекрыт.

И тут мне в голову пришла мысль.

Она была неожиданной, странной даже, и я не сразу решился её высказать. Но чем больше думал, тем больше она мне нравилась.

— Погодите, — сказал я, и все повернулись ко мне. — Меха — государева казна, это понятно. Но стекло-то — не казна?

Черкас посмотрел на меня с недоумением. Мещеряк нахмурился. Лиходеев, впрочем, чуть прищурился, и я понял, что он уже догадывается, к чему я веду.

— Мы ведь тут делаем стеклянные украшения, — продолжал я. — Бусы, подвески, пуговицы. Остяки их любят, вогулы тоже. Мы наменяли на них столько мехов, что не знаем, куда девать.

— Ну и что? — спросил Мещеряк. — У каждой остяцкой бабы теперь этих бус полно. Больше им не продашь.

— А в Сольвычегодске? — я посмотрел на Ермака. — Там-то такого нет?

Атаман медленно поднял голову и впервые за весь разговор заговорил:

— Стеклянного на Руси мало, — произнёс он задумчиво. — Почти все, что есть, везут из Европы, от немцев да венецианцев. Или с востока, от персиян. Стоит дорого. А у нас…

Он не договорил, но все и так поняли.

— Стекло — это не запрещено, — подхватил Лиходеев. — Это товар как товар. Никакой воевода не придерётся. Никакой приказчик Строгановых не имеет права на него лапу наложить. Хочешь — продавай, хочешь — меняй.

— И никто не спросит, откуда везём, — добавил Савва Болдырев, и в голосе его я услышал одобрение. — Стекло — оно и есть стекло. Мало ли где делают.

Сотники переглянулись. Лица быстро изменились. Были хмурые, и тут прям заулыбались.

— Дело говоришь, Максим, — сказал наконец Ермак. — Дело говоришь.

Он повернулся ко мне, и глаза его блеснули.

— Сколько можешь наделать? Бус, пуговиц, украшений всяких?

Я прикинул в уме. Хотя, что тут прикидывать!

— Много, — ответил я честно. — Но нужно время.

— Времени нет, — покачал головой Ермак. — Зима на носу. Реки скоро станут, тогда уже никуда не поплывёшь.

— Значит, будем спешить, — сказал я.

Атаман кивнул и обвёл взглядом сотников.

— Решено, — произнёс он. — Максим готовит товар. Стекла, бус, пуговиц, чего там ещё можно — всего, что успеет сделать. А потом — повезём на Русь, продадим, как честные купцы, если такие вообще на свете бывают. И никакие Строгановы нам слова не скажут.

Разговор на том и закончился. Сотники поднимались, разминая затёкшие ноги, переговариваясь вполголоса. Черкас Александров подошёл ко мне и хлопнул по плечу.

— Ну, Максим, — сказал он. — Надо делать.

Я только вздохнул. Нашел себе каторжную работу.

* * *

— … Братцы, — сказал я своим помощникам, старым, с кем давно уже работал, и новым, присланным Ермаком мне для работы ввиду ее огромной важности, — две недели будем работать без продыху. Днём и ночью, в две смены. Кто устанет — меняется, но печи не гаснут. Готовы?

Они переглянулись и тяжело, но согласно вздохнули.

Первым делом я составил план. Записал всё, что собирался производить, и примерное количество каждого вида изделий. Бусы — проще всего, их можно делать сотнями. Пуговицы — тоже несложно, а на Руси пуговицы стеклянные в диковинку будут. Подвески в виде рыбок, птичек, крестиков — требуют навыка, но выглядят дорого. Стаканы и чарки — сложнее, зато и цена выше. Фигурки животных — на самых богатых покупателей, штучный товар.

Начали мы с простого. Я показал новым помощникам, как делать бусины быстро, конвейерным способом — набирал на трубку комок расплавленного стекла, вытягивал его в длинную трубочку, потом быстро нарезал на равные кусочки, пока стекло ещё мягкое. Кусочки эти оплавлялись в печи, превращаясь в ровные круглые бусины с отверстием посередине. За час можно было сделать две-три сотни штук.

Цвета большей частью я готовил сам. Для зелёного использовал медную окалину, её было вдоволь. Красный получался от железа, жёлтый — от сурьмы. Особенно хорошо выходило молочно-белое стекло — я добавлял в расплав толчёные кости, и стекло становилось непрозрачным, матовым, похожим на фарфор.

К концу первой недели у нас накопилось больше десяти тысяч бусин разных цветов и размеров. Их нанизывали на льняные нити связками по пятьдесят штук — так удобнее считать и продавать.

Пуговицы делали похожим способом, только вместо трубочки формовали плоские кругляши с двумя дырочками. Один казак оказался настоящим талантом — его пуговицы выходили ровными, как по лекалу. Мы делали их синие, зелёные, красные, белые, а ещё я научился делать пуговицы с узором: пока стекло было горячим, накладывал сверху тонкую спираль из стекла другого цвета, и получался красивый завиток.

Подвески требовали больше мастерства. Мы брали небольшой комок стекла на конец трубки, выдували маленький пузырь, потом быстрыми движениями вытягивали его в нужную форму — рыбку, птичку, лошадку. Пока стекло не остыло, прилепляли петельку для шнурка. Самые удачные подвески откладывали отдельно — из прозрачного стекла, с пузырьками воздуха внутри, играющие на свету всеми цветами радуги.

Особой гордостью стали крестики. Их делали из белого молочного стекла — они получались похожими на костяные, но гораздо красивее. Казаки, увидев первые образцы, сразу разобрали их себе на шею, а я понял, что на Руси такой товар уйдёт влёт.

Стаканы и чарки делал в основном мой помощник Данила Молчун. Он оказался самым терпеливым из всех — мог часами сидеть у печи, добиваясь идеально ровных стенок. Стаканы выходили толстоватыми, не венецианской тонкости, но крепкими и красивыми (наверняка крепче венецианских). Мы украшали их рёбрышками, спиральными узорами, иногда — налепными капельками цветного стекла.

Чарки делали маленькие, на один глоток, с ножкой и без. Я показал Даниле хитрость: если в донышке сделать небольшую выпуклость вовнутрь, чарка будет стоять крепче и выглядеть изящнее.

К середине второй недели я понял, что работать нужно ещё быстрее. Спал урывками, по три-четыре часа в сутки. Повара варили для нас еду, и мы ели её прямо у печей, не отходя от работы. Глаза болели от жара и яркого пламени, руки покрылись мелкими ожогами, но останавливаться было нельзя.

Фигурки животных делали в последние дни, когда основной запас товара был уже готов. Они требовали полной сосредоточенности и свежих сил, которых почти не осталось. Медведи, олени, соболи, кони, волки — каждая фигурка размером с палец, но проработанная до мелочей.

Самой сложной была фигурка орла с расправленными крыльями. Я делал её целых три часа, несколько раз начинал заново, потому что стекло остывало слишком быстро или крылья получались несимметричными. Но в конце концов орёл удался — гордый, хищный, с загнутым клювом и растопыренными когтями. Ермак, увидев его, долго молчал, потом положил мне руку на плечо.

— Вот этого не продавай, — сказал он. — Себе оставлю.

Я молча кивнул. Забирай, атаман, для тебя ничего не жалко.

Последние дни ушли на упаковку. Задача оказалась не намного проще производства. Стекло хрупкое, дорога дальняя, тряская — любой удар мог превратить весь товар в груду осколков.

Сначала я обернул каждое изделие в мягкую траву, которую казаки называли куделей. Собирали её на заливных лугах, сушили, теребили — получалось что-то вроде войлока, только мягче. Стаканы и чарки вкладывались один в другой, между ними прокладывалась кудель, и вся стопка заворачивалась в бересту.

Берестяные туески оказались идеальной тарой. Они лёгкие, прочные, не бьются. Мы нарезали их десятками, разного размера — большие для стаканов, средние для фигурок и подвесок, маленькие для бусин и пуговиц. Каждый туесок набивался кудёлью так плотно, что изделия внутри не шевелились даже при тряске.

Для бусин я придумал особую упаковку. Нанизывал их на нитки, потом сматывал нитки в клубки, а клубки укладывал в туески, перекладывая сухим мхом. Так бусины не тёрлись друг о друга и не бились.

Фигурки и крестики заворачивал в тряпицы, каждую отдельно, потом укладывал в деревянные ларцы, тоже выстеленные мхом. Ларцы эти ладили для меня плотники. Получались маленькие, аккуратные, с крышками на деревянных шипах.

Самые дорогие изделия — фигурки и тонкостенные чарки — я упаковывал особо. Каждое оборачивал в несколько слоёв мягкой кожи, потом в бересту, потом в рогожу. Получались этакие коконы, которым не страшен был никакой толчок.

Готовые туески и ларцы укладывались в большие плетёные короба. На дно короба шёл толстый слой соломы, потом туески, потом снова солома, потом следующий ряд. Сверху короб затягивался воловьей кожей и перевязывался верёвками. Я лично проверял каждый короб, тряс его, переворачивал — ничто не должно было звякать или стукать внутри.

Всего получилось двенадцать больших коробов. В них уместилось почти пятнадцать тысяч бусин, три тысячи пуговиц, восемьсот подвесок, четыреста крестиков, сто двадцать стаканов, двести чарок и сорок семь фигурок разных зверей и птиц.

В последний вечер перед отплытием я сидел у потухшей печи, впервые за три недели позволив себе отдых. Всё тело болело, глаза слезились, в ушах стоял звон. Но на душе было покойно. Мы сделали всё, что могли, и даже больше.

* * *

…Первым о городе заговорил старый остяк, приплывший в Кашлык с низовьев Иртыша торговать рыбой. Он рассказывал об этом каждому, кто соглашался слушать, размахивая руками и закатывая глаза, будто видел нечто невообразимое. Бухарцы, говорил он, строят на реке крепость такую огромную, что птица устанет лететь от одной её стены до другой. Тысячи работников день и ночь возводят башни и копают рвы. Пушек там будет больше, чем деревьев в лесу.

Ему не поверили. Старик был известен своей любовью к сказкам. Все посмеялись и забыли.

Точнее, почти все.

Но через три дня те же речи повторил татарин из улуса, что стоял в десяти верстах от Кашлыка. Он клялся бородой пророка, что его родственник своими глазами видел караван, который шёл к месту строительства. Город называется Эртиш-Шахр, говорил татарин, что означает «город на реке». Сам хан Бухары повелел его возвести, чтобы отнять у казаков Сибирь.

После этого слухи поползли по Кашлыку, как дым от сырых дров — медленно, но неотвратимо, проникая в каждую щель.

Лиходеев первым принёс весть атаману. Он вошёл в избу, где сидел Ермак, и без предисловий сказал:

— Люди говорят, бухарцы город ставят. Двести вёрст вниз по Иртышу. Большой город, с войском.

Ермак поднял голову.

— Слышал я такое. Да не верится что-то.

— Все говорят, — пожал плечами Прохор. — Остяки, вогулы, татары здешние. Будто хан бухарский решил Сибирь под себя взять.

Ермак потёр переносицу. За окном кричали вороны, где-то стучал топор.

— Эртиш-Шахр. Город на реке, значит, — добавил Лиходеев.

— Позови всех, — сказал Ермак. — Будем думать.

Прохор кивнул и вышел.

Скоро в атамановой избе собрались все старшие казаки, и каждый рассказал то, что знал. Картина выходила тревожная. О бухарском городе говорили не один и не два человека — говорили многие, и говорили одно и то же. Место строительства указывали точно: там, где Иртыш делает большую излучину, у высокого берега. Там удобная пристань, там можно поставить крепость, которая перережет реку.

— Если правда, — медленно проговорил Мещеряк, — то худо нам будет. С одной стороны Кучум, с другой бухарцы. В клещи возьмут.

— Бухарский хан богат, — добавил Алексей Шрам. — Войско у него большое. Если решил Сибирь взять — возьмёт.

— Не каркай, — оборвал его Савва. — Может, брехня всё это.

— А может, и не брехня, — возразил Иван Гроза. — Татары-то зачем врать будут? Им выгоды нет.

Ермак слушал молча. Лицо его потемнело, морщины на лбу стали глубже. Он знал, как рождаются слухи — из ничего, из страха, из желания напугать врага. Но он также знал, что иногда слухи оказываются правдой. А правда эта могла стоить им всем жизни.

— Стены, говорят, высокие? — спросил он наконец.

— В три роста человеческих, — ответил Савва. — Так вогулы сказывают. И пушки, много пушек.

— У бухарцев много пушек никогда не было, — усомнился Мещеряк.

— Из Персии везут, — сказал Савва. — Или из Турции. Деньги есть — всё купить можно.

Разговор затянулся. Казаки спорили, перебивая друг друга. Одни считали, что слухи — пустое, выдумка, пущенная врагами, чтобы посеять страх. Другие настаивали: дыма без огня не бывает, слишком многие говорят одно и то же. Третьи предлагали ударить первыми, пока город не достроен.

Ермак по большей части молчал. Он думал о том, как мало у него людей. Когда они пришли сюда, их было больше пяти сотен. Теперь — едва четыре. С этими силами едва удается удерживать Кашлык и окрестные земли. О походе на бухарскую крепость нечего и думать. Бухарцы, если действительно начали там что-то строить, нагнали народу во много раз больше, чем казаков. И нападать на них — это не то же самое, что удерживать стены при атаке татар.

Но и сидеть сложа руки тоже нельзя.

— Нужно проверить, — сказал он, когда споры утихли. — Своими глазами посмотреть.

— Разведку послать? — спросил Мещеряк.

— Разведку.

Решение было принято. Лиходеев, ввиду особой важности дела, вызвался сам вести отряд, но Ермак отказал. Он был нужен здесь, в Кашлыке.

Выбрали шестерых. Все — опытные, бывалые, умевшие красться, знавшие, как вести себя во вражеской земле. Старшим назначили Фёдора Сурикова, казака из донских, который дважды уже ходил в дальние разъезды и оба раза возвращался с точными сведениями.

— Дойдёте до места, — наставлял их Ермак накануне отплытия. — Посмотрите, что там на самом деле. Город ли, крепость ли, или пустое место. Сколько людей, сколько войска, есть ли пушки. Всё запомните, всё расскажете. В бой не вступать, себя не обнаруживать. Ваше дело — смотреть и слушать.

Суриков кивал. Лицо его было серьёзным, глаза — внимательными.

Разведчики ушли

Слухи между тем продолжали расти и множиться. Каждый день кто-нибудь приносил новые подробности. Город бухарский, говорили, уже наполовину построен. Стены сложены из камня, который везут с гор. В крепости будет десять тысяч воинов — нет, двадцать тысяч, а может, и все пятьдесят. У хана бухарского есть мастера, которые делают порох крепче казацкого. Есть лучники, которые бьют без промаха на тысячу шагов. Есть конница, перед которой не устоит никакая стена, потому что лошади их запросто перепрыгнут, а сами бухарские кони — людоеды, и им скармливают пленников.

Ермак слушал эти рассказы и мрачнел с каждым днём. Он понимал, что большая часть — преувеличения и домыслы. Люди любят пугать друг друга, любят раздувать опасность до невообразимых размеров. Но даже если отбросить девять десятых услышанного, оставшаяся десятая часть внушала тревогу.

Бухара была богата. Бухара была сильна. Бухарские купцы торговали по всей Сибири, бухарские муллы проповедовали среди татар и ногайцев. Если хан решил распространить своё влияние на север — это было вполне в его силах. Город на Иртыше стал бы оплотом бухарского владычества, угрозой для всего, чего добились казаки.

Казаки тоже тревожились, хоть и старались не показывать страха. По вечерам у костров всё чаще заходили разговоры о бухарцах. Кто-то бахвалился, что разобьёт их одной левой. Кто-то вспоминал старые походы на юг, на персидские и турецкие земли. Кто-то тихо молился, перебирая чётки.

Глава 13

Я стоял на берегу и смотрел, как струги медленно отходили от пристани. Пять больших лодок, груженных до самых бортов. Гребцы ударили вёслами, и течение подхватило караван, понесло его вниз по Иртышу — к далёкой Руси, к Сольвычегодску.

Черкас Александров, стоя на носу головного струга, поднял руку в прощальном жесте. Я махнул в ответ.

Струги уходили всё дальше. Вот уже едва различимы стали фигуры гребцов, вот слились в одно тёмное пятно, вот и вовсе скрылись за поворотом реки.

Пять стругов. Так много — потому что обратно им предстояло везти куда больше, чем увозили сейчас. Людей — новых работников, которых мы надеялись нанять на Руси. И товары. Много товаров, без которых нам было не обойтись.

Я присел на обтёсанное бревно у самой воды. В трюмах уплывших стругов лежало стекло.

За него мы должны были выручить хорошие деньги. Очень хорошие. На Руси такой товар ценился высоко — своего стекольного производства почти не было, везли всё из-за границы, из немецких земель да из Венеции. А тут — своё, русское, да ещё и сибирское. Диковинка. За диковинки люди платили щедро.

Я поднял с земли плоский камешек и бросил его в воду. Камень подпрыгнул раз, другой, третий — и ушёл на дно. Круги на воде разошлись и пропали.

Вчера мы долго говорили с Ермаком. Сидели в его избе допоздна, обсуждали предстоящее дело. Атаман слушал внимательно.

Главное, что должны были привезти казаки обратно, — ткани. Самые разные: сукно и холст, полотно льняное и конопляное, крашеное и небелёное. Много ткани. Очень много.

Ермак поначалу удивился. Зачем столько? Но я объяснил, и он понял.

Тобольск. Вот ради чего всё. Новый город, в который мы должны превратить наш острог. Город, который должен был стать настоящей столицей русской Сибири — не временным лагерем, не укреплённым острогом, а полноценным городом с крепостью, церквями, посадом.

Но чтобы построить город, нужны были люди. Много людей — плотников, каменщиков, землекопов. И этим людям надо было чем-то платить.

Вот тут-то и возникала загвоздка. Деньгами — настоящими, серебряными — мы расплачиваться не могли. Денег у нас почти не было. Мехами? Но местным они не нужны. Железом?

Я горько усмехнулся. С железом мы сами себе устроили неприятность. Наковали его столько, что оно перестало быть редкостью в здешних краях. Топоры, ножи, наконечники для стрел и копий — всё это расходилось по окрестным племенам в обмен на провизию и услуги. Мы платили железом щедро, не скупясь. И теперь железо обесценилось. Его было много — слишком много, чтобы оно оставалось желанным товаром.

А вот ткань — совсем другое дело. Ткань здесь, в Сибири, всегда была в цене. Своего производства у местных народов не имелось, всё привозное. И казаки ценили добрую ткань, и остяки с вогулами, и татары. Ткань можно было обменять на что угодно. Ткань принимали охотно и русские работники, которых мы собирались нанять.

Потому и наказал я Черкасу: главное — ткани. Всё серебро, что выручим за стекло, пустить на покупку тканей. Сукна брать доброго, крепкого, но и дешёвого холста не гнушаться — он тоже пойдёт в дело. Набрать столько, сколько струги поднимут.

Ермак одобрил этот план. Он понимал: без Тобольска нам в Сибири не удержаться. Кашлык — место временное, татарская столица, чужой город. Нам нужен был свой город, построенный по нашему разумению, в удобном месте, с крепкими стенами и надёжными укреплениями.

Я встал с бревна и побрёл вдоль берега. Вода плескалась у ног, тихая и тёмная. Где-то вдалеке кричали птицы.

Пять стругов ушли вниз по реке. В них — наше стекло, наш труд, наши надежды. Вернутся они не скоро, путь до Сольвычегодска неблизкий. Месяцы пройдут, прежде чем мы снова увидим эти лодки.

Струги уплыли. Теперь оставалось только верить, что Черкас справится с порученным делом. Что стекло наше купят за добрую цену. Что вернутся казаки с полными трюмами и с новыми людьми.

И тогда мы начнём строить. Строить Тобольск — город, которому суждено простоять века.

Я постоял ещё немного, глядя на пустую реку, и пошёл обратно. Дел было много.

…Разведчики вернулись под вечер. Две лодки ткнулись в берег ниже крепости, и казаки выбирались на песок тяжело, устало, как люди, прошедшие долгий и опасный путь.

Весть о возвращении разведчиков разнеслась мгновенно. Ещё до того как они поднялись к воротам, Ермак уже вышел встречать, а за ним потянулись атаманы и сотники.

Разведчиками командовал Фёдор Суриков — жилистый, молчаливый казак лет сорока, из тех, кто слов на ветер не бросает.

— В избу, — коротко сказал Ермак. — Там и поговорим.

И мы собрались в нашей «совещательной избе». Осенний вечер уже наползал на Кашлык, и слуги зажгли лучины. Тени заплясали по стенам, покрытым облезлой татарской росписью.

Суриков сел на лавку, принял от кого-то ковш воды, жадно выпил. Остальные разведчики устроились рядом, по виду уставшие до предела.

— Говори, Фёдор, — велел Ермак, садясь во главе стола. — Всё говори, что видели.

Суриков помолчал, собираясь с мыслями.

— Правда то, атаман, что люди бают. Строят бухарцы город. Большой город.

По избе прошёл ропот. Кто-то выругался сквозь зубы.

— Где? — спросил Ермак.

— Вниз по Иртышу, неделя ходу от нас. Там, где река поворот делает и берега высокие. Место доброе для крепости.

— Близко подходили?

— Нет, атаман. Издали смотрели, с того берега. Ближе нельзя — воинов там тьма. Разъезды конные по обоим берегам, дозоры. Еле ушли, один раз чуть не нарвались.

— Что видели? — Ермак подался вперёд. — Сказывай подробно.

Суриков потёр лицо ладонью, вспоминая.

— Стены деревянные тянут, высокие. Не достроили ещё, но работают споро. Людей там… — он покачал головой. — Много. Очень много. Как муравьёв в муравейнике. И работные люди, и воины. Мы три дня наблюдали с холмов, считали, сколько могли.

— И сколько насчитали? — спросил Матвей Мещеряк.

— Воинов не меньше тысячи. А то и больше. Конные почти все, справные, с оружием добрым. Пешие тоже есть, но меньше. И работного люда много. Лес рубят, возят, кладут. День и ночь работа не стихает.

В избе повисла тяжёлая тишина. Я смотрел на лица людей в неровном свете лучин и видел одно — понимание того, что положение наше стало куда хуже.

— Пушки у них, — добавил Федор. — И небольшие, и всякие, с толстыми дулами. На стенах уже стоят. Пару десятков мы насчитали, но на деле их больше.

Савва Болдырев тихо присвистнул.

— Бухарские? — уточнил Ермак.

— Похоже на то.

— А кто командует там? — спросил Мещеряк. — Кого главным поставили?

— Того не знаем, Матвей. Близко не подходили, говорю же. Но видели шатры богатые, знамёна бухарские. Знатные люди там есть, это точно.

Ермак молча слушал, лицо его ничего не выражало. Только пальцы медленно постукивали по столу.

— Когда достроят? — спросил он наконец.

Суриков пожал плечами.

— Как угадаешь, атаман? Но если так же споро будут работать… через год крепость будет точно готова. Может, раньше, если зима мягкая выдастся. Уж больно много людей у них.

— Через год, — повторил Ермак.

— Или меньше, — добавил Прохор, подавший голос впервые. — Торопятся они, атаман. Очень торопятся. Словно гонит их кто.

Я понимал, что гнало бухарцев. Они видели, что Сибирское ханство рушится, что земли эти остались без хозяина. И спешили занять их раньше, чем это сделает Москва.

— Выходит, — медленно проговорил Матвей Мещеряк, — Бухара всерьёз взялась за Сибирь.

— Выходит, так, — кивнул Ермак.

Мещеряк стукнул кулаком по столу.

— Мало нам было татар! Теперь ещё и бухарцы!

— Кучум мертв, а Кутугай — враг битый, — произнес Савва. — Силы у него уже не те.

— Силы не те? Не знаю… Но ненависть точно прежняя, — отозвался Лиходеев. — А тут ещё город этот бухарский…

Ермак поднял руку, и все замолчали.

— Слушайте меня, атаманы. Слушайте и думайте, — его голос был ровен и твёрд. — Положение наше теперь такое: рядом с нами — Кутугай. Уже немного бит нами, но не уничтожен. Собирает силы, ждёт часа. Вниз по Иртышу — бухарцы. Строят крепость, закрепляются. Через год будут готовы. Нас между ними — горстка. Сколько нас, сами знаете. Что будем делать?

Люди молчали.

Я решил разрядить тишину. Вздохнул и произнес:

— Укрепляться и делать оружие.

— Мысль дельная, — согласился Ермак. — Но поможет ли? Бухарское войско — это не татарская толпа. Оно посильнее будет. Татары хорошо воюют в поле, когда есть быстрый маневр, а эти… эти могут не спеша подойти и разрушить нам крепости по военной науке.

— Плохо дело, атаман, — ответил я честно. — Между двух огней мы теперь. И выбираться будет трудно. Но будем стараться.

— Это и без тебя ясно, — усмехнулся Мещеряк. — Ты дело говори, Максим. Что делать-то?

Я покачал головой.

— Пока не знаю. Думать надо. Долго думать.

Ермак кивнул, словно не ожидал другого ответа.

— Думай, — сказал он. — Все думайте. А пока… — он обвёл всех взглядом. — О бухарцах говорить осторожно. Не говорить, что там огромный город. Тревогу сеять не будем. Завтра снова соберёмся, поговорим.

Мы расходились в темноту осеннего вечера, каждый со своими мыслями. Я вышел на крепостную стену и долго стоял там, глядя на чёрную ленту Иртыша, уходящую куда-то вниз, к югу, туда, где бухарцы возводили свой город.

* * *

Пять стругов показались в последних числах сентября, когда берёзы уже пожелтели, а по утрам над рекой стлался густой туман. Черкас стоял на носу головного струга, вглядываясь в знакомые очертания Сольвычегодска. Город за пару месяцев, разумеется, не изменился — те же деревянные стены посада, те же соляные варницы на берегу, тот же собор, белеющий над крышами.

В трюмах стругов лежал необычный груз — не меха, не рыба, не зерно, а тщательно переложенные соломой короба со стеклянными вещицами. Бусы, пуговицы, крестики, маленькие статуэтки — всё это казаки везли из далёкой Сибири.

Незадолго до этого они с Иваном Кольцо привозили сюда соболей и продавали их через Гришу Тихого. Тогда всё прошло гладко, и решили повторить дело, только теперь со стеклом. Товар этот на Руси ценился — своего стекольного дела почти не было, а привозное из немецких земель стоило дорого.

Ивана Кольцо Черкас нашёл быстро. Тот обосновался в небольшой избе на окраине посада, занимаясь тем, что присматривался к местному люду, выискивая тех, кто мог бы пойти служить к Ермаку — беглых, просто отчаянных молодцов, которым нечего было терять, и обычных казаков, которым не по душе тихая спокойная жизнь.

— Привёз? — спросил Иван, после того как по-дружески обнялся с Черкасом.

— Привёз. Но не мехов, а стекляшек! Решили, что так надежнее, а по деньгам немногим меньше выйдет.

Кольцо от удивления покрутил головой.

— Рассказывай! — произнес он, и Черкас объяснил ему, как пришла мысль оставить меха и заняться другим промыслом.

Кольцо во время рассказа кивал, соглашаясь.

— Атаман велел продать подороже, а людей набрать побольше, — добавил в конце Черкас.

Иван усмехнулся в бороду:

— С людьми дело ладится. Есть тут готовые хоть на край света. А вот с торговлей… Ты же знаешь — сами мы торговать не можем.

Черкас знал. Чтобы казаку торговать на Руси, надо было сначала перестать быть казаком. Записаться в тягло, войти в посадскую общину, получить согласие всех посадских людей или особое разрешение от царя. Потом доказать, что имеешь достаточно имущества, чтобы платить подушный и поземельный налог. Взять на себя городские повинности — ремонтировать укрепления, нести караульную службу. И только после этого получить право вести торговлю, платя тамгу с каждой сделки и мыт за провоз товаров.

Всё это было слишком сложно, слишком долго и слишком опасно.

— Гриша Тихий ещё здесь? — спросил Черкас.

— Здесь. И дело у него идёт. Познакомил меня с одним человеком — купцом Семёном Лыковым.

— А тот возьмется за наш товар? — спросил Черкас.

— Куда он денется… — усмехнулся Иван. — То ты не знаешь купеческую натуру — продадут все, лишь бы деньгу заработать.

Семён Лыков оказался невысоким плотным мужиком лет сорока, с хитрыми глазами и цепким взглядом. Он держал лавку на торговой площади и слыл человеком оборотистым, но осторожным. Гриша Тихий, тот самый контрабандист, через которого казаки в прошлом году продавали меха, знал его давно и ручался, что Семён — человек надёжный, языком не треплет и в делах не подводит.

Встреча произошла вечером, в избе Ивана Кольцо. Черкас выложил на стол несколько образцов — нитку ярко-синих бус, пуговицы молочного стекла, маленький крестик на кожаном шнурке, статуэтку в виде медведя.

Семён долго вертел вещицы в руках, смотрел на свет, даже пробовал на зуб.

— Откуда это? — наконец спросил он.

— Издалека, — уклончиво ответил Черкас. — Тебе-то какая разница? Главное — товар добрый, и много его.

— Много — это сколько?

— Пудов двадцать будет точно.

Семён присвистнул. Такого количества стеклянных изделий не было, пожалуй, во всём Сольвычегодске и соседних городах.

— И как торговать будем?

— Ты торгуешь, мы получаем деньги. Себе возьмёшь… — Черкас помедлил, прикидывая. — Десятую часть с продажи.

Семён покачал головой:

— Мало. Восьмую.

— Много. Девятую, и по рукам.

Купец подумал, потом кивнул:

— Ладно. Но товар должен быть чистый — не краденый, не разбойный. Мне неприятности не нужны.

— Товар чистый, — заверил Черкас. — Сами делали.

Торговля началась через три дня. Семён выставил стеклянные вещицы в своей лавке, и уже к полудню там было не протолкнуться. Сольвычегодцы, привыкшие к привозному немецкому и венецианскому стеклу, которое стоило немыслимых денег и которого простому человеку было купить очень сложно, не могли поверить своим глазам. Бусы, такие же яркие и прозрачные, как заморские, продавались в десять раз дешевле!

Первыми пришли женщины — жёны посадских людей, стрельцов, мелких приказных. Они разбирали бусы нитками, примеряли на себя, ахали и охали. Потом потянулись купеческие жёны, а за ними и боярыни из окрестных вотчин. Пуговицы молочного и голубого стекла шли на праздничные рубахи, крестики покупали для детей, статуэтки брали просто так — для красоты.

Весть о дешёвом и добротном стекле разнеслась по округе с удивительной быстротой. Уже через неделю в Сольвычегодск стали приезжать купцы из Устюга, Тотьмы, даже из далёкой Вологды. Они брали товар оптом — целыми коробами, торговались отчаянно, но всё равно платили.

Черкас наблюдал за торговлей издали. Он и несколько казаков из его сотни каждый день появлялись на торговой площади, но близко к лавке Семёна не подходили. Просто ходили по рядам, присматривались к товарам, иногда покупали что-нибудь по мелочи. Со стороны казалось, что это обычные промысловики, которые спустились с верховьев Камы или Вычегды и ждут попутного каравана.

Но местные знали — с казаками лучше не связываться. Эти люди держались спокойно, никого не задирали, но в глазах их читалась такая холодная готовность к любому повороту событий, что даже самые отчаянные драчуны обходили их стороной.

Власти, конечно, заинтересовались небывалым торговым успехом Семёна Лыкова. Сначала пришёл таможенный целовальник — проверить, уплачена ли тамга. Семён показал ему все бумаги — товар куплен у приезжих торговцев из Казани (так было записано), тамга уплачена сполна, всё по закону.

Потом явился губной староста — местный блюститель порядка. Походил вокруг лавки, посмотрел на товар, поспрашивал, откуда и что. Семён отвечал спокойно и уверенно, показывал те же бумаги. Староста хмыкнул, покрутил в руках стеклянную статуэтку коня, явно прикидывая, как бы получить свою долю.

— Товар-то откуда? — спросил он с намёком.

— Из Казани, — повторил Семён. — Там теперь стекло варят. Татары научились у немцев.

Губной староста скривился — история шита белыми нитками, но придраться не к чему. Бумаги в порядке, налоги уплачены, товар не ворованный и не разбойный.

— А эти кто? — кивнул он на казаков, которые как раз проходили мимо лавки.

— Какие эти? — удивился Семён. — Промысловики какие-то. Мне до них дела нет.

Староста посмотрел на казаков, на их спокойные, внимательные лица. Один из них — здоровенный детина с короткой бородой — поймал его взгляд и чуть заметно усмехнулся. Старосте вдруг стало неуютно.

— Ладно, — буркнул он. — Торгуй. Но смотри у меня!

Он ушёл, так ничего и не получив. За ним приходили ещё — посадский староста, стрелецкий голова, даже дьяк из местной съезжей избы. Все они ходили вокруг да около, намекали на «благодарность» за покровительство, но каждый раз натыкались на одно и то же: бумаги в порядке, законы не нарушены, а связываться с казаками, которые непонятно почему торчат в городе, никому не хотелось.

Гриша Тихий, который помогал Семёну с торговлей, только посмеивался:

— Вот так и надо — всё по закону, а взять негде. Они бы и рады, да не знают, к чему придраться.

Иван Кольцо тем временем продолжал своё дело. Он присматривался к людям, которые приходили на торг, заводил разговоры в кабаках, прислушивался к жалобам и мечтам. Среди покупателей стеклянных бус были и те, кому нечем было за них платить, — бездомные, беглые, разорённые. Таким Иван предлагал другой товар — надежду на новую жизнь далеко за Камнем, где нет ни бояр, ни приказных, ни тягла.

— А что там? — спрашивали они недоверчиво.

— Земля вольная, — отвечал Иван. — Служба честная. Атаман справедливый. Добыча богатая.

Он не врал. Там, в Сибири, действительно была другая жизнь — опасная, суровая, но свободная. И те, кому нечего было терять здесь, на Руси, всё чаще соглашались попробовать.

Торговля шла день за днём. Короба со стеклом пустели, а мешки с серебром тяжелели. Семён Лыков получал свою девятую часть и был доволен — такой прибыли он не видел за все годы торговли. Казаки держались в стороне, но всегда были рядом — молчаливые, настороженные, готовые ко всему.

Местные власти так и не решились потребовать свою долю. Слишком уж странным было это дело — невесть откуда взявшийся товар, невесть откуда взявшиеся люди, и всё при этом по закону, не подкопаешься. Проще было сделать вид, что ничего особенного не происходит, чем лезть в это осиное гнездо.

А Черкас каждый вечер пересчитывал выручку и думал о том, как обрадуется атаман, когда они вернутся. Стекло, которое научились делать в Кашлыке, оказалось настоящим сокровищем — не хуже соболей, а добывать его можно было без конца, из обычного песка. Если дело и дальше пойдёт так, то сибирскому войску никогда не будет нужды в деньгах.

Осенние дни становились короче, по ночам уже подмораживало, а на торговой площади Сольвычегодска по-прежнему толпился народ у лавки Семёна Лыкова. Стеклянные бусы сверкали на солнце всеми цветами радуги, пуговицы переливались молочной белизной, крестики и статуэтки притягивали взгляд. И никто из покупателей не догадывался, что этот товар пришёл из далёкой Сибири, из нового острога на берегу Иртыша, где горстка казаков строила новую жизнь на краю света.

Глава 14

Пять стругов отошли от сольвычегодских причалов в сентябре, когда берега уже тронула первая желтизна, а утренники стали пробивать лёгким морозцем. Иван стоял на носу головного струга, смотрел на удаляющийся посад Строгановых и думал о будущем.

Грузились два дня. Тюки с тканями — сукно, холст, крашенина — укладывали плотно, перекладывая рогожами от сырости. Отдельно — короба с нитками, свёртки с иголками, завёрнутыми в промасленную ветошь, ножницы в кожаных чехлах. Товар дорогой, нужный — в Сибири такого не достать ни за какие деньги.

Черкас сам следил за погрузкой.

— Иглы отдельно клади, — командовал он. — Заржавеют — бабы нас проклянут.

Бабы. Их в Кашлыке немало — жёны, что пошли за мужьями в неведомую землю. Им-то и нужнее всего ткани да швейный припас. Шить, латать, штопать — без этого никак. Армия — она ведь не только саблями воюет. Она ещё и портами, рубахами, тёплыми зипунами.

Пятьдесят семь человек. Иван мысленно повторял это число, и каждый раз на душе становилось теплее. Пятьдесят семь добровольцев, которых он сумел уговорить, убедить, увлечь за собой в далёкую Сибирь. Молодые и не очень, семейные и холостые, бывалые вояки и те, кто ружья толком в руках не держал. Всякие.

Они сидели теперь на стругах — кто на вёслах, кто просто так, привыкая к речной жизни. Смотрели на берега, переговаривались вполголоса, иногда пели. Песни были всё больше тоскливые, про родную сторону, которую, может, и не увидят больше. Иван не мешал. Пусть поют. Пусть тоскуют. Потом привыкнут. Все привыкают.

Он знал их теперь почти всех по именам. Вот Федька Косой — не косой вовсе, просто в детстве ему глаз повредило, так и зажило криво. Парень здоровый, с кулаками как гири. Вот Митяй Волков — тот из беглых холопов, за ним, говорят, боярин какой-то охотился. Ну, теперь не достанет. Вот братья Савельевы — близнецы, не различишь, — эти ради приключения пошли, молодые ещё, глупые. Вот Тимофей Кузнец — этот правда кузнец, мастер хороший, такие в Сибири на вес золота.

С каждым Иван говорил отдельно. Не раз и не два. Это была его работа, его талант, если угодно. Говорить с людьми. Успокаивать. Рассказывать правду — не приукрашенную, не пугающую, а просто правду. Да, в Сибири тяжело. Да, татары не сдались. Да, погибнуть можно. Но и жить можно. Земли много. Воли много. Добычи — когда больше, когда меньше. И главное — дело настоящее, не то что здесь, в холопах гнить или от боярского произвола бегать.

— Страшно? — спрашивал он у очередного новика.

— Страшно, — честно отвечал тот.

— Правильно. Только дураки не боятся. А ты, я вижу, не дурак.

И человек уходил успокоенный. Не потому что страх прошёл — страх никуда не девается. А потому что понял: его страх — это нормально, это правильно, это не делает его трусом.

Черкас иногда посмеивался над Ивановой манерой.

— Ты, Ванька, как поп. Исповедуешь их, что ли?

— Исповедую, — серьёзно отвечал Иван. — Только не грехи, а страхи. Грехи — это к попу. А страхи — это ко мне.

Струги шли ходко. Течение помогало, ветер был попутный. Гребцы работали слаженно — половина из старых казаков, тех, кто с Ермаком ещё с Дона пришёл, половина — новички. Старики новичков учили, подначивали, иногда ругали. Но без злобы. Все понимали: скоро эти новички станут своими, товарищами, братьями по оружию.

Ночевали на берегу, разводили костры, варили кашу. Иван обходил стоянку, садился то к одной группе, то к другой. Слушал. Отвечал на вопросы.

— А правда, что там золото прямо в реках лежит?

— Враньё. Золота нет. Пушнина есть — соболь, куница, бобёр. Рыбы много. Мяса — охоться не ленись. А золота нет. Не видели пока.

— А правда, что атаман Ермак — колдун?

— Дурость. Атаман — человек. Умный, храбрый, но человек. Пули его берут, как всякого. И устаёт он, и болеет. Только не показывает.

Такие разговоры были важнее любых приказов. Развеять слухи, убрать небылицы, показать Сибирь такой, какая она есть. Не рай земной — но и не ад. Просто земля, суровая, опасная, но щедрая к тем, кто её полюбит.

Иван думал о Кашлыке. Зима там — время относительно спокойное. Татарские кони не любят глубокого снега, вязнут. Кучум со своей ордой обычно зимой не нападает. Но всё равно — нельзя отсиживаться на строгановских землях, пока товарищи там, на краю света. Нужно быть рядом. Нужно быть там, где нужен.

Сотник. Иван криво усмехнулся. Он сейчас сотник без сотни — смешно звучит. Вербовщик, посыльный, говорун — но не командир. Хотя теперь можно было бы… Пятьдесят семь человек — это почти сотня. Дай ему ещё немного — и вот она, полноценная боевая единица. Но Ермак правильно рассудил: говорить с людьми у Ивана получается лучше, чем у кого-либо. А это сейчас — главное. Людей не хватает. Каждый новый боец на счету.

Вести людей в атаку — это страшно, но просто. Кричишь «за мной!», первым кидаешься на врага — и остальные идут следом. А вот уговорить человека бросить всё, что он знал, и уйти в неведомую землю — это сложнее. Это надо найти слова. Это надо понять, чего человек боится, чего хочет, о чём мечтает. И дать ему это — не обещанием, не ложью, а надеждой.

Черкас подошёл, сел рядом у костра.

— О чём думаешь?

— Обо всем, — усмехнулся Иван.

— Правильно, — кивнул Черкас. — Так и надо думать.

* * *

Снег повалил в середине ноября и шёл три дня без перерыва. Я стоял и смотрел, как белая пелена укрывает землю, засыпает овраги, ложится на крыши. К утру четвёртого дня снегу навалило по колено, а к концу недели — почти по пояс. Сибирь показала нам, что такое настоящая зима.

Хотя сильно холодно не было. Теплее, чем обычно.

Казаки, впрочем, к холодам привыкли. В каждом жилье топилась печь. Дрова заготовили заранее, и недостатка в них не было. Поленницы стояли у каждой землянки, укрытые от снега еловыми лапами.

Старый казак Михайло Скворец, седой как лунь, с изрезанным шрамами лицом, подошёл ко мне однажды утром, когда я явился в кузницу.

— Добрая зима будет, — сказал он, щурясь на снег. — Спокойная.

— Почему так думаешь? — спросил я.

— Снегу много. Татарские кони по такому не пойдут. И не очень холодно, наста нет, чтоб коней удержал. А пешком татары воевать не любят, далеко не ходят. Не тот народ. Они на конях родились, на конях и помрут.

Я кивнул. Старик говорил дело. Конница была их главной силой и главной слабостью. Лошадь требовала корма, требовала движения, а глубокий снег делал её бесполезной. Пехота же у татар была слабая, необученная, непривычная к долгим переходам.

— Значит, до весны не сунутся?

— Не должны. Их мурзы не дураки, людей зря губить не станут. Подождут, пока снег сойдёт.

Это было хорошо. Это давало нам время.

Еды хватало. Охотники каждый день уходили в лес и возвращались с добычей — зайцами, куропатками, иногда лосем или оленем. Рыбаки долбили проруби на Иртыше и Тоболе, таскали щук и налимов. Голод нам не грозил.

Тёплой одежды тоже было вдоволь. На стругах из Руси привезли тулупы, валенки, шапки, рукавицы. Многие ещё и выменяли у местных шкуры, пошили себе малицы на остяцкий манер — глухие рубахи из оленьего меха, тёплые, как печка. Я сам обзавёлся такой, и в лютый мороз чувствовал себя вполне сносно.

Так что зима не пугала. Пугало то, что будет после.

Я много думал об этом долгими вечерами, сидя у печи в своей избе. Угли тлели, бросая красные отблески на бревенчатые стены, ветер выл снаружи, а я пытался заглянуть в будущее.

Весной война возобновится. Это было ясно как день. Кутугай не смирится с поражением, соберёт новое войско, даже может призовёт союзников. Но теперь угроза шла не только от хана. В паре сотнях вёрст вниз по Иртышу бухарцы строили свой город.

Бухарцы. Среднеазиатские купцы и воины, люди опытные, хитрые, знающие толк в осадах и торговле. Они пришли в Сибирь за мехами, но аппетиты их росли. Теперь они хотели захватить эту землю, построить свою державу на костях Кучумова ханства. И мы, горстка казаков в чужом краю, стояли у них на пути.

Надо было что-то предпринимать. Но что?

Я не знал ответа. Пока не знал.

А потому делал то, что умел — готовил оружие.

Зимой работа в кузнице не прекращалась ни на день. Я вставал затемно, первым приходил в кузницу, разжигал горн, и к рассвету уже стучал молотом по раскалённому железу.

Мы делали ружья, стрелы, отливали из бронзы пушки…

Зима тянулась медленно. Белая, холодная, бесконечная. Дни походили один на другой: работа, еда, сон, снова работа. Метели сменялись морозами, морозы — оттепелями, потом снова мело. Казаки коротали вечера за игрой в кости и зернь, пели песни, рассказывали байки о прежних походах. Некоторые тосковали по дому, по жёнам и детям, оставленным на Руси. Другие, наоборот, радовались — здесь, в Сибири, они были свободны, сами себе хозяева.

А впереди была весна. Война. Бухарцы на Иртыше. Кутугай в степях.

Надо было что-то придумать. Обязательно.

Но это потом. Сейчас — работа. Порох, пушки, оружие.

Зима ещё не кончилась.

А потом вечером в Кашлыке меня посетила мысль. Очень неожиданная, я сам удивился её смелости.

Я сидел у печи в своей избе, смотрел на огонь и думал о том, что делают сейчас татары. Где-то там, в степи между реками, стоит их стан. Тысячи юрт, тысячи воинов, тысячи лошадей. Кутугай, новый глава татарского войска, собирает силы. Ждёт весны. Ждёт, когда сойдёт снег, когда можно будет двинуться на Кашлык и Тобольск.

А мы тоже ждём. Сидим за стенами, чиним пищали, льём пули, коптим рыбу. Ждём, когда враг придёт к нам.

И вот тогда эта мысль пришла мне в голову, такая простая и такая дерзкая одновременно.

А что если не ждать?

Что если не ждать весны, не ждать очередного нападения, а напасть на татарский стан самим? Сейчас. Зимой. По снегу.

Я даже привстал от неожиданности. Мысль была настолько непривычной для здешней тактики, что я сначала отмахнулся от неё как от безумия. Но она не уходила. Она зацепилась за край сознания и начала обрастать доводами.

Снег. Глубокий снег, по пояс в некоторых местах, и из-за отсутствия сильных холодов и ветра нет наста. Татарская конница в таком снегу беспомощна. Лошади вязнут, проваливаются, выматываются за версту. Их главное преимущество — скорость и манёвр — исчезает напрочь. Они привыкли налетать стремительно, осыпать стрелами, отходить, снова налетать. В глубоком снегу так не повоюешь.

Уйти они тоже не смогут. Куда? Степь зимой — это белая пустыня без конца и края. Даже если захотят отступить, далеко не уйдут. Обоз, юрты, женщины, дети, скот — всё это не бросишь. А без обоза в степи зимой — верная смерть.

Да и не отступят они. Гордость не позволит. Кутугай — человек новый, ему ещё доказывать свою власть. Если он побежит от горстки казаков, которых в десять раз меньше, чем его воинов, — ему этого не простят. Найдётся другой претендент, который скажет: вот, мол, ваш вождь бежал от урусов, а я бы не побежал. И Кутугай это понимает. Он будет драться. Будет драться хотя бы потому, что нас мало.

Я вышел на крыльцо. Мороз стоял небольшой, звёзды сияли так ярко, как никогда не сияют в моём времени над большими городами. Снег скрипел под ногами. Где-то перекликались караульные.

Да, думал я, глядя на эти звёзды. Именно потому, что нас мало, они и не побегут. Они примут бой. И в этом наш шанс.

Сейчас их стан стоит в степи между реками. Большое становище. Там собрались все, кто остался верен Кучумову делу после его гибели. Там Кутугай со своими мурзами, там воины из дальних улусов, пришедшие на зимовку к главному стану. Все яйца в одной корзине, как говорили в моём времени.

Если ударить по этому стану и разбить его — татарам конец. Не сразу, конечно, но конец неизбежный. Без главного войска, без главы, без запасов они рассыплются на мелкие шайки. Одни уйдут в глухие степи, другие покорятся нам, третьи будут ещё огрызаться годами, но настоящей силы у них уже не останется.

Один удар — и можно закончить эту войну.

Я вернулся в избу, но уже не мог сидеть спокойно. Ходил из угла в угол, думал.

Допустим, мысль верная. Допустим, зимний поход возможен. Но как его осуществить? Тут начинались трудности, и чем больше я о них думал, тем яснее понимал, почему никто до меня не додумался до такой идеи.

Первое и главное — передвижение. Как нам самим идти по этому снегу? Мы не татары, у нас нет тысяч лошадей. Да и лошади в глубоком снегу не помощники. Пешком? Человек в снегу по пояс пройдёт версту и свалится от усталости. А нам идти десятки вёрст. По бездорожью, по целине, где снег никто не топтал с начала зимы.

Лыжи? Остяки и вогуличи ходят на лыжах, я видел. Длинные, широкие, подбитые мехом. На них можно идти по насту, не проваливаясь. Но казаки на лыжах никогда не воевали. Это надо учиться, это надо привыкать. И потом — много ли навоюешь на лыжах? Стрелять ещё можно, а вот рубиться в рукопашной?

Второе — бой. Допустим, мы как-то дошли до татарского стана. Встали перед ним. И что дальше? Их тысячи, нас — сотни. В Кашлыке и Тобольске мы держались за стенами. Стены принимали на себя стрелы, стены не давали татарам навалиться всей массой, заставляли их лезть по лестницам по одному, где мы их и били. Но в поле стен не будет. Мы окажемся посреди снежной равнины, а на нас со всех сторон попрут тысячи врагов.

Да, снег. Да, они не смогут скакать галопом. Но они всё равно задавят нас числом. Попрут пешими, полезут со всех сторон. Наши пищали успеют дать один залп, может два. А потом рукопашная, где десять на одного.

Нужно что-то, что остановит их напор. Что-то, что не даст им навалиться разом. Какое-то укрепление, которое мы сможем взять с собой. Или создать на месте. Или…

Я не знал что. Голова гудела от мыслей, но решения не находилось.

Третье — холод. Поход по зимней степи — это не прогулка. Люди будут мёрзнуть, обмораживаться, болеть. Костры жечь нельзя — дым выдаст. Нужно тёплое снаряжение, нужна еда, которую можно есть мёрзлой, нужны остановки для отдыха. Сколько мы сможем нести на себе? Сколько дней сможем продержаться?

И всё-таки, несмотря на все эти трудности, мысль не отпускала меня. Потому что я видел и другое.

Если мы не ударим сейчас — весной они ударят первыми. Кутугай соберёт ещё больше воинов. К весне у него будет вдвое больше сабель, чем сейчас. И у него уже появились пушки.

Время работает против нас. Каждый месяц ожидания — это выигрыш для татар и проигрыш для нас.

Я сел к столу, достал бумагу и уголёк. Начал чертить, сам не зная что. Какие-то схемы, какие-то расчёты. Сколько людей, сколько вёрст, сколько фунтов пороха на человека, сколько дней пути.

Цифры не сходились. Обычными способами этот поход был невозможен. Слишком далеко, слишком много врагов, слишком мало нас. Надо думать. Надо искать. Надо придумать что-то кардинально новое, чего здесь ещё никто не видел.

Обычными способами мы не победим. Значит, нужны необычные.

Я просидел над бумагами до рассвета. Решения пока не было, но я знал, что найду его. Должен найти. Потому что если не я — то кто?

Глава 15

…Для нападения на татарский стан требовалось многое. Не только оружие, хотя и его следовало готовить. Нет, победа куётся задолго до первого выстрела — в мелочах, которые никому не кажутся важными, пока не столкнёшься с ними в бою.

Я начал с того, что казалось самым простым.

Снег лежал вокруг Кашлыка глубокий, искристый, ослепительно белый. А мы в нём — как вороны на молоке. Тёмные зипуны, чёрные шапки. Любой дозорный заметит такой отряд за версту. И пока мы будем ползти по сугробам, татары успеют подготовиться. Во время штурма это не так важно, но слишком легко заметить нас еще на подходе.

Нет, так дело не пойдёт.

Я взял два куска ткани — один конопляный, другой льняной. Оба были серовато-желтоватого цвета, какой бывает у небелёного полотна. Для моей задумки не годились.

Золы в Кашлыке хватало — печи топили день и ночь. Я набрал её в большой котёл, залил водой, дал отстояться. Щёлок получился крепкий, едкий — руки разъедал, если работать без осторожности. Замочил в нём ткань на сутки, потом выполоскал в проруби, снова замочил. И так несколько раз.

Возни было много. Бабы из местных, что остались в городке после нашего прихода, поглядывали на меня с удивлением. Воин, а занимается бабьим делом — ткань стирает. Некоторые посмеивались в кулак. Я не обращал внимания.

На четвёртый день я разложил оба куска на снегу — и сам не поверил своим глазам. Получилось. Конопляная ткань побелела не до конца, осталась чуть сероватой, но льняная вышла хороша — почти как снег. Не совсем, конечно, но на расстоянии в полсотни шагов различить будет трудно.

Я стоял над этим полотном и думал о том, чего здесь никто никогда не видел. Маскировочный халат. Масхалат, как его называли у нас. Простая вещь, если знаешь — накидка с капюшоном, просторная, чтобы надеть поверх любой одежды. Белая, чтобы сливаться со снегом. Человек в таком халате, если ляжет в сугроб и не будет шевелиться, становится невидимкой.

А если их будет пятьдесят? Сто? Двести?

Представил себе: ночь, луна, снежная равнина. Татарский стан — юрты, костры, лошади. Дозорные смотрят в степь, но ничего не видят. А между тем сотня казаков уже подползла на расстояние выстрела. Белые призраки на белом снегу. Потом — залп. И вот они уже встают, бегут к юртам, и в лунном свете кажутся не людьми, а духами. Выходцами с того света. Мстителями из старых сказок.

Татары — люди суеверные. Они и так немного считают нас колдунами. А если мы ещё и выглядеть будем как нечто потустороннее… Страх — оружие не хуже пищали. Иногда даже лучше. Напуганный враг бежит, ещё не вступив в бой.

Я собрал нескольких баб, показал им, что нужно шить. Объяснил, как должен сидеть халат — свободно, чтобы не стеснять движений. Капюшон — широкий, чтобы закрыть и шапку, и лицо до самых глаз. Они закивали, взялись за работу.

Ермаку я пока ничего не говорил. Атаман занят был другими делами. Потом расскажу. Когда будет что показать. Когда первый халат сошьют, надену и выйду к нему — пусть сам увидит, как это работает.

А еще нам понадобятся лыжи. Сейчас они есть у казаков, но далеко не у всех. А снег глубокий, по пояс местами — без лыж идти просто невозможно.

И я взялся за работу. Древесину выбрал берёзовую — она достаточно прочная, гибкая и в Кашлыке её хватало. Присмотрел несколько молодых деревьев с ровными, без сучков, стволами. Рубил сам, помогали двое казаков.

Сначала я расколол стволы на плахи — широкие, в две ладони, и толщиной в палец с небольшим. Свежая берёза колется хорошо, главное — бить точно по волокнам. Потом стесал плахи топором, придавая им нужную форму: спереди сужение и загиб кверху, сзади прямой срез. Носки лыж нужно было загнуть, иначе они будут зарываться в снег. Для этого я распарил передние концы в котле с кипящей водой, потом вставил их в специальную колодку и оставил сохнуть.

Самым долгим делом оказалась подбивка. Без меха лыжи годятся только для равнины — на любом подъёме они скользят назад. А в Сибири какая равнина? Сплошные холмы да овраги.

Соболий или бобровый мех я даже не рассматривал — это безумие пускать такую ценность на лыжи. Взял оленьи камусы — шкуры с ног оленя. Их в Кашлыке хватало: местные остяки принесли на обмен. Камус недорогой, жёсткий, ворс на нём короткий и очень плотный. Прикрепил я его ворсом назад — так лыжа скользит вперёд, но не едет назад при подъёме.

Клей варил рыбий, из осетровых пузырей. Мазал щедро, прижимал камус к дереву и обматывал ремнями до полного высыхания.

Палки вырезал из той же берёзы. В рост человека, прямые, крепкие. Снизу — развилка, чтобы не проваливались в снег. Некоторые казаки точили на концах железные наконечники, но я решил, что это лишнее — утяжеляет палку, втыкается очень глубоко, а проку немного.

Первую пару я испытал сам. Вышел за острог на рассвете. Лыжи шли легко, послушно. На ровном месте я разгонялся, отталкиваясь палкой, и катился саженей по пять. На подъёме камус держал отлично — лыжи не ехали назад. На спуске пришлось приноровиться, но тут уже дело практики.

Вернувшись в острог, я передал лыжи одному казаку на пробу. Тот прошёлся до леса и обратно, вернулся довольный.

— Добрые лыжи, — признал он. — Лёгкие, а по снегу будто сами несут.

А потом дошла очередь до моих самых смелых замыслов. Кашлык стоял под снежными шапками, дым от кузниц поднимался в серое небо, а я не находил себе покоя. Мысль о шрапнельном снаряде преследовала меня уже давно.

Главная наша беда состояла в том, что картечь, при всей своей убойной силе, имела слишком малую дальность. А если у татар появятся собственные орудия — а по слухам, бухарские мастера уже отливали для хана стволы — мы окажемся под огнём, не имея возможности ответить. Новые пушки с длинным стволом отчасти решили эту проблему — но только отчасти.

Идея была проста, как всё гениальное: заставить снаряд пролететь нужное расстояние и взорваться над головами врага, осыпав его свинцовым дождём. Но воплощение этой идеи требовало точности, какой здесь, в шестнадцатом веке, добиться непросто.

Я начал с корпуса. Обычное чугунное ядро не годилось — мне требовалась полая сфера с достаточно толстыми стенками, чтобы выдержать выстрел из пушки, но достаточно тонкими, чтобы разлететься на осколки при взрыве внутреннего заряда. После нескольких неудачных попыток я остановился на бронзе. Я изготовил глиняную форму из двух половин с глиняным же сердечником внутри. Между внешней формой и сердечником оставалось пространство — туда и заливался металл.

Первые две отливки пошли в брак. То стенки получались неравномерными, то в металле образовывались каверны, ослаблявшие конструкцию. Но четвёртая сфера вышла почти идеальной.

Следующей задачей стала запальная трубка. Именно она определяла, когда снаряд взорвётся, а значит — на каком расстоянии от орудия произойдёт поражение. Я вырезал трубки из сухой осины, набил их медленно горящим составом из пороховой мякоти, смешанной с угольной пылью и небольшим количеством серы. Состав горел равномерно, и я тщательно замерил скорость его сгорания.

На корпусе снаряда я предусмотрел резьбовое отверстие под трубку. Запальные трубки разной длины позволяли варьировать время горения, а значит, и дистанцию подрыва. Перед выстрелом канонир должен был оценить расстояние до цели, выбрать трубку нужной длины, ввинтить её в снаряд и поджечь перед заряжанием. Огонь от выстрела должен был поддержать горение, но не потушить его.

Внутрь корпуса я засыпал заряд мелкого пороха — около четверти фунта — и несколько десятков свинцовых пуль. Отверстие запечатывал деревянной пробкой, залитой воском. Общий вес снаряда составлял около пяти фунтов — вполне подходяще для нашей малой полевой пушки.

Скоро у меня было готово шесть снарядов и два десятка запальных трубок разной длины. Настало время испытаний.

Я выбрал день, когда ветер стих и небо прояснилось. Место для стрельбища — рядом с городом. Я расставил снопы соломы, изображавшие строй пехоты — три ряда по десять снопов в каждом, на расстоянии локтя друг от друга.

Мещеряк, который пришел на испытания, смотрел на мои приготовления с плохо скрываемым любопытством.

— Чего затеял-то, Максим? — спросил он, поглаживая бороду. — Ядра у нас и так добрые.

— Увидишь, — ответил я.

Первый выстрел я решил сделать на малую дистанцию — около двухсот пятидесяти саженей. Зарядил орудие, выбрал трубку, ввинтил в снаряд. Поднёс фитиль к трубке — состав занялся тусклым красноватым огоньком. Быстро вложил снаряд в ствол, трубкой вперёд, и выстрелил.

Грохот! Снаряд ушёл по пологой дуге. Раз, два, три, четыре, пять…

Второй грохот, глуше и рассыпчатее первого, раздался прямо над снопами. Облачко сизого дыма повисло в морозном воздухе, а внизу — я разглядел это через несколько мгновений — несколько снопов рассыпались, словно их ударили невидимые кулаки.

— Матерь Божья… — выдохнул Матвей.

Мы подошли осмотреть результат. Девять снопов из тридцати были поражены — в них торчали свинцовые пули, иные прошли насквозь. Но главное — разброс! Пули накрыли площадь шагов в двадцать в поперечнике. Картечь на такой дистанции из этой пушки толком бы не достала бы до цели, а если бы и достала — разлетелась бы куда шире и слабее.

Я записал результаты и приступил ко второму испытанию. Теперь дистанция составляла триста пятьдесят саженей — за пределами для нашей картечи. Я выбрал новую трубку.

Выстрел! Снаряд ушёл выше и дальше. Взрыв прозвучал, когда снаряд уже миновал снопы. Чуть переборщил с длиной трубки!

Третий снаряд я оснастил немного другой трубкой. На этот раз всё сработало как надо — взрыв произошёл прямо над мишенями, и я насчитал одиннадцать поражённых снопов.

К концу дня я израсходовал пять снарядов из шести. Результаты превзошли мои ожидания. На дистанции в пятьсот саженей — вдвое дальше предела картечи — снаряд уверенно поражал цели. Это меняло всё.

Я сидел, разложив перед собой записи, и думал о том, что ждёт нас впереди. У татар есть пушки, пришедшие из Бухары. Немного, но есть. Но теперь мы могли накрыть их позиции шрапнелью с расстояния, на котором их пушки оставались бессильны. Орудийная прислуга — самое уязвимое место артиллерии. Убей канониров, и пушки замолчат. А мои снаряды были созданы именно для этого — выкашивать людей на открытом пространстве.

Замысел, который я вынашивал последние недели, наконец обрёл ясные очертания. Татары рассчитывали, что мы, как и все разумные люди, просидим зиму за стенами, экономя припасы и силы. Они полагали, что несмотря на неудачи, время работает на них. Но что если ударить первыми? Что если сделать то, чего никто не ждёт — напасть зимой, по глубокому снегу, в лютый мороз?

Я взял новый лист бумаги и начал рисовать. Первым делом — пушки. Но не те громоздкие орудия, что мы притащили из-за Урала, а лёгкие, компактные фальконеты на санных станках. Я набросал схему: бронзовый ствол длиной около аршина, калибром в два дюйма. Ствол крепился к деревянному ложу, которое, в свою очередь, устанавливалось на низкие широкие сани. Под чертежом я приписал примерный вес — четыре-пять пудов вместе со станком. Два человека легко утащат такую пушечку по снегу, а при нужде и один справится.

Рядом изобразил картуз — заранее отмеренный заряд пороха в холщовом мешочке. С картузами заряжание ускорится втрое, не придётся возиться с пороховницами на морозе, когда пальцы деревенеют от холода.

Второй лист я отвёл под щиты. Большие, в рост человека, сколоченные из толстых досок и обитые толстой кожей. Кожа — это важно. Татарская стрела, пущенная с полусотни шагов, пробьёт дюймовую доску, но застрянет в коже. Щиты я придумал делать с бойницами для пищали. Ставим их в ряд, упираем в снег — и вот тебе подвижная крепостная стена. За ней пушкари, за ними стрелки.

На том же листе нарисовал, как щиты крепятся к саням для перевозки — по четыре штуки на одни сани, компактно, плоскостями друг к другу. В бою разгружаем, выстраиваем линию, и вперёд.

Третий чертёж отнял у меня больше всего времени — пистолеты. Я нарисовал механизм в разрезе: курок с зажатым кремнем, огниво, пороховая полка. Удар кремня высекает искру, та воспламеняет затравочный порох, и через запальное отверстие огонь передаётся основному заряду.

Технически ничего запредельного. Пистолеты пойдут как запасное оружие, для ближнего боя. Когда враг прорвётся к строю, когда не останется времени перезарядить пищаль — вот тогда пистолет в левой руке и сабля в правой решат исход схватки. Я прикинул: на первое время хватит полусотни штук, по одному на каждого сотника и десятника, остальным — по жребию или как сотники решат.

Следующий лист — сани. Не простые, а продуманная конструкция для зимнего похода. Широкие полозья, чтобы не проваливаться в рыхлый снег. Высокие борта, обитые изнутри войлоком и мехом — в таких санях можно везти и раненых, и припасы, и при необходимости устроить ночлег прямо в поле.

Но главная моя задумка ждала своего часа на отдельном листе. Гранаты. Корпус — выточенный из дерева шар размером с кулак, полый внутри. В полость засыпается порох, смешанный с мелко нарубленным свинцом. Фитиль вставляется в специальное отверстие и заливается смолой для герметичности. Поджигаешь, бросаешь, через три-четыре секунды — взрыв.

Я не обманывался насчёт их эффективности. Чёрный порох — не тротил, взрыв будет слабым по меркам настоящих боеприпасов. Убойная сила невелика, разве что на пять-шесть шагов опасно разлетятся свинцовые осколки. Но дело не только в уроне. Я представил себе бой: сначала грохот пушек, потом залп пищалей, а потом в толпу мечущихся врагов летят эти штуки — вспышка, взрыв, дым, крики раненых. Психологический эффект будет страшнее самих ран. Люди, не знакомые с таким оружием, впадут в панику, решат, что сам ад разверзся у них под ногами.

Я разложил все чертежи на столе и окинул их взглядом. Пушки, щиты, пистолеты, сани, гранаты, шрапнель, халаты. Целый арсенал для зимней войны, которую никто здесь ещё не вёл. Оставалось убедить Ермака и его сотников, что это не бред, а реальный план.

Утром, едва рассвело, я собрал свои бумаги и направился к атаманской избе. У крыльца уже толпились казаки, перешёптывались, бросали на меня любопытные взгляды.

В избе было тесно и жарко. Ермак сидел во главе стола, рядом с ним — сотники и другие. Я разложил свои чертежи на столе и начал говорить.

…Из совещательной избы я вышел через три часа. Ноги гудели от долгого стояния, в горле пересохло от бесконечных объяснений и споров, но на душе было легко. Морозный воздух обжёг лёгкие, и я жадно вдохнул его, запрокинув голову к серому зимнему небу.

Ермак согласился. Сотники согласились. Не сразу, не без споров и сомнений, но в конце концов приняли мой план. Мы не будем сидеть за стенами и ждать весны. Мы не позволим татарам собрать силы и обрушиться на нас. Мы ударим первыми.

— Месяц, — говорил я себе, шагая к мастерской. — У нас где-то месяц на всё — отлить пушки, сделать станки, наготовить гранат, сшить халаты, обучить людей. А потом — выступаем.

И разумеется, всё это должно храниться в полной тайне.

Глава 16

Томительное ожидание наконец завершились. Когда в ворота острога Кашлыка ввалился один из наших разведчиков — Фёдор Белоус, заросший инеем до бровей, я почувствовал, что все уже близко.

Ермак собрал нас в совещательной избе. Фёдор, отогревшись, обстоятельно докладывал.

— Татары стоят в четырёх днях пути. Стан огромный, людей там тысячи. Снега нынче такие, что кони в них тонут по брюхо. Они там всё вокруг себя вытоптали, утрамбовали, а дальше — сугробы до пояса. Деваться им некуда.

— Охранение? — коротко спросил Ермак.

— Дальнее стоит верстах в трех от стана, по кругу. Ближнее — версты полторы. Ну и по краю лагеря ходят дозорные, хотя особо по сторонам не смотрят, не верят, что чего-то стоит бояться.

Я довольно усмехнулся. Наши новые подзорные трубы и белые маскировочные халаты сработали именно так, как я рассчитывал. Разведчики подбирались к татарским постам на расстояние, о котором раньше и мечтать не могли. В своих белых одеяниях, на широких лыжах, они сливались со снежной равниной так, что различить их можно было только вблизи. А трубы позволяли наблюдать издалека, не рискуя быть замеченными.

— Что в самом стане? — продолжал расспрашивать атаман.

— Тьма юрт. Дымы идут. Скотину держат в загонах. Пушек разглядеть не смогли. Люди ходят без спеху, костры жгут большие. Не ждут беды.

Ермак кивнул и обвёл нас взглядом:

— Завтра начинаем. Скажем, что идём в Тобольский острог укреплять его. Оружие новое везём, припасы. Пусть так все думают.

Это было разумно. В Кашлыке жило теперь немало народу — и татары, и местные из ближних племён. Не все они желали нам зла, но и доверять каждому было бы глупостью.

На следующий день я руководил погрузкой. Работа шла споро. Двадцать новых лёгких пушек, отлитых по моим чертежам, уложили на специальные сани с широкими полозьями. Каждая весила около четырёх пудов — достаточно легко, чтобы один человек мог тащить её волоком. Шесть орудий потяжелее — это была наша главная ударная сила против вражеской артиллерии. Именно она представляла для нас главную опасность.

Порох упаковали особенно тщательно. Тройная обёртка из промасленной кожи, потом войлок, потом ещё кожа. Сырость и холод — главные враги огненного зелья зимой.

Отдельно грузили наше новое оружие.

Полсотни кремнёвых пистолетов. Их распределили между самыми опытными казаками. Оружие ближнего боя, последний довод на тот случай, если враг всё же сумеет добраться до наших рядов.

Гранаты — четыре сотни штук — укладывали с особой осторожностью. Каждая представляла собой шар размером с крупное яблоко, начинённый порохом и обломками железа. Запальный шнур горел ровно и надёжно в любую погоду. Я видел, как казаки косились на эти снаряды с уважением и опаской. Сомнений в их действенности ни у кого не осталось. Конечно, осколки летят не так далеко, как хотелось бы, но все равно польза будет, и огромная.

Арбалеты взяли самых разных видов. У них особая работа — снимать часовых. Хотя не только это — в случае атаки арбалеты-многозарядники намного скорострельнее пищалей.

Огнемёты я переделал специально для зимней кампании. Обычная горючая смесь на морозе загустела бы до состояния киселя, поэтому я добавил в неё спирта — много спирта. Изменённая смесь горела на снегу яростным оранжевым пламенем.

Еще мы, разумеется, взяли новые большие щиты. Они складывались втрое, в походном положении умещались на санях, а в бою раскладывались в укрытие высотой выше роста человека и шириной в две сажени. Деревянный каркас, обтянутый двойной толстой кожей. Стрелу такая защита держала надёжно.

Но главным новшеством в этом походе, как ни странно, стали лопаты. Простые сапёрные лопаты с короткими черенками, которые каждый боец нёс приторочёнными к поясу, и большие, широкие, «снегоуборочные». Я настоял на этом, несмотря на ворчание кое-кого — лишний вес, лишняя возня. Однако без них вся затея не имела смысла. Чтобы поставить пушку на позицию, нужна ровная площадка. Чтобы расчёт мог работать — нужно место. А вокруг — снег по грудь. Без лопат мы бы завязли в первые же минуты боя.

К обозу присоединились несколько десятков работников из тех, кого мы знали и кому могли доверять. Они и вправду должны были остаться в Тобольске: строить избы, укреплять стены острога, готовить его к весне. Для всех посторонних глаз именно это и было целью нашего похода.

Дорога до Тобольска заняла день. Шли не таясь, обычным походным порядком. Сани скрипели полозьями по накатанному зимнику, казаки перекликались привычными шутками. Со стороны всё выглядело как рутинный переход — ничего особенного.

В Тобольском остроге нас ждали. Острог за последние месяцы разросся: внутри стен появились новые постройки. Работы ещё хватало, и наши строители сразу принялись за дело. А мы — мы получили день отдыха.

Ермак собрал командиров на последний совет. Нас было пятеро: сам атаман, сотники Савва Болдырев, Матвей Мещеряк, Черкас Александров, и Прохор Лиходеев — наш главный разведчик. Ну и я.

— Выходим в ночь, — сказал Ермак. — Белую одежду наденем здесь, сани укроем. До рассвета надо уйти подальше, чтоб от острога нас не видели.

— Мои уже выдвинулись, — сказал Лиходеев. — Никого на пути не видят. Можно идти.

Я слушал и в очередной раз мысленно прокручивал расстановку сил. Триста человек — не так много для нападения на укреплённый лагерь, пусть даже застигнутый врасплох. Но отступать уже поздно.

Вечер тянулся медленно. Казаки ждали молча. Мало кто разговаривал. Многие подгоняли под себя масхалаты — их казаки получили только что, чтобы никто лишний не знал об их существовании.

Когда стемнело, острог погрузился в тишину. Мы выходили через ворота без факелов, без разговоров. Сани укрыли белой тканью. Снег поскрипывал негромко, привычно. Сильного мороза не было.

Я шёл в середине колонны, рядом с обозом. За спиной остался тёмный силуэт Тобольского острога. Впереди лежали четыре дня пути, а в конце — бой, исход которого решит судьбу всей нашей сибирской затеи.

Триста человек в белом скользили сквозь ночь. Впереди Прохор со своими разведчиками уже прошел половину пути.

К вечеру второго дня мы свернули в лес. Разведчики нашли подходящую поляну — достаточно большую, чтобы разместить отряд, но укрытую со всех сторон старыми елями. Снег здесь лежал глубокий, рыхлый, и казаки сразу принялись утаптывать место для ночлега.

— Костры малые, — приказал Ермак, обходя поляну. — По три-четыре человека на огонь. Дым чтоб в ветвях путался.

— Снег будет, — потом сказал он, посмотрев на небо. — К полуночи завьюжит.

Я кивнул. Барометра у меня, понятное дело, не было, но давление чувствовалось и без приборов.

Ужинали всухомятку — сухари, вяленое мясо, горсть сушёных ягод. Горячего не варили, чтобы дым от большого огня не поднялся над деревьями. Я сидел у крохотного костерка с пятью казаками из десятка Мещеряка, грел руки над еле тлеющими углями и слушал, как лес вокруг постепенно затихает.

А потом пришла метель.

Она налетела внезапно, как это бывает в Сибири, — сначала порыв ветра качнул верхушки елей, потом второй, третий, и вот уже снежная круговерть закрыла всё вокруг белой пеленой. Костры зашипели, задымили, некоторые погасли совсем. Казаки заворачивались в тулупы, сбивались теснее, прятали лица от секущего ледяного ветра.

Я натянул капюшон маскхалата поверх шапки и прижался спиной к саням. Видимость упала до нескольких шагов. Соседние костры превратились в размытые оранжевые пятна, а потом и вовсе исчезли в снежной мгле.

И тогда началось странное.

Сначала я услышал крик. Далёкий, протяжный, он пришёл откуда-то из глубины леса и оборвался так же внезапно, как начался. Я решил, что это ветер воет в кронах деревьев — в такую метель любой звук искажается до неузнаваемости. Но крик повторился, ближе, и в нём было что-то почти человеческое.

— Волки? — спросил молодой казак, сидевший рядом.

— Какие волки в такую погоду, — отозвался другой, не открывая глаз. — Волк умнее человека, сидит в логове и ждёт.

Крик раздался снова, но теперь уже с другой стороны поляны. И почти сразу — ещё один, похожий на первый, но ниже, глуше. Казаки зашевелились, потянулись к оружию. Кто-то вытащил саблю, кто-то взял пищаль.

— Тихо, — донёсся голос Ермака откуда-то из снежной пелены. — Всем оставаться на местах.

Я встал, пытаясь хоть что-то разглядеть в метели. Снег бил в лицо, слепил глаза. И тут я увидел… что-то. Тень, силуэт, промелькнувший между деревьями на краю поляны. Слишком большой для человека, слишком быстрый для медведя. Оно двигалось странно, рывками, будто скользило над снегом, не касаясь его.

Я моргнул, протёр глаза. Видение исчезло.

— Максим, — позвал казак изумленным голосом. — Ты видел?

— Метель, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Просто метель.

Но сам я не был уверен. В голове всплыли рассказы остяков, которые мы слышали осенью, — о духах леса, о менквах, что бродят в пургу и заманивают путников в чащу. Я всегда считал эти истории обычным фольклором, красивыми сказками…

Стон прервал мои мысли. Низкий, протяжный, он шёл, казалось, отовсюду сразу — из-под земли, с неба, из самого снега. И в этом стоне были слова. Я не мог разобрать их, но ритм, интонация — это была речь. Кто-то или что-то говорило с нами из метели.

Казаки вскакивали на ноги. Кто-то крестился, кто-то бормотал молитву.

— Это они, — прошептал кто-то. — Хозяева тайги. Пришли за нами.

— Замолчи! — рявкнул Матвей Мещеряк, возникая из снежной мглы. Его широкое лицо было спокойно, только в глазах что-то мелькало. — Нечего бабьи сказки повторять. Ветер это. Ветер в деревьях.

Но голос продолжал. Теперь я различал отдельные слова, и от них холодело внутри сильнее, чем от январского мороза.

«Погибнете… все… здесь останетесь… кости ваши…»

— Господи Иисусе, — выдохнул кто-то рядом.

Я мрачно выругался. Разум подсказывал объяснения — акустические эффекты, резонанс ветра в стволах, парейдолия… Но древняя часть мозга, та, что досталась нам от предков, прятавшихся в пещерах, эта часть кричала: беги.

Куда надо бежать, однако, не сообщала.

Ермак появился в центре поляны, будто материализовался из снега. Он стоял прямо, не кутаясь в тулуп, и его голос перекрыл вой метели.

— Казаки! Слушай меня!

Крики и стоны продолжались, но люди повернулись к нему. В этом была какая-то первобытная магия вождя — когда один человек может удержать три сотни на грани паники.

— Я слышу тот же ветер, что и вы, — продолжал Ермак. — И вижу то же, что и вы. Но я прошёл Волгу и Каму, бил ногаев и черемисов, и везде находились те, кто пугал нас страшными сказками.

Савва Болдырев встал рядом с атаманом, положив руку на саблю.

— Татары хитры, — добавил он. — Может, это их уловка. Шаманы Кучума и не такое выделывали.

Черкас Александров кивнул, скрестив руки на груди.

— А коли духи — так что ж? Мы православные люди. С нами крест и Бог. Чего бояться?

Стон из темноты стал громче, настойчивее. «Смерть… смерть вам всем…»

— Пусть кричит, — сказал Ермак. — Хоть до утра. Мы за Сибирь бьёмся не для того, чтобы метели бояться. Кто устал — ложись и спи. Кто не может уснуть — читай молитву. Утром двинем дальше.

Он говорил просто, без пафоса, как говорят с детьми, которых надо успокоить. И это работало. Я видел, как расслабляются плечи казаков, как опускаются руки с оружием.

Матвей Мещеряк прошёл вдоль своих людей, похлопывая каждого по плечу.

— Спите, братцы. Караулы выставлены, костры горят. А духи, коли они есть, нас за три года не взяли — и сегодня не возьмут.

Я снова сел к своему костерку, подбросил веток. Руки слегка дрожали, и я не был уверен — от холода или от пережитого. Голоса из метели не прекратились, но стали тише, отдалённее, будто отступали перед уверенностью казачьих атаманов.

— Думаешь, правда ветер? — спросил у меня казак.

Я помолчал, глядя на пляшущее пламя.

— Думаю, неважно, — сказал я наконец. — Ветер или нет — завтра мы пойдём дальше. А послезавтра ударим по татарам. И никакие голоса из темноты этого не изменят.

Казак кивнул, закутался плотнее в тулуп и через несколько минут засопел. Я остался сидеть, слушая, как метель постепенно стихает, как голоса растворяются в обычном шуме ветра, как ночь медленно поворачивает к утру.

* * *

Лиходеев поднял руку, и цепочка белых фигур замерла в снегу. Впереди, саженях в двухстах, темнело пятно татарского дозора — юрты, дымок над костром. Прохор медленно опустился на колени, потом лёг плашмя, вжимаясь в сугроб. Новый масхалат делал его почти невидимым на фоне заснеженной равнины.

Снег скрипел при каждом движении, и потому двигаться приходилось медленно, по-змеиному, проминая его под собой весом тела, а не резкими рывками. Восемь разведчиков растянулись за Прохором редкой цепью — каждый в своём белом балахоне, каждый с замотанным в белое арбалетом за спиной.

Лиходеев достал из-за пазухи подзорную трубу, отогрел окуляр дыханием и осторожно поднёс к глазу. Трое татар. Двое сидели у костра, третий — на караульной вышке, сколоченной из жердей. До главного стана отсюда было пять вёрст, и этот дальний пост должен был загодя предупредить о приближении врага — зажечь сигнальный огонь или послать гонца или поднять шум. Ни того, ни другого, ни третьего допустить было нельзя.

Прохор убрал трубу и повернул голову к ближайшему разведчику — Митяю Косому, лучшему стрелку из самострела во всём отряде. Показал три пальца, потом ткнул в сторону вышки. Митяй кивнул, медленно стягивая арбалет с плеча. Следом за ним то же сделали Онфим Рябой, молодой Васька Коготь, и еще трое. Шесть стрел на троих татар — больше и не требовалось.

Ползли ещё полчаса. Солнце уже садилось, окрашивая снега в розовое, и это было хорошо — смотреть против закатного света трудно, глаза слезятся. Татары на посту щурились в сторону запада, не замечая, как белые фигуры подбираются с востока.

На полсотни саженей Прохор остановил отряд. Ближе подползать было рискованно — татары могли заметить движение. Лиходеев снова поднял руку, растопырил пальцы, потом сжал кулак. Сигнал к стрельбе.

Митяй Косой вскинул арбалет. В морозной тишине щёлкнул спуск. Почти одновременно хлопнули остальные самострела. Караульный на вышке дёрнулся и повалился набок. Один из татар у костра опрокинулся в снег. Второй успел вскочить, схватиться за саблю — и тут же упал, получив болт в грудь и в голову.

Разведчики рванулись вперёд, уже не таясь. Прохор бежал первым, выхватив нож. Но добивать оказалось некого — все трое татар были мертвы. Митяй, как всегда, попал точно в горло.

Лиходеев быстро осмотрел юрту. Никого. Хорошо.

— Тела в сугроб, — приказал он. — Костёр не тушить — пусть горит. Издали будет казаться, что всё как прежде.

Разведчики работали споро. Через четверть часа ничто не выдавало произошедшего — только три холмика свежего снега там, где прикопали убитых, да отсутствие людей у огня. Но издалека этого не разглядеть.

До ближнего поста оставалась верста с небольшим. Прохор дал людям короткую передышку — погреться у захваченного костра, перезарядить арбалеты. Потом снова скомандовал выдвигаться.

Теперь ползти было тяжелее. Сумерки сгущались, мороз крепчал. Снег набивался за шиворот, в рукава, таял на теле. Масхалаты, которые утром казались таким чудом хитрости, теперь промокли и заледенели, хрустели при каждом движении. Прохор стиснул зубы и полз вперёд, стараясь не думать о холоде.

Ближний пост оказался серьёзнее дальнего. Две юрты, не меньше шестерых караульных. Отсюда до главного стана было рукой подать — может, верста, может, чуть больше. Если поднимется шум, татары услышат.

Лиходеев долго изучал пост в трубу. Двое часовых ходили дозором вокруг юрт, остальные, похоже, грелись внутри. Это усложняло дело. Снять двоих снаружи несложно, но как быть с теми, кто в юртах?

Прохор подозвал всех.

— Ждём, — прошептал он. — Когда оба дозорных сойдутся на дальней стороне, бьём. Потом бегом к юртам, режем тех, кто внутри. Тихо. Ножами.

Разведчики кивнули. Ждать пришлось долго — дозорные ходили неспешно, и сходились нечасто. Наконец оба оказались по ту сторону юрт, скрытые от основного стана.

Шесть щелчков арбалетов. Два тела упали в снег.

Разведчики рванулись вперёд. Прохор первым откинул полог ближайшей юрты и нырнул внутрь. Тесно, темно, пахнет дымом и кислым кумысом. Двое татар у очага вскинули головы — и умерли прежде, чем успели закричать. Лиходеев работал ножом быстро и точно.

Из соседней юрты донеслась возня, сдавленные хрипы, потом тишина. Прохор выбрался наружу, вытирая клинок о полу халата убитого. Его люди один за другим выходили из юрт, отрицательно качая головами — никто не ушёл, никто не поднял тревогу.

Все шестеро мертвы. Сработало.

Лиходеев огляделся. Впереди, за версту, расстилался главный стан. Тысячи костров мерцали в синих сумерках, тысячи юрт темнели на снегу. Масштаб увиденного заставил его на мгновение замереть.

— Подползаем ближе, — тихо приказал он. — Надо разглядеть, где у них пушки. Может, сейчас получится. Луна хорошо светит.

Снова поползли. Теперь уже совсем медленно, вжимаясь в каждую ложбинку, в каждый бугорок. Масхалаты снова делали их невидимыми — белые призраки на белом снегу. Прохор остановился и достал трубу.

Стан был огромен. Юрты стояли рядами, насколько хватало глаза. Между ними сновали люди, горели костры, ржали кони. Прохор попытался прикинуть численность и сбился со счёта. Три тысячи? Пять? Больше?

Он медленно водил трубой по стану, выискивая пушки. Бухарские орудия должны были где-то стоять — не зарыли же их татары в снег. Скорее всего, на возвышении, откуда удобно стрелять, или возле шатра какого-нибудь военачальника.

Митяй подполз ближе, тронул за плечо.

— Вон там, Прохор. Левее. Видишь, где шатёр с бунчуком?

Лиходеев навёл трубу. Точно — возле большого шатра с конскими хвостами на шесте стояли десять орудия на колёсных станках. Небольшие, фунтов на пять — шесть, но крайне опасные. Рядом громоздились мешки — должно быть, с ядрами и порохом.

— Ещё две пушки справа, — прошептал Онфим. — У крайних юрт. Видать, второй караул.

Итого пятнадцать. Немного, но если ударят по атакующим, мало не покажется.

Он продолжал осматривать стан, запоминая расположение.

И чем дольше Прохор смотрел, тем сильнее сжималось сердце.

Татар было много. Очень много. Сотни костров, тысячи воинов. А казаков — всего три сотни.

Лиходеев опустил трубу и перевёл дух. Рядом лежали его разведчики, такие же белые и неподвижные, как сугробы. Он видел их лица — сосредоточенные, напряжённые. Митяй беззвучно шевелил губами, должно быть, молился. Молодой Васька Коготь смотрел на стан расширенными глазами, и в этих глазах Прохор видел то же, что чувствовал сам.

Глядя на это море юрт, на эти тысячи огней, на тёмные силуэты всадников, что проезжали между кострами, Лиходеев впервые за много лет усомнился.

Получится ли?

* * *

Мы шли уже много часов. Луна то появлялась в разрывах облаков, то снова пряталась, и тогда приходилось идти почти на ощупь, ориентируясь на спину впереди идущего. Холод пробирал до костей.

Затем колонна остановилась, тихо и неслышно. Пришли, похоже. Огни вдалеке.

Я достал из-за пазухи подзорную трубу. Навёл на россыпь далёких огней. Костры, много костров. В морозном воздухе я слышал отдалённые голоса. Татарский лагерь жил обычной ночной жизнью.

— Сажен восемьсот, — прошептал я Ермаку.

Атаман кивнул. Нужно было подойти немного ближе, чтобы пушки были эффективней. С охраной, как я понял, уже поработали разведчики Лиходеева.

Последний отрезок пути мы преодолевали ползком. Сани тащили на руках, по пять человек на каждые, проваливаясь по пояс в снег. Пушки, казалось, весили втрое больше обычного. Пот замерзал на лбу ледяной коркой.

Потом Ермак скомандовал разворачиваться.

Казаки разгребали снег, расчищая позиции для пушек. Лафеты ставили прямо на утоптанный наст. Другие разворачивали щиты, втыкая их заострённые концы в снег, образуя полукруг. Между щитами оставались промежутки для пушечных стволов.

Целиться в темноте точно невозможно, но направления известны, и на рассвете останется только скорректировать.

Ночью начинать бой нельзя. Татар много, они смогут обойти, а мы их не увидим.

Пушки уже были заряжены. Положили запасные заряды, раскладывали в строгом порядке, чтобы в горячке боя не путаться.

Пищальники занимали позиции за щитами, проверяли оружие. Всё это делалось почти наощупь, в ночной темноте.

К тому времени, когда восточный край неба начал едва заметно сереть, мы были готовы. Триста человек в белом расположились на снегу полукольцом, двадцать шесть пушечных жерл смотрели на татарский лагерь.

Я снова поднял трубу. Костры догорали, но в лагере ещё было темно. Слышались голоса — татары просыпались, начинали обычный день. Они не знали, что скоро их мир рухнет.

Ермак стоял рядом, неподвижный, как изваяние. Только глаза блестели в предрассветных сумерках.

Мы ждали рассвета.

Глава 17

Небо на востоке начало сереть, но татары нас до сих пор не замечали.

Ермак поднял руку.

— Готовсь!

— Пали!

Шесть пушек рявкнули одновременно, взметнулось облако порохового дыма. Я прижал к глазам трубу, не обращая внимания на звон в ушах.

Там, где была левая позиция, вспыхнул огненный столб. Шрапнель угодила точно в цель, и пороховые мешки рванули, разметав людей, пушки, остатки шатра. Грохот взрыва докатился до нас через мгновение.

Вторая позиция уцелела (то есть не взорвалась) — я видел, как из-под войлочных покрывал показались стволы орудий, как выбежали из ближайшей юрты люди в бухарских халатах.

— Банить! Заряжай!

Расчёты работали как заведённые. Сухой банник прошёлся по стволу, следом — мокрый. Новый картуз с порохом, войлочный пыж, шрапнельный снаряд.

Бухарские пушкари пытались развернуть свои орудия в нашу сторону. Я видел, как они суетятся, как один из них машет руками, отдавая приказы.

— Готово!

— Пали!

Второй залп накрыл позицию прежде, чем татарские пушки успели выстрелить. Шрапнель рвалась над самыми головами пушкарей, сея смерть свинцовым дождём.

И тут с дальнего края стана, откуда мы не ждали опасности, ударил пушечный выстрел. Ядро пробило щит и зарылось в снег позади позиции, чудом никого не задев.

— Третья точка! — крикнул я, разворачивая трубу. — Там, за большой юртой!

Я увидел их — пять орудий, спрятавшиеся за дровяными кучами, и расчёты, лихорадочно заряжающие пушки. Успело выстрелить только одно — наверное, было заряжено с вечера.

— Орудия — разворот вправо! Цель — за большой юртой!

Казаки налегли на станины, разворачивая тяжёлые стволы.

— Пали!

Шрапнель накрыла и эту позицию. Я видел, как попадали фигурки пушкарей.

Стан проснулся. Из юрт выбегали люди, хватали оружие. Крики, звон металла, ржание лошадей — всё смешалось в один непрерывный шум.

Первая волна атакующих ринулась к нашей позиции. Татары бежали на нас, натягивая луки, оставив лошадей за спиной, понимая, что те не пройдут по снегу.

Но снег остановил и их лучше любой стены. Люди тоже тонули в белой пелене по пояс, почти по грудь.

— Легкие орудия — картечью — пали!

Двадцать пушек ударили разом. Передние ряды атакующих просто исчезли — картечь смела их, как ураган сметает сухие листья. Те, кто шёл следом, падали на тела товарищей, слышались крики боли и ярости.

Стрелы полетели на нашу позицию чёрной тучей. Они стучали о щиты, вонзались в дерево, застревали в шкурах. Казаки пригибались за укрытиями, но несколько человек всё же было ранено — стрелы находили щели между щитами, рикошетили.

— Терпим, братцы! — крикнул Ермак. — Щиты держат!

Большие пушки продолжали работать по стану. Шрапнельные бомбы рвались над юртами, над скоплениями воинов, над коновязями. Паника там нарастала с каждым разрывом.

Татары не отступали. Вторая волна атакующих нахлынула на позицию — пешие, увязая в снегу. Они лезли через тела своих товарищей, и некоторые уже были в тридцати саженях от наших укреплений.

— Гранаты готовь!

Казаки зажгли фитили. Я увидел, как их руки взметаются вверх и чёрные шары летят навстречу атакующим, взрываясь в снегу и в воздухе, осыпая их чугунными осколками.

Десятки гранат полетели вслед за первой. Взрывы вспахивали снег, валили людей пачками. Но татары всё лезли — отчаянно, не считаясь с потерями.

Справа раздался крик:

— Обходят! Обходят!

Я обернулся. Часть татар обогнула нашу позицию и теперь атаковала с фланга. Оттуда дождем полетели стрелы.

Казаки с арбалетами перебежали в ту сторону и открыли стрельбу. Арбалетные болты летели точно и страшно — каждый выстрел валил человека.

Легкие пушки развернулись и ударили картечью по обходящей группе. Снег окрасился красным.

Но некоторые всё же прорвались совсем близко. Я видел искажённые яростью лица в пяти саженях от щитов.

— Огнемёты!

Казаки просунули за щиты железные трубки. За их спинами другие качали меха, нагнетая давление в бочонки с зажигательной смесью. Струи огня ударили в атакующих.

Крики горящих людей были страшны. Они катались по снегу, пытаясь сбить пламя, но огонь плохо гас даже от снега — прилипал к телу и горел.

Я снова поднял трубу, осмотрел стан. Большие пушки сделали своё дело — множество юрт попало под шрапнель, пороховые запасы взорвались. Тела лежали повсюду, и живые метались между ними, не зная, куда бежать.

Перед нашей позицией образовался настоящий вал из мёртвых тел. Снег пропитался кровью на сотню саженей вокруг. Раненые стонали, ползли назад.

Пороха у нас было вдоволь. Большие пушки продолжали методично разрушать стан, а лёгкие встречали картечью каждую попытку приблизиться.

Солнце поднялось над горизонтом, и я увидел, что атаки прекратились. Татары отхлынули назад, к юртам. Там началось какое-то движение. Люди что-то кричали, перебегали с места на место.

И тут над станом разнёсся крик — сначала один голос, потом десятки, сотни:

— Шир! Шир! Аман!

Мир. Сдаёмся.

— Прекратить огонь! — скомандовал Ермак.

Пушки смолкли. В наступившей тишине особенно громко звучали стоны раненых и треск огня.

Из стана вышел человек и медленно побрёл к нам через залитое кровью поле. Это был старик в богатом халате, расшитом золотом, — мурза, не иначе. Но голова его была непокрыта, седые волосы развевались на морозном ветру.

— Голову обнажил, — негромко сказал Ермак, и в его голосе послышалось уважение к человеку, решившему прекратить бессмысленную бойню. — По-ихнему это значит — на твою милость отдаюсь, делай что хочешь.

В руках старик держал кусок светлой ткани. Древний знак, понятный всем народам: я сдаюсь, я прошу пощады.

Казаки молча смотрели, как он приближается. Позади него, из дыма и хаоса разорённого стана, выходили другие — женщины, старики, воины, побросавшие оружие. Тысячи глаз смотрели на нас — кто со страхом, кто с ненавистью, кто с покорностью.

Мурза остановился в двадцати шагах от наших щитов. Ветер трепал полы его халата, но старик стоял прямо. Ермак, сотники, я и переводчик вышли ему навстречу.

— Кто ты? — спросил Ермак через нашего переводчика.

Старик стоял прямо, сохраняя достоинство, несмотря на все унижение.

— Я — мурза Алтынбек, — ответил он хриплым голосом. — Из рода Тайбугинов. Пришёл говорить от имени всего народа.

Имя это когда-то слышалось у нас. Мурза был один из старейших и уважаемых татарских вельмож, из тех, что помнили ещё времена до Кучума, когда сибирские татары жили под властью потомков Тайбуги. Человек с весом и влиянием.

Ермак кивнул, признавая статус посланника.

— Говори, мурза.

— Мы просим пощады, — произнёс он, и слова эти дались ему явно нелегко. — Довольно крови. Наши воины пали, наши юрты горят, наши женщины плачут. Мы не победим в этом бою. Мы сдаёмся на твою милость, атаман.

Ермак выслушал перевод Кузьмы и долго молчал, глядя на старого мурзу.

— Пусть сюда придёт хан Канай, — наконец сказал Ермак. — И с ним — мурза Кутугай. И ещё десять влиятельных мурз. Тогда будем говорить и действовать.

Алтынбек склонил голову.

— Хорошо, атаман. Я передам твои слова.

Он обернулся к татарскому стану и прокричал что-то на своём языке. Из-за ближайшей юрты выскочил молодой воин, подбежал к мурзе, выслушал приказание и помчался обратно, утопая в снегу.

Потянулись минуты ожидания. Казаки стояли наготове, не опуская оружия. Я заметил, как несколько стрелков перезаряжают пищали — на всякий случай. Ермак неподвижно смотрел на вражеский стан, и лицо его было непроницаемо.

Прошло около получаса, прежде чем от татарских шатров отделилась группа людей. Впереди шёл мальчик — хан Канай, тринадцатилетний властитель Сибирского ханства, ставший им после гибели своего отца Кучума. Рядом с ним ступал высокий старик — мурза Кутугай, наставник юного хана и фактический правитель татар. За ними следовали ещё десять мурз, все в богатых одеждах, но без оружия.

Они приближались медленно, увязая в снегу. Канай шёл с поднятой головой, стараясь держаться по-царски, но я видел, как дрожат его губы — от холода или от страха, а может, от того и другого. Кутугай поддерживал мальчика под локоть, помогая преодолевать сугробы.

Наконец они остановились перед нашими позициями. Кутугай выступил вперёд и заговорил — голос его был низким, властным, но в нём слышалось смирение. Признал человек проигрыш.

— Атаман Ермак, — перевёл наш толмач его слова, — мурза Кутугай от имени хана Каная и всего татарского народа просит мира. Мы готовы принять твои условия.

Ермак кивнул и заговорил — медленно, чётко, давая переводчику время переводить каждую фразу.

— Хан Канай, мурза Кутугай и все присутствующие здесь мурзы пусть поклянутся на Коране, что признают власть московского государя. Будут ему подчиняться и платить ясак, как положено подданным.

Я видел, как передёрнулось лицо Кутугая при этих словах, но он сдержался и молча кивнул.

— Далее, — продолжал Ермак. — Все ваше оружие — луки, сабли, копья, пушки и всё прочее — передадите нам. Сейчас же. Также отдадите все драгоценности и ценные вещи.

Кутугай снова кивнул, хотя в его глазах опять мелькнула боль.

— И ещё, — Ермак чуть возвысил голос, — дадите двенадцать влиятельных мурз в аманаты. Они будут жить в Кашлыке как залог того, что татары не нарушат мира и не поднимут оружия против казаков.

Тут я тронул атамана за рукав и тихо шепнул:

— Ермак Тимофеевич, потребуй ещё пять сотен работных людей для строительства по весне. Тобольск ставить надо, а рук не хватает…

Атаман чуть повернул голову, взглянул на меня и едва заметно кивнул.

— И последнее, — сказал он татарам. — По весне пришлёте пятьсот работных людей для строительства. Будут работать под нашим присмотром, пока не закончим дело.

Кутугай выслушал перевод и переглянулся с другими мурзами. Те угрюмо молчали, но никто не возразил. Наконец наставник юного хана снова повернулся к Ермаку.

— Мы принимаем все твои условия, атаман, — сказал он. — Но у нас есть одна просьба. Не трогай нашу веру и наши обычаи. Позволь нам жить по законам предков, молиться нашему Богу, соблюдать наши обряды.

Ермак помолчал, обдумывая ответ. Хотя он был очевиден — попытка насильно обратить татар в христианство вызвала бы бесконечные восстания и сопротивление. Разумнее позволить им сохранить веру, получив взамен покорность и ясак.

— Добро, — наконец сказал атаман. — Веру вашу трогать не станем. Живите по своим обычаям, молитесь своему Богу. Но московскому государю служите верно.

Кутугай склонил голову в знак согласия. Затем он обернулся к одному из мурз и отдал приказания на татарском. Тот поспешил обратно в стан.

Через некоторое время к краю татарского лагеря потянулись вереницы людей. Они несли оружие — луки, колчаны со стрелами, сабли в ножнах и без, ножи. Отдельно, на волокушах, тащили пушки — все двадцать. Всё это оставляли в огромной куче на утоптанном снегу.

Рядом росла другая куча — ценности. Богатые халаты и шубы, серебряная посуда, украшения, ковры, дорогая сбруя. Татары отдавали всё, что имело хоть какую-то ценность, и лица их были мрачны, как даже не знаю, что.

Разумеется, они много чего припрятали, как из оружия, так и из ценных вещей, но проверить это невозможно.

Потом привели аманатов — двенадцать мурз, молодых и не очень, знатных родов. Они стояли кучкой, понурив головы, и я видел, как некоторые из них с трудом сдерживают слезы. Расставание с семьями, неизвестность будущего, унижение — всё это было для них очень невесело.

Ермак осмотрел добычу и нахмурился. Умеет же делать атаман недовольную физиономию, когда это необходимо.

— Много добра, — сказал он Кутугаю. — Нам своими силами до Кашлыка не довезти. Дай людей и сани.

Мурза склонил голову и отдал распоряжения. Татары привели несколько десятков больших саней и выделили людей — крепких мужчин, которые должны были тащить добычу по снежной целине. Лошадей не запрягали — по такому глубокому снегу кони не прошли бы и версты. Всё придётся везти на себе, как бурлаки тянут барки против течения.

Казаки быстро грузили трофеи на сани. Оружие связывали в тюки, ценности укладывали в мешки и короба. Пушки привязали к отдельным волокушам. Работа шла быстро, несмотря на мороз, усталость после бессонной ночи и бой.

Наконец всё было готово. Длинная вереница саней вытянулась по снежной равнине. Татарские работники потащили сани, казаки встали сзади и спереди, охраняя добычу и пленников. Аманаты шли отдельной группой, под присмотром десятка стрелков. Не думаю, что побегут.

Ермак в последний раз оглянулся на татарский стан — разорённый, притихший, окутанный дымом догорающих юрт. Хан Канай и мурза Кутугай стояли на краю лагеря, глядя нам вслед. В глазах мальчика-хана, как мне показалось, была ненависть, а у Кутугая — холодный расчёт человека, который ещё не сдался до конца. Уцелеет ли его власть теперь? Может, еще попросит ради этого даже помощи у Ермака. Политика — штука такая.

— Трогай! — скомандовал атаман, и наш отряд двинулся в обратный путь.

Снег скрипел под полозьями саней, казаки негромко переговаривались, делясь впечатлениями от ночного боя. Кто-то затянул песню — тихую, протяжную, под стать бескрайним сибирским просторам. Я шёл рядом с Ермаком, чувствуя странную смесь усталости и удовлетворения.

Мы победили. Не уничтожили врага — подчинили его. Заложили основу для чего-то большего, чем простой набег. Сегодняшняя капитуляция татар означала признание русской власти над Сибирью — пусть пока только формальное, пусть подкреплённое лишь клятвами на Коране и заложниками в Кашлыке. Но это лишь начало.

А пятьсот работников по весне — это означало, что Тобольск будет построен. Настоящая крепость, форпост нашего присутствия в этих землях. Я в очередной раз представлял себе план будущего города — огромный город на высоком берегу Иртыша, с башнями, воротами, церковью и посадом. Когда-нибудь он станет столицей всей Сибири…

Но это были мысли о будущем, а пока нам предстоял долгий путь по зимней тайге, с тяжело гружёными санями, пленниками и добычей. Путь домой — в Кашлык, нашу временную столицу в покорённой (хотя и не до конца) земле.

Глава 18

Кашлык показался примерно в полдень. Я шёл на лыжах, отталкиваясь палкой, и думал только о тепле. Поход и сражения вымотали всех — большинство казаков брели молча, экономя силы.

Впереди, рядом с Ермаком, двигались сани с аманатами. Двенадцать знатных татар — сыновья и племянники мурз, молодые беки из лучших родов — сидели грустно и неподвижно, закутанные в меха. Они почти не разговаривали всю дорогу, только изредка перебрасывались короткими фразами на своём языке. Ничего хорошего они, похоже, не ждали. Позади них тянулся целый обоз — несколько десятков татарских саней, гружённых добычей.

— Максим! — окликнул меня Мещеряк, шедший впереди.

Он, в отличии от многих, сохранил силы и бодрость к концу похода.

— Гляди, встречают!

Я увидел, что к городским воротам выходили люди. Сначала несколько человек, потом десятки. Они махали руками, что-то кричали — ветер относил слова в сторону, но радость в их голосах угадывалась безошибочно.

Колонна миновала замерзший Иртыш и остановилась у ворот Кашлыка. Казаки, женщины, дети, все кинулись к нам.

— Вернулись! — кричали они, обступая Ермака. — Живы! Слава Богу!

— Вернулись, — отвечал Ермак. — Вернулись с победой.

Казалось, весь город высыпал на улицы. Люди смотрели на обоз с добычей, на аманатов, на усталых казаков — и в их глазах читалось облегчение. Они ждали нас. Они боялись, что мы не вернёмся.

— Стойте! Слушайте меня! — скомандовал Ермак, дойдя до места перед воротами острога — так называемой «площади», где люди собирались в случае каких-то важных событий.

Жители Кашлыка столпились вокруг.

Ермак обвёл взглядом собравшихся. Он выглядел усталым, но голос его звучал твёрдо:

— Люди! Враг повержен!

По толпе прокатился радостный, но местами и недоверчивый гул.

— Татары, что подняли на нас руку, разбиты! — продолжал Ермак. — Они признали нашу силу и поклялись на своей священной книге подчиниться. Они сдали нам всё оружие — и пушки, и луки, и сабли. Они отдали нам богатства, что копили поколениями. Сейчас им даже нечем воевать — почти все их оружие у нас. И они дали нам в залог своей верности двенадцать знатных заложников из лучших родов.

Он указал на аманатов. Молодые татары стояли неподвижно, глядя перед собой. На их лицах застыло выражение мрачной покорности судьбе.

— Эти люди будут жить среди нас, — сказал Ермак. — С ними обходиться честно и справедливо. Пока они здесь, их отцы и братья не посмеют нарушить клятву.

Я видел, как некоторые казаки переглянулись.

— Войне с татарами конец! — провозгласил атаман. — Но расслабляться нам нельзя.

Гул стих. Люди насторожились.

— В паре сотен вёрст ниже по Иртышу, — Ермак указал рукой на юг, — бухарцы ставят свой город. Они пришли сюда торговать, но торговля их — только прикрытие. Бухара хочет заполучить всю Сибирь. И этот враг, братцы, посильнее татар будет.

Тишина стала гнетущей. Я почувствовал, как напряглись люди вокруг меня. Только отдышались от одной войны — и вот уже маячит другая.

— Но сегодня об этом думать не будем! — Ермак вдруг улыбнулся, и его суровое лицо преобразилось. — Сегодня празднуем победу! Враг разбит, добыча богатая, все живы, зима не суровая — чего ещё казаку надо? Гуляем!

Площадь взорвалась криками радости. Казаки обнимались, хлопали друг друга по плечам, смеялись. Напряжение последних недель наконец отпустило людей.

Я отошёл в сторону, прислонившись к стене какой-то избы. Погода и правда стояла относительно тёплая для сибирской зимы — градусов пять мороза, не больше. Ветра почти не было. Хороший день для праздника.

— Максим! — рядом возник староста Тихон Родионович. — Пойдём, поможешь с трофеями разобраться. Ты у нас грамотный, а там считать надо и записывать, людей на это не хватает.

Следующие два часа мы разгружали обоз. Татарские возницы сносили добычу в указанные места, складывая всё в аккуратные кучи на площади и в других местах, где им было указано. Я и другие, владеющие грамотой, записывали на бумаге, что и сколько привезли.

Добыча впечатляла. Пушки, сабли, луки, стрелы, ножи, кольчуги… Отдельно лежало оружие знатных мурз — клинки дамасской стали в богатых ножнах, украшенных золотом и самоцветами.

А ещё — серебряная посуда. Блюда, кубки, кувшины. Золотые украшения — браслеты, ожерелья, серьги. Драгоценные ткани — шёлк, бархат, парча. Меха — соболь, горностай, чёрно-бурая лисица. Всё это копилось у татарской знати поколениями и теперь перешло к нам.

— Богато, — хмыкнул Савва, разглядывая золотой пояс с рубинами. — На Руси за такое целое село купить можно. И не одно. Даже не два.

— Часть и пойдёт на Русь, — отозвался я. — За них купим себе то, чего не хватает. Сами всё не сделаем.

— Это верно. Но своё возьмём, а?

— Атаман решит.

Когда обоз разгрузили, татарских возниц отпустили. Они ушли молча, не оглядываясь. Только один посмотрел на меня долгим взглядом. Я не понял, что было в его глазах — ненависть, смирение, усталость? Потом он отвернулся и ушел.

Аманатов разместили в нескольких избах. Ермак отрядил охрану, но приказал обращаться с заложниками достойно. Молодые татары приняли всё это молча, с каменными лицами. Они знали свою судьбу, но от этого не становилось легче.

Я заглянул к ним позже. Самому младшему было лет четырнадцать, самому старшему — около двадцати пяти. Все они были одеты богато.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил я. Как я уже понял, некоторые говорили по-русски.

Они не ответили. Только один, смуглый юноша с серьгой в ухе, поднял на меня глаза. В его взгляде не было страха — только холодная гордость.

— Мы не нуждаемся в вашей заботе, — сказал он по-русски, почти без акцента. — Делайте, что должны.

Я кивнул и вышел. Охранник за дверями пожал плечами:

— Гордые. Ничего, обвыкнутся.

К вечеру на площади разожгли костры, выкатили бочки с вином. Женщины из местных приготовили еду — мясо, рыбу, каши. Пахло дымом, жареным мясом и праздником.

Я сидел у одного из костров вместе с людьми Мещеряка. Один, уже изрядно захмелевший, рассказывал молодой остячке про наш поход — привирая, конечно, но слушательница внимала ему с восторгом. Сам Матвей сидел чуть поодаль, разговаривая с Иваном Кольцо. Они о чём-то спорили негромко, но без злости — просто два сотника обсуждали дела.

Ермак ходил между кострами, пил с казаками, слушал их разговоры. Он не позволял себе напиться — атаман всегда держал голову ясной, — но и не избегал общего веселья.

Когда он подошёл к нашему костру, я подвинулся.

— Садись, атаман.

— Сиди, Максим, — отмахнулся Ермак. — Я не буду. Хочется походить. Не верится, что с татарами у нас получилось.

Он помолчал, глядя на пламя.

— Хорошо повоевали, — сказал он наконец. — Теперь бы год передохнуть.

— Бухарцы не дадут, — отозвался я.

— Не дадут, — согласился Ермак. — Но это потом. Сегодня — празднуем.

Он отошёл к следующему костру, и я снова остался один со своими мыслями. Вокруг веселились люди — пили, пели, плясали. Кто-то затянул песню. Огни костров отражались в окнах изб, и Кашлык казался совсем уютным.

Часть добычи распределили между казаками. Каждый получил свою долю — по обычаю, равную, независимо от звания. Атаман и сотники взяли столько же, сколько рядовые.

Остальное — большую часть — сложили в общую казну. Оно пойдёт на Русь, на продажу, а на вырученные деньги купим то, что нам нужно позарез.

Я вертел в пальцах серебряную монету. Смотрел на нее и думал, что завтра всё может начаться сначала. Бухара не отступит. Татарские мурзы могут нарушить клятву. Москва может забыть о нас. Столько всего может пойти не так.

Но сегодня мы праздновали. Враг был повержен. Заложники сидели под охраной. Трофеи складывались в кучи, которые казались горами в свете костров. Казаки пили вино и радовались тому, что живы и что победили.

* * *

Зима прошла тихо. Так тихо, что порой я сам не верил в это странное, почти неестественное спокойствие.

Шла неделя за неделей, месяц за месяцем — и ничего не происходило. Татар не было видно и не было слышно. То ли они держали клятву, данную на Коране, — признав власть русского царя и самого Ермака, — то ли боялись за жизнь двенадцати аманатов, что жили теперь среди нас. А может, просто поняли, что с Ермаком лучше не связываться.

Весть о нашей победе разошлась по всей округе быстрее, чем я ожидал. Люди удивлялись, качали головами, передавали друг другу рассказы о том, как горстка казаков разбила войско хана. С каждым пересказом история обрастала новыми подробностями — одни говорили, что у нас огненные трубы, мечущие гром, другие — что боги воюют на нашей стороне. Пусть говорят. Страх — тоже оружие.

Некоторые племена остяков и вогулов пришли сами. Пришли с дарами — с мехами, вяленой рыбой, шкурами. Поздравляли Ермака с победой, кланялись, признавали его силу. Ермак принимал их сдержанно, с достоинством, не унижая и не возвышая. Еще раз давал понять: мы здесь надолго.

Мы посовещались — Ермак, сотники, я — и решили так: с некоторыми родами остяков и вогулов договориться о союзе. В случае войны они выступают на нашей стороне. Взамен мы немного снизим им ясак и раздадим часть трофейных татарских луков со стрелами и другого оружия. Татарские составные луки были куда лучше тех, что имелись у лесных охотников.

Так мы получили ещё около двухсот воинов. Почти в полтора раза увеличили свою армию! Конечно, из пушек остяки и вогулы стрелять не будут — это не их. Но ножи и стрелы — тоже грозная сила, и они умеют с ними обращаться.

А я провёл остаток зимы всё в той же работе.

Делал оружие. Лил железо и бронзу. Готовил порох — смешивал селитру, серу, уголь в нужных пропорциях, следил за качеством. Дни были похожи один на другой.

Зима в Сибири долгая. Долгая и тёмная. Солнце едва показывалось над горизонтом, а потом снова пряталось, и мир погружался в серую мглу. Казаки жались к кострам, грели руки, травили бесконечные байки.

Аманаты жили среди нас. Двенадцать заложников — молодые, гордые, хмурые. Они не пытались бежать. Ели нашу еду, сидели у наших костров, молчали. Иногда я ловил на себе их взгляды — внимательные, изучающие. Но заговорить со мной они не решались.

Бухарцы себя никак не проявляли. Не показывались в наших краях. Ни купцов, ни послов, ни лазутчиков. Тишина.

Но все мы знали — это затишье перед бурей.

Весна пришла на Иртыш бурно, с треском ломающегося льда и гулом талых вод. Река вздулась, посерела, понесла к низовьям коряги, вывороченные с корнем деревья и целые островки прошлогоднего камыша. К середине апреля лёд сошёл окончательно, и мы впервые за долгую зиму могли смотреть на воду без ощущения, что она сковала нас здесь, как узников.

Я стоял на стене Кашлыка, когда дозорный неподалеку от меня что-то заметил на реке.

— Лодки! — крикнул казак вниз, во двор. — Четыре штуки, с запада идут! Кто — не поймешь!

Кашлык мгновенно ожил. Казаки, только что лениво грев¬шиеся на первом тёплом солнце, хватали пищали и сабли. Прибежавший Мещеряк уже отдавал команды, расставляя людей по стенам. Ермак пришел к нам на стену.

— Что там? — спросил он у меня.

— Непонятно пока, атаман. Идут с запада, от русской стороны. Но мало ли кто…

Лодки приближались, и я мог разглядеть их лучше. Они напоминали наши струги, но были построены иначе — шире в корпусе, с более высокими бортами. Хорошие лодки, добротные, явно не наспех сколоченные. На каждой сидело по полтора-два десятка человек. Пушек не видно, но пищали у людей были. Вооружены хорошо, не налегке отправились.

— Наши, похоже, — сказал Ермак. — Но быть готовыми к бою!

Перестраховывался. Слишком мало народу в лодках, ничего они нам не сделают. Не самоубийцы же, в самом деле.

Лодки подошли к берегу ниже крепости, туда, где мы устроили причал для наших стругов. Люди в них — русские, не татары и не бухарцы. Часть из них одета очень хорошо, по-купечески. На носу передней лодки стоял крупный мужчина в дорогом суконном кафтане, отороченном мехом.

— Эй, на стенах! — закричал он, сложив ладони рупором. — Не стреляйте! Мы от Строгановых! Свои!

Казаки на стенах переглянулись.

— От Строгановых, говоришь? — крикнул атаман в ответ. — Ну хорошо!

— От тех самых Строгоновых, от тех самых! — весело отозвался человек в дорогом кафтане. — Открывайте ворота, поговорим!

Ермак помолчал, разглядывая прибывших. Наконец он кивнул.

— Отворяй!

Тяжёлые ворота Кашлыка со скрипом распахнулись. Ермак вышел им навстречу, за ним — я, Мещеряк и ещё несколько сотников. Мы остановились шагах в десяти от лодок, не приближаясь к самой воде.

Человек в дорогом кафтане соскочил на берег первым, увязнув сапогами в раскисшей глине. Он был немолод, лет сорока пяти, с окладистой немного рыжеватой бородой, хитрыми маленькими глазками и тем особым выражением лица, какое я замечал у людей, привыкших считать себя выше других. За ним на берег выбрались ещё несколько человек — тоже одетые по-купечески, но попроще.

— Ермак Тимофеевич! — провозгласил рыжебородый, раскинув руки, будто собирался обнять атамана. — Вот радость-то! Живой! Здоровый! А мы уж и не чаяли!

Ермак не двинулся с места. Лицо его оставалось каменным.

— Ты кто таков будешь?

— Я-то? — Рыжебородый картинно поклонился. — Лука Фомич Вяхирев, приказчик Строгановых. По особым поручениям хозяев езжу, дела важные решаю. А это вот что же получается — встречаете гостей с такой кислой рожей? Негоже так, негоже!

Он хохотнул, обводя взглядом хмурые лица казаков.

— Гостей, говоришь? — Ермак шагнул вперёд. — Странные вы гости, Лука Фомич. Что-то не было вас видно раньше, когда мы здесь околевали без пороха, без свинца, без хлеба. Когда татары нас со всех сторон жали. А теперь, как мы сами всё наладили, — вот они, гости, тут как тут.

Вяхирев развёл руками с таким видом, будто Ермак сказал что-то несуразное.

— Так ведь дорога неблизкая, атаман! Пока вести дошли, пока собрались… Да и зимой разве поплывёшь? Вот, по первой воде и отправились. Радоваться надо! А ты серчаешь.

— Радоваться, — повторил Ермак без выражения. — А зима у вас два года длилась, что ли? Долго ждали первой воды! Ладно. Коли прибыл — говори, зачем. Здесь поговорим или в избу пойдём?

— В избу, в избу, — закивал Вяхирев. — Дело серьёзное, не для чужих ушей.

Мы прошли через ворота и направились к совещательной избе.

Вяхирев уселся на лавку, огляделся с хозяйским видом.

— Ну, атаман, — начал он, положив руки на колени. — Слухи до нас дошли, что ты тут хорошо устроился. Даже, сказывают, татар побил?

— Есть такое, — коротко ответил Ермак.

— Самого Кучума, говорят, со свету сжил? А потом и тех, кто после него, заставил подчиниться?

— И это было.

— Ну вот! — Вяхирев хлопнул себя по коленям. — Вот это дело! Молодец, атаман, молодец!

Он помолчал, склонив голову набок, разглядывая нас всех.

— Да вот беда, атаман. Забыл ты, похоже, кому всем этим обязан.

— И кому же? — изумился Ермак такой дерзости.

— Как кому? Строгановым, конечно! Они тебя сюда направили, они снарядили, они на путь наставили. Кем ты был до них, атаман? Уж прости за прямоту — почти разбойником. С Волги, говорят, бежал! Готов был в любое дело ввязаться, лишь бы прокормиться. А нынче — хозяин земель сибирских! Большой человек! Целое царство под тобой!

Я видел, как белеют костяшки пальцев Ермака, сжимающих край стола. Мещеряк встал со стула, положил ладонь на рукоять ножа.

— И что с того? — спросил Ермак ледяным голосом.

Вяхирев вздохнул, качая головой, будто объяснял неразумному дитяте прописные истины.

— Дело простое, атаман. Строгановы тебя сюда отправили, стало быть, ты перед ними в долгу. Они вложились в твой поход, и теперь хотят получить своё. Передаю тебе их слова: отныне ты должен отдавать им половину всего, что здесь добудешь. Половину мехов, половину серебра, если найдёшь, половину всего прочего. А ещё — весь ясак с местных племён.

— Весь ясак? — переспросил Ермак.

— Весь, весь. Строгановы сами его царю передадут, как положено. А то ты ведь и про ясак забыл небось? Сидишь тут царём, а государю своему законному ничего не шлёшь.

Вяхирев погрозил пальцем с притворной укоризной.

— Взамен Строгановы будут время от времени присылать лодки с порохом и прочими припасами. Не дадут тебе пропасть.

— Не дадут, значит, — мрачно повторил Ермак, покрутив головой.

— Не дадут, не дадут. А вот если заартачишься… — Вяхирев вздохнул, разводя руками. — Тогда быть беде, атаман. Строгановы на тебя разозлятся, это раз. А они люди влиятельные, до самого царя дотянутся. Царь тоже разозлится, это два. Ты же ему ничего не шлёшь! И объявят тебя и весь твой отряд разбойниками. Придут царские войска, схватят всех и закуют в кандалы. Оно тебе надо?

Он замолчал, глядя на Ермака с видом человека, который только что сделал исключительно выгодное предложение и ждёт благодарности.

Ермак поднялся. Медленно, тяжело, как поднимается человек, готовый к драке.

— Вон отсюда, — сказал он негромко.

— Что? — Вяхирев моргнул.

— Я сказал — вон. Убирайся. И радуйся, что я тебя не повесил.

— Атаман, ты подумай…

— Я уже подумал. — Ермак шагнул к нему, и Вяхирев невольно отшатнулся. — За что я должен отдавать половину Строгановым? За то, что они нас сюда бросили? За то, что мы здесь кровью умывались, пока они в тепле сидели? Они и пальцем не шевельнули, чтобы помочь! А теперь явились требовать?

— Ермак Тимофеевич, это неразумно…

— А с царским ясаком, — продолжал Ермак, не слушая, — я сам разберусь. Без тех, кто половину его по дороге сворует. Я знаю вашу породу, Строгановских прихлебателей. Вы своего не упустите.

— Ты пожалеешь об этом, атаман!

— Вон! — рявкнул Ермак.

Мещеряк схватил Вяхирева за шиворот и поволок к двери. Тот пытался вырваться, выкрикивал что-то про царский гнев и неминуемую расплату, но его никто не слушал. Затем приказчик полетел с крыльца в весеннюю грязь.

Он поднялся, отряхивая дорогой кафтан, лицо его пылало яростью.

— Пожалеешь, атаман! — закричал он, отступая к лодкам. — Строгановы этого не забудут! И царь узнает, как ты с государевыми людьми обращаешься!

— Убирайся, пока цел! — крикнул Мещеряк.

Вяхирев и его люди погрузились в лодки. Вёсла ударили по воде, и суда начали отходить от берега. Приказчик стоял на носу, оборотившись к крепости, и грозил кулаком.

— Вернёмся! — доносился его голос.

Мы стояли на берегу, глядя, как лодки удаляются вверх по течению. Затем Ермак повернулся и медленно побрёл обратно к воротам.

— Пришла беда, откуда не ждали, — сказал он.

Я шёл рядом с ним, и мне нечего было возразить. Мы столько сил потратили на татар, столько крови пролили, столько людей похоронили. А теперь оказалось, что враги могут прийти и со своей стороны. И эти враги, пожалуй, опаснее остальных.

Глава 19

Гонец прибыл в Бухару на исходе зимнего дня, когда над минаретами Калян догорал холодный закат. Стражники у ворот дворца пропустили его без задержки — по лицу всадника, по загнанной лошади (он сменил трёх за путь от Иртыша) было ясно, что промедление невозможно.

Абдулла-хан принял гонца в малом зале для аудиенций. Эмир сидел на возвышении, устланном текинскими коврами, перебирая янтарные чётки. По правую руку от него находился визирь Кулбаба-кукельташ, по левую — начальник артиллерии, присланный из Стамбула турок Мехмед-ага.

Гонец пал ниц и заговорил, не поднимая головы.

Известия были скверными.

Кутугай-мирза, на которого эмир возлагал немалые надежды, потерпел сокрушительное поражение. Казаки атаковали его главный стан зимой, в самое неожиданное время. Подкрались незамеченными — никто из дозорных не поднял тревоги. Первым знаком беды стал грохот пушечной пальбы. А до него татарский стан мирно спал.

Абдулла-хан слушал молча, и только пальцы его всё быстрее перебирали янтарные бусины.

Глубокий снег, продолжал гонец, не позволил татарам быстро сблизиться с позициями казаков. Те расстреливали их из пушек и пищалей, как баранов в загоне. По тому же глубокому снегу уйти далеко было невозможно. Да и куда уходить? Бросить стан означало оставить коней, припасы, оружие — обречь себя на гибель в зимней степи. Сопротивляться — значило погибнуть под картечью.

Поэтому Кутугай сдался.

Чётки в руках эмира замерли.

— Сдался? — переспросил Абдулла-хан негромко.

— Да, повелитель. Поклялся на Коране стать вассалом русского царя. Дал аманатов. Заложники сейчас в Кашлыке.

Визирь Кулбаба-кукельташ едва заметно качнул головой. Мехмед-ага, державший ладони на коленях, сжал кулаки.

— Что с оружием? — спросил турок.

— Всё досталось казакам, господин. Пищали, сабли, кольчуги. И пушки.

— Пушки?

Гонец помедлил.

— Те, что мы передали Кутугаю, господин.

Абдулла-хан встал. Чётки со стуком упали на ковёр.

— Проклятый Кутугай!

Голос эмира сорвался на крик, эхом прокатился по залу, заставив гонца вжаться лицом в пол.

— Мы дали ему пушки! Мы послали к нему людей! Мы верили, что он сможет остановить этого разбойника, этого бродягу с берегов Волги! А он… он сдался!

Эмир сделал несколько шагов, резко развернулся.

— Все считали его хитрым! Говорили — Кутугай умён, Кутугай коварен, Кутугай обведёт казаков вокруг пальца! А он сам себя перехитрил, шакал!

Визирь осторожно кашлянул.

— Повелитель…

— Как⁈ — Абдулла-хан обернулся к нему с перекошенным лицом. — Как можно позволить врагу подойти к собственному стану⁈ Где были его дозорные? Где были его воины? Они что, ослепли⁈ Оглохли⁈ Весь отряд казаков с пушками подкрался незамеченным — такое возможно только если ты глуп, как осёл, или твои люди спят!

Гонец, не поднимая головы, заговорил снова:

— Повелитель, казаки использовали хитрость. Они надели белые одежды поверх обычных. На белом снегу их невозможно было разглядеть, пока не подошли на расстояние выстрела.

— Белые одежды? — эмир остановился.

— Да, повелитель. И никто не ожидал нападения в такую пору. Зимой, в глубоких снегах… Люди Кутугая считали себя в безопасности.

Абдулла-хан медленно вернулся на своё место. Подобрал чётки, повертел в пальцах.

— Хитро, — проговорил он наконец, уже спокойнее. — Признаю, хитро. Этот Ермак не просто разбойник… он думает как полководец.

Визирь осмелился заговорить:

— Ермак воевал на западных рубежах московского царства, повелитель. Он знает военное дело.

— Я знаю. — Эмир снова сжал чётки. — Но хитрость хитростью, а Кутугай всё равно виноват! Умный человек должен быть предусмотрительным. Должен ждать удара откуда угодно и когда угодно. Особенно если враг уже показал, на что способен.

Он помолчал, глядя на догорающий в жаровне огонь.

— Что с нашими людьми?

Гонец замялся.

— Говори!

— Большие потери, повелитель. Многие из наших, кто находился среди татар… многие погибли при обстреле.

Абдулла-хан закрыл глаза. Когда он заговорил снова, голос его был холоден, как иртышский лёд.

— А скажи мне вот что. К нам… к нашему городу на Иртыше… к Эртиш-Шахру… — он повернулся к Мехмеду-аге, — могут так же подойти казаки?

Турок встретил взгляд эмира без тени смущения.

— Нет, повелитель.

— Почему ты так уверен? Вот так же, зимой? Или летом? Подкрасться и начать палить из пушек?

Мехмед-ага поднялся, поклонился.

— Повелитель, у Кутугая был кочевой стан. Шатры. У нас — крепость с высокими стенами. Вокруг города постоянно ходят дозорные, их гораздо больше, чем было у Кутугая. Дозоры постоянно сменяются, днём и ночью.

— Этого мало, — отрезал эмир.

— Это не всё, повелитель. В городской крепости стоят большие пушки, которые стреляют гораздо дальше казацких. Если казаки подойдут на расстояние своего выстрела — они уже будут в пределах нашего. И артиллерийские позиции прикрыты от картечи. Казаки выбили пушкарей Кутугая именно картечью — у нас такое невозможно.

Абдулла-хан слушал, постукивая чётками по колену.

— Невозможно, говоришь…

— Да, повелитель. Эртиш-Шахр — это не татарский стан.

Эмир долго молчал, глядя на огонь в жаровне. Визирь и турок ждали, не смея нарушить тишину. Гонец по-прежнему лежал ниц.

Наконец Абдулла-хан заговорил:

— Хорошо. Но я хочу быть уверен, что «невозможно» останется невозможным. Срочно пошлите людей в Турцию. Закупите ещё орудий, да помощнее, и установите их в Эртиш-Шахре.

— Слушаюсь, повелитель.

— И делать всё как можно быстрее! Не через год, не через полгода — быстрее!

Эмир резко поднялся. Огонь в жаровне вспыхнул ярче, отбросив на стену его длинную тень.

— Как достроим город — пойдём завоёвывать Сибирь. И клянусь Аллахом — ни русский царь, ни этот его разбойник Ермак меня не остановят!

* * *

Яков Аникеевич Строганов ждал в приёмной палате уже третий час. Это не было оскорблением — для встречи с Борисом Фёдоровичем Годуновым и больше ждали. Купец сидел на дубовой скамье, обитой потёртым бархатом, и перебирал в уме слова, которые готовил всю дорогу от Сольвычегодска до Москвы. Слова должны были лечь правильно, один к одному, как кирпичи в печной кладке.

За высокими окнами догорал декабрьский день. В палате пахло воском, дымом и чем-то кислым — то ли щами из дальней поварни, то ли немытыми телами просителей, которых здесь перебывало за день немало. Строганов брезгливо поморщился и плотнее запахнул шубу. Шуба была лисья, не соболья — негоже купцу являться к царскому шурину в соболях, это и дурак поймёт. Но и в овчине не придёшь. Лиса — самое то: достаток показать, но не кичиться.

Дверь в глубине палаты отворилась, и молодой дьяк с бледным, словно мукой присыпанным лицом кивнул Строганову:

— Борис Фёдорович ждёт.

Яков Аникеевич поднялся, одёрнул кафтан под шубой и двинулся вслед за дьяком по узкому переходу, пахнущему сыростью. Годунов принимал не в Кремле, а в собственных палатах — так было проще, без лишних глаз и ушей. Строганов это ценил.

Борис Фёдорович сидел за столом, заваленным грамотами и свитками. При появлении гостя он не встал — только поднял голову и указал рукой на скамью у стены. Лицо царского шурина, обрамлённое аккуратной тёмной бородой, выглядело усталым, под глазами залегли тени. Последние годы дались Годунову нелегко: царь Фёдор Иоаннович, во всей своей набожности и кротости в делах государственных не смыслил ровным счётом ничего, и вся тяжесть правления легла на плечи шурина. Хотя многие поговаривали, что именно этого Годунову и надо. Пусть много работы, зато и много власти. А тот, кто получил власть, ни за что не захочет с ней расставаться.

— Здравствуй, Яков Аникеевич, — произнёс Годунов негромко. — Давненько в Москве не бывал.

— Здравствуй, Борис Фёдорович. — Строганов поклонился в пояс, как и положено купцу перед князем. — Дела не пускали. Да и дорога неблизкая.

— Садись. — Годунов кивнул на скамью. — Чего стоишь? Разговор, чую, долгий будет.

Строганов сел, сложив руки на коленях. Руки были большие, с узловатыми пальцами, привыкшими и к перу, и к счётам, и, по молодости, к рукояти сабли.

— Долгий не долгий, — начал он осторожно, — а важный. Потому и приехал сам, не стал грамоту слать.

Годунов откинулся на спинку кресла, прищурился.

— Говори.

— Про Ермака хочу говорить.

Что-то мелькнуло в глазах Годунова — не удивление, скорее тень раздражения, будто ему напомнили о застарелой зубной боли.

— Про атамана казацкого? Который за Камень ходил?

— Про него. — Строганов вздохнул, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Беда с ним, Борис Фёдорович. Большая беда.

— Так он же вроде бы татар побил, — медленно проговорил Годунов. — Поход удался, надо думать, что делать с этим дальше.

— Удался, — согласился Строганов с горечью в голосе. — Ещё как удался. Только вот незадача: татар-то он побил, а теперь сам там сидит. И никому не подчиняется.

Годунов нахмурился.

— То есть как — не подчиняется?

Яков Аникеевич развёл руками — жест получился почти искренним.

— А вот так. Закрепился в Сибири, правит там, как хочет. С остяков да вогулов ясак берёт, городки ставит. На нас, Строгановых, которые его туда снарядили, не глядит вовсе. Бросил нас, можно сказать.

Последние слова он произнёс с тщательно отмеренной обидой — не слишком много, чтобы не показаться жалким, но достаточно, чтобы Годунов понял: Строгановых задели за живое.

— Бросил? — переспросил Годунов. — Как это понимать?

— А так и понимать. Мы его снаряжали, мы ему людей давали, припасы, пищали, порох. Думали — дело общее делаем, для государя стараемся. А он взял, ушёл за Камень — и всё. Теперь сам там царствует.

Строганов умолчал о том, как казачий гонец приходили к нему, как просил помощи. Умолчал о том, что он отказал, рассудив холодным купеческим умом: дело, похоже, совсем рискованное, затратное, а проку никакого. Пусть сами справляются, коли такие удалые. И о том, что с тех пор всякое сообщение с Ермаком прервалось — тоже умолчал. К чему ворошить прошлое?

Годунов долго молчал, постукивая пальцами по столешнице. Потом заговорил — тихо, словно сам с собой:

— Знаешь, Яков… К нам ведь тоже гонец от него приходил. От Ермака то есть.

Строганов вскинул голову, изображая удивление:

— Гонец?

— Сотник какой-то, не помню, как его звали. Привёз грамоту, меха, просил войска и припасов. Сибирь, говорил, под руку государеву кладём, только помогите удержать.

— И что же?

Годунов поморщился, словно от кислого.

— Отказали. Решили — баловство всё это. Казаки побуянят год-другой, татары их перебьют, и делу конец. Незачем людей и казну тратить на пустое.

— Разумно, — осторожно заметил Строганов.

— Разумно, да вот похоже, что ошиблись. — Годунов резко встал и прошёлся по палате. — Если Ермак там закрепился, если татар держит… Это уже не баловство. Это сила. А сила без узды — это опасность.

Строганов молчал, давая Годунову самому прийти к нужным выводам. Ждать пришлось недолго.

— Выходит, он и царю теперь не подчиняется? — В голосе Годунова прорезалось что-то жёсткое, металлическое.

— Истинно так, Борис Фёдорович. — Яков Аникеевич развёл руками. — Ему теперь никто не указ. Ни я, ни ты, ни сам государь. Сам себе голова.

Годунов остановился у окна, глядя на замерзающий двор. Свет уже почти угас, и лицо царского шурина утонуло в тени.

— Неужто Ермак хочет стать сибирским царём? — спросил он с недоверием в голосе, но Строганов уловил под недоверием нечто иное — холодную, расчётливую злость человека, который не терпит соперников.

— Не знаю, чего он хочет, — ответил Строганов негромко. — Но выходит так, что делает он именно это. Сидит на бывших Кучумовых землях, собирает ясак, держит войско. Это если не царство, то что тогда?

Годунов резко повернулся.

— Казак — царём? — В его голосе мелькнуло презрение. — Разбойник волжский?

— Времена меняются, Борис Фёдорович. Сегодня разбойник, а завтра — основатель династии. Кто знает?

Это было рискованно — напоминать Годунову о зыбкости любой власти. Но Строганов рассчитал верно: царский шурин не обиделся, а задумался. Сам Борис Фёдорович прекрасно понимал, что значит вырасти из ничего. Его собственный род был не из знатных, а вот поди ж ты — по сути правит Русью.

— Хорошо, — сказал Годунов наконец. — Вижу, дело нешуточное.

Он вернулся к столу, сел, побарабанил пальцами по дубовой столешнице.

— Поговорю с царём. Благословение нужно, без него никак.

Строганов кивнул, не говоря ни слова.

— Назначим воевод сибирских, — продолжил Годунов, думая вслух. — Двоих. Первого воеводу — главного, и второго — ему в помощь. Потому как одному человеку в наше время нельзя много власти давать. Сам видишь, чем это кончается.

Строганов позволил себе тонкую улыбку, но промолчал.

— Дам им войско, — говорил Годунов. — Пусть идут по реке, по Тоболу. Людей возьмём из стрелецких полков, они к порядку приучены. Не то что казачья вольница.

— А если Ермак не согласится? — спросил Строганов негромко. — Если упрётся?

Годунов поднял на него тяжёлый взгляд.

— Если будет сопротивляться — в кандалы его. Или казнить на месте, коли иначе никак. Бунт есть бунт, тут церемониться некогда.

— А если согласится?

— Тогда пусть служит. — Годунов пожал плечами. — Пусть помогает воеводам, он там места знает, связи с инородцами имеет. Оставим ему небольшой отряд — десятков пять, не больше. А большую часть казаков распустим. Отправим по домам или куда сами пожелают. Казакам доверия нет, они сегодня тебе служат, а завтра глотку режут.

Строганов медленно кивнул.

— Хорошая мысль, Борис Фёдорович. Мудрая.

— Не мудрость это, Яков, — устало отозвался Годунов. — Необходимость. Сибирь нам нужна — и меха, и путь к восточным землям. Но нужна под рукой государевой, не под казацкой саблей.

Он помолчал, потом добавил:

— А ты, выходит, обиду на Ермака затаил?

— Не обиду. — Строганов покачал головой. — О державе пекусь. Мы, Строгановы, три поколения Русь на востоке крепили. Соль варили, железо плавили, рубежи держали. Не для того трудились, чтобы какой-то атаман всё себе забрал.

Годунов усмехнулся — криво, одним углом рта.

— Понимаю. Деньги вложили, а прибыли не видите. Обидно.

— И это тоже, — не стал отпираться Строганов. — Но главное — порядок. Без порядка ни торговли, ни мира.

— Это верно. — Годунов встал, давая понять, что разговор окончен. — Ступай, Яков. Жди вестей. Как решим с царём — дам знать.

Строганов поднялся, поклонился.

— Благодарю, Борис Фёдорович.

Уже у двери он обернулся:

— И вот ещё что… Если воеводы пойдут — может, и нам, Строгановым, чем-то помочь? Провиант поставить, людей на перевалах разместить? Мы те края знаем, нам сподручнее.

Годунов смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул:

— Да, поможете. Поговорим.

Строганов вышел в тёмный коридор, и дверь за ним закрылась с мягким стуком. Он шёл по переходу, кутаясь в лисью шубу, и думал о том, что всё сложилось даже лучше, чем он рассчитывал. Годунов клюнул на приманку, как голодный окунь на червя. Теперь оставалось ждать. А с воеводами, сколько бы их не прислали, мы договоримся. Москва далеко, а они захотят жить в тепле, сытости и при деньгах, которых от царя никак не дождаться.

А в палате Борис Фёдорович Годунов стоял у окна, глядя в темнеющее небо. Ермак. Казак. Разбойник. Теперь — хозяин Сибири. Мало ему было волжских грабежей, захотел царства.

Что ж, подумал Годунов, царства на дороге не валяются. Их нужно заслужить. Или взять силой. А у Ермака силы мало. Казаки — не войско. Орда — не держава.

Он сел за стол и потянулся к колокольчику, чтобы вызвать дьяка. Нужно было писать грамоту царю и готовить указ о назначении воевод.

А потом Годунов встал, оттолкнув резное кресло. Прошёлся вдоль стены, увешанной коврами персидской работы. Остановился у окна, глядя на Москву, тонущую в вечерних сумерках. Купола церквей ещё горели закатным золотом, а внизу, в переулках, уже сгущалась тьма.

— Не доверяю я купцам, — произнёс он негромко, словно пробуя слова на вкус. — У них главное — деньги. Всё прочее — так, для видимости.

Яков Строганов сидел вон там, в углу, на лавке, крытой алым сукном, и жаловался. Голос у него был елейный, глаза — масляные, а речи — ядовитые. Ермак-де взбунтовался. Ермак-де Сибирь захватил и теперь царём сибирским себя мнит. Ермак-де государю не подчиняется, своевольничает.

Годунов усмехнулся, глядя в тёмное стекло, в котором отражалось его собственное лицо — полное, с аккуратной бородой, с глазами умными и усталыми.

— Хитрит что-то Строганов, — сказал он своему отражению. — Ох, хитрит.

Он помнил, как это было. Строгановы сами Ермака наняли, сами снарядили, сами отправили за Камень — воевать Кучума, отбивать свои соляные промыслы от татарских набегов. А потом? Потом бросили. Когда стало туго, когда понадобились припасы, порох, люди — отвернулись. Решили, видно, что дело гиблое, что сгинет атаман в сибирских снегах, и концы в воду.

— Если б не бросил Ермака, — Годунов повернулся от окна, заложил руки за спину, — глядишь, и не отказался бы он под ним ходить. А так — конечно. Любой откажется.

Он снова прошёлся по палате, половицы скрипели под его тяжёлыми шагами.

— Любой откажется иметь дело с тем, кто оставил его погибать, — добавил он тише.

Да и сами они, признаться, хороши. Он помнил тот день, когда к государю явился посланник от Ермака. Казак, простой, обветренный, с глазами волчьими. Кланялся низко, говорил прямо. Просил помощи. Честно просил, без хитростей купеческих. Мол, земли новые под царскую руку подводим, а сил не хватает, людей мало, припасов нет.

И что? Порешили — дело мертвое. Сибирь далека, татары злы, а казаки — кто их знает, сегодня служат, завтра в разбой подадутся. Не послали помощи. Отмахнулись.

— А он выстоял, — проговорил Годунов, остановившись посреди палаты. — Выстоял ведь, чёрт бы его драл. И теперь Сибирь держит.

А Строганов жалуется. Царём сибирским, говорит, себя мнит. А что ему оставалось? Его бросили все — и купцы, и Москва. Он сам себе хозяин стал. По нужде стал, не по злому умыслу.

Годунов подошёл к столу, взял со стопки верхнюю грамоту, повертел в руках, не читая.

— Что-то здесь не так, — пробормотал он. — Что-то Строганов не договаривает.

Может, хочет, чтобы Москва Ермака убрала, а земли ему, Строганову, отдала? Чтобы он там хозяйничал, меха брал, соль варил? Торговый человек, ему прибыль нужна, а не слава воинская.

Годунов бросил грамоту обратно на стол.

А впрочем, думал он, назначать воеводу сибирского в любом случае надо. Не какому-то казачьему атаману землями заведовать. Пусть даже и храброму, пусть даже и удачливому. Государевы земли должны быть под государевой рукой.

Он снова подошёл к окну. Москва внизу совсем потемнела, только кое-где мерцали огоньки. А там, за тысячи вёрст, за Камнем, лежала Сибирь — огромная, неведомая, страшная.

— Кто знает, что в тех землях творится, — сказал Годунов тихо. — Богаты они, да злы и холодны.

Глава 20

Весна выдалась ранней. Уже в начале апреля снег сошёл почти полностью, обнажив чёрную сибирскую землю. Я стоял на высоком мысу, где Тобол впадает в Иртыш, и смотрел на расстилавшуюся передо мной равнину. Здесь будет город. Не острог, не зимовье, не укреплённый лагерь — настоящий город, столица русской Сибири.

Кашлык своё отслужил. Бывшая ставка Кучума годилась для того, чтобы перезимовать, отбиться от набегов, переждать трудные времена. Но строить на его основе что-то серьёзное было бессмысленно. Низкое место, плохо защищённое от весенних разливов, тесное, неудобное. Скорее большое татарское село, чем город. А нам нужен именно город. Настоящий. С мощными укреплениями, способными выдержать не только налёты степняков, но и осаду с применением артиллерии. Бухарское ханство не дремлет, и рано или поздно оттуда придет серьёзное войско с пушками.

Ермак отнёсся к моей затее с одобрением. Атаман понимал, что сидеть в Кашлыке вечно нельзя, что нужна настоящая опора для дальнейшего продвижения. После того как Кутугай был разбит, признал нашу власть и обещал мир, стало полегче. Стало можно оттянуть большинство сил на строительство.

Я получил под своё начало три сотни казаков из тех, кто помоложе и покрепче. К ним добавилась полсотни работных людей из числа тех, кто пришёл в Сибирь за казаками. Эти землю копать умели лучше, чем саблей махать, что меня вполне устраивало.

Но главное — местные. За обещание платить тканями и железом удалось нанять три сотни остяков и вогулов из ближайших стойбищ. Они поначалу смотрели на дело с недоверием, но когда увидели первые выданные топоры и отрезы ткани, потеплели. Работники из них были неплохие, особенно по части заготовки леса. Сибирских татар набралось с сотню, в основном из тех родов, что враждовали с Кучумом и теперь предпочитали держаться поближе к новой власти.

И наконец, Кутугай сдержал слово (а куда ему было деваться). Пятьсот человек — мужчин из его улусов, присланных «на работы», как было оговорено при заключении мира. Смотрели они волками, особенно поначалу, но деваться им было некуда. Их старшины получили чёткие указания, а ослушаться Кутугая не рискнул бы никто. Хотя присмотр за ними был. Мало ли что, хоть они и без оружия.

Итого — больше тысячи человек. Армия. Трудовая армия, способная свернуть горы. Или, по крайней мере, построить город.

Мыс при слиянии рек — это классика фортификации, об этом знали ещё древние. Две водные преграды защищают с двух сторон, основное — укрепить сухопутный периметр. Но я замахнулся на большее. Город должен был занять квадрат со стороной в версту (раньше планировал чуть меньше), с полноценной стеной по всему периметру.

Сорок башен. Я понимал, что это звучит безумно. Сорок башен для города, который ещё не существует, в земле, где до сих пор с горем пополам строили только деревянные остроги. Но я знал, что делаю. Башни — это основа обороны. Они позволяют вести фланкирующий огонь вдоль стен, они служат опорными пунктами при штурме, они давят на противника одним своим видом. Высокая каменная башня заставляет задуматься даже самого отчаянного.

Деревянные башни не годились. Дерево горит, дерево гниёт, дерево не выдерживает пушечного ядра. Каменные — слишком долго, да и каменщиков настоящих у меня не было. Оставался бетон. Железобетон, если точнее.

Я не стал бы даже пытаться делать современный портландцемент. Это требовало обжига при температурах, которых я здесь не мог достичь, требовало точных пропорций и контроля качества, требовало времени на испытания и доработку. Но римляне строили из бетона акведуки и порты, которые стоят две тысячи лет. Римский бетон — известь, смешанная с пуццоланом, вулканическим пеплом. Вулканов в Сибири нет, зато есть кое-что другое.

Зола. Шлак из наших кузниц. Пережжённая глина. Всё это содержит силикаты и алюминаты, которые при смешении с гашёной известью дают реакцию, похожую на ту, что происходит в пуццолановом бетоне. Не совсем то же самое, но достаточно близко. Я проверял ещё зимой, делая пробные замесы. Получалось медленнее, чем хотелось бы, твердело долго — но твердело прочно.

А арматура превращала этот бетон в нечто совсем иное. Железные прутья, скобы, решётки — они принимали на себя растягивающие напряжения, которые бетон переносил плохо. Римляне не знали армирования, а я знал.

Известняк мы давно нашли в нескольких местах — выходы были по берегу Иртыша, в нескольких вёрстах выше по течению, и ещё один карьер у Тобола. Известняка хватало. Это была главная удача, без которой вся затея не имела смысла.

Когда все работники собрались на месте — а это заняло почти две недели, пока подтянулись дальние отряды и люди Кутугая — я разбил их на бригады. Каждая получила своего старшего из числа казаков, знавших ремесло. Переводчиков катастрофически не хватало, приходилось объясняться жестами, показывать на пальцах, учить основные слова.

Три бригады отправились на заготовку известняка. Ломали его кирками, грузили в волокуши, тащили к реке. Там его перегружали на плоты и сплавляли к стройке. Работа тяжёлая, неблагодарная, но без неё никуда.

Ещё две бригады занялись печами для обжига. Я сам размечал места, сам показывал, как класть стенки. Печи требовались большие, вместительные — нам предстояло пережечь сотни пудов известняка. Дрова для обжига заготавливала отдельная команда, они же рубили лес для опалубки.

Обжиг известняка — дело долгое и капризное. Огонь должен гореть ровно, несколько дней подряд, поддерживая нужную температуру. Слишком слабо — известняк не прокалится, останутся непрожжённые куски. Слишком сильно — известь перегорит, потеряет вяжущие свойства. Первые две загрузки я испортил, пока не приноровился. Потом дело пошло.

Из печей вынимали комковую негашёную известь — белые, дымящиеся на воздухе куски. Её сваливали в специально вырытые ямы и заливали водой. Известь шипела, бурлила, разогревалась так, что вода кипела. Гашение занимало несколько дней, после чего получалась густая белая каша — известковое тесто, готовое к употреблению.

Параллельно с производством извести работали мельницы. Я поставил четыре штуки, все с конной тягой — тяжёлые жернова, вращаемые лошадьми, ходившими по кругу. На этих мельницах мололи всё подряд: известь, которую требовалось добавлять в бетон, кузнечный шлак, золу из наших печей, пережжённую глину. Чем мельче помол, тем лучше бетон, тем однороднее смесь, тем прочнее результат. Мололи почти до состояния муки, и пыль стояла над мельницами такая, что работники ходили с мокрыми тряпками на лицах.

Золу собирали везде — из очагов, из обжиговых печей, из костров. Шлак свозили из кузниц, которые работали без перерыва, готовя арматуру. Глину копали у реки, формовали в кирпичи и пережигали в отдельных печах до красно-бурого цвета. Всё шло в дело, ничего не пропадало.

Кузнецы работали в три смены. Железа у нас хватало с запасом. На арматуру шло не лучшее, для этого годился и низкосортный металл, лишь бы не ломался на изгибе. Ковали три вида изделий: продольные прутья длиной в полторы сажени, поперечные скобы в форме буквы П, и решётки из перекрещённых полос. Прутья шли в углы и рёбра конструкции, скобы связывали слои бетона между собой, решётки укладывались горизонтально для распределения нагрузки.

Я сам проверял каждую партию, гнул прутья, бил молотком по скобам. Брак отправлял обратно в горн. Кузнецы ворчали, но делали.

Разметку фундаментов под башни начали делать почти сразу. Сорок башен по периметру квадрата — по десять на каждую сторону, плюс угловые. Угловые я сделал крупнее, они должны были выдерживать особую нагрузку. Расстояние между башнями — около ста саженей, как раз чтобы перекрывать огнём всё пространство перед стеной.

Копали ямы под фундаменты все вместе. Тысяча человек с лопатами и кирками — это сила. Земля здесь была не самая лёгкая, глина перемежалась с песком и галькой, попадались крупные валуны, которые приходилось обкапывать и вытаскивать на верёвках. Каждая яма — пять саженей в поперечнике, глубиной в сажень с четвертью.

Две недели мы только копали. Люди выматывались до предела, руки стирали в кровь, спины не разгибались.

На дно каждой ямы укладывали слой крупного камня — бут, собранный по берегам рек. Камни утрамбовывали деревянными колотушками, засыпали щебнем, снова трамбовали. Потом заливали первый слой бетона — жидкий, чтобы протёк во все щели между камнями. Бетон схватывался медленно, приходилось ждать по пять-шесть дней, прежде чем продолжать.

Опалубку делали из досок, сколоченных в щиты. На каждую башню требовалось несколько сотен досок, и лесопилка работала без перерыва. Пилили вручную, продольными пилами на козлах — адский труд, от которого лопались ладони и болели плечи. Но другого способа не было.

Щиты опалубки скрепляли между собой клиньями и верёвками, выставляли по отвесу и шнуру. Я требовал точности — кривая башня не просто выглядит уродливо, она и стоит хуже, и держит нагрузку неравномерно. Каждую выставленную опалубку проверял лично, заставлял переделывать, если хоть что-то казалось сомнительным.

Внутрь опалубки сначала укладывали арматуру. Продольные прутья ставили вертикально, по углам и вдоль рёбер, втыкая нижние концы в ещё не застывший бетон фундамента. Скобы привязывали к прутьям на разной высоте, через каждые две-три четверти. Решётки укладывали горизонтально, на уровне будущих перекрытий. Вся эта железная паутина должна была превратить бетонную массу в единый монолит, способный работать и на сжатие, и на растяжение.

Потом начиналась заливка. Бетон месили в больших деревянных ящиках — известковое тесто, песок, молотый шлак, зола, вода. Мешали лопатами, ногами, просто руками. Консистенция должна была быть как густая сметана — не слишком жидкая, чтобы не расслаивалась, не слишком густая, чтобы текла в опалубку. Каждый замес я проверял сам, иногда заставляя добавить воды, иногда — сухой смеси.

Готовый бетон таскали вёдрами и носилками, поднимали по настилам, вываливали в опалубку. Каждый слой — не больше двух четвертей толщиной. После заливки слоя его полагалось штыковать — протыкать длинными палками, чтобы вышел воздух и бетон лёг плотнее. Потом ждали день-два и заливали следующий слой.

Работа пожирала время и силы. Я вставал затемно и ложился заполночь, обходя участки, проверяя качество, решая бесконечные мелкие проблемы. Сломалась ось у мельницы — чинить. Кончился шлак — посылать людей в кузню. Известь перегорела — выбрасывать и жечь новую. Остяки поругались с татарами из-за места у костра — разводить, пока не дошло до драки.

Еды не хватало. Я договорился с местными родами о поставках рыбы и дичи, но на тысячу человек требовалось столько, что охотники не справлялись. Пришлось организовать артели для рыбной ловли, благо обе реки были полны рыбой. Весенний ход — стерлядь, осётр, нельма — спас нас от голода. Рыбу коптили и вялили впрок, варили уху в огромных котлах.

Болезни косили людей. Животы крутило от сырой воды — я приказал пить только кипячёную, но уследить за всеми было невозможно. Простуды, ушибы, порезы. Один остяк погиб под обвалившимся откосом ямы, другого насмерть зашибло оборвавшимся бревном. Двух татар нашли с перерезанными глотками — кровная месть из-за какой-то давней истории.

Но работа двигалась. День за днём, неделя за неделей. Башни росли медленно, но росли. Серые бетонные коробки поднимались над землёй на аршин, на два, на сажень. Опалубку наращивали, вбивали новые колья, привязывали новые щиты. Арматура торчала из застывшего бетона, ожидая следующего слоя. Люди привыкли к тяжёлой работе, притёрлись друг к другу, научились понимать без слов.

Скоро я позволил себе поверить, что успеем. Двадцать башен уже достигли полной высоты — десяти саженей от уровня земли. Страшные серые колонны, непохожие ни на что виденное прежде в этих краях. Остальные двадцать отставали, но ненамного.

Июнь выдался жарким, и это помогло — бетон схватывался быстрее. Я гнал людей, понимая, что осенние дожди остановят работу. Лили без перерыва, в две смены, при свете костров. Мельницы молотили круглые сутки, печи дымили не переставая.

Скоро закончили последнюю башню. Сорок штук, ровным прямоугольником по периметру будущего города. Я обошёл их все, трогал шершавые серые стены, проверял отвесом вертикальность.

Три месяца. Девяносто с лишним дней каторжного труда. Тысяча человек, согнанных со всей округи. Сотни пудов извести, железа, песка. Реки пота и крови.

Но мы справились.

Я стоял на вершине угловой башни и смотрел на открывавшуюся панораму. Иртыш блестел на солнце, Тобол нёс свои воды к месту слияния. Внизу, в очерченном башнями квадрате, копошились люди, разбирая опалубку, унося мусор. Дальше, за пределами стройки, тянулись леса и болота, а ещё дальше — бесконечная сибирская равнина, которой теперь предстояло стать русской.

Сорок башен молча стояли по периметру, мрачные и неприступные. Серый бетон, кое-где ещё влажный, темнел пятнами. Ни одна армия в этих краях не видела ничего подобного. Это было что-то новое.

Такого Сибирь ещё не видела.

Но башни без стен — это зубы без челюсти. Красиво, грозно, бесполезно.

Периметр — без малого четыре версты. Толщина стены — два метра. Высота — шесть. Объём землебита выходил чудовищный. Я исписал несколько листов цифрами, прикидывая количество рабочих рук, телег, инструмента. Выходило страшно. Выходило почти невозможно.

Но я уже строил невозможное — и эти сорок башен тому доказательство.

Работу я разделил на шесть артелей, каждая отвечала за свой участок. Первая артель — заготовка материала. Вторая — установка опалубки. Третья — трамбовка. Четвёртая — армирование. Пятая — плотницкая, для устройства боевого хода и кровли. Шестая — подвоз и общие работы.

Опалубку делали из толстых досок, стянутых верёвками и деревянными клиньями. Доски у нас были — лесопилка работала без остановки уже давно. Я показал плотникам, как собирать щиты, как выставлять их строго по отвесу, как крепить распорки. Щиты ставились попарно, между ними — ровно две сажени. В это пространство и укладывался землебит.

Самое важное — правильная трамбовка. Я велел изготовить множество чугунных трамбовок — каждая пуда на полтора. Для тех, кто послабее — деревянные бабы с железной оковкой. Землю засыпали слоями в четыре вершка, каждый слой проливали водой и били трамбовками до тех пор, пока земля не начинала звенеть под ударами.

— Бей, пока не запоёт! — учил я работников. — Глухо бухает — бей дальше. Звенит — переходи на следующий участок.

Это была каторжная работа. Руки отваливались от бесконечных ударов. Пыль забивала глотки. Люди сменялись у опалубки каждые два часа, но всё равно валились от усталости.

После каждого аршина утрамбованной земли наступал черёд армирования. Я заранее заготовил связки лиственничных веток — молодые, гибкие, толщиной в палец. Их укладывали крест-накрест поверх утрамбованного слоя, вминали в землю, засыпали следующим слоем. Через каждые три аршина высоты шёл ряд лиственничных брёвен — не цельных, а распиленных вдоль на половины. Плоской стороной вниз, горбылём вверх. Эти брёвна работали как кости в теле — держали всю конструкцию, не давали стене расслоиться под ударами.

Лиственница — дерево особое. В воде не гниёт, со временем только твердеет. Я видел лиственничные сваи, простоявшие в земле триста лет — их едва топором брали. Для армирования лучшего материала не найти.

Между башнями, там где стена примыкала к бетону, я делал особую связку. В каждой башне ещё при отливке были оставлены гнёзда — отверстия, куда входили концы лиственничных брёвен. Получалась единая конструкция: башня и стена работали вместе, усиливая друг друга.

Скоро мы закончили первый участок стены между двумя башнями. Пятьдесят саженей землебита, утрамбованного до каменной плотности. Я ходил вдоль этой стены и простукивал её обухом топора. Звук шёл ровный, глухой, плотный — никаких пустот, никаких слабых мест.

— Ну как, Максим? — спросил Ермак. — Крепко ли?

— Крепко, — ответил я.

Он кивнул и пошел дальше. А я смотрел на стену и думал: получилось. Первый участок — но получилось.

Потом появились и новые проблемы. Дожди размывали грунт, приходилось укрывать рогожей.

Я ввёл ночные смены. Трамбовка шла при свете костров. Днём работали в карьерах и на заготовке брёвен, ночью — на стене.

Каждый вечер я обходил стройку, проверяя качество работы. Были и халтурщики — находились умельцы недобить слой, схитрить с армированием. Таких я отстранял от работы на стене и переводил в карьер, на самую тяжёлую и грязную работу. Вести быстро разнеслись — со мной лучше не ругаться.

— Максим, — жаловались мне, — невмоготу так биться! Руки отсыхают!

— Руки новые вырастут, — отвечал я. — А стена один раз строится. На века.

Я строил не сарай — я строил крепость, которая должна была простоять столетия. И каждый недобитый слой, каждое пропущенное бревно армирования — это брешь, в которую когда-нибудь ударит вражеское ядро.

К июню стена замкнулась в кольцо. Четыре версты сплошного землебита, сорок башен. Но это было ещё не всё — теперь предстояло устроить боевой ход и кровлю.

Боевой ход я делал шириной в полторы сажени — чтобы двое могли разойтись, чтобы можно было протащить раненого или подвезти заряды к пушке. Настил из лиственничных плах, перила по внешнему краю. С внутренней стороны — лестницы, пологие, широкие, по которым легко подняться даже с грузом.

Бойницы я устраивал двух видов. Для ручного огня, узкие, расширяющиеся внутрь, и для пушек, широкие. Каждая пушечная бойница имела сток для воды — я не забывал, что здесь зимой наметает снега по самую крышу.

О крыше разговор особый. Многие крепости стоят с открытым боевым ходом — и защитники мёрзнут, мокнут, страдают. Я решил иначе. Над всей стеной я велел возвести навес — двускатный, крытый. Широкий, с выносом по обе стороны. Дождь, снег, ветер — всё это теперь не касалось защитников на стене.

Поэтому опоры — столбы из лиственницы, врытые в тело стены ещё при трамбовке. Стропила — лёгкие, но прочные, с запасом на снеговую нагрузку. Крыша — в три слоя, с промазкой смолой. Такая простоит десятилетия без ремонта.

Плотники работали в две смены. Стук топоров не смолкал от рассвета до заката. Пахло свежей древесиной, смолой, потом. Люди уставали, но уже не жаловались — видели, как растёт стена, как обретает законченный вид. Это была уже не груда утрамбованной земли — это была крепость.

В середине июня случилось небольшое испытание. Ночью налетела гроза — страшная, с градом размером с голубиное яйцо. Дождь лил, как из ведра. Я не спал до утра, сидел под навесом и слушал, как грохочет небо. Утром обошёл всю стену. Ни единой промоины, ни единой трещины.

— Крепка твоя стена, Максим, — сказал Мещеряк. — Что ей гроза — ей и пушки не страшны.

— Посмотрим, — ответил я. — Вот достроим кровлю — тогда и проверим.

Двадцатого июня крыша была закончена. Я прошёл по всему периметру, проверяя каждый участок. Стена стояла монолитом — массивная, мрачная, увенчанная тёмной крышей. Бойницы смотрели на все стороны света. Лестницы вели на боевой ход через равные промежутки. Всё было готово.

Оставалось последнее — испытание огнём.

Я велел выкатить одну из наших тяжёлых пушек и установить её в ста саженях от стены. Зарядили полным зарядом, чугунным ядром. Целились в середину стены — там, где нет ни башен, ни ворот, чистый землебит.

Выстрел ударил по ушам. Ядро врезалось в стену — и увязло. Я подбежал, осмотрел место попадания. Воронка глубиной в четверть аршина, не больше. Несколько веток армирования обнажилось, торчали из стены как сломанные кости. Но сама стена стояла.

— Ещё раз, — скомандовал я. — В то же место.

Второе ядро попало рядом с первым. Воронка расширилась, но не углубилась. Третье ядро — то же самое. Землебит крошился, но не поддавался. Лиственничные брёвна и ветки внутри распределяли удар, не давая разрушению распространяться.

— Хватит, — сказал Ермак. Он стоял рядом, наблюдая за испытаниями. — Вижу — крепка стена. Крепче каменной.

— Каменная бы раскололась, атаман. А эта только мнётся. Её можно бить день, два, неделю — и она выстоит.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Добрый город ты нам строишь, Максим. Такой не стыдно столицей назвать.

Я молча кивнул. Город ещё не был готов — оставались дома, улицы, храмы, склады. Но главное было сделано. Стена стояла — четыре версты неприступной твердыни, сорок бетонных башен, тысячи пудов утрамбованной земли и лиственничных брёвен.

Тобольск обретал свои стены.

Той ночью я впервые за несколько месяцев спал крепко, без снов. Руки ныли от бесконечной работы, спина не разгибалась — но на душе было светло. Я строитель, я построил. Это простое и древнее чувство, знакомое каждому, кто когда-либо возводил что-то своими руками.

Утром я снова стоял на холме и смотрел на город. Стена охватывала его защитным кольцом — серая, массивная, вечная. Башни высились над ней как стражи. Иртыш нёс свои воды внизу, сверкая под утренним солнцем.

Здесь будет столица. Здесь будет жить Сибирь.

Глава 21

— Лодки! Три лодки! — закричал кто-то.

Я приложил ладонь козырьком ко лбу. Действительно, показались три больших судна приближались к Тобольску, в котором сейчас был и я, и Ермак. Размером они походили на наши струги, но конструкция была несколько иной — борта повыше, нос более острый. Шли они под парусами и на вёслах, довольно резво для гружёных судов. На похожих до зимы приплывал строгановский приказчик.

Не он ли снова явился? Еще раз захотел быть брошенным мордой в грязь?

Ермак скоро был на пристани. Рядом с ним стояли сотники — Иван Кольцо, Матвей Мещеряк и другие.

— Что скажешь, Максим? — спросил Ермак, не отрывая взгляда от приближающихся судов.

— Не татары, понятное дело, — ответил я, пожалев, что нет с собой подзорной трубы. — Но кто именно — разглядеть не могу.

Мы спустились к берегу. Казаки уже высыпали на стены, многие с оружием. Пушкари заняли свои места — после разгрома Кутугая мы не слишком расслаблялись.

Лодки подошли ближе, и я разглядел на переднем судне стяг с двуглавым орлом. Государев стяг!

— Из Москвы, — нахмурился Иван Кольцо. — Вот уж кого не ждали.

Три судна причалили к берегу, выбросили сходни. С переднего судна первыми сошли стрельцы в красных кафтанах — человек двадцать, при бердышах и пищалях. За ними появились двое в богатых одеждах.

Первый — худощавый мужчина средних лет в тёмном суконном кафтане, отороченном мехом. Лицо умное, внимательное, с аккуратно подстриженной бородкой. Глаза цепкие, оценивающие — сразу видно человека, привыкшего замечать всё и делать выводы.

Второй — помоложе, широкоплечий, в кафтане стольника. Этот держался по-военному прямо, рука привычно лежала на рукояти сабли. Стрельцы выстроились за его спиной, ожидая приказов.

Ермак шагнул вперёд. Я последовал за ним вместе с сотниками.

— Кто такие будете? — грубовато спросил атаман.

Худощавый ответил. Негромко, спокойно.

— Думный дьяк Посольского приказа Василий Яковлевич Щелкалов. Прибыл по государеву указу к атаману Ермаку.

— Стольник Дмитрий Петрович Салтыков. Отряжен по государеву делу для охраны посольства.

Ермак кивнул, будто каждый день встречал таких высоких гостей. Никакого удивления на лице. Хотя на деле от таких новостей глаза должны на лоб полезть. Думный дьяк Посольского приказа — фигура важная до безумия.

— Ермак — это я. Добро пожаловать в Сибирь, гости московские. Коли от государя — милости просим.

Щелкалов огляделся, и я заметил, как его глаза расширяются при виде стен и башен. Он владел собой, но удивление чувствовалось.

— Благодарствуем за привет, атаман. Долог был путь, но, вижу, не напрасен. Слухи о делах твоих сибирских до Москвы доходили, но и слухам не веришь, пока своими глазами не увидишь.

— Увидишь, — сказал Ермак. — Пойдём, покажу, что мы тут построили.

Мы повели московских гостей вдоль стены. Я наблюдал за их лицами и с трудом сдерживал удовлетворение. Щелкалов и Салтыков старались сохранять невозмутимость, но получалось у них не всегда хорошо.

— Что за камень такой? — спросил Щелкалов, проведя рукой по серой поверхности башни. — Не видал прежде. Не кирпич, не тёсаный камень.

— Литой камень, — ответил я. — Из песка, извести и иных составов. Застывает крепче природного.

Щелкалов посмотрел на меня долгим взглядом:

— А ты кто будешь?

— Максим, — сказал Ермак. — Мастер. Без него ничего этого не было бы.

Дьяк кивнул, запоминая. Я видел, что он отмечает каждую деталь — и башни, и пушки на стенах, и все остальное. Не знаю, зачем он явился, но что попутно в его обязанности входит разведка и установление «что тут и как», однозначно.

Мы поднялись на стену. Отсюда открывался вид на внутренность города. Жилых построек внутри пока было немного — казармы, кузницы, литейки, склады и прочее. Большая часть людей пока жила в шатрах и во времянках. Строительство продолжалось.

— Жителей пока мало, — сказал Ермак. — Те, кто работает, да казаки. Но место готовим для многих. Город должен стоять крепко.

Щелкалов заметил среди работников людей в татарской одежде.

— А это кто трудится? — спросил он. — Татары?

— Татары, — подтвердил Ермак. — Мурза Кутугай прислал. После того как мы его войско разбили и он покорность принял.

— Кутугай? — Щелкалов чуть наклонил голову. — Это кто же такой? А что с Кучумом?

— Убит Кучум, — ответил Ермак. — Войско его разбили, самого порешили. Кутугай после него главным среди татар остался. Но теперь он под нашей рукой ходит.

Щелкалов покрутил головой. Вижу — не ожидал он такого. Кучум для Москвы был главным противником в Сибири, о нём годами докладывали. А тут — убит, и всё. Хотя, может, и знал он про Кучума, а удивление он делает, чтоб Ермаку комплимент получился. Недаром в посольстве работает, знает, как разговаривать с самыми разными людьми.

Мы спустились со стены и направились в острог, к новой избе, которую недавно достроили для совещаний. Внутри было просторно, пахло свежим деревом. Длинный стол, лавки вдоль стен. Эта изба побольше, чем та, которая была для этих целей в Кашлыке. Нам принесли угощение — не богатое по московским меркам, но сытное.

Когда расселись, Щелкалов заговорил:

— Атаман Ермак Тимофеевич, великий государь Федор Иванович и боярин Борис Фёдорович Годунов шлют тебе свою милость. Дела твои сибирские дошли до государевых ушей, и доволен государь службой твоей. Повелено мне передать тебе — жалует государь тебя своей милостью и желает видеть тебя в Москве. Явиться должен ты пред государевы очи для получения приказов, для награждения за службу верную и для того, чтобы своими устами поведать, что творится в Сибири. Государь и Борис Фёдорович желают услышать всё из первых рук.

Повисла тишина. Я посмотрел на лица сотников. Иван Кольцо нахмурился, Мещеряк переглянулся с Саввой. Видно было — не нравится им такой поворот.

Первым заговорил Кольцо:

— В Москву, значит? Атаман, не езди. Засада это.

— Верно говорит Иван, — поддержал Мещеряк. — Не отпустят тебя назад. А то и в кандалы закуют. Наверняка купцы да бояре царю и Годунову что-то нашептали. Строгановы, к примеру.

Савва кивнул:

— Мы тут кровь проливали, жизни клали, а как дошло до наград — так в Москву явись? Нет, атаман, не езди. Пропадёшь.

Щелкалов поднял руку, нахмурился.

— Негоже так отзываться о государе и Борисе Фёдоровиче. Не ведаю я воли государевой в полной мере, но передаю то, что велено. Награждение обещано, не кандалы.

— А почём нам знать? — не унимался Кольцо. — Ты, дьяк, человек посольский, говоришь, что велено. А что на деле будет — кто скажет?

Я молчал, наблюдая за происходящим. Ситуация была непростой. С одной стороны, вызов в Москву — дело обычное. Царь хочет видеть человека, который творит такие дела на окраине державы. С другой — опасения сотников не были беспочвенными. Ермак всё-таки бывший разбойник, вольный казак, а теперь держит целую область. Для московских властей это могло быть поводом для беспокойства. Да и что там еще Строгановы наговорили…

Ермак долго молчал, потом сказал:

— Хорошо. Поеду.

— Атаман! — начал было Кольцо, но Ермак остановил его жестом.

— Поеду, — повторил он твёрдо. — Но скажи мне, дьяк, знает ли государь и Борис Фёдорович, что тут творится в Сибири?

Щелкалов чуть приподнял бровь:

— А что тут творится? Вижу — взял ты, Ермак, Сибирь под свою власть. Крепость строишь, татарских мурз под руку привёл. Чего ещё?

Ермак покачал головой:

— Кучума разбили, это верно. Кутугая тоже. Но Сибирь не пуста. В двухстах верстах отсюда вниз по Иртышу Бухара ставит свой город. Сильный город, с войском. Бухарский хан готовится завоевать Сибирь и забрать всё, что мы взяли.

Щелкалов откинулся назад:

— Не может быть. Бухара далеко. С чего бы им сюда лезть?

— Сибирь — земля богатая, — ответил Ермак. — Меха, рыба, железо. Бухарцы торгуют со всей Азией. Им Сибирь нужна. Кучум был их ставленником, а теперь они сами пришли.

Дьяк и стольник переглянулись. Салтыков, до этого молчавший, спросил:

— Видел ли кто этот город? Или слухи одни?

— Видели, — сказал Ермак. — Наша разведка доходила. Город строится на холме у реки. Стены деревянные, но высокие. Внутри войско — тысячи три, а то и больше. И это только начало. С юга ещё подходят.

Щелкалов постучал пальцами по столу:

— Бухарцы в Сибири. Вот уж новость для государя.

— Потому и говорю, — продолжил Ермак. — Поеду в Москву, но с условием. Ты, дьяк, стольник и те, кого захотите взять — пойдёте со мной и моей разведкой вниз по Иртышу. Поглядим вместе на город бухарский. Осторожно, чтобы не заметили. Хочу, чтобы вы своими глазами увидели и свидетелями были перед государем. Чтобы знал царь — не обманываю я, не выдумываю, а стою здесь, чтоб Русь от иноземцев защищать.

Снова повисла тишина. Щелкалов смотрел на Ермака, оценивая его слова. Потом повернулся к Салтыкову. Стольник чуть кивнул.

— Дело опасное, — сказал Щелкалов. — Коли правда твоя, атаман, то бухарцы нас не помилуют, если поймают.

— Не поймают, — ответил Ермак. — Мои люди Иртыш знают. Подойдём, поглядим и уйдём. Ты, дьяк, человек посольский — понимаешь, что такое свидетельство. Одно дело — мои слова передать государю. Другое — самому видеть и подтвердить.

Щелкалов помолчал ещё, потом медленно кивнул:

— Разумно говоришь, атаман. Хорошо. Согласен. Пойдём, поглядим на город бухарский. Но людей возьму — стольника Дмитрия Петровича и десяток стрельцов. Негоже без охраны ходить.

— Договорились, — сказал Ермак.

Я смотрел на них и думал: вот она, политика. Москва хочет знать, что творится в Сибири. Ермак хочет доказать, что угроза реальна. Обе стороны нуждаются друг в друге — но доверия между ними нет. Поход к бухарскому городу должен был это изменить. Или хотя бы дать Москве понять, с чем мы тут столкнулись.

Сотники переглядывались, но молчали. Решение было принято. Теперь оставалось готовиться к походу.

Мы вышли на рассвете следующего дня после разговора. Три лодки — маленькие, лёгкие, на шесть-восемь человек каждая. В первой — Ермак, я и четверо казаков-разведчиков. Во второй — Мещеряк с пятью своими людьми. В третьей — Щелкалов, Салтыков и шестеро стрельцов.

Стрельцы были отборные — рослые, крепкие, в добрых кафтанах. Пищали у них были московской работы. Но смотрели они по сторонам с опаской — Сибирь для них была краем света, дикой землёй, где за каждым кустом может таиться враг. И что интересно, в этом они были абсолютно правы.

Плыли осторожно, держась берега. Ермак посадил на нос лодки казака с подзорной трубой — высматривать опасность.

Щелкалов, когда впервые посмотрел в такую трубу, долго молчал. Потом спросил:

— Откуда это?

— Сами делаем, — ответил Ермак.

Дьяк покачал головой. Ничего не сказал, но я видел — запомнил. Как такое не запомнишь!

Первые дни прошли спокойно. Иртыш нёс нас вниз по течению — широкий, неторопливый, ещё мутный от весеннего половодья. По берегам тянулся лес — сосны, берёзы, местами кедрач. Изредка встречались рыбацкие стойбища — остяки выходили на берег, смотрели на наши лодки, но не приближались.

Потом Ермак приказал идти только ночами. Днём прятались в заводях, под нависающими ветвями. Дьяк не спорил — понимал, что атаман знает своё дело.

Щелкалов оказался человеком неожиданного характера. Не чванился, не требовал особого обхождения. Ел то же, что и казаки, — вяленое мясо, сухари, разваренную крупу. На привалах сидел у костра, слушал казачьи разговоры. Иногда задавал вопросы — короткие, точные. Про Кучума спрашивал, про битвы. Ермак отвечал скупо, но от ответов не уклонялся.

— А этот Кутугай, — спросил как-то дьяк, — что за человек?

— Очень хитрый и умный.

— И ты его заставил присягу принести?

— Заставил. Шерть на Коране принёс. Аманатов дал. Оружие сдал. А что ему было делать, коли в ловушке безвыходной оказался.

— Выходит, Сибирь взята, — улыбнулся Щелканов.

Ермак усмехнулся — невесело, одними губами.

— Не все так хорошо. Скоро сам увидишь, Василий Яковлевич.

На пятую ночь мы достигли места. Лодки спрятали в густых зарослях ивняка, в версте от города. Дальше пошли пешком — через лес, стараясь не шуметь, постоянно оглядываясь.

Вышли на пригорок, поросший соснами, когда небо на востоке уже начало сереть. Внизу, в широкой речной долине, раскинулся город.

Я слышал, как Щелкалов втянул воздух сквозь зубы. Салтыков рядом с ним тихо выругался.

Город был огромен. Не по нашим, сибирским меркам — по любым меркам. Деревянные стены тянулись на версту, а то и больше. Башни стояли через каждые сто саженей — массивные, в три яруса. За стенами виднелись крыши домов, поднимался дым из многих труб. На реке, у пристаней, теснились лодки и большие плоскодонные суда — не один десяток.

Ермак молча протянул дьяку подзорную трубу. Тот приложил её к глазу, долго смотрел.

— Пушки видишь? — спросил атаман.

— Вижу. — Голос Щелкалова был глухим. — Большие. Шесть на этой стороне… нет, семь.

— На каждой стороне столько же. Всего — около тридцати. Литые, бронзовые. Не чета тем, что у Кучума были.

Дьяк опустил трубу, посмотрел на Ермака.

— Откуда? Откуда у бухарцев такое?

— Из Турции везут. По степи, на верблюдах. Долго везут, тяжело — но везут. — Ермак взял трубу, сам посмотрел на город. — Людей видишь? Вон там, у стены?

Я тоже смотрел. Видел воинов — много, сотни. Видел, как отряд конницы выехал из ворот и ушёл куда-то на юг. Видел работных людей — они тащили брёвна, копали землю, что-то строили у самой воды.

— Мастера там есть, — продолжал Ермак. — Из Хивы, из Самарканда. Пушки лить умеют. Порох делать умеют. Это не Кучумовы татары, Василий Яковлевич. Это другое.

Щелкалов молчал. Смотрел на город — теперь уже без трубы, просто смотрел.

— Сколько их там? — спросил наконец.

— Тысячи три, а может, и больше. И ещё будут — летом караваны из степи пойдут. Год-два — и двинутся на нас. На Тобольск, на Искер, на всё, что мы взяли.

— Почему сейчас не двинутся?

— Не готовы ещё. Город достроить надо, припасы завезти. И ждут, наверное. Смотрят, что мы будем делать.

Стольник Салтыков подошёл ближе.

— А если ударить сейчас? Пока не готовы?

Ермак покачал головой.

— Малыми силами — сгинем. У меня пятьсот казаков. А там — тысячи. За стенами, с пушками.

— Так что же делать?

— Подкрепление нужно. Люди, пушки, порох. Много. Чтобы не они к нам пришли, а мы к ним. И не через год-два, а скорее.

Мы смотрели, как живёт город, как движутся по улицам люди, как дымят кузни, как разгружают лодки у пристаней. Щелкалов смотрел больше всех — молча, сосредоточенно. Я видел, как шевелятся его губы — считал, должно быть. Считал башни, пушки, воинов.

Обратно шли так же тихо. До лодок добрались без происшествий. Отплыли уже ночью, когда совсем стемнело.

Путь вверх по течению занял девять дней. Гребли посменно, останавливались только на короткий отдых. Щелкалов почти не разговаривал — думал о чём-то. Только раз, на четвёртый день, подсел ко мне у костра.

— Ты, — сказал он, — не казак. Вижу.

Я хмыкнул.

— Ну как, не казак… казак!

— А откуда?

— Издалека. Долгая моя история. Но больших грехов на мне нет.

Дьяк помолчал. Потом спросил:

— Подзорные трубы — твоя работа?

— Моя.

— И пушки новые?

— И пушки.

Он смотрел на меня долго, изучающе. Потом кивнул — сам себе, каким-то своим мыслям.

— Добро.

Больше ничего не спросил.

На пристани нас встречали. Я видел лица казаков — тревожные, напряжённые. Все ждали, что будет дальше.

Ермак собрал круг в тот же вечер. Говорил коротко: едет в Москву, как приказано. С ним — сотник Черкас Александров и трое казаков. Остаётся старшим Мещеряк.

— А вернёшься ли, атаман? — спросил кто-то из толпы.

— Вернусь.

Но я видел его глаза. Он не был уверен.

Потом, уже в темноте, Ермак подозвал меня к своему костру.

— Останешься с Мещеряком, — сказал он. — Делай своё дело. Пушки лей, порох готовь. Может статься, скоро понадобятся.

— А если не вернёшься?

Он усмехнулся — той же невесёлой усмешкой.

— Тогда Мещеряк решит, что делать. Он атаман добрый, справится.

Ночь перед отплытием я не спал. Сидел на берегу, смотрел на чёрную воду. Думал о том, что ждёт Ермака в Москве. Строгановы — враги, это известно. Годунов — человек расчётливый, холодный. Царь Фёдор — тень своего отца, во всём слушает шурина. Что они сделают с атаманом? Наградят? Казнят? Сошлют?

Щелкалов нашёл меня там, на берегу. Сел рядом, долго молчал.

— Что будет с ним? — спросил я наконец.

— Не ведаю, — ответил дьяк. — Воля государева мне неизвестна. И воля Бориса Фёдоровича — тоже.

— Но ты же видел. Видел город. Видел, что Ермак прав.

— Видел. И государю доложу, и Борису Фёдоровичу. Что дальше будет — не в моей власти.

— Ты можешь замолвить за него слово.

Щелкалов повернулся ко мне. В темноте я не мог разглядеть его лица, но голос был усталым.

— Могу. И замолвлю, если случай выйдет. Ермак — человек полезный, это я вижу. И дело сибирское нужное — тоже вижу. — Он помолчал. — Но я не знаю, как что будет. Я не государев родич.

Я молчал. Что тут скажешь?

— Однако вот что, — продолжал Щелкалов. — Город тот, что мы видели, — это важно. Это — угроза. Борис Фёдорович угрозы понимает.

На рассвете большие лодки делегации отчалили от пристани. Ермак стоял на корме первой — высокий, широкоплечий, в старом кафтане. Махнул рукой казакам на берегу. Те ответили криками.

Я смотрел, как лодки уходят вверх по течению. Смотрел, пока не скрылись за поворотом.

Мещеряк подошёл, встал рядом.

— Думаешь, вернётся?

— Не знаю, — ответил я. — Надеюсь.

— Надежда — дело хорошее. Но порох готовь. И пушки лей. На всякий случай.

Я кивнул. Он был прав. Надежда — дело хорошее. Но порох и пушки нужны всегда.

Глава 22

Ермак стоял во дворе Кремля, щурясь на яркое солнце, и ждал, когда его позовут.

Рядом переминались с ноги на ногу трое казаков и Черкас Александров.

— Не нравится мне это, атаман, — негромко сказал он. — Заманили нас сюда, а теперь что? В железа да в Сибирь обратно, только уже не хозяевами?

Ермак не ответил. Этот вопрос задавался постоянно, он и сам не переставая думал о том же, хотя виду не подавал. Когда думный дьяк прибывает на край света, чтобы передать приглашение явиться к царю, это точно неспроста.

Не приказ. Приглашение.

Ермак мог отказаться. Мог сослаться на неотложные дела, на угрозы, на строительство Тобольска. Но он понимал, что отказ будет означать одно — открытый разрыв с Москвой. А этого он не хотел.

Поэтому и согласился.

Всю дорогу до Москвы Ермак присматривался к Щелкалову. Дьяк оказался человеком умным, наблюдательным и немногословным. Он не задавал лишних вопросов, не пытался выведать секреты, но Ермак чувствовал, что тот запоминает всё — каждое слово, каждую мелочь. Такие люди опаснее иного войска.

Теперь же Ермак стоял в кремлёвском дворе и ждал решения своей судьбы. Он понимал, что может произойти всё что угодно. Могут наградить, а могут и в кандалы отправить. Царь Фёдор Иванович, говорят, тих нравом и к государственным делам равнодушен — всем заправляет Борис Годунов. А Годунов человек практичный. Если решит, что от казаков больше хлопот, чем пользы — избавится без сожаления.

— Ермак Тимофеевич! — раздался голос от дверей. — Государь ждёт.

Атаман одёрнул кафтан, поправил саблю и пошёл к крыльцу.

— Жди здесь, — бросил он Черкасу через плечо. — Коли до вечера не выйду — возвращайтесь в Тобольск без меня.

Палата была не самой большой, но убранство поражало воображение. Стены обиты золочёной кожей, под потолком — роспись с ликами святых, у дальней стены — возвышение с двумя креслами. В одном сидел молодой человек с бледным рябоватым лицом и тихим, каким-то отсутствующим взглядом. Царь Фёдор Иванович, сын Грозного, последний из Рюриковичей на московском престоле.

Во втором кресле, чуть ниже и левее царского, расположился человек совсем иного склада. Крупный, широкоплечий, с умными внимательными глазами и аккуратно подстриженной бородой. Борис Годунов. Царский шурин, фактический правитель державы.

По сторонам от возвышения стояли бояре и думные дьяки. Ермаку показалось, что он узнал нескольких — вроде видел их на приёмах у Строгановых, когда ещё служил купцам. Лица у всех были непроницаемые, как маски.

Ермак остановился в положенном месте и поклонился — низко, но не до земли. Он всё-таки не холоп, а атаман победоносного войска.

— Здрав будь, государь, — сказал он. — Здрав будь, Борис Фёдорович.

Царь Фёдор слегка кивнул, но промолчал. Годунов же подался вперёд и оглядел Ермака с головы до ног — оценивающе, цепко.

— Здравствуй, атаман, — ответил он. — Наслышаны мы о твоих подвигах. Кучума разбил, Сибирское ханство покорил, города строишь. Похвально.

— Благодарю, Борис Фёдорович.

— Благодарить рано, — Годунов чуть усмехнулся. — Сначала поговорим. Скажи мне, атаман, почему ты бросил купцов Строгановых? Они тебя наняли, снарядили, а ты ушёл за Камень и более к ним не вернулся. Сам все делаешь, не глядя на других. А дело ведь у тебя не простое, государственное.

Ермак сжал зубы. Вот, значит, как. Начинают с обвинений.

— Строгановы меня не нанимали, Борис Фёдорович, — ответил он ровно. — Я им служил, это правда. Но когда мы пошли на Кучума, они нас бросили. Обещали припасы прислать — не прислали. Обещали людей — не дали. Мы там кровь проливали, а они тут барыши считали.

— А что же ясак в Москву не шлёшь? — продолжил Годунов. — Сибирь, говоришь, для Руси завоевал, а от сибирских мехов в казне последние годы ни шкурки не видали.

— Так и Москва нам не помогает, — Ермак позволил себе лёгкую горечь в голосе. — Мы там сами по себе выживаем. Людей мало, порох был на исходе, свинца не хватало. Каждую пулю беречь приходилось. Ясак собирали, да только не было возможности обозы в Москву отправлять. Только сейчас, совсем недавно, с божьей помощью смогли кое-как укрепиться, теперь и о ясаке можно подумать. А раньше, если струги на Русь отправить, татары только этого бы и ждали. И струги бы разграбили, и на крепость напали, потому что силы наши разделились.

Годунов помолчал, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Ходят слухи, атаман, — произнёс он негромко, — что ты там, в Сибири, вообразил себя царём. Что московской власти более не признаёшь, живёшь своим умом, суд да расправу чинишь сам, а на государя нашего и не глядишь.

В палате повисла тишина. Бояре замерли, некоторые переглянулись. Обвинение было серьёзным — за такое и головы лишиться недолго.

Ермак выпрямился.

— Это ложь, Борис Фёдорович, — сказал он твёрдо. — Я Сибирь для Руси завоёвывал, для государя нашего. Каждый острог, который мы ставили, ставили от имени царя московского. Каждый народец, который под руку приводили, приводили под царскую руку. Кучума я бил не для себя, а для державы. И Тобольск строю не для себя.

— Где же Кучум теперь?

— Мёртв. А преемник его, мурза Кутугай, уже присягнул московскому царю. На Коране клялся. Аманатов дал.

Годунов кивнул.

— Что ж, это хорошо. Это разумно. Раз так, то вот каково будет наше решение. — Он сделал паузу, обводя взглядом присутствующих. — В Сибирь отправится войско из Москвы. Стрельцы, пушкари, воеводы. Они возьмут управление в свои руки. Отряд твой будет распущен — казаки вольны вернуться на Дон или остаться на службе, как пожелают. А тебе, атаман, за твои заслуги, государь наш жалует вотчину в Рязанской земле. Будешь жить там хорошо, ни в чём нужды зная. До старости. Заслужил.

Ермак молчал. В палате по-прежнему стояла тишина — все ждали его ответа. Вотчина в Рязанской земле. Поместье. Покой. Никаких больше походов, никаких сражений, никаких ночёвок на холодной земле. Не жизнь, а сказка.

— Нет, — сказал Ермак.

Тишина стала оглушительной. Кто-то из бояр охнул.

— Что⁈ — Годунов приподнял бровь.

— Не приму, Борис Фёдорович. Благодарю государя за милость, но не приму.

По палате прошёл шёпот. Бояре переглядывались — открыто, уже не скрываясь. Кто-то смотрел на Ермака как на безумца, кто-то — с невольным уважением.

— Ты понимаешь, что перечишь государю? — голос Годунова похолодел.

— Понимаю. Но не могу иначе.

— Почему же?

Ермак шагнул вперёд, насколько позволял этикет.

— Потому что Кучум — это ещё не всё. Там, в Сибири, появился новый враг. Бухарское ханство. В двухстах верстах от Тобольска, вниз по Иртышу, они уже построили город. Не острог, не зимовье — настоящий город, со стенами, с башнями. И в нём — тысячи воинов.

Годунов нахмурился. Причем как-то странно. Ермак это заметил своим острым взглядом. Будто притворно. Хотя кто его знает. Если б видел Годунова каждый день, мог бы отличить, когда он искренен, а когда играет.

— Бухара? Откуда бы?

— Не знаю откуда, но они там. Я сам видел. И войско из Москвы с ними не справится. Стрельцы хороши против татар, против Литвы. Но не против Бухары. Те воюют иначе.

— Сказки рассказываешь, атаман.

— Не сказки. Дозволь вызвать Василия Яковлевича Щелкалова. Он со мной ездил на разведку. Своими глазами видел тот город.

Годунов переглянулся с царём. Фёдор Иванович едва заметно кивнул — первое его движение за всю аудиенцию.

— Позвать дьяка Щелкалова, — распорядился Годунов.

Почти сразу в палату вошёл Василий Яковлевич. Поклонился царю, встал рядом с Ермаком. Ждал, получается, за дверью? Знал, что разговор за Бухару зайдет? И Годунов это знал? Очень похоже на то. Не мог дьяк заранее не встретиться с Годуновым и не рассказать ему о том, что видел. Но тогда для кого это все? Для царя, для бояр? Тонкие нити плетет Борис Фёдорович, ох и тонкие…

— Скажи нам, Василий Яковлевич, — обратился к нему Годунов, — правду ли говорит атаман? Видел ли ты бухарский город на Иртыше?

Щелкалов помедлил, но лишь на мгновение.

— Видел, Борис Фёдорович, — ответил он. — Всё так, как атаман сказывает. Город велик и крепок. Стены — не чета нашим дальним острогам. Воинов много, тысячи. И много пушек.

— И что же ты думаешь?

Дьяк вздохнул.

— Думаю, что трудно будет воевать с Бухарой, Борис Фёдорович. Очень трудно. Город тот не взять наскоком. А Бухара богата — наверняка ещё и пушки пришлют, и людей добавят. Если мы сейчас не управимся, потом только хуже будет. Пойдут они в Сибирь. Не просто так город- опору построили.

Годунов откинулся в кресле, задумчиво глядя на Ермака.

— И ты, атаман, полагаешь, что твои казаки справятся там, где московское войско не сможет?

— Да, — просто ответил Ермак. — Мы там уже давно. Знаем землю, знаем реки, знаем, как воевать в тех краях. Местные народцы нас уважают — кто по доброй воле, кто из страха. Стрельцам же придётся всё начинать сначала. А время дорого.

— Смело, — Годунов чуть усмехнулся. — Очень смело. Ты понимаешь, что если не справишься — головой ответишь?

— Понимаю.

Годунов повернулся к царю. Они обменялись взглядами — долгими, молчаливыми. Наконец Фёдор Иванович снова кивнул. И что значит этот кивок? Подтверждение того, о чем они с Годуновым разговаривали ранее?

— Быть по сему, — произнёс Годунов. — Победишь Бухару — станешь воеводой Сибирским. От царского имени будешь править, суд и расправу чинить, ясак собирать. Проиграешь — пеняй на себя. Государь наш на то согласен.

Царь Фёдор тихо произнёс:

— Согласны.

Ермак поклонился — на этот раз ниже, почти до земли.

— Благодарю, государь. Не посрамлю.

— Ступай, — махнул рукой Годунов. — Московское войско с тобой не пойдёт. Коль победил татар — по силам тебе и бухарцы.

Ермак поклонился ещё раз и направился к выходу. Уже у самых дверей он услышал своим чутким лесным слухом голос Годунова, тихий, обращённый к кому-то из бояр:

— Упрямец. Но, может, такой там и нужен.

Черкас Александров ждал во дворе, меряя шагами каменные плиты. Когда Ермак вышел на крыльцо, сотник замер, вглядываясь в лицо атамана, пытаясь угадать исход.

— Ну? — выдохнул он.

Ермак спустился по ступеням. Троица казаков уже стояла рядом — напряжённые, готовые ко всему.

— Возвращаемся в Тобольск, — сказал атаман.

Черкас моргнул.

— Так тебя… отпустили?

— Отпустили. И ещё воеводой обещали сделать, если Бухару побьём.

Казаки переглянулись. Один из них, седоусый, неверяще покачал головой.

— Воеводой? Тебя, атаман? Да как же…

— А вот так, — Ермак позволил себе улыбку. — Идём. Нечего тут стоять. Дела ждут.

Он пошёл через двор к воротам. Казаки двинулись следом — всё ещё ошеломлённые, но уже расправляя плечи. Черкас нагнал атамана, пошёл рядом.

— Я уже не думал тебя увидеть, — признался он тихо. — Решил — всё, сгинул атаман в царских палатах.

— Почти сгинул, — отозвался Ермак. — Хотели в Рязань сослать, поместье дать. Доживай, мол, свой век в покое.

— А ты?

— А я отказался.

Черкас присвистнул.

— Отказался? Царю? И живой вышел?

— Как видишь.

Они миновали ворота и оказались на улице. Москва шумела вокруг — торговцы кричали, колёса телег грохотали по мостовой, где-то звонили колокола. Обычный весенний день в столице.

— Значит, воевать будем, — сказал Черкас. — С Бухарой.

— Будем.

— Ну, тогда и ладно, — сотник ухмыльнулся. — А то я уже думал — неужто на покой? Скучно же.

Ермак не ответил. Он смотрел на московские стены, на купола церквей, на далёкие холмы за рекой. Где-то там, за тысячи вёрст, ждал недостроенный Тобольск.

* * *

Эртиш-Шахром поднимался над рекой медленно и неумолимо, как поднимается тесто в тепле — день за днём всё выше, всё внушительнее. Бухарский хан Абдулла, повелитель Мавераннахра, простёр свою длань на север, к диким землям, где татары бились с неведомыми пришельцами — русскими казаками, явившимися неизвестно откуда и засевшими в Кашлыке и Тобольске. Двести вёрст отделяли новую крепость от казачьих гнёзд — расстояние немалое, но река соединяла всё, и по реке враг мог явиться в любой день. И казаки, и враг посерьезнее — московское войско.

Мирза Хушдаур-бек стоял на недостроенной стене и смотрел на Иртыш. Река несла свои воды спокойно, не ведая о том, что скоро станет полем битвы.

— Рахим! — позвал он.

Молодой инженер поднялся к нему по деревянным ступеням. Он видел стены Константинополя, изучал чертежи венгерских крепостей, знал, как строили свои твердыни франки и венецианцы. Теперь всё это знание должно было воплотиться здесь, на краю обитаемого мира.

— Караван с юга показался, — сказал Хушдаур-бек. — К вечеру будут здесь.

Рахим обрадованно поклонился.

К вечеру, когда солнце уже коснулось горизонта, в лагерь строителей вошли первые верблюды. Их было много — тридцать, сорок, но главный груз везли последние десять животных, запряжённых в огромную повозку на низких колёсах. Повозка скрипела и стонала под тяжестью своей ноши, и погонщики то и дело останавливались, чтобы проверить крепления.

Рахим вышел встречать караван вместе с Хушдаур-беком. Когда погонщики откинули войлочное покрывало, молодой инженер непроизвольно задержал дыхание.

Пушка лежала на повозке, как спящий дракон. Бронза её отливала тёмным золотом в закатных лучах. Ствол был длиной в пять с половиной аршин, толщиной у казённой части — не обхватить. На стволе виднелись рельефные узоры — арабская вязь, сплетающаяся с изображениями львов и языков пламени. У жерла оскалилась литая голова шахина — сокола. Рахим узнал, что именно так зовут это орудие в Стамбуле: Шахин-Топ, Соколиная Пушка.

— Её отливали в Топхане, — сказал караван-баши, низко кланяясь. — По личному приказу великого визиря. Мастер Мехмед Зарб-зан с помощниками работал над ней пять месяцев.

Хушдаур-бек обошёл повозку кругом, касаясь бронзы ладонью. Металл был холоден и гладок.

— Сколько она весит? — спросил он.

— Сто сорок батманов, господин. Верблюды едва тянули повозку на перевалах.

Рахим быстро перевёл в уме. Почти сотню пудов. Орудие огромное, но именно такое и нужно для задуманного.

— К стволу прилагаются ядра, — продолжал караван-баши. — Триста штук. И порох — двадцать мешков. Лучший порох из Египта.

Молодой инженер уже осматривал жерло. Калибр был огромен. Такое ядро, выпущенное с должной силой, не просто пробьёт борт казачьего струга — оно по сути разломит лодку надвое.

В ту ночь Рахим почти не спал. Он сидел, рассчитывая, где именно должна стоять пушка, и как ее ставить. Место было выбрано ещё до прибытия орудия. Любой струг, идущий к городу, неизбежно должен был попасть под огонь этой пушки. Но одного выбора позиции мало. Пушку следовало защитить — и от ответного огня, и от возможной вылазки.

На следующее утро работа закипела. Двести человек — каменщики из Бухары, землекопы из местных племён, и другие, — трудились от рассвета до заката. Рахим сам размечал линии, сам проверял каждый камень, который укладывали в основание.

Позиция для пушки вырастала медленно, но верно. Сначала возвели полукруглую стену из дикого камня, скреплённого известью. Камня в округе было мало, но для пушки его нашли. Стена была толщиной в два аршина — никакое орудие казаков не пробьёт такую толщу. В стене оставили амбразуру — узкую, почти ровно настолько, чтобы в неё прошло жерло Шахин-Топа. Снаружи амбразура расширялась раструбом, позволяя орудию бить под углом. Попасть в него с реки на дальнем расстоянии мог разве что сам Всевышний.

Затем начали делать крышу. Рахим настоял на прочном навесе — из бревен, с толстой земляной насыпью поверх.

— Казаки, я слышал, умеют бить навесом, — объяснял он Хушдаур-беку. — Их ядра падают сверху, а не летят прямо. Нужно защититься и от этого.

Мирза не спорил. Он видел молодого инженера за работой и понимал, что тот знает своё дело.

Через две недели позиция была готова. Теперь предстояло самое сложное — установить само орудие. Шахин-Топ весила как небольшое стадо коров, и поднять её на было задачей непростой.

Рахим велел соорудить систему из брёвен и канатов. Восемь толстых столбов вкопали в землю, между ними натянули верёвки, пропущенные через деревянные блоки. Верблюдов запрягли в упряжь, и по команде животные потянули. Пушка дрогнула, качнулась, оторвалась от повозки — и поползла вверх, раскачиваясь на канатах.

Хушдаур-бек стоял рядом, скрестив руки на груди. Его лицо было неподвижно, но глаза следили за каждым движением орудия. Если канат лопнет, если блок не выдержит — работа пойдет прахом.

Но ничего не лопнуло. Шахин-Топ медленно опустилась на свое место.

Лафет пушки был изготовлен ещё в Бухаре, из мореного дуба, с железными оковками. Он позволял наводить орудие и по горизонтали, и по вертикали. Конечно, в разумных пределах.

Рахим сам проверил крепления, сам осмотрел запальное отверстие, сам засыпал первый пробный заряд. Ядро — гладкий чугунный шар размером с голову ребёнка — вкатили в жерло.

— Все назад! — крикнул он.

Фитиль зашипел, побежал к запальному отверстию. Рахим отступил за угол подальше, прикрыв уши ладонями.

Грохот был такой, что с деревьев сорвались птицы. Столб дыма ударил вверх. А ядро унеслось прочь, над рекой, над противоположным берегом — и упало где-то далеко, подняв фонтан земли.

Хушдаур-бек подошёл к пушке, когда дым рассеялся.

— Хорошо, — сказал он с удовлетворением.

— Да, — ответил Рахим, прищурившись. — Но главное — у казаков нет ничего, что било бы так далеко. Мы их уничтожим прежде, чем они смогут что-то сделать.

Хушдаур-бек кивнул. Он подошёл к орудию, положил ладонь на бронзовый ствол, всё ещё тёплый после выстрела.

— Шахин-Топ, — произнёс он задумчиво. — Хорошее имя. Сокол бьёт сверху, и добыча не успевает понять, что умерла.

— Так и будет, господин. Русские увидят вспышку — и через мгновение их струг развалится на куски. Они даже не поймут, откуда пришла смерть.

Рахим начал готовиться к тому дню, когда пушку придётся использовать всерьёз. Он отобрал двадцать человек — лучших, самых толковых — и стал обучать их обращению с орудием. Заряжание. Наведение. Выстрел. Снова заряжание. Они повторяли эти действия снова и снова, пока не научились делать их быстро и слаженно.

Потом Рахим занялся пристрелкой. На противоположном берегу, на расстоянии в пятьсот, шестьсот, семьсот шагов, тысяча, установили мишени — деревянные щиты. Шахин-Топ била раз за разом, и Рахим отмечал, куда ложатся ядра, какой заряд пороха даёт какую дальность, как влияет ветер.

Крепость тем временем росла. Стены поднимались всё выше, башни обретали форму. Эртиш-Шахром становился настоящей твердыней — не степным укреплением, а крепостью, способной выдержать долгую осаду.

Но главной его защитой оставалась она — Шахин-Топ, Соколиная Пушка, затаившаяся за камнем, нацеленная на реку.

Однажды вечером Хушдаур-бек и Рахим стояли на верхней площадке укрытия, глядя на закат над Иртышом. Река золотилась в последних лучах солнца, и казалось невозможным, что по этой мирной воде когда-нибудь поплывут вражеские лодки.

— Думаешь, они придут? — спросил Рахим.

Хушдаур-бек долго молчал.

— Не знаю, — признался он наконец. — Они далеко. У них своих забот хватает — удержать бы то, что захватили. Может, они и не сунутся сюда.

— А если сунутся?

Мирза повернулся к амбразуре, за которой пряталась Шахин-Топ.

— Если сунутся — пусть атакуют, — сказал он, и в его голосе прозвучала усмешка. — Эта пушка будет топить их струги, как ребёнок топит камешки в луже. Они думают, что непобедимы? Они ещё не встречались с настоящей силой.

Рахим кивнул. Он тоже верил в это. Шахин-Топ, укрытая за камнем, защищённая сверху, бьющая дальше любого русского орудия — она была совершенным оружием для этого места и этого времени.

— Хотя они, конечно, сюда не придут, — добавил Хушдаур-бек, отворачиваясь от реки. — Они понимают, что не справятся.

Солнце село за горизонт, и на Иртыш опустились сумерки.

Глава 23

…В общем, если мы разгромим этот город — бухарцы однозначно отменят свои планы и уберутся восвояси. Абдулла-хан умный человек, он не станет тратить людей и золото на безнадёжное предприятие. Один решительный удар — и угроза исчезнет на годы, если не на десятилетия.

А если не разгромим…

Я потёр глаза. Если не разгромим — они пойдут дальше. Шаг за шагом, город за городом, они подберут под себя эти земли. Сначала южные пределы, потом Иртыш, потом доберутся и до Тобольска. А Москва? Что сделает Москва?

Ответ я знал слишком хорошо. Пришлют стрелецкое войско — тысячу, две тысячи человек. Разгонят наш отряд, заменят Ермака каким-нибудь воеводой из московских. И что толку? Стрельцы не знают этой земли, не умеют воевать в тайге. Их перебьют по частям, как уже бывало не раз.

А что будет с нами? С Ермаком, с Иваном Кольцо, с Матвеем Мещеряком, со всеми остальными? В лучшем случае — отправят обратно на Волгу, доживать свой век в безвестности. В худшем… я предпочитал не думать о худшем. И это если мы еще не погибнем в боях.

Нет. Нужно было действовать. Нужно было найти способ разбить бухарцев.

Но так, как мы победили Кучума, еще раз не получится.

Тогда всё решила внезапность. Мы подкрались ночью, расстреляли лагерь из пушек, пока татары ещё не успели понять, что происходит. Паника сделала остальное — они бежали, бросая оружие и добро.

С бухарцами такое не пройдёт. К городу не подкрадёшься — он стоит на открытом месте, его видно издалека. Да и как лезть вообще, нас в десять раз меньше⁈

По воде тоже не подойдём. Я уже выяснил, какие орудия стоят у бухарцев на стенах — тяжёлые крепостные пушки. Они большие, дальность у них выше, чем у наших, это точно. Они начнут стрелять, когда мы ещё будем подходить, а струги — это не тобольские бетонные башни. Одно удачное попадание — и лодка идет на дно.

Я уставился в потолок. Тупик. Куда ни кинь — всюду клин.

Или всё-таки…

Мы сделаем другую пушку. Не такую, как все наши прежние. Совсем другую.

Я вдруг понял, что знаю, что нужно делать. Всё сложилось в единую картину.

Установленная на струге, эта пушка превзойдёт по дальности и точности орудия бухарцев. Мы выбьем их артиллерию с безопасного расстояния, одну пушку за другой. А потом… потом сделаем ещё кое-что.

Первое усовершенствование — ствол. Длиннее и толще обычного. Чем он длиннее, тем дольше пороховые газы разгоняют снаряд, тем выше начальная скорость. Чем толще стенки — тем больший заряд можно использовать без риска разрыва. Простая физика, которую здесь пока не знали.

Второе — состав металла. Тут я подумал о цинке.

Обычная пушечная бронза — это медь с оловом. Хороший сплав, проверенный веками. Но если добавить немного цинка, прочность возрастёт, а текучесть улучшится. Отливка получится качественнее, без раковин и трещин.

Где взять цинк? Цинковой руды у нас нет, выплавлять его негде и некогда. Но есть латунная посуда — её хватает и у нас, и у местных. Латунь — это медь с цинком, обычно от десяти до тридцати процентов. Если добавлять кусочки латуни в расплавленную бронзу…

Цинк кипит при температуре ниже, чем плавится медь. Часть его неизбежно испарится. Но если действовать осторожно, добавлять латунь в уже готовый расплав и сразу перемешивать — несколько процентов цинка останется. Этого должно хватить.

Третье — коническая камора.

Я нарисовал пушку в разрезе. Обычная пушка имеет цилиндрический канал одинакового диаметра по всей длине. Но если сделать казённую часть уже — получится коническая камора. Пороховой заряд в ней уплотняется лучше, сгорает полнее и быстрее. Это даёт дополнительный прирост к начальной скорости, а значит — к дальности.

И четвёртое. Самое главное.

Нарезы в стволе.

Сейчас так не делают ни на Руси, ни в Европе, потому что нарезы быстро изнашиваются. Бронза — мягкий металл, чугунное ядро сотрёт их за сотню выстрелов. Для обычной войны это неприемлемо.

Но нам не нужна обычная война. Нам нужно выбить пушки на стенах крепости. Пусть нарезы выдержат сотню — другую выстрелов, этого хватит с избытком.

Что дают нарезы? Они закручивают снаряд вокруг оси, придают ему вращение. Вращающийся снаряд летит стабильно, не кувыркается в воздухе. Точность возрастает в десятки раз. Рассеивание на предельной дистанции уменьшается с нескольких десятков до нескольких метров. Вместо того чтобы палить наугад и надеяться на удачу, мы сможем попадать туда, куда целимся.

Но для нарезного ствола нужны специальные снаряды.

Круглое ядро не годится — оно не может зацепиться за нарезы, просто провалится в ствол и вылетит без вращения. Нужен вытянутый снаряд, цилиндроконической формы.

Но есть проблема. Чтобы снаряд закрутился, он должен плотно войти в нарезы. А если он входит плотно — как его заряжать? Проталкивать силой? Это долго и неудобно, а ещё есть риск повредить.

Решение я знал — ведущий поясок. Мягкий металлический ободок на корпусе снаряда, чуть большего диаметра, чем сам снаряд. Из свинца он достаточно мягкий.

Как это работает: снаряд входит в ствол свободно, потому что его корпус чуть меньше калибра. При выстреле пороховые газы под огромным давлением сминают мягкий свинцовый поясок, вдавливают его в нарезы. Вращение передаётся снаряду через этот мягкий свинец, который не царапает бронзовые нарезы так сильно, как царапал бы твёрдый чугун. Более того — свинец выступает в роли смазки, дополнительно уменьшая износ. Нарезы прослужат дольше.

Пушка вырисовывалась — длинноствольная, тяжёлая, с коническою каморой и нарезным стволом. Не похожая ни на что, что существовало сейчас.

Но оставалась ещё одна проблема. Даже самая точная пушка не слишком эффективна, если не знаешь расстояние до цели.

Поэтому угломерный дальномер — вот что нужно. Простое устройство: два визира на концах планки известной длины. Смотришь на цель через оба визира, замеряешь угол между ними. Зная длину базы и угол, легко вычислить расстояние — простая тригонометрия.

Конечно, казаки не знают этой науки. Но им и не нужно — я составлю таблицу. Для каждого угла — готовое расстояние. Смотри, сверяй, наводи. Справится любой, кто умеет читать.

Именно таблица заняла у меня остаток дня. К вечеру глаза слезились от напряжения, но результат того стоил. Теперь у меня было всё необходимое — чертежи пушки, расчёты состава металла, конструкция снарядов, угломер с таблицей.

Оставалось только воплотить всё это в металле.

Следующие недели слились в один бесконечный день. Я работал в кузнице с рассвета до заката, а то и больше.

Сначала — металл. Мы собрали всю латунную посуду, какую смогли найти в Тобольске: тарелки, кувшины, подсвечники. Казаки ворчали, но отдавали — Ермак приказал. Латунь пошла в переплав вместе с бронзой.

Я стоял над горном, следя за температурой и временем. Добавлял латунь мелкими порциями. Часть цинка всё равно улетала белым дымом, но я знал, что достаточная доля оставалась в сплаве. Пробные отливки показали — металл получился плотнее и прочнее обычной бронзы.

Потом — форма. Ствол такой длины и толщины требовал огромной опоки. Мы строили её несколько дней, слой за слоем укладывая глину, песок, конский волос. Сердечник для канала ствола я делал сам, добиваясь идеальной геометрии — от этого зависело всё.

Отливка прошла успешно — я до последнего момента боялся, что металла не хватит или он застынет раньше времени. Но нет, бронза заполнила форму ровно, без пузырей и раковин. Когда мы разбили опоку и я увидел ствол — грубый ещё, покрытый окалиной, но цельный — я позволил себе выдохнуть.

Самым сложным были нарезы.

Инструмента для нарезки стволов в этом времени не существовало. Пришлось изобретать. Я сделал что-то вроде протяжки — длинный стержень с резцами, которые можно было постепенно выдвигать. Резцы — из лучшей стали, какую удалось найти, закалённой до звона.

Работа шла мучительно медленно. Проход за проходом, на волос за раз. Резцы тупились, их приходилось перетачивать. Руки сбивал в кровь — рукоятка протяжки стирала ладони. Но постепенно в стволе появлялись канавки — шесть нарезов с постоянным шагом, закрученные слева направо.

Но второй ствол дался легче — я набил руку, инструменты были готовы, мы все знали, что делать.

Две пушки стояли на козлах во дворе кузницы, поблёскивая свежеотполированной бронзой. Длинные, хищные, непохожие ни на что виденное прежде.

Снаряды мы отливали партиями — чугунные болванки вытянутой формы, с аккуратной выточкой под свинцовый поясок. Пояски делали отдельно, из чистого свинца, надевали на снаряды и обжимали.

Угломерные дальномеры получились простыми — деревянные планки с латунными визирами, проградуированные шкалы, таблицы расстояний на отдельных дощечках. Мы сделали их десятки.

И вот настал день испытаний.

Мы вывезли пушки за город, к обрыву над Иртышом. Здесь река делала излучину, и противоположный берег просматривался на много вёрст. Я заранее расставил на том берегу мишени — деревянные щиты, выкрашенные белым.

Ермак стоял молча, сложив руки на груди, наблюдал.

Первый выстрел я сделал сам. Навёл угломер на дальнюю мишень — по таблице выходило около семисот саженей. Выставил прицел, поднёс фитиль.

Грохот был оглушительный. Я следил за полётом снаряда, насколько это было возможно. Далеко впереди, на том берегу, взметнулся фонтан земли — в трёх шагах от мишени.

— Заряжай! — крикнул я.

Второй выстрел лёг точно в цель. Щит разлетелся в щепки.

Мы сделали еще несколько выстрелов. Много не стоит — нарезы в бронзе слабоваты. Но попробовали разные дистанции, разные заряды. Я записывал результаты, корректировал таблицы.

Теперь я знал главное: пушки работали. Дальность — вдвое больше, чем у обычных орудий. Точность — несравнимая. Бухарские пушкари со своими старыми орудиями не успеют понять, что происходит, прежде чем мы разнесём их в клочья.

Но это еще не все.

Я помнил о том, что китайцы применяли боевые ракеты ещё за много веков до нашего времени. Я видел их описания, знал принцип — пороховой заряд в бамбуковой или деревянной трубке, длинная палка для стабилизации полёта. Простейшее оружие, которое, однако, можно было значительно усовершенствовать.

Мы начали делать первые опыты.

Корпуса ракет мы делали из тонкого железа, свёрнутого в трубки и заклёпанного. Деревянные были бы легче, но я опасался, что они разорвутся от давления газов. Каждая большая ракета получалась длиной в полтора аршина, диаметром в три вершка — серьёзное изделие, не игрушка.

Пороховую смесь я составлял сам, тщательно подбирая соотношение селитры, серы и угля. Для ракет требовался порох, который горит медленнее и ровнее, чем тот, что мы использовали в пушках. После многих проб я остановился на составе с увеличенным содержанием угля — семь частей селитры, одна часть серы, две части угля. Такая смесь давала устойчивое горение без резких вспышек.

Главная трудность заключалась в том, чтобы ракета летела туда, куда её направили, а не кувыркалась в воздухе. Китайцы решали эту задачу просто — привязывали к ракете длинный бамбуковый шест, который волочился позади и не давал снаряду переворачиваться. Способ рабочий, но примитивный. Шест увеличивал сопротивление воздуха, снижал дальность, а при ветре всё равно не спасал от отклонения.

Я решил пойти другим путём. Вместо шеста приделать к ракете настоящий стабилизатор — четыре плоских пластины, расположенные крестом на хвостовой части корпуса. Такое оперение работает как у стрелы — смещает центр давления назад относительно центра тяжести, и ракета сама выравнивается в полёте.

Вторым усовершенствованием стало сопло. В простейшем случае ракета — это просто трубка с отверстием сзади, через которое вырываются горячие газы. Чем меньше отверстие, тем выше давление внутри и тем сильнее толчок — но слишком маленькое отверстие не успевает выпускать газы, и ракета взрывается. Нужен баланс.

Однако я знал, что существует форма сопла, которая позволяет извлечь из горящего пороха гораздо больше энергии. Сопло должно сначала сужаться, создавая критическое сечение, где скорость газов достигает скорости звука, а затем расширяться, позволяя газам ускоряться дальше за счёт преобразования тепла в движение. Получается форма песочных часов — узкая талия посередине, расширение в обе стороны.

Я решил отливать сопла из бронзы.

Скоро у нас было готово два десятка больших ракет — тяжёлых, серьёзных снарядов, способных нести в головной части зажигательный состав или картечь. И ещё полсотни малых — для стрельбы с простейших направляющих желобов.

Пришла пора настоящих испытаний.

Первый пуск большой ракеты я запомню надолго. Мы установили деревянный жёлоб на вкопанных столбах, придав ему угол примерно в тридцать градусов к горизонту. Ракету уложили в жёлоб соплом назад, отвели фитиль длиной в пять саженей.

— Отойдите все за насыпь, — скомандовал я. — Фёдор, зажигай и беги.

Казак поднёс тлеющий фитиль к нити, та вспыхнула и побежала искрящейся змейкой к ракете. Мы пригнулись за земляным валом. Несколько ударов сердца — и раздался глухой рёв, совсем не похожий ни на пушечный выстрел, ни на что-либо знакомое. Я осторожно выглянул из-за укрытия.

Ракета уже была в небе — чёрная чёрточка с огненным хвостом, она поднималась всё выше, постепенно выравниваясь в полёте. Стабилизаторы работали как надо. Секунды тянулись медленно, и я мысленно отсчитывал расстояние — двести саженей, триста, четыреста…

Горение прекратилось где-то над серединой реки, и дальше ракета летела по пологой дуге, постепенно снижаясь. Она упала на противоположном берегу, подняв фонтан песка, — не менее тысячи саженей от места пуска.

— Это только начало, — сказал я, стараясь не показать, как сильно колотится у меня сердце. — Давайте следующую.

Второй пуск прошёл ещё лучше — ракета легла на тысячу двести саженей, третья — примерно так же. Из пяти испытанных в тот день только одна отклонилась сильно в сторону, но и она пролетела огромное расстояние, просто не в том направлении. Я сразу понял причину — одна из стабилизаторных пластин согнулась, и ракету повело не туда.

Испытания на воде мы провели через три дня. К одному из стругов прикрепили деревянную раму с тремя направляющими желобами, установив их веером — один прямо по курсу, два под небольшими углами в стороны. Зажигание сделали одновременным, от одного фитиля.

Когда три ракеты с рёвом сорвались с направляющих, струг качнуло, но совсем немного — меньше, чем от выстрела нашей малой пушки. Дым и пламя ушли назад над водой, а три огненных следа прочертили небо над Тоболом, унося смертоносный груз на противоположный берег.

Казаки, наблюдавшие с берега, разразились криками. Кто-то крестился, кто-то хохотал, не веря своим глазам.

Следующие две недели мы работали не покладая рук. Я обучал казаков обращению с ракетами, устраивал всё новые испытания. Пробовали разные углы запуска, разные пороховые составы, разные конструкции головных частей. Несколько ракет начинили смесью смолы с серой и селитрой — они падали, разбрасывая вокруг липкое пламя, которое почти невозможно потушить. Другие несли заряды с пороховой мякотью и железными обломками — примитивные шрапнельные снаряды.

Разброс составлял примерно одну пятнадцатую от дальности — то есть на семистах саженях ракета могла отклониться на сорок-пятьдесят саженей в любую сторону. Для прицельной стрельбы плохо, но для обстрела крепости или войскового лагеря — более чем достаточно.

Скоро у нас было шесть десятков больших ракет и почти две сотни малых.

Это было новое оружие. Не просто улучшенная версия старого, а нечто совершенно иное.

Глава 24

…Мы отчалили от Тобольска на рассвете, когда туман ещё стелился над водой молочной пеленой. Сорок стругов вытянулись по Иртышу длинной змеёй. На них было шестьсот человек, считая с остяками и вогулами, которых набралось две сотни. Они разместились на отдельных судах, сжимая в руках татарские луки — те самые, что мы собрали после битвы с Кучумовым войском.

В Тобольске и Кашлыке осталось по полсотни казаков — держать город. Ермак долго думал, прежде чем оставить так мало. Но иначе нельзя. У бухарцев огромный перевес по числу.

Я стоял на носу головного струга, рядом с нарезной пушкой. Вторая такая же пушка была на струге Мещеряка.

Струги пошли по воде, набирая ход.

Первый день прошёл спокойно. Иртыш нёс нас мимо пустынных берегов, поросших тальником и ивняком. Изредка попадались рыбацкие заимки остяков — низкие землянки, крытые дёрном. Жители выходили на берег, смотрели на нашу флотилию молча, без страха. Они уже знали, кто мы такие.

К вечеру закат окрасил небо в бесконечные багровые тона. Я видел подобное не раз, и знал, что это всего лишь игра света в атмосфере, преломление лучей в осенней дымке. Но казаки притихли, переглядываясь. Кольцо перекрестился.

— Кровавое небо, — пробормотал он. — Дурной знак.

Остяки на соседнем струге затянули что-то заунывное — не то песню, не то молитву своим лесным духам. Их шаман, которого взяли в поход, сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого кедра, раскачивался и бормотал, глядя на запад.

— О чём он? — спросил я толмача.

— Духи говорят, много крови прольётся. — перевёл тот.

Мы встали на ночлег у песчаной косы. Развели костры. Не особо прячась — такой большой отряд не может идти незамеченным.

Я проверил ракетные корабли — восемь стругов, на которых мы установили направляющие для моих новых ракет, они внушали особое беспокойство. Каждый струг был обмазан глиной, обложен сырыми шкурами, потому что огонь ракетных двигателей — штука страшная. Направляющие мы замаскировали рогожей — издали не разберёшь, что там такое. Ракеты хранились в отдельных ящиках.

Ночью случилось странное. Я проснулся от голосов — негромких, протяжных, словно кто-то пел вдалеке. Вышел из шатра, огляделся. Казаки у соседнего костра тоже не спали, сидели, прислушиваясь.

— Слышишь, Максим? — шёпотом спросил Гаврила, один из моих помощников. — Будто зовёт кто.

Я прислушался. Действительно — где-то в темноте, за рекой, звучали голоса. Не слова — просто звуки, то поднимающиеся, то падающие. Жутковатые.

— Ветер в камышах, — сказал я, хотя сам не был уверен. — Или птицы ночные. Перед боем нередко что-то мерещится. Вспомни, как на татар зимой ходили.

— Какие птицы? — Гаврила перекрестился. — Это покойники поют. Те, кто тут в земле лежит. Предупреждают.

— О чём?

— Что все помрём. Остяцкий шаман то же говорил.

Я не стал спорить. Какой смысл? Люди верят в то, во что верят. И голоса эти действительно звучали странно — ни на что не похоже. Может, ветер. Может, какой-то акустический эффект от воды и берегов. А может, просто показалось. Нервы у всех натянуты.

На второй день заметили разведчиков.

Первый раз — утром, когда проходили мимо высокого обрыва, поросшего соснами. Я смотрел в подзорную трубу.

На обрыве стоял человек. Один. Смотрел на нас через заросли. Потом исчез в лесу.

— Видел? — спросил Ермак, подходя ко мне. В руках у него была другая подзорная труба.

— Видел.

— Бухарец?

— Скорее всего.

Ермак нахмурился, огладил бороду.

— Значит, знают уже.

— Знают. Но мы и не надеялись подойти незамеченными.

За день мы видели разведчиков ещё трижды. Они появлялись на берегу, смотрели, исчезали. Иногда парами, иногда по одному. В подзорные трубы я различал их отчётливо.

Закаты продолжали пугать. Каждый вечер небо над горизонтом заливалось красным, словно там, впереди, уже шёл бой. Остяки мрачнели. Их шаман совсем перестал есть — сидел на корме своего струга, смотрел в воду и бормотал. Остяк Сенгеп рассказал, что он говорит с духами реки, просит их не забирать души охотников.

— И что духи? — спросил я.

— Молчат, — ответил Сенгеп. — Плохой знак, когда духи молчат.

Казаки тоже приуныли. Ночные голоса продолжали звучать — каждую ночь, с разных сторон. Теперь их слышали все. Кто-то говорил, что это души погибших татар, которых мы побили. Кто-то — что это духи здешних мест, недовольные пришельцами. Кто-то просто молился и старался не слушать.

Через несколько Ермак собрал всех на совет.

— Завтра к вечеру будем у города, — сказал Ермак. — Что скажете, други?

— Скажу, что некоторые напуганы, — ответил Мещеряк. — Эти проклятые голоса по ночам. И закаты эти. Дурные знаки.

— Знаки как знаки, — пожал плечами Ермак. — Перед каждым боем знаки. Живы останемся — добрые были знаки. Помрём — дурные. А про город что думаешь?

— Думаю, что бухарцы нас ждут. Не слепые же.

— Ждут, — согласился Ермак. — Вопрос — как встретят. Они поставили огромную пушку. Река под прицелом. Не хочется под нее попадать.

Я кивнул. Мы уже посылали разведку по берегу — ребята Лиходеева вместе с несколькими вогулами, тихие, как тени, прошли почти до самых стен и вернулись с донесением. Новости принесли не очень веселые. По сравнению с тем, что мы видели, когда появлялись здесь с московскими гостями, ситуация ухудшилась.

— Знаю. Большая. Очень большая. Ствол длинный, значит, дальнобойная. За каменным бруствером стоит — это они специально, чтобы мы её не выбили. Направлена на реку, туда, где фарватер. Калибр серьёзный. Одним попаданием струг на дно пустит. Но придётся идти прямо под выстрел.

Повисло молчание. Атаманы переглядывались.

— А твои пушки? — спросил наконец Ермак.

— В теории должны бить дальше. Нарезка даёт точность и дальность. Но бухарская пушка тоже не простая — это видно. Если они знают своё дело, а они знают, то стреляют далеко и точно.

— То есть непонятно, кто кого перестреляет?

— Непонятно, — честно признал я. — Может, мы их достанем раньше. Может, они нас. Артиллерийская дуэль — это всегда лотерея. Особенно когда не знаешь наверняка, на что способен противник.

— А ракеты? — спросил Мещеряк.

— Ракеты — не по таким целям. Они больше поджечь и по людям. И точность у них хуже.

Ермак долго молчал.

— Значит, так, — сказал он наконец. — Идём на рассвете. Головные струги — с нашими главными пушками. Максим, твоя задача — выбить их орудие. Ракетные корабли — позади, под прикрытием. Как подойдём ближе — пускаете.

Все закивали. План был не идеальный — любой план не идеален, когда идёшь на крепость с реки. Но другого у нас не было.

Ночь перед боем я почти не спал. Сидел на носу струга, смотрел на звёзды. Голоса снова звучали в темноте — протяжные, тоскливые. Теперь мне казалось, что я даже различаю слова, хотя это было невозможно.

Рядом сел Ермак. Молча. Тоже слушал.

— Как думаешь, — спросил он негромко, — возьмём город?

— Возьмём, — ответил я. — Или погибнем. Других вариантов нет.

— Хороший ответ.

Мы помолчали.

— Эти голоса, — продолжил Ермак. — Ты знаешь, что это?

— Не знаю. Может, ветер. Может, птицы.

— Может.

Он поднялся, постоял, глядя в темноту.

— Но я слышал такое раньше.

— И что делал?

— Молился. И шёл в бой.

Он ушёл. Я остался сидеть, глядя на звёзды. Странное чувство — знать, что завтра, возможно, всё решится. Либо мы возьмём этот чёртов Эртиш-Шахр, либо бухарцы перетопят наши струги, и всё закончится на дне Иртыша. Третьего не дано.

На рассвете мы снялись с якоря. Туман ещё висел над водой, но уже редел — через час растает совсем. Впереди, верстах в десяти, стоял город. Его ещё не было видно, но я знал — он там. Ждёт нас.

Струги выстроились в линию. Головные — два, с нарезными пушками — впереди. За ними — основная масса. Ракетные корабли — в середине строя, под прикрытием. Их время придёт немного позже.

Остяки и вогулы натягивали тетивы, проверяли стрелы. Лица их были спокойны. Охотники, привыкшие убивать, отбросили все мистические страхи прошлых дней и пошли навстречу судьбе.

И вот показались стены.

С реки город выглядел внушительно — высокий частокол, башни по углам, над воротами развевается знамя. Зелёное, с золотой вязью. Бухарское. Работали они бухарцы быстро. Видно, что мастера руководили стройкой хорошие. И рабочих рук хватало.

Я навёл трубу на бруствер. Вот она — пушка. Громадина. Ствол длинный, тяжёлый, на мощном лафете. Где-то за стеной вокруг нее суетится расчёт. Готовятся. А может, уже готовы. С ночи, а то и раньше.

— Видишь? — спросил Ермак.

— Вижу.

— Далеко до них?

— Версты две.

— А наши достанут?

Я вздохнул. По всем расчётам — должна. Нарезной ствол, удлинённый снаряд, усиленный заряд. Но теория — это теория.

— Попробуем, — сказал я.

— А они до нас здесь?

— Не знаю…

Ермак выкрикнул команду, и струги замедлили ход, сбросили якоря.

Сейчас начнётся.

С берега нас давно заметили. Я видел в подзорную трубу, как на стенах бегали люди, как кто-то указывал на реку.

Думаю, они уже наводили орудие.

Струги со сброшенными якорями замерли. Течение здесь было слабым, и нас почти не сносило.

Бухарцы выстрелили первыми.

Грохот ударил по ушам даже на таком расстоянии. Я увидел, как из жерла вырвался столб огня и дыма, как огромное ядро, видимое глазу, по высокой дуге пошло вверх, вверх, вперед… и рухнуло в воду далеко впереди нас, саженях в ста от нас.

— Не достали, — выдохнул кто-то рядом.

— И не достанут, — сказал я, пытаясь произнести это максимально уверенно. — Огонь!

Наша пушка рявкнул. После бухарской ее голос казался почти негромким — резкий, сухой треск вместо утробного рёва. Я следил в трубу за полётом снаряда. Недолёт, сажен тридцать. Разрыв поднял фонтан земли перед укреплением.

— Чуть дальше, — скомандовал я.

Выстрел второй дальнобойной пушки тоже промазал, тоже сделал недолет.

Второй наш выстрел лёг левее, но уже на нужном расстоянии, ударил в деревянную стену и пробил ее. Щепки полетели в разные стороны. От города даже на таком расстоянии донеслись крики — похоже, не ожидали от нас такого.

Выстрел другого нарезного орудия ударил в землю под самой стеной.

Хорошо, но недостаточно.

Бухарцы тем временем перезаряжались. Мы со своими двумя банниками и пороховыми картузами серьезно превосходим их в скорострельности. Это радует!

— Чуть правее. Два пальца. Бей.

Третий снаряд попал точно в основание бруствера. Полетело каменное крошево, но пушка выстрелила еще раз. Сейчас ядро долетело до линии стругов, но легло между ними. Однако всплеск показался нам чудовищным. Будто кит выпрыгнул из воды и плюхнулся обратно.

— Продолжаем, не обращай внимания!

Теперь наши снаряды ложились либо в каменную кладь вокруг бухарского орудия, либо на небольшом отдалении. И мой пушки, и соседней. Бухарцы успели выстрелить еще только раз — опять мимо, и ядро ударило весьма далеко.

А потом наш выстрел пробил уже почти разрушенную каменную защиту и попал в лафет. Дуло бухарской пушки стало смотреть куда-то в сторону, не на нашу речную эскадру.

Наверное, это все. Главное дело сделано.

На стругах заорали — торжествующе, страшно.

— Не время праздновать, — сказал я. — Давим остальные пушки, ломаем стену.

Бухарцы и не пытались отвечать. Малые орудия достать нас не могли никак. Их только откатили вглубь за деревянную стену, которую сейчас били наши выстрелы. Бухарцы хотели дождаться, пока мы высадимся, но дураков среди нас нет. Не спрячетесь. Пока не доломаем стену, чтобы видеть то, что происходит в городе, никакого штурма.

Попытка спрятать свои легкие пушки сослужила врагу плохую службу. Теперь мы, не опасаясь его артиллерии, подвели все струги на расстояние выстрела и начали, не жалея пороха, сносить стену и показывающиеся постройки за ней.

А потом настал черёд ракет.

Иван Кольцо сам вызвался командовать ракетчиками. Ему нравились эти «огненные стрелы», как он их называл. Нравилось, что они воют в полёте, нравилось видеть их огненный полет.

Первая ракета ушла с шипением и свистом, оставляя за собой дымный хвост. Ударила в какую-то постройку — вспышка, взрыв горящей смеси, пламя охватило сухое дерево почти мгновенно.

— Добро, — крикнул Иван. — Ещё давай!

Ракеты уходили одна за другой. Зажигательные подпаливали город, осколочные калечили защитников. Я видел в трубу, как люди мечутся между постройками, как кто-то пытается навести порядок, командовать, как другие в сторону леса за городом и перелезают через стену в попытке спастись.

Эртиш-Шахром горел.

Пламя охватывало постройку за постройкой. Дым поднимался к низкому осеннему небу чёрным столбом, и казалось, что там, на берегу, открылась дверь в преисподнюю.

— Максим! — голос Ермака вырвал меня из оцепенения. — Хватит огня. Пора высаживаться.

Струги ткнулись носами в илистый берег ниже горящего города. Казаки, подбадривая себя криками и руганью, прыгали в мелкую воду, вытаскивали на сушу лёгкие пушки и шли на город. Рядом с ними высаживались союзники — остяки и вогулы. Эти воевали молча, с луками наготове, и лица их были непроницаемы.

Город встретил нас дымом и жаром. Многие постройки ещё пылали, другие дымились, третьи лежали в руинах. Трупы — много трупов. Некоторые обгоревшие до неузнаваемости.

Первых живых бухарцев мы встретили у полуразрушенной мечети. Десятка два, в хороших доспехах — видимо, личная охрана кого-то из начальников.

— Сдавайтесь! — крикнул толмач. — Сдавайтесь, и будете жить!

В ответ прилетела стрела. Она промазала, но намерение было ясным.

— Ну, как хотите, — проворчал Ермак.

Бой был коротким. Бухарцы дрались отчаянно — я отдам им должное, они не бежали, не молили о пощаде, встречали казачьи пули и падали один за другим. Их было слишком мало, и у нас было преимущество в оружии.

Мы продвигались вглубь города, и везде повторялось одно и то же. Небольшие группы защитников — кто с оружием, кто без — выходили из-за углов, из подвалов, из дымящихся развалин. Одни сражались и погибали. Другие, увидев силу казаков, бросали оружие и поднимали руки.

Пленных становилось всё больше.

Остяки и вогулы тоже не стояли без дела. Они прочёсывали окраины, выгоняли прятавшихся, перехватывали тех, кто пытался бежать в лес.

К полудню город был наш.

Мирза Хушдаур-бек вышел сам.

Он появился из здания у пристани — единственного, которое почти не пострадало от пожара. За ним шли несколько человек в богатой одежде, все без оружия, все с опущенными головами.

— Я — Хушдаур-бек, — сказал он по-татарски, и толмач перевёл. — Правитель этого города по воле светлейшего Абдулла-хана. Город пал. Я сдаюсь на твою милость, атаман.

Ермак долго молчал, разглядывая бухарца. Потом спросил:

— Сколько вас здесь было?

— Три тысячи воинов. Сколько осталось — не знаю. Многие убежали в лес.

— Пушки откуда?

— Из Бухары. Великий хан прислал их, чтобы мы закрепились на этой реке.

— Для чего?

Мирза поколебался, потом ответил честно:

— Чтобы взять Сибирь. Сибирь должна была стать частью владений Абдулла-хана.

Ермак усмехнулся — невесело, понимающе.

— Опоздал твой хан, — сказал он. — Сибирь уже взята. И не им.

Он повернулся к своим сотникам, о чём-то переговорил с ними вполголоса. Я услышал обрывки спора — кто-то требовал выкуп, кто-то советовал оставить заложников.

Потом Ермак снова обратился к мирзе:

— Я отпускаю тебя и всех твоих людей, кто жив. Уходите. Возвращайтесь в свою Бухару. Расскажите хану, что здесь видели. И передайте ему вот что: если он пришлёт сюда ещё одно войско, если попытается строить ещё один город на этой земле — мы придём снова. И тогда пощады не будет никому.

Мирза смотрел на Ермака, и в глазах его я видел странную смесь — облегчение, униженность, и что-то похожее на уважение.

— Я передам, — сказал он наконец.

— Передай, — кивнул Ермак. — А теперь убирайтесь.

Бухарцы уходили до вечера. Те, кто мог идти — шли сами. Раненых несли на носилках, которые они соорудили из обломков собственного города. Некоторые оглядывались на дымящиеся руины, некоторые плакали. Большинство просто молча шагали на юг, в сторону степи, откуда пришли.

Я стоял на берегу и смотрел, как они уходят.

Казаки тем временем собирали трофеи. Добыча оказалась богатой — несмотря на пожар, многое уцелело. Пушки погрузили на струги. Малые орудия, в хорошем состоянии, их можно было использовать. Оружие — сабли, щиты, доспехи, луки, немного пищалей. Порох — несколько бочек, не бог весть какого качества по сравнению с нашим (могу я, черт побери, себя похвалить⁈), но сгодится. Инструменты, запасы продовольствия. Латунная посуда! Стратегическое сырье, источник цинка!

Солнце садилось за Иртыш, по-прежнему окрашивая небеса в багровый цвет — но теперь он не страшен. Бой закончился. Дым от пожарища всё ещё поднимался, но уже не таким густым столбом — гореть было почти нечему. От Эртиш-Шахрома остались только обугленные развалины.

Первый бухарский город в Сибири. Первый и последний.

Я сидел на борту струга, свесив ноги к воде, и пытался ни о чем не думать. Рядом возились казаки, укладывая добычу. Кто-то пел — негромко, устало, победную песню, слов которой я не разбирал.

— Максим!

Я обернулся. Ермак.

— Добрый был бой, — сказал он. — Твои придумки сработали.

— Сработали, атаман.

— Отдыхай, — сказал Ермак.

Он ушёл, а я остался сидеть, глядя на догорающий город.

Осень пахла дымом и порохом. Холодный ветер тянул с реки, шевелил волосы, забирался под кафтан. Где-то в темнеющем лесу перекликались совы.

Эртиш-Шахром больше не существовал. Бухарский плацдарм в Сибири уничтожен. Абдулла-хан получит весть о своём поражении через несколько недель, и — я был почти уверен — не станет рисковать повторением. Слишком далеко, слишком дорого, слишком страшный урок.

Сибирь осталась за нами.

Как мы и обещали царю с Годуновым.

Глава 25

Государева палата в то утро была полна так, как не бывала, верно, со времён взятия Казани. Бояре теснились вдоль стен, блестя золотом шитья, переминались с ноги на ногу дьяки и подьячие, а у самых дверей, куда нас пропустили стрельцы, замерли мои товарищи — казаки, пришедшие с Ермаком из далёкой Сибири.

Я стоял чуть позади атамана, между Иваном Кольцо и Матвеем Мещеряком. Справа от меня негромко дышал Черкас Александров, слева — Прохор Лиходеев, чьи глаза и в этой палате с подозрительностью обшаривали каждый угол, каждую тень за колонной. Привычка, от которой он, видно, и на смертном одре не отучится.

Царь Фёдор Иванович сидел на троне, и я, сколько ни пытался, не мог разглядеть в этом бледном, рыхлом лице даже проблеска той силы, что двигала его отцом. Глаза государя смотрели мимо нас, куда-то в угол палаты, где висела потемневшая от времени икона. Губы его шевелились беззвучно — молился, наверное.

Зато Борис Фёдорович Годунов, стоявший по правую руку от трона, был само внимание. Взгляд его тёмных умных глаз скользил по нашим лицам, задерживаясь на каждом, будто взвешивал, оценивал, раскладывал по полочкам. На мне он остановился чуть дольше, и я почувствовал холодок меж лопаток.

Годунов помнил. Годунов всё помнил — и первый разговор с Ермаком, и обещания, которые давал.

Не обманул. Годунов пообещал: разгромите врага — назначу Ермака воеводой сибирским. Законным. С царской грамотой, с печатью, с правом судить и миловать.

Мы разгромили.

Но я-то понимал, глядя на это лицо с аккуратной бородкой — дело не в обещании. Борис Фёдорович был не из тех, кто держит слово из благородства. Он понял простую вещь: кроме Ермака Сибирь не удержит никто. И отряд наш после бухарской войны — такая сила, что лучше иметь её в друзьях, чем во врагах. Сотни бойцов, вооружённых и обученных так, как не снилось ни стрелецким головам, ни воеводам приграничных городов. Пушки, которые бьют втрое дальше московских. Ружья, от которых не спасает самый добрый доспех. Порох, что взрывается с такой силой, будто сам дьявол его готовил.

Умный человек Борис Фёдорович.

— Приступим, — негромко сказал Годунов, и гул голосов в палате стих мгновенно.

Дьяк выступил вперёд, развернул грамоту. Голос у него оказался неожиданно густой, пробирающий до костей:

— Божиею милостию великий государь, царь и великий князь всея Руси Фёдор Иванович…

Дальше пошло перечисление титулов — казанский, астраханский, сибирский и прочая, и прочая. Я ловил себя на том, что перестаю слушать, взглядом скольжу по лицам московских бояр. Вот тут-то и было любопытное.

Князь Мстиславский держался с каменным достоинством, но угол рта едва заметно кривился. Князь Шуйский — которого из них? их тут как собак нерезаных! — откровенно смотрел в сторону, словно происходящее его не касалось. Боярин Романов, кажется, Никита Романович — или уже его сын? — переглядывался с соседом, и в этом взгляде читалось: «Дожили. Казачью голь в воеводы жалуют».

А казачья голь стояла посреди палаты — Ермак Тимофеевич, широкоплечий, уже наполовину седой, в кафтане, что ему пожаловали из царской казны. Кафтан сидел неловко — не привык атаман к такому платью. Но стоял он прямо, не горбясь, глядя на царя без подобострастия, но и без вызова. Так смотрит человек, который знает себе цену и не собирается ни перед кем её занижать.

— … и за службу его верную, за то, что землю Сибирскую под нашу высокую руку привёл, и от ворога оборонил, и крепости там поставил…

Дьяк читал, а я думал о том, как интересно сложилась судьба. Атаман, которого ещё недавно ловили как разбойника, на которого рассылали грамоты по всем городам, — стоит теперь перед царским троном. И не в цепях стоит, а в почёте.

— … жалуем его, Ермака Тимофеевича, воеводой сибирским, с правом суда и расправы, с правом войско собирать, подати брать, остроги ставить…

Иван Кольцо рядом со мной тихо выдохнул. Я покосился на него — глаза атаманского соратника блестели. Не слезами — чем-то другим. Торжеством? Злорадством? Мол, видали, бояре московские? Мы-то, воры да разбойники, — а вы теперь кланяться нам будете.

Или это я приписывал ему свои мысли?

— … и царское жалованье ему положить из казны сибирской, и людей его наградить по заслугам…

Годунов стоял неподвижно, но я заметил, как дрогнули его пальцы, когда дьяк дошёл до слов о награде. Жалованье из казны сибирской — это значит, что Москва платить не будет.

Дьяк закончил читать и отступил. В палате повисла тишина.

Царь Фёдор Иванович моргнул, словно просыпаясь, и посмотрел на Годунова. Тот едва заметно кивнул.

— Жалуем, — сказал царь негромко. Голос у него был мягкий, слабый. — Служи верно, Ермак. Бог тебя благословит.

И всё. Вот так просто. «Служи верно, Бог благословит».

Ермак опустился на колено, склонил голову. Мы, его люди, поклонились в пояс.

А потом начались поздравления.

Первым подошёл сам Годунов. Обнял Ермака, троекратно облобызал — щека к щеке, как положено.

— Радуюсь за тебя, Ермак Тимофеевич. Заслужил. Истинно заслужил.

Голос его был тёплым, почти искренним. Только глаза оставались холодными, расчётливыми. Впрочем, атаман это тоже видел — я заметил, как дрогнул угол его рта в едва заметной усмешке.

— Благодарствую, Борис Фёдорович. Служил государю — и служить буду.

Годунов кивнул, отступил в сторону.

Бояре потянулись к новому воеводе — вереницей, один за другим. Князь Мстиславский, князь Шуйский, бояре Романовы, Головины, Сабуровы. И каждый — с поклоном, с лестными словами, с пожеланиями многих лет и славных побед.

Но лица. Лица их я видел очень хорошо.

— Поздравляю, Ермак Тимофеевич. Дело великое содеял — Сибирь государю принёс.

Это говорил Мстиславский, а сам кривился так, будто лимон разжевал. Казак! Разбойник беглый! А теперь — воевода, почти что им ровня.

— Дай Бог тебе здоровья, воевода. Сибирь — край богатый, рукой твёрдой его держи.

Это уже Шуйский. Лицо каменное, но в глазах — презрение. Едва прикрытое, тщательно спрятанное под маской вежливости, но я видел. Я умею такое видеть.

А что им оставалось? Царь пожаловал, Годунов одобрил — не поздравить нельзя. Но душу-то из себя не выкрутишь. Для них мы так и остались ворами волжскими, разбойниками, которые непонятно как возвысились. Что с того, что мы кровью землю сибирскую поливали? Что полегло наших — не счесть? Что бухарцев отбили, которые московским воеводам и не снились?

Прохор тронул меня за локоть.

— Глянь на того, в зелёном, — прошептал он одними губами. — Второй уж раз мимо проходит, а подойти не решается.

Я посмотрел. Молодой боярин, почти мальчишка, с пухлым румяным лицом. Стоял в стороне, мялся, то делал шаг вперёд, то отступал.

— Кто таков?

— Бес его знает. Из младших, видать.

Наконец боярский сынок решился. Подошёл к Ермаку, поклонился — неловко, слишком глубоко, словно не знал, как именно кланяться казачьему атаману, которого только что в воеводы произвели.

— П-поздравляю, — запинаясь, выговорил он. — Д-дело великое…

Ермак посмотрел на него — без насмешки, с каким-то странным выражением, которое я не сразу понял. Потом понял: жалость. Атаман жалел этого мальчишку, которого притащили в палату старшие родичи и который теперь не знал, как правильно себя вести.

— Благодарю, — коротко ответил Ермак.

Мальчишка отступил, едва не споткнувшись о полу собственного кафтана.

Матвей Мещеряк за моей спиной хмыкнул.

— Вояки, — пробормотал он еле слышно. — С такими Сибирь не возьмёшь.

— Тихо, — одёрнул его Черкас.

Поздравления продолжались. Дьяки, подьячие, какие-то люди, которых я не знал и знать не хотел. Слова лились рекой — сладкие, приторные, фальшивые. «Великое дело», «слава государева», «честь немалая».

А я смотрел на это и думал: вот она, Москва. Вот она, столица. Здесь всё решается — войны, назначения, судьбы. И здесь же всё тонет — в лести, в интригах, в зависти. А мы пришли из Сибири, из края, где слово что-то значит, где человека судят по делам, а не по родословной.

Мы шли на восток, в неизвестность, в битву с целым царством. И победили. А теперь вернулись — за тем, что нам причитается.

Годунов снова оказался рядом с Ермаком. Склонился к нему, заговорил тихо, так что я едва расслышал:

— После приёма — ко мне. Есть о чём поговорить.

Ермак кивнул.

Я подумал: вот оно. Настоящее только начинается. Публичная часть — это так, показуха для бояр. А дела решаются не здесь.

Царь Фёдор Иванович привстал с трона, и все разом поклонились. Государь, опираясь на руку постельничего, двинулся к выходу. Шаги его были медленными, неуверенными — словно у старика, хотя лет ему было немного. Болен? Или просто таким уродился?

Годунов проводил его взглядом, и на миг я увидел в его глазах что-то похожее на усталость. А может, досаду. Тяжело, наверное, править из-за чужого плеча.

Бояре потянулись к выходу. Проходя мимо нас, одни отворачивались, другие бросали короткие взгляды — оценивающие, недовольные, иногда откровенно враждебные. Один только старик с седой бородой — из Романовых, кажется — задержался, посмотрел на Ермака долгим взглядом и вдруг поклонился. Не глубоко, но искренне.

— Дай Бог удачи, воевода, — сказал он негромко. — Дело ты делаешь доброе.

И ушёл, не дожидаясь ответа.

Ермак смотрел ему вслед.

— Кто это? — спросил Иван Кольцо.

— Не знаю, — ответил атаман. — Но хороший человек, видать.

Прохор тронул меня за плечо.

— Пора, Максим. Нас ждут.

Да, нас ждали. Годунов ждал своего разговора. Москва ждала, когда мы уберёмся обратно в свою Сибирь. А Сибирь ждала своего воеводу — законного, утверждённого царём, с грамотой и печатью.

Мы вышли из государевой палаты — я, Прохор, Иван Кольцо, Черкас, Матвей и другие. Ермак задержался ещё на минуту, принимая последние поздравления.

Солнце било в узкие окна, расчерчивая пол золотыми полосами. Я вдохнул полной грудью, и воздух показался мне свежим — хотя в переходах кремлёвских пахло так же, как во всякой крепости: камнем, воском, людьми.

— Ну что, — сказал Иван Кольцо, и в голосе его звучало злое веселье, — бояре московские. Кланялись нам. Руки жали. А сами небось желчью давились.

— И пусть давятся, — откликнулся Матвей. — Главное — грамота есть. Теперь мы — власть законная.

— Законная, — повторил Прохор задумчиво. — Слово-то какое. Будто от него что меняется.

— Меняется, — сказал я. — Ещё как меняется.

Он посмотрел на меня.

— Раньше мы были — шайка разбойников, которые самочинно в царстве сибирском хозяйничают. А теперь мы — представители государевой власти. Понимаешь разницу?

Иван Кольцо усмехнулся.

— Разницу-то понимаю. Только эмиру бухарскому, небось, без разницы — законные мы или нет.

— Ему — без разницы. А вот людям здешним, сибирским — нет. Князькам остяцким, вогульским. Купцам. Охотникам. Им важно знать, что мы — не самозванцы. Что за нами — Москва.

Матвей хмыкнул.

— Ишь ты. А я думал — важно, сколько у нас пушек да порохового зелья.

— И это важно, — согласился я. — Но одного без другого может и не хватить.

Ермак вышел к нам, и разговор оборвался. Атаман остановился, посмотрел на нас — на каждого по очереди.

— Ну что, воевода сибирский, — сказал Иван Кольцо с ухмылкой. — Как оно — в чинах-то ходить?

Ермак не улыбнулся.

— Тяжело, — ответил он коротко. — Пошли. Годунов ждёт.

И мы пошли — по переходам кремлёвским, мимо стрельцов и дьяков, мимо икон и запертых дверей. Пошли туда, где решалась наша судьба — и судьба края, который мы считали уже своим.

А я думал о том, что видел в палате. О кривящихся лицах бояр. О сладких словах, за которыми прятались зависть и злоба. О том, что нас здесь не любят и не полюбят никогда.

Ничего. Переживём. Мы и не такое переживали.

Москва осталась за кормой — сначала посады, потом колокольни, потом и само марево над городом растаяло в утренней дымке. Я стоял на носу головного струга и смотрел, как берега Москвы-реки медленно расступаются, выпуская нас на волю.

Ермак подошёл неслышно.

— Мне тут тяжко, — сказал он негромко, встав рядом.

Я кивнул. Понимал, о чём он.

— Люди подло на тебя смотрят, — продолжил атаман. — В глаза мёд льют, а за спиной шипят. Думают, казак неотёсанный, не слышит, не видит. А я всё вижу. Бояре эти… Каждый второй прикидывал уже, как бы Сибирь к рукам прибрать. Как бы воеводу сибирского в свою упряжку запрячь.

Он сплюнул за борт.

— А в Сибири много дел. Что думаешь, Максим?

— Очень много, атаман, — ответил я. — Я думаю, надо будет начинать варить сталь. Это тяжело, так просто не получится, но рано или поздно выйдет. И ещё много чего. Казаков ещё набирать — Сибирь с нами, пока мы сильны. Иначе или бухарцы, или ещё кто-то отнимет. А ещё вернее — придёт Сибирь под власть какого-нибудь воеводы московского, так он её бухарцам задёшево отдаст, со всеми богатствами. Ему что — отсидит своё, мошну набьёт да обратно в Москву, в тепло. А нам там жить.

— Верно говоришь. Нам там жить.

Он помолчал, глядя на воду.

— Знаешь, Максим, я ведь когда в Кремль входил, думал — вот она, награда. Царь, почёт, шуба с царского плеча. А вышел и понял, что там другое. Совсем другое.

— Даст Бог, атаман, своё возьмём. Своим умом, своими руками.

— Своими руками, — повторил Ермак. — Это хорошо. Это я люблю.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл к корме, где сидели сотники, негромко переговариваясь.

Я остался на носу. Смотрел, как вода расходится под форштевнем, как берега плывут мимо — всё те же берега, что и месяц назад, когда мы шли в Москву, только теперь они расступались охотнее, словно сама земля подгоняла нас: давай, давай, возвращайся откуда пришёл.

День выдался ясный — небо высокое, без единого облачка, солнце грело по-летнему, но без московского удушья. Ветер дул попутный, ровный, и парус над нами гудел туго, как хороший барабан.

Матвей Мещеряк подсел ко мне ближе к полудню, когда мы уже вышли на широкую воду.

— Хорошо идём, — сказал он, щурясь на солнце. — К вечеру до Коломны дойдём, а там и до Волги рукой подать.

— До Волги — это ещё не до Тобольска.

— До Тобольска доберёмся, — Мещеряк усмехнулся. — Не впервой. А там — эх, Максим, знаешь, о чём я в Москве больше всего скучал?

— О чём?

— О воздухе. Я тут задыхался. Каждый день задыхался. То ли дым, то ли смрад какой-то, то ли просто народу слишком много на одном месте. А у нас в Сибири — встанешь утром, вдохнёшь, и аж в голове звенит от чистоты.

Я кивнул. Он был прав. Москва — это теснота, это запахи, это постоянное ощущение чужих глаз на спине. Сибирь — это простор. Опасный, суровый, но — простор.

— Атаман правильно сделал, что не остался, — продолжал Мещеряк. — Ему тут предлагали же. Дом в Москве, чин при дворе. Сиди, получай жалованье, ни о чём не думай. А он — нет. Обратно.

— Он не смог бы сидеть.

— Не смог бы, — согласился сотник. — Зачахнул бы за год. Я его знаю, Ермака. Ему двигаться надо. Делать что-то. Строить, воевать, командовать.

Он помолчал.

— Ты, вроде, сталь варить собрался?

— Собрался.

— Это как?

— Долго объяснять. Но если коротко — нужна особая печь, особый уголь, особые руды. Всё это в Сибири есть. Надо только найти и наладить.

Мещеряк покачал головой.

— Ты, Максим, иногда говоришь такие вещи…

Я промолчал.

К вечеру мы действительно добрались до Коломны. Встали на ночёвку у берега, развели костры. Казаки варили кашу, пели песни — негромко, без московского надрыва, просто чтобы занять время.

— Не спишь? — Ермак опустился рядом.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что нас ждёт.

Атаман кивнул.

— Меня тоже не отпускает. Всю дорогу думаю — правильно ли сделал? Может, надо было остаться? Почёт, царская милость… А я — обратно, в тайгу.

— Ты бы там умер, атаман.

Ермак посмотрел на меня — долго, внимательно.

— Знаю, — сказал он наконец. — Потому и еду. Лучше на своей земле от стрелы, чем в Москве от тоски.

Он замолчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в его глазах — два маленьких костра, два маленьких солнца.

— Сибирь — она наша, Максим. Мы её взяли, мы её удержим. И если придётся — мы за неё умрём. Но не отдадим. Ни бухарцам, ни боярам, никому.

Я молча кивнул.

Это был последний спокойный вечер перед долгой дорогой на восток. Впереди — Волга, Кама, Чусовая, перевалы, волоки, месяцы пути. Впереди — Тобольск, где нас ждала работа, которой хватит на всю жизнь.

Но сейчас было только это — костёр, звёзды над головой, тихий плеск воды за спиной и ощущение, что мы наконец едем домой.

Юлия Жукова Что ты несешь с собой. Часть 1

Автор сердечно благодарит двоих человек, без которых эта книга вряд ли бы состоялась и уж точно не была бы и вполовину так хороша:

Во-первых, это моя польская подруга Ola Ćwik, которая, не понимая ни слова по-русски, часами выслушивала мои сюжетные метания и задавала все самые правильные вопросы.

Во-вторых, это редактор Анжела Орлова, которая помогла мне подать героиню под правильным соусом на читательский стол.

Иллюстрация на обложке маге крове

Действующие лица

Вокруг горы

Ица ́ра Суваннара́ т – главная героиня, охотница из клана Суваннарат с Жёлтой горы

Ари́ Чали́ та Интура́ т – амардави́ка Жёлтой горы

Джароэнча ́й Нира́ н – сын кана́на города Саваа́т

Адульяде́ ж – кана́н города Чаа́т

Кессари́ н Адульяде́ ж – дочь канана Чаата

Б у́ ппа – служанка Кессарин

На горе

Арунота́ й Саинкае́ у – глава клана Саинкаеу с Оплетённой горы

Вачирави́ т Саинкае́ у – младший брат Арунотая, наследник клана

Чале́ рм Онси́ – помощник Вачиравита

Д и́ рек – управляющий слугами

Дуси́ т а – управляющая ремесленниками

Крабу́ к – библиотекарь

Т а́ нва – ученик

Пари́ нья – ученица

Абхиси́ т – учитель

Укри́ т Саинкае́ у – далёкий предок братьев, написавший фундаментальные труды по теории махарьятства

Саафучо́ н Думру́ н Сункиа́ т – амардану́р

Лайя́ т Панья́ – древняя махарьятта, написавшая труд об истинных формах демонов

Охотники

Канаву́ т – знаток книг и законов

Адифе́ п – циник

Джара́ н – исполнительный работник

Лек – мелкий

Найя́ на – мудрая женщина

Гам – активистка

Глава 1 Хозяева гор

– Что ты несёшь с собой?

Самка горного ба спрыгнула с ветки прямо на тропу. У неё было нежно-голубое тело, будто завёрнутое в мантию из вещества небесной тверди. Голова, похожая на коровью, размерами не отличалась от человеческой и оттого смотрелась даже мило. Солнце сияло меж рогов – ба стояла лицом на запад, а сейчас только-только занимался восход.

Ну как стояла – ног как таковых у ба не наблюдалось, просто её длинное тело внизу истончалось и постепенно сходило на нет. Большинство учёных, однако, описывали ба как одноногих, потому что на земле после них оставались следы от единственной птичьей лапы, невидимой глазу.

Я залюбовалась и чуть не забыла ответить, очнувшись, только когда ба принялась нетерпеливо перебирать пальцами с длинными крючковатыми когтями. Они стучали друг о друга, как чётки у махарья́та-отшельника. Спохватившись, я скинула одну лямку заплечного мешка и перетянула его наперёд, чтобы засунуть туда руку почти по плечо. Это был вселенский мешок, а потому влезало в него намного больше, чем казалось на вид. Пришлось хорошенько порыться, прежде чем удалось извлечь на свет небесный две коробочки: румяна из розовых лепестков и рисовую пудру.

Неловко запихнув мешок обратно за спину, я поклонилась и преподнесла подарки двумя руками.

– Всё для твоей небесной красоты, хозяюшка!

Горная ба выхватила коробочки из моих рук и аккуратно открыла – как она умудрилась это сделать такими когтищами, я могла только догадываться. Демоница – а горных ба принято было относить к демонам – тщательно изучила косметику и довольно прикрыла глаза, переливающиеся, как чёрный жемчуг.

– Спасибо тебе, странница, да будет век твой долог! Хочешь ли предсказание или какую другую услугу?

– Мой путь лежит на восток, за четыре горы отсюда, – сказала я, кивнув за спину ба. – Если защитишь меня ночью от тигров, большего мне не нужно.

Ба повернула голову в профиль, демонстрируя маленькие пёрышки, что росли под её ушами наподобие серёг.

– Три горы на восток отсюда мои, – сказала она. – Но на последнюю я не пойду.

Я пожала плечами. Три горы – это три ночи, в которые не придётся ставить сторожевой контур и спать вполглаза, а то и вскакивать среди ночи, чтобы отогнать хищников заговорённым факелом. Горы принадлежат ама́рдам, а в их отсутствие – ба, а в их отсутствие – тиграм, и убить хозяина горы означает навлечь на себя гнев богов и семижды семь несчастий, поэтому я бы не рискнула обнажить меч против хищника. Если ба защитит меня на трёх горах, последнюю я преодолею одним днём.

– Хозяюшка очень добра, – улыбнулась я и поклонилась.

Ба кивнула в ответ, ещё раз поблагодарила за подарки и растворилась в воздухе. Она не ушла, просто стала невидимой. Я всё ещё чуяла её рядом с собой. Любой обученный махарья́т – или, в моём случае, махарья́тта – мог чувствовать присутствие демонов.

То есть чуяли мы, конечно, просто маха́ру – жизненную силу, наполнявшую и людей, и нелюдей, но только демоны могли становиться невидимыми.

Демоны возникают в мире, когда люди нарушают вселенский закон. Тогда в ткани мира открываются прорехи, и демоны могут в них пролезть. Многие из них приносят людям несчастья, хотя бывают и безвредные, особенно если знать, как с ними обращаться. Те же горные ба вполне безобидны, разве что могут утомить неприветливого путника расспросами, поэтому, если ваш путь лежит через их владения, лучше прихватить пару подарков и откупиться, заодно получив себе верного телохранителя. Но есть и такие демоны, которых следует изгонять или уничтожать, чтобы они прекратили вредить. Это помогает на время, но не навсегда: если люди не праведны и продолжают сопротивляться мировому порядку, новые демоны не заставят себя ждать.

Конечно, обыватель не может знать наизусть, с каким демоном как лучше обойтись, а если бы и знал, не отличит одну разновидность от другой, а уж если придётся сражаться, не сдюжит, ибо для борьбы с демонами используется махара, которую ещё и нужно искусно направить. Это всё – работа для махарьятов, и за это обыватели нам платят медью и серебром, а особо зарвавшимся кланам, бывает, и золотом. Вот Саинкае́у, например…

Однако праведный махарьят не применяет силу там, где этого можно избежать. Не со всеми демонами надо справляться при помощи махары – часто проблему можно решить менее затратными методами, и в последние годы наш клан сильно поднаторел именно в них, вспомнив прежние годы скитаний.

Мой дед пришёл на Жёлтую гору ещё до рождения отца и привёл с собой пару младших друзей. Пришёл он не просто так: по невероятно удачному стечению обстоятельств он прознал, что несколькими годами ранее там поселилась Ари́ Амардави́ка Чали́та Интура́т.

Амарды рождаются, когда вселенский закон соблюдается достаточное время, чтобы накопилась благодать. Никто не может сказать заранее, где и когда появится амард, и тех ли людей он облагодетельствует, из чьей праведности возник, или вовсе других. Таково равновесие вселенского порядка.

Наша амардавика недаром носила титул Ари – добрая. Она делилась махарой так, как солнце делится светом в ясный день. И все дни были ясными. Дед с друзьями и жёнами вычистили всю нежить на горе и на три дня в любую сторону. Город у подножия расцвёл, а наш клан произвёл множество детей, чтобы род жил и рос, питаемый божественной махарой. Пусть амарды не совсем боги, уж точно не такие боги, что живут на небесах и управляют судьбами, но век их настолько долог, что людям пока не удалось точно определить его продолжительность. И уж если махарьят нашёл нового амардану́ра или амардавику, то ему больше не о чем мечтать – плодись, сколько сможешь, и пусть твои дети и дети твоих детей наслаждаются бесплатно дарованной силой.

Однако два года назад клан Саинкаеу напал на нас и уничтожил Ари Чалиту, не пожелав дожидаться, пока у них под боком вырастет клан-соперник. Убить амарда человеку очень трудно, но возможно, а Саинкаеу и сами-то огромные, да ещё привели с собой несколько дружественных кланов и подкупили богов. Во всяком случае, по-другому никто из нас не смог объяснить, чем богам не угодила наша амардавика. Она никому ничего плохого не делала! Мы её и видели-то, может, пару раз в год! Мы даже о самом нападении узнали, когда было уже поздно.

В ту ночь, когда махарьяты и небесные посланники напали на амардавику, над скалами расцветали одна за другой ветвистые молнии, а гром разрывался будто прямо у меня в голове и прибивал меня к земле раскатами, разящими прямо в грудь. Поднялся ледяной ветер и унёс дом клана целиком в небеса. Там, в доме, ещё оставались двое младших братьев. Я никогда не забуду, как они выбежали на крыльцо вслед за всеми и обнаружили, что крыльцо вместе с домом уже летит прочь, чтобы где-то там за рекой рухнуть с огромной высоты и раскатиться на доски. Отец тогда истратил всю махару, чтобы взлететь и подхватить мальчишек, и едва успел, прежде чем в дом ударила молния.

Когда мы наконец собрали чудом уцелевшую семью в одной из пещер и побежали на пик смотреть, что произошло, там уже никого не было. От пристанища амардавики остались почерневшие камни, а от неё самой – несколько капель светящейся крови на земле. Только на следующий день от жителей деревень у подножия горы мы узнали, что накануне мимо проходили махарьяты из нескольких кланов под знамёнами Саинкаеу. Наш клан занимал только маленький участок склона, а они поднялись по другой стороне горы и потому не задели наших охранных контуров. Нам же не приходило в голову, что надо охранять амардавику! Кто мог покуситься на неё и зачем?! Но в результате Саинкаеу, скорее всего, даже не узнали, что у Ари Амардавики Чалиты уже был свой клан махарьятов.

Два года мы честно пытались сводить концы с концами. Саинкаеу нам не по зубам – это огромный клан, возникший столетия назад и прочно укрепившийся среди крупнейших кланов. Отец пытался искать справедливости у соседей, но, кроме сожалений, ничего не получил. Связей с крупными кланами у нас не было, а мелкие не пошли бы ради нас против Саинкаеу. Это всё равно что жителям двух деревень идти штурмом на укреплённый город. Да и что толку? Амардавику уже не вернёшь.

Меж тем махара, растворённая в воздухе и почве Жёлтой горы, начала иссякать. И это означало только одно: чтобы мы могли и дальше защищать округу от демонов, нам, как и всем кланам, у которых нет своего амарда, пришлось собирать махару с людей.

Махара – она же жизненная сила. Можно, конечно, собирать со всех понемножку, но от человека очень мало можно взять, чтобы не нанести ему вреда. Особенно если он сам не махарьят и не умеет ни правильно отдавать, ни восстанавливаться. Таким количеством много не назащищаешь. Если же взять от человека больше, он, скорее всего, останется калекой на всю жизнь и его семье придётся за ним ухаживать, а им и без того все рты бы прокормить. Поэтому обычно махарьяты собирают добровольцев, готовых отдать сразу всю свою махару. Эти люди умирают, но их хоронят с почестями, чествуют как героев и вспоминают дважды в год на праздниках высокой воды и урожая. Более того, такие добровольные жертвы не умирают насовсем – пусть их жизненная сила истрачена, но дух свободен, и эти духи отлетают на небеса, чтобы там помогать небесным богам вершить судьбы. Тем, кому в этой жизни не выпало ни крохи власти, шанс стать чиновником Небесной Канцелярии кажется соблазнительным.

Я сама не могу твёрдо сказать, верю я в это или нет. Но я верю в то, что если махару брать неоткуда, то жертв будет намного больше. Всего два-три человека в год, если они хорошо наделены от природы, дадут столько махары, что можно будет весь этот год защищать город и восемь крупных деревень вокруг. В противном же случае демоны возьмут за год несколько десятков человек. Поэтому, когда мы лишились амардавики, кана́н города у подножия Жёлтой горы встретил нас уже с тремя добровольцами.

Отец – глава нашего клана – пытался оттянуть неизбежное. Мы изобретали новые охранные контуры, раздавали жителям окраин амулеты и пытались выставлять круглосуточную охрану сразу везде. Вот тут и пригодился кочевой опыт дедов – им-то дармовой махары почти никогда не доставалось: что наберёшь из воздуха и земли, то и твоё, и работать приходилось почти на холостом ходу. Мы научились тратить в десятки раз меньше и, вместо того чтобы вваливать махару вёдрами, решать большую часть задач хитростью, изобретательностью и уговорами. Но как ни крутись, без махары не выкрутишься. И наш клан понял это далеко не первым, ибо если люди нарушают вселенский закон, порождая демонов, то и платить они должны своими жизнями. Пока мы весь первый год занимались всей этой чушью, погибло уж точно больше трёх человек, и никто из них не добровольно.

В конце концов отец сдался и согласился на жертвоприношения. Жители всё понимали, и даже не потребовалось тянуть жребий: за годы нашей работы под покровительством амардавики накопились люди, готовые расстаться с жизнью ради лучшей доли для других и благоустроенного посмертия для себя. Однако отец настоял, чтобы клан тоже отдавал своего человека. Пусть не каждый год – клан в два десятка махарьятов просто вымрет. Но раз в десять лет железно. Потому что мы должны помнить, какой ценой добыта махара, которой мы пользуемся, и не тратить её попусту. У махары должно быть знакомое лицо, говорил он. И вот мы уже тянули жребий.

Мне кажется, отец хотел вытянуть его сам. Он винил себя в том, что не мог защитить всех бесплатно, и в том, что не уберёг амардавику. Никто из нас даже не думал, что амардавику надо беречь – она ведь намного могущественнее людей! Но он не мог просто оставить эту мысль, я видела это по сумрачному, как грозовое небо, цвету узоров на его коже. Однако жребий вытянула я.

И всё вроде по задумке, вот только я – самая сильная махарьятта в клане. Конечно, это значит, что из меня выйдет много махары, но моя сила измеряется не только её количеством, а ещё и тем, что я умею с ней делать. А я очень хорошо умею охотиться. Я умею подкрадываться так, что ни один демон меня не заметит, и бить внезапно и сильно, так, что он не увернётся. Умею устраивать ловушки и создавать новые амулеты. Умею отличить опасного демона от безвредного и договориться с тем, кого не хочу убивать. Конечно, ни один из этих навыков не уникален – всё это учения моего клана. Но я освоила их лучше всех. И вот это в случае моей смерти пропадёт навсегда.

Поначалу все кинулись убеждать отца, что меня надо исключить из жеребьёвки. Но жребий – это ведь не просто случайность. Бросающий жребий взывает к воле мира. Вселенский закон диктовал, что жертвой должна быть я. Вселенский закон, а не игральные кости. И если пойти против него, это породит только больше бед, и не только для нашего клана, но для всего мира, ибо брешь в мировом порядке даже в одном месте расползается по всей его ткани, как гнилая нить ослабляет плетение.

Поэтому я предложила свой план. Я пожертвую собой. Но не сразу, а сначала явлюсь в клан Саинкаеу и уничтожу там всё, до чего смогу дотянуться. Тут и моя сила, и способности – всё пойдёт на пользу, и пусть я никогда раньше ничего подобного не совершала, вселенский порядок на моей стороне. Я обязана отомстить за свою амардавику и за тех людей, которым теперь придётся умереть ради махары, что станет основой безопасности всех людей в округе. В согласии с мировым законом я последую своему жребию, а пронизывающий всё сущее закон не позволит моей руке дрогнуть. Моя жизнь – лишь нить, коей вышит узор на ткани моего клана, и если ради целостности всего наряда нить следует оборвать, я принимаю такую судьбу с гордостью.

Я снова прокрутила в голове эту мысль, стараясь с ней свыкнуться достаточно, чтобы она перестала меня удручать, но в конце концов отогнала неприятные раздумья и обратилась к насущному. Следовало запомнить уровень и тон махары горной ба, чтобы не спутать её ни с какой другой тварью, а после двинуться в путь к моему пугающему предназначению.

Тропа шла по самому гребню длинного хребта, довольно условно поделённого на горы названиями вроде Первая Зелёная, Вторая Жаркая, Третья Опасная и Четвёртая Усталая. Впрочем, жители Чаа́та – города, в который я направлялась, – наверняка отсчитывали горы в обратном порядке.

Вид с них открывался исключительно живописный. Короткая травка на вершинах при взгляде издали будто окутывала их пушистым ковром с узором из розовых и золотых пятен – там, где в траве попадались куртины цветов. Солнце, медленно вылезающее из-за холмистого горизонта, окрашивало одну за другой грани склонов, вытаскивая их из ночной мглы. Здесь, наверху, стояла тишина. Редкие крики птиц или обезьян относил прочь лёгкий ветерок. Поистине, это место напоминало сады хозяев неба, которых, впрочем, никто из живущих не видал.

Горная ба следовала уговору. Вечером хозяюшка появилась рядом со мной и указала дерево на склоне, подходящее, чтобы устроиться спать в его ветвях. Мне было не привыкать плести себе гамак из веток. Ночлег на дереве – самый безопасный из тех, что можно себе позволить во время охоты, а я побывала на бесчисленных охотах. Первая ночь прошла спокойно, никто к моему дереву не приближался, я бы почувствовала даже сквозь сон, хотя и, скорее всего, слишком поздно. Но под присмотром ба я могла себе позволить расслабиться.

На вторую ночь к моему дереву пришёл тигр. Кажется, он был не очень голоден: поточил когти о ствол так, что тонкие веточки затряслись, потом зевнул и завалился на спину. Горная ба проявилась на соседней от меня ветке и закричала, как ночная птица. В темноте она светилась голубоватым светом, почти как я сама, когда плела заклинания, только всей поверхностью тела, а не одними узорами, как я. Похоже, тигр оторвал её от прихорашивания: в когтистой лапе она держала коробочку румян, которые на её коже выглядели сиреневыми. Тигр встрепенулся, завертел ушами.

– Эй, полосатый! – прикрикнула на него ба. – Иди к другому дереву, здесь ночует мой гость!

Тигр порассматривал нас с ней, обиженно рыкнул и ушёл прочь. Я еле слышно выдохнула, боясь расстроить хозяюшку своим недоверием. Я не первый раз договаривалась с ба – не с этой лично, но наверняка с другими из её семьи. Они никогда не подводили, и у меня не было повода для сомнений. Но, когда с тобой приходит поиграть тигр, трудно оставаться совершенно хладнокровной. Я успела подумать, что, когда вернусь, надо будет рассказать отцу, что эта ба так же надёжна, как и её соклановцы, но меня тут же окатило, как ледяной водой, осознанием: я не вернусь. И ничего уже отцу не расскажу.

Третья ночь миновала без происшествий. Прохладная махара ба окутывала меня во сне, как мягкий полог, навевая приятные сны. Мы с хозяюшкой договаривались только о защите, но она, похоже, отнеслась ко мне со всей душой, и за всё время ни разу не потревожила расспросами. Я даже пожалела, что она так чутко блюдёт мой покой – поболтать было бы приятно. Надеюсь, ей выпадет удача в ближайшие дни повстречать на своих горах разговорчивого путника.

Проснувшись с рассветом, я разглядела со своего насеста городские крыши Чаата, а за ними и Оплетённую гору, вершина которой терялась в тумане. Осталось миновать всего один пик, и первый этап пути будет пройден.

– Я не пойду с тобой дальше, – сказала ба, снова явившись во всём своём лазурном и рогатом великолепии. – Но вокруг города не живут тигры. Благодарствуй за подарки.

Она поклонилась, и я пригнула голову в ответ, но даже не успела ничего сказать, когда почувствовала, что махара ба удаляется. Я немного расстроилась – за эти ночи я привыкла к её присутствию, с ней мне было спокойно. Нехорошо расставаться с добрыми соседями вот так, не попрощавшись.

Внезапно раздался какой-то звук, которому не место в горах – металл, трущийся о металл. Я постояла на месте, оглядываясь, но ничьей больше махары не почуяла. Зато краем глаза заметила яркое пятно и, обернувшись, увидела ба, уже стоящую на вчерашнем пике и машущую мне когтистой лапой. Я помахала в ответ и собиралась крикнуть своё прощание, когда со склона рядом с ба кто-то взлетел.

Белые волосы развевались по ветру, а чёрные доспехи сверкали полированными чешуями. Над головой занесён длинный тонкий меч. Махарьят. И нацелился на ба.

– Стойте! – что есть мочи закричала я. – Не надо! Не трогайте её!!!

Но было поздно. Тонкий меч свистнул, и ба развеялась голубоватым облачком. В рассветных лучах блеснули, падая на землю, две коробочки.

– Ну зачем?! – Я не могла замолчать. – Она же вам ничего не сделала! Она вообще безобидная!

Однако махарьят словно не слышал. Оглядел место расправы, потом свой меч. Убрал его и снова оттолкнулся от земли, чтобы гигантским прыжком перелететь через половину склона и скрыться среди деревьев. Только когда он повернулся спиной к солнцу, на доспехах сверкнул герб клана – Саинкаеу.

Я стиснула зубы. Вот тварь зазнавшаяся! Конечно, этому клану не привыкать убивать хозяев гор и творить беспричинное зло, распространяя гниль по всей ткани мирового порядка. Убили же они нашу амардавику и не поморщились. Кому как не мне, чей дом они разорили своими руками, знать об этом. Для того я и иду на Оплетённую гору, чтобы сотворить с кланом Саинкаеу то, что они сделали с хозяйкой моей горы.

– Я отомщу и за тебя, – пообещала я горной ба от всего сердца.

Глава 2 Город

В городе я оказалась под конец четвёртого дня, как раз в то время, когда жители больше не могут сидеть по домам и мастерским и высыпают на улицу, чтобы размяться и подставить лицо косым, рыжеватым солнечным лучам. Ну и прикупить чего-нибудь на ужин.

В толкучке узоры на лицах и руках раздражённых людей посвечивали красным и оранжевым, а у некоторых горели так, что свет пробивался сквозь одежду. Я запрыгнула на крышу одного из домов в торговом квартале, чтобы выбрать путь посвободнее, и при взгляде сверху реки людей пылали, как праздничные гирлянды. В конце концов я высмотрела проулок, где горело не так ядрёно, и нехотя слезла в толпу. Даже здесь, чтобы протиснуться хоть к одному лотку, мне пришлось отцепить меч от пояса и выставить его вперёд, поскольку по моему костюму никто не признавал во мне махарьятту.

Не то чтобы у махарьятов вроде меня была какая-то особая форма одежды – конечно, на охоту в струящемся плаще и длинных юбках не пойдёшь, но в остальном мы одевались кто во что горазд: какие-нибудь шаровары поудобнее, чтобы не сковывали движений, какая-нибудь рубаха да плотный безрукавный нэр подлиннее – для условного приличия и чтобы сидеть не прямо на земле. Ну и пояс – настолько яркий, насколько денег хватило. Я вот накопила на красный, чтобы на его фоне меч лучше выделялся.

Однако в городе у подножия клановой горы привыкли видеть несколько иных махарьятов – наподобие того, который убил мою ба. По глаза упрятанные в кожу и металл с клановым гербом везде, где только можно, и с пламенеющим мечом за спиной, такие красавцы сразу выделялись из толпы. Да и самомнение у них было под стать – не приведи амардавика встать на пути у такого! Взглядом сметёт! Другое дело я – среднегородская оборванка с какой-то тусклой тыкалкой. Придётся поднапрячься, чтобы купить себе на обед что-то повкуснее.

Деньги у меня были, хоть и не очень много. Зачем давать смертнику много денег? Мне лишь бы перебиться в городе денёк-другой, пока представится возможность пробраться на гору. Я зажмурилась, усилием воли отгоняя горькие мысли, и тут же оказалась оттиснута от лотка более сосредоточенными покупателями.

Конечно, как махарьятте мне ничего не стоило их растолкать, а то и раскидать. Но… Во-первых, не следовало привлекать к себе внимание, а во‑вторых, меньше надо отвлекаться на всякие глупости, сама виновата. Эти люди наверняка спешили сжевать что-нибудь побыстрее, чтобы потом успеть ещё до ночи переделать личные дела, которыми они не могли заниматься в течение дня, а я собиралась остаток вечера бесцельно мерить шагами город в поисках подходящей возможности. Я могла и потерпеть.

В результате я решила зайти в чайный дом. Там, конечно, было дороже, но за мои траты я держала ответ только перед собой же, а вот послушать сплетни или найти торговцев, которые снабжают клан Саинкаеу провизией, там было более вероятно.

Внутрь вечерняя духота не проникала. Я высмотрела компанию купцов средней руки, игравших в птичьи фишки, и облегчённо приземлилась за столик в тёмном углу спиной к ним – авось услышу что-нибудь интересное. Деревянные брусочки шуршали и стукались друг о друга, напоминая чириканье. Я заказала чего попроще, но побольше, и прислушалась.

– …А я ему говорю, что-то ты недостаточно чёрный для махарьята! – рассказывал один купец, судя по говору, с побережья. – Точно, говорю, сдюжишь?

– А при чём тут чёрный он или какой? – удивился другой, местный.

– Ну как же, – ответил ему первый, – ведь чем больше в махарьяте махары, тем у него кожа темнее!

– Это кто сказал? – фыркнул ещё один местный. – У нас вон великий клан на горе сидит, и они там все разноцветные. Что ж, думаешь, они неумехи какие-то?

– Вот именно, – поддержал его товарищ. – И потом, махарьят же не только количеством силы ценен, а ещё тем, что умеет с ней делать. Как по мне, самые чернущие вообще не в себе, им сила ум застит.

Я нахмурилась. Саинкаеу не темнокожие? Это было странно. Я видала махарьятов из разных кланов, в том числе довольно больших, и обычно они потемнее среднего. Я сама насыщенного оттенка, как красная глина с землёй, однако, как и сказал местный, важно не сколько в тебе махары, а как ты умеешь её применять. Возможно, в таком большом клане, как Саинкаеу, личный уровень отдельных адептов не так важен.

Но вот насчёт того, что темнокожие не в себе, – это торговец хватил лишнего. Не в себе тот, кто не обучен своей силой управлять, а таких в серьёзном клане быть не может.

– Так-то и обычные люди тёмненькие бывают, – продолжал первый местный. – У нас в городе таких полно, однако одного этого недостаточно, чтобы махарьятом стать, иначе их бы всех в клан приглашали.

Тут я снова согласилась. Каждый человек рождается с каким-то количеством махары – у кого побольше, у кого поменьше, и вовсе не обязательно щедро одарённый станет махарьятом. Правда, в махарьяты обычно идут именно те, на чью долю силы выпало побольше, оттого мы обычно потемнее среднего. Конечно, если махару исчерпать, можно на время посветлеть на несколько тонов, например, если сильно потратился в битве с демонами. Но каждый махарьят должен уметь её восстанавливать и понемногу увеличивать свой запас.

Сложность в том, что махара не берётся из воздуха, а человеческое тело производит её мало и неохотно, даже самое тренированное. Ты можешь увеличить свой запас махары в два, ну в три раза от того, чем наградила природа, но не в десять. Поэтому и требуется внешний источник махары, чтобы справляться с особо сильными или многочисленными демонами.

– Ну, может, у вас тут так, а у нас на побережье по-другому, – уступил помор, не желая ни менять своё мнение, ни ссориться. – Но я это к чему начал рассказывать: слышал я, ваш махарьятский клан много скупает фиалов стеклянных, а у нас в приморье научились морской песок очищать для стеклодувен. Я думал, может, сюда попродавать выйдет. Как бы с главой клана переговорить, может, знаете?

– До главы ты вряд ли доберёшься, – пробасил местный купец. – Такие вещи с кананом надо обсуждать, у нас вся торговля с кланом через него. Он главу давно обхаживал да охмурял, а недавно сговорил за его брата свою дочь. Теперь уж точно мимо него не поторгуешь.

– А глава-то о чём думает? – удивился помор. – Разве хочется ему канану отстёгивать с любой покупки?

– Да он молодой, – вздохнул второй местный. – Старый-то глава противился, канана ни в медяк не ставил, а этот поддался. Уж не знаю, что тот ему обещал, но поверил, видать, по неопытности.

Неопытный молодой глава? Это мне на руку. А вот то, что вся торговля с горой шла через канана, могло стать затруднением. Значит, просто так не заявишься, придётся дожидаться обоза и, может, среди ящиков в телеге прятаться или ещё как… Ладно, это мы разнюхаем.

Тут мне принесли заказ – большую миску супа с лапшой, – и слушать купцов не стало никакой возможности, слишком громко затрещало у меня за ушами. Краем глаза только заметила, что в чайный дом зашёл какой-то тип и прошёлся среди столиков, словно высматривая кого-то, прежде чем разносчик припёр его к стенке и заставил пойти прочь, раз ничего не заказывает.

Остаток вечера я провела не праздно: пошастала по городу и разыскала пару разговорчивых городских стражей, что после дежурства заправлялись в питейном доме. Толкнула им по дешёвке хороших амулетов и историю честолюбивой девицы, которая мечтает попасть в великий клан.

– Так с улицы они тебя не возьмут, – хмыкнул один, прилаживая амулет себе на пояс. – Это надо на соревновании выступить хорошо, ну или хоть на охоте им пригодиться. Только как знать, где они охотиться будут, когда…

– Дорогу-то мы тебе показать можем, – покивал второй, – да только войти на земли клана ты не сможешь, там охранный контур, не пускают никого, даже телеги с провизией сразу у ворот разгружают. Чтобы, значит, мирские наши рожи им там вдохновенного сосредоточения не попортили, – хохотнул он.

Я озадачилась. Много же врагов у Саинкаеу, что они так защищаются!

– Ну вдруг я смогу их убедить, – улыбнулась я, играя деревенскую дурочку.

– Вряд ли, – покачал головой страж, – ну да дело твоё. Пойдёшь по центральной улице до самого края города, увидишь, там будет длинный такой красный забор, за ним как раз грузят обозы, что направляются на гору. Оттуда две дороги будут, одна в гору сразу, но эта только до родника, а другая в обход, вот тебе вторая нужна. Воды только запаси, подъём долгий, а там тебе ничего не обломится.

Я поблагодарила и пошла по указаниям стражника. Защитный контур ломать громко и хлопотно, а вот обозы – это как раз то, что нужно!

Центральная улица привела меня к большому двору, огороженному высокой каменной стеной, за которой и ждали отправки телеги. Однако проникнуть внутрь оказалось не так просто: по стене толпами бродили охранники из кананской дружины, и прошмыгнуть мимо них незаметно было так же невозможно, как и снять одного-двух, не привлекая внимания остальных. Я обошла весь двор снаружи вдоль стены, но ворота тут были только одни, и на них тоже стояла толпа стражей. Вот же как канан радеет за молодого главу! Хотя если уж дочь за его брата сговорил, то тут и личная корысть…

Пришлось спрятаться в куртине деревьев поодаль с видом на ворота и подремать до утра, когда телеги должны были выезжать на гору. Уж там-то я справлюсь незаметно на борт влезть!

Куртина, конечно, росла не так уж близко к тому двору. Вблизи там все заросли вырубили и выстригли, чтобы никто незамеченным к стене не подкрался, и даже мне с моими умениями это стоило серьёзного труда. Однако у хорошо подготовленного махарьята на такой случай есть третий глаз – он и в темноте видит, и на приличном расстоянии, а потому наблюдать за воротами даже издали мне было несложно.

Едва рассвело, стражники ожили, отмерли из своих застывших поз и распахнули тяжёлые воротины из такого напитанного махарой дерева, что оно и в воде бы потонуло. Что бы там ни говорили купцы, а Саинкаеу недостатка в махаре не испытывают. Не на стороне же канан заказывал такие укрепления!

Я шмыгнула к краю дороги и приготовилась незаметно проскользнуть в телегу, но – каждую окружали восемь стражников. Восемь! И если бы дело было только в этом! Стражников в крайнем случае можно отвлечь, гаура заставить споткнуться, а то и заупрямиться, вот они и займутся им, отвернувшись от телеги. Но и сами телеги укрывали тканые покровы, которые помимо масла были пропитаны махарой, так что прикоснись я к ним – и все стражи тут же бы узнали, что рядом лазутчик. Это ещё хорошо, что я с ночи третий глаз не закрыла, а то попала бы сейчас…

Я уныло проводила взглядом из придорожной канавы обоз, направившийся по горной дороге. Обогнать я его могла бы, да только что дальше? Чтобы и стражников отвлечь, и покровы развеять, следовало ставить ловушку, а на её создание уйдёт дня два, не меньше, у меня же и махары в свободном доступе нет, а в теле она вырабатывается по чуть-чуть.

Когда обоз скрылся за перегибом склона, я припрятала меч и мешок, скинула нэр, замотала косу пучком и в таком виде подбежала к стражнику у ворот, делая вид, что запыхалась.

– Господин, господин! Обоз на гору ещё не ушёл? – взмолилась я, заламывая руки. Может, переиграла, конечно, но для моей задачи сойдёт.

– Ушёл, – сплюнул через губу высоченный детина в красной форме с золотисто-жёлтой сати́кой, повязанной по диагонали через плечо. – Опять забыли что-то положить?

– Ах, глупая моя голова! – взвыла я. – Хозяин теперь её наверняка открутит! Может, я ещё успею как-нибудь подсунуть, там корзинка небольшая? Если побегу быстро…

– Ещё чего! – прервал меня стражник. – Без досмотра и разрешения управляющего ничего ты никуда не подсунешь. Подождёт твоя корзинка десять дней до следующего обоза, а что хозяин тебе всыплет, так поделом! Давай, пошла, растяпа!

Десяток дней?! Это обоз на гору так редко ходит?! За десять дней у меня дома уж решат, что я не справилась, и пустят в расход другого человека! Ну нет, мне надо изыскать способ проникнуть на гору гораздо быстрее!

Я понуро побрела прочь туда, где оставила вещи, а после юркнула в переулочек, который вскоре вывел меня на одну из главных улиц, где было легко слиться с толпой. И всё же стоило мне вышагнуть из полутени на залитую солнцем мостовую, как я поймала на себе пристальный взгляд какого-то мужчины в одежде, подобающей воину, только без гербов и тому подобных знаков. Канан, что ли, кроме своей дружины, наёмников подрядил махарьятскую провизию стеречь? Чушь! Но я на всякий случай скользнула за спинами нескольких торговцев, поднырнула под руку какому-то работяге, шедшему вплотную рядом с другими такими же, и вскоре меня и след простыл.

Однако найти другой путь на гору оказалось не так просто. Два дня я мыкалась по всему городу, то и дело ловя на себе заинтересованные взгляды наёмников, но узнать смогла только, что резиденция клана окружена непреодолимой стеной, сплетённой из заклинаний, и сквозь неё не прорвался бы даже сам глава Саинкаеу, не говоря уж о махарьятте из дремучего маленького клана.

«Соберись, Ица́ра, – говорила я себе. – Не бывает идеальной защиты. Всегда есть лазейка». Но как я ни старалась, найти её не могла.

Оставалось только ждать следующего обоза, но не просто так, а подготовив на дороге ловушку. Весточку бы домой отправить о том, что моя миссия задерживается, но опасно доверять такое абы кому. После того как я разнесу Оплетённую гору в дым, кто-нибудь обязательно вычислит, откуда явилась беда. Я поёжилась и прогнала прочь мысли о том, что будет, когда я попаду за ту заговорённую стену. Как-то ещё надо будет там всё порушить… И людей поубивать. Нет, не хочу об этом думать сейчас. Вот пролезу внутрь, там на месте сориентируюсь! Вселенский порядок привёл меня сюда, значит, и там руку направит.

Поскольку ничего другого мне не оставалось, я собралась всё-таки идти и ставить ловушку, но перед тем решила как следует перекусить. Ловушка – дело долгое и после установки требует присмотра, чтобы лишний кто не попал и не обнаружил её раньше времени, так что в город я уже не собиралась возвращаться. Это была моя последняя возможность съесть что-то действительно вкусное.

Выходить из города следовало под покровом ночи, чтобы моя одинокая фигура на дороге, ведущей к Оплетённой горе, не привлекла ненужного внимания, а потому последнее в жизни вкусное блюдо выпадало на ужин. Я подошла к выбору со всем тщанием, чтобы после не обидно было. Глупо же стать мстительным духом только потому, что не угадала с предсмертной трапезой, правда?

Однако вечером рынок снова бурлил густой толпой, и протолкаться к прилавку, чтобы изучить предложение, было не так-то просто. Наконец мне удалось урвать жареного лопатоголового краба. Его круглый панцирь работал сам себе сковородой и миской, а мясо внутри было нарублено и смешано с крылатыми бобами и сладкими кореньями. Длинный и плоский хвост краба отлично заменял ложку. Со всем этим природным удобством было только одно затруднение: как его есть на ходу посреди толпы? Пришлось пробиться в какой-то переулок и отойти подальше от торговых рядов. Ну-ка, вон там улочка совсем безлюдная вроде, да и заборы такие хорошие, только что не крепостные стены, удобно будет спиной прислониться…

Я с комфортом устроилась у нагретой солнцем стены и принялась жевать краба, наслаждаясь каждым кусочком. Кормили в Чаате отменно, особенно по сравнению с тем, что я могла себе позволить по пути, где я опасалась разводить огонь, чтобы не привлечь кого-нибудь менее сговорчивого, чем ба. Глупо было бы погибнуть на полпути – ни нашим, ни вашим. Всё же моя главная задача – отомстить, а потом уже отдать свою махару.

Заклинание жертвоприношения я выучила назубок, так что мою махару получит только мой клан. Главное – побольше всего поджечь и разрушить, а потом в суматохе проникнуть в храм и совершить обряд. Можно и без храма, конечно, но тогда нужно время… В общем, соображу по ситуации. Хорошо, если успею убить главу. И того, в чёрном, который зарубил мою ба. Вот и вся идея.

Вообще, я никогда в жизни не убивала людей. Махарьяты обычно народ мирный, а если кто из обывателей попался на пособничестве демонам, их судьбу решают обывательские власти, а не мы. Но, во‑первых, мне легко было думать о Саинкаеу как о нелюдях. Какие люди бы поступили так, как они? Отец называл их не иначе как чёрной чумой. А во‑вторых, почему-то же выпал мне жребий первой жертвы, и моя гордость не позволяла мне думать, что только ради моей махары. Если же месть и правда была моей судьбой, кто я такая, чтобы спорить с мировым порядком вещей?

Помотав головой, я отогнала суетные размышления. Я уже всё решила. Точнее, я покорилась вселенскому закону, ибо только так и можно латать прорехи в ткани мира и избавлять всех людей от страданий.

Чтобы отвлечься, я оглядела улицу повнимательнее и заметила метнувшуюся за угол тень. Что, тут полный город соглядатаев? Ладно, я уже устала от них бегать. Пускай подходят, потолкуем по-воински, мне терять нечего.

Однако пока что по мою душу никто не являлся, и я могла спокойно жевать и рассматривать улицу. Похоже, я забрела в богатый квартал. Такие стены вокруг обычных домов не строят! Если кто-то выйдет сейчас из ворот или вернётся с прогулки, меня, скорее всего, погонят: кому понравится, что у него под забором сидит какая-то девица и уминает пахучий рыночный обед? Но ничего серьёзного мне не грозит. Пересяду под другую стену, и всё. Даже в Чаате никто не натравит собак или охрану на странствующую махарьятту.

И, конечно, стоило мне пригреться и расслабиться, как кого-то принесли горные духи. Да не абы кого, а не меньше, чем сынка городского канана, судя по изукрашенной повозке и запряжённым в неё лоснящимся гаурам с увитыми лентой рогами. Огромные звери остановились прямо передо мной, и кучер в зелёной форме соскочил с козел, чтобы подставить лесенку для седока. Ближайший бык потянулся ко мне, почуяв ароматное блюдо, и фыркнул, сдув с обочины мелкую птицу. Я кинула ему кусок сладкого корня, и он поймал его на лету. Да-а, зверей-то, похоже, махарой подкармливали. Мне даже любопытно стало, что за высокопоставленная особа выйдет из повозки.

Это оказался молодой человек, одетый так, словно изо всех сил сдерживался, чтобы не выглядеть слишком богатым, но подобрал наряд из того, что нашлось по сундукам, – вышитый зелёным по зелёному шёлк, длинный кожаный нэр с тиснением и серебряными нашивками на груди, сандалии на полированных металлических каблуках. Из повозки он не вышел. Только распахнул занавеску так, что его стало видно целиком, и уставился на меня восхищённым взглядом.

– Идеально! – наконец выдохнул он. – Просто невероятно! Прани́, вы идеальны!

Он даже рассмеялся от восторга. Я, честно говоря, надеялась, что он говорил не обо мне, а о чём-то вокруг, но прани – это обращение к махарьятте. Я шумно допила подливку из панциря и вытерла рот рукавом. Молодой кананич всё ещё смотрел на меня, как заколдованный.

– Прани, – снова сказал он. – Сколько вы хотите за то, чтобы выйти замуж в клан Саинкаеу?

Глава 3 Торг

Если бы я не успела проглотить подливку, я бы подавилась ею. Но я успела, и потому подавилась воздухом. И это было очень кстати, потому что, пока я кашляла, первый порыв заорать что-нибудь вроде «да будь прокляты эти Саинкаеу» или «убирайся откуда пришёл, прихвостень сволочей» – прошёл, и я успела сообразить, что мне открылась отличная возможность не просто попасть на Оплетённую гору, но даже успеть осмотреться и спланировать месть так, чтобы нанести наибольший ущерб.

– К-как? – выдавила я, едва отдышавшись и подавив вспыхнувшие узоры.

– Прани, – молодой богач продолжал смотреть на меня так, будто не видал в жизни ничего прекраснее, даже пока я перхала и отплёвывалась, – умоляю, прокатитесь со мной до моего дома, я всё объясню! Это не такие вещи, которые стоит обсуждать посреди улицы.

Я вынуждена была согласиться – разговоры о браке в моём представлении вообще были делом исключительно ритуальным, да и будущая невеста на них обычно не присутствовала. Уж точно не без посредника в виде отца или брата. Однако у меня при себе не было никакого родича, который мог бы представлять мою сторону, да и вопросы приданого, выкупа и щедрости свадебного пира волновали меня мало. Хотя, наверное, не стоило соглашаться вообще на что угодно, так и заподозрить могут.

Я встала с земли, наскоро отряхнулась и молча залезла в повозку. Там было не то чтобы много места: два диванчика шириной в толстого человека напротив друг друга. Толстого, но коротконогого. Хозяин повозки сложения был обычного, а роста нормального для человека, который в детстве сытно и разнообразно ел, я же выросла дылдой безо всяких разумных причин. Поэтому, чтобы нам как-то уместить ноги между диванчиками, мне пришлось втиснуть одно колено между его, а ему – между моих. Я-то выросла в семье с пятью братьями и тремя сёстрами и ещё кучей двоюродных, и все мы жили друг у друга на голове, так что меня ничего не смутило. А вот кананич, похоже, не привык общаться с барышнями настолько близко. Узоры на его светлой коже вспыхнули тёплым розовым, да так, что даже сквозь одежду просвечивали. Если он склонен к таким ярким эмоциям, неудивительно, что он носит кожаный нэр, прикрывающий тело от плеч до колен. Если бы не он, я бы сейчас получила полное представление о форме и размерах всего, что под ним.

– Вы, может, прикрутите фонарик? – заметила я. – Дело к вечеру, мошкара налетит.

Молодой человек вспыхнул ещё ярче, но всё же совладал с собой и поумерил свечение до едва заметного. Несмотря на очевидно высокое происхождение, узорчики на нём были самые простецкие – спиральки на щеках, треугольнички под глазами. Такие отдельные, не связанные друг с другом узоры выдавали человека, ни дня не тренировавшего свою махару. Ну что ж, ему, наверное, и незачем, хотя многие обыватели, особенно из семей побогаче, занимались хоть какими-то духовными практиками. Не для того, чтобы с демонами сражаться, конечно, а просто чтобы примирить свой внешний и внутренний мир, но это требовало определённой дисциплины.

– Простите, прани… – произнёс он и замолчал, сообразив, что не знает моего имени.

– Вы и сами не представились, – напомнила я.

– Ах, простите ради всего святого! Я Джароэнча́й Нира́н, сын канана Саваа́та.

Саваата. Не Чаата. Как интересно. То-то и форма у его людей зелёная, а не красная, как у стражей обоза. Мне сразу же захотелось спросить, что он делает в чужом городе, но я подумала, что, наверное, кананы вели какие-то дела друг с другом, а взрослый сын должен неплохо справляться с ролью посла. Но какое он тогда имеет отношение к Саинкаеу?..

– А вы?.. – снова попытался он. Но я подавила естественный порыв представиться. Насколько я понимала, сейчас о нашем клане на Оплетённой горе не знал никто. И пока я не воплощу свой план мести, пусть имя Ицары Суваннара́т и дальше остаётся им неизвестно.

– А я странствующая махарьятта, – отрезала я.

Он, кажется, ждал продолжения, но быстро понял, что его не будет, и поспешно улыбнулся, чтобы сгладить неловкость.

– Конечно, как пожелает прани. Нам совсем недалеко ехать. Вы, э-э, давно в Чаате?

Я прожгла его взглядом. Каким образом тот факт, что я отказалась называть своё имя, навёл его на мысль, что я согласна рассказывать о своих делах?

– Я вот всего пару дней в этот раз, – нервно продолжил он. – Приезжаю, знаете, по делам иногда…

Он неловко умолк, и остаток дороги мы ехали в благословенной тишине.

Дом его оказался довольно скромным по меркам городской знати, но это не вызывало вопросов, если праа́т Ниран останавливался здесь только изредка. Тёмно-красный, на сваях над мутным лотосовым прудом в плотном окружении деревьев, он выглядел скорее как группа остроконечных сторожек, чем как дворец канана. К счастью, хозяин уразумел, что я не настроена на светскую беседу и тур по саду, и ограничился предложением чего-нибудь выпить. Напитки подали в большую прохладную гостиную – тёмное полированное дерево и болотно-зелёные мягкие диваны, до которых никогда не доставало палящее солнце. Как я ни хорохорилась, мне всё же было неловко усаживаться на бархатистую обивку теми же штанами, которыми я совсем недавно сидела на голой земле. Я твёрдо сказала себе, что обтёрла всю грязь в повозке, но всё равно чувствовала себя, как корнеплод, поданный прямо в шкуре и с землёй на одном блюде с фигурно нарезанными фруктами.

– Прани, – с придыханием сказал праат Ниран, когда нам принесли напиток из сока сахарного тростника с молоком в прозрачных каменных чашечках в виде ракушек. – Понимаете, дело в том, что вы как две капли воды похожи на мою возлюбленную!

Я приподняла брови в том смысле, что у праата необычный вкус, если ему нравятся махарьятты с него ростом и с огромным резервом махары.

– Я имею в виду с лица, – поспешил уточнить он. – Но это самое важное, ведь прану́р Вачирави́т видел только портрет.

– Кто?

Лицо Джароэнчая вытянулось, как будто он не мог поверить, что кто-то может не знать этого пранура.

– Пранур Вачиравит Саинкаеу – младший брат главы клана! Он же, наверное, самый известный в мире махарьят!

Я поморгала. На мой взгляд, самый известный в мире махарьят, а вернее, махарьятта, – Лайят Панья, и жила она лет этак триста назад. Она написала великий труд об истинных формах демонов, который в моей семье считался первым из девяти основополагающих учений о теории махарьятства.

– И чем же этот пранур так отличился?

Теперь праат Ниран смотрел на меня с недоверием.

– Он – тот самый махарьят, которого похитила амардавика с Жёлтой горы, – пояснил он, как будто речь шла о событиях, произошедших на моих глазах. И в некотором смысле так и было. Вот только наша амардавика никого не похищала. Уж не хочет ли он сказать, что Саинкаеу оправдывали свой произвол, свалив всю вину на Ари Чалиту?!

– Похитила? – прошипела я, оскалившись от возмущения.

– Ну да… – растерялся Джароэнчай. – Вы разве не слышали этой истории? Три года назад… Она держала его в своих чертогах целый год, пока клан Саинкаеу не призвал богов и людей, чтобы с ней расправиться. Как вы могли об этом не слышать?

Я пыталась хоть как-то осмыслить эту историю. О нападении Саинкаеу на Жёлтую гору я не просто слышала, я прочувствовала его на своей шкуре! Но они ведь просто упреждали появление соперников! Как и любой большой и богатый клан, Саинкаеу вовсе не жаждали делиться с кем-то своими охотами. За охоты население платит деньги, и если в округе только один клан махарьятов, он может поставить любой ценник, а если под боком заведётся какая-то мелочь вроде нас, она может предложить те же услуги дешевле, и тогда Саинкаеу потеряли бы часть прибыли. Всё же ясно как день! Откуда Ниран взял историю про похищение? Наверное, это сказочка, которую Саинкаеу рассказали своим союзникам, чтобы те им помогли! Вот ведь лживые подлецы!

– Амардам вообще свойственно иногда похищать людей, – продолжил праат Ниран, как будто решил прочитать мне лекцию об устройстве мира. – В этом нет ничего удивительного. Наоборот, потрясающе, что Саинкаеу удалось отбить своего человека… Наверное, в этом есть и его заслуга, он ведь несравненный охотник.

– И что, позвольте узнать, она с ним год делала? – процедила я, всё ещё кипя от возмущения.

– Ну… – Джароэнчай помялся. – Никто не рассказывает подробностей. Но что-то нехорошее, это точно. После освобождения он год не мог охотиться, поправлял здоровье. И это… вы должны понимать, он невероятно могущественный махарьят! Я хочу сказать, если уж ему потребовался год, страшно представить, какие мучения он прошёл. Теперь он вернулся к охотам, но… Он всё ещё, как бы это сказать, не весь здесь, если вы понимаете, о чём я.

Я в упор не понимала, как амардавика Чалита могла кого-то похитить, а тем более замучить! Что уж говорить о душевном состоянии проклятого Саинкаеу. Но вся эта история оказалась для меня полнейшей новостью, и крыть было нечем. Кананич явно говорил искренне, он сам был совершенно убеждён, что всё было именно так, как он слышал.

– А откуда вы сами-то об этом знаете? – уточнила я на всякий случай. Как бы не пришлось в список жертв моей мести вносить и тех, кто распространяет об амардавике подобные слухи.

Он пожал плечами:

– Так все говорят! Кана́н Адульяде́ж мне в прошлом году рассказывал, я тогда приехал сюда точнёхонько после того, как Вачиравита вернули. Он говорил, глава Саинкаеу был вне себя – и от облегчения, что брата удалось отбить, и от горя, что он в таком состоянии. Но это все знают, я, право же, удивлён, что вы не слыхали. В том походе участвовало несколько кланов и даже воины канана, и уж они не молчали потом о том, что видели своими глазами. Должно быть, вы из очень дальних земель?

Я не стала никак на это отвечать, погружённая в свои мысли.

Никто из нас не поднимался на пик и не видел, как амардавика живёт и кого при себе держит. Нам в голову не приходило, что там с ней мог быть кто-то ещё! Она творила добро – для нас и для окрестных жителей, и тот год, в который этот Вачиравит якобы сидел в плену на горе, выдался для нас особо жирным на махару. Мы полагали, что амардавика как раз только что вошла в свою силу, а может, маленькие подарочки, что мы ей подносили – всякие украшения, ткани и гребешки, – в тот год её особо радовали. Но представить, что в то же самое время, как она заливала наши земли своим светом, она истязала узника?..

Амарды всегда беспечно щедры, именно это и позволяет махарьятам использовать их силу. И само по себе это ничего не говорит об их личном характере. Я действительно знала истории, когда вполне благодушно настроенные амарды похищали людей, скот и даже целые дома. Правда, в таких историях либо люди были сами виноваты – нарушали обеты или были неуважительны, – либо они от похищения не очень-то страдали, а то и получали украденное назад в целости да с выгодой. Но все эти истории я слышала из десятых уст. Как знать, сколько там правды, а сколько вымысла? Могла ли наша амардавика и правда кого-то похитить и удерживать силой? Покалечить человеку тело и душу? Моё воображение отказывалось это рисовать, но отец научил меня судить по правде, а не по собственной приязни.

Однако, судя по взгляду собеседника, я задумалась так глубоко, что выпала из разговора. Он уже наверняка догадывается, что мне не безразлична эта история. Как бы не выдать себя ещё больше? Он явно не ждёт, что кто-то будет сочувствовать амардавике, а значит, надо привязать мои переживания к предполагаемой жертве.

– Вы сказали, он не весь здесь? – нарочито замирающим голосом произнесла я. – Этот Вачиравит?

Праат Ниран расширил глаза и немного улыбнулся, словно обрадованный моим интересом, а потом напустил на себя скорбный вид.

– Мне трудно судить, я никогда не общался с ним близко. Он и до того был… своеобразным человеком. Но теперь… Люди говорят, в его глазах тьма и тлен. Он всегда много охотился, но после того, как вышел из затвора, он практически не берёт передышек. И… чаще получает раны. Это, конечно, слухи, но, я думаю, вы понимаете, что люди имеют в виду.

Я сидела как оглушённая. Что такое амардавика могла бы сделать с человеком, чтобы он… лишился воли к жизни? Или просто бросался на любую мишень очертя голову, не раздумывая о том, сможет ли победить? Преступно было думать так о нашей Ари Чалите! Она бы никогда! Она даже нас, детей, когда пролезали на пик подсмотреть за ней, не наказывала, самое большее – пальцем погрозит и посмеётся!

Но что-то же случилось с этим Вачиравитом. Ладно Саинкаеу могли наплести своим союзникам небеса знают что, но совсем другое – живой человек, переживший что-то ужасное и не оправившийся от этого. Не сами же они его замучили? Конечно, Ниран говорит о нём с чужих слов, так что, может, он притворяется? Или, может, его постигла кара за то, что Саинкаеу убили амардавику? Вот это более вероятно, всё же нарушение вселенского закона влечёт за собой последствия, пусть и не всегда они падают на самого нарушителя.

– Вы… так глубоко сопереживаете людям, – мягко сказал Джароэнчай.

Я встряхнулась. Ладно, вопрос о похищении оставим на потом. Я этого Вачиравита вроде как убивать собралась вместе со всем его кланом, так что мне за дело, как у него там сложилась судьба? Я отогнала противно засосавшее под ложечкой чувство, что казнить, не разобравшись, порочно. Сейчас разбираться надо с насущным.

– Я похожа на какую-то девушку, которую видел этот Вачиравит, – вспомнила я, с чего мы соскочили. – Можно ещё раз и поподробнее?

– Нет-нет, он её не видел, – улыбнулся Джароэнчай, охотно возвращаясь к теме. – Только портрет. Так что он не знает, какого она роста. И, конечно, Кессари́н далеко не так могущественна, как вы, хотя она изрядно одарена от природы. Но, насколько я знаю, махарьяты могут скрывать часть своей силы?

Я кивнула. По цвету кожи можно судить, сколько махары в человеке – в том смысле, что если махары мало, потемнеть по желанию невозможно. Но вот если её много, то можно скрыть часть, и тогда кожа светлеет, хотя удерживать её в таком состоянии долго не очень приятно. Но мне же долго и не понадобится?

– А какое отношение прати́ Кессарин имеет к Саинкаеу?

Праат Ниран горестно вздохнул:

– Она сговорена замуж за Вачиравита. И свадьба послезавтра!

– Так, погодите, – я потёрла виски. – Вачиравит – это тот ущербный, которого якобы похитила амардавика, правильно? А Кессарин – ваша возлюбленная? И что же, сын канана соседнего города – недостойный соперник какому-то ушибленному махарьяту?

Ниран снова вздохнул, и в этом вздохе я услышала отголоски споров до хрипоты, угроз, проклятий и безнадёжного принятия. Я даже начала понимать, чем он мог запасть в душу этой Кессарин. Кананы по определению люди воинского сословия, и им обычно чужды манерность и романтичность, а потому некоторым девам нравятся именно такие, сочетающие в себе власть над людьми с бессилием перед возлюбленной. Интересно, Ниран в самом деле неженка, избалованный чересчур заботливым отцом, или хорошо притворяется, зная, как это действует на женщин?

– Дело в том, что отец Кессарин – канан этого города, праат Адульядеж. И у него в жизни есть одна цель: заключить наиболее выгодный договор с Саинкаеу. Прежний глава клана не отвечал на его предложения взаимностью, но несколько лет назад он погиб на охоте, и Адульядеж прямо со дня похорон принялся обхаживать нового главу. Понимаете, ему настолько нужно сварить это зелье, что он бросит в котёл весь город, не только родную дочь! А глава клана… Он молод и подвержен внушению. К тому же он очень беспокоится за своего брата. Он надеется, что достойная жена, одарённая большой силой, станет для Вачиравита исцелением.

Я поджала губы. Ни для кого не секрет, что супруги, предаваясь своим супружеским радостям, обмениваются махарой и укрепляют тело и дух друг друга. Но это может работать, только если между ними есть влечение. Заставить женщину, влюблённую в другого, кому-то что-то укрепить совершенно невозможно. Да и Вачиравит, если ему правда так плохо, как рассказал мне Ниран, вряд ли готов отдаться какой-то девице и обмениваться с ней махарой на брачном ложе. Но, конечно, я могла понять молодого главу, который готов испробовать всё, чтобы помочь младшему брату. Если бы мой младший брат ходил с тленом в глазах и бросался на демонов, забыв об осторожности, я бы тоже хваталась за соломинки. Вот только понимать главу Саинкаеу в мои планы вовсе не входило. Сосредоточься, Ицара, это ведь враг!

Однако что же предлагает мой неожиданный знакомый, если дама его сердца так тщательно сговорена замуж за другого, а свадьба уже послезавтра?

– Вы хотите подменить невесту, – предположила я.

– Прани невероятно проницательна! – просиял праат Ниран. – Когда мои последние попытки убедить праата Адульядежа провалились, я принялся искать похожую девушку. Мои люди рыскали по всему городу и нескольким окрестным, высматривая подходящую красавицу. И о чудо! Они нашли вас! Правда, вы так хорошо прячетесь, что мне пришлось за вами побегать, пока удалось заполучить толику вашего внимания.

Он лукаво улыбнулся, а я наконец поняла, что за наёмники мелькали в городе и почему они то и дело таращились на меня. Я независимо повела плечом.

– Какому нормальному махарьяту понравится, что его неизвестные наёмники высматривают в толпе? Но я рада хотя бы теперь узнать, что им было нужно. Однако вы правда считаете, что я смогу сойти за вашу невесту?

Улыбка Нирана стала ещё шире, и он заёрзал на своём бархатистом диване, не в силах сдержать предвкушение.

– Пранур Арунота́й – это глава Саинкаеу – видел Кессарин, но мельком, он был не очень заинтересован. А Вачиравит видел только портрет, Кессарин наотрез отказалась с ним встречаться до свадьбы! Поэтому они даже ничего не заподозрят! Мы подменим вас прямо в день свадьбы, непосредственно перед церемонией. На вас будет покров, так что Адульядежи вас не увидят, а снимет покров только муж, когда вы уже будете на Оплетённой горе. Саинкаеу не приглашают канана на гору, так что вы больше никогда не встретитесь!

– И он не будет ожидать, что Кессарин спустится повидать семью? – нахмурилась я. Конечно, в некоторых особо религиозных семьях, тем более в благородных сословиях, выданная замуж женщина не может просто так заявиться в отчий дом. Но есть ведь всякие праздники, ритуалы, которые это предполагают.

– Он знает, что Кессарин не хочет за Вачиравита, – помотал головой Ниран. – Она уже пообещала ему, что обидится на всю жизнь и больше не переступит порога. Праат Адульядеж… да простят меня боги, не очень заботливый отец. Кессарин, бедняжка, выросла без любви, – он снова трагически вздохнул, и я уже не сомневалась, что Кессарин потеряла голову быстрее, чем наполнилась самая маленькая чаша городских водяных часов. – Но если вас будут вынуждать встретиться с Адульядежем, вы дадите мне знать, я привезу Кессарин, и она придёт на встречу вместо вас. Понимаете, мы весьма заинтересованы в том, чтобы обман не раскрылся. Нам в Саваате вовсе не нужна война с Чаатом, не говоря уж о Саинкаеу!

– Понятно, – вздохнула я. То есть мне надо постараться так провернуть моё дело, чтобы никто не заподозрил, что я – не Кессарин. Можно и наплевать, конечно, и это будут проблемы Нирана и его отца, но… Саинкаеу могли бы и убедиться, что сговорённая девушка готова выполнять своё предназначение. А так можно всё обставить, будто это Кессарин от горя решила разнести дом своего ненавистного мужа, а потом отдала душу Небесам. И Адульядежу урок… – Ладно, это не станет помехой. Что будем делать с моим ростом? Адульядеж на свадьбе, наверное, заметит, что невеста высоковата. Не всё же время меня будут носить в паланкине.

– Я сейчас же пошлю сообщение Кессарин, чтобы она потребовала новые сандалии на самых высоких зубцах и поскандалила об этом как можно громче. А вам мы сделаем совсем низенькие. Свадебный наряд длинный, под ним не будет видно обуви. Несколько служанок Кессарин с нами заодно, они помогут ей улизнуть, а вам занять её место. Вам нужно будет встретиться с ней, чтобы подогнать цвет кожи…

Он продолжал рассказывать мне всю схему подмены, но я уже думала о другом. Моя семья ожидала, что со дня на день их запасы махары пополнятся. Это будет значить, что я приняла свою судьбу. Они знают, сколько времени идти досюда из дома. Допустим, у меня могли возникнуть сложности по пути или пришлось долго ждать оказии, чтобы попасть на гору. Но, если я слишком затяну, они могут решить, что я не справилась с тигром в горах или попалась клановой страже, или, что хуже всего, передумала выполнять свой долг.

Я уже проторчала тут два дня. За ещё два они, наверное, ничего такого не решат. Но это если я организую всё в тот же вечер. Ну или скорее ночью, свадьба-то дело долгое. А ночью… Это же будет брачная ночь! Какой бы ни был этот Вачиравит покалеченный, уж, наверное, до спальни дойдёт. И что тогда? Просто убить его?

Я закусила губу. Одно дело – поджечь резиденцию клана безымянных подлецов, которые убили мою амардавику и обрекли наш клан побираться ради махары, а жителей подопечных нам селений – жертвовать собой. Если бы не Саинкаеу, я могла бы прожить долгую жизнь, полную охот, и оставить по себе наследие не хуже Лайят Паньи. Впрочем, не моё дело рассуждать о том, чего не случилось. Когда я только покидала дом, мне казалось, что я отомщу Саинкаеу с удовольствием и даже какое-то время поупиваюсь зрелищем, если за мной не будут гнаться полсотни разъярённых стражников.

Другое дело – тихо прирезать человека, за которого я обманом выйду замуж и которого и так уже жизнь покалечила. Нет, я, наверное, смогу, но это как-то… уже не звучит, как благородная месть. Особенно если он и правда каким-то образом пострадал от рук моей амардавики или даже получил по заслугам за грехи своего клана. А вызывать его на поединок бессмысленно: во‑первых, он же будет считать меня обывательницей и не согласится, а во‑вторых, если он и правда так могуч, как говорит Джароэнчай, я с ним просто не справлюсь, и тогда моя смерть никак не поможет семье. И зачем только Ниран мне о нём рассказал?!

– Вас что-то смущает? – с неуверенной улыбкой спросил Джароэнчай.

Я мотнула головой, но тут же спросила:

– Нет ли у вас тут кого-то, кто мог бы побольше рассказать о том, что случилось с Вачиравитом?

Он на мгновение задумался:

– Так сразу в голову не приходит, но я уверен, что в резиденции будет кого спросить. Целители там или воины, которые его вызволяли… Да и глава клана наверняка расскажет вам всё, что угодно, если это поможет вернуть его брату присутствие духа.

Он вдруг как-то хитро улыбнулся:

– Возможно, подлог, который мы совершаем, на самом деле пойдёт прануру Вачиравиту на пользу?

Я не сразу поняла, к чему он клонит, и он продолжил:

– Уж, во всяком случае, с могущественной махарьяттой ему должно быть интереснее общаться, чем с мирной дочерью канана. А сам он весьма недурён собой. Как знать, может, у вас всё и сложится?

Для меня это была настолько дикая мысль, что я даже ничего сказать не смогла. Он допускал, что я – с Саинкаеу?! Да он… да как он… Не говоря уже о том, что мой долг… В ярости я грохнула кулаком по столику так, что чашечки подлетели и расплескали напиток.

– О, прошу меня простить, прани! – ахнул Ниран, всплеснув руками. – Я вовсе не хотел вас оскорбить! И, конечно же, я не имел в виду, что вы согласитесь на эту авантюру за спасибо! Но вы всё ещё не назвали цену вашего согласия!

Я немного успокоилась. Наверное, я и правда чересчур явно заинтересовалась предложением, и Ниран уже решил, что выйти замуж за знаменитого охотника из могущественного клана – само по себе неплохая приманка. И, честно говоря, в любом другом случае так бы и было. Предложи мне кто связать запястья с молодым, привлекательным и талантливым прануром из любого другого клана, я бы не сомневалась ни мгновения. До нападения Саинкаеу на нашу гору у меня даже был список возможных женихов!

Однако речь шла именно о них, и, когда я сделаю то, что собираюсь, Ниран быстро поймёт, почему я так легко согласилась. Да и необходимость спешить никуда не делась. К тому же как жена Вачиравита я смогу с полным основанием потребовать, чтобы мне показали в резиденции решительно всё, и спланировать свой удар намного плодотворнее. Но на это нужен хотя бы ещё день. А вдруг моя семья решит, что я не справилась, и тогда им придётся пожертвовать ещё одним человеком? Я могла бы, наверное, отправить им сообщение, но с кем? Я не могу доверять Нирану, иначе после моей диверсии он будет точно знать, кто меня прислал. И то же самое касается любого посыльного, которого я смогу найти в городе. Да и на дорогу им понадобится больше времени, чем мне на разведку…

– Можете ли вы расплатиться махарой? – осторожно спросила я.

Джароэнчай задрал брови. Я испугалась, что выдала своё происхождение из маленького клана без амарда, но тут же сообразила, что представилась странствующей махарьяттой. У странствующих махары в принципе может быть только что в теле помещается.

– Вы выйдете замуж в огромный клан, – заметил меж тем Ниран. – Они там махару не считают. Зачерпнёте, сколько надо.

Я помотала головой:

– Послезавтра – это слишком поздно. И я вряд ли смогу зачерпнуть что-то в день свадьбы, то есть на самом деле выходит не меньше трёх дней. Они… – я затормозила, пока не проговорилась про свой клан и жертвоприношения. – Человек может умереть.

Губы Джароэнчая сложились в понимающее «о». Надеюсь, такое объяснение утолит его любопытство в отношении моего лёгкого согласия хотя бы до поры до времени.

– Я посмотрю, что можно сделать прямо сегодня, – пообещал он. – Вы можете расположиться здесь, а я свяжусь с Кессарин насчёт обуви… И, мне кажется, Адульядеж хранит запас махары. Сколько вам нужно?

– Примерно сколько есть во мне, – сказала я, понятия не имея, может ли он определить на глаз. Махарьят бы смог, но…

– Я спрошу Кессарин, – пообещал он. – Она разбирается. Она у меня такая умница.

И на этой жизнеутверждающей ноте он откланялся, оставив при мне человека из своей свиты – то ли в качестве слуги, то ли присмотреть, чтобы не сбежала. Но мне незачем было сбегать. Пока что мой план претворялся в жизнь почти безупречно и без моего участия. Я уверенно продвигалась в сторону Оплетённой горы и несла с собой смерть и разрушения.

Глава 4 Весёлые хлопоты

Джароэнчай вернулся в ночи – с низкими сандалиями и фиалом махары из мутного стекла. Ну и жируют же они тут в Чаате, что махару разливают в такие посредственные изделия! У нас на горе её иначе, чем в хрустале, не хранили.

Едва взяв фиал в руку, я поняла, что в нём даже больше, чем во мне.

– Часть выкупа за невесту от Саинкаеу, – прокомментировал Ниран. – Там таких ещё два ящика, Кессарин сцедила по чуть-чуть из каждого, никто не заметит.

Я ничего не ответила, пытаясь справиться с комком в горле. У Саинкаеу столько махары, что они могут отдать два ящика фиалов ценностью в мою жизнь. Никто не заметит… И это могущество они использовали, чтобы убить мою амардавику! Нет, их всё-таки ожидает самая страшная смерть, какую я смогу изобрести!

– Мне нужно уединиться, – выдавила я.

Не знаю, ответил ли Джароэнчай, но я уже поспешила прочь из гостиной, миновала комнату отдыха с выходом на террасу, потом утреннюю приёмную с дверями, вероятно, в спальню и кабинет, лихорадочно высматривая хоть какое-нибудь укромное место. Наконец я выскочила на лестницу с обратной стороны здания и по ней взбежала на второй этаж. Точнее, чердак. Треугольное пространство под скатами крыши стояло пустым, даже слуги и стражники не хранили здесь свои вещи. Как нельзя лучше.

Я достала уголёк в обёртке и принялась вычерчивать на полу символы. Быстрее было бы провести обряд в храме, там круг уже готовый, только немного дополнить остаётся, чтобы махара, рассеявшаяся в мире здесь, выступила в нужном месте. Но сейчас меня время не поджимало, так что проще было начертить. Стоило замкнуть первый круг, и символы замерцали тихим голубоватым свечением, напомнившем мне о горной ба.

Словно в подтверждение отцовской теории, фиал в моей руке засиял голубоватым. Я не очень хорошо себе представляла, как махару заливают в такие вместилища. Тут Кессарин, похоже, знала больше моего. Пока была жива амардавика, у нас не было необходимости хранить махару, её можно было брать прямо из воздуха на горе, а потом отец велел её сцеживать тем из младших, кто сам ещё не ходил на охоты. Я боялась, что стоит мне открыть фиал, как махара брызнет из него, и я потеряю часть, поэтому помимо круга для отправления ритуала я выписала улавливающие чары и два барьера для верности. Но когда я наконец решилась – осторожно, прикрывая горлышко рукой, чтобы хотя бы впитать в себя всё, что брызнет, махара потекла неторопливо, как жидкий мёд или густое сладкое вино. Воздух наполнился ароматом нектара, а поверхность голубоватой жидкости заиграла перламутровыми переливами.

Я вытряхнула из фиала всё до последней капли во внутренний круг. Махара словно ждала: вязкая лужица не впитывалась в пол и не уходила по каналу, намеченному символами, пока фиал не опустел. Я проверила, просунув в горлышко мизинец: на стенках не осталось и следа. Только тогда лужица растеклась по контуру круга, наполнила символы, вспыхнула – и исчезла. Я осталась сидеть в темноте на чужом чердаке, опустошённая, как фиал. Ритуальный круг я знала назубок – мне ведь предстояло его чертить для своей жертвы, и тогда у меня вряд ли будет время на раздумья. Я знала, что он сработал, и отправленная махара выльется на гору, снова наполнив воздух силой. Просто очень странно было совершить ритуал и остаться сидеть рядом, как будто ничего ещё не кончилось.

Я глубоко вздохнула. Ничего и правда не кончилось. Надо зажечь свечу и отмыть уголь с пола, чтобы никто не вычислил, кому я переправила махару. А после этого мне предстояло подготовиться к свадьбе и выйти замуж за Вачиравита. А после… Ну что после, то после, чего сейчас душу бередить.

Слуги Нирана взялись за меня с самого утра. Оказалось, что для кананичны я слишком неухоженная.

– Но ведь свадьба только завтра! – протестовала я, когда три служанки запихнули меня в бадью с горячей мыльной водой и лепестками цветов.

– А ногти и волосы подстричь надо уже сегодня, – заявила старшая из них. Её звали Буппа, и она работала в доме Адульядежа, но пришла привести меня в подобающий вид. – Свадьбой же дело не кончится, прани там в клане ещё жить и жить. Вот пранур Вачиравит удивится, если его жена-кананична будет ходить с обкусанными ногтями! Вы каким мылом умываетесь?

– Мылом? – нахмурилась я. – Я просто водой… Если заночевала у ручья.

Буппа схватилась за голову, отчего два пучка, в которые она заплетала волосы, встопорщились, словно тигриные уши, а тонкие узоры на её светлом лице полыхнули испуганным жёлтым.

– Да вы же без понятия! Как вас отпускать к приличным людям! Нас раскроют на второй день!

Я открыла было рот заявить, что это всё неважно, потому что на второй день от клана Саинкаеу уже ничего не останется, но я же не могла им об этом сказать. Поэтому я просто надула губы и поглубже засела в воду. К приличным людям, тоже мне! Во-первых, Саинкаеу на приличных не потянут. Во-вторых, это что, дочь рода Суваннарат – не приличный человек?! Да, вообще-то, я как махарьятта положением повыше Кессарин буду! Она всего лишь кананична, то есть из воинского сословия. Жену из воинов махарьят себе взять может, а вот дочь-махарьятту за воина отдать – уже нет, это позор для всего клана. А такими мелочами, как полировка ногтей, занимаются низкородные, изображая из себя неприступных посланников небес. Настоящее благородство – не в чистоте лица, а в праведном поведении согласно вселенскому закону. Но если так надо, я ведь тоже не только по лесам бегать умею. На собраниях с другими кланами у нас этикет жёсткий, не так поклонишься – кто-то и оскорбиться может, а там до вызова на поединок одно неверное слово.

Однако другие служанки тоже переполошились и принялись с утроенным усердием тереть мне лицо размолотой крупой в кислом соке. К тому времени как они закончили, я блестела, словно мокрая галька, а всё тело горело, как если бы я заснула на солнцепёке.

Они подвели меня к разложенным на лавке в купальне одеяниям и принялись оборачивать вокруг меня один за другим слои тонкого шёлка.

– Зачем это? – не понимала я. – Дайте мне что-нибудь попроще, в чём спать.

– Не ходить же до вечера в исподнем, – заявила Буппа. – Привыкайте прилично одеваться. За вами, между прочим, приданого сорок восемь сундуков!

– Но… Это же приданое Кессарин, – выдавила я.

– Ай, ну а кто у нас теперь Кессарин? – фыркнула Буппа. – Прати Кессарин, видите, хочет замуж по любви, и её жениху до сундуков дела нет. А вот если махарьяты чего не досчитаются, могут и стребовать с батюшки её. Тут-то мы и попадёмся!

– Как прани собирается там жить, – подала голос другая служанка, – если даже не знает, что у неё за приданое?

Я прикусила язык и не ответила: «Никак».

– Не говори, – вздохнула Буппа. – Чувствую, надо мне у прати Кессарин брать увольнительную и ехать вместе с прани на гору, а там не отходить ни на шаг, пока она не научится. Мало ли, вдруг ей там слуг не дадут… А если и дадут, они же всё поймут сразу! Прани, да не сюда руку, это не рукав! Небеса, как же вас в люди-то выпускать?

Я была в ужасе. Мало мне Вачиравита, которого не хочется убивать, так тут ещё Буппа! Она-то уж и вовсе ни в чём не виновата. Но как мне устроить бедствие размахом во всю гору и при этом не задеть служанку? Выгнать её накануне? Так это ещё предлог придумывать…

– Не надо! – взвыла я. – Я справлюсь! Наверняка они ко мне приставят нерадивую прислугу, которая больше никому не сгодилась, вам не надо беспокоиться! И вообще, я умею это всё носить, просто отвлеклась! У меня в клане церемониальные одежды в двенадцать слоёв без чужой помощи надевают, и справлялась как-то!

Выпалила и рот захлопнула. Надеюсь, Ниран не слышал, а слуги не придали значения моим словам. Вовсе незачем было им говорить, что у меня есть клан!

Но двенадцать слоёв двенадцатью слоями, а городская мода отличается, да и избалованная кананична в жизни сама не одевалась. Вещи же лежали по сундукам, а сундуки – в доме Адульядежа, и Буппа явно считала, что ей отправиться со мной на гору гораздо проще, чем мне тайком проникать в закрома хорошо охраняемого поместья, чтобы там в темноте и не издавая ни звука примерять наряды.

– Конечно, с вами должны быть слуги! – категорично заявил Ниран, когда Буппа озадачила его этим вопросом. – Я должен был сам об этом подумать. Хотя бы трое, а то мало ли…

На грани истерики с троих я всё же сторговала до одной Буппы. Ладно, если у них на горе так много махары, зачерпну ещё и замурую её в сто защитных барьеров. Союзница, которая знает, кто я на самом деле, и правда не помешает. Может, подскажет что-то дельное или хоть на кухню ночью сгоняет за перекусом, пока я буду планировать поджог. Богатеньким прати наверняка на кухню путь закрыт.

К вечеру я благоухала целым букетом ароматических масел, мои волосы с ровно подстриженными концами струились, словно шёлковые нити, на ногтях блестел лак, а кожа стала нежной, как мякоть манго, даже на пятках. Процедуры, которым меня подвергали весь день, утомили меня больше, чем сражение с армией призраков, так что, когда меня оставили в покое, я могла только лежать на диване на задней террасе и безучастно рассматривать белеющие в сумерках цветы лотосов на глухой жёлто-зелёной воде. Буппа пристроилась рядом с какими-то чашечками, ступками и пестиками. Я так поняла, она толкла цветочные лепестки, чтобы завтра меня нарумянить. Избыток махары в теле делал мою кожу почти чёрной, так что обычно румяниться мне было бессмысленно, но завтра я буду скрывать часть силы и посветлею. Вот ведь тоже, чем дольше я буду разведывать ситуацию и планировать свою атаку, тем дольше мне придётся сдерживать силу, а мне это не то чтобы легко давалось.

Я лежала и рассматривала коробочки на столике перед Буппой и от этого унывала всё больше, вспоминая горную ба. Ещё того мерзавца найти… Те, кто убивает хозяев гор, точно не заслуживают моей жалости.

– Буппа, – позвала я, наблюдая, как её полные руки ловко управляются с пестиком. – Ты что-нибудь знаешь об амардавике с Жёлтой горы?

– Которая людей воровала? – невозмутимо уточнила Буппа. Моё сердце ухнуло куда-то в живот. – Да кто про неё что знает? Порешили, и славно.

– Людей? – выдавила я.

– Ну вон, – Буппа махнула в сторону высящейся над городом Оплетённой горы. – Пранур этот ваш, за которого вы пойдёте. Его едва живым отбили! И то, говорят, с тех пор сам не свой. Страшное дело. – Она осуждающе покачала головой и обвела вокруг темечка защитный круг. – Не приведи небеса, попадёшься вот так. И это махарьят, а что бы с обычным человеком стало? Вон в Ангуне, говорят, тоже амарданур повадился по человечину. Страсть!

У меня внутри всё завязалось в узлы. Что значит «тоже»?! Я ещё могла себе представить, что амард похищал бы людей для развлечения или чтобы они ему служили, но не чтобы их пожрать! А если для этого, то как Вачиравит прожил на горе целый год?! Непрерывно отбиваясь? Чушь, амарды не нуждаются во сне, а махарьят, хоть он сколько угодно могущественный, рано или поздно заснул бы. О чём я вообще думаю?! Моя амардавика никогда бы даже не подумала сожрать человека! Это немыслимо!

– Да вы не переживайте, – вздохнула Буппа. – Он пусть не в себе, но в целом тихий, уж небось не обидит. Вы девушка миловидная, будете с ним по-доброму, авось и заладится дело. Саинкаеу вообще господа отзывчивые, не зазнайки. Лишь бы не заподозрили ничего, а так будет у вас там хорошая жизнь.

Я стиснула зубы и изо всех сил сосредоточилась на пении жаб в пруду, пропуская тираду Буппы мимо ушей. Вот только слушать про то, какие Саинкаеу хорошие, мне не хватало! Да и какая может быть хорошая жизнь среди тех, кто попрал вселенский закон?

По моей спине пробежал холодок. Вселенский закон ведь предписывал и супругам беречь друг друга, однако же я собиралась использовать брак как способ проникнуть во вражий стан с самыми разрушительными намерениями. Выходило, я и сама своим поступком нарушала мировой порядок. Ужаснувшись сама себе, я едва не помчалась заявлять Нирану, что всё отменяется, но тут же вспомнила, что уже приняла плату и отдавать её нечем. Пренебречь обязательствами в сделке – немногим лучше, чем пойти против брачных уз. Нет уж, если мне так и так грешить, то лучше с пользой для дела.

Джароэнчай вышел на террасу в одной рубашке и закатанных по колено штанах, похоже, забыв о моём присутствии. Под вечер в доме стало невыносимо жарко. Слуги развесили талисманы на все дверные и оконные проёмы, чтобы выгнать жар, но на их работу требовалось время. Кананич откинул за плечи прилипшие к шее пряди волос и уселся на краю террасы, спустив ноги в мутную воду. Вода-то небось тёплая, как остывающий чай, но не моё дело: хочет болтать пятками в этом бульоне, потом от кожных язв не мне его лечить.

Внезапно он вскрикнул и отпрянул от края, изогнувшись дугой назад. Я подумала, что он соскользнул с мокрых досок и сейчас подтянется и сядет понадёжнее, но он почему-то не вытаскивал ноги на настил, хотя изо всех сил перебирал локтями, стараясь отползти назад. Он закричал снова, и из дома выбежали два охранника. Они подхватили его под мышки и потянули, но никто никуда не двинулся.

– Оно меня схватило! – проорал Ниран не своим голосом. – И держит!

Один из охранников качнулся было вперёд, ослабив хватку, чтобы подойти и заглянуть за край настила, но Нирана тут же дёрнуло вперёд.

– Стойте! – крикнула я, подхватываясь с дивана. Охранник уже снова тянул Нирана к дому, но они не двигались с места. Я подбежала к краю террасы и бухнулась на колени, осторожно заглядывая вниз.

Нога Джароэнчая по лодыжку была в воде, а вторая отчаянно упиралась в настил. Сквозь жёлто-зелёную муть и днём-то ничего не увидишь, а сейчас уже сгущались сумерки.

– Это рука! – выпалил Ниран, дёрнувшись в очередной попытке освободиться. – Меня схватила рука из воды! Прани!

Но я уже чертила в воздухе знаки защитной пелены. Лезть под настил без неё было бы самоубийством.

Как только узоры на моём теле засияли голубым так, что меня равномерно окутало световым покровом, я свесилась к воде и запустила в неё руку рядом с ногой Нирана. Вода и правда оказалась тёплой, как падаль на солнцепёке, и пованивала разложением. Конечно, никакой руки я не обнаружила – если я правильно понимала, что напало на Нирана, рук у этого нет, ему просто примерещилось в полутьме. А вот характерный снопик я нащупала. Вцепившись в него изо всех сил, я послала свою махару по руке, одновременно охлаждая её, пока вода между пальцами не замёрзла, как лужица на вершине горы ночью. Вскоре льдом покрылась не только моя рука, но и нога Нирана, и, наконец, опутавшая её дрянь. Замороженная, она не могла больше цепляться за воду и легко выскользнула, когда я дёрнула вверх.

Джароэнчай вместе с охранниками отлетели на пару шагов и проволокли меня по настилу, потому что я не могла отпустить дрянь.

– Несите топор! – скомандовала я.

Буппа, замершая над брошенными склянками и ступками, подорвалась и побежала в дом. Ниран забился, пытаясь сбросить дрянь с ноги, но шансов на это не было, а вот меня он бы рано или поздно сбросил.

– А ну тихо! – рявкнула я. – Держите его!

Один из охранников заколебался, а вот второй, похоже, не первый раз имел дело с махарьятами и сразу кинулся на помощь, прижав ногу Нирана к доскам и навалившись всем весом.

– Вы мне ногу отрубите?! – в ужасе выпалил Ниран, вытаращившись на меня безумными глазами.

– Будете дёргаться, так обе! – огрызнулась я. – Эта дрянь потащит вас обратно, как только разморозится, и просто отцепить её невозможно.

Даже в ледяном панцире сноп гибких веток и водорослей, который я держала за хвост, сдавливал ногу Нирана всё туже. И лёд быстро таял, выпуская в воздух непередаваемо отвратный запах мертвечины, разлагающейся в донном иле.

Наконец прибежала Буппа – с топором и ещё двумя охранниками, которые тут же вцепились в Нирана руками, а в меня взглядами.

Я осторожно перехватила сноп подальше от ноги, прицелилась и рубанула топором поперёк тонких веток. Дрянь чуть не вырвалась у меня из руки, подбросив ногу Нирана на два локтя в воздух, раздался пронзительный свист, похожий на визг, и из надрубленного снопа брызнула чёрная кровь. Там, где она попала на одежду людей и доски террасы, зашипели прожжённые дыры.

– Помогите держать, – выдавила я сквозь невыносимую вонь. Глаза слезились, и в горле стояла желчь, но отодвинуться или даже отвернуться я не рисковала.

Бывалый охранник отпустил Нирана и подбежал ко мне. Я жестами показала ему, чтобы ухватился поверх моей руки, – открывать рот в этом смраде хотелось меньше всего. Когда мужчина со всей силы навалился на сноп, я рубанула второй раз. На сей раз кровь брызнула ровно вверх и сожгла немного моих волос, но, к счастью, я успела отодвинуть голову. Пришлось рубить пять или шесть раз, пока наконец все ветки не оказались рассечены. Ниран орал и метался – ему на кожу попало немного чёрной крови, а под местом разделки в настиле образовалась дыра в два кулака. Но всё же мне удалось победить смердящую дрянь, и после последнего удара она опала, выпустив потемневшую и отёкшую ногу Джароэнчая. Не мешкая, я оттолкнула охранника, выставила руку с разрубленным снопом над водой и прошептала заклинание вулканического пепла. Дрянь вспыхнула, как невзлетевший праздничный огонь, и распалась в моих пальцах в пепельные лепестки.

Я сполоснула руку в цветущей воде – она хоть и попахивала, но всё лучше, чем то, что я только что держала, – и шмякнулась на обугленный настил навзничь перевести дыхание. Краем глаза я видела, что Буппа уже омывает Нирану ногу свежей водой, а кто-то из охранников нашёл у себя в поясном кошеле мазь от ожогов. Ниран тихо всхлипывал от боли, но он очень легко отделался. Ну будет шрамик вокруг лодыжки, ничего страшного. Сам не утонул и ноги не лишился.

– Что это было? – проскулил он, когда Буппа закончила наносить мазь. Я глянула – а мазь-то, похоже, с махарой. Вон как бодро заживляет. – Я второй год этот дом снимаю, перед моим приездом здесь всё зачищают и ставят защитный контур! Откуда оно… приплыло?

Я мотнула головой:

– Не приплыло. Подсадили. Это дело рук человека.

– Меня хотели убить?! – ахнул кананич в таком изумлении, будто этого вообще никогда и ни с кем не случалось. – За что?!

Я пожала плечами, провезя ими по шершавым доскам.

– А то сына канана не за что убить? Если и не у вас, то у вашего отца небось врагов хватает.

– Но почему здесь?.. – выдавил Ниран.

Я снова пожала плечами и принялась делать дыхательные упражнения для восстановления махары. Здесь, у подножия Оплетённой горы, её витало в воздухе достаточно, чтобы за ночь пополнить запас. Не то чтобы он мне завтра понадобится… Хотя как знать, если на Джароэнчая ещё будут покушаться, придётся защищать его, по крайней мере, пока не отбуду на гору. Но от кого защищать – дело не моё. Мало ли кому он дорогу перешёл.

– Эту штуку трудно сделать? – спросил бывалый охранник.

Я покачала головой, неохотно прерывая дыхательное упражнение.

– Зависит от того, что у мастера было под рукой. Если болотные желтоскоки, то их пару сотен наловить надо, а если попался настоящий водяной, то и одного могло хватить.

– Подождите, – просипел Джароэнчай. – Это что, сделано… из демонов?

Я кивнула. Большая часть дряни для сведения счётов с врагами делается из демонов.

– Их морят голодом, пока они не ужимаются, а потом скручивают в жгутики… Если демон большой, то складывают такой жгутик во много раз. Ну и проклятиями приправляют, чтобы сшить всё это в сноп. Махары на такое уходит обоз. Прошитых уже невозможно вернуть в исходную форму, даже если накормить. Остаётся только сжечь.

Нирана стошнило прямо на настил, и я решила всё-таки встать и пойти в дом, авось там уже стало попрохладнее.

– Прани! – воскликнула Буппа, тяжело поднимаясь с колен. – Небеса милостивые, сейчас же мыться!

Я оглядела себя. Тело-то я защитила пеленой, а вот нежные белые шелка местами прогорели насквозь. От широких рукавов остались жалкие лоскуты. Волосы тоже местами подпалило. И всё это было изгваздано в желтоватой мути пруда и саже от обуглившихся досок.

– Может, завтра?.. – робко попросила я, сама понимая, что никто меня в таком виде на чистые простыни не пустит.

– И завтра тоже! – категорично заявила Буппа, сцапала меня за запястье и уволокла в свой банный мир.

На следующий день меня подняли затемно, чтобы начать приготовления. Ещё вчера я страдала, что со мной слишком долго возятся, но это не шло ни в какое сравнение с сегодняшними мучениями. Время от времени Буппа подводила меня к огромному зеркалу в омывальной и заставляла крутиться, чтобы оценить плоды своих трудов, после чего кто-нибудь из служанок замечал огрех, и всё начиналось сначала. Я сама вообще не видела разницы между этапами, но они уверяли, что любая обеспеченная горожанка сразу бы всё заметила. Хорошо же они тут живут, что у девицы из воинского сословия есть время разбираться в этих тонкостях!

Они издевались надо мной от четвёртой до двенадцатой большой чаши, и, когда мы наконец выдвинулись на встречу с Кессарин, солнце уже перевалило за полдень. В самый разгар зноя на улицах почти не осталось людей – на то и был расчёт, но сидеть в душной тесной повозке, которая нагревалась, как бочка с перегноем, то ещё удовольствие.

Чтобы добраться до особняка Адульядежа в приличном виде и не растворить собственным потом наведённую красоту, мне пришлось окутать себя пеленой прохлады, которая светилась на всю повозку. К счастью, снаружи, на ярком солнце, это было не очень заметно.

– А как же мой меч? – спохватилась я, когда мы с Джароэнчаем и Буппой отъехали от дома.

Ниран уставился на меня:

– Вы же выдаёте себя за городскую прати из семьи канана. Откуда у неё может быть меч? Не говоря уже об умении им владеть.

– Канана же, а не купца, – заметила я. – В Чаате дочери воинов не касаются оружия?

Буппа сделала над головой охранный жест, а Ниран скроил надменную гримасу.

– Плох тот канан, которому самому приходится меч в руку брать, что уж говорить о его дочерях!

Я нахмурилась. В моих краях канан был в первую очередь воеводой и только потом мирным градоправителем, но у нас и городок не такой большой, не говоря уж о том, что рядом с ним не живёт один из великих кланов махарьятов.

Я с надеждой покосилась на небольшую сумку в руках Буппы, в которую поместился мой вселенский мешок и ещё куча причиндалов на случай, если мне нужно будет поправить причёску или лицо. Служанки заштукатурили меня пудрой и румянами так, что я стала белой, словно призрак лихорадки, а узоры вообще было не различить, если они не светились. Выбирать не приходилось – у меня и Кессарин, конечно, разные узоры. Главное мне не забыться и сдерживать эмоции, пока я на виду у Адульядежа. Потом в клане никто уже не вспомнит, какие там у Кессарин были узоры.

– Сюда меч никак не влезет, – отрезала Буппа, проследившая мой взгляд. – А в ваш волшебный мешок, сами говорите, нельзя. Да и от греха лучше вам вовсе его не брать, ещё забудетесь и достанете, а потом объясняться!

– Он очень ценный? – встревожился Ниран. – Может быть, мне удастся его передать вам позже?..

Я рассеянно покачала головой. Меч у меня самый обычный, даже не на заказ выкованный, просто средненький проводник махары с острым лезвием. В клане, если понадобится, я легко подберу себе другой, там их наверняка полный арсенал, ещё и сталь небось получше. Зайду и потребую, не откажут же они мне в мече? Или, может, лучше потихоньку стащить, чтобы не привлекать внимания… Ладно, разберусь. Просто непривычно выходить из дому без меча. А тем более лезть во вражеский стан.

Проехали мы всего ничего – несколько улиц, два поворота и во двор какого-то заброшенного дома с заколоченными ставнями. Ниран предупредительно помог мне выбраться из повозки под навес заросшей лианами беседки, где было почти прохладно. Я изо всех сил старалась не запутаться в длинных юбках и очень радовалась низким сандалиям. Если бы я скакала по болотам в погоне за демоном, я бы прекрасно справилась и в обуви на одном зубце высотой в две ладони, но тогда я была бы в шароварах, а вот как ходить, чтобы подол не попадал под ноги, я пока не поняла. Но хотя бы балансировать на низких было проще. Вон Ниран вообще носит такие сандалии, у которых передний зубец низкий, а задний высокий, так что ступня изгибается красивой аркой. Не могу себе представить, как он не падает через шаг.

Пока я раздумывала, притворявшаяся заколоченной дверь дома открылась, и по ступенькам резво сбежала девушка в золотом наряде, а с ней две служанки в тёмно-красном, как Буппа. Ниран выскочил из беседки им навстречу и раскрыл объятия для своей возлюбленной. Обниматься на солнцепёке без охлаждающей пелены – мне стало нехорошо от одного вида, так что я отвела взгляд. Буппа нервно покосилась на ворота. Заехав внутрь, мы их закрыли, но я понимала её опасения: вдруг кто заглянет поверх. Наконец парочка насладилась встречей и присоединилась к нам в тени беседки.

– Знакомьтесь, – с явной гордостью объявил Джароэнчай. – Это моя Кессарин. Кессарин, это прани махарьятта.

Она, наверное, и правда была на меня похожа. Мне трудно судить: я вообще не очень часто вижу своё лицо. Зеркало в дороге лишний груз, да и дома оно у нас одно на всех, у матери в спальне, а глядеться в лужи – много там рассмотришь… Тёмный силуэт да узоры светятся. Ну и глаза, ясное дело, заодно с узорами. Конечно, сегодня я весь день только и делала, что стояла перед зеркалом, но с непривычки собственное лицо казалось мне чужим и каким-то неправильным. Кессарин тоже была напудрена до белизны и так же, как я, нарумянена по самые брови. Я даже подумала, что осветлять кожу мне незачем, её и так не видно. Разве что руки…

Я кивнула в знак приветствия, а вот Кессарин поклонилась мне в пол.

– Вы моя спасительница, – произнесла она тихим низким голосом. Я прислушалась: придётся ведь и его изображать. – Я не знаю, как вас и благодарить.

Я пожала плечами. Получать поклоны и благодарности мне не привыкать, махарьяты постоянно людей спасают. А что до способа…

– Обманывать, конечно, неприятно, – сказала я, – но от брака с Саинкаеу будет и польза. Я не жалуюсь.

– Не сомневаюсь, что махарьятте Оплетённая гора придётся по вкусу, – улыбнулась Кессарин, разгибаясь. – Там огромная библиотека и лучшие учителя. Джароэнчай сказал, вы весьма одарены от природы, а с теми знаниями, что можно получить у Саинкаеу, вы станете знаменитостью под стать Вачиравиту. А то и превзойдёте его.

Я отвела взгляд. Не могла же я ей сказать, что мои планы вовсе не предполагают мировой славы?

– О, прани даже более одарена, чем я решил поначалу! – вклинился Ниран, к счастью, отвлекая от меня внимание Кессарин. – Вчера вечером она спасла меня от насланной нечисти, ты представляешь?! Кто-то пытался меня убить! Это великое счастье, что прани оказалась в моём доме именно тогда, иначе даже не знаю, справились бы мои охранники до тех пор, пока Саинкаеу соблаговолили прислать кого-то, или нет!

Кессарин ахнула и хотела было схватиться за лицо, вспомнила о румянах и пудре, опустила руки, вспомнила, что не собирается возвращаться на свадьбу и смазанные румяна не важны, и всё-таки прижала ладони к щекам.

– О, Джари, какой ужас! Нам нужно поскорее убираться отсюда!

Узоры её при этом вспыхнули испуганным жёлтым, и я снова порадовалась: они оказались ритмичными и связными. Должно быть, Кессарин не пренебрегала духовными практиками, которые поддерживали гармонию между душой и телом. Мне это было на руку: в точности какие именно у Кессарин узоры, вряд ли кто-то помнил, но вот связные они или порознь наляпанные, Саинкаеу наверняка заметили бы, особенно если надеялись с помощью молодой жены успокоить метания Вачиравита.

– Да, действительно, – опомнился Джароэнчай. – Вам пора переодеться!

Дальше началась суматоха: Джароэнчай принялся помогать Кессарин вытряхнуться из свадебного наряда, но он не очень хорошо понимал, как там что завязывается и сколько слоёв снимать. Мне же тоже надо было избавиться от верхнего платья, и, когда я задрала юбку, служанки дружно вытолкали Нирана из беседки и завесили вход покрывалом. Хотя что такого неприличного он мог там увидеть? Я задрала только верхнюю юбку из четырёх, а под самой нижней на мне ещё были узкие подштанники до щиколоток. Наконец Кессарин сбросила золотые тряпки, а я вылезла из своей неприметной оранжевой – такие носили полгорода, и она сливалась по цвету со стенами домов.

К счастью, свадебный наряд – штука безразмерная. Одно узкое полотно – чонг – оборачивают вокруг груди, а второе – сатику – красиво драпируют по спирали вокруг всего тела, перекидывая через плечо вышитый шлейф. Юбка солнце тоже завязывается на запа́х, так что на мне она сидела ничуть не хуже, чем на Кессарин, хотя у Кессарин, в отличие от меня, аппетитный животик.

Буппа мастерски расправила сатику поверх моих рук так, чтобы скрыть как можно больше, а другая служанка приколола юбку к чонгу так, чтобы мои костлявые бока не оголялись при движении. Все вместе они критически меня оглядели и поддели под нижние юбки сложенное вдвое покрывало, чтобы добавить пышности бёдрам, иначе я бы за Кессарин не сошла. Моё оранжевое платье на Кессарин сидело в натяг.

После этого на меня навьючили несколько тяжёлых ожерелий с подвесками до бёдер, так что из всей меня на глаза могли бы попасться только ключицы и одно плечо, но они будут надёжно скрыты свадебным покровом.

Потом мы с Кессарин выставили вперёд руки, чтобы я смогла подогнать свою кожу по цвету к её. Пришлось скрыть почти половину моей махары – но для обывательницы Кессарин была действительно очень одарённой. Едва мерцающие от волнения узоры на её руках и лице сплетались аккуратной вязью, что свидетельствовало о регулярных духовных практиках. Это было мне на руку: запомнить все подробности узоров в точности мало кто может, а вот обратить внимание на то, что раньше они были рваными и раздельными, а всего за несколько дней сплелись в жгуты и потоки, – запросто. Мне повезло, что Кессарин часто молилась или медитировала, ведь так наши узоры труднее было различить.

Я глубоко вдохнула и сосредоточилась на сокрытии своей силы. Скрывать махару не то чтобы сложно… Это как будто нести что-то в кулаке и не выпускать, чем бы ни занимался. В каждое отдельное мгновение вроде легко, но за несколько дней ужасно утомляет, и стоит отвлечься – расслабляешься и отпускаешь внимание. Ну да ничего, мне недолго надо продержаться.

– Всё? – с надеждой спросила я, когда Буппа закончила расправлять невидимые складочки на юбке, а другие служанки воткнули мне в волосы заколки с головы Кессарин. Мне уже стало жарко, даже несмотря на охлаждающую пелену. В четырёх юбках, сатике, драгоценной броне и покрывале пекло, как в латах.

– Вам надо погасить узоры, – напомнила Кессарин, которая даже не вспотела, хотя пришла сюда во всём этом золоте.

Я тихо застонала:

– Может, когда мы дойдём до места? С меня иначе вся пудра утечёт.

Кессарин нахмурилась, а потом ахнула, засунула руку за пазуху, роясь в нижних слоях, и извлекла небольшой амулет.

– Вот, возьмите. Я потерплю.

Я рассмотрела штучку: змеевик в серебряной оправе из отлитых символов. Вроде ничего особенного, но махары в нём – человек на пятьдесят. Неудивительно, что она не вспотела. С таким амулетом можно и замёрзнуть на солнцепёке, если очень захотеть.

Я молча засунула его себе за пазуху и погасила пелену.

– О, – сказала одна из служанок Кессарин, стоило мне перестать светиться, как праздничный фонарик. – И правда похожа!

На этом мы поспешно раскланялись.

– Чистой воды, ясного отражения, – пожелал мне Ниран напоследок, и в кои-то веки я ощутила, что эта фраза уместна, хоть это и просто пожелание удачи.

– Два пальца до края, – откликнулась я по формуле, которая должна была выражать скромность, мол, не пристало хотеть полную чашу.

И Буппа повела меня сквозь заброшенный дом садовыми дорожками в стоящую рядом почтовую станцию, пустующую в обеденный час, оттуда по галерее над улицей в доходный дом, а там по чёрной лестнице в сад, и наконец через аккуратную, прикрытую доской дырку в заборе в особняк канана. Поначалу я поражалась, что нам никто не встретился во всех этих общественных зданиях, но потом я подумала, что наверняка у Кессарин был амулет и для этого, так что я бесстыже задрала юбки повыше. Мы проскользнули за дом в крыло, где жили слуги, которые сейчас, конечно, все бегали с подносами и поручениями в переднем саду. Оттуда по чёрной лестнице поднялись на второй этаж и зашли в комнату Кессарин.

Я ожидала увидеть что-нибудь, что помогло бы мне составить о ней представление, но тут уже не оставалось личных вещей. У голых стен стояли раскрытые сундуки, полки для декора зияли пустотами. Единственным оставшимся предметом был свадебный покров, водружённый на манекен в самом центре комнаты. По золотой ткани струились нити жемчуга, обрамлявшие драгоценные камни. Мелкими сапфирами по всей окружности убора шла вышитая цепочка благопожеланий.

Я так оторопела, увидев его, что едва не воспротивилась, когда Буппа сняла его с болванки и прицелилась надеть на меня. Внезапно то, что я собралась совершить, обрушилось на меня, как горная лавина. Украсть свободу какого-то несчастного, чтобы потом уничтожить его семью… И ради этого мне нужно надеть вот это произведение искусства, в которое какая-то мастерица, а то и не одна, вложила месяцы труда… Даже скромный свадебный убор моей матери хранился с почётом в самом дорогом нашем сундуке, чтобы достаться той из моих сестёр, которая первой выйдет замуж. А этот – сгорит вместе с Оплетённой горой?

– Прани, не стойте столбом, пригнитесь хоть, – зашептала Буппа. – Вы высокая, я так не достану…

Я покорно присела и позволила ей водрузить тяжёлый покров мне на голову. В нём даже не было душно или неприятно: тонкая металлическая корона поддерживала ткань высоко над причёской и далеко от лица. Напротив глаз в плотный материал была вшита сеточка, так что я видела, куда иду, а край покрова отстоял от тела с достаточным зазором, чтобы смотреть под ноги. Не знаю уж, сама Кессарин потребовала убор такого кроя или Адульядеж позаботился о дочери, но я ясно ощутила себя не на своём месте. Если бы я когда-нибудь по-настоящему собралась замуж, у меня на голове был бы простой платок с золотой бахромой, и тот я бы сдёрнула сразу после церемонии. Однако там, где махарьят может себе позволить обойтись простыми и действенными символами, в воинском сословии понимания, как именно работают символы и жесты, нет, а потому церемонии соблюдаются со всей серьёзностью. Так что под этим покровом мне предстоит проделать весь путь до супружеской опочивальни…

– Мне можно будет есть на пиру? – внезапно спросила я Буппу.

– Только если незаметненько, – вздохнула она, заново расправляя на мне юбку. – Вообще-то не полагается. Ну, может, муж пособит, не изверг же он, должен понимать.

Я кивнула и приготовилась весь оставшийся день медитировать на насыщение солнечным светом. Всё, что я до сих пор слышала о Вачиравите, не наводило на мысль о внимании и заботе. Скорее можно было рассчитывать на то, что он не заметит, как я кусочничаю.

Снаружи доносились крики, гудение ритуальных дудок и тяжёлые удары – родня жениха изображала вышибание ворот. Потом удары стихли и начались женские визги: перелезшие через стену друзья и братья жениха принялись хватать всех девиц и проверять, не невеста ли это. Главное свадебное увеселение и для тех, и для других, даже более привлекательное, чем пирушка. Я неслышно вздохнула: мне теперь по-любому в таком больше не поучаствовать.

Адульядеж явился в комнату, чтобы проводить меня до алтаря предков. Он был невысоким, стройным и щеголеватым господином среднего возраста. К счастью, он ничего не сказал, а я тем более: Кессарин должна была обижаться на отца за принуждение к браку, а мне вовсе не хотелось лишний раз подделывать её голос. Мой собственный гораздо выше и резче, и им хорошо кричать команды на охоте, а не флиртовать по тенистым садам с молодыми праатами.

Уже во дворе, увешанном красными и золотыми знамёнами и усаженном ярчайшими цветами из шёлка, когда толпа родственников возликовала при моём появлении, Адульядеж придвинулся ближе и, пахнув вином так, что я сквозь покров почуяла, шепнул:

– И не вздумай чего-нибудь отчудить. Два шага до алтаря, пять чаш простоять на коленях. Не надорвёшься.

Я закусила губу и ничего не ответила, внутренне немножко злорадствуя, что Кессарин уже отчудила самое грандиозное, что можно было вообразить. Адульядежу точно будет полезен урок, который я ему преподам, когда разнесу всю гору к прародительнице амардов.

Отправитель службы воззвал гнусавым голосом и ударил в гонг. Адульядеж отпустил мой локоть и подтолкнул в спину. Я сделала свои два шага до алтаря. Справа от меня возник кто-то высокий и тоже в золоте. Мы вместе преклонили колени перед столом с именными табличками всех предков Саинкаеу и Адульядежей, которые удалось собрать по родственникам, – внушительный, надо сказать, лес получился.

Под ритмичные завывания отправителя культа вместе мы поклонились предкам, выпрямились и замерли, пока он оплетал наши головы толстой белой нитью. К счастью, мне не пришлось ничего говорить: отправитель сам знал полное имя Кессарин и назвал его нараспев, вписав в ритм своего бормотания. Жениха тоже назвал в соответствии с ожиданиями – Вачиравит Саинкаеу.

Нить ложилась свободными волнами, иногда соскальзывая по покрову на грудь. Когда от нити остался самый хвостик, отправитель потребовал наши руки: мою правую и жениха – левую, и смотал наши запястья вместе, приговаривая молитвы и пожелания вечного союза. Рука у жениха была приятная. Я видела только ладонь, так что не могла судить об узорах, хотя они горели ярко – свет отражался в золоте одежд, придавая им какой-то странный оттенок. А так хорошая рука, большая и тёмная, ухоженная, но мозолистая. Немудрено, если он только и делает, что мечом машет. Мои-то мозоли Буппа вчера размочила и сошлифовала, а то были бы под стать… Я оборвала эту мысль. Как бы ни был мой жених привлекателен, я собиралась убить его и весь его клан, мозоли там или не мозоли.

Наконец обвитая вокруг нас нить вспыхнула заговорённым пламенем, оставив только кусочек на запястьях, и нам разрешили встать и пойти украсить собой праздничный стол. Жених – теперь уже муж – прошёл туда величественно, почти не заставляя меня догонять, хотя, возможно, дело было в том, что у меня длинные ноги. Слуги поспешно выдвинули нам украшенные искусственными цветами кресла, и мы опустились в них, чтобы благосклонно взирать на собравшуюся родню.

Ну он, может, и собирался взирать на родню, а мне вот стало интересно всё-таки посмотреть, каков он из себя. Так что я аккуратно повернула голову, чтобы покров никуда не съехал, а голова мужа попала в обзор через сеточку.

Это был тот самый изверг, который зарубил мою горную ба.

Глава 5 Свадебное вино

Флейты заныли, а бубны зарокотали, будто сама судьба смеялась надо мной их голосами. Я таращилась сквозь полог на Вачиравита и не могла пошевелить даже пальцем. Мышцы окаменели, сдавленные напряжением. Если бы не это, я бы сорвала полог и подняла тут всё на воздух одним только визгом. Как я могла?! Нет, ну как я могла?! Что сказал бы отец, если бы увидел меня сейчас? А как бы плакала мама! Ицара Суваннарат опозорила свой клан! Вместо того чтобы отомстить врагу, она взяла и вышла за него замуж! И сидит теперь за праздничным столом, наслаждаясь прохладой талисмана, на который ушло столько махары, что мой клан мог бы шестнадцать лет в счёт неё защищать все наши подопечные поселения.

Потом мне пришла другая мысль. Если этот паскуда так легко разделался с горной хозяйкой, он ведь мог и на амардавику напасть. И тогда она бы стала защищаться. Может, она просто обездвижила его и посадила в какое-нибудь дупло? Или вовсе превратила в котелок. И это бы всё объяснило: конечно, амардавика не напала бы на случайного путника, но и не позволила бы первому встречному-поперечному угрожать её жизни. И, понятное дело, если он год провёл, превращённый в предмет утвари, то потом не смог сразу вернуться к человеческой жизни: нужно время, чтобы адаптироваться обратно. Да ещё его чести и поганому его достоинству нанесли величайшее оскорбление! Ари Чалита была амардавика с юмором, мало ли во что она его превратила! Вот он и бросается теперь на любую тень, пытаясь доказать себе и миру, что достоин большего.

Я неслышно перевела дыхание и велела себе не плакать. Что ещё за выходки? Небось свечусь уже, как драгоценный камень на солнце. Я быстро оглядела свои руки. По крайней мере, махару я исправно сдерживала. Узоры полыхали пристыжённым розовым с уклоном в разгневанный красный, но для свежей жены, только что впервые увидевшей своего мужа, это было не зазорно. Тем более что Вачиравит вполне мог впечатлить даже повидавшую холёных кавалеров дочь канана. Конечно, мои узоры отличались от Кессарин, но только на взгляд тех, кто её хорошо знал. К тому же сквозь покров и четыре слоя одежды их свет сливался в бесформенные пятна, а руки я спрятала под стол, так что Адульядеж не увидел бы. Велев себе успокоиться, я снова принялась рассматривать Вачиравита.

Кожа у него была очень тёмная, даже темнее моей, и с уклоном в благородный сливовый, а не поджаристо-коричневый, как моя. С этой тьмой ярко контрастировали абсолютно белые волосы, едва прихваченные единственным гребнем, чтобы не лезли в лицо, и перистым облаком спускающиеся вдоль спины. Впечатление немного портили крупные размашистые узоры на лице и руках, которые едва посвечивали сиреневым. Вот, значит, почему на золотой ткани так странно отсвечивало.

Фиолетовые тона – признак хандры и безумия или просто тихого несчастья. Если Вачиравит даже ради собственной свадьбы не смог справиться с эмоциями и приободриться, то дела и правда плохи… Ещё большой вопрос, почему он согласился жениться на незнакомой девушке, когда сам был в таком плачевном состоянии. Уж не надеялся ли он и правда за счёт кананичны поправить своё здоровье? Надеюсь, амардавика напоследок залепила в него чем-нибудь таким, что всю жизнь будет мучиться!

Хотя я тут же сообразила, что если у него были на меня планы, то в его гамме должна быть хоть капля синевы, хоть намёк на надежду, какое-то предвкушение, а не вот эта глухая тускло-сиреневая тоска. Неужели ему постоянно так плохо? Сильный махарьят, если уж выжил, за два года оправился бы. Или дело в том, что он отчаянно ненавидит Адульядежей? Вряд ли Кессарин лично что-то ему сделала, они ведь даже не встречались… Но если так, то почему согласился на этот брак?

Мои размышления прервали снова загудевшие бубны. Хор женских голосов затянул ритмичную и сводящую с ума ритуальную песню, а на площадку, вокруг которой стояли столы, выплыла группа девушек в одинаковых костюмах – коротенькие чо́ли без рукавов и с глубоким вырезом, едва прикрывающие бока, шаровары, украшенные спереди полукруглой складчатой юбочкой, как перевёрнутый веер. А внутри шароваров тоже, как у меня, покрывало поддето, не иначе, уж очень пышный силуэт. Девицы сразу принялись танцевать во имя бога-прародителя и богини плодородия, и тут до меня дошло, что это нанятые танцовщицы. Ни Адульядежи, ни Саинкаеу не вышли танцевать сами!

Я осторожно повернула голову туда-сюда, пытаясь определить присутствующих. Слева от меня и под прямым углом за собственным столиком сидел Адульядеж, по его левую руку – другие прааты, прати и пратьи́, все в ярких шелках и золоте, наверняка городская знать. Справа же от Вачиравита за симметричным столиком расположился молодой пранур – темнокожий, почти как сам Вачиравит, и такой же беловолосый. Вот кто светился надеждой, яркой, как мотыльковый горошек. Должно быть, это глава клана, как его… Арунотай. Действительно похож на брата и смотрел на него с робкой, но счастливой улыбкой. Неужели правда думал, что этот брак пойдёт Вачиравиту на пользу?..

По его правую руку тоже сидели сплошь махарьяты, хотя и не такие тёмные, как братья. Должно быть, главная ветвь клана сосредоточила в себе большую часть силы. Значит, их амард им благоволит, как мне благоволила моя амардавика. Н-да, не знаю уж, что сказал бы отец, узнай он о моём предательстве, но амардавика бы посмеялась… Ещё бы и сплясала получше нанятых девок. Из махарьятов ни один не вышел танцевать. Курьёз какой-то, а не свадьба, кому скажи – не поверят! И они ещё ожидают, что у нас с Вачиравитом что-то сложится, когда сами пальцем о палец не ударили, чтобы ублажить небеса? Вот чудаки!

Я ещё порассматривала Арунотая и сообразила, что он, в своих безупречно белых одеждах с лёгким мистическим сиянием, совершенно точно не перелезал через забор, чтобы хватать девок. Уж не нанимали ли они парней и на это? А визжали – не эти ли танцовщицы?

Что ж, если Саинкаеу запросто убили амардавику, странно ждать от таких людей следования мировому порядку в пустяках. Должно быть, считают, что им всё нипочём и вселенский закон не указ.

Честно говоря, мне стало легче дышать. Мало того что моя жертва из несчастного обиженного внезапно превратилась в мерзавца, которому я поклялась отомстить лично, так теперь ещё вопиющее неуважение к традициям… Я явлюсь на Оплетённую гору небесной карой и даже нарочно оставлю горстку свидетелей, чтобы разнесли весть, что бывает с нерадивыми махарьятами, брезгующими соблюдать ритуалы на собственной свадьбе! Тут и небеса будут на моей стороне и вряд ли раскроют мой обман, ведь если вселенский закон нарушен в одном месте, то мировой порядок прорвётся брешами повсюду, и даже богам это может принести беды. А что я сама пойду против брачных уз – так с этими нанятыми актёрами и свадьба, как не взаправду, просто представление!

Приободрённая, я ещё раз огляделась и, удостоверившись, что никто за мной не следит, стянула с ближайшего блюда какой-то шарик в панировке. Это оказалась креветка в кокосовом соусе. Что ж, удачно. На второй раз я сграбастала сразу горсть креветок и умяла их под покровом, потому что это было проще, чем таскать по одной. В процессе меня начал разбирать смех: невесте на свадьбе вообще не подобает есть, примета дурная, но покров прямо подначивает, никто же не видит, чем я там занимаюсь под ним! Могу хоть читать весенний сборник с вдохновляющими картинками! Проверив, не заметил ли Вачиравит, я стибрила у него из-под локтя две шпажки с кусочками куропатки в арахисовом кляре и зелёные вертушки с лемонграссом и авокадо. А неплохо кормят на этих кананских свадьбах, я вам скажу! Пить только хочется от всего этого острого и солёного…

К счастью, вскоре столы стали обносить напитками и новыми блюдами, и аккуратный молодой слуга с поклоном поставил перед Вачиравитом чашу с пюре из питахайи. Вачиравит равнодушно её оглядел и продолжил таращиться сквозь танцовщиц. Он вообще, похоже, ничего не ел. Что ж, не хочет – не надо, мне больше достанется. Я аккуратно выпростала из-под покрова пальцы с заначенным орешком и запулила им в запястье слуги. Пока он охал, дёргался и перехватывал поднос, едва не уронив его от неожиданности, я стянула чашу со стола и отпила сколько смогла, не запрокидывая головы. А остальное вычерпала пальцем. И только тогда поняла, что кроме питахайи в напитке было вино, причём довольно крепкое.

Дорогу до Оплетённой горы я помню смутно. Кажется, я, даже пьяная, благоразумно молчала. Помню, что в паланкин меня подсаживал Арунотай, а Вачиравит почему-то поехал верхом на гауре. Смотрелся он на нём весьма неплохо… В паланкине было тенисто, на удивление прохладно и ничего не видно, и я, кажется, заснула, а проснулась, только когда всё тот же Арунотай отдёрнул занавеску, чтобы помочь мне добраться до свадебной опочивальни.

– А что, муж мой ненаглядный боится, как бы ненароком не показаться учтивым? – фыркнула я, больше выпадая, чем вылезая из паланкина.

Арунотай вздохнул, как любящий хозяин капризной лошади.

– Вы же знаете, брату нелегко. Не судите его строго. Я надеюсь, со временем он к вам привыкнет.

– Да мне-то что, – пожала плечами я и сосредоточилась на том, чтобы ставить ноги более-менее на одной прямой. Сон в паланкине пошёл мне на пользу: я хотя бы не падала через шаг. Надо же было так опростоволоситься! В свою защиту могу сказать, что до сих пор никогда не пробовала вина, от которого бы не разило вином за два дня пути.

– Конечно, я понимаю, – кивнул Арунотай. – Какой юной прати будет приятно такое пренебрежение со стороны супруга… Я поговорю с ним, надо же ему с вами хоть познакомиться.

Ой, кажется, моя язвительность сослужила мне дурную службу… Похоже, Вачиравит вовсе не собирался навещать свадебные покои сегодня ночью, а теперь брат пойдёт его уговаривать! Вот промолчала бы, была бы вся ночь в моём распоряжении! Впрочем, я бы всё равно не доверила себе разведку на хмельную голову. Просплюсь, а завтра с полным правом пойду гулять.

– Не утруждайтесь, – на всякий случай сказала я, заставив Арунотая ещё раз вздохнуть и нахмуриться.

– Мой брат не плохой человек, – просительно произнёс он, как будто не в первый раз защищал Вачиравита от тех, кого тот обидел.

Я покивала и решительно закрыла рот. Я не хотела ни прощать Вачиравита, ни проникаться сочувствием к Арунотаю. Эти душегубы убили мою амардавику, скорее всего, после того, как сами же на неё напали. Они не заслужили, чтобы я относилась к ним, как к людям.

Арунотай подвёл меня к входу в какое-то здание, и я наконец заметила, где нахожусь. Передо мной росло дерево. Точнее, даже не дерево, а пучок тонких стволов, которые когда-то обвили дерево и приняли его форму, задушили его и высосали из него соки, так что постепенно оно рассыпалось трухой, а внешняя оболочка из паразитических лиан осталась. И вот сейчас я стояла у самого основания этой оболочки, перед зияющим тёмным провалом, в глубине которого угадывалась дверная ручка. Ложный ствол местами утолщался, и в таких местах лианы раздвигались, образуя высокие и узкие окна, а кое-где выпячивались полусферой, будто они были полосками на стеклянной трубке, в которую дунул стеклодув, чтобы создать круглую колбу. В этих шарообразных клетках, вероятно, были устроены балконы, и обзор с них открывался на всю резиденцию клана.

Я крутанулась на месте, прикидывая, что можно было бы увидеть. Растительность на горе была приземистая. В сумерках я видела аккуратно подстриженные кустики вдоль гравийных дорожек и ещё несколько свитых из лиан стволов поодаль. Обычных деревьев тут не росло, но и небо сквозь листву не проглядывало. Высоченные каркасы наверху раскрывались пышными кронами, которые смыкались друг с другом, хотя сами дома-деревья стояли неблизко друг к другу.

– Как вам наша архитектура? – с улыбкой спросил Арунотай, явно наслаждаясь моей ошеломлённостью, хотя он и не видел моего лица под покровом. Буппа тоже озиралась, открыв рот.

Я хотела задать тысячу вопросов, но вовремя сообразила, что Кессарин наверняка знала о том, как живут Саинкаеу. Уж наверняка младшие адепты в городе рассказывали. Могла, конечно, и не интересоваться, но я предпочла не рисковать.

– Впечатляет, – пробормотала я.

Вдоль ствола каждого ложнодерева прямо по ложбинкам между лианами вились нити огоньков, а некоторые из них отходили в сторону, где верхние уровни разных каркасов соединялись мостами и висячими галереями, тоже в светящихся точечках, словно на них присел отдохнуть рой светлячков.

– У вас будет не одна возможность прогуляться по резиденции вечером, – напомнил Арунотай. – Сегодня был долгий день. Вам стоит отдохнуть.

Я рассеянно покивала и пошла вперёд, в темноту дупла, в котором виднелся вход. Однако стоило мне подойти поближе, как и там вспыхнули огоньки, осветив несколько ступенек и украшенное резьбой дверное полотно. Арунотай потянул за фигурную бронзовую ручку и впустил меня внутрь.

Мы оказались в просторном, ярко освещённом зале с полом из выбеленных досок и стенами из свитых серых лиан. Посередине ажурным столбом уходила ввысь винтовая лестница. Под узкими окнами на дальней стороне расположились несколько приземистых диванов, заваленных пёстрыми подушками. Справа качались от лёгкого вечернего бриза плетёные кресла, подвешенные на цепочках к потолочным балкам. Слева у стены притулился небольшой буфет, на открытых полках которого стояли, как украшения, чашечки и чаши из прозрачного и тонированного кварца. Большая чаша из зачарованного змеевика занимала собой центр столешницы, и в ней журчал живительный фонтанчик.

– Ваша опочивальня находится на третьем уровне, – сообщил Арунотай. – Там же для вас оборудована комната сосредоточения, где вы можете читать или писать письма. Покои Вачиравита уровнем ниже, и вход в них для вас ограничен, а ваша служанка может разместиться на четвёртом этаже, над вами.

– А вход в мои покои Вачиравиту открыт? – с подозрением уточнила я.

У Арунотая хватило совести неловко потупиться.

– На сегодня открыт. Сами понимаете, свадьба… Но завтра уже в полдень закроется, и вы сможете открывать его по желанию. Уверяю, брат вас не обидит и не станет докучать! Он не такой человек.

Я хмыкнула, но ничего не сказала. Вачиравит на меня не взглянул ни разу за весь обед, так что я не очень-то опасалась, что он будет мне докучать. Уберётся в свою комнату, и демоны с ним. Мне надо проспать хмель, а завтра заняться делом: придумать, как поджечь все эти живые дома. Небось просто так они не загорятся – стволы сочные, да и заговорены наверняка.

Арунотай поклонился перед уходом, и я даже поклонилась в ответ. Глава клана всё-таки, хоть и молодой, а мне надо вести себя прилично, чтобы не раскрыли. Подъём на третий уровень оказался не таким тяжким, как я ожидала на хмельную голову. Вроде ступенек много, но какая-то сила будто подталкивала в спину, так что я и моргнуть не успела, как оказалась на своём этаже. Даже не помню, как пролетела мимо покоев Вачиравита.

– Птичья клетка какая-то, – пробормотала Буппа, когда мы вышли из лестничного колодца на третьем уровне. Круглое пространство здесь было поделено на несколько секторов – спальню, омывальную и «комнату сосредоточения», как назвал её Арунотай. Это было что-то среднее между библиотекой и рабочей комнатой учёного с массивным письменным столом. Перегородки между секторами тоже были свиты из лиан, но более тонких и поросших листьями и бородами из белых и сиреневых соцветий, испускающих лёгкий тонкий аромат. И в спальне, и в библиотеке внешняя стена раздувалась наружу, образуя те самые балконы, что я видела снизу. Вдоль лиан-меридианов мерцали маленькие золотые огоньки, а на полу поверх мягкой подстилки лежало столько подушек, что можно было построить замок. На полках библиотеки даже стояла пара десятков книг. Похоже, глава клана не поскупился на то, чтобы меня чем-нибудь занять там, где я никому не помешаю. Что ж, ему это не поможет.

Я прошла в спальню и взобралась на высокую кровать со столбами и чёрным, как ночь, пологом. Тут наверняка свет проникает из всех щелей, да и балкон выходит на восточный склон, так что без полога много не проспишь, особенно летом. На тумбочке у кровати стояла холодная лампа и две чарки со свадебным вином. Я поморщилась: как бы не выпить афродизиак по рассеянности, но переставлять было лень. Буппа положила свою сумку на столик в углу спальни и принялась отвязывать занавеси, чтобы создать вокруг меня приятную темноту. Я просто лежала и смотрела на блестящие звёздочки, нашитые под куполом полога, и в голове у меня было абсолютно пусто.

– Сундуки-то ваши понять бы, куда дели… – забормотала она.

Но сундуки были не мои, и я перестала слушать её бормотание, постепенно погружаясь в сон. Из которого меня выдернуло её восклицание:

– Ой, пранур! Простите ради небес, ухожу-ухожу!

Я спружинила в сидячее положение и пару мгновений пыталась понять, почему ничего не вижу, пока наконец вспомнила про покров, съехавший на затылок. Я неуклюже поправила его и увидела Вачиравита – во всей золотой красе свадебного костюма. На нём была расшитая жемчугом чо́кха до колен с разрезами от бедра и длинными узкими манжетами, под которой сверкала и переливалась блестящим шёлком сатика, обёрнутая вокруг ног и продетая между ними, чтобы получилась красивая мужественная драпировка. Я даже засмотрелась.

– Мой муж пришёл пожелать мне спокойной ночи?

Он постоял молча, рассматривая меня. Точнее, не меня, а наряд и покров, под которыми меня и видно-то не было. Наконец его неподвижное лицо напряглось, изобразив еле заметное отвращение. Он протянул руку и сдёрнул с моей головы покров, больно рванув волосы. Я вскрикнула и чуть не упала с кровати, качнувшись вслед за его жестом.

С половину малой чаши мы смотрели друг на друга. Его лицо казалось бы спокойным, если бы не раздувающиеся ноздри и не бурлящий в полутьме сиреневый свет узоров. Потом он отвёл взгляд от меня и заметил чарки со свадебным вином на тумбочке. Он шагнул вперёд и поднял обе. Я уж думала – выпьет или подаст мне… Но он опрокинул их прямо над полом. Тёмный напиток расплескался по белёным доскам, забрызгав блестящий золотой шёлк его сатики. Вачиравит вытряс последние капли и швырнул чарки об пол так, что они разлетелись тысячами осколков. В завершение своего молчаливого представления он плюнул в разведённую грязь, развернулся и ушёл.

Я посидела, медитируя на ажурную трубку лестницы, но мыслей в голове не прибавилось. В конце концов, поняв, что ничего путного не надумаю, я перекатилась на другую сторону необъятной постели, подальше от Вачировитовых слюней, и отрубилась до утра.

Глава 6 Оплетённая гора

Наступление утра провозгласила Буппа, которая спустилась со своего чердака и увидела винную лужу с осколками – последняя занавеска так и осталась незадёрнутой.

– Прани! – ахнула она. – Вы что же, во сне чарки смахнули?!

Я подскочила на кровати, чувствуя себя связанной по рукам и ногам, и поняла, что это свадебный наряд ночью меня полностью опутал.

– Какая я тебе прани?! – зашипела я. – Была прати, стала пранья́! Ещё не хватало, чтобы меня кто-нибудь заподозрил во владении махарой!

Буппа снова ахнула и шлёпнула себя по губам, но тут же сузила глаза, оглядывая меня:

– А вы цвет кожи лучше держите, смотрите, снова чёрная вся!

Мы злобно уставились друг на друга, соображая, кто из нас сглупил сильнее. Я даже не знала, могу ли я во сне сдерживать махару. Не приведи небеса Вачиравит бы остался вчера…

– Идите в омывальную, – первой сдалась Буппа. – Я видела с балкона, сундуки ваши привезли, переоденем вас во что полегче, день будет жаркий.

– Сама не таскай тяжести, – наказала я, раздёргивая полог с другой стороны кровати. В лицо ударил светло-зелёный свет, отфильтрованный кронами лиан. – Найди здешних слуг или хоть учеников каких-нибудь.

Из омывальной я вышла, завёрнутая в простыню, на случай если кто-то из призванных Буппой слуг как раз оказался в покоях. И не зря: посреди моей спальни стоял какой-то мужчина.

Не махарьят. Светленький такой, будто не то что махары, солнца в жизни не видел. Зато черноволосый.

– Это что? – выпалила я, придерживая простыню на груди.

– Я бы попросил, чтобы… – как раз говорил он, но при виде меня осёкся. Похоже, пока я мылась, он тут препирался с Буппой: служанка стояла от меня за ширмой, сложив руки на груди. – Э-э, пранья Кессарин?

– Она самая, – процедила я. – С кем имею честь беседовать посреди собственной спальни неодетая?

До него, кажется, только что дошло, что на мне не чересчур потасканный чонг, а простыня.

– Вы… – запнулся он. Сверкнул пунцовыми узорами и скатился по лестнице.

– Бесстыдник, – фыркнула Буппа. – Я его три раза пыталась предупредить, не слушает вообще!

– Кто это был?

– Да тут какой-то, – махнула рукой Буппа. – Управляющий или кто его знает. Я пару мальчишек позвала сундуки таскать, а этот явился, мол, что тут происходит да кто посмел эксплуатировать учеников! А я ему говорю, если ты тут заправляешь, так организовал бы пранье доставку поклажи! Вот, я сейчас сам разберусь, ты, мол, не лезь. Ну и вышло, что вышло!

– Понятно.

Я критически себя оглядела. Ну хотя бы цвет кожи удержала, несмотря на удивление. Узоры мои тлели, как забытые угли, но тут уж сам виноват. К счастью, оказалось, что ученики успели затащить наверх один сундук, так что для меня нашёлся костюм – приличное чоли, длинная юбка солнце и несколько разных сатик, из которых я выбрала самую непрозрачную, чтобы не сверкать мышцами живота.

– Пранья, куда же вы собрались? – одёрнула меня Буппа, когда я уже намеревалась сбежать по лестнице и пойти надрать этому управляющему все подвернувшиеся места. – А лицо накрасить? А причёску?

– Сегодня ж уже не свадьба, – растерялась я. И под взглядом Буппы поняла, что свадьба не свадьба, а с голым лицом меня никто из дому не выпустит. Небеса, скорее бы уже сжечь тут всё к прародителю!

В итоге из дома я вышла значительно позже, размалёванная и заплетённая, как праздничная статуя. Бегать босиком мне Буппа категорически запретила – мол, приличная прати никогда не касается ступнями земли. Вот придумали тоже! Махарьяты, наоборот, в безопасной обстановке стараются ходить босиком, чтобы лучше чувствовать связь со стихией земли, а эти развели надуманных приличий, как будто лучше всех знают! Но притворялась я кананичной, так что пришлось снова надвинуть сандалии, и подол юбки снова за них цеплялся. Злая на весь мир, я пошла искать господина управляющего.

Стоило на мгновение перестать препираться и сфокусироваться на том, что вокруг, как я почувствовала разлитую в воздухе махару. Да-а, здесь её было немерено… Пожалуй, побольше, чем у нас при Ари Чалите. Хотя, возможно, мне после двух лет махарного голодания это померещилось. Но её можно было есть ложкой! Я бы ожидала, что моё тело примется её жадно впитывать, но, наверное, оно уже за ночь напилось, пока я спала пьяным сном. Всполошившись, я осветлила кожу – а то стоило вдохнуть побольше махары, и цвет поплыл. Так, Ицара, соберись, ты искала управляющего!

– Какой такой управляющий? – изумился первый пойманный махарьят, мужчина средних лет и средней раскраски.

– Бледный такой, – пояснила я. – Высокий. Черноволосый. Кто тут вообще организацией быта занимается?

– А-а, это, должно быть, к вам заходил праат Чале́рм! – догадался махарьят. – Он не управляющий, он личный помощник пранура Вачиравита. Это вам вон в тот светлый древодом.

На ярком утреннем солнце лиановые каркасы действительно различались по цвету. Я ночевала в самом чернущем, как будто измазанном сажей. Прочие вокруг разнились от тёмно-серого до бежевого, но тот, на который указал адепт, горел чистой белизной. Интересно, уж не связана ли расцветка древодомов с махарой? И беленький домик занят обывателем, который вообще непонятно что забыл в клане махарьятов. Женился он сюда, что ли?

Я решительно – насколько позволяла юбка – направилась к белому древодому. Пришлось немного спуститься по склону, поросшему аккуратно подстриженными кустами. Некоторые из кустов оказались цветочными куртинами, и цветы образовывали такие же ровные шары и кубы, как будто их тоже регулярно подстригали. Но я не видела срезанных головок или повреждённых лепестков.

Дверь у бестактного праата стояла открытой. Я прошла пустую гостиную на уровне земли и поднялась по лестнице. В этом доме весь второй уровень оказался отдан библиотеке, так что, поднимаясь, я видела только полки за полками. К счастью, сам праат обнаружился именно там, за огромным письменным столом, где он, похоже, вообще ничего не делал, поскольку на столе перед ним ничего не было.

– Пранья? – осторожно уточнил он, как будто уже забыл, как я выгляжу.

– Совершенно верно, праат, э-э, напомните, как вас? – Я бесцеремонно промаршировала к его столу и плюхнулась в кресло для посетителей, напоминавшее плетёные песочные часы.

– Чале́рм Онси́, – представился он, и я прикусила язык. Кто-то в его роду очень хотел, чтобы мальчик прославился, потому что оба имени твердили эту идею на разные лады.

– Замечательно, праат Чалерм. Так можно мне теперь в приличной обстановке узнать, кто и когда будет заносить мои сундуки на третий уровень? Потому что ни моя служанка, ни, безусловно, я не собираемся этого делать, – выпалила я и только тогда вспомнила, что до сундуков мне нет никакого дела, а выяснять надо совсем другие вещи. Пришлось запоздало добавить: – И я ожидаю, что мне покажут резиденцию клана, в котором мне теперь жить!

Праат Чалерм выслушал меня с широко раскрытыми глазами, поджатыми губами и постепенно краснеющими узорами.

– Пранья Кессарин. Я не ваш дворецкий. Я личный помощник пранура Вачиравита и по совместительству учёный-историк. Ваши сундуки – не моё дело.

– Однако же вы сделали их своим делом, – заметила я, ставя локти ему на стол. – К вам никто не обращался.

– Ваша служанка, – заговорил Чалерм Онси, и его узоры ещё немного раскалились, – почему-то решила, что у неё есть полномочия указывать ученикам клана, что им надлежит делать в их свободное время. Это недопустимо.

Я поморгала. Что такого в том, чтобы учеников попросить о небольшой услуге? Им же надо как-то свой рис отрабатывать. У нас в клане на любую тяжёлую работу сгоняли мальчишек, и мне бы в голову не пришло, что у кого-то может не быть полномочий им что-то там указать.

– Хорошо, в таком случае кто должен заниматься моими сундуками?

Чалерм пожал плечами в чокхе цвета морской волны, который делал его ещё бледнее.

– Пранур Вачиравит мне никаких распоряжений на этот счёт на оставлял.

Я раскалилась настолько, что мои узоры стали отбрасывать на белую кожу Чалерма красные отсветы. Спохватившись, проверила цвет кожи, но вроде бы пока держала его каким надо.

– Можно, в таком случае, узнать, где найти пранура Вачиравита? Мне бы очень хотелось убрать свои вещи с улицы до ближайшего дождя!

– Полагаю, он у себя в покоях, – невозмутимо отозвался Чалерм.

Это в тех самых покоях, в которые мне вход заказан так прочно, что я даже по лестнице пролетаю, не успевая его заметить.

– Мне не предоставлена возможность заходить к нему в покои, – сообщила я, ничуть не переживая, что о несчастливой супружеской жизни Кессарин пойдут слухи. – Не могли бы вы оповестить его о том, что мне нужна его помощь?

– Если он не хочет с вами общаться, это его право, – скривил губы Чалерм. – А у меня есть обязанности, от которых вы меня отрываете.

– Это гипнотизировать взглядом пустую столешницу? – прошипела я. – Что ж, значит, придётся навестить главу клана.

Чалерм сделал щедрый жест рукой в сторону выхода.

– Милости прошу.

Я встала и потопала прочь, сжимая кулаки. Нет, ну каков наглец? Кессарин же не какая-то попрошайка с большой дороги, а жена его начальника! Это ему Вачиравит велел со мной так обращаться? Да я не только к главе пойду, я Адульядежу напишу! Чтоб знал, в какие условия отдал дочь!

Древодом Арунотая мне указали несколько прохожих членов клана. Они тут и правда почти все светлокожие, как говорил тот купец. И пусть правящая ветвь рода собирает большую часть махары, но бывают же и самородки, которых берут в клан в детстве. Та же Кессарин, например. Она ведь гораздо темнее всех, кого я видела вокруг. И допустим, её отец не предлагал её в клан в качестве ученицы, но наверняка в городе были и другие одарённые дети, чьи родители были бы рады их так выгодно пристроить.

Мне надлежало подняться вверх по аллее из кругленьких кустиков по колено и фигурных кустов в человеческий рост, вместе с аллеей завернуть за перегиб склона и там выбрать самый чёрный древодом. Кажется, я уже различала его крону. Маленькие кустики интриговали меня всё больше: я остановилась возле одного и пошерудила ладонью в листве. Там не было обрезанных веток. Такое впечатление, будто кто-то накрывал саженцы круглым колпаком, а когда они его заполняли, замораживал их рост. Но я никогда не слышала, чтобы махарьяты занимались садоводством. Конечно, если они в большом клане и махару некуда девать…

Я скривилась и потопала дальше, но только до первого высокого куста. Это был не куст. Точнее, вроде бы и куст, но… Он выглядел как человек. Сплетённый из веток и поросший мелкими листиками, но человек. Я бы предположила, что мужчина – в длинной чокхе с рукавами, надетой поверх обёрнутой вокруг ног сатики. Конечно, никаких ног у него не было, только форма сатики, сплетённая из веток, а внутри… Тоже, наверное, ветки. В тугом переплетении мне было не рассмотреть. Предполагаемые волосы мужчины свивались на голове в тугой пучок, а лицом он обратился к небу. Я привстала на цыпочки и заглянула ему в глаза. Неприятное такое зрелище – свитые колечком стебельки на месте зрачков разрушали иллюзию человекоподобия. Я передёрнула плечами и отошла.

Все кусты вдоль аллеи оказались подобными статуями. Я видела мужчин и стариков, женщин и даже подростков. Они росли из земли в одинаковых позах – взгляд в небо, плечи расправлены, руки отведены немного назад, как будто для полёта. Всю дорогу до жилища главы клана я шла между этих растительных композиций, озираясь в опасении, не начнут ли они внезапно шевелиться или переговариваться друг с другом, а голоса проходящих мимо махарьятов пару раз меня пугали, поскольку казались исходящими от статуй.

Наконец аллея кончилась, и я оказалась на поляне у подножия нескольких разноцветных древодомов. Эти как будто уходили ещё выше в небо, чем мой, но и они сплетались кронами, образуя непрерывный полог. Я задрала голову и повертелась. Над аллеей тоже глухо смыкалась листва древодомов, стоящих по обе стороны от стрёмных статуй. Вот ведь кто-то живёт с видом на этих ребят… Покрутившись ещё, я поняла, что просветов в кронах гигантских лиан нет нигде, насколько хватает моих махарьятских глаз. Так вот почему эта гора называется Оплетённой!

– Пранья Кессарин?

Я крутанулась на месте и обнаружила стоящего посреди поляны Арунотая. На нём, как и вчера, сияли белые с серебром одежды, прекрасно оттеняя его тёмное лицо, почти не подсвеченное узорами.

– А, – выдохнула я, соображая, что собиралась ему сказать. – Да. Я тут засмотрелась… Глава клана. – Я наконец сообразила поклониться. Он вежливо поклонился в ответ. – Я искала вас. Понимаете, мой муж не оставил никаких распоряжений по поводу моего приданого. Там почти пятьдесят сундуков. Моя служанка никак не может затащить их на третий уровень древодома. Я хотела попросить пару учеников помочь, но тут явился некто праат Чалерм и устроил скандал, после чего отказался решать мою проблему как-либо ещё, а также беспокоить пранура Вачиравита. Я просто не понимаю…

– Пранья, – Арунотай смущённо улыбнулся и выставил перед собой ладонь в примирительном жесте, – не беспокойтесь. Я понял вашу сложность. Ради небес, простите моего брата, у него сейчас тяжёлый период… Наверняка он закрылся в комнате и никого не хочет видеть, потому и не позаботился о ваших вещах. Я немедленно поговорю с праатом Чалермом.

– То есть, – приподняла бровь я, – праат Чалерм всё-таки должен решать этот вопрос?

– Он личный помощник Вачиравита, – пояснил Арунотай, уже входя на аллею. Передвигался он неспешно, с достоинством, элегантно заложив руку за спину. – Кому и заниматься вашим благоустройством, как не ему.

Я посеменила за главой клана: чтобы поспевать даже за его неторопливым шагом, не спотыкаясь о юбку, мне приходилось очень часто перебирать ногами. Что ж, значит, насчёт Чалерма я рассудила правильно. Конечно, хорошо бы мои проблемы решал какой-нибудь более приятный человек, но где наша не пропадала. Справлюсь как-нибудь с Чалермом, тем более если глава клана ему сейчас зарядит головомойку.

Мы проскочили неприятные статуи-кусты так быстро, что я не успела и заметить, и вот уже Арунотай поднимался в покои Чалерма. Я украдкой приподняла юбку, чтобы не наступить на край и не оторвать оборку. Понятия не имею, как Кессарин это носила, она ведь ниже меня ростом!

– Праат Чалерм, – кивнул Арунотай, и тот встал из-за стола и поклонился, так что Арунотай видел только его затылок, а я, всё ещё карабкаясь по лестнице, сквозь ажурные стенки лестничного колодца различила, как Чалерм закатил глаза. Знал, значит, зачем мы пожаловали. – Что же вы не позаботились о пранье Кессарин? Она, между прочим, теперь жена вашего начальника.

– Глава, – Чалерм разогнулся, аккуратно убрав какое-либо выражение со своего лица, – пранур Вачиравит не оставлял мне по поводу неё никаких распоряжений.

– А самим подумать? – мягко пожурил его Арунотай. – Вы же понимали, что после свадьбы пранья переедет сюда, и что у неё будет приданое, и что Вачиравит слишком сильно переживает, чтобы позаботиться обо всём сам.

– Я выполнял задачи, которые пранур Вачиравит определил как важнейшие, – произнёс Чалерм, глядя в стол всё с тем же непроницаемым лицом. – Я подчиняюсь ему и не могу жертвовать вещами, которых он от меня требует, ради вещей, о которых он не сказал ни слова.

Глава клана лёгким касанием провёл пальцами по векам и покачал головой.

– Простите, пранья. Брат действительно немного не в себе, – он обернулся ко мне с виноватым видом. – Вы же знаете, он… пострадал. Я надеялся, что он достаточно оправился, чтобы впустить кого-то в свою жизнь, но, возможно, я недооценил тяжесть его состояния. Как бы там ни было… Праат Чалерм, боюсь, мне придётся потребовать, чтобы вы занялись вопросом благоустройства праньи Кессарин немедленно. Мне очень бы не хотелось подрывать доверие праата Адульядежа.

Чалерм сжал зубы, но снова поклонился.

– Постараюсь сделать всё возможное, – процедил он.

Глава улыбнулся:

– Спасибо, праат. Мне жаль, что вы оказались крайним в этой неловкой ситуации. Брату стоило позаботиться о вас, даже если он не счёл необходимым заботиться о своей супруге. Я поговорю с ним, как только он почтит нас своим обществом. Пранья Кессарин. – Он повернулся ко мне и снова поклонился. – Простите за причинённые неудобства, мы постараемся исправиться.

– Уверена, это была разовая заминка, – выдавила я, сдержавшись, чтобы не сказать что-нибудь едкое и обидное. В конце концов, Арунотай-то ничем не заслужил. Он имел все основания полагать, что его брат позаботится путь даже о нелюбимой жене.

– Могу ли я быть ещё чем-то полезен пранье? – спросил глава, явно намереваясь уйти.

Я пораскинула мозгами. Что мне может быть нужно кроме сундуков? Удерживать цвет кожи и думать одновременно пока было сложновато. Тут я чуть не хлопнула себя по лбу: я же собиралась разведать планировку резиденции и найти храм, чтобы спланировать своё нападение! Даже попросила Чалерма, но так разозлилась на него, что всё вылетело из головы. Ношусь тут с сундуками, которые всё равно не завтра, так послезавтра взлетят на воздух!

– Я н-надеялась, – прозапиналась я, – что кто-нибудь покажет мне резиденцию. Всё-таки мне тут жить…

– О, конечно, как же я не подумал! – спохватился Арунотай. – Праат Чалерм, надеюсь, вам не составит труда провести для праньи небольшую экскурсию?

Честно говоря, я бы предпочла, чтобы это делал кто-то с бо́льшим рвением, но, с другой стороны, к Чалерму я хоть не рискую привязаться и проникнуться симпатией, так что он не помешает моим планам.

– Глава, – процедил Чалерм. – У меня есть другие обязанности. Я не могу просто взять и потратить полдня на развлечение праньи.

– Вы предлагаете мне пойти вытащить Вачиравита из его спасительной раковинки и заставить разговаривать с едва знакомой дамой? – приподнял бровь Арунотай.

– Безусловно, нет, – согласился Чалерм. – Но неужели во всём клане не найдётся более свободного человека, чем я?

Арунотай развёл руками с таким видом, словно Чалерм предлагал что-то несуразное.

– Вы заведуете делами Вачиравита, и ваша задача – замещать его в делах, которые даются ему с трудом. Разве это не тот случай? И потом, что подумают о нём подчинённые, если в первый же день после свадьбы я поручу заботу о его молодой жене кому-то постороннему? К нему и так относятся неоднозначно.

Всё правильно подумают эти подчинённые! И если Вачиравит настолько отличился, что его даже в родном клане не уважают, я почти чувствую горную ба отмщённой. Почти.

Чалерм глубоко вздохнул, но спорить с главой всё же не стал.

– Хорошо, я постараюсь.

Глава снова улыбнулся ему, потом мне и наконец ушёл.

Чалерм взялся указательным и большим пальцами за внутренние уголки глаз и потёр их.

– Так. Сундуки. Пойдёмте.

Вслед за Чалермом я вышла из его древодома и потрусила куда-то вниз по горе и прочь от обиталищ братьев. Чалерм оказался выше, чем выглядел, ссутулившись за столом, и шаг у него был быстрый. Я рассматривала его спину.

Он отрекомендовался как учёный-историк. Не припомню, встречала ли я в жизни учёных… Может, если только мимолётом. Но мне всегда казалось, что учёные – это такие высушенные дрыщи с пузиками, потому что они ничего тяжелее книжки в жизни не поднимали, а вместо прогулок на свежем воздухе сидят за столами в пыльных библиотеках. Чалерм выглядел скорее как купеческий сынок, привыкший проводить время за бессмысленными, но подвижными делами вроде стрельбы по мишеням или катания на лошадях. То есть для махарьята или воина они были бы осмысленными, но какой-нибудь Джароэнчай никогда бы не смог применить свои навыки в настоящем бою и развивал их не для этого.

Впрочем, ничто не мешало Чалерму совмещать корпение над книгами с бесцельными увеселениями. В конце концов, я ничего не знаю о том, как учёные проводят свой досуг. Может, сейчас среди них модно подражать молодым богачам по мере возможности.

Чалерм привёл меня к относительно невысокому, зато пузатому древодому чистейшего белого цвета. В обхвате он раза в два превышал мой, зато крона нависала намного ниже. Соседние с ним каркасы тоже отличались пухлыми пропорциями и кварцевой белизной, а ниже по склону кроны и вовсе раскрывались на том же уровне, что у обычных деревьев.

С одного из балконов свешивался размахрившийся хвост верёвки, и Чалерм дёрнул за него, отчего где-то наверху звякнул колокольчик. С балкона выглянуло светлое лицо и убралось обратно. Вскоре из провала между лиан вышел немолодой кряжистый мужчина, темнокожий, как Кессарин.

– Праат Чалерм! – поприветствовал он. – Я думал, вы сегодня заняты!

– Пришлось отвлечься, – пробурчал Чалерм, прожигая взглядом гравий под ногами. – Есть у вас пара человек отнести сундуки праньи на третий уровень?

– А, – усмехнулся мужчина. – А мы-то сидим думаем, когда уже распоряжение придёт. Ждали с утра, я даже придержал пару мальчишек, а всё нет да нет. Пришлось их отправить полы мыть. Теперь до обеда уж пускай моют, а там пошлю их к пранье.

– Хорошо, – покивал Чалерм и начал разворачиваться.

– Подождите, – выпалила я, не сдержавшись. Пусть сундуки мне ни к демону не сдались, но природное стремление к порядку не позволяло просто оставить эту тему. – А что за такие срочные полы они моют?

– Почему срочные? – пожал плечами мужчина, которого Чалерм мне даже не представил. – Обычные полы.

– Но вы хотите, чтобы они сначала домыли полы, а потом занимались моими сундуками, – напомнила я, снова закипая. – Я жена наследника клана. Что за высокопоставленное лицо у вас тут настолько выше меня рангом, что его полы важнее моих сундуков? Или там кому-то плохо станет, если их вовремя не помыть?

– Да нет… – развёл руками мужчина.

– Пранья, клан живёт не одними вашими проблемами, – огрызнулся на меня Чалерм. – У людей есть планы. Никто не будет ради вас по первому намёку всё бросать и нестись вас ублажать.

– А почему нет? – Я искренне не понимала. В моём представлении Арунотай очень хотел оставаться в хороших отношениях с Адульядежем, а Кессарин была избалованной богачкой, которая привыкла, что по первому намёку все строятся в две шеренги и, таки да, бросаются её ублажать. Я уж не говорю о том, что распорядитель, или кто он там, мог бы сам пойти к господам и спросить, не надо ли что-то сделать с багажом, раз он ожидал и не дождался приказа. Но чтобы какие-то полы оказались важнее приданого кананичны – это бред, навеянный болотными испарениями!

Чалерм смотрел на меня в таком же изумлении, как я на него.

– Потому что, – медленно произнёс он, – у людей есть обязанности. Они работают в соответствии с расписанием. И ваши сундуки в этом расписании отсутствуют.

Мне показалось, что даже произнося это, он сам почуял, что несёт ахинею.

– Мои сундуки будут точно так же отсутствовать в расписании и после обеда, – заметила я. – Более того, всё моё существование, скорее всего, отсутствует в расписании всех жителей горы, потому что до вчерашнего дня меня тут не было. И если кое-кто не потрудился это расписание изменить с учётом моего появления, то кое-кто может заняться этим прямо сейчас.

Чалерм смотрел на меня с ненавистью, но с ответом не находился.

– Так-то пранья верно говорит, – осторожно протянул распорядитель. – После обеда парни должны дорожки ровнять. Я это только к тому сказал, что бросать начатое как-то нехорошо…

– Вашим сундукам ничего не сделается, если они постоят до обеда, – наконец придумал отговорку Чалерм.

– А если пойдёт дождь? – ядовито улыбнулась я. Конечно, сундуки, скорее всего, не промокнут, но отсыреют, а тут и так влажно, могут заплесневеть, а в них шелка…

– Да не пойдёт никакой дождь! – фыркнул Чалерм.

Я ткнула пальцем в кроны над головой:

– Откуда вы знаете? Вы небо видите? И я нет.

Чалерм постоял ещё, раздувая ноздри, но наконец сдался и махнул рукой распорядителю.

– Займитесь её сундуками, Ди́рек, – бросил он и всё-таки пошёл прочь.

– Сундуки перед домом пранура Вачиравита, – дополнила я это куцее указание. – Их надо поднять в мои покои на третий уровень и поставить туда, куда укажет моя служанка Буппа. До того, как поднимать, уточните у неё, с каких начать и в каких хрупкие вещи.

– Разумеется, пранья, – покивал Дирек и неторопливо потопал обратно в свой пузатый древодом, надеюсь, чтобы отправить более резвого посыльного за грузчиками. Если бы в моём клане так расслабленно относились к приказам старших по рангу, мы бы просто не выжили! Конечно, я понимаю, что у нас и домов было только три, и людей стократ меньше, так что всё делалось быстро, и позвать кого-то можно было, просто крикнув. Но в большом клане и порядки должны быть какие-то другие!

Пока я поджаривалась на собственном возмущении, Чалерм успел упороть за перегиб склона. Я уже было кинулась его догонять бегом, когда вспомнила, что я не махарьятта-сорванец в шароварах, а кананична Кессарин в длинной юбке, и бегать за какими-то учёными мне уж точно не пристало. Я даже сомневалась, пристало ли мне его окликнуть. Хотя, если уж он не подождал меня сам, что толку окликать? Не забыл же он о моём существовании, в самом деле!

Поэтому я молча пошла обратно по дорожке, не торопясь и рассматривая всё, что попадалось на глаза. Чалерм должен был провести мне экскурсию? Будем считать, что это она.

Тропинка вилась по склону зигзагом, так что идти было нетрудно, да и навстречу никто не попадался. Повертев головой, я разглядела на соседних тропинках всего пару человек, но в целом резиденция казалась безлюдной. Впрочем, древодома росли так часто, что с любого места взгляду открывался только небольшой пятачок с кустами, а дальше всё тонуло в зелени и вертикальных полосках стволов. В ста шагах от меня могла шествовать целая дивизия охотников, и я бы их не увидела. Да и звуки тонули в листве и густом влажном воздухе.

Даже со склона обзор открывался так себе. Никаких тебе захватывающих дух видов с горной вершины – глухой зелёный полог пропускал свет маленькими пятнышками, позволявшими расти траве и кустам, но никак не смотреть вдаль. Кстати, кусты в форме людей здесь тоже были. Не вдоль дорожки, как наверху, а случайным образом раскиданы между древодомами, иногда группками, иногда поодиночке.

Уровнем выше дома подросли, но всё ещё оставались толстенькими. Здесь я наконец увидела людей – на балконах сидели подростки, свесив ноги между выгнутыми жердями. Некоторые из них читали, другие болтали или устраивали шутливые потасовки. Короче говоря, типичные ученики. Я прищурилась, но не высмотрела никого особо темнокожего. Земля у них не родит махарьятов, что ли?.. Может, Кессарин – какой-то уникум?

– Пранья!

Я подняла голову. Чалерм стоял на выступе скалы двумя витками дорожки выше меня.

– Да-да?

– Где вы там застряли? Мне казалось, вы хотели осмотреть резиденцию! Может, я вам для этого уже не нужен?

Я хотела ответить, что он мне и средь пустыни с кувшином воды не сдался, но он ведь мог и буквально понять.

– Праат Чалерм, я не буду за вами бегать. Это бы странно выглядело, не находите?

– Ну, прибавьте шагу хоть! – буркнул он.

– Я иду так быстро, как мне удобно, – сказала я и остановилась. – И не понимаю, почему мне приходится выслушивать понукания.

Он закатил глаза, потёр лицо руками и отошёл от края. Когда я наконец добрела до выступа, оказалось, что он присел на камень под скалой и медитирует на сомкнутые кроны. Да-а, а медитировать тут не очень весело, наверное, с этой зелёной крышей. Ни тебе восходов, ни тебе закатов.

– Есть ли на горе места, где видно что-то кроме листьев? – спросила я, не дожидаясь, пока он снова начнёт возмущаться.

– Только на самом пике, – пробормотал он. – Но туда нельзя ходить.

Ясен перец, нельзя! На пике же живёт их амард!

Кстати, я даже не знала, амарданур у них или амардавика. Как-то никогда не интересовалась. Спросить бы, но Кессарин же наверняка с детства о нём слышала. Когда живёшь у подножия амардьей горы, хоть раз в жизни-то увидишь хозяина, а если и нет, то родные расскажут. Но… Как ещё мне узнать? Спросить Буппу? Как-то странно в махарьятском клане задавать вопросы про их амарда служанке из города.

– А расскажите о хозяине горы, – аккуратно попросила я.

Чалерм покосился на меня странным взглядом.

– Это вы кого другого лучше попросите.

– Почему? – удивилась я.

Он отвёл свой странный взгляд и скривился.

– Я не знаю, что мне следует вам сказать.

Я открыла рот, чтобы задать сто тысяч вопросов, но Чалерм внезапно указал рукой куда-то за мою голову.

– Здесь источник для медитаций. Не советую приближаться, потому что юноши часто занимаются этим голыми. За ним выше по склону ученические купальни…

Я слушала его внезапно подробные объяснения и обдумывала, как бы выяснить вопрос с амардом. Спросить Арунотая? Или прямо сразу пролезть на пик и подглядеть, кто там живёт? И что-то второй вариант начинал мне нравиться всё больше…

Глава 7 Права и кусты

Чалерм тараторил, как заведённый, и я едва успевала осознать то, что он говорил, как он уже переходил к следующему объекту. Когда экскурсия наконец кончилась, я даже не знаю, кто из нас вздохнул с бо́льшим облегчением. Но пока я вздыхала, он распрощался и сбежал. Только после этого я сообразила, что ничего сегодня ещё не ела и понятия не имею, как добыть еду.

То есть ученическую столовую он мне показал, но я же не ученица, а у них тут, как я успела убедиться, правила негибкие, м-да. Вздохнув, я потопала в дом Вачиравита. В конце концов, денёк без еды я перебьюсь, а там уже и не надо будет. План резиденции я теперь знала, где находится храм – тоже, оставалось придумать, как это всё уничтожить.

Оглядевшись, я шмыгнула к ближайшему древодому. Тропинка к нему совсем заросла, так что я решила, что там никто не живёт. Присела за куст и аккуратненько призвала пригоршню огня на одну из лиан. Как я и ожидала, ничего не произошло. Древодома были зачарованы от огня. Это логично, я бы тоже так сделала, и в моём клане все деревянные постройки обязательно заговаривали от пожара. Только у нас их накрывали общим покровом, который при желании можно было с уголка надорвать и распустить полностью, а тут, насколько я поняла, обойдя дерево кругом, каждое было защищено отдельно, да и где подцепить плетение, я не видела. Значит, просто поджечь не удастся…

Конечно, можно было бы поднять стену огня вокруг каждого древодома и надеяться, что жители задохнутся внутри. Но, во‑первых, не факт, что дома не имеют защиты и от этого – мало ли, может, они через крону как-то продуваются. А во‑вторых, теперь, когда я всерьёз это себе представила, мне стало жутко. Всё время с тех пор, как я приняла решение обратить свою жертву в месть, я старательно избегала представлять себе, что именно я собиралась делать и как. Теперь же, когда меня больше ничто не останавливало и следовало сосредоточиться на своей миссии, я поняла, что не готова мучить людей. Даже Чалерма, не говоря уж о случайно попавшихся на глаза учениках и охотниках. Я просто так не могу.

М-да, а ещё пожар собиралась устроить. Я покачала головой, сокрушаясь о собственной бесхребетности. Отец согласился на мой план только потому, что считал меня достаточно сильной, чтобы отомстить. Что он скажет, если узнает, что я не смогла поднять руку на врагов? Я стану главным разочарованием семьи на все грядущие поколения! Но даже перспектива такого позора не подтолкнула меня к обдумыванию более жестокой расправы. В конце концов, я обещала устроить на Оплетённой горе бедствие и поубивать большую часть жителей. Я ничего не обещала в плане пыток и жестокости. Вот из этого и будем исходить.

Следующим логичным способом было отравление. Я знала яды, от которых люди умирали безболезненно. И даже в принципе могла бы их достать… Правда, на всю гору понадобится очень много. Да и еду готовят для учеников отдельно, для учителей отдельно, а для основной ветви клана вообще в третьем месте. Будет сложно подсыпать всем одновременно, чтобы никто не успел догадаться, увидев, как другие падают. А что, если они едят не все одновременно? У нас в клане к столу зазывали гонгом, а здесь я ничего такого не слышала. Чалерм что-то говорил о времени трапез, и теперь я припоминала, что жители горы могли есть в определённые промежутки времени длиной в три больших чаши. За три чаши от первого до последнего едока не только яд обнаружат, но и меня вычислят!

Нет, травить еду тоже не подходило. Значит, надо было травить воздух.

Я чуть не шлёпнула себя по лбу. Мне просто нужно приволочь на гору одного из демонов, источающих яд! Ну, может, заворожить ветер так, чтобы дул во все стороны. Но это было делом плёвым. Несколько труднее представлялось самой остаться в живых – ядовитые демоны ядовиты для всех, махарьят ты или кто. Поймать такую тварь и засунуть во вселенский мешок несложно, но вот когда вытряхнешь… Если делать это в храме, то я смогу воспользоваться его защитой, наверное. Надо пойти осмотреться. Я пока только снаружи храм видела, но никто же мне не запретит туда зайти?

А ещё надо придумать, под каким предлогом покинуть резиденцию. Вот с этим могут быть сложности. Я понятия не имела, как они тут отнесутся к тому, что новобрачная пойдёт куда-то гулять, да ещё одна. Брать на такое дело Буппу точно не стоило, не говоря уже ни о ком другом. Значит, надо было выскользнуть тайком, ночью. Правда, до этого хорошо бы как-нибудь узнать, в какой стороне от горы вероятнее всего обнаружить ядовитого демона… Всё-таки Саинкаеу – большой и успешный клан охотников, уж наверное, прореживают поголовье демонов вокруг своей горы. Те, конечно, постоянно появляются вновь, ведь дыры в ткани мирового порядка сами собой не затягиваются. А если учесть, сколько Саинкаеу грешат, может, не так уж и сложно найти поблизости подходящую тварь…

За всеми этими размышлениями я отошла довольно далеко от древодома, который пыталась поджечь, и когда сзади послышалась какая-то суета и крики, не сразу сообразила, в чём дело. Я обернулась на звуки и даже прошла несколько шагов назад, прежде чем поняла: махарьяты окружили ствол и рыскали в траве, проверяя защитные барьеры. Эге, да моя маленькая попытка что-то поджечь привлекла столько внимания? Ничего себе у них тут охранные чары! С демоном придётся быть особо осторожной, чтобы меня не прикончили, пока я сама не справлюсь.

И тут я вдруг осознала одну вещь… Которую должна была осознать ещё позавчера, но как-то… под руку она не подворачивалась. Я же отправила домой махару в количестве, равном тому, что в моём теле. Мне нет необходимости отправлять им ещё. Это значит, что даже если меня убьют раньше, чем я проведу ритуал, я не подведу семью. Конечно, лучше бы отдать им и мою махару тоже, но эту часть своего обещания я уже выполнила. И тогда… Тогда получается, что мне можно и вовсе не умирать! Ведь моя смерть исходно была нужна только потому, что нужна была махара, но раз я нашла другой источник махары, то разве я не выполнила долг?

Конечно, я всё ещё не выполнила ту часть плана, которая про истребление Саинкаеу. Но после этого… Может, я смогу вернуться домой?

– Пранья!

Я подлетела в воздух на добрый локоть, и махара тут была вовсе ни при чём. Обернувшись, я с облегчением узнала Буппу.

– Вы завтрак-то прогуляли, обедать хоть пойдёте? – спросила служанка, оглядывая меня с неудовольствием.

– А… есть обед? – изумилась я.

– Ну как, – вздохнула Буппа. – Я сходила на кухню, где господам готовят, накрутила им там хвосты. Ещё отказывались вначале, мол, пранур ничего не велел! Я им говорю, а своей головы нет, что ли? Без пранура не догадаетесь, что пранью тоже кормить надо, или думаете, ей папенька из города присылать передачки должен? В общем, не порвались, сготовили и на вас, стоит ждёт всё в комнатах.

Ну что ж, если я не собиралась в ближайшее время покидать этот мир, то не было никаких причин отказываться от еды! Я решительно направилась к дому и тут же споткнулась о юбку. Хорошо, Буппа поймала за локоть. Нет, с этой одеждой надо что-то придумывать, в шелках до пола я никуда не прокрадусь!

– Сундуки-то принесли? – спросила я.

Буппа кивнула:

– Явились два молодчика, затащили всё. Я уж думала, до сезона дождей не сподобятся.

– Я им тоже, как ты говоришь, хвост накрутила, – тихо сказала я.

Буппа покачала головой:

– Не понимаю. Приличные же господа эти махарьяты, что ж они так обращаются с вами? Это никуда не годится! Я уж, грешным делом, начала думать, не взбрело ли им вас извести или выкурить!

Мои глаза раскрылись шире. Могли ли Саинкаеу узнать, что я на самом деле не Кессарин? Но как? То есть ясно как – если её кто-то из них всё-таки видел дольше одной малой чаши. Пусть не братья, но кто-то из их окружения… Ниран был так уверен, но откуда ему знать? И Кессарин могла быть не в курсе, что кто-то из клана наблюдал за ней во время обеда в городе или ещё где… Или! Или Вачиравит всё-таки видел меня тогда на горе и узнал?

Но если они догадались, разве бы не заявили об этом сразу и открыто? Уж наверное, Арунотай велел бы мне явиться пред ясны очи, расспросил, а то и к Адульядежу отвёз. Мало ли, как так вышло! Что, если я убила Кессарин или заперла где-нибудь? Не мог же он просто так узнать, что я – не я, откинуться на подушки и посвистывать, глядя в потолок, пока его подчинённые отказывали мне в ежедневных надобностях. Это бред.

Может, тут кто-то затаил злобу на саму Кессарин?

– А что бы сделала Кессарин на моём месте? – прошептала я.

Буппа пожала плечами:

– Написала бы праату Адульядежу, наверное. Правда, они последние несколько месяцев не в лучших отношениях… Может, конечно, нажаловалась бы ему, чтобы видел, куда её отдал, а может… Прати та ещё интриганка, могла и похитрее что придумать.

Меня это не утешило вот вообще. Писать Адульядежу я не собиралась – у меня и почерк не тот, я без понятия, как Кессарин с ним разговаривала, да и вообще, а вдруг явится сюда или затребует приехать? Можно было написать Нирану, но… что толку? Пускай он обещал помочь, если что, но я не очень-то ему верила. Ему нужно было заполучить Кессарин, а теперь какое ему до меня дело? Я и не просила ни о чём, думала же, что мне жить всего пару дней. Нет, требовать заступничества пока не стоило. В ближайшие дни как-нибудь перебьюсь, а там и от Саинкаеу ничего не останется, и не так уж важно, был у кого-то из них зуб на Кессарин или на меня.

Обед оказался весьма пристойным, если только чересчур изысканным. Я не привыкла ко всем этим нежным кремам и тающим во рту корочкам, и под конец трапезы чувствовала себя немного так, будто наглоталась слизи. Мой живот от еды ожидает, что с ней надо будет сражаться, а потом плясать на костях, а тут вдруг какая-то кашица. Буппа, с которой мне пришлось разделить яства, потому что на её долю никто ничего не принёс, со мной согласилась:

– Господская еда на один зубок. Попробую вечером на служебной кухне чего-нибудь ухватить для вас.

А я понадеялась, что Саинкаеу не выясняли, какие у Кессарин любимые блюда.

После обеда я перерыла все сундуки Кессарин и отобрала вещи, в которых мне было удобно. После этого Буппа отложила из них те, которые подходили для ежедневной носки. Получился десяток нарядов разных цветов, и меня это полностью устроило.

Итак, передо мной стояли три задачи: разведать храм на предмет охранных чар, добыть ядовитого демона и… ну, можно было уже признать, что я собиралась прокрасться на вершину и подглядеть, что там за амард снабжает этот человейник махарой.

В том, что касалось демона, мне было бы неплохо для начала поболтать с кем-нибудь, кто ходит на охоты. Вачиравит наверняка знал, где в округе есть такие твари, но его поди отлови… Я попыталась спуститься по лестнице до второго уровня, но стоило моргнуть – и снова оказалась на земле. Даже известные мне отмычки для чар не помогали. Ну ладно же, погоди у меня, муженёк, всё равно живым не уйдёшь! А я найду, кого спросить. Уж в таком огромном клане небось каждый второй – охотник.

Лезть на пик я предполагала вечером – когда уже стемнеет, но люди ещё не лягут спать. Амарды имеют обыкновение слезать с гор по ночам и бродить среди человеческих жилищ или наведываться в гости друг к другу, так что совсем уж поздно я могла и не застать хозяина.

Значит, первый пункт плана – разведать храм. Вот туда я и направилась, наслаждаясь свободой передвижения. В отличие от других моих дел, посещение храма – совершенно естественное занятие для молодой барышни, а уж тем более для новобрачной.

Храм у Саинкаеу соответствовал размаху их клана. Это был почти целый город, занимавший собой плато в верхней части резиденции. Земля под ногами здесь была такая ровная, что, скорее всего, это плато вырубили специально под храм. Интересно, что сказал на это амард. Они не очень-то любили, когда люди слишком увлекались преобразованием природы вокруг себя.

Чалерм показывал мне это сооружение только издалека, и теперь, приблизившись, я видела, что никакое это не сооружение. Храм тоже, как древодома, вырос из земли множеством тонких гибких стволов, которые не смогли бы держать собственный вес, если бы не опирались на собратьев. Неровность природных форм делала храм бугристым и извилистым – его колонны и арки будто колыхались или пританцовывали, поводя бёдрами. Меня даже немного укачало от этого зрелища.

Он и состоял почти исключительно из колонн и арок – на одном их ряду сверху громоздился второй, поуже, потом третий, ещё уже, и так далее, пока вся ажурная композиция не заканчивалась витой башенкой. Некоторые из лиан разворачивали нежные, прозрачно-зелёные листики, а другие вывешивали такие же бороды цветов, как у меня в покоях. Меж плетёных колонн гулял прохладный ветер, а внутри я слышала журчание фонтана. Что ж, расстарались ребята, ничего не могу сказать.

Я вошла под ажурную сень, рассматривая сплетение веток, образующее своды. Всё же невероятно интересно, как Саинкаеу заставляют растения принимать заданные формы. Я решила хотя бы посмотреть, нет ли чего-нибудь об этом в моей маленькой библиотеке, а если нет, то наведаться в большую общественную, которую мне показывал противный учёный.

Вошла – и обомлела. Сначала мне показалось, что храм битком набит людьми, застывшими в молитвенных позах. Но через мгновение, когда глаза привыкли к тени, я поняла, что это статуи. Такие же точно статуи, как на той аллее и везде вокруг среди древодомов. Сплетённые из веток человеческие формы. Их тут были сотни. Может, и тысячи.

В основном они стояли кругами, оставив свободным срединный алтарь – тоже круг, внутри которого на полу высекают заклятия, чтобы отправлять подношения и хвалу амарду. У самого края алтаря статуи теснились так, что и не подойдёшь, но дальше становилось свободнее. Поодаль от центра некоторые из статуй обратились лицом в сторону или даже друг к другу. Я боязливо прошлась между рядами у внешних колонн, где расстояния от статуи до статуи позволяли точно ни одной не коснуться. Я спрашивала о них у Чалерма, но он ответил нечто невразумительное и сразу перескочил на другую тему, а я не успела его удержать.

Большинство этих странных замерших кустов изображали людей в символических позах: с руками, отведёнными назад, или сложенными в молитвенном жесте, или воздетыми к небу. Но потом я рассмотрела одного парня, чешущего в затылке. И ещё одну женщину, закрывшую лицо руками. В основном все статуи изображали людей молодых или среднего возраста, но попалось мне и несколько явных старушек и стариков и даже группа детей от мала до велика. Кто-то из них был неряшливо одет, хотя их одежду изображали сплетённые ветки, так что сказать с уверенностью было нельзя. Но всё же… Были тут и растрёпанные, и припавшие на одну ногу, будто вторая болела, и просто замершие в случайных позах.

Замершие.

Я не знаю, что за чудесный скульптор смог бы передать движение человека с такой точностью и убедительностью, творя из живых растений. Эти статуи не выглядели как произведение искусства. Они выглядели так, будто ветки заменили собой настоящие человеческие тела, причём люди этого даже не заметили.

– Пранья? Что вы тут делаете?

Это они сговорились сегодня, чтобы подкрадываться ко мне со спины, или я растеряла всякую бдительность? Я шарахнулась, врезавшись спиной в одну из статуй и задев ладонью другую. Ничего не произошло: они вздрогнули, как потревоженные кусты, и с одной упал маленький листок. У входа в храм стоял Чалерм.

– Я-а… – С перепугу я была уверена, что как-то выдала свои намерения, но, выдохнув, поняла, что не делала ничего непутёвого. – Просто зашла посмотреть храм…

Чалерм глядел на меня со смесью ужаса и недоверия, и я никак не могла взять в толк, что не так. Не может же быть запрета на посещение храма? Это бред! Может, это храм только для урождённых Саинкаеу, а для плебеев вроде меня есть другой? Но Чалерм не говорил, и потом, он сам ещё больший плебей. Наконец, перестав придумывать себе преступления, я выпрямилась и расправила плечи.

– Откуда здесь столько статуй? – спросила я его. – И почему они такие правдоподобные?

Чалерма, кажется, тоже немного отпустило. Он перестал таращиться на меня и скривился.

– Об этом лучше спросите у главы.

Я поняла, что у Чалерма нет разрешения говорить со мной об этом, как и об амарде с пика. Ого. Теперь я совершенно точно обязана залезть наверх и всё разузнать. Может, Саинкаеу можно не просто уничтожить, а ещё и опозорить? Вот это было бы сладко!

– Если вы не собираетесь ничего делать, – странным голосом сказал Чалерм, – то я бы попросил вас уйти. Я надеялся здесь уединиться.

Не знаю уж, что мешало ему уединиться в своём кабинете, но мало ли, может, ему там не медитируется. Мне бы не пришло в голову заниматься духовными практиками посреди этой растительной толпы, но люди бывают разные. Я кивнула, попятилась и поспешила прочь по дорожке.

Конечно, о том, что я собиралась проверить на прочность здешние охранные чары, я вспомнила только на подходе к центру резиденции. Ну не возвращаться же, когда там Чалерм! При нём я бы всё равно ничего не проверила, а он ещё и заподозрил бы меня в чём-нибудь. Ладно, не горит, прогуляюсь туда снова завтра.

Следующее, чем мне надлежало заняться – это вызнать, где найти подходящего демона. Я огляделась. Сейчас на тропинках попадались люди – в основном ученики, но и взрослых охотников сколько-то мелькало. Я нацелилась было на одного на вид бывалого мужичка средних лет, но вовремя остановилась: что именно я собралась спрашивать? Вот так подходит к тебе девица из обывательской семьи и говорит, а не подскажешь ли, мил человек, где у вас тут ядовитые демоны живут… Не говоря уж о том, что в Чаате о том, где живут демоны, знают не меньше, чем на горе, да и слухи туда доходят быстрее. Тут вон один обоз в десять дней…

И ладно бы Кессарин была настоящей дочерью воина, обученной если не мечом махать, так хоть войском командовать. Так нет же, избалованная белоручка! Понадеяться ли мне на то, что наугад выбранный махарьят не интересовался, как живёт семья канана? Но про власть имущих хочешь не хочешь, а что-то услышишь, не сплетню, так побасёнку.

Нет, ну хорошо, Кессарин избалована. Могу я хоть на этом сыграть?

Не тратя более времени на размышления, я сошла с дорожки в закуток среди обычных кустов, где пожилой махарьят читал книгу.

– Добрый охотник! – пропела я медовым голоском, которым обычно дурю туповатых демонов, и присела на траву рядом с ним. – Не сочти за труд, развлеки заскучавшую женщину!

При ближайшем рассмотрении старик оказался не таким уж и старым, просто поседел рано. Но это у Саинкаеу фамильная черта. Уж не из главного ли он клана? Однако, оторвавшись от книжки и оглядев меня, он вздрогнул:

– Я в скоморохи не нанимался!

Я отпрянула от него, получив такой ответ. В моём клане за такое в неурочную вахту послали бы на полдюжины дней! Махарьяты – благороднейшее из сословий, и вести себя им подобает соответственно.

– Что же, тебе жалко барышне о своих подвигах рассказать? – не отступила я, стрельнув глазами. Вот где пригодились подведённые Буппой веки, а то свои ресницы у меня не особо впечатляющие.

– Муж пускай рассказывает, – буркнул он, захлопнул книгу и удрал.

Я осталась сидеть и моргать ему вслед. Что его от меня отвратило? Не могло же быть, чтобы к Вачиравиту плохо относились собственные соклановцы? Или, может, канан тут популярностью не пользовался? Или этот брак кому-то пришёлся не по вкусу?

Решив не сдаваться, я повторила попытку с более молодым охотником, который тренировался среди древодомов. Этот окинул меня оценивающим взглядом и хмыкнул:

– О чём же прани хочет услышать?

Он назвал меня «прани» – как незамужнюю махарьятту. Значит, не узнал. А тот, первый, выходит, узнал? Ну ладно же.

– Расскажи о демонах, что вокруг горы живут, – промурлыкала я, кокетливо склонив голову. – Кого сам порубил, на кого меч точишь?

Лицо мужчины тотчас поскучнело.

– К экзамену сама готовься, я тебе помогать не буду.

– Какой экзамен? – выпалила я, тут же спохватилась, что, наверное, должна знать, и исправилась: – Говорю же, от скуки спасаюсь!

Он сощурился на меня с ещё большей неприязнью:

– Значит, решила охоту ухватить без очереди? Нет уж, получишь, как распределят, а про демонов иди, как все, в библиотеку книжки читать.

– Так я не махарьятта! – решила признаться я. – Я замуж сюда вышла.

– Рассказывай! – отмахнулся он. – Вон чёрная какая, темней меня!

Я всполошилась и уставилась на свои руки – но нет, контроль над цветом кожи я не отпустила. Правда, даже тон Кессарин был темнее, чем у этого охотника, но я уже привыкла, что Саинкаеу все светлые.

Я попыталась ещё поуговаривать, но охотник был непреклонен, так что пришлось отступить и поискать другую жертву.

Поприставав к людям тут и там, я поняла, что так толку не добьюсь. Они все думали, что я пытаюсь сжульничать на экзамене или прознать об интересной заявке на охоту вперёд других, а если я начинала объяснять, кто я такая, то шарахались ещё пуще, ведь за соблазнение чужой жены здесь назначали серьёзные наказания. Похоже, с кокетством я перестаралась…

Выходило, что с наскока никто мне ничего полезного не расскажет. Надо или втираться в доверие – а этого мне меньше всего хотелось делать с людьми, которых я собиралась убить, – или выбираться с горы и расспрашивать в окрестных деревнях, но вряд ли меня так легко отпустят на второй день после свадьбы. А если сбежать, то как потом возвращаться? Один обоз в десять дней… О-хо-хо. Надо как следует обдумать моё положение.

Я без особой охоты приплелась в дом Вачиравита – обдумывание и планирование никогда не были моей сильной стороной, и заниматься этим мне не улыбалось. Второй уровень по-прежнему притворялся несуществующим, так что я забралась на свой третий и шлёпнулась на кровать поваляться. К счастью, Буппа прибрала разбитые чарки, и теперь о варварском поступке моего мужа напоминало только выцветшее тёмное пятно на белых досках. Ну, опять же – доски не мои, да и вино не мне предназначалось.

Я порассматривала плетёный потолок, прикидывая, может ли сквозь него сыпаться пыль, если поднять доски. Намусорить, что ли, на Вачиравита… Усилием воли я вернула мысли в правильное русло. Я же пришла сюда сочинять план действий, а не глупостями заниматься, что это на меня нашло? Кровать вроде бы манящими чарами не опутана… Итак, где ещё можно узнать о местах обитания демонов?

Вокруг своей родной горы я всё знала наизусть – и в каких горах встречаются сао, и в каких долинах из колодцев вытаскивают подземных овец, и какая вода выносит на берег уродливых деревянных младенцев, насылающих болезни. Но от нас до Чаата дороги нет, а по горам обыватели не ходят, опасно это. Поэтому что тут творится и где искать болота с ядовитыми демонами, я не знала.

Нехотя поднявшись с неприлично удобной кровати, я пошла изучать свою библиотеку. Конечно, я понимала, что свежих отчётов об охотах мне туда не принесли, а старинные трактаты о демонах не содержали свежих сведений. Но я понадеялась найти, скажем, какие-нибудь путевые заметки об окрестностях, написанные в последние годы, или – чем амардавика не шутит – рассказ о здешнем амарде. Даже охотничьи подвиги Вачиравита или, может, учёные труды Чалерма были бы кстати. Хоть стало бы яснее немного, с кем имею дело. Список охранных чар, которые в ходу в клане, вообще был бы бесценен.

Ничего этого в библиотеке не обнаружилось. Как показал подробный осмотр всех до единой наличных книг, мне предлагалось читать исключительно художественную литературу. Больше половины книг оказались иллюстрированными любовными романами, полными жеманных красоток и страстных воинов. Оставшиеся делились на сборники потешных рассказов, какую-то нравоучительную чернуху о чересчур образованных бесприданницах и новомодные истории о хитрецах, умудрявшихся раз за разом обводить вокруг пальца честных кананов – вот последнее было самой баснословной выдумкой. Где авторы видали хоть одного честного канана? Ну да не суть. Суть в том, что эту библиотеку составляли с целью развлечь скучающую кананичну, а не помочь вредной махарьятте выведать все тайны клана. Что ж, значит, мы пойдём другим путём.

Я снова спустилась по лестнице – на этот раз мимо второго уровня меня проволокло с такой силой, что я чуть не покатилась по полу, когда очутилась на земле. Аж голова закружилась, словно я полдня мешки с рисом таскала, а не прогулялась по резиденции неспешным шагом! Я показала потолку неприличный жест и пошла в общественную библиотеку.

Как и все прочие здания на Оплетённой горе, библиотека представляла собой конструкцию из лиан. На сей раз это были как будто несколько древодомов, сросшихся вместе единой бесформенной куртиной, и под их густыми кронами дневного света вообще не оставалось, поэтому внутри горели огоньки махары, так что всё здание светилось золотом. Интересно, чем они отпугивают насекомых от таких манящих окон и балконов… Впрочем, ни одной мошки я на горе ещё не видела.

Внутри библиотека выглядела, как библиотека. Ну разве что полки с книгами высились не до потолка, а прямо до самой кроны огромного древодома, и там, наверху, зеленели на фоне неба мелкие листочки. По периметру полого ствола на равных промежутках друг от друга вертикаль бесконечных книжных корешков разрезали галереи, усыпанные пёстрыми подушками. Кое-где между книгами зияли тёмные провалы окон или освещённые пузырьки балконов. А вот лестниц здесь не было. Зачем, если все махарьяты умеют управлять своим весом и прыгать на высоту обычного дерева?

Ну или почти все. Пока я стояла в проёме входа, я не слышала ничего, кроме шелеста ветра в кронах, но стоило мне шагнуть внутрь, как вокруг поднялся ор. Земляной уровень кишмя кишел учениками младшего возраста. Они уходили и приходили через множество проёмов без дверей, садились, вставали, болтали и смеялись, визжали, чем-то гремели, носились друг за дружкой, швырялись книгами – словом, гомонили так, что я не понимаю, как кто-то умудрялся в этом гвалте что-то читать. Но уже на первой же галерее было намного спокойнее: подростки постарше сидели небольшими группами и листали учебники, только изредка переговариваясь между собой, – вероятно, защищённые чарами от бесильни внизу. На третьем уровне я различала молодых людей, сидящих поодиночке за маленькими столиками, где они что-то выписывали из книг, опёртых на специальные подставки. Что там было выше – с земли я уже не могла разглядеть. На верхних уровнях библиотеки воздух мутнел, а очертания вещей расплывались. С моим махарьятским зрением такого быть не должно, но и тут наверняка работали чары.

Я прикинула свои шансы попасть на третий уровень незамеченной. Как обывательница Кессарин не могла уметь так высоко прыгать. Дети, конечно, занимались своими делами, но и по сторонам тоже смотрели, а за те пару малых чаш, что я простояла у входа в раздумьях, только один человек поднялся на второй уровень, и его прыжок привлёк взгляды. Со второго на третий вообще никто не прыгал. Нет, тут не прокрадёшься…

С горестным вздохом я побрела вдоль стены, уворачиваясь от детей, которые отскакивали от стеллажей, чтобы понестись дальше, и от летающих по воздуху книг, свитков, кистей и, что самое ужасное, чернильниц. После того как две из них разбились прямо у меня под ногами, я плюнула на конспирацию и поставила небольшой, незаметный простому глазу барьер. А то даже на книжки не посмотришь, только и озирайся, чтобы не облили!

Дома я немного обучала мелких – клан-то маленький, отдельно учителей мы не назначали, просто по очереди вели тренировки или беседы с детьми о тех книгах, что они прочитали. Не могу сказать, что у меня какой-то особый талант к наставничеству, но общее представление у любого махарьята есть, сам же учился как-то! Так вот, если бы мои ученики так обращались с книгами, они бы в наказание месяц возили на гору воду от подножия, а вместо ужина потрошили демонов! Это же надо придумать – книгами швыряться! Впрочем, здешним книгам-то как раз всё было нипочём. На них тоже, скорее всего, защитные чары.

Я вытащила первую попавшуюся и заглянула внутрь. «Токи махары в теле». Не то. Потянула другую на две полки выше. «Лекарственные травы слабого действия». Хм. Третья оказалась словарём южного диалекта. Я завертела головой, пытаясь высмотреть какие-нибудь разделители или названия секций. Ага, так мне и облегчили жизнь!

Просмотрев ещё пару десятков томов, я пришла к неутешительному выводу: книги стояли на случайных местах. И, если оглядеться вокруг, этого следовало бы ожидать. Дети запихивали вынутые книги куда попало, не возвращая их на место. Я тихо застонала и уткнулась лбом в полку, больно прищемив себе кожу на лбу драгоценным камнем, который Буппа мне утром туда приклеила.

– А вы что здесь делаете? – раздался над ухом возмущённый мужской голос.

Я обернулась и увидела светлокожего махарьята среднего возраста, высокого и рыхлого, ровно как я всегда представляла себе учёных.

– А вы кто такой, чтобы спрашивать? – поинтересовалась я. Не то чтобы мне было сложно что-нибудь наплести, но, честно говоря, уже любопытно стало, они все тут считают, что с кананичной надо разговаривать, как с провинившейся служанкой? Может, Кессарин вовсе и не из-за великой любви от брака отделывалась, а потому что знала, что махарьяты её от мебели не отличат?

– Я, к вашему сведению, девушка, дежурный библиотекарь! – пропыхтел он, колыша дряблым вторым подбородком, поросшим редкой бородёнкой.

– Девушку, к которой вы обращаетесь, зовут пранья Кессарин Саинкаеу, – громко произнесла я, перекрикивая детский гомон. – Я жена пранура Вачиравита. Можно узнать имя достопочтенного праата библиотекаря?

Предположение, что он праат, а не пранур, заставило узоры на лице и оголённых по локоть руках мужика вспыхнуть оранжевым возмущением.

– Я пранур Крабу́к! – выплюнул он мне в лицо. – И вашего Вачиравита я наставлял в библиотечном деле, когда он сам выше первого уровня забраться не мог! А теперь объясните, что вы забыли в начальной ученической секции махарьятской библиотеки?

– Что люди обычно забывают в библиотеках? – пожала плечами я. – Может быть, книгу? И если бы я могла попасть в какую-то другую секцию, я бы обязательно так и сделала, но тут ведь не предусмотрено лестницы для обывателей?

– Не предусмотрено – и правильно сделано! – фыркнул Крабук. – Чем выше уровень, тем более серьёзные книги там хранятся, и последнее, что нам нужно, это дети или непомерно наделённые от природы праньи, сующие свой нос в опасные тексты! Вам, пранья Кессарин, я лично составил подборку развлекательного чтения, так что идите и развлекайтесь, а в ученические секции дозволено входить только ученикам.

– А что, если я хочу поучиться? – выпалила я, опешив от такого напора. Он знает, что ли, что Вачиравит меня век бы не видал и заступаться не будет? А Арунотай? Если я пожалуюсь Адульядежу, то…

– А если хотите поучиться, то идите к учителю. Он вам выдаст перечень всех необходимых книг, и не надо будет шариться по полкам вслепую.

– Хорошо, – прошипела я. – Где я могу найти учителя?

Крабук развёл руками, как будто обводя всю гору.

– В любом учебном павильоне, какой приглянется! – И, видя, что я собралась гордо удалиться, добавил: – Только уже не сегодня, на сегодня у них рабочий день окончен. Завтра перед уроками или в обед идите искать.

– Большое спасибо за наставление, – процедила я и вырвалась из этого оглушающего ада.

Честное слово, может, проще будет слезть с горы да спросить пару лавочников, где у них тут ядовитые демоны водятся? Ну серьёзно, что тут за тайны такие, что всё надо прятать за семью барьерами и вредным крючкотвором?!

Кипя от злости, я пролетела мимо главной части резиденции и продолжила спускаться по склону туда, где деревья укорачивались и толстели. Я миновала ученические общежития и домики слуг, пару раз поскользнулась на влажных камнях и чуть не съехала в ручей, поцарапала руку о какие-то колючки и… завязла.

Я полулежала на склоне, прямо на тропе… вернее, на том, что было тропой ещё два шага назад. Сейчас вокруг меня топорщились мясистые стебли отцветшего летучемышника, одна нога мокла в ручье, тёкшем поперёк склона, а вторая застряла в чём-то впереди. Я осторожно села и пригляделась. День только-только начал уступать вечеру, так что видно было хорошо. Ниже меня по склону были только ручей и трава. Моя нога висела в воздухе!

Опомнившись, я призвала немного махары и заморозила барьер, в который попала ногой. Дождавшись, пока он перестанет меня удерживать, я приноровилась и выдернула ногу вместе с сандалией – не хватало ещё её оставить висеть в воздухе. Ослабить этот барьер настолько, чтобы просунуть в него руку и забрать сандалию, я бы не смогла, не говоря уже о том, чтобы пройти насквозь. Значит, это и есть край резиденции… Они бы хоть табличку повесили. Хотя теперь я видела, что за барьером начинались обычные деревья, растущие плотно и различимые с трудом из-за зелёной дымки подроста и косых черт валежника. Проще говоря, нормальный лес.

Я поднялась и отряхнулась, быстрым словом высушила намокшую штанину и прошла пару шагов назад по склону. Стоило моргнуть – и трава под ногами заменилась белым гравием, а когда я обернулась – ни ручья, ни деревьев там больше не было, только бесконечные лиановые каркасы и их непроницаемые кроны. То есть не только табличку не повесили, но и примаскировали. Зачем так делать?

Однако это означало, что в произвольном месте я из резиденции не выберусь. Придётся просачиваться сквозь главный вход, и желательно подгадать момент, когда там будет проходить тот самый обоз, но до этого ждать ещё девять дней. Ну ходят же Саинкаеу на охоту, так, может, я к отряду прибьюсь? Размышляя об этом, я прошлась нижней тропой до ворот, через которые меня саму вчера внесли на гору. Я их помнила плохо, но Чалерм во время экскурсии говорил, что прямая аллея от дома главы клана ведёт к воротам. По дороге время от времени попадались слуги, и я им приветливо кивала – по привычке и потому, что сейчас я не делала ничего предосудительного, всего лишь гуляла.

Но когда я дошла до главной аллеи и спустилась по ней за дома слуг… там обнаружилось всё то же самое. Глухой замаскированный барьер, из которого я с трудом выдернула руку.

Я почувствовала что-то среднее между опьянением и морской болезнью. Ладно снаружи сюда не попасть, но, получается, я и выйти отсюда по желанию не смогу?.. Обернувшись, я окинула взглядом нависший надо мной в сумерках тёмный полог переплетённых лиановых крон. Я заперта в этом царстве древесных остовов?..

Глава 8 Привет от небес

– Буппа, – сказала я, едва войдя к себе и увидев служанку, суетящуюся вокруг столика с мисочками и тарелочками, – мне кажется, отсюда невозможно выйти.

– С горы-то? – рассеянно переспросила она, раскладывая на две мисочки варёные бобы. Похоже, добыла всё-таки нормальной еды со служебной кухни. – Поговаривают так, да. Без позволения главы ни сюда не войти, ни отсюда не выйти.

Я присела к столу, осмысляя услышанное. Но на охоты же они как-то ходят! Хотя это, конечно, с позволения главы.

– И тебе не страшно было сюда отправляться? – спросила я служанку, которая наконец закончила возиться и села напротив.

– К махарьятам-то? – вздохнула она и как-то странно на меня покосилась. – Я в жизни всякого повидала. Вы вон сами махарьятта, и ничего вроде.

Я запоздало сообразила, что для Буппы, всю жизнь прожившей среди обывателей, махарьяты не сильно-то отличаются от демонов, с которыми сражаются.

– А взаперти сидеть? – напомнила я.

Буппа фыркнула:

– А то можно подумать, в имении Адульядежа я была вольной пташкой! Это вы, пранья, привыкли по миру бегать, как захотите, а мы люди подневольные.

Я прикусила губу. Действительно, я ведь даже не спросила, какое у Буппы было положение в доме Кессарин. Служанка и служанка, а она же наверняка невольница. Канан не стал бы держать в доме людей, которые могут когда угодно взять и уволиться, а то и перейти к какому-нибудь его врагу и всё рассказать ему о том, что у Адульядежей дома творится.

Ну ладно, но с разрешения главы-то с горы уйти можно, и вряд ли Арунотай мне откажет, если я попрошу его выпустить Буппу, так?

– Послушай, если хочешь, я получу разрешение тебе уйти отсюда, – предложила я.

Буппа уставилась на меня, как на морское чудище.

– Небеса вас храни, пранья, куда же я пойду?!

Я потёрла лоб, сковырнув надоевший прилепленный камень. И правда, Буппа ведь жила в имении Адульядежа. Туда она вернуться не сможет – слишком много вопросов. Да и вообще в городе появляться рискованно – вдруг её кто узнает? Значит, надо идти куда-то ещё и там обзаводиться жильём…

– Я дам тебе денег, чтобы купить дом, – додумалась я.

– Пранья, – Буппа состроила сердобольную гримасу, будто заподозрила у меня душевное расстройство. – Меня повяжут как воровку у первой же заставы. Хватит выдумывать, ужин стынет. А здесь ничем не хуже, чем в любом другом месте.

Я сникла и уткнулась в миску. Наверное, она права. Это мне оказаться запертой на горе вражеского клана – страх и пытка, а ей привычно всю жизнь со двора не выходить… Зря я только её напугала своими идеями.

– Вы, пранья, добрая слишком, – заметила она, когда от ужина осталась половина. – За одним столом со мной сидите, разговариваете, как с подругой. Праату Нирану так легко навстречу пошли… Вы бы осторожнее, а то на вашей доброте кто-нибудь и поживиться захочет. Попробовали бы лучше с мужем познакомиться да понравиться ему, а то случись что – к кому бежать?

Я только покачала головой. Нравиться Вачиравиту в мои планы точно не входило. А входило в них подняться на пик и потыкать палочкой в здешнего амарда. Если уж вниз не пускаете, то не обессудьте, пойду наверх. И Буппа скоро разочаруется в моей доброте. Мне ещё предстоит придумать, что с ней делать, если я всё-таки отравлю всю гору, а Буппе просто так не выйти, да и пойти некуда…

– Иди спать, – сказала я ей. – Сегодня уже ничего интересного не будет.

Буппа покосилась на меня так, будто подозревала, что я вру, но послушно собрала посуду и ушла к себе наверх.

Я достала из тумбочки припрятанную туда днём сумку с моими вселенскими мешками. Меча, конечно, не хватало, но, по крайней мере, там у меня была удобная одежда для лазания по кустам. Вероятно, где-то была аллея, ведущая до самого пика – как-то же глава клана ходил к своему амарду хоть раз в год, – но этот путь, скорее всего, начинался от дома Арунотая, а я вовсе не хотела светиться в самом сердце резиденции, так что подниматься придётся по целине. Порывшись в одном из мешков, я прихватила ещё и свисток.

В махарьятских кланах к вопросу отбоя относятся очень серьёзно. Конечно, людей не заставишь всех лечь спать по указке, но вот запретить выходить из дома после захода солнца – обычное дело. В темноте не видно, друг перед тобой, враг или демон, накинувший смутную человекоподобную личину, и ночным стражам вовсе ни к чему тратить время на разбирательства. Пока он присматривается и переспрашивает, могут и сожрать.

Дома я регулярно сама дежурила по ночам, так что знала эту работу не понаслышке. И у нас, и у всех других махарьятов, о которых я хоть что-то слышала, в ходу были особые свистки. Дежурные, обходя резиденцию клана, через равные промежутки в них свистели, а если замечали вдалеке другого дежурного, пересвистывались с ним, чтобы убедиться, что это не кто-то посторонний. Свистки издавали звук, недоступный человеческому уху без специального заговора, так что он не мешал спать остальным обитателям резиденции.

Я на скорую руку сплела заговор, облачилась в тёмные штаны, узкие от колена вниз, короткую тунику и плотный тёмный нэр, повесила свисток на шею и завязала волосы в пучок, а потом замотала голову тонким чонгом, оставив открытыми только глаза. Конечно, я надеялась никому не попасться, но предосторожность лишней не будет.

Потушив свет, я прокралась вниз по лестнице, стараясь идти побыстрее. Я заметила, что чем медленнее я спускаюсь мимо второго уровня, тем сильнее лестница меня подгоняет, а лететь носом вниз совершенно не хотелось. На улице уже совсем стемнело, но в окружающих древодомах светились все окна – обитатели занимались своими тихими вечерними делами. Лучшее время для посещения амарда. Отойдя на пару десятков шагов, я оглянулась. Балкон Вачиравита темнел, как мрачное дупло. Неужели уже спать лёг? Или валяется там в хандре? Я не могла припомнить, горел ли свет в его окнах раньше вечером или вчера. Может, он и вовсе переехал в другой дом от меня подальше?

Я шмыгнула в кусты и пошла вдоль одной из боковых аллей, держась подальше от гравия. Ходить по нему бесшумно – сверхспособность, которой я не обладаю, а на белом фоне даже в темноте человек заметнее, огоньки же на древодомах хоть тускленько, но горели. Конечно, вдоль аллеи торчали эти жутковатые статуи, но я – бывалая махарьятта и способна достигать своих целей, даже если меня что-то пугает. Поэтому я стиснула зубы и пошла за их спинами, держа ухо востро. Не знаю уж, моя бдительность отвратила зло, или они на самом деле были безобидными, но ничего так и не случилось.

Теперь, когда у меня между бровей больше не был наклеен дурацкий камень, можно было свободно пользоваться третьим глазом. Третий глаз на самом деле никакой не глаз. Это просто узел, где сходятся несколько больших протоков махары, и такие узлы есть не только на лбу, но и на ладонях, ступнях и… в других местах. Главное, чем полезен именно этот – его можно использовать как источник света. Начинающие махарьяты делают это буквально: зажигают между глаз звезду и светят во все стороны. Не очень действенно, зато просто. Более умелые вроде меня делают хитрее: свет третьего глаза можно отсеивать так, что мне всё видно, а вот я сама в темноте не свечусь. Если бы даже кто-то смотрел на мой лоб в упор, он не увидел бы, что у меня есть третий глаз. Так что темнота – не преграда.

Свисток пригодился – пару раз на перекрёстках дорожек меня замечали дежурные и давали проверочный свист. Я отвечала им так, как было принято у меня дома, и они спокойно шли дальше, признав меня за свою. Хоть я и надеялась на такой исход, всё равно удивилась: в огромном, знаменитом клане махарьятов не придумали уникальных позывных? Ну, безопасность на уровне, что тут скажешь…

Наконец дорожки кончились и начались кусты. Эти хоть не статуи, а самые обычные колючки. Моя махарьятская одежда, в отличие от шелков Кессарин, прошита охранными символами, так что колючки мне не страшны.

Другое дело – барьер. Конечно, можно было сообразить, что раз внизу есть барьер на спуск, то и тут будет барьер на подъём. Это в моём маленьком клане никому бы в голову не пришло лезть к амардавике без приглашения, а тут вон ученики книжками швыряются… И даже если сорванцы вроде меня и залезали пару раз на пик полюбоваться на Ари Чалиту, она относилась к этому снисходительно, а иной раз и подшучивала над нами. Здешний же амард мог быть не таким приветливым, да и любопытных носов тут обитало в сто раз больше.

Короче говоря, я снова увязла в барьере. Сначала испугалась немного – если его ставил амард, мне не выпутаться, но потом сосредоточилась, нагнала холодку, и он меня отпустил как миленький. Даже как-то слишком легко. Я осторожно поднесла к невидимой стене растопыренную ладонь, стараясь прочувствовать, как там течёт махара. Поводив рукой туда-сюда, я поняла, что это барьер на растяжках. Любопытно.

Я бы ожидала, что стена, ограждающая амарда от незваных гостей, будет вся сплетена из единой нити махары, чтобы не возникло ни единого слабого места. Однако вместо этого кто-то просто расставил вокруг вершины якоря и натянул между ними отдельные ниточки, а та стена, в которой я увязла, была не более чем тонкой перепонкой между двумя нитями. Я чувствовала, что нити разные и даже не очень подогнаны друг под друга – одна потолще, но узловатая, другая ровнее, но слабая по всей длине. Похоже, что тот, кто ставил этот барьер, или сам ещё недалеко ушёл в учении, или очень спешил, и оба варианта были одинаково странными.

Ну мне же легче. Я прошла вдоль барьера, едва касаясь нижней нити подушечками пальцев, и вскоре нашла нижний якорь. Это был просто крупный камень с криво нацарапанным на нём символом. Рядом с ним лежали ещё два камня без надписей, и все три они вместе зажимали воткнутую в землю жердь. До последнего не веря, что всё может быть так просто, я распрямилась и присмотрелась к верхушке жерди. Там, прямо поверх недоободранной коры, был нацарапан символ верхнего якоря.

Мне пришлось пересмотреть свою оценку мастерства того, кто ставил этот барьер. Если бы мне ученик первого года предъявил такое творение, он бы получил дополнительных заданий на месяц ежевечерних штудий. Я даже проверила, не стоят ли на якорях оповещающие чары на случай разрушения. Не стояли! То есть вот этот кусочек коры мог просто отвалиться, и в барьере бы образовался лаз шириной в телегу с гауром… Что ж, почему бы ему не отвалиться прямо сейчас?

Я подняла с земли веточку и подковырнула кору. Она облетела легко, как жухлый лепесток. Я отступила, ожидая, что сейчас что-нибудь случился: взлетит сигнальная вспышка, набегут махарьяты, сорвётся с цепи какое-нибудь чудовище… Но время шло, а ничего не происходило. Очень осторожно я занесла ногу через барьер. Нитка махары, привязанная к верхнему якорю, оборвалась, а нижняя нить сама по себе поддерживала стенку высотой только мне до колена. Осенив себя охранным символом, я перескочила на ту сторону.

И увидела звёздное небо. Здесь, как и внизу, за барьером начинался нормальный лес, только ближе к пику он редел, а деревья росли невысокими, так что я могла насладиться хрустально сверкающими созвездиями и свежим ветерком. Я даже не замечала, насколько спёртый воздух в резиденции. Похоже, лианы не только свет не пропускают…

Треск ветки напомнил мне, что не время любоваться небесами. Где-то рядом бродил амард, и его, если что, свистками не обдурить. Насколько я могла судить по Ари Чалите, амарды не чувствуют присутствия людей по течению махары, да и обычные чувства у них развиты не лучше, чем у людей. Поэтому, пока амард тебя не видит и не слышит, бояться нечего, но попадаться ему на пути – плохая идея.

Я шмыгнула под полог приземистой сосенки и прислушалась. Нет, ко мне никто не приближался. Шаги доносились сверху, там кто-то бродил… из стороны в сторону? Или по кругу – звук затухал, а через некоторое время снова нарастал, но уже с другой стороны пика. Значит, можно подгадать момент, когда шагающий будет проходить мимо, и подглядеть.

Прокравшись до самого верха, я скорчилась за кустом. Гора заканчивалась небольшим плато – скорее всего, это и привлекло амарда поселиться здесь, хотя мог и сам срыть вершину. Деревьев тут не росло, только всё те же колючие кусты, зато посередине плато высилась остроконечная ступа. В смысле, не такая, в которой специи толкут, а такая, в которую складывают подношения небесным богам: сооружение, похожее на поставленный на землю колокол с длинной торчащей в небо ручкой. Эта конкретная ступа была скорее гранёной, чем круглой, и барельефы на её ступенчатых боках совсем выветрились, что свидетельствовало о немалом возрасте. Может быть, первые Саинкаеу построили её для своего амарда несколько веков назад, а может, это были ещё даже и не Саинкаеу. Главное – в одной из граней ступы я заприметила вход, а значит, даже если я не увижу самого амарда, то хотя бы смогу заглянуть в его дом и получить какое-то представление, кто там живёт.

И тут некто, бродящий кругами, вышел из-за ступы и двинулся на меня. Я на всякий случай пригнулась пониже, рассматривая высокую тёмную фигуру сквозь куст. Одет он был по-походному, никаких тебе развевающихся сатик или волочащихся шлейфов. Разве что длинные белые волосы висели свободно, не прихваченные даже простым гребнем… Подождите… Длинные белые волосы? Я присмотрелась внимательнее и усилила приток махары к третьему глазу. Нет, мне не померещилось. Это был проклятый Вачиравит!

В голове замелькали мысли, одна безумнее другой. Вачиравит и есть амард Саинкаеу? Не может быть, я же сидела рядом с ним несколько часов, я даже немножко коснулась его, когда нам спутывали запястья! Я бы заметила, что он амард! Может, он – голос амарда? Обычно амард назначает своим голосом главу клана, потому что кому и передавать людям волю амарда, как не главе? Но как знать, Арунотай мне показался довольно тихим и уступчивым, может, амард и предпочёл более воинственного брата, такое случалось. Однако голос амарда, если его призывают, должен предстать перед хозяином горы, выслушать его слова, поклониться и уйти их передавать, а не наворачивать круги вокруг амардьего дома.

Может, Вачиравит пришёл, а амарда не оказалось на месте? Но это значит, что он пришёл без приглашения. Явился пожаловаться на свою горькую долю? Я не знаю, в каких он отношениях с клановым амардом, но обычно те хозяева гор, что повидали многие поколения людей, не панибратствуют со своими подопечными.

Наконец, продравшись сквозь свои прыгающие мысли, я заметила, что Вачиравит бродил не просто так. Он обвивал ступу нитью махары. Прямо так ходил и наматывал слой за слоем, как на катушку, выпуская махару непосредственно из узла на ладони. Если бы я не боялась привлечь его внимание, я бы схватилась за голову: кто так делает?! Сырая махара прямо из тела – слабая, как ровница. Её надо скручивать и сплетать, а ещё лучше, пропитывать ею цепочки символов, тогда будет толк! Да и зачем может понадобиться защищать жилище амарда таким странным способом? Демоны ему нипочём, люди поодиночке – тоже, а если нападут целой армией, как на Ари Чалиту, тут намотанная махара вовсе не поможет! Так от кого эта защита?

Ответ пришёл сам собой: от амарда. Дело в том, что амарды в чём-то схожи с демонами, хотя мои учителя бы назначили мне по двадцать палок каждый, если бы я при них такое ляпнула. Сходство невелико, по сути, только в одном: амарды неспособны преодолевать барьеры, поставленные людьми, если их не пригласили. Таким барьером может быть всё что угодно – дом, забор, махарьятский защитный купол или просто прочерченная на земле линия. Главное, чтобы человек создавал это с мыслью о разграничении внешнего и внутреннего. И вовсе неважно, насколько умело или прочно такой барьер создан – амард не сможет его перешагнуть, только паршивый барьер надо часто подновлять.

Так вот, уж не в том ли был смысл действий Вачиравита, чтобы удержать амарда запертым в его собственном доме? И – если припомнить криво поставленный барьер внизу, символы якорей там были начертаны со стороны резиденции. А ведь если некто ставил себе задачей оградить амарда от людей, символы надо было бы чертить со стороны вершины горы, чтобы человек из резиденции не смог до них дотянуться сквозь барьер!

Но зачем же Вачиравиту замуровывать собственного амарда в его доме?

Какая-то смутная мысль начала формироваться на задворках моего сознания, но тут Вачиравит завернул за ступу, и я, более не раздумывая, рванула к входу. Пролезть между слабо натянутыми нитями махары мне ничего не стоило: раздвинула, как пряди волос, и скользнула внутрь. Кажется, несколько нитей порвались от одного только моего касания, настолько они были хлипкие. Они меня не волновали. Я ожидала, что, зайдя в ступу, тут же окажусь лицом к лицу с разгневанным амардом, которого собственный выпестованный клан замуровал на горе, и приготовилась уворачиваться от молний, огненного дыхания и чем там ещё здешний хозяин мог в меня запулить.

Но ничего подобного там не оказалось.

Круглое помещение внутри ступы было весьма аскетично обставлено: грубая каменная плита у стены, рядом с ней две колоды, отполированные скорее одеждами некогда сидевшего на них хозяина, чем инструментом мастера. Прямо за плитой на земле расстелена циновка, а на ней несколько слоёв мешковины, вероятно, выполнявших роль постели. С другой стороны от входа стояла пара корзин с посудой и какой-то ветошью. На всём, кроме колод, лежал толстенный слой пыли.

Единственным новым предметом в комнате было… Я даже сначала не поняла, что это такое. Глыба кварца? Каменный сундук? Нечто размером с кровать и сделанное из прозрачного, но мутноватого камня, громоздилось в центре ступы и едва-едва посвечивало сиреневато-розовым. Я подошла поближе и осторожно склонилась над прямоугольным камнем, стараясь его не коснуться. Мало ли, вдруг эта штука жжётся или ещё чт…

– Что?! – выкрикнула я вслух, не веря своим глазам.

Розоватая каменная глыба оказалась саркофагом. Таким полупрозрачным кварцевым саркофагом, внутри которого свободно размещалась небольшая человекоподобная фигура. Фигура Ари Чалиты.

Моя амардавика лежала в этом каменном гробу с закрытыми глазами, и даже сквозь мутноватый кварц я не могла не узнать её черты, насколько крепко они въелись мне в память. Её круглое добродушное лицо, её бледно-розовые, как предзакатное небо, волосы, заплетённые во множество косичек и перевитые засохшими цветами и просто травинками. Её смешное бесформенное одеяние из лоскутов всех тканей, что ей когда-то приглянулись, её деревянные и золотые браслеты на руках и ногах, её закрученные, петляющие узоры…

Узоры, которые светились слабым сиреневато-розовым светом. Светились. Но никакая сила не способна заставить светиться узоры мертвеца, даже амарда. Да что там узоры – насколько я помню, погибающий амард развеивается, как разорванная иллюзия, а не…

Забывшись, я оперлась руками на крышку саркофага и чуть не прильнула к ней лицом. Сейчас же по поверхности камня разошлись круги света, а махара из моих ладоней потекла по прожилкам в кварце. В ужасе я отдёрнула руки, и тут у меня за спиной раздался возглас.

Я крутанулась и увидела Вачиравита, на мгновение застывшего в дверях. В следующее мгновение в одной его руке засиял меч, а в другой – хлыст, и проклятый Саинкаеу ринулся на меня, как будто я была демоном, попавшимся ему на охоте. В его глазах я не видела ничего, кроме ненависти, глухой и беспощадной, как будто его душой давно завладело что-то тёмное.

Я пришла в движение, ещё не совсем начав соображать, но когда его хлыст щёлкнул над самым ухом, наконец оправилась от потрясения. Он атаковал меня, а не амардавику, а значит, я могла увести его подальше от неё, пока он не разбил каменный гроб. Или, может, лучше, чтобы он его разбил? Может, амардавика бы тогда очнулась?

Я увернулась, перекатилась по полу и спряталась за торцом саркофага, надеясь выскочить в дверь, но Вачиравит не погнался за мной, вместо этого направив хлыст вперёд, так что он прошёлся по всему саркофагу и вытянул бы меня по голове, если бы я не отскочила. Каменный гроб и не подумал трескаться под прямым ударом духовного оружия. Наоборот, по нему разошлись круги, и махара впиталась, так же как моя.

Вачиравит отдёрнул хлыст и взмахнул им ещё раз, но тот не светился. Да и меч попритух. Похоже, кто-то вложил в удар слишком много махары, и когда её высосало, остался ни с чем. Духовное оружие без духовной силы – вещь бесполезная, оно тянет из владельца последние соки и почти неуправляемо. Что ж, мне же лучше: я успела оглядеться и заметить, что дверь – не единственный выход. В башенке, которая венчала купол ступы, были окна. Точнее, там были колонны – и пустоты между ними. Так что, пока Вачиравит пытался заставить работать опустевший хлыст, я вскочила на саркофаг, оттолкнулась и сиганула в проём. Как я и думала, сквозь подошвы сапог камень из меня ничего не вытянул, а техника уменьшения своего веса не требует использования махары, так что мне ничто не помешало. В следующее мгновение я уже скатилась с гранёного купола и метнулась вниз по склону. Вачиравита я заметила краем глаза – он выскочил из двери и помчался следом.

Я попетляла среди низкорослых деревьев, но он, видать, уже восстановился достаточно, чтобы пользоваться третьим глазом, так что мне не удалось просто раствориться в темноте. Если я не оторвусь от него до резиденции, там всё просматривается намного лучше, а сбежать с горы я не смогу. Значит, надо прятаться здесь. Я круто свернула, уходя поперёк склона за перегиб скалы, и на бегу сорвала с ближайшей сосенки зелёную шишку. Камни работают лучше, но в темноте и зарослях пусть мои враги их ищут. На всякий случай сорвала ещё две штуки – а больше было бы трудно удержать в одной руке. Другой рукой я всё так же на бегу сложила жест призыва и запустила в шишки мелких демонов – кажется, одного воздушного и двух травяных, но я не присматривалась. Прошептав формулу прошения, я швырнула шишки через плечо. Тут же у меня за спиной выросло ещё трое меня, и несколько шагов мы бежали все вместе. Мне нужно было, чтобы Вачиравит осознал, что у меня есть подельники.

Он наконец справился с хлыстом и огрел одного из шишкодемонов по спине. Тот распался на две половинки и канул в траву. Вот потому камни и лучше, они выдерживают два-три удара. Ну да ладно. Я велела оставшимся разбегаться в стороны, а сама свернула снова к вершине. Как я и предполагала, Вачиравит погнался за тем, кто пошёл вниз, так что, забежав за очередной скальный выступ, я перешла на шаг, отдышалась, прикинула по звёздам, в какой стороне центр резиденции – дорога к нему из города вела прямая, так что можно было сориентироваться, – прошла ещё с четверть окружности горы и спокойно спустилась к барьеру. Судя по его плачевному состоянию, Вачиравит пропахал его, не заметив, а может, и мечом разрубил.

Путь до дома дался мне тяжелее: всполошённые Вачиравитом дозорные носились туда-сюда непредсказуемо, так что мне пришлось прижиматься к спинам людей-кустов, чтобы не заметили. Пользоваться свистком я больше не рисковала – да ими, кажется, никто уже не пользовался. Наконец я подобралась к своему древодому, хоть и с обратной стороны, но входом он был обращён к аллее, по которой шныряли махарьяты, и я решила не рисковать: запрыгнула сразу на балкон третьего уровня.

К счастью, Буппы там не было. Я понадеялась, что она спокойно спит у себя наверху. Проверить меня пока тоже в голову никому не пришло, во всяком случае, следов вторжения я не видела. Я как можно скорее сорвала с себя всю одежду, затолкала её в ближайший сундук, задёрнула полог и шмыгнула в кровать. Сердце бешено колотилось, так что пришлось сделать дыхательную гимнастику и даже немножко помедитировать.

От этого, как обычно, прояснилось в голове, и я начала осмыслять события ночи.

Во-первых, я даже не могла себе представить, как полыхали мои узоры там, в ступе. Конечно, сквозь ткань их форма расплывается, а Вачиравит меня не особо разглядывал, но если завтра за мной придёт армия Саинкаеу, удивляться не стоит.

Во-вторых, если до сих пор я ещё сомневалась, так уж ли тяжело пришлось Вачиравиту в плену у Ари Чалиты, теперь я была вынуждена признать, что рана на его душе до сих пор не затянулась. Человек, который изжил жестокий опыт, не будет по ночам бродить вокруг гробницы своего врага, ставя барьеры. И теперь, когда он воочию убедился, что к его мучительнице может наведаться гость, он наверняка переделает защиту так, чтобы и снаружи она тоже никого не пропускала. И я ничего не могла с этим поделать, кроме как лежать и досадовать.

Ну и в‑третьих, и самых главных, Ари Чалита была жива! И это означало…

И это означало, что безумие Вачиравита могло иметь под собой реальную основу: он боялся, что она может выбраться из саркофага, и потому заматывал её в защитные барьеры. Что, если она и правда может выбраться? Что, если я смогу ей в этом помочь?

Конечно, я должна ей помочь. Да мне звёзды указывали наглядными жестами, что именно ради этого они подослали мне Нирана с его странной проблемой. Мне практически прямым текстом поперёк небосвода написали, что я оказалась на Оплетённой горе именно для того, чтобы освободить Ари Чалиту! Потому я и вытянула жребий! Всё складывалось одно к одному!

Я потёрла лицо руками, почесала голову и распустила волосы из пучка, о котором совершенно забыла, заодно вытянув из волос несколько сосновых иголок. Вспомнила, что надо вернуть цвет кожи, как у Кессарин, а то на время вылазки я расслабилась. И очень вовремя: на лестнице загрохотали сапоги, и в следующее мгновение одна из занавесей полога отлетела в сторону, чуть не сорванная с колец. Над моей кроватью стоял Вачиравит – всё так же, с хлыстом и мечом.

Глава 9 Собеседование

Пару мгновений мы просто таращились друг на друга. Моё сознание в панике металось между командами «бежать», «защищаться» и «вести себя как удивлённая кананична, не сделавшая ничего плохого». Выбрать я не могла, и поэтому продолжала лежать молча, ожидая, что Вачиравит дальше сделает.

Он поднял руку с хлыстом и дёрнул занавесь обратно вполсилы, после чего развернулся и пошёл к лестнице. Он уже начал спускаться, когда я сообразила, что он не собирается меня убивать или тащить на клановый суд, а раз так, то мне представилась редкая возможность с ним поговорить!

– Подожди! – закричала я ему в спину. – Стой, останься!

Он как будто не слышал. Я вскочила с кровати и подбежала к лестнице, лихорадочно вспоминая, что мне нужно было у него спросить, но увиденное на пике затмевало все прочие задачи.

– Что происходит?! – наконец придумала я сносный вопрос.

Но он ни одним движением не намекнул, что слышал меня. Так и скатился по лестнице до самого низа, а потом звук его поспешных шагов донёсся снаружи. С досады я врезала кулаком по круглой перегородке, отделявшей лестницу от комнаты, и сломала несколько хрупких усиков узора.

А потом оглядела себя и возблагодарила Небеса за то, что Вачиравит не обернулся. Я же запрыгнула в кровать совершенно голая! И стояла сейчас именно в этом виде! Более того, я не имела ни малейшего представления, насколько меня прикрывало одеяло, когда Вачиравит отдёрнул полог. Ну до живота точно, а вот выше?.. Не то чтобы я стеснялась, тем более Вачиравита, но теперь становилось понятнее, почему он так быстро ретировался. Уж не знаю, как у него по жизни складывалось с девушками, но пока что он не показался мне сильно сведущим в сердечных делах, а это значит, что вид обнажённой жены на брачном ложе запросто мог его напугать!

Я зажала рот рукой, чтобы не расхохотаться на всю резиденцию, и пошла накинуть хоть какую-нибудь лёгкую тунику.

– Пранья? – Буппа выглянула в лестничный колодец со своего уровня. – Что-то случилось?

– Муженёк заходил, – вздохнула я. – Испугался и убежал.

Мне даже захотелось пойти подразнить Вачиравита трусишкой, но благоразумнее было не соваться на улицу посреди ночи. А ещё я задумалась о том, насколько хорошо звук передаётся между уровнями древодома. Если бы Вачиравит всё-таки остался со мной в брачную ночь, Буппа бы это всё тоже слышала? А наши с ней перешёптывания уж не доходили ли до Вачиравита?.. Из его покоев до меня никаких звуков не долетало, так что хотелось бы надеяться, что нет…

Утром я проснулась чуть позже обычного: Буппа уже расставляла мисочки с ароматными заправками к рису. В голове у меня было сумбурно, так что за завтраком я молчала и пыталась навести там хоть какое-то подобие порядка.

Итак, амардавика жива, и мне предстоит её вызволить. Для этого неплохо бы посмотреть, что сталось с барьером после вчерашнего. Уж надо думать, его не оставили порванным и вряд ли вернули в прежний вид. Даже если его задачей было только сдерживать амардавику внутри, любой нормальный махарьят, увидев это надувательство, схватился бы за голову. Не знаю уж, кто мог такой барьер поставить, но теперь, когда возникла опасность в лице неизвестного лазутчика, его наверняка переделают во что-то типа внешнего барьера резиденции.

А это означало, что мне нужно разузнать, на каких принципах эти барьеры держатся – вариантов было довольно много, и простым ощупыванием барьера я не могла это выяснить. Кроме того, оставалось неизвестным, как работал кварцевый саркофаг. Я такого никогда не видела и не слышала ни о чём подобном. Артефакты, выкачивающие махару, мне пару раз попадались, но намного слабее и меньше размером, да и создавали их не люди. Сама по себе идея отбирать духовную силу у живого существа звучала как что-то порочное и злое, неправильное. Такое, с чем махарьяты должны бороться. Это не могло не нарушать мирового закона. Однако же мне трудно представить, чтобы на пике клановой горы такое устройство установил кто-то посторонний.

Далее. Если для себя я и смогу выпросить разрешение покидать гору у главы клана, то для амардавики – точно нет. Итого: два барьера и саркофаг. Хоть в лепёшку расшибись, а надо получить доступ в библиотеку. Если уж местные охотники не захотели мне рассказывать, где демонов искать, то о барьерах и подавно ни словечком не намекнут.

Кстати, большой и интересный вопрос: а что глава клана знает о происходящем на пике? В курсе ли он, что его брат там держит под замком чужую амардавику? По идее, если её захватили в плен во время нападения на Жёлтую гору, глава должен был как-то участвовать в размещении её в ступе. Но куда делся собственный амард Саинкаеу? Если судить по слою пыли на всём вокруг саркофага, в ступе уже давно никто не жил. Амарды вообще могут и умирать, и уходить с насиженных мест. Но откуда же тогда Саинкаеу черпали свою бесконечную махару?

Я макнула что-то во что-то и, откусив, поняла, что это была долька сладкого фрукта и острый соус. Ну… вкус неожиданный, но можно и так. Хотя лучше не повторять. Вон и Буппа странно на меня смотрит.

Кварцевый саркофаг высасывал махару из меня и Вачиравита. Значит, и из Ари Чалиты тоже? Но куда эта махара потом девалась? Она же не могла просто рассеяться. Либо её собирают в какую-то ёмкость – например, как те контейнеры, что Саинкаеу подарили Адульядежу, – либо она просто растворяется в воздухе и земле вокруг ступы. И тогда выходит, что окружающая меня махара, которой пополняют свои запасы все живущие на горе, происходит из амардавики. То есть Саинкаеу по каким-то причинам утратили своего родного амарда и пошли захватили себе нового.

Я грохнула кулаком по столику, заставив Буппу подавиться.

– Что такое?! – прохрипела она, прокашлявшись.

Я украдкой сложила руку в очищающий знак и послала Буппе немножко махары, чтобы она вздохнула свободнее.

– Всё нормально. Я только что поняла одну возмутительную вещь. Эти Саинкаеу – законченные мерзавцы.

– Вы осторожнее с такими словами вслух, – посоветовала Буппа, оглядываясь на лестницу. Да, вплести заглушающие чары в узор на перегородках бы не помешало. Но для этого тоже надо идти в библиотеку. У меня никогда раньше не возникало нужды секретничать.

Итак, Саинкаеу украли чужую амардавику и выкачивали из неё махару силком. Надо думать, она не согласилась раздавать её добровольно, а может, они хотели больше, чем она была готова дать. Мне очень хотелось бы знать, какую роль во всём этом сыграли братья Арунотай и Вачиравит. И ещё – амардавика действительно похитила Вачиравита, и решение пленить её было ответом на её собственное преступление? Или её выбрали жертвой изначально, а Вачиравит… Может, его ей как-то подбросили? Или вовсе заморочили ему голову ложными воспоминаниями? Я сама не умела такого делать, но я средней руки махарьятта из маленького клана с короткой историей, что я могла знать?

В любом случае я не могла заявиться к Арунотаю и потребовать рассказать мне, как так вышло, что у них на пике замурована чужая амардавика. Неважно, сам он стоит за этим решением, его брат или вообще предыдущий глава клана – кстати, я даже не знала, давно ли он отошёл в мир иной, – но меня после такого выступления повяжут, и больше я уже ничем амардавике не помогу.

Зато… Тут я припомнила: когда я спросила этого нерасторопного учёного о местном амарде, он сказал, мол, не знал, что именно ему следовало мне сообщить. Значит, ему известно, что с амардом неладно. Может быть, он даже знает, откуда клан черпает махару. И, как мне показалось, он не очень был рад выполнять распоряжения Арунотая. А не попробовать ли мне разговорить его? Конечно, мне он был рад ещё меньше, но, может, у меня получится изменить его мнение? Помнится, он жаловался, что от него требуют одновременно выполнять поручения обоих братьев – что ж, предложу-ка я ему себя в качестве работника. Если он привыкнет на меня полагаться, то рано или поздно начнёт доверять. А мне спешить теперь некуда: махару я домой отправила, на Оплетённой горе мне пока ничто не угрожает, могу сидеть тут хоть год, постепенно изучая их барьеры. Разве что за амардавику боязно: как бы они её не высосали всю. Но истощённой она не выглядела, а ведь прошло уже два года. Думаю, несколько месяцев у меня точно есть. А уж этого хватит не только чтобы найти способ попасть в библиотеку, но и чтобы прочитать там все книги от корки до корки.

Сегодня время до завтрака, когда можно было бы найти учителя, я проспала, так что теперь имело смысл пытаться только в обед. Значит, пойдём к учёному. Что ж, вот и новый план.

– Ты чем будешь сегодня заниматься? – спросила я Буппу, допивая остывший чай. Он не очень-то бодрил. Возможно, дело в том, что я не выспалась, к тому же после вылазки на пик воздух резиденции казался мне ещё более удушливым. У меня здесь как будто мысли медленнее шевелились.

– Постирала бы… – растерялась она. – Пранье что-то нужно?

– Не уходи далеко от дома, – посоветовала я и встряхнулась, отгоняя сонливость. – Может быть, ты мне понадобишься. И давай как-нибудь оденем меня побыстрее.

Умытая, причёсанная и накрашенная на пределе Буппиной скорости, я отправилась к Чалерму, заранее приучая своё лицо к благожелательному выражению. Одно дело – обманывать туповатых демонов, и совсем другое – хитрых людей. Такого опыта у меня было немного, но, как говорится, назвался махарьятом – доставай меч.

Учёный обнаружился, как и вчера, за своим рабочим столом, на сей раз заваленным какими-то бумагами. Впрочем, когда моя голова показалась над полом, Чалерм быстро убрал пару бумаг под стол. Мне пришлось сделать большое усилие над собой, чтобы тут же не начать допрашивать его, что это он там прячет.

– Пранья Кессарин, – удручённо поздоровался он. – Вам ещё что-то перенести нужно или вы что-то не расслышали во время экскурсии?

Я сошла с лестницы на пол и широко улыбнулась, даже отвесив небольшой поклон.

– Праат Чалерм, простите, что отвлекаю, но нет, ничего такого. Ваша экскурсия была весьма познавательной, а все мои вещи в сохранности. Я по другому вопросу.

Он безрадостно подпёр щёку кулаком и приготовился меня слушать. Интересно, это ему Арунотай внушил, что обслуживание меня – теперь его обязанность?

Я присела на посетительский стул и скромно сложила руки на краю стола, стараясь не коснуться ни одной бумаги.

– Праат Чалерм, мы с вами начали знакомство не в самом дружелюбном тоне. Прошу меня простить. Всё же я не каждый день замуж выхожу, а от волнения проявляю не лучшие свои качества.

Праат невыразительно хмыкнул – то ли подстёгивая меня, то ли принимая извинения, по нему не поймёшь. Я прокашлялась и постаралась заставить свой голос звучать послаще, как подобает уверенной в своей неотразимости кананичне.

– Надеюсь, что мне удастся исправить первое впечатление. Всё же теперь здесь мой новый дом… И раз уж так вышло, мне бы хотелось о нём заботиться. Поэтому я зашла к вам спросить, вам случайно не нужна помощь?

У него сделалось такое лицо, что если бы он был котом, непременно вздыбил бы шерсть на спине.

– Вы полагаете, что я не справляюсь со своими обязанностями?!

Я обомлела:

– Вовсе нет! Я вообще понятия не имею, что вы делаете и насколько успешно!

Это прозвучало не очень-то уважительно, но, кажется, он немного успокоился.

– Тогда чем вызвана ваша просьба?

– Ну, – запнулась я, боясь ляпнуть ещё что-нибудь невпопад. Вот сколько раз мне отец говорил, продумай всё, прежде чем бросаться в пекло! – Я просто… Понимаете, у меня не то чтобы было здесь много дел. Я хочу сказать, пранур Вачиравит, очевидно, очень занят, махарьятству я не обучена, и что же мне делать всю оставшуюся жизнь? Вот я и подумала, вы ведь тоже не махарьят, но какие-то дела для клана делаете. Так, может, поделитесь?

Чалерм смотрел на меня со странным выражением лица: то ли едва сдерживал смех, то ли подумывал отправить меня пинком с лестницы.

– А что вы умеете делать? – ровным, не выдающим его настроя голосом спросил он.

– Я…

Я закусила губу. Нет, я много чего умела делать, потому что дома на мне была половина хозяйства, уроки мелких и даже торговля добытым на охоте, не говоря уж о самих охотах. Но что из этого могла уметь Кессарин? Что вообще могла уметь Кессарин, кроме того, чтобы красиво одеваться и правильно ухаживать за волосами? Распекать слуг?..

– Я умею читать, писать и считать! – сообразила я и выпалила это с таким триумфом, что Чалерм, похоже, счёл меня совершенной дурой. А между прочим, далеко не все девицы из воинского сословия обучались грамоте! Особенно если их самих не планировали допускать до военного дела. Нет, ну хорошо, Кессарин могла хоть чего-то понахвататься у отца, так? А канан ведал делами судебными, назначал чиновников и договаривался о правилах торговли с другими городами. Что из этого я могла бы делать? – Ещё я умею подбирать подходящих людей для работы и разбирать документы. И вообще, хм, решать проблемы!

– Решать проблемы, – всё так же ровно повторил Чалерм. Я даже немного восхитилась его самообладанием. И выслушал, не выставил сразу. – Какие, например, проблемы?

Я попыталась вспомнить хоть что-нибудь подходящее к случаю. В голову сразу полезли эпидемии, засухи и дурные знамения – проблемы, которые я решала отлично! Но Кессарин… какие проблемы могла решать Кессарин?.. Она жила в имении, со слугами, ходила… В чайные дома? Какие там могли быть проблемы? Недостаточно вежливый подавальщик? Почему я не подумала об этом, пока Буппа меня красила? Хоть её бы спросила!

– Н-например, – протянула я, давая себе ещё времени подумать. Вот, Буппа, например, работала хорошо. А что, если бы она работала плохо? О! – Если слуги не справляются с работой, я могу разобраться.

– То есть выписать каждому по десять палок? – предположил Чалерм.

– Вовсе нет! – обиделась я. – Но иногда так бывает… Кто-то кому-то плохо объяснил, кто-то забыл, кому-то поручили то, что он не умеет… Иногда одна мелочь тянет за собой другую, и так их набегает лавина. А всего-то надо было что-то положить в другое место или поручить другому человеку…

Учёный склонил голову набок. Мне всё больше казалось, что он забавляется за мой счёт, но я могла только стиснуть зубы и терпеть.

– Ну расскажите мне о какой-нибудь проблеме, которую вы решили, – предложил он.

Я чуть не заскрипела зубами. Да я нарешала больше, чем ты в жизни повидал, холёный крючкотвор! Только теперь надо как-то так об этом рассказать, чтобы было похоже на то, что могло случиться в имении Адульядежей. И чтобы не противоречило ничему, что Чалерм мог знать о канане…

Я чуть голову себе не свернула, но всё-таки вспомнила одну историю, произошедшую в чайном доме у подножия моей горы.

– Вот, например, я как-то заметила, что в определённые дни месяца обед подают неопрятно. Тут соус через край перелился, там фрукты все сбились в уголок, в общем, как будто несли небрежно. Отец стал ругать служанку, которая приносила блюда в эти дни. Раз отругал, второй, третий, девушка плачет, а ничего не меняется: на следующий раз снова такая же история. Отец уже собирался её выгнать, но мне стало интересно, ведь в другой работе она не была такой неуклюжей. Я расспросила слуг, и оказалось, что в эту служанку влюбился сын кухарки.

Чалерм наконец не выдержал и прыснул, но я засчитала это за свою победу.

– Ничего смешного! – заявила я, подняв палец. – Всё было очень серьёзно. Девушка могла несправедливо пострадать! Понимаете, кухарка была из тех женщин, что, в одиночку вырастив сына, считают его воплощением небесного бога на земле, а всех невест в мире – недостойными его великой добродетели. И потому в те дни, когда обед относила эта служанка, кухарка нарочно портила вид блюд, чтобы её подставить, представляете? Чтобы её выгнали или продали в цветочный дом!

– И что вы сделали? – спросил Чалерм, продолжая ухмыляться.

Я припомнила, что сделала хозяйка чайного дома, которая мне всё это и рассказала.

– Перевела девушку с кухонных дежурств на уборку спален, чтобы она с кухаркой больше дела не имела. Вот и всё!

– И что, – задумчиво спросил учёный, – девушка оказалась достойной своего избранника?

Мне почудилось в этом вопросе какое-то двойное дно, так что я решила не отвечать прямо.

– Во-первых, не избранника, а ухажёра. Он-то в неё влюбился, а вот насчёт неё я ничего не говорила. А во‑вторых, это уже совсем другая история. Вы просили пример решённой проблемы, я и рассказала. Дела сердечные – это не ко мне.

Он сощурился на меня и некоторое время молчал. Я почувствовала себя неловко, а потом и вовсе забеспокоилась под его пристальным взглядом: уж не заподозрил ли чего? Может быть, молодой жене видного охотника не стоило говорить, что её не интересуют сердечные дела. Наконец учёный бросил быстрый взгляд в раскрытую на столе книгу.

– Ученики часто оказываются на охоте с тупыми мечами. Попробуете решить?

Я прикинула. В моём клане нерадивому ученику, который не точит свой меч регулярно, уши бы надрали, и дело с концом. Но, помнится, Чалерм к ученикам относился как-то трепетно…

– А какие у меня есть полномочия?

Он нахмурился:

– Полномочия? Ваша задача – выяснить и доложить мне.

– Для этого мне, по крайней мере, нужно, чтобы они согласились со мной разговаривать, – заметила я. – Если я просто подойду к произвольному ученику и скажу, мол, я тут обывательница, жена наследника, по поручению праата Чалерма, отвечай-ка на мои вопросы, он ответит?

Чалерм помрачнел и сунул руку под стол. Там, видимо, была полка, и с неё он извлёк плоскую шкатулку, отпер её ключом, что висел у него на запястье, и достал из неё лист бумаги с какими-то почеркушками. Затем шкатулку запер и убрал, а на листе написал несколько строк и протянул мне.

«Пранья Кессарин Саинкаеу уполномочена от моего имени следить за порядком в объёме моих полномочий».

И подпись, совершенно другим почерком – Вачиравит Саинкаеу.

Ого, выходит, у Чалерма там целая шкатулка чистых листов с подписью Вачиравита? Вот бы мне до них добраться! Может, получится пролезть сюда, пока он будет где-нибудь по делам?.. А ещё интересно, что он на них обычно пишет? Я перечитала документ. «Следить за порядком» – это очень размыто, но уточнять мне не захотелось, ещё запретит что-нибудь… А так можно трактовать, как угодно.

– Достаточно? – нетерпеливо спросил Чалерм.

У меня оставалась куча вопросов: какие именно ученики не точили мечей? Кто отвечал за их наказания? Какие наказания в ходу? Кто жаловался на тупые мечи? Но я пришла сюда, чтобы помочь Чалерму и сделать за него часть его работы, сохранив его время. Если я потрачу столько же на расспросы, я не добьюсь своего, а меж тем моё время не ограничено, так что я могу спокойно расспросить всех остальных.

– Есть ли у вас схема, кто кому подчиняется в клане? – всё-таки спросила я. – Если нет готовой, то я обойдусь, но вдруг?

Учёный снова нахмурился, но встал и снял с полки пухлую и сильно потрёпанную книгу.

– Схемы нет, но есть список назначений.

Я радостно сцапала книгу и быстро заглянула внутрь. Прекрасно, тут даже должностные обязанности перечислены! Хоть разберусь, кто за что отвечает.

– Отлично, – улыбнулась я. – Зайду в конце дня, отчитаюсь.

Чалерм облегчённо кивнул и выжидательно посмотрел на лестницу. Ухожу, ухожу, не обязательно так явно намекать!

Глава 10 Курятник без петуха

Выйдя, я первым делом села на землю у подножия древодома и пролистала список. Из него я поняла следующее.

Во-первых, власть над кланом была поделена между братьями, и не то чтобы поровну. Всем, что касалось охот, обучения и приумножения махарьятских знаний, занимался Вачиравит. То есть все ученики, учителя и действующие охотники в конечном итоге подчинялись ему, и на нём же лежали все вопросы их жизнеобеспечения. За всё это он отвечал перед Арунотаем. Арунотай же сам занимался в основном вопросами внешними: он получал заявки на охоты и собирал оплату с обывателей, поддерживал отношения с кананом и другими кланами, организовывал праздники и межклановые соревнования, а кроме того, закупал всё необходимое для жизни клана и нанимал работников. Это, по крайней мере, объяснило мне, почему моими сундуками Арунотай занимался не сам, а через Чалерма: очевидно, я относилась к сфере жизнеобеспечения махарьятов клана как жена одного из них. А вот кто отвечал за творящееся на пике, из этой книжечки мне яснее не стало. Вопрос отношений с амардом тут вообще не поднимался.

Во-вторых, слуги, живущие на горе, делились на два сословия: временно нанятые работники, которым платили серебром, и постоянная прислуга, работающая за кров и еду и получающая только редкие денежные награды по праздникам. Вторые жили здесь целыми семьями много поколений и не знали никакого другого дома, хотя по закону не были невольниками и при желании могли покинуть гору и податься куда угодно. Вот и Буппа, похоже, попадала теперь в это сословие.

Ну что ж, ознакомившись со здешним укладом, можно и делом заняться. Я встала, огляделась и заприметила вдалеке группу учеников, скучающих около площадок для фехтования. К ним-то я и направилась.

На площадке двое мальчишек махались на тренировочных мечах под строгим надзором учителя, а остальная группа болталась вокруг, считая ворон, которых, впрочем, на горе тоже не было, как и насекомых. Дети стояли без оружия, но я заприметила в углу площадки подставку с мечами.

– Тяжело ли в учении? – начала я с обычного приветствия между учениками.

Они оглядели меня недоверчиво: я не ученица, они вовсе меня не знают, и слышать это от меня им, наверное, было странно.

– На охоте будет легко, – наконец выговорила одна девчушка. – Пранья… учительница?

– Нет, – улыбнулась я. – Я тут по поручению от пранура Вачиравита. Хотела узнать, как у вас обстоят дела с заточкой мечей?

Подростки переглянулись.

– Мы пока только на тренировочных фехтуем, – протянул один мальчик. – Они деревянные.

Я уставилась на него. Парню было на вид лет двенадцать. Я в его возрасте уже ходила на самостоятельные охоты. А они ещё даже настоящее оружие не получили?!

– Мм, – выдавила я. – Ну я тут недавно, ещё не разобралась… А не знаете, где бы мне найти ребят постарше?

– В библиотеке, – предложила девочка, пожав плечами. – Или на площади наказаний. Остальные на уроках сейчас.

Площадь наказаний находилась неподалёку от дома Вачиравита, мы с учёным вчера проходили мимо. Но что-то мне подсказывало, что ученики, отбывающие наказание, не очень-то разговорчивы, да и не положено им, наверное. Что ж, значит, пойду утирать нос библиотекарю. Теперь-то с бумажкой он меня не выгонит!

Пранур Крабук как будто ждал меня: стоило приблизиться к библиотеке, как он соткался из воздуха в пустом проёме, уперев руки в пышные бока.

– Никак пранья получила перечень от учителя? – язвительно спросил он, как будто считал такое развитие событий маловероятным.

– Пока нет, – широко улыбнулась я. – Зато я получила доверенность от пранура Вачиравита.

Лицо библиотекаря, уже начавшее расплываться в злорадной усмешке, опало.

– Какую ещё доверенность?

Я вынула из складок сатики свёрнутую в трубку бумагу и предъявила ему. Крабук мрачно пробежал глазами короткую записку.

– И за каким же порядком вы решили последить здесь?

– Пока что, – многозначительно произнесла я, – мне всего лишь нужно поговорить с кем-нибудь из старших учеников.

– Ученики в библиотеке не просто так сидят, они тут учатся.

– Я не займу много времени.

Крабук скривился, но подпись Вачиравита действовала на него, как хорошая клятва. Уточнив, насколько старшие ученики меня интересуют, он развернулся, чтобы их привести.

– Ждите здесь.

– Я могла бы и зайти.

– А как я вас наверх поднимать буду, за шкирку? – огрызнулся Крабук. – И вообще, библиотека – не место для праздных разговоров.

Я хотела было возмутиться: мой разговор не праздный, а в библиотеке и без меня творилось невесть что! Но пранур Крабук уже ушёл и вскоре вернулся с тремя подростками лет шестнадцати. Хвала Небесам, у каждого из них за пояс был заткнут меч в ножнах, на вид настоящий.

– Пранья Кессарин? – нестройным хором приветствовали они меня. Крабук стоял за их спинами, как мать-тигрица, готовый наброситься и порвать, если что не так.

– Я разузнаю́ для пранура Вачиравита, – сказала я с улыбкой. – Что за история с тупыми мечами на охоте?

Ученики потупились и переглянулись.

– Вы что-нибудь об этом знаете? – продолжила я в том же благожелательном тоне.

– Да нормальные мечи! – выпалил вдруг один из троицы, такой светлокожий, что я бы никогда не приняла его за махарьята. – Что нам ими, орнаменты вырезать? Демона пырнуть хватит!

– Пырнуть-то, может, и хватит, – пробормотала я, опешив от такой постановки вопроса. – Только вот разве ты такой искусный мечник, что любого демона сможешь пырнуть? Острый меч нужен, чтобы, даже когда удар соскользнёт или заденешь слегка, всё равно ранил врага. А тупой меч иной демон за лезвие может схватить и у тебя из рук вырвать.

Дети потупились, а библиотекарь как-то подозрительно на меня сощурился. М-да, наверное, Кессарин не так много знала о подробностях боя с демоном.

– Мы сдадим, – печально пообещала девочка. – Послезавтра на охоту сходим, и после этого сдадим!

– Что, куда сдадите? – не поняла я.

– Ну, мечи в заточку.

– А вы их не сами точите? – изумилась я.

Дети удивились ещё больше.

– Для этого специальные точильщики есть!

Я не находила слов. Это же духовное оружие! Как можно заботу о своём духовном оружии перевешивать на кого-то?! Это всё равно что посылать другого парня ухаживать за твоей возлюбленной! Я хотела схватиться за голову и за лицо, но там были причёска и косметика, и я стоически удержалась.

– И что, все ученики сдают свои мечи в заточку? – уточнила я на всякий случай. Вдруг только эти отличились.

Но они закивали.

– Не только ученики, вообще все. А что вы удивляетесь?

– Пранур Вачиравит не сдаёт, – заметила девочка. – Он любит сам возиться. Но у него на это время есть, он же, кроме охот, ничем не занимается.

С учётом должностных обязанностей Вачиравита мне это само по себе показалось странным, но сейчас речь шла о другом. Заточить меч – дело на половину большой чаши. Если очень осторожничать, почистить ножны, смазать лезвие маслом и перебрать обмотку рукояти, можно натянуть на полторы чаши. У детей ближайшая охота послезавтра. Что же им мешает сдать мечи сейчас?

– Так они, может, дней через пять вернут, – ответил на мой вопрос второй мальчик. – А может, через десять, как повезёт. Нас же много.

Я начала понимать, почему Чалерм выдал мне именно это дело. Кажется, под тонкой плёнкой ряски тут скрывалась зловонная трясина.

– Где мне найти точильщиков? – спросила я и, получив указания, отпустила учеников с миром. Эх, мне бы сейчас Вачиравитов хлыст… Светящиеся – они всегда убедительнее. Но увы, демонстрировать грубую силу мне не полагалось, так что придётся обходиться силой слова.

Точильщики оказались разновидностью слуг – по дороге к их кварталу я пролистала книжечку и выяснила, что они, как и прочие постоянно проживающие в клане ремесленники, подчинялись некой пратье Дусите, и все они жили единым посёлком на западном склоне, то есть как можно дальше от центра резиденции, который был на восточном.

Пратья Дуси́та смерила меня пренебрежительным взглядом из-под кустистых седых бровей и протянула мозолистую лапищу к доверенности.

– Я не обязана давать вам в руки свой документ, – сказала я, придвигая бумагу к себе.

– Мне же надо посмотреть, вдруг ты её подделала, – флегматично сообщила мне пратья.

– Если вы не верите, что бумага настоящая, можете обратиться к прануру Вачиравиту, – мстительно сообщила я. Пускай попробует вломиться к нему в покои, я посмотрю, как у неё это получится!

Дуситу, похоже, эта перспектива тоже не вдохновила.

– Чего надо-то? – перешла она сразу к сути вопроса.

Я в упор не понимала, что происходит в этом, гром его разрази, проклятом клане!

– Вы с прануром Вачиравитом так же разговариваете?

Пратья Дусита скривилась.

– Так ты не пранур.

– Я его жена.

– Ну, – махнула рукой Дусита, – сегодня жена, завтра корм амарду.

– Что?!

Я замерла, уставившись на эту бабищу. Как это «корм амарду»? Это выражение такое? Я никогда не слышала, чтобы амардов кормили, тем более… людьми? Но, проведя пару дней на Оплетённой горе, я уже была готова воспринимать всерьёз любой лихорадочный бред.

– Короче, – немного смутилась Дусита, – чего надо-то?

Я попыталась было её ещё порасспрашивать, но больше про амарда не удалось выжать ни слова, так что пришлось переходить к сути дела, и я с трудом вспомнила, зачем пришла.

Дусита отвела меня к точильщикам. Они жили всей бригадой в одном древодоме, и едва войдя, я почуяла запахи металлической стружки, свежевыделанной кожи и немытого мужика.

Сами мужики сидели по своим комнаткам. Древодома слуг были шире и ниже, чем махарьятские, и каждый уровень делился на много помещений, только в середине, вокруг лестницы, оставалось общее пространство. Двери во все комнатки стояли закрытыми, так что я постучалась в ближайшую.

За ней обнаружился мужичок среднего возраста и расплывчатых очертаний, который, когда я вошла, наводил порядок на рабочем столе. В дальнем углу у окна громоздились две низкие бочки, а в них букетом стояли мечи с привешенными к рукоятям бумажными бирочками.

– Добрый день, – улыбнулась я мужичку, несмотря на аромат, и продемонстрировала свою доверенность, хотя он мог и не уметь читать. – Я от пранура Вачиравита. Хотела узнать, как идут дела с заточкой.

Пребывание на Оплетённой горе несомненно расширяло мои знания о мире. Обойдя все комнатки, я узнала, что, во‑первых, точильщик мечей – это невероятно сложная профессия, требующая высокого мастерства и знания огромного количества тонкостей, во‑вторых, именно от точильщиков зависит успех махарьятов на охоте, развитие клана и благоволение высших сил, и в‑третьих, у этого древодома есть третий уровень, на котором обитает только один мастер, постигший недоступные простому смертному тонкости искусства заточки, а потому мечи, попадающие к нему, возвращаются владельцам позже всех.

Вот к этому Великому Мастеру я и поднялась, размахивая своей бумаженцией.

– Когда будет готово, тогда и будет, – невозмутимо сообщил мне он, протирая тряпицей молоток. Я вообще заметила, что ни один из точильщиков в тот момент, когда я заходила в их мастерские, не занимался собственно заточкой.

– Вы сколько мечей в жизни заточили? – поинтересовалась я.

– Кто ж их считал, – пожал плечами Великий Мастер и прочесал пальцами свою окладистую бороду. Он был довольно темнокожим и очень косматым, так что я почти не видела его лица во всех этих зарослях.

– И у вас нет представления, сколько времени занимает заточка одного меча? – уточнила я.

– Ну они же разные. Какой-то острее, какой-то тупее. Металл тоже где помягче, где более хрупкий…

Я бы предположила, что в одном клане мечи делают по одному методу из одинаковой стали, но это Оплетённая гора, и я уже смирилась с тем, что мой здравый смысл тут не действует.

– Хорошо, сколько самое долгое может занять заточка одного меча?

– Вы, пранья, сами не махарьятта, – вместо ответа сказал мастер. – Так что вам за забота? Я тут всю жизнь мечи точу, ещё со времён до вашего рождения.

– То есть вы не можете ответить на мой вопрос?

– Что значит не могу? – оскорбился мастер. – Я просто не понимаю, чем он вызван!

– То есть вы считаете, – всё так же благожелательно продолжила я, – что пранур Вачиравит обязан вам отчитываться о причинах своих решений, а без этого вы не обязаны выполнять его указания?

Мастер сморщился, как старый древесный гриб:

– Что вы тут пришли моё время тратить?! Мне работать надо!

– Так работайте, я разве мешаю? – удивилась я. – Заодно и замерим, сколько всё-таки времени занимает заточка меча.

– Я вам говорю, они разные!

– Значит, замерим разные.

Я огляделась и заметила на полке у двери водяные часы: колёсико, наверху которого находилась одна большая чаша, а в серёдке другая, по кругу же двигались малые. Вода из срединной чаши потихоньку капала в малую, и та, наполнившись, сдвигалась на одно деление. Когда малые чаши доходили доверху, они опрокидывались в верхнюю большую чашу, и там вода копилась, пока большая чаша не наполнится и не опрокинется в опустевшую срединную. Талисман, вырезанный на боку срединной чаши, показывал, что сейчас шла двенадцатая от полуночи.

Взяв стоящий в углу грубо сработанный табурет, я уселась с видом на часы и на мастера.

– Вы что, так и собираетесь тут сидеть? – не поверил он.

– А у меня других дел нет, – улыбнулась я.

– Я не собираюсь работать на публику!

Я достала книжечку с описанием должностей. Про точильщиков отдельно в ней ничего не было, но общие положения распространялись на всех слуг и мастеров, живущих на горе.

– В описании вашей должности ничего не сказано о секретности. Для того чтобы наблюдать вашу работу, не требуется особого разрешения. Кто угодно может смотреть.

– Но я не могу работать в таких условиях! – возмутился он.

Я полистала книжечку ещё.

– Если вы не можете работать на условиях, которые вам предоставляет клан Саинкаеу, вы вольны уйти с горы.

Мастер расхохотался:

– Девочка, я на этой горе родился!

– И что? Это лишает вас способности ходить? – я приподняла бровь. – Так я позову людей, чтобы вынесли на руках.

– Ты не можешь меня выгнать с горы. – Он улыбался снисходительно, как будто даже не предполагал существования такой возможности.

– Если вы не начнёте точить мечи, то мы это обязательно проверим, – с ободряющей улыбкой сказала я.

– Пфф! – Мастер сложил руки на груди и прислонился к стене напротив рабочего стола, как будто и не собирался к нему подходить. – Да пожалуйста, вперёд.

Поняв, что больше я от него ничего не получу, я встала, кивнула и пошла обратно к Дусите. Но и там меня ждало разочарование.

– Выгнать мастера?! – изумилась она. – Тут тебе не город, а ты не канан! Ишь чего удумала, девчонка, мастеров она наших выгонять собралась!

– У вас есть другие способы заставить его работать? – спросила я, мысленно подсчитывая все оскорбления. Выгнать мне хотелось не только мастера.

– Работают все и без твоих соплей! – заявила мне эта прекрасная женщина, и я отправилась прямиком к Арунотаю.

Конечно, в согласии с книжечкой идти мне надо было к Вачиравиту, но… Если он и не сидел дома, прячась от меня, то наверняка мотал махару на пике, и ни туда, ни туда я не имела права входить. Он вот, между прочим, ко мне вломился, хотя Арунотай обещал, что на вторую ночь уже не сможет. Что ж, значит, у меня к уважаемому главе сразу два вопроса.

Арунотай обнаружился в своём древодоме, в приёмном зале на первом этаже, где он читал какую-то книгу, удобно расположившись в висячем кресле и плавно покачиваясь на отсутствующем ветру.

– А, Кессарин! – обрадовался он и тут же закрыл книгу, заложив место шёлковой лентой. – Рад вас видеть! Присаживайтесь. Как вам привыкается к новому дому?

– Тут весьма необычно, – не покривила душой я и поклонилась ему так же низко, как деревенский глава рядовому махарьяту или почтенный учитель – главе клана. То есть едва-едва. Не знаю уж, существует ли регламент, как кананична должна кланяться брату своего мужа-махарьята, так что приходилось играть на слух. После этого я забралась во второе висячее кресло. Забавная штука, но чтобы в ней было удобно, надо найти правильное положение.

– О, не сомневаюсь! Жизнь на горе заметно отличается от городской. Надеюсь, мы не очень сильно проигрываем Чаату? – спросил он с явной самоиронией. Понятное дело, любой клан махарьятов проигрывал почти любому городу в плане развлечений. Тут вам ни чайных домов, ни театра, ни праздничных гуляний, не говоря уже о том, что у Кессарин там, внизу, наверное, какие-то подруги были… Арунотай явно это всё понимал и делал хорошую мину при плохой игре. Но, в конце концов, не его вина, что Адульядеж отдал единственную дочь в махарьятский клан. Город у подножия горы только один, и у Арунотая не было выбора, кому делать предложение.

– Здесь очень мило, – заверила я, не желая показаться невежливой. – Хотя, конечно, было бы здорово, если бы я могла хоть иногда спускаться в город. Здесь, на горе, мне практически нечем себя занять.

Он охотно кивнул:

– Я уже отдал распоряжение, чтобы этим занялись. К сожалению, организовать ваше свободное передвижение не так просто, ведь чтобы открыть ворота снаружи, нужно уметь накладывать отпирающие чары, то есть обмениваться махарой для установления личности. Но лучшие умы клана уже решают эту проблему.

– Как же вы впустили меня в день свадьбы? – удивилась я. Мысль об установлении личности мне совсем не понравилась.

– Просто сняли защиту полностью, – вздохнул Арунотай. – Это единственное, что можно сделать сейчас. Сами понимаете, не хотелось бы снова так рисковать. Похоже, кто-то прознал об этой загвоздке и подгадал момент, чтобы проникнуть в клан, а вчера ночью пытался пробраться на пик.

– Небеса! – ахнула я. Даже кривляться не пришлось: меньше всего я ожидала, что этот разговор дойдёт до моих ночных подвигов. – Это вот вчера ночью суета какая-то была?

– Да, – сокрушённо кивнул Арунотай. – Простите, если вас потревожили. Пришлось поднимать на ноги не только всю ночную стражу, но и охотников.

– И как, поймали?

Он поджал губы, а узоры на его опрятном лице слегка засветились смущённо-розовым.

– Увы, нет. Но мы утроили бдительность. Однако, как вы понимаете, опускать барьер или придумывать дополнительные лазейки сейчас не очень хорошая идея.

Я скисла, но возразить было нечего. Сама же и устроила, не подумав. Конечно, я не знала, что на пике столкнусь с Вачиравитом, но если бы я там наткнулась на амарда, переполох мог случиться ещё громче. Мысль о Вачиравите напомнила мне о цели моего визита, но тут явилась служанка с высоким перекатным столиком, уставленным угощениями. Я даже не заметила, когда и как Арунотай её вызвал. Может, я тоже так могу?

– Пранур Вачиравит заходил ко мне посреди ночи, – сообщила я немного мстительно. – Несмотря на ваше обещание, что он сможет попасть в мои покои только с моего разрешения.

Арунотай уставился на меня в ужасе.

– Небеса, что он… Он вас напугал?

– Ну… Разбудил во всяким случае.

– Он, должно быть, переживал, как бы лазутчики не причинили вам вреда, – вздохнул Арунотай. – Простите ради небес, Кессарин! Ваши покои должны были запечатать от посторонних, но все подобные дела в ведении Вачиравита, а он… Я был у него вчера. Он всё ещё не в себе. Я правда не знаю, что с ним делать.

Глава клана устало потёр уголки глаз и занялся разливанием какого-то напитка, похожего на разведённый сок со льдом, по чашам. Вообще-то, это должна была делать я как младшая по рангу, но я слишком увлеклась разговором, а он явно хотел мне как-то возместить пережитое потрясение.

– Быть может, – задумчиво произнесла я, – стоит временно передать его обязанности какому-нибудь заместителю?..

– Я бы с радостью, – вздохнул Арунотай. – Но, как вы уже знаете, Вачиравит взял себе ближайшим помощником обывателя, а он, во‑первых, ничего не понимает в том, как и что делается в клане махарьятов, а во‑вторых, не пользуется здесь авторитетом. Трудно заставить охотников что-то сделать, когда они знают, что могут одним взглядом спустить тебя с горы.

Это была для меня необычная мысль. Если Чалерм действовал от имени Вачиравита, какая кому разница, на что он был способен сам по себе? Скорее, проблема была в том, что Чалерм не умел себя подать, и тут уже неважно, с махарьятами он имел дело или с кем. Вон, слуги тоже не больно-то его слушались.

– А… простите, если это неприятная тема, – заговорила я, – но кто выполнял обязанности Вачиравита, когда его… мм, не было на горе?

Арунотай помрачнел ещё больше. Я понимала, что он переживал за брата, но сама пока что не находила в себе ни капли сочувствия к Вачиравиту и разболтавшимся крепежам в его голове.

– Прежним заместителем брата был его учитель, пранур Танунг. Но он погиб при штурме Жёлтой горы.

Я отхлебнула холодного кисловатого напитка, пряча лицо за чашкой, и усилием воли притушила узоры. С одной стороны, так им, сволочам, и надо за мою амардавику, из которой они, подлецы теперь качают махару! С другой… Арунотай явно искренне переживал за брата, да и смерть учителя наверняка не была для него мелочью. Как я ни старалась, но не могла вообразить, чтобы Арунотай повёл свой клан против нашей амардавики только из корыстных соображений. Может, была какая-то третья сила, которая нарочно стравила две горы? Здешний амард, опять же, куда-то делся… И что всё-таки имела в виду Дусита?

Я прокашлялась, разгоняя затянувшееся молчание.

– Глава…

– О, пожалуйста, зовите меня по имени, – поспешно поправил он, смущённо улыбнувшись. – Мне так стыдно, мы уже несколько дней как родня, а я только сейчас сообразил определиться с обращениями!

– Арунотай, – кивнула я, принимая его извинения. – Поскольку делать мне здесь почти нечего, а праат Чалерм, как вы сами заметили, не очень-то справляется, я подумала, что мне стоит ему помочь. – Я пронаблюдала изумление на его лице и в узорах. – И, получив от него одно небольшое дело, обнаружила, что некоторые слуги живут на горе в своё удовольствие, не выполняя своих обязанностей и даже не скрывая этого. А пратья, обязанная по должности ими руководить, отказалась что-либо с этим делать. Я понимаю, что слуги находятся в ведении пранура Вачиравита. Но он недоступен, а меж тем нерадивость слуг опасна: ученики больше рискуют на охоте. Может быть, вы могли бы как-то вмешаться в эту ситуацию? Отправить кого-то на проверку из ваших людей? Или хотя бы дать мне в распоряжение нескольких стражников?

По мере того как я говорила, лицо Арунотая вытягивалось всё больше. Под конец он не выдержал и закрыл его руками.

– Небеса, Вачиравит, что же ты делаешь?.. – пробормотал он. Потом вынырнул из ладоней и умоляюще посмотрел на меня. – Кессарин, я не могу просто так брать и вторгаться в его дела. Его рассудок и так держится на ниточке. Если он почувствует, что я не уважаю его решений или не считаю его пригодным к работе, я не знаю, что он сделает… Я боюсь на него давить. У меня только один брат, Кессарин. Я попробую ещё раз с ним поговорить. Может быть, он согласится хотя бы временно отдать мне какие-то решения. Я надеялся, что перемены пойдут ему на пользу, что он попытается… не знаю, произвести на вас впечатление?.. Но, похоже, стало только хуже. Простите, что втянули вас в это.

Я была вполне уверена, что Кессарин бы ему ничего не простила. Но мне стало по-человечески жаль Арунотая. Ему действительно трудно было позавидовать. Вздохнув, я попрощалась и отправилась искать другой путь.

Глава 11 Хозяйское ухо

Выходя от Арунотая, я бросила взгляд на часы и обнаружила, что время уже обеденное, а значит, я могу наконец пойти попытать счастья с учителями. Честно говоря, особой надежды на успех у меня не было. С того момента, как я попала на Оплетённую гору, мне не удалось сделать ровным счётом ничего, что я планировала. И пусть попытки каждый раз приводили к тому, что я выясняла что-то новенькое, сути это не меняло. Так что я шла к учебным павильонам в ожидании, что и тут вместо задуманного получу нечто совершенно иное. Опять же, на простые вопросы охотники отвечать отказались, а теперь я хотела гораздо большего. С другой стороны, теперь у меня была бумажка с подписью Вачиравита, может, удастся надавить авторитетом…

В центральной части резиденции на восточном склоне росло множество древодомов, но я понятия не имела, кому они принадлежали. Согласно Чалерму, охотники проживали отдельно, к югу от центральной аллеи, а ученики и учителя – к северу. Мне это разделение было не очень понятно: разве не могли охотники быть учителями? И ученики ведь тоже ходили на охоты… Древодом Вачиравита относился к учебному кварталу, хотя, насколько я знала, Вачиравит никого ничему не учил.

Для меня это всё означало, что от дома Арунотая я сначала дошла до своего, а потом двинулась дальше, заглядывая в двери и окна, пока не увидела на одном из балконов группу махарьятов среднего возраста. Эти хотя бы были чуточку темнее, чем виденные мной до сих пор обитатели горы, да и древодом у них приближался по цвету к моему. Я подошла поближе к балкону и поклонилась.

– Да пребудет с вами тьма ночного неба, яркая, как звёзды, и надёжная, как рассвет! – приветствовала я их одним из наиболее торжественных обращений. Я же хотела произвести хорошее впечатление!

Люди на балконе на мгновение замолкли, а потом один мужчина засмеялся, и остальные примкнули к нему.

– Ишь ты, слова какие знает! – веселилась обильнотелая женщина с шикарными чёрными волосами, разложенными по плечам и груди, как на парадном портрете.

Я глубоко вдохнула и сжала зубы. Ну что ещё не так?

– И по какому же поводу нас беспокоит сия прекрасная велеречивая дева? – спросил тощий долговязый махарьят с седой косичкой, сидящий у самых прутьев балконной клетки.

Мне стало неуютно. Не могло ли быть так, что мои представления о вежливости устарели? Всё-таки я из маленького клана и не так часто встречала махарьятов из других кланов, тем более с такой длинной историей, как Саинкаеу. Если моё приветствие показалось им слишком напыщенным, значит ли это, что у них принято обращаться к учителям проще? Я бы предположила, что в большом клане отношения между учителями и учениками, наоборот, будут более формальными, но что я знаю о больших кланах? Ладно, если хотят проще, будет им проще…

– Нельзя ли мне присоединиться к вашему просвещённому обществу, чтобы обсудить один вопрос? – прокричала я. Орать на всю гору сам вопрос мне не очень хотелось.

Они посмеялись ещё, но дядька с косичкой махнул мне рукой, чтобы я поднималась. Я шустро взбежала по лестнице, отметив, что учительский древодом изнутри мало отличается от жилищ первых лиц клана: те же висячие кресла и белёные доски.

– Какой же вопрос так беспокоит очаровательную прани? – спросил меня ухоженный махарьят в бирюзовой тунике с серебряным шитьём. Он был баснословно красив, но меня насторожило обращение. Уж не узнал ли он меня как махарьятту из Суваннарат?

– Эту неразумную зовут Кессарин Саинкаеу, она жена пранура Вачиравита, – сообщила я, довольно условно поклонившись. Хотели же проще? А я хотела видеть их лица, когда представлюсь – удивятся или нет?

Учителя резко утратили весёлость.

– Пранья… – пробормотал красавец, подрываясь с места, чтобы уступить мне подушку. – Простите, мы не ожидали, что вы проявите интерес… Вовсе не хотели вас оскорбить!

Ну хоть у этих реакция соответствовала моим ожиданиям! И вроде бы непохоже, что они обо мне что-то знали, просто приняли за ученицу. И то сказать, это я привыкла дома, что все всех знают вдоль и поперёк, а тут столько людей, перезнакомиться со всем кланом, наверное, невозможно. Арунотая и Вачиравита отличают – уже хорошо…

Я, не прибедняясь, села на подушку и оглядела собравшихся. Нормальные такие охотники средне-старшего возраста, не слишком сильные, но и не безнадёжные.

– Мы и не знали, как вы выглядите, – вставила женщина с шикарными волосами.

– А на вид вас легко принять за махарьятту, – завершил красавец с такой заискивающей улыбкой, что у меня что-то склеилось от сладости. И заодно расслабилось от облегчения.

– Весьма польщена, – выдавила я, улыбнувшись в ответ. Конечно, нехорошо, что во мне видят махарьятту, но что с этим делать, я не представляла. Да и не в том я положении, чтобы перебирать комплиментами. А этот оказался ещё и на руку. – Раз уж господин наставник так справедливо отметил, что я обладаю некоторым заметным природным даром, я хотела обратиться к вам с просьбой. Мне предоставили только небольшую подборку обывательских книг, а меж тем я всегда интересовалась историями о демонах и махарьятских подвигах. Не соблаговолит ли кто-то из вас помочь мне воспользоваться общей библиотекой? Я так поняла, чтобы получить там книгу, мне нужно разрешение кого-то из учителей…

Все трое озадаченно переглянулись, и на мгновение я испугалась, что они вовсе не учителя. Но кому ещё сидеть в тёмном древодоме в учебном квартале? Для учеников староваты!

– Гм, – булькнула женщина, и её пышное тело сотряслось от этого звука, как болотная вода от вырвавшегося воздушного пузыря. – Так мы можем давать списки только своим ученикам. А вы, уж извините, не из них. За этим совет строго следит, так что мы бы и рады, но…

Теперь ещё совет какой-то… В моей книжульке про совет ни слова не было, однако же он за чем-то тут следит, а вот за точильщиками мечей не следит никто. Как это так у них получается? Я уже собралась вытащить Чалермову бумажку, но потом прикинула, что, может, обзавестись учителем было бы мне на руку. Похлопаю глазами, притворяясь несведущей дурочкой, и вытяну из него всю подноготную, как тут что работает, как устроены барьеры и что случилось с амардом.

– В таком случае, – улыбнулась я, – не захочет ли кто-нибудь из вас взять меня в ученицы?

Они переглянулись ещё раз. Ну конечно, почему я подумала, что что-то в клане Саинкаеу может быть легко?!

– Пранья… – неуверенно заговорил седой с косичкой, – мы не можем сами принять кого-то в ученики. Тем более супругу пранура Вачиравита…

Я как будто потяжелела всем телом и уже знала до буквы, что он скажет дальше, но заставила себя выслушать чисто на силе воли.

– Если в клан приходит новый ученик, пранур Вачиравит решает, брать его или нет, а пранур Арунотай договаривается об условиях с его семьёй, буде такая имеется. Вы бы у мужа сначала спросили…

На моём лице, наверное, отразилась вся гамма чувств, которые я испытывала к Вачиравиту и к идее, что и эта часть моей жизни тоже зависит от него. Во всяком случае, узоры на моих руках полыхнули красным, а потом медленно перелились в угрюмо-фиолетовый. Я спохватилась и едва заметно осветлила свою кожу, а то она начала светлеть. Может, поэтому, кстати, я такая сонная все эти дни, что много сил уходит на сокрытие махары? Вот и внимание рассеянное постоянно, а ведь пышная махарьятта что-то говорит.

– …Если пранур Вачиравит против, мы уж точно не сможем нарушить его волю, – закончила она с озабоченным видом.

– Я поняла, – вздохнула я. – Что ж, попробую с ним поболтать. Если увижу.

Я захлопнула рот прежде, чем начала жаловаться этим ни в чём не повинным наставникам на свою жизнь. Их не касалось, что Вачиравит прятался от меня по одному амарду известным причинам. Амарду, которого нет. Мои узоры снова полыхнули алым. Ну попадись мне, муженёк, я тебе всё припомню. И горную ба, и сундуки, и Чалерма, и точильщиков, и библиотекаря… Да у меня к Вачиравиту был такой список претензий, что на одном дыхании не перечислишь! Ну нет, Арунотай мог сколько угодно переживать за брата, а с меня было довольно. У него, может, руки связаны – всё-таки получить нагоняй от единственного близкого человека, когда тебе и так плохо, тут и правда кукушка с чердака вылетит. Но я Вачиравиту никто, я факт жизни, который не обязан его жалеть, как не жалеет людей потоп или ураган. И если семья и подчинённые боятся нарушить хрупкое душевное равновесие бедного мальчика, то жизнь в моём лице не убоится!

До дома я шла, полыхая из всех узоров, с намерением разнести дерево на щепки. Правда, воспоминание о том, как я пыталась поджечь древодом, меня немного отрезвило. С наскока не получится, как бы я ни мечтала. Если я чему-нибудь и научусь на Оплетённой горе, так это терпению. Вот отец-то порадуется!

У самого дома я всё-таки притормозила и заставила себя задуматься, как мне проникнуть к Вачиравиту. Устройство чар, которые протаскивали меня мимо второго уровня, я не представляла, а ломать их вслепую грубой силой – паршивая идея, будет громко и пыльно, народ сбежится. Самое простое – спрыгнуть со своего балкона на мужнин. Я присмотрелась к их расположению: мой был не прямо над балконом второго уровня, а со сдвигом, но тем удобнее целиться.

Другое дело, что эти балконы были по сути зарешёчены – у них не было перил, только тонкие стволы лиан, которые огибали выступающую площадку и дальше тянулись вверх, сколько хватало глаз. То есть прыгать надо было так, чтобы попасть между стволами, а расстояние там чуть шире головы. Нет, я бы, конечно, прыгнула и с земли. Но что сверху, что снизу, для такой точности пришлось бы применить метод облегчения своего веса, и если кто меня увидит… В общем, это ни с чем не спутаешь, поймут, что я махарьятта. Конечно, можно подгадать момент, хотя среди кустов как знать, не таращится ли на меня кто-нибудь. Но самое главное – у меня не было способа узнать, что Вачиравит в нужный момент не смотрит в сторону балкона, а уж он, поймав меня на подлоге, церемониться не станет, да и в своём зрении не усомнится.

Я покусала губу, прикидывая что-то насчёт верёвок с крючьями или подкупа слуг, когда мимо меня промаршировал светлокожий молодчик с большой прямоугольной корзиной, в каких носят горшочки с едой.

Обед же! Да это, должно быть, слуга, который доставляет Вачиравиту его трапезы. Не голодный же он там сидит уже который день. Значит, если мне удастся проскочить вслед за слугой…

Я осторожно выглянула из-за куста и шмыгнула на дорожку, пристроившись в нескольких шагах от молодчика, а затем сплела из пальцев нужный знак и послала ему в спину немного махары. Между нами натянулась невидимая, но очень прочная верёвка. Дома мы пользовались такими, когда приходилось лазать по скалам или спускаться в колодцы, но они работали и с некоторыми не очень продуманными барьерами.

Слуга, казалось, вообще меня не заметил. Зашёл в дом, не закрыв за собой дверь, так что я успела её придержать. Поднялся по лестнице… Я приготовилась пролететь второй уровень и утащить парня с собой, а потом… что потом? Свалить всё на него? Сделать вид, что ничего не знаю? Опять не подумала, а полезла! Но… пока я себя ругала, слуга сошёл с лестницы на белёные доски, и тут же моему взгляду открылось помещение, которого я до сих пор не видала.

Вачиравит, похоже, не любил этот колодец в полу, из которого в случайный момент кто угодно мог высунуть любопытный нос, так что вокруг лестницы громоздились какие-то стеллажи, шкафчики и этажерки, расставленные этакой улиткой. Вид на покои-то он перекрыл, а вот если кто хотел что-то подслушать, им было бы раздолье! Перегородка-то круглая, а шкаф прямой, да и придвинут неплотно. Отвязав невидимую верёвку от слуги, я шмыгнула в щель между стенкой лестничного колодца и шкафом, протиснувшись в узком месте, и затаилась в треугольном закутке.

Из моего укрытия видно было только клинышек пола и полтора окна, а под ними циновку. Где находился сам Вачиравит и был ли он дома, я не знала, но слуга тихо постукивал посудой где-то слева. Меня смутило, что он ничего не сказал, войдя. Не оповестил господина, что, мол, обед приехал, пожалуйте к столу. Наверное, Вачиравита всё-таки не было дома.

Но где тогда его демоны носили?! Если он бродил по горе, значит, мне не было нужды изобретать тут способы до него добраться?! Или он опять на пике махару мотал… Ну что мне теперь, сидеть у входа и следить, не появился ли? Нет уж, проще дождаться в его же покоях. Раз он сам не позаботился, чтобы в мои покои никто лишний не мог вломиться, я ему отплачу таким же уважением!

Я дождалась, пока слуга выйдет – он смотрел под ноги и даже не подумал проверить, пустует ли местечко между перегородкой и шкафом. Стоило его шагам захрустеть гравием на улице, я проползла обратно. Гладкая шёлковая сатика очень помогла, особенно если выдохнуть. Поправив её на груди, я вышла из мебельной улитки в комнату, оглядывая убранство. По сравнению с моими покоями, тут было аскетично: в основном пусто, циновки на полу вместо подушек, на полках сгрудившихся в центре стеллажей всего пара ларцов и ваза – точно они тут, чтобы лестницу загораживать. Я пошла вокруг мебельной группы и обнаружила кровать под таким же пологом, как моя, за ней, в дальней от входа части круга – грубоватый массивный стол с двумя лавками, а за ним… Вачиравита.

Пранур стоял в шаге от стола, вооружившись хлыстом, и, казалось, только меня и ждал. Или… не меня? Стоило мне показаться, как он замахнулся – но тут же застыл, уставившись на меня. Я тоже замерла. Драться или сбежать? Вот ведь пошла ему головомойку устраивать и даже не подумала, что делать, если он на меня кинется! Но с какой стати?!

Пока я раздумывала, он опустил хлыст и нахмурился:

– Зачем ты здесь?

Это были первые слова, которые я от него услышала. Я совершенно точно уверена, потому что его голос я бы ни с чьим не перепутала. Он звучал… странно? Слишком высоко и как-то расслабленно, как будто у Вачиравита болело горло и он не хотел его напрягать. Но и сами слова я едва распознала. Мне встречались люди шепелявые или не произносящие отдельные звуки, но Вачиравит как будто не попал ни в один, словно говорил с полным ртом чего-то горячего. Я стояла и хмурилась, пытаясь понять, в чём дело, и он не вытерпел:

– Зачем. Ты. Здесь?

Он явно старался говорить отчётливо, но всё равно порождал каждый звук как будто не в том месте, где положено. И, похоже, сам это понимал, потому что его глухо-сиреневые узоры наконец подёрнулись другим цветом – стыдливым розовым. Однако он ждал ответа, а о том, что случилось с его ртом, я могла подумать и в другой раз.

– Нам надо поговорить! – решительно заявила я, отбросив растерянность. – Я не знаю, как ты себе представлял нашу совместную жизнь и зачем тебе вообще понадобилось на мне жениться, но если ты будешь продолжать прятаться и пренебрегать своими обязанностями, это тебе с рук не сойдёт! Я тоже могу тебе жизнь отравить будь здоров, даже не сомневайся!

Я выпалила это всё на одном дыхании, захлёбываясь возмущением. Казалось, посуда на столе звенела от моих воплей. Вачиравит не моргнул и глазом.

– Повтори медленно, – велел он ровным голосом, по-прежнему исходящим откуда-то не оттуда.

– Что?! – прошипела я. Мои узоры пульсировали красным и фиолетовым так ярко, что я видела блики на стенах, хотя на дворе стоял солнечный день.

Кажется, Вачиравит оценил моё состояние. Он глубоко вздохнул, измученно прикрыв веки, и пояснил.

– Повтори медленнее. Я не слышу и читаю по губам.

Я открыла было рот снова возмутиться – как он может не слышать, когда я ору так, что до Чаата долетает, но… Читает по губам?.. Я сразу вспомнила тот раз, когда он напал на горную ба, а я вопила ему в спину, но тщетно. И прошлой ночью, когда я его окликнула…

– Ты вообще ничего не слышишь? – изумилась я. – Как ты охотишься?

– Чувствую присутствие, – неохотно пояснил он. – Твоё тоже.

Ого. Значит, он очень тонко владеет током своей махары. Одно дело чувствовать присутствие демонов где-то поблизости, но совсем другое – направленно, точечно. Так, как позволяет слух. А уж различать махару отдельных людей… Я могла бы отличить, например, есть кто-то у меня в комнате или под окном мимо прошёл, но это требовало огромных усилий, всё равно что с крыши дома спустить бусину на ниточке точно в напёрсток. То есть нарочно, если мне надо, я бы справилась, но представить, что кто-то постоянно прощупывает окружающее пространство на предмет чужой махары… Однако я могла себе позволить не развивать этот навык, потому что в большинстве случаев обычного слуха хватало, но у Вачиравита всё было наоборот.

– Мне… написать тебе… письмо? – спросила я, задумавшись, почему не догадалась до этого раньше. Можно было бы со слугой отправить. Буппа тоже не могла зайти на второй уровень, но местные, очевидно, могли…

– Говори так, – огрызнулся он и заткнул хлыст за пояс. Речь явно давалась ему с трудом, и он выплёвывал слова, лишь бы отделаться, откровенно стыдясь своей неумелости. – Медленнее, не успеваю читать.

Лишь сейчас я заметила, что на нём лёгкие узкие брюки, какие носят под нэр, а сверху завязанная на одну завязку белая туника, сквозь которую его тёмное тело, окружённое розовато-сиреневым сиянием, просвечивало во всех подробностях. Похоже, муженёк не ждал гостей. Сам Вачиравит тоже обратил внимание на свой наряд, гневно вспыхнул, схватил с лавки небрежно брошенный туда халат и завернулся в него, подтянув края, чтобы лишить меня вида даже на клинышек своей груди.

Я фыркнула – делать мне больше нечего, как его разглядывать. Потом, не дождавшись приглашения, села на лавку у стола – у каких солдат он её купил? – и попыталась собраться с мыслями.

Вачиравит наблюдал за мной с нарастающим беспокойством. Узоры подсвечивали его тёмное лицо попеременно розовым и напряжённо-лиловым, отчего его кожа казалась фиолетовой. Белки больших глаз ярко выделялись на этом фоне, но радужки у них оставались сиреневыми – похоже, хандра засела глубоко. Наконец он обошёл стол и сел напротив, впившись взглядом мне в лицо, но ниже глаз. Да, точно, он же по губам читает. Надо как-то слова подобрать…

– Зачем ты на мне женился? – наконец выдала я, нарочито двигая ртом.

Вачиравит помрачнел ещё больше, а в цвете его узоров между вспышками стыда и безысходности замерцал страх.

– Что тебе нужно?! – огрызнулся он.

Я оскалилась:

– Может быть, нормальное отношение?

– Убирайся, – буркнул он еле слышно. Жёлтый свет его страха почти вытеснил прочие и заливал комнату, как вечернее солнце.

– Чего ты так боишься? – изумилась я. – Женщин в жизни не видел?

– Ты мне не жена, – отрезал он.

Тут уже мне едва удалось сдержать вспышку страха. Он меня раскусил?! Но как? И почему не побежал сразу жаловаться Арунотаю или не послал за мной стражу?

– А кто? – выпалила я.

– Ты нужна Арунотаю, не мне.

Я фыркнула:

– Удивил! Это я и так знаю. Не знаю только, отчего он сам на мне не женился, а уговорил тебя. Неужели правда думал, что тебе это пойдёт на пользу?

Вачиравит на мгновение опустил глаза, но потом снова уставился на мои губы.

– Ты не махарьятта. Он не мог.

Я еле разобрала его слова сквозь кашу странных звуков, а когда разобрала, поздравила себя с недогадливостью. Конечно, глава клана не мог жениться на обывательнице! Для кланов с многовековой традицией это обычное правило. Значит, Арунотай уговорил младшего братишку выступить поручителем… А туда же, заботится, он, видите ли, переживает…

– Так он тебя заставил?

Вачиравит оскалился, отчего его речь стала едва различимой. Я разобрала слова «нужно для клана» и «не понимает».

– Он не понимает, что ты боишься женщин? – усмехнулась я и прикусила язык. Если Вачиравит так или иначе пострадал от рук амардавики, то у него есть все основания бояться женщин. Уж не она ли его оглушила? И, может, что-то ещё ему попортила, отчего он так мямлит.

Однако у Вачиравита жёлтый свет страха постепенно рыжел, и после этой моей глупости окончательно завалился в красный.

– Я никогда не буду жить с тобой, как муж с женой, – ответил он. Я не сразу разобрала слова. Но когда разобрала, приободрилась.

– Отлично! – Я хлопнула ладонью по столу. – Я тоже не собиралась!

Он отпрянул назад, и по его узорам прокатилась волна зелёного изумления, оставив после себя только обычный сиреневый фон, уже без страха. Не человек, а залп праздничных огней.

– Зачем ты пришла?

Я вздохнула, показала ему кулак и принялась отгибать пальцы.

– Во-первых, ты не дал мне слуг. Ты даже не оставил распоряжений своему помощнику на мой счёт.

Я притормозила, дожидаясь, пока в его взгляде проступит понимание. Ага, смутился, так тебе! Ладно, продолжаем.

– Во-вторых, Арунотай обещал, что ты не сможешь ко мне входить без спросу, а ты вломился вчера.

Вачиравит досадливо поджал губы, но продолжил молча смотреть на мой рот.

– В-третьих, мне тут совершенно нечего делать. Чтобы пойти в библиотеку, нужно твоё разрешение. Чтобы пойти учиться, нужно твоё разрешение. Даже чтобы помочь по работе твоему Чалерму, нужно твоё разрешение. Как мне жить-то?!

Последний вопрос я сдобрила возмущённо разведёнными руками.

– Чалерму нужна помощь? – удивился он, и я полыхнула до потолка.

– У Чалерма много работы, – процедила я. – Я бы могла делать часть. Твоим махарьятам точат мечи по десять дней, потому что точильщики зарвались. В итоге дети ходят на охоту с тупым оружием и гибнут там. А мне даже пригрозить этим ушлёпкам нечем!

Вачиравит снова прикрыл глаза и вздохнул. Халат у него на груди разошёлся, предоставив мне пронаблюдать его вздох во всей красе.

– Я говорил Чалерму. Все должны сами точить.

– Чтобы все сами точили, надо выгнать точильщиков! – фыркнула я.

Вачиравит сузил глаза:

– Ты сможешь выгнать?

– Ну, дай мне десяток воинов, которые будут меня слушаться – хоть сегодня выгоню!

Вачиравит задумчиво меня оглядел и поскоблил ногтем указательного пальца тонкую точёную губу.

– Ты хочешь учиться махарьятству? Чтобы охотиться?

Кажется, его немного отпустило, и он перестал розоветь каждый раз, как произносил больше одного слова.

– Охотиться – не знаю, – замялась я. Кессарин вряд ли рвалась шляться по болотам и кладбищам с мечом наперевес. – Но так хоть… Сейчас я даже за ворота выйти не могу, потому что там чары.

Он склонил голову набок, принимая мой довод. Потом встал и отошёл к одному из шкафов, потянул на себя дверцу, которая оказалась столешницей небольшого бюро. Достал из недр шкафа шкатулку, из неё бумагу и писчий прибор. Да, нечасто он пользуется всем этим, если так глубоко убирает. Не то что Чалерм, у которого весь стол завален писаниной.

Набросав несколько строк на двух листах, Вачиравит порылся ещё и вынул серебряный кругляшок на шнурке. Со всем этим в руках он неуклюже закрыл бюро и вернулся к столу, выложив передо мной свою добычу: разрешение на обучение, список имён и переливающийся махарой литой жетон.

– Покажешь этим людям, – Вачиравит постучал жетоном по списку. – Объяснишь. Будут слушаться.

– Хорошо, – отчётливо произнесла я, не забыв повернуться к нему. А сама только глазами хлопала: всё оказалось так просто? Может, я что-то забыла? – А… Если мне снова нужно будет поговорить, как мне войти?

Он отвёл глаза и буркнул:

– Сниму чары.

– Хорошо, – повторила я, но сообразила, что он на меня не смотрит и не воспримет. Поэтому я завалилась на бок, повиснув на углу стола и засунув своё лицо в его поле зрения. – Хорошо. А мне чары поставь.

Его узоры зарозовели, и я решила делать ноги, пока не расхохоталась ему в лицо. У меня была ещё тьма вопросов и про Вачиравита, и про всё остальное, что тут творилось. Но я решила оставить его в покое, а то ещё отберёт свои разрешения и что я делать буду? В итоге я только помахала ему рукой и кивнула на горшочки и мисочки, стынущие в торце стола.

– Приятного аппетита, не буду тебя отвлекать.

Вачиравит поджал уголки губ и проводил меня до лестницы, как будто боялся, что я снова где-нибудь спрячусь.

Глава 12 Несогласное стадо

Разговор с Вачиравитом прошёл лучше, чем я ожидала… Ну, точнее, в чём-то лучше, а в чём-то хуже. С одной стороны, он ни в чём меня не подозревал, в мою кровать не стремился и даже был готов к сотрудничеству. С другой… Взамен всех вопросов, на которые я узнала ответы, теперь повылезали новые, как сорняки на перекопанной земле.

Я никак не ожидала, что лучший охотник и наследник клана Саинкаеу окажется калекой. И это добавляло новых гирек на весы моей совести. Амардавика похитила его уже покалеченным и издевалась над ним? Или это её издевательства лишили его слуха? Или, может, его ей подкинули, чтобы потом её обвинить в членовредительстве? Как ни поверни, а всё нехорошо. Может, она не знала, что он глухой? И за год не заметила… Ох, что-то мне всё больше кажется, что, как бы эта история ни закончилась, моё отношение к амардавике не останется прежним, а значит, на родную гору мне лучше не возвращаться. Но, конечно, вызволить её надо всё равно, даже если не ради неё, то ради тех людей, которые не будут пущены на махару.

Но самый насущный вопрос, с которым я вышла от Вачиравита, был – где взять людей из его списка. Резиденция-то большая, а я даже не знала, охотники они или учителя. Пришлось как следует потаскаться по гравийным дорожкам туда-сюда и поспрашивать изумлённых жителей горы, которые никак не могли взять в толк, зачем кананичне понадобились охотники. Зато я хотя бы выяснила, что никто из шестерых не учитель.

Наконец мне удалось найти одного из них – невзрачного молодого мужчину по имени Джара́н. На моё счастье, выслушав объяснения, он согласился пойти и привести остальных пятерых из списка, так что мне осталось присесть на корень ближайшего древодома и подождать. А когда они все собрались, я оценила свою удачу: попадись мне любой другой из этого набора, их бы я так легко не убедила всех собрать.

– И с какой стати мы должны тратить своё время на общение с какой-то горожанкой? – фыркнула невысокая, но плотно сбитая девица с круглым лицом и невообразимым гнездом на голове.

– Гам, это приказ Вачиравита, я же объяснил, – невозмутимо сказал Джаран. – Какая разница, кто его принёс, если написал он?

– В приказе не сказано, что мы должны делать, – заметил тощий долговязый махарьят с аккуратно подстриженной бородой-клинышком. – Значит ли это, что указания мы получим-таки от горожанки?

– Пранья, – наконец-то обратился ко мне кто-то из них. Этот был, наоборот, коротышкой, и когда он поклонился, мне стоило большого труда не нависнуть над ним, как журавль над лягушкой. – Лек к вашим услугам! Мы рады вас приветствовать, но мои братья и сёстры не могут понять, какое у вас к нам может быть дело!

Я решила на всякий случай поклониться, хоть по рангу и не обязана была кланяться рядовым махарьятам из клана. А потом на всякий случай представиться, а то вдруг они не следят за личной жизнью своего начальника…

– Меня зовут пранья Кессарин Саинкаеу. Должно быть, вы знаете, что я жена пранура Вачиравита?

Гам тут же оскалила на меня такие клыки, что, не будь мы в клане махарьятов, я бы заподозрила, что она – тигрица-оборотень.

– Ах, это вы! Не думайте, что вам тут что-то обломится!

Пока я соображала, к чему это она, другая женщина – среднего возраста, миловидная, с практичной косой, – оттеснила её в задний ряд.

– Пранья Кессарин, простите нашу сестру. Её яростный характер хорош на охоте, но бывает тяжеловат дома. Меня зовут Найя́на, можете на меня рассчитывать.

Гам выкрысилась на неё, в то время как мужчины делали вид, что их всё это не касается. Я благодарно кивнула Найяне и продолжила:

– Поскольку я не махарьятта, но всё же супруга наследника клана, пранур Вачиравит счёл возможным поручить мне некоторые распорядительные задачи, чтобы я разделила бремя праата Чалерма.

Долговязый приподнял бровь мне в ответ:

– Что же за задачи вы пришли решать у нас? У нас все охоты расписаны на месяц вперёд и выполняются по плану.

– Конечно, – иронично улыбнулся рыхлый и лоснящийся мужчина с такими кудрями, какие бывают только у резных статуй. – И ты ни одной не завалил.

– Братья, – одёрнула их Найяна, – полагаю, раз Вачиравит послал пранью к нам, он счёл её дело достаточно важным, чтобы мы хотя бы его выслушали.

– Ну да, выслушали, – многозначительно произнёс рыхлый.

– Адифе́п! – рявкнула на него Гам и крутанулась на месте, высоко задрав ногу – и заехала бы ему деревянным сандалием в лицо, если бы он не увернулся. Кстати, весьма проворно для его комплекции. – Как ты смеешь! Сегодня же на поединок!

– Не буду я с тобой драться, – отмахнулся Адифеп. – Ты Вачиравиту не кровная родня, не имеешь право отстаивать его честь в поединках с соклановцами, так ведь, Канаву́т?

– На погребальном костре я видала твои права! – продолжала бушевать Гам.

– За посягательство на право кровного родственника главной ветви клана полагается десять ударов духовным хлыстом, – скучающим тоном напомнил долговязый Канавут.

М-да, если Вачиравит отрядил мне это лукошко с котятами в качестве надёжных людей, которые должны слушаться, мне страшно представить, на что же похож весь остальной клан… Может, точильщики на общем фоне не так уж и плохи?..

– Прана́й, – обратилась я собирательно ко всей компании, чтобы снова привлечь их внимание. – Дело, с которым пранур Вачиравит направил меня к вам, касается всех махарьятов в клане. Мы пытаемся решить проблему тупых мечей.

– А чего её решать? – фыркнула Гам, оставив в покое Адифепа. – Точить надо!

– Совершенно с вами согласна, – ответила я, сдержавшись и не рыкнув в ответ. Интересно, я со стороны кажусь такой же дерзкой, как она? А узоры у меня так же пылают? – Более того, точить должны сами владельцы оружия.

Адифеп закатил глаза и тряхнул кудрями:

– Опя-ять эта история… Ну давайте вы ещё разок прочитаете нам лекцию о том, как важно ходить на охоту с острым мечом, а нам делать больше нечего, как её слушать!

– А ты так по-прежнему и не точишь? – тихо поинтересовался Джаран.

Остальные посмотрели на Адифепа с жалостью.

– Скинемся на гроб? – предложила Найяна.

– И на поминки заодно, – поддержал Джаран. – Дни нашего друга Адифепа сочтены, надо подготовиться к преждевременному расставанию…

Узоры Адифепа сверкнули красным, и он набычился.

– Вот не надо ваших домыслов! Если я не хочу слушать лекцию, это вовсе не значит, что я не точу свой меч!

– Может быть, мы дадим расписку, что точим свои мечи, и на этом закроем вопрос? – спросил Канавут, почёсывая бородёнку.

Я не перебивала их, следя за разговором, как за цирковым представлением. Нет, они это серьёзно? Это махарьяты знаменитого клана? Меня Ниран точно куда надо отправил, не надурил? Но я не могла их выслушивать весь день, даже если это и доставляло мне некоторое извращённое удовольствие – смотреть, как твой враг барахтается в луже.

– Дело не в вас. Все остальные махарьяты клана тоже должны точить своё оружие сами. И, как заметила прани Гам, обсуждать тут нечего, надо действовать. – Я кивнула Гам, надеясь, что попала с обращением. Судя по тому, как она вздёрнула нос, её всё устроило. – Я сходила посмотреть на точильщиков. Они совершенно бесполезны. Клан Саинкаеу тратит на них средства за то, что они не помогают, а мешают клану достигать целей. От них надо избавиться. Как только исчезнут точильщики, всем придётся точить самостоятельно, так ведь? Поэтому, – я достала из-за пазухи жетон и подняла его перед собой за шнурок, – пранур Вачиравит хочет, чтобы вы мне помогли вышвырнуть точильщиков с горы.

Махарьяты уставились на меня, как будто я была первым в их жизни демоном.

– А разве так можно? – первой неуверенно заговорила Гам. Все тут же перевели взгляд на долговязого Канавута, который оправдывал своё имя «много знающий» и, похоже, выучил устав клана наизусть.

– По крайней мере, не запрещено, – осторожно сказал тот. – Вся прислуга в клане подчиняется Вачиравиту, и он волен выгонять кого угодно, если ему вздумается.

– Он до сих пор никого не выгонял, – робко заметил коротышка Лек. Я о нём чуть не забыла, поскольку в перепалке он не участвовал, прячась за спинами товарищей.

– Нет, подождите, – Гам набралась уверенности, – то есть нам дали «добро» пойти и просто вышвырнуть этих дармоедов за ворота?! Э-ге-гей, чур я первая!

– Именно! – торжествующе улыбнулась я. Хоть кто-то наконец поддержал мои начинания! Может, не так уж и плохо, если мы с Гам немного похожи. – И чем быстрее мы с этим разберёмся, тем лучше!

Найяна и Джаран переглянулись, а Адифеп оттянул и отпустил свою нижнюю губу, так что она громко шлёпнула.

– А это точно распоряжение Вачиравита? – спросил он.

Я приподняла бровь:

– А жетона вам недостаточно? Ну если нет, то пранур дома, можете пойти и уточнить у него. А что вас так удивляет?

– Я не припомню, – осторожно сказал Лек, – чтобы с горы хоть раз кого-то выгоняли…

– Вачиравит обычно не интересуется тем, как работают слуги, – заметила Найяна.

– Хотя, вообще-то, должен, – с ноткой оскорблённости добавил Канавут.

Я изо всех сил постаралась придумать какое-то оправдание его безалаберности. Ну пусть калека, но если он не справляется, почему было не передать эти обязанности кому-то порасторопнее?

– Как я понимаю, пранур Вачиравит в основном занят охотами, – принялась плести я, – и на решение проблем в клане ему не хватает времени и сил. Но теперь он не одинок, и я как его супруга, конечно же, предложила взять на себя домашние обязанности. Он был только рад разделить это бремя.

Гам снова ощерилась, и я начала подозревать, что она к Вачиравиту неровно дышит. Что, наверное, и немудрено, если она в первую очередь ценит в мужчинах охотничью доблесть.

– То есть это не его приказ? – нахмурился Канавут.

– Приказ его, – поспешила поправить я. – Идея моя.

Найяна и Джаран снова переглянулись.

– Ну, это, наверное, и правда подействует, – сказала махарьятта. – У людей просто не останется другого выбора. Ты как считаешь?

– Я считаю, как обычно, – вздохнул Джаран. – Что не наше дело обсуждать приказы. Раз Вачиравит велел выгнать точильщиков, значит, надо выгнать.

– Да давно пора от них избавиться! – топнула ногой Гам. – Пошли уже, стоим тут, мусолим!

– Отлично! – поддержала я. Гам мне определённо нравилась. Надо ей как-то намекнуть, что ни на сердце, ни на тело Вачиравита я не зарюсь. – Так пойдёмте покончим с ними!

Лек неуверенно глянул на Адифепа, для чего ему пришлось комично задрать голову.

– Мы точно уверены, что это приказ Вачиравита?

Адифеп пожал плечами:

– Даже если нет, в случае чего крайней будет пранья, у неё ведь жетон. А по мне, лучше уж разок выгнать дармоедов, чем по два раза в месяц выслушивать нотации от этого зануды Чалерма.

Гам вытащила из-за пояса светящийся хлыст, точно как у Вачиравита, и щёлкнула им в воздухе.

– Тогда в бой!

Я не стала спорить с ней за право вести всю компанию в служебный квартал.

Квартал охотников, где я встретила своих новых подручных, располагался на северо-восточном склоне горы, а путь наш лежал на западный, так что мы пошли через север, где никто не жил. Несмотря на это, там точно так же росли древодома, готовые принять в себя ещё несколько сотен махарьятов, если клан продолжит набирать людей. Повыше, на выступающем плато, величаво расположился пугающий храм Саинкаеу, посвящённый теперь уже и вовсе непонятно кому. Пока мы шли, от колонн нижнего яруса храма отделилась фигура в бирюзовой чокхе и драпированной вокруг ног на мужской манер сатике. Приблизившись к краю плато, фигура замерла, а потом поспешила к вырубленной в скале лестнице и принялась спускаться, перепрыгивая через две ступени. Мне стало любопытно, кто это так возжаждал нашего общества именно сейчас, так что я подпустила махары в глаза и присмотрелась.

К нам сломя голову мчался Чалерм.

– О н-не-ет, – простонал у меня за спиной Адифеп. – Опять этот. Ребят, ни у кого талисмана отвода глаз с собой нет?

Джаран и Лек посмеялись, но противиться встрече не стали. Однако ходу никто не сбавил.

Наконец, когда мы уже почти завернули за скальный выступ, Чалерм до нас добежал. Я ожидала, что он запыхается, но, похоже, небольшая пробежка была ему нипочём.

– Пранья! – выкрикнул он, едва оказавшись достаточно близко, – куда вы идёте?!

– К точильщикам, – развела руками я.

– Зачем?!

Я замерла в растерянности.

– То есть как зачем? Помните, мы с вами говорили о проблеме тупых мечей? Вот, идём решать.

– Что вы собрались делать? – не отставал Чалерм.

– Ой, ну что ты лезешь не в своё дело?! – огрызнулась на него Гам. – Мы выполняем приказ Вачиравита: выгнать этих дармоедов к прародителю демонов! Нет точильщиков – нет проблемы!

Чалерм вытаращился на неё, но тут же перевёл свой потрясённый взгляд на меня.

– Откуда у вас приказ Вачиравита?

– Я с ним поговорила, – ещё шире развела руками я, не понимая, в чём загвоздка. – Он мне дал жетон и список людей, которых можно попросить о силовой поддержке.

Узоры Чалерма замерцали алым и лиловым, и я поняла, что вляпалась.

– То есть вы, – процедил он, пригнув голову и задрав плечи, – решили через мою голову заняться самоуправством?!

Тут уже я на него уставилась.

– В смысле самоуправством? Вы мне сами выдали это задание! Или мне нужно было просить вашего позволения поговорить с мужем?! Или его распоряжения надо сначала с вами согласовывать, а потом уже исполнять?!

– Вот именно! – поддержала меня Гам. – Ты кто такой тут вообще?! Не брат, не сват, не махарьят! А она – жена наследника.

Я закусила губу и зыркнула на неё. Поддержка – это хорошо, но я вдруг вспомнила, что всё это затевала ради того, чтобы втереться в доверие к Чалерму. Ну… может, я тогда лучше к охотникам в доверие вотрусь? Может, это проще? Они, наверное, не хуже его знают, что в клане творится…

Чалерма тем временем начало потряхивать.

– И какую же чудесную меру вы решили применить к точильщикам, что для этого вам понадобился взвод охотников?! – прошипел он.

– А мы никто не обязаны тебе отчитываться, книгочей, – скучающим тоном сообщил ему Канавут.

– А ей, значит, обязаны?! – зарычал в ответ Чалерм.

Махарьяты загалдели, донося до Чалерма, что они мне не отчитываются, а помогают изгнать зло из клана, но тут поперёк всех вклинился Джаран:

– У праньи жетон Вачиравита!

Учёный распрямился.

– Так у меня тоже жетон Вачиравита, – сказал он и вытащил из рукава такую же литую бляшку, как у меня.

Мы все застыли в растерянности. То есть совершенно логично, что у Чалерма тоже был жетон, раз он выполнял для Вачиравита какие-то задания. Надо же ему было как-то подтверждать свой авторитет. Но…

– А что ж ты им не пользуешься? – спросила вместо меня Гам.

– Что значит «не пользуюсь»? – вскинулся Чалерм. – Тебе забыл отчитаться, сколько раз в день я его достаю?

Адифеп прыснул в кулак.

– То и значит, – внезапно заговорила Найяна. – Ты только ходишь и ноешь, вместо того чтобы придумать, как заставить людей точить мечи самостоятельно. Пранья Кессарин вот придумала, но теперь ты хочешь встать у неё на пути? Зачем?

– Я хочу знать, что именно вы собрались делать, – сказал Чалерм, снова обращаясь ко мне.

– Выгнать точильщиков с горы, – ответила я, рассматривая его лицо. Гнев его отпустил, так что была надежда, что он воспримет разумность моей идеи.

Вместо этого он тяжело вздохнул и закатил глаза.

– Вы с ума сошли? Пранья, вы не можете просто так взять и выгнать с горы людей, которые тут всю жизнь живут и другого дома не знают! Куда они пойдут? Если их не задерут тигры или волки, то надурит первый же попавшийся торговец! Чем они будут зарабатывать на жизнь?!

– А почему это должно быть моей проблемой? – Я упёрла руки в бока. – Они приносят вред клану. Если они не хотели оказаться на улице, надо было раньше думать и работать как следует!

Меня поддержали почти все махарьяты, и я почувствовала себя увереннее.

– Потому! – взвыл Чалерм. – Потому что за плохую работу слуг можно самое большее выпороть! Нет никакого проступка, за который слугу могли бы выгнать из клана! Нет такой меры наказания, понимаете?

– Теперь будет, – пожала плечами Гам.

– Это так не делается! – продолжил стенать Чалерм. – Правила устанавливает глава клана! Вы не можете их менять по собственной прихоти! Вы представьте вообще, – он обратился к махарьятам, – вот вы живёте, как всегда, никого не трогаете, и вдруг вашего соседа, который тоже ничего особенного не делал, берут и вышвыривают с горы! Что вы подумаете?

Гам нахмурилась. Найяна закусила губу. Я сама пыталась представить себе такую ситуацию, но у меня был совершенно другой опыт: в моём клане не было слуг, а вышвырнуть кого-то из нас мог только отец и только за очень серьёзный проступок. Но ведь тут всё иначе…

– Что глава сбрендил, – сказал Адифеп.

– Что правила изменились, а мне никто не сказал, – почти одновременно с ним сказал Джаран.

– Вот именно! – восторжествовал Чалерм. – Вот поэтому так делать нельзя! Надо сначала изменить правила, потом оповестить об этом всех жителей горы, а уж только потом, если они не исправятся, применять!

– Хорошо, и что ты сделал, чтобы изменить правила? – Гам сорвала вопрос у меня с языка.

– Я говорил об этом с главой, – вздохнул Чалерм. – Но он считает, что это слишком жестоко.

Адифеп закатил глаза.

– Я так понимаю, на этом всё кончилось? – уточнила Найяна. – И теперь мечами занимается пранья Кессарин?

Чалерм скривился, явно жалея, что позволил мне сунуть любопытный нос в его дела.

– Получается, это будет самоуправство, – покивал Канавут. – Если глава против…

У меня перед глазами уже светлячки роились от всех бессмысленных и бесплодных попыток хоть что-нибудь сделать на этой проклятой горе. Уж не поселился ли тут в отсутствие амарда какой-нибудь демон, спутывающий мысли? Надо будет как-нибудь проверить…

– Ну хорошо, – сказала я, просто чтобы сдвинуться с мёртвой точки. – Выгнать их мы не можем. Тогда давайте пороть!

– А что толку? – спросила Найяна. – От того, что мы их выпорем, люди точить мечи не начнут. Их надо отстранить от работы.

– Люди не начнут точить мечи и по другой причине, – воодушевился Чалерм. – Они не умеют!

– Да что там уметь-то?! – не выдержала я и тут же прикусила язык до крови: Кессарин не могла знать, как точить оружие! Но, к счастью, кажется, в пылу склоки никто не заметил.

– Вот именно! – поддержала меня Гам. – Взял и наточил!

– Для этого по крайней мере нужен точильный камень, – заметил Адифеп.

– Так можно у точильщиков и взять, – предложил Джаран.

– А у них их сколько? – спросил Лек, которого этот разговор у него над головой, похоже, сбивал с толку ещё больше, чем меня.

Я задумалась. По набору-то у каждого было, но я видела у нескольких запасные.

– Штук пятнадцать.

– А махарьятов в клане? – тут же ухватился за мои слова Чалерм. – Как делить будем?

– Значит, надо ещё купить! – огрызнулась я. – Уж наверное, не разорится клан на камнях!

– Идите, – Чалерм широким жестом указал рукой в сторону сердца резиденции. – Подавайте заявку на трату главе. Может, через пару месяцев он до неё дочитает!

– Да к демонам!!! – заорала я, потеряв последнее терпение. – Берём камни, прячем по сундукам, точильщиков отдаём Диреку полы драить! Кому надо точить – отправляем к главе, после десятого человека сам всё купит и без заявки!

– Или прикажет нам вернуть всё, как было, – заметил Адифеп.

Я не знаю, как я сдержалась и не начала швыряться огненными сгустками направо и налево. Это место – мой личный ад. Как они тут вообще хоть что-то делают? Как умудряются своевременно узнавать о происшествиях и справляться с охотами? Да если бы я могла выйти за ворота, пошла бы прямо сегодня и обменяла какую-нибудь заколку Кессарин на точильные камни для всего клана! Неужели Арунотай не понимает, почему это важно? Или там тоже – ах-ах, нельзя же лезть в дела бедного братика?!

Махарьяты скисли.

– Может, нам просто поговорить с точильщиками? – робко предложил Лек. – Объяснить, почему надо работать лучше…

– А думаешь, я не объяснял?! – рявкнул Чалерм. – Да я охрип уже долбить эти толстые лбы! Им плевать!

– Отправить их клепать гробы для погибших на охоте, – мрачно предложила Найяна. Я так поняла, она вообще любит поговорить о гробах. Может, знает что-нибудь о саркофаге…

– Кстати, неплохая идея, – хмыкнул Джаран. – Может, поймут наконец.

– А им-то что? – не согласился Адифеп. – Для них махарьяты – расходный материал, мы же всё время на охоте мрём, какая разница, какой там был меч?

– А самим-то себя не жалко? – тихо спросила я. – Неужели люди не понимают, что это опасно?

– Всё опасно, – вздохнул Адифеп. – На охоты ходить опасно. Но ходим же. Пока тебе от тупого меча ничего не было, и не чешешься, а кому было, тот стыдится и молчит.

Всё во мне бунтовало против такого отношения. В моём клане мы стыдились, если не делали свою работу на пределе возможностей. Если тебя на охоте ранили, ты потом неделю ходил и думал, что сделал не так и как избежать подобной оплошности в будущем, а то и просил товарищей тебя потренировать дополнительно. Никому из нас и в голову бы не пришло, что можно относиться к собственной жизни и чести клана вот так, спустя рукава. Не попался – и ладно. В конце концов, заточка – это же не только для остроты, это твой образ настоящего охотника! Я с детства постоянно видела, как отец, дядья и тётки, старшие братья и сёстры точили свои мечи. Да сам этот звук для меня означал – я дома, всё путём.

Но вот передо мной целый огромный клан, в котором заточка – это что-то недостойное и неважное. Как они с мечами-то управляются, хотела бы я знать? Как можно метнуть меч в демона и ждать, что он вернётся, если ты его из ножен достаёшь только на охоте?

И тут у меня появилась мысль.

– Послушайте, – сказала я, как всегда, открыв рот прежде, чем придумала, как всё объяснить и не попасться на вранье, – я, конечно, махарьятству не обучена, но книжек в жизни читала больше одной, особенно когда узнала, куда меня отец замуж решил спровадить… В общем, мне всегда казалось, что махарьяты точат мечи не только для того, чтобы они были острыми…

– А для чего? – уставилась на меня, как на полоумную, Гам.

– Ну-у, чтобы… между махарьятом и его оружием устанавливалась какая-то связь?.. – протянула я, чувствуя себя глупее некуда.

– Кстати, да, – подхватил Канавут. – У Укри́та Саинкаеу есть даже отдельный труд, посвящённый обмену махарой со своим духовным оружием, я его читал.

– А сам пробовал? – оживилась Гам.

Канавут пробормотал что-то отрицательное.

– Но там хоть понятно написано? – спросила Найяна. – Или как у всех этих основоположников?

– Да вообще понятно, – приободрился Канавут. – Ну мне, во всяком случае. Если что, могу объяснить, наверное…

– А там написано, какая польза от этого происходит? – продолжила я гнуть свою линию.

– Конечно! – ещё больше воодушевился Канавут. – Там полкниги только об этом! И как можно заставить меч сражаться сам, пока хозяин возлежит за трапезным столом, – он мечтательно прикрыл глаза. – И как можно на мече перелетать реки и болотные топи…

Я сжала губы, чтобы не расхохотаться. Так они и летать на мечах не умеют?! Ну, впрочем, чего я удивляюсь, если они их даже не точат…

– Вы хотите это как-то использовать? – внезапно спросил меня Чалерм.

– Да вот я подумала, – выдавила я, покашляв в кулачок. – Может, нам надо не заставлять людей точить мечи, а предложить им новый способ повысить свой уровень махарьятства?

– Это звучит привлекательнее, – согласилась Найяна.

– Не станут, – осадил нас Адифеп. – Может, десяток желающих наберётся, а так никому не надо. Это ж если научишься, с тебя спрашивать станут вдвое больше, а работать усерднее необходимого никто не хочет.

Только я открыла рот, чтобы горячо поспорить, Чалерм внезапно кивнул.

– Я тоже так думаю. Добровольцев будет мало. Но и не надо. Пранур Вачиравит имеет полное право приказать всем махарьятам повышать свой уровень. И он уже пару раз так делал. Участие главы для этого не требуется.

– То есть, – загорелась я, – мы сейчас берём у точильщиков камни, их отправляем клепать гробы, Вачиравит подписывает приказ, а мы с праатом Чалермом составим расписание уроков, чтобы все пранай, кто умеет точить, обучали остальных под соусом повышения уровня!

– Ну подождите, у нас, вообще-то, охоты, – нахмурился Лек. – Когда же обучать?

– Расписание ваших охот в моих руках, – довольно ухмыльнулся Чалерм. – Я раскидаю.

– А как мы будем учить? – растерялась Гам. – Чтобы уровень-то повышать? Я вот уже год свой меч точу, а уровень не изменился.

– Значит, попросим Канавута поделиться книжкой с указаниями, – сообразила Найяна, пока я внутренне сгорала от нетерпения: да я могла бы сейчас за две малых чаши всем всё показать! Там делов-то!..

– Это мне надо учеников посадить переписывать, – задумчиво покивать Канавут. – В библиотеке только три штуки этих книг, на всех не хватит. И надо ещё Фитипонга и Анчали позвать, они тоже сами точат.

– Значит, сегодня к точильщикам не пойдём? – приуныла Гам.

– Лучше, когда всё будет готово, – решил Джаран. – Приказ, расписание, книги. И нам самим надо прочесть и обсудить, а то будем учить непонятно чему. Вот после этого их и разгоним.

– Да, так будет правильнее, – поддержал его Чалерм. – Я успею оповестить весь клан о новом приказе, люди хоть немного свыкнутся с неизбежным.

На том и порешили.

Когда все разошлись по своим делам, у меня уже не было сил идти препираться с учителями и махать у них перед носом разрешением на учёбу, да и дело было к вечеру, так что я решила, что сегодня и так потрудилась достаточно, и отправилась домой принять ванну с цветочным отваром. Поднимаясь по лестнице, я обнаружила, что меня больше не проволакивает силком мимо второго уровня, а вместо этого лестничный колодец окружён туманом, и только в проёме перегородки висит поющий ветер – наверное, чтобы оповещать хозяина, если вдруг я захочу войти. Вероятно, зачарованный, ведь обычный Вачиравит не услышит. Что ж, жизнь начала устраиваться.

Довольная собой, я приняла ванну, отужинала приятно и разнообразно и легла спать пораньше, чтобы отдохнуть от суматошных дней.

А утром за завтраком меня встретила перепуганная Буппа.

– Пранья, – прошептала она дрожащими губами, – мне знаете что на кухне сказали? Этой ночью амарданур прибрал десяток слуг!

– Каких слуг? – севшим голосом спросила я, чуя неладное.

– Работников каких-то. Все в одном доме жили и что-то там чинили… или точили, я не вникала… – она задумалась. – Да, вспомнила, точили мечи!

Глава 13 Не в амарда корм

– Какой ещё амарданур? – выпалила я, уставившись на Буппу.

– Ну как какой? – развела руками она. – Который тут на пике живёт, ясное дело. Амарданур Саафучо́н Думру́н Сункиа́т. Вы что же, не знали, кто у нас амард?

Я потупилась, пристыжённая её вопросом. Надо было с самого начала у неё узнать про местного амарда, но я тогда нос задирала, мол, что я буду служанку спрашивать, когда тут целый клан… Вот только клан ответов не дал, а потом я постыдно забыла, особенно после того, как на месте амарданура Думруна обнаружилась Ари Чалита. Но интересно, однако… Титул Саафучон – достойный, добродетельный – явно сочетался с прозвищем Сункиат, добропорядочный. Такой весь из себя хороший амарданур. Куда он только делся с пика?

– И часто он людей похищает? – скривилась я.

– Типун вам на язык, – махнула на меня рукой Буппа. – Никого он не похищает, наш амарданур не какой-нибудь дикарь!

– Ты ж говоришь, он забрал точильщиков?

– Забрал же, не похитил! – фыркнула Буппа. Увидев мой бессмысленный взгляд, она пояснила: – В жертву забрал.

Я перестала понимать что-либо вообще. Человеческие жертвоприношения нужны, чтобы добывать махару. Амарды её из людей не пьют, у них своей хоть отбавляй. Но у Саинкаеу и амарда-то нет! Только Ари Чалита в хрустальном гробу, и махара на горе – из неё. И махары той в воздухе растворено столько, что ложкой есть можно. Так какие жертвоприношения?!

– Пойду-ка я на это посмотрю, – выдавила я, встала и выбежала из дома, несмотря на Буппины возражения и недоеденный завтрак.

Около дома точильщиков собралась небольшая толпа – слуги, ученики и даже охотники пришли полюбопытствовать, что там произошло. Я выставила перед собой жетон и протолкалась к входу. Двое стражников попытались меня не пустить, но жетон их убедил.

Внутри оказалось тихо и пусто. Я сунула нос в пару комнат, но не увидела там ничего особенного – те же верстаки, те же развешанные по стенам инструменты. Если амарданур забрал мужиков себе, то что я собиралась тут увидеть? Следы борьбы? Вряд ли слуги могли бороться с амардом. Особенно с амардом, которого нет.

Когда человека приносят в жертву, чтобы извлечь из него махару, она выходит постепенно, отчего человек бледнеет, слабеет и, наконец, засыпает – сном, от которого уже больше не проснётся. Если бы над точильщиками провели такой ритуал, я бы увидела их тела. Но если их «забрали» ночью, то вряд ли эти тела остались на рабочих местах. Я прошла в глубь одной из мастерских и приоткрыла дверь в спальню работника.

Сначала мне показалось, что листья и цветы, обыкновенно растущие из стен и перегородок внутри древодомов, тут разрослись уж очень рьяно, но, присмотревшись, я поняла, что передо мной одна из статуй-кустов, только на сей раз в лежачей позе.

Я подошла поближе на едва гнущихся ногах. Да, это, несомненно, был точильщик, я его узнала. Разговаривала с ним, когда пыталась понять суть проблемы с заточкой. Молодой коренастый мужик с небольшой бородкой – это точно был он, только теперь вместо плоти и волос его образ складывался из переплетения тонких гибких веток. Открытые глаза со спиральками свёрнутых побегов вместо зрачков без выражения смотрели в потолок. Я на всякий случай тоже глянула, но там не было ничего, кроме обычных белёных досок.

Куст-статуя всё ещё был накрыт лёгким покрывалом, хотя одежда, в которой человек спал, тоже превратилась в переплетение ветвей. Превратилась – потому что я не могла представить себе, как ещё это могло случиться. Я даже ковырнула ногтем кору одной из веток на плече статуи, ожидая, что оттуда выступит кровь, но увидела только зеленоватую, едва влажную древесину. Откуда в кусте влага, если он лежит в кровати на втором уровне, на дощатом полу? Я сдёрнула со статуи покрывало, отметив, что длинная туника, изображённая ветвями, неопрятно сбилась вокруг ног, точно так, как бывает у спящего человека. Если я всё ещё надеялась, что статуи – осознанное дело рук какого-то создателя, изображавшего людей с портретным сходством, то эта надежда окончательно растаяла. Никто бы не увековечил человека в неопрятно задравшейся тунике. Так же как не стали бы создавать образы людей, ковыряющихся в зубах или рассматривающих собственную пятку, а я видела в резиденции и таких.

С влагой тоже стало понятнее: ветви, из которых свивалась статуя, росли прямо из стены. Одна из лиан, образующих древодом, утолщилась и выпустила из себя целый пучок побегов, которые… что? Проросли в спящего человека и заместили собой его плоть?

Мне внезапно стало очень душно. Я выпустила из руки покрывало и повернулась вокруг себя, выискивая какое-нибудь движение, разворачивающийся растительный ус, пучок листьев там, где только что ничего не было. Я сама жила в древодоме. Правда, моя кровать стояла не у стены, но если уж эти штуки вырастали на такую высоту, что им дотянуться до середины комнаты?

Я выскочила из спальни несчастного работника в мастерскую, а оттуда в коридор, и там замерла. Когда я входила, все двери стояли закрытыми, но теперь одна была настежь. Я прокралась внутрь. Там никого не оказалось, кроме ещё одного куста с лицом рабочего. В бестолковом возбуждении я обежала все спальни и проверила всех до единого точильщиков – никто не избежал превращения в куст. Даже те, кому не спалось, и они сидели на краю кровати или возились в мастерской, когда их настигли лианы, всё равно обратились в кусты.

Сверху донёсся какой-то шорох, и я вспомнила про предводителя точильщиков. Преодолев лестницу в три прыжка, я влетела на верхний уровень и чуть не врезалась в спину стоящего передо мной мужчины. Это точно не был главный точильщик – слишком высокий и аккуратно сложенный, с длинными прямыми волосами, разложенными поверх голубой чокхи, от которых на меня повеяло травянистым запахом. Я, должно быть, издала какой-то звук, и мужчина обернулся. Это был праат Чалерм.

– Пранья? – нахмурился он. За ним я тут же увидела точильщика – вернее, куст, изображающий его нескладное тело, напоминающее паука-косиножку, его космы и встопорщенную бороду. Похоже, лианы настигли его за ужином, судя по открытому рту и поднесённой к нему руке с чем-то зажатым между пальцами. Что это было, я не могла бы сказать, потому что оно тоже теперь превратилось в скрученный побег, но перед статуей по-прежнему стоял круглый деревянный поднос с парой мисок и засохшей лепёшкой. От левой ступни статуи тянулись стволики потолще – к стене, из которой они выросли. Очевидно, достать через полкомнаты для них не составляет труда…

– Пранья, – снова окликнул меня Чалерм. Я подняла на него глаза и поспешно моргнула: так таращилась, что стало неприятно от сухости.

– Лианы… – выдавила я. – Они… Это они?..

Он смотрел на меня изучающе. Я внезапно заметила, что в нём есть что-то знакомое, но не смогла сообразить, кого он мне напоминает. Тёмные волосы, тёмные глаза, аккуратный овал светлого лица. Он не был красавцем, как братья Саинкаеу, но и взгляду ничего не мешало. Ровная, правильная, неприметная внешность. Я, должно быть, слишком насмотрелась на статуи-кусты, потому что на секунду мне показалось, что в зрачках Чалерма отражаются свитые завитком побеги.

– Лианы сами по себе людей не поглощают, – негромко сказал он. – То, что вы видите, здесь называют «амарданур забрал».

– Но ведь… – начала я и тут же опомнилась: Кессарин неоткуда знать, что никакого амарданура не существует. – Разве амарды делают такое?..

– Амарданур Думрун развлекается подобным образом уже полвека, – сообщил мне Чалерм и перестал наконец буравить меня взглядом, снова обернувшись к кусту-точильщику. – От участи пойти на корм амарду никто не застрахован из тех, кто живёт на горе, а последнее время и в Чаате. Странно, что вы до сих пор об этом не слышали.

– Я… – выдавила я, ухнув с головой в панику. Кессарин знала? Ниран знал?! Она поэтому не хотела сюда замуж и вообще оставаться поблизости?!! Так, соберись, Ицара, ещё не хватало, чтобы праат заметил холодный пот у тебя на лбу! – Отец, должно быть, ограждал меня от…

Чалерм еле слышно фыркнул:

– Чтобы вы не передумали выходить за Саинкаеу?

Я молча кивнула. Наверняка же Адульядеж знал. Небеса, мамочки, что же делать?!

– А, – просипела я сквозь спёртое горло, – амарданур вообще… кого угодно забирает? Когда угодно?..

Чалерм пожал плечами:

– Как знать. Я здесь меньше года и пока не вывел никакой закономерности. Однако, – он снова обернулся ко мне и обвёл рукой помещение, указывая сквозь пол и на остальных точильщиков, – вам как кажется, этот его выбор обусловлен случайностью?

– Думаете, он забирает тех, кто мешает клану? – пискнула я. Если так, то странно, что я ещё не куст, я ведь здесь для того, чтобы помешать клану, как никто прежде!

– Если бы дело было в этом, – задумчиво произнёс Чалерм, – он мог забрать их ещё месяцы назад. Однако это произошло тогда, когда вы решили от них избавиться. Кто знает, может, он решил вас порадовать? – Чалерм приподнял бровь, глядя прямо мне в глаза. Он стоял слишком близко, и мне приходилось задирать подбородок, чтобы смотреть ему в лицо, к чему я вовсе не привыкла, ведь я выше большинства женщин и вровень с большинством мужчин. Что Вачиравит выше меня, я сразу заметила, но Чалерм сутулился и не казался таким уж видным. Я отступила, но он шагнул вперёд, сохраняя прежнее расстояние. – Или, быть может, предупредить.

– Что?.. – Я окончательно сбилась с толку.

– Вы сегодня необычно выглядите, – внезапно заметил Чалерм. Я различала каждую его ресничку, каждую неровность кожи и даже зеленоватый оттенок в радужках. До сих пор мне казалось, что Чалерм мне ровесник, но теперь я видела, что он старше на несколько лет. – Решили сменить образ?

Я вздрогнула, подумав было, что он меня как-то раскусил, но тут же сообразила, что убежала из дома, не дав Буппе меня накрасить и причесать. Вот чего она кричала-то мне вслед…

– Я… как только услышала… поспешила сюда, – пробормотала я, не зная, куда деваться от его цепкого взгляда.

– Мм, – произнёс он, принимая моё объяснение. – Вам так больше идёт. Зайдите ко мне после обеда.

На этом он развернулся к выходу и вымелся прочь, только волосы и полы чокхи колыхнулись назад от созданного им движения воздуха. Я медленно выдохнула и потёрла лицо. Чего ему было от меня нужно? И зачем мне к нему заходить?! Чтобы он ещё надо мной понависал? Или он меня в чём-то подозревает и попробует расколоть? Не очень-то хочется к нему идти…

Мой взгляд снова скользнул по кусту-точильщику. Что же с ними случилось? Чалерм считает, что лианы сами по себе не опасны, а это проделки амарданура, однако я помнила, что он не ответил прямо, когда я спрашивала его о хозяине горы. Значит, он знает, что амарданура на пике нет? Кому же тогда, по его мнению, подчиняются лианы? И правда ли смерть точильщиков как-то связана со мной?..

Я вышла из древодома и двинулась к себе, но для этого пришлось пройти мимо двух рядов слуг и учеников, глазеющих на меня с испугом и благоговением.

– Надеюсь, она никого больше амарду не скормит, – прошептал кто-то у меня за спиной.

– Тихо ты, ещё разозлится!

– Он теперь будет все её желания исполнять, что ли?

– Лучше не попадаться под ноги.

Я не знала, что и думать. Кто бы ни наслал на точильщиков лианы, мне, кажется, сослужили неплохую службу. Теперь небось поостерегутся хамить и упрямиться, если я чего-то потребую. Вот только как бы самой кустом не прорасти… Хотела бы я знать, есть ли какие-то тревожные признаки, по которым можно понять, что тебя вот-вот сожрут лианы. Я огляделась, нашла взглядом пару кустов-людей недалеко от дорожки. Ни у кого из них лицо не было искажено страхом или болью. Значит ли это, что лианы нападают незаметно?..

После завтрака и выговора от Буппы, причёсанная и накрашенная, я отправилась искать охотников, чтобы обсудить с ними наши планы с учётом проделок амарда. Однако на них превращение точильщиков в кусты не произвело впечатления.

– Наверное, мы галдели, – пожала плечами Найяна, – амарданур и услышал. А может, эти точильщики ещё чего натворили, о чём мы не знаем. Чем-то же они там занимались целыми днями вместо работы.

– А давайте обыщем их комнаты! – предложила Гам, приседая на одной ноге, чтобы куда-нибудь девать утреннюю энергию. Подозреваю, что нерастраченная уходила у неё в причёску, потому что естественным образом волосы так торчать не могут. – Всё равно камни забрать надо.

Никто не придумал возражений, так что мы так и сделали. Ничего подозрительного, впрочем, не нашли. Охотники как будто не замечали окустевшие тела – мол, лежит статуя, эка невидаль, ими вон вся гора заставлена. Похоже, здесь уже все привыкли. Может, Чалерм увидел в произошедшем какой-то особый смысл именно потому, что он сам тут недавно?

Как бы там ни было, от плана мы решили не отступать. Всё равно теперь, без точильщиков, надо всех учить. Зато у махарьятов не будет другого выбора, да и глава клана, глядишь, подсуетится с закупкой камней…

– А можно ли мне взглянуть на книгу, о которой вы говорили? – спросила я Канавута, когда мы вышли.

– Что вы там поймёте-то? – нахмурился он, оглядывая меня.

Я постаралась кокетливо улыбнуться, но получилось, наверное, глупо. Впрочем, может, и к лучшему.

– Ну так просто, полистать… Любопытно же.

Канавут пожал плечами, но повёл меня к себе. Его древодом не отличался разнообразием, разве что весь второй уровень занимали высоченные, под стать хозяину, книжные шкафы, запертые на ключ и на слово. Он отпер один и вытащил брошюрку, переплетённую с такой заботой, будто это был источник великой мудрости. Впрочем, если она вышла из-под кисти какого-то предка главы клана, то чтили её, скорее всего, не за содержание. Содержания того почти никто в клане и не читал.

– Только не выносите, – велел мне Канавут. – Я пойду за учениками, чтобы посадить их переписывать.

Я едва поверила своим ушам: он оставлял меня наедине с целым шкафом книг. Я принялась поспешно листать брошюрку, чтобы получить самое приблизительное представление, о чём в ней говорится. Вроде всё правильно: медитации, тренировки, ментальные упражнения, уход. Охотники должны легко справиться. Ладно.

Я кинулась к шкафу и принялась проглядывать названия. Похоже, здесь у Канавута было всё про медитацию, токи махары и тому подобную теорию. Я вытащила пару книг на пробу, но ничего полезного в них не увидела – схемы распределения махары в теле, болезни, связанные с нарушением её тока… Одна из книжек раскрылась на предпоследней странице. Там располагался список литературы, точнее… Я пригляделась: список книг на связанные темы. И при них какие-то цифры.

Поспешно оглядевшись в поисках бумаги и сухого чернильного стержня, я пролистала несколько томов и выписала названия тех книг, которые могли бы приблизить меня к пониманию здешних барьеров. Сами по себе они вряд ли мне помогут, но вот если в них тоже есть такие списки, то там уже могло найтись что-то полезное. К тому моменту, как Канавут вернулся с десятком учеников, у меня появилась надежда получить доступ к настоящим знаниям.

– Ну как вам махарьятские наставления? – спросил он меня, забирая брошюрку. Ученики расселись за узкие столы вдоль внешней стены и открыто глазели на меня.

– О, восхитительно, – сказала я, мучительно подбирая слова, чтобы похвалить обычную книжонку об известных практиках. – Я, э-э, почувствовала, что прикоснулась к мудрости клана Саинкаеу.

Канавут прищурился, как будто заподозрил в моём тоне иронию, и поскольку она там и правда была, я поспешила добавить:

– Вы знаете, я сама подумываю поучиться махарьятству. Муж дал мне разрешение. Может быть, вы бы согласились быть моим учителем? – Я старательно похлопала глазами, надеясь, что Буппино творчество сделало их достаточно эффектными. Мне очень пригодился бы учитель, у которого дома такая библиотека и есть привычка оставлять людей с ней наедине.

– Я не учитель, – скривился Канавут.

Я удивлённо перевела взгляд на учеников.

– Этих я на охоты с собой вожу, – пояснил он. – Теорию я не читаю, увольте.

Эх, ну вот. Ладно…

– Может быть, порекомендуете кого-нибудь?

Канавут поскрёб бородёнку, запрокинув голову, а потом обратился к ученикам.

– Кто у вас сейчас самый приличный?

Не знаю уж, как они поняли его вопрос, но, переглянувшись, протянули нестройным хором:

– Учитель Абхиси́т.

Канавут поморщился, как будто имя учителя оживило его старую оскомину.

– Да, действительно, он же рекомендует на охоты… Ну вот, сходите к нему, он непривередливый, насколько я помню.

Не знаю, стоило ли мне возмутиться – что значит непривередливый? С чего это пранур решил, что я недостаточно хороша как ученица? Но я решила не тратить время, а лучше сразу узнать, где этого Абхисита найти. Мне же от него, кроме допуска в библиотеку, ничего не нужно, так?

Глава 14 Глухая оборона

– Пранья Кессарин? – удивился мужчина, который, надо думать, и был учителем Абхиситом, раз возлежал в одиночестве на первом уровне древодома, который мне указал Канавут.

Я тоже удивилась: откуда ему знать, что я – это я? Но, присмотревшись, я поняла, что видела его на свадьбе. Вот только он-то меня под пологом не видел… Может, ему показывали мой портрет? Или, что вероятнее, он сопровождал Арунотая, когда тот сговаривал брак с Адульядежем. Значит, Абхисит и сам Саинкаеу, ну или по крайней мере имеет в клане почётный статус. На свадьбу абы кого бы не пригласили.

– Учитель, – я постаралась мило улыбнуться. Не то чтобы мне никогда не приходилось кокетничать – я, вообще-то, всю жизнь собиралась привести в клан какого-нибудь приличного и симпатичного бродячего махарьята, да и на охотах это бывало полезным. Но я не знала, как кокетничала Кессарин. – Рада снова встретиться с вами.

Он улыбнулся шире, демонстрируя щелястые зубы. Лицо у него было круглое, хоть и поджарое, а морщины вокруг глаз и рта напоминали полоски на морде тигра, и узоры ещё больше поддерживали это сходство. Цвет его кожи почти совпадал с моим, то есть Кессарин, и я почувствовала себя в большем праве проситься в учение, хотя учитель ничего не сделал, чтобы придать мне уверенности: я всё ещё стояла в дверях, а он полулежал на плетёном диване, и не подумав подняться.

– Хорошо, что ты всё-таки согласилась, деточка, – сказал он довольно, и я с трудом удержала лицо, чтобы не вытянулось от такой фамильярности. – Я так и сказал Арунотаю после нашего визита: успокоится и поймёт, что лучшего не найти. А Вачиравиту строгая жена только на пользу, ещё оценит, как ему с тобой повезло.

Я бы не подумала назвать себя строгой женой, но решила не перечить, как бы мне ни хотелось рассказать этому почтенному дядюшке, до какой степени он ошибся в своих предсказаниях. Вместо ответа я, продолжая делано улыбаться, вытащила из складок сатики свёрнутое в трубку разрешение и протянула ему.

– Ишь ты, – усмехнулся Абхисит, прочитав документ. – Ну Вачиравит, как всегда! Нет бы самому прийти, поклониться старому учителю и попросить. Бумагу он накатал! Как будто мы тут чужие!

– Он не знал, к кому я обращусь, – сказала я, чувствуя внутреннюю необходимость оправдать Вачиравита. – Вас мне уже позже посоветовали.

– Хочешь сказать, он не направил тебя сразу ко мне? – приподнял бровь учитель, отчего у него на лбу тоже собрались морщины и ещё усилили его сходство с тигром. Но в резиденции махарьятов же не могло быть оборотня, правда? Да и виданные мной оборотни в человеческом облике на тигров совсем не походили.

– В тот момент его мысли были заняты другим, – уклончиво сказала я.

– Ах ну да, – вздохнул Абхисит и наконец принял вертикальное положение. – Он же всё изображает из себя несчастную жертву, чтобы Арунотай над ним кудахтал, как наседка над яйцом. Небеса праведные, младшее поколение Саинкаеу – просто насмешка над всем родом!

– А, – квакнула я, поражённая таким отношением, – вы полагаете, он не жертва?

Учитель вздохнул ещё глубже и утомлённее.

– Можно подумать, он первый в мире махарьят, над которым надругался амард! Да его родной отец побывал в плену у той же самой амардавики – и вернулся как ни в чём не бывало! Я уж не говорю о более прославленных предках. Где это видано, чтобы доблестный охотник годами распускал слюни после какого-то плена! Давно бы уже взял себя в руки, но как же, старший братик же ему готов пелёнки подтыкать до старости. – Он сокрушённо покачал головой. – Ну да ничего. Ты девица с характером, уж ты-то не пойдёшь у него на поводу. Моё тебе благословение, деточка, сделай уже из своего мужа нормального мужчину.

Я не знала, что и сказать на это. С одной стороны, я понятия не имела, насколько Вачиравит действительно пострадал. С другой – Арунотай и правда очень переживал за него, и мне казалось, что он мог бы быть и потвёрже. С третьей, даже Ниран говорил, что Вачиравит чуть ли не ищет смерти на охотах, так что как знать… Во время нашего разговора он не показался мне ни делано несчастным, ни изъеденным подлинной тоской, если не считать цвета его узоров. А теперь ещё – отец братьев тоже побывал в плену у Ари Чалиты? Да чем она там занималась у нас над головой?

– А его глухота? – наконец придумала я осмысленный вопрос. Если уж учитель Абхисит говорил о братьях в таком тоне, наверняка он знал о них многое.

– А что глухота? – удивился он. – А, ты подумала, это амардавика его, что ли? Нет, это он ещё мелким был, попался демону в лапы… И, между прочим, сам отбился, хоть ещё пешком под стол ходил! Арунотай плакал неделю, а этому хоть бы хны, ну подумаешь, оглох. Зато теперь вон развёл не пойми что, а ведь амардавика ему даже ничего не откусила! Ну, насколько я знаю, – внезапно хохотнул он. – Так-то тебе виднее, ты ж жена!

Я с усилием закусила губы, чтобы смолчать. Кто этот человек, что он может веселиться по такому поводу? И что, если он ненароком попал не в бровь, а в глаз? Почему-то же Вачиравит заявил мне, что не будет мне настоящим мужем. Я тогда не придала этому значения, сама обрадовалась, но… Вдруг амардавика его и правда?.. Так, Ицара, перестань думать в ту сторону, какое тебе дело! Но это бы объяснило, почему бесстрашный охотник мог утратить волю к жизни. Мужчины в этом месте ранимые…

– Ты, главное, с ним разговаривай поменьше, – продолжал учитель, принявшись наводить себе напиток из фруктового сиропа с водой. – А то у него голос противный такой, тебе всё желание отобьёт. Зато когда молчит – красавец. Я ему ещё в детстве на уроках говорил: закрой рот и делай вид, что всё понял, а то уважать не будут.

Боги небесные, этот человек был Вачиравиту учителем?! Во всём клане не нашлось кого-нибудь хоть на полшишечки более тактичного? То-то мне показалось, Вачиравит стеснялся говорить. Мне внезапно стало его так жалко, что захотелось прямо сейчас же пойти и объяснить ему, что его учитель – старый осёл, несмотря на всё сходство с тигром.

– Меня не смущает его речь, – выдавила я, мечтая призвать огненный дождь на эту гору.

– Ну я ж говорю, повезло ему с тобой! – широко, по-отечески улыбнулся Абхисит. – А что ты встала-то? Садись, сейчас прочие ученики подтянутся, лучшие места займут.

– Откуда подтянутся? – спросила я, с облегчением оставляя тему Вачиравита, и устроилась в узком плетёном кресле, на всякий случай, чтобы никто, включая учителя, не решил подсесть поближе.

– Проверочную работу пишут, – довольно сообщил Абхисит.

– В библиотеке? – уточнила я. – А какого возраста у вас ученики?

А то балаган, который царил на первом уровне библиотеки, не сочетался в моём воображении с проверочной работой.

– Да нет, тут, по соседству, – махнул рукой Абхисит. – Мелкотня у меня сейчас, не научились ещё списывать так, чтобы я не замечал, но теперь удобно… Тут в соседнем древодоме другой учитель жил, так его в том году амарданур забрал со всей семьёй, теперь там пусто, вот я этих сорванцов там и запираю. Бумага, кисть, и всё, никаких книг.

У меня перед глазами живо встали образы лиановых остовов точильщиков.

– А… мм, то, что осталось от учителя и его семьи, – мучительно произнесла я, – на верхних уровнях, да?

– Да нет, внизу все, – пожал плечами Абхисит, как будто не понял, почему я спрашиваю. – Так посреди гостиной и растут.

Я глубоко вдохнула и стала выдыхать на счёт. Было бы неплохо помедитировать, но не при этом же бесчувственном бревне. Хотя… Чалерм сказал, что амард забирает людей уже полвека. Если этот учитель с детства видит подобное, то, наверное, и правда привык. Может, и дети не так уж боятся?

– А что случается с душами тех, кого забрал амарданур? – внезапно спросила я.

– На небеса возносятся, – как само собой разумеющееся сказал учитель. – Их там берут на младшие должности Небесной канцелярии, а там уж – кто-то по службе продвинется, кто-то в брак вступит с божеством, а кого-то сошлют обратно сюда амардом.

Я слышала такую версию впервые и очень хотела бы знать, откуда у уважаемого учителя настолько подробные сведения.

– Что же, амарды – изгнанники с небес?

Абхисит посмотрел на меня с недоверием и укоризной.

– Как это вы, пранья, прошли мимо прописных истин, всю жизнь в Чаате проживши? Конечно изгнанники! Потому и издеваются над людьми, что самим завидно. Но их за то боги и наказывают – если амард кого замучает, такой человек сам отправляется на небо и может преуспеть там, где амард не сдюжил. Небесные боги мудры! – он осенил себя защитным жестом.

– Понятно, – сглотнула я всухую. Как-то очень подозрительно эта сказочка была похожа на то, что говорили про принесённых в жертву ради махары.

– Эй, Зипи! – внезапно гаркнул Абхисит, и я подпрыгнула. Оказалось, мимо открытой настежь двери как раз проходил слуга. – Иди возьми ключ, отопри карапузов!

Пожилой слуга прошаркал внутрь, с поклоном взял ключ и поплёлся выпускать учеников.

– Учитель Абхисит, – заговорила я, немного собравшись с мыслями. – У вас ведь эта группа уже какое-то время занимается? К тому же в ней совсем маленькие дети… Мне кажется, будет неловко, если я стану сидеть на уроках среди них. Может быть, вы пока мне дадите что-нибудь почитать, чтобы я смогла потом примкнуть к группе постарше?

Просьба была дикая. В моём клане меня бы за такое подняли на смех: начальный уровень самый важный, на нём закладываются основы, надо научить человека извлекать махару из своего тела, да не сразу всю, а ровно сколько требуется. Такое нельзя пускать на самотёк, и книги тут не помогут. Но я уже всякого повидала у Саинкаеу, да и подобная глупость только поддержала бы моё притворство. Что взять с глупой кананичны?

– А, между прочим, разумная мысль! – легко согласился Абхисит, и я с усилием зажмурила лезущие на лоб глаза. – Действительно, что молодке с мелюзгой тереться, только отвлечёшь их. Сейчас я тебе напишу первоначальный список, почитаешь, а там, может, через недельку напишешь мне проверочную… То и муж не обидится, что ты демоны знают где пропадаешь целыми днями!

Он пересел к столу в углу, вынул из тумбочки потрёпанный лист и переписал с него несколько строк. Я покинула его покои, как раз когда в дверь начали просачиваться дети – по одному, с листками, исписанными мелкими буковками. Выходя, я кинула взгляд на всю цепочку учеников, тянущуюся от соседнего древодома. Ровно между двумя домами торчал куст в виде полной женщины в широкой юбке. Проходя мимо, дети приседали, заталкивали листок под юбку статуе, а оттуда вытаскивали другой, и с ним уже шли к учителю. Я хотела было вернуться и рассказать Абхиситу, как дети обходят его странные меры, но потом вспомнила, чего он мне наговорил про Вачиравита, и решила, что поделом. На любом соревновании станет ясно, что эта группа ничего не знает, а до охот им ещё далеко.

Библиотекарь снова встретил меня в проёме входа, как будто чуял моё приближение через полрезиденции. Однако лист, который я получила от Абхисита, поверг его в изумление, как будто тут по доброй воле никто бы никогда в жизни к библиотеке не подошёл.

– Зачем вам это? – спросил Крабук, изучая список книг. Даже уголок листа ногтем поковырял, как будто проверяя, настоящая ли бумага.

– Хочу учиться, – пожала плечами я.

Он смерил меня недоверчивым взглядом:

– Выносить книги из библиотеки запрещено.

Я не сомневалась в этом ни мгновения. Пожалуй, это было первой разумной мерой, которую я увидела в клане Саинкаеу, если не считать, в каком гвалте детям приходилось учиться.

– Вы сами выдадите мне книги или расскажете, как их найти на полках? – спросила я вместо ответа.

– Ещё чего, – фыркнул Крабук и махнул рукой куда-то в дальний угол зала, где несколько стволов лиан раздулись, словно проглотив что-то большое и круглое. – Пойдёмте.

Когда мы приблизились, стало видно, что круглые утолщения в лианах не просто так, а с прозрачными окнами – похоже, из того же кварца, что и саркофаг на пике. Выпуклая гладкая поверхность камня преломляла свет, так что было непонятно: те размытые тени, что я вижу в ней – это моё отражение или нутро лианы? Оторвав взгляд от ближайшего каменного шара, я оглядела весь ансамбль. Камни будто увязли, полупроглоченные лианами, и вместе напоминали подвешенную над водой лягушачью икру.

– Это библиотечные глаза, – сообщил мне Крабук. – Им показываете название книги, и они вам её выдают.

Он взял мой листок и повернул его лицом к одному из глаз. Там внутри как будто сузился и снова расширился зрачок, раздался ритмичный деревянный стук и какой-то шорох, а потом в лиане под глазом открылась щель, в которой я увидела корешок книги.

– Вынимайте сразу, – велел Крабук, перекрикивая детский гомон. – Через одну малую чашу она закроется.

Я поспешно сунула пальцы в щель и выцарапала небольшой томик в бумажном переплёте с обтрёпанными углами. Интересно, как туда помещаются книги посерьёзнее?

– Будут вопросы, обращайтесь, – мрачно сказал Крабук, как будто хотел сказать строго обратное, и поспешил к одному из проёмов, где двое детей пытались улизнуть с книгами, но застряли в барьере и теперь барахтались, подвешенные в воздухе, одна нога в библиотеке, другая снаружи. Я поёжилась: хорошо, что на себе проверять не пришлось, как именно работает запрет.

Я поднесла листок к библиотечному глазу. Зрачок сузился, расширился и… Раздался оглушительный удар гонга, так что и я, и все носящиеся вокруг меня дети подпрыгнули. Я завертела головой, соображая, что произошло, и поняла, что все смотрят на меня. Спохватившись, я пошарила под глазом в поисках щели, но её не было. Поскольку с гонгом яснее не стало, я решила попробовать ещё раз: поднесла листок, зрачок сузился и… Гонг!

– Тётя, вы эту книжку уже взяли, – сказал мне стоящий рядом мальчик.

Я уставилась на листок и на название томика, который держала в другой руке. Действительно, это первая в списке книга. Попыталась поднести к глазу середину списка, но снова получила гонгом по ушам.

– Вы верхнюю строчку загните назад, – посоветовал мальчик.

Я огляделась в поисках какого-нибудь стола, но поблизости ничего не было. Зажав книжку под мышкой, я постаралась по возможности ровно загнуть бумагу на весу. Бумага была плотная и волокнистая и гнулась где угодно, только не там, где надо, но худо-бедно я справилась. Теперь, когда я поднесла лист к глазу, я услышала волшебные стуки и шорохи, а следом щель раскрылась – на сей раз пошире, позволяя мне вытащить книжку потолще. Я принялась было снова загибать листок, но вовремя обратила внимание, что вторая книга в списке значится пятой, а после неё там ещё две. Расстояния между строками Абхисит мне оставил едва-едва.

С трудом сдержавшись, чтобы не залепить книжкой по глазу, я отошла в другой угол библиотеки, где стояли столы, и на одном из них согнула весь листок по строчке. После этого наконец удалось извлечь из щели все семь выписанных мне томов, и я отошла обратно к столам, чтобы рассмотреть свою добычу. Выходя от учителя, список я едва проглядела, а теперь вот наконец вчиталась.

Я ожидала, что книги для начального уровня будут об управлении махарой и, может, каких-то базовых медитациях и упражнениях. На худой конец, наставления, как преуспеть в учёбе. Как бы не так.

«У истоков махарьятства» оказалась жизнеописанием основоположника клана Саинкаеу. «Двадцать два завета» в основном перечисляли всякие этикетные правила, слегка приправляя их общими наставлениями о нравственности, и было этого добра там далеко не двадцать два. «Светящаяся дорога во тьме» повествовала о подвигах героев прошлого, мало отличавшихся от тех романов, что стояли на полках в моих покоях. Я просмотрела все семь книг и поняла, что ни одной полезной среди них нет – не то что для меня, но и для младших учеников. Неудивительно, что они обманом сдавали проверочные работы. Если Абхисит меня заставит отвечать на вопросы по этим книгам, я тоже, пожалуй, спрячу ответы в кустах.

Спохватившись, я проверила последние страницы – вдруг там были списки других книг, как в томике про духовное оружие? Но увы, пять из семи ссылались только друг на друга, а в двух других стояли названия, по которым невозможно было понять, о чём эти книги. Я чувствовала себя, как в дурном сне. Как мне выгрести, как вынырнуть из него?

Тут я вспомнила, что выписывала названия из книг Канавута, и поспешила обратно к глазу. Но как я ни подносила лист к каменной поверхности, как ни сгибала, ничего мне не выдали. В отчаянии я уставилась на два измученных листка, пытаясь понять, что не так. На листе Абхисита от неаккуратных сгибов половина букв уже еле читалась, а кое-что я затёрла пальцами, которые теперь все были в чернилах. Мой список названий выглядел чуть получше. Что же не понравилось глазу? Он как будто не видел этих книг. Может, их не было в библиотеке? Или на этом уровне?

Гвалт, казалось, набился мне в голову, так что я уже ничего не соображала. Как я буду тут что-то читать?.. Ну почему нельзя было просто взять пару книг у Канавута?.. Может, я смогу с ним как-то договориться?.. Собрав последние остатки сосредоточения, я всмотрелась в списки и наконец заметила, что у Абхисита кроме названий в каждой строке ещё стояло несколько цифр. Когда я просматривала книги у Канавута, там тоже были цифры, но я их не переписала, не поняв, зачем они нужны. А в них-то, похоже, и было всё дело.

Я прилегла лбом на стол и застонала, пользуясь тем, что среди детских воплей никто меня не услышит.

– Что, уже разочаровались в учении? – насмешливо спросил Крабук, проходя мимо.

Нет, всё-таки надо спалить эту гору и срыть до основания, вместе с Крабуком, Абхиситом и Вачиравитом до кучи!

Домой я брела в подавленном настроении. Идти обратно к Канавуту и просить ещё раз посмотреть книги было бы слишком подозрительно, а у кого ещё могло быть что-то полезное, я не знала. Залезть, что ли, к Чалерму, порыться в его коллекции? И заодно посмотреть, что за бумаги он прячет в столе. Но если он меня поймает… Как знать, встанет ли Вачиравит на мою сторону против него. А у Канавута шкафы на замках. И как мне через неделю сдать проверочную работу Абхиситу, если выносить книги из библиотеки нельзя, а внутри я через пару малых чаш перестаю соображать от детского ора?

Пока я раздумывала, что мне делать дальше, ноги сами несли меня к дому, мимо обиталища Чалерма. У его белого древодома собралась небольшая толпа махарьятов среднего и старшего возраста. Я отметила, что стареют они тут, как обыватели, теряя статность и благообразие черт. Уж не потому ли, что амард за ними не присматривает? Значит, мой отец тоже так состарится?..

– …необходимая мера, – вещал Чалерм из дверного проёма. – Вы сами знаете, точильщиков больше нет. Для тех, кто не умеет ухаживать за своим оружием сам, в ближайшие дни будут организованы особые уроки.

– Почему нельзя новых-то нанять?! – выкрикнул один из голосов, и другие тут же принялись ему поддакивать. – Клан не бедствует!

– Вот именно, – загудели другие. – Это что теперь, если кухарку амарданур заберёт, готовить сами будем?

– Конечно нет! – заверил Чалерм. – Точильщиков собирались освободить от этой обязанности в любом случае, потому что они не справлялись с задачей и потому что заботиться об оружии должен сам его хозяин, иначе между ними не установится духовная связь.

– Всю жизнь живу без этой связи, и ничего! – парировал самый громкий махарьят.

– Ты сам-то даже не охотник, что ты нам тут рассказываешь, как нам с нашими мечами обращаться! – добавил другой.

Я поняла, что Чалерма надо спасать, а то сейчас эти лентяи его заклюют, а он потом на мне это выместит. Пока он бормотал, что, мол, имеет представление о принципах махарьятства, я протолкалась к крыльцу и поднялась на пару ступенек, привлекая к себе внимание собравшихся.

– Пранай! – звонко крикнула я. – Что важнее, ваше личное удобство или доблесть клана Саинкаеу?

Махарьяты загудели, обсуждая себе под нос.

– Ну доблесть, – неохотно высказался громкий. Это был поношенного вида мужчина с лохматой бородой, испачканной в какой-то еде.

– Вы доверяете главе вести клан к доблести?

– А при чём тут глава? – спросил кто-то из толпы. – Разве глава велел нам точить мечи самим?

– Глава велел прануру Вачиравиту решать все проблемы, связанные с охотами, – пояснила я. – Пранур Вачиравит велел мне и праату Чалерму решить проблему с заточкой мечей.

– Ну вы и нарешали! – возмутился громкий.

– Пранур Вачиравит доволен нашим решением, – вставил Чалерм, и я внутренне поморщилась.

– Всё на него валить будете теперь? – пожаловалась женщина в чоли и узких штанах, едва прикрытых прозрачной сатикой. – Ему ни до чего дела нет!

– Ещё раз спрашиваю, – выкрикнула я, перебивая поднимающийся ропот, – вы доверяете главе Арунотаю управление кланом?

– Ну ясное дело, доверяем, – сплюнул громкий. – Иначе давно бы уже затребовали другого!

– Значит, – кивнула я, – вы доверяете тому, как он распределяет обязанности?

Махарьяты неохотно согласились.

– Раз глава поставил пранура Вачиравита ответственным за охоты и охотников, значит, он доверяет его решениям, не так ли? – уточнила я. Неужели им правда нужно объяснять такие прописные истины? У меня в клане никого бы никогда не возмутило решение вышестоящего, все же понимают, что у него есть цель и доверие главы! Услышав согласный гул, я продолжила: – Мы выполнили решение пранура Вачиравита. Более того, амарданур Саафучон Думрун подкрепил выбор пранура Вачиравита своим вмешательством. Итак, вы сомневаетесь в прануре Вачиравите, главе клана или амардануре?

Махарьяты забурлили, а потом притихли.

– Ни в ком мы не сомневаемся, – отмахнулся пожилой пранур в сандалиях на высоченных зубцах, стоящий напротив меня. – Вот только почему мы должны этой чушью заниматься, если есть слуги?

Чалерм слева от меня открыл рот ответить, но я опередила:

– Вы лучше знаете, как взрастить в клане доблесть, чем его глава?

– Да, лучше! – выпалил громкий. Несколько стоящих рядом оглянулись на него в изумлении.

– В таком случае, – не отступила я, – почему бы вам не основать свой клан?

Повисла неловкая тишина.

– Вы хотите сказать, – наконец заговорил громкий с испачканной бородой, – что если мне не нравится, как делаются дела в клане Саинкаеу, то я могу идти на все четыре стороны?

У меня не было полномочий выгонять охотников, но смутьяны в клане – последнее дело. Отец таких не терпел и выгонял после второй провинности, но у Саинкаеу, конечно, никто внимания не обращает и за порядком не следит.

– Я, вообще-то, собиралась выгнать точильщиков, но амарданур решил иначе, – задумчиво произнесла я и сложила руки на груди, наблюдая, как себя поведут эти борцы за удобство.

– Врёшь, – выдохнул громкий.

– С чего мне врать-то? Свидетелей шесть человек из ваших же. Спросите, например…

– Пранья, – перебил меня Чалерм, подступив ближе, – действительно получила от пранура Вачиравита распоряжение избавиться от точильщиков. Однако по здравом размышлении мы решили не выгонять их, а перевести на другие работы. Возможно, амарданур не счёл их пригодными для работы в клане и вместо этого отправил их души служить на Небесах. Пранья Кессарин, безусловно, не имеет никакого влияния на амарданура и не может предсказывать его выбор.

Я поморгала. Зачем Чалерм это говорил? Если бы охотники подумали, что я могу нашёптывать что-то несуществующему амардануру, то боялись бы меня и слушались, и работать было бы проще!

Он меж тем продолжал:

– Распоряжения и полномочий изгонять из клана охотников ни у неё, ни у меня нет. Это может сделать только пранур Вачиравит лично. Я понимаю, что изменения вызывают вопросы. И, конечно, вы можете их задать. Однако представьте себе, во что превратится клан Саинкаеу, если каждый охотник будет диктовать главе свои условия. Вот вы бы хотели, чтобы всем всё позволялось? – он обратился к пожилому махарьяту в высоких сандалиях. – Думаете, это поможет взрастить доблесть клана?

Тот явно не ожидал, что окажется в центре внимания, и поднял руки в защитном жесте.

– Мы вовсе не хотим беспредела! – он покосился на громкого. – Вы его всерьёз не принимайте, это он дурачится. Мы насчёт клана ничего не знаем, не наше это дело. Мы только это…

– Не мог бы глава как-то так взращивать доблесть, чтобы нам мечи не точить? – подхватила женщина в прозрачном и тут же сама скривилась.

Чалерм развёл руками:

– Если у кого-то из вас есть хорошее понимание, что клану необходимо и как этого достичь, напишите главе во всех подробностях и попросите дать вам полномочия. Уверен, он будет рад разделить это бремя с талантливым помощником.

Махарьяты снова забормотали, но понимания такого ни у кого из них не нашлось. Судя по состоянию дел в клане, у Арунотая его тоже не было, но не станут же они поднимать бунт из-за какой-то заточки мечей!

– Мы знаем, что нам необходимо! – заявил громкий. – И это точно не тратить время на то, чтобы точить мечи!

– Много вы тупым мечом наоохотите?! – не выдержала я.

– То есть вы всё же считаете, – поверх меня заговорил Чалерм, – что глава и пранур Вачиравит вовсе не понимают, как управлять кланом?

– Всё они понимают, просто хотят выжать из нас больше, чем возможно! – парировала женщина в прозрачном. – У них, может, есть время с оружием возиться, а у нас пока отчёт напишешь, пока трофеи сдашь, уже новая охота начинается! Пускай управляют как-нибудь так, чтобы и нам было удобно!

Толпа согласно загудела. Я только таращилась на неё. Как она могла такого требовать? Благо клана всегда главнее удобства отдельного человека. В этом весь смысл. Мы, махарьяты, живём и умираем ради клана. Махарьяты могут учиться, совершенствоваться и создавать оружие и новые практики только потому, что все работают ради общего блага. И кто-то ради общего блага не спит ночей, кто-то срывает спину на стройке, а кто-то погибает на охоте. Но когда есть клан, то твоя жертва не будет впустую, она убережёт кого-то другого, кто приведёт клан к славе или спасёт людей. А кому не хочется страдать ради других, тот становится бродячим махарьятом и страдает только ради себя. Но недолго – поодиночке не со всяким демоном можно справиться, так что бродячие редко доживают до старости.

Эти же хотели усидеть сразу на двух гаурах: и от клана блага получать и самим не вспотеть?

Я открыла было рот высказать всё, что я думаю о такой жадности, но Чалерм успел первым:

– Если вы считаете, что перегружены работой, будьте добры, предоставьте мне отчёт за каждую большую чашу времени в течение недели. Если там не найдётся полчаши поточить меч, я сниму с вас лишние охоты.

Женщина мрачно поджала губы. Чего она злится? Сама же сказала, что времени не хватает, так вот, праат предложил ей больше свободы, а ей всё не нравится?

– Всего полчаши? – нахмурился старик. – Мне казалось, речь шла о каких-то уроках. Что за урок на полчаши?

– Продолжительность уроков ещё обсуждается, – улыбнулся Чалерм, и мне почудилось в его улыбке что-то хищное. – Мы оповестим вас, как только учебный план будет готов. Однако заточка меча в любом случае будет занимать полчаши, а всё остальное время будет посвящено другим практикам, помогающим развить связь с духовным оружием. Если вы не желаете тратить время на совершенствование, я сегодня же передам ваши пожелания главе.

– Ну нет-нет-нет! – замахали руками махарьяты, и узоры их засветились жёлтым от страха. Старик выступил вперёд и поклонился: – Праат Чалерм нам всё хорошо объяснил. Пранья Кессарин располагает высочайшим доверием, и мы не посмеем ослушаться. Конечно, мы приложим все усилия, чтобы повышать свой уровень так, как пранур Вачиравит сочтёт должным.

Громкий состроил кислую мину, но больше выступать не стал. Я глянула на Чалерма – а он, оказывается, не такой беспомощный, как я думала. Может, и вовсе без моего вмешательства обошёлся бы.

Он поклонился махарьятам на прощание, и я последовала его примеру, хоть и не так низко.

– Пранья, – тихо сказал он, когда они стали расходиться, – зайдите ко мне.

Я припомнила, что он меня сегодня уже приглашал, хотя убей не понимала, зачем. Но мы всё равно стояли на крыльце его дома, так что почему бы и нет?

Вслед за ним я поднялась на второй уровень, заняла уже знакомое место в посетительском кресле, похожем на песочные часы, и с завистью оглядела книжные полки за спиной у хозяина. За ними лиан вовсе не было видно, даже их листья и цветы нигде не пролезали между книг.

– Пранья, – снова сказал Чалерм, садясь за свой стол, – эти игры во власть вас до добра не доведут. Если вы ради них сюда явились, то вас ждёт большое разочарование.

– Игры во власть? – повторила я в растерянности. – О чём вы?

Чалерм окинул меня изучающим взглядом, будто что-то решал.

– Вы уже второй раз пытаетесь подорвать мой авторитет в глазах охотников.

– Подорвать? – изумилась я. – Авторитет?! А он у вас есть?!

Чалерм раздул ноздри, и узоры на его лице начали посвечивать красноватым, отчего у меня в памяти что-то засвербело, но так и не собралось в воспоминание.

– А что, скажите на милость, вы пытались сделать, вмешиваясь в мой разговор с охотниками сегодня?

– Я боялась, что они вас порвут, – честно ответила я. – Вы там стояли и что-то мямлили про необходимость духовной связи, о которой ничего не знаете, а эти обнаглевшие самовлюблённые бестолочи вообще вас не слушали и плевать хотели. Я же не знала, что на самом деле вы можете дать им отпор! Начали бы сразу с того, что в конце сказали, я бы только похлопала в ладоши!

Чалерм пару раз моргнул, потом глубоко вдохнул и пересел в более расслабленную позу.

– Вы хотели мне помочь? – недоверчиво уточнил он.

– Ну да, – развела руками я. – Заставить их точить мечи – наша общая задача. Естественно, я хотела помочь! А вот зачем вы стали их уговаривать, что нечего меня бояться – это вы мне объясните!

Чалерм поджал губы, но узоры его погасли – то ли справился с собой, то ли и правда успокоился.

– Мы с вами, пранья, обладаем равными полномочиями. Однако если люди в клане поверят, что вы как-то связаны с амардануром и можете диктовать ему, кого забирать, ваша негласная власть вырастет. Не могу сказать, что вы хорошо умеете ею пользоваться – сегодня вы бросились рубить с плеча точно так же, как вчера. Очевидно, с первого раза не научились думать, прежде чем делать. В клане и без вас достаточно хаоса, и я бы предпочёл, чтобы вы его не добавляли.

Я даже не знала, что сказать. Я тут стараюсь, придумываю, как внушить людям уважение к правилам и целям клана, а он считает, что я добавляю хаос?!

– Вы не очень-то применяете свою власть! – выплюнула я. Края поля зрения окрасились в красный – узоры на щеках запылали. – Мне ни от вас, ни от Саинкаеу ничего не нужно, я просто хотела чем-нибудь заняться, чтобы не протухнуть тут! Но если вы сами со всем справляетесь и ни в чьей помощи не нуждаетесь, рада за вас! Вот только что-то не видно толку! Вообще не понимаю, как этот клан жив до сих пор, с таким-то отношением и укладом!

Чалерм изучал свой пустой стол, как будто пропустил мимо ушей всё, что я сказала. А сказала я многовато, если подумать. Особенно если учесть, что я когда-то собиралась втереться к нему в доверие. Ох, справедливо он мне выговорил насчёт думать, прежде чем делать. Отец тоже мне всегда на это пенял…

– Вы полагаете, что в клане Саинкаеу беспорядок? – без выражения спросил Чалерм.

И что мне на это отвечать? Конечно полагаю, но я и так уже наболтала лишку. Я хоть и жена наследника, да вот только наследнику тому я вовсе не нужна. А Чалерма он уже какое-то время знает, да и сам назначил его на эту должность. Меня же ему навязали… Если мы с Чалермом поссоримся, Вачиравит вряд ли встанет на мою сторону. Но и соврать я не могу…

– Праат Чалерм, – сказала я, чтобы потянуть время, пока подбирала слова, – я понимаю, что вы сами тут недавно и, вероятно, у вас не было времени решить все проблемы. Конечно, поначалу надо было разобраться и ознакомиться и всё такое… Так что я, конечно, зря вас обвинила. Это я сгоряча. И прошу прощения, – я замолчала на мгновение и глянула на него. Чалерм всё так же изучал свою столешницу с непроницаемым лицом, но узоры его зазеленели в удивлении. Ладно, была не была… – Но несуразностей в клане очень много. Я бы даже сказала, тут всё одна сплошная несуразность.

Чалерм наконец поднял глаза на меня, а сам откинулся на спинку кресла.

– И вы хотите помогать их решать?

Он как-то особо выделил слово «помогать», уж не знаю почему.

– Ну уж не мешать точно! – заявила я. – Но я понимаю, что я иногда… гм, поступаю опрометчиво.

– Особенно если вам кажется, что никто, кроме вас, ни на что не способен? – сказал он, вздёрнув вверх уголок губ.

– Ну… да? – Я неловко поморщилась.

Чалерм побарабанил пальцами по столу и внезапно сменил тему.

– Я слышал, что вы пошли в учение?

– Да, я… – Я растерялась, не понимая, что ему с того. – Хотелось бы иметь возможность выходить за ворота и возвращаться.

– А, конечно, – кивнул он. – И как, на ваш взгляд, в обучении порядка больше, чем в прочих делах?

Моё лицо, должно быть, всё ему сказало, потому что он усмехнулся и продолжил:

– В таком случае, как вам такое предложение: вы продолжите учиться, и если у вас будут возникать какие-то идеи, как можно улучшить уроки, вы будете рассказывать их мне? Мы обсудим и придумаем наилучшее решение.

– Это вы к тому, чтобы я не бросалась сразу выгонять учителей? – скривилась я. – Я не буду, честно!

– Это важно, – согласился он, и мне показалось, что он разговаривал со мной, как с ребёнком. – Но я уверен, что у вас будут идеи и поуместнее. Одна голова – хорошо, а две лучше. Вы же хотите мне помогать?

Ну да, я хотела. Во всяком случае, я хотела произвести такое впечатление. Ладно, значит, буду ему докладывать о своих полководческих планах. По крайней мере, о некоторых.

– По рукам, – вздохнула я.

– Отлично, – лучезарно улыбнулся Чалерм, и его узоры внезапно окрасились голубоватым, цветом радости. Я даже обомлела на мгновение – чему он тут мог так обрадоваться? Мои узоры светились голубым, когда я убивала какого-нибудь особо опасного демона и предотвращала смерть целого города. Вот это чувство счастливой эйфории, что я смогла, я оправдала надежды – оно сочилось из-под кожи голубоватым свечением. А Чалерм чего достиг? Может, я чего-то не заметила в нашем разговоре?

– Я просил вас зайти ещё по одному поводу, – сказал он меж тем, переключаясь на будничный тон. Узоры его померкли. Встав из-за стола, он снял с полки какой-то ларец и достал из него склянку размером в мою ладонь. – Это пропитка от лиан, дайте её своей служанке, чтобы обработала ваши сундуки.

– От лиан? – моргнула я, тут же вспоминая утренние ужасы. – Чтобы они не…

– Чтобы они не сгноили дерево, из которого сделаны сундуки. Лианы уничтожают всю древесину, до которой дотягиваются. Полы и мебель в ваших покоях уже пропитаны этим составом, он губителен для лиан. Нужно просто намазать сундуки снаружи, особенно с той стороны, которой они повёрнуты к стене.

Я приняла бутылёк с прозрачной беловатой жидкостью.

– А для людей он не опасен?

– Не опаснее лиан, – хмыкнул Чалерм. – Хорошего дня, пранья.

Глава 15 Корень учения горек

– Почувствуйте каналы махары первого уровня, – монотонно произносила Найяна, сидя в позе лотоса в окружении пары десятков охотников. – Почувствуйте, как в них загорается огонь. Выведите огонь наружу, вовне от вашего тела…

Я наблюдала за уроком, прячась среди кустов у подножия пустующего древодома. Понятное дело, заявиться прямо на урок я не могла – даже если я теперь и числилась ученицей-махарьяттой, эти уроки пока что предлагались только самым выдающимся охотникам. Учителей-то всего шесть, и те пока плохо понимали, что делать.

Именно поэтому я не могла позволить им работать без присмотра, так что на время каждого урока занимала позицию в кустах и следила, чтобы охотники правильно управляли своей махарой. А если кто путался в каналах или во время заточки отлынивал и не прокачивал махару сквозь меч и обратно в тело, я насылала на них небольшой сглаз, чтобы нос зачесался или в ухе засвербело. Им пока не приходило в голову, что это делает кто-то нарочно, и через пару уроков, обсудив между собой, они пришли к выводу, что неприятные ощущения создаёт неправильно направленная махара в их собственных телах. Это было мне как нельзя более на руку. Адифеп, правда, в первые разы что-то заподозрил, да и Канавут выразил сомнения, что махара может свербеть в носу. Но меня они не заметили и никаких других объяснений не придумали.

Хуже выходило, когда один из учителей сам неправильно понимал текст книги и пытался что-то объяснять в меру своего разумения. Особенно этим страдали Гам и Лек. Гам просто лень было заморачиваться с оттенками смыслов, и она лепила первое, что в голову приходило. А Лек городил такую путаную ересь, что мне становилось страшно: как его на охоты-то пускают с таким пониманием базового материала? Ещё и Вачиравит его посоветовал! Я даже хотела приволочь Вачиравита под каким-нибудь предлогом послушать, что несёт его доверенное лицо, но паразитический муж сразу после нашего разговора свалил на охоту и до сих пор не возвращался. Поэтому пришлось мне снова брать дела в свои руки и насылать на нерадивых учителей самые неприятные ощущения – вспышки боли в пояснице, сведённые судорогой стопы и даже зуд в причинных местах. Жестоко, но зато они замолкали и отговаривались, мол, иди сам в библиотеке почитай, в следующий раз расскажешь.

Кстати о библиотеке. Оценив весь её ужас, на следующий же день я пошла к Канавуту в надежде выклянчить доступ к его шкафам.

– Учитель дал мне такой список книг, – возмущалась я, – сами посмотрите! Его ученикам обычно лет по пять-семь, у них ещё вся жизнь впереди, можно тратить время на всякую дребедень, а мне бы поскорее научиться ворота открывать…

Канавут поморщился, оглядывая список и ссутулил и без того неширокие плечи.

– Не в моих правилах спорить с коллегой, – кисло протянул он, всем своим видом выражая, что ещё как поспорил бы.

– Вы же сами мне его порекомендовали! – не отступалась я. И, кажется, всё-таки уела его, потому что Канавут пораженчески вздохнул и пошёл рыться в тумбочке. Я чуть не запрыгала от радости, надеясь получить ключик от шкафчика с книжечками, но вместо этого долговязый зануда выдал мне шкатулку, внутри которой катались две полупрозрачные штуковины странной формы и немного отблёскивали перламутром.

– Заткнёте ими уши, – пояснил Канавут. – Они зачарованы и издают тихий звук, как будто дождь идёт. Сможете почитать.

Я приуныла, но, судя по выставленной вперёд, подобно пике, бородке, Канавут больше на уступки не пошёл бы. Я решила, что от добра добра не ищут, и отправилась в библиотеку.

Затычки на самом деле помогли, особенно если втыкать их ещё до того, как добывать книгу у лианного глаза – гонг не так бил по ушам. В сочетании с лёгким барьером, защищающим от залётных чернильниц и пробегающих мимо детей, получалась почти комфортная обстановка. Особенно если сесть где-нибудь в углу лицом к полкам, чтобы не цепляться взглядом за бесящихся учеников.

Так читать стало намного легче, и я одолела все семь книг за два дня, после чего без особого труда сдала Абхиситу проверочную работу, хотя убей не понимала, зачем младшим ученикам знать, как звали второго любовника какой-то знатной дамы или сколько точно водяных демонов победил просветлённый старец Ётхин. Я вообще всю жизнь полагала, что старец Ётхин никаких демонов не побеждал, а занимался исключительно садоводством и нравоучительными беседами, но что мы знали в своём маленьком клане…

Учитель не растерялся и выдал мне следующий список – тоже бессмысленный, но тут хоть что-то было о разных видах демонов, так что я тут же заглянула в конец книги и вскоре располагала целой стопкой справочников о таких тварях, каких я и в глаза не видала.

Сдавать новый материал я пошла ещё через три дня, как раз после урока Найяны, неохотно отложив описание демонов на потом. Когда я подошла к древодому Абхисита, там ещё шёл урок, так что я присела снаружи и стала ждать, проглядывая свои заметки.

– Какие символы обязательны для воспроизведения на талисманах от крыс и насекомых? – продиктовал вопрос Абхисит так же монотонно, как Найяна на медитациях с мечами. – Та́нва, отвечай.

– Лиса, зеркало и лук, – чинно ответил ученик, судя по голосу – подросток. Похоже, я попала на урок группы постарше.

– Что ты мелешь? – с тяжёлым вздохом спросил Абхисит. – Ну где ты такое вычитал? Конечно нет!

– Но почему? – спросил Танва. Я тоже недоумевала: по-моему, ответ был совершенно верным!

– Не знаю, почему ты не можешь, как все, прочитать учебник и ответить правильно, – посетовал учитель. – Какое отношение к крысам имеет лук?

– Тень от рогов лука похожа на змею, – пояснил ученик. – Змеи отпугивают крыс.

– Откуда только в твоей голове заводятся подобные мысли? – вздохнул Абхисит, и я окончательно перестала понимать, что происходит. – Почему бы тогда не нарисовать на талисмане просто символ змеи?

– Потому что он привлечёт змей! – совершенно резонно ответил парень.

– Вы это слышали? – обратился учитель к прочим ученикам. – Вот что бывает, если читать всякую чушь вместо рекомендованной литературы. Танва, останешься после уроков, я задам тебе дополнительное чтение.

Остаток урока я ломала голову, что же так не понравилось Абхиситу и какой ответ, с его точки зрения, правильный. На мой взгляд, парень сказал всё верно. Более того, я не раз рисовала талисманы для отпугивания крыс и насекомых, и символ лука туда помещала, и это работало! Или мне только казалось? Может, работали только символы лис и зеркала́? Но про них Абхисит ничего не сказал. Если на талисмане два из трёх символов работают, то работает весь талисман, не так ли? Если только третий не портит всё на свете каким-нибудь неожиданным противодействием.

Но что может испортить символ лука?.. На всех талисманах, защищающих дом, всегда ставят символы разного оружия, а то и само оружие вешают. Если лук повесить так, чтобы его тень падала поперёк входа в дом, это совершенно точно защитит от любых вредителей, я так делала. Символ лука будет действовать слабее, хотя это смотря, сколько махары влить в талисман, но всё равно принцип тот же!

В обычной жизни я бы не усомнилась в том, что знаю всё правильно, но Абхисит заставил меня задуматься, не напутала ли я чего… Или это удушливый воздух резиденции превращает мои мысли в болото?

Ученики вскоре потянулись на улицу. Двое остались ждать у входа, и вскоре к ним присоединился понурый мальчик с тремя листами списков для библиотечного глаза – вероятно, это и был несчастный Танва. Он оказался довольно темнокожим и уже по-взрослому плечистым. Я бы ожидала, что из него вырастет хороший охотник, особенно если он пройдёт обучение в известном клане. Но, похоже, Абхисит моих ожиданий не разделял.

– Что ты вечно на рожон лезешь, – пожурил его друг, гораздо более светленький. – Знаешь же, что надо отвечать, нет вот надо выпендриться!

– Но я не понимаю, в чём я не прав! – воскликнул Танва. – Я же не с потолка это придумал, я прочитал целую книгу о защитных талисманах Укрита Саинкаеу! Почему учитель Абхисит говорит, что это чушь?!

Другие зашипели на него и заозирались, так что я поскорее спряталась за стволом древодома.

– Ты не вздумай такое учителю сказать, – предупредил один. – Ты потом из долгов не вылезешь!

– Да я и так не вылезу, – вздохнул Танва. – Это уже четвёртый дополнительный список только на этой неделе, а у меня за два месяца хвосты.

– Ну скажись больным и подучи, – посоветовал второй товарищ. – Мы тебя прикроем.

– Да что толку учить?! – огрызнулся Танва. – Если я смысла не понимаю?

– Я тоже не понимаю, ну так что же теперь? – развёл руками его приятель. – Пойдём потренируемся, пар спустишь, полегчает.

Они ушли, а я поплелась к учителю. Конечно, мне хотелось спросить его, чем ему не угодил ответ Танвы, но разделить его судьбу как-то не улыбалось. Мне бы побыстрее до толковых книг дойти, а не получать по три листа обязательного чтения об очередных героях древности.

И мне воздалось за благоразумие: на этот раз в списке оказались книги о токах махары и строительстве храмов. А у меня, между прочим, храм-то так и не освоен! Вот и посмотрю, как мудрость из книг соотносится с жизнью.

Домой я вернулась уже в потёмках, исписав целую книжку заметками.

– Пранья… – Буппа встретила меня, как обычно, ужином, но ещё и растерянным видом.

– Что случилось?

– Да вот, сундуки обрабатывала средством этим от праата Чалерма. Которые первые намазала, побелели все, так что я стала только сзади мазать. И вот…

Она указала мне на пару сундуков, отодвинутых от стены. Я заглянула сбоку: задняя стенка у обоих побелела, точно как половые доски и мебель в древодомах. Вот с боков и сверху, где пропиткой не мазали, уже зеленели маленькие проростки, а древесина под ними частично выкрошилась трухой. Я поёжилась, оглядывая стену из лиановых стволов. Больше всего в этот момент мне хотелось самой измазаться пропиткой.

– Мажь всё подряд, – велела я и кинула подозрительный взгляд на накрытый стол. Теперь мне в каждом бобовом ростке мерещились лианы, а ещё я заметила, что Саинкаеу очень любят оформлять все блюда чем-нибудь свёрнутым в спираль, будь то креветки, рулетики из овощей или сладкие завитки. Есть перехотелось. – Я попозже, – отговорилась я и пошла перечитывать свои заметки. Мне показалось или лианьих цветов на стенах стало больше?

Однако лианы меня не трогали, а жизнь шла своим чередом: библиотека, уроки с духовным оружием, снова библиотека… В книгах про токи махары списки ссылок в конце иногда занимали даже не одну, а две-три страницы, и я старалась хотя бы проглядеть каждый упомянутый труд – вдруг бы там было что-то полезное. Названия казались такими завлекательными, каждое обещало, что вот тут-то я наконец узнаю, что за дела творятся в клане, как выкачивают махару из амардавики и каким образом с этим связан храм, но… Труды повторялись, противоречили друг другу и самим себе, относили одни и те же сведения к разным разделам, и чем больше я читала, тем больше путалась. Я словно попала в замкнутый лабиринт, где за каждым поворотом ждало обещание выхода, но когда сворачиваешь – оказывалось, что там только новая развилка.

Как-то раз, не выспавшись, я пришла в библиотеку ни свет ни заря, пока там было ещё мало детворы, получила очередной том и бездумно раскрыла его на последних страницах. Они были пустыми – или нет, подождите, на одной сверху стояла ссылка на какую-то книгу… Даже две. Нет, три?

Я стояла посреди зала и смотрела, как в книге появляется текст. Строка за строкой – сначала проступали едва заметные блёклые черты, потом они становились гуще, насыщенней, и одновременно изгибались и свивались, образуя буквы, но получившиеся слова не имели смысла. Затем, обретя ясные очертания, буквы принимались перемешиваться, мелькать тут и там по строке и, наконец, складывались в слова – название какого-то труда и код для его получения.

Ещё не понимая, что это значит, я раскрыла книгу на середине и увидела, как страницы текста проявляются точно так же, только слова тоже скачут по странице, ища своё место и принимая нужную форму.

– Пранья Кессарин! – окликнул меня библиотекарь, и я так вздрогнула, что чуть не уронила книжку – сжала её неловко между запястий. – Библиотека ещё не работает, слишком рано!

– Не работает? – растерянно повторила я. У библиотеки не было дверей, только арки между пучками лиан, как будто несколько древодомов, стоявших поблизости, срослись в один, поэтому она всегда стояла открытой. Мне не приходило в голову, что у неё есть какое-то нерабочее время. Вот только что именно Крабук понимал под словами «не работает»? Может быть, то, что текст в книгах ещё не появился?

– Лианы тоже растения, – как глупенькой, сообщил он мне. – Им свет дневной нужен. А рассвело совсем недавно, они ещё не успели набраться сил. Приходите через большую чашу, сейчас ничего не прочитаете.

Я сдала книгу обратно в щель и вышла на улицу на деревянных ногах. Получается, все книги в библиотеке – это творчество лиан? Но подождите, я же слышала про какие-то труды основателей клана и тому подобных известных людей. Они ведь должны были существовать по-настоящему? Или это всё ложь и библиотека лепила имена исторических личностей на свои поделки? А может, и личностей тех никогда не было? Откуда я вообще знаю, сколько лет существует клан Саинкаеу? Вдруг всего поколения два-три, а всё, что было до, выдумали лианы? Да на подлинный ли мир я сейчас смотрю, или на самом деле я давно уже обратилась лиановым кустом, а это всё – иллюзия, в которую лианы затянули моё сознание?

Мне нужно было пойти в храм. Пусть тут непонятно, кому он посвящался, пусть амарда на горе нет, а небес не видно сквозь непрерывный зелёный полог. По-хорошему, мне нужно было проломить барьер и вырваться наружу, но какие-то жалкие остатки разума ещё помнили, что устройство здешних барьеров мне неизвестно и я только раскрою свой обман, но ничего не добьюсь. Храм же – это именно то место, куда надо идти, когда твоя душа в смятении. Чей бы он ни был и в каком бы глухом месте ни стоял, в храме всегда оставалась хотя бы крохотная надежда быть услышанным. Небесные боги хоть иногда, но заглядывали в любой, пусть разрушенный, пусть забытый и с годами погрузившийся в землю сарай, если он когда-то назывался храмом.

Храм встретил меня молчаливым парадом статуй. Я настолько привыкла прятаться среди них во время уроков связи с духовным оружием, что перестала тревожиться, оказавшись в их окружении. Но в храме их росло слишком много. Мне даже показалось, что их стало больше с моего прошлого визита.

Я протиснулась между растительных тел, задела розетку листьев в волосах какой-то девушки и вышла к срединному алтарю.

В каменном круге сидел Танва.

Я узнала его со спины – я его почти только со спины и видела. Но узнала я ещё и то, чем он занимался. Он отдавал махару. Я видела горящие жилы в камне алтаря, жадно глотающие духовную силу, точно так, как глотали силу Саинкаеу угольные линии на чердаке у Нирана, когда я отправляла махару домой. Вот только я в центр круга ставила сосуд с махарой, а Танва поставил себя. И махары в нём уже оставалось на донышке.

– Ты что делаешь?! – заорала я, не задумываясь. – Ты же так концы отдашь!

Он никак не отреагировал на мой вопль, и мне ничего не оставалось, как с разбегу вышибить его из центра круга. Мы прокатились несколько шагов, пока моя спина не упёрлась в ноги какой-то статуи, и поверх головы мальчишки я увидела, как в горящее жерло алтаря опадают маленькие, скрученные спиралькой пылающие ростки махары, как гороховые усики, не нашедшие за что зацепиться.

– Отпустите! Это не ваше дело! – буркнул мальчишка и попытался встать. Лицо у него было всё в слезах – свежих и засохших, краснота вокруг глаз ярко выделялась на бледной, лишённой махары коже. Ладно, вроде бы до растраты жизненного ядра дело не дошло, иначе он бы сейчас так бодро не говорил и не отбивался. У каждого человека есть сколько-то свободной махары, которую можно тратить на заклинания или целительство, а есть жизненное ядро – если откачать махару из него, человек уже не оправится, а если отдать всю полностью, то умрёт. И ритуал, который затеял Танва, вычерпывал всю махару до дна!

– Это очень даже моё дело! – возмутилась я, силой укладывая его обратно. – Моё дело – следить за учебной деятельностью. Если эта деятельность приводит к тому, что способный ученик решил расстаться со своей махарой, это касается меня в первую очередь!

– Я не способный, – выдавил он и шмыгнул носом. – Я ничего не понимаю и ни на что не гожусь. Во мне всей пользы – одна махара, вот и отдам её клану, пусть пользуются те, кто поумнее. Отпустите, пока алтарь не потух, – он снова начал подниматься.

– Ещё чего! – возмутилась я, перекатывая мальчишку лицом вниз и заламывая ему ногу, чтобы не рыпался, а для верности села сверху. – Твоя махара этому клану – что капля в море, а вот охотник с нормальным её запасом – как раз то, что нужно.

– Меня никогда не допустят до охот, – всхлипнул мальчишка. – Я за этот год и половины работ не сдал. Это безнадёжно. От меня нет толку. Махары и так на всех не хватает, а я больше других её храню. Дайте мне вернуть её клану.

– То есть как это не хватает? – изумилась я. – Да её тут ложкой есть можно, запасай да радуйся! У вас ведь амард есть!

Конечно, амарданур их куда-то делся, но Ари Чалита-то всё ещё почивала на пике, и откуда бы браться махаре на горе, как не от неё? Если только… Я огляделась. После истории с точильщиками я думала, что все статуи остались от тех, кого «амарданур забрал», вот только люди-кусты в храме не выглядели, как будто оный амарданур настиг их в произвольный момент жизни. Они стояли или сидели в молитвенных позах, обратившись лицами к куполу храма, к алтарю или в крайнем случае – друг другу. Да, среди них было несколько человек, кто замер в случайном жесте, но большинство… Уж не отдались ли они несуществующему амардануру нарочно?

Однако если бы они все принесли себя в жертву, отдав махару, как этот малолетний дурак, на алтаре бы ступить было некуда, но он-то как раз и пустовал, а статуи стояли везде кругом. Я бы могла предположить, что их с него уносили, но это же кусты, они росли от корня. Может, они не сразу пускают корни, а через пару дней?.. Но остовы точильщиков выглядели так, будто выросли из стены.

– Ритуал, который ты проводил… – заговорила я, глядя, как жерло алтаря потухает, а светящиеся ростки осыпаются в него тусклыми искрами. – Что в нём должно быть дальше?

– Если бы вы меня не сбили с ног? – угрюмо уточнил мальчишка, тоже наблюдая, как гаснут жилы в камне. – Я бы получил споры и отошёл в подобающее место, чтобы пустить корни.

Я закашлялась, в ужасе озираясь – не летают ли в воздухе споры.

– Ты… ты добровольно хотел превратиться в куст?!

– А как, по-вашему, отдают махару? – огрызнулся он. – Вы сами обывательница, ничего не знаете, а лезете. Мне теперь ещё пару месяцев копить духовную силу, чтобы новый ритуал провести. Когда совсем на донышке, алтарь не открывается. Из-за вас заберу у клана ещё больше, прежде чем смогу вернуть. Ай!

Кажется, я увлеклась заламыванием ноги. Пришлось отпустить его немного.

– Я тебе ещё раз говорю: у клана махары хоть отбавляй, ему не нужна твоя жертва!

Я недоумевала: махару ведь чувствуешь в воздухе, это один из первых навыков. После первого года тренировок тело само принимается её втягивать, стоит только ей появиться поблизости.

– Ничего подобного, – пробурчал Танва. – Было бы её много, мы бы все были темнокожие. Я видел махарьятов других больших кланов, они чёрные, как подземное масло. А мы… Нас слишком много, амарданур не справляется всех напитать. И так вон людьми закусывает время от времени. Я лучше сам ему отдамся и махару отдам, пусть у других, кто лучше учится, будет больше возможностей.

Я слезла с мальчишки и сгребла его за шиворот. Чалерм хотел моих идей насчёт того, как проходит учение? Сейчас получит список на пару лет вперёд.

Глава 16 Правда в глаза

Мальчишка был с меня ростом, так что волочь его за шиворот через полрезиденции я не стала, вместо этого перехватила его за заломленную руку. Так, по крайней мере, не бросалось в глаза, что он идёт не по своей воле, а я сообразила, что ему к прочим невзгодам не стоит добавлять публичное унижение. Впрочем, его узоры так пылали стыдом, что я на всякий случай прикрыла его чарами отвода глаз.

Дверь в древодом Чалерма я открыла с ноги, хотя вышло не так эффектно, как если бы она открывалась внутрь. Зато в гостиной на первом уровне обнаружился не только сам Чалерм, но и пропадавший всё это время на охотах Вачиравит.

– Как удачно! – воскликнула я, толкнув Танву на обескураженного мужа. Тот хоть и обомлел, но мальчишку поймал за плечи и поставил ровно. – Вот скажи мне, дорогой супруг, – начала я, изо всех сил стараясь не тараторить. – Что надо рисовать на талисманах для отпугивания крыс?

Вачиравит нахмурился и продолжал молчать.

– Кхм, – вступил в разговор Чалерм, переводя взгляд с меня на понурого Танву и обратно. – Пранья, а чем вызван ваш вопрос?

– Тем, что, на мой взгляд, учитель Абхисит доводит толковых учеников до самопожертвования! – гаркнула я, уставившись на Вачиравита, чтобы ни слова не пропустил. Кажется, даже перестаралась: пришлось потом рот утереть, хорошо ещё стояла неблизко.

– Я… правильно понимаю, – не торопясь перевёл с моего гневного на пристойный человеческий Чалерм, – что юноша, которого вы привели, в смятении чувств пытался отправиться на Небеса, и смятение то вызвано озвученным вами вопросом?

– Не только, – просипел Танва, вспыхивая ещё ярче. – Я бесталанный ученик, у меня долгов на полгода, толку нет, только махару собираю…

Чалерм как-то подозрительно напрягся, а Вачиравит поморщился, потому что ничего не понял из бормотания мальчишки.

– Он считает, что не может учиться, как все, – перевела я, старательно шевеля губами. – Я слышала, как проходят уроки в его группе. Учитель его нарочно травит.

– Почему вы так думаете? – уточнил Чалерм, рассматривая меня.

– Потому что это глухому будет ясно! – выпалила я и тут же охнула от неловкости. Ну что делать, потом извинюсь. – Я вам привела пример: какие символы рисуют на талисманах от крыс?

Чалерм перевёл взгляд на Вачиравита. Тот стоял угрюмый, чернее ночи, и узоры полыхали мертвенным сиреневым, как грозовое небо.

– Я не занимаюсь талисманами, – наконец выдавил он.

Танва даже помирать со стыда забыл, так изумился звуку Вачиравитовой речи. Я сама с трудом разбирала слова, когда он так бубнил.

– Ну что значит не занимаешься? Ты же махарьят, – напирала я. – Уж наверное, приходится защитные талисманы делать?

Вачиравит вжал голову в плечи, зыркая на меня исподлобья.

– Обычно рублю мечом всех тварей, – пояснил он и снова покосился на Танву, который так и таращился на него.

Я с трудом сдержалась, чтобы не плюнуть под ноги – Кессарин бы так не сделала, но мне было уже почти наплевать, разоблачат меня или как. В два размашистых шага подошла и одёрнула Танву, чтобы перестал смущать этого хрупкого и ранимого лучшего, будь он неладен, охотника в клане!

– Хорошо, – прошипела я, – давайте позовём пранура Канавута. Он сможет оценить символы на талисмане?

Вачиравит вздохнул, а Чалерм поджал губы.

– Сможет, но не станет подвергать сомнению работу коллеги:

Боги небесные, мне нужна была огненная вода, желательно в виде дождя с неба. Пусть даже и я, и Буппа сгорим вместе с Саинкаеу, но от этой скверны мир надо срочно избавлять!

– Давайте позовём Адифепа, – вместо этого предложила я. – Уж у него, наверное, нет таких проблем?

Вачиравит приободрился и кивнул, а Чалерм вложил подбородок в ладонь и подпёр локоть другой рукой, приняв вид древнего мудреца.

– Пранья, я понимаю ваше негодование. Допустим, вы перескажете услышанное на уроке кому-то из подготовленных махарьятов, и, допустим, они подтвердят, что учитель Абхисит несправедливо оценивает этого ученика. Что мы будем делать в таком случае?

– Как что?! – рыкнула я и тут же вспомнила про устав, правила и непредусмотренные наказания. – Что у вас полагается за такое?

– Смотря за какое «такое», – наставительно сказал Чалерм и принялся бродить туда-сюда по гостиной, всё так же подпирая голову рукой, отчего больше обычного ссутулился. – Возможно, учитель сам заблуждается. В таком случае его надлежит отправить в отпуск для углубления знаний, но это можно сделать, только если совет старших учителей проведёт с ним проверочное собеседование и установит, что его знания недостаточны. Сложность в том, что учитель Абхисит сам является членом совета старейших учителей. Я сомневаюсь, что его коллеги будут судить его по всей строгости.

Я подошла к стене и со всей силы пнула ствол лианы деревянным сандалием. На лиане содралась тонкая кора и обнажился влажный зеленоватый слой под ней. Я для верности пнула ещё дважды, понадеявшись перерубить проклятую дрянь, но в итоге только оторвала кожаные ремешки. Скинув и второй сандалий, я швырнула их один за другим об стену. Дышать стало немного легче.

Когда я повернулась, Танва таращился на меня в ужасе, Чалерм – с намёком на усмешку, а Вачиравит смотрел в пол с выражением вселенской скорби и безнадёги. По его узорам от макушки до пят сбегали волны сиреневых вспышек, перемежаемые тьмой.

– Второй вариант, – с некоторым трудом продолжил Чалерм свою лекцию, – это что учитель целенаправленно делает поблажки одним ученикам и создаёт препятствия другим. Насколько мне известно, такое в уставе не предусмотрено, и наказание за подобное поведение, а также процедуру проверки надо сначала разработать.

Я хотела было взорваться, но сообразила, что в моём клане тоже, скорее всего, не было особого наказания учителю за травлю ученика. Если бы кто-то подобным отличился, его бы просто выгнали, и дело с концом. Но я уже уяснила, что выгнать кого-то с Оплетённой горы не так-то просто.

– А нельзя его амарду скормить, а? – фыркнула я. Нет, ну, в конце концов, я могла просто тихо ночью прирезать этого гада. Могла же?

Я встала, как пустившая корни. Вот это мысли у меня появляются… Он ведь не демон, не оборотень и даже не осуждённый душегуб. А я не глава его клана, не амард и не небесное божество, чтобы его судить и казнить. Я, правда, только что задумалась об убийстве, потому что учитель плохо знает свою науку или несправедлив к ученику? Это такую справедливость я несу миру?

Но мир миром, а вот в клан Саинкаеу я несу смерть и разрушения. Я должна уничтожить его весь. С Чалермом, Вачиравитом, Абхиситом и… Танвой. Я уберегла этого мальчишку от смерти и пытаюсь теперь найти для него справедливость, но в конечном итоге я убью и его тоже. Я уставилась на свои руки. Мне придётся убить и Канавута, и Гам, и всех тех махарьятов, которые по нашей с Чалермом задумке теперь учатся управлять своим духовным оружием. Разве я смогу?..

Но… разве не за этим я здесь? Всё, что я делаю день ото дня, разве не для того, чтобы приблизиться к этой цели – уничтожить Оплетённую гору со всеми жителями? Саинкаеу напали на Жёлтую гору, не задумываясь о том, кто там жил и какие у нас были чаяния. Почему же я помогаю этим людям, вместо того чтобы искать способы их уничтожить? Вот такая Ицара верная дочь клана Суваннарат, так-то я вступаюсь за свою семью, так-то я мщу за свою амардавику…

Амардавика. Я явилась сюда, чтобы отомстить за неё, но чем больше я узнаю, тем больше путаюсь: так ли она была невинна, как я думала? Так ли злокозненны Саинкаеу? Пусть из-за них моя гора лишилась махары амарда, но стоят ли те три жертвы в год, что нам теперь приходится приносить, жизней всех жителей горы? Я остановила Танву, а могла бы вместо этого вмешаться в его ритуал и направить его махару на Жёлтую гору. Разве это не было бы по совести? Око за око, зуб за зуб. Я несу месть за пролитую кровь.

Но Саинкаеу не пролили никакой крови. Они не убили амардавику. Пленили, да, но не убили. Так какая же кровная месть, если кровь не пролита? Если они не убийцы, то и не заслужили смерти. Только за горную ба… Я обещала отомстить за неё, но теперь, узнав Вачиравита получше, даже не уверена, какой в этом смысл. Он не понимал, что делал, и не слышал моего крика. Это всё равно что маленького ребёнка бить, да и жизнь его в этом клане – сама по себе наказание, хуже которого трудно что-то придумать.

Саинкаеу налево и направо нарушают вселенский закон, но сами же и страдают от этого. Надо ли мне вообще вмешиваться? Не выйдет ли так, что ради восстановления справедливости я сама нарушу вселенский закон и проделаю огромную дыру в ткани мирового порядка? Убить Вачиравита – это зло или благо? И то, что я не могу легко ответить на такой вопрос – это потому, что я забыла всю отцовскую науку или просто все, кто попадает на Оплетённую гору, постепенно теряют способность ясно мыслить?

Ну нет, одной только горной ба я не могу оправдать убийство нескольких тысяч человек. Моя цель теперь – освободить амардавику, а Саинкаеу могут загибаться сами без моего участия. И, может быть, мне удастся сманить кого получше к себе в клан.

Решено. Я стукнула кулаком по ладони, чувствуя, как с моих плеч падает вся Оплетённая гора. Я больше не обязана уничтожать людей, которым хочу помочь. Я несу освобождение для этих людей и моей амардавики.

– Пранья, – окликнул меня Чалерм. – Я уже просил вас не вести себя так, будто вы имеете какое-то отношение к амардануру. Это вводит людей в заблуждение.

– Может, ты мне хоть что-то расскажешь о нём? – парировала я, направив вопрос Вачиравиту, поскольку Чалерм, как я знала, не имел позволения меня просвещать.

Уголки красиво очерченных губ Вачиравита повернулись вниз, и он даже открыл рот что-то сказать, но Чалерм перебил:

– Не стоит обсуждать такие вещи в присутствии младших членов клана.

– Хорошо же, – прошипела я сквозь сжатые зубы. – Что вы предлагаете делать с мальчишкой? Если оставить всё, как есть, он через два месяца опять попытается расстаться со своей махарой, а то и недотерпит и просто с балкона сиганёт. Его надо хотя бы перевести к другому учителю. Да, к прародителю демонов, меня надо перевести к другому учителю!

Чалерм покосился на Вачиравита, но тот снова уставился в пол, оставив разговор на нас.

– Перевести ученика в другую группу не так просто, – возмутительно степенно сообщил Чалерм.

– Дайте угадаю! – не выдержала я. – На это есть сто пятьдесят тупых правил, которые никогда не применялись, и ни у кого нет полномочий, кроме какого-нибудь совета старых отморозков, которые сами все – трухлявые головешки, полные лиановых спор?!

Чалерм поморщился.

– Вы утрируете, хотя в целом здраво оцениваете наше положение, – вздохнул он. Я хотела порвать его на листочки.

Танва сник. Я подобрала с земли раздолбанный сандалий и запустила им в стенку ещё раз, да так, что он брызнул щепками.

– Что вы предлагаете? – севшим от гнева голосом повторила я.

Чалерм неловко развёл руками.

– Если бы у меня были предложения, я бы их осуществил ещё до вашего прибытия в клан, пранья.

– Пожалуйста, – прошептал Танва. – Не надо из-за меня так беспокоиться. Я уже всё решил. Я из нищей семьи, у родителей нас ещё восемь, им за меня заплатили, когда взяли в клан. Они даже не узнают. Я просто не справляюсь, не могу учиться, как все.

– То есть ты не умеешь правильно рисовать талисманы, – с новой волной ярости слова полились из меня, – и тебя поэтому надо скормить амарду. А Вачиравит не умеет рисовать талисманы, и он первый охотник в клане. А как это так получается? Уж не потому ли, что он брат главы?! А? Драгоценный супруг? Самому-то не стыдно?

Вачиравит таращился на меня, его глаза – как два сиреневых фонаря из полутьмы гостиной. Похоже, всю мою тираду считал, не пропустил.

– Пранья, – начал Чалерм, но мне было не до него.

– Ты, значит, сидишь, запершись в покоях, где тебя никто не достанет, или на охоты таскаешься, как душе угодно, славу зарабатываешь, во всём первый и никто тебе не указ, братик сопли утирает, даже жену нашёл, за свадьбу клановой махарой проставился – той самой махарой, собранной из тех, кто отдался амардануру, потому что люди, которые тебе подчиняются, их довели! А теперь мы с Чалермом должны за тебя решать все проблемы клана! Хорош Саинкаеу, великие предки с того света небось не нарадуются!

– Пранья! – выкрикнул Чалерм и пошёл ко мне, но я отступила в сторону и принялась кружить вокруг Вачиравита, так что Чалерм никак не мог до меня добраться.

– Так и будешь до старости пережёвывать, как тебе в жизни досталось? А другим, думаешь, не досталось? Думаешь, ты один во всём клане заслуживаешь сочувствия? Вырос в роскоши, всю жизнь занимаешься любимым делом, ни в чём нужды не ведаешь, делаешь, что хочешь целыми днями, а за своих людей постоять – кишка тонка?! Да что я говорю, твоё горе так велико, что не было никаких сил слугу ко мне прислать в первый день, что уж говорить – менять правила и управлять своими людьми!

– Пранья, прекратите немедленно! – рявкнул Чалерм каким-то не своим голосом, но меня уже было не остановить.

Я смотрела прямо в светящиеся сиреневым Вачиравитовы огромные глаза. Лицо его ничего не выражало, но узоры мерцали так, что сомнений не оставалось – мои обвинения попадали точно в цель.

– Ты бессмысленный тухляк! – торжественно провозгласила я. – И то, что произошло с амардавикой, было тебе уроком от небесных богов, да только гнилое семя сколько ни поливай, деревце не вырастет.

– Пранья! – заорал Чалерм. – Вачиравит, не слушай её, она бешеная дура и на тебе свою злобу срывает!

Вачиравит моргнул, отвернулся от меня и молча вышел из древодома.

Чалерм застыл напротив меня с таким видом, что я поневоле приняла боевую стойку, поскольку прятаться стало не за кого. Но он всё-таки справился с собой и в драку не полез. К счастью, а то я бы его согнула в бараний рог – обывателя-то! А потом пришлось бы как-то объяснять, откуда у кананичны такие навыки…

– Вы хоть иногда, хоть на мгновение задумываетесь, что делаете и говорите? – процедил Чалерм.

– А что, хоть одно моё слово было неправдой? – приподняла бровь я.

Чалерм тяжело опустился на плетёный диван и потёр лицо руками.

– А, по-вашему, устраивать семейный скандал с одним из первых лиц клана на глазах у ученика – это нормальное поведение, достойное дочери воина?

Я прикусила губу. Точно, мальчишка же… Наверное, орать на Вачиравита можно было бы и наедине… Но я-то надеялась, что он насчёт Танвы что-нибудь решит, а не картинно уйдёт в закат! Да и Чалерм…

– А вы только нотации читать умеете и рассказывать, как совершенно невозможно сделать ничего полезного, или притворяетесь? – огрызнулась я.

Чалерм напрягся. Так-то, на вот тебе, высокоморальный ты мой!

– А вы, кроме оскорблений, на что способны? – парировал он. – Я честно пытаюсь решать проблемы этого клана и честно признаю, что не справляюсь. Вы, должно быть, справляетесь, раз так скоры на обвинения?

– Да раздери вас прародитель амардов! – выкрикнула я. – Если б хоть книги нормальные где-то взять, а не эти порождения лиан, я бы… То есть мы бы с Танвой сами сели и всему научились, а этот старый червяк мог катиться прямиком в брюхо демону разложения!!!

– Книги! – ухватился за мои слова Чалерм. – Будут вам книги. Пойдёмте. У меня есть книги. А если чего не достанет, попрошу у Канавута. Пожалуйте, – он широким нервным жестом указал вверх по лестнице, – вся моя библиотека в вашем распоряжении!

Я ухватила Танву за локоть и широким шагом рванула наверх. Когда проходила мимо Чалерма, на меня пахнуло его частым дыханием, а на ключицах у него блеснули капельки пота. Эге, да его задело сильнее, чем казалось. Я мысленно похлопала себя по спине: давно пора устроить этим Саинкаеу порядочную встряску, показать им вообще, как во внешнем мире дела делаются.

С Танвой на прицепе я взлетела по лестнице и чуть не сшибла плечом стеллаж, но навыки охотника меня ещё не покинули, увернулась.

– Милости прошу, – зазвенел напряжённый, как натянутая тетива, голос Чалерма. – Какие темы пранья хотела бы изучить?

– Очевидно, талисманы! – рыкнула я в ответ. – С них ведь весь сыр-бор пошёл!

– Пожалуйста, – Чалерм указал на полки у внешней стены. – Здесь всё о талисманах. Что ещё угодно будущей великой махарьятте?

Я подавила усмешку и принялась отгибать пальцы:

– Токи махары, особенно в природе и зданиях, сведения о демонах окрестных земель, сведения об амардах, заклинающие жесты, ритуальные круги, а, и защитные барьеры – все, какие только бывают. Ещё про целительство и очищение что-нибудь можно.

Чалерм сузил глаза:

– Похоже, учитель Абхисит не так уж плох, если вы всего через неделю занятий уже перечисляете все основные направления махарьятства.

Я прикусила язык.

– Разве это не основы? – попыталась притвориться наивной дурочкой я и тут же себя обругала: если бы я ничего не скрывала, надо было принять это как похвалу. Вот только, что Чалерм знает об основах махарьятства? – А вы, праат Чалерм, свои книги почитываете, должно быть, раз так уверенно судите?

Лицо Чалерма разгладилось, как будто он нарочно убрал с него всякое выражение.

– У вас есть время до конца сегодняшнего дня, чтобы доказать несостоятельность Абхисита как учителя. Советую не терять времени.

На этом он развернулся так резко, что полы и широкие рукава его чокхи полукругом полоснули по воздуху, и повторил номер Вачиравита с уходом в закат.

Я удовлетворённо перевела дух. Так-то. Были бы они нормальными людьми, можно было бы попросить книги вежливо и спокойно. Но у этих Саинкаеу всё через скандал. Главное – теперь я смогу, не оглядываясь на Кессарин, нести в ряды учеников свет знаний!

– Танва, – позвала я. – Да не шарахайся ты. Боги, иди умойся…

Мальчишка был белый, как мякоть драконьего фрукта, и весь зарёванный.

– Пранья… я… не надо было… ради меня…

– Надо! – отрезала я. – А ну марш умываться, и так времени мало!

Он наконец внял и юркнул в омывальную, а я огляделась. Значит, библиотека Чалерма вся в моём распоряжении… И не боится он меня тут оставлять одну? У него же тут шкатулка с подписями Вачиравита. И вечно в стол что-то прячет!

Я глянула на закрытую дверь омывальной и шмыгнула к письменному столу. Под столешницей действительно нашлась узкая полка, а в ней шкатулка и какая-то бумага. Шкатулка, конечно, оказалась заперта. Я попробовала пару отпирающих заклинаний, но замочек не поддался. Бросив это гиблое дело, пока не застукали, я сунула её обратно и пошарила вокруг. Рука наткнулась на тонкую книжку. Я вытянула её, пролистала. Листы измараны почеркушками – какие-то обрывки фраз, указания, имена, изредка совсем простенькие наброски. На одной странице мой взгляд зацепился за имя Кессарин. Оно было обведено в кружок, от которого расходились лучи.

«Пропитка для дерева» – значилось на другом конце одного из лучей. «Спрашивала про амарда» – стояло у другого. У меня похолодела спина, и я снова проверила дверь омывальной. «Вынудила точильщиков?» – кто, я? К чему?.. «Копает под меня?» – ну да, он же думал, что я пытаюсь захватить его власть, которой он всё равно не пользуется. Ладно, надо надеяться, передумал. «Была в храме – ритуал или что похуже?» – что могло быть хуже ритуала в храме?! И наконец, у последнего луча «Подложила Нирану проклятый артефакт?»

Стукнула, складываясь, дверь омывальной, и я одним движением пихнула записную книжку обратно в стол и отпрыгнула к стеллажу.

Глава 17 Велик ответ

– Вот, – шмыгнул носом Танва, подсовывая мне раскрытую книгу. – «Для охраны дома от насекомых, мышей, крыс и прочих вредителей надлежит использовать обычный защитный талисман, вписав в центральный элемент символы, обозначающие оружие, в особенности лук, ибо по форме лук напоминает змею».

– Чудесно, – одобрила я и положила книгу на стопку из трёх других, тоже раскрытых на странице с описанием защитных талисманов. – Кто автор-то?

– Укрит Саинкаеу, – хлюпнул Танва.

– Ещё лучше! – обрадовалась я. – Уж слово знаменитого предка точно всех убедит! Молодец, разрешаю сделать перерыв на обед.

– Пранья, – тихо заговорил Танва, сглатывая, – почему… всё так? Я ведь это тоже не придумал, а в книге прочитал. У Укрита, – он кивнул на стопку посреди стола.

Я закрыла том, который листала в поисках ещё одного подтверждения, и потёрла глаза, запоздало вспомнив, что они накрашены.

– С кланом Саинкаеу вообще что-то убийственно не так, – призналась я. – И я бы очень хотела понять, что именно. Ты сам говорил, в других кланах всё иначе.

Танва пожал плечами:

– У нас мало махары.

Я закатила глаза:

– Да где мало?! Ты разве не чувствуешь, что она в воздухе разлита – бери не хочу?!

– Ну… – Танва помялся, – в воздухе-то да, но нельзя же её просто так брать. Если каждый возьмёт, сколько хочет, на всех не хватит.

Я уставилась на него, как на лису, переодевшуюся монахом. Все виденные мной в жизни махарьяты, почуяв в воздухе махару, делали строго одно: впитывали её как можно скорее, сколько есть или сколько помещается. Чем больше махары охотник мог впитать, тем больше было в его распоряжении во время схватки. Более того, в течение жизни махарьят усердными практиками расширял своё хранилище, и делал он это, прокачивая через себя как можно больше махары, так, чтобы наполняла до ломоты в костях. Это как с тренировками – пока не заболело, считай, результата нет.

А Саинкаеу, как обычно, всё делали наоборот и предписывали своим махарьятам не брать легкодоступную махару? Неудивительно, что они все такие бледные, если у них хранилища – как с рождения заложено. А у братьев, интересно, откуда столько? Арунотай вряд ли тренировал своё хранилище, а Вачиравит… Если он даже талисманы рисовать не умеет… Боги, вот стыдоба, и это первый охотник! С другой стороны, глава клана и его брат могли полагать, что им дозволено брать сколько угодно – кому же клановая махара и предназначена, как не им!

На лестнице послышались шаги, и я поспешно проверила, что держу цвет кожи на нужном уровне, а то стоит предаться своим размышлениям, и контроль уплывает. Ну или в голове туманится… Удостоверившись, что не выдаю себя, я подняла голову, чтобы поприветствовать Чалерма. Он выглядел измотанно, а его узоры слегка посверкивали раздражением, но это были его трудности.

– Праат, вы очень вовремя! А вы не знаете, Вачиравит и Арунотай когда-нибудь тренировали свою вместимость махары или они родились с большим хранилищем?

Чалерм поджал губы:

– Понятия не имею. Мне казалось, вы должны были изучать вопрос защитных талисманов, а не сплетничать о руководстве клана.

– Да вот, пожалуйста. – Я широким жестом указала на стопку раскрытых книг. – Сведений от четырёх почтенных учителей прошлого, в том числе Укрита Саинкаеу, вам будет достаточно?

Чалерм покосился на книги, взял верхнюю и проглядел пару главок.

– Достаточно для чего? – пробормотал он. – Я уже объяснил пранье, что подвергнуть сомнению репутацию учителя очень сложно, даже если есть доказательства.

– Ну я не знаю! – фыркнула я, вставая. – Зачем-то же вы нас посадили искать эти доказательства! Зовите тогда Вачиравита, пускай созывает этих старейших болванов и объясняет им, кто они такие и как именно им надлежит убиться!

Чалерм поджал губы и воинственно выставил вперёд подбородок, будто ожидал, что ему сейчас прилетит.

– Вачиравита нет в резиденции.

Правильно ожидал. Хоть я и понимала, что Чалерм Вачиравиту не указ, но влепить захотелось.

– То есть вместо того, чтобы решать проблемы, он сбежал на охоту? – процедила я.

– Пранья, – Чалерм тяжело вздохнул и опустился на плетёный стул по ту сторону стола, как будто я тут была хозяйкой кабинета, а он – скромным просителем. – Пожалуйста, держите свои суждения при себе. Вачиравит – ваш муж, и не мне вам указывать, как к нему относиться, но не надо делиться этим отношением со всем кланом. У Вачиравита далеко не так много власти, как вам кажется, и подрывать то, что есть, – совсем плохая идея.

– Правильно, поэтому надо с ним сюсюкать и убеждать его, что он всё делает как надо! – вспылила я. – А по-моему, пару раз его пристыдить на людях – может, совесть бы проснулась!

Чалерм некоторое время смотрел на меня тяжело и оценивающе, как будто не мог решить, доверять мне какую-то тайну или оставить в неведении.

– Вачиравит не плохой человек, – сказал он наконец. – Для дела было бы полезнее его поддержать, а не закидывать грязью.

Для чьего только дела? Мне внезапно очень захотелось спросить, какое отношение Чалерм имеет к Нирану и откуда знает про ту дрянь, что подбросили ему в пруд. Но признаваться, что читала его записки, мне не стоило. Чалерм чем дальше, тем больше меня озадачивал. Я не понимала, что он делает. И, может быть, стоило в кои-то веки проявить осмотрительность и не нарываться на открытое противостояние.

– Тогда я вернусь к своему вопросу, – буркнула я. – В клане полно махары, но ученикам предписывается её не брать. Как тогда тренировать вместимость? Как запасать на охоты? В этом вопросе у вашего ненаглядного начальника тоже нет власти?

Чалерм выпрямился, будто хотел откинуться на спинку стула, да только её не было, и он в последний момент качнулся обратно.

– Охотники, выдвигаясь на дело, набираются махары, – сказал он аккуратно. – Все остальные действительно обязаны воздерживаться и брать только по необходимости. Саинкаеу – очень большой клан, возможно, самый большой в мире. Если кланам из пары десятков, самое большее – пары сотен человек духовной силы, источаемой одним амардом, хватает за глаза, то когда махарьятов становится несколько тысяч, это уже большой вопрос.

– Вопрос или ответ? – Мне уже порядком поднадоели его расплывчатые фразы.

– В этом поколении никто не проверял, – пояснил Чалерм. – Но вроде бы как при деде нынешнего главы махара начала показывать донышко. С тех пор клан вырос ещё почти в два раза.

– Так почему бы не проверить? – пожала плечами я. – Велеть всем набрать как можно больше…

– И остаться без капли свободной махары? – приподнял брови Чалерм. – Вобрать-то её легко, вот отдать не так просто. Юный пранур Танва сегодня утром пробовал, не так ли?

Я вздрогнула и покосилась на Танву, который снова сидел с видом приговорённого. Действительно, отдать махару было не так просто, как взять. Во всяком случае, отдать в никуда. В атаки или барьеры она шла охотнее, хотя для этого требовалась серьёзная концентрация, а вот в воздух… Нужно было рисовать ритуальный круг и читать особые заклинания. Это было опасно для здоровья и рассудка, особенно если не понимать, что делаешь. Но если отдать только свободную махару, не касаясь ядра, то ничего страшного человеку не грозило. Вот только здесь, на Оплетённой горе, ритуал каким-то образом связывался с лианами. Я помню, как из алтаря торчали их ростки, да ещё Танва сказал, что должен был получить спору. А люди, отдавшие свою махару, становились кустами. В таких условиях, даже если приказать людям всё отдать, вряд ли что получишь, а то и людей недосчитаешься…

– А нельзя у амарданура спросить? – наконец придумала я, как подковырнуть Чалерма. – Он знает, наверное, сколько махары может отдать.

Чалерм покосился на Танву.

– Я ещё раз прошу вас, пранья, не обсуждать эти темы в присутствии ученика.

Да, точно! Но я так ничего никогда не узнаю!

– Иди уже обедать! – велела я мальчишке. – Я тебе ещё когда сказала, что ты тут сидишь?

– И будьте добры никому не рассказывать о том, что тут сегодня произошло, – наказал ему Чалерм.

Танва поклонился нам обоим в пол и только его и видели.

– Ну так, – пришпорила я, поудобнее устраиваясь в Чалермовом кресле. – Что там насчёт амарда?

Чалерм устало опёрся руками на колени.

– У меня нет распоряжений относительно того, насколько вас допустимо посвящать в ситуацию с амардануром.

Я фыркнула и чуть не выпалила, что я уже изучила эту ситуацию самостоятельно, но как я ему объясню, как Кессарин пролезла на гору сквозь барьер да ещё и удрала от Вачиравита? Не дурак же он, поймёт, что на пик только один человек проникал.

– Послушайте, праат Чалерм, – сказала я вместо этого, – ну не держите меня за дуру. Одно то, как вы говорите об амардануре, наводит на мысль, что там что-то нечисто. И потом, я не вчера родилась, чтобы поверить, будто амард может забирать людей, превращая их в кусты. С первого дня, как я здесь, мне плетут басни о том, как амарды похищают людей – и то верится с трудом, но тут даже не похищения, тут вообще демоны знают что творится!

– Вы не верите, что амарды похищают людей? – уцепился за побочную тему Чалерм. – В Чаате же постоянно об этом говорят. Насколько я слышу, в соседних кланах это не редкость. Надеюсь, в том, что Вачиравита действительно похищали, вы не сомневаетесь?

– Да амард с ним, с вашим Вачиравитом! Не заговаривайте мне зубы, очевидно же, с хозяином этой горы что-то не так. Что?!

– В следующий раз, когда вам выдастся возможность пообщаться с мужем, вместо обвинений можете задать ему этот вопрос, – преспокойно отбрил меня Чалерм. – А я не имею полномочий об этом говорить. Давайте лучше вернёмся к другому вашему вопросу: а именно, зачем я заставил вас искать опровержение претензиям Абхисита.

Боги, он ещё помнил об этом? Я уже десять раз забыла!

– Ну? – смиренно приготовилась слушать я, приняв, что не получу ответа о действительно важном.

– Я хотел убедиться, что вы способны к самообучению. – Он улыбнулся так покровительственно, что мне захотелось пересчитать ему зубы и парочку вычесть. – Вижу, способности у вас есть. Раз так, я позволю вам и в дальнейшем пользоваться моей библиотекой, только читайте у себя, а не здесь, мне мой кабинет бывает нужен.

Я уже открыла рот рассказать ему, куда он может катиться со своими проверочными заданиями, но вовремя захлопнула: ещё передумает! А мне его книжки страсть как нужны, они же не лианами написанные… Я надеюсь.

– А откуда у вас такая библиотека? – по возможности невинным тоном поинтересовалась я. – Вы ведь не изучали махарьятство?

– Разве я не говорил вам, что я историк? – приподнял бровь Чалерм. – Я изучаю историю махарьятских кланов и пишу большой обзорный труд, который, как я надеюсь, облегчит задачу будущим основателям кланов. Саинкаеу – не первые, у кого я побывал. Что-то из этих книг я получил в подарок от предыдущих описанных мной кланов, что-то купил сам. Пранур Арунотай был столь любезен, что подарил мне полное собрание трудов Укрита Саинкаеу, одного из величайших имён в истории махарьятства, а пранур Вачиравит попросил пранура Крабука подыскивать для меня интересующие книги, поскольку в силу устройства библиотеки я практически не могу ею пользоваться.

Ага, значит, Чалерму Крабук сам на блюдечке приносит, а я должна с затычками в ушах корпеть в этом бедламе! Ну попадись мне Вачиравит, ох я ему устрою!..

Что-то из моих эмоций, должно быть, отразилось на лице или в узорах, потому что Чалерм вдруг заинтересованно склонил голову набок:

– Пранья, если не секрет, почему вы пошли в обучение именно к учителю Абхиситу?

Я скривилась:

– Его рекомендовал Канавут. Вот, кстати, кому я ещё по голове не настучала за подставу.

– Он как-то обосновал свой выбор? – удивился Чалерм.

– Сказал, этот самый приличный.

– А-а, – протянул учёный, как будто ему стало всё понятно.

– Что? – насупилась я.

– Пранур Канавут весьма предусмотрителен, – вздохнул Чалерм, поднимаясь со стула, чтобы налить себе воды из запотевшего графина на столике в углу. – Дело в том, что у многих учителей… не очень чистая репутация в отношении взрослых учениц. С некоторыми из них молодой женщине не стоит оставаться наедине, чтобы не портить отношения с мужем.

Я высказалась про Канавута так, что Чалерм пролил воду. Наверное, это совсем не походило на Кессарин. Ну и амард с ней.

Выдернув с обеда Танву, я приволокла его к себе и засела за те книги, которые принесла от Чалерма. Поскольку я уже пару раз явно засветила, что разбираюсь в токах махары, решила эту тему и почитать для начала, чтобы больше не вызывать подозрений. А заодно поискать, вдруг где написано, сколько точно махары даёт амард или как посчитать, сколько растворено в воздухе.

Буппа накрыла на стол и ушла к себе, и я потихоньку отщипывала наименее похожую на ростки еду. Танва тоже заглядывался на угощения. Их в ученической трапезной небось попроще кормили.

– Ешь, – разрешила я, пододвигая к нему блюдо с лепёшками и соусник.

– Не стоит, – замялся Танва. – Если много есть, запас махары быстрее восстанавливается, а я и так много забираю.

Я хотела высказаться так же, как про Канавута, но совладала с собой и не стала пугать мальчишку.

– Так, я не поняла, ты ещё нос воротить будешь от угощения?!

– Ой, нет, что вы! – ахнул Танва и принялся набивать рот. Так-то. А то много он усвоит из учебников, захлёбываясь слюной.

После этого дело у нас пошло. Танва оказался толковым учеником и черпал из книг чуть ли не больше, чем там было написано. Пару раз ему даже пришлось мне объяснять, о чём своим заковыристым и немного устаревшим языком писал Укрит Саинкаеу. Я поначалу переживала, что туго соображаю, но потом заметила, что Танву вдохновляет мне помогать, да и что зазорного, если он в клане уже несколько лет проучился, а я якобы только начала? Так даже убедительнее.

В итоге мы прокопались чуть не до ночи. Я заметила, что на дворе стемнело, только когда Буппа снова принесла еду. Пришлось выпроводить Танву, пока никто не задумался, что это мальчишка делает в моих покоях на ночь глядя. Я всучила ему на дорожку немного фруктов и фазанью ногу, а сама села медитировать, уперевшись невидящим взглядом в тёмный пейзаж меж балконных прутьев. В голове было пусто и гулко, как в глиняном горшке.

Должно быть, я ожидала увидеть, как Танва пройдёт по дорожке от моего дома и повернёт к ученическому кварталу, и удивилась, когда под окном кто-то прошмыгнул в обратную сторону. Я вышла на балкон и прислушалась, но больше никакого шороха не уловила. Ладно, мало ли кто задержался и по какому поводу. Если тут вон учениц с учителями нельзя одних оставлять… Может, Абхисит – и правда не самый худший.

Впрочем, какая теперь разница? Книги у меня есть, а тратить время на тот бред, что задавал учитель, незачем. Мне надо было как можно быстрее научиться проникать сквозь барьеры и выяснить, как открыть саркофаг, а там амардавику на плечо – и дёру. И пусть Кессарин что хочет делает, знала ведь наверняка, куда меня отправляла.

Поодаль, выше по склону, загорелся огонёк. Кто-то вернулся домой с охоты и засветил лампу? Ярковато для одной, а если их было несколько, то как он их все сразу зажёг? Наверное, охотник просто влил махару в огоньки, рассыпанные тут и там по древодомам. Может, у кого-то дома их целая корзинка. Интересно, не прилетит ли ему за такой расход махары, если уж они тут так боятся лишнего взять?

Я присмотрелась. Древодома все были примерно одинаковые на вид, только иные посветлее, а иные потемнее. Но все более-менее круглые, если не считать выпирающих пузырей-балконов. Огонёк, который я видела, не был похож ни на балкон, ни на окно или даже группу окон. Больше всего он походил на раззявленную пасть какого-то чудища, но я – здравомыслящая махарьятта и не поверю так легко, что в клан заявилось подобное.

Однако что ещё могло быть такой формы?.. Внизу ровное и широкое, а сверху как будто свод, рассечённый через равные промежутки зубами… или колоннами. Храм же! Это светится алтарь! Боги, Танва!!!

Я спрыгнула прямо с балкона, уменьшив свой вес, чтобы не отбить пятки – эх, не спросила книжек про эту методику, как бы не засекли! – и рванула, как была, босиком по гравию вверх по склону, на ходу вспоминая кратчайший путь к храму. У Танвы же там махары на донышке оставалось, сколько он продержится? А если в него попадёт спора, как я её буду изводить? Он же говорил, что два месяца копить надо, неужели решил проверить? Или какая-то подлюка поделилась на благое дело?!

В храм я ворвалась, не чуя ног и оставив дыхание полгоры назад. Провинтилась к алтарю, чуть не снеся проклятые кусты этих проклятых Саинкаеу, которые подкармливали собой какую-то проклятую нечисть. Свет от алтаря заливал всё вокруг так ярко по сравнению с ночью снаружи, что я поначалу разглядела только очертания фигуры в круге.

– Танва, нет!!! – заорала я что было мочи и попыталась снова его сшибить в сторону, но он оказался внезапно крупнее и тяжелее, так что я отлетела на шаг назад.

И в изумлении воззрилась на Вачиравита.

Глава 18 Головастик

– Ты что делаешь?! – завопила я. – Спятил?!

Вачиравит никак не отреагировал. Он сидел на коленях в центре алтаря, и камень под ним светился, как лампа, даже чёрная ткань его охотничьего костюма казалась оранжевой в этом сиянии.

Я сообразила, что орать ему в затылок бессмысленно – не услышит же, – и обежала его спереди, где шлёпнулась на колени перед ним. Без толку – глаза у него были закрыты. Похоже, в трансе. Танва вроде бы не входил в транс, но я могла и не заметить. Между колен Вачиравита пробился росток со скрученным спиралькой кончиком. На отрешённом лице пульсировали золотым светом узоры.

Ухватив Вачиравита за плечи, я хорошенько его тряхнула, а потом залепила ему пощёчину. Никакого отклика. Спиральки лезли из светящихся жил алтаря, как молодые папоротники – толстенькие, сочные, полные Вачиравитовой махары. Они тянулись всё выше, попеременно утолщаясь и удлиняясь, как щупальца осьминога, а потом стали склоняться к телу махарьята, к центру его хранилища махары. Я попыталась их ухватить и выдрать, как сорные травы, но мои пальцы прошли сквозь светящиеся стебли, которые теперь принялись свиваться, привязывая Вачиравита к алтарю. Проростки лезли со всех сторон, постепенно пробираясь по его сапогам и полам туники к поясу, а там обвивали его, оплетая светящейся кружевной сетью. Я кричала и продолжала его тормошить, но всё без толку, а проклятые ростки не реагировали даже на заклинания.

Сеть уже оплела Вачиравита по самую грудь, а я всё ещё ничего не могла сделать, когда в одной из ячеек набухла почка – раздулась и повисла, как фонарик с бумажными гранями. Внутри что-то светилось ещё ярче, чем сама сеть, и я поняла, что это и называется спорой. Сейчас почка раскроется, и эта дрянь разлетится вокруг или как-то впитается в Вачиравита, и тогда его будет уже не спасти.

Я встала и отошла на два шага, не понимая, как сделать следующий вдох. Вачиравит сейчас умрёт, и это я виновата. Арунотай же предупреждал, что он и так еле держится на краю бездны. А я так постаралась его толкнуть…

В свете пожираемой махары сверкнула рукоять меча у Вачиравита за спиной. Похоже, ради превращения в куст он явился при полном параде – в чёрной броне поверх чёрной одежды и с мечом. Тот тоже заменится на лианы или так и будет торчать из статуи, пока не заржавеет? Смогут ли лианы поглотить духовное оружие? Домашних вредителей отпугивает тень от оружия, почему же оружие не отпугивает лианы? Может, они ещё не пробовали его на зуб?

В два скачка я оказалась у Вачиравита за спиной и дёрнула меч из ножен. Он вышел легко, как полагается хорошему оружию, и тут же в зеркальном лезвии отразился весь свет алтаря, зайчиками заскакав по кустам, колоннам и переплетённому потолку храма. Я выбрала жилу потолще, прицелилась в один из символов, замыкающих круг алтаря, наполнила меч своей махарой и с размаху вонзила блестящее лезвие в камень.

Шарахнуло не приведи Небеса. Меня отшвырнуло на какую-то статую, как назло, со сложенными в молитвенном жесте руками, и эти руки чуть не переломили мне хребет. Некоторое время я ничего не видела – кажется, меня ослепила вспышка, но я даже не была уверена. Нос щипало от запаха сгоревшей махары, как когда применишь сильное заклинание. Кожу немного покалывало, будто на неё опускались кружащие в воздухе искры.

Я прижала ладони к глазам и какое-то время сидела, скорчившись, позволяя моей махаре напитать повреждённые ткани и восстановить их. Потом попробовала поморгать. Зрение вернулось: я увидела тёмный храм, подсвеченный только тусклыми огоньками на лианах, скорчившегося на полу в сторонке Вачиравита и алтарь, рассечённый глубокими трещинами на шесть секторов. Камень по краям трещин выкрошился и канул куда-то в недра горы.

К Вачиравиту я хотела подбежать, но вышло только подковылять – приложило меня как надо. Его похоже, тоже: он свернулся, как маленький ребёнок, уткнулся лицом в колени и тихо постанывал. Наверняка тоже по глазам получил, а может, и по открытым каналам. Я-то свои держу закрытыми, мне не нужно постоянно чужую махару ощущать, а Вачиравит же этим пользуется вместо слуха.

Я присела рядом и положила руку ему на шею – единственное место, не прикрытое бронёй. Послала свою махару течь из пальцев и обволакивать его тело, потихоньку, бережно заживляя ожоги. Конечно, такой сильный охотник, как Вачиравит, даже расставшись с половиной своей духовной силы, мог бы и сам себя залечивать, но если уж он талисманы рисовать не научился… Однако я сотворила эту ситуацию своими руками, точнее, словами, так мне и отвечать. Ещё как-то же придётся приводить его в чувство, чтобы снова не попытался. Пусть алтарь расколот, но ищущий обрящет.

За этими невесёлыми размышлениями я не заметила, когда он перестал стонать и разогнулся, так что внезапно оказалось, что он смотрит на меня снизу вверх, а моя рука прижата к полу где-то под его волосами. Ничего такие волосы, мягонькие, тёплые и, кажется, даже чистые, но я предпочла не сосредотачиваться на этом.

– Ты… – прохрипел Вачиравит.

– Да я, я, – вздохнула я. – Слушай, ну… Нельзя же так срываться, мало ли кто тебе чего наговорит. Я сама, знаешь ли, не небесное божество, чтобы других людей судить.

Вачиравит еле заметно поморщился и отвернулся, так что я смогла выдернуть из-под его головы свою руку. Это снова заставило его обернуться и с подозрением присмотреться, чем я занимаюсь.

– Ну… прости, – неловко выдавила я. – Я понимаю, что у тебя тяжёлые времена. Мне надо было говорить помягче. Но, честно говоря, даже если всё, что я сказала – правда и справедливо, это вовсе не повод отдавать душу амарду!

Вачиравит глубоко вздохнул и на мгновение прикрыл глаза.

– Ты не знаешь всего.

Был бы тут Чалерм, он бы мне сказал, что надо думать, прежде чем открывать карты, но Чалерма не было, а мне уже порядочно надоело ходить вокруг да около, и будь что будет.

– Я знаю, что на пике нет амарда.

Я ожидала, что Вачиравит тут же догадается, кого он гонял по горе в ту ночь, но он даже бровью не повёл.

– Зато есть она.

Я подождала, но за этим ничего не последовало. Вачиравит так и лежал на земле, неудобно повернув голову и уставившись в переплетение лиан под сводом храма. Моя голова, должно быть, вторгалась в узор древесного кружева и огоньков, как чёрная клякса, так что Вачиравиту приходилось подпускать махары в глаза, чтобы видеть, что я говорю. От этого его побледневшее от потери духовной силы лицо подсвечивалось мертвенным сиреневатым светом, так что выглядел он – краше на погребальный костёр отправляют.

– Клан использует её махару, так ведь? – рискнула спросить я. Должно быть, Вачиравит решил, что мне всё рассказал Арунотай или ещё кто-то.

Он сдвинул брови, а уголки его губ опустились так, словно он был готов разрыдаться.

– Берут из неё. Как будто больше неоткуда, – выдохнул он зло. – Я пытался что-то сделать, но… Брату негде больше брать махару для клана. Небесные боги не помогают. Ты…

Он резко замолчал, и я напряглась. Что я? Обложила его так, что гора присела?

– Послушай, ну я правда только хотела, чтобы ты начал заниматься делами клана! Ты для этого самый подходящий человек, и не просто так ведь наследникам всегда перепадает больше с общего стола, чем прочим. Тебя обучили, одарили – не за красивые глаза. Ты должен клану за это! Не махару свою отдавать, – пояснила я, распаляясь, – а работу делать! И не одни только охоты!

– Я ничего не должен этому клану, – зло отрезал Вачиравит и сел, растеряв всяческую задумчивость. – Я уже отдал этому клану всё, что у меня было. Мне наплевать тут на всех, а им – на меня. Только брат заботится. Ради него что-то делаю. – Он мрачно зыркнул на меня. – На тебе вот женился.

– Твоему брату вряд ли понравится, что ты пытался отдать душу несуществующему амарду, – заметила я.

– Не душу и не амарду, а махару клану, – отрезал он. – Пусть лучше из меня, чем из неё.

Я не удержалась и фыркнула.

– Ну у тебя и самомнение! Сколько, по-твоему, в тебе махары?

– Много, – буркнул он, неуверенно косясь на меня.

– Для человека, может, и много, а в сравнении с амардом – с креветкин усик. В клане несколько тысяч человек, из них хотя бы треть охотники. Насколько им хватит твоей махары? Каждому на пару охот? Ты же её не производишь сам, а от той же амардавики почерпнул.

Вачиравит оскалился и со всей силы ударил кулаком по каменному полу. Я поморщилась от его боли, а вот ему самому, похоже, было всё равно.

– Я бы пошёл на службу к Небесным богам за то, что они пошлют клану другого амарда.

Мне казалось, он хватается за соломинки, поняв, что его отчаянный порыв вовсе не вёл к тем результатам, на которые он надеялся, но я нашла в себе силы не указывать ему на это.

– А ты веришь в то, что души скормленных амарду попадают на Небеса?

Он снова спрятал лицо в ладонях и тихо буркнул:

– Нет.

Я пожевала губу. Если ему действительно совершенно плевать на свой клан и единственное, что его занимает, – это убрать с пика амардавику, которая его как-то покалечила, то немудрено, что он не хочет заниматься пустяками вроде дрессировки слуг или проверки учителей. В его бездне отчаяния это всё пустой звук. Но что можно с этим сделать? Просить о чём-то Небесных богов дело такое… То ли выпь завыла, то ли тигр зарычал, поди пойми. Я бы не стала на них уповать.

Я потеребила Вачиравита за рукав, и когда он обратил на меня свои фонари, спросила:

– А куда делся прежний амарданур?

Он пожал плечами:

– Никто не знает. Ещё при деде пропал.

– А нового искать не пробовали?

– Отец искал. – Уголки губ Вачиравита снова предательски дрогнули. – Нашёл её. Продал ей Арунотая. Но брат полноценный. Я – нет. Я пошёл за него. – Он сжал кулак так, что на отбитых о камень костяшках выступила кровь. – Я ничего не должен этому клану.

Я обомлела:

– Подожди, так её пригласили сюда?!

Вачиравит истерично расхохотался, и это был не тот звук, который мне бы хотелось ещё раз услышать. Но сказать друг другу мы больше ничего не успели, потому что гравий зашуршал, и через пару мгновений в храм вбежали Чалерм и Арунотай.

– Брат! – выкрикнул глава, одетый в штаны и сползающую с одного плеча прозрачную сатику. Он замер на краю раздолбанного алтаря. – Что здесь произошло?! Я слышал какой-то грохот, тут что-то вспыхнуло…

Чалерм тем временем обвёл взглядом меня, Вачиравита, его окровавленную руку, алтарь и меч, торчащий в нём, и, кажется, всё понял, потому что снова поднял взгляд на меня, и взгляд этот был убийственным.

– Я пытался предупредить пранью, – прошипел он, – что ей следует проявить уважение и такт по отношению к мужу, но пламенная обличительная речь так и рвалась наружу.

Глаза Арунотая расширились, и я похолодела. Я, конечно, чувствовала себя виноватой в том, что Вачиравит сорвался, но я думала, что мы это как-то решим между собой. Может, послежу за ним получше или придумаю, как подбодрить. Но если Арунотай понял намёк Чалерма… Он ведь так печётся о младшем брате, да ещё и, похоже, обязан ему по гроб жизни, а тут я со своими нападками… Что он со мной сделает?

– Пранья, – заговорил глава, и я невольно вжала голову в плечи. Я видела, как разгораются алым все узоры на его едва одетом теле. – Вы посмели в чём-то обвинять моего брата?! После всего, что мы с вами обсуждали?!

– Перестань, – грубо оборвал его Вачиравит и встал. – Она не сказала ничего нового.

– Но… – Арунотай заморгал и приблизился к Вачиравиту, неловко подняв руку, будто чтобы коснуться его, но не смея. – Ты ведь не собирался… правда… ты ведь обещал…

Вачиравит оказался немного выше Арунотая и в полтора раза шире в плечах, особенно в броне. Он молча обхватил брата за голую спину и прижал к себе одной рукой. Я смущённо отвела глаза: эта семейная сцена меня не включала. Вместо этого я глянула на Чалерма, который тоже демонстративно отвернулся и изучал трещины в алтаре.

– Ты обещал, – повторил Арунотай, и в его голосе послышались слёзы. Но Вачиравит его не видел и не ответил.

Наконец краем глаза я заметила какое-то шевеление, и братья отступили друг от друга.

– Что она сделала? – с вызовом спросил Арунотай, глядя в лицо Вачиравиту.

– Ничего, – буркнул тот. – Не трогай её. Она не… не то, что я думал.

Я вздохнула свободнее, но и поразилась: а что он думал? А я точно не то или не ещё хуже?!

Арунотай изучал его лицо, как будто надеялся там прочитать ответы на все свои вопросы, но я по опыту знала, что Вачиравит примерно так же выразителен, как статуя вечно пребывающего в трансе бога просветления.

– Но как же… – начал Арунотай, но Вачиравит мотнул головой.

– Оставь её в покое. Ничего не изменится.

Я навострила уши. А что должно измениться? Но Арунотай в ответ только вздохнул, как человек, который смирился с обидой.

– Пойдём, я сделаю тебе успокоительного чаю, – предложил он и похлопал Вачиравита по бронированной руке повыше локтя.

– Твой чай не подскажет мне, ради чего мне жить, – огрызнулся Вачиравит, и мы с Арунотаем оба вздрогнули. Ничего себе, я-то думала, его отпустило!

– Лукгоп, ну мы же всё придумали! Мы договорились! – воскликнул Арунотай, заламывая руки. А я зажала себе рот руками, чтобы не прыснуть: у Вачиравита серьёзно детское прозвище – головастик?! Судя по тому, как закаменело лицо Чалерма, он тоже только что узнал.

– Не получится, – отрезал Вачиравит. – Ты сам это знаешь. Я врал себе и врал тебе, чтобы ты за меня не переживал. Если бы Небесные боги хотели меня услышать, уже бы услышали. Оставь эти игры, брат, мне они не помогут.

– Но… – выдавил Арунотай сквозь слёзы, – что тогда мне делать? Лукгоп, как мне помочь? Позволь хотя бы позаботиться о тебе!

Вачиравит вяло мазнул ладонью по его плечу.

– Чалерм позаботится. Иди спать.

– Как я могу идти спать, когда…

– Я тоже пойду спать, – громче обычного сказал Вачиравит, и голос его дал такого петуха, что это уже было не от глухоты. На этом он повернулся и протиснулся между статуй к выходу. Чалерм тут же увязался следом.

Арунотай бросил на меня испепеляющий взгляд.

– Я пыталась помочь, – буркнула я, не очень-то сама себе веря. И, поскольку мне не хотелось оставаться наедине с Арунотаем теперь, когда Вачиравит, внезапно решивший за меня вступиться, ушёл, я подорвалась и тоже поспешила следом, оставив главу клана в оплоте его беспомощности.

– Добились? – ядовито спросил у меня Чалерм за спиной Вачиравита, когда я их догнала. – Довольны?

Я бездумно двинула его кулаком в плечо, как всегда делала с братьями, если они задавали дурацкие и неприятные вопросы. И одумалась только когда Чалерм изумлённо воззрился на меня, потирая ушибленное место.

– Естественно, я не собиралась доводить его до… – я махнула рукой на храм.

– Естественно, – кивнул Чалерм, вернув на лицо каменную маску. – Вы просто всегда лучше всех знаете, что делать.

– Вы могли бы просто мне объяснить! – огрызнулась я, стараясь не думать, насколько он прав. – Так бы и сказали, что он на свой клан положил меч и заниматься ничем не собирается, и не обязан, я бы его тут же оставила в покое!

– Я себе представляю, – протянул Чалерм и был, зараза, снова прав до тошноты. – Я и теперь подумываю, не изолировать ли вас. А то сейчас вам придёт какая-нибудь светлая мысль, как помочь ему найти радость в жизни, и наутро мы недосчитаемся полгоры.

Я угрюмо молчала. Я и правда хотела помочь Вачиравиту и даже начала прикидывать, как бы вернуть прежнего амарда. Но если он сгинул, то оставалось только найти другого. Найти амарда – дело непростое. Большинство бродячих махарьятов за жизнь не справляются. А я даже не знаю, насколько Вачиравита хватит, прежде чем его отчаяние снова пробьёт дно. Откуда вообще амарды берутся? Может, можно найти детёныша? Или там, не знаю, призвать как-то? Слепить? Конечно, если бы кто-то знал о таком способе, амардов бы строгали направо и налево, но что, если Саинкаеу когда-то в древности додумались до этого, а потом скрыли способ, чтобы соседи не пронюхали, да и забыли о нём?.. Конечно, найти в библиотеке книгу о способе изготовления амардов звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но я могла хотя бы попытаться. Если у Саинкаеу заведётся новый амард, может, они просто отпустят Ари Чалиту и мне не придётся её вызволять и похищать? Тогда можно будет и не сбегать отсюда, а вразумить Вачиравита и заняться наведением порядка в клане, как нормальные взрослые махарьяты.

Но Чалерму я лучше всего этого говорить не буду.

– Его надо хотя бы отвлечь, – заметила я, оглядывая сутулую, даже в броне, спину Вачиравита.

– На охотах отвлекается, – бросил Чалерм.

– Этого мало, а в одиночку опасно. – Я споткнулась о корень куста, вылезший на гравий, и тихо ругнулась. – Ему нужно занятие с ясной целью, в которой он был бы заинтересован.

– И что это может быть? – процедил Чалерм.

Вместо ответа ему я забежала вперёд и развернулась к Вачиравиту, который, похоже, с трудом остановился, чтобы не снести меня с пути.

– Давай так, – отчётливо сказала я. – Научи меня всему, что умеешь. Тогда я возьму на себя все твои обязанности. И клан больше не будет твоей проблемой!

Вачиравит нахмурился:

– Ты ведь ходишь к учителю?

– Он проходимец.

– Пойди к другому, – пожал плечами Вачиравит.

– Я бы рада, но вот праат Чалерм мне рассказывает, что это очень сложно.

Чалерм с ненавистью таращился на меня из-за плеча Вачиравита, но вдруг просветлел лицом и вышел вперёд.

– Вачиравит, сменить одного учителя на другого можно только после долгого и неприятного разбирательства и продемонстрировав веские причины, – спокойно заговорил он. – Причины такие есть, но, боюсь, совет поддержит Абхисита против праньи.

Вачиравит закатил глаза:

– Я тебе говорил, их надо всех отравить во сне.

Чалерм нетерпеливо улыбнулся, и я понадеялась, что это была неумелая шутка.

– Однако, – продолжил Чалерм, – если ты сам возьмёшься обучать свою жену, ни у кого не возникнет вопросов!

– Я не буду сиднем сидеть на горе, – продолжал упираться Вачиравит.

– А я бы с тобой и на охоты сходила! – вставила я, но увидела у него в глазах ужас.

– В твоё отсутствие пранья может продолжать посещать уроки Абхисита, – проворковал Чалерм, которому почему-то очень понравилась моя идея. – Заодно насобирает доказательств его несостоятельности.

Вачиравит всё ещё колебался.

– Ну а с кем ты сейчас тренируешь фехтование? – поддразнила я. – С чучелом?

– Иногда с Джараном, – пробормотал Вачиравит так, что я еле разобрала.

– И что, он тянет твой уровень?

– Ты тоже не потянешь.

– Спорим?

Вачиравит сощурился:

– Ты начинашка!

– Спорим, я за месяц тебя догоню? – настаивала я. – Если проиграю, оставлю тебя в покое, а если выиграю, возьмёшь меня на охоту!

– Можешь сразу оставить меня в покое, – фыркнул Вачиравит. – Я выиграю.

– По рукам! – Я довольно подставила ладонь.

Вачиравит выдул воздух через нос, но по руке меня шлёпнул. Мне даже показалось, что он немного приободрился от этого спора.

– Смотри не сдохни на тренировках, – велел он мне и оттёр в сторону, продолжив свой путь домой.

Я победно улыбнулась Чалерму. Он же сузил глаза и внимательно посмотрел мне в лицо.

– Вы не учитесь на ошибках вообще, я так понимаю?

– О чём вы? – удивилась я.

– О том. Вы с вашей внезапностью и идеями уже разок довели его до храма. Хотите ещё?

– Я… но… я же наоборот, – прозапиналась я.

– Вы опять кинулись в бой, не задумавшись ни на мгновение и не выслушав совета. Пранья Кессарин, я вас спрашиваю: вам мало того, что сегодня произошло?

Я понурилась. Это гад снова был прав! Я почему-то решила, что Вачиравит захочет со мной поспорить, и на этот раз мне повезло. А на другой не повезёт.

– Я ещё раз настоятельно прошу, – продолжил Чалерм совершенно спокойно, – приносите свои гениальные идеи сначала ко мне. Если вы ещё раз спровоцируете что-то подобное сегодняшнему, я найду способ убрать вас из клана.

Глава 19 Брожение умов

Танва вместе с другими учениками тёрся около дома Абхисита, так что мне не пришлось его долго искать. Выглядел он безрадостно, особенно когда поглядывал на дверь, но урок начинался только через десяток малых чаш.

– Танва! – окликнула я его, не желая продираться сквозь толпу подростков. – За мной!

Он засуетился, подхватывая с земли сумку с книгами и провинчиваясь между приятелями, но тут какая-то девица выступила вперёд:

– Пранья, праат Чалерм запретил ученикам исполнять ваши приказы!

Я оторопела, соображая, не рехнулся ли Чалерм и что именно я с ним сделаю, но потом поняла: это было продолжение истории с сундуками.

– Можете пойти и донести на меня праату Чалерму, – фыркнула я. – Танва, ну где ты застрял? Пошли.

Он потрусил за мной, то и дело оглядываясь на свою группу.

– А праат Чалерм меня не накажет?

– Это была его идея, не так ли?

Танва помялся и снова оглянулся на дом учителя.

– Мне кажется, он не думал, что я буду прогуливать уроки.

– А что, – скривилась я, – ты всё ещё ждёшь, что узнаешь там что-нибудь полезное?

– Нет, – признал мальчишка, – но прогульщика точно никогда не пустят на охоты.

– А у тебя есть шанс сдать свои полгода хвостов и получить допуск? – съехидничала я и прикусила язык: мало мне было одного в храм отправить?

Танва сник и замолчал, а я не придумала, что ему ответить: подожди, я разнесу этот клан в щепки, и тогда будешь охотиться для пропитания как бродячий махарьят? Впрочем, я же решила не разносить ничего в щепки.

К счастью, мой дом стоял совсем близко. С утра я пораздумывала насчёт того, насколько неподобающе замужней махарьятте водить к себе ученика-подростка, но потом сообразила, что делю этот дом с Вачиравитом, хоть его не видно и не слышно большую часть времени. Так что в случае чего скажу, что ученик ходит к нему. Но вот в свои покои пускать парня, наверное, всё же не стоит. Вряд ли Кессарин стала бы принимать абы кого в личной комнате. Поэтому на сей раз мы расположились в гостиной на первом этаже, подвинув плетёные диванчики к одному из окон, чтобы было посветлее. Стол бы ещё раздобыть… Я сходила наверх за Буппой и отправила её с этим заданием к Диреку – посмотрим, стал ли он расторопнее.

– Демоны-души вещей возникают из старых предметов, – рассказывал мне Танва. Я же делала вид, что впервые об этом слышу. – Особенно если хозяин предмета умер и предмет положили к нему на погребальный костёр. Ещё сломанные или заброшенные вещи порождают демонов, особенно если прежде ими пользовались много лет и часто.

– А почему так бывает? – спросила я, прекрасно зная ответ.

– Ну… – Танва замялся. – Я не уверен, но…

– Сам как думаешь? – Я нетерпеливо поёрзала на месте. Танва ужасно боялся в своих объяснениях отступить хоть на полбуквы от книжки, а ведь для махарьята главное – смекалка, демонов-то бесконечное разнообразие! Но с таким учителем, как Абхисит, удивляться не приходилось.

– Может быть, – промямлил мальчишка, – вещам обидно, что они больше не нужны?

Я раскрыла Укрита Саинкаеу на заложенной странице – утром как раз листала его, пока Буппа меня причёсывала.

– «Старые вещи, особливо те, что применялись в работе каждодневно, набирают в себя дух от хозяина и через то развивают собственный дух. Ежели такую вещь позднее сломать или забросить, дух её обращается духом обиды и может преследовать хозяина либо его преемников».

– Ого, – впечатлился Танва.

– Ты правильно рассудил, – улыбнулась я. И запоздало добавила: – Похоже. А как упокоить такого духа?

Нет, всё-таки голова у меня последнее время едва варила. Удивительно как не попалась ещё ни на чём! Цвет кожи вроде бы держала постоянно, но на это уходила половина внимания… Хотя иногда мне казалось, что я так туго соображаю просто из-за духоты и жирного, пропитанного лиановым духом воздуха на горе.

– Ну… – Танва снова залистал свои записи, и я не выдержала и отобрала их. – Э!

– На память не помнишь, что ли?

– Но я… вдруг неточно?

– А вдруг ты в соседней деревне встретишь демона сломанной метлы, и он за тобой погонится. На бегу будешь записки листать?

– Нет, – смутился Танва. – Я с ним сражусь, и если раню его, он примет свою настоящую форму. Тогда его надо сжечь.

– Вот так вот, – покачала я головой со вздохом. – Служила метла, служила верой и правдой, каждый день дорожки мела, рукоять уж блестела вся и рук не натирала хозяину. А тут он взял и справил себе новую, а эту бросил на задворках валяться в траве. Вот тебе не обидно было бы? А ты её хочешь ещё и сжечь!

– Но… что ж теперь, никогда новых вещей не делать? – удивился мальчишка.

Я вытянула из стопки рядом с ним знакомую мне книгу Лайят Паньи об истинных формах демонов и сунула ему в руки. Лайят Панью я читала ещё у себя в клане, когда сама еле-еле могла поднять духовный меч. У нас с неё начинали, так что, завидев томик у Чалерма, я схватила его без раздумий.

– Читай, потом расскажешь.

Танва нахмурился на меня, но книжку открыл. Кажется, я сейчас совсем забыла притворяться начинашкой. Ну, надо надеяться, он не станет на меня доносить, если даже и решит, что я где-то чего-то нахваталась. Мысленно махнув рукой, я открыла всё того же Укрита и погрузилась в его рассуждения о природе разных демонов.

Спустя не знаю сколько времени я заслышала на лестнице тяжёлые шаги: Вачиравит спустился из своих покоев, доказывая, что он действительно тут живёт. Заметив нас, он замер на последней ступеньке, как будто прикидывал, не втянуться ли обратно, пока не засекли. Сегодня он был без брони, в обычной серо-серебристой чокхе и такой же сатике, обёрнутой вокруг ног.

– Привет, – я постаралась улыбнуться дружелюбно. – Ты не против, что мы тут учимся?

Он пожал плечами и потупился. Танва вжался в спинку дивана, стараясь слиться с подушками.

– Я, м-м… – сказал Вачиравит, хотя он так это исковеркал, что я не была уверена, какие слова он задумывал сказать. – Меч. Забыл. Там.

Я охнула и покосилась на Танву, но тот был ни сном ни духом ни про какой меч, и хвала Небесам.

– Хочешь, я принесу? – предложила я, всё ещё чувствуя себя виноватой.

Вачиравит мотнул было головой, но вдруг сузил глаза и уставился на меня с подозрением.

– Не трогай мой меч.

– Хорошо… – немного растерялась я. Что он, решил, что я его оружие увести хочу? – Если у меня будет свой, точно не трону!

Кажется, это его успокоило, потому что он наконец перестал сверлить меня взглядом и ушёл за дверь. Танва сидел весь розовый, но я только пожала плечами и подбодрила его:

– Читай-читай.

Спустя ещё какое-то время двое слуг под руководством Дирека и Буппы приволокли стол. По виду господский – аккуратно обработанное дерево, даже какая-то резьба по краю толстой столешницы, но что меня больше всего порадовало, так это отсутствие задней стенки. У Чалерма, например, был такой стол, что за ним удобно сидеть только со стороны хозяина, а со стороны гостя ноги девать некуда. Нам же с Танвой ютиться на одном диванчике было бы неуместно. Интересно, это Буппа внушила Диреку или просто так повезло?

– Извольте, пранья, – поклонился Дирек, когда носильщики раздвинули диваны и вставили между ними моё новое приобретение. – Мебели-то много по пустующим домам, так что если чего надо – без проблем!

– И мне даже не пришлось ждать, пока вы вымоете все полы, – пробормотала я, сгружая книги на лакированную столешницу. Она тоже была белёсая, как и всё здесь, от пропитки против лиан, но под лаком это смотрелось неплохо.

– Праат Чалерм нам составил новое расписание, – с гордостью объяснил Дирек. – Теперь задачи пишем в четыре больших квадрата разного цвета, и сначала делаем все из красного, потом из жёлтого и так далее. Ваша вот по красному проходит.

Я покосилась на носильщиков. Нет, Саинкаеу, конечно, могли себе позволить обучить слуг грамоте, но они кого надо чему надо научить не могли, что уж говорить о таком баловстве.

– А вы все писать умеете?

– Ну ещё чего! – возмутился Дирек. – Это ж всякий себе там начеркает чего полегче! Я умею да писец при мне есть. Вот его посадили рядом с квадратами, он и записывает, и зачитывает. Праат Чалерм – он голова, всё решить может, только время берёт на подумать.

Я даже помыслить не могла, что там Чалерм им за квадраты приволок и как покрасил задачи в разный цвет, но если это обеспечило мне стол всего за пару больших чаш и без скандала, то и отлично. Может, он просто сказал слугам, чтобы меня обеспечивали в первую очередь, лишь бы не воняла.

Слуги уже начали расходиться, когда снова явился Вачиравит.

Он не сразу понял, что происходит и почему в его гостиной столько народа, и так и замер на пороге, неловко держа меч обратным захватом – ножны-то он с собой не брал, и так и нёс его наголо. Дирек тут же поклонился ему и забормотал какие-то любезности, но во время поклона его лица не было видно, и Вачиравит, конечно, ничего не понял.

– Дирек, – окликнула я. – Смотри прануру в лицо, когда разговариваешь.

Он воззрился на меня – дескать, что за неслыханная наглость, кто же в лицо таращится? Вачиравит тоже зыркнул злобно и скрылся на втором уровне. Я только вздохнула и не стала ничего объяснять.

Когда все наконец ушли, Танва принялся мне рассказывать, что вычитал в книге.

– Оказывается, есть талисманы, которые заставляют демона принять истинную форму, – воодушевлённо повествовал он. Я с удовольствием заметила, как у него горят глаза. – И ещё есть круги, которые можно нарисовать на земле и завлечь в них демона, и тогда он примет свою форму! А ещё зеркало!

– И что дальше с ним делать? – напомнила я, а то лекция грозила затянуться.

– А! Похоронить с почестями! И ещё можно кусочек оставить и приделать к новой вещи, тогда дух старой переселится!

Вачиравит в третий раз явил свой смурной лик. Теперь он снова был в броне, и я отвлеклась от Танвы на это зрелище. Вачиравит, похоже, понял, о чём я подумала, и поджал губы, с вызовом выставив вперёд подбородок. Как дитя малое, право слово.

– Я на охоту.

– Один? – вырвалось у меня.

– Я всегда хожу один, – нахмурился он. – Всё равно не слышу других.

– А меня учить? – напомнила я. – И на мечах состязаться?

Вачиравит поморщился, как будто надеялся, что я забуду.

– Вечером. Я ненадолго.

Ненадолго он… По-хорошему, мне бы вообще с него глаз не сводить, тем более не отпускать одного на охоту. Но я по-прежнему не смогла бы открыть ворота снаружи, да и подозрительно будет, если я так сразу начну на охоты ходить… И тут меня осенило.

– Возьми мальчишку с собой, – сказала я, кивнув на Танву. Тот обомлел.

– Зачем? – буркнул Вачиравит.

– Он толковый, а Абхисит его никогда не допустит.

– У него допуска нет? – Вачиравит с подозрением сощурился на Танву. – Какая тогда охота?

– Ты это серьёзно? – фыркнула я. – У тебя у самого-то допуск есть?

Проклятие, рот мне зашить! Судя по тому, как он подобрался, я опять попала не в бровь, а в глаз. Ладно, Чалерму потом покаюсь.

– Ему тут тоже сидеть не здорово, – продолжила я, взывая к Вачиравитову сочувствию. – Только он не наследник клана и не может взять и уйти, когда вздумает. Возьми, пусть он хоть на настоящих демонов посмотрит, а то, глядишь, спину тебе прикроет.

Вачиравит скривился и пытливо оглядел Танву. Тот выглядел неплохо – высокий, плечистый, даже несмотря на юный возраст. Цвет кожи светловат после его выходки, но всё равно темнее, чем у большинства учеников.

– Меч есть? – спросил Вачиравит, и мне захотелось сплясать на новом столе.

– Д-дома, – выдавил Танва.

– Давай живо, – велел махарьят, заранее нетерпеливо складывая руки на груди. – И никому ни слова. Я не нанимался.

Танва дёрнулся было собрать свои заметки, но я накрыла их рукой.

– Полежат тут. На охоте тебе только голова нужна.

Он нервно кивнул и умчался.

Мы с Вачиравитом остались неловко молчать вдвоём. У меня и вообще-то терпения – что в сухой сезон дождя, а на неловкость и того нет, и я постаралась придумать, о чём поговорить.

– Флягу взял? – спросила я. – Перекус? Карту? Сигнальные снаряды?

Это был обычный список, что нести с собой на охоту, и у меня в клане мы все друг друга перед выходом так допрашивали. Но Вачиравит, конечно, взъелся.

– Отвяжись со своей заботой! Мало мне брата! Ты мне никто, поняла?! Ничего не изменится!

Я оторопело уставилась на него. Нет, ну, навязчивая забота может довести, да, но даже Арунотай вроде бы не очень его доставал. А кто я ему должна быть? О чём он вообще?

– Не изображай, – рыкнул меж тем Вачиравит. – Я знаю, зачем он тебя мне подсунул!

Ещё бы я знала…

– У него… дипломатия с моим отцом?.. – робко попыталась я.

Вачиравит фыркнул и прошёлся по комнате туда-сюда.

– Дипломатия! Он хочет, чтобы ты… чтобы ты – влюбила меня в себя. «Хочешь, принесу», – передразнил он, скорчив презрительную гримасу. С его странными интонациями и непослушным лицом всё это звучало, как капризы маленького ребёнка. – Флягу! Чаю! Ничего не надо! Ты мне не нравишься!

Я закрыла лицо руками, чтобы не расхохотаться, и опустила их только когда порыв прошёл.

– Боги, Вачиравит, повзрослей уже! На тебе свет клином не сошёлся! – Я встала и развела руки для убедительности. – Не знаю, что там думал Арунотай, но мне меньше всего на свете надо тебе нравиться!

Он изумился так, будто даже не думал, что кому-то может быть не надо.

– Чего ты хочешь тогда?

Я чуть не ответила ему всю правду. Ну серьёзно, если его так бесит, что клан берёт силу от его ненавистной амардавики, может, он мне поможет её украсть? Но… Махара-то клану нужна. И Вачиравит легко может пойти заложить меня Арунотаю.

– Силы и власти, – выпалила я первое, что пришло в голову. – Отец отдал меня сюда, и я больше не могу управлять городом. Значит, я хочу управлять кланом!

Вачиравит сделал такое лицо, как будто понюхал что-то скверное.

– И всего-то?

– Не так уж мало, – надулась я. Мне казалось, я придумала хорошую отговорку.

Он расслабил лицо и независимо встряхнул волосами, точно как мой младший брат, когда понимал, что шутили не над ним. Кажется, он что-то ещё хотел сказать, но тут вернулся Танва, и Вачиравит строевым шагом покинул дом, даже не попрощавшись. Танва заполошно заозирался, но я махнула ему, чтобы следовал за Вачиравитом. Будет моему мужу компания по возрасту.

Беседа с Вачиравитом навела меня на мысль: меча-то у меня по-прежнему не было. На чём я собралась с ним состязаться? Узнать бы хоть, где можно его получить… Наверняка и тут будет, как с допуском в библиотеку.

Я вздохнула, сложила стопкой наши книги и отправилась смотреть за уроком по духовному оружию. Устроилась в своих облюбованных кустах, за юбкой какой-то несчастной женщины, пожранной неведомой силой. В юбке лиловели цветочки.

Сегодня урок вёл Адифеп, причём подходил он к этой задаче на удивление серьёзно. На моё удивление – потому что Адифеп в принципе большой серьёзностью не отличался, глядя на мир с насмешливым снисхождением, а в случае занятий с духовным оружием он ещё и знал, что это всё придумано, чтобы заставить махарьятов клана точить свои мечи.

Однако наша схема работала. Теперь, проходя по резиденции, я то и дело слышала характерные шоркающие звуки, а то и видела охотников, сидящих на балконах с важным видом, мечом в одной руке и точильным камнем в другой, словно это были части особо почитаемого музыкального инструмента. Ученики, допущенные до охот, для заточки сбивались в стайки и, кажется, на что-то спорили – то ли кто быстрее наточит свой меч, то ли кто точнее… Сначала я подумала, что Чалерм преувеличивал вязкость правил, регулировавших клановые закупки, и глава отдал приказ доставить на гору необходимое количество камней, но Найяна вскоре меня просветила: оказалось, наша идея работала даже лучше, чем мы ожидали.

Узнав, что самые прославленные охотники посещают какие-то занятия, о которых неизвестно ничего, кроме того, что они там точат мечи, остальные решили не ударить в грязь лицом и прикупили точильные камни сами себе, когда спускались с горы на охоты. Теперь точить свой меч самостоятельно стало одновременно и привилегией – ведь купить камни мог только тот, у кого были деньги и выход в город, – и способом выставить напоказ своё честолюбие. Словом, наша с Чалермом задумка имела полный успех.

Я поймала себя на том, что довольно улыбаюсь, и постаралась выправить лицо. Ещё не хватало сейчас засиять от радости.

– Раскройте свои каналы и позвольте махаре плыть свободно, но не отпускайте её от тела, – вещал Адифеп. – Нащупайте в окружающем пространстве дух своего меча.

Естественно, половина слушателей нащупала чужие мечи. Лучше всего нащупываются те, у которых свой дух сильнее, так что сразу стало видно, кто со своим мечом упражнялся – его потянуло во все стороны. Я подпёрла рукой подбородок, прикидывая, как бы незаметно им намекнуть, чтобы расселись подальше друг от друга, но тут у меня за спиной кто-то кашлянул.

Поскольку я точно знала, что у меня за спиной куст в виде пожилого махарьята, то обернулась сразу в боевую стойку. А это был Чалерм.

– Пранья, – ощерился он. – Что это вы тут делаете?

– З-за-а уроком наблюдаю, – проблеяла я.

– А почему вы просто не примкнёте к группе?

Я задумалась. Когда всё это затевалось, я ещё не начала учиться, и было бы странно, если бы обывательница стала посещать занятия для полноценных охотников. Ну или нет?.. Не знаю, я не задумывалась об этом в подробностях, просто решила подглядеть из-за угла. Но не говорить же это Чалерму…

– У меня нет меча! – сообразила я.

Он ухмыльнулся, как будто только этого и ждал. Похоже, так оно и было: он отодвинул красиво перекинутый через плечо хвост бирюзовой сатики, а под ним в руке Чалерма мягко сиял меч в изукрашенных ножнах.

– Вы-ы… меня искали, чтобы подразниться?

Он закатил глаза:

– Пранур Вачиравит велел выдать вам оружие.

– О, – сказала я, не зная, что и подумать. Это сегодня утром, что ли, пока ходил за своим в храм? – И мне даже не понадобилось получать десять разрешений?

Чалерм усмехнулся, опустился на колени и протянул мне меч. Он был лёгенький, изящный и очень дамский. Покороче того, что я оставила у Нирана. Я вытянула лезвие из кожаных, украшенных металлическими вставками ножен. Тонкое, остро наточенное и, похоже, из неплохой стали. У отца был похожий – в два раза больше, конечно, но я узнала этот металл по цвету и переливам на заточенном краю. Я так засмотрелась, что не сразу заметила – Чалерм протягивал мне ещё что-то.

Я взяла у него из руки маленькую металлическую бляшку на шнурке и тут же ощутила в ней печать махары двух, нет, трёх человек.

– Что это?

– Разрешение на оружие, – ухмыльнулся Чалерм. – Вы правильно думали, что просто так мечи не дают.

– А чьи… – начала было я, но сообразила, что вряд ли уже могла научиться различать печати. – Кто его выдаёт?

Чалерм же не мог сам наложить печати? Даже одну из них, не говоря уж о том, чтобы подделать остальные. Он же сам не махарьят.

– Имена вам ничего не скажут, но мне пришлось обойти пятерых уважаемых учителей, – хмыкнул он. – А если бы вы пошли сами, то меньше, чем десятью, не отделались бы.

Я заподозрила, что если бы пошла сама, то от этих почтенных учителей осталась бы кучка пепла, так что очень кстати, что мне не пришлось иметь с ними дела.

– Вы начинаете осваиваться в этом болоте, – заметила я. – Дирек сегодня хвастался какими-то цветными квадратами…

Чалерм улыбнулся чуть шире:

– С Диреком вы навели меня на правильную мысль. Там, где я работал раньше, слуги сами понимали, какие дела делать в первую очередь, а какие можно отложить. Здесь же нет такой культуры, пришлось изобретать.

– А где вы раньше работали? – заинтересовалась я.

– В другом клане махарьятов, – пожал плечами Чалерм. – Но он был намного меньше. Вы правы, мне потребовалось время, чтобы освоиться со здешними порядками.

– Почему вы работаете в кланах махарьятов, когда сами не махарьят? – недоумевала я.

Чалерм пригвоздил меня разочарованным взглядом:

– Право же, пранья, мне казалось, у вас неплохая память. Я – историк кланов. Я пишу о них книги.

Я чуть не хлопнула себя по лбу. Конечно, он же говорил! Я просто, наверное, не могла поверить, что таким делом можно всерьёз заниматься. Ну или постоянное поддержание цвета кожи так съедает моё внимание.

– И… они вам за это платят?

– Обычно нет, – ровно сказал Чалерм, как будто речь шла о погоде, а не о его плошке риса. – Но предоставляют жильё и всё необходимое, а я, в свою очередь, беру какую-то оплачиваемую работу. Вот как здесь, помощника по внутренним делам. Так и о клане можно больше узнать, чем если просто приставать к людям с расспросами.

Вот как. Я даже не знала, что так можно.

– А в каком клане вы работали раньше?

Чалерм взглядом указал на меч, а потом мне через плечо на медитирующих махарьятов.

– У них сейчас будет перерыв. Идите тренироваться как честная ученица, вместо того чтобы прятаться по кустам.

Глава 20 Поединок

Адифеп ничуть не удивился моему явлению на урок, только намекнул, что надо было ходить с самого начала, пусть и без оружия – медитация и управление своей махарой ещё никому не мешали. Кое-кто из охотников возмутился было, что это к ним на занятия допускается ученица, не сдавшая экзамена ни за один уровень, но, как только они узнали, что я жена Вачиравита, все вопросы стихли. Вот и зачем, спрашивается, столько проверок и разрешений, если все их можно выкинуть в окно, когда речь идёт о наследниках клана?

После урока я вернулась к себе и бездумно полистала Укрита, а потом ещё пару книг. Что-то мне было нужно выяснить… Про демонов? Так вроде я отказалась от мысли всех тут отравить. Про амардов? Но среди книг, которые я взяла у Чалерма, про них ничего не было.

Я разложила книги ровным слоем по столу, потёрла лицо и уставилась на заглавия. Первые дни на Оплетённой горе я ничего не понимала, потому что кругом творилось невесть что, и чтобы сделать хоть шажок, приходилось преодолевать слои за слоями самых неожиданных препятствий. Но с тех пор я со многим разобралась, получила права, нашла общий язык с нормальными людьми и Вачиравитом и вроде бы должна понимать, куда двигаться дальше. Вот только вместо плана действий в голове царил туман. Как будто уши забились хлопком или глаза не открывались от усталости.

Но я же не устала. Я достаточно спала и хорошо ела, а самое сложное, что мне приходилось делать, – это читать книжки, содержание которых я и так знала. Почему же я никак не могла собрать себя в кучку и задуматься? Вон, о работе Чалерма забыла, да и до того… Если подумать, получалось, что с тех пор, как я явилась на гору, я постоянно что-то забывала, путала или понимала с о-очень большим запозданием. И пусть я никогда не выделялась среди своих братьев и сестёр особым умом, особой рассеянностью я тоже не грешила. И да, у меня постоянно отбирала внимание необходимость прятать свою махару, но я вроде бы уже привыкла к этому, просто раз в несколько малых чаш проверяла, что всё хорошо… Точно эта гора, с её влажной духотой и безумием, разжижает умы.

Как бы там ни было, туману в голове надлежало противостоять. Я подоткнула под себя пятки, приняв позу для медитации, и провернула в голове пару упражнений, очищающих сознание, а после уставилась в пустое место на столе и стала перебирать в уме все детали своего положения.

Итак, амард Саинкаеу куда-то делся два поколения назад. Как клан жил эти годы? Очевидно, за счёт жертвоприношений. Однако большинство людей в клане – да, судя по Буппе, и в городе – по-прежнему считают, что на пике сидит амарданур. Значит, Саинкаеу скрыли, что он исчез. А это значит, что они не могли требовать жертв, как приходилось кланам без амардов. Однако жертвы на горе есть – вернее, их остовы. Только все считают, что их сожрал амарданур. Получается, Саинкаеу придумали какой-то способ отбирать у людей махару и выдают это за козни амарда.

В то же время они внушили всему клану, что махары не хватит на всех, а потому брать её надо только по необходимости. Наверное, до того, как они приволокли сюда амардавику, так и было. Но если махары не хватало даже на тех, кто жил в клане два поколения назад, резонно было бы сократить количество учеников и охотников. Однако, как я поняла, за эти два поколения клан ещё вырос, и вряд ли только естественным путём. Танву, например, выкупили из обывательской семьи. Он вполне одарённый мальчик, но не уникум и не гений. Вряд ли он такой один. Зачем было это делать, если махары и так мало? Или у них, как обычно, левая рука не знает, что делает правая? Но о недостаче махары вроде бы все осведомлены…

Тут меня в очередной раз посетила очевидная мысль – серьёзно, это уже начало надоедать, почему я не понимаю простых вещей сразу, а трачу по нескольку дней, прежде чем осознаю значение того или иного события? Так вот, если я освобожу амардавику и верну её на Жёлтую гору, у нас отпадёт необходимость в человеческих жертвах, а вот у Саинкаеу – возрастёт. И если моему клану для успешных охот нужна махара трёх человек в год, то Саинкаеу – намного, намного больше. И кому я тогда сделаю хорошо? Найти троих человек в год, готовых отправиться на Небеса, не так уж сложно, особенно за благое дело.

Но здесь, на Оплетённой горе, в расход идут люди, которые могли бы пригодиться и в другом качестве, не говоря уж о тех, кого опорожняют без спроса, а то и против воли. И раз клан не только не поредел, но и вырос за годы отсутствия амарда, то и теперь вряд ли умерит аппетиты. Арунотай, вон, без зазрения совести расплатился махарой за невесту брата. Ученикам на увеличение хранилища у них махары нет, а как раздавать направо и налево – так ящиками.

Что же получается? Поубивать весь клан я не могу – и людей невинных жалко, и не заслужили они такой суровой мести. Освободить амардавику – тоже не могу, ведь так человеческих жертв будет намного больше, чем если оставить всё, как есть. И пусть держать её в каменном гробу – преступно и унизительно, но как знать, что она сама за фрукт. Я теперь далеко не так уверена в её доброте, как раньше. У Вачиравита, вон, крыша едет от одного того, что приходится пользоваться её махарой и терпеть её присутствие на пике.

Вот и получается, что единственное, чем я могу быть полезна своему клану и людям в целом, – это найти ещё одного амарда, которого пока не присвоил ни один клан махарьятов. Но это, как известно, путь любого бродячего махарьята, который приносит плоды только через три-четыре поколения.

«Твой чай не подскажет мне, ради чего жить» – эти слова Вачиравита внезапно стали мне понятнее. Конечно, я не собиралась сдаваться! Я просто не понимала, к какой цели могу двигаться в своём положении. Может быть, надо проредить клан? Далеко не все, кого я здесь встретила, одарены или пригодны к махарьятской работе. Если их повыгонять, то, глядишь, и махары столько не понадобится?.. Но до размеров моего клана Саинкаеу не сократить, а иначе не имеет смысла – человеческих жертв будет нужно больше. Может, мне просто потихоньку красть тут махару и отправлять домой? Они там, конечно, удивятся, а я не смогу ничего объяснить, пока не вернусь, но ведь так можно будет избежать жертвоприношений.

Я закусила губу и вдумчиво её пожевала. Что бы сказал отец, узнай он о моей идее? В клане Суваннарат воровство было чем-то неприемлемым, практически чем-то потусторонним, сродни демонам, с которыми мы боролись. Но он поддержал мою идею прийти сюда, чтобы перебить весь клан Саинкаеу. Получалось, убить их можно, а обокрасть нет? Как-то странно… Ну хорошо, убить их дозволялось в рамках мести за амардавику, которую они, опять же, не убивали. Но за её похищение неужто с них нельзя ничего взять?

С другой стороны, отец вряд ли захотел бы наживаться именно за счёт Саинкаеу, которых теперь считал нашими злейшими врагами. Я даже боялась подумать, что бы он сказал о том, что я теперь живу в этом клане, принимаю от них еду, вещи и даже обучение, пусть и показное. И, да, я делала это ради если не мести, то хотя бы обратного похищения амардавики… Хотя теперь я уже и в этом не была уверена. И тут вдруг я бы ещё махару у них стала брать для нашего клана. «Неужели гордость клана Суваннарат для тебя ничто?» – спросил бы он меня. Она, конечно, что. Но жизни людей вроде бы важнее, так ведь? По крайней мере, я всегда понимала вселенский закон именно так. Могла ли я ошибаться?

А с третьей стороны, махара-то Ари Чалиты. То есть не Саинкаеу же её производят, ну или, по крайней мере, не всю. Часть махары, растворённой в воздухе горы, наверное, принадлежит людям, никому же нужно её отделять… Но вот, скажем, точильщики – они же не принадлежали к клану Саинкаеу. Когда я сюда отправлялась, я вообще не думала, что делать со слугами, потому что в моём клане их не было, но, по-хорошему, если бы я решила истребить Саинкаеу, слуги-то тут каким боком? Они на нашу гору не нападали и вообще наверняка не знали, что задумали господа. Не будешь же каждого проверять – знал он сам или его предок, пришедший работать на Оплетённую гору, что пранай тутошние – подлецы и змеи подколодные?

С четвёртой же стороны, я уже послала домой порцию махары Саинкаеу вместо своей. Тогда я не думала о том, каким образом и от кого она взята. Решила, что местного амарда. Но ведь махара от покровителя Саинкаеу – именно то, против чего гордость должна была меня удержать, не так ли? И украла ли я её? Мне передала её Кессарин через Нирана, поэтому тогда у меня не было ощущения, что я беру чужое. Но ведь эта махара была частью платы за невесту, а значит, Кессарин не могла ею распоряжаться. Ниран мне так и сказал: она отлила по чуть-чуть из нескольких фиалов, никто и не заметил. А если бы заметили – надавали бы ей по рукам, надо думать. Но моя ли это ответственность или я просто запросила плату, а уж где Ниран её взял – не моё дело?

Я потёрла лицо руками и в очередной раз с удивлением заметила сажу на ладонях. Точно, опять краску с глаз размазала. Ох и устроит мне Буппа… Пришлось тащиться наверх умываться, пока никто не увидел. Мысли в моей голове роились и не складывались в решения. Надо срочно послать домой ещё махары, пока они там кого-нибудь не принесли в жертву, но вроде с тех пор, как я отправляла, прошло не так много времени, не должны были… Я так поняла, что они хотели приносить жертвы по мере исчерпания махары, но вдруг они решат на год вперёд запастись разом?

И всё же что-то во мне сопротивлялось, словно в глубине души я считала, что отправлять махару неправильно. Потому что то, что я замыслила, нарушает вселенский закон? Или потому что отец расстроится и будет мной недоволен? И… я никогда раньше не задумывалась, что это могут быть две разные вещи.

Я помотала головой, разбрызгивая воду, которую не вытерла. Сколько раз я за последнее время получала подзатыльники от провидения, когда ломилась вершить правосудие в своём представлении? Каким бы занудным и подозрительным ни был Чалерм, он совершенно справедливо меня отчитывал за мои выходки. И отец бы отчитал. Но сейчас я даже не знаю, куда ломиться. Так, может, проявить наконец сознательность и спросить совета? Понятное дело, здесь я никому ничего не могла рассказать, но я могла хотя бы спросить отца, что он в самом деле думает о моей идее. Пусть он мне сам скажет, что так нельзя, поругает за глупость, и я тогда буду точно знать, что это не мой путь.

Вот только как с ним связаться?.. Не могу же я просто написать письмо и отдать слуге, чтобы отправил. Эти Саинкаеу такие – кто их знает, вдруг и письма лианы проверяют и подделывают, как книги. Нет уж, я не могла так рисковать. Мне нужно было выбраться с горы и найти какого-то посыльного, не связанного с кланом. Поначалу я боялась так сделать, ведь после разгрома на горе любой посыльный бы выболтал, кто и куда его отправил, но раз уж разгром я устраивать не собираюсь – мало ли, зачем пранье из клана посылать письмо в другой клан. Может, у неё там родня или любовник. Похихикают и забудут.

Итак, вот я наконец и определилась, что мне делать дальше: мне надо научиться открывать ворота, чтобы меня выпустили с горы. На этом и сосредоточимся.

Я спустилась обратно вниз и оглядела стопки книг, прикидывая, в какой может быть что-то полезное, но тут мой взгляд наткнулся на меч, который мне вручил Чалерм. Якобы по велению Вачиравита, хотя я сомневалась, что Вачиравит способен на такую предупредительность. Хотя… Мы же с ним фехтовать собрались. Небось не хотел драться против меня с ученическим деревянным мечом. И, если подумать, вечер не за горами, а вечером он мне обещал первую тренировку. Надо хоть оружие к руке прикинуть, понять, на что я могу рассчитывать. Конечно, мне надо будет изображать неумеху, но тем более – надо хоть подумать, как именно её изображать. Я лет десять уже фехтую, не задумываясь, и если Вачиравит сейчас пойдёт на меня с мечом, я, скорее всего, тут же приму стойку, поставлю блок и начну по привычке угадывать его движения, а ведь Кессарин никак не может уметь всё это.

Я вынула меч из ножен и представила перед собой Вачиравита с его снисходительной усмешкой – мол, проспоришь, без вариантов. Ох-х-х как бы я ему залепила… Но нужно строго обратное. Допустим, он сделает верхний выпад. Я должна его пропустить. Хотя бы первый. И что, получить мечом в лицо? Будет ли он сдерживать свою силу и осторожничать? Что-то мне подсказывало, что нет. Остановить удар на середине – это особый навык, которым владели учителя, но Вачиравиту вряд ли приходилось учить. Значит, лучше мне уворачиваться. Или отбиваться как-то нелепо, например, используя меч, как дубину. Да-а, поставила я себе задачку… Но что делать. Я вздохнула и принялась нарочито неумело сражаться с воображаемым противником.

За этим занятием меня и застал Чалерм, пришедший, когда свет невидимого солнца порыжел и косо падал поперёк древодомов.

– Пранья готовится? – спросил он как будто даже без насмешки.

– А что ещё пранье остаётся делать? – пробормотала я, отработанным движением неловко разворачиваясь, якобы случайно едва не задев Чалерма лезвием. У него хватило выдержки – или недальновидности – не отшатнуться.

– Пранур Вачиравит просит вас пройти на тренировочное поле, – всё так же невозмутимо продолжал он.

– О, так он вернулся? – обрадовалась я. – Как Танва?

– Справился, – Чалерм слегка улыбнулся. – Я так понял, отправить его на охоту с прануром было вашей идеей?

– Ну, – я стушевалась, припомнив, что опять привела в исполнение первое, что пришло в голову, – мне не очень нравится, что Вачиравит ходит на охоты один. Это небезопасно.

– Совершенно с вами согласен. – Чалерм предупредительно открыл мне дверь и придержал её, пока я выходила. Мне стало как-то странно не по себе от этого жеста: в моём клане ко всем охотникам относились одинаково, девушка ты или юноша, двери тебе никто не придерживал, сама справишься как-нибудь. Тем более я наверняка была сильнее Чалерма – даже телом, что уж говорить о духе. Он, конечно, этого не знал и думал, что я нежная прати из города, перед которой на улице отдельный слуга стелил ковровую дорожку. И я должна бы почувствовать обиду за то, что приходится выдавать себя за никчёмную слабачку. Но почему-то вместо этого я почувствовала себя… кем-то особенным? Вроде как я не просто боевая единица, а ещё и… кто-то, заслуживающий внимания. Кто? Я не знала и постаралась поскорее отогнать глупую мысль. Наверняка Чалерм просто так воспитан, что считает своим долгом придерживать двери всяческим праньям.

Однако мне стало интересно, Вачиравит правда его прислал или он сам решил за мной сходить? Вачиравит вообще помнил, что что-то мне обещал? Или Чалерму зачем-то захотелось зайти ко мне в гостиную? Он же, помнится, в чём-то там меня подозревал… Ах да, в покушении на Нирана. Я невольно оглянулась на свой древодом: если я сейчас пойду махаться с Вачиравитом, Чалерм, чего доброго, воспользуется моментом и обыщет мои покои. Или там барьер его не пустит? Танву пустил, правда, я сама его пригласила. Но что он там может найти? Костюм для ночных вылазок, стопку талисманов и пару зелий в сумке…

– А вы сами не занимаетесь фехтованием? – выдавила я, лихорадочно соображая, как заставить его не отходить от тренировочного поля.

– Есть немного, – неожиданно ответил Чалерм.

Я изумлённо обернулась, и, кажется, это его задело.

– Это не привилегия махарьятов.

– Да, я знаю, – пробормотала я, заново оценивая его фигуру. Значит, забавы учёных и правда недалеки от забав знати. – Так вы и будете нашим посредником?

Чалерм приподнял бровь:

– Мне казалось, сегодня тренировка, а не поединок.

Точно хочет свалить и обыскать меня, почему-то решила я.

– Ну там уж как получится, – хищно улыбнулась я и выразительно положила меч в ножнах себе на плечо.

Чалерм усмехнулся, но ничего не сказал, а вместо этого кивнул на что-то впереди. Я не очень следила за дорогой, занятая своими мыслями, и только теперь заметила, что мы подошли к тренировочным полям. Здесь тоже росли древодома, но они стояли реже, размечая углы полей, а их кроны простирались шире, сцепляясь друг с другом только самыми тонкими усиками, так что среди листвы виднелись хоть пятнышки неба. Большая часть полей пустовала, дело-то было к вечеру, только через одно слева какие-то мальчишки скакали, больше дурачась, но прямо перед нами происходил вполне серьёзный поединок. Одним из воинов был Вачиравит, как и ожидалось, а вот вторым внезапно Танва. Они состязались уже какое-то время, пока мы шли, и Танва всё ещё не валялся на земле, схватившись за какую-нибудь раненую часть тела.

Я присмотрелась. Вачиравит был выше и массивнее, он двигался быстро и брал в первую очередь уверенностью, но у Танвы была неплохая техника. Он сражался, как по учебнику, предсказуемо, но действенно. Вачиравит тоже не то чтобы рубил абы как, просто предсказанием действий противника себя не утруждал. И, кажется, он всё-таки немного сдерживался: я заметила разок, что он не выпрямил руку на всю длину, позволив клинку чиркнуть, чуть не дотянувшись до руки Танвы, а другой раз он вроде начал замах для удара, но в последний момент поставил блок. То есть какое-то представление о тренировочном бое у моего мужа всё-таки имелось. Ну хоть так.

Чалерм рядом шевельнулся, и я вспомнила, что хотела его задержать.

– Вачиравит очень умелый воин? – спросила я, якобы не поняв этого на взгляд.

– Очень успешный, – аккуратно ответил Чалерм, и я снова его в чём-то заподозрила. – Он побеждает демонов в среднем двадцать девять раз из тридцати.

– А людей? – уточнила я, хотя зачем ему побеждать людей? На состязаниях только…

– Обычно у него не возникает такой необходимости, – эхом отразил мои мысли Чалерм. – Вачиравит редко участвует в состязаниях и всяких турнирах, предпочитая настоящую работу.

Последние слова он сказал с лёгкой насмешкой, ну или мне так померещилось.

– Состязания тоже важны, – заметила я. – Для репутации клана и чтобы понимать, что ты ещё можешь улучшить.

На поле бойцы приостановились: Вачиравит принялся объяснять Танве какое-то движение. Поскольку он старался сказать как можно меньше слов, удалось ему это не сразу, но он показал столько раз, сколько понадобилось. Я даже умилилась.

– Безусловно, – говорил тем временем Чалерм. – Как и в принципе выстраивать связи с другими кланами. Сейчас Саинкаеу сильны, но жизнь непредсказуема, – он покосился на меня так, что я отвлеклась от поля, чтобы проверить, не намекает ли он на что. – Всегда лучше иметь союзников. Но Арунотай и без Вачиравита с этим справляется.

Я сжала зубы. Конечно, у Саинкаеу были союзники. Когда они нагрянули на Жёлтую гору, они привели с собой ещё несколько кланов, так что у амардавики не было шансов отбиться.

– Мне всегда казалось, – осторожно начала я, прикидывая, сколько может знать обывательница, – что кланы махарьятов хотят дружить с другими кланами махарьятов, если могут там что-то почерпнуть для себя. Какие-то особые техники, знания… У Саинкаеу есть что-то такое?

– Мгм, – тихо сказал Чалерм, как будто опасался, что его кто-то услышит, хотя вокруг во все стороны разлеглись пустые поля, даже мальчишки ушли по домам. Думал ли он, что у древодомов есть уши? – Саинкаеу делятся своей махарой с малыми кланами без амардов.

Я чуть не села.

– Её же и так не хватает?!

У Чалерма было странное выражение: вроде и насмешливое, и немного озабоченное, и будто бы оценивающее, когда он взглянул на меня.

– Мы так предполагаем. Её же никто не считал.

– Но подождите, – не унималась я, – амардавика у них всего два года! А до того сколько амарда не было – они тогда тоже делились?! Тем, что с самопожертвований набрали?!

Чалерм склонил голову вбок, как будто ленился пожимать плечами.

– Я здесь не так давно, не могу пока судить о прежних временах.

– Но… – Я пыталась уложить это в голове, но оно никак не укладывалось. Своим, значит, затянуть ремни, а соседям раздавали? Или тоже так… как книги?.. Или ещё как-нибудь… Обычно я бы никогда не заподозрила клан махарьятов в подлоге, но Саинкаеу… У них всякое возможно. – А они точно отдают махару? Или только обещают?

– Интересный вопрос, – усмехнулся Чалерм. – Насколько я могу судить, отдают. Если те берут, конечно.

– А что, кто-то отказывается? – ещё больше поразилась я. Кто откажется от дармовой махары?!

– Да вот, буквально сегодня, – ровно проговорил Чалерм, и я снова заподозрила, что он к чему-то клонит, – Арунотай встречался с главой какого-то маленького клана, и тот отказался, сказал, не нужно ваших подачек, нам всего хватает.

– Что ж за клан такой? – хмыкнула я. Может, у них на самом деле есть амард?

– Какие-то Суваннарат.

Говорил он всё так же ровно, как ни в чём не бывало, а на лицо его я смотреть побоялась. Потому что понятия не имела, что изобразилось на моём собственном, и не приведи Небеса мы бы встретились взглядами. Я понятия не имела, что сказать, чтобы не выдать себя: надо же, как странно, а кто это… Все возможные ответы казались делаными, очевидными, прозрачными…

На моё величайшее счастье в этот момент Танва поскользнулся и полетел на землю. Вачиравит, довольный собой, помог ему встать, а затем махнул нам, пока Танва кланялся и бормотал благодарности за тренировку.

– Пранур не устал? – крикнула я, устремляясь навстречу своему избавителю от Чалермовых прощупываний. – Целый день охотился, теперь ещё тренировался. Если я тебя одолею, скажешь, что нечестно?

Вачиравит беззвучно рассмеялся и помотал головой. Он явно был в хорошем настроении.

Мы заняли исходные позиции, и Вачиравит кинулся на меня сразу. Он оказался даже сильнее, чем я ожидала, так что мне было проще притворяться, что своими слабыми руками я почти не могу держать против него блок. В остальном я следовала своей стратегии: пиналась, замахивалась эфесом вместо лезвия, била плашмя и в основном уворачивалась. Наблюдение за поединком с Танвой тоже помогло – я составила представление о манере Вачиравита и выбрала, какие его выпады пытаться отбить, а какие пропускать, будто я их не ожидала. Ну и постаралась для вида запыхаться. В итоге Вачиравит выглядел ещё более довольным: конечно, поставил на место заносчивую девчонку, герой! Я очень старалась не смеяться, даже когда он подошёл и похлопал меня по голове своей тяжеленной лапищей.

– Если демон не будет двигаться, ты справишься, – резюмировал он и сам посмеялся своей шутке.

Я отвернулась, чтобы не смутить его выражением своего лица, и напоролась взглядом на Чалерма. Вот тот мог смутить кого угодно. Мне бы порадоваться, что он не пошёл меня обыскивать – о чём я уже забыла, и что ж с моей памятью-то творится?! Но в его взгляде мне снова почудилось что-то оценивающее, заинтересованное.

– Чалерм! – крикнул ему Вачиравит. – Попробуй с ней. Тебе как раз.

Танва, наблюдавший за нами от края поля, весь засветился смущённым розовым. Да, муженёк мой умеет выразиться, что и говорить… Чалерм, впрочем, и глазом не моргнул.

– Пранья не устала? – поинтересовался он.

Я пожала плечами. По идее, должна была устать, но попробовать Чалерма на зуб, то есть на меч, было ужасно любопытно, и как знать, представится ли ещё такая возможность.

– Если недолго, – наконец решила я.

– Долго и не получится, – Чалерм кивнул на дотлевающий в кронах закат. – Отбой скоро.

Я обернулась оценить, сколько времени у нас есть, а когда снова взглянула на него, у него в руках уже был меч. Откуда? Духовное оружие ведь нельзя носить во вселенском мешке? А, но Чалерм же не махарьят, откуда у него духовное! А обычный меч носи сколько угодно.

– Я спать, – громче, чем нужно, заявил Вачиравит и, не оборачиваясь, сделал нам ручкой. Танва повертел головой – на нас, на закат, на Вачиравита – и потрусил за ним, оставив меня наедине с Чалермом.

– Начнём?

Вместо ответа я ринулась на него, решив не медлить. Пускай это будет короткий бой. Я даже его проиграю, чтобы не вызвать подозрений. Но я посмотрю, что за зверь этот Чалерм. А он…

Он увернулся. Раз, другой. Я пропустила выпад. Он снова увернулся. Я поставила блок, но он метил ниже, чем я ожидала. Я увернулась и отбежала, пытаясь собраться с мыслями, но он уже был тут как тут и снова с чем-то неожиданным. Я не понимала, как он это делает: обычно, когда человек задумывает ложный выпад, его тело группируется немного иначе, чем на настоящий, он ведь знает, что придётся посреди удара сменить его ход. Если боец – мастер, то этого не заметишь сразу, но с моим опытом я начинаю это видеть в ходе поединка, может, раза с пятого, ну десятого. А тело Чалерма как будто вообще ничем не выдавало его планов.

Меня разобрал азарт. Если Вачиравит полагался в бою на силу и скорость, то Чалерм, безусловно, на хитрость. Мне случалось состязаться с другими охотниками – и в своём клане, и с соседними, но всех нас тренировали, чтобы бить демонов, которые в основном вели себя подобно Вачиравиту: наваливались, крушили и забивали насмерть. Мастерство Чалерма было заточено против людей. Против умелых, хитрых людей, которые не ведутся на одну уловку дважды.

Я опомнилась, только когда услышала гонг отбоя, и в последний момент увернулась, упав на землю и прокатившись. Руки гудели, а в голове всё смешалось, так что мне понадобилось немного полежать, прежде чем небо, едва различимое среди листьев древодомов, одержало уверенный верх над землёй. Чалерм подошёл и подал мне руку.

– Не ушиб? – поинтересовался он.

– Нет, я… потеряла равновесие, – сказала я совершенно честно. – Всё хорошо.

– Я провожу вас до дома, – улыбнулся Чалерм. – Вы так выложились на тренировке, как бы не заснули по дороге.

Мне вовсе не хотелось, чтобы он меня провожал. Потому что, кажется, я совершенно забыла во время поединка с ним притворяться неумехой. И потому что его учтивая улыбка снова заставляла меня чувствовать, что он видел во мне что-то, чего не должен был.

Глава 21 Западня

Фигуру Чалерма я заметила издали, когда подходила к дому Абхисита, чтобы забрать Танву и пойти учиться. Он стоял в том месте, где мне надо было бы свернуть с дорожки на тропку, ведущую к дому. Приближаться сразу расхотелось, но, увы, он тоже меня заметил и сложил руки на груди в ожидании. Пришлось всё же подойти и узнать, чего ему снова от меня надо.

– Пранур Вачиравит сегодня снова на охоте, – сказал Чалерм, слегка поклонившись в качестве приветствия. – И юношу взял с собой.

– О… – Я разочарованно остановилась. Вачиравит не мог сам мне сказать или хоть записочку оставить на двери? В одном доме живём. – То есть мне можно разворачиваться.

– Напротив, – поднял указательный палец Чалерм. – У нас был уговор, что в дни, когда Вачиравит занят, вы будете посещать уроки пранура Абхисита.

Я припоминала какой-то подобный бред, но надеялась, что недослышала или что никто не призовёт меня к ответу.

– Зачем? Вы же сами сказали, что совет его не осудит, какие доказательства ни предъявляй!

– Совет не осудит, – кивнул Чалерм. – Но к совету обращаются, когда стоит вопрос о достаточной учёности. Однако вы можете обнаружить какие-нибудь нарушения из других областей.

– Это какие же? – не поняла я.

Чалерм приложил указательный палец к подбородку, изобразив раздумья.

– Хм-м, даже не знаю, с чего начать. Ну, например, как вы заметили, клан с беспокойством относится к неучтённому использованию махары. Или вот ещё вариант: пранур Крабук будет весьма словоохотлив, если ученики младших уровней явятся к нему со списком книг для старших. Но, конечно, худшее, что может совершить член клана – это сделать неуместное предложение жене наследника. Мне кажется, есть из чего выбрать, а, пранья?

Пару мгновений я просто надеялась, что мне послышалось или я неправильно поняла, к чему он всё это говорил. Наверняка это мой затуманенный здешним вязким воздухом ум предлагает мне такие мысли, а Чалерм имел в виду что-то совсем другое.

– Вы хотите, чтобы я… – промямлила я, даже не зная, как продолжить, но он меня прервал:

– Я ничего не хочу. Это вам не нравится стиль преподавания пранура Абхисита. Хотите, чтобы он и дальше отправлял способных учеников в храм – я вам не указ.

Краем глаза я заметила, что ученики потянулись в древодом, а значит, урок вот-вот начнётся.

– Я пойду, – выдавила я, не ответив ничего по существу, и поспешила по дорожке, не глядя на Чалерма, чтобы не поймать какой-нибудь очередной пугающий взгляд.

Я вошла одной из последних, и Абхисит не стал меня допрашивать, с чего это вдруг я решила присутствовать на уроке, а вместо этого начал лекцию. Оно было и к лучшему, потому что меня настолько выбило из колеи предложение Чалерма, что я не смогла бы сказать ничего внятного. Нет, он серьёзно думает, что я… подставлю человека, чтобы его осудили за то, чего он не делал? Да я вон по поводу того, отправлять ли домой махару, ничего решить не могу, потому что я честная девушка, а тут такое!

Но ведь Абхисит и правда довёл Танву. И вряд ли только его. И он должен как-то понести наказание за это, ну или хотя бы лишиться возможности снова такое творить. Если Чалерм прав и совет не осудит одного из своих уважаемых членов, то что ещё мне остаётся?.. Конечно, Чалерм мог и наврать. Но даже Вачиравит предлагал просто отравить Абхисита, может, и не всерьёз, конечно… Если бы Вачиравит мог отстранить Абхисита от преподавания одним приказом, он бы так и сделал и не стал бы поддерживать ложь Чалерма, я уверена. Не такой он человек. Надо хоть у Канавута спросить, что у них тут за дела с советом…

– Ну, кто мне скажет? – выдернул меня из ступора голос Абхисита.

Подростки мялись, а я пропустила вопрос, и теперь сидела моргала.

– Ай-ай-ай, – покачал головой Абхисит. – Когда за ум возьмётесь? Надо вылить туда расплавленный металл!

Дети переглянулись и принялись записывать. Я пыталась сообразить, что же было в вопросе. Расплавленный металл – это вам не талисман или там травы какие-нибудь. Его ещё поди организуй, особенно если охотишься в глуши, где нет кузницы. Я могла бы, наверное, припомнить пару историй, в которых с определёнными напастями справлялись таким образом, например, заливали нору или другое убежище демона, но только потому, что у героев этих историй расплавленный металл оказался под рукой, а так и кипяток сошёл бы, или самое действенное – помочиться туда. А вот чтобы расплавленный металл был единственно верным ответом…

– Учитель, – подала голос девица, которая вчера высказывала мне, что я не могу увести Танву, – а в какой из книг в списке содержится это указание?

Абхисит хмыкнул:

– Если бы ты их прочитала, не спрашивала бы.

– Я прочитала, – настаивала девица.

– Значит, плохо читала, – пожал плечами учитель. – Читай ещё раз.

– Вы не могли бы подсказать, в какой именно книге написано про расплавленный металл? – снова попросила девушка со всей почтительностью, хотя я бы на её месте уже цедила сквозь зубы.

– Может, тебе ещё и страницу указать? – хмыкнул Абхисит. – Не ленись, работай.

– Это была книга из списка на эту неделю? – спросила ученица, перебирая аккуратно сохранённые списки. Я даже позавидовала: у меня они от работы с библиотекой вечно мялись и истирались.

– Вот лентяйка, – покачал головой Абхисит. – То, что в прошлые годы проходила, уже и помнить не надо? Пока не найдёшь сама, до экзамена не допущу.

Узоры на лице ученицы занялись желтоватым светом страха. И я её понимала: это что же ей, за все годы обучения всё перечитывать, чтобы найти проклятый металл? Я огляделась, ожидая, что кто-то из учеников сейчас возмутится или хотя бы подскажет, где искать. Но все делали вид, что разговор их не касается. Я сжала зубы. Что там Чалерм предлагал? Подставить этого поганца, чтобы Вачиравит имел право его наказать и отстранить? Прикинуть бы, как это сделать… А лучше посоветоваться с кем-нибудь, а то опять наломаю дров.

После урока я хотела побыстрее смотаться придумывать план, но Абхисит меня подозвал.

– Я получил распоряжение от пранура Вачиравита, – сказал он с довольным видом, – что он теперь будет сам тебя учить, а ко мне ты будешь ходить на уроки в свободное время. Ты последние книги по своему списку дочитала?

Я бездумно кивнула, надеясь отделаться от него побыстрее. Список я даже не открывала, когда дорвалась до книг Чалерма.

– Тогда списки все сдай сегодня, – с отеческой улыбкой велел учитель.

– Сдать? – не поняла я.

– Ну, верни их мне, – пояснил он. – Надеюсь, ты их не переписывала?

– Нет, – честно сказала я и тут же подумала, что теперь перепишу. – А что?

– Ну как же, – развёл руками Абхисит. – Не каждый учитель может получить в библиотеке то, что нужно. В это столько труда вложено – нехорошо, если другие подсмотрят.

«Отравить, – подумала я, бормоча что-то условно вежливое в ответ. – Совершенно точно отравить!»

Выскочив из древодома, я налетела на группу учеников, окруживших провинившуюся девицу. Кажется, она только что закончила плакать.

– Что ты лезешь на рожон? – втирал ей парень. – Сидела бы тихо и кивала, как все!

– Мой прежний учитель всегда говорил, в какой книге что посмотреть! – срывающимся голосом ответила девушка.

– И где теперь твой прежний учитель? – фыркнул парень – Амарданур его со всей семьёй сожрал. Тебе это ни о чём не говорит?

У девицы снова задрожали губы. А я развернулась на пятках и потопала на урок управления духовным оружием. Его как раз сегодня должен вести Канавут.

– Пранья Кессарин, – поприветствовал он меня, когда я заявилась на лужайку среди пустующих древодомов, где проходили наши уроки. Канавут всегда приходил на место заранее и перечитывал свои тщательно составленные планы уроков. – Вы не в духе?

– Меня мучит один вопрос, – выдавила я, стараясь не показать Канавуту глубину своего бешенства. – Точнее, два вопроса. Скажите, есть ли в клане правило, согласно которому ученикам запрещено переписывать списки книг, выданные учителем?

Канавут поджал губы, как будто сразу понял, к чему я клоню. Его бородка от этого встопорщилась.

– Такого правила нет. Но учителя могут просить учеников об этом в качестве одолжения. Правилами не регулируются личные отношения между учениками и учителями.

– В таком случае ещё один вопрос в качестве одолжения. Не знаете ли вы книги, в которой бы упоминался в качестве оружия против демонов расплавленный металл?

– Хотите полить им Абхисита? – раздался у меня за спиной голос Адифепа. – Хорошая идея, мне нравится.

– Пранья, – вздохнул Канавут, уничижительно глянув на товарища, чьё пышное тело как раз вплыло в поле зрения, – я уже говорил, что не буду вмешиваться в учебный процесс коллеги. Если вам задали найти текст, следует обратиться в библиотеку.

– Мне ничего не задавали, я из праздного любопытства, – пояснила я, стараясь удержать свой тон в рамках приличий, хотя на поворотах бездны ада, наверное, просвечивали. – Пранур Абхисит больше не задаёт мне чтение, потому что Вачиравит сам взялся меня наставлять.

Канавут бросил гримасничать и удивлённо на меня посмотрел.

– Вачиравит? Наставлять?

– Представь себе, – хмыкнул Адифеп и встряхнул своими длинными кудрями. – Мне уже Лек с утра сказал, его посылали отнести в совет бумаженцию на эту тему. Вачиравит у нас теперь наставник. Вчера ещё, говорят, мальчишку из младших на охоту водил.

– И сегодня, – вставила я.

Канавут посмотрел на меня новыми глазами:

– Да вы благотворно влияете на пранура наследника клана. Может, он и с нами как-нибудь сходит? За компанию?

Я прикинула свои шансы уломать Вачиравита на такое. Конечно, я не знала точно, почему он и так не ходит на охоты с доверенными людьми, но попробовать его подначить мне было несложно.

– Давайте так, – приободрилась я, – вы мне книжку подскажете, а я вам Вачиравита уговорю.

Мужчины переглянулись.

– Что ж… – пробормотал Канавут и потеребил бородку длинными тонкими пальцами, – на таких условиях… Вам книга-то нужна начального уровня? Вряд ли Абхисит бы задал что-то продвинутое, так?

Я уточнила уровень группы и вскоре разжилась бумажкой с несколькими названиями и всеми цифрами, которые этот страшный человек помнил наизусть.

Девицу я нашла в библиотеке – где же ей ещё и перечитывать все книги за все годы обучения! Но меня удивило, что она сидела на первом уровне во всём этом гвалте. По обе стороны от неё на столе высились колонны книг, а сама она пролистывала какой-то томище, не видя ничего вокруг.

Я помахала рукой у неё перед носом, рассудив, что она наверняка заткнула уши. Девушка вздрогнула, подняла на меня хмурый взгляд и вытащила одну затычку.

– Привет! – сказала я жизнерадостно. – У тебя списки за все годы есть?

– Не дам, – отрезала она.

Небеса храни клан Саинкаеу.

– Да я не к тому!

Я выложила перед ней листок от Канавута.

– Сравни со своими, получишь нужную книжку.

Она уставилась на бумажку, потом быстро зашелестела своими списками, водя пальцем по строкам, и – о счастье! – нашла два совпадения.

– Вы… – она подняла на меня ошеломлённый взгляд. – Пранья, вас учитель послал?

– Ещё чего! – фыркнула я. – Он тебя загрузил и радуется. Нет, я по своим тайным местам нашла.

Она снова уставилась в Канавутову бумажку, как будто пыталась выучить наизусть все цифры. Возможно, так оно и было.

– Что… с меня за это?

Я в последнее мгновение вспомнила о краске на глазах и не стала хвататься за лицо.

– Я не торговка на рынке. Бери и радуйся.

Девушка растерялась, явно ожидая подвоха.

– Спасибо… пранья.

– Меня зовут Кессарин, – улыбнулась я и подождала, пока она сообразит назваться.

– А… я Пари́нья.

Симпатичные, похожие на цветы, узоры у неё на лице легонько вспыхнули розовым.

– Будем знакомы, Паринья. Иди бери книжки, надо же ещё страницу найти. Я с тобой почитаю.

– Почему вы мне помогаете? – нахмурилась Паринья.

– Потому что это порождение болотных демонов Абхисит должен работать рикшей у князей ада, – по возможности спокойно ответила я. Кажется, удалось не зарычать, но вот без сквернословия не вышло. Девица поёжилась, но решила не указывать мне, что такие выражения неуместны между двумя образованными госпожами.

– Я… пойду возьму книжки.

Цитаты мы нашли всего в течение большой чаши, Паринья даже успела сбегать и взять ещё книги из списка Канавута, пока я копалась. Как я и думала, во всех книгах писали, что расплавленный металл – только один из многих способов уничтожить демонов в их норах или предметах, в которых они прячутся. И легко заменяется кипятком, воском и даже просто тлеющими углями. Про самый простой метод Саинкаеу не писали – постеснялись, должно быть, учеников.

– А чего ты тут внизу с этим села? – спросила я, морщась от воплей каких-то малявок над самым ухом.

– Так книги за первый уровень только здесь выдают, и уносить наверх нельзя, – пояснила Паринья. – Я решила с них начать, потому что они проще написаны…

Кажется, мой запас злости на сегодня уже исчерпался, потому что я только покивала с понимающим видом. И тут меня осенило.

– Подожди, а что, продвинутые книги здесь не получить?

Она помотала головой:

– Даже пробовать не стоит, пранур Крабук сразу прибегает и начинает орать.

Вот, значит, почему мне доставалась только всякая бредятина… На первом уровне нормальные книги не добудешь. Хорошо ещё я тогда у Канавута цифры не переписала, вот Крабук бы мне устроил… Зато…

Я взглянула на списки книг за все годы обучения, так и лежавшие перед Париньей.

– Какой-то из них Абхисит составлял, так?

Она кивнула:

– Вот эти два последних. Они за третий уровень.

Я заметила, что один из листов исписан не до самого нижнего края, там оставалось место.

– А если, – медленно заговорила я, – учитель ошибся и вписал тебе сильно продвинутую книгу, и ты её на своём уровне запросила… Крабук кроме ругани что-то тебе может сделать?

– Если учитель ошибся, – так же медленно ответила Паринья, – то Крабук что-то сделает ему. Докладную напишет. Мой прежний учитель очень боялся такого, вроде как три докладных – и с тебя снимают группы.

Наши взгляды встретились.

– А у вас… есть код от сильно продвинутой книги?

Не знаю, где носило Чалерма, но когда мы с Париньей пробрались в его кабинет, там всё стояло настежь, будто нарочно. Девица сразу зарылась в книги, ища что-нибудь близкое по теме, чтобы было неудивительно, что учитель написал книгу в список. Я же не удержалась и пошарила на полке под столом – там всё так же лежала записная книжка. Воровато оглядываясь, я достала её и пролистала.

К имени Кессарин добавились новые записи:

умеет брать на слабо

всё-таки обучаема

слишком хорошо дерётся, точно училась

Сглотнув, я перевела взгляд ниже, где, обведённое несколькими кругами, стояло «Адульядеж».

Снова в библиотеке я на всякий случай взяла какую-то книжульку, чтобы не выглядеть группой поддержки, а Паринья запрыгнула на третий уровень со списком книг, в который мы аккуратно вписали данные томика с невзрачным названием «К вопросу о символах третьего ряда в иерархическом кругу», в котором содержалась ни много ни мало инструкция, как поднять покойника, чтобы он сам переоделся в погребальные одежды. Такого оглушительного гонга в библиотеке я ещё не слышала – аж вся мелюзга смолкла и застыла, озираясь. Крабук выскочил из подсобки и промчался, колыхаясь телесами, через весь зал, где воспарил, словно праздничный фонарик. Я задержала дыхание, молясь за Паринью, но спустя пару малых чаш она спрыгнула вниз, взбудораженная, но довольная.

– Скушал? – шёпотом спросила я, сдавая книжку.

– Сразу докладную отправил, – ликующе прошептала она в ответ. – Едва завидел название. Эта книга даже не всяким взрослым махарьятам разрешена!

Мы вышли из библиотеки резвым шагом, пока Крабук не решил что-нибудь уточнить. А я задумалась, зачем такая книга Чалерму. Насколько я успела заметить, к истории кланов она не имела отношения.

– У праата там всё так открыто, – заметила Паринья, подумав о том же. – Если у него такие книги хранятся, может, лучше запирать?

– Наверное, вышел срочно, не успел, – предположила я, хотя что-то мне подсказывало, что в делах Чалерма так просто не бывает.

– Она прямо на виду стояла, – подтвердила мои догадки Паринья. – Вы ему скажите, может…

– Обязательно, – процедила я сквозь зубы. Потому что записная книжка тоже лежала почти на виду. Два раза. А тот человек, с которым я вчера дралась, никогда бы не оставил такую вещь там, где в неё могла заглянуть любопытная пранья, если только не нарочно.

Глава 22 Охота на охоту

Арунотай поставил передо мной холодный отвар беломедовых цветов в высоком бокале из такого же прозрачного камня, как саркофаг амардавики. Впрочем, у меня половина посуды была из него, а Буппа говорила, что тут неподалёку месторождение.

– Вы полагаете, что сможете освоить заклинание открытия ворот? – переспросил он задумчиво. – Не сочтите за недоверие, но вы не так давно начали обучение. Ваш наставник подтверждает, что вы уже обладаете достаточными навыками?

– Вачиравит не считает, что для этого нужны какие-то особые навыки, – сказала я и неслышно вздохнула. Собственно, я сначала пыталась у него выяснить, как открывать эти ворота, но он только удивлённо на меня посмотрел и спросил, чего там уметь.

– А, ну конечно, – усмехнулся Арунотай. – С его талантом он освоил эти методы в таком раннем детстве, что и не помнит уже, наверное.

Я невольно поёжилась. Никаким талантом не оправдать недостаток базовых знаний. Пусть сейчас Вачиравит творит какие-то заклинания, не задумываясь, и ему так удобно, но бывают обстоятельства, в которых бездумное применение привычных методов может привести к катастрофе. Если Вачиравит не может объяснить, как сделать то, что он делает, значит, и смысла не понимает, и может вляпаться так, что год в когтях амардавики сказкой покажется.

– Однако, – продолжал Арунотай, отпив из своего бокала, – разве у вас нет наставника? Вачиравит ведь не преподаёт, значит, он должен был вас направить к кому-то.

– Он и направил поначалу, – охотно объяснила я, – но позже решил учить меня самостоятельно, так что к наставнику я только на лекции хожу, и он не может оценить мой уровень, потому что не видел моей работы.

– Вачиравит решил учить? – изумился Арунотай. – О… Не поймите меня неправильно, но после того… случая… я несколько опасался за ваши отношения. Надеюсь… – он неуверенно окинул меня взглядом, – вы проявите сочувствие к его состоянию.

Я подозревала, что опасался Арунотай вовсе не за наши отношения, а за то, чтобы я Вачиравита на костёр не уложила. Я и сама этого немного опасалась, но после того срыва он больше не выказывал желания встретиться с несуществующим амардом. Водил мальчишку на охоту, фехтовал со мной и даже не сбегал от Чалерма, когда тому надо было что-то подписать.

– Я осознала свою ошибку, – торжественно сказала я, чтобы успокоить Арунотая. – Но, мне кажется, сейчас он чувствует себя лучше.

– Будем надеяться, – вздохнул он. – Я видел, он теперь берёт с собой на охоту какого-то ученика. Чем этот мальчик так отличился?

– А, да ничем особенно… – замялась я. Танва отличился тем, что его бы никогда не допустили до охот, но мне не очень хотелось говорить об этом Арунотаю, хоть он и не имел прямого влияния на то, кого пускать на охоты, а кого нет. – Просто меня беспокоило, что Вачиравит охотится в одиночку, а Танва подвернулся под руку, когда я его уговаривала взять напарника.

Арунотай озабоченно нахмурился:

– Вы полагаете, что необходимость присматривать за учеником не сделает охоты более опасными для Вачиравита?

Это был для меня неожиданный поворот мысли. У нас в клане считалось, что какой угодно напарник на охоте лучше, чем никакого, хотя у нас, конечно, совсем бестолковых не держали.

– Да чего за ним присматривать? – отмахнулась я. – Не маленький уже, сам должен соображать, а если бы мешался, Вачиравит не стал бы его брать.

Арунотай склонил голову набок, неохотно соглашаясь.

– Но, кстати! – осенило меня. – Было бы ещё лучше, если бы Вачиравит брал с собой и кого-то из взрослых охотников. Хотя бы из его друзей!

– Друзей? – Арунотай озадаченно моргнул.

– Ну, может, не совсем друзей, – поправилась я. – Но тех, с кем он готов иметь дело. Может, они бы и в друзей превратились потихоньку.

– О, это было бы замечательно, – обрадовался Арунотай и улыбнулся такой светлой улыбкой, что мне захотелось сощуриться. – Вы думаете, он согласится?

– Попробую уговорить, – улыбнулась я в ответ. – Но буду признательна за любую помощь в этом нелёгком деле.

Арунотай сдержанно рассмеялся, и я его поддержала. Как бы ни была ограничена его сфера влияния, а всё-таки с главой клана лучше быть в хороших отношениях. Эх-х, вот бы он мог вышвырнуть Абхисита без суда и следствия…

– Пранья, вы вселяете в меня надежду. Может, вам ещё удастся убедить его выступить на турнире?

– А что за турнир? – заморгала я.

– О, это будет очень интересный турнир! – Арунотай отставил бокал и сел прямее. Глаза у него зажглись воодушевлением. – Обычно состязаются всего два-три клана, и в нашем случае больших кланов не так много, поэтому мы постоянно видим одних и тех же махарьятов. Но в этот раз я решил провести большой турнир для малых кланов, представляете? Мы предложим им объединиться в сборные команды и таким образом уравнять шансы с большими кланами. На днях как раз встречался с несколькими главами малых кланов, и большинство согласились!

– А что, кто-то отказался от такой чести? – делано удивилась я, уже догадываясь, кто.

– Ну, это всё же вложения, – развёл руками Арунотай. – Да и уровень не всем позволяет. Если кто-то всего год как основал клан, то им не до турниров, хотя это было бы прекрасной возможностью заявить о себе миру. Но я уверен, это не последний такой турнир, и у кланов вроде Суваннарат ещё будет шанс.

Вот, значит, когда Арунотай встречался с отцом. Он серьёзно думает, что нашему клану меньше года? Может, отец ему так сказал… Если Арунотай не знает, что на Жёлтой горе был клан, когда Саинкаеу похитили амардавику, то лучше ему и дальше не знать, а то меня вычислить – как нечего делать. М-да, отец, наверное, не обрадовался встрече с живым и здоровым главой Саинкаеу. Каким-то словом он меня поминает… Надо поскорее с ним связаться. И ещё вопрос, что там с соревнованиями. По словам Чалерма, Арунотай предлагал мелким кланам махару – уж не ради ли того, чтобы они выступили на турнире? Зачем ему это так сильно нужно? У Саинкаеу среди малых кланов и так незаслуженно высокий авторитет.

Но увы. Ладно, с воротами бы разобраться.

– Так насчёт заклинания для входа, – напомнила я.

– А, да, – спохватился Арунотай. – Понимаете, Кессарин… Я не уверен, что Вачиравит может оценить ваш уровень. Он не мыслит такими строгими категориями. Если ваш наставник теперь не проверяет ваше продвижение… Не поймите меня неправильно, но наши ученики практически с пелёнок начинают учиться, чтобы к юношеству мы их допустили до открытия ворот. А вы впервые занялись махарьятством пару недель назад.

О чём-то мне напомнили его слова… Опять голова еле варит. В присутствии Арунотая приходилось тщательно отслеживать цвет кожи, всё внимание туда сливалось… Цвет кожи… махара… О, Танва! Танва же не родился на горе!

– А как же на гору попадают ученики, которых выкупают у семей снаружи? Даже одарённые дети вряд ли могут научиться нужным заклинаниям.

– Конечно нет! – улыбнулся Арунотай. – Учеников собирают в Чаате, а потом раз в год мы отключаем барьер, чтобы они смогли войти. То же самое раньше делали для найма новых слуг или мастеров, но теперь их стало достаточно много, чтобы довольствоваться теми, кто рождается на горе. Однако не можем же мы отключать барьер всякий раз, как вам захочется выйти на прогулку, Кессарин, поймите меня правильно… Это слишком большой риск для безопасности всей резиденции.

– Да, я помню, кто-то даже проник в клан в тот день, – вздохнула я, заодно закидывая удочку: что там Арунотай себе думает по поводу личности этого кого-то?

– По этому поводу не беспокойтесь. – Глава поднял ладонь в успокаивающем жесте. – Мы провели тщательное расследование и пришли к выводу, что это были мо́роки. Вачиравит отыскал все… э-э, экземпляры и развеял. От них остались только шишки. Просто проделки лис, они часто ходят мимо нашей горы. Однако вы правы, даже такие пустячные неурядицы сеют суматоху, и поэтому не стоит создавать возможности для них чаще, чем необходимо. Всем спокойнее, если ученики проведут всё детство на горе, а за ворота выйдут, только когда обретут духовное оружие.

– У меня есть духовное оружие, – заметила я, похлопав по ножнам меча, который теперь носила за поясом.

– Да, я знаю, что Вачиравит сделал вам подарок, – кивнул Арунотай. Мне не понравилось, как он это сказал: вроде как с намёком, что мой меч – всего лишь дорогое украшение, знак внимания, а не подтверждение моих умений.

– Если вы сомневаетесь в моих способностях, может быть, вы могли бы как-то меня проверить? – предложила я.

Арунотай замялся:

– Это было бы проще всего, однако я сам не наставник да и… честно говоря, не помню, когда последний раз был на охоте. Увы, времени едва хватает на ежедневные задачи. Боюсь, я не обладаю достаточными навыками даже для того, чтобы составить такую проверку, не говоря уже о том, чтобы оценить результаты. Лучше бы найти кого-то, кто занимается подобными вещами постоянно. Может быть, вы всё же поговорите с наставником Абхиситом?

– Я… попробую, – выдавила я. Доверять Абхиситу свой пропуск на волю я точно не собиралась: с него станется запретить из вредности или поставить какое-нибудь невыполнимое условие, и после этого я точно не выберусь отсюда, пока его прах не истлеет на углях. Я даже не знала, если нам с Париньей удалось бы снять его с групп, отменило бы это его решение по моему вопросу или нет, и проверять совершенно не хотела.

– Я уверен, он пойдёт вам навстречу, – наивно пообещал Арунотай.

Интересно, он правда ничего не знает про этого Абхисита или считает, что тот всё делает правильно? Конечно, если Арунотай вырос в этом болоте, он может и не представлять, как ведут себя нормальные учителя.

Я постаралась не выдать своего разочарования и откланялась. Как обычно на Оплетённой горе, простая задача сразу обросла этапами и формальностями, как молодое деревце удушливыми лианами.

Вачиравита я нашла на поле для поединков. Не то чтобы я его нарочно искала, просто пошла помахать мечом и стравить досаду, но обнаружила, что он там занимается тем же, да ещё один. Я подгадала момент, когда он развернётся в прыжке, выскочила из-за древодома и отбила его меч. Сиреневые глаза на мгновение широко раскрылись, но в следующий миг Вачиравит уже наступал, осыпая меня градом ударов.

– Где Танва? – спросила я, отбиваясь. Ох и будут же завтра болеть руки…

– Устал, – фыркнул Вачиравит. – Слабак.

– Да ладно тебе! – Я поднырнула под его руку и почти смогла поставить ему подножку, но он перескочил. – Он мелкий ещё!

– Пора взрослеть, – буркнул Вачиравит машинально, сосредоточившись на моём ложном выпаде, а потом на неложном.

Мы покружили ещё, и с третьего раза мне всё-таки удалось поставить ему подножку, вот только он своим весом пропёр насквозь, так что моя нога отлетела в сторону, и я сама чуть не упала. Ну ладно же, раз ты так!

Я сделала вид, что падаю. Вачиравит тут же опустил меч, собравшись ждать, пока я встану, но я приземлилась на левую руку, спружинила и полетела на него. Он приоткрыл рот и попытался просунуть свой меч между нами, но не успел – я уже врезалась в него всем телом и приставила лезвие ему к горлу.

На мгновение мы замерли, глядя друг другу в глаза. Не знаю, что он увидел в моём взгляде, но в его собственном изумление мешалось с каким-то нездоровым воодушевлением, и я на всякий случай отодвинула меч на полпальца подальше, а то у некоторых тут такая история, что как бы не воспользовался случаем.

– Боишься победы? – выдохнул он, и не думая отстраняться.

– Не хочу тебя поцарапать.

Он сдвинул брови на волосок, но тут же что-то понял, отвернулся и отступил. Я медленно убрала меч в ножны.

– Тебе Арунотай угрожал? – спросил Вачиравит, глядя куда-то меж древодомов.

– Что?

Он закатил глаза:

– Я видел, ты к нему ходила. Теперь боишься меч на меня поднять.

– Ничего я не боюсь! – возмутилась я, но сообразила, что Вачиравит на меня не смотрит, так что пришлось вломиться в его поле зрения. – Я к нему ходила, чтобы научиться открывать ворота. Потому что ты, о муж и наставник, не можешь меня этому научить!

Он скривился:

– Попроси Канавута.

– Канавут не наставник.

– Какая разница?! – рыкнул Вачиравит, теряя терпение. Ха! А мне каково?

– Мне никакой, а Арунотай хочет заключение от наставника, что я готова, и умею, и справлюсь, и тому подобное.

Вачиравит прошипел что-то, что я не смогла разобрать, и сплюнул на землю. Меж тем имя Канавута мне кое о чём напомнило.

– Эй, между прочим, я выиграла! С тебя охота!

Вачиравит воззрился на меня, как будто не верил в моё существование.

– Это была тренировка, а не поединок!

– А мы и не спорили на поединок! Нечего теперь отговорки придумывать, я тебя победила!

Он мотнул головой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

– Как ты пойдёшь на охоту, если ворота открыть не можешь?

– А это к тебе вопрос! Ты обещал взять меня на охоту, а уж как – твоё дело.

– Ладно, – усмехнулся Вачиравит. – Выйти ты можешь. А как будешь возвращаться – не моё дело!

И внезапно расхохотался так, будто придумал лучшую шутку года. Я покачала головой, глядя, как он радуется. Боги, хорошо, что у меня с ним чисто условный брак.

Я уже собралась сказать что-нибудь едкое и обидное, когда за плечом Вачиравита заметила бирюзовую чокху Чалерма и прикусила язык. Чует он, что ли, когда я вот-вот отмочу что-нибудь не то?

– Я смотрю, пранья Кессарин делает успехи? – шёлковым тоном произнёс он, обращаясь к Вачиравиту, но кося на меня хитрым взглядом.

Я подобралась: не намекает ли он, что я слишком быстро учусь?

– Хочет на охоту, – беззаботно сказал ему Вачиравит. – А Арунотай как всегда.

– Его можно понять, – пропел Чалерм, улыбаясь шире. – Пранья – дочь его важнейшего делового союзника. Если с ней что-нибудь случится, канан Адульядеж Арунотая по голове не погладит.

Я чуть не возразила, но вовремя опомнилась: если все здесь узнают, что Адульядеж с Кессарин в плохих отношениях, моё положение может серьёзно пострадать. Так-то я пока могу пригрозить, что будут плохо обращаться – пожалуюсь папеньке.

– Ну-у, я буду осмотрительна! – заявила я вместо этого. – И вообще, с нами могут пойти Джаран, Канавут и другие и присмотреть за мной!

– Вот с ними и иди, – скривил губы Вачиравит.

– Но ты обещал, а я победила! – настаивала я.

Он раздражённо вздохнул, но вдруг сощурился в сторону Чалерма.

– Это ты её подговорил?

Чалерм прыснул:

– Уверяю тебя, пранья вполне способна строить тебе козни и без моей помощи.

Вачиравит прошёлся туда-сюда почти на месте, убрал наконец меч в ножны и повертел его в руках, потом окинул меня взглядом исподлобья и наконец спросил:

– А что там есть в заявках?

– А я как раз иду к Арунотаю за новыми, – быстро проговорил Чалерм. – Он, кажется, с утра что-то получил.

Я прикинула путь от дома Чалерма к тренировочным полям. Это почти ровно в обратную сторону от дома главы. Ну-ну, идёт он как раз.

– Возьми что-нибудь попроще, – велел Вачиравит.

– И побольше, чтобы на всех хватило, – добавила я.

– Я ещё ни на что не согласился! – возмутился он.

– Так ты и не отказался, – пожала плечами я. – А что не так? Сам же не хочешь со мной возиться.

– Ладно, – махнул рукой Вачиравит. – Иди уже отсюда.

– А ты меня сегодня учить не будешь? – удивилась я. В кои-то веки он не на охоте!

– Победителей не учат, – ухмыльнулся Вачиравит, вытянул меч и снова принялся отрабатывать свои очевидные выпады.

Ну и ладно, пойду обедать, а потом – у меня ещё куча книг нечитаных.

– Пранья, – негромко заговорил Чалерм, когда мы вместе отошли от тренировочных полей. Я не хотела идти с ним, но нам было по пути. – Вы уверены, что вам стоит уже сейчас выходить на охоту? Это ведь небезопасно.

– И вы туда же! Мало мне Арунотая. Что же мне теперь, сидеть тут, как в клетке? Тут даже неба не видно, а я бы и по рынку прогуляться не прочь.

– А, так вам просто свободы захотелось? – усмехнулся он. – С отцом повидаться, наверное, да?

Я незаметно покосилась на него, припоминая многократно обведённое имя Адульядеж в книжечке. Дался ему этот канан! Но вот его-то я бы избегала, а то без покрова он меня вмиг раскроет!

– Я ещё не успела по нему соскучиться. Вот по городской еде да…

– Что ж, – задумчиво кивнул Чалерм, – я думаю, ваши друзья по урокам с духовным оружием смогут наставить вас в вопросе открывания ворот. Охотники все это умеют.

– Но они же не наставники, – проныла я. – Арунотай хочет, чтобы меня кто-то аттестовал!

– Об этом не беспокойтесь, – улыбнулся Чалерм. – Я с ним поговорю.

Я поморгала. С чего это Чалерм вдруг решил мне помочь? Ему же не нравилась идея допускать меня до охоты?

– А с меня за это что? – сообразила спросить я.

Он так удивлённо захлопал ресницами, что прямо сама наивность!

– Пранья, я, как и вы, беспокоюсь за Вачиравита и готов всячески споспешествовать тому, чтобы его охоты проходили в хорошей компании. Как я понял из вашего разговора, если вы пойдёте с ним, то с вами пойдут и другие охотники. Это же очень хорошо!

Хорошо-то оно хорошо, да вот только чует моё сердце, Чалерм хочет извлечь из моей вылазки что-то ещё.

Глава 23 Лисье отродье

– Это похоже на то, что мы делаем с духовным оружием, – объясняла Найяна.

Мы стояли перед закрытыми дверями её древодома, запертыми теми же чарами, что и ворота. Зачем Найяне понадобились такие меры безопасности, я не знала, но если уж тут ученицы остерегались учителей…

– Нужно направить махару в замок? – уточнила я.

– Не совсем. Скорее, нужно позволить махаре замка проникнуть в тебя.

Перед моим мысленным взором ярко вспыхнул образ лиановой споры, и пальцы ног сами поджались от отвращения.

– А чья… махара… в замке?

– В моём – моя, – усмехнулась Найяна. – А вот насчёт главных ворот я точно не знаю. Наверное, какого-нибудь позапрошлого главы клана.

– Ну хотя бы не прямо самого амарданура?

Найяна усмехнулась так, что я поняла, что пропажа амарданура для неё не секрет.

– Ещё он сам нам двери не открывал. Да нет, не беспокойтесь, это какой-то человек делал. В общем, вам надо открыть каналы и позволить махаре в них зайти. Совсем чуть-чуть, просто чтобы удостовериться, что вы – это вы.

Я покрылась мурашками, но теперь уже от беспокойства.

– А откуда она знает, я это или не я?

– Ну вы сначала при выходе как бы представитесь, а потом на входе она уже будет знать. Смотрите, – она положила руку на стык створок, и через мгновение они послушно раздвинулись. – Сейчас замок открыт и готов знакомиться с новыми людьми. Давайте руку.

Мне очень не хотелось этого делать, но другой возможности покидать гору и возвращаться на неё не было. Я протянула вперёд ладонь и почувствовала между раскрытыми створками двери барьер, точно такой же, как тот, в котором завязла ногой на краю резиденции.

– Каналы-то откройте, – напомнила Найяна.

Всё моё существо сопротивлялось этой мысли, меня даже начало подташнивать. Но выбора не было, если только я не собиралась уйти и не вернуться… Ох, вот было бы хорошо… Я собрала в кулак всю свою волю и заставила тело расслабиться, как будто не рисковала оказаться во власти самой страшной и мерзкой дряни, о какой только знала. Даже голова закружилась в знак протеста, но каналы я всё же открыла.

Махара замка оказалась непротивной. Примерно так же ощущалось, когда кто-то из родни делился со мной духовной силой на охоте, если я исчерпала свою или серьёзно поранилась. Ладно, может, я и переживу знакомство с замком главных ворот, если, конечно, Арунотай примет мнение Найяны как авторитетное, в чём я сильно сомневалась.

Впрочем, я сомневалась даже в том, что Найяна захочет мне помогать, и явилась к ней с заготовленной речью, что, мол, кто хочет на охоту с Вачиравитом, тот пускай учит меня открывать ворота, но в ответ она просто рассмеялась и сказала, что не все здесь Канавуты, и иногда можно просто попросить. Вот так жизнь в клане Саинкаеу убивает мою веру в людей.

Найяна закрыла дверь и предложила мне открыть её самой. Я приложила ладонь к стыку створок, уже смелее раскрывая каналы, и её махара, едва сунувшись в них, тут же вернулась к своему обычному течению, а двери распахнулись.

– Ну вот, видите, это несложно, – заключила моя наставница, привычным жестом закидывая косу за спину. – Уж не сложнее, чем убедить Вачиравита пойти на охоту в нашей компании.

От Вачиравита я, честно говоря, ждала подлянки: возьмёт вот и учешет один, пока я тут обещания раздаю. Однако вечером, уже почти потемну, я услышала на лестнице тяжёлые шаги, и тут же кто-то постучал по перилам. Я сообразила, что так и не знаю, поставили барьер на входе в мои покои или нет, и на всякий случай сама вышла на лестницу.

Похоже, барьер-таки стоял, потому что Вачиравит с Чалермом меня не видели и не слышали, пока я не спустилась на одну ступеньку, а потому не отошли ниже, и в итоге мы все втроём столпились на лестнице почти вплотную друг к другу. Вачиравит смотрел на меня свысока вдоль своего носа, как будто это я не подумала, что надо оставить ему место. Чалерм хотя бы сообразил и спустился на пару ступенек, утянув Вачиравита за собой под локоток.

– Пранья, – натянуто улыбнулся он, недовольный неловкостью. – Мы зашли вам сказать, что завтра утром отправляемся на охоту и вы приглашаетесь к нам примкнуть.

– Мы? – выпалила я. – То есть вы тоже?

Чалерм поджал губы, и я подумала, что недоволен он был чем-то ещё.

– К сожалению, глава клана и все его подручные слишком заняты предстоящим турниром, чтобы найти время собрать оплату с заказчиков, так что мне придётся выступить в роли его заместителя.

Я перевела взгляд на Вачиравита, который теперь стоял со скучающим видом в ожидании, когда эти унылые слышащие люди наговорятся всласть.

– А ты что, считать не умеешь? – спросила я его. Но, наверное, на лестнице было темновато, потому что он сощурился на мои губы и ничего не ответил.

– Пранья-а, – укорил меня Чалерм. – Представьте себе деревенского главу с его поясными поклонами и косноязычными речами, и сразу всё поймёте.

Я склонила голову набок, признавая поражение. Не знаю уж, почему никто из охотников не мог собрать оплату, но наверняка опять из-за каких-то безумных правил. Интереснее было другое.

– А вы, праат Чалерм, как ворота будете открывать?

– Справлюсь, – уклончиво ответил Чалерм, как будто не понимал, что меня интересует не его шанс попасть домой, а то, в каком месте меня опять надурили! – Так вы пойдёте с нами?

– Конечно! – выпалила я. И, как обычно, на Оплетённой горе, цель, ради которой я потратила столько сил, теперь не казалась мне чем-то важным по сравнению с новыми вопросами. – Но что значит – справитесь? Я только что полдня училась открывать каналы махары, чтобы замок меня опознал, а вы что, умеете это делать?!

Вачиравит завертел головой между мной и Чалермом, явно не понимая, что мы не поделили. Чалерм же досадливо поморщился:

– Вас это не касается.

– Как это не касается?! – не унималась я. – Я тут обиваю пороги, гну спину и закладываю душу, а вы просто так – раз – и ходите, как хотите?! Нет уж извольте объясниться!

– Чего она? – спросил Вачиравит у Чалерма.

Тот обернулся к нему и ответил. Только без голоса, одними губами. А я, в отличие от своего мужа, по губам читать не умела.

– Не твоё дело, – бросил мне Вачиравит, едва досмотрев объяснения Чалерма. – И не лезь в это, иначе ни на какую охоту не пойдёшь.

Я аж подавилась и не придумала, что сказать в ответ. Так и стояла, хлопая ртом, пока Чалерм уточнял время и место сбора, что брать с собой да как одеться.

Наутро я категорически отказала Буппе, которая пришла меня красить. Вот уж на охоте сажа на глазах мне точно ни к чему, размажу в первую чашу и буду ходить весь день, как призрак утопленницы. Оделась я тоже поудобнее. Лучше всего, конечно, было бы надеть тот же костюм из узких брюк, туники и нэра, в котором я лазала на пик, но Вачиравит мог узнать эти вещи, так что в итоге я сделала выбор в пользу неброских шаровар и чоли, а поверх обмоталась только коротким узким чонгом, чтобы защититься от колючих веток и не сверкать голым животом. Завязав волосы в тугой пучок, я прихватила меч и чуть не забыла взять деньги – вот так живёшь в клане без единой нужды и забываешь, как общаться с внешним миром! Хорошо хоть письмо не забыла, которое полночи вчера сочиняла и переписывала.

К воротам я явилась даже немножко раньше назначенного времени, но издали заметила длинную фигуру Канавута, а рядом ярко одетого Чалерма и лохматую Гам, скучковавшихся в ожидании. Однако не успела я к ним приблизиться, как дорогу мне загородил неизвестно откуда вынырнувший Арунотай.

– Э-э, глава? – промямлила я, понимая, что научиться подставляться махаре замка-то я научилась, а вот заключение об этом Арунотаю никто не выдал, так что сейчас меня никуда не пустят и…

– Пранья, – он расплылся в подозрительно восторженной улыбке. – Простите, что не смог встретиться с вами вчера, было очень много дел, но, как видите, я успел!

Я тоже робко улыбнулась на всякий случай, совершенно не понимая, чему он так рад. А он протянул мне очередной литой жетон на шнурке.

– Это ваше разрешение приближаться к воротам, – сообщил он, почти ликуя.

Я не понимала ровным счётом ничего. Ещё вчера утром Арунотай явно не хотел мне разрешать выход, а сейчас аж светился от какого-то странного предвкушения.

– Глава… очень добр, – пробормотала я, прикидывая, не позвать ли Чалерма на выручку.

– Кессарин, мы же договаривались, – укорил меня Арунотай, – называйте меня по имени!

С этими словами он поймал мою руку, занесённую то ли для защиты, то ли для приветственного жеста, и вложил в неё жетон. Пальцы у него были прохладные и сухие и скользнули по моей коже шёлковым касанием, заставив забегать мурашки.

– С-спасибо, Арунотай, – выдавила я, подумывая, куда бы сбежать от такого внезапного внимания.

– Не стоит, не стоит, – он ещё и похлопал меня по руке. – Простите, если я при нашей прошлой встрече показался вам холодным или неприветливым. Теперь я понимаю, что эта охота очень важна, – он пошевелил бровями, явно намекая на что-то, о чём я не имела представления. – Пожалуйста, позаботьтесь о моём брате хорошенько!

Тут он сосредоточил взгляд на чём-то у меня за плечом и поспешно выпустил мою руку.

– Ну, не буду вам мешать!

Если бы он после этого развернул крылья бабочки и принялся порхать с цветка на цветок, я бы не удивилась, но он просто упорхнул в гущу древодомов. Я обернулась посмотреть, что же там было у меня за спиной, и увидела Вачиравита, который деловым шагом приближался к воротам.

Не буду вам мешать?.. На что это Арунотай намекал?.. Или… Я перевела взгляд на группу поодаль, с интересом следившую за моим общением с главой. Чалерм вчера сказал, что мне не стоит беспокоиться о разрешении…

Я подлетела к проклятому праату и чуть за грудки его не схватила.

– Что вы сказали Арунотаю?!

Чалерм молчал с самодовольной ухмылкой, а в его бирюзовых глазах демоны пировали, пуская потешные огни.

– Что-то не так? – встряла Гам, и мне пришлось отступить от Чалерма, пока моё поведение не показалось странным.

– Всё так, – стиснув зубы, процедила я. – Просто кто-то насыпал пепла в глаза главе.

– Вы же хотели на охоту, – ещё шире улыбнулся Чалерм. – И что плохого, если глава решит, что его брату всё же нравится молодая жена?

Мои руки сами так и потянулись к его горлу.

– Ах ты ползучка подколодная!

– Что ещё? – раздался над ухом невнятный голос Вачиравита, и я огромным усилием воли опустила руки, так что осталось только испепелять Чалерма взглядом.

– Пранья получила разрешение на выход, – пропел Чалерм, – и снова чем-то недовольна!

Я покосилась было на Вачиравита – понял он, что Чалерм про него наплёл Арунотаю или нет? Но он только закатил глаза и развернулся к воротам.

– Пошли. Остальные догонят.

Охрана ворот подпускала нас по одному, так что у четверых оставшихся охотников было предостаточно времени, чтобы нас догнать. Похоже, они осознанно не спешили, зная, что на выходе будет затор. У нас проверили разрешения – моё охранник осмотрел особенно тщательно и даже ногтем поковырял, а потом мы по очереди прикладывали руку к небольшой дверке сбоку от ворот. Как объяснила мне Найяна, когда под рукой засветится символ, начертанный на дверке, это будет значить, что барьер запомнил мою махару и можно выходить, не опасаясь, что не смогу войти обратно.

Когда настал мой черёд, я сжала зубы и разжала каналы, которые так и норовили скрутиться подобно горловине мешка и завязаться узлом. И когда меня коснулась махара барьера, я чуть не отдёрнула руку. Она была странная. Вроде махара – и за морем махара, её производят амарды и пропускают через себя люди. У разных людей она может быть погуще или понежнее, колючая или тёплая, но это крошечные различия, которые начинаешь замечать, только приняв её от других много раз. Однако эту махару я бы не спутала ни с чьей другой даже в детстве. Она… крошилась.

Как крошится трухлявый пень под сапогом. Я чувствовала, как маленькие волокнистые кусочки осыпаются с краёв духовной силы, что зашла в мои каналы, и остаются там. Но сила не стоит на месте, и её поток захлёстывает эти крошки и растворяет их в моём хранилище.

Я с ужасом заметила, что моя кожа потемнела, а ведь на меня смотрели ещё несколько охотников! В панике я едва смогла собраться с мыслями достаточно, чтобы вернуть себе контроль над своим телом, и чуть не прозевала момент, когда между пальцев засияло. Я толкнула дверку и впала в проём, не соображая, куда и зачем я иду, я помнила только, что мне обязательно нужно туда пройти.

Снаружи меня ждала только Гам – остальные, кто уже прошёл, спускались с горы по извилистой дороге растянувшимся шлейфом Вачиравита.

– Отдышись сначала, – сказала она мне, придерживая за плечо. – По первости бывает неприятно.

Я послушно несколько раз вдохнула и выдохнула на счёт, чувствуя, как чужеродная махара окончательно растворяется в моей и перестаёт казаться чужеродной.

– Чем этот крючкотвор тебе подгадил? – тем временем спросила Гам, понизив голос. – Хочешь, я ему вломлю?

– Он сказал Арунотаю, что Вачиравит ко мне неровно дышит, – сболтнула я, всё ещё туго соображая, и тут же вспомнила, что у Гам у самой были какие-то подозрительные чувства к Вачиравиту. – Но это вообще не так! И если он узнает, он меня… амарду скормит!

– Лисье отродье, – фыркнула Гам, и на мгновение мне показалось, что она обо мне. – Давай так. Ты его подведи к луже поглубже, а я подтолкну. Пускай морду свою наглую искупает!

Я невнятно помычала в ответ и двинулась вниз по тропе вслед за остальными. Макнуть Чалерма в лужу звучало заманчиво, но я не очень хотела выяснять, что он придумает мне в отместку.

Впрочем, с лужами в окрестностях горы оказалось скудно. Под пологом лиановых крон я не видела, что там творилось на небе, а теперь вот, оказавшись на воле, подставила лицо палящему солнцу и вдохнула клубы дорожной пыли из-под ног Джарана. Похоже, всё то время, что я провела на горе, здесь жарило, как в кузнице. Даже в лесу земля потрескалась, а трава у обочин пожухла, что уж говорить о более открытых местах.

– А на кого мы будем охотиться? – спросила я у Гам, внезапно осознав, что даже не поинтересовалась этим вопросом.

– Противный учёный сказал, чёрные гиганты одолели. Много их.

Я удивилась, но постаралась не подать виду. Чёрные гиганты обычно являлись поодиночке, ну по парам – ведь чаще всего они были духами зверей или предметов обихода. И с засухой их ничто не связывало, а судя по тому, что творилось вокруг, какие-то демоны засухи тут резвились вовсю.

– Он точно уверен? – на всякий случай спросила я.

Гам пожала плечами:

– Придём – узнаем. Может, и напутал. Сам-то не махарьят.

Это мне напомнило кое о чём.

– Как Чалерм вернётся обратно?

– В смысле? – обернулась ко мне Гам.

– Ну, он же не махарьят. Как он откроет каналы, чтобы ворота его проверили?

Гам нахмурилась, подняла взгляд к небу в поисках ответа, но не нашла.

– Не знаю, может, у него какое-то особое разрешение.

– Если бы проверку можно было миновать по особому разрешению, разве мне бы не дали его в день свадьбы, вместо того чтобы снимать барьер вокруг всей резиденции?

Гам снова пожала плечами:

– Наверное, главе так было проще.

– Ну как это могло быть проще? – не унималась я. – Там даже какой-то злодей проник за это время, люди же знали, что мне надо будет войти, это такая угроза безопасности клана! Что там за особое разрешение, что оно хуже этого?

Гам смотрела на меня растерянно, явно не понимая, почему меня беспокоит такая мелочь, и я поняла, что напала не на того. Из компании Вачиравита Гам меньше всех интересовалась тонкостями сложного махарьятства. Так что я махнула рукой и немного замедлила шаг с расчётом, что Гам уйдёт вперёд, а меня догонит Канавут. Он и правда догнал, даже раньше, чем я ожидала.

– Пранья, – прошептал он над самым моим ухом. – Очень советую вам не выяснять этот вопрос.

– Почему?

– Вы подвергаете опасности себя и других.

– Какой опасности? – не поняла я.

– Просто поверьте мне на слово, – прошипел он вовсе не дружелюбно. – И не упоминайте эту тему при мне, я с вами её не обсуждал.

С этими словами он ускорился и через несколько шагов уже догнал идущего перед Гам Джарана, с которым завёл какую-то беседу.

Я упёрлась взглядом в спину идущего далеко впереди Чалерма. Кто ты, лисье отродье?!

Глава 24 Среди теней

Деревня начиналась прямо из воды и заползала на склоны соседних гор, напоминая чашу, которую не ополоснули от остатков супа – внизу погуще, к краям пореже. Речушка с почти стоячей зелёной водой, наполовину закрытой листьями кувшинок и лотосов, вихляла всем телом, словно пыталась вывернуться из зубов-свай, на которых стояли самые нижние дома. Здесь не было главной пощади, потому что сердце деревни тонуло в реке, так что разговаривать пришлось прямо на тропе, изгибавшейся между чешуями рисовых полей, покрывавших склоны. Называлась деревня под стать – Сомовья уха.

Нас встретил деревенский голова – придавленный временем, но крепкий ещё старик с длинными седыми волосами, торчавшими из-под видавшей виды соломенной шляпы, как увядшие лепестки астры. Я оказалась в самом хвосте нашей вереницы и не слышала толком переговоров, так что Джарану пришлось пересказать мне всё, когда мы уже двинулись обратно вверх по тропе к какому-то дому.

– Призраки являются по ночам, – объяснил он. – Пугают людей, иногда нападают, насылают болезни.

– А что за призраки? – оживилась я, сразу начиная прикидывать методы борьбы.

– Человекоподобные гиганты чёрного цвета.

Я хмыкнула, но сдержалась и не стала сразу вслух перебирать, что это могло быть.

Чёрные или теневые гиганты чаще всего оказывались духами каких-нибудь предметов. Особенно тех, что захоранивали вместе с прахом усопших. Но такие духи являлись по одному, месяцами, а то и годами досаждая семье своего покойного хозяина или тем, кто занял его дом. К тому же это были твари низшего ранга, и разделаться с ними обычно могли даже необученные женщины и дети – главное, не испугаться и отдубасить хорошенько, дух и примет свою настоящую форму.

Тут у меня за спиной раздался громкий всплеск и какие-то возгласы. Я резко обернулась, ожидая, что теневой гигант явился посреди бела дня, но вместо этого увидела Чалерма, неловко встающего из жидкой грязи рисового поля. Грязь там была жирная, чёрная, и изящные бирюзовые шелка праата превратились теперь в блестящий чёрный доспех. Я чуть не прыснула – уж не таких ли чёрных гигантов видят жители? Но выражение лица Чалерма не сулило ничего хорошего тому, кто засмеётся. Даже Вачиравит ограничился насмешливым хлопком по плечу, а потом помог Чалерму вылезти на тропу. Он сплюнул землю и явно хотел вытереть рот, но обе руки у него были в толстом слое её же.

Мимо застывшей вереницы охотников ко мне протолкнулась Гам.

– Видала, как я его? – прошипела она мне на ухо.

– Это ты?! – оскалилась я.

Джаран у Гам за плечом покачал головой:

– А чего он, самый особенный? – тут же обернулась к нему Гам. – Даже равновесие удержать не может, а туда же, на охоту!

– Он с нами не для того, чтобы охотиться, – напомнил Джаран. – А чтобы собрать плату.

Гам фыркнула и задрала нос:

– Это меня не касается!

– Это тебя не касается только потому, – продолжил Джаран, – что для тебя всегда плату собирают другие люди. А если бы с нами не послали Чалерма, то это бы пришлось делать кому-то из нас. Так что ты должна сказать ему спасибо за то, что избавляет тебя от неприятной обязанности, а не в грязь его ронять.

Гам повернулась ко мне за поддержкой.

– Скажите ему!

Но я только пожала плечами. С одной стороны, я не видела ничего неприятного в том, чтобы получить деньги за свой труд – деревенские же знали, что охотники не даром работают. А с другой – в обязанности Чалерма сбор платы не входил, просто у Арунотая в канцелярии такой беспорядок, что больше некого было посылать. Во всяком случае, так Чалерм сказал. Но я теперь десять раз думала, прежде чем верить хоть единому его слову.

Дом, в который нас привели, оказался чем-то средним между общественным складом и постоялым двором – на верхнем этаже большая часть комнат была забита мешками с рисом, зато вокруг всего дома тянулась открытая галерея с отличным видом на деревню. Там мы и расположились, потягивая холодную воду из ключа по соседству и закусывая семенами лотоса. Все, кроме Чалерма, которого деревенский голова и на порог-то пускать не хотел, но потом всё же послал кого-то организовать неудачливому праату ванну в одной из комнат нижнего этажа.

Сидеть без дела наверху мне быстро наскучило, а подробностей, пересказанных Джараном, не хватало, чтобы подготовиться к охоте, так что я вскоре под благовидным предлогом спустилась вниз, намереваясь пойти расспросить деревенских жителей, но едва сойдя с лестницы, услышала плеск и сообразила, что Чалерм как раз принимает свою ванну.

Если он и правда лис, у меня был шанс увидеть его хвост.

Дело в том, что лисы, несмотря на всю свою хитрость и изобретательность, народ довольно наивный, как и большинство демонов. Находясь на людях в человечьем обличье, они, конечно, хвосты под одеждой не прячут – было бы заметно. Но вот когда они думают, что их никто не видит, тут на свет являются не только хвосты, но и уши, лисьи морды и даже лапы. Более того, демонам свойственно посмеиваться над людьми вслух, когда они уверены, что их не услышат, причём в этом замечены даже самые умные и хитрые из них. Отец говорил, что они просто не могут удержать в памяти свои коварные планы, если не проговаривают их себе под нос при каждой удобной возможности.

Поэтому шанс подсмотреть за Чалермом я никак не могла упустить.

Я прокралась вокруг основания лестницы и прижала лицо к стене. В деревенском доме стены – одно название. Между несущими столбами набиты рейки, а к ним навязаны в рядок прутья, иногда в два слоя. Словом, ширма, а не стена. Прутья же не все ровные, какой-то изогнётся, и вот вам щёлочка. К такой-то щёлочке я и прильнула, всматриваясь из тёмного подлестничья в светлую комнату с окном, занавешенным крупной рогожей.

Чалерм сидел в большой деревянной бадье и старательно выполаскивал землю из волос. Ни лисьих ушей, ни лап я не увидела, но это ещё ничего не значило. Как говорится, главное – хвост. А на хвосте, если таковой имелся, Чалерм как раз сидел.

Я простояла у стены несколько малых чаш, наблюдая, как он втирает в волосы ароматное масло – магнолия и что-то хвойное, приятный запах, – потом расчёсывает их, шёпотом проклиная Гам. Я прислушалась, но, кроме общих соображений о её умственных способностях и способах развлекаться, ничего не разобрала. Кажется, он даже не понял, что она напала на него из-за меня и моих вопросов на запретные темы.

Наконец, разобравшись с волосами, он в последний раз сполоснулся и встал. Я впилась взглядом в его тело, выискивая хоть шерстинку, хоть чешуйку – что-нибудь компрометирующее! Но видела только здоровое мужское тело, бледнокожее и испещрённое мелкими, попыхивающими раздражением узорами. Вообще, ничего такое тело, я как-то даже не ожидала. Он ходит вечно в своих прямых чокхах, да ещё сутулится, и кажется бревно бревном! А на самом деле там такая фигура… такая спина мускулистая… где только накачал? Уж не за столом сидючи.

Засмотревшись, я неловко шаркнула ногой, и Чалерм тут же обернулся. Я с трудом устояла на месте и не кинулась бежать – шуму бы наделала, а прятаться тут негде. Мой глаз между прутьев он вряд ли различит, лис он там или не лис.

Зато я сама кое-что различила. Прямо по центру груди у него красовалось клеймо. Линии едва розовели на фоне здоровой кожи, и разобрать рисунок было трудно – похоже, его поставили, когда грудь Чалерма была намного меньше, и от этой мысли у меня встали дыбом волоски на загривке. По контуру клеймо напоминало герб Саинкаеу – та же восьмилучевая звезда из петелек, словно лиану намотали на пяльцы. А вот посередине стоял какой-то символ… то ли «никогда», то ли «нельзя».

Прежде чем я успела рассмотреть, Чалерм отвернулся и нагнулся над лавкой, где ждала его дорожная сумка с одеждой, а я внезапно осознала, что стою тут и пялюсь на голого мужчину! Вот отец бы мне всыпал! Замужняя женщина, между прочим, и у мужа-то тело – грех нос воротить! Ну, насколько я его видела сквозь исподнее в тот раз, когда проникла к нему в комнаты.

Постаравшись не издать ни звука, я выбралась из закутка, а потом и из дома и отправилась вниз по склону изучать обстановку.

К счастью, для деревенских я была просто одной из махарьятов, и они не спрашивали, по какому праву я тут задаю вопросы, так что вскоре я выяснила, что нападения чёрных гигантов не настолько безобидные, как это представил голова. Есть куча историй, в которых человеку является демон, и человек этот без видимых причин заболевает – например, становится слаб желудком или не встаёт с постели несколько дней или просто мучается головными болями. И в таких историях большой вопрос – это правда демон сделал или человек так напугался, что сам себя довёл до болезни.

Однако здесь о подобном не шло и речи. Несколько жертв чёрных гигантов наутро проснулись без пары конечностей. У одного человека пропали трое детей. Даже те, кто остался на вид цел, мучались такими болями, что едва могли говорить, а другие и вовсе казались мёртвыми, но почему-то не истлевали. Честно говоря, мне стало не по себе.

Нет, мне случалось приходить в деревни, где всех лихорадило. Тогда надо было просто затаиться, дождаться, когда ночью демон лихорадки пойдёт плясать по улицам и как следует его поколотить – и наутро все выздоравливали. Случалось видеть помрачения рассудка, вызванные демоном, пьющим духовную силу. В конце концов, случалось вытаскивать безбашенных смельчаков, решивших единолично сладить с каким-нибудь знаменитым демоном и потерявших на этом руку или глаз.

Но вот так чтобы толпа демонов ночь за ночью совершала набеги на всю деревню и оставляла за собой калек и разрушенные семьи… Кем бы ни оказались в итоге эти чёрные гиганты, случай тут был особенный.

Я так увлеклась своим расследованием, что чуть не забыла о письме, запрятанном под одежду. К счастью, я припомнила, что в одном из домов, где я расспрашивала о демонах, сын семейства собирался в поездку в гавани, а путь туда пролегал мимо Жёлтой горы, так что я вручила ему письмо во вселенском мешочке, который мог открыть только отец, и кошель, содержимое которого покрыло бы парню все издержки на поездку.

– У вас в клане посыльных нету, что ли? – спросил парень, взвешивая кошель в руке.

– Муж их избаловал, – сказала я первое, что пришло в голову. – Дальше Чаата не бегают.

Парень ответил что-то насмешливое, но я отвлеклась на странную тень, маячившую около угла дома. У тени была голова размером с большую тыкву и чахлое узкое тельце, но я никак не могла понять, откуда эта тень падала и какого размера был отбрасывавший её предмет. А потом сообразила, что солнце-то уже перевалило за полдень, а эта тень лежала, как на рассвете.

– Иди в дом, быстро, – велела я парню и потянула из ножен меч. К счастью, он не стал ерепениться и сбежал.

Я прокралась до угла и осторожно заглянула за него. И перед моим взором впервые в жизни предстал чёрный гигант при свете дня.

Он был на голову выше Вачиравита, но что это была за голова! Хотя плечи и тело гиганта имели скруглённые, покатые формы, в ширину его тело не отличалось бы от тела взрослого мужчины, однако голова парила над ним, как огромный праздничный фонарь, и её крутые бока нависали над плечами на целую ладонь с каждой стороны. Глаз или каких-либо отверстий на голове я не увидела, хотя могла и проглядеть: в ярком свете чёрный гигант напоминал полотно прозрачного чёрного шёлка, вывешенное на просушку. Сквозь него я видела сарай и приставленные к его стене мотыги, но нечётко, а как сквозь речной туман.

Однако я тут не на представление пришла и любоваться мне было некогда. Выскочив из-за угла, я взмахнула мечом и рассекла призрачную фигуру прямо сквозь огромную голову и до самого паха. Тварь не издала ни звука – надо было понять, что это плохой знак, – и растаяла в воздухе, словно она мне только привиделась. На землю с деревянным стуком упали какие-то палки. Приглядевшись, я поняла, что это рассечённая вдоль рукоять мотыги.

В то же мгновение меня скрутила адская боль. Голова словно раскололась надвое, и между половинками вспыхнул пожар. Всё тело прошило раскалёнными иглами. Я не могла вдохнуть, так горело в груди, а живот как будто кто-то жрал изнутри. Не помню, как я рухнула на землю. Перед глазами было сплошь бело, словно весь мир раскалился и обрушился на меня потоком расплавленного металла. Я бы закричала, но не могла выдавить ни звука, гортань свело судорогой.

Неужели я вот так и сдохну тут, едва отправив домой письмо о том, что я жива? Знала ведь, что эти демоны не так просты… Кроме испепеляющей боли я чувствовала только ребристую кожаную оплётку в ладони – рукоять меча, зажатую в руке, но не могла сообразить, что с ней делать. «Вы всегда знаете лучше других», всплыл в памяти язвительный голос Чалерма. Дозналась вот… И чем мне помогли все мои знания? Я знала, что духи вещей не могут вредить после того, как уничтожишь вещь. Но если б это было так, я бы тут сейчас не задыхалась.

Боль цвела во мне и пускала корни всё глубже, захватывая моё тело целиком не спеша, смакуя моё отчаяние. Я ничего не видела, но в воображении представляла, что по мне расползаются светящиеся жилы или усики, свитые спиральками. Это ли чувствовал Вачиравит, когда почти отдался лианам? Родится ли сейчас в середине моей груди коробочка со спорой? Или раскалённые побеги только выжгут клеймо?.. Клеймо, похожее на алтарь… Алтарь, который я убила, теперь снова сиял подо мной, и я жарилась на нём, как на сковородке. Мне нужно уничтожить его, пока коробочка со спорой не открылась, пока Вачиравит не превратился в куст, пока из меня не проросли лианы…

Размахнувшись, я всадила меч в землю на всю длину.

Мне показалось, что вокруг меня надулся и лопнул дождевой пузырь. Уши заложило, всё тело обдало жаром – и всё пропало. Перед глазами плыли красные круги, каждая кость в теле ныла, как будто её сломали, а потом кое-как склеили обратно. В носу стоял запах гнилой палёной тины, словно река лавы обрушилась в болото.

Невероятным усилием я заставила себя сесть и уставиться на свои потемневшие руки. Меня что, подкоптило от всего этого огня?.. Потом сообразила: я перестала сдерживать махару, и моя кожа вернулась к нормальному цвету. Хорошо хоть, рядом никого не было. Я задержала дыхание и силком затолкала лишнюю махару поглубже в хранилище. Тело отозвалось остаточной болью, по щекам потекли слёзы. Или, может, они уже давно текли, а я только заметила…

Я вытерла их свободным концом чонга и поднялась на дрожащие ноги. Следовало вернуться в дом и предупредить остальных, на что способны местные демоны. Вытянуть меч из земли я смогла только с помощью махары – сил не хватало. Ещё большой вопрос, почему он сработал. Духи вещей не имели никакого отношения к земле… Или это были духи земли?.. Но тогда почему мотыга?

Я вышла на улицу и потащилась в гору, проклиная Саинкаеу, своё любопытство и устройство этой деревни. На краю моего обзора мелькнула какая-то тень, и я обернулась, тут же выставив вперёд меч, хотя только что на своей шкуре узнала, что бывает, если чёрного гиганта им пропороть.

Тёмная фигура не была чёрным гигантом. Это был Чалерм. Пока я разворачивалась, он как-то неуловимо посветлел, будто вышагнул из густой тени на свет. Вот только таких густых теней в это время дня не бывало.

– Пранья? – произнёс он хриплым голосом, совсем непохожим на его обычные медовые рулады. – Где вы были? Мы вас потеряли.

Я не помнила, что я сказала им, когда уходила, и не могла сейчас об этом думать. Чалерм украдкой вытирал слишком блестящие глаза, а в руке у него была мотыга.

Глава 25 Неправильные призраки

В дом на горе мы возвращались в напряжённом молчании, как два пса, которым хозяева настрого запретили драться. Я не выпускала Чалерма из вида, каждое мгновение ожидая, что он обратится чёрным гигантом. Он бросал на меня через плечо хмурые подозрительные взгляды и то и дело пытался пропустить меня вперёд, но я к нему спиной бы не повернулась под страхом смерти.

На тенистой террасе нас встретил Адифеп, расположивший свои телеса полулёжа на мешках с рисом.

– Нашёл? Ну хвала богам, мы уж думали, с праньей что-то случилось.

– Случилось, – мрачно подтвердила я, всё так же не отводя взгляда от Чалерма. – Собирай всех, расскажу.

Заинтригованный, Адифеп резво согнал всех в большую комнату на первом этаже. Я постаралась занять место так, чтобы оказаться напротив Вачиравита, но не выпускать из виду Чалерма. Вачиравит, кажется, это заметил, но, может, оно и к лучшему.

– Ничего себе, – выдохнула Найяна, когда я закончила рассказ о нападении чёрного гиганта. Её пальцы нервно перебирали кончик косы. – А по описанию такая охота простая была… Может, лучше будет, если праат Чалерм проводит пранью Кессарин обратно на гору? Тут небезопа…

– Нет! – хором отрезали и я, и Чалерм.

– Я же выжила, – тут же пояснила я. – Если что, выживу ещё раз. Я не для того учусь, чтобы прятаться, когда доходит до дела.

– Учиться лучше сначала на простом, – заметил Джаран. – Если бы эти призраки вещей были нормальными, то и вопроса не было бы, но они какие-то необычные.

– Я вообще никогда не слышал, чтобы призраки вещей могли зеркалить раны, – вставил Адифеп. – Канавут, что по этому поводу говорит антология в твоей голове?

Канавут молча покачал головой.

– А почему вы думаете, что это призраки вещей? – спросил Чалерм, и от звука его голоса у меня волоски на загривке встали дыбом и задрожали.

– А кто ещё? – развела руками Гам. – Чтобы чёрные гиганты, да и потом, пранья же в итоге мотыгу разрубила, оттуда и всё.

Мне захотелось отправить её на исправительные уроки ораторского искусства, но в целом я понимала её точку зрения. Правда, я никогда не слышала, чтобы чёрные гиганты являлись днём – но тут не важно, призраки они вещей или чего-то другого.

– Пранья говорит, – продолжал Чалерм, и я прямо почувствовала, как его медовый голос затекает мне в уши, даже головой встряхнула на всякий случай, – что у этого гиганта была ненормально большая голова. Такое свойственно призракам вещей?

Я сжала зубы. С одной стороны, он верно подметил: чёрные гиганты обычно сохраняли человеческие пропорции, а головы у них скорее были бы меньше человеческих, а не больше. С другой – тварь, с которой я столкнулась, в принципе отличалась от виданных мной прежде, а если Чалерм сам был одним из них или их приспешником, то он мог сейчас нарочно уводить нас с верного пути.

– Свойственно, не свойственно, тебе какое дело? – огрызнулась Гам. – Твоя работа – деньги считать. Найяна права, валил бы ты отсюда, а то ещё заденем ненароком в драке…

Чалерм стиснул зубы так, что выступили желваки. Я глянула на Вачиравита, но тот сидел с отрешённым видом, словно всё происходящее его не касалось и это не его помощника тут втаптывали в грязь.

– Тебе правда лучше вернуться, – озабоченно добавил Джаран. – Я и сам могу плату собрать, это не такая уж проблема.

Чалерм продолжал молчать, шевеля подбородком, как будто подбирал слова. А я подумала вот о чём: если он отделится от группы, кто его знает, не вернётся ли другой тропой, чтобы подкараулить нас поодиночке. Лучше уж пусть будет на виду.

– Пока мы всем скопом ходили, никого не видели, – заговорила я, – а как только я ушла одна, на меня сразу напали. Почему вы думаете, что твари выпустят праата из деревни? Они и в окрестностях могут шастать, мы же не проверяли.

Махарьяты переглянулись. Чалерм послал мне едва заметную улыбку, и я напряглась: уж не помогла ли я ему в его коварных планах?

– Тоже верно, – скривился Адифеп. – Вачиравит, а ты что думаешь? Вачирави-ит, – он помахал у наследника в поле зрения рукой, чтобы привлечь его внимание. Вачиравит вообще нас не слушал, изучая половицы, но, заметив жест, тут же вскочил.

– Пошли.

– Куда? – выпалила я.

– Уничтожим их.

– Как? – вставил Чалерм.

Вачиравит нахмурился, как будто только что его заметил.

– Как ты собрался их уничтожать, – повторил Чалерм, – если они зеркалят раны?

Вачиравит нахмурился:

– А они… зеркалят?

Мне очень захотелось спросить, не глухой ли он, но, конечно, дело было не в этом, а в том, что он почему-то решил, что меня можно не слушать.

– Да! И чуть не убили твою жену, пока ты тут спал! – слегка повысил голос Чалерм, которого тоже, похоже, довели.

– Так я им вломлю, – пожал плечами Вачиравит и снова двинулся на выход.

– Как ты им вломишь?! – не унимался Чалерм. – Ты хоть понял, как пранья справилась?

Вачиравит мазнул по мне скучающим взглядом:

– Если она справилась, то и я справлюсь.

Я в этом сомневалась, но прикусила язык.

– Пойдём вместе, – предложила я вместо этого. Вачиравит не ответил, и я приняла это за согласие.

– Куда вы пойдёте? Как вы собрались уничтожать этих демонов? – всё больше распалялся Чалерм. – Вы не знаете ни что они такое, ни как их убить!

– Понятно как убить, – откликнулась Гам. – Разрубить вещь.

– Да с чего вы взяли, что это духи вещей?!

Я замедлилась на пороге, чтобы посмотреть на Чалерма. Таким взбешённым я его ещё не видела.

– Мотыга же, – пожала плечами Гам.

– Эта мотыга могла там просто так стоять, – настаивал Чалерм, переводя умоляющий взгляд на меня. – Вы уверены, что рубили только духа, а не задели мотыгу просто заодно с ним?

Я ни в чём не была уверена, но Чалерм, очевидно, очень не хотел, чтобы мы пошли ломать мотыги. А значит, именно так нам и надо поступить. Так ведь? Если он сам чёрный гигант или пособничает им? Эта мысль, такая убедительная всего с половину большой чаши назад, сейчас казалась смехотворной. Чёрные гиганты – это даже не лисы. Ну сколько они могут поддерживать человеческий облик? Ночь? Несколько ночей с перерывом на день? А Чалерма я знаю уже вон сколько и вижу в любое время суток, и он ни разу себя не выдал. Кроме сегодня. Но что я там видела? Слишком тёмную тень? И это после серьёзной встряски и сквозь слёзы. Сказать кому – засмеют.

Но пока я так раздумывала, ноги вынесли меня во двор вслед за Вачиравитом, а за мной и всех остальных. Чалерм остался маячить в дверях, и вид у него был очень злой. Даже… разочарованный? Он что, ожидал, что я снова его поддержу? С чего бы? Или это было о чём-то ещё? Если подумать, выходило, мы сделали как раз то, чего я хотела избежать: оставили Чалерма одного без присмотра. И если он – демон, то теперь он получил возможность прокрасться за нами и напасть, и никто его не хватится. А если он человек, то, как я и говорила, чёрные гиганты могут напасть на него. Может, надо что-то сказать?..

– Идёшь, так иди, – буркнул Вачиравит, дёрнув меня за локоть. И я пошла.

Только выйдя, мы задумались, куда, собственно, идти. Демонов видели по всей деревне, а возвращаться к тому месту, где мне встретился дух мотыги, было незачем: я же его убила.

Ну или думала, что убила… Что, если Чалерм прав и мотыга стояла там совершенно случайно? Я ведь видела их две штуки прямо сквозь призрака. Обычно если из двух одинаковых предметов, стоящих рядышком, один обращается духом, то и второй тоже. Однако мне явился только один.

Вполуха я услышала, что Лек предложил разбиться на пары и прочесать всю деревню, и прибилась ближе к Вачиравиту – надо за ним присмотреть, а то не сообразит ведь меч в землю воткнуть и советов не послушает.

Почему же всё-таки в землю? Как это помогло, если мы имели дело с духами вещей?

Да что я прицепилась к этим духам вещей?! Какие у меня вообще основания считать, что мы имеем дело с ними? Чёрные гиганты? Так чёрные гиганты не только духами вещей бывают. Да и голова у того… Чалерм верно заметил, такая тыква – не просто личная особенность, тут что-то посерьёзнее.

Хорошо, отбросим на время версию, что это духи вещей. Что ещё я о них знала? Зеркалят. Сработало ткнуть мечом в землю. Зеркалят чаще всего духи растений. Меч в землю помогает от духов земли. Или… А что, если там были корни? Но у лиан нет корней, во всяком случае, глубоких.

Погодите, при чём тут лианы? Не все растения – лианы! Почему я вообще о них подумала? Потому что, когда во мне отразилась рана гиганта, в моём помутнённом сознании возникли образы лиан и спор. Конечно, это могло быть просто сном, бредом, сколько я тех лиан навидалась в последнее время! Но что, если я что-то неосознанно почуяла? Запах их, например? Я не могла вспомнить ничего внятного.

Я огляделась. Пока я плелась за Вачиравитом, мы успели оторваться от остальных, и теперь топали по тропинке меж двух рисовых полей с прицелом на горстку домов за ними. Река была уже близко. И тут я поняла, что не вижу ни одного дерева. То есть понятно, что на рисовых полях их нет. Из реки тоже не торчали, само собой. Но и вообще… Я прищурилась, рассматривая дома на другом берегу. Нет, какая-то зелень там была, может, даже деревца, но тоненькие и низенькие. А где же хоть одно священное?

В таких деревнях обычно на каждом знаковом месте стоит могучее священное дерево, увитое лентами и всякими украшениями, с маленьким жертвенником, устроенным между камней, где люди из соседних домов ставят чашечки с рисом и цветами, а по праздникам – фрукты и вино. Но я не видела ни одного.

Что, если духи священных деревьев обозлились и стали нападать на людей, а те в страхе их срубили? Для такого духа как раз в порядке вещей в отместку отобрать у человека ногу или руку, а то и родню выкосить. Именно поэтому с духами старых деревьев стараются договариваться миром при помощи подношений, а не взвода махарьятов.

Я ускорила шаг и тронула Вачиравита за руку. Он взвился так, словно и забыл уже, что не один.

– Это могут быть духи растений, – сказала я, когда он был готов читать по губам. – Смотри, здесь нет священных деревьев.

Он бросил быстрый взгляд на склоны и пожал плечами:

– У нас не принято почитать деревья. Ближе к Саваату – да, а тут нет.

– И давно? – удивилась я. Но он, конечно, не знал. Эх, надо было идти с Канавутом…

Однако интересно. Почитать деревья – самая обычная традиция, которая есть везде. Почему же здесь её нет? Саинкаеу настолько могущественный клан, что окрестным жителям не было нужды договариваться с древесными духами? Просто вызывали махарьятов чуть что… Но чашка риса в неделю и раз в год обновить ленты – это же намного дешевле, чем вызывать махарьятов, а тем более чем терять конечности и детей! Странно, что Саинкаеу сами не объяснили жителям, как себя вести, чтобы не накликать новые нападения.

От раздумий меня отвлекло подозрительное движение около одного из домов. Мы уже почти дошли до края поля, и теперь я могла различить соломенные амулеты, намотанные на колонны, а между ними что-то…

Пока я щурилась, Вачиравит дёрнул с места с мечом наголо. Я дёрнула за ним – придётся же втыкать меч в землю для этого дурака, сам-то не сообразит! Но Вачиравит оказался быстрее. Он свернул за угол, когда я ещё мчалась по дорожке. Откуда-то среди домов раздалось возмущённое кудахтанье. Я юркнула в проход, прыгнула через забор, едва не угодив в поилку для скота, потом ещё через один, ага, вот куры, я на верном пути! Слева послышалось блеяние, и я побежала туда, но там эта группа домов заканчивалась. Овец я заметила только ниже по склону, а за ними блестящие чёрные доспехи Вачиравита, несущегося к домам на сваях. Я оглянулась в надежде, что никого вокруг нет и можно сделать длинный прыжок, а то и на мече долететь, но как назло по улочке на другом берегу чесали Гам и Лек, тоже заметившие Вачиравита среди баранов.

«Где ему и место», – подумала я, скатываясь с горки чуть не кубарем и едва успевая выбирать дорогу между мечущихся овец. Когда я добежала до первого дома, Вачиравит уже скрылся где-то за его углом, так что мне ничего не оставалось, как выскочить на помост над водой, чтобы осмотреться.

Вачиравита там не было. Зато был чёрный гигант. Я сморгнула. Не могла же я принять его за Вачиравита? Доспехи у того чёрные, но волосы белые! Однако думать об этом было некогда.

Гигант шёл на меня. Такой же нескладный, с огромной головой, покачивавшейся при ходьбе, как будто она была мехом, полным воды. Я замерла. Драться? Но получить опять отражение совсем не улыбалось, тем более что… Ох, тем более что мы стояли на дощатом помосте над водой, и тут я бы не смогла воткнуть меч в землю! Да и как знать, вдруг надо не просто в землю, а в корень, да не какой-нибудь, а именно того дерева? В первый раз я могла застать гиганта у самого места, где он возник, а теперь…

Я порылась в складках чонга и нашарила спутывающий талисман. Этот был из моих собственных запасов, и я даже не знала, пользуются Саинкаеу такими или нет. Гам и Лек на той стороне нашли лодку и залезали в неё, чтобы грести сюда. Если даже я метну талисман, когда они отвернутся, они всё равно увидят его действие. Как я это объясню?

Гигант сделал шаг ко мне.

Я попятилась.

Он замахнулся длинной рукой и попытался то ли ухватить меня за волосы, то ли снести мне голову, но я поднырнула. Проклятие, как же с ним расправиться, чтобы не выдать себя? Если поставлю барьер… Я же не учила ещё барьеры… поверят ли? Я снова увернулась от загребущих лап, но поскользнулась на мокром, позеленевшем помосте. Тварь нависала надо мной, как рваный отрез шёлка, запутавшийся в ветвях. Я уж надеялась, перешагнёт и дальше пойдёт, но он принялся нагибаться.

В последний момент я сообразила: перекатилась по помосту и шлёпнулась в воду, а там сразу рванула к лодке Гам. Если это дух вещи, земли или растения, в воду он не полезет, хоть ты его хлыстами гони!

Речка была тёплая и густая, как сок папайи. С мякотью. Я не очень хотела думать, что там была за мякоть – что касалось меня в толще этой, так сказать, воды. Гам вскрикнула. Я подняла взгляд: она стояла в лодке, глядя мне за спину. Я тоже обернулась.

Тварь заходила в воду. Медленно, покачиваясь всем телом, она погружалась в реку. Но где крутой берег, там и дно быстро кончается, и вот уже по воде плыла, подобно праздничному фонарику, чёрная прозрачная тыква. Мгновение она плыла. А потом рассыпалась светлячками.

Я заорала. Это было уже слишком. Демоны меня понесли в воду, я же не успею! И Гам, Гам-то что стоит, надо грести прочь! Я гребла во всю мочь, но никак не успевала добраться до лодки раньше светлячков.

– Уходите!!! – проорала я Гам, но, кажется, в моём отчаянном рёве она не разобрала слов, а так и стояла, заворожённо глядя мне за спину. Я не стала тратить время и оглядываться. Ноги путались в какой-то взвешенной в воде дряни, но мне уже мерещились сотни маленьких жал этих летающих раскалённых угольков.

Мерещились – потому что когда они меня догнали, то впились в голову и уши. Я нырнула, хотя знала, что это не поможет, и тут меня настигли те, что метили в спину, прямо под водой. Я знала, что орать нельзя – захлебнусь, конечно, знала, но не смогла сдержаться. Рот наполнился подгнившей цветущей жижей, я забарахталась, уже не понимая, где верх, где низ. Рядом кто-то истошно орал – я слышала то сквозь воду, то на воздухе, и звук бил по ушам почти так же больно, как проклятые жгучие твари, перед глазами была зелёная муть, ногти царапнули по осклизлой деревяшке, и в моём сознании наступила темнота.

Глава 26 Старые пни

В себя я приходила приступами. Моргнула – белое небо, замазанное душными облаками. Моргнула ещё – чей-то стон рядом и бормотание. Моргнула – белая голова Вачиравита, а тёмного лица в тени волос совсем не видно, даже узоры не светятся. Мне стало больно, как будто крови в жилах набралось слишком много и она распирала меня изнутри.

На четвёртый раз я наконец поняла, что происходит. Вачиравит делился со мной махарой. Его рука, прижатая к моей груди, светилась голубым. И я вся светилась голубым, а где не светилась – там чернела, как лесная ночь, потому что у меня и своей махары завались, а он ещё добавляет! Если он продолжит в том же духе, мне порвёт или хранилище, или каналы!

– Стой, – прохрипела я. В горле всё ещё булькала гнилая вода. – Хватит.

Но он на меня не смотрел, отвлекшись на что-то за моей головой.

Я подняла руку и ухватила его за запястье, но сдвинуть или оторвать от себя не смогла – похоже, он навалился на меня половиной своего веса.

– Лежи, не дёргайся, – велел Вачиравит, едва глянув на меня и снова уставившись куда-то прочь.

Мне ничего не оставалось, как подтянуть к себе ноги и что было сил пнуть его в плечо, так что он потерял точку опоры и шмякнулся на зад, неловко взмахнув рукой, из которой всё ещё струилась махара. Вот растратчик!

– Какого?!.

– Хва-тит, – по слогам произнесла я и с трудом села. – Больше не лезет.

Вачиравит недоумённо уставился на меня, потом на свою руку, прекратил попусту лить духовную силу и снова глянул на меня, но теперь уже недовольно:

– Сказала бы спасибо.

Я хотела ответить, что за непрошеную и ненужную помощь я ему вовсе не обязана ничего говорить – у меня с лихвой хватало махары, чтобы залечить ожоги самостоятельно, а Вачиравит небось и лечить не умел, только делиться. Но сказать я ничего не смогла, потому что закашлялась и какое-то время стояла на четвереньках, сплёвывая речную воду. Может, и к лучшему, потому что в процессе до меня дошло: лечить-то ладно, но кто-то же вытащил меня из реки. И вряд ли это были Гам или Лек, на которых тоже напали светлячки и которые к тому же оба мне по плечо.

Наконец, продышавшись, я вытерла слёзы и осмотрелась. Стоны, которые я слышала раньше, принадлежали Гам. Её изжалили везде – руки и лицо опухли и покрылись круглыми язвами размером с ноготь. Воронье гнездо её волос намокло и висело спутанными космами. Вачиравит теперь подсел к ней и тоже стал вливать махару. Я спешно оглядела себя, но на руках не нашла никаких следов. Спина чесалась, и под волосами было неприятно, но когда я осторожно пощупала, нашла уже только облетающие корки и почти никаких вздутий. Выходило, вода хоть немного, но останавливает этих тварей. Интересно только, куда они делись, ведь мы всё ещё торчали у самой воды, на помосте у заброшенного дома.

– Пранья, вы как? – подсел ко мне Канавут. У него за спиной на досках развалился Лек, которому тоже досталось. Канавут часто дышал, как будто только что добежал досюда. Значит, Вачиравит успел первым и принялся сразу за меня. Выходит, он и вытащил. Ну ладно, с меня не убудет разок поблагодарить.

– В порядке, Лека лечи, – выдавила я всё ещё сиплым голосом.

Канавут с сомнением посмотрел на неподвижного Лека.

– У меня не так много махары в запасе, лучше отнести его обратно на гору…

Я поднялась и смачно сплюнула в воду, а затем подсела к Леку. Вот и применение всему излишку, что Вачиравит в меня затолкал. И даже не заметил, зараза, что уже некуда! Небось на уроках слушал так же, как меня сегодня утром.

– Помоги ему с Гам, – попросила я Канавута, чтобы отвлечь. В отличие от Вачиравита, я умела не только делиться махарой, но и лечить. Лек в полубессознательном состоянии не заметит, а вот Канавут может расчухать. К счастью, он послушался и пошёл превращать неуёмную махару Вачиравита в лечебное заклинание. Ну хоть кто-то это умеет.

Я управилась с Леком как раз вовремя – подтянулись остальные, включая Чалерма, который выглядел бледнее обычного и несколько взъерошенным.

– Что у вас тут произошло? – ахнула Найяна.

– А у вас? – мрачно спросила я, тщетно пытаясь осветлить свою кожу. На лечение много махары не ушло, и я всё ещё напоминала уголёк, но на попытки засунуть всё поглубже хранилище отзывалось острой болью, как переполненный желудок.

Некоторое время мы сверяли свои истории и составили следующую картину: Вачиравит погнался за чёрным гигантом, но в итоге упустил его у самой воды. Почти сразу он почувствовал демоническое присутствие у себя за спиной и вернулся как раз вовремя, чтобы сразиться с облаком светлячков, напавших на нас троих. Их он просто испепелил сплошным потоком махары, пущенным по мечу, и на нём это никак не сказалось.

Тем временем Джаран сообразил, что негоже было оставлять Чалерма одного, так что они с Адифепом вернулись за праатом, и очень вовремя: во дворе перед домом деревенского головы как раз возник чёрный гигант, но, прежде чем махарьяты добежали, он пропал, так что Чалерм отделался лёгким испугом. Я покосилась на него с подозрением и получила в ответ не менее оценивающий взгляд.

Найяна и Канавут только издали видели происшествие на воде и рванули на помощь, но были довольно далеко, так что на всякий случай Найяна запустила сигнальную ракету, чем и призвала остальных.

– Духи вещей, – проговорил Чалерм так ядовито, что у меня укусы зачесались сильнее. – Мотыги.

Канавут покачал головой:

– Чушь какая-то. В светлячков духи вещей точно не превращаются.

– А кто превращается? – спросил Чалерм, немного успокоенный теперь, когда его стали слушать.

– Трухлявые пни, – развёл руками Канавут. – Но я тут не видел таких… Тут вообще деревьев как-то…

Он огляделся, как и я раньше. И пришёл к тому же выводу:

– Здесь только мелкие деревца и кусты, от них таких пней не остаётся. Чтобы пень стал рассадником светляков, дерево должно дожить до старости, разрастись, прежде чем упасть.

– А не может так быть… – начали мы с Чалермом в один голос и оба споткнулись, уступая друг другу. Наконец я поняла, что он не продолжит из вежливости, я же пранья.

– А не может так быть, – заново начала я, – что здесь были старые деревья, а потом их зачем-то срубили? Тогда как раз и останутся опасные пни, разве нет?

– Разумно, – покивал Канавут.

– Пошли опрашивать, – вздохнул Адифеп, грузно поднимаясь и убирая со лба налипшие кудри. Вид у него был недовольный – и то сказать, встряли мы тут что надо. У меня в голове с трудом укладывалось, что тут произошло.

Значит, люди зачем-то срубили священные деревья, их пни сгнили и наплодили светляков, а те стали собираться тучами и превращаться в чёрных гигантов… Вот почему и головы у них были такие огромные – внутри роились светляки. И, конечно, к духам вещей всё это не имело отношения, Чалерм как в воду глядел. А мечом я скорее всего и правда попала в корень… Оставалось только узнать, о чём думали местные жители, замахнувшиеся на почитаемые деревья. Может, их какой-то лис надоумил? Я снова покосилась на Чалерма.

– А что мы будем делать, – как бы невзначай спросил он, – если нам встретится ещё чёрный гигант?

– Как я понял, когда он распадается на светлячков, их можно спалить махарой, – заметил Джаран. – И тогда повреждения не зеркалятся.

– Но распадаются они только в воде, разве нет? – продолжил Чалерм. – А если мы его наверху склона встретим, побежим все к реке, как утята?

Махарьяты скривились. Такая мысль никому не понравилась. Я закусила губу и не стала им напоминать, что есть талисманы, созданные именно для того, чтобы заставлять демонов принимать истинное обличье. Даже Танва в библиотеке Чалерма про них нашёл! Но сделать вид, что я на всякий случай их перерисовала и взяла с собой, было бы слишком рискованно.

– Что это за демоны такие, – проворчала Найяна, – которые нападают среди бела дня на группу махарьятов? Они нас стороной обходят всегда. Тот наверху исчез ведь, когда Джаран с Адифепом подбежали. Может, если мы будем все вместе ходить, они побоятся показываться?

У Чалерма стало такое лицо, будто он до боли закусил щёку, чтобы чего-то не сказать. Интересно, чёрный гигант во дворе дома правда исчез, потому что завидел двух махарьятов? Может, Чалерм ему как-нибудь помог? Но что он мог сделать? Договориться? Что можно было обещать священному пню? Нет, спиной я к нему не повернусь.

– Эй, добрый человек! – крикнул вдруг Адифеп.

Мы все обернулись и увидели, что к соседнему помосту причалил пожилой рыбак в шляпе из тростника. Он помахал нам и поспешно забрался наверх по неказистой лесенке, а потом рысцой подбежал поближе.

– Чего угодно пранай?

Адифеп принялся допрашивать его про деревья, и вскоре наши догадки подтвердились как нельзя лучше.

– Ой, не поминайте всуе, – поёжился рыбачок. – Были такие, были, недавно ещё стояли, и мы всё как положено делали – украшали, дары клали, даже на праздниках танцы вокруг них устраивали. Из вашего же клана приходили прануры, учили нас, что и как, чем поливать да как ублажать эти деревья. Да вот только всё пустое.

Он воровато оглянулся и встал на самый краешек своего помоста, нагнувшись к нам, после чего продолжил, понизив голос:

– Загнили они, все как одно! А как загнили, так и началось – почву вокруг себя отравили, у нас и плодовые деревья все погибли! Да и обычные попадали. Овцы дохнуть стали, травы пощипали вокруг – и всё! Даже люди разболелись. А потом у тех деревьев стали ветки отламываться сами и падать, зашибло пару человек. Ну вот, мужики не выдержали, собрались вместе да срубили их! А что делать прикажете?

– Махарьятов позвать, – предположил Адифеп.

– Звали, как же! – фыркнул рыбак, распрямляясь. – Или вы думаете, вы первые тут? Пришли, листочки свои развесили на деревьях, а толку чуть! Ветер подул – и нет того листочка.

Я не выдержала и отвернулась, пока никто не заметил рожи, которые я корчила. Талисманы они налепили на загнившие священные деревья! А плевком пожар тушить не пробовали?!

– Потом, уж когда срубили, у тех, кто рубил, болезни пошли, – продолжал меж тем рыбак. – Слегли несколько человек, одному всё черепа мерещились, другой вообще в лес убрёл и пропал… Позвали снова вашу братию на помощь. Они велели вокруг пней построить сараи и запереть, чтобы не подойти к ним было. Вот так и живём с тех пор. Теперь только другие нечистые явились, не знаешь уже, куда и прятаться от тварей, обложили со всех сторон!

– А сколько всего было деревьев? – уточнил Чалерм.

– Всего-то восемь, – ответил рыбак, склонив голову набок, – да на каждом берегу по четыре. Нехорошее это дело, число несчастливое. Так-то вроде восемь – хорошо, но то на всю деревню… Не знаю, может, они друг с другом повздорили да пошли берег на берег? Я вот слыхал о таком от одного…

Он что-то ещё продолжал бормотать о заезжих купцах и провидцах, но главное мы узнали. Восемь деревьев – это восемь чёрных гигантов. И если их найти и повтыкать им в корни мечи, скорее всего, удастся с ними разделаться. Удивительно, что прежние махарьяты так не сделали, а если сделали – что пошло не так? Хотя… это же Саинкаеу.

– Интересно, почему они загнили, – негромко сказала Найяна. – Если за ними хорошо ухаживали. Ну ладно одно-два, но все скопом?

– Может, болезнь какая-то? – предположил Джаран, но Адифеп смерил его уничижительным взглядом:

– Болезнь? У священных деревьев? Я скорее поверю, что их корни обглодали небесные кабарги. Эй, добрый человек! – снова позвал он рыбака, который уже занимался своей лодкой, несмотря на возраст, шустро карабкаясь с помоста к воде и обратно. – А не покажешь ли нам, где те пни торчат?

Рыбак охнул и тут же схватился за поясницу.

– Пранур, да они по всей деревне и по верхам! Годы мои не те, чтобы их все обежать. Вы бы голову спросили, он уж пошлёт мальчишку молодого!

– Понятно, – вздохнул Адифеп. – Соседям ноги поотрывало, а как махарьятам помочь – пусть кто-нибудь другой.

– Он, наверное, скидывался на нас, – заметил Джаран.

Я закатила глаза: когда в деревне нашествие демонов, тут не только скинешься, тут из кожи вон вылезешь, чтобы как можно быстрее их извести, а махарьятам не помочь – это жизнью не дорожить. Закончив закатывать глаза, я снова покосилась на Чалерма – так, на всякий случай, и заметила, что у него под полуприкрытыми веками сверкнули белки.

– Ну что? – проскрипел Вачиравит, вставая перед нами и загораживая собой рыбака. – Где эти твари?

– Нам нужно пойти к деревенскому голове, – выразительно шевеля губами, ответил Чалерм. – И спросить у него, где старые пни.

Вачиравит оглянулся через плечо на рыбака.

– Вон один, – хохотнул он.

У меня глаза скоро перестанут обратно выкатываться, честное слово.

– А ты раньше тут не бывал? – спросила я.

Вачиравит нахмурился и снова огляделся, как будто до сих пор не задумывался, не знакомое ли место.

– Вроде нет.

– Пойдёмте, – вздохнул Адифеп.

Гам и Лек уже могли идти сами, хотя и опираясь на кого-то из друзей, потому что от ожогов им было дурно. Гам, накачанная махарой Вачиравита, сильно потемнела, но не жаловалась. Наоборот, мне показалось, что она не хотела расставаться с таким щедрым даром.

Где искать деревенского голову, мы точно не знали. Проверили тот склад, где нас оставили дожидаться непонятно чего, но там его не оказалось. Зато я помнила, где встретила первого гиганта.

– Ничего себе, – пробормотала Найяна, стоя над рассечённой мотыгой. Примерно от того места, где лежали её обломки, начиналось выжженное пятно травы, которое тянулось до стены сарая. Та тоже подгорела – так что в выгоревшую дыру могла бы пролезть кошка.

– Ого тут пасёт! – гаркнул Вачиравит, как всегда, не справившись со своим голосом. – А с дороги не почувствовал.

Мы с сомнением уставились на дверь сарая. Я открыла каналы и тут же почуяла демоническое присутствие – густое, как запах жареного на рынке. Открывать сарай не очень-то хотелось – как бы оттуда не выскочила пара гигантов. Но что делать? Пни сами себя не уничтожат. Вачиравит, как всегда, взял самое опасное на себя: подошёл и ногой выбил дверь. Размер сарая позволял бы ей упасть до дальней стены, если бы там было пусто, но вместо этого дверь, едва сорвавшись с петель, осталась стоять почти вертикально.

– Там и внутри мотыги, что ли? – пробормотал Джаран.

Вачиравит, поняв, что дверь падать не будет, нагнулся и потянул её за ручку. Не знаю, каким чудом я успела заметить притаившееся за ней, но стоило Вачиравиту разогнуться, как я выскочила вперёд и рубанула мечом сверху донизу щель между дверью и косяком. Когда Вачиравит наконец отбросил дощатое полотно, на землю передо мной шмякнулись несколько лиановых усов. За дверью оказалась сплошная стена из спутанных лиан, только в паре мест в ней просматривались узкие ходы, из которых тут же выпростались новые побеги, целящие в Вачиравита, как стрелы. Но я уже собралась с мыслями и рубанула снова, подумав, что мы квиты и можно не благодарить.

На третий раз ко мне примкнул и сам Вачиравит, а потом махарьяты оттеснили меня в тыл, взяв на себя разборки с лианами. Если сарай был полон лиан, при чём тут пень от священного дерева? Не древодома же у них тут росли! Но чтобы что-то понять, надо бы прорубиться в толщу веток, а оттуда продолжало без устали стрелять побегами.

– Пранья, – шепнул мне Чалерм, и я чуть не подлетела, не заметив, как он подкрался. – Возьмите.

Он сунул мне в руку что-то холодное и твёрдое. Глянув вниз, я увидела бутылочку – точно такую, в какой была пропитка для мебели, что он мне давал раньше. Собственно, это она и была. Ну конечно, она же ядовита для лиан!

Я подгадала момент, взболтала содержимое смерчем, решительно отодвинула Найяну и выплеснула яд в сарай. Горлышко было достаточно широким, чтобы вся жидкость вышла тугим жгутом и попала в один из ходов.

Сначала ничего не произошло: из другого хода по-прежнему вылетали острые побеги. Но постепенно окроплённые ветки стали вянуть и морщиниться, как подсохшая морковь, а потом и вовсе рассыпаться в труху. Вачиравит успел отбить ещё два побега, прежде чем вся начинка сарая осыпалась прахом.

Посередине стоял почерневший, сгнивший почти до самой земли широченный пень.

Пока мы рассматривали виновника происшествий, Вачиравит пинками разломал сарай, чуть не получил по голове крышей, сбросил её вниз по склону и нацелил меч на пень, который на свету оказался бархатисто-коричневым.

– Подожди, – я ухватила Вачиравита под локоть. – Давайте все вместе по кругу.

Не знаю, давно ли на пне проросли лианы, но если он ещё под ними не сгнил окончательно, силы в этой штуке было изрядно. Один махарьят мог и не справиться. Когда мы окружили древесный остов, между двух вздыбленных, как кошачьи спины, корней, я заметила утопший в земле плоский камень, а на нём пару грязных чашек и засохшее манго. Остатки былой роскоши – подношения священному дереву. Мне внезапно стало жалко этот пень, бывший когда-то почти божеством, защитником деревни, а теперь осуждённый на смерть за какие-то даже не совсем свои грехи. Отчего же они загнили все разом?

Внезапно Чалерм, который не вставал с нами в круг, протолкнулся между Джараном и Найяной и припал на одно колено, рассматривая что-то с той стороны пня.

– Тут подсечка, – сообщил он. – Кто-то рубил корень.

– Так дерево же срубили, – заметил Джаран. – Наверное, тогда и корню досталось.

Чалерм не ответил, копаясь в земле. Я наклонилась вперёд, чтобы посмотреть – он руками разламывал трухлявый корень, усыпая всё вокруг маленькими кубиками, словно дерево со временем обратилось в кристалл. Но под руками Чалерма открывалась полость – круглая, с какими-то чёрными прожилками, как будто внутри корня созрел плод, а из него проросло семя. Точнее, не совсем круглая, скорее, гранёная, как пирамидка пиком вниз. Как коробочка лиановой споры.

– Это же… – выпалила я и покосилась на Вачиравита, который на удивление не порывался ничего крушить, а тоже, как заворожённый, смотрел под руку Чалерму.

– Подсечка успела зарасти, – заметил Чалерм. – Её сделали раньше, чем дерево загнило.

– И ты думаешь, – протянул Адифеп, почёсывая подбородок, – что лианы сюда кто-то нарочно подсадил?

– А откуда бы им тут взяться? – спросила я. – Мне казалось, они только на горе есть, разве не так?

Махарьяты переглянулись как-то неловко, все, кроме Гам и Лека, которые до сих пор туго соображали и не участвовали в разговоре, покачиваясь на ногах.

– Лианы, которые на горе, созданы нашим амардануром, – осторожно произнёс Канавут, скользнув взглядом по Гам. Она всё так же бессмысленно таращилась на пень, ожидая команды.

– А власть вашего амарданура распространяется досюда? – несколько ядовито спросила я.

Канавут покосился на Адифепа, словно ища совета. Вачиравит проследил за его взглядом и шлёпнул меня по плечу:

– Что ты спросила?

Я повторила свой вопрос. Канавут теперь смотрел на Вачиравита тревожным взглядом.

– Она знает про амарданура, – сказал Вачиравит. – Объясни.

Канавут снова глянул на Гам. Я заподозрила, что если кто и не знает про амарданура – так это она, потому что я плохо себе представляла, чтобы Гам умела хранить тайны.

– Пока он был, э-э, с нами, – аккуратно пояснил Канавут, – он создавал лианы для удобства клана, тогда же и древодома вырастил. Но с тех пор, как он, э-э, нас покинул, лианы стали вырождаться и иногда, хм-м, действуют по собственному усмотрению.

Что-то меня сегодня прямо за каждым углом поджидают выродившиеся растения…

– Так они могут сами распространяться за пределы горы? – уточнила я.

– Вообще-то вроде бы нет, – ещё осторожнее сказал Канавут. – Барьер вокруг резиденции не должен их пропускать. Если только споры к человеку прицепятся…

– Если бы споры прицепились к человеку, – прервал его Адифеп, – этот человек очень быстро превратился бы в куст. Гораздо раньше, чем дошёл бы досюда.

– Есть ли у кого-нибудь ещё идеи, – заговорил Чалерм, всё ещё сидящий на земле около пня, – как спора могла попасть сюда случайно?

Мы все переглянулись, даже Вачиравит. Я подумала, не могли ли споры выбраться, когда Саинкаеу отключали барьер, но тогда бы мы увидели проростки лиан намного ближе к границам резиденции, на горе, а не здесь, так ведь? Тоже не сходится.

Гам помотала головой, словно просыпаясь, но от этого у неё началось головокружение, и Найяна помогла ей сесть. Лек тоже опустился на землю.

В повисшем молчании всех нас посетила одна мысль: если лианы не могли попасть сюда сами, кто-то их принёс нарочно. Жители деревни несколько раз вызывали махарьятов из клана Саинкаеу, и те не очень-то успешно решали проблемы. А меж тем опознать ростки лиан на корнях загнивающего дерева для жителя Оплетённой горы было бы плёвым делом. Да и методы борьбы известны, вон, Чалерм даже с собой таскает эту жидкость.

– Чалерм, – на удивление тихо сказал Вачиравит. – Когда вернёмся, посмотри, кого сюда посылали.

– Это я тебе и так скажу, – в тон ему негромко отозвался Чалерм. – Во всех охотах в этой деревне участвовал хотя бы один член совета.

Глава 27 Втирательство

Поскольку жидкости от лиан у Чалерма с собой оказалась всего пара бутылочек, решено было отправить Найяну и Джарана обратно в клан за добавкой. И то сказать, удивительно, что он вообще потащил на охоту пропитку для мебели. Я попыталась выяснить, зачем он её взял, но Чалерм старательно уходил от ответа.

Пока мы ждали боевые припасы, Адифеп предложил разыскать остальные пни и окружить их барьером.

– А чего махару тратить? – удивилась я. – Мы же через пару чаш их уничтожим.

– До тех пор гиганты вполне успеют ещё кого-нибудь покалечить, – заметил Адифеп. – Особенно когда стемнеет. А до темноты мы вряд ли управимся.

– Не проще людям сказать, чтобы сидели по домам? – не успокоилась я и глянула на Вачиравита. Его больше всех беспокоило, что мы используем махару Ари Чалиты, должен же внять! Но он только пожал плечами.

– В таком случае, – вставил Чалерм, – я бы предоставил господам махарьятам заниматься барьерами и побеседовал с деревенским головой.

– Заодно пришлёшь нам мальчишку, чтобы показал пни, – кивнул Адифеп. – Пранья, вы с нами подождёте или…

– Или, – решила я. Мне всё ещё не нравилась идея оставлять Чалерма одного. Вроде бы он на нашей стороне и сам не чёрный гигант, но сомнения всё ещё грызли меня, как упрямый пёс прошлогоднюю кость. – Заодно поинтересуюсь у головы, не хочет ли он нас пригласить к столу.

Чалерм забормотал что-то в том смысле, что он и сам мог бы этим поинтересоваться, но Адифеп меня поддержал.

– Так будет лучше, – кивнул он, покосившись на Вачиравита, который от скуки распинывал валяющийся вокруг бывшего сарая садовый инвентарь. – У Чалерма последняя бутылка отравы, с ним вам будет безопаснее.

Я только головой покачала. Безопаснее с обывателем, чем с пятью махарьятами. Слов нет.

Раздражение, видимо, отразилось на моём лице, потому что стоило нам отойти от сарая, как Чалерм обернулся ко мне, и его брови были озабоченно сдвинуты вместе.

– Пранья чем-то недовольна?

– Вы ещё спрашиваете? – фыркнула я, но вполголоса, чтобы за спиной никто не услышал. – Почему они так разбрасываются махарой, знают же, что амарданура нет?!

Чалерм тихонько вздохнул:

– В клане Саинкаеу не принято экономить махару во время охот.

– Ну в смысле?! – не выдержала и воскликнула я, широко разведя руки. – Они даже не могут себе позволить накачать полное хранилище, как это они её не экономят?!

Чалерм покивал так, будто следовал ритму любимой мелодии.

– Именно. Полное хранилище накачивать не принято. Но и экономить на охоте тоже не принято.

– Это же не имеет никакого смысла, – недоумевала я.

– Добро пожаловать в клан Саинкаеу! – широко улыбнулся учёный, и улыбка это была далеко не радостная. – А вы так удивляетесь, как будто только сегодня порог переступили.

– Когда я только переступила порог, – припомнила я, – вы сами удивлялись, что, по моему мнению, в клане творится беспредел.

– Не удивлялся, – поправил Чалерм. – Сравнивал ощущения. Я здесь уже несколько месяцев, глаз замылился. Постоянные жители резиденции уверены, что в ней всё нормально и правильно. Волей-неволей начинаешь сомневаться, не мог же целый клан сойти с ума.

– Значит, мог, – отрезала я.

Чалерм внезапно глянул на меня с гораздо более искренней улыбкой.

– Пранья крепка в своих убеждениях. Я должен вас поблагодарить за то, что освежили мой взгляд.

Я покосилась на него с сомнением. Что этому лису теперь от меня нужно? Как махарьятта я привыкла получать благодарности – от спасённых обывателей и от соратников, которым вовремя пришла на подмогу. Я повидала благодарность во всех формах, знала все потупленные взгляды, подобострастные оскалы и смущённые ухмылки, все официальные косноязычные выражения и неохотные намёки. Ни в лице, ни в позе, ни в голосе Чалерма я не наблюдала благодарности, а только какое-то подозрительное удовольствие. И узоры у него светились голубоватым, цветом радости. Благодарят не так. Он просто насмехается надо мной, забавляется за мой счёт. Нет, как есть лисье отродье!

Деревенский голова нашему появлению обрадовался, но, узнав, что мы пришли не докладывать о завершении миссии, а спрашивать про священные деревья, сразу растерял хорошее настроение.

– На кой ляд вам эти пни, если вас вызвали разобраться с чёрными гигантами? – вопрошал он, стоя с воинственно сложенными на груди руками на крыльце своего дома. Крыльцо было новым – светлым и пахло свежим деревом, а устилавшие его крышу пальмовые листья ещё не выцвели. Меж тем, как я поняла рыбака, все пригодные для строительства деревья в округе пали жертвой гнили, да и плодовые тоже, и это не могло хорошо сказаться на достатке деревни. Однако новое крылечко из привозных материалов голова себе справил.

Чалерм со свойственным ему занудством принялся объяснять старику, что да как, а я под шумок отошла в сторонку, обогнула дом и скользнула в незапертую заднюю дверь.

Убранство здесь вовсе не походило на обычный крестьянский быт. Блестели на солнце кручёные ножки мебели красного дерева, посверкивали на столике в углу серебрёные бока чайников и кувшинов. Раскрыв каналы, чтобы заранее уловить приближение людей, я обошла комнату, наугад заглядывая в маленькие пижонские ящички комодов и за резные дверцы шкафчиков. Что-то маячило на задворках сознания, какой-то запах, что ли… Да, знакомый запах, свежий, но не очень приятный, как от смолы с вином или чего-то… Пропитка! Так пахла пропитка от лиан. Я перевела взгляд на участок стены, не закрытый дорогой мебелью. На досках белыми разводами выступила соль, точно так же, как на моих сундуках.

Я едва успела отреагировать на шарканье шагов по дереву и выскочить на улицу, пока хозяин меня не застукал. Всё-таки мне далеко до Вачиравита в плане духовного чутья. Чалерм нашёлся на террасе в одиночестве и раздумьях.

– Он не хочет нам помогать, – вполголоса сказал праат.

– У него в доме все стены пропитаны от лиан, – в тон ему сообщила я.

Мы переглянулись. В глазах Чалерма отразилось такое глубокое понимание моих мыслей, что я чуть не рассмеялась от радости. Не припоминаю, чтобы хоть раз с кем-то из братьев у меня случился такой момент, ну да у нас почти никогда не было секретов от других, а тем более таких важных и сложных.

– Нам нужно поговорить с жителями и найти те семьи, что пострадали от гигантов, – сказал он.

– Их я вам и так покажу, я уже поговорила, – хмыкнула я, не добавив «пока вы в ванне отмокали». Чалерм снова смотрел на меня как-то по-особому, как будто я была кем-то другим, но мне на удивление не хотелось больше возвращать его в реальность. – А чего вы от них хотите?

Учёный моргнул, как будто удивился, что у меня возник такой вопрос, и я чуть не обругала себя. Он ведь думал, что я понимаю ход его мысли. Могла бы помолчать и сойти за умную. Но с какой стати мне перед ним выделываться?

– Если голова заодно с теми махарьятами, что наживаются на этой деревне, жителям стоит об этом узнать, не находите?

Меня, наверное, извинял тот факт, что мне бы в голову не пришло – махарьяты наживаются на обывателях, страдающих от демонов?! Да ещё и голова в доле?!

– Пойдёмте, – выдавила я.

Чалерм ходил за мной хвостом, пока я показывала ему дома всех семей, потерпевших от чёрных гигантов, и каждого, открывшего дверь, он просил подойти на склад. Наконец у последнего дома мы расстались – он вместе с отцом семейства пошёл беседовать со всеми собранными людьми, а я забежала на рынок захватить на всех еды, потому что деревенский голова кормить нас тоже не собирался.

Махарьятов я нашла у развалин сарая, которые Вачиравит уже истоптал в щепу.

– Что так долго? – сразу потребовал знать он, отбирая у меня корзинку с паровыми пирожками. – И где ты потеряла Чалерма?

Я рассказала им, что к чему, наблюдая, как Вачиравит и его махарьяты один за другим уничтожают пирожки. Наконец Канавут сообразил и отложил для меня три штуки.

– Пускай Чалерм говорит, – резюмировал Вачиравит, когда я закончила. – Он умеет. Ты узнала, где другие пни?

Я узнала. Вернее сказать, узнал Чалерм, пока уговаривал местных подойти на встречу, а я рядом стояла и слушала, как будто впервые со взрослыми на охоту вышла.

– Пошли ставить барьеры, – решил Вачиравит и картинно развернулся, взмахнув плащом, как крыльями, хотя я ещё не сказала ему, куда идти. Адифеп и Канавут с сомнением оглядели Гам и Лека, которые спали на ходу, всё ещё не оправившись от укусов. Но бросать их здесь одних было небезопасно.

У первого же пня меня ожидало новое потрясение. Вачиравит принялся плести барьер – ну как плести, наворачивать сырую махару, ровно как он делал вокруг ступы на пике.

– Кх-хм, – негромко привлекла я внимание Канавута, который в этот момент помогал Леку сесть под куст. – А… это надёжный барьер?

Махарьят глянул через плечо.

– Лианы удержит.

– А людей?

– А зачем людей? – не понял Канавут.

– Ну… Чтобы не подходили?

– Они и так знают, что к сараям не надо подходить, – заметил Адифеп.

Я сдержала мучительный вздох. У меня уже не оставалось сил спорить – а если кто-то забыл, а если дети заиграются и забегут, а если проезжий… Оставив мужчин заботиться о раненых, я подошла к Вачиравиту, чтобы прикинуть, не могу ли я как-нибудь потихоньку улучшить его работу. Он уже намотал два круга и остановился, карябая что-то на листочке. Приглядевшись, я заметила, что одна из сырых нитей приподнята над землёй примерно на уровень моего лба, и на ближайшем кусте висит грубо выписанный бумажный якорь, к которому она и крепится. Такой же нашёлся у подножия куста на второй нитке. Я узнавала этот почерк. Значит, тот никчёмный детский барьер вокруг пика, который я прорвала, отковыряв с палки кусочек коры, тоже ставил Вачиравит.

А что, никому, кроме него, не было нужды закрывать дорогу к пустующему дому амарданура и покоящейся там амардавике? Нет, ну допустим, всему клану известно, что подниматься на пик нельзя. Хотя мне вот никто, кроме Чалерма, об этом не говорил, и тот – только когда я сама спросила. Но допустим, допустим, что это только обо мне все забыли, всё же я вошла в клан необычным образом, а все остальные твёрдо знают, что нельзя. Но из двух с лишним тысяч махарьятов Саинкаеу неужто не нашлось любопытных? Пьяных? Лоботрясов, готовых на что угодно на спор? Да в клане же детей полно! Мы вот в детстве к амардавике лазали, наплевав на все запреты. И ладно бы молния поражала каждого, кто посмел, но я проникла туда без каких-либо затруднений, и единственным препятствием на моём пути был барьер Вачиравита. Более того, о моём вторжении на пик никто бы и не узнал, если бы муженёк меня лично не засёк!

И потом, ну хорошо, Вачиравит какой-никакой барьер всё же накрутил, может, здешних неучей он и останавливал… но Вачиравит вряд ли занимался этим дольше года. До того он год вообще никуда не выходил и ничего не делал, а ещё до того год был в плену. Амарда же на пике нет уже лет пятьдесят. И что, за это время никто туда не лазал? Или они все, как один, решили, что именно во время их вылазки амард решил прогуляться? Там же пыли вековой слой на всём!

Нет, так быть не могло. Ладно Арунотай нерасторопный, но его отец и дед же не совсем дураками были, надо думать. Кто-то должен был создать барьер вокруг пика. С учётом способностей Саинкаеу это мог быть довольно паршивый барьер, но всё же не такой бессмысленный, как тот, что вертел Вачиравит. Наружный же у них непробиваемый!

Тут я припомнила, что до Вачиравита охотничьими делами занимался его учитель, который погиб при захвате амардавики. Хм-м… Если барьер вокруг пика поддерживал он, то его обязанности перешли бы Вачиравиту… И это бы означало, что учитель Вачиравита очень плохо научил. Почему?

Я поймала себя на мысли, что хочу спросить об этом у Чалерма, и обрадовалась, что он был не с нами.

Мы успели поставить ещё два барьера до тех пор, когда вернулись Найяна и Джаран. Точнее, ставил-то Вачиравит. Махарьяты в основном занимались перетаскиванием раненых с места на место, а я не видела смысла в барьерах на пару чаш, да ещё таких халтурных, но разделяться не стоило – чёрные гиганты всё ещё представляли для всех нас угрозу.

Найяна и Джаран принесли полные заплечники бутылочек с жидкостью от лиан. Маленьких таких, вроде тех, в которых хранят ценные лекарства.

– А в бочонках не проще было бы? – удивилась я.

– А они так хранятся, – пожала плечами Найяна. – Обычно же больше одной-двух и не нужно, если новый сундук обработать или какой-нибудь шкафчик…

Я почесала затылок под пучком и пошла к ближайшему дому просить лейку. А то как мы из этих пузырьков будем лианы поливать?

Хозяйку дома я оторвала от возни на кухне, и из дверного проёма аппетитно пахнуло жареной рыбой и запечённым ямсом. Я-то уже наелась, а вот Чалерму никто пирожков не оставил. Так что я выразительно понюхала воздух, похвалила стряпню и, конечно, тут же получила к трём лейкам кулёк из лотосового листа с обедом для одного чересчур трудолюбивого праата. Когда я отдавала лейки махарьятам, так и подмывало спросить: сами-то справитесь или мне проследить? Но, конечно, я была не в том положении.

– Пойду схожу за Чалермом, – вместо этого предложила я, пряча за спину кулёк, чтобы не отвечать на насмешки.

– Одна? – нахмурилась Найяна.

Я выразительно помахала четырьмя бутылочками, зажатыми между пальцев свободной руки.

– Если что, буду брызгаться.

Махарьяты серьёзно покивали и занялись розливом жидкости по лейкам. Вот отец меня не видит… Но если бы чёрный гигант напал на нас, пока мы тут возились все вместе, разве бы для меня это было безопаснее? Что бы сделали эти несчастные недоучки? Кроме того, чтобы зубами выдернуть пробку и плеснуть в голову-тыкву отравой, у меня и самой идей не было.

Когда я подошла к складу, оттуда как раз стали расходиться люди. Точнее, не совсем расходиться. Они высыпали на улицу мрачной молчаливой толпой и все вместе двинулись по улице. Чалерм остался один в дверном проёме, провожая их долгим взглядом, как жена солдата, уходящего на битву. Один из последних в группе мужчин обернулся и кивнул историку.

– Спасибо, друг. Нам бы и в голову не пришло…

– Да, ты нам прям глаза открыл, – вторил другой. – Держись там, мы-то тут уладим всё, а тебе вот работы воз. Я за тебя лампадку буду жечь, амардануром клянусь!

Толпа согласно погудела и удалилась.

– Куда они? – тревожно спросила я.

– Бить голову, – вздохнул Чалерм. – Предыдущие махарьяты из клана Саинкаеу рассказывали им сказки, что священные деревья крадут здоровье у детей, а то и похищают их прямо из утроб матерей, и чтобы их задобрить, нужно хотя бы раз в неделю жертвовать овцу и серебряный слиток.

Я уставилась на него, надеясь, что он шутит. Но судя по отсутствующему выражению лица и тому, как полыхали его глаза, всё ещё глядящие вслед толпе, Чалерм пересказывал именно то, что услышал.

– Это же… – выдавила я. – Они же подрывают доверие ко всем махарьятам! Ко всему ремеслу! Я ещё могу понять, когда какой-нибудь бродячий неуч несёт чушь, люди верят, а потом после него не верят другим. Но великий, знаменитый клан!.. Это же… это… предательство, вот что это такое!

Я так завозмущалась, что не сразу заметила: Чалерм уже смотрел не на дорогу, а на меня, и было в его взгляде что-то изучающее.

– Пранья Кессарин очень переживает за судьбы махарьятства.

– Я переживаю, что связала свою жизнь с отморозками! – сплюнула я и внутренне заметалась, чем бы отвлечь от себя его внимание. А, точно! – Вот.

Я протянула ему кулёк с обедом.

Чалерм уставился на него, как будто никогда в жизни не видел еды.

– Что это?

– Жареная рыба… и ямс, – запнулась я. Ему что, свёрток слишком убогим выглядит? Конечно, он привык в клане кушать на серебре и хрустале, но случалось же ему и путешествовать? Не носили же его в паланкине от клана к клану. – Но если вы не хотите… – протянула я, не зная, как закончить. Я бы не одолела всё это.

– О нет, хочу-хочу, – поспешно заверил он, подхватывая кулёк, испугавшись, что я его сейчас заберу себе. – Благодарю. Я просто не ожидал, что вы позаботитесь о моём обеде.

Он снова окинул меня изучающим взглядом, а потом улыбнулся так искренне, что я попятилась. Чалерм не был особым красавцем, черты его лица позволили бы ему затеряться в городской толпе, но эти его взгляды… Я каждый раз чувствовала себя так, будто посреди чернейшей ночи мне в лицо пихнули факел. Однако за сегодня я успела немного привыкнуть, и теперь его факел меня не ослеплял, вместо этого заставляя задуматься: по ту сторону факела должен быть человек. Тот единственный другой человек, бредущий в этой чернейшей ночи.

И поэтому я не стала отговариваться, что, мол, я на всех покупала. Вместо этого я запоздало выдавила из себя кривоватую улыбку и промолчала. Выглядело, наверное, делано. И я запоздало вспомнила, что собиралась втереться Чалерму в доверие. Однако пока что это он подбирался ко мне всё ближе, и я не была уверена, что хотела знать зачем.

Пока я всё это обдумывала, а Чалерм ел, с той стороны, где стоял дом головы, раздались крики. Приглядевшись, я различила изрядно выросшую толпу: похоже, заряженные Чалермом пострадавшие позвали друзей… Мне стало неуютно.

– А мы точно уверены, что голова виноват? – спросила я.

– А вы только сейчас об этом задумались? – усмехнулся Чалерм.

Я уставилась на него. Учёный аккуратно ловкими пальцами снимал кожицу с ямса.

– Но… вы же… – Я запнулась. Чалерм бы не стал подставлять человека, если не был уверен, так? А я действительно доверяла ему настолько, чтобы положиться на его суд?

– Я довольно обстоятельно побеседовал с местными жителями о том, как голова себя вёл с махарьятами, как после каждого их появления у него откуда-то брались гауры, вино и пристройки к дому, а ещё сравнил, сколько он собирал с деревни на оплату работы махарьятов и сколько клан получал за проведённые здесь охоты. Вам расписать все цифры?

– Нет, – выдохнула я и опустилась на край террасы, обхватив колени руками. – Вы… думаете, кто-то из совета наваривается на охотах?.. Или… Или весь совет… – закончить эту мысль я не смогла. Чтобы первые люди клана предавали всё ремесло – да отец бы мне по губам залепил, скажи я такое!

– Ваш батюшка, должно быть, и впрямь оберегал вас от суровости этого мира, – сказал Чалерм, как будто мысли мои слышал. Я поёжилась, но он только причмокнул, обсасывая рыбью кость. – Но если вас и правда интересует моё мнение, то я думаю, что неплохо бы нам наведаться в пару-тройку других мест, где неоднократно охотились члены совета. Посмотреть, не повторится ли там та же история.

– А если… да? – севшим голосом спросила я и уставилась вверх на темнеющее небо, безмолвно призывая небесных богов на помощь.

– А если да, – вздохнул Чалерм, – тогда нам предстоит большая, неприятная и опасная работа, и я пока не уверен, что вы к ней готовы.

Я резко обернулась:

– То есть?! Вы за меня будете решать, к чему я готова? И кому это «нам»?

– Вот-вот, – кивнул Чалерм своим мыслям и завернул объедки обратно в лотосовый лист. – Я не знаю, пранья, почему вы думаете, что я могу вам доверять.

Он встал и ушёл в купальню мыть руки, а я осталась хлопать ртом, как выброшенная на берег рыба. Это он мне не доверяет?! Мне?! Я его тут обедом кормлю, а он!.. Ну погоди, праат Чалерм, я тебе так докажу, так, что ты извиняться на брюхе приползёшь, лисий потрох, чтоб тебя амардавика защекотала! Да пусть меня постигнут триста несчастий, если я не заслужу твоего доверия!

Я топнула ногой, припечатывая клятву. Амардавика там, не амардавика, с ней я ничего не могу поделать. Но очистить Оплетённую гору от скверны я обязана, хоть мне больше никогда не увидеть чистого неба, и если у Чалерма та же цель, то я докажу ему, что надёжнее в мире нет соучастника, чем Ицара Суваннарат.

Глава 28 Обходные пути

Обратный путь тянулся тоскливо. Стемнело, а горные тропы ночью – не самое приятное место, но оставаться в деревне, а тем более в горах никто не захотел. Махарьяты позажигали свои третьи глаза, и на них слетался гнус. Гам и Лек брели еле-еле, нуждаясь в частых привалах. Гам ещё хорохорилась, а вот Лек так и висел на Канавуте. Я предлагала понести их на спине или соорудить носилки, но места укусов у них ещё болели от прикосновений, а они у них были по всему телу. Я украдкой пощупала свой загривок – ну да, побаливают, но жить не мешают. Моя махара с детства тренирована лечить меня даже и без моего участия.

Вачиравит, конечно, с трудом терпел наш черепаший шаг и то и дело упарывал вперёд. Кажется, он не сбегал совсем только из-за Чалерма, который старательно переставлял ноги, чтобы не отставать от начальника, но было видно, что он устал и даётся ему это тяжело. Сначала я не могла понять, что его так утомило – он ведь не сражался с гигантами, не ставил барьеры… Но потом прикинула: вообще-то, Чалерм вывез на себе всю охоту.

Это ведь он первым понял, что мы имеем дело не с духами вещей, а с чем похуже. Он догадался, что священные деревья пали жертвами лиан и как это могло случиться. Он придумал полить лианы ядом. Он отвлекал деревенского голову, пока я искала улики, а потом несколько часов разговаривал с пострадавшими. Не знаю уж, что он им внушал, но вряд ли было так уж легко убедить людей, что в их бедах виноват человек, которого они знали и уважали, а не какие-то злобные демоны. В моей практике случались такие охоты, что наказывать приходилось не демонов, а людей, и это всегда были самые тяжёлые дни. А теперь на плечах Чалерма ещё и лежала ответственность вывести на чистую воду членов совета. Интересно, Вачиравит хоть собирается в этом участвовать?

Я снова глянула вперёд и обнаружила, что эти двое учесали так далеко, что я едва различала светильник в руке Чалерма. Ну ладно Вачиравит, у него терпения нет никакого, но Чалерм-то куда спешит? Боится, что деревенский голова мог отправить весть своим подельникам? Когда я последний раз его видела, он не то что весть отправить… Я невольно прибавила шагу. Оплетённая гора уже нависала над нами, непроглядно чёрная на фоне звёздного неба. Не хотелось бы застрять на входе одной или с рядовыми махарьятами, мало ли, вдруг я всё-таки не смогу открыть ворота.

Я брела за путеводным огоньком, едва замечая кусты и деревья вокруг. Мой третий глаз позволял мне видеть достаточно хорошо, чтобы не спотыкаться, но сам не светился, так что я шла, как тень, невидимая и неслышимая. И поняла это только тогда, когда Вачиравит с Чалермом пересекли широкую дорогу, ведущую от Чаата к воротам резиденции и, воровато оглядываясь, нырнули обратно под лесной полог по ту сторону. Я тоже оглянулась – махарьятов позади я давно уже не слышала, а теперь и свет их третьих глаз не пробивался сквозь листву – и последовала за Вачиравитом, запоздало припоминая, что Чалерм не мог войти в ворота. Значит, Вачиравит знает какой-то обходной путь. Вот это бы мне пригодилось!

Тропа, на которую они свернули, тропой была весьма условно. Трава на ней стояла не примятая, а поперёк то и дело торчали корни и валялись упавшие деревья, растопырившие тонкие ветки. Я старалась держаться как можно дальше от мужчин, чтобы они меня не услышали, но моему отставанию был предел – если бы я потеряла из виду светильник Чалерма, я бы до утра отсюда не выбрела.

И вот стоило мне это подумать, как маячащая впереди звёздочка исчезла. Я подогнала к третьему глазу ещё два раза по столько махары, вглядываясь в гущу деревьев, но никого не увидела. Видимый лишь мне свет третьего глаза выхватывал из темноты только листву, ветки и горный склон со скальными выступами. Мы уже довольно высоко поднялись, по идее, резиденция должна была вот-вот начаться. Я припомнила, как выглядел её барьер изнутри – замаскированный под продолжение того же пейзажа. Что, если и с этой стороны так? Но тогда, значит, я не войду. Придётся пробираться обратно к главной дороге – ночью, по скалистому склону… Ох-х.

Я осторожно приблизилась, наполовину ожидая, что Чалерм с Вачиравитом сейчас выскочат из-за кустов с криками «Попалась!», но ничего такого не происходило. Я обошла большое дерево, скользя пальцами по ребристой коре. Приятно было прикоснуться к нормальным растениям, а не к жирненьким тонкокожим стволам лиан. Прямо за деревом склон вздувался голым камнем, на котором только в паре мест торчали куртины стелющихся кудрявчиков с белыми цветами, почти светящимися в темноте. Их тонкие длинные стебли с мелкими закрученными листочками свисали со скального выступа, как занавески.

Должно быть, прогулка под открытым небом освежила мне голову, потому что я сообразила отодвинуть занавеску. Обычно кудрявчики так легко от камня не оторвать, но этот и не крепился ни к чему. За ним в скале зиял провал.

Пещеры в горах не редкость, но редкость – незаселённые пещеры. А заселяют их в первую очередь горные сау или ещё какие малоприятные твари. Правда, тут резиденция махарьятов под боком, может, и нет никого… Но в этих махарьятах я вовсе не была уверена, так что на всякий случай вынула меч из ножен за спиной и выставила его перед собой. Затем осторожно занесла ногу и, отклонившись назад, поставила её на пол пещеры, готовая тут же отскочить. Ничего не произошло. Вдохнув поглубже, я пригнулась и нырнула в пещеру целиком.

Это был узкий коридор, ведущий куда-то в глубь горы. Поросший мхом камень над головой, а под ногами мелкий песочек. В котором чётко отпечатались две пары следов мужских сапог – побольше и поменьше.

Стараясь не дышать и не произвести ни намёка на звук, я покралась вглубь. Тут было на удивление сухо, и мох рос только у самого входа, а дальше вообще никакой жизни, только белёсые камни. И запах такой… слабый, но хорошо знакомый – смолы и кислого вина. Я остановилась и провела пальцем по ближайшему камню. На подушечке остался белёсый след. Уж не хотите ли вы сказать…

Я обвела свод пещеры новым взглядом. На всех камнях выступили белые разводы – высолы от пропитки для мебели. Древесина от неё светлела, а на камнях оставался только вот такой вот белый налёт. Значит, кто-то обработал всю пещеру этим средством? Ну да, понятно: если здесь был проход в барьере, то надо было как-то сдержать лианы внутри.

Пещера углублялась всё больше вниз, пока я не дошла до развилки. Здесь один отнорок отщеплялся и уходил выше, а другой нырял в глубину непроглядным колодцем, из которого несло сыростью и землёй. Последнее мне показалось странным: откуда взяться земле в глубине горы? Но я в любом случае не собиралась в этот колодец, а выбрала верхний путь.

Теперь уровень пола постепенно поднимался, хотя и не так круто, как склон горы снаружи. Вскоре я упёрлась в тупик. Проход здесь стал совсем узким, и я не сразу поняла, что стена поперёк моего пути – это круто загнувшийся вверх пол. Подойдя ближе, я глянула вверх. Моего света не хватало, чтобы увидеть что-то в тёмной щели в потолке, но оттуда пахнуло запахом растений, а в пещере ничего не росло. Заодно я обнаружила свисающую из щели верёвку. Ухватившись за неё, я поползла по почти отвесной стене, с трудом нашаривая ногами хоть какие-то опоры. Неужели Чалерм всегда тут ходил? И зачем он потащил с собой Вачиравита? Тот небось в плечах застревал в щели.

Наконец я различила свисающие в лаз стебельки травы. Ухватилась за края ямы и подтянулась. На голову легли тонкие ветки, такие неподатливые, как будто всё ещё росли по краям, а не просто прикрывали лаз. Я рванулась вверх и оборвала их, так что наконец удалось выбраться на поверхность.

Только теперь, сидя на краю ямы, я поняла, что это были не ветки, а лианы. И то сказать, откуда тут ветки-то, если деревьев в резиденции нет, а кусты в основном из людей… Странно, что лианы не заросли этот лаз совсем, вон как резво они шевелили усиками, дотягиваясь друг до друга. Хотя… Я присмотрелась: самые толстые стебли заканчивались увядшими побегами, как будто их недавно обожгли или полили отравой. Вот, значит, зачем Чалерм носил при себе пропитку. Без неё он бы не смог вернуться. Если лианы так закрыли яму с тех пор, как он тут прошёл, то за целый день на этом месте мог куст вырасти.

Вспомнив о Чалерме, я завертела головой, прислушиваясь. Тяжёлый, пропитанный зелёным запахом лиан воздух резиденции уже сгустился вокруг меня, обволакивая и пеленая. Я почти ощущала, как лиановый дух заползает в моё тело с каждым вдохом этакими эфемерными язычками.

Содрогнувшись, я заметила наконец два огонька – третий глаз Вачиравита и, пониже, светильник Чалерма. Оплетённая гора почти везде одинаковая – древодома и древодома, – но эти двое наверняка двигались к своим жилищам, так что я снова увязалась за ними и зашла домой, едва дождавшись, пока Вачиравит взбежит по лестнице. И только добравшись до своих покоев, я задумалась: что скажут стражи ворот, когда не досчитаются меня, а я тут как тут? И что сделают со мной, если узнают, что я разведала тайный ход, в котором ни люди, ни барьер не проверяет, что я – это я? Вспомнился и угрожающий шёпот Канавута: вы подвергаете опасности себя и других.

– Пранья? – негромко окликнула меня Буппа, задремавшая над накрытым к ужину столом. – Вы куда?

– Иди спать, – вздохнула я, потёрла глаза и поплелась обратно к лазу, чтобы выйти наружу и войти в ворота вместе с остальными махарьятами.

В пещере мой ум как будто прояснился, несмотря на усталость и поздний час. Выходит, Канавут тоже знает про этот лаз? Иначе почему пугал меня? Но кому и чем угрожает это знание? Что со мной, в самом деле, могут сделать? Непохоже, чтобы они очень рьяно защищали этот тайный ход от посторонних – Чалерм же им пользуется! А он тут даже не навсегда поселился, в отличие от жены наследника. Что ж, они доверяют ему больше, чем мне? Почему?

Конечно, Чалерму доверяет Вачиравит. Они явно дружны. Знать бы ещё, на чём основана эта дружба. Вачиравит же прост, как топор, а Чалерм умеет манипулировать. Не то чтобы я всё ещё считала Чалерма опасным врагом. То есть он, конечно, опасен, но не для Вачиравита. О нём он заботится, этому я видела уже немало подтверждений. Но почему? Если Чалерм действительно прибыл сюда, чтобы изучать историю клана и сунуть нос в уникальные книги, что ему Вачиравит? Он мог бы с тем же успехом наняться помощником и к Арунотаю. Даже, наверное, было бы удобнее.

А видела ли я хоть раз Чалерма за собственно изучением книг? Бумаги какие-то у него на столе лежали, но кроме этого… Конечно, у него ещё были обязанности по должности, но что толку от всего этого, если у него не оставалось времени на свою главную цель?

Если только это и правда была его цель. Изучить историю клана. Я вспомнила его лицо, когда он смотрел вслед толпе пострадавших, которые шли бить деревенского голову. Когда потом он сказал, что ему предстоит большая работа, если придётся выводить на чистую воду весь совет. Учёные точно занимаются такими вещами? Или это только прикрытие, а на самом деле…

А на самом деле они с Вачиравитом что-то задумали. И в их связке Вачиравит точно не главный. Кто же Чалерм такой?!

И откуда у него на груди клеймо Саинкаеу?

Когда я проходила развилку, снизу доносилось копошение, как будто где-то в глубине горы ползали друг по другу полчища многоножек.

На следующий день я милостиво позволила Буппе меня накрасить и причесать, а потом поплелась сама не знаю куда. В моём клане после охоты все участники обязаны были писать отчёты и сдавать главе не позднее ближайшего вечера, но я сомневалась, что Арунотай читал охотничьи отчёты. А Вачиравит тем более. Покружив немного, рассеянно двигаясь в сторону дома Чалерма, я наткнулась на Паринью и Танву, которые как раз выходили с урока Абхисита. Ну или это я решила, что с урока, но судя по тому, каким напуганным выглядел Танва и какой довольной Паринья, занимались они там чем-то ещё.

– Пранья! – радостно поздоровалась со мной девица.

Я кивнула в ответ и, поравнявшись с ними, приглушённо спросила:

– Что-то хорошее случилось?

– Вчера Танву вызывал глава, – восторженным шёпотом ответила Паринья, – и он у него подсмотрел книгу, мы её внесли в список и сегодня подали! Сейчас уходили с урока, пришёл другой наставник из совета и стал Абхиситу высказывать, что ему надо быть внимательнее! Они заметили, что он уже дважды попался на не тех книгах!

– Ты ведь не в свой список её внесла? – нахмурилась я. – Если он будет ошибаться только в твоих списках, все поймут, что к чему.

Паринья вытянула лицо, возмущённая, что я о ней так плохо подумала.

– Конечно нет! Я одной младшей дописала, когда она отвернулась. Меня там и рядом не было!

Я медленно кивнула. Другая группа – это хорошая идея.

– А зачем Танва понадобился главе?

Мальчишка смутился:

– Он хотел знать, почему пранур Вачиравит меня выделил.

Интересно. Арунотай уже спрашивал об этом меня. Не поверил?

– И что ты ему сказал?

Танва стушевался ещё больше.

– Сказал, что он… это… ва-ам уступил, – выдавил он срывающимся голосом, весь засияв розовым.

Я не сразу поняла, что его так смутило. Ну уступил мне Вачиравит, и что?

– Танва сказал главе, – нетерпеливо перевела Паринья, – что вы беспокоились, что пранур Вачиравит один охотится, и он решил вас больше не волновать.

То есть… Что-то у меня снова смекалка работать отказывается… Танва сказал Арунотаю, что Вачиравит приветил его ради моего душевного спокойствия? Ох, прародитель демонов, мало мне было Чалерма, и этот туда же?! Представляю, что скажет сам Вачиравит, если узнает! Да он меня со свету сживёт!

– Вачиравиту не говорите, – отрезала я и повернулась прочь, стараясь как можно скорее покинуть это место унижения. Арунотай ведь теперь будет думать, что Вачиравит потакает моим капризам! Не дай небеса ещё решит через меня на него повлиять! Ох и влипаю же я с этим браком, чем дальше, тем глубже.

В своём стремлении сбежать подальше от учеников я оказалась где-то среди учительских домов и очнулась, заслышав знакомый медовый голос. Чалерм кого-то увещевал.

– По-прежнему не понимаю, – отвечал ему некто, на слух показавшийся мне пожилым мужчиной, – по какому праву вы взяли себе чужую охоту!

– Во-первых, я сам не охотник и себе ничего не брал, – заладил свою заунывную песню в ответ Чалерм. – Во-вторых, охоты не имеют именной принадлежности. Они не закреплены ни за кем лично. В-третьих, я выполнял приказ пранура Вачиравита…

– А, будете калекой прикрываться? – скрипел в ответ незнакомый старик. Я вывернула из-за древодома и наконец увидела его – рослого, с благообразной седой бородой и высокой причёской из белых волос. – Вачиравит – дитя неразумное, ему дела нет ни до чего, и его никто не спрашивает. Охоту взяли вы, вам и отвечать!

– Вы заблуждаетесь, – смиренно забормотал Чалерм. – Я состою при прануре Вачиравите помощником и не имею права ослушаться его приказа. Он сообщил мне, что берёт эту охоту, а я всего лишь сделал соответствующую пометку в…

Дальше я не слушала, потому что развернулась и рванула обратно к своему древодому. Лишь бы этот гад ещё не ушёл на очередную охоту! А то потребовал, видишь ли, себе чтоб попроще и побольше, а Чалерму теперь оправдываться!

К счастью, Вачиравит оказался дома и даже одетым. Не в броню – неужто сегодня не собирался никого рубить в начинку для пирожков?

– На Чалерма напали! – выпалила я ему в лицо, едва он вышел на лестницу, заслышав колокольчики.

– Кто?! – изумился Вачиравит.

– Какой-то дед, наверное, из совета!

Вачиравит закатил глаза и попытался шагнуть обратно в свои покои.

– Чалерм разберётся.

Я ухватила его за запястье:

– Подожди! Это твоя ответственность! У тебя есть власть над этим дедом, а у Чалерма нет. Иди и покажи ему!

Он скривился, как будто я предлагала ему съесть что-то прокисшее. Неудивительно, если члены совета считают его дитём неразумным, чего-то от них требовать тяжело. Но если он не начнёт это делать, ничего не изменится!

– Ты обещала решать все проблемы сама, – припомнил он.

О-о, дорогой, как удачно!

– А ты взамен обещал научить меня всему, что знаешь! Ты хоть попробовал?

Теперь Вачиравит выглядел так, словно у него заболели зубы. Похоже, пообещал бездумно, не ожидая, что я приду и стребую. Наконец, поколебавшись, он протиснулся мимо меня и принялся тяжело топать вниз по ступенькам. Я даже не была уверена, что он пошёл и правда помогать Чалерму, пока Вачиравит не замер на крыльце, осознав, что не знает, куда идти.

– Веди, – велел он.

И я повела. Летя на крыльях победы.

Как я и думала, мы ещё застали разговор в самом разгаре.

– Что значит «кто угодно может взять что угодно»?! – возмущался старик. – Эта охота всегда была моя!

– Не совсем вас понимаю, – шёлковым тоном уточнял Чалерм, казалось, вовсе не утомлённый затянувшимся спором. – Вы знали о том, что эта деревня попросит помощи? Почему же не предвосхитили события?

– С чего я буду метаться? – фыркнул дед. – Пока они не собрали плату, какой смысл?

– Рангсан! – громко сказал Вачиравит, подходя ближе. – Ты уже был в той деревне и не справился. Хотел ещё раз осрамиться? Или боялся, что я узнаю?

Говорил он развязно, с презрительным выражением на лице, но я заметила, как крепко он сжимал кулак. Рангсан сначала удивился, а потом тоже заметил напряжение в позе Вачиравита.

– Мальчик, иди играть, – отчётливо сказал он и снова повернулся к Чалерму.

Узоры Вачиравита полыхнули розовым и красным, он набычился – точно как подросток, которому указали на его место. Вот, значит, каким образом совету всё сходило с рук.

– Наставник Рангсан! – рявкнула я, используя обращение не ради вежливости, а чтобы внушительнее звучало. – Немедленно извинитесь перед наследником клана!

Старик медленно повернулся ко мне с кривой усмешкой.

– А иначе что?

Чалерм открыл рот, чтобы встрять, но я не могла позволить ему сейчас занудствовать. Наглецов нужно ставить на место немедленно и желательно у всех на виду.

– А иначе понесёте наказание.

– И какое же? – продолжил ухмыляться член совета, совершенно не опасаясь за свою шкуру. Проклятие, я же не знаю, что у них тут почём, а с наказаниями, помнится, всё сложно…

– За оскорбление вышестоящего, – внезапно вклинился Чалерм, – предписан месяц домашнего ареста. При повторном нарушении – публичная порка.

– Вышестоящего? – шире улыбнулся Рангсан Чалерму. – Я этому мальчишке слюни вытирал, когда он ещё что-то слышал.

Чалерм на удивление твёрдо встретил его взгляд и негромко ответил:

– А теперь это время прошло.

Вачиравит нервно переводил взгляд с меня на Чалерма, на Рангсана и обратно.

– И как вы собираетесь принудить меня к домашнему аресту? – спросил Рангсан, явно забавляясь. – Сейчас Головастик свистнет и прискачут полчища махарьятов? Ах, вот беда, он не умеет свистеть!

Эта мысль показалась Рангсану очень забавной, и он затрясся от смеха.

Я по возможности незаметно подтолкнула Вачиравита к Чалерму, чтобы отвлёк на себя внимание учителя. Было бы здорово призвать полчища махарьятов, но я не сообразила собрать толпу заранее, а Вачиравит и правда не имел возможности быстро их собрать. На охоты же один ходит, балбес… А вокруг, как на зло, ни души, даже из окон никто не выглядывает. Да и сам Вачиравит без брони, а значит, и без меча. Ну да ладно, я вполне сойду за полчища.

Вачиравит недоумённо на меня глянул, но всё же шагнул ближе к мужчинам, потом ещё и наконец остановился рядом с Чалермом.

– Законопослушный махарьят, – затянул свою лекцию Чалерм, – не нуждается в принуждении, когда осознаёт свою неправоту. Первые главы Саинкаеу считали это столь очевидным, что категорически возражали против смягчения наказания за добровольную явку с повинной. В ответ на полемические возражения своего побратима из клана…

Пока он говорил, я скользнула учителю за спину и саданула его ребром ладони по шее. Рангсан рухнул кучей к моим ногам.

– Боги небесные, что творится, – без выражения произнесла я. – Наставнику стало плохо при оглашении наказания. Боюсь, до домашнего ареста его придётся нести.

– Я позову слуг, – в тон мне откликнулся Чалерм, достал из рукава зачарованный колокольчик и позвонил.

Вачиравит переводил взгляд между нами с Чалермом с видом обывателя, впервые увидевшего сражение махарьятов с демонами. Мы стояли молча, пока не подбежали слуги – двое парней и девица. Чалерм отдал им распоряжения, затем вынул из рукава какие-то продолговатые листки, но тут же оглянулся на меня и поморщился.

– Пранья, будьте добры, сходите в лекарское подворье, позовите кого-нибудь. Как знать, от каких причин наставнику стало нехорошо.

Я не очень хорошо помнила, где лекарское подворье – когда Чалерм проводил мне экскурсию, это мало меня интересовало. Так что побродила я как следует, а когда привела лекаря к дому наставника – благо он знал, который его, – на двери уже висел запирающий талисман с кровавым отпечатком пальца в середине. Отпечаток, скорее всего, принадлежал Вачиравиту, а вот кто вешал талисман?.. Сам Вачиравит вряд ли бы справился.

Мой муж и его помощник оба ожидали в гостиной. Чалерм – спокойный, как статуя, а Вачиравит – нервно расхаживающий взад-вперёд. Рангсан сидел на плетёном диванчике и сиплым голосом рассказывал обоим, как они не имеют на это права, как совет отменит решение Вачиравита и как их детские игры не сойдут им с рук.

Оценив ситуацию, я подошла к Вачиравиту и взяла его за руку, чтобы остановить. Вовсе ни к чему в такой ситуации показывать слабость. Он зыркнул на меня и попытался выдернуть руку, но я сжала сильнее и потянула его к креслу у стола.

– Нижестоящий имеет право сидеть в присутствии вышестоящего, только если вышестоящий тоже сидит, – одними губами произнесла я, и Вачиравит наконец опустился в кресло. Выглядел он, как крестьянин, впервые приехавший в город просить защиты в суде против землевладельца, так что я на всякий случай встала между ним и Рангсаном. Мою руку Вачиравит в итоге так и не отпустил.

– Наставник в порядке, – сообщил лекарь, едва-едва наметил поклон в сторону наследника и испарился.

Мы покинули древодом под нестихающие угрозы Рангсана.

Стоило нам оказаться за порогом, Вачиравит как будто очнулся и тут же наотмашь вырвал своё запястье из моей ладони.

– Вы с ума сошли! – прошипел он.

– Ты имел полное право его наказать, – спокойно сказал Чалерм.

– Да?! А оно мне надо?! Это ваша забота! Ваша! – он ткнул пальцем поочерёдно в меня и Чалерма. Потом закрыл глаза, выдохнул и добавил уже спокойнее: – Я на охоту.

– На, – не моргнув глазом, Чалерм протянул ему листок. Я открыла было рот, чтобы возмутиться: какая охота, надо же расследовать лихоимцев! Но Чалерм, кажется, что-то задумал.

Вачиравит выхватил листок, даже не глянул на него и резво зашагал к дому.

– Подожди! – крикнула я, хлопнула себя по лбу и забежала вперёд него. – Подожди, дай я соберу остальных!

– Проваливай к прародителю амардов! – выкрикнул он так, что слышали, наверное, во всех окрестных древодомах. – Ты и твои дружки! Я взял их один раз, проспорил. Больше и спорить не буду!

– Ну… Танву хоть возьми! – развела руками я.

Но Вачиравит грубо отпихнул меня с дороги и умчался прочь.

Я ещё колебалась, погнаться за ним или запустить вдогонку талисманом покруче, когда у моего локтя как из ниоткуда вырос Чалерм.

– Вот поэтому, – сказал он назидательно, – я стараюсь обходиться своими силами. Вачиравиту очень тяжело даётся управление людьми.

Я только рот разевала. Тяжело даётся?! Да этому придурку разжевали и в рот положили, надо было только покивать и не выглядеть запуганным мальчишкой! Насколько ж это может быть сложно для лучшего охотника в клане?! И что мы должны делать, если у нас все полномочия основаны на его авторитете, а он отказывается его применять? И чем ему не понравилось охотиться с друзьями?! Я тут из кожи вон лезу, чтобы в этом амардом забытом в буквальном смысле месте хоть что-нибудь улучшить, а ему, видишь ли, тяжело даётся!!!

Чалерм покачал головой, как будто это я впала в детство и не понимала очевидных вещей, но потом встряхнулся.

– Собирайтесь, пранья. Мы идём на охоту.

– Мы? – глупо заморгала я.

– Ну не отпускать же Вачиравита одного.

Я оглянулась туда, где он исчез среди домов. До сих пор ходил как-то сам…

– Листок, который я ему дал, – тихо продолжил Чалерм, пускаясь в путь по тропе, – это заявка на охоту, уже отработанная наставником Рангсаном. Я совершенно случайно увидел её в доме наставника. Полагаю, в свете последних событий нелишне будет проверить его работу, не находите?

Я уставилась на него, чувствуя такую огромную благодарность, что она не уместилась во мне и полила через край светом узоров. Впервые за это утро что-то имело смысл.

Глава 29 Тигр среди овец

Чалерм как ни в чём не бывало вышел вместе со мной, заставив символ на дверке засветиться, словно барьер запомнил его махару. Вот только Чалерм – не махарьят, а потому никак не мог открыть каналы! Я прожигала взглядом его пальцы, пытаясь разгадать эту загадку, и мои старания внезапно увенчались успехом: толкнув дверь, Чалерм опустил руку и незаметно спрятал в рукаве что-то круглое, блеснувшее полированным каменным боком. Эге, да у него там амулет!

Но если барьер можно обмануть амулетом и такой амулет выдали Чалерму, то почему не мне?.. Хотя… Ицара, ты спешишь с выводами. Об амулетах, обманывающих барьеры, я никогда не слышала. А вот в светильнике у Чалерма вчера болталось что-то очень похожее. Должно быть, эта штука просто светится, чтобы у охраны на воротах не возникало вопросов, как это Чалерм выходит, не заручившись уверенностью, что его пустят обратно. А вот как те же охранники не замечают, что Чалерм только уходит через ворота, но никогда не приходит… Может, под пересменку подгадывает?

За всеми этими мыслями я так и буравила Чалерма взглядом. Потом спохватилась: он же заметит! И сделала вид, что рассматриваю птичье гнездо на ветке – за пределами резиденции они на горе были. И тут же спохватилась ещё раз: Чалерм, скорее всего, ожидал, что я так просто тему его входов и выходов не оставлю, а значит, мне стоит и дальше выказывать подозрительность и обижаться на то, что мне не доверяют эту тайну. Или, может, если бы я продолжала копать в эту сторону, я бы не пялилась на него так открыто?

В итоге всю дорогу до деревни я попеременно то бросала на него обиженные взгляды, то делала вид, что всё в порядке, пока наконец цель нашей вылазки не отвлекла меня от этих метаний.

В этой деревне, по крайней мере, всё было в порядке с деревьями. Крепкие, высоченные шореи отчёркивали полоску плоской прибрежной земли от крутого горного склона. Здесь домики не лезли на скалы, а выстроились сплошной лентой вдоль берега озера, складываясь в ритмичный узор, как подол платья. Само озеро было небольшим и…

– Боги небесные, что ж оно так воняет?! – закашлялась я, стоило нам выйти из-под полога деревьев.

Чалерм тоже поморщился, но подошёл поближе к воде. Вид у неё был так себе – зеленовато-бурая, заросшая ряской и прочей дрянью. Смердело сточной канавой.

– Как они тут живут? – выдавила я, прикрывая нос краем сатики.

– Невесело, – ответил Чалерм, оглядываясь по сторонам. Домики выглядели безрадостно: покосившиеся, наспех залатанные связанными ветками и рваными сетями там, где от перекоса в стенах образовались щели. На жердях для сушки одежды висели замученные жизнью протёртые тряпки. Некоторые дома и вовсе выглядели заброшенными. Дела в деревушке шли прескверно.

– Наверняка из-за озера, – пробормотала я. – Водяные демоны разгулялись.

Чалерм мазнул по мне заинтересованным взглядом.

– Вы много повидали водяных демонов?

Я чуть не ляпнула, что больше, чем ему лет, но вовремя одумалась.

– Что мне на них смотреть? И так понятно, что с озером что-то нечисто.

Сказала и поморщилась. Нечисто – это прямо в точку. Вот Вачиравит-то был рад, когда сюда явился дурную силу стравливать! Кстати о нём…

– Давайте хоть в дом постучимся какой-нибудь, спросим, пришёл он уже или нет, – предложила я. Чалерм снова огляделся и высмотрел во дворе одного из домов поодаль пожилую женщину.

– А-а, махарьят-то? – отозвалась она, разгибаясь от бадьи со стиркой, в которую только что погружалась чуть не с головой. По крайней мере, от бадьи не несло смрадом, так что помимо озера в деревне, очевидно, были и другие источники воды. – Да, пришёл недавно, а только ж всё сделали уже.

– Что сделали? – уточнил Чалерм.

– Ну этот, – женщина махнула рукой, подбирая слово. – Приходил уже раньше. Другой махарьят.

– Вы обращались в клан Саинкаеу? – спросила я.

– Ну не я же, – усмехнулась женщина. – Там мужики собирались, отправляли кого-то. Но он пришёл и всё сделал.

– А по какому поводу отправляли? – не отставала я.

– А, так, вода замутилась, – развела руками женщина.

– Вот эта? – я в изумлении ткнула пальцем в озеро.

– Нет, эта так и должна быть, а то в ручьях. Стала какая-то рыжая и пахла гнилью. Прямо во всех в одну ночь переменилась. Жить-то как? Кто-то попил и слёг. Ну и позвали. А он пришёл, наладил. Вот, теперь опять чистая, – она кивнула на свою бадью. – А этот молодой я не знаю чего пришёл.

– Где он сейчас? – спросил Чалерм.

– Там, – махнула рукой женщина на дальний берег озера. – С мужиками там базарит. Вы ему скажите, что приходил уже до него. Мы два раза платить не будем!

– Нет, конечно, – поддержал её Чалерм и осыпал смущённую тётку благодарностями.

Чтобы пройти на дальний берег озера, нам пришлось форсировать три ручья. Первый был совершенно нормальный – прозрачный, с цветными камушками на дне. Вот второй… Чалерм подобрал полы своей сатики, оголив белые, как метёлки сахарного тростника, ноги, но наступать в эту гнилостную жижу всё равно не спешил. Ручьи такими не бывают: откуда подземным водам взять всю эту гадость? Но я видела подобное раньше. Или воду кто-то проклял, или жители знатно насолили водяным духам. Судя по озеру… Хотя возможны оба варианта.

Я прошлась туда-сюда вдоль берега и нашла место, где можно было перейти по паре плоских камней. Мы преодолели вонючую преграду и пошли дальше.

– Вы заметили разницу? – спросил Чалерм.

– Между ручьями? Ещё бы!

– Между вторым ручьём и озером.

Я нахмурилась. Вода воняла и там и там. Вот только в ручье она была проточной и никак не могла так протухнуть. Хотя и в озере она не то чтобы протухла… Я наконец сообразила, о чём спрашивал Чалерм.

– В озере вода пахнет нечистотами, а в ручье просто тухлятиной.

– Полагаете, причина одна?

– Ну-у… – я развела руками. – В ручье вода не могла сама протухнуть, это точно кто-то нарочно сделал. Скорее всего, какой-то демон. А в озере… Не знаю, может, другой демон? С немного другим, так сказать, почерком?

Чалерм усмехнулся и задумчиво кивнул, хотя я не уверена, что он со мной согласился. Но, прежде чем я успела его расспросить, мы дошли до третьего ручья – чистого. Да что тут за шахматная доска?

Я присела у воды, зачерпнула горсть и принюхалась. Всё-таки немного илом отдавало. Ключевая вода пахнет не так. В поверхности я увидела своё отражение, и оно на мгновение подёрнулось буроватой дымкой, как будто иллюзия меня испугалась, а потом расхрабрилась. Иллюзия. Я снова принюхалась.

– Что-то заметили? – с интересом спросил Чалерм.

– Не уверена… – протянула я, выплеснула воду из рук и пошла по краю берега вверх. Этот ручей был нешироким, одним шагом можно перемахнуть, так что и начинался, скорее всего, недалеко. Мне потребовалось пройти половину малой чаши, когда в траве показался водопадик. Я раздвинула жёсткие листья злаков. Ну точно: прямо над тем местом, где из-под земли бил ключ, на камне был начертан очищающий талисман. Неплохой талисман, между прочим, вот только первым же дождём его смоет. А на соседнем ручье наверняка ещё как-то повредили – плеснули воды, затоптали, птичка пометила… В общем, я примерно поняла, что тут «наладил» недавно приходивший махарьят.

– Что там? – окликнул меня Чалерм.

Я вздрогнула и чуть не съехала по скользкой траве в воду. Сказать ему про талисман? Но я разве могу уже распознавать такие?

– Что-то нарисовано на камне, – аккуратно поделилась я.

Чалерм подошёл и тоже посмотрел, но на мой вопросительный взгляд только пожал плечами. И правда, ему-то откуда знать?

Тем временем на озере началось какое-то движение. Я заметила нескольких человек на лодках, скучившихся недалеко от берега. Кто-то выкрикивал команды. Мы с Чалермом переглянулись и поспешили дальше.

Когда мы вышли на небольшую площадь, одним краем открывавшуюся на воду, там всё бурлило. Вачиравит стоял на крыльце углового дома, возвышаясь над столпившимися рыбачками и детьми, и покрикивал на лодочников. Те выстроились в кольцо на воде и кружили. Присмотревшись, я поняла, что между всеми лодками растянута большая сеть, и теперь они закручивали её горловину. Мы с Чалермом протолкнулись к крыльцу и присоединились к Вачиравиту.

– Что тут? – спросила я, одновременно хлопая его по руке.

Он удивлённо обернулся, но, завидев нас, тут же ощерился.

– Вам чего?!

Я вздохнула, а Чалерм улыбнулся.

– Опасно ходить на охоту в расстроенных чувствах, – сказал он. – Я тебе много раз это говорил.

– Вот и не расстраивай меня, – буркнул Вачиравит и снова отвернулся к озеру. Воняло тут ничуть не меньше. Страшно подумать, что за рыба водится в этой воде. Впрочем, сушильни у домов стояли пустые.

Я перегнулась через перила и заметила мальчишку, забравшегося на сваю под крыльцом, чтобы лучше видеть поверх голов. Надо сказать, вода изрядно ушла, раз сваи стояли на берегу. А год выдался не засушливый.

– Эй, – окликнула я паренька и поманила мелкой монетой. – Расскажи-ка, как тут с рыбой.

– Да нет рыбы, – поделился он охотно, выхватив монету. Я достала ещё одну, но подняла повыше, чтобы не дотянулся пока, и это заставило его залезть на помост, уцепившись за перила снаружи. – Уж пару лет как нет! Гад этот подводный травит нас, хочет, чтоб все перемёрли! Вот и воду в ручьях потравил.

– Что ж он на вас так обозлился?

– А он такой с самого начала был! – уверенно поведал мальчишка. – Ещё дед мой мальчишкой от своего деда слышал, появился тут в озере канат-призрак!

– Канат? – удивился Чалерм.

– Ну да! Такой, знаете, каким большие лодки швартуют! – закивал паренёк. – Вроде как лодка у кого-то затонула посреди озера, вот дух её и обозлился, что не вытащили. И вот пойдёшь в озеро на ночную рыбалку, а тут смерч налетает и давай тебя лупить! Канат, то есть! В смерче он, внутри! Представляете?

Я кивнула. Духи чего-нибудь утоплого часто вызывали смерчи или шторм на море. На озёрах мне не попадалось, но мало ли, при каких обстоятельствах лодка затонула, в ней мог и человек быть…

– Неприятно, – согласился Чалерм.

– Во-от! – торжествующе поднял палец мальчишка и выразительно покосился на монету у меня в руке. Я уронила её ему в ладонь и тут же достала следующую.

– И что стало с канатом?

– Ну тогда кого-то позвали, бродягу какого-то или провидца… В общем, он сказал, подношения надо делать. И стали делать. Вроде на какое-то время утихло всё, мой дед вот сам каната не видел. А потом – это уж при мне было, я помню! – с гордостью сообщил парень и вытянулся выше, чтобы поделиться секретом страшным шёпотом: – Девок кто-то портить стал!

Я задрала брови. Неожиданно.

– А как узнали? – уточнил Чалерм.

– А они с ума сходить начали, – воодушевлённо поведал мальчишка. – Из дому не выходили, только слова какие-то повторяли или ревели. Вот тогда послали за махарьятами настоящими.

– Саинкаеу? – переспросила я.

– Ну этими, – парень кивнул на Вачиравита, который всё ещё руководил тралением дна. Похоже, в первый раз сеть пришла пустая, так что они повторяли манёвр.

– И пришёл высокий старик, так? – предположил Чалерм.

– Ага, седой такой! И с ним ещё несколько молодых, но они больше под ногами мешались. Он расспросил всех, всё обошёл и говорит, вы вот, говорит, духу этому озёрному подачки делаете, он силы набрался и теперь девок ваших портит! Его, говорит, надо силы лишить! Вот, велел подношения прекратить, а вместо этого в озеро сливать нечистоты! – Тут он хихикнул, явно находя всю историю забавной.

– И что, помогло? – изумилась я. Злить мстительного духа, который только-только угомонился – это же рецепт беды, да ещё и очень странно, чтобы такая тварь интересовалась деревенскими девками. Никогда прежде не слышала, чтобы кто-то был и по девкам, и по смерчам. Тут что-то одно…

– Ну мы со всей деревни собрали да вылили, – довольный проделанной работой отчитался мальчишка. – А махарьят тот сидел шептал что-то. И вот только он дошептал, девки заголосили, мол, мужа моего убивают! Все разом, хоть и сидели каждая в своём доме, представляете? И выполз у одной из них из-под кровати крокодил! Старый такой, замшелый уже весь. И в озеро уполз! Вот с тех пор всё в озеро сливаем, чтобы больше не возвращался!

Крокодил. И дух потопшей лодки. Бред. Я уж не знаю, что там шептал Рангсан, но если обольститель от его заклинания оставил в покое своих жертв и сбежал, значит, вынужден был принять истинную форму. Но у потопшей лодки истинная форма будет – удивитесь, потопшая лодка! Ну или какая-то её часть. Или человек, что в ней погиб. Но никак не крокодил! Крокодил – он и есть крокодил, старые звери за жизнь иногда развивают способность временно обращаться в людей и пользуются этим для всяких каверз. Но призрачный канат никак не мог оказаться крокодилом, это всё равно что пытаться запихать лук в ножны от меча!

– И рыбу там же ловите? – поинтересовался Чалерм. С озера подул ветерок, и на нас снова пахнуло тошнотворным смрадом.

– Да нет там теперь рыбы, – вздохнул мальчишка, подскочил и вырвал у меня из руки монету. – Гад этот мстит нам, вот и рыбу зажал. А теперь ещё ручьи травить начал, ну куда это годится!

– И вы снова позвали того старика? – спросила я, доставая последний медяк. Серебрушку я ему не дам, и не разжалобит.

– Ну а то! Ручьи он очистил, да только с тех пор половина обратно замутилась. Отец уж думал снова посыльного отправлять, да денег-то нет ни у кого, откуда ж, раз рыбы нет? И тут этот пришёл, – он кивнул на Вачиравита. – Сказал, надо демона водяного выловить да убить, вот и решится всё.

Ну в целом Вачиравит даже был прав. Если убить демона озера, он больше не будет травить воду в ручьях. Да и необходимость загаживать озеро отпадёт. Вот крокодил, скорее всего, останется, если не перебрался куда-то, когда его изгнали. И всё бы ничего, но только демон озера, получается, незаслуженно пострадает. Это точно не он девок портил, Рангсан его оговорил ради своей поживы. А вот убить такого демона… Вачиравит, может, и справится. А может, и нет. И если нет, то вся деревня может уже сейчас начинать рубить дрова на погребальный костёр, потому что не выживет тут никто. Знать бы мне точно, на что Вачиравит способен в бою…

Я отдала мальчишке последнюю монету и поблагодарила за рассказ. Чалерм поймал мой взгляд и приподнял бровь.

– Наш знакомый под домашним арестом, вероятно, не разобрался с демоном, поскольку был не прочь возвращаться сюда каждые пару месяцев и подновлять талисманы.

Я собиралась что-то ответить, но тут на озере загомонили: похоже, рыбаки поймали что-то в сеть. Они со всех сил гребли к берегу, а в середине круга гнал волну узел из сети и чего-то ещё. Вачиравит победно гикнул и вытащил меч. Я напряглась. Если он не справится, мне придётся ему помочь. Как это сделать, чтобы не выдать себя? Рыбаки наверняка начнут бить демона вёслами, но если он окажется сильнее, разбросает и их, и Вачиравита. Хорошо бы подготовить ловушку или хоть связывающий талисман, но…

Рыбаки догребли до мелководья и попрыгали из лодок, чтобы дотащить добычу на берег. Кулёк оказался намного больше, чем я думала. Похоже, над водой виднелась только голова твари, а теперь стало видать и всё тело, и оно было…

Сеть с треском порвалась, и из смрадной прибрежной воды воздвиглась фигура в три человеческих роста, поросшая длинными, в пару локтей, чёрными волосами. На месте лица сквозь мокрые космы угадывались блюдцеобразные белые глаза и широченный рот с толстыми белыми губами. Существо стояло, набычившись и сжав кулаки, готовое драться насмерть.

– Это не демон, – вырвалось у меня.

Вачиравит тем временем перемахнул через перила и помчался к твари.

– НЕТ!!! – заорала я, но, зараза такая, он же не слышал!

Я кинулась следом, настигнув его только у самой воды, вцепилась в локоть.

– Не нападай! – заорала я мужу в ошеломлённое лицо. – Нельзя!!!

Он скривил губы и рывком стряхнул меня, так что я чуть не упала в зловонную воду.

– Вачиравит, это не демон! – снова закричала я, стараясь попасть в поле его зрения, но он уже разгребал сапогами озеро, занеся меч. Рыбаки похватали вёсла, но не спешили нападать, то ли насторожённые моими криками, то ли предоставляя махарьяту разбираться самому. Вачиравит плевать на меня хотел. Мне ничего не оставалось, как достать меч и встать у него на пути, спиной к твари, которая могла в любой момент меня порвать.

– Рехнулась? – рыкнул махарьят. Рыбаки загомонили по новой.

– Его нельзя убивать! – прокричала я. – Это хозяин озера! Если его убить, это нарушит вселенский закон, и тогда всех вокруг постигнут великие несчастья на три цикла перерождений!

– Убирайся, – сплюнул Вачиравит, даже не дослушав.

– Уходи, женщина! – крикнул кто-то из рыбаков. – Не видишь, он махарьят, он лучше знает!

– Вот именно, не лезь со своими суевериями!

– Это не суеверия! – надрывалась я, чуть не плача. – Это правда! Водяных хозяев нельзя убивать!

Мои слова потонули в криках и обвинениях со всех сторон. Вачиравит замахнулся мечом, и я отразила его удар. Он явно не ожидал – отшатнулся и чуть не сел в воду, но тут же кинулся на меня с новой яростью. Я увернулась и пнула его в бок, чтобы его удар не обрушился на водяного. Вачиравит успел перегруппироваться и развернулся ко мне, но теперь мы стояли на равном расстоянии от твари. Пришлось идти в наступление, чтобы его отвлечь. Мы схлестнулись – раз, другой.

– Пранья! – раздался где-то рядом голос Чалерма. Что «пранья»?! Вачиравита бы оттаскивал! – Что вы делаете?!

Мне было не до ответа. Вачиравит – сильный противник, и сейчас он был намного злее, чем когда мы с ним тренировались. Я едва успевала отбивать его удары, а в любую передышку нападала сама, чтобы он не дотянулся до водяного. У меня почти не было возможности схитрить или обмануть его, а он вскоре понял, что моя главная цель – отвести его от чудища, и больше не поддавался на уловки. В какой-то раз он оттолкнул меня сильнее обычного, я еле удержала равновесие, а когда перестала падать, он уже обрушивал удар на водяного. Я кинулась вперёд, кувырнулась в воздухе, оттолкнувшись рукой от дна, и приземлилась пятками Вачиравиту в бок, сбивая его с ног. Он упал в вонючую воду к ногам твари, и я умудрилась встать ему на руку с мечом. Тут водяной наконец очнулся от своего ступора – эти твари вообще небыстро соображают, и замахнулся огромной лапой с когтями-лезвиями.

На краю зрения мелькнула бирюзовая ткань – Чалерм стоял рядом со мной в воде, целясь мечом встретить лапу твари. И где взял-то его?! Но хозяина нельзя ранить! Он же взбесится и нашлёт на всю округу проливные дожди на несколько лет, тут жабы не выживут, не то что люди! Извернувшись, как смогла, я оттолкнула Чалерма, и когтистая лапа рухнула мне на плечо, впиваясь когтями в спину.

– Уйдите!!! – заорала я Чалерму, выставив вперёд меч другой рукой. Вачиравит подо мной пытался встать, и я пнула его в грудь, чтобы не рыпался, но сквозь броню много не напинаешь. Чалерм же развернулся и наставил меч на меня.

– Пранья, – холодно сказал он, и в глазах его не осталось и тени доверия или приязни. Узоры у него на лице не светились: в серьёзных ситуациях Чалерм не злился и не нервничал. – Отойдите от Вачиравита.

– Не могу, – выдавила я сквозь боль в подранном плече. – Он убьёт водяного.

Вачиравит рванулся и чуть не опрокинул меня. Я поневоле вцепилась в космы твари, чтобы устоять. Теперь оба мужчины наставили на меня мечи. Против Чалерма я бы вряд ли выстояла, ещё и раненая, а против двоих у меня не было шансов. За их спинами стояли наготове рыбаки с вёслами, отрезая мне путь на берег.

– Что ты за тварь? – прорычал Вачиравит, глядя мне в лицо. – Ты заодно с этими паскудами!

– Пранья, – всё так же спокойно сказал Чалерм. – Сложите оружие. Это последнее предупреждение.

Но я понимала, что стоит мне сдаться, Вачиравит кинется на хозяина. К глазам подступили слёзы: вот так втёрлась в доверие. Освободила амардавику и устроила жизнь в великом клане! На кой ляд я вообще пошла на эту охоту?! Но если бы я не пошла, Вачиравит бы убил водяного, и тогда как знать, по кому бы ударила беда… Когда вселенский закон нарушается так сильно, дыра в нём расползается, и беды сыплются на всех невинных, кого он охраняет. За убитого хозяина озера болезни могут выкосить соседний город! Конечно, жена, поднявшая меч на мужа – тоже нарушение вселенского закона, но… У меня не было времени об этом думать.

Единственное, что я могла, это бежать. Я всё ещё держалась за густую вонючую шерсть водяного. Сосредоточив махару, я зажгла третий глаз – не так, как обычно, а так, чтобы сиял ярче солнца. Мужчины отпрянули, заслонившись руками, и это выиграло мне мгновение, чтобы бросить меч на воздух, вскочить на него ногами и рвануть прочь, волоча водяного за собой.

Куда бежать – я не знала. Поднять эту тушу в воздух я бы не смогла, а озеро было совсем небольшое. Махарьятам и рыбакам ничего не стоило обежать его по берегу и поймать меня там. Сколько я буду метаться туда-сюда, пока махара кончится или иссякнут силы волочь водяного? Хоть бы тут речка какая впадала…

Это всё, о чём я успела подумать: когда мы вылетели на середину озера, водяной дотянулся и ухватил меня обеими лапами за плечи. Я неловко взмахнула ногой, теряя равновесие, а в следующее мгновение водяной, я и меч уже погружались в зеленовато-бурую вонючую воду.

Глава 30 Яд и мёд

Не знаю, что было бы хуже: тонуть или глотать загаженную воду. К счастью, узнать на своей шкуре мне не пришлось: едва надо мной сомкнулась вонючая жижа, я применила заклинание, создавшее вокруг моей головы воздушный пузырь. Это было изобретение моего отца уже от последних лет: заклинание использовало тончайший слой махары, который даже почти не тратился, просто выходил из тела и уходил обратно, а воздух просачивался внутрь прямо из воды, ведь он там тоже есть, только растворённый.

Водяной хозяин волок меня на дно, прижав к своему бочкообразному пузу. На ощупь он был прохладный и осклизлый, как затонувшая коряга. Удивительно, как мне удалось его за патлы оттащить так далеко – подсох, что ли, на солнце… Или сам что-то сделал, чтобы не оторваться от меня. И зачем я ему сдалась на дне? Он ведь не пытался меня топить. Я знала, как бывает, когда топят: обволакивают водорослями, опутывают, иногда ещё бьют или душат, а этот только немного меня придерживал, почти бережно, если учесть, какая в его лапах силища.

Зелёная муть и зависшее над ней солнце всё больше удалялись, а вода вокруг становилась холоднее и… чище? Я огляделась, насколько могла, под лапами хозяина. Вода вокруг была не мутная, хоть и тёмная. Включив третий глаз, я рассмотрела в толще серебристые косяки рыб, а внизу вырастающий из дна каменный пик, изрезанный входами и выходами до такой степени, что он напоминал храм Саинкаеу. Да озеро намного глубже, чем казалось наверху! И вот в этот подводный замок водяной меня и тащил. На корм детишкам? Я понятия не имела, могут ли у хозяина озера быть детишки, и если да, то насколько опасно их обижать.

Наконец наш полёт вниз головой кончился. У одного из верхних ярусов дворца водяной замедлился, повернул параллельно ко дну и вплыл в просторный зал через большое отверстие в скале – то ли окно, то ли арку между колоннами. Внутри лежал небольшой слой ила, который всколыхнулся, когда водяной встал на пол лапами. Стены были улеплены трепещущими в небольшом течении куртинами водорослей. Водяной неожиданно меня отпустил.

Я огляделась: никаких детишек или помощников. Если они не прячутся в иле или водорослях, то мы с ним тут одни. Он сам преспокойно отвернулся от меня и, толкнувшись от пола пару раз, подгрёб к выступу стены, из которого извлёк кусок коряги.

Хозяев вод я в жизни видала пять штук, но не сказать чтобы близко. Из сетей одного освободила как-то раз, а прочих только мельком или издали. Уж точно никто из них не притаскивал меня к себе домой. В книгах же об этом виде тварей писали крайне мало – только запугивали нарушением мирового порядка, но даже как отличить хозяина от простого демона, мне рассказывал отец из личного опыта. Отличие было не какое-то одно и явное, а скорее по сочетанию черт: рост, вид шерсти, белёсые глаза и губы, неторопливость. Всё это встречалось в демонах по отдельности, но только у хозяина вод все признаки сходились.

Теперь я пыталась припомнить хоть что-то ещё из рассказов отца, но вспоминалось только, что вроде как моему деду хозяин какой-то реки указал на Жёлтую гору, когда тот искал пристанище с амардом. Или не указал, а подвёз на спине?.. Вот чем я слушала?! Мне бы выспросить, как дед этому хозяину объяснял, что ищет…

Удирать из подводного дворца я не спешила: пока я выберусь с этой глубины, хозяин меня в два счёта догонит, а там наверху вообще неизвестно, что меня ждёт. Вачиравит небось уже всех рыбаков на озеро выгнал меня выслеживать. Хозяин же не спешил меня убивать, а значит, у меня был шанс хоть немного исправить положение. Поэтому я сосредоточилась на залечивании раненого плеча, благо оно хорошо промылось в чистой воде.

Хозяин вернулся из своего угла с корягой, но прежде чем он успел что-нибудь сделать, я выставила вперёд кошель с серебром, выданный мне Чалермом на карманные расходы во время охоты. Себе я денег заработаю, это несложно, а вот подносить дары хозяевам надо, не скупясь. Оставалось только надеяться, что для него это заметная сумма – деревушка-то нищая.

– Добрый дядюшка-водяной, – завела я свою любимую песню, – прими этот скромный дар и будь милостив ко мне и моим соплеменникам!

Не знаю уж, насколько хорошо он меня слышал из пузыря махары, но корягу от изумления выронил, да так и застыл, не зная, за что хвататься – за дрова свои или подношение. Наконец жадность победила, кошель он принял. Коряга тем временем, продрейфовав по течению, распалась на два горбыля. Но внутри не было ни трухи, ни выдолбленной полости. Вместо этого вся сердцевина оказалась как будто залита чёрной смолой.

Сообразив, что коряга уплывает, хозяин поспешно сунул горловину кошеля себе в рот, который раскрылся до середины головы, явив мне четыре ряда мелких зубов, завёрнутых внутрь, а сам отловил странную деревяшку. Из другой половинки он выковырнул сучок, оказавшийся длинным и заострённым на конце. Зажав полкоряги под мышкой, он взял сучок и принялся царапать им по чёрной смоле. Вид у него при этом был весьма курьёзный: с кошелём в зубах и струящимися по течению патлами. Белые глаза слегка светились в темноте, а на белых губах я разглядела голубоватые жилки, не добавлявшие хозяину ни человекоподобия, ни привлекательности.

Наконец справившись со своей задачей, он повернул коряжину нутром ко мне, и, к своему изумлению, я увидела, что на смоле проступили светящиеся письмена – корявые, но читаемые:

«Твои соплеменники осквернили воду».

– Они не по злому умыслу! – выпалила я. – Их обманул корыстолюбец! Дядюшка-водяной, они не ведают, что творят! Будь милостив и помоги мне их образумить!

С этими словами я на всякий случай отвесила ещё один земной поклон. Водяной издал гулкое бульканье, а когда я рискнула подглядеть исподлобья, он поглаживал шерсть у себя на груди, как некоторые пожилые чиновники любят поглаживать бороды. Сучок снова заскользил по смоле, и вскоре я смогла прочитать:

«Очисти озеро, тогда прощу».

Я задумалась. Легко сказать – очисти озеро. Оно же не демонами загажено, не какой-то тёмной аурой или там чем. Простым очищающим кругом не взять. А отделять нечистоты от воды – это мне никакой махары не хватит! Я медлила, рассматривая смоляную табличку. Письмена на ней сияли бело-голубым светом, таким же, каким светилась горная ба в темноте. Таким же, каким светится чистая махара, когда собираешь её в фиал или вливаешь в ритуальный круг. Уж не ею ли водяной пользуется? И где берёт?

– Дядюшка-водяной, – залебезила я с улыбкой, – я бы и рада помочь, да озеро твоё велико! Я – только один человек, и сила моя мала. Вот если бы ты поделился, то я бы с радостью!

Водяной фыркнул, выпустив сквозь кошель с серебром заряд пузырьков. И вывел на смоле:

«Ясное дело».

Ну раз ясное… Я развела руками.

– Тогда я готова!

Честно говоря, когда я просила у водяного махару, я себе представляла, что он пойдёт куда-нибудь в потайное хранилище и принесёт фиалы или какую-нибудь ракушку, полную духовной силы, как рог вина. Ну или учешет к ближайшему амарду бить челом. Чего я точно не ожидала, это что он засунет корягу со смолой под другую мышку, выставит вперёд ладони и направит в меня сияющий поток толщиной в руку. У меня чуть сердце не остановилось от прямого попадания фонтана махары!

– Полегче! – выдавила я, едва сообразив поднять руки и выпустить махару обратно сквозь кончики пальцев. Каналы жгло, как обжигает глотку, если проглотить много горячего зараз. Хозяин снова булькнул, и поток из его ладоней истончился, став шириной в один палец. Это всё равно было раза в два-три больше, чем я привыкла получать от других махарьятов, но с этим я уже могла справиться.

Для начала подкопив немного в хранилище – а то я поиздержалась, пока летела, – я воспользовалась временем, чтобы подумать, а как, собственно, чистить воду. Если просто напускать в неё махары, это ничего не даст, а специальных заклинаний для такого я не знала, если они вообще были. Однако удалось же отцу изобрести пузырь, в котором я сейчас дышала. А если махарой можно отфильтровать воздух, то и воду, наверное, можно? Вот только там же рыба плавает и всякие прочие твари… А не может ли хозяин ими управлять?

– Вели всем жителям озера спуститься на дно! – попросила я.

Хозяин раззявил пасть, выронив кошель, и издал рёв, от которого вся вода задрожала. К нему тут же слетелась стайка рыбок.

Я начала плести сеть. Тонюсенькую – чтобы на всю площадь озера махары хватило, и очень мелкую, чтобы только вода и просочилась сквозь неё. Готовая сетка в виде толстого жгута поднималась над моими ладонями и потихоньку всплывала сквозь дыру в своде дворца, а навстречу ей погружались рыбы, улитки, жуки, лягушки и даже змеи, неподвижные, словно во сне или трансе.

Я ощущала пропущенной через себя махарой, как теплела вода вокруг верхнего конца жгута, и стоило ей чуть-чуть подогреться, а мне почуять первый намёк на зловоние, как я велела жгуту раскрываться вширь. Дворец немного защищал меня от дождя оседающих на дно тварей, но за окнами было черно от их маленьких тел. Только глубоководные рыбы мелькали туда-сюда и суетились, а все, кого хозяин призвал с поверхности, погружались сонно, притянутые волей водяного.

Он замахал лапой перед моим лицом, на мгновение ослабив ток махары, и показал на смоле надпись «Все здесь». Я отошла на шаг в сторону, чтобы оказаться прямо под отверстием в куполе и наблюдать, как раскрывается высоко над головой зонт моей махары. В плетении я делала одни нити толще других, чтобы легче было управлять всей сетью, так что итог напоминал кружево сосудиков в листе дерева, если посмотреть на него на просвет. Из зонтика сеть постепенно превратилась в крону гигантского дерева, закрывшего весь видимый свод зеленоватой воды у поверхности. Солнце померкло. Теперь всё вокруг затопили лучи голубоватого света от сети. На илистом полу и спящих на нём подводных обитателях, на хозяине озера и оброненном им кошеле с серебром разлеглись ажурные тени. А махара у него всё не кончалась, и его белые глаза отражали голубоватые отсветы духовной силы.

Или не отражали.

Мои мысли текли вяло, прячась по тёмным уголкам сознания в страхе спугнуть сосредоточение. Выплетать сеть такой плотности, чтобы только вода проскользнула – это вам не мотать ровницу вокруг ступы… Увы, плетения у каждого клана свои, а порой и у отдельных махарьятов. Разгадать чужое густое и сложное плетение я не могла, как бы ни были хороши мои собственные.

Не знаю, сколько времени я вязала свой жгут, но в один прекрасный момент я ощутила берега озера – не кожей, а нитями махары, всё ещё связанными со мной сетью. Выдавив по нескольку рядов из воды, я велела сети закручиваться, как края лотосового листа, пока наконец посреди озера не замер круглый свёрток. Он поднялся, словно праздничный фонарик, и отлетел прочь, в расселину между гор, кишащую зловредными тварями, и там распался пеплом.

Ажурный жгут медленно растворился в воде, насыщая её силой и здоровьем. Дождь сонных озёрных обитателей потёк обратно вверх, а я без сил опустилась на дно, более ни о чём не думая.

Очнулась я в лодке посреди озера. Над поверхностью клубился туман, в котором я едва различала нос этой же лодки, и сквозь него доносился гул голосов, идущий как будто со всех сторон. Я села и протёрла влажные глаза влажными же руками. Около борта на воде покачивалась голова хозяина озера.

Коряги свои он не взял, и потому только гудел и булькал, время от времени опуская губы в воду, чтобы пустить пузыри, но выглядел он довольным. Я видела под водой всё его тело – настолько она была прозрачной и чистой.

– Тебе спасибо, дядюшка-водяной, – промямлила я, с трудом ворочая языком. Таких огромных заклинаний я ещё никогда не плела.

Он побулькал снова и выпростал лапу, с шерсти которой лило ручьями, закинул её через борт и оставил на дне лодки вымокшую долблёную тыкву. Я взяла её в руки – нехорошо отказываться от подарка, – и вытянула плотно притёртую крышку.

Внутри вперемешку лежали несколько коробочек лиановых спор и сотворённые из демонов проклятые путы, как та, которой пытались утопить кананича Нирана.

– Откуда у вас это?! – выпалила я, даже не подумав, как водяной будет отвечать.

Он шумно вздохнул и повёл лапой куда-то в ту сторону, откуда доносился гул голосов.

– Это подбросил старик-махарьят? – сообразила уточнить я.

Водяной грустно кивнул, а потом подтолкнул мою лодку и нырнул в воду, чтобы больше уже не показаться.

Поплотнее заткнув крышку на место, я спрятала тыковку в рукав – носить такое за пазухой меня не заставят! А потом взялась за весло и погребла туда, куда меня направил водяной.

О чём гудели голоса, стало ясно довольно скоро: роса потихоньку выпадала, и туман редел, открывая моему взгляду суетящихся вдоль всего берега рыбаков. Они тянули сети и садки, вываливая в лодки огромный улов. Не иначе, водяной хозяин внял моей просьбе, простил дураков и расщедрился. Меня даже не заметили, хотя пришлось протолкаться, стукаясь бортами, между нескольких других лодок. Им было не до меня – лишь бы нагрести побольше рыбы, пока дают. Я спрыгнула в прохладную воду у берега и вытянула лодку на песок. В голове было совершенно пусто. Ритуал, занявший добрую часть ночи, вымел из моей головы все мысли, так что я не представляла, кто я, где я и куда мне теперь податься.

И стоило мне задуматься обо всём этом, как на моём пути выросли Вачиравит и Чалерм, словно призраки, сгустившиеся из остатков тумана.

Чалерм вцепился в локоть Вачиравита, но тот пока не бросался на меня, стоял неподвижно, презрительно наблюдая, как я вынимаю из лодки меч. Вешать его за спину я не стала, хотя ни малейшего желания драться не испытывала. У меня не было сил даже на словесное препирательство, а тут ещё соображать, что именно говорить… Я тяжело вздохнула, вытерла со лба прилипшие мокрые волосы и замерла, предоставляя мужчинам ходить первыми.

– Кто ты такая?! – прорычал Вачиравит.

– Твоя жена, Кессарин Саинкаеу, в девичестве Адульядеж, – ответила я, сонно моргнув. Объяснять, кто я на самом деле, было бы слишком долго и сложно, да и драться они бы начали до того, как я закончила бы представляться.

Вачиравит зло фыркнул.

– Позвольте вам не поверить, – скривил тонкие губы Чалерм. – Кананичны не умеют летать на мечах и не бросаются на защиту демонов. Вы совершенно точно махарьятта, причём уровнем выше любого воина Саинкаеу. Даю вам последнюю попытку: кто вы такая?

Я пожала плечами: что толку? Если я объясню, кто я такая, больше любить они меня не станут.

– Вы так судите, праат Чалерм, – медленно заговорила я, мучительно подбирая слова, – как будто знакомы со всеми кананами в мире и их семьями. Думаете, кананичны рождаются уже сразу с желанием выйти замуж за того, кого папенька укажет? Мне повезло, меня отправили в клан махарьятов. Но о том, что так сложится, я узнала только несколько месяцев назад. – По мере того как я говорила, моё сознание немного расшевелилось и подбросило наконец толковую идею: – А до того я планировала сбежать. Вот и скажите, кому легче путешествовать по земле: богатой городской неженке или обученной махарьятте? Я не собиралась становиться обедом первого попавшегося горного сау.

– Ври больше, – огрызнулся Вачиравит.

– То есть вы пытаетесь сказать, – прищурился Чалерм, – что вы обучились махарьятству тайком от отца и собирались заниматься этим делом, отринув достаток и комфорт, сопутствующий вашему статусу кананичны?

– А вы бы предпочли оказаться в полном распоряжении незнакомого человека? – парировала я, начиная злиться. – В клане махарьятов все охотники равны в правах, женщина ты или мужчина. Думаете, если бы меня выдали за какого-нибудь купца или землевладельца, я бы так хорошо жила?

Чалерм сдвинул брови и перестал буравить меня взглядом.

– А демонов защищать тебя кто учил? – не унимался Вачиравит.

Я почувствовала себя такой усталой, что чуть не села прямо на мокрый песок. Я ему никогда этого не объясню.

– Он не демон, – попыталась я. – А хозяин озера. Слышал о таких?

– И что? – буркнул невпечатлённый Вачиравит.

А вот Чалерм спал с лица и вцепился в локоть начальника побелевшими пальцами.

– Как вы определили?!

– По совокупности черт, – пожала плечами я. – Но после того, как он затащил меня к себе во дворец и призвал на дно всех озёрных жителей, странно было бы в этом сомневаться. И теперь вон, – я махнула подбородком на рыбаков, тянущих полные сети, – одарил в ответ на моё подношение.

– Ты ему ещё подношения делала?! – оскалился Вачиравит. Чалерм дёрнул его за руку, но тот не обернулся.

– Отдала кошель серебра, – вздохнула я. – Надо же было его как-то задобрить. Ручьи-то он очистил?

Вачиравит впервые с начала разговора в чём-то засомневался и глянул на Чалерма. Тот кивнул.

– Вы не уточнили у хозяина, какие подношения ему делать в дальнейшем? – спросил Чалерм, чем поверг смотрящего на него Вачиравита в смятение.

– Я так думаю, его вполне устраивали прежние, – прикинула я. – Если б не тот крокодил, тут бы и проблем никаких не было.

Чалерм задумчиво покивал.

– Ты что, ей веришь?! – изумился Вачиравит. – Она же с демоном заодно! И наврала! И вообще, сам говорил, она странная!

– Улов действительно больше нормального для такого озера, – заметил Чалерм. – А ручьи действительно очистились. Я не могу на взгляд определить хозяина вод, но это похоже на правду. А если так, то, выходит, пранья уберегла всех окрестных жителей от разорения и мора. Да и тебя – от смерти. Хозяина озера ты бы не победил.

Вачиравит засветился тёмно-красным и раздул ноздри. Меньше всего на свете он хотел быть мне должным. Тут Чалерм снова дёрнул его за руку и что-то беззвучно сказал. Когда же я наконец научусь читать по губам?!

Однако они оба убрали мечи. Теперь я разглядела: меч Чалерма был тонким и гибким и помещался под чокхой внутри его широкого пояса, а рукоять успешно притворялась фигурной пряжкой. Ого, ничего себе! Я такого раньше не видывала.

– Полагаю, мы здесь закончили, – резюмировал Чалерм. – Не отправиться ли нам в обратный путь?

Я облегчённо кивнула. «Нам» включало и меня, а значит, они приняли мои объяснения. Может быть, не всё ещё потеряно? Лишь бы Чалерм не повёл меня к Адульядежу…

Мужчины двинулись прочь от берега, и я пошла следом, погружённая в свои мысли. И заметила, что они замедлились, только когда оказалась ровно между ними. В следующее мгновение меня скрутили в четыре руки, нагнули и принялись обшаривать. Я вскрикнула и забилась, но никому не было до меня дела: рыбаки занимались рыбой, а Вачиравит превосходил меня по силе во много раз. Рука Чалерма по-хозяйски скользнула мне за пазуху и извлекла стопку талисманов, вселенский мешочек со всякой мелочью и жетоны разрешений. Я хотела было возмутиться: так щупать чужую жену! Но потом подумала, что лучше уж Чалерм, чем Вачиравит, этот хоть быстро управится и отстанет.

Просмотрев талисманы, он перешёл к обыску штанин – нет, всё-таки каков нахал! – сапог, а потом и рукавов. И достал тыковку. Я только теперь о ней вспомнила и открыла рот предупредить, но Чалерм уже выдернул крышку.

И тут же отставил руку подальше от лица.

– Очень интересно, – пропел он. – Споры лиан и проклятые снопы.

– Это мне хозяин озера отдал, – поспешила объяснить я. – Он сказал, это Рангсан тут оставил!

Чалерм приподнял уголок рта в горькой усмешке.

– Что он оставил тут споры, я ещё мог бы поверить, – размеренно произнёс он. – Но со снопами вы, пранья, прокололись. Изготавливать их хлопотно и опасно, стоят они дорого. С чего бы Рангсану ими разбрасываться? А вот ваш многоуважаемый батюшка регулярно получает от кого-то с Оплетённой горы этот товар, чтобы избавляться от неугодных людей. Какое удивительное совпадение, что его дочь носит при себе целый набор!

– Да не мои они! – выкрикнула я, в ужасе понимая, какая картинка у него сложилась. – Я ничего не знаю о его делах с кланом! Я для него ничего не делала!

– Конечно нет, – проворковал Чалерм. – Вы просто завладели сердцем сынка Саваатского канана и подложили ему эту дрянь. Несчастный случай, демоны утащили беднягу в воду, никто не смог ничего сделать!

– Что вы несёте?! – ужаснулась я. – Я же его спасла! Или ему с тех пор ещё одну подсунули?!

Чалерм прищурил веки, изучая меня. Вачиравит тем временем немного расслабился, привыкнув, что я не сопротивляюсь. Мой меч валялся чуть поодаль, но это как раз не проблема: я успела его выдрессировать.

Не отводя взгляда от Чалерма и изо всех сил удерживая испуганное выражение на лице, я лягнула Вачиравита в голень и рванулась. Он взвыл и отпустил. Кувырком отлетев на несколько шагов, я призвала меч, вскочила на него в полёте и помчалась прочь. Догнать меня им можно было и не мечтать – нет ничего быстрее полёта не мече, а из них так никто не умел.

Когда долина с озером скрылась за горным хребтом, я перевела дух и задумалась: куда лететь. Проще всего, конечно, было бы вернуться домой. Имени своего я так никому и не назвала, где меня искать, Саинкаеу не знают. Но все беды бы остались как были: амардавика всё ещё у них, где взять другого амарда я не знала, махару черпать неоткуда, да ещё эти подонки из совета нарочно гадят простым людям, подрывая доверие ко всем махарьятам. И если я сейчас скроюсь, всю оставшуюся жизнь мне придётся прятаться от Саинкаеу, а о том, чтобы снова проникнуть на гору, можно забыть.

Отправиться в Саваат выяснять, как там Ниран? А что толку? На Оплетённую гору он меня второй раз не проведёт, и жив он или мёртв, обвинений Чалерма с меня это не снимет.

К тому же если бы я была настоящей Кессарин, я бы с большой вероятностью помчалась к папеньке, а вот этого я точно сделать не могу. Хотя… Если бы вся история, которую я рассказала Чалерму, была правдой, я бы сейчас думала не где спрятаться, а как защититься от клеветы и произвола. То есть честная, ни в чём не повинная махарьятта рванула бы к главе клана жаловаться на дурное обращение со стороны мужа. И тогда я могла остаться на горе. Конечно, Чалерм попытается снова меня подловить и наверняка начнёт за мной слежку, но Арунотай его не очень-то слушает, да и Вачиравита тоже… Если я пару месяцев побуду законопослушной махарьяттой, может, всё и уляжется?..

И даже если риск велик, я должна попытаться. Я явилась сюда, чтобы отдать долг семье, и кто я буду, если предпочту личную безопасность общему благу?

Итак, я возвращалась на Оплетённую гору. Мчаться на мече всю дорогу не имело смысла: я и так устала, махары это жрало целую ванну за такое расстояние, а спешить больше было некуда, мужчины меня всё равно не догонят. Так что я приплелась вскоре после обеда. К счастью, для входа жетон разрешения не требовался, только опознание махары. Стражи попытались спросить меня, почему я одна, но я решительно отвернулась и зашагала к древодому главы.

Арунотай встретил меня на пороге вежливым удивлением и сразу глянул мне через плечо, не маячит ли там Вачиравит.

– Вы вернулись раньше? – осторожно спросил он.

– Глава! – выпалила я голосом, полным почти непритворных слёз. – Они обвиняют меня в каких-то преступлениях!

– Прошу вас, Кессарин, называйте меня по имени, – напомнил он и тут же всучил мне чашу с ледяным напитком. – Пожалуйста, присядьте, утолите жажду и расскажите всё по порядку.

Так я и сделала. В разведённый сок, кажется, был подмешан какой-то успокаивающий эликсир, плетёное кресло покачивалось на еле ощутимом ветерке, Арунотай смотрел на меня ободрительно, и речь моя потекла, что те очищенные ручьи. Я рассказала ему всё: и о продажном деревенском голове, и о сгнивших и срубленных священных деревьях, о решении проверить членов совета и о загаженном озере, о своей встрече с хозяином и о том, как меня скрутили.

– Они думают, что я что-то ворую в клане для отца! – возмущалась я, шмыгая носом. Не знаю, что за дрянь Арунотай подмешал мне в напиток, но плакалось от неё отлично. – Я ничего не делала! Я только хотела помочь! Вы не можете позволить им со мной так обращаться, как будто я какая-то преступница!

– О, Кессарин, мне так жаль, – кивал он в ответ. – Вачиравиту и раньше везде враги мерещились, а после того, что с ним случилось… Я обязательно с ним поговорю. Уверен, мы сможем всё разрешить миром!

– Я ему жизнь спасла! – хныкала я. Вот это меня развезло! Последний раз я так ревела лет в пять самое большее.

– И я вам безмерно благодарен за это, – серьёзно кивал Арунотай. – Брату иногда сложно бывает принять помощь от близких. Но я уверен, он остынет и найдёт в себе силы на ответную заботу.

– Да не нужна мне его забота! – вспылила я. – Делал бы свою работу нормально, а то как членами совета управлять – так это слишком сложно, а как рыбаков заставить хозяина озера бить, так он первый! И Чалерм тоже хорош, я ему говорила, что мне эту тыкву дал хозяин, так нет, конечно, я главный враг!

– Тыкву? – уточнил Арунотай.

– Ну со снопами, – отмахнулась я. Как-то неуклюже. Устала я, конечно, но не настолько же, чтобы руки не слушались. – Дрянь эта, которую из демонов делают.

– Вы их видели?

– Ну да… – я не совсем поняла вопроса, но отвлеклась на какой-то шорох за стеной. Мы же сидим на первом уровне древодома, а снаружи наверняка всё слышно… Как-то я раньше об этом не задумывалась.

– Пранья, это же очень опасная вещь, – заговорил меж тем Арунотай. – Последнее время их действительно кто-то стал делать в огромных количествах и продавать из-под полы, и это просто кошмар! Одна из целей съезда кланов, который я собираю, в том, чтобы поднять этот вопрос! Где вы их видели?

– Так хозяин мне их отдал, – я икнула. – В тыковке. Её Чалерм забрал.

– Небесные боги, да он же в опасности! – всплеснул руками Арунотай. – Он же обыватель, понятия не имеет, что это такое и как с этим обращаться! Он может пострадать! Даже Вачиравит может пострадать!

– Да не, он соображает, – мотнула головой я. Зря: комната поплыла перед глазами.

– Вам нехорошо? – забеспокоился Арунотай. Взял мою чашу и понюхал. Тут же подскочил, сгрёб меня под мышки и потащил на второй уровень в купальню.

Еле успели: меня вывернуло, как бешеный огурец! После я сидела на полу в купальне главы, растирала по лицу слёзы и хлестала воду, как будто год её не видала. Арунотай сидел напротив меня задумчивый и мрачный. Да уж, тут было, о чём подумать: кто-то отравил напиток, стоявший у него в гостиной!

– Яд не смертельный, – сказал он, глядя в никуда. – Вызывает состояние, сходное с опьянением.

– Кто мог?.. – выдавила я.

Арунотай покачал головой:

– Если вы говорите, кто-то в совете нарочно подделывает охоты и распространяет запрещённые амулеты, то и желающие подорвать авторитет главы клана найдутся. Мне следует быть осмотрительнее. До сих пор не было нужды запирать дверь дома, но теперь… А ведь у меня через пару часов назначена встреча с представителями соседних кланов. Хорош бы я был…

Я наконец нашла в себе силы встать и умыться, хотя Арунотай тут же кинулся меня поддерживать. Что ж, может, небесные боги мне ту отраву подсунули: и его уберегли, и меня выставили жертвой обстоятельств. Вон как трясётся надо мной. Небось теперь точно Чалерма не послушает.

Чалерм оказался лёгок на помине. Когда мы с Арунотаем спустились вниз, он с Вачиравитом уже ждали, озадаченно озираясь. При виде моего мокрого лица брови Чалерма поползли вверх, а Вачиравит набычился.

– Пранью пытались отравить, – холодно сообщил Арунотай, помогая мне сесть. – Хотя скорее меня, но досталось ей. Вачиравит, твои подозрения на её счёт совершенно беспочвенны. И в будущем, если у тебя возникнут вопросы о верности Кессарин нашему клану, пожалуйста, задавай их мне, а не заламывай ей руки. Праат Адульядеж не обрадуется, если узнает, как с его дочерью обращаются!

– Она врёт! – высказался Вачиравит.

– Позволь мне об этом судить, – поджал губы Арунотай. – Я тебя уверяю, она не имеет никакого отношения к торговле запрещёнными амулетами. Кстати, – он обернулся к Чалерму. – Праат, если они ещё у вас, прошу, отдайте их мне. Это слишком опасная вещь для обывателя.

– Простите, глава, что я должен отдать? – озадаченно нахмурился Чалерм.

– Проклятые снопы, – пояснил Арунотай.

– Что это? – Чалерм недоумённо моргнул.

– То, что вы у меня отобрали, – встряла я. – В тыкве!

Чалерм и Вачиравит переглянулись, как будто не понимали, о чём речь.

– В тыкве, которая выпала из вашего рукава, были только споры лиан, – сказал Чалерм. – Мы их уничтожили. Вместе с тыквой.

Арунотай напрягся, и я его понимала: если споры можно шибануть махарой или просто сжечь, то проклятые снопы так просто не уничтожить, и если Чалерм их не заметил… Но как он мог их не заметить?

– Вы же сами меня обвиняли, что я их кому-то там продаю! – выпалила я.

Чалерм медленно моргнул и сделал какое-то неуловимое движение локтем в сторону Вачиравита.

– Меньше с демонами надо знаться! – заявил тот. – Ещё не такое примерещится!

– Брат, прошу тебя! – принялся увещевать его Арунотай, а Чалерм тем временем вперил в меня взгляд и многозначительно раскрыл веки пошире. Он что, намекал, чтобы я молчала про то, как они меня ощупывали?! И с какой стати я должна их выгораживать?!

Кажется, он понял, что я возмущена, и выразительно глянул на Арунотая, а потом снова на меня. Он не хотел говорить о снопах Арунотаю? Но почему? Хотя… Если Арунотай настолько плохо руководил кланом, что под его началом махарьяты обворовывали мирных людей и подливали ему яды в кувшин, много ли он мог против торговцев снопами? Ещё проболтается кому-нибудь в совете… Что я вообще знала о способности Арунотая хранить тайны, не говоря уж о том, чтобы их раскрывать?

– Я провожу вас до покоев, – услышала я голос Арунотая, снова как будто сквозь пелену дурмана. Должно быть, не весь яд ещё вышел.

– Да, спасибо, – услышала я себя как будто со стороны. Голосок был слабенький.

Вачиравит ещё что-то возражал, Чалерм занудствовал, но в итоге Арунотай выгнал их обоих и повёл меня по резиденции. У меня в глазах прыгали цветные пятна, ноги заплетались, и по лестнице Арунотаю пришлось меня почти тащить. Наконец я рухнула в свою постель. Пахло знакомо и приятно какими-то цветами. Буппа засуетилась вокруг, я слышала голоса, а потом стало тихо.

Темнота свивалась в кольца лиановыми жгутиками. Где-то подо мной в глубине горы пылал гневом их корень. Хотя у лиан нет глубоких корней… Но, может, у этих есть?.. Всё пространство вокруг меня рябило, распадаясь на завитки и коробочки со спорами. Такие надутые, аппетитные, с ровными золотистыми гранями. Так и хотелось потянуть их в рот. Что я, малолетка? Но коробочки вырастали всё новые, всё ближе к лицу, их запах манил и дурманил. Просто возьми и проглоти, и все проблемы разрешатся. Будет хорошо. Будешь свободной. Ну давай, девочка, открой ротик, будь умничкой, ты же послушная дочка, ты всё делаешь правильно, просто позволь…

Шершавая поверхность коробочки коснулась губ. Внизу, где раньше был цветок, оставался маленький сухой хвостик, и он уже пролез в рот. Теперь цеплялся там за нижние зубы, прижимая коробочку плотнее. Хотелось лизнуть её. Сладкая, наверное. На гранях тех, что всё ещё висели перед глазами, выступали сахарные кристаллы, как в старом меду. Высунуть язык и лизнуть, позволить угощению провалиться в рот, и станет так просто…

В горло полилась невыносимая гадость. Я пыталась сжать губы, но что-то мешало, что-то холодное и круглое, как толстый стебель, и его побеги уже заползали в глотку, я отбивалась руками и ногами, пыталась вытащить эту дрянь изо рта, но меня сжимало со всех сторон, словно вокруг обвился удав. Удалось выкрикнуть, и гадость полилась не в то горло, я закашлялась и…

Открыла глаза.

На мне сидела Буппа, прижимая мои руки к кровати. Над моим лицом склонился Чалерм – сосредоточенный, бледный. В руке у него была бутылочка с мебельной пропиткой.

– Это… – прохрипела я, в ужасе осознавая, что он заставил меня её выпить.

– Это противоядие от лиан, – тихо сказал он. – Вы чуть не отправились к амарду.

Я вспомнила лезущие в рот коробочки спор и содрогнулась. Воздух полнился сладким ароматом, только теперь меня от него мутило.

– Как?! – каркнула я.

Чалерм разогнулся и оглядел мои покои. За окном стояла ночь, но свечи у кровати горели, и в их свете комната казалась как-то ярче обычного. Проморгавшись, я поняла, что стены скрылись под сплошным ковром цветов. Лиановых цветов.

– Дай кадушку, – велел Чалерм Буппе.

Та наконец слезла с меня и поспешила наверх и чуть не съехала по ступенькам на обратном пути. Чалерм меж тем вылил на ладони немного пропитки, обмазал руки и принялся срывать цветы. Их он покидал в кадушку, прибил кулаком и облил из бутылочки. Потом вытряс в окно мгновенно усохшие останки и принялся обрывать дальше.

Я неуверенно села и огляделась, пытаясь хоть что-нибудь понять.

– Кто? – наконец пришёл вопрос.

– Кто-то, кому не нравится ваша деятельность, – спокойно ответил Чалерм, не отвлекаясь от цветов. – И кто может управлять лианами. Кому вы говорили о снопах? И о чём ещё успели разболтать?

– Я говорила только с главой, – нахмурилась я. – Рассказала про обе охоты и наши подозрения…

– Наши? – Чалерм резко обернулся.

– Ну… да?

Чалерм бросил цветы и подлетел ко мне, вцепившись в меня лихорадочным взглядом.

– Вы упоминали, что я в чём-то подозревал членов совета? – прошептал он.

Я задумалась:

– Нет?.. Я сказала, что ходила на охоту с Вачиравитом, а потом просто говорила «мы», «мы»… А что?

Чалерм выдохнул и сел на край кровати.

– А то, что из вас только что чуть не сделали куст. И я совершенно не жажду пойти на корм амарду!

Я попыталась собрать в кучку рассыпающееся сознание:

– Вы же не думаете, что глава…

– Кому ещё вы говорили о лианах и снопах?

Я пыталась припомнить, но кому я могла говорить? Хотя…

– Мне было дурно от яда, но, кажется, я слышала шорох за стеной древодома. Может, там кто-то подслушал?

Чалерм попытался потереть лицо руками, но поморщился от запаха пропитки и не стал.

– Как вы тут оказались? – спросила я его, наконец осознав всю странность его присутствия в комнате замужней женщины ночью.

– Ваша служанка прибежала ко мне с причитаниями, что вы зарастаете лианами.

Я в ужасе оглядела постель, но на ней валялись только сухие чешуйки, на которые распадались стебли лиан от пропитки. Буппа стояла в углу и прожигала меня взглядом, украдкой утирая нос. Я почувствовала себя виноватой за то, что напугала её, и не захотела задавать следующий вопрос в её присутствии.

– Ты не принесёшь мне перекусить? – попросила я, хотя аппетита не было вовсе. Она хмыкнула и ушла вниз по лестнице. Я выждала, пока она покинет дом, и снова повернулась к Чалерму, который продолжил уничтожать цветы. Теперь я понимала, почему у него в кабинете их не было.

– Чалерм, – позвала я. – Почему вы меня спасли? Вы же считаете меня засланной от канана… Или уже не считаете?

Он отвлёкся от стены и одарил меня долгим оценивающим взглядом.

– На обратном пути у меня было время всё обдумать. Я не знаю, зачем вы пришли в этот клан. Но ваши действия… не такие, как я бы ожидал, будь вы и правда посредником Адульядежа. Либо вы просто гениально играете роль человека, который плохо играет роль, либо действительно пытаетесь принести в клан Саинкаеу частицу разума. Получается у вас плохо, но я всё же склонен думать, что не нарочно.

Кажется, я всхлипнула – то ли от облегчения, то ли от обиды.

Он снова оставил цветы и подсел ко мне, проникновенно глядя в глаза.

– Пранья, уясните наконец, что в этом месте нельзя просто взять и навести порядок. Любой, кто пытается это сделать, обращается в куст.

– Что же, просто стоять и смотреть, как они творят произвол?! – прошипела я сквозь спёртое горло, а по щеке опять что-то потекло.

– Нет, – вздохнул Чалерм. – Если ничего не сделать, они весь мир скормят лианам. Но нельзя действовать в лоб. Нам нужно понять, кто участвует в этом заговоре, и устранить их. Глава тут не поможет.

– А я?.. – всхлипнула я. – Я могу помочь?

– Можете. Только, пранья, – Чалерм внезапно сжал мою ладонь. Рука у него была сухая и горячая, да и взгляд какой-то лихорадочный. – Постарайтесь не погибнуть, глупо подставившись. Вы мне очень нужны.

Я уставилась на него и почувствовала, как жар разливается по лицу. Мои узоры залились розовым. Вроде невинная фраза, тысячу раз её слышала, но он как-то так сказал… по-особому. И, как всегда, смотрит на меня, как будто я не просто боевая единица, а что-то намного, намного большее.

– Нужна?.. – прохрипела я.

– Ваше положение и навыки уникальны в клане, – улыбнулся Чалерм такой улыбкой, что я уже не слышала слов. – Я просидел тут всё это время без малейшей надежды, но с вашим приходом дело сдвинулось с мёртвой точки. С вами у нас наконец-то появился шанс. Я уверен, вы несёте нам всем избавление.

Он снова сдавил мою руку, а потом встал и вернулся к цветам. Я же спрятала лицо в одеяле. Сердце колотилось между ушей. Как, ну как ты, Ицара Суваннарат, умудрилась выйти замуж за одного, а влюбиться в другого?! И как мне теперь покорять горную вершину по имени Чалерм Онси?

Глоссарий

Амáрд – мистическое существо, более могущественное, чем люди, но уступающее по силе небесным богам. Амарды селятся на горах, становясь их хозяевами, и свободно разливают вокруг себя махару.

Амардави́ка – амард женского пола.

Амардану́р – амард мужского пола.

Горные ба – демоны, хозяева гор, способные к договору с людьми. Выглядят, как одноногие голубые коровы.

Маха́ра – жизненная сила, с помощью которой можно творить заклинания, менять свойства своего тела, лечить и т. д. В некотором количестве содержится в каждом человеке от природы, но в гораздо большем – в демонах и амардах.

Махарья́т / махарья́тта – люди, развившие в себе способность управлять махарой. Живут тем, что избавляют обывателей от докучливых или опасных демонов.

Прану́р – обращение к махарьяту.

Праа́т – обращение к мужчине из воинского или купеческого сословия.

Прани́ – обращение к незамужней махарьятте.

Пранья́ – обращение к жене махарьята.

Прати́ – обращение к незамужней девушке из воинского или купеческого сословия.

Пратья́ – обращение к жене воина или купца.

Прана́й – собирательное обращение к группе благородных господ (т. е. махарьятов, воинов или купцов).

Нэр – длинный, до середины бедра или до колена, жилет из плотной ткани или кожи.

Сати́ка – большое шёлковое полотно, которое можно по-разному оборачивать вокруг тела, получая в итоге подобие юбки, платья или штанов-аладдинов. Мужчины оборачивают сатику вокруг бёдер, а потом пропускают свободный конец между ног на уровне лодыжек и затыкают за пояс, в итоге получается красивая драпировка. Сатика обычно используется как парадное одеяние.

Чо́кха – длинный прямой кафтан со стоячим воротником, обычно парадный, шьётся из нарядной шёлковой ткани.

Чо́ли – укороченная женская блузка с завязками на спине и короткими рукавами до локтя или короче.

Чонг – шёлковое полотно меньшего размера, чем сатика. Используется в качестве шали, головного платка или оборачивается вокруг торса, чтобы прикрыть грудь.

Юлия Жукова Что ты несёшь с собой — часть II

Глава 1 Пропажи и находки

— Кого это тут нелёгкая принесла?

Из-под крыши ближайшего домика вынырнула скукоженная старушка в шляпе в половину той крыши. Стен у домика не было вовсе, только подпорки да пара занавесок из рогожи. В этой нищей деревне прятать было нечего, кроме болотистых луж, которые жители застилали широкими листьями. Уж не знаю, на каких горных медведей они так охотились, но попалась в итоге я, потянувшись за странной вещицей посерёдке той лужи. Кто ж знал, что под слоем листьев грязевая ванна мне по пояс?

Чалерм с трудом сдерживал смех, когда подал мне руку. Правильно, на прошлой охоте его в грязи валяли, теперь меня… Вачиравит ничего не сдерживал и руки не подавал, стоял хихикал в сторонке. Тоже мне, муж называется! Хоть брак у нас — одно название, а всё равно обидно.

Я состроила ему рожу и позволила Чалерму меня вытащить. Рука у него была прохладная, несмотря на жару. Когда жидкая глина меня отпустила, я чуть не впечаталась носом ему в плечо, отчего стало сразу и жарко, и холодно. Нет, нельзя подпускать его так близко. Если к Вачиравиту я была полностью равнодушна, то к Чалерму, увы нет. Вот только я не доверяла ему достаточно, чтобы поддаться своим чувствам.

— Всё хорошо, пранья? — тихо спросил он совсем над ухом. Мои узоры полыхнули, но я быстро увела смущённый розовый в возмущённый красный, направив свой гнев на старушенцию, которая продолжала расспрашивать, кто мы такие.

— Мы — махарьяты по вашей заявке! А вот зачем вы лужу листьями прикрываете?

— Бродяги, что ли? — старушка сощурилась и подбоченилась. — Нам этого добра не надобно, у нас тут клан есть, — она ткнула пальцем вверх, имея в виду гору.

— Мы из этого самого клана, — миролюбиво сказал ей Чалерм, отпустив мою руку. А я бы ещё подержалась, может, остыла бы немного…

— Ладно врать-то! — фыркнула бабка. — Из клана приходили в ту луну, а лужи мы ещё до того прикрыли, чтоб чужаки не шлялись. Были б вы из клана, знали бы! А они так и сказали, мол, бродяг всяких не пущать!

Чалерм обернулся ко мне с многозначительным видом, а потом обменялся взглядами с Вачиравитом. Мне было приятно, что он начал с меня, а не с него. Конечно, оказаться более полезным соратником, чем Вачиравит, — честь невелика, но я умею довольствоваться малым.

Зато у Вачиравита были доспехи с гербом, и теперь он этим самым гербом повернулся к бабке, небрежно указав на него большим пальцем через плечо. А лицо при этом такое сделал, словно герб у него не на спине, а пониже, и вот это самое место он миру и предъявил.

Старушенция сощурилась на герб, и Чалерм принялся заговаривать ей зубы. Мол, мы с проверкой, следим, чтобы ученики не напортачили, преподаватель пробует экспериментальные методы, а клан большой, всех не опросишь, где какие лужи… Пока он болтал, я стала рассматривать ту самую вещицу, ради которой увязла в луже. На первый взгляд — просто лотосовый лист, завернувшийся под ветром. Но мне показался странным его край, потому и потянулась за ним в это болото. А теперь подтвердила свои подозрения: край был прошит тонким стебельком, так что из листа получился конвертик. Конечно, дети могли играть или ещё что… Я надорвала шовчик и заглянула внутрь. Пусто, только измазано чем-то, да ещё запах такой…

С воплем я бросила лист на землю и отскочила. Оба мужчины обернулись ко мне, а старуха осеклась на полуслове.

— Что случилось?

Я судорожно соображала, как объяснить, чтобы мои слова не противоречили тому, что Чалерм наплёл бабке. Искреннее беспокойство в его голосе вовсе не помогало думать! Наконец я вспомнила, что Вачиравит умеет читать по губам, потому что в детстве лишился слуха.

— Здесь был проклятый сноп, — беззвучно произнесла я, невольно вкладывая намного больше усилий в движения губ, чем при обычной речи.

Вачиравит нахмурился и перевёл взгляд на брошенный зелёный конвертик. Я стала прикидывать, как бы донести мысль до Чалерма, но тот, похоже, набрался умений Вачиравита, потому что тут же повернулся к старухе.

— А что, милейшая, случалось ли у вас, что людей за ноги в воду утаскивало?

— За ноги не за ноги, а пропали люди, — проскрипела бабка, — Чего мы вашего брата-то звали, думаете? Вот вечером спать пойдёт семья, а наутро человека не досчитаются. Сначала думали, сбежал там или что, да только многовато их сгинуло. Ваши же сразу и сказали, мол, амарданур с жиру бесится, вот и похитил. — Она покачала головой. — Вот знали бы изначально, кому молиться, авось бы лихо и прошло мимо, ох…

— И что с этим сделали наши махарьяты? — спросил Чалерм, не позволив старухе удариться в рассуждения.

— Что сделали, что сделали, — проворчала она, кося недобрым глазом на Вачиравита. — Походили тут, пошептали, денег собрали, как на похороны, да и вся недолга. Велели небесным богам молиться. С тех пор уж больше никто не пропадал.

Пошептали, значит… Интересно. Каким образом «пошептать» здесь должно было повлиять на повадки амарданура, который сидит где-то на горе? Да и о каком амардануре речь? Здесь земли клана Саинкаеу, вряд ли на них какой чужой амарданур поселится, а своего, как я теперь знала, они лишились.

— Это который же амарданур? — словно прочитал мои мысли Чалерм.

— Ну который! — Старуха махнула рукой куда-то вверх. — На горе вашей который. — И тут же сощурилась. — Как же вы не знаете, коли сами из клана?

— Мы-то знаем, — обворожительно улыбнулся он. — Нам важно, что вам ученики сказали.

Я задумалась, предоставляя Чалерму морочить бабке голову. Значит, махарьяты Саинкаеу списали пропажи людей на несуществующего амарданура. И что, просто представление тут устроили с шептанием? Чем бы это помогло?

Чалерм принялся расспрашивать старуху именно о таких подробностях, но она стояла на своём: никуда из деревни махарьяты не ходили, никаких трупов не приносили. Из людей никто демоном не оказался. Просто пошептали, знаки нарисовали… А где те знаки? А уж дождём смыло. Зато местные поставили храм небесным богам.

Чалерм наконец отпустил бабку, выдав ей горсть меди за рассказ, а сам достал книгу и принялся обугленной палочкой делать там какие-то пометки.

В этой деревне мы оказались неслучайно. На прошлых охотах стало ясно, что махарьяты из клана Саинкаеу сговариваются с местными властями, чтобы наживаться на бедах простых жителей. Остался вопрос — кто именно из старейшин в этом замешан. Потому Чалерм переписал из учётных книг список всех клановых охот за последние несколько месяцев, и теперь мы пришли проверять работу старейшин. Похоже, не зря пришли. Осталось понять: ученикам своим старейшина дурил головы или они тоже в деле?

— Что, по-вашему, они здесь придумали? — вполголоса спросил Чалерм.

Я покосилась на отброшенный зелёный конвертик из-под проклятого снопа. Снопы делались из скрученных, связанных и прошитых особыми заклинаниями тел демонов, и практика эта была под запретом у всех известных мне кланов махарьятов. Однако мы уже знали, что кто-то из Саинкаеу приторговывает ими из-под полы.

— Скорее всего, подбросили снопы людям в дома заранее, а потом, когда пришли по вызову, как-то уничтожили. Вон, только обёртка и осталась.

Чалерм пожевал кончик своей палочки, и я поспешно отвела взгляд. Не время мне умиляться его маленьким привычкам.

— Думаете, они не собираются тут снова поживиться через пару лун? Раскидали снопы, потом уничтожили, и всё?

Я соскребла глину с выбившейся из причёски пряди волос. Зачем-то же махарьяты сказали местным устроить западни на дороге и гонять бродячих охотников. Скорее всего, чтобы те не раскрыли их коварный план.

— Думаю, снопы ещё остались и ждут своего часа.

Чалерм кивнул с таким видом, словно я сдала экзамен. Очень захотелось приласкать его ножнами. Что за снисхождение? Я — хорошо обученная и опытная махарьятта, а он просто историк! Однако мечом он владеет так, что легко увернётся.

Тем временем Вачиравит убрёл куда-то вверх по склону, и вдруг крикнул оттуда нечто нечленораздельное. Из-за глухоты он и говорил довольно невнятно, а уж кричал — и вовсе ни слова не понять, так что мы поспешили к нему посмотреть, что он там нашёл.

А нашёл он пепелище. На расчищенном от поросли выступе склона кружком стояли равные по размеру валуны, а в середине валялись обломки разбитого каменного алтаря. Судя по горкам чёрных углей и обгорелых сучков, раньше надо всем этим стоял деревянный навес, но его спалили. Вачиравит носком сапога разгрёб землю у самого алтаря, и оттуда блеснула медь: несколько сплавившихся вместе мелких монет.

— Они поставили новый храм небесным богам, — припомнила я. — А это что, старый?

Чалерм приподнял полы чокхи и перелез за обломки, чтобы рассмотреть алтарный камень получше.

— Судя по резьбе, это был храм, посвящённый амарду, — сообщил он.

Вачиравит оскалился и прорычал что-то недоброе. Эк его накрывает от одного только упоминания амардов! Вряд ли же этот храм посвящался моей амардавике, которая держала его в плену… Хм, что же это получается?..

— Значит, махарьяты обвинили в пропажах амарда и велели отныне почитать небесных богов. — Я отогнула один палец. — А местные и рады на всякий случай храм спалить. Потом, — распрямила второй палец, — велели на дорогах соорудить ловушки на чужаков, чтобы никто не пришёл людей просвещать. А сами, выходит, заранее подбросили снопы, а потом своими шепотками да знаками их как-то обезвредили. — Я отогнула третий палец. — Но, скорее всего, временно, чтобы потом ещё прийти поживиться.

Чалерм вылез из-за закопчённых камней и отряхнул полы бирюзовой чокхи.

— Снопы надо найти, пока больше никто не пострадал.

Я фыркнула. А то бы я сама не догадалась! Но он ещё не закончил.

— Интересно, зачем Саинкаеу оговорили собственного амарданура. Какая им выгода с того, что деревенские перестанут ему поклоняться, если его и так на горе нет?

Я открыла рот что-то сказать, а потом передумала. Когда Саинкаеу пришли на мою гору, чтобы пленить мою амардавику, они призвали на помощь небесных богов. Небесные боги просто так в делах людей не участвуют, только если происходит какое-то вопиющее нарушение. Например, если амардавика похитила невинного человека и ни с того ни с сего стала над ним издеваться. Я покосилась на Вачиравита, который продолжал от скуки пинать угли. Я всё ещё не знала, чему верить, но… Что если не было никакого нарушения, а небесным богам пообещали что-то взамен? Так ли они неподкупны? Сила божества ведь зависит от количества почитателей. Уж не расплачивались ли Саинкаеу за ту помощь, заставляя деревенских жителей строить храмы?

Но Чалерм и Вачиравит не знали, что я — это я. Для них я Кессарин, дочь канана, а она вряд ли знала такие подробности о походе на Жёлтую гору. Поэтому свою версию я решила пока оставить при себе.

— Пойдёмте искать снопы, — объявила я вместо этого и помахала рукой в поле зрения Вачиравита, чтобы привлечь его внимание. — Ты — вокруг деревни, Чалерм — по домам, а я, раз уж изгваздалась, по лужам пошарю.

Возражать никто не стал.

По лужам и канавам я набрала полный подол конвертиков с амулетами, хотя попадались и пустые, использованные. Когда я больше не могла придумать, где ещё посмотреть, двинулась обратно к алтарю, но тут меня посетила неприятная мысль: когда я последний раз принесла Чалерму с Вачиравитом проклятые снопы, меня скрутили, обыскали и не знаю, что бы сделали, если бы я не сбежала и не нажаловалась главе клана. С тех пор, правда, Чалерм вроде бы сменил гнев на милость, но кто его, лисью морду, знает… Жизнь он мне спас, это точно. Потом ещё заверял меня в моей нужности для общей миссии, а я, как деревенская простушка, разомлела и во всё поверила.

Поэтому когда на следующий день он меня позвал «поговорить», то я, счастливая, прискакала и стала ждать откровений. А вместо этого получила очередной листок с отработанной заявкой на охоту и указания быть у ворот следующим утром. Дескать, говорить в резиденции опасно, если уж даже главу в его доме могли подслушать.

Но не могли же мы с Чалермом пойти на охоту одни! Он не махарьят, а я по официальной версии — тоже. Хоть Арунотаю я всё рассказала, признаваться всему клану пока не стоило, пускай бы дальше думали, что я обывательница. Поэтому пришлось брать Вачиравита, и он всю дорогу бросал на меня подозрительные взгляды. Чалерм сказал мне, что убедил его мне доверять, но я не очень-то на это рассчитывала.

И вот теперь это доверие мне предстояло испытать на прочность, а прочности, по-моему, у него вовсе никакой не было. Поколебавшись, я решила подслушать, о чём Чалерм с Вачиравитом разговаривают без меня. Уж надо надеяться, когда никого рядом нет, они говорят вслух. Вот только загвоздка: Вачиравит чует чужую махару поблизости, он меня вмиг раскусит.

Поразмыслив, я подобрала из-под ног камушек и призвала в него слабенького воздушного демона. Настолько слабенького, что он даже человеческий облик принять не мог, так и остался камушком, только отрастил шесть насекомых ног — и вот на них-то резво поскакал к месту встречи. Я же укрылась в придорожных кустах и сосредоточилась на том, что мелкий демон видел и слышал.

— Нет тут никаких амулетов, — ворчал Вачиравит, сбивая зачехлённым мечом траву вокруг алтаря.

— Ты не нашёл, — поправил его Чалерм, — но ты искал за пределами деревни.

— Так и ты не нашёл. Ты точно видел, что эта штука там лежала до того, как девка за ней полезла?

Чалерм прошёлся туда-сюда, собираясь с мыслями.

— Точно. Вачиравит, я понимаю, что она тебе не нравится. У меня у самого есть к ней вопросы. Но я уверен, что она искренне хочет помочь, даже если что-то и скрывает. Нас слишком мало, чтобы разбрасываться союзниками. И потом, лучше пусть под приглядом работает с нами, чем за спинами против нас.

Вачиравит, который даже прекратил махать ножнами, чтобы ничего не упустить из речи Чалерма, сощурился.

— Ты думаешь, она не посредничает между старыми пнями и кананом?

Чалерм покачал головой.

— Я наводил справки. Она до свадьбы несколько месяцев с отцом вообще не разговаривала. Похоже, они крупно повздорили. Она даже из служанок взяла с собой только ту, что была верна лично ей, а не Адульядежу. Так что на этот счёт я вполне уверен. Другое дело, что у неё могут быть ещё какие-то цели. Она тебе ни о чём не проболталась?

Вачиравит презрительно скривился.

— Сказала, что хочет власть в клане.

Чалерм прыснул.

— Что ж, успехов. Если ради этого она поможет нам навести порядок, то и пусть бы. Или ты за брата переживаешь?

Внезапный порыв ветра пригнул травинку и заслонил моему камушку обзор, так что уж не знаю, что отразилось на лице Вачиравита, долетели только слова.

— Арунотай не так прост. Он себе на уме. У него были… на неё планы.

— Какие? — нахмурился Чалерм.

Вачиравит помолчал, потом отвернулся, так что я вовсе перестала видеть его лицо.

— Не хочу об этом. Она всё равно не подходит. Я сказал, что не участвую. Но он не любит упускать возможности. Наверняка придумал что-то ещё. Она ему с самого начала нравилась, а теперь оказывается, она махарьятта. Если б он знал, сам бы женился. Теперь локти кусает.

Я нравилась Арунотаю⁈ Да ладно! Нет, он со мной всегда вежлив и предупредителен, кроме того раза, когда я чуть не довела Вачиравита до обращения в куст, но… Он ведь так радовался, когда Чалерм ему намекнул, что Вачиравит обратил на меня внимание… Непрост — это насколько непрост?

Чалерм поджал губы, отчего у него стал такой вид, словно он начал планировать страшную месть. Это ещё с чего? У него с Арунотаем отношения не очень, но неужели он тоже хотел, чтобы мы с Вачиравитом сошлись? Или… Могла ли я надеяться?..

— Ну где она пропадает? — нетерпеливо фыркнул Вачиравит, бросив прежний разговор. — Мы тут ночевать собрались, что ли?

Ждать дальше становилось чревато неприятностями, так что я отпустила демона и поспешила к алтарю. Вроде бы класть меня носом в землю никто не планировал…

Однако стоило мне предъявить свой улов, как Вачиравит снова подозрительно прищурился.

— Почему ты нашла столько, а мы ни одного?

Я хотела развести руками, но держала ими край чонга, в котором, как в подоле, и несла проклятые снопы.

— Я первый нашла в луже. Остальные тоже в подобных местах были. Я так думаю, если их оставили махарьяты, то резонно, что разбросали там, куда легко попасть, но случайно не наступишь.

Чалерм медленно кивнул и помог мне вытряхнуть все конвертики во вселенский мешочек, который забрал себе. Не доверял мне, лисье отродье! Но мне ничего не оставалось, как смириться.

— Пойдёмте смотреть, что нашёл Вачиравит, — сказал он.

— А ты что-то нашёл? — удивилась я. Чего он тогда на меня дерево валит?

— Там, — сказал Вачиравит и двинулся куда-то в распадок между горами.

Лезть пришлось в какие-то страшные дебри, сквозь бурелом и заросли колючего горошка. Вачиравит-то в доспехах, ему что, а меня разве что подсыхающая глина на одежде немного защищала. И как только муженёк забрался сюда, чтобы что-то найти? Я, конечно, сама его отправила вокруг деревни осмотреться, но одно дело осмотреться, а другое…

Мои мысли рассыпались на песчинки, когда я увидела, к чему Вачиравит нас привёл. В самой гуще зарослей, в тёмной лощине под отвесной скалой, рос человек-куст.

Здесь-то откуда⁈ Эта зараза уже и за пределами Оплетённой горы людей пожирает?

Я высказалась словами, которыми бродячий махарьят под выпивку в чайном доме описывает друзьям невиданную доселе тварь, выпрыгнувшую во время охоты в самый неподходящий момент. Чалерм бросил на меня изумлённый взгляд, а Вачиравит сощурился, силясь прочесть по губам. Незнакомые слова он читал хуже. Ох уж мне эти учёные и родовитые махарьяты, жизни не видавшие.

Я сделала вид, что ничего не произошло: в конце концов, у канана войско, и вряд ли Кессарин никогда не слышала, как ругаются воины. И полезла в заросли проверять, не торчат ли рядом со статуей ещё лианы. Чалерм извлёк из поясного мешка неизменный флакон с лиановым ядом и принялся брызгать им на куст.

— Откуда ты его берёшь? — спросил его Вачиравит, наблюдая за нашей работой. Конечно, как руки пачкать, так он не у дел.

Чалерм слегка повернул к нему лицо, не отводя взгляда от куста. Куст на глазах жух и сбрасывал побуревшие листья.

— Яд-то? Это вода из священного источника в землях Саваата.

— Саваата? — Тут уже я заинтересовалась. — Это того Саваата, где у канана сын Ниран?

В покушении на жизнь которого Чалерм, помнится, меня обвинял. Тогда мне было не до размышлений, но теперь я призадумалась, откуда Чалерм о том покушении знал.

— Вы так спрашиваете, словно незнакомы с ним лично, — хмыкнул Чалерм. — Меж тем, насколько я помню, вы утверждали, что спасли ему жизнь. Забавно: он утверждал, что это сделала некая бродячая махарьятта. Не мог же он не узнать дочь соседнего канана, в чей дом он вхож.

Я скрипнула зубами. Ниран — тот самый человек, который задумал подменить Кессарин мной. Не знаю уж, насколько близко Чалерм с ним знаком, но мою тайну Ниран ему не доверил. А я тем более не собиралась.

— Праат Ниран — порядочный человек и не разбалтывает секреты на каждом углу. Понятное дело, он не сказал вам, что кананична заделалась махарьяттой, иначе это быстренько дошло бы до отца, и не видать мне спокойной жизни. Вы же не думаете, праат Чалерм, что каждый встречный-поперечный должен вам все свои и чужие секреты доверять?

Судя по скептической мине Чалерма, что-то такое он и думал, но тут я нашла в кустах проростки лиан, и мне стало не до него. Их тонкие стволики, ещё зелёные и гибкие, стелились по каменному выступу склона, не находя дерева, к которому могли бы присосаться. По идее, корни у лиан должны быть едва-едва намечены, чтобы им только добраться до жертвы, а дальше уж они в неё запускают свои щупальца. Я ухватила ближайшую и рванула, ожидая, что она вылетит из рыхлой торфяной почвы, но не тут-то было. Сидела, как влитая.

— Что это вы делаете? — спросил Чалерм, наблюдая за моими потугами.

— Выдрать её пытаюсь, — пропыхтела я.

Чалерм пробрался ближе, присел, достал из-за пояса короткий нож и раскопал основание лианы. Я ожидала увидеть там комок корней, но вместо этого единственный толстый корень уходил куда-то в подземную колыбель древних гор.

Я разогнулась и обтёрла липкие от сока ладони о грязные шаровары.

— Как это может быть? Если они из спор вырастают? Вы же не думаете, что…

Я смолкла, окидывая взглядом окружающие скалы. Не могли же лианы по землёй так далеко от Оплетённой горы расползтись? Нет же, их сюда спорами подбросили махарьяты! Так ведь? Так ведь?!!

Чалерм покачал головой и протянул мне ещё один пузырёк.

— Чем дальше, тем меньше мне всё это нравится, — пробормотал он.

— Есть ещё, — сказал Вачиравит, вдоволь насмотревшись на наши препирания. И снова пошёл напролом через колючки. Чалерм пожал плечами и отправился следом, а мне пришлось поспешно поливать лианы ядом и догонять этих двоих. Заодно стало ясно, почему за Вачиравитом не осталось проторённой дорожки после того, как он побывал тут первый раз: примятая зелень в считаные чаши расправлялась и поднималась обратно.

Обратно в деревню мы выбрались уже в сумерках, измочаленные, с листвой в волосах и колючками в одежде. Даже Вачиравит под конец утомился от борьбы с зеленью — что естественной, что противоестественной.

— Я договорился о ночлеге в одном из домов, — обрадовал меня Чалерм. Всё-таки большая польза происходит от человека, у которого хорошо подвешен язык.

Сам дом нас интересовал мало — две стены да крыша, что нам с него. А вот ужин и большая кадка для мытья пришлись кстати. Из водоёмов тут был только ледяной горный ручей, и мне в него очень не хотелось.

— А что, пратья, — заговорил Чалерм, когда мы расселись на колодах и получили каждый по листу свечного дерева, а в листе — горка риса с фруктовой мякотью и острыми специями. Не ахти какой изыск, но добротно, по-домашнему, и у меня в клане таким не брезговали, — не знаете ли, сколько точно человек у вас пропало?

Хозяйка, тощая и жилистая вдовушка, так суетилась, чтобы нас обслужить, что не сразу поняла вопрос.

— Сколько… Так это… Пропало-то сколько? Ну так-то, Головешка да Хромой, а ещё у Начки доча… — она принялась перечислять незнакомые нам имена. — Семеро всего, пранай, семеро. А у нас вся деревня-то, что там, дюжины три. Серьёзное дело!

Мы переглянулись. Кустов мы нашли по всяким глухим местечкам как раз семь, из них четверо — размером со взрослого человека, два — с ребёнка и один юношеский. Когда мы лазали по болотам и пещерам, мне было не до разглядываний, но теперь я постаралась припомнить внешние признаки тех кустов.

— А был ли среди пропавших такой пузатый дядечка невысокий с очень длинными ушами? — спросила я.

— А как же, это ж Сомсак Хромой, — закивала вдовушка. — А вы-то где его видели?

Мы переглянулись ещё раз. Вместо ответа Чалерм описал все остальные кусты, и да, это были те самые люди, которых тут якобы похитил амард. Но при чём же тогда проклятые снопы? Разве не они их уволокли? Или они их уволокли туда, где из-под земли за день пути от горы вылезли лианы, чтобы обратить людей в кусты? Это что же, выходило, во всех Чаатских землях небезопасно?

— Вона что… — пришла к каким-то своим выводам вдовушка. — Вы, знать, видали, как они к амардануру шли… Он же их подманил, так? Или сам приволок? Небось пока по горе тащил, вы и видели.

Мы с Чалермом не стали спорить: пускай сочиняет, что ей удобно, нам же меньше выдумывать, а правду мы ей сказать не могли. Вачиравит же так заскрипел зубами, словно ему вместо риса песка подали.

— Да мы всё понимаем, — поспешила заверить его словоохотливая женщина. — Что ж с амардом-то сделаешь, это только если небесные боги покарают. Мы даже тут слышали, что он чуть ли не главу клана у вас похитил! Или не он? Точно, не он, амардавика же другая. Ну да не суть…

— Меня никто не похищал!!! — внезапно взревел Вачиравит, вскочил и швырнул лист с рисом на землю. — Я сам пошёл к ней!!! Сам!!!

Чалерм быстро пристроил свой ужин на пустую колоду и подскочил к Вачиравиту, чтобы унять его ярость, но тому явно нужно было спустить пар после изнурительного дня.

— Почему все думают, что она похитила⁈ Я не вещь, которую можно взять и унести!!! — разорялся он, едва выговаривая половину слов. — Отец ей задолжал за помощь! Откупился своим сыном! Я пошёл за брата, что непонятного?!!

— За какую помощь? — быстро вставила я, пока обомлевшая женщина не начала бить поклоны.

— Не знаю, — отмахнулся Вачиравит. — Не сказал. Умер, потом в бумагах нашли, когда от неё вестник пришёл долг собирать. Она бы не взяла меня силой, понимаешь⁈ — Он обернулся ко мне и орал теперь на меня, что и к лучшему: я в отличие от деревенской вдовы от такого заикаться не начну. — Я сам пошёл, понимаешь⁈

— Понимаю, понимаю, — закивала я. — Но ты же видишь, люди одного амарда от другого еле отличают. Куда им разбираться в подробностях!

— И какое тебе дело, что думают жалкие крестьяне? — вторил мне Чалерм.

Вачиравит обиженно засопел, но спорить не стал. Я обернулась, растормошила застывшую в ужасе тётку и попросила ещё порцию риса — больше чтобы её занять, чем из заботы о Вачиравите. Тому-то на пользу бы пошло лечь спать голодным, чтоб неповадно было угощением швыряться. Но, боюсь, если уж его амардавика не исправила, куда нам, смертным…

Глава 2 Достучаться до чудес

Заснуть рядом с Чалермом оказалось непросто. С одной стороны, спать бок о бок с другими людьми мне было не привыкать — на охотах всегда вповалку друг к другу притыкались, только дежурных выставляли. С другой, то всё были мои родичи, ну в крайнем случае, какой-нибудь бродячий махарьят затешется, но в толпе своих он терялся. С третьей же, то было мирное время, а я не обросла ещё страшными тайнами. Теперь же я задумалась: а что если я болтаю во сне? А что если эти двое меня обыщут? А кожа у меня какого цвета, когда сплю? Правда, эти двое знают, что я на самом деле сильная махарьятта, да и нет при мне ничего, что могло бы меня выдать… Но разум мой последнее время был, как в тумане, и потому я всё время боялась о чём-нибудь забыть.

Ну и с четвёртой стороны — от Чалерма слабо пахло лотосовым маслом, напоминая о его присутствии, и мой взгляд то и дело пытался нашарить в темноте его профиль. В темноте я не могла понять, закрыты его глаза или нет, и надеялась, что он меня тоже не разглядит, но открыто таращиться всё равно опасалась. А хотелось. И даже немного хотелось, чтобы он меня на этом поймал. Это бы значило, что он обращает на меня внимание.

Мой разум изумлённо шептал, что лучше бы мне не напоминать о себе лишний раз хитрому учёному, но прочие мои составляющие его не слушали. Я слишком хорошо помнила, как Чалерм на меня смотрел время от времени: так не смотрят на случайных соратников, врагов или препятствия на пути к цели. Я бы не смогла сказать, на кого так смотрят. но я хотела, чтобы он и дальше на меня так смотрел.

По ту сторону от Чалерма бряцнул мечом Вачиравит. Он вызвался дежурить первым, и в его картине мира отсутствовало такое понятие, как сидеть тихо: о том, какие его действия производят громкие звуки, он имел весьма смутное представление. Я подавила вздох. Как бы Чалерм на меня ни смотрел, замужем я была за Вачиравитом, а убивать его больше не собиралась. Даже если я как-то решу проблему с амардавикой и сбегу из клана Саинкаеу, я не стану от этого свободной женщиной. Да и Вачиравит не сможет жениться на другой — уж не знаю, надо ли оно ему. Так что свои сомнительные мысли о Чалерме мне бы лучше припрятать куда подальше, а то и вовсе выбросить.

Я повернулась на другой бок и решительно зажмурила глаза. По траве пробежал ветерок, принеся с собой слабый запах лотосового масла. Да чтоб ему провалиться!

В итоге заснула я глубоко за полночь, а потом проспала всё на свете: открыла глаза, когда в носу защекотал солнечный луч. Мужчины уже сидели на колодах, свежие и бодрые, и доедали утренний рис. Восхитительно. Ладно что они не разбудили меня, когда сами встали. Но они не разбудили меня на дежурство! Вот и всё доверие.

— Доброе утро, — пробормотала я угрюмо, занимая свою колоду. Высказывать недовольство не имело смысла — больше доверять от этого они мне не станут, но и делать вид, что меня всё устраивает, было незачем.

— Вы очень вовремя, пранья, — лучезарно улыбнулся мне Чалерм и передал припасённый лист с рисом. Хозяйки не наблюдалось, мы сидели втроём. — Мы как раз обсуждаем, что делать с проклятыми снопами, которые вы вчера собрали.

Мне померещился в его тоне какой-то намёк, а Вачиравит скроил непонятную гримасу, но у меня не было сил на это реагировать. Кто бы знал, как они мне надоели со своими подозрениями!

— А что вы сделали с теми, которые мне дал хозяин озера? — спросила я, углубляясь в еду.

Мужчины переглянулись. Я захотела утомлённо вздохнуть, но подавилась рисом.

— Вачиравит спалил их, как тех светлячков, — наконец просветил меня Чалерм.

Мне пришлось как следует прокашляться перед тем, как я смогла ответить.

— Что мешает с этими поступить так же?

— Вот именно, — внезапно поддержал меня Вачиравит. Я так удивилась, что он вообще меня слушал, что снова подавилась.

— Можно, только не здесь, — невозмутимо ответил Чалерм. — Иначе вместе со снопами спалим всю деревню. Это ж, всё-таки, не светлячки. Теперь, когда пранья проснулась, мы можем отойти подальше, где твоё пламя никому не повредит.

Вачиравит пробормотал что-то неразборчивое, быстро запихал в рот остатки завтрака и встал, готовый выдвигаться. Я поспешила последовать его примеру — с них ведь станется меня тут оставить — и подавилась в третий раз. Чалерм смотрел на мои попытки прокашляться со сложным выражением: вроде и насмешливо, и с жалостью и даже немного умильно. Я мстительно на него начихала.

Идти мы решили в тот распадок, где вчера травили лианы. Выжечь там всё подряд было бы нелишне на всякий случай.

— А что, пранья, — вкрадчиво начал Чалерм, пока мы пробирались сквозь заросли, выискивая свои вчерашние следы, — вам известен какой-то способ обезвреживать проклятые снопы?

Я поморгала. С чего он это решил?

— По одному только рубить… Так, чтобы все скопом — вроде бы нет.

Чалерм прошёл ещё пару шагов, а потом вдруг повернулся ко мне всем телом.

— А как в таком случае вы их собрали голыми руками?

Вачиравит шёл позади меня и, заметив манёвр Чалерма, встал. Это что, новый заход на допрос?

— А какими руками я должна была их собирать? Одетыми? Они же в конвертиках из листьев.

Чалерм прищурился.

— Однако люди, которые пропали, вряд ли вскрывали конвертики. Да и что проклятому амулету этот лист? Снопы чуют жертву со дна сквозь толщу воды, а тут всего лишь тонкая прослойка.

Я развела руками.

— В прошлый раз они в тыкве лежали. У тыквы стенки ненамного толще листа, но ничего же не сработало.

— Тыква тоже от тебя была, — подал голос Вачиравит.

Я развернулась к нему.

— Она была от хозяина озера!

Вачиравит втянул щёки.

— Рассказывай.

— Ну в смысле⁈ — взвилась я. — Опять начинается⁈ Сколько можно повторять: я не имею к этому отношения⁈ С чего бы я тогда стала вам помогать? И вообще… — Я беспомощно махнула рукой в сторону Чалерма. Он же как-то убедил Вачиравита взять меня в эту вылазку. Надо думать, Вачиравит признал, что я не враг.

Чалерм молчал, словно наблюдая за спектаклем. Однако Вачиравит больше ничего не сказал, только хмыкнул и встал в картинную позу с видом на горы. Вот баран! Как разбрасываться обвинениями, так он первый, а как отстаивать свою позицию, так у него копыта!

— Пранья Кессарин, — Чалерм снова перешёл на мягкий тон, — вы же сами понимаете, что у нас не так много единомышленников, и ещё меньше из них заслуживают доверия. Я уговорил Вачиравита дать вам второй шанс, но это значит, что мы тщательно взвешиваем каждый ваш шаг. Я полагал, что вам это должно быть очевидно.

Небесные боги, какой же он зануда! Тут махарьяты ради наживы людей убивают, а он шаги взвешивает! Да я с каждой малой чашей пребывания в клане Саинкаеу устаю так, как за неделю погони никогда не уставала!

— Думайте, что хотите, — буркнула я и потопала напролом сквозь траву. К этим играм меня жизнь не готовила.

— Вы же понимаете, — не отстал Чалерм, — как подозрительно всё это выглядит. И в прошлый раз, и в этот мы получили снопы именно от вас. Причём вчера мы все их искали, но нашли только вы. И вы каким-то образом умудрились собрать их все — я сегодня утром ещё раз обошёл все лужи и канавы, но мне не попалось ни единого. Согласитесь, это наводит на размышления?

— Ага, например, о том, что те, которые не попались мне, не попались и вам, — пробормотала я. — А если бы вы нашли ещё, то обвинили бы меня в том, что я их нарочно оставила.

Чалерм вздохнул.

— Пранья, для человека, чьё благополучное проживание в клане зависит от нашего доверия, вы слабовато пытаетесь его завоевать.

Моё терпение показало донышко. Впрочем, в этом колодце никогда не было глубоко. Я развернулась и загородила собой тропинку.

— Да на погребальном костре в промасленном гробу я видала ваше благополучие вместе с вашим кланом! Если б я знала, что у вас там за болото, носа бы туда не сунула! Я тут по доброте душевной пытаюсь помочь вместо того, чтобы спалить ваш рассадник гнили к прародителю амардов, и ещё что-то доказывать должна⁈ Возьмите сами сноп из мешка, раз вы их все прикарманили, да проверьте, сработает он на вас или нет! А если что, так Вачиравит вас спасёт, он же великий охотник!

Выпалив всё это в лица обоим мужчинам, я крутанулась на пятках так, что трава под ними скрипнула и порвалась, и рванула вперёд, не обращая больше никакого внимания на своих спутников. Может, и правда бросить всё это и уйти? Амардавика, конечно… Но, значит, обойдёмся без амардавики. Вон, у озёрного хозяина махары попрошу за подношение, авось не откажет? Правда, как знать, каких бед Саинкаеу натворят, если их не призвать к порядку… Могут же и озёрного хозяина забить. Пусть уровня Вачиравита у них больше охотников нет — хотя как знать? На этой горе пару амардов можно спрятать, и небесные боги не найдут, что уж там охотники…

Какая-то мысль мелькнула в моей голове, но я так злилась, что не могла сосредоточиться. Что-то такое болталось рядышком, словно пока я спала, мне к голове привязали удочку с подвешенной погремушкой, но увидеть я её могла только краем глаза.

— Пранья!

Чалерм нагнал меня и оторвал от ловли погремушки. Все мысли улетучились из головы, потому что он сжимал в руке конвертик с проклятым снопом.

— Вы что, правда попробовали⁈ — ужаснулась я. Я же это сгоряча ляпнула… И понятия не имела, смог бы Вачиравит и правда его освободить, если бы сноп вырвался и опутал Чалерма. Сжечь стопку смирно лежащих амулетов — это одно, а вот отбить у мёртвой твари живого человека…

К нам подошёл Вачиравит с открытым вселенским мешком, на ходу вороша в нём рукой. Мне стало нехорошо. Нет, я сама эту дрянь в подол собирала, но то я! Я с ними справлюсь в случае чего, да и махару свою в узде держу, так что она спонтанно не коснётся снопа. Но Вачиравит!

— Они какие-то дохлые, — заключил он.

— Они и есть дохлые, — пробормотала я, прикидывая, как бы отобрать у него мешок, чтобы не запустить действие снопов.

Вачиравит сосредоточил на мне вопросительный взгляд.

— Ну, их же делают из демонов, — пояснила я. — Пока сноп смотан, демон ещё жив, конечно, но как только он срабатывает, демон погибает, выпуская всю силу, которая и питает проклятие. И разрядить сноп, не убив демона, невозможно. Так что по сути они уже мёртвые. Поэтому они и запрещены, потому что это жестоко.

Мужчины переглянулись.

— А вы много знаете об их устройстве, — заметил Чалерм. Я раздула ноздри и собралась снова развернуться, но он поднял руки в примирительном жесте. — Хорошо-хорошо, я согласен, об этом в паре книг написано. Но, как мне кажется, Вачиравит имел в виду не это? — Он обернулся к начальнику.

— Махара слабая, — подтвердил тот и сунул мешок открытой горловиной прямо мне в лицо.

Я отшатнулась, пробормотав что-то нелестное.

— Что ты меня в них носом тычешь⁈

— Ты чувствуешь махару? — невозмутимо спросил Вачиравит.

Я иногда просто поражаюсь, как он столько лет прожил и не сгинул где-нибудь с его-то представлениями! Пришлось объяснять.

— Вообще чувствую, но не так тонко, как ты. Тут от тебя так фонит, что я не различу.

— А не могут они быть неудачными? — предположил Чалерм. — Скажем, если их делали ученики? Или по каким-то причинам разряженными?

Вачиравит презрительно фыркнул, вынул один конвертик, повертел в руке и даже понюхал. Я уже начала опасаться, как бы на зуб не попробовал. Это была бы самая нелепая смерть в истории махарьятства.

— Похоже, как будто спят.

Я задумалась. Могли ли Саинкаеу придумать какой-то способ погружать снопы в сон, чтобы они не срабатывали до назначенного момента?

— То-то я думаю, — медленно произнёс Чалерм. — Люди в деревне пропали у себя в домах посреди ночи. Я спрашивал: махарьяты в дома не заходили. Но если они раскидали снопы по лужам, зачем бы местным ночами там лазать? Снопы должны были как-то попасть в дом сами. Возможно, прицепившись к одежде. И тогда выходит, снопы могли лежать тихо рядом с жертвой хотя бы полсуток, и только потом сработать. Но я никогда о таком не слышал.

— У меня ещё более интересный вопрос, — подала голос я. — Когда сноп спутал Нирана, тот орал и брыкался. Эта штука не могла утащить человека тихо. Как же никто в семье не заметил?

Вачиравит в кои-то веки внимательно смотрел на мои губы, так и застыв с конвертиком в руке. А когда я договорила, бросил его на землю и принялся топтать и размазывать ногой. Лист-конверт от такого обращения быстро порвался, на свет показались студенистые волокна самого снопа. От него тут же разнеслась тошнотворная вонь. Я что-то крикнула, но Вачиравит не остановился. Чалерм смотрел ему под ноги, как заворожённый.

Сноп, похожий на смотанную жилу, начал распускаться. Свободные концы обхватили ногу Вачиравита, оплели его сапог и потянули остальной моток вверх. Я вытащила меч, намереваясь отковырнуть эту дрянь, но Вачиравит выставил в мою сторону руку, запрещая подходить.

— Ты сбрендил⁈ — Я наконец вспомнила человеческую речь. — Избавься от этой гадости!

— Хочу посмотреть, — упрямился Вачиравит. — Что она мне сделает?

— Мы не знаем, — очнулся Чалерм. — Эти снопы действуют не так, как те, о которых я читал. Она может сделать что угодно.

Сноп тем временем дополз до края голенища и протиснулся в сапог. Вот, значит, почему именно в лужах их разбросали. Там не видно, что что-то прицепилось, а потом они залезают в обувь или в штаны, так человек их в дом и приносит. Но вот что потом? Что-то же их запускает. Вряд ли крестьяне их топтали. Или срабатывают они по часам? Люди исчезали строго ночью.

Я тревожно огляделась. Сейчас, конечно, утро в самом разгаре, но вдруг сноп реагирует на какой-то звук или запах? Махарьяты не торчали в деревне по ночам, чтобы активировать амулеты. Значит, это происходило само по себе. И как знать…

— Вачиравит, сбрось эту дрянь, — снова попросила я, но он не смотрел на меня, разглядывая свою ногу. Сноп весь втянулся в сапог, теперь уже и следа не видать, даже бугорка под сапогом не наблюдалось. Обвил голень? Я вспомнила ожог на ноге Нирана и решительно шагнула к муженьку, чтобы сунуть лицо в его поле зрения. — Пожалуйста, избавься от неё!

Вачиравит пожал плечами и отстранился.

— Пошли дальше, — заявил он. — На месте все спалю, и эту тоже.

— Вачиравит, послушай, — вступил Чалерм, — мы не знаем свойств этой вещи. Ты силён, но не всемогущ. Не стоит так рисковать.

— Да пошли уже, опять ты сопли разводишь! — рявкнул Вачиравит и двинулся вперёд.

Я присела и ухватила его за сапог. Он не снялся так легко, но Вачиравит покачнулся и забрыкался. Однако я держала крепко, и в итоге сапог всё же немного съехал с ноги, обнажая кожу под укороченной штаниной шароваров. Мутно-прозрачные жилы снопа опутывали голень тонкой сетью. Я попыталась подцепить волокно, но оно как будто приросло к коже.

— Пусти! — гаркнул Вачиравит.

Я подняла на него пламенеющий взгляд.

— Куда ты собрался идти?

— Туда! Отпусти, я сказал!

— Туда — это куда? — уточнил Чалерм, встав посреди тропинки.

— В кусты. Убери от меня руки!

— Ты можешь её отодрать? — спросила я, всё ещё надеясь воззвать к его разуму.

— Зачем? Мне идти надо!

Чалерм внезапно метнулся Вачиравиту под ноги, я успела только заметить, что у него в руке что-то сверкнуло, и тут же мою руку и Вачиравитову ногу облило знакомой жидкостью. Там, куда попали капли, сноп съёжился, растяжки его волокон лопнули и скрутились, как опалённые. Я не стала терять времени и содрала остатки, швырнула на землю, а потом спалила выбросом махары.

На тёмной коже Вачиравита сеточкой по всей голени набухли крошечные капли крови. Вачиравит, так и стоявший на одной ноге, пошатнулся и упал бы, если бы Чалерм его не поддержал. Вид у него был потерянный.

— Что?.. — выдавил он и медленно сел в траву. — Куда?.. Я хотел идти… куда?

— Полагаю, лучше не выяснять, — мягко сказал Чалерм, садясь рядом и отбирая у Вачиравита вселенский мешок со снопами. Туда он добавил сноп, который изучал ранее, а потом тщательно завязал горловину и спрятал мешок в рукав. — Зато теперь мы знаем, как пропадали люди.

Глаза Вачиравита раскрылись так широко, что стали похожи на мандалы с яркой серединкой.

— Кусты! — пробормотал он.

Я отряхнулась и села напротив.

— Вачиравит, — сурово произнесла я. — Давай ты не будешь пробовать на себе неизвестные опасные амулеты.

Он тут же ощетинился.

— Тебе-то что?

— То! Что мы без тебя делать будем⁈

Он фыркнул и изогнул губы сложной линией, на которую была способна только его странная мимика.

— То же, что и всегда.

— Пранья права, — вставил Чалерм. — Я нахожусь в клане Саинкаеу только потому, что работаю на тебя. По той же причине у меня есть хоть какие-то полномочия.

— Пойдёшь к Арунотаю, — пожал плечами Вачиравит. — Он и так тебя посылает по делам.

— А пранья? — не сдавался Чалерм. — Она, если помнишь, твоя жена.

Вачиравит нахмурился.

— Тоже к Арунотаю. Она ему нравится. Тем более махарьятта.

Я закатила глаза. Ну конечно, глава спит и видит! Не говоря уже о том, что…

— Арунотай не решит проблем клана и нам не позволит, потому что он нюня!

По упрямому лицу Вачиравита скользнула тень сомнения.

— Я тоже не решу.

Я не удержалась и всё-таки взяла его за руку. Вачиравит вздрогнул, но не стал выпутываться. Я как можно проникновеннее заглянула ему в глаза.

— У тебя есть смелость совершать рискованные поступки. Ты её иногда не к месту используешь, — я кивнула на то место, где сожгла сноп, — но всё равно это очень важное качество, особенно при управлении кланом. Без тебя будет гораздо труднее что-то сделать с этими проходимцами из совета. Ты нужен нам и нужен людям, которые страдают от сложившихся порядков. Тот же Танва…

— Я этому клану ничего не… — перебил меня Вачиравит, но я подхватила его слова.

— Не должен, я помню. Я и не говорю, что ты должен. Ты нужен. Тем людям, которые страдают от клана. — Я махнула рукой в сторону деревни. — Люди гибнут просто потому, что члены совета вконец распоясались и очень хотят денег. Неужели лучше глупо сгинуть на охоте, чем им помочь?

Вачиравит опустил было взгляд, но тут же снова зыркнул на мои губы, проверяя, не говорю ли я дальше, потом ещё раз и ещё.

— Тебе нет до меня дела, — наконец заявил он.

— Есть, — тут же парировала я.

Он всё-таки поднял взгляд.

— Ты сама говорила!

Когда это? А, что он меня как муж не интересует? Мне казалось, он эту новость воспринял с облегчением.

— Я говорила, что не буду к тебе приставать. Это не значит, что мне всё равно, жив ты или мёртв.

— Когда я дрался с водяным, ты защищала его, а не меня, — буркнул Вачиравит.

Ого, вот где обида-то засела!

— Кхм, — раздался голос Чалерма, и я чуть не подпрыгнула: забыла, что он рядом сидит. Вачиравит тоже обернулся на движение. — Я тебе уже объяснял, что защищала она как раз тебя. Это был хозяин озера. Если бы ты его убил, и тебя, и всех твоих ближних постигла бы тысяча несчастий.

Вачиравит надулся и отвернулся, как ребёнок, который просится гулять и не верит, что на улице тайфун, хотя вон он за окном громыхает. Я же прикусила язык: Чалерм не совсем верно представил ситуацию. Если убить хозяина озера, тысяча несчастий обрушится не на убийцу, а на случайных людей в случайном месте. Потому что когда вселенский закон рвётся, его ткань разлезается по нитке и перестаёт защищать весь мир. Убийце тоже может достаться — прямо или косвенно, а может и нет. Но кому-то достанется точно. Для меня эта мысль всегда была так очевидна — странно, что кому-то приходилось её объяснять. Чалерм, наверное, для Вачиравита упрощал. Не мог же он сам не знать, как на самом деле?

— Мы будем снопы жечь или как? — прервал мои мысли Вачиравит.

Я понимала, что он просто хотел перевести тему, но и затягивать вылазку не стоило. Поэтому я отпустила его руку и поднялась. Будем надеяться, он внял хоть чему-то из того, что я сказала.

Вачиравит натянул свой злосчастный сапог и рванул впереди нас, остервенело рубя ножнами поднявшуюся траву. Чалерм покачал головой, глядя на это, потом двинулся по образовавшейся дороге рядом со мной.

— В кои-то веки, пранья, ваше красноречие пришлось к месту.

Я зыркнула на него недобро.

— А вы бы не подавали ему плохого примера. Сами схватились за амулет, как будто так и надо. Вачиравит же, как ребёнок: взрослым можно, значит, и ему тоже!

Чалерм, на удивление, смутился настолько, что даже отвернулся и некоторое время шёл, рассматривая кусты у подножия холма.

— Я рассудил, что просто брать их в руки безопасно, — наконец сказал он. — Очевидно, вам это не причиняло вреда. С вашей махарой они не взаимодействовали — это Вачиравит бы заметил. А вы… были очень убедительны.

Я поджала было губы, но тут до меня дошёл смысл его слов: Чалерм что, поверил мне? То есть он всё-таки мне доверял? Внезапно моему лицу стало очень жарко. Вот что за дела? Пока злюсь на него, я здравомыслящий человек, но стоит ему хоть щепотку приязни мне выказать, и дыхание сбивается.

Не подозревая о моих метаниях, Чалерм продолжал:

— Вы обладаете впечатляющим навыком риторики. К сожалению, не всегда используете его с умом, но я не могу спорить с тем, что ваши речи обладают внушительной силой. Мне стоит быть осмотрительнее и не поддаваться.

Я закусила губу. Это что же, я взяла его на слабо, сама не заметив? Глянула украдкой в его сторону и тут же отвела взгляд: Чалерм смотрел на меня как-то игриво, с огоньком в глазах и тёплой улыбкой. Что это такое вообще⁈ На меня так не смотрят! То есть, на меня смотрят не так! На меня смотрят, как на избавление от мук или кару за грехи. Как на боевую единицу и оружие, ведомое волей вселенского порядка. Как на героя-победителя или злейшего врага. Нет, ну хорошо, ближние смотрели на меня по-всякому, и с любовью, и с уважением. Но никто и никогда — так! Что он вообще имел в виду? Издевался, дразнил?

Пожар в моей голове почти заглушил следующие слова Чалерма, и я запоздало спохватилась прислушаться.

— … Вачиравиту весьма своевременно. Не думаю, что я смог бы донести до него нужные мысли так же доходчиво. Поэтому здесь я вам весьма признателен, вы отлично сработали.

Это что же, он меня хвалил⁈ По всем законам я должна была разозлиться — что за снисхождение от какого-то учёного? Это всё равно как курица орла бы хвалила, словно сама была учителем полёта. Вот только вместо злости меня переполняло совсем другое чувство, от которого делалось жарко и тесно в собственной шкуре. Хотелось прыгать и хлопать в ладоши, улыбаясь до ушей: Чалерм меня хвалил! Да чем он мог так меня зацепить? Ну спас жизнь разок, так мало ли мне жизнь спасали? Нет, точно он лисье отродье и опутал меня какими-то своими чарами!

Внезапно Чалерм издал какой-то гортанный звук. Я обернулась. Он нервными движениями выпутывал из рукава вселенский мешок с амулетами. Мешок шевелился.

— Бросайте! — выпалила я. — Бросьте его сейчас же!

Чалерма не пришлось долго упрашивать: мешок полетел в траву, а сам учёный метнулся по тропинке, чтобы дёрнуть за рукав Вачиравита, упоровшего далеко вперёд. Я выставила простенький барьер вокруг того места, где снопы канули в траву. Стебли травы дёргались, словно у корней копошилось что-то живое.

Несколько мгновений я прикидывала свои шансы против целого мешка этой дряни, но тут подбежал Вачиравит. Быстро заглянул в провал между травинками с высоты своего роста, а потом жестом шуганул меня. Я попятилась и взбежала на пригорок за спиной. Чалерм ухватил меня за локоть и утянул за большое дерево. Очень кстати: там, где стоял Вачиравит, полыхнуло зарево до небес, а там, где только что стояла я, лизнули языки священного пламени. Так горит махара, когда ею очищают скверну. Я, конечно, не скверна, но приятного было бы мало.

Отшатнувшись, я зажмурилась, выжидая, пока перед глазами перестанут вспыхивать огни, и поняла, что Чалерм так и держит руку на моём локте. Сердце тут же ухнуло куда-то в живот, разбежалось и взлетело под самое горло. Ещё бы миг, и я бы оттолкнула проклятого лиса так, что он бы вылетел из нашего укрытия в бушующий священный огонь, но в этот момент листва вокруг нас зарябила, и в воздухе проявились очертания множества невысоких косматых существ.

Нас окружили лесные ду.

Глава 3 Великий великому рознь

Лесные ду выглядят, как мохнатые человечки ростом по пояс взрослому, но в два раза шире. Морды у них похожи на обезьяньи, с огромными подвижными губами. Особенно велика верхняя, поэтому, когда ду скалятся, эта губа заворачивается вверх, на лицо, заслоняя глаза. Так ду обычно и попадаются — перестают видеть противника и пропускают удары. Но это когда их самих можно увидать. Чаще всего ду подкрадываются к людям невидимыми, да ещё и прыгают с места на место со скоростью ветра.

Однако сейчас они никуда не прыгали, а обступили нас плотной группой голов в тридцать с самым недобрым видом, но ярость свою сдерживали, так что губы у них заворачивались только до носа. Победить такую ораву решительно настроенных демонов мог бы десяток махарьятов. Ну или полдюжины очень умелых махарьятов. Таких, как я. Но я была одна — с обывателем и не по разуму одарённым младенцем. Чалерм, наверное, что-то такое понял, потому что его пальцы на моём локте сжались почти до боли.

Я коротким движением освободила руку и поясно поклонилась ду.

— Махарьятта приветствует уважаемых, мудрых и могущественных ду! — произнесла я как можно чётче. Когда эти демоны попадаются поодиночке, от звука имени своего племени они становятся послушными. Именно поэтому очень важно различать демонов на вид. Но, конечно, такой толпе то имя — пустой звук.

— Махарьятта… — проскрежетал один из ближайших ду. Говорил он, как попугай: вроде все звуки правильные, но произнесены точно не человеческим ртом. Пахло от ду, как на псарне, и мне стоило труда не морщиться. Однако следующие его слова заставили меня забыть обо всех своих впечатлениях: — Мы нанимаем тебя на охоту.

— Что⁈ — выпалили мы с Чалермом хором. И переглянулись — удостовериться, что услышали одно и то же.

— Великий Ду велел нанять махарьятов, — невозмутимо продолжил демон шлёпать губами.

— Гм, а чем заплатите? — спросил Чалерм, и в голосе его явно слышалось, что ему смешно. К счастью, ду таких подробностей не разбирали.

— Махарой, — ответил предводитель ду с такой уверенностью, словно раз в неделю нанимает махарьятов.

Я открыла было рот, сама не зная, что собралась говорить, но тут демонов заметил Вачиравит, о котором я благополучно забыла. Выкрикнув что-то нечленораздельное, он выхватил меч и бросился к нам. Я не придумала ничего лучше, чем швырнуть ему под ноги сеть. Вачиравит с изумлённым вскриком полетел носом в траву, и прежде, чем он смог подняться, я наступила на его меч, тут же присев перед его лицом.

— Нам их не победить, — прошевелила я губами, когда он вскинул на меня негодующий взгляд. — Слишком много.

— Опять ты от меня демонов защищаешь! — прошипел Вачиравит и дёрнул меч, но в траве да по неровной почве из-под моего веса он не выскользнул.

— Дурак! — разъярилась я. — Если ты начнёшь драку, нам не выжить!

— Это тебе не выжить, — прорычал он в ответ и снова дёрнул эфес. Лезвие проехало пару пальцев и снова застряло. Вачиравит принялся подниматься на четвереньки, опустив взгляд в землю. — А мне до того дела нет.

Я ухватила его за подбородок и дёрнула, чтобы смотрел на меня.

— Ты сколько лесных ду в жизни видел?

Злость Вачиравита на мгновение уступило замешательству.

— Кого?

Я кивнула на мохнатые фигуры. Он дёрнул головой, вырываясь из моего захвата и снова рванул меч. На сей раз тот выскользнул из-под моих сапог, но делать с ним Вачиравит ничего не стал.

— Демоны как демоны, — проворчал он. — Я таких сотнями рублю и не замечаю.

— Не таких, — настаивала я. — По ду ты не попадёшь, они слишком быстрые. На них обычно ловушки ставят, если надо. Но лучше договориться. Их слишком много.

Вачиравит нахмурился и снова оглядел войско ду. Их воевода о чём-то разговаривал с Чалермом. Ну хоть этого не придётся убеждать…

— Они что, говорить умеют? — спросил Вачиравит.

Я поморгала. Как можно этого не знать? А потом вспомнила огромные шлёпающие губы ду. Их движения вряд ли похожи на то, как шевелят губами люди при разговоре. Да и, если вдуматься, демонов с человеческими лицами очень мало, а те, что есть, могут во время речи и вовсе рта не открывать. У них голос как-то ещё возникает, не изо рта.

— Да, — сказала я, кивнув для убедительности, когда Вачиравит снова на меня посмотрел. — Почти все демоны умеют говорить. Ду — очень хорошо.

Вачиравит сел на пятки и уставился на меня таким потрясённым взглядом, что мне стало его жалко. Ладно он сам этого не понял, и правда ведь неочевидно, если не слышать. Но как вышло, что ни один учитель ему об этом не сказал? Или Саинкаеу все без понятия?

— Меч убери, — посоветовала я, пока он мирился с действительностью.

— Пранья! — позвал Чалерм. — Вы бы послушали.

А, то есть, он уже считает, что обезвреживать Вачиравита — это для меня такое плёвое дело, что даже дополнительного времени не занимает? Я подала Вачиравиту руку, но он, конечно, изобразил гордого и встал сам.

— Уважаемые ду рассказывают много интересного, — сказал Чалерм, когда мы подошли.

— Великий Ду желает нанять махарьятту, — напомнил воевода демонов.

— Зачем? — спросила я, вставая между ним и Вачиравитом.

— Чтобы ты уничтожила лианы! — торжественно поведал ду.

Я снова переглянулась с Чалермом, и тот пустился в объяснения. Пока я возилась с Вачиравитом, ему удалось выяснить следующее.

Племя лесных ду жило в этих горах с незапамятных времён. С людьми у них отношения складывались по-разному, но в целом они к людям не лезли, а люди обходили их стороной. В голодные годы люди даже выменивали у ду лесную дичь на оружие и утварь. Однако в последние годы демонов стали выживать из собственных домов хищные лианы.

— Лианы⁈ — переспросила я и тут же пересказала всё, что услышала, Вачиравиту, который совершенно не понимал, что говорят ду.

Ду высказался так, что это я Вачиравиту передавать не стала, мал ещё.

Но, как я поняла из прочувствованной речи воеводы, лианы стали прорастать из земли и вместо того, чтобы наматываться на деревья, как подобает нормальным лианам, принялись опутывать и утаскивать под землю детёнышей ду. А потом и за взрослых взялись.

— Вся гора ими поросла, — возмущался ду, размахивая не по росту длинными руками с кривыми жёлтыми когтями. Его собратья согласно гудели. — Сколько ни руби, сколько ни грызи, им хоть бы хны! Великий Ду сказал, это дело рук людей. Вот пусть люди и решают!

Я снова передала его слова Вачиравиту, а потом переглянулась с Чалермом. С одной стороны, Великого Ду можно было понять. С другой, отправляться в логово демонов не очень-то хотелось, особенно когда их так много. С ду обычно можно договориться миром, но они могут и надурить, к тому же обожают жестокие розыгрыши. С третьей стороны, они вряд ли так просто нас отпустят. А с четвёртой…

— Ведите, — громко сказал Вачиравит, выступая вперёд. — Где ваши лианы?

…С четвёртой стороны, оставлять лианы захватывать гору за горой точно не стоило.

В окружении низкорослых ду мы двинулись вверх по склону: Вачиравит впереди, мы с Чалермом рядом. Вид у учёного был какой-то нездоровый — бледные губы поджаты, кулаки стиснуты.

— Что-то не так? — шепнула я ему.

Он выразительно обвёл глазами воинство демонов, шуршащее травой со всех сторон от нас.

— Вы полагаете, они безопасны?

Ах да, точно, он же не махарьят и не привык близко общаться с демонами. Я по возможности беспечно пожала плечами.

— Они договороспособны. Это главное. Если глупостей не наделаем, то справимся.

Чалерм перевёл дыхание и вроде бы немного расслабился, но явно всё ещё переживал. Мне было странно это видеть: я не привыкла, чтобы мои соратники чего-то боялись. Боятся крестьяне. Конечно, Чалерм не махарьят, но попёрся же на охоту. И не первый раз. Знал ведь, что не пикник. Значит, боялся, но переступал через свой страх ради важной цели?

Я помотала головой. Задумываться о поступках Чалерма мне точно не стоило, я и так слишком много о нём думала.

Жилищами ду служили шалаши из веток и листвы, построенные между отвесными скалами и растущими на них деревьями. К счастью, ду вырубали в камне тропки, по которым к этим домам можно было подойти, а к шалашу Великого Ду вела целая лестница с раскрашенными охрой и киноварью ступенями. Сам Ду восседал на старом ковре в тени и прохладе навеса из ткани, когда-то давно бывшей белой. Похоже, для украшения дома правителя демоны использовали самые ценные выменянные у людей вещи, но обмен тот состоялся уже очень давно.

Одного взгляда на Великого Ду мне хватило, чтобы понять: я не зря предпочла договориться миром. Ростом он значительно превосходил своих подданных, и в отличие от их обезьяньих морд, лицо Ду оказалось безволосым, с большими круглыми глазами и выраженной переносицей, а характерные для его рода губы были не столько длинными, сколько толстыми. В сочетании с блестящей окладистой шерстью всё это сильно напоминало озёрного хозяина — и многих прочих хозяев мест, о которых рассказывал мне отец. Я бы предположила, что Великий Ду постепенно становился из обычного демона таким вот хозяином. Тем паче ссориться с ним не стоило.

Мы с Чалермом поклонились Великому Ду, и я начала было выяснять, что мы можем для него сделать, когда взгляд гиганта сфокусировался на Вачиравите. Тот так и стоял истуканом, не намереваясь выказывать почтения. Я потянулась дёрнуть его за рукав, но тут один из ду, стоящих за спиной у Вачиравита, заорал:

— Это же Саинкаеу!

Я поморщилась. На спине у Вачиравита был вышит огромный герб клана. А эти демоны, похоже, знали, откуда к ним пришла напасть…

— Да, но он… — начала я, но не успела и глазом моргнуть, как Великий Ду сделал какой-то жест, и его подданные скрутили Вачиравита, словно травинку. Его меч со звоном упал на каменный пол шалаша.

— Прошу, помилуйте его! — взвыла я. — Он вам не враг, он помогает нам найти виновных!

Великий Ду поднял руку, что заставило остальных замереть. Вачиравит стоял на коленях, замотанный, как в сети, в волосатые длинные руки ду. Рот ему зажимала когтистая ладонь.

— Найти виновных — это хорошо, — медленно произнёс Великий Ду. — Саинкаеу — это плохо. Саинкаеу убивают моих детей.

— Они махарьяты, — осторожно заговорил Чалерм. — А вы демоны. Разве так не было испокон веков?

Ду слегка прикрыл глаза.

— Махарьяты убивают в честном бою. Эти — другое. Саинкаеу ловят нашего брата живыми и превращают в оружие. Мы не простим.

— Вы говорите о проклятых снопах? — сообразила я.

Великий Ду важно кивнул.

— Великий Ду видел своими глазами, — сказал он о себе. — Люди с таким рисунком, — он ткнул в Вачиравита, на котором сейчас из рисунков были одни вытаращенные глаза, — ловили моих детей-ду и заживо тянули из них жгуты. Ты просишь меня пощадить его? А взамен что?

— Мы уничтожим лианы, которые вам мешают, — быстро проговорила я, надеясь, что у Чалерма с собой достаточно пропитки.

Великий Ду порассматривал меня, потом Чалерма и наконец Вачиравита.

— Саинкаеу лгут. Они лгут людям, что убивают демонов. Но мы видели, как они разбрасывали замученные тела моих детей, а потом сами собирали. Это ложь. Откуда мне знать, что вы не лжёте?

— Разве вы не видели, — неровным голосом спросил Чалерм, — что мы сожгли проклятые снопы, которые нашли в деревне?

Великий Ду снова смежил веки, устремив прищуренный взгляд на своих подданных.

— Правду ли они говорят?

— Правду, правду, — загудели простые ду. — Как есть, жгли обречённых.

— Вот этот и жёг, — добавил один ду, ткнув загнутым когтем в спелёнутого Вачиравита.

Огромные глаза Великого Ду перекатились под веками, чтобы впериться в меня.

— Почему Саинкаеу помогает?

— В клане Саинкаеу нет порядка, — поспешила объяснить я. — Некоторые охотники пользуются этим для наживы. Но так не должно быть! Он — брат главы клана. — Я ткнула пальцем в Вачиравита, старательно не называя его имени. Нечего демонам его знать. — Он позвал нас на помощь, чтобы навести порядок.

Великий Ду задумался и застыл косматым изваянием, словно солома на крыше дома. На пару малых чаш наступила тишина. Мы так и стояли перед ним, ожидая решения, и остальные ду позади нас, казалось, даже не дышали. Я заметила, что Чалерм собрался что-то сказать, и дёрнула его за рукав, чтобы молчал. Вид у него был болезненный.

Наконец Великий Ду отмер и поднял свою тяжёлую голову, чтобы кивнуть подчинённым. Тут же косматые руки стали расползаться с Вачиравита, как змеи, вспугнутые с нагретого камня. Вачиравит рванулся вперёд, но цепкие когтистые пальцы не дали ему приблизиться к трону Великого Ду, а меч и вовсе исчез.

— Уберите лианы, — велел Ду нам с Чалермом. — Тогда мы отпустим вашего Саинкаеу.

— Показывайте, — пожала плечами я.

По знаку Великого Ду воинство демонов расступилось, пропуская нас к выходу, но Вачиравита всё так же держали за руки. Я поклонилась хозяину места и быстро повернула лицо к ничего не понимающему охотнику.

— Мы идём травить лианы, — прошептала я одними губами. — Тогда они тебя отпустят.

Вачиравит оскалился, но в его лице я видела больше страха, чем злости. Вот так вот, великий охотник, попался.

Лиан оказалось и правда очень много — ими порос весь северный склон горы. Местами вокруг жирных стволов не осталось вовсе никакой другой растительности. На наше счастье у Чалерма по рукавам, поясам и воротникам нашлось достаточно склянок с пропиткой. Снаружи, хоть и под присмотром ду, он немного успокоился, но я видела, как у него дрожат руки. Это было даже в чём-то мило — я привыкла жить среди людей, которым всё нипочём, а тут вдруг такие нежности. Но ему, наверное, было не очень весело. Я прикинула, как бы его отвлечь.

— Как думаете, — спросила я тихо, зажимая пальцем горло пузырька, чтобы накапать не больше, чем нужно, — когда Саинкаеу принесли снопы в деревню?

Чалерм моргнул и словно очнулся.

— Принесли?

Было видно, что от тревоги соображал он не лучшим образом. Я принялась объяснять.

— Ну, смотрите: сначала люди стали пропадать, потом позвали махарьятов. Значит, снопы откуда-то появились до того, как Саинкаеу впервые пришли в деревню. Вы по домам ходили, разве кто-нибудь говорил, что махарьятов видели раньше?

— Нет, — мотнул головой Чалерм и вытряс последние капли из очередного пузырька. — Вы правы, кто-то должен был принести их заранее.

— Так это Прича, — внезапно подал голос один из ду, наблюдавших за нашими действиями.

— Прича?

— Есть такой в деревне, — пояснил ду, махнув рукой в ту сторону, откуда мы пришли. — Дурной, молодой, жадный. Ходил в город, вернулся весь в обновках. Мой брат к нему залез украсть что-нибудь ненужное, а там добра валом вали! Потом ночью пришли бедокурить, глядим — он ходит раскидывает что-то по всей деревне. Сначала-то не поняли.

— А потом? — насторожилась я. Если уж Вачиравита схватили за одно только имя…

— А потом самого его обречённому скормили, — беспечно пояснил ду. — Растёт теперь там, в распадке.

Я глянула на Чалерма и поняла, что его душевному равновесию этот разговор вовсе не помог.

— Обречёнными вы называете проклятые снопы, так? — уточнила я. — А какая связь между ними и лианами?

— Это вам виднее, — пожал плечами ду и задумчиво пошлёпал губами. — Человек подцепит обречённого, может ходить ещё долго. А лианов цвет почует — обречённый и раскроется. Будет куст.

Мы с Чалермом переглянулись. Вот, значит, как запускается действие снопов — запахом… Когда Чалерм истребил в моих покоях все цветы лиан, он объяснил, что запах лиановых цветов дурманит и путает мысли. Оттого я и забывала всё на свете, и соображала так туго всё время, что жила на Оплетённой горе.

— А вы видели цветущие лианы в домах? — спросила я Чалерма.

Он поджал губы.

— Не обратил внимания. Там в домах что только не росло, я мог проглядеть, если ростки мелкие.

Я кивнула и натянула на нос верхний край чонга, намотанного у меня поверх чоли. Мне предстояло уничтожить огромную куртину лиан с пышными гроздьями цветов, и вдыхать их запах мне совершенно не хотелось, а хотелось похлопать себя по всему телу и убедиться, что ни один сноп мне в одежду не пролез. Что я тут же и сделала.

— Вы чего там шепчетесь? — бдительно поинтересовался ду, заметивший, что я занята чем-то не тем.

— Милейший, не серчайте, — улыбнулся ему Чалерм. — Мне нечасто удаётся улучить чашечку внимания праньи, когда её муж не видит.

Все мои узоры вспыхнули красно-розовым, но ду только понимающе захихикал. Соблазнить чужую жену было как раз в их природе. А о природе Чалерма я давно ничего лестного не думала.

Наконец лианы кончились, и нас отвели обратно в пещеру, где ждали всё так же придавленный к полу Вачиравит и всё так же дремлющий на своём ковре Великий Ду. Два мелких демона подскочили к правителю и что-то ему нашептали, отчего он встряхнулся, кивнул нам и сделал знак воинам отпустить Вачиравита.

Тот спружинил с пола сразу в боевую стойку, сжал кулаки и заозирался, словно ожидал, что придётся с кем-то драться. Но ду отступили, оставив вокруг него большой круг пустого места. Я подошла ближе и взяла его за запястье, чтобы не натворил глупостей, как маленького ребёнка берут за руку на рыночной площади, чтобы не убежал. Вачиравит вздрогнул от прикосновения, но отбиваться не стал.

— Ну что же, — неторопливо проскрипел Великий Ду, — раз задание вы выполнили, то получайте свою награду. Кому махары налить?

Я глянула на свои руки. Цвет кожи я удерживала, но если мне добавят махары, в клан я вернусь чернее ночи. Вачиравит, конечно, потратил сколько-то, сжигая снопы, но он перед выходом зачерпнул от души, так что в него тоже много бы не влезло. Мы же собирались с демонами бороться.

Чалерм быстро обыскал свои рукава и протянул Великому Ду фиал с лужицей махары на донышке.

— Не соблаговолите ли сюда?

Тот покачал головой, принимая склянку.

— Вот это да, махару бутылками берёте. Сами-то откуда такие переполненные?

— Так на Оплетённой горе заправились, — развела руками я.

Великий Ду прищурил на меня свои толстые веки.

— Откуда же махара на Оплетённой горе? Их амард разве не ушёл?

Вот тут уже у меня уши зашевелились. Вачиравит потянул меня к выходу, но я его вернула на место: возможность узнать что-то про амарданура Думруна я не упущу!

— Ушёл? — мягко уточнил Чалерм.

— Собирался, — пожал плечами Ду и сосредоточился на наполнении фиала. В голубоватом свете махары его лицо казалось расписанной маской с праздничного шествия. — Не нравилось ему там.

— Как не нравилось? — спросила я. — Он ведь там много поколений жил, разве нет?

— Жил, — согласился Ду. — Когда-то Саинкаеу были маленьким кланом, непритязательным. Он их и пустил на свою гору. Однако у амарданура Думруна жёсткие принципы. Он придерживался аскезы и хоть и был не прочь помогать людям, но не всяким людям и не любым способом. И как получать благодарность за помощь — тоже свои соображения имел. А клан… Сами видите, разросся, разбогател. И преизрядно зазнался. Потому амарданур и хотел уйти. Во всяком случае, так слышал Великий Ду. А Великий Ду всегда хорошо слышит. Но раз вы так полны махарой, что с макушки выплёскивается, выходит, не ушёл он?

Ду внимательно уставился на Вачиравита, словно ожидая увидеть правду в его лице, но Вачиравит щурился в ответ, пытаясь прочесть хоть слово по чересчур неповоротливым губам демона. А у меня слова застряли в горле, потому что я только что наконец собрала у себя в голове схему устройства мира. И как раньше не поняла такую простую мысль⁈ Должно быть, это всё лианы.

— О Великий Ду, — заговорила я, с трудом справившись с волнением, — а не можете ли вы стать амардом?

Я не сразу поняла, что за звук слышу, похожий на стук возмущённого ежа, но потом догадалась, что Ду смеялся.

— Могу, как не мочь! — воскликнул он, когда первый приступ хохота прошёл. — И обязательно стану!

— Скоро? — уточнил Чалерм. Судя по горящим глазам, его этот вопрос тоже сильно заинтересовал.

— А кто же сейчас скажет? — фыркнул Ду. — Может, через три человеческих поколения, а может, через дюжину. Смотря как почитать будут. Пока что вон в деревне храм небесным богам поставили, а про нас говорят, что мы людей крадём, хоть это махарьятские проделки.

У меня аж дыхание перехватило от такой вести.

— Так вам, чтобы стать амардом, человеческое поклонение нужно?

— Ну а ты как думала, махарьятта? — хмыкнул Ду. — Не из яйца же амарды появляются. Вот начнут люди носить подарки к дереву какому или камню, так, поколение за поколением, из него амард и вырастает. И из демона так же.

Я припомнила историю про канат-призрак, который стал в итоге хозяином озера. Неужто потому у хозяев мест и черты схожи? У амардов-то лица совсем, как у людей, а вот эти губастые и глазастые — переходная ступень? Так если подумать, а в чём же отличие амарда по сути, кроме лица?

— Но вы уже сейчас можете раздавать махару, — вперёд меня успел Чалерм. Ох и схоже мы мыслим! — Почему бы вам не заключить союз с каким-нибудь кланом махарьятов, которым она нужна? Разве для этого надо становиться амардом?

Великий Ду посмотрел на Чалерма так, словно тот был шматом говядины, что никак не уварится до мягкости, когда уже от голода живот сводит. Учёный аж попятился.

— Махару ему подавай, — проворчал Ду и покачал головой. — Вот такие вы, люди нынешние, вовсе уж ничего не помните. О вселенском порядке небось и не слыхал никогда? Не может демон просто взять и назваться амардом да пойти людям махару раздавать. Людям вселенским порядком амард даётся за то, что они живут по совести и мировой закон соблюдают. На то благословение небес надобно! Тогда и облик амаржий снисходит, и мудрость великая. А ему — лишь бы махару гнали!

— Я только спросил! — поднял руки Чалерм.

— А вот я тебе и отвечаю, — не успокаивался Ду. — Вы пришли из клана, для которого вселенский закон — звук пустой. Лианами нас душите, из брата нашего силки проклятые вьёте, а ещё махару им подавай! Я тебе так скажу, любопытный человек: пока Саинкаеу не образумятся, никаких новых амардов вообще в мире не родится. А коли ваши лианы нас в покое не оставят, Великий Ду соберёт сыновей и братьев, дядьёв и племянников, и все мы придём на вашу гору с войной, и тогда мокрого места не останется ни от вас, ни от вашего амарда.

— Разве убийство амарда не нарушает вселенский порядок? — пискнула я, чтобы отвлечь его от Чалерма.

Разгневанные фонари Великого Ду обернулись ко мне.

— Иной раз нужно в одном месте ткань мирового закона нарушить, чтобы везде кругом он обновился и зарастил дыры. Так вот, Великий Ду не погнушается.

С этими словами он заткнул фиал пробкой и швырнул его в Чалерма, а едва тот поймал, махнул своим подданным. Тут же нас ухватили за руки и одежду цепкие мохнатые лапы и вытащили из тёмного шалаша на свет.

Глава 4 Решил и сокрушил

Обратно мы шли быстро и угрюмо. Вокруг Вачиравита словно клубился мрак его дурного настроения. Чалерм просто погрузился в себя. Я же кусала локти. Выходило, что пока я не разберусь с опухолью, которую представляет из себя клан Саинкаеу, никакого нового амарда мне в принципе не найти. Хотелось сказать, что это несправедливо — мало того, что они нашу амардавику похитили, так ещё и нам же теперь их проблемы решать. Но увы, вселенский закон не различал людей на хороших и плохих. Чтобы в чаша добра в мире перевесила чашу зла, кто-то должен был в неё подкладывать дары, а уж кто это — мировому порядку не важно.

Внезапно Вачиравит встал поперёк дороги, развернувшись ко мне всем телом, словно готовился драться. Я подобралась, но вместо нападения он заговорил:

— Почему они такие сильные⁈

Я поморгала, соображая, о ком он.

— Лесные ду? А какими же им быть?

— Я всегда побеждаю демонов! — развил свою мысль Вачиравит. — Это легко!

— Ну… — Я развела руками. — Нет. Иногда это нелегко. Иногда вообще невозможно.

Великий охотник топнул ногой по пыльной дороге.

— Так неправильно! Раньше всё было нормально!

— Раньше тебе просто нечеловечески везло, — проворчала я. — Думаешь, чего я тебе твержу, чтобы не ходил на охоты один? Какой бы ты ни был сильный, а против целого племени демонов тебя одного не хватит.

Вачиравит перевёл возмущённый взгляд с меня на Чалерма, словно ожидал от того другого ответа, но Чалерм покачал головой.

— Пранья права. Не всех демонов можно победить одной чистой силой.

— Значит, мне надо стать сильнее, — заявил Вачиравит.

— Тебе надо стать умнее, — пробормотала я, но он на меня не смотрел.

— Сила — это не всё, — дипломатично передал мою мысль Чалерм. — Когда к хитрости прибегать приходится, а когда и сделки заключать. Мне жаль, Вачиравит, но мир не так прост, как тебе хотелось бы.

— А другие как? — внезапно спросил Вачиравит. Я уставилась на него: неужели он вообще заметил, что и кроме него существуют махарьяты?

— Хороший вопрос, — усмехнулся Чалерм. — В других кланах — как пранья. А вот про Саинкаеу — это ты мне расскажи, как вы выживаете.

Вачиравит поджал губы и отвернулся, чтобы продолжить путь.

— Отец считал, что с демонами надо только мечом, — произнёс он через некоторое время. — Сделки, хитрость — это недостойно. Если честно победить не можешь, какой ты махарьят?

— Это тот отец, который отдал своего сына амардавике? — припомнила я. — Да ещё скрыл это.

Я была уверена, что Вачиравит на меня не смотрит, но когда взглянула на него, поняла, что всё он прочитал. Но фонтана возмущения не последовало.

— А как тогда? — спросил он. — Арунотай вообще на охоты не ходит, ему неинтересно. Я в детстве его сводил два раза, а он только ныл. Вода ему невкусная, помыться негде, жара, гнус, вонь. У кого учиться⁈

Я не знала, что ему ответить. У Вачиравита были какие-то учителя, например, Абхисит. Чему он мог его научить? Даже думать не хотелось. Может, тот, что погиб на Жёлтой горе, был и лучше, но я бы на это не рассчитывала.

Чалерм махнул рукой, привлекая внимание начальника.

— В других кланах младшие ученики ходят на охоты вместе со старшими. Так и учатся.

— Так они не хотят, — развёл руками Вачиравит. — Старшие. Зачем им? Мелкие только мешаются.

— А как раньше было? — спросил Чалерм. — Старики из клана не рассказывали, как они учились?

Вачиравит шёл с полчаши молча, раздумывая. Потом сказал:

— Раньше клан был меньше. Как семья. Радели друг за друга. Танунг говорил. Теперь все всем чужие. Я младших и в лицо не знаю.

— То есть клан вырос, и старые схемы перестали работать, — подытожил Чалерм. — А новых не ввели.

— Значит, надо вводить, — кивнула я.

— Это как? — нахмурился Вачиравит.

— Это так, что ты берёшь, собираешь совет и говоришь: теперь работаем иначе!

Уже на середине фразы я поняла, что зря помянула совет. Вачиравит сразу сжался и отпрянул, словно я ему змею в корзинке показала.

— Не хочу совет.

— А как ваши успехи в работе над учителем Абхиситом? — тут же спросил меня Чалерм.

Я вздохнула.

— Работаем.

— Вот и прекрасно. Отработаете методику, глядишь, потихоньку весь совет изведём…

Я закатила глаза: ну конечно, Чалерм будет защищать Вачиравита от неприятной обязанности принимать решения! Сколько мы этих старых пней сможем сместить при помощи подложных библиотечных кодов? Да нас раскроют на втором! Не говоря уже о том, сколько это займёт времени.

— Послушайте, может, если мы расскажем главе о том, что мы тут выяснили, — я махнула рукой в сторону деревни, из которой мы шли, — то он всё-таки подумает как-то изменить правила и осудить нечистых на руку охотников? Если от них избавиться, глядишь, и обучение наладим?

— Не стоит ему рассказывать, — покачал головой Чалерм. — Не думаю, что он чем-то поможет, скорее уж наоборот. Арунотай тоже не хочет заниматься делами совета и в попытке уйти от этой ответственности может нам всё запретить.

— Да что он, глупый, что ли⁈ — возмутилась я. — Разве он не понимает, что это нельзя так оставлять? Мало того, что люди погибают, так ещё и вселенский порядок нарушается! Что теперь, сидеть под лиановым кустом и надеяться, что беда мимо пройдёт?

Чалерм вздохнул и долго на меня смотрел, словно запоминая получше. У меня мурашки побежали от этого взгляда.

— Пранья, вы наделены смелостью и честностью, которые заставляют вас бороться со злом в этом мире. Далеко не у всех людей эти качества развиты в той же степени. И глава Арунотай — не исключение.

Я скрипнула зубами. Нет, глава, конечно, мягкотелый, но всему же есть предел! И если ему это правильно подать, уж конечно он не откажется восстановить справедливость! Ведь и его собственная шкура под угрозой, не говоря уж о его клане! Если демоны придут с войной…

— Объясни про вселенский порядок, — потребовал Вачиравит.

— Это закон, который следует соблюдать всем живущим, — начал Чалерм. — Тот, кто его нарушает, обрекает себя на беды и неудачи.

Теперь уже я уставилась на Чалерма. Он что, правда так думал? Или для Вачиравита упрощал?

— Не себя же, — пробормотала я, пока Вачиравит на меня не смотрел. Но Чалерм озадаченно нахмурился.

— А кого?

Я развела руками: ну как можно не знать прописной истины? А ещё учёный!

— Всех!

— Мгм, пранья, почему вы так думаете?

Заметив, что Чалерм что-то говорит мне, Вачиравит тоже обернулся.

— То есть как почему? Это же всем известно, — озадачилась я. — Если ткань вселенского порядка истончается в одном месте, то сквозь неё в наш мир повсюду начинают проникать бедствия: демоны, болезни, войны и всё такое.

— Демоны… из другого мира лезут? — удивился Вачиравит. — А что там?

Я даже растерялась. «В наш мир» — это я так условно сказала, не потому, что есть какой-то другой. То есть, может, он и есть, но это вопрос к монахам, а не к махарьятам.

— Они возникают из нарушений вселенского порядка, — снова попыталась я донести очевидную мысль. — Это как… Как тень появляется там, где что-то застит свет.

— Но ведь у демонов родятся детёныши, — заметил Чалерм. — Не у всех, наверное, но у некоторых точно. Те же ду только что рассказывали…

— Так они и родятся, — закивала я. — Сначала демоны появляются из прорех с мировом порядке, а потом начинают плодиться.

Я серьёзно не понимала, как два взрослых человека могут не знать всего этого. Всё равно что спрашивать, почему река течёт с горы, а не в гору, или о том, что птицы вылупляются из яиц, а не рождаются, как звери.

— В свете того, что поведал нам Великий Ду, это странно, — заметил Чалерм, и я уже не знала, воздевать мне руки к небу или хвататься за голову: ему ещё что-то странно в очевидных вещах! — Я так понял, что если люди соблюдают мировой закон, то им даётся амард. Однако амард вырастает из демона. Демон же, как вы говорите, происходит от нарушений порядка. Вы не видите тут противоречия?

Я закатила глаза.

— Да что же тут противоречивого? Нарушаешь закон — открываешь путь бедам. Начинаешь соблюдать — беды обращаются милостью. Я тут себя ругаю, как сама не догадалась раньше, это же на поверхности лежало!

— Выходит, можно из демона сделать амарда? — догадался Вачиравит, и я чуть не хлопнула себя по лбу: конечно, он же не разобрал слов Ду. Но тут я заметила в его глазах нездоровый блеск. Эге, да он уже небось прикидывает, как избавиться от амардавики на пике…

— Можно-то можно, — охладила его пыл я, — да только пока в клане Саинкаеу беззаконие не кончится, никого больше в амарды не произведут. Сам подумай, благочестивых людей и так негусто, а таких, чтобы ваших Абхиситов и Ранганов уравновесить — где их возьмёшь? Потому я и говорю, что совет надо разгонять.

Вачиравит воинственно выставил вперёд подбородок и засопел.

— Я помогу.

— Как именно? — тут же встрял Чалерм, которому всегда мало просто победить, надо ещё со списком свериться.

— Подумаю, — увял Вачиравит.

Я подвигала бровями в сторону Чалерма, мол, вот видите, что бывает, если такие вопросы задавать? Но он не смутился. Пришлось снова вступать в бой.

— Может, ты Арунотаю объяснишь проблему? — спросила я, заглянув Вачиравиту в лицо. — Он тебе потакает, авось согласится?

Вачиравит поморщился. Чалерм хотел что-то сказать, но начальник его опередил.

— Не знаю. Арунотай пообещает и не сделает. Лучше так. Сами.

Я запрокинула голову и уставилась в вечереющее небо. Значит, разгонять совет Вачиравит не будет. Арунотаю мы вообще ничего не говорим. Отстранить всех гнилых учителей при помощи поклёпов не получится. Но пока мы ничего не делаем, нового амарда не добыть, а тем временем демоны подумывают пойти на клан войной. Может, и пусть их спалят там всё к прародителю амардов? Хотя… Я вспомнила про лианы, выросшие из земли за несколько часов пути от горы. Возможно, уничтожением резиденции проблема не решится.

— Ну хорошо, — подытожила я. — Дети. В клане есть дети, они учатся у этих остолопов и проходимцев. Каких-то учеников водят на охоты, где вместо демонов проклятые снопы. Мы можем хотя бы детей научить, как правильно?

— Да, — внезапно легко согласился Вачиравит. — Я могу брать учеников на охоту, как Танву. Ещё таких же. И другим скажу, кто меня слушает.

— Кстати, — оживился Чалерм. — Арунотай ведь устраивает межклановое состязание. Я думаю, многие захотят дополнительно позаниматься и подтянуть свой уровень, чтобы не ударить в грязь лицом.

Я схватилась за это самое лицо, потому что меня только что осенило:

— Как Саинкаеу вообще состязаются с другими кланами, если у вас так плохо учат? Вас же любой бродячий махарьят обставит на раз-два!

— Как-то состязаются, — пожал плечами Вачиравит. — Я всегда побеждал.

Мой мученический взгляд поймал Чалерм.

— А у кого вы, пранья, учились махарьятской премудрости, если не секрет? А то вы так хорошо знаете, что должен уметь хороший махарьят, да ещё и об устройстве мира какие-то неочевидные вещи рассказываете…

— Да где неочевидные, если это каждый ребёнок знает⁈ — вспылила я. И тут задумалась: а откуда я на самом деле знаю, что про вселенский закон известно всем? Так учили у меня в клане, но откуда отец, а до него дед это взяли? Уж не от амардавики ли?

— Так кто ваш учитель? — не унимался Чалерм.

Я поняла, что вовсе не готовила ответ на такой вопрос, а меж тем, будь моя история правдой, у меня теперь не было бы причин скрывать имя наставника от врагов Адульядежа. Но называть моего отца… Нет, не настолько я пока что Чалерму доверяю.

— Он с тех пор вступил в клан, — сочинила я, — и сменил имя, чтобы не нести груз двух судеб.

Так делали нередко. Вступление в клан — это как новое рождение, в него не принято тащить с собой ни грехи, ни заслуги прежней жизни, а потому старое имя полагается забыть.

Чалерм поиграл бровями, глядя на меня, но ничего не сказал. Хотя чего уж там говорить, и так понятно, что не поверил.

На изгибе тропы сквозь деревья стали видны крыши Чаата, и Чалерм вдруг ухватил Вачиравита под локоть.

— Нам нужно зайти по делам, — сообщил он мне, даже не пытаясь звучать убедительно. — Вы же найдёте дорогу до резиденции сами?

Я очень хотела возмутиться его откровенному вранью, но… Мне и самой было на руку разделиться с мужчинами, ведь возвращаться я намеревалась сквозь пещеру, поскольку ворота бы меня не впустили.

— Купите мне там пирожков, — проворчала я, чтобы хоть немного выказать своё недовольство.

— Каких? — тут же уточнил Чалерм.

— Любых, лишь бы не в форме спирали, — попросила я и поёжилась. Не знаю, кивнул он там или как, я уже повернулась и пошла в гору.

Я не знала, как Чалерм выходил из ворот, а заходил через пещеру так, что ни у кого не возникало вопросов. Обычно привратники вели учёт приходящим и уходящим, чтобы под личиной кого-то из своих в клан не проник демон или какой-нибудь лазутчик. Конечно, от Саинкаеу можно было ожидать чего угодно, но в вопросах безопасности они перегибали палку в другую сторону.

В любом случае, я решила не рисковать. Дойдя до дороги, ведущей к воротам, я подобрала белый камешек и призвала в него мелкого демона. В ответ на моё прошение передо мной встала ещё одна я. Со стороны на себя было смотреть непривычно: я казалась себе вымотанной и злой. Ну, для прохода в ворота сойдёт.

У камня своей махары не имелось, а у демона её было едва-едва на донышке. Я попросила его скрыть и эту мелочь. Ворота же настроены пропускать по махаре? Значит, без неё не заметят. Демоны не могут преодолевать барьеры, если их не пригласили. Но я числилась жителем резиденции, а потому приглашения от меня было достаточно. Вот я и отправила свою поделку через главный вход, а сама пошла чёрным.

Путь мой лежал через потайную нору, завешенную косами кудрявчиков. Я тут уже столько раз побывала, что находила её с первого раза, да и внутри всё было знакомо. Вот только спокойствия, как в привычном месте, не наступало. Дойдя до развилки, я снова сунула любопытный нос в тот проход, что вёл глубже под землю.

Оттуда пахнуло смертью. Не запахом разложения, а самой аурой смерти. Так веет от армии, идущей в битву, или от безумца, задумавшего прилюдно зарезать своего врага. Я слышала шорох, словно чешуйки дракона тёрлись друг о друга, но чем дольше я слушала, тем отчётливее этот шорох складывался в ритм. Воинственный ритм.

Внезапно пришла мне на ум присказка о прародителе амардов. Всю жизнь мне за этими словами рисовалось какое-то страшное божество, но теперь, после встречи с Великим Ду, пришлось подправить своё представление. Амарды вырастали из демонов, а демоны рождались от других демонов, но в итоге все они восходили к бедствиям и людскому бесчестию. Так-то прародителем амардов можно было назвать кого-то вроде Абхисита. Сразу ясно, почему отправить к нему — это страшная кара!

Однако если амард вырастал из демона, которому поклонялись люди во времена торжества благочестия, могло ли так быть, что заброшенный людьми амард в эпоху безнравственности опускался снова до демона?

Пол и стены пещеры задрожали, словно где-то в глубине скалы гигантская тварь прорубала себе проход, и я поспешила вылезти наружу — внутри резиденции.

Камушек я нашла на пороге своего древодома. Тот самый, беленький, я хорошо запомнила его форму. Значит, мой двойник прошёл сквозь ворота и не попался никому в резиденции. С одной стороны, это играло мне на руку. С другой — значит, любой приглашённый демон мог запросто явиться ко мне на порог. Помнится, кто-то ставил вокруг моих покоев барьер от Вачиравита, но от чего именно он защищал? И кто его ставил? А что если этот кто-то — один из моих врагов? Мне срочно требовалось изучить здешние плетения и разобраться.

Я поднялась к себе и уселась на балконе с одной из Чалермовых книг. Смеркалось, и по всей резиденции постепенно разгорались голубоватые огоньки, словно светлячки, рассевшиеся по лиановым ветвям. Читала я при свете своего третьего глаза, который не виден больше никому, а потому очень удивилась, когда меня окликнули снизу.

Под балконом стоял Чалерм с большим узлом из лотосовых листьев. Я отложила книгу и сбежала вниз по ступенькам, но Чалерма уже и след простыл, а о том, что он мне не примерещился, говорил только оставленный на столе узелок. Внутри оказались пирожки с острым крабовым мясом с городского рынка, и пахли они, как лучшее время моей жизни.

* * *

Моё утро началось с Париньи. Она заявилась прямо в дом и топталась у лестницы, пока на неё не наткнулась Буппа на пути к кухне. Впущенная служанкой наверх, Паринья только что не подпрыгивала на месте, так хотела поделиться новостями.

— Учителю Абхиситу вынесли третий выговор! — прошипела она, изо всех сил стараясь шептать, а не кричать. — Его должны отстранить!

— Молодец, — похвалила я сонно. — А ты знаешь, как это делают? Совет должен собраться или как?

Девочка задумалась.

— Да, вроде бы заседание должно быть… Я точно не знаю. Но с тремя выговорами всегда отстраняют!

Я рассеянно покивала, надеясь, что так и будет. Однако если Паринья знала, как бывает с обычными учителями, это не значит, что с членом совета будет так же. Я прикинула, как бы я могла повлиять на решение… Идеи делились на те, что не сработают, и те, где я с мечом наголо гоняю стариков по резиденции, но они тоже вряд ли сработают вдолгую.

Пришлось смириться с неизбежным.

— Пошли к Чалерму, — вздохнула я.

Однако далеко идти не пришлось: на лестнице послышались шаги, и Чалерм в компании Вачиравита спустился в гостиную. Вид нас с Париньей заставил их замедлиться, но ненадолго.

— Уже взялись за учеников? — хмыкнул учёный.

Я помотала головой и объяснила ему, что к чему. Вачиравит следил за моими губами непривычно внимательно, а когда я договорила, впился взглядом в Чалерма.

— Они должны его сместить.

Чалерм довольно кивнул.

— Надеюсь, что так. Пранья Кессарин и прани Паринья проделали хорошую работу. Пранур Крабук весьма щепетилен в этих вопросах, он будет требовать принятия мер, пока не получит своё. Думаю, мы можем прямо сейчас наведаться к зданию совета и послушать.

Послушать было что. «Зданием» оказалось скопление древодомов, налезающих друг на друга этаким проросшим клубнем — кривовато-круглое ажурное помещение, а из него вверх торчат полые стволы. Внутри сквозь плетение лиан я разглядела нарядно украшенный зал: диваны, застеленные яркими покрывалами, на стенах пестрели гирлянды из лент и флажков. В общем, советчики радовали свой глаз.

На повороте тропы Вачиравит замешкался: было видно, что это место его тревожит. Даже отсюда мы слышали возмущённый голос Крабука, который что-то доказывал членам совета. Оценив обстановку, Чалерм ухватил Вачиравита за локоть и утащил за куртину кустов. Я шмыгнула следом за ними, а Паринья спряталась за мной.

— … по правилам! — верещал Крабук, но я разбирала не все его слова. — … полагается… взыскать… трёх нарушений!

Ему в ответ ворчали какие-то ещё голоса, но слишком тихо.

— Чего там? — спросил Вачиравит.

Чалерм пояснил ему ситуацию.

— Как думаете, он их продавит? — задумчиво спросила я. Насколько я могла видеть, в здании совета заседало человек пять, а Крабук хоть и визглив, но он один. И я понятия не имела, как устроена иерархия между советом и библиотекой.

Чалерм сделал сложное лицо, которое мне вовсе не понравилось. Вачиравиту, похоже, тоже, потому что он вдруг пнул основание ближайшего куста, прошёлся туда-сюда, уперев руки в боки, плюнул под ноги и направился к зданию совета.

Мы с Чалермом встревоженно переглянулись и поспешили следом.

— … член или не член! — верещал Крабук. — Правила есть правила, и для членов исключений нет, как и для представителей других органов клана!

— Мы это всё понимаем, — кивал какой-то седой махарьят с длинным носом и крючковатым подбородком, которые едва не смыкались друг с другом. — Но у пранура Абхисита в рукаве больше тридцати лет безупречной службы. Мы не можем так просто…

— Мне наплевать, что там у кого в рукаве! — брызгал слюной Крабук. — Он нарушил правила! Может, расслабился, может, возраст его догнал, это не моё дело!

Я постаралась рассмотреть сквозь сплетения лиан остальных членов совета, но никого из них не узнала.

— А почему самого Абхисита там нет? — шёпотом спросила я у Чалерма.

— Он не имеет права присутствовать на совете по вопросы его собственного отстранения от уроков, — так же тихо ответил учёный. — Его уже должны были допросить, и теперь он ожидает решения совета в храме.

При упоминании храма я поёжилась: не разделил бы Абхисит судьбу точильщиков… Не то чтобы я за него переживала, но и плодить кусты мне не нравилось.

— Нельзя же так рубить с плеча, не разобравшись, — заворчал тем временем другой советник, почти такой же толстый, как Крабук. — Тем более, что сам Абхисит уверяет, что не выписывал этих книг, а одну и в глаза не видел никогда. Ты не думаешь, что могла произойти ошибка или ученики сами…

На этом месте Вачиравит ввалился в здание совета, заставив говорящего ошеломлённо умолкнуть.

— Абхисита отстранить! — рявкнул он.

Советники поражённо молчали и переглядывались. Крабук наконец смог перевести дух и утереть обильно потеющий лоб. Мы с Чалермом и Париньей не стали заходить, а притаились за пучком лиан. Укрытие так себе, но советникам было не до того, чтобы озираться.

— Малыш Лукгоп, — наконец расплылся в улыбке толстый. — Ты двери попутал, что ли?

Вачиравит раздул ноздри, но не попятился, только кулаки сжал крепче.

— Уберите Абхисита с групп.

— А то что? — сощурился носатый.

И вот тут он просчитался. Как руководить, укрощать или договариваться, Вачиравит понятия не имел. Но он хорошо понимал, как угрожать.

— А то я его за ноги выкину с горы. И тебя тоже. И всех вас! — выкрикнул он в лицо-полумесяц. — Вы мне никто не ровня! А я ещё друзей позову!

— У тебя нет друзей, — фыркнул ещё один советник, лысый, как монах.

— Ес-сть! — торжествующе прошипел Вачиравит. — Целая куча.

— И что же ты с ними делаешь? — уточнил носатый, насмешливо улыбаясь.

— На охоты хожу, — огрызнулся Вачиравит. Потом, видя, что его объяснения не помогают, достал из-за пояса хлыст и щёлкнул им так, что чуть не обжёг носатому нос. — Уберите Абхисита!

Советник потёр кончик своего хобота и покачал головой.

— Буянит мальчик, смотри-ка. Чем тебе пранур Абхисит так насолил?

Поскольку он держал руку перед лицом, Вачиравит не понял его слов, и только щёлкнул хлыстом ещё раз.

— У тебя вроде жена у него учится, разве нет? — припомнил толстяк.

— И учит он её так себе, — вставил Крабук. — Даже как пользоваться библиотекой не объяснил.

— Ну это вряд ли может считаться достаточной причиной для отстранения одного из лучших… — начал лысый, но тут у Вачиравита как-то подозрительно загорелись глаза, и он перебил:

— Она у него видела проклятые снопы!

Я прикусила губу чуть не до крови. Что он несёт⁈ Чалерм рядом со мной со свистом втянул воздух сквозь зубы.

— Что? — изумился лысый. — Где?

— На столе! — продолжал гнать Вачиравит.

— Должно быть, пранье показалось? — предположил толстяк. — Она ведь даже не махарьятта…

— Она мне показала! — не отступал Вачиравит, а потом сунул руку за пазуху и вытащил конвертик из листа. И когда успел припрятать⁈ — Вот в таком было.

Тут уже советники переглянулись с тревогой в глазах. Один из тех, что до сих пор отмалчивался, теперь прокашлялся и встал. Росту в нём было больше, чем в Вачиравите, а на макушке стоял высоченный хвост из серо-седых волос, отчего весь советник напоминал высушенную морковку.

— Я полагаю, что выражу общее мнение совета: пранур Абхисит уже вошёл в весьма почтенный возраст, и груз возложенных на него обязанностей становится ему тяжеловат. Пожалуй, стоит облегчить его ношу.

— Справедливо говоришь, — с жаром поддержал его толстяк. — Учить детей — дело нелёгкое, а уж взрослых остолопов так и подавно. Абхисит заслужил отдых.

Остальные согласно покивали и в течение пары малых чаш подписали бумагу.

— Праат Чалерм, — позвала я тихонечко. — А кто из них проводил охоту в той деревне, где мы вчера были?

— Пранур Сомбун, — прошептал Чалерм, кивая на высокого.

Я потёрла виски. Значит, не из добрых побуждений он решил отстранить Абхисита. Испугался, что тот впал в старческое слабоумие и оставляет улики на видных местах? Но ведь Сомбун водил на свои охоты учеников. Надо думать, они видели проклятые снопы…

Глава 5 Признание

— Что ты им наплёл⁈ — прошипела я, когда Вачиравит с гордо поднятой головой покинул здание совета и мы двинулись прочь, отослав ликующую Паринью.

— А что? — тут же набычился он.

Я ожидала, что Чалерм будет читать ему нотации, но он только покачал головой и похлопал Вачиравита по плечу.

— Твоя жена научила тебя плохому.

— А что я не так сделал? — продолжил недоумевать Вачиравит. — Они бы его не выгнали. Я видел. Им всё нормально. А я придумал, как сделать!

— Они же теперь поймут, что я что-то разнюхала! — Я схватилась за голову. — Меня уже разок пытались отправить на корм амарду, теперь точно со свету сживут! Абхисит же им скажет, что у него ничего не было!

— Пранья, — Чалерм строго на меня посмотрел. — Вы опрыскиваете цветы лиан водой из священного источника?

Я поморгала. При чём тут это?

— Да-а…

— Значит, ваш разум туманится сам по себе, — заключил этот прохвост. — С чего совету что-то о вас додумывать? И ещё большой вопрос, поверят ли они Абхиситу. Конечно, лучше бы такие вещи согласовывать заранее, — тут он стрельнул осуждающим взглядом в Вачиравита, — но ты молодец, хорошо выкрутился.

Вачиравит приосанился и задрал нос. Я вздохнула. Как же легко было ему польстить. Хотя, если учесть, как с ним обращались советники, ему и незлой взгляд — уже похвала. А ведь они если не все, то большинство — его родичи. Может, Чалерм в чём-то и прав…

— Ты, главное, молодец, что вообще зашёл туда, — сказала я. — Я знаю, тебе это было непросто.

Сиреневые узоры Вачиравита потеплели, склоняясь к розовому, а сам он отвернулся, пробубнив что-то про тренировку, и быстренько скрылся в зелёной дымке меж древодомов. Чалерм усмехнулся ему вслед, как любящий дядюшка.

— Что теперь? — спросила я его, чтобы отвлечь, а то уж очень это идиллически выглядело.

— Теперь, пранья, я бы предложил вам одно дело, для которого ваши навыки подходят как нельзя лучше.

— Что же это? — нахмурилась я. Чалерм явно ёрничал, а значит, под моими навыками понимал что-то нехорошее.

Он огляделся и бросил на землю какую-то бумажку, но прежде, чем я разглядела, нагнулся к самому моему уху и жарко прошептал:

— Пойдёмте обыщем дом Абхисита.

Мои глаза сами собой раскрылись, как два лотоса.

— И какие же мои навыки для этого подходят?

Вредный лис сощурил глаза.

— Это ведь вы были тем лазутчиком, что проник на пик. Вачиравит видел несколько одинаковых личин.

Я похолодела в липкой жаре лианового царства, но Чалерм продолжил:

— Вот такая личина нам сейчас и пригодится. Пойдёмте.

Развернулся и зашагал куда-то в сектор учителей. А я забыла, где у меня ноги и как ими пользоваться. Может, он меня как-то околдовал, а? Откуда-то же знал про свойства лиановых цветов. Небось сам владеет какими-то дурманящими… чем? Чалерм же не махарьят. А, кстати, почему я так в этом уверена? Узоры-то у него довольно сложные. но это просто значит, что он занимался духовными практиками. У Кессарин вон тоже непростые…

— Почему вы решили, что это была я? — наконец удалось произнести мне.

— Потому что это самое простое объяснение, — бросил через плечо Чалерм. — Кто-то проник на пик впервые за много лет вскоре после того, как вы прибыли на Оплетённую гору. Вы откуда-то узнали о том, что там, на пике. А теперь оказывается, у вас достаточно навыков, чтобы создать личины. Всё складывается в единую картинку, вам не кажется?

Я прикусила губу. Да уж, тут большого ума не надо, а Чалерму его не занимать.

— Пранья, вы идёте? — окликнул меня учёный, и я двинулась на его голос прежде, чем задумалась, а стоит ли.

Впрочем, на этот раз Чалерм просчитался: в доме Абхисита уже кто-то орудовал. Присев за очередными кустами, мы рассмотрели в щели между лиановыми прутьями высокую фигуру с седым хвостом. Сомбун метался от шкафчика к шкафчику, выворачивая их содержимое и лихорадочно прощупывая всё, похожее на мешочки или конверты, а шкатулки вскрывал ножом и вытряхивал на пол. У двери со скучающим видом стоял давешний лысый советник и пожёвывал, кажется, лиановый усик. Меня снова пробрал озноб. Как это вообще можно в рот потянуть?

— Как вы думаете, что будет, когда они ничего не найдут? — спросила я, чтобы отвлечься.

— Не знаю, — вздохнул Чалерм. — Я надеялся, что мы успеем первыми и что-нибудь подложим.

Я уставилась на его невыразительный профиль. Лицо Чалерма было гладким, как у статуи божества. Даже сильные чувства на нём проявлялись едва-едва, а сейчас оно и вовсе походило на маску. Лисье отродье!

— Так вы не обыскивать его собирались, а подставить?

— Вы его и так уже подставили, — усмехнулся Чалерм одними губами. — Я думал немного подкрепить историю Вачиравита, если мы ничего не найдём. Возможно, он прячет свои секреты где-то ещё.

Я задумалась, где бы это могло быть, но потом мои мысли поплыли в другую сторону: снопы в той деревне разбрасывал Сомбун, а не Абхисит. Вот у него должно что-то быть. И у Рангсана, но тот под домашним арестом, его не обыщешь, да и избавился уже наверняка. А вот Сомбун…

— Как думаете, долго он там будет занят? — прошептала я.

Чалерм наконец повернулся ко мне, и его лицо внезапно оказалось так близко, что у меня перехватило дыхание. И взгляд его… обжигал. Ещё чуть-чуть и… Я уже почти подалась вперёд, но тут он заговорил:

— Великолепная мысль, пранья. Пойдёмте.

И с тихим шелестом выскользнул из-за кустов на соседнюю дорожку. Я перевела дыхание. «Пранья», «пранья»… Уж не умышленно ли он мне напоминал, что я замужем?

К счастью, где искать дом советника Сомбуна, вредный учёный знал. К несчастью, кустов поблизости не росло, а ближайшие древодома оказались заселены семьями других охотников — мы видели тут и там играющих детей и присматривающих за младшими служанок. Незаметно проникнуть в дом советника не вышло бы.

Мы с Чалермом прогулялись по дорожке, петляющей по охотничьему сектору, стараясь не очень явно вертеть головами. Я уже думала, что придётся нам ждать другой возможности, но тут Чалерм привычным жестом схватил меня за локоть и увлёк за собой в какой-то древодом. Едва войдя, я поняла, что это жильё пустует: в гостиной всё поросло лианами, а в плетёном кресле блестел листочками куст в форме бывшего владельца.

— Вы сможете отсюда послать личину? — прошептал Чалерм, оттаскивая меня подальше от окон. Надо ему хоть намекнуть, что чужих жён не хватают за выступающие места по поводу и без, но мне почему-то не хотелось. А ещё больше не хотелось посылать свою личину мимо всех этих свидетелей.

— Может, подождать, пока он на охоту уйдёт, да ночью заглянуть?

Чалерм помотал головой.

— Уходя на охоту, он ставит очень плотный барьер. Я… мы уже пробовали. А в остальное время почти не выходит из дому.

Это он Вачиравита на такое дело не побоялся потащить? Тот ведь не понимает, что значит не шуметь. Но сам Чалерм бы не смог сказать, насколько плотный барьер… Или…

— Давайте, у нас не так много времени, — зашипел мне этот лисий хвост, сбивая с толку.

Ещё и от лиан тянуло дурманом: теперь я мгновенно замечала, как мысли окутываются дымкой. Ну уж нет, я больше не поддамся! Сосредоточившись, я изо всех сил постаралась обдумать следующий шаг. Врать Чалерму, что я не умею делать личины, бессмысленно: он уже совершенно уверен, а я не такая хорошая врунья.

С другой стороны, если я отправлю свою личину, это будет ничем не лучше, чем если я пойду сама. Я не умею создавать личины со скрытыми лицами, если у меня самой лицо открыто. Можно, конечно, из вредности отправить личину Чалерма, но…

И тут меня осенило: конечно, учёный не имел в виду мою! Я ведь могла создать личину какого-то другого человека! Я никогда раньше так не делала, нужды не возникало, но почему бы и не попробовать? Я открыла рот, чтобы сообщить об этом Чалерму, но тут же передумала. Зачем-то мне хотелось показаться ему более умелой и знающей, чем я была на самом деле. Может быть, чтобы получить ещё один такой жгучий взгляд…

Тряхнув головой, я прикинула, кого мне послать. Я не могла заставить призванного демона принять вид произвольного человека с незнакомым лицом. Нужно было выбрать кого-то, кого я смогла бы нарисовать по памяти или хотя бы узнать при самом беглом взгляде. Чалерм и Вачиравит отпадали, Арунотай — опасно, вдруг меня как-то раскроют, а я тут ложного главу по резиденции вожу. Абхисит! Вот будет умора, когда Сомбун услышит от соседей, кто к нему приходил.

Я хихикнула, и Чалерм тут же насторожился. Но, прежде чем он успел спросить, что я задумала, я ухватила с полки нефритовую ложечку и призвала в неё мелкого демона. К моему удивлению, я его узнала: это был тот же демон, которого я вместо себя отправила входить в ворота. Значило ли это, что больше в резиденции демонов нет? Во всяком случае, похоже, что без моей помощи выйти он не мог. Иначе давно бы сбежал подальше от такой кучи махарьятов.

Абхисит получился убедительный. Может быть, немного пониже ростом, чем настоящий, но он почти всегда встречал меня сидя, так что о росте было трудно судить. Теперь он стоял и размеренно моргал на меня ничего не выражающими глазами.

— Пранья настоящая искусница, — прошептал Чалерм, и по моему хребту словно солнечный зайчик пробежал. Тут же стало неловко, что его слова слышит куст в кресле, хоть я и понимала, что у него нет личности. Я сжала зубы, отвернулась и послала личину выполнять задание.

— Вы лучше лианов цвет тут истребите, — сообразила я. — А то сейчас снопы-то принесём, а они как раскроются от запаха…

Чалерм, однако, и без моего напоминания уже вынул откуда-то склянку с пропиткой и принялся сбрызгивать ею всё вокруг.

Демоны, которые позволяют призвать себя в предметы, не бывают сильно умными, поэтому сложных поручений им не дашь. Но тут мне помог разговор с Великим Ду: кто такие обречённые, этот демон знал, а потому найти их ему не составило труда. Всего через несколько малых чаш он вернулся — слишком резвым шагом для Абхисита — с охапкой конвертиков и каких-то бумажных трубочек.

— А это что? — удивился Чалерм. Пока он разбирался с лианами, заодно подсуетился и нашёл в пустующем доме корзину, а теперь подставил её демону, чтобы ссыпал свою добычу.

Я высмотрела на столике в углу палочки для еды, ухватила их и осторожно вытащила из кучи одну трубочку. Ничем особым от неё не веяло, никакой жути, как от снопов. Просто тонкая, плотно скрученная рисовая бумажка. Саинкаеу и спирали… Ох. Я рискнула взять вещицу в руки. Ничего. Тогда я подковырнула ногтем краешек и аккуратно расклеила слои бумаги.

У меня в руках был талисман. И, если я правильно читала знаки, это был талисман для уничтожения снопов.

Я открыла было рот поделиться находкой с Чалермом, когда он ухватил мои палочки и выудил с их помощью один зелёный конвертик. У листа, из которого конвертик был свёрнут, остался длинный черешок, и за него зацепился… ключ. Вид у него был какой-то самодельный — мелкая монета с приплавленной к ней пластиной. На пластине словно кончиком ножа кто-то выцарапал слово «библиотека».

— Но у библиотеки нет дверей, — заметила я.

— Да и сундуков по углам я там тоже не видел, — кивнул Чалерм. — Хотя как знать, что творится на верхних уровнях? Вы там не бывали?

Я помотала головой. Признаваться всему клану в том, что я превосхожу их всех в мастерстве, мне вовсе не хотелось. И так убить пытаются. А Крабук молчать не станет. Интересно, там ночью стоит барьер? Я никогда не пробовала пробраться в библиотеку в нерабочее время Крабука. Если у него такое вообще есть…

— А Вачиравит может туда попасть? — спросила я.

— Он тоже выше третьего уровня не пробовал, — вздохнул Чалерм. — Пойдёмте предложим ему это приключение.

Я припомнила, как Крабук говорил о Вачиравите. Вряд ли даже наследнику клана сойдёт с рук незаконное проникновение в библиотеку. С другой стороны, Вачиравит только что Крабуку помог отстоять свою правоту.

Я развеяла личину Абхисита, и мы вышли из древодома с корзинкой, прикрытой каким-то тряпьём.

— Дядя Сомбун! — послышался за спиной детский голос. — А к вам дядя Абхисит приходил!

— Когда? — отозвался оторопелый голос Сомбуна.

— Да вот только что! А вас не было! Дядя Сомбун, а вы куда?

Мы с Чалермом, не сговариваясь, ускорили шаг.

* * *

Мы уже приближались к дому Вачиравита, когда он сам выглянул из пустого проёма одного из соседних древодомов и зашипел, как пустынная кошка. Я юркнула внутрь, не дожидаясь, пока Чалерм снова начнёт распускать руки.

— В чём дело?

В полутьме брошенного жилища узоры Вачиравита посвечивали непривычным жёлтым — цветом страха. Вместо ответа Вачиравит ткнул пальцем в окно, из которого виднелось наше жилище. У его подножия толпилось больше полусотни учеников.

— Чего они хотят? — удивилась я.

— Не знаю, — рыкнул Вачиравит. — Домой не войти.

Чалерм внезапно рассмеялся.

— Ты только что освободил их от Абхисита! Они хотя тебя поблагодарить!

Вачиравит уставился на него, как на куст, снова обратившийся человеком.

— Меня?

— Ну а кого же?

— Ты ведь на глазах у ученицы на совете выступил, — поддакнула я.

Вачиравит перевёл напуганный взгляд на толпу. Потом на меня.

— Ты мне меч не принесёшь?

— Я не пройду сквозь барьер на твой уровень, — хмыкнула я с капелькой злорадства.

Вачиравит скривился. Чалерм, всё ещё смеясь, похлопал его по плечу.

— Давай-давай, иди, прими заслуженную похвалу. Это ведь и есть твоя сила. Именно на людях, которые тебе обязаны, строится твоя власть в клане. А нам надо этих учеников направить на путь истинный, так что они очень кстати явились.

Вачиравит картинно вздохнул, но потом расправил плечи и с обречённым видом размашисто пошагал получать по заслугам. Мы двинулись следом.

Дети все как один при появлении Вачиравита упали на колени и прижались лбами к земле, голося о своей благодарности. Он, бедняга, не знал, куда от них спрятаться. Из соседних древодомов повысовывались любопытные носы.

— Встали! — наконец не выдержал Вачиравит.

Ученики неохотно поднялись с колен. Танва сиял так, что мне солнечным зайчиком от его улыбки засветило в глаз.

— Пранур Вачиравит! — восторженно заговорила Паринья, тоже улыбаясь до ушей. — А теперь вы нас учить будете?

— Я⁈ — Вачиравит аж шарахнулся и отошёл на пару шагов.

— Тех, кто будет особенно хорошо успевать, в качестве награды пранур Вачиравит будет иногда брать на охоты, — тут же вставил Чалерм, возникнув откуда-то у Вачиравита из-под руки. — Насчёт того, кто будет вашим основным учителем, вас оповестят позже. Прани Паринья назначается ответственной за вашу группу, она вам и скажет. А пока свободны.

Дети ещё раз поклонились Вачиравиту и разбежались чуть не вприпрыжку. Вачиравит тут же ввинтился в свой древодом, и я только успела придержать входную дверь, чтобы он её не запер на засов. Чалерм тоже зашёл и налил Вачиравиту холодной воды из бамбуковой трубки от источника.

— Что тебя так смутило? — поинтересовался он, передавая чашу.

— Не хочу говорить, — буркнул Вачиравит и закинул воду в глотку.

— Какие у вас идеи насчёт того, кого поставить на группы вместо Абхисита? — спросила я Чалерма, чтобы перевести тему.

Он как-то нехорошо прищурился.

— Ну раз Вачиравит не хочет, у нас не так много вариантов, правда ведь?

Я нахмурилась.

— Меня, что ли? Но никто не знает, что я достигла мастерства! И я бы предпочла, чтобы так и было.

— А кому ещё вы доверите подготовку детей к соревнованиям? — лукаво ухмыльнулся этот лис.

Уел. Я в клане Саинкаеу никому не доверю ножны правильно подвязать, не то что подготовку.

— Я на охоту, — оповестил нас Вачиравит. Да кто бы сомневался!

— Один не ходи, — напомнила я.

Он помрачнел, но сразу спорить не стал. Неужели образумился?

— Чалерм сказал, за прилежание, — пояснил свою гримасу Вачиравит. — Просто так Танву не могу.

— Возьми Гам или Джарана, — тут же подсказала я.

Он всё ещё мялся, поэтому я решила поддать жару в этот огонь.

— Ты на совете сказал, что у тебя куча друзей. Вот и покажи им, чтобы не сомневались.

Вачиравит помрачнел ещё больше.

— Я соврал. Не хочу, чтобы они узнали.

— Так ты бери их на охоты каждый день, глядишь, оно и станет правдой, — развела руками я.

— Это так не делается, — буркнул он.

— Делается, — в один голос заверили мы с Чалермом.

Вачиравит ещё попрожигал нас взглядом исподлобья, но наконец сдался, кивнул и пошёл за мечом.

— А как вышло, что именно эти люди — его доверенные? — спросила я у Чалерма, когда Вачиравит скрылся из виду на лестнице.

— Насколько я понимаю, они единственные из всего клана были рады, когда его вернули из плена, — задумчиво проговорил Чалерм.

Я уставилась на него.

— Зачем тогда его вообще возвращали? То есть не то чтобы я ему зла желала, но… Только по велению Арунотая?

Чалерм вздохнул.

— Отбить у зарвавшейся амардавики наследника своего клана — это одно. А насмехаться над калекой, который робеет дать отпор, никто не отменял.

— Ну да, — хмыкнула я, уже сама доходя до ответа на свой вопрос, — а под благовидным предлогом присвоить бесхозную амардавику — настоящий подвиг.

Чалерм медленно моргнул, словно намекая на кивок, но не подтверждая мои слова явно. Вот лисье отродье! Я тут не нанималась любоваться его ресницами! Не говоря уже о том, что, выходило, спасение Вачиравита вообще никому не было нужно само по себе, кроме горстки сердобольных и Арунотая. То есть, если бы Саинкаеу были хоть на полшишечки бессердечнее, амардавика могла остаться нетронутой.

Я развернулась и пошла пинать стену.

Чалерм выразительно кашлянул.

— Ну, вы тут отдыхайте, а я побеседую с парой учителей, которые, возможно, будут не против за небольшую мзду поставить своё имя на те группы, которые вы будете вести.

И, прежде чем я сообразила, что он сказал, выскользнул из древодома.

* * *

Уголок автора

Вачиравит: Я герой!

Дети: Вы герой!

Вачиравит: Аа-а-а-а-а! Помогите! *шнырь жене под юбку*

А в самом деле, как думаете, поладит герой с детками?))

Глава 6 Молитвы не по адресу

Одного из учителей я знала — такой, с седой бородкой, который с парой друзей в своё время отказался взять меня саму в ученицы, пранур Ламон. Если новость, что я теперь собиралась учить детей, его удивила, то мне он об этом ничего не сказал. Наверное, Чалерм что-то ему наплёл. Вот тоже любитель вкладываться в оплетение горы…

Второй была махарьятта почтенного возраста, пранья Маливалайя, с бегающими глазками и беспрестанно сучащая маленькими сморщенными ручками. Чалерм привёл всех учителей в гостиную Вачиравитова древодома, и пранья за время короткой встречи успела перетрогать всё, что лежало на столе. Кажется, умыкнула чашечку, но не поклянусь.

Третьим… Впрочем, третьего и четвёртого я не запомнила, потому что не могла взять в толк, зачем их столько.

— Пранья, ну а как вы себе это представляете? — вздохнул Чалерм, когда учителя разошлись. — У любого учителя уже есть свои группы. Никто не может взять несколько дюжин детей на всё время обучения. Есть правила, регламентирующие, сколько детей может быть в каждой группе.

— Может, всё-таки рассказать о нашем плане главе? — проворчала я. Не нравилось мне это потайное шуршание по углам. — Он всё равно уже знает, что я — махарьятта, достигшая мастерства. Я ему сказала, когда сбежала от вас с Вачиравитом. Как только я начну работать с детьми, весь клан узнает, что жена наследника пошла в учителя. Что и от кого мы скрываем?

— Пранья, — вздохнул Чалерм. — Пока что ваши уроки — это игры в песочнице. Совету до вас дела не будет, а глава, когда услышит, всерьёз не воспримет. Назначение учителей — это дело между советом и Вачиравитом, глава тут ни при чём.

— Тогда что именно мы держим в тайне? — окончательно запуталась я.

— А вы что собрались главе рассказывать? — вопросом на вопрос ответил Чалерм.

— Ну, что детей плохо учат и доводят до храма, а сами учителя не знают фундаментальных текстов собственного клана, и ещё что снять учителя с должности можно только за какие-то дела, не связанные с тем, как плохо он учит, — принялась перечислять я.

— Во-от, — назидательно поднял палец Чалерм. — Вы хотите принести главе большую системную проблему. И вот что я вам скажу: Никто из Саинкаеу не отличается особой решительностью, уж поверьте, сам грешен. Я хорошо представляю, как поступит Арунотай с любой самоорганизацией внутри клана. Он не сможет и не захочет принимать никаких решений сам, а сразу побежит в совет. Как только он проговорится советникам, нашу лавочку быстро прикроют под каким-нибудь благовидным предлогом. Если до сих пор им не были нужны обученные ученики, почему вы думаете, что они обрадуются?

Чалерм прошёлся по гостиной моего дома, заложив руки за спину.

— Им не нужны ученики, которые могут отличить махарьятство от мародёрства. Не говоря уже о том, что Абхисит — не последний вредоносный учитель, и нам ещё надо придумать, как избавиться от остальных. Если они будут знать, что у нас в этой игре есть ставка, они будут гораздо внимательнее. Вам это нужно?

Мне, конечно, не было нужно осложнять себе жизнь, но тут вопрос стоял — что её больше осложняло, советники или необходимость скрываться.

— Не спешите, — покачал головой Чалерм. — Пока что я каждому из этих учителей рассказал немножко разные версии того, зачем нам это нужно. Вот и посмотрим, кто из них первым главе донесёт.

Я потёрла виски.

— Вам мало лиан? Надо их ещё в косы заплести?

Чалерм внезапно рассмеялся. Я даже вздрогнула от такого непривычного звука здесь, на горе. Но смотреть на него весёлого было приятно, как будто что хорошее сделала.

Отсмеявшись, он встал и махнул приглашающим жестом в сторону своего дома.

— Вы можете занять мой кабинет, чтобы подготовиться к первому дню уроков. Я там на столе оставил списки учеников, разделённые по годам обучения.

Я вздохнула и поплелась смотреть списки, не очень представляя, что значило «готовиться к урокам». В моём клане мелких учили по вдохновению, ну или если они сами о чём-то спрашивали. А у этих небось опять на всё правила…

И я не ошиблась. Помимо списков учеников Чалерм оставил мне обтрёпанный талмуд с устрашающей надписью кроваво-красными чернилами «Знания и навыки начинающих махарьятов, разделённые по уровням наставником Укритом». У меня застучало в висках и заболел третий глаз: я помнила, каким древним и высокопарным языком писал Укрит Саинкаеу.

* * *

Когда я вывалилась из дома Чалерма с головой, принявшей форму тыквы-горлянки, на дорожке у края сектора я внезапно пересеклась с Арунотаем.

— Кессарин! — солнечно обрадовался он. — А я вас как раз ищу! Не хотите ли зайти ко мне на чашечку мангового сока со льдом?

Я постаралась не корчить гримасу, но, видимо, не преуспела: воспоминание о выпитом в доме Арунотая было ещё свежо, и он это заметил.

— Нет-нет, больше никаких подобных оплошностей, я выставил охрану, а все напитки проверяю на яды!

— Надеюсь, что так, — хмыкнула я. — Однако не сочтите за грубость, но я сегодня очень устала и сейчас собиралась пойти спать.

— Но вы же собирались перед этим поужинать? Если вам так будет удобнее, я бы зашёл к вам!

Это уже вообще ни в какие рамки приличий не лезло — чтобы посторонний мужчина напрашивался в гости к замужней женщине в дом, который она делит с мужем? Конечно, Чалерм то и дело ко мне захаживал, но у меня с ним были дела похуже, чем супружеская неверность. А Арунотай… Привык, что с братом у него всё общее? Не понравилась мне эта мысль.

— Не собиралась, — покачала головой я. — Чувствую себя не очень.

— О… — Опрятное лицо главы расстроенно опало. — Что ж, может быть, завтра? Заходите в любое время.

Да чего он так настаивает? Зачем я ему? Уж не прознал ли он про то, как мы подставили Абхисита?

— Случилось что-то? — уточнила я. — Вам нужна помощь?

— Нет, что вы, — снова блеснул улыбкой глава. — Просто, вы понимаете, на горе трудно разнообразить круг общения, а вы всё же новый человек со свежим взглядом.

То есть ему было скучно, и он решил разнообразить свой досуг при помощи меня. Великолепно.

— Что ж, давайте в другой раз, — постаралась улыбнуться я, раскланялась и ускользнула. И припомнила слова Вачиравита, что, мол, Арунотаю я нравлюсь. Он же не имел в виду ничего такого, правда? Вачиравит о «таком», может, и вовсе без понятия.

* * *

Начитавшись Укрита, я сама себя здорово накрутила: у учеников-де на каждый урок был план, какой навык изучать, проверочные работы, построенные каскадом, дотошно расписанные меры для применения к отстающим… Но на деле всё оказалось намного проще и типичнее для Саинкаеу. Дети плавали в махарьятской премудрости, как персиковые лепестки в водовороте. А потому моя задача сводилась к тому, чтобы они пережили соревнования и не поубивали друг друга и соперников.

Так что, проверив быстрым опросом уровень их знаний, я решила начать с разбора боевых талисманов как самой простой техники, доступной каждому едва-едва начавшему свой путь к просветлению.

— А, это как наши талисманы от пут! — обрадовалась какая-то девочка из старшей группы, когда я нарисовала основные символы для изгнания демонов.

— Пут? — переспросила я. Навскидку мне не вспоминались никакие путы, с которыми можно было бы побороться талисманом основной схемы. Там всё больше использовали тройную или даже обратную…

— Ну путы, — пояснил мне мальчик с ясным взором. — Такие, которые к людям под одежду залезают, а потом утаскивают куда-нибудь в глушь. Жгутся ещё! Их же полно кругом, разве вы не знаете?

— В листочки завёрнутые? — спросила я, холодея.

Дети переглянулись.

— Кто их знает, во что они там завёрнуты, — пожал плечами мальчик. — Мы с учителем Рангсаном ходили по всей округе, лепили талисманы от них, а самих их я не видел. Только что деревенские говорили, мол, пропали люди, а на ком-то из них эти путы видели. Учитель нам так и сказал, мол, это демоны такие, они людей опутывают и уводят прочь.

Я хотела потереть лицо, но Буппа неукоснительно продолжала каждый день меня расписывать, как храмовую статуэтку, так что пришлось сдержаться. Ну что ж, по крайней мере, ученики не знали, как дела обстояли на самом деле. Значит, во-первых, они сами не виноваты, а во-вторых, их не пустят на корм амарду, чтобы не проболтались. И мне не стоит открывать им глаза.

— А кроме учителя Рангсана, с кем ещё вы их использовали?

Ученики поднатужились и назвали Сомбуна и ещё какое-то неизвестное мне имя, которое я тут же записала, поскольку на Оплетённой горе не стоило надеяться на свою память. Тут лианов цвет из любой щели может своих миазмов напускать. И, кстати, корзинку со снопами мы с Чалермом смело через всю резиденцию несли… Надо надеяться, он её намочил пропиткой, пока я призывала демона. А как личина несла эту корзинку через весь сектор? И вообще, как Сомбун хранил у себя снопы, когда в любой момент любая стена в древодоме могла выгнать побег и зацвести?

Я передёрнула плечами и постаралась отогнать лишние мысли. Ученики. Подготовка. Всё же на Оплетённой горе невозможно нормально сосредоточиться. Моё дело — основы талисманов детям объяснить.

И я вроде бы даже объяснила, но понимания на лицах учеников не увидела. Конечно, запуганные Абхиситом, они мялись и молчали, так что пришлось пришпорить.

— С талисманом всё понятно! — опасливо выпалила Паринья. — А можете уточнить, какие молитвы читать?

Я чуть не подавилась. Молитвы⁈

— Мы тут не монахи! Какие ещё молитвы⁈

Дети переглянулись.

— Ну, всегда же читают, — пробормотал какой-то парнишка, сидящий рядом с Танвой. Танва смотрел на него точно так же, как я. Эге.

— На охотах читают? — уточнила я. — А на уроках вы молитвы учили?

— Только на охотах, — развёл руками парнишка. — Это, ну… Тем, кто допуск не получил, не полагается знать.

Я закатила глаза. Ну конечно! Вот почему Танва тоже удивился. А я припомнила, что в деревне люди говорили, мол, махарьят с учениками что-то бормотали, когда якобы обезвреживали демонов.

Раздав нескольким ученикам по листу бумаги, я велела им записать, что там были за молитвы. Возможно, тут-то и крылся ответ на мой вопрос.

— Ну, а пока они пишут, давайте припомним, в каких книгах можно посмотреть основные талисманы, — предложила я.

Дети снова переглянулись.

— В книгах этого нет, — неуверенно сказала Паринья. — Нам только учителя давали, сами.

— Учитель Абхисит говорил, в библиотеке про талисманы ничего нет, — добавила другая девочка.

Может, и к лучшему, что мы не стали говорить Арунотаю про эти занятия. Дети вот-вот решат, что я и сама ничего не знаю, а туда же, поучать. Глядишь, никто и не заподозрит у меня особых умений…

— Как нет? — не сдержался Танва. — А Укрит Саинкаеу? Да я целую стопку книг штудировал именно про талисманы!

Несколько человек посмотрели на него с жалостью.

— Вот потому тебя всё время дополнительным чтением и нагружали, — сказала девочка с лисьим личиком, подруга Париньи по имени Ратри, — что ты маешься какой-то дурью вместо того, что учитель велел делать.

— А кто такой Укрит Саинкаеу? — спросил мальчик постарше с проблеском разума в глазах. — У нас вроде нет такого учителя.

— То есть, — подытожила я, — одного из основоположников клана и самых знаменитых махарьятов в мире вы не только не читали, но и по имени не узнаёте?

Ученики приуныли. Нет, делать вид, что я ничего не знаю, не получится. Книги Укрита же есть в библиотеке! Хотя мы-то их у Чалерма читали, но не может же быть, чтобы в библиотеке их не было? Чалерм ведь получил их в подарок от Арунотая, значит, это списки с библиотечных экземпляров, так?

Я поняла, что у меня накопилось слишком много вопросов для обсуждения с Чалермом, а потому завершила урок досрочно. Пусть думают, что хотят, но без меча махать мне нечем, то есть без учебников учить я отказываюсь. Чалерм меня приладил на эти занятия, вот пусть и предоставляет условия.

Я дождалась, пока трое учеников допишут, что им там велели бормотать во время охоты, и всех выгнала из гостиной нашего с Вачиравитом дома. Потом взглянула в текст. Это были молитвы небесным богам.

* * *

— И вы думаете, что молитвами можно сдержать снопы, чтобы они не сработали раньше времени? — задумчиво проговорил Чалерм, разбавляя пюре питахайи ледяной водой и пододвигая мне чашу.

Я принюхалась — прошлый раз в таком напитке было на треть вина, но учёный вроде бы не пытался меня споить.

Я сидела у него в кабинете, поджав ноги в привычном уже плетёном кресле. За окном смеркалось — скоро отбой. Ужин Чалерм заказал на нас двоих, пока я объясняла ему всё, что узнала от учеников. Не знаю, почему, но во всей резиденции Саинкаеу именно эта комната с пустым столом и переполненными книжными полками казалась мне самым безопасным местом. Я бы и спать тут осталась, если бы не приличия.

— Что ж, — продолжил он и отпил из своей чаши. Я следила за тем, как опускался и поднимался его кадык, пока не одёрнула себя: чем занята моя голова⁈ Чалерм наконец отставил напиток и откинулся на спинку своего кресла. — Это мы можем проверить. А по поводу книг — я смотрю, у нас всё больше причин заняться библиотекой вплотную.

— Давайте туда залезем ночью! — тут же оживилась я.

Чалерм, конечно же, покачал головой.

— Нет, нельзя так с наскока. Надо уточнить, какие именно меры защиты там стоят и как их обойти, а потом…

— Да почему вы думаете, что там вообще есть меры защиты, кроме Крабука? — взвыла я. Во всём, что касалось Оплетённой горы, моё терпение давным-давно иссохло. — Давайте я его просто вырублю так, чтобы он не знал, кто это был, и мы спокойно войдём!

— А почему вы думаете, что защиты нет? — хмыкнул Чалерм. — Полагаете, никто-никто из учеников и охотников никогда в жизни не интересовался книгами, которые им не положено брать?

— Да хотя бы потому, что нет защиты даже у амарда на пике, — развела руками я. — Заходи, кто хочешь, смотри, что тут творится!

Чалерм как-то нехорошо, по-лисьи улыбнулся.

— Ошибаетесь, пранья. За пределы царства лиан ни один Саинкаеу подняться не может. Вы так легко туда прошли, потому что в вас не было лиановой споры. А все остальные просто не могут приблизиться к пику. Говорят, ощущение такое, словно всё нутро тянет обратно.

Я чуть не подавилась.

— То есть во всех остальных жителях горы споры есть всё время⁈ Подождите, но я же видела, как лианы пытаются её скормить тому, кого собрались превратить в куст! Танва мне ещё говорил, что в ходе ритуала надо получить спору и отойти в сторонку, чтобы там прорасти!

Чалерм помотал головой.

— Танва не очень хорошо разбирается в строении растений. То, что лианы заставляют жертву проглотить, — это плод. Кто съел плод, становится новой лианой, и это уже невозможно предотвратить. Споры же — крохотные, невидимые глазу семена, и они попадают в человека легко и незаметно. Новые лианы из них не вырастают, но они могут заставить человека съесть плод, как чуть не случилось с вами.

Несмотря на липкий зной, меня прошило ледяным холодом. Легко и незаметно — это из воздуха, что ли? Однако Чалерм сказал «говорят», то есть он уверен, что в нём самом спор нет. Я уже хотела уточнить, откуда такая убеждённость, но тут вспомнила пример поярче.

— А как же Вачиравит? Он же может подниматься на пик, значит, в нём нет спор?

Чалерм одарил меня странным взглядом, словно хотел возмутиться моей неосведомлённостью, но тут же отвёл глаза и неопределённо пожал плечами.

— Вода из священного источника убивает споры точно так же, как и проросшие лианы. Её просто нужно регулярно пить. Я полагал, вы и пьёте после того, как едва не обратились в произведение растительного искусства?

Конечно, ничего подобного я не делала. И чтобы Чалерм или Вачиравит хлестали из маленьких пузырьков солоноватую жидкость, которая оставляла на камнях белый налёт, тоже не видала. Но им и не обязательно было бы делать это при мне.

Однако Чалерм не знал, что я после того раза больше не обменивалась махарой с воротами, и говорить я ему не собиралась. Значит, буду врать, что пью гадкую водичку. Иначе…

А-а-а-а! Иначе моя голова закипит прежде, чем я додумаюсь до чего-то путного.

— То есть он тоже её всё время пьёт? — Я постаралась подобрать слова так, словно ничему не удивилась. Хотя удивиться было чему. — Вы, помнится, уверяли меня, что понятия не имеете, как люди отправляются «на корм амарду», а теперь представляете мне строение лиан, как в гербарии Лайят Паньи! Каким образом споры вообще попадают в людей?

Чалерм снова приник губами к своей чаше, а потом прокатил их между зубов, чтобы облизать, не сверкая языком. Я отвела взгляд. Это просто губы. Они просто мокрые. Но стыдливое свечение узоров подавить еле удалось.

— Вы думаете, я бездельничаю тут целыми днями? — спросил Чалерм, но беззлобно. — Я, как и вы, стараюсь хоть что-то понять в окружающем безумии.

Я издала какой-то звук, намекающий, что небесные боги велели делиться, и он продолжил.

— Я знаю о двух способах. — Чалерм отставил чашу и принялся отгибать пальцы. Я уставилась на его аккуратные ногти. И мозоли, как от меча, а не как от кисти. — Во-первых, при обмене махарой со внешним барьером резиденции. Во-вторых, в храме при проведении ритуала.

Со внешним барьером⁈

— А вы, когда добывали мне разрешение выходить за пределы резиденции, не подумали предупредить, что от этого кустом прорасти можно⁈

— А я тогда этого ещё не знал, — вздохнул Чалерм.

Я прищурилась: он ведь уже тогда заходил не через ворота. Значит, если не знал, то подозревал. Я и сама, когда Найяна мне предложила обменяться махарой с замком, почуяла неладное. Но Чалерм не махарьят… Ай, ладно! Есть вопросы и понасущнее.

— А точильщики? Они ведь не отдавали махару в храме, они же обыватели. И за ворота не ходили.

— Видите ли. — Чалерм состроил такую хитрую лисью морду, что мне даже почудилось, что запахло палёным. — Ритуал отдачи махары — не единственный ритуал, который проводят в храме Саинкаеу. Два раза в год сквозь него проходит полностью всё население горы, чтобы «причаститься милости амарда». Тогда алтарь светится сутки напролёт, а каждый человек чувствует «божественное прикосновение к своей душе». Ничего не напоминает?

Когда Чалерм повторял чужие слова, тон его сочился кислотой, у меня даже оскомина началась. Или это была не оскомина, а судорога от ужаса: выходило, что во время этих самых ритуалов все люди на горе получали спору. А потом постоянно ходили под амардом… которого нет. И на пик пробраться не могли — вот почему там не стоял барьер.

— Но подождите, — медленно произнесла я, сама не очень желая выяснять подробности этого кошмара. — А те кусты, что мы нашли за деревней? Они-то и вовсе в резиденции никогда не бывали!

Чалерм помрачнел.

— А вот это интересный вопрос. Помните, что в той деревне недавно возвели храм небесным богам по указу учителя Сомбуна?

— Что же, вы думаете, тот храм такой же, как этот? И в нём тоже «божественное прикосновение»?

Учёный пожал плечами, мол, знаю не больше вашего. В это я не верила, но… Как ещё объяснить кусты в деревне? Но как Саинкаеу убедили небесных богов потворствовать их вероломству? Однако помочь им выкрасть амардавику как-то убедили.

— А как скоро следующий ритуал? — наконец спросила я.

— Перед началом турнира, — вздохнул Чалерм. — И на нём будут присутствовать все участники изо всех кланов.

У меня потемнело в глазах. Да никак Саинкаеу решили заразить своей хворью весь мир!

— Нам обязательно нужно понять, как это работает. Саинкаеу не вчера это придумали. Нам надо перевернуть вверх дном библиотеку и найти всё, что связано со спорами, барьерами и храмами! Да ещё у Сомбуна там тайник!

Чалерм поджал губы и отвёл взгляд, словно я указала ему на путь, которым и надо бы пойти, но очень не хочется.

— Я подумаю, — наконец произнёс он. — Если помните, перемещаться по уровням там не так-то просто. Если там есть тайник, то вряд ли он в самом низу, да и нужные книги будут не в тех шкафах, что доступны ученикам. Я бы попробовал для начала поработать с прануром Крабуком. Возможно, его удалось бы сместить…

Я поморщилась. Уж слишком бросалась в глаза его неохота делать резкие движения. Интересно, это влияние горы или именно то, чем он «сам грешен»?

— Я вас подброшу, — предложила я и тут же представила, как это будет выглядеть. Прыгать в обнимку с Чалермом на верхний уровень… Ох-х, а готова ли я?

Лицо учёного внезапно закаменело.

— Не стоит, — процедил он.

Я постаралась побыстрее свернуть с этой темы.

— Может, хоть книжки у главы попросим? Он же велел Крабуку для вас что-то там переписать, так, может, ради хорошего дела ещё велит?

— Велел, месяца через три, — хмыкнул Чалерм. — У нас нет столько времени. Помните, что я вам говорил про закупку точильных камней?

— Что заявка будет лежать у него и пылиться неизвестно сколько, пока до неё дойдёт дело. — Я приуныла. Почему же Арунотай так плохо вёл свои дела? Или это Чалерм на него зачем-то наговаривал? Я ведь сама так и не пробовала главу ни о чём просить. Мне хотелось ещё раз попытаться убедить Чалерма, что о наших открытиях Арунотаю обязательно надо знать, но… что если он и правда тут же побежит с этим в совет?

— Вам пора бы возвращаться домой, — прервал мои размышления учёный. — Негоже будет, если кто-то увидит вас выходящей от меня в потёмках.

* * *

Когда я спустилась в гостиную на следующий день, на столе меня поджидала стопка книг. Недоумевая, я взяла верхнюю — на ней не было названия, а сама книжка выглядела совершенно новой, только что написанной. Внутри это оказался сборник основных талисманов. Я заглянула в другие книги в стопке и поняла: Чалерм каким-то образом за ночь переписал этот несчастный сборник две дюжины раз. Это бы усердие, да на штурм библиотеки!

* * *

Уголок автора

Приходит Чалерм к Вачиравиту. А тот ему:

— В смысле дети? В смысле друзья⁈ Мы так не договаривались! *убегает*

Приходит Чалерм к Арунотаю. А тот ему:

— В смысле заявки? В смысле опасность? Мы так не договаривались! *убегает*

Приходит Ицара к Чалерму. А тот ей:

— В смысле библиотека? В смысле… Ох, надо пропитки глотнуть.

А как вы думаете, чего Чалерм такой трамвай?

Глава 7 Происки

Моё расписание составлял Чалерм, потому что такая его, Чалермова, карма. Как и почему он поставил мне на сегодняшнее утро ту же группу, что была вчера вечером, я не имела ни малейшего понятия, но тем проще: книжки-то предназначались именно им.

Дети набились в нашу с Вачиравитом гостиную и расселись на облюбованные ещё вечером места, тут же впившись голодными взглядами в стопку книг.

— Всё правильно смотрите, — ухмыльнулась я и принялась раздавать учебники. — Надо было, конечно, вам задать эти книги на самостоятельное чтение, но они достались мне только сегодня, поэтому почитаем прямо на уроке. Даю вам двадцать малых чаш на первую главу, а потом будем срисовывать основной талисман.

Дети уткнули носы в ровные рядки букв. Почерк по всех списках был один, знакомый мне по записной книжке Чалерма. Но не мог же он и правда две дюжины книг за ночь переписать? Начал раньше, но только сейчас принёс их мне? Зачем?

Однако разгадывать Чалерма можно было и в другое время, а пока я сама проглядела первую главу повнимательнее и заметила пару моментов, которые стоило детям прояснить.

— Пранья Кессарин, — обратилась ко мне с поклоном Ратри, — можно спросить? Вы, эм-м-м, узнали про молитвы?

Я поморгала.

— Что я должна была про них узнать?

— Ну, — замялась девочка. — Мы понимаем, вы не ходите на охоты, а молитвы только на охотах рассказывают, но вы вроде собирались спросить кого-то?

— Во-первых, — сурово начала я, но сбавила тон, когда Ратри вжалась в лавку, на которой сидела, — на охоты я хожу. Во-вторых, молитвы с талисманами никак не связаны. Вы вот читаете про принципы работы талисманов. Где там молитвы, скажите на милость?

Дети попереваривали и пошептались, но наконец Паринья как самая смелая высказалась за всех:

— Может быть, это не для всех талисманов. Но талисманы от пут точно работают только с молитвой. Потому что путы насылают амарды, а небесные боги амардов пугают.

Мне показалось, что в моей голове мысли размотались, подобно проклятому снопу. Амарды? Пугают?..

— Небесным богам вообще нет дела до таких мелочей, — наконец начала отвечать я. В идее Париньи было столько безумия, что я даже не сразу сообразила, с какого конца распутывать этот клубок. — А амарды не насылают путы!

— А кто же тогда их насылает? — удивился Танва. Похоже, в этом заблуждении все были равны, что допущенные до охот, что нет.

Я открыла было рот — и закрыла. Нет, мне очень хотелось рассказать этим ребятам, что путы подкидывают простым селянам охотники этого самого клана, но… Если меня чему и научила жизнь на Оплетённой горе, так это умерять свою поспешность. Во-первых, дети не удержат в секрете такую сногсшибательную новость, и тогда совет придёт по мою душу. А во-вторых, как знать, что эти старые пни сделают с самими учениками… Кусты в доме точильщиков встали перед моими глазами, как живые.

— Они сами появляются, — покривила я душой. — Путы — это такие демоны. Амарды тут ни при чём.

— А что амарды делают? — не унималась дотошная Паринья.

— Махару раздают! — Я развела руками. Уж это-то можно было сказать?

— Тогда почему их нужно ругать? — нахмурилась девочка-лисичка.

— А их нужно ругать? — тоже нахмурилась я.

Все дети дружно закивали. Я потёрла виски. Похоже, хуление амардов прививали не только деревенским, но и прямо в самом клане.

— Не нужно их ругать, — сама себе ответила я. — Амардам нужно возносить хвалу и делать подношения. Только… давайте это останется нашим маленьким секретом.

Ученики переглянулись, а я принялась быстро соображать. Брать с них клятву… Это сложно, нужен демон или тот же амард, и не даром, а за гостинцы… Нет, раньше надо было думать. Лучше как-то договориться. Например…

Я подняла со стола одну из книжек.

— Вы хотите читать настоящие книги, не из библиотеки?

— Хотим! — зашумели дети.

— Значит, слушайте меня и никому об этом не рассказывайте. Если кто проговорится, больше настоящих книг не увидит вся группа.

Ученики переглянулись ещё раз, но теперь их взгляды были предупреждающими, оценивающими.

— Все будут молчать, — сурово произнёс один из старших мальчиков.

Я позволила себе выдохнуть. Я не Чалерм, чтобы плести интриги, и если он мог распутать этот клубок как-то ещё, то вот сам бы и распутывал. Мне оставалось только надеяться, что с детьми всё будет хорошо.

После старшеньких у меня по расписанию шли младшенькие, и они таких неудобных вопросов не задавали, но и им я, как можно осторожнее, намекнула, что амардов в целом и амарданура Оплетённой горы надо хвалить, чествовать и радовать подношениями. Не знаю, что они поняли из моих намёков, но по крайней мере основные талисманы рисовать научились.

Когда дети высыпали из моего древодома, я решила немного размять ноги перед обедом. От всего услышанного сегодня голова шла кругом, да и не привыкла я столько чаш подряд с детьми возиться.

Однако стоило мне отойти от дома всего ничего, как на моём пути вырос пранур Ламон — тот самый махарьят с седой бородёнкой, который поставил своё имя на часть моих детских групп.

— Пранья Кессарин! — сверкнул он белыми зубами. — Как ваш первый день на новой должности?

День был не первый, но поправлять его я не стала, я же всё-таки не Чалерм.

— Неплохо, привыкаю потихоньку, — сказала я, ни к чему себя не обязывая, и двинулась дальше по дорожке. — Вот, вышла проветриться в перерыве.

— Тяжело, наверное, с непривычки сразу столько групп, — покивал он и присоединился ко мне.

Я неопределённо пожала плечами. В мои планы по разминанию ног не входила праздная болтовня с малознакомым учителем, но и прогонять его я не видела резона. Он ведь согласился помочь и обещал не болтать. Хотя, конечно, не по доброте душевной: жалование за мои уроки получали учителя, чьи имена стояли в расписании.

— У вас ведь после обеда мои группы будут, так? — продолжил светскую беседу Ламон.

Я ответила совершенно честно:

— А я и не знаю, это у праата Чалерма всё записано. В моих списках только уровень группы.

— Да нет, там точно мои, — заверил меня Ламон. Чего ему надо-то? Какая разница, в какое время чьи группы записаны, если всё равно всё это — только прикрытие? — Я знаю, потому что у меня это время свободное, а праат Чалерм же не мог поставить одному учителю на одно время две группы.

— Если вам нужно что-то перенести в расписании, то с этим к праату Чалерму, — осторожно подсказала я.

— Нет-нет, что вы, пранья, — усмехнулся Ламон и попытался взять меня под руку. Я сделала вид, что оступилась, и отстала, так что он промахнулся. Хватит с меня Чалерма с его привычкой цапать за локоть, чуть что.

— В таком случае, не совсем понимаю, чем вызван ваш интерес, — уж вовсе прозрачно намекнула я.

Ламон вздохнул, словно до сих пор надеялся, что я догадаюсь, а я его разочаровала.

— Пранья Кессарин, ну, мы же с вами оба понимаем, что вам это нужно только для статуса.

В ответ на моё недоумённое моргание он пояснил:

— Вы — новый человек в клане, да ещё обывательница, конечно, отношение к вам не ахти. Шепотки за спиной… В таких условиях тяжело удерживать внимание мужа, особенно когда это видный охотник. Я понимаю, что вам хочется произвести впечатление, а тут как раз турнир, хороший повод…

Я слушала его, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не схватиться за голову. Это он сам себе напридумывал или это и есть та самая легенда, которую сплёл Чалерм? Если второе, то учёный напрашивался на затрещину! Хотя нам ведь было нужно, чтобы совет не принял меня всерьёз… Но не такой же ценой! У меня, в конце концов, есть гордость, у меня репутация! Правда, какая уж тут репутация, в клане Саинкаеу-то…

— Вы не переживайте, — по-своему понял мои гримасы Ламон. — Нет ничего зазорного в том, чтобы стараться получше себя зарекомендовать новой семье. Все мы тут время от времени прибегаем к таким мерам, — добавил он с усмешкой, от которой у меня волосы на голове зашевелились. — Но, я думаю, вы согласитесь, что мучить себя и мучить детей вовсе не обязательно.

— Что? — наконец не удержалась я.

— Ах, пранья Кессарин, оставьте! — махнул рукой Ламон. — Ну чему вы их научите? Учебник они почитают под вашим присмотром, а не на досуге в библиотеке? Вы же понимаете, что это не учение. А у меня как раз это время свободно. Я бы мог их взять, как раз пару групп средненьких, мне не сложно.

Его словоблудие наконец стало складываться у меня в голове во внятную картинку.

— И что вы за это хотите?

Ламон делано стушевался.

— Ну что вы, пранья, так сразу грубо? Мы же просто беседуем. Но если уж вы интересуетесь моими сокровенными желаниями, то слыхал я, что будто бы вам удалось убедить пранура Вачиравита брать с собой на охоту кого-то, кто вовсе до этого не дослужился.

— Не дослужился?

Я чувствовала, что за юлением Ламона стоит новая скала невероятных открытий, которые вот-вот обрушатся на меня лавиной.

— Ай, ну конечно, вы же не знаете, — всплеснул руками учитель. — Понимаете, охоты ведь оплачиваются по-разному, в зависимости от сложности. И чем сложнее охота, тем более высокого ранга махарьяту её назначают, за то ему и платят по высшему разряду. Ну а если он кого-то с собой возьмёт, так те тоже по высокой ставке получают. Понимаете?

— И ученики? — уточнила я, соображая, не озолотился ли Танва.

— Да что вы, кто же платит ученикам? — отмахнулся Ламон. — Я о взрослых говорю. А пранур Вачиравит, как вы понимаете, величайший охотник в клане, и его охоты…

Он закатил глаза, а я обмерла. Это что же выходило, Гам, Найяна и вся эта банда так хотели на охоту с Вачиравитом ради денег? Мне вообще в голову бы не пришло, что махарьятам за охоты платят. То есть жители, подавшие заявку, платят клану, но в нашем клане средства распределяли по необходимости. Это на еду, это на одежду, это дом подновить, всё из общего котла. А здесь, выходило, каждый получал деньги за свой труд, как будто и не было никакого клана?..

Впрочем, та же Гам вряд ли бегала за Вачиравитом только ради поживы. У неё и другой интерес к нему имелся. Да и остальные, думаю… Если уж они единственные радовались его возвращению, то, наверное, не из-за денег.

— То есть вы хотите на охоту с Вачиравитом, — подытожила я. — Но вы ведь учитель, а не охотник.

— Ну, так-то разрешение у меня есть, — промурлыкал Ламон.

— А вы хоть раз охотились? — уточнила я.

— В ученичестве, — уверенно кивнул Ламон. Я присмотрелась к его лицу и заключила, что дело было лет двадцать назад, не меньше. — Но тогда сложнее было, а сейчас-то что, талисман кинул, молитовку прочитал — и в путь. Тем более, если рядом такой охотник, как пранур Вачиравит. Мимо него, говорят, и мышь не прошмыгнёт.

На этом месте я всё-таки схватилась за голову. Боги, храните клан Саинкаеу! Да они так вымрут и вовсе без посторонней помощи, демонам даже приходить на гору не придётся, только запастись тыквенными семенами и подождать на крылечке! И с одной стороны, туда им и дорога, а с другой… Не все ведь тут зловредные подлецы, а ученики и вовсе не виноваты, что их учат заниматься всякой чушью вместо настоящего махарьятства.

— Пранур Ламон, — сказала я, как можно серьёзнее, остановившись прямо перед ним. — Вачиравит ходит на самые опасные охоты. Там талисманчиком с молитовкой не отделаешься. Это во-первых. А во-вторых, вы осознаёте, что если вас что-нибудь схватит и утащит, то как вы ни зовите на помощь, он не услышит?

Учитель спал с лица.

— Гм, — сказал он глубокомысленно. — Об этом я не подумал. Но как же он учеников водит? Все говорят, что водит!

У меня язык чесался сказать ему, что Танва и сам своей жизнью не дорожит, а клану на него и вовсе начхать, но на самом деле в Танве я была вполне уверена. Даже несмотря на Абхисита, этот парень имел весьма неплохую подготовку, не говоря уже о природном таланте. Вот другие дети, которым Чалерм таким широким жестом обещал охоты с Вачиравитом, рисковали больше. Но я уповала на то, что Вачиравит и дальше станет брать на охоты своих взрослых друзей.

— За учениками присматривают другие охотники, — наконец выдала я некоторую полуправду. — Но будет странно, если они станут присматривать за вами, не находите?

Ламон скис, но согласился, что такой вариант ему не подходит.

— И вообще, — продолжила я закреплять свою победу, — почему вы думаете, что все охоты решаются талисманами? Это ведь только с путами так борются, но есть и другие бедствия.

— Так всё делают талисманами, — развёл руками Ламон. — Мне вон группу взрослых охотников поставили для подготовки к состязанию, я хотел их погонять по выбросам пламенной махары, а они мне, мол, это не надо, нам только талисманы выучить и молитвы. Я так понял, это теперь универсальная методика.

— Какие именно талисманы? — спросила я, холодея.

— Да вот, — он сунул руку за пазуху и вытащил горсть уже знакомых мне трубочек из рисовой бумаги. Поколупал одну ногтем и развернул. — Самые основные, я даже удивился.

Я взяла у него из рук листок, исписанный символами. Это был талисман, уничтожающий проклятые снопы. Но откуда на турнире проклятые снопы? Если только… О боги небесные — если только их там кто-то заранее разбросает, чтобы они ловили соперников Саинкаеу!

— А как… Как работают эти талисманы? — выдавила я, лихорадочно соображая. Ламон знал, чему и зачем учил охотников? А они сами знали? Если да, то что же, тут весь клан готов ради победы в каком-то глупом турнире поубивать случайных людей? И ведь на этот раз Арунотай и малые кланы пригласил, а там — пару самых сильных махарьятов прикончить, и нет клана. Не говоря уже о ритуале, раздающем споры… Неужели Арунотай не знает, что творится у него под носом⁈ Да тут уже не важно, желаю ли я добра или зла самим Саинкаеу, но если ничего не сделать, эти неучи под руководством проходимцев и все остальные кланы истребят!

— Да как обычно, — развёл руками Ламон. — Там же на турнире демоны будут. Специально наловленные для охоты. Вот на них эти бумажки и лепят, они тогда вспыхивают зелёным пламенем, и очки засчитываются клану. Как обычно.

— А какие именно там демоны? — не отставала я. — Как выглядят?

Ламон пожал плечами.

— Да как демоны выглядят? Как демоны. Большинство вообще невидимые.

Действительно, откуда человеку, который последний раз на охоте был двадцать лет назад, знать, как выглядят демоны? Но снопы легко выдать за невидимых.

— И давно Саинкаеу пользуются такими талисманами на турнирах?

Ламон задумчиво склонил голову набок.

— Да так-то всегда пользовались. Но раньше и другими техниками тоже, а теперь, я так понял, только талисманы. Ну и рисуночек там меняется год от года, сейчас такие замороченные талисманы пошли, я в них уже и не понимаю ничего, завитки там какие-то, ни на что не похожие. Но основа всё та же, а что уж там накрутили…

Я снова двинулась по дорожке, погружённая в свои мысли. Ламон не производил впечатление очень хитрого человека. Скорее, он был типичным представителем Саинкаеу — мухлевал потихоньку, где неопасно. И потому я верила его словам. Он не знал, зачем на самом деле нужны талисманы, и про проклятые снопы тоже не знал.

Это имело смысл: среди тысяч махарьятов клана уж хоть парочка нашлась бы таких, что воспротивились бы бесчестным методам. А потому заговорщики не стали рассказывать всем всё подряд, вместо того залив им в уши медовую сказочку про новые талисманы, с помощью которых можно победить любого демона. На самом деле, таких не существовало в природе. Талисманом можно проявить истинную форму демона. Слабого — временно связать, сильного — ненадолго отпугнуть. Но никак не сжечь без следа зелёным пламенем.

Я так глубоко задумалась, что оступилась, подвернув ногу на ровном месте, и пранур Ламон тут же подхватил меня, как будто я была беспомощной обывательницей и не смогла бы сама выровняться. Я схватила его руки, чтобы оттолкнуть, но в последний момент вспомнила, что с ним лучше не ссориться, ведь он помогал нам провернуть нашу задумку. В результате я чуть не ткнулась носом в его едва прикрытую тонкой тканью грудь, на меня пахнуло остро-сладким запахом его мыла, и я замерла, растерявшись от неожиданности.

— Пранья Кессарин, — раздался за спиной ледяной голос Чалерма. — Позвольте поинтересоваться, что вы делаете так далеко от места, где у вас через три малых чаши начнётся следующий урок?

Ну конечно, стоило мне оказаться в неловкой ситуации, и этот лис тут как тут!

Я начала разворачиваться, чтобы высказать Чалерму, что он может сделать со своими напоминаниями в свете того, что я только что узнала от Ламона, но учитель меня опередил.

— А какое дело праату Чалерму до того, где и чем занимается пранья? — спросил он, так и не убрав одну руку с моего локтя, а другую — с талии.

— Самое непосредственное, — прошипел Чалерм. Я наконец прокрутилась в руках Ламона достаточно, чтобы оценить внешний вид учёного. Узоры у него на лице и руках проявились, посверкивая красным. За всё время знакомства я их видела всего пару раз, так что теперь присмотрелась внимательнее: да, несомненно, Чалерм с младых ногтей занимался духовными практиками, ибо узоры его были связными и ритмичными, как вышивка на алтарной занавеси храма. Вероятно, для учёного это неудивительно? Если бы я ещё хоть одного учёного в жизни видала, могла бы судить.

Чалерм меж тем продолжал:

— В мои обязанности входит следить, чтобы учителя не прогуливали уроки, а пранья рискует сделать именно это. Потому соблаговолите отступить и позволить ей вернуться к её обязанностям.

Мне нечасто приходилось видеть Чалерма настолько выведенным из себя, и в прочих случаях времени его рассматривать не было, так что я воспользовалась случаем. Отец всегда говорил: хочешь знать, что за человек перед тобой, посмотри, как он злится. Злость Чалерма текла, как придонная вода — ледяная и тёмная, едва видимая с поверхности. Если бы не узоры, вряд ли бы я заметила, как истончился контур его губ или как приподнялись нижние веки.

— Зачем же мне отступать? — хмыкнул Ламон. — Я как раз говорил с праньёй о том, что ей вовсе нет нужды заниматься делами, к которым у неё нет ни привычки, ни склонности, ведь всё равно эти группы мои.

Я же наконец бросила рассматривать Чалерма и чуть не дала самой себе подзатыльник. Нет, Оплетённая гора точно туманит разум! У меня ведь и правда урок через пару малых чаш, а я тут лясы точу!

— Пранур Ламон, спасибо за ваше предложение, — поскорее протараторила я. — Пока что в нём нет необходимости, но я буду весьма признательна, если вы подставите плечо, когда мне понадобится замена. Праат Чалерм, пойдёмте скорее. Лучше будет, если вы представите меня ученикам, которые меня ещё не знают.

С этими словами я ухватила учёного за рукав и поволокла за собой вверх по склону. Я и не заметила, как далеко мы ушли! Как Чалерм вообще меня здесь нашёл? Уж не следит ли он за мной?

Эта мысль внезапно тронула какую-то струну у меня в сердце. В тот раз, когда я чуть не стала кустом, Чалерм меня спас. Что если он до сих пор присматривает за мной?

Но мой неизбалованный заботой разум тут же подкинул гораздо менее приятное объяснение: Чалерм всё ещё не доверяет мне и следит на случай, если я проколюсь и выдам свои злодейские замыслы.

— Вы собираетесь объясняться? — пробился сквозь мои желчные размышления голос Чалерма.

Мы уже свернули за поворот тропы, и обескураженный Ламон скрылся из виду, а шли мы по безлюдной части резиденции.

— Да чего тут объясняться, — начала было я. — Подождали бы ученики пару чашечек, ничего страш…

— Подождали бы, пока вы на глазах у всей горы пообнимаетесь с первым попавшимся мужчиной⁈

Я аж подавилась от такого заявления. Я тут про судьбы махарьятства, а он! Все мысли о снопах и турнире тут же вылетели у меня из головы, а всё моё внимание сосредоточилось на пылающих гневом глазах Чалерма.

— А вам вообще какое дело до того, сколько раз мне кто попадался? Посадили меня с утра до ночи детей наставлять, а теперь строите из себя конвоира! Я же не слежу, с кем вы по кустам милуетесь вместо того, чтобы пойти ломать библиотеку! Я ещё даже никуда не опоздала и вам не обязана отчитываться, как я своё время провожу!

Губы Чалерма побелели и смотрелись мертвенно в окружении красных узоров.

— Стесняюсь напомнить, пранья, но вы вообще-то замужем. А с Вачиравита и так достаточно насмешек, чтобы добавлять к ним ещё и слухи о неверности его жены.

— Стесняетесь, так молчите! — фыркнула я. — Как меня отчитывать — так вы смелый, а как что полезное сделать, так сразу дюжина дюжин причин находится, почему нельзя! Если у Вачиравита есть ко мне вопросы, он сам может их задать, а не через няньку! Или просто дело в том, что вы больше ни на что не годитесь, как ему слюнки подтирать?

Я сама не понимала, что несу. Надо было, наверное, объяснить Чалерму, что он всё не так понял, а задержалась я не из-за праздной болтовни, но он начал с обвинений, а у меня боевая выучка. Нападают? Нападай в ответ.

— На что же годится уважаемый пранур Ламон? — так едко, что окрестные лианы должны быть свернуться и иссхонуть, произнёс Чалерм.

Мне стало неловко: всё же учёный не вовсе бесполезен, а прошлую ночь и подавно сидел для меня книжки переписывал, наверное. Но остановиться сейчас, вернуть меч в ножны и начать этот разговор с начала было не в моих силах. Я катилась с горы, и у любого, кто не отошёл с дороги, мне мерещилось копьё в руках.

— Да он хоть что-то по делу рассказать может! — огрызнулась я. — Вы тут уже полгода паутину свою плетёте, а о том, что Саинкаеу задумали все прочие кланы на турнире при помощи снопов извести, я узнаю от какого-то бородатого олуха!

Выплюнув эти слова в широко раскрытые глаза учёного, я подобрала шлейф сатики и побежала вверх по склону.

* * *

Уголок автора

Встречаются за обедом два учителя из клана Саинкаеу.

— Слыхал, Вачиравитова фифа в учителя подалась?

— Ага, причём бесплатно. У неё же квалификации нет.

— Ну так надо думать, муж ей отсыпает, сколько захочет, зачем ей платить?

— А на кой ляд ей это тогда?

— А она стаж накопит, с мужем на охоты походит, и вперёд нас высший разряд получит. Помяни моё слово, брат, ещё будет над всеми нами главной!

*Ицара икает у себя в гостиной*

Что, вообще, по-вашему, об Ицаре думают в клане?

Глава 8 Проблески

Едва сбежав от Чалерма, я принялась клясть себя на чём свет стоит. У меня на всей этой проклятой горе один-единственный союзник. Ну зачем было с ним ссориться⁈

Нет, он, конечно, сам напросился, но я же взрослая, рассудительная махарьятта. Надо было его окоротить и объяснить всё спокойно, он же вовсе не склонен рубить с плеча, скорее уж наоборот, так что выслушал бы и понял! Но нет, я тут же оседлала любимого гаура и пустилась в обличительные речи. И пусть Чалерм — не Вачиравит, и моя отповедь не отправит его в храм расставаться с махарой, но это не значит, что мне можно так себя вести!

Весь остаток дня я промаялась совестью, стараясь не подавать вида перед учениками. Да и не только совестью. Разругаться с Чалермом было не просто неприятно и глупо, но ещё и вредно для дела. Обидевшись на меня, он точно ни в какую библиотеку не пойдёт. Да и вообще, что я знала о его собственных целях? Это у меня тут амардавику на пике держали, а он — свободный человек, мог хоть когда собраться и уйти писать свои учёные книги в любой другой клан.

Умом я понимала, что не так всё просто, но последнее время я всё больше убеждалась, что ум — не самое крепкое моё место. Лоб, например, гораздо твёрже. И сейчас я не могла избавиться от мысли, что осталась один на один с Оплетённой горой, а на учёного так или иначе рассчитывать не приходилось. Он и так в библиотеку не рвался, а теперь небось из принципа не пойдёт.

А это означало, что идти надо самой. Или всё-таки рассказать обо всём Арунотаю.

Стоило последнему ученику покинуть мою гостиную, я упёрла кулаки в щёки и постаралась продумать эти два пути.

Что именно я собиралась делать в библиотеке? Просто войти и запрыгнуть на самый верхний уровень? Ключ от тайника остался у Чалерма. Что будет, если окажется, что Крабук вообще не уходит оттуда, а так и спит посреди зала? Вот схватит он меня за подол, и что дальше? Совет, отстранение, изгнание? Домашний арест? Я не имела ни малейшего представления, но раз уж выдача ученику книги уровнем выше так сурово карается, надо думать, проникновение в святая святых мне с рук не сойдёт.

Я могла, наверное, послать туда личину, но личина не понимает сложных приказов. Что она там найдёт? А если там барьер? Не побывав внутри, я не могла пригласить демона пройти сквозь него. Может, конечно, он как на пик — только для тех, кто со спорами, тогда он хоть меня саму пропустит. А что если такой, как наружный? Приду, потопчусь, испорчу себе репутацию… Нет, кое в чём Чалерм был прав: надо сначала как-то разузнать, что нас там ждёт.

А что насчёт второго пути, с Арунотаем? Он в любом случае приглашал меня на прохладительные напитки. И да, я понимала, о чём говорил Чалерм, когда сетовал на нерешительность главы. Мой отец на месте Арунотая давно бы уже разогнал тут половину клана, а другую половину выпорол. Но мой отец бы никогда, ни во хмелю, ни в страшном сне не назначил Вачиравита ничем руководить.

Но, допустим, приду я к главе и скажу, мол, так и так, ваш клан пытается пожрать весь мир, не хотите ли с этим что-нибудь сделать? Поверит ли он мне? Я-то видела доказательства своими глазами, но для него это будут только мои слова. А даже если поверит — осмелится ли вмешаться в происходящее или я получу второго Чалерма?

Кстати, между прочим, что-то между ними было общее. Мне с самого начала казалось, что Чалерм на кого-то похож, да всё никак не придумывалось на кого. А мнутся они прямо похоже…

Размышления мне пришлось свернуть, когда раздался стук в дверь, а следом в неё просунулась голова самого Арунотая.

— Кессарин! — сказал он с искренней радостью. — Наконец-то я вас застал. Не хотите всё-таки скрасить мой вечер? Вы же, наверное, ещё не ужинали?

Я открыла рот, соображая, как бы повежливее отказаться, и поняла, что не придумаю. Да и, в конце концов, зачем? С Чалермом я суп не сварю, библиотека мне не по зубам, так что мне ещё остаётся, как не прощупать главу? Раз уж он так жаждет моего общества, отчего бы не воспользоваться его расположением?

— С удовольствием, — сказала я с чувством, которого сама от себя не ожидала.

Арунотай так просиял, что на мгновение даже его кожа посветлела. А ведь Чалерм на него похож не только манерой толочь воду в ступе. Так, если приглядеться…

Я даже немного замешкалась. Лицо Чалерма было светлым, а волосы чёрными, с Арунотаем же всё обстояло строго наоборот, и оттого они казались совершенно разными. Арунотай к тому же отличался изящной красотой — яркие глаза, тонкие благородные черты… С Вачиравитом они не очень-то походили друг на друга, если приглядеться, тот тоже был весьма красив, но напоминал скорее какое-то тёмное божество, сверкающее из глубины своего храма огромными жгучими глазами.

Но именно чертами, особенно формой носа и губ Арунотай сильно смахивал на Чалерма. Тут я вспомнила странный знак, который видела у Чалерма на теле. Герб Саинкаеу с каким-то странным знаком запрещения…

— У меня чернила на лице? — с усмешкой спросил Арунотай.

Я поспешно отвела взгляд и уставилась под ноги, на дорожку, по которой мы шли к его дому.

— Нет, простите, я э-э… Столько учеников сегодня перевидала, не знаю, кто из них Саинкаеу, а кто нет, вот, подумала, по сходству определить, — наплела я первое попавшееся.

Арунотай так весело рассмеялся, что я снова уставилась на него во все глаза. Неужели так смешно? И — смеялся он тоже похоже на Чалерма. Или мне это уже мерещилось? Я смех Чалерма всего разок и слышала-то.

— Ах, Кессарин, вы такая непосредственная, — сказал глава, отсмеявшись. — Я, честно говоря, отвык от простых радостей с тех пор, как принял пост главы. Что совет, что другие главы, что кананы — сплошные условности, высокопарные речи и многозначительные жесты. Вы себе не представляете, как я от этого устал.

Он вздохнул и легко провёл пальцами по векам, словно сбрасывая утомление, как паутину.

— А в самом клане вы с простыми махарьятами не общаетесь? — осторожно закинула удочку я. Общался бы, знал бы, что тут творится, так ведь?

— Увы, последнее время совсем не успеваю, — пожаловался Арунотай. — Не представляю, как отец умудрялся совмещать обязанности по ордену с охотами. Раньше я ещё думал, что стоит мне научиться, привыкнуть, и я буду расправляться с ежедневными делами по-быстрому, а потом заниматься по-настоящему важными вещами, но… Годы идут, а гора моих обязанностей растёт всё выше.

Я прикинула, что может входить в эти обязанности, если Вачиравит занимается всем, что связано с охотами и обучением. Ну, проведение турнира… Закупки. Что ещё? Или это уже так много? Мне из моего маленького клана, наверное, не понять.

Однако мы уже пришли, а ужин оказался накрыт заранее. Арунотай заверил меня, что никакой опасности нет: он поставил вокруг своего дома дополнительный барьер, заменил слуг, которые подавали на стол, на самых доверенных, да ещё продемонстрировал мне кулон, с помощью которого можно было определять присутствие яда.

— Как продвигается подготовка к турниру? — спросила я для поддержания разговора. Из многочисленных тарелочек и мисочек на меня смотрели излюбленные Саинкаеу рулетики, завитки и спиральки, вовсе не вызывавшие у меня аппетита, и я надеялась беседой прикрыть свою неохоту их есть.

— О, отлично! — оживился Арунотай и отправил в рот что-то, до боли похожее на лиановый усик. Я с трудом смогла не поморщиться, пока он это нечто жевал и глотал. — Почти все известные кланы подтвердили участие, сейчас решаем, где разместить такую толпу в городе.

— В городе? — удивилась я. — Я думала, они расположатся прямо на горе.

— Ну, Кессарин, — Арунотай неловко опустил глаза в тарелку. — Вы же помните, мы не можем так просто впускать людей. Пришлось бы снова поднимать барьер, а он не для красоты там стоит…

Точно! Ох уж этот лианов цвет… Заставить, что ли, учеников всю резиденцию пропиткой обработать? Хотя, наверное, не дадут. А чего доброго, и учеников проредят. Почему я вообще решила, что турнир будет проходить на землях клана? Ах ну да…

— Я слышала, что всем участникам надо будет посетить какой-то большой обряд в храме, — припомнила я. Чалерм же не наплёл? Хотя он постоянно что-то плетёт.

— Что вы, что вы, — замахал руками Арунотай. — Это только для своих! Мы просто испрашиваем у небесных богов удачи для наших ставленников. Зачем же делиться ею со всеми?

Он наигранно-коварно улыбнулся. Нет, всё-таки что-то в них с Чалермом есть похожее. Может, Вачиравита в детстве подменили? Но в таком случае Чалерм вряд ли стал бы ему помогать…

Однако, если в планах Саинкаеу не стояло загнать споры во всех известных махарьятов обжитых земель, то я могла дышать свободнее. Оставалась только история со снопами. О которой я и хотела поговорить с главой клана.

Я ещё раз внимательно осмотрела Арунотая. Он собирал стопочкой опустевшие пиалушки и пододвигал себе и мне чашечки с фруктовыми закусками. Вид у него был немного усталый, но безмятежный. Я повидала людей, которых грызёт совесть, и Арунотай точно не казался одним из них. Поэтому я наконец набралась храбрости и сказала:

— Глава, я боюсь, что кто-то в клане пользуется проклятыми снопами для наживы.

Сказала и замерла в тревожном ожидании. Что он сделает? Отмахнётся от меня? Велит не беспокоиться? Сделает вид, что ничего не знает? Или он и правда ничего не знает?

Красивое лицо Арунотая во мгновение ока утратило всю безмятежность и словно осунулось.

— Неужели даже вы уже об этом прослышали?

Я оторопела от такого поворота. Так ему известно⁈

У меня вырвался какой-то сдавленный звук, заставивший Арунотая резко вскинуть на меня взгляд. Его глаза слабо светились благодушным голубоватым светом, а узоры не проступали вовсе, но от прежнего выражения лица ничего не осталось.

— Я… гм, мы с Вачиравитом, — поправилась я, припоминая, что Чалерм ужасно боялся, как бы его имя не всплыло в этом деле, — проходили пару деревень, где якобы бесчинствовали демоны, а махарьяты из клана Саинкаеу якобы их победили, вот только мы нашли там следы использования проклятых снопов и талисманы от них же.

Арунотай оставил в покое мисочки и прижал подушечки пальцев к вискам, весь сгорбившись над низким столиком.

— Кессарин… могу я просить вас подержать это в тайне до турнира? — усталым голосом спросил он.

Я похолодела.

— Почему?

— Ну видите ли, — он распрямился только для того, чтобы бессильно растечься по спинке своего кресла, и уставился куда-то в сторону ни на что определённое, — я не знаю всех, кто промышляет подобным образом, но те, кого я знаю, — это очень влиятельные люди в клане, к тому же сильные махарьяты, располагающие большой поддержкой среди учеников. Да и среди взрослых тоже. И если я вот просто так выйду посреди резиденции и объявлю, что эти махарьяты нарушили все вообразимые законы и правила, то, боюсь, в клане может произойти раскол. А с учётом того, сколько нас, это будет целая война.

Я поняла две вещи: во-первых, меня надо держать как можно дальше от судьбоносных решений, а во-вторых, Чалерм и Арунотай точно близнецы. Я правда как будто только что с учёным поболтала. И от этого угрызения совести за нашу ссору впились в меня ещё больнее.

— И что… вы собираетесь с этим делать? — выдавила я, втайне с ужасом ожидая ответа «не знаю» или «надо подумать». И почему надо ждать именно до турнира?

— Видите ли, — вздохнул Арунотай, немного собираясь, — я не просто так хотел заключить союз с вашим батюшкой. Знаю, знаю, что вы на него сердитесь, — он предупредительно выставил перед собой руку, хотя я ничего не сказала, — но раз уж вы прознали про снопы, должны понимать, какого размаха беду мы с ним пытались предотвратить. Так вот, смысл нашего союза в том, чтобы полностью упразднить плату за охоты.

— Как это? — вырвалось у меня. Если клан не будет получать деньги за охоты, на что он будет жить?

— Мы заменим их налогом, — улыбнулся Арунотай, и глаза его загорелись торжеством. — Люди по всем землям, принадлежащим Чаату, будут платить небольшую дань в нашу пользу, а мы будем присылать охотников по необходимости. И никакой передачи денег от хитрых деревенских старейшин ещё более хитрым именитым охотникам, понимаете? Все будут получать из общего котла во согласии с уровнем мастерства и успешностью работы. То есть, если за кем-то через месяц пришлось заново зачищать, то у него из жалования убудет. Вот и не станет им выгоды оставлять хвосты. Понимаете?

— А турнир? — всё ещё не соображала я.

— А на турнире я об этом объявлю, — пояснил Арунотай. — И заодно призову других глав кланов сделать так же. Не думаю, что только у нас водятся подобные хитрецы. Но до тех пор нельзя, чтобы они узнали, понимаете, мало ли что они придумают, чтобы не позволить мне выступить с этой речью.

Он зябко передёрнул плечами и внезапно осмотрелся, словно не узнавал собственную гостиную.

Я переваривала ужин и новости. Значит, Арунотай не только знал о творящемся беззаконии, но и придумал, как его окоротить, да ещё и я сама стала частью его долгосрочного плана. Выходило, он вовсе не так беспомощен, как часто казалось… И то, что у него руки не доходят до каких-то заявок на закупки, тоже становилось понятнее. Когда занят искоренением гнили в клане на несколько тысяч махарьятов, там не до закупок. И пока Чалерм мялся и стеснялся, его деятельный «близнец» уже давно придумал, как всё решить. Ну или почти всё.

— Если вам нужна какая-то помощь, — начала я и осеклась. Что если он попросит о чём-нибудь, связанном с Адульядежем?

Но Арунотай тут же замахал руками.

— Что вы, что вы, Кессарин, я вовсе не хотел бы впутывать вас в мои интриги! Вы и так уже разок пострадали.

Я припомнила отравленный напиток. Точно, Арунотай же должен был с кем-то там встречаться в тот день, значит, это его недоброжелатели хотели расстроить переговоры?

— Лучше просто держите ухо востро, — ободряюще улыбнулся он мне. Улыбка ему шла. — И если что, не стесняйтесь, заходите в любое время, я всегда готов вас выслушать.

Я кивнула и постаралась выжать из себя учтивый тон:

— Что ж, спасибо, что рассказали мне об истинном положении дел. Я, право, не знала, к кому и идти со своими тревогами.

— О, не сомневайтесь и сразу бегите ко мне, если что, — повторно заверил меня он и взялся за кувшин с разведённым соком, но тут уж проснулась моя совесть, так что я перехватила у него ручку и разлила напиток сама.

Арунотай смотрел за моими действиями с умилением, словно наблюдал, как ребёнок впервые помогает по хозяйству. Я вскинула на него вопросительный взгляд, но он только помотал головой.

— За мной давно никто не ухаживал, — пояснил он и, прежде чем я успела понять это как-то двояко, перебил сам себя: — Я слышал, вы уговорили Вачиравита брать с собой других охотников? Они чем-то отличились или тоже, как тот ребёнок?

— Они… — заговорила я, как всегда, раньше, чем решила, что именно отвечать. Но потом вспомнила, как Арунотай волновался за брата, и решила сказать правду. — Они были единственными в клане, кто обрадовался его возвращению в целости.

Взгляд Арунотая потемнел.

— Единственными?

— Ну… — Я неловко развела руками. Кажется, всё-таки ляпнула лишнего. — Вачиравит сам так считает.

— О, я уверен, что он преувеличивает! — облегчённо выдохнул Арунотай. — При всей моей любви к брату даже я понимаю, что он не очень хорошо распознаёт отношение окружающих. Возможно, эти люди надеялись чего-то добиться, произведя на него хорошее впечатление?

Я и сама об этом думала, а потому ответ был у меня в рукаве.

— Я ходила с ними и Вачиравитом на охоту. И я смею полагать, что неплохо разбираюсь в людях. Так вот, как мне кажется, они вполне искренне ему симпатизируют. И даже если отчасти они и хотели бы через близость к нему чуть больше заработать, я не вижу в этом вреда. Всё равно ходить одному опасно.

Арунотай задумчиво кивнул, не спуская с меня какого-то тоскливого взгляда.

— Вы чрезвычайно мудры, Кессарин. Я чувствую, что ваше появление на Оплетённой горе неслучайно. Небесные боги решили подбросить нам удачи. И при вашем участии наш клан, возможно, наконец-то выберется из тёмных времён.

Я, должно быть, запылала, как ярмарочная палатка, но глава ничуть не смутился, а продолжил с тёплой улыбкой:

— Я жалею только об одном: я не знал заранее, что вы махарьятта. Многое могло бы сложиться иначе.

Развивать эту мысль он не стал, а я побоялась спрашивать. Вообще куда-то не туда зашла наша беседа. В итоге мы молча допили сок, и я, едва пробормотав какое-то прощание, смылась из его дома.

И стоило мне в наступающих сумерках скользнуть в свою гостиную, как оказалось, что там меня поджидал Чалерм. Я чуть не выскочила обратно — меньше всего я ожидала увидеть его в своём доме после нашей ссоры, да ещё и… Я ведь всё-таки пошла к Арунотаю, хотя Чалерм много раз меня отговаривал, и теперь я чувствовала… вину? Неловкость?

С одной стороны, я ему ничего не обещала, а он проблему не решал, так что мне ещё оставалось? С другой — у его недоверия главе были причины, и я их в целом разделяла. По крайней мере до разговора с самим Арунотаем. Стоило ли мне рассказывать учёному о том, что поведал глава? Или вообще скрыть, что я с ним говорила…

— Вы поздно, — мрачно произнёс Чалерм.

— Не думала, что меня кто-то ждёт, — ответила я и поморщилась от того, как возмущённо это прозвучало. Я не хотела продолжать ссору, но он снова начал с нападения.

Чалерм глянул в угол, где ничего не было, а потом перевёл взгляд на мои сандалии.

— Я тщательно обдумал ваши слова, — неохотно произнёс он, словно цедил по капле сок из недозрелого плода. — И пришёл к выводу, что вы правы. Взлом библиотеки не стоит откладывать.

Я так резко открыла рот, что в челюстном суставе что-то хрустнуло. Так мои вопли на него подействовали? Тут же чувство вины выросло в несколько раз: выходило, Чалерм прислушался ко мне, а я к нему нет.

— И… когда? — выдавила я.

— Думаю, можно попробовать прямо сегодня ночью, — спокойно сказал учёный, наконец встречая мой взгляд. — Если у праньи нет других планов?

Я не поняла, о каких планах он говорил, но чуть не подпрыгнула от радости. Гостиная осветилась голубоватым светом от моих узоров.

— Я только переоденусь!

— Не спешите, — Чалерм медленно моргнул, расплываясь в довольной улыбке. — Нам лучше подождать до полуночи.

— Тогда пойдёмте наверху ждать, — не могла угомониться я. Наконец-то что-то произойдёт! Дело сдвинется с мёртвой точки! — А то здесь вас могут слуги увидеть, пойдёмте, пойдёмте.

Кажется, он протестовал, но я уже ухватила его за запястье и потянула вверх по лестнице. Вачиравит ещё не вернулся с охоты, так что весь дом был в моём распоряжении, и я без раздумий притащила Чалерма в свои покои.

В свои покои, где выход с лестницы открывался прямо в спальню. Я застыла на пороге, соображая, сильно ли моё поведение нарушает приличия, и учёный врезался в меня сзади, не успев остановиться.

Мои узоры зарозовели. Его тоже.

— Кхм, пранья, — произнёс он странным тоном. — Свет хотя бы не зажигайте, иначе кто-то может увидеть меня через окно.

Я поняла, что время до полуночи мне придётся провести в своей спальне с Чалермом, в темноте, и при этом мне ещё надо будет переодеться. Ох, Ицара, ну когда ты наконец будешь думать прежде чем действовать⁈

* * *

Уголок автора

Чалерм: Н меня лапки.

Арунотай: Не беспокойтесь, я всё предусмотрел!

Ицара: А вы вообще знаете, что в клане-то творится?

Арунотай: А в нём что-то творится? о. о Вам померещилось! Давайте лучше сходим в кафе, прогуляемся под цветущей сакурой и полюбуемся луной!

Ицара:…

Чалерм: Так, у меня уже не лапки!

В какие игры вообще, по-вашему, играет Арунотай?

Глава 9 Глаз да глаз

Явившаяся с ужином Буппа прожигала Чалерма таким взглядом, что я не знала, куда и деваться. Пусть ей и было известно, что я — не Кессарин, но зато из всех обитателей горы Буппа единственная верила, что у меня с Вачиравитом могла сложиться семейная жизнь. То есть Арунотай вроде бы тоже верил, но сегодня я и в нём засомневалась.

Зато неловкостью легко объяснялось, почему я не хотела есть, так что не пришлось говорить Чалерму, что я уже откушала с главой клана. Всё-таки убедительно врать я не умела, особенно в разговоре с умным человеком, который меня хорошо знал. Вот как Чалерм, например.

И да, он не знал меня, Ицару Суваннарат, но как много на самом деле осталось во мне от той Ицары? Она не просиживала дни напролёт в резиденции клана, обучая чужих детей основам искусства. Она не помогала вражескому клану навести порядок во внутреннем устройстве. Она не поклонялась демонам и не сомневалась в своём амарде. Для неё не возникало вопроса, поступать по совести или по отцовскому велению. Ицара Суваннарат ставила ясные цели и шла к ним напрямки, не глядя под ноги или через плечо. А я?

А я ждала, пока Буппа наконец уйдёт, чтобы спросить сидящего напротив подозрительного типа, как он видит нашу совместную вылазку, потому что я уже выучила, что надо сначала думать, а потом уже делать. А то и не делать. Прошлая я мне нынешней казалась едва слышным отголоском.

— Так вы выяснили, какая там защита стоит? — спросила я, когда источающая возмущение спина Буппы скрылась на лестнице.

Чалерму пришлось прокашляться, прежде чем говорить, да и свет узоров он подавлял явно силой воли.

— Я выяснил, что снаружи на верхние уровни библиотеки никак не попасть, там так называемый вязкий барьер, как на выходе из резиденции.

Я нахмурилась. Это тот, в котором я ногой застряла, помнится?

— А зачем он вязкий? Он ещё и невидимый. Как будто нарочно, чтобы людей ловить.

— Затем и есть. Дезертиров выявлять, — пояснил Чалерм с безрадостной усмешкой. — А в библиотеке, соответственно, воров. Разве Саинкаеу могут допустить, чтобы кто-то стремился к знаниям?

Я закатила глаза и отмахнулась.

— Ладно, так если там барьер, как мы будем его ломать?

— Не будем, — покачал головой учёный. — Он станет гудеть, искрить и порождать новые лианы. Незаметно точно не выйдет.

Я закусила губу. Интересно, как учёный это выяснил? Впрочем, какие-то книги о барьерах у него были, а может, Вачиравит рассказал. Ну да ладно. Мне уже не так важно ломать барьеры, ведь если что, амардавику я смогу вытащить через тайный лаз. Если ей найдётся замена.

Чалерм внезапно снова закашлялся и больше взгляда от тарелки не поднимал, так что я решила не расспрашивать его, пока не доест, а сама пошла помазать губы маслом, а то я их сегодня так изгрызла от тревоги и забот, что завтра Буппа мне рот зашьёт.

— Итак, — заговорил учёный, справившись наконец со своей порцией самого обычного риса с рыбой безо всяких там завитков. — Снаружи в библиотеку не попасть. Надо входить на первый уровень и подниматься наверх, как все.

— И как вы собираетесь это делать? — полюбопытствовала я. Тащить его в обнимку мне всё же не улыбалось.

— Я раздобыл талисман, который позволит мне на короткое время подниматься в воздух, — пояснил Чалерм.

Хотела бы я знать, где и как он его за полдня «раздобыл», но учёный продолжал:

— Однако пранур Крабук живёт в помещении при библиотеке и всегда начеку.

— Я как-то заходила туда очень рано утром, он ещё не встал, — припомнила я. — Но он не прибежал сразу меня выгонять.

— Вы на первый уровень заходили, — предположил Чалерм. — А мы собираемся на самый верхний. Туда без его надзора разве что глава клана может попасть, и то я не уверен.

— Подождите, но если там тайник у советников, они же как-то попадают к нему, минуя Крабука!

Чалерм сощурился.

— А вы не думаете, что он может быть в доле?

Я почесала в затылке.

— Он настаивал на отстранении Абхисита. Значит, они не заодно.

— Так Абхисит, может, и не замешан в истории со снопами, — пожал плечами Чалерм. — Он просто отвратительно плохо учил, а больше мы про него ничего не знаем наверняка.

То есть, по мнению учёного, в нашей истории помимо сообщества подлецов есть ещё и отдельные, случайные подлецы. Нет, прежняя Ицара Суваннарат точно бы не осилила в этом разобраться.

— Ну так, может, я его сзади по голове стукну, и пусть лежит, пока мы обыщем библиотеку? — предложила я.

— Пранья, ну зачем же так сурово! — замахал на меня рукой Чалерм. — Я уже подсыпал ему сонный порошок. Поэтому и ждём до полуночи, как раз он войдёт в силу.

* * *

Надо сказать, при всех моих сомнениях по поводу Чалерма я почему-то полностью доверилась ему в вопросе планирования нашей вылазки. И поэтому, когда полночь наступила, а мы, облачённые в неприметные тёмные одежды и замотавшие лица тканью, вошли в библиотеку, я была уверена, что Крабук спит без задних ног.

Чалерм в этом наряде выглядел странно. Я никогда не видела его ни в чём, кроме более или менее парадных длиннополых чокх с обёрнутыми вокруг ног сатиками. Так одевались обыватели из воинского или торгового сословия, достаточно богатые, чтобы позволить себе красивые ткани и не беспокоиться, что они запылятся по подолу. Я на таких людей привычно не обращала внимания — они не были частью моего мира.

Однако, пока я переодевалась в купальне, Чалерм прямо в моей спальне облачился в шаровары, короткую тунику и нэр с широким поясом, на котором висели какой-то кошель и ножны небольшого кинжала. Я даже не заметила, из какого вселенского мешка он всё это достал.

— А как же ваш меч? — спросила я, присматриваясь к его поясу.

— Он слишком приметный, — с укором сказал учёный. — Если мне придётся его достать, многие узнают.

Я задумалась, кто, кроме меня и Вачиравита, вообще знал о том, что у Чалерма в поясе спрятан меч. В итоге решила, что ему просто так спокойнее, а спокойствия этой ночью ему явно не хватало.

На первом уровне было непривычно тихо. Я хорошо видела в темноте благодаря третьему глазу: при некотором напряжении даже цвета могла различать, а в остальном — как в сумерках. Чалерм же сказал, что выпил какое-то зелье, позволявшее ему пользоваться даже слабыми отблесками от огоньков в лиановых кронах, чтобы различать предметы вокруг. Мы встали у края срединного круга — так, чтобы подпрыгнуть к самым перилам галереи второго уровня, но не стукнуться об неё головой. Чалерм достал из своего кошеля загадочный талисман. Он выглядел, как панцирь маленькой черепахи с заткнутыми глиной отверстиями. На панцире рябили какие-то письмена, а внутри что-то звякало, как в детской погремушке.

— Ну, я полетел, — нервно ухмыльнулся учёный. Его рука, сдавившая панцирь, покрылась красной сеточкой сосудов, а на щеках, насколько те виднелись из-под платка, горели неровные пятна румянца. Что-то щёлкнуло, Чалерм присел, подпрыгнул — и действительно воспарил на второй уровень. Я понаблюдала за ним, пока он не перелетел через перила, и только тогда одумалась: что я мужчине под тунику заглядываю? Он, конечно, в шароварах, но всё равно.

Помотав головой, я примерилась и тоже запрыгнула к нему, благо мне для этого странные талисманы не были нужны. Чалерм ждал меня, опершись о перила и тревожно поглядывая наверх.

— Вы боитесь высоты? — предположила я. Среди махарьятов такое было редкостью, но у обывателей встречалось, я слышала.

— Нет, — нахмурился он. — Поскольку мы поспешили, у меня не было возможности выяснить, нет ли барьеров на галереях уровней и внутри тоже. Будет не очень приятно запрыгнуть на самый верх и упереться в защиту, правда ведь? Не говоря уже о…

— Эй, кого там нелёгкая принесла⁈ — раздался снизу возмущённый голос Крабука.

Я вздрогнула, а Чалерм так и вовсе чуть не выпал за перила. Мы оба отшатнулись в глубь уровня, но Крабук уже прыгнул к нам, светя третьим глазом, как одиноким ритуальным факелом на похоронах. На нём был один лишь халат из тонкой ткани, мягко облегающий все складки его расплывчатого тела. Честно сказать, больше всего я боялась, что этот халат на нём распахнётся и я увижу что-то не то.

Эта мысль так меня заняла, что я даже не сразу заметила огромную саблю, похожую на бивень доисторического чудовища, которой Крабук на нас замахнулся ещё в прыжке.

— Получите, дармоеды!!!

Я, конечно, увернулась, да и в Чалерме я не сомневалась, но дело приобретало скверный оборот. Если подумать, мой-то меч кто-то тоже мог узнать по описанию, ведь я ходила с ним на уроки владения духовным оружием. Конечно, я замотала рукоять тряпицей, но там и лезвие приметное.

Тем временем учёный, перекатившись по полу, вскочил и подал мне знак. Я поняла его мгновенно — на охоте мы использовали такие же. Библиотека была круглой, а галереи второго и далее ярусов шли вдоль внешней стены, так что мы с Чалермом бросились бежать в разные стороны от Крабука.

Я принялась соображать, из чего сделать личину. С собой я никаких камней и шишек не взяла — присутствие Чалерма в спальне всё-таки сбило меня с толку, и я напрочь забыла подготовиться на такой случай. Крабук же не смутился нашим манёвром, а спрыгнул вниз и снова взлетел, оказавшись там, где мы с Чалермом должны были встретиться.

Я резко остановилась, не добежав шестую часть круга, а вот Чалерм был быстрее, и оказался на месте за мгновение до того, как Крабук снова обрушил на него своё орудие убийства великанов. Я рванула на помощь учёному, но он был умнее меня: опередив Крабука всего на мгновение, он успел как-то оторвать от стены огромный книжный шкаф и опрокинуть его на библиотекаря, ещё не долетевшего до перил.

Книги посыпались вниз шуршащим водопадом, увлекая за собой Крабука и его саблю. Чалерм тут же прыгнул следом и приземлился ровнёхонько на запястье той руки, которой Крабук держал оружие. Я спикировала вслед за ними и уже собиралась съездить библиотекарю рукоятью меча по голове, как и думала изначально, но Чалерм остановил меня жестом и сунул под нос Крабуку ароматическое саше.

Библиотекарь булькнул что-то, отдалённо похожее на «пошли вон», и тут же затих, закатив глаза посреди горы книг и обломков шкафа.

— Чем это вы его? — прошептала я, во все глаза таращась на Чалерма. Ничего он так сработал! Нет, я знала, что он хорошо фехтует, но одно дело фехтовать, а другое — шкаф, прыжок с талисманом, а потом ещё яд какой-то! Я слышала, в большой империи на северо-востоке водились тайные убийцы, которых тренировали так нападать, но у нас, да ещё и вживую…

Чалерм зыркнул на меня, как будто это я была виновата, что Крабук вообще тут оказался.

— Это зелье, стирающее память. Надеюсь, хотя бы оно подействует.

Я открыла рот для следующего вопроса, но поняла, что Чалерм на него уже отчасти ответил. Он считал, что его сонный порошок не сработал на библиотекаря?

Я огляделась и заприметила дверку, из которой Крабук всегда появлялся в зале. Сейчас она стояла настежь, а за ней виднелся засаленный топчан. Подавив брезгливость, я осторожно заглянула внутрь.

Пахло тут так себе: не очень чистоплотным мужчиной, книжной пылью и лиановыми соками. В этой каморке даже нормального окна не было, только маленькая щель под потолком, и почти до неё возвышалась гора какого-то хлама, едва оставлявшая место для постели и маленького столика у изголовья. На столике стоял хрустальный чайник. Насколько я могла различить, он был под крышечку полон чая.

— А куда вы подсыпали порошок? — крикнула я учёному, который в ответ зашипел. Пришлось мне вернуться и выслушать, о чём он мне там отвечал на змеином.

— В чай, который несла ему служанка, — прошептал Чалерм белыми губами. — Вы понимаете, что если и это снадобье не подействует, он может узнать ваш голос и завтра обо всём доложить главе?

Я посмотрела на Крабука. На вид, он спал с открытым ртом и только изредка жмурился, как будто ему снился яркий свет. Непохоже было, чтобы он замечал, что происходит вокруг. Но даже если и да — ну, доложит. Ну, наплетём что-нибудь в ответ. В конце концов, что Арунотай нам сделает? Если уж тут зарвавшимся слугам ничего не бывает за провинности…

— Чего вы так боитесь? — прошептала я, переводя взгляд на Чалерма. — Не пил он ваш чай, там чайник полный стоит.

— Я не боюсь, — огрызнулся Чалерм, но подпустил в свой шёпот немного голоса. — Я очень не люблю поспешные, необдуманные действия. Они никогда не доводят до добра. Если бы мы нормально спланировали это…

— То к тому времени уже турнир бы закончился, — перебила я. — Этого тут бросим или в каморку вернём?

Крабук меня сильно раздражал, и хотя так уж прямо зла я ему не желала, но и заботиться о нём тоже не очень хотела. Проверила, что под головой лужа крови не расплывается, и ладно.

Чалерм распрямился и глянул вверх, потом снова на Крабука, похороненного под горой книг.

— Полежит здесь, сверху присмотрим за ним. Если зелье сработает, то он не вспомнит этой ночи вовсе и в следующие несколько дней будет постоянно забывать, где он и чем занят.

Я глянула вверх. Сможем ли мы присмотреть за Крабуком оттуда? Мне помнилось, что днём на верхних ярусах ничего не было видно сквозь какую-то мутную дымку. Однако сейчас перила галерей просматривались ярусов на семь, а дальше лианы сплетались в подобие купола, под которым горели мелкие белые огоньки — подражание звёздам.

Опустив взгляд, я заметила, что Чалерм странно держит руку, словно она в чём-то испачкана. Третий глаз позволяет видеть цвета, но только если нарочно его заставить их различать. Вот это я и сделала, и тут же рука Чалерма залилась красным.

— Вы поранились?

Он словно очнулся, достал из своего кошеля платок и принялся заматывать руку.

— Порезался о крепление шкафа. — Он удручённо покачал головой. — Ненавижу выдумывать на ходу.

— Давайте я подлечу, — предложила я, протягивая руку, но Чалерм сжал ладонь и спрятал её у себя на груди, словно это был кошель с золотом.

— Не стоит тратить время. Мы нашумели, вдруг кто-то придёт проверять? Давайте быстро наверх, нам ещё тайник найти и осмотреть, а потом подумать, как сломать выдачу книг.

Я вздохнула, но признала его правоту. Отвлекаться на то, чтобы подержать Чалерма за руку, сейчас было бы лишним, как бы мне этого ни хотелось. Да и не хотелось мне вовсе!

— Нам бы выглянуть наружу да проверить, не сбежались ли стражники на шум, — заметила я, навостряя уши.

— Барьер библиотеки не пропускает звуки наружу, — напомнил Чалерм, и я чуть не хлопнула себя по лбу, а потом задумалась.

— Но он и с первого на второй ярус не должен пропускать, а мы вопли Крабука услышали, да и он нас как-то…

— Он нас засёк, потому что мы проникли на второй уровень без жетона-допуска, шум тут ни при чём. А мы его услышали, потому что библиотекаря слышно во всей библиотеке, барьеры там или что, — ответил Чалерм нетерпеливо. — Давайте, пранья, не тратьте время.

Мы снова взлетели на второй ярус. Я собиралась сразу же прыгнуть на третий, но Чалерм привлёк моё внимание к тому месту, где зияла пустота между шкафами. То, что теперь раскатилось полками по каменному полу внизу, раньше крепилось к стене массивными бронзовыми скобами. Я даже не могла себе представить, как Чалерм умудрился их оторвать: то ли они уже и так разболтались, то ли он ещё какой-то талисман применил?..

Но как бы там ни было, от скоб в стене остались дыры, и сквозь них виднелось какое-то пространство. Чалерм отошёл на пару шагов и с разбега пнул доски так, что они проломились, открыв проход в пыльный чулан между внешней стеной библиотеки, свитой из лиан, и перегородкой, к которой крепились другие шкафы.

Чалерм осторожно сунул туда голову и покрутил ею.

— Тут проход.

Я выломала соседнюю доску и отряхнула руки от белой пыли — высолов мебельной пропитки. Теперь мы могли не только заглянуть в проход, но и залезть туда. Правда, неясно, зачем. Судя по пыли, им никто не пользовался, так что вряд ли тайник был здесь. Я собиралась высказаться в этом смысле, но Чалерм уже провинтился в узкий лаз и скрылся за ближайшим шкафом. Я решила подождать его снаружи — не было никакого резона нам обоим собирать на себя паутину.

Однако вскоре голос Чалерма раздался чуть поодаль, примерно в том секторе круга, что был над каморкой Крабука. Я не расслышала, что он сказал, но подошла поближе, и тут один из книжных шкафов выдвинулся на меня и отъехал в сторону. Я чуть обратным сальто через перила не сиганула от неожиданности!

За отодвинувшейся секцией стоял Чалерм, и по неприкрытой платком части его лица было видно, что он торжествующе улыбается.

— Смотрите! — Он ткнул пальцем куда-то вбок, и я наконец увидела. В этом месте внешняя стена библиотеки выступала наружу, образуя полукруглую нишу, а в ней от пола до потолка тянулась толстая лиана, посередине которой торчал огромный библиотечный глаз.

* * *

Уголок автора

Крабук: слёг с неизвестной хворью

Библиотека: закрыта на ремонт

Ученики: хммм, а у нас списки чтения до конца недели, как быть?

Арунотай: ах, увы, такое несчастье, ничего не поделаешь!

Учителя: не прочитали? всем недопуск к охотам!

А как по-вашему развивались бы события, если бы Крабук внезапно не смог больше исполнять свои обязанности?

Глава 10 Амард велел делиться

Я поморгала. Паринья говорила, что книги каждого уровня надо на нём и получать, то есть ученики постоянно пользовались глазами.

— Почему он спрятан здесь? Это же каждый раз шкаф двигать…

Чалерм помотал головой, а потом кивнул куда-то мне за плечо. Я оглянулась и увидела ещё два библиотечных глаза на другой стороне галереи, ровно над тем местом, где они росли на первом уровне.

— То есть это другие? Для каких-то тайных книг? — предположила я.

— Хотел бы я знать, для чего они, — проворчал Чалерм, вышагнул из прохода и толкнул шкаф на место. Тот так же плавно встал обратно, словно был приколочен к стене, как и соседние секции. Чалерм принялся снимать книги с полок и заглядывать за них. До меня наконец дошло, что те, кто пользовался этим скрытым глазом, не выламывали мебель, а как-то открывали проход снаружи, и я тоже стала искать механизм. Заодно открыла наугад несколько книг — большинство из них по ночному времени белели чистыми страницами, но парочка настоящих, с текстом, мне всё же попалась.

Чалерм зашипел и выругался, задев за что-то раненой рукой, но тут же шкаф снова поехал наружу.

— Ага-а! — обрадовался учёный. — Вот тут рычажок в стенке полки.

Мы поиграли рычажком туда-сюда и убедились, что он работает, а потом я попыталась предъявить глазу название и номер какой-то книги с последней страницы одной из настоящих, благо за пределами библиотеки гонг не гремел. Но глаз никак не отозвался. Ни гонга, ни выдачи. Впрочем, щели, в которой должен был бы появиться томик, я нигде не видела.

— Этот глаз не для книг, — озвучил мои мысли Чалерм и покрутил перед глазом ключом от тайника, но это тоже ничего не дало. — Пойдёмте на третий уровень, посмотрим, есть ли там такой же.

Поскольку после нашего сражения с Крабуком прошла уже почти большая чаша, а никто не прибежал с мечами и факелами выяснять, кто тут лазает сквозь барьеры, мы несколько расслабились и с интересом изучили потайные библиотечные глаза на всех ярусах, кроме последнего, где не смогли найти открывающийся шкаф. А вот на предпоследнем глаз поражал своими размерами.

Обычные библиотечные глаза были с два кулака, потайные — раза в два побольше, но этот потянул бы на голову гаура, самое меньшее! Да и качество камня, из которого он был выточен, превосходило остальные. Те были мутноватые, случайным образом огранённые, словно от природной формы откололи самую малость, чтобы сохранить как можно больший размер камня. Этот же был прозрачный, как горное озеро, а переднюю стенку ему срезали ровно, словно собирались сделать окно или зеркало.

Мы посмотрелись в его тёмное нутро, пытаясь хоть приблизительно представить, что надо ему показывать.

— Может, морду Крабука? — предположила я.

— А это мысль, — кивнул Чалерм.

Мы с сомнением глянули через перила, где на дне библиотечного колодца Крабук всё так же лежал под грудой книг.

— Как думаете, вдвоём за руки мы его сюда втащим? — спросил учёный.

Я поморщилась, представляя, как мы прыгаем с галереи на галерею, каждый раз прикладывая библиотекаря о перила. Эдак мы рисковали разбить его физиономию прежде, чем донесём её до глаза. К тому же я не знала, сколько по весу мог поднять Чалермов лётный талисман.

— Лучше я его на мече подниму, — решила я и тут же вытянула меч из ножен. Чалерм начал что-то говорить о том, чтобы мне помочь, но я уже спускалась вниз, стоя на лезвии, и его слова заглушил межъярусный барьер.

Конечно, когда я приземлилась и принялась вытаскивать библиотекаря из-под книжных завалов, то, что Чалерм начал говорить, показалось более резонным: он предлагал мне подождать, пока он сам спустится, чтобы помочь мне втащить эту тушу на меч. Бессознательных людей очень тяжело носить, а меч — штука узкая и к тому же острая, может и пару конечностей отхватить в процессе. В итоге, почесав в затылке, я придумала положить на лезвие обломок полки, а Крабука грузить уже сверху, чтобы не порезать ему случайно какую-нибудь крупную жилу. Чалерм всё это время наблюдал за мной с верхней галереи, но, к счастью, советами не помогал. Да я бы их и не услышала.

Даже с таким приспособлением поднять библиотекаря наверх оказалось непросто: доску я к мечу не привязывала, Крабук на ней балансировал плохо, его жировые складки то и дело перевешивали то туда, то сюда, и мне приходилось подтягивать его за руки, чтобы не улетел вниз. Когда я наконец-то перевалила через перила предпоследнего яруса, Чалерм попытался подхватить эту тушу. Но стоило ему потянуть, как Крабук съехал на него весь, вместе с доской, и она толкнула Чалерма в грудь. Он не устоял и покачнулся назад, смешно замахав руками. Ему удалось сделать пару шагов, а потом под рукой оказался библиотечный глаз, и Чалерм попытался за него схватиться.

Тут же наверху что-то заскрипело, с верхней галереи посыпалась пыль и труха, и даже стены меленько задрожали, словно под ураганным ветром. Через пару мгновений всё кончилось. Мы с Чалермом переглянулись, а потом оба оценили положение Крабука на полу. Его лицо не могло отразиться в библиотечном глазу, он упал головой в другую сторону.

Чалерм перевёл взгляд на глаз, и тут же на свою руку. Я подлетела ближе, присматриваясь. На прозрачном хрустале алели кровавые разводы.

— Почему я не удивлён, — мрачно пробормотал Чалерм. — На этой горе вообще всё жрёт человечину, что ли?

— А что так скрежетало? — спросила я, оглядывая зашкафную нишу.

Чалерм с выражением недоброго предчувствия на лице глянул вверх.

— Думаю, что что-то открылось ярусом выше.

Перешагнув через ногу Крабука, он подошёл к перилам и прыгнул на верхний уровень. Я бездумно пронаблюдала за его полётом, а потом озадачилась: в забинтованной руке он свой талисман не держал. А в другой? Вроде бы тоже нет, или мне показалось?

— О да! — донёсся сверху голос учёного. — Идите сюда!

Поскольку с меча я так и не слезла, то залетела наверх без труда. А там и правда произошли изменения: доски пола словно исчезли, обнажив настоящее кружево из лиан, тут и там инкрустированных библиотечными глазами. Эти тоже были прозрачными, как самый большой, но на них прямо на гладких гранях кто-то высек символы, подобные тем, что рисуют на талисманах, открывающих истинную форму демона. Я так и зависла в воздухе, оглядывая всё это хитросплетение, а Чалерм остался сидеть верхом на перилах, тоже не рискуя наступить на камни или лианы.

— Пранья, — прошептал он, как будто не кричал только что на всю библиотеку. — Вы не глянете наружу, никто к нам в гости не идёт?

Я снова закусила губу. Барьер барьером, но если уж тут вся библиотека ходуном ходила, как бы ночная стража в полном составе не сбежалась выяснять, в чём дело… Не думая долго, я спустилась вниз и вылетела из библиотеки, а потом снова поднялась, обозревая окрестности. Но нет, кроме огоньков в кронах лиан, который изображали из себя звёзды, больше никакого света я не увидела.

Конечно, у кого-то могло стоять оповещение именно на случай лазутчиков на верхнем уровне… У главы клана, например. Но, подождав пару малых чаш, я так и не увидела никакого шевеления, только ночные часовые ходили по дорожкам, как ни в чём не бывало.

Подумав, я вернулась внутрь и на всякий случай спрятала саблю Крабука в его каморку. Шкаф мог и сам упасть, а вот сабля любого вошедшего сразу наведёт на мысль о нападении.

Когда я вернулась, Чалерм всё-таки стоял на одном из камней, без труда балансируя на одной ноге. Камень под ним слабо светился, как и несколько других, расположенных вокруг.

— Я понял, что это такое, — сказал учёный, не отрывая восхищённого взгляда от библиотечных глаз. — Это система управления библиотекой! Если наступать на камни в определённой последовательности, можно менять её поведение!

Я присмотрелась и вскоре поняла, что он прав. Символы на камнях складывались в знакомые мне цепочки, вот только их было так много, что я не представляла, как можно выбрать из них нужные, чтобы изменить систему. Да и на что её менять?

Чалерм, однако, что-то посчитав на пальцах, перепрыгнул с одного камня на другой, а потом и на третий, оставляя за собой светящийся след.

— А что вы хотите сделать? — спросила я, пытаясь сложить в уме символы, на которые он наступал. Получалось что-то вроде талисмана путеводного огня, но с лишними элементами.

— Я хочу брать книги в обход выдачи, — ответил Чалерм, замерев на очередном камне в окружении лиан, как аист над гнездом.

Ого что он задумал! Но вообще, почему бы и нет, раз уж мы нашли, как этими штуками управляют… Это лучше, чем перекапывать полки с пустыми книгами, постоянно оглядываясь, не пришёл ли кто. Я снова окинула взглядом ближайшие символы, а потом подлетела к галерее под другой стеной и посмотрела там. В глазах рябило от разрозненных значков, которые не складывались ни в какие знакомые ряды.

— А где вы хотите получать книги, если не в библиотеке? — спросила я, пытаясь понять, как объяснить библиотечным глазам расположение древодомов.

— Да вот понять бы, где можно, кроме библиотеки…

Всё так же балансируя на одной ноге, Чалерм присел, выставив вторую ногу вперёд и замер в этой позе, как будто ему было удобно. Я немножко позавидовала: такой акробатикой я не владела. Да и по рисунку мышц там, где ткань шароваров прилегала плотно, было видно, что не по библиотекам Чалерм всю жизнь сидел…

А это означало, что мне следовало не слюни пускать на мужские ноги, а внимательно изучить символы на камнях. Вдруг я пойму что-то, чего он не понимает?

Я взлетела повыше и обвела взглядом всю картину. Что я вообще знала о библиотеке? Лианы просыпались утром, когда выходило солнышко, и создавали текст на пустых страницах… Однако некоторые книги здесь были настоящими, и в них текст оставался и ночью. Они-то нам и нужны. Значит, надо как-то отделить книги, созданные людьми, от тех, что создали лианы. Так это проще простого! Лианы же — демонические творения, а значит, достаточно поставить простейший барьер, например, такой, как я завела у себя в покоях, чтобы больше никаких цветов и спор. И те книги, что пройдут сквозь него, будут подлинными. Вопрос только, как их вывести из библиотеки…

— Смотрите. — Чалерм снова встал и указывал мне на какие-то символы. — Мне кажется, или такой ряд есть на храмовом алтаре?

Я присмотрелась и тут же всё поняла.

— Это круг для передачи махары! — выпалила я. — Только в храме там же и расписано, куда переданное должно уходить, а здесь… — Я отлетела к дальней стене, где, кажется, видела символы-пустышки, в которые можно было подставить свои подробности. — Если мы зажжём ваш ряд и вот эти три, то потом можно будет в нужном месте создать принимающий круг!

Именно так я в доме Нирана посылала махару домой: там, на Жёлтой горе, именно для этого нарисовали принимающий круг. Оставалось только объяснить системе, что нам нужна не махара, а книги, но уж символ «книга» тут был сплошь и рядом.

— Вы сможете его нарисовать? — спросил Чалерм, обернувшись ко мне. Я тут же снизилась, чтобы ему не приходилось задирать голову и смотреть на меня меж моих стоп. Мои узоры подёрнулись розовым, а вот он светился чистым лазурным цветом радости, словно разгадка библиотечного кода была для него любимым развлечением.

— Конечно! И я придумала, как сделать, чтобы нам доставались только настоящие книги!

Чалерм от полноты чувств даже пальцами прищёлкнул, а я пожалела, что не вижу его лицо полностью. Таким довольным я его ещё не видела.

— За работу! — велел он и снова запрыгал по камням. Я шагнула с меча и последовала его примеру.

Вскоре система была готова. Чалерм даже придумал, как сделать так, чтобы с наступлением ночи лианы принимались каждую малую чашу совать в круг передачи по книге. Таким образом наутро в означенном месте скопятся те книги, что пройдут демонический барьер. Оставалось замести следы и нарисовать круг где-нибудь, где нам будет удобно забирать добычу.

Чалерм слез на предпоследний ярус и стёр свою кровь с большого глаза. Как он и думал, наверху тут же из-под шкафов выдвинулись доски пола, которые здесь были намного шире и старше, чем на прочих ярусах, и закрыли лиановое кружево с глазами. Только теперь я заметила, что пол на этом ярусе толще, чем на других. Вот ведь придумал всё это какой-то Саинкаеу! А теперь они, вон, талисманы рисовать не умеют…

Я постояла на мече, любуясь тем, как по мере выдвижения досок светящиеся камни гаснут, а потом спустилась к Чалерму.

— Как думаете, скоро кто-то из Саинкаеу обнаружит, что мы тут сотворили? Они ведь сюда заглядывают хоть иногда, наверное…

— А я вообще не знаю, как это можно обнаружить, — хмыкнул Чалерм. — Мы же, пока настраивали эту систему, не видели, какие у неё уже есть настройки. Может, их как-то и можно узнать, но вряд ли с одного взгляда.

Потом мне пришлось стащить Крабука вниз. Заходить в его каморку снова мне не очень-то хотелось, но Чалерм сжалился над библиотекарем: из-за нас он и головой стукнулся, когда упал, да ещё память Чалермово зелье ему подпортит, а в целом он ничем не провинился, кроме как общей неприятностью. Защищать библиотеку он был обязан, тут взятки гладки.

Так что Чалерм волоком затащил его в его берлогу, а я тем временем позакрывала все шкафы с глазами. В итоге выглядело так, словно ночью обрушился один из шкафов — например, крепления разболтались, попадала часть книг, а Крабук вышел на шум и попал под обвал остального. Не слишком убедительно, но и не лишено смысла.

— Пранья, — странным голосом вдруг позвал меня Чалерм из каморки. — Посмотрите…

Я неохотно сунула голову в дурно пахнущий чуланчик. Чалерм стоял рядом с кроватью, на которую водрузил Крабука, и смотрел на гору хлама, высящуюся в углу. В руке у учёного был ключ, который мы нашли в доме Сомбуна. Присмотревшись, я поняла, что в тёмной стене сбоку от груды вещей виднеется замочная скважина.

Чалерм приложил ключ плашмя к стене так, чтобы загнутая бородка на конце утонула в скважине, а потом отвёл его на себя, заведя бородку вбок за край отверстия. Механизм тихо клацнул, и от стены отделился прямоугольник, за которым оказалось пустое пространство.

То есть не пустое. Там стояли два ящика. Один с проклятыми снопами, а другой — со скрученными бумажками.

Чалерм обернулся и посмотрел на Крабука, которого так заботливо уложил на кровать. Я видела в его взгляде вопрос: а не прирезать ли его сразу, пока это легко? И я сама спрашивала себя об этом. Но — как я не смогла пустить на растопку всю Оплетённую гору, так же сейчас я не посмела просто взять и убить спящего человека.

Клан, в котором я выросла, верил во вселенский закон и в человеческий суд. Даже вредителя, который проклинал соседей, чтобы завладеть их урожаем и дочерьми, мы не убивали, а оставляли на суд местным жителям. Карать и миловать — не моё дело, никто меня не облекал такой властью…

Чалерм поднял на меня растерянный взгляд и сглотнул.

— Возможно, он не знает, что там хранится. Или, может быть, он отобрал снопы у учеников, чтобы их уберечь.

Я скривилась в том смысле, что вероятность невиновности Крабука исчезающе мала, но… Я не собиралась его казнить, и Чалерм, похоже, тоже. А никакого другого суда в нашем распоряжении не было.

— Надо за ним проследить, — наконец произнесла я. — Вдруг увидим, где он их берёт или кому отдаёт?

Чалерм с готовностью кивнул и запер потайную дверку.

— А мы не хотим уничтожить то, что там? — растерялась я.

— Если уничтожим сейчас, распишемся в том, что шкаф упал не сам, — буркнул учёный. — Давайте как-нибудь в другой раз, благо пранур Крабук ближайшие дни будет не в себе. Пойдёмте, вам ещё круг рисовать, а то лианы уже шлют нам книги, и они теряются где-то в нигде.

Я рассеянно кивнула, а потом взяла чайник, вышла на улицу и вылила отравленный чай в траву. Не дай амард Крабук с утра его хлебнёт и заснёт, тут-то и пойдут слуг расспрашивать.

— Спасибо, — сказал мне Чалерм, когда я вернула чайник на место. — Я бы забыл. Ненавижу действовать без плана.

Мы побрели прочь от библиотеки, занятые каждый своими мыслями.

— Где будем принимающий круг рисовать? — спросила я. — У меня?

— Думаю, лучше у меня, — возразил Чалерм. — Не хотелось бы подставлять Вачиравита, а я в крайнем случае могу просто сбежать из клана.

— А почему вы до сих пор не сбежали? — тут же задала я давно мучащий меня вопрос. — Что вас вообще держит в этом болоте?

Чалерм поджал губы и зыркнул на меня, словно я ему отдавила любимую, взлелеянную мозоль.

— Вы думаете, я трус?

Это прозвучало без вызова. Скорее, просто как вопрос. Как будто он сам не знал. И, наверное, в том-то и было дело.

Я задумалась, и это само по себе послужило учёному ответом. Чалерм отвернулся, совершенно помрачнев, даже его узоры засветились сиреневым, как у Вачиравита.

— Вы думаете, мне следовало убить Крабука? — ещё тише спросил он.

— Нет, — тут же ответила я, и он снова поднял на меня взгляд. — Мы на самом деле не знаем, замешан ли он.

Чалерм пнул камушек с дорожки.

— Допустим. Но если бы на его месте был Рангсан? Или Сомбун? Один из тех, кто убивает мирных людей ради того, чтобы нажиться на охотах. Про кого мы это точно знаем. Вы думаете, их надо было бы прикончить?

Я не знала, что ему ответить. С одной стороны, по справедливости — да. С другой, кто мы такие, чтобы вершить справедливость? Я привыкла защищать людей, а не убивать.

Не знаю, как Чалерм понял моё молчание, но, когда мы вошли в его дом, решил продолжить свою мысль.

— Там, где я вырос, подобные решения принимали взрослые уважаемые люди, сообща и на основе традиции. Я даже не могу представить, как бы поступил каждый из них на моём месте здесь. Я думал, что могу что-то исправить, но… Здесь нет закона и суда, а есть только коварство и грубая сила. Выходит, что мне не хватает смелости их применить?

Он отвернулся, чтобы зажечь светильник.

— Не смелости, — вздохнула я ему в спину. — Мне не хватает того же, чего и вам, но уж меня-то в недостатке смелости никогда в жизни никто не упрекал. Нам с вами не хватает жестокости.

Чалерм обернулся и поизучал меня пару мгновений блестящими в полутьме глазами, а потом вдруг подошёл и крепко обнял — от облегчения? Из благодарности? Я не придумала, что мне с этим делать, а он уже отпустил меня и отошёл на несколько шагов.

— Лучше… круг разместить в личных покоях, — пробормотал он. — Где никто не бывает. Я, э-э, пойду приберусь там быстренько, а то постель не застелена…

И с этими словами смотался вверх по лестнице.

Я со вздохом села в плетёное кресло и потёрла лицо сквозь платок. Вот что мне со всем этим делать?

Дом Чалерма я покинула только на рассвете — мы провозились в библиотеке всю ночь, да и круг занял изрядно времени. К счастью, идти было недалеко, и я без труда укрывалась за кустами всю дорогу. Оглянулась только проверить, не смотрит ли Чалерм с балкона, но заметила вместо этого кое-что другое: его древодом, когда-то белый, как мякоть питахайи, теперь посерел.

* * *

Уголок автора

Лиановая нейросеть: ннннате вам сгенерённые тексты, не имеющие отношения к реальности!

Девелопер-Чалерм: нннна тебе залезть в исходный код и перенаправить выдачу данных!

Лиановая нейросеть: упс! У него админские права, а у меня лапки!

Итак, в каике же игры играет Крабук?

Глава 11 Доверенные и неуверенные

Уроки следующего дня слились в моей голове с уроками предыдущего. Махарьятте моего уровня ничего не стоило освежить свой внешний вид короткой медитацией, но от чувства, что сегодня началось в прошлом месяце, это не помогало.

В полудрёме я выслушала ворчание Буппы о том, где я шлялась всю ночь с чужим мужиком, пока родной муж страдал в одиночестве дома. Напомнила ей, что родной муж поставил от меня барьер на входе в свои покои, так что скрасить его одиночество я бы никак не смогла, даже если бы хотела. Получила следующий выговор: мол, как же это я так довела родного мужа, что он от меня прячется. Но без огонька. Было видно, что Буппа высказывает мне всё это больше в силу традиции, потому что такова её роль по отношению к молодой пранье, а не потому, что действительно считает меня в чём-то неправой.

Скрасил утро только Чалерм, явившийся незадолго до начала первого урока со стопкой из пяти книг — о талисманах, о барьерах и о защите от проклятий. Как на заказ! Я чуть не кинулась на него обниматься, но вовремя остановилась. Во-первых, кто-то мог и увидеть, проходя мимо, стены-то дырявые. А во-вторых, на Чалерме была новая зелёная чокха с серебряной оторочкой по рукавам и подолу, вымоченная в таком густом рисовом отваре, что если бы я за неё ухватилась, она бы захрустела и смялась, как лист бумаги. Уж не знаю, как он в ней двигался, чтобы с неё крахмал не сыпался.

Глядя в его удаляющуюся спину, я невольно улыбнулась: насколько Чалерм поддерживал образ порядка и аккуратности на людях, настолько же в его личных покоях всё было вверх дном. Постель-то он застелил, прежде чем меня пускать, а вот место на полу под круг пришлось разгребать вдвоём, и я даже не могла сказать, чем именно там всё было завалено: одежда, утварь, какие-то записи, оружие и даже обломки мебели… Чалерм светился очаровательным розовым и делал вид, что ничего не происходит.

Помотав головой, чтобы отогнать лишние мысли, я уселась за книги и определила, которые какому уровню учеников раздать для переписывания. А потом и сами ученики пришли, и меня поглотила пучина урока.

Мы были в пылу подвижного задания: я заставила одних учеников попрятать по гостиной половинки талисманов, а других — искать их и тут же дописывать вторые половинки. Неожиданно для нас всех со второго уровня спустился Вачиравит в полном латном облачении.

Дети испуганно замерли и постарались слиться с мебелью. Вачиравит явно не отказался бы сделать то же самое, но это вряд ли кто-то, кроме меня, распознал.

— Ты на охоту? — улыбнулась я ему, стараясь поживее шевелить ртом. Потом повернулась к ученикам и рыкнула: — Здороваться кто будет⁈

Они бросились кланяться и нестройным хором приветствовать наследника клана.

Вачиравит дёргано кивнул и сбежал, пока все смотрели в пол. ничего, раз пять-десять так зайдёт и привыкнет. Я хлопнула в ладоши и велела детям продолжать.

А на ужин меня снова выкликнул глава.

— Как идёт подготовка к соревнованию? — промурлыкал он, подливая мне супа. Мне уже неловко делалось от того, как он за мной ухаживал, да и суп оказался непростой, из корня лотоса в красном бульоне, как на смотринах.

— Да нормально… — растерялась я. — Подтягиваются потихоньку. Конечно, им бы всё обучение потолковее построить, а не только то, что на соревнованиях понадобится, но хоть так…

— А чему именно вы их учите?

Глаза Арунотая горели интересом, и я принялась рассказывать, прежде чем задумалась, что он собирается с этими сведениями делать. Пришлось поспешно закруглиться.

— А вам зачем все эти подробности? — спросила я, припомнив, что сам Арунотай и на охоты-то не ходит.

— О, видите ли, — вздохнул он. — Ко мне сегодня подходил учитель Ламон. Как я понимаю, он из тех, кто прикрывает ваши уроки своим именем.

Я поморщилась. Ну конечно, я сама рассказала Арунотаю о нашем подлоге, но всё же… Глава клана мог бы как-то сделать так, чтобы обучение клановых детей не приходилось скрывать за ложным расписанием.

— И чего же хотел учитель?

Арунотай как-то насмешливо дёрнул бровью.

— Предлагал вас подменить, упирая на то, что вы не сможете сами подготовить учеников должным образом.

Я фыркнула.

— А сам он кого подготовил? Я бы посмотрела на его работу для начала!

— Вот и я ему так сказал, — улыбнулся Арунотай. — И, судя по тому, что вы перечислили сегодня, у вас всё схвачено. Это меня несказанно радует. Честно говоря, когда я замышлял этот турнир, мне в голову не приходило, что кто-то из наших учителей недобросовестно делает свою работу. Вы меня очень выручаете.

Я скривилась, соображая, что ответить на это, чтобы уж вовсе не растоптать в пыль весь клан, но тут мне пришла другая мысль: Арунотай ни словом не обмолвился, что с Крабуком что-то не так. Мог ли тот скрыть ночное происшествие? Или от Чалермова зелья он так плохо соображает, что даже не подумал доложить, а никто и не заметил? Или это какая-то проверка?

— Учителя-то ладно, — осторожно произнесла я. — Были бы книги нормальные, дети бы сами хоть чему-то учились бы.

— А что не так с книгами? — изумился Арунотай. — У нас же одна из крупнейших библиотек среди всех кланов!

Я опешила.

— А ничего, что в вашей библиотеке лианы книги пишут?

— Так это же очень удобно! — развёл руками глава. — Такой подход к библиотечному делу разработал ещё мой дед. Чтобы не искать по десяти томам обрывки знаний, а сразу получать под запрос именно то, что нужно!

Я похлопала глазами, пытаясь понять, как этот человек в этом клане умудрился сохранить такое чистейшее, не омрачённое ничем детское воодушевление.

— А вы сами давно последний раз библиотекой пользовались? — спросила я.

Арунотай нахмурился.

— Наверное, когда учился… А, хотя нет, конечно! После смерти отца я довольно много читал об управлении кланом.

Я задумчиво покивала. Если он учился управлять кланом у лиан, мои вопросы снимаются!

Однако про Крабука он так и не упомянул…

— Кессарин, я ещё хотел уточнить с вами один вопрос, — не меняя тона, продолжил Арунотай. — Вы бы не проводили столько времени с помощником Вачиравита, а то могут кривотолки пойти.

Я подавилась лотосом. Что⁈

— О, простите! — Арунотай замахал руками, а потом вскочил и принялся рыться в ящике комода. — Я ничего такого не имел в виду! — Он достал из ящика бутылочку, похожую на фиал с духами, брызнул немного на платок и сунул мне под нос. Острый свежий запах прошиб меня навылет, но горло тут же очистилось.

— С чего вы вообще взяли, что я провожу время с этим учёным? — спросила я неожиданно чистым голосом, утирая слёзы вместе с краской с глаз.

— Ну, видите ли, — Арунотай несколько смутился, — его древодом начал менять цвет. Древодома исходно белые, но темнеют, если их обитатели много используют махару. Однако праат Чалерм — обыватель, а значит, махару использует не он. Вачиравит в резиденции свою силу не применяет. Я помню, что вы вызывались помогать праату, так что, вероятно, это вы.

Я сглотнула пересохшим ртом. И что тут скажешь? Но я ведь не использовала махару в доме Чалерма… То есть, подождите, я чертила круг… Ох, и в этот круг полночи поступали книги, и каждый раз он наполнялся библиотечной махарой… Проклятье!

— Это… — выдавила я, соображая на лету, — дело в том, что… Когда Вачиравит дома, дети его боятся, и поэтому некоторые занятия мы проводим в доме праата Чалерма!

— Вот как? — Арунотай озабоченно поднял брови домиком. — Боятся? Отчего же?

— Ну, не то чтобы боятся… — продолжила сочинять я. Если по правде, то скорее уж Вачиравит их боится. — Просто тренировать боевые навыки под носом у великого охотника стесняются.

— А, я понял, — расплылся в улыбке Арунотай. — Да, об этом я не подумал, а ведь сам в детстве немного переживал, что он настолько сильнее меня, и даже попросил учить нас раздельно. Однако не лучше ли было бы использовать для этого пустующий древодом? Праату Чалерму, наверное, мешает, что его гостиная занята учениками? Они ведь наверняка шумят…

Я даже дышать забыла от натуги, соображая, что ответить, но потом поняла: не надо мне ничего отвечать. Чалерм сам предложил выводить книги к нему, вот пусть и отдувается. А мне лучше не лезть вперёд воинов в логово к тигру, а обращаться за советом к умным людям.

— Я об этом не подумала, — сказала я растерянно, хлопая глазами. — Обязательно поговорю с праатом Чалермом, когда его увижу. Может быть, он постеснялся мне отказать.

Арунотай просиял.

— О, не переживайте, я уверен, что он бы не стал скрывать, если ему это было неудобно! Однако и правда не стоит создавать повод для слухов, люди и так не очень верят, что у вас с Вачиравитом может что-то получиться.

— А вы верите? — хмыкнула я.

Глава тут же растерял свою весёлость, а узоры его подёрнулись тусклой дымкой.

— Поначалу я надеялся, Кессарин… А теперь даже не знаю, во что я сам верю.

Я припомнила подслушанный разговор между Чалермом и Вачиравитом: мол, у Арунотая были на меня какие-то планы, но… всё пошло не так? Хотелось бы узнать поподробнее, но вряд ли он мне расскажет.

Поэтому пока что я откланялась и пошла проедать душу Чалерму, чтобы придумал, как выкрутиться.

Чалерм нашёлся у себя в кабинете, погружённый в какие-то архивные списки, и велел мне посидеть тихо, пока он не закончит думать важную мысль. Я не стала возмущаться: спокойно додумать мысль — это естественное человеческое желание, хорошо мне понятное. Поэтому я села в своё привычное кресло и принялась рассматривать стены.

Стены древодомов, само собой, состояли из стволиков лиан, где плотно прижатых друг к другу, а где расходящихся, так что в щели между ними виднелась улица. Иногда они расходились не только вширь, но и вглубь, образуя этакие пузыри или складки, и получались окна и балконы. У меня в покоях балкон имелся, а у Чалерма в кабинете и с окнами-то было туговато. Интересно, он нарочно выбрал именно это помещение, чтобы его труднее было увидеть с улицы?

Однако на сей раз я заметила вот что: мой-то древодом как снаружи был чёрным, так и внутри, только доски пола посветлели от пропитки. А вот стены в кабинете Чалерма даже в сумерках белели. И вроде бы точно так же, как вчера, или когда я там к нему заходила последний раз… Точно, вчера и заходила. И круг рисовала. И насмотрелась на эти стены, пока разгребала завалы хлама и искала, куда бы повесить или приткнуть мешающие вещи. И цвет стен вчера не отличался от сегодня.

Да и, если подумать, когда я утром уходила от учёного, его древодом уже посерел, но разве это бы случилось с одного только рисования круга? Книги поступили в круг уже после того, как я ушла. Сам по себе круг совсем немного махары требует, тут в воздухе на горе больше растворено. Однако от фоновой махары дом не чернел… Как это вообще работает?

Я попыталась вспомнить, когда же этот древодом начал менять цвет, но увы, я не присматривалась к нему так внимательно… Вот только изменение произошло точно не этой ночью. А это значит…

— Пранья, так чего вы хотели? — Чалерм оторвался от своих бумаг, закрыл увесистый том и отодвинул его в сторону, всячески показывая, что его внимание принадлежит мне. Я еле вспомнила, зачем пришла.

— Глава попросил меня поменьше проводить время в вашем доме, а то от моей махары он темнеет, — выпалила я, собрав мысли в кучку и как следует уплотнив.

Чалерм переменился в лице и пошевелил рукой, как будто хотел шлёпнуть себя по лбу, но сдержался.

— Я сказала ему, что проводила здесь детские уроки, потому что дети стесняются Вачиравита, — продолжила выдавать подробности я, пока не забыла и не сбилась с толку. — Он заметил, что лучше этим заниматься в пустом доме, а вам это должно мешать. Надо что-то придумать.

Чалерм всё-таки потёр лицо руками, сгорбившись и опершись локтями о стол. Меня начала грызть совесть: может, надо было не стены рассматривать, а самой что-то придумать? Но Чалерму мои идеи обычно не нравились…

— Ненавижу выдумывать на ходу, — вздохнул он между пальцев. Потом распрямился и убрал руки. — Хорошо, я вас понял. Постараюсь до завтра что-нибудь придумать. — Он покачал головой и добавил: — Опять впопыхах. Опять чего-нибудь не учту. Как же это… — Он осёкся, словно не хотел при мне грязно ругаться. Можно подумать, я такая неженка, грубого слова не слыхавшая.

— Нельзя же вообще всё учесть, — заметила я. — Этого даже амарды не могут, да что там, и небесные боги не всегда справляются. А вы что о себе возомнили?

— Я возомнил, что если бы спокойно подготовились к вылазке, я бы не забыл, что древодома имеют свойство чернеть.

— Вы не могли к этому подготовиться, — проворчала я. — До тех пор, пока мы не открыли верхний ярус, мы вообще не знали, что можно выводить книги. Вы бы и не подумали об этом.

Чалерм промолчал, но вид имел кислый, словно и соглашаться со мной не хотел, и доводов против не находил. Я встала.

— Пойду, пока меня тут кто-нибудь не увидел. Вачиравит на охоте, если что.

Чалерм рассеянно кивнул.

— Я попросил его отправить послание в клан, где я раньше работал, чтобы они помогли нам решить судьбу наших злодеев.

Ого, с каким важным поручением он Вачиравита послал! Я поймала себя на мысли, что задача для него слишком ответственная, и тут же одёрнула себя: Вачиравит всё же взрослый человек, ну что он, посыльного не найдёт? А потому просто кивнула и ушла к себе.

На следующее утро Чалерм, явившийся с новой стопкой книг, наклонился к самому моему уху и прошептал:

— Я издал указ от имени Вачиравита, что все проверки способностей учеников должны проходить в моём доме, чтобы исключить обман. Как думаете, этого будет достаточно, чтобы прикрыть действие круга?

У меня по спине побежали мурашки, но я удержала себя в руках и не отвлеклась на телесные ощущения. Прикинула, каким выбросом махары обычно сопровождается проверка охотничьих навыков… а Саинкаеу ведь много, там толпы будут ходить.

— Думаю, да, только не помешает ли это вам?

— То и посмотрю, кто на самом деле на что годится, — ухмыльнулся Чалерм и внезапно подмигнул. А пока я осознавала это отклонение от образа, исчез.

Я перевела дух и покачала головой. Что ж. Ладно, с проверками — это он хорошо придумал. И правда сможет посмотреть и на учеников, и на учителей, что будут их оценивать. Всё-таки не зря я не стала сама что-то сочинять, а переложила это на него. Я даже не задумывалась ни о каких проверках.

Чувство, что в кои-то веки я сделала что-то правильно, было приятным. До прихода на Оплетённую гору я редко сомневалась в своих поступках, но здесь… Сомнения так плотно набились в резиденцию, что даже воздух от них мутнел. И мне несказанно повезло, что здесь был человек, который мог мне помочь эти сомнения разрешить. Даже не советом, а прямо делом! Уютно и безопасно, можно просто положиться на более умного единомышленника, прямо как у мамки под юбкой.

Что-то мне не нравилось в том, чтобы прямо так уж полагаться на Чалерма. Несмотря на то, что я к нему привязалась — а уже пора была признать, что это так, — я всё ещё слишком мало о нём знала. Послал он письмо в клан, в котором раньше работал. А что это за клан? Я как-то спрашивала, но он не ответил.

С другой стороны, он сам пил своё лекарство. В смысле, что и меня призывал советоваться, прежде чем действовать, и сам прибегнул к тому же: когда засомневался, что поступает верно, обратился за советом к доверенным людям. Так что по крайней мере тут он не мне скармливал рис под видом мяса, а сам в это верил.

А ведь я тоже, помнится, обращалась за советом к доверенному человеку. Я же отправляла письмо отцу. Дошло ли оно? И где и как мне получить ответ? Если турнир будет проходить в Чаате, сможет ли меня там найти посыльный? Может, мне тоже Вачиравита попросить отправить послание? Теперь же я не собираюсь сжечь всю гору, и не нужно бояться навлечь на родных гнев выживших. Ну или самой выбраться между уроками…

Я задумалась. У кого, как не у отца, мне спрашивать, что делать со злодеями, обрекающими людей на смерть ради наживы? Но уж в этом-то я могла предсказать его совет дословно. Если он отправил меня сюда отомстить всему клану, то уж самых виновных без сомнения велел бы заживо сжечь. Вот только я теперь не могла понять: а как же вселенский закон? Убить спящего или безоружного или просто слабого — разве это его не нарушит? А моё бездействие разве не нарушает его?

Вспомнились слова Великого Ду: иногда, чтобы исправить мировой порядок, его надо сначала нарушить. Вот только что тут нарушение, а что исправление? Кто бы подсказал…

* * *

Уголок автора

Ицара: А вы знаете, что в библиотеке что-то случилось?

Арунотай: А там что-то случилось? о. о Вам померещилось! А вот если вы будете водить шашни с этим занудным учёным…

Ицара: Вам померщилось.

Чалерм: Я же говорил, что у меня лапки!

Как думаете, что обо всём этом сказал бы Ицарин папаня?

Глава 12 Чужая игра

За последующие несколько дней я так привыкла, что моё утро начинается с Чалерма, приносящего книги, что когда он вдруг не пришёл, сразу забеспокоилась. Я видела его вчера вечером, и он ни слова не сказал об изменениях в своих планах, а Чалерм такой человек, что внезапно у него ничего не происходит.

Поэтому, когда он не явился и после первого урока, я зарядила учеников тренировать безобидное заклинание защиты, а сама осторожно пробралась к Чалермову дому.

Дверь стояла настежь. Такого я ещё не видала, чтобы у Чалерма — и дверь настежь. С замиранием сердца я подошла поближе, на ходу соображая, что буду врать тем, кого увижу внутри. Но внутри было пусто.

Я зашла в опрятную гостиную, где не найти ни одного лишнего предмета, и прислушалась. Со второго уровня голосов не долетало, но я не знала, не стоял ли у Чалерма барьер от звуков. Скорее всего, стоял.

Я порылась по складкам пояса и нашла камушек, который теперь всё время носила с собой на случай если понадобится создать личину. Призвав своего подручного демона, я изменила заклинание, чтобы личина приняла вид мыши. Демон, которого я выбрала, когда посылала свою личину сквозь ворота, был таким слабым, что его махару никто бы не заметил, но расплатой за это было то, что я не могла подглядывать его глазами, он такое не тянул. За другим пришлось бы идти за пределы горы, так что я решила обойтись его собственными способностями.

Мышей в резиденции не было, утащить мыши могли очень мало, а человеческую речь они не понимали, но хотя бы её бы не сразу заметили, а мне нужно было только выяснить, есть ли кто у Чалерма в кабинете. Мышь вернулась с докладом: никого живого. Уточнять я не стала и сразу поднялась наверх.

В кабинете действительно никого не нашлось, только стол покрывали исписанные книги, открытые на случайных страницах. У меня уже внутри всё скрутилось в спиральки: Чалерм никогда не бросал документы в таком виде, если только не хотел кого-то поймать на подглядывании, но даже и тогда, помнится, он прятал записную книжку в стол. Я быстро пробежала глазами открытые развороты: жалования охотников, расписание охот, какие-то траты. То, чем Чалерм занимался в клане для отвода глаз. Но куда же он мог так поспешно убежать?

Я глянула на отверстие в потолке, куда вела спиральная лестница. А что если учёному вдруг стало нехорошо? Мало ли, подсыпал кто-нибудь чего-нибудь? Хотя я не видела никакой посуды на столе, но как знать…

Как обычно, мне проще пойти и проверить, чем строить теории, так что я взбежала по лестнице и, высунув голову в люк, быстро осмотрелась. Беспорядок всё так же жил собственной жизнью, а учёного всё так же не наблюдалось. Тут мой взгляд привлекла гора книг — пять стопок одна другой выше неподалёку от того места, где я рисовала круг. Чалерм приносил мне по полдюжины книг каждый день, но тут уже собралось несколько десятков. А почему он мне о них ничего не сказал?

Я послала мышь следить за входом, выбралась в спальню вся целиком и склонилась над стопками. Ого, да тут продвинутые наставления… Некоторые названия я даже не понимала, из какой области. Я заметалась: то ли изучать книги, то ли искать учёного и спрашивать, почему он о них ни словом не обмолвился, вот только как я ему скажу, что пролезла в его спальню без спроса? Или так и сказать, что искала его?

Пока я думала, моё внимание привлёк какой-то блеск в тёмном углу за книгами. Я отодвинула край чокхи, брошенной на спинку кресла, и на полу между ножек этого кресла увидела… библиотечный глаз.

Я так удивилась, что даже подняла его с пола, прежде чем успела задуматься, не опасно ли его трогать. У меня в руке лежал грубо огранённый кварцевый булыжник с два кулака, полупрозрачный и чуть желтоватый, с какими-то прожилками в глубине. Типичный библиотечный глаз! На самой большой ровной грани красовался вырезанный в камне символ, похожий на те, что были на глазах под полом верхнего уровня в библиотеке.

Помнится, Чалерм отправил меня проверить, не привлёк ли кого-нибудь шум, когда пол открылся… Могло ли так быть, что он отослал меня, а сам спёр глаз⁈ Присмотревшись, я заметила, что на все стороны глаза нанесены какие-то знаки обычной тушью, но то ли от времени, то ли от воды они почти стёрлись.

Я уставилась в каменюку, как будто ожидала, что она намекнёт мне на ответ встречным взглядом. Но в ней и огонька не теплилось. Я оглядела окрестности в надежде на зацепку, подвигала туда-сюда чокху на спинке кресла, и наконец заметила уголок страницы на сиденье под ворохом одежды. Потянув за него, вытащила открытую книгу.

Сначала я решила, что это просто ещё одна вещь, которую Чалерм бросил абы как, потому что у себя в спальне он как будто становился другим человеком и переставал заботиться о своём имуществе. Сама по себе эта мысль пускала мурашки по моей спине: на Оплетённой горе хватало жути и без подмены характеров. Однако, когда я всмотрелась получше, то поняла, что текст в книге имеет прямое отношение к камню и к затёртым символам на нём.

Книга рассказывала, как с помощью этих символов разрушить какое-то плетение. Я полистала туда-обратно и осознала, что методика мне в целом знакома, только я знала её по заклинаниям, разрушающим приворотные чары некоторых оборотней, вроде того крокодила из деревни у вонючего озера. Мне бы в голову не пришло применять их к библиотечным глазам, но Чалерм зачем-то нанёс знаки на грани камня.

Однако долго подумать мне не удалось — с улицы раздался шум, словно кто-то волок тяжёлую деревяшку по камню, а рядом с моим коленом запищала мышь: кто-то входил в дом.

Быстро положив камень и книгу, как было, и даже поправив ворох одежды, я по возможности тихо соскользнула по лестнице в кабинет Чалерма и уселась в своё кресло, как будто всегда здесь сидела. Сердце бухало в груди так, что, наверное, от храма было слышно, но скорее от азарта, чем от страха. В конце концов, Чалерм мне вряд ли что-то сделает, даже если заподозрит, что я рылась у него в вещах, а вот у меня к нему есть пара неудобных вопросов. Например, не махарьят ли он всё-таки? Да, кожа у него светлая, ну так и я свою осветляю.

Конечно, одно дело на пару тонов, а другое — до нефритовой белизны. Я не представляла, каким самоконтролем нужно обладать, чтобы сдерживать вообще всю свою махару глубоко внутри и ни разу не засветиться. Правда, Чалерм мог оказаться очень слабым махарьятом. Тогда, наверное, ему было не так сложно прятать то, чего и так едва-едва на донышке. А с другой стороны, я припомнила тот раз, когда мы охотились на чёрных гигантов — было дело, показалось мне, что Чалерм какой-то тёмный… Я тогда подумала, что он сам — чёрный гигант, а что если он просто контроль над цветом кожи утратил? Например, потому что его, как и меня, настиг один из гигантов? Он ведь как раз выходил и какого-то проулка, а не там ли мы потом нашли останки одного из священных деревьев?

Эта мысль меня так поразила, что я почти не обратила внимания на самого Чалерма, который появился в лестничном колодце и замер, заметив меня.

— Пранья?

— А! — Я встрепенулась, испугалась, что он всё понял, сообразила, что ему неоткуда, подавила желание припереть его к стенке по поводу книг и наконец вспомнила, зачем вообще приходила. — Вы не зашли утром, я испугалась, вдруг что, вот, пришла вас искать, дверь настежь, а вас нет, а всё разбросано, я не знала, что и думать…

Чалерм поморщился и поднял руки, останавливая мой словопад. Потом не спеша поднялся по оставшимся ступеням и повернул какую-то побрякушку, висящую на ажурной стенке лестничного колодца. После этого прошёл за свой стол и сел с видом человека, который только что получил очень дурные известия.

— Я случайно узнал, что глава вызвал к себе пранура Крабука, — сказал он, закашлялся и вынул из рукава флягу, к которой и приложился. Ого, да он воду с собой носит? Чтобы не отравили? Или это не вода?.. Ах, наверняка же мебельная пропитка! Я передёрнула плечами — мне ведь и самой не мешало бы пить эту дрянь хоть изредка. Особенно с учётом того, как долго до меня доходили слова Чалерма.

— Он знает?

Чалерм пожал плечами.

— Ученики, пришедшие тем утром в библиотеку, обнаружили обломки шкафа и гору книг, а сам пранур спал и никак не просыпался. Надо думать, главе кто-то рассказал.

Я рассеянно кивнула. Странно ли, что Арунотай мне ничего не сказал? Или ему донесли позже? Или он просто не видел, зачем меня беспокоить такими новостями? Или что-то подозревал?

— Но дело не в этом, — продолжил Чалерм, сделав ещё глоток. — Пранур Крабук почти никогда не покидает библиотеку, а внутри неё всё постоянно контролирует. Согласно моим изысканиям, находясь за пределами библиотеки, он перестаёт слышать сигналы тревоги, а вызов к главе — это хотя бы на половину большой чаши. Я воспользовался возможностью и пробрался в покои Крабука, чтобы уничтожить снопы.

Я аж рот открыла, чтобы лучше слышать.

— И?

— И там было пусто, — выдохнул Чалерм, вместе со своим выдохом поднимаясь из кресла, чтобы начать расхаживать по кабинету туда-сюда.

— А ключ у вас? — выпалила я и тут же влепила себе по лбу: ну конечно, у него, иначе как бы он открыл тайник? Чалерм даже ничего не сказал, только прожёг меня взглядом.

— Вероятно, у Крабука или у кого-то ещё есть второй ключ, — наконец произнёс он. — Во всяком случае, я уверен, что запирал.

— То есть, — вздохнула я, — Крабук не забыл, что мы у него побывали? Или просто решил всё перепрятать после падения шкафа на всякий случай?

— Или это был не он. — Чалерм сложил руки на груди. — Пранья, скажите, как долго вы можете поддерживать личины? И можете ли вы их делать, скажем, в виде птиц?

Я напряглась: он же не заметил мою мышь? Сама мышь мне донесла, что он был занят закрыванием заклинившей двери и по сторонам не смотрел. Но вопрос был резонный.

— Две-три больших чаши протяну, но я не смогу ни на чём больше сосредоточиться, — объяснила я. — А птица не будет подозрительна? Тут ведь никто не живёт.

— Ну если неприметную… — протянул учёный, но покачал головой. — С уроками, значит, совместить не сможете. Кстати, а сейчас вы почему не на уроке?

— Ой! — я аж подскочила. — Я вас искала и забыла обо всём! Они у меня там тренируются, надо уже возвращаться.

Чалерм снова прожёг меня взглядом и неуловимым образом напомнил мне Вачиравита, хотя между ними не было сходства. Может быть, сыграло роль то, что он стоял против света, и его лицо оказалось в тени, контрастируя с сияющей на солнце светло-голубой чокхой и выцвеченными напросвет волосами.

— Вам бы почаще пить воду священного источника, — сказал он и прошёл обратно за свой стол. — Так голову забудете где-нибудь. Ладно, идите, я попробую сам за Крабуком последить.

Я живо закивала и постаралась поскорее убраться. И только на улице уже задумалась: если Чалерм так спешил, что даже не остановился закрыть застрявшую дверь, то и времени у него было в обрез. А ко мне он не явился с утра, то есть две с половиной чаши назад. Вряд ли он рискнул бы долго копаться у Крабука в каморке, если думал, что вызов к главе — это на полчаши. И как мимо учеников-то прошёл? Опять зелье какое-то? Но главное, мной он пренебрёг не ради снопов.

А значит, утром он занимался чем-то, что его поглотило с головой. Например, библиотечный глаз исследовал. Небось сегодня ночью та книжка из круга выпала, вот он и вцепился… Только без махары что рисуй символы, что нет — толку не будет. А его и не было. И вот как теперь понять, Чалерм с символами ошибся, передумал разрушать плетение или и правда не махарьят?

И зачем ему это всё вообще? Решил выкрасть библиотеку полностью? Или у него с Саинкаеу личные счёты? Клейма на людей просто так не ставят. Уж не замыслил ли он то, ради чего я сама сюда пришла? Я-то с тех пор передумала, так это потому, что амардавика жива оказалась, а у Чалерма причины свои… Саинкаеу же наверняка не только нам напакостили с их-то невежеством и самомнением! А что если Чалерм хочет всё тут спалить? Меня он, интересно, предупредит? А Вачиравита? Они вроде друзья, но Чалерм — тот ещё лис, как знать… Ох.

Остаток дня думать обо всём этом мне было недосуг: уроки, уроки и ещё раз уроки до самого ужина. Дети делали успехи, и я так втянулась, что вовсе забыла о своих подозрениях. Конечно, у моих учеников в головах были кучи мусора, оставшиеся от Абхисита, но они быстро переучивались, впитывали новые навыки быстро, как шёлковая ткань — жидкую краску.

— Пранья Кессарин! — шёпотом позвала меня Паринья, когда её группа уже расходилась. В глазах у девочки сияли звёзды, и я видела на протяжении всего урока, как её распирало что-то мне рассказать. Танва тоже придвинулся поближе, кося на неё глаза.

— Ну, рассказывай, — хмыкнула я.

— У меня вчера получилось защиту поставить! — выдохнула Паринья. — Мы тренировались на площадке, Танва в меня пускал маленькие шарики махары, совсем маленькие, неопасные! — добавила она, заметив, что я нахмурилась. — Главное, я все отбила! Я думаю, я бы и побольше отбила, но мы одни не рискнули. А вы за нами не посмотрите?

Я, конечно, согласилась. Эти двое — мои лучшие ученики, не только самые одарённые, но и самые рьяно рвущиеся к знаниям. Откажешь — так они наверняка тайком всё равно будут практиковаться. Особенно Танва, он уже заразился от Вачиравита вседозволенностью. Паринья пока что старается не нарушать правил и не делать глупостей, но надолго ли её хватит…

Я смотрела за их беготнёй на тренировочной площадке до самого отбоя, а сама думала вот о чём: если Чалерм задумал свести счёты с Саинкаеу, вот этих детей его месть стороной обойдёт? Вроде он не кровожадный и планирует всё до последней закавыки, вот и Крабука во сне прирезать не решился… Но полной уверенности у меня не было. Я ведь спрашивала Чалерма, почему он просто не уйдёт с горы, но он соскочил с темы.

И мне всё больше не нравилось, что Чалерм забирает себе любые важные находки. Ключ от тайника у него, книги падают ему, о том, как охраняется библиотека, он откуда-то узнал, глаз он украл, ни словом мне не обмолвившись, пить пропитку — тоже его идея. Да даже о том, что снопы из тайника пропали, я знала только от него. Выходило, что реши он что-то сделать без моего ведома, ему и меч в руку, а мне только и останется, что глазами хлопать. Теперь вот он будет следить за Крабуком и рассказывать мне лишь то, что сочтёт нужным, а я с утра до ночи пришита в собственном доме бесконечными уроками. Правда, что ли, Ламона о подмене попросить?

Я помотала головой, отгоняя дурацкую мысль. Нет уж, взялась, так надо сделать как следует. А к Чалерму я могу в перерывах между уроками посылать личину. Пусть это всего на пару малых чаш, но хоть так получить представление, чем он занимается целыми днями. А то спалит гору, а я и не при делах!

Слово с делом у меня никогда не расходилось, а чаще обходилось и без слова. На следующее же утро, когда Чалерм принёс мне очередную стопку книг, я дождалась, пока он выйдет, и отправила за ним неприметного вида слугу. Мышь было бы надёжнее, но она слов не понимает, вот и что она мне доложит, когда вернётся? Человек хоть разговоры перескажет.

Однако Чалерм отправился к себе и исчез в недрах своего сереющего древодома. То ли заметил слежку, то ли ничего и не замышлял. Спустя несколько малых чаш в дом вошла группа старших учеников, на ходу вполголоса повторяющих заклинания. Очевидно, на проверку уровня шли.

Я то и дело проверяла Чалерма в течение всего дня. В перерывах между уроками, в обед, в то время, пока старшие ученики писали талисманы по памяти… В итоге к ночи так упарилась, что еле взобралась на свой уровень, чтобы упасть в постель без ужина.

— Совсем себя не жалеете, — ворчала Буппа, отвязывая у меня с ног сандалии. — Муж с охот не возвращается, сами от учебника носа не поднимаете, поругались, что ли?

У меня даже не было сил посмеяться в ответ.

На второй день мои старания всё же увенчались успехом: в обеденный час моя личина околачивалась неподалёку от дома Чалерма, когда учёный вышел из дома и несколько поспешнее, чем обычно, почесал в сторону библиотеки. Как я и велела, личина тут же спряталась, распалась на камушек и демона, и демон вернулся ко мне с докладом. Я оглядела недоеденный обед, засунула в рот какой-то пирожок и выскочила за порог, пока Буппа не успела ухватить меня за край сатики.

До библиотеки мне было ближе, чем Чалерму, так что я успела спрятаться в пустующем древодоме с хорошим обзором, прежде чем учёный появился на дорожке.

Вообще, рядом с библиотекой древодома росли очень часто. Наверное, в этом был какой-то смысл: сама библиотека представляла собой несколько сросшихся лиановых остовов. Может, тут почва благоприятнее, а может, амарданур, который всё это вырастил, направил в это подворье больше всего силы. К счастью, почти все дома, окружающие библиотеку, пустовали. На всякий случай я расставила в заброшенной гостиной ширму, которая бы позволила мне спрятаться, если бы Чалерм решил укрыться здесь же.

Но вскоре я увидела его — едва различимого в зелёной чокхе на таком же зелёном фоне. Раньше, помнится, он больше жаловал бирюзовые или цвета морской волны, а теперь на зелень потянуло… Чтобы лучше с кустами сливаться?

Я проследила за учёным взглядом, пока он не зашёл в ещё одно пустующее жилище. И оттуда, и от меня открывался равно хороший вид на задворки библиотеки — глухую стену из лиан, выпирающую полукруглым выступом из круга основного здания. Я сообразила, что в этом выступе как раз и располагается каморка Крабука. Значит, Чалерм откуда-то узнал, что Крабук что-то задумал? Но какой смысл следить за глухой стеной?

Я проглотила пирожок, не чувствуя вкуса. Кажется, он был с чем-то сладким. Библиотека стояла без изменений, Чалерм из древодома не выходил. Я уже подумала отправить личину посмотреть, чем он там занимается, но тут вдруг два толстых стебля в стене библиотеки раздвинулись, словно их вытянули из земли на несколько локтей, и в образовавшуюся щель высунулось оплывшее лицо Крабука. Огляделось по сторонам, а затем и весь Крабук боком протиснулся наружу, едва не оставив рыхлые складки своего тела внутри. Ещё раз оглядевшись, он вперевалочку потрусил куда-то в заросли древодомов.

Я едва не выскочила, чтобы побежать за ним, но Чалерм меня опередил, и я осталась на месте, поджидая, когда он отойдёт подальше. Надо думать, он Крабука из виду не упустит, а я лучше за ним самим послежу.

Зелёная чокха маячила то тут то там, в кустах, под стеной очередного древодома, в густой тени. Я передвигалась схожим образом. К счастью, посторонних по пути почти не попадалось: в обед все сидели по трапезным или по домам. Разок впереди замаячили чьи-то синие одеяния, но рассмотреть мне не удалось: Чалерм вдруг встал, как вкопанный, а потом метнулся почти что в мою сторону, но завернул за древодом, не заметив меня.

Я тоже на всякий случай спряталась в кустах, не понимая, что его спугнуло. Кусты тут были обычные, не из людей, просто мелкая лиановая поросль, и торчали они длинной куртиной вдоль дорожки. Я прокралась под прикрытием зелени до поворота — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Крабук выходит из какого-то древодома. Замерев, я постаралась слиться с фоном, но в жёлто-золотой сатике это было намного сложнее, чем в зелёном! Однако по опыту я знала: метаться в таком положении точно нельзя. Неподвижное цветовое пятно могут и не заметить, а резкое движение привлёчёт внимание точно.

Крабук прошёл в каком-нибудь локте от меня, пыхтя и воняя потом. Он явно старался двигать ногами быстрее, чем было ему привычно. Я осторожно покосилась на дом, из которого он вышел. На пороге вроде маячил кто-то в синем, но я бы не поклялась.

Внезапные громкие голоса за спиной заставили меня вздрогнуть. По соседней дорожке в трёх древодомах от меня топала группа молодых махарьятов, что-то весело обсуждая. Я прикинула, где нахожусь, и приуныла: молодёжь шла от трапезной по направлению к библиотеке. Вот почему Крабук так спешил: обеденное время подошло к концу. Я оглянулась на него: взмокшая спина библиотекаря уже скрывалась за поворотом дорожки и кустами.

Я осторожно выдохнула. Пряталась я от Крабука и от Чалерма. Один уже ушёл, другой торчит в одном из домов поодаль, а я могла просто слиться с потоками людей, идущих с обеда. Конечно, у кого-то из них могли возникнуть вопросы, но мне отвечать на них не было потребности.

Однако я стояла за растущими рядком кустами и не хотела лезть на дорожку напролом, особенно теперь, когда люди потекли по ней сплошняком. Подумав, я решила не бродить по траве за кустами, привлекая лишнее внимание, а пройти до соседней дорожки, вдоль которой кустов не было.

Я прошла мимо одного древодома, поравнялась со вторым и собиралась так же спокойно дойти до третьего, когда из-за двери высунулась рука, схватила меня за локоть и дёрнула внутрь.

Хорошо, что при мне не было меча! Могла ведь и рубануть! Конечно, стоило мне впечататься носом в того, кто на меня напал, как я узнала запах Чалерма. В древодоме было темно — на первом уровне свет едва сочился в тоненькие зазоры между лианами, и мне потребовалось время, чтобы рассмотреть учёного.

— Вы чего? — прошептала я.

Но он не отвечал, прильнув одним глазом к щели приоткрытой двери. Я тоже посмотрела. Сначала видела только траву, а затем на ней появился некто в тёмно-синих ниспадающих одеяниях. С удивлением я узнала спину Арунотая, который куда-то неспешно шёл прямо по траве. Открыла было рот, но Чалерм бесцеремонно мне его зажал, закрыл дверь и оттащил меня в другой конец гостиной. Я попыталась было отбиться, но он, зараза, оказался слишком сильным, и чем больше я сопротивлялась, тем крепче он меня держал. В конце концов я поняла, что без каких-нибудь боевых чар мне от него не отделаться, а такие чары уж точно привлекут внимание, и решила подождать, пока он одумается. Стоило мне обмякнуть, как он почти сразу меня отпустил.

— Что это было? — зашипела я.

— Это была попытка не попасться на глаза возможным противникам, — еле слышно ответил Чалерм.

— Так Крабук давно ушёл, — прошептала я.

Вместо ответа Чалерм состроил какую-то гримасу, но в полутьме я не разглядела подробностей.

— Теперь-то можно разговаривать? — спросила я, разглаживая сатику, которую Чалерм помял в своём приступе перестраховки.

— Только тихо, — разрешил он. — Мимо нас идут толпы людей, не хотелось бы привле…

Договаривать он не стал, потому что в это мгновение почти у самой двери послышался мужской голос, а следом женский смех. Кто-то шёл прямо сюда! Конечно, мы ничего не нарушали, а дом пустующий, кто угодно мог им воспользоваться, вот только… Чалерма все знали в лицо, да и меня уже стали узнавать, и чем бы мы тут занимались в темноте вдвоём?

Не успела я додумать эту мысль, когда Чалерм накинул мне на голову свободный хвост моей же сатики, прижал меня к стене и склонился так, что его нос упёрся мне в щёку.

— Тихо! — выдохнул он прямо мне в губы. Его дыхание пахло, как морская вода, солью и подводной травой. Дышал он часто и мелко.

Дверь распахнулась, нас протаранило ярким светом снаружи, обрамившим силуэты двух человек, замерших на пороге. Чалерм обхватил меня руками так, словно пытался спрятать всю в рукаве. Я чувствовала, как бьётся его сердце, так близко он ко мне прижимался. Моё собственное, казалось, вовсе остановилось в изумлении.

— Ой, — сказал мужской голос, — тут занято. Прости, брат.

С этими словами он попятился, позволяя двери захлопнуться, и мы снова остались в темноте.

Чалерм подался было назад, но оказалось, что я успела вцепиться руками в ткань у него на спине так крепко, что он не мог и дёрнуться.

— Вы… — Дыхание Чалерма снова обожгло мне губы. Сердце сорвалось с места и решило отстучать за всё то время, что стояло без движения, а мои руки сами собой напряглись сильнее, притягивая Чалерма ближе.

Я не понимала, что делаю, со мной такого никогда раньше не было, чтобы в темноте, наедине, в обнимку с человеком, который ко мне неравнодушен. Почему я так решила? Я не знала наверняка, но Чалерм относился ко мне как-то по-особому, как никто и никогда, словно видел во мне что-то большее, чем все остальные и даже я сама. Его морское дыхание манило, а от волос тонко пахло лотосовым маслом, и я хотела ещё этого, дольше, больше, я не могла просто так его отпустить, я хотела завернуться в него, как в сатику, и спрятаться от всего сложного и непонятного.

Не знаю, как долго мы стояли, замерев, прежде чем это безумие окончательно овладело мной, и я повернула голову так, чтобы встретить его губы своими. Они были холодными, словно он замёрз тут посреди духоты, и чуть влажными оттого, что он дышал через рот мне в щёку. На моей коже остался от этого влажный след. Губы Чалерма дрогнули в нерешительности — открыться? Закрыться? Я подалась вперёд, заставляя его принять решение. И он принял.

Резко оттолкнувшись от стены, Чалерм разорвал мои объятия и попятился. Мои руки упали вдоль тела, я даже ударилась мизинцем о стену. Пространство, где только что был другой человек, занял холод — предвестник поражения в этом бою.

— Пранья, — хрипловато произнёс Чалерм, возвращая меня с небес на проклятую гору. — Вы замужем за моим другом. Я не краду чужое.

Я внезапно рассмеялась так заливисто, что еле смогла остановиться, хотя мне было вовсе не весело.

— Вряд ли можно считать чужим то, что бросили на обочине и ушли.

Чалерм посмотрел в сторону, застыв в неловкой позе с едва отведёнными от тела руками, словно не знал, что с ними делать. Наконец он как-то сладил со своей осанкой, собрался, поднял голову и обратил ко мне уже совершенно спокойное лицо.

— Вам лучше подумать о том, как стать Вачиравиту хорошей женой.

Я даже не видела, как он дошёл до двери, заметила только, как полоса света расширилась и снова сузилась с глухим стуком. Постояв немного на месте, я тоже вышла из древодома. Не видя ничего вокруг, какими-то заячьими тропами вернулась к себе, где Буппа, отчаявшаяся меня дождаться, убирала со стола.

— Пранья! — воскликнула она, и проклятое слово хлестнуло по ушам, как кнут. — Так вы будете есть-то?

Я открыла рот, чтобы что-то ответить, но слова не шли. Горло скрутило, а в груди словно проделали дырку, в которую утекали все силы. Я неловко опустилась на колени на подушку у стола, согнулась пополам и разревелась.

* * *

Уголок автора

Ицара: подозревает Чалерма во всех грехах

Чалерм: подозревает Ицару во всех грехах

Ицара: надо потыкать в него палочкой

Чалерм: надо потыкать в неё палочкой… ой… то есть… не в этом смысле!!!

И куда же Ицару теперь приведёт разбитое сердце?

И, кстати, ей бы не помешали ваши лайки)

Глава 13 Своим путем

День сменился вечером, а вечер ночью, и ничего не поменялось. Чалерм не пришёл с извинениями, объяснениями, что его лиановый дух попутал, что он увидел, как за нами подглядывают в щель, и сыграл на публику или ещё что-нибудь в таком духе.

Всё было взаправду. Я могла уже расслабиться и перестать ждать, что вот-вот грустная сказка станет весёлой. Не станет. И чего я вообще удивлялась? Даже не так: чего я вообще к нему полезла? Всё это время, прямо со дня моего появления на горе мысль о том, что я замужем и что-то там Вачиравиту должна, не укоренялась в моей голове. Вачиравит отдельно, я отдельно. Его это полностью устраивало. А Чалерма, вишь, не устроило, нравственного нашего! Если не собирался меня уводить у — смешно сказать! — мужа, зачем тогда все эти взгляды? Зачем за руки хватал, хвалил, заботился? Те пирожки с крабом встали мне комом в горле, как будто я их только что съела, а не неделю назад.

Дети, конечно, заметили, что со мной что-то не так, но им хватило тактичности не спрашивать. А я сжала зубы и провела уроки, не отвлекаясь на глупости. И до вечера у меня только раз губа задрожала, но я с собой справилась. Ицара Суваннарат — махарьятта, а не какая-то неженка-кананична, у которой вся жизнь вертится вокруг желанного мужчины. Не хочет — не надо, жила я как-то без Чалерма раньше, и дальше проживу. Вот на этой мысли губа и задрожала.

Буппа всё хлопотала вокруг меня, а что я ей скажу? Пранья расстроилась, потому что ей не дали мужу изменить? Я передёрнула плечами. Измены у меня и в мыслях не было. Я и целовать этого проходимца не собиралась. Он сам ко мне полез! Ну я растерялась, мне показалось, он что-то имел в виду… Если б не имел, мог бы не так близко лицо своё подсовывать, правда же? И тогда его никакой Вачиравит не смущал! А теперь что? Сидеть мне бобылём, пока Вачиравит от старости не помрёт? Я ведь больше не собиралась с ним расправляться… Эх, Ицара-Ицара, вот когда понимаешь, почему поспешные решения — не к добру.

Намаявшись глупыми переживаниями, заснула я без снов, и хвала небесным богам. Не очень-то хотелось бы узнать, что мне могло присниться после такого. А встала утром бодрая, свежая и полная решимости. И первым делом прямо на голодный желудок заглотила целую бутылку священной воды. Не такая уж она оказалась и мерзкая, если перестать думать о ней, как о мебельной пропитке. Ну солоноватая, горьковатая, как бывает в горячих источниках. Терпимо.

После воды в голове вроде бы прояснилось — ну или я сама себе это внушила. И первая ясная мысль гласила: чем я вообще тут занимаюсь? Какой Чалерм? Какие поцелуи? Я сюда пришла отстаивать честь своего клана. А теперь надо вообще чуть не весь мир спасать. И если Чалерму со мной мир спасать не нравится, мне до этого что рыбаку до горных вершин. Он, может, и не собирался мне помогать, у него свои какие-то игры, и меня они не касаются.

Я сжала зубы и решительно принялась за утреннюю разминку, которой пренебрегала чуть не всё время жизни на горе. Ицара Суваннарат — махарьятта, охотница и воительница. У неё есть цель, и в этой цели нет ни слова о вредных учёных. Это раньше, пока у меня в клане всё было хорошо, я могла себе позволить строить планы и писать списки возможных женихов. Теперь всё, сезон жизни сменился, и обратно, как было, ничего не откатится. Я верну надежду своему клану или паду на этом пути. Мало меня отец плетьми гонял? Ишь чего захотела — мужчина ей намёки какие-то делал. Да Чалерм бы пару дюжин лет с силами собирался, если бы решил у отца моей руки просить, а скорее всего, у него такого и в мыслях не было. Вот и всё.

Я вытерла нос рукавом в последний раз и закончила приседания. Вот и всё.

Зарядившись бодростью, я приняла позу для медитаций и постаралась сосредоточиться на своих задачах. Итак, что мы имеем?

Амардавика по-прежнему на пике. И я даже не знаю, могу ли я всё ещё к ней пройти. Помнится, я опасалась, что после моего проникновения вокруг пика поставят барьер посолиднее. Надо проверить.

Дальше. На турнире Саинкаеу скорее всего собираются проредить соперников при помощи проклятых снопов. Обратить их в кусты? Накормить спорами? Или просто убить? Да какая разница? Этому надо помешать. Но так, чтобы меня не заподозрили, а ещё чтобы не попасться на глаза Адульядежу. Значит, надо сделать вид, что я осталась в резиденции, а самой тихо улизнуть.

Однако если Саинкаеу полагаются на снопы для победы, а в итоге проиграют, то виновных будут искать с частым гребешком, а я не очень хорошо умею заметать следы. Значит, надо снопы у них отобрать, но при этом помочь им взять хоть половину наград. Детей я уже неплохо натаскала, но надо ещё, да и взрослых хорошо бы как-то подготовить. А заодно намекнуть им, чтобы не ругали амарда, авось что и вырастет из этого семечка… Тьфу! Ох уж мне эта Оплетённая гора…

В итоге первым делом я велела Буппе подать завтрак прямо в гостиную, где устроила засаду на Вачиравита. Тот спустился не рано — он обычно пренебрегал общим распорядком, — но и не слишком поздно, наученный горьким опытом. Если он не покидал дом до начала уроков, то потом ему приходилось пересекать гостиную, набитую детьми, которые на него таращились с восхищением, и этого он избегал изо всех сил.

— Садись перекуси, — предложила я, когда он вышагнул с лестницы.

Вачиравит нахмурился и покосился на водяные часы, которые Чалерм выбил для меня из Дирека — я аж поморщилась от того, как кольнуло напоминание об учёном, но тут же одёрнула себя.

— Ненадолго, — заверила я Вачиравита. — Разговор есть.

Он покосился на меня с подозрением, но всё же сел к столу и закинул в рот каких-то закусок.

— Соревнования уже скоро, — начала я издалека. Вачиравит кивнул. — Дети очень стараются, чтобы хорошо выступить. — снова кивок. — Их бы наградить за усердие.

Вачиравит перестал жевать и сощурился.

— Не говоря уже о том, — невозмутимо продолжила я, — что неплохо бы их в деле проверить. Ведь суть соревнования в том, чтобы истребить как можно больше демонов.

Вачиравит скривился.

— Танву могу взять.

— Возьми Танву, Паринью и Ратри. — Я подняла руку, останавливая его негодование. — Возьми ещё Джарана, Найяну и кого там… Канавута хоть. На одного ребёнка один взрослый, и ты свободен.

Вачиравит снова принялся жевать, но с таким видом, словно его заставляли грызть собственную щёку.

— Они, кстати, тоже участвуют в соревновании, — напомнила я. — Им тоже тренироваться нужно. Ты с ними в команде будешь?

— Я всегда один, — огрызнулся Вачиравит.

— А это обязательно? — пожала плечами я. — Они ведь будут рады, если ты с ними пойдёшь.

Сомнение в его взгляде могло бы развоплотить тысячелетнего оборотня, но я только отмахнулась.

— Ты предложи, нет так нет.

Вачиравит тяжело вздохнул, оглядел поднос и сгрёб своей ручищей всё самое вкусное.

— Тебя кормят лучше, — пояснил он свою жадность и покинул дом.

Я покачала головой. Кормили меня со служебной кухни, потому что на господской подавали бесконечные спиральки и рулетики, от которых меня мутило. Что ж, скажу Буппе, чтобы и ему там что-нибудь припасала. Странно, что он Чалерма не попросил…

Я до боли прикусила губу и сжала кулаки, чтобы перетерпеть очередное напоминание и не раскиснуть. У меня список дел на пару жизней, нельзя! Ну-ка встала, глотнула чаю и пошла клевать плешь Канавуту!

По дороге до дома ещё одного зануды — Саинкаеу притягивают их, что ли? — я передумала и решила пойти к Найяне. Договориться с ней казалось мне проще, а остальных она знала лучше, чем я.

— Кессарин! — Найяна оказалась дома и очень рада меня видеть. Я постаралась не показать, что избегаю прикасаться к её входной двери: свежа ещё память об уроках обмена махарой. — Вы на завтрак?

— Я на пару слов, — улыбнулась я, надеюсь, не очень кисло. Ну или очень — взгляд Найяны сразу стал понимающим.

— Женщинам важно иногда поговорить о своём, — с жаром согласилась она. — Вы заходите, заходите. Что наш великий охотник учудил?

— А-а… — Я рассеянно махнула рукой. — Он-то ничего. На охоту вас возьмёт сегодня, надеюсь.

Найяна сразу просветлела лицом и заулыбалась.

— Охота — это всегда хорошо, а то меня только на той неделе поставили. Как будто демоны вокруг горы перевелись!

С учётом того, сколько охотников в клане Саинкаеу, можно было бы ожидать и такого, но это если бы они по-настоящему работали…

— Я его попросила вас взять, — заметила я якобы невзначай, — чтобы присмотреть за детьми, которых надо поощрить. Думаю, вам будет нетрудно?

Найяна заверила меня, что ради охоты с Вачиравитом и не на такое готова, и я на мгновение засомневалась.

— Деньги сильно нужны?

Она прыснула.

— Что вы, Кессарин! Во-первых, мы тут в клане и так не бедствуем, а во-вторых, на что тратить-то? Ленточек и гребешков у меня уже столько, что можно свою лавку открывать. Но, понимаете, Вачиравит берёт сложные и опасные охоты, их для него нарочно припасают, а за такие начисляются дни опыта. Если я сейчас схожу, то к соревнованию уже перейду в следующий разряд, понимаете? А чем выше разряд, тем больше уважения, авторитет растёт, свободы больше.

Мне стало жалко Вачиравита. Неужели и эти люди только ради наград его терпят?

— А я думала, вам просто нравится с ним охотиться… — пробормотала я, не сдержав разочарования.

Найяна снова обезоруживающе улыбнулась.

— Конечно, нравится! Он ведь честный. Другие предводители охот и денег себе часть забирают, и людям заливают невесть что, а потом того и гляди в учётной книге гадостей напишут про тебя, и сиди ещё год без разряда. Понятное дело с Вачиравитом лучше! Так, глядишь, и сама предводителем охот стану когда-нибудь, а другие ни за что меня не пропустят, потому что я в их игры не играю.

— Ну, — выдавила я, в очередной раз задумываясь о напалме, — вы ему хоть иногда говорите, за что его цените. А то у него самого странные идеи на этот счёт.

Я уж не стала ей рассказывать, что Вачиравит вообще не верит, что может быть кому-то нужен в родном клане. Я не для этого пришла.

— У меня будет ещё одна просьба, — продолжила я, пока Найяна не успела додумать то, что я не договорила. — Мы с Вачиравитом на охотах часто видим, что деревенские жители разрушают храмы амарданура Думруна, а вместо них ставят храмы небесным богам. Против небесных богов-то мы ничего не имеем, но оскорблять амарда — это не дело, как бы не поплатиться за это потом, понимаете, о чём я?

Найяна медленно кивнула. Судя по её взгляду, она знала, что амарданура на пике нет, и не понимала, к чему я веду.

— Я хочу сказать, — заюлила я, — а что если он обиделся? Может, если его храмы восстановить да подношения отправлять, как заведено, то он бы и поменял гнев на милость?

Вот теперь Найяна подняла голову, осознавая, что к чему. Хорошо, а то прямо говорить о таких вещах я опасалась.

— Пранья, ваше предложение звучит резонно, — медленно проговорила она. — И во время охот самое дело просветить крестьян на этот счёт. Я поговорю с другими. Уверена, они согласятся с ходом ваших мыслей.

Я широко улыбнулась.

— Знала, что могу на вас положиться. Надеюсь, со своей стороны мне удастся уговорить Вачиравита примкнуть к вашей команде на турнире.

Глаза у Найяна загорелись живым огнём, она даже будто бы подскочила на месте и прижала руки к губам.

— Ох! Да это же будет настоящий праздник! Нам точно всем следующий разряд дадут, если победим!

Я подвигала бровями, и она рьяно закивала.

— Храмы амараднуру, я поняла! Дайте мне неделю, восстановлю хоть сотню!

На этом мы с ней распрощались довольные друг другом. Вот так вот, и без Чалермовых соплей я могла решать проблемы. Он вообще мне только мешал со своими страхами и подозрениями. Пошла и сделала, как настоящая Ицара Суваннарат.

* * *

Учёный совершенно благоразумно решил мне на глаза не показываться, а потому книги по утрам приносить перестал. Не больно-то и надо. Для учеников и так уже многовато накопилось, я даже больше не давала им переписывать целые книги, а только отдельные главы, ведь время поджимало. Сколько ни зубри, всего не вызубришь, а перед турниром важнее сосредоточиться на том, что получается лучше всего, и довести это до совершенства.

Конечно, библиотечные книги мне были нужны не только ради детей. Я хотела побольше узнать о проклятых снопах, спорах и барьерах, но таких книг Чалерм мне и в лучшие времена не носил. Себе подгрёб, жадина. Что я только в нём нашла? Ну и пусть себе сидит-киснет в своём кабинете, а скорее, в захламлённой спальне, которую мне и вспоминать страшно. Вот и в голове у него такая же неразбериха. Если вычитает что-то про то, как именно люди в храме споры получают, что ж, сам будет с этим разбираться. С меня довольно.

В одну из ночей, когда Вачиравит увёл свой выводок на охоту, я снова переоделась безымянным вором и пробралась на пик. Поймала себя на том, что даже немножко надеюсь на полпути воткнуться в настоящий, крепко сплетённый барьер, но… Нет. Как была Вачиравитова ровница, так она и осталась, только в том месте, где я прошлый раз подковырнула талисман, он был прилеплен заново, точно так же ненадёжно. Вздохнув, я аккуратно его отлепила и положила на видное место, чтобы на обратном пути приклеить, где был. Пусть теперь я знала, что сами Саинкаеу на пик подниматься не могли, но мало ли…

Амардавика лежала всё там же. Я постояла над ней, полюбовалась тем, как переливаются разными цветами её узоры, подсвечивая прозрачный камень. В спокойном состоянии, что у амардов, что у людей узоры почти не видны, но во сне могут засветиться, если приснится что-то тревожное или радостное. Однако Ари Чалита светилась не так, как во сне, а так, словно через узоры её махара выходила и впитывалась в мутноватый кварц.

Я вспомнила, как мы с Чалермом заставляли работать большой библиотечный глаз. А вот про махару-то и не подумали… Или он тоже её бы впитал? Или этот гроб открылся бы, если брызнуть на него кровью? Недолго думая, я порезала руку и приложила к прозрачному камню. Ничего. Я поприкладывала её ещё в нескольких местах, измазала поверхность кровью, но больше ничего не добилась. Значит, здесь по-другому устроено?

Пока я прикладывала руку, камень вытащил из меня немного махары, так что я всё же отступила и аккуратно стёрла следы своих попыток платком, стараясь больше не прикасаться к гробу. Я не замечала, чтобы библиотечные глаза тянули махару, но я их и не трогала обычно. Эх-х, столько вопросов, а ответы наверняка в той книженции, что Чалерм добыл и мне не показал. Были там какие-то символы для распутывания плетений, может, они и тут подошли бы? Но, хоть я и знала общий принцип, всех символов на память не помнила.

Да и что мне с ними делать? Даже если я выпущу амардавику, кому от этого станет легче? Тысячи охотников Саинкаеу, щедро льющие махару, лишатся её источника, и чем тогда советники решат заменить амардавику? Они и так уже скармливают мирных жителей лианам, а ради махары под нож пойдут вообще все. И останутся эти земли и без демонов, и без людей, а в конечном итоге и без клана махарьятов, потому что они и сами все закончат кустами. Ох и жуткую же картинку будущего я себе вообразила!

Коротко помолившись, я поклонилась и ушла восвояси. И по мере того, как я спускалась с горы, на меня наваливалось отчаяние. Что ты делаешь, Ицара Суваннарат? Ради чего? Амардавику выпустить не можешь, обезвредить заговорщиков из совета тоже, семье не помогла, Саинкаеу из пропасти безумия не вытащила, и кому до тебя есть хоть сколько-то дела? Мужу плевать, даже думать об этом смешно, а остальным и подавно. Мне всё казалось, что Чалерму не плевать, но, выходит, я ошибалась.

Следующие несколько недель проползли, как в тумане, хоть я и пила священную воду — дисциплинированно, три раза в день. Хотела и детям предложить, но потом поняла, что это опасно: они ведь тогда не смогут вернуться с охоты, и либо надо будет им показывать тайный лаз, либо объяснять, в чём засада с воротами… Ученики у меня, конечно, хорошие, но поручиться, что никто из них не расскажет волнующие новости никому, кто решил бы меня скормить лианам, я не могла.

К слову, на охоты с Вачиравитом мне удалось выставить две старших группы в полном составе, а к компании его друзей присоединилось ещё несколько человек, осознавших, что тут поинтереснее, чем у других предводителей охот. Вачиравит ходил важный и выпячивал грудь, как закопчённый котелок.

Однажды вечером я возвращалась со ставшего уже привычным ужина с Арунотаем и застала дома премилую картину: Вачиравит в окружении выводка самых младших деток показывал, как пускать махару по мечу. Он и сам не так давно овладел этой техникой — точнее, делать из своего меча горящий веник он умел давно, а вот так, чтобы махара за пределы лезвия не выходила, это он постиг на занятиях с духовным оружием. Но выглядел так, словно овладел наукой меча, когда никого из Саинкаеу ещё и в задумке не было. Дети смотрели, разинув рты, а Вачиравит им едва заметно улыбался.

Я мышкой прошмыгнула за их спинами, опасаясь потревожить умильную сцену. В моём присутствии Вачиравит никогда бы так не расслабился. Уж не знаю, со мной что не так или это потому, что я считаюсь его женой, проявить хоть намёк на приязнь ко мне было выше его сил. И когда я на следующее утро предложила ему остаться на урок с той же самой группой, он только окинул меня презрительным взглядом и пошёл тренироваться.

— Спасибо за напоминание, дорогой супруг, — пробормотала я ему вслед. — А то я уж подумала, вдруг у меня есть применение в этой жизни, кроме как убивать чудовищ.

Меж тем день открытия турнира приближался, а с ним и чудовища подползали ближе. Я готовилась к бою.

* * *

Уголок автора

Вачиравит: Я охочусь один!

Ицара: Ну возьми взрослых на подмогу!

Вачиравит: Нет, я всегда один!

Ицара: Ну хоть деток возьми, им учиться надо!

Вачиравит: Ни за что!

Дети: Уууууу, вы такой крутой! 🥺

Вачиравит: Ууууу, они думают, что я крутой! 😳

А вот что случится, если люди снова станут почитать амарда?

Глава 14 Под приглядом

В день перед началом соревнований я не знала, куда себя деть. Идти на храмовый ритуал было страшно чуть не до слёз. Даже не потому, что мне там могли подсадить спору: я так накачалась священной водой, что булькала на ходу, у споры не было шансов. Я боялась, что не вытерплю и что-нибудь учиню. Ну не смогу я стоять и смотреть, как люди по незнанию превратятся в мешки с кормом для лиан, которые можно употребить в любое мгновение. И пусть почти все из них, скорее всего, уже были такими мешками, мне от этого легче дышать не становилось.

На удивление, от мук совести меня спас Вачиравит.

— Я не пойду в храм, — заявил он утром, когда вышел в гостиную при полном параде, как будто на охоту собрался.

— А что, можно не ходить? — удивилась я. Если бы я проводила такое, я бы очень удивилась, что кто-то не пришёл. Всё же по мнению главы ритуал должен был принести удачу участникам турнира.

Вачиравит только невнятно пожал плечами, мол, можно-нельзя его не касаются. Конечно, что ему Арунотай сделает? А вот мне… Впрочем, я в турнире не участвовала. Поверит ли Арунотай, что я решила провести этот день с мужем?

— А куда ты пойдёшь? — уточнила я.

Вачиравит скривил губы и кивнул вверх. Я не сразу сообразила, что он имел в виду ступу на пике, где отдыхала амардавика. А это отличное место!

— Я с тобой, — тут же заявила я, но он вдруг оскалился.

— Нет.

Он произнёс это так резко и зло, что я чуть не отшатнулась.

— Почему?

Вачиравит прорычал что-то нечленораздельное, но потом всё же разжал зубы и раздражённо пояснил:

— Нельзя. Никому. Кроме меня.

Я закусила губы. Разве он не знает, что во мне нет споры, а значит, я могу подниматься на пик? Или он говорит не о правилах, а о каком-то запрете, который он сам наложил? Что он, боялся, что я от амардавики плохому научусь? Впрочем, на самом деле мне ведь не это было нужно.

— Мне не нужно на пик, — как можно чётче сказала я, глядя ему в горящие злостью глаза. — Но если все решат, что я с тобой, то не придётся идти в храм. Понимаешь?

Пламя в глазах Вачиравита поутихло, и он приподнял брови.

— До барьера вместе, потом спрячешься?

Я живо закивала. Вот что мебельная пропитка животворящая делает, а то в лиановом дурмане я бы и не сообразила!

Вачиравит пожал плечами.

— Ладно.

Я широко улыбнулась и чуть не попыталась его поцеловать — в щёку, конечно, но всё же одёрнула себя. Он вряд ли будет рад, а я уже нацеловалась, спасибо. И так вон под моим счастливым взглядом кукожится.

Быстро собрав всё самое нужное, я уцепилась за Вачиравитов локоть, и мы неспешно побрели по самой широкой дорожке. По самой широкой — чтобы все видели. А неспешно — потому что Вачиравит, наверное, никогда в жизни не ходил ни с кем под руку, и то и дело сбивался с шага, пинал мою ногу, чесался, цеплялся ножнами меча за мою сатику и в целом ужасно мешал. Не знаю, как я его не пришибла по дороге.

Наконец мы достигли Вачиравитова жалкого барьера, и муженёк тут же меня отцепил и чуть ли не оттолкнул.

— Ну тихо! — шикнула я. — Что ты дерёшься?

Вачиравит потупился, но извиняться не стал, просто застыл и ждал, пока я не двинулась прочь. К счастью, так высоко на горе посторонние не ходили, и нашего расставания никто не видел. Я пару раз обернулась через плечо, но Вачиравит так и стоял столбом, глядя мне вслед, словно боялся, что я тайком вернусь, если он ослабит бдительность. Мне пришлось уйти до первых жилых древодомов, чтобы скрыться из виду и наконец спрятаться.

Здесь, близко к пику древодома росли реже и выше. Я нашла один пустующий и залезла аж на пятый уровень. С балкона прекрасно просматривался храм, и потихоньку стекающиеся к нему люди. Вскоре густой воздух резиденции сотряс удар гонга — не иначе, библиотечного? Там звуковой барьер, что ли, сняли?.. Я от этого грома чуть с балкона не упала, а вот Саинкаеу встретили его радостными криками, и тут уже ко храму потекли не ручейки, а полноводные реки людей.

Я смотрела на то, как охотники и учителя, ученики и слуги, лекари и распорядители спешили получать споры, и добела сжимала пальцы на лиановых стволах, огибающих балкон. Когда наконец все, кто жаждал отдаться во власть лиан, втянулись в храм, я поняла, что больше не могу тут находиться. Подхватила меч, припрятала поглубже вселенский мешочек с полезностями, накинула на голову сатику и закоулками пробралась к тайному лазу. Пускай что угодно думают и где угодно меня ищут, но если бы я задержалась ещё на малую чашу, я бы не выдержала и пошла рубить алтарь.

Свежий воздух внешнего мира ударил мне в нос и тут же отрезвил, словно до того я весь день заливала глаза дядькиной брагой. Я чуть не споткнулась от резкой перемены в своих ощущениях и тут же глотнула ещё священной воды, хотя та и так уже готова была политься у меня из ушей и носа.

Да, почаще надо выбираться на волю, а то так можно и забыть, как дышится за пределами лианового царства… И это ещё вокруг меня густой и влажный лес, а как же будет хорошо, когда выйду на открытое место?

Я поспешила к дороге, перешагивая через валежник и подныривая под низкие ветки. Пару раз пришлось остановиться, чтобы вытрясти из-за шиворота паука и обтереть с лица паутину — аккуратно, чтобы не пострадала наведённая Буппой красота. Потом ещё запнулась за что-то у самой обочины, и в итоге на дорогу выпала с шорохом листвы и скрежетом песка под ногами. Отряхнулась, прошла не больше пары дюжин шагов до поворота и едва не пролетела мимо застывшей в придорожных кустах фигуры в зелёном.

А когда разглядела, то пожалела, что не пролетела.

— Пранья? — послышалось ненавистное слово, сказанное ненавистным голосом.

— Ну я, — глухо откликнулась я, вперив взгляд в дорогу дальше по склону.

— Вы откуда здесь? — не отстал учёный.

— Откуда мне тут быть? — фыркнула я, тут же распаляясь. — Наверное, из резиденции!

Чалерм вышел из кустов на обочину и глянул вверх по дороге, но та в этом месте чуть изгибалась. Я запоздало поняла, что он, наверное, проверял, не идёт ли кто-нибудь следом, и меня там не было. Я могла бы наврать ему, что споткнулась и сбежала по склону бегом, а остановиться смогла только тут, но… Да какое мне дело, что он там подумает⁈ И вообще, зачем я с ним разговариваю?

Не говоря больше ни слова, я зашагала дальше. За моей спиной сначала было тихо, а потом послышались торопливые шаги по песку.

— Подождите, пранья, зачем вы туда идёте?

Как я не выдала ему в лицо сполох горящей махары, я не знаю.

— А куда мне идти? — огрызнулась я. — Вас забыла спросить?

— Вы собираетесь встретиться с отцом? — не отставал он.

Я встала и развернулась, так резко, что Чалерм чуть не столкнулся со мной лбами.

— Я не собираюсь сидеть в резиденции, пока там всех кормят спорами! — выпалила я так громко, чтобы у него в ушах зазвенело. От Чалерма пахнуло приятным запахом, а от вида его лица у меня защипало в глазах, настолько вдруг стало приятно снова на него посмотреть, и я ещё повысила голос. — Если бы я там осталась, то сожгла бы этот храм со всеми этими Саинкаеу к прародителю амардов!!!

Тут я поняла, что дальше смотреть на Чалерма опасно — то ли потому, что он заметит неестественный блеск моих глаз, то ли потому, что я рисковала не сдержаться, схватить его за грудки и… и не стоит додумывать эту мысль. Поэтому я отвернулась и порысила вниз по дороге, не дожидаясь ответа.

— Пранья!

Вот зануда, не понимает, что ли? Я прибавила скорость и услышала, как под ногами учёного песок зашуршал быстрее.

— Пранья, да подождите!

— Чего мне ждать⁈ — рявкнула я, не оборачиваясь. — Пока вы ещё меня оскорбите?

— Я не собирался вас оскорблять!

Ему ещё хватало наглости возмущаться! А к чему тогда был вопрос про Адульядежа, если не к тому, что Чалерм снова меня подозревает во всех грехах?

— В следующий раз собирайтесь, всё равно ведь сделаете, — фыркнула я.

Но тут он всё же меня обогнал и забежал вперёд, широко расставив руки.

— Подождите меня убивать, мне просто нужно отдать вам кое-что!

Я нерешительно остановилась. Отдать? Я ему ничего не давала, кроме повода для насмешек. Однако Чалерм тут же запустил руку за пазуху и вынул фиал с махарой, тот самый, что нам нацедил Великий Ду.

— Зачем это мне? — буркнула я. — У меня своей хватает.

Чалерм всё же протянул мне кварцевый пузырёк, завёрнутый в бумажную обёртку. Очень похожий на тот, что достался мне перед свадьбой.

— Вам нужнее, чем мне. Возьмите, вдруг пригодится.

Ну, если считать, что Чалерм — не махарьят, то ему оно вовсе ни к чему. Зачем тогда он его сразу забрал? Впрочем, я тогда и не пыталась завладеть этой махарой. А если подумать, турнир проходил не на горе, туда сила амардавики не добивала, и мало ли, сколько я потрачу на снопы. Скривившись, я выхватила фиал из руки учёного так, чтобы не коснуться его, и тут же продолжила спуск, обойдя Чалерма по широкой дуге. Услышала, как у меня за спиной он тяжело вздыхает. Как будто это я веду себя неразумно!

А что я должна делать, изображать, что ничего не случилось⁈ Нет уж извините, я так не умею!

— Пранья, пожалуйста, помните, что ваш отец в сговоре с теми, кто создаёт снопы, — громко сказал мне вслед Чалерм. — Подумайте хорошо о том, как вам с ним в свете этого разговаривать. Это может оказаться сложнее, чем вы думаете.

Я даже не стала ничего ему отвечать. Он ведь даже не сомневался, что я пошла к Адульядежу! И пусть он не знает, что не Кессарин, но всё равно, за кого он меня принимает⁈ Я снова прибавила ходу и побежала вниз по склону, разбрызгивая крупный песок и мелкие камешки, и те звенели под ногами, как бусы.

* * *

В одном Чалерм был прав: показываться на глаза Адульядежу мне было нельзя. Поэтому, оторвавшись подальше от учёного, я спряталась в придорожных кустах и достала из вселенского мешка свою старую одежду, в которой когда-то пришла в Чаат. На турнир съехались махарьяты со всех концов земли, и среди них я легко затеряюсь. В любимых шароварах стало неожиданно так удобно, словно домой вернулась, и это придало мне уверенности.

На окраине города я нашла оружейную лавку и купила ножны для меча с Вачиравитова плеча, чтобы в нём не признали меч Кессарин. Теперь мне оставалось найти какое-нибудь скопление махарьятов попроще и вместе с ними провинтиться на турнирное поле. А где искать махарьятов перед состязанием? Конечно же в чайном доме! Вот туда я и направила свои стопы, тем более что я уже знала один, где люди отлично мололи языками.

На моё удивление город словно вымер. Я почти никого не встретила на улицах, разве что лавочники сидели по лавкам, но и то как-то тревожно. Над палатками с уличной едой валил дым, словно в каждой жарили гаура. Я попыталась спросить пару человек, где все, но от меня отмахнулись, словно им было не до покупателей. И даже в прохладном полутёмном зале чайного дома оказалось пусто.

— Прани опоздала? — хмыкнул пожилой кругленький хозяин, вынырнувший с кухни на звон поющего ветра у двери. У него за спиной гвалт человеческих голосов заглушало громовое шкворчание, словно там вся кухня представляла собой огромную сковородку, полную масла.

Я заморгала. Как я могла опоздать на турнир, если Саинкаеу ещё даже не выдвигались?

— На что?

— Ну, к открытию, — пояснил хозяин, скидывая с голову занавеску, которая отделяла кухню от зала и полностью выходя ко мне. Вид у него был измученный, но довольный. — В полдень же началась торжественная часть.

Я выдохнула и отмахнулась. С одной торжественной части я уже сбежала, и на другую не стремилась. Но теперь хоть было понятно, почему ни в чайном доме, ни на улицах я не видела толп махарьятов.

— Дайте лучше супа. И без меня поторжествуют.

— Как скажете, — усмехнулся толстяк. — А может, вы нарочно так подгадали, чтобы успеть до толчеи? У нас все руки заняты на кухне, а и то вряд ли на всех пранай хватит готового. Я-то уж не первый турнир вижу, знаю, что как ни крути, еды не напасёшься.

Я невнятно пожала плечами и забилась в уже знакомый угол, из темноты которого удобно было подслушивать и подсматривать.

Впрочем, позаниматься этим мне не удалось: едва я доела свой суп, как в чайный дом ворвалась толпа в три раза больше, чем он мог вместить. Меня очень быстро вытеснили с моего места, и я даже не стала скандалить. Я уже отобедала, а этим всем срочно требовалось пополнить силы после скучной церемонии и перед волнующим состязанием. У людей горели глаза, все кричали и даже в толпе умудрялись размахивать руками. В полутьме чайного дома узоры махарьятов светились, как праздничные фонарики, цветными пятнами разукрашивая зал. Я замерла в углу на мгновение, впитывая это зрелище. Среди Саинкаеу я и забыла уже, как выглядит настоящее воодушевление, здоровый человеческий азарт. В лиановом царстве все немного приглушённые, даже дети…

Мысль о детях наконец вывела меня из созерцания, и я протиснулась к выходу. Неплохо бы найти мои группы и проследить, чтобы у них все сложилось хорошо. Конечно, это нечестно, но Саинкаеу в любом случае не собирались побеждать честно, а если мои дети не справятся, меня и вовсе никогда не примут всерьёз.

По главной торговой улице текла толпа разномастных махарьятов, бережно прикрывающих от толчеи свёртки с уличной едой. Я прихватила себе каких-то цукатов, чтобы не выделяться на общем фоне, и вместе со всеми двинулась на дальний от горы край города.

Чаат располагался в долине среди гор, как на дне огромной чаши, но две из этих гор возвышались чуть поодаль друг от друга, оставляя меж собой широкий распадок. По нему проходила дорога, ведущая к Саваату и другим городам на востоке земель. Однако дорогу эту построили люди и время от времени подсыпали песком, поскольку от природы в том распадке почва была болотистая. Вот на болотах между дорогой и горным склоном и раскинулось турнирное поле.

Кому-то может показаться странным, что уважаемый клан проводил турнир в таком грязном месте, но по крайней мере в этом Саинкаеу следовали общей традиции. Дело в том, что болота обладают свойством притягивать и удерживать всех, кто на них попадает. В естественном состоянии это означает, что на болотах легко заблудиться и они кишат демонами, которые проходили мимо и осели, притянутые силой болота. Но если эту природную особенность немного усилить и подправить особыми чарами, то из трясины получается отличная ловушка и клетка для демонов. А для показательной охоты это и нужно: собрать побольше тварей в одном месте, но так, чтобы они не добрались до мирного поселения по соседству.

Поэтому в самом выборе места не было ничего удивительного. Зато было неприятное: я хорошо помнила, как собирала проклятые снопы по лужам и канавам. Болото — идеально место, чтобы припрятать хоть возы этой дряни, и у снопов будут все возможности заползти в обувь хлюпающих по трясине махарьятов. Однако если соперники целыми командами станут обращаться в кусты, разве это не заметят главы кланов и не остановят турнир? Устроители-то Саинкаеу, но судят-то по крайней мере все крупные кланы.

Размышляя над этим вопросом, я брела по обочине той самой дороги, высматривая среди рассевшихся на насыпи махарьятов кого-нибудь знакомого. Насыпь превратилась в подобие зрительного зала, поскольку с неё открывался хороший вид на болота, поросшие разлапистыми кривыми деревьями, но на сами болота не пускал барьер. Таких умных, как я, по обочине бродили толпы — высматривали своих, чужих, с кем собирались соперничать, а то и девицу или юношу посимпатичнее да посильнее, чтобы пригласить в клан. Большинство махарьятов расхаживали в парадной одежде, обвешанные богато украшенным оружием и дорогими амулетами. Других посмотреть и себя показать, короче говоря.

Следовало держать ухо востро на случай, если встретится кто-то, кто сможет меня узнать. Как представлю, что какой-нибудь особо зоркий пранур из мелкого клана окликнет меня на всю долину, и кто-то из Саинкаеу обернётся на звук, тут-то меня и разоблачат… Я поёжилась и на всякий случай накинула на голову неприметный серо-зелёный чонг, свесив край так, чтобы лицо оставалось в тени.

Наконец я дошла до отправной точки команд. Отсюда и насколько хватало глаз вдоль дороги стояли сплошной стеной крепкие домики. В них команды должны были зайти и ждать, пока прогремит сигнал к началу турнира. Тогда двери в сторону болот откроются, и участники смогут выйти на поле состязания.

Я прошлась вдоль домиков туда-сюда. Построены они были на совесть, стена к стене, ни щёлочки, ни лишнего оконца. Со стороны дороги дверей не было вовсе, так что я видела уже рассевшихся внутри махарьятов, которые прибыли первыми. В каких-то из домиков, ещё не занятых своими командами, веселилась молодёжь, пока не пришли старшие и не выволокли их за уши. Некоторые и вовсе стояли пустые. Я заглянула в один и подёргала дверь на болота. Ни движения. Вот чего бы хорошего, а барьеры Саинкаеу делали на совесть — ну, кроме Вачиравита.

Я снова вышла и прошла до самой дальней точки, где домики заканчивались. Мало кто из зрителей пошёл так далеко, в основном все оседали на насыпи между городом и домиками, но и здесь могучий, напитанный махарой барьер не позволял даже палец просунуть на турнирное поле. Я покусала губы и даже отправила мелкую личину в виде птички проверить, на какую высоту барьер поднимается, но оказалось, что он накрывает всё турнирное поле куполом. А значит, и пытаться зайти со стороны горы бессмысленно.

Я начала не на шутку беспокоиться. Я пришла в Чаат, чтобы помешать Саинкаеу пользоваться снопами во время состязания, но если я не смогу попасть на поле, то как мне это сделать? За выходом команд из домиков будут тщательно следить, ведь самый простой способ победить обманом — это выдать старших, более сильных и опытных охотников за младших, и от этого первым делом вводят меры. Каждая команда ведь состязается не со всеми подряд, а со своим разрядом: два детских, два взрослых.

С этой стороны от домиков обочину не так тщательно очистили от кустов и деревьев, наверняка рассудив, что досюда зрители не дойдут, так что я присела под молодым баньяном и принялась обшаривать свои вселенские мешки. Понятное дело, барьер мне вскрыть нечем, но может хоть удастся как-то прошмыгнуть с командой? Я не знала никаких способов человеку становиться невидимым, но вдруг что-то из припасённых талисманов натолкнёт на полезную мысль?

Первым же, на что я наткнулась, был фиал махары от Чалерма. Он мне ничем помочь не мог, так что я хотела его отложить на траву, чтобы не мешал, но тут мой взгляд упал на бумагу, в которую он был завёрнут. Смысла в этой обёртке я не видела: узкая полоска защищала только половину фиала и ни на чём не держалась, так что, оказавшись на земле, тут же съехала и развернулась. На внутренней стороне зарябили какие-то письмена и символы. Нахмурившись, я расправила мятую бумагу и вчиталась.

Это был талисман. И не какой-нибудь, а открывающий барьеры. В ядре талисмана по спирали шли письмена крошечными буковками, и моего знания барьеров хватало, чтобы понять: это ключ к совершенно определённому плетению. Я не смогла бы навскидку определить, к какому именно, но… Эту бумажку мне дал Чалерм. Чалерм, который ко всему готовится заранее.

Я откинулась на частокол стволов баньяна и подняла лицо к небу, с трудом сдерживая рвущийся из груди вопль — сама не знаю, чего. То ли возмущения, то ли стыда, то ли радости… Это лисье отродье не только знало заранее, что я сюда приду, но и просчитало, что я не придумаю, как попасть внутрь. И с одной стороны, чего уж там просчитывать, я же для него вся как на ладони. А с другой, значит, думал обо мне? Ну или о том, чтобы уберечь остальные кланы от произвола Саинкаеу, да.

Вытерев нос, я попрятала все свои вещички обратно под пояс и за пазуху, огляделась, удостоверившись, что никто на меня не сморит и вообще рядом не трётся, и съехала на пятках вниз по насыпи, пока не упёрлась в барьер. Этот хотя бы не был липким, так что я в нём не застряла. Аккуратно расправив на коленке талисман, я уложила его на ладонь, как лепёшку, и впечатала в барьер. В глазах что-то сверкнуло, словно посреди ясного дня полыхнула молния, и я повалилась носом вперёд сквозь барьер.

Едва успела зацепиться за какой-то куст, чтобы не покатиться прямо в болото.

— Это что сейчас было? — послышался голос какого-то мужчины с дороги.

— Не знаю, как солнечным зайчиком в глаза засветило, — ответил ему другой.

Я затаилась за кустом и пронаблюдала, как эти двое вышли на насыпь и осмотрелись. Один даже спустился до барьера. Я испугалась — если я сняла контур, то они же сейчас тоже войдут, и тогда начало турнира отложат до восстановления защиты, а поле прочешут в поисках нарушителей… Но, когда охотник дошёл до границы, барьер не пустил его дальше. Значит, Чалермов талисман снял его всего на мгновение.

Сам талисман от использования рассыпался пеплом. Оно и понятно: Чалерм бы не смог создать многоразовый. Он и этот неясно как сделал, ведь в талисман для работы надо вплетать хоть чуточку махары. Вачиравита попросил? Тот вряд ли способен на столь тонкую операцию. А может, у кого-то из советников эти штуки хранились в запасе… Как бы там ни было, это означало, что до конца турнира мне предстояло торчать на болоте, ведь второй раз войти я бы не смогла. А турнир, между прочим, на пять дней. А у меня при себе нет даже горсти сухого риса.

Я нащупала одной рукой фиал, полученный от Чалерма, а второй залепила себе по лбу. Эта хитрая лисья морда знала меня, как облупленную! На таком количестве махары я могла прекрасно прожить пять дней без еды.

Вздохнув о том, что подлый учёный предвосхищает вообще все мои поступки, я отбросила эти мысли и потихоньку, под прикрытием баньянов двинулась в глубь болот. Мне нужно было найти место для засады на собственных учеников и остальных охотников Саинкаеу.

* * *

Уголок автора

Ицара: Куда движешься сам?

Чалерм: А вот направление.

Ицара: А как сюда попал?

Чалерм: А вот трамвайный билет.

Ицара: Лампочку поменял?

Чалерм: Вот чек.

Ицара: Что глотнул?

Чалерм: Вот рецепт.

Ицара: Тьфу!

Чалерм: Плевательница.

А что сам Чалерм собирается делать на турнире?

Глава 15 Потворство и притворство

Своих подопечных я увидела, как только прогремел гонг на выход. Я засела на дереве высоко на склоне горы, откуда открывался прекрасный вид на домики. Четыре команды Саинкаеу, облачённые в чёрное и блестящее, змейками выползали на поле, тут же погружаясь по щиколотку в топкую почву. Как я уже выяснила на собственном опыте, трясина здесь была неопасная, если не нырять головой вперёд в крупные лужи. Так, слегка подтоплено, ходишь-чавкаешь.

На деток в клановой броне было любо-дорого посмотреть. Я только краем уха слышала, что для них заказали такие же наряды, как обычно носил Вачиравит. Вообще в клане все одевались кто во что горазд, и до сих пор меня это не смущало: у нас дома тоже не было какой-то единой формы. Но теперь я смотрела на разноцветные команды других кланов и задавалась вопросом: а разве у таких важных махарьятов, как Саинкаеу, не должно быть какого-то устава по одежде? Ну хоть чтобы все в одних цветах ходили? А то ведь они и на охоту в чём попало заявлялись, и доказывай ещё, что ты Саинкаеу…

Сам Вачиравит вышагивал во главе одной из взрослых команд. Приглядевшись, я рассмотрела за его спиной Гам и Найяну, а вот мужчины все были незнакомые. Джаран возглавлял другую нашу команду, и за ним топали Канавут с Адифепом, а следом ещё четыре незнакомца. Интересно, они решили разделиться, а Лек и вовсе не пошёл. Ну, это и к лучшему, он не очень-то толковый охотник. Детские команды предсказуемо возглавляли Паринья и Танва. Девчонка так и светилась гордостью, а Танва как будто не верил, что не спит. Я усмехнулась и наловила мелких, но не самых слабых демонов, чтобы подослать к своим личины.

Поддерживать сразу четыре мне ничего не стоило, но вот подглядывать через них я могла только по очереди, и в первую очередь я запустила личину в виде ящерки в группу Париньи.

Дети уже оставили возбуждённые разговоры и притихли, оглядываясь в поисках опасности и добычи, но я заметила, что некоторые на ходу прятали за пазуху вселенские мешки. Это было странно: почему они не успели их убрать до выхода из домика? Сидели же ждали там. И если в группе Танвы я ещё могла бы себе представить, что они до последнего играли или что-то жевали и не подготовились к выходу, то у Париньи всё было схвачено, она своих бы одним взглядом построила в две шеренги в шахматном порядке на руках, если бы надо было. Её группа не могла зазеваться.

Я подослала ящерку ближе и загнала её вверх по ноге одного из копуш, который никак не мог попасть мешочком между двух слоёв одежды. Он заметил личину сразу — всё же я хорошо натренировала мелких, — вскрикнул и попытался сбросить. Той самой рукой, в которой держал мешочек. И вот тут демон, принявший вид ящерки, заорал благим матом и бросился наутёк, оторвавшись от шишки, к которой я его привязала, а миг спустя — и от меня. Я даже не знала, что они так могут. Обычно демоны вовсе не сопротивляются, когда создаёшь из них личину.

Но вот вопроса, что могло напугать малыша, у меня даже не возникло. Возник вопрос: что делать? Дети ещё топали по болоту, там всё просматривалось, я не могла просто выйти им навстречу. А оставлять их наедине с проклятыми снопами, пока они не доберутся до зарослей на склоне, я боялась. Они же могли наверх и вовсе не пойти, это ведь охота, все рассредоточатся…

Моя голова закипела, но наконец подкинула идейку. Я быстро нашарила по своим запасам обрывок бумаги, нацарапала на ней несколько слов угольком и отправила новую личину к Вачиравиту.

Вачиравит, конечно, не знал, что я умею водить личины. Я даже не была уверена, что он знал, что это вообще такое. Поэтому когда ящерка ткнулась ему в руку с моей запиской, первым делом Вачиравит её отшвырнул, а потом ещё дважды отпинывал ногой, пока наконец Найяна не намекнула ему, что это может быть посланец. Я могла бы и сразу отправить записку Найяне, но я понятия не имела, что она знала о снопах и как относилась к этой проблеме. В итоге Вачиравит всё-таки взял бумажку и прочитал мои каракули.

Надо отдать ему должное, он тут же погнал свой отряд наперерез детским, и остановил тех, когда они только достигли первых деревьев.

— Сдайте, что вам дали, — потребовал он.

Я чуть лицо себе не расшибла ладонью. Вачиравит вообще думает⁈ Во-первых, его прекрасно видно с дороги, и если дети сейчас повытаскивают свёртки и отдадут ему, у судей возникнут закономерные вопросы. Во-вторых, вопросы возникнут у самих детей. Кто-то же им дал снопы, а теперь отбирают — почему?

Тем временем другие команды уже разбегались по болоту, а кое-кто и на склон взобрался. Я заранее выставила вокруг себя контур, чтобы, пока сижу в засаде, меня не беспокоила добыча, но за пределами моего контура демоны так и шныряли, и я уже слышала первые звуки сражений. Сейчас соперники перерубят всю простую добычу, заработают кучу очков, и Саинкаеу сразу останутся в хвосте. Нет, так не пойдёт, лучше пускай займутся делом, а я потихоньку как-нибудь снопы у них вытащу.

Я спрыгнула с дерева и покрутила головой по сторонам. Почти сразу неподалёку обнаружился демонический гаур — огромный, в два раза больше настоящего, с налитыми алым огнём глазами и пыхающий дымом. Отлично. Я подпрыгнула, зацепилась за ветку, раскачалась и перелетела гауру на хребет. Он заходил ходуном, пытаясь меня сбросить, но при таком весе прыгал он не очень убедительно, и я спокойно успела достать связующий амулет и налепить ему на холку, прямо внутрь гривы, чтобы не бросался в глаза. Гаур стих, и я слезла с него, тут же сложив руки в мудру управления. Немного махары — и вот уже демонический гаур сорвался с места и помчался на болота с единственной целью: загнать Вачиравита ко мне.

На всякий случай вслед за гауром я отправила ещё пару оленей, макаку, духа сломанной флейты и горстку болотных желтоскоков. А то Вачиравит ещё, чего доброго, сцепится рогами с гауром, и никто никуда не пойдёт.

За спиной раздался треск веток, словно там ломился кто-то огромный. Я нехотя отвлеклась от наблюдения за Вачиравитом, на которого вот-вот должны были выскочить мои посланцы, и обернулась. На меня замахивался огромной саблей великан, слепленный из листьев и коры. Я выхватила меч и метнула его великану в лоб. Демон взвыл и побежал прочь. Я закатила глаза: вот нет бы ему на месте сдохнуть! Пришлось догнать — и с интересом обнаружить, что тварь скрылась в разрытой могиле. Похоже, этот несчастный погиб где-то здесь на склоне, и его только слегка прикопали, не проводя должных обрядов. Вздохнув, я призвала меч, а потом наложила на могилу печать, чтобы призрак не вылез снова.

Тем временем стадо демонов во главе с гауром вылетело на болота и окружило моих подопечных. Дети, как учили, принялись швыряться талисманами, и довольно быстро обездвижили двух оленей. Джаран разрубил макаку — вот что значит острый меч, а ведь у меня были на неё надежды! Вачиравит, как я и думала, сцепился с гауром, но тот быстро поддел его мордой и понёс вверх по склону. Цепляться за рога и махать мечом одновременно неудобно, а падать под копыта гигантской коровы — ещё более неудобно, так что Вачиравит пока так и ехал, оглядываясь, куда бы спрыгнуть.

Лучше всего показали себя желтоскоки. Мелкие и шустрые, они легко избегали талисманов и мечей, зато кусали за ноги так сильно, что даже сапоги прокусывали. Дети прыгали, визжали, но постепенно отходили в лес, да и взрослые не отставали. Я решила больше не ждать, а двинуться им навстречу.

Однако не успела я пройти и нескольких шагов, как Ратри вдруг упала в грязь и истошно заверещала. Танва и Паринья кинулись к ней, но пока они бежали, её словно что-то волокло по земле прочь. Вачиравит что-то крикнул, но его гаур уносил вверх по склону, так что вмешаться он не мог. Гам метнула меч туда, где через мгновение оказались ноги Ратри — кроме Вачиравита, только Гам может быть такой безрассудной! Но упереться в торчащий в земле меч у Ратри не вышло, её проволокло дальше, и единственное, что ей удалось сделать — это ухватиться за рукоять.

Тонкое лезвие согнулось под напором той силы, что волокла девочку прочь, и стало выворачиваться из мокрой грязи, но Джаран и Найяна успели добежать и ухватить её за ноги. Джаран тут же принялся кромсать своим мечом что-то вокруг её лодыжки — мне пришлось отвлечься от личины и смотреть, куда иду, поэтому подослать её ближе я не могла. Желтоскоков тоже пришлось отпустить.

Тем временем завопила Гам. Она тоже шлёпнулась ничком, и её поволокло в другую сторону. Тут Джаран задёргался — казалось, он никак не мог справиться с тем, что держало Ратри. К счастью, Паринья очнулась, перестала стоять, разинув рот, и кинулась к Гам, одновременно вытаскивая из-за пазухи мешочек. Я рванула бегом — ещё не хватало добавить в это месиво снопы! Но то, что Паринья достала из мешочка, оказалось не снопом, а тонкой бумажной трубочкой. Отточенным жестом девица развернула бумажку, согнув её продольно, чтобы не скручивалась, и метнула в Гам. Вспышка — и больше Гам никто никуда не волок.

Завопил ещё кто-то, но дети уже поняли, что к чему. Вскоре они рассыпались по всему болоту, швыряясь туда и сюда своими бумажками, а я остановилась под прикрытием деревьев и пыталась хоть что-то понять.

Во-первых, им выдали не снопы, а наоборот, талисманы для уничтожения снопов. Во-вторых, сейчас по всему болоту на людей нападали как раз-таки снопы, которые кто-то заранее разбросал по турнирному полю. Угадайте с одной попытки, кто! И в-третьих, эти снопы были не такими, как те, что мы сожгли в деревне, они не уводили человека к лиановым цветам. Эти были такие, как тот, что подбросили Нирану.

А вот какие снопы мы нашли у Крабука? Там ведь и талисманы тоже были! И уж не потому ли всё это исчезло из тайника, что отправилось на турнирное поле?

Я встряхнула головой и сосредоточилась на текущей задаче. Талисманы — это хорошо, но всех не перевешаешь, особенно по одному. Надо сделать что-то большое, чтобы обезопасить от этой дряни всех разом. Покумекав, я сообразила следующее: снопы залегали где-то в толще болотной почвы, в которую люди проваливались кто по щиколотку, а кто и по колено. Потому что она полна воды. А вот что если её осушить? Тогда люди вылезут на поверхность, а снопы останутся в земле. Мысль!

Я огляделась в поисках какого-нибудь демона засухи. Насылать засуху они умели через одного: все демоны болезней точно, большая часть горных и лесных, а среди прочих — любые достаточно старые, накопившие силы.

Мне повезло почти сразу: пошарив по ближайшим кустам, я нашла небольшую черепаху, панцирь которой был усеян глазами. Демоны с глазами на спине или на макушке всегда приносят засуху. Считается, что небеса опасаются залить их глаза дождём. Этот, конечно, был ещё совсем маленький и справлялся только с тем, чтобы иссушить траву у себя под брюхом, но это дело поправимое, если накачать его махарой.

Именно так я и поступила, а после усадила черепаху на личину в виде цапли, чтобы та побыстрее отнесла её на болото. И как я раньше не додумалась использовать личины для разных нужд? На уроках нас учили только своих двойников создавать, чтобы сбивать с толку погоню, но ведь есть множество других применений! вот и теперь я снова вернулась к своей ящерице, чтобы посмотреть, как сработает моя задумка.

Цапля вынесла черепаху на середину болота и растворилась в воздухе, так что демон засухи шлёпнулся в грязь, Подняв вокруг себя кольцо воды. Тут же от черепахи стала разрастаться сушь. От земли повалил пар, она светлела и оседала, занимая то место, которое раньше было наполнено водой. Мелкие растения жухли, но сила черепахи не добивала глубоко, поэтому кусты и деревья не пострадали. Со скоростью идущего человека круг светлой земли распространился так широко, что в него попали все Саинкаеу. Они поначалу шарахались от пара, кое-кто даже попытался сбежать, но, к счастью, не успели, а то вышло бы совсем глупо: ведь только на осушённой почве они были в безопасности от снопов.

— Засохло, — озадаченно заметил Танва, потопав по новой земле.

Паринья, Найяна и Джаран отбили последних пострадавших у снопов, и тоже принялись оглядываться. Пока осушённый участок скрывался в клубах пара, черепаха успела закопаться в землю, и теперь охотники её не видели. Паринья посмотрела на своё запястье, где пестрел разноцветными бусинами браслет. Я удивилась было: она обычно не носила украшений, да и кто надевает такое на охоту? Но Паринья принялась пересчитывать бусины.

— За путы дали семь синих, — сказала она. — Если ещё найти, можно набрать много, а справляться с ними легко.

Окружавшие её дети и парочка взрослых тоже задрали рукава и принялись считать бусины на точно таких же браслетах. Эге, значит, это для подсчёта побед? В турнирах, где я участвовала, на всю добычу цепляли особые жетоны, и после того, как завалишь тварь, надо было её обыскать и забрать жетон, а потом предъявить на выходе с поля. А Саинкаеу, значит, придумали, чтобы оно как-то само считалось. Только вот интересно, какие чары определяют, что тварь сдохла, а тем более, кто её убил?

И ещё интереснее — когда речь идёт о снопах, кому начисляются очки? Ведь демон, скрученный в сноп, уже заранее не жилец, а мёртвым становится в то мгновение, когда сноп разворачивается, а не когда махарьят его порежет в соломку. Насколько я могла видеть, талисманы просто выбрасывали их за пределы нашего мира, куда-то туда, откуда демоны изначально являлись.

— Да, это выгодно, — заключил Джаран, осмотревшись. — Если заходить в болото по двое, один — приманкой, другой с талисманом наготове, так можно много очков заработать.

— Можно и одному сразу с талисманом! — заявил мальчишка из старшей группы, особо падкий на боевую славу. Но Джаран покачал головой, а потом кивнул на грязную с ног до головы Гам и такого же Канавута.

— Путы хватают слишком резко, не успеешь, а если утопишь талисман, он перестанет работать. Давайте-ка разобьёмся по парам и наберём очков, меняемся через раз, чтобы получать поровну.

Так они и сделали, и вскоре у краёв засушливого островка начался целенаправленный лов снопов. Я поначалу подобралась, готова вмешаться и объяснить всем, какая это плохая идея, но… Идея была на самом деле весьма неплохая. Более того, вся задумка Саинкаеу с этими снопами уже не выглядела так чудовищно. Жульничество, конечно: они своим раздали целевые талисманы именно против этого врага, и сами же снопы подкинули. Но с другой стороны, всех демонов для турнира сюда завозили, загоняли и приманивали именно Саинкаеу, а снопы по сути мало чем отличаются от некоторых нерукотворных тварей, так что единственное, что можно вменить хозяевам поля, — это…

Я услышала вопли поодаль, за перегибом холма от своих, и послала туда ящерку. Там детская группа из другого клана довольно безуспешно сражалась со снопами. И вот тут я поняла: на сноп ней действовали никакие обычные талисманы, чары и печати. Всё, что с ними можно было сделать, это разрубить — с десятой попытки, или сжечь махарой, которая ещё понадобится на пятидневном турнире, где её невозможно пополнить. А иначе эта дрянь сейчас будет топить детей! Я рванула туда, на бегу оглядываясь в поисках ещё одной черепахи, но тут личина-ящерка увидела целый веер талисманов, которые летели по воздуху в направлении детей.

Подозревая всё самое худшее, я помчалась быстрее, но опередить талисманы никак не могла. Однако долетев до цели, они обогнули маленьких махарьятов и, быстро опустившись на землю по красивой дуге, легли ровно на ноги тех, кого опутали снопы. Вспышка — и все дети оказались свободны.

Я застыла в изумлении. Талисманов была пара дюжин, а цели двигались, хоть и довольно ровно, да ещё бегущих детей обогнуть… Кто бы ни послал эти талисманы, он должен был быть отличным махарьятом! Я вот за себя не поручилась, что смогла бы так. Но откуда постороннему махарьяту иметь под рукой талисманы от снопов? Само создание снопов — искусство запрещённое, и хотя нас учат их распознавать и уничтожать, о талисманах я никогда не слышала, и думала, что это изобретение Саинкаеу. Но даже если и нет, на охоты с собой берут универсальное оружие, талисманы широкого действия, ведь не знаешь же, что тебе встретится, а вселенские мешки хоть и вместительные, но не бездонные, да и найти там нужное в пылу битвы не так просто.

Выходило, это должен был быть кто-то с Оплетённой горы, кто знал, что задумали Саинкаеу. Но на горе не водилось таких умелых махарьятов! Или кто-то скрывал свои способности? Но зачем? И почему решил раскрыть их именно сейчас?

Тем временем детей окружило новое облако талисманов, ведь снопов в болоте было очень много, а дети ещё не сообразили, как их избежать. Я замерла, призвала несколько личин и отправила их на поиски. Почти сразу одна из мелких пташек обнаружила мужчину, притаившегося в кроне невысокого дерева. У меня засвербело в носу, когда я увидела его глазами птицы: я знала этот тёмный нэр и эти шаровары, и хоть волосы мужчина забрал в пучок, его силуэт я бы ни с кем не перепутала. И то сказать, Чалерм ведь не просто так спустился с горы. Он, как и я, шёл на турнир, чтобы предотвратить бедствие.

С тяжёлым сердцем я заставила личину обогнуть учёного и показать мне его лицо. И вот тут я чуть не вскрикнула от изумления.

Кожа Чалерма была того же холодного тёмного оттенка, как у Вачиравита. Даже, возможно, темнее. И пока я его рассматривала, Чалерм, вольготно рассевшись в ветвях, одну за другой накладывал махарьятскую печать на стопки бумажек, отчего на них проступали письмена, превращающие их в талисманы.

Я попятилась и упёрлась затылком в дерево, которое больно укололо меня сучком. Значит, всё-таки он махарьят. Причём махарьят такого разряда, что без труда прячет всю свою силу круглые сутки на протяжении месяцев. И печать эта мне не знакома, и с мечом он обращается лучше, и барьеры вскрывать умеет. Да мне до него, как до луны.

И если я не нужна ему ни как женщина, ни как махарьятта, то зачем он врал, что нужна?

* * *

Уголок автора

Ицара: ААААА!!! Там снопы!!! Мы все умрём!!! Куда бежать, кого спасать?!!

Махарьяты: Хм, подзаработаем баллов!

Чалерм: Ага, подзаработаете, только щас я… Пульк, пульк, пульк…

А вот что Чалерм всё-таки забыл на Оплетённой горе?

Глава 16 Махарьятта-невидимка

Дни турнира тянулись, как строки скучного свитка. При помощи личин я водила команды Саинкаеу по болоту, а при помощи подчинённых демонов отгоняла всех других махарьятов от опасных мест. Вачиравит доблестно справился с гауром, заработав кучу очков, и я по одному посылала к нему других больших демонических зверей. С более хитрыми тварями ему не сладить, а так — повышал статус в своих глазах и в окружающих. Вслед за крупным зверем я посылала к нему группу мелких, чтобы было чем поживиться команде. Джаран со своими неплохо справлялся сам.

Чалерма я больше не видела. То ли он решил помогать только в крайних случаях, то ли заметил меня и счёл, что моих усилий будет достаточно. Я вроде бы старалась не попадаться никому на глаза, но теперь я понятия не имела, что видят глаза Чалерма. Откуда бы он ни явился, там учили лучше, чем в моём маленьком, никому неизвестном клане.

В результате за пять дней я уже начала чувствовать себя неупокоенным духом. Меня никто не видел, о моём присутствии на турнире знал только Чалерм и, может быть, Вачиравит, если дал себе труд подумать, как я прислала ему записку. Я пряталась в кронах деревьев и среди стеблей баньяна, я залегала в лужах, прикрываясь мхом. В течение дня я подпитывалась махарой, которую мне щедро выдал Чалерм — раньше-то я думала, что она ему не нужна, потому что ему с ней ничего не сделать, а теперь понимала, что он просто настолько силён, что мог позволить себе поделиться.

Однако махара махарой, а по вечерам, когда команды выбирали себе места для ночлега, мне обычно удавалось при помощи личин стащить себе чего-нибудь поживиться. Я старалась тащить только у своих — обирать чужих было бы как-то уж совсем нечестно, но иногда просто не было сил пройти мимо костра, на котором жарили мясо или варили пряный суп. Отец бы ужаснулся, узнай он, чем промышляет его дочь. Но отец был где-то там, дома, за семь гор отсюда, и решал свои каждодневные проблемы: как защитить город, имея в запасе махары всего с одного махарьята. Для меня же теперь такая проблема казалось чем-то из древней сказки. Махары кругом хоть завались, а толку-то?

Так я и кружила по горе и болотам, словно призрак, невидимая и никому не нужная, воруя еду и по чуть-чуть помогая Саинкаеу жульничать. Мир она собралась спасать, мировой порядок латать, тоже мне, великая махарьятта! Вот твой удел. Вот на что ты годишься. Вот на что хватает всей твоей посредственной учёности и всех твоих жалких силёнок. Чалерм будет плести интриги и спасать махарьятство, а ты — девочка на побегушках, инструмент, марионетка. Он и не собирался мне ничего объяснять: кто он, зачем он здесь, что он может. Зачем? Я ведь для него никто.

Турнир подходил к концу, а моё настроение опускалось на болотное дно и порастало тиной. Я даже не поспешила за всеми на объявление результатов: какое мне дело, в конце концов? Победили там Саинкаеу, проиграли… Ко мне это всё равно не имеет отношения. Меня не наградят. Даже не поблагодарят за помощь. Да и сколько той помощи было, если Чалерм всё сделал сам…

Я присела на трухлявое бревно у края турнирного поля, скрытая от дороги густыми кустами, и оглядела себя. Вся одежда пропиталась болотной жижей, кое-где подсохла, а где-то мокрая. Волосы выбились из пучка, и я их всё время убирала от лица грязными руками, а значит, и лицо всё замарано. Под ногтями земля. Одна мысль показаться Буппе в таком виде полностью лишала меня сил. Может, не ходить обратно на гору? Исчезнуть вместе с толпой махарьятов, и кто меня хватится? До сих пор ведь не хватились.

В конце концов, я сделала то, зачем пришла: добыла для своего клана махары. У меня ещё фиал едва початый. А когда кончится — пролезу на Оплетённую гору, я же теперь знаю тайный ход, да и наберу. Почему нет? Могу хоть шесть раз за год сюда приходить. И пропади они все пропадом: и великие охотники, и великие учёные, и кананы со своими интригами, и загадочные амарды. Я всего лишь маленькая песчинка на пути из первородного ничто в посмертное. Но дома-то меня хоть ждут!

Раздался гонг, оповещающий о завершении турнира, и вскоре усиленный махарой голос Арунотая стал объявлять результаты. Среди взрослых больше всего набрала команда Вачиравита, в чём я и не сомневалась. Джаран своими силами дотянул до четвёртого места, что было весьма неплохо, если учесть отвратительную подготовку в клане. Из детских групп Паринья заняла второе место, а Танва — где-то в хвосте первой десятки. Это всё равно очень хороший результат, поскольку общее число команд на турнире почти доходило до ста, и половина из них — детские. Так что я вздохнула с облегчением: Саинкаеу показали себя достаточно выгодно, чтобы не искать, кто подпортил их планы. Моя задача выполнена. Можно разворачиваться и идти домой.

Барьер вокруг турнирного поля уже сняли, так что я беспрепятственно вышла на дорогу. Людей на ней было уже не так много. Как я поняла, все возвращались в город праздновать. Мне праздновать было нечего, но путь к Жёлтой горе вёл от другого края Чаата, так что мне в любом случае требовалось пройти город насквозь. Я понуро поплелась вместе с замешкавшимися махарьятами, которые горланили песни и даже пускали огненные цветы. В темнеющем небе те цвели и переливались, ещё доходчивее напоминая мне, насколько я тут чужая. И когда я только успела привыкнуть, что не одна? Я ведь была одна с самого-самого начала.

— Кессарин, — окликнул меня кто-то, и я чуть не скатилась обратно в болото с перепугу. Вот ещё не хватало… Но, обернувшись, я узнала Вачиравита.

— Ты всё ещё здесь? — изумилась я.

Он неопределённо пожал плечами.

— Куда спешить? Там опять церемонии.

Я подумала было спросить его, чем ему церемонии не угодили: он ведь победил, а там даже разговаривать ни с кем не придётся, только получить заслуженную похвалу, но… Какое мне в сущности дело? Он мне такой же чужой, как и я ему.

— Чего такая грязная? — бросил мне Вачиравит, который, оказывается, всё это время меня разглядывал.

Я развела руками. Сам Вачиравит, кстати, только что не сиял. На его чёрной броне я не нашла ни пятнышка, от него не пахло потрошёными демонами, и даже сапоги лишь едва-едва запылились.

— Болота. А ты вот когда успел переодеться?

Вачиравит повёл плечом.

— Чалерм почистил.

Я открыла рот спросить, с каких пор Чалерм его денщик, но тут до меня дошло: у Чалерма наверняка был очищающий талисман. Раз уж у него на всё остальное они нашлись… Да и за всё время я только раз видела, чтобы учёный испачкался — когда Гам толкнула его в лужу. Может, тогда у него при себе не нашлось… Но тут я сообразила кое-что ещё.

— Вачиравит, — позвала я, заодно помахав рукой, чтобы он ко мне повернулся. — Ты знаешь, что Чалерм — махарьят?

Муженёк слегка нахмурился, как будто не понимал, чем вызван мой вопрос.

— Конечно. — Потом подумал и добавил: — Арунотаю не говори.

— Почему? — выпалила я, ещё не до конца осознав его ответ.

Но Вачиравит только отмахнулся.

— Там сложно.

И повернул нос в сторону города, явно решив, что разговор окончен.

Я приотстала. Вот, значит, как. Вачиравит знал всю дорогу. А от меня Чалерм скрывал свою природу до последнего. Даже в плену у ду. Даже когда мы ломали библиотеку. Даже когда тайно носил мне книги. То есть, он по-прежнему мне ни на полшишечки не доверял. Вачиравиту этому пустоголовому доверял, а мне — нет.

Я размазала грязь вместе со слезами по щекам и прибавила ходу. Пора проваливать их этого амардом забытого города и пускай эти беспомощные интриганы разбираются сами, как хотят!

Я свернула с главной улицы, надеясь просквозить дворами побыстрее, благо квартал был знакомый — где-то здесь недалеко имение Нирана и тот рыночек, где я ела краба. Я даже подумала, не заглянуть ли к той торговке, полакомиться на дорожку, но тут наткнулась взглядом на группу людей, стоящих у глухой стены дома поодаль. Я ещё даже не успела осмыслить, что вижу, а тело само сдало за попятный, и я вернулась за угол, чтобы из тени рассмотреть наконец, кто стоял на моём пути.

А стоял там Чалерм. Боком ко мне, в знакомой бирюзовой чокхе, но сам чернущий, как грозовая туча. И широко улыбался. На его плечах лежала рука молодого махарьята в одеждах неизвестного мне клана. Тот был чуть светлее, хоть и ненамного, и тоже скалился весёлой улыбкой, то и дело покачиваясь вместе с Чалермом, как будто под музыку. Третьим в группе был… Джароэнчай Ниран. Я втянула нос поглубже в тень и успела похолодеть, прежде чем вспомнить, что мне уже всё равно. Даже если Ниран расскажет Чалерму обо мне, я же собралась уходить, так что какая разница?

И потом, Чалерм откуда-то знал о покушении на Нирана, да и судя по тому, как они оба радовались встрече, они неплохо друг друга знали. И всё же Ниран не просветил Чалерма насчёт своего подлога.

Я поймала очередного мелкого демона и подослала к группе личину в виде мухи в надежде, что Чалерм её не опознает. Муха была слишком маленькая, чтобы через неё смотреть глазами, но речь передать она могла. Однако гадкий учёный, похоже, предусмотрел и такой поворот, потому что вокруг группы стоял лёгкий защитный купол, не пропускающий звук.

Ну как не пропускающий… Если бы человек мимо проходил, он бы ничего не услышал. Муху же я усадила прямо на купол, на уровне коленей, где её не увидят. Купол такого рода работает неровно, чуть-чуть колеблется, и между колебаниями можно уловить пару слов тут и там. Всё же я тоже кое-чего стою.

— … не утратил хватку, — послышался голос Джароэнчая. — Я уж боялся, тебя тут съедят.

Чалерм и кто-то ещё засмеялись.

— Его… — мелькнул незнакомый молодой голос, пропал и тут же появился снова: — зубы обломают. Я удивляюсь, как ты сам их тут…

Звуки снова затуманились, а когда прояснились, говорил Чалерм:

— … не так просто. Я поначалу попал под их чары и чуть не забыл, зачем я здесь. К счастью, мне напомнили…

Купол затуманился надолго, я даже переместила муху в надежде найти местечко потоньше, но когда наконец нашла, услышала совершенно новый голос — мужчины постарше. Даже выглянула из-за угла: и правда, за Нираном стоял какой-то полноватый важного вида дядька, которого я раньше не заметила.

— … удастся провернуть, — говорил он. — Чалерм у нас голова, но тут и от меня зависит.

— Да ладно, отец, тебе не занимать красноречия! — фыркнул Ниран.

О как! Это значит, канан Ниран собственной персоной. И его так запросто пустили в город? Хотя Джароэнчая же пускали, но то с посольской миссией… С другой стороны, на турнир кто угодно мог приехать, наверное.

— … не стоит больше задерживаться, — тем временем заговорил незнакомый махарьят, висящий на Чалерме. — Церемония вот-вот начнётся, а вам надо занять хорошее место, чтобы быстро выйти, когда…

— Да, нам ещё телегу подогнать, — согласился Чалерм.

Они ещё что-то говорили, что не просочилось за пределы купола, а потом убрали его и молча пошли по переулку.

Я стояла и кусала губы. Значит, Чалерм и канан Ниран задумали что-то сделать на церемонии закрытия. Я, конечно, собиралась уйти. Но ещё не ушла ведь. А вдруг там что-то важное произойдёт? А вдруг Чалерм умудрится выкосить всех Саинкаеу? Ну или хотя бы только совет? А что если им помощь понадобится?

Оглядевшись, я подбежала к забору имения Нирана и перепрыгнула через стену.

— Э! — возмутились двое стражников и оголили сабли, но я их узнала. Мы с ними Джароэнчая из воды тянули вместе.

— Я это, я! — крикнула им и помахала рукой. — Я на чашечку, мне бы ополоснуться да переодеться.

Они меня тоже узнали и даже подозвали служанку мне помочь, и вскоре я уже спешила к храму, где столпились победители и проигравшие.

Когда я только впервые пришла в Чаат, этого храма ещё не было. Я бы заметила: его крыша торчала над домами так, что видно было почти отовсюду. Больше всего он напоминал цветок красной лилии с острыми, торчащими в небо лепестками-коньками многослойных крыш, а посерёдке высился внушительный пестик. Со всех сторон края крыш опирались на колонны, из-за чего храм походил на огромный баньян.

Я передёрнула плечами. Жизнь с Саинкаеу научила меня с подозрением относиться ко всему, что напоминало растения. Прикрыв лицо прозрачным чонгом, я проскользнула в толпу и вместе с другими неторопливыми махарьятами пошла в храм. Будем надеяться, что Адульядеж заранее занял подобающее место в первом ряду и оглядываться не станет.

Внутри храм тоже впечатлял: все стены покрывала сплошная деревянная резьба, изображавшая полный набор небесных богов со всеми слугами, жёнами, детьми, вассалами и врагами. Над головами у них закручивались похожие на пламя облака, а под ногами разевали рты в немом крике головы попранных грешников. В результате весь храм общим планом выглядел, словно изъеденный короедом полый пень, в который бурундуки насовали шишек. То есть, если присмотреться, то красиво и даже величественно, а в целом… М-да.

Я пролезла в тёмный угол, самый дальний от алтаря, где восседала золотая статуя Пхи Таена, главного бога этого храма. Сам по себе выбор был странным: если храм строился ради молитв о плодородии, то надо уж было тогда женскую ипостась этого бога выбирать, а в мужской он… вообще непонятно, чем занимался. Я, кажется, никогда не видела храмов именно Пхи Таена-мужчины. Его изображение встречалось в ряду с прочими самыми могущественными богами, а ещё во время некоторых специфических ритуалов очищения, перед началом чего-то нового и изгнания духа из одержимого… Но чтобы ему посвятили главный городской храм? Боюсь, тут моих скромных знаний было недостаточно.

Я стояла за спинами двух могучих махарьятов, так что мне была видна только голова статуи — чёрное от махары лицо в золотом головном уборе с высоким шпилем и острыми крылышками над ушами. Откуда-то спереди полилась музыка, загудели бубны, настраивая всех на дух церемонии. Махарьяты передо мной затопали в такт, покачиваясь из стороны в сторону, и когда один из них откачнулся достаточно далеко, я увидела руку статуи. В норме руки Пхи Таена складывались в мудру бесстрашия. Но сейчас я отчётливо видела, что в приподнятой руке статуя держала флейту.

Так. Нет, может, я и не знаю ничего в своём захолустном клане, но мужик в таком наряде и с флейтой — это не Пхи Таен. Это Апхай. Апхай-обманщик, чья флейта может зачаровать людей на сон или на смерть.

Словно в ответ моим мыслям бубны сменились на флейты, и их заунывный свист наполнил всё нутро храма, сворачиваясь смерчами где-то в полом шпиле.

— Простите, — я похлопала по локтю одного из высоких махарьятов, стоящих передо мной. — А чья там статуя на алтаре?

Мужчина буркнул что-то нечленораздельное, а вот его приятель обернулся ко мне с усмешкой.

— Мы спрашивали, они говорят, это Пхи Таен. А флейта у них тут в Чаате исконный символ, вроде как первый амард-покровитель на флейте играл.

— Да конечно, — проворчал первый махарьят, не оборачиваясь. — Посадили Апхая главным богом в храме и плетут сказки.

— Но-но, — цыкнул на него сосед с другой стороны. — Ты махары дармовой получил? Вот и не суди щедрый клан. Небось они поучёней тебя будут и лучше знают, как боги выглядят.

Дармовой махары? Ох, точно, Саинкаеу же раздавали махару… А не подмешали ли они в неё чего-нибудь? Спор, например?

— Прани, а вы чего там за спинами маетесь? — спросил у меня меж тем улыбчивый махарьят и подвинул ногой короб, стоявший на полу рядом. — Залезайте вот, виднее будет.

Я постаралась искренне поблагодарить, хотя мысли мои были сейчас далеки от вежливости. Как можно отобрать махару у такой толпы народа? Если только устроить бедствие, чтобы им пришлось истратить всё, что наскребётся но ведь они только что вылезли с турнирного поля, и если им там тварей не хватило, чтобы всё растратить… Это что же такое надо на их головы призвать? И не будет ли оно ещё хуже, чем споры?

Короб был плетёный из лозы и достаточно прочный, чтобы выдержать мой вес, но узкий, и потому мне пришлось попереставлять ноги так и этак, чтобы найти равновесие. Только после этого я подняла глаза — и увидела алтарь.

К тому моменту флейты и бубны уже свирепствовали вместе, кружа голову пронзительным свистом и отдающимися в костях ударами. Люди, кто стоял ближе к алтарю, качались в такт, бросив разговоры. Главный храмовник затянул молитву, и к ней один за другим присоединялись голоса махарьятов. Узоры засветились, превращая толпу в цветовое море, меняющее оттенки в ритме с музыкой. Меня и саму немного повело, но я боялась упасть с короба, а потому удержала внимание. Мужчины же, которые меня так обходительно пустили на свой короб, словно забылись, глядя ровно вперёд глазами, похожими на библиотечный кварц.

Я побольнее прикусила губу, чтобы не поддаться дурману. Храмовые ритуалы они такие, только зазеваешься… Ещё и запахло чем-то… знакомым. Сладким и опасным. Лиановым цветом, вот чем.

Встрепенувшись, я увидела, как из светящихся прожилок узора на алтаре встают скрученные побеги, прямо на глазах вырастают, распрямляются и покрываются сначала жизнерадостными мелкими листочками, а затем и гроздьями цветов. Я стояла и моргала, наполовину растворившись в ритуале, пока запах цветов становился всё гуще, а от них словно дымок пошёл — словно пыль золотилась в лучах солнца, вот только солнце в храм не попадало, а весь свет шёл от алтаря и свежих лиановых побегов, и пыль была не пыль… Её токи скручивались, подобно облакам, вырезанным на стенах, и я даже засомневалась: а облака ли имелись в виду?

Но надо же было что-то делать! Это ведь именно то, чего я боялась, и с чем ходила к Арунотаю! Он тогда сказал, что чужаков до церемонии не допустят, но то церемония открытия и в клане, а это — закрытия и в городе, так он про неё, может, и не знал, если это Адульядеж замутил с советом! Вот только что делать⁈ Рука сама потянулась вдарить огненной махарой по алтарю и спалить там всё на корню, ведь я могла, у меня хватало махары, у меня…

У меня всегда первый порыв — наломать дров. А отец и Чалерм чему меня учили? Думай, Ицара, думай. Что может пойти не так, если я сейчас всё спалю? Мысли в голову не шли. Я видела цель, я знала, как её уничтожить, в жилах горела кровь вперемешку с махарой, я аж пританцовывала на коробе. Вот, кстати, первое, что случится — это я от отдачи свалюсь с короба. Значит, надо заранее подпрыгнуть, а то и запрыгнуть куда-нибудь на стену, там как раз статуи так удобно выпирают, можно встать.

Но стоит мне спалить лианы, как все очнутся и увидят, что это я. Пусть лицо моё прикрыто чонгом, но из храма мне деваться некуда, а на статую тут может запрыгнуть каждый первый. Для них же как это будет выглядеть? Стояли спокойно, предавались ритуалу, и тут вдруг я подожгла алтарь. Дадут ли мне вообще объяснить, что я их жизнь и волю спасла? Поверят ли? А потом Адульядеж, разоблачение…

Я тихо выругалась. Вот как было просто, пока я не задумывалась. Раз — и всё бы сделала, а потом уж возилась с последствиями, а теперь сама, как Чалерм: так нельзя и сяк нельзя. А вокруг алтаря тенями против ярких сполохов махары маячили люди в одеждах Саинкаеу, и пара из них были из совета точно, да и остальные… Я вспомнила, как они топили Крабука. Пусть Чалерм и восхищался моим красноречием, но одной против их толпы мне не убедить столько народа, особенно если меня разоблачат. Что же делать-то? Искрящаяся дымка уже потекла по залу, заползая во все укромные уголки, а цвет узоров у людей выровнялся, став повсюду одинаково небесным, цветом радости и отдохновения. Они открыли свои каналы, чтобы в них вошла божественная благодать. Вот только войдёт не божественная и не благодать…

Но после того, как они впустят в себя споры, я уже вовсе ничего не смогу сделать! Не буду же я бегать за каждым и силком вливать в них воду из священного источника, да и нет у меня её столько! Я с ужасом смотрела на то, как взвесь спор окутывала всех участников соревнования, а я упустила время, когда ещё можно было всё сжечь, а теперь уже поздно, споры среди людей, я просто подожгу всех!

Пронырливые язычки дымки добрались и до меня, но отпрянули, почуяв священную воду, которую я не забывала пить по чуть-чуть каждый день даже во время турнира. Обогнули меня и вплелись в волосы стоящих по обе стороны от меня мужчин. Допустим, этих двоих я уговорю выпить из моей фляги, но остальных? Вот зачем я задумалась? Пусть бы меня раскрыли, пусть бы советники обвинили меня во всех страшных грехах. Но я бы спасла людей. Я бы не стояла сейчас, беспомощно глядя, как цвет махарьятства попадает в полную власть лиан. А что если Арунотай потому ничего и не делает сам, что знает, чьи споры в нём сидят? Он ведь не может ходить тайным ходом, всё же глава клана, за его перемещениями все следят, а значит, он вынужден держать в себе споры. И уж наверное совет не побрезговал ему пригрозить…

Музыка стихла. Споры пропитали весь зал и принялись потихоньку оседать на пол. Лианы втянулись обратно в алтарь. Я стояла, как оплёванная. Вот так вот, Ицара Суваннарат. Проявила здравомыслие. Задумалась. Просчитала последствия. Дура набитая. Под носом стало мокро, и я зло мазнула там тыльной стороной запястья. На что я теперь похожа⁈ Реву по любому поводу, как крестьянская девка, уберечь никого не могу, очистить землю от скверны — и подавно, а туда же, нос задирала, мол, Саинкаеу ничего не умеют и не хотят. Однако же вот они Саинкаеу, получили, что хотели, не смотря ни на какие мои потуги. А я? А я осталась с носом со всем своим мастерством.

Сквозь толщу вины и сожалений я всё же услышала, как зазвонил колокольчик.

* * *

Уголок автора

Ицара: Я всех спасу!

Махарьяты: Да мы и так не помрём…

Ицара: Я помогу Чалерму!

Чалерм: Да я сам с усам…

Ицара: Ну не хотите, как хотите, я тогда буду благоразумной и не лезть на рожон.

Лианы: Агаааааааааа!!! *потирают усики*

И как же теперь людям спастись?

Глава 17 Мудрость прожитых лет

Сначала я не поняла, откуда исходит звук: яркий свет из алтаря потух, и глаза не сразу перестроились на полутьму храма. Потом я заметила жёлтый блик у входа. Звон раздался снова, и я поняла, что этот блик — и есть колокольчик, золотой такой. похожий на навершие ступы. Его за длинную ручку держал в руке Ниран-старший. Блики от полированного металла играли на его зелёных с золотом шёлковых одеждах, свободно наброшенные на тыквоподобное тело.

— Могущественные пранай, — обратился он к собравшимся махарьятам, которые протирали глаза после дурмана и слепящего света. Голос у него был хорошо поставлен и нёс в себе уверенную силу, не сочетавшуюся со внешностью невысокого полного дядечки. — В завершение сегодняшнего обряда давайте вместе причастимся благодати, ниспосланной нам богами через воды священного источника Саваата.

Я так громко вдохнула, что на меня даже заоборачивались. Советники, всё ещё подпирающие стену за алтарём, забрулили и выплеснули своё негодование на канана.

— Вы по какому праву тут распоряжаетесь? В этом городе канан Адульядеж!

Ниран развёл руками.

— О чём вы, кто распоряжается? Я всего лишь привёз из своей земли редкой чудодейственной воды и хотел поделиться со всеми собравшимися. Неужели дар доброй воли неугоден канану Адульядежу?

— Вы должны были заранее согласовать свои дары! — заявил советник Киттисак. За последний месяц я почти всех их выучила. — И представить их к проверке. Мало ли что вы там привезли, а вдруг это яд?

Тут уже махарьяты завозмущались.

— Саваатский источник известен своими очищающими свойствами! — крикнул кто-то. — Мы все про него знаем, и уж надо думать сам канан не станет обманывать!

— Вот именно, зачем ему это? — вторил другой. — Если с водой будет что-то не так, мы и близко не подойдём к его городу, так какой ему с того толк?

— Уважаемый пранур, простите, не знаю вас по имени, — вкрадчиво заговорил Ниран-старший, но его голос разнёсся по залу, как и должно быть в хорошем храме, — во-первых, как вы верно сказали, в этом городе канан Адульядеж. И он, а не клан Саинкаеу, к которому вы принадлежите, распоряжается в этом храме. Я выслушаю его претензии, если он захочет мне их высказать. А во-вторых, правильно ли я понимаю, уважаемые прануры, что вы только что обвинили меня в попытке уничтожения лучших махарьятов со всей земли? Право же, мне казалось, что турниры проводятся ради сотрудничества и взаимодействия разных кланов и городов, но, я вижу, у Саинкаеу иные взгляды?

Пока он вещал, несколько слуг в саваатских зелёных одеждах сноровисто втащили в зал три исполинских тыквы-горлянки. В боку у каждой была воткнута пробка, и когда их повынимали, из тыкв полилась прозрачная жидкость — прямо в подставленные большие чаши. Их слуги пустили по рядам, чтобы каждый желающий смог приложиться и отхлебнуть священной воды.

Я же заозиралась и поняла, что Адульядежа в храме и правда нет. Мне казалось, я видела его затылок перед началом церемонии. Значит, он сбежал до того, как лианы вылезли из алтаря? Значит, он знал, что сейчас будет. А Арунотай? Его не было с самого начала, но он, наверное, проводит церемонию на горе? Вачиравит вот тоже не пришёл, его белую голову я бы заметила в толпе.

— Что же вы, сманиваете махарьятов из Чаата к себе⁈ — визгливо заверещал советник Баньят.

Ниран окатил его жалостливым взглядом.

— Пранур, вы тут представляете клан Саинкаеу и ведёте себя так, что странно, как ваши махарьяты ещё сами не разбежались. Я впервые слышу, чтобы от кого-то требовали заранее предъявить для досмотра чудесные дары.

— Да это просто неприлично! — крикнул кто-то из зала под громкое хлюпанье и бульканье окружающих. Чаши пустели одна за другой.

— Эх, хороша водичка! — слышались возгласы везде вокруг. — Аж в голове прояснилось!

— Прекратите это безобразие! — завопил советник Дамронг. — Воины Саинкаеу, остановите их!

Пара слуг, что разливали воду из тыкв, вздрогнули и заозирались, ожидая нападения. Однако строй махарьятов не спешил выпускать вперёд охотников Саинкаеу.

— Чего вы ждёте⁈ Это приказ! — взвился Киттисак.

Из толпы кто-то многозначительно кашлянул голосом Канавута. А потом заговорил развязным голосом Адифепа:

— Уважаемый советник, согласно уставу клана мы не можем вступать в бой по приказу кого бы то ни было, за исключением пранура Вачиравита, поскольку подчиняемся только ему.

Послышались смешки.

— Так где Вачиравит? — потребовал знать Киттисак. — Где этот несносный мальчишка⁈

Советники завертели головами, но никакого Вачиравита не нашли. Толпа хихикала всё громче.

— Подозреваю, что на охоте, — негромко ответил Адифеп.

Тут мой сосед передал мне чашу, и я ненадолго отвлеклась, чтобы отпить, а когда пустила её дальше по ряду, оглянулась и поняла, что Саинкаеу оказались в такой же луже, как я сама недавно: они не успели ничего сделать, и все их планы покатились с горы, ибо как раз в то мгновение последний человек в дальнем углу допивал остатки священной воды.

Вот только моей заслуги в этом вовсе не было. Вместо меня справился обыватель, да ещё и канан. И наверняка он спланировал это вместе с Чалермом. Вот о чём они говорили там, в проулке. Чалерм знал всё, что задумали советники с Адульядежем, с самого начала, и принял меры, а я… Я просто беспомощно смотрела из толпы.

Я осторожно слезла с короба, слега потеснив тех, кто стоял сзади. Смотреть было больше не на что. Здесь обойдётся без меня. А я пошла домой.

Я и пошла — как только люди стали расходиться из храма ложного бога. Меня вынесло толпой, но я юркнула в первый же переулок и поспешила прочь, уже не задумываясь ни о каких лакомствах. Я хотела убраться из Чаата как можно скорее, пока не хватились. Удивительно, что меня не хватились до сих пор, ведь кроме Чалерма и Вачиравита никто не знал, что я все пять дней просидела на турнирном поле.

За то время, что мы проторчали в храме, на улице стемнело, и я уже почти не скрывалась, так и шла в богатом наряде Кессарин и с мечом на спине, только прозрачный чонг с лица не убирала. И вот из-за чонга-то я чуть не врезалась в человека, который внезапно оказался у меня на пути на самой окраине города.

— Ой, простите! — выпалила я, отшатываясь, и хотела двинуться дальше к городским воротам, пока их не закрыли, но человек внезапно ухватил меня за запястье и втащил в какой-то закуток меж глухих стен.

— Э! — начала я, прикидывая, вынуть меч или так надавать ему тумаков, но он меня перебил.

— Ицара!

Я содрогнулась всем телом. Никто в Чаате не знал моего имени! Неужели Чалерм как-то пронюхал?.. И тут я запоздало узнала голос.

Поспешно стянув чонг с головы, я уставилась на горящие в полутьме узоры на лице моего отца.

Он возвышался надо мной, как священное дерево, посверкивая из темноты красноватыми узорами, словно тлеющими углями. Я подобралась: отец редко сердился, но уж если сердился… А за время, что я его не видела, я и забыла, какой он огромный и могучий. Вачиравит на его фоне — саженец. Наконец, не выдержав напряжённого молчания, я зажгла на ладони шарик света. Конечно, мы оба могли видеть друг друга третьими глазами, но что-то мне подсказывало, что при этом разговоре я захочу видеть его нормальным зрением.

Отец обвёл меня взглядом с ног до головы. Его лицо ничего не выражало, но оно ничего не выражало ровно так, как бывало, когда младшие доводили его до белого каления.

— Что это на тебе? — наконец произнёс он, и голос у него тоже был такой… без выражения.

Я невольно покосилась на свой наряд. Точнее, не свой, а Кессарин. Красные шёлковые шаровары, пурпурная туника, зелёный чонг. И всё расшитое золотыми нитями. Понятное дело, дома так даже на свадьбу никто не одевался, у нас и близко подобных богатств не было.

— Э-это не моё, — выдавила я. — Я тебе писала, я выдаю себя за другую девушку.

— Ты в таком виде по городу ходишь? — спросил отец, снова вглядываясь в моё лицо. Которое служанка Нирана расписала тушью, потому что она, как и Буппа, не могла выпустить меня в люди в естественном виде.

Я неловко пожала плечами.

— Пришлось переодеться. Я была вся грязная, а рабочей одежды у меня с собой не так много.

Сказала и прямо кожей почувствовала, как жалко это звучит. Мол, трудные времена, кроме золотого шитья и надеть нечего. Вот и отец многозначительно поднял брови.

— И где же это ты так испачкалась?

— Так на турнирном болоте, — развела руками я. Тут-то уж всё очевидно вроде должно быть.

— Как интересно, — хмыкнул отец. — Что-то я не припомню тебя в списках участников.

Я открыла рот — и закрыла рот. Я же не участник! Отец же ничего не знает! То есть… он совсем ничего не знает!

Я вскинула руки, чтобы убедительнее объяснить ему всю жуть Саинкаеу.

— Мне пришлось пролезть на поле тайком! Ты даже не представляешь, что Саинкаеу там затеяли! Мне надо было присмотреть, чтобы они вообще все другие команды не порешили!

— Да? — тихо переспросил отец, и тон его не был удивлённым. — А мне вот глава клана Чароэнсук рассказывает интересные вещи. Дескать, его команда своими глазами видела, как Саинкаеу кто-то помогал. Ты писала, что они в махарьятстве смыслят, как пятилетние дети, а он говорил, что демоны к ним сбегались со всех окрестностей, и прямо точнёхонько под меч. Ничего об этом рассказать не хочешь?

Я взволнованно вздохнула, словно бы и не получив от этого вздоха воздуха.

— Отец, понимаешь, Саинкаеу жульничали, но очень опасно. Это надо было пресечь. Но если бы они ничего не выиграли, то стали бы искать виновных. А мне рано раскрываться, там ещё столько всего сделать нужно! Поэтому пришлось им подыграть немного. Но это всё не важно, это соревнование — вообще просто способ заманить всех в храм, вот там планировалась самая жуть, но мы её остановили!

— Нет, подожди, — покачал головой отец. — Ты говоришь мне, что помогала Саинкаеу жульничать? Ицара, ты вообще помнишь, что пошла на их гору, чтобы их уничтожить?

— Конечно, помню! — вскинулась я. — Я же тебе всё в письме писала! Там сложно, это не решить одним махом. Я пытаюсь, но пока я пытаюсь, приходится играть по их правилам, иначе я очень быстро обращусь в куст, ничего не добившись!

Отец смотрел на меня как-то странно, словно не был уверен, что я — это я. Наверное, краска на глазах меняла мои черты?

— Ицара, ты пошла на Оплетённую гору, чтобы отомстить. И что я вижу? Мало того, что ты вышла замуж за их невменяемого наследника, который рубит направо и налево, не всегда отличая, где человек, где демон. Мало того, что ты жируешь на их богатствах, как будто так и надо. Теперь ты ещё и помогать им вздумала?

— Да не помогать! Ты слышишь меня вообще? Я же объясняю, если бы они проиграли, они бы тут же меня вычислили, и кто тогда их окоротит⁈

Говорила я с жаром, но в глубине души понимала, что это уже неправда. Чалерм бы справился и без меня. И с турниром, и после. Даже если я вот прямо сейчас прорасту кустом, ему это не помешает.

И отец, видно, почуял мою неуверенность. И шагнул ко мне, словно становясь ещё выше.

— Ицара, ты вытянула смертный жребий. Ты пришла сюда ради мести. А теперь струсила, что за руку поймают⁈

Я попятилась.

— Дело же не только во мне. — Я старалась говорить убеждённо. — Они могли и охотников в расход пустить, даже детей!

— Охотников, которых ты так и так должна была убить? Скажи на милость, ты вообще помнишь, что они — наши враги⁈

— Ну не буду же я детей убивать! — выпалила я. — И потом, это я собиралась, пока мы думали, что они амардавику уничтожили! А она жива! За что мне мстить?

— За что? — Отец развёл руками, словно охватывая весь мир. — А ты думаешь, они там на горе у себя сидят и никого не трогают? Тут по ближайшим деревням люди кустами оборачиваются, об этом ты не знаешь? Или они обыватели, а оттого их жизнь меньше ценится? Или, полагаешь, Саинкаеу на этом остановятся?

Я закусила губу. Знала я про кусты, а как же!

— Отец, но не детям же мне мстить, — тихо ответила я. — Они вообще не знают ничего об этом. Их и не учат толком. Они даже не знают, что их не учат! Думают, так и надо! Там учителя у них сами последний раз на охоту ходили в ученичестве! Я не буду убивать невиновных просто потому, что они попали в этот клан!

— А, то есть, что простой люд гибнет от рук твоих Саинкаеу — это всё хорошо, а если самих Саинкаеу выкосить, то они же не виноваты, так у тебя получается? — Отец уже не говорил, а рычал, и узоры его полыхали ярче моего светильника, делая его похожим на гневное божество.

Я сжала зубы.

— То, что Саинкаеу убивают мирных людей, это грех, разрушающий мировой порядок. Но если их невинных убивать по своей прихоти, разве это не такой же грех? Я им не судья, никто меня не облекал такой властью. Как я могу решать, кому жить, а кому умереть?

Отец помолчал, разглядывая меня в мерцающем свете. В его глазах я видела что-то… оценивающее? Разочарованное?

— Никто такой властью не облечён, — тяжело сказал он. — Никто к тебе не явится и не скажет, мол, иди убивай, тебе можно. Каждый человек сам за себя решает, когда надо взять на себя бремя решения. И это будет грех. Но чтобы залатать дыры в мировом порядке, иногда надо сначала рассечь его ещё больше. И я думал, что у моей дочери хватит смелости принять на себя такую ответственность. Но я вижу, что ошибся. Я вырастил трусиху, которая не смеет выйти на поле боя.

Во мне взревело пламя. Трусихой меня даже враги не называли никогда, а тут родной отец! И главное, за что⁈

— Вряд ли можно считать трусостью нежелание убивать тех, кто заведомо слабее тебя, не находишь? — процедила я.

— Это Саинкаеу-то слабее⁈ Тебе напомнить, какую армию они привели за Ари Чалитой? — вскипел отец. Но я не дала ему сбить меня с мысли.

— Мне нужно выяснить, кто из Саинкаеу стоит за этим, и расправиться с ними, а не сечь направо и налево, как, по твоим же собственным словам, делает Вачиравит. Или мне следует уподобиться убогому, который небесной кабарги от крестьянина не отличит?

— А, так ты и за этого болотного демона заступаешься? Ицара, опомнись! Пока ты тут утираешь сопли тем, кто рушит мироздание, у нас уже скоро придёт нужда ещё человеком пожертвовать! Не хочешь убивать Саинкаеу, так хоть Ари Чалиту из плена выпусти! Как ты вообще можешь жить спокойно, зная, что они держат её в плену?

Настал мой черёд разводить руки.

— А ты понимаешь, что будет, если Саинкаеу лишатся источника махары? — не осталась в долгу я. — Их тысячи, и никто не умеет ни договариваться, ни талисманы рисовать, ни махару беречь! Ты понимаешь, сколько народа они пустят под нож ради своих охот? Да тут в городе живых не останется!

Мы стояли вдвоём в пустом закоулке, похожие с лица, одинаково пригнувшись вперёд и расставив руки, как зеркальные отражения или борцы рукопашной, примеривающиеся друг к другу, и оба равно не готовые уступить.

— Вот и пусть они тут свой город прореживают! Мы своё вернуть должны и о своих позаботиться, а Саинкаеу могут хоть все в ритуальный круг пойти, со всеми союзниками, это уже не наше дело!

Я аж задохнулась. И это говорит мой отец⁈ Отец, который до сих пор в моих глазах практически равнялся вселенскому закону?

— Ты понимаешь, что пока Саинкаеу будут тянуть махару из чаатских крестьян, мировой порядок не залатать? Что на всей земле больше ни одного амарда не родится, пока они бесчинствуют?

Отец нахмурился и чуть подался назад.

— Это ты с чего такое взяла?

— Великий Ду рассказал.

Отец фыркнул.

— Ты теперь демонов слушаешь? Да каких! Ду — они же врут, как дышат! Да они дышат меньше, чем врут! — Он провёл рукой по глазам и стряхнул пелену, словно пенку с молока. — Значит так. Ты просила моего совета? Вот мой совет: идёшь сейчас на гору, выпускаешь амардавику, после этого сносишь головы Арунотаю, Вачиравиту и всем, кто случится рядом. Так понятно?

Я не шелохнулась, рассматривая его, словно видела впервые. Ведь вроде такие знакомые черты, в зеркале их вижу почти каждый день. Своё лицо, родное… А речи — словно из демонической пасти. Как это может быть? Было ли так раньше? Может, отец и не изменился, а изменилась я? Что бы услышала в его словах прежняя Ицара Суваннарат? Но у меня осталась только я.

— Понятно, что твой совет не гож. Арунотай и Вачиравит не управляют кланом Саинкаеу, они бестолковые и беспомощные жертвы произвола. Их смерти ничего не решат. Всех я не перебью, а поставить главой любого семиюродного брата оставшиеся могут на следующий день. И если уж тебе плевать на то, с кого Саинкаеу возьмут кровавую дань ради махары, то почему ты думаешь, что они станут брать со своих, а не по соседям?

Отец смотрел на меня пристально, стоя совершенно прямо. Под его тяжёлым взглядом я невольно сутулилась, хоть и не собиралась отступать. Скорее по привычке принимала низкую стойку в бою с более крупным противником. Наконец он расслабился, как-то осел и покачал головой.

— Я вижу, ты продалась им. Получила мужа-красавца, златотканые одежды и власть чуть не надо всем миром. И до родного клана тебе больше дела нет.

Я чуть не задохнулась, и не успела слова вставить, как он продолжил:

— Моя дочь Ицара вытянула смертный жребий. И больше я её не видел. А ты, не иначе, демоница, что завладела её телом. Ты не моя дочь. И вовсе не Суваннарат. И ходу тебе на Жёлтую гору нет. — Он перевёл дух, словно эти слова были подобны подъёму на крутой склон. А меня с того склона будто бы спустили пинком.

— Другой Ицары у меня для тебя нет, — отрезала я, прежде чем осознание его слов заморозит мне язык.

— Если нет другой, то не надо никакой, — припечатал он. Набрал побольше воздуха и голосом, тугим, как ремни, что держат броню, продолжил: — Убирайся с глаз моих, продажная погань, чтоб я больше тебя не видел, а иначе в следующий раз встретишься с моим мечом.

Я вздрогнула. Значит, я нынешняя — уже не Ицара. Или по крайней мере не Суваннарат. Вот так вот. А я за советом… Какие уж тут советы. И этот человек ругал меня за то, что рублю с плеча. На мгновение захотелось бросить всё, все свои глупые мысли, принципы и убеждения и броситься на широкую грудь, просить прощения, обещать, что стану послушнее, но… Не стану. И нечего обманываться. Если клану Суваннарат со мной не по пути, я не стану его уговаривать. Может быть, мой путь приведёт меня в никуда, как сегодня в храме. Может быть, я раскаюсь. но, даже раскаявшись, я никогда не поверю, что путь отца — верный.

Я сжала зубы и усилием воли выпрямилась во весь рост. И хоть рост отца от этого не поменялся, он уже не казался ходячей горой.

— Ну раз так, — я сглотнула, превозмогая дрожь в голосе, — то это ты, чужак, пришёл на земли Чаата, где я хозяйка. Тебе и убираться с моих глаз.

Он отшатнулся, как ошпаренный, и мгновение таращился на меня, словно надеясь, что ему померещилось, и я отвечу иначе. Но потом, постепенно его верхняя губа задралась в гримасе презрения.

— Неблагодарная! — сплюнул он и вымелся прочь из закоулка.

* * *

Уголок автора

Ниран-старший: Я прожил долгую жизнь и научился предвидеть катастрофы.

Суваннарат-старший: Я прожил долгую жизнь и научился валить с больной головы на здоровую!

Адульядеж-старший: Я прожил долгую жизнь и научился контролировать семью и подчинённых так, чтобы всё было по-моему… ой.

И куда Ицаре теперь идти?

Глава 18 Всюду клин

Обратно на Оплетённую гору я шла, как на казнь. Что же у меня за судьба такая хитрая, что куда ни потянешься, там двери закрывают? Я ведь просто хотела вернуться домой. Я перед семьёй ни в чём не виновата! Пошла по своей воле отомстить врагу, но семье-то я была должна только махару! И махару я отправила! А что с местью не сложилось, так а кто обещал, что сложится?

С другой стороны, и отца я понимала. Он меня уже раз похоронил, потом наверняка обрадовался вестям, решил, что уж раз я выжила и проникла во вражеский стан, то смогу от имени клана Суваннарат хоть намекнуть им, как они не правы. Потому что махара махарой, но ведь есть и гордость. И когда у тебя отбирают самое ценное, а ты и слова в ответ пикнуть не смеешь, гордость болит. Она и у меня болела, иначе бы я и не взяла на себя заявить всему свету, что с Суваннарат шутки плохи.

Другое дело, что на месте оказалось всё сложно. Но я сама понимала, как жалко в глазах отца выглядели мои отговорки. Если бы я до всей этой истории услышала, что, мол, один из сильнейших кланов управляется непонятно кем, учится непонятно чему, позволяет своим зачарованным растениям жрать людей, и при этом большинство людей в нём ни сном ни духом, я бы тоже не поверила. А уж в то, что на Оплетённой горе будь ты хоть женой наследника, хоть главой, но ты не сможешь выгнать даже зарвавшегося слугу… Да я такого и в сказках не слыхивала.

И вот отец, гордо отказавшись от махары с вражьего стола видит, как я за этим столом неплохо устроилась. Понятное дело, что он не поверил. Непонятное — это что мне теперь делать.

Я глубоко вдохнула пещерный землистый воздух. Когда я посылала отцу письмо, я была ещё прежней Ицарой, Ицарой Суваннарат, которая думала, что отец и мировой порядок — суть одно, и его суждение всегда истинно. Теперь же я видела его насквозь с совершенной ясностью и понимала, что, кроме меня, никто за меня не решит, как быть. Мне было обидно, больно и страшно, да, но хуже всего… Хуже всего мне сделалось от разочарования. Я так привыкла точно знать, что вот есть человек, который всегда прав, и я несу его волю и его правду, и потому всё делаю верно. А теперь оказалось, что он такой же человек, как и все. А несу я невесть что.

Вот, например, откуда-то же он знал про нарушение мирового порядка. И почти слово в слово повторил слова Великого Ду. А при этом авторитет Ду он не признал, ещё и высмеял. И кому из них верить? Точнее — ну, кого я обманываю? Я верю Ду. Но на каком основании? Ведь раньше я точно так же верила отцу, просто потому что не сомневалась. Чем Ду лучше?

Но кому бы я ни верила, надо было что-то решать.

Подчиниться велению отца я не могла. Я уверена, при других обстоятельствах он бы и сам ничего подобного не потребовал, не изверг же он в самом деле! Да и будь он на моём месте, вряд ли и правда бросился бы на Арунотая с мечом. Отец — человек прямой, и, может, вспыльчивый, но всё же не безголовый. Нет, он ждал, что я сдам на попятный, покаюсь, попрошу помощи, а то и вовсе брошу эту затею. Что я признаю его правоту, сорву с себя мерзкие дорогие тряпки и вернусь к истокам. И пусть месть не состоялась, но он бы почувствовал удовлетворение оттого, что не потерял ни чести, ни меня. А теперь выходило, что меня он потерял вместе с честью, раз я предпочла ему богатства Саинкаеу.

Наверное, я могла бы просто уйти в никуда. Податься в бродячие махарьяты. Когда ходишь по земле, а не сидишь сиднем, то и махары подкопить проще, ведь попадаются места, где её побольше, да и восстанавливается она быстрее, если нет клана, который бы постоянно черпал. Но Саинкаеу… Наверное, какая-то часть возмущения отца всё же мне передалась. Если раньше я думала, что бесцельно трачу тут время, а могла бы дома мелких учить и людей спасать, то теперь дома у меня больше не было. А значит, то ярмо, в которое я впряглась, я поволоку и дальше, пока или оно, или я, или земля не кончится.

Я уже привычно высунула голову из подземного лаза и огляделась, пользуясь третьим глазом. Потом выбралась вся и отряхнулась. Не то чтобы я сильно испачкалась, но мало ли… Я даже не знала, заметил ли кто-нибудь моё отсутствие, а если да, то что подумал. В крайнем случае скажу, что ходила посмотреть турнир, а что меня среди зрителей не видели — так я по дороге встретила подруг и пошла к одной из них чай пить.

Решив так, я пошлёпала к своему дому, чувствуя, как с каждым шагом на меня наваливается вся тяжесть воздуха, пропитанного лиановыми испарениями. Когда-то я хотела приволочь сюда болотного ядовитого демона. Ха! Да на Оплетённой горе его бы съели и не заметили! Тут ведь вон всё как продумано: сквозь наружный барьер никто без споры пройти не может, еду — и ту за воротами с обоза сгружают клановые слуги, а потом несут в зачарованных коробах и сосудах на кухню. Из резиденции на пик к амардавике те, кто со спорой, тоже не пройдут.

Я припомнила восторги Арунотая по поводу библиотечной системы, которую древние Саинкаеу придумали, поскольку ленились сами найти нужные отрывки в мудрых книгах. Не могло ли так быть, что и споры они в своё время придумали в качестве талисмана-пропуска? А то, что носители спор могли потом прорасти кустом — это они знали? Или узнали позже и расценили как прекрасное средство борьбы с инакомыслящими?

Я вздохнула и помотала головой. Какая теперь разница, что они там решили? Мне надо решать что-то сейчас.

— Кессарин!

Я вздрогнула и чуть не выхватила меч. Мне на сегодня хватило поджидающих в засаде!

— А, не пугайтесь так, что вы, — продолжил голос, и мгновение спустя я поняла, что он принадлежит Арунотаю, который выступил из-за древодома чуть позади меня. — Вы же в резиденции клана, что вам тут может угрожать?

Мне стоило большого труда не перечислить.

Арунотай меж тем приблизился и подставил локоть, за который мне предлагалось ухватиться. Он был весь в белых шелках с серебряной вышивкой, и мелкие огоньки, живущие в кронах древодомов, казалось, притягивались к его одеяниям, создавая лёгкий ореол света. Я осторожно положила руку на его рукав, с облегчением почувствовав человеческое тепло. А то как-то он светился, почти как призрак.

— Я просто задумалась, — вымучила я и постаралась улыбнуться. — А вы… хотите снова ужинать вместе?

— О, я бы с удовольствием, — Арунотай покосился на меня со смешинкой в глазах, — но сейчас начнётся церемония награждения, и нам обоим надо там быть.

Я щёлкнула зубами. Ещё церемония⁈ Да сколько ж можно⁈ И потом, почему награждение в резиденции, а как же победители из других кланов?

В этом смысле я и спросила, но Арунотай тут же пояснил:

— О, общее награждение уже было, разве вы не видели? Перед храмом, ещё днём! А теперь у нас просто маленькая встреча для своих, чтобы поощрить отличившихся. Сделайте одолжение, ублажите достойных охотников своим присутствием, им будет приятно!

— А Вачиравит? — осторожно спросила я.

— О, — Арунотай беспомощно махнул рукой, — вы же знаете брата. Семейные сборища — это не для него. Тем более мне бы хотелось, чтобы вы его представляли. Всё же он возложил на вас часть своей ответственности, так что это нелишено смысла.

Сопротивляться я не стала. В конце концов, поздравить победителей и правда стоило, даже если победа была не очень честной. Я знала многих участников из взрослых, и они усердно готовились, а уж дети и подавно всю душу вложили в эту победу.

К счастью, церемония награждения проходила не в храме. От вида алтаря у меня бы сейчас рассудок помутился. Вместо этого все собрались на тренировочной площадке: широким кольцом четыре группы наших участников, а за их спинами — родня, друзья и просто любопытные. Собравшиеся явно не тянули на полный состав членов клана, но чего и ждать от Саинкаеу… Это у нормальных махарьятов поздравлять своих победителей приходят все, а тут удивительно, что хоть половина собралась. Да и о чём говорить, если даже Вачиравит не пришёл, хотя ему как ведущему победившей команды причиталась особая награда.

Рассеянно размышляя обо всём этом, я встала по правую руку Арунотая, приклеив к лицу благожелательную улыбку. Надеюсь, краска у меня на лице не смазалась, но будь так, Арунотай бы, наверное, намекнул, что мне надо освежиться. Вот ведь жила как-то всю жизнь без зеркала, а теперь и шагу не ступить. Впрочем, до прихода на Оплетённую гору я и не помню, когда последний раз плакала.

Слева от Арунотая топтался Лек, попинывая большой сундук, стоящий перед ним. В сундук Лека можно было бы уложить целиком, даже не особенно скручивая, и я надеялась, что он не один его сюда тащил. За Леком в толпе позади детских групп мой взгляд нашарил Чалерма. Словно сам притянулся к знакомому лицу. Беленькому такому, будто солнца не знавшему. Стоял, зараза, смотрел покровительственно на то, как Лек добывал из сундука наградное оружие, передавал Арунотаю, а тот с велеречивыми поздравлениями вручал детям. Я стиснула зубы и с усилием отвела взгляд.

Дети сияли. Танва пошатывался под грузом всеобщего внимания, а когда получил новый меч, чуть не грохнулся в обморок, Леку даже пришлось его придержать. Паринья, улыбаясь так, что со спины видать, получила зачарованный лук.

— Вы — надежда нашего клана, — растекался мёдом Арунотай. — Последние годы после смерти отца обучение в нашем клане стало отставать, и я видел, что настала пора перемен. Однако вы, прани Паринья, доказали, что наш клан всё так же богат талантами, как сотни лет назад, и это несмотря на то, что некоторые учителя стали относиться к своей работе спустя рукава. Я рад видеть, что неловкая история с учителем Абхиситом не стала препоной на пути молодого дарования.

Улыбка Париньи задеревенела, а я напряглась. Нет, про то, что Паринья и Танва раньше учились у Абхисита, все, конечно, знали, но почему Арунотай именно сейчас об этом заговорил? Впрочем, ответ я получила мгновение спустя, когда он внезапно повернулся ко мне.

— И за это я должен благодарить пранью Кессарин, которая ворвалась в наше сонное царство, как глоток свежего воздуха! Именно благодаря усилиям праньи мы сегодня празднуем столько побед: она не только взяла на себя детские группы, осиротевшие после отстранения Абхисита, но и нашла путь к сердцу взрослых охотников, из-за чего теперь в нашем клане на порядок выросло мастерство владения духовным оружием. Пранья, позвольте мне и вас наградить, как подобает за такие впечатляющие заслуги!

Я замерла, едва дыша, и только усилием воли заставила себя сдвинуться с места, потому что мне начало казаться, что я прирастаю к земле. А на Оплетённой горе это очень опасное ощущение. Что он делает⁈ Совсем дурак, что ли⁈ Меня же скормят лианам, стоит мне отсюда уйти! Он что, не понимает⁈

Мой взгляд скользнул на Чалерма, который всё так же довольно улыбался. А этот-то чему радуется⁈ Внезапно все разочарования сегодняшнего дня накатили гурьбой. Это ведь Чалерм меня без спросу пристроил на эти группы и возражений не слушал! А ему с самого начала говорила, что меня пустят в рост за такие дела!

Я неловко повернулась к Арунотаю. Уголки губ дрожали от напряжения, так сильно мне приходилось их растягивать. Он дал знак Леку достать что-то из сундука, но я не следила.

— Что вы, глава, — громко и чётко сказала я. — Куда мне такие почести! Я сама вчерашняя ученица. Мне кажется, вам стоит вместо меня наградить праата Чалерма, ведь именно он так быстро всё устроил, чтобы дети не остались без уроков, да ещё и поделился книгами из личной коллекции, а то у меня с библиотекой сложные отношения.

Выдав эту тираду, я победно зыркнула на Чалерма. Он спал с лица. Так-то тебе, в следующий раз неповадно будет меня подставлять! А ещё врать мне! А ещё делать приглашающие намёки, а потом отнекиваться!!!

— О, безусловно, праат Чалерм тоже хорошо постарался, — пропел Арунотай. — Вачиравит его уполномочил вести дела, касающиеся обучения, и теперь я вижу, что он был прозорлив. Однако позвольте всё же вручить вам, Кессарин, заслуженную награду…

С этими словами он принял от Лека небольшую шкатулочку и открыл её передо мной. Там внутри на чёрной подушечке покоилась золотая диадема. Я подняла на Арунотая озадаченный взгляд. Замужней женщине — и такие подарки? Как-то это… Да и потом, почему всем оружие, а мне — побрякушку? Что я, не воин? Ладно я-Ицара, но и я-Кессарин из воинского сословия!

Глава клана же безмятежно улыбался, словно не чувствовал ничего неподобающего. Мой взгляд сам собой скатился с его губ чуть вправо, где в толпе лицо Чалерма темнело так, словно он отпустил контроль над махарой. Злишься? Так тебе и надо.

Я улыбнулась увереннее.

— Благодарю, глава! Я польщена оказанной честью.

Арунотай сверкнул зубами и, отдав мне шкатулку, тут же сам надвинул на меня диадему, втыкая её рожки в мою простенькую причёску. Золото весило прилично, я даже немного голову пригнула поначалу. А Арунотай задержал на мне взгляд, словно любуясь. Я краем глаза заметила, как разгораются мои узоры, и поскорее шикнула на них. Так ведь могут и подумать что.

Наконец последняя церемония на сегодня закончилась, и я побрела к дому на каменных ногах. Сколько же длился этот день? Усталость словно упала на меня сетью с жерновами, пришитыми к краям. Заподозрив неладное, я сняла диадему и убрала в шкатулку, но сил от этого не прибавилось. Впрочем, если вспомнит всё, что сегодня произошло… Хотя и вспоминать казалось непосильным трудом.

Я доплелась до дома, еле переставляя ноги и зевая через шаг. Сейчас бы ополоснуться — и в кровать, мою большую мягкую кровать, в которой я могу спать хоть поперёк, и никто меня не осудит. Может, отец в чём-то и прав, и богатая сытная жизнь в клане Саинкаеу меня развратила. Я поднялась на крыльцо и вяло потянула за дверное кольцо, но тут рядом с моей рукой возникла ещё одна и рванула дверь так резко, что та чуть не прилетела мне в лицо. В следующее мгновение меня подпихнули в дом, а дверь за спиной захлопнулась.

Сон сняло, как рукой. Отшвырнув шкатулку, я выхватила меч — и в его слабом свечении опознала Чалерма. Впрочем, узоры у того так полыхали, что можно было и не подсвечивать.

— Какого болотного демона, пранья⁈ — прорычал он, наступая на меня в полутьме, как дух вулкана с красными прожилками лавы.

— Это я у вас должна спрашивать! — огрызнулась я, на всякий случай не убирая меч.

— Да⁈ — полыхнул он. — И о чём же? Или это я сделал из вас мишень для лиан⁈

— А что, не сделали? Вы меня засунули на эти уроки, хотя я с самого начала предупреждала, чем это кончится!

Чалерм остановился и раздул ноздри — я видела, как изменили форму узоры у него на лице.

— И вы решили разделить мишень на двоих?

Я закусила губу. Так-то, вообще, не очень это было умное решение, особенно если вспомнить, что Чалерм тут собирался вычистить скверну, а я понятия не имела, останусь я в клане или завтра же уйду на все четыре стороны. Но это всё не значило, что со мной можно обращаться так, как он! Я не безответная бедная сиротка, которую можно использовать и как щит, и чтобы ноги вытирать! Я пришла на эту гору, чтобы заявить о том, как опасно со мной связываться, а не для того, чтобы терпеть беспредел — что ото Саинкаеу, что от Чалерма Онси. Да я даже от родного отца беспредел не стерпела, а этот что о себе возомнил⁈

— А вы, пранур Чалерм, и сами интересно делите обязанности: как спину подставлять, так я, а как обезвреживать Саинкаеу — так сами и ни словом не обмолвившись!

Он замер и выпрямился — а я и не заметила, когда он пригнулся в боевую стойку. Обращение заметил или задумался, откуда я знаю о его вмешательстве?

— О чём вы?

— О том! — Теперь уже мои узоры осветили всю комнату багровыми тонами. — Идите, Кессарин, нате вам махары, я же знаю, что сами вы ни с чем не справитесь, а я тем временем преспокойно с дерева талисманчики покидаю и всё решу! Вы прекрасно могли без меня обойтись! Амулет у него для полётов! Небось на мече держитесь не хуже меня, а заливали-то, заливали! Плели мне сказки о том, как я вам нужна, личинами моими пользовались! За мной тоже через личины следите или у вас похитрее техники есть, чем у бродячей недоучки⁈ Я только одного не понимаю — зачем?!!! Занять меня, чтобы под ногами не мельтешила, так⁈

Чалерм стоял совершенно неподвижно и, кажется, даже не моргал, пока я хоронила его под горой обвинений. И я замолчала, потому что если бы я добавила ещё хоть слово, я бы взорвалась, как огненный цветок в небе и опала горячими осколками по всему Чаату.

Чалерм подождал ещё немного на случай если я продолжу, но потом всё же заговорил — тихо и ровно, словно не он тут только что изрыгал пламя.

— Вы кому-нибудь говорили о своём открытии?

— Естественно нет! — фыркнула я, брызнув искрами, как потревоженный костёр. — Совсем-то уж за дуру меня не держите!

Он качнул головой, словно намекая, что я даю поводы, и я полыхнула с новой силой, но он не стал озвучивать эту мысль.

— Помнится, пранья, вы не сочли нужным оповестить ни меня, ни мужа, ни главу клана о том, что и сами достигли определённого мастерства. Почему вы ждали этого от меня?

— Это было, когда я понятия не имела, кто вы такой! С чего бы я рассказывала свои секреты направо и налево?

— То есть, вы мне не доверяли, — преспокойно кивнул Чалерм, словно знал мой ответ наперёд и даже сам меня к нему подвёл. — А я почему должен вам доверять?

В его глазах отражалось колеблющееся пламя моих узоров. Рядом на тумбе стоял кувшин и две чаши из кварца, и на них плясали алые блики. У меня задрожала нижняя губа.

— Вы сказали, что я вам нужна, — выдавила я сквозь ком в горле. — Я думала, мы делаем общее дело. Вместе. Но ведь это всё было враньём!!! Я не нужна вам! Я не нужна Вачиравиту! Я даже собственному отцу не нужна, меня просто отправили сюда и знать не хотят! Я думала… — я втянула дрожащее дыхание, — я думала, что вы стали мне другом, а вы просто водили меня за нос, как малолетку!

— И вы решили, — ещё тише произнёс Чалерм, — отомстить мне, скормив меня лианам.

Я поняла, что его ярость никуда не уходила, она только затаилась, остыла и застыла, обещая вернуться тогда, когда я меньше всего на свете буду ждать ледяной стрелы в спину.

Ответить мне было нечего. Не знаю, как, но этот болотный гнилец снова был прав. Он всегда прав. А я всегда нет. И я бы разбила ему его гнусную лисью морду, да вот только… Он тут большое важное дело делает. А я под ногами мешаюсь.

— Уходите, — прохрипела я. Не знаю, куда делся голос.

Чалерм даже не моргнул.

— Я хотел поговорить с Вачиравитом.

— Его нет.

— Я знаю. — Чалерм наконец сдвинулся с места, но только для того, чтобы подойти к креслу и церемонно в него усесться, а потом заняться разжиганием свечи, по-простому, от уголька, который он носил с собой в бронзовой коробочке. — Я его подожду.

Я следила за его неторопливыми действиями и разгоралась ярче той свечи. То есть, я даже из собственного дома его выгнать не могу. Хотя какого собственного? Нет у меня здесь ничего собственного. Меч — и тот по одному слову Вачиравита отберут, как не было. У меня и во всем мире ничего собственного нет.

Но если он решил тут пустить корни, я не смогу находиться с ним под одной крышей, пусть и двумя ярусами выше. Я развернулась, распушив блестящие одежды, промаршировала на крыльцо и со всей силы шарахнула дверью.

Древодом даже не дрогнул. Чтоб ему пусто было. Чтоб им тут всем пусто было! Да гори они все огнём, хоть бы за ночь весь клан в полном составе кустами обернулся, я бы не пожалела!!!

Я зашагала куда глаза глядели, едва уворачиваясь от раскинувших лапы кустов и вырастающих из темноты почти невидимых в ней древодомов. Даже третий глаз не стала использовать. Какая разница? У меня нет цели. У меня нет ценности. Я уже никому и ничего не несу.

Тьму в моём сердце и вокруг прорезал крик.

— Пранья!!!

Я остановилась, как кукла, в которую перестали играть.

— Пранья!!! — крик повторился ближе, и вскоре из тьмы вынырнул Танва, сияющий такими переливами цвета, что я даже сразу и не назвала бы. Однако в этом свете он легко разглядел моё лицо и запнулся, подавившись собственным голосом. Не знаю, как я выглядела, но он — не лучше. Растрёпанный, в слезах, с листьями в волосах.

— Что? — наконец разлепила губы я.

— Паринья! — выдохнул Танва и всхлипнул. — Она… Её… забрал амард.

* * *

Уголок автора

Тьма сгущается, и нашему маленькому театру не до шуток. До конца книги осталась одна глава!

Глава 19 Плен

Танва ещё что-то говорил и пытался отвести меня к тому месту, где теперь росла Паринья. Зачем? Оценить, хорошо ли листики зеленеют? Кажется, я что-то в таком духе сказала вслух, отчего бедный мальчишка отпрянул, словно я ему пощёчину дала. Наверное, и правда больно было.

И к лучшему. Пускай обидится и не ждёт от меня поддержки. Какая от меня поддержка, если я сама — груз, тянущий на дно? Я не просто оказалась бесполезна — для Чалерма, для своего клана, для мирового порядка — я ещё и навредила. Маленьким, наивным махарьятам, которые смотрели на меня, как на наставницу. Они думали, я сделаю из них настоящих охотников. А я делаю из них кусты. С чего я вообще решила, что им позволят быть сильными и умелыми? Этот клан уже не первое поколение уничтожал в себе всех, кто выделялся в лучшую сторону. И если слишком хорошего учителя пускали на корм амарду, то почему я решила, что слишком хорошего ученика не пустят?

В горле ком стоял плотной затычкой, я даже говорить уже не могла. Да и слёз не осталось — у меня их никогда много не было, а сегодня я уже все израсходовала. Не было и гнева. На кого тут злиться? На Саинкаеу? А что толку злиться на врага, с которым ничего не можешь сделать? На Чалерма — за то, что поставил меня на эти группы? Так, положа руку на сердце, я не шибко сопротивлялась. Упёрлась бы рогом, как бы он меня заставил? Я поверила, что ничего страшного не случится. Он ведь так осторожничает всегда, и раз он счёл, что можно, значит, точно можно… Злиться теперь на него за то, что дал ложную надежду? Так своей головой думать надо было. Ему откуда знать, хорошо ли я обучу детей?

Оставалось злиться только на себя, но и эту чашу я на сегодня опустошила. Я неправа кругом: перед отцом, перед Чалермом, перед детьми. Перед другими кланами и самим мировым порядком. Вот всё, чего я достигла, придя в клан Саинкаеу: спутала планы Чалерму и уволокла на дно хорошую девочку.

— Пранья, — всхлипывал Танва, — что же теперь делать?

— Не высовываться, — огрызнулась я. — Изображать посредственность. А лучше всего свалить с этой проклятой горы куда глаза глядят. В Саваат. Пить воду из священного источника.

Я говорила всё это, глядя мимо Танвы в никуда. Смотреть ему в глаза я сейчас не смогла бы. Да и зачем? Я уже подвела их всех. Мне не было смысла ни оправдываться, ни каяться. Пускай выучит урок: не доверять случайным праньям, которые ведут себя так, словно знают, что делают.

— А вы?

Я всё-таки глянула на мальчишку. Похоже, урок он не усвоил: смотрел на меня всё ещё с надеждой, словно ждал, что я отведу его в волшебную страну, где всё справедливо. Меня бы кто отвёл.

А я — что я? Я сама не знала, куда иду, лишь бы подальше от Чалерма. Глупо, по-детски, как будто других забот нет, кроме его недоверия. В итоге и в этом он был прав: доверять мне нельзя. Я всё порчу. Я никому и ни для чего не могу сгодиться.

Хотя нет, для одного я всё же сгодиться могу. И тогда по крайней мере моей семье станет легче. Хоть на какое-то время… пока дальнейшие последствия очередного моего безбашенного поступка их не нагонят. Но… Я достаточно напринимала собственных решений в последнее время. Я думала, что я умнее, справедливее, рассудительнее. Что знаю, как быть, лучше всех остальных. И вот к чему это привело. Что ж. Пусть хоть для тебя, Ицара, это станет уроком в смирении гордыни. И теперь, когда застилающая глаза дымка самоуверенности развеялась, ты сможешь увидеть, что советовали умные люди.

— А я… — Я вздохнула полной грудью, потому что ком в горле растворился. — Я сделаю то, ради чего я здесь.

И, не обращая больше внимания на Танву, я зашагала вверх по склону.

Спустя пару сотен шагов и оставшись одна, я всё же воспользовалась третьим глазом: теперь у меня была цель, и глупо было бы на пути к ней спотыкаться и тыкаться лбом в древодома. А ещё мой иссушённый бедами ум потихоньку заворочался, подкидывая ценные мысли.

И первой из них была такая: я по-прежнему не знала, как вызволить амардавику из кварцевого гроба. Но ведь из того же камня высечены и библиотечные глаза. А где искать управу на них, я уже знала. Решительно развернувшись, я метнулась бегом к дому Чалерма. Из моего он меня выжал, так я не побрезгаю к нему заглянуть, авось в следующий раз дважды подумает… Впрочем, не будет никакого следующего раза.

Как и всегда, в дом Чалерма я зашла беспрепятственно. Он не поставил никакого барьера, не отвадил меня, не отвёл мне глаза. В его гостиной ничего не изменилось оттого, что мне открылась его суть. В его кабинете не прибавилось личных вещей оттого, что он меня отверг. Под привычно пустой столешницей всё так же лежала записная книжка, в которой не добавилось ни слова обо мне. Не то чтобы я надеялась. Сама не знаю, зачем я туда полезла, но мимо пройти не смогла.

Я поднялась в спальню. И там не встретила сопротивления. Почему он не ставил защиту? Пусть даже все думали, что он не махарьят, но можно же было сделать вид, что попросил кого-то из охотников. Или воспользовался талисманом. А может, защита и стояла, но не от меня. Вот только с чего ему мне доверять свои личные покои? Ничего другого же он мне не доверил.

Впрочем, какое мне теперь дело до его причин… Что бы он там ни думал, меня это больше не касалось. Я пришла взять свою долю от нашей библиотечной вылазки. В конце концов, это он решил меня привлечь, я не напрашивалась. И, значит, должен быть готов поделиться.

Кресло, в котором книга лежала прошлый раз, оказалось пустым, да и стояло вовсе в другом углу комнаты. Пришлось обыскать кипы одежды — судя по запаху, чистой, — которые высились стогами почти на всей мебели. Наконец, разведя руками набросанные друг на друга чокхи на обеденном столе, я увидела на задвинутом под стол сиденье знакомую обложку. Взяла книгу, пролистала. Да, именно из неё Чалерм взял символы, которые наносил на библиотечный глаз.

Выйдя из дома, я неторопливо побрела вверх по склону, на ходу листая книжку. В отличие от той ночи, когда я впервые проникла на гору, теперь я знала все пути, какими ходили ночные стражники, а ещё то, что они не очень-то вглядывались в темноту. И если не соваться им прямо под нос, то можно даже не особенно прятаться. Поэтому я шла спокойным шагом, почти не отвлекаясь от чтения. На моё счастье, древодома не роняли веток, которые могли бы хрустеть под ногами.

Наконец, прочитав всё, что меня интересовало, я закрыла книжку и швырнула её в ближайшие кусты. До её судьбы, как и судьбы всего вокруг, мне больше не было дела.

Хлипкий барьер, непонятно кого и от кого ограждающий, всё так же колыхался под токами махары. На сей раз я не просто отковырнула держащий одну нить талисман, но разрушила целых три прогона, вынув столбики, к которым нити крепились при помощи накаляканных талисманчиков. Мне же амардавику выводить, так можно проложить ей проход пошире.

Несколько шагов спустя дышать стало легче: вот где на самом деле проходила граница лианного царства, которую не могли пересечь носители спор. Я покачала головой: древние Саинкаеу владели тонкими техниками. По сути, здесь стоял барьер без барьера. Люди со спорой внутри преодолеть его не могли, а амард бы не заметил. Ох и тяжко дышится прославленным махарьятам древности в их небесных чертогах, когда они смотрят на то, во что превратился их клан! Неудивительно, что амарданур ушёл с горы.

Я старалась вовсе не думать о том, как буду разговаривать с амардавикой. Удостоит ли вообще она меня внимания? Может, просто встанет и уйдёт. А может, расспросит, и придётся ей, как Великому Ду объяснять, что тут происходит. Может, она разгневается на Саинкаеу и проклянёт Оплетённую гору? Хотя я слабо себе представляла проклятие, которое существенно повлияет на жизнь здесь. Они и так все, словно проклятые.

Наконец я перевалила за перегиб склона и выглянула из-за деревьев на относительно ровную площадку, в центре которой высилась ступа. Из дверного проёма сочилось еле заметное розоватое сияние. Неровно намотанные вокруг здания слабые нити махары легко порвались под моими руками. Внутри всё так же лежала пыль — везде, кроме одного из чурбаков, на которых предполагалось сидеть. Вачиравит, что ли, его штанами протирал?

Я пододвинула чурбак поближе к подсвеченной каменной глыбе, внутри которой Ари Чалита всё так же во сне отдавала махару своим врагам. Узоры змеились по её лицу и рукам, то притухая, то вспыхивая, словно в ритме биения сердца. К стыду своему я осознала, что понятия не имею, есть ли у амардов сердце. У демонов-то по-разному…

Я коснулась прозрачного камня подушечками пальцев, позволив ему глотнуть каплю моей махары. Прислушалась к ощущениям. Да, это было похоже на библиотечные глаза. И если так, то…

Чары из книжки, которую я бросила в кусты, были мне во многом знакомы. Пусть наш клан невелик и молод, но ту науку, что есть, мы учили накрепко. Методику, описанную в книге, я знала как способ избавиться от приворотных чар, но их накладывали на человека, а человек сам производит махару, даже если совсем чуть-чуть. Камень же своей махары не имел, вместо этого получая её из какого-то источника. Вот связь с этим источником и была похожа на приворот. Не знаю, как с амардами, а человека невозможно силой заставить отдавать махару. Однако, наверное, можно повлиять на его рассудок так, чтобы он сам с ней расстался. Похоже, что-то такое с Ари Чалитой и делали.

Я достала из-за пояса вселенский мешочек и засунула в него руку почти по плечо, раскапывая донные слои. Где-то там у меня был ножичек из заговорённого металла… Ага, вот. Колоть камень таким малюткой, конечно, не выйдет, но нацарапать символы — сгодится. Ещё раз оглядела розоватый кварц. Свет, исходящий от амардавики, преломлялся в его гранях и внутренних изломах, отчего казалось, что в толще камня застыла взвесь из лепестков или чешуек.

Зрительно разделив глыбу на счастливое число четыре вдоль и поперёк, я принялась карябать символы. К сожалению, нижняя поверхность камня оставалась мне недоступна, но я понадеялась, что хватит разрушить чары хоть на одной грани, и плетение расползётся по нитке. Однако оказалось ещё интереснее: стоило мне нанести первые двенадцать символов, как камень стал размягчаться. Я старалась не трогать его руками, чтобы не терять махару, а вместо этого простукивала торцом рукоятки ножа, и вот — она просто увязла в прозрачном веществе, как во фруктовом желе.

Сначала я обрадовалась, но потом поняла, что больше не могу ничего вырезать. Желе не держало форму, символы расплывались и меркли. Ещё несколько штук мне удалось нанести, вынимая целые ленты странного вещества и оставляя глубокие борозды, словно бы я высекала слова памятном граните. Но потом желе стало совсем жидким, растаяв липкой водой, по которой уж вовсе ничем не попишешь.

Я отступила и досадливо топнула ногой. Вот ведь хитрые твари, и тут подстраховались! Амардавика теперь плавала в толще прозрачной жидкости, верхняя грань бывшего камня выровнялась, а боковые, обратившись в желе, дрогнули, когда я топнула. Я кое-как обтёрла руки от липкой гадости об уголок сатики. Ну и что теперь делать? Как всегда, мои руки работали вперёд головы, и, даже не успев толком обдумать такое решение, я вытянула из-за спины меч и рубанула им по углу жидкого гроба.

Меч прошёл сквозь желе, как и должно острое лезвие проходить сквозь сгущённый сок. Отрезанный угол лентой опал на землю, а жидкость хлынула наружу, заливая земляной пол ступы. Я вскочила на чурбак, балансируя мечом, чтобы не увязнуть, если эта дрянь опять застынет, но, к счастью, она просто впиталась в землю. Оставшиеся желейные грани загнулись внутрь под собственным весом, обрамив спящую амардавику прозрачным валиком.

Амардавика не просыпалась. Я слезла с чурбака и осторожно потыкала кончиком лезвия в желейный валик. Кто их знает, вдруг, стоит мне прикоснуться, как вся эта штука вырастет обратно, как была, и меня утянет внутрь. Меч в отличие от ножа был духовным оружием и пропускал махару, так что если ловушка срабатывала на неё, то должна была захлопнуться. Но нет. Я шагнула ближе и, держа меч наготове, склонилась над амардавикой. И что теперь делать? Позвать её? Потормошить? Как разбудить амарда?

И тут мою спину обожгло яростной болью. Я вскрикнула и отшатнулась, неловко разворачиваясь — всё тело на мгновение сковало, словно меня огрели…

Словно меня огрели духовным оружием, точнее, не словно, а и в самом деле огрели. В пустом входном проёме стоял Вачиравит с хлыстом наголо и лицом, искажённым гримасой ненависти. Я ещё не успела найти равновесие, когда он ударил снова, так что мне оставалось только выставить вперёд меч. Хлыст намотался на лезвие, и я уж понадеялась, что меч его порежет на ленточки, но нет, духовной силы моему муженьку было не занимать. Пару мгновений мы перетягивали сцепленное оружие, но потом Вачиравит вспомнил, что у него ещё и меч есть.

К счастью, онемение от удара уже спало, и я успела увернуться, а потом наконец отпутала свой меч от хлыста. Вачиравит замахнулся снова, но я концом лезвия поддела чурбак и при помощи махары подкинула его в воздух, загораживаясь от удара. Право слово, как не было этих месяцев на горе, прямо те же там же! Будь я не в таких расстроенных чувствах, могла бы и сообразить тревожный контур выставить, а теперь драться с этим великовозрастным олухом! И главное, за что⁈ Боится, что амардавика на него снова нападёт, если очнётся?

Когда Вачиравит разделался с чурбаком, и ничто больше не мешало ему меня видеть, я поптылась поговорить.

— Я её заберу! Она ничего тебе не сделает!

Не то чтобы я могла за это поручиться, но надеялась, что Ари Чалите будет важнее вернуться домой, чем разбираться с бывшим пленником. Хотя… Не так давно я сама думала, что она может и всю гору в расход пустить.

Вачиравит взревел раненой цаплей и снова кинулся на меня. Я хотела отпрыгнуть с его пути, но тут осознала, чем этот раз отличается от предыдущего: амардавику больше не защищала огромная каменная глыба, выкачивающая махару из духовного оружия. И если я увернусь, удар Вачиравита придётся точно по Ари Чалите. Беззащитной Ари Чалите, которую я всё ещё не придумала, как разбудить. Да Вачиравит же её убьёт!

Растерявшись, я не придумала ничего лучше, чем выставить меч перед собой, подперев ладонью тупой край лезвия. Удар Вачиравита пришёлся точно посередине. Конечно, моей махары хватило, чтобы меч не сломался и не прогнулся, но силищи Вачиравиту было не занимать, а стояла я не очень ловко, и потому меня отбросило прямо на амардавику.

Мгновение я ждала, что желейные стенки сомкнутся у меня над головой, снова обращаясь в камень. Потом я прочувствовала под собой мягкое живое тело и сжалась в ужасе: как бы снисходительно Ари Чалита ни относилась к нашему любопытству в детстве, лежать на себе она бы точно никому не позволила, это какая-то немыслимая, недопустимая вольность! Я дёрнулась встать, но тут надо мной воздвигся Вачиравит с мечом, занесённым для удара.

Он перехватил рукоять обратным хватом, и теперь острое лезвие целилось точно мне в грудь. Я заметалась между тем, чтобы освободить амардавику — но тогда ведь он её проткнёт! — и тем, чтобы поставить щит. Отбить такой удар мечом нечего было и думать.

Но пока я металась, и Вачиравит отчего-то медлил. Неужто всё же не хотел меня убивать? Я стала лихорадочно перебирать всё, что нас хоть как-то связывало, ища, что бы такое ему сказать, чем достучаться до пустых чертогов его сознания — снопы, советники, ученики, ду, Чалерм… Ничего у меня в голове не собиралось в подходящий смысл. И вообще я внезапно поняла, что силы кончились.

Ещё на пути к дому я мечтала только о том, чтобы рухнуть в постель, а с тех пор я окончательно разругалась с Чалермом и примчалась сюда на последних тлеющих углях воли. И этот ещё теперь… Меня трясло, руки мелко дрожали, на лбу проступила холодная испарина, во рту пересохло. Кажется, я бы не смогла даже поднять меч, не говоря уж о том, чтобы удержать щит из махары. Слова в голове спутались, слиплись и единым комом канули куда-то во тьму сознания. И я поняла, что ничем уже не смогу защититься. Из этой передряги мне не выбраться. Мои везение, сила, ловкость и смекалка, все сегодня кончились единовременно, а больше мне положиться не на что.

И тут тело подо мной зашевелилось.

Несколько мгновений мне казалось, что вселенский порядок, пронизывающий всё и вся, застыл и вот-вот обратит и меня, и всё вокруг в резное панно на стене ступы. Вроде как жили вот такие, совершали свои бессмысленные подвиги, а потом канули в легенды, которые даже рассказывать некому. Вачиравит вон даже контур обрёл, как нарисованный мелом на тёмном камне.

Я моргнула. Это был не рисунок. Это узоры Вачиравита засветились так ярко, что сквозь одежду пробило. И не гневным красным или унылым сиреневым, а чистым, незамутнённым, счастливым небесным светом. И смотрел он мимо меня.

Пока я заставляла своё опустошённое сознание хоть что-то понять, меня приподняли за плечи тёплые ладони и усадили в остатках каменного гроба, в изножье. Подо мной гроб всё ещё был каменным, хотя стенки уже совсем растаяли. Повернуть голову я боялась. Одна из тёплых рук отпустила моё плечо, провела пальцами до шеи — я покрылась мурашками в тревожном ожидании — прижалась ладонью между лопатками, и тут моей спине стало очень тепло. А ещё боль прошла. Рана от хлыста, догадалась я. Амардавика её залечила.

Меня никогда раньше не лечили амарды, и я не знала, как за это благодарить. Но продолжать сидеть спиной и молча точно не стоило. Я медленно обернулась, проворачивая голову, как тугую пробку во фляге.

Ари Чалита, подсвеченная голубоватым светом своих узоров, сладко потягивалась, как после долгого живительного сна.

— Чалита… — выдохнул Вачиравит и выронил оружие из обеих рук.

Амардавика детским движением потёрла один глаз и зевнула, изящно приоткрыв небольшой ротик. Только амард мог изящно зевать, не прикрывая рот рукой или рукавом.

— Ты привёл мне мою девочку? — журчащим голосом спросила она.

Вачиравит, кажется, уже забыл, что я тут сижу, и нервно зыркнул в мою сторону, не поворачивая головы.

— Она сама пришла. Её Арунотай притащил. Он где-то вычитал, что можно твою душу в неё переселить. И тогда ты проснёшься.

Ари Чалита наморщила носик.

— Душу? Какая чушь!

Она встала и вышагнула из остатков гроба, встав босыми ногами на земляной пол. Света от неё и Вачиравита лилось столько, что мне и третий глаз не требовался, но я всё так же сидела неподвижно и переводила бессмысленный взгляд с Ари Чалиты на наследника Саинкаеу.

— Я не стал, — пробормотал Вачиравит, словно одурманенный видом амардавики. — Пожалел… А она… Она напала на тебя.

Ари Чалита подняла тонкие бровки и капризно выпятила губки.

— Да нет, она пришла меня освободить. Вот, — она провела рукой по переду своего платья, и только сейчас заметила полосу крови, отпечатавшуюся на ткани. — Она из моего клана, её кровь пробудила меня.

Вачиравит невнятно булькнул, потом повернулся и посмотрел на меня широко раскрытыми сияющими небесно-голубыми глазами, и тут же снова обернулся к амардавике, а в следующее мгновение кинулся вперёд и сгрёб её в объятья. С его ростом, громоздкими доспехами, распущенными волосами и длинным плащом, он завернул Ари Чалиту в себя чуть не полностью, мне остались видны только босые пятки, а потом её тонкая ручка выпросталась из-под его белой гривы и погладила его по голове.

— Ну что ты, что ты, — услышала я нежный шёпот Ари Чалиты. — Головастик, живая я, не надо мою душу никому подселять.

Вачиравит пригнул голову, спрятав лицо у амардавики под ухом, и мне стало её немножко виднее.

— Давай уйдём, — еле различимо пробормотал Вачиравит. — Давай вернёмся!

— Обязательно, мой сладкий! — солнечно улыбнулась Ари Чалита и подмигнула мне через его плечо.

Он немного отодвинулся, чтобы заглянуть ей в лицо, и она кивнула. Свечение Вачиравита уже слепило глаза, я почти не различала черт его лица, так ярко полыхали узоры. Он склонился и нежно, бережно поцеловал амардавику в губы, и тут же её руки обхватили его голову, путая волосы. Я смутилась и отвела взгляд.

А когда посмотрела снова, эти двое, взявшись за руки, уже выходили из ступы.

— Э! — просипела я, протягивая им вслед руки. — Ари Чалита! Но… Клан! Надо что-то делать, это нельзя так…

Она обернулась, лучезарно улыбнулась мне и свободной рукой послала воздушный поцелуй. А потом снаружи что-то вспыхнуло, и на ступу рухнула непроглядная темнота.

Я сидела в этой темноте ещё не знаю сколько, не в силах перестать перебирать в голове подсмотренные образы чужого счастья. Пленник. Ха! И вроде бы всё путём… Амардавика вернётся на Жёлтую гору, так ведь? Разве не за этим я сюда пришла? Вот только мне-то теперь что делать?

И пока я гоняла в пустой голове этот вопрос, сама себе зачитывая его по буквам с конца на начало и обратно, снаружи снова забрезжил свет. Я услышала приглушённые голоса, но не успела даже ничего подумать по этому поводу, когда в ступу хлынули охотники Саинкаеу. Я не узнавала никого из них в лицо — нет, может, где-то в резиденции и встречались, но моих знакомых среди них не было. Все, как на подбор, здоровенные, в клановой чёрной броне. Увидев меня, они изумлённо застыли и принялись озираться, словно ждали, что амардавика вот-вот выпрыгнет на них из какой-нибудь ниши. Хотя… они вообще знали, что тут должна быть амардавика?

Стоило им остановиться, как сквозь их толпу мелькнули белые одежды, и вскоре в первый ряд протиснулся Арунотай в парадной чокхе и тщательно драпированной сатике, сверкающий, как мякоть сахарного тростника. Он тоже замер, обводя озадаченным взглядом маленькое помещение. Потом его взгляд натолкнулся на меч и хлыст Вачиравита, так и валяющиеся на полу. Этот олух их забыл!

Черты лица Арунотая тут же заострились, удивление уступило место — страху? Возмущению?

— Где Вачиравит? — выдохнул он.

— Ушёл, — каркнула я и закашлялась, возвращая себе голос.

Арунотай поднял на меня подозрительный взгляд, потом снова покосился на оружие братца. Я понимала, почему он мне не верит. Я и сама бы не поверила.

— Он их выронил, а потом забыл поднять, — пояснила я, но звучало это жалко. — И ушёл с ней.

Называть её по имени я опасалась: мало ли, чего не знают охотники.

Тут до Арунотая, похоже, наконец дошло, что гроб растаял, а вместо амардавики в нём одна я, и никакая махара больше никуда не течёт. Он снова сосредоточил взгляд на мне и пару раз приоткрыл рот, словно то, что следовало сказать, не пролезало сквозь горло.

— Кессарин… — наконец выдавил он. — Вы… знаете, что приходить на пик запрещено. Я вижу здесь следы борьбы, — он кивнул на расколотый чурбак, — и оружие, которое брат бы никогда не бросил. Уверен, что это какое-то недоразумение, но, боюсь, мне придётся временно вас задержать. До выяснения обстоятельств.

Юлия Жукова Что ты несёшь с собой — часть III

Глава 1. Свобода взаперти

Тюрьма на Оплетённой горе оказалась подземной.

Честно говоря, я вообще не знала, что она тут есть. Задержанных советников сажали под домашний арест, никакого особого здания для осуждённых я не видела и расслабилась. А оказалось, у них всё в кои-то веки схвачено.

Впрочем, условия были не жуть до чего плохие. Круглая подземная камера даже имела окошечко в потолке, в которое попадало немножко дневного света, насколько лианы вообще его пропускали. Опасаться, что меня зальёт дождём, не стоило — за время проживания в клане я узнала, что лианы ловят и впитывают любой дождь на уровне крон, до земли ничего не долетает.

По стенкам камеры вились лианы. Вернее, наверное, лиановые корни, хотя от тех, что росли над землёй, они отличались только отсутствием листьев и цветов. Последнее радовало: бутылочку с пропиткой у меня при обыске забрали, что и понятно, ведь ею я бы смогла умертвить лианы, из которых состояла решётка на окошке. Под корнями, насколько я смогла прощупать, стены и пол камеры были выложены камнем. Надёжная, проще говоря, конструкция.

Впрочем, сбегать я и не собиралась. Меня кормили — точно так же, как и раньше, со служебного стола. В камере было сухо и тихо. По одной из стен сочилась вода, которой можно было помыться, и утекала в сток, так что мне не грозило зарасти грязью. Мне даже выдали стопку пальмовых листьев в качестве лежака. Вот на нём я и лежала, бессмысленно таращась в потолок, и не испытывала по этому поводу никаких переживаний.

Я выполнила свою миссию, как её видел отец. Амардавику я освободила. Даже, наверное, можно сказать, что я освободила Вачиравита, ибо его жизнь в клане скорее походила на заключение, как я теперь понимала. Он был тут привязан за ногу ко гробу возлюбленной, которую все считали злой мучительницей. Неудивительно, что он так бесился, когда заходила речь о его пленении. А ещё можно понять, почему он с прохладцей относился к людям, которые «спасли» его из этого плена. Интересно, вернулись ли они с Ари Чалитой на Жёлтую гору или предпочли спрятаться где-то ещё, куда не дотянутся собранные Арунотаем войска.

Интересно, собрал ли Арунотай войска. Интересно, кто вообще знает о бегстве Вачиравита. Интересно… Да ничего из этого мне на самом деле не интересно.

Свою-то собственную миссию я провалила. Саинкаеу продолжат убивать людей — и ради денег, и ради махары. Амардавика вряд ли станет вмешиваться. Амарды в целом заботятся только непосредственно о своей земле, и то не всегда разумно. Даже то, что она меня исцелила — большая редкость. Люди подселяются к амардам ради махары, а тем с этого ни уюта, ни навара. Под ногами бы не путались, остальное — их дело.

И, допустим, на этот раз Чалерму удалось предотвратить расселение лиан по всем кланам, явившимся на турнир. Но сколько ещё он сможет противостоять Саинкаеу один? Не то чтобы я собиралась ему помогать — даже если бы меня выпустили, с меня хватило. Я уже ничего не хочу. Ни от него, ни от Вачиравита, ни даже от амардавики. Тюрьма довольно уютная, кормят, свет доходит. Значит, теперь поживу тут и посмотрю, как они там наверху все будут выкручиваться без меня. Хоть отдохну наконец и высплюсь.

Над головой зашуршали шаги, и в потолочное окно слетел зелёный листик. Я пронаблюдала за его полётом, не шевелясь на своём лежаке. А когда подняла глаза обратно к окну, в нём уже маячили какие-то тени.

— Кессарин, — раздался голос Арунотая. — Прошу меня великодушно простить, что заставил вас ждать так долго. Увы, установление хода событий заняло уйму времени, к тому же я никак не мог принять решение по вашему вопросу в одиночку…

Я удержалась от того, чтобы закатить глаза. Мне-то люди наверху против света смотрелись тенями, а вот им моё лицо должно быть хорошо видно.

— Ничего страшного, — ответила я, лениво напрягая голосовые связки. Не расслышит — переспросит, чего я буду зря орать?

Похоже, и правда не расслышал. Наверху зашуршал шёпот, кто-то забубнил. Интересно, Арунотай весь совет сюда привёл или только избранных поганцев? На мгновение мелькнула мысль — а вдруг там Чалерм? Предстоящая встреча тут же окрасилась яркими цветами, а кровь побежала по жилам быстрее. Но… Что мне с того Чалерма? Даже если бы он хотел мне помочь, он побоится меня выпускать. Библиотеку вон сколько откладывал, а там самое страшное, что могло случиться, это драка с Крабуком, ну или, может, пользоваться бы запретили на какое-то время. Подозреваю, что за моё освобождение его могли бы и с горы попросить, а, скорее всего, сразу пустили бы на кусты.

— Пранья, — странным голосом позвал Арунотай, закончив шептаться с советниками. — Вы не могли бы встать и рассказать пару слов о том, что произошло? Нам вас отсюда не очень хорошо видно.

Я вздохнула, но всё-таки встала — перекатом, не опираясь на руки, вскочила на пятки. Не потому, что спешила или хвалилась сноровкой, а просто мне так удобнее. Подошла под окошко и задрала голову, подставляя лицо рассеянному зеленоватому свету.

— Я пошла за Вачиравитом на пик, — громко и чётко начала я. Перед размещением в камере Арунотай уже разок меня допрашивал, так что это явно было не для него. — Там мы с ним поссорились и подрались. Он меня ранил, моя кровь попала на саркофаг с амардавикой. Она вылезла, он обрадовался и с ней сбежал.

Конечно, я привирала. Но, во-первых, я и не обещала ни Вачиравиту, ни Ари Чалите, что буду говорить о них только правду и ничего кроме правды. Они же обо мне не позаботились, уходя, а раз их тут больше нет, то какое им теперь дело, что о них будут думать в клане? Ну а во-вторых, я-то всё ещё здесь, и было бы неплохо когда-нибудь и белый свет увидеть, а выбраться гораздо проще, если я покажусь невинной жертвой обстоятельств. Поэтому, едва очнувшись после нелепого ухода Вачиравита, я на первом же допросе сочинила какую смогла топорную ложь и стойко её придерживалась.

Наверху снова зашуршали и забубнили. Я сонно потянулась в ожидании их вердикта. Могли ли они как-то узнать, что я вру? Ладно, чего заранее переживать? Мне, опять же, и здесь неплохо.

— Это не моя дочь, — раздался вдруг сверху незнакомый голос. То есть, не совсем незнакомый. Я чуть не залепила себе рукой в лоб: ну конечно, Арунотай не просто побежал в совет, он побежал к Адульядежу! — Глава, это не Кессарин!

— Но, позвольте… — смешался Арунотай. — Как же это может быть? — Он склонился над окошком, присматриваясь ко мне. — Я готов поклясться, что именно эта девушка вышла замуж за моего брата и прибыла на гору!

Адульядеж выругался сквозь зубы.

— Я не знаю, как! Но уж свою дочь я отличу! Она на лицо-то похожа, но тело другое вовсе, голос, манера, да всё! Это подлог!

Ну начало-ось. Если раньше мысль, что меня раскроют, пугала и тревожила меня по ночам, то сейчас я только поморщилась, с лёгким раздражением предчувствуя долгое и мучительное разбирательство. Наверняка Арунотай не оставит меня в камере, а примется снова и снова допрашивать — очень вежливо, ненавязчиво, с улыбочкой… Нет бы вышвырнуть самозванку на все четыре стороны. Нет, это не его путь…

— Позвольте, но где же тогда Кессарин? — Арунотай всё никак не мог смириться с реальностью. — Каким образом это могло произойти⁈

— А вы не хотите у самой этой девки спросить, уважаемый глава⁈ — рыкнул в ответ Адульядеж без тени почтения, и я разделяла его чувства.

— А, да, конечно… — растерянно пробормотал Арунотай и что-то негромко добавил в сторону.

Лианы на окне раздвинулись, а одна из них, что потолще, спустилась вниз, обвила меня поперёк тела и потащила наверх. Я не сопротивлялась: точно так же меня сюда и доставили. Конечно, подпускать лиану так близко было и страшно, и противно, но выбора-то у меня не было. Не могла же я одна без оружия и даже пропитки пойти против стражей Арунотая. А они окружали его сегодня точно так же, как и в тот день. Всплыв над землёй в кольцах лиан, я снова всмотрелась в лица стражей, но так и не узнала ни одного. И, кстати, советников Арунотай с собой не привёл, только Адульядежа.

Папаня выглядел неважно, насколько я могла судить. Я видела-то его всего раз, на свадьбе, сквозь маленькое сетчатое окошко в покрове. Не знаю, может, к празднику его прихорошили, но сейчас его лицо показалось мне осунувшимся и отёкшим, как будто он давно уже плохо спал. Что ж, если так, то я могла только позлорадствовать.

Адульядеж смерил меня презрительным взглядом и фыркнул.

— Как вы могли принять этот змеиный выползок за Кессарин⁈ У неё же ни кожи, ни рожи, не говоря уж обо всём прочем! С одного взгляда понятно, что это какая-то попрошайка, жившая впроголодь!

Я в ответ только хмыкнула. Кто впроголодь живёт, такими дылдами не вырастают, а что тощая — так месяцы жирования на горе меня не изменили, всё в дело уходит. Хорошие охотники пузо не отращивают, их тела требуют слишком много пищи на то, чтобы управляться с махарой в хранилище и каналами, по которым она течёт.

— Ты ещё и насмехаешься, дрянь⁈ — завизжал Адульядеж и замахнулся, чтобы отвесить мне пощёчину. Лианы меня уже не держали, так что я легко уклонилась, но оказалось, что можно было и не дёргаться: Арунотай неожиданно для всех перехватил руку канана.

— Давайте пока отложим рукоприкладство, — сказал он мягко, но как-то… как будто не очень старался смягчить свой тон. — Вы ведь хотите прежде всего выяснять, где настоящая Кессарин? Не думаю, что стоит заниматься этим здесь. У меня есть на такой случай специально предназначенное помещение.

Адульядеж ошеломлённо смотрел на своё запястье, которое Арунотай с нажимом опустил. Честно говоря, я опять его понимала. Вот уж от кого не ожидала, что он не только вмешается, но ещё и силой, не говоря уже о сноровке. Насколько я знала, Арунотай и на охоты почти никогда не ходил. Конечно, ухватить руку канана — это вам не лесного ду поймать, особых навыков не требует. Но само то, что Арунотай оказался готов действовать в такой ситуации, наводило на мысль, что у него был какой-то опыт.

Раздумывая об этом, я позволила стражникам взять меня за плечи и повести куда-то вверх по горе. Руки у них были неожиданно холодные, даже сначала показалось, что влажные. Но нет — на ткани моего чоли не темнели мокрые следы. Где же эти ребята умудрились так замёрзнуть? Под землёй вроде бы я сидела, а не они.

Ответа не придумывалось, и я стала осматриваться. Ориентироваться на Оплетённой горе вообще было сложно: древодома и древодома, только храм да библиотека как-то выделялись, ну ещё тренировочные поля. На пути к тюрьме я слишком плохо соображала, чтобы запомнить дорогу, но теперь заметила, что дома вокруг нас толстенькие и приземистые, какие они обычно бывают ближе к нижнему краю резиденции. А когда мы вышли на гравийную дорожку, обочины которой поросли летучемышником, я поняла, что тюрьма располагается всего в паре чаш ходьбы от тайного лаза. Вероятно, именно в этой части горы образовались естественные пещеры… А может, и неестественные.

Арунотай привёл нас в пузатый древодом с единственным этажом — над головой стволы лиан так и уходили в небо, и взгляд не упирался ни в какой настил. Из мебели тут были только две лавки и стол и, оглядев их, я сразу поняла, откуда Вачиравит натаскал в свои покои грубой столярки.

Стражи усадили меня на лавку да так и остались стоять, давя на мои плечи, словно боялись, что я вырасту и всех раскидаю. Арунотай церемонно уселся напротив аккуратно поправив полы парадной чокхи, которые наверняка цеплялись за плохо обработанное дерево. Моим-то рабочим шароварам такая мелочь не повредит.

Адульядеж вовсе не пожелал садиться и вместо этого заложил руки за спину и принялся мерить шагами пол между лавками и входом, став живым препятствием на моём пути наружу. Не то чтобы я собиралась бежать. Куда мне теперь спешить? Меня нигде не ждут.

— Итак, — произнёс Арунотай и прокашлялся.

— Где моя дочь⁈ — перебил его Адульядеж, который как будто всё это время с трудом сдерживался в ожидании отмашки от главы. Вот интересно, я-то думала, что в их отношениях Адульядеж — главный, а Арунотай — наивный юнец, который должен слушаться старших.

Но вопрос был адресован мне, так что пришлось отвечать. Я лениво склонила голову набок.

— Понятия не имею, но она никогда не переступала порог резиденции Саинкаеу.

Адульядеж замер на полушаге и развернулся ко мне, нависнув надо мной, как будто тощий чиновник мог меня испугать.

— Что ты с ней сделала⁈

— Я? Ничего, — хмыкнула я. — Ты думаешь, старый осёл, что она сама не могла сбежать от твоей указки? Ей это замужество к демонам не сдалось, вопрос был только в том, чтобы найти девицу, похожую с лица, которая могла бы её подменить на свадьбе.

Покрывать Кессарин мне было незачем: что мне очернять себя обвинениями в похищении, а то и убийстве кананской дочки? Но и выдавать Нирана причин не имелось. Кессарин, насколько я успела её узнать, была достаточно деятельной натурой, чтобы провернуть это и при помощи любого другого поклонника.

От моей наглости Адульядеж захлопал ртом, как выброшенная на берег рыба, и цвет лица приобрёл тоже несколько рыбий.

— Кхм, — вступил в разговор Арунотай. — То есть, вы хотите сказать, что Кессарин заплатила вам за подлог?

— Ну, — я мотнула головой, отчего стражники крепче прижали меня к лавке, — не то чтобы заплатила. Просто ей свобода, а мне пожить в богатом клане на всём готовом в шелках и золоте, — приплела я мысль, почерпнутую у отца. Не пропадать же добру. — Ну и потом, будь мой муж честным махарьятом, стала бы я известной охотницей, наставницей, книгу бы написала… — Я печально вздохнула. Этих возможностей и правда было жалко. — Кто же знал, что он сбежит с другой?

Арунотай поджал губы, и я не поняла: то ли он знал и досадовал, что не предотвратил, то ли не знал и досадовал на свою недальновидность. Но как он мог не знать? Когда они забирали Вачиравита с Жёлтой горы, я не могу себе представить, чтобы он не орал и не дрался, глядя, как его женщину заковывают в кварцевый гроб.

— А почему мы должны тебе верить⁈ — нашёл слова Адульядеж. — Лживая тварь вроде тебя может наплести что угодно!

Я хотела пожать плечами, но на них давили холодные руки охранников. Они так и не согрелись за всё это время.

— Не хотите, так не верьте, — сказала я скучным голосом. — Я что могу сделать?

— Позвольте узнать, — быстро сказал Арунотай, пока Адульядеж не разразился новой гневной тирадой, — а кто вы на самом деле?

— Странствующая махарьятта, — без запинки ответила я.

— Но имя-то у вас есть? — внезапно тепло улыбнулся Арунотай.

Я даже оторопела немного от этой улыбки. Человек, который только что узнал, что его несколько месяцев обманывали, не может так радоваться обманщику.

Я прикинула, стоит ли отвечать. С одной стороны, для семьи безопаснее было бы, останься я безымянной. С другой, если я откажусь назваться, то моя история вызовет больше вопросов, и на них станут искать ответы. С третьей, многие ли укажут, что у главы Суваннарат была дочь Ицара? Отец наверняка уже оповестил городские власти о том, что я больше не вхожа в клан, а если к нему самому придёт, он так и скажет, что за мои выходки не отвечает, ибо отлучил меня от семьи. Конечно, я могла просто выдумать имя, но если обман вскроется, больше ни одному моему слову никто не поверит.

— Ицара, — выдохнула я, чувствуя внезапную чуждость этого имени. Я, оказывается, привыкла быть Кессарин. А Ицара осталась где-то в прошлом, на Жёлтой горе, вся такая правильная, сильная и смелая.

— А из какого вы рода? — тут же уточнил Арунотай, не прекращая улыбаться. Моё имя, кажется, ничего ему не сказало.

— А рода у меня нет, — хмыкнула я, и это была чистая правда.

— Как вы могли принять за мою дочь какую-то безродную потаскуху⁈ — не удержался Адульядеж.

А я внезапно задумалась, каким образом он попал на Оплетённую гору. Барьер сняли ради него? Как-то это казалось не лучшим решением, когда амардавика пропала вместе с сильнейшим охотником, а его жену держат под стражей. Мало ли какие тут ещё кроются заговоры и как взбаламученные махарьяты воспользуются такой возможностью? Но не через тайный лаз же его привели…

Арунотай смерил меня внимательным взглядом.

— Смею предположить, что прани Кессарин подготовила себе замену должным образом. За время проживания, э-э, прани Ицары на горе я не заметил, чтобы она испытывала неловкость в общении или неподобающе одевалась.

Я чуть не вытаращилась на него, только усилием воли заставив себя опустить глаза. Зачем Арунотай сам предложил объяснение? Почему не спросил меня? Я бы не сказала, что он оправдывался перед Адульядежем: скорее уж, канан был для него сейчас досадной помехой. Но если он хотел вывести меня на чистую воду, то зачем ему давать мне подсказки?

Адульядеж только зарычал и снова начал метаться по комнате, но вдруг встал, как вкопанный.

— Это Нираны. Это точно проклятые Нираны её выкрали! Их молокосос ещё когда подбивал к ней клинья, ни одного праздника дома не сидел, будто мёдом ему в Чаате было намазано. Наверняка его работа!

Я постаралась расслабить лицо, чтобы не выдать узнавания. Конечно, если Джароэнчай открыто ухаживал за Кессарин и даже просил её руки, а она сама скандалила с отцом, отказываясь выходить за кого-либо другого, то Адульядеж должен был первым делом подумать на Нирана. Тут я могла сколько угодно играть в молчанку, его это не выгородит. Другое дело что он, наверное, предусмотрел такой поворот и как-то подготовился давать отпор, может, прятать Кессарин или прикрываться ложной женой… В любом случае, я не хотела спутать ему фишки.

Канан продолжал разоряться, костеря меня на чём свет стоит и тыча в меня сухим пальцем с морщинистыми костяшками. Я перестала слушать. Скорее бы всё это закончилось, и меня вернули в тюрьму. Лучше уж лежать на пальмовых листьях и смотреть в потолок, чем слушать эти вопли. А там, может, канана самого лианы сожрут или сноп утянет в болото… Мало ли, должен же мировой порядок хоть иногда торжествовать.

Мне снова вспомнились слова Великого Ду: иногда, чтобы восстановить мировой порядок, его надо сначала ещё больше порвать. Отец вторил ему почти слово в слово, но он ещё и считал, что каждый сам выбирает, быть ли ему тем человеком, который запустит обновление мира. Он думал, что у меня достаточно для этого смелости. Вот только кроме смелости должно быть ещё и желание. А я желала похлёбки с лапшой и сухой лежанки, и чтобы больше никогда не видеть ни Вачиравита, ни Чалерма, ни… ни отца. Ради кого мне проявлять свою смелость? Ради простых людей, которых в отместку мне превратят в кусты?

Пока я размышляла обо всём этом, Арунотай с кананом о чём-то заспорили. Кажется, канан требовал меня казнить или как-то ещё сурово наказать, а Арунотай, как всегда, не хотел идти на жёсткие меры.

— Да вам просто дела нет, что сталось с моей дочерью! — бушевал Адульядеж.

— А вам есть настолько, что за все эти месяцы вы даже письмишка ей не написали, — неожиданно парировал Арунотай, и я встрепенулась, прислушиваясь. Неужели бегство Вачиравита его встряхнуло? Или, может, дело в том, что ему теперь придётся где-то искать махару для клана?

— Это моё личное дело с Кессарин! — возмутился Адульядеж. — Вас оно не касается!"

— А это, — Арунотай сделал нарочитый жест в мою сторону, — моё личное дело с прани Ицарой. И вообще, как бы так не вышло, праат Адульядеж, что вы сами устроили подлог, желая усидеть на двух гаурах.

— Что? — булькнул канан, подавившись заготовленным воплем.

— Как я уже сказал, это именно та девушка, которую вы мне передали во время свадьбы, — несвойственным ему жёстким тоном произнёс Арунотай, глядя прямо в глаза собеседнику. — В то время, как ваша дочь наверняка вышла замуж в Саваат. Выходит, вы и со мной породнились, и к канану Нирану человека заслали. Хорошо устроились, а теперь от меня требуете сочувствия? Я бы для начала провёл всестороннее расследование!

Я осознала, что надо бы закрыть рот только когда из него чуть не капнуло мне на колени. Арунотай с древодома рухнул?

Адульядеж, похоже, разделял мои чувства, как он никогда в жизни не разделял чувства Кессарин. Он бурлил и плевался, как грязевой гейзер, но тут двое из четырёх стражников, окружавших меня, обошли лавку и вклинились между ним и главой клана.

— И после этого вы надеетесь на какое-то содействие с моей стороны⁈

— Я окажу вам посильную помощь в поиске вашей дочери, — тут же смягчился Арунотай. — Однако ни моего брата, ни прани Ицару вы по этому вопросу привлекать к ответственности не можете, ибо исходно беспорядок пришёл от вас. Вы должны были проверить, что отдаёте нам правильную девушку.

Адульядеж заскрипел зубами так, что у меня в ухе стрельнуло, но смолчал. Не думаю, что опытному канану было так уж нечего возразить на довольно жидкое обвинение. Скорее, он почему-то был вынужден стерпеть выходку Арунотая.

— Что ж, в таком случае, жду вашего, как вы выразились, содействия, — сочащимся ядом голосом произнёс канан и гордо удалился, только слегка хлопнув дверью дома для допросов.

Арунотай перевёл дыхание и заметно расслабил плечи. Потом повернулся ко мне.

— Ну что же, прани Ицара. Теперь с вами.

Глава 2. Спорное предложение

Я подобралась, ожидая чего угодно. Арунотай только что показал себя с совершенно неожиданной стороны, и я теперь не понимала, с кем имею дело. Если он мог так просто вышвырнуть канана, то дрогнет ли его рука, занёсшая меч надо мной?

Но начал он спокойно, даже вкрадчиво.

— Я думаю, соглашаясь на подлог, вы понимали, что клан будет не в восторге, когда всё вскроется?

Я дёрнула было плечами, но меня всё ещё держали молчаливые стражники. Арунотай, похоже, это заметил и сделал им знак отступить. Я с облегчением размяла плечи и спину, не торопясь отвечать. Впрочем, Арунотай в моём ответе и не нуждался.

— Полагаю также, что вы собирались в случае раскрытия бежать. Недаром же вы так старались получить возможность проходить сквозь барьер.

Я невнятно кивнула, тут же вспомнив свой вопрос.

— А как вы впустили канана? Не снимали же барьер ради него?

Арунотай усмехнулся и уселся на лавку напротив, снова аккуратно придержав свои шелка. Белые одежды в сочетании с белыми волосами придавали его облику какой-то божественной истинности, но я повидала демонов, выдававших себя за божеств или просветлённых монахов. Меня таким не проймёшь.

— Способ у меня такой есть, — довольно сказал он, словно это было его личной гордостью. — Однако я бы предпочёл, чтобы о нём знало поменьше людей, а к вам приковано внимание всего клана. Половины — с восхищением, половины — с завистливым негодованием. Поэтому вам в отличие от канана я этот путь не покажу.

Я нахмурилась. Говорил ли он о тайном лазе? Или… Чалерм же мне дал талисман, чтобы вскрыть барьер вокруг турнирного поля, а он был очень похож на защиту резиденции. Может, у Арунотая тоже такой талисман есть?

— Однако поговорить я хотел не об этом, — продолжил Арунотай с победным видом, словно подловил меня на попытке перевести тему беседы. — Видите ли, прани Ицара без рода, мне бы не хотелось вас отпускать.

Я хмыкнула. Ещё бы ему хотелось! Я тут уже все тайны разведала, от продажного совета до сбежавших амардов.

— Сразу казните или будете гноить в тюрьме? — поинтересовалась я безразличным тоном. Не то чтобы меня уж вовсе не занимала моя судьба. Скажи Арунотай сейчас, чтобы я катилась с горы, как оторвавшаяся повозка, я бы весьма обрадовалась. Скорее, жизнь в клане САинкаеу научила меня тому, что большинство запретов здесь пустые, барьеры хлипкие, люди ненадёжны, и при желании я найду способ выбраться и без высочайшего позволения. Другое дело — что будет там, на воле? Куда мне податься? Разве что в Саваат? Не думаю, что Нираны будут мне рады теперь, когда их подлог раскрылся.

— Право же, Кес… Ицара, — споткнулся Арунотай. — Разве я давал вам повод ожидать от меня необоснованной жестокости? Я говорю совершенно об ином. Вы нужны мне здесь, в клане. Я ведь не кривил душой, когда благодарил вас за помощь с турниром. Клану Саинкаеу катастрофически не хватает охотников и учителей с такими способностями, как у вас. Конечно, своим обманом вы несколько подорвали доверие со стороны рядовых махарьятов. Было бы лучше, если бы вы с самого начала явились сюда под собственным именем. Однако время и ваши блестящие навыки залатают эти дыры, а вот охотника вашего уровня найти непросто.

Я не верила своим ушам. То есть, в клане Саинкаеу можно обмануть всех, раскрыться, посидеть в тюрьме, а потом… продолжить работать на благо клана, как ни в чём не бывало?

— Вы, кажется, подозревали меня в чём-то, связанном с побегом Вачиравита, — ляпнула я, совершенно сбитая с толку.

Арунотай печально улыбнулся.

— Да, признаюсь, в первые мгновения я испугался, что с братом что-то случилось. Но я недаром все эти дни проводил расследование. Его видели в окрестностях в компании некой прати с розовыми волосами. — Замолчав, Арунотай вздохнул, рассянно уставившись в угол за моим плечом. Я сама даже думать не хотела, как ему теперь быть с гигантским, разросшимся, словно опухоль, кланом, для которого больше нет источника махары. Подозреваю, что он и сам пребывал в растерянности. — С его стороны весьма опрометчиво было бросить оружие и уйти, даже не взяв в дорогу еды и денег. Но таков Вачиравит… Надеюсь, когда-нибудь он одумается и вернётся.

То есть, Арунотай даже не послал за ним отряд? Не собирается возвращать его силой?

— Тогда… — начала я неуверенно, — раньше, когда он был, хм, в плену. Когда вы пришли за ним. Вы же забрали его силой? А теперь отпускаете?

Глава клана снова вздохнул, достал из-под стола руки и растёр ими лицо. Я смотрела на это действо, как зачарованная: Арунотай производил впечатление человека, который слишком сильно заботится о своей внешности, чтобы так обращаться с нежной кожей. Неужто ему и правда настолько худо?

— Понимаете, К— Ицара… Мы никак не ожидали, что в когтях неизвестной амардавики, затребовавшей долг с нашего покойного отца, брату может быть хорошо. Я собрал огромную армию, всех союзников, да ещё заручился поддержкой небесных богов. И когда все эти силы явились в её логово, я не мог просто развернуться и сказать: это была ошибка, никого освобождать не надо. Было уже поздно. К тому же Вачиравит… Вы знаете его манеру. Завидев нас, он практически обезумел. Я знаю его всю жизнь и то не мог с уверенностью сказать, что он не находится под властью каких-то чар амардавики.

Я представила себе эту картину. Да, наверное, легко судить теперь, зная, что там было на самом деле. Но когда идёшь в логово к чудовищу, чтобы отбить родного человека, а этот человек звереет, рычит и бросаетсяна тебя, большинство сначала его скрутят и приволокут домой, а потом уж будут разбираться. Я не поклялась бы, что поступила бы иначе.

— Единственное, что мне удалось сделать, — продолжал Арунотай, — это оставить её в живых. Я убедил посланника богов, что за своё преступление она должна отработать в нашем клане, а не просто бесславно погибнуть.

— Преступление? — оживилась я. — Это то преступление, когда вы ей вместо первенца подсунули кого не жалко?

Сказала и прикусила язык под прожигающим взглядом Арунотая. При всех его недостатках я всё же не могла бы поспорить с тем, что о брате он искренне заботился. Не всегда уместно, не всегда наилучшим образом, но в меру своего понимания — да, несомненно.

— Мой отец, — медленно и чётко произнёс глава клана, — никогда бы не попросил помощи у амарда. И никогда бы не согласился на такую помощь. Он был слишком гордым. Мы не знаем, как именно амардавика вынудила его пообещать ей сына, но она без сомнений это подстроила.

Ну да, ну да. Такой гордый, что до конца дней своих скрывал как попал впросак, и в результате в тот же просак попали уже его дети. Впрочем, чего и ждать от Саинкаеу…

Я не особо верила, что Ари Чалита могла что-то такое подстроить. Насколько я её знала сама и по рассказам родителей, она никогда не отличалась хитростью. Однако о том, что у нас над головами с ней целый год жил Вачиравит, мы тоже были ни сном ни духом. Не говоря уж о её договоре с его папаней. Поэтому, как бы мне ни хотелось встать в позу и заявить, что Ари Чалита не такая, наверняка я не знала.

— Ну хорошо, — вздохнула я. — Про Вачиравита я поняла. Значит, вы вот так просто сейчас всем объявите, что, хоть я и самозванка, но я хорошая, и пускай я дальше приношу пользу клану, как будто так и задумано? Как-то не верится.

— Правильно не верится, — усмехнулся Арунотай, отбросив свою серьёзность. — Вот так просто не получится. Совет, конечно же, возмущён и вашим обманом, и бегством Вачиравита, и потерей амардавики. И для того, чтобы восстановить вас в правах, потребуется какой-то весомый довод. По счастью, я как раз могу вам его предложить.

Под конец он так воодушевился, что у меня закрались нехорошие подозрения. Не стоит ждать ничего приятного, когда Саинкаеу облизываются в предвкушении.

— Какой же?

— Видите ли, — Арунотай даже пересел поудобнее и подался вперёд, облокотившись о стол, который наверняка вцепится занозами в его шёлковые рукава. — Когда я сговорил Кессарин за Вачиравита, у меня не было выбора, поскольку она не махарьятта. А вот вы — другое дело. Я имею полное право предложить вам роль супруги главы клана, и совет не сможет ничего возразить.

— Но… — просипела я, осознавая, что моё смутное подозрение оправдалось во всей красе, — я же замужем за Вачиравитом.

— О, я вас умоляю! — Арунотай наигранно отмахнулся, откинувшись назад в жесте пренебрежения. — За Вачиравитом замужем Кессарин. Но даже это теперь легко оспорить. Нет никакой записи ни в одной храмовой книге о том, что некая Ицара без рода выходила замуж. — Тут он свёл брови к переносице и покосился на меня. — Нет ведь?

Я ошарашенно покачала головой.

— Об Ицаре записей нет, но… Разве это так просто? Я ведь приносила клятву…

— Цена той клятве — прогорклое рисовое зёрнышко, — снова воодушевился Арунотай. — Вы приносили её от ложного имени. Вачиравит тем более клялся неискренне, он ведь думал… Не суть важно, главное, что он всю дорогу был готов в любое мгновение бросить формальную жену ради своей амардавики. А запись в храмовой книге о браке между ним и Кессарин легко вымарать. Адульядежи не посмеют спорить после того, как сами не уследили за невестой.

Он ещё продолжал что-то говорить о том, что канану их сотрудничество нужнее, чем клану, но меня зацепило другое. О чём там думал Вачиравит? Он ведь мне сказал перед уходом.

— Вы собирались меня убить, — выпалила я, перебив Арунотая. — Вы с Вачиравитом хотели переселить в меня душу амардавики!

Глава осёкся на полуслове и замер, как пойманная в свете фонаря мышь. Потом медленно повернул голову вбок, одновременно выдыхая весь воздух, заготовленный для новых доводов.

— Ицара… — произнёс он таким тоном, что мне стало ясно: сейчас будет открывать мне глаза на суровую правду жизни. — А что я должен был ему сказать? Вачиравит год не выходил из дома. Год! Как мне было уговорить его, когда единственная цель в его жизни без чувств лежала в каменном гробу?

— Выпустить её? — пробормотала я, не ожидавшая такого напора.

— Как быдто это было так просто! — взмахнул рукой Арунотай. — Я же сказал, что мне удалось всего лишь убедить небесных богов не казнить её на месте. Вместо этого они её запечатали. Уже здесь, вернувшись, мы создали саркофаг, в котором ей бы никто не мог навредить, но который тем не менее позволял получать от неё махару, ведь именно махарой она по велению богов должна была заплатить за своё преступление. Но что в гробу, что вне его, она оставалась запечатана, и для меня до сих пор загадка, как вышло, что она очнулась.

Я прикусила губу. Выходило, её пробудила моя кровь? Но какое дело небесным богам до моей крови? Если только… Я родилась на Жёлтой горе, ещё в утробе матери впитав махару Ари Чалиты. Могло ли так быть, что условием её освобождения была именно кровь человека, взращённого её махарой? Это звучало осмысленно — если предполагать, что своего клана у амардавики нет, то она должна была провести на Оплетённой горе достаточно времени, чтобы выросло хоть одно поколение. А то и не одно, ведь моя мать тоже родилась под защитой Ари Чалиты. Вот только на Оплетённой горе наша амардавика — не единственный источник махары. Здесь есть махара, оставшаяся от старого амарда, да ещё от принесённых в жертву людей. Как это условие должно было работать в таком случае?

— Так что, как видите, — подвёл меж тем итог Арунотай, — освободить её я не мог. Придумать что-то другое, чтобы убедить брата вернуться к жизни, мне тоже не удалось. Осталось только рассказать ему сказку о переселении душ в надежде, что рано или поздно… или ему понравится новая женщина, или я подговорю её сделать вид, что в неё вселилась душа амардавики. Вроде бы, что могло пойти не так? Вот только Вачиравит как-то умудрился вас пожалеть, не полюбив. Я не виню вас, — Арунотай предупредительно выставил перед собой ладони. — Я понимаю, что ни Кессарин, будь она на вашем месте, ни вам, Ицаре, симпатия брата была не шибко нужна. И, наверное, мне стоило посвятить вас в свой план с самого начала. Но… Я понадеялся. А потом побоялся, что вы ему проговоритесь…

Арунотай снова отклонился назад, словно забыл, что у лавки нет спинки, и забавно взмахнул руками, чтобы не упасть.

— Ох! — выдохнул он, выравниваясь. — Что-то совсем уже ничего не соображаю. Кесса— то есть, Ицара. Прошу вас, вы же видите, что творится в этом клане и в каком я положении. Мне нужно хоть на кого-то опереться, иначе я просто не знаю, сколько ещё я смогу удержаться на плаву.

Звучал он жалковато. Не то чтобы я прямо ощутила укор совести и побежала, теряя сандалии, его спасать, но и полностью отвергнуть его просьбу язык не поворачивался. Арунотай вывалил на меня столько всего — ответы на уйму вопросов, которые мучали меня всё это время, помилование, неожиданное предложение, да ещё его сложные чувства к брату…

Вычленить голос разума было сложно, а потому мне требовалось сначала разобрать всё по сундукам.

— Мне нужно подумать, — твёрдо сказала я. — Надеюсь, ваше предложение не развеется пеплом в полночь.

Арунотай склонил голову, словно смиряясь с поражением, но тут же собрал себя в кучку и изобразил благожелательное спокойствие.

— Конечно, прани Ицара. Надеюсь, вы поймёте, что на время ваших раздумий мне придётся вернуть вас в заключение? Не поймите это как давление… Даже если вы откажетесь, я придумаю, как решить всё миром. — Он остановился и устало потёр глаза. Похоже, необходимость ещё что-то придумывать, знатно подтачивала его силы. — Однако позвольте мне сказать ещё вот что.

Я с интересом следила за тем, как он собирается с силами, ища вдохновения где-то на потолке.

— Я хочу, чтобы вы понимали, — с расстановкой заговорил Арунотай, — что, хотя моё предложение в первую очередь деловое, всё же, мне как мужчине будет безмерно радостно, если вы его примете. Не подумайте, я не стану вас ни к чему принуждать! — тут же поспешил добавить он в ответ на мой изумлённый взгляд. — Я вовсе не в этом смысле! Я понимаю, что будь я вам мил, вы бы уже давно не постеснялись мне на это намекнуть. Но я лелею надежду, что смогу хотя бы в будущем заслужить ваше внимание.

С этими словами он поднял на меня глаза — такие большие и блестящие, как у новорождённого оленёнка. И что-то в моей душе зашевелилось. Мог ли он говорить правду? До сих пор я считалась женой Вачиравита, однако даже тогда Арунотай оказывал мне знаки внимания. Все эти совместные трапезы, мольбы скрасить его досуг… Он смеялся моим неловким шуткам так, словно вообще другой радости в жизни не видел. Тогда я гадала, что за игру он ведёт, но… Что если я ему просто по-человечески понравилась? Вачиравит вот, помнится, был в этом уверен.

И да, Арунотай радовался, когда решил, что Вачиравит ко мне неравнодушен, потому что это означало успех его плана, а ради брата он был готов смириться. Но теперь, когда его брат между нами не стоит…

— Мне надо подумать, — повторила я, чувствуя, как розовеют мои узоры. Искорка в глазах Арунотая сперва потухла, но потом он тоже заметил исходящее от меня сияние, и улыбнулся, словно получил надежду.

— Я понимаю, — тепло произнёс он, прижимая ладони к груди. — Конечно, на вас навалилось столько всего. Я дам вам время. И если вы предпочтёте ограничиться только сотрудничеством, я не буду настаивать. И всё же прошу вас хотя бы рассмотреть моё предложение, дать мне возможность стать для вас чем-то большим, чем глава клана, которому нужна ваша помощь.

Я сглотнула и стиснула зубы. Соблазн ответить согласием был велик. Но я последнее время не доверяла своим порывам. Они не доводят до добра.

— Я всё обдумаю и отвечу, — упрямо повторила я.

Вздохнув, Арунотай вышел из-за стола — его сатика всё же зацепилась за лавку и, кажется, порвалась, — поклонился мне и сделал знак своим стражникам отвести меня обратно.

Глава 3. Лисья помощь

Оказавшись в знакомом уюте камеры, я снова впала в апатию. Слишком уж удобно было на пальмовом лежаке — не надо ничего решать, лежи себе, лианы на потолке считай. В конце концов, век мой махарьятский долог, так вот полежу спокойненько, а они там тем временем сами друг друга порешат, и мне ничего делать не надо.

Я не знала, насколько искренне говорил Арунотай. Хотелось верить, да, хотелось. Но мне и Чалерму хотелось верить. Хотелось мне и чтобы Вачиравит воспринимал меня хотя бы как друга, не говоря уж о том, чтобы как наставника. Не отказалась бы я и чтобы отец признал мою правоту, и чтобы Ари Чалита не бросила меня в чужом клане на съедение лианам.

Но надо было отличать мои желания от действительности.

С другой стороны, даже если Арунотай приврал насчёт личного интереса, желание оставить в клане сильную махарьятту всё равно звучало убедительно. Особенно в таком клане, как Саинкаеу. Между прочим, Вачиравит не просто сбежал, бросив меня. Он бросил и Арунотая, который в один миг лишился близкого человека, сильнейшего охотника и ответственного за все охоты и обучение в клане. Не то чтобы от Вачиравита в этой роли был толк, но теперь-то надо кого-то назначать. А кого? Кто, интересно, второй по силе охотник? Подозреваю, что этот некто ничуть не лучше Вачиравита в смысле управления людьми.

К этому же прибавить советников, которые наверняка захотят выставить своего управленца, и тогда мирное население в окрестных землях уж вовсе никто не спасёт. Разве чтолько Чалерм раскроется и предложит себя на эту должность, но… Тоже ведь получится, что он всех обманул. А в отличие от меня, на Чалерме Арунотай жениться не может. Хотя, как по мне, туда бы им обоим и дорога! Разве что они так похожи характерами, что в браке передерутся.

Я хихикнула под свои мысли, и от этого очнулась достаточно, чтобы понять, что за окошком в потолке наступила ночь. Причём не первая ночь. Со времени моего разговора с Арунотаем прошло уже два… или три дня? Я совершенно потерялась в этом лиановом мешке. Мысли текли как-то вяло… Уж вроде бы тут цветов нет, от которых исходит дурманящий аромат, а всё же как-то лиановые корни на ум действуют. Интересно, знал ли об этом Арунотай, отправляя меня подумать?

Однако очнуться меня заставил, похоже, не только звук собственного смеха. Наверху у окна шла какая-то возня. Я замерла и прислушалась, но не смогла разобрать, что происходит. Что-то шуршало, но на шаги не похоже. Что могло приползти по мою душу в резиденции, где и демон-то всего один, мной принесённый? Я подумала и на всякий случай задействовала третий глаз.

Через полчашечки мои сомнения разрешились: в пустотах лиановой решётки замаячило лицо Чалерма. Ого, вот лёгок на помине! Только что он забыл тут ночью? Спасать меня пришёл? Против воли на сердце потеплело. Не бросил, не забыл. И даже тянуть до сезона дождей не стал, хотя наверняка ему тяжело далось так быстро собраться на вылазку.

— Пранья! — послышался приглушённый голос учёного. Учёного-удручённого, чтоб хуже не сказать! Махарьят он, зараза, а никакой не учёный! Но даже и это меня сейчас скорее радовало. Учёный-то мне мало чем поможет, а махарьят — другое дело!

Означенный махарьят нервно оглянулся через оба плеча, потом достал до боли знакомый пузырёк и накапал из него на решётку. Лианы с шипением обратились прахом, открывая проём. Вот ведь Арунотай не пропиткой их разгонял, а как-то скомандовал им раздвинуться. Интересно, что за уникальная способность? И не идёт ли она в наборе с положением супруги главы?

Чалерм тем временем скользнул в окно, повис на руках и бесшумно спрыгнул на устланный лиановыми корнями пол. Нет бы спуститься, как нормальный махарьят, в плавном полёте и красиво раздувающихся шелках… И дело вовсе не в том, что мне хотелось заглянуть ему под чокху! Чего я там не видела, в конце концов…

— Пранья, — снова зашипел Чалерм, присев около моего лежака. — Вы живы? Ранены?

Я вздохнула и неспешно потянулась. Ишь, переживал, надо же. Можно и покрасоваться малость, чтобы подумал, что не зря пришёл. Да и мне размяться не лишнее. Чалерм странным взглядом пронаблюдал, как я выгнулась, растягивая мышцы. Всё-таки проспать пару дней — не лучшая идея, если хочешь сохранить форму.

— Со мной всё хорошо, — сказала я хрипло и прокашлялась. Голосом тоже не пользовалась всё это время. — А что вас привело?

Чалерм пожевал губу.

— Пранья… Это правда, что вы не Кессарин Адульядеж?

— Правда, — вздохнула я, надеявшаяся поговорить о чём-нибудь более приятном. — Хотя какой смысл вам меня спрашивать? Вы мне и в более простых вопросах не верили.

Губы учёного сжались, как высохшая корка тыквы.

— Спасибо, что напомнили, — сказал он с плохо скрываемым раздражением. — Когда я уже было решил, что между нами больше нет секретов. Вы ещё смели меня упрекать в том, что я не сознался вам в своей силе, когда вы сами вовсе выдавали себя за другого человека!

— Ха, можно подумать, вы тут под своим именем, — фыркнула я. — Вы даже не сказали, что лично знаете Джароэнчая Нирана, хоть у нас и заходил разговор о нём. Возможно, если бы вы упомянули об этом, я бы и рассказала вам свою историю.

Чалерм вздохнул и сел, скрестив ноги, словно решил поселиться тут надолго.

— То есть, Джари имел какое-то отношение к вашему появлению здесь?

Джари! Зараза. Я многозначительно промолчала. Чалерм снова вздохнул.

— Хорошо. Я понимаю. Мой ход. Джароэнчая я знаю давно и до сих пор считал относительно близким другом. Он знал, что я сейчас нахожусь в клане Саинкаеу, и помогал мне с перепиской. Ествестенно, я не хотел подставлять его под удар и рисковать, рассказывая вам о нашем знакомстве. Правда, теперь, когда выяснилось, что он у меня под носом протащил в клан вовсе невесть кого, не обмолвившись мне ни словом, я уже думаю, что зря я ему так верил!

Последнее Чалерм выпалил в сердцах так искренне, что я даже не подумала сомневаться. Похоже, он и правда злился на Нирана. И то сказать, одно дело — переписка, а другое — они же встречались во время турнира. И отец его там был. Уж отец-то наверное знает, что сын женился и на ком именно. И ни один из них не сказал Чалерму, что, мол, загадочная Кессарин — вовсе не засланка Адульядежа, а совершенно случайно проходившая мимо бродячая махарьятта. Значит, Нираны в Чалерме сомневались? На всякий случай защищали меня? Или просто давали ему возможность в случае чего искренне удивиться?

Кстати об их встрече.

— А на церемонии после турнира ваша была идея напоить всех пропиткой? Или Ниранов?

Чалерм бросил на меня быстрый нечитаемый взгляд. Он не знал, что я их тогда подслушала, но, кажется, догадывался, и эта догадка ему не нравилась. Доверия он хочет… А сам-то, сам-то!

— Священный источник, вода которого губительна для лиан, находится в Саваате, — пояснил учёный, как будто я могла упустить это чудесное совпадение. — Когда я понял, что на церемонии советники планируют накормить всех спорами, я первым делом написал Джари, чтобы он на правах посла привёз побольше священной воды. Его отец явился для того, чтобы придать делегации солидности и не допустить обыска. Он сам так решил. И на церемонии вызвался выступить, потому что канана соседнего города всё же не так просто задвинуть, как юного посла.

Взгляд Чалерма помрачнел, и он покачал головой.

— Сегодня Джари прислал мне известие, что его отца убили.

Я села на куче листьев, как будто она меня подбросила.

— Канана Нирана⁈

Он кивнул.

Я уставилась на Чалерма, ожидая подробностей, но… А чего именно мне не хватало? Пару дней назад Адульядеж узнал про подлог и сразу же подумал на соседа.

— Я… надеялась, что они как-то обезопасились на случай… — пробормотала я, не зная, как закончить. На случай, если я их подведу? На случай, если разъярённый Адульядеж решит мстить за испорченные отношения с Арунотаем? И что, это опять я виновата⁈

Чалерм покачал головой, словно слышал мои мысли.

— Они тоже думали, что обезопасились. Но сейчас неуязвимых нет. Джароэнчай пока не знает, как именно произошло убийство. Он не такой человек, чтобы сразу после потрясения броситься всё выяснять, так что этим занимается его жена. — Чалерм бросил быстрый взгляд на меня. — Как я понимаю, настоящая Кессарин?

Я вяло кивнула: откуда мне знать, сколько ещё лжи намотано в этом клубке? Да и какое мне дело, кто там на ком женился, когда мой личный список достижений только что пополнился ещё одной смертью?

— Два дня назад Адульядеж узнал о подлоге, — сказала я на случай если Чалерм не знал о явлении канана. Всё же Арунотай, скорее всего, скрыл его визит. — Он видел меня.

Чалерм пожевал губу.

— Вряд ли Адульядеж сработал так быстро. Скорее всего, смерть канана Нирана — результат его выступления на церемонии. — Он опустил голову, разглядывая свои руки, словно ему не нравилось то, что они сделали. Вина, которая вцепилась в меня после его новостей, отпустила, а вот Чалерма она, похоже, ела поедом. — Мы понимали, что он подставлялся. Но нам казалось, что Саваат далеко, армия у них сильная, да и клан махарьятов не последний. Что Саинкаеу смогут им сделать?

Похоже, канан Ниран был для Чалерма не чужим человеком. Впрочем, чему я удивляюсь? Я видела, как они разговаривали. Тем более он дружил с Джароэнчаем. Выходило, планируй — не планируй, а жертвы будут всё равно. Я закрыла глаза, стараясь задавить пламя, которое рвалось из души пожрать всю Оплетённую гору. Огнём их не взять. Разве что водой?

— А источник, — вспомнила я и распахнула глаза, — его не испортили? А то помните, как в той деревне…

Чалерм поёжился.

— На охрану источника брошены все доступные силы. Не буду ничего обещать, чтобы не сглазить, но за ним следят гораздо внимательнее, чем за кананом, особенно теперь.

Я покивала.

— И что они собираются делать?

Чалерм блеснул на меня глазами и снова уставился на свои руки, как будто сомневался, отвечать ли и насколько полно. И чего бы это я ему не рассказала о себе, а? Впрочем, на его руки я тоже полюбовалась, пока он думал. Зачем отказывать себе в маленьких удовольствиях?

— То же, что и Великий Ду, — наконец сказал он.

Я припомнила угрозу демона пойти войной на Оплетённую гору. Что ж, если Нираны точно знают, кто нанёс им удар, то выставить против обидчика войско — это ожидаемое решение. Правда, нападут они в первую очередь на Чаат, а на Оплетённую гору армии так просто не войти. Однако если там и воины Саваата, и махарьяты тамошнего клана, Адульядежу с ними не справиться одному. Значит, вот почему Арунотай так вольно с ним держался: канану понадобится помощь Саинкаеу в этой войне.

Я попыталась представить себе сражение двух армий и двух кланов махарьятов. И как в самый разгар битвы из лесу на них на всех хлынут потоки ду. Кто будет воевать за клан? Кого затопчут на поле этой битвы? Что-то мне подсказывало, что не советников.

Пожалуй, я разделяла волнение Чалерма. Мне хватило пустить на корм лианам одну Паринью. Отправлять под копья и мечи вообще всех учеников и охотников клана совершенно не улыбалось. Но я ведь зареклась идти напролом, так? Я ведь обещала себе спрашивать совета у умных людей? С отцом не выгорело, но Чалерм вроде бы всё ещё готов меня наставлять.

— Так что, пранур Чалерм, вы пришли вытащить меня из каменного мешка? У вас есть план, как всему этому помешать?

Чалерм одарил меня странным взглядом.

— Выпускать вас или нет зависит от того, что вы сами собрались делать. Пока что я даже не знаю, как вас на самом деле зовут, не говоря уже о том, с какой целью вы пришли в клан.

Я аж задохнулась от возмущения. Он ещё перебирать будет махарьяттами, какую ему выпускать, а какая пускай посидит и поразмышляет о своём поведении! А то, можно подумать, я без его соплей не вылезу!

— Собственно, я затем и пришёл, — продолжил Чалерм, как ни в чём не бывало. — Узнать у вас, что всё это было и зачем. И я бы попросил вас не томить с рассказом, потому что стражники наверху не проспят вечно.

Он глянул вверх тревожным взглядом, а я с трудом подавила соблазн немедленно запустить в окно сигнальный огонь. Такой, чтобы не только светился, но ещё и свистел на всю округу. Попросил бы он не томить! Он себя вообще кем считает⁈ Нарушил один план Саинкаеу, и то с чужой помощью и подставив другого человека под удар, а теперь думает, что к нему в очередь должны выстраиваться на участие в его интригах? Утрётся!

— А с какой стати мне вам что-то рассказывать? — выплюнула я.

— А вам так нравится сидеть в каменном мешке? — парировал Чалерм. — Или, думаете, можете в любое мгновение вылететь в окно? У вас даже священной воды нет. А меж тем, к вашему сведению, вашу камеру охраняют не только два человека из стражи, но и двое существ, слепленных из лиан.

Я поморгала, пытаясь представить себе кусты в дозоре.

— Как это — слепленных из лиан?

Чалерм немного расслабился — я только сейчас заметила, как он был напряжён всё это время, — и отвернул голову, как часто делал, когда собирался с мыслями для рассказа.

— Я сам ещё не понял, откуда именно они берутся. Но я здесь уже с полгода и нарочно запомнил в лицо всех обитателей резиденции. Уж точно всех махарьятов. Этих людей я впервые увидел в свите главы и не узнал. Спрашивается, где они были раньше? Я заподозрил неладное и провёл пару проверок. Так вот, похоже, они что-то вроде ваших личин, только на основе лиан вместо демонов. И это само по себе наводит на интересные мысли…

Не знаю уж, что интересного было в лиановых личнах. Меня больше покоробило его снисходительное отношение.

— Что значит «моих личин»? Можно подумать, вы сами ими не пользуетесь! Залили мне глаза рисовым отваром, мол, ах, пранья, как же мы без ваших умений! А сами всё умеете не хуже меня! Хотите, чтобы я вас убедила меня выпустить? А может, сначала убедите меня, что я вам и правда зачем-то нужна?

Чалерм снова повернулся ко мне и уставился, как будто обнаружил у себя в спальне диво заморское.

— Я не владею техникой личин, — наконец сказал он. — У меня есть свои способы подслушивать и подсматривать, но не через личины. Этот метод известен всего паре кланов. — Дойдя до этой мысли, он сузил глаза. — Может, всё-таки назовётесь? Было бы неплохо знать, что в противостоянии с Саинкаеу мы можем рассчитывать на такой высокоучёный клан.

— Нет у меня клана! — прорычала я. — И рассчитывать вам не на что. Есть только я, я не владею никакими тайными техниками, и другим человеком, что будет больше вам по нраву, я тоже не стану. И ничего вам рассказывать я не обязана! Не хотите меня вызволять, так не сотрясайте воздух! Там уж небось лиановые человечки проснулись и ждут вас в свои объятья!

Чалерм тут же беспокойно зыркнул вверх.

— Спят живые, — рассеянно пояснил он, словно моя вспышка прошла мимо него, не задев ни словом. — Лиановых я залил священной водой, и вроде бы пока их не хватились. Кстати, — он порылся в рукаве и достал ещё один фиал с пропиткой, не початый, запасной. — Раз уж вы собираетесь сидеть тут и дальше, это пригодится.

Я с усилием проглотила свой гнев и взяла пузырёк. Он и правда лишним не будет. А покричать на Чалерма можно и в другой раз. Но смириться с его извечной правотой я всё-таки не могла, поэтому спросила:

— Почему вы так уверены, что я тут надолго? Глава не настроен меня наказывать за обман.

Чалерм снова прищурился, словно хотел разглядеть мою душу. Да вот она душа, посмотрел бы хоть раз нормально, я же не прячусь! Чего он всё ходит вокруг да около?

— Вы бы, пранья, поосторожнее относились к словам главы, — тихо произнёс он. — Лиановые личины — это его личная стража. Вам это ни о чём не говорит?

Я пожала плечами.

— Арунотай и библиотеку за благо считает. Они тут в клане вообще не видят проблемы.

— Арунотай не так наивен, как вам кажется, — процедил Чалерм. Я не смогла вспомнить, называл он раньше главу по имени или нет, но сейчас это прозвучало как-то… покровительственно? Снисходительно? Как будто на самом деле у себя в голове Чалерм его всю жизнь так называл и не испытывал ни капли уважения.

— Почему вы так думаете? — спросила я, хотя вопрос мой был скорее к его тону, чем к словам.

— Помните тот день, когда мы с вами следили за Крабуком? — Чалерм внимательно рассматривал моё лицо, словно ища какой-то ответ. А как я могла забыть тот проклятый день⁈ Именно во время этой слежки я его поцеловала и получила отповедь! Надо думать, я помрачнела, но учёный словно не заметил. — Я почти уверен, что человеком, ради встречи с которым Крабук бросил работу посреди дня, был Арунотай. И, как вы помните, вскоре после этого тайник в библиотеке опустел.

Я сжала зубы. Ну конечно, рассказывай мне теперь, что всё дело в Арунотае. А вовсе не в том, что одна чересчур пылкая пранья тебе не понравилась, и потому теперь и бросить жалко, и связываться себе дороже.

Я покосилась на руки Чалерма, беспокойно теребящие край его чокхи. Хорошие такие руки, настоящие махарьятские, привычные к мечу. Зачем вот он пришёл сюда меня дразнить? Выпускать не собирался, так и не показывался бы!

— Сами подумайте, — продолжил занудствовать Чалерм, — к кому ещё Крабук бы вышел? Он просто так рабочее место ни за что бы не оставил. А вот если глава клана велел, послушался бы, он помешан на субординации.

Я покачала головой. Не знаю, наивен ли Арунотай, но вот его ложный близнец — точно без единой мысли. Мне ведь даже его занудство слушать приятно! Голос у него… успокаивающий. А мне успокаиваться нельзя. Мне надо думать, что делать дальше. И Чалерм мне в этом, похоже не помощник. А вот если Арунотай умеет управлять лиановыми личинами, то, может, и стоит подобраться к нему поближе и об этом побольше разузнать. И у меня как раз есть отличный способ это сделать. Безо всяких муторных учёных, которые думают, что они самые умные.

— Я думаю, вам пора идти, — рубанула я, как обычно, с плеча.

Чалерм оборвал свою речь на полуслове и воззрился на меня, словно я ему в лицо плюнула.

— Мне не кажется, многоуважаемый пранур, — продолжила я, — что нам с вами по пути. Не стоит вам продолжать рисковать ради бесед со мной. Я сама как-нибудь о себе позабочусь.

По лицу Чалерма пробежала волна цвета, но я не фокусировала третий глаз достаточно, чтобы увидеть, какого именно. Его губы дёрнулись, словно он хотел что-то сказать, но потом снова замерли. Он шумно вдохнул и выдохнул через нос, а потом встал.

— Священной воды хоть выпейте, — сказал он напоследок. — Мало ли, чем вас тут травят.

Я кивнула. Что-то было в воздухе… прощальное. Словно мы говорили в последний раз. Моё тело вздрогнуло, словно хотело вскочить и догнать, но тут же получило приказ сидеть смирно. Он уже разок меня оттолкнул. Я не унижусь второй попыткой.

Чалерм ещё помаячил в темноте, но так и не придумал, что сказать или сделать. А потому оттолкнулся и плавно взлетел к потолку в ореоле красиво развевающихся шелков. Мгновение — и тёмное небо за окном поглотило его очертания.

Я сглотнула слюну и принялась сочинять условия, на которых соглашусь стать женой главы. Смысла откладывать это решение дальше не было.

Глава 4. Обряд мимоходом

Арунотай явился за моим ответом на следующее утро. Я как раз проснулась пораньше и даже успела привести себя в порядок под струйкой воды у стены, а вместо завтрака выпила большой глоток пропитки. Похандрила, и хватит, пора делом заниматься.

По велению Арунотая за мной спустился лиановый ус и поднял меня наверх. Поднимаясь, я помахала рукой уютной камере: возвращаться я не планировала.

— Рад видеть вас бодрой и отдохнувшей, — сказал глава клана с живой улыбкой. — Честно говоря, я переживал, что заключение дурно скажется на вашем самочувствии, но вижу, вы были мудрее меня и использовали это время, чтобы восстановиться после испытаний последних месяцев.

Я пожала плечами.

— Не знаю, о каких испытаниях вы говорите. Я просто работала на благо клана.

Арунотай подвигал бровями и растянул губы шире. Кажется, я выбрала правильные слова: у него ведь наверняка нехватка способных людей, что в махарьятстве, что в управлении кланом. Да ещё и верных. А тут я такая красивая, которой некуда податься, готова бросить все своим немалые силы на помощь загибающимся Саинкаеу. Глядишь, сглотнёт?

— Пойдёмте присядем и поговорим, — спохватился Арунотай.

На сей раз стражи с холодными руками меня не хватали, а только шли чуть позади. Арунотай же предложил мне локоть, и я не стала кочевряжиться. Я показала своё расположение, он — своё. Два умных человека со схожими целями смогут договориться.

Шёлк его рукава приятно холодил кожу и пах баньяновым благовонием. Я с трудом сдержалась, чтобы не придвинуть лицо ближе к ткани. Аромат баньяна, свежий и цветочный, оказался неожиданно приятным, хотя раньше я относилась к нему прохладно. Подозреваю, что несмотря на условное мытьё, я сама пахла не очень, а оттого запахи ухоженности и чистоты становились стократ желаннее.

Мы снова разместились в том же древодоме для допросов, правда, там кто-то успел поработать с мебелью. Лавки и стол были гладко зашлифованы. Не иначе, Арунотаю не понравилось рвать дорогие одежды о тутошние занозы. И, что интересно, нашёл, кому приказать тут поработать, а те не отлынивали. Может, бегство Вачиравита пошло клану на пользу?

— Итак, — произнёс глава, садясь напротив меня за стол, на котором уже дожидался нас кварцевый кувшин, запотевший от холодного напитка внутри. Арунотай тут же налил нам по чашечке, но я побоялась пить то, что стояло без присмотра в открытом доме. — В прошлый раз после нашей беседы вы собирались подумать. Хотелось бы узнать, что вы надумали.

Я важно кивнула и притворилась, что пью, прикрыв чашечку рукой с зажатым в ней краем сатики.

— Я обдумала всё очень тщательно, — серьёзно сказала я. — И надеюсь, что вас не оскорбляет моя медлительность в этом вопросе.

Уголки губ Арунотая раздвинулись как-то насильно. Вероятно, всё-таки оскорбился, но виду подавать не хотел. Надо его как-то умаслить.

— Не поймите меня неправильно, — поторопилась продолжить я. — Дело не в том, что я не польщена. Но ваше предложение было для меня весьма, э-э, неожиданным. К этому надо прибавить то, что предложение выйти за Вачиравита тоже свалилось мне на голову совершенно внезапно. И вы видели, что вышло из моей поспешности.

Глава клана округлил губы, осознавая мой подход, а потом покаянно склонил голову.

— Безусловно, в случае Вачиравита это был и мой промах. Однако, выходя за него, вы ещё никого из нас не знали, но теперь вы имели возможность познакомиться со всем кланом.

О да, имела, и ещё какую! Знала бы заранее, умчалась бы отсюда так быстро, что волосы бы по ветру колом стояли.

Но вслух я этого не сказала.

— С кланом я познакомилась, да. И в полной мере насладилась положением жены наследника.

Кажется, вышло ядовитее, чем я хотела, и Арунотай поднял на меня растерянный взгляд. Я вдохнула поглубже и продолжила.

— Будучи замужем за Вачиравитом, я оказалась связана по рукам и ногам. Он свои обязанности по клану не выполнял, а его имя ни для кого ничего не значило. Мои же полномочия ограничивались его несуществующей властью. Пусть я обрела это положение не совсем законно, но будь на моём месте и любая другая, более достойная женщина, разве ей было бы лучше? Думаете, подлинная Кессарин бы не сбежала отсюда через месяц, запертая в резиденции, где нет возможности ни для дел, ни для безделья? Я уже не говорю о том, что бы сделала могущественная махарьятта из другого крупного клана, буде вы бы нашли для брата такую партию.

На протяжении моей речи Арунотай пару раз открывал рот и ёрзал на месте, явно желая поспорить, но сдувался и слушал дальше. Теперь же он высказался.

— Я согласен, что Вачиравит плохо подходил на должность, которую занимал в клане. Да, я знаю, управление — не его стезя. Я назначил его только потому, что отчаялся разбудить его волю к жизни иными способами. Так, по крайней мере, я стал не единственным, кому от него было что-то нужно. И вы видели результат: к тому времени, как вы пришли на гору, Вачиравит почти вернулся к нормальной жизни! Поэтому я ни о чём не жалею, даже если порядки в клане пострадали от его попустительства.

Внутри меня потрескивал костерок негодования, но всё же резоны Арунотая я могла понять. Что бы я о нём ни думала, брата он явно любил. Иногда покровительственно и снисходительно, но… посмотрим правде в глаза, нормальный человек не мог бы любить Вачиравита без доли снисхождения. Разве что амардавика принимала его как есть с воодушвлением, но она и не мыслит, как человек.

Поэтому я с усилием кивнула и повела речь в нужную мне сторону. Чалерм, помнится, отмечал моё красноречие? Пора хоть раз применить его для созидания, а не разрушения.

— Я понимаю вас, глава. Однако жить в клане, зная, что я могла бы быть ему полезна, и при этом не имея возможности применить свои силы, для меня слишком мучительно. Лучше уж сидеть в темнице и ничего этого не видеть.

Арунотай вскинулся что-то сказать, но я выставила вперёд руку, давая понять, что не договорила.

— Поэтому если ваши намерения относительно меня серьёзны, то я бы хотела увидеть гарантии того, что моё положение как жены главы клана будет иметь действительный вес. Что я не буду бесправным зрителем представления о гибели этого клана.

Арунотай нахмурился.

— Почему вы говорите о гибели? Клан Саинкаеу процветает.

Тут моя выдержка лопнула.

— Процветает⁈ Никто ничего не умеет, советники продажные, в делах кавардак, со слугами справиться и то не могут, на любой чох нужно десять разрешений, при этом в клан спокойно проникают посторонние, вас самого пытались отравить, теперь с кананом вот-вот рассоритесь да ещё оба амарда сбежали! Это, по-вашему, процветание⁈

Я с трудом затолкала обратно себе в глотку дополнительные проблемы в виде лесных ду и соседнего города, которые собираются пойти за головами Саинкаеу, да и о распространении лиан предпочла помолчать. Всё же слова Чалерма о том, что Арунотай чуть что побежит в совет, не выветрились ещё у меня из головы.

Впрочем, ему, кажется, и так хватило. Глава принял задумчивый вид и даже потёр подбородок, хотя обычно он вовсе не касался своего лица, как и подобает благородному махарьяту на высокой должности.

— Я бы не стал использовать такие громкие слова, — наконец произнёс он. — Особенно такие мрачные пророчества. Однако я понимаю, о чём вы говорите. Многие связи в клане закостенели, а другие разрушились, и последние годы у меня не было возможности заниматься их восстановлением.

— Ну так вот, у меня эта возможность есть, — вклинилась я, поскольку он надолго задумался. — Я готова работать на благо клана. А вот красиво сидеть на диванах и услаждать собой ваш взор — не готова. Поэтому думайте, зачем вам нужна жена.

Арунотай внезапно глянул на меня изумлённо, словно я сделала что-то вовсе необыкновенное.

— Ицара… — произнёс он растерянно, и вдруг его лицо озарилось радостью, даже узоры замерцали голубоватым светом. — Простите, я только сейчас понял, к чему вы ведёте. Но… — он тихо рассмеялся, отвернула, прикрыв рот ладонью, потом снова обратился ко мне. — Видите ли, я сам пытался подвести ровно к тому же. Причина, по которой в нашем клане глава не может жениться на обывательнице, в том, что на супругу главы возлагаются определённые обязанности, с которыми простая женщина не справится. И, предлагая вам этот союз, я в первую очередь надеялся вас уговорить взять на себя ответственность за внутренние дела клана, то есть, то, чем до сих пор должен был заниматься Вачиравит. Простите, я не подумал, что вы проявите такое рвение, я был уверен, что придётся вас долго и постепенно уговаривать.

Я не удержалась и закатила глаза.

— Арунотай, я и при Вачиравите уже взяла на себя половину его работы, а если бы он не мешал, вязла бы и всю! Вы что, вообще не видите, что вокруг вас делается?

Он изумлённо покачал головой.

— Боюсь, я так погряз в некоторых внешних сложностях, что внутренние изменения прошли мимо меня. Но, Ицара, это ведь означает, что нам ничего не стоит договориться!

Я охотно закивала.

— Конечно, если вы готовы облечь меня властью, то и я полностью в вашем распоряжении!

Он поджал губы — не так, как это делают от сомнений, а так, как будто на ходу пересочинял все планы.

— Что ж. В таком случае не стоит откладывать. Честно говоря, у меня сейчас нет совершенно никаких сил на полноценный свадебный обряд, да и время поджимает. Не оскорбит ли вас, если мы проведём всё… в узком кругу?

Я только отмахнулась. Видела я, как Саинкаеу свадьбы справляют. Там ширина круга ничего не меняет, а времени рассусоливать уж точно нет.

— Мне бы помыться как следует и переодеться, вот и вся подготовка.

— Вы думаете, прямо сегодня?.. — уточнил Арунотай, смерив меня заинтересованным взглядом.

— А чего откладывать? — фыркнула я. — До завтра мы всё равно по всем правилам подготовиться не успеем, а так бы завтра уже делом занялись.

— Что ж, если вы не против разобраться с этим побыстрее, то я — тем более, — обрадовался глава клана и хлопнул в ладоши. Стоящие у входа стражники оживились, двое из них, повинуясь молчаливому приказу, подошли и встали за моей спиной. — Они вас проводят до вашего дома, чтобы ни у кого не возникло ненужных вопросов. Пары больших чаш вам хватит? Я как раз успею всё подготовить.

Я заверила его, что хватит, и направилась на выход. Немного смущало, что даже сейчас он приставил ко мне охрану. Думал, сбегу? Нет, конечно, удивительно, что он доверял мне даже настолько, но всё равно неприятно. Однако стражники руки ко мне не тянули и держались за спиной поодаль, так что, может, и правда не меня стерегли, а подтверждали законность моих перемещений. Когда я зашла в Вачиравитов древодом, стражники остались в гостиной.

Я же с трудом поднялась на свой третий уровень — вот так вот валяться без дела в тюрьме, все мышцы размякают! Но не успела даже оглядеться, как на меня налетела Буппа.

— Пранья! Ну наконец-то! И что же теперь будет? Выгоняют вас? А я куда же?

Женщина выглядела не очень — вся в слезах, причём не только свежих. Да, как-то я не подумала, что с ней-то будет, если меня запрут надолго. Выгнали бы, я бы её отвела в Саваат и вернула Кессарин, а так… Могли посадить за компанию, а то и просто вышвырнуть. Может, и хорошо, что я о ней не помнила, когда с Арунотаем торговалась, а то он мог почувствовать, что за моими требованиями нет уверенности.

— Всё хорошо, — забормотала я, похлопывая её по рукам. — Всё хорошо, мы с главой всё разрешили. Ты остаёшься со мной, никто тебя не тронет.

Буппа всхлипнула ещё пару раз, расцеловала мои руки, а потом всё же вытерла лицо краем чонга и спросила почти спокойно:

— Обедать? Или для начала освежиться?

— Готовь ванну, — вздохнула я, хотя пожевать чего-нибудь было бы нелишне, но всё же свадьба… Надо хоть какие-то традиции соблюсти. — Через две больших чаши будем меня замуж выдавать. За главу.

Буппа моргнула раз. Другой. Еле слышно повторила себе под нос мои слова. А потом осела на пол бесчувственным мешком.

В итоге подготовка меня заняла не две, а три больших чаши, ведь пришлось сначала приводить Буппу в чувства, а потом выслушивать её стенания о Вачиравите, о том, что обман Кессарин раскрылся и о том, куда катится этот мир. С последним я бы даже согласилась, но у меня не было сил об этом думать.

Как и о том, что я только что не поклялась Арунотаю спасти клан Саинкаеу, который сама же собиралась уничтожить. Да, я где-то на своём пути от прежней Ицары до нынешней решила этого не делать, но теперь те решения едва виднелись сквозь туман в моей голове. Пропитка от него не помогала. Прав был Чалерм, мой разум туманится без посторонней помощи.

Кого спасать, кого казнить? Мне нужно было просто пережить этот день. Мысль, что Арунотай станет мне мужем, не пугала и не радовала. Она вовсе не казалась правдивой. И брак с Вачиравитом-то был слеплен кое-как из чужого нанятого труда и моей лжи, а этот — вовсе тяп-ляп из подручных средств. Даже свадебные одежды мне на сей раз не шили новые: Буппа сохранила дорогущий покров, а платье под него мы собрали из чего нашлось по сундукам Кессарин. По мне, можно было бы и в тех же одеждах пойти, но тут уж Буппа встала намертво, мол, дурная это примета.

Дурная она потому, что второй раз женщина замуж выходит, если овдовела, и тогда старое платье несёт угрозу новому мужу. Но Вачиравит вроде бы здравствовал, так что Арунотай разве что рисковал утратить интерес к делам клана и большую часть ума. Честно говоря, меня это несильно беспокоило.

Обряд, конечно, проходил в храме — прямо на том самом алтаре, на котором люди отдавали свою махару. В качестве приглашённых гостей выступали кусты. Я горько усмехнулась, представляя себе, какие благие пожелания такие гости отсыплют нам в семейную жизнь. Но самое гнусное было даже не это, а то, что обряд проводил советник Киттисак.

Насколько я помнила, он участвовал в истории с проклятыми снопами, а ещё яро высказывался против того, чтобы отстранить Абхисита от преподавания. Но Арунотай сказал, что Киттисак — старший из его ближайших родичей, а потому не стоило его оскорблять отказом. Да и другие родственнички у главы в лучшую сторону не отличались. В проклятых снопах замарались почти все, кого он назвал, а прочих я, возможно, просто ещё на этом не поймала.

Словно во сне я смотрела на то, как наши с Арунотаем запястья сматывают нитью, а потом на то, как советники один за другим льют на неё отвар из красных цветов, окрашивая белые волокна в алый. Похоже, кто-то решил засунуть в обряд всё быстрое и доступное, раз уж долго плясать вокруг да около не вышло. Хотя, конечно, символ этот в нашем случае выглядел смешно: я выходила замуж не первый раз, а Арунотай не имел на меня видов, как на настоящую невесту.

Впрочем, в последнем я под конец усомнилась. Сквозь привычное уже сетчатое окошечко в покрове я время от времени поглядывала в его сторону, почему-то уверенная, что он, как и Вачиравит до него, на меня не взглянет. Однако стоило обрядам закончиться, как взгляд главы прилип ко мне, обвил меня, словно проклятый сноп — ногу незадачливой жертвы, и до конца застолья не отпускал.

Я не знала, что с этим делать. Арунотай был хорош собой и относился ко мне с уважением, даже несмотря на мой обман. Какая ещё махарьятта, выставленная за дверь своей захолустной семейкой, засомневалась бы, когда её ласкал взглядом и улыбкой глава одного из крупнейших кланов? Не слишком ли ты, Ицара, зажирела на чужом рисе, что сомневаешься, нужен ли тебе такой мужчина? Приди он два года назад на Жёлтую гору и попроси моей руки, разве задумалась бы я хоть на мгновение?

Однако я была рада, что сквозь покров он моего лица не видел. Свет узоров я давила, как могла, но в горле всё сильнее набухал ком, словно в мою шею вцепился когтистыми лапищами мстительный дух. Что ты делаешь, Ицара? — шептал он. — Разве с этим человеком тебе надо соединять запястья? Разве с ни распивать свадебное вино?

И я понимала, что он прав. И в том, что человек не тот, и в том, что я здесь — орудие мести, а не желанная невеста. Оплетённая гора, как заговорённое зеркало, отражала всё наоборот, меняла одних людей на других, а судьбы их выворачивала наизнанку. Смогу ли я обернуться к миру лицом? И сохраню ли я то лицо, когда отсюда выйду?

Глава 5. Журавль и цапля

Арунотай, как подобает порядочному мужу, под руку отвёл меня в свой древодом. На этом порядочность и кончилась.

— Ицара, — только что не благоговейно произнёс он, плавно поднимая с моего лица полог. Его глаза и узоры светились смущением. — Боюсь, что на сегодня я вынужден вас покинуть.

Не знаю, что изобразилось на моём лице, но Арунотай резво отшагнул назад и выставил вперёд руки в примирительном жесте.

— Понимаю, что это неуважительно с моей стороны, но раз уж так вышло, что вы решили не откладывать церемонию, то я не могу не воспользоваться выгаданным временем. Возможно, вы не слышали, но на днях погиб канан соседнего города, в окрестных землях волнения. Мне необходимо срочно встретиться с главами других кланов, пока это не докатилось до нас.

— А вы ещё считаете, что рано говорить о гибели Саинкаеу, — вздохнула я. Сил держать язык за зубами уже не осталось.

— Ицара, уверяю вас, мы вне опасности! — запротестовал он. — Просто чтобы мы и дальше оставались вне опасности, мне лучше поторопиться…

— Вы в опасности вымирания, — буркнула я. — Потому что, очевидно, разучились размножаться.

Арунотай осёкся и замер, а потом расхохотался так, что ему пришлось схватиться за край столика, чтобы не согнуться до самого пола.

— О, право же, — простонал он, отдышавшись, — вам просто не повезло попасть на Оплетённую гору в тяжёлое время. Уверяю вас, у нас всё чудесно с воспроизводством!

Я в ответ только пожала плечами и побрела к креслу, потому что стояла весь день то так, то на коленях и изрядно устала. Проходя мимо, я не удостоила главу клана даже взгляда, всем своим видом давая понять, что я думаю о его планах на вечер.

— Прошу вас, не гневитесь, — правильно понял он. — Я тоже не рад, что приходится вас покидать в день, когда нам сами боги велели быть вместе. Но чем быстрее я переговорю со всеми вовлечёнными сторонами, тем безопаснее станет в том числе и ваша жизнь.

Я хотела ответить что-то колкое, но потом до меня наконец дошёл смысл его слов. Убили канана соседнего города — и Арунотай собрался говорить с главами махарьятских кланов? Это же Адульядеж пристукнул врага, разве нет? Хотя Чалерм считал, что Адульядеж бы не успел, но тогда это советники. И они здесь, на Оплетённой горе. О чём Арунотай собрался с другими кланами говорить?

Я уже открыла рот спросить, но сообразила, что Арунотай имён не называл. Он просто сказал «соседнего города», а городов этих вокруг Чаата штук пять только ближайших. Значит, первый вопрос должен быть другим.

— Которого канана-то убили? — спросила я с деланым безразличием. Сейчас он ответит, и я тогда устрою сцену, мол, ах, это из-за меня.

— О, Ицара, вам нет нужды забивать себе голову этими интригами, — отмахнулся Арунотай. — Предоставьте это мне. На вас и так теперь ляжет огромное бремя по делам внутри клана.

Рот открылся сам собой, так что пришлось срочно занять его какой-то речью.

— Я и не собиралась забивать себе голову. Просто спросила… Как вы понимаете, за последние дни я несколько… выпала из жизни. Да и до того новостей особо не слышала, а кананов не каждый день убивают!

— Я вам расскажу всё в подробностях, когда вернусь, — заверил глава и, прежде чем я успела сообразить, что ответить, внезапно оказался очень близко, притянул меня к себе и нежно поцеловал в висок. Я замерла, как лягушка в руке, и всем существом сосредоточилась на ощущениях от того, как Арунотай гладил меня по волосам, потом по щеке и плечу. Я не могла взять в толк, какой смысл он вкладывал в это движение. Он касался меня, как женщины, как ребёнка или как напуганного дикого зверя?

Но, пока я ломала голову, эта внезапная близость закончилась. Арунотай отступил, глянул на меня вроде бы с сожалением, и утёк вверх по лестнице переодеваться в дорогу.

Я осталась сидеть в плетёном висячем кресле, подметая пол краями свадебной сатики и осторожно трогая след от его поцелуя. Что это было вообще? Помотала головой. Арунотай сейчас уедет неизвестно насколько, а мне надо так много у него спросить перед дорогой. Про канана… про другого канана… Про что ещё? Что-то было важное, он же меня за главную тут оставляет… Но он и правда, что ли, женился на мне по велению сердца? Он что-то такое говорил, я помнила, но тогда я его поняла так, что он не против со мной и детей завести. Только лишь не против?

В голове всплыли слова Вачиравита — Арунотай не так прост. Конечно, по сравнению с самим Вачиравитом кто угодно непрост. И, кажется, тогда речь шла о той лжи, что Арунотай придумал, чтобы уговорить Вачиравита жениться.

Додумать эту мысль я не успела: Арунотай спустился обратно в неприметной тёмно-синей чокхе и шароварах. Из украшений у него только на шее висел узкий серебристый чонг тонкого шитья — напоминать встречным, что перед ними не абы кто, а важный человек. Лицо Арунотая стало темнее. Я сначала покосилась за окно, где сгущались сумерки, но потом подумала, что он запас махары в дорогу. Это внезапно навело меня на новую мысль.

— Откуда клан теперь будет брать махару? — выпалила я ни к горе ни к долине.

Он лишь слегка замедлился, обдумывая мой вопрос.

— Как и всегда.

— Что значит, как и всегда? — развела руками я. — Амардавики-то больше нет. Из человеческих жертвоприношений?

Арунотай поморщился.

— О чём вы, Ицара? Амарданура Думруна уже давно нет на пике, и всё это время мы как-то справлялись. Конечно, когда небесные боги запечатали амардавику у нас на горе, глупо было бы не воспользоваться излишком силы, который ей низачем не был нужен. Но у нас есть запасные источники.

— Это какие? — не унималась я. Какие могли быть запасные источники махары, кроме людей⁈ Демонов они доили, что ли?

Арунотай вдруг сделал хитрое лицо и погрозил мне пальцем.

— Вот вернусь и всё расскажу. Не беспокойтесь, эта маленькая хитрость мимо вас не проплывёт, я очень надеюсь, что вы отныне станете мне с ней помогать. Но сейчас увы, пора ехать.

На этом он отвесил мне полушутливый поклон и исчез в дверном проёме.

Не знаю, сколько я ещё просидела, таращась на закрытую дверь, пока наконец очнулась и задумалась, что дальше.

А задуматься было над чем. Во-первых, в свои покои Арунотай меня не приглашал. До дома довёл, да, но у него в гостиной я и раньше бывала, а вот насчёт того, где я теперь должна жить, он ни слова не сказал. Вероятно, думал, что это очевидно, вот только что именно ему очевидно? В нормальных человеческих домах, не выращенных душевнобольным амардом из лиан, для жены и прочих женщин отводилась внутренняя часть дома с выходом во двор или к воде, а в богатых усадьбах — отдельный домик во дворе с бассейном.

В случае с Вачиравитом роль внутреннего двора играл третий уровень, но это потому, что самому Вачиравиту и одного уровня было много. Арунотай же наверняка пользовался всеми площадями своего дома — у него одних документов должно храниться за всю историю клана, а ещё подарки всякие от дружественных шишек, какие-нибудь деньги или сокровища… Да у Арунотая одних сундуков с одеждой небось хватит целый уровень завалить, он чуть не каждый день в чём-то новом красуется.

Как бы там ни было, вещи-то мои по-прежнему лежали в дома Вачиравита, и их надлежало забрать. Наверное. Не оставаться же мне там? Хотя Вачиравит-то утёк, надо думать, с концами, так что какая разница? Или будет выглядеть странно, что я к новому мужу не переехала? Впрочем, посмотрим правде в глаза: мой брак с Арунотаем в любом случае выглядит странно, и ещё неизвестно, как население горы воспримет меня теперь, когда стало известно, что я всех обманула.

Ну что ж, Ицара, настало время расправить плечи и пойти выяснить, как ко мне теперь относятся.

По вечернему времени мне никто не попался, так что я гордо донесла свои расправленные плечи до самого дома Вачиравита, а зайдя внутрь, собиралась уже выдохнуть и ссутулиться обратно под грузом душевной усталости, но тут заметила в тёмном углу какое-то движение. Вздрогнув, я щелчком пальцев вызвала сотню светящихся сфер, которые плавно воспарили под потолок, заливая комнату мягким белым светом.

На полу в закутке у шкафчика, где было дальше всего от окон, сидел, подтянув колени, Чалерм и закрывался рукой от внезапного освещения. Моя рука сама по себе принялась хватать воздух за плечом, где у меня обычно пристёгнут меч. Но, конечно, его там не было. Честно говоря, я понятия не имела, где он вообще.

— Пранья, — пробормотал тем временем учёный. Голос у него был сипловатый, да и звуки он выговариал не очень чётко, словно умудрился тут заснуть в ожидании меня. А чего ждал, спрашивается? С чего вообще решил, что я приду? Или наоборот, решил, что уж тут-то его никто не найдёт?

— Что вы тут делаете? — спросила я как можно холоднее, хотя подозреваю, что злость на Чалерма подогрела мой тон. Злость — и, к стыду моему, радость. Потому что он наверняка ждал меня. В глубине души крохотным язычком пламени затеплилась надежда, что я всё ещё ему нужна. Всё ещё важна для его планов. Даже если не в том смысле, в каком мне бы хотелось, пускай, я ведь и сама несвободна, но мы ещё могли бы делать общее дело как друзья… Я поняла, что готова довольствоваться и этим, если он перестанет строить из себя коварного лиса и поговорит со мной по-человечески…

Он ничего не ответил, только протёр глаза и то ли вздохнул, то ли шмыгнул носом, а потом единым рывком встал с пола, даже не охнув. Прошёлся по комнате, осматривая меня, словно прикидывал, не купить ли мой наряд. Его собственная одежда трёх негармоничных цветов измялась и выглядела неопрятно, как будто он натянул первое попавшееся, что валялось в его хлеву на каком-нибудь кресле. Почему-то его несобранный вид меня порадовал, словно дали подсмотреть в щёлку под каменной маской.

— Что вы делаете в… этом доме? — повторила я, в последнее мгновение не сказав «в моём». Ещё не хватало сейчас затеять диспут по этому поводу, я ведь и сама не знала, какое отношение этот дом теперь имел ко мне.

— Зашёл подзравить со счастливым событием, — произнёс Чалерм внезапно так злобно, что я сама забыла сердиться. — Прошу прощения, что не присутствовал на обряде, но в храм пускали только кровных родственников.

Последнее он произнёс особенно ядовито, но я не поняла, почему. Он вроде не метил в родню Саинкаеу? Или это выпад в мою сторону?

Усталость навалилась с новой силой. Чалерм-то вот тут, похоже, подремал, а я с утра на ногах, да ещё все эти мысли и Арунотаевы непонятные намёки… Сам бы попрыгал, как я, глядишь не осталось бы желания мне тут что-то предъявлять.

— Принимаю ваши поздравления, — ответила я в показном согласии с традицией. — Простите, но мне нужно забрать вещи.

На фоне светлых стен покрытая тёмной тканью грудь Чалерма заметно поднялась и так же резко опустилась, а потом снова. Чихнуть, что ли, собрался? Но нет, увы, это он набирал воздух для гневного выплеска.

— Как вы могли ему поверить⁈

Я помолчала, раздумывая, с какого конца зайти на ответ. Просто к прародителю амардов отправить или с напутствием?

— Не понимаю, что вас смущает, — сказала наконец. — Я сидела в тюрьме. Ко мне по очереди пришли двое мужчин и сказали, что выпустят меня, только если я выполню их условия. Его условия были лучше ваших. Ничего личного, пранур Чалерм.

Он зашипел и заозирался по окнам. Я закатила глаза. Да я могла выйти на тренировочное поле и на всю гору проорать, что он махарьят, и никому не будет до этого дела.

— Что вы такое скрываете, — перешёл наконец Чалерм со змеиного на человеческий, — что рассказать об этом оказалось труднее, чем выйти замуж бесчувственного убийцу⁈

Тут уже я вылупилась на него, забыв про усталость.

— Что значит убийцу? Кого он убил?

Чалерм глянул в сторону, словно усмиряя свою ярость видом пустой стены, и продолжил приглушённым голосом.

— А вы думаете, он не знает о том, чем занимается совет? Думаете, такое может происходить под носом у главы клана без его ведома?

Я нахмурилась.

— Он знает, он сделать ничего не может.

— Конечно, потому что он же первый наживается со всего этого! — выплюнул Чалерм.

Моё лицо само скривилось в недоверчивой гримасе. Уж очень это звучало… Крестьян на бунт поднимать такими словами, а я привыкла к более внятным речам.

— У вас есть какие-то доказательства ваших слов или это только домыслы?

Судя по тому, как Чалерм поджал губы, предъявить ему было нечего.

— Он забрал снопы у Крабука, — припомнил он. — Те снопы, что потом оказались на турнирном поле.

— Вы думаете, что он мог быть тем, кто их забрал, — поправила я. — Потому что видели кого-то в похожей одежде рядом с тем местом, где Крабук с кем-то встречался.

— Крабук бы не вышел среди дня ради кого-то постороннего.

— Нет, только ради кого-то, кто прищемил ему, гм, хвост, — усмехнулась я. — Или кого-то, кто пообещал ему золотые горы. Или и то, и другое. Можете опровергнуть?

Кажется, я услышала, как скрипят Чалермовы зубы.

— Пранья, вы серьёзно думаете, что Арунотай настолько беспомощен, что ничегошеньки не может сделать со злыми советниками, которые у него под носом обстряпывают свои грязные делишки? Вы думаете, он такой дурак или трус? Вокруг нас половина кланов объединяются, чтобы бороться с засильем лиан и сжечь дотла их гнездо, а вторая половина — делает вид, что всё отлично и проблемы нет! Как думаете, Арунотай может просто отсидеться тихо в сторонке и ничего не сделать?

— Сказал великий мастер волевых решений! — прыснула я. — Кто бы говорил! Вы вот полгода тут сидите, а тоже ничего не сделали, хотя у вас в отличие от Арунотая есть куда сбежать, если что!

Чалерм отшатнулся, явно задетый за живое, но тут же сощурился, словно собрался стрелять по мишени.

— А что же вы сами, пранья, ничего не делаете? Что вам мешало сбежать? Особенно до того, как вы связали себя браком с самым неподходящим в мире человеком?

Я пожала плечами.

— А мне, как и ему, некуда. Меня нигде не ждут с распростёртыми объятьями.

Глаза Чалерма раскрылись шире, и он как-то неестественно замер, словно мои слова вылились на него ведром колодезной воды.

— Я… Пранья, я… — Он отвёл взгляд и заговорил ещё тише, но уже без шипения. — Я думал, что, раз уж так вышло, что Вачиравит вам на самом деле не муж, то вы дадите мне возможность сделать своё предложение. Вы могли бы уйти со мной.

— Простите, в качестве кого?

Чалерм снова сглотнул и уставился в пол.

— В том же качестве, в котором вы решили здесь остаться.

Сказать, что я обомлела — это ничего не сказать. Даже показалось на мгновение, что воздух вокруг сгустился и перестал пролезать в лёгкие. И окрасился как-то… Кроваво. Это у меня в глазах покраснело? А, нет, это мои узоры запылали так, что осветили всю комнату, перебивая светильники. Должно быть, тот крохотный огонёк надежды выбрался из глубины души и показал своё истинное лицо.

Это вот он ко мне в подземелье приходил вымогательством заниматься — а мог замуж предложить⁈ То есть, всю дорогу это было возможно⁈ Мог сказать, Ицара, драгоценная, теперь когда ты свободна, меня не гложет чувство вины перед другом, и у нас всё может быть, чего мы пожелаем? Он хотел быть со мной, хотел сделать мне предложение! Или, не знаю, с его осторожностью, может, хотел, чтобы я ему предложение сделала и сама заговорённую ленту обручального обета на запястье повязала, но даже и так — он хотел этого, желал меня! И дотерпел со своим желанием до времени, когда стало поздно!

В раскалённом докрасна воздухе лицо Чалерма плавилось и растекалось, сменяя выражения с обиженного на изумлённое, а с него на испуганное, но у меня перед глазами всё дрожало, так что я не могла толком рассмотреть. Да и не хотела. Насмотрелась уже. Налюбовалась. Меня подводили в жизни не раз и не два, и друзья, и родные. Но чтобы так… Так… бездарно! Так бессмысленно и жестоко!

Уйти с ним? Куда? В страну бесполезных придонных рыб, что прячутся в ил, выставив одни глаза, которыми с ужасом наблюдают, какие страсти творятся в мире⁈ Ну уж нет! Я не знаю, кто я теперь, кто эта новая Ицара без рода, и лучше она или хуже старой Ицары Суваннарат, но я точно знаю, что на такой бездарной подачки не стерпит ни одна Ицара во всей вселенной, даже если ткань мирового порядка свернётся жгутом и завяжется узлом у неё на шее!

— Вон, — прохрипела я. Кажется, пламя моей ярости подожгло какую-то мебель, я чуяла лёгкий дымок.

— Пранья, я понимаю, что… — начал Чалерм, но я не собиралась это слушать.

— ВОН!!!

Он попятился, но всё ещё не развил скорость, подобающую моему настрою.

— Проваливайте!!! И не смейте больше показываться мне на глаза, иначе я за себя не отвечаю!!!

Чалерм закрылся рукой — не знаю, может, его достало пламенем моего гнева, — споткнулся о порог, задом наперёд вывалился из дома и сгинул в темноте. В наставшей тишине потрескивал дымящийся подол моей юбки да в ушах стоял комариный звон эхом моего сотрясшего гору вопля.

Глава 6. Барьеры

Я едва успела потушить подол, как с лестницы скатилась Буппа. Увидев, что я одна и вне опасности, она тут же набросилась на меня:

— Вы что ж так верещите, как будто вас режут, пранья⁈ У меня чуть сердце не выпрыгнуло, мало вам было в темнице сидеть! Ничего удивительного, что у вас с мужьями не складывается, если так глотку рвать!

Я сдержала порыв испепелить её на месте и ограничилась тем, что наслала на неё кратковременное онемение. В благословенной тишине наконец-то перевела дыхание и налила себе чашу воды. Только после этого успокоилась достаточно, чтобы снова повернуться к служанке, которая в ужасе дёргала себя за щёки и губы, пытаясь вернуть им чувствительность. Онемение я развеяла, но вставить слово ей не дала.

— Прежде чем в следующий раз мне выговаривать, напомни себе, что я дуну — и ты улетишь. А ещё о том, что ты не знаешь, какое твоё слово может меня разгневать. Наверное, если я стою посреди дома и ору — это не от хорошего настроения!

Служанка попятилась и закрылась мудрой защиты — скрещёнными руками со сжатыми кулаками. Я почувствовала себя глупо: вроде как сорвала свой гнев на беззащитной женщине. Но с другой стороны, беззащитной женщине стоит помнить о том, что она беззащитная, и не лезть на рожон со своими нравоучениями. Поэтому я проделала пару дыхательных упражнений и перевела тему.

— Тебе передавали какие-либо распоряжения насчёт моих вещей?

— Истинно так, пранья, не только передавали, а уже и перетащили, а эта неразумная смиренно ожидала вас, чтобы проводить в новые покои.

Я поморщилась.

— Не раболепствуй. Мне нужна нормальная служанка, а не строгая воспитательница, но и не тряпка для ног. Если тебя будет так швырять, придётся искать другую.

Буппа снова задрожала и запросила пощады, но я не стала ничего отвечать. Мне хватило одного союзника, который то и дело исподтишка мной управлял, чтобы терпеть то же самое от служанки, а слёзы и пресмыкание — не что иное, как попытка вынудить меня смягчиться. Ицара — теперь уже Ицара Саинкаеу, и не может себе позволить слабость.

Видимо, осознав, что меня не пронять, Буппа тоже смолкла и повела меня к новому древодому. Этот оказался в двух шагах от обиталища Арунотая. Толстый и высоченный, кромешно-чёрный, с тяжёлой дверью, украшенной резьбой, он походил больше на какое-то казённое заведение, а не дом. Буппа распахнула дверь и отступила, пропуская меня внутрь — в царство красного лака и позолоты на резных завитках, бледно-зелёного кварца и тяжёлых шёлковых занавесок. Я аж застыла на пороге, оглядывая это богатство. Пару раз мне приходилось захаживать в дома зажиточных людей, и я видела там… по одному-два предмета вроде тех, что теперь меня окружали. Даже у Нирана было скромнее, а он вообще-то сын канана!

— Это что, и есть казна Саинкаеу? — пробормотала я, оглядываясь.

— Глава велел передать, что этот дом раньше принадлежал его матери, — пробубнила Буппа.

Я резко повернулась к ней.

— Ты говорила с Арунотаем?

Буппа склонилась, предъявив мне свой затылок.

— Глава снизошёл до того, чтобы лично допросить эту служанку.

Я прищурилась. Допросить?

— Он тебе что-то сделал?

— Никак нет, пранья, глава был великодушен и терпелив с этой неразумной. Он лишь хотел знать, что я верна вам, а не Адульядежам.

Интересно, Арунотай теперь решил, что Адульядеж за ним следил через Буппу? Или он никогда канану и не доверял? Чалерм вот мне не доверял — ай, зачем только подумала о нём! Но и Арунотай сильно не сразу стал со мной откровенничать.

— И что ты ему сказала? — спросила я, пока раздумывала.

— Правду, пранья. Сказала, что прани Кессарин отправила меня с вами, чтобы я присмотрела за вашим обликом.

Я хмыкнула. Значит, Арунотай теперь знает, что Буппа — человек Адульядежей. Конечно, Кессарин обманула отца, но это не значит, что Буппа верна только ей. Однако глава ей ничего не сделал. Решил, что она безопасна? Или…

— Денег дал? — уточнила я.

Буппа вся сжалась.

— Да, пранья… Да только на кой они мне ляд? А отказать-то страшно…

— Припаси на чёрный день, — вздохнула я. — Сейчас такое творится, что как бы тебе не пришлось бежать в Саваат к Кессарин.

Тут служанка так испугалась, что вскинулась и уставилась на меня круглыми глазами.

— Что же вы такое говорите, пранья⁈ Как я… Да меня же по дороге убьют и глаза не прикроют!

— Если действительно придётся бежать, я найду тебе охрану, — пообещала я. Подумала и добавила: — Если, конечно, ты не станешь докладывать главе о каждом моём шаге.

Сама не знаю, почему я так сказала. Арунотай ведь, скорее всего, заплатил Буппе, чтобы она не доносила на него Адульядежу, а я тут вовсе не у дел… Похоже, Чалермова подозрительность ко мне всё-таки пристала.

Из глаз служанки брызнули слёзы.

— Да вы что, пранья⁈ Да кем вы меня считаете⁈ Мне и денег его век бы не видать, хотите, отдам все вам сейчас же⁈ Я же тут ради вас, мне так прани Кессарин наказала, как я могу её ослушаться?

Я смотрела на то, как она плачет и кричит и понимала, что у меня нет сил на сочувствие. Словно в огне, разведённом Чалермом, все мои чувства сгорели до тла. Зато теперь я видела возможности, потому что мгла моих переживаний их не скрывала.

— Что же ты так кричишь? — спокойно спросила я Буппу. — Вот будешь так разоряться, точно замуж не выйдешь.

Буппа осеклась на полуслове и, кажется, икнула. потом проговорила — намного тише:

— За что такая жестокость, пранья? Я с вами говорю, при чём же тут замужество?

— Просто возвращаю тебе той же монетой. Несколько чашечек назад ты ворвалась в худшее мгновение моей жизни и обругала меня за несдержанность. Ну как, нравится быть на том конце подобных упрёков?

Буппа подумала и опустила взгляд.

— Я просто испугалась… Вы так кричали… Я думала, случилось что-то. А там просто вы стоите.

Я фыркнула.

— Конечно, я же то и дело просто так поднимаю на уши весь клан безо всякой причины!

— Да нет, я вовсе так не думала! — взвыла женщина. — Что вы, пранья, я же здесь ради вас, чтобы вас поддержать! А тут пропали невесть на сколько, ещё свадьба эта, я без понятия, не вышвырнут ли меня со дня на день, а потом такое…

Я покачала головой и подошла к бамбуковой трубке, из которой в каменную полусферу лилась ключевая вода. Набрала себе и Буппе по чаше и жестом велела служанке сесть в кресло, а затем сама села напротив и подала ей чашу. Некоторое время мы молча пили.

Наконец, когда вода кончилась, я снова заговорила.

— Ты очешь, чтобы я извинилась перед тобой за то, что не обеспечила твоё благополучие перед тем, как попасть в тюрьму?

Хорошо, что она уже ничего не пила, а не то бы подавилась.

— Да вы что? Как бы вы… Да и не обо мне вам было думать… — забормотала Буппа, сцепив руки в беспокойном жесте. — Наоборот, это я вам помогать должна!

Я задумчиво покивала, осматривая блестящую красным лаком мебель. Цвет был странный… Хотя, чему удивляться? Мебель же пропитана священной водой, а от той дерево белеет. Значит, лак нанесли уже на белое, а для благородства чем-то затемнили. Вот всё на этой горе поддельное, даже красное дерево.

— Буппа, я хочу, чтобы мы с тобой были друзьями. Но если ты будешь срывать на мне свои страхи, когда мне и без того плохо, этого не выйдет. Давай условимся так: я обещаю защитить тебя ото всякой беды и предупредить, если здесь станет слишком опасно. Ты же взамен пообещаешь не болтать про меня и не поднимать тему моего замужества. Мы можем так договориться?

Служанка помялась, теребя подол своей юбки.

— Так-то хорошо звучит, пранья, да ещё бы вы хоть иногда предупреждали, что задумали да что будет. Не только если опасное. А то я живу, как в темноте. Тычусь-тычусь, то ли придёте вы, то ли нет… Ладно, в тюрьму вы не собирались, это я понимаю. Но неужто за эти месяцы ни разу не знали наперёд, что будет?

Я согнулась, упёрла лоб в колени и с удовольствием почесала третий глаз о золотое шитьё сатики. Наперёд она знать хочет… Вот уж кто с Чалермом бы нашёл общий язык. О чём я могла её предупредить? Что иду освобождать амардавику и не знаю, выживу ли сама и останется Оплетённая гора на прежнем месте? И чем бы ей это помогло, когда всё разрешилось так, как разрешилось?

И потом, если Арунотай и правда пытался подкупить Буппу, чтобы она докладывала ему обо мне, стоит ли мне ей рассказывать свои планы? И не лучше ли спровадить её прямо сейчас?

— Может, когда и знала. Но в итоге всё равно всё происходило не так. — Я вздохнула и поднялась, чтобы Буппа видела моё лицо. — Если бы я хоть половину всего знала наперёд… Но я понимаю, почему тебе это нужно. Тебе тяжело жить так, как сейчас. Поэтому лучше всего тебе будет как можно скорее убраться в Саваат.

Она была готова запротестовать, но тут меня осенило:

— Всё равно я хочу услать отсюда кое-кого, пока до них не добрались враги. Вот эти люди и составят тебе компанию. Не переживай, тут всего несколько дней пути, с тобой будут умелые бойцы, а в конце тебя ждёт Кессарин, которая будет рада и тебе, и вестям. То и мне будет спокойнее, что никто не сделает тебе зла, чтобы достать меня. Понимаешь?

Буппа вроде бы хотела ещё повозражать, но потом сдулась и кивнула.

— Как вы считаете нужным, пранья. Я же вам была нужна, чтобы кананичной притворяться. А теперь все всё знают, и правда, зачем я здесь?

У меня что-то защемило внутри от её слов, но если ей так удобнее обосновать моё решение, то и пусть. Пусть думает, что хочет, лишь бы убралась отсюда в целости. Я глянула на вычурные водяные часы — чаша отбоя ещё не опрокинулась. Значит, я могу провернуть всё прямо сейчас. Что ж, лучше не откладывать, тем более, что Арунотай так удачно покинул гору.

Наскоро переодевшись во что попроще, я выскользнула из дома под покровом сумерек и пробралась в ученический посад. Конечно, я понятия не имела, кто где живёт, а на самих древодомах не было никаких вывесок, так что пришлось заслать мою бессменную личину, чтобы найти кого-нибудь из знакомых. К счастью, первым обнаружился Танва — сидел над книгами на первом уровне одного из домов в компании всего двоих неизвестных мне учеников.

Я решила не церемониться и просто вошла в древодом. Мальчишки повскакивали с мест, готовые завопить от неожиданности, но я жестом велела им замолкнуть.

— У меня есть поручение для Танвы, — сказала я двоим другим. — Вы оба свободны.

Они переглянулись и замялись, но тут Танва и сам сообразил, что к чему.

— Идите наверх, не заставляйте пранью ждать.

Они покосились на него.

— Разве она не преступница? — неловко пробормотал один.

Танва зашипел на парня и пригрозил ему кулаком, отчего оба мальчишки тут же бросили спорить, подхватили свои вещички и взмыли во лестнице. Я оценила: значит, во-первых, Танва успел за эти месяцы завоевать уважение сверстников, что и неудивительно, ведь он то и дело ходил на охоты с Вачиравитом, который и взрослым-то разряд поднимал. А во-вторых, похоже, новости о моём статусе до учеников ещё не дошли.

— Чем я могу быть полезен, пранья… — заговорил Танва и осёкся, явно не зная, как ко мне теперь обращаться.

— Ицара, — подсказала я. Значит, и имени моего им не сказали. Интересно… Вообще я так живо побежала разговаривать с учениками, а они вовсе не обязательно теперь готовы делать, что я скажу. — Это зависит от того, доверяешь ли ты мне.

Танва нахмурился. Он здорово повзрослел за то время, что я сидела в тюрьме, хотя и минуло-то всего ничего. Должно быть, смерть Париньи заставила его многое осознать. Например, то, что нечего верить всяким наглым выскочкам, которые думают, что сейчас всех спасут.

— Конечно, — глухо сказал он. — Пранья не должна себя винить за то, что случилось. Вы сделали для нас больше, чем любой другой человек в клане.

Я отвела взгляд. Не так уж много он и осознал.

— И то, что я самозванка, тебя не настораживает? — хмыкнула я. Хорош клан, если мои жалкие усилия побили все их потуги, хоть и привели к тому, к чему привели.

Танва склонил голову.

— Что мне за дело, как вас зовут и откуда точно вы пришли? Тот же Укрит Саинкаеу пишет, что учитель славен не родом, а тем, чему может научить.

Я тяжело вздохнула, собираясь с силами, чтобы начать этот разговор.

— Танва. Ты… понимаешь, почему погибла Паринья?

Он опустил голову и поджал губы.

— Она прогневила амарданура? Или наоборот, он захотел забрать её себе? Я запутался. Как оно на самом деле?

Я покосилась на лестницу. Там вроде никаких любопытных глаз и ушей не виднелось, но на всякий случай я придвинулась к Танве поближе и зашептала ему на ухо.

— Никакого амарданура нет, он давно ушёл с горы. Была амардавика, но теперь ушла и она. В руководстве клана есть гнилые люди, которые ловят поживу в мутной воде и не хотят, чтобы к ним внимательно присматривались умные и одарённые ученики. Поэтому всех, кто выделяется, пускают на кусты, а заодно присваивают их махару.

Я отклонилась проверить, как поживает Танва, и напоролась на такой напуганный взгляд, что аж сама забоялась. Я так привыкла ко всем этим делам, что уже и забыла, насколько они ужасны.

— Танва, — тихо сказала я. — Я не хочу, чтобы ты и другие ученики из твоей группы раздлелили судьбу Париньи. К тому же мне надо, чтобы кто-то проводил мою служанку в Саваат. На горе чем дальше, тем опаснее. Я могу доверить тебе это задание?

Казалось, Танве стоило большого труда понять, что я говорю, и перестать думать об амардах и кустах.

— Но как же вы? — спросил он наконец. — Вы не хотите уйти в безопасное место?

Я немного подтаяла от его заботы. Хоть кто-то в этом мире переживает за меня. Но тем более необходимо его обезопасить.

— Я хочу спасти как можно больше ни в чём не повинных людей, — ответила я. — Прежде, чем сюда нагрянет армия Саваата в компании махарьятского клана и войска опасных демонов. — Мои слова, похоже, Танву не успокоили, и потому я поспешила добавить: — У меня много чего припрятано в рукаве, за меня не беспокойся.

Танва ещё позаплетал мне усы — было видно, что уходить в неизвестность ему страшно, но я успокоила его тем, что Буппа представит его и других настоящей Кессарин, а та уж, надо думать, не станет разбрасываться толковыми махарьятами, сбежавшими из вражеского клана. В итоге Танва отправился собирать свою команду, а я пошла объяснять Буппе, что требуется от неё.

К счастью, все ребята уже умели проходить сквозь барьер резиденции, а потому я решила вывести их под видом охоты, и только Буппу выпустить через тайный лаз. Охрана на воротах точно заинтересовалась бы, куда идёт служанка и как она собирается попасть обратно. В своих вещах я нашла несколько пузырьков со священной водой и выдала её детям с наказом выпить, как только они покинут резиденцию, чтобы не обратиться в кусты. Судя по перепуганным взглядам, они вняли.

Дело было к полуночи, когда мы подошли к воротам и выстроились в очередь, чтобы прикладывать руку к створке.

— Куда это вы? — бесцеремонно спросил у меня стражник, до тех пор дремавший на посту.

— На охоту, — ответила я, постаравшись ничего не выразить на лице.

— У меня распоряжений нет, — хмыкнул он.

— А у меня есть, — надавила я.

— А указ главы у вас есть? — не отступил этот наглец. Как-то он так на меня смотрел… Насмешливо и масляно. На начальство так не смотрят. Дети у меня за спиной занервничали. — Меня ни о каких охотах посреди ночи не предупреждали.

— Я жена главы и управляю охотами и обучением в этом клане, — высокомерно напомнила я нахалу. — Я тебе не обязана отчитываться, кого и куда веду. Брысь с дороги!

— Ничего не знаю, — как-то слишком довольно ухмыльнулся этот шматок рыбьей требухи. — Мне никаких распоряжений на ваш счёт не поступало. Мало ли, на ком там глава женился, это вам ни на что права не даёт.

Я хлопнула ртом, сама, как та рыба. То есть, Арунотай свинтил с горы, не объявив о моих полномочиях⁈ Ах он тварь ползучая, да чтоб у него из ушей листья проросли!

Но не успела я сообразить, как быть дальше, когда по мою левую руку словно из воздуха сгустился Чалерм с какой-то бумаженцией.

— Извольте ознакомиться с разрешением на охоту, — скучным голосом сказал он, сунув лист под нос стражнику.

Тот посветил на бумажку своим недоделанным третьим глазом, поцокал языком, а потом махнул рукой.

— Так бы сразу, пранья, я-то что, мы люди маленькие… Проходите уж.

И я прошла. Изо всех сил не глядя на Чалерма.

Глава 7. Дыры в полотне мира

Спустить Буппу в тайный лаз оказалось делом нелёгким, а потом её ещё пришлось знакомить с учениками и наставлять их всех в дорогу, чтобы не заблудились и не слишком попадались на глаза в Чаате. Понятное дело, никто из учеников одежд Саинкаеу не носил — в клане вообще не было такого требования, да и не шили дорогие одежды на детей. Но всё равно лучше город обойти стороной.

Наконец, проследив, что все выпили священной воды и держали пузырьки наготове на случай встречи с лианами, я всё-таки отпустила их в дорогу. Постояла ещё, глядя им вслед, а потом побрела обратно к тайному лазу. Чуть не забыла заслать в ворота демона под своей личиной, и очень понадеялась, что Чалерм меня там не караулит.

Ну, если караулит, то моя личина просто молча пройдёт мимо, и пускай проклятый лис думает, что я не хочу с ним разговаривать. Я ведь и правда не хочу. И если его явление с бумажкой для стражи — это попытка извиниться, то он может утереться, потому что прощать я его не собираюсь.

Я вскарабкалась по отвесному лазу и набрызгала из бутылька на уже отросшие лианы, закрывавшие выход, а потом задумалась: если я не собираюсь никогда и ни о чём разговаривать с Чалермом, то где мне теперь брать священную воду? Надо думать, где-то она хранится для пропитывания мебели, но я не имею ни малейшего понятия, где. И Буппу больше не отправишь выяснять. А ответят ли мне слуги напрямую, если Арунотай уехал, не оставив на мой счёт распоряжений?

Последняя мысль тут же придала мне злых сил. Если он думает, что мной можно пренебречь, ему предстоит сильно удивиться. Мне хватило беспомощности в браке с Вачиравитом. Но с того спрос невелик, всё же убогий, а вот с Арунотая я получу всё, что смогу отскрести от кожи.

Чалерм ожидал меня в темноте около моего нового дома. Это уже становилось традицией, хорошо хоть на этот раз внутрь не полез. Я попыталась сделать вид, что не заметила его, но он шмыгнул вслед за мной в гостиную. Снова начиная полыхать, я развернулась и зажгла третий глаз прямо ему в лицо. Чалерм на мгновение поморщился, но очень быстро справился с собой, и мне захотелось выругаться. Конечно, он же сильный махарьят, что ему мои детские приёмчики…

— Пранья, вы бы хоть выясняли заранее, есть у вас право на то, что вы задумали сделать, или нет, — завёл он свою бесконечную песню. — Если бы Буппа мне не сказала, что вы задумали, вы бы там до утра препирались!

Злой ответ умер у меня на языке.

— Буппа вам сказала⁈

— Естественно, — пожал плечами Чалерм с таким видом, словно он бог-покровитель слуг. — Мы с ней всё это время неплохо ладили, а тут вы решили её выставить в ночь. Конечно, она побежала ко мне спрашивать, не мог бы я её где-нибудь спрятать. Вы вообще пробовали с людьми работать, а не только ссориться?

Я так знатно потеряла дар речи, что никак не могла найти. Ох и вовремя же я выставила служанку. Я к ней со всей душой, а она на меня Чалерму жалуется? И это после нескольких месяцев оханий и аханий, что, мол, как же вы, пранья, замужняя женщина, а трётесь с этим учёным по углам! Нет, у меня решительно не было слов! Кананична на моём месте вообще не вспомнила бы про служанку, а я расстаралась, поговорила с ней, устроила ей безопасное путешествие… А она… Нет, на этой горе определённо нельзя никому верить.

— Это правда, что Арунотай не оповестил никого о моём назначении? — спросила я, решительно переводя тему.

Чалерм криво усмехнулся.

— А вы думали, он вот так возьмёт и оставит на вас клан на время своего отсутствия? Чтобы вы тут управляли по своему разумению?

Честно говоря, я именно так и думала.

— Клан не клан, но охоты и обучение он обещал отдать мне полностью. — Я сложила руки на груди и начала было мерить шагами комнату, но в потьмах налетела на какую-то табуреточку для ног, как последняя обывательница. И прежде чем я успела хоть что-нибудь сделать, Чалерм выпустил из руки гирлянду световых шаров. А то бы я сама не справилась! Я резко встала и обернулась к нему, тыча пальцем, как на суде. — Это было моё условие! И он на него согласился!

В ярком свете Чалермова гнусная усмешка смотрелась особенно глумливо.

— А вы и поверили! Хоть бы бумажку какую подписали, я не знаю, пранья…

— Да что ему та бумажка⁈ — рассвирепела я. — Если он не собирался соблюдать условия нашего уговора, бумажка там не бумажка, уже разницы нет! А мне и подавно наплевать на ваши бумажки! Не даёт полномочий по-хорошему, так я возьму их по-плохому!

Ухмылка Чалерма погасла.

— Что вы намерены делать?

Я ещё отчитываться ему должна! Ну нет, драгоценный, я пыталась слушать твои советы, а потом ты отказался выпускать меня из тюрьмы. Вместо ответа я размашисто прошлась до двери, распахнула её и указала пальцем на улицу.

— Для начала, перестану отрывать вас от важных дел, праат Чалерм.

— Пранья, мне будет гораздо проще предупреждать ваши недочёты, если вы мне заранее расскажете свои планы, — пробормотал он.

— А мне будет гораздо проще затащить гроб на погребальный костёр, если в нём будете лежать вы! — выпалила я, и тут же почувствовала счастливое облегчение. Так его! Так!

Чалерм отпрянул и споткнулся всё о ту же проклятую табуреточку. Конечно, не упал, но я почувствовала себя отомщённой. Когда он нашёл равновесие, на его лице уже не было никакого выражения.

— Я вас понял, пранья, — буркнул он и вымелся вон.

Я подхватила табуреточку и швырнула её ему вслед. Ну, может, немного нарочно промазала. Всё-таки я не настолько безумна, чтобы убивать людей лакированной мебелью.

Чалерм даже не обернулся, а вот в кустах, куда угодила деревяшка, мне померещилось какое-то шевеление. И, может, звук? Я постояла ещё чашечку, внимательно вглядываясь в темноту третьим глазом, но больше ничего не уловила. Могли ли нас подслушать? На мгновение я похолодела, соображая, не выдала ли каких тайн. Но Чалерма я назвала праатом, а больше вообще ничего важного мы не упоминали. Я выдохнула и закрыла дверь. Как бы он ни выводил меня из себя, не подставлять же его теперь?

Однако Арунотай, конечно, подкинул мне желтоскока за шиворот… Я так злилась на него, что разрывалась между тем, чтобы помчаться за ним и стребовать приказ, и тем, чтобы просто уйти с горы, прибив к его двери кинжалом записку о том, что я о нём думаю. Интересно, это он забыл, решил отложить до возвращения или просто не собирался выдавать мне никаких полномочий? Чалерм ведь прав, мы даже договор не заключали. Арунотай может в любой момент скроить удивлённое лицо и заявить, что не помнит никакого подобного условия.

И что, я собираюсь просто позволить ему задвинуть меня на полочку, как статуэтку, для украшения?

Я перевела дыхание и поняла, что снова мечусь по гостиной. Хорошо хоть табуреточку выкинула. Ну уж нет. Да я спать не смогу, пока не внесу ясность в этот вопрос.

Поэтому, развеяв световые шары, оставшиеся от Чалерма, я накинула тунику потемнее и через чёрный ход выскользнула на улицу. Благо в этом роскошном древодоме был чёрный ход.

До дома Арунотая тут идти два шага. Дверь оказалась заперта — я бы сильно удивилась, если бы глава оставлял своё жилище настежь. Однако охраны у ствола я не увидела. Рассвет только-только занимался, а сквозь кроны свет пробивался всегда позже, чем снаружи от резиденции, так что я всё ещё могла воспользоваться покровом темноты.

Оттолкнувшись, я воспарила сразу на третий уровень, где стена древодома выпячивалась довольно большим балконом с широкими зазорами между стволами лиан. Я боком пролезла внутрь и вошла в комнату.

Мне повезло. Я оказалась сразу в кабинете. Не знаю, сколько уровней было у этого древодома, но на вид он выглядел выше и толще, чем Вачиравитов, а значит, спальня Арунотая могла быть где-то на четвёртом или пятом ярусе. Ну и амард с ней, мне туда не надо.

Кабинет был обставлен весьма аскетично. На столе аккуратная стопочка бумаг и курильница для благовоний. В воздухе ещё витал аромат магнолии и чего-то хвойного. У внешней стены рядком стояли несколько невысоких тумб с открытыми полками, на которых кое-где угнездились ларцы и шкатулки, а между ними всякие безделицы вроде красивых коряг и камней, свёрнутых вышитых поясов и засушенных цветов. Сверху на ближайшей тумбе стоял кварцевый кувшин с водой и пара изящных чашечек на тонких ножках.

Собственно, больше в кабинете ничего и не было, так что я первым делом уселась за стол и стала перебирать сложенные там бумаги. По большей части это оказались заявки на ночные охоты. Я не знала, новые они или отработанные. По идее, новые Арунотай бы должен был передать Чалерму, чтобы тот распределил по охотникам, нет? А может, на эти он решил людей не высылать? В конце концов, даже в моём маленьком клане мы то и дело получали заявки не по делу. То корова у кого-то пропала, то монахи в горном монастыре зажирились и требуют непомерных денег за очищающий ритуал, то просто на жизнь люди жаловались.

На всякий случай я вчиталась в текст. Всё же я не была совершенно уверена в непорочности Арунотая, а Чалерм так настаивал, что он нечист на руку… Вот и возможность что-то узнать.

Первое же письмо написал некий деревенский старейшина. Его деревню донимали лезущие из-под земли лианы. Всё письмо он подробно описывал их вид, запах и поведение, но я бегло просмотрела его, едва вчитываясь. Остановилась только на том месте, где въедливый дед рассказывал, как добраться до его деревни. Она была неблизко…

Я передёрнула плечами и взяла следующее письмо. Понятно, что Арунотай знал про лианы. Он даже про снопы кое-что знал. Вопрос, мог ли он что-то с этим сделать? Лиановых человечков вон как-то заставлял работать, а вот эту всю поросль за пределами резиденции подчинить не мог? С другой стороны, он куда-то спешно уехал, и пусть мне он сказал, что на переговоры, но как знать, может, не хотел пугать меня лиановыми ужасами. Он ведь не знает, насколько глубоко я погрязла во всём этом.

Ещё несколько писем пришли вовсе не от обывателей, а от глав других кланов. Суваннарат среди них не было, а вот имени махарьятского рода, жившего близ Саваата я не знала. Писали в основном о том, что демоны по всей округе озверели и вконец распоясались, даже те, что обычно не вредили людям, теперь стали опасными и нападают первыми.

«Мне остаётся только гадать, — писал глава клана Бунма, — отчего они так возбудились. Должно быть, ваши методы, уважаемый младший брат, пришлись им настолько не по вкусу, не позволяя радоваться жизни и издеваться над простыми людьми. Мы у себя всю округу теперь обрабатываем вашим способом, и в наших деревнях более не случается неожиданностей. А вот за пределами наших земель люди воют и рыдают, а многие перебегают к нам. Надеюсь, скоро и до наших соседей докатится новая волна, а для скорейшего их убеждения будем рады уговориться с вами о передаче махары.»

Я перечитала эту страницу два раза, пытаясь понять, о чём он пишет. Какие новые методы? Арунотай что-то придумал против демонов? Или речь идёт о проклятых снопах? Но снопы убивают людей, а не демонов. Демонов надо руками ловить и скручивать, чтобы делать из них снопы. Если бы тамошние махарьяты хорошо ловили демонов, им бы не нужны были новые методы.

И кто кому собрался передавать махару? Я помнила, что Саинкаеу раздавали её малым кланам, но Бунма — далеко не крохи. А Арунотай как-то так странно обмолвился, что у него есть другие источники, кроме амардавики… Однако если это Бунма поставляют Саинкаеу махару, то как новая поставка могла помочь завербовать соседний клан?

Так ничего и не поняв, я отложила это письмо и взялась за следующее.

«Вы думаете, что можете безнаказанно творить всё, что угодно, на своих землях, не считаясь с тем, как это сказывается на ваших соседях? Даже такому юному главе, как вы, должно быть понятно, что нельзя просто брать и перекладывать с больной головы на здоровую! Вы запустили свои угодья настолько, что их заполонили демоны, а теперь решили просто вытеснить их от себя ко всем соседям — это неслыханно! Клан Шинаватра это так не оставит, и мы не одни, кто возмущён вашим произволом! Если до конца месяца я не получу от вас гарантии, что ваш беспредел прекратится, вместе с союзными кланами мы объявим вам войну!»

Тут у меня уже волосы на голове зашевелились. То есть, демонов не истребляют, а выдавливают из земель, охраняемых кланом Саинкаеу. Но ведь у клана не становится меньше охот! Наоборот, кто-то мне совсем недавно говорил, что их чуть ли не прибавляется… Найяна, что ли? И потом, а как бы они такого добились? Может, это и есть «новые методы»? Вот только что за методы такие, связаны ли они с произволом советников или это что-то, что Арунотай тайком ото всех попытался провернуть сам? Как с заменой оплаты на налог?

Голова у меня закипала, как забытый на огне котёл, но я дочитала до дна стопки. В основном эти два типа писем я и видела — от союзников и от противников. Я не все кланы знала, так что судить об их размере было трудно, но по количеству писем силы поделились примерно поровну. Конечно, я не знала, почему именно эти письма остались на столе и не было ли их на самом деле больше. Однако пока что всё выглядело так, что в ближайшее время помимо армии лесных ду к горе придёт с требованиями ещё и армия махарьятов. И, возможно, столкнётся с другой армией махарьятов. А Чалерм говорил, что Нираны и обывательские силы поднимают.

Как бы такое спровадить с горы вообще всех детей, а? А заодно слуг… Да и вообще всех тех, кто неповинен в лиановом кошмаре. Оставалось надеяться, что Арунотай как раз и сорвался с места в день собственной свадьбы, чтобы помчаться задабривать взбудораженных соседей, а может, исправлять ошибки своего метода, которые приводят к таким проблемам.

Ведь, если задуматься, как можно полностью освободить какую-то землю от демонов? Они — порождение мирового порядка. То есть, конечно, они лезут из дыр в его ткани, но сами эти дыры залатать невозможно! Их становится меньше, когда люди благочестивы, но… Мне трудно себе представить, чтобы земли под приглядом Саинкаеу внезапно наполнились исключительно благочестивыми людьми. Такими, чтобы их самоотверженность и добродетель превосходили любые мелкие грешки всех остальных. Чтобы никто не воровал, не мошенничал, не издевался над слабыми, не говоря уже о более серьёзных проступках. Во время наших охот в деревнях я видела скорее обратную картину.

Или, может, небесные боги послали верным почитателям своего проводника, настолько сияющего благодатью, что вокруг него мировой порядок сам штопается? И где же тогда скрывается это великолепное божество? Если это ради него советники велели и внутри клана, и снаружи почитать вместо амарда небесных богов, то видала я построенный по их велению храм. И статую Апхая-обманщика на алтаре. Воняло ото всей этой истории вовсе не очищающими курениями, а больше болотом и проклятыми снопами.

Отложив листы, я растёрла лицо и огляделась. Рассвет уже занимался, так что мне стоило поспешить, пока все не проснулись. На столе больше ничего не было, поэтому я пошла открывать шкатулки на полочках. В некоторых тоже нашлись письма, но более старые, в других какие-то тетради с цифрами, наверное, связанные с закупками. Наконец я нашла одну запертую шкатулку, содержимое которой очень характерно гремело. Замок тут был простой, без барьеров и талисманов, так что я легко его открыла обычным отпирающим заклинанием. Внутри обнаружилось с полдюжины металлических жетонов, подтверждающих волю главы клана. То, что нужно.

Я вытянула один поновее и покрасивее, а шкатулку заперла и поставила на место. Что я скажу Арунотаю, когда он вернётся и обнаружит, что я без спросу взяла его жетон? Скажу, дорогой супруг, а сколько лет мне следовало ждать обещанных тобой полномочий? А ещё скажу, рассказывай давай, что у тебя за новые методы, источники махары и вообще, что в конце концов ты развёл на вверенных тебе землях? И вот если ответы на эти вопросы меня удовлетворят, то, так и быть, милостиво извинюсь. Хотя что-то мне подсказывало, что не придётся…

Глава 8. Непопулярные решения

Бессонная ночь не притупила моё внимание, а наоборот, сделала меня резче и тревожнее. Я хотела рвать и метать, командовать и давать сдачи, а Оплетённая гора предоставляла для этого все возможности.

Каким-то краем сознания я понимала, что не стоит идти в поводу у своего безголового настроения, но сопротивляться было сложно. Поэтому самое большее, на что меня хватило, — это начать не с повальной порки, а с того, чтобы подумать, что именно я хочу сделать и как.

И первым же, что я надумала, была мысль, что Чалерм в последний месяц проверял уровень мастерства у всех махарьятов клана, а значит, у него должны быть записаны эти сведения. И мне неплохо бы с ними ознакомиться, прежде чем я разворочу это лиановое гнездо. Конечно, встречаться с учёным-мочёным не хотелось, но такая мелочь не могла остановить Ицару — теперь уже Ицару Саинкаеу на пути к исправлению мирового порядка.

Чалерм оказался дома, когда я вломилась к нему, громко топая деревянными сандалиями по гулким полам. Он сидел за столом и в кои-то веки не спрятал сразу бумаги, с которыми работал. Кажется, там были какие-то письма, а ещё книжица с непонятными пометками. Но меня это всё не интересовало.

— Мне нужны списки махарьятов клана с результатами проверки их уровней, — заявила я с порога, не здороваясь, и с размаху уселась в кресло.

Чалерм только мельком глянул на меня и тут же уткнулся обратно в свои закорючки, делая вид, что ничего не слышал и не видел. Ах вот ты как, значит?

Я вызвала на подушечках пальцев пламя и сунула ему под нос в опасной близости от его бумажек. Учёный вскрикнул и отскочил, неуклюже прижав к груди все свои записи. Листы, конечно, тут же смялись, а парочка печально спланировала на пол.

— Вы в своём уме? — прорычал Чалерм.

Я неторопливо погасила пламя и убрала руку.

— Считайте, что нет. И мне может в любое мгновение взбрести в голову любое безумие. Так что, если не хотите со мной воевать, дайте мне списки.

Он постоял с полчашечки, всё так же нежно обнимая бумажки и рассматривая меня, словно решал, правда ли я слетела с топорища и готова пробить ему голову. Наверное, я выглядела достаточно безумно, потому что в итоге он всё же сложил записи на полку подальше от меня, а потом отпер нижние дверцы одного из шкафов и вынул оттуда внушительную книгу.

— Вы всех успели проверить? — спросила я, при виде этой томины растеряв часть своей решимости.

— Взрослых — всех, — кивнул Чалерм. — До детей ещё не добрался.

Я встала и протянула руки, чтобы взять книгу, но Чалерм не спешил её отдавать.

— Сначала скажите, что вы хотите сделать.

Я поджала губы. Вроде бы мы вчера уже выяснили, что его это не касается. С другой стороны, я не ожидала, что записей будет так много. А что если он и их своими странными закорючками вёл? Я тогда ничего там не пойму. Да и нормальными буквами можно так написать, что голову сломаешь, а Чалерм наверняка в таком хорош. Ладно, тайны тут никакой нет всё равно.

— Я хочу назначить охотников в группы так, чтобы в каждой было несколько разрядов. Кто-то знающий и опытный, твёрдые середнячки для опоры и новички, чтобы учились. А ещё дети из тех, кто потолковее.

Чалерм продолжил меня внимательно рассматривать, и я поёжилась под его взглядом. Пора бы уже перестать замечать, что мне там мерещилось в его глазах. Я ведь знала теперь, что надеяться не на что…

Я осеклась на этой мысли. Это я раньше, после того, как он меня оттолкнул, поняла, что надеяться не на что. А с тех пор он намекнул на строго обратное. Вот только я теперь была замужем, и уже даже под собственным именем, пусть сам обряд едва-едва можно было счесть свадебным. Но уж если Чалерм не уронил своего достоинства и не принял внимание жены своего друга, разве я могла повести себя хуже, чем он? Тем более, что Арунотай намекал, что я ему интересна не только как ценная махарьятта.

Я сжала зубы и твёрдо выставила подбородок вперёд. Нет уж, всякие лживые лисы не собьют меня с пути, какими бы глазами они на меня не смотрели.

Чалерм, похоже, и сам что-то для себя решил, прерывисто вздохнул и сел за стол, положив книгу перед собой.

— У Саинкаеу есть разряды, — сказал он, уперев взгляд в обложку. — Они выдаются не за знания, количество махары, уровень мастерства или успешность охот. А по рекомендации ведущего охотника. Чем выше разряд ведущего охотника, тем весомее его рекомендация. Также учитываются победы в соревнованиях и личные вознаграждения от авторитетов клана.

Я почувствовала, что у меня слабеют колени, и снова опустилась в кресло. Саинкаеу-у-у-у-у! Хотелось завыть. Но нет, Ицара, нельзя больше пригибать голову и терпеть эту чушь. Настало время хорошенько встряхнуть этот горшок с жабами.

— Так было до сих пор, — сказала я. — Теперь будет иначе.

Чалерм всё-таки поднял на меня взгляд.

— Вы понимаете, что охотники с самыми обширными знаниями и навыками боя вовсе не обязательно имеют опыт руководства группой? И что другие могут не считаться с ними, поскольку их разряд запросто может быть ниже менее одарённых и опытных?

Я подалась вперёд, удерживая его взгляд.

— А вы понимаете, что если кто-то во время охоты ослушается ведущего, то получит двадцать палок, а потом вместе со своими соседями будет неделю выполнять работу прачек?

Глаза Чалерма расширились.

— Пранья… Вы ещё помните, что вы сами — не амардавика? Думаете, охотники так легко послушаются подобных приказов?

— Проверим? — ухмыльнулась я.

Учёный выпустил из рук свою драгоценную книгу и запустил эти самые руки в волосы, сбивая аккуратную причёску. Какая-то часть меня ликовала, добившись от него такого сильного чувства, что он даже не смог надеть свою любимую каменную маску.

— Это будет бунт, — сказал он. — Вас порвут.

— Пускай попробуют, — фыркнула я. — Кстати, а где мой меч?

Спросила и удивилась, что до сих пор даже не подумала его поискать. Меч у меня забрали в ступе, когда увели меня в тюрьму. Но у Арунотая в кабинете его не было. Хотя, наверное, его вернули в арсенал, это ведь был подарок от Вачиравита… Со своим старым обычным мечом я расставалась так тяжело, а об этом даже не вспомнила. Должно быть, не успела ещё привыкнуть к нему, несмотря на духовную связь. Впрочем, справедливости ради, в меч, принадлежавший клану Саинкаеу, я много своей духовной силы не запускала, памятуя о спорах в махаре барьера. Ну его к болотным демонам!

Чалерм меж тем просунул руку под столешницу и достал оттуда мой дарёный меч, чистенький и красивый, в блестящих кожаных ножнах.

— Откуда он у вас? — изумилась я. Но, правда, каким образом Чалерм выманил оружие заключённой самозванки у главы клана? Или уже из арсенала увёл? Или кому-то из стражников взятку дал? Зачем?

Вместо ответа Чалерм как-то странно отвёл глаза и сглотнул, а потом подвинул мне меч по столу, словно опасался передавать из рук в руки, как суеверный.

— Нет, серьёзно? — настаивала я. — Если вы его выкрали из арсенала, мне надо знать, что лучше его прятать.

— Все разрешения подписаны, — буркнул Чалерм, тут же вытащил из ящика несколько листов и хлопнул ими по столешнице. — Пранья, убирайте своё оружие, ваши вселенские решения надо превратить в указы, а их развесить в посаде охотников и огласить в обед в трапезной. Не теряйте времени.

Я и опомниться не успела, как получила кисть и придвинулась вместе с креслом ближе к столу, чтобы писать указ. Естественно, никаких указов я никогда в жизни не писала и даже не читала, поэтому пришлось Чалерму мне диктовать. И в паре мест, к стыду своему, я даже уточнила у него, как пишутся те заумные слова, что он говорил. Не знаю, чего бы там насочиняла без него…

Получившийся документ я попыталась зачитать вслух, но язык завязался узлом на третьей строчке. Я беспомощно посмотрела на Чалерма.

— Как я это оглашать буду? Я же стану позорищем всего клана!

— Вы уж точно не должны это оглашать, — удивился Чалерм. — Вы — слишком высокого полёта птица, чтобы самой доводить до сведения рядовых охотников изменения в укладе.

— А кто, вы что ли? — пожала плечами я.

Чалерм замялся и отвёл взгляд.

— Наверное, это было бы правильно…

Я вспомнила, как он в тот раз убеждал охотников заняться заточкой оружия… М-да, глашатай из него так себе.

— А кто вообще обычно занимается такими вещами? — спросила я. — Кто-то же распоряжения главы доводит до общего сведения.

— По идее, да… — задумался Чалерм. Потом развернулся и принялся рыскать на своих бесконечных полках. Наконец он выудил потрёпанную пыльную книжонку, сдул с неё бурое облачко и раскрыл. — Так, вот тут есть список глашатаев прежнего главы, но… — Чалерм вынул из стола ещё какой-то список и сверил один с другим. — Но он сильно устарел. Части людей уже нет в живых. Однако, насколько я могу судить, все эти люди были заняты в страже.

— Ага! — обрадовалась я. — Значит, сейчас зовём страдников и велим им читать эту белиберду?

— Это не белиберда, — оскорбился Чалерм, косясь на наш указ. — Я составил его по аналогии с существующими уставными документами, тем же стилем.

— Хорошо, хорошо, лишь бы стражники прочитали, — отмахнулась я. — Так я пойду за слугой?

— Лучше я, — быстро сказал Чалерм. — Не стоит вам светиться в моём доме лишний раз. Вы пока перепишите указ ещё раз пять, трапезных залов же несколько.

Я скрипнула зубами, но снова взялась за кисть. Честно говоря, я надеялась, что слугу удастся подбить принести мне что-нибудь с кухни, а то я сегодня с утра даже не подумала поесть.

Чалерм пропал надолго — я уже собралась идти его искать, когда наконец услышала на лестнице знакомые шаги. Походка у него была лёгкая, узнаваемая, особенно на ступеньках, по которым он бегал на мысочках. Такая лёгкость и скорость пригодились бы, когда он решения принимал или планы строил, но, видимо, за медлительность там он на лестнице и отдувался.

Я вскочила с кресла, чтобы выглядеть более грозной, когда стану отчитывать его за долгое отсутствие, но тут же мой взгляд упёрся в поднос с едой.

— Заодно зашёл за обедом, — пояснил Чалерм, не глядя на меня, и поставил поднос на стол. — Тут на двоих.

Я и сама видела, что на двоих. И даже не знала, что сказать по этому поводу. Вроде уже так настроилась ругаться, а теперь благодарить надо? Но я же его не просила! Он сам как-то понял, что я голодная. Я бросила косой взгляд на учёного, но он был нарочито занят: дёргаными движениями сбивал поровнее стопочку написанных мной указов. Не знаю уж, почему он решил меня накормить, но не похвалялся этим, и то ладно.

— Спасибо, — бросила я, как можно более бесцветно, и уселась обратно, придвигая к себе миску с супом.

Чалерм вздрогнул и пробормотал что-то невнятное, а потом тоже расположился за столом со своей порцией, делая вид, что это совершенно обычная, ни к чему не обязывающая трапеза. Я отметила, что блюда не с господского стола, а из тех, что мне носила Буппа. Значит, Чалерму тоже бесконечные завитки и спиральки в еде не нравятся. А ещё он раздобыл это всё за большую чашу до начала обеда, значит, как-то договорился со слугами. Хотя чему я удивляюсь? Он ведь и заправлял слугами всё это время, помнится даже какую-то схему им придумал с цветными досками, как дела делать…

— А что, праат Чалерм, — решила я начать светскую беседу, прежде чем приступить ко второму блюду, — работают ли всё ещё ваши цветные квадратики?

Он нахмурился, как будто не мог понять, о чём я, так что я уж решила, что та попытка провалилась. На Оплетённой горе кого-то призвать к порядку можно только после выравнивания её до уровня моря… Однако внезапно учёный оживился.

— А, вы о расставлении задач по важности? Конечно, работают, вы разве не заметили, что за эти месяцы в работе слуг почти что ни одной накладки не было?

Я попыталась припомнить что-нибудь о работе слуг, но, кроме истории с моими сундуками, так ничего и не вспомнила. Однако раз я не налетала на каждом шагу в то, что кто-то что-то перепутал, забыл или сделал неправильно, значит, всё и правда текло по течению.

— А раньше были? — зачем-то спросила я, хотя и понимала, что в клане Саинкаеу не могло быть всё гладко.

— Ещё бы, — фыркнул Чалерм и явно приосанился. — Мне пришлось проделать немалую работу, прежде чем люди стали следовать наилучшей схеме. А до меня и схемы-то никакой не было.

Я задумчиво пожевала цветок из миски с рисом. Столько вопросов, и все какие-то… ведущие к ссоре. А меж тем мы с Чалермом в кои-то веки сейчас разговаривали, как взрослые люди, и портить это не хотелось.

— Вы решили… — медленно начала я, старательно управляя своим голосом, чтобы он не показался вздорным или язвительным, — начать распутывать этот клубок снизу?

Чалерм пару раз моргнул, соображая, о чём я говорю. Потом вздохнул.

— На слуг никто не обращает внимания. Если они вдруг начали лучше справляться с работой, все воспринимают это как должное. Вы вот и сами не заметили. А то, что вы собираетесь сделать с охотниками, заметят все и сразу.

— А вы не можете придумать подход к охотникам, такой, чтобы с ними тоже прошло всё гладко? — поинтересовалась я, хоть и понимала, что мог бы — предложил бы.

Чалерм предсказуемо покачал головой.

— Слуги — это невидимая сила. Они не станут жаловаться господам, вставать в картинные позы и собираться у вашего крыльца поскандалить. Самое большее — поворчат между собой. Да и не так сильно изменилась их жизнь, зато сразу стало проще решать, за какую работу браться. Вы же хотите изменить жизнь как раз тех людей, которые на самом виду, причём в результате нынешние авторитеты потеряют уважение, а прежние головастики получат силу. Это вообще не может пройти гладко.

Я пожала плечами. Ну не может, так не может.

Чалерм потёр внутренние уголки глаз большим и указательным пальцами.

— Пранья, вы серьёзно хотите настроить против себя весь клан? Вы думаете, вы одна справитесь с несколькими тысячами махарьятов?

— Эти люди ничего не могут сделать толково, — усмехнулась я. — Почему вы думаете, что они смогут толково сопротивляться?

Учёный порассматривал меня, а потом покачал головой.

— Как вы не боитесь?

— А что мне терять? — парировала я.

— Главу клана, например? — странным тоном предположил Чалерм. — Вы ведь верите в его искренние намерения.

Я доела рис, взяв время на подумать. Боялась ли я потерять Арунотая? Не то чтобы он у меня когда-то был, чтобы его терять. Допустим, он вернётся и разозлится на меня за то, что я тут всё перевернула вверх дном. Расстроюсь ли я?

Я украдкой глянула на потерянное выражение на лице Чалерма, и тут же досада кольнула под ребро. Вот почему на чувства законного мужа мне плевать, а эта лисья морда вызывает такое эхо?

— Переживёт, — рыкнула я, хотя моя злость вовсе не целилась в Арунотая. — Жизнь жестока, и иногда её оружие — это ты сам. Как сказал Великий ду, иногда чтобы залечить прорехи в ткани мира, её нужно полностью обновить.

Чалерм медитировал с открытыми глазами, уставленными в дальнюю стену.

— Раньше, — медленно сказал он, — я работал в другом клане. И достиг там изрядных успехов. Уходя, я был уверен, что мало кто лучше меня умеет поставить работу махарьятского клана. Я пришёл сюда с горящими глазами и твёрдой уверенностью, что сейчас наведу здесь порядок.

Он замолк, и я заполнила тишину усмешкой.

— На Оплетённую гору нельзя приходить с горящими глазами.

Чалерм выразительно покивал.

— Я понял, что раньше мне это всё давалось так легко, потому что те люди верили мне и верили в меня. Они хотели позволить мне попробовать то и это, были готовы потерпеть ради моего успеха. В итоге их жизнь стала лучше, а дело — прибыльнее. Но это больше их заслуга, чем моя.

Я смотрела на Чалерма и понимала, что он сейчас переживал не меньше, чем какой-нибудь воин, вернувшийся в родное село только для того, чтобы увидеть обгоревшие остовы и кружащих над трупами стервятников. И то, что Чалерм всё ещё держался, не бросал это провальное дело и сам не бросался в безумие, было лишь свидетельством его железной силы воли. Сколько он уже полз тут на одной только воле? Как-то давно ещё он сказал мне, что утратил направление, и только я смогла вернуть его на верный путь. Значит, до моего прихода он уже почти сдался.

Я не удержалась и накрыла его руку своей. Он вздрогнул и уставился на меня. Так близко я видела в его тёмных глазах мерцающую холодным светом махару.

— Наша задача не в том, чтобы насильно улучшить жизнь этих людей. Наша задача — не допустить, чтобы их бестолковый произвол разрушил весь остальной мир. Мы можем их всех убить или поступить милосердно и дать им возможность исправиться.

Чалерм сжал зубы до желваков, а потом точно так же сжал мою руку.

— Давайте хотя бы найдём кого-то, кто нас поддержит, — сказал он. — Кого можно будет поставить в образец другим.

— Ну вот сейчас незаслуженно обойдённых разрядом повысим, они и поддержат, — улыбнулась я.

По Чалерму было видно, что он очень хочет возразить. Но чашечки наполнялись, а он молчал, словно зубами зажимая свои стоны про поспешность и непродуманность. Наконец он с усилием моргнул и отпустил мою руку, а после встал.

— Стражники должны были уже собраться внизу. Пойдёмте.

Глава 9. По-плохому

Стражников внизу столпилось человек десять, все как на подбор — высокие, статные, даже одетые по форме в чёрное с серебром. Наверное, на воротах они все такие, я не могла припомнить, но если нет, то отдельное спасибо Чалерму за то, что отобрал внушительных исполнителей для этой работёнки.

— Приветствую, — начала я сухим деловым тоном, который казался мне уместным в общении с подчинёнными. Мужчины неуверенно кивнули. — Сейчас начнётся обед. Будьте добры возьмите эти указы и зачитайте в трапезных, где обедают охотники.

С этими словами я протянула ближайшему стражнику стопку бумаг, но он не шевельнулся, чтобы их взять.

— А вы вообще кто, чтоб тут указы раздавать? — спросил его сосед, рассматривая меня.

Я сунула два пальца за пояс и вытянула жетон, выкраденный у Арунотая. Подняла его на уровень лица и легонько поболтала им в воздухе, привлекая внимание.

— Я жена главы клана и теперь приняла на себя полномочия пранура Вачиравита, а именно управление обучением и охотами.

Стражники неловко переглянулись.

— Вас же… того… в тюрьму сажали, — заметил ещё один.

— Вот-вот, это же самозванка, — припомнил третий.

Я пожала плечами.

— Как сажали, так и выпустили. Или вы прохлопали свадьбу главы?

Они снова переглянулись, и на лицах читалась растерянность.

— Да знаем о свадьбе… Но одно дело свадьба, а другое… — Стражник кивнул на бумаги в моей руке, но я снова привлекла его внимание к жетону.

— А другое — вот оно. Желаете проверить на подлинность?

Первый пожелал, взял у меня жетон, тщательно рассмотрел и даже на зуб попробовал, а потом быстро сунул себе за пояс и махнул остальным.

— Пошли отсюда.

Я аж застыла на мгновение от такой наглости, и у стражников была возможность погоготать и повернуться ко мне спиной. И в это мгновение у меня в голове что-то щёлкнуло. Как будто отломился крючок, запирающий шкатулку, или уздечка лопнула, или развалился камень, которым подпёрли колесо. Стало так спокойно… и кристально ясно, что делать дальше.

Чалерм бросил на меня вопросительный взгляд, но я не собиралась позволять ему вмешиваться. Уважение к себе пусть сам зарабатывает.

Я перехватила меч за ножны и засветила отвесом стражнику по почке, тут же зацепила его гардой за плечо и дёрнула на себя, вложив в рывок немного махары. Когда он упал плашмя, наступила ему на запястье, чтобы не смог закрыться, и выудила обратно свой жетон.

Мужик завыл, хватаясь свободной рукой за ушибленное место, а остальные обернулись и озирали эту сцену в растерянности. Я ткнула рукоятью меча в направлении самого крупного из них.

— Ты. За неповиновение старшему по чину отвесишь этому двадцать палок. — Для убедительности я пнула мыском ноги лежащего стражника.

— Ещё чего, — буркнул рослый, но на всякий случай попятился. Стражник, стоявший ближе всех к двери, попытался её открыть. Не тут-то было! Похоже, Чалерм их запер. Я ухмыльнулась, широко раскрыв глаза, чтобы выглядеть побезумнее. Непуганые они тут, ох непуганые!

Чалерм тем временем добыл откуда-то бамбуковую палку и любезно протянул её стражнику. Валявшийся на полу попытался встать, но я огрела его перекрестьем меча по лбу. Нет, такое нельзя спускать. Один раз утрёшься, и больше никогда тебя никто не воспримет всерьёз. Они вон даже и так стоят и надеются как-то от меня отделаться.

В мою свободную руку что-то ткнулось. Быстро глянув вниз, я узнала хлыст Вачиравита, который Чалерм подсовывал мне рукоятью прямо в ладонь. А это мысль! Где он только его достал⁈

Вид хлыста вкупе с запертой дверью заставил стражников забеспокоиться.

— Подождите, пранья, тут какое-то непонимание, — заговорил самый ретивый.

— Двадцать палок, — повторила я со скучающим лицом. — Все разговоры после этого.

Слева что-то зашипел Чалерм, я разобрала слова «слишком» и " не выйдет". Ну, у него, наверное, не выйдет, а я на меньшее не согласна. Да, небеса, смешно сказать — что бы сделал глава любого другого клана со стражником, который силой отобрал жетон у его жены! Да даже краденый жетон! Двадцать палок — это детская забава в сравнении.

Я перехватила хлыст поудобнее и задумалась. Если отхлестать всех этих молодчиков, попорчу им красивую клановую одежду, а кто знает, есть ли у них сменная и сколько человек придётся выпороть, чтобы её сшили. Поэтому я только щёлкнула хлыстом у них перед лицами, после чего обрушила удар на лежащего. Духовный хлыст Вачиравита слушался меня плоховато, но и не сопротивлялся, так что я вполне могла с ним справиться.

От удара наполненного махарой оружия стражник заорал на всю гору. Кто-то из его товарищей попытался выбраться в окно, но барьер у Чалерма стоял, какой надо.

— Вы отсюда не выйдете, — пояснила я и без того очевидную вещь, — пока этот нарушитель не получит двадцать палок. Но если среди вас нет смелых выполнить приказ, то он получит двадцать ударов хлыстом.

Стражники снова переглянулись. Потом встали поудобнее — так медленно, словно ученикам стойку показывали на уроке! И ринулись на меня всей гурьбой. Прародитель амардов, они даже драться не умеют! Хотя чего и ждать от Саинкаеу…

Я неспеша скрестила хлыст и меч над головой, а потом резко развела руки, высвобождая наполнявшую их махару. Волна голубоватого света ударила по мужчинам, проволокла их по полу и впечатала в стену. Древодом содрогнулся. За окном на землю спланировало несколько листиков.

В наступившей тишине, нарушаемой только охами стражников, отскребавших себя от стены, Чалерм вкрадчиво прокашлялся.

— Пранай, вы, должно быть, не совсем поняли. Давайте начнём сначала. Это пранья Ицара Саинкаеу, супруга главы. Ей поручено управлять всем, что касается охотников, учителей и учеников. То есть, как вы понимаете, её должность в клане вторая после самого главы. Вы обязаны выполнять её указания. Давайте не будем доводить это непонимание до того, что вас придётся поместить в заключение?

Самый крупный стражник первым оправился от удара и тут же развернулся к Чалерму.

— Я не собираюсь по указу этой курицы избивать своего соратника!

Я взмахнула хлыстом, оставив на тунике лежащего новый красный разрез. Он снова вскрикнул. Кто-то из стражников попытался незаметно подкрасться ко мне сбоку, но тут же улетел в стену.

— Боюсь, уважаемый пранур, что если вы откажетесь, вашему соратнику придётся намного хуже, — посетовал Чалерм. — А после него и вам самому, вы ведь сейчас поднимаете бунт против главы. Вы же это понимаете?

Те из мужчин что остались у стены и больше не пытались нападать, снова запереглядывались. Я приготовилась бить дальше, но тут один из них заговорил.

— Э-э, пранай, вы извините, мы не разобрались сначала… Давайте мы его накажем, как полагается, а с недовольными вы потом разберётесь?

Крупный бросил на них ненавидящий взгляд, но на него никто не смотрел. Как я и думала, солидарности в рядах Саинкаеу было на медяк.

Чалерм услужливо подал палку самому сообразительному стражнику. Его приятель тут же подскочил к лежащему и повернул его спиной вверх — разумно, я ведь била по груди. Замах — глухой удар. Крупный стражник дёрнулся его остановить, но его оттащили ещё двое.

— Ты не видишь, он пранью оскорбил? — шипел один.

— Давай сначала отсюда выйдем, а там уж разбираться будем! — вторил ему другой. — Это всего лишь двадцать палок, не сломается Рунрот!

— При повторном нарушении будет пятьдесят, — подала голос я, поигрывая хлыстом. — А после третьего он покинет клан без возможности вернуться.

Я ведь теперь знала, что для этого достаточно напоить его священной водой и выпереть за ворота. Даже если Арунотай будет против, снимать весь барьер ради одного стражника он не станет, а показывать ему тайный ход — тем более. Конечно, тот, что вызвался быть палачом, работал вполсилы, жалея товарища. Но мне и не нужно было, чтобы тот потом неделю провалялся. Мне нужно было объяснить им, кто для них теперь закон.

Наконец Чалерм досчитал до двадцати. Я ткнула рукоятью хлыста в крупного, который всё ещё раздувал ноздри и порывался выяснить со мной отношения на кулаках.

— Ты. На сегодня отстранён от службы. Забирай своего приятеля и подумайте там вместе хорошенько, как дальше себя вести. Остальные, — я сделала рукоятью широкий жест, обводя стражников, которые попятились. — Взяли указы и пошли по трапезным зачитывать. Вопросы есть?

Все помотали головами, с поклонами взяли у меня листы и, стоило дверям открыться, резво выскочили наружу. Последним вышел крупный, таща на себе избитого Рунрота. Швырнул в меня ненавидящий взгляд и шарахнул дверью. Ага, значит, этого ещё повоспитываем.

— Пранья… — выдохнул Чалерм со свистом, словно у него в горле что-то застряло. — Вы не можете одна воевать со всем кланом! Они, конечно, каждый намного слабее вас, но вместе они вас порвут!

Я безразлично пожала плечами. После всего, что я пережила за последние дни и месяцы, мысль подраться с несколькими тысячами махарьятов почему-то вовсе не пугала. Ну порвут… Хотя в это не очень-то и верилось. Но даже если так, а что ещё я могла сделать? Сидеть ждать, пока Арунотай вернётся и скажет своё веское слово? А если он не скажет? А если на его слово им точно так же наплевать, как на моё? Жетон же не впечатлил. И что, дальше прятаться в кустах и ждать, пока сюда придут армии людей и демонов?

— С меня хватит, — ответила я Чалерму. — Порвут, не порвут… Я устала об этом думать. Я пыталась по-хорошему, и так, и эдак. Теперь будем по-плохому.

Чалерм смотрел на меня с какой-то скорбной гримасой, словно уже собрался хоронить. Потом сделал над собой усилие, растёр лицо и прижал основания ладоней к глазам, выставив пальцы надо лбом, как рога. Не знаю, чем ему это помогло, но после этого он как-то собрался и успокоился.

— Позвольте мне хотя бы поставить барьер вокруг вашего дома, — сказал он уже более ровным голосом. — Чтобы вас не прирезали во сне.

— Я и сама могу поставить, — буркнула я.

Учёный сощурился.

— При всём уважении, пранья, у меня есть основания полагать, что в науке барьеров я поднаторел несколько больше вашего. А уж в этом-то они тут на Оплетённой горе знают толк.

Я открыла рот поспорить, но почувствовала невероятную лень. Да что мне, в конце концов? Хочет — пусть делает.

— Ну давайте.

Чалерм только что не подпрыгнул, сбегал наверх за бумагой для талисманов, а потом выгнал меня из своего дома, чтобы его запереть, прежде чем отправиться ставить барьер. А раньше не запирал… Значит, если я решила навлечь на себя ненависть большей части клана, то он думает, что и ему перепадёт. Значит ли это, что он собирается мне помогать? Ну, сейчас вот помогал, хоть и уговаривал отступиться. Может, ещё не всё потеряно?

Пока он крутился вокруг моего нового дома, сплетая контурные узлы и зацепляя витые растяжки, я сидела на траве неподалёку и плела косички из бахромы на моей сатике. Когда ставят барьер, лучше внутри никому не находиться, так он получится более цельным и надёжным. Но больше мне делать было решительно нечего, оставалось только рассматривать Чалерма за работой. А дело своё он знал — плёл сеть вокруг моего дома, как демонический паук, развившийся до хозяина места. Мне даже не по себе немного стало: а что если Чалерм всё-таки не на моей стороне? Не скрутит ли меня эта сеть посреди ночи?..

От мыслей меня отвлекла появившаяся среди домов группа людей. Они гомонили, размахивали руками и шустро топали прямёхонько ко мне. Я подумала, что хорошо бы встретить нападающих стоя, но накатившая лень не позволила. В конце концов, их там около дюжины, что я, сидя их не раскидаю? Нехватки махары на горе пока что нет.

Однако, стоило им подойти ближе, как я разглядела знакомые лица. Это были друзья Вачиравита и ещё несколько махарьятов, которые выступали вместе с ними на соревнованиях.

— Пранья!

Первыми до меня добежали Гам и Найяна, хотя кто-то из мужчин вроде бы пытались их удержать. Что они, решили, что я теперь всех направо и налево пороть буду? Я налепила на лицо унылую улыбку и помахала рукой. Чалерм, к счастью, успел доделать всё снаружи и теперь скрылся в доме, так что его занятие не привлечёт ненужного внимания.

— Пранья Кес… ой, то есть! — выпалила Гам, остановившись прямо передо мной. — Как вас звать-то теперь?

Я нахмурилась, припоминая: вроде бы Гам раньше обращалась ко мне на ты. Это моё продвижение в чине на неё так подействовало?

— Ицара же, да? — подсказала Найяна.

Я кивнула. Тем временем до нас дошли и остальные. Встали вокруг меня полукругом, но на почтительном расстоянии.

— Пранья Ицара, — заговорил Джаран, — нам только что огласили ваш указ насчёт пересборки охотничьих команд. Это… Вы уверены, что стоит так делать?

— А кто против? — хмыкнула я.

— Никто не против! — бодро ответила Гам. — По новому правилу я сразу предводителем охоты получаюсь!

Я подавила желание поморщиться. Гам, конечно, тот ещё предводитель, не лучше Вачиравита. Но зато хоть честная. Может, с возрастом поумнеет?

Меж тем Найяна опустилась на траву рядом со мной.

— Пранья, с вами всё хорошо? Мы не знаем, чему и верить. Вачиравит пропал, вас вроде как посадили под замок, а потом вдруг свадьба, да ещё огласили, что вы не та, за кого себя выдавали… Что происходит?

— Да, куда Вачиравит-то делся? — тут же озаботилась Гам. — С ним же всё хорошо?

Я понятия не имела, что Арунотай рассказал подчинённым о Вачиравите, но… Сам виноват, надо было оставить мне указания на этот счёт. Я лично скрывать эту историю не собиралась.

— Помните ту амардавику, что якобы держала Вачиравита в плену?

Все дружно закивали, а Гам даже сжала кулаки.

— Она снова его выкрала⁈

Я помотала головой.

— Она его и раньше не крала. У него с ней любовь. С помощью моей крови он смог её освободить, и теперь их сердца воссоединились… Где-то. Не знаю, где.

Кажется, я произнесла это горьковато, хоть любовный интерес Вачиравита меня вовсе не беспокоил. Вот то, как он меня бросил на руинах, это да. Но и его можно понять — с Оплетённой горы хочется унести ноги при первой же возможности.

Махарьяты переглянулись, осознавая историю.

— Он… её любил? — дрогнувшим голосом переспросила Гам.

Найяна закусила губу и приобняла подругу за плечи. Для той это стало тяжёлым ударом, похоже. Вон и глаза на мокром месте.

— А вы? — выдавила Гам.

Я пожала плечами.

— Меня с Вачиравитом мало что связывало. Он мог бы обойтись со мной и получше, но в целом мне нет до него дела, а у него нет передо мной долгов.

— Так и что же, вы прямо с разворота в прыжке выскочили за Арунотая? — подал голос Адифеп.

Я хотела развести руками, но на одну опиралась, поэтому развела только левой.

— Почему нет? Он предложил мне занять место Вачиравита и вести его дела. Мне это подходит.

— И вы решили начать с охотничьих команд? — хмыкнул Канавут. — Пранья, вы же понимаете… Мы-то только за. И все, кто посещал занятия по владению духовным оружием. У нас у всех уровень изрядно подрос, да и с фехтованием неплохо, и на последних проверках это видно. Но вот те, кто водили охоты раньше… Там же половина — члены совета, их братья, дети, жёны и те, кто лижет им… хм, стопы. Вы же понимаете, что они это не сглотнут?

Я улыбнулась.

— Пранур Канавут, вы же такой поборник правил. Теперь это правило. Разве вы не согласны его соблюдать?

— Я-то согласен! — Канавут тут же выставил перед собой руки, защищаясь.

— Вам нужна свита, — перебил его Джаран, молча слушавший всё это время. — Мы все хотим, чтобы наш клан стал честнее и сильнее. Если вы готовы вести людей к этой цели, я лично готов вам помочь. И, я думаю, не я один?

Он выразительно глянул на своих друзей.

— Конечно! — поспешно откликнулась Найяна.

Канавут и Адифеп поворчали и покачали головами, предвидя непростые времена, но тоже согласились.

— Давайте их всех отлупим! — высказалась Гам, вытеревшая глаза. — Вачиравит бы этого хотел! И вообще, восстановить справедливость в клане — это достойное дело для сильной махарьятты!

Похоже, она решила найти себе новую цель. Что ж, мне это только на руку.

— А ничего, что пранья — обманщица и самозванка? — подал голос Саджа, охотник из Джарановой команды. Он носил волосы в высоком пучке, а на висках заплетал косички, которые стрелами уходили наверх.

— Лично меня она не обманывала, — усмехнулся Джаран. — И потом, самозванцем называется тот, кто приписывает себе свойства, которых не имеет. А пранья наоборот только теперь свои свойства проявила. И, как по мне, махарьятта, достигшая высокого мастерства, это гораздо значительнее, чем обывательница, просто родившаяся в нужной семье. Это всё равно как если тебя на рынке обсчитали, дав на сдачу вместо медной монеты золотую.

— Джаран прав, Саджа, — подхватила Найяна. — Ты с праньёй на охоту не ходил, а мы вот видели её в деле. Как бы она сюда ни попала, а способнее махарьята в этом клане нет.

— И детей она к турниру подготовила, — добавила Тасани, пышная красавица, которая, кажется, строила глазки Джарану. — Вон как хорошо выступили! Злонамеренный человек разве так расстарался бы?

— Не говоря уже о том, что глава ей доверяет, — заключил Канавут. — Раз не только женился, но и наделил полномочиями.

Я постаралась не выдать кислой гримасой, как он на самом деле меня наделил, а скорее обделил. Но если меня поддержат способные махарьяты, то авось Арунотай, когда узнает о моём произволе, не полезет на рожон. В конце концов, а кто его свита? Лиановые человечки? Так это на один плевок священной водой.

Наполненная новыми силами, я встала с земли и приняла уверенную позу.

— Я благодарна за вашу поддержку, — произнесла я как можно искреннее, обводя взглядом тех, кто только что за меня вступился. — Этот клан в ближайшее время ждут большие перемены. Те, кто их возглавит, по итогам останется на гауре. Тех, кто будет сопротивляться, бросят под копыта. Я рада, что ближайшие мои друзья уже сделали правильный выбор.

Выслушав меня, охотники неуверенно переглянулись. Кажется, далеко не все их них этот выбор уже сделали. Но и мой намёк они приняли близко к сердцу. А потому, переглянувшись, они не стали спорить, а почтительно поклонились, подтверждая свою верность новой силе.

Ну что же, Арунотай, ты погуляй там подольше. А мы тут тем временем разберёмся и с лианами, и с советом, и с туманов в головах.

Глава 10. Слово и дело

Стоило мне закончить говорить речи, как со всех концов резиденции начали стекаться охотники. Всего в клане насчитывалось под три тысячи человек, но половина из них — это дети, как свои, так и подобранные по деревням одарённые вроде Танвы. Из взрослых, может, треть стариков — в большом клане люди живут долго, если на охоте не гибнут. Оставшаяся тысяча включала в себя сколько-то целителей, мастеров духовного оружия, стражей, барьерщиков и прочих вспомогательных рук, но большинство взрослых махарьятов делились на учителей и охотников.

В моём клане на дюжину взрослых обычно только двое-трое оставались на дежурство дома и присматривали за детьми, в то время как большинство постоянно торчало на охотах. Придёшь, отоспишься, отъешься, потренируешься с парой братьев, послушаешь бабкин урок, да и снова в горы. А вот у Саинкаеу всё совершенно иначе: судя по той толпе, что скапливалась вокруг меня, на охотах сейчас была занята хорошо если пара дюжин махарьятов, а остальные просиживали штаны в клане. С учётом того, сколько я в последнее время слышала жалоб на засилье злобных демонов в клановых землях, это мне тоже предстояло менять.

Краем глаза я заметила шевеление у себя за спиной — это мои сторонники встали в оборонительную позицию, прикрывая меня от бурлящей толпы. Подумав, я снова достала из-за пояса жетон и подняла его повыше, надеясь поймать солнечный зайчик, чтобы все заметили блеск. Но лиановые кроны пропускали только рассеянный свет.

Однако бурлила толпа не в едином порыве. Кто-то размахивал листами, в которых я узнала свои указы. Похоже, отобрали у стражников. Кто-то тыкал в меня пальцем, а потом в себя. Кто-то размашисто разводил руками, словно призывая небеса в свидетели. Как я и думала, единства в клане не было, и кому-то новые правила стали костью в горле, а кому-то — долгожданной возможностью.

— … себе позволяет эта девка! — донёсся до меня возмущённый голос. — Я уже десять лет охоты вожу, а тут какая-то писулька, как будто кому есть дело…

— … на бумаге-то красиво выглядит, — разводил руками крупный темнокожий мужик, чьи узоры робко посвечивали голубым, — да только неясно, на каком основании она распоряжается. Так-то я бы не против, но…

— Она вообще самозванка! — выкрикнул тощий мужичок с дряблым вторым подбородком, которые делал его похожим на индюка, — Гнать её в шею, да и всё!

Я поняла, что на меня и мой жетон они вообще не собирались обращать внимания. Даже любопытно стало: а чего собрались тогда? Между собой перетереть? Но ждать, пока они наговорятся и разойдутся, я не стала. Начертила в воздухе ударный талисман и, сдобрив его хорошей порцией махары, отправила в землю под ногами.

Гора вздрогнула. Ну, не вся гора, конечно, а только небольшой участок вокруг меня, на котором столпились возмущённые. Многие от неожиданности попадали, а кто устоял — и те не от ловкости, а потому что уцепились за товарищей или стволы ближайших древодомов. Эх, охотнички! Хорошего охотника так просто с ног не собьёшь!

Надо отдать должное группе моих сторонников — они устояли. Не зря всё-таки с оружием тренировались, да и на охоты с Вачиравитом ходили, а он, как известно, брал самые сложные. Похоже, произошёл от этого какой-то толк. Однако я не располагала временем наблюдать и рассуждать, мне следовало заявить о себе, и я уже набрала было воздуха, чтобы огласить свои права, но тут землю толкнуло ещё раз.

Я в недоумении посмотрела себе под ноги. Мой талисман точно не мог вызвать два удара, он истратил махару и развеялся. Но кто ещё, кроме меня, мог такое проделать? Нет, допустим, кто-то из Саинкаеу открыл раз в жизни настоящую книжку и выучил талисман, этого нельзя исключать. Но в чём смысл зеркалить моё землетрясение? Показать, что не я одна тут умелая? Как-то по-детски…

Люди, однако, притихли и смотрели теперь на меня с опаской, осторожно поднимаясь с земли. Многие успели встать после первого толчка и шлёпнулись дважды. Даже у меня за спиной кто-то не устоял. Ну да ладно, кто бы тут ни швырялся талисманами, я с ним справлюсь.

— Охотники Саинкаеу! — рявкнула я, снова привлекая всеобщее внимание, благо мой голос обладал пронзительностью и ввинчивался людям в уши, хотят они того или нет. — Я, Ицара, жена главы, отныне заведаю охотами. Состав охотничьих групп меняется согласно указу. До вечера даю вам возможность самостоятельно объединиться в новые группы.

— Да какое нам до тебя дело! — выкрикнул тощий индюк. — Как работали, так и будем работать, ещё мы тут всяких оборванок не слушали!

Он стоял достаточно близко, чтобы кончик хлыста не только дотянулся до его шеи, но и пару раз обмотался вокруг неё. Я дёрнула рукой, и мужичок повалился ничком в траву, безуспешно цепляясь руками за кнутовище. Духовное оружие обычно вообще не позволяет чужим себя трогать. Вачиравитов хлыст был не так разборчив — как и хозяин, он не чувствовал себя никому обязанным, а потому принял мою махару почти без сопротивления. Но вот моя махара хорошо отличала своих от чужих, а потому кнутовище обожгло индюку шею и руки, и он завыл, и так и выл, пока я подтягивала его поближе, чтобы сдать стоящему рядом Джарану.

— Двадцать палок, — напомнила я. — За неповиновение.

Смолкшие было охотники снова загомонили. Джаран нерешительно застыл, переводя взгляд с меня на индюка и обратно.

— Пранья, вы уверены… — начал он, но я перебила, стараясь говорить негромко.

— Если ты колеблешься, выполнять ли мои приказы, то вместо обещанной поддержки наоборот хуже сделаешь. Что мне толку от сторонников, которые не лучше противников и не верят в мои полномочия?

Джаран поджал губы, но кивнул. Сгрёб воющего индюка за шиворот и оттащил на пустое место. Конечно, палки ни у кого с собой не нашлось, вышла заминка, пока Лек бегал до ближайшего древодома и искал что-то подходящее. Обычно я бы от такого позора уже вся светилась алым заревом, но сейчас мои узоры вообще о себе не напоминали. Я не злилась и не боялась. Мне было всё равно.

Наконец Лек вернулся с палкой, Джаран и Гам разложили хнычущего индюка для наказания, и толпа вокруг снова завозмущалась.

— Это неслыханно! Чтобы охотника прилюдно били прямо в резиденции! Да кто она такая! Что она себе позволяет!

Я обернулась на голос ближайшего возмутителя спокойствия и поманила его к себе.

— Кто ещё тут хочет поспорить с приказом, подходи, подходи, мы ещё палок найдём!

Охотник уставился на меня, как кролик, завидевший тигра, и в мгновение ока затерялся в толпе.

Однако не все оказались такими пугливыми. Пока большинство бормотали и жаловались, морщась под ритмичные вскрики индюка, из толпы выдвинулась пара дюжин внушительных воинов — при оружии и отчасти даже в доспехах. Ну так, у кого на нэр медные бляшки нашиты, у кого фартук из пластин поверх накинут, кто-то в шлеме… В общем, без единства. Ох уж эти Саинкаеу.

— Избила слабака и думаешь, что ты тут самая сильная? — рыкнул предводитель этой шайки, седой, но внушительный мужик с высокой, склеенной яичным белком причёской, напоминавшей ступу. На шпиле колыхалась яркая синяя ленточка.

— А кто, ты, что ли? — фыркнула я. — Хочешь помериться, так давай, я всегда готова к поединку!

Сказала и красивым жестом крутанула меч вокруг запястья. Однако махарьят со ступой на голове не впечатлился, подбоченился и скривил рот в ухмылке.

— Вот ещё я на поединки не ходил со всякой швалью! Сейчас мы тебе покажем, как лезть не в своё дело. Окружай её, ребята!

Его ватага, сверкая предвкушающими усмешками, разбежалась по траве, чтобы взять меня в кольцо.

— Пранья, давайте в середину, — шепнул мне Джаран.

— Это ещё кто кому покажет! — выкрикнула Гам.

Я обернулась и увидела, что мои сторонники ощетинились мечами, прикрывая мой тыл, словно я была головой дикобраза, а они — иглами. При этом махарьяты из Джарановой команды, Найяна и Канавут выглядели не очень уверенно, они явно не хотели драться с соклановцами. А Лек вообще куда-то пропал. Да ещё избитый индюк валялся под ногами и постанывал. Нет, так дело не пойдёт, я так растеряю и ту поддержку, что есть, а выступят они слабенько и никого не впечатлят.

— Джаран, уводи своих, — велела я. — И наказанного заберите, ему тут не место.

— Как это — уводи? — изумился Джаран. — Их двадцать человек, вас порвут!

— Ну, если порвут, значит, не судьба, — пожала плечами я. — но порвать меня непросто. Уходите, вы будете только мешать.

Заслышав наш разговор, не настроенные на драку охотники оживились и вопросительно уставились на Джарана.

— Это не наша битва, — быстренько вставил Канавут. — Пранья должна показать свою силу.

— Ну-у, — заныла Гам. — Что значит, не наша? Мы же за правое дело!

Тем временем охотники из шайки ступоносца рассредоточились и принялись неторопливо сжимать кольцо. Бежать, очертя голову, в атаку они опасались, всё же у меня за спиной стояли победители турнира. Похоже, надеялись, что они не станут ради меня драться со своими. Они и правда не горели желанием.

— Кыш! — резко скомандовала я. — Очистите мне площадку!

Джаран и Гам ещё попытались что-то возразить, но остальные обрадовались возможности избежать драки и отступили, уволакивая за собой индюка. Адифеп напоследок смерил меня нечитаемым взглядом, а потом твёрдо взял Джарана под локоть и утащил за собой. Гам пришлось волочь двоим, потому что она сопротивлялась. Но наконец я осталась одна в окружении пары дюжин самых смелых здешних охотников.

— Вот так-то! — обрадовался главарь. — Думала, у тебя помощнички есть, а тебя все бросили! Ату её!

Осмелевшие охотники ринулись на меня с такими криками, словно я была демоническим гауром, а вовсе не одинокой махарьяттой посреди чужого клана. Ну что же, хотели по-плохому, значит, так тому и быть.

Я бросила меч под ноги и успела вскочить на него и взлететь как раз вовремя, чтобы увернуться от нелепых замахов этих недоучек. Вовремя мне Чалерм хлыст подсунул, нечего говорить, а то пришлось бы сейчас тоже палку искать… Теперь же я просто пустила меч в полёт по кругу, а сама принялась стегать охотников по головам и спинам, не особо целясь. Пару раз только пришлось резко принять вверх, чтобы эти умельцы сами лицом на меч не насадились — их навыков не хватало, чтобы отслеживать, где я.

Меньше, чем за малую чашу, всё было кончено: махарьяты валялись на земле, выронив оружие и закрыв головы руками. Я же зависла над ними, осматриваясь, нет ли желающих ещё потягаться со мной силами.

Толпа отпрянула от поля битвы и не спешила поддерживать бунтарей. На меня таращились во все глаза, а кто-то и пальцем тыкал. Ну да, они же никто не умеют летать на мечах… Должно быть, я для них сейчас, как какой-то великий учитель, чуть ли не сошедший с небес, чтобы поделиться своим знанием. Правда, я не уверена, что они заслужили.

Присмотревшись, я заметила в толпе какое-то подёргивание, а потом до меня долетел запашок палёной шерсти. Тут и там несколько человек скакали на месте, дымясь, подвывая и держась за разные части тела, но чаще всего — пониже спины. Я заморгала: это кто же их подпалил?

Один из пострадавших пробился сквозь ряды товарищей и вывалился на траву со стоном:

— Пранья, пощадите, слова поперёк вас не скажу!

Тут же вслед за ним ко мне кинулись и остальные.

— Ей-ей, ничего плохого не имел в виду!

— Да я вообще не о вас говорила!

— Любого приказа послушаемся, только не калечьте!

Я фыркнула, осматривая так быстро сломавшихся махарьятов. Мне это, конечно, на руку, но ведь они и в обратную сторону сломаются так же легко. Да и не поджигала я никого…

И тут я вспомнила о Чалерме. Он ведь всего в паре сотен шагов занимался установкой барьера на моём доме. А исподтишка подослать ворох талисманов — это как раз его почерк, ровно так он и делал на турнире. Наверное, и землетрясение было его рук делом. Решил, что я одна со всеми несогласными не справлюсь?

Будь это кто угодно другой, я бы рассвирепела. Как это не справлюсь⁈ Да что он о себе возомнил⁈ Да кто я, по его мнению, такая⁈ Но это был Чалерм. И единственное, что я чувствовала — это тихую радость. Он за меня. Он всё ещё на моей стороне. Не ноет над ухом, как комар, что я всё делаю неправильно, а помогает, причём делом помогает, а не советами. Даже Джаран во мне сомневался, а Чалерм просто взял и помог!

Я даже немного испугалась того, как глубоко меня это тронуло. Но после всего недоверия, что между нами было, и теперь, когда я оказалась одна против всего клана, его помощь стала для меня важнее любых признаний, ошибок и отказов. Чашечка весов перевесила так резко, что звякнула донышком о стол.

Я встряхнула головой, отгоняя звон в ушах, и огляделась. Похоже, больше никто не собирался бросать мне вызов теперь, когда я так в лёгкую раскидала главных драчунов. Что ж, это облегчает жизнь. Значит, охотники бунтовать не будут. Учителя — вообще вряд ли, они же тут из резиденции не вылезают, куда им драться с настоящим противником? Остались только стражи, которые за это время вполне могли успеть против меня сговориться.

— Пранья Ицара! — выкрикнул кто-то из толпы. — А как вы так долго на мече держитесь? Вы же поделитесь знанием с верными людьми?

Я хмыкнула.

— А вы ходили на занятия с духовным оружием? — отбила я его вопрос своим.

Охотники разочарованно загудели. Не все — кто-то радостно замахал руками и удостоился завистливых взглядов друзей, но большинство явно только что осознали, от чего отказались.

Рядом со мной внезапно возник Джаран: положил свой меч на землю и с трудом, но всё же приподнялся на локоть. При этом лицо его побелело, а на лбу выступил пот. Я не очень понимала, из-за чего там потеть, ведь полёт на мече не требует сосредоточения, это просто привычка тела… Однако толпа уважительно загудела, а кто-то и засвистел от изумления.

— А вот он ходил, — сказала я погромче, потому что Джаран, наверное, не мог одновременно держаться в воздухе и разговаривать. — И те, кто последуют за мной, смогут так же, а то и лучше. Позорище, двадцать охотников не смогли справиться со мной одной. Как вас ещё демоны не сожрали всех до одного?

— Но мы же победили в соревновании… — протянул кто-то из охотников. — Значит, мы сильнее других кланов?

— Не вы, а они, — отрезала я, кивнув в сторону Джарановых ребят. — Вы бы там и шагу не сделали, пошли бы на корм ближайшему желтоскоку!

Толпа обиженно забурлила, но возразить им было нечего. Джаран опустился на землю, старательно делая вид, что это упражнение далось ему не так уж тяжело. Я решила его не смущать и тоже слезла с меча.

— Пранья, а вы нас точно научите? — спросил молодой махарьят с неплохими задатками, судя по цвету кожи.

Я кивнула на начавших подниматься с земли бунтарей.

— Для начала докажите мне, что мне есть смысл тратить на вас время. Ещё одна подобная выходка, — я ткнула пальцем в ступоносца, — и останетесь неучами на всю жизнь. Зарубите себе на носу: я теперь решаю, кого чему учить и кого на какую охоту отправлять. Хотите чего-то достичь в этом клане — докажите мне свою пригодность. Это ясно?

Махарьяты нестройным хором согласно загудели. Я довольно кивнула.

— В таком случае для начала напоите этих отбросов пропиткой для мебели и вышвырните за ворота! — велела я, указав на бунтарей.

— Пропиткой-то за что? — изумились несколько человек. — Она же гадкая! Ядовитая, наверное?

— Да не, — отмахнулся один, — у меня как-то ребёнок выпил, ничего страшного.

— А, это чтобы им было чем заняться! — догадался ещё один, и по рядам пробежала волна смешков.

А я чуть не хлопнула себя по лбу: они не знали, что выпивший пропитку не сможет вернуться! И вот вопрос: говорить им об этом или нет?

Но подумать мне не дали.

— Пранья, — прошептал незаметно подкравшийся Канавут. — Лек говорит, там стражники у ворот все рассорились. В отсутствие главы это вам теперь решать…

Глава 11. Богиня на чашечку

Когда я подошла к воротам, стражники уже стояли стенка на стенку, тыча друг в друга пальцами и перебрасываясь оскорблениями на повышенных тонах.

— А что нам было делать⁈ — кричал уже знакомый мне сообразительный стражник. — Если бы мы не избили тебя палкой, она бы отхлестала тебя кнутом, думаешь, ты выжил бы после этого?

— Да что в ней там силы-то? Со второго замаха бы устала! — парировал грузный мужик в мокрой от пота форме. Я поморщилась: и это махарьят!

— Тебя там не было! — ответили ему из шеренги противников. — Ты не видел! Ничего она бы не устала, она вообще сама, как демоница!

В целом я была с ним согласна, но сравнение мне не понравилось. Быстро оглядев себя, я размотала с пояса пару витков нарядной сатики и простым заклинанием заставила её подняться кольцом у меня за спиной наподобие воздушной шали, при помощи которой летают небесные боги. Лёгкая ткань заколыхалась на несуществующем ветру — на самом деле, под токами махары, которой на горе по-прежнему было хоть отбавляй. Ну вот, кто теперь посмеет назвать меня демоницей? Даже охотники из Джарановой команды смотрели на меня с благоговением.

Стражники наконец заметили наше приближение. Значит, на толпу в двадцать человек они не обратили внимания, а стоило шальку по ветру пустить, так сразу все взгляды — мои. Они точно справляются со своими обязанностями?

— Что здесь происходит? — потребовала знать я как можно более суровым тоном.

Стражники загалдели все скопом, и теперь обвиняющие пальцы указывали на меня. Я с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза: нет, в этом клане действительно куда ни ткни, везде прогнило. Напитала хлыст махарой и щёлкнула им, послав вокруг оглушающую волну. Вопли тут же стихли, утонув в вязкой махаре, а люди похватались за уши. Все, кроме моей свиты. В их сторону я махару не пустила.

— Ого, — выдохнул над ухом Канавут. — А как это вы так избирательно?

Я поняла, для чего небесным богам по шесть рук: двумя закрывать лицо совершенно недостаточно!

Стражники тем временем пришли в себя, и слух им должен был вернуться.

— Кто тут старший по чину? — спросила я.

— Я! — выступил вперёд незнакомый упитанный махарьят.

— Я! — в то же мгновение выкрикнул поджарый старик.

— Я ещё! — вставил совсем молодой щекастый юнец.

Я поморгала.

— Кто начальник стражи?

Те же трое снова назвались, но теперь к ним присоединились ещё два голоса откуда-то из-за спины. Оглянувшись, я поняла, что к воротам стеклась вообще вся стража, то есть, человек пятьдесят. Ну, допустим, у них есть старшины над каждыми десятью воинами, но главный-то кто? Я ткнула пальцем в старика.

— Ты кому отчитываешься?

Тот растерялся и забегал глазами по окружающей меня свите.

— Вы… не извольте гневаться, Ари Ицара…

Я чуть не поперхнулась. Ари — это титул, который люди иногда присваивали амардам, проявившим милость или великодушие к своим подопечным. Уж не решил ли он, что я — амардавика? Рядом кто-то захихикал, но я не стала оборачиваться, чтобы выяснить, кто, а то и сама ведь рассмеюсь.

— Отвечай на вопрос! — потребовала я, с трудом сдерживая смех. Какое-то потешное представление с ярмарки, а не клан!

— Танунгу они подчинялись! — влез без спроса крупный стражник, который отказывался пороть товарища.

— Танунг погиб два года назад, — заметила я, припомнив, что это учитель Вачиравита, павший при захвате амардавики. — А с тех пор?

Назвавшиеся старшинами запереглядывались, как будто надеялись, что кто-то из них точно знает ответ и сейчас одними губами подскажет. Я нетерпеливо вздохнула.

— То есть, перед Вачиравитом вы не отвечали?

— Он не спрашивал, — развёл руками старик.

— Ари пранья, — вместо ответа вставил упитанный, — а вы пранура Вачиравита… совсем… того?

— Кого⁈ — рявкнула я, уже не сдерживаясь.

— Убили! — выкрикнул крупный. Нет, его точно надо изгонять.

Теперь взгляды в меня вперились и вовсе прожигающие. Можно подумать, вы все так переживали за Вачиравита, пока он тут обретался! Прямо всем кланом обожали его, тряслись над каждым волоском!

Впрочем, я понятия не имела, что им Арунотай сказал про то, куда делся Вачиравит. Да и сказал ли что-нибудь? Запросто мог вообще промолчать. На самом деле, скорее удивительно, что пропажу Вачиравита кто-то заметил. Он ведь мог на неделю-две учесать на охоту, никто бы и не хватился… Но, поскольку официальной легенды я не знала, то надо было как-то выкручиваться. Не признаваться же перед этим сбродом, что Арунотай со мной своими решениями не делится.

— Вачиравит сам выбрал свою судьбу, — торжественно произнесла я. — А вам сейчас предстоит выбрать свою. Отныне вы держите ответ передо мной. Если кому-то не нравится, выход там! — я выразительно ткнула пальцем в ворота, благо они были на виду.

Кажется, меня поняли как-то не так… Во всяком случае, на лицах многих стражников проступил испуг. Ну, если они и правда думали, что я убила Вачиравита… хм, а пускай так и считают!

— Значит так, — продолжила я, потому что вслух мне никто не ответил, стражники только перешёптывались между собой. — Вы все проверку уровня проходили?

— Это… у того писца, что ли? — уточнил старик. — Проходили, а как же, он же жалование набавлял за это.

Чалерм им ещё и приплачивал⁈ Я чуть не задохнулась от возмущения, но тут, стоило о нём подумать, как учёный возник по мою левую руку, словно дух земли из старого сундука. И уже в обнимку со своим фолиантом. Возмущение моё тут же стихло — присутствие Чалерма потушило всплеск, как ведро песка, опрокинутое в костёр. Ну приплачивал, и что теперь? Главное, задачу выполнил: все проверены и в книжечку занесены. А то с их отношением и полным отсутствием субординации половина клана его, небось, и слушать бы не стала.

— Пранур Ютакон превосходит равных себе по чину и во владении оружием, и в управлении махарой, — промурлыкал Чалерм, волшебным образом сразу открыв фолиант на нужной странице. Я даже скосила глаза, чтобы убедиться, что не из головы это взял. — Однако пранур Видура, будучи рядовым стражем, показал на проверке уровень в два раза выше.

Я окинула взглядом стражников. Судя по тому, как приосанился упитанный, Ютакон — это он. А вот Видуру вычислить не удавалось.

— А за какие заслуги пранур Ютакон произведён в старшины? — уточнила я.

Чалерм перекинул сотню листов и прошёлся пальцем по строкам, а Ютакон зашлёпал губами, будто хотел что-то сказать, но не решался.

— По наследству, — отрубил Чалерм.

Нет, шесть рук — это просто жизненная необходимость!

— Я поняла, — вздохнула я, с трудом сдержав гримасу. — Итак, отныне стража работает на тех же основаниях, что охотники. Над каждыми десятью рядовыми старшина назначается по уровню, показанному на проверке. Старейшины отвечают перед начальником стражи, которым я назначаю пранура Видура. Где он?

— Тут… — робко подал голос тот стражник, которого я сочла сообразительным. Ну, надо надеяться, кроме мастерства у него и здравый смысл на уровне.

— Вот и замечательно. — Я хлопнула в ладоши. — Все посмотрели и запомнили, как выглядит ваш начальник! Напоминаю: за нарушение субординации первый раз наказание — двадцать палок, второй — пятьдесят, третий — изгнание из клана. — Подумала и добавила: — За нападение на меня сразу изгнание. Также, если кто-то, — я обвела взглядом ошеломлённых старшин, — не воспримет всерьёз назначение начальника стражи, то и свой чин может потерять. Всем всё понятно?

В левой группе, которая до моего прихода отстаивала права избитого наглеца, возникло какое-то бурление, но то ли колышащаяся в воздухе сатика вокруг моей фигуры, то ли решительно настроенная темнокожая свита произвела впечатление, но вслух никто ничего не сказал. Зато пранур Видура расправил плечи и перестал прятаться в гуще товарищей.

— У вас какие-то вопросы? — дружелюбно спросил он недавних противников.

— Да чем ты заслужил-то, пёс? — сплюнул крупный, недобро косясь на меня.

Видура приставил руку к уху.

— Мне показалось, или сейчас было нарушение субординации?

Крупный ощерился.

— Что, выпорешь меня?

Теперь и Видура покосился на меня, и я еле заметно кивнула. Ввела правило — подкрепляй исполнение, как говорил отец. Не то чтобы у нас было много правил дома, как-то на соображалке справлялись, а вот на охотах, особенно когда большой группой, без правил никуда. И если кто-то ведущего не послушал и пошёл в самоволку демонов крошить, то прилетит такому потом покрепче, чем от демонов.

Видура стиснул зубы и переглянулся с двумя своими приятелями, один из которых уже помогал ему в доме Чалерма. Было видно, что брать на себя ответственность ему страшновато, а с другой стороны, он понимал, что если он не возьмёт, то возьмёт кто-то другой, и как знать, не попадёт ли он этому другому под горячую руку. Правила правилами, но и я понимала, что не буду следить за каждым наказанием, а значит, справедливость их останется на откуп назначенным мной Саинкаеу, чья совесть вызывала у меня сомнения. Но сейчас было важнее закрепить свою власть. Накажут невиновного — сами поплатятся, думать надо. И когда это случится, тогда и уточню правила, иначе меня похоронит под возом всех тонкостей, которые надо учесть, как уже разок похоронило Чалерма.

Наконец двое приятелей Видуры приняли решение и пошли хватать крупного бунтаря. Он и несколько его приятелей попытались сопротивляться. Я уже подняла хлыст, чтобы пресечь всё это, но Чалерм внезапно придержал моё запястье. Я обернулась к нему, соображая, есть ли у него какая-то уважительная причина или это опять попытка уговорить меня не делать резких движений. Но тут Видура вмешался в заварушку и впечатал крупному в лицо напитанный махарой кулак. Судя по тому, что мужику не оторвало голову, уровень управления махарой у Видуры и впрямь был неплох.

Следом он уложил таким же образом ещё четверых, а остальные сами разбежались.

— Переверните их, — кивнул он своим подручным. Подумал и добавил: — И снимите с них верхние одеяния, нечего клановые одежды портить.

Я ухмыльнулась и тут же постаралась превратить ухмылку в благосклонную улыбку. Не зря я его сочла сообразительным.

— Вижу, вы справляетесь, — похвалила я, заодно ещё разок всем напомнив, что Видура действует по моему приказу. — Вечером придёшь ко мне с кратким отчётом, сколько набралось бунтарей и какие меры приняты.

— Так точно, пранья! — оскалился махарьят и поклонился, сложив руки перед носом.

— Очень хорошо, — подытожила я и развернулась в сторону своего дома. Стражников вышло призвать к порядку даже лучше, чем охотников. С теми я точно недоработала. Надо и разряды новые установить, и охоты по уровням рассортировать… А список заявок на охоты — у Чалерма. Вот и отлично. — Праат Чалерм, вы как раз кстати. Думаю, нам с вами надо многое обсудить, в частности, расписание охот.

Моя свита навострила уши, а Чалерм едва заметно поморщился, но кивнул.

— Конечно, пранья. Давайте зайдём в мой кабинет, там все заявки.

Я обернулась к Джарану, который естественным образом стал главой моей свиты.

— Спасибо за помощь, — сказала я ему с улыбкой, которой не чувствовала, но которую постаралась послать и всем остальным, кто меня поддержал. Увы, для настоящей искренней благодарности я сейчас была слишком зла и слишком доведена до края. Но свите нужно было сделать ответную услугу, не всё же мне палками людей направлять. — Я обязательно учту вашу верность, когда буду распределять охоты.

Лицо Джарана просветлело, Гам звонко гикнула, да и остальные приободрились.

— Мы старались на благо клана, — скромно ответил Джаран. — Глава ведь сказал, что вы приведёте нас к славе.

Я даже немного смутилась. Арунотай правда так сказал? Ах да, на награждении, было такое… Я даже не обратила внимания, так переживала тогда, что меня заметят. Ну вот, заметили. И кому от этого стало хуже?

Додумывала я, уже оставив свиту позади. В доме Чалерма мне поддержка не нужна, а у ребят есть дела и помимо того, чтобы маячить за моей спиной, строя из себя лесных ду.

— Пранья, — прошипел Чалерм, стоило нам оторваться на достаточное расстояние для частного разговора. — Вы же понимаете, что все обиженные и низвергнутые обернутся против вас и будут портить всё, что вы сделаете?

Я подала плечами.

— Как обернутся, так и вылетят за ворота. Я никого не буду щадить. Этот клан и так слишком велик, ему не повредит прополка.

— А совет? — продолжил шипеть Чалерм, тревожно оглядываясь, словно из-за любого куста мог выпрыгнуть Рангсан или Киттисак и насмерть защекотать его трясущимися бородами. — Вы думаете, они вам позволят это самоуправство?

— Посмотрим, — отмахнулась я. — Если на моей стороне будут самые сильные стражники и охотники, что совет мне сделает? Там два десятка стариков, давно не годных для работы.

— А вы думаете, ваши верные воины пойдут против воли совета? — Чалерм так размахнулся руками в возмущённом жесте, что едва книжку свою не выронил. — Одно дело подбить глаз однокашнику, у которого отобрали полномочия. Совсем другое — ослушаться воли совета. Даже если у них не будет силовой поддержки, вы же понимаете, что у них есть авторитет!

— А если я всем расскажу о снопах? — хищно улыбнулась я. — Думаете, их авторитет это выдержит?

— А чем докажете? — ядовито спросил Чалерм. — Это ваше слово против их!

— А если обыскать? — не отступала я. — Найдём хоть у парочки из них сундучок снопов, покажем всему клану, как они работают. Наверняка многие припомнят охоты, где им велели пользоваться талисманами и читать молитвы. Думаете, на полторы тысячи махарьятов не найдётся достаточно совестливых людей, чтобы воспротивиться этому произволу? Надо только послать пару дюжин детей во всех домах цветочки опрыскать, чтобы умы не мутнели.

Чалерм не ответил, но скорбно покачал головой. Пару малых чаш мы шли молча, и только когда свернули с одной из главных дорожек, он сказал:

— Я понимаю, что вам это всё уже в печёнках, но всё же не слишком ли резко вы взялись за наведение порядка? А что если с наскока не выйдет?

Я зашла вперёд него и встала, перекрыв ему дорогу.

— Чалерм. Поймите наконец. Мне нечего терять. Я пойду до конца. С наскока, не с наскока — не важно. Я буду пытаться снова и снова, всеми способами, тайно и явно, пока этот клан не перестанет угрожать всему миру. Если даже мне придётся вступить в бой со всеми его воинами разом, я всё равно не отступлю, потому что отступать некуда!

Чалерм вглядывался в моё лицо — совсем не так впечатлённо или вдохновлённо, как мне бы хотелось. Скорее, тревожно и виновато. Мне хотелось отхлестать его по щекам, чтобы он хотя бы разозлился и перестал плести косички из бахромы вместо того, чтобы действовать. Он поднял руку, вроде как потянулся ко мне, от его одежд пахнуло лотосовым маслом. Но что он хотел сделать, я так и не узнала — один из кустов вдоль дорожки вздрогнул, а следом соседний, ещё один и ещё — а дальше мы услышали только шорох быстрых ног по траве. Из-за высоких кустов соглядатая не было видно, и я тут же вскочила на меч, чтобы глянуть сверху, но тот словно испарился! Я вернулась на землю и послала личину в виде птицы на поиски, но сама уже понимала, что поздно.

— Не расслабляемся, — процедил Чалерм сквозь сжатые зубы. — И в дальнейшем разговариваем только под барьером.

Мы молча вошли в его дом, ставший за последнее время серебристо-серым, молча поднялись на второй уровень и молча расселись на привычные места по разные стороны стола.

— Охоты, — напомнила я. — Заявки.

Чалерм кивнул, положил книгу на стол и полез в шкаф за бумагами, но тут внизу раздался требовательный стук. Переглянувшись, мы с Чалермом осторожно с боков подкрались к окну, выходившему в ту же сторону, что и входная дверь. Под дверью стояло посольство из полудюжины советников.

— Доигрались, — выдохнул Чалерм.

Глава 12. Совет да любовь

— Подождите, что вы хотите сделать? — зашептал Чалерм, ухватив меня повыше локтя, когда я направилась к лестнице.

Я посмотрела на него, как на хворого душой.

— Я имею в виду, — быстро пояснил Чалерм, — как именно вы собираетесь с ними разбираться? Я уже говорил, что охотники могут не поддержать вас против советников!

Я скосила глаза туда, где моё плечо свободно помещалось в Чалермову ладонь. Проявила силу воли и вырвала руку.

— Праат Чалерм, вам напомнить, когда вы утратили право ко мне прикасаться?

Он раздул ноздри, но не отодвинулся, хотя и попыток снова меня ухватить не предпринял.

— Мне надо понимать, мы идём вниз драться или шантажировать или что вообще? Хоть как-то подготовиться!

— Для начала хорошо бы послушать, что именно советники пришли сказать, — заметила я и не стала ждать новых возражений.

Чалерм, несмотря на недостаток подготовки к встрече, спустился за мной хвостиком, и я прямо-таки кожей ощущала, как он напряжён. Боги небесные, это всего лишь полдюжины стариков, которые и по молодости не были сильными махарьятами!

Дверь я распахнула с гораздо большим рывком, чем ей было нужно, так что она шарахнула о стену и, дребезжа, поползла обратно. Советники, беседовавшие о чём-то вполголоса, тут же смолкли и уставились на меня. На удивление, я не заметила в их взглядах злости. Кто-то выглядел удивлённым, кто-то — растерянным, а кто-то даже и довольным.

Возглавлял посольство Сомбун, тот самый долговязый дед, что председательствовал на суде Абхисита, а ещё тот самый предводитель охоты, за которым мы с Чалермом и Вачиравитом подтирали снопы в деревне близ обиталища лесных ду. Что самое интересное, Абхисит топтался прямо рядом с ним, и на его складчато-полосатом тигрином лице уютно устроилась довольная улыбка.

Остальных я тоже знала: Киттисак, похожий на высушенного морского конька, в противоположность ему почти идеально круглый Дамронг, а замыкал шествие сверкающий лысиной Баньят. Все трое, помнится, подняли вой в храме после турнира, когда канан Ниран стал раздавать священную воду. Ну что ж, если сейчас будет драка, сдерживаться не стану: без этих достопочтенных в клане станет легче дышать. Я сцепила руки в замок и хрустнула костяшками, готовясь к нападению.

— Спокойствие земли, — громко и отчётливо произнёс Сомбун, после чего все пятеро дружно поклонились.

Я так удивилась, что значение слов дошло до меня сильно не сразу. Судя по резкому выдоху над ухом, Чалерм понял быстрее, но он, наверное, и правда учёнее меня. Мне же пришлось как следует разрыть свою память, пока я нашла хоть что-то похожее на это странное словосочетание.

В некоторых древнейших легендах, что рассказывал дед, если речь шла о небесных богах, амарадах или хотя бы прославленных на весь мир просветлённых махарьятах, главах кланов и символов исцеления вселенского порядка, к именам мужчин прибавляли титул «Чистота неба», а к именам женщин — «Спокойствие земли», подобно тому, как изначальная пара богов-прародителей обратилась со временем в небо и землю, создав вселенную.

То есть, по сути Сомбун поприветствовал меня ужасно высокопарным устаревшим титулом, который просто означал, что я — жена главы. Однако что-то я не припомню, чтобы Арунотая хоть кто-то величал Чистотой неба. Вот и вопрос: они ожидали, что я не пойму обращения и выставлю себя безграмотной деревенщиной, или что я всё пойму и приму за чистую монету их подобострастие? Ну или, может, это они так надо мной насмехаются?

Я копнула память ещё глубже и извлекла на мутный местный свет предание о том, как владыки четырёх сторон света назначали себе наместников.

— Небо родит соколов и коршунов с медными глазами и бронзовыми когтями, земля же сильна змеями и саламандрами, чья кровь разъедает металл. Приветствуя землю, летите ли вы на крыльях или ползёте на брюхе?

Советники замешкались. Кажется, большинство из них в отличие от меня такие подробности из предания уже не помнили. Только Сомбун скроил такое лицо, словно прикусил себя за щёку, а Абхисит позабыл улыбаться и застыл с раскрытым ртом, выставив на меня редкие нижние зубы, как бивни.

— Кхэ! — первым очнулся Дамронг, для которого моё приветствие, кажется, вовсе ничего не значило. — Пранья, мы пришли обсудить ваши нововведения в клане.

Я приподняла бровь и подбоченилась, собираясь ответить что-то вроде того, что вас пятеро, вот между собой и обсуждайте, а меня ждут дела, но тут Сомбун наконец собрал лицо во что-то приличное и быстро вставил:

— В первую очередь мы пришли выразить восхищение крепкой хваткой праньи, равно как и её могучим духом, преодолевающим сопротивление лености и сумятицы среди воинов этого клана.

Вот тут уже я с трудом удержалась от того, чтобы распахнуть рот, как сломанная ореходавка.

Дамронг и Киттисак покосились на своего предводителя с неудовольствием, но ничего не сказали, а Абхисит наконец очнулся и снова заулыбался, как статуэтка человека, который выспался и наелся.

Ну ладно же, если они решили играть по-хорошему, мне подыграть несложно.

— Спокойствие земли принимает ваше восхищение, — произнесла я с благосклонным кивком, хотя сама из-под век посматривала, не целится ли в меня кто из лука или ещё что подобное…

— Покорнейше благодарим, — проворковал Сомбун, и мне стало как-то не по себе. — Однако, возможно, Спокойствие земли уделит нам стопочку чаш, чтобы обговорить новые порядки?

Я чуяла неладное всем нутром, но внятного предлога для отказа не находила. Если бы эти змеи сразу полезли на рожон, я бы им жала-то пообломала бы, а так языки высовывают, подлизываются, пресмыкаются. Ну, Чалерм же догадается после их ухода выбросить всю еду, вылить воду, масла и благовония и… что ещё можно отравить?

— Надеюсь, вас устроит, если мы проведём этот разговор в доме моего помощника, — сказала я вовсе не спрашивая их мнения. — Дел в клане — что песка на морском берегу, а до заката и двух песен не спеть.

Баньят хрюкнул в кулак, но под моим прожигающим взглядом снова принял серьёзный вид. Я уже знала, что мои манеры среди Саинкаеу считались устаревшими, но если учесть, в какую сторону развивался этот клан, возврат в прошлое на пару веков им бы не помешал.

— Безусловно, — еле внятно пробормотал Сомбун, и я отступила из прохода, чтобы пропустить их внутрь. Отступила туда, где только что стоял Чалерм, но вот в таких вещах он как раз быстро соображает, и из-под моих ног убрался. Более того, он тут же кивнул мне на кресло, стоящее в парадном углу гостиной — за столом, в простенке между двух окон, — и жестом показал, чтобы я пошевеливалась.

Как всегда, он был прав: если бы я замешкалась, Сомбун бы определённо занял хозяйское место, а хозяйкой сложившегося положения должна быть я. Успела боком скользнуть на сиденье в самое последнее мгновение, ещё чуть-чуть — и Сомбун бы сел прямо на меня.

— Итак. — Я подогнула одну ногу, положив её пяткой вверх на другую, и расправила длинную юбку, которая всё это прикрывала. Сатика за моей спиной давно уже не колыхалась, но в целом поза подобала статуе в храме. Чалерм застыл по правую сторону от моего кресла, слившись со стеной, как барельеф.

Сомбун так заскрипел зубами, что до меня донёсся этот звук, но ему всё же пришлось сесть на лавку за столом, потеснив Дамронга, который норовил растечься от подлокотника до подлокотника. Никому из советников не нравилось чувствовать себя просителями. Только Абхисит выглядел как-то подозрительно благостно.

— Пранья, — снова заговорил Сомбун. — К нам обратились некоторые члены клана с жалобами на неоправданную жестокость и притеснения с вашей стороны.

И замолчал, словно передавая мне слово. А что я должна была сказать? Ой, извините, больше не повторится? Кажется, они пришли сюда не за таким ответом, не говоря уже о том, что я бы такого точно не дала. Значит, хотели, чтобы я начала оправдываться? Не на ту напали.

Я помолчала, выжидательно глядя на Сомбуна. Тишина затянулась.

— Так я вас внимательно слушаю, пранур, — сказала я.

Сомбун засопел и заёрзал, всколыхнув обильные телеса Дамронга, и тот не выдержал:

— Вам надо отменить свой приказ!

Я приподняла брови.

— Нет, мне не надо.

— Что значит не надо? — заскрипел Киттисак. Голос у него был высокий и пронзительный, так и всверливался в уши. — Мы вам велим его отменить!

Хм, так их план состоял в том, чтобы на людях показаться вежливыми, а стоило нам скрыться с глаз зевак, надавить? Интересно, они ожидали, что я прогнусь, или что я вышвырну их в окно, тем самым показав себя невоспитанной и непочтительной перед всем кланом?

— А почему меня должно беспокоить, что вы мне велите? — пожала плечами я и снова вытянула из-за пояса жетон Арунотая. — Право управлять делами охотников мне дал сам глава.

Советники как-то странно переглянулись, как будто в существование жетона до сих пор не верили.

— Он не мог его вам дать, — неуверенно произнёс Сомбун.

Я непроизвольно сжала зубы. Значит ли это, что Арунотай и не собирался выполнять своё обещание? Или советники просто не знали его планов? Но у меня только один путь: настаивать на своём.

— Однако дал, — отрезала я злее, чем следовало бы.

Баньят пожамкал губами.

— Это очень странно, — заметил он, ни к кому не обращаясь. — В этом нет никакого смысла.

Я уже открыла рот спросить, а почему, собственно, они так уверены, но Сомбун вдруг шикнул на Баньята, как будто тот только что чуть не проговорился о чём-то важном. Я навострила уши, но Сомбун сменил подход.

— Не важно, что он там вам дал. Арунотай всего лишь мальчишка, неспособный управлять целым кланом, тем более таким огромным. Даже если он и дал вам жетон, для нас это ничего не значит. Он с нами не посоветовался, иначе мы бы ему сразу запретили. Где это видано — чужачке, да ещё обманщице давать такую власть? Вы же разрушите всё то, что поколениями строили Саинкаеу!

Я не сдержалась и фыркнула. Да ты в воду глядишь, старик!

— Вот именно! — поддержал Сомбуна Киттисак, но его всегда такой скандальный голос почему-то дрогнул. — Арунотай нам не указ! От него мы точно так же не стерпели бы подобного самоуправства!

Вот, значит, как? Слово главы для них ничего не значит? Ладно же!

— Поставлю вопрос иначе, — сказала я. — Вы хотите, чтобы я отменила приказ. А что вы сделаете, если я не послушаюсь?

Советники уставились на меня, словно на статую богини, которая отрастила лисий хвост.

— То есть как это не послушаешься? — рыкнул Дамронг, хотя его рык больше походил на бульканье. — Мы — совет старейшин этого клана!

Я пожала плечами.

— Как вы справедливо заметили, я в этом клане не родилась и не выросла, а вы для меня — просто горстка стариков, которые мне перечат. Так почему я должна с вами считаться?

Правым ухом я уловила тихий скрип и, скосив глаза, увидела побелевшие от напряжения пальцы Чалерма, которые стискивали резную шишечку на спинке моего кресла.

Советников прорвало. Они заорали все одновременно, истошно, с хрипом, стуча руками по столу, захлёбываясь и брызжа слюной. А я слушала этот демонический вой, и был он усладой для моих ушей. Потому что все их доводы сводились к «да как ты смеешь», «кто ты такая» и «никогда прежде». То есть, не было у них никакого «а не то». Не было верной армии охотников, готовых по одному движению брови Сомбуна кинуться на меня с мечами наголо. Советникам просто не приходило в голову, что кого-то придётся принуждать силой.

Когда их выкрики наконец стихли, я побарабанила ногтями по столу и покосилась на водяные часы, журчащие у рукомойника.

— Это всё очень интересно, пранай, но я так и не услышала, чем мне грозит неповиновение. А время утекает. Если у вас на этом всё, то я бы пошла заниматься делами клана…

— Да что ты понимаешь, девка!!! — с надрывом проорал Киттисак, которого вся эта история возбудила сильнее остальных. — Ты всех нас к гибели приведёшь, сама сгинешь и весь клан за собой утянешь!

Я услышала в его голосе искренний страх, и мне тут же стало любопытно. Если Арунотай им не указ, то чего именно советники так боятся? Того, что я раскрою их мутные делишки с кананом? Но они пока что не верят, что я могу им навредить. Или уже верят? Не может же Киттисак так сильно бояться меня?

Но опять, прежде чем я успела что-то выяснить, Сомбун перехватил слово.

— Пранья, вы с честью выдержали нашу проверку! — заявил он, растащив губы в довольной улыбке, чем совершенно сбил меня с толку. — Теперь мы видим, что вы настроены решительно, и что всяким нечистым на руку личностям не удастся на вас повлиять! Это вселяет в нас надежду на будущее!

Остальные, кажется, растерялись не меньше моего, кроме Абхисита, который всё это время молчал и улыбался. Теперь же он радостно поддакнул Сомбуну, а следом и другие советники постарались изобразить на лицах одобрение.

— Нашему клану давно нужна была твёрдая рука, — промямлил Баньят и протёр краем висящего на шее чонга взмокшую лысину.

— Да, совершенно верно, — закивал Киттисак. — Спокойствие земли — это именно то, чего нам не хватало. Пранья-матушка ведь давно уж отправилась искать новое воплощение, а молодой глава холостой был…

— Теперь всё будет иначе, — согласился с ними Сомбун, изображая на лице уж вовсе невесть что. Встреть я его в потёмках с такой гримасой, не узнала бы.

— А что, пранья, — подал голос молчавший до сих пор Абхисит, — не собираетесь ли вы пересмотреть и дела учебные? Охотников вон как приструнили, стражников тоже, а на нашу долю не хватит разве вашей мудрости?

Я напряглась. На какую-такую «нашу долю»? Абхисита же отстранили от преподавания! Из совета, увы, не выперли, но, может, я ещё с этим что-то сделаю. Хотя какое кому теперь дело до совета? Я ведь и правда могу ввести новые правила, по которым совет не будет принимать никаких решений в том, что касается обучения. Хм, а уж не надеется ли Абхисит вернуть себе группы? Он-то не знает, что это я подговорила Паринью… Ну уж нет. Не бывать тому. Жертва Париньи не канет втуне.

— Обязательно, — расплылась я в хищной улыбке. — И для начала до преподавания будут допущены только те, кто сдаст лично мне экзамен по трудам Укрита Саинкаеу.

Абхисит закашлялся, а лица остальных вытянулись уж вовсе потешно. Киттисак заёрзал на месте, словно ему не терпелось побежать рассказать всему клану, что я тут учудила.

— К-конечно! — с неестественным воодушевлением поддержал меня Сомбун. — Обязательно! Молодёжь вовсе не понимает значимости великих махарьятов клана! Мы окажем вам всяческую помощь!

— Ловлю на слове! — обрадовалась я. — Для начала будьте так добры, обеспечьте, чтобы пранур Крабук предоставил достаточное количество книг, чтобы все желающие сдать экзамен могли подготовиться!

Мне показалось, что советники позеленели, но, наверное, это солнце подвинулось по небосводу, и свет сквозь лиановые кроны так лёг.

— Всенепременно! — надтреснутым голосом выкрикнул Сомбун и поднялся. — Займёмся немедленно! Не смеем вас больше задерживать!

И с этими словами все пятеро подхватили полы своих чокх и вымелись из древодома так резво, словно их поджимала естественная нужда.

Я так долго таращилась им вслед, что аж глаза пересохли. Чалерм тоже не нарушал тишины, всё ещё притворяясь мебелью. Кстати. Чалерм же!

— Это вы с ними что-то сделали? — тихо спросила я его.

Для меня он стоял против света, так что я едва угадывала что-то кроме контуров его тела, но с тёмного лица сверкнули желтовато-зелёным, удивлённо-испуганным светом глаза.

— Нет.

Я нахмурилась.

— А раньше, с охотниками?

— Там я, — тут же сознался Чалерм.

Ну хоть одной тайной меньше. Однако советники…

— Что это вообще было? — спросила я, обводя рукой беспорядочно отодвинутые от стола лавки.

— Хотел бы я знать, — вздохнул Чалерм, наконец отошёл от стены и присел на место Киттисака. — Мне показалось, они чего-то очень сильно боятся.

Я бы согласилась, но не могла себе представить — чего?

— Вряд ли же меня? — предположила я. Ну не дикие горцы, чтобы всерьёз принять меня за богиню, так ведь? — Адульядежа? Амардавики? Лесных ду?

— Арунотая? — подогнал Чалерм в тот же ряд.

— Они сами сказали, что он им не указ! — фыркнула я.

Чалерм ничего не ответил, но сделал сложное лицо, которое, видимо, означало, что он не намерен со мной спорить, ибо считает это бесполезным, но всё равно прав.

— Скажите честно, — процедила я сквозь зубы, снова загораясь изнутри испепеляющим пламенем, — вы действительно сами верите, что Арунотай в чём-то виноват, или вам просто глаза обжигает, что он мой муж?

Чалерм поджал губы и одарил меня долгим изучающим взглядом.

— А вы скажите честно, пранья, он правда дал вам жетон?

Ах ты гад ползучий! Вот ведь знает, куда укусить побольнее!

— Я вышла замуж за Арунотая с условием, что он передаст мне полномочия Вачиравита, — не ответила я. — Если бы он мне этого не обещал, я бы и не подумала вылезать из той уютной камеры.

Чалерм поднял брови, опустил глаза и меленько покивал, мол, так я думал. Как он там думал⁈

— Я принесу вам ещё священной воды, — сказал он, свернув разговор. — Нам ещё предстоит написать все ваши прекрасные новые правила, негоже будет, если ваш разум затуманится более обычного.

У меня аж дыхание перехватило от такой наглости. Пламя взметнулось до небес, но на сей раз просто выгнать Чалерма было бы недостаточно, чтобы отвести душу, да и сидели мы в его доме. Я хотела ужалить его так же больно, так же метко, чтобы у него тоже сердце зашлось от ярости, чтобы прочувствовал, лисье отродье, всё то, что он делает со мной! Набрав побольше воздуха, я выдохнула голосом ледяным в противовес бушующей во мне стихии.

— На мне, по крайней мере, Саинкаеу не поставили своё клеймо!

Чалерм выпрямился резко, словно его вытянули хлыстом по спине. Сначала он уставился на меня глазами, раскрытыми так широко, что от радужки до век строчку текста можно было уместить. Потом его зрачки забегали — соображал, когда и где я могла увидеть его странный знак. Наконец лицо его помрачнело.

— Вы могли бы применять свои личины с большей пользой, раз уж где-то научились такой редкой технике! — выпалил он горько.

Я сладко улыбнулась.

— Что вы, Чалерм, мне для любования красивым мужчиной посредники не нужны. Надо же изыскивать среди ежедневных испытаний возможности для наслаждения!

На лице и руках Чалерма проявились узоры, и я возликовала — наконец-то удалось его как следует растормошить! Ну давай же, жги, полыхай, пускай и тебя пожрёт изнутри кровожадная ярость!

Но потом я поняла, что узоры его светятся не красным, а розовым, и прежде чем я осознала, что это значит, Чалерм сиганул через спинку лавки, просвистел по лестнице и исчез где-то в вышине древодома.

Глава 13. Прямые слова, косые взгляды

Я дала Чалерму время прийти в себя. Никогда в жизни не видала, чтобы мужчина так смущался. А тем более махарьят! Да ещё не из последних. Он же, наверное, в своём клане был среди лучших, иначе я не могу себе представить, что это за клан такой невероятный. Впрочем, может, он и не из клана, а у бродячего наставника учился? Я по-прежнему ничегошеньки о Чалерме не знала, а всё это смущение — отличный способ сбить меня с толку и уйти от вопросов о его клейме.

Подумав об этом, я решила, что хватит с него поблажек, и пошла наверх, благо свеженький барьер от подслушивания меня пропустил.

К моему приходу Чалерм уже чинно восседал за столом, и на то, что что-то не так, намекали только чуть влажные волосы вокруг лица. Умывался? Я прыснула в кулак. Давненько я не забавлялась, а уж подразнить Чалерма сама амардавика велела!

Подхватив одной рукой плетёное кресло, я обогнула стол, поставила его под боком у учёного и уселась, как ни в чём не бывало. Пока я всё это делала, заметила, что и кончики волос у Чалерма сырые, от них на бирюзовом шёлке оставались влажные следы. Не просто умывался, а целиком окатился. Ну что ж, дружок, я тебе предоставлю поводов бегать в омывальню!

— Пранья! — прошипел Чалерм, осознав, что я пристроилась у него под локтем.

— Да-да? — я похлопала глазами, а потом облокотилась на стол так, чтобы моё лицо оказалось прямо рядом с бумагами, которые Чалерм якобы изучал.

— Ваше место — по ту сторону, — заметил он.

— Там неудобно, — скривила рот я. — Коленки упираются.

И с этими словами отвела колено в сторону, коснувшись его бедра. Чалерм вздрогнул. На мгновение его узоры снова вспыхнули, но он быстро справился с собой, и, когда обратил ко мне возмущённое лицо, глаза его светились умиротворённо-лазурным.

— Что вы делаете? — спросил он тоном, который вовсе не соответствовал этому цвету.

— А на что похоже? — хмыкнула я и легонько пробежалась пальцами по его руке. Узоры всё-таки проступили, а свет в глазах самую малость порозовел. — Может быть, я бы не отказалась взглянуть на ваше клеймо поближе и повнимательнее.

— В таком случае, — выдохнул Чалерм, — возможно, не стоило выходить замуж за другого?

Я лениво пожала плечами.

— Так вы не предлагали. Вы вообще мне в той камере не предлагали совершенно ничего интересного. Вот посулили бы клеймо показать, я бы подумала.

Мне показалось, или над головой Чалерма заструился дымок?

— Какое вам дело до моего клейма? — проворчал он и попытался отодвинуться вместе с креслом, но его-то было тяжёлое, деревянное, так просто с места не столкнёшь.

— А оно на интересном месте, — хихикнула я. Моя рука змейкой поднырнула под его широкий рукав и скользнула под ткань чокхи между пуговицами. Увы, те сидели слишком часто, так что моя ладонь не пролезла дальше, а в следующее мгновение Чалерм отлетел вместе с креслом на другой конец кабинета.

— Как вы можете быть такой бесстыжей⁈ — выпалил он, уже не скрывая цвета узоров.

— Ну вы же как-то умудряетесь стыдиться за семерых, словно в жизни женщины не видывали.

— Вы замужем! — напомнил Чалерм, но в ответ я только поморщилась. Мой брак с Арунотаем оставался для меня чисто деловым соглашением. Где бы он ни пропадал сейчас, вряд ли он отказывал себе в простых радостях, а я почему должна?

— И кто в этом виноват? — пробормотала я, присматриваясь к документам на столе. Похоже, Чалерм успокаивал свои порывы при помощи расписания охот.

Учёный встал, поднял кресло, протопал через комнату и с грохотом водрузил его снова рядом со мной.

— Я не так воспитан! — прорычал он. — В моём клане не принято проявлять излишнее внимание к тем, за кем ты не собираешься ухаживать с целью женитьбы.

Я откинулась на спинку кресла и вальяжно потянулась, любуясь взглядом Чалерма, который полностью противоречил его словам. Боги небесные, на меня никто так никогда не смотрел!

В моём крошечном клане все жили друг у друга на голове, и пусть дом условно делился на женскую и мужскую половину, всё же у меня было пятеро младших братьев. Понятное дело, на мужскую половину они не с младенчества переселялись, а я, как одна из старших, помогала их и пеленать, и купать, и лечить. У нас и взрослые как-то проще относились к делам телесным. В пределах горы никто не наряжался, потому что ради кого? Все друг друга знали, как облупленных. Ходили в шароварах да чонг вокруг груди обматывали, как придётся.

Город Краам у подножия Жёлтой горы тоже не был оплотом чистоплюйства. Там жили обычные люди, в основном не богатые, зато время от временем попадавшие в дурацкие положения. Например, пару раз мне приходилось изгонять демона из человека, которого удалось застать врасплох за справлением нужды. Частенько случалось и врываться в комнаты цветочного дома в поисках оборотнихи-обольстительницы. Да и добрая половина всех демонов норовила перекинуться в подобие людей, чтобы соблазнить юную махарьятту. Я не знаю, как можно заниматься нашим делом и оставаться при этом таким застенчивым.

— Откуда же мне знать, как вы там воспитаны? — протянула я. — Когда бы не воля случая, я бы и о том, что вы махарьят, не узнала. Мало ли, вдруг этим клеймом Саинкаеу запечатали в вашем теле демона разврата, оттого вы и шарахаетесь от любого намёка, как ошпаренный.

Чалерм наконец-то обернулся и встретился со мной взглядом, и на сей раз его глаза пылали гневом.

— Вы думаете, Саинкаеу меня за дело заклеймили⁈

Я пожала плечами: откуда мне знать, если я это клеймо только разок видала, да и то украдкой, а о самом Чалерме почти ничего не знаю? Однако, если вспомнить — в тот раз мне показалось, что линии ожогов расплылись, словно клеймо поставили, когда Чалерм был ещё маленьким. И у такой жестокости вряд ли найдётся справедливое обоснование.

— Если и так, то по ошибке, — сказала я в итоге. — Это же Саинкаеу, они ничего не могут сделать хорошо.

Чалерм внезапно опустил взгляд, но не смущённо, а с таким видом, словно я ему наступила на больную мозоль. На мгновение в его лице снова проступили знакомые черты — то ли Вачиравита, то ли Арунотая… Я сморгнула, отгоняя наваждение, и вгляделась получше. Зря. Не стоило мне вообще смотреть на Чалерма, а уж тем более тогда, когда он делал сложное лицо. Так и подмывало дотянуться, разгладить, забрать себе его внимание. Уже само то, что я сидела тут с ним наедине, заставляло моё хранилище махары трепетать, словно мой живот был гладью озера, и кто-то пустил по ней круги.

Вопреки себе я вдохнула поглубже лёгкий запах лотосового масла, которым жилище Чалерма пропиталось насквозь. Чуточку цветочный, но более травянистый, спокойный аромат, даже немного мыльный, наводил на мысли о чистоте и умиротворении. Такому запаху место в храме, а не в этой язве на теле мира, называемой Оплетённой горой.

— Ицара, — выдохнул Чалерм тяжело, словно моё имя было для него неподъёмным грузом. Кажется, он впервые собрался с силами и взялся за него, отбросив извечное безликое обращение «пранья». — Я понимаю, что ничем не заслужил вашу благосклонность.

Я злорадно закивала, следуя выбранному на этот разговор тону, хотя внутри что-то ёкнуло: мою благосклонность? Он считает, что благосклонность такой, как я, ещё надо заслуживать? Или он говорит обо мне как о махарьятте сейчас?

— Я и не пытался, — обрубил Чалерм мои робкие догадки. — И теперь понимаю, что это, возможно, было моей самой большой ошибкой за всё время, что я искал решение проблемы Саинкаеу.

Я окончательно запуталась. При чём я к проблеме Саинкаеу? Можно подумать, если бы Чалерм стелился передо мной ковриком с самого начала, мы бы тут всё быстренько порешали… Я издала какой-то невнятный звук на эту тему, и Чалерм коротко глянул на меня, прежде чем снова упереться взглядом в расписание.

— Даже если бы я выбрал путь, ведущий к вашему сердцу, а не разуму, я вряд ли смог бы им пройти, — продолжил он, окончательно меня запутав. — Я не силён в ухаживаниях. Мне никогда не казалось, что это полезный навык, да и заветы моего клана его развитию не потворствовали. Однако при всём при этом я молю вас сейчас понять вот что: ваши насмешки попадают в цель не потому, что я дикарь из монастыря, не видавший женщину ближе, чем на рисунке. А потому, что я и так еле сдерживаю свои чувства к вам.

Возможно, после этого он сказал что-то ещё, но у меня в ушах вдруг так зашумело, словно я оказалась в узком ущелье, когда поднялся ураган. То есть как — чувства? Да когда он успел-то? Откуда вообще у него какие-то чувства, когда он лисье отродье? Может, врёт? Вот в тот раз, когда меня чуть не сожрали лианы, тоже мёд лил в уши про то, как я ему нужна, а потом… А вдруг и тогда не врал? То был бы и ответ на «когда успел». Вот только он сам сказал, что выбрал стучаться в мой разум, а там половину времени дома никого нет, а другую половину — встречают горящей смолой…

Я поняла, что вся горю — и жаром, и как праздничный фонарик, но цвета узоров сменяли друг друга так быстро, что ни одного было не определить, словно луч света болтался по перламутровой раковине. Вот что мне делать теперь с этими его чувствами? Я ведь и правда замужем. Одна историй — дразниться из безопасного домика, а другая — терзать того, кто и в свой домик тебя не прочь уволочь. Вот только я не знаю, что там за домик, и не лисья ли это нора, а то и вовсе гнездо горных ба.

А если бы знала? А если бы встретила Чалерма до всего этого? А если бы он там, в камере, вместо своего глупого вымогательства предложил бы мне бежать с ним в его лисью нору?

Я встала и отошла к стене, где зазоры между лианами пошире, в поисках прохлады. Но её не было. Пришлось взять с ближайшей полки какой-то лист и обмахиваться им, словно я трепетная юница, впервые получившая письмо от воздыхателя, а не повидавшая жизнь махарьятта, перебиравшая женихами, как гаурами на ярмарке.

Нет, задавать себе такие вопросы не надо. Поздно уже, закрылся храм, умолкли бубны. Я обернулась через плечо и некоторое время любовалась ярким пятном Чалермовой чокхи в обрамлении прямоугольника из стола и ажурного лестничного колодца. В мире лиан каждая прямая линия на вес золота, а спина Чалерма сейчас потянула бы на дюжину слитков.

И это значило, что он ждал моего ответа. Ждал и переживал. Не смирился с неизбежным, не сгорбился под тяжестью своей ошибки. Если бы он подал мне руку там, в подземелье… Могла ли я простить его за то, что в самый тёмный день моей жизни он не поделился светом? Наверное могла. Однако сейчас он надеялся не просто на прощение, а на то, что я каким-то чудесным образом исправлю его ошибку. И вот уж извини, Чалерм Онси, но я на самом деле не богиня. А если ты думаешь, что ради тебя я сбегу от долга, то зря в твоём имени дважды говорится о чести.

— Я вас поняла, — сказала я ровно, но на всякий случай сглотнула, чтобы чего лишнего в голос не просочилось. Мы могли бы сейчас быть очень далеко и только вдвоём. Мы могли бы забыть Оплетённую гору, как страшный сон. Мы могли бы примкнуть к тем махарьятам, что собираются ворваться на гору и порубить тут всё и всех в начинку для пирожков.

Мы могли бы не врать друг другу.

— Прошу простить меня за поведение, недостойное жены Саинкаеу.

Я увидела — или нагрезила — как его плечи опадают, а голова пригибается. Вот тебе мой ответ. Я ведь должна злорадствовать. Но почему-то не получается. Верните, как было. Верните меня в темницу! А ещё лучше — в Чаат, до встречи с Нираном! Успей я тогда пролезть в обоз с продовольствием, и не было бы этого ничего.

— Есть ли что-то недостойное этого клана? — пробормотал Чалерм.

И почему у меня каждый раз так печёт в груди, когда он говорит что-то меткое, умное или даже просто правильное, вот как сейчас? Словно я горжусь тем, какой он у меня. А он не у меня. И я не у него. И так тому и быть.

И всё же, словно душа, ведомая духом-посланником в загробный мир, я снова подошла к Чалерму и опустилась в своё плетёное кресло. Вдохнула аромат лотосового масла, словно похоронные благовония. Будто небеса подталкивали меня в спину и шептали: это твоя судьба, тяжёлая, незавидная, неизбежная.

— Я и сам в некотором роде Саинкаеу, — произнёс Чалерм, и мне пришлось долго выныривать из своих мыслей, прежде чем до меня дошёл смысл его слов. — Возможно, потому от меня и нет никакого прока.

— Как это вы — Саинкаеу? — не поняла я.

Он вздохнул и тоже откинулся на спинку кресла, но так и не обернулся ко мне полностью, подставив моему взгляду лишь профиль, словно выпячивая понагляднее то небольшое сходство с братьями Саинкаеу, которым мог похвастаться.

— Прежний глава, — медленно заговорил Чалерм, — Руанрит Саинкаеу во время одного из своих странствий встретил женщину по имени Канника. Хорошо провёл с ней время, обещал золотые горы, а потом, как водится, исчез в горной дымке. Канника пыталась его искать, но вскоре поняла, что она в тягости. — При этих словах Чалерм снова порозовел, словно даже такой далёкий намёк казался ему чем-то неприличным. — Разрешившись от бремени, она долго не могла путешествовать, и только когда её сыну минул шестой год, разыскала следы Руанрита, которые привели её на Оплетённую гору.

Я слушала и жевала палец, уже понимая, к чему идёт дело. Вот теперь он решил мне всё рассказать. Не тогда, когда я подозревала, что он демон и подглядывала за его омовением. Не тогда, когда заверял, что я ему нужна и уговаривал объединить усилия. Не тогда, когда просил откровенности у меня. Нет, он расскажет мне теперь, когда мне уже всё равно, будь он хоть демон, хоть третий брат, а хоть и сам амарданур Думрун!

— Руанрит к тому времени успел жениться и овдоветь, — продолжил Чалерм. — Жена принесла ему двоих сыновей и ушла по дороге без возврата. Канника могла бы стать ему новой женой, однако она не была махарьяттой. Она даже предложила обучиться владению махарой, благо не пренебрегала духовными практиками и могла бы подняться до приличного уровня даже во взрослом возрасте. Но Руанрит её высмеял. Более того, он выгнал её с позором, а её ребёнку велел выжечь на груди клеймо, которое навеки запретит ему притязать на место главы Саинкаеу.

Я слишком громко вдохнула, и Чалерм покосился на меня, словно неуверенный в том, что для меня значили эти слова. А я бы и не сказала с наскока. У меня вообще в голове гуляло эхо его голоса, а смотреть, как его губы очерчивают слова, было важнее, чем задумываться о смыслах. Для смыслов ещё будет время, ведь этот день не вечен, и рано или поздно судьба разведёт нас по своим местам. Внутри что-то отчаянно защемило, и я едва удержала себя от того, чтобы схватить Чалерма за руку.

— Уйдя с горы, Канника отправилась в клан Гийат, что проживает близ города Саваат, благо до него было ближе всего. Там её приняли, и она, назло Руанриту и жестокой судьбе, не просто овладела махарьятским искусством, но и превзошла многих, кто учился с раннего детства. При этом своего сына она привлекла к тренировкам с самого начала, всю жизнь прививая ему мысль, что он должен превзойти своего отца.

Чалерм продолжал рассказывать эту историю словно о ком-то другом. Я и хотела указать на то, что давно понимаю, о ком он, но и боялась. Он ведь все эти месяцы не выдал о себе не буквы, ни звука, и не увидь я его во время турнира, даже не знала бы, что он махарьят. С его осторожностью и отстранённостью доверить мне историю своего рождения не могло быть легко. Один за другим он выкладывал передо мной ножи, которыми его можно можно было ранить. Ждал ли он, что я этим воспользуюсь и вверну острое лезвие в свою речь, как делала с Вачиравитом? Или всё же вверял мне отравленные клинки на хранение, надеясь, что я никогда за ними не потянусь? И почему именно сейчас?

Чалерм вдруг развернулся ко мне всем телом и встретил мой взгляд с таким вызовом, словно готовился к битве.

— Вот и скажите мне теперь, пранья, как по-вашему, зачем я пришёл в этот клан и что я тут делаю?

Глава 14. Теплее, еще теплее

— Если вы собирались отомстить Руантриту, то, очевидно, опоздали, — ответила я, хоть и чуяла, что ответ неверный.

В подтверждение моего чутья Чалерм потушил свой гневный взгляд и помотал головой.

— Нет, я знал, что он погиб. Отчасти это развязало мне руки: он вряд ли пустил бы в клан кого-то вроде меня, да и лицом я на мать похож. Наплести бахромы Арунотаю было проще, но в первую очередь я взялся за Вачиравита: познакомился с ним якобы случайно в одной деревне, сказал, что нам по пути… Бедняга насколько привык быть изгоем, что достаточно было пару часов поговорить с ним по-человечески без оскорблений, и он записал меня в лучшие друзья.

— Жалеешь его? — спросила я, невидяще таращась на листы на столе. Очень живо представлялось, как Чалерм с Вачиравитом идут по дороге, и Чалерм забегает вперёд, а потом пятится, чтобы Вачиравит смог прочитать по губам его рассказ. А тот сначала мрачно смотрит, ждёт подвоха, но под конец ухмыляется одной стороной рта.

Чалерм долго молчал, а когда я подняла на него взгляд, смотрел на меня странно, но тут же спохватился.

— Вачиравита трудно не пожалеть, — заметил он, пригнув голову и заправляя за ухо несуществующий волосок. — Когда я только пришёл на Оплетённую гору, в первые дни мне хотелось взять его под мышку и утащить домой, чтобы его там обласкали и приучили к нормальному человеческому отношению. Но, во-первых, он сам не понимал, что не так, и в клане Саинкаеу считал себя лучшим из лучших. Я не мог отобрать у него эту веру, а в моём клане он бы быстро понял, что едва дотягивает до среднего ученика по своим навыкам. А во-вторых, главной причиной, по которой я пришёл к Саинкаеу, было то, что мне требовалось покинуть Гийат.

Я наморщила лоб.

— Покинуть свой клан? Почему?

— Ну, видишь ли… — протянул Чалерм и как-то робко на меня глянул. — После всех метаний моя мать вышла замуж за главу клана Гийат, на то время уже весьма пожилого. И родила от него ещё одного сына, моего младшего брата. Таким образом, Лертчай унаследовал клан своего отца. Матушка погибла на охоте, когда он ещё не вошёл в возраст, и я был при нём регентом. Но теперь он достиг совершеннолетия и… как бы это сказать? Ему тяжело перетягивать на себя мой авторитет. Пока я оставался в клане, люди продолжали согласовывать со мной все его решения, и это бы неминуемо кончилось ссорой между нами. Поэтому я…

Он неопределённо повёл рукой, словно обрисовывая Оплетённую гору и своё решение познакомиться с Вачиравитом. Я же почесала под заколкой. Получалось, что Чалерм — старший брат аж двух глав кланов, но при этом сам не может претендовать ни на тот, ни на этот. Однако если в клане Гийат он был регентом при главе, то понятно, почему считал, что может справиться с управлением кланом даже из тени Вачиравита. Вот только к Саинкаеу методы надо применять другие, не как к нормальным людям…

— Выходит, ты пришёл, э-э, помочь братьям справиться с управлением? — предположила я.

Чалерм снова странно на меня зыркнул и ответил как-то холодно.

— Я не пытаюсь заполучить власть в этом клане.

— Почему? — пожала плечами я. — Только из-за клейма?

— Во-первых, клеймо не просто шрам, — пояснил он, но я слышала раздражение в его голосе, хотя узоры и молчали. — Оно содержит элемент клятвы. Я действительно не могу объявить себя главой, иначе призову на свою голову такие же несчастья, как это бывает с клятвопреступниками.

— Так ты надеялся найти способ исзбавиться от этой штуки?

Чалерм замотал головой.

— Понятия не имею, возможно ли это, но я и не собирался этим заниматься. Мне не нужно место главы! Ицара, пойми, я не ищу власти и величия, мне это не нужно! Я просто хотел… посмотреть, как живут мои единокровные братья! Я не собирался никого свергать или подсиживать!

— А почему нет? — хмыкнула я. — Я бы свергла.

Чалерм замер с раскрытым ртом.

— Ты… Ты думаешь, я такой человек⁈

Я поморгала, не понимая, что его так взбудоражило.

— Я думаю, что я — такой человек. Который бы вернул своё, если бы у меня в детстве что-то отобрали.

— То есть, ты мне не веришь? — продолжил распаляться Чалерм. — Думаешь, я тебе тут рассказываю жалостливые истории, а сам планирую свергнуть Арунотая и занять его место?

— Ну, Арунотая ты точно планируешь свергнуть, — кивнула я, но, увидев, что Чалерма сейчас порвёт в клочья, сдала на попятный: — Но я вполне уверена, что пока ты будешь судить да рядить, Арунотай успеет состариться и умереть своей смертью. Если его раньше кто-то другой не порешит, например, твой единоутробный брат, который, как я понимаю, вместе с Нираном собирается штурмовать Оплетённую гору, нет?

Чалерм долго выдыхал сквозь зубы, пока воздух не кончился.

— Я надеялся, что до этого не дойдёт. А мои счёты с Арунотаем не в том, что он — глава клана, а я нет, а в том, что весь этот позор, что творится в клане, не может твориться без его ведома и попустительства! И я склонен думать, что его всё устраивает!

— Хорошо, так и зачем же ты тогда пришёл на Оплетённую гору? — вернулась я к началу этого увлекательного путешествия.

— Жители приграничных деревень стали жаловаться на то, что с земель Саинкаеу бегут демоны, причём они озлоблены и опаснее обычного. Я всего лишь хотел выяснить, что тут происходит.

— Угу, и к истории твоего рождения это всё отношения не имело, — поддразнила я.

Чалерм вздохнул, сдаваясь.

— Я думал, что братьям может быть нужна помощь. А я — тот самый человек, который может помочь. Но… — он растопырил пальцы на обеих руках, — я ошибался.

Я собиралась что-то ответить, но тут Чалерм вдруг подался вперёд, впился взглядом в мои глаза и заговорил быстрее.

— Пожалуйста, не верь Арунотаю! Как бы ни сложились наши с тобой отношения и что бы ты ни думала о нём, пожалуйста, умоляю, не соглашайся с ним слепо, не разобравшись! Я не знаю, чего он от тебя хочет, но дай себе хоть лазейку, чтобы вывернуться на случай, если он задумал дурное! Пожалуйста!

Не знаю, когда Чалерм успел ухватить меня за руку, я была слишком занята наблюдением за переливами света в его глазах. Правда ли Арунотай не заслуживал доверия? Ревность ли говорила в Чалерме? Я была вполне уверена, что Чалерм доподлинно не знал, в чём и как провинился глава клана. Но сейчас мне было всё равно, как оно там на самом деле.

— Хорошо, — кивнула я. — Я буду настороже.

Кажется, он обомлел от моего ответа. Ожидал другого? Впрочем, до сих пор, насколько я помнила, я поднимала его на смех с его подозрениями.

— Вот попросил бы по-хорошему с самого начала, — усмехнулась я. А затем отобрала у Чалерма свою руку и хлопнула ею по столу. — Так, мы приказы сегодня писать будем или только лясы точить?

* * *

Чалерм обладал непревзойдённой способностью писать скучно и непонятно, однако сейчас нам это было только на руку. Из моих простых и очевидных правил он выкручивал такие вензеля, что нормальный махарьят и за два дня с подсказкой бы не разобрался. Но, глядя на существующий свод правил в клане Саинкаеу, я понимала, что это должно быть наследственное.

Разобравшись со стражей, мы занялись составлением охотничьих команд, а для этого мне пришлось ознакомиться с расписанием охот. И у меня тут же возникли вопросы.

— А почему их так много?

Я водила пальцем по строкам. Название деревни — день получения заявки — сложность — назначенная группа. Повторов тут не было: даже если кто-то из охотников работал недобросовестно и оставлял задел на будущее, в расписании грядущих охот всегда значилась только одна. Но у Саинкаеу не так уж много подопечных земель. Конечно, больше, чем было у нас, но если сравнить равнозначные участки…

Словно читая мои мысли, Чалерм разложил рядом карту, и я смогла прикинуть. Выходило, что на землях Саинкаеу потребность в охоте возникала в четыре раза чаще, чем у подножия Жёлтой горы.

— Клан Гийат справляется намного лучше, — подтвердил мои мысли Чалерм. — Полагаю, отчасти причина в том, что охотники нарочно оставляют недобитых демонов или снопы, чтобы вскоре вернуться и собрать ещё плату. Но в клане хватает и честных людей, которые просто не умеют отличить, когда уничтожили демона, а когда он просто затаился.

Я потёрла лицо руками.

— И что нам с этим делать? Мы не можем за ночь переобучить всех, чтобы работали лучше! Мы не можем даже по этим сведениям понять, кто справляется с работой, а кто нет, это надо поднимать архивы и надеяться, что в них написана правда! Удивительно, как люди ещё с этих земель не разбежались!

— Возмутителей спокойствия жрут лианы, — заметил Чалерм и тут же перевёл тему, пока я не воспламенилась. — Мы могли бы пригласить охотников из других кланов проследить за качеством зачистки…

Но я замотала головой ещё с первых слов его предложения.

— Вот нам только чужаков тут не хватало! Народа и так через край, а самомнение у них до небес. Я буду круглые сутки, как цепной пёс, отгонять обозлённых Саинкаеу от приглашённых наставников! Нет, мы поступим иначе: охотники ведь сдают письменные отчёты?

— Обязательно, — заверил Чалерм. — Каждый охотник за каждую охоту, а предводитель группы — кроме личного отчёта ещё и общий, на основании всех поданных остальными.

— И хранится весь этот мусор?.. — подсказала я.

— В библиотеке! — завершил Чалерм и, кажется, даже позлорадствовал оттого, как вытянулось моё лицо.

— То есть, их никто не читает?

— Не знаю, — усмехнулся Чалерм. — Может, Крабук, на ночь для борьбы с бессонницей…

Я постучала пальцем по столу, соображая, как бы так надавить на Крабука, чтобы он принёс пользу, но Чалерм меня опередил.

— Ты хочешь, чтобы отчёты раскладывались на те, где охота проведена успешно, и те, где предводитель не справился? А по итогам разбора снять негодных охотников с должности предводителей?

— В точку! Но, думаешь, Крабук даст доступ? — засомневалась я.

— Думаю, я найду к нему подход, — загадочно улыбнулся Чалерм. — Можешь считать, что приказ выполняется.

— Прекрасно, — я вписала в листок, на котором вела учёт наших дел, ещё строку. — Но в результате у нас станет меньше годных предводителей. А тех, кто ниже уровнем, вообще не имеет смысла ставить на командование. Руководитель должен быть самым сильным звеном, чтобы подчинённым не приходилось думать, как его защитить, вместо того, чтобы выполнять приказы. Значит, всех охотников из негодных команд отправляем на переобучение. То есть, по крайней мере, перечитать и сдать Укрита. А лучше бы ещё и Лайят Панью.

Чалерм пошелестел листами с расписанием, лежащими на столе.

— А заявки закрывать кто будет, пока они учатся?

Я глубоко вдохнула, предчувствуя бурю. И выдохнула:

— Никто. На какое-то время часть людей останется без помощи.

Я замолчала и стала ждать, но гром не грянул, а Чалерм не возмутился жестокостью моего решения. Он даже ничего не предложил, а просто порассматривал меня некоторое время, а потом кивнул. Вот так. Я отрубила с плеча, и меня не попытались оттащить за волосы. Кто ты и что сделал с Чалермом Онси?

— А твоё имя — настоящее? — внезапно для себя спросила я.

— Чалерм — да, — ответил он, словно и не удивился вопросу. — Но я причислен к роду Гийат. Конечно, я не мог назваться представителем соседнего клана, а потому подменил слово на другое с тем же смыслом.

Вот так просто взял и ответил, словно не делал из своей жизни великой тайны все эти месяцы. Мне тут же стало стыдно за попытку его проверить, так что я поспешила перейти к следующим указаниям:

— Ты можешь связаться с кланом Гийат и дргуими доверенными кланами и предложить им взять на себя охоты в поселениях, ближайших к их границам.

Чалерм приподнял бровь.

— Я думал, ты не собиралась приглашать соседей, чтобы не вводить их в искушение забрать себе те земли, где они согласятся поохотиться.

— Клан не в том положении, чтобы отказываться от помощи ценой человеческих жизней. Если нам удастся наладить здесь нормальную работу, то позже мы сможем расширить своё влияние, но сейчас надо думать не об этом.

Чалерм хмыкнул.

— Тогда почему ты не начала с этого, а заставила меня думать, что мы бросим людей в беде?

Я повернулась к нему и внимательно посмотрела ему в глаза.

— Я хотела знать, станешь ли ты спорить.

Чалерм открыл было рот, но никаких слов не выпустил, хотя и выглядел пару мгновений так, словно задыхался. Потом успокоился, отклонился назад и смиренно опустил взгляд на свои руки, лежащие на краю столешницы.

— Я не глава этого клана и никогда им не стану. Мне пришлось оставить брата, чтобы не мешать ему принимать решения. И хоть я люблю его, меня не сильно тяготит жизнь порознь. Но если я и расстанусь с тобой, то не из-за глупости вроде оспаривания приказа.

От его слов у меня на душе потеплело. Пусть я была замужем и расставание с Чалермом неминуемо ждало меня в ближайшем будущем, однако сама мысль о том, на чо он был готов, чтобы отложить этот миг, грела мне сердце. Конечно, я не хотела скармливать крестьян демонам. И конечно, Чалерм тоже желал всеми силами этого избежать. Но не ссориться со мной он старался больше. Глупо, жестоко и — до неприличия приятно. Никто никогда не ставил моё общество выше человеческих жизней. Я бы и не допустила такого. Но всё равно злое пламя во мне чуточку подобрело. Я вспомнила тот единственный безответный поцелуй, что подарила ему, и по всем законам должна была бы снова вспыхнуть гневом, но вместо этого вдруг нестерпимо захотела его посвторить. Пришлось добела сжать руки и силком заставить себя вчитаться в строки перед глазами.

— Выгнать Дуситу, — прохрипела я. — Мой верный помощник, могу ли я возложить на тебя бремя вымести поганой метлой эту вздорную клушу прочь с горы? Сдюжишь ли ты найти ей замену на должность управляющей мастеровыми?

— С превеликим удовольствием, — промурлыкал Чалерм, и мы оба расхохотались.

В итоге нам осталось перекроить только уроки. Само собой, занятия с духовным оружием мы теперь сделали обязательными для всех от мала до велика. Я к тому же понизила возраст, в котором дети получали настоящие мечи — чем раньше они станут практиковаться тем больше вероятность достичь приличного уровня. К двенадцати-тринадцати годам, когда ученики Саинкаеу впервые брали в руки духовное оружие, у них уже каналы махары все сформировались, а у кого-то и застыли, и наладить сообщение духовной силы было гораздо тяжелее.

— Кстати, — задумалась я вслух, пока Чалерм вырисовывал крючки в очередном приказе. — Надо бы замерить махару на горе. И замерять ежедневно. Надо же понять, с какой скоростью она убывает, да и посмотреть, где бы её сберечь. Наверняка есть утечки, это же Саинкаеу.

Чалерм отвлёкся от бумаг и окинул меня странным взглядом, словно решался, сказать мне или нет о том, что мы все обречены.

— Махара не убывает.

Я развела руками.

— Как она может не убывать, если амардавики здесь больше нет?

— Я тонко чувствую количество махары в окружающем пространстве, — продолжил гнуть своё Чалерм. — И с уходом амардавики её не стало меньше.

— А откуда же она берётся? — Теперь я всерьёз озадачилась. Чалерму я верила — и что не врёт, и что может оценить. — Правда, Арунотай говорил что-то о дополнительных источниках, но я не могу понять, что это. Он чётко сказал, что это не человеческие жертвы. Думаете, демонов каких-то могучих заарканили?

Неуверенность на лица Члерма проступила ещё сильнее, но всё же он решил, что я готова услышать его ответ.

— Это только моё предположение, — медленно произнёс он, — но если этот клан держал в плену одного амарда, то почему вы думаете, что он отпустил другого?

Глава 15. Укрощение злобливых

— Каждый урок вы будете начинать с прославления амарда.

Мне казалось, я говорила чётко и громко, но собравшиеся в библиотеке учителя запереглядывались и заперешёптывались, а некоторые и запереспрашивали.

— Что? Как это? Зачем? Нельзя же!

— Как именно — это вот у пранура Крабука возьмёте наставление.

Я повела рукой в сторону тихо кипящего от злости библиотекаря, который как раз спустился с одного из верхних ярусов, неся в руках шаткую стопку листов. Не знаю, что Чалерм с ним сделал, но Крабук из просто злого стал злым и исполнительным, и всего за день добился от библиотечных лиан, чтобы те породили точные копии основных текстов Укрита Саинкаеу и Лайят Паньи. Правда, лиановые книги всё равно нельзя было выносить из библиотеки на ночь — просто потому, что ночью текст в них пропадал, и пока не вернёшь учебник под сень библиотеки, не появлялся снова. Чалерм считал, что у здешних лиан было ограниченное расстояние воздействия и даже порывался его точно установить, но у нас не было времени на учёные изыскания.

Крабук тяжело протопал к ближайшему учителю и сунул ему в лицо лист с гимнами. Эти страницы не были плодом лиан, их переписали несколько учеников. Когда я только предложила посадить их за переписывание, Чалерм заворчал, что я ищу способов принудить детей к труду, который они не обязаны выполнять. Он не очень настаивал, и я могла бы сделать по-своему, несмотря на его возражения. Всё-таки выполнять мелкие обязанности на благо клана — это нормально для учеников, которые ещё не приносят полноценной прибыли.

Но я не хотела идти Чалерму наперекор — именно потому, что он решил больше мне не перечить. Если бы он упрямился, скандалил или мешал мне, я бы не стала считаться с его мнением. Но он просто принимал все мои решения, а потому мне хотелось сделать так, как устроило бы и его. К счастью, об этих моих размышлениях никто не знал и в отсутствии в них здравого смысла упрекнуть не мог. Ну а я уже смирилась с тем, что, когда речь заходит о Чалерме, я всё делаю шиворот-навыворот.

В итоге вместо приказа я просто попросила, и в трёх старших группах набралась аж дюжина добровольцев. На это Чалерму было нечего возразить: в свободное время дети, выучившие все уроки, вольны заниматься чем угодно, даже переписывать хвалебные гимны из старого сборника ритуальных текстов. Чалерм лично мне его нашёл — это оказалась одна из книг, что перекочевали в его дом через нарисованный мной круг.

— Зачем ты вообще тогда потащил меня с собой в библиотеку? — спросила я, вспомнив, как Чалерм притворялся, что пользуется талисманами. Понятное дело, с яруса на ярус он прыгал точно так же, как я, при помощи техники облегчения тела.

— Я не знал, что мы там найдём, — пожал плечами Чалерм. — А ты время от времени показываешь такие умения, о которых я слышал только в десятом пересказе, как об утерянном сказочном даре богов.

Я удивилась, но кое-что в его словах отвлекло меня от содержания.

— Подожди… А с каких пор мы на ты?

Чалерм замялся.

— А ты… не помнишь?

У меня холодок пробежал по спине. Нет, Оплетённая гора, конечно, туманит ум, но не настолько же, чтобы забыть… Да нет, подождите, вчера, когда мы корпели над правилами, мы же точно были на ты! И перед этим точно не делали ничего предосудительного! Должно быть, мои переживания отразились у меня на лице, потому что Чалерм явно с трудом сдерживал смех. Я поспешно отвела взгляд, чтобы не обжечься об искорки в его глазах.

— С чего это ты стал мне тыкать? — пробормотала я, пытаясь изобразить недовольство. — То всё пранья, пранья-я-я…

— Ты первая начала! — обиженно произнёс Чалерм и выпятил губы. Я глянула и чуть не расхохоталась, но вовремя вспомнила, что мы шушукаемся в углу первого яруса библиотеки, где ученики сидели и переписывали гимны. — В любом случае, не стоит на публике показывать чрезмерную близость. Мы и так слишком много времени проводим вместе, как бы слухи не пошли…

Я подозревала, что слухи уже давно не то что пошли — помчались, но мне не было до этого дела. К счастью, именно в это время из своей подсобки выбрался Крабук со списком номеров, которые учителям надлежало предъявлять библиотечным глазам, чтобы получать по утрам свои книги.

— Всё, как вы заказывали, — пропыхтел библиотекарь, прожигая Чалерма ненавидящим взглядом.

— Премного благодарен, — сладко улыбнулся Чалерм, прикрыв глаза, чем ещё больше разозлил Крабука. Тот прошипел что-то неуважительное и убрёл следить за учениками.

— Чем вы ему насолили? — прошептала я, рассматривая мрачную спину библиотекаря.

— У пранура есть тайны, — промурлыкал Чалерм. — Я всего лишь пообещал их не раскрывать.

Я закусила губу. Ничего себе, Чалерм решился на открытое вымогательство! А ведь я так и не узнала, какую роль Крабук сыграл в той истории со снопами, попавшими на турнир. То есть, по всему выходило, что он хранил именно их, а потом то ли перепрятал, то ли отдал кому-то из советников… Но у меня были только догадки.

— Ничего не хотите мне рассказать? — спросила я, рассматривая чересчур довольную лисью морду.

В ответ Чалерм по-кошачьи облизнулся, отчего у меня по всему телу пробежали нежданные мурашки, а потом склонился к самому моему уху и прошептал, обдувая горячим дыханием:

— А что пранья мне предложит в обмен за нарушенное обещание?

Я вспыхнула, отшатнулась и поспешно накинула свободный хвост сатики себе на голову так, чтобы спрятать лицо и плечи, потому что мгновенно совладать с узорами не смогла. Чалерм отступил и смотрел на меня теперь насмешливо и как-то печально.

— Я рад, что не только вы на меня действуете подобным образом, но и я на вас. Жаль, поздно.

Сказал, развернулся и пошёл раздавать учителям номера их книг.

* * *

— Это же… сколько учить-то придётся? — озадаченно произнёс Ламон, оглядывая стопку книг, которую выдал каждому учителю Крабук.

Я не понимала проблемы. У меня в клане книг всего хранилась пара дюжин, каждой по два-три списка, чтобы не тягать их друг у друга постоянно. И это количество все дети выучивали наизусть за год, а потом ещё год привыкали применять выученное на охотах. Перед Ламоном же лежало всего семь томов: шесть — Укрита и один — справочник по демонам. При этом Укрит свои учебники писал уже сразу с учётом разных уровней учеников, поэтому младшим надлежало выучить только по одной-две книжки. Дети же запоминают на лету, так в чём сложность?

— Если вы не справляетесь, покиньте должность, — холодно сказала я, чтобы они тут не думали, что я стану им сопли вытирать.

— Нет-нет, что вы, пранья, мы со всем справимся! — затараторила пышная красотка. Я уже знакомилась с ней раньше, когда сама искала себе учителя. Теперь я знала, что её зовут Рочана. — Просто, вы понимаете, детей ведь очень много, а нас и так-то было недостаточно, а теперь…

Она неловко повела взглядом в сторону лежащего на столе приказа об обязательной проверке знаний учителей. В чём-то она была права: у меня и самой водились сомнения насчёт того, сколько из них проползёт эту проверку хоть на брюхе. А те, кто завалятся, сами будут сидеть зубрить несколько месяцев, и по ка не вызубрят, до детей я их не допущу. Конечно, это означало, что на оставшихся, просеянных учителей ляжет гораздо больше нагрузки.

— А вы сажайте старших с младшими, и пусть они друг друга учат, — предложила я очевидное решение. У нас в клане так и делали, а учителя только исправляли и поясняли самые сложные вещи.

— Это как же? — проскрипел старик, такой заросший, что я едва различала его глаза в небольшом зазоре между космами на лбу, кустами на висках и букетами усов. — Чему они там друг друга научат? Будут только носиться и орать, как в библиотеке!

Надо заметить, в библиотеке больше никто не орал. Добиться этого оказалось очень просто: я разрешила Крабуку вышвыривать за шиворот любого, кто нарушал тишину, без права вернуться назад в течение суток. Удивительно, но сразу стало тихо! Да и Крабук вроде бы перестал постоянно кипеть и плеваться руганью при каждом обращении. Не знаю уж, что Чалерм о нём от меня скрывал, но пока он поддерживал работу библиотеки в приемлемом для меня виде, я решила не вызнавать.

— Так пускай старшие и следят за порядком, — вкрадчиво предложила совсем молоденькая наставница. — У кого тихо-мирно и работа идёт, тех можно освобождать пораньше, а у кого гам и беготня, те пускай до ночи сидят. Сами же быстро найдут способы!

— Только смотрите, чтобы без членовредительств, — предупредила я. — Итак, обо всех изменениях вы уведомлены. Пора приступать к проверке.

Учителя загалдели не лучше тех малолеток — подавай им ещё разъяснения, как то сделать, как это… Изо всех них молчал только Абхисит. Он и правда явился на проверку в надежде получить свои группы обратно, и сидел теперь тут с блаженной улыбкой, вовсе не обращая внимания на бурление среди учителей. Словно знал наперёд, как всё сложится. Мне от его спокойствия становилось беспокойно. Сейчас окажется, что он труды Укрита вдоль и поперёк знает, а на уроках своих горячку порол из каких-то философских убеждений… Я даже подумывала, не завалить ли его как-то по-хитрому.

Но мои коварные планы прервала наставница Маливалайя, ворвавшаяся в древодом, где я собрала учителей.

— Демоново отродье! — возопила она прямо с порога, уставив на меня обвиняющий палец.

Я оглянулась через плечо — не стоит ли там кто-нибудь. Но нет, стена древодома, даже без окна.

Учителя мгновенно стихли, а многие даже пригнулись, словно подумывали попрятаться под столы.

— Наставница, вы пришли экзамен писать? — спросила я, прикидывая, как лучше эту сумасшедшую выставить за порог. Драться со старухой не хотелось, да и обездвиживающие заклинания могли плохо сказаться на здоровье, особенно если с сердцем нехорошо. Но и терпеть её выступления я не собиралась, у нас тут не балаган.

— Вам всем уготована страшная смерть! — заявила старуха, потрясая пальцем. На фоне поношенных тёмных одежд, довольно беспорядочно намотанных на её бесформенное тело, палец смотрелся отчётливо и убедительно. Пара учителей сбежали в окно. — Кара вас настигнет за прислуживание нечистому! Кто поднимет меч против устоев этого клана, тому не будет прощения!

— Никто тут не поднимает меч, — поморщилась я. — Люди экзамен пишут.

Кажется, мой спокойный тон внушил уверенность некоторым из учителей. По комнате послышались смешки. Возможно, я переоценила влияние Маливалайи, и шарахались от неё не из-за страха, а потому что не хотели связываться с душевнобольной.

По-хорошему, мне следовало вызвать стражу и велеть увести старуху куда подальше, но быстрого способа это сделать у меня не было. Не орать же в окно, тем более, что на Оплетённой горе звуки разносятся очень плохо, словно в воду кричишь. К счастью, в это мгновение в древодом заглянул советник Рангсан.

— Спокойствие земли, — начал он, подобострастно кланяясь. — По вашему велению совет подготовил…

— И ты перед ней пресмыкаешься⁈ — возопила Маливалайя, обратившись к нему.

На моих глазах Рангсан сначала побледнел, отчего его дряблое лицо стало напоминать осиное гнездо, а затем узоры на нём вспыхнули жёлтым цветом страха, словно осы вылетели наружу.

— П-пранья, — залепетал он. — Но п-приказ же… Неможно ослуш…

— Бестолочь!!! — взвизгнула старуха, и я решила, что с меня хватит. Сердце там, не сердце, но это терпеть нельзя.

Вынув из ножен меч, я небрежно махнула им в воздухе, пустив волну духовной силы. Небольшую, но сосредоточенную, так что, достигнув Маливалайи, она вынесла её на улицу и немного протащила по траве прежде чем рассеяться.

Рангсан так и стоял с разинутым ртом, сияя, словно золотая статуя.

— Пранья… — запинался он. — Но как же… Как же…

— Будьте добры, советник Рангсан, — железным голосом произнесла я, — позовите стражу, пускай сопроводят пранью Маливалайю в её дом и следят, чтобы она его не покидала.

Рангсан, если возможно, посерел ещё сильнее, но раскланялся и сгинул в проёме, захлопнув за собой дверь.

— Экзамен, — напомнила я притихшим учителям.

Больше ни у кого возражений и вопросов не нашлось — побежали хватать списки проверочных вопросов, как будто им перца под хвост насыпали.

* * *

Абхисит не сдал. То есть, он понаписал в ответах такой боговдохновенной чуши, что я даже задумалась, из чего он себе чай заваривает, а то знала я пару травок…

А вот с молодняком дела обстояли получше. Похоже было, что после турнира победители хвастались своими достижениями, в том числе и прочитанными книгами, вот младшие взрослые от старших детей и вызнали, что надо читать. Меня такой расклад полностью устраивал.

Маливалайю засадили дома, и с тех пор советники вовсе притихли, словно боялись лишний раз дышать в моём присутствии. То ли пример бабки их так впечатлил, то ли бабка была не так проста… Но сейчас мне это было только на руку.

В итоге всего за несколько дней нам с Чалермом удалось полностью поменять подход к обучению, структуру охотничьих групп, перетянуть на свою сторону стражу и даже совет. Конечно, новые схемы требовали отладки, меня постоянно заваливали жалобами, а Чалерм, кажется, вообще не спал, составляя бесконечные документы. Но самую ответственную часть завоевания клана мы прошли.

Осталось только понять, что будет, когда вернётся Арунотай. А он как-то не спешил возвращаться.

— Пишут, что его видели в клане Шинаватра, — негромко сообщил мне Чалерм как-то утром, когда мы с ним собрались у него в кабинете, чтобы снова пересмотреть назначения на охоты. Отчёты нам сдавали неутешительные — демоны буйствовали, и даже те из техник Саинкаеу, которые должны бы работать, теперь не справлялись. — Похоже, что он просил главу тамошнего клана о поддержке. Что будем делать, если он вернётся с армией махарьятов?

Я потёрла лоб. Без Буппы и без нужды строить из себя кананичну я перестала красить лицо, так что теперь мне ничто не мешало тереть и чесать что угодно. Чем я и пользовалась, потому что проблем не убывало.

— А что там твой брат, не хочет протянуть нам руку помощи? — напомнила я. Чалерм вроде бы поддерживал связь со своим старым кланом и Ниранами.

— Он-то хочет, — вздохнул Чалерм, — но это сложно. Он уже заявил во всеуслышание, что клан Гийат не потерпит произвола Саинкаеу и готовится к войне. К нему тут же примкнули ещё несколько кланов, обиженных на Оплетённую гору. Если он сейчас развернётся и скажет, мол, пошлю-ка я Саинкаеу войска на помощь, его не поймут. А он и так слишком молод и не пользуется уважением у других глав. Он просто не может, понимаешь?

Я засопела. Понимать-то я понимала, но легче от этого не становилось.

— А Ниран? Он же твой друг.

— Ниран не может пойти против брата, — пожал плечами Чалерм. — То есть, он не может допустить, чтобы это так выглядело. После смерти старого канана он вообще побаивается нос из норы показывать, и уж точно не наперекор союзникам.

Я припомнила, каким мне показался Джароэнчай. М-да уж, не волевая личность…

— Ну хорошо, давай тогда сосредоточимся на том, чтобы найти амарданура Думруна. Если, как ты считаешь, он где-то тут заперт. Давай доверенных людей посвятим в это.

Мы с Чалермом уже дважды за этот месяц совершали вылазки через тайный ход и под гору — резоннее всего было бы искать амарданура именно там. Однако, кроме лабиринта из мрачных пещер, оплетённых лиановыми корнями, мы так ничего и не нашли. Я чувствовала близость чего-то страшного, из-под земли веяло смертью, а Чалерму пару раз мерещились какие-то звуки, но второго кристального саркофага с амардом мы так и не обнаружили. Поставили там небольшой алтарь и разложили на нём подношения, да и ушли ни с чем.

— Кстати об амардануре, — странным тоном произнёс Чалерм и заёрзал на месте. — Тебе не доносили ещё?

— Что? — насторожилась я.

— Ещё двое проросли кустами.

Я сжала зубы. Ка оказалось, Саинкаеу вели учёт, кто в клане от чего помер, и перечень окустевших тоже имелся. Мы с Чалермом неделю ломали головы, пытаясь найти в нём хоть какой-то смысл, но так ничего и не придумали. А меж тем лианы продолжали пожирать произвольных людей. Нечасто, но непредсказуемо. И, кажется, за время отсутствия Арунотая случаи участились.

— Кто на сей раз?

— Учитель Ламон и стражник Сатра.

— Ламон⁈ — изумилась я. Про стражника я ничего не знала, но Ламон⁈ — Он же вообще ничем не выделялся! Он же просто… никакой!

Чалерм развёл руками.

— Среди кустов полным-полно тех, кто ничем не отличился. Мы по-прежнему не знаем, почему кого-то жрут, а кого-то нет.

— Но если амарданура держат где-то принудительно, то как он может это делать? — не могла взять в толк я. — Амардавика в своём гробу просто спала!

Чалерм пожал плечами и вскрыл письмо из стопки утренней почты. Пробежал глазами. Ещё раз. Потом поднял на меня такой взгляд, что у меня ступни похолодели.

— Клан Шинаватра с двумя союзниками вторгся на земли Саваата и захватил священный источник.

До меня даже не сразу дошло. Что за источник? Какое он имел отношение к нам? А потом я поняла: вода, пропитка! Её же Чалерму регулярно подвозил посланник от Нирана. Из того самого священного источника!

— Сколько у тебя в запасе? — немеющими губами спросила я. Потому что, кроме этой воды, другого способа борьбы с лианами я не знала.

— Две бочки и по пузырькам ещё пара ковшей, — ответил он. — Проклятье, надо проверить тайник…

Он вскочил и рванул вниз по лестнице. Я без единой мысли помчалась следом. Но в дверях древодома мы столкнулись с запыхавшимся стражником, который как раз прибежал сообщить новость:

— Глава вернулся!

Глава 16. Дно болота

Первым моим порывом было выбежать к воротам навстречу Арунотаю. Но я остановила себя.

Возможно, ему ещё не донесли о моём самоуправстве. Он мог заметить, что стражники более собранные, и выглядят опрятнее, чем до его отъезда, но вряд ли же кто-то прямо с порога сказал ему, что я завладела жетоном? Однако, мог и найтись доброхот.

Как бы там ни было, мне совершенно точно не стоило выяснять отношения с Арунотаем перед всем кланом. И, конечно, когда супруга не выходит встречать главу, это нарушает все мыслимые правила и приличия. Но, во-первых, где Саинкаеу, а где приличия? А во-вторых, нарушение этого правила нанесёт меньший урон моему авторитету, чем прилюдный скандал.

Поэтому я выпрямила спину и вышла из древодома Чалерма гораздо более чинной походкой, а, спустившись по ступеням, повернулась и зашагала в сторону моего собственного дома. Вероятно, рано или поздно Арунотай туда придёт.

Ожидание далось мне нелегко. Я поднялась наверх и — что мне совершенно несвойственно — поправила причёску, хотя она выглядела опрятно и подобающе. Затем спустилась вниз и заварила цветочный чай. Потом мне показалось, что зелёная сатика, в которую я облачилась с утра, не соответствует торжественности сегодняшнего дня, так что пошла опять наверх и сменила её на красную с золотом. Не ту, в которой я была на своей второй непотребной свадьбе, но очень похожую.

Всё это время я вертела в голове, что скажу Арунотаю в ответ на закономерное обвинение. Конечно, это я имела полное право высказывать недовольство — он обещал дать мне власть, я свою часть договорённости выполнила, я могла забрать то, что мне причиталось. И не то чтобы я делала что-то во вред его клану. Вовсе наоборот, вряд ли кто-то во всём мире вложил бы в спасение Саинкаеу столько труда, как я. И всё же я не могла избавиться от какой-то глубинной неуверенности, вроде как за спиной у отца нашкодила, а теперь делаю вид, что это не я. Умом я не находила за собой вины. А сердцем чуяла, что Арунотай не обязан с моим умом считаться…

Мои метания прервал сам Арунотай, явившийся на порог, когда я уже была готова грызть лианы зубами.

Он вошёл так неожиданно, что я опрокинула чашечку, в которую наливала чай, и чуть не выронила чайник в попытке поймать чашечку. К счастью, охотничьи навыки возобладали над дурной головой, и мне удалось всё удержать и поставить на место, прежде чем обернуться к Арунотаю.

— Рада приветствовать главу дома после долгого путешествия, — сказала я ровно, хотя и не совсем своим голосом. — Я ждала вас, но всё же рассчитывала, что вы постучите.

Арунотай выглядел… вроде бы как обычно. За время его отсутствия я, оказывается, подзабыла его черты, и теперь не могла сказать — не похудел ли он? Не казался ли усталым?

— Да, — рассеянно произнёс он, полуобернувшись к двери, как будто подумал выйти и войти, как полагается, но бросил эту мысль. — Столько всего навалилось, я совсем позабыл о манерах. — Он прикрыл глаза, на мгновение дольше, чем чтобы моргнуть, и продолжил более уверенным тоном: — Ицара, вы не представляете, как я рад вас видеть. Честно говоря, со всеми этими событиями, я опасался, что вы предпочтёте покинуть гору и вернуться к своей прежней жизни.

С этими словами он широко улыбнулся и шагнул ко мне, подняв руку, словно собирался коснуться меня.

Меньше всего я ожидала, что Арунотай начнёт этот разговор со счастливой улыбки, и так растерялась, что выпалила первое попавшееся, не подумав:

— Мне некуда идти.

— О… — Арунотай замер, а его улыбка увяла. Теперь, вблизи, я различала, как погрубела его кожа под солнцем и ветром, и как заострились скулы. Его рука всё же легла мне на плечо, тёплая, мягкая, и мне стало неловко получать поддержку от него, когда он, уставший, вернулся домой, а я, его жена, даже не вышла его поприветствовать. — Конечно, мне неоткуда было знать, от чего вы бежали к нам, но я не должен был придумывать. Что же, раз вы с нами прячетесь от ливня под одним деревом, то тем более зря я откладывал этот разговор.

— Какой разговор? — насторожилась я. Почему-то мне не подумалось, что речь идёт о жетонах, должностях и новых правилах.

Арунотай с тоской посмотрел мимо меня на чайник с чаем, и я чуть не хлопнула себя по лбу. Да, я настраивалась на противостояние, но это не повод не предложить мужу попить с дороги! Ох, Ицара, ты никогда не рассчитывала стать хорошей женой, но надо же хоть пытаться!

Я быстро налила нам по чашечке и жестом пригласила Арунотая присесть. По крайней мере, когда мы расселись по креслам, он больше не стоял слишком близко, да и рукой до меня бы не дотянулся. Не знаю, почему, но я вздохнула с облегчением. Может быть, потому, что боялась, как бы не пришлось принимать его чувства? Или как бы не пришлось их отвергать? Или того, что на самом деле никакой приязни между нами нет, а он зачем-то её изображает?

Арунотай выпил две чашки подряд — залпом, запрокинув голову, словно это было крепкое вино. Потом глубоко вдохнул, как будто призывая себя к спокойствию. К тому времени, как он заговорил, я уже свила себя в жгут в ожидании дурных новостей. И они не разочаровали.

— Боюсь, я был недостаточно внимателен к некоторым вашим начинаниям, — произнёс Арунотай с похоронным видом. Я сжала зубы и едва не потянулась за мечом для защиты. Вот и оно… — Признаться, мне не приходило в голову, что вы вообще могли заинтересоваться этой проблемой. В то же время, думаю, вы поймёте меня в том, что я довольно долго к вам присматривался, прежде чем начать вам доверять, и даже сейчас не могу быть полностью уверен в вашей надёжности.

Я нахмурилась, пытаясь разгадать, куда он ведёт.

— Я и не ожидала от вас доверия, — сказала я осторожно. Это было правдой: я ожидала выполнения договорённости, и если ему не нравились мои условия, не надо было соглашаться.

Он покивал, глядя в пол.

— Тем не менее, обстоятельства сложились так, что теперь мне придётся раскрывать вам один очень неприятный секрет. И я надеюсь на ваше благоразумие в том, кому вы решите его передать.

Я нахмурилась сильнее.

— Не припомню, чтобы за мной водилось разглашать чужие тайны.

Арунотай снова на долгое мгновение прикрыл глаза, словно решаясь на опасный ход. Опомнившись, я напитала махарой контур, защищающий от подслушивания.

— Видите ли, Ицара. Саафучон Думрун Сункиат, бывший амарданур нашего клана, всё ещё находится в резиденции. Однако он перестал быть амардом. Теперь это очень могущественный и своенравный демон, готовый в любой миг пожрать все окрестные поселения, а после пуститься по миру и нести с собой разрушения и смерть. До сих пор мы сдерживали его под гнётом наших барьеров. Однако теперь, когда вы зачем-то велели всем членам клана почитать его, возносить ему хвалу и оставлять подношения, он набрал силу, с которой мы можем не справиться.

Наверное, я с вытаращенными глазами и раскрытым ртом в то мгновение сама напоминала хозяина места.

— К-как это возможно? — пролепетала я, пытаясь осознать всё, что сказал Арунотай. — Амардами становятся хозяева мест, которым люди оказывают должный почёт достаточно продолжительное время. — По мере того, как я выкладывала из головы мысли, мой голос креп. — Если ваш амарданур каким-то образом откатился обратно до демона, то хвала и подношения должны сделать его снова амардом.

Арунотай смотрел на меня, чуть сведя брови и даже немного выпятив плотно сжатые губы, словно и ими пытался уловить смысл моих слов.

— Боюсь, что ваша картина мира несколько… упрощена, — произнёс он наконец. — Одних только восхвалений недостаточно.

Тут уже я сделала стойку, словно степной суслик. Я-то думала, кроме нас с Чалермом в тайну зарождения амардов никто не посвящён. Впрочем, я ещё когда надеялась, что в недрах библиотеки Саинкаеу прячутся и такие знания. Похоже, не так уж и глубоко.

— Вы что-то знаете о пути амардов? — уточнила я на случай, если Арунотай блефовал.

Он сделал жест рукой, давая понять, что насущный вопрос не в этом, налил себе ещё цветочной воды и выпил, а только потом ответил.

— Естественно, учёные мужи и жёны нашего клана давным-давно раскрыли этот секрет.

— И вы настрогали кучу амардов, чтобы раздать нуждающимся? — съязвила я, потому что было обидно искать этот брод ощупью, когда всю дорогу рядом маячил Арунотай, обретший нужное мне знание в юности из книжки безо всякого труда.

Он коротко глянул на меня, явно не понимая, откуда растёт моё раздражение.

— Как я уже сказал, это далеко не так просто. Одними восхвалениями амарда не взрастить, иначе они бы лезли, как грибы, в каждой деревне раз в поколение. Во-первых, превращать демона в амарда — дело длиной в человеческую жизнь, а то и в две. Далеко не всем хватает убеждённости, чтобы выполнять наказы родителей в то время как напитавшийся силой от своих поклонников демон продолжает разрушать и убивать, как ему заблагорассудится.

Я сузила глаза. Что дело это небыстрое, мне и так было понятно. Однако по словам Арунотая было ясно, что он сам из своего клана особо носа не высовывал, и уж тем более, по деревням не гостил. Если в деревне заводился опасный демон, такой, как канат-призрак, или какое-то дерево-людоед или ещё что подобное, местные жители в первую очередь принимались носить ему еду, деньги и цветы в надежде задобрить. Иной раз такая тварь съедала деревню под ноль раньше, чем последние жители решались переселиться, а уж тем более звали махарьятов.

Это мы в своих кланах, начитавшиеся книг, знаем цену своей жизни. От нашего успеха зависят судьбы других людей, от нашего провала — процветание клана. В деревнях же к людям относились не с большим благоговением, чем к рисовым саженцам. Вырос, принёс приплод — хорошо. Загнулся молодым — плохо, мало урожая соберём. Если бы неупокоенные мертвецы не имели свойства вставать и утаскивать за собой живых, много где и погребальные ритуалы бы не соблюдали. Так — кинул на кучу сорняков, авось земля жирнее будет.

— Вы полагаете, что нужно что-то ещё? — спросила я, потому что Арунотай умолк, а приведённых доводов мне было недостаточно.

— Демоны — порождение порока, — ответил он. — Они полны порчи. Только отмывшись ото всей порчи, демон может принять в себя божественный свет, который сделает его амардом.

Я припомнила Великого Ду. Много в нём порчи? Я не знала, каким чувством можно было это воспринять, поскольку в моём клане учения о порче не было, но допустим, Ду позволял своим подданным творить разбой, так что, наверное, сколько-то порчи в нём было. Другое дело — я бы не поручилась, что амарды не позволяют своим подопечным творить разбой. Насколько я могла судить по Ари Чалите, им вообще не было дела до человеческой морали.

Но допустим, допустим, что Великий Ду нёс в себе порчу, а Ари Чалита — нет. Что насчёт хозяина озера? Где хоть какое-то свидетельство порчи в нём? Он обошёлся со мной человечнее многих людей. Он не истребил дураков, загадивших его озеро. Даже когда его вытащили сетями, он просто стоял там и терпел, пока Вачиравит от большого ума не полез на него с мечом. Может, я не очень хорошо понимала, что Арунотай называет порчей, но почему-то мне казалось, что её присутствие выглядит не так.

— Простите, а кто и как это вывел? Можно ознакомиться с соответствующими трудами?

Арунотай собрал брови домиком.

— Трудами? Право, Ицара, я так по памяти не назову. Понимаете, нас учили этому в детстве наши учителя. Я тогда не озадачивался такими вопросами. В любом случае, сейчас важно не это. Сила бывшего амарда прибывает, и если ничего не делать, он скоро вырвется из-под контроля. И тогда нам всем придётся несладко. Не знаю, случалось ли вам бороться с амардом, но по моему опыту силами одних только махарьятов это обречено на провал. А повода воззвать к небесным богам у нас сейчас нет — мы сами создали эту ситуацию, обвинять некого, да и вашими стараниями им стали отправлять меньше поклонения.

Я сжала зубы, чтобы не припомнить ему похищение Ари Чалиты. Тогда-то он как раз и воспользовался помощью небесных богов! Это и есть его опыт борьбы с амардами?

— Хотите сказать, что все охотники в клане с детства знают, откуда берутся амарды, и никто ни разу не проговорился соседям? — не могла успокоиться я.

— Конечно, нет, — удивился Арунотай. — Естественно, это знание передаётся только внутри главной семьи. Говоря об уроках, я имел в виду уроки, которые проводили только для нас с Вачиравитом.

С Вачиравитом, который и о том, откуда берутся демоны, ничего не знал?

— А он точно на них присутствовал? — Я недоверчиво прищурилась.

Глава отвёл взгляд и тяжело вздохнул.

— Вы знаете брата. Он… не очень интересовался учёбой.

Ну да, конечно, с такими учителями, как Абхисит, которые через слово напоминали ему, что он никчёмный и никому не нужный бездарь, конечно, проблема была в нём!

Впрочем, Арунотай был прав в одном: если с амардом и правда неладное, не стоило отвлекаться на дела минувших дней.

— Хорошо. Пускай всё сложно, пускай демон должен очиститься от порчи. Тогда у меня два вопроса: во-первых, как вы умудрились запачкать своего амарда?

Арунотай поджал губы, и я впервые увидела на его лице искреннее раздражение. Впрочем, направлено оно было не на меня.

— Ицара, поймите, я не так давно возглавляю этот клан. И — о мёртвых не принято говорить дурно, но… Всё началось ещё при моём деде. Амарданур Думрун был личностью весьма принципиальной, и как раз в то время его принципы стали расходиться с путями нашего клана. Он объявил деду, что собирается покинуть гору. Естественно, для любого махарьятского клана это трагедия. — Арунотай встал и прошёл круг вокруг своего кресла, словно та история до сих пор его будоражила. — Тем более, для такого большого. По уму, деду следовало смирить свою гордыню и договориться с амардануром на его условиях. Потому что это мы в нём нуждаемся, а не он в нас! Это же ясно, как осенняя луна!

Я даже вздрогнула, когда Арунотай вскинул руки, словно призывая небеса поддержать его возмущение. Вот это его прищемило!

— Однако, — тон главы приобрёл ядовитый привкус, — дед решил, что он не обязан подстраивать клан под желания амарда, и вообще, кто такой этот вчерашний демон, чтобы указывать великим Саинкаеу! Проще говоря, как в сказке, хочу, говорит, чтобы сама посланница небес была у меня на побегушках. Вы наверняка не хуже меня знаете, что у демонов всегда есть первичная форма. Труп или какая-то вещь или хотя бы место, где демон впервые явился в наш мир. В случае амарданура Думруна, в хрониках клана было описано, что демон, из которого он развился, обитал когда-то в подземном озере в сердце горы. Мы не знаем точно, как он там завёлся — может, утонул там кто-то или люди спрятали там клад… Не важно. Главное, что про озеро мы знали точно.

Арунотай замолчал и перевёл дыхание, а потом видимым усилием воли усадил себя в кресло и обратился ко мне.

— Дед придумал завалить это озеро трупами.

Я подавилась потрясённым ругательством.

— Да-да, — скривил губы он. — причём не какими-нибудь, а трупами людей, умерших дурной смертью. Именно они — источник порчи, которая поразила амарданура и в итоге превратила его снова в демона, только ещё более кровожадного и дикого, чем тот, каким его помнили наши хроники. Однако, от порчи он значительно ослаб, и тогда сильнейшие махарьяты клана собрались вместе и наложили на него подчиняющее заклятье.

Я запустила руки в волосы, уничтожив причёску, о которой так переживала всего чашу назад. Нет, я понимала всю дорогу, что Саинкаеу где-то очень сильно напортачили, но до такого я бы сама никогда не додумалась. Не удивлюсь, если именно с тез самых пор в мире не появлялось больше ни одного амарда! Вряд ли вселенский закон мог просить такое преступление!

— И вот, — продолжал меж тем Арунотай, для которого это всё давно перестало быть новостью, — он получил совершенное решение: управляемый демон производил махару, выращенные им лианы подчинялись главе клана, поставленные им барьеры стояли. И менять цели клана не пришлось.

Он горько усмехнулся.

— Вы — новый человек на горе, и пусть вы не докопались до самого дна, я уверен, проживи вы тут хотя бы год, и все наши тайны раскрылись бы вам так или иначе. Во времена моего деда клан Саинкаеу был полон одарённых махарьятов — как навыками, так и смекалкой. И, конечно, дед не мог допустить, чтобы кто-то кроме непосредственно вовлечённых в эту историю старейшин узнал, что он сделал. Поэтому от чересчур сообразительных стали потихоньку избавляться…

У меня в голове шумел водоворот. Ну конечно: любого, кто догадывался, что с амардом что-то не то, тут же скармливали лианам, благо спору носили в себе все. Клан тупел. Чтобы поддерживать репутацию успешных охотников, им пришлось набирать всё больше и больше людей, но не выдающихся, а так, середнячков. Либо не умных, либо не сильных, чтобы не возомнили о себе чего и не полезли куда не просят. Учили их тоже осторожно, чтобы не задавали лишних вопросов, не добрались до неудобного знания. Клан рос, но с каждым пополнением качество всех его дел становилось всё хуже и хуже…

— Мой отец продолжил то, что начал дед, — вещал меж тем Арунотай. — Озеро под горой превратилось в кладбище, и путь туда пришлось скрыть путающим заклинанием, чтобы никто посторонний не смог туда попасть. И вот, отец погиб, и я унаследовал всё это, — он размашисто развёл руками, выдавая своё тревожное состояние. — И что мне было с этим делать? К тому времени в клане не осталось достаточно сильных махарьятов, чтобы очистить амарда от такого количества порчи! Выпустить его из-под контроля я тоже не мог, он ведь нас уничтожит из мести. Просить помощи? У кого? — он вперил в меня горящий взгляд. — Какой клан придёт разбираться с таким безобразием на чужой земле? Саинкаеу возвысились ещё задолго до деда и, признаю, загордились. Мы успели много кому отдавить пальцы. Если кто-то за пределами клана прознает о нашей беде, они запасутся тыквенными семечками и будут смотреть, как мы сами утонем в болоте, которое развели. А иные ещё и подойдут притопить.

Он ещё что-то говорил, но его слова сливались для меня в бессвязный гул.

— И вы… решили продолжить дело отца и деда?..

Арунотай подался вперёд.

— А что, что я должен был делать⁈ Скажите мне, о спокойствие земли, вот вы теперь разделили со мной бремя этого знания. Я не хочу смерти своим людям. Какой у меня есть выбор? Какое решение правильное⁈

Глава 17. Меж двух бессилий

Я поняла: семейная черта Саинкаеу — это не жестокость, скотство или зазнайство. Это трусость.

— Как насчёт набрать или вырастить новых, сильных, преданных клану махарьятов, которые всё же смогут очистить амарда?

Арунотай внезапно улыбнулся и поднял палец, словно мои слова попали в драконий глаз.

— Как только я понял, что вы на самом деле настолько сильны, тут же и сделал вам предложение!

Я уже так устала меняться в лице за этот разговор, что восприняла новости, как будто так и надо. Он женился на мне, чтобы я решила его проблему. Да ладно, могло быть и хуже, мог ведь и правда влюбиться. Наверное.

— Ицара, вы не подумайте, вы правда мне глубоко симпатичны, — неверно понял Арунотай моё молчание. — Даже не стой передо мной задача укротить амарда, я бы в любом случае был счастлив видеть вас своей женой. Но увы, сейчас приходится думать о насущном.

— Укротить? — выловила я важное слово из его плетения. — Вы хотели сказать, очистить?

Арунотай сокрушённо покачал головой.

— Даже с вашим талантом очистить его не выйдет. Нужно хотя бы два таких могущественных махарьята. Все мои силы и так уходят на то, чтобы его сдержать, а брат, даже если удастся его найти, не умеет достаточно точно контролировать свою махару.

— Но вы можете найти путь к подземному озеру? — уточнила я. — В первую очередь из него надо выловить останки. Тогда и очистка легче пойдёт!

Уже после первой фразы я видела по лицу Арунотая, что и здесь поджидает какое-то непреодолимое препятствие.

— Путь к озеру завалило два года назад, когда брат ушёл к амардавике. До того он хоть как-то помогал мне сдерживать амарданура, а когда ушёл, тот почувствовал слабину и устроил землетрясение. Теперь туда проникнуть невозможно, мы пытались. Я надеялся, что с возвращением брата удастся восстановить контроль, но он вернулся не в себе…

Я снова перестала слушать бесконечные отговорки. Правильно отец говорил — кто хочет чего-то добиться, ищет путей, а кто не хочет — ищет причины. Арунотай был полон причин. Видала я на ярмарках трюкачей, которые клали доску на камень, сверху ещё доску, а там ещё камень, и так в семь ярусов, а сами на верхушке на одной ноге покачивались, растопырив руки. Неужели Арунотаю нравилось шататься на такой башне?

— Как вы вообще не потравились все, если у вас в подземных водах трупы плавают? — пробормотала я, кажется, поперёк его речи. — Где вы их взяли-то?

— Для большого клана найти дурные трупы не штука, — вздохнул глава. — Отец ещё издал указ, чтобы всех обывателей, кого убили демоны, отправляли к нам. Якобы чтобы мы за ними присмотрели и они не стали бродить. — Он вздохнул и потёр глаза кончиками пальцев. — А что до воды, то мы, конечно, не пьём подземные воды. В сезон дождей кроны древодомов впитывают всю влагу, а потом потихоньку отдают. Вы разве не заметили, что вода сверху течёт в домах?

Я рассеянно покивала. Конечно, и это они тоже отдали на откуп лианам.

— Глава, а что будет с кланом, если лианы перестанут работать? Кончится вода, барьер падёт, станет негде жить… Что ещё? Не слишком ли многое вы им доверяете?

Ответить Арунотай не успел: всё вокруг задрожало, зазвенели чашечки на столе, выплеснулся мой недопитый чай. Я выбралась из кресла и уселась на пол посреди комнаты — не доверяла я здешней мебели. Арунотай беспорядочно заметался — то ли на выход, то ли прижаться к стене, и мне пришлось ухватить его за полы чокхи и усадить рядом, а потом прикрыть нас обоих барьером, чтобы не убило каким-нибудь кувшином, вылетевшим из шкафчика.

Впрочем, вскоре всё стихло.

— Вот видите, — взбудораженно произнёс Арунотай, опасливо поднимаясь на ноги. — Если его не усмирить, тут всё повалится!

— Так это амарданур землетрясения насылает? — осознала я.

— Конечно, а кто же? — фыркнул Арунотай. — Или вы думали, у нас в клане есть кто-то настолько могущественный?

Я и правда такое думала, хоть то и не была заслуга Саинкаеу. Как бы даже наоборот… Однако объясняться мне не пришлось: в дверь забарабанили, а когда я открыла, на пороге стоял задыхающийся бледный Лек, весь светящийся жёлтым.

— Глава! Клан Гийат и армия Саваата с союзниками вошли в Чаат! Они взяли канана в плен! Они требуют уничтожить все лианы!

* * *

У меня в голове что-то раскололось. Одна половина стала соображать, почему армия Саваата здесь, а не отбивает обратно свой источник? Письмо пришло утром, сколько времени оно шло? В клане Гийат умели летать на мечах, но обыватели из Саваата — нет, так как быстро они пришли? Может, источник потом и захватили, что армия уже направлялась к Чаату?

Другая половина моей головы просто орала, как плакальщица на похоронах: что же теперь будет? Что будет-то⁈

Арунотай застыл, лицо его посерело, а узоры засветились тусклым сиреневым, что сделало его внезапно более похожим на Вачиравита.

— П-почему?.. — выдавила я, всё ещё погружённая в мысли об источнике.

— Потому что лианы сошли с ума, — прошептал он, глядя сквозь Лека невидящим взглядом. — Потому что демон выбился из-под контроля.

Словно в подтверждение его слов нас снова тряхнуло, хоть и не так сильно.

Я сощурилась: точно ли это дела амарданура? Не водит ли меня Арунотай за нос? Если в тот раз Чалерм смог устроить землетрясение, уж наверное, Арунотай был способен на подобное? Не совсем же он неуч.

— То есть, раньше лианами управляли вы?

Я едва узнала свой голос.

Но хотя бы я вывела Арунотая из уныния. Он вскинул руки и воздел очи к небу, невидимому сквозь потолок моей гостиной.

— Я пытался! Но мня одного не хватает, понимаете⁈ Демон жрёт людей, а я ничего не могу с этим сделать!

Он развернулся ко мне и выкрикнул последние слова мне в лицо. Меня лихорадило.

— А как же лиановые человечки? Которые стерегли мою темницу?

Арунотай оскалил зубы, словно хотел прорычать проклятие, но из последних сил сдерживался.

— Вероятно, стерегут вторженцев в Чаате! А может, жрут кого-нибудь в ближайшей деревне! Я не знаю! Не знаю я!!! Пока меня не было, здесь всё рухнуло, я не могу их призвать, моя махара отскакивает от демона, я больше ничего не могу сделать!!! Ицара, его надо запечатать снова!

Лек переводил затравленный взгляд с Арунотая на меня и обратно.

— И что тогда? — не отступала я. — Вот мы его запечатаем, и что будем делать с Чаатом? Вы направите лианы против Гийат?

Арунотай широко развёл руками.

— А что я должен делать, если они вторглись на союзные нам земли? Предлагаете пойти с ними поужинать?

Я посмотрела на Лека.

— Чего именно они хотят?

— У-уничтожить все лианы, — повторил Лек и облизал губы. — И ещё, ещё выдать тех, кто распространяет проклятые с-снопы…

Его взгляд снова перетёк на Арунотая, такой неуверенный и виноватый, словно Лек сболтнул лишнего. Я снова сузила глаза.

— Почему бы не начать с того, что выдать им советников?

Арунотай медленно повернулся ко мне.

— Что значит — выдать им советников? Вы же не думаете, что это совет промышляет такими вещами?

— А кто? — я развела руками. — На горячем я лично ловила советников Рангсана и Сомбуна. Кого же ещё сдавать, как не их?

Арунотая отступил на шаг и медленно покачал головой.

— Если советники и правда замешаны в торговле снопами, их надо судить по правилам клана. Внутри клана. Саинкаеу не выдают своих людей врагам на растерзание!

Я фыркнула так, что нос заболел.

— Вы нашли время играть в принципы! Да у вас тут и безо всякой выдачи людей жрут, амарданур сошёл с ума, а советники пошли в разнос, и вы ещё хотите их защитить⁈ Арунотай, вы не в том положении!!!

Но он уже смотрел сквозь меня, как до того — сквозь Лека.

— Мы должны выступить против захватчиков, — произнёс он, ник кому не обращаясь. — В первую очередь избавить город от врагов. В это же время запечатать демона. Ицара, вы же добились какой-то дисциплины от охотников и стражей? Идёмте, нужно отправить их в город.

— Да куда мы их отправим⁈ — недоумевала я. — Что они там сделают? Вы же понимаете, что охотники Гийат их на одну ладонь положат, другой прихлопнут?

Но он не слышал меня — просто вышел из дома и пошёл в сторону ворот. Мне ничего не оставалось, как пойти с ним в надежде то ли убедить его не отдавать глупейший приказ, то ли заставить весь клан повиноваться мне, а не природному главе — хотя я понятия не имела, как это сделать.

У ворот уже скопилась кучка всполошённых стражников — должно быть, они слышали доклад, прежде чем Лек принёс его нам.

— Общий сбор! — крикнул им Арунотай, и кто-то тут же побежал бить в гонг. Я увидела хмурого Видуру. Он смотрел на Арунотая с опаской, а на меня виновато, и я поняла, что он не пойдёт против главы в мою поддержку. Мне не хватило времени сделать этих людей своими, надо было начинать раньше, надо было действовать решительнее. Но кто же знал, как всё повернётся…

Меж тем со всех концов резиденции стали стекаться махарьяты. Подошёл и Чалерм — с таким видом, что я сразу поняла: он уже знает об осаде. Каково ему теперь, когда Арунотай вот-вот пошлёт людей против его брата, его родного клана и войска Ниранов, с которыми он был дружен? Я попыталась незаметно приблизиться к нему и перекинуться парой слов, вдруг у Чалерма был какой-то план или сведения, которых не знала я, но он только качнул головой, обозначая, что здесь не место.

Кроме взрослых махарьятов, к нам стали подтягиваться и дети. Вероятно, общий сбор обычно касался и их, но сейчас это было неуместно.

— Детей-то отпустите, — негромко сказала я Арунотаю.

Он посмотрел на меня непонимающе, и я напряглась.

— Вы же не собираетесь детей посылать в Чаат?

Арунотай нахмурился, словно только что задумался об этом вообще. Вид у него был потерянный. Похоже, последние события настолько его потрясли, что он перестал мыслить ясно. Для клана такой предводитель — верная смерть. Арунотая надо было как-то задвинуть подальше и взять управление в свои руки, но как? Не могла же я прямо на виду у всех ткнуть ему меч под подбородок и велеть сидеть дома, пока взрослые разбираются⁈ Этак у меня кроме вторжения в город ещё и бунт в клане получится!

— А что делать? — неловко развёл руками глава. — Вы же понимаете, мы можем взять только количеством.

Я вытянула шею, как демоническая черепаха в поисках новой жертвы.

— Арунотай, но не детей же! Вы их отправите на верную смерть, вы о чём? Они у вас мечи настоящие в руках не держали! Вы вообще соображаете?

Толпящиеся вокруг махарьяты, которых всё прибывало, начали переглядываться. Может, они наконец поймут, что Арунотай не подходит на роль предводителя в этих обстоятельствах? Да и ни в каких других, если подумать.

Глаза Арунотая внезапно вспыхнули, словно ему в голову пришла какая-то прекрасная мысль.

— Значит, вам надо идти с ними. Вы сможете выстроить нападение так, чтобы победа осталась за нами. Вы справитесь!

— Нет! — выкрикнула я, прежде чем вообще смогла понять, что он говорит. — Вы с ума сошли! Я не поведу детей на смерть! Я и взрослых-то не поведу!

— Но вы должны! — Арунотая сделал шаг ко мне. — Вы — спокойствие земли этого клана, сохранять мир — это ваша обязанность! Вы отлично постарались здесь в моё отсутствие, — он криво ухмыльнулся, наверняка намекая на усиление амарда, — и теперь самое время вам проявить себя по-настоящему!

— Я не воин! — взвилась я. — Не Кессарин из рода воинов! Я махарьятта Ицара! Я не умею воевать и не собираюсь этим заниматься!

Сзади кто-то зашипел, но мне было всё равно.

— Но у вас нет другого выбора!

— Есть! Велите стражникам прямо сейчас схватить сове—

Кто-то зажал мне рот рукой. Дёрнувшись, я почуяла знакомый запах лотосового масла и едва сдержалась, чтобы не врезать Чалерму локтем под дых. Какого прародителя амардов он делает⁈

— Глава, подождите, — увещевающе, но слишком быстро заговорил Чалерм. — Пранья Ицара спора на язык, но ей нужно время подумать. Позвольте мне переговорить с ней, мы обязательно всё решим!

Арунотай растерянно кивнул. Чалерм убрал руку, но не успела я возмутиться, как он схватил меня за локоть и утащил прочь от ворот, за древодома и почти до самого своего жилища.

— Что вы задумали? — наконец сообразила я. Если Чалерм так выступил, уж наверное, у него был план?

— Я ничего не задумал! — набросился он на меня со внезапной яростью. — А вот вы о чём думали, устраивая скандал с главой передо всем кланом⁈ Если бы он сейчас велел посадить вас снова в темницу, думаете, кто-то встал бы на вашу защиту? А если бы и встал — вам нужен раскол в клане⁈

— А вы что предлагаете⁈ — тут же вызверилась я. — Я сказала: не поведу детей на смерть! Он невменяем! Он не слышит и не слушает, его захватило отчаяние! У вас есть идеи, что с ним делать⁈

Чалерм потёр лицо и переступил на месте, потом упёр руки в бёдра и опустил голову.

— Я не знаю, Ицара. Я не успел ничего придумать, всё слишком внезапно. У меня нет связи с братом, я не могу объяснить ему, что тут происходит. А даже если бы и мог — там не только он. Там и другие кланы, которым досталось от лиан и снопов, и они не станут его слушать!

У меня закипела голова. Это всё бессмысленно. У Чалерма нет его хвалёных планов. У Арунотая нет связи с реальностью. У меня нет власти, чтобы отбить у него клан. Мне оставалось только одно.

— Значит, я возьму его в заложники.

Чалерм поднял на меня смятённый взгляд.

— Вы с ума сошли. В клане полторы тысячи махарьятов. Они вас сметут.

— А что ещё⁈ — выкрикнула я, чувствуя, как по щекам потекли горячие слёзы — казалось, кипящие! — Что ещё делать⁈ Он сейчас пошлёт этих беспомощных Саинкаеу, которые даже ни в чём не виноваты, драться с людьми твоего брата, и ведь сколько-то они убьют! И тогда мы уже никак не решим это миром!

— Но у тебя не получится! — выкрикнул Чалерм. Древодом, за которым мы стояли, покачнулся и с треском разломился пополам.

Мы едва успели отскочить. Лианы, из которых он был сделан, раскрылись, как лепестки и принялись закапываться в землю, оставив в серёдке наваленные доски, кучку разбитой мебели и ещё какие-то пожитки. Наконец последние хвосты крон мелькнули и втянулись под землю.

Я поняла, что держу Чалерма за руки и тут же отступила.

— Значит, землетрясение — это всё-таки не ты?

— Я⁈ — изумился он. — Я думал, это ты. Что происходит?

— Происходит амарданур Думрун, — выдавила я. — Амарданур всему. Послушай, нам надо остановить Арунотая во что бы то ни стало. Чаат сейчас — не главная проблема. У нас взбешённый амард, полный порчи! Нам надо его очистить! Чаат подождёт!

Чалерм схватился за голову.

— Ицара, как ты его остановишь? Тебя разорвут, если ты ему пригрозишь!

— Ну так придумай, как мне это сделать! — взорвалась я. — Уведи его куда-нибудь, отвлеки, я не знаю, соври что-то, кто из нас хитрорылый враль⁈ Ты можешь вообще хоть что-нибудь сделать, кроме того, чтобы отговаривать меня от любых решений⁈ Да если бы не ты, я бы этот клан в первую неделю к ногтю прижала, и Арунотай бы мне ничего не сделал, и сейчас ходили бы по струнке и мысли бы не возникло его слушаться! Что мне толку с такого союзника, если единственное, что ты делаешь — это не даёшь мне сделать ничего⁈

— Ицара, я… — попытался вставить Чалерм, но мне уже было плевать с Оплетённой горы на то, что он хотел сказать.

— Ты спрашивал меня, не трус ли ты⁈ Я тогда пощадила твои чувства! Теперь раскаиваюсь! Надо было сказать, как есть: ты никчёмный трус, неспособный ни на что, и если в твоём клане кто-то тебя уважал, то это точно не было твоей заслугой, потому что такой трясущийся, неуверенный в себе бесполезный человек не может ничем управлять!!!

Я не знаю, что за выражение было на лице Чалерма, когда он это слушал — мне застили глаза слёзы, мне было всё равно, хотя кому я вру, если бы мне было всё равно, не было бы так больно говорить ему всё это, потому что я понимала, что и он тоже прав, но остановиться не могла. И чтобы ни в коем случае не увидеть и не услышать ничего от него, ничего, что могло бы меня разубедить, я развернулась и побежала обратно к Арунотаю. Я пришла в этот клан, чтобы отомстить, убить главу и пасть смертью храбрых. Я прошла круг и вернулась к тому же. Пускай. Пускай!

Глава 18. Нож в спину

Я обещала сегодня главу, но родила только половину! Завтра-послезавтра постараюсь дать вторую!))

* * *

Когда я подбежала к воротам, Арунотай как раз заканчивал нести какой-то прочувствованный бред. Махарьяты внимали ему с лицами, полными безысходности. Понятное дело, идти на смерть никто не хотел, но и воспротивиться главе… Могли ли они взбунтоваться? Может, сами и нет, но вот если я завладею ситуацией?

Я сжала в кулак руку, которая потянулась к рукояти меча у меня за плечом. Как только я возьмусь за меч, нельзя будет медлить. Живот скрутило от мысли о том, что я собиралась сотворить. Да, Арунотая следовало остановить. Но всё же я не знала точно, насколько он силён. Вполне мог прибедняться, ведь он получил лучшее образование во всём клане. С другой стороны, я не могла избавиться от жалости к нему. Образование образованием, но управлять кланом его точно не научили. И тот урок, что я ему преподам, вряд ли поможет.

А с третьей стороны, мне бы ещё уверенность, что люди послушаются меня, пойдут со мной на бунт, прикрывшись необходимостью. Потому что с тем же успехом могли и в спину пырнуть. Я попыталась прикнуть, как бы так напасть, чтобы оказаться спиной хотя бы к древодому — но тут ближайший древодом тоже треснул и распался на лианы. Махарьяты заволновались.

— Вы должны пойти и остановить это безумство! — завёлся заново Арунотай. — Враги, напавшие на Чаат, взяли контроль над лианами. Если их не уничтожить, скоро у нас не останется дома, а ваши семьи погибнут от взбесившихся лиан!

Словно в подтверждение его словам один из стволов от распавшегося дома дотянулся до какой-то женщины. Она даже вскринуть не успела, как её спеленали облиственные ветки, сдавили, согнули и вдёрнули под землю. По рядам махарьятов пробежала благоговейная ругань.

Я схватилась за голову. Что Арунотай творит⁈ То есть, для достижения своей цели он выбрал лучшую тактику, но неужели в клане никто не понимает, что это ложь⁈ Как бы чужой клан да ещё от самого Чаата смог бы перехватить управление лианами? Что оно, на заборе висело⁈

Вот только клан Саинкаеу уже три поколения отбирали на тупость и послушность, и взывать к их разуму бессмысленно. Хватит мяться, надо хватать Арунотая и прекращать этот балаган, пока они и правда не пошли в Чаат.

Но стоило мне принять решение, как Арунотай вдруг повернулся и указал на меня.

— А в то время, как вы будете отвоёвывать нашу безопасность у вторженцев, моя супруга поможет мне защитить ваши семьи от нападения лиан! Её сила достаточно велика, чтобы очистить их от чужого влияния!

И я поняла, что попала. На меня смотрели все махарьяты клана — смотрели с надеждой. Им предстояло пойти в жестокую битву, скорее всего, на смерть, но на кого они оставляли родных? Арунотай не внушал доверия, а вот я… Я постаралась его завоевать.

И если я сейчас нападу на Арунотая, попытаюсь объяснить, что все его слова — ложь, поверят ли они? Станут ли слушать? В их глазах не будет ли это выглядеть так, что я испугалась возложенной на меня миссии и пытаюсь уклониться?

Нет, я упустила свой выход. Теперь нужно действовать иначе.

Широким уверенным шагом я подошла к главе клана, изобращая на лице суровую решимость. Коротко поклонилась, после чего выставила руку в останавливающем жесте в сторону толпы охотников и стражей.

— Глава излишне предусмотрителен! — громко бросила я, глядя Арунотаю в бесстыжие удивлённые глаза. — Нет нужды немедленно вам идти вниз. Мы с главой решим проблему с лианами, а после отправим посольство к Гийат и найдём способ договориться. Идёмте, глава, вы покажете мне, откуда открывается доступ к управлению.

С этими словами я ухватила Арунотая под локоть. Он издал сдавленный мяукающий звук, но мгновенно слов не подобрал, а вот толпа у ворот выдохнула с облегчением. Уверена, идея переговоров им нравилась куда больше, чем кровопролитная стычка. Понятное дело, не все осознавали, насколько маловероятно им победить Гийат, а кто-то из забияк рвался в бой, но большинство всё же предпочитало крошить демонов, а не людей.

Я потащила Арунотая прочь — условно в направлении его древодома, хотя понятия не имела, куда следует идти. И что делать дальше? Брать его в заложники наедине не имело смысла. Вырубить и связать? Да, пожалуй…

— Сворачивайте ко храму, — внезапно сказал сам Арунотай, вернув себе дар речи. — Раз уж вы приняли такое решение, то идёмте запечатаем амарда.

— Я не собираюсь никого запечатывать, — отрезала я. — Вы покажете мне, как добраться до амарданура, чтобы его очистить, и я это сделаю.

— Вашей силы не хватит, —запротестовал Арунотай.

— Значит, я отдам махару из ядра! — выкрикнула я, закипая. Он ещё силу мою будет считать, можно подумать, измерил! — Вы меня не остановите и не отговорите! Амарданура надо очистить! Если я при этом погибну, значит, так тому и быть, но запечатывать я его не буду!

Мы отошли уже на приличное расстояние, и моих криков никто не слышал, тем более, что почти весь клан собрался у ворот, а не отсиживался по ставшим внезапно опасными древодомам.

Рука Арунотая под моими пальцами напряглась. Я приготовилась к драке — так напрягаются, когда собираются напасть. Меч доставать не стала, в конце концов, я не собиралась его убивать. Придётся справляться рукопашными техниками и быстрыми заклинаниями. Может, у него что и припрятано в рукаве, но он не практиковал много лет и…

Арунотай расслабился обратно. Почуял мой настрой? Или что-то задумал?

— Ицара, — произнёс он неожиданно довольно. — Знаете, меня долго мучил вопрос: как так вышло, что амардавика освободилась из кристалла?

Я зыркнула на него. Вот только этого разговора сейчас и не хватало. Впрочем, может раскапывать, что хочет, мне бы только завести его в какой-нибудь дом или даже в храм, где никто не увидит, там и скрутить.

— Я же говорила, на кристалл попала кровь.

— Ну, то,что вы говорили, это, конечно, враки, — легко отмахнулся он. — Саркофаг из духовного кварца кровью не открыть, вы должны были разорвать каналы, по которым её махара перетекала в камень, а затем, вероятно, рубить его духовным оружием. Но это всё не имеет отношения к делу.

Несмотря на собственную решимость, я взволнованно сглотнула. Как давно Арунотай понял, что я вскрыла саркофаг нарочно? Какую цель он мне приписал?

— Интереснее другое, — продолжал он. Храм замаячил срди стволов, но тут очередной дом рухнул, раскидав лианы-руки по дорожке, и нам пришлось из огибать. — Когда мы пленили амардавику с Жёлтой горы, небесные боги признали её виновной и в наказание усыпили её на сотню лет. Даже если вы вскрыли саркофаг, развеять сон, насланный небесными богами, весьма непросто. Как же вы это сделали?

Я промолчала. А что тут скажешь? Про кровь я уже говорила, но если поясню, что она попала на саму амардавику, а не на саркофаг, то признаю, что врала. Да и не ответ это. На самом деле, я понятия не имела, почему Ари Чалита проснулась. Может, небесные боги передумали?

— Есть только один способ, — вкрадчиво, словно по секрету сообщил мне Арунотай со страшноватой улыбкой. — Пробудить амардавику мог только махарьят, выросший на её махаре. Тот, кто родился поблизости от её обиталища, кто поклонялся ей и использовал её силу для развития своего хранилища.

Я похолодела. Поднялся ветер, какого никогда не бывало на Оплетённой горе, и в его гуле мне померещилось что-то роковое. Арунотай знал, кто я. Он знал, откуда я. Он—

— Я был уверен, что на Жёлтой горе нет своего клана, — перебил он мои мысли. — По нашим записям, там и амарда-то не было не так давно. Однако теперь я понял, что записи устарели. С тех пор я отправлял гонца в город у подножия и выяснил, что на горе живёт клан Суваннарат. И дочь главы Ицара несколько месяцев назад исчезла без объяснений, но вроде бы не умерла, ибо похорон не было. Любопытно, не так ли.

У меня во рту пересохло. Воздух наполнился запахами мокрой земли и срезанной травы. Несмотря на ветер, стало душнее, хотя казалось бы, куда уж.

— Зачем вы мне об этом говорите?

Арунотай усмехнулся, а затем внезапно рванулся и освободился из моего захвата. Заговорил мне зубы, гадёныш, и я расслабила пальцы! Как же так, Ицара, как ты это не предусмотрела⁈

— Затем, что либо вы запечатываете амараданура, либо я пошлю дружественный клан перерезать вашу семью.

Я подняла глаза на его лицо — холодное, безумное. Боги небесные, и за этого человека я вышла замуж? Рука потянулась к мечу.

— Учтите, во время поездки я предупредил нескольких союзников, — заявил он, выставив вперёд руку. — Если со мной что-то случится, ваша семья погибнет. И не думайте, что они не узнают. Всё же у Саинкаеу в закромах таится не одна скрытая техника.

Мы стояли и смотрели друг на друга молча. Арунотай торжествующе ухмылялся. Я — не знаю, что я делала. Кажется, мои пути кончились. Я словно смотрела с обрыва скалы, на которую меня загнала свора призрачных псов, а махары для полёта не хватало.

— Итак, — сладко пропел Арунотай, — сейчас вы бросите свои героические замашки и пойдёте в храм запечатывать амарда. Давайте, топ-топ вашими прекрасными ножками!

Я шла рядом с Арунотаем, лихорадочно соображая. Значит, он понял, что я выросла на Жёлтой горе, как только увидел пустой саркофаг. Если разбудить амардавику можно было только таким способом — а обойти решение небесных богов обычно только одним способом и можно. Ну, допустим, Арунотай не сразу разобрался, что произошло, но пока я сидела в подземелье, уж должен был прийти к правильному выводу.

О существовании клана Суваннарат он знал ещё раньше — Чалерм говорил мне, что отец отказался брать махару у Саинкеу. Возможно, Арунотай уже тогда выяснил, что это за клан такой, маленький, но гордый. А может, только после бегства амардавики послал людей на Жёлтую гору и всё разузнал. Это уже не важно. Главное, что женился он на мне, уже зная, кто я. Значит, понимал, что амардавику я выпустила нарочно. Однако не изгнал, не казнил, а решил использовать. Впрочем, если ему действительно нужно запечатать амарада, а он навёл обо мне справки дома, то я для него и правда стала спасением.

Вот только запечатывать амарда я не хотела. Какая досада. Но с угрозой семье он метко попал — я не могла поставить их под удар, даже если отец меня выставил. Наши с ним разногласия ни на мои чувства к семье, ни на дочерний долг никак не повлияли. Другой вопрос — могла ли я обезвредить Арунотая?

Он как-то так обтекаемо сказал — «если со мной что-нибудь случится». Это же не обязательно значит смерть. Если, допустим, я всё же подниму бунт, а его свяжу и брошу в ту же темницу — это может быть расценено как «случилось». Откуда я знаю, о чём он договорился с собзниками? Может, и ни о чём не договаривался, просто соврал. А может, и подстраховался, зная, что дома его ждёт опасная гадюка. Потому и раньше вида не подавал, что знает обо мне, и сбежал от брачной ночи… Да, это весьма вероятно.

И каким образом он может оповестить союзников, я тоже не знаю. Уж наверное не гонцом с письмом. Скорее всего, есть какие-то связанные талисманы или амулеты, которые меняется внешне при соблюдении определённых условий. А если и нет — могла ли я рисоквать семьёй в надежде, что Арунотай не успеет отправить послание? Нет. У Саинкаеу и правда может быть припрятан любой сложности и необычности метод, а Арунотай — как раз тот единственный человек, который знает или может узнать все тайны клана.

Итак: отказаться я не могла, навредить Арунотаяю тоже. До храма уже рукой подать, и что я собираюсь делать? Если запечатать амарда, то Арунотай получит над ним контроль. И, вероятно, первым делом скормит меня лианам, ведь тогда я буду ему уже не нужна. Или нужна? Он говорил, что раньше Вачиравит помогал ему сдерживать амарданура. Понадобится ли это сейчас?

Может быть, мне удастся как-то так его запечатать, чтобы заполучить управление самой? Арунотай, скорее всего, предусмотрел такую попытку… Или нет? И как именно он мог обезопаситься от этого?

Мои размышления упирались в то, что я понятия не имела, как вообще запечатывают амардов. Сильных демонов обычно просто убивали, уничтожали без остатка, чтобы они точно не смогли воскреснуть. А запечатывали… запечатывали места. Или опасные предметы, которые могли позже пригодиться. Но там надо было писать знаки на самом предмете или на ящике, на полу вокруг, на входе в опасное место… На чём мне писать в храме? Или Саинкаеу придумали что-то ещё?

Но дальше размышлять на эту тему мне было не суждено. Выйдя из-за очередного древодома, Арунотай и я чуть не споткнулись о Чалерма. Вернее, о то, что он волок по земле за собой.

Это был труп Киттисака.

Я встала, как вкопанная, и уставилась на окровавленное тело. В том, что именно тело, сомнений не было — уж насколько-то я чужую махару чувствую. Да и перерезанное горло, и остановившися взгляд как бы намекали.

Чалерм волок его за ноги, но, заметив нас, тоже замер и отпустил захват, так что нарядные сапоги Киттисака шмякнулись на землю. В руке Чалерм держал свой гибкий меч, и понятно, почему не убрал обратно в пояс — по лезвию размазалась кровь. На лице и бирюзовой чокхе Чалерма тоже темнели её пятна со следами безуспешных попыток наскоро стереть.

— Это что? — первым нашёл слова Арунотай. Я глянула на него. Он изумился настолько, что даже узоры засветились зелёным, хотя обычно Арунотай не позволял себе подсветку.

Чалерм развернулся всем телом и принял боевую стойку. Выглядел он… Я только сейчас заметила, что с ним не так. Во-первых, он перестал сдерживать махару, и кожа его приняла почти такой же тёмно-сливовый оттенок, как у Вачиравита. А во-вторых, в его глазах плескалось отчаяние и безумие похуже, чем недавно у Арунотая. Но это же Чалерм! Я была уверена, что уж он-то неспособен на такие переживания! Это же хитрая лисья морда! Однако я видела то, что видела. И труп Киттисака с окровавленной жидкой бородёнкой. И обагрённый меч.

— Это то, что надо было сделать месяцы назад, — хрипло произнёс Чалерм, и даже голос его я не узнавала. — Но я надеялся решить всё миром, дорогой братец.

Глаза Арунотая распахнулись. Он сделал шаг назад. Чалерм сделал шаг вперёд и перехватил меч поудобнее. При Арунотае оружия не было, насколько я видела, да даже если бы и было — он не чета Чалерму в бою.

— Подождите… — выдохнула я, всё ещё не веряв то, что вижу своими глазами. — Подождите, Чалерм, его нельзя сейчас убивать.

Чалерм развернулся ко мне, и лицо его исказилось в страшной улыбке.

— Это вы мне говорите⁈ После всего, что вы мне уже наговорили⁈ Я пытался действовать мирными методами, вам ли не знать, Ицара, я — пытался! И к чему это привело⁈ — он широко раскинул руки, с меча сорвались капли крови. — Единственное, что сейчас можно сделать, это сдать Гийат всех виновных.

Я покосилась на бездыханного Киттисака.

— Трупами? И вы думаете, они поверят, что это и есть виновные?

— Я оставил несколько в живых. — Чалерм кивнул на храм. — Но время идёт, а мои силы не бесконечны. Эти же, — он с презрением глянул на Киттисака, — оказались слишком сильны, чтобы взять их живьём и не бояться, что они сбегут.

Я обомлела. У меня в голове не укладывалось. Он говорил во множественном числе — скольких он убил?

— И куда вы его тащите? — Арунотай смотрел на Чалерма так же обалдело, как я себя чувствовала. Ещё бы, он-то даже не знал, кто Чалерм такой.

— В храм, — подумав, ответил Чалерм. — И тебе лучше пойти туда же, если не хочешь оказаться там тем же путём, что советник Киттисак.

Я пыталась хоть что-нибудь понять. В храме был круг для отдачи махары, но такой же круг можно использовать для отправления вещей. Как с книгами мы провернули. Вернее, там мы рисовали круг приёма, но раз круг приёма так работает, то и круг отправления, наверное, тоже. Значит, Чалерм думал отправить трупы в Чаат? А живых? Разве живых можно засунуть в круг?

Но прежде чем я успела спросить, Арунотай вдруг сорвался с места и помчался ко храму.

Глава 19. Большее зло

— Вы серьёзно перерезали весь совет? — спроси ла я, оставшись наедине с Чалермом. Он двинулся в сторону храма, волоча за собой тело, на которое я старалась не смотреть.

Мне, конечно, не впервой видеть трупы. Но, во-первых, одно дело трупы каких-то неизвестных крестьян или горожан, которых видишь впервые уже мёртвыми, когда приходишь по заявке, и совсем другое — знакомый, хоть и неприятный человек, с которым разговаривала и сидела за одним столом. Во-вторых же, мне страшно было от мысли, что этот труп означал для душевного состояния Чалерма. Спроси меня кто малую чашу назад, я бы сказала, что Чалерм ни при каких обстоятельствах не поднимет руку на другого человека. В нём нет не то что жестокости, в нём и твёрдости-то никакой.

Вот и верь после этого свидетелям на суде, которые заверяют, что обвинённый человек и мухи не обидит.

— Не весь, — глухо откликнулся Чалерм. — Только замешанных в деле со снопами. А вот вы, может быть, поясните, почему заступились за Арунотая?

Он зыркнул в мою сторону так, что я отшатнулась, как от выпада оружием.

— Он взял в заложники мою семью, — выпалила я, прежде чем подумала, а стоит ли. Какое Чалерму дело до моей семьи? Если он настолько слетел с топорища, что пошёл косить Саинкаеу, как мокрую траву, то остановит ли его моя беда?

— Вот как, — процедил он, подпустив в узоры больше тлеющих углей. — И вы всё ещё считаете, что он ни в чём не виноват?

Я понятия не имела, что я там считаю, я просто не успела ещё об этом подумать, да и что отвечать Чалерму? Скажу нет — он прирежет Арунотая, а скажу да — меня? Ну, попытается. Я понятия не имела, кто из нас победит, если мы сцепимся.

Ответить я так и не успела, потому что из храма раздался вскрик. Я бросила сложные мысли и помчалась туда, оставив Чалерма с трупом догонять, как сможет.

В храме… оказалось неожиданно свободно. То есть, у входа и между сплетёнными из лиан колоннами всё так же теснились человекообразные кусты, но в середине, вокруг алтаря, кто-то расчистил место, вероятно, обрызгав зелёные останки священной водой — на полу кое-где валялись скукоженные листочки.

Однако большую часть пола покрывали трупы. Рангсан, Сомбун, Дамронг и Баньят лежали рядком в том же состоянии, что Киттисак. У меня ослабли колени. Нет, они были виновны, я уверена, но…

Справа от Баньята скорчилось тощее тело, которое я сначала не узнала из-за залитого кровью лица, но когда пригляделась, попятилась. Это был Лек. Мелкий Лек, которого Вачиравит ещё когда включил в список доверенных людей. Как, почему? Неужели он был предателем?

Над телом Лека, чуть отойдя к кустам замер Арунотай. Он не сводил взгляда с [[покойник]]а и нервно теребил одной рукой другую, рассеивая вокруг себя мрачный фиолетовый свет. Я вспомнила, что Лек часто выступал его посыльным. Даже сегодня это он принёс вести о захвате Чаата. Да и раньше крутился вокруг дома Арунотая, ожидая поручений. Неужели он всё это время шпионил на совет? Или на самого Арунотая? Или между этим нет разницы?

Я оглядела следующие несколько тел. Это были учителя, я видела их, хоть и не имела с ними совместных дел. С чего Чалерм взял, что они в сговоре? Так можно кого угодно убить и сказать, что это враг. Но Чалерм же не стал бы так делать, правда? Всё, что я о нём знала, говорило, что не стал бы. Но всё, что я о нём знала, говорило, что он вообще не может никого убить!

Мой взгляд снова выхватил смутно знакомое лицо — Дусита, управляющая ремесленниками. Вздорная бабёнка, которая обхамила меня в мои первые дни в клане. И она замешана в истории со снопами? Или просто Чалерму от неё тоже досталось, и он решил избавиться от неё заодно? Я пошарила взглядом, ища выдающуюся фигуру. Если уж здесь все, кого Чалерм осудил, то где Крабук? Про него же мы знали, что он хранил снопы у себя. Но его не было. Может, Чалерм не успел?

И ещё кое-кого здесь не было: праньи Маливалайи, которая угрожала мне расправой за… За поклонение амарду. Значит, она знала, что он опустился. Знала и молчала. Выходит, она в сговоре? Но вряд ли Чалерму было бы трудно её скрутить, немощную старуху. Я не видела её среди трупов, а будь она жива, мы бы слышали её вопли за полрезиденции.

Подождите, Чалерм же сказал, что убил не всех. Кого-то оставил в живых как свидетелей. Но здесь лежало около двадцати тел — кроме тех, кого я уже узнала, ещё какие-то охотники и стражники, даже один слуга, которых я едва припоминала. Где же пленники?

Внезапно спина отвёрнутого от меня женского тела показалась знакомой. Я перешагнула через Дуситу и подошла, чтобы заглянуть покойнице в лицо. Это была Найяна.

Я подавилась воздухом и отпрыгнула, едва не наступив на чьё-то тело. Найяна! Разумная Найяна, которая учила меня открывать ворота! Как это может быть⁈ Как мог Чалерм так поступить⁈ Или это вообще не он, а лиановый человечек, принявший его личину? Что вообще здесь происходит⁈

За спиной раздался громкий вдох. Я обернулась — это чудовище, назвавшееся Чалермом, добрело до храма со своей последней кровавой ношей.

— Что ты… такое? — выдавила я.

Но он меня не слышал, огромными ошалелыми глазами оглядывая дело своих рук. Один из столбов, поддерживающих храм, рухнул, свившись в кольца и стеганул по земле в шаге от ноги Чалерма, но тот даже не вздрогнул. Пока лиана уползала под землю, он поднял свой бешеный взгляд на меня.

— Я… не… я… оставлял живых…

— Кому ты их оставлял? — прошипел внезапно Арунотай. — В клане творится небеса не знают, что, а ты бросил обездвиженных людей, чтобы подельники их прирезали⁈ Или сам увлёкся и прикончил всех, до кого дотянулся?

Чалерм стоял с потерянным видом, но в сочетании с брызгами крови на лице это отдавало безумием. Я переводила взгляд с одного брата на другого.

Мог ли Чалерм и правда всех убить? Откуда я знала? Если он мог убить сколько-то, то что мешало расправиться со всеми? Но и Арунотай справедливо заметил — кто-то из оставшихся виновников мог избавиться от свидетелей, пока Чалерм ходил за Киттисаком. Правда, очень уж красиво этот кто-то подгадал под наше с Арунотаем появление… Следил?

Чалерм меж тем под градом обвинений расставил ноги пошире и расправил плечи, словно уверенность была техникой, которую он собрался применить.

— Не затем ли ты помчался вперёд, чтобы заставить замолчать тех, кто мог тебя выдать? — бросил он в лицо Арунотаю.

— Меня⁈ — изумился тот. — Выдать кому? В качестве кого? И — оглянись, здесь лежат мои учителя! Те учителя, которых у меня рука не поднималась даже изгнать, не то что убить! И Лек! — голос Арунотая сорвался, и он отвернулся, прикрыв глаза рукой, пока не справился с собой. — Лек — мой верный помощник, моя правая рука… Как ты смеешь обвинять меня в его убийстве?

— А кого мне ещё обвинять? — распалялся Чалерм. — Я оставил здесь пятерых живых человек, ты пришёл — и они трупы!

— Ах вот оно что! — перебил его Арунотай. — Я понял, что ты делаешь. Ты перерезал случайных людей, и теперь пытаешься убедить Ицару, что это сделал я! Да ты сначала хотя бы убеди её, что они и правда в чём-то повинны! Ладно советники, но ты убил даже несчастного слугу!

— Слугу, который доносил на всех слишком любопытных! Я слышал, как он наушничал твоей шавке! — Чалерм резким движением кивнул в сторону тела Лека.

Арунотай раздувал ноздри так, словно вот-вот собирался извергнуть пламя.

— Проверь, правильно ли я тебя понял. Ты, незаконнорождённый сын моего отца, под лживой личиной явился в мой клан, несколько месяцев здесь прощупывал почву и рыл ходы, а теперь, когда клан оказался под угрозой, улучил чашечку, чтобы выставить меня убийцей родни? Я ничего не перепутал?

Землю снова тряхнуло. Я покосилась на лиановые витые столбы храма и переплетение крон наверху. Если всё это сейчас повалится, мы пополним гору трупов своими. По дорожкам и лужайкам, видимым среди древодомов, в панике носились люди. Один из них прямо на бегу у меня на глазах обратился кустом.

— Это ты проверь, — прорычал в ответ Чалерм. Его всегда такое спокойное лицо теперь напоминало карнавальную маску оскаленного демона с клыками. — С тех пор, как ты унаследовал власть в клане, твои лианы заполонили все окрестности, аж в соседние земли залезли, довели до исступления даже мирных демонов и пожрали я боюсь подумать сколько человек прямо в резиденции! Твои советники создают на продажу проклятые снопы, а твои охотники выкрали чужую амардавику, чтобы ты мог торговать махарой! И ты хочешь сказать, что вовсе непричастен, просто не смог всё это остановить?1 Если ты настолько бесполезен, может, стоило уступить место главы кому получше?

— То есть, тебе? — фыркнул Арунотай. — Насколько я знаю, на тебя наложено проклятие, так что ты умрёшь, как только попытаешься провозгласить себя главой Саинкаеу!

— А раз ты это знаешь, то на что, по-твоему, я рассчитываю, если, как ты говоришь, собрался захватить здесь власть?

Взгляд Арунотая скользнул по красивой дуге и указал на меня.

— Думаете, пранай, я не замечаю, как вы неразлучны? Уж не знаю, что ты наплёл праньемоей жене, но вряд ли что-то в мою пользу, не так ли?

Он говорил с Чалермом, а смотрел на меня. Я же не знала, что и думать. Чалерм до сих пор вроде бы был на моей стороне. Вроде бы. Он всего лишь пару раз пытался меня скрутить и угрожал подёргать за ниточки, чтобы меня вышвырнули из клана. Он пытался мной управлять, и это привело к тому, что мы имели сейчас — клан в осаде. Если бы я тогда, ещё в истории с точильщиками, рубанула с плеча, может, всё повернулось бы совсем иначе. Для чего он всё время меня останавливал?

И ещё — пока я считалась женой Вачиравита, он от меня нос воротил и рассказывал, что не подбирает чужие объедки, а стоило мне согласиться на предложение Арунотая, тут же принялся передо мной ковры стелить. Уж не потому ли, что задумал избавиться от главы клана и через меня получить его власть? Если подумать, всё, что я знала о Чалерме, я знала с его слов. Даже Вачиравит ничего не рассказывал. А теперь Чалерм перерезал две дюжины человек и по крайней мере в части этих убийств легко сознался.

С другой стороны, то, до какого состояния Арунотай запустил дела в клане, само по себе тянуло на преступление. И сделал он это по трусости, скудоумию или нарочно, я определить не бралась. Он знал об амарде, знал о снопах, знал о бесчинстве лиан и ничего с этим не делал, если не считать мелкой сделки с кананом, от которой ещё неясно, какой был бы толк. Опять же, если пленников Чалерма убил не он сам, то у Арунотая была такая возможность. Правда, в крови он не замарался, но как знать…

Мои размышления прервала дрожь земли. Она нарастала, и я бросила сложные мысли, чтобы отбежать подальше от лиан и кустов. Вовремя: ближайший ко мне столб распался розеткой из свитых лиан. Поодаль то же самое сделал чей-то древодом. Чей-то, потому что на руины перекрытий и мебели с криком шмякнулся человек. Он почти сразу встал и сделал пару неверных шагов прочь от бунтующих стволов, я видела, как его лицо заливает кровь из раны на голове, и уже собралась рвануть к нему лечить, но тут одна из лиан храма обрушилась на несчастного, как огромный кнут, вбила его в землю и сразу же уволокла в глубину.

В это мгновение землю тряхнуло так, что даже меня сбило с ног. Перекатившись, я выхватила меч и вскочила на него — в воздухе дрожь почти не чувствовалась. Чалерм сделал то же самое, а вот Арунотай меча при себе не имел и тщетно пытался хвататься за кусты, которые, словно нарочно, его стряхивали, повинуясь качке.

По дорожке от центральной аллеи бежал человек — ну как бежал, кувыркался, полз и прыгал попеременно.

— Беда!!! — заорал он, едва оказался в пределах слышимости. — Глава, беда!!! Там! Из-под земли лезет чудище, всё в листьях! Оно жрёт людей! Лианы ему подтаскивают людей!!! Помогите! Сделайте что-нибудь!!!

Его крик прервался, когда от храма отделилась ещё лиана и обмоталась вокруг его шеи. Я попыталась подлететь и резануть её лезвием, но не успела — она подняла мужчину над землёй, раскрутила и зашвырнула туда, откуда он прибежал.

* * *

— Ицара, вам нужно срочно его запечатать!

Ах да, Арунотай всё ещё не оставил эту идею. И я уже склонялась к тому, чтобы с ним согласиться: по крайней мере, стоило запечатать амарданура до тех пор, пока не получится очистить. Правда, если очищение я ещё себе представляла, то запечатыванием должен был руководить Арунотай. Мне никогда не приходилось проделывать такого с тварью, по силе равной амарду, а Саинкаеу, очевидно, всё продумали.

— То есть как, запечатать? — переспросил Чалерм. — Я думал, вы его очищать собрались?

— Ещё один умник нашёлся!! У нас нет махарьятов, способных это сделать!!! — сорвался Арунотай. Похоже, его терпению пришёл конец.

— Ну как это нет? — Чалерм даже не моргнул. — Ицары и меня будет достаточно.

Арунотай открыл было рот что-то сказать, а потом вдруг развернулся к Чалерму всем корпусом.

— Не вздумай, поганый байстрюк! Я не позволю тебе убить Ицару!

Я схватилась за голову. В неё уже никак не помещалось всё происходящее. Я прямо чувствовала, как новые слова, упав мне на макушку, тут же переливаются через край.

Ну хотя бы на сей раз я не одна ничего не понимала, Чалерм тоже развёл руками.

— В каком смысле убить? Зачем бы мне это?

— В прямом!!! — Арунотай аж согнулся от силы своего выкрика. — Если вы объедините усилия для очищения, она будет беззащитна перед тобой. Один толчок — и её махара полностью уйдёт в заклинание, что свободная, что из жизненного ядра! Я не дам тебе уничтожить единственного человека, который может спасти мой клан!

Чалерм сморщился, как будто от боли.

— Арунотай, что ты несёшь? Зачем мне убивать Ицару? Ты только что строил тут догадки о моих планах на захват твоего клана с её помощью — так хоть следуй собственному бреду, если разум тебе недоступен!

Однако Арунотай его уже не слушал — он что-то вычерчивал у себя на ладони. Уже начал готовить запечатывание?

В моей голове всё крутилось, как цветной зонтик. Может ли Чалерм хотеть меня убить? Зачем? Но Найяну же убил. Вдруг в его помутившемся сознании и я — злодейка? По его речам так не скажешь, но он знает, что я — сильный противник. Я не уверена, кто из нас победит, если мы сразимся, так и он, может, не уверен, а оттого хочет воспользоваться моей уязвимостью во время ритуала?

Правда, не так уж я и уязвима. Ритуал очищения я представляла себе хорошо, и огородиться от посягательств со стороны партнёра вполне смогла бы, если только не придётся выкладываться на пределе возможностей. Но если придётся — тут и Чалерму станет не до того.

Вот ритуал запечатывания вызывал больше вопросов, да и Арунотай вполне мог попытаться от меня избавиться. Если я ему нужна только для вливания силы в ритуал, то он вполне мог в последнее мгновение что-то сделать, а я и не пойму. Дома мы редко пользовались запечатыванием, потому что если демон слабый, его можно прогнать или убить, а если сильный — то лучше договориться или перехитрить, потому что запечатать сильного демона сложно. У каждого клана были свои способы — заклинающие круги и символы, выработанные за поколения махарьятов, и я не была уверена, что смогу на ходу разобраться, что именно делает Арунотай.

Да и потом, если амарда очистить, он накажет виновных и наведёт порядок, а вот если запечатать — это в руках у Арунотая и оставшихся продажных советников снова будут управляемые лианы. И нетрудно догадаться, куда их направят.

Пока я размышляла, братья всё продолжали пререкаться.

— Чтобы запечатать амарда, понадобится вся махара, что есть сейчас на горе, — говорил Чалерм, широко расставив руки. В одной из них он всё так же держал окровавленный меч. Земля ритмично вздрагивала. Древодома вокруг редели, то и дело распадаясь на лианы, так что среди крон стало просвечивать небо — ясное, свежее. По человеческим кустам зашептал ветер. Мне показалось, что в одном из просветов я увидела огромную фигуру, движущуюся вверх по горе.

— А ты чужой махары пожалел? Себе всё хочешь забрать? — не уступал Арунотай.

— А с чем ты собрался людей в город посылать?

— Если я подчиню амарда, мне не нужно будет посылать людей в город!

Мне нужно было выбрать. Я не верила ни одному из них. Но я не могла больше стоять и слушать их ссору, пока взбесившийся амарданур убивал людей по всей горе. Вот только — если я выберу одного, что станет делать второй? Не прирежет ли нас во время ритуала, каков бы он ни был?

Тут со стороны центральной аллеи появилась группа стражников. Они бежали, как могли, по трясущейся земле. Впереди всех мчался Видура, держась за свой меч. Именно держась — похоже, он натренировал меч висеть в воздухе, хотя и не мог пока на нём летать, и в итоге теперь использовал его, как поручень.

Я думала, что они мчались сообщить что-то, например, что рухнул внешний барьер, и Гийат сейчас ворвутся прямо в резиденцию. Но, едва стражники подбежали поближе, как Арунотай скомандовал, указав на Чалерма:

— Взять его!

То есть, это он их вызвал? Я припомнила, как он чертил на руке. А ведь я что-то слышала о такой технике, но… Не о том сейчас думать надо!

Чалерм, заляпанный кровью, доверия не вызывал, а он даже в лучшие времена не пользовался народной любовью. Стражники тут же дёрнулись к нему.

— Стойте! — заорала я, ни на что не надеясь.

Но они замерли.

— Вы его не одолеете! — пояснила я свою мысль в ответ на вопросительные взгляды. — Он убьёт вас точно так же, как убил советников!

Чалерм, уже поднявший меч для обороны, горько усмехнулся.

— А я уж на мгновение подумал, что вы обо мне беспокоитесь, пранья.

— Я сказал взять его! — Голос Арунотая звучал пронзительно и безумно. — Делайте, что вам приказывает глава клана! Это всего лишь помощник Вачиравита!

Да что он делает⁈ Чалерм ведь их нашинкует и не заметит!

— Это один из сильнейших махарьятов, которых я знаю!

Я уж не стала упоминать, что но учился в клане Гийат, это бы точно не помогло их остановить.

Стражники стояли, переводя взгляд с Арунотая на меня.

— Берегись! — завопила я, когда ровнёхонько на них полетела лиана.

К счастью, парни не сплоховали — бросились врассыпную, а мы с Чалермом одновременно рубанули по ней мечами и всё-таки отсекли верхушку. Раненая лиана фыркнула соком и тут же зарылась в землю.

— Никто не может быть сильнее махарьятов Саинкаеу! — надрывался Арунотай. — Этот человек — предатель! Он всё это сделал, — Арунотай обвёл руками творящийся вокруг хаос. — Вы должны меня слушаться! Только я могу всех спасти! Подумайте о своих семьях!

Его голос звучал всё надрывнее, по лицу текли брызги лианового сока — в отличие от нас он не заслонился.

— Пранья? — неловко спросил Видура.

Я покачала головой. А потом собрала в руку хвост от сатики, перехватила меч за лезвие и двинула Арунотаю навершием по затылку.

— Пранья! — вскрикнули сразу несколько стражников, но ко мне не двинулись.

— Глава не в состоянии принимать решения, — тяжело произнесла я. — Присмотрите за ним, пока я воспользуюсь силой этого человека, — я кивнула на Чалерма, — чтобы остановить разрушения.

И с этими словами встретилась взглядом с Чалермом Гийат.

Глава 20. Пустой колодец

Ритуал очищения требовал полного покоя разума. У нормальных махарьятов это не вызывало сложностей даже в такое напряжённое время, а мы с Чалермом были нормальными махарьятами. К счастью, этот ритуал не требовал круга. Храмовый круг разбила ещё я, когда спасала Вачиравита, а теперь он был весь завален трупами… и мне не стоило думать об этом перед началом.

Мы отошли в сторонку, туда, где пара ближайших древодомов уже распалась, оставив по себе лишь кучки белых досок от перекрытий да липкий, травянистый запах. В дыре между оставшихся крон на ясном небе сияло солнце, что было весьма кстати.

— Я сзади или ты… вы? — Чалерм глянул на меня неуверенно. Земля вздрогнула.

Я скривилась, возвращая себе равновесие. Обряд очищения создавался для одного человека. Конечно, случалось, что его проводили слабые махарьяты или охотники, потратившие слишком много махары непосредственно перед обрядом, так что требовалось объединить усилия. В таких случаях участники вставали гуськом и как бы притворялись одним человеком, двигаясь синхронно, как в танце.

Чалерм довольно резонно предполагал, что я не захочу поворачиваться к нему спиной. Однако если сзади буду я, то мой нос упрётся ему в загривок — а стоять следовало как можно ближе друг к другу.

— Ты, — в конце концов решила я. Если Чалерм потерял рассудок настолько, что решит меня убить прямо во время ритуала, он может это сделать, повредив моё жизненное ядро, и тут уж будет всё равно, как мы стоим. А так, раз я решила ему доверять, то и нет разницы. Я прикинула, какие ещё элементы надо согласовать заранее. — Слева направо, твоя верхняя рука, встаём после изъянов.

Чалерм кивнул и снял окровавленную чокху. В чём-то он была прав: я окинула себя взглядом и размотала сатику. Под ней на мне было безрукавное чоли с открытой спиной — двигаться не помешает. Вот длиннющая юбка-солнце с бахромой — не самое подходящее облачение для ритуала, но не снимать же её передо всеми стражниками. Они, кстати, таращились на нас с недоумением. Ну да, они небось ритуал очищения разве что издалека видели, и понятия не имеют, о чём мы.

— Последите, чтобы нас ничто не отвлекло, — сказа я им. — Особенно глава.

Видура кивнул. Пока мы с Чалермом договаривались, он предусмотрительно связал бесчувственному Арунотаю его длинные рукава за спиной, что я сочла весьма мудрым решением.

Чалерм критично оглядел себя и вздохнул. Я понимала: для ритуала вообще-то следовало расписать тело определённым образом: ладони и ступни красным, лоб — белым, на лодыжки надеть браслеты с бубенцами… Но придётся обойтись без этого всего.

Чалерм опустился на траву рядом со своим мечом, который положил, когда раздевался. Потянулся к нему — я напряглась, но он всего лишь порезал себе руку, после чего растёр кровь на обе ладони. Я невесело хмыкнула. К нашим услугам были реки крови от тел в храме, но мертвечине не место в очищающем ритуале.

Он молча протянул ко мне горсть, в которой набиралась лужица. Я на мгновение растерялась — не каждый день подозрительные мужчины предлагают мне свою кровь. Но быстро собралась с мыслями и окрасила свои ладони тоже, после чего Чалерм быстро залечил ранку. Запах его крови почему-то раздражал меня сильнее, чем запах крови покойников в храме, да и вообще сразу захотелось отмыть руки.

— Запевай, — бросила я, садясь к нему спиной, как можно ближе.

Он вдохнул поглубже и взял ноту — высоковатую, как мужчины вечно делали, так что я жестом показала ему уйти пониже. Чалерм послушался, и теперь я смогла без натуги подхватить. Некоторое время мы мычали, настраиваясь. Земля вздрагивала, трещали падающие стволы, где-то орали люди. Ото всего этого следовало отвлечься, отцепиться, перестать обращать внимание, но при этом не отталкивать, не отвергать в гневе или отчаянии.

Стоило проговорить про себя эту мысль, как моё сознание легко скользнуло в пустоту безвременья по накатанной годами медитаций колее. Теперь все звуки и дрожь земли слились для меня в общий гул мира, тон которому задавали наши с Чалермом голоса. Моё сознание зависло в небытии, там, где полусон-полуявь приносят более чёткое понимание всего сущего, чем можно достигнуть, вечно оставаясь в его пределах.

Я почувствовала легчайшее касание — бережное, осторожное, словно спрашивающее позволения. Значит, Чалерм тоже погрузился в медитацию. Я потянулась к нему навстречу и установила связь — без раздумий, без колебаний. Теперь наши сознания смыкались, как две капли масла, пролитые на стол рядышком. То, что было в нём, стало во мне, и то, что было во мне, стало в нём. Сейчас было бы возможно изучить его разум и выяснить, что в нём таится, но — я доверилась Чалерму, а он доверился мне не для того, чтобы заниматься тут исследованиями. Если бы он мне в голову полез, разве стала бы я терпеть? И если я преступлю границы его доверия, разве станет он снова проводить со мной ритуал?

Пока каверзные мысли не выдернули меня из транса, я решила начать наговор.

— Есть в мире великая гора, на вершине той горы великий дворец, в сердце того дворца великая сила. Заключив в себе ту силу, встаю на колени, чтобы просить о великой милости-и-и.

Ритуальные куплеты полагалось бормотать на одной ноте, растягивая только последний слог, чтобы отметить переход к следующей части. Звук слов при таком произнесении становился похож на узор или плетение волос — частыми штрихами пряди, а потом длинный хвостик.

Чалерм повторял за мной слово в слово, и его низкий голос приятно оттенял мой. После всего невежества Саинкаеу таким облегчением было слышать, что кто то знает то же, что и я.

— Мне не нужны ни тугой бубен, ни звонкий колокол, ни алое одеяние, ни священные огни — ни в восьми, ни в шестнадцати факелах. Голос мой будет слышен и услышан благодаря одной только силе своей, ибо те, к кому я обращаюсь, чутки и внимательны, а слух их не знает грани-и-иц.

Я поклонилась, сложив руки в молитвенном жесте, и почувствовала, что волосы Чалерма упали на мою голую спину — он тоже кланялся.

— Да пребудет благодать вечно с величайшим четырёхликим защитником в жасминовом венке. Взор его простирается на все четыре стороны, и ничто не может от него скрыться. Как весь мир для него на ладони, так пусть и мой обряд станет виден ему. О бессменный страж, даруй защиту моему сознанию ото всякой напасти и не допусти среди нитей моего заклинания гнилых волокон, как не допускаешь ты демонов в небесные чертоги-и-и.

Я выдала это на одном дыхании, а вот Чалерм не договорил — но я тут же поняла, почему. Он сделал новый вдох, чтобы подхватить фоновую ноту ровно в то мгновение, как я закончила, и тем самым избежать тишины. Я вторила ему и позволила выбрать, к кому обратиться следующим, а сама уже ощущала пристальный взгляд четырёхликого Пхра Пхрома на затылке.

— Да не оставит добродетель повелителя всего света, что разъезжает по небу в огненной колеснице, запряжённой семью днями недели, семью цветами радуги. Полыхающий меч его разрубает тьму и быстрее ветра мчатся жгучие стрелы. Силу твою призываю, о пламеликий, дымноволосый, златокожий победоносный воитель, и пусть тот, на кого я направлю её, не утаит и облачка тьмы, а весь будет просвечен насквозь твоими лучами, как прозрачный нефри-и-ит.

На сей раз я оставила наговор чуть раньше, чтобы не упустить путеводный тон, связующий части заклинания воедино. Макушку припекало — верный знак, что Кхрут услышал наш зов и обратил своё огненное внимание на нашу, выражаясь поэтично, великую гору.

— Да будет вечно процветать властитель небесных закромов, в чьих сундуках днём хранятся звёзды, чтобы ночью рассыпаться по небу и осветить путь заблудшим. Да преумножатся его богатства и не утеряется ни одна монета. Осени же и ты моё пристанище своим вниманием, чтобы стало мне видно твоё чистое белое лицо, что отгоняет тьму и злых духов одним своим видом, не имеющим изъяно-о-ов.

На этом слове мы с Чалермом, как договорились, встали. Он прижался ко мне вплотную, и так мы стали кланяться. Я вытянула левую руку вперёд, а правую назад, Чалерм же сделал наоборот, выставив правую руку поверх моего плеча. Кисти обеих рук мы загнули вверх, как углы крыши пагоды, составив из своих тел подобие храма, в который могли снизойти божества.

Стало жарко, но тут же повеяло остужающим ветром от смотрителя четырёх сторон света, да в ушах зазвенели серебряные лунные колокольчики.

— Да свершится очищение руками вечно юного защитника, приходящего с новой луной, коя несёт с собой обновление и свежесть, омолаживает и избавляет от скверны всё, на что упадёт серебряный взор её хозяина. Да воспылает белый меч его звёздным пламенем, да обратится к нам светлый лик доблестного воина, который уничтожает пятна греха и внушает нам смертным чистоту помысло-о-ов.

Говоря это, мы продолжали кланяться, не разгибаясь полностью, но опуская и поднимая руки, словно ветви сливового дерева, сгибающиеся под струями дождя. Чалерм дышал мне в ухо и прижимался грудью к моей голой спине, а на нём ведь осталась только исподняя рубаха, и всё это совершенно не помогало мне сосредотачиваться на ритуале. Впрочем, если бы я стояла у него за спиной, было бы ещё хуже.

— О, божества, осенившие своим вниманием мою незначительную просьбу, о вы, чьи лики изгоняют злых духов, рассеивают миазмы порчи и освобождают тело от яда, о могущественные существа, чья воля препятствует бедам, насланным влиянием планет! Вы, раздающие благо и горе, направьте свои силы на амарданура по имени Саафучон Думрун Сункиат, что пребывает на этой горе в обличии демона!

Выкрикнув последние слова, мы с Чалермом резко опустились на землю — очень вовремя, потому что опять тряхнуло, и вовсе не от шагов Думруна, а от внимания небесных богов, прикованного к нам. Настало время новых действий нашего танца.

Сидя на корточках с широко разведёнными коленями, так, чтобы всё тело оставалось в одной плоскости, я сложила руки в жест, призывающий силу и закрыла глаза. Тут же сквозь мою макушку, как в воронку, хлынул поток благодати от небесных богов. Я принялась вплетать его в свою махару, а Чалерм над ухом забубнил новый куплет, помогая мне не сбиться с ритма.

— Будь счастлив, Думрун Сункиат, ибо удача попала в тебя своей стрелой: сегодня все твои проступки скостятся, вслушайся в моё восхваление. Хозяин солнца Кхрут, хозяин луны Таен, хозяин ветра Пхром и защитник их царств Сайам сошлись в обители благодати, чтобы отрезвить тебя.

Моя махара пропиталась светом небес и начала выходить из моего тела — сначала во все стороны, как аура, но затем потянулась вперёд, туда, где бесчинствовал демонический амард.

— Будь благодарен, Думрун Сункиат, ибо твои оковы сегодня падут, и ты станешь свободен. Услышь мои слова и склони голову, обретая новое очищение, покорись велению богов и вырвись из плена тьмы.

Я почувствовала то мгновение, когда вервие из махары дотянулось до амарданура. Словно меня пырнули в живот тупым колом — больно, но глубоко не войдёт, и если напрячься, то можно оттолкнуть. Я глубоко вдохнула и удвоила поток махары. Теперь я поняла, почему Арунотай считал, что очистить амарданура не удастся. Хотя махара пребывала вокруг меня в избытке, я не успевала вобрать её в себя с той скоростью, с какой приходилось отдавать. Однако только махара, прошедшая через моё тело, привела бы амарданура к очищению, поскольку небесные боги напитывали её своей благодатью.

До сих пор мне не приходилось очищать таких могущественных тварей, и я не представляла, сколько же в них надо закачать. Я попыталась замешивать благодать гуще, но у небесных богов есть и другие занятия, кроме как наблюдать за моим ритуалом, и им нет дела до моих трудностей, так что они давали, сколько давали, и не собирались усиливать поток. К тому же сама по себе благодать богов, проходящая через человеческое тело, — не самая приятная вещь. Она колючая и ребристая, как щётка, которой вычищают изо всех щелей самые незаметные остатки грязи. Если бы боги дали мне больше, выдержало бы моё тело?

Однако я не выходила из транса и продолжала смешивать благодать с махарой. Конец вервия уже опутал амарданура и погрузился в его плоть, я чувствовала это, мы были повязаны. Если я остановлюсь сейчас, напряжённая нить притянет меня и впечатает в него, ведь он намного больше и сильнее меня. А значит, единственное, что мне остаётся — то продолжать ритуал и надеяться, что моей силы хватит.

Стоило мне об этом подумать, как я почувствовала тепло в середине спины. Это Чалерм стал делиться своей силой. До сих пор он только наговаривал слова очищающего заклинания, и я почти забыла, что он мог стать ещё одним источником. Но теперь его махара лилась сквозь меня, смешивалась с моей и с божественной благодатью, и уже так, сплетённая в крепкое вервие, неслась к амардануру, чтобы опутать его, пропитать очищающей силой богов и выдавить из него всю скверну.

— Возрадуйся, Думрун Сункиат, уверь в благо от очищения и позволь ему пронзить тебя, чтобы зажечь внутри тебя светоч благодати. Он вознесёт тебя над четырьмя морями, он зажжёт шестнадцать факелов, и среди всего этого света ты прочно пребудешь, и во всех деяниях твоих станет твой ум добродетельным.

Махара лилась, и я начала показывать донышко. Теперь большую часть потока обеспечивал Чалерм, а конца и края скверне я не чувствовала. Амарданур словно стал ближе — и я рискнула приоткрыть глаза, чтобы увидеть его.

Ко мне, с треском ломая оставшиеся древодома, приближалась огромная человекоподобная фигура. От каждого шага земля вздрагивала, а небосвод накренялся. Ноги-колонны поросли лианами, словно они сами были стволами мёртвых деревьев. С тела, словно лохмотья одежды, свешивались бороды лишайников и грозди зелёных лиановых цветов, словно светящиеся изнутри. Голову, торчащую сильно выше крон, украшали раскидистые оленьи рога, волочащие на себе, словно липкую паутину, занавески из листьев. Глаза твари горели неестественным жёлто-зелёным огнём, как молодой побег на просвет, но намного ярче, так что черт демонического лица я не могла разобрать, ослеплённая этой нездоровой зеленью.

— Оденься в спасительные одеяния, укройся плащом праведности… — продолжал бормотать Чалерм, но ритм его слов сбился, а голос ослаб.

Я поспешно закрыла глаза, восстанавливая транс. Мысленным взором я видела амарданура, как тёмное пятно со светящимися прожилками, и тьмы оставалось ещё много, а махара Чалерма тоже заканчивалась. Я попыталась вобрать в себя побольше, но в воздухе вокруг меня её уже не осталось — я всё вычерпала из ближайшего окружения. Рядом стояли стражи, надо было попросить у них, но я не могла сделать этого, не выходя из транса, а если выйду — меня засосёт внутрь амарда и, скорее всего, растворит его тьмой.

Уж не на это ли рассчитывал Чалерм⁈ Он ведь ещё мог оттолкнуть меня и скормить амарду, при этом сам оставшись цел!

Я с трудом поймала ускользающую медитацию. Нельзя предаваться ярости и страху, через меня идёт поток благодати, нельзя осквернят его своими мирскими чувствами. Снова сосредоточившись, я продолжила перебирать возможности. Их не было. Даже если я как-то дам понять стражам, что от них требуется — а это не так просто, мы не сработанная команда, — умеют ли они вообще передавать махару? Да и сколько её у них есть? По сравнению с нами с Чалермом воспитанники Саинкаеу — словно чашечки полевых цветов против лотоса. Я заберу их силу и не замечу, и ещё вопрос, смогу ли остановиться и не тронуть жизненное ядро.

Кстати об этом. Если я прямо сейчас не найду ещё махары, то уже моё жизненное ядро пойдёт в расход. Вот и выбор: прервать ритуал, провалить попытку очищения и сгинуть во тьме демонической твари или довести его до конца, но отдать на это последние силы и всё равно умереть? Неужели Чалерм знал, что так будет? Неужели нарочно подтолкнул меня к погибели?

Что ж. Я пришла на эту гору, чтобы умереть. Не так давно я собиралась сразиться чуть не со всем кланом просто за то, чтобы он не поубивал посторонних. Теперь же я могу своей жизнью оплатить очищение амарданура. Вернувшись в разум, он разберётся с зарвавшимися Саинкаеу, раздаст всем их награды по заслугам. Я могу положиться на него. А значит, выбор очевиден.

Я собралась с силами, чтобы открыть барьер, отделяющий жизненное ядро от прочей махары, но в это же мгновение в меня хлынула горячая, яркая сила Чалерма. Откуда⁈ У него что, был ещё запас? Или это…

— Подобно жениху, что наряжается перед свадьбой, и подобно невесте, что вплетает в волосы жемчуг… — голос Чалерма стал едва различим, а его вес навалился на меня. Спохватившись, я вторила его словам и разнесла последние строки к кронам древодомов:

— Подобно саду, расцветающему после дождя, и подобно земле, выпускающей новые ростки, да прорастёт из тебя, амарданур Саафучон Думрун Сункиат, небесная благодать!

Ослепительная вспышка засветила всё вокруг так, что я не видела больше ничего, кроме бесконечной белизны, и только почувствовала, как Чалерм ткнулся лицом в мою голую спину, а затем упал на землю.

Глава 21. Встреча на высшем уровне

Транс оборвался — так срывают едва засохшую болячку. Я вскочила. Растерянный разум рвался куда-то бежать и кого-то спасать, хотя до всех важных персон можно было рукой дотянуться. Да и не опоздала ли я дотягиваться?

Обернувшись, я увидела Чалерма, лежащего на траве лицом вниз. Колени сам подкосились, и я рухнула рядом с ним, тут же нащупывая его запястье, чтобы проверить каналы и поделиться — чем? У меня не осталось махары!

— Видура! — выкрикнула я, ища взглядом стражника. Подошёл бы и любой другой, но я имён не помнила, а стояли они поодаль от нас.

Однако стражи вообще не обратили на меня внимания. Они выставили мечи куда-то мне за спину, и вид у всех был такой, словно на них надвигались полчища демонов.

Я оглянулась.

Ко мне приближался амард. Вот что значит неправильно завершённый ритуал — как я могла забыть о нём⁈ Снова глянула на Чалерма — увидела, как его пальцы сжались на пучке травы. Ну хоть шевелится… Обернулась обратно к амардануру.

Поросший лишайниками и листвой исполин поднимался по склону — медленно, но неумолимо. Теперь я видела в просветы между лианами, что кожа у него тёмная, прорезанная прозрачными жилами узоров, а под ней бурлит раскалённая махара. Обычно те, кого очищают от скверны, избавляются и от гнева, и из ритуала выходят усталыми, рассеянными и, может, немного растерянными. Но не Саафучон Думрун.

Только его глаза утратили неестественный зелёный свет и сверкали теперь обычным рассерженным красным. Алые отблески подсвечивали лицо, придавая ему устрашающий вид, хотя сами черты могли бы принадлежать благородному махарьяту из великого клана. Волос амарданура я не различала под сплетением лиан и занавесками мха, свисающего с рогов. Земля вздрагивала от каждого шага гиганта — но, удивительно, к этому оказалось можно привыкнуть. Воздух наполнился запахом земли, и в то же время очистился от удушающего лианового духа, словно его промыло дождём.

Я встала и выпрямилась, загораживая Чалерма от амарданура — на всякий случай. Мне не нравился его настрой. Никогда не видела, чтобы демоны после очищения не только не переставали злиться, но даже не сбивались с намеченного пути. Впрочем, демона такой силы я и не очищала никогда.

Чем ближе он подходил, тем дальше пятились стражники. Двое держали Арунотая — он как раз начал приходить в себя и оглядывать всё вокруг мутным взглядом. Остальные растопырили лезвия, словно всей группой изображали дикобраза.

И тут я поняла, что амарданур идёт не ко мне. Вот что значит нарушенный ритуал — соображаешь, как будто по башке поленом получил! Зачем бы ему мы с Чалермом? Другое дело — глава клана, который держал его на привязи несколько поколений.

— Видура! — заорала я на пределе пронзительности. — Бросьте его! Бросайте! Расходитесь!

Стражники вздрогнули от моего визга — знаю, у самой от этого тембра в ушах свербит, а что делать? Переглянулись, зароптали. Арунотай открыл рот что-то сказать, но тут Видура наконец сообразил, что к чему, и дал им знак. Гордые воины Саинкаеу порскнули в разные стороны, как стая воробьёв из-под ног гаура, бросив Арунотая одного. Он не устоял на ногах и шлёпнулся на колени, а потом растёр лицо, как будто только что проснулся. И глаза протёр — потому что не каждый день увидишь перед собой взбешённого амарданура. Я вот никогда не видала Ари Чалиту в таком размере, и даже не знаю — это она просто не злилась или ещё не выросла настолько?

— Погань! — прогремел Саафучон Думрун, и от его голоса рухнуло ещё несколько древодомов.

Арунотай наконец сориентировался и встал на ноги, балансируя руками — его явно вело.

— Амарданур Саафучон! — начал он срывающимся голосом. — Позвольте, я всё объясню! Мы не хотели вам вреда…

— Сброд, — сплюнул амарданур, нагнулся и без замаха полоснул Арунотая когтями по горлу. Кровь брызнула веером. Лицо Арунотая окаменело — и он завалился на траву.

Амарданур брезгливо стряхнул красное с когтей и развернулся.

— Последние слова — и то ложь, — прорычал он, но уже тише. Пламя под его кожей улеглось, уступив место лёгкому раздражению.

Я сглотнула пересохшим горлом и постаралась неслышно откашляться. Нет, я повидала смертей, но… вот так буднично, ни тебе обвинений, ни оправданий… Арунотай, конечно, тщательно вырыл себе могилу, а у амардов нрав крутой, но — наверное, я ожидала чего-то более зрелищного. Однако сейчас мне бы не о представлениях думать.

— Саафучон Думрун, — начала я, сгибаясь в поклоне. — Благодарствуй за избавление этого клана от чумы. Желаешь ли ты самолично назначить нового главу?

Горящие алым глаза амарда навелись на меня, как пылающие стрелы, готовые выстрелить огнём. Я напряглась. Как бы он и меня сейчас рядышком не уложил… Вроде я ему ничего не сделала, но с амардами никогда не знаешь наверняка…

— Сами ковыряйтесь в своём навозе, — сплюнул Думрун Сункиат, отвернулся и, сотрясая землю каждым шагом, пошёл вниз по склону.

И тут я поняла, что он сейчас уйдёт, а Ари Чалита уже давно ушла, и на какие шиши мы будем защищаться от врагов? То есть, на какую махару⁈

— Саафучон Думрун!!! — заорала я снова тем самым голосом, который всверливался в уши соратникам сквозь чащу леса. — Не обойдите благодарных почитателей своей благодатью!!!

Амарданур замедлился и покосился в мою сторону через плечо, впрочем, не оборачиваясь полностью — много чести. Потом поднял руку и наставил на меня узловатый палец, похожий на корень. Я только и успела, что испугаться, как бы он не решил, что я слишком назойлива. А следующее мгновение мне в грудь ударил поток махары такой мощи, что я шлёпнулась прямо на Чалерма. Махара быстро переполнила меня и полилась через край. Вот это я понимаю, пропускающая способность! Если бы Ари Чалита не сбежала, а приняла участие в ритуале, насколько легче было бы очистить Думруна!

Поток иссяк так же внезапно, как возник. Амарданур опустил руку и пошёл прочь.

Я с трудом встала и теперь смотрела ему вслед с распахнутым ртом, пока в него чуть не залетела какая-то мошка. Прихлопнула её к губе и рассмотрела. Потом подняла голову. Древодомов поблизости не осталось вовсе, гора стремительно лысела. Надо мной раскинулось огромное, глубокое синее небо, и по нему порхали птицы и бабочки. В вышине затрещал болотный лунь.

Я вдохнула полной грудью и чуть не подавилась, когда мою лодыжку обхватила чья-то рука.

— Ицара… — прохрипел Чалерм. Я крутанулась на месте и увидела, что он тоже смотрит на небо, но с какой-то безумной улыбкой. — Мы это сделали. Гора свободна.

— Пранья!!! — донёсся до меня голос от низа склона. — Враги перешли на штурм!!!

Я влепила себе по лбу. Если Думрун ушёл — а до того перестал подчиняться Саинкаеу, — то и барьер вокруг резиденции рухнул. Гийат и Нираны же не дураки, уж наверное дозорных послали и заметили. Так, соображай, Ицара. Нужно срочно отзывать стражу с ворот, потому что сражаться мы не можем! На задворках сознания маячила мысль, что хорошо бы подлечить Чалерма, а ещё лучше сдать его на руки его брата из Гийат, и пускай они его там выхаживают, но в действительности времени им заниматься у меня не было.

Я стиснула зубы и потянула ногу из захвата. Пальцы у Чалерма были холодные.

— Я не хотел, — просипел он. — Я не хотел убивать всех. Найяна… Она ничего не сделала. Она бывала на охоте с Сомбуном и видела… Я хотел, чтобы она рассказала всё, стала свидетелем, но она боялась потерять ранг. Я не убивал её, я — только советников, я не знаю…

— Так! — рявкнула я, не оборачиваясь, потому что мне надо было мчаться к воротам, а не выслушивать тут оправдания. — Пранур Чалерм, позаботьтесь о своём ядре, пока там ещё есть что спасать! Грехи и заслуги потом подсчитаем!

На этом я всё же выдернула ногу из его пальцев и рванула вниз, на ходу выкрикивая Видуру. Со стражников у ворот ведь станется меня не послушать.

Гора теперь просматривалась во все стороны, как лысая скала, и только редкие выступы породы перегораживали вид, так что столпотворение у ворот я заметила ещё издалека. Конечно эти беспомощные дураки все там собрались и галдели, как будто над ними нет руководства. Что, впрочем, теперь правда.

— Стоять!!! — заорала я на подлёте. Чем бы они ни занимались, это не могло быть ничем полезным.

На меня заоборачивались, но, увы, не как на ударившую в соседнее дерево молнию, а так, вяленько. Я открыла рот пошире, чтобы ещё что-нибудь проорать, но меня опередил Видура.

— Глава Арунотай мёртв! На горе больше нет амарда!!!

Вот это привлекло их внимание.

— Это… вот… — один из охотников ткнул пальцем в ту сторону, куда ушёл Думрун, — был он?

Я не услышала, что ответил Видура, потому что рядом со мной внезапно выросли канавут и Адифеп. Я не знала, чего от них ждать — знали ли они при Найяну? Что именно они знали? Но речь пошла о другом.

— Если глава мёртв, то по закону клана командование должен принять его ближайший родственник, — громко объявил Канавут.

Я невольнро покосилась вверх по склону. Чалерм вряд ли сейчас мог принять командование, да и командир из него…

— Пранья Ицара, — подхватил Адифеп, — единственная из близких главы, кто остался на горе.

В рядах охотников поднялся ропот — наверняка там были какие-нибудь двоюродные дядья, которые претендовали на власть, но Адифеп только повысил голос.

— Пранья уже показала себя, как лучший охотник и воин в нашем клане!

— Глава велел ей возглавить нашу армию! — вторил ему Видура.

— Поднимите мечи, кто за то, чтобы пранья Ицара приняла бразды правления? — выкрикнул Канавут, и его собственный клинок тут же сверкнул в ярком солнечном свете.

Про мечи — это он хорошо придумал, потому что не у всех в толпе они были при себе. И, как оказалось, мои противники как раз явились на защиту ворот без оружия, а потому в небо воткнулся частокол лезвий.

— Глава Ицара! — прокричал Видура, и эхом ему откликнулись другие голоса. Неуверенные, растерянные.

Я наконец отдышалась и перестала коситься туда, где то ли восстанавливался, то ли помирал Чалерм. Бросила меч на воздух и залезла на него за неимением другой подходящей возвышенности. Заодно напомнила всем, чего я стою, перед тем, как толкнукть своб речь:

— Вы можете принимать меня или нет, но я скажу только два слова: мирные переговоры!

Толпа на мгновение смолкла, а потом снова взорвалась гомоном.

— А как же защитить честь Саинкаеу? — крикнул кто-то. Явно не кто-то из тех, кого Арунотай собирался отправить под нож.

Мне очень хотелось ответить, что никакой чести у Саинкаеу не осталось, но это было бы плохой тактикой в сложившейся ситуации.

— Я хочу в первую очередь защитить клан Саинкаеу от ложных обвинений! — заявила я. — Те, кто стоит под горой, — не враги нам! Они не знают, кто повинен в их бедах и пришли это выяснить! Нет нужды честным воинам проливать кровь за горстку лживых тварей!

Вот тут мо мной уже многие согласились. Саинкаеу привыкли жить жирно и безопасно, и подниматься на битву вместо обеда им не нравилось.

— Отступайте на пик! — велела я, видя поддержку. — Заберите детей и стариков!

Охотники ещё повозмущались — мол, на пике же барьер, но тут же сами сообразили, что раз нижний барьер пал, а амард ушёл, то и наверху теперь ходи, кто хочешь.

— Поставьте новый барьер, как вокруг лагеря на охоте! — напутствовала им я. И теперь наконец вся толпа, гомоня и размахивая руками, двинулась вверх по склону. Я смотрела им в спины, прикидывая, не надо ливыставить стражу вокруг храма, чтобы кто-нибудь туда не забрёл и не посеял панику, но из мыслей меня вырвал Канавут.

— Что теперь?

Я огляделась и увидела его, Адифепа, Джарана и Гам, которые стояли и выжидательно на меня смотрели. Вот ведь Вачиравит дурной, думал, что ему тут положиться не на кого, а меж тем его друзья поддерживают даже меня, даже после всего безумия, что только что произошло. Сначала не досчиталась двоих — а потом вспомнила, что Найяны и Лека я уже никогда не досчитаюсь.

Правильная, поступающая по совести Ицара Суваннарат во мне сразу захотела открыть рот и отплатить за поддержку честностью — рассказать обо всём, что случилось в храме. А вот злая и повидавшая всякое Ицара Саинкаеу подумала: стоит ли сейчас рисковать союзниками? Что если этот груз перевесит чашу их доверия? Что если они добьют Чалерма? А вдруг он ещё пригодится?

И только одна безымянная Ицара хотела защитить Чалерма вовсе не из корыстных соображений, чего бы он ни наворотил.

Поэтому я потрясла головой и кивнула в сторону Чаата.

— Я пойду договариваться. А вы помогите Чалерму. Он ранен и лежит недалеко от храма. Только заклинаю вас небесными богами, не заглядывайте в храм. С тем, что там, мы будем разбираться позже.

— Ты одна пойдёшь? — выпалила Гам. — Они же тебя убьют!

Я оглядела своих людей и стянула с Адифепа белый чонг, который висел у него на шее, как сонный удав. Гам округлила глаза.

— Мы сдаёмся⁈

— А нам осталось, что защищать? — хмыкнул Адифеп. Джаран поджал губы, а Канавут только с тоской посмотрел в сторону библиотеки. М-да, она ведь тоже наверняка рухнула, а книги, что Чалерм выудил, он складывал у себя…

— Нам нужно защитить людей, которые не знали, что творит верхушка клана, и не могли на это повлиять. Пожалуйста, помогите Чалерму.

С этими словами я развернулась и побежала вниз — мимо ворот, сквозь пустоту, которая ещё недавно была непреодолимым барьером.

Впрочем, пробежав всего ничего, я поняла, что соображаю не лучше, чем черепаха, всю жизнь прожившая в сундуке. Мне навстречу, по идее, поднималась армия, и в первых рядах шли уж точно не командующие, с которыми мне нужно было договариваться. Поэтому я снова вспрыгнула на меч — благо Думрун заправил меня махарой так, что до Жёлтой горы долететь хватило бы.

Нормальные деревья ниже по склону не пострадали от исхода амарда, хотя с высоты я увидела широкую межу — где он шёл. Но рассматривать не было времени: навстречу мне так же на мечах над верхушками деревьев двигались махарьяты в одеждах цвета тёмного золота. Надо думать, из клана Гийат. Летели они небыстро — наверняка не хотели сильно опережать войско Ниранов, которые не могли летать. Но я всё равно не стала медлить и ждать, когда по мне начнут стрелять или лупить махарой. Подняла над головой чонг Адифепа и расправила его так, что он, наверное, стал походить на летящий шарф какого-то божества.

Да уж, Ицара, богиня на чашечку, сомнительные у тебя мгновения славы.

До меня донёсся окрик — и махарьяты, летящие навстречу, заозирались. Я понадеялась, что это их командир велел им не убивать меня сразу. Конечно, я заранее поставила щит, но по-настоящему хорошему махарьяту мой щит — что шёлковая вуаль.

Наконец строй златооблачённых воинов поколебался и раздвинулся, выпуская юношу в таких сверкающих одеяниях, что я поймала глазом солнечного зайчика.

— Назовись! — повелел он голосом таким молодым, что я задумалась, как его вообще пустили в военный поход. Но думать было недосуг.

— Я Ицара Саинкаеу, вдова Арунотая Саинкаеу, командующая кланом этой горы!

После всего верещания мой собственный голос подсел, так что пришлось его усилит махарой. Белый чонг я не опускала на всякий случай, мало ли, кому что померещится.

По золотым махарьятам пробежала волна бормотания и переглядывания.

— Вдова? — уточнил глава Гийат, а я всё больше уверялась, что это он, хотя видела я его издалека только в общих чертах.

— Амарданур Саафучон Думрун Сункиат убил его в отместку за годы неволи. Сам амарданур с тех пор покинул гору, а всех причастных к преступлениям против мирового порядка казнил твой брат.

Я сказала это в надежде на то, что Гийат захотят поговорить с Чалермом, прежде чем врываться на гору и кромсать налево и направо. Однако после моих слов повисла какая-то нехорошая тишина.

— Как удобно, — произнёс глава Гийат не очень-то обрадованным голосом. — Наказали провинившихся внутри клана, как будто это ваше семейное дело. И почему мы должны вам верить?

Надежда моя не оправдалась, ну да ладно, я не очень-то и полагалась на то, что он поверит моему слову. Поэтому я развела руками:

— Милости прошу ступить на земли Саинкаеу и убедиться своими глазами в том, что клан более не представляет опасности.

— Благодарю за гостеприимство, — хмыкнул юнец, явно строящий из себя более опытного и хитрого, чем он был на самом деле. — Однако хорошо Чалерм устроился, занял чужую гору и посылает ко мне глашатая, как будто это я пришёл просить у его порога! — Он кивнул воинам, окружавшим его. — Взять её! Я буду разговаривать с дорогим старшим братом на своих условиях!

Я тихонько застонала. Вот ещё подросткового показушничества мне не хватало во всём этом балагане!

Но меня никто не спрашивал — четверо махарьятов подлетели ко мне и набросили на меня сеть для ловли демонов. Я не сопротивлялась — с армией мне всё равно не справиться, да и не стояло такой задачи. От прикосновения нитей сети мои каналы тут же забились пустой силой, так что я оказалась отрезана от своей махары. Меч упал куда-то меж деревьев, и я повисла, как оса в паутине, в светящемся мотке. Не удержалась и глянула себе за спину на облысевшую бывшую Оплетённую гору. Что будет, если Чалерм не выжил или лежит без сознания? Поверит ли его дурной брат в историю о самопожертвовании?

— Подождите!

Я повернулась на смутно знакомый голос. Махарьятта из золотого воинства поднималась среди крон, но на мече с ней был кто-то ещё — женщина в зелёном. Приглядевшись, я внезапно узнала Кессарин Адульядеж. На ней был богатый наряд из зелёных шароваров и туники, а сверху — сверкающая золотая кираса из золотых чешуек, наверняка собранных с пресмыкающихся демонов засухи.

— Пранур Гийат, я знаю эту прани! — воскликнула она. Несущая её махарьятта наконец поравнялась с другими Гийат и развернула свой меч остриём ко мне. — Она спасла жизнь Джароэнчаю! Это она подменила меня на брачной церемонии.

Четыре молодца, спеленавшие меня сетью, не стояли на месте, а подлетели поближе к командиру, так что теперь я лучше видела его лицо. И вздрогнула, различив такие знакомые черты. Что и говорить, из всех своих братьев Чалерм вышел самым неприметным, и всё же — овал лица, что-то около губ, осанка… Я могла бы запросто обознаться в сумерках и принять одного Гийат за другого. Если ещё было, кого принимать…

Юный глава скривил губы в гримасе неудовольствия. Он и правда на вид совсем ребёнок.

— То есть, эта женщина обманула Саинкаеу, а теперь хочет обмануть нас?

Я подавила тяжёлый вздох. Мальчику нужно самоутвердиться на фоне брата, и он решил, что сейчас подходящее для этого время.

— Вы как хотите, глава, но если вы намерены оскорблять эту прани недоверием, то мне с вами не по пути, — осадила его Кессарин тоном строгой наставницы. Мне показалось, или парнишка вздрогнул? — Мы явились сюда для того, чтобы навести порядок, а не для того, чтобы делать врагов из людей, которые готовы к миру.

Глава Гийат кашлянул и переступил на мече, раздумывая.

— Ну допустим, — наконец произнёс он неохотно. — Но о чёмс ней договариваться, если она даже не Саинкаеу?

— Почему бы нам не спуститься на землю и не обсудить всё спокойно? — предложила Кессарин, но таким тоном, что явно не предполагал ослушания.

Мальчишка Гийат пожал плечами, делая вид, что ему всё равно, и махнул своим махарьятам. Вскоре меня поставили на землю на дороге, которая проходила всего в паре сотне шагов от места нашей встречи. Остальные приземлились тут же, и в лесу внезапно стало очень людно, ведь воины Кессарин поднимались как раз по этой дороге.

А кроме золотых одеяний Саваата я увидела здесь и другие цвета, попроще. Один из неприметно одетых воинов выступил вперёд, и я с ужасом узнала в нём отца.

Глава 22. Гости гложут кости

Я попыталась высмотреть в толпе воинов и махарьятов ещё родню, но у нашего клана не было своих цветов, а мелких семей присутствовало ещё несколько, и все они одевались одинаково тускло. Не имея амарда, они не могли себе позволить летать на такие большие расстояния и шли по дороге вперемешку с воинами Саваата. Мне показалось, что я заметила пару дядьёв и тётю, но если и так, они не подали знака, что узнали меня.

Арунотай предупреждал меня, что если с ним что-нибудь случится, его союзники вырежут мою семью. Я не знала, как он собирался их оповещать об опасности — успел ли отправить сообщение или использовал какой-то амулет, который сам решал, когда сработать. Приходилось предполагать худшее: Арунотай мёртв, а значит, моя семья в опасности, особенно если отец увёл сильнейших воинов в этот поход.

Отец окинул меня тяжёлым взглядом, полным разочарования. Во мне поднималась буря. Что он знает вообще? Как смеет судить? Как бы он сам поступил на моём месте? Но холодная, разумная половина меня, воспитанная Чалермом, задавала другие вопросы: чем ты докажешь, что он неправ? Ты помогла Саинкаеу на турнире. Теперь ты выступаешь как их посол, да ещё вдова главы. Его союзники тебя скрутили. Что он должен думать?

— Чем провинилась эта махарьятта? — спросил отец, вероятно, у Лертчая Гийат, хоть и не отвёл взгляд от меня.

Лицо молодого главы исказила злая гримаса.

— Да у неё немалый послужной список! Сначала обманом вышла замуж за Вачиравита Саинкаеу, но за его спиной раздавала сладкие подарки другим. А стоило Вачиравиту исчезнуть, как тут же выскочила за Арунотая, будто только того и ждала! И после этого пратья Кессарин считает, что ей можно верить⁈

Я обомлела. Нет, я понимала, что мой брак с Арунотаем наверняка стал горячей новостью для всех кланов, особенно потому, что мы заключили его так поспешно, а я даже не назвалась, какого я роду-племени. Понимала я и то, что Чалерм переписывался с братом о том, что происходило на горе. Но из всего, что Лертчай мог обо мне узнать, выудить только это⁈ Он что, заранее готовился меня низвергать?

Однако его слова возымели действие. Теперь даже Кессарин смотрела на меня, нахмурив смоляные бровки.

— Прани Ицара спасла жизнь Джари, — всё же напомнила она. — Пусть мы не знаем, кто она на самом деле и какова её истинная цель, всё же нельзя записывать её во враги только из-за подлога на свадьбе. Ведь это Джари предложил ей меня заменить.

— Ну как кто? — вступил в разговор плотный мужчина средних лет, в котором я узнала главу клана Макок, с которым мы не раз охотились вместе. — Это же Ицара Суваннарат! Тханасак, что же ты, дочь свою не признал?

Отец покачал головой.

— Она больше не дочь мне. Эта махарьятта продалась Саинкаеу, и я вычеркнул её имя из клановых списков.

Я скрипнула зубами. Ну нет, если вы тут собрались все вместе втаптывать меня в грязь, то я не намерена это терпеть!

— Глава Суваннарат, — сказала я, попытавшись изобразить почтение, но безнадёжно провалилась. — Вы послали меня сюда с ясной задачей: нанести как можно больше ущерба клану Саинкаеу. Что же, задача выполнена: на Оплетённой горе не осталось ни одного целого строения, сотни людей погибли, а прочие сдаются, о чём я и пришла вам сообщить. Более того, глава Арунотай мёртв, а его брат в бегах, да ещё амарданур, много поколений снабжавший Саинкаеу махарой, покинул гору. В чём же вы меня обвиняете?

Настала пора отцу смотреть на меня возмущённым взглядом.

— Это вот треск и грохот, что мы слышали, — подал голос кто-то из толпы, — это амарданур уходил, что ли? Разведчики Гийат говорили, вроде как огромный демон шёл.

Махарьяты и воины забормотали, обсуждая свежие вести, и стали кидать любопытные взгляды вверх по склону, наверняка пытаясь почувствовать, течёт ли оттуда махара. Отец всё ещё прожигал меня взглядом, но только беззвучно дёргал губами, словно не знал, что сказать.

— Ах да, я неверно выразилась, — продолжила я, пока он подбирал слова, — не вы послали, а я сама вызвалась. Будь по-вашему, я бы просто отдала клану свою махару и умерла, не сделав ничего. Например, не выяснила бы, что амардавика, за которую я и пришла мстить, на самом деле жива, и не освободила бы её ценой собственной свободы. Кстати, вы не знаете, куда она делась после того, как покинула Оплетённую гору?

Глава Макок с интересом покосился на отца, который выглядел как-то странно. Тут же в первые ряды пролезли глава Бунма и глава Аюттая — союзники Суваннарат из таких же мелких кланов.

— То есть, вашу амардавику освободили? — пробасил глава Аюттая вроде бы спокойно, вот только большой палец левой руки, поглаживающий прицепленные к поясу ножны, выдавал его настрой. — И что же, она не вернулась на свою гору, потому что вы впали в немилость, или вернулась, а вы решили об этом промолчать?

Отец поджал губы.

— Я не знаю, вернулась она или нет. Мы пытались проникнуть на пик, но тропы спутались и отказываются туда вести, а разум разведчиков туманится. Новой махары мы не получали, если вы об этом. И как бы там ни было, — его голос зазвучал увереннее, а взгляд снова упёрся в меня, — откуда нам знать, что в бедах Саинкаеу есть твоя заслуга?

Я хотела бы развести руками, но сеть плотно прижимала их к телу, так что осталось только плечами пожать.

— Амардавику кроме меня никто не мог бы пробудить, потому что для этого требовалась кровь махарьята из её клана. Что же до прочего… Уход Вачиравита ослабил контроль Арунотая над амардом. И если пранур Чалерм так порядочен, как хочет казаться, то он должен был писать в клан Гийат о том, что я переманила на свою сторону основные силы Саинкаеу, так что они слушались меня против воли своего главы. Именно поэтому, когда он велел подчинить амарданура Думруна, я смогла его ослушаться и лишить клан Саинкаеу самого опасного оружия. Что скажете, глава Гийат?

Лертчай замялся, словно не хотел признавать мою правоту, но тут на помощь пришла Кессарин.

— Я присутствовала на ваших встречах с Джароэнчаем и своими ушами слышала эти вести от вашего брата, глава Гийат. Не знаю, чего вы добиваетесь, обвиняя прани Ицару невесть в чём, но я могу подтвердить, что они согласуются с докладами пранура Чалерма.

Всё время, что она говорила, Лертчай надувался, и наконец лопнул:

— Да Чалерм в этих докладах ей такие гимны сочиняет, он что угодно ей припишет! Наверняка сам всё сделал, а выставил, будто она!

Я уставилась на мальчишку. С чего это Чалерму приписывать мне свои победы? Нет, я ещё понимаю, перед Арунотаем, чтобы не привлекать к себе внимания, но разве стал бы он врать своему брату? Впрочем, сейчас я вовсе не понимала, какие отношения их связывают.

В недоумении я перевела взгляд сначала на Кессарин, потом на отца. Она выглядела такой же растерянной, как я, а вот отец, похоже, что-то понял, но делиться не собирался.

— В том, что Саинкаеу верны именно мне, вы можете сами убедиться, поднявшись на гору, — решила напомнить я. — Заодно и посмотрите, какая разруха там творится.

Главы мелких кланов одобрительно закивали.

— Да уж, давайте поднимемся, ради чего иначе мы сюда пришли? — выразил общее мнение глава Бунма.

— А что если это ловушка? — не отступал Лертчай. — Этой женщине нет веры, она даже Чалерму голову заморочила, а он мастер холодного разума! Сами подумайте, если бы всё было так, как она говорит, разве Чалерм не явился бы к нам сам, а послал эту предательницу без клана за спиной, изведшую двоих мужей?

Да дались ему эти мужья!

— А правда, где пранур Чалерм? — поддержал своего главу один из Гийат, немолодой охотник с умными глазами. Наверняка советник при юном правителе.

— Только не вздумай сказать, что с ним что-то случилось! — внезапно рявкнул Лертчай, ощерившись, как испуганный щенок. — Я ни за что не поверю, что Чалерм глупо подставился!

Я стиснула зубы. Самой хотелось бы сказать, что с ним всё отлично, и без соплей этого малька, да вот только какой смысл врать?

Должно быть, Лертчай что-то прочитал на моём лице, потому что внезапно забился, как птица в силках.

— Что⁈ Что с ним⁈ Что ты с ним сделала, воровка⁈ Ты ответишь за его жизнь головой!

— С чего бы посторонней махарьятте отвечать за вашего блистательного брата, глава Гийат? — язвительно бросил ему отец, и у меня в груди что-то ёкнуло.

Лертчай открыл было рот, но его перебила Кессарин:

— Прани Ицара, так что с прануром Чалермом?

— Мы с ним вместе очищали амарданура от скверны, — честно объяснила я. — Махары не хватало. Он надорвал ядро.

— И ты молчала?!! — взревел мальчишка и взвился в воздух. — Воины Гийат, за мной!!!

Все золотые махарьяты тоже повскакивали на мечи, в том числе и советник, но тот только для того, чтобы ухватить Лертчая за рукав.

— Глава, гора большая, где вы будете его искать? Пускай прани нам покажет!

Теперь уже никто не спорил и не искал ловушек. Одним махом с меня сняли сеть и позволили встать на свой меч, чтобы я могла указать им путь. Вот нет бы мальчишке сразу начать с нормального отношения к Чалерму, я бы тут же ему всё и рассказала бы, но нет, надо было изобразить из себя самого важного индюка!

Над бывшей Оплетённой горой стоял сладковато-растительный смрад. Под нашими мечами гнили останки демонических лиан, не успевшие втянуться под землю. Будь они обычной зеленью, я бы ожидала, что эти склоны станут весьма плодородными в ближайшие годы, но выращенное на этой мерзости я бы есть не стала.

Последний кусок пути главы мелких кланов тоже решили проделать по воздуху, так что летели теперь с нами.

— Мда-а, — протянул глава Макок, оглядывая блестящие от гнилостной жидкости камни и поеденную лиановым ядом траву, на которой кое-где кучками валялись перекрытия и мебель из рухнувших древодомов. — Теперь эту гору впору называть Лысой.

Отец вертел головой, тараща глаза.

— А где все люди? — наконец спросил он.

Я хмыкнула, хотя злорадства во мне было что воробей чихнул.

— Кто выжил, все на пике. Там не было лиан.

А сама подумала, что очень кстати я их туда согнала, ведь эти миазмы наверняка вредны. Вон как воины Саваата чавкают по гнили. Земля от лианового сока стала жирной и мокрой, ноги в ней вязли.

— А это кто тогда? — спросил глава Аюттая, указывая вверх по склону. Но прежде чем я успела ответить, Лертчай сорвался вперёд, ускорив свой меч в три раза, и спикировал посреди группы в пять человек — сидящего на земле Чалерма и стоящих вокруг него Джарана, Гам, Канавута и Адифепа. Склон вокруг них белел, как снежная шапка на заоблачных скалах — похоже, полили остатками священной воды.

— Чалерм!!! — Лертчай скатился с меча чуть не кубарем и впечатался коленями в белую траву. — Ты как?

У меня и самой сердце забилось быстрее, когда я его увидела, но в отличие от Лертчая донимать его вопросами я не стала. И так видно, что живой и даже не мертвенно-бледный. Скорее уж наоборот, чёрный, как головешка. Похоже, амарданур не одной мне махары отвесил перед уходом.

— Терпимо, — сказал Чалерм через силу. От его голоса у меня по спине как будто гребнем провели, аж узел какой-то развязался, а из него вылилось тепло.

— А твоё ядро⁈ — не унимался Лертчай, хватая Чалерма за руки.

Тот в ответ неопределённо мотнул головой.

— Пока неясно, — сказал за него Джаран. — Он получил огромную дозу махары сразу после повреждения, но зарастёт рана на ядре или нет, станет понятно только спустя время.

— Ты целитель? — накинулся на него Лертчай. — Ты хоть пытался заращивать⁈

— Я не целитель, глава Гийат, я просто охотник… — начал Джаран, но Лертчай уже вцепился ему в плечи.

— А какого ж гнилого ядруна ты не позвал целителя⁈

К этому времени мы все долетели до них, и я спешилась рядом с Джараном.

— Это клан Саинкаеу, — напомнила я Лертчаю. — У них нет целителей. Он даже не понимает, о чём вы говорите.

Лертчай перевёл безумный взгляд на меня, потом снова на Джарана и оттолкнул его с отвращением, как сбрасывают с одежды гусеницу.

— Если из-за вашего проклятого клана мой брат останется без махары… — начал он, тыча Джарану в грудь пальцем. Джаран тревожно переводил взгляд с него на златооблачённых воинов, ожидая кары непонятно за что.

Я не удержалась, схватила палец Лертчая и направила на себя, заканчивая за него мысль:

— То разбираться с этим будем мы с Чалермом, а не ты со случайным ни в чём не виноватым человеком, который ни на что не мог повлиять!

— Ты! — Лертчай рванулся, но я держала крепко, а его воины не спешили ему на помощь, бросая вопросительные взгляды на Чалерма.

— Заяц, уймись, — с трудом произнёс Чалерм и перевёл дух, как будто не пару слов сказал, а взбежал по крутой лестнице. — Винить некого, я сам это выбрал.

Лертчай во мгновение ока из встревоженно-жёлтого стал возмущённо-оранжевым.

— Сколько раз я тебя просил меня так не называть прилюдно!!! — прошипел он и оглянулся через оба плеча на глав других кланов.

Старики, как по команде, сделали вид, что ничего не слышали и просто рассматривают пейзажи. Кессарин вовсе прикрыла лицо широким рукавом. Чалерм не отвечал, и в наступившей тишине внезапно громко раздался голос Гам:

— А они вообще кто? И откуда они знают нашего Чалерма?

— Что значит вашего⁈ — взвился Лертчай. У меня возник тот же вопрос: ещё недавно Гам Чалерма и рада бы не замечать, а тут вдруг такая ревность!

К счастью, Джаран взял на себя знакомство глав кланов с остатками Саинкаеу, а я отвлеклась на приближающуюся зелёную фигурку.

— Глава Лертчай! — выкрикнул парнишка на подлёте. Одет он был в какие-то травянистые лохмотья, вероятно, чтобы легче прятаться во время разведки. — По задней стороне горы поднимается войско заклинателей под предводительством клана Шинаватра!

Я сразу вспомнила, что Шинаватра — это те, кто захватил священный источник. Когда это было? По ощущениям — вечность назад. Но вроде бы… сегодня? Вчера? Если так, то, значит, они мчались от Саваата на мечах, чтобы поспеть сюда вовремя. Надо думать, поиздержались по махаре, надеялись черпануть на Оплетённой горе ещё. А ведь тут теперь только то, что осталось разболтанное в воздухе, и нового не предвидится.

Лертчай сузил глаза.

— И они здесь? Что же, мы готовы к бою!

— Подождите, к какому бою? — тут же вмешалась Кессарин, которую тоже принесли на мече. Воины Саваата ещё до нас не добежали.

— То есть как, к какому? — изумился глава Гийат. — Это же сторонники Саинкаеу!

Кессарин приподняла бровь, как строгая учительница, получившая бессмысленный ответ от непутёвого ученика. Лертчай из оранжевого перекрасился в розовый и покачнулся, словно хотел отступить на шаг, но в последнее мгновение совладал с собой.

— Они ваш источник захватили! — выпалил он.

Кессарин обвела рукой творящуюся вокруг разруху.

— А кому теперь нужен источник? Лианы и сами по себе отлично гниют. Амарданур, который их насылал, больше не подчиняется Саинкаеу. Без этой угрозы священный источник стократ не так важен, и мы не станем за него кровь проливать.

— Вы что же, решили нас предать⁈ — взвился Лертчай и заозирался, ища поддержки от своих советников. Те выглядели задумчиво, но ничего не отвечали.

— Что значит предать? — начала было Кессарин. — Мы не договаривались драться ради драки!

— Вирож, — просипел Чалерм, — думай вслух.

Тот старый охотник, которого я приметила раньше, тут же оживился.

— Конечно, простите, глава! — Он отвесил небольшой поклон в сторону Чалерма, и только потом — Лертчаю, который прямо лопался от досады и нетерпения. — Позвольте мне пояснить нашу неторопливость. Вы видите сами, что обстоятельства изменились. Мы летели сюда, чтобы остановить произвол Саинкаеу, но его уже остановил пранур регент.

При этих словах мальчишка Гийат издал такой звук, словно его ядро попыталось выскочить через глотку от ярости.

— Не я один, — выдавил Чалерм и подёргал меня за юбку. Я отступила на шаг от этого непотребства, а у Лертчая только что дым из ушей не пошёл. Но сказать он ничего не успел, потому что заговорила Кессарин.

— Шинаватра сейчас долетят и увидят, что осталось от их союзников. Так ли они преданы Саинкаеу, чтобы вступаться за уже проигравших?

А вот на этот вопрос я знала ответ.

— Шинаватра и другие кланы поддерживают Саинкаеу не по любви, а потому, что Арунотай их снабжал махарой.

— Именно так, — кивнул охотник Вирож. — У Шинаватра слабый амард, а другие кланы-сторонники Саинкаеу и вовсе сироты. Они наверняка надеялись набрать здесь махары после долгого перелёта. И стоит им увидеть, что тут творится, думаю, их пыл угаснет. В битве нет смысла.

Лертчай скривился, но не нашёл, что возразить. Покосился на Чалерма, который пытался медитировать, потом на меня. И снова вспыхнул алым, как будто один мой вид приводил его в бешенство. И тут его осенила новая идея.

— Надо отправить к ним гонца, чтобы сказал, что у нас в заложниках вдова Арунотая!

Глава 23. Меж змей и крокодилов

Чалерм глухо застонал, а мне захотелось выдать мальчишке образовательную оплеуху, но пришлось сжать зубы и ответить терпеливо.

— Арунотай не доверял мне. Он договорился с Шинаватра, что если с ним что-то случится, они нападут на Суваннарат. Я не знаю, как он должен был их оповестить, но лучше им ничего не говорить обо мне.

Услышав это, отец спал с лица, но тут же совладал с собой и фыркнул.

— Либо они уже знают, и на Жёлтую гору отправили отряд. Вряд ли большой, ведь им нужны все люди здесь. Суваннарат не лыком шиты, отобьются. — Он говорил с показной уверенностью, но я знала, что в душе он, как и я, вовсе не так спокоен. — Либо ещё не знают, но после того, как увидят, что махары тут нет и ловить нечего, им не будет до нас дела. Однако гонца отправить стоит, тут глава Гийат прав. Пускай сообщит им обстоятельства и скажет, что мы готовы к переговорам, а потом проводит их сюда.

Лертчай, который только что был готов драться за своё решение, приосанился от похвалы и широким жестом назначил гонца.

— Кстати, а где Арунотай? Точнее, как я понимаю, его тело? — спросил глава Макок, когда гонец усвистал.

Я заозиралась в поисках храма, но сообразила, что он тоже, должно быть, рухнул. Теперь из всего, по чему можно было определить место, на горе оставались лишь гравиевые дорожки, да и те только кое-где просвечивали сквозь жижу гниющих лиан. Наконец я рассмотрела выше по склону лиановый завал покрупнее, чем те, что оставались от домов.

— Где-то там валяется, — я махнула рукой в ту сторону.

Лертчай нахмурился словно не верил мне, но Чалерм поднял голову и посмотрел на брата.

— Если поможешь мне встать, я покажу.

— Что ты покажешь, тебе вообще лежать надо! — нарычал на него Лертчай, и в кои-то веки я была с ним согласна.

— Сиди уж, сама найду!

Я вспрыгнула на меч и поднялась в воздух. Отец и другие главы кланов последовали за мной. В спину я услышала окрик Лертчая — кажется, он всё ещё считал, что я у него под конвоем, но в итоге ему ничего не оставалось, как последовать за нами.

Покружив немного над перекрёстком дорожек, я нашла направление и тут же приметила белые одежды. Спускаться и рассматривать тело моего второго несложившегося мужа хотелось меньше всего, так что я только указала на него гостям. Они полетели изучать, а я вернулась к Чалерму.

Он, похоже, воспользовался тем, что Лертчай не мог его слышать, и выдал какие-то указания охотникам Гийат. Воины Саваата и махарьяты из мелких кланов как раз почти дошли до нас, и Гийат пошли их встретить, чтобы распределить вокруг нас. В результате рядом со мной и Чалермом остался только отряд Джарана.

— Пранья, — негромко заговорил он. — Пока вас не было, мы тут… осмотрелись. И нашли гору трупов. Их не амарданур убил.

Я стиснула зубы. Вот понесло же их в останки храма!

— Среди них Найяна и Лек! — воскликнула Гам. — Кто бы сотворил такое⁈

— Это те, кто был замешан в деле с проклятыми снопами, — начала я, но голос Чалерма неожиданно перекрыл мой:

— Это я их убил.

— То есть как ты? — выпалил Адифеп. — И Найяну⁈

Кажется, я впервые видела Адифепа таким серьёзным.

— И Лека! — добавила Гам. — И учителя, и…

Мне захотелось дать самой себе такую оплеуху, чтобы вышибить сознание, а когда оно вернётся — чтобы это всё уже кончилось. Но делать этого было нельзя: тут вон только зазеваешься, Чалерм уже на себя наговорил, его братец-молокосос что-нибудь отколет, а Гам — это ж вообще бочка с горючим маслом.

— Он убил советников! — объявила я своим самым пронзительным голосом, чтобы никто не мог притвориться, что не слышал. — Они точно причастны, мы вместе собирали против них доказательства! Найяна и другие были в этом замешаны, но Чалерм только связал их, чтобы допросить, и ушёл, а когда мы пришли, им уже кто-то глотки перерезал!

Канавут с Адифепом переглянулись, а потом поймали взгляд Джарана.

— И кто же мог успеть так подсуетиться? — фыркнула Гам, не заметившая всех этих взглядов.

Джаран прокашлялся.

— Я осматривал тела. Раны у нескольких человек, в том числе у Найяны, отличаются от остальных. Из них почти не вытекло крови, несмотря на то, что им перерезали жилы на шее.

Я нахмурилась. Действительно, теперь я припоминала, что не все тела были залиты кровью. Но как это было возможно? Если только их убили в другом месте, а в храм принесли? Но Чалерм же их там оставлял живых? Или врал? Я покосилась на него, однако тут заговорил Канавут.

— Я осмотрел тело главы Арунотая и нашёл при нём вот это.

Он вынул из-за пазухи маленький нож с таким коротким и широким лезвием, что его форма приближалась к четверти круга, и толстой рукояткой, к которой была привязана верёвочка. Вот за верёвочку Канавут её и держал.

— Это что? — хмуро спросила Гам. Похоже, её в расследование не посвятили, или, может, она сидела заливала махару в Чалерма, пока мужчины бродили по округе. Почему-то эта мысль меня разозлила. Амарданур же отвесил Чалерму махары, разве нет? Зачем там была нужна ещё и Гам?

Тем временем вернулись главы кланов. Двое охотников с отвращением на лицах тащили труп Арунотая, прикрытый его же собственной сатикой. Вот на ней крови хватало, амарданур постарался. Отец тут же заприметил в руке Канавута блестящий ножик и подошёл ближе, чтобы рассмотреть. Осторожно взял в руку, повертел, подул на лезвие.

— Похоже на кровопийцу. — Он перехватил ножик ближе к лезвию, подцепил что-то и открыл рукоять. Внутри блеснули отлитые в металле символы. — Да, так и есть. Недавно насытился.

Я чуть не задохнулась. Нож-кровопийца впитывает в себя всю кровь, когда наносит рану, оставляя убийцу и место чистыми. Если Канавут нашёл его у Арунотая… Значит, когда он рванул ко храму вперёд нас — то сделал это нарочно, чтобы убить свидетелей, и никто не мог против него слова сказать, а Чалерм оказался под подозрением! И потом этот змеиный выползок ещё заливался там соловьём о том, как тяжело переживал смерть своих людей!

Мне захотелось его поднять из мёртвых, чтобы ещё раз убить!

— Вот тварь! — вырвалось у меня. Сама не заметила, как кулаки сжались до боли. — Арунотай обогнал нас и первым вошёл в храм! Теперь понятно, куда он так спешил!

— Глава Арунотай убил Найяну⁈ — изумилась Гам. — Я вам сколько говорила, что надо его свергнуть и поставить пранура Вачиравита во главе! А вы меня не слушали!

Чалерм тихо выругался и зашёлся кашлем. Я не удержалась и подсела к нему, чтобы проверить его ядро самостоятельно, но почувствовала только то, что уже сказал Джаран. Закашляться здесь было немудрено — воняло на горе чудовищно. Но по моим ощущениям это была неопасная вонь, просто протухающая зелень. Над ухом продолжала разоряться Гам, а главы кланов с любопытством допрашивали её насчёт бунта в клане. К счастью, Адифеп сообразил и вышел вперёд отвечать за неё, а то Гам же наговорит такого, что век не отмыться.

— Ты всё-таки мне поверила? — прошептал Чалерм, прочистив горло. Я заметила, что в руке он сжимал пустой флакон от священной воды.

Я отвела взгляд. Тогда — нет. Сейчас… Может быть. Канавут мог и дурить всех с этим ножом, но даже если и так… Какая теперь уже разница? Я хотела, чтобы Чалерм что-то уже наконец сделал. Он сделал. Безумно, страшно, необдуманно. Возможно, через край. Но когда топор срывается с топорища, он не смотрит, в чью голову прилететь.

— Ты убил всех виновных? — спросила я вместо ответа. — А как же Крабук? А Маливалайя?

Чалерм только молча покачал головой, но ответить не успел: над склоном разнёсся голос гонца:

— Глава Шинаватра готов к мирным переговорам!

Все тут же засуетились — кто чокху поправить, кто сапоги от лиановой жижи обтереть. Лертчай с презрением осмотрел бугорки бурой слизи, в которую превратились лианы, начертил символ очищения и оттолкнул его от себя под ноги своим людям. Что ж, если к его поведению у меня были вопросики, то к навыкам — нет. Землю отскребло на сотню шагов во все стороны, и это при том, что сильного всплеска махары я не засекла. Значит, умеет каплей силы воспользоваться наилучшим образом. Одичала я среди Саинкаеу, если такой обычный навык меня теперь удивляет.

Отец вернул нож-кровопийцу Канавуту и стал вполголоса объяснять советнику Вирожу и другим главам, что произошло в храме. Похоже, они уже заметили гору трупов. Тем временем из-за перегиба склона показались махарьяты в синих одеждах, а за ними — серебристые, белые, зелёные… В общем, там было пестро. Любопытно, это ведь такие же мелкие кланы, как наши, однако одеты приличнее самих Саинкаеу.

— Откуда у них деньги на такую форму? — задался тем же вопросом глава Аюттая.

— Оттуда, — просипел Чалерм и кивнул на тело Арунотая.

А я задумалась. Чего-чего, а денег у Саинкаеу хватало. Но где они теперь? Киснут в лиановой жиже там, где раньше был дом Арунотая? Или он их где-то припрятал?

Впрочем, думать об этом сейчас было недосуг. Шинаватра приближались, и главы кланов выстроились в шеренгу для приветствия. Я на всякий случай осталась подле Чалерма, за широкими спинами охотников.

Первым на землю спрыгнул высокий тощий мужчина с такой длинной головой, как будто его в детстве засосал в свой хобот демон-трубочник. Он не выглядел уродливо, просто несколько необычно. Его взгляд метался по лицам и одеждам собравшихся, и явно не находил того, что искал. Другие Шинаватра да и их союзники растерянно оглядывали поля тухлятины, покрывавшие весь склон.

Наконец глава взял себя в руки и отвесил другим главам полагающийся неглубокий поклон. Они ответили тем же. За спиной у Шинаватры его разноцветные союзники поспешили уподобиться ему. Разогнувшись, Шинаватра нашарил взглядом советника Вирожа и обратился к нему:

— Глава Гийат, не могли бы вы разъяснить подробнее, что тут произошло?

Мне показалось, что у Лертчая за спиной воздух загорелся, да так, что его аж подбросило. Советник сложил рот в сложную линию, словно боролся с улыбкой, но и немного возмутился тоже.

— Глава Гийат вот, — сообщил он, указывая открытой ладонью на Лертчая. На длинном лице Шинаватры на мгновение проступила оскорблённая мина, словно иметь дело с мальчишкой было ниже его достоинства. Но затем взгляд скользнул по золочёным ножнам, рубинам в золотой заколке, удерживающей высокий хвост на голове Лертчая, и жемчугам на его поясе, и вот уже глава Шинаватра излучал доброжелательность.

— Прошу меня милостиво простить, глава Гийат, мне доводилось встречаться только с вашим отцом. Не соизволите ли просветить нас насчёт… — он обвёл рукой творящийся вокруг тлен.

— А что именно остаётся для вас загадкой, глава Шинаватра? — процедил Лертчай, по-кроличьи приподняв верхнюю губу. Я начала понимать, почему Чалерм называл его зайцем. — Клан Саинкаеу низвергнут, их глава мёртв, а амард сбежал. Вам что сначала показать, труп Арунотая или просеку, которую оставил после себя взбешённый амард?

Глава Шинаватра скривился, словно откусил что-то кислое. Он пожамкал левой рукой правую, словно разминал её после тренировки, и покосился вверх по горе.

— Мне казалось, у клана Саинкаеу были, хм-м-м, скажем, излишки махары?

— О, так вы осведомлены о дополнительном источнике, которым пользовался глава Арунотай? — предположил советник Вирож, видимо, стараясь опередить Лертчая. — Не знал, что вы были посвящены в такие серьёзные тайны.

Я не поняла, чего он хотел добиться и на что намекал, но глава Шинаватра принялся ожесточённее тереть руки, словно они зачесались. Глаза его бегали.

— Не поймите меня неправильно, — произнёс он, повысив голос, и тот дал петуха. — О внутренней кухне Саинкаеу мне известно не более, чем всем. Но не было тайны в том, что глава Арунотай щедро делился с соседями махарой, а ведь клан такой большой, вот я и предположил, что должны быть какие-то ещё, э-э, источники. Но, возможно, просто удалось накопить? — быстро добавил он.

— Ага, накопить, — рыкнул отец. Он стоял, широко расставив ноги и сложив руки на груди. Все главы кланов отличались немалым ростом и массивным телосложением — другие не становились достаточно сильными охотниками, чтобы возглавить клан, а в политику в мелких родах не играли. Но отец даже по сравнению с другими видными охотниками выделялся. Вот и я в него такая дылда.

В горле внезапно встал ком от мысли, что я больше не вхожа в родную семью. И всё из-за глупого недопонимания, гордости и упрямства. Причём не только отцовского. Но кем я буду, если откажусь и не стану отстаивать свою правоту? Я уже не Суваннарат, а так и Ицарой быть перестану.

Тем временем отец продолжал:

— Накоплениям тем имя — Ари Чалита Интурат, амардавика с нашей горы, которую Саинкаеу подло выкрали! Однако моя дочь освободила её, и теперь искать её здесь бессмысленно!

Ого, уже «моя дочь»? Глава Макок вон тоже покосился на отца с интересом, то есть мне не послышалось. Неужели он решил поступиться своей гордостью?

Глава Шинаватра тем временем спал с лица, вцепился в своё запястье и принялся его выкручивать, словно пытаясь вынуть пробку из бутылки. Как бы не пришлось его успокоительными отварами потчивать, что-то неладно на душе у человека. Вот и Кессарин, похоже, подумала о том же.

— А что, глава Шинаватра, — сладким голосом начала она, — помнится, ваши воины заплутали неподалёку от нашего источника. Надеюсь, они с тех пор нашли дорогу домой?

Длиннолицый крякнул, а один из его соратников, седеющий охотник со шрамом поперёк губ, высунулся вперёд с поклоном:

— О, что касается источника, это было просто недопонимание! Мы всего лишь хотели запастись священной водой на случай, если лианы разгуляются и у нас, но не ожидали, что охрана источника окажется такой, э-э, ретивой. Всё же в прежние времена доступ к нему был свободный, мы и не подумали, что в тяжёлые времена канан Саваата не поделится с соседями!

Мне захотелось впечатать ему под дых. И, судя по тому, как дёрнулось плечо отца, ему тоже. Во-первых, Шинаватра Саваату никакие не соседи. Во-вторых, а ничего, что они были на стороне Саинкаеу, которые и создали те самые «тяжёлые времена»? В-третьих, когда это случайный клан без единого соглашения даже о торговле, не говоря уж о военном союзе, мог запросто явиться на земли чужого города и чем-то там воспользоваться⁈

Пока я кипела и не знала, с какого места начать возмущаться, Кессарин проявила чудеса выдержки. Вот недаром она дочь канана.

— О, мы всё понимаем, сейчас такая неразбериха творится… Но угроза миновала, амарданур Думрун больше не подчиняется захватчикам и вообще не собирается оставаться в здешних местах, а потому лианы больше неопасны. Так что ваши охотники смогут в ближайшее время набрать небольшой запас на всякий случай. Конечно, при условии, что мы с вами подпишем соглашение о ненападении. А то, сами понимаете, времена тяжёлые…

Глава Шинаватра прожигал её взглядом, но Кессарин только лукаво накручивала прядь волос на палец. Советник со шрамом что-то зашипел главе на ухо, но тот оттолкнул его, пробормотав нечто, подозрительно похожее на «знаю, не дурак».

— Безусловно, пратья Ниран, так мы и сделаем, — произнёс он таким тоном, словно его только что заставили съесть кулёк незрелых фиников. — Когда вам будет удобно принять наших послов?

Я почувствовала, что мою ступню кто-то сжал, и глянула вниз. Это был Чалерм, подле которого я всё ещё стояла.

— Ты не хочешь их спросить про твою семью? — прошелестел он.

Я хотела, вот только не знала, как к этому подступиться. Пока что глава Шинаватра решил притвориться запутавшимся союзником, но если он что-то сделал моему клану, а мы с него спросим, может и переобуться. Особенно если поймёт, что за нескольких Суваннарат остальные кланы не вступятся — а они, скорее всего, не вступятся, если дело дойдёт до драки. Ох, как бы я хотела вернуться в те времена, когда нужно было всего лишь вынуждать Саинкаеу точить мечи… Вот эти игры — совсем не моё.

Однако, похоже, Чалерма услышала не я одна, потому что отец тут же спросил:

— А вы, глава Шинаватра, когда сюда летели, по дороге случайно не заглядывали на Жёлтую гору? А то я слышал, Арунотай Саинкаеу делал какие-то заявления насчёт моего клана, да вот не знаю, насколько обоснованные.

Длиннолицый пожелтел и гулко сглотнул. Я сжала рукоять меча. Если этот слизняк навредил моей семье…

— А-а, да, вы знаете, наш путь лежал как раз мимо вашей горы, — выдавил глава Шинаватра, пронзённый мрачными взглядами наших союзников. Как это так интересно они сюда добирались, если учесть, что Саваат в одной стороне, Жёлтая гора строго в противоположной, а сами Шинаватра живут у демонов на выселках ещё в третьей стороне? Вот и глазки у него забегали. Советник снова стал что-то шептать ему на ухо, и на сей раз глава его послушал. И, видимо, услышал что-то полезное, потому что дальше заговорил увереннее. — Мы обратили внимание на странную ауру вокруг пика Жёлтой горы. Конечно, мы не знали, что ваша амардавика вернулась из плена Саинкаеу, да и силы там гуляли неоднозначные, поэтому мы решили, что находиться там небезопасно. Однако у клана Суваннарат свободной махары негусто, так что мы предложили вашей семье помощь в перелёте.

Пока он нёс всю эту чушь, советник протолкался в задние ряды и раздал там какие-то указания. Наконец глава сделал жест, и группа воинов за его спиной расступилась, открыв вид на толпу неброско одетых людей, стоящих в светящихся лужах. Приглядевшись, я поняла, что лужи — это остатки духовных сетей, из которых люди спешно выпутывались, а сами пленники — это мама, младшие братья и сёстры, дядя Випхан, тётя Косум и даже бабушка! То есть, все, кого отец должен был оставить дома, когда пошёл сражаться. Значит, их приволокли сюда в сетях, а теперь эта гнида заливает нам в уши сладкие песни о загадочной опасности!

Мои зубы сжались так крепко, что челюсть свело. Нет, правда, как жаль, что Арунотай так легко отдал концы. Надеюсь, на том свете ему до скончания времён работать ступенькой под ногами гнуснейших демонов. И Шинаватру я бы отправила ему в напарники, чтобы они там друг друга грызли!

— Как прозорливо с вашей стороны, — прошипел отец. Воины Шинаватра делали вид, что они тут вообще случайно стоят, в то время как мои родные сбросили последние остатки пут и подошли к главе семьи. — Какая забота о ближнем!

— Он врёт, — выплюнула мама, едва оказавшись по нашу сторону этого противостояния. Один из младших братьев меня заметил и подмигнул, но обмениваться приветствиями сквозь ряд глав кланов мы не стали.

— Мы все это понимаем, — приглушённым голосом сказал маме советник Вирож. — Но наша задача сейчас — избежать клановой войны.

Лертчай фыркнул: он явно был бы не прочь подраться. Отец отвлёкся, пересчитывая семью по головам. Судя по облегчённому вздоху, все были на месте.

— Что ж, — заключил глава Бунма, тоже заметивший этот вздох, — кажется, мы разобрались во всех недопониманиях. Не вижу необходимости задерживать уважаемый клан Шинаватра и ваших союзников в этом гнусном месте.

Глава синих открыл рот, явно намереваясь возразить. Чалерм у моих ног зло усмехнулся. Я и сама понимала, что эти слизняки не хотели уходить ни с чем. Они ожидали накачаться тут махарой, да ещё наверняка получить от Арунотая золотишка, ан вот же какая неудача их постигла! И теперь они небось надеются выторговать себе что-то ещё, например, возможность вместе с нами поискать, где Арунотай прятал свои богатства.

Но обсудить это нам оказалось не суждено. С той стороны горы, где амард повалил лес до самого подножия, на нашу очищенную полянку спикировали трое махарьятов — один в уже знакомых мне зелёных лохмотьях, другой — в синем, а третий — мой двоюродный брат.

— Глава! — выкрикнули все трое разрозненным хором. — Там демоны! Полчища! Они штурмуют гору! Лезут сюда!!!

Глава 24. Коси, коса

— Сколько их?

Я в надежде уставилась на разведчиков. Если это только лесные ду, то мы задавим их количеством, хотя жертв будет много. Или, может, увидев такую толпу махарьятов, Великий Ду предпочтёт договориться…

— Полчища! — повторил парень в зелёном. — Просто море!

— Там огромные твари! — вторил ему разведчик от Шинаватра. — Они идут по просеке, как по дороге, хотя там поломанные деревья и вывернутые корни, валуны всякие, но им всё равно, прут живым ковром!

Не успел он договорить, как свет померк — солнце заслонила огромная тень. Я подняла взгляд и тут же, ещё не поняв, что вижу, накрыла барьером столько человек, сколько смогла. Отец сделал то же, как и несколько Гийат, и вовремя — по барьеру разлились озёра кислоты.

— Манан! — ахнули несколько голосов.

А небо тем временем уже рябило крылатыми тенями. Краем глаза я заметила, что Лертчаю кто-то из подчинённых подал лук, и он тут же выстрелил в огромного демона. Ни меткости, ни силы ему было не занимать — раздался оглушительный визг, переходящий в надрывный клёкот, и демон, закрывавший полнеба, рухнул с высоты на склон. К счастью, не на нас, но недалеко. По барьеру забарабанили брызги лиановой жижи. А Лертчай уже выцеливал следующего.

Ошибки быть не могло, это мананы, то есть, мананаггалы — при свете дня обычные люди, ревнивые мужья, на почве своей ревности превращающиеся в демонов по ночам. Верхняя часть тела у них отделяется, отращивает крылья, и летит пугать неверную супругу, заливая землю кислотой из свисающих внутренностей.

Однако сейчас день, и я уверена, что жён этих мананов среди нас нет. Выходит, из-за бесчинств лиан окрестные демоны и правда озлобились, раз нападают в такой несвойственной им манере…

Мой взгляд упал на Гам, восторженно следящую за действиями юного главы Гийат, и я поняла, что от отряда Джарана толку не будет — они не видели никогда, как работают настоящий махарьяты. И тут я вспомнила страшное:

— Саинкаеу… на пике!

— Отлично, пускай эти твари их раздерут! — с воодушевлением воскликнул глава Бунма.

Я укрепила щит, в который теперь со всех сторон прилетали и шмякались с шипением кислотные плевки. Пахло горелой тухлятиной, склон задымился, и дышать стало трудно.

— Но они же не виноваты! — выдавила я, добавляя к барьеру очистку воздуха. — И беспомощны!

— Э, а куда это вы? — послышался голос Кессарин.

Я завертела головой и увидела, что Шинаватра с союзниками прикрылись своими барьерами и пятятся вниз по склону, словно надеются сбежать под прикрытие деревьев.

— Вы же сами сказали, нас здесь ничто не задерживает, — выкрикнул в ответ глава Шинаватра.

— А как же ваши союзники? — не удержалась я. — Вы ведь спешили на помощь Саинкаеу, так теперь самое время им помочь!

За его плечом я заметила ещё одну зелёную фигурку на мече, но долететь до нас разведчику было не суждено — кислотные плевок манана сбил его на землю. Он булькнул в лиановую жижу, и тут же сама тварь спикировала следом. Лертчай выстрелил в неё, но поздно — стрела пробила крыло в то же мгновение, что когти демона вонзились в человека.

— Падаль! — сплюнул юный глава и положил на тетиву новую стрелу, а я случайно поймала взгляд Кессарин. И тут же кое-что поняла:

— Разведчик летел с донесением со стороны Чаата. Войска Саваата и Гийат оставили город, так ведь?

Кананична кивнула. Её глаза сейчас казались слишком большими для заострившегося лица.

— Чаат мог собрать силы и двинуться наверх помогать своим союзникам, — подтвердила она мою догадку. — Они не знают о смерти Арунотая!

Я не успела даже подумать, что это значит, когда сзади раздались крики. Мы все обернулись и задрали головы. По склону от пика бежали люди — охотники Саинкаеу, женщины, дети, даже старики. Мананы то и дело пикировали на них и хватали кого-нибудь в когти, чтобы поднять на высоту и бросить о камни. Бегущие закрывались руками, словно это спасёт, спотыкались и падали, катились по склону — некоторые после этого уже не вставали. Кто-то тащил на спине детей или раненых товарищей.

— Ицара, отдайте барьер мне, — просипел Чалерм, каким-то чудом вставший на ноги. — В бою от меня не будет толку, а от вас — напротив.

— Куда вам барьер⁈ — Мой голос сорвался на какой-то неприличный визг. — Вы сдохнуть тут хотите⁈

— Мы и так тут сдохнем почти все, — спокойно заметил он. — Дайте возможность хоть кому-то уйти живым.

— Да с какой стати! — прогремел голос отца. — Что за тухлый настрой⁈ А ну-ка построились! Это всего лишь демоны, что вы, демонов не видели⁈

Хорошо, отец сейчас возьмёт на себя командование. Но Саинкаеу он защищать не будет, а вот я должна. Стиснув зубы, я сунула управляющий контур Чалерму, а сама вспрыгнула на меч. Чалерм покачнулся, но барьер удержал, даже не охнув.

— Возьмите, — просипел он, прежде чем я сорвалась с места. — У меня за поясом…

Я оглядела борта его расстёгнутой чокхи — под ней тунику и шаровары охватывали ножны его гибкого меча, а за них был заткнут хлыст Вачиравита. О!

Я схватила хлыст и рванула навстречу несчастным с пика. Мананы кружили над ними, поняв, что они — намного более лёгкая добыча, чем мы, но, завидев меня, заинтересовались. Одинокий охотник — лёгкая добыча. Обычно. Вот только я стояла на мече, а значит, одна рука у меня была свободна, чтобы поднять барьер, а второй я взмахнула — и хлыст рассёк двух ближайших мананов пополам.

Поднялся визг и клёкот, вся стая устремилась ко мне. Я ринулась вниз, поддела остриём меча горсть гравия с дорожки, ещё не заплывшей тухнущей жижей, а когда он взлетел в воздух, прилепила к нескольким камушкам мелких демонов — благо теперь их тут носилось хоть отбавляй. Мои личины порскнули в разные стороны, сбивая мананов с толку и отводя их от Саинкаеу. Один тут же рухнул, подстреленный Лертчаем, ещё трое попали под мой хлыст.

Я примерилась хлыстом к следующим тварям, но тут сзади раздался голос главы Макок:

— Падай!

Я тут же сбросила высоту. Падать в лиановую жижу я не собиралась, да он и не требовал этого, просто дал команду уйти из-под удара. Стоило мне снизиться, как над головой вспыхнуло, бахнуло — и на землю посыпались поджаренные тела мананов. Запахло палёными перьями и чем-то скисшим.

Саинкаеу на удивление успели выставить барьер — сквозь его переливающуюся плёнку я увидела огромные, вытаращенные глаза Видуры, ярко заметные на тёмном лице. Я махнула ему и всем остальным, чтобы спускались дальше. Союзные войска точно не полезут на гору, чтобы защищать Саинкаеу, но вряд ли прогонят их, если они дойдут сами.

Тем временем с запада, где осталась просека от амарданура, воздвигся огромный столб, покрытый блестящей зелёной чешуёй. На солнце сверкали золотые гребни.

— Малахитовая змея! — завопил один из Макоков.

Я спрыгнула на землю и влила свой барьер в тот, что держали охотники Саинкаеу. Кстати, оказалось, что он не так уж плох. Хоть что-то эти несчастные умели делать сносно.

— Пранья, я расставил охотников равномерно, чтобы закрывали всех, — отчитался Видура с видимым облегчением. — Там внизу — это свои?

— Условно, — скривилась я. — Сейчас у нас у всех общий враг, мананы были только первыми цветочками, там полчища демонов на подходе.

Словно в подтверждение моих слов, землю сотряс удар невероятной силы — это Макоки повергли исполинскую змею. И тут же на смену ей пришли новые чудовища — воздух прорезал многоголосый вопль, похожий то ли на стрёкот цикад, то ли на надрывный ор умалишённого. Уши заложило, а ноги подкосились, даже несмотря на барьер. Я влила в него ещё махары. Стало легче, теперь кошмарный крик звучал, словно за толстой стеной, но у многих слабых махарьятов и тех слуг, что были с ними, пошла кровь из ушей.

— Что это? — чуть не плача спросил меня какой-то учитель. Я потрясла головой, чтобы выгнуть из ушей жуткие звуки.

— Черновыпь. Она проклинает своим голосом…

Судя по тому, как пожелтели его узоры, он и так всё знал про черновыпь, просто никогда не слышал. Ну да, у Саинкаеу же учителя не ходили на охоты. К счастью, вопли наконец-то стихли — в той стороне блеснули золотые одежды. Значит, Гийат знают своё дело.

Наконец мы добежали до основых сил. Ну как основных — Саинкаеу оставалось примерно столько же, как и всех прочих вместе взятых, вот только толку от них, может, на треть, а то и на четверть. Я тут же отыскала взглядом Чалерма — он по-прежнему держал барьер и даже не побледнел, значит, махары ещё полно. Я приподняла край своего барьера, и они слились воедино, после чего я разделила своё контур между ближайшими Саинкаеу.

— А этих мы защищать не собирались, — заворчал какой-то старик из Бунма, и вокруг тут же зароптали в его поддержку.

— У нас общий враг! — закричала я. — Свои недовольства обсудим потом, когда с демонами разберёмся! Сейчас чем нас больше, тем лучше! и не волнуйтесь, ваши боевые подвиги Саинкаеу не отберут, они годны только на то, чтобы держать барьер!

— Турнир тем не менее выиграли, — заметил кто-то, но тут Чалерм наступил на ногу Лертчаю, и тот нехотя выступил на моей стороне:

— Нечего демонов раскармливать, им должно достаться как можно меньше людей. Саинкаеу потом будем судить.

Мелкие кланы ещё поворчали, но Гийат сейчас были самой мощной силой, и ссориться с ними никто не хотел. Я выдохнула и огляделась.

К этому времени луками вооружились все, на кого их хватило, но вышло негусто — махарьяты шли воевать с людьми, а не с демонами, а против нормального махарьята стрелы бессильны. Однако пока что до нас добрались только самые быстрые твари, но разведчик говорил, там живой ковёр — мы же здесь все поляжем!

— Сами не сражаетесь, так оставьте нам луки! — донёсся до меня чей-то крик. Я глянула в ту сторону: воины Саваата обступили разноцветных махарьятов, не позволяя им сбежать. — Сдайте луки, или никуда не уйдёте.

— Нам они тоже нужны, для самообороны, — верещал глава Шинаватра, пытаясь протолкаться сквозь толпу своих же подчинённых на выход.

Однако тут из-за деревьев на бывшем краю резиденции выступили новые люди — в красном, с жёлтыми чонгами, повязанными наискосок через грудь. Армия Чаата.

— Кажется, глава Шинаватра, бежать вам больше некуда, — усмехнулась Кессарин.

Судя по лицу главы, ставшему ещё длиннее, он тоже так подумал. Но почему? Адульядеж ведь пришёл на помощь Арунотаю — если он ещё не знает о его смерти, ведь среди Саинкаеу могли быть его соглядатаи. Но даже если он узнает сейчас, почему бы ему не развернуться?

Однако выяснять это было некогда. Теперь, когда смолкли выпи, стал слышен ритмичный бой барабанов, и я поняла, что надо брать дела в свои руки. Итак, у Гийат много махары. У Саинкаеу поменьше, но тоже прилично. Мелкие кланы полупустые, но умеют использовать мало силы для большого поражения. Шинаватра… вроде передумали убегать, но сейчас будут выяснять отношения с войском Чаата. Армия Кессарин против демонов почти бесполезна — обычное оружие их не берёт.

Я вскочила на меч и поднялась повыше, сразу ставя барьер, заодно чтобы и звук от него отражался.

— Саинкаеу, на вас защита! Гийат, у кого есть луки, бейте летучих тварей! Суваннарат, позаботьтесь о раненых! Кессарин, пусть ваши люди начинают спускать их с горы по восточному склону, там безлюдные места! Остальные Гийат и малые кланы — за мной!

Лертчай открыл рот, явно намереваясь со мной поспорить, но Чалерм заехал ему локтем в спину, а когда тот возмущённо обернулся, кивнул на меня и что-то сказал. Кессарин кивнула начала раздавать указания. Мама и без моих команд послала младших стаскивать раненых в середину оборонного круга. Отец наскоро объяснял ученикам Саинкаеу, как делиться махарой.

Дальше я уже не следила — Чалерм как-нибудь справится с братом, а главы мелких кланов и их охотники уже взлетели и выстроились клином так, чтобы я оказалась ведущей. Я не просто так выбрала именно их — мы часто охотились вместе, и я знала их техники, а они — мои, да и команды у нас были общие, а вот за Гийат я бы не поручилась.

— Построение — «уток», — решила я. — Гийат, на вас барьер.

К счастью, советник Вирож велел своим мне подчиняться. Все выкрикнули подтверждение. Небеса, как же хорошо работать с нормально обученными людьми!

Мы ринулись туда, где валялась подстреленная змея. Через её тело уже перепрыгивали новые демоны — огромные, в два человеческих роста барабаны. У каждого была одна нога и одна рука с колотушкой, которой твари били сами в себя. От гулкого звука дрожала гора, а в голове поселялась такая боль, что можно было лишиться зрения. К счастью, нормальным махарьятам эти твари — на один зубок.

Стоило нам подлететь к очередной гравиевой дорожке, как я скомандовала всем цапануть землю. Мелкие камушки взлетели в воздух. Слаженные заклинания придали им скорость, как у стрел, чуть наискось. Миг — и тугие поверхности барабанов лопнули, простреленные галькой.

Но расслабляться не стоило. Теперь, когда мы подлетели ближе, стал виден тот самый живой ковёр, о котором говорил разведчик. Насколько хватало глаз весь склон, до самого подножия горы, и дальше, кишел демонами. Их яркие разноцветные шкуры складывались в причудливые узоры, которые постоянно менялись, перетекая и закручиваясь, потому что река демонического воинства текла вверх, перекатывалась через уступы и выворотни, дробила деревья и камни, рассеивала пёстрые брызги в воздухе.

— Провалиться мне к прародителю амардов, — пробормотал над ухом глава Аюттая.

— Боюсь, именно это мы все вскоре и сделаем, — буркнул в ответ кто-то из Бунма.

Поверженные барабаны распались в пыль, но эту пыль уже попирали новые демоны — паксы. Часть из них с телами огромных нелетающих птиц, часть — с человеческими, все они носили слоновьи головы с огромными золотыми бивнями, а ноги их заканчивались оленьими копытами. На краснывх, зелёных, чёрных и розовых телах мерцали золотые узоры. Петушиные перья в хвостах качались в такт шагам, крылья хлопали, а хоботы трубили. В глазах зарябило от буйства красок.

На наше счастье, шли они по вонючей трясине медленно — их тонкие копытца глубоко проваливались в топкую почву, а тяжёлые слоновьи головы при этом перевешивали, и ходосочные тела заваливались на бок. Ну хоть какая-то польза от лиан.

На самом подлёте к первому ряду пакс мы дружно снизились. Честно говоря, я понятия не имела, чего от них ожидать. Паксы обычно мирно живут в лесах поодиночке и даже нанимаются служителями в удалённые храмы. Я никогда не видела, чтобы паксы дрались. Если всех этих демонов собрал Великий Ду — он ведь грозился, — то что он им пообещал? Или это злость на лианы толкала их в бой?

Я уже подумала было попробовать поговорить с паксами, но тут они дружно затрубили, и выплюнули в нас свои бивни. Гийат усилили барьер — золотые пики отскочили от него, но вместо того, чтобы упасть, вернулись к хозяевам. Однако я видела, как сильно лица Гийат посветлели: удар сжёг заметную долю их махары. Нам было не до разговоров, и я отдала команду нападать.

Мы выстроили мечи по высоте и поддали скорость. Бивни полетели в нас снова, но теперь все уже были готовы, и успели увернуться, так что снаряды только чиркнули по барьеру.

— Дым! — крикнула я, и мы все бросили вперёд заклятие тумана, прозрачного для людей, но ослепляющего демонов. Слоноголовые притянули обратно свои бивни и рванули вперёд вслепую — и в то же мгновение лезвия наших мечей отсекли головы первому ряду.

— Ряд! — выкрикнула я, как только мы приподнялись. Все махарьяты волной сменили направление полёта и ринулись назад с небольшим снижением, снося головы второму ряду — эти не успели выстрелить бивнями, потому что мы подлетели к ним сзади, а паксы паршиво оборачиваются.

Тела пакс рухнули на землю и сразу стали тонуть в ядовитой жиже.

— Ряд! — снова выкрикнула я, и мы качнулись обратно, как волна, набежавшая на берег.

Сразу за кабаргами ползли гигантские черепахи. Это был промах со стороны Ду — черепахам, чтобы создать нам проблемы, нужно было закопаться в землю под нашим лагерем, но топкая почва, покрытая тухлыми лианами оказалась для них непреодолимой преградой.

— Смерч! — скомандовала я, и, пролетая над чёрными панцирями, мы все закрутили воздух так, что он ввинтился между пластин и продырявил черепах насквозь.

Следом ползли змеи и драконы — но с ними мы разделались и вовсе легко. Всё, что они могли, это создавать миражи, подобные моим личинам, но от личины не веет махарой, а демон не может скрывать свою, и потому понять, куда бить, несложно. Только последний огромный дракон нас удивил — он вызвал дождь, больше похожий на наводнение. Гийат удержали барьер, так что нас не смыло водой, зато склон под нами очистился от лиановой жижи. Но и наш туман рассеялся.

Демоническое воинство ползло, шагало, летело и катилось вверх по склону, нам навстречу. Пусть не очень разумно построенное — демоны каждого вида шли рядком, не смешиваясь с остальными, хотя гораздо лучшей тактикой для них было бы нападать на нас смешанными командами, тогда нам было бы труднее отбиваться, ведь к каждому виду нужен свой подход. Однако и такой порядок поражал. Демоны не умеют ходить строем и плохо уживаются друг с другом. Если их на этот бой поднял Великий Ду, то он совершил поистине неслыханное.

Однако поражаться его талантами сейчас было не время. После обрушившегося на нас потопа Гийат совсем побледнели. Сколько барьеров они ещё выдержат? А мелкие кланы и были полупустые, теперь же вычёрпывали последнюю махару. Конечно, они умеют расходовать её бережно, но их хватит на десяток заклинаний, а меж тем река демонов тянулась до горизонта. Махару, что оставалась рассеянной в воздухе Оплетённой горы, мы уже всю впитали. Как же нам выжить?

Тут со стороны условного лагеря раздались крики, и я обернулась, чтобы увидеть, как все показывают на небо. Там посреди полотна синевы виднелись две точки, чёрная и белая. Они приближались.

Глава 25. Базар на войне

Даже раньше, чем стали различимы фигуры в небе, я поняла, кто это. По хлынувшей в тело знакомой махаре.

— Ари Чалита!!! — заорали наши, в воздух полетели случайные вещи — платок, ножны, походная лепёшка…

— Ваша амардавика, что ли? — негромко уточнил у меня глава Макок и не глядя срезал голову подвернувшейся слоноцапле.

Я закивала, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в счастливой улыбке, и тут заметила внимательный взгляд советника Вирожа.

— С таким вливанием мы дальше справимся, а вы, наверное, хотите выразить своё почтение Ари Интурат?..

Я окинула взглядом передовой отряд и решила, что и правда, на мне свет клином не сошёлся. Я их расставила, придала направление, дальше сами, не маленькие, тем более, что и демоны в ближайших рядах были в основном всякими зверями — волки там, медведи, ползучие гады…

Тут что-то привлекло моё внимание — в ярком ковре тварей мельтешил кто-то мелкий и тёмный. Ну, мелкий — по меркам демонов. Так-то с человека ростом. Обезьяна?

Оттуда, где я только что заметила движение, внезапно прилетел дротик. Я поймала его перед самым лицом советника Вирожа — это была отравленная игла демонического дикобраза. Гийат спохватились и усилили свой барьер — такие иглы пробивали обычный боевой щит. А мелкая пакость меж тем скользнула в гущу поангов. Вот это было совсем плохо: поанги сами по себе туповаты и обычно нападают, используя только грубую силу. Они походили на огромных горилл, так что заломать человека им ничего не стоило. Однако под руководством более смекалистых демонов поанги вспоминали, что умеют превращаться в облака кровососущих насекомых, и если им сейчас этот проныра что-то нашепчет…

Я решила не дожидаться, пока до поангов дойдёт, чего от них хотят, опустилась на землю там, где с неё смыло водой всю растительную жижу, и начертала пламенем круг призыва. Заклинание отбирало изрядно махары, но теперь скупиться было незачем, раз Ари Чалита здесь.

Гийат и мелкие кланы успешно кромсали ряд за рядом ближайших демонов — гигантских человекообразных якш с зелёными крокодильими головами, ожившие статуи из камня и дерева, духов затонувших коряг и ожившую утварь.

Я влила махару в круг, бормоча детскую считалочку — не важно, что именно говоришь, смысл заклинания содержится в символах круга, но для ритма удобнее что-то в стихах. Пламя поднялось выше и засветилось сильнее, мокрая земля просохла и потрескалась, и вот уже посреди круга вздыбилась корка глины, проткнутая рогами. Вслед за ними из земли выпросталась морда священного гаура. Увидев свет, он рванулся, вывернул огромные комья земли и выбрался наружу, отряхиваясь, как собака.

Как только он был готов, я выдала ему указания — и вот уже огромный чёрный гаур мчится навстречу якшам, выставив вперёд рога, подобные ветвям векового баньяна. Якши зашипели и наставили на него свои копья, но священного зверя демоническим копьём не проткнёшь, а вот он нанизал их на рога, как фруктовые ломтики для сушки.

Протаранив ряд якш, гаур даже не замедлился. Он прорезал гущу демонов, как острая лопата прорубает почву, и сбросил продырявленные тела на поангов, которые только-только начали соображать, что происходит. Вскоре и от них ничего не осталось, а я разглядела в гуще львиноголовых рыб юркую тёмную фигурку, и наконец узнала её — Апхай. Тот самый, чья статуя оказалсь в чаатском храме, лживый полубог-полудемон, подменивший собой Пхи Таена.

— Вот это ты даёшь, дочь Суваннарат! — раздался сверху раскатистый голос главы Бунма. — Долго ты можешь гаура гонять?

Я пожала плечами.

— Пока Ари Чалита благоволит.

Я, конечно, немного преувеличивала. Поддержание твёрдого тела божественного зверя требовало не только махары, но и большого сосредоточения. Однако на несколько часов меня точно хватит, а дальше…

Я снова оглядела демоническое воинство. За поангами шли лесные ду, а после — крокодилы, шестиногие паукочерепахи и даже Чёрное Бедствие, смерч из чёрного тумана, раздевающий до костей любого, кто окажется внутри. Дальше я различала киннар, одноногих кровососок и облако светлячков… Колонна демонов тянулась далеко, но не бесконечно. И твари в ней были сильные и опасные, но не непобедимые. Это будет долгое и утомительное сражение, мы потеряем многих охотников, но… мы этих демонов перебьём.

Всех.

И вот тут я поняла, что делал среди них Апхай. Если мы перебьём всех демонов, ткань мирового порядка нарушится ничуть не меньше, чем если они перебьют всех нас. Именно этого коварный обманщик наверняка и добивался. Конечно, демоны лезут из прорех в ткани мира, и на смену этим вылезут новые — вот только хозяевами мест, а тем более амардами, им ещё очень долго не стать. Все договорённости рухнут, привычные, знакомые демоны-соседи сменятся новыми, чужими и голодными. И это если не считать…

Я присмотрелась к дальним рядам. И точно — вон там мой знакомый хозяин озера, идёт-переваливается. А справа от него голубеет что-то, уж не горные ли ба? Я Вачиравиту собиралась мстить всего за одну, а теперь что же, сама вырежу целое их племя? Вдали, на пределе видимости рыжее пятно — тигры? Да и Великий Ду, если он тут есть сам, тоже хозяин места. И если мы их перебьём, сколько несчастий обрушится на нас? Нет, это нужно остановить. Мы не можем себе позволить победить в этом сражении!

Я вскочила на меч и рванула в лагерь. Там уже даже возвели из земли и камней какие-то укрепления, а барьер сплели не временный, а настоящий, по науке Саинкаеу, такой, как был раньше вокруг резиденции. Мне пришлось побиться в него, прежде чем кто-то внутри заметил и озвучил разрешение войти.

— Ари Чалита! — выкрикнула я, приземляясь сразу на колени посреди разноцветной толпы. — Прошу, остановите войско демонов! Они не сами по своей воле нападают на нас, их ведёт Апхай! И если они не отступятся, мы перебьём их всех!

После моих слов повисла странная тишина. Я украдкой огляделась, не поднимая глаз. Ноги амардавики в браслетах и колечках стояли передо мной, а рядом с ними — очень знакомые чёрные сапоги…

— Она не может ответить, — прозвучали слова Вачиравита, странно отчётливые, словно за время его отсутствия на Оплетённой горе кто-то занимался с ним речью. — Чалита излечила мой слух, но за это на год лишилась голоса.

Я не выдержала и подняла голову. Ари Чалита, такая знакомая, в ореоле розовых волос, стояла и милостиво улыбалась мне. Махара светилась небесно-голубым сквозь её узоры. Вачиравит держал её под руку, сам ухоженный, в новой одежде без знаков Саинкаеу, и тоже со счастливой синенькой подсветкой. У меня во рту стало горько. Не потому, что мне было жалко этим двоим совместного счастья. А потому, что пока они радуются, мы с Чалермом тут расшибаемся в лепёшку, и конца-края проблемам не видать.

— Ну так и давайте их перебьём, за чем дело стало?

Голос принадлежал Лертчаю. Я огляделась, ожидая, что мальчишку сейчас вразумят, но ни Гийат, ни другие, кого я видела, не кинулись ему ничего объяснять, а так же озадаченно смотрели на меня.

— А вы что же, боитесь, что потом жить будет не на что? — хмыкнул глава Шинаватра. Как ни странно, он никуда не ушёл, но и в бой своих людей не отправил. — Всех демонов истребим, и крестьяне перестанут платить?

— Не несите чуши, — заговорил отец. — Естественно, нельзя убивать всех демонов без разбора, тем более, что среди них наверняка есть хозяева мест.

— А есть? — уточнил кто-то из союзников Шинаватра. — Но даже если и так, что у нас, на десяток кланов не найдётся пары добровольцев взять на себя проклятие?

Отец воззрился на говорившего, как будто тот перешёл на заморское наречие. А я вот уже знала, в чём дело. Похоже, не только Саинкаеу и Гийат не понимали, как устроен мир.

— Они думают, что убивший хозяина места обрекает на бесконечные несчастья только себя, — пояснила я.

Теперь отец уже на меня воззрился.

— А кого же ещё? — переспросил Шинаватра.

— Всех, — хором ответили мы с отцом и, внезапно, прануром Крабуком. Он протолкался к нам из толпы, встряхивая руками так, словно только что складывал какие-то сложные мудры. Не знаю, почему, но я совершенно не ожидала увидеть его здесь. Хотя где же ему и быть, если все Саинкаеу, что выжили, собрались в этом лагере? Чалерм ведь его не убил…

— Саинкаеу? — с презрением процедил Лертчай, оглядывая библиотекаря.

— Ничего удивительного, что они этого не знают, — заявил Крабук, не обращая ни малейшего внимания на юного главу. — Вообще-то это тайное знание, которое основатель нашего клана получил от амарданура Думруна, когда впервые пришёл на гору. А вот вам, пранья-обманщица, оно откуда известно?

Я, должно быть, незаметно для себя открыла рот, потому что теперь, собравшись говорить, неловко его закрыла так, что зубы друг о друга стукнули. То есть, я спасла его и его клан наперекор всем, кто тут собрался, и он ещё ко мне так относится? Да даже Вачиравит лучше соображает, чем это! Стоит вон молчит, землю сапогом ковыряет.

— Это же всем известно, — выдохнул отец, разводя руками. — Каждый ребёнок знает. И ладно там хозяева мест, но в целом перебить столько демонов разом — это расшатать мировой порядок на несколько поколений вперёд, тут никаких тайных знаний не нужно.

Я глянула через плечо туда, где кипел бой. Теперь Гийат перехватили командование, а мелкие кланы держали барьер — это правильно, им нужно отдыхать. Вот только Гийат шарашили по демонам мощнейшими заклинаниями, и линия обороны отдалялась от лагеря всё дальше. То есть, демоны гибли быстрее, чем добегали до места боя. Если махара внезапно не кончится, то их точно всех перебьют.

Я подняла взгляд на амардавику, которая слушала наши препирательства с невозмутимым и даже блаженным видом, как будто это была забавная маленькая стычка на семейном торжестве.

— Ари Чалита, рассудите нас! Кто прав? Что будет, если убить тысячи демонов в один день? Что будет, если убить хозяина места?

Амардавика улыбнулась мне, после чего сделала невнятный жест и покосилась на Вачиравита, склонив голову на бок.

— Она говорит, что ты права, — сказал Вачиравит, но по глазам было видно, что для него это полнейшая новость. — Что это приведёт к эпохе бедствий. Но… — он уставился на Ари Чалиту, — разве? Почему?

В ответ она только пожала плечами.

— Всё понятно, — заявил глава Шинаватра. — Ваша амардавика услышала где-то сказку и передала её вам. А то, может, хотела себя так обезопасить. Это чушь. Нам следует немедленно объединить силы и уничтожить всех демонов одним махом!

— Сам ты сказочка! — ощерился Вачиравит. — Если мы уйдём, демоны вас всех сожрут!

— Не больно-то вы рвались в бой, пока на стороне демонов было преимущество, — одновременно с ним сказал Лертчай.

— Мне требовалось оценить выгоды и потери, — с важным видом отговорился Шинаватра, словно Вачиравита вообще не существовало. — Мы сейчас же присоединимся к сражению. А ну…

— Ни в коем случае! — перебил его Крабук. — Я же вам объясняю, это тайное знание, и вы его не получили только потому, что у вас нет своего амарда! Но послушайте хотя бы чужого!

— У клана Гийат свой амард есть! — напомнил Лертчай. — Но такую чушь мы слышим впервые! И уж точно не собираемся верить на слово никому из клана Саинкаеу, от вашего вранья давно уже спасу нет!

Вачиравит зарычал и потянулся за мечом — у него на поясе болтался какой-то новый, смутно знакомый. Но Ари Чалита жестом его остановила. Она, похоже, не собиралась судить человеческие свары.

Я встала с колен и набрала в лёгкие побольше воздуха, чтобы погромче вразумить сразу всех, но тут поднялся такой гвалт, что я поняла: не перекричу. Крабук орал на Лертчая. Отец орал на Шинаватру. Шинаватра отбрёхивался сразу от Лертчая и отца — он всё ещё зачем-то считал себя союзником Саинкаеу, хотя мне казалось, что он уже переобулся. При этом мнение Крабука ему тоже не нравилось, да и отца раздражало, что он с ненавистным Саинкаеу оказался на одной стороне. Ор стоял до небес — Вачиравит в ужасе зажал уши и вертел головой с таким видом, словно жалел об обретённом слухе.

— А я же говории-ла, — раздался у меня за спиной скрипучий женский голос, от которого я подпрыгнула. — Я предупрежда-ала!

Я обернулась и встретилась лицом к лицу с Маливалайей, той самой сумасшедшей учительницей, которая раз за разом обвиняла меня в демонопоклонничестве и ещё каких-то жутких грехах. Ну да, её же тоже Чалерм почему-то пощадил, несмотря на её странные угрозы.

— О чём?

Она стояла так близко, что мне даже кричать не пришлось, чтобы она расслышала.

— О том, что поклонение амарду не доведёт наш клан до добра. А теперь и не только наш. Видишь, что ты натворила? — она махнула рукой в сторону спорщиков. — Весь мир сгубят и не поймут. Вот и кому ты хорошо сделала своими уроками?

Я скрипнула зубами. Вот где ты была со своими рассуждениями раньше? Поливала меня своими безумными выкриками и ждала, что я выслушаю и постигну великую истину? Читать мысли я, увы, не обучена. Однако, выходит, бабка была не сумасшедшая, а просто очень расчётливая. Прекрасно знала, что творится в клане, и притворялась больной, чтобы её не пустили в расход. Но отвечать ей мне было недосуг — гам мужских голосов вдруг перекрыл женский:

— Нет больше никакого клана Саинкаеу, отец, разуй глаза, кого ты тут собрался поддерживать⁈

Я оттолкнула Маливалайю и протиснулась сквозь растерянную толпу Саинкаеу, держащих барьер, туда, откуда доносился голос Кессарин.

— Промой глаза, дочь, ты что, не видишь наследника? — отвечал ей неприятный смутно знакомый голос. Ну конечно, Адульядеж! — Вышла бы за него замуж, была бы сейчас на вершине власти в этом клане, так нет же, устроила на свадьбе какой-то балаган! Хорошо хоть всё вскрылось, и наследник снова свободен!

— Я зато несвободна! — как хлыстом полоснула словами Кессарин. Я не ошиблась, у неё изрядно духовной силы, и в таких вещах это проявляется. Узоры её горели так, что на несколько шагов вокруг всё залило алым светом.

— Это поправимо, — фыркнул Адульядеж. — От старшего Нирана я избавился, а твой муженёк ничего из себя не представляет.

— Ты… — выдохнула Кессарин, и если до того мне казалось, что свет её узоров бил по глазам, то теперь и вовсе пришлось отвернуться. — Ты жалкий никчёмный трус! Воин воина убивает в поединке, а не исподтишка посреди ночи!!! Да будь ты хоть тысячу раз прав, я никогда не встану с тобой на одну сторону!

Я покружилась на месте, заглядывая в лица. Им всем было не до демонов. Одни делили власть, другие возмущались несправедливостью, третьи просто молча ждали, что им прикажут, потому что не умели думать сами. Битва уже перевалила за перегиб горы, и оттуда только изредка виднелись вспышки заклинаний, слышались вопли и рёв, отлетали отрубленные части демонических тел. Как мне их остановить? Одной? Это безумие. Я отозвала гаура, но это только означало, что больше охотников погибнет и покалечится. Если главы мелких кланов продолжали рубить врагов, значит, тоже не понимали, чем это нам всем грозит.

Суваннарат — это всего горстка охотников и вдобавок к ним женщины и дети, да и после того, как отец меня выгнал, станут ли они меня слушать? А Саинкаеу теперь никому не указ, да и не умеют ничего. Мне некого поднять, чтобы навязать свою правду. Я осталась одна.

— Пранья, — позвал сбоку негромкий голос Джарана. Рядом с ним стоял Адифеп, а через плечи у него была перекинула рука Чалерма, который явно плохо держался на ногах. Гам вертелась рядом, кусая губы и не зная, куда себя деть.

— Ицара, — прохрипел Чалерм, прежде чем я успела отчитать его за то, что не пощадил надорванного ядра. — Люди и демоны не договорятся. Нужно обращаться к небесам.

Я так и замерла с открытым ртом. В прошлый раз Саинкаеу обращались к небесам, чтобы наказать Ари Чалиту, хотя она вовсе ни в чём и не провинилась. Это было подло, но действенно: её и правда прокляли бесконечным сном, от которого только я смогла её освободить. А теперь у нас гораздо более важная причина для обращения: война людей и демонов — это не шутки. И случается, может, раз в тысячелетие. Небеса должны вмешаться и вынести своё решение, и я уверена, что оно будет верным. Они-то там, наверху знают всё о мировом порядке!

Однако к небесным богам нельзя обратиться напрямую. Их сила слишком велика, и если простой человек, даже сильнейший махарьят, попытается послушать их речь, его просто сожжёт потоком махары. Поэтому для общения с людьми боги спускают на землю своих вестников, которые гораздо слабее, но несут с собой волю небес, которой никто не сможет воспротивиться. Вот только вестник не имеет телесной оболочки, и чтобы говорить с людьми, должен занять тело добровольца. Такого, что обладает достаточной духовной силой и выносливостью, с большим хранилищем, в которое поместится вся махара вестника. И единожды захватив тело человека, вестник его уже не вернёт.

На всей Оплетённой горе сейчас было только три человека, которые понимали, почему так важно не допустить уничтожения всех демонов. Но Крабук — слабый махарьят, а отец — глава клана и не может позволить себе самопожертвование. Значит, это могу быть только я. Больше просто некому. Да и жребий я вытянула неслучайно. Маливалайя права, это мои решения привели к тому, что сейчас вселенский закон оказался под угрозой. Мне и расплачиваться.

— Да, — я кивнула на случай, если Чалерм не расслышал сквозь гвалт и крики. — Ты прав. Я призову вестника. Я… знаю ритуал.

Лицо Чалерма на мгновение исказилось, а его рука соскользнула с плеча ничего не понимающего Адифепа. Я испугалась, что он сейчас грохнутся в обморок от бессилия, но вместо этого Чалерм схватил меня за руки. Его пальцы жгли мне кожу, а когда он склонился к моему лицу, от него пахнуло лихорадочным жаром, но тёмные глаза смотрели спокойно и даже не светились никаким чувством.

— Нет, Ицара. Вестника призову я.

Глава 26. Вестник в лисьей шкуре

— Нет! — выкрикнула я, даже не успев осмыслить его слова. Но Чалерма обязательно надо было отговорить! — Ты не можешь!

— Я как раз могу, — невозмутимо ответил он, словно мы обсуждали поход на рынок. — Моё прошение примут. Или ты сомневаешься в бескорыстности моих намерений?

Я только отмахнулась. Куда уж тут сомневаться! Но лучше бы Чалерму быть немного более корыстным, авось небеса бы объявили его прошение наглой попыткой использовать богов для своей наживы. Увы, в чистоте помыслов Чалерма я была уверена. И всё же не могла не спросить:

— Ты ведь тоже не знаешь про мировой закон, так с чего тебе в это лезть?

Ответил он так просто, что мне стало больно.

— Я тебе верю.

Глазам стало непривычно тепло, пришлось вытирать их руками — даже белый чонг Адифепа я где-то потеряла. Вот почему такие вещи надо говорить именно сейчас⁈ Почему не месяц назад? Не тогда, когда навещал меня в подземелье, не тогда, когда я не дала Вачиравиту напасть на хозяина озера… Сейчас он мне верит! У прародителя амардов на погребальном костре видала я его веру! Вот зачем она мне теперь, когда он собирается уйти навсегда вместе с небесным вестником⁈

— Что происходит? — вмешался в наш спор Адифеп.

— Не можем поделить роль спасителя человечества, — ухмыльнулся Чалерм. — Соберись, Ицара, мне понадобится твоя помощь с ритуалом.

Я шмыгнула носом и гулко сглотнула.

— Это должна быть я! Я это всё начала!

Чалерм с улыбкой покачал головой. Он уже всё для себя решил.

— Во-первых, неправда. Начал я. Я первым пришёл в этот клан, чтобы всё изменить. Как знать, где мы были бы сейчас без твоей помощи. Возможно, уже всем кланом проросли бы кустами, а лианы бы захватили Чаат и пошли войной на окружающие города. Во-вторых, когда всё это кончится, именно тебе придётся расхлёбывать последствия. Тебя станут слушать все кланы, а вот до меня никому дела нет.

— Тебя бы послушали Гийат, а меня твой братец и знать не желает!

Уголки губ Чалерма поползли вниз.

— Вот Гийат не стоит вводить во искушение. Лучше бы им меня не слушать, у них есть глава, и это не я. Но довольно рассуждений. Нам нужна кровь восьми кланов. Поможешь собрать? Моя смешанная, не подходит.

Я молча кивнула. Слова не пролезали в горло. Восемь кланов, да… Небеса постарались, чтобы обратиться к ним по пустякам было очень трудно. Ладно, возьмём мою от Суваннарат, амардавике же она сгодилась, потом от Саинкаеу, скажем, у Джарана, потом Гийат, Бунма, Макок и Аюттая — это по раненым можно набрать, там и надо-то по капле, и остаются ещё два.

— Джаран, Гам, — обратилась я, справившись всё-таки с комом в горле, — отловите пару человек из мелких кланов, пришедших с Шинаватра, и внушите им, что для победы нам позарез нужно с каждого по капле крови. Сейчас только чашку бы найти…

— Вот теперь я узнаю пранью Ицару, — улыбнулся Чалерм самой своей обаятельной улыбкой, и мне захотелось засветить ему в глаз. Он нарочно, что ли, душу мне выкручивает⁈ Почему надо было месяцы напролёт строить между нами стену, чтобы теперь, когда ему жить осталось несколько чашек, внезапно её порушить⁈

Я развернулась и протолкнулась туда, где мама и сёстры возились с ранеными. Впрочем, стоило мне попасться им на глаза, как вся возня закончилась.

— Ицара, — произнесла мама с непонятным выражением. То ли вопросительно, то ли с упрёком, а то ли наоборот, умоляюще.

Но мне сейчас только не хватало переживать какие-то там чувства. Я не помнила, когда начался этот день, и не представляла, когда он закончится, и чем. Чалерм собирался отдать своё тело небесному вестнику и уйти на перерождение, бросив меня разгребать всю гниль, оставшуюся от лиан, кланов и демонов. И — как бы я себя ни убеждала, что лучше бы мне взять на себя роль сосуда для вестника, в глубине души я понимала, что так разумнее.

Чтобы говорить с небесами, нужно ловко обращаться со словом и знать на зубок все правила. Я же попру напролом и наверняка кого-нибудь оскорблю, и не видать нам тогда ни вестника, ни справедливого суда. И наоборот, разгонять базар кланов — это работа для меня, а не для Чалерма. Он даже кричать не умеет. Да и остатки Саинкаеу меня скорее послушают, чем его.

Я это всё понимала. Но уходить легче, чем оставаться.

— Ицара, как ты? — мамин голос вырвал меня из пучины мрака. Я сморгнула какую-то пелену и подняла взгляд. Оказывается, я уже успела опуститься на колени рядом с каким-то стонущим махарьятом, которому мама продолжала залечивать распоротое брюхо. За её спиной несколько знакомых мне охотников Саинкаеу таращились во все глаза — их никогда не учили лечить.

— Нужна чашка или кувшин, — выдавила я. — И собрать кровь.

— Тханасак наговорил нам амарды знают чего о тебе, — продолжила она, словно не услышав. — Что это было? Ты же не могла предать клан, я уверена! Это у него помутнение или что?..

Вокруг нас уже собралось всё младшее поколение клана, и на меня уставился десяток любопытных глаз. Мои мысли качнулись на мгновение в сторону того разговора с отцом, турнира, выходки Чалерма и того, как это всё выглядело совершенно не так, как было на самом деле… Но я поняла, что у меня нет сил объяснять. А если я всё же превозмогу себя и потрачу эти силы, то не хватит на всё то, что сегодня ещё предстоит сделать.

— Мама. Дай чашку. Надо собрать кровь восьми кланов.

Мамины глаза расширились, а узоры на мгновение полыхнули жёлтым.

— Ты… вызывать вестника?..

Я попыталась ответить, но горло снова сдавило, как будто меня кто-то душил. Еле-еле вдохнув с шумом и хрипом, я всё-таки выкашляла из себя слова:

— Не я.

И вместе с этими словами вылились слёзы, словно какую-то затычку ими выбило. Я сидела и размазывала их руками по лицу, пока мама не сунула мне в пальцы какую-то тряпку. Следом на плечи мне легла ткань, ещё несущая на себе тепло другого тела.

— Завернись хоть, ты выглядишь, как беглянка, — прошипела на ухо сестра.

Я вытерлась поданным лоскутом и оглядела себя. Широкая алая юбка с золотым шитьём, словно свадебная, и такое же чоли, стянутое на спине завязками. Сестра набросила на меня златотканую сатику. Ясно, что не из своих, у нас такого отродясь не было. Наверное, у кого-то из Саинкаеу отобрала, а то и сняла с трупа. Но она права — нечего мне голой спиной сверкать, когда буду с небом разговаривать.

Я встала и негнущимися пальцами собрала сатику в складки, заткнула середину за пояс, перекинула один из концов через плечо. Привычные, бездумные действия создавали в голове пустоту. Две младших сестры перехватили у меня концы сатики и подоткнули, как следует, а одна даже нашла булавку — приколоть её к плечу чоли, чтобы не съезжала. Можно подумать, к свадьбе меня наряжают. С покойником.

Вытерев новые слёзы, я увидела, что мама сцеживает в кварцевую чашу кровь одного из раненых. Нашли в остатках какого-то древодома, что ли?

— Здесь четыре клана, — сообщила она, не отвлекаясь от работы. Потом решила, что крови достаточно, и наложила чары затворения на рану обалдевшему охотнику. Мне оставалось только поверить ей — я никогда не проводила обряд призвания вестника. Я потянулась за чашей, но вместо того, чтобы мне её отдать, мама поставила её на землю, а потом аккуратно порезала себе руку и нацедила уже своей крови. — Теперь пять.

— Я бы сама… — пробормотала я, но она сделала вид, что не слышала. Залечила ранку и передала чашу мне, прижав мои руки к холодным кварцевым стенкам, чтобы убедиться, что не уроню собранное.

— Я жду тебя назад.

— Куда назад? — не поняла я.

— Домой, — пояснила мама. — И не думай, что там Тханасак себе навоображал, я с ним разберусь. Ты, главное, себя сбереги.

Я почувствовала, что по щекам опять полилось, и отстранилась, чтобы мои слёзы не попали в чашу. Голос снова пропал, оставалось только кивнуть.

А потом я повернулась и пошла протискиваться к Чалерму.

Он уже ждал меня с какой-то деревянной посудиной — не иначе, у кого-то из пришлых с собой оказалась походная миска. Мы слили всю кровь вместе, но поговорить не было возможности: над ухом так и орали друг на друга воины и махарьяты. Нам нужно было найти какое-то священное место… но храм разрушен, да и насколько его можно считать священным после всей лиановой скверны и всех убийств?

— Ступа на пике! — прокричал мне в ухо Чалерм и закашлялся, едва не расплескав чашу. Я накрыла её защитным куполом и вытянула из ножен меч.

— Залезай!

* * *

Вокруг ступы лежали несколько тел Саинкаеу. Я постаралась не смотреть, чтобы ненароком кого-нибудь не узнать. Это, похоже, первые жертвы летучих мананов. К счастью, внутри маленького здания ни трупов, ни крови не было. Только пыль с каменной мебели сметена, а остатки кварцевого гроба — затоптаны. Ещё бы, сюда ведь набились все, кто смог, под завязку. Одна из чашек, что когда-то стояли на столе, валялась треснутая рядом. Люди — безжалостная стихия.

Я плавно опустила меч на землю, чтобы Чалерму не пришлось спрыгивать.

— Твой полёт, как всегда, непревзойдённо точен, — усмехнулся он и пошатнулся, наступив на твёрдую землю, так что мне пришлось его ловить. Словно пьяный! И похвала такая… От трезвого Чалерма я подобного не припомню. Впрочем, с надорванным ядром, накаченный махарой и перед лицом скорой смерти — немудрено, что его понесло.

Я молча отобрала у него чашку и поставила на каменный стол. Другого алтаря здесь всё равно не было.

— Ты слова помнишь или подсказать?

Ответом мне была тишина, так что я повернулась посмотреть, не помер ли он там, за спиной, но Чалерм внезапно оказался очень близко, прижал меня к столу, поставив руки по обе стороны от меня. Я невольно сглотнула. Не вселился ли в него кто-нибудь? Там демоны-то всякие были.

Но решимость Чалерма быстро угасла, и он склонил голову.

— Я просто хотел сказать, что был счастлив с тобой познакомиться. Это… всё было не зря. Всё-всё было не зря. Ты сможешь справиться с последствиями. Я оставляю клан в надёжны руках. А на Лертчая не злись, он изо всех сил старается казаться сильным. Когда я уйду, ему станет легче. И тебе, надеюсь, тоже. Спасибо тебе ещё раз. За всё.

У меня внутри что-то зацепилось за что-то, как браслет за вышивку, и больно дёрнуло, но выдернутые нитки перетянули горло, так что вместо ответа я издала только какой-то свист. А ведь хотела сказать, что Чалерм неправ, что никому не станет легче оттого, что он вот сейчас принесёт себя на этот алтарь. Но он уже всё решил, и другого выхода нет, и, может, ему так проще? Рассказал себе сказку, чтобы не колебаться, не жалеть. Дышалось с трудом.

Чалерм поднял голову и заглянул мне в глаза — его образ расплывался сквозь воду. Оттолкнулся руками, но не отстранился, а обхватил моё лицо и прижался губами к моим — как я тогда, в прошлой жизни, столетия назад. И с тем же успехом. Я замерла, как лягушка в кулаке. У меня не было сил на это. Не теперь. Я не могла впустить его, дать ему пропитать собой мою душу, чтобы тут же потерять — и его, и её. И он делал это не от сердца, а от отчаяния, потому что собрался умирать. Как я в самом начале в Чаате ела краба, потому что думала, что это мой последний ужин.

Чалерм метался, хватался за соломинки, пытался унести с собой как можно больше. Но я не могла позволить ему унести меня, потому что я была нужна здесь, он же сам так сказал и был прав. Поэтому я его оттолкнула.

— Вам подсказать слова или помните? — прохрипела я, вытирая лоскутом глаза и губы.

По узорам Чалерма прокатилась волна самых разных цветов и потухла. Он успокоился.

— Помню. Вам лучше выйти.

Я хотела спросить, какой же тогда помощи он от меня хотел, но поняла: это тоже было ложью. Он хотел отобрать у меня поцелуй, который в своё время не отдал мне. Но мертвецам нельзя ничего давать, иначе они так и будут приходить и пить твою жизнь во сне.

Поэтому я вышла из ступы и привалилась спиной к её тёплой стене, не видя зелени вокруг, не чувствуя свежести воздуха, не слыша шума битвы, доносящегося снизу. В ушах стучали барабаны, перед глазами плясали разодетые свадебные танцовщицы, пахло благовониями с кровью, а потом — грозой. Я посмотрела на свою руку и увидела, что сжимаю бирюзовый чонг, намотанный на моём запястье. Когда Чалерм успел его намотать? Значит, поцелуй был дважды ложью — он ещё и отвлекал меня от того, что творили руки. Вот такая она, третья твоя свадьба, Ицара… Гийат?

Небо раскололось и в башенку ступы ударила молния. Я почувствовала покалывание в лопатках, которыми прижималась к стене. Земля вокруг вскипела, зубцы моих сандалий задымились, трава пожелтела и увяла. но свет не гас — белый, бесчувственный, он лился из проёма ступы и ошпаривал кожу мне на той руке, которую освещал.

Я закрыла глаза. Значит, у него получилось.

— Смертная! Разрешаю тебе смотреть.

Голос шёл словно со всех сторон разом, раздвоенный, размноженный, женский и мужской, детский и старческий, он звенел, как струны, по которым ударили разом.

Я не стала говорить вестнику, что закрывала глаза вовсе не спасаясь от его величия. Но когда открыла их, почти пожалела об этом. Передо мной снова стоял Чалерм — прямой, расправивший плечи, полный силы, словно не было никакого повреждения ядра. Но из глаз и узоров его лился холодный белый свет, а из макушки в небо уходил широкий луч и где-то там не недосягаемой высоте упирался в своды небесного дворца. Мне показалось, я даже вижу резьбу на его сваях.

— Вызвавший меня просил предотвратить войну, что грозит разрушить мировой порядок, — просветил меня вестник. — Но я не вижу войны. Отведи меня!

Я молча поклонилась.

— Следуйте за мной.

И я повела его вниз по склону — сквозь заросли деревьев, которые увядали и скручивались, как от огня, от его взгляда, по камням, которые рассыпались в пыль под ногами вестника, по лиановой жиже, которая застывала чёрным лаком, отражая безжалостный белый луч, как зеркало. В небе над нами облака закручивались в смерчи вокруг столба света, а синева рвалась на куски, и сквозь прорехи сияли колючие звёзды.

Я увидела, как от линии боя отделились несколько фигур и помчались к нам — наверняка они решили, что это ещё один демон. Глупцы, он ведь испепелит их одним взглядом! Я подняла барьер и со всей силы швырнула его в летящих ко мне махарьятов. Их сшибло с мечей, и они покатились по склону, пачкаясь и ругаясь, но оставшись в живых. Моя чёрная тень стелилась вниз по склону, головой задевая лагерь, а везде вокруг горел нестерпимый небесный свет, выжигающий всякую скверну.

При нашем приближении люди стали расступаться. Кто-то кричал, кто-то тыкал пальцем в небо — из прорех в лазури сыпались светлые хлопья, словно чешуйки обгоревшей кожи. Но я не вела вестника в лагерь. Он хотел увидеть войну — и вот, отсюда её было прекрасно видно. Золотые одежды Гийат мелькали среди роя светлячков, охотники Макок стреляли по прыгающим желтоскокам.

Я обернулась к вестнику. Смотреть на него было больно — и вовсе не потому, что свет обжигал мне глаза. Среди пылающих узоров я всё ещё различала лицо Чалерма. Вот рту разливалась горечь, но сейчас ей не было выхода.

— Вестник небес, — я сложилась в почтительном поклоне. — Вот война, которой быть не должно. Прошу, останови демонов и людей, но не навреди им. Не ведают они, что творят.

Лучи глаз вестника прошлись по спинам сражающихся и по лицам смотрящих. Он поднял руку над головой, и с неба ударила новая молния, но эта не сжигала — замораживала всё живое вокруг. Люди и демоны застыли — с искажёнными лицами, с занесённым оружием. Холод прохрустел по мокрой земле и остановился в шаге от моих стоп.

Зашуршала ткань — рукой в широком рукаве Чалермовой бирюзовой чокхи вестник указывал на лагерь.

— Чалита Интурат, — произнёс он своим множеством голосов, — повинна в нарушении договора. Её приговор — сон в тысячу лет. Кто посмел её вызволить?

Глава 27. Разбитый лед

Я развернулась и едва удержалась, чтобы не засветить вестнику под дых. На мгновение мне показалось, что это Чалерм всё ещё там внутри сидит и издевается. Но холодный свет белых глаз всё так же обжигал, беспристрастно и без намёка на шутку.

— Ари Чалита ни в чём не виновата! — выкрикнула я вместо этого, хотя и понимала, что вестнику моё мнение — что канану рисовое зёрнышко.

Белые лучи снова повернулись к лагерю. Свет засверкал, отражаясь от ледяной корки, которой покрылись живые статуи людей. Я старалась дышать ровно — да, вестники так делают, и правильно делают, иначе и сейчас был бы базар и бесконечные взаимные обвинения. Вот только я была уверена, что вестник займётся самой большой бедой — войной с демонами, а не мелкими нарушениями вроде этого глупого договора…

Тут я заметила, что пока нас не было, что-то изменилось. Во-первых, место сражения приблизилось к лагерю, то есть, демоны оттеснили махарьятов назад. В целом, неудивительно: даже с подпиткой махары люди всё же устают, а, насколько я видела, бойцы не менялись. А не менялись они потому, что… На дальней от нас стороне лагеря тоже шло сражение.

Когда я уходила, там топтались Шинаватра и войско Адульядежа. Теперь же они больше не топтались, а сражались, потому что из леса ниже по склону высыпали всё новые и новые демоны. Справа, с той стороны, где раньше был ученический посад, тоже ползли змеи и крокодилы, ловко увиливая от огромных ступней якш. От них отбивалось войско Кессарин. Кромки мечей сияли голубым — приглядевшись, я увидела, что махарьяты Саинкаеу под руководством Видуры напитывают оружие воинов махарой. Сквозь все удары сегодняшнего дня во мне пробился росток гордости — не зря, значит, я учила этих несчастных работать с духовным оружием! Теперь хоть польза от них есть!

Барьер тоже держался на плечах Саинкаеу. Тут принимали участие и дети со стариками, которых было больше всего. Но для такого дела, кроме проводимости махары, ничего не нужно, лишь бы не отвлекаться. Летающие демоны налипли на барьер, и их добивали уже кто придётся — я видела торчащие из тел стрелы, ножи и даже обломки деревянной обуви.

Барьер, кстати, на удивление не пропал, когда вестник всех заморозил. Хоть что-то у Саинкаеу на высоте. Но всё же теперь исход битвы был не так очевиден: демоны не кончались, а люди не могли сражаться вечно. Вестник явился весьма своевременно, лишь бы он только суд вершил над кем надо!

А вестник меж тем дребезжал, обшаривая лучами ледяные статуи

— По делу Амардавики Чалиты Интурат я был призван кланом Саинкаеу на Жёлтую гору. Клан обвинял её в неправомерном похищении наследника по имени Вачиравит. Сосудом для меня выступил учитель наследника, махарьят Танунг.

Я ахнула. Так вот, как погиб пранур Танунг! Неужели он настолько хотел спасти Вачиравита из коварных лап амардавики? Или Арунотай заморочил ему голову? Но вестник продолжал, словно зачитывая историю судебного рассмотрения.

— Амардавика Чалита Интурат сослужила службу главе клана Руанриту Саинкаеу. Взамен он обещал ей своего первенца. Однако, когда пришло время откупа, амардавика забрала другого сына, знаменитого охотника, на котором держался клан. После этого клан начал увядать. Я вершил суд над амардавикой Чалитой Интурат и приговорил её к тысячелетнему сну! Кто посмел оспорить моё решение?

Я схватилась за голову. Если бы Арунотай был ещё жив, я бы его лично расчленила! «Держался клан», вы подумайте! Нет, ну так извратить события… Но как теперь быть? Я не участвовала в тех событиях, мой голос не имеет веса…

Внезапно в тишине застывшего поля брани раздался хрустальный звон. Осколки льда осыпались на замёрзшую землю, и из толпы статуй вышел Вачиравит. Его чёрный силуэт смотрелся, как прореха в ткани мироздания, а белые волосы словно инеем обрамляли рваную дыру.

— Я посмел! Я — Вачиравит Саинкаеу, наследник клана и тот самый охотник. Тебе солгали! Меня никто не похищал! Я сам ушёл к Чалите, по своей воле! Глава клана согласился на это! Чалита не знала, что я — не тот брат, поэтому если хотите судить, судите меня!

Брови Чалерма на лице вестника двинулись к переносице.

— Глава Саинкаеу солгал мне? Где он?

— На том свете! — рявкнула я и сама удивилась злости в своём голосе. Похоже, моя выдержка показывала донышко, а до конца этого страшного сна ещё неблизко…

Вестник повернул свои светильники на меня.

— Если глава более ни за что ответить не может, за него ответит наследник. — Голова Чалерма снова повернулась к Вачиравиту. — Ты назвался наследником Саинкаеу.

Вачиравит сжал кулаки и шагнул вперёд, являя собой статую решимости. Мне на лицо упали волосы — это я вытащила их из причёски, сама того не заметив. Этот болван же сейчас пойдёт под небесный суд! А что сделает амардавика, лишившись своего возлюбленного⁈ Но если под суд пойдёт амардавика, то это ещё хуже! Нет, этого нельзя допустить, иначе мы так и так лишимся махары, а вестник ещё неясно — станет предотвращать бойню или нет!

— Наследница Саинкаеу — это я! — выкрикнула я, пока Вачиравит что-нибудь не ляпнул. — Я вдова главы и мне повинуется весь клан! Этот человек — изменник, он сбежал из клана и не имеет права наследования!

Голова вестника повернулась — тяжело, как каменный жёрнов. Кажется, он и сам постепенно замерзал, превращаясь в живую статую.

— Если ты — наследница клана Саинкаеу, то ты должна получить наказание за ложь прежнего главы, — размеренно произнёс он безо всякого выражения. Я знала, конечно, что небесам нет дела до людских чаяний, их интересует только соблюдение мирового закона, но от этого знания мне было не меньше обидно! Я, между прочим, соблюдала этот их несчастный закон, будь он неладен, всю жизнь и до последней закорючки! Что это за закон такой, по которому я же и должна отвечать за то, что Арунотай подставил мою амардавику⁈

Ну уж нет, не для того я позволила Чалерму призвать эту тварь, чтобы теперь и самой кануть в небытие по её милости!

Я вышла на полянку между лагерем и левым флангом сражения. Под зубцами моих сандалий хрустела тонкая корка льда на отмытых ливнем камнях. Пришлось привязывать себя махарой, чтобы не поскользнуться. Но я гордо встала лицом к вестнику и подняла назидательный палец.

— Я не просто так наследница клана Саинкаеу. Я — кара, постигшая этот клан за все его преступления против мирового порядка! Я захватила власть в этом клане и наказала виновных. По моей воле глава клана погиб, наследник бежал, а амард покинул гору, бросив своих подопечных! Посмотри вокруг! — Я широко развела руки. — От клана ничего не осталось! Они уже ответили по справедливости, и для этого нам не потребовалось беспокоить небеса! Так ли я говорю, о братия?

Сказала и затаила дыхание. Если сейчас у кого-то из Саинкаеу достанет ума высказаться, то мне придёт прародитель амардов…

— Проклятая демонопоклонница! — заверещал пронзительный голос старухи Маливалайи. — А я говорила, говори-ила, что она врагиня и принесёт нам одну лишь погибель! Не слушали меня, а теперь от клана остались тлен да пепелище! Горе нам, горе, расплатились за грехи отцов своею кровушкой, а и дети наши уж не будут знать нашего имени, и не сложат по нам погребального костра, и птицы не споют, и скалы не нашепчут о прежде гордом клане Саинкаеу! И всё то происки супостатки, что обманом втёрлась в доверие главе, а от нашего дома не оставила камня на камне!

Первым моим порывом было заткнуть её ещё на пепелище, но потом я заподозрила неладное. Уж не нарочно ли бабка так голосит? Она и раньше выступала с представлениями, как на ярмарке, но я думала, что это всерьёз и от больной головы. Однако теперь я понимала, что старуха далеко не сумасшедшая, просто пользуется таким образом.

На моё удивление, вестник выглядел благосклонно, насколько вообще можно было судить о его настрое.

— Махарьяты, — продребежал он, когда Маливалайя наконец умолкла. — Подверждаете ли вы слова этой женщины?

Которой женщины⁈ Впрочем, мы, кажется, не противоречили друг другу.

Раздался уже знакомый звон льда, и из рядов замороженных выступил отец.

— Истинно так — заявил он ясным голосом, глядя прямо в пылающие глаза вестника. — Она — дочь клана Суваннарат, вскормленного амардавикой Чалитой Интурат. Я, Тханасак, глава Суваннарат, послал её сюда, чтобы уничтожить клан Саинкаеу, и она с блеском выполнила эту миссию!

Зазвенели новые ледышки — теперь не только в лагере, но и в той стороне, где застыли с занесёнными мечами махарьяты и демоны, сошедшиеся в бою.

— Истинно так! — послышался голос из гущи неподвижной битвы. — Я, глава клана Макок, подтверждаю: эта женщина — дочь клана Суваннарат, который больше всех пострадал от бесчинств Саинкаеу!

— Я, глава клана Аюттая подтверждаю: Саинкаеу больше не существует. Их глава убит, а резиденция разрушена. Оглядись, вестник! На этой земле ещё пять поколений никто не сможет жить!

— Я, Кессарин Ниран, воевода Саваата, подтверждаю: эта женщина проникла в клан Саинкаеу обманом под моим именем и ради моего блага вопреки благу клана Саинкаеу!

Лучи из глаз вестника немного потускнели, и я поняла, что ещё смогу выйти сухой из этой болотной жижи. Мелкие кланы один за другим поддерживали отца. Если сейчас удастся убедить небеса, что Саинкаеу больше не должны платить по счетам, то можно будет перейти наконец к настоящей проблеме!

Но тут сквозь свой лёд прорубился Лертчай Гийат. Я напряглась, ожидая какой-нибудь глупости. Лертчай больше всех хотел наказать Саинкаеу… Хотя… Не больше ведь, чем отец? А и отец уже не требовал возмездия. Или это только ради меня? Но меня он изгнал.

Однако никто не мог запретить главе Гийат высказаться, и он заговорил.

— Эта женщина обманом завладела сердцем моего брата, одурманила его разум и вынудила стать сосудом для вестника!

Над горой повисла тишина, словно стая летучих демонов смела всех людей, оставив за собой лишь сверкающий лёд. Подул ветерок, и я поняла, что дрожу. Везде вокруг меня гору сковывал лёд, словно она была одной из тех вершин, что вспарывали облака и служили лестницами для богов.

Светильники вестника разгорелись ярче, и он стал поворачивать лицо ко мне — теперь уже совсем тяжело, мелкими рывками, словно на жерновах кто-то вырубил зубчики. Ноги вестника прямо вместе с бирюзовыми одеяниями вмёрзли в кусок льда, торчащий из земли. Однако на полпути голова остановилась, а глаза внезапно потухли. С горящего белыми узорами лица вестника смотрели спокойные тёмные глаза Чалерма.

Я почувствовала боль и поняла, что прокусила себе губу до крови, а ещё — что вот этот странный, чуть слышный писклявый стон, похожий на комариный зуд, это мой голос.

Чалерм меж тем повернул голову вестника обратно к Лертчаю.

— Ицара не виновата. Я сделал свой выбор.

Глаза снова вспыхнули и потухли, всё тело в бирюзовых одеяниях задёргалось, как мертвец, поднятый из могилы чёрным проклятием. Похоже было, что между Чалермом и вестником шла борьба. Я засунула кулак себе в рот, чтобы не встрять и не помочь одному из них — кому⁈ Если победит вестник, Чалерм сгинет, а меня ждёт наказание, но он хотя бы остановит демонов. Если Чалерм — то… А что если?.. Но я уже один раз приняла это решение! Почему я должна принимать его сейчас снова и снова, как будто кто-то нарочно проверял меня на прочность?

Наконец заледеневшая фигура вестника издала отчаянный скрип, как несмазанная дверь, последний раз вздрогнула и замерла. Ровный белый свет глаз лился на застывших в бою воинов, которым пока не хватало духовных сил разбить лёд.

— Предводитель воинства демонов! Выйди вперёд! — продребезжал многоликий голос вестника.

В отдалении послышался тихий звон, а затем по головам обледенелых демонов заметалось что-то большое и тёмное. Я подлила махары во взгляд и рассмотрела — это Великий Ду прыгал от ряда к ряду, поднимаясь к месту битвы. Среди махарьятов началось какое-то шевеление — кто-то встал в боевую стойку, готовясь отразить нападение опасного демона.

Наконец он допрыгнул до заледеневшей площадки между линией боя и лагерем и встал так, чтобы за спиной у него не было махарьятов. С нашей прошлой встречи Великий Ду изменился не в лучшую сторону: из его лба выросли рога с алыми концами, а из плеч — чёрные шипы, словно смазанные чем-то жирным, но я подозревала, что это яд. Из-под огромной губы выступали кабаньи бивни, а когти на руках удлинились и теперь были размером с охотничий нож.

Лучи света выхватили его из опускающихся на гору сумерек.

— В чём твоё сетование, демон?

Великий Ду заткнул когтистые пальцы куда-то под шерсть, где, вероятно, его выпирающий живот охватывал пояс.

— Небесный вестник! Много людских поколений моё племя жило в мире с соседями. Мы не злоумышляли против них, они не травили нас. Но эти махарьяты забыли своё место в мире и утратили понимание мирового порядка!

Когда он заговорил, Вачиравит вздрогнул и уставился на него так, словно голос подал винный кувшин. Ах, конечно, он ведь впервые слышит слова демона.

— Чем досадили тебе махарьяты? — спросил вестник.

— Я взращивал свою махару и воспитывал подросль, — продолжил Ду. — Мне был дан знак, — он поднял длинный кривой палец, — что в этом поколении небеса представят меня к рангу амарда! Я начал копить благодать. Однако махарьяты решили отобрать у меня плоды стольких лет благочестивых усилий! Теперь, когда меня переполняет гнев, мне ещё сотню лет не войти в сонм амардов!

По толпе охотников пронёсся шепоток. Я тоже хмыкнула: так уж и благочестия? Может, по меркам лесных ду… И, помнится, в нашу прошлую встречу Ду ничего не говорил про знак, а сроки превращения в амарда называл расплывчатые.

— Людишки наводнили мои земли вонючими лианами, которые испортили почву, отравили воздух и принялись жрать моих подданных! Словно этого было мало, лианы нападали и на людей, а гнусные лжецы из махарьятов клеветали на нас, словно это наши проделки! Люди ополчились на ду, и ду ничего не оставалось, как пойти в бой! — Он сделал широкий жест в сторону своего войска. — Посмотрите на этих демонов! Разве гаруды жрут людей по ночам? Разве якши воруют человеческих младенцев? Разве киннары уличены в чём-то, кроме того, что играют сладкую музыку в своих садах днями напролёт? Или, может, горные ба нарочно заводят путников под лавины? На своём долгом веку я ни разу не видел такого! Однако же люди ополчились на нас и решили полностью истребить! Так вот, даже если нам не победить, мы не уйдём одни. И на наше место, на землю, залитую кровью тех, кого мы утащим с собой, явятся новые демоны — сильнее, злобнее, безжалостнее. О такой справедливости мы просим тебя, о вестник небес!

Тело Чалерма, похоже, утратило способность поворачивать голову. Лёд облепил его по самую шею, прихватив волосы на затылке. Поэтому невероятным усилием вестник развернулся всем телом, вырывая из земли ледяные корни, которые от этого раскрошились и со звоном раскатились по зеркалу склона.

— Махарьяты, что вы скажете на это?

В толпе поднялся гомон — многие уже сбросили с себя ледяные панцири. Но я не собиралась допускать, чтобы они несли какую-нибудь чушь, как Лертчай только что. Поэтому выпустила глушащее заклинание, которое разорвалось в воздухе с таким грохотом, что у всех заложило уши. Суваннарат узнали мой жест и поставили щит, а вот другим кланам пришлось тяжко.

— Небесный вестник, позволь ответить уважаемому Великому Ду! — выкрикнула я, как можно пронзительнее. — Мы, махарьяты окрестных земель пострадали от лиан не меньше, чем демоны! Долгое время мы не понимали, кто творит это зло, и не было между нами уговора на такой случай. Однако теперь правда открылась: проникнув в клан Саинкаеу, я выяснила, что это они распустили лианы вокруг своей горы и создавали проклятые снопы для своей наживы и дабы расправляться с неугодными! Смею напомнить Великому Ду, что говорила с ним об этом при встрече, о которой он не счёл нужным упомянуть, и даже травила для него лианы вокруг его дома! Теперь же те, кто повинен в этих бедах, казнены тем самым человеком, чьё тело ты, о вестник, осенил своим присутствием!

Лёд вокруг шеи вестника побежал трещинами, но он так и не шевельнулся.

— Очень удобно, — просикрипел Ду, — валить всю вину на тех, кто теперь не может ответить за себя! Наследник вам не наследник, вдова главы вам врагиня, а клан натворил дел и растворился в подлеске, как не было! Если не хотите отвечать по совести всем людским племенем, то отдайте нам своих сильнейших воинов как виру за сотворённое вашими собратьями!

— Ещё чего! — загомонили махарьяты за спиной отца. Значит, уже очухались от оглушения. Кто-то попытался привлечь внимание к Вачиравиту, но сильная рука дёрнула жалобщика назад, бросив на землю, и в образовавшемся просвете между людьми я увидела разгневанную амардавику.

— Братья, отдадим ему остатки Саинкаеу! — раздался гнусавый голос главы Шинаватра. Ах ты подлая тварь, прилетел ведь их поддерживать, а теперь переметнулся и не поморщился! — Кому и расплачиваться, как не им!

— Саинкаеу далеки от сильнейших, — ядовито ответил глава Бунма. — Вы посмотрите на них, даже хранилище не расширено ни у кого. Как бы Великий Ду не решил, что мы насмехаемся!

— Зато их много! — не отступал Шинаватра.

Тут вестник снова замерцал и потух. Лёд вокруг него потрескался, и из плена вырвалась рука, которую он воздел в жесте протеста. А потом эта рука сложила из пальцев какой-то знак, который ничего для меня не значил. Но, видимо, значил для Гийат. В ряд с отцом, Вачиравитом и главами кланов выбрался Лертчай — бледный, с горящими глазами.

— Клан Саинкаеу расплатился за свои преступления! — выкрикнул он. — Мой брат погиб за то, чтобы искупить их грехи! Если кто посмеет угрожать им, будете иметь дело с кланом Гийат, всем понятно⁈

Ого, это Чалерм братца направил в нужное русло? Я покосилась на вестника, но тот не подавал признаков человечности, а рука снова безвольно повисла поверх ледяного кокона.

— Но ведь не только клан Саинкаеу замешан в этом! — внезапно заявил отец. — Послы, что предлагали нам ворованную махару и проклятые снопы, пришли не из клана, а из города. Не так ли, канан Адульядеж?

По толпе пробежала волна возгласов. Я завертела головой, ища канана. Смог ли он разбить лёд, не будучи махарьятом? Но тут двое Гийат выволокли его в передний ряд.

— Бежать пытаешься? — рыкнул один из них. — Думаешь, мы тут слепые?

Значит, выбрался. Наверное, вестник не очень толстым слоем льда их сковал, а только чтобы все не кричали разом. Адульядеж злым рывком высвободился, но убегать не стал, вместо этого вперив испепеляющий взгляд в отца.

— Смеешь клеветать на меня, нищеброд? Мало того, что послал свою девку спутать все мои планы, так теперь ещё меня приплетаешь к каким-то преступлениям против мирового порядка? А чем докажешь свои слова⁈

Отец сложил руки на груди и глянул на Адульядежа презрительно с высоты своего роста.

— Ты, канан, даже на воина не тянешь, а благородному махарьяту тыкаешь. И после этого отрицаешь, что нарушил мировой порядок? Разве это уже не нарушение?

Махарьяты загомонили в поддержку. Ещё бы, кто же не любит поставить на место зарвавшегося воина, разодетого в золото и рубины, когда у самого рукава до дыр протёрты.

Адульядеж побагровел и раздулся, выпячивая грудь.

— Хорошо тебе, махарьят, судить из-за семи гор! Мой город лежит у ног этого клана. Их беды — мои беды, их зло — моя кара! Посмотрел бы я на того канана, что пошёл бы против воли главы своих махарьятов и жив остался, не говоря уж, людей своих уберёг! Это ваше, махарьятское дело — мировой закон блюсти, а наше, воинское — людей оборонять. И хорошо если от демонов, а то вот и от вашей братии приходится! И теперь скажи мне, о многомудрый, кроме твоей спеси, есть ли основание у твоих слов или ты их выдумал для самовозвеличивания?

Тут уже и отец заскрипел зубами. Надо отдать канану должное, он умел быть красноречивым. Но так это оставлять нельзя! Я начала подбирать доводы: крестьяне в округе пострадали от проклятых снопов, но не знали, что их подкинули махарьяты. Тот же Ду мог бы подтвердить, но он и так уже всех обвинил, и кто станет его слушать? Дети с соревнования — так я услала их в Саваат. А настоящих свидетелей Арунотай зарезал! Остаются только изыскания Чалерма, но может ли вестник дать ему сказать?

— У меня есть такое основание! — внезапно выкрикнула Кессарин, стряхивая лёд. Её узоры полыхали. — Я — дочь канана Адульядежа и до недавнего времени жила в его доме. Я видела и слышала все его дела: как он получал проклятые снопы от главы клана, как рассылал со своими соглядатаями ко врагам, и как продавал нечестивым купцам! У меня даже есть его учётные книги!

— Ах ты мелкая паршивка! — взвился канан и тут же завертелся, глядя то на вестника, то на Ду. — Не слушайте её, девчонка просто отбилась от рук! Жениха ей, видите ли, негожего подобрали, целого главу клана! Вот и подставляет меня теперь перед всем миром, негодяйка!

— Поздно отпираться, Адульядеж, — очень грозно произнёс Лертчай. — Мой брат полгода собирал в клане Саинкаеу доказательства их преступлений, и о твоих делишках выкопал немало. Канан Ниран погиб от проклятого снопа, а ты сам своими устами сознался в том, что убил его не далее как сегодня!

— Я убил Нирана по велению главы Арунотая! — заверещал Адульядеж. — Я не мог не подчиниться, он угрожал мне и моему городу! Я должен был защитить людей!

— Это чушь чистой воды, — заявил ещё какой-то новый голос, и из толпы на открытое место протолкнулся Крабук. Я аж переглянулась с Чалермом — ну, попыталась, но вестник на меня не смотрел. Во рту стало горько и солоно: неужели я больше никогда с ним не переглянусь? Крабук меж тем представился и пояснил свою мысль: — Я лично помогал главе Арунотаю избавляться от проклятых снопов. Он совершенно точно не мог быть в этом замешан.

— Что за бред⁈ — выпалила я. — Он совершенно точно был в этом замешан! И ты хранил для него снопы у себя в каморке, а теперь врёшь и не запинаешься, пропащая душа!

Крабук возмущённо вздёрнул нос.

— Ты, пранья-самозванка, лепишь, что в голову придёт! Я так и знал, что это ты пролезла в библиотеку, и потому поспешил отдать снопы главе, чтобы он от них побыстрее избавился. Я отбирал их у детей, которым заморочили голову нечистые на руку учителя, а глава в тайне уносил их из резиденции туда, где их можно было сжечь, не привлекая внимания. Пранур Вачиравит подтвердит, ведь это он их жёг!

— Ничего я не жёг, — тут же сказал Вачиравит. Лицо Крабука опало.

— Видите? — возопила я, воспользовавшись заминкой. — Арунотай врал даже своим приближённым, а лиановый дух заморочил им головы! Но те снопы, что хранились у Крабука, и были использованы на турнире, и, о вестник, тот человек, что призвал тебя, первый свидетель тому! Дай ему сказать!

В это мгновение лёд на лысом склоне вспыхнул белым пламенем, а когда потух, посередине стоял Великий Ду, ещё более выросший и раздувшийся от ярости.

— Людские дрязги мне не интересны! Я требую немедленного суда, и пусть небеса рассудят этих обвинителей. Ты! — он ткнул кривым пальцем в Адульядежа, — будешь драться в поединке с одним из махарьятов! И кто проиграет, племя того я и заберу себе в виру!

Все заорали разом, но тут из горла вестника раздался скрежет, словно кто-то тащил плуг по каменному полю, и все снова зажали уши.

— Да будет так!

Все стихли. Адульядеж задышал так шумно, что даже с моего места это было слышно. Он обернулся вокруг себя два раза, словно ища поддержки, но его воины всё ещё были скованы льдом, а больше у него тут союзников не осталось. Наконец он поднял трясущуюся руку и ткнул пальцем в отца.

— Ты! Я хочу драться с тобой! Это из-за тебя и твоей нахалки всё, что я строил годами, пошло прахом! Ты ответишь за это, спесивый махарьят!

Отец усмехнулся и шагнул вперёд.

— С превеликим удовольствием размажу тебя по этим камням, лизоблюд!

Глава 28. Подлость и предубеждение

Я не верила своим ушам. Адульдеж сам напрашивался на смерть? Понятное же дело, что он лет двадцать меч в руках не держал, да и когда держал, был всего лишь воином, у него и узоры незамкнутые, а значит, духовную силу не развивал вовсе! Отец же живёт с охоты на охоту, а если и задерживается дома дольше одного дня, так тренируется и младших гоняет, чтобы они на него впятером нападали. Да и не одной силой он сражается, у него хранилище — что озеро, а махарой он владеет — как рыба своим хвостом.

Адульядеж мог сколько угодно презирать нищих махарьятов из маленьких кланов, но об их способности драться он не мог не знать. Не чурбак же у него вместо головы, иначе не продержался бы столько лет в кананьем кресле!

Значит, он что-то задумал? Какую-то каверзу?

Пока я размышляла, Кессарин пробралась к моему отцу и стала ему что-то нашёптывать. Отец разминал меченосную руку и широким жестом от неё отмахнулся.

— Не таких ещё уму-разуму учили.

— Пранур, вы не понимаете, — заговорила Кессарин громче. — Это мой отец, я его знаю, и он не так прост, как вам бы хотелось!

Адульядежу меж тем подали меч — богато украшенный, с узорами на клинке, отчего мне сразу захотелось проверить, как у него с равновесием и хрупкостью.

— Так вот ты родного отца поддерживаешь, — проскрипел Адульядеж, впрочем, не особо и злобно. Я бы на его месте рвала и метала, а ему вроде как и безразлично предательство дочери, словно весь пар уже спустил. — Давай ему все мои повадки перечисли, а то вдруг упустит что.

— Мне для того, чтобы с тобой справиться, никакие повадки не важны, не того полёта ты птица, — фыркнул отец. — И девичьи страхи меня не волнуют, а уж пратья Ниран зря за меня переживает, у меня с ней ещё не сведён счёт за то, что дочь мою с пути сбила.

— Я⁈ — изумилась Кессарин.

А я аж воспламенилась. Ну сейчас ты у меня получишь спеси!

— Ты зря думаешь, что твою дочь кто-то может сбить с пути одним словом, — громко сказала я, подходя ближе. — Я шла своим путём, и историю Кессарин использовала в своих целях. И если ты, Тханасак Суваннарат, не можешь ни на чашечку допустить, что кто-то знает о мире больше твоего, то когда моя слава завоюет мир, о тебе я буду говорить лишь, что ты по глупости своей никого не слушал.

Отец замер и чуть приподнял плечи, словно мои слова наконец-то достучались до его головы и вдолбили её малость в тело. Ко мне он не повернулся, но зыркнул на Адульядежа и выпрямился.

— Ладно же, раз меня так старательно убеждают в нечистоплотности соперника, я попрошу, чтобы его обыскали перед боем!

Адульядеж ожидаемо заголосил, а вот остальные махарьяты одобрили.

— Верное решение, пранур Суваннарат, — пробасил советник Гийат. — Этому человеку не стоит доверять.

— А почему обыскивают только меня⁈ — возопил Адульядеж, к которому уже направились несколько скалообразных Гийат.

— За чем дело стало, обыщите и меня тоже, — хохотнул отец. На нём была простая туника, шаровары и маленькая поясная сумка, которую он уже отдал матери на время поединка, а кроме того только меч да деревянный гребень, держащий тугой пучок. Адульдеж же был завёрнут в четыре слоя ярких тканей, в ряби которых якшу можно было спрятать, не то что какой-нибудь дротик.

— Давайте согласуем правила поединка, — предложил глава Аюттая. — Канан Адульядеж не махарьят, и его оружием будет один лишь простой меч. Глава Суваннарат, однако…

— Мне не составит труда победить этого сушёного сверчка безо всякой махары, — фыркнул отец, поднимая руки, чтобы Гийат прощупали его тунику.

Я тревожно переглянулась с Кессарин. За отцом не водилось такой самонадеянности. Да, конечно, Адульядеж не выглядел серьёзным противником, но бахвалиться своей непобедимостью перед боем — дурная примета. Однако по чести махарьяту сражаться с воином и использовать при этом силу и правда не подобает, так что тут мне было сказать нечего.

— Это звучит справедливо, — заметил Аюттая со вздохом, словно ему тоже что-то не нравилось, и обратился к Великому Ду. — Уважаемый предводитель Ду принимает такие условия поединка?

Тот величественно кивнул, а вот Адульядеж снова взвился.

— И отчего же благочестивых махарьятов так волнует одобрение какого-то демона? Почему вообще сам вестник небес считается с его пожеланиями? — Он повернулся к глыбе льда, внутри которой угадывались очертания Чалерма. — Вы смотрите, как по велению демона достойного человека собираются казнить, и попустительствуете этому произволу⁈ Эти махарьяты даже не предполагают, что я могу постоять за свою честь!

— Твоя честь, Адульядеж, — бросил отец, — умерла, когда ты помог Саинкаеу оболгать и выкрасть нашу амардавику!

Махарьяты согласно загудели — все, кроме Шинаватра и их приспешников. Они тоже повыбирались изо льда, но не спешили вмешиваться, а тишину с их стороны я ясно слышала теперь, когда подошла ближе.

— Выкрасть! — фыркнул канан. — А разве справедливо, что какой-то крохотный клан никому не известных махарьятов единолично присел на такой источник силы и ни с кем не делится? Глава Арунотай творил благое дело — он раздавал махару своего амарда всем нуждающимся, чтобы предотвратить ваши изуверские ритуалы! И чем вы ему отплатили!

За моей спиной Шинаватра одобрительно заворчали.

— Верно он говорит, вам столько не нужно!

— Могли бы и поделиться, как Саинкаеу делились, или спесь не позволяет? Видать, много её у вас!

— А как бы не больше, чем навыков и сил!

Я развернулась сказать им, куда они могут отправить свои угрозы, но тут гомон перекрыл сверлящий голос Великого Ду:

— Как вы, махарьяты, меж собой махару делите, это не моё дело. но ежели б вы жили по вселенскому закону и не творили запретных дел, то и амарды бы у вас появлялись почаще, чем раз в пять поколений.

— Это каких же запретных дел? — заинтересовался глава Бунма.

— Да вот хоть гнусные эти ваши амулеты из обречённых, — сплюнул Ду. — Одно дело в честном бою сразиться или хитрую ловушку поставить, это мы уважаем. Но чтобы нашего брата в оружие превращать, да ещё нас же и оклевётывать, такого не только мы, а и мировой порядок не прощает!

— Чего вы слушаете этого поганца? — тут же вклинился Адульядеж. Его наконец закончили обыскивать, но теперь спор всех захватил, и оба соперника стояли, опустив мечи и соревнуясь на словах. — Это же демон! Они людям извечные враги! Что дурного в том, чтобы извель из них пользу? Вы их так и так убьёте, а глава Арунотай придумал, как обратить их силу махарьятам во благо, что же в этом дурного? Или вы за демонов радеете пуще, чем за род людской?

Махарьяты запереглядывались. Неужто речь проклятого канана кому-то откликнулась?

Но тут Великий Ду топнул так, что у всех земля из-под ног ушла.

— Ты, что ли, признаёшься, что творил это непотребство с моим племенем⁈ — взревел он.

Адульядеж попятился, ища защиты у тех самых махарьятов, которых только что поучал.

— Откуда ж мне? У меня и силы нет, и не обучен я амулеты творить, так как бы я мог таким заниматься? Но главы Арунотая в этом мире больше нет, так что он в свою защиту слова сказать не может, вот я и выступаю за него!

— Вы не понимаете самых основ! — встрял внезапно Крабук, о котором уже все забыли. Заметив, что взгляды обратились к нему, он встал в важную позу и воздел к небесам назидательный перст. — Демоны являются частью мирового порядка! Их истребление, а тем более, бесчестное либо излишне жестокое — так же сказывается на целостности вселенского полотна, как и все прочие преступления! Я могу понять, что канан Адульядеж, не являясь махарьятом, не изучал в своё время основ мироздания, но стыдно же именитым кланам не знать прописных истин!

— Не больно-то ваш клан знал эти истины, — не удержалась я.

— А это всё происки последних глав кланов, которые и привели великий клан Саинкаеу в упадок! — не смутился Крабук. — Я ещё главе Руанриту говорил, что держать наследников в неведении — это путь, который не ведёт к добру, не зря же Великий Ба передал основателю клана священный текст! И ничего удивительного, что другие кланы не знают всех тонкостей, ибо книга Великого Ба никогда не передавалась никому за пределами Саинкаеу полностью и даже внутри клана открывалась лишь избранным. Мне вот интереснее, откуда пранья Ицара так хорошо осведомлена, что, по словам советников, даже выражения почтения из этой книги знает на зубок? А то как бы не вышло, что Суваннарат первыми у нас украли священную реликвию!

Отец, который всё это время скучал, поигрывая мечом, громко расхохотался.

— С чего же ты решил, жалкий червь, что Великий Ба кроме вас никому не подарил своё знание? Мой дед сослужил ему большую услугу, за что и получил книгу о мировом законе, и уж мы-то сказанное в той книге не хороним по сундукам, а передаём всем своим детям. Ты мог бы догадаться, что такой маленький клан, как наш, не смог бы вырастить своего амарда всего за два поколения без указаний Великого Ба!

Я переводила изумлённый взгляд с одного на другого. Так Ари Чалиту вырастил наш клан? А Думруна — Саинкаеу? И всё это — под руководством какого-то Велкиого Ба, о котором я вовсе не слыхала? Но раз у лесных Ду есть Великий Ду, резонно, что и у горных ба есть Великий Ба. Вот только каждый ба — хозяин места, такой же, как Великий Ду. Кто же тогда их предводитель? Однако это объясняло, почему никто вокруг не понимает очевидное для меня устройство вселенского порядка!

Однако и я знала не всё: мне говорили, что моя семья нашла амардавику, а не вырастила. Почему отец это скрыл? Получается, он знал, как создавать амардов, но не сказал никому из детей?

— Довольно! — прозвенел вестник, когда махарьяты загомонили. — Вы сговорились на поединок! Сражайтесь!

— Уважаемый вестник! — не унимался Крабук. — Нижайше прошу, велите канану Адульядежу отстричь бороду!

— Что⁈ — возопил Адульядеж, и я была с ним согласна, как и все вокруг.

— Что ты несёшь, безумный? — прикрикнул на Крабука Лертчай. — Это уже переходит всякие границы!

— Поверьте мне, — затараторил Крабук, — я видел, что создавали приближённые Арунотая, и знаю, что в бороде канана может быть сокрыто оружие!

Вот тут и до меня дошло. Что если Адульядеж спрятал что-то в бороде? Конечно, она у него жиденькая и прозрачная, но мало ли… Крабук может как молоть чушь, так и знать что-то неожиданное.

— Пранай, пранур Крабук — библиотекарь клана Саинкаеу! — крикнула я. — Он знает все их подлые приёмы! Если пранур Суваннарат решил не пользоваться махарой, мы должны убедиться, что и праат Адульядеж не прибегнет к потайным техникам!

Вокруг меня зашептались — кто-то отмахивался от Крабука, кто-то наоборот, подозревал Адульядежа во всём худшем.

— Ты думаешь, я не справлюсь с ним, даже если он применит запретные техники? — хмыкнул отец. — Хорошенького же ты мнения о том, кто тебя научил всему!

Я стиснула зубы.

— Я думаю, что тот, кто меня научил всему, возгордился и утратил осмотрительность!

Отец хотел что-то ответить, но тут вестник, которого уже допекли наши дрязги, повторил:

— Сражайтесь!

Адульядеж напоследок сплюнул чёрное проклятие в сторону Крабука и поднял меч. А за спиной у отца мне померещилось какое-то движение, но я не успела рассмотреть, что это было.

Они с отцом вышли на свободное место. Адульядеж пригнулся в стойку и принялся кружить вокруг отца, словно надеялся, что тот как-то подставится или отвлечётся. Канану ещё повезло, что земля здесб была отмыта ливнем и придавлена льдом, иначе длинные полы его роскошных одежд наверняка цеплялись бы за траву и грязь. На льду его вышитые сапоги, конечно, скользили, но канану хватало сноровки не падать.

Отец стоял, закинув меч на плечо и всем видом выражая, что этот поединок яйца выеденного не стоит. Я его понимала: на фоне его огромной фигуры канан смотрелся щуплым замухрыжкой, которого отец мог бы снести одним ударом.

Наконец Адульядеж набрался храбрости и ринулся вперёд. Пока он бежал, отец успел закатить глаза, покачать головой и неторопливо отступить в сторону, так что канан пролетел мимо и тут же растянулся на льду. Стало совершенно очевидно, что у Адульядежа вовсе нет никакой боевой подготовки. Не то что в детстве тренировался, а потом бросил, но даже и основ ему никто не привил.

После этого отец и вовсе расслабился. Но правда же, как можно всерьёз сражаться с противником, который даже меч держит неправильно? Махарьяты утомились от этого зрелища на второй попытке Адульядежа, которую отец лёгким движением отбил, и теперь многие даже не смотрели на поединок, настолько постыдно он выглядел.

Я уже стала гадать, скоро ли отцу надоест это лицедейство, когда вдруг что-то случилось. Я даже не сразу поняла, что именно: канан метнулся чересчур быстро, ударил со спины в незащищённый бок противника, да так сильно, что меч просвистел по воздуху! Кто-то ахнул, но отец принял удар на лезвие.

— Ишь ты, — усмехнулся он. — А ты не так беспомощен, как изображаешь.

Адульядеж зло ощерился и отступил. Он явно рассчитывал на этот неожиданный удар, небось нарочно усыплял бдительность противника, чтобы его нанести. Но моего отца даже неожиданным ударом не взять, а теперь он будет настороже.

Понадеявшись, что отец не успеет опомниться, Адульядеж тут же напал снова, сыпля одним за другим ложными выпадами, ловко увернулся от меча и почти дотянулся до отца, но это не удавалось и более сноровистым бойцам.

— Вижу, ты кончил кривляться, — заметил отец. — Что ж, я тогда тоже займусь тобой серьёзно.

И в два замаха выбил меч из рук Адульядежа. Тем же движением повалил его навзничь и поставил ногу ему на грудь, держа лезвие около шеи.

— Вот и всё, — вздохнул отец и повёл плечами, словно разминаясь после тренировки. — Ты труп.

Лежащий навзничь канан вдруг хищно улыбнулся и приподнял голову, рискуя порезаться об остро наточенный меч. Волоски его жиденькой бородёнки задели за лезвие и осыпались на одежду. А в следующее мгновение отец вскрикнул и дёрнулся назад, разметав руки. Что-то вспыхнуло, завоняло лиановым цветом, меч выпал из его руки, а следом он сам повалился на землю.

Я не заметила, как оказалась подле него — и не одна. В несколько рук мы перевернули отца на спину, и все отпрянули. По его шее и лицу расползались чёрные вены, словно его кровь кто-то перекрасил чернилами, а из узоров сочилась тёмная слизь. Он едва дышал — со свистом и хрипом, словно в его лёгких что-то поселилось. Лиановым цветом смердело отчаянно. Я тут же стала искать сноп. Это должен был быть сноп. Не знаю, как Адульядеж это сделал, но…

— Вот так-то, великий махарьят! — раздался насмешливый голос проклятого канана. Я мельком глянула в ту сторону — Адульядеж встал на ноги и наблюдал теперь за нашим копошением с безопасного расстояния.

— Что ты сделал⁈ — выкрикнула мама. Конечно, она тоже была тут.

— Это бесчестный приём! — возмутился кто-то из глав.

Я перестала слушать перебранку. Надорвала тунику и зашарила по телу отца в поисках снопа. Потом проверила сапоги. Он был на ощупь обжигающе горячим, а чёрные вены заплели его кожу уже двойным слоем, и даже в глазах проступила чернота. я, кажется, всхлипывала, но продолжала искать. А потом шмыгнула носом и внезапно почуяла сильнейший лиановый смрад, исходящий от его головы.

В следующее мгновение я нащупала сноп у отца в волосах и выдернула его с клоком, обрывая жирные трубки чёрных вен, которые выросли из него, как из какой-то мерзкой личинки.

Вот только ничего не изменилось. Чёрные вены не перестали набухать, а дыхание отца не выровнялось. В панике я принялась читать очищающие заклинания, жечь самые жирные вены махарой и накладывать восстанавливающие чары, но всё без толку. Где-то рядом замаячило розовое пятно, я подняла взгляд — по другую руку отца на земле сидела Ари Чалита. Она приложила изящную руку к его лбу, а затем подняла на меня взгляд.

Я всё поняла уже из этого взгляда, но для верности она всё же покачала головой. Я втянула воздух сквозь сжатые зубы. Не может же быть всё так… Отец не может просто взять и…

— Ицара, — прохрипел его голос, такой искажённый, что уже уподобился голосу вестника. Рука отца нашарила и сжала мою. Я видела, как появляются мокрые пятна на наших сплетённых пальцах, но не понимала, что это и откуда. — Дочь. Ты должна быть сильной.

— Я и так! — выкрикнула я и рвано вдохнула, захлёбываясь в невесть откуда взявшейся воде.

— Я знаю. — Искажённое лицо отца сморщилось в улыбке, и это было самое жуткое, что я видела в жизни. — Я был неправ. Эту скверну нельзя было победить просто. Ты… сделала лучшее из возможного. Я судил… сгоряча. Я… поддался.

Мне хотелось закричать — что толку от того, что теперь ты это понял, если ты всё равно сейчас умрешь⁈ Но что толку от моих криков?

— Ицара! — сказал он со внезапной силой и тут же выкашлял тёмную слизь. Теперь уже подле амардавики я видела руки мамы, а рядом с ней — сестёр и братьев, которые пробились поближе, оттеснив глав кланов и прочих ротозеев. — Я хочу, чтобы… клан Суваннарат… возглавила ты.

Я даже плакать перестала от изумления. Я⁈

— Но до меня ещё столько людей! Мама и дядья и тётка и…

— Нет, — отрезал отец, и даже в осткатках его жизни было столько силы, что я не посмела перебить. — Не по старшинству. А по заслугам. Ты доказала. Ты справишься. Лучше, чем я.

У меня не было слов, но мама стиснула другую его руку.

— Я прослежу, чтобы твоя воля свершилась, Тханасак, — произнесла она.

Он улыбнулся ей — как-то так, как улыбаются наедине, и я отвела взгляд, а когда глянула снова, он уже смотрел на меня, и даже сквозь жуткие вены я видела в его взгляде гордость.

— Ты будешь управлять лучше. Чем я. Клан ждёт процветание. — Он дёрнулся, посмотрел куда-то вбок, а потом снова на меня, и глаза его внезапно прояснились. — Не поддавайтся. Не слушай. Ты сможешь.

А дальше… Дальше Ари Чалита накрыла глаза отца своей ладонью, и через мгновение он весь рассыпался пеплом. На припорошенном льду остались только меч, гребень и ещё горстка мелочей, но ни волоска, ни ниточки.

Я вскочила и попятилась, таращаясь то на припорошенный пеплом лёд, то на Чалиту, то снова на лёд, то…

— Теперь Великий Ду может забрать клан побеждённого! — провозгласил вестник.

Но Великий Ду не смотрел на него. Он вертел в когтистой лапе шелуху от проклятого снова, который я вырвала их волос отца. Когда и кому я его отдала? Не помню, мне было не до того, но перед Ду с поднятой рукой, словно только что отдала ему что-то, стояла Кессарин.

Глава 29. Шепот обреченных

— Это… шкура… обречённого! — взревел Великий Ду. Он сжал шелуху в кулаке и ударил им по воздуху, но с такой силой, что под этим местом промялся и треснул лёд. — Лжец! Ты заплатишь за это!!!

Он двинулся было к канану, но тут перед ним выросла стена льда.

— Поединок проиграл Суваннарат, — продребезжал вестник. — Его клан — твоя вира.

— Для какого дела на всей земле мне могут понадобиться твои Суваннарат, когда вот он, мой враг⁈ — возопил Ду, обрушивая удары кулачищ на преграду.

— Ты выбрал, — отозвался вестник. — Ты не захотел решать, кто прав, а кто лжёт, и попросил саму судьбу указать тебе на твою виру. Судьба свершилась. Забирай и уходи.

— Что мне твоя судьба, если я вижу, кого следует наказать на самом деле⁈ Может, он обанул и судьбу тоже⁈ Или это был ты?

Но вестник оставался непреклонен. Я встала, не соображая, отряхивать мне пепел с юбки или это будет неуважением к отцу. Все остальные молча следили за перепалкой. Мои родные хмуро переглядывались. Бежать толку не было: вестник найдёт тебя где угодно. Однако Ду ярился всё больше, а вестник только подновлял ледяную стену вокруг него. Канан мерзко хихикал, стоя в окружении своих воинов.

Я понимала, что Ду ничего не добьётся. Он ведь сам затребовал поединок, а теперь отказывался признавать результат. Это так не работает. Даже если он сейчас убьёт канана, это ничего не изменит: отец проиграл, и мой клан должен стать вирой демонам.

Мой клан. Ещё несколько чаш назад у меня вовсе не было клана. А теперь я — его предводитель, и именно я должна защитить своих людей. Мне больше не на кого перекладывать ответственность. Отец погиб, и никому кроме меня нет дела до моей семьи. Этот груз лежит теперь на моих плечах, и опереться мне больше не на кого. Так что либо я сломаюсь и погибну вместе со своим кланом, либо найду способ нас спасти.

Но как? Разве что убить Великого Ду… Но ведь он — хозяин места, а значит, его смерть навлечёт тысячу несчастий на весь мир. Несчастий нам и так хватает…

Я задумчиво уставилась на ледяную глыбу с Чалермом внутри. Мне показалось или он тоже посмотрел на меня? Это свечение из глаз не позволяло проследить взгляд. Странно, что вестник не торопит события. Только что он так спешил поскорее закончить, а теперь только безучастно повторяет свой приговор и ничего не делает. Уж не Чалерм ли его задерживает? Даёт мне время?

Я глубоко вдохнула и зажмурилась. Нет, Ицара, убить Ду — это совсем не то, как Чалерм бы хотел, чтобы ты поступила. Ицара Суваннарат, только пришедшая на Оплетённую гору, кинулась бы на врага, не щадя ни его, ни себя, и надеялась бы только, что после смерти её воспоют в сказаниях.

Но Чалерм всю дорогу учил меня другому. И теперь он — тот, кто не пощадил себя и бросил всё в огонь ради победы. Он набрался этого от меня, я отправила его катиться с этой горы. Он же остановил моё качение. Я не могу теперь, стоя перед ним в его последние чаши на земле, отринуть всё, что для него ценно.

Нет, мне нужно действовать не силой, а умом. Если бы Чалерм мог, он бы наверняка нашёл какую-нибудь уловку… Какую-нибудь лазейку, в которую мой клан смог бы вылезти… А кто у нас знаток небесных законов? Канавут знает законы людские, а вот Крабук…

Я решительно развернулась и бросилась в толпу, пока все остальные следили за перепалкой Ду с вестником. Где-то я только что видела цветастую сатику Крабука… Он обнаружился в обществе Джарана, Адифепа, Гам и, о радость, Канавута, что-то шёпотом им доказывая. Тем лучше, не придётся всех собирать.

— Пранур Крабук, — прошипела я, хватая его за складки сатики на груди. — Среди ваших бескрайних познаний есть хоть что-нибудь, что может заставить вестника пересмотреть своё решение?

Крабук закатил глаза и преувеличенно вздохнул.

— Я как раз объясняю пранай, что как только демон потребовал поединка…

— Это я знаю, — рыкнула я. — С этой стороны нам не подкопаться. Но, может, есть какой-то способ изгнать вестника или объявить его решение неверным? Может, отвлечь его, я не знаю… Ну думайте! кто тут похвалялся своим знанием тайных законов?

Крабук поджал губы, но тут же подбоченился, видимо, чтобы лучше думалось.

— Как я понимаю, — тихо сказал Канавут, — вестник — это единственный способ связаться с небесами? Никак иначе, минуя его, с ними не поговорить?

— Не просто не поговорить, — фыркнул Крабук. — Это строжайше запрещено!

Я нахмурилась.

— Люди же просто не выдерживают присутствия богов, поэтому нет другого способа.

— Это само собой, — помахал пальцем Крабук. — Однако у них там, — он глянул в небо, — на всякий чох есть свой закон. И вот чтобы никому было не повадно спускаться сюда и нечаянно уничтожать сотни человек, для того и есть особый запрет, а нарушение его жестоко карается.

И как это могло мне помочь? Вестник, очевидно, ничего не нарушает, а никого другого не призовёшь.

— А как же ритуалы, взывающие к богам? — спросил Джаран. Я навострила уши.

— Так то к силе богов взывают, — пояснил Крабук, явно наслаждаясь вниманием к своей персоне. — Силу им давать не запрещено. А вот если у них совета спросить, а они ответят, вот это карается. Нельзя им влиять на ход вещей, кроме как через вестника. Это для того сделано, чтобы люди по пустякам не обращались и богов друг с другом не сталкивали своими просьбами.

И вот тут меня осенило.

— Подождите! — выпалила я, — а что если некто… не совсем бог? А, скажем, наполовину?

Крабук сощурился, словно пытаясь угадать ход моей мысли, а вот Канавут тут же привёл справку:

— Мне известно пять случаев из исторических хроник, когда полубог общался с людьми. Они при этом не гибли. Но о небесных запретах для полубогов я ничего не знаю.

— И для них, конечно, — важно закивал Крабук. — Если он на небесах живёт, значит, нельзя с людьми напрямую говорить, и в особенности влиять на ход вещей. Тут уж бог ты или не бог — не важно, это закон небес. Во всяком случае, так написано в книге Великого Ба.

А я вот знала одного недобога, который несомненно повлиял на ход вещей. Я же видела его, снующего среди демонов! Да и за спиной отца что-то мелькало — и как он сам не заметил? Или заметил, но не смог воспротивиться?.. Умирая, он сказал мне — не поддавайся. Я поняла это как «не сдавайся», но что если он имел в виду другое? Он сказал «я поддался» — уж не Апхаю ли?

Так, теперь главное не выдать, что я знаю. Заметить Апхая сложно, он быстрый и умеет прятаться в тени человека так, что не увидишь. Если бы Саинкаеу не посадили его статую в храме, я бы и вовсе о нём не вспомнила. Но у него острый слух, так что говорить о нём не стоит. Лучше подумать о том, как его изловить.

Ведь если за вторжением демонов стоит Апхай, то, значит, он вмешался в ход вещей, и вестник должен судить его, а не нас. Вот только вестник неповоротлив, и как знать, насколько он хорошо видит. Поэтому Апхая ему надо приволочь прямо под нос, чтобы не уклонился от исполнения правосудия.

Однако изловить божество, особенно такое вёрткое, как Апхай, вовсе непросто. Голыми руками его не схватишь и обычным мечом, даже духовным, не ранишь. Я попыталась вспомнить какие-нибудь предания об Апхае или других полубогах — какие у него есть слабые места? Но ничего не приходило на ум, не так уж часто люди проворачивали подобное, а провернув, держали в тайне, чтобы не гневить небеса.

— Кто может прикоснуться к полубогу? — пробормотала я, покусывая большой палец. За спиной всё ещё рассыпался в проклятиях Ду, и теперь уже некоторые махарьяты его поддерживали, но вестник был непреклонен.

— Хороший вопро-ос, — протянул Крабук. — Насколько я помню, в предании о Дуангкамоле девятипалом…

— Быстрее! — не выдержала Гам. — Ты что не понимаешь, она клан свой спасти пытатется!

Я была очень благодарна Гам за это. Крабук зыркнул на неё обиженно, но всё же свернул свой рассказ:

— Демоны, духи, призраки… Они могут.

Я оглянулась на войско демонов. Подойти к ним и объяснить… или попытаться достучаться до Великого Ду, да ещё так, чтобы Апхай не понял, что я задумала?.. Не представляю, как.

— Ещё в «Повести о боге неудачи» его как-то заперли в центре алтаря, — припомнил Канавут. — Если целого бога можно, то, наверное, и полубога тоже?

Алтарь… Алтарь был в храме, но теперь погребён под гниющими лианами, дотуда ни дождь, ни лёд не дотянулись. Да и разбит он, я же сама и разбила. Ладно, вернёмся к демонам. Духам… призракам. Пусть те демоны, что пришли с войском, вряд ли мне помогут. Но теперь ведь на горе нет барьера, а значит, я смогу призвать демонов попроще? Таких, как те, которых я использую в личинах.

А что если…

Я закусила губу. Личинами же я могу управлять. Конечно, много их я не слеплю, самое большее — дюжину. Но и дюжина неплохо. Вот только демоны, которых я могу призвать, довольно слабые, и чтобы удержать полубога, им нужно откуда-то брать силу. Я покосилась на меч в руке Гам. Духовное оружие — как раз подходящий пердмет. Обычно я леплю личины из камушков или шишек, но личина на основе духовного меча станет намного сильнее.

Что ж, решено.

— Давайте сюда своё оружие, — велела я и тут же поискала глазами других Саинкаеу. — Сдаём мечи, живее, живее!

Отряд Джарана повиновался тут же, хоть и с удивлёнными лицами. У Крабука сабли не оказалось — сразу видно великого махарьята, чуть опасность, выбежал из дома в чём был и без оружия. Другие Саинкаеу выказывали гораздо меньше рвения.

— Сама сказала, что пришла нас уничтожить, и это всё — её рук дело, а теперь оружие у нас отбирает?

Я открыла рот рявкнуть, что уничтожила полкана, могу и вторую половину, если добром не отдадут, но за меня вступился Адифеп:

— Дурень, она же нас выгораживала так! — И добавил злым шёпотом: — Если кто-то из этих доблестных махарьятов сейчас решит, что нам мало досталось, нас ещё ополовинят, ты не понимаешь, что ли?

— А то будто мы с ними не справимся! — фыркнул какой-то охотник.

— Не справимся, — дружно гаркнули на него Адифеп и Видура.

— Да с чего? — возмутился другой. Кажется, он был на турнире. — Мы же всегда побеждаем!

— Мы побеждали, потому что глава жульничал, — на пальцах пояснил ему Джаран. — Теперь такого больше не будет, а навыков у нас по сравнению с другими кланами… Ты видел, как они демонов били? Сможешь так?

Охотники смутились, и всё же сдали мне ещё несколько мечей, но среди тех, кто стоял подальше и не слышал подробностей перепалки, нарастало недовольство.

— Почему мы должны её слушаться? Её вон сейчас вообще демонам на съедение отдадут, какое нам дело? С чего нам ей помогать?

Люди Видуры и Джарана стали им объяснять, но это всё грозило перерасти в громкую ссору внутри клана, а у меня не было на неё ни времени, ни сил. Внезапно недовольный гул прорезал звонкий голос:

— Пранья Ицара!

Я завертела головой и увидела машущего мне Танву. Вместе с другими подростками он пробивался ко мне сквозь толпу.

— Вы тут откуда⁈ — опешила я. Они же были в надёжном безопасном месте — в Саваате! Кессарин же говорила…

— Так мы, как пранья Кессарин войско увела, решили следом пойти, — пояснил он. — Ясно же, что это наш клан что-то устроил, ну и как бы мы остались в стороне?

За то время, что я его не видела, Танва ещё вытянулся и как будто повзрослел. И то сказать, переход через горы, кишащие демонами, да без взрослых, сделает из ребёнка воина.

— Что тут творится, чем помочь? — спросила Ратри, тоже гораздо более уверенная и спокойная, чем когда уходила.

Я вздохнула. Ну что ж, раз моего полку прибыло, не стоит этим пренебрегать.

— В рядах нашего клана разногласия. Кому-то кажется, что Саинкаеу могли бы победить всех вокруг, не напрягаясь. Объясните им, что к чему, и как именно было дело на турнире.

— О, это мы легко, — усмехнулся Танва. — Мы там у Гийат такого насмотрелись, тут и не снилось никому!

— Вот ещё два меча, — вклинилась Гам и сунула мне бряцающие в ножнах лезвия. — Ещё надо?

— Да… — начала я, и дети тут же принялись нагружать меня своими мечами, хотя я даже команду отдать не успела.

— Это меч Париньи, — сказала Ратри, вручая мне кроме своего ещё один. — Пускай тоже послужит.

Я сжала зубы и кивнула, неотважившись ничего сказать.

Итак, предметов вышло больше дюжины, ну да много не мало, а дети взяли на себя уговоры, так что я могла не отвлекаться. Отойдя немного от лагеря, я нашла ровное место и разложила мечи кругом для удобства. Саинкаеу больеш не поддерживали барьер — всё же это утомительно, а демоны больше не нападали, замороженные вестником, и теперь все, кто не спорил о турнире, следили за моими действиями. Другие кланы тоже заинтересовались.

Сделать личину я могла и на ходу, для этого не требовалось рисовать круг, но сейчас мне нужно было постараться получше. Всё же прицепить демона к духовному оружию не так легко, как к камушку, да и голова гудела от всего, что случилось. Я села на колени в центр круга, оперлась ладонью о землю, а вторую положила на ближайший меч, закрыла глаза и сотворила заклинание, чётко проговариваяв голове все слова и представляя символы в подробностях.

Потянуло холодом. Конечно, я сидела на льду, но повеяло словно бы стылым воздухом из какой-то пещеры. Я открыла глаза. На том месте, где только что был меч, стоял незнакомый мужчина в крестьянской одежде, мертвенно-бледный и с перерезанным горлом. От него пахло лиановым смрадом.

Я отшатнулась было, но потом увидела, что лёд под мужчиной раскрошился, словно что-то вырвалось из земли. Я посмотрела на свою руку. Раньше в резудинцию невозможно было протащить демона, кроме как через ворота или потайной лаз, потому что не пускал барьер. При этом под горой всё это время жил демон! А это значит, что барьер не только стоял стеной по границе и смыкался куполом над головой, но и в земле лежал ковром. Теперь же его не стало, и когда я ненароком потянула демонов из земли, на зов явился этот покойник… Уж не один ли из тех, кем кормили амарданура, чтобы осквернить его силу?

На пробу я создала личину из другого меча, и на сей раз передо мной встал… мастер-точильщик! Эту косматую голову я бы ни с кем не спутала! Что же получается, в земле под горой обитали души всех тех, кто пророс кустами? Я завертела головой и схватила меч Париньи. Заклинание — и вот уже девочка возникла на месте своего меча, такая же целая и красивая, как при нашей последней встрече, только очень бледная. Конечно, духи не могли хранить в себе махару.

Сзади послышалось аханье. Ничего удивительного, Паринью многие знали в лицо. Я тоже таращилась на неё в растерянности: обычно, когда я создавала личины, они выглядели, как я. Потом по наущению Чалерма я смогла создавать их похожими на других людей, но только тех, кого я хорошо запомнила. Однако сейчас я не собиралась такого делать, да и крестьянина видела впервые… Я прислушалась к своим ощущениям и поняла, что не чувствую связи с этими личинами. То есть, той самой связи, через которую личиной управляют.

Это значило две вещи. Во-первых, они мне не подчиняются. Вероятно, именно поэтому я никогда не читала, чтобы личины делали из духовного оружия. В нём слишком много силы, и оттого они получаются своенравными. Во-вторых, если мне не нужно поддерживать с ними связь, то и ограничение в дюжину снимается, ведь именно из-за необходимости управлять всеми личинами сразу я и не могла бы сделать больше.

— Вы поможете мне? — спросила я, рассматривая мёртвые лица.

Они дружно кивнули.

— Мстить… — прохрипел мастер-точильщик. — Кому отомстить?..

Я понятия не имела, кто и почему сделал так, что точильщики обратились кустами, но за всей историей наверняка так или иначе стоял Апхай. Недавром же Саинкаеу поставили храм именно ему, хоть и прикрывались другим богом. Так что я даже не покривила душой.

— Апхаю-обманщику, — прошептала я. Все трое жутковато заулыбались, получив ясную цель. — Ждите, вас слишком мало, — поспешила попросить я и принялась лепить новые личины.

Саинкаеу отдавали оружие неохотно, но вскоре я заметила, что из мечей тех, кто посещал уроки взаимодействия, получаются более сильные личины — притягиваются души махарьятов, причём не последнего уровня. Я их не узнавала, но по одежде становилось заметно, что это те, ещё из прежних времён, когда в клане были по-настоящему сильные охотники.

Окрылённая успехом, я отобрала мечи и у наших, даже отцовский клинок пустила в дело — и среди статных гордых воителей прошлого возник некто, с лица сильно похожий на Вачиравита и Арунотая.

— Что это она делает? — прозвучал внезапно громкий голос главы Бунма, перекрывший даже вопли Великого Ду.

Я оглядела своё призрачное воинство и открыла рот, чтобы приказать им найти и схватить Апхая, но в это мгновение в моём ухе раздался щекочущий шёпот:

— С такой армией тебе ничего не стоит подчинить себе все кланы. Кроме Суваннарат, никто не умеет создавать личины и не знает, как их развеивать. Твоя семья единственная смогла сохранить древние знания, так кому же править людьми, как не тебе?

Глава 30. Без личин

Слова затекали в уши щекотным ручейком, тёплым и сладким, и в первое мгновение мне захотелось рвануться и смыть липкий сироп. Зачем мне править всеми кланами? Мне и одного с головой хватило! А теперь Суваннарат тоже на мне. Куда больше-то? У остальных есть нормальные главы, не преступники, не лицедеи, вот пускай и работают.

— Затем, что с их помощью ты сможешь отвоевать у вестника того, кого не хочешь ему отдавать.

Я застыла. Вернуть Чалерма⁈ Разве это возможно?

— Я научу тебя, — прошелестел голос. — Но нужно больше людей. Намного больше людей. Вестник очень силён…

Я оглянулась на толпу. Теперь вопли Ду уже мало кто слушал, но все спорили между собой. Мелкие кланы, с которыми мы часто охотились вместе, настаивали на правоте Великого Ду: Адульядеж поступил бесчестно, его и следует отдать демонам в счёт виры. Шинаватра и их приспешники, видно, всё ещё надеялись с Адульядежа поиметь то, чего не смогли с Арунотая, и потому вопили, что он выиграл поединок, а методы перед началом никто не оговаривал и пользоваться амулетом ему не запрещал.

Подчинить их себе?..

Эта мысль не вызвала в моей душе ничего, кроме безмерной усталости. Я уже пробовала подчинять — отряд Джарана, учеников, точильщиков, охотников, не умеющих пользоваться собственным оружием, стражников, демонов, другие кланы… Отец привык управлять кланом, ему без труда давались сложные решения. Он думал, что видит, куда идёт, и всех вёл за собой к неизменному свету.

Я же смотрела в темноту. И вела людей прочь от ещё более густой тьмы. Натыкалась на камни, получала по лицу ветками, влипала в паутину и кое-как еле-еле прогрызала путь вперёд себе и тем, кто решил пойти за мной. Но и выбрать путь, и удержать людей на той верёвке, что тянулась за мной, было чудовищно тяжело. И взвалить на себя ответственность не за два, а за дюжину кланов — нет уж, увольте. Я вкусила от этого плода и более, чем необходимо, есть его не собираюсь, ибо это горькое лекарство, а не наслаждение.

Для отца мир был прост и ясен, в нём существовал единственный верный порядок, в согласии с которым человек должен поступать. Вот он бы легко согласился возглавить всё махарьятство мира и не сомневался бы, что достоин и справится. Мир же, который видела я, переливался сотнями полутонов, сплетался в сложнейшие узоры и порой водил меня по кругу, превращая друзей во врагов, чужих в своих, демонов в амардов и богов во вселенское бедствие. Вести лишних людей по этому миру мне вовсе не улыбалось.

Я подняла взгляд на вестника в теле Чалерма. Я не могу, как отец, рубить с плеча. Больше не могу. Не после того, через что мне пришлось пройти рука об руку с этим человеком.

И тут словно в мой тёмный от усталости разум врезался луч света. «Ты не поддашься». И тут же мороз пробежал по коже, словно горный ветер сдул тяжёлый, влажный болотный воздух со склона, и я смогла вздохнуть свободно. Отец поддался Апхаю. Вот почему он был так беспечен. Но если обманщик хотел меня соблазнить лёгкой победой, он не на ту напал. Я-то знаю, что победа не бывает лёгкой.

Нет уж, лживый полубог, я не стану играть в твои игры.

— А как же твой учёный? — прошептал на ухо вкрадчивый голос, словно поганец расслышал мои мысли. — Неужели ты позволишь вестнику уволочь его с собой? Неужели даже не попытаешься удержать своё? Что толку от твоего мирового закона, твоих знаний и навыков, твоего упорства и усердия, если ты не сможешь даже удержать подле себя дорогого тебе человека?

Я подняла глаза на вестника. И на мгновение его взгляд потемнел, заострился и вперился в меня, словно пытался выжечь слова на моей душе. Чалерм всю жизнь осторожничал и опасливо крался вперёд, держась в тени. Ради меня и нашей общей цели он бросил в жертвенный огонь все свои убеждения и привычки. Если теперь, чтобы вернуть его, я уничтожу вестника, что это будет означать для Чалерма? Вернувшись к жизни, что он почувствует? Что его жертва оказалась никому не нужна, ничего не изменила и никого не уберегла?

Я не знала, что будет, если уничтожить вестника. Но небеса бы не спустили мне это с рук. Чалерм сделал свой выбор, и я должна его уважать. Поэтому моя задача — не отобрать у Чалерма право решать за себя, а сделать так, чтобы его жертва была не напрасной.

Я повернулась к горе сваленного передо мной оружия, которая заметно выросла с тех пор, как я отвлеклась. И подумала чётко и ясно, мысленно произнося слова так, чтобы Апхаю было хорошо слышно:

«Мне не нужна армия людей. С вестником лучше справится войско личин. Ими проще управлять.»

Обманщик не нашёлся, что на это ответить, и я не стала ждать, а кинулась прикреплять души к мечам.

— Что это она делает? — раздалось сзади. — Смотрите, смотрите!

— Кто все эти люди? Почему они так стоят неподвижно? Она что, зачаровала их?

— О небеса! Да это же мертвецы! Она поднимает мёртвых!

— Остановите её! Это же нарушение мирового порядка!

— Ну уж нет!

Последний возглас принадлежал, внезапно, Адифепу. Я оглянулась через плечо: отряд Джарана, отряд Видуры, команда Танвы, Крабук и даже Маливалайя, все встали за моей спиной, отгораживая меня от взбаламученной толпы. Под их руками переливался плетениями новый барьер, сквозь который даже хорошо обученным охотникам было не пробиться. Другие Саинкаеу, поколебавшись, примкнули к своим сородичам, а мои братья и сёстры, дядья и тётки натянули перед барьером жгучие нити заклинаний, чтобы никто не мог даже приблизиться, не ошпарившись.

— Саинкаеу обманули нас! — взвыл чей-то голос. — Это была ловушка! Они нас окружили и заперли в своём барьере!

— Махара больше не поступает! Братья, нас заперли здесь и вот-вот скормят мертвякам! Смотрите, их уже под сотню!

Я снова завертела головой. Махара не поступает? Что с Ари Чалитой? И тут же увидела — вот она, у меня за спиной, подле Вачиравита, и судя по жестам, чего-то от него добивается. А барьер и правда вместо того, чтобы оградить нас от других кланов, запер их на тесном пятачке.

Значит, мне никто не помешает. Я вернулась к созданию личин. Души так и лезли из земли, и я утратила им счёт. Почему-то мне стало казаться, что я должна вытащить их все, ведь если я этого не сделаю, сами они не смогут выбраться из темницы амарда-демона, не преодолеют лёд вестника и лиановую гниль, заливывшую склоны. Гора оружия тоже не скудела — всё новые и новые Саинкаеу приносили мне свои мечи, луки, хлысты и даже мелкие кинжалы, к которым легко цеплялись души детей.

— Откуда здесь так много неупокоенных мертвецов? — наконец спросил кто-то, по голосу вроде бы глава Аюттая. — Это что, все те, кого Саинкаеу истребили за неугодные мысли?

— Да скормить их надо демонам за такие дела вместе с Адульядежем! Никто не может безнаказанно истреблять людей в таких количествах!

— Это люди из нашего клана, — ответил ему Адифеп, — которых истребили за неугодные мысли, после чего мыслить стало некому.

— Из вашего собственного клана⁈ — ужаснулись несколько голосов. — Зачем?

— Затем, что мой дед создал чудовище, — громко произнёс до боли знакомый голос, и, подняв взгляд, я увидела ясные глаза Чалерма. — Он думал, что сможет полностью подчинить амарда своей воле. Все эти люди — цена, которую клан Саинкаеу заплатил за его гордыню, а после — за равнодушие моего отца и трусость брата. И кто скажет, что Саинкаеу не понесли наказания за содеянное главами кланов — пусть сначала научится считать.

— Откуда нам знать, что они не врут? — выкрикнул кто-то, но на него зашикали.

— Сосуд вестника не может говорить неправду! — пояснили крикуну. — Значит, это и правда всё Саинкаеу…

А Чалерм, замолчав, посмотрел на меня умоляюще, и поняла, что время вышло. Напоследок прижала ладонь к земле — но и души кончились. Передо мной стояло тысячное войско личин, и всё, что мне оставалось, это отдать приказ.

— Вели им вытащить вестника из тела твоего человека! — защекотал ухо сладкий шёпот. — Спаси его!

Я кивнула. Вдохнула поглубже, сосредоточилась — и отдала совершенно иной приказ.

Личины, стоявшией передо мной неряшливым строем, исчезли. Позади раздались крики и ругань. Я обернулась, но не успела ничего толком рассмотреть — только серые тени носились среди людей, но так быстро, что опознать в них людей было невозможно. Похоже, даже хвалёный барьер Саинкаеу не удержал Апхая. А личины он не удержал тем более — ведь и эти души родились в клане, а мёртвые они или живые поставленная наскоро преграда не учитывала.

— Что ты сделала⁈ — зашипел в моём ухе голос, но в следующее мгновение он обратился в вопль страха и затих где-то в отдалении. Я сжала кулаки и вперила взгляд в толпу: только бы не упустили, только бы смогли поймать!

— Что это? Что это было⁈ Что она сделала⁈ — вопили махарьяты, а я с запозданием сообразила, что никогда не видела, чтобы другие кланы использовали личины. Вот и Чалерм… Но додумать мне не дали.

— Попался! — разнёсся над склоном звонкий голос Париньи, и все тени ринулись на него.

Сначала мне показалось, что личины пытаются схватить Апхая все разом, но в этом не было смысла, ведь их я создала больше тысячи, а Апхай — всего лишь размером с некрупного человека. Но потом я поняла, когда они прорвали барьер и вытолкали добычу на открытое место. Личины сцепили руки, встав в несколько вложенных кругов, при этом внешние стояли ровно, а внутренние повернулись так и этак, и их тела при взгляде сверху могли сойти за символы. Те символы, что выписывают в круге алтаря. А затем все те, кто остался снаружи от круга, полезли на спины собратьев.

Толпа смолкла, да и я сама раскрыла рот в немом изумлении, наблюдая, как вместо алтарного круга личины образуют алтарный шар. В центре его, как в клетке, метался и визжал Апхай, не в силах разбить цепь человеческих символов.

И тогда шар из спин, голов и конечностей, кружащий по склону, засветился белым небесным светом, попав под лучи из глаз вестника.

— Что это? — продребезжало его многоголосье, в котором уже не слышалось мягкого тона Чалерма. — Кто здесь?

Но личины молчали, и я поняла, что пора вмешаться. Встала с земли, отряхнула алую юбку и поправила на плечах золотую сатику, встряхнула волосами, избавляясь от последней, едва держащейся заколки, и вышла вперёд, встав подле страшного шара.

— О вестник небес! Ты спустился в человеческий мир, чтобы вершить правосудие — так узри же корень наших бед! Мои верные слуги схватили истинного преступника, смутившего умы людей и демонов. Вот того, кого тебе должно судить — Апхая-обманщика!

Внутри клетки, подобной резному шару в шаре, Апхая было почти не видно, но вестнику и не требовалось его рассматривать. Теперь, когда Апхай был схвачен и назван, вестник не мог не заметить его. Когда лиса-оборотень притворяется человеком, достаточно одного человека, который заметит её хвост, чтобы и остальные увидели лисью морду, торчащую из богатых одежд. Так же и здесь — стоило мне указать на преступника, как вестник тут же понял, кто перед ним.

Мне показалось, что фигура Чалерма выросла вдвое и затмила собой небесный свет. Лёд с неё осыпался и лежал у ног, сверкая, как россыпь драгоценных камней.

— Богам запрещено вмешиваться в дела людей! — прогремел он, и голоса шли со всех сторон, даже из-под земли, сквозь меня, дребезжа в суставах. — Неверный Апхай, ты посмел нарушить первое правило миропорядка! Ты предстанешь перед божественным судом!

— Разве может жалкий посыльный мне угрожать⁈ — возопил Апхай, на мгновение перестав брыкаться и вертеться. — Кто тебе сказал, что я во ято-то вмешивался? Эти люди и демоны обладают своим разумом, и разве не сами они решили поступать так, как поступали? Я всего лишь наблюдал! Это не нарушает закон! Разве зазорно веселиться, наслаждаясь хорошим представлением?

— А это будет решать Небесный суд, — отрезал вестник. — Я заберу тебя и эти несчастные смятенные души, и пусть они свидетельствуют на твоём заседании.

Апхай заверещал в ужасе, поняв, что те, кто его схватил, точно не станут свидетелями защиты, а неуправляемые, дикие личины злорадно засмеялись. Кто-то из махарьятов осенил себя защитным знаком, и я могла их понять: против такого количества неуопокоенных призраков, да ещё усиленных духовным оружием, никто из нас бы не выстоял.

Вестник поднял руку, и в ней зажглось белое сияние. Оно крутилось и росло, обретая форму, пока не сложилось в нечто, похожее на кувшин или горшок для вина. Горло его раскрылось, и в него полетела мелкая галька, словно задуваемая неощутимым ветром. А следом — ближайшие личины. Шар вытянулся в сторону вестника, истончился, принимая форму головастика, а потом постепенно, хвостом вперёд, с жутким воющим звуком, в котором потонули вопли Апхая, втянулся в горлышко кувшина. Спустя мгновение на заледеневшую землю с грохотом обрушилась гора оружия.

Вестник замерцал и сжался до нормальных человеческих размеров. Вот и всё. Он получил то, за чем приходил, и его больше ничто здесь не держит. Лёд начал таять и потёк ручейками по голым камням. Я невольно шагнула вперёд, не зная, что сказать или сделать. Сейчас он покинет тело Чалерма и уволочёт его душу с собой, а я…

— Сделай же что-нибудь! — раздался рядом голос Лертчая.

Я обернулась. Мальчишка стоял передо мной всклокоченный, цвета его узоров сменяли друг друга быстрее, чем я успевала рассмотреть.

— Он отдал свою жизнь ради тебя! — выкрикнул Лертчай мне в лицо. — Неужели ты будешь стоять и смотреть, как он умирает⁈

— А что я могу сделать? — спросила я, и голос показался мне чужим, гулким и страшным.

Лертчай рассмеялся, болезненно и горько.

— Если тебе наплевать на него, то ничего! Неужели брат бросил свою жизнь под ноги настолько бесчувственной твари? Или ты думаешь, ему были так нужны эти Саинкаеу? Ты думаешь, он пожертвовал собой ради них⁈

Я беспомощно моргнула. О чём он? Чалерм спасал людей — невинных людей, будь то Саинкаеу или все остальные, кто пострадал бы, если бы война между махарьятами и демонами состоялась. При чём тут я? И что я могу сделать?

Я снова посмотрела на вестника. Он что-то отвечал Великому Ду — тот, похоже, не оставил попыток получить свою виру. Лицо вестника уже даже не казалось мне похожим на Чалерма. У того оно никогда не бывало таким каменным, словно статуя в храме. Даже пряча свои чувства и мысли под маской, Чалерм оставался живым — ехидным, насмешливым, вредным, да, часто, но и сопереживающим, неуверенным, внимательным.

Внимательным. Всё время, что мы прожили на этой горе бок о бок, именно он подмечал каждую мелочь, которую я не успевала скрыть, каждое чувство, что отражалось на моём лице и в движениях, в словах. Он словно постоянно прислушивался ко мне. Потому что подозревал, что я не та, за кого себя выдаю. Потому что ждал, что я напортачу. Или потому, что видел во мне что-то кроме врага, воина, исполнителя?

Я уже не раз думала об этом раньше. Всю жизнь я выполняла возложенные на меня обязательства — честно, добросовестно, правильно. Я была боевой единицей, я заменяла собой десять сверстников, пять опытных охотников, одного главу. Я была числом, символом, перечёркнутым частоколом палочек. Но Чалерм видел во мне что-то ещё. Друга? Родственную душу? Женщину…

Такая странная мысль. Если бы не жребий, отправивший меня искать смерти на Оплетённой горе, моей обязанностью стало бы найти себе достойного мужа и привести его в клан, преумножить род Суваннарат и продлить его в поколениях. И я бы выполнила это — точно так же, как я выполняла задачи на охоте, как ставила барьеры или тренировалась с духовным оружием.

Только взгляд Чалерма проникал под броню. И под его вниманием я не думала о продолжении рода, дочернем долге и боевых единицах. Я думала — о прикосновениях, о шёлке волос, о дурманящем аромате чужого тела так близко… О рваном дыхании на моих губах. Но что толку? Я ведь не могу удержать его в этом мире. Лертчай просто не понимает…

Или это я не понимаю. Чалерм ведь звал меня замуж. Глупо, убийственно невовремя, невнятно, но звал. Сидел в темноте и ждал меня, даже зная, что я предпочла другого. Я была ему нужна. Всю дорогу, с самого начала, когда я ворвалась в этот тухнущий мирок и принялась крушить тут всё направо и налево — Чалерм увидел во мне что-то… Что-то, что я бы хотела, чтобы во мне видели и дальше. Я была ему нужна как Ицара. Не важно — Саинкаеу, Суваннарат или вовсе без рода. Без меча и без махары, без обещаний и надежды.

И он был мне нужен. Так нужен, что я не представляла, как жить дальше, когда вестник его заберёт навсегда. Как я сделаю следующий вдох? Как поведу за собой два клана?

Вестник засветился ярче и поднял лицо к небу. И я рванулась вперёд, сама не зная, что собираюсь делать.

— Подожди! — выкрикнула я таким же дребезжащим голосом, каким говорил он сам, словно все Ицары собрались во мне, чтобы выкрикнуть самое важное сквозь мою глотку. — Оставь его!

Путаясь в юбке и чуть не упав на лысые мокрые камни, я добежала до вестника и вцепилась в рукава его чокхи. Воздух вокруг него был ледяным, как на вершине самой высокой горы, а белый свет жёг глаза и кожу, но мои пальцы сжались намертво, и я не могла отвести взгляда от его лица.

— Что тебе нужно, махарьятта? — продребезжал вестник, уставив на меня свои лучи.

— Оставь душу Чалерма, — выдохнула я еле слышно. — Что тебе одна душа? Ты забираешь тысячу! Я отыскала для тебя настоящего преступника, я помогла тебе пленить божество, неужели я не заслыживаю хоть этой малой награды? Оставь мне Чалерма!

— Мне он не нужен, — безразлично заявил вестник. — Душа сосуда прилипает ко мне, когда я вселяюсь в тело, и волочится за мной обратно на небеса, когда я ухожу. Я ничего не могу с этим сделать. Но если ты его удержишь, забирай. Конечно, если он пожелает остаться.

И стоило ему это сказать, как свет в его глазах померк. Я снова смотрела в лицо Чалерма — живое, настоящее, не выбеленное небесным сиянием. Не зная, что делать, я схватила его за руки — ледяные, неподвижные, словно закоченевшие, как у мертвеца.

— Чалерм, — выдохнула я, не зная, что говорить. — Что мне сделать? Как помочь тебе остаться?

Он улыбнулся — тепло, несмотря на пронизывающий холод вокруг.

— Тебе нет нужды стараться, — сказал он тихо, как раньше, когда мы шептались в его кабинете. — Моя жизнь здесь не задалась с самого начала. Быть может, на небесах мне найдётся дело по плечу.

— Нет, — я замотала головой, и во все стороны полетели льдинки, срываясь с моих щёк, — нет, нет! Тебе рано на небеса, это не твой жребий! Это я его вытянула, а отец забрал себе. Теюе нет нужды уходить!

— А есть ли мне нужда остаться? — Его улыбка погрустнела. — Ради чего? Одному брату я только мешаюсь, другому — ничем не могу помочь. А больше я никогда никому не был нужен.

У меня перехватило горло. Так вот что ты думаешь⁈

— А мне⁈ Ты мне нужен! Неужели ты не подумал об этом?

Вместо ответа Чалерм высвободил одну руку, поднял её и провёл ладонью по моей щеке, с хрустом отрывая от лица примёрзжие пряди волос.

— Ты молода. Эти месяцы дались тебе тяжело, а кроме меня у тебя не было поддержки. Пройдёт время и ты поймёшь, что можешь рассчитывать на намного лучшие партии, чем нежеланный незаконный сын врага, ничего не добившийся в жизни. Ты сильная и справишься, а я буду тебе только мешать.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Это он так о себе думает⁈ Но даже пока я смотрела, его взгляд снова полыхнул божественным светом, и хотя после этого обратно стал человеческим, я поняла намёк: времени осталось едва-едва.

— Я не хочу справляться сама. — Замёрзшие губы едва слушались, в горле стоял ком, дыхания не хватало, но я вцепилась в Чалерма изо всех сил и выговаривала каждое слово так, словно это было самое страшное заклинание в моей жизни. — Я знаю, что могу. Но я не хочу. Если ты уйдёшь, от меня останется глава клана, махарьятта, воин и предводитель. Остнется Саинкаеу и Суваннарат. Но не останется Ицары.

Его глаза расширились, и я поспешила сказать всё, что должна была — века назад.

— Для всех остальных я — это роль, обязанность, долг. Только ты видишь во мне — меня. Только ты знаешь, что я думаю и чувствую. И если ты уйдёшь, ты унесёшь с собой и мою душу. Потому что я люблю тебя. Потому что не смогу без тебя остаться собой. Пожалуйста, Чалерм, мы так долго не доверяли друг другу, но если я не доверюсь тебе сейчас, то не доверюсь больше никому и никогда. Пожалуйста, не обрекай меня на вечное одиночество.

Он так ничего и не ответил. Черты его лица исказились, подёрнулись рябью, словно два изображения на рисовой бумаге наложили друг на друга, а затем сдвинули. Невыносимый небесный холод захлестнул меня, приморозил к месту, так что я не могла закрыть глаза из-за застывших льдом слёз, и видела — видела, как луч, бьющий с небес точно в макушку Чалерма, расширяется, и как вестник поднимается в луче туда, в черноту меж колючих звёзд, и образ Чалерма тянется следом, плывёт краской по воде, скручивается знаменем на ветру, и искра жизни гаснет в потускневших глазах.

А потом луч лопнул. Так лопается тугой древесный сок, когда отрываешь его от коры. И часть улетела в небо, а часть — хлестнула о земь, больно, как пощёчина.

Я зажмурилась. Лёд в глазах растаял, и под коленями был мокрый камень, и тёплый влажный воздух оседал на плечи, и мои руки сжимали — живое тёплое, подвижное.

— Ицара, пожалуйста, отпусти.

Глаза раскрылись сами собой в ужасе — разве ничего ещё не кончилось? Значит, я не смогла его удержать? Значит, я не так и была ему нужна?

Но стоило проморгаться, и я увидела перед собой живое лицо, тёмное и расцвеченное чуть розоватыми узорами, смеющиеся глаза и напряжённо сжатые губы.

— Отпусти, пожалуйста, мне немного больно.

Только сейчас я поняла, что всё ещё сжимаю руки Чалерма, да так крепко, что уже не чувствую своих пальцев. Потребовалась пара мгновений, чтобы я поняла, как их разжать. Чалерм застонал и согнулся, прижимая ладони к животу. Его пальцы торчали под неестественными углами, и я похолодела: я что, кости ему переломала?

— Брат! — оглушительно заорал над ухом Лертчай и, отпихнув меня, кинулся обнимать Чалкрма. Тот охнул — похоже, рукам досталось ещё раз. Надо было его полечить, но у меня кружилась голова, я сидела на мокром камне, вся в алом и золотом, и не понимала, на каком я свете.

Рядом возникли чёрные сапоги, а подле них — лоскутный подол. Кто-то наклонился — белые волосы свесились почти до земли, — и оттащил Лертчая, а потом Ари Чалита присела перед Чалермом и легко провела руками по его кистям, возвращая им нормальную форму. Он облегчённо выдохнул.

— Живой, — постановил голос Вачиравита. Я протёрла глаза и огляделась. Невдалеке топтались всё те же махарьяты, качая головами и оглядываясь. С горы с шуом и журчанием неслись ручьи ледяной воды, искрящие в свете полной луны. Пахло мебельной пропиткой.

— Чалерм, — сипло позвала я, решив, что всё остальное подождёт. Чёрные сапоги и пёстрый подол отдалились, уведя с собой жёлтые штаны Лертчая.

Чалерм встряхнул руками и улыбнулся — так, как, кажется, никогда раньше не улыбался, открыто и честно, больше ничего не скрывая во тьме недоверия. Я поняла, что вижу его в свете собственных узоров — небесно-голубом, счастливом, бескрайнем.

— Пойдём, — сказал он, вставая, и потянул меня за руки. — Надо проследить, чтобы демонам в виру не отдали лишнего.

Я встала, но вместо того, чтобы куда-то идти, уткнулась лицом в такую знакомую бирюзовую чокху.

— А может, хоть раз в жизни они там сами сообразят, а?

Чалерм хмыкнул мне в ухо.

— Что может быть важнее восстановления мирового порядка?

Я подняла голову и прижалась губами к его тёплым, солёным, улыбающимся губам. И на этот раз он не оттолкнул меня, а обвил руками, притянул к себе, словно хотел нас срастить, соединить и больше никогда не разлучаться. И ответил на поцелуй.

Мы. Мы важнее.

Вячеслав Соколов Мажор: Путёвка в спецназ

ПРОЛОГ

— Удачи, мужики! — старший лейтенант Рогожин крепко пожал нам с Тунгусом руки. — До свидания...

Последние слова сказаны, и мы смотрим в спину уходящих ребят. Парни оглядываются в глазах сожаление. Ведь каждый из них рвался остаться здесь, но не судьба. Ибо шанс задержать бандитов и остаться в живых — есть только у меня и моего напарника.

Хотя нет! Командир! Вот он бы смог, но его обязанность увести группу и заложников. Тяжело мужику. Оставить двух своих «любимчиков» практически на верную смерть... Да уж, «любимчики»! Ибо то, что было нормально для всех, для меня и Тунгуса было плохо! И пахали мы больше и бил нас больнее, а всё потому, что мы особенные. Не такие как все — у нас есть дар. У командира, кстати, тоже... Но нам до него ещё далеко. Как новорождённому щенку до матёрого волкодава.

Прижимая к плечу пулемётный приклад, стреляю: короткими, злыми очередями. Главное, выиграть время — сколько можно и дать парням шанс оторваться. Сколько же вас? Получите, твари! Сдохните!!!

Вот скажи кому: сын олигарха валяется в грязи, с пулемётом и не ради развлечения, а спасая чью-то жизнь. Не свою. Чужую! Сам бы не поверил...

Ох-хо-хох... Как же я докатился до такой жизни?

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Меня зовут Егор. Егор Милославский. Я яркий представитель «золотой молодёжи» — богат и хорош собой. Как говорится: высокий, красивый, голубоглазый, почти блондин (у меня светло-русые волосы). Характер? Да хреновый у меня характер! Из-за него и все неприятности… Но об этом чуть позже — не будем отвлекаться. И вернёмся немного в прошлое…

Главная моя слабость — женщины. Красивые женщины. А теперь представьте: что в то время, когда ваши одноклассники вовсю крутят с девочками, вы толстый (хоть и высокий) подросток, с весьма дряблыми мышцами и скверным характером (избаловали меня, вот так). Короче, с девочками беда. А хочется, аж сил нет! Представили? Ну и как? Вот и я решил, что пора показать всем, кто тут самый-самый!

Вид спорта, которым стоит заниматься, выбирал довольно долго. Всякие боевые искусства меня не привлекли — больно! Тяжёлая атлетика тоже — видели фигуры штангистов? Бр-р-р... Гимнастика? Поздно. Да и так измываться над собой? Увольте. И выбор пал на плаванье: воду я всегда любил. Конечно, и здесь надо было пахать, но без этого никуда. Да и понравилось мне... Ещё бы не патологическая лень и разгильдяйство! Так что дальше КМС я не продвинулся, хотя, тренер был уверен, что я способен на большее. А мне оно надо? Я в профессионалы не собираюсь, меня и здесь неплохо кормят. Главное, что фигура у меня стала... Девочки в восторге!

Хотя есть у меня ещё одна слабость. Стрельба! И надо сказать, что в этом деле я достиг весьма приличных результатов. Особенно с пистолетами. Нет, вы не подумайте, что я занимался в какой-нибудь секции. Зачем? При наличии тира и хороших учителей можно достигнуть многого! А с хорошими, точнее отличными, преподавателями проблем не было. На отца работало такое количество отставных спецов, что выбор был всегда.

Но, несмотря на изменения в моей жизни, менее избалованным я не стал. Хотя чему удивляться: единственный ребёнок, воспитываемый отцом (мама умерла, когда мне было семь лет), получающий всё, что захочет. Вот вы бы не избаловались? А найти неприятности на свою пятую точку? Да было бы желание. И оно у меня было, и я регулярно влипал в истории... Отец неизменно меня выручал, потом долго орал, даже пытался наказывать, но всё повторялось снова и снова... Но вот в один далеко не прекрасный день, терпение отца лопнуло.

Ох, не стоило смешивать «травку» с водкой, запивая это дело пивом. Не хочу рассказывать, что я учудил, но если бы не папа — мог бы и на нарах оказаться. А так, как всегда пронесло. Ну, это я так думал...

За окном во всей своей красе царствовала осень. Осень 2006 года. А перед окном лютовал батя:

— Хватит! Моё терпение не безгранично, я больше не намерен спонсировать твои выходки.

— Почему? Деньги закончились? — пытаюсь обернуть всё в шутку.

— Для тебя — да! Больше ни копейки от меня не получишь, я не собираюсь безучастно наблюдать, как единственный сын мостит прямую дорогу в тюрьму.

— Пап, ты что? Белены объелся? — не на шутку перепугался я.

В таком состоянии он запросто может забрать ключи от машины и лишить карманных денег, а без оных я оказываюсь в пролёте. Столько времени убить на уламывание Светки, почти добиться своего и на тебе — такой облом. У меня как раз сегодня — свидание. И есть все шансы! Надо что-то делать!

— Заткнись и слушай! — продолжает надрываться отец. — Я решил, что тебе настала пора научиться работать головой. Так что готовься!

— К чему? — полный нехороших предчувствий, спрашиваю я.

— К армии, — кривя рот в ехидной усмешке, ответил отец.

Я аж подпрыгнул. Что же это такое получается?! Люди добрые! За что? Ну, накосячил немного. С кем не бывает? А тут сразу в армию. Так же нельзя! Я, конечно, знаю, что батя свято верит в армейскую дисциплину, как-никак полковник в отставке, но родного сына отправить служить? Бред!

— А как же учёба? — прибегаю к давно испытанному аргументу.

— Об учёбе вспомнил? Напомни-ка, когда ты в последний раз на лекциях был? То-то и оно. Можешь не беспокоиться: с ректором я договорился, на время службы тебе предоставят академический отпуск. Так что служи, сынок, как я служил. Утром отправляемся в военкомат, там тебя определят. Будешь сидеть в тайге, ракеты охранять. Место глухое, на пятьсот км, ни баб, ни водки, ни травки... Хм... Интернета тоже нет, как и сотовой связи. Так что не забывай писать письма... Глядишь, научишься ценить то, что у тебя есть. И привыкай к дисциплине. Учти, накосячишь — вытаскивать не буду, это твой последний шанс: стать человеком и научиться пользоваться головой по назначению, а не коньяк туда хлестать! Стыдно сказать, радуюсь, что мать не дожила... не видит, кем стал её сын!

— Па-а-ап!? Ты что серьёзно? Решил загнать меня, хрен знает куда? Я ж там с тоски загнусь!

— Не загнёшься, — отец похлопал меня по плечу, — только не от тоски. Как говорится: кто в армии служил, тот в цирке не смеётся! И не смотри на меня такими добрыми глазами... Я слишком люблю тебя, а значит, всё повторится, а так, может, человеком станешь.

— Типа, с глаз долой, из сердца вон? — предпринимаю последнюю попытку.

Батя поперхнулся, но взял себя в руки и жёстким голосом отрезал:

— Считай так... Два года у меня нет сына, — а потом поднёс кулак к моему носу и добавил, — но если писать не будешь, приеду и набью морду.

Вот так всегда, то нету, то набью... Осталось только смириться. Лучше бы в детстве порол, глядишь, толк был бы?!

М-дя... Про голову батя хорошо сказал. Пока проходил медкомиссию, познакомился с другими призывниками... Кто сказал, что на «пересыльном» нельзя достать водку? Плюньте ему в глаза! Эх, говорил мне папа: пить вредно. Но ведь я же самый умный? Помню, как поддерживая друг друга шкерились в последнем ряду на построении. Помню, как грузились в поезд, и вроде даже видел того офицера которому меня отец поручил. Он ещё так неодобрительно покачал головой. И, кажется, уже в поезде меня на кого-то стошнило!

Очнулся я только утром — на третьей полке, в весьма тяжёлом состоянии. Кое-как спустившись вниз, тут же получил в руки бутылку минералки от сердобольных соседей. Спасители!!!

И вот тут-то и стало понятно, что водка враг. Меня, оказывается, действительно стошнило — на майора. Парни сочувственно сообщили, что этот майор, грозился устроить мне весёлую жизнь. Но как говорится, нет худа без добра. В роли доброй феи выступил прапор. Чистенький такой, выбритый и только покрасневшие глаза выдавали, что вчера не только я предавался пороку пьянства.

— Попал ты парень, — покачал головой прапорщик, вынырнувший непонятно откуда и усевшийся рядом со мной.

— Чего это? — спрашиваю, с трудом ворочая языком.

— Ох, и злопамятный мужик наш майор, вот помню, был случай...

Да что тут говорить? Будь я в адекватном состояние, наверняка бы сообразил, что меня разводят. Но! До адеквата было ещё как минимум полдня... Вот потихоньку и охреневаю от перспектив написанных прапором. И тут видимо решив, что я дошёл до кондиции, он озвучил своё предложение:

— Я тут посмотрел твоё дело, у тебя почти высшее образование?

— Угу...

— Это хорошо. Есть идея, как помочь твоему горю.

— А вам-то это зачем товарищ прапорщик? — поинтересовался паренёк, сидящий напротив нас.

Прапор неодобрительно взглянул на него, но пояснил:

— А у меня свой интерес. Через один вагон, везут парней в десантуру, а там прапор — мой старый дружок. Мы с ним вчера... э-э-э... посидели, за жизнь поговорили... — добрый фей потёр подбородок, — мне начштаба сказал, не привезу художника, в отпуск в январе пойду, — и тяжело вздохнув, продолжил: — А у Сашки есть, и он готов поменяться, но только на кого-то с образованием. Желательно с высшим. А где его взять? А у парня почти высшее, языки знает, — и, обращаясь уже ко мне. — Знаешь?

— Знаю... — язык всё так же едва шевелится.

— Вот! А английский?

— Я пять языков знаю... — к горлу подступил комок и никак не хотел рассасываться. — Правда, два не очень хорошо.

— Это как? Со словарём?

— Нет. С акцентом.

— Однако! — прапор задумался, но тряхнув головой продолжил. — Художник сильно нужен, а на тебя сто пудов поменяется. Ты вон, какой здоровый.

Короче договорились, чего уж там. На мой вопрос, а как это вообще? Прапор сказал что, то не мои заботы, за призывников он отвечает, а майор вообще чисто в Москву прокатиться...

Так что служить мне теперь светило в ВДВ. А что? Всяко веселей, чем в тайге и форма красивая. Главное чтоб батя не узнал, что я свинтил от той замечательной перспективы, что он мне нарисовал! Но как оказалось, десантура базируется в тех же краях. Что не слишком странно — на одном поезде едем. Так что... Пишем что в тайге. Надеюсь, ему не придёт в голову проверять? Ну да ладно: бог не выдаст, свинья не съест.

Вот такими замысловатыми путями я и попал в десантуру. Вначале была учебка, куда я загремел после принятия присяги, и тут я понял — нет предела совершенству! А ведь считал себя весьма крепким парнем. Но мне быстро объяснили, как я был не прав...

Проклиная всё, стиснув зубы — я терпел. А что мне ещё оставалось? Гонор из меня вышибли довольно быстро, сержанты они такие — или вышибут, или зашибут: третьего не дано! И вот, моё самолюбие проявилось в том, что я стал одним из лучших. Ещё бы, если бы не оно, я и КМС в своё время не стал бы. Хотя, если бы приложил немного больше сил, мог бы и мастера получить. Но здесь сачкануть не давали никому и, чтобы не отстать, мне пришлось приложить максимум усилий.

Но одно уж точно: здесь не скучно. И если быть честным хотя бы перед собой, то была у меня мыслишка, покаяться перед батей. Ведь наверняка уже простил? Хотя? Нет, из армии бы он меня точно не стал вызволять, но вот устроить перевод в тайгу... Нет уж! Нафиг! Тут хоть иногда на баб посмотреть можно, а там? Наверняка ведь кроме медведиц, никого! Вот доживу до увольнительной... Что б такой красавец как я и не нашёл себе пассию? Да не смешите меня! Ведь когда-нибудь это закончится? Так что в тех письмах, что я регулярно отправлял домой, писалось, что всё путём! Кругом тайга, баб нет, водки нет, и вообще круглое носим, квадратное катаем — романтика! Бате должно понравиться... Хотя порой я жалел о своём решении, но как представлю, взгляд отца: «Я так и знал!» Так стискиваю зубы и вперёд!

А через два месяца с начала учёбы к нам приехал какой-то старлей, набирать бойцов для службы в элитной части. В числе кандидатов оказался и я! Всё, что угодно, лишь бы вырваться из этого ада! Постоянная боль в теле, недосыпание и желание пожрать! И тут он, старший лейтенант Рогожин, предлагает выход.

Вот я и познакомился со своим будущим командиром — высоким, плечистым мужиком. Породистое, аристократичное лицо, стальной взгляд серых глаз, по-военному короткая стрижка русых волос и ощущение силы, исходящее от него. А заодно, увидел своих будущих друзей: Вовку, Тунгуса и Марата.

— Итак, бойцы! Меня заверили, что вы лучшие! — пятнадцать человек, стоящие в строю, довольно загомонили. — Но! Позвольте усомниться в столь лестной для вас оценке, ибо ничего вы не умеете и соответственно ни на что не годны. Поэтому, я выберу только несколько человек... Возможно всего одного или двух... Так что советую приложить все усилия, ибо там, куда я вас заберу, служат лучшие из лучших... И слабакам там не место.

— А где это — там? Какие войска? — вылез вперёд Вовка-Балагур. Здоровый детинушка, обладающий неистребимым оптимизмом, позволяющим даже в нашей не лёгкой службе, находить что-то весёлое!

— Фамилия!

— Быстров!

— Так вот Быстров... Если справишься, ты у меня любимчиком будешь... — многообещающе сказал старлей, — а служить? Ты вот в каких войсках сейчас?

— ВДВ!

— Ну что ж... Голубой берет тебе к лицу, так и будешь служить, — улыбнулся Рогожин. — Только часть будет особая, элитная... и с пайком повышенной жирности!

Услышавшие про еду парни сразу оживились — кормили-то нас не шибко богато. И ведь не соврал ни слова, паёк в новой учебке действительно был от пуза. Только жрать всё равно хотелось постоянно... Хотя сухой паёк дефицитом не был, ешь, не хочу... только на нём ведь далеко не уедешь. Так только червяка задобрить, что б ни злобствовал! На бегу самое то...

— Итак, полоса препятствий на время, стрельба и рукопашка с оружием и без... И чтоб вы поняли как оно надо... — старлей многозначительно посмотрел на нас.

Подойдя к полосе препятствий, Рогожин вручил секундомер Балагуру:

— Засекай!

И рванул! Мама дорогая! Вот это да! Я-то думал, что мы уже серьёзные парни: среди нас не было ни одного, кто не перевыполнял бы норматив хотя бы на три секунды! А старший лейтенант не шёл, не бежал — он летел!

Пробежал по скользкому бревну, лежащему над лужей с грязью, так как будто это ровная дорога! Перелез, нет, перелетел двухметровую стену одним лёгким движением — как будто палисадник в сквере! А сетка! Никогда бы не подумал, что по ней можно подыматься с такой скоростью... я и по лестнице медленней лезу... Охренеть!!! Этот, точно ЭЛИТА!

Проскочив всю полосу, даже не запыхавшийся Рогожин, подошёл к нам:

— Ну и сколько там получилось? Боец!!! Я спрашиваю, за какое время я прошёл полосу препятствий?

— Я не знаю... — Вовка обречённо смотрит на секундомер. — Я нажать забыл...

— Ну, так нажми!

— Есть!

— И что получилось? В норматив уложился? — хохотнул Рогожин.

Балагур обречённо кивает:

— Вот прям сейчас лучше норматива на шесть секунд...

Ну что я могу сказать, у Тунгуса оказалось лучшее время, у меня второе, у Марата третье, а у Балагура четвёртое. После того, как этот пыточный тренажёр прошли все, мы отправились на стрельбище. Сейчас я с улыбкой вспоминаю эту полосу препятствий... детский сад. Если бы тогда знал, что меня ждёт впереди... ногу бы сломал где-нибудь посреди пути...

На стрельбище ожидаемо лучшими оказались Марат и Тунгус, что с автоматом, что со снайперской винтовкой. Я тоже не ударил в грязь лицом, но и особо не выделялся. А вот когда дело дошло до пистолетов...

— А с двух можешь?

— Так точно! — я скромно потупился. — И по движущимся и в движении...

Хотя внутри всё ликовало! Сейчас, сейчас мой звёздный час! Не без основания я считал себя лучшим, даже инструктора признавали моё первенство!!!

— Хм... Читал я в деле, читал... Тогда сейчас все отстреляются, и пойдём в тир. Покажешь!

Ух, как я показал!!! В движении, по движущимся мишеням... на дистанции — от двадцати, до сорока пяти метров... Пять десяток, шесть девяток и три восьмёрки...

— Молодец Милославский! — Рогожин широко улыбнулся. — Но что б ты не зазнавался...

Забрав у меня пистолеты, сделал несколько пристрелочных выстрелов... подошёл к мишени... посмотрел... хмыкнул... выстрелил ещё по разу... снова посмотрел, и удовлетворённо покачав головой, пошёл на огневой рубеж.

Встал, замерев и уставившись в одну точку перед собой:

— Давай!

Там где я крутился или хотя бы поворачивал голову в сторону мишени, он просто стоял... И, подняв руки, стрелял, всё так же смотря перед собой: едва мишень приходила в движение, как следовал выстрел... Да, меня учили стрелять не целясь, стрелять туда, куда я смотрю... Я так и стрелял, но он-то не смотрел!

— Милославский!

—Я!

— Будь любезен, озвучь результат!

Офигеть!!! Девять десяток, пять девяток! При этом, не тратя ни мгновения лишнего!

— Ну что боец? Как? Сбил я твою спесь?

— Ещё как... Ещё и мордой пару раз в «это самое» макнули! — сконфужено признал я.

— Научиться хочешь?

— Да!

— На рукопашке не облажаешься, я тебя возьму... Кстати, вас это тоже касается... — ткнул пальцем в Тунгуса и Марата.

Ах, сколько раз я потом жалел, что чья-нибудь шальная пуля не вынесла мне мозг...

Что же касается рукопашного боя... Минут пять старлей с улыбкой наблюдал за нами. Потом сплюнул и приказал остановиться:

— Нет, хлопцы, так дело не пойдёт! Меня интересует ваша реакция, а не то, насколько хорошо вы друг другу поддаётесь...

И не обращая внимания, на наши честные глаза, хмыкнув, добавил:

— Генералов разводить будете! Устроили показуху! А ну, в очередь...

Млять!!! Больно-то как!!! Вы пробовали ударить ветер? Или бороться с бурным речным потоком? Попробуйте! А я не буду... мне старшего лейтенанта Рогожина за глаза хватило! Ох-хо-хох... Если бы я знал... КАК! Он будет учить нас рукопашке... Или я уже повторяюсь? Один фиг, сколько раз я жалел, что мне не свернули шею в этот день...

А взял он: меня, Тунгуса, Марата, Балагура и ещё одного парня, имени которого уже не помню, а может и не знал... Хотя по поводу Вовки, Рогожин частенько сокрушался:

— И где были мои уши, когда я вас набирал?

ГЛАВА ВТОРАЯ

Элитная часть? Нет, ну надо же было так влететь? Учебка! Ещё одна учебка! И ведь что ещё интересно: Рогожин ни слова не соврал. Это было элитное учебное заведение. С подобающим уровнем секретности, письма мы теперь получали распечатанными. И что интересно, адрес на них был всё тот же, что и раньше. Хотя находились мы совсем в другом месте. Нас об этом предупредили сразу, чтоб лишнего не писали. А мне так вообще в жилу! Я ж ракеты в тайге охраняю, хотя решил на всякий случай написать, что теперь при штабе бумажки перебираю, а то, как бы папка жалеть меня не начал! А то мало ли... А так, сынок в безопасности — всё хорошо! Забегу немного вперёд и скажу о том, что всё время пока я служил, адрес ни разу не сменился. Ну да у военных это нормальное явление...

Вы вот, наверное, недоумеваете, что это на меня нашло? Или думаете, что я записался в мазохисты? Да нет. Просто за прошедшее время я многое понял и осознал. Вот за вами когда-нибудь ходил табун охраны? Чтоб чуть ли не свечку держали... в процессе... Надеюсь, вы понимаете, о чем я? До такого, конечно, не доходило, но было очень близко и так раздражающе. Естественно хотелось свободы, и, как правило, постоянные побеги. А стоило хоть на минуты вырваться из-под опеки, как меня начинало нести. И вот наконец-то, я сам за себя. Да надо мной командиры, но ведь никто не бегает за тобой:

— Егор Анатольевич, это нельзя, туда не надо, папа ругаться будет...

И всё зависит только от меня. Сверну шею, так сам! Но это вряд ли, я ещё всем покажу, что нахрен мне эта охрана не нужна!!!

Однако, вернёмся к тому, чему собственно мы учились. А готовили из нас диверсантов: по какой-то новой, ускоренной программе. Ну и как водится, на нас ставили эксперимент — загнёмся или нет. Хотя это я, конечно, утрирую: всё было рассчитано до мелочей, вот вроде сейчас упадёшь и не сможешь встать... но нет — «выходной».

Как мало надо человеку для счастья! Всего лишь выспаться... Примерно раз в три-четыре дня: нам давали отоспаться. После стандартных четырёх-пяти часов — нам давалось двенадцать. В первой учебке: шесть часов было за счастье, но и пахать приходилось меньше и, казалось бы, что со временем мы должны были привыкнуть спать меньше, но постоянные нагрузки, как физические, так и моральные — выжимали всех. Поэтому мы спали как убитые и бывали случаи, когда Рогожин накидывал часок другой... Но потом снова выжимал из нас все соки!

Не все выдерживали нагрузки или могли достигнуть постоянно повышающейся планки нормативов. Парней куда-то переводили, по утверждению нашего главного инструктора Рогожина, на Камчатку... Белых медведей пугать. Хотя через несколько месяцев, ставший моим непосредственным командиром Рогожин признался, что их переводили в другие отряды. Зачем неплохо подготовленных парней терять? Это ему они не подходили, а другим так вполне...

Из начальной двадцатки он отчислил одиннадцать человек, и нас стало десять. Нет-нет, я умею считать, просто через две недели, после начала обучения, к нам добавился ещё один боец — Саня.

Саня: мелкий (на фоне мужиков под метр девяносто), среднего роста, худой, жилистый, весь как на шарнирах и лицо такое интеллигентное. Казалось бы, как он вообще в ВДВ то попал, а уж в спецназ и подавно? Но не всё просто в этом мире... Оказалось, что у него первый разряд по биатлону и естественно, что его загребли в снайперы. Только элитный снайпер из него не получился. В чём причина не известно, ведь стрелял Сашка весьма хорошо. Хотя похуже чем Тунгус или Марат. Зато с ножом парень оказался просто мастер... Вот и перевели к нам — чего добру пропадать! Ведь стоило взять в руки нож и вместо, казалось бы, обычного человека, он преображался в матёрого зверя... В чём я убедился в первый же день знакомства!

У нас как раз предвиделся «выходной» — поэтому мы не спешили ложиться спать и занимались мелкими делами: подшивались, чинили форму и прочее... И тут в казарму вошёл Санек. Поздоровавшись со всеми и представившись, спросил:

— Где можно приземлиться?

— Да вон пустая койка, — машу рукой, — бросай вещи и давай поближе, расскажешь, кто ты и откуда...

Сашка, сбросив вещи, подошёл и задал очень серьёзный вопрос:

— Братва, есть что пожрать? С утра голодаю!

— Сухпай будешь?

— А есть выбор?

— Нет.

— Тогда буду.

— Держи, — запасливый Балагур подал гостю «перекус».

Недолго думая, тот начал грызть паёк.

— Что, глисты проголодались?

На горизонте появился Иван: здоровенный шкаф, наш пулемётчик, в его руках пулемёт казался маленьким и несерьёзным. Все присутствующие удивлённо посмотрели в его сторону — чего это он? А того заусило: начал нести какую-то ерунду, а новичок спокойно сидел и грыз паёк. Что происходит? Ясно только, что у Ваньки какие-то претензии к этому парню. Народ напрягся, готовясь вмещаться. За драку можно было вполне лишиться «выходного». Как вы понимаете — это никого не устраивало!

А Саня всё грыз и грыз, не обращая внимания на начавшего уже раздражать всех Ваньку. Я только набрал в лёгкие воздух, чтоб рявкнуть на распоясавшегося подчинённого (сержант я или как?), но тут Ваня упомянул какую-то Лиду. Цветасто так! И Сашка взорвался: раз, и он уже сидит на спине хама и, вцепившись в него как клещ, прижимает к шее нож. Никто даже среагировать не успел!

— Ну, здравствуй, Ванюша! Видишь, как всё изменилось. Я теперь могу за себя постоять.

— Слезь, сука!

— А ты сбрось меня, — жарко шептал в ухо Саня. — Давай! А у меня рука дрогнет. Видишь, сколько свидетелей. Ты же самый сильный, давай!

Ваня стоял, красный как рак, и не знал, что делать. И лицо потерять нельзя и что делать — не понятно. Пора вмешаться:

— Отставить! Мать вашу! — я встал, поправил ремень и строго так: — Какого хрена?

Ваня, всё такой же красный, смотрел в потолок. Саня ковырял носком берца пол и изображал невинность. Ножа при нём уже было не видно. Куда дел?

— Я не понял!? Вы что, целок изображать собрались? Я сейчас спрашиваю как Егор, но могу и как сержант Милославский спросить. Выбор за вами.

И они начали колоться. Каждый со своей колокольни. Но кое-что прояснилось. Парни были знакомы всю жизнь: жили в соседних подъездах, ходили в один садик, потом в одну школу. Старая, как сама жизнь история — примерный мальчик и хулиган. Всю сознательную жизнь Ванька терроризировал Сашку, тот как мог, сопротивлялся, но силы были не равны. И тут, перед самой армией: самая красивая девочка, которая, естественно, гуляла с самым крутым парнем (кто не понял, с Ваней), неожиданно влюбляется в Сашку. А ведь Ванька всего лишь хотел произвести впечатление своей крутизной, но девочку больше впечатлил окровавленный Санек, схвативший какую-то палку и нелепо махавший ей, пытаясь защищать свою честь. Естественно против троих здоровых хулиганов шансов у него не было. Когда его сбили с ног и принялись пинать, девочка Лида тоже проявила характер. Схватив оброненную палку, она начала целенаправленно лупить по головам.

Хулиганы отступили, как не крути, а полными отморозками они не были, и бить девчонку не стали. Вот так и рассмотрела Лида в соседском мальчишке мужчину. Через три месяца они поженились. А через неделю молодой муж ушёл в армию. Ну а Ваня никак не мог простить Саше то, что он увёл у него подругу. М-дя.

Нарисовалась проблема — там, где не ждали! И решать её придётся мне, потому что если за дело возьмётся Рогожин, то горячо станет всем! Методы то у него... А больше всех достанется мне любимому! Поэтому для начала я отобрал у Сашки нож и предупредил, что если увижу в казарме с оружием — быть ему битым. А вот с Ваней было немного сложнее:

— Значит так, голубь сизокрылый, если будешь задирать новичка, придётся сдать тебя Рогожину. И пойдёшь ты служить на северный полюс!

— А чего сразу Рогожину? Значит, как этого зяблика — так бить, а меня сдавать. Не по понятиям это!

— А понятия свои в очко себе забей! Понял!

Ваня сжал кулаки и насупился:

— Ты за базаром следи, сержант, а то ведь не посмотрю...

— Да-да! — киваю. — Вот именно! Ты парень здоровый, а значит, бить тебя придётся, как минимум, с младшим сержантом Хаматшиным. А ты будешь сопротивляться, так что, скорее всего мы тебя покалечим... Но ведь жалко дурака! — и, приблизившись к Ване в плотную, посмотрел снизу вверх, выдохнув в лицо: — Лучше на Камчатку! Или думаешь, что ты настолько крут, что сможешь с нами справиться?

— Нет, — Ванька пожал плечами, — да и дизель за такое светит...

— И?

— Я всё понял.

— Конкретней, Ваня, конкретней!

На некоторое время задумавшись, сформулировал:

— Я не дам повода кидаться в драку.

— Нет, так не пойдёт...

— Меня это устраивает! — влез Саня.

— Что? — в удивлении смотрю на новичка.

— А что? Если он не будет касаться моей семьи, всё остальное по барабану.

Я задумался, потом посмотрел на Марата, тот едва заметно кивнул:

— Хорошо! Но если ваша вражда вылезет наружу и пострадаем мы все, то... — многозначительно молчу.

— То бить будем все! — тут же влез Балагур.

— Замётано! — хором ответила «сладкая парочка».

Вот кто мог подозревать: что вражда этих, таких не похожих друг на друга парней, выльется в то, что они резко улучшат все показатели — стараясь показать, кто круче!

Я же рвал последние жилы, чтобы быть в числе первых: ведь сержантом я пока был не совсем настоящим, скорее исполняющим обязанности. Рогожин, недолго думая, назначил меня, как имеющего четыре курса высшего образования и Марата, закончившего техникум. При этом предупредив, что если справимся то, по окончании учебки звания подтвердят, а если нет, то всё может измениться... Вот мы с Маратом и старательно утверждали свой авторитет, в чём нам активно помогали Балагур и Тунгус.

Кстати! Оказывается, мы с Тунгусом не совсем обычные люди: после одной из тренировок, когда нам показывали, как надо маскироваться, Рогожин вдруг приказал нам, идти за ним...

Инструктор отвёл нас с Тунгусом в ближайший лесок. Вот забавно, на дворе январь, а снега нет, и температура ниже ноля не опускается — интересно, где мы? Выйдя на небольшую лесную полянку, со старой пожухлой травой, слушаем лекцию:

— Умение маскироваться важно не только для снайперов, но и для таких бойцов как ты, Егор, — Рогожин стоит передо мной и Тунгусом, покачиваясь с пятки на носок. — Но если снайперу нужно просто уметь слиться с местностью, что, учитывая расстояние, делает его невидимкой... То для бойца ближнего боя — этого недостаточно. Вы парни талантливые и сможете научиться отводить глаза...

— Разве это возможно? Я думал, что такое только в кино бывает... — удивляюсь я.

— А я вообще снайпер... — улыбается Тунгус, невысокий крепыш, явно северных кровей. Отсюда и прозвище, хотя, может он и правда тунгус? Надо спросить.

— Ну, будешь шибко крутым снайпером, — ухмыльнулся старший лейтенант, — а насчёт кино... Смотрите...

Отходит от нас на пять метров:

— Отворачиваетесь, считаете до пяти, поворачиваетесь и ищите меня здесь, — показывает пальцем в землю, — на этой полянке!

Ну что ж выполняем приказ: отворачиваемся и считаем... Потом начинаем утюжить эту лесную поляну... Ну что могу сказать?! Рогожина нашёл я... Минут через пятнадцать безуспешных поисков... я об него споткнулся. Хорошо хоть успел сгруппироваться, а то бы точно голову разбил.

— Ну и как вам кино, хлопцы? — радостно улыбается.

— Нет, мы так не сможем, — потерянным голосом говорит Тунгус.

— Волшебство, да и только... — ошарашено киваю.

— Сможете, сможете... — Рогожин довольно потирает руки, — не умеешь — научим, не хочешь — заставим...

— Товарищ старший лейтенант... — взвыл я. Зная методы инструктора, быть заставляемым не хотелось.

— Тут хоть расстреляйте... — поддерживает меня напарник, — выше головы не прыгнешь...

— Не прыгнешь, говоришь? А вы пробовали? — смеётся. «Может, пронесёт?»

— Ладно. Пошутили и хватит... Дело в том, что есть определённая категория людей... Хм... Короче, вы двое можете научиться. Как я это определил, сказать не могу. Уж простите... Просто поверьте на слово. Придёт время, и вы всё узнаете... — тяжело вздыхает, — слушайте и запоминайте.

— Глаза человека всего лишь посредник между окружающим миром и мозгом. То же самое относится и к остальным органам чувств. Вот, например, люди живущие возле какого-нибудь шумного объекта, со временем, перестают замечать этот шум. Почему? А потому, что мозг просто отфильтровывает этот шум. Но он ведь никуда не пропадает. Или случаи, когда люди видят что-то, чего нет. Так называемые галлюцинации. Игра света и тени, и всё... мозг достраивает образы. Даже обычный сон... Ведь сны бывают настолько реальными: звуки, запахи, изображение... — прохаживается мимо нас. Туда-сюда, туда-сюда... И голос ровный, усыпляющий... — ... Помните, вы не должны убедить противника, что вас нет. Потому что если вы его не видите, то и убедить не сможете. Вы должны убедить себя... Вы трава, дерево, кустик, или просто тень. Ваш мозг создаст образ, а глаза ваших оппонентов этот образ увидят. Проснитесь!!!

Я подпрыгиваю на месте как ошпаренный и, выпучив глаза, пытаюсь прийти в себя... Рядом Тунгус напоминающий рыбу, вытащенную из воды — большие глаза и хватающий воздух рот... Наверное, я так же глупо выгляжу... Судя по довольному лицу Рогожина, так и есть!

— Ха-ха-ха... Ну и видок у вас!!!

— Мы не хотели... Случайно вышло... — начинаем оправдываться.

— Ай-яй-яй, как нехорошо... — и вдруг, гаркнул, — повторить всё, что сказал...

И мы взахлёб, слово в слово, начали повторять. «Офигеть, как это?»

Рогожин с довольным видом продолжал дефилировать мимо нас. Когда мы закончили, хитро улыбнулся:

— Ну как? Здорово?

— Круто! Товарищ старший лейтенант, а что это было? Гипноз? — нас прямо распирает от вопросов.

— Да какой гипноз... Так лёгкий транс, для лучшего усвоения материала. Я, между прочим, постоянно вас оболтусов так учу... Просто в более лёгкой форме... Здесь же я вам установки давал, пришлось усугубить... А сейчас небольшая демонстрация того, к чему нужно стремиться!

Отходит от нас... Шаг, второй, третий и тут я моргнул... Инструктор исчез, просто был, и его не стало!!! ... мать... в... через... два раза... Фантастика! Так не бывает! Всё помню, что он говорил, но услышать одно, а увидеть...

— Это кто тут матом ругается? — раздался позади голос Рогожина. — Хотя душевно загнул, надо запомнить... Идите, тренируйтесь...

А через два месяца, поздним вечером... Мы с Тунгусом спёрли бутылку коньяка со стола отмечающего день рождения начштаба начальства. Шмат сала, палку копчёной колбасы, копчёную рыбину и кастрюлю салата. Офицеры были хорошо выпивши, а источником света служили фонари на улице... Хи-хи-хи... Диверсанты мы или кто? Теней хватало... И притащили всё это богатство к себе в расположение... Где были взяты с поличным Рогожиным... Прописав нам горячих, он решил выяснить, что всё это значит:

— Ну и как вы это объясните?

— Экзамен сдаём!

— Какой, нахрен, экзамен?

— По отводу глаз... Вы же сами сказали... Что б мы вас удивили!

— Чего вы мне лепите? Это называется воровство!

— Никак нет! Экспроприация и восстановление справедливости!

— Хм... Ну, допустим, про экспроприацию я понял, а причём здесь справедливость?

Достаю из-за пазухи бутылку коньяка:

— Вот, специально для вас экспроприировали!

— Где?

— Ну, дык в штабе на столе стояла. А вдруг кто на рабочем месте напьётся, вот и забрали во избежание...

— Вы что, ухари, прямо с дня рождения майора всё утянули? — Рогожин улыбается, его нелюбовь с начальством была общеизвестна. — И никто не заметил? Хотя там же все пьяные уже, кроме бутылки перед собой ничего не видят...

— Обижаете! Брали исключительно со стола... Экзамен! Никаких шпаргалок!

— Ладно, зачёт! Но коньяк не отдам! И кастрюлю верните, где взяли... Во избежание...

Ну, а пока это святое мгновение, когда наш инструктор доволен нами — было ещё далеко... И мы постигали нелёгкую науку диверсанта: ползали в холодной грязи, стреляли, в том числе и на звук, учились ставить и снимать мины и растяжки. Особое же внимание наш истязатель, в компании со старшим прапорщиком Ивановым, уделяли рукопашке: с оружием и без, против вооружённого и безоружного противника, против превосходящего числом, на открытой местности и в тесном помещении. Ибо умение тихо умертвить врага куда важнее для дела, чем всё остальное... И вот, череда инструкторов, сменяющих друг друга, вбивала в наши головы знания, а в тела рефлексы. И над этим всем, грозной тенью, нависал главный садист и истязатель — старший лейтенант Рогожин.

Пожалуй, расскажу чуть подробнее, чтоб стало понятнее какие же они садисты! Например, метание различных предметов, совсем непредназначенных для умерщвления себе подобных. Почему не говорю о привычных ножах? А что о них говорить? И так всё понятно... Можно сказать одним словом — овладели! А вот вилки, гвозди или монеты, обычные такие монетки, которых полно в кармане любого человека, и прочий мусор! Это — да!

— Ну что же, приступим! — старший лейтенант Рогожин радостно потёр руки. — Всего двести гвоздей в ростовую мишень и всё, можете идти спать! А почему не вижу радости на лицах?

А чего тут радоваться? Ну не верю я, что этот садист может отпустить нас в восемь часов вечера. Хотя? Может он по бабам собрался? Нет! Скорее всего, он бы нас на Степаныча оставил... И, похоже, никто не верит!

— Что, не верите? И когда это я вам врал?

Никогда — это точно. Но вот не верю! Рогожин вообще мастер врать, говоря правду. Например, когда набирал нас в эту учебку. И ведь ни слова не соврал. И правду не сказал! Сволочь — одним словом!

— Не верите? Ну и ладно. Короче так, забиваете по двести гвоздей и свободны. Правила прежние: не воткнул — плюс двадцать, промазал — плюс тридцать, попал в глаз — минус пять, в голову минус один. Ха-ха-ха...

Действительно, на мишенях присутствовали красные пятна, обозначающие глаза. И в самый первый раз мы попались на эту уловку... Контур головы значительно меньше контура тела... Результат представляете? Лично я... пока сообразил... Короче, в тот раз мне пришлось метнуть две тысячи сорок два гвоздя!!! Я думал сдохну... И хотя сейчас я, вполне уверено начиная с двухсот, заканчивал на сто восемьдесят–двести сорок, а, точнее, благодаря этому, был уверен здесь какая-то гадость. Ещё и мишени стоят всего в десяти метрах! Вот чего он такой добрый? Может всё-таки по бабам?

Принесли гвозди... Мля-я-ять!!! Они же все кривые! Как буква зю!

— Чего такие недовольные? Я вам и мишеньки пододвинул, а вы не цените. Вот обижусь!

Ну, нафиг! Мы всем коллективом, в размере пятнадцати человек, начали восторгаться добротой инструктора. А ведь нас было больше, но Рогожин пятерых уже отчислил. Как утверждал этот садист на Северный полюс... И мы ему верили... Или я уже жаловался?

— Ну, ладно-ладно. Вижу, что уважаете командира, — «Уф, пронесло!»

Взяв в руки то, что когда-то было гвоздём двухсоткой, задумчиво кручу в руках: — «И как его метать?»

— Что, думаете невозможно? — Рогожин ехидно улыбнулся. — Милославский, дай-ка штук двадцать...

Взяв в руки горсть самых разных гвоздей от сотки до трёхсотки, задумчиво посмотрел на меня... И так же стоя боком к мишени, начал!

— А теперь сходи, посмотри.

М-дя... Из двадцати: два не воткнулись, пять попали в глаза, тринадцать просто и незатейливо торчали из «головы» силуэта.

— Плюс два! — улыбаюсь. Вроде мелочь, а приятно!

— Тьфу, ты! Как нянька с вами, даже потренироваться некогда... — по лицу было заметно, как сильно расстроился инструктор. — Ладно, приступайте, завтра ещё и на монетах тренироваться начнём... И где мои гвозди?

И бросать, бросать до изнеможения, пока руки не перестанут слушаться... Хотя, надо признать, методы у Рогожина действенные — уже на следующий день начинает что-то получаться! Вот только зачем? Зачем мне уметь бросать всякий мусор? Для этого есть привычные уже ножи, я ведь будущий диверсант, а не ниндзя!? На что, Рогожин дал исчерпывающий ответ: «За надом!».

Или рукопашный бой! Это что-то, с чем-то... Ни одного лишнего движения: всё просто и рационально, и в то же время — ни на что не похоже. Пепел, помешанный на различных единоборствах, утверждал, что это что-то новое или, возможно, хорошо забытое старое... Вроде, как нечто подобное, существовало в тридцатых-сороковых годах прошлого века... По данной технике готовили зубров НКВД... На вопрос, откуда у него такая информация, он лишь загадочно улыбался и закатывал глаза...

Знаете, какой самый лучший стимул? Плохо стараетесь? В очередь! И по одному! Но это за счастье! Тут он хоть силы рассчитывает. А если толпой? А мы ведь не совсем дети и чтоб навесить таким бравым ребятам люлей — надо постараться. О-о-о! Мы как-то вчетвером: я, Балагур, Ванька и Андрюха-Пепел — смогли повалить его на землю, просто задавив массой, и разбили нос... О, какое это счастье! Но этот гад обломал всю радость! Вместо того чтоб погонять нас — он объявил выходной. И, счастливо улыбаясь, пояснил:

— Ну, наконец-то! Научились работать в команде! — и, вытирая бегущую кровь, продолжил: — Теперь отдыхайте, я доволен...

Нет, это что получается? Мы доставили ему удовольствие? Конечно, приятно было зарядить ему в нос, но результат?

А когда он учил стрелять с двух рук? Представляете, дал два ствола, и я, как дурак, тыкал им в сторону малейшего движения или звука... Несколько часов к ряду... Ох-хо-хох... Вспоминать тошно! Зато какой результат!!!

А вот мотать кроссы нас не заставляли. Нет, вы не подумайте, что мы не бегали. Бегали, но не кроссы. Как говорил Рогожин:

— Не будем тратить полезное время на ерунду!

И действительно, зачем? Если с утра до столовки — три километра, потом обратно. На полигон пять, там ещё неизвестно сколько! А если до леса? И вообще везде бегом! И зачем нам кроссы? Я вон «выпускную» двадцатку пробежал и даже не запыхался! Спасибо тебе, командир! От всех ребят — оставшихся в живых! Спасибо за науку!!!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прошло три месяца, и начались выпускные экзамены. Кто-то удивится, чему можно научить за три месяца? Ну, допустим не три, а пять — не стоит забывать о первой учебке! Но и тут не всё просто! Как всегда в нашей армии и происходит: кому-то попала вожжа под хвост, и произошло следующее. Рогожина сняли с инструкторов и определили командовать нами, чему он был несказанно рад. Степаныча — старшего прапорщика Иванова, в замы, а всю группу, оставшихся десять человек, досрочно выпустить и на войну...

Пожалуй, уточню, чтоб избежать недопонимания. Совсем не скоро: через кровь пролитую вместе, боль от потери друзей и ожидание смерти, Степаныч всё же поведал нам историю того, как матёрый волкодав стал тренировать щенков...

Оказывается: командир был в свои двадцать девять лет, ни много, ни мало — разжалованным майором — спецназа ГРУ!

Получив внеочередное звание, новоиспечённый майор был назначен командиром пятёрки серьёзных профессионалов. Около года, группа Рогожина, выполняла самые разнообразные задачи и не только на территории нашей Родины — считаясь одной из лучших. Но вот однажды: поступило задание в режиме аврала... В общем-то, всё как всегда... Никаких разведданных, никакой ясности; пойди и сделай! Стоит ли удивляться, что группа попала в качественно подготовленную засаду. В первые же минуты боя два бойца оказались ранены, один тяжело — в живот. Требовалась немедленная эвакуация и Рогожин принял решение отступить.

Вот только генерал, курировавший операцию, приказал выполнять задание и отказал в высылке транспорта. Почему он так поступил? Я не знаю. Может цель была настолько важная, что потери не имели значения, а может он просто тронувшийся умом самодур. Ну не знаю я, не знаю. Не могу даже представить, чем можно оправдать этого генерала.

А раненых было уже трое... Снайпер группы схватил пулю в левое плечо и раненый продолжал стрелять, прикрывая своих. Если бы не этот парень, погибли бы все!

Да и в штабе не все были согласны с таким решением. Полковник, непосредственный командир Рогожина, связался с «летунами» с личной просьбой... К счастью, среди пилотов нашлись «сорвиголовы» наплевавшие на приказ и вылетевшие спасать бойцов.

В это время группу обложили, и бойцам пришлось с боем пробиваться к новой точке эвакуации. Представляете ситуацию? Шесть человек: из них — трое раненых, один тяжело, двое средней тяжести... Но парни как-то вырвались... Спасибо летунам!

Вот только парня, раненного в живот, не довезли, скончался в тот момент, когда вертолёт заходил на посадку! Если бы не потерянное время — возможно он остался бы жить... Другой раненый со временем вернулся в строй, а вот снайпер... Раненая рука почти не двигалась, парень стал инвалидом...

Расстроенный майор отправился к командиру пилотов вертолёта, чтоб лично поблагодарить за помощь... Его уже успели просветить, что тот нарушил приказ генерала! Зайдя в помещение, он увидел, как этот самый генерал грозится отдать под трибунал летуна, за срыв важнейшей операции... Зная Рогожина не сложно догадаться о том, что произошло дальше.

По идее — для Рогожина, всё должно было закончиться весьма плачевно. Но! Вы много знаете майоров, которым не стукнул хотя бы тридцатник? И чтоб у него не было волосатой лапы где-то наверху? Я вот нет. Вот и у нашего будущего командира нашлись заступники... Тем более что генерал-то был из другого ведомства. И как это ни пародоксально звучит, его выгнали даже не в почётную отставку, а с жутким скандалом. Наверное, давно зуб точили.

А Рогожин отделался всего лишь разжалованием до старшего лейтенанта, и отправкой в спецшколу — передавать опыт. Здесь он и встретил бывшего сослуживца — Степаныча. Подозреваю, что потеря такого профессионала, как наш командир, не входила в планы высоких чинов ГРУ, и его временно спрятали. А теперь почему-то достали? И нам доучиться не дали! Хотя конечно учёба не прекращалась никогда. Но в чём причина?

На Кавказе есть гора — самая высокая... Кажется, так было у классиков? Первый месяц на новом месте службы прошёл довольно спокойно: похаживали в рейды, но в основном занимались тем, что совершенствовали технику маскировки, пролёживая бока возле населённых пунктов и на перевалах. А в остальное время тренировались: оттачивая мастерство. О! У командира появилась новая блажь — фехтование. И не на привычных ножах, а тяжёлыми палками! Призванными имитировать: то меч, то саблю, то ещё что-то... Вот нафига козе баян? Правда, на этот раз командир снизошёл до объяснения:

— Вот вы мне скажите, сколько раз вы по пальцам палкой получили? А почему? Да потому, что с координацией у вас хреново! Фехтование же позволяет, кроме этого, развивать глазомер и учит не делать лишних движений, иначе устанете... И многое другое! Я вовсе не надеюсь сделать из вас фехтовальщиков, но польза будет! Потом ещё с шестами позанимаетесь, тоже полезно! И самое главное: чуть зевнул и палкой полбу — сразу научитесь не отвлекаться!

Вы знаете, через некоторое время мне даже понравилось... Да и многие парни занимались с удовольствием — это же, как в детстве! Ну, кто не бегал с деревянным мечем? Эх... Ещё бы с лука научиться стрелять...

Но вот, наконец, и неприятности — бандиты захватили в заложники журналистов. Правда, не наших, а американских. Приехали брать интервью у одного из лидеров боевиков — Аслана — борца за свободу, и сами её лишились. Как по мне, туда им и дорога. Но вот у начальства другое мнение. Иностранные граждане — ах-ах... И как назло, из спецуры никого, кроме нас!

И плевать, что задача совсем не по профилю. С каких пор диверсанты спасают заложников? Маразм! Здесь же совсем другие навыки нужны. Нас учили сперва стрелять, потом смотреть в кого — иначе не выжить, а здесь заложники. Вот взорвать всех к чёртовой бабушке, выживших добить — это ладно, это как раз наше. А здесь Альфа нужна: там парни лихие, по натуре защитники — сами лягут, а заложников спасут. А мы, как бы даже с другой стороны: убийцы, хищники.

Ну да ладно, приказы не обсуждают, думать то можно всякое, а спасать «акул пера» придётся. Тем более, что никто и не сомневался в том, где их искать. Захватил журналистов кто? Аслан! Борец за свободу, как его называют эти самые американские журналисты! Где его запасная база мы уже знали: случайно наткнулись, во время поиска. Я там вместе с Тунгусом ползал, слушал, кто да что. Так и выяснили, кто Хозяин. Ждали только подходящего случая, и вот он, миг возмездия. Теперь никто на западе, не будет визжать о попрании прав человека беззаконными федералами! Ух, ещё бы и Аслан там оказался!

Вылетели на вертушке, высадились километров за десять до цели и экономной спецназовской рысью двинули вперёд. Что такое десять километров для спецназа — так, размяться. Бегом, шагом, бегом и мы на месте. А если по горам, по долам, то ещё и сдохнуть, воскреснуть, потом ещё разок помереть. И сначала, и так несколько раз. Эх, где родные сорок километров, да в полной выкладке, как в первой учебке? Зато вверх-вниз не надо.

Когда до объекта оставалось не более километра, остановились и стали ждать ушедшую вперёд разведку. Уже стало смеркаться и тут, наконец, вернулась неразлучная парочка — Саня и Ваня. Если помните, эти парни ненавидят друг друга. И вот теперь — эти два ухаря, пожалуй, лучшая боевая пара. Ведь ни один из них не мог допустить, что бы другой оказался круче. И наш командир, умнейший мужик, всегда ставил их вместе — трепаться не будут, всё внимание к делу.

— Товарищ старший лейтенант, там они!

— Кто они? Аслан? Или журналисты?

— Все, все там! — Санек радостно кивал.

— Точно? Почём знаешь?

— Точняк, — Ваня покрутил шеей, так что послышался треск. — Этот ханурик в упор подползал, говорит, бабу вели со связанными руками.

— Ну, мало ли баб… — Рогожин разводит руками.

Сашка замотал головой:

— Точно говорю, она там чего-то по-английски пыталась этим втолковать.

— И что?

— Так боевик то нынче не грамотный пошёл — языков не разумеет. Прям как Ванька, — Саня радостно улыбался. — Толкнули прикладом и всё.

— Хм... Уверен, что по-английски?

— Да! Я не Егор, свободно болякать не могу, но мал-мала шарю. Точно по-английски.

Я заинтересовался:

— Что-то разобрал? Слова какие-то?

Саня степенно так кивнул и, изобразив на лице серьёзность, добавил:

— Ну, а как же… Фак ю!

— Тьфу на тебя, балаболка, — Рогожин махнул рукой. — Тебя о деле спрашивают…

— Да я о деле и говорю. Ну, кто ещё будет так несерьёзно ругаться? Наши-то бабы, как загнут — залюбуешься... И главное: Аслан там, его-то я своими глазами видел, бабу к нему подвели…

— Командир, — прапор пригладил свои шикарные усы, — да какая нам разница, там американцы или нет!? Аслан столько крови нашим выпил, что грех возможностью не воспользоваться…

Рогожин задумался. Затаив дыхание, ждём его решения — порешить Аслана мечтали все. Когда ещё такая возможность будет? Его понять можно, приказ-то спасти журналистов. Ввяжемся в бой, а их там нет… Как оно повернуться-то может, хрен его знает…

— Надо сделать так, чтоб ни одна сука на связь выйти не смогла, а у них спутниковые телефоны — да не у одного?

Все вздохнули с облегчением. Решение принято, вопрос в реализации.

— Дык. Тихонечко. Ночью. Ножичками…

— Окстись, Степаныч, кто резать то будет? Пацаны зелёные, сам знаешь, спящих резать — это…

— М-да, — прапорщик покивал головой, — не просто это… Если только Саня, он до ножа дюже жадный.

— А чего Саня?! У меня вот рука не дрогнет, — ну это понятно Ванька.

— Молчи, сопля, рука у него не дрогнет. Видал я таких.

— Товарищ старший лейтенант, товарищ старший прапорщик, — я решил вставить свои пять копеек.

— О как… Ну скажи умное чего-нить… — прапор усмехнулся в усы.

— Давай Милославский, — разрешил Рогожин, усаживаясь поудобнее возле дерева. — Удиви.

— Да удивлять то нечем. Понятно, что мы ещё зелёные. Но я вот как вспомню, как эти суки наших пацанов резали, так руки чешутся. Мы не подведём! Правда, парни!?

Мужики одобрительно загудели. В общем, начальство сдалось, решено было брать в ножи.

Операцию проводили под утро, на самый сладкий сон. Часовых сняли, в яму, где держали заложников, заглядывать не стали. Вдруг не спят, шумнут ненароком. Разделились и вперёд. Не буду рассказывать, как и что… Но в живых остались только заложники. Тридцать два боевика и, самое приятное, Аслан. Хотя Аслан умер не сразу. Штаб то брали в последнюю очередь. И взяли его живым: очень товарищ прапорщик просили…

Заложники оказались теми, кто нам нужен. И вот с ними как раз и случился конфуз…

Журналистка рванула в один из домов, типа вещи у неё там. Заскочила в дом, а там сами понимаете — картина ещё та… Выскочила и давай блевать, а ведь кричали ей: «Стой!». Я вот даже по-английски.

— Что вы за звери? Разве так можно с людьми? — это она ещё тело Аслана не видела. — Вы же не люди — вы животные…

— Егор, чего она там лапочет? — Рогожин повернулся ко мне. — Переведи.

Перевожу, на что он кривится:

— Они её в яме держали, не мы…

— Ну, они негодяи, а вот мы маньяки…

— И что нам, по её мнению, надо было сделать?

— Говорит: арестовать, передать властям и судить…

— Она что, больная? Их почти в три раза больше было!

— Она говорит, что мы варвары и всё такое... Дура, в общем!

— А может мы не успели? Их уже того! — Рогожин почесал в затылке. — Не переводи.

— Да ясно. Юмор разумеем. Да и мужики вроде нормальные, хоть и помятые, — киваю на ещё двух заложников мужеска полу.

Командир криво усмехнулся:

— Хрен с ними, уходить пора…

Легко сказать, уходить! Как тут уйдёшь, если ребята нашли склад с оружием и килограмм пятьдесят взрывчатки. К чему-то готовились сволочи... Решили рвануть, ну вот такие мы загадочные, ни себе не людям... Ну как ни себе, прибарахлились чуток: гранаток взяли и так по мелочи. Трофеи, однако. Ох-хо-хох… Знать бы заранее, чем нам этот фейерверк выльется…

Расскажу в общих чертах, сил нет вспоминать все эти подробности. Не знаю, откуда взялись «духи», может мимо шли, может к Аслану. Но на взрыв они среагировали. Первой жертвой стал Ваня. Не успели мы пройти и трёх километров, как ушедшие в головной дозор Саня и Ваня напоролись на засаду. Так вышло, что Иван первым увидел прицелившегося в Сашку «духа» и закрыл его собой. Саня открыл бешеный огонь и попёр врукопашную. Одного он застрелил, а двух…

— Береги себя, брат, не держи зла! — с уголка рта Вани стекала струйка крови, но глядя на коленопреклонённого Саню, он попытался улыбнуться.

— Зачем ты это сделал, зачем? Что доказать хотел? — Сашка наклонился над умирающим напарником. — Зачем?..

— Дурак ты, Саня, я за друга смерть принимаю! Это лучшее, что я сделал. Я тебя там ждать буду, — Ваня поднял замутнённый взгляд вверх. — Только ты не спеши, внуков вырасти. Обещаешь?

— Да! Сын будет, Ванькой назову.

— Спасибо дру…

Так погиб Иван. Закрыл собой человека, которого ненавидел. Умер с улыбкой на лице, осознавая, что спас ДРУГА!

Когда мы, прочесав близлежащие кусты и ощетинившись стволами подошли к месту скоротечного боя, Саня плакал над телом своего врага-друга. Посмотрев на нас глазами, полными слез, произнёс:

— Он закрыл меня…

Мы молчали; слов не было. Наша первая потеря оглушила нас и только сейчас многие поняли, что война не игрушка — здесь теряют друзей! Мы стояли потерянные, не зная что делать. Пока не вмешался Степаныч:

— Хорошо погиб! — мы все разом повернулись, уставившись как на чумного. — Что смотрите, может, кто знает более достойную смерть, чем закрыть грудью боевого товарища? — Степаныч перекрестился. — Самопожертвование! Он теперь там, — тычок пальцем в небо, — вместе с такими же героями. Гордитесь, что служили вместе с ним, а ты, Санек, погибнуть теперь не имеешь права…

Соорудив носилки, положили тело Ивана и понесли. Скорость продвижения упала. В начале нас тормозили гражданские: и так не великие ходоки, а тут ещё плен, плохая кормёжка, усталость. Теперь добавилась необходимость нести тело. Оставить его мы не могли, ведь если его найдут раньше, чем мы вернёмся, даже представить страшно, что сделают с ним…

Так мы и шли, пока боковой дозор не обнаружил врага. Завязался бой. Вот откуда столько их взялось, как прорвало! Ну, точно, что-то готовилось. Прижали нас по взрослому, с гражданскими не оторваться. Воевать? Никаких патронов не хватит. Их почти сотня, а нас одиннадцать: три гражданских, и тело нашего товарища. Саня предложил остаться задержать, но Рогожин на корню зарезал инициативу. Это понятно. Эмоции в таком деле первый враг — сгинет зазря.

— Товарищ старший лейтенант, позвольте мне остаться!

— Милославский, ты что, с дуба рухнул?

— Никак нет! Командир, вы мне пару рожков ещё подкиньте и гранаток побольше. Смотрите, место какое: не обойти, не объехать — только в лоб! Вы же знаете меня, если надо, днём с огнём искать придётся. Я постреляю, побегаю, растяжек наставлю. Замедлятся, никуда не денутся. А я потом схоронюсь. Хрен найдут.

— Ой, сладко поёшь, сержант! — Рогожин вытер рукавом лицо. — Только это ведь не игра, где можно переиграть. Жизнь она одна, брат. Сгинешь — за понюшку табаку.

— Всех ведь положат, а мне сорок минут продержаться, а там вертушки придут. Ну а погибну, хоть за дело. От пули оно почётней, чем от передоза.

— Какого, на хрен, передоза? Ты чего, сержант, перегрелся?

Меня охватила весёлая ярость. Я приблизился вплотную к лицу Рогожина:

— Я — мажор, командир, папенькин сынок, вся моя жизнь — сплошное паскудство. Я только здесь человеком себя почувствовал, рядом с этими парнями. И если сдохну, чтоб они жили, значит так надо. Но я выживу, назло всем выживу, — я рванул душащий меня ворот «комка».

— Чего ж ты не при штабе-то служишь? — и ехидно так: — Мажор.

— Сперва по глупости, а потом назло отцу, но я не жалею…

— Ладно! Но с тобой останется Тунгус, его тоже днём с огнём…

Когда группа собралась уходить, я окликнул Рогожина:

— Если не выживу, напишите отцу, что я умер... Достойно.

Кивает мне:

— Твой отец может гордиться тобой! Только не мастак я писать. Ты уж уважь командира, выживи…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Удачи, мужики! — старший лейтенант Рогожин крепко пожал нам с Тунгусом руки. — До свидания!

Последние слова сказаны, и мы смотрим в спину уходящих ребят. Парни оглядываются; в глазах сожаление. Ведь каждый из них рвался остаться здесь, но не судьба. Ибо шанс задержать бандитов и остаться в живых — есть только у меня и моего напарника. Хотя нет! Командир! Вот он бы смог, но его обязанность увести группу и заложников. Тяжело мужику. Оставить двух своих «любимчиков» практически на верную смерть... Да уж, «любимчики»! Ибо то, что было нормально для всех, для меня и Тунгуса было плохо! И пахали мы больше и бил нас больнее, а всё потому, что мы особенные. Не такие как все — у нас есть дар. У командира, кстати, тоже... Но нам до него ещё далеко! Как новорождённому щенку до матёрого волкодава!

Всё-таки удачное здесь место: ни справа, ни слева нас не обойти. Точнее обойти-то можно, но на это уйдёт много времени, так что — только в лоб. Метрах в пяти позади меня, за камнями, залёг Тунгус. Пусть здесь и не слишком крутой подъём, но всё же... Приникнув к оптике СВД, сосредоточенно отстреливает неосторожных... Отлично! Прижимая к плечу пулемётный приклад, стреляю: короткими, злыми очередями. Главное, выиграть время — сколько можно и дать парням шанс оторваться. Сколько же вас? Получите, твари! Сдохните!!!

Ванькин пулемёт снимал кровавую жатву, мстя за своего погибшего хозяина. Снайперка Тунгуса не отставала в этом кровавом пире… Мы держались… Потом, мой напарник отошёл назад и начал ставить растяжки. Закончилась последняя пулемётная лента... Пора! Постреливая короткими очередями из автомата, отхожу назад, прикрываемый вернувшимся Тунгусом. Отступаем вдвоём: мой напарник закинув за спину СВД стреляет из «калаша». Не забывая подсказывать, как идти. Не зная где... можно подорваться и раньше времени отправиться к предкам.

Ага! Вот и первая растяжечка «сработала»: после взрыва слышатся маты и стоны. Хорошо! Теперь замедлятся. Обязательно!

Растяжки позволили нам оторваться, а мы лепили новые. Где попало и как попало. А ведь у нас с собой не так много гранат — всего двадцать штук... Кто сказал: что натянутый кусок проволоки не нанесёт врагу урон? А остановиться, обезвредить, поматериться. Как понять: где обманка, а где настоящая растяжка? Пока не проверишь — никак! Вот и ползут, теряя время и нервы. А ведь растяжки срабатывают, мы же мастера своего дела, появляются убитые и главное раненные. Ведь раненый — это груз и психологическое давление. Его надо перевязать, а ещё он кричит и стонет… При погоне: желательно не убивать, а ранить…

Вот ведь беда: Тунгуса зацепила шальная пуля, а он пёр как танк и продолжал минировать. Когда же ноги стали заплетаться и он упал, то потребовал чтоб я его оставил, а сам уходил. Вот дурак… Десант своих не бросает! Лучше сдохнуть!

Кое-как перебинтовав рану под правой лопаткой, взвалил снайпера на себя и пошёл. А он всё скулил и требовал его оставить, мол, он врага задержит. Ну что за идиотизм? Какой враг? В том лабиринте проволоки, который мы оставили позади, сам чёрт ногу сломит. А ведь там, не только проволока, но есть и проволока с гранатами, так что, хрен они нас догонят…

Я пёр вперёд, твердя как заклинание:

— Скоро придём, держись, брат. Ребята нас не бросят, а там больничка, тебя подлатают, медальку какую-нибудь дадут. Будешь сестричкам хвастать, главное держись, брат.

Не знаю, сколько я прошёл со своим грузом? Ребята потом чего-то прикидывали и решили, что не менее трёх километров. После того, как по бандитам отработали «летуны», тем, кто выжил, было не до нас. Наши парни закинули журналюг в вертушки и ломанулись за нами. То, что мы не разминулись, было маленьким чудом.

Нас нашли через два часа. Сняли с меня тело, да тело, ибо Тунгус был мёртв. Мёртв давно, и нёс я и разговаривал — уже с неживым человеком. Я выл, бил кулаками землю:

— Я должен был успеть, должен... — я ненавидел себя: за то, что слабак, за то, что еле переставлял ноги, за то, что падал.

— Егор, ты не мог успеть! Даже, если бы его сразу погрузили в вертушку — не довезли бы. Без вариантов. Насмотрелся я, — Рогожин тяжело вздохнул, присаживаясь на землю рядом со мной. — Если сразу на операционный стол, тогда да, а так без вариантов.

— Командир, а как его звали? — какое-то спокойствие напало на меня. Всё! Кончилась истерика.

— В смысле? — на его лице было удивление.

— Ну, Тунгус — это ведь не имя. А, по-другому, как то и не знаем.

— Антон, его звали Антон.

Потом было возвращение на базу. Я угодил в госпиталь, на неделю, оказывается, был ранен — в руку. По касательной, почти царапина, но эскулапы залютовали и заперли меня. Подозреваю, не обошлось без отцов командиров, да и верно, крыша у меня подтекала конкретно, ещё завалил бы какого — «бородатого». А так хоть успокоился немного. Но вот жалость во мне умерла. Совсем.

Забирая меня от эскулапов на стареньком, видавшим виды уазике, старший лейтенант Рогожин пытался выяснить моё душевное состояние:

— Как себя чувствуешь, Егор? — рулит, время от времени, посматривая на меня.

— Да нормально, товарищ старший лейтенант! — вздыхаю. — Я сразу себя чувствовал нормально. Рана-то тьфу, кусок кожи содрало!

— С мясом, Егор, с мясом!

— Ой, да сколько там этого мяса-то было? — и тут решаюсь. — Это ведь вы меня в больницу законопатили?

— Так, сержант, что за базары? Ты был ранен, вот и лечился!..

— Товарищ старший лейтенант, ну что вы меня за дурака-то держите? Что я не понимаю... Вы боялись, что я кого-нибудь шлёпну?

Молчит, смотрит на дорогу, потом повернувшись ко мне говорит:

— А ты уверен, что не стрельнул бы какого-нибудь, — крутит в воздухе пальцем, — скажем так «не русского».

Вздыхаю и, отвернувшись к окну, признаюсь:

— Нет, не уверен! Когда Тунгус погиб... я, наверное, не сдержался бы. Увидел бы какую-нибудь бородатую харю... или пристрелил бы, или зарезал...

— Вот! А ты говоришь! — и потеплевшим голосом. — Я понимаю тебя... но ты солдат, Егор... и дай бог, чтоб это была последняя потеря! Но надеяться на это не стоит... Знаешь, сколько у меня было таких потерь? Только я командир и не могу раскисать, потому что, на мне ответственность за тех, кто жив! — молчит, смотрит на дорогу и молчит, думая о своём.

— Говорят... потом привыкаешь, становишься равнодушней?

— Нет! Каждый раз как в первый... Каждого помню... — лицо командира меняется и из уголка глаза бежит слеза. — Нельзя привыкнуть к смерти... своих ребят! Может, это про врагов сказано? Тут заморачиваться не надо... Сделал работу и пошёл себе дальше...

Сморгнув слезу, какое-то время молчит:

— Ты как? Не пристрелишь кого-нибудь? — с надеждой смотрит на меня.

— Всё нормально, командир, не подведу... Переболел, смирился, теперь не кинусь... Но и жалости во мне не осталось... Я не подведу! — и, помолчав, добавляю: — На мне ведь ответственность за ребят, что живы...

Рогожин улыбается:

— А как парни тебя ждут! Барана у местных выменяли, шашлык маринуют... Помнишь коньяк, который вы с Тунгусом спёрли у начштаба?

— Помню! — непроизвольно губы расползаются в улыбке. — Мы тогда решили вам свою крутость показать! Ну, Тунгус и предложил...

— Тунгус? А я думал твоя идея!

— Нет, Тунгуса! Очень он хотел вас удивить, вы же для него как бог были...

Оплётка на руле жалобно заскрипела, когда командир стиснул побелевшими, от напряжения, руками руль.

— Я знаю... — и, помолчав, вдруг грустно улыбнулся, — она у меня до сих пор лежит. На дембель вам подарить хотел... Теперь помянем Ваньку и Антона...

Тихий, весенний вечер: горит костёр, тлеют угли в мангале, разносится дразнящий аромат томящегося над углями мяса... Ребята: сидят вокруг костра, старший прапорщик Иванов: колдует возле мангала. Рогожин разлил по стаканам бутылку коньяка. Вышло совсем по чуть-чуть, что такое пол литра на десять человек... Встал и, прокашлявшись, начал:

— Все знают происхождение этой бутылки? — парни грустно улыбаются, конечно, эту историю знают все. Ведь нашу добычу рубали всем коллективом! Командир качает головой: — Эх, не так она должна была быть распита... — и, поперхнувшись, севшим голосом продолжил: — Егор, Саня, может вы скажите?

— А можно я спою? — неожиданно предложил Саня. — Песня тут родилась...

— Я не против, песня это хорошо...

Сашке подали гитару, проведя пальцем по струнам, он начал:

— Простите если не слишком складно — уж как смог...

У могильной плиты, на потёртой скамье,

Грустный парень сидит и вздыхает.

Он почти что седой, хоть и сам молодой

Слёзы скорби с лица вытирает.

Что ты плачешь пацан молодой,

Или кто-то близкий, родной под могильной землёй?

Мать любимая или отец,

Дорогая сестра или брат-сорванец?

Да! Ответил боец молодой,

Близкий, родной человек под холодной землёй.

Я его никогда не любил,

Он и в детстве всегда меня бил,

Но пришлося нам вместе служить,

На не нужной войне рядом быть.

Он и здесь меня задирал,

А потом между мною и смертью он встал.

В этот проклятый день, в бой мы рядом пошли,

Автоматы в руках, тяжкий груз на душе.

Грохот взрывов и посвисты пуль,

Это наша судьба и с неё не свернуть.

Грохот взрывов и посвисты пуль,

Это наша судьба и с неё не свернуть.

Сквозь прицел меня враг отыскал,

И свинцовую смерть в грудь мне послал.

Он увидел её и собой заслонил,

Жертву крови за жизнь заплатил.

Он увидел её и собой заслонил,

Жертву крови за жизнь заплатил.

У меня на руках умирал,

Лишь одно я ему повторял:

Я тебя никогда не любил.

Помнишь в детстве всегда меня бил?

Но пришлося нам вместе служить,

На не нужной войне рядом быть.

Ты и здесь меня задирал,

А теперь между мною и смертью ты встал.

Ты и здесь меня задирал,

А теперь между мною и смертью ты встал.

Голос становится тише и с последним аккордом замолкает. Проведя последний раз по струнам, Саня упирается лбом в гитару и молчит. А может тихонько плачет? Не знаю... Я вытер набежавшие слёзы и посмотрел по сторонам... Кому соринка в глаз попала, кто что-то рассматривает на земле, низко опустив голову...

***

В огромном, шикарно обставленном кабинете, развалясь в удобнейшем кресле, сидел импозантный мужчина с бокалом дорогого коньяка в руке. Внешне довольно сложно определить его возраст, но навскидку не более сорока. Просто привычка следить за собой, позволяет поддерживать прекрасную физическую форму. Отхлебнув маленький глоточек, он обратился к своему другу и по совместительству начальнику СБ. Пётр Олегович Битаров сидел в кресле напротив и с задумчивым видом дегустировал коньяк.

— Письмо пришло от нашего обормота, — слегка улыбаясь, произнёс Анатолий Анатольевич Милославский.

— Да ты что? Когда? Толя, ты чего молчал? И вообще, почему я не в курсе? — встрепенулся тот.

— А оно два дня назад пришло, ты тогда ещё в Питере по девкам бегал, — смеётся хозяин кабинета.

— Да ну тебя! Ты же знаешь, что я вопросы решал. Что пишет хоть?

— Ты понимаешь, Петя, ничего нового. Скучно ему, видишь ли, — улыбается Милославский.

— А тебе не скучно? — ехидно вопрошает человек, по сути, являющийся вторым отцом парня о котором идёт речь. Не имея своих детей, мужчина перекинул всю нерастраченную любовь и нежность на сына своего единственного друга, а в прошлом и командира. Судьбы этих трёх людей были настолько плотно переплетены, что они стали одной семьёй.

— Скучно, — кивает Анатолий Анатольевич. — Но знаешь, стало спокойней... Там-то намного меньше шансов, что его убьют... Ведь постоянно от охраны сбегал, гадёныш.

— Да уж... Это как мне пришлось постараться, чтоб его подставить, — Пётр Олегович качает головой, — но ребята сделали всё убедительно.

— Это да. Ты им премию выписал, надеюсь?

— Конечно. Ведь если бы не артистизм моих агентов, хрен бы мы Егорку в армию спихнули. Свалил бы куда-нибудь. Пока бы нашли... а он бы опять. Да хоть с поезда спрыгнул, ты ведь его знаешь, упёртый как ты!

— Да-а-а... Аж стыдно немного, такие глаза у него были... Как у побитой собаки, — отец тяжело вздохнул. — Ерепенился, но вину чувствовал... Вот и поехал. Ну да ничего, потом повинюсь, главное, что его никто не достанет. А точно не найдут? — неожиданно заволновался он.

— Точно, точно. Всё схвачено. По документам его отправили в тайгу, но по дороге к нему наш человек подошёл, должен был голубым беретом поманить. Сам понимаешь, уж кто-кто, а твой сын всяко повёлся бы. Но наш парень как всегда отличился и успел напиться на пересыльном.

В этот момент Милославский неодобрительно покачал головой, но только тяжело вздохнул, промолчав: горбатого только могила исправит. Тьфу-тьфу.

— Так вот напился и наблевал там на майора, — продолжил рассказ начальник СБ, — сам понимаешь, дело стало ещё проще. А там учебка, которую курирует ГРУ. И адрес у неё липовый, всё как всегда, через седьмое колено коридором. Заодно и дисциплине парня подучат, да и драться наконец-то тоже. А то грех сказать, мужик, а боится, что фейс подпортят... — мужчины весело засмеялись.

— Так погоди, а его от туда точно ни в какую «горячую точку не пошлют», — вновь заволновался отец.

— Прикалываешься? Он пять языков на отлично знает, ещё несколько понимает. Никогда не поверю, чтоб ГРУшники его дальше штаба пустили. Вот ты бы что сделал?

— Я? Хм... Посадил бы на переводы пока срочник, а потом попытался бы на контракт развести. Короче сидел бы в секретке... Но такого ценного кадра близко бы к оружию не пустил, задабривая по-всякому и обещая золотые горы.

— Вот и я о том, товарищ полковник, — заулыбался Пётр Олегович. — Но самое главное дисциплина там ого-го! Не таких обламывали. А то наш парень точно бы что-нибудь отмочил, и никаких денег не хватило бы отмазать.

— Да понятно это всё. Всё же докатиться до такого идиотизма, чтоб забивать электронным микроскопом гвозди, надо постараться... Но ты же сам понимаешь, беспокоюсь я. Хотя умом понимаю, а беспокоюсь... Не приспособлен Егорка к такой жизни, избаловали мы его. И ты в том числе...

Битаров сокрушённо развёл руками. Вроде как: виноват, а что делать? По сути: мужчины вечно занятые делами, не могли уделять много времени воспитанию. Вот и упустили парня. А наказать по-настоящему рука не поднималась, ведь Егор так похож на маму... Которую оба безумно любили, один как жену и женщину, а второй как старшую сестру, которой у него никогда не было. Оба детдомовские, воспитывавшиеся вместе, только Анатолий старше на шесть лет. Так уж вышло, что все функции старшего брата выполнял он, защищал и оберегал. Вначале не давая в обиду малыша, потом в школе и наконец, поспособствовал тому, что уйдя в армию, Пётр попал в его группу, так что обычную срочную он не служил, попав сразу же в цепкие лапы ГРУ. К тому времени двадцати четырёх летний Анатолий, запримеченный спецслужбами ещё в институте и переведённый с третьего курса в спецшколу, был уже старшим лейтенантом. Имел орден Красной Звёзды и беременную жену, которая и заняла место старшей сестры в преданном сердце Петра. И как бы это странно не было, но воспринимать эту очень красивую женщину по другому, иначе, чем сестру, он не мог.

Но вот в девяносто втором году, когда Егору исполнилось семь лет, мужчины находящиеся в командировке получили сообщение, что Елизавета похищена вместе с сыном. Для её спасения требовалась самая малость... Предать Родину...

То, чего полковник Милославский и капитан Битаров сделать не могли. Ибо майор Милославская никогда бы не простила их за это, да и поверить в то что заложников оставят в живых было трудно. Поэтому в течении двух дней был насмерть запытан один высокопоставленный чиновник и помножено на ноль ещё некоторое количество чинуш и бандитов рангом помельче. Но место где держали заложников, было найдено. Милославский всегда умел окружить себя преданными людьми.

Это был загородный дом одного из партийных бонз, уже во всю приступившему к распилу... И всё бы было хорошо, куда каким-то там бандитам против настоящих профи... Но вот кто-то их слил. И бойцов спецназа встретил шквальный огонь... А потом когда стало ясно, что профи всё же давят превосходящих им числом противников, прозвучал взрыв...

Надо ли описывать, что испытывали в тот момент друзья, потерявшие всё, что им было дорого? И кто его знает, как повернулась бы их судьба и что они сделали, если бы не Сашка Развозжаев.

— Товарищ полковник, там один живой. Грохнуть хотел суку, а он говорит, что знает, где малец!

— Что? — равнодушно спросил Анатолий, не осознавая, что происходит.

— Я говорю, нет здесь Егора, вчера увезли. Подстраховаться решили, в лесу он в сторожке...

Тело Лизы нашли в подвале дома, обгоревшее до неузнаваемости. Только по часикам и браслету, с серёжками и смогли опознать. А Егор? Что Егор? Конечно же, освободили, что такое четыре охранника против злых как черти спецов? Да ничего.

А вскоре Анатолий и Пётр покинули службу, не желая служить новой власти. Однако имея прочные связи и преданных людей — очень быстро, заняли высокое положение в новом мире...

Вынырнув из болезненных воспоминаний, Пётр Олегович глотнув коньяка с тоской произнёс:

— Да понятное дело, пороть надо было... Но как посмотрю в его глаза, так Лизу вижу...

— Да, Петруха, не сберегли мы...

Мужчины замолчали, грустно глядя друг на друга, потом синхронно допив остатки коньяка, посидели немного, и вновь наполнив бокалы, продолжили свой разговор.

— Нет. Правильно мы поступили, Петя. Это же охренеть можно, пока Егора нет уже два покушения!

— Три.

— Что три?

— Три покушения.

— А я, почему не в курсе, — удивился Милославский.

— Теперь в курсе. Мои парни не зря твой хлеб трескают, как раз пока я в Питере был, взяли на подготовке... Сейчас в подвале прессуют, кто и чего...

— Думаешь, узнают?

— Сомневаюсь. Да и что могут знать эти шестёрки?

— Премию ребятам не забудь!

— Да уж как водится...

Вновь помолчали, раздумывая о превратностях судьбы.

— Что психологи говорят? — задал очередной вопрос хозяин кабинета.

— Всё по-старому. Говорят, что письма пишет вполне спокойный и уравновешенный человек, может слегка уставший и неудовлетворённый, но для солдата это нормально. Прикинь, уравновешенный!? Это Егор то? Нет. Однозначно, армия ему на пользу идёт! Конечно, если в письмах прорежется паника, а она прорежется, если ему будет светить что-то опасное. Тогда конечно озаботимся. Ты же знаешь своего сына? Признай, трусоват он...

— Что есть, то есть, — соглашается отец. — Ещё есть, какая информация?

— Да вроде ничего такого. Конверты по всем признакам вскрывают. В тексте никаких подробностей, все признаки секретной части. Если и не на бумагах, как пишет, то точно охраняет объект какой-нибудь. Тут ведь самое приятное, что Егор не там где по документам... А возле той части, где он якобы служит, наши ребята пасутся. Ну, да ты в курсе, что двоих уже взяли...

— Да. Ты говорил. И тоже глухо?

— Глухо. Под репортёров маскировались, типа за экологию борются.

— Угу... И что?

— Они в округе шастали, подходы искали... Причём репортёрами они оказались самыми настоящими. Вот мы их и отпустили, мало ли, вдруг заказчики прорежутся? Но пока глухо... Но польза несомненная есть!

— В том, что наши «доброжелатели» уверенны, что Егор там?

— Да! Заметь письма то тоже через эту часть идут, я потому эту учебку и выбрал.

— Эхе-хех... Жаль, что нельзя узнать, что и где Егорка... Мигом спалимся. Стоп, а он случайно не в этой части? А то может, мы сами себя перехитрили?

— Да нет, — засмеялся начальник СБ. — Я же из дома звоню регулярно в часть, там Серёга Ремизов рулит, ну да ты ж его знаешь! И хоть линия защищённая, он по честному рассказывает, как там Егор служит...

Мужчины довольно засмеялись. А что? Егор в безопасности. Враги в неведении, а уж найти и разобраться с ними дело времени.

— Я вот что думаю, — Милославский потёр подбородок и задумчиво поинтересовался: — А если Егор действительно контракт подпишет?

— И что? Для тебя это проблема?

— Смеёшься? Мне контора должна как земля колхозу, сына уж точно вернут, — засмеялся бывший полковник ГРУ. — Но вот если он сам захочет? Что тогда делать будем?

— Хм... Толь, а может по мере поступления? В конце концов, это будет поступок! Чего я от твоего сына ну никак не ожидаю. Мне кажется, он дни считает до дембеля. Там ведь баб нету, а это такой аргумент, что никакие золотые горы не перевесят. Да и какие там могут быть горы? Он за вечер на баб может спустить больше, чем иной генерал за месяц зашибает...

— Ну, давай выпьем, — улыбающийся Милославский поднял бокал. — За то чтоб два года быстрее пролетели, и мы наконец-то, нашли того, кто так сильно хочет умереть!

ГЛАВА ПЯТАЯ

А у меня появилось «погоняло». Сам виноват: ведь наш разговор с Рогожиным, тогда — во время боя, кто-то из парней «подслушал». И я стал Мажором. Хотя почему бы и нет, как это ни странно, но негативного окраса здесь не присутствует. Даже оттенок некоторого уважения: я здесь — с ними... Так что пусть будет!

Ведь я уже никогда не стану прежним и не смогу смотреть на жизнь так же, как раньше. Как там поётся в песне? «И мы убивали, и нас убивали...» Все! Мы все изменились: уйдя на это проклятое задание мальчишками — вернулись солдатами... переступив невидимую черту. Убивая спящих бандитов и теряя боевых товарищей сложно воспринимать мир, как раньше. А так же стали палачами: запытав насмерть Аслана. Именно палачами, а не убийцами. Ибо это была кара! Заслуженная кара!

И теперь никто не назовёт нас «зелёными». И самое главное: что никто не струсил и не смалодушничал. Вот и офицеры бригады ВДВ, к которой мы были приписаны, посматривали в нашу сторону с толикой уважения. И работа стала более серьёзной, мы больше не страдали ерундой, а занимались настоящим «поиском». Сутками шерстили леса в поисках боевиков и находили... Устраивали засады, но в основном тихонько вырезали спящих или наводили на бандитов более крупные силы, если их было слишком много. Но такое было только пару раз.

А со мной стали происходить странные вещи. Например: идя по тропе, я замер, от странного ощущения. Налетевший на меня Санек зашипел:

— Ты чего замер? Так и убиться недолго!

— Не знаю, Сань. Странное ощущение... — приседаю к земле. В шаге от меня, в лучах заходящего солнца, блеснула проволока. — Растяжка! Мать её!

Обезвредив одну, я таким же образом, почувствовал ещё две. Где-то рядом враг! Мои ожидания не обманули. Дозор бандитов мы заметили раньше, чем они нас — двигались-то почти ползком.

Отправив Саню назад к командиру, не трогая дозор, тихонько пополз на разведку. Контрабандисты! Скорее всего, наркотики, хотя, кажется, оружие тоже везут.

Рогожин решил действовать по отработанной схеме: дождаться пока уснут и в ножи. А что? Арестовывать их что ли? Помню: командир, как-то сказал, что уважать себя перестанет, если начнёт надевать на мразей наручники. Да и кто нас упрекнёт? Кончим этих, наркоту сожжём, оружие взорвём или, в крайнем случае, закопаем... Всё равно, не за деньги работаем — за идею. Свою идею — убить как можно больше бандитов. Тогда у них не будет шанса: отмазаться и вернуться... А для того чтоб показать, что мы работаем, хватит и тех, кого расстреливаем из засад...

Окружив стоянку, сняли часовых, не единым звуком не выдав себя — начали! Страшен спецназ в своей слаженной работе... Бесшумные тени метнулись в ночи, раз и девять человек отправились на тот свет!

— Твою мать! Ты что, охренел? — недовольный командир, сурово нахмурившись, смотрит на Саню. Тот же, как нашкодивший котёнок, опустив голову, молчит. — Я жду объяснений!

— Виноват!

— Это я и без тебя вижу! Может, тебя тоже на недельку в госпиталь: нервы подлечить?

— Но я ведь не раненый!

— А я тебе сейчас в нос дам и будешь раненый! Ты сколько раз в этого ублюдка нож воткнул?

— Не знаю, — Санек всё ниже опускал голову, чувствуя свою вину.

— Посчитай.

— Может не надо? — без всякой надежды интересуется Сашка.

— Считай! — командир не умалим.

Тяжело вздохнув, подходит к окровавленному трупу, пытается посчитать нанесённые им же ножевые ранения. Но в том месиве, что представляет из себя грудь и живот жертвы, трудно что-то разобрать. По крайней мере, в свете луны точно. Вынув нож, разрезает одежду и считает:

— Двенадцать.

— А должно быть?

— Одно.

— О как! — Рогожин качает головой. — И откуда остальные?

— Виноват. Такого больше не повторится!

— Конечно. Если повторится, я тебя комиссую...

— Командир!

— Заткнись! Мне психи не нужны...

Чуть позже, когда мы уже закончили все дела и, покинув место расправы, устраивались на ночь — командир сказал мне:

— Смотри за ним! Парень на грани: или справится, или с катушек слетит, а отвечать мне! Ты ведь не хочешь, чтоб мне прилетело?

— Нет, конечно!

— Вот и хорошо!

— Командир, да что такого случилось? Он же его сразу убил, нам бы это не повредило. Пусть пар спустит!

— Дурак! Он должен выполнять работу, пусть грязную, но работу. А не творить свою личную месть. Что будет, если он привыкнет спускать пар именно так? А? Ты об этом подумал? Это путь вниз, Егор, вниз! Видел я такое, — проводит рукой по лицу сверху вниз, а в глазах боль, — один хороший парень вот так же зверел понемногу... Получил приказ «в расход» и вместо того чтоб, ударить фашиста в сердце, в живот несколько раз... Я тогда не придал значения, не одёрнул... — Рогожин прикрыл глаза, вспоминая что-то... Потом, покачав головой, продолжил: — А закончилось всё тем, что он вырезал целую семью! Так что смотри, Егор, смотри. Сашка уважает тебя, помоги ему, у вас общая беда, а это сближает... Я тоже постараюсь! Вместе спасём парня...

— А может правда: комиссовать! — слегка сбитый с толку эмоциональной речью командира, брякнул я.

— Нельзя! Просто поверь мне... А вот если справится, как ты, тогда можно... Но уже не надо будет! Так что? Присмотришь?

— Да!

Не скажу, что за Сашкой пришлось сильно присматривать, похоже, терапия «доктора Рогожина» помогла. Видимо, посмотрев на дело рук своих, он что-то понял... Но сдружились мы крепко, действительно, общая боль сближает... Он даже на новеньких перестал смотреть волком. Что? Я не сказал, что у нас появились новички? Действительно! Ну что ж, будем исправляться!

Новеньких звали: Олег и Пётр, и появились они весьма неожиданно — через неделю после того как меня выпустили из госпиталя.

Как я понял, они поймали Рогожина где-то по пути из столовки в нашу казарму. Тоже верно! Сытый офицер завсегда добрее голодного. И начали уговаривать: взять их в нашу команду. Командир очень вежливо послал их... зато подробно! Только парни оказались настырными, и на третий день, Рогожин по доброму (сытый ведь) дал им по разу в пузо, и пошёл дальше. На четвёртый день всё повторилось и на пятый, а вот на шестой командир сдался:

— Ну ладно, хрен с вами! Показывайте свои таланты! Но учтите, у вас одна попытка! Докажите, что можете быть полезны — возьму...

Проводить же показательные выступления привёл к нам, чтоб присмотрелись... Для начала: Олег согнул лом!!! Вот это силища! Рогожин сказал: «Молодец». И разогнул железяку. Офигеть! Потом Олежка начал стрелять из пулемёта, и тут командир растаял...

А вот Пьеро?! Хм... Оказался студентом медиком: взял академ и рванул в армию. И когда он сказал, что может зашить и даже пулю достать... Командир наотрез отказался его брать! Дескать, не его это дело людей убивать! Вот только...

— Товарищ старший лейтенант, убьют меня бандиты или нет — неизвестно, а вы точно покалечите!

— Я? — если сказать, что Рогожин удивился, значит промолчать.

— Вы! Если каждый день получать под дых, то рано или поздно вы что-нибудь мне отобьёте! — абсолютно серьёзно заявил Петька.

— Тьфу ты! Ну, зачем тебе это надо? Ты же будущий врач! Я вообще не понимаю, как ты здесь оказался!? Ты людей лечить должен! Иди отсюда, а то твоему командиру пожалуюсь, из нарядов не вылезешь!

— Не пожалуетесь!

— Почему это?

— Из-за них, — кивает в нашу сторону, — мы про вас узнавали: вы на всё готовы ради своих парней, а значит, не откажитесь дать лишний шанс выжить...

— Я тебя ненавижу!

— Значит берёте?

— При условии, что вы, два придурка, внятно объясните, зачем вам это нужно. Если соврёте, вам здесь не место!

— Мужики, вы лучше не врите, — Балагур, как всегда, в своём репертуаре, — и давайте с подробностями...

— Быстров! Ты меня достал!

— Виноват!

— А ладно, — и уже новичкам: — Давайте, колитесь!

М-дя... Ничего в этом мире не меняется... Все глупости, которые совершают мужики, из-за женщин. Хотя и подвиги в основном тоже. Короче: Олег и Петька — два друга. Вместе с самого детства: ходили в один садик, учились в одной школе. Вот только в институты разные поступили. Петька мечтал стать врачом, а Олег любил возиться с железом, кстати, в свободное время подрабатывал кузнецом, за что и получил погоняло — Молот.

Тут и начинается самое интересное, на одной из студенческих вечеринок парни познакомились с девушкой — Надей. И оба втрескались в неё по уши. Но как настоящие друзья ссориться не стали, а справедливо решили предоставить выбор ей. Вот только выбор сделать оказалось не просто. Оба высокие, крепкие и симпатичные парни, из приличных семей. Вот и мыкались втроём. В конце концов, ребятам это надоело, и они предложили сделать выбор...

И вот тут-то Надя и поведала им, что любит обоих и никак не может решить, кого больше! Но одно она знает точно: её избранник должен быть настоящим мужчиной, Героем с большой буквы! Ну, там ребёнка из проруби вынуть или из пожара кого спасти... Может я и утрирую, но уверен, что не намного! Иначе, зачем эти два пентюха пошли служить в армию? Естественно в ВДВ, ну где ещё самые настоящие мужчины (вот тут спорить не буду). Теперь понятно, зачем они к нам рвутся. Тут или голову сложишь, или медаль какую-нибудь точно дадут. Ну, надеюсь. Я бы тоже не отказался вернуться домой и показать отцу...

Рогожин долго плевался, матерился и грозил карами, если кто-нибудь вылезет вперёд без разрешения... Короче взял!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

А со мной продолжали происходить разные странности, вовсе не закончившиеся тем, что я начал ощущать опасность. Причём, с каждым днём всё лучше и лучше... А тут ещё и это!

— Бойцы! У нас нарисовалась задница! — старший лейтенант Рогожин прохаживался вдоль строя.

— Командир, она хоть симпатичная? А то кругом только страшные и волосатые... — Вовка-Балагур, как обычно, внёс свои пять копеек.

— Быстров! Опять ты! — Рогожин тяжело вздохнул. — Опять шутишь, и снова не смешно! Ну, ничего, вернёмся, на кухне будешь шутить... два раза. Ясно!

— Так точно!

— Вот видишь, мои шутки куда смешней, — обводит взглядом строй. — Как думаете парни?

— Сто пудово командир... Ещё бы... Смешней не бывает... Хоть пару дней отдохнём... — в голос согласились мы.

— Значит так, бойцы! Ситуация такая! Вон там аул, — показывает рукой куда-то в сторону холма, — в нём бандиты. Предположительно от десяти до пятнадцати человек, — снова вздыхает и качает головой, — сложность в том, что в селе полно гражданских. А может и бандиты уже гражданские, поди сейчас разберись...

В глазах командира тоска. Да и нам не весело. Мы же тренировались, как? Подошёл! Гранату в окно и в дверь ещё одну, потом пару очередей. Заходим! Мы, мать его, диверсанты... Это нифига не наша работа... Не учили нас этому!

— Наши гнали большую банду: прорвавшись через блокпост, бандиты разделились — разбежавшись по аулам. Сейчас наши прочёсывают всё что можно... В одном из посёлков произошёл бой. Вместе с блокпостом: семь человек скоро полетят домой... в гробах... Так что предельная осторожность. Страхуйте друг друга, на рожон не лезете. При малейшей попытке сопротивления огонь на поражение. И запомните, если какая-то тварь выбегает и хватает вас за руки — это ни хрена не друг! И миндальничать с ней не нужно. Потому как, возможно, где-то сидит враг и целится в вас. Прикладом в зубы и стригите поляну! Если придётся, сам за всё отвечу, но вы мне живые нужны, — слова вылетают с ожесточением, кулаки стиснуты: — Слышите?! Живые!

Я не выдержал:

— Командир, проблемы будут! Всякие общечеловеки набегут!

— Отставить! Милославский, тебе Тунгуса или Ивана мало? Вы вон до сих пор на новеньких коситесь, как будто они в чём виноваты! Сказал, валить за малейшее подозрение, значит валить: кого прикладом в зубы, а если оружие в руках — сразу пулей. Топор тоже оружие, учтите... Сам за всё отвечу, если будет нужно...

Постоял, покачиваясь с пятки на носок:

— Всё понимаю! Всё! И то, что меня подставлять не захотите и самоуверенности полные штаны. Ох-хо-хох! Пойдёте тройками, смотрите во все стороны, новенькие со мной.

Получив вводную, начали выдвигаться:

— Милославский, ко мне! — подбегаю, встаю по стойке смирно, отдаю честь.

— Сержа...

— Отставить! Чего пыжишься? Думаешь, не доверяю — раз новеньких не дал? — приблизившись к моему уху, прошептал. — Доверяю, поэтому пойдёшь с Саней. Присмотри за ним, как бы чего... Ну и Быстрова возьми, он боец толковый. Ему бы ещё язык подрезать. Ох-хо-хох!

— Понял, командир! Всё сделаю! И это... — я слегка замялся.

— Что ещё?

— Это... Извините...

— Замяли, иди уже...

Вот и идём, обыскиваем дома, страхуем друг друга. Паскудство! Куда ни глянь: добропорядочные граждане, бандитов в глаза не видели. Руки так и чешутся, взять за глотку и потрясти, как следует...

— Мажор! — тихий шёпот на грани слышимости. Поворачиваюсь, Балагур прикладывает палец к губам. «Тихо!!!»

Подхожу к Вовке, что-то разглядывающему в щель между створками ворот. Шепчет:

— Командир. В углу двора. Телега. Под ней люк.

— С чего взял?

— Баба оттуда вылезла, и что-то говорила вниз...

— Схрон?

— Сто пудов.

— Пусти посмотреть, — отходит, пуская меня к щели. — Так, всё ясно. Заходим, Мелкий направо, паси дом. Балагур, на тебе тыл. Я к люку. Вперёд!!!

Вовка становится спиной к забору, складывает руки в замок. Саня разбегается... И как из катапульты взлетает вверх. Млять?!! Вместо того чтоб заскочить на забор, оглядеться и потом спрыгнуть вниз, лёгкий Саня перелетел его! С запасом!!! Конечно, Вова привык подкидывать слонов и гиппопотамов. Вот и получился незапланированный полёт и такое же приземление. Всё! Теперь вся округа в курсе! Грохоту было!..

Стою посреди двора, как дурак, и не знаю, что делать. Саня умудрился, приземляясь, зацепить какие-то черепки. Теперь ни в дом, ни к люку. Пойдём в дом?.. Эти могут вылезти. К люку?.. А если, в доме кто-нибудь есть? Всё же... Если бандиты спрятались, то они в схроне. Его в тылу не оставишь. А дом и так припасти можно. Парни стерегут ворота и дом. Я тихонько подбираюсь к люку.

Подхожу к телеге и собираюсь заглянуть под неё... Тут из дома выскакивает беременная баба и начинает голосить: «Пошли вон, пошли вон». Ага, шнурки погладим и уйдём! Мы с Вованом припали к прицелам, пока Саня воевал с этой полоумной. Это было бы смешно, если б не было так грустно. В схроне точно прячутся. Родственник — иначе эта шальная не выскочила бы. Саня очень аккуратно заломил ей руку. И подтащил ко мне.

— Слышь!? — я приблизил к её перекошенному лицу своё. — Кто там? Муж, брат, сын? Скажи, пусть выкидывают оружие и по одному выходят.

— Нет там никого, убирайтесь...

Я перевернул телегу, выпустил короткую очередь в воздух:

— Всё слышали, суки? Считаю до трёх, не выйдете, зах...ю гранату. И тварь вашу грохну, как пособницу...

Это так, для красного словца. Не думаю, что в тот момент, я был готов убить беременную бабу.

— Раз... Два... Три... Ну, всё твари... прощайте...

— Стой, русский, стой! Не стреляй, мы выходим...

Крышка люка, откинулась... Дохнуло опасностью, я напрягся... Вылетела граната!!! В каком-то нечеловеческом прыжке, подхватываю её в воздухе и назад... Сюрпрайз!!! Громыхнуло знатно, оборонительную швырнули гады... Нас бы тут всех посекло. Хренотень какая-то, они и родственницу свою приговорили, а может и не родственница она им, теперь-то не узнаем. Женщина тихонько скулила, да и фиг с ней...

— Как думаете, мужики, ещё надо гранату бросить? Ну, чисто подстраховаться?! — меня слегка поколачивало, от адреналина.

— А чего нам фарша бояться?! — заметил Санек.

— Хи-хи... Ик... — вот и Балагур, что-то не шутит совсем?..

— Спускаться, проверять всё равно придётся.

— А кто полезет? — Саня задумчиво смотрит то на меня, то на Вову.

— Ну не я, точно...

— А почему?

— Я командир.

— Уважительная причина...

Отходняк, однако... Расслабились, а зря! Во время лёгкого обсуждения тяжёлого вопроса, я оказался спиной к дому. Непростительная оплошность. Зрачки глаз Сани расширились, повеяло смертью. Опасность! Вскидывая автомат, начал разворачиваться. Не успел! Автомат Санька пропел свою песню...

В дверях дома заваливался набок пацан лет тринадцати... Выпавший, из ослабевших рук, «калаш» валялся рядом.

— Млять! — присмотрел, называется, чтоб чего не вышло. Тут за самим глаз да глаз нужен!

Женщина взвыла дурным голосом и бросилась к мальцу.

— Хреново как-то вышло! — Саня поднял глаза к небу. — Ребёнок совсем...

— Успокойся, взял оружие — значит взрослый! — вот ведь, он ещё от гибели своего напарника не отошёл. А тут такое!

— Егор, дай сигарету. Пожалуйста! — пока идёт операция курить нельзя. Но тут такое дело...

— Конечно, держи. Иди, вон на брёвнышке посиди, а мы закончим. Вова, лезь вниз.

Матерясь, на чём свет стоит, недовольный Балагур полез в схрон. И, правда! Не мне же лезть, я командир или как? И тут нахлынуло... Что?.. Это?.. Такое?.. Уже намного позже я разобрался, что это было. Ненависть, месть! Желание убить!!! А сейчас меня накрыло что-то неизведанное. Плохое!!! Я начал метаться. Что это?.. Что?.. Женщина?! В тонких руках автомат, лежавший возле трупа её сына. Раззявы! Дуло почти смотрит на Саню. А тот, прикрыв глаза, курит, не замечая ничего. Время замерло. Что есть силы рву автомат вверх. Воздух, как кисель, неохотно расступается под напором холодного, бездушного метала. Я чувствую, как мышцы рук рвутся от напряжения, пытаясь обогнать смерть. Быстрее!!! Я вижу, как палец напрягается на курке. Быстрее!!! Пока не выбран свободный ход. Я начал стрелять за мгновение до того, как прицел моего оружия достиг её ног. Пуля, выпушенная мной, достигла голени женщины. Стая свинцовых ос рвало её тело, впиваясь всё глубже. Поздно, её автомат уже изрыгает смерть... Мои ноги подкашиваются, руки выпускают автомат… Земля рывком, поднимается вверх... Спасительная темнота...

Тишина и покой. Хорошо-то как! Никаких забот. Всё хорошо. Ничего не болит... Не болит?! Болит! Ещё как болит! Всё тело! Больно-то как! Почему? Почему больно? Я жив? Наверное... А Саня умер!!! Мой друг, боевой товарищ... Умер... Он ушёл к Ваньке... И Тунгусу...

— С-а-а-а-а-а-аня!!!

— Не ори! Тут я...

Яркий свет ударил по глазам. Пытаюсь прикрыть лицо рукой. Хорошая попытка, жаль неудачная. Всю руку скрутило от жуткой боли.

— Не дёргайся, на тебе живого места нет.

— Я что, тоже умер?.. — я наконец-то приоткрыл один глаз. — Справа от меня сидел Санек и курил, без каски, но с забинтованной головой.

— Что значит тоже? Я вот вполне живой и даже почти здоровый. Так, слетевшей каской ухо поцарапало... — пожимает плечами.

—Как?! Я же видел, она точно в тебя целила! — шевелить руками больше не пытаюсь. Только слегка повернул голову, уже хорошо, шея не болела...

Саня затянулся, выпустил струю дыма:

— Наверное. Я не видел, — смотрит мне в глаза, — Балагур сказал, что ты не мог успеть... Но успел...

Молчит, смотрит на меня и молчит. Ждёт чего-то? Чего? Я точно знаю, что опоздал... Если только... Хм!? Может быть!? Теоретически конечно... Возможно, первая пуля была ещё в стволе, когда мои выстрелы... Да!!! Я всё же успел! Сбил прицел! Невероятно, но другого объяснения я не вижу. А и чёрт с ним. Главное — Санек живой!

— Чего молчишь?

— А что говорить? — недоумеваю.

— Как ты смог ускориться?

— Чего? Ничего я не ускорялся... Не говори ерунды — это фантастика!

— Ну да, ну да... Ты на руки свои посмотри, они же синего цвета — один большой синяк!

Я скосил глаза, на свои руки... М-дя!? Действительно, одна большая гематома. Млять! В госпиталь законопатят, как пить дать законопатят! Я застонал...

— Да не боись, — Санек последний раз затянулся, потушил окурок и втоптал каблуком в землю, — Степаныч обещал без мясников вылечить: мазь у него душевная есть. За неделю всё пройдёт...

— Хорошо бы... А где все? — я наконец-то решил оглядеться. Лежу на земле, возле нашего ЗИЛа, в теньке.

— Бандитов зачищают.

— А что так тихо?

И тут бабахнуло! Конкретно так, громко! Саня схватился за рацию, начал что-то бубнить. И довольно улыбаясь, повернулся ко мне:

— Всё путём! Наши озоруют... — присел рядом со мной, — спасибо, Егор!

— За что?

— Что жена вдовой не стала... За то, что себя не жалел... Что слово, данное Ваньке, не нарушу... За всё спасибо...

Полез в карман, достал сигарету, прикурил... Хм. А сигареты-то мои курит!

— Саня, ты же не куришь!?

— Закуришь тут...

— Тогда уж и раненому товарищу прикури...

— Ты же бросаешь!?

— Бросишь тут...

Ну что же, попытаюсь рассказать, чем закончилась эта история: хотя бы в общих чертах. Парни нашли в одном из подвалов, не хилый запас взрывчатки, гранат и оружия. Как я уже упоминал, народ у нас подобрался загадочный. Быстро посовещавшись Степаныч, Андрей, Марат и примкнувший к ним Балагур перетаскали всё взрывающееся в уже разрушенный подвал. Скинули туда трупы — женщины и парнишки. И рванули... Да. Тот самый взрыв... И пошли сдаваться Рогожину.

Ух, и орал он на них... Так разозлился, что дал Степанычу в ухо. А парням впаял по пять нарядов. Спросите, почему прапорщику прилетело в ухо? Ну, дык он же старший... А разозлился старший лейтенант потому, что его не позвали... Обиделся...

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

А вскоре произошло событие, давшее нашей дружной компании имя. Точнее не само событие, а его последствия. Да и причина, и активный участник — Саня, тоже сменил своё прозвище Мелкий, на... Но давайте по порядку!

После зачистки аула, в котором чуть не погиб Саня, я целых четыре дня ходил с синяками на руках. Не верится, но крайне вонючая мазь Степаныча помогла. И синяки уже на второй день изменили свой цвет и начали уменьшаться. Всё это время, Саня ходил с крайне загадочным видом и, наконец, выдал:

— Братва... Мы спецназ или кто?.. — выдерживает многозначительную паузу. — Почему у нас нет своего отличительного знака?..

— Ты о чём?..

— Нам нужна своя татуировка!..

— А я вот не хочу никакую татуировку!.. — Олег нахмурился. — Понты всё это!..

— А тебе, салабону, никто и не предлагает... Заслужи сначала...

— Что значит заслужи?.. — обиделся новичок. — Я что не достоин, да? Братцы, что вы молчите... Вы же знаете... Да я за вас... Да любому...

— Достоин, достоин... — похлопал парня по плечу Санёк, — можешь наколоть, никто не возражает!..

Вот ведь молодец Саня, развёл... Не хотел ведь Олег, а теперь попробуй, останови... Я, если честно, тоже не сторонник подобных украшений:

— Александр, не могли бы вы озвучить своё предложение: поконкретней?

И он озвучил... Народу понравилось... Я плюнул на принципы и вписался. А что, Марат художник от бога, нарисует глаз не оторвать... Но, как известно инициатива имеет инициатора, поэтому за спиртом к медикам отправили Саню. Нужна дезинфекция: климат здесь такой, что гниёт любая царапина...

Напрямки, через лесок, было совсем не далеко, и через полчаса Саня уже подходил к месту назначения. Тропинка петляла среди кустов, как будто её прокладывал пьяный заяц. Вот уже виден дом, на крыше которого сидят двое солдат и чего-то делают. Может ремонт? Впереди пустое ровное пространство. «Если воткнуть здесь растяжку, положит всех без вариантов. Прицепить повыше и всё: ни бугорочка, ни ямки. Спрятаться негде... — думал Саня, — вот ведь, совсем уже крыша едет, зачем мне здесь растяжку ставить?»

Шёлк... Отлетела чека... Саня замер в ступоре: «Накаркал?.. Вот и всё... прощай Лидочка.»

Бабах... Чугунные осколки полетели по своей смертельной траектории... Сидящие на крыше солдаты вздрогнули: сперва от взрыва, потом от ударившего между ними в шифер осколка.

— Петруха, это что было?

— Взрыв!.. Млять!.. Что тупишь, бежим скорей...

На взрыв уже бежали со всех сторон... Раздавались крики, вопросы... Кто-то пытался командовать...

А белый, как полотно, Санек — стоял и матерился... Один осколок застрял в автоматном рожке, второй пропорол штаны — сзади под коленкой. Третий по старой традиции попал в каску и многострадальное ухо опять кровило. Не считая этого, на парне не было ни одной царапины. Народ стоял вокруг и тихо шалел! Всё вокруг посечено осколками, а этот живой?

— Говорил я тебе, не надо здесь растяжку ставить... — тихий шёпот, почти не слышный. Но кому надо, тот услышал.

Конечно, нехорошо когда своих бьют... На Руси принято сперва помочь своим, а потом уже разбираться, кто прав, кто виноват. Но видимо что-то в людях, ходящих под смертью, меняется. Мелкого Саню оттащили от двух валяющихся в пыли и стонущих амбалов... Когда он их уже просто вдумчиво пинал...

— Чьих будешь, хлопец? — седой майор потёр подбородок. — Кто ж вами такими резвыми командует?

— Старший лейтенант Рогожин! — гаркнул всё ещё разгорячённый Санек.

— А-а-а... Спецура... Тогда понятно... А то я удивляюсь!.. Мелкий, а таких шкафов запинал?.. Скажи старлею, пусть зайдёт... Порешаем, как ситуацию разруливать... Дерьмо ситуация-то!!!

— Да уж пропишет он мне...

— За самоволку? — Майор понимающе улыбнулся, вспоминая молодость. — Небось, за спиртяшкой намылился?

— За то, что этим упырям руки сломать не успел... А спирт мне для дела...

— Ну, спирт всегда для дела...

— Мы не пить! Для дезинфекции... Татуировки десять человек делать будут...

— Добре... Капитан, прикажите принести парню литр... Нет! Два! У него день рождения... И командира этих... — кивнул на стонущих на земле парней, — ко мне, я буду его учить Родину любить...

Ну что добавить... Рогожин сходил к майору; решили шум не поднимать... Саня хорошо полютовал... Избитых им бойцов пришлось госпитализировать. Но, они были без претензий... За поставленную растяжку можно было огрести, а если бы Саня погиб, то вообще...

Хотя без казуса не обошлось... Летёха, в чьём подчинении находились эти два дурня, явившись к начальству, начал качать права: требуя отдать Саню под суд. Майор, как человек чрезвычайно душевный, слегка пожурил его. Объяснил, чем лично ему, как командиру, грозит данная ситуация. Летеха проникся, поблагодарил начальство за понимание и, прикрывая подбитый глаз и держась за живот, побрёл к себе...

А у Сани появился железный аргумент для убеждения:

— Только собрался наколоть, а уже помогло... Реальный талисман...

При таком раскладе согласились все! Как-то быстро, здесь, становишься суеверным... У нас предвиделось пару свободных дней. Рогожин куда-то уехал: по своим командирским делам! Воспользовавшись моментом, Марат успешно справился с задачей! Нет, у парня точно талант! Вот только не подумайте, что Хан пахал как швея-мотористка. Нет. Просто пока Сашка совершал свой вояж, мы устроили коллективный забег... В поисках парней способных помочь в столь ответственном деле. И таки нашли, и после появления Санька нам было даже чем отблагодарить ребят. Два литра медицинского спирта, это примерно четыре с половиной литра сорокоградусной. Так что отблагодарить четвёрку хороших ребят нам было чем. Марик же в основном рисовал и колол центральную фигуру татухи. Правда, мне лично набил все целиком, ну а как иначе-то? Ну, кому ещё он мог меня доверить?

Красивая получилась татуировка: цветная — занявшая почти всю левую половину груди. Раскинувший крылья, атакующий коршун, именно его Марик никому не доверил колоть. На спине у него десантный парашют, на голове берет — он же десантник! Открытый в крике клюв и растопыренные когти — в крови... На правом крыле надпись «Умирать не страшно», на левом «Умри достойно». Сверху лента на ней «Кровь пьянит, как хмельное вино», внизу ещё одна «Десант похмеляется водкой».

А вот потом, по возвращении начальства, на ближайшей тренировке мы все спалились... Рогожин рвал и метал. Дескать, что за диверсанты... Всё на груди написано... Вот у него никаких татуировок нет! Бла-бла-бла... И устроил нам мстю... Я думал, помру... Мы конечно виноваты. Ну, нельзя же так издеваться над людьми... Вам никогда не приходилось присутствовать на похоронах... того, чем вам сделали татуировку? Нет? А я копал яму, пел псалмы и ставил крест... О-о-о-огромнюю ямищу — три на три метра и в глубину два! И крест из двух брёвен... А на следующий день, командир построил нас и сказал:

—Вы стадо баранов... — мы устало покивали, — стадо разукрашенных баранов!

— А я командир этого стада... — мы продолжали синхронно качать головами, — значит главный баран?!

Народ замер! А вот это не по сценарию:

— Да как можно?.. Какой же вы...

— Так! Стоп! Я командир?

— Командир! Командир! Да ещё какой! Самый лучший...

— А вы бараны?

— Ещё какие! Самые элитные!!!

— Какой вывод?.. — молчим. Рогожин тяжело вздохнул:

— Придётся соответствовать. Хаматшин!

— Я! — гаркнул Марат.

— Тащи инструмент! И чтоб у моей птицы были погоны старшего лейтенанта. Доживу до капитана, ещё по звёздочке добавлю... Ха-ха! Прикольно...

— А когда майором станете? Как быть?

— Быстров, опять ты? Хотя в чём-то ты прав... Это я сказал? Дожил! Значит, на берете будет звезда... красная. Командир я или как!? Хаматшин, ты ещё здесь? Где инструмент?

— Но, мы ведь его закопали?!

— Кого?

— Инструмент...

— Зря вы это... Надо откопать! Объявляю операцию «Эксгумация»! Лопаты взяли и вперёд!

— О-о-о...

— Хаматшин, брось лопату! Кому говорю? А если руки дрожать будут? Ты меня насмерть затыкать хочешь? Милославский, ты дурак? Зачем всю яму откапываете? Посерёдке копайте... Глаз да глаз за вами нужен. Чуть не доглядел и всё! Как один накололи татуировку — как у меня. Быстров, ты, что хочешь сказать, что у меня будет — как у тебя? Нет?.. Что?.. Тебе всегда нравилась моя татуировка... А-а-а, всем нравилась! И вы, значит, решили порадовать командира! От спасибо! Может, ещё что-нибудь покапаем? Как зачем? Вдруг найдём чего?! Я так люблю сюрпризы... Что? А-а-а, теперь вы советоваться будете... Вы умнеете прямо на глазах... Смотрю труд вам на пользу... может ещё чего-нибудь копнуть... Что? Вы и так уже умные... Ладно, отдыхайте трудоголики... Марат за мной!!!

Ну, как вы, наверное, уже догадались, мы стали Коршунами, а Санек стал Лаки, что в переводе значит Счастливчик...

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Этот памятный для меня разговор произошёл через два дня, после того как старший лейтенант Рогожин набил себе татуировку. Мы сидели в командирской палатке и пили чай. Командир с какой-то задумчивой отрешённостью рассматривал меня, а я тихонько прихлёбывал горячий чай и молчал. Вдруг, как будто что-то решив для себя, Рогожин поинтересовался:

— Не хочешь меня ни о чём спросить?

— Да нет, товарищ старший лейтенант, — слегка удивился я, — а должен?

— Руслан.

— Что?

— Я говорю, наедине зови меня по имени, — и неожиданно тепло, улыбнувшись, предложил: — Если хочешь, кури.

— Э-э-э... Спасибо, я не хочу.

— Руслан.

— Что?

— Я говорю, надо сказать: спасибо я не хочу, Руслан.

— Да, как-то это... — пытаюсь помочь себе жестами.

— Ладно, не парься, — смеётся. — Потом привыкнешь. Так что же, ни о чём спросить меня не хочешь?

— Да, нет.

— Ладно, я сам спрошу. Как тебе ощущение от ускорения? — и пристально так, в глаза мне смотрит.

— Какое ускорение, товарищ старший лейтенант?

Покачав головой, немного раздражённо говорит:

— То самое! Из-за которого твои руки в синяк превратились!

— Товарищ...

Хрясь! Ударив кулаком по столу, привстал и, навалившись на стол, придавил меня взглядом:

— Ты это брось! Сдохнуть хочешь, щенок!? В следующий раз — сердце откажет и всё! Пишите письма! — неожиданно успокоившись, сел на стул и прикрыв глаза спросил. — Может, гуманней добить тебя, чтоб не мучился? Что ты глазами хлопаешь? Чай не девка! Не соблазнюсь!

А я сидел потерянный и не знал, что сказать. Ведь, даже себе, боялся признаться в произошедшем, хотя результат был на лицо, точнее на руки. Думал: слегка крышей еду, такие галюны ловить. Ведь такого не бывает, нет, я, конечно, замечал, что в бою время течёт, как бы медленней, но это от адреналина — восприятие ускоряется и всё такое... А здесь? Я же видел, как пуля летит. Ме-е-едленно так. А если запрут в какой-нибудь лаборатории? И всё, получи папа похоронку на сына. Ну, нафиг!

Видно что-то такое отразилось на моём лице и Рогожин, усмехнувшись, сказал:

— Достань сигареты.

Я, послушно вытащив из кармана пачку «Явы», протянул ему.

— Не надо, — и убрав руки за спину, продолжил: — Открой!

Открыв, с ожиданием смотрю на него.

— Посчитай.

— Пять.

Командир улыбается:

— Ты уверен? Посчитай снова!

Пожав плечами, перевожу взгляд на пачку: «Чёрт! Четыре! Гоню?» Поднимаю взгляд, на Рогожина: «Твою мать!» Сидит, довольно улыбаясь, а во рту сигарета. «Он же не курит?» — пролетела шальная мысль. Мля-я-ять!

— Това-а-а... Э-э-э... Руслан?

Командир, всё так же улыбаясь, подмигивает:

— Ну что, учиться будем?

— Опять? — содрогаюсь я.

Палатку заливает хохот Руслана. Я пытаюсь сдержаться, но мне это не удаётся, поэтому присоединяюсь к нему. И вот, наконец-то, тяжесть, преследовавшая меня последние дни, отступила. Стало легко и свободно. Теперь не пропаду, мой командир любому глотку порвёт за своих!

— Ну что ж, брат Егорка! Для начала я научу тебя контролировать этот процесс, вызывая его по своему желанию. И регулировать скорость, а то, знаешь ли, перестараешься и загнёшься с непривычки. Особенно, если так разгоняться. Кстати, удивил ты меня, даже не знал, что так разогнаться можно. Хотя в твоём случае, даже не знаю, чего ожидать ещё!?

— В моём случае? — заинтересовался я. — А что со мной?

— Ничего, просто удивил ты меня!

Странно... Я вдруг отчётливо понял — врёт! Но настаивать не рискнул. А ведь не первая оговорка. Далеко не первая и не последняя. И ведь, сколько я помню, с самого первого дня нашего знакомства, он уделял мне пристальное внимание и гонял больше и бил больнее. Но это я так возмущаюсь, если бы Руслан не гонял меня то, скорее всего, остался бы я на том перевале, рядом с Тунгусом. Или чуть позже, поводов то хоть отбавляй...

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Странные всё-таки у Рогожина методы убеждения, странные, но действенные... Взять хотя бы тот показательный суд, который он учинил над нами — надо мной и Санькой. Мы как раз вернулись с той злополучной зачистки, когда Саня чуть не отправился на тот свет! И пребывали в весьма расстроенных чувствах — оба! Напарник, застреливший парнишку и я, убивший его мать! В душе как будто что-то оборвалось; я убил женщину! Беременную!!! Было такое ощущение, что я весь в крови: даже во рту был привкус крови.

Сашка тоже выглядел не лучшим образом, и мы добивали уже вторую пачку сигарет. Парни же тактично молчали и не задавали лишних вопросов.

И вот сидя на своих кроватях, измазанные крайне вонючей мазью Степаныча, придавались душевным терзаниям. Рогожин влетел как тайфун и сразу начал раздавать приказы. В результате получился этакий импровизированный судебный зал. За столом сидели Рогожин и Степаныч, мы в стороне на двух табуретах, а парни изображали зал...

— Итак! Я сегодня буду прокурором, — командир глотнул чай, который поставили перед ним в железной кружке. Одобрительно кивнул и продолжил: — Так же я буду и судьёй! Степаныч секретарь. Отвода по составу суда нет? Вот и хорошо! Тогда приступим...

— А адвокат? — задал вполне резонный, с моей точки зрения, вопрос Балагур.

— А надо? — Рогожин ухмыльнулся и посмотрел на нас с Сашкой.

Мы замотали головами:

— Нет. Вы же самый честный... — начал я.

— ... и гуманный судья, — поддержал меня напарник. Или подельник?

— Это вы правильно заметили, — довольный Рогожин встал и, подойдя к нам, продолжил: — Врать не будете, так и будет! Но если хоть слово соврёте, отправлю на гражданку! Ясно?

Киваем:

— Так точно!

— От и хорошо. От это славно! — довольно потирая руками, вернулся за стол. — Ну и расскажите нам для начала, что вы там учудили. Подробно!

Рассказывали, дополняя друг друга, минут двадцать. После чего Рогожин выдвинул свои претензии:

— Обвиняю вас: в халатности, невнимательности и самое главное: в нарушении приказа!

—Командир! — в едином порыве все десять человек подскакивают со своих мест!

— Что? Я спрашиваю, чего вскочили? Я какой приказ отдал? Не жалеть никого, при малейшем подозрении валить, а эти? Вы должны были не ручки ей нежно крутить, а вырубить сразу. Кстати, Балагур, а ну-ка иди сюда: третьим будешь!

Понурив голову, Вовка присоединился к нам.

— От это красавцы! Диверсанты! Мать вашу! Один командовать не может, другой перед врагом покурить садится, а третий...

— Командир, — не выдерживаю, — ну перед каким врагом? Это только моя вина, после того как Саня застрелил... э-э-э... парня, я приказал ему...

— Ребёнка.

— Что?

— Ты хотел сказать: ребёнка!

— Я... Нет! Он не ребёнок! Взял оружие — солдат!

— Ага! А баба, которую ты располовинил? Тоже солдат?

Я судорожно сглотнул, вспоминая этот страшный момент.

— Нет, — качаю головой, — мы её сына убили... Она... Она...

— Террористка! — хриплый голос Сашки перекрывает мои сумбурные объяснения.

— Что?

— Я говорю, она террористка! — голос Сашки окреп.

— Продолжай, — в голосе Рогожина слышится интерес.

— Она стреляла в солдата Российской армии, значит террористка!

— Ой-ли? Вы же на её глазах сына убили. Какая же она террористка?

— Самая настоящая! Это она убила своих детей! Ей всего лишь нужно было сидеть в доме! И тогда: все — остались бы живы. Она была мертва в тот момент, когда из люка вылетели граната. А Егор дал ей шанс на жизнь... А мы... Мы...

— Расслабились! — меня разобрала злость. — Командир, я виноват! Повёлся на то, что мать должна была защищать своего нерождённого ребёнка. Я дурак, она нас ненавидела и презирала! Истово! И детей так же воспитывала, так что, убив её: я спас, возможно, сотни жизней! И пацан этот тоже готовился убивать и пытался!

Рогожин выставил передо мною ладонь:

— Хватит! Степаныч видел в подвале пояса... Так что вполне возможно, что эта самая женщина, на следующий день могла одеть пояс шахида, и её пропустили бы такие же, как вы... А она взорвала бы какой-нибудь детсад или школу. Хандрить ещё будете? Нет? Вот и прекрасно! Признаю виновными: по всем статьям обвинения! Наказание: служить до дембеля.

И, довольно улыбаясь, повернувшись лицом к остальным, продолжил:

— Запомните, парни, вы диверсанты и ваша профессия убивать! Я не требую, чтоб вы привыкали, человечность нужна — иначе вы превратитесь в зверей. Но помните всегда: то, что вы делаете, идёт на пользу Родине, как бы пафосно это не звучало. Это работа: грязная — но нужная!

Постояв и помолчав, «обрадовал»:

— А теперь неприятное! К нам едут особисты!

Лица присутствующих скривились, это понятно, никто не любит этих «душетрясов».

— Приедут через неделю! Из Москвы! Как вы понимаете, недавние события, им весьма на руку. Так что я хотел бы услышать от вас, что вы будете им говорить?

— А чего говорит? — усмехающийся Пепел развёл руками. — Мы тут при чём? Рвануло, мы прибежали, а там... А фиг знает, что там было!?

— То есть, ты думаешь, что этого достаточно?

— А что? На нет и суда нет!

— Хорошо. Я покажу тебе и всем здесь присутствующим умникам, как вы ошибаетесь! Сядь перед столом! И отвечай на вопросы!

Через полчаса: мокрый, как мышь, сбивающийся и путающийся на каждом слове Андрюха, взмолился:

— Да я всё понял, товарищ старший лейтенант, а что делать-то?

— Мда... Степаныч, ты видишь, ни в чём не сознался, а всё рассказал? — Рогожин трагически схватился за голову. — Что делать? Всё пропало!

Я начал потихоньку ржать: ну, сил нет, смотреть на этого артиста! Рогожин заинтересованно посмотрел в мою сторону:

— О! Я вижу, наш Мажор другого мнения? Не желаешь просветить, что такого весёлого ты увидел? Или ты думаешь, что лучше справишься?

— Так точно! — вскакиваю, пожирая начальство взглядом.

— О, как! И прям нигде не проколешься?

— Так точно!

— Ну, удиви!

И, устроившись поудобней, начал допрос:

— Какой у вас был приказ?

— Секретная информация!

— Почему это секретная? — изображает удивление.

— Секретная информация!

Степаныч откровенно улыбается в усы, а командир продолжает:

— Не говори ерунды, это была обычная войсковая операция! Так что отвечай на поставленный вопрос, или под трибунал захотел? — лицо серьёзное, вот только глаза... улыбаются.

— Секретная информация!

— Молодец! Я в тебе не сомневался! Степаныч, как думаешь, может пора уже старшего дать?

— Может и пора...

Парни удивлённо пялятся на нас, не понимая, что происходит. Довольный Рогожин поясняет:

— Вы вообще читаете документы, которые подписываете? На вас отрабатывают новую методику подготовки спецназа и всё что связанно с ней — совершенно секретно. Так что вы не имеете права отвечать ни на какие вопросы — вообще! Ибо где один ответ — там и два... Так что на любой вопрос у вас один ответ — секретная информация! Кстати, поясню для новичков: вас взяли под мою личную ответственность. Ещё один эксперимент! Так что не подведите! Парни, вбейте себе в голову: многие очень хотят узнать методику обучения, и особисты эти, со своими разборками, нам до фени. Даже если начнут вспоминать какие-то грешки на гражданке, не ведитесь!

— Грехи разные бывают! — заметил Пепел.

— Для тупых повторю! Не ведитесь! Если будут давить — скажите потом мне! Кураторы всё решат! Вы, дети мои, принадлежите ГРУ! И этим всё сказано! А теперь брысь зубрить ответы и чтоб от зубов отскакивало! — радостно засмеялся командир. — Потом проверю!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Как оказалось: не так страшны особисты, как их малюют! Хотя конечно не будь грозной бумаги, позволяющей нам, как попугаям повторять: «Секретная информация». Всё могло бы быть иначе, но она была. И вот, целых четыре часа, я как заведённый повторял одну и ту же фразу... А серьёзные дяденьки, с непроницаемым видом, всё записывали, хотя сперва попытались использовать видео, но командир это дело быстро пресёк! Так что... облом-с! Вот ведь выдержка у людей! Я бы, наверное, на втором допрашиваемом взбесился, а эти ничего, пишут, как ни в чём не бывало. Да уж, попади к таким на настоящий допрос — всю душу вынут! И самое забавное вынули...

— Заходи, садись, — Рогожин махнул рукой в сторону стула. — Ну, как тебе товарищи из особого отдела?

— Жесть, — с подозрением смотрю на довольного командира.

— О как!? — весело смеётся. — Тогда знакомься. Майор Васильев — начальник наших гостей.

В этот момент в палатку вошёл высокий, худощавый мужчина, с пронзительно цепким взглядом. Я его уже видел во время допроса: все четыре часа он неотрывно следил за мной. Неприятный тип! Но субординацию никто не отменял; вскакиваю по стойке смирно:

— Здравия желаю, товарищ майор!

— Садись, сержант — у нас неофициальный разговор.

«Вот те раз!» — удивлённо смотрю на Рогожина. Тот уже собирался ответить, как полог палатки откинулся и нарисовался Иванов:

— Не помешаю, товарищи начальники, — и улыбка во весь рот.

— Степаныч! Старый чёрт, иди же обниму тебя! — майор, радостно раскинув руки, полез обниматься с прапорщиком!

«Я шизею, что происходит?»

— Ты где шлялся? А то мы тут пытками балуемся, а тебя нет! — хохотнул майор.

— Дык! Дела, Виктор Петрович, дела! Да и что меня пытать? Я тебе и сам всё расскажу! — и, махнув мне рукой: — Привет, Егор, — сел за стол.

Видимо, вся гамма чувств обуревавших меня, были большим, крупными буквами написаны на лице. И сжалившись надо мной, Рогожин пояснил:

— Ты не парься! Не было никакой проверки, всего лишь тесты...

— Понимаешь ли, сержант, — подключился к разговору майор, — по реакции на вопрос, по волнению, ну и ещё куче параметров — можно многое понять... Но нас интересовало в первую очередь... Хотя это не важно... Главное, что мы проведём небольшой курс по психологии, точнее поучим вас читать по лицам и многое другое. Конечно, за две недели многому не научишь, но основы мы вам дадим! Вижу, у тебя появились вопросы? Спрашивай, что могу, отвечу?

— А зачем нас запугивали?

— А чтобы серьёзностью момента прониклись и чтобы реакции настоящие были.

— А зачем нам курс читать?

— Да чтоб врать научились! И вообще... — тут он пустился в пространные объяснения о нужности данного навыка: вдруг пытать кого... Короче, ясно, что ничего не ясно!

— Надеюсь, теперь ты понимаешь всю важность того, что мы будем делать?

— Конечно! Опять тесты?

— Тьфу ты! Руслан, откуда такие умники берутся?

— Сам в шоке! — командир откровенно развлекался. — Ладно, хватит тень на плетень наводить. Егор, иди к своим, скажи, что всё в порядке. Предупреди, чтоб языком не чесали, а то мало ли... Да и сам тоже, молчи.

Выйдя из командирской палатки, покрутил головой: «И что это было? Зачем мне, вообще, что-то говорили? Опять какая-то проверка? Лучше не заморачиваться, главное помнить, что командир своих в обиду не даст! А значит всё в порядке!»

***

Полог палатки опустился и Васильев уже собирался что-то сказать, но Рогожин покачал головой. Вот Егор немного постоял в задумчивости, помотал головой, и что-то решив для себя, бодрым шагом пошёл прочь. Вернув зрение в нормальное состояние, кивнул майору:

— Ну что скажешь?

—Умный мальчик! Такая сила! Он же уже инициировался?

— Да, и меня это напрягает. Слишком рано, да и цена была заплачена непомерная! Погиб парень — лишь немногим уступающий ему по силе!

— Это большая потеря, — майор сокрушённо вздохнул. — С миру по нитке собирали, а тут ещё и потери.

— А я говорил, что рано? Надо было ещё заниматься!

— Руслан, ты же знаешь, что тогда они становятся самоуверенными и гибнут ещё быстрее. Из закончивших полный курс, а это пять лет, едва половина переживает первые задания! И это при том, что процентов десять гибнет на полигонах!

— Угу. Пусть они сперва гибнут, а выживших учить. Так получается?

— Как это ни страшно звучит, но да! И не забывай, что сейчас они воюют с людьми. И придя в Школу, будут уже психически закалены. Да и учиться им придётся куда меньше! А самое главное, повоевав в наших войнах, они смогут учить других людей. Ты же знаешь, Китеж выпускает воинов, и для наших целей они не годятся!

— Может и не понадобится идти в Школу, — Степаныч пригладил усы, — чай и сами сможем научить!

— Может быть... — майор задумался, — но решать такие вопросы не нам! Кстати, Руслан, а где ты этих новеньких взял?

— Молота и Пьеро?

Посмотрев в бумаги, Васильев кивнул:

— Да. Селиванова и Самойлова...

— Тут вопрос, не где я их взял, а почему вы их пропустили?

— Ну, ты даёшь, Руслан. Где столько людей взять? Хорошо хоть тебе на глаза попались! Я как подумаю, что твой Мажор мог реально в штабе оказаться, ух... Такого парня чуть не упустили...

— Ты на него не надейся! Отслужит и домой пойдёт...

— Что? — майор аж подпрыгнул. — Ты в своём уме? Куда его с такими силами? А он же ещё расти будет... А если в криминал подастся? А? Ты об этом подумал?

— Не подастся, — усмехнулся Степаныч, — почему думаешь, его Мажором кличут?

Васильев на мгновение задумался, вспоминая:

— Он сын олигарха. Ну и что, это нисколько не лучше. Представляете, что будет...

— Не ной! — Рогожин хлопнул рукой по столу. — Это не нам решать, что с ним будет! Сказано домой, значит домой!

— Кем сказано?

— Им... — Рогожин поднял взгляд вверх.

— Кем им? — майор непонимающе смотрел на эту пантомиму.

— Не тупи...

— Ох, ты-ж! — Васильев вытер платком моментально вспотевший лоб. — Что ж ты сразу-то не сказал?

— Говорю!

— Значит, у Него на парня свои планы?

— Да...

Посидев какое-то время с ошарашенным видом, Васильев задал щекотливый вопрос:

— Но почему тогда ты его оставил умирать, вместе с тем парнем?

— У него хотя бы шансы были, да и Тунгус бы выжил, если бы не шальная пуля...

— А если бы погиб?

Рогожин тяжело вздохнул:

— Жалко было бы... А вот то, что волнует тебя... Я должен приложить все силы, что б учить его, но беречь не имею права — не больше чем остальных. Таков приказ! Его приказ!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Две недели, две недели — ля-ля-ля! А я схожу с ума! Достали нас уже на второй день, точнее на первый, но тогда мы просто тупо сидели в прострации и шизели... А тут вроде осознано шли. Представляете, выходит дяденька и начинает пичкать вас информацией о том, как должно перекосить лицо в том или ином случае. А попытка научить нас управлять эмоциями? Представляете, говорит:

— Я сейчас расскажу анекдот, а вы должны сдержать эмоции...

И начинает:

— Поженились зайчик и белочка. Год живут вместе, два, три, а детишек у них нету. Пошли к доктору. Доктор взял анализы, провёл тесты и говорит: «К сожалению, хочу вас расстроить. Но детишек у вас нету не потому, что вы зайчик и белочка, а потому что... Вы мальчик и мальчик!»

Он видимо рассчитывал, что мы будем судорожно прятать улыбки. Не тут-то было, парни хором начали ржать. Нас понять можно, тема больная... Если у соседей и были женщины, то мы до них добраться не могли. И хотя до такого, как в анекдоте, конечно бы не дошло, но мысли молодых и здоровых парней были повёрнуты в одну сторону.

Короче вынос мозга! И вот, на второй день, всё началось по новой. Спасение пришло как всегда неожиданно, в лице любимого командира. Через два часа, когда половина народа спала с открытыми глазами, заявился Рогожин. Постоял, посмотрел, плюнул и спас нас — заявив, что всё должно быть в меру.

С этого момента стало полегче, два часа с особистами, час с Рогожиным. Хотя, тот тоже начал чудить... Ну, это мы так думали, со временем же стало понятно, что командир, как всегда, прав!

И начал он с того, что стал отучать нас от того, что до этого с таким трудом вбивал в наши бедовые головы — от рефлексов. Естественно, что это было, как и всегда, — больно. Чертовски больно.

Дав в руки шест, сказал:

— Защищайся!

Пару ударов я отбил. А что? Считай тот же автомат, только подлиннее... Ух, ты-ж! Больно! Конец шеста прилетел в печень. Ещё пару атак — отбил! И в печень! Да что такое!

— Следующий!

И в печень, и ещё разок... А ведь мы уже давно не лохи?! И всё равно, раз за разом — в печень, в печень.

— Ну и что, красавцы, кто объяснит мне, почему бравые парни, весьма лихо владеющие рукопашным боем, раз за разом получают в одно и то же место! А ведь вашим владением автоматом, я почти горжусь!

Мы униженно молчали. А чего тут скажешь? Один чёрт, чтоб ни замутил: сперва побьёт, потом объяснит. Кстати, ответственно заявляю — так доходит лучше!

— Ну? Есть мысли? Нет? Так и думал! Ох-хо-хох... Вы ведь вполне адекватно реагируете на атаки, ставите блоки, но у шеста нет приклада! У вас рефлекс, справа вас защищает приклад автомата! А взяв в руки другое оружие, вы действуете по старым навыкам. Будем учиться: переключаться...

Хрясь в печень! Хрясь... Вот и перестал тупо подставлять несуществующий приклад — прогрессируем. Верно сказано: самый короткий путь для знаний — через печень...

И если командира мы всё же радовали своими успехами, то особистов нет! И тут Рогожин применил подлый приём! Сидя с нами и слушая лекцию, матюгнулся и куда-то ушёл. Вернулся через два часа вместе с Васильевым и заявил:

— Значит так, те, кто сдаст зачёт... — выдержав театральную паузу продолжил: — Вот мы тут с товарищем майором проработали вопрос... Короче, по пять прыжков обещаем!

— О-о-о!

Надо ли говорить, что таких прилежных учеников, как мы, вы не сыщите нигде! Пять прыжков, целых пять!!! Вам не понять изголодавшуюся душу десантника, оторванного от неба!

***

— Руслан, — выйдя на улицу, майор Васильев покачал головой, — это ведь плановые прыжки?

— Ну да! А что? — Рогожин пожал плечами.

— Что ты будешь делать с теми, кто не сдаст? Прыгать то надо, как бы навык не потеряли?

— Они все сдадут!

— Ой, не смеши меня! Все!?

— Не понять тебе, Витя, десантника! Не понять... Вот увидишь: все сдадут, тем более, что могут, им только стимул нужен! А хочешь, поспорим?

— Давай!

***

И мы сдали! Все! Ну, ещё бы! На кону такое! Как мы только не издевались над собой, но сдали. Правда, тут опять Рогожин поучаствовал со своим трансом... Хотя ладно это всё лирика. Здравствуй небо!

Ветер бьёт в лицо; восторг вырывается криком наслаждения; надо мной крыло парашюта — я лечу-у-у! Рядом в воздухе парят фигурки моих друзей; слышится радостный мат — я лечу-у-у!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

И вот пришёл август. Вроде всё как всегда: не прекращающиеся тренировки, время от времени ползанье по лесам и охота, но это довольно редко. Слишком мы увлеклись в прошлом, и началось нездоровое шевеление. Кто это тут не даёт заработать местным и не только авторитетным начальникам? Мы ж не разбирались, чьи это караваны!

Майор Васильев даже организовал нам прикрытие. Мы три дня ответственно «светились», а в это время спецназ из соседнего региона вырезал караван: качественно и подчистую. Так что, пойди теперь разберись!

Но не это главное, почему я остановился на августе. А произошло вот что...

Вы, конечно, помните тот жуткий для нас день, когда погибли наши ребята? Мы тогда освобождали из плена американских журналистов. И вот у этой истории случилось продолжение.

Журналистка эта, акула пера чёртова, накропала там у себя репортажик — весьма гнусный. О зверствах русских военных!? Вот тварь! Бандиты чуть не жертвами в нём стали. Хорошо хоть у неё ни одной фотки не было, мы всю аппаратуру поломали напрочь, чтоб не сфоткала чего лишнего — нам реклама не нужна. Естественно свалили всё на террористов, я же уже говорил, что мы загадочные… А то вообще бы хана! Если бы она чего там на камеру сняла — живопИсь…

И произошёл взбрык политики. Президент наш шибко обиделся на такую неблагодарность. Тут вон, материалов на этих бандитов — три раза расстрелять всех… А ещё америкосы со своими ракетами нервы треплют.

Ну, и мы стали героями, прям все, погибших тоже не забыли. Нам всем с барского плеча дали: «Медаль за Отвагу». Рогожину тоже (я в шоке!), хорошо хоть капитана дали. Вот ведь! Могли бы хоть погибшим парням расщедриться на орден. Себя то, небось, не обидели! Обидно!

Вот только это всё была официальная версия событий. Но была и другая: собранная по кусочкам и домысленная нашим маленьким коллективом. По нашей версии произошло следующее:

Как водится в России, большие штабные начальники доложили наверх. Самому. О блестяще проведённой операции, разработанной и осуществлённой под чутким руководством. У победы, как известно много отцов — это поражение всегда сирота. А тут такое дело: заложников спасли, террористов кучу настреляли. Плюс вертолётами накрыли ещё человек сорок. Всё это спланировали, реализовали — награды давай... Там, только ленивый не подсуетился и не хапнул бонусов. Награды, звания…

И тут какая-то фифа! С разоблачениями! Нет, конечно, если бы начали искать виновных, то проблем нет, вот он старлей Рогожин. Это при раздаче наград про него забыли, а если виноватого искать… И наши продажные борзописцы, всегда готовые вылить на родную армию ведёрко помоев расстарались бы. Чего уж там, Запад просто так денег не даёт — надо отрабатывать. Вот только: там в этих ЦРУ и Ми-6 не учли, в России: главное не деньги, главное лапа волосатая. А тут, не просто на кого-то со связями наезд, а на эти самые волосатые руки. Да не на одну, а на целое стадо. Шерстяное. Награды получены, чины обмыты. Тут виноватых искать не будешь, либо все в шоколаде, либо в… Хм... Вот и расстарались.

Попытавшимся вякать писакам — дали по рукам. Хотя, у меня стойкое ощущение, что не только по рукам. Уж больно рьяно, эти самые писаки, начали защищать родную армию. Неспроста… Вылезло такое количество материалов: на Аслана — на пять пожизненных, да и на каждого убитого боевика что-то, да нашлось. Вот интересно, это ведь, не за день собрали? Там такие ужасти многолетней давности. Хранилось ведь где-то?.. Паскудство, да?

Ну и как подозреваю, всё это президенту на стол. Вот пожалте, доказательства вины бандитов, вот общественное мнение в стране, вот американцы со своими ракетами. Провокация, политический вес зарабатывают, нашу армию грязью поливают, честнейших генералов сместить хотят. И вот ещё... у нас же потери, парни кровь проливали, героизм проявляли…

А президента у нас, слава Богу, не Бориской зовут. Вот тут нам и выписали ништяков, обидно-о-о.

Приехал какой-то генерал и решил устроить торжественное вручение: с барабанами и журналистами. Но наткнулся на майора Васильева со товарищи, которые, вместо двух недель прописались у нас — пичкая разной премудростью. Так что, вручали нам награды в тихой «семейной» обстановке...

Зайдя в палатку, я швырнул коробочку на кровать и выматерился. Сперва эта тварь не благодарная в душу плюнула, теперь наши... ещё бы через год вспомнили. У парней было похожее настроение.

— Отставить, — Иванов стоял в проёме палатки и зло смотрел на нас, — чего скалитесь черти, не сметь боевые награды хаять. Да обидно, но разве вы их не заслужили. Кровушки мало пролили своей и чужой, не всё шаркунам штабным награды получать. Пусть не вовремя, пусть политика, но ведь заслужили?!

— Не за награды воюем, — вылез вперёд Вовка-Балагур, – оно конечно не плохо, но паскудно как-то.

— Тьфу ты, балаболка. Скажи ещё, Родине долг отдаёшь, — прапор хитро подмигнул, — чай, теперь, не просто так девкам про геройство своё заливать будешь, аргументировано. И серьёзно так: — Это память ваша, парни, память. За друзей погибших, за кровь пролитую. Понимаете?

Мы поняли и прониклись. Больше я свою медальку не швырял. А через два дня нам пришлось перебазироваться. Засветились!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Кстати: место, куда нас перевели, было куда более приятное, например: здесь мы жили в нормальной казарме, а не в палатках. Хотя во всём есть свои плюсы и минусы, но лично для меня: тёплый сортир и душевая — дорогого стоят! Не то чтоб мы слишком часто расслаблялись, но одна только мысль о горячем душе порой способна согреть! Но прежде чем добраться до нового места службы: со мной произошло событие, на первый взгляд, не слишком важное и по большей части глупое! Но, как оказалось, имеющее весьма важные последствия... Ведь сохранение моей жизни — это важно? Но об этом позже, а пока...

В этом городе мы должны были пробыть совсем недолго. Сегодня днём приехали и завтра, в обед, на самолёт и дальше! Естественно, упускать такую возможность развеяться никто не хотел, в том числе и капитан Рогожин. Поэтому, наклёвывался большой заплыв — по бабам! Рогожин успел окрутить симпатичную прапорщицу — с местного аэродрома и собирался провести ночь в её объятьях. (Во даёт мужик: за двадцать минут уболтал.) Ну, а мы рванули в город. Саня, правда, гордо отказался. Вот ведь железный человек — уважаю.

Одевшись в «гражданку» (футболка и джинсы), мы с Балагуром отправились на охоту. Остальные наши мужики не стали заморачиваться и, скинувшись, рванули к более доступному женскому контингенту... Но нам с Вовкой хотелось найти чего-нибудь самим. И мы отправились искать одиноких красавиц в парк. Балагур очень быстро потерялся — присев на уши какой-то мимо проходящей цыпочке, а я, чтоб не мешать, пошёл дальше...

Сегодня явно не мой день. А может, мой не слишком презентабельный вид — тому виной? Не знаю. Почти отчаявшись, заметил в глубине парка сидящую на скамейке одинокую девушку. Тёмные волосы, белая коротенькая маечка и такая же коротенькая юбочка, обнажающая красивые, загорелые ноги. Присев рядом, спросил:

— Кого грустим? Зачем ждём?

Девушка удивлённо посмотрела на меня, а потом грустно призналась:

— Мне парень изменил, с подругой!

— Такой красавице? Не может быть! — делаю удивлённое лицо.

— Может, может! Сволочь!

— Кто? — опешил я.

— Да Олег! Кто же ещё? Представляешь... — и девушка начала рассказывать мне, какой её парень негодяй. Потом начала плакать...

Я растерялся, не понимая, а что же делать? Попытался убедить её, что не всё так плохо, что она наверняка найдёт хорошего парня... Но добился лишь того, что поток слёз только увеличился. Ну и как тут быть? Вдруг повернувшись ко мне, красавица заявила:

— Я должна ему отомстить!

— Как?

— Очень просто! Я тоже ему изменю! С тобой!

— Что? Не то чтоб я был против. Но как-то неожиданно!?

Приблизившись ко мне вплотную, так что я почувствовал тугую грудь, прижимающуюся ко мне, прошептала:

— Тут рядом есть полянка, там нам никто не помешает! Согласен?

Я только кивнул — соглашаясь. Голова как в тумане, дыхание перехватило, ничего не соображаю... Короче, накрыло конкретно, и всё о чём я в тот момент мог думать — это как бы поскорее задрать это коротенькую юбчонку и стянуть вниз трусики. А уж то, что творилось в штанах! Как говорится: ломом не перешибёшь!

Ухватив меня за руку, потащила куда-то сквозь кусты и через пять минут мы вышли на небольшую, симпатичную полянку. Я тут же прижал красотку к дереву, шаря руками по её молодому, загорелому телу. Залез под маечку и сжал упругую грудь, девушка тихонько пискнула. Странная она какая-то...

— Эй, урод, убери руки от моей тёлки!

Оттолкнув меня, помятая девица бросилась к одному из трёх здоровенных лбов:

— Олежа, я невиновата, он меня заставил!

— Конечно, родная, сейчас мы с ним разберёмся! — произнёс, обнимая девушку Олег, и задвинув её за спину, произнёс: — Что, козёл!? Ты попал...

И дальше в том же духе. Вот интересно: это развод или мне просто не повезло? Не могу же я кричать, что это она меня сюда притащила, чтоб наставить ему, Олегу, рога!? А вот если развод, то совесть моя чиста! Набью им морды и пойду!

— Обидел девушку!? Теперь придётся за это заплатить! — говоря, приближается ко мне вместе со своими прихлебателями. Вот и ножи достали!

— Спокойно парни! Мы же можем договориться... — развожу руками.

— Договориться? Ты мою девушку пытался изнасиловать!.. Так что с тебя причитается, иначе... Видишь сколько свидетелей! Только ты уж не обессудь — видок у тебя будет!

Я ухмыльнулся:

— Грубо работаете, парни! Валите-ка лучше отсюда, пока я вам ваши ножички в зад не забил!

— Ах ты, сука! — Олег бросился на меня, целя ножом в живот.

Правой перехватываю запястье, протягиваю и коротко, и сильно бью другой рукой в локоть. Слышится хруст! Смещаюсь к левому противнику и бью в колено, выбивая его из сустава. Правый: не успевает ничего сообразить и всё ещё удивлённо смотрит на то место где я стоял. Поэтому, просто перехватываю руку и бью в плечо, выбивая сустав. А вот не надо людей грабить!

Сзади повеяло холодом... Разворачиваясь, отпрыгиваю назад и запинаюсь об одного из валяющихся на земле грабителей. Ноги заплелись. И в этот момент девушка, о которой я совершенно забыл, с диким, надсадным криком полоснула меня ножом по животу. Чисто рефлекторно я втянул живот в себя. Это привело к тому, что рассечёнными оказались лишь мышцы, и то, не на всю глубину. Перекатившись, поднялся. Разгневанная фурия, выкрикивая оскорбления, снова бросилась на меня. Млять! Да что за фигня? То трахнуть просит, то зарезать пытается?! Больно-то как!

Прижимая рукой, окровавленный живот и кривясь от скручивающей меня боли, я нанёс удар: чувствуя, как под моими сжатыми пальцами ломается тонкий красивый нос, как ослепительно белые зубы крошатся — вместе с челюстью. Хотелось ударить ещё, сломать что-нибудь этой твари: сперва завлёкшей в западню, а теперь ещё и подрезавшую меня. Но я сдержался. С трудом, но сдержался. Вместо этого — пнул по разу нападавших парней, ломая рёбра. Ничего, может, поумнеют. Стянув футболку, кое-как перетянул себе пузо. И, сняв с одного из нападавших куртку, побрёл...

Не так-то просто добраться раненному до своих. Тем более что наша доблестная и неподкупная не дремлет. Но навыки отвода глаз и здесь не подвели. Хорошо, что Рогожин этому умению уделил внимание, а то с невидимостью я бы не справился. Одно: заставить взгляд человека соскользнуть в сторону, тем более что он тебя не высматривает, совсем другое: заставить видеть пустое место... Доковылял!

Перепуганный Саня рванул за Степанычем, у которого и здесь были свои знакомые. Прапор меня и подлатал.

— Везунчик ты, Егорка, считай царапина. Через недельку будешь как новенький. Ну, а теперь рассказывай...

Для меня всё закончилось благополучно, даже Рогожин почти не ругался. Пришёл, послушал рассказ, хмыкнул, дал мне в ухо и на этом успокоился. Ну как успокоился? Без серьёзного разговора не обошлось! Правда, чуть позже, когда я слегка оклемался...

***

В комнате, которая являлась кабинетом Рогожина, собрались трое: он сам, майор Васильев и прапорщик Иванов. Нежилой вид говорил о том, что хозяин в помещении появился совсем недавно, что соответствовало истине, так как вселение произошло всего день назад. За одной из стенок, была маленькая спальня, такая же необжитая и неуютная, а за другой непосредственно жилое помещение для бойцов — казарма. Но самое главное стол и стулья присутствовали, можно сесть и выпить немного пивка.

Кругом одни стрессы. Но вот сесть и хорошенько полечить нервы народным способом, то есть водкой, не было времени. Хотя желание созрело давно! Но хотя бы так, а то и с катушек слететь недолго. А заодно можно порешать возникшие вопросы.

— Вот скажи мне, Руслан, зачем Мажор попёрся за этой девкой? — Васильев, покачав головой, открыл бутылку и начал наливать напиток в гранёный двухсот граммовый стакан.

— Петрович, тебе не кажется что этот вопрос... э-э-э... несколько... — пытаясь подобрать нужное слово, Степаныч с задумчивым видом уставился в потолок.

— Тупой! — закончил Рогожин. — И не смотри на меня так. Мы пиво пьём или гадаем: почему это боец, почти год не видевший бабу, на предложение потрахаться, согласился?

— Руслан, твой боец покалечил гражданских! Это дело такое, можно и загреметь!

— Мой! Вот именно мой! А, значит, и отвечать мне! Хочешь мне что-то предъявить? — капитан с ледяным спокойствием уставился в глаза майора.

Отхлебнув из стакана и усмехнувшись, Васильев продолжил:

— Тебе нет! А Милославский покалечил гражданских...

— Бандитов, он покалечил! Бандитов! И говорить здесь не о чем!

— Ну, тут ещё надо разобраться: как там всё было. Может он и правда девку изнасиловать пытался, а ему помещали!

Взрыкнув, Рогожин потянулся через стол и, схватив майора за грудки, прорычал:

— Ты что несёшь!

— Руслан! — во весь голос гаркнул прапорщик. — Отпусти! Он шутит!

Казалось, что этот вскрик, не возымел никакого действия, но вот капитан отцепил руки от ворота и сел на свой стул. А Степаныч, повернувшись к Васильеву сказал:

— Ты, Витя, говори да не заговаривайся. Егор парень нормальный, за ним даже в его прежние времена такого не водилось. А теперь и подавно...

— Всё равно, — потирая шею, не согласился Васильев, — надо разобраться... А то устроили вольницу, хочу — бью, хочу — калечу. И вы тоже хороши: в самолёт закинули и сдёрнули, а если он убил кого-нибудь? Что тогда?

— Сказал же, все живы, значит живы! А переломы зарастут, глядишь, умнее станут! — отмёл все возражение капитан. — А вот в причинах того, что его смогли подрезать, надо разобраться!

— Вот мы и разберёмся! Насколько он виноват! Всё выясним, а там посмотрим! Конечно, в дисбат я его отправлять не буду, но...

— Ах, ты, сучёнок! — начал заводиться Рогожин. — Вот ты чего удумал! — встав, упёрся руками в стол и, нависнув над майором, прошипел: — Это теперь ты будешь решать, что делать и кому за что отвечать? Хрен тебе! Я сказал: правильно поступил, значит правильно! И не тебе права качать!

— Я старше по званию и я буду решать...

— Удавлю...

— А ну хватит! — прапорщик вклинился между, сверлящими друг друга взглядом, офицерами. — Достали! Ты гляди, удумали, письками мериться! Руслан, ну этот молодой идиот, а ты то куда?

Майор, будучи старше капитана почти на десять лет, возмутился:

— Степаныч, я вообще-то постарше капитана буду!

А вот Рогожин среагировал весьма странно:

— Степаныч, ты за языком следи!

— И не подумаю, — неожиданно взвился Иванов. — Вы меня достали! Ты, Руслан, своей скрытностью, а ты, Витюша, своим гонором! Командовать всё пытаешься, думаешь выслужиться. А вот хрен тебе! Здесь один командир! А ты или помогай или вали домой...

— Не вам решать! — опять ощетинился Васильев. — У меня своё начальство! А вот вы голубчики совсем распустились, если субординацию забыли. Я вообще-то старше вас по званию.

— Видишь, Руслан, — Степаныч покачал головой и присел на краешек кровати, — всё из-за твоей скрытности! Объяснил бы по-человечески товарищу майору, — ехидным голосом почти пропел он, — глядишь, он и не пытался бы главного из себя корчить.

Потом тяжело вздохнув и добавив трагизма в голос, продолжил:

— Ну, вот ты бы сейчас убил бы дурака со злости. А потом что? Нет, я понимаю, что от трупа бы мы избавились! Но ведь потом бы люди ходили, спрашивали: «А где майор?». А мы не сном ни духом, ещё бы в дезертиры записали! Неудобно, как то! Он же не дезертир, а просто дурак!

— Это ты точно подметил. Дурак и есть! А убить? Это вряд ли, я-то не дурак!

Майор аж закашлялся, с подозрением смотря на них. И тут Степаныч вместе с Рогожиным начали смеяться. Васильев сперва дулся, но тоже начал подхохатывать. Напряжение слегка спало и мужчины уже не смотрели друг на друга волками.

Когда все более-менее успокоились, майор всё же поинтересовался:

— Руслан, ты что, правда, мог бы убить меня, а потом спрятать труп?

— Не говори ерунды! Конечно, нет! Дал бы в морду и всё!

Тут Васильев облегчённо вздохнул, но рано.

— Конечно, если бы ты случайно склеил ласты, то, конечно, пришлось бы утилизировать.

— Утилизировать? — что-то не понравилось майору это заявление.

— Ну да. Самовозгорание, отдал бы приказ твоему амулету и всё — пых и хрен какая экспертиза разберётся.

— Амулету?! — Васильев прижал руку к груди. — Разве такое возможно?

— А ты что думал, тебе дали такую игрушку и никакого контроля? У некоторых, бывает, крышу сносит, вот чтоб не бегать за ними и сделали систему самоуничтожения, вместе с носителем! Или ты не знал? Должны были предупредить!

— Предупредили, — майор неожиданно побледнел, — но ещё я знаю, что даже мои начальники не могут сделать этого. Нужно... — глаза у Васильева стали большими-большими как у анимешки в японском мультике.

— Вот именно! — довольный Степаныч, откинулся на спинку стула. — А товарищу капитану нужно просто приказать! Теперь до тебя дошло, перед кем ты права качаешь?

— Простите, я...

— Витя! — Рогожин вытянул вперёд руку, останавливая Васильева. — Успокойся! Ты меня, конечно, достал. Но убивать? В конце концов, мы ведь были друзьями, это не моя вина, что тебе моча в голову ударила. А я, знаешь ли, не привык друзей убивать только за то, что у них временное помутнение, — и, прикрыв глаза, спросил: — Надеюсь, ты понимаешь, почему я тебе раньше этого не рассказывал? Да и не сказал бы никогда, если бы ты не начал по больному бить — по моим парням! А этого делать не надо!

Потом встав, начал ходить по комнате от одной стены до другой. Степаныч и всё ещё смущённый майор следили за ним взглядами. В конце концов, придя к какому-то решению, сказал:

— А давайте ещё по пиву. И Витя нам расскажет, чего это он, вдруг, из адекватного человека превратился в идиота!

— Руслан!

— Надо, Витя, надо! Я ведь вижу, что-то тебя гложет, а сказать не хочешь. И дуреть начал, неспроста. Говори, может, сможем помочь?!

— Мне теперь уже ничего не поможет! Только хуже сделаю...

— А ты попробуй, — глотнув холодного пивка, Степаныч был расположен к решению мировых проблем местного значения. — Одна голова хорошо, а моя вообще сегодня в ударе! — и радостно хохотнул. — Давай!

— А чёрт с ним, слушайте. Может и правда, чего изобретём!

И как будто, враз постаревший, Васильев начал свой рассказ и чем больше он рассказывал, тем сильнее мрачнели его собеседники, стискивая кулаки, и бросая многозначительные взгляды друг на друга.

— Дочка моя — Оленька, заболела. Рак у неё. Где мы только не были, к кому только не обращались, всё без толку. Угасала прямо на глазах. Сказали, полгода осталось — не больше, — всхлипнул безутешный отец. — А тут вызывает меня к себе Зайцев, генерал-лейтенант Зайцев... Вызывает и говорит: «Есть способ вылечить твою дочку! Только цена велика!» Я-то конечно сперва о деньгах подумал и готов был последнее отдать, но всё оказалось намного сложнее. Ну да вы знаете... А я-то вообще был готов на всё! Дочку сразу забрали и увезли. Через месяц письмо пришло, написала, что ей намного лучше, — по щекам майора бежали слёзы. — Я тогда ещё активней за учёбу взялся, меня учили обращаться с амулетом, историю преподавали и вообще рассказывали, что к чему. Вы тогда ещё в учебке были, ну, а я в своей. Отучился, сдал зачёты, и почти сразу к вам. Только перед отправкой, дал мне Зайцев установку. Чтоб я вас со всех сторон обложил, а если надо, то и устроил что-нибудь — подставу грамотную. Чтоб значит, когда дело дошло до того, кому достанется группа или большая её часть — вопрос решился в пользу нашей конторы. Очень ему хотелось получить к себе «Наделённых силой». Таких бойцов нет ни у кого! А у него бы были. Мужики, я честно не знаю, что он там ещё замутил, чтоб отжать вас... Только вот этот случай с Милославским нельзя было упускать!

— Ты уже доложил о произошедшем? — поинтересовался Рогожин.

— Нет. Не успел. Хотел первичную работу провести, если бы я взял Мажора за мягкое место, можно было бы докладывать. А так!.. — Васильев махнул рукой. — Теперь, когда вы всё знаете, ничего не получится. Надеюсь, что хоть дочку успеют вылечить! Главное время потянуть!

— Зачем? — не понял Степаныч.

— Что, зачем?

— Время тянуть? При чём здесь твоя дочь? Ну, провалил задание начальства, так оно и было невыполнимо! Ещё и с душком! За такое можно и схлопотать.

— Так ведь...

То, что совместными усилиями Рогожина и Иванова удалось вытянуть из Васильева, было настолько диким в их понимании, что мужчины просто выпали в осадок. Шокировало же их то, что Васильев был абсолютно уверен в том, что теперь его дочь умрёт, потому что лечить её перестанут. Фактически она являлась заложницей. Но если ему помогут то, есть надежда потянуть время...

— Стоп! — капитан поднял руку, останавливая речь майора. И посмотрев на Степаныча продолжил: — Что скажешь?

— А что говорить? Может, лучше помянем?

Васильев вздрогнул и втянул голову в плечи, теряя последнюю надежду на помощь...

— Да уж... — Рогожин вышел в соседнюю комнату и вернулся с жестяной флягой: — Стаканы освободите!

Прапорщик с энтузиазмом, в пару глотков, освободил тару, посмотрел с сомнение на майора и освободил его стакан, тем же незамысловатым способом. Рогожин плеснул из фляги в стаканы грамм по пятьдесят спирта, взял свой и толкнул речь:

— Ну, за упокой души генерал-лейтенанта Зайцева, чтоб ему в аду кочегар расторопный попался! — и вместе с прапорщиком «замахнули», крякнув от удовольствия, после чего с ожидание уставились на майора, а тот, большими глазами, смотрел на разошедшихся сослуживцев.

— Мужики, вы что охренели? Это же не шушера местная... — только договорить ему не удалось. Степаныч содрогаясь от смеха, громко хлопал себя по коленям.

— Руслан, ты понял?.. Он решил, что мы этого Зайчика мочить будем... Ой, не могу... — похоже было, что спирт удачно лёг на удобренную пивом почву!

— Действительно, Витя, ты это... — пытающийся держать серьёзное лицо капитан погрозил пальцем: — Не говори ерунды, его без нас шлёпнут. Хотя... — лицо стало задумчивым и слегка мечтательным, — сперва попытают, наверное? Давненько такой хрени не было! Ты за беспокойное посмертие то выпей! Выпей, не стесняйся.

Чисто автоматически, ничего не понимающий майор, влил в себя содержимое стакана и, выпучив глаза, закашлялся.

Каково же было его удивление, когда он понял причину такого поведения сослуживцев. Оказалось, что за попытку провернуть с его помощью свои дела, генералу, скорее всего, просто дали бы по шапке и объяснили где его место. А вот за попытку создания «вассала», уже могли грохнуть, чтоб другим неповадно было. Но взятие заложника... Это верный путь к смерти через пытки, ещё и в присутствии других членов Организации. По той же причине! Ибо, если причина вербовки была понятна и правильна, то всё остальное... Тут ведь как в банке, дают кредит, а потом отрабатываешь с процентами! Только в залоге твоя жизнь, а не твоих близких!

— Понимаешь, Витя, — слегка расслабившийся от выпитого прапорщик приступил к разъяснениям. — Зачем, твой начальник это всё замутил, мы можем только догадываться. Но могу предположить, что когда он протянул свои загребущие лапки...

— Степаныч! У него нет допуска!

— Руслан, может, хватит играть в секретность? Видишь, к чему это привело? Если бы Зайцеву объяснили, что к чему, может, он бы и не маялся ерундой! И у Вити таких проблем бы не было!

— А если бы не лез, куда не надо, тоже! Он же не в детском саду!

— Руслан, ты пойми, если Витя будет понимать, что делает, то пользы будет значительно больше! Может ему выделенный допуск дать? А? Ну ты же можешь!

— Угу... Под мою ответственность! А он, между прочим, только что сдал своего шефа! Почему я должен ему верить?

— Руслан, а у него выбор был?

— Нет!

— Вот! И о какой преданности можно говорить: если его, по сути, на коротком поводке держали? Вот представь, что кто-то твою дочь в заложники взял! И обратиться не к кому?

— Руслан, — Васильев, быстро поняв, что сейчас решается вопрос о его дальнейшей судьбе, прижав руки к груди, сказал, — ты же меня не первый год знаешь! Если бы не дочка, я бы никогда!

— А... Отстаньте! — махнув рукой, продолжил капитан: — Шучу я. Но учти, если что, я тебя из-под земли достану... Степаныч, валяй, рассказывай...

— Начну с главного! Раз твоей дочери лучше стало, то лечат её не в нашем мире и можешь быть уверен, будут лечить. Тебя конечно, если накосячишь, могут и того... Но вот её не тронут. Теперь о наболевшем! Руслан, а может ещё по пятьдесят грамм? Ну, дык пиво же кончилось! От это дело! Ага... О чём это я? А? Ага! Ну, так вот. Ты ведь тоже думаешь, что парней готовят для армии? Вот, вот... А это очень вкусный кусочек. Твой генерал наверняка пытался урвать себе кого-нибудь, что-то такое проскакивало... не он один. Но вот только всем сказали: «Самим мало!». Это, кстати, касается только посвящённых, остальным то дела нет — подумаешь: ещё один армейский спецназ! Сколько их на просторах нашей Родины? А вот Зайцева, похоже, заусило. И Мажора того же, обязательно бы посадили. А там дело техники... Что значит, зачем? Ты знаешь, что, например, отводить глаза можно научить людей с очень маленьким уровнем силы? И другие вкусные плюшки! Тут ведь главное методика... Короче закружилась голова у человека! Но всё это прелюдия к моральному падению! Эх, как завернул! Кстати, может за скорейшее выздоровление Егорки, а то лежит один как перст? Ух, хорошо! Ни чё! Оклемается! А ведь ты, гад такой, на парня напраслину возводил! Что? Стыдно тебе? Ну, тогда ладно! Ты главное, Витя, пробей, что и как! Ищут или нет. Может надо чего замутить? Ну, за удачное разрешение проблем? Обязательно надо! Эх, хорошо! Да. О деле. Ну, ты сам понимаешь, что нужен был человек посвящённый, желательно в хороших отношениях с нами... А тут ты со своими проблемами... А чтоб ты нам не признался, кто тебя знает? Генерал тебя и запугал! Вот сука! Руслан, давай помянем? Чтоб уголёк возле котла не переводился... Эх! Хорошо пошла родимая! Кстати, Руслан, надо бы сообщить про генерала! А когда ты успел? Ув-в-важ-ж-жаю...

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Лежа в своём укрытии, Эльза думала о том, как будет хорошо вернуться домой: к детям и любящему мужу. Вот только выполнит контракт и всё — можно полгода не работать. Пожалуй, сегодня надо подстрелить офицера, как-никак юбилейный — пятидесятый. Да и стоит он подороже обычного солдатика.

Прижавшись щекой к прикладу, рассматривала в прицел шевелящихся далеко внизу людишек. Нет не так! Какие же это люди? Русские! Грязный и подлый народ, так долго державший в рабстве её Родину. Но ничего народы Прибалтики восстали против узурпаторов, упорно продолжающих лелеять мечту о возврате старого режима. И вот она борется за свой народ: убивая мерзавцев. Сегодня она выберет особенно тщательно. Юбилейный!

О! Вот он! Вышагивает, поглядывая по сторонам как хозяин, сейчас ты получишь мерзкая тварь. А потом, когда он будет валяться на земле и выть от боли, можно будет пострелять по конечностям. Всегда найдётся дурак, который попытается вытащить своего, и тогда их станет двое! А если повезёт то и больше. Нет сегодня определённо хороший день! Задержать дыхание, и медленно потянуть спуск... Что за ерунда? Почему нет выстрела? Не сняла с предохранителя?

— Что, красавица, не получается? Давай помогу!

Грубые лапы схватили винтовку и вывернули из рук, ломая указательный палец. Сильные мужские руки скрутили Эльзу, больно вдавливая лицом в мелкие камешки, запястья чем-то стянули. И резко перевернув, швырнули на спину.

— Ну что, тварь, попалась?

Перед ней на корточках сидели трое: два здоровенных амбала и один поменьше, но тоже весьма внушительный персонаж. Одетые в лохматые камуфляжные костюмы, с лицами закрытыми сеткой.

— Кто вы? Что вам надо? — конечно Эльза уже поняла, кто перед ней: русский спецназ. Как же она их ненавидит! Но роль надо играть до конца. Они мужчины и не смогут убить женщину. Слабую и беззащитную. И так уже было: пять лет назад её поймали, но не убили, а отправили в тюрьму собираясь судить. В результате, она стала героиней у себя на родине, Хозяева очень постарались, вытаскивая её из тюрьмы, и через полгода она, в ореоле славы, была уже дома!

— Заткнись, сука, — не сильный, но весьма болезный удар по губам.

«Первый», как она назвала его для себя, откинул с лица сетку, обнажив молодое лицо:

— Видишь, как выглядит твоя смерть? Ты, тварь, долго подыхать будешь!

— Вы не имеете права, — в груди Эльзы разгорался пожар. «Да, как смеет этот грязный мальчишка угрожать ей?»

— Я буду жаловаться? Вас будут судить!

Новый удар. А двое других, всё так же молча, сидят на корточках и смотрят!

— Конечно, будешь! Дьяволу в аду! Куда ты попадёшь после того, как я тебя грохну!

И этот, больной на голову варвар, прижал к её шее холодную сталь ножа, испепеляя яростным блеском глаз. В этот момент Эльзе действительно стало страшно, а вдруг этот, ничего не понимающий в ценностях жизни варвар, действительно убьёт её? Нет! Это же не возможно! Нельзя же просто так взять и убить человека! Это преступно! Надо что-то сделать, сказать? Но что может повлиять на мозг этого сумасшедшего?

— Боец! Охолони! — неожиданно заговорил второй из здоровяков.

— Мы не можем просто взять и убить, — поддержал невысокий крепыш.

Сердце женщины радостно забилось. Неужели здесь есть здравомыслящие люди?

Первый, скривившись, повернул голову назад к откинувшим сетку с лиц, молодым парням.

— Эта тварь, три дня назад убила Лёху и Серёгу, с третьего поста. И что теперь? Пожалеть?

Маленький, достав огромный нож начал чистить ногти:

— Или она, или напарник её. Хотя может и напарница!

— И что?

— Ничего! — вмешался Второй. — Пытать будем! Пока не сдохнет!

Страх захлестнул её с головой. Этот спокойный и равнодушный голос напугал больше, чем истеричные угрозы Первого.

— Вы не можете, у меня есть права... — новый удар по опухшим губам заставил замолчать. Мокрое от слез лицо, скривила гримаса боли. «Ничего вы не сможете мне сделать. Мужчины не в состоянии противиться женским слезам. Главное: держаться своей роли!»

— Скажи. Где второй снайпер и кто платит? Не убьём, — всё таким же равнодушным голосом спросил второй.

— Я ничего не зна... — поперхнувшись от боли, зажмурилась. Крепыш, повинуясь кивку Второго, воткнул ей в бедро нож.

— Где второй снайпер? Кто заказчик?

— Что же вы делаете, звери? Я же женщина! А-а-а... — нож, раскачиваясь в ране, скребанул по кости.

— Где снайпер? Кто заказчик?..

Боль обволакивала, временами отступая и снова нарастая... Да кто они ей, чтоб защищать их? Пусть... Зато потом этим русским не поздоровится, уж она всё расскажет... И, захлёбываясь словами, Эльза начала «колоться»...

***

Вот и всё! Балагур обтёр нож об одежду наёмницы, которую только что убил. Я брезгливо рассматривал тело снайперши, прикидывая с какого ракурса лучше сфотографировать?

— Мажор, что делать будем? Наверное, надо с Джинном связаться, доложить? — поинтересовался Санек.

— Сейчас сфоткаю и свяжемся!

— А зачем фоткать!

— Да эту тварь Джинн уже ловил, а её потом отпустили. Злится очень. Подарок! — я многозначительно воздел палец в небеса.

— Думаешь, понравится? — усомнился Сашка.

— А то! — хохотнул Балагур. — Мы эту мразь целую неделю всей бандой ловим, а теперь ещё и знаем, где вторая. А если повезёт, то и Хасана застанем! Чур, я его зарежу!

— В очередь! — гаркнули хором вместе с Саньком. Смешно. А жизнь то налаживается!

Связавшись с командиром, получили приказ выдвигаться к точке сбора в двух километрах от нас. Прибыв на место, попали в «заботливые» командирские руки. И были тут же допрошены с пристрастием: что, где, когда? Кстати, посмотрев на сфотографированный труп наёмницы, кивнул и тут же удалил фотографию:

— Порадовали! А теперь будем думать, как поступим?

Импровизированный военный совет в составе: Рогожина, Иванова, меня и Хаматшина, ломал голову, а как быть?

— Мы знаем, где эта дрянь находится. Но предъявить ей нечего, как и Хасану. На горячем ловить? — командир задумчиво потёр подбородок. — Нет. Рискованно: вдруг ещё кого-то убьёт. Хасан же всё равно выйдет сухим из воды. Уважаемый человек!

— Да, войсковую операцию никто проводить не позволит! — Степаныч был мрачнее тучи. С сомнением покачав головой, предложил: — Может сами?

— Что сами?

— Грохнем и всё! Кругом бандиты: спишут на разборки, а мы ни сном, ни духом. Будем ловить снайперов до посинения. Ну, потусуемся в лесу пару дней, может, случайно и поймаем ещё кого.

— А если нет?

— Да и хрен с ним! Труп куда дели? — это уже ко мне.

— Да там и бросили.

— Вот! Отправить кого-нибудь, пусть оружие на место положат. Если найдёт кто, удивятся и всё. А если нет: сами найдём и очень удивимся...

— Нарекаю тебя «Хитрый Змей», — хохотнул капитан. — Стало быть, выдвигаемся, нам ещё до места добираться, там осмотримся и решим, как действовать.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Рабы. Русские рабы. И всё это считай в паре десятков километров от наших армейцев. Совсем ничего не боятся, суки! И чего миндальничаем с ними? Думают, если находятся на отшибе, так и в гости никто не заглянет? Ну, ничего! Рогожин так скрипнул зубами, когда увидел солдатиков в рваной форме покачивающихся от голода и побоев, что, наверняка, будем убивать всех, кого найдём. Я только за! Тошнит уже от этого лицемерия. Пальцы сами стиснулись в кулаки. Хотя, несмотря на всю ненависть, которую я испытывал к этим рабовладельцам, в душе я был рад, что во всём этом гадюшнике нет ни одного ребёнка.

Приникнув к окулярам бинокля, наблюдаю дальше. Большой двухэтажный дом, сад с беседкой и куча охраны: около двадцати человек и трое рабов: худых, замордованных пацанов. Пять женщин, снующих туда-сюда по двору. Может быть, для меня и встал бы вопрос, а хорошо ли убивать их. Но эту проблему, лично для себя, я решил в тот момент, когда один из невольников, неся дрова, споткнулся и упал. А проходящая мимо сучка стала бить его палкой. Парнишка только закрывался руками и пытался отползти, не знаю, может она и забила бы его до смерти, но стоявший рядом охранник прикрикнул на неё. И дамочка пошла дальше по своим делам.

Охранник, подойдя к парню, пихнул его ногой и, убедившись, что он жив, вернулся на пост. Спасибо тебе, надеюсь, что сегодня ты умрёшь без мучений.

Избитый же, видимо услышав мои молитвы, поднялся на колени, собрал дрова и потащил их дальше. Убью! Всех убью, суки!!! Надеюсь, капитан позволит прикончить их медленно, так же, как они убивают этих мальчишек.

Не обманула-таки наёмница! Снайперша тоже здесь! Вышла на крыльцо дома, постояла, покурила, потрепалась со стоящим рядом с крыльцом бородатым хмырём и умотала обратно в дом.

Когда же начало смеркаться к дому подкатили три машины. О! Кажется, хозяин вернулся! И плевать, что с ним лишний десяток охраны!

Оп-па! А это что такое? Из УАЗика-«Таблетки» вытаскивают кого-то... Заложники? Судя по всему — да. Руки связанны, на головах мешки. Вот мешки сняли. Мужчина, женщина средних лет и совсем молоденькая девчонка! Это мы удачно зашли в гости! Хотя теперь появилась проблема... Надо быть в сто раз осторожней! Конечно, все эти заложники, для нас, вроде как, не нужные свидетели того беспредела, что мы собираемся учинить, но, уверен, теперь командира даже главнокомандующий не остановит. А уж потом что-нибудь придумаем: должен же Васильев чем-то заниматься, вот пусть и работает.

С наступлением ночи, дождавшись, когда все угомонятся, мы, заряженные злостью, поползли на штурм. Ну как на штурм? Первым делом надо забраться в дом и найти заложников, а то грохнут ненароком!

Часовых мы сняли на «ять»! Даже булькнуть никто не успел. Минус восемь. Не злите Русского Солдата, придёт и чиркнет по горлышку ножиком! Тем более, если он носит гордое имя: «Российский Спецназ»!

Молота с пулемётом, сразу посадили в засаду на въезде. Приехать, уехать только через него. Вторым номером Пьеро. И это правильно, парни хоть и лихие, но до подготовки остальной группы им ещё расти и расти — пусть в сторонке посидят. Марат и Саня засели на деревьях с «Винторезами» — контролируют периметр. Они же перед атакой и сняли двух псин бегавших по двору. Жалко собачек, но…

Собрались возле главного входа и командир начал раздавать команды:

— Так. У нас два входа, делимся на две группы. Входим, по одному остаются возле дверей, остальные тихонько ищут и режут бандитов. Главное заложники, если что, напоминаю — обе заложницы блондинки, мужчина в костюме и бритый. Хотя костюм могли и забрать. Это так, на всякий случай, скорее всего, они заперты — так что не ошибётесь. Ещё у нас отдельный домик, в нём местные женщины. Есть мнения?

— Это не женщины — твари! — Степаныч покрутил головой. — Моё мнение, убить. Что б землю не топтали...

— Другие мнения есть?

Все разом замотали головами из стороны в сторону.

— Ясно. Степаныч идите в дом...

— Нет, Иваныч, я предложил, мне и исполнять, — рот прапора кривится в хищном оскале.

Рогожин пожевав губами, тяжело вздохнул и согласился:

— Справедливо! Закончишь, поищи мальчишек и охраняй.

— Добре...

Возможно, вам покажется странным этот разговор? Но лично для меня всё понятно. Такую неприятную работу... которая предстояла Степанычу, командир собирался выполнить сам. И в этом есть смысл. Поручить молодым пацанам? А смогут? А как это на голове скажется? Виртуально приговорить к смерти легко, а выполнить? Вот то-то же! Нет, что ни говори, а с командиром нам повезло. Как в песне группы «Любе», про Батяню Комбата! А Степаныч, вообще, как к детям относится. Хотя по возрасту, мы для него и есть дети.

Плохо, что раций с гарнитурой всего три и те Васильев отжал у кого-то. Не полагается срочникам... Ага! Воевать полагается, а тактическая связь нет? Вот гады. Ну да ладно, при отсутствии гербовой пишем на туалетной. Одна у Молота, вторая мне и третья у командира. Пошли...

Я, Андрей и Антон с чёрного хода. Командир, Вовка, Витек и Димас с парадного. Как это ни забавно, но дверь не закрыта. Тем лучше, нам же проще. На входе оставляю Андрюху-Пепла, он здоровый кабан — пусть дверь охраняет. В доме темно и приходится двигаться очень осторожно, что б ни зацепить чего-нибудь. Света падающего сквозь окна едва хватает, что б видеть силуэты предметов.

— Мажор, смотри, — Антон показывает на ступени ведущие вниз.

Подвал? Не было печали. Если так, то и заложники, скорее всего, там. Надо посмотреть. Вот только командир рассчитывает, что мы с этой стороны идём. Видимо поняв мои сомнения, Листик предложил:

— Давай я посмотрю. Если заложники там, то охраняют их два-три человека от силы. Справлюсь.

— Давай. Если найдёшь, останься с ними.

И вот бесшумно передвигаясь, Листик спускается вниз. Вот ведь позывной у парня. А какой ещё может быть у человека с фамилией Листьев? Конечно, сперва все было по-взрослому: Лист — вот только не прижилось.

Проверив несколько дверей, никого не нашёл и вот приоткрыв очередную — слышу храп. Почти ползком добираюсь до кровати, спит красавец, на соседней кровати ещё один. Как там пел незабвенный Андрей Миронов? «Чик-чик — уноси готовенького!» Правда, уносить никуда не надо — пусть тут лежат.

Иду дальше. Голоса. Из-за приоткрытых дверей пробивается полоска света. Гляди-ка, в карты режутся! Сколько их? Четверо? Хотя возможно, что и больше, за дверью не видно. Хотя нет. Вон шкаф со стеклянной дверкой, но лучше рассчитывать на худшее. Эх, вот сейчас бы ускорение пригодилось... Но, увы!

Помните, я рассказывал, что Рогожин обещал научить меня? Вот он и учит. Как он мне объяснил:

— Теперь при любой стрессовой ситуации, будет включаться ускорение. Мало того, что оно может просто убить тебя, при такой-то скорости, так ты ещё и развиваться перестанешь — привыкнув к нему. И тебя, не только истеричные бабёнки, детишки начнут резать! Вон только пузо зажило! Так что проведём привязку к «Чувству Смерти», а то мало ли... Развивай свои реакцию и скорость. Адреналиновое ускорение куда надёжнее, хотя и не даёт такого преимущества, а вот потом... потом, мы все это смешаем — конфетка получится.

Нет, я командира понимаю, но ведь охото всё и сразу, а тут пахать надо как медному котелку. Да и заморочек оказывается... Ну да ладно, Рогожин садист известный: все жилы вымотает, но и результат всегда на лицо! Вот и терплю, тренируюсь скрипя зубами, развиваю реакцию. Радует только одно! Не один страдаю, а вместе с парнями, командир и их гоняет, как потерпевших! Говорит, что лучше он нас угробит, чем бандюки — типа не так больно. Врёт! Как есть врёт! Бандит что? Прибил его и нормально, а капитана хрен прибьёшь... Хотя стоп. Что-то я увлёкся. Нашёл о чём говорить... Лучше, я сейчас этих самых бандитов мочкану!

ПБ (пистолет бесшумный) в правой руке, в левую нож на всякий случай. Вперёд...

Пук, пук, пук, пук... «Четыре трупа-а-а, возле танка-а-а, дополнят утренни-и-ий пейзаж!» Ох и прёт меня, в ушах: бум, бум — колотится сердце. Вот так вам, суки, это не пацанов безоружных шпынять. Это Десант на тропе войны. Даже шевельнуться не успели. Так пора! Не всех ещё зарезал я-а-а-а! Ах, где же вы сучёнки, сучёнки? Отрежу бороденку-у-у, бороденку-у-у!

В этой злой эйфории охватившей меня, я чуть не влип, когда подходя к очередной двери, нос к носу столкнулся с выходящим бандитом. Недолго думая воткнул ему в живот нож и, толкая его впереди себя, ввалился в комнату. Пук, пук... И двое смотревших телевизор полуночников валятся на бок, с простреленными головами. Закрыв дверь, сполз по стене и обхватил голову руками...

«Чёрт! Что со мной? Я только что, чуть не завалил всё дело: если бы кто-нибудь закричал или просто грохнулся с шумом? Надо успокоиться, боевой азарт это хорошо, но только пока не заносит, как меня. Всё! Нет времени рассиживаться, соберись тряпка! Вперёд!»

Не судите меня строго, ведь я только что убил десяток человек. Пусть они бандиты, но ведь люди! Мне не жалко их, я просто пьян от крови. Встречаю Балагура, узнаю по фигуре и манере движения. Подаю едва слышный сигнал — свои. Идём наверх, там снова расходимся в разные стороны. Оп-па! Что за звук? Похоже на стон!

Приблизившись к двери прислушиваюсь. Ну, точно! Вот опять! Потихоньку давлю на ручку, и с замиранием сердца толкаю дверь, едва-едва. Только не скрипни, не скрипни... Пытаюсь хоть что-нибудь рассмотреть в образовавшуюся щель. Ничего не видно, кроме стены. В комнате горит не яркий ночник и в висящем на стене зеркале отражается... Твою мать!

А видно в нём: широко раздвинутые женские ножки, а между ними волосатая мужская задница!? От это я сходил на диверсию! Пытаюсь рассмотреть, а не блондинка ли... Тьфу ты, идиот! Если бы насиловали, то женщина не стонала! Наверное! Тут я не специалист... И тут, как бы в подтверждение моих слов, слышу: «Хасан, ты настоящий мужчина! И бла, бла, бла...» Главное здесь: «Хасан» и то, что женщина говорит по-французки. Сомневаюсь, что найдётся много местных женщин в порыве страсти балакающих на языке Наполеона. И так — Мадлен. Фамилии Эльза не знала, но вот то, что наёмница француженка — указала однозначно. Вот это фарт — сразу два фигуранта! Надо брать живьём. Только как? Два таких хищника просто порвут меня — только дай шанс. Но делать нечего — надо, да и бесшабашная весёлость, всё ещё бродит в крови...

Прижимаюсь к полу, чтоб, если что, не отразиться в зеркале и толкаю дверь: не сильно, как будто сквозняком качнуло. Глупо, но может и прокатить. Стоны и всхлипы продолжаются. Не заметили? Или может Мадлен извращенка и надеется, что за ней подглядывают? Ох, тяжела ты жизнь диверсанта. Пытаюсь подсмотреть в щель между косяком и дверью. Вроде глаза закрыты: стонет и подмахивает, а на дверь плевать.

Ложусь на пол и бочком, бочком... Фух, пролез! Всё! Теперь пишите письма — нет меня — я тень. И смотреть только боковым зрением, а то учуют взгляд. Я ещё не слишком большой специалист и если присматриваться меня можно увидеть. Ползком до кровати! Опять одолевает азарт и бороться с ним нет ни сил, ни желания. На кровати всё движется к финалу. Пора...

Интересно: успел Хасан до того, как я засветил ему по башке? Дамочка-то точно недовольна и чего спрашивается? Подумаешь, в рот ствол запихал!? Какой-то весёлый бесёнок дёрнул меня за язык:

— Что? Что-то другое в рот хотела? Извиняй, для порядочных женщин берегу.

От как глазками сверкает — поняла! А что?! Французкий у меня практически без акцента. Но дожидаться ответа я не стал. Придавив слегка шейку, вырубил дамочку, как минимум на полчаса.

К двери кто-то подходит. Недолго думая, отскакиваю к стене, замирая в ожидании. Слышится лёгкое движение и щелчок языком. Отвечаю. Родной до боли голос говорит:

— Джинн.

— Мажор. Заходи, командир, у меня подарок!

Рогожину подарок пришёлся весьма по нутру. О чём ясно свидетельствовала довольная улыбка:

— Живые?

— Обижаешь, командир! Только вот, у Хасана шишка будет, а так здоровье не пострадало. Нервы же в расчёт не берём?

— Не берём! — засмеялся капитан. — А шишка… Я думаю, это меньшая из его проблем!

Вот тут пришла моя очередь улыбаться. Это точно, ножом под рёбра — это ещё та проблема!

— Мажор, на кухне твоя работа?

Киваю, а что, по-моему, хорошо сработал. Или нет? Напрягшись, жду продолжения.

— Хвалю!

Видимо удивление от того, что вместо ожидаемых звездюлей, получил благодарность, написана на моём лице во весь рост. Хмыкнув, командир пояснил:

— За то, что пристрелил, а не стал в героя играть и с ножом не попёр. Ведь была мысль?

— Была, — опускаю голову.

— Вот и хвалю... — и резко сменил тему: — Заложников нашли?

— Антон в подвал пошёл. Я приказал: если найдёт, с ними остаться. Сейчас здесь закончу и пойду, — отчитываюсь, упаковывая пленников пластиковыми ремешками.

— Подвал? Хм... Разумно. Вместе пойдём, — и, повернувшись к зашедшим вместе с ним Тихоне и Балагуру, скомандовал: — Останьтесь здесь. С этих глаз не спускать. Мажор, отдай им рацию и показывай дорогу.

Пока осторожно шли к спуску в подвал, размышлял: «Раз парни пришли вместе с командиром, значит: живых в доме нет. Скорее всего... Могли ведь и пропустить кого-нибудь, но именно на этот случай: Пепел и Маркони караулят двери. Так что нужно быть просто внимательным, вдруг какой недобиток вылезет, хотя вряд ли, но бережённого, как известно — Бог бережёт!»

Вот и ступеньки вниз. Спускаемся, ПБ в боевой готовности — мало ли... Оп-па! Возле стены, лицом вниз, лежит труп. На полу лужа крови, осторожно перешагиваем, чтоб не запачкаться. А через несколько метров справа — открытая дверь.

Похоже, что это была комната охраны. Решил я так потому, что тут стоял стол уставленный снедью, у стенки разложенный диван и старое кресло. Интерьер же разнообразили пять трупов: четыре мужских и один женский... Кто-то тут нехило полютовал: кругом кровь, мозги и внутренности. И если трое бандитов были в более-менее приличном состоянии, то у четвёртого — со спущенными штанами, голова была просто расколота. Ну, а женщине просто выпустили кишки... Кто? Думаю не ошибусь, если предположу, что это был Листик.

— Что-то мне не нравится обстановка, — задумчиво произнёс капитан, — и гложут меня сомнения... Пойдём-ка искать нашего бойца!

А чего его искать! Подкрадывается по коридору — ниндзя доморощенный... Практически одновременно прижимаемся к стене... Немая сцена. Листик-то не знает, кто вошёл, а мы не уверены, кто подкрался... Хотя? Сигнал нам подавать, мы хоть шаги слышали и уверенны, что кроме Антона тут живых нет. Ну, бандитов точно! Рогожин щёлкнул языком, подавая сигнал. Оба напрягаемся, готовясь к действию, а вдруг нам сейчас подарок в виде гранаты прилетит? Секундная пауза, щелчок.

— Джинн.

Молчу, а вдруг там враг? Зачем ему знать, что нас двое?

— Листик.

Фу-у-у... Не люблю такие моменты...

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Наверное, стоит рассказать, что же произошло в этом подвале. И не теми словами, которыми коротко и лаконично отчитался Антон, а немного подробнее... Объяснить, почему такой холодный профессионал, как Листик, устроил кровавое побоище, а не спокойное умерщвление — как оно должно было быть. Да и история имела своё продолжение в будущем, как и своё прошлое, которым парень в своё время делился с нами — своими друзьями.

Расставшись со мной: Антон тихим, неслышным шагом начал спуск в подвал. Дойдя до угла лестницы, делавшей поворот на девяносто градусов, остановился, прислушиваясь. Послышался звук спускаемой в туалете воды. Незаметно выглянув из-за угла: увидел, как из двери вышел мужчина и, повернувшись к нему спиной, начал удаляться. Стремительно преодолев три последних ступеньки, зажал бородачу рот и воткнул в шею нож. Придержав тело, аккуратно опустил на пол и только после этого освободил оружие, не забыв обтереть его об одежду убитого, после чего убрал в ножны и взял в руку ПБ. Снова прислушался… из-за приоткрытой двери, метрах в трёх дальше от него, раздавались странные звуки: мужские голоса и тоненькие всхлипы.

Картина, которую он увидел в приоткрытую дверь — шокировала... Листик ненавидел насильников, а то, что девушку насилуют, у парня не было сомнений. И, похоже, что это действо продолжается уже давно: светловолосая заложница, неподвижно лежащая под насильником, уже не сопротивлялась, а только тихонько всхлипывала.

В глазах парня вспыхнул огонь ярости, рука сама убрала пистолет в кобуру и достала нож. Твари не достойны пули...

Да! Листик ненавидел насильников, и тому была причина... Из-за таких вот ублюдков, парень пережил главную трагедию в своей жизни...

Тогда его звали Антон Листьев, который даже не мог подумать, что ему суждено стать диверсантом, убийцей, палачом... Он был весёлым и в тоже время серьёзным молодым человеком. Любил пошутить, но думал о будущем, а ещё он любил девушку Надю и думал о будущем с ней. Ему было семнадцать, ей уже исполнилось восемнадцать, и они ждали совершеннолетия Антона, чтоб пожениться. Данное событие должно было произойти через семь месяцев. А пока, чтоб не терять время и заработать немного денег на свадьбу, парень поехал на работу в геологическую партию — на полгода. Конечно, он был молод, но его дядя был закадычным дружком с начальником геологов и его взяли. Надя не хотела его отпускать и постоянно плакала, уговаривая остаться. Но совместными усилиями, подключив её и его родителей, девушку смогли уговорить, что так будет лучше. Ах, если бы он знал...

Работа была интересной, хотя и забрались в такую даль, что до ближайшего жилья было не меньше трёхсот километров. За ежедневными заботами время летело незаметно, единственно — Антошка скучал по дому и любимой девушке. Но всё когда-нибудь заканчивается, вот и геологи вернулись в родной город. И здесь Антона ждал удар, уничтоживший все его мечты о счастливой семейной жизни.

Примерно через месяц после отъезда: Надя, допоздна засидевшись у подруги, возвращалась домой и решила сократить дорогу через парк... Трое пьяных отморозков, пытавшиеся познакомиться, сперва вызывали лишь раздражение. И вот один из них схватил девушку за руку, пытаясь вырваться, Надя ударила наглеца сумкой. Возможно, это послужило сигналом? И вот отчаянно сопротивляющуюся девушку потащили вглубь парка...

Зачем двое патрульных свернули вглубь парка, отклонившись от своего маршрута? Кто знает?! Может причина в том, что одному из них понадобилось в кустики по неотложному делу? А может само провидение привело их? Кто знает!? Но вот подозрительное пыхтение и женские всхлипы, вкупе с мужскими смешками — заставили их заглянуть в близлежащие заросли...

Картина, открывшаяся молодым милиционерам, ясно говорила о том, что здесь происходит. Девушка в разодранной одежде, двое ублюдков держащих её за руки и ещё один лежащий на ней...

В скорую увозили четверых... На счастья патрульных: никто из отморозков не умер, хотя ребята и подошли к делу весьма ответственно! (Первый раз радуюсь тому, что ублюдки будут жить!) Разразился жуткий скандал и парней чуть не выгнали с работы. Очень правозащитники старались, но не тут то было. Нашлись и порядочные люди в журналисткой братии. Хотя как посмотреть!? Фотографии избитой девушки появились во всех местных газетах и на телевидении. А ведь у многих такие же дочери и сёстры. Короче пикет правозащитников, возглавляемый родственниками «потерпевших», был жестоко бит! С применение бейсбольных бит и других подручных материалов... (Вот иногда горжусь нашими мужиками!) Скандал вышел первостатейный! Да и коллеги обвиняемых патрульных не остались в стороне. В общем, парней оправдали, а насильникам, в конце концов, дали срок! Может я не всё понял в этой истории!? Может Листик не так рассказал!? А может мы оба!? Но запомнилось мне именно так!

А Надя? Надя, Надя, Надя... Бедная девушка: натерпевшаяся сперва от насильников, потом от правозащитников, от родственников насильников — столько грязи на неё вылили...

Сегодня какая-то страшная, толстая тётка сказала ей, что порядочные женщины по ночам не шляются и их не насилуют! Потом гордо оглядела очередь в магазине, где стояла вместе с Надей. Какой-то молодой парень заржал... И тут же поперхнулся от мощного подзатыльника... Хотел возмутиться, но! Стоящий рядом здоровый мужик сунул ему кулак под нос:

— Чуешь чем пахнет, шкура? — и, повернувшись к тётке, спросил: — А если бы твоя дочка пострадала?

— Моя порядочная! — гордо заявила толстуха.

— Кто? Твоя? — раздался женский голос. — Да твою Катьку только ленивый не поимел!

— Что?! — взвыла тётка. — Да я тебя!

А Надя плача выскочила из магазина! Прибежала домой и обессилено рухнула на кровать. Сколько она так лежала, неизвестно...

Когда мама пришла домой, то первым делом решила проведать дочь. Надя лежала на кровати, а рядом на тумбочке валялись пустые упаковки от лекарств...

По счастью девушка выжила! Но какой в этом прок, если жить не хочется? И рано или поздно Надя выполнила бы задуманное, если бы не одно событие... Навестить больную пришли патрульные нашедшие её, а возможно и спасшие от смерти в тот злополучный вечер. Вадим. Так звали парня, ставшего тем спасательным кругом, позволившим — сохранить разум и обрести надежду на будущее.

Все эти события легли тяжёлым грузом на душу вернувшегося Антона. Нет, он ни в чём не обвинял свою бывшую невесту, винил же только себя: за то, что уехал, за то, что его не было рядом. Ведь останься он дома, обязательно пошёл бы встречать Надю... Но сделанного не вернуть!

Через неделю после приезда, сидя на лавочке возле подъезда, Антошка увидел их... Они шли вдвоём и о чём-то болтали... Сердце стиснули тиски печали. Надя! Чужая. Больше не его! Он потерял свои права в тот момент, когда оставил её! Первым желанием было убежать, но пересилив себя, остался.

Уже подходя к подъезду, Надя узнала Антона, и замедлила шаг, в конце концов, остановившись. Её жених тут же насторожился и сделал шаг вперёд — защищая! От кого? От Антона? Нет! От всего! И именно это увидел Антошка в глазах Вадима: решимость защитить свою женщину от всех бед.

— Здравствуй, Антон, — девушка вышла вперёд, слегка отодвинув в сторону своего парня и пояснила. — Вадим это Антон! Нам нужно поговорить.

Парень кивнул и хотел отойти в сторону.

— Не уходи, — чуть дрогнувшим голосом сказал Антон, — останься, тебя это тоже касается!

Вадим снова напрягся, ожидая какой-нибудь гадости от бывшего жениха, но нет, тот спокойно смотрел ему в глаза и грустно улыбался:

— Прости меня, Надюшка, что подвёл! Что в нужный момент меня не было рядом... — и, повернув голову к Вадиму, продолжил: — А тебе спасибо!

— За что? Я же вроде девушку у тебя увёл!?

— Увёл! Только не у меня... — и с грустной улыбкой глядя на удивлённые лица, Антон продолжил: — Я потерял на неё все права, в тот момент, когда, несмотря на слёзы, оставил одну и не смог защитить. Теперь это твой долг. Надеюсь, что ты справишься лучше, чем я!

И протянул руку для рукопожатия. Мужчины крепко пожали друг другу руки и Антон развернувшись, пошёл домой.

— Стой! — Вадим широким шагом догнал Антона. — Скоро свадьба. Придёшь?

— Нет.

— Приходи. Надя очень переживает.

— Скажи ей, что всё хорошо, но на свадьбу не приду. Зачем эти пересуды, вам оно надо? Ей и так досталось, по самое не балуйся, а тут опять начнут языки чесать. Объясни ей всё. Он умная поймёт... Прощай!

Тут бы стоило сказать, что вскоре Антона забрали в армию, и как сложилась судьба молодых людей он не в курсе! Но жизнь порой имеет свои виды на то, как оно должно быть. Вот и на свадьбе Антон был!

Рано утром Антона разбудил надрывающийся дверной звонок... На пороге стоял Вадим и ещё какой-то парень. Позже выяснилось, что это был второй милиционер из парка...

— Сам пойдёшь, или?.. — в руках Вадима покачивались наручники.

— Вадим, не майся фигней.

— Антон, одевайся! Это не обсуждается! А болтуны пусть слюной подавятся...

— Кстати, будут такие цыпочки... У-у-у... — второй парень мечтательно закатил глаза.

— Искусители! Я сейчас...

И вот теперь Антон стоял перед дверью, за которой творилось насилие. Стиснув побелевшими руками нож, толкнул дверь. Первой под удар попала женщина, она как раз зачем-то подошла к двери. Острый как скальпель нож, воткнулся в левый бок и, раздирая внутренности, пропутешествовал до правого. Листик даже не испачкался, настолько быстро он оказался за спиной у своей жертвы. И пока женщина с располосованным животом падала, он успел убить троих, сидящих за столом, и, довольно наблюдающих за процессом, бандитов. А последний, ничего не замечая, продолжал сладострастно дёргался на неподвижной девушке.

Шаг, и вот: схватив насильника за подбородок, боец рванул его со всей мочи. В тот момент, когда голова коснулась пола, и мозги расплескались вокруг — ноги всё ещё летели... Антон очень надеялся, что тот умер от удара, а не от того, что он сломал ему шею!

Взгляд парня упал на лежащую девушку. Бедняжка! Всё тело покрывали синяки и ссадины, ногти сорваны в кровь — до последнего защищала свою честь: за что и была избита.

«Ну и что с ней делать? Лежит как неживая. Может противошоковое вколоть? Не вариант...» —тяжело вздохнув, Листик потянулся за лежащим рядом одеялом — прикрыть девчонку. И в тот момент, когда он навис над ней, глаза жертвы насилия открылись и взгляд упёрся в него. Рот открылся для крика. «А вот этого допускать нельзя, истерики ему ещё не хватало». Зажав левой рукой рот, правой слегка нажал на тонкую шейку. Дёрнувшись, девушка обмякла — пусть поспит...

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Выслушав короткий, буквально в пару слов, доклад Листика, Рогожин кивнул и спросил:

— Родители девушки в порядке?

— Почти. Накосячил я, командир, — повинился Антон.

— Что такое?

— Да я когда их нашёл, они, как зомби были. Слышали, как дочка кричит... Я им говорю, сидите, сейчас принесу... — замолчав, понуро опустил голову и тяжело вздохнул.

— Ну! Листик, не тяни кота за хвост! Что случилось?

— Девчонку на руки беру, поворачиваюсь, стоят в проходе! А тут сами видите! Короче: женщина в обморок упала!

— Эк, ты... Не услышал?

— Да, о девушке этой думал, как она жить то теперь будет, а? Дай бог, если нормально всё! А если удумает чего?

— Антошка, ты это... — смутился командир. — Ну, тяжело конечно, но не смертельно. Переживёт... — а потом нехорошо так усмехнулся. — Там у нас где-то, командир этих ублюдков был!?

— Командир, это... — Листик запнулся и, отведя глаза, продолжил: — В больничку её надо, у неё низ живота в крови. Или повредили чего, или...

— Чёрт! — выругался Рогожин. — Вот тебе и первая любовь. Ну, суки! Ладно, я сейчас пойду вопрос решать, а Хасана чуть позже кастрируем!

И замерев на мгновение, скомандовал:

— Мажор, берёшь Листика, и проводите заложников наверх: в гостиную, — и припустил к выходу, бубня на ходу: — Яйца отрежу, и сожрать заставлю, и подстилку эту французкую... — тут голос командира затих.

Что-то железного капитана накрыло, вон как разошёлся! А я что? Я ничего! Ножик там поточить, или наоборот, лучше тупым пилить? Надо, на кухне столовый поискать, они завсегда туповатые... Право слово, не командиру же этим заниматься! Вот я и подсуечусь...

Поднялись наверх, в гостиную. Девушку пришлось нести отцу, так как при нашем приближение она в страхе скукоживалась. Ну да понятное дело: пережить такое, врагу не пожелаешь...

Сидим, ждём, а командира всё нет! А вот и он: злой как чёрт и явно жизнью не довольный. За ним Димка-Маркони со своей рацией... Вот ведь интересно: живём в век высоких технологий, а радист таскает на спине дуру — в двадцать килограмм весом?! Да ещё запасные аккумуляторы! Абсурд какой-то!

— Мажор, за мной. Маркони, с Листиком.

Ох, вот чего не люблю, так это злого командира... Он тогда превращается в натурального Джинна: дымится и так же непредсказуем. Выходим, на улицу. Там уже сидит на крылечке Степаныч и задумчивый Марат. А у нас, похоже, военный совет? Рогожин всегда по возможности подтягивает нас с Маратом — учит думать! Мы же младшие командиры?! Вот и приобщает к таинству.

— Степаныч, хлопцы все целы? — командир интересуется состоянием пленных-рабов.

— Да как тебе сказать, Иваныч... — прапорщик достает из кармана пачку сигарет, тяжко вздыхает, — состояние паршивое, да и с головой у ребят, того... — крутит пальцем в воздухе и, наконец, прикуривает сигарету. Выдохнув дым, продолжает: — Один на меня кинулся. Ох-хо-хох... Связал их на всякий случай. Один побит сильно: это, которого сегодня видели. Остальные истощены. Ну и били, конечно... В больничку бы их. Не ходоки.

— Я так и думал, — Рогожин покачал головой. — Короче: будет вертолёт, отправим всех в больницу. Но! За это, мы не убьём Хасана... — было видно, как этот факт расстраивает командира.

— Как же это? — не выдерживаю и влезаю в разговор старших: — Джинн, гляди, какой я ножик на кухне нашёл! Совсем тупой! Нельзя его отпускать...

— Цыц! Его никто не отпускает — засветились мы. Понимать должен, что на руках мы всех не упрём, да и молчать они не будут! Вот я с Васильевым и связался. Он теперь хочет сделать из нашей самодеятельности — законную операцию. Тут же всего навалом: дело сшить раз плюнуть. Нужен только приказ! Вот он и ищет того, кто его отдал!

— Как это ищет? Мы же сами! — заинтересовался Марат.

— Молча. Если захотеть, то из всего этого можно такую конфетку сделать, что и награды и звания не заставят себя ждать. Вот Васильев и ищет кого-нибудь, кому звезда на погон требуется. А таких пол штаба, как минимум. Так что ждём! Но самое главное: нужен тот, кого можно судить...

— Или договариваться! — сказал и прикусил язык. Рогожин и так как пороховая бочка, а тут я!

— Или договариваться! — сверкнув в мою сторону глазами, командир сплюнул и душевно выматерился.

— Соскочит, как есть соскочит! — стискиваю кулаки, обидно до слёз!

— Мажор, ты кто?

— А?

— Я спрашиваю: какая у тебя профессия?

— Диверсант.

— А специализация?

— Э-э-э... Разведка?

— Угу. Это понятно. А поконкретней? Расширенно так сказать!

«А гори оно всё огнём! Один чёрт не могу понять, что он от меня хочет!» — и я решил приколоться. А что? Если и получать по шапке, то хоть за дело!

— Незаметное проникновение и удовлетворение потребностей врага в суициде!

Вместо гневной тирады, Рогожин хрюкнул и начал смеяться. К нему тут же присоединился Степаныч. Ну и мы с Ханом до кучи. Отходняк, однако!

— Вот проникнешь и удовлетворишь, если что... — сквозь смех выдавил из себя командир, — незаметно! Ты главное баб удовлетворяй — заметно! — продолжило веселиться начальство.

— Командир, — смахивая набежавшую от смеха слезу, пытаюсь говорить серьёзно, — давай, хоть руку ему сломаем!

— Кхм... — Рогожин даже смеяться перестал, — руку, говоришь? Интересная мысль... — и старательно почесав затылок, вынес вердикт: — Левую, чтоб бумаги подписывать смог!

Не буду углубляться в подробности, скажу только: руку мы Хасану сломали. Точнее не руку, а только кисть, но зато качественно — в щебень! А как вы хотели? Если уронить на эту самою лапу комод, стоящий у стенки в спальне, предварительно положив её на что-то твёрдое, например, на пол — что будет? Правильно! Хреново ему будет! Жалко только три раза, но мы ведь типа случайно! Мы ж не звери какие — специально людей калечить!

После того, как Балагур с Тихоней утащили скулящего бандита, приступили к разговору с наёмницей — слегка офигевшей от произошедшего, но, тем не менее, не в павшей в истерику. Железная дама, сразу видно профи! А как она нас разводила! Но по порядку...

Вот лежит эта дамочка на кровати, голенькая и со связанными ручками. Всё как полагается, психологический эффект: обнажённый человек завсегда в проигрышном состоянии перед одетым. Ага! Щаз!

Вначале-то парни её прикрыли покрывальцем, чтоб значит не отвлекаться... И всё было нормально. Пока мы, значит, в психологов играть не начали. Мы — это я, Рогожин и Степаныч. Стянули покрывальце и приступили к допросу. Вот какой... умный человек сказал, что голая баба перед мужиками в невыгодном положении? А если эти мужики голых баб уже... Короче давно не видели? И кто тут в этом самом? А она типа застеснялась со связанными ручками, вроде как прикрывается! И ножками сучит... Так чтоб рассмотрели. И титьками мотает! Аркх...

И невинные глазки строит, и то, что она журналистка рассказывает, и то, что она невинная жертва, и документики вон лежат, и вообще она мягкая и пушистая... И всё это под показ женских прелестей, а мозг кипит, гормон попёр! Тут Степаныч и спрашивает:

— Я не понял, она что, нас совращает?

— Могу спросить! — я ж единственный, кто понимает, что она там лопочет.

— А ты спроси, — по виду Рогожина уже видно, что он ни в чём не уверен. Может и журналистка! А ведь попадалово! Мы же, только что, на её глазах человека покалечили! Спросил, конечно, куда я денусь. А дамочка в слёзы, и давай значит, на жалость давить: и про испуг, и про то, что больно, и то, что жить хочет, и молчать будет, и никому не скажет. И что если нам очень надо, то мы можем её... Только не убивайте.

Перевожу синхронно, а сам закипаю. У меня последнее время аллергия на женские слёзы... Говорят, что это самое страшное женское оружие. Не спорю и сам раньше вёлся, но меня вылечили: жёстко, больно, зато надёжно! Помните, как мне пузо располосовала такая же — со слезами? Мужики-то уже в сомнениях. Нет, не по поводу попользовать, а всего остального! Того и гляди утешать начнут. А у меня паранойя разыгралась. Гляди, как старается, и ведь не забывает позы поэффектней занять. И плечиками поводит. Плечиками!

— Ах ты, сука! — честно говоря, едва успел. «Надо, надо верить себе и своей паранойе!»

Схватив за волосы: рванул вперёд, пригибая голову к коленям. Вот ведь! Почти перепилила ремешок! Вырвав из рук нож, швырнул её на пол. И отбросив подушку в сторону — офигел. Там лежала граната.

— Охренеть, она даже трахается с арсеналом под подушкой! — и душевно так вытянул берцем в бочину. Аж перекосило всю...

Мужиков уже нет, остались только злые, как черти, солдаты. А дамочка-то, вдруг взвилась вверх, ремешок в процессе падения лопнул, и попыталась воткнуть Рогожину в глаза пальцы. Наивная! Хруст, сопровождающий перелом шаловливой ручки, прозвучал в ушах как музыка! После чего командир просто впечатал тварюшку в пол.

— Гранату! — требовательно протянутая рука. И команда: — За дверь!

Пока мы со Степанычем шустро выметались из спальни: капитан, надавив на челюсть, заставил наёмницу открыть рот и просто вбил в рот, вместе с зубами, безоболочечную гранату, найденную мной под подушкой.

Выскочив вслед за нами, прижался к стене и, открыв рот, заткнул уши. Вот в таких позах мы и встретили взрыв.

— Ик... Джинн, а можно, не я пойду проверять? — с надеждой в голосе поинтересовался я.

— И не я! — отрезал Степаныч.

Рогожин усмехнувшись, приоткрыл дверь и сразу закрыл.

— А не хрен там проверять... — и потирая грудь, добавил: — Не блевануть бы...

— Да уж... — прапорщик усмехнулся в усы, — облажались мы. А молодой молодец, не повёлся на титьки... Пора! Пора — старшого давать.

— Повёлся я, Дед, повёлся. Только, как слезу пустила, меня аж колотить начало, знаешь ведь мою историю. У меня с тех пор иммунитет на слёзы...

— Вот! И от дурости есть польза, — усмехнулся пришедший в себя капитан. — Так что походи пока сержантом!

Пришлось изображать разочарование. А что!? Пусть начальство думает, что мне оно надо. Глядишь, и других наказаний придумывать не будет.

— Здесь Джинн. Всё в порядке! — выкрикнул Рогожин стаду носорогов, летящему по лестнице.

Носорогов изображали: Пепел, Балагур и Тихоня. Ну, это понятно: сидишь, никого не трогаешь, а тут бабах! Вот и прибежали — кони. Сейчас огребутся... И огреблись… по полной! С нарядами, всё как полагается. Спросите за что? А вот за топот и появление скопом! Ну, это я так объясняю... У Рогожина оно красочней получилось. Хотя в последний момент командир передумал и отменил Балагуру кухню:

— Тебе я персональное наказание придумаю!

— За что?

— За пререкание!

Поняв, что спорить бесполезно, Вовка покаянно опустил голову и засопел. И тут капитан объяснил для народа свой поступок:

— Есть у меня подозрение, что твоя наглая морда на кухне себя очень хорошо чувствует. Вот обрюхатишь повариху, и что?

— Я да ни в жизнь! — начал долбить себя пяткой в грудь это прохиндей. — Я ж аккуратно, со всеми предохранениями...

— От молодец! — Рогожин, довольно улыбаясь, пару раз хлопнул в ладоши. — И сразу раскололся! Всё! Нет больше нарядов на кухню! А то я его наказываю, а он и рад стараться.

Тут-то до Вовки и дошло, что он сам себя подставил. И тяжко вздохнув, поинтересовался:

— Что хоть тут случилось?

— Ты слышал, что спички детям не игрушка? — менторским тоном спросил командир.

— Как бы, да.

— Не как бы, а так точно!

— Так точно! — выпучив глаза и вытянувшись по стойке смирно, гаркнул этот балбес.

— Вот... А солдатам — граната! Понял?

— Так точно! А что случилось?

— Тьфу ты. Иди, посмотри...

Когда зелёный Вова вывалился из бывшей спальни, добрый Рогожин, постановил:

— Будем считать, что наряд ты отработал.

Дальше было не интересно: прилетело два вертолёта: на них генерал-майор с сопровождением и взводом десантников. Ах да! Ещё был майор Васильев, который быстренько состыковал Рогожина и генерала — небольшие переговоры и мы свалили... А что? Нас же тут не было! А прилетевшие приступили к освоению найденных богатств! Среди которых нашлось много интересного и забавного: на пару пожизненных точно! Кстати: по старой, доброй традиции мы опять затарились гранатами и патронами. А что? Запас карман не тянет и не учтено нигде. Чувствуете перспективу?

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Фух! Хорошо-то как! Всё-таки, горячий душ это что-то! Правда, комплект: сауна, бассейн и пару симпатичных массажисток — было бы куда лучше. Но не до жиру... А теперь спать!

Вот только выспаться мне не дали! Степаныч, будь он неладен, разбудил меня часов в восемь вечера, а уснули то часа в четыре. Вот приползли, после того, как сбагрили домик Хасана генералу, помылись и спать. Устали все, поэтому командир отправил всех отсыпаться, после подвигов ратных. А тут прапор трясёт и чего-то шёпотом вещает:

— Егор, Егор!

— Степаныч, что случилось? — так же шёпотом интересуюсь у этого «врага».

— Да всё путём. Егор, мне надо отлучиться по делам...

— Степаныч, охренеть! Ты мне-то чего докладываешься?

— Дык, Рогожин то свинтил. Как Васильев позвонил, так и умотал. Будет только завтра!

— Ну, а я-то при чём? — спросонок никак не могу понять, чего ему нужно.

— Ну, я же за старшего, а мне очень надо! Тут такое дело... Короче выручай!

— Степаныч, ты же знаешь я для тебя, что угодно! Но ты можешь по-русски объяснить, что ты от меня хочешь?

— Тьфу, ты, — чертыхнувшись, прапорщик замялся и выдал: — Ну, если что, ты за старшего, а я просто отлучился!

— Ну, для этого меня будить не нужно было и так понятно!

— Что тебе понятно? Иди в каптёрку спать! Если кто ломиться будет, услышишь. А там: «Отошёл, скоро будет». Только не спались, если Руслан узнает, прибьёт!

— За что? — вскрикиваю с возмущением.

— Тихо ты, — зажимает мне рот, — не тебя, меня!

— Дед, ты охренел? — до меня наконец-то дошло, что происходит. — А если спалят?

— Цыть, молодой, не отросла ещё такая палилка, чтоб прапорщика Иванова застукать.

— Да ну? А как тебя командир поймал?

— Ну, на то он и командир, у него нюх как у собаки. А в части кто? Правильно никто? Ну что, прикроешь старика?

— Да куда я денусь! Слушай, признайся, — во мне проснулся нездоровый интерес, — ну что в этой бабе такого? Ну, базара нет — симпатичная, но не стоит забывать, кто её муж?

— Вот именно муж! Терпеть не могу замполитов, а я ему такие шикарные рога помогаю отращивать... — Степаныч мечтательно закатил глаза. — Слушай, такой шанс, Руслана нет, и замполит уехал! А баба, небось, тоскует... Ты ж понимаешь, настоящий гусар...

— Ты не гусар!

— Тем более! Настоящий десантник, всегда готов помочь даме! А если он ещё и настоящий диверсант... — прапор ехидно усмехнулся, — то его ещё и никто не спалит.

— Особенно если его другой диверсант прикроет! — хохотнул я, пробираясь к каптёрке.

Нет! Ну что за фигня! Только снова уснул, как припёрся Балагур и давай будить.

— Егор, Егор! Проснись, дело есть!

— Что тебе, собака страшная!

— Я счас обижусь! — Вовка надул губы.

— Не по уставу.

— А по уставу, друга собакой называть?

— Тоже верно. Извини. Давай я снова лягу, а когда ты меня позовёшь, как другу дам в глаз?

— Собака, так собака, — неожиданно согласился Балагур. — В конце концов, ефрейтор я или нет?

— Ладно, проехали. Чего не спишь?

— Говорю, дело есть.

— Да хрен с тобой, рассказывай! — поняв, что поспать он мне не даст, сажусь на кровати и прикуриваю сигарету. Потихоньку фигею, от Вовиной деятельности.

— Короче, когда уже спать легли, мне в туалет приспичило. Иду и слышу, как Дед с Джинном разговаривают. В общем: командира сегодня не будет, такой фарт! Я на кухню к Таньке, договориться, чтоб вечером задержалась. Ну, ты понимаешь, чайку попить там... — хихикнул Вован, — в общем, такое дело!

— Балагур, ты от меня чего хочешь? Свечку подержать? Или может у неё подруга нарисовалась?

— Да!

— Что да?

— Подруга! У них мужья на вахту уехали.

— Млять! С этого и надо было начинать! А то дело, дело! — я уже во всю натягивал на себя форму... — Ох, ты-ж! Я же за старшего!

— Давай Марата озадачим!

— Точно! — и сплюнув, выразил мысль. — Надеюсь, Марат по бабам не рванёт, а то к утру, в казарме один Саня останется!

Может, конечно, было совсем неправильно уходить, ведь Степаныч на меня надеется. Но с другой стороны, Рогожин тоже на него надеется! А тут такое дело! Я же целый год без женского полу!

Так началась история моего морального падения... Почему падения? Да потому что подруга эта была страшная! Реально! До армии на такую, не то, что не посмотрел бы... Ещё и отвернулся бы! Было желание сбежать, но как-то неудобно — Танька обидится и всё! Плакал мой компот!

Кстати с нашей поварихой — забавный случай! Баба она симпатичная и весьма приятная со всех сторон. И не слишком старая — лет тридцать пять. Мужики с гарнизона ни раз и ни два к ней подкатывали. Но облом! Замужем! Пока не появился Балагур — чёрт языкастый. Кого хочешь, уболтает! Вот он её и уболтал... Даже завидно немного. Я ведь тоже пытался. Но, увы...

И что мне оставалось делать? Уйду, Таня может обидеться, подруга ведь. А чёрт с ним! Посижу, выпью, но на эту страшилку не полезу! Хоть режьте, лучше ещё год без бабы! Дома оторвусь...

Кто сказал, что бог любви Эрос? Плюньте ему в левый глаз! Бог любви — Бахус! Чем больше я пил, тем симпатичней становилась Галя. Куда там пластическим хирургам! А уж в темноте, и на ощупь — так вообще прелесть! Хотя, что греха таить, помню я происходящее с трудом — уж очень я старался в деле улучшения женской привлекательности, но вроде не ударил в грязь лицом! По крайней мере, полежать за себя смог!

Под утро меня разбудил, более опытный в таких делах Балагур. С трудом напялив на себя форму, мутным взглядом осмотрел поле боя. Вздрогнул, посмотрев на Галю, с ненавистью уставился на Балагура. Тот сразу понял, о чём я:

— Егор, сука буду, не знал! Танька зараза!

— Хрен с ним. Но если кому проболтаешься, прибью... — придерживая рукой больную голову, собрал с пола валявшиеся там использованные презервативы и сунул в карман. От греха подальше. — Всё-таки молодец, не забыла — уважаю! Но, давай сваливать!

Вот кому говорил, чтоб не трепался? Не успели покинуть столовую, как Вовка начал меня подкалывать! Давно известно, что самый главный враг Балагура — его язык. А самый лучший аргумент в любом споре, удар в печень. Вот и сейчас помогло: дошло, что я не шутил! Причём быстро так!

Но польза от всего этого была огромная: выраженная в дополнительных котлетах и пирожках. Танька по-своему извинялась передо мной за подставу. Да я и не в обиде, давление снял, и самое главное: вкусняшек в моей тарелке стало больше! Короче, оно того стоило!

Но вот женская тема на этом не закончилась. Вернувшиеся, Рогожин с Васильевым, привезли письмо! Листику! От девушки, которую он освободил в подвале. Надо ли говорить, что мы всем табуном обступили парня, требуя прочитать письмо вслух. Конечно, были посланы, обиделись и спёрли у него конверт. Потом долго убегали от него по всей казарме. Правда, письмо не вскрывали, что мы гады какие? Но вот, выторговать у Листика обещание пересказать своими словами, удалось! После чего письмо было торжественно возвращено, и пока он читал, мы, как пай мальчики, сидели перед ним на табуретках и кроватях — мешая сосредоточиться. Но тот терпел и мы тоже! Вот парень дочитал и с задумчивым видом откинулся на кровать.

— Листик, не тяни, рассказывай!

— Антоха, будь человеком!

Мы все с нетерпение начали теребить парня, а он лежал и пялился вверх, в левой руке держа прочитанное письмо. Но, как бы нас не мучило любопытство, взять его уже никто не пытался. Даже нетерпеливый Балагур, только подпрыгивал в ожидании.

И вот сев на кровати, Антоха потёр лицо правой рукой, а левую, с зажатым в ней письмом, протянул мне:

— Прочитай, там ничего такого нет, да и, по сути, оно не только мне адресовано.

— Уверен?

Листик кивнул:

— Да. Читай вслух!

Прокашлявшись и взглянув на нетерпеливые лица ребят, приступил:

«Здравствуйте, уважаемый Листик, и все ваши друзья! Простите, но настоящего вашего имени я не знаю. Мне и ваш позывной, кажется так, это называется? Мне говорить не хотели, вечером вот только сказали. Это большой начальник разрешил, у него четыре звёздочки на погонах. А тот, который первый был, у него только одна! Его Виктор Петрович зовут, ну того с одной звёздочкой! А второго не знаю, они добрые, только очень серьёзные... Виктор Петрович не хотел говорить, как вас зовут, потому что вы жутко секретные! И вас там не было, объяснял что говорить, сказал так надо! Но я всё поняла, я же взрослая уже, вы же секретные. Спасибо вам, что спасли меня, жалко, что вы раньше не пришли».

В этот момент я замер, глядя на слегка расплывшиеся чернила: здесь на бумагу упала слеза. Слеза девочки, пострадавшей по тому, что мы опоздали... Подняв взгляд на моих парней, увидел те же чувства, обуревавшие их. Серьёзные лица и стиснутые кулаки. Сглотнув комок, вставший в горле, продолжил:

«А вот второй начальник, он сказал! И разрешил письмо написать! Вы только не подумайте, я вас не виню, вы же не знали что я там, ведь правда, да?»

Поперхнувшись словами, прекратил читать, пытаясь угомонить враз застучавшее с бешеной скоростью сердце! Мы знали! Знали! И действительно опоздали, разбив девочке жизнь. Только не предполагали такого финала, жаль, что пришлось Хасана отпустить... И вот, пересилив себя, продолжаю:

«Я первую ночь спать не могла, мне снились кошмары и эти бандиты. Я плакала и боялась, но мама сказала, что вы всех убили! Я больше не боюсь. Мне снова снились бандиты, но вы их убивали... Я помню, там была кровь, я видела. Я вспомнила, когда мама сказала...

Ой, простите меня! Я не хотела вас расстроить. Ваш начальник, он добрый, тот, у которого четыре звёздочки он, наверное, генерал, да? Он же извинялся, сказал, что если бы подозревал, что так получится, то вы бы пришли раньше. Я всё понимаю! И благодарна вам всем! Вы настоящие мужчины! Вы не думайте, я всё понимаю, я не маленькая! Я сперва плакала, а Виктор Петрович сказал, что всё будет хорошо! Он добрый! Только всё это не правда, как раньше не будет! Я боюсь, что если в школе узнают, что со мной было... Нет, и думать об этом не хочу... Мама сказала, что вы всех убили! А у нас одну девочку изнасиловали, а потом ещё её обвиняли! Но я ведь не виновата? За что они со мной так?

А ещё ваш главный начальник сказал, что вашу девушку изнасиловали, но у неё всё хорошо теперь. Но вы её не бросали... Я сразу поняла, что вы не такой! И он сказал, что я могу вам написать, что вы очень мучаетесь! И думаете, что это вы виноваты, из-за меня! Это не правда! Вы не виноваты! Это бандиты виноваты, а вы их убили! Вы герой! Я вас почти не помню, а мама сказала, что вы симпатичный! Только грустный! Вы не расстраивайтесь, вы не виноваты! Вы мне напишите, ваш главный начальник сказал, что вы можете захотеть написать. Я адрес внизу напишу! Всё будет хорошо, вы главное ничего такого не думайте! Я уже взрослая, я всё переживу! Спасибо вам! И поблагодарите от меня ваших друзей! До свидания! Вера».

— Вот ведь, — качаю головой, — капитан молодец, заставил девчонку о Листике подумать, что ему плохо. Теперь точно держаться будет!

— Какой капитан, — заулыбался Балагур, — бери выше! Генерал!

— Ага! Представляете, — тут же подключился Пепел, — наш строит полковников и майоров и они у него по струнке ходят!

— Какие полковники и майоры! — не согласился Балагур. Парни старательно пытаются отвлечь вконец, расклеившегося Листика. — Наш и маршалов заставит строем ходить, с его то характером!

— А по-моему, из командира классный бы генерал получился! — заметил Санек.

— Ага! — скрючиваясь от смеха, заметил Балагур. — Добренький!

— Добренький, говоришь? — раздался голос Рогожина. Кто бы сомневался? Пока командир не захочет, его хрен заметишь!

— Млять! — тоненьким голоском пискнул Вовка. — Это писец!

— Ну, от чего же? У меня вот, лично для тебя, есть две новости и обе хорошие! Хочешь узнать?

Балагур, только обречённо кивнул:

— Так точно.

— Ну, так вот. Первая: теперь ходя в наряды, тебе не придётся пачкать руки об грязную картошку, теперь они всегда будут в чистоте! Ибо мытьё полов, это круто! Согласен? Сортиры тоже в полы входят! Учти! Теперь вторая новость! Сегодня у тебя будут чистые руки, так как у тебя наряд!

— За что?

— За пререкание! Ух ты! — Рогожин довольно потёр подбородок. — Даже настроение поднялось. Надо же! Возьму на вооружение!

— Товарищ капитан, дык вы, по-моему, всегда так настроение себе выправляете! — это Пепел решил сумничать.

— Да? Точно? Ну и ладно! Быстров, вот тебе напарник! Сегодня моете вдвоём. Хочешь спросить за что?

— Никак нет! — браво гаркнул Андрюха. — У Балагура плохому научился, буду отвыкать!

— Блин, догадливый!

Похоже, что Рогожин включился в игру, которую начали парни, по-своему, но как всегда действенно. Вон, Антоха уже слегка улыбается. Грустно, но ведь улыбается! А была, не была!

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

— Обращайся, сержант.

— Вы сказали, что новости хорошие? А они какие-то — того!

— А я что, говорил, что они для Быстрова хорошие? Нет? Вот и я о том же! — и вдруг подозрительно уставился на меня. — Кстати Милославский, а у нас есть график очередных дежурств?

От это вопрос! Конечно, нет! Откуда! И вообще, что это и с чем его едят? Вздохнув, начал каяться, может меньше прилетит?

— Так точно! Есть!

— Вот как! — удивился командир. — И где он?

— У вас!

— Ты охренел, сержант? Ты чего это из меня дурака делаешь! У меня с памятью всё нормально! Нет у меня графика!

— Как нет? Я могу доказать!

— Ну, давай! — и, ткнув меня пальцем в грудь, предупредил: — Учти, если что, неделю сортиры драить будешь!

— Есть, если что, неделю драить сортиры! Разрешите начать!

— Валяй!

— Командир, мы уже год служим и за это время, я в очередном наряде, только в первой учебке был! А в остальное время всегда вне очереди! У нас ещё ни дня не было, чтоб кто-то наряд не схлопотал! Балагур-то, за всегда умудрится! Так что график есть и он у вас, товарищ капитан!

— Ох ты ж! Ты, что хочешь сказать, что я самодур?

— Никак нет! Хочу сказать, что график у вас! — и весело ухмыльнувшись, добавил: — Я тут как-то посчитал! Балагур несомненный лидер, в месяц: от пятнадцати до двадцати нарядов его! Надо бы на доску почёта повесить! Стахановец!

— Ладно! Отмазался! Но график составь! За все месяцы! Документы должны быть в порядке! А то мало ли! Вдруг вы косячить перестанете? — и с сомнением посмотрев на Балагура, вздохнул: — Что вряд ли! Но всё же пусть будет!

Потом повернувшись к Листику с грустной улыбкой сказал:

— Ты извини, Антошка, что я про тебя девочке рассказал! Но она совсем расклеилась и я побоялся... Ну, ты понимаешь! А теперь она думает, что тебе хуже, чем ей, и тебе нужна её помощь! Девчонка ведь совсем, — садится на кровать и, опустив голову, едва слышно говорит: — Ей едва шестнадцать исполнилось, месяц назад! — И подняв взгляд, упёрся им в глаза Листику: — Пиши, Антошка, туману напусти: мы ж жутко секретные! — грустно улыбается. — Спасать девочку надо! Напишешь?

— Спасибо, командир! Я же взрослый, — грустно улыбается, — понимаю, что вы нас разводите. Но всё равно спасибо! Это мой шанс, искупить свою вину! За Надюшку.

— Ты это брось! Нет в том твоей вины, сколько мужиков по вахтам работает... И что? Пойми! Нельзя возле юбки просидеть всю жизнь, — и резко выбросил вперёд руку, прерывая пытавшегося что-то сказать Антона. — Знаю, что скажешь: просила не уезжать, так, не только она одна. Или, может, предчувствовала? А чего дома не сидела? Ты глазами не сверкай! Таким макаром, можно кого угодно обвинить... А виноваты ублюдки, напавшие на твою девушку и только они! А не ты или она. Так что просто помоги девочке... — обводит нас всех взглядом. — Парни, плохая она совсем, закрылась в себе и как будто того... — капитан многозначительно постучал себя по виску. — Вот только как про Листика разговор зашёл, что-то промелькнуло... такое... не знаю... Вот я и решил рискнуть, и, похоже, не зря. Так что не для себя, для неё — постарайся. Понял?

— Да, командир, только писатель из меня... — Антошка грустно вздохнул. — Я и домой то: жив, здоров, кормят нормально! А тут надо... Сам же говорил, туману, про секретность. Вымарают же.

— Кто?

— Ой, да ладно, командир, не поверю, что наши письма не читают!

— Кхм... А это мысль! Ты напиши, вон Милославский тебе поможет. Зря, что ли в институтах учился? А мы там с Васильевым вымараем, для антуражу. Создадим завесу тайны! Только надо, чтоб она поверила, что здесь опасно, и начала за вас ребятки волноваться. Тогда и на глупости времени не останется. Согласен — жестоко! Но по-другому никак! Мать девочки вообще в ужасе — дочь свою не узнаёт! Главное растормошить — пиши, а Васильев завтра вечером передаст. Ну, а потом по почте!

Поставил задачу и свалил, а я расхлёбывай. Вот ведь... Как быть? Я ведь тоже в письмах: жив, здоров, в штабе всё так же скучно, тайга: сотовый не ловит, интернета нет — всё нормально. Как выяснилось: у парней та же беда! Два часа мы всем коллективом творили. Отнесли Рогожину на цензуру, тот почитал, и обозвал нас: бездарными баранами. Сел писать вместе с нами... Ещё через полчаса позвали Степаныча... Потом подключился Васильев, пошло веселей, психолог — есть психолог! И ругался он всякими не понятными словами, от чего это было ещё веселей. Правда, ругался он только на нас, а Рогожина с Ивановым мягко укорил. Вроде как:

— Ну, от вас-то я такого не ожидал!

На что командир жутко обиделся:

— Умный, да? Слова разные, научные знаешь? Вот сам и пиши!

Написал. За пятнадцать минут, написал! И гордо зачитал нам, предварив своё выступление словами:

— Учитесь, бездари!

Выслушали. А куда деваться? Молодец конечно — хоть на выставку отправляй! Высокий стиль, однако! Но...

— Виктор Петрович, ты теперь всегда за Листика писать будешь? А может, ты хочешь в девочке комплекс неполноценности развить, а? — полным скепсиса голосом поинтересовался Рогожин.

— С чего бы это? — недоумевающий майор удивлённо уставился на капитана.

— А с того! У меня же образовался! Так, от тебя толку нет. Шёл бы ты отсюда, писатель! Хотя стой! Будешь ответственным за вымарку. Листик пиши сам, сил нет сочинять! А товарищ майор покажет, в каких местах закрашивать... Для антуражу. Блин, вот сколько раз было сказано: лучшее — враг хорошего!

Написали, Васильев, конечно, плевался, а вот командир был доволен... Как он выразился:

— Не шедевр, зато от души!

Зато как он матерился, когда ехидный Балагур подсунул ему под нос, наше первое творение... Почти один в один. Вовка даже не расстроился от того, что схлопотал ещё один наряд, такое лицо у командира было!

«Здравствуйте, Вера! Пишет вам ... он же Листик. Мой командир, капитан ... это тот, что с четырьмя звёздочками, передал мне ваше письмо. Большое спасибо, за то, что вы мне написали. Мы с ребятами очень волновались за вас. Как ваше здоровье, что говорят доктора? Вы их слушайте, плохого не посоветуют, там очень хорошие врачи. У нас вот ... там лежал, его ... так они ... думали, что ... а он ... теперь бегает, как все.

Главное: что вы живы и ваши родители тоже, им сейчас очень тяжело и нужна ваша поддержка. Мой командир, капитан ... сказал, что вы девушка сильная, и сможете о них позаботиться. Я думаю, что вы со всем справитесь и будете счастливы — вы девушка красивая! Очень жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах, возможно, если меня ... то мы ещё на вашей свадьбе погуляем. Очень на это надеюсь, но здесь ... и ... в любой момент. Но если ... то обязательно, навещу вас, а может и вместе с ребятами. Вы не будете против? Мне ещё ... служить.

Передайте привет вашим родителям, скажите спасибо маме за лестный отзыв обо мне. Надеюсь меня ... и я вас ... при встрече! Заканчиваю письмо, пришёл ... так что пора! Жду вашего письма! Вы даже не представляете, какая это радость письмо на ... От ребят привет! До свидания, ваш ...»

— Виктор Петрович, будешь письмо отдавать, грамотно там объясни, что это за кляксы. Туманно, но чтоб поняла! Сделаешь?

— Обижаешь, Руслан Иваныч, что я не понимаю. Вот только меня кое-что в этом письме беспокоит.

— И что же?

— Обещание приехать... В её то возрасте? А если девочка влюбится? Как бы хуже не вышло!

Тут все уставились на пылающие уши Листика. И тут Рогожин добродушно засмеялся, и, хлопнув Васильева по плечу, резюмировал:

— А ты, Петрович, не беспокойся. Похоже, наш пострел и правда в гости собрался, и на свадьбе гулять в роли жениха надеется!

— Товарищ капитан, — подскочил, красный как рак, Антошка, — вы, что такое говорите?

— А ну цыть, жених! Видишь, генерал говорит, — и, состроив серьёзное лицо, возмущённым голосом, добавил: — Кстати, забыли написать, что я строгий! Косяк! Надо добавить!

— Э-э-э нет! Нафиг, нафиг, — майор торопливо спрятал письмо, — не будем девочку разочаровывать. И так четыре часа потеряли! Так что пойду я. До свидания, товарищ добренький капитан! — и пока Рогожин возмущённо хлопал глазами, шустро свалил.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Вот только подумаю, что Рогожин нормальный человек, как тут же — на тебе, в нём опять просыпаются садистские наклонности. Это надо додуматься!? Придумал: плавать через речку — туда и обратно. Я, конечно, люблю это дело, если кто забыл, то я кандидат в мастера спорта по плаванью. Но, не в ноябре месяце же! Вода ледяная! Сволочь, одним словом! Хотя нет! Только садист...

Стоим на берегу не слишком широкой реки, переплыть, раз плюнуть, в смысле, в нормальных условиях. А в такой дубак? Представляете, я замёрз только при виде спокойно раздевающегося капитана, а тот, не торопливо сложил одежду на брёвнышко, которое мы только что притаранили. Ну как брёвнышко? Охрененых размеров бревно, вот что это было! Хотя капитан сказал: «Берём, вот это маленькое брёвнышко!» Не спорить же с ним, всё лучше, чем бетонную плиту таскать, в любом случае удобней...

Сложил вещички и полез в воду, у меня аж мурашки по телу побежали и передёрнуло всего! Хотя это наверное от того, что мурашки где-то посреди пути замерзли и осыпались ледяными бусинками. А этот, как ни в чём не бывало, правда, громко матерясь, нырнул и айда саженками речку мерить! Два раза туда-обратно махнул, вылез, неторопливо обтёрся большим полотенцем и так же спокойно, не спеша оделся.

— Ну что, пернатые, убедились, что у командира с головой порядок? Вижу, что нет! Но плавать всё равно будете. Итак, заходим в воду парами, туда и обратно, и сразу в спарринг — греться. Всё понятно? Первые: Мажор и Пепел!

— Руслан, погодь! Ну, нельзя же так! Простынут ведь! — попытался вмешаться Степаныч.

— Вылечишь!

— А если нет? А если в больничку слягут? Что тогда?

— Не должны!

— А если?

Какой всё-таки хороший мужик наш старший прапор! Заботится о нас! Не то что этот садюга мерзкий!

— Не должны!

— Все нет, но ведь и одного много!

— Есть предложения?

Вот тут мы всем коллективом затаили дыхание. С надеждой устремив взгляды на этого прекрасного человека, заступившегося за нас бедных!

— Да. Давай я им чайку дам. Будет медленнее, за то наверняка и никто не заболеет!

— Хм... Тогда скорей всего, придётся лишних пять-шесть раз сплавать. Хм... Зато наверняка терморегуляцию наладим! Да и лишним не будет. В снегу как в пуховой перине спать смогут! Только, что ж ты, старая перечница, сразу не сказал, что у тебя нужные травы есть?

«Не понял? Это что же? Нам теперь плюс к задуманному ещё и лишние пяток раз плавать? Во Степаныч удружил!»

— А ты спрашивал? Ты бы хоть предупредил, что купаться будете, а если бы я по делам куда ушёл? Так бы и простудил мальчишек!

— Да не должны они простыть! Зря, что ли, столько с ними возимся!

— А если...

— А ну свалил чай делать! Если, если! Если бы у бабки был... Ну, дальше ты знаешь, — и с доброй отеческой улыбкой, скомандовал: — Ну что встали? Плаванье пока отменяется, до завтра. А сейчас берём нашу лавочку, — взмах в сторону бревна, — и к столовке. Бегом марш! И песню, песню запевай!

И мы грянули, ещё одну Санину песенку:

Десантник парень боевой,

Десантник Родины защита.

Заколем мы врага штыком,

Коль грязью дуло всё забито.

— Эх, Степаныч, каких бравых вояк рОстим! — расчувствовался капитан.

— Ага. А ты их простудить собрался...

— Степаныч!

— Ушёл, уже ушёл...

Десантник парень боевой,

Десантник Родины защита.

Пинаем в морду сапогом,

Приклад ведь пуля расщепила.

Десантник парень боевой,

Десантник Родины защита.

Ломаем челюсть кулаком,

Зачем нам перегаром в морду дышит?

Десантник парень боевой,

Десантник Родины защита...

Вот так, распевая во всё горло эту незатейливую песенку и, пыхтя от усердия, тащим нашу «лавочку». Кстати, раньше она была меньше... Мы старое бревно «случайно» уронили с обрыва в реку. Спасибо «умному» совету Балагура. Нам бы насторожиться, когда Рогожин не стал нас ругать, и, плюнув на всё, достать его из воды! Но нет, все с улыбкой наблюдали, как течение уносит наше маленькое, лёгонькое брёвнышко. Потом вместо него появился этот монстр. Пятнадцать километров его пёрли до казармы! Ближе естественно не нашлось!

Фух... Прибыли! Теперь можно и подзаправиться. Столовка встретила нас непривычной тишиной! Хотя мы сегодня, совсем случайно, вовремя! Что такое? Голодных нет? На посту одна Татьяна. На вопрос: а где же все? Ответила:

— Да батюшка приехал. Встречают все! Вот и мои все отпросились...

Вот докатились! Уже солдат голодом морят, из-за какого-то попа! Теперь понятно, чего это замполит (тот самый — рогатенький) перехватив нас по пути, втолковывая что-то Рогожину, махал в нашу сторону. Видимо тоже хотел припрячь — встречать! Но, как известно: командир человек принципиальный и дрючит нас только сам! На любые поползновение чужих в нашу сторону, реагирует очень плохо...

Хотя и пользуется серьёзным авторитетом среди офицеров. Как ему это удаётся? Хотя, что думать? Вот взять нас с парнями: мы все твёрдо верим, что Рогожин маньяк и садист. Но уверен, что не только я, с готовностью перегрызём горло любому, за отца-командира. Пусть не в меру строгого, но при этом заботливого. Вот такая противоречивая личность наш командир...

Хотя самому отвертеться не удалось и Степаныча тоже подтянули... Вот только в толк не возьму, чего это начальство забегало? С чего? Все резко в религию ударились?

— Тань, а что это за поп такой, что все?..

— Егор, ты что такое говоришь? Какой же это поп? Это батюшка Евлампий!

— Да хоть Евлюстра! Чего говорю?..

— Ах ты, богохульник, — Татьяна замахнулась на меня поварёшкой, — а ну, брысь отсюда! А то, голодным оставлю!

— Тань, Тань, ты чего? Ну, виноват, исправлюсь... Вот честное слово, мне уже стыдно! — изо всех сил изображаю раскаянье, а прислушивающиеся к разговору парни сразу же сделали вид, что их тут нет...

Танька отходчивая — простит, не сразу конечно... Вот и сейчас насупившись, выдала мою порцию и сделала вид: что я гад. Ну что ж... Обойдусь без добавки.

Вкинув в себя пайку, тянемся к выходу. Вот ведь тоже забавное дело. Если раньше мы постоянно хотели жрать, и, то и дело, подкармливались сухпаем, то теперь вполне обходимся столовкой. Ну, почти всегда! А ведь не верил Степанычу, когда тот пихал нам свой «чаёк», утверждая, что после его травок, у нас улучшится обмен веществ... Я вообще этим народным методам не верю, но выбор как всегда был богат! Или жрать меньше, приучая организм, или пить «чаёк». Догадываетесь, в пользу чего, был сделан этот выбор? Теперь вот, обычно, охото не жрать, а просто есть! Так что, если Степаныч пихает какой-нибудь отварчик, мы его пьём без возражений! В конце концов, прапор и сам пичкает себя всякими «чаями» и до сих пор жив! Значит всё путём!

Рассаживаемся на «лавочке», не зря же таскаем. Хотя возле столовки, имеются настоящие, сидеть на брёвнышке доставляет какое-то извращённое удовольствие. Типа мы тебя таскали, теперь ты нас...

Устроившись всем коллективом, приступаем к процессу... Именно так! Ибо покурить после обеда, это ещё то мероприятие! Достать, слегка обмять, понюхать, вдыхая аромат табака! Что может быть лучше? Правильно! Возможность посачковать! Это ведь целая наука! Особенно с таким командиром, как наш. В случае же с курением, Рогожин, сам не имеющий такой дурной привычки, всегда с улыбкой наблюдает на то, как мы тянем время. Хотя какая же это привычка? Одна после завтрака, вторая после обеда, третья после ужина, ну и перед сном ещё одна. Бывает, что в течение дня, удаётся урвать одну-две. Так что... Это не привычка, а традиция!

У нас, кстати, не действует закон: «Кто не курит — тот работает». Поэтому среди нас есть и не курящие, парни просто сидят с нами и вялятся — законные двадцать минут. Подозреваю, что всё дело в том, что нельзя постоянно закручивать гайки и командир просто позволяет нам одерживать такие мелкие победы. Вот и делает вид, что быстрее нельзя, а мы никогда не выходим за лимит времени!

А то были прецеденты. Отправил как-то раз на горку залазить... Высокая зараза! А сам свинтил, по срочному делу. Ну, мы ясное дело, до подножия добежали и разлеглись на травке. А что? Командира же нет? Засекли время, и давай сачковать! Блин, вот учат дураков, учат, а толку? Десять минут всего провалялись:

— Что, голуби мои сизокрылые, кот из дому — мыши на стол? — радостно потирая руки, перед нами стоял капитан. — Ну что, отдохнули? Теперь пойдём отрабатывать. За лопатами шагом марш!

Спросите, зачем такие сложности? Так ведь дураку понятно. Чтоб в следующий раз, лезли куда сказано, а не надеялись, что командир не видит... Наука на всю жизнь, учитывая извращённую фантазию Рогожина.

Вот вы, наверное, думаете, что мы взяли лопаты и пошли копать яму? Ну, почти так. Взяли пехотные лопатки, и пошли долбить, в крепкой как камень земле, окоп. Весело да!? Говорят, что в армии квадратное катают, а круглое носят? Враньё! Из квадратного сперва делают треугольное, чтоб удобней катать было, а круглому сперва углы делают и только потом катают. Или вот я слышал такой прикол: «Копать от сюда и до обеда». Это же мечта, копай себе спустя рукава, а пришёл обед и свободен... Эх, мечты, мечты! Правда, копаем мы редко, зато, если выпросили... То ого-го! Как говорит Рогожин, умение отрыть ростовой окоп, дорогого стоит! Вот нафига спецназу окопы, а? Мы что против танков будем в поле воевать? Хотя у меня такое ощущение что у капитана принцип: чем бы солдат не тешился, лишь бы за...ся! С этим ростовым окопом вообще песня была. Выкопали к вечеру, и тут приходит довольный жизнью капитан, а что?.. целый день у него свободный! И загоняет в «стандартный» окоп Балагура и Молота. Поворачивается ко мне и спрашивает:

— А скажи-ка мне сержант, почему это, из ростового окопа чуть ли не пол тушки торчит?

На что я честно отправил туда же: Лаки и Маркони, тычу пальцем и говорю:

— Товарищ капитан, глубже нельзя. Видите, если ещё выкопать то, бойцам придётся в прыжке стрелять!

Командир задумался не на шутку, но вот рано я праздновал победу, рано.

— Действительно косяк! Давайте-ка ройте ступеньками, каждому точно по росту! Куда! Этот засыпьте, вон там копайте!

Надо ли уточнять, что теперь даже если командира нет, на горку мы лазим по-честному?!! И курить будем даже без начальства ровно двадцать минут, а вдруг за углом Рогожин с секундомером? Нафиг, нафиг! Вот докурим, возьмём своё бревно-лавочку и попрём к казарме... Там уже можно... Распоряжений никаких не было? Не было! Значит отдыхать!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Вы знаете, как выглядит облом? А я знаю! Только-только прикурил, а из-за угла Степаныч, собственной персоной и морда хитрющая. Ну, конечно, кто бы сомневался. Чтоб нас и без дела оставили...

— Ну что, пернатые, пригорюнились? Не боись, Дед сам в самоволке! Кому нужен старый бедный прапорщик, это капитан фигура, а прапор, что есть, что нет... — и радостно заржал.

— Степаныч, а чего там происходит то?

— Хотите пойти?

— Да нет! Как-то мы официальные мероприятия недолюбливаем... — качаю головой.

— Да нет там официального мероприятия, просто поп какой-то известный... Говорят, лет десять уже по войскам мотается — Слово Божие несёт! Вот офицерьё и проявляет уважение... Там сейчас типа проповеди, даже бабы окрестные сбежались. Жутко попик авторитетный. Тьфу ты — ну ты!

— А вы, товарищ прапорщик, смотрю, не любите представителей церкви? — задумчивым голосом спросил Сашка.

— А за что их любить то? Вот ты лично, как к ним относишься?

Санек пожал плечами и всё так же задумчиво произнёс:

— У нас батюшка хороший был, добрый, сироток подкармливал...

— Вот! Вот, ты сам и ответил, — перебил его Степаныч. — Батюшка! Только мало их на Руси осталось, может только в твоём Красноярске, ну или ещё в каких Сибирских городах, а в той же Москве или Питере? Молчишь? Вот и молчи! — и, махнув рукой, сел напротив нас — на лавочку.

— Степаныч, Степаныч...

— Ну что тебе, сержант!

— Прощу прощения, товарищ старший прапорщик, ничего! — вскакиваю и вытягиваюсь по стойке «смирно».

— Ох ты ж... Какие мы грамотные, — всплеснул руками прапор, — слова им не скажи. Ладно, чего уж там, что хотел?

— Никак нет! Вопросов не имею!

— Мажор, ты в ухо хочешь?

— Не, Дед, не хочу, — радостно скалюсь во весь рот.

— Вот и добре, — улыбается и показывает рукой: садись мол. — Спрашивай, давай, грамотей.

— Степаныч, без обид, но мне кажется, что у тебя личное, — сказал и замер, прапор не Рогожин, копать за язык не заставит, но может обидеться. А никому из нас это не надо. Не просто же так, у него позывной — Дед. А мы же любящие внуки... Он нас и лечит и зашивает, когда надо. Пьеро вон учит, травки там, заговоры. Пепел тут умудрился, на тренировке руку раскровить, так Петька пошептал над раной и всё — через минуту кровь уже не бежала. Степаныч по возвращении только мазью помазал и пластырем прижал. К сожалению больше способных к этому делу не оказалось... Бездари, как выразился Дед.

Дед? А ведь ему навскидку лет сорок пять не больше. Однако ж, как-то так вышло, что по-другому его никто, никогда не воспринимал...

— Да уж... личное... по-другому не скажешь, — Степаныч покачал головой и грустно так усмехнувшись, продолжил: — Ладно уж, расскажу. Вижу же, что от нетерпения ёрзаете. Да и мне, наверное, выговориться не помешает, хотя, вроде, отболело уже...

Пригладил усы, достал сигарету и начал:

— Было это, хлопчики, лет двенадцать назад, Бориска тогда правил. И приехал в наш полк молодой попик — лет двадцать пять ему было, может чуть больше. Я так думаю, тут без политики не обошлось. Ну да это — не суть важно! Глаза горят, в душе огонь веры! Ну да оно и понятно: только такой и поедет туда, где стреляют. Кто поумней-то на месте сидят, а таких вот отправляют — подвиг во имя веры совершать.

Ух, как он проповеди читал, не знай я, какие они эти попы бывают, точно бы в веру обратился. А так ничего, только грустно стало! Ведь парень то, от чистого сердца старается, а его как бычка неразумного... Фанатик, одним словом!

И тут меня как будто кольнуло. Федька! Младший брат, дружка моего армейского, сколько лет минуло, вот и не признал сразу. И тут так тоскливо стало, ведь какой парень был: мечтал офицером стать. А что вышло? Фанатик! Эхе-хех...

Тут Степаныч горестно покрутил головой, затянулся пару раз и, сплюнув, продолжил:

— В общем, ушёл я... А к вечеру, пошёл к нему — поговорить, узнать... Как же так-то? Федька меня сразу узнал, обрадовался:

— Юра, ты? Заходи, заходи, — и глаза светятся, как будто отца родного встретил.

— Здравствуй, Федя, — обнялись.

А он мне и говорит:

— Не Федя я больше, а...

— Стой! Я к брату друга пришёл, а не к попу!

— Что ж ты так, сын мой!

— Федя, я сейчас уйду!

— Нет, нет, Юра. Не уходи, прошу тебя.

Ох, хлопчики, дела то какие... Оказывается: стал Федька офицером-то! Стал. Даже повоевать успел не слабо. До старлея дослужился! А тут Сашку убили: моего друга, его брата. Капитаном был. Так же, как и Федька, и мы все — десантником. На последней гранате подорвался, чтоб в плен не попасть...

Степаныч, резким движением вытер слёзы, и, выбросив окурок, зло продолжил:

— А я даже не знал! Так плохо мне стало, как будто предал его... Ну, а Федька после этого ушёл из армии и отправился грехи замаливать, за себя и за брата! Какие грехи, хлопцы? Он же солдатом был, а не убивцем каким! И погиб, как герой...

В общем: собрался Федя блокпосты объехать, солдатиков навестить. Наш-то командир упёрся, не хотел пускать. Хороший он мужик, правильный — понимал, что не дело это... Вот только: Федька, упрямый оказался — убедил. Ну вот, а меня и ещё пару бойцов в сопровождение отправили. Я если честно: сам попросился, ну а командир, не отказал.

Говорит мне:

— Ты присмотри там за ним. Хороший мужик — жалко, если что случится.

В этот момент: Степаныч замер на некоторое время, вспоминая, и продолжил:

— Случилось, хлопчики, случилось... Приехали на блокпост. Все собрались послушать проповедь. Эх, хорошо, всё-таки Федька говорил — душевно... Вот только закончить ему не дали. Сук-ки!!! Выбрали же момент! Я бойцов с Федькой оставил, а сам автомат в зубы и помогать...

Степаныч уронив голову на грудь замолчал. Мы, с парнями, затаив дыхание, ждали. И вот наконец-то, словно очнувшись, наш Дед продолжил прерванное повествование:

— Сзади обошли, а там только Федька и мои парни... Серёгу сразу наповал. Молодой совсем, девятнадцать ещё не стукнуло — мальчишка. Федьку в живот пнули, он и упал, убивать почему-то не стали, а на Кирюху уже двое навалились. Даже выстрелить не успел, прижали к земле, и уже почти нож в живот воткнули. Но тут Федька подскочил и в руку вцепился, тянет на себя, не пускает. Шакал этот, нож из руки выпустил, второй подхватил и в бок ему. Потом оттолкнул, тот прям на Серегу и упал, а бандит Кирилла в живот...

Тут-то Федя и подхватил «калаш»... Вспомнил, что офицером был. Завалил этих двух. Тут-то мы и услыхали, что сзади творится, бросились на помощь. А там уже и гранаты в ход пошли...

А Федька лежит, рану на боку прижал и плачет. Я к нему:

— Феденька, держись скоро подмога придёт!

А он, смотрит на меня зелёными глазами и плачет. Думал от боли, ан нет:

— Прости меня, Юра!

— За что же, Феденька?

А он поворачивает голову к куче трупов и говорит:

— Отрока не сберёг... Долго я в себе старлея задавить пытался, а виш зря. Не сберёг, грех на мне.

— Так тебе же нельзя оружие в руки брать!!!

— Ну и пусть, умер бы офицером... Грех на мне!!!

А я и не знаю, что сказать, хлопцы! Взглядом только вокруг шарю, лишь бы в глаза ему не смотреть... Вдруг вижу, рука шевелится, под двумя трупами! Я туда. Кирюха, дурилка картонная — живой! Нож по обойме в разгрузке скользнул. Вот глубоко и не вошёл, он то мне и рассказал потом, что произошло... Я к Федьке:

— Жив, — кричу, — Кирюха жив!

А он так счастливо улыбнулся:

— Есть Бог на свете, есть!

И тут как шандарахнет. Меня на землю швырнуло, в глазах туман, в ушах звон, боль во всём теле... И вот уже теряя сознание, увидел Федю. Он полз ко мне — окровавленный, в изодранной рясе. Полз, загребая одной рукой, а потом замер на миг и рухнул лицом в землю.

В себя я пришёл только в госпитале. Сразу скажу, Кирилл остался жив, его трупы спасли, которыми он был завален, почти все осколки им достались. А вот Федька погиб — как офицер погиб, как настоящий десантник, а не, как фанатик — которого из него сделали. За други своя, жизнь отдал!

Степаныч, закрыв лицо руками, глухо произнёс:

— А у меня не хватило сил, даже на могилку съездить, матери в глаза посмотреть. Не смог я... Виноват перед ней... Мне как сказали, что Федька умер, так я и попросился, чтоб перевели меня куда подальше. Сломался я. Если бы не встретил тогда, парнишку одного, с такой же пустотой в душе, так, наверное, и не оправился никогда... Спасибо Руслану, к жизни меня вернул...

— Какому Руслану, — не выдержал и так долго молчавший Балагур, — не уж-то нашему?

— Нашему, нашему, — неожиданно лицо Степаныча озарила добрая улыбка. — Какому, же ещё! — и хлопнув себя по ногам, скомандовал: — Ладно, хлопцы, берите «лавочку», и айда в казарму... Буду вам чаёк на завтра варить. Пьеро, поможешь? Вот и хорошо!

Встали с бревна, всё ещё пришибленные рассказом Степаныча, и поплелись отдыхать... Ну, по крайней мере, была такая надежда. Кстати: весьма вовремя, из-за угла показалась целая демонстрация, во главе которой вышагивал приезжий поп.

А мы что? Мы ничего! Бревно тащим — стало быть, делом заняты. Рогожин то не всегда рядом, а так, ни у одного офицера язык не повернётся остановить и попытаться озадачить. Это чужих касается, местные и так цепляться не будут.

И вдруг из-за наших спин раздаётся громовой бас:

— Юра? Юра!!! Иванов!!!

Мы аж притормозили. Интересно ведь, кому это наш Дед так понадобился? Возле столовки, от которой мы так и не успели отбежать, стоял здоровенный, бородатый мужик в рясе. Наверное, это и есть приезжий поп — отец Евлампий. И раскинув руки вешал:

— Юрка! Живой! Я ведь похоронил тебя давно!

А наш Степаныч, бледный, с белыми губами шептал:

— Федя, живой, живой!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Вот кто бы сомневался? Только не я. Плавать мы на следующий день не пошли, «чаёк» то варить не кому. Степаныч, естественно, завис со своим нашедшимся другом, и капитан, традиционно, гонял нас — в искусстве убивать себе подобных...

Вот почему, все люди как люди, а я в спарринге постоянно с командиром? Нет, моё самолюбие, конечно, весьма на высоте от осознания того, что Рогожин считает, что для меня нет противников среди парней... Вот только, он с завидной регулярностью загоняет это самое самолюбие под плинтус, и оно тихонько там поскуливает! Вот может быть с Пеплом потягаться? Он парень резкий, всю жизнь единоборствами занимается. А, бесполезно, не разрешит, капитан меня только с Сашкой выпускает — на ножах. А без оружия — фиг. Хотя да! Прав командир, прав! Не то чтоб я совсем круче всех, парни то у нас резвые и настучать в ответку могут, но... Как сказал Рогожин, пару недель назад:

— Ещё месяц и будешь тренироваться с парнями, а пока ешь землю.

— Ну, Руслан, сколько можно по морде получать?

— А-а-а! Лёгкие победы любишь? Ясно, ясно...

— Да что тебе ясно-то? Я понимаю, ты бы какие-нибудь приёмы новые показывал, а так просто возишь меня по земле... Парни ржут, я так совсем авторитет потеряю! Что тогда? А так пусть и с ответкой, но постоянно напоминаю что сильней!

— Ты с Лаки спаррингуешь — на ножах.

— Вот именно. Я ему в половине случаев проигрываю! И что получается? Что я совсем ослаб?

— Дурак ты, а не Мажор. С ними ты на месте стоять будешь, а против меня всё время растёшь! Потерпи, нужно создать зазор между вами... Стисни зубы и старайся! Давай так, как только свалишь меня с ног или синяк там поставишь — сразу же ставлю на спарринги... На пол тренировки, а потом снова со мной.

— Ты прикалываешься? Где ты, а где я?

— Ну, значит, жри землю!

— Злой ты.

— Сам дурак. Я из тебя бойца сделаю. Ну, или покалечу!

— От спасибо, от это удружил!

— Да, пожалуйста, обращайся.

Хотя, что греха таить, Лаки — Руслан тоже чаше других на холодняке гоняет. Хм... А ведь со стороны видно, что у Сашки нет конкурентов среди нас. Я, по сути, только за счёт реакции и скорости, бывает, побеждаю, а он за счёт техники, и если чуток быстрее станет — всё капец. А расти, можно, только, если есть к чему стремиться... Наверное, надо Руслана попросить и на холодняке меня погонять! Блин, как представлю, что Саня меня каждый раз уделывает, так холодным потом покрываюсь... Да будь ты не ладно — самолюбие моё...

После мордобития, поплелись к Васильеву. Мы там задачки по математике решаем, головоломки всякие и ещё в шахматы играем, ну и лекции от майора, куда без них... Вот только не надо смеяться! Не до смеха тут...

Беда пришла, откуда не ждали. Степаныч как-то поинтересовался, кто умеет играть в шахматы. Оказалось, что не умеют только, Маркони и Балагур. Хотя с последним понятно, у него другое увлечение! А у Вити-Тихони вообще разряд. Так вот, когда даже Витька проиграл, стало ясно — тупеем! Рогожин даже за голову схватился и отправил нас — Васильева развлекать, по пути припомнив красные ухи Листика, когда он засмущался, из-за письма.

Самое здоровское, что майор вполне прилично говорит по-английски, правда с жутким акцентом... Так что он весьма был рад, что может попрактиковаться со мной в языке. Ну и я тоже. Практика — великое дело. А вот командир меня приятно удивил — оказывается, он почти идеально говорит на немецком! Тоже практика! И мозгу нагрузка. А Степаныч на китайском шпарит, я в шоке. Утверждает, что у него даже акцента нет. Пошёл к нему в ученики! Класс!!! Я ж по-китайски ни бельмеса! Говорить, может, и не начну, но понимать буду, наверное...

Короче, два часа в день нагружаем мозг. Ну и отдыхаем, от злобных издевательств, любимого командира! Кругом польза!

Но вас то, наверняка, волнуют не страдания бедных солдат, а то, как же всё-таки случилось, что два живых человека похоронили друг друга? Мутное это дело... Как есть мутное! Вернувшись с посиделок со своим вновь обретённым товарищем, Степаныч попал в оборот, а так как главной движущей силой, в вопросе получения ответов, выступал Рогожин... А что? Он-то эту историю узнал, куда раньше нас. Так что знать ему хотелось не меньше нашего! Вот только вразумительного ответа не было...

Ну, со Степанычем вообще не понятно: ему полковник сказал, что Фёдор погиб. Может причина в том, что тот даже до больницы дожить не должен был? Не знаю. Но вот выжил, по странному стечению обстоятельств, а может и Божьим провидением, как сказал сам Фёдор. Вот с тех пор отец Евлампий и катается по военным частям, считая это своим предназначением. И самое интересное, что встретиться приятели могли раньше... Если бы Степаныч в своё время захотел узнать новое имя Фёдора. Ведь слышал о нём, слышал!

А почему Фёдор был уверен в том, что Степаныча нет в живых? Он, конечно, пытался узнать... Но Степаныч уже был в другом месте, и место это было секретным, он попросту исчез... Вот и вышло так, как вышло... Но не будем о грустном: встретились и хорошо! Лучше поздно, чем никогда!

И вот, наконец-то, Дед приступил к своим тайным зельям. Припряг к этому процессу Пьеро, целый день они что-то там варили, и вот оно — счастье!

Ранним утречком — на речке,

Взвод солдатиков стоял.

От холодной, от водички

Их мандражик пробирал.

Воет ветер, стынут руки,

И позёмка по земле.

Ну, за что такие муки,

Есть же лето на земле...

Закончить Сане не позволил Балагур, отвесив ему знатного леща... Да уж никогда ещё Санек не был так близок к смерти — стихоплёт хренов! Пришлось спасать, друг всё-таки! Хорошо хоть бегает быстро, как раз до речки добежали... А там я скомандовал строиться, после чего, уже со спокойной совестью наладил этому стихоплёту подзатыльника.

Тут и Рогожин нас догнал, офонарел бедный от нашей прыти:

— Ох тыж... Не те я вам стимулы задаю, не те! Это же надо, как вчесали! Можно смело от норматива отрезать ещё пару секунд!

«Всё, теперь точно капец Саньку!»

— Молодец, Балагур, если бы ты ему леща не наладил, я бы так и не узнал, что вы такие бегуны...

«Вот молодец командир... Теперь вроде и не Сашка виноват!»

— Ладно. Проехали. Бойцы, у меня для вас три новости, одна плохая и одна хорошая — для вас и одна просто замечательная — для меня! С какой начать? Вижу по вашим радостным лицам, что вам пофиг. Ну что ж... Ваша хорошая новость в том, что поплывёте вы все вместе, то есть разом, что сократит время пребывания на холодке. А та, что похуже состоит в том, что поплывёте вы изо всех сил! Пять раз: туда обратно... Теперь пьём отвар... Весь пьём, знаю что горький, всё равно весь... Выпили? Вот и молодцы! Нет блевать не надо, держите в себе. А я сказал, держите! Учтите, у Степаныча запас! Вот молодцы! Я всегда говорил: главное, правильная мотивация! Кстати о мотивации, это и есть моя хорошая новость. Я её специально приберёг! Я вас даже подгонять не буду, и отставших наказывать... Ну чего вы все так перепугались? Ну да, если не будете выкладываться, скорее всего, хана вам! Тут пятьдесят на пятьдесят, всё зависит от того какую нагрузку себе дадите, если мало, то всё: пишите письма. Вот поэтому и не сказал! Силком, что ли в вас заливать... О, вижу, начало действовать. Раздевайтесь! Быстро!

Мамочка моя, как же всё горит-то! Такое ощущение, что внутрь залили кипятка, а в зад вставили раскалённый штырь... И кто сказал, что вода холодная? Можно было бы и попрохладней, а тут ещё гребёшь как сумасшедший. Эх, полежать бы просто: остыть, так нет же, гребу; скоро на глиссирование выйду. От усилий становится только жарче, но жить то охото! Кто-то другой, мог бы подумать, что капитан пошутил и всё это не правда!? Но только не мы... Тем более, что честно сказано, если грести изо всех сил, то ничего страшного не случится — а вот если сачковать то да, будет плохо. Такая жара, пока до воды добежал, думал вспыхну как спичка. Может поэтому всё происходит в воде? Значит, этот садист нифига не шутил! А-а-а... Быстрее, быстрее...

Похоже, что подобные мысли пришли не только в мою голову, потому что парни гребли так, что отстали от меня всего на один раз. С того берега на этот... А чего вы удивляетесь? Я всё-таки КМС, а техника великая вещь!

Доплыв, я не торопился вылезать из воды. А зачем? Она такая прохладненькая... Вот только насладиться мне не позволили. Кто? Да Рогожин, будь он не ладен. Пришлось ещё бегать вокруг него по кругу, хорошо хоть в одних трусах...

Кстати, нарисовался бонус, приятный бонус... Не удивлюсь, если наш командир всё специально рассчитал! Не далеко от реки проходила дорога, и на ней стоял автобус. Точнее он ехал и остановился, ну, естественно, такой цирк! И это транспортное средство было битком забито девчонками. Это местное медучилище к нам на экскурсию прикатило! А мы как раз все вылезли и в спарринг... Я конечно с Рогожиным. А он меня даже ни разу не уронил, только ехидно улыбался! Ну, точно подстроил, хороший человек!!!

Спросите, чего я радуюсь, бегая в трусах перед полным автобусом девчонок? А тому и радуюсь. Вы просто представьте картину: молодые горячие дамочки, а перед ними полуголые парни. Ни один стриптизёр не выглядит так круто, как тренированный спецназовец, да ещё в спарринге... А если ещё и под взглядами восхищённых дам? Надо ли говорить, что Рогожин зря улыбался? Я всё же зарядил ему в глаз. Понятно, что это не считается, но ведь приятно же!? День явно удачный...

Поскакав ещё какое-то время, я понял, что жарко мне просто от движения... И собственно на этом на сегодня всё и закончилось. Капитан объявил выходной. А теперь догадайтесь, кто оказался первыми парнями на деревне, во время экскурсии женского пола по нашей части? И куда мы с парнями направились в первое же увольнение? Да! Это того стоило! На командира даже никто не обижался. Правда, Санек как всегда по бабам не ходил, но и ему капитан сделал подгон. Договорился с каким-то товарищем и Сашка смог поговорить по «Скайпу» со своей женой и родителями. Всё же, у нас самый лучший в мире командир!!!

***

— Да уж, Руслан, — Степаныч задумчиво почесал затылок, — не думал я, что сработает. А ведь получилось же!

— Тут, Степаныч, главное верный подход! Замотивировал как следует и все, выложились по полной. Теперь процесс пошёл и можно больше не заниматься такими извращениями, четверть дозы за глаза!

— Да. Это ты здорово придумал... Как только устроил?

— Да чего тут устраивать? Главное правильно сказать. Они ведь сами решили, что умереть могут? Сами. А я всего лишь недетский понос имел в виду! — Рогожин радостно засмеялся.

— Да при чем здесь понос? Как ты экскурсию устроил? И чтоб автобус вовремя подъехал? И чтоб водила остановился? Теперь то, никто даже не вспомнит, как ты над ними измывался!

— Ах, ты об этом... Секрет фирмы! Да ладно не обижайся, директорша училища приятельница моя...

— Приятельница? — не доверчиво переспросил прапорщик.

— Ну, типа того... — улыбаясь, подмигнул капитан.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Тут во время посиделок, это так Балагур окрестил наши занятия с майором, произошёл забавный случай. Так сказать вроде ничего особенного, но парни повеселились знатно — надо мной. Хорошо хоть урона для моего авторитета не случилось, даже наоборот.

Почему-то Васильев заинтересовался странным набором языков, которыми я владею. А что в них странного? Языки как языки... Но майор был другого мнения. Он как раз задвигал речугу, и что-то ему пришло в голову:

— Милославский, я вот всё стесняюсь спросить...

Рогожин в этот момент, рубившийся с Тихоней в шахматы, аж фыркнул:

— Виктор Петрович, что такое? Вы никак заболели?

— Да нет, Руслан Иваныч, это я так для красного словца. Но вот мне интересно, а почему наш юный друг имеет такой странный набор изученных языков?

— Да? — заинтересовался Рогожин. — А давай выясним...

— Вот и я о том, — и отхлебнув чаю, приступил к выяснению: — Английский и французский понятно. Они у тебя профильные в институте. Но это не суть важно, это понятно. Как и немецкий, всё же можно сказать язык банкиров. Я даже испанский могу понять... Ну, мало ли? Но венгерский? Этот-то откуда? — качает головой. — Можно сказать, спать не могу, понять пытаюсь... — улыбаясь, разводит руками.

— Хм... Интересная подборка, — согласился командир. — Колись, откуда дровишки?

Ну и что делать бедному сержанту? Когда отцы-командиры так горят желанием? Пришлось колоться...

— А у меня был выбор? Познакомился с потрясающей девушкой. Ну, такая вся... потрясающая. Из приличной семьи, папа в посольстве трудится, приехала к нему на лето в гости. Сплошные достоинства: спортсменка, комсомолка... Вот как глянул на неё, сразу понял, девушку с та-а-а-акими достоинствами, — изображаю руками, — короче, где-то между пятым и шестым...

Ты посмотри-ка, оказывается, процесс изучения языков интересен не только командирам? После слов о таких выдающихся размерах, парни прям прониклись желанием... узнать, где я нахватался знаний.

Продолжаю:

— ...Упускать нельзя. А она по-русски ни бельмеса. Пришлось учить, вот так всё лето и прозанимался языком, — тяжко вздыхаю.

— Мажор?

— Чего тебе? — оборачиваюсь к Балагуру.

— Ты хоть скажи, зря учил или нет?

— Ты с какой целью интересуешься?

— Мажор, Егор... — я думал, меня порвут.

— Да, да... — отвалите от меня. — Где бы я так хорошо натаскался? Вот так всё лето и практиковался... Слава богу, что никто из родителей против не был. Ни её, ни мой папан.

— А при чём здесь родители? — оторвался от шахмат Тихоня.

— При том! — начинаю сердиться. — Думаешь, мне кто-нибудь позволил бы зависать целое лето с какой-нибудь швеёй-мотористкой? Или её бате понравилось бы, спутайся она... А-а-а... — машу рукой. — Тут ведь деньги крутятся, короче чуть не женился. Спасибо испанскому...

— Чего? — это уже Васильев заинтересовался.

— Да чего? — вздыхаю. — Тут ведь как вышло. Мой батя, по сути, не стремился меня женить, ему главное, чтоб не на ком попало. А вот Нати с семейством, желанием как раз обладали... Уехала она домой, с мамой видать посоветоваться. А тут, как учёба началась, приехала студенточка по обмену, из солнечной Испании. Такая Кармен! Стройная, смуглая, брови как стрелы амура...

— Кхе... Кхе... — бросивший шахматы капитан, явно намекал, чтоб я не отвлекался.

— Ага. Ну, так вот смотрю на неё и понимаю...

— Мажор.

— Балагур? Ты чего отвлекаешь?

Парни тут же зашикали на Вовку. А тот слегка смутившись, спросил:

— Да я только уточнить насчёт достоинств... — и значит, пытается изобразить арбузы.

Пришлось расстроить:

— Не-е-е... Максимум второй, — Балагур огорчённо качает головой. — Зато как камень, соском глаз выбить можно.

Даже Тихоня бросил шахматы, подсаживаясь поближе. Васильев отставил в сторону чай, подперев подбородок ладонью.

— Ну и я к ней. Цветы, конфеты, всё такое. А она мне и говорит: «Я девушка порядочная, без любви никак...» Ну, я ей конечно про любовь. Верите, нет мужики, не врал. Такая красотка, помереть не встать. А она мне: «Все вы за любовь говорите, а доказать слабо?» Я ей: «Что ты хочешь, принцесса?» А она так ехидно улыбается и говорит: «Ты парень настырный. Пусть и не совсем в моём вкусе. Но мне нравятся целеустремлённые мужчины. Вот это всё, что ты мне тут плёл на русском языке, повтори на языке моё родины. И не заучи, а поговори со мной! И если сможешь сделать это через месяц, у тебя будут все шансы!»

Держу паузу, нагнетаю интерес. Но всю малину, как всегда, испортил капитан:

— А в ухо?

Пришлось рассказывать дальше:

— Понятное дело, что такое обещание меня никак не устраивало. Все шансы! Что за бред?! Дураку понятно, что оставляет себе простор для манёвра. Только не надо удивляться таким странным пари. Мы же на «инязе» учились. И она прекрасно понимала, что выучить за месяц, это только при полном погружении в среду. И то... Не всякому дано.

Мужики возмущённо зароптали, обсуждая женское коварство. Только Васильев сидел с какой-то странной улыбкой на лице. И вот с ехидной такой миной вопросил:

— Но ведь язык ты знаешь?

— Ну да, — чешу затылок, — не будь она новенькой, не проканало бы. А так... Вот и говорю ей: «Богиня, ради твоей красоты готов не спать ночами...» А она опять ехидно так: «Ну, зачем же себя так истязать? Вдруг упадёшь без сил?» Ну, я и говорю: «Или в порыве страсти выучу раньше!» Смеётся и, глядя мне в глаза... — держу паузу. Даже Васильев перестал улыбаться. — С придыханием говорит: «Девой Марией клянусь: если не загнёшься и сможешь сделать это за три недели, можешь отыметь меня, прям там, где поразишь своими талантами... Хотя нет. Сперва до постели доведи, а то вдруг это случится на лестничной площадке! Но если не сможешь, больше ко мне не подойдёшь, на пушечный выстрел». И давай смеяться...

Молчу, изображая трагедию. Вот только надолго меня не хватило, потому что некоторые, не хорошие личности, собрались вести одного милого сержанта на расстрел. Пришлось продолжать:

— При желании найти испанца в Москве раз плюнуть. Парни из охраны нарыли его уже к вечеру.

— Ну и что успел? Не тяни...

— Сомневаетесь? Конечно, успел. Я дольше акцент шлифовал, чтоб по-дурацки не выглядеть.

— Стоп! — Васильев хлопнул по столу ладонью. Народ и в том числе Рогожин удивлённо уставились на майора. — Ты что хочешь сказать, что осилил испанский за три недели?

— А что такого? Проблема то только в навыке произношения, а слова выучить это даже не разговор.

— Так что у тебя идеальная память?

— Ну не то чтоб идеальная, — иду на попятные. — Просто очень хорошая.

— Не ври командирам, морда, — погрозил пальцем Рогожин. — Мне тебя Степаныч уже сдал. Память у него действительно почти идеальная, — повернувшись к майору, пояснил капитан. — Не во всём, но то, что слова запоминает с первого раза, это точно.

— Так, а почему ты дурку гонишь на занятиях? — возмутился Васильев.

— По привычке.

— Какой нафиг привычке?

— А вы представьте себе, товарищ майор, если бы мой папа, думал, что я не «умненький мальчик», а почти вундеркинд? Какая бы жизнь у меня началась? А так свинтил на иняз, грызу науку. Даже дополнительные языки знаю, хоть такой талант у сына! Заодно и время свободное есть. Тем более что денег батя всегда отстёгивал на преподов, чтоб экзамены сдать мог. Тут главное творчески подойти к процессу...

— То есть ты сознательно балду пинал?

— А что? Я мажор или нет? Мне что, надо было думать, как я и на что жить буду? Или вы думаете, что у меня жизнь была сахар? Ни какой жизни: ни половой, ни общественной. У меня, между прочим, здесь вот рядом с этими головорезами, — обвожу рукой парней, — свободы значительно больше, чем дома!

— То есть твой отец тиран и сатрап?

— Да нет. Но вот если бы он меня поменьше любил, было бы проще... А так-то папка хороший... Вот только не уважает совсем, — вздыхаю, — да и не за что было...

Наступила напряжённая тишина. Кто о чём думал не понятно, возможно, что о своих отношениях с родителями. Кто знает? Но о чём думал Балагур, стало ясно очень скоро:

— Прошу прощения, а можно всё же узнать, что там с испанкой то, а?

Народ моментально оживился, какие могут быть ещё вопросы, если тут разговор о бабах? Пришлось продолжать:

— На чём я остановился? Ну ладно, ладно — помню я. Вот видите какие от этого проблемы? Да рассказываю, чего уж там. Освоил язык, на более-менее достаточном уровне и вперёд покорять испанскую красотку. Конечно, сперва напомнил про пари, позволил над собой посмеяться, уточнил, что всё в силе... И сразил своим гением на повал!

Молчу, пусть помучаются. Когда же молчать дальше стало опасно, продолжил:

— Вот что интересно. Был готов к тому, что начнёт юлить и выворачиваться. Но как бы странно это не звучало, девушкой она оказалась порядочной и обещание сдержала.

— Дала?

— Быстров! — рявкнул Рогожин. — Я тебя сейчас удалю из зала.

Вовка обиженно замолчал. Ну да ему полезно.

— А ты прекрати паузы делать и давай нормально объясняй, какая связь между венгерским и испанским.

— Дык ведь, товарищ капитан, куда податься бедному мажору, если не в свои роскошные апартаменты, там и шампусик и джакузи. Куда мы и переместились из кровати, — вновь делаю паузу.

— Мажор! — хором рявкнули присутствующие, включая майора.

— Ну, блин, никакой интриги создать не дадите.

— А хочешь, я сейчас интригу закручу, — ехидно поинтересовался Рогожин.

— Плескаемся мы, понимаешь, в ванне, с испанским, — поспешно продолжаю рассказ. — А тут венгерский заявляется, типа соскучился, сюрприз, млять! — вот тут они и начали надо мной ржать. Сволочи... Мне вот нифига не смешно было.

Проржались кони и Рогожин спрашивает:

— А что с немецким? Тоже что-то подобное было?

— Ну да, только там меня испанский застукал... — вот чего хохочут, у меня тогда такой бланш на пол лица был.

И тут Васильев решил прояснить обстановку до конца:

— Милославский, я уже боюсь спрашивать. А вот профильные языки, тоже имеют отношения к женскому полу или ты всё же их просто учил?

— Имеют, — решил покаяться до конца.

— И тебя тоже застукали?

— Не-е-е... Я знаю, что бледнолицый брат может наступить на грабли два раза, но три это был бы перебор.

— А что тогда?

— Да Жули и Стейси подружки, и в общаге в одной комнате жили. Тоже по обмену. Так что, немку я сам бросил. Три бабы для меня оказалось многовато...

— Сука... — майор начал тихонько сползать под стол. И уже в процессе выдал: — Ни какой жизни: ни половой, ни общественной. Не могу, сдохну...

Повеселились, короче! Ну да ладно, для хороших людей не жалко. И время пролетело. На целый час меньше терпеть издевательства любимого командира. Польза, однако!

И тут... Только, понимаешь, жизнь налаживаться стала, как нате вам: наше с кисточкой! Командир обрадовал. Я конечно согласен, что на боевых операциях куда легче, чем на тренировках, но как не вовремя... В любое другое время — вприпрыжку бы рванул: подумаешь, убить могут... Тут Рогожин каждый день пытается и ничего!

У нас же через три дня увольнительная. Ах, эти девчонки из Меда! Мы туда уже вполне нормально дорожку протоптали, ну мы с Балагуром так вообще широкое шоссе. Два раза уже в гости ходили, и прям нарасхват...

А тут? Собрание генерального штаба, в капитанском кабинете: командир, прапорщик и один жутко симпатичный сержант, ах да: есть же ещё младший сержант Хаматшин, но он на стрёме, чтоб ухи не грели... Вы когда-нибудь видели здоровенного татарина на стрёме? И не надо. У него такое серьёзное лицо, что пытаться подслушивать будет только самоубийца. То есть Балагур, но тут всё нормально, от Хана ещё никто не уходил... без звездюлей...

— Ну что, пернатые, у меня для вас есть три новости. Как водится две плохих и одна хорошая.

Я аж вздрогнул, что-то мне это начало не нравится:

— Командир, можно уточнить, для кого она хорошая?

— А для всех! И давай без чинов.

Прям полегчало. Если без чинов, значит, строить не будет, а остальное фигня. Как выяснилось, я поторопился с выводами, фигня она разная бывает...

— Для начала, о приятном. Наши подвиги с Хасаном больше не наши и, слава богу, проблем меньше... Вот только, у генерала этого аппетит разыгрался, где-то рядом звезда на погон летает, а приземлиться не может. Что-то тянут там наверху... Сомневаются! — довольно хохотнул капитан. — Вот он и вышел на Васильева... Короче, дело такое, нашли у Хасана в доме флешечку, случайно нашли... И очень там интересные сведенья. В горах есть то ли база, то ли перевалочный пункт, но факт в том, что что-то есть... Вот только генерал наш мужик ушлый и прекрасно понимает, что если делу дать официальный ход, то найти там можно только бамбук — чтоб покурить и то не в затяг... — задумчиво почесав затылок, попросил: — Егорка, поставь чайник.

Пока я наливал воду и включал, Руслан задумчиво смотрел в окно. И вот видимо что-то решив про себя, продолжил:

— Я, конечно, поломался для приличия, но согласился сходить посмотреть — что там? Вот это и есть плохая новость, напороться можем.

— И что, генерал тебя уговаривал? — не поверил я. Остальное не так уж и важно, риск дело благородное.

— Хм... Сперва он приказывать пытался, но мы с Васильевым ему быстро объяснили, зачем в хлебе дырочки.

— И он сразу проникся? — сомнение широким потоком пёрло наружу.

— Ты чего такой любопытный, а?

— Да интересно же...

— Да ничего интересного. Мы тут прикомандированные, типа со своими задачами... Ну и ещё пару убойных аргументов. Тебе знать не нужно. Мал ты есчо! Короче, решено с нами дружить! А я что, против, что ли? Дело то хорошее замышляется, да и обязан будет этот фрукт нам. А это плюс... Я если честно и понтаваться бы не стал, но уж больно момент подходящий ништяков отхватить...

— Каких? — хозяйственная натура Степаныча никак не могла пройти мимо такого сладкого слова — ништяки!

— Ну, тактическую связь нам не дадут. Нету! Хорошие рации дорогие, заразы. А хрень всякую, даром не надо, лучше без них... А вот новенькие броники будут. Операция то штурмовая — наверное. По крайней мере, генерал пусть так думает... И оружие всё новое будет, достали уже расстрелянные «калаши». Новенькая СВД для Хана и ВСС Сашке...

— А может...

— Не может, — перебил меня Руслан, — ни «Валов», ни «Гроз» — нифига: рылом не вышли. Право слово, как за своё торговался. Правда, пяток ПБ отжать удалось, самые расстрелянные заменим. И всё! Но и то хлеб...

Как раз закипел чайник, и я как самый молодой пошёл изображать официанта. Странная у нас подобралась компания, чай пьём без сахара... Все трое! Ну, уж вкусы начальства я изучить успел. Сказал бы мне кто, ещё год назад, что буду пить «Канди» и нахваливать, только пальцем бы покрутил у виска. Далеко не элитный сорт чая, но уж получше чем «Гита»... О, Господи, о чём рассуждаю? Я ведь даже названий таких не знал, всё элитными чайками баловался... Виски, Махито, Абсент…

Чертовщина какая-то, тут разговор о боевой операции! Меня, может, шлёпнут через пару дней, а я о чае! Хотя, наверное, прав был философ, сказавший, что человек ко всему привыкает? Вот и меня уже не просто не напрягает, а радует возможность боя. Хотя мне кажется, что всё дело в том: что не нужно тренироваться? Как говорят? Тяжело в учении легко в бою? Нет, нелегко. Нелегко потому что, вместе с тобой рискуют жизнью парни давно уже ставшие чем-то родным и близким — друзьями, братьями. Мне до сих пор, несмотря на прошедшее время, снится Тунгус. И я всё так же не могу его донести, а он всё шепчет: «Брось меня, брось». А я всё тащу и тащу, и каждый раз: снова и снова, с моих плеч снимают холодный труп, я кричу и просыпаюсь...

— Егор, Егор! Мать твою! Ты чего? Мимо же льёшь!

— Извини, Руслан, задумался...

— О чём?

— Да о задании.

— Врёшь, ты о заданиях не с таким лицом думаешь. С огоньком, я б сказал! — хохотнул капитан, вздёрнув кулак вверх. — Что-то я последнее время мало тебя гоняю, раз опять сны снятся... — с грустью прошептал он.

— Какие сны? — пытаюсь улыбнуться.

— Не знаю. Но ты так стонешь, а то и орёшь...

— Я?

— Эх, Егорка, а ты что думал, все с криком просыпаются, один ты молчишь как партизан? Так же как и остальные блажишь. Надо вас ещё сильнее нагружать...

— Зачем? Не надо! Всё нормально! — перепугался я. — Куда ещё сильнее? Итак, ноги еле ворочаем.

— Когда вы реально устаёте, то в казарме тишина как в склепе! А как не дожму вас, так: то один, то второй, мечетесь в бреду и стонете, стонете...

— Так всё плохо? Мне же не всегда сны снятся...

— Вот именно: не снятся... Когда устаёте.

Я только обречённо вздохнул. А что тут сделаешь? Я тоже замечал, когда, бывало, просыпался ночью, что многие парни мечутся во сне... Правда, такое бывает, только если спим в казарме. В поле: даже не всхрапнёт никто. Это наверное от обстановки зависит, но я не психолог...

— Но ничего, Степаныч обещал вам «чаёк» сварить, спать будете как младенцы. Ведь сваришь, Степаныч?

— Сварю, — кивнул тот.

— А что ж раньше-то не приготовил? — удивляюсь такой нерасторопности.

— Дык, вас лечить надо, а не снотворным пичкать. А травки очень редкие нужны. И когда я говорю редкие, это значит, капец, какие редкие. Но, вроде, удалось достать: через пару недель привезут. Вот тогда и подлечим нервишки...

— И что, кошмары сниться перестанут?

— Нет, они видоизменятся.

— Э-э-э...

— Не заморачивайся, потом поймёшь.

Помолчали, прихлёбывая чай и думая каждый о своём.

— Руслан, а Витя то где? — ни с того, ни с сего спросил Степаныч.

— Остался вопросы утрясти. Кстати, ты завтра возьми машину и дуй в город — к нему. Получишь амуницию и смотри, чтоб местные, хрень какую, не подсунули!

— Обижаешь! — усмехнулся прапорщик. — Там где эти подсовывальщики учились, там я преподавал! Не родился ещё человек, который...

— Всё, всё верю. Можешь не продолжать! — со смехом поднял руки Руслан. — Я в тебе не сомневаюсь.

И пока начальство развлекалось, мне вспомнилось начало нашего разговора...

— Руслан, ты вроде говорил, что плохих новостей две? А озвучил только одну.

— Да? Как это я так? Даже странно, вроде говорил же? Ты точно уверен, что нет?

— Русла-а-ан!

— Да ладно, шучу я. Новость в том, что увольнительные отменяются.

— Млять. Я так и знал.

Ну что ж. Придётся девчонкам подождать. Нас ждут великие дела!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

День, в общем-то, начинался неплохо: сгоняли в столовку без «лавочки». Видимо капитан решил перед делом не нагружать нас. Вернулись в казарму, на крыльце сидит Степаныч и подымливая сигаретой, изображает из себя занятого человека. Рядышком стоит УАЗик, на котором он, собственно, и собрался ехать.

— Товарищ капитан, что ж вы так-то? В город отправили, а пропуск зажилили. Хорошо хоть у меня голова работает.

— Ой, какая цаца! Голова у него... А вчера почему не сообразил? Ладно, пойдём, он у меня в столе.

Капитан, вместе с прапорщиком, скрылся за дверью. Мы тоже проследовали внутрь: холодновато, просто так, без дела, стоять на ветру. Не успели даже сесть, как начался цирк!

— Что? Опять? Степаныч, я тебя предупреждал!

Всё-таки забавная это картина, когда два мужика носятся по казарме, сворачивая по пути, мешающие их развлечению предметы: Степаныч сбил Сашку, а Рогожин врезался в Молота... И как ни в чём не бывало, продолжили свой забег:

— Стой, скотина, всё равно догоню!

— Ага, счас. Вот всё брошу и начну ерундой всякой заниматься!

— Догоню, хуже будет!

— Ты догони сперва!

Вот скажите мне: Степаныч давно уже знает Рогожина и всё равно убегает, почему? Ведь дураку понятно, что так больнее! Или надеется сбежать? Эх, как скачут, прям «Кони Ногайские», хоть ставки принимай. Вот только, кто ж против капитана поставит? Или всё же удастся смыться? Нет, не удалось... Поймал. И взяв за шкирку, уволок к себе. Ну, правильно, не при нас же воспитывать! Хотя и так понятно, что попал Степаныч не по детски. И я даже догадываюсь за что.

А из-за дверей кабинета раздавалось:

— Ты зачем убегал?

— Ну, мало-ли. А вдруг бы получилось?

Бумс!

— Ну и как получилось?

— Ну, попробовать то, можно было?

Бумс!

— Ты, гад, какой пример молодёжи подаёшь?

— Наоборот! Теперь-то точно никто смываться не будет.

— Да? Хм... Логично. Ладно, считай, простил. Теперь объясни мне, друг ситцевый, ты где это с утра был?

— Так ведь за машиной ходил...

Бумс!

— Я тебе сколько раз говорил, не шляться к жене замполита?

— Да я не шлялся...

Бумс!

— Руслан, да я только одну палочку...

Бумс!

— Что значит одну? Десант позоришь, сволочь!

— Ну, хорошо, не одну...

— Тьфу, на тебя. Ну, сколько можно повторять... Ты думал что будет, если он вас застукает. Тебе то, ладно, а если на бабе отыграется? Ты башкой своей дырявой думал, а? Ты же порядочный мужик, а так подставляешь женщину? Я тебя не узнаю.

— Да ничего с ней не будет! Он же её даже пальцем не тронет. Забыл, что ли как этот козёл карьеру делает? Через тестя. А если он генеральскую дочку хоть пальцем тронет... Сам понимаешь!

— Степаныч, я сам замполита терпеть не могу, но так нельзя! Ты позоришь мундир...

— Да ну? А мне показалось, что я очень даже не опозорил!

— Млять! Пошёл вон. Иди примочку поставь, что ли. А я сам в город поеду. Вот гадство! Уйди с глаз долой, ловелас!

Да уж! Замполита любят все! Ещё та скотина... Я б ему гаду тоже рога наставил... Тем более что жена его — ух! Ядрёная бабёнка! Фигуристая и сисястая, да и на мордашку весьма хороша. Но как говорится: рылом не вышел. Хотя нет. Рылом то как раз вышел, а вот статусом нет... Хотя вроде и прапорщик для генеральской дочки маловато? Так это в мужья, а в любовники — самое то! Да и Дед наш ещё тот дамский угодник, кого хочешь, уболтает... Ну, почти.

Спросите, за что такая не любовь? Да этот гад мне в морду дать пытался, наивный! Но давайте-ка по порядку. Так сказать, чтоб расставить точки...

Появился майор в нашей части совсем недавно. Пару месяцев как. И сразу начал ставить всех на место, ну тех, кто званием и должностью не вышел. Почти неделю нас как-то проносило мимо этого персонажа, но вот однажды...

В порыве какой-то своей логики, Рогожин напялил на нас всю амуницию, какую только можно, и от щедрот своих урезал норматив на две секунды... Караул!!! Две секунды! Да ещё и гружёные, как маленькие лоси. Почему маленькие? А вот когда вы в седьмой раз подряд не уложитесь в норматив прохождения полосы препятствий, и будете «бодренько» бежать в её начало, чтоб не уложиться в восьмой — вы меня поймёте! Почему это «лоси» измельчали...

А тут эта скотина, на УАЗике мимо едет. Честь ему, видишь ли, не отдали! А кто его видел? Тут бы воздуха лишний глоток найти... И пОтом, бегущим ручьями, не захлебнуться! Местные офицеры в жизни бы такого себе не позволили: они обычно только сочувственно на нас поглядывают.

А этот перец не поленился догнать нас и поставить машину поперёк пути... Собственно об неё мы всей толпой и остановились... Ну, точнее я об неё, об меня Балагур... Чертяка здоровый! Ну и дальше по цепочке. Чуть не перевернули «драндулет», вместе с замполитом...

Ох, как этот горлопан орал! Как орал! Аж покраснел бедняжка. А нам то что? Стоим, отдыхаем, делаем вид, что слушаем. Внимательно так. Ну, зачем же офицера обижать невниманием.

Смотрю, он мне уже в лицо орёт и пальцем в разгрузку тычет. Зачем? Вот так увлечётся и свернёт тыкалку набок. Прислушался...

— Скотина! — и как даст мне в грудину...

Похоже — дебил! Я даже уворачиваться не стал. Надо уважать старших по званию! Даже навстречу подался... Чтоб у него удар сильнее вышел. Вот он со всей дури и зарядил в рожок...

Ох ты ж! Я думал, он громче орать уже не сможет! Ан нет, смог! И в морду мне с левой. Правая то, того… заболела, однако! Хотел ему каску под удар подставить, да пожалел дурачка... Просто голову убрал. После пятой попытки, он ствол начал вытягивать. Мдя... Тут то у него почечная колика и случилась.

Пока он калечил себя и безрезультатно пытался заехать мне в лицо, Рогожин просто стоял рядом и развлекался. А чего вы хотели? Так орать, тут не только капитан за сотню метров услышит... А вот когда дело до ствола дошло... Тут у него проблема со здоровьем и приключилась!

Шикнув на наше маленькое, уставшее стадо вьючных животных, командир отправил нас вместе со Степанычем на полосу препятствий. Правда по пути обозвал тунеядцами, и накинул ещё пару кругов: чтоб больше не сачковали. А сам начал что-то душевно объяснять замполиту. Тот, правда, не понял доброго к себе отношения, и поволок капитана к полковнику...

Не знаю, что уж там было? Но с тех пор майор обходит Рогожина седьмой дорогой, и нас естественно тоже не трогает... Почти. Гадит по мелочам, но что поделаешь, натура такая у человека. Капитан то, что? Добрая душа, дал по почкам и успокоился, а Степаныч обиду затаил... Ему-то, не по статусу, майоров воспитывать. Вот он по-своему и отыгрывается на нём. А Рогожин понятное дело беспокоится. Вот и пытается воспитывать. Да только толку-то? Степаныч, похоже, во вкус вошёл, и уже не столько мстит, сколько красивую бабу имеет... А в норматив мы уложились, правда только на следующий день...

Злой, как чёрт, Рогожин выскочил из своей каморки и, хлопнув дверью, направился к выходу, что-то бубня себе под нос. Поравнявшись с нами, остановился:

— Сержант, пару кругов на полосе препятствий, для разогрева, потом займитесь проверкой снаряжения. В остальном пока свободны, меня до вечера не будет, — и вышел на улицу.

Вот только что-то не доброе шевельнулось внутри...

— Командир! — кричу, выскочив вслед за ним. Что-что, а доверять внутренним ощущениям уже научился.

— Ну, что ещё? — раздражённым голосом поинтересовался капитан.

Подскочив к нему, шепчу:

— Хреновое у меня предчувствие...

— Хм... А поконкретней?

— Не знаю. Свербит и всё. Возьми меня с собой, для подстраховки...

Рогожин задумался, но вот доверять моим предчувствиям он тоже научился:

— Ладно. Возьми оружие, я тебя в машине подожду.

Я развернулся и рванул в казарму. Вот только, чем ближе я был к дверям, тем сильнее зудело что-то внутри меня... Остановившись, делаю шаг назад. Мать моя! Чувство опасности взвыло сиреной! Значит сзади! Сзади? А что там? Только Рогожин и машина. Оборачиваюсь, а в мозгу яркая вспышка! Командир! Машина!

Откуда взялась эта мысль — непонятно, скорее всего, шутки подсознания. Со мной такое бывает: пропадает часть логической цепочки и приходит готовый ответ. Это потом уже можно не спеша обдумать, а что это было? Но сейчас-то на это нет времени.

— Джинн, машина!

Капитан не подвёл! Услышав свой позывной, он тут же перешёл в боевой режим, и второе слово воспринял как опасность. Резко развернувшись, и ускорившись, рванул прочь... От УАЗика, до которого оставалась всего пара метров. Правильно, что время терять? Если что, по шее молодому можно и потом дать! Вот только максимум, что он успел сделать это пара шагов...

Прогремел взрыв. Яркая вспышка резанула по глазам. Взрывная волна от разорванного на части автомобиля, подхватила Рогожина и швырнула вперёд. Осколки горячего метала, впивались в вытянутое в струну тело, продолжавшего даже в этот момент бороться, капитана.

Боже мой, какой же силы был взрыв, если изувеченное тело командира, сломанной куклой, приземлилось всего в шаге от меня?

— Руслан! Руслан! — пытаюсь перевернуть бесчувственное тело. — Руслан, не умирай!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

В чувство меня привёл подзатыльник Степаныча:

— Не тряси, ирод! Если ты его не угробишь, то жить будет!

«Живой! Мать его, живой! Живой, сволочь такая! Вот ведь гад, напугал до полусмерти!»

— Степаныч! А он точно не умрёт?

— Будем надеяться.

Перевернув начавшего постанывать Руслана на живот, поручил мне придерживать голову. Срезав ножом лохмотья, покачал головой:

— Охренеть. Везучий чертяка! Смотри, если не считать торчащих кусков железа и кучи мелких порезов, да шишки на голове — почти целый... Только одна глубокая борозда, сейчас края пластырем стянем и можно везти.

Посмотрев на Степаныча, как на умалишённого:

— Дед, ты чего? Смотри, из спины железяка торчит! И вот и тут тоже...

— Я и говорю фигня, все под углом вошли. Жить будет, сто процентов. А вот и «таблетка» наша!

Подкатила местная машина, с пассажирского места выскочил Сашка:

— Надо на пол что-нибудь постелить! — и бросился в казарму.

Следом, закинув за спину автоматы, бросились Балагур и Пепел... Блин, только сейчас заметил, что наши парни, все как один вооружённые, окружив нас держат под прицелом периметр... Молодцы! Они-то не знают, что это «закладка», а не прилетевшая граната... Капитан мог бы гордиться своими питомцами...

Постелив на пол УАЗика в несколько слоёв матрасы, аккуратно положили капитана лицом вниз.

— Лаки, что с лицом?

— Так стеклом посекло, — Санек пальцами прикоснулся к довольно глубокому разрезу на левой щеке, — ерунда. Вы бы ехали, Степаныч!

— В машину! Ещё есть дебилы, у которых ерунда?

— Мелочи, сам обработаю, — махнул рукой Пьеро. — Мажора забери, у него из плеча что-то торчит!

Ох! Ты ж! А я и не заметил! Тут же левое плечо выстрелило болью.

— Млять! Одни дебилы кругом! Какой командир, такие и солдаты! В машину! — дурным голосом взревел Степаныч.

Думаю, что нет смысла описывать дорогу в город. Как водила не получил инфаркт, до сих пор поражаюсь... Вот как бы вы себя чувствовали, если бы вам под руку орали:

— Быстрее, — при этом тыкая в бок стволом «калаша». И делал всё это чувак с окровавленным лицом и бешеными глазами? Пришлось даже прикрикнуть на Сашку:

— Отстань от парня! А то влетим куда-нибудь...

Ну, хоть тыкать перестал... А то бедный парнишка, аж побледнел от такого напряга. Но довёз до больнички быстро — молодец!

Рогожина сразу увезли в операционную, а нас с Сашкой заштопали под местной анестезией. Мой осколок вошёл не глубоко, на излёте, практически под кожу.

— Заноза, — так охарактеризовала ранение молоденькая докторша.

А Сашке наложила пару швов, предварительно достав из раны осколок стекла.

— Ничего, девки только сильней любить будут, — улыбнувшись, похлопала по плечу.

— Я женат! — возмутился таким предположением Санек.

— Тем более, не кукся. От такой мелочи жена не разлюбит. А она ведь тебя любит?

— Конечно!

Так, ну это надолго. Докторша допустила ошибку, которую в нашей группе уже давно никто не совершал... На тему своей Лидочки Санек может говорить часами. «Пойду-ка я к Степанычу, узнаю как там Руслан».

Капитан был никак. То есть всё ещё в операционной и как обстоят дела, было не ясно. Сел на диван стоящий возле стены, всё же лёгкая слабость в ногах присутствует — несмотря на то, что рана неопасная, крови натекло прилично. Степаныч же, замерев как статуя, стоял возле стены и бездумным взглядом пялился на противоположную стену, едва заметно шевеля губами. Через пару минут, как будто только что заметив меня, поинтересовался:

— Зашили?

— Нет. Только перевязали, там шить нечего. А Лаки пришлось... Шрам будет. Докторша решила его успокоить и на свою голову задела любимую тему: про Лидочку.

— Хм... — Степаныч едва заметно улыбнулся. — Пусть выговорится, от докторши не убудет.

И убедившись, что с нами всё в порядке замолчал, вновь уйдя в себя, всё так же беззвучно бормоча.

В конце длинного коридора появилась представительница местного персонала. Девушка явно пророчила себя в модели, потому что, вышагивала как на подиуме строго по одной линии и раскачивая бёдрами. Ох ты ж! А ведь не зря о себе мнит, не зря! Я таких красавиц почти и не встречал, даже в бытность свою... А ведь девушки вокруг меня увивались — ух, какие! Хотя надо думать, что увивались они по большей части вокруг папиных денег! Но мне то что? Имели их не деньги, а я!

Хотя что-то в ней было не так? Я молчу о расстёгнутом верхе белого халата, из которого на волю пытались вырваться такие!!! Такие!!! Мать моя женщина, какие! И как только пуговица, удерживающая это великолепие в плену, ещё не оторвалась? А, может, оторвётся? Ну, пожалуйста, оторвись, а! Оторвись!!! Нет счастья в этом мире, нет его!!!

Проходя мимо Степаныча, девушка остановилась и, повернувшись на девяносто градусов, посмотрела огромными глазищами на прапорщика.

Ох ты ж! А вид сбоку то, тоже шикарен! Халат настолько короткий, что казалось ещё миллиметр и можно считать её голой. Даже в моих эротических фантазиях у медсестёр не бывало таких халатов? Это ж беспредел. Тут больные вместо выздоровления от спермотоксикоза косяками отмирать начнут... А белокурая красавица внезапно заговорила, бархатным и до боли сексуальным голосом, у меня аж мурашки побежали. И нифига не по спине...

— Я вижу, вы молитесь?

Степаныч, с каким-то чумным выражением лица, кивнул.

— Я слышала, что искренняя молитва помогает?

Обалдевший прапорщик продолжает кивать.

— А ещё я слышала, что просить нужно тогда, когда помощь нужна, а не отвлекать по пустякам! — и, приблизив лицо к Степанычу вплотную, прошептала: — Хватит!

После чего отвернулась от обалдевшего прапорщика, подошла к кулеру с водой и, повернувшись ко мне спиной, слегка наклонилась! Млять! Вот как назвать то, что показалось из-под краешка халата? Очаровательные такие — полужопицы...

Обернулась через плечо и, стрельнув в мою сторону глазами, призывно улыбнувшись... показала мне язык!? Охренеть!

— Кто тут ожидает результатов операции капитана Рогожина? — раздался сзади мощный бас.

Вздрогнув от неожиданности, вскакиваю и оборачиваюсь. Передо мной стоит здоровый такой дядька с уставшим лицом, в белом халате и сжимающий в руках марлевую повязку.

— Мы... — хором разрешили его сомнения, измученные ожиданием вояки. То есть я и Степаныч.

— Всё в порядке. Везунчик ваш капитан: нашпиговало его знатно, но ничего критического. Повезло, что все осколки попали уже на излёте. Месяцок, полтора полежит у нас и будет как новенький. Но скажу вам, будь он чуть ближе и всё — кранты, даже не довезли бы. Повезло, одним словом!

Я только открыл рот, как вмешался Степаныч:

— Да, да... А ведь как раз собрался к машине идти!

Я удивлённо обернулся. Оп-па! А куда красотка делась? Мало того, что шагов не слышал, а на слух я последнее время не жалуюсь... Можно сказать, что он у меня... Короче, тут опять прапор походу с зельями намудрил? Или это от природы? Хотя, наверное, прапор. У парней-то тоже слух прорезался...

Ах да... Как ушла, не слышал, да и не успела бы она дошагать до поворота! Только если бегом? На шпильках? Ага, не смешите меня!

— Степаныч, а куда эта медсестра делась?

— Какая?

— Ну, вот которая с тобой разговаривала?

— Не было никого, Егор.

— Ну как же... — врёт, прям в глаза. Я же чувствую ложь, вот и Степаныч брешет, честные глазки мне строит.

— Отдохнуть тебе надо. Это от кровопотери...

Ну, уж нет! Повернувшись к доктору спрашиваю:

— Вы когда вышли, здесь медсестра была? В белом, коротком халатике, офигенная блондинка, с вот такими... — изображаю руками с какими...

— Нет у нас таких молодой человек. А жаль, конечно! — хохотнул доктор. — Товарищ прапорщик прав отдохнуть вам надо. От кровопотери и не такое привидеться может.

А вот доктор не врал... Никого он не видел! Что тут ещё можно сказать? Начнёшь настаивать — вколют успокоительного... Нафиг, нафиг! Но разобраться стоит, не нравятся мне сексуальные девицы исчезающие, как по волшебству. Нет, я такое уже видел — Руслан демонстрировал не раз, да и очень надеюсь сам рано или поздно так смогу. Но доктор!? Он-то ничего не видел, а так не бывает. Да и Степаныч темнит... А это не есть гуд!

Кстати, а чего это Степаныч притих? Отворачиваюсь от сочувственно смотрящего на меня хирурга... М-дя... А железный прапор поплыл. Сидит на корточках, прислонившись к стене, и уткнувшись лицом в берет, стянутый с головы... Вот как на него наезжать? Я ведь не дурак: понимаю, что вся его показная бравада была направлена на нас... А может и себя пытался убедить, что всё в порядке? Подойдя к нему, опускаюсь на корточки: рядышком. И задаю вопрос, совсем не тот, что так волновал меня секунду назад. Теперь можно, мы одни — доктор, повздыхав, удалился.

— Дед, а почему ты сказал, что Руслан только собирался идти к машине?

Степаныч какое-то время помолчал, потом убрав от лица берет, посмотрел на меня покрасневшими глазами:

— Понимаешь, Егорка, Руслан сам себя спас... Взрыв не такой уж и сильный был — только, убить того, кто в машине. Не могло его так далеко отбросить, ускорился он. Ведь так?

— Да. Я как крикнул, так он сразу рванул... — чешу в затылке, — получается, что он за пару шагов так разогнался, что почти обогнал осколки?

— Ну, обогнал сильно сказано, но вот то, что уменьшил их скорость в отношении себя это да. Потому и лежал так далеко. И в воздухе вытянулся, так что пострадала в основном спина и задница. Берцы его видел?

— Нет. А что?

— Только выбросить. Хорошо подошва толстая, пару осколков так и застряли. Так что тут не везение, а умение. А об этом местным эскулапам знать не надо... Да и никому не надо. Понял?

— Да.

Посидели рядышком, уставившись на стену, а потом Степаныч усмехнувшись, порадовал:

— Месяц, полтора? Да я его за пару недель на ноги поставлю, ну за три точно, дырки глубокие... Надо ехать, всё равно в себя ещё не пришёл. Лекарства взять, да вас с Сашкой отвезти. Пока за старшего будешь. Надеюсь положиться на тебя можно? По бабам не рванёшь?

Я аж задохнулся от возмущения:

— Ты меня за кого принимаешь?

— Не кипятись. Если уж тебе не доверять, то кому тогда?

Аж расчувствовался от таких слов:

— Степаныч, да я... Ты ж знаешь! Да я...

— Всё, всё... Не шуми. Поехали.

Только чуть позже до меня дошло, что прапор просто развёл меня как младенца... Как после таких слов от службы отлынивать? Да и парней придётся строить... Развёл!!! Хотя от осознания... слова эти, менее приятными не стали. Вот такой загиб психики...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Вернулись в часть уже к вечеру, парни все на нервах... Мало того, что с нашим командиром случилось, так ещё и следаки мозг выели. Правда и у тех чуть дед Кондрат не приключился. Попробуйте разговаривать с людьми, которые на любой вопрос отвечают:

— Я не буду отвечать на этот вопрос, без приказа непосредственного командира...

А командир где? Правильно! В больнице без сознания. Даже командира части приводили, но тот только рукой махнул:

— Бесполезно, ничего не скажут...

— Вы хоть осознаёте последствия? — поинтересовался старший из следаков.

— Ждите майора Васильева — это их особист. Может, что и скажет...

— Может? Да я вас всех под трибунал...

— Закрой рот, капитан! Ты как перед старшим по званию стоишь?— гаркнул полкан. — Ты офицер или гражданская штафирка?

— Я вам не подчиняюсь...

— А они мне!

— То есть, как это?

— А так! Голову включи! У них свой особист — майор! И это на двенадцать человек! Так что закрой рот и молча жди...

Капитан оказался человеком умным, и ковырять мозг перестал. Примчавшийся на всех порах Васильев, очень порадовал его:

— Жди. Опрошу и подумаю, что тебе можно сказать...

На попытку возмутиться сунул под нос корочки:

— Прочитал? Теперь слушай. Я ссориться не хочу, но моих людей никто допрашивать не будет. Понял? Это дело государственной важности. Если поведёшь себя правильно, я с тобой очень вкусным делом поделюсь, как раз умный следак из военной прокуратуры нужен. Умный! Ты понимаешь?

Капитан понял, задав только один вопрос:

— Очень вкусное?

— Пальчики оближешь. А если не ступим, то ещё и звёздочки поймаем. Как раз по одной на брата.

Следак повернув голову, задумчиво посмотрел на четыре звёздочки у себя на погоне, прикидывая, как там будет смотреться одна — большего размера. Смотрелась она просто замечательно!

Естественно майору парни всё рассказали, а тут мы... Конечно Васильев тут же приступил к «пыткам», но шепнуть парням о том, что капитан в порядке мы успели... Что тут началось! Крики, прыжки и обнимашки... Что уж греха таить, майор наш Васильев, принял самое активное участие в этом мероприятии. Кажется, он стал своим...

***

— Скажи, Олег, это нормально когда майоры с рядовыми обнимаются? — поинтересовался старший лейтенант Крымов у своего непосредственного начальника капитана Зиновьева.

— Это же спецназ — у них всё как не у людей...

— Да какой они спецназ? Срочники. Гонору только.

— Ох, не скажи. Я как с майором этим пообщался, так сразу пошёл к полковнику — извиниться за своё поведение.

— Зачем? — удивился старлей. — Ты же правильно всё сказал...

— Вот поэтому я твой начальник, а не наоборот, — усмехнулся Зиновьев. — Если ничего нельзя сделать, то зачем плодить врагов?

Достал из кармана пачку сигарет, вынул оттуда одну и закурил. Затянувшись, выдохнул сизый дым и продолжил:

— Поговорили. И он интересный момент упомянул... Такие у них наколочки интересные... Знаешь, что на них изображено?

— Не томи, а?

Капитан картинно затянулся, выпустил через нос дым, и хитро поблескивая глазами, наблюдал за подчинённым. Тот, почуяв что-то интересное, подпрыгивал от нетерпения, но молча ждал — позволяя начальству насладиться моментом.

— Так вот, Андрейка, Коршуны это...

— Какие Коршуны?

— Смотрю, ты совсем нюх потерял...

— Чёрт! — осенило старлея. — Не может быть, я думал там профи, а тут пацаны сопливые...

— А они и есть профи, и не завидую я тому, кто эту бомбу подложил. Факт: мы его не посадим, даже если найдём...

— Почему это?

— Ты корочки майора видел?

— Нет.

— А я видел... Серьёзный дядя. А трудится простым особистом при пацанах? Боюсь даже предполагать, кто на самом деле их капитан... Такое не прощают... Да и видел я один караван. Бр... Мы тогда пытались разбираться, начальство местное очень недовольное было — суки продажные! Типа разбой и беспредел, а по мне, так и надо их...

— Ну! Что замолчал, дальше что?

— А ничего, пришли серьёзные дяди, дали по голове нашему непосредственному и горячо любимому, и мы так ничего и не нашли. Да и не очень хотелось, я ж сразу понял, что там спецура работала. Настолько всё качественно было, даже не проснулся никто... Да и дружок один шепнул, что это Коршуны шалят. Так что я особо и не рыл. Мне оно надо? Весь прикол в том, что в тихую информация про них ходила, а вот кто именно — не известно. Подумать только, срочники!

— Офигеть! А ты уверен, что это они?

— Ты больной? Это же срочники, вчерашние школьники... Ну, какие из них убивцы?

— Э-э-э... Ты же сам...

— Ничего я тебе не говорил, — зло сплюнул капитан. — А ты если жить хочешь, ничего не слышал. Я тебе зачем сказал? Чтоб ты глупость какую, не совершил. Майор этот — нас схарчит и не подавится! Понял!

— Понял — не дурак!

— Ладно, поехали отсюда, майор обещал вечером сам приехать...

***

«Пытал» нас майор долго, точнее долго только меня. Потом чесал репу, плевался и грозил карами неведомому террористу. Потом слегка успокоившись, поведал:

— Я так понимаю, что кто-то очень хочет сорвать нам операцию, но ничего у них не выйдет. А гада мы этого найдём, старший следак мужик с головой, припрягу его... Ты давай Милославский впрягайся, у меня дел полон рот. Помогай Степанычу, а я вас прикрою, чтоб рыло никто не топил.

Я только кивнул. А что тут говорить? Какая операция? Руслан в больнице, Степаныча от него хрен отгонишь, пока на ноги не поставит... Кто операцию проводить будет? Со стороны кто-то? Ага, щаз! Васильев же почти прямо сказал, что посторонних не пустит. Да и хрен мы с чужим дядей куда пойдём! Я подписку хорошо помню. Командир у меня только один, мне даже Васильев, по сути, не указ... Только если капитан прикажет, тогда да. Так что плакала операция, горючими слезами. А жаль, конечно, я бы сейчас пару бандитов зарезал, чтоб напряжение снять...

Тем временем майор продолжил:

— Так, я Степаныча к капитану в больницу увезу. Пусть пока там посидит, а то, как бы разбираться не начал, кто это его грохнуть пытался. Кандидат то только один! — и уперев в меня тяжёлый взгляд, продолжил: — Прикинь, если он за замполита возьмётся?

— А при чём?.. — и тут до меня дошло! Ехать то в машине должен был Степаныч! И рвануть должно было где-то в пути, типа нападение! От ведь сука!!!

— А ну осади! — погрозил мне пальцем майор. — Проверим, конечно! Но трусоват наш замполит, да и не знает, кто его бабу окучивает. Догадываться, что зам у него есть, может, но конкретно вряд ли. Если только жена не проболталась, во что я не верю. Такие даже если с любовником в постели застанут, не сознаются... Так что здесь что-то другое, нет, точно другое! Вижу, не веришь? Ладно, слушай, Степанычу я сам скажу, а ты парням. А то вы ребята горячие, ещё натворите чего... Знаешь, почему майор в нашу часть перевёлся?

— Нет, конечно, — пожимаю плечами, — откуда? Мне такое не докладывают.

— А мне докладывают, — хохотнул Васильев, — баба его полюбовника себе завела, лейтенантика молоденького. Что поделать: слаба на передок. Вот он и узнал об этом, люди добрые донесли. Нормальный мужик, что бы сделал?

— Да выгнал бы в шею!!!

— Вот. А если он карьерист и всего лишь капитан?

— Не знаю...

— А я знаю. Тесть-генерал, в качестве компенсации: дал майора, ну и помог с переводом от скандала подальше. Лейтенантика же на Северный полюс медведей охранять...

— Охренеть! — выпадаю в осадок, бывает же такое!

— Да ничего здесь запредельного нет. Двое детей у них, а дед внуков любит, а майор хоть и карьерист, а отец хороший. Детишки пока с дедом и бабкой живут. Хм... Вот и простил, а тут ещё и бонус поимел... Так что не стал бы он взрывать любовника жены, тем более Степаныча никто кроме капитана и не палил ни разу. Глаза отводит не хуже тебя — точно. Да и матёрый он, собаку съел на таких заходах! Так что не замполит это... Ну, дошло?

— Дошло.

— Вот и молодец! Я тебе сейчас какую-нибудь бумагу грозную нарисую — будешь любопытных посылать. Сперва, записывать кто?! Если местный. Ну, а чужих крути и в подсобку, завтра приеду — разберусь. Кто у нас такой любопытный!

Эх... Вовремя мы с майором вернулись, ох вовремя! Жизнь замполиту спасли точно... Не только мы с Васильевым такие умные, местные горячие парни уже разобрались, кто виноват!

— И куда это мы собираемся? — поинтересовался майор у подгоняющих снарягу, сосредоточенных парней, во главе с прапором. — Далеко ли путь ваш лежит?

— Да мы это... Пару кругов пробежаться, — забегал глазками Степаныч.

— Ты охренел, старый хрыч! Ладно, сам в петлю лезешь, а молодых то зачем с собой потянул?

— А ты попробуй от них отвяжись! — зло бросил Степаныч.

— Разоблачайтесь народный мстители! Пустышки ваш удел, а не гранаты! Раз башкой думать не умеете!

— Мы всё равно эту суку достанем, — прошипел Балагур, парни синхронно кивнули.

— А ну отставить, горячие финские опера! — всё происходящее меня просто взбесило. — Ах вы, суки позорные! Значит, Мажора можно в расчёт не брать, да?! Мажор, значит, за командира отомстить не хочет! — пытаюсь отломать дужку от кровати. — А может: Мажор — сука?! И всех сдаст?! — наконец-то отломал. Васильев отодвинулся от греха подальше. — Товарищ майор, мне прапоров пи...ть не по статусу, вон табуретка — приступайте.

И пошла потеха... Они ещё сомневаются, справлюсь ли я с командованием этими оборматами!!! Ещё как справлюсь! Вот только догоню всех, хотя б по разу и справлюсь!!! А майор молодец, не подвёл — хотя и слабоват оказался! Никак этого доминирующего самца догнать не может. Пришлось Степанычу подножку поставить, рука то не поднимается. Эх, хорошо табуреточка пошла...

И вышел могучий, великий Егор,

В руках булаву он сжимает.

Трусливых шакалов, предателей подлых.

Суровой рукой наказуя.

Вот в праведном гневе пылает лицо,

Ведь предали други батыра.

Накажет предателей, подлых, никчёмных,

Суровою дланью своей.

Пусть будет уроком, для низких уродов,

Гнев лучшего в мире сержанта.

Так славься же славься Великий Мажор,

Предателей подлых лупцуя.

Мелкий и хитрый Санек, первым делом смылся под кровать и умудрился не попасть под раздачу. Что я их считал что ли?! Хотя вроде всех отоварил? А когда все запыхались и сидя по разным углам, пытались отдышаться, грустно посматривая на учинённый погром — вылез и зачитал. Мне понравилось, Васильеву тоже — он даже не возражал, что его в поэме не упомянули. Но простил я гадов, только через полчаса, после того, как они кряхтя и постанывая, зачитали поэму хором...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Ну что ж, Васильев и Степаныч укатили в город, а я занялся ликбезом... Это вот таким мудрёным словом называется вправление мозгов излишне активным личностям в количестве девяти человек. Вначале народ офигел от такой постановки вопроса, потом застыдился, излишней горячности, ну и как результат — поржали... Сперва над замполитом, потом над собой: вспоминая особо пикантные моменты бега с препятствиями по казарме. Героем дня, по понятным причинам, оказался Санек: единственный избежавший расправы, ну и в довершение всего умудрившийся на скорую руку состряпать поэму — смягчившую мой гнев... Парни чувствовали себя виноватыми.

Но как говорится, всё что ни делается — всё к лучшему. По крайней мере, напомнил всем кто в доме хозяин, ну в отсутствие основных фигурантов. Ну да пора приниматься за уборку, бардак знатный навели, я б даже сказал эпический!

Не думаю, что кому-то будет интересно то, как протекал этот процесс... Не шатко, не валко, учитывая, что приходилось по одному ходить и лечиться у Пьеро. Без синяков процесс воспитания не прошёл... Прав, прав Рогожин — утверждая, что с «звездюлями» можно добиться большего, чем без них...

А вот с утра приключились заморочки, не глобальные — производственные так сказать...

— Подъём!!!

— Мажор, может ну его? Посачкуем? Пока начальства нет... — подал вполне здравую идею Балагур.

И в любой другой день я с готовностью поддержал бы его! Но только не сейчас: не тогда, когда Руслан лежит покалеченный на больничной койке и надеется на меня! Нет уж! Будем пахать, а то некоторые личности, как то с сомнение оставили меня за старшего, я бы даже сказал не уверенно. И вообще!!!

— Бунт?! — добрым таким голосом и самой светлой из своих улыбок, по-отечески так... вопрошаю у этого разгильдяя.

— Ну тебя нафиг... — бодренько соскочив с кровати, Балагур рванул в умывалку. — Народ у нас новый тиран! — и тормознув в дверном проёме, довольно хохотнул: — Я вообще-то за тиранию! Прошу воспринимать, как лесть!

— Балаболка ты! — беззлобно подталкивая смутьяна, заметил Марат. — Егор прав, чего мы стОим: если командир вернётся, а мы кондиции потеряли? Получается, что прав Васильев — нам пустышки надо сосать?

Парни замерли — кто, где стоял: пытаясь осмыслить слова Хана. В общем-то, я ни сколько не сомневался в том решении, которое они примут... Молодец Марат, как всё повернул! Нет, без сомнения, что мой авторитет достаточно силён, для того чтоб меня слушались, но одно: если из под палки, совсем другое: по собственному желанию. Понимать надо! Да и нет у меня желания портить отношения...

— Значит, нужно показатели улучшить, — глубокомысленно изрёк Сашка.

— Нет, Санек, — качаю головой, — у командира система была, а мы можем и напортачить. А вот делать всё как при нём, это да... Кстати, идея! Можно физуху подтянуть! На турнике поподтягиваться, поотжиматься и пресуху пожмём. Если прибавим, всё плюс! От такого дурного мяса не будет, если и нарастёт то мышца. Решено каждый час по сто пятьдесят отжиманий...

— Егор! — взвыл Балагур. — Командир то только по сотке заставлял, и то пару раз в день!

— Вот именно заставлял, — не дав мне ответить, влез Сашка, — а ты сам будешь! — и, подняв палец вверх, глубокомысленно изрёк: — По собственной инициативе!

— Да это форменное издевательство!

— Что ты ноешь? — усмехнулся Пепел. — Ты сколько за раз можешь отжаться?

— Меньше тебя...

— Ну, всё же?

— Ты типа не знаешь?

— А ты вслух скажи.

— Ну, четыреста...

— Вот! И чего стонать? Вернётся командир, а ты пятьсот... хлоп!

— Пятьсот пятьдесят! — накидываю усмехнувшись. — Лично от меня, чтоб больше не спорил... с коллективом!

— Не думал, что скажу это, — покачал головой Вовка. И гаркнул во всё горло, запрокинув голову вверх и воздев руки в небеса: — Командир, вернись, я уже соскучился!!!

Грянувший хохот вполне гармонично завершил стихийное собрание...

Несколько дней к ряду, занимались насилием над собой, приезжавший на пару часов Степаныч, похвалив нас, снова уезжал в больницу — к лежавшему в реанимации Рогожину. И вот наконец-то за мной пришла машина, Васильев прислал. Надо ехать в больницу, Руслан пришёл в себя и горел желанием узнать, как мы тут без него? Балагур, тут же устроил налёт на столовку и вернулся с кульком пирожков, и стал настоятельно просить передать командиру, чтоб он скорее выздоравливал, а то он уже с лица спадать начал...

Ох и не люблю я все эти больницы. Хотя это понятно: в большинстве случаев, для военного человека, визит в подобное заведение означает ранение... А кому это понравится? Но что поделаешь — надо!

Подходя к палате, в которой должен лежать мой командир, останавливаюсь, пытаясь унять сердцебиение. Волнуюсь. Не привычно это. Всегда такой сильный и уверенный в себе, вот как такое могло случиться с ним? Как? Пусть только майор найдёт того, кто заложил бомбу... Думаю, он не откажет нам в праве на маленькую месть?

Тяну дверь на себя и вхожу... Млять! Мать моя женщина! Что за, фигня? В палате трое. Как и следовало ожидать — Степаныч и Рогожин. А вот третий персонаж? Девушка, склонившаяся к лежащему на боку Руслану и о чем-то тихонько шептавшаяся с ним?.. Та самая медсестра, или кто она там?! Как догадался что та самая, если она стоит спиной ко мне? Да по торчащим из-под халата полужопицам! Вот их-то я сразу признал! Вот ведь... так и помереть недолго! Увидеть вместо раненого командира такое... такое... великолепие? Вот и стою как дурак! Нет, кто-то, конечно, кашлянул бы там — ради приличия. Но я же не дурак, я только выгляжу так...

— Кхе... Кхе... — Степаныч! Вот зачем спрашивается?

Руслан слегка улыбнулся, голос звучал тихо и как-то устало:

— Ну, здравствуй, проходи.

А вот поведение медсестры было все же странным. Выпрямлялась она довольно медленно, во всю давая насладиться процессом! Потом развернувшись, слегка подала шикарную грудь вперёд... И вновь в голове билась только одна мысль, направленная на верхнюю пуговку: оторвись, оторвись, оторвись...

Девица же томно улыбнулась и повела плечами... Повела то она плечами, но смысл то крылся чуть ниже...

— Его зовут, Егор, если ты понимаешь, о чём я?

«Мне показалось или голос Рогожина стал ехидным?» Улыбка моментально пропала с лица красотки, грудь правда осталась на месте, но вот такого вожделения уже не вызывала. Хотя конечно вызывала, но... вот... Тьфу, ты... Короче думать вроде уже могу. Что происходит? Только сейчас заметил, что, несмотря на то, что девушка стояла, наклонившись перед Русланом, открывая заманчивые виды, да и у Степаныча ракурс был ого-го... Мужики смотрели на неё... Вот как объяснить? Ну как на картину: красиво, эстетично, эмоции положительные, но не более! Бред! Это Рогожин то со Степанычем? И тут красотка подала голос:

— А сразу сказать не могли?

— А зачем? — усмехнувшись в усы, Степаныч развёл руками. — Ты уже достала своими выкрутасами, вот и потрудись в холостую.

— Хам ты...

— А ты стерва. Всё бы только задом крутить.

— Не спорю, но ведь и по-другому не могу! Понимать должен!

— Ну, извини...

Вот только что-то я не заметил раскаянья в его словах. Ещё бы понять, что тут творится и вообще хорошо будет. Так и спросил:

— А что тут происходит?

— Гости у нас, — развалясь на свободной кровати, заметил прапор.

Кстати, палата не одноместная, как вы могли подумать, просто кроме капитана больных не было. Вот Степаныч и приватизировал одну из коек под собственные нужды. Хотя зная Степаныча можно предположить, что в соседних палатах на головах у друг друга лежат, а вот для него все удобства. Утрирую, конечно, но не удивлюсь... Хотя последнее время тихо и скорее всего больница полупустая. Но это всё не суть важно. А вот?..

Хотел поинтересоваться, а кто собственно такая эта гостья, но не успел. Девушка опередила меня.

— А ведь как похож-то! Как похож! То-то думаю, чего меня так приплющило, когда его увидела. Кстати как самочувствие молодой человек?

— Да нормально!

— Повязочку с руки снимем?!

— Зачем? — с удивление смотрю на неё. — Мне утром только сменили.

— Надо!

— Ну ладно.

Собственно, почему бы и не позволить такой сногсшибательной красавице-блондинке перебинтовать меня. Охренеть! А бинтовать то не чего! Рана исчезла, остался едва заметный шрам... Глупый, наверное, в тот момент у меня был вид?!

— Ну, Степаныч, ты меня и подставил! — гневно сверкнув глазами, процедила сквозь зубы девица.

— Не злись, он нам здоровый нужен. Ну, накололи тебя чуть-чуть, — едва заметно улыбнулся Руслан. — Жаль, что меня нельзя так подлечить...

— Да сама виновата, хорошо хоть вчера доктор этот вовремя появился... Странно бы выглядело, если бы ему сегодня повязку меняли, а раны нет. Вот дура, ещё вчера заметила, что притока сил не было, могла ведь догадаться. Ладно, давай перевяжем.

— Зачем?

— Ты дурак? Как ты объяснишь, что так быстро вылечился?

— И, правда, как?

— Ой, мамочки! — девушка бухнулась своей симпатичной попкой на кровать, предварительно пихнув Степаныча. И натянула край одеяла на голые ноги, спрятав всю красоту. А жаль!

И сделала то, что делают практически все женщины, попадая в неприятности — заплакала. У меня конечно иммунитет, но удовольствия мне данный процесс не доставляет.

Смутившийся Степаныч попытался погладить её по голове:

— Не плачь, ну с кем не бывает... Мы же тоже виноваты...

— И вас тоже накажет... — провыла красотка.

От тут-то прапор и забеспокоился:

— Ох ты ж! Руслан, что-то мы с тобой не подумали... — и, повернувшись ко мне: — Егор, прости, ничего объяснить не можем, а врать тебе не хотим. Просто поверь нам на слово! Это случайность, и позже ты всё узнаешь, но говорить об этом нельзя никому. Вообще! А особенно когда правду узнаешь. Очень тебя прошу... Мы с Русланом совершили очень большую глупость, но по-другому не могли. Почему узнаешь в ближайшие полчаса... Ну как? Выручишь?

— А, может, объясните, а я никому...

Девица тут же усилила поток слёз, я естественно начал злиться... Но Степаныч, есть Степаныч: недолго думая, отвесил девице подзатыльник. Та мгновенно прекратила лить слёзы и напустилась на обидчика.

— Ты что себе позволяешь, да я тебя...

— Егор, понимаешь, в чём дело, — повернувшись ко мне менторским тоном начал тот.

— Всё-всё... Хватит! Я всё поняла!

— Вот и не реви. Егор, начинается злиться, если его при помощи слёз пытаются развести!

— Поняла я, — и глядя мне в глаза: — Выручай, парень, потом сочтёмся! Обещаю!

— Соглашайся, — тут же подсказал Руслан. — Это шикарная сделка!

И что в этой сделке такого шикарного? Вон она даже ноги спрятала, а что с неё ещё взять?

Видимо разглядев в моих глазах сомнение, девушка предложила, подняв вверх пальчик с безупречным маникюром:

— Жизнь одного воина! Но только одного, при смерти или умершего не более пяти минут назад!

— Соглашайся, зашипел Степаныч.

Конечно, всё это попахивало бредом, но... А вдруг? Если бы тогда с Тунгусом у меня была такая возможность? Вот и Степаныч с Русланом считают, что это правда...

— Двух, — пытаюсь торговаться.

— Нет, я и так нарушаю всё что можно. Но самое главное в случае твоего отказа пострадают твои командиры... Ты бы и так согласился! Я могу передумать!

— Он согласен, — на два голоса произнесли командиры.

— Договорились.

— Вот и хорошо, — кивнув, встаёт. — Меня зовут Маришка. Просто вспомни обо мне и позови... — и с тихим хлопком исчезла.

Если сказать что я офигел, значит, скромно, потупив глазки промолчать...

— Это чего? Типа эта? Как её... телепортация что ли? — спрашивая, шарю перед собой руками. Увы, все надежды найти хоть что-то — не оправдались.

— Ну, типа того, — Рогожин пытается пожать плечами и морщится от боли. — Если ты подразумеваешь мгновенное перемещение? То можно сказать и так... — и вновь поморщившись, продолжил. — Нет, я так не могу.

— Да я и не спрашивал!

— Но собирался...

— Даже не думал!

— Так! — Руслан, сощурив глаза, пристально посмотрел на меня. — Ты кто? Куда моего сержанта дел?

Мне осталось только тяжко вздохнуть и покаяться:

— Ладно, ладно, хотел! И вообще, кто это такая была?

— Как кто? Ты же слышал Маришка!

— Руслан, у меня с памятью нормально. Я помню, как её зовут, а вот кто она и что это за бред с павшим воином?

— Это не бред, — Степаныч задумчиво уставился в потолок. — Это фарт! Запомни её накрепко и если тебя шлёпнут: последняя мысль в твоей бедовой голове, должна быть о ней. Понял?

— Не а...

— Блин, ты чего тупишь? У тебя реально — жизнь в запасе! Главное чтоб призвать успел, так что учти — если пуля мозг тебе вынесет, это не поможет... Понял?

— Ага... — киваю, пытаясь осмыслить полученную информацию. Выходит плохо... — А кто она?

— А вот это тебе знать рано. Именно рано! Ты ведь веришь нам с Русланом?

— Честно?

— Честно, — усмехнулся Степаныч, а Руслан только закатил глаза, делая вид: и за что мне такое наказание?

— Кому если не вам? Вы конечно темнилы старые, но всегда вроде только на пользу... Но потом расскажите?

— Нет, Егор, — грустно произнёс Рогожин, — не мы. Тебе всё расскажут, когда придёт время. И ты сам поймёшь, что если бы мы тебе всё рассказали, было бы только хуже. И скажешь спасибо!

— Угу... А может, вы меня разводите, как эту девицу на обещание?

— Ты чего? — прапор беспокойно заёрзал. — Это случайно вышло! Мы тебя только подлечить хотели...

— Ага... Так я и поверил!

— А ты поверь! — глаза капитана стали стальными. — Как мы могли, ведь девушка может обидеться и отомстить!

Умному достаточно, ещё не хватало, чтоб эта мадама мстить начала:

— Да я прикалываюсь! Не всё же вам надо мной!? Вы же не такие!

— Вот именно, — глаза Руслана снова улыбались, хитро так, — такое не просчитать!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Следующие двадцать минут пролетели в незамысловатой беседе: что да как... Особенно повеселил капитана душевный порыв Балагура.

— Кстати, как успехи в освоении отжиманий?

— Да нормально, прибавляет не по дням, а по часам!

— Ну и хорошо, чем бы детинушки не тешились, лишь бы девки в подоле не таскали...

— Не до девок ему, — хохотнул я, — еле до кровати доползает. Даже к Таньке не бегает.

— Ох ты ж. Ну и зверь ты, сержант... Завязывай, заездишь пацанов! Во всём должна быть норма!

— А у тебя была?

— Конечно! К поварихе же бегал? Значит, силы оставались.

— Логично!

Тут дверь распахнулась, и на пороге возник Васильев:

— Привет честной компании, и особенно выздоравливающим! Руслан Иваныч, ты же выздоравливаешь?

— Стараниями Юрия Степаныча, надеюсь, через пару недель спасти своих парней от гнёта злобного сержанта Милославского!

— Так надо ему старшого дать, чтоб злобность званию соответствовала!

— Вот и займись!

— Займусь, займусь. Дело сделают, и сразу всех повысим. Минимум до младших...

— Всех? Думаешь проканает?

— Я же говорю после дела! Там всё проканает! Главное, чтоб сержант не облажался!

Вы поняли, о чём разговор? Я вот нет! Сижу как дурак и хлопаю глазами. Какое дело?

— Кхм...

— А? Чего тебе Милославский? — довольный жизнью майор так и лучится счастьем.

— А что мне надо сделать? И при чём здесь все?

— Как при чём? Капитан выздоравливает, Степаныч его лечит, я точно хреновый диверсант, остаёшься только ты!

Понятно, что ничего не понятно... Похоже, что на моём лице информация об этом проступила если и не огромными буквами, то большими точно...

— Придётся покомандовать самому, Егор, без моего чуткого руководства, — Рогожин впился в меня взглядом, похоже, ища следы паники. «Ага, счаз. Удивление? Да! Паника? А хрен вам!»: — Дело серьёзное, а командиры видишь какое дело!? Можно Степаныча с вами заслать, но меня надо на ноги ставить, а ты парень достаточно грамотный — справишься. Хотя и не по нутру мне это, но выбора нет, грядут серьёзные дела, а я валяюсь!

Вот теперь понятно, зачем они мадаму разводили. И даже зачем рисковали, чтоб запасную жизнь мне добавить — подстраховались... И обидно и приятно: с одной стороны недоверие, а с другой почти отеческая забота. Вот как с ними быть?

— Чего молчишь то? — не выдержал Васильев. — Согласен?

— А что можно отказаться? — встрепенувшись, пускаюсь в словоблудие: — От спасибо! А чего раньше молчали? Я вот и думаю, а если вдруг когда-нибудь, сам майор Васильев спросит меня! А я такой сижу и думаю, вот ведь как оно бывает, такой большой человек, и у меня, сам прям, берёт и интересуется! А я же ни сном, ни духом, а вопрос то серьёзный, требует соответственного осмысления, со всех сторон глубины своей проблемы...

Майор, тихо шалея, крутит головой, более привычные к моим заходам — Степаныч и Рогожин еле сдерживаются. Степаныч начал тихонько сползать вниз. А вот Руслан, как выздоравливающий сперва только похрюкивал, а потом гаркнул, при этом скривившись от боли и не очень громко:

— Мажор, млять! Видишь мне хреново?

Я смутился:

— Прости, командир!

— Э-э-э... Это чего было? — поинтересовался всё ещё прибалдевший Васильев.

— А это Мажор, во всей своей красе! — вытирая выступившие от смеха слёзы, пояснил Степаныч. — Ты нашёл что спросить! Тренироваться или воевать? А тут ещё и сам автобус поведёт!

— Какой автобус?.. Тьфу, на тебя! Мало ли, вдруг ответственности испугается?

— Кто? Мажор? Не делай мне смешно! У него же самомнение как... У президентов США меньше!

Вот тут я обиделся. Вот реально. Типа сам просился, а не перед фактом меня поставили? И главное с кем сравнили? Меня! И этих типов... Бр-р...

— Ты чего, Егорка? Шуткую я, шуткую... Не боись, Виктор Петрович, раз мы с капитаном говорим, значит, знаем! Всё будет тип-топ!

Правда как-то не уверенно это сказал, или мне показалось?

А дальше — больше... Вывалили, на меня бедного, ведро информации — сижу, обтекаю... Оказывается, что всё кругом подозрительно! Ага, вот бы я удивился, если бы Васильев что другое сказал! Точно бы поинтересовался, как и Рогожин до этого: «Ты кто? Куда майора дел?» Но по порядку...

— Короче, сержант, дело такое! Генерал-майор, который, привлёк нас к делу, прям, извёлся весь, так ему надо базу эту разгромить. И вроде логично всё, и оружие там, и наркотики, и уйти могут... Но ведь сходить посмотреть, есть или нет, может кто угодно?! А там дело техники... Армия давно на таких заморочках собачку схарчила... Он конечно про утечки всякие говорит, про врагов замаскированных, — тут майор даванул лыбу, прям во все зубы. — Мне говорит! Поверишь? И про всяких там... Короче убеждает! Тут становится понятным, почему мы. Рыло то в пушку, да и репутацию определённую создали... А там ещё и караван вот-вот прийти должен. Огромный! И дело ваше рвануть, что можно, или бой завязать, чтоб подмогу вызвать и сровнять всё с землёй. Но гложет меня чего-то? Не верю я ему, больно причины у него патриотические!

— Витя, а ты что в патриотизм не веришь? — Степаныч наивными глазками, уперев подбородок в руки, поставленные на колени, смотрит ему в глаза.

— Отчего же, верю. В патриотизм, в любовь к Родине, в самопожертвование — солдат под Москвой, или в Брестской крепости, в защитников Севастополя тоже верю. Я даже в генерала от НКВД, лёгшего на гранату, спасая детей, в мае сорок пятого — тоже верю.

Почему-то в этот момент, капитан и прапорщик отвели глаза, и лица на миг отразили грусть, как будто знали этого генерала. Может дед чей? Геройский, наверное, мужик. Смог бы я лечь на гранату? Не знаю... Попытаться отбросить, это да! Пусть даже рискуя не успеть, но сознательно вот так... А если отбросить нельзя? Тогда, лечь и ждать смерти, пусть секунду или две, но ждать? Не знаю, и дай бог никогда не узнать! Даже если этот НКВДшник был кровавым палачом и садистом, как их рисуют в кино, всё равно — уважаю! Хотя о чем это я? Данный подвиг, все сказал о характере этого человека. Так что уважать можно смело…

А майор тем временем продолжал:

— Но это были другие люди. Совсем другие! Таких уже нет... По крайней мере, среди генералов! Короче, не верю!

— Зря ты так, майор, у генерала есть желание звезду отхватить, — бледный Рогожин аккуратно покрутил головой на подушке. — Степаныч, поправь, а.

Прапор тут же подскочил к Руслану и стал крутить подушку туда-сюда, подыскивая идеальное положение.

— Тут конечно верно, — майор постучал ногтем по кожаной папке, которую ни на минуту не выпускал из рук, — но ведь за целую то, точно можно, а вот за развалины... Тем более, что уверен: многие будут недовольны, наверняка народу кормится куча... Плюс те, кто мог нагреться с того, что там есть! Вот и скажите, почему ему так важно, чтоб камня на камне? Как бы подставить не решил, и под монастырь всех не подвёл. Особенно тех, кто видел, что внутри...

— Оп-па... — обеспокоенно заёрзал капитан. — Хренушки, никакой операции не будет! Я своих парней под ракетный удар не пошлю!

— Успокойся, я всё продумал! Для всех: ты в больничке — помираешь! Степаныч, у постели твоей дежурит.

— Ты что? Он бы тогда в реанимации лежал! — возмутился прапор.

—А он и лежит там! Следак который дело о взрыве расследует, мужик с понятием оказался... Даже охрана стоит! А вдруг?! С докторами я уже всё решил. Главврача запугал до икоты, тут всё путём...

— Запугал? — усомнился Степаныч. — Мне казалось, что этот старый хрыч уже давно никаких корочек не боится!?

— Не боится... Так я корочками и не махал! Я ему такую жутко грозную бумагу показал, что он проникся!

— Хм... И где ты её взял? — недоверчиво поинтересовался «умирающий в реанимации» капитан.

— Как где? Нарисовал! Половину ночи сидел! Знаешь, какие я бумаги рисую? Ух... Не веришь? Вон у Милославского спроси, ему я тоже рисовал! Правда не такую грозную и от себя, но зато душевную...

Я только глаза закатил, изображая всю душевность...

— А ты жулик, — улыбнулся Степаныч, правда, по доброму: родственные души. — Последствий не боишься?

— Не а... Дохтур никому не скажет, я с него три подписки взял...

— Три? А нафига так много?

— Чтоб проникся! И со следака и с парня, что вместо Руслана лежит... Короче изобразил «Кровавую Гебню»...

— Кстати, насчёт парня? — Степаныч почесал затылок. — А ничего, что я тут сижу?

— Не... Охраняй капитана — во избежание, а то мало ли. А там я обо всём позаботился. Всё будет пучком! Вы лучше дальше слушайте. Понятное дело, что генерал наш, Разин Степан, вот ведь родители пошутили... — душевно хохотнул майор, я тоже не удержался, улыбнулся. — Так вот, забеспокоился генерал не на шутку, ну да я его успокоил. Что лично пойду на дело...

— Ага, а он так, наверное, обрадовался! Штабной-диверсант — мечта!

— Степаныч, не делай мне смешно. Все кому надо уже пробили за майора Васильева. Забыл, что ли где мы познакомились? И как тогда ещё лейтенант Васильев гонял бандитов по ущельям? Таки лейтенант Васильев никогда не имел голубого берета, — забавно, когда не старый майор изображает пожилого еврея, — и не служил до спецназа крылатой пехоты. А служил в пехоте мобильной и имел-таки, краповый берет! И такой же берет, имел капитан Васильев, служа до спецназа внутренних войск. И имеет-таки заслуженные кровью награды.

Так что в том, что я могу сделать дело, генерал не сомневается, — переходя на нормальный язык, продолжил майор, — да ещё, если товарищ прапорщик будет рядом, так вообще красота... Так что дня через три начнём! Ты в больничке, я на виду, амуницию заберём за день, до начала. Поняли? Егор уведёт группу сегодня ночью... Кто их спохватится? Да никто! По три дня бывает не видно, по кустам сидите или носитесь, как потерпевшие! А тут ещё и возможность поспать, пока начальники отсутствуют... Я, между прочим, заскочил на базу, дал команду Хаматшину сачковать по полной, но чтоб народ кругом думал, что они к вечеру не живые будут... Думаю, справятся. У тебя же, Руслан, такие кадры пропадают. Тот же Быстров... Все командиры на лицо, ну кто поверит, что такое дело доверят сержанту-срочнику? А парни зайдут, посмотрят, и сразу назад... Егор, ты сможешь посмотреть там всё и чтоб не спалили?

— Если надо, смогу! А если там народу мало, можно мы всех шлёпнем, а потом посмотрим?

— Ну не знаю даже! Рискованно это...

— Нельзя! — Рогожин скривив страшную рожу, прошипел: — У вас же меры нету, вам только разреши... Понятие мало оно растяжимое, вы и сто человек резать пойдёте! Сосунки самоуверенные! Вот только попробуй! Сказали посмотреть, значит посмотреть и чтоб ни одна живая душа не спалила! Иначе, хрен тебе, а не операция... Узнаете: что там, и сколько, вернётесь, доложите, а там уже решим! Может, и нет подставы! Главное, бумаги там или флешки какие... Послушай, что болтают... Узнай, когда караван! Это главное! Мне этот генерал до фени, узнаем точно когда, можно будет всю часть поднять, полкан не откажется, тогда точно никто не рискнёт ракетой шарахнуть... Главное, доказательство принесите... Васильев, может фотик какой нормальный, чтоб без вспышки фотать можно было?

Майор задумчиво почесал затылок:

— С фотиком это хорошо придумано! Действительно, если будут фотки базы: оружие там, наркота, можно смело десантуру брать и гасить там всё без извести... Достану! Да уж, Руслан, талант не пропьёшь, не похоронишь!

Могу только поражаться здоровому оптимизму командиров. Кругом враги, но нам по фиг... Да собственно, самое интересное я поведал, а разные мелкие ЦУ вам будут не интересны. Так что надо бы начинать готовиться к походу, и пока не шибко поздно покемарить перед этим... Ну да опыт есть, чай не минус сорок на улице, возьму парней и в лес — спать. Хотя совсем не удивлюсь, если они уже где-то шифруются...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Майор Васильев и сержант Милославский уже уехали, а Рогожин с Ивановым всё молчали: пытаясь унять сумбур в мыслях... Но вот Степанычу надоело это тоскливое молчание:

— Руслан, что бы там ни было, но это плохая мысль. Отправить парней одних, это как легионеров в гарем падишаха запустить... У них же тормозов нету, обязательно вляпаются... А Мажор скорее возглавит бардак, чем его остановит!

— Не трави душу, а!? — Рогожин покачал головой и, передразнивая кого-то, сказал тоненьким голоском: — Пусть учится ответственности! — и уже нормальным голосом пробурчал: — Вот зачем ты Маришку призвал?

— Да кто знал то? Я же просто помочь просил!

— Ну да... А тут такая возможность любимчика своего потренировать! Вот чего с ним так носятся? Без вопросов, силы у Егора навалом, но я бы не сказал что это, что-то из ряда вон! У Тунгуса почти столько же было, и где он? Конечно у Егора куча разных талантов, но что в нём особенного?

— Ну, ты тоже в любимчиках ходишь... Вон даже Маришку сразу отправил! И это при том, что ты и так умереть не должен был.

— Приятно конечно когда ценят, но ведь и спрос с меня особый! — Рогожин прикусил губу, в спину отдалось болью от не осторожного движения. — Вот натворят бед, а виноват я — плохо учил...

— Это да... — прапорщик покрутил ус, и вдруг став серьёзным, задумчиво произнёс: — А может и правда? Ведь умный парень, навалится ответственность и станет серьёзней. Я ведь правильно понимаю, что парней потом в Академию Китежа отправят?

— Вроде, так... Хотя я могу только предполагать...

Откинув голову на подушку, капитан замолчал. Прикрыв глаза, полежал молча несколько минут и продолжил:

— А вообще, какого чёрта! Учили мы их на совесть, и если ребята не смогут раскатать по камешку одну базу и какой-то караван... А за самодеятельность потом накажем! Главное, чтоб живые были!

***

Эх, хорошее дело — ночное зрение! Не то что б я видел в темноте как кошка, но всё же. Просто, у нас с парнями, усиленна работа чёрно-белого зрения — ночного. Вот как объяснить? Представьте: ночь, звёзды и яркая, полная луна. Светло конечно не как днём, но и ориентироваться можно вполне сносно... Вот так я вижу ночью: при отсутствие луны, и наличии пары звёзд! А уж если ночное светило на небе, то это ж почти день... Фигурально конечно, ночь есть ночь, но преимущество серьёзное! В полной темноте, конечно, толку нет, но тут нарисовался бонус после купания в ледяной воде. Побочный эффект так сказать, Рогожин тогда ещё поинтересовался у Степаныча:

— Кажись, перестарались! Ты чего в свой чай намешал, старая перечница?

Степаныч пытался оправдываться, но без толку. Что-то они на пару с Пьеро напутали. В общем, терморегуляцию организма наладили, да так, что появилось тепловое зрение. Не то чтоб, как инфокрасный сканер, но вместе с ночным, очень даже приятно. Главное, что можно пользоваться по желанию, правда ещё не у всех хорошо получается, но мы тренируемся. Единственное, что расстраивает прапора: «Что мы туда намешали?»

А пить меньше с попами надо!!! Тогда и руки дрожать не будут! Хорошо хоть не траванул гад! За что и огрёбся в очередной раз от Рогожина...

Вот теперь чешем по ночному лесу, в горку, с горки. Ну, ничего, ещё пару часиков и на месте, спецназ мы или погулять вышли? Вот ещё бы мысли разные в голову не лезли! А они лезут заразы! И тому есть причины...

Мы как раз в казарму возвращались, выспавшись в лесу, надо было собраться и тишком свалить. Настроение было просто замечательное. Во-первых: идём на дело, надоело уже киснуть... Ну, а во-вторых: Листику сегодня пришло письмо, я его и привёз — Васильев передал... Письмо было уже более взрослым, что ли? Девочка явно отходила от стресса. И идея о том, что Антошка обещал приехать в гости, ей явно пришлась по душе... А ему пришлось по душе, то, что ей пришлось по душе и... Э-э-э... Ну, вы меня поняли?! Короче парень сиял...

А тут замполит! Обычно-то, он старается с нами не связываться, а тут осмелел... Понятное дело, даже Степаныча нет, про майора вообще молчу, он, привезя меня, сразу свалил: создавать видимость присутствия! Это не я придумал, это Васильев так выразился...

И давай цепляться: и форма одежды не та, и грязные, и вообще... А потом давай говорить, что командир виноват, совсем за порядком не следит, гнать таких надо! Вот паскудный человечишка, небось, в глаза капитану такого хрен бы сказал? Радуется сволочь! Вот как не убил гада?

— А вы, товарищ майор, смотрю рады произошедшему с нашим командиром?

— Нет, конечно! Это такая трагедия... — начал ёрничать замполит. Не надо быть экстрасенсом, чтоб понять, как ему это по сердцу...

— А может это ты, сука?.. — прошипел ему прямо в лицо.

— Что ты ска... — прервавшись на полуслове, замполит испуганно начал озираться. А вокруг, недобрые лица подчинённых сумасшедшего капитана... И все такие же психи... И все подозрительно смотрят на него, у многих руки тянутся к оружию...

Майор, несмотря на весь гонор, дураком не был. И прекрасно осознавал, что если эти маньяки заподозрят его... То жить ему... Поэтому пробубнив:

— Как вы могли такое подумать? Я не имею ни малейшего отношения к этому взрыву. Мне жаль, что так вышло... — быстро свалил.

Очень быстро. Да так, что когда до меня дошло, что он сказал, тот был уже далеко... Он мне соврал! Да ему жаль. Но он имеет отношение к взрыву... И Васильева нет! Пусть только подозрение, но он ведь вообще его в расчёт не берёт! Конечно, отношение может быть и косвенным, но он может что-то знать! Млять!

Вот теперь бегу и размышляю... Надо будет поговорить с Васильевым, пусть проверит! Хотя нет, он наверняка на всякий случай проверял. Значит что? Спросить в лоб у замполита? А он так и скажет? А мне и не надо! Пусть соврёт! Там видно будет...

На месте мы были часа в три... Да уж... База так база! Тут, судя по всему, огромные пещеры, с несколькими выходами. Огневые точки, часовые ходят толпами. Ну, по крайней мере, четверо у этого входа... Три секрета на подходе, и это только те, что мы обходили... Это прям пещера Аладдина, иначе, зачем так охранять? Ой! Хочу внутрь, поглядеть... Хомяк внутри зашевелился и требовал проверить хабар... Обещая понадкусывать всё, что плохо лежит, или унести домой, чтоб лежало хорошо! Кто сказал, что пара «левых» стволов спецназу не нужна? Вы это Степанычу скажите... И моему хомяку! Гранаты, патроны, а может?.. Ох, даже мечтать боюсь! Тактическая связь!!! Хоть пару раций!

— Хан.

— А-у.

— Сидите здесь, пасите поляну. Пойду, погляжу, чем там кормят. Если через два часа не вернусь, взорвите чего-нибудь, пусть побегают... А сами идите за мной!

— Есть, командир! Спасибо!

— За что?

— А что идиотский приказ не отдал...

— Обращайся!

Спросите, что за приказ? А сами подумайте! Вот сколько кино не смотрел, там все такие герои... «Если не вернусь, оставьте меня и уходите!» А те всегда идут спасать, ну или, страдая и пафосно рассуждая о долге — уходят... Ну и кто здесь меня бросит? Ой, да не смешите мои берцы... Так зачем я хороших парней обижать буду? Даже мыслью, что они могут меня бросить!? Это ведь не ситуация с заложниками... Парни и тогда, закинув их в вертолёт, бегом рванули спасать меня и Тунгуса... И не их вина, что выжил только я!

Темнота не только друг молодёжи, но и диверсанта тоже... О как, кажись, стихами шпарю? Ну да это нервное, я ж не Карлсон, чтоб быть спокойным! Одна ошибка, одно неверное движение, и всё... Вот и крадусь, пригнувшись к земле, и стараясь не отсвечивать. Движения плавные, и как будто медленные, но это так кажется только со стороны. Больше всего меня беспокоят камешки, которые могут хрустнуть или отскочить в сторону — выдавая меня. Но, увы, вам, увы... Навыки, вбитые капитаном Рогожиным, просто так не подводят, тут надо постараться!

Вот чего уставился на меня? Нету дома никого! Главное: в такие моменты, когда враг смотрит в твою сторону — не делать резких движений, и не смотреть прямо на него. Тогда он ничего не почувствует, и не станет пристально присматриваться. А то есть такие, на одном чувстве опасности могут спалить невидимку. Рогожин особливо предупреждал об этом, так что всё надо делать по правилам. Отвернулся! Идём дальше...

Вот незадача, того, что на большом камне сидит, можно не брать в расчёт, он меня не увидит, этот вот тоже... А те двое возле входа? Хотя... Продолжаю движение, подходя как можно ближе. Всё стоп: открытое место, и луна светит как прожектор! Нашла время вылезти из-за туч! Блин, да как тут?

От ведь дебил! Это для меня светло, а эти-то перцы, слепые как кроты! Ночник только у того что на камне, а он смотрит в другую сторону! Танцуем? Вот прям физически, ощутил начальственный подзатыльник... Ну, правильно, если нет ночника то вполне реально, что тут кто-то хорошо видит в темноте! Проверять будем? Не-а!

Аккуратно, кончиками пальцев нащупываю камешек, и плавным движением бросаю. Вот сволочи! Они же спят! В наглую дрыхнут, пока я тут мандраж ловлю! Убивать за такое надо! Аж руки зачесались! Жаль нельзя...

На камешек среагировал только один, вот тот, что ходит. Тот, что наверху, ноль эмоций. А что? Я же не булыжник швырнул, так едва слышный щелчок... А может тоже дрыхнет? Да нет, шевелится. Похоже, они просто поделили время — расслабились. Ладно, живите пока, уроды, но запомните, я всё равно вас убью. И не, потому что кровожадный, а потому что вы бандиты и место ваше в могиле! От я как заговорил то! А пафоса то сколько? Ну да ладно я себя прощаю...

Блин, ну до чего стрёмно! Ползу, понимаешь, мимо этих дрыхнущих уродов и даже по горлу их не полосни... Тьфу, ты! Говорят: казаки в старину уснувшего на посту к смерти приговаривали... Да и верно, приползут такие как я, и почикают за милую душу, всех кто спит и не булькнет никто!

Но сегодня я прикидываюсь ветошью, которая не отсвечивает, но при этом активно ползает и бегает. Вот и вход! Невидимой тенью проскальзываю внутрь. Интересно у них тут видеокамеры есть? Пока не видно, ни здесь, ни снаружи... Даже обидно! Это что же, местные бандюки вообще ничего не боятся? И от слова «спецназ» не вздрагивают? Вот зря они так! Зря! Между прочим, это личное оскорбление, нет, надо браться и запугивать всю эту мразоту... А то не интересно совсем: где трудности? Где я вас спрашиваю? Так и расслабиться недолго! Кстати, расслабляться не надо: если на входе нет камер, то могут быть внутри — за своими приглядывать.

Пробираюсь не слишком длинным тоннелем, всего метров пятнадцать, на стенах и полу следы разумной деятельности, похоже выравнивали. Ага, понятно, зачем выравнивали! Тележки разные, два погрузчика, ящики какие-то. Из этого импровизированного склада... или как его обозвать? Ведут два тоннеля. Ну, в большой сейчас не пойду, наверняка, там ещё склады, а вот в тот, что поменьше, обязательно. Надо глянуть, сколько тут потенциальных трупов, а может, начальника какого найду? Точнее помещение, где он сидит, и сопру чего-нибудь интересного! Хомяк внутри, тут же потребовал спереть что-нибудь полезное в хозяйстве. Пришлось шикнуть на грызуна.

Так что тут у нас? Ага... Пост! Сидят двое, чего-то пьют... Из чайника... От это уже интересно! Чего охраняют? Да дураку понятно, где-то тут начальство. Причём рядом чтоб крикнуть можно было — раций то нет. Тут, похоже, какая-то руда кругом, потому что даже те рации, что у нас были, при подходе к базе начали хрипеть и кашлять, и сколько Димка не говорил им: «Будьте здоровы!» — толку ноль.

Значит у них где-то в сторонке пункт связи! Надо будет, как посветлеет поискать. Ну а пока, подкрадываюсь поближе к этим двоим, послушать, о чём треплются. Хотя, понятно, что о бабах, но мало ли...

Остановился метрах в пяти, зачем лишний раз рисковать... Что? Кто сказал, что спалят? Да пофиг, что пять метров, я и ближе бы подошёл, но вдруг дыхание услышат или по стенке скребану, пока стоять буду. Это просто в темноте ещё можно разглядеть, а вот если на столе лампа — то всё! Мало того, что глаза у них настроены на свет, и работает дневное зрение, так и я ведь в тени стою. А это знаете ли... Днём могу спрятаться, не зря меня товарищ капитан, раком ставил, забивая знания могучим берцем... Образно конечно, а то подумают всякие извращенцы невесть что!!!

Главное прямо на них не смотреть, во избежание... Да! Кто бы сомневался, разговор о бабах...

— Слушай. А ты эту... Как её? Ну, светленькая такая, невысокая... Ну, вот вчера, еду приносила... — пытается вспомнить молоденький паренёк.

— Катя?

— Да, да! Катя! Ты её пробовал?

— А то! Она хозяина тогда разозлила, чай пролила и чашку разбила, дрянь такая... Вот он её нам и отдал... Впятером пользовали, мягонькая такая, я ей титьку кручу, а она молчит... Прикинь! — бандит, довольно щурясь, долил себе в кружку чай.

— Чего так? Слабо крутил? — поблескивая глазами от возбуждения, спросил паренёк.

— Да нет, Бешеный её ущипнул, она, как заорёт, вот он ей по губам как даст... И снова щипает, она опять, он снова по губам... Воспитал! Шёлковая стала! Титька синяя, а молчит, только зубами скрипит... и губы как вареники, — и заржал, далеко запрокидывая голову и сверкая абсолютно белыми и здоровыми зубами.

— И что, как она там? Ну, это? Тебе понравилось?

— Э-э-э... Молодой, а у тебя баба хоть была?

— Нет, — покраснел парнишка.

— Ничего! Пост сдадим, я тебя отведу, к этим. Там только пару трогать нельзя. Одну хозяин пользует. А другую Бешеный. Я тебе покажу. Запомни их, а если ошибёшься, лучше ту, что хозяин — тот просто убьёт! — и снова радостно заржал. — Только калечить не вздумай, пару синяков не в счёт.

— А как же эта, ну Катя?

— А, так её же наказывали! Главное не до смерти!

— А много их там?

— Тебе хватит! — и, наморщив лоб, начал загибать пальцы. — Пять здесь постоянно! И десяток из последней партии, — подняв палец вверх посоветовал, — вот с ними аккуратно, попортишь товар, Бешеный тебя порвёт...

Вот честно: в этот момент я понимал Листика, жестоко расправившегося с насильниками... Даже руки вспотели... Похоже, взрыв отменяется, надо узнать, где они держат женщин? Нет, ни каких взрывов, слишком лёгкая смерть... Да! Всех под нож, никакой жалости! И этого парнишку, которого, мне сперва было жалко. Вон как глазки блестят! Вот только бы случайно не напороться на такую ситуацию: когда эти ублюдки издеваются над женщиной! А ведь пройдёт, час или два, а может двадцать минут, и старый шакал пойдёт посвящать молодого щенка, во все прелести жёсткого секса!!!

Вы хотели, чтоб я сделал всё красиво, товарищ капитан? Я сделаю красиво! Это будет очень живописное кладбище! Вы будете гордиться моим художественным талантом! Кровь! Всюду кровь! И спать я после этого буду сном младенца!!!

Разворачиваюсь и ухожу... Парни поймут и поддержат! Да! Это непрофессионально! Но вот если, пока я тут буду ползать, а потом ждать завтра (переть сюда днём — верх идиотизма), они будут издеваться над простой, русской женщиной — Катей! Вот тогда я буду плохо спать, а сон это святое! Ничего! Может, именно для этого дня я и учился убивать?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Вот только моё отступление пришлось ненадолго отложить...

— Андрей! Иди-ка сюда! — громкий голос раздавался откуда-то дальше по коридору.

Старший из сидящих на посту вздрогнул и суетливо встав из-за стола, рванул бегом бросив на ходу:

— Хозяин зовёт!

От как интересно! Пойду-ка, погляжу, кто тут такой весь из себя главный. А то завалим не разобравшись... А у меня к этой сволочи есть парочка животрепещущих вопросов, по поводу, как он хочет умереть!

Обхожу пост, стараясь держаться границы, света и тьмы. И двигаюсь вслед убежавшему Андрею. Вот ведь казус! Или родители так пошутили или он русский? А ведь судя по морде... Кхм... Может быть, конечно. И вопрос этот очень даже животрепещущий, если он местный шакал, это одно. А вот если это предатель? То и умирать он должен по другому — мучительно! Да не маньяк я!!! Но запугивать, значит, запугивать! И чтоб когда любой бандит слышал: «Здесь спецназ!», он бросал оружие и молил бога, чтоб убили быстро! Пусть меня считают психом, но прав командир, незачем на таких надевать наручники...

Сразу за поворотом большая пещера, и отгороженный высокими металлическими щитами, приличных размеров, закуток. Похоже начальственный «кабинет». Особенно учитывая, что Андрей скрылся именно за дверью в это чудо местного зодчества...

— Бешеного позови! — всё тот же громкий голос.

— Так спит же...

— А ну бегом, урод... Скажи, чтоб пулей летел...

— Да, хозяин!

Дверь открылась, и от туда выскочил всклокоченный посыльный, рванув куда-то в сторону. А ведь действительно, если сбрить бороду... сойдёт за русского.

Ну да ладно, очень хочется посмотреть на главаря. Конечно, порядочные люди в гости ходят через дверь. Но ведь я-то не такой? Тем более что крыши у сооружения нет, что тоже верно, дождь вряд ли намочит. А вот такое неуважение к... Э-э-э... Я, кажется, повторяюсь?

Стоит то избушка вплотную к стене пещеры и выступы такие замечательные! Вот теперь устроившись на слегка выступающем уступе, пусть и не слишком удобно, зато надёжно! Жду развития событий...

Человек, сидящий за массивным столом, оснащённом большим монитором компьютера, встал и начал прохаживаться туда-сюда! Млять!!! Хасан! Сука! Уже на свободе! Ой! Ошибочка!

Человек наливает себе чай, держа кружку в левой руке! Хрен бы Хасан так смог. Мы же ему кисть в щепу раскрошили... Но как похож-то! Одно лицо! Хм... Самым логичным будет предположить, что это брат. Возможно близнец! Значит, будем ломать правую — для симметрии. Хотя? Толку то? Я же его убить собираюсь. Вот придурок! Сперва сломать, потом убить! Успокоив себя, таким образом, замираю...

Ждать пришлось совсем недолго, минут десять, видимо у хозяина кабинета серьёзная репутация. Вон даже отморозки бегом бегают! Серьёзный дядя...

И примчавшийся на его зов, здоровенный мужик, тоже невольно внушал уважение. Рядом с таким даже Молот с Балагуром — дети! И вот эта помесь человека и тролля, гаркнула басом:

— Чего посреди ночи то?

— Не шуми, дело есть, — хозяин кабинета сел за стол и продолжил: — Я вообще ещё не ложился. Тут такое дело, старый друг... Надо сразу с утра, как рассветёт, отвезти флешку младшему брату. Сам понимаешь: если бы спать лёг, то кто бы тебя с утра отправил?

— Что-то важное? — тут же насторожился Бешеный. Ну а кто это ещё мог быть? Если за ним бегали?

— Да! Ты ведь знаешь, что мой брат Хасан томится в тюрьме у неверных?

— Конечно. Облажался он знатно! — хохотнул этот гамадрил.

— Не забывайся! — хлопнул ладонью по столу главарь. «Интересно, а как его зовут?» — Ты говоришь о моём брате!

— Ну, извини, — примирительно подняв руки, чуть смутился здоровяк, — погорячился! Но Хасан действительно потерял осторожность...

— Я знаю! Но наш долг спасти из застенков, истинного воина Аллаха...

Бешеный начал похрюкивать от смеха.

— Ты чего ржёшь? Ты что не понимаешь всей серьёзности ситуации?

— Понимаю, — всё ещё похрюкивая, кивнул здоровяк. — Но вот баки ты забивать будешь тупому быдлу, которое бегает тут по базе и зовёт себя воинами, а мне не надо! Сказанул же, воин Аллаха... — вновь заржав, утирает выступившую слезу. — И кто? Хасан! Да у него, кроме денег, нет бога!

— Хватит! — ещё один удар по столу. — Хасан, конечно дурак, но он мой брат!

— Вот с этого и надо плясать, — перестав смеяться, Бешеный нехорошо усмехнулся, — а то заладил: воин, воин, — и, почесав могучую грудь, продолжил: — Придумал что-то? Тогда рассказывай, только без этих штучек, — крутит в воздухе рукой, — ну да ты понял! Сделаю в лучшем виде!

— Знаю, что сделаешь, — главарь, откинувшись на спинку стула, и качнувшись пару раз, со смешинкой в голосе признался: — Вот за это и ценю! А ты этим бессовестно пользуешься...

— А то! — здоровяк, довольно улыбаясь, пододвинул к себе стул. Который тут же жалобно заскрипел под его весом. — Что надо сделать?

Главарь передвинул по столу маленькую, чёрную флешку:

— Отвезёшь это Ахмаду. Смотри, что б в руки федералам не попало... Иначе всем конец!

— Так, может, не стоит так рисковать?

— У меня нет выбора, — братец Хасана, обречённо вздыхает. — Там имена людей, которым можно дать на лапу, и некоторый компромат на них, чтоб Ахмаду было чем надавить... А то эти русские такие жадные! Зная наше положение, могут самым бессовестным образом задрать цену, а то и вовсе отказаться. А так брату будет, чем припугнуть... Ну и пару реквизитов, с которых можно перевести деньги, — замолчав, вновь качнулся пару раз на стуле и махнул рукой: — Иди, у тебя ещё несколько часов, чтоб поспать! Да и я вздремну, — остервенело потерев лицо, пожаловался: — Устал я! Как Хасана взяли, так и не сплю почти... Ну да ты иди, иди... И будь осторожен!

Так, так! Очень интересно! А ведь наверняка этот типус один обитает, по статусу положено, и знает что и как здесь, и флешечка у него интересная. Васильев наверняка счастлив будет, как Будённый расчесав усы! Пойду-ка, отберу! Да заодно узнаю, сколько здесь выносных постов и когда пересменок! А жизнь то налаживается, так глядишь, и капитан бить не сильно будет! Плюс Васильев заступится, если я ему флешку притараню?! Всё решено!

Спустившись вниз, припустил за Бешеным. Тот шёл не торопясь, и я, пристроившись буквально в трёх шагах, следом... Ну что, Егор, гордись собой ты прав на сто процентов! За ближайшим поворотом стоял обычный строительный вагончик. Туда и направил свои стопы, местный питекантроп. Был, конечно, шанс, что там будет женщина... Поэтому остановившись возле стенки, прислушался, тепловое зрение в том формате, что я им владею тут бессильно, теплоизоляция в стенках, однако! И где только взяли такой, на мою голову? Может и звуков неслышно будет! Ан нет! Что-то брякнуло, так что, скорее всего разговор бы услышал. Наверняка, этот гамадрил, разбудил бы даму, если и не кинуть палочку, то уж из принципа точно! Вроде как, мне поспать не дали и тебе не хрен!

Аккуратно, можно сказать, заискивающе — стучу в дверь. Дяденька пустите погреться!

— Какого ... — громыхнуло изнутри.

Продолжаю настырно заискивать.

— Да что за ... кто там такой ... ... ... ... ... убью сука! — последнее он выкрикнул, распахнув дверь и выбросив ногу вперёд, мне в грудь.

Всё-таки молодец Рогожин! Прав он был, говоря, что ускорение убьёт во мне реакцию, а так ничего, нормально... Даже адреналина не хапнул! Ушёл в сторону и извинился за своё наглое поведение. Вот прям берцем по колокольчикам и извинился, они так забавно звякнули. Тип слегка просел и задохнулся. Конечно, он хотел закричать, поднять тревогу! Вот только трудно это сделать, без сознания и если твоя челюсть сломана.

Затащив тушу внутрь, закрыл дверь. Ох ты ж ну и здоровый же я кабан стал! Такого гиппопотама ворочаю! Порывшись в столе, нашёл скотч и хорошенько перемотал ублюдка. Нажав пару точек на теле, привёл его в сознание и приступил к допросу...

Представляете: этот гад упирался и ничего не хотел говорить, я с ним и так и эдак, а он молчит. Вот уже третий палец на руке, рукоятью ножа раздолбал, а он только мычит что-то нечленораздельное! И не хочет говорить — сволочь! По глазам вижу, не хочет! Что значит, при чём здесь глаза? А как ему ещё изъясняться? Рот то я ему скотчем замотал!

— Устал я от тебя. Молчишь вот! Последний раз спрашиваю, сколько человек на базе? Ты чего опять мычишь? Не хочешь говорить? Ладно!

Хрясь! Кости ещё одного пальца хрустнули от удара рукояти тяжёлого десантного ножа.

— Вот чего упираешься? Будешь говорить? Ты головой не мотай, ты по-человечески скажи!

Замахиваюсь ножом. Мычит и сучит ногами. Фу! Ещё и обмочился! Готов! Теперь можно и поговорить! Со стороны, конечно, то, что я делаю — дебилизм! Но на практике, всё наоборот. Как говорит Степаныч: «Если клиент обмочился, значит, почти созрел!» Тут главное — почти! Так что для начала разговора надо проверить, насколько бандит готов к разговору:

— Скажешь сколько человек на базе? — остервенело, кивает. — Точно? А может ещё позапираешься? Нет? А чего раньше говорить не хотел? Чего башкой крутишь? Может тебе ещё палец сломать? Уверен? Ну, смотри! Я ложь чувствую, как только соврёшь, сразу ломаю!

Вырезаю в скотче маленькую дырочку, заорать не сможет, ну а пробубнить чего, пожалуйста! Признаюсь честно, два пальца я ему доломал, всё же пытался врать, сволочь. Закончив же, постоял над покалеченной тушкой, почесал репу и воткнул нож в сердце. Конечно, самым лучшим способом было бы в пузо, и оставить так, но... Как говорится, лучшее враг хорошего!

Затолкав на всякий случай тело под топчан, на котором он спал, критично осмотрел местность... Стянул одеяло до пола... Вот так уже лучше!

Аккуратно приоткрыл дверь и, убедившись, что посторонних нет, выскользнул наружу, предварительно отключив свет... А дверь закрыл, на символический гвоздик, видимо долженствующий, показать, что хозяина нет дома... Лишним не будет, однозначно!

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Обратно к моим парням я выбирался тем же путём, что и вошёл. Миновав, не задерживаясь, пост, припустил к выходу. Эти два любителя женщин, всё так же болтали и пили чай. Ну да, ничего, скоро я вернусь и поучу вас правильным манерам...

На выходе всё так же, двое дрыхли, но уже, кажется, другие? Или нет? Да какая собственно разница? Камешек. Так для подстраховки и всё...

Мужики уже ждали. Что собственно естественно, не один я тут по темноте вижу!

— Ну, как сходил? Что там? — Хан как всегда сосредоточен и невозмутим. — Народу много?

— Нам хватит... — и, пресекая вопросы, начинаю распоряжаться: — Всех ко мне, чтоб не повторяться.

Через пару минут, вокруг меня собралось девять сосредоточенных и серьёзных рыл! Ну что ж... Вот твой звёздный час, Егорка. Что ты несёшь своим людям? Риск то огромный! Ведь ты можешь дать, не всю информацию, и тогда не будет такого риска! Но сможешь ли ты жить с этим? Смогу! Ведь я должен заботиться о своих братишках! А они смогут тебя простить? Если узнают? Да откуда им узнать то об этом? Если ты промолчишь и не расскажешь? Ага! А труп Бешеного? Ведь его найдут! И что? Будут искать предателя среди своих. Зато никто из парней не умрёт!

Зато я никогда не смогу смотреть им в глаза и помнить, что проявил малодушие, якобы спасая их! Даже если расскажу и предложу проголосовать... Ответ я знаю и так, а вот совесть... А к чёрту! Я командир и решать буду я! Никакой демократии в спецназе не будет!

— Значит так, братва! Базу будем брать сейчас! — на лицах парней промелькнуло удивление и тут же исчезло, сменившись сосредоточенностью. — Взрывать пока ничего не будем! Извини, Листик, но покажешь своё искусство потом. Там, — взмах рукой в сторону тёмного входа, — держат в плену пятнадцать женщин. Пять постоянно трудятся не покладая рук и не смыкая ног... Две предположительно беременны и десяток на продажу! Скорее всего, тоже не покладая... За самоуправство отвечу сам, вы будете выполнять мой приказ! Надеюсь, все поняли? И если хоть одна сволочь попробует...

— А хрен тебе, — злобно прошипел Балагур, — ты что трендюлей пожалел? Ещё друг называется!!! Сволочь ты!

— Что? Ты охренел? Я командир, а значит...

— А значит, зазнался!

— Та-а-ак...

— Уймитесь! Кругом враги! — мы с Вовкой, насуплено нахохлились, а Марат продолжил. — Шёпотом ругаться не эстетично, и в морду дать не выйдет, так что... Охренел ты, Мажор!

— И ты туда же?

— Да! Считай по этому вопросу у тебя чёрная метка! Верно парни? — синхронный кивок восьми голов. — Так что отвечать, если что, будем вместе! Ну а теперь командуй, командир... — ехидно закончил Хан.

— Тьфу, на вас... Но если вы вперёд батьки...

— Ладно, ладно, — примирительно поднял руки Балагур. — Но если на себя одеяло потянешь, в попытке оставить нас без заслуженного наказания, заявим, что ты был против, а мы тебя заставили!

Я аж задохнулся от возмущения... Сразу перед волной тепла, которая окутала меня, когда я всё же понял — какие у меня верные друзья!

— А ладно! Вместе до конца, братва! — махнув рукой начал излагать план. — Значит так: на базе всего сорок два боевика, считая командира и убитого мной заместителя. Четверо на входе, три поста, что мы прошли — по одному человеку и один контролирует ущелье, там двое. Смена постов в шесть утра, сейчас без двадцати пять. Пепел, пройденные посты найдёшь? — Андрей только кивнул.

Продолжаю:

— Хорошо. Отзвон по проводному телефону, каждые полчаса. После пяти начнёшь резать. Думаю, полчаса тебе хватит с запасом. Останешься на последнем. Тихоня и Лаки идёте искать пост на скале, где-то вон там, — показываю направление, — надеюсь, что удача и здесь не подведёт нашего счастливчика. Найдёте, зачистите и в полшестого позвоните на пост. К тому времени мы уже закончим. Ну, а если нет, то значит хана нам! Бросайте всё и уходите! Ясно? — парни кивают.

Смотрю на лица ребят: серьёзные и уверенные в себе — ни тени сомнения, в своих силах.

— Всё мужики идите, нельзя терять время. Пепел не забудь, начнёшь после отзвона, — три тени растворились в ночи. — Теперь мы. Снимаем часовых, внутри: Балагур идёт на право, на склад. Вдруг там кто тусуется? Остальные за мной, сперва пост, потом жилые помещения. Самая последняя дверь ведёт к женщинам там пещера, один охранник. А вот между ними несколько входов в другие гроты, там спят пока ещё живые трупы. Пользоваться только ножами и, в крайнем случае, ПБ. Главное тихо, парни, не шумим, и всё будет ровно! Тогда глядишь, и по шее не схлопочем, есть у меня вкусный подарок для начальства, а если ещё и винт с компа скрутим, то амнистия нам обеспечена — в разумных пределах конечно. Но больно будет уже не так... А это аргумент! Но главное, мужики, девчонок спасти. Так что их часового валим в первую очередь... А теперь по местам, и ждём пяти часов. Сигнал — два камня. Вперёд!

Как тянется время в ожидании, будто кусок резины, усиливающий своё сопротивление с каждым миллиметром. Так и сейчас, чем ближе приближается стрелка часов — к пяти, тем более медленно она двигается. Всё пора!

Летят в воздухе два камешка, отмеряя последние секунды жизни четверым бандитам. Для всего рано или поздно приходит расплата и неважно кем ты был раньше, какой ты национальности, и как тебя звали! Ты — бандит и предатель, предавший свой народ в угоду своей сути. Ты убивал не врагов пришедших на твою землю, как солдаты Красной Армии, вобравшей в себя лучших сынов всех земель, тогда ещё огромной державы! Ты убивал людей, которые никогда не брали в руки оружия и всего лишь хотели жить в мире... И всё ради наживы, замаскированной под высокие слова... Расплата! Четыре смазанных тени, и горячая кровь течёт на остывшие за ночь камни... Такова справедливость спецназа!

Тела подхватываются и прячутся в ближайшие кусты — так, на всякий случай... Невидимые и неслышимые врываемся в чёрный зев пещеры. Ну что ж! Будем рисовать картину: «Коршуны в ночи».

Плавные и лёгкие движения: ничего лишнего — идеальные машины для убийства. Даже огромные и как будто неповоротливые Балагур и Молот преобразились — превратившись в сильных и ловких медведей — настоящих хозяев леса! Да пожалуй: если бы случилось такое и парням пришлось схлестнуться в рукопашную с этим зверем, я, не задумываясь, поставил на них...

Вот и первая, большая пещера: Балагур скользит в сторону правого входа. Там никого не должно быть — все кроме часовых спят! Но подстраховаться надо, а уж такой сюрприз для полуночников — никому не пожелаю... Если не зарежет, значит, пристрелит из ПБ.

Шесть человек, включая меня, идут в левое, маленькое отверстие в стене. У каждого в руках ПБ и нож. По знаку парни слегка отстают, впереди пост, а я там был...

Вот и знакомый стол, за ним сидит бородатый Андрей. А где второй? Это плохо! Подаю сигнал — внимание. Но бойцы уже и сами видят, что одного не хватает и напряжённо смотрят по сторонам. Эх, спросить бы у этого... Где напарник? Но если он закричит... Ублюдок даже не успевает понять, что произошло, погружаясь в беспамятство. Да! У меня к этой сволочи есть парочка вопросов... Пусть поживёт пока — недолго! Минут тридцать он будет в нирване. Стягиваю руки пластиковым ремешком, вытягиваю его ремень и делаю кольцо: перехваченный посередине ремень в пряжку и на ноги. Крутнуть и затянуть — всё, проще разрезать, чем снять. Ещё одной стяжкой, соединяю конечности за спиной. В рот кляп. Дольше рассказывал, чем делал...

—Зачем? — одними губами спрашивает Марат.

— Есть вопрос... — Хан понятливо улыбается... Вопросы они такие, иногда лучше сразу помереть!

— Их же вроде двое на посту было?

Пожимаю плечами, откуда мне знать. Вот так всегда! Составишь план, а он к чёрту летит, потому что какой-то козёл свалил с поста! Ну да ладно, всё равно найдём. Внимательнее будем. Киваю: «Пошли».

Ага, вот и начальственная избушка... Тихонько тяну дверь на себя. А вот хренушки, закрыто. Вижу, господин главарь, вы опасаетесь своих собственных подчинённых? А чего крышу тогда не сделали? Тут конечно метра два с половиной и края острые — тихо не перелезешь! Но вот я же на стену как-то залез? И причём тихо. Хан не хуже может.

Для скорости подсаживаем его на уступ, а там он уже как кошка взбирается наверх. Между стенами метра полтора и Марат просто отталкивается от камней и, перелетев промежуток, приземляется внутри. Я со своим чутким слухом услышал, а вот главарь, наверное, даже не проснулся. Хотя толку то?

Дверь, тихонько звякнув защёлкой, открывается. Ну, кто бы сомневался? Лежит голубчик, без сознания, руки уже стянуты за спиной.

— Упакуй! И за нами... — Хан кивает, направляясь к бессознательной тушке.

Мы же продолжаем движение, проходим мимо бытовки с мёртвым Бешеным, гвоздик в том же положении что и раньше — всё, дальше я не был. Отрываюсь немного вперёд: одного сложнее заметить, чем такую толпу...

Какая прелесть! Не слишком высокая пещера, скорее коридор, метров двадцать в длину. Освещён парой лампочек, в свете которых вполне отчётливо видны два входа, почти друг напротив друга, и в конце ещё один — перегороженный дверью. Возле неё развалясь в кресле, сидит охранник, изо всех сил делая вид, что трудится... То есть борется со сном! Всё, как и говорил Бешеный. Танцуем!

Парни задерживаются возле поворота, старательно держа на прицеле гроты, а я перемещаюсь к полуспящему, неверный свет от тусклых жёлтых лампочек, подарок для невидимки. Такой свет отвратительно влияет на зрение, а я ведь ещё и не пальцем деланный! Ну что ж в неравной борьбе победил сон! Пусть даже вечный! Аккуратненько поправляю труп на кресле — прикорнул человек. Это я так на всякий случай, мало ли... Бросаю взгляд в сторону двери, за которой по идее должны быть девушки, но... Это потом, нас ждут великие дела...

Подаю сигнал, и парни один за другим подкрадываются к входам в местные казармы. Двое к правому: Листик и Маркони, трое к левому: Молот, Пьеро и подоспевший Хан, показавший знаком, что всё нормально. Присоединяюсь к двойке. Ну, танцуем!

Фу ты, ну ты! Ну и духан же! Пуля не убьёт, так носкаин отравит! Мы конечно парни привычные, но не настолько же! Хоть противогаз надевай! Поворачиваюсь к своим бойцам, Листик смахивает невидимую слезу с глаз. Типа, глаза режет... Едва улыбаясь, киваю...

Как-то слышал, что убивать спящих не просто, одна ошибка, и он может вскрикнуть — это, смотря кому, вы экзамен сдавали? Если Степанычу, то хрен тут кто пикнет... Обычно читая книги, часто натыкался на момент: когда или кто-то проснётся, или диверсант в темноте за что-нибудь зацепится. В темноте? А лампочка в коридоре? Короче у нас никто не то что не проснулся, а даже не хрипанул. А ещё говорят, что противная эта работа... А я скажу, что нормальная! Всяко лучше, чем из-за каких-то слабостей или принципов хоронить своих друзей! Нет, я лучше так, ножичком поработаю... Все два зала...

Выходим в коридор, оставив за спиной заваленную трупами и залитую кровью казарму. Ага! У Маркони кровь на рукаве! Показываю пальцем и неодобрительно качаю головой. Димка виновато разводит руками.

А вот и наши красавцы из проёма напротив... У Молота на щеке кровавый развод. Димка тут же показывает на него: дескать, и кто тут облажался? Взглядом спрашиваю: «Как дела?». Марат кивает: «Всё ровно!».

Потом подбородком указывает на Молота, и, будто обречённо, вздыхает. Олег чуть ножкой шаркать не начал... Ну да ладно, потом поприкалываемся над ним, когда его Степаныч будет дрючить.

Что значит стучать западло? Это в детском саду западло, а тут косяк, который может стоить жизни не только ему, но и другим. Он ведь ни как Димон, рукавом вляпался, на него плеснуло... Так что ответит по всей строгости... Степанычу!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Дверь, за которой должны были быть девушки, оказалась запертой, пошуровав по карманам незадачливого охранника, нашли ключ. Точнее два... Один из них подошёл, а вот второй, оказался от следующей двери, находящейся на противоположной стороне не длинного перехода. В чём смысл такого расположения, так и осталось не ясным. Оставив Листика и Маркони в коридоре, вдруг пропустили кого? Пошли...

Вставив ключ, проворачиваю его в замке. Вдруг за дверью раздается едва слышный женский крик, вкупе с мужским матом... Мгновение и распахнув дверь, оказываюсь внутри, припадаю на одно колено: открывая сектор парням...

Возле стены не большой пещерки, сбившись в кучку, сидят испуганные девушки... Почти посредине, возле расстеленного на полу матраса, прижав руки к окровавленному животу, лежит женщина. Рядом стоит молодой парень, тот самый с поста, левой рукой держит за волосы совсем молоденькую девушку, в правой окровавленный нож.

— Не стрелять, — шиплю сквозь зубы, выпускаю пулю ему в локоть.

Сухой щелчок ПБ и нож выпадает из руки. Парни зло щурятся на ублюдка, и, несмотря, на стиснутые до белизны костяшки пальцев — никто так и не выстрелил. Всё же армия вбивает выполнение приказа до безусловного рефлекса.

— Связать!

— Зачем? — удивлённо спрашивает Олег.

— Выполнять.

Сжав зубы, Молот идёт к скулящему подонку. Киваю Хану, и тот оттаскивает, от лежащей молодой женщины, ревущую во весь голос девчонку. Пьеро тут же подтянув аптечку, приступает к осмотру.

— Пустите! Пустите! Катюша, прости... Катенька!

Девчушка пытается вырваться, но Марат только сильнее прижимает её к себе, шепча:

— Всё будет хорошо, всё будет хорошо...

Пока Пьеро возится с раненой, говорю, всё так же сбившимся в кучу испуганным пленницам:

— Значит так! Сидим тихо! Не шумим! Работает спецназ. Всё понятно?

Дождавшись, пары неуверенных кивков, продолжаю:

— Не бойтесь, не обидим. Свои мы... — подмигиваю девчонкам. — А теперь объясните, что тут произошло?

И вот тут раздались всхлипы, и радостные возгласы, правда, довольно тихие. Всё же запуганны были девушки капитально... Но вот поднялась одна из женщин постарше и, шикнув на остальных, каким-то потерянным голосом поведала:

— Это Рита, — кивает на ревущую в объятиях Хана девушку. — А это её старшая сестра, Катя, они из местных... — яростно блеснув глазами, ткнула пальцем в связанного: — Этого охранник привёл, и сказал, чтоб мы были послушными... А он сразу на Ритку глаз положил! Начал лапать, она, было, начала сопротивляться, но охранник её ударил, велев лежать смирно... Ну а этот давай штаны спускать, а Ритка опять... Тут Катька и вмешалась, пообещала ублажить, так как никто другой, но чтоб сестру не трогали! Охранник предложил согласиться, начав расхваливать её... Да и, мол, Ритка на продажу... А этот... — женщина замолчала, подыскивая слова: — А этот и спрашивает. Мол, та ли это Катя, которую впятером воспитывали? Тот подтвердил! У этого аж руки затряслись. Он Катьку повалил. Ну и вы понимаете?

Киваю. Куда уж понятнее.

— Ритка ревёт, мы её в сторону увели, чтоб не смотрела. Ну, вот, а этот минут через пять закончил, посидел, подумал и решил всё же Ритку... того... Катька ему говорит: «Ты обещал». А он засмеялся, толкнул её и Ритку повалил... Тут Катька как подскочит, зеркальцем об пол, и на него. Вон на скуле порез, чуть-чуть до горла не достала... А он её ножом... — женщина, закрыв лицо руками, заплакала: — Мы полгода с ней вместе...

Сглотнув комок в горле, остановил начавшего пинать ублюдка, Молота:

— Перестань, а то убьёшь!

— Туда ему и дорога! — прошипел Олег, правда, пинать перестал.

— Думаешь? А если мозг подключить?

— Действительно! — Молот нехорошо улыбнулся. — Тороплюсь что-то...

— Вот, вот... — качаю головой и, повернувшись к Пьеро, сажусь на корточки и спрашиваю: — Ну как?

Петька, как-то обречённо бинтующий женщину, поднял на меня глаза, в которых поблескивали слёзы. Слёзы: в глазах человека, который, только что, не сомневаясь, отправил на тот свет почти десяток человек. Пусть и бандитов, но всё же...

— Без вариантов. Минут пять-десять осталось...

Ох... Ты ж... Не успел я Катя, не успел... Надо хоть сестре дать попрощаться, вот только язык будто присох к гортани... Но всё же надо.

Поворачиваю голову, и мне на глаза попадается осколок окровавленного зеркала, взгляд сам переходит на изрезанные пальцы правой руки, которые сжимали этот кусок стекла... Бедная женщина, несмотря на то, что её саму давно сломали, смогла найти в себе силы в попытке защитить сестру. Пусть не удачно, но она пыталась, на себя уже давно махнула рукой... А за сестру билась до конца! И тут мозг пронзила вспышка: билась, защищала!

— Маришка! Маришка! — взвыл я мысленно, как учил Степаныч. Представляя в голове образ сексуальной красотки. — Ты где? Маришка!

— Не ори, а! Чуть не оглохла!

Передо мной был призрачный образ, да я и сам был полупрозрачный. И находился почти под потолком пещеры, а внизу всё замерло. Хан всё так же держит Риту, Молот, примеривается, пока я не вижу, пнуть пленного, Пьеро с бинтом в руке и рядом на корточках я...

— Офигеть!

— А ты что хотел? Столько народу, представляешь, как они бы удивились? Ты не спеши, там время почти не движется...

— Маришка! Спаси её! — показываю пальцем вниз.

— С чего бы это? — складывает руки на груди, точнее под грудью или как-то так... В общем, обозначая присутствие, этой самой, ещё больше... Да уж... Ну да что поделаешь, вспоминая её же слова: по-другому она не может, натура такая!

— Ну, пожалуйста!

— Нет, нет. Не проси! Я обещала жизнь воина, а не бандитской подстилки! — и, встряхнув белокурой гривой, гордо задрала носик.

— Ладно... Но можно задать вопрос?

— Хм... — подозрительно посмотрев на меня, облетела по кругу. И всё так же с сомнением разрешила: — Ну, давай...

— Скажи: карандаш это оружие? — раз время есть, начну издалека.

— Это, смотря как посмотреть, — ехидно улыбается.

— В моих руках, это оружие?

— Ну, в твоих и точилка для карандаша оружие...

— А вилка?

— И вилка, — чему-то улыбаясь, продолжает летать вокруг меня.

— А осколок стекла?

— Таким маньякам как ты, лучше не давать... — счастливо смеётся.

«Ну, погоди, красавица! Ужо я тебя!»

— Ты не ответила!

— Оружие, оружие! В руках воина всё оружие!

— А осколок зеркала, которым нанесли увечья и чуть не перерезали горло?

— Ты умный мальчик! — перестав летать вокруг, сделала пару балетных па. Видимо что б я хорошенько всё рассмотрел... А юбченка всё такая же... — Сейчас ты скажешь, что раз это оружие то, судя по моим словам, оно было в руках воина?

— Ну, типа того... — остаётся только надеяться, что сработает.

— А если я не поддамся на твою уловку?

— А я тогда, подыхать буду, но тебя не позову! Тогда ты не сможешь вернуть долг!

— Ой... Ой... Напугал! Вот будет при смерти кто-то из твоих парней лежать и позовёшь! Ни куда не денешься!

— Да пошла ты! Конечно же, в этом случае призову. Но вот разговаривать с тобой никогда не буду...

— Никогда, никогда? — заглядывая в глаза, вопросила дива.

— Никогда!

— Совсем, совсем!

Я только отвернулся. Облетев меня пару раз, остановилась напротив моего лица:

— Это шантаж?

Снова отворачиваюсь. Сзади раздаётся задорный смех, тонкие девичьи руки обхватывают меня за плечи, между лопаток упирается роскошная грудь, а губы шепчут:

— Так и запишем, поддалась на злобный шантаж, — и легонько куснув за ухо, добавила: — Ну не будь букой, спасу я её... Вот только потом не обессудь, такие подарки бывают раз в жизни, подумай хорошо!

— Я подумал!

— Заговорил, заговорил! — радостно смеясь и хлопая в ладоши, красотка нарезает круги вокруг меня. Вновь изображая балерину... И вот резко остановившись, серьёзным голосом добавила: — Молодец, Он может гордиться тобой, красавчик! Всё, мне пора...

Мир слегка покачнулся, это я чуть не шлёпнулся на задницу... Сидел то на корточках! Пьеро смотрит на меня обиженным взглядом, не понимая, как же так? За что? Почему эта молодая женщина должна умереть? И почему, несмотря на все его знания и дополнительную учёбу у Степаныча — он не может помочь ей. Эх, Петька! То ли ещё будет!?

— Пьеро, ты чего смотришь на меня коровьим взглядом?

— Извини, Мажор. Первый раз вот так... И сделать ничего не могу, как будто сам нож в неё воткнул... Молодая совсем, красивая... На пару минут раньше бы! И жива бы, осталась...

— Ты брось это! — награждаю парня суровым взглядом. — Не могли мы за спиной такую толпу оставить! Тогда все бы полегли и девчонки в том числе!

— Да я понимаю, — Пьеро опускает взгляд и тяжело вздыхает, — но муторно... Может, пусть хоть с сестрой попрощается?

— Зачем? Кажется, умирать ей рано? — несмотря на попытку сдержаться, на губы наползает улыбка. — Может ты ошибся? Посмотри-ка ещё разок!

— Не смешно...

— Я не смеюсь, — впившись в него взглядом, говорю: — Проверь! И ни слова!

Петька посмотрел на меня как на идиота, но приступил к повторному осмотру всё ещё находящейся без сознания женщины... Выпучив на меня огромные глаза, вскрикнул:

— Мажор...

Но получив ощутимый тычок под рёбра, обиженно засопел. Пришлось пояснять:

— Ты тупой? Сказал же тихо!

Всё ещё находясь под впечатлением от увиденного, но понизив голос до едва слышного шёпота, затараторил:

— Мажор, смертельной раны нет! Понимаешь? Ссадины, синяки и пару порезов! А смертельной нет. Её даже в больничку можно не вести, я сам зашью и обработаю... Но так не бывает!

— Тихо ты... Не было смертельной раны! Понял?

— Но?

— Ты как предпочитаешь: ты ошибся, и ранения не было или ты прав, и оно есть?

Петька расплылся в счастливой улыбке:

— Устал я за последнее время вот и мерещится...

— Вот и я говорю! — и задорно подмигнув. — Пьеро я сам в шоке! Но сейчас не время, для вопросов!

Наш медик только обречённо вздохнул и приступил к лечению. Я же решил приказать Марату и Молоту уволочь пленного в «каморку» главаря. С паршивой овцы хоть шерсти клок, глядишь, и поплывёт дядя пока мы этого ублюдка «потрошить» будем... Психология, однако! Но вот судьба преподнесла очередной сюрприз! Точнее не судьба, а девки пересмотревшие плохого кина...

Пока мы с Пьеро общались, Марат передал всё ещё всхлипывающую Риту женщине, которая в данный момент была вроде как за старшую... И выговаривал Молоту за то, что он всё же ещё раз приложил подонка валяющегося на полу! Не порядок! Я тут командир или погулять вышел? Сказал не бить, значит потом...

И вот мы уже вдвоём строго смотрим на Молота, а тот делает вид что раскаивается... Эх, мужики! Если бы можно было понять женщин? Рита, перестав всхлипывать и вроде успокоившись, после того, как Петька во весь голос сказал, что Катя не умрёт... Не знаю, может на неё повлиял вид окровавленной сестры, но она, схватив нож, которым Пьеро резал одежду и положил возле себя, бросилась к насильнику. Едва успел перехватить, ухватив за мелькнувшие мимо волосы, и отобрав нож, толкнул к остальным...

— Ты чего это, дура, задумала?

— Я убью его! — опять заревела Ритка, держась за голову. Все же рывок получился достаточно сильным.

— Зачем тебе это? Он и так не жилец, так зачем мараться?

— Я имею право! — гордо задрав нос, пропищала пигалица.

— Да ну? И кто же тебе такое право дал? Мне вот государство вместе с погонами, а тебе кто?

— Он изнасиловал мою сестру, чуть не убил и меня хотел... — слёзы хлынули бурным потоком.

Дамочки зашевелились. Со всех сторон послышались голоса, о том, что их тут тоже насиловали... И вот женщина, рассказывавшая нам о том, что здесь приключилось, сделала шаг вперёд:

— Послушай, сержант. Ты ведь сержант? Я ничего не путаю?

— Не путаешь, — усмехаюсь, этой попытке установки контакта. А не проста мадама. Теперь становится понятно, почему её слушают...

— Ты сам сказал, что он нежилец?! Если бы ты знал, через что мы прошли, ты бы понял! Это не люди, это животные. И нас здесь держали, за животных. Пользовали при малейшем желании. Всё тело в синяках! Отдай его нам! Прощу тебя! Ради Аллаха!

Видимо удивление на моём лице проступило крупными буквами, потому что женщина пояснила:

— Ты не удивляйся. Меня Зухра зовут. Или ты думал, что они, — кивок в сторону пленника, — из России всех везут. Им всё равно, лишь бы красивая была. Мой отец дорогу сильным мира сего перешёл, вот и забрали. Потому и здесь, чтоб место знал... Отдай его нам...

От это да! Мне конечно не жалко. Но вот то, что даже взрослых мужиков после первого убийства колбасит так, что хоть в дурку отправляй... Нет, милые вы мои девочки! Хватит с вас того, что вы уже пережили...

Смотрю на Марата и Олега: парни едва заметно, отрицательно качнули головами. Кто бы сомневался? У умных людей мысли сходятся!

Крутнув нож так, что он как будто исчез из руки, присел на корточки рядом с пленником:

— Да, девки, пересмотрели вы плохого кина... — вновь начинаю баловаться с ножом, поблескивая на слабом свету, приковывает внимание к себе. Особой боевой необходимости в таком умении нет, единственно разрабатывает пальцы и учит чувствовать клинок, ну и вот так привлечь взгляды. — Ну и как вы его убить хотите, руками разорвёте? Не боитесь испачкаться?

Некоторые девушки, начали отступать назад — первый порыв уже прошёл. Но вот Зухра другое дело:

— Не надо, сержант, не пугай! Дай нож. Я крови не боюсь, сама всё сделаю.

Девки тут же начали конючить: «Дай, имеем право!»

— На, — протягиваю нож, рукоятью вперёд, левой же рукой поднимаю, потенциальный труп за волосы.

Зухра делает шаг вперёд и протягивает руку. Однако, решительная дама!

— Не боишься? Тогда смотри!

Перехват за рукоять и нож точным и выверенным движением впивается в шею ублюдка. Тот начинает сучить ногами и дёргаться, тяжело и трудно умирая. А я смотрю спокойным взглядом на вмиг посеревшие лица. Распахнутые в ужасе глаза и стиснутые губы. Блевать первой начала не Зухра, хотя и стояла ближе всех...

Да, была у меня мысль полоснуть по горлу так, чтоб залить этих мстительниц с ног до головы... Но по здравому рассуждению, удалось сдержаться... Шок это хорошо, но вот лишнее напоминание в виде залитых кровью, довольно симпатичных мордашек? Ну, нафиг! Вот и применил, один довольно жестокий удар. Таких в арсенале у Рогожина пруд пруди, вот и пригодился... Вся хитрость в том, что смерть наступает от удушья и далеко не сразу. Мучительная смерть!

Когда девицы проблевались, а сделали это почти все... Тут ведь главное кому-то начать! Всю дальнюю стену уделали! Я продолжил сеанс терапии:

— Чего это вы?

В ответ я услышал вполне конкретные адреса, куда бы мне стоило пойти, но вот кроме улыбки, выжать из меня ничего не вышло.

— Вот так-то! Мстительницы, вы хреновы! И запомните: это моя работа карать ублюдков, а не ваша! Ваше дело рожать, а моё убивать! Всяко попроще! Надеюсь, я понятно вам объяснил?

— А ты пробовал рожать-то? — злобно прошипела довольно симпатичная девушка, вытирая тыльной стороной ладони рот.

— Не а... — вновь начинаю крутить нож, уже вынутый из тела и обтёртый об одежду убитого, привлекая внимание... — Рожать не пробовал! Но живот могу качественно надуть! Или ты сомневаешься красавица? — задорно подмигиваю, делая контраст между мной убийцей и весёлым красавцем сержантом! «Ох, и скромный же я!!!»

Ну, вот и хорошо, вот и славно! Начинают отходить, правда, всё ещё косятся на труп, но уже вспомнили что женщины, а вокруг не мерзавцы бандиты, а вполне бравые и симпатичные ребята!

— Пьеро, ты закончил?

— Да!

— Отлично! Мужики, забираем всех отсюда, а то воняет. Вот только куда бы всех пристроить, пока мы тут шманать будем?

— Можно в столовую, — подала голос Зухра. — Там места много, и вода есть. Хоть умыться...

— Добре! Может, и покормите заодно?

— Вы что, после всего, ещё и есть сможете? — раздался чей-то удивлённый голос.

— А что? — не выдержал Молот. — Теперь голодным ходить? Я бы пожрал!

— Желудок ты, — по-доброму усмехается Марат. — Надеюсь продукты свежие?

— Свежие, — улыбается Зухра.

Выходил я последним, так как Зухра успела взять меня за руку и слегка потянуть, намекая, что есть разговор. И вот когда мы остались одни:

— Как тебя звать сержант?

— Мажор.

— Это не имя. Ну да ладно не говори, я всё понимаю... По гарнизонам росла, — и замявшись на мгновение выдохнула: — Спасибо тебе!

— За что же?

— Что нож не дал!

— А зачем просила?

Женщина слегка замялась, но всё же призналась мне:

— Понимаешь: девчонки молодые совсем, глупые, ты правильно сказал, кина насмотрелись. Вот я и решила...

— Не надо, — останавливаю поток слов, слегка сжав руку чуть выше локтя, — я понял! Как бы пафосно это не звучало, но я сделал свою работу!

— Все бы так делали, — едва слышно прошептала она.

Но я услышал! И слегка подтолкнув эту сильную и решительную молодую женщину в спину, с тёплой улыбкой сказал:

— Пойдём. У меня ещё много работы!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Всё ещё не пришедшего в себя бандита, которого я вырубил на посту, перетащили к главарю, точнее перетаскивали Молот и Листик, последний же после этого должен был сесть возле телефона и ждать отзвона от парней. Ну а остальные пошли к складам, мало того, что где-то там Балагур, то плюс ко всему — столовая в той же стороне...

Вот там и обитал наш сослуживец... Не угадали! Он ничего не жрал! Просто тихо и мирно ждал нас. По сути — правильно. Проверив склады, взял стульчик и с удобствами дожидался, сидя в тёмной столовке. Если бы сюда кто и рванул, напоролся бы на Балагура, проход весь на виду.

Вы бы видели, как у него заблестели глаза, когда он увидел такое количество, пусть уставших и чумазых, но весьма привлекательных женщин. Прям тут же, вызвался помогать, чем может и со всем пылом! По здравому рассуждению пришлось испортить ему малину... А то ещё пообещает жениться, на всех сразу! Шучу, конечно, но вот лазить по складам лучше с ним, он то там уже был. Поэтому с дамами остался Пьеро...

Как выяснилось, полуночники на базе были! Два придурка тихонько укуривались в дальнем углу, и тут такой приход... В виде здорового амбала с ножом, которым он их и почикал! Судя по количеству трупов, это были последние, да и интуиция помалкивала, но склад проверили ещё на раз. Интуиция интуицией но, как известно: осторожность сестра диверсанта. А хомяк? Хомяк — отец родной!

Чего тут только не было?! Даже пяток миномётов, про гранатомёты и мины, даже говорить неудобно... Ой! Какая прелесть!!! Взрывчатка тоже есть! А вот наркотиков нет... Вывезли уже! Наверное. Если они тут были? Хотя, что гадать? Раз караван везёт наркоту, то освободиться от старого груза просто обязаны...

— Мажор! Гляди что тут! — радостно подпрыгивающий Балагур машет рукой.

— Чего там?

— Сам посмотри. Сюрпрайз!

Вот это да! Как говорится всё страньше и страньше... Если довольно большое количество новеньких, в заводской смазке, «калашей» не вызывает удивления — то вот, лежащие здесь стволы?.. Это где же так можно разжиться оружием, предназначенным для спецподразделений? Это какой прапор им продал? А ведь здесь, мать его! О моём пределе мечтаний в виде «Валов» или «Гроз», даже говорить неудобно. Но добило меня совсем другое...

— Марат, а где Маркони?

— Да только вот тут был... — пожал плечами Хан.

— Вроде туда пошёл, — указывая направление, махнул рукой Вовка.

— Пошли гля...

— Мужики! — из-за стеллажа выскочил Димка, глаза горят, губы трясутся. — Я такое нашёл!!!

— И что там такое, что тебя прёт как Бобика? — усмехаюсь в тридцать два зуба.

— Пошли... — и нырнул за стеллаж.

— Ну, пойдём, посмотрим, — киваю мужикам.

Вах!!! От теперь понятно! Да у меня, наверное, такое же лицо, как и у Димона минуту назад! Новенькие, красивенькие, не царапанные и не целованные рации. С гарнитуркой, с кнопочками, и... и... Класс!!!

Как авторитетно заверил Димон — это мечта! Спорить с ним никто не стал... По его словам в них было всё, о чём можно мечтать. «Сойка-М2» связь, предназначенная для спецподразделений... То есть вот так! Рогожин рассказывал, что у его бывшей группы были простые «Сойки», а у бандитов новейшая модель? Что тут творится? А тут ещё счастливый донельзя Маркони показал рацию дальней связи: в два раза легче, чем его...

— Короче, мужики, взрывать мы ничего не будем... — выношу волевое решение.

— Как это? — тут же расстроился Балагур. — А как мы всё это будем приватизировать?

— Причина? — это уже более рассудительный Хан.

А Димон просто вцепился в своё богатство и тряс головой: «Не отдам!»

— По порядку. Приватизировать, так же как и раньше — руками. Но ничего лишнего не брать, со спец оружием не связываться, может боком выйти. Берём только то, что у самих есть. А вот связь утянем... И пусть отцы-командиры голову ломают, как это оформить!

— Думаешь, станут связываться? Хотя наверняка майор и не такое может, но вот захочет ли?

— А это он пусть хомяку, товарища старшего прапорщика, расскажет! А у Степаныча там такой матёрый зверь, что махом любую нехотелку отгрызёт!

Парни довольно заулыбались, в чём, в чём, а уж в Степаныче никто не сомневался...

— А вот почему не будем...— продолжаю объяснять. — Вот скажи мне, товарищ Хан, откуда здесь такие рации или такие стволы? И жуткие у меня подозрения по поводу некоторых генералов... Ведь не на всяком армейском складе такой дефицит есть, нам то, для дела, почти ничего не нашли! Вот и думаю, надо с Васильевым связаться, пусть решает... Рвануть всегда успеем!

— А ведь засада, — Хан почесал в затылке, — баб то уводить надо!

— Нет!

— Что? — удивление Марика было неподдельным, а вот Балагур обрадовался — значит есть время построить глазки! Димке же было пофиг, он остервенело, рылся в барахле.

— Караван придёт сегодня днём...

— Что!? — охренели мужики, даже Димка отвлёкся.

— Ну, как-то так... — развожу руками. — Можно свалить, но тогда всё было напрасно. Делиться опасно. А вот если отправить Димку с рацией, туда, где есть связь... Получим приказ и либо рванём, либо наших дождёмся.

— А караван?

— А что караван! Он через ущелье пойдёт, а тут даже миномёты есть. Про взрывчатку и мины молчу, и про таланты Листика тоже. Если что гранат наверх натаскаем... Хотя надо сперва место посмотреть... — вдруг засомневался я. — Если что: минируем, баб в машины и ходу. Скоро рассвет, там и решим! А то и правда, что то я... Полчаса ничего не решат.

— Хм... Ну, давай посмотрим, — согласился Хан. — А пока можно ещё похомячить!

Раздались осторожные шаги, мы тут же напряглись, но это был довольный жизнью Листик.

— А вот вы где! Парни отзвонились — всё путём. Сидят, стерегут подступы.

— Хорошо. Пусть Лаки возвращается, проводит нас на место. Посмотрим, что почём... А мы с Ханом пойдём, главного попытаем, за жизнь... Вопросов у меня-я-я! А ты тут осмотрись, мины, взрывчатка, гранаты, миномёты. Всё равно что-то взрывать придётся или базу, или караван... Да! Если получим приказ рвануть базу, присмотритесь к спецстволам — не пропадать же добру?

А пока парни копались на складе, мы с Ханом направили свои стопы в «избушку» главаря. Поговорить с этим господинчиком за жизнь его не простую.

— Хан, мать твою! Это ты так слово упаковать понимаешь?

— А что не так? Зато надёжно, — в недоумении пожимает плечами.

Да уж... надёжней не куда. Вот как нормальный человек понимает слово упаковать? Правильно! Руки, ноги связал — чтоб не сбег. Но Марат не такой. Он основательный! Недолго думая... упаковал в ковёр, лежавший на полу. И ведь не поленился вытянуть прижатый край из-под дивана. Теперь из туго скрученного свёртка виднеется только нос и глаза.

— Вот ты его туда завернул, ты и доставай.

— Делов-то, — вновь пожав плечами, начал пинками раскручивать свёрток. Пленный только мычал и пучил глаза. Вначале ковёр вполне защищал, но чем дольше длился процесс, тем ощутимее становились пинки. Это, учитывая, что сердобольный Молот, ну никак не мог пережить того, что сержант работает, а он нет... Вот и помогал в меру своего сорок шестого, растоптанного.

Когда же высвобожденного главаря посадили на стул... Хорошо хоть спинка есть, а то он всё норовил свалиться. Ну да не жалко!

Вынули кляп и дали воды. Думаете, мы такие гуманные? Вот ещё! Просто, он вряд ли говорить смог бы... Да и состояние полукоматозное, а так вроде ожил.

— Ну и как тебя зовут голубь сизокрылый?

Ох ты ж! Вот зачем такие слова говорить? Ругается, матом кроет, карами разными грозит. Ладно, послушаем, может, что важное скажет? Нет, только ругается... Кивок Марату. Тот делает грозный замах и бьёт. Пленника скручивает судорога боли, но, по крайней мере, он уже не ругается, только скулит. Тут ведь фокус в чём? Замах — на рубль, а удар — на копейку. Чтоб не покалечить допрашиваемого, Хан в последний момент тормозит руку, и втыкает палец в нервный узел. Боль страшная, а вреда никакого. Вот только жертва думает, что ему повредили все внутренности.

— Так как говоришь твоё имя?

Ещё пару заходов и мы знаем, что Асланов развелось как собак не резанных. Одного уже угомонили, а тут второй.

— Вот видишь? И чего сопротивлялся? А теперь скажи пароль на компьютер.

Сказал, а куда ему деваться? Ну что ж посмотрим. Хм... пяток игрушек, музыка, фильмы... и папка документы. Грешен: не сдержался, сунул нос. Пробежал по диагонали, имена, даты, суммы. Стоп! Назад! Что это? Меня аж затрясло всего... Дата! Это число я не забуду никогда. День смерти Тунгуса и Ваньки!

— Смотри сюда, сука, — схватив бандита за волосы, притянул его голову к монитору. — За какую информацию были заплачены деньги? Ну!?

— Не помню.

— Твои пометки? Значит знаешь! На... на... на...

Сказал, всё сказал. Утром того дня, нас сдали! Предупредить Аслана не успели, мы уже вовсю порезвились, а вот перенаправить одну из групп смогли... Мы же еле плелись, обременённые заложниками. Так что неслучайно мы тогда на боевиков напоролись, совсем не случайно. И парни погибли из-за предательства. Хорошо, что этот Аслан оказался таким педантом и записывал не только когда платил деньги, но и когда получал информацию или услугу — для памяти. Теперь я знаю, как зовут предателя! Капитан Крымов Станислав Олегович!

— Где его найти?

Ох... Ты ж! И правда не знает, перевёлся тот куда-то! А на связь ещё не выходил. Или далеко уехал, а, может, завязать решил? Хотя это ненадолго, пока бандитам на глаза не попадётся...

Ну что ж... От нас не сбежит, думаю, что отцы-командиры его из-под земли достанут! Не велика тайна, особенно зная, где он служил раньше. Собственно там же где и мы, только в штабе. Так что... Думаю, скоро свидимся! И на его улице будет играть музыка — медленная и печальная.

Ну, а пока:

— Откуда на сладе столько спецоборудования?

— Купил.

— У кого?

Ох, ты ж! Что творится в подлунном мире?! После пары-тройки подходов товарища Хана, бандит поведал занимательные подробности. Новенькое, не целованное оборудование — местами списанное, местами повреждённое, кое-что утопленное... Охренеть! Тут ведь без генералов не обошлось... От что-то мне не хорошо? Надо срочно Димасу давать пинка, пусть чешет туда, где заработает рация и связывается с майором. Это ведь не шутки... Хотя нет! Отставить! Пусть берёт документы, винт и бегом. И Молота для подстраховки...

Что значит, какие документы? Я что не сказал? Хм... Бывает. Я-то ни сном, ни духом, а Аслану тем более не надо. Но вот кое-кому очень жить охота, вот он и сдал тайник. Как кто? Да Андрей же! Тварь эта недобитая. Чухнул ведь, выбрал момент.

Я как раз задумался, а что делать? Вот этот тип и давай мычать и дрыгать ногами. Решили послушать, а вдруг скажет чего? Ну, он и давай за жизнь свою никчёмную беспокоиться:

— Слышь, сержант. У меня есть что предложить... — просипел, пересохшим горлом.

— И что у тебя есть такого, что я из тебя выбить не смогу?

— Есть. Попить дайте.

Интересно, интересно. Будем послушать, бандит то не дурак, понимает, что, всё что надо, мы из него выколотим, значит... Хм...

— Интересно, что ты можешь, такого рассказать, чтоб я тебя — бывшего старшего лейтенанта ВДВ, в живых оставил? Ты не удивляйся, — сажусь на корточки, перед валяющимся на полу, бандитом, — Бешеный, твой бывший командир, очень разговорчивым был. И он отправился туда, куда отправляются все предатели... на тот свет! И поверь, он очень мучился перед смертью, очень. И ты будешь. Я ведь почему тебя не убил? Потому как спросил у него про тебя, перед тем как убить... Так что это за предложение такое шикарное?

— Два, два предложения. За одно жизнь, за другое свободу!

— О как? — кивок Молоту. — Дай ему воды, — сам же сажусь на диван. И наблюдаю, как посаженный на стул Андрей, жадно пьёт.

— Рассказывай.

— С какого предложения начать? — слегка оклемавшись, бандит приобретает некоторую самоуверенность.

Ну да ладно, пусть его, подождём и послушаем:

— До свободы тебе ещё рано, так что заслужи жизнь, для начала.

— Поклянись, что не убьёшь?

Хрясь. Нахал валится на пол. Я вроде как осуждающе смотрю на Молота:

— Ну что ж ты так? Видишь, человек забылся? А ты его по лицу! Нельзя так, — Олежка виновато разводит руками, — надо обязательно ногой добавить, а то не поймёт.

Молота уговаривать не нужно. Но ведь и результат есть! А то взяли моду...

— Ну, я жду.

Улыбнувшись разбитыми губами, предатель просипел:

— Тогда начну, со свободы, так будет проще договориться.

Пожимаю плечами:

— У тебя минута, а потом он, — кивок на Молота, — свернёт тебе шею.

— Скоро придёт караван, — захлёбываясь начинает колоться.

— Знаю.

— Нужно выйти на связь.

Оп-па! А вот этого я не знал. Тут же рации не работают, вот я как-то при допросе Бешеного и упустил.

— Знаю, — с уверенным видом киваю. «А что мне ещё остаётся?» — Для того и оставили пару человек в живых.

— Они пароль не знают! — вскинулся бандит.

— А ты знаешь?

— Да!

— Хан, а чего это наш глав бандит мычит?

— Ругается, наверное, — пояснил он, отвешивая душевного пинка Аслану. Помогло.

— Ну, допустим, я не стану тебя убивать и просто отдам контрикам, с чего бы мне тебя отпускать? Тем более что пароль ты нам сейчас скажешь.

— Абы кто не подойдёт, кроме Бешеного и меня, только ещё один человек встречал караван.

— Хм... Понятно! И ты конечно, готов помочь нам, но за свободу?

— Да.

— Хм... Но жизнь то ты ещё не заслужил.

Бандит выпучил глаза, офигев от такой логики. А что? Я такой! Но вот справившись с собой, он продолжил:

— А ещё у него, — кивок в сторону главаря, — есть тайник, с документами.

Марат ещё раз отвесил пинок, замычавшему Аслану. А я задумался! Помощь этого типа нужна, но и отпустить я его не могу. Точнее, не хочу отпускать ублюдка опозорившего погоны, которые я ношу. Ох ты ж! В кого я превращаюсь? Сколько пафоса!

— Хорошо. Если в тайнике действительно важные документы, то никто из присутствующих на базе тебя не тронет. Даю слово. А если поможешь с караваном, отпущу на все четыре стороны.

— Отпустишь до того, как сюда придут ваши. А то ты меня отпустишь, а они возьмут.

— Хорошо. Как только выполнишь свою часть сделки, ты свободен.

Вот в тайнике и были эти документы... Тут-то я за голову и схватился.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Лежим, ждём. Место тут просто шикарное! Конечно, если бы у нас не было миномётов, мин и взрывчатки, то устраивать тут засаду, не слишком то удобно. Но при наличие всего выше перечисленного, лучше места не найти. Рядом с базой, но чуть дальше поста, ущелье расширяется, раздвигая свои почти отвесные стены и превращая их в просто очень крутые склоны. Так что до противника будет метров двести не меньше. Потому, собственно, у нас в руках Винторезы. Дистанция вполне приемлемая, а худо-бедно стрелять с них умеют все. Хотя нет, у Марата СВД.

Но это так на всякий случай. Зря что ли, пёрли на себе два миномёта? И боекомплекты к ним? Двойные. А уж Листик, перепахал весь путь, по которому должен будет пройти караван, минируя всё что можно. Как он нас заверил, как минимум половину положит, а там только добить. Миномёты это сила! Кстати поэтому и выбрали такое место, совсем не комильфо будет, если под нами скалы рухнут от взрывов. А так если только пылью присыплет.

Кстати связи здесь всё ещё нет, поэтому, наш добровольный помощник вместе с Сашкой ушли ещё на километр дальше. Перед их уходом, приказал, так чтоб Андрей слышал:

— Лаки, как сделает дело, развяжешь, пусть идёт. Понял?

Тот только кивнул.

***

Саня сидел, прижавшись спиной к стене и терпеливо ждал, когда появится разведка каравана. С ними и должен выйти на связь бандит, которого ему поручил Егор. Тот весь скукожился и дрожал на ветру, поглядывая с завистью на вполне комфортно чувствующего себя бойца. А ведь одежды на Сашке нисколько не больше чем на нём. Просто последнее время температура ощущается как то по-другому. Не то что ему не холодно, но и дрожать, явно не стоит. Спасибо Степанычу с его чудо напитком.

Ага, вот и разведчики... Андрей, схватив портативную рацию, начинает вызывать их. Вроде всё нормально, никаких предупреждающих об опасности слов. Жить то охота! А ведь Мажор, конкретно поспрашивал этого типа, вызнавая о таких сигналах.

— Всё. Я выполнил свою часть сделки, теперь караван пойдёт до самой базы.

— Молодец, — сквозь зубы процедил Сашка, доставая нож.

— Эй, ты чего? Твой сержант обещал... Я закричу!

— Заткнись, придурок. Я стяжку разрезать хочу.

Недоверчиво посмотрев на бойца, бандит закрутил головой:

— Брось мне нож, а то закричу! Здесь такое эхо!

— На, — Саня бросил нож к ногам Андрея, — режь быстрее.

Перепилив стяжку, бандит попятился от него.

— Куда? В другую сторону, нечего тебе возле каравана делать.

— Да, да... — засуетился дважды предатель, — конечно, я всё понял. Ну, я пошёл? — заискивающим голосом спросил он.

— Иди.

Быстро перебирая ногами, бандит рванул вперёд. Ликуя в душе и посмеиваясь над наивностью салобонов. Если поспешить, то он успеет предупредить караван, а там не меньше полусотни бойцов, перебить спецназ может и не выйдет, но вот отступить, с малыми потерями вполне. Есть тут одна тропка... Успеет!

Но вот из-за камня, прямо на встречу, вышел всё тот же боец. Живот пронзила боль. Рухнув словно подрубленное дерево, бандит схватился за рану. Как? Неужели обманули? А ведь он выполнил всё, что обещал!

Сквозь застилающие глаза слёзы боли, увидел стоящего над ним десантника, с «бесшумником» в руках.

— Вы же обещали!

Лицо Сашки исказил хищный оскал:

— Всё честно. Тебя обещали отпустить? Я тебя отпустил. Я же не виноват, что ты мне опять попался? Причём навстречу. Тебе обещали, что тебя не убьёт никто из тех, кто находится на базе? А меня там не было! В тот момент. Знаешь, как умирают предатели? — и, вынув из кармана кусок тряпки, затолкал ему в рот. — Мучительно...

Пять выстрелов. Пять. По числу конечностей. И остаётся только стонать от боли, потому что даже вынуть изо рта кляп не чем. Кисти рук раздроблены тяжёлыми пулями. Колени превратились в кровавую кашу. А пятая конечность? Её больше нет. Достойное наказание насильнику... Такова справедливость спецназа.

***

Интересно, а сколько в этом караване народу? Нет, нет. Не подумайте, что я совсем дурачок, и попёр буром под поезд. И Бешеный и его хозяин, и этот сморчок которого караулит Сашка — в голос утверждали, что человек пятьдесят — плюс, минус пяток. Просто интересно, они все влезут на этот участок дороги? Или придётся бегать за ними? Будем надеяться, что не придётся, там за поворотом, откуда они появятся, расположен непритязательный сюрприз в виде Балагура с пулемётом. С тылу причесать милое дело.

Ну и мы вчетвером тут будем, если что, утюжить с миномётов, вот сейчас Лаки прибежит и будет нас рать! Аж пятеро! А остальные заняты, нету их. Что значит где? Молот и Маркони убежали с документами к Васильеву, по крайней мере, теперь я спокоен, эту парочку танком не остановишь... А Тихоня и Пьеро караулят базу и наших спасённых дам. Не Балагура же оставлять?!

Ага, вон и Сашка. Довольный и ничуть не запыхавшийся:

— Мажор, скоро будут. Балагура предупредил. Первыми разведка — трое. Здесь связи нет — прижмутся к каравану, но думаю, метров на пятьсот вырвутся.

— Ясно. Пепел!

— Здесь.

— Давай-ка, друг ты мой пернатый, чеши в сторону базы. Там дождёшься разведчиков, а как начнём, вали их. Понял?

— Так точно.

— Выполняй.

Но далеко Андрюха убежать не успел. В голове пронеслись мысли:

— Пепел, стой, — боец остановился и вопросительно взглянул на меня. — Ты там не форси, но если кто сразу ласты не склеит, свяжи. Думаю, а вдруг пригодится?

— Например, Васильеву подарить? — сверкнул зубами Андрей. — Что б он понял, какие мы хорошие и заступился?

— Правильно мыслишь. Давай.

Пригибаясь к земле, рванул, ну а я решил, пока есть время, потренироваться. Прикрываю на пару секунд глаза. Молодец какой, сразу и не заметишь! Расфокусировав зрение, смещаю угол восприятия... Ага! Движение! Вот он, почти скрылся за гребнем, если не владеешь техникой обнаружения, хрен что увидишь. Вот бы ещё так Рогожина научиться находить. Но как говорит командир: «Тренироваться надо, однако». Правда он ещё любит говорить: «Каши мало ели...»

Тут ведь какое дело, про отвод глаз я в разных фентезийных книгах читал, но как выяснилось магией тут и не пахнет... Вот с вами бывало, что вы что-то ищете, а найти не можете? Даже если это что-то находится на видном месте? Глаз почему-то просто проскакивает мимо — мозг не воспринимает предмет. Он становится как бы невидимым для вас. А потом приходит кто-то со стороны и говорит: «Может, вот это ищешь?» И вот оно счастье! Так вот, если вас хорошенько простимулировать (особенно действенны несильные удары в печень), то вы сможете накладывать на своё изображение метку, которая и будет нести информацию о том, что замечать вас не надо. Ну, примерно так. Всякие мелкие подробности вам не нужны, так как вы всё равно вряд ли сможете, освоить сей забавный способ маскировки.

У меня давно появились некоторые подозрения, что тут творится что-то странное... А в свете последних событий!? В том числе и явление сексапильных девиц, летающих вокруг меня под сводом пещеры, и мановением руки убирающих смертельные раны... Вот только боюсь, что будет как всегда: «Тебе ещё рано знать». Ну да ладно! Вреда то никакого! Вот и ребята мои, глядишь, по дурке не погибнут, для диверсанта умение прятаться первое дело. Только вот интересно, почему отводу глаз Рогожин учит всех, а становиться невидимкой только нас с Тунгусом? Теперь только меня...

Ну да ладно, потренировался и хватит:

— Лаки.

— Что? — Сашка успевший устроиться возле ближайшего камня, блеснул в мою сторону глазами.

— Что там с этим? — лицо непроизвольно кривится в гримасе презрения.

— Готов.

— Надеюсь, он мучился? — слегка повернув голову, поинтересовался Хан.

— Обидеть хочешь? — оттопырив губу и изображая обиду, спросил Санек.

— Нет.

— А чего спрашиваешь?

— Скучно...

Тьфу ты... Вот что за человек? Тут скоро ад кромешный начнётся, а ему скучно!

— Ну, если ради борьбы со скукой... То я тебя прощаю, — усмехается Лаки.

Вот примерно в таких пикировках, произносимых шёпотом, мы и дождались идущую впереди каравана разведку. Наступила могильная тишина, вся оптика тут же была убрана — видно и так хорошо, а блеснуть может. Все замерли, ведь, как известно, выдаёт движение, и хотя мы маскируемся не только традиционными способами, но мало ли? Скребанёт, какая железяка, и хотя шансов что звук будет услышан, почти нет, но мало ли какие там самородки?

Фух. Прошли. Теперь ждём караван, а эти трое добыча Пепла. Вот интересно возьмёт языка или нет? Или решит пофорсить и всех троих скрутит? Хотя, нет. Андрюха же понимает, что если облажается, пострадает не только он... так что... Только если подставятся — дуриком. Ну да ладно не о том надо думать.

Вот наконец-то и голова каравана, впереди трое с автоматами. Зыркают по сторонам, сразу видно — волки битые. Ага. А вот и лошадки пошли, нормально так их навьючили. Понятно чего они так долго ползут, скорость то не велика. Лошадь не машина, ногу сломает — запаску не поставишь, а тут везде каменюки. Ну, давайте красивые мои... А то вон Листик скоро провод от пульта сгрызёт... волнуется. Как-никак почти четыре часа минировал, ползал. Можно сказать выпускной экзамен у него, вот только вместо оценок количество человеческих жизней. В том числе и наших, ведь каждый выживший после взрыва, это лишняя возможность словить пулю любому из нас.

Ох ты ж. Сколько вас тут? Ну, полтинник точно наберётся. Так, вот кажется и последняя пятнадцатая лошадка... Смотри-ка, влезли вроде. А замыкающие? Не видно. Ну да это не страшно, Балагур позаботится. Эх, хреново, что тут связь не пашет, сейчас бы спросить у Вовки... Но как говорится мечты, мечты.

Что ж так губы то пересохли? Волнуюсь? Может и так, у Листика вон вообще лицо белое. Ждём, пока дойдут до края закладок. А если контакт пропал? А? Ох ты ж. Не думай о плохом. Листик наверняка всё на сто рядов проверил. А если по закону подлости, а?

Тут Антоха подал сигнал, и все заткнув уши, открыли рты. На всякий случай... Етит твою мать! Землетрясение? Аж подбросило! Или это так закладки рванули? В ушах звенит... Ещё и сверху чем-то прилетело, больно блин.

— Охренеть! — засыпанный каменной крошкой Хан хлопает очумевшими глазами на чумазом лице. — Что это было?

— Писец это был! — прокомментировал Сашка.

— Листик, сука! — грозно смотрю на трясущего головой бойца. — Ты нас что, угробить решил?!

— Перебор, однако...

— А если бы башку твою дурную залётным камнем разнесло?

— Не-е-е... — Листик азартно крутит головой. — Нас гребень прикрывал, тут только щебня чуть-чуть долетело.

— Так вот он какой — чуть-чуть, — Лаки задумчиво рассматривает засыпанную мелкими камешками площадку. — Надо стволы у миномётов проверить, вдруг что попало.

Где-то за поворотом зло рявкнул пулемёт.

— Млять! Караван...

Глянув друг на друга, бросаемся к краю... Спецназеры хреновы, пока мы тут вату катаем, там, наверное, уже полноценную оборону организовали...

Прозвучала ещё одна короткая очередь и пулемёт затих. Похоже всё, хана прикрытию... И вообще всем хана...

— Кажись, слегка перестарался... — потерянным голосом протянул Антошка.

— Листик, напомни, чтоб я тебе ничего взрывоопаснее пластилина в руки не давал, — глядя на развернувшуюся внизу картину, попросил я.

— Да уж... Пусть лучше фигурки лепит... — поддерживает начинание Хан.

— Повоевали, мля-я-я... — вносит свои пять копеек Сашка. — Это ж Армагедец какой-то! Добивать пойдём?

— Кого? — не въезжаю в вопрос.

— Ну, выживших.

— Ты в сказки веришь? Я нет. Но проверять надо. Вот Листик и пойдёт, а мы с Ханом прикроем. Ты пока иди к Балагуру, посмотри.

Что-то мне говорит, что Антоха вовсе не рвётся посмотреть на дело рук своих:

— Мажор, ты же сам сказал: «Заминируй так, чтоб побольше завалить».

— А ты и обрадовался? А товарищам оставить пострелять? Единоличник! Ладно, молодец конечно, но всё же давай поаккуратней в следующий раз, а то чуть самих не завалило.

— Да когда ещё столько халявной взрывчатки будет? — с тоской в голосе протянул он.

— Маньяк, мля. Ладно. Чего стоять, пойдемте, посмотрим, что везли хоть...

Хм... Вот что не говори, а Листик — талант. Я, конечно, вполне себе и мину поставить могу, и бомбу там собрать... Но Листик это что-то с чем-то. Обычно-то у нас не так много взрывчатки... Вот он и научился малыми средствами достигать максимального результата. А тут такая халява. И я ещё его накрутил, вот он и подстраховался. Провода ведь, вдруг контакт отойдёт? Вот и собрал две независимые цепи с раздельным подрывом, с обеих сторон, ни одна так другая сработает. Но закон подлости не дремлет, и рванули обе — разом! Вот и перемолотило в фарш всё, что было между двумя рядами камнемётов. Это как бы мины направленного действия, где в качестве поражающего материала используются камни. А так как бандиты ходят здесь довольно регулярно и могли заметить изменение ландшафта, то Листик вместо собирания камней в кучи, исполнил распределение взрывчатки. Ну и соответственно результат! Так же: похоже, что на последней лошадке тоже везли что-то взрывоопасное...

И вовсе здесь ничего не напоминает лунный пейзаж, как вы, наверное, подумали. Тут скорее мясокомбинат... Короче, разглядев в одном из развороченных тюков изрядно покалеченное оружие, махнули рукой на это дело. Пусть разбираются те, кому за это деньги платят. Васильев, например! Мы-то свою работу сделали?

Вернулись наверх, хотел было послать кого-нибудь за Пеплом, но не понадобилось. Явился, не запылился... Гонит перед собой двух разведчиков.

— А я думал, решишь пофорсить и всех троих скрутишь, — одобрительно киваю. — Молодец! Хвалю!

— Да я бы взял, — Андрюха выглядит расстроенным. — Но у него, наверное, язва желудка была?

— О как? Ты чего это диагнозы то ставить взялся?

— Да я ему в пузо пнул, а он гад кровью изошёл, — машет рукой. Типа что с него взять?

— То есть это не ты облажался, а боевик нынче хилый пошёл? — не могу удержался от шпильки.

Вновь расстроено машет рукой. Вроде как, что теперь говорить то?

— А что у вас так шикарно громыхнуло? Эти, — кивок в сторону пленных, — чуть в камни зарываться не начали.

— Сходи, посмотри, — посоветовал Хан, — эпическая картина.

Пошёл, конечно. Любопытный, мля. Вылез на гребень, постоял, почесал затылок, посмотрел в оптику, и, сплюнув, вернулся к нам. Подойдя, тяжко вздохнул и выдал:

— Мажор, ты знаешь?.. Только без обид!? Ладно?

— Чего уж, говори.

— Мне показалось, или при капитане работа была, как бы чище? А?

Тут уже настала моя очередь отмахиваться:

— Отвали.

— Да я что? Я без претензий. А можно мне койку подальше от Листика? Боюсь я его! — заржал Андрюха.

Балагура и Лаки мы встречали всё ещё всхлипывающими от смеха. Накрыло знатно — отходняк! И эти два клоуна ещё веселья добавили.

Представьте себе. Идёт Сашка, на плече ВСС. Рядом Балагур с пулемётом. А перед ними еле переставляя ноги, плетётся бандит. Загруженный как вол: автоматы, разгрузки и руки связанны за спиной.

— Балагур, а чего ты такую тяжесть, как пулемёт, сам тащишь? — тут же заинтересовался Андрюха.

— Дык, падает падла, — пожимает плечами Вовка. — Совсем боевик хилый пошёл...

— Вот! — поднимает палец Пепел. — Я ведь говорил! А вы перестарался, перестарался...

От Автора: Не стесняемся, ставим лайк ))) Листик точно заслужил )))

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Холодный пронизывающий ветер выдувает последнее тепло. Жёсткая броня БТРа лягает в бок, но и залезть внутрь машины полковник не может. Там он просто задохнётся: от ожидания и невозможности видеть дорогу. Ведь где-то там, в горах, в той самой аномальной зоне, куда не залетают вертолёты, так как у них начинает барахлить электроника: ведут бой десантники. Всего восемь отчаянных парней против не менее чем полусотни вооружённых до зубов бандитов.

Два часа назад в его кабинет забежал взволнованный майор Васильев и, едва сдерживая эмоции, поведал, что парни капитана Рогожина, захватив базу террористов, вышли навстречу каравану... везущему оружие. Предварительно отправив двоих бойцов с важнейшей документацией в тыл.

Вон сидит один из хлопцев, здоровенный детинушка, да что говорить, у Рогожина почти все такие. Полковник с улыбкой вспомнил лицо майора, когда он покрыл его матом... А вот не надо намекать, что в его возрасте и звании не стоит трястись на броне. А где ещё трястись? Внутри? Нет уж, видел он, как жарко горят «коробочки» встретив снаряд гранатомёта... Пусть холодно, за то не в пример безопасней...

Главное больше никто и никогда не сможет помещать полковнику Акимову прийти на помощь сражающимся бойцам. Ведь тогда, в 95 году, капитан Акимов смалодушничал и, вместо того, чтоб послать начальство куда подальше, ждал приказа. От роты едва остался взвод, храбрые и отчаянные парни ждали подмогу, и она пришла, но поздно... Но сегодня он успеет, обязательно успеет!

Дорогу перегородили наваленные рядком огромные камни. БТРы встали и ссыпавшиеся с брони бойцы, заняли круговую оборону.

Откуда-то сверху раздался звонкий, и задорный голос:

— Чьи вы хлопцы будете, кто вас в бой ведёт?

Акимов уже набрал в грудь воздуха, чтоб сказать всё что думает о шутнике, но его опередил проводник — боец капитана Рогожина:

— Мажор, мать моя женщина! Это Молот! Все целы?

— Все, братуха, все!

Среди нагромождения камней, чуть слева от дороги, показался высокий и широкоплечий боец. «Калашников» небрежно лежит на плече, парень явно красуется, показывая свою крутость:

— Товарищ полковник, Семён Семёныч, — слегка растягивая слова, явно пародируя известного персонажа из кинофильма, с улыбкой во всё лицо, произнёс боец. — Здравия желаю!

Гнев куда-то пропал и Акимов непроизвольно заулыбался:

— Ох... и дошутишься. Что, не пришёл ещё караван?

Боец вновь заулыбался и, спускаясь вниз, доложил:

— Да сколько там того каравана, товарищ полковник? Так стрельнуть пару раз, больше пугали, — подойдя к полковнику и, отдав честь, продолжил. — Сделали в лучшем виде, а где Васильев?

— Через пару часов будет, сам понимаешь, мы то вам на помощь рванули, а ему надо... собраться. А тут и помогать не надо... — слегка расстроился полковник.

— Как же не надо? Надо! Парни с ног валятся, так что неплохо бы заменить на постах, очень надеемся на вашу помощь, — сержант слегка сбавил обороты, вроде как, давая понять, что помнит о субординации, но в то же время дистанцируясь. Вроде как они сами по себе...

Акимов внутри себя улыбнулся, ему нравился этот бесшабашный мальчишка. Мажор кажется? Вот ведь позывной. Хотя учитывая некоторую нагловатость на грани фола, многое становится понятным... Но молодец, как держится то! Хотя под глазами мешки он недосыпа.

Хм... Это ведь кажется, именно этому сержанту пытался набить морду замполит? Ну, точно, отличный парень!!!

— Только, простите, товарищ полковник, на базу я никого кроме вас не пущу. И то только чтоб не нагнетать обстановку. Вот напишете расписку...

— Ты что себе позволяешь, сержант! — вмещался в разговор капитан Свиридов. — Совсем крыша поехала?

— Товарищ полковник? — слегка приподняв бровь, обратился Мажор.

— Тихо, капитан! — рявкнул Акимов.

— Но, Семён Семёныч!? — попытался возразить негодующий капитан.

— Тихо я сказал! — и, достав из внутреннего кармана листок бумаги, протянул сержанту: — Васильев просил передать. Моя расписка о неразглашении, как сказал майор, некоторые активные сержанты могут на десять листов накатать. А я ведь думал, не пригодится... — грустно признал полковник. — Думал, положили вас. Сказали что не менее полусотни бандитов против вас... Всё бросил и на помощь.

— Спасибо, товарищ полковник, — неожиданно вытянулся в струнку наглый сержант. — Для меня честь служить вместе с вами...

Полковник вновь усмехнулся про себя, тому, как тонко парень поблагодарил, напомнив, что вместе, а не под началом. Ну да это он всегда знал. И не только это... например то, что командует у них не майор, а капитан. Умному достаточно...

А боец тем временем продолжал:

— Бандитов и правда, было с полсотни...

— И вы их без потерь положили? — вновь подал голос Свиридов. — Урежь осетра, боец.

— Товарищ полковник, — обратился к Акимову сержант. — Надо кого-то к каравану отправить, парней сменить. Может товарищ капитан заодно и посчитает? А то у меня с математикой плохо...

— Ты сопляк...

— А ну тихо! — Акимову уже стала надоедать эта пикировка. — Ты сержант умерь гонор, субординацию ещё никто не отменял.

— Извините, товарищ полковник, только сомневаться в том, что шесть десантников могут раскатать в блин полсотни бандитов, это оскорбление.

— Шесть? — забеспокоился проводник. — Ты же говорил, все целы.

— Целы, целы. Пьеро и Тихоня базу охраняли.

— А-а-а... — сразу успокоился боец.

— Шесть? — недоверчиво протянул капитан.

А вот Акимов промолчал. Слова об оскорблении, несмотря на нахальство сержанта, запали в душу...

— Капитан, пойдёшь и посчитаешь. Если врёт, ответит и за нахальство и за всё остальное. Рогожин умеет наказывать. Ведь так сержант?

Тот как-то сразу сдулся и обречённо признал:

— Эт-т-то точно.

— Вот! А если нет. То ты, Свиридов, прилюдно принесёшь извинение за оскорбление голубого берета! Всех устраивает?

— Так точно, — радостно скалясь, рявкнул тот.

— Так точно, — сержант, как будто, с жалостью посмотрел на капитана.

— А теперь вопрос. Отсюда теперь что пешком?

— Зачем? — удивился сержант. — Дорога же есть?

— А у нас тросов нет, чтоб растащить камни...

— А зачем? Сейчас откатим, — и переливчато свиснув, крикнул: — Бойцы, на выход.

Наверху склона нарисовалось четыре фигуры, держащие в руках гранатомёты.

— А ты серьёзно подготовился к встрече сержант, — одобрительно произнёс полковник.

— Вы даже не подозреваете на сколько...

— Ну, так просвети.

Парень вздохнув, скомандовал:

— Покажите гостям, — и крутанул рукой.

Фигуры исчезли и через полминуты вытащили на склон два миномёта...

— Знаешь что, капитан, — прокашлявшись, произнёс полковник. — Мне, кажется, тебе лучше уже сейчас начинать репетировать речь...

Тот только хмыкнул. Второй раз он это сделал, когда головорезы Рогожина откатывали камни. А ведь казалось, что только БТРом можно... Что за суперменов воспитывает этот якобы капитан?

Ах да! Был ещё третий раз, когда ехидный сержант показал заминированную обочину...

***

Ах, этот забавник — капитан Свиридов. Ну да ничего, будет знать, как сомневаться, и, главное, наглый такой! Вот пусть теперь покопается да посчитает, а то взял моду...

Хотя, я тоже хорош. Понять его можно: какой-то наглый сержантишка, строит из себя крутого перца. Но ведь меня прёт! Ай, ля-ля... Сколько я уже не спал? Вот ведь вопрос?! Ночью даже часок покемарить не удалось. А куда деваться? Нас всего восемь человек, а пасти надо со всех сторон, да ещё дороги на всякий случай минировали. Хотя минировал, конечно, Листик, а мы так... мины таскали, да взрывчатку и ещё миномёты. Вот ведь тоже... И камни эти ворочали, будь они неладны. Вот ночь и пролетела, а с утра наши на двух БТРах. То, что наши, определили сразу, уж разглядеть Молота на броне даже с недосыпу получится. Такой он маленький и незаметный. А вот всё остальное... С устатку пёрло. А тут ещё этот... Ну да ничего, дождусь Васильева и гори оно всё огнём.

А пока, уложив в карман расписку, веду полковника внутрь базы. Начнём, пожалуй, с трупаков. А что? Пусть проникнется. Проникся. Блевать он, конечно, не стал — закалённый мужик, сразу видно не за красивые глаза на своём месте оказался, да и отцы-командиры о нём довольно уважительно отзывались. А это дорогого стоит! Уж поверьте мне на слово. Но сбледнул капитально, да и запашок уже пошёл. Чай больше суток лежат.

В хозяйскую «каморку» он даже не рвался. Я ему только намекнул, что местный босс оказал сопротивление, и мы немного перестарались. Взглянул на меня испытывающим взглядом:

— А до этого всё было в норме? — и кивнул назад, туда, где были казармы с трупами. — Боюсь представить, что у вас перестарались.

Конечно это он для проформы, решил, наверняка, что мы его или забили, или запытали и поэтому не хотим показывать. Ну да он не далёк от истины, били долго...

А потом уже я выпал в осадок. И капитально так выпал. На склад то идти мимо столовой. Вот полковник и заглянул:

— Зухра! Зухра! Девочка моя, живая! — срывающимся голосом выкрикнул Акимов. И практически, снеся меня с ног, бросился внутрь.

Женщина в этот момент вовсю руководила процессом. Чай столько народу надо накормить. И обернувшись на крик, прижала ладони к лицу. Из глаз хлынули слёзы, и вот она бросается на шею к подбежавшему полковнику:

— Дядя Сёма! Дядя Сёма! Слава богу, вы здесь. Как мама, как папа? Как Сереженька?

— Всё хорошо, малышка, всё хорошо. Тебя только вот похоронили уже, а ты живая! Как же так вышло то?

Я говорил, что в шоке? Нет? И не говорю, я в охрененом шоке! Но я глубоко заблуждался думая, что удивить меня ещё сильнее у них не получится. Получилось.

— Сержант, я твой должник по гроб жизни. Это же дочка друга моего. Генерала Разина... Степана Георгиевича Разина! А он человек благодарный, поверь.

Млять!!! Я, кажется, сказал, что в охрененом шоке? Нет я в ох...ом шоке. Дочь Разина! Того самого, что загнал нас сюда! В голове сплошной сумбур. Это что же получается? Зухра говорит, что её держали, чтоб отец не рыпался? Акимов говорит, что её похоронили? И как это понимать? Хотя можно предположить, что над женщиной очень тонко издевались, типа видишь, не может отец тебе помочь, хотя знает как мы тебя... Или генерал скрывал от других, что дочь жива? Ага, и от жены и от лучшего друга. А кто его знает?

Вот только у нашей операции появляются совсем другие ноги... Скорее всего, генерал или отомстить хотел за дочь, но светиться не желал, так как за семью боялся. А может, знал, что жива и надеялся, что мы выведаем всё? Или дело в оружие? Например, знал про него, но по официальным каналам ничего сделать не мог, и за дочь боялся? А может?.. А до фига чего может! Вот только некоторым жутко любопытным сержантам придётся урезать свои желания. Хотя теперь почти уверен, что это не подстава. Хотя нет, подстава, но не так как мы думали... Тьфу ты! Вот мне оно надо? Пусть тут Васильев разгребает, а моё дело маленькое.

По понятным причинам на склад полковник не пошёл, да и что ему там делать? Остался с Зухрой. Нет, это же надо, а? В голове не укладывается. Зухра Разина. Охренеть, не встать! Бывает же такое.

Сижу вот на камешке возле входа, наблюдаю за тем, как наша подмога обустраивается. Ни чё немного осталось. Сашка на дальнем посту, если наши появятся, позвонит. Листик как раз дежурного изображает. Балагура я так и не рискнул оставить в одной пещере с женским полом. Так что он, вон, рядом мнётся — часовой мля.

Примерно через час из пещеры вышел Акимов. Примостился рядышком:

— Не спишь?

— Не сплю, товарищ полковник.

— А глаза чего закрыты? Да ты садись, чего вскочил-то?

— Да я за последние двое суток едва пару часов сна урвал. Вот и берегу глаза... — вновь сажусь на камешек.

— Понятно, — покрутился, пытаясь устроиться поудобней. — Куришь?

— Иногда.

— Держи. И давай поговорим без чинов...

— Как прикажете, товарищ полковник, — беру предложенную сигарету. Прикуриваю и затягиваюсь. Ух ты... Аж голова закружилась, прям как в первый раз.

— Как прикажете? — Акимов ухмыляется. — Странно как-то: то почти хамишь, то как прикажете.

— Так ведь там внизу вы кто были? Посторонние, проникающие на охраняемую территорию. А теперь очень даже нет. Тем более субординацию никто не отменял.

— Понятно, — полковник задумчиво попыхивает сигаретой, — но если прикажу остальных внутрь пустить... Пустишь?

— Нет. У вас на расписке приказ для меня был. Внутрь никого кроме вас.

— О как!? — удивление Акимова было совсем не поддельным. — А почему я ничего не заметил?

— А вы и недолжны были.

— Понятно. И как бы ты остановил нас, ну вот чисто теоретически?

— Извините, товарищ полковник, но мне не хотелось бы обсуждать данный вопрос. По сути, за тем я и должен был вам склад показать, чтоб вопросов подобных не возникло... Если хотите, можем вернуться, и у вас самого не будет желания пускать туда посторонних.

— Хм... Понятно, докурим и посмотрим... — и, улыбнувшись какой-то своей мысли, спросил: — Как тебя звать то сержант.

— Мажор.

— Я ж вроде подписку уже давал? Тем более знаю, что ты Милославский, Васильев просветил. А вот имени не знаю.

Затянувшись, признаюсь:

— Егор.

— Должник я ваш, Егор. Есть какое-нибудь желание?

— Да. Спать хочу.

— Ну, так спи.

— Нельзя.

— Понятно, — полковник глубоко затягивается. — Мне Зухра рассказала, как ты того бандита зарезал.

— Осуждаете?

— Нет. Спасибо хочу сказать, что не позволил этой дурёхе это сделать. Да и девок, пусть жёстко, но в чувство привёл. Не представляю, как бы они жили, если бы сами его порвали... — Акимов тяжело вздыхает. — Всё-таки молодец ваш капитан, таких парней воспитал. Давно служишь?

— Год.

— Год? Врёшь? — полковник неверящим взглядом уставился на меня. — Я думал, что это всё понты.

— Да нет. Серьёзно год.

— Охренеть! Вашему капитану надо памятник при жизни ставить, за год таких зубров натаскал.

— Коршуны мы.

— Да в курсе я. Вот только думал, что ты как минимум лейтенант. Хотя по гонору скорее старлей, — радостно скалится, — а оно воно как? Да уж, памятник капитану, памятник.

— Поддерживаю. Может, скинемся? — но почесав затылок и хорошенько подумав, выношу вердикт: — Вот только Рогожину эта идея не понравится — скромный он. Из золота захочет, не потянем.

— Не потянем, — согласился Акимов. — Ну да я его в коньяке утоплю. Вместе с прапором вашим. И майора до кучи.

— Вот это правильно! — поддерживаю идею. И тут меня осенило: — Товарищ полковник, а ваше предложение ещё в силе?

— Какое?

— Ну, про желание.

— Всё что могу.

— А можно организовать нам с парнями хоть по одному прыжку, а? В небо хочу!

Полковник радостно засмеялся:

— Узнаю десантуру! Будут вам прыжки, полкан я или нет?

Вскоре из зева пещеры выскочил Листик:

— Едут.

— Наши?

— Да. Саня говорит, в одной из машин Васильев и Маркони.

Повернув голову к Акимову, спрашиваю:

— Товарищ полковник, как встречать будем?

— В смысле?

— Ну, просто здрасте, или по всей форме? Как вас?

Полковник радостно засмеялся и, потирая руки, произнёс:

— Конечно по всей, миномёты то не унесли?

— Обижаете! — усмехаюсь. — Там стоят.

Акимов мечтательно закатил глаза:

— Там наверняка всяких разных жутко кручёных хватает... — и, посмотрев на меня добрыми глазами, спросил: — Сержант, а у тебя нигде ещё десятка гранатомётов не завалялось? Не люблю я этих тыловых.

— Э-э-э... — слегка пришалев открываю рот.

— Да нет, — смеётся полковник. — Для внушительности, чтоб жизнь малиной не казалась. А то такой шанс, мы ж теперь вроде тоже охраняем. Припомню я вашему майору, секретную расписку. Как поможете?

— Так точно, товарищ полковник, — вытягиваюсь по стойки смирно. — Для такого дела найдём, — и вроде испугавшись, добавляю: — А если там генерал какой? Вдруг не поймёт порыва?

— Генерал говоришь? — качает головой. — А пушки у вас нигде нету? Чисто для солидности?

— Никак нет, — чуть на зад не сел от удивления.

Я всегда знал, что у полковника огромное чувство юмора, и он частенько сам был не прочь пошутить. Парни из части рассказывали, были случаи, когда даже за серьёзный залёт, отделывались лёгким испугом... Так вот в тех случаях полковник, так хохотал... Да и к чести голубого берета относится с пиететом. Так что за ту встречу, которую мы ему устроили, последствий ждать не приходилось. Немного пошутили, плюс герои — как ни крути. А вот у генералов, как известно, нет чувства юмора. Или оно настолько специфическое... Но не отступать же теперь?

— Жалко-то как, — протянул Акимов. — Слушай, а если нашего майора и этого парня... — щёлкает пальцами.

— Маркони.

— Вот, вот. Захватили злобные бандиты, и мы их освободим... — глаза у полковника загорелись не здоровым азартом.

— Товарищ полковник, — с тоской протянул Листик. — Там номера военные.

— Думаете перебор? — Акимов разочарованно махнул рукой. — Нет у вас полёта фантазии, — но вновь радостно осклабился. — Тащите «граники», всё равно что-нибудь придумаю. А то, что я один как клоун? Извинюсь, конечно. Потом.

И уже направляясь в сторону поста, обернулся:

— А вот если вы придумаете, то ещё по прыжку обещаю. Слово офицера.

Зря он это сказал, ох зря...

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Слава богу, корчевать каменюки не надо. На их месте стоят два БТРа. А то мы вчера... Есть же поговорка: два солдата из стройбата заменяют экскаватор, из пехоты пять ребят заменяют весь стройбат. Не знаю, кого могут заменить десантники, но то, что мы впятером заменили БТР это точно. Кабанеем потихоньку!

А шутка не пригодилась. Хотя я и старался, изобретал. Но вот недооценили мы нашего майора... Первым действительно ехал джип. И это была всего лишь разведка. Вот только и удалось их слегка удивить...

Васильев явился в сопровождении двух БТР, двух БМП, и четырёх полных под завязку грузовиков, в которых сидел десант. Ну и три внедорожника забитых разными чинами. Из них я признал только следака, который расследовал дело о взрыве. А хотя нет! Вон показался генерал Разин. Тут любая шутка боком может выйти. Это даже накрытый полковник понял. Что? Почему накрытый? Сейчас расскажу...

Всё дело в кофе. Да, да! И полковник, и я, и ребята, пили кофеёк из одной большой банки. То-то я и удивился, что спать почти не хотелось. Зухра как рассудила? Раз этот кофе пил Аслан, то он самый лучший. А вот какую гадость туда добавили, хрен его знает. Хорошо хоть меня немного отпустило, пока полковника встречали. А то кто его знает? Вон как Акимова прибило, на ха-ха... Ну да известно это стало уже потом. А сперва, на не в меру весёлого полковника даже косились, а потом ни чё, тоже угостились. Васильев говорит, весело было... К сожалению, я застал только начало, потому как, майор очень быстро выпнул нас отдыхать. Потом конечно разобрались. Даже на экспертизу банку отправляли. Ну да вроде ничего страшного.

Ну да ладно, не начудили и хорошо. Васильев отозвал меня в сторонку и по быстрому попытал, что да как. Потом убежал к нетерпеливо ожидающему генералу, и вот, вся ватага больших чинов направилась внутрь. Генерал в сопровождении полковника на кухню. Кто бы сомневался.

Всё же отвлекусь от дел насущных и расскажу, что всё-таки произошло с генералом Разиным. Ведь вам наверняка интересно? Хотя эту историю майор нам рассказал немного позднее. Нам это Руслану, Степанычу и мне. Так сказать в качестве поощрения за подарок. Какой? Хм... Давайте по порядку.

Дочь свою Разин действительно похоронил. И не в переносном смысле, а в прямом. Положил в гроб и закопал. Похитили Зухру ещё год назад. И потребовали что-то от отца. Что не знаю, рылом не вышел. Тот сделал вид, что поддался на шантаж, а в это время девушку стали потихоньку искать. И нашли, вот только кто-то предал генерала, ну да ничего, если в списках Аслана хорошо поискать, может и найдётся. Так вот: бойцы спецподразделения нашли обезображенный труп, который, тем не менее, удалось опознать... Очень погибшая девушка была похожа на Зухру.

Почему бандиты пошли на такие трудности не известно. Точнее, как бы известно, но вот странно как-то... Дело в том, что как ни крути, а Зухра очень красивая и на базе пользовал её Аслан. Вот он и устроил, чтоб её не искали, заодно мстил отцу, за то, что не сговорчивым оказался. Доставалось же ей не слабо, бил он её через день...

Ну, так вот, отвлёкся немного, простить смерть дочери Разин не мог, но и доверять никому тоже — результаты служебной проверки ничего не дали. Вот он и собирал информацию потихоньку, убийц естественно не нашли, но подозрения то остались. А тут проскочила эта информация от Хасана, которого мы взяли. И взяли красиво, это генерал оценил сразу. Информацию он тут же зажал и решил действовать сам. Тут у него и созрел план, как убить всех зайцев сразу. Отомстить тем, кто как он подозревал, имеют отношение к смерти его дочери, ну и накрыть базу бандитов — выполнить свой долг. А почему мы? Да потому, что крот то где-то рядом. А мы парни без башни, с нами можно и не по официальным каналам договориться. Вот он и договорился, только на своё счастье недооценил паранойю Васильева и Рогожина. Так мы здесь и оказались.

А вот насчёт подарка майору? Хм... Тут кофе виновато. Осмотрел Васильев склад и говорит:

— Эх не оставили же никого в живых, — грустно качает головой. — Документы это шикарно, но язычка какого-нибудь... Эти-то из каравана, так мелюзга.

— Простите, товарищ майор, так уж вышло.

— Да понятно всё. Вы и так все планы перевыполнили. Молодцы. Но всё равно жалко. Ведь могли же не убивать главного? — пристально смотрит в глаза. — Полковник тут сказал, что он вам ожесточённое сопротивление оказал? С пулемёта, наверное, отстреливался? Негодяй.

— Кхм... Вообще-то мы его не убили, — я слегка смутился. Сейчас-то понятно, что меня накрыло и прибило на веселье. А в тот момент?..

— Ты серьёзно?

— Да. Только он того...

— Что того? — нахмурился майор, — Избили сильно? Да хрен с ним, если говорить сможет.

— Пойдемте, покажу.

Да уж... Постарались. Сперва, Васильев стоял открыв рот, а потом спросил, показывая пальцем на голого и привязанного к стене главаря:

— Это чего?

— Расстрелять хотели...

— А лоб зелёнкой, зачем измазали?

— Чтоб по правилам всё было...

— По каким, нахрен правилам? — майора начало потряхивать от смеха.

Я ещё больше смутился:

— Так это, товарищ майор, в кино же всегда говорят: «Я тебе лоб зелёнкой намажу, чтоб пуля заразу не занесла».

— А грудь измазали, на случай, если промахнётесь?

— Ну да.

— Балагура идея?

— Ну да.

— И жив он, потому что, пока вы его мазали Акимов приехал?

— Ну да...

— Ты чего заладил: ну да, ну да?! Слова другие забыл?

— Никак нет! — гаркнул, вытягиваясь в струнку.

— Ну, слава богу!

И весело улыбаясь, слегка удивлённо произнёс:

— Надо же и от этого баламута есть польза. Ладно, снимите этого, — брезгливо показывает пальцем в сторону бандита, — оденьте, потом проводишь меня до каравана, посмотрим. А когда вернёмся, возьмёте одну машину и валите отсыпаться. Заслужили, расстрельная команда. Надо же, даже от дурости есть польза? И что на вас нашло?

Об этом майор узнал позднее, когда вся следственная группа попила элитного кофейку. Хорошо, что мы до сего напитка только ближе к ночи добрались. Взбодрились, одним словом. Представляете если бы мы так караван громить пошли. А так, вот только зелёнкой главаря измазали. Ну и при встрече Акимова слегка почудили.

Ну, собственно, всё, то, что было интересного, я уже рассказал и можно не заморачиваясь переходить к возвращению... Хотя!? Как мог забыть то? Был же ещё капитан Свиридов! Эк... Старость не радость. Ну да ладно, пошутил я. Слушайте.

Прибыли на место в сопровождении почти всей следственной бригады, ну как тут пропустить такое событие: шесть человек раскатали целый караван? А склад? Да куда он денется? А вот караван лучше поторопиться. Ну что тут еще сказать? Прониклись...

А там Свиридов с пятью бойцами: сидят, охраняют. Особых попыток подсчёта не заметно, о чём тут же вопросил Акимов:

— Капитан, ты уже подсчитал, сколько накрошили наши бравые десантники?

— Никак нет, — вскочив, вытягивается по стойке смирно. — Это просто невозможно, без разбора... Что делать нельзя, пока товарищи следователи не осмотрят? — в голосе надежда. Мне его аж немного жалко стало. Хотя чего вру? Нифига не жалко...

Вышеупомянутые же следователи, слегка взбледнули, прикидывая фронт работ. При этом как то так не хорошо на меня посмотрели... Вот чего они? А?

— Ага, — Акимов почесав затылок предположил: — Что типа будем ждать?

— А в чём собственно дело? — недоумённо поинтересовался кто-то из присутствующих.

— Да спор тут вышел, — взглянув в сторону останков, нервно сглотнул полковник. — Могли ли шесть десантников накрошить полтинник бандитов. Вот капитан и усомнился... Теперь, если ошибся, должен принести извинения за сомнения в адрес героизма голубых беретов.

— Как загнул то, — усмехнулся Васильев. — Но могу почти с полной уверенностью сказать, что извиниться придётся. Если и меньше то не намного. А учитывая трёх пленных, почти наверняка.

— Вот, вот, — Акимов окинув суровым взглядом растерянного капитана, приказал: — Давай извиняйся, недоверчивый ты наш. Ну!

Эх... Не в жилу капитану пошло, не в жилу. Не любит он признавать ошибки. Хотя смотри-ка! Взял себя в руки, поворачивается ко мне и спокойным голосом произносит:

— Приношу свои извинения, сержант. Вы и ваши парни, настоящие десантники! Передайте моё уважение вашему капитану, за такую подготовку. Хотя не нужно, выпишется из больницы, сам зайду выразить уважение...

А что? Нормальный мужик оказался. Вот и ошибки признавать умеет. А то, что наехал на меня? Так ведь некоторые жутко симпатичные сержанты вели себя слегка не адекватно...

— Я думаю, товарищ капитан, что нашему командиру будет приятно это услышать. Только вы не забудьте, а то он постоянно орёт, что мы бездари... — вот чего ржут? А?

Но как говорится хорошего помаленьку. После осмотра каравана вернулись на базу, оставив большую часть бригады разгребаться с останками. После этого, набросал для Васильева подробный рапорт... А как же? Оказывается без этого никак. Но если быть честным, майор мне помогал, а то я бы понаписал... Правда, тут какой-то из приехавших начальников попытался наехать за то, что мы растратили боеприпасы с базы, довольно верно рассудив, что затариться нам было больше негде. Но был послан... Акимовым. Тут же доказавшим ему, что имели полное право, так как вели боевые действия. Прокурорский возражал. Разговор уже перешёл на командную речь (сиречь матерную). Тут нарисовался Разин и расставил всё по своим местам, используя генеральскую мову... В основе лежал тот же матерный, только облагороженный высоким генеральским стилем (чувствовалась выслуга лет, ох чувствовалась). И предложил особо умным, взять автомат и пойти воевать, а то зажрались! А с начальством он договорится и даже даст с собой гранату...

Тут ещё и майор Васильев не выдержал такого наезда, и заявил, что обязательно пригласит умника брать следующий караван. И вообще парни у него святые и если говорят, что ничего не брали, значит, не брали, а вот тех, кто думает иначе, надо бы проверить служебной проверочкой, видать рыло в пушку. Иначе чего так беспокоится? Его тут же поддержали... Разин и Акимов, и ещё какой-то полковник, заявивший, что некоторые штабные зажрались...

Похоже, Зухра уже всех напоила кофейком. Хорошо, что я успел ещё в начале спора свалить за ближайший угол, а то, знаете ли, подальше от начальства, оно спокойней. Слышно и отсюда хорошо, а попадаться под горячую руку... Здесь меня и нашёл Васильев, радостно блестя глазами от победы над прокурорским:

— О, Милославский! Ты ещё здесь? Давай, брат, грузитесь в грузовик и валите отдыхать.

Ну, а нам то что? Домой, значит домой. Уже загрузившись в кузов, услышал, как меня зовёт майор, пришлось вылезать. В руках у него была какая-то бумажка:

— Егор, это телефон главврача больницы, где Рогожин лежит. Приедете, позвони, пусть передаст, что всё хорошо. А то капитан, наверное, извёлся весь уже... — и, хлопнув меня по плечу, с подозрением спросил: — Вы ничего ЛИШНЕГО с базы не вынесли?

— Никак нет!

— Точно?

— Товарищ майор, как вы могли подумать? Вы же нас знаете!

— Знаю. Потому и спрашиваю.

— Виктор Петрович, клянусь, ничего лишнего мы не выносили.

— Ладно, езжайте.

Вот кто-то может заподозрить, что я обманул майора? А вот и нет! Кому лишнее, а кому просто никак без этого. Хотя судя по ехидной улыбке Васильева, не очень-то он мне и поверил. Не зря же он слово «лишнего» выделил?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Ох ты ж... Казарма — дом родной. Кто бы мог подумать? Однако это так. А надо всего лишь немного побегать по горам, чуть-чуть пострелять и устать, как собака. Но, не смотря на усталость, первым делом я дополз до штаба и позвонил в больницу. Исполнив, таким образом, долг перед отцами-командирами, начал мечтать — помыться и спать.

Всё же, какое это счастье просто разуться... Чтоб понять это, надо проходить в обуви хотя бы пару суток. Но всё же, добраться до кровати не самое главное. Сейчас важно спасти ноги. Иначе завтра будет караул. Вот и я, помывшись, не ложусь спать, а занимаюсь тем же чем и парни. Мажу ноги, приятно пахнущей мазью, сваренной Степанычем именно для таких целей. Тщательно втирая и массируя ступни. Данное действо давно вошло в привычку, и с утра не будет — ни опухоли, ни слезающей шкуры. А кто заработал потёртости, не найдёт и следа. Волшебная штучка. А теперь спать...

Сон это прекрасно, а ещё прекрасней выспаться. Но вот этого мне и не позволили... Хотя это я прибедняюсь — дрых почти сутки. По крайней мере, так мне заявил Степаныч, разбудивший меня:

— Давай, давай вставай. Поедем к Руслану, — тихонько шепчет, стараясь не разбудить всё ещё спящих парней, — извёлся весь, болезный наш.

Однако зря он пытался не шуметь, всё же подрыхли хорошо, и парни начали один за другим просыпаться.

— Степаныч...

— Здравия желаю...

— Как там командир?

— Вот чего подскочили? — добродушно возмутился Дед. — Спите, пока есть возможность.

— Степаныч...

— Дед...

— Не томи, а...

— Да всё хорошо с вашим командиром. Жив и скоро будет совсем здоров, так что готовьтесь, — улыбается во весь рот.

— Скорей бы, — протянул Балагур. — Совсем сержанты заездили, житья от них нет.

— Да, да, — тут же подключился Пепел, — а ещё маньяка-сапёра себе завели, еле урвал себе парочку бандюков.

— А меня вообще в тыл отправили, сволочи, — обиженно прогудел Молот.

— Дык, ты же косячник, — раздался голос Марата. — Кто в казарме в крови уделался?

— Не я один...

— Вот вы вдвоём в тыл и пошли, — это уже я пояснил. Хотя, если честно, отправлял то парней по другой причине, но раз так удачно сложилось, пусть думают что наказание...

— Так, так, — задумчиво протянул Степаныч, — я так понимаю в процессе? — делает жест рукой, как будто кого-то режет.

— Так точно, — для убедительности киваю.

— А ты их в тыл? — пристально смотрит на меня.

— Так точно, — тяжело вздыхаю.

— Жестоко, но правильно, впредь наука будет, — и ехидно усмехнувшись по-доброму так, с какой-то нежностью в голосе произнёс: — Стукачи вы мои родные.

— Да мы такие...

— Счас ещё что-нибудь вспомним...

— А вообще Мажор молодец, — протянул Балагур.

— Что значит вообще? — возмутился Сашка. — Кто там рядом? Дайте ему в ухо.

— Действительно, отлично командовал.

— Стыдно, Вова, стыдно.

— Да идите вы нахрен, — подскочил Балагур, уворачиваясь от подзатыльника который ему примеривался отвесить Молот. — Я в отличие от вас сразу говорил, что лучше Мажора только Хан.

Я был близок к истерике, очень... Чуть подушку не сожрал глядя на этих клоунов. Короче словили релакс...

Дорогу в больницу описывать не буду, тем более что даже не рассказывал ничего. Степаныч сразу пояснил:

— В больнице расскажешь, а то выплеснешь эмоции, Руслан ругаться будет, — и вздохнул.

Вот мне всё интересно, а почему Степаныч так боится Рогожина? Понятно, что тот старше по званию, но ведь он куда старше по возрасту, а капитан постоянно его дрючит. Нет, оно конечно и нас гоняет по взрослому, но ведь они-то старые боевые товарищи, и знакомы были, когда Руслан был ещё совсем сопливым. А тут регулярно выписывает ему по первое число. А ведь по логике должно быть наоборот... Пусть и не в таких масштабах, всё же капитан. Но? Странно это.

За размышлениями не заметил, как прибыли на место. Рогожин уже потихоньку двигался, опираясь на костыли. Вот не лежится человеку... Хотя о чем это я? Попробуй полежать целыми днями, через боль начнёшь бегать...

— О! Товарищ сержант, проходите, проходите, — заулыбался Рогожин.

Вытягиваюсь по стойке смирно:

— Товарищ капитан, разрешите доложить?

— Докладывай, — и вновь улыбнувшись, протянул ко мне руку, отодвинув в сторону один костыль. — Иди обниму, чертяка...

Обнялись. Руслан махнул в сторону табуретки:

— Садись, рассказывай. А то Васильев перед отъездом позвонил, сказал: «Всё путём. Скоро будут». И усвистал, а мы тут как на иголках. Рассказывай.

Ну что делать? Начал каяться. Во всём. Вскакивал, размахивал руками, хватался за голову, переходил то на шёпот, то почти на крик. Рогожин и Иванов то качали головами, то задерживали дыхание, то смеялись...

— Эх. Наказать бы вас за самодеятельность, но чувствую, что у тебя уже заготовлена целая гора отмазок. Так что проехали.

Глядя на моё офигевшее лицо смеётся:

— Ну что ты так смотришь? Понятно же, что начнёшь доказывать, что зашёл, посмотрел, донесение отправил, и самое главное вас не спалили. Ведь так?

— Так, — обречённо киваю.

— Документы и прочее нашёл, про караван узнал, а громить его я забыл запретить, так?

— Так.

— Ну и нахрен мне на твою довольную рожу смотреть? Тем более ругать за идеально проведённую операцию, как минимум глупо. Ты вон даже главаря не убил.

— Так ведь собирался, — в растерянности развожу руками.

— Так ведь не убил. Хотя почудили вы знатно. Это да. Что нашло? Не понимаю, — разводит руками.

— За то, кажется, я понимаю, — чешу затылок.

— Просвети.

— Я не уверен, но мне кажется, нас накрыло. Судя по симптомам.

— Накрыло? — Рогожин сосредоточенно трёт подбородок. — Вы что в караване кокса стянули и нанюхались?

— Да нет. Чего мы там нанюхались не понятно. Но на хи-хи прибило конкретно, и не только меня...

— Может газ какой? — внёс предположение Степаныч, полулёжа на второй кровати.

— Вряд ли, — качаю головой. — Отпустило то довольно быстро. Скорее всего, продукты или вода.

— Или кофе с чаем, — задумчиво произнёс Руслан, — был как-то случай...

— Точно, кофе. Его все пили, — как вы уже знаете, догадка оказалась верной.

— Степаныч, давай-ка бегом. Позвони в часть, пусть пара наших ребят сгоняет. Хотя мужики там тёртые, сами разберутся, но лучше подстраховаться. Только Хана пусть к телефону позовут, не надо посторонних посвящать.

Рогожин оказался прав и на базе без нас разобрались с напитками, правда, почудить успели, но без особых эксцессов. Так что об этом предпочли забыть. Чудили то начальство, а кому охота позориться?

— Руслан, а у тебя случайно нигде бананчика не завалялось?

— Хм... Случайно завалялось, а что?

— Можно один, а то понимаешь, так захотелось, аж скулы сводит, — признаюсь с просительной интонацией в голосе.

— Вон в тумбочке возьми, — показывает рукой направление. И с задумчивым видом смотрит на то, как я трескаю банан.

Потом повернувшись к Степанычу, делает пару небольших шагов, опираясь на костыли:

— А ведь я уже на них смотреть не могу, ты ж меня ими закормил.

— И что? — прапорщик удивлённо смотрит на Рогожина.

— А то, что тумбочку со вчерашнего вечера не открывали...

Степаныч удивлённо смотрит на меня, и начинает принюхиваться, глядя как я поглощаю, после разрешающего кивка командира, второй по счёту фрукт.

— Не пахнет.

— Пахнет, — не соглашается Рогожин, — но очень слабо.

— Ох ты ж...

— Вот и я о том же, — и повернувшись ко мне приказывает: — Егор, выйди на минуту.

Не понимая, что происходит, запихиваю в рот остатки банана и выхожу. Отсчитываю шестьдесят секунд, захожу обратно.

Руслан стоит, опёршись на костыли, и протягивает два сжатых кулака:

— В какой руке патрон? Э нет, — останавливает меня, когда я собрался ткнуть пальцем наугад. — Нюхай.

— Что? — недоумённо смотрю на его сосредоточенное лицо.

— Носом говорю, нюхай.

Пожимаю плечами, и, приблизившись в плотную, принюхиваюсь. Ничего вроде? Ну, руки мылом пахнут. Закрываю глаза. И вдруг отчётливо чувствую привкус свинца и меди во рту.

— В правой.

— Точно, — разжимает руку, в ней лежит патрон от ствола Степаныча, которому он его и вернул. — Сам признаешься или ещё будем экспериментировать?

— А в чём признаться то?

— Хм... — глядя мне в глаза хмурится.

— Ну ладно, ладно, — мне кажется, я почувствовал запах, ну во рту точно был привкус.

— Как с бананами?

— Что?

— Я говорю, ты почувствовал слабый запах бананов и захотел их.

— Горе мне, — Степаныч схватился за голову, — вот ведь беда. Вас теперь двое...

— Что происходит? — стою как дурак и ничего не могу понять.

— А происходит то, что теперь понятно, как ты узнал про взрывчатку.

— Предчувствие...

— Ты что идиот? — завёлся Рогожин. — Ничего не бывает просто так, — и, ткнув меня пальцем в лоб, пояснил, — здесь всё. Понял? Здесь! Ты унюхал её. Вот и сложил два и два.

— Ну а ты что, не заметил что ли?

— Заметил, — насупился Руслан, — только я знал, что на этой машине в основном сапёры гоняют, а ты нет. Вот и результат, я воспринял это как должное, а ты забеспокоился. На подсознательном уровне. И не надо надеяться на какие-то предчувствия, это всегда результат работы мозга. Даже найденная растяжка, это блеснувшая на солнце проволочка, или свист ветра, ты вроде не замечаешь, а подсознание фиксирует, вот и предупреждает. Это как интуиция у старого опера, сам вроде не понял, а подсознание всё сложило и даёт подсказку. Так что всегда держи глаза открытыми, уши распахнутыми, а теперь и носом учись пользоваться.

— Так я и так всегда пользуюсь, ты же всегда учил, что люди порой забывают про запах и можно частенько этим воспользоваться.

— Ну, это да, — Руслан заулыбался, — я такой. Вот только теперь мы с тобой особо будем заниматься. Ты не думай что у Степаныча нюх плохой, просто у нас с тобой, он лучше. Считай как у собаки.

— У-у-у...

— Ты чего? — удивлённо смотрит на то, как я схватился за голову.

— Так ведь теперь, в казарму не зайти будет, — картинно закрываю нос.

Руслан начинает смеяться:

— Ну, я же захожу. Так что не парься, всё будет нормально.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Как говорится хорошо то, что хорошо кончается? Но ведь ещё далеко ничего не законченно? Вот я и решил посоветоваться с командирами:

— Руслан, Степаныч, тут такое дело... Я ведь на базе, в компьютере кое-что интересное нашёл.

— Любопытная нынче молодёжь пошла, — качает головой прапорщик, — всё им знать надо, везде нос сунуть.

— Тише, — останавливает его Рогожин, — потом поюродствуешь. Видишь, мнётся, значит не ерунда. Говори, Егор.

— Короче, дело такое. В тот день, когда парни наши погибли, сдали нас. С потрохами. Аслана предупредить не успели, а вот навести на нас бандитов очень даже...

— Откуда знаешь? — лицо командира напоминает каменное изваяние. Степаныч же весь подобрался, как перед прыжком.

— Файл там один был, так вот туда глав бандит все расходы на стукачей записывал и их имена.

— Имени маловато будет.

— А вместе со званием и бывшим местом службы?

— Бывшим?

— Да. Перевёлся зараза.

— Это плохо, — Рогожин в задумчивости трёт подбородок, — если начнём выяснять, могут сопоставить информацию, а это не камильфо.

— С чем сопоставить?

— Ты же сам сказал, что имя в файле. А там сейчас всё что можно рыть будут. Хотя конечно это слабое доказательство и гадина может соскочить, но вот если мы начнём искать... А уж сопоставить даты... Умный не только ты.

— Это... я... того...

— Чего мнёшься?

И махнув рукой на осторожность, говорю всё разом:

— Стёр я это имя...

Рогожин и Степаныч уставились на меня как на сумасшедшего, наконец, командир не выдержал:

— Ты идиот? А если кто узнает, что ты из этого файла что-то удалил?

— Не, — мотаю головой, — там Димон пошуровал, никто не заметит.

— А если главарь проболтается, о чём вы его спрашивали?

— Не. Я его ещё про десяток дат спросил, при этом очень «вежливо». Так что вряд ли... Тем более надо наверняка знать, что что-то удалено. Не думаю, что у него такая идеальная память. Да и если вдруг, ну вот прям так получится. То кто ему поверит? Он же сволочь, хорошим парням отомстить хочет!

— Вот скажи мне, Степаныч, — задумчиво протянул Руслан. — Похвалить или в ухо дать?

— А ты дай в ухо, а потом похвали, — вынес Соломоново решение прапорщик.

— Хм... В этом есть логика.

Вот честно я уже приготовился словить командирскую плюху, но тут раздался задорный, девичий голосок:

— Не надо бить ребёнка по голове, он туда ест...

— Маришка?

— Тьфу ты...

— Привет, рад тебя видеть, — как вы поняли, обрадовался именно я.

— Ну, вот хоть кто-то рад меня видеть, — обиженно надула губки наша белокурая красавица. — Вы такие буки. Только Егор хороший.

— Мариш, ну как ты могла такое подумать?

— Просто ты так неожиданно...

Мужики моментально начали извиняться, сообщая, как они рады ей. Такой красивой и сногсшибательной. Маришка зарделась и, разулыбавшись, тут же простила:

— Ну как я могу сердиться на таких мужчин, которые всё время так и норовят ребёнка обидеть.

— Обидеть? — прижал к груди руки Руслан, — Токмо воспитания для!

— Точно?

— Конечно. И вообще, как тебя вижу, ноги не держат, сесть мне надо, — отставив костыли, морщась, садится на кровать.

— Так ты ж больной, вот ноги и не держат, — улыбается Маришка.

— Вот! — подняв палец, делает страдальческое лицо. — А ты меня ещё и в каких-то гнусностях подозреваешь. У меня же сил нету, как я могу?

Маришка заливисто смеётся и с размаху бухается на соседнюю койку. Степаныча аж подкидывает. А красавица, закинув одну роскошную ногу на другую, демонстрирует безупречные бёдра и частично ягодицы. Эх...

— Достаточно эстетично выглядит? — спрашивает белобрысая язва, подмигивая.

Мы тут же заверяем что очень. Маришка довольно кивает и интересуется:

— О чём вы так увлечённо болтали? Что аж чуть Егорку воспитывать не начали?

Вот только ответить ей не успели. Я кое-что заметил, и это кое-что ввергло меня в ступор:

— Маришка, а где титьки? — показываю руками то богатство, которое было при ней ещё в прошлую нашу встречу.

Мужики как-то странно на меня посмотрели и отвернулись, типа сам спросил, сам и виноват. Но Маришка меня удивила. Обхватив руками, свой второй номер, слегка приподняла и с тоской в голосе протянула:

— Всё что осталось.

— Но как?

— Как, как? — на глаза набежали слёзы. — После того как я этой девчонке умереть не дала... — сбившись, прикусила губу и смахнув слезинку продолжила: — Вернулась, а Он давай на меня орать...

— Мариш, прости...

— Скажи ещё что сожалеешь.

— Конечно! Только не о том, что спасла, а что такой красоты лишилась.

— Я что теперь не красивая? — слёзы побежали ручьём.

— Что ты, что ты... — мужики подключаются к процессу. Убеждая, что она очень красивая.

— А ещё у тебя обалденные ноги! — всё больше аргументов у меня не осталось.

— Правда! — Маришка перестала плакать и, вскочив начала крутиться во все стороны, пытаясь рассмотреть себя со всех сторон. — А ведь Он сперва мне ноги кривые сделал, как у матёрого кавалериста.

Меня аж передёрнуло от такой картины. Что греха таить женщины с кривыми ногами, как-то даже пугают меня. Заметив мою гримасу, длинноногая красотка улыбнулась:

— Вот, вот. И меня так же передёрнуло. Спасибо Анютке посмотрела и говорит: «Не эстетично!»

— И?

— Что и? Муженёк мой почесал затылок и говорит: «Согласен». Вот у меня теперь снова красивые ноги, но маленькая грудь. Вам не кажется, — Маришка задумчиво уставилась на свои коленки, — что они даже лучше стали?

Ну что тут скажешь? Лучше не лучше, но ноги просто супер, о чём и уведомили. Довольная Маришка снова приземлилась на кровать, сложив вместе коленки, упёрла в них локти и подпёрла подбородок сцепленными ладошками. Вот тоже забавно: не смотря на все выкрутасы, девушка никогда не переходит едва заметную грань... не устраивает шоу в стиле Шерон Стоун с перекидыванием ног. Может, это для того чтоб мозг совсем не отключался?

— Но всё это не то... — протянула, тяжело вздохнув, — думаешь, что это я так нервничаю? Если тут такие передвижки, туда-сюда? Сегодня маленькая, а завтра, глядишь, подрастёт?

Киваю, что-то подобное промелькнуло в мыслях. Понятное дело всё это очень странно, но удивляться, уже нет сил. Девушка сосредоточенно смотрит мне в лицо:

— Понимаешь ли, Егор, — дует на локон, упавший на глаза. Тот, качнувшись, смещается чуть в сторону, освобождая путь взору. — Тебе может и кажется, что всё это ерунда, но для меня это трагедия... Чтоб питать тело, нужна материальная пища. Согласен?

— Сложно спорить, — пожимаю плечами, смотря на ставшую серьёзной Маришку.

— Согла-а-асен, — слегка тянет слово, — но ведь и люди, кроме, пиши материальной, хотят чего-то для души. Вот, например, вы, — обводит взглядом нашу дружную компанию. — Смотря на меня красивую, — очаровательно улыбается, — получаете заряд положительных эмоций. Кровообращение улучшается...

Мы с мужиками смущённо отводим взгляды, про кровообращение это очень точно подмечено... Довольно улыбаясь, красотка продолжает свой монолог:

— И это при том, при всем, что все в курсе, что здесь вам не светит, — встаёт, проводя руками по телу, показывая чего нам не светит. — А что делать бедной девушке, которая питает свой дух и получает силу от мужских эмоций? Восхищения, желания и просто любования её прелестями? — и ткнув в меня пальчиком, грозно вопросила: — Ну, понимаешь?

— Почти, — слегка улыбаюсь, — по крайней мере, горе от уменьшения... э-э-э... главных достоинств!

— Главных? — хватается за голову и с размаху садится на многострадальную кровать.

— Егор, ты дебил, — на всякий случай просветил меня Руслан. И начал успокаивать Маришку, гладя по роскошной гриве волос. — Ты чего? Он просто не правильно выразился, поверь, ты совсем не потеряла своего очарования.

— Ах, Русланчик, не надо. Я всё понимаю, просто обидно. С одной стороны, Он был доволен поступком Егора, а с другой наказал меня за это... А перед этим подставил, под обещание...

— Подставил?

— А ты что думал? Это вы со Степанычем такие умные? Вот и ругался, что у мальчика нет запасного шанса...

— Мариш, не плачь. Ты же знаешь, что это ненадолго. День, два и всё!

— Думаешь? — перестав плакать, упёрла в Руслана взгляд. — А мне показалось, что ему понравилось? Ладно бы дома, а он меня в люди в таком виде отправил. Самого вкусного лиши-и-ил... Вы ведь как дети...

— Мариш, — подключился Степаныч, — а тебе не приелось? Пока у тебя такие большие титьки... — чешет в затылке, — на другое не смотрят. А ведь у тебя и другие части весьма аппетитные. Немного разнообразия?

Девушка задумалась, лицо озарилось улыбкой:

— А ведь ты прав. Пусть и меньше сил, зато вкус другой. Можно для разнообразия... Надо Анютке рассказать...

И вот перед нами вновь весёлая и неунывающая Маришка. Готовая к подвигам и трудовым свершениям.

— И так, мальчики, о чём вы так задушевно беседовали?

Пришлось пересказывать. Так сказать обозначить причину начальственного гнева. Маришка внимательно выслушала меня, задумалась на некоторое время и спросила:

— Скажи, Руслан, а если бы Егор не поправил этот файл, было бы лучше?

— Не думаю, — улыбнулся Рогожин, — в принципе так намного лучше.

— А чего ты его воспитывать собрался? Ради профилактики? — Маришка стала абсолютно серьёзной, и весь налёт показной легкомысленности куда-то исчез.

— Типа того, — капитан всё так же улыбается, — тем более я как раз сомневался, когда ты нарисовалась.

— Понятно, — губы трогает едва заметный намёк на улыбку, — что делать собираетесь?

— Что? — Рогожин задумчиво потёр подбородок. — Да вроде понятно. Но в праве ли мы устраивать самосуд?

Непривычно серьёзная девушка кивнула и уставилась на меня. И не только она. Сидят и втроём смотрят в мой сторону. Чего им надо? Или это опять какой-то экзамен? Сидят, смотрят и ждут... Придётся говорить:

— Кхм... А что вы от меня-то хотите услышать? Моё дело маленькое...

— Однако когда правил файл, ты так не думал? — ткнув в мою сторону пальцем, заметила девушка.

Да уж... нате вам. В прежней ипостаси она мне нравилась больше, а теперь смотрит, так что у меня мороз по коже. И вот, тяжко вздохнув, выталкиваю из себя:

— Из-за него погибли мои друзья и мне тяжело говорить о правах. Для меня это Иуда, продавшийся за баксы. Я понимаю, что месть слепа, и не всегда права. Но ведь этот гад, регулярно сливал информацию не только о нас. О колоннах, о засадах и сколько хороших парней сложило из-за него голову? Так что это не месть, а возмездие — справедливое возмездие. Надо найти, убедиться что нам не соврали и наказать.

— Наказать? — Рогожин вцепился в меня взглядом. — А как?

— А вот это решать вам, товарищ капитан. Как прикажете, так и будет.

— А если решу что его надо посадить?

— У меня другое мнение, — пожимаю плечами, — но если надо, значит надо.

Маришка неожиданно похлопала в ладоши:

— Вот видишь, Руслан, а мальчик то подрос. И научился понимать, что есть не только его хочу... — и слегка расслабившись, начала накручивать на пальчик локон, вновь пытающийся попасть в глаза. — Вот только если я правильно поняла, предатель успел хорошо отметиться, и это хорошо...

— Хорошо!!! — в негодовании вскрикиваю.

— Ах, оставь, Егор, — отмахнулась всё ещё чрезвычайно сосредоточенная девушка. — Я имела в виду совсем другое, — и неожиданно подмигнув, укорила: — Не только ты можешь ошибиться в подборе слов. Я же хотела сказать, ты правильно отметил, что это возмездие, — и слегка изменив интонацию: — Справедливое возмездие.

Рогожин и Степаныч понимающе переглянулись. То есть все всё понимают, кроме меня. Ну да ладно, всё равно рано или поздно расколются, я и так уже столько знаю и кое о чем догадываюсь, что долго это не продлится. Скорее всего, меня просто подготавливают к приёму какой-то информации, которую я могу не правильно воспринять, вот и полощут мозги. Ну да ладно подождём.

— Кстати, как зовут-то нашего визави? — наконец-то сподобился узнать Рогожин.

— Капитан Крымов Станислав Олегович. Служил там же где и мы, до перевода.

— Крымов... — командиры переглянулись. — Как интересно...

— Вы что его знаете?

— Знаем, — задумчиво протянул Рогожин, а Степаныч непроизвольно сжал кулаки, поблескивая глазами. — Но сперва надо убедиться, что это он. С майором посоветоваться...

— Но вы меня с собой возьмёте?

— Обязательно.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ — ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Как и следовало ожидать, обсуждения этого вопроса на этом прекратилось. Сосредоточенная и задумчивая Маришка, попрощавшись, исчезла, и мы остались одни. Разговор как-то сразу перестал клеиться, так как каждому из нас было о чём подумать. Но всё же я решил попробовать задать ещё один вопрос:

— Руслан, Степаныч, помните тогда перед операцией?.. Васильев упомянул генерала НКВД, который лёг на гранату, спасая детей.

— Помним.

— Мне тогда показалось, что он это специально упомянул, на что-то намекая. Больно остро вы тогда отреагировали... Я даже подумал, что это чей-то родственник.

— Какой наблюдательный, — протянул Степаныч. — А что ты ещё подумал?

Рогожин же просто сидел со стеклянным взглядом и пялился в стенку.

— Ну, не знаю, — в растерянности чешу затылок. — Подумал, а смог бы я вот так? Ещё подумал, что такой человек заслуживает уважения. Даже если был садистом и палачом.

— Садистом и палачом? — грустно улыбается прапорщик. — Ты что думаешь в НКВД, именно такие служили. Хотя учитывая, как извратили нашу историю... Ты хоть не думаешь, что войну американцы выиграли?

— Не-е-ет... Я как-то брякнул похожую глупость, так у папки чуть инфаркт не приключился. Это был единственный раз, когда он мне врезал, так разозлился. После этого я школу поменял. Батя сказал, что учиться в подобном месте, где так преподают историю, я не буду. Так что поверьте, в подвиге русского народа я не сомневаюсь.

— Правильный у тебя папка, — улыбнулся Степаныч, — но бил всё равно мало.

— Мало, — со вздохом соглашаюсь.

Руслан всё так же сидел погружённый в свои мысли и никак не реагировал на разговор.

— А насчёт генерала?.. — тем временем продолжал Степаныч. — То это был мой дед — отец моей матери. Погиб задолго до моего рождения. И садистом он не был, как и большинство профессионалов. А вот палачом — да. Ты ведь, Егорка, тоже, по сути, палач. И пытал и убивал, и казнил виновных. Или ты считаешь иначе?

— Нет, — говорю тихим голосом, — но кто-то должен это делать.

— Правильно. Так почему не мы? Или мой дед?

— Да я что, Степаныч? Я ведь и говорю, что уважение испытал. Это ведь страшно, лежать и знать, что сейчас умрёшь!

— Нет. Не страшно, — очнулся от задумчивости Руслан. — Не страшно, если знаешь, что война закончена. Только немного жаль, что не увидишь больше дочь и жену, не понянчишь внуков. Но всё это перевешивается тем, что из маленьких детских ручек, выпадает граната. Пусть эти руки и принадлежат немецкому ребёнку, — и, опустив голову, вновь уходит в себя.

В мозгу проносится невероятная догадка, складывающая в единое целое кусочки мозаики. С некоторой оторопью смотрю на командира:

— Руслан?..

Подняв голову, смотрит на меня, потом махнув рукой, говорит Степанычу:

— А гори оно всё огнём, скажи ему...

Степаныч задумчиво переводит взгляд с него на меня и грустно произносит:

— Познакомься, Егор, с моим дедом, — и показывает рукой на Руслана.

Вячеслав Соколов Обезбашенный спецназ

Пролог

На пляже рядом с теплым и ласковым морем, почти всегда есть желающие позагорать и поплавать. Но какова была бы реакция снующих туда-сюда по своим делам отдыхающих, знай они, что не все из лежащих в полосатых шезлонгах являются людьми?

Например, вот этот мужчина? На которого то и дело заглядываются проходящие мимо, молодые и не очень женщины. Или две обладательницы роскошных тел, едва прикрытые сантиметрами ткани, так и привлекающие к себе восторженные взгляды представителей сильного пола. Почему же никто не пытается познакомиться с этими прекрасными созданиями? Может дело в угрозе, которую начинает излучать их спутник, стоит какому-нибудь не в меру самоуверенному самцу переступить невидимую черту. Смотри, но не трогай!?

А может дело в том, что они не люди? И находятся здесь вовсе не для того чтоб позагорать? Тогда зачем?

— Ох, Маришка, ты оказалась права, — темноволосая красавица, томно улыбается проходящему мимо молодому человеку. Бедолага сбивается с шага, но тут же ускоряет его, едва на него падает взгляд мускулистого красавца, лежащего рядом с девушками. — Стоило скинуть пару-тройку размеров, и мужчины начинают пялиться не только на грудь.

— Ты знаешь, Анют, мне кажется, что для разнообразия совсем неплохо. Хотя когда грудь большая Силы получается больше.

— Еще бы! Инстинкт. Но для разнообразия очень даже приятно…

— Вот только, — зашептала белокурая красотка, — кажется, Всеслав недоволен, что и ты тоже оказалась с грудью второго размера?

— Ха! Тебя-то он наказал, а я может из солидарности…

— Я все слышу, — мужчина едва заметно улыбнулся. — Так что завязывайте заговоры плести. А то так и останетесь.

— Вот еще, — фыркнула блондинка, — это пока я одна такая была, а сейчас мы обе. Так что тебе все равно это скоро надоест, — и показала кончик языка.

Тот, кого назвали Всеславом, нахмурился, изображая недовольство, но тут же расплылся в улыбке, услышав:

— Но я тебя все равно люблю.

— И я, и я, — тут же вклинилась брюнетка.

— Вьете из меня веревки, — довольно улыбаясь, пробурчал мужчина, — и что я в вас нашел?

— Просто мы красавицы, — тут же высказала свое мнение Маришка.

— Такими вас сделал я.

— А еще мы умницы и вообще послушные девочки, — поддержала подругу Анютка.

— И красавицы, — добавила настырная блондинка.

— Ладно, ладно, красавицы, — был вынужден согласиться Всеслав. — А вот насчет умниц сейчас и выясним. И на мгновение, задумавшись, проронил: — Маришка, как там твои подопечные?

— Все просто замечательно, разбираются с предателем. Я намекнула Русланчику, что возмездие должен совершить Егор. Тогда ты без проблем сможешь забрать эту черную душу. Кстати тебя ждет приятный сюрприз…

— Какой?

— Не-е-ет. Хитренький! Тогда какой же это будет сюрприз?

— Действительно, — кивнув, согласился мужчина.

— Всеслав, я вот не поняла, — забавно сморщив носик, поинтересовалась Анютка, — почему Егор? Разве твой Жрец не может все сделать сам?

— Ну и глупая же ты, подруга, — решила подразниться Маришка, — Егор просто убьет и все — так безопасней. Он же прямой потомок, а значит, ему не нужен ритуал.

— А ты типа умная? — возмутилась черноволосая красавица.

— Не-а. Забыла что ли? С кем поведешься? — озорно подмигнула блондиночка.

— Вот только бы мне от вас не заразиться, — добродушно усмехнулся Всеслав.

— Кстати, — Маришка начала наматывать локон на палец, — все спросить хочу. А зачем тебе такая мерзкая душа?

— Ну, праведника, мне так и так не получить. Да и бесполезно торговаться с белыми. А вот за такую сочную душу — предателя, я смогу выменять у Светоносного другую… более чистую. Еще и в прибытке останусь, а то в последнее время тяжко с Силой. Еще и вы саботаж устроили.

— Ну, милый, ты же понимаешь?

В общем, все как всегда! Как бы суров не был мужчина, но разве он может устоять против покорных его воле женщин?

Глава первая

За что вы девушки красивых любите? Не замечаете меня-я-я-я? О чем это я? Как любой нормальный солдат о бабах конечно. А о чем еще думать, если на меня сидят и осуждающе пялятся Васильев и Степаныч. Причем каждый осуждает за свое! Хорошо хоть, наконец-то выписавшийся из больницы Рогожин, с философским видом пьет чай, типа ему пофиг. Хотя по глазам вижу, что ему хочется просто заржать. Ситуация-то комичная.

После всех наших подвигов на базе, там оставалось три ящика взрывчатки. Два мы утянули, а один оставили. Точнее даже не ящик, а только половину, ну или треть…Вроде как, сразу мало было. Вот и получается: что Степаныч недоволен, что мы такие нехозяйственные, а майор возмущен размером наглости, и допытывается у нас с Маратом:

— Вы же сказали, что ничего лишнего не взяли?

Ответ приходит от товарища прапорщика:

— Это когда взрывчатка для диверсанта лишней была? Почему мы каждый грамм с боем добывать должны?

— Степаныч, они же ее просто сперли! — возмущается майор.

— Кто сказал? Ты эти ящики видел?

— Видел, вот стоят, — Васильев показывает на сложенный в углу хабар.

— На базе ты их видел? — не сдается Степаныч.

— На базе нет…

— Во-о-от, — вздев палец вверх, радостно сообщает прапорщик. — Не видел — значит, не было их там!

— Это не взрывчатка, — оторвавшись от чая, поведал Рогожин.

— О как?! — удивленно вскидывает брови Васильев. — А что тогда?

— Ты понимаешь, Виктор Петрович, сержант наш… Вот он с умным видом сидит, — кивок в мою сторону, — запретил Листику брать в руки хоть что-то взрывоопасней пластилина. Вот тот и увлекся художественной лепкой, а тут глядь… И мнется хорошо…

— Руслан Иваныч, — укоризненно протянул майор, — может, хватит дурью маяться?

Какой пластилин если там написано С-4.

— Прав ты, Петрович, хреновый нынче пластилин, сплошная зарубежная подделка… — и, не давая прервать себя, продолжил: — Ведь все же в хозяйство приперли. Или мало сделали, что ты так прицепился?

— Да нет, — тяжело вздохнув, признал Васильев, — это я так больше для профилактики. Просто немного в шоке, от того что наши парни считают нелишним. Это же надо, пять РПГ уволокли! Вот зачем?

— За надом! — тут же вскинулся Степаныч. — А вдруг пригодится? Вот надо будет и что? А тут лежат — есть-пить не просят. Дай бог, чтоб не пригодилось, но вдруг? Или сменяю на что-нибудь нужное…

— Степаныч! — майор выпучил глаза. — Что значит сменяю? Это же гранатометы!

— Ну и что? — не понял возмущения прапорщик.

А Рогожин тихонько засмеялся:

— Степаныч, может. Да ты Вить не тушуйся, вот представь: мыло кончится? А Степаныч пойдет в хозяйственный магазин и сменяет.

— Тьфу, на вас, — в сердцах сплюнул майор. — Шутники, мля… Ну да ладно, все это лирика. Гранаты, взрывчатка, РПГ, и патроны — все это вижу, а где рации?

— Какие рации? — вскинулся Рогожин.

В этот момент мы с Ханом посмотрели друг на друга и замотали головами:

— Не брали.

— Не было.

— Не было, — прищурился майор, — может и так. Вот только во время осмотра склада была найдена одна рация "Сойка-М2" — лежала под столом. А судя по следам пыли, там было несколько стопок с коробками. Куда делись?

— А мы откуда знаем…

— …Может, продали кому? — что-то мы с Мариком, прям в ударе сегодня. Так дополняем друг друга.

— А одну оставили? Не логично. А ведь эти сверхсекретные рации были украдены со склада ФСБ. Так что колитесь, пока я добрый.

— Хм… — Рогожин потер подбородок, — если взяли, лучше вернуть. Одно: если бы там никаких следов не осталось, а так обязательно проверят, откуда у нас рации нарисовались. И вообще, что за тайны?

— Да мы хотели со Степанычем сперва посоветоваться…

— …Он бы что-нибудь придумал.

— Вот видите! — прапорщик гордо подбоченился. — Даже молодежь понимает, кто тут самый умный. Я и сейчас могу придумать…

— Молчи уж, — Васильев весело усмехнулся. — Без тебя уже все придумано. Или ты думаешь, что ты один печешься о нашей группе? Майор Васильев, между прочим, тоже!

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался капитан, — покажи-ка им, как офицеры дела делают.

— А чего показывать? Была рация, да сплыла. Вы же в курсе свойств некоторого напитка под названием кофе, который был на базе?

Синхронно киваем. А то, как же? В нем был какой-то наркотик, и вставило всех не слабо. По крайней мере, мы с пацанами нормально почудили…

— Так во-о-от. Кто наступил на эту рацию не понятно, да и вообще… — Васильев задумчиво почесал затылок и чему-то, улыбнувшись, продолжил: — А когда один прокурорский решил покачать права, то все тут же вспомнили что это вроде он… Короче нету об этой рации ни слова, ни в одном документе. И рации вовсе не секретные, я б даже сказал совсем… неудачная модификация. Но нам они подойдут идеально. На вид, обычные "Сойки", а уж выписать и типа получить рации — не проблема.

— То есть ты нас разыграл? — улыбнулся Рогожин.

— Ну да. А то взяли манию не доверять… — огорченно качает головой. И уже нам с Ханом: — Поймите головы садовые, не все можно делать. Это хорошо, что рации эти, никому никуда не впились, а если бы наоборот? Представляете, сколько проблем бы создали? И ведь не себе, а нам, — кивает на капитана и прапорщика. — Вот что с вами делать?

— Понять и простить? — делаю большие, добрые глаза. — Мы же, как лучше хотели…

— А вышло как всегда?

— Вот тут ты не прав, Петрович, — вмешался Степаныч, — получилось как раз хорошо. Вот если бы не утянули, тогда да — фиг бы, что нам перепало. И кстати, что там за неудача с модификацией?

— Да как сказать? Нормальные рации, просто была попытка увеличить радиус действия, в результате батареи стали дохнуть. Короче там не совсем понятно, что к чему, но оказалось что все как всегда… похоже, деньги отмывали. Ну а в нормальном не усиленном режиме это обычные "Сойки", только размером чуть больше из-за увеличенного аккумулятора. Короче лучше нам не найти. Прошьем, настроим и будем пользоваться, — и вдруг с подозрением уставился на нас: — Там еще станции помощней были…

— Не брали, вот чем хотите, поклянусь, не брали, — честно признался я. — Маркони-то я услал, так что сами понимаете… Хотя, глядя как Димка этот свой гроб таскает… Была мысль. Но ведь это не связь на группу, а для внешнего мира. Так что не дураки же мы?

— Ну и молодцы, — заулыбался Васильев, — тем более что будет у вас рация полегче. Генерал Разин с барского плеча выделил. И давайте-ка о приятном, в конце концов. Есть у меня хорошие новости. Есть.

Все заинтересованно уставились на майора. А что? Приятные новости так редки… Вот Васильев с хитрой улыбкой, достал свою неизменную папочку и с невозмутимым видом начал перебирать документы.

— Петрович, твою дивизию!!! — не выдержал Степаныч.

Довольный достигнутым результатом майор, довольно засмеялся:

— А что такое? — удивляется, сделав невинное лицо. — Хорошие новости они как коньяк — требуют процедуры.

— Петрович!

— И правда, давай колись, — понимающе подмигнув, все же не выдержал капитан.

— Ладно, слушайте. Для начала скажу, что, как и договаривались: нам заменят все стволы, на новые. Разин даже расщедрился на "Грозы", но я предпочел отказаться. Все же для наших условий они не слишком хороши… Ведь так?

— Так, — кивнул капитан, — стволы хорошие, но все же более для городского боя. Да и с боеприпасом похуже, для "калаша" можно у любых бандитов разжиться. Тем более что они всегда "рады поделиться". Что еще?

— Ну, броники еще, ПБ (пистолет бесшумный) на всех и так по мелочи, но все это — матчасть. А есть еще и для души, — и вновь принялся держать паузу. Нам с Ханом понятное дело не по статусу подгонять, терпеливо ждем, а вот Степаныч как то подозрительно посматривает на майора. Наверное, жуткую месть придумывает? Но вот деланно вздохнув, Васильев продолжает:

— О наградах пока вопрос решается, а вот звания для наших парней уже готовы. Хаматшин будет у нас сержантом, все остальные без исключения получат младших. Так что парни, перешивайте погоны, — довольно закончил майор.

Так не понял? А я? Меня то почему забыли? Кстати этот же вопрос заинтересовал и Рогожина с Ивановым:

— А Мажор? — хором поинтересовались отцы-командиры.

— Милославский? А я что не сказал? — всплеснул руками майор. — Как же я так-то? А? Нехорошо получилось. Ай-я-яй… Что ж это я…

— Петрович! — с угрозой в голосе протянул капитан.

— Что? А-а-а… — рот растянулся в довольной донельзя улыбке. — Старшина.

Ого! Через звание. Хм… А так можно? Руслан, потерев подбородок протянул:

— Старшина… Значит, наш харизматичный Егорка всех поразил? То-то я думаю, чего это капитан Свиридов приперся и давай мне дифирамбы петь, какой я офигенный командир. Приятно, но не понятно. Что-то вы ребята при рассказе упустили…

— А было дело! — довольный полученным эффектом и моей обалдевшей рожей, заметил майор. — Я потом расскажу. Парни просто постеснялись, Егорку там перло не по детски, вот и постеснялись. Кстати, мне походу тоже звездочка прилетит, так что скоро буду проставляться…

— А вот это правильно, — тут же поддержал хорошее предложение Степаныч.

— Поздравляю, Вить, — искренне произнес капитан.

Мы с Ханом тоже присоединились к поздравлениям, после чего получили на руки пакет с погонами на всю братву, и свою порцию поздравлений. А майор тем временем продолжал:

— Но это еще не все.

— Да? А что еще? — заинтересовался Степаныч.

— Да тут выяснилось, что Акимов обещал нас утопить в коньяке. Было такое, старшина?

Я слегка приосанился. А что? Чай не простой сержант уже. И подтвердил:

— Было. Вас всех и обещал.

— Ага, — покачал головой майор, — и Разин тоже так решил. А потом они все обсудили и решили, что баня на генеральской даче с шашлыками будет куда лучше, чем дважды утопленные офицеры. Или как, Степаныч?

— Вот если бы не генеральская баня, то утонуть лучше, а так конечно на дачу.

— Не спорю. Вот только там еще и жена генеральская очень хочет познакомиться с героями и дочка его…Все папке рассказывает, какие наши парни герои. Вот и получается, что в баню пригласили всех. Только думаю, топить их в коньяке не стоит…

— Но и совсем на сухую нельзя, — заметил прапорщик.

— Ох… не люблю я посиделки с генералами, — сокрушенно протянул капитан, — но и отказаться нельзя.

— Да ладно ты, — подмигнул майор. — И Разин и Акимов нормальные мужики. Все нормально будет, парням стол отдельно накроют, ну а нам, конечно, придется уважить… Ну что поедем?

— А есть выбор?

— Не-а.

— Тогда да.

Выйдя из кабинета командира остановились:

— Слышь, Хан, а дайка мне новые погоны, и свои достань. Типа мы с тобой, самые перцы…

Марат задумчиво покрутил в руках бумажный пакет и эдак с ленцой произнес:

— А что у нас кто-то в этом сомневается?

— Вот и посмотрим, кто порадуется, а кто слабое звено, — хохотнул я.

— Давай, — соглашается, надрывая пакет. На лицо набегает тень изумления: — А нету.

— Чего нету? — не въезжаю в тему.

— Погонов нету, тут письма.

— Какие, нахрен, письма?

— Нам, — изрек Марат, перебирая конверты, — точнее всем нам. Из дому.

— Блин. Думаешь, прикололись?

— А черт его знает. Но на всякий случай пойдем письма раздавать… А про звания молчок.

— Заметано.

Останавливаемся посредине казармы:

— Братва, а кто танцевать умеет?

Мужики бросили подшиваться и сгрудились возле нас. Получив свое письмо, по быстрому откалывали коленце, изображая танец, и мчались читать. В руках у Марата осталось два письма, не получивших же было еще трое: Пепел, Балагур и Листик.

— Внимание, внимание. Начинаем аттракцион: "Кто в пролете?" — громко объявляю новое развлечение.

Обычно в случае если кому-то письмо не приходило, танцевали вальс: если один — то со стулом, если двое — то друг с другом, но самое прикольное от трех — "Танец маленьких лебедей". Представляете, то, что исполняют воздушные балерины, в исполнении трех и более орясин? О!!! Это шикарно!

— И так, у нас трое кандидатов! Кто же из них получит весть из дома, а кто порадует нас зажигательным танцем?

Письма на время отложены, еще бы, письмо вот оно, а когда еще можно будет поржать над товарищем?

— И так первое письмо получает… Озвучьте маэстро!

Марат с самым серьезным лицом, прокашлявшись, объявляет:

— И так весточку из дома получает, мастер художественной лепки и шитья суровыми нитками — Листик!

— Попрошу аплодисменты! — подключаюсь к процессу.

Листик выходит, кланяется, проходит кружок вприсядку, и получает свой конверт.

— И так напряженный момент, кто же из этих двоих красавцев мужчин останется сегодня ни с чем? Маэстро!

Марик, приняв позу, важно объявляет:

— И последнее на сегодня послание получает… — выдерживает паузу, парни в предвкушении замерли. — Гордость воздушно десантных войск…

Тут уже Пепел и Балагур начали раздуваться от гордости, приосанились…

— …А так же главный Ромео и спаситель юных дев — Листик!

Парни радостно заржали глядя на сдувшихся Андрюху и Вовку, а так же в предвкушение "лебедей". Два письма как-никак, тут вприсядку не отпляшешь. Парни выстраиваются рядком, берутся за руки и…

— Эй, меня подождите, — присоединяюсь к коллективу. — Я тоже сегодня в пролете. Музыка!

И десяток глоток выводят мелодию, хлопают ладоши, а четыре пары берцев бодро топчут пол — грохот стоит знатный… Отскакав положенную программу, радостно хлопаем друг друга по плечам. Настроение отличное. Для того в свое время Рогожин и ввел эту традицию…

— Гони сотку, — раздается голос командира.

— Держи, — майор со вздохом передает командиру сто рублей.

— А ну стройся, — гаркнул Степаныч, держа в руках поднос, на котором лежали наши погоны. Все же разыграли!

Глава вторая

Ого! Бедный УАЗик, называемый в просторечье "Буханкой" или "Таблеткой", капитально просев под грузом, подползает к крыльцу. Ох, сколько нам открытий чудных готовит… Степаныч. Как раз открывающий заднюю дверцу автомобиля. Вот вроде не Новый год, а сколько подарков?! Сперва конечно все это пришлось таскать, но своя ноша не тянет.

Ну что я могу сказать, прапорщик старый волк и все привезенное оружие в отличном состоянии, точнее, вообще в заводской смазке. Хотя как он нам сообщил: некоторые зажравшиеся тыловые крысы, изображающие из себя прапорщиков Российской армии, совсем нюх потеряли. Но теперь все хорошо… Нюх вновь на высоте! И по-доброму так усмехнулся, мне даже немного жаль стало "грызунов"… Хотя вру. Нифига не жалко…

Зато теперь, можно будет спокойно обменять, совсем не нужный нам ящик с патронами калибра 7,62х39. Случайно прихваченный вместе с другими, не оставленными гнить в холодной пещере и принесенными, правильно воспитанными, им, прапорщиком Ивановым, сознательными бойцами, в родную оружейку. (Сей камень был метко брошен в огород товарища майора, который поморщился, но промолчал). Ибо АК-74М их не кушает — хорошая, проверенная временем машинка, с откидывающимся прикладом и подствольником.

Хану досталась СВД-С, тот отнесся к новинке с подозрением, но чуть позже постреляв, одобрил. А учитывая, что она все же покороче и тот же приклад можно сложить, то даже доволен. В нагрузку ему вручили АПБ (тот же "Стечкин" только можно прикрутить глушитель), так сказать на случай ближнего боя. Все же ПБ предназначен несколько для другого.

Молоту вручили пулемет "Печенег" и АПБ для тех же целей. Правда, в этот момент опять отличился Балагур, решив пошутить. И главное над кем? Над Маратом. Тот конечно шутки понимает, но вот сегодня даже я не понял.

— Ха-ха… "Печенега" надо было Хану давать.

— Почему это? — не понял тот, с критическим видом осматривая свою новую винтовку.

— Ну как же? Хан-татарин с "Печенегом" — это же круто!

— Какая связь между тем, что я татарин и печенегами? — Марат окинул Вовку презрительным взглядом.

— Блин. Мужики, ну вы чего не догоняете? Ну, помните историю: монголо-татарское иго, орды печенегов и все на Русь? Так что предки нашего Марата ходили к нам в набеги, — довольно пояснил Вовка.

— Мой прадед с 42-го года воевал и закончил войну в Берлине, — начал заводиться Хан, наступая на Балагура. — И кровь за Русь проливал, а не наоборот.

— Мужики, я эпиграф сочинил, — радостно закричал Санек.

Все повернулись к нему, включая командиров, слегка обалдевших от происходящего.

— Какой эпиграф? — спросил, так и не понявший чего это Хан завелся, Балагур.

— На твою могилку. Вот слушайте: "Он умер молодым, потому что был дебил"! Ну как круто?

— Круто, — первым заржал Молот.

Вовка насупился, но сказать ничего не успел. Его опередил Рогожин:

— Быстров, у тебя два наряда.

— За что? — с обиженной миной на лице возопил Балагур.

— Второй за пререкание. Вопросы?

— Никак нет! Есть два наряда.

— Хаматшин, и у тебя один.

— Так точно.

— Что даже не спросишь за что?

— Никак нет. Мне и одного хватит, — философски протянул Марат.

— Вот, вот. Заодно и помиритесь. Лаки.

— Я, — откликнулся Санек.

— Выношу благодарность.

— Рад стараться.

Короче, Вовка как всегда, на ровном месте, нашел свое счастье. Кстати Сашке вручили ВСС и АПБ. У остальных стандартный набор АК-74М и ПБ. Ах да, еще у нас с Рогожиным добавилось по АПБ. Ну да это понятно, мы же с ним с двумя стволами, как боги! Надеюсь, все помнят, что я не только умный и красивый, но еще и скромный?

Остаток дня был потрачен на обслуживание и пристрелку оружия. Я немного побегал и пострелял с двух рук, привыкая к тому, что в руках разное оружие. Но талант не пропьешь, как говорится. Вот и Руслан одобрительно качает головой, вслух конечно хвалить не будет, но мне и этого достаточно. С "калашом" тоже все было нормально, как собственно и у остальных парней — Степаныч свое дело знает, тут уж, что греха таить… Вот и Лаки с Ханом довольно улыбаются, снайперы наши доморощенные. Эх, как же мне Тунгуса не хватает, сейчас бы прищурился и сказал:

— Хорошее ружье, начальника, однако, — и засмеялся бы.

Или Ванька, взял бы сейчас в руки "Печенега", взвесил с задумчивым видом и протянул:

— Саня, опять ты какие-то запчасти с пулемета спер? Чего он такой легкий, меня же люди засмеют…

Сварил нам обещанное зелье Степаныч, сварил, не обманул. Сны действительно не исчезли, а как он и обещал, изменились… Я не перестал видеть Тунгуса во сне, он приходит ко мне, пусть и не так часто, но больше не умирает у меня на руках и не просит его оставить. Он, улыбаясь, идет рядом, или помогает тащить, стыренные с праздничного стола начштаба, продукты, а вот мы сидим на дереве, прикидываясь хвоей. Вот в нас летят шишки, брошенные меткой рукой Рогожина, когда он нас нашел, а мы расстроено потираем ушибленные места и лезем вниз. Но он больше не умирает…Сашка говорит, что ему тоже стало легче, да и наши парни лишь изредка вскрикивают по ночам. Нам все равно снится кровь… Но мы начинаем воспринимать ее больше, как в кино. Это сложно объяснить, да и незачем. Степаныч говорит, что со временем все нормализуется. Со временем…

Глава третья

— Подъем!!!

Рогожин с довольным лицом наблюдает, с какой скоростью его бойцы натягивают на себя одежду. Причем он давно уже не держит в руках секундомера. Зачем? Все равно мы переплюнем кого угодно в этом деле.

Построились. Ждем, чего же нам хорошего поведает любимый командир? Хотя хорошего это вряд ли, что-то ни разу не помню, но вот подняли то не посреди ночи, может сперва в столовую? А что? Это явно можно отнести к хорошим новостям. А потом, наверное, на полигон? Вчера только и успели немного пристрелять и почистить стволы. А в новых брониках побегать? А? Вот и я говорю, хрен нам, а не хорошие новости. Но, как известно начальственная мысль не предсказуема:

— Ну что, товарищи сержанты, давайте-ка приводите форму в порядок, чтоб все блестело как у кота причиндалы. Запасное бельишко готовьте, часа через полтора-два приедет автобус, отправляемся в гости: отмечать ваши погоны, и мыться в бане. Причем по настоянию вашего Деда, внучкам будет выделено пивко. Но если хоть одна сволочь, опозорит меня перед генералом, то эта самая сволочь больше никогда не попадет на кухню к поварихе, и не сможет сходить в увольнение к медичкам!

И грозно впился взглядом в Балагура, тот сделал честные глаза и даже рта открывать не стал. А вдруг оставят? Рогожин постоял, видимо надеясь что тот, как всегда, что-нибудь брякнет, но увы… Когда дело касается пива и баб, Вовка сама благоразумность.

— Старшина.

— Я!

— Головой отвечаешь за порядок. Ясно?

— Так точно!

— Вот и хорошо. Давайте, мужики, наводите марафет. И береты достаньте, все же в гости едем, — и, подмигнув, отправился по своим командирским делам.

Не хрена себе дача! Это походу майор так пошутил? Или сам не знал? Не совсем понятно, что здесь, но вот то, что охраняют тут все по серьезному — это точно. Нас даже пускать не хотели… Подумаешь мы с оружием… Что теперь если в гости, то надо в одних штанах идти? И сильно бы это помогло этим наглым харям? Там, между прочим, Балагура пиво ждет. А это знаете ли…

Пропустили, куда они денутся. Чуть позже прояснилось, что на данной территории, весьма себе проживают — местные шишки и воинские начальники. Так что здесь и наши солдатики, и местная милиция. Короче только если на танке. Ну, или Балагура пива лишить… Что пострашнее танка будет.

Так вот насчет оружия… как выразился Рогожин:

— Что-то у генерала постоянно что-то случается, а то и еще какую идею подкинет и пойдем босиком по снегу, так что вы соберитесь на всякий случай по нормальному. Чтоб значит, если что, отбиться можно было…

Сказано подготовиться? Значит, подготовиться! И не надо орать, что гранатомет левый… с ним спокойней. И вообще он не левый, а честно прихватизированный. Вон целую страну прихватизировали и что? А тут маленький РПГ. Но пришлось Балагуру тащить в оружейку, оставлять. И Листику мешок взрывчатки тоже… Я тут ни причем, это он маньяк. А пулемет Молот не отдал, говорит, что с одним АПБ он как голый и отбиваться не сможет, потому что будет стесняться… А тут еще один очень симпатичный старшина на глаза попался:

— Мажор, это что за херня? Ты чего обвешался гранатами, как новогодняя елка?

— Дык это, командир, ты как сказал про всякий случай, так у меня очко и жамкнуло. Неуютно так стало…

— Млять! Ему не уютно? Нет, вы слышали? И что теперь, из-за твоего очка, явимся к генералу как на войну? Что встали, придурки, почему броники не одели, а? Я млять вас спрашиваю? А ну бегом! Балагур РПГ не трогай. Листик чего встал, иди, бери свою сумку.

И вышел, бурча себе поднос:

— Нет, вы только подумайте, в баню собрались…

Вернулся же Рогожин при полном параде — хоть сейчас Берлин брать. Первым кого чуть не хватил удар при виде нас во главе с капитаном, был Васильев. Он прям чуть в автобусе, кони не двинул. Но ничего, Степаныч с Русланом его привели в чувство. Водителю же автобуса, который нас вез, было по фиг, а вот охрана как раз и не хотела пускать, пока не связалась с Разиным. Но тот отдал команду, и нас пусть со скрипом, но пропустили.

Немного проехали по поселку или как еще назвать это — место поселение местной элиты? Подкатили к двухэтажному коттеджу, огороженному двухметровым забором. Вкатились в ворота, а на крыльце нас уже встречали: сам Разин с супругой и Зухра. Которую если честно в первый момент даже не признал. Что говорить, даже замученная и грязная она была довольно привлекательной женщиной, а тут вообще…

Хотя я думал, что ее давно отправили куда-нибудь подальше, например, на курорт нервы лечить или может к родственникам каким?.. Подальше так сказать отсюда, а то может кто-то решит отомстить и… даже не знаю. Вроде основного фигуранта мы с ребятами скрутили, а официально он вообще мертв. Может, не видят причин для беспокойства? Хотя тут всякое может случиться и я на всякий случай услал бы. Но как выяснилось чуть позднее, ларчик открывался просто. Ну да не буду забегать вперед…

Первым из машины вылезли командиры, поздоровались с встречающими, коротко о чем-то переговорили с генералом, тот сделал удивленное лицо и что-то сказал вышедшему в этот момент на крыльцо Акимову. Тот кивнул и забубнил в рацию. И только после этого мы вывалились из автобуса, прихватив по пути оружие Рогожина. Которое он по большей части оставил внутри, не считая двух своих пистолетов — то есть был вооружен почти до зубов.

— Хреново работают ваши бойцы, товарищ полковник, — заметил Васильев, — Руслан Иваныч, говорит, что обоих снайперов спалили еще на подъезде. То есть коснись чего и у вас их не будет. А уж без наблюдателей подобраться и перебить всех не проблема.

— Говорить можно много, — огрызнулся Акимов, — нормальные у меня парни. Вы вон тоже хоть и обвешались оружием, а под снайперов встали. Если уж так рассуждать.

— Думаете? Тут ведь паранойя у всех, — и повернувшись к Разину: — Извините, товарищ генерал, но я так понимаю, на слово тут давно никому не верят… Руслан Иваныч?

Рогожин лениво протянул:

— Старшина?

— Я.

— Как успехи?

— Нормально, никого не покалечили, минут через пять уже очухаются.

— Млять, — взвыл Акимов, — вас же больше должно быть. Точно. Что с моими людьми?

— Семен Семеныч, ну сказали же, все нормально, — успокаивающе улыбнулся капитан, — Степан Георгиевич, вам ведь говорили, что охранять должны другие люди, но вы заупрямились. А тут еще и предчувствия нехорошие, может, у кого рука бы дрогнула или здесь уже кругом бандиты, так что встать под выстрел мы не могли. А парни скоро придут в себя, у меня профи так что травм не будет. Вы вот только в рацию не забудьте сказать своим людям, что все нормально. А то дергаться начнут.

— А вы, товарищ генерал, — продолжил Васильев, — сообщите на пропускной пункт, что через час прибудет машина — с людьми, которые здесь и займутся охраной, — и вытянул руку, прерывая возражения. — Вы в прошлый раз уже настояли на своем, теперь будьте любезны, отправьте десантников в часть. Наши парни пока постерегут до приезда охраны.

Конечно это не весь разговор, ну да оно вам и не надо. Так сказать поясню некоторые не ясности, конечно в том ракурсе, что смог понять. Какие там терки с генералом и полковником не совсем понятно, но вот то, что мы так вырядились в гости, послужило толчком для бурной деятельности. Видимо родилась гениальная идея.

И прежде чем въехать через пропускной пункт, командиры внимательно осмотрели территорию. После чего Марат, Саня, Пепел и Тихоня проникли пешком. А дальше дело техники. Два снайпера и несколько бойцов внизу, как вы понимаете это не проблема. Меня командир не пустил по принципу — делай вид, что все в порядке. Ну и для антуражу… Наверное.

Глава четвертая

А в баню мы попали, вот как есть попали. Поохраняли немного, сдали объект приехавшим ребятам, и пошли мыться…

Хотя с баней оказалось не все так просто, как я думал. Предполагалось то, что? Дача, шашлык, баня? А получилось поселок и банный комплекс. Ну, или что-то очень близкое к тому. По сути: те же сауны, в которых я в свое время отдыхал — отдельные номера с парилкой и бассейном. Что не говорите, но элита в любых условиях о своем отдыхе позаботится. Чай не плебеи здесь живут. Где же еще посидеть, отдохнуть от трудов праведных? Как говорит мой батя, половина всех дел решается в ресторане или в бане. По крайней мере, в России. А уж кто-кто, а папа в таких делах разбирается.

Вот и нам обломился кусочек роскоши. Хотя роскоши это конечно сильно сказано — видал и покруче, но весьма-весьма — недурственно. Лично как по мне, самое то, как дома побывал.

Начальство оккупировало один из номеров, а нам на растерзание отдало другой. Правда, Рогожин, перед тем как расстаться, молча поднес каждому кулак к носу — чтоб осознали.

— Мужики, — взвыл Вовка, — вы только посмотрите, сколько тут бухла. Не пожадничал генерал.

— И что? — равнодушно интересуюсь. — Ты что, вот это все выпить собрался? — тычу пальцем в пару ящиков коньяка, и три вина — типа на выбор.

— А тут еще холодильник пивом забит, — доложил Сашка.

— Не-е… — с сожалением протянул Балагур, — это будет перебор. Я в баню хочу, а это уже не баня, а банальная пьянка.

— Что? — если сказать что окружающие охренели, значит молча удивляться.

— Вова, ты ли это? — протянул Молот.

— Ты кто, злобный инопланетянин, — поддержал Пепел, — где наш друг? Говори, сволочь!

— Да ну вас, — обиделся Вовка, — тут ведь или пить, или мыться. А я уже год о настоящей бане мечтаю…Ну и правда, не здесь же бухать, с командиром под боком? Такой идиотизм даже мне в голову не придет.

— Истину глаголешь, — подал голос Сашка. — Предлагаю раздавить пару пузырей, как раз по сто грамм получится, обмоем погоны. А потом пивко по чуть-чуть, соблюдем традицию бани.

— Согласен, — кивает Олег-Молот. — Коньяку за погоны, а потом пиво. Вот только жаба меня давит… — кивает на ящики.

— Деловто, — прекращаю этот балаган, — чтоб вы без меня делали? Значит так. Два пузыря на стол, остальное в автобус, бутылку водиле и строгое внушение, чтоб берег как зеницу ока.

— А что мы с этим всем делать будем? — поинтересовался Пьеро. — Пить-то некогда.

— А чтоб було, — поясняю непонятливому, — потом сменяем на что-нибудь нужное или Степанычу сдадим. Короче лишним все равно не будет. Кто за? Единогласно…

Думаете, вытащить пяток ящиков, чтоб никто не заметил — проблема? Ха! Несложнее, чем затащить в часть прихватизированный на базе хабар. Договориться с водилой? Бутылка коньяка, кулак под нос, ну и репутация больных на голову отморозков. Причем вот этот наш заход, по-моему, только укрепил уверенность сержанта-водителя в том, что лечить нас уже поздно… Уж очень он был убедителен, когда уговаривал Листика, не минировать бухло…

Эх… Вот никогда не мог понять этой страсти к самоистязанию. Которое почему-то маскируется под помывку. Но разогнав кровь коньячком, поддался на уговоры Санька.

И вот я, Хан, Балагур и Лаки завалили в парилку. Сашка разбавил водичку пивом и плеснул на камни, а мы с Маратом завалились на полки. И вот тут-то бойцы и отыгрались на своих старших товарищах…

Красные как раки выскочили из парилки и бухнулись в бассейн. Ух… Как охрененно!!! Расплывшийся от блаженства Хан, доверительно поведал:

— Теперь я понимаю, почему моя русская мама, всегда одерживала верх над моим татарским папой. Кажется, я впервые чувствую себя русским…

Но как оказалось самое интересное заключалось в полулитровой кружке пива, которую я заглотил одним махом и тут же задумался о смысле жизни:

— Знаете, мужики, я вот только что понял… что все в жизни относительно, — выдаю с задумчивым видом.

— О как?! — жмурящийся от удовольствия и довольный жизнью Вовка, приоткрыл один глаз. — Просветишь?

— А то… Вот ведь в чем дело. Вроде пивал я пивко в сотни раз элитней и дороже этого… Но такого вкусного никогда не пробовал…

— Дык, после баньки то, — улыбается Сашка. — Лично мне еще ни разу невкусного пива не попадалось!

Вот как тут спорить? Да и какой смысл? А тут как раз доставили шашлык, правда, чуть не угробили его. Принес его почему-то старшина-контрактник, а не та симпатичная девушка, что встречала нас. И вот этот перец сдуру решил, что раз тут нет офицеров то, можно дверь открыть пинком…

Представляете, как он охренел, когда в него уперся сразу десяток стволов? Мы ж на чеку, Молот так вообще с пулеметом… Не-е-е… Поднос с мясом мы спасли, точнее Тихоня который сидел ближе всех. А вот парню поплохело, особенно когда Балагур, протянул с задумчивым видом:

— Нет, не доживешь ты до дембеля…

Пришлось успокаивать. Налили ему стопку так и недопитого коньяка, отошел родимый. И обещал стучаться. Мы ему, конечно же, поверили. Почему бы и нет?

Пожевав мяска, Сашка с Балагуром намекнули, что теперь наша очередь их парить. Ну, да и правда, долг платежом красен. Зашли, мужики залезли на полок. И тут Сашка совершил глупость:

— Хан, плескани ковшичек.

Ну, Марат, от всей широкой русской души, вы же помните что по его собственному утверждению, он после бани стал русским? Плесканул из этого огромного "хозяйского" ковша, полнехонького кипяточка, хорошо на каменку, а не на Сашку. Лаки и Балагур прижались к доскам, прикрыв лица руками. А куда деваться простым русским парням — Егору и Марату? Только на пол. И вот тут Хан, лежа на полу выдал:

— Млять, сука… Рановато я в русские записался, побуду-ка пока татарином.

— А мне в кого записаться? — ищу прохладный воздух. — В эльфы?

— Ты не татарин, — просипел с полка Санек, — ты дебил. Кто же так льет? Надо было чуть-чуть.

— А ты чего не сказал? — попытался возмутиться Марат.

— А ты, куда до этого смотрел? На наши задницы что ли? — вынес веское мнение Балагур.

Ему тут же подхихикнул Санек:

— Маньяк, да?

Вот и поговорили… Клоуны.

Сидим, отдыхаем, ждем еще порцию шашлыка, и тут робкий стук в дверь:

— Пойду, открою, — подорвался Молот, взваливая на плечо пулемет. Похоже, ему понравилось пугать наглого старшину.

— Ты штаны хоть одень, — весело заметил Пьеро, — а то у "Печенега" калибр мелковатым кажется…

Молот гордо расправил плечи:

— Вот потому у меня и пулемет, в отличие от некоторых.

— Ой, сейчас кто-то отгребет по полной, — задумчиво протянул Пепел.

— Ладно, вы пока выясняйте насчет калибра, у меня-то на ВСС ствол хоть куда, а я пока пойду, открою, — со смехом заметил Санек и, подхватив ПБ, пошел к двери, предварительно накинув на себя простыню.

Вернулся слегка смущенный:

— Егор, там тебя… И это… Оденься, — и, повернувшись к парням, приложил палец к губам. — Ни звука, — и тихим шепотом. — Егор, там Зухра хочет с тобой поговорить.

Попытавшийся что-то сказать Балагур, заткнулся на полуслове, отхватив от Марата знатного леща и кулак под нос от Молота. Уже идя к выходу, услышал тихий шепот:

— Чего деретесь?

— А чтоб ты не брякнул какую-нибудь глупость.

— А может я умное сказать хотел?

— Кто? Ты?

Глава пятая

— Здравствуй, Егор, — ожидающая в коридоре Зухра, тепло улыбается.

— Здравствуй. Но вроде виделись сегодня?

— Да. Но как говорят: хорошему человеку, здоровья можно и дважды пожелать. Ты ведь хороший? — вопросительный взгляд из-под длинных ресниц.

Усмехаюсь про себя. Это ведь как посмотреть? Для моих парней или девчонок, которых мы освободили — наверняка хороший. А вот для тех бандитов, которых я успел накрошить в немалых количествах — очень даже плохой. Так что все относительно. Но говорить такое красивой женщине? Нафига?

— Самый лучший… — улыбаюсь самой искренней улыбкой, на которую способен.

— И скромный, как я вижу? — во взгляде мелькает улыбка.

— Конечно! Это мое главное достоинство!

— Не буду спорить. Есть пара минут поговорить со мной? — показывает покачивающийся на колечке ключ.

— Пойдем…

Пройдя мимо пары дверей, входим в один из кабинетов. Зухраприглашающе указывает на кожаный диван. Сажусь с одного края, она с другого. Ну как сажусь? Развалился по барски, проявляя самоуверенность. Заметив на столе пепельницу тут же закуриваю.

Зухра неодобрительно смотрит на меня. А как же? Я ведь не спросил, не возражает ли она? Но здесь как раз и порылась собака. Я-то ей ничего не должен. А то вот этот ожидающий взгляд? Как будто это я ее позвал… Нет, девочка, я в эти игры не играю. Ведь что-то ей от меня надо? Ведь пришла то не из-за того, что я такой весь из себя геройский и красивый? Хотя с данным утверждением спорить не собираюсь, но не верю…

Зухра умная женщина, это было заметно еще на базе. И характер у нее стальной, не сломалась, несмотря на все невзгоды.

— Егор, почему ты не убил Аслана?

Оп-па-па!!! Интересно девки пляшут. А ведь она об этом знать не должна… Официально главный бандит погиб при захвате.

— С чего ты так решила?

— Подслушала, — отводит в сторону взгляд. — Папа с дядей Степой как-то разговаривали с вашим майором. Вот и промелькнуло, что он жив. Почему?

Затягиваюсь, давая себе время подумать. Вот что ей сказать? Как объяснить: почему ублюдок, почти год издевавшийся над ней, жив? Не знаю.

Затянувшееся молчание Зухра поняла по-своему и, вскочив, повернулась спиной:

— Смотри! — задрала верхнюю часть одежды вверх, обнажая спину. Млять!!! Если бы видел раньше эту исполосованную шрамами спину, порезал бы ублюдка на ремни и засыпал солью. Вот сука!

— Зухра… — голос все же срывается, и я замолкаю.

— Что? — поправив одежду, оборачивается, и яростно сверкнув глазами добавляет. — Извини, но нижнюю часть показывать не буду. Он предпочитал бить ремнем. Кожу рассекал редко, но как видишь, накопилось.

Села, стиснув кулаки, заговорила. Быстро-быстро, как будто боясь, что прерву:

— Ты не думай, что я обвиняю тебя. Просто спрашиваю. Знать хочу. Я маме не могла всего сказать. Ей и так тяжело. Бегает вокруг меня, хлопочет. Вот скажи мне, — смотрит прямо в глаза, — почему все уверенны, что мне нужна помощь? Почему все считают, что я должна была сломаться? Папа с мамой, желающие отправить меня куда-нибудь — лечить нервы? А ведь некоторым девчонкам досталось больше чем мне — той же Кате. Или тем, кто забеременел от этих ублюдков. Грех сказать первый раз рада, что не могу больше иметь детей. Всегда расстраивалась, а теперь рада — что не понесла от этого ублюдка. Катюшка вон все еще в больнице. И как я уеду? Да я хочу увидеть сына, но и бросить девочек не могу. А тут еще этот ублюдок живой. Почему?

Эх, Егор Анатольевич, сделали тебя. Довыеживался? Как объяснить? Как, как? Правду сказать. Учитывая характер молодой женщины, так будет лучше.

— Веришь, нет, но собирался. Ты в курсе, каким элитным напитком нас поила?

— Да, — губы трогает легкая улыбка. "Ага! Есть контакт!"

— Ну, так вот, решили мы разобраться с Асланом, — начинаю сочинять на ходу, — суд учинили. Даже адвоката ему выделили. Так что все по честному — настоящий суд. Балагур, как адвокат, требовал четвертовать его. Пришлось напомнить, что он должен защищать, а не обвинять, — тяжело вздыхаю. — Потом пока его уговорили… Косячников-то больше нету! Ну, вроде согласился, под давлением коллектива, — демонстрирую кулак.

Улыбка уже постоянный спутник, в глазах появился задор. Наверняка представляет то, что испытывал Аслан в этот момент. А я тем временем продолжаю:

— Начали судить. Тут правда грешен, отошли от правил. И больше обсуждали, как нам его грохнуть. А Балагур, он ведь собака злая. Обиделся и давай отвергать предложения, как негуманные. Вот и решили просто расстрелять, тут опять проявил себя адвокат и заявил, что пуля может занести в организм заразу… И предложил продезинфицировать… зеленкой. Вот и представь, пока искали, пока мазали, а тут Акимов. Потом майор явился, и спалил все это дело. Так его зеленого и отобрал…

— Врешь ведь все! — женщина тихо смеется.

— Чуть-чуть, но поверь, для него это были не забываемые минуты. Уж если он нашему майору, как родному обрадовался!

— Все же жаль, — Зухра качает головой, — Конечно если ему дадут пожизненное то, это тоже неплохо. Но если откупится?

— Нет, — заявляю с полной уверенностью, — он официально мертв. Так что выдоят по полной… а там как карта ляжет. Только я тебе этого не говорил!

— Убьют?

Пожимаю плечами:

— У нас суровые дядьки работают. Но ты лучше нигде больше не упоминай, что он жив. Хорошо? Не подведи.

Зухракивает, а потом совсем неожиданно огорошивает новостью:

— Ты знаешь, что мы вместе улетаем?

— Что?

— Да. Я же еще подслушала, что папа летит куда-то на пару месяцев учиться и нас забирает, — вздыхает, — тут не удалось отвертеться. Отец уперся, не свернуть. Да я сильно и не сопротивлялась. Сережку мне привезут — год сына не видела.

— А муж где?

На лицо набегает тень:

— Вдова я… Убили бандиты в перестрелке. В милиции он служил. Капитан.

— Извини.

— Да ладно. Ты же не знал.

Молчим, и тут я вспоминаю, с чего мы перешли на мужа:

— Что ты там говорила про отлет?

— Что? — выплывая из воспоминания, вздрагивает.

— Что говорю, про отлет говорила?

— Ах да. Вроде как, вы тоже туда полетите. Уже скоро. Мы вроде вас ждем.

Интересно. Значит, скоро обрадуют… Но вот слова про учебу, мне не понравились, как бы и нам не пришлось грызть гранит науки… А может это связано с предателем, из-за которого погибли наши парни? Все ведь может быть, и так почти месяц прошел. Пора бы уже и найти…

Глава шестая

— Ну, удивили, приятно удивили, — Рогожин вышагивает туда-сюда мимо нас, стоящих возле автобуса. — Оказывается у нас всего полторы свиньи, которая грязи найдет, — и рявкнул на едва стоящего на ногах Степаныча. — Скройся с глаз моих долой, алкашня.

— Ик… Рус-с-слан. Я ж чего, я ж ничего. Ик… — Степаныч пытается стоять вертикально, но получается плохо.

— Уйди, а то похмелиться не дам.

— Ик… Ну, ты зверь, — бедный Степаныч с перепугу попал в дверь с первого раза, хотя до этого осуществил три попытки.

Вам, наверное, интересно, почему свиней полторы? А мы тушку майора Васильева уже погрузили. Сам-то капитан, конечно слегка навеселе, но тут главное слово — слегка. А уж как он был обескуражен, что никто из нас не напился. Наверное, посмотрев на пьяные тушки, а на ногах в генеральском номере был только Рогожин, уже прикидывал, а что ему теперь делать? И к нам вошел, с кислой миной. И охренел! Мы с парнями довольно переглядывались, глядя на все еще не верящего в такое командира.

— Нет, это же надо, они решили перепить прапора. Ладно, генерал, у него опыт, но этот-то фрукт куда полез? — выразительно смотрит в сторону автобуса, где мирно похрапывал Васильев. — Ладно, мужики, давайте грузитесь. Поедем. Хотя стоп.

Отщелкивает магазин от "калаша", добывает один патрон, ставит острым концом на указательный палец. Патрон стоит, лишь чуть вздрагивая.

— Давайте-ка, парни, проверяйте координацию. Если что лучше в гости напроситься, чай не выгонят, а то у меня тоже чуйка разыгралась не на шутку.

Получается у кого хуже, у кого лучше, но видно, что пьяных нет. А легкая веселость не страшно. Как известно в мелких дозах алкоголь лекарство. И хотя пива все же было выпито не так чтоб и мало, но ведь и погрелись хорошо. Да и мужики мы здоровые.

— Ну, вот и славно! Грузимся.

Да уж, хорошо что водила отговорил Листика от того чтоб заминировать коньяк. Степаныч уже нашел заначку и догнался, вот и лежит, мирно похрапывая рядом с Васильевым. Капитан только неодобрительно покачал головой, сплюнул и пробурчал:

— А хрен с ним, все равно толку никакого, — и обведя нас строгим взглядом добавил: — Но если хоть одна сердобольная сволочь даст ему завтра похмелиться…

— Командир, ну нельзя же так!

— Лопату в зубы и рыть траншею, — отрезал Рогожин.

— Зима же!

— Значит еще лом дам.

Жалко конечно Деда, но спорить с Рогожиным? Нафиг, нафиг. А то ведь и для спорщиков лом с лопатой найдутся. Хотя может до завтрашнего дня остынет? А пока… Закрылись двери автобуса. Рогожин резко снизил громкость звука:

— Значит так, бойцы, что-то у меня хреновое предчувствие, поэтому полная готовность. Кстати, Мажор, как твое жим-жим?

— Знаешь, командир, вот с утра жамкало. Потом сели в автобус вроде приутихло, а сейчас вот было ощущение, что кто-то пристально смотрит, прям, как сверлит. Но только не опасно как-то… Не могу объяснить…

— Не как через прицел? — задумчиво протянул Марат.

— Похоже, но не так. А что?

— Да у меня похожее ощущение было, пока внутрь не залезли, а здесь шторки… Вот и перестало.

— И у меня, — почесал затылок Сашка.

— А я и думаю, что за заноза в затылке, — обескуражено, чешет в упомянутом месте Пепел. — Но это не снайпер, того бы я признал…

— В бинокль? — Рогожин потер подбородок. — Хреново это, парни. Пасут нас, причем свои… Хотя насчет своих, в этом месте, я бы обобщать не стал, — и вдруг грустно улыбнулся: — Не зря вы хлопцы под смертью ходили, да и я из вас соки жал. Растете над собой, совсем скоро из птенцов в настоящую грозу неба превратитесь. Давайте Коршуны проверяйте оружие и в путь.

Потом внимательно посмотрев на водилу, обратился ко мне:

— Мажор, автобус вести сможешь?

— Не-е-е, — качаю головой, — не вариант. Я с палкой не очень, — изображаю рукой переключение передач. — Рулить смогу, а вот дорогу пасти нет. Да и пока тронусь, все кругом догадаются, что за рулем другой человек.

— Вот это мне и надо. Хотя… Мажор, можешь сказать, откуда смотрели?

— Сбоку и чуть сзади, вроде.

— Вот и мне так показалось. Значит, водилу не видно…

— Думаю да.

— Хорошо, — и внимательно уперев взгляд в сержанта-водителя, спросил: — Ты жить хочешь?

Тот бедолага с перепугу только и смог, что кивнуть. А Рогожин таким мягким и убедительным голосом внушает:

— Запоминай, боец, тронуться надо так: чтоб все поняли, что за рулем не слишком привычный человек, коробкой скрежетни, дернись трогаясь. В идеале заглохнуть бы. Понял?

Услышав то, как надо издеваться над техникой, парень ожил и начал возмущаться:

— Да как же так можно, товарищ капитан?

— Жить хочешь? Вот и делай, как говорят, — и, повернувшись к нам, спросил: — Догадываетесь зачем?

Мы синхронно мотаем головами:

— Нет.

— Во-о-т! — Рогожин многозначительно поднимает палец вверх. — А учитывая, что я и сам в шоке от этого… Вотпусть эти уроды голову и поломают, а то, что за херня я на нервах, а они нет!

Сержант проникся на всю катушку и устроил целое шоу. Скрежетал коробкой, втыкал не ту скорость, заглох, а тронувшись, вполне убедительно нарисовал пару зигзагов. Да уж… Умеет наш командир убеждать людей, умеет…

Вот и едем. Мы с Русланом смотрим вперед в ожидание сюрпризов, а парни по сторонам, сквозь щелки в шторах, ну и назад конечно тоже. Когда на обочине показалась припаркованная машина, напряглись так, что Балагур вытащил РПГ из-под сиденья. Пронесло, и тут Рогожин заметил, с чем сидит Вовка. Далее последовала не переводимая игра слов: в основном капитан прошелся по нашим умственным способностям, половой ориентации, строение рук, снова о способностях, о извращенцах предках и их любви к животным… Да-а-а, слышал бы его Чарльз наш Дарвин — удавился бы… от такой интерпретации процесса эволюции. И под конец впаял мне два наряда. Это конечно правильно, но обидно, я ж для дела старался!!! Где справедливость? А?!

Хотя через десяток минут он передумал и один наряд снял — за командную работу. Ну, а как же, мимо Рогожина пронести РПГ всяко посложнее, чем ящики с С-4 мимо часовых. Тут что не говори, командир хоть суров, но справедлив.

Тут нас начал обгонять какой-то кортеж из трех машин. Обогнал, но номера я на всякий случай запомнил, если сейчас впереди раскорячатся, типа авария… Короче все на нервах.

Вот что все-таки произошло, как вы думаете? Не угадали! Ни-че-го!!! Доехали как по автобану… хреновому конечно, это больше на американские горки похоже. Но вот никто на нас не покусился — даже обидно. Вот сейчас решит командир, что РПГ зря тащили и пойдем на полосу препятствий.

Ага! Не только я быстро соображаю! Вон Балагур, уже делает вид, что ему в туалет надо, а Хан, Пепел, Молот и Листик- тащат Васильева и Степаныча и никак они в двери не лезут…

И у меня вот вопросов целый воз. А как же? Когда же еще, если не сейчас?

— Командир, это что же получается, чуйка подвела что ли?

— Ты о чем… Да осторожней прибьете же Деда. Ты о чем старшина? Вы нахрена майора вперед ногами тащите, уроды? Мажор, давай потом. Млять, да отберите вы у этого алкаша бутылку. Ну и что, что не отдает! Отберите. Степаныч, отдай сволочь. Отдай, говорю! А хрен с ним, так тащите…

Кстати, вот что интересно… Ходить могут сами, а таскать все равно пришлось. Что? Я забыл сказать? Ох, ты ж. С этим напрягом все из головы вылетело.

Стоило автобусу тронуться с места, как вроде только что полумертвый майор, перестал храпеть и сообщил:

— Руслан Иваныч, если наблюдатели не съедут с катушек, то я точно… — Васильев поудобней пристроил под голову свою неизменную папочку, которую до этого сжимал мертвой хваткой.

— А тебя зачем тащили?

— Для введения в заблуждение, — на втором слове слегка запнулся, похоже выпито все же было изрядно. — Вот только Степаныч, похоже, увлекся…

— Угу… — подал голос только, что "мертвый" прапорщик, — не родился еще такой генерал, а тем более майор — который сможет перепить меня. А вы еще и шансов им не дали, — отворачивается, обиженно бурча.

Вот что тут сказать? А кто его знает? В результате оба так и лежали всю дорогу не рискуя отсвечивать. Вот и получается, что отцы-командиры опять проворачивают какую-то аферу, а таскаем мы. Хотя есть польза. Есть. Балагур, весьма благополучно, свалил…

Глава седьмая

Следующий день оказался весьма интересным. Я бы даже сказал насыщенным разного рода информацией… Заставляющей мой бедный мозг плавиться.

После посещения столовки, Рогожин отправил парней размяться на полосу препятствий, после чего требовалось хорошенько намять бока друг другу. А меня потащил за собой, любоваться на помятые лица Степаныча и Васильева. Хотя прапорщик выглядел вполне себе здоровым и явно похмелившимся. Сидел себе на крылечке и покуривал… Для начала здороваемся…

— Живой? — поинтересовался у него Рогожин.

— А то! — Степаныч довольно прищурился. — Спасибо хлопцам: надолго вперед лекарством обеспечили.

Расплываюсь в довольной улыбке — пригодился коньячок. А то помер бы Дед с похмелья.

— Рады стараться, все для любимого начальства.

Степаныч улыбнувшись, подмигивает:

— Чья была идея?

Чешу затылок:

— Ну, хомяк буйствовал у всех, но мой, пожалуй, оказался самым жадным.

— Эх, моя школа, — расплывается в довольной улыбке.

— Не увлекайся, а то и правда, траншею рыть заставлю, — нахмурился капитан.

— Тю, товарищ капитану, это когда я норму свою нарушал?

— Напомнить?

— Так-то когда было? Заметь, если бы не тот случай, могли бы и не встретиться, — слегка грустно произнес Степаныч. И уже более уверенно: — А вчера не в счет, тем более что норму я не превышал.

— Но пытался!

— Так ведь ты на меня так орал, что я аж поверил.

— И поэтому решил догнаться? Чтоб не страшно было?

— Вот-вот, так все и было! — тут же подтвердил явно понравившуюся версию событий Степаныч. Теперь-то ничего придумывать в оправдание не нужно — лопата и лом уплыли в заоблачные дали. А может, и не было их. — Тем более что я был в порядке… Ну, почти…

— Эх, пороть тебя в детстве надо было. Жаль не дожил до того момента, ты бы у меня вообще от выпивки отказался.

— Мне тоже жаль, — лицо Степаныча стало грустным-грустным.

— А чтоб тебя, — махнул рукой Рогожин. — Как там майор?

— Помирает, — Степаныч разводит руками, — намешал изрядно, вот и плохо ему. Налил коньяка, а он даже смотреть не хочет. Говорит, что стошнит его. Поставил напариваться укрепляющий настой. Но если не примет… — вновь разводит руками.

— Пошли, посмотрим, — бросил на ходу капитан, поднимаясь по ступенькам.

Да уж… Выглядит Васильев весьма хреново. Смешивать последнее дело — по себе знаю. Сидит за столом в каморке Степаныча, подперев голову руками, и с тоской смотрит на стакан, до половины наполненный коньяком. На приветствие лишь слабо шевельнул рукой и больным голосом протянул:

— Руслан, если мне еще раз в голову придет "гениальная" мысль, ты меня сразу пристрели — чтоб не мучился. С рождения дочери так не пил, — и на мгновение, замолчав, поправился: — Нет, даже тогда столько не выпил.

— Ну, еще бы, — вполне уже довольный жизнью Степаныч, аккуратно сцеживает какой-то отвар в кружку. — Коньяк, вино, пиво — адская смесь.

— Руслан, скажи, я хоть не зря страдаю? — голосом умирающего лебедя поинтересовался майор.

"Прав я оказался — похоже, что отцы-командиры все же какую-то аферу проворачивали?" — мысленно чешу затылок, пристраивая зад на пустующий табурет.

— Коньяк пей, — жестким голосом скомандовал Рогожин.

— Тошнит…

— Надо, Федя, надо!

— Я не Федя.

— Да? Ты уверен? Тогда тем более пей!

Васильев с тоской посмотрел на стакан, зажмурился и, выдохнув воздух, заглотил. С задумчиво-болезненным видом посидел и удивленно произнес:

— Прижилось…

— Во-о-от, — подняв в небеса палец, поучительным голосом произнес Степаныч. — А теперь вот это… — ставит на стол только что сцеженный напиток. — Мелкими глотками.

Взяв в руки кружку, майор принюхивается и с сомнением пробует:

— Горькое, — морщится и укоризненно говорит: — Мог бы и эликсир дать.

— Ага, счас!!! — возмущается прапор. — Ты представляешь его цену? Если я тебе скажу, ты пить бросишь. Совсем. Там настолько редкие ингредиенты, что только на самый крайний случай храню. Тебе и так скоро полегчает, чай не первый раз замужем!

— А ладно. Ну, так что? Как результат? — Васильев с надеждой обращается к Рогожину.

— Ну как тебе сказать, — капитан с задумчивым видом наливает себе чай, — блок у генерала оказался на загляденье. Пришлось вызывать на помощь супер-мега взламыватель мозгов — АМ. Модель: девчушки сексуальные, на всю голову отмороженные.

— Ты о чем? — не въезжает майор.

А я затаив дыхание тихонько шкерюсь в своем уголке, еще и легкую отводку глаз врубил, чтоб не отсвечивать, а то любопытство аж прыгать начало от счастья.

— АМ — Анютка и Маришка. Что тут не понятного?

— Охо-хо. А я в таком виде, перед начальством, — расстроился Васильев.

— И что? — удивился Степаныч. — Чай не съедят, ты же за дело радел.

— Ох, мужики. После того нашего разговора, ну вы помните… — делает выразительное лицо. Походу начинает отпускать майора, вот и мимика заработала.

Степаныч с Рогожиным кивают. Только я как дурак не в курсе… Кругом тайны, тайны. Забодали уже…

— Ну, так вот, — продолжает майор, — явились ко мне. Вопросов кучу назадавали, про Зайцева. И ведь не спорю: красивые жуть, а меня аж до печенок пробрало… — майора передернуло всего от воспоминаний.

— Это они могут, — заулыбался Степаныч.

Рогожин же только ехидно усмехнулся. А Васильев, все более оживая, продолжал:

— Так что, ну его на фиг, у меня от них мурашки по коже. Это они только к вам какой-то нездоровой любовью пылают. А мне лучше подальше от начальства, поближе к кухне.

— Почему нездоровой? — удивился Рогожин. — Очень даже здоровой.

— Да? Рисковые вы мужики… — потрясенно произнес майор.

— Ты это о чем? Извращенец! — засмеялся капитан. И глядя на все еще помятое лицо Васильева, спросил Степаныча. — Как думаешь можно его посвятить в нашу тайну?

— Ну, намеки он уже делал, так что про нас с тобой, наверное, знает, — и обратился к майору: — Знаешь?

— Угу… — не стал отпираться тот. — Что он твой дед знаю. Меня как раз ваши АМ и просветили…

— Вот и славно. А теперь главное! И учти, что об этом знает от силы десяток человек, теперь еще двое добавится. Егору знать совсем не повредит, а то его скоро любопытство съест, — и, подмигнув мне, добавил: — Можешь не изображать из себя ветошь.

Смущенно улыбаюсь, типа я хороший. И вообще глухой…

— Ну, а ты, чтоб глупости больше не говорил.

Васильев разводит руками:

— Мужики, а что я еще подумать должен был?

На лицо Руслана вновь наползает веселая улыбка, но он молчит, позволяя говорить Степанычу.

— Так вот, Витя, — делает театральную паузу, — Анютка моя старшая сестра. Теперь понял, откуда любовь?

— Ох…ть, — только и смог выдавить из себя Васильев.

— А то! — самодовольно улыбаясь, произнес Степаныч. — А Маришка ее подруга детства, так что, считай, тоже сестра. Все детство у нас провела.

— Да и меня, в свое время, по той же причине выбрали, — добавил Рогожин. — Подарок Всеслава, моей внучке.

— Куда я попал, — картинно схватился за голову, более-менее пришедший в себя майор, изображая ужас, — кругом кумовство и мажоры…

Развеселил, что тут еще сказать. А то я бедный так охренел в своем уголке, что если бы не стенка улетел бы со стула на фиг. А так хоть поржали. А Степаныч тем временем решил еще немного дать информации:

— Если честно, изменились они сильно, но во многом остались прежними. Даже вот взять пример: Анютка всегда красивая была и привыкла к этому. А Маришка, даже сказал бы страшненькая, вот и теперь, заметили, как на замечания о внешности реагирует? Казалось бы, сколько лет прошло, должна привыкнуть, что красотка хоть куда? Ан нет. Да и человечными остались, несмотря на трудную судьбу. Нам всем надо молиться на них. Кто знает, что бы было, не подбери в свое время Всеслав двух обиженных на жизнь девчонок. Обиженных, но не озлобленных. Что для него человеческие жизни? Пыль. А они все же остались частично людьми. Вон даже геройского деда не забыли…

Степаныч сел на табурет, обхватил голову руками и продолжил:

— Бабушка так тосковала, считай, каждый день рассказывала, в пример ставила. Вот и помнили о нем… Так что Всеслав очень дорогой подарок сделал…

Руслан, сидел с потерянным лицом, а по щеке стекала слеза…

Глава восьмая

Охо-хох, грехи мои тяжкие — все так запутанно. Хотя есть у меня подозрения на данную тему. А куда без них? Но вот озвучивать их… А уж про ту же Маришку, что только в голову не лезло. Но теперь хоть становится более понятным ее поведение. А вот и разговор вернулся к Разину…

— То есть сняли ментальную блокировку? — решил уточнить майор.

— Вроде так, — пожимает плечами Рогожин. — Но надо пару дней выждать, что б все утряслось. А то знаешь, как бывает? Лучше не рисковать, — и потерев подбородок пробурчал: — Грех такое говорить, но хорошо, что парни не шлепнули этого гада. Как ты только раскрутил его на информацию о бункере?

— Не поверишь, случайно, — пожимает плечами. — Жить хочет мразота, вот и пустил последний аргумент в дело.

— Надеюсь, ты не обещал ему жизнь?

— Нет, — Васильев мотает головой, — за то обещал Разину, что позволю убить своими руками, сам понимаешь, чем больше он нам должен, тем лучше.

— Товарищ майор… — приходится вмешаться в разговор, такую информацию нельзя скрывать.

— Что?

— Это… Тут выяснилось, что Зухра ваш разговор с ее отцом подслушала. Точнее, знает, что Аслан жив.

— Оп-па…

Офицеры уставились друг на друга, а Степаныч нахмурился глядя на майора:

— Витя, если ты это специально… — с угрозой в голосе произнес он.

— Обалдел, что ли? Как это ни прискорбно, но я облажался, — тоскливо простонал Васильев. — Жалко девчонку, и так из больницы не вытащить. Степан Георгиевич извелся весь, а тут еще я масла в огонь подлил. И жалко, и для дела плохо.

— Есть у меня одна мысль, — задумчиво протянул Руслан, но взглянув в мою сторону, осадил: — Потом скажу. И генерала не обманем, и девочку вылечим. Ну, надеюсь, что вылечим.

— Опять, что-то радикальное? — заинтересовался Степаныч.

— Знаешь способы получше?

— Всегда, можно что-то подобрать. Но как говорится, не зря Ильич страну электрифицировал. Электрошок тоже лекарство, главное не переборщить. Жалко девочку. А ведь ты посмотри, какой характер! Да съехала чуток, но ведь на чем? На заботе о других, так что задатки у нее хорошие…

— Ты к чему это ведешь? — подозрительно прищурился Рогожин.

— Ну, если отца завербовали, может и ее? А? К нам. Ну, в смысле, не сюда к нам, — показывает пальцем в пол, — а к НАМ. Понимаешь? — разводит руками, показывая что-то большое.

— Угу… — Руслан задумчиво трет подбородок. — Посмотрим. С внучками посоветуемся. Лишний повод привязать Степана Георгиевича. Да и у нее, действительно, задатки лидера и характер сильный. Так что пристроить в любом случае можно, только надо подлечить…

И посмотрев на меня добавил:

— Не делай вид, что не интересно. Глазки-то блестят! Я тебя конечно по другому делу привел, но раз уж так вышло, поясню. Чтоб ты лишним голову не забивал. Я думаю про язык напоминать не надо?

— Никак нет. А то еще натравите АМ на меня. Я-то не родственник! — улыбаюсь, как мне кажется, удачной шутке.

— Ну да, ну да… — вот только улыбка какая-то кривая.

Я в шоке, это что индийская мелодрама не закончена? И что? Васильев мой племянник? Или я бабушка Руслана? У-у-у…

А Рогожин тем временем продолжал:

— Короче, оказывается, что под базой, которую вы взяли, есть бункер. И там хранится какой-то артефакт, точнее бункер построен вокруг этого артефакта. При Союзе там была лаборатория. Я в свою бытность краем уха слышал, но и то только потому, что у меня допуск был ого-го!!! Ну, а в перестройку все это дело законсервировали и забыли. Почему позже не вспомнили, не знаю… И так вышло, что генерал наш, имеет отношение к этому делу. По крайней мере, знает код входа. Вот поэтому он и хотел, чтоб мы рванули базу, чтоб засыпало там все нафиг. И дочку его похитили, поэтому же…

— Командир, а почему он просто наверх не доложил? Ведь дело-то, наверное, государственной важности?

— Хм… — Руслан вновь принялся терзать подбородок, — не доложил, потому что не мог. Говорю же блокировка. Ему от одной мысли сказать код, плохо становится. А уж при попытке произнести… Дальше сам догадаешься? Он ведь даже по пьяни проболтаться не может. Ага. Вижу, понял. Вот мы его и накололи, а чтоб даже мысли не возникло, что все это неспроста, Виктор Петрович и Степаныч, ну и я поучаствовал — целый цирк устроили. Вначале пили по честному, а потом подлили одну настоечку, которая надежно вырубила генерала, а заодно и всех остальных. Только я специальный эликсир выпил… Вот и не свалился. Предупреждая вопрос, поясняю — дорогой зараза. Так что удачно нас генерал пригласил, очень удачно. Ну, а на выходе лютовал, чтоб все думали, что мы тупо бухали. Вот и нарисовали картину маслом. Ну и соответственно, жесточайшее похмелье, как результат. Еще есть вопросы? Спокойно, это был риторический вопрос.

Но глядя на мои добрые-добрые глаза, из которых по пояс высунулось любопытство и яростно машет руками. Махнул рукой:

— А ладно.

Васильев и Степаныч, с усмешкой переглянулись. Типа, отдувайся, давай.

— А куда мы улетаем, и что значит к "НАМ"? — повторяю руками жест Степаныча.

— Вот блин… — засмеялся Руслан, — все у тебя как не у людей. Э-э-э… Ты откуда про отлет знаешь? — и с подозрением уставился на майора. — Кажется, кому-то надо потренироваться в обращение с… — и выразительно постучал себя в середину груди.

Васильев обреченно опустил голову, и тя-я-я-яжко вздохнул.

— Ладно, может ты и прав, Егор, — пора тебе кое-что узнать.

Встав со стула начал ходить. Разогнаться не получалось: пару шагов в одну сторону, пару в другую. Наконец-то ему это надоело, и налив себе новую порцию чая, сел:

— "Нам", это значит нам — тебе, мне, майору, Степанычу вон. Все мы служим, так или иначе, одному и тому же хозяину, по сути хранителю Земли. Лично у нас посредник Маришка, Анютка только в гости в основном. Есть и другие — рангом поменьше. Кстати Степаныч прав, молиться на девочек надо! Только благодаря им и еще паре причин мы служим России, а не человечеству. Хотя, что я говорю, какому человечеству? Ведь Всеславу, по сути, важно чтоб планета жила. А кто ее будет населять не важно… Люди, эльфы или там гномы. Хотя… Тут сложно разобраться, если я правильно понял, его в свое время предали…

Ты, Вить, тоже внимательно слушай. Такое тебе вряд ли рассказывали. Лишившись почти всех сил, он долго добирался домой. А прожив тысячелетия в шкуре обычного, ну почти обычного смертного, он очеловечился. Вот и девочек подобрал… Тут я упущу, это слишком личное.

А в мире, где все поделено, и даже там, — показывает пальцем вверх, — вернуть законное место не так просто… Особенно в мире, где нет веры и справедливости. Да и не интересно, по моему мнению, ему это. Хотя кто знает? По крайней мере, меня устраивает его цель. Единая планета. И мир где будет справедливость. Ибо одно из его амплуа — бог "Справедливого Возмездия".

— Все же бог? — ахнул я.

— Да там не понятно. Если честно — что-то рядом. Только не воспринимай со стороны основных религий и того, что они вдувают в уши. С их точки зрения он демон.

Глава девятая

Демон? Офигеть! Не то чтоб я верил во все эти религиозные штучки. Но ведь Руслан говорит абсолютно серьезно, и кому еще верить, если не ему? Хотя… Вроде где-то читал, что все древние боги — либо стали святыми, либо демонами…

Хотя, лично по мне, цель весьма достойная у этого не понятного Всеслава. А учитывая то, как к нему относится Маришка, он мне нравится. Ну не может, такая чистая душа как она, любить, кого попало! А вот то, что ему служат Руслан и Степаныч, лично для меня, аргумент не из последних. А уж про справедливое возмездие молчу, так и чешутся руки кое-кому устроить это самое возмездие… Ведь не зря же этот разговор? Наверняка ведь Рогожин все спланировал. Значит, что-то назревает? Это радует.

Жаль, что до Аслана не добраться, его Васильев Разину обещал. Так может наконец-то предателя нашли? Вот кого я готов порвать на мелкие кусочки.

— Чего молчишь? — с легким беспокойством в голосе спрашивает Руслан.

— А что говорить? — пожимаю плечами.

— Ты что даже не возмутишься, что тебя не спросили, хочешь ты ему служить или нет?

— А зачем? Ты ведь все равно убедишь, так зачем я буду доставлять тебе такое удовольствие? — это я так мелко отомстил. Вовремя вспомнив что он мне сказал, когда лежал в больнице, сорвав мне, целую речугу, которую я заготовил в свое оправдание.

— Гы-гы-гы… — заржал Степаныч, складываясь пополам, — зря готовился. Уел тебя молодой.

Руслан же только тряхнул головой и тоже засмеялся. А потом добавил:

— Я ведь реально тебя убеждать собирался. И что вот прям так — готов служить?

— А вы мне выбор оставили? — пожимаю плечами. — Конечно, я не верю, что вы меня грохнете в результате отказа. Ноу Степаныча, наверняка, найдется какой-нибудь эликсир отшибающий память?

— Ага… — кивает тот, — но только на короткое время. В смысле, навсегда, но не слишком далекие события, часов до семи можно довести, но это уже опасно для здоровья. Так что надо решать сейчас. Это ведь на всю жизнь, Егор.

И вот тут пришлось задуматься. По сути, зачем мне все это? Ведь у меня все есть. Не сейчас пока я в армии, а вообще. Хотя с другой стороны, смогу ли я жить как раньше? Однозначно нет. Но всю жизнь служить кому-то? Готов ли я? Смогу ли? Хотя кто из нас свободен? Даже мой отец, несмотря на все деньги и власть, тоже кому-то подчиняется. Это не заметно, но я ведь наблюдательный. Слово здесь, слово там, оговорка… Хотя тут тоже проблема! А вдруг папка с другой стороны баррикад? Нет уж… Лучше забыть, против отца я не пойду! Так и сказал!

Два офицера и один прапорщик, так офигели от моей логики, что тупо сидели и переглядывались. Наконец Руслан, прокашлявшись, спросил:

— То есть если бы, например, твой отец, тоже был с нами, ты бы не сомневался?

— Ни минуты, — пожимаю плечами, — уж батя, точно, мужик правильный. А уж в купе с вами, так сомневаться грех великий.

— Как говорит, стервец, — умилился Степаныч. — И ведь правильно мыслит… Хотя, что делать, я не знаю.

— Молиться, — пробурчал Руслан.

— Я не умею, — заметил Васильев.

— А тебе по статусу не положено. Давай вместе, Степаныч.

— Кого звать будем?

— Маришку. Кого еще?

Склоняют головы, прижимая руки к груди, начинают бубнить. Мы же с майором, изображаем из себя статуи. Минут через пять раздается веселый и уже весьма родной голос:

— Чего надобно, старче?

— Тьфу ты, — чертыхнулся Степаныч, — тоже мне золотая рыбка. Нашла старика, чай помладше тебя буду.

— Фи, — сморщила носик Маришка, — неприлично говорить девушке о ее возрасте.

— Виноват, исправлюсь, — каится с хитрой улыбкой на лице.

— У нас проблема, — вмешивается Руслан.

— Какая?

Нет, что не говорите, а прав майор. Серьезная Маришка, это… тревожно? Если помягче сказать. И почему я раньше не замечал? Хотя о чем я? Не туда смотрел. Вот и сейчас у нее вроде все наружу, а узнав правду о ней — воспринимается это по-другому. Кажись и она это заметила.

— Оп-па. Как интересно, тут у вас. Ну-ка, ну-ка… — начинает накручивать на палец неизменный локон. — Рассказывайте.

Выслушав рассказ Руслана с комментариями Степаныча, сказала:

— Абзац.

Покрутив головой, так что роскошная, белокурая шевелюра, взметнулась ураганом во все стороны, выдохнула:

— Я скоро, — и исчезла.

Вернулась же, минут через пятнадцать. Мы уже успели по новой вскипятить чайник и приступить к употреблению напитка.

— И что вы тут без меня, про меня говорите? — как всегда неожиданно появилась Маришка.

Я аж поперхнулся. И не только я. Но как говорит папа, когда дело касается женщин — будь всегда начеку.

— Восхищались твоей прической, — мгновенно нахожу правильный ответ.

— Ой! Серьезно? — девушка зарделась.

Вот что ни говори, а женщина, всегда женщина. Будь она богиня или демон. А вот интересно, кто все-таки Маришка? Может спросить? Ага, счас! Главное что она девушка… И надо об этом помнить всегда!

— Конечно, — поддержал мою импровизацию Руслан. — Сразу чувствуется безупречный вкус.

— Ой, мальчики, вы такие душки. Вот только почему, ваш майор, меня боится?

— Он не боится, — заступается Степаныч, — он онемел от восхищения!

— Да-а-а? — с сомнением протянула красотка.

— Точно, точно, — заверил ее, названный брат. — Петрович, скажи.

— Сражен на повал, — приложив руки к груди, заверил тот.

И ведь не врет. Просто причину не указывает. Маришка же довольно заулыбалась и выдала:

— Витюша, ты не тушуйся. Я хорошая, чесно-чесно. Просто в прошлый раз, я вроде как следователем была — должность обязывала. Да и напортачил ты немного. А теперь другое дело. Можешь тоже Маришкой звать — заслужил.

— Да я как-то…

— Не как-то. Ты ведь не хочешь обидеть девушку? — с подозрением смотрит на Васильева.

— Никак нет! — с улыбкой произнес слегка расслабившийся майор.

— Вот и молодец. А у меня для тебя хорошие новости, — склонив голову на бок и состроив умильную мордочку, с интересом уставилась на него. Посмотрев же, как бедняга ерзает, не решаясь поторопить, сжалилась:

— Дочка твоя здорова. Полностью.

Да ради таких моментов стоить жить. Глядя, каким счастьем светятся глаза Васильева, я понял, что, если что, придется батю перевербовывать… О кстати!!!

— Мариш, а что там насчет моего дела?

— А что? — девушка очаровательно улыбается. — Твой отец, точно не враг нам.

Ого. Точно? Интересно-то как… Ну-ка, ход конем!

— И давно он на вас работает? — тут главное уверенность. Если нет, посмеются и все.

— С чего ты так решил? — делает большие глаза Маришка.

— Так давно или нет? — продолжаю гнуть свою линию.

— Не говори ерунды. Просто твой отец не имеет к нашим делам никакого отношения.

Ой, сейчас оборжусь. Это батя-то? Который имеет интерес почти везде? Но, тем не менее, продолжаю:

— А врагов?

— Тоже.

— Ты так в этом уверенна?

— Конечно, — все еще пытается отрицать.

— Тебе надо было не оправдываться, а просто засмеяться. Теперь я точно уверен.

— Тьфу ты, — на красивом лице появляются слезы. — Вот как с тобой работать? — и исчезла.

— Сейчас что-то будет, — философски протянул Степаныч.

— Мужики, может, я пойду? — с надеждой протянул майор.

— Сиди уже, — Руслан обреченно машет рукой, — не съедят. Наверное.

Глава десятая

Говорят, что хуже всего ждать и догонять. Но поверьте на слово, ждать неизвестно чего еще хуже. Разговор не клеится, тупо сидим и пьем чай. Вот кто меня за язык тянул? Пофорсить решил? Подставил командиров. А ведь они мне как родные. Даже Васильев. Правда меня никто не укоряет, но мне от этого не легче.

— Добрый день, — поздоровался приятный мужской голос.

Вздрогнув оборачиваюсь и вижу высокого мужчину примерно моего роста. На вид лет тридцать, не больше. Одет в явно дорогой и сшитый точно по фигуре, серый костюм. Светлые волосы… Голубые глаза. Кого же он мне напоминает?

Офицеры вскакивают, вытягиваясь по стойке смирно. Васильев чуть с запозданием, видимо не сразу сообразил, КТО перед нами. Я же сообразил только после того, как на одних рефлексах подскочил вслед за ними.

— Садитесь, — мягкая улыбка, и почти незаметное движение рукой. Садимся.

Всеслав, а я так понимаю, что это он. Устраивается в большом и удобном кресле, оказавшемся за его спиной. Ого… Нет. Ну, кого он мне напоминает? Вот и Васильев стреляет глазами то на него, то на меня. Ой…Мое отражение в зеркале вот кого!

Тут становится понятным намек Маришки на то, что я на кого-то похож. А уж если вспомнить, что Руслан насчет родства сомневался… Охренеть! Тут многие неясности становятся понятными… Только не говорите, что это и есть мой отец. На хрен мне такое счастье. У меня уже есть папка. И получше всяких. Которые являются тут!

— Не делай поспешных выводов, мальчик, — вальяжно протянул Всеслав. И посмотрев на майора добавил: — Ты тоже. Какие вы все же люди… эмоциональные. Но за это и нравитесь мне. А то жили тут до вас… Одни до жути рациональные типы, — лицо исказила гримаса презрения.

Ага… Оказывается и ему эмоции не чужды. Что там Руслан говорил про то, что он очеловечился? По крайней мере, такой Всеслав более понятен… Ну, хоть чуть-чуть. Но лучше помолчать, пока не спрашивают. Я, похоже, уже начудил, вон какое большое начальство явилось. И Маришки не видно. Кстати!

— А что с Маришкой? — ляпнув, прикусил язык.

— Не что, а где? Чувствуешь разницу? — на лице начальства появляется улыбка. — Все с ней в порядке. Ну, почти. Довел девушку своими вопросами? Бедняжка расстроилась, думает, что завалила все дело. Ну чего молчишь?

— А что говорить? Вот кого не хотел бы расстраивать, так это ее. И так виноват перед ней, дальше некуда.

— Ладно, проехали. Конечно, все не по плану. Ну да грех ругать девочку за то, что ты такой умный. И вины твоей за прошлое нет, девочки нашли много плюсов… — Всеслав хитро улыбается. — Так что даже не думай.

Уйдя в себя, задумался, видимо решая, что делать и как быть. Вот наконец-то придя к какому-то решению произнес:

— Как это не вовремя и ведь некого винить. Кроме себя, — вздыхает и грустно произносит: — К счастью я умею признавать ошибки. Хотя, наверное, должен гордиться? Да что, наверное? Горжусь, тобой, мой мальчик. Вижу тут у всех различные подозрения? Ну что ж поясню… Твоя мама, Егор, дочь моего сына. Единственного сына. Мой мальчик исчез, еще до моего возвращения. Я даже ни разу не видел его. И ты все, что у меня осталось от моей возлюбленной…

Опустив голову, древнее существо с печалью в голосе произносит:

— Это длинная история и когда-нибудь я расскажу ее тебе, но не сейчас. Это касается только тебя и меня. Но прежде чем я обниму тебя, позволь кое-что объяснить. И либо ты простишь меня, и мы пойдем по жизни рядом, либо нет. Ну что выслушаешь старика?

— Старика? — спрашиваю сбитый с толку, внешностью моего… прадеда? Хотя, что внешность? Я в шоке! Вот вы часто узнаете, что ваш прадед то ли бог, то ли демон? Нет? Тогда вам не понять меня.

— Я могу выглядеть и на сто лет, и на двадцать, — грустно улыбается, — но молодого человека никто не принимает в серьез, а старики немощны. Так что эта внешность оптимальна. Так что?

— Я слушаю, — все же немного прихожу в себя, удивлялка то уже сломалась. — Вот только? — киваю на командиров.

— Их это тоже касается, — качает головой Всеслав, — и хотя их прощение мне не нужно, но возможно, мнение людей, которых ты уважаешь, поможет тебе принять решение?

— Возможно, вы правы, — на всякий случай соглашаюсь. А кто его знает? Вот сейчас начнет всех в лягушек превращать, и что? Вон бедную Маришку наказал, за правильный поступок. Хотя, конечно, правильный он с моей точки зрения…

— Обращайся на ты, Егор, уж кто-кто, а ты имеешь на это право. Хотя поступай, как знаешь, настаивать не буду. И так… Самое главное. О твоей маме я узнал слишком поздно, так что повлиять на события не мог. Кстати, ее души нигде нет. И это странно…

— Мама жива!? — забыв все на свете, подпрыгиваю на месте.

— Не знаю, мой мальчик, не знаю, — вытягивает вперед руку, успокаивая меня. — Ни ее, ни твоего деда нигде нет. Их ищут и если найдут, обещаю, ты об этом узнаешь. Конечно, не стоило тебе этого говорить, но зная историю Руслана… Ты мог подумать что-то лишнее. Вот я и сказал. Но позволь, продолжу… Извиниться же я хотел за то, что ты попал сюда, и за то, что тебе пришлось пережить. Но ты вырос такой себялюбивой мразью. Прости уж старика, за такие слова.

— Да что уж там, — бурчу, опустив голову. А кому приятна, такая, правда? Вот и мне не по себе…

— Хм… — Всеслав с интересом смотрит на меня, — а ты изменился. Права Маришка. Ох, права. Ну да ладно. Конечно, я мог присматривать за тобой… Но вспомни, к чему привел присмотр твоего отца? Так что оставалось только бросить тебя в воду и надеяться, что ты выплывешь. Но должен заметить в свое оправдание: я дал тебе самого лучшего тренера, какой у меня был. И поверь, такой как Руслан не остался бы без дела, но ты значительно важнее… И Степаныч у нас тоже не последний человек. Совсем не последний. А уж как меня девочки чуть не съели, что их братика и дедушку отправил на смерть, — последнюю фразу Всеслав произнес, с теплой улыбкой, но явно передразнивая кого-то. Даже догадываюсь кого…

Степаныч же, вместе с Русланом не сдержались и засмеялись. Только бедный Васильев, сидел тихонько-тихонько и старался не отсвечивать.

Посмотрев, как веселятся мои командиры, Всеслав тоже улыбнулся и продолжил:

— Ну да вижу, что они совсем не в накладе. Ведь не могут такие воины сидеть без дела. Хотя Руслан глупо подставился… Думаю, впредь будет наука? — слегка изменив интонацию голоса, строго взглянул на Рогожина.

Тот только развел руками и виновато улыбнулся. Типа виноват, исправлюсь. Всеслав, неодобрительно покачав головой, продолжил:

— Хотя конечно, и в этом проявились плюсы… И ты смог доказать, что Руслан не только великий воин, но и хороший учитель…

А Всеслав великий комбинатор. Как он меня поймал? И ведь теперь никуда я от него не денусь… И злиться смысла нет. Ведь он предложил мне надежду. Надежду увидеть маму, обнять ее. Теперь становится понятным, как он смог набрать себе сторонников. Взять того же Васильева! Да за то, что его дочь вылечили, он горы свернет… А уж как привязаны Руслан и Степаныч. Что тут говорить? И парней тоже привяжет, ведь у каждого есть мечта или потеря. Вот только как быть с Молотом и Пьеро? Деваха то только одна! Кстати о потерях!!!

— Дед! — Всеслав с некоторым удивлением прерывает речь и смотрит на меня.

А что? Не прадедом же звать? Или он думал, что я буду обиженного строить? Нафига? Как бы это не звучало, но армия это лучшее что со мной случалось. Рогожин, Степаныч, мои друзья. Вот где бы бедный… кхм… ну хорошо, богатый мажор нашел таких преданных друзей? Так что…

— Говори, внук… — на губах Всеслава проступает улыбка.

— Я вот тут подумал… — горло пересохло. — Это… А вот Тунгус? Ванька? Их можно?

Ох… и неуютно сидеть под прицелом этих цвета небесной синевы глаз. Будто душу насквозь пронизывают… Сидит и с отрешенным видом смотрит, как будто я ему должен. Хотя, наверное, должен? За все? За друзей моих, за учителей? За надежду?

— Скажи, мой мальчик, зачем это нужно? — задумчиво тянет слова.

А у меня сумбур в голове. Что значит зачем? Это же… Вот как сформулировать ответ на, казалось бы, простой вопрос? Ведь понятно же все! Это ведь Ванька и Тунгус — мои друзья, моя боль!

Видимо что-то прочитав на моем лице, Всеслав решил перефразировать вопрос:

— Уточню. Не лично тебе. С этим то, как раз понятно. Ты мне скажи, зачем это вообще нужно? Вот, например, вернутся парни… И что? Они ведь официально мертвы. Или даже, допустим, решим этот вопрос — несмотря на трудности. Что будет дальше? — и пронзив меня взглядом. Резко выдохнул: — А дальше, вы щенки все передохните. Потому что будете верить во вторую жизнь. Или ты думаешь, что все это может продолжаться до бесконечности?

Но глядя на мое потерянное лицо, смягчился:

— Мало того что это не так просто… — тут он замолчал и уперев руки в подлокотники кресла, сложил руки перед собой, уперев кончики пальцев друг в друга. — К воинам во все времена было особое отношение. Ибо как можно сравнивать поступки обычного человека и того кто сражается за Родину? То, что для обычного человека грех, для честного солдата нечто другое… Например, отнятие жизни. Это даже "белые" понимают. Вот учитывая, сколько человек ты убил своими руками? Куда тебя? В рай или ад?

Но меня заинтересовало совсем другое:

— Это что же получается, эти бандиты тоже…

— Нет, переоценил я тебя, — сокрушенно качает головой, — я же сказал, честные солдаты, а не грабители и убийцы.

— Простите…

— Научись слушать. Хотя, что с тебя взять, дитя. Но я продолжу. Скажи, есть разница, между бойцом, взявшим последнюю гранату и бросившемся под танк и тем, кто сделал это, зная о том, что его воскресят?

Чувствую себя так, как будто меня положили на асфальт и проехались катком. Еще и Руслан сверлит взглядом.

— Есть.

— Что?

— Есть разница.

— Во-о-т! Что и требовалось доказать, — поучительно воздевает палец вверх. — Но это так полемика. Нет у меня такой возможности…

Удивленно смотрю то на него, то на Руслана. Который только философски пожимает плечами. Всеслав же, сменив позу и закинув ногу на ногу, пояснил:

— С Русланом, отдельная история. Он неприкаянный: клятвопреступник, предатель…

Выпадаю в осадок. Это что все про моего командира? Почти старшего брата! Вернее и надежнее, которого нет? Что за бред? Вот и Всеслав осекся, глядя на мое лицо:

— Не веришь? А ты его сам спроси…

Легко сказать. Да у меня просто язык не поворачивается спросить — ТАКОЕ!!! Тупо сижу и молчу. А Руслан, опустив голову, хриплым голосом произнес:

— Так и есть. Я ведь присягу Российской Империи давал, а потом к красным ушел. И хотя вроде бы с отречением Государя Императора присяга и стала не действительной, но ведь клятвы в вечной дружбе я давал сам и от чистого сердца. А потом стрелял в них, в своих друзей и сослуживцев. Не дай бог тебе пережить такое…

— Ты меня не приплетай, — возмутился присутствующий здесь бог. — Меня вообще здесь в то время не было.

— Извини. Я фигурально.

— Фигурально можно к Создателям. Все равно ушли давным-давно. Так что с них не убудет. И вообще, что за привычка у вас, людей, в своих ошибках винить других? Бес попутал, ангел хранитель не досмотрел. Что за ерунда?

— Всеслав, ну вот ей богу… Ой… Черт возьми… Тьфу ты, — Руслан обхватил голову руками, — вот как с тобой разговаривать?

— Молча, — начинает смеяться древний бог.

Это его заявление, позволило снять возникшее напряжение. И даже было впавший в меланхолию Рогожин, заулыбался.

— Однако, — продолжил Всеслав, — Руслан в своей последующей жизни, совершил не мало, достойных поступков. Вот и получилось, что и в Ад нельзя и в Рай грехи не пускают. Так что сейчас он вроде зарабатывает путевку в один из санаториев, — Всеслав начинает душевно хохотать. — Во сказал, в санаторий… Ха-ха-ха… В Аду!

Заразительный у него смех, так что посмеялись все. Даже Васильев расслабился, увидев, что Всеславу, ничто человеческое не чуждо… Но громче всех смеялся Руслан! Все же удивительный человек мой командир.

Глава одиннадцатая

А чуть позже было пояснение, что для вселение души нужно неповрежденное тело, либо очень плохого, либо наоборот довольно праведного человека. Чтоб душа не задерживалась в нашем мире. При этом умершего совсем недавно. Идеально подходят те, кто не успел нагрешить… Дети. Тем более что они со временем могут измениться внешне… Возможны варианты с впавшими в кому, тех, чей мозг умер. Но и тут нюансы. Не всякое тело примет. Короче есть варианты, но проще ножом построить дом. Вот и получается, что вместо того, чтоб все это сказать сразу, Всеслав потыкал меня лицом в… Чтоб помнил кто внук, а кто уже пожил и разбирается в жизни. Ну, это он так мягонько пояснил, чтоб я не считал себя самым умным.

А я что? Я ничего. Давно уже понял, что мне еще рано поперек батьки… Хотя Всеслав мне понравился. Пусть жестковат местами, но и мой батя такой же. Да и Руслан тоже…

Кстати насчет отца. Как выразился Всеслав:

— У нас сложные отношения. Из-за тебя. Я дал слово, что обо мне ты можешь узнать только случайно. Но и в этом случае я должен предоставить тебе выбор. И всегда держал свое слово, хотя в корне был не согласен с твоим воспитанием.

— Угу… Я так и подумал.

— Не правильно подумал. Все честно. В армию тебя выпнул отец, а то, что ты там встретил Руслана… Так он был отправлен, только учить, заметь не охранять, а учить. И не только тебя, но и остальных парней. Он до сегодняшнего дня не знал кто ты.

Рогожин утвердительно кивнул, соглашаясь.

— А уж то, что вы тут чуть ли не братьями стали, это ваше личное дело. Хотя признаюсь доволен. И рассказал он обо мне сам. Без подсказки. Я конечно не запрещал… Что смотришь?

— Да вот думаю, как батя так облажался…

— А ты пробовал торговаться с богами или демонами?

— Нет, — пожимаю плечами. Интересно где бы я мог это сделать?

— Вот и я об этом. Всегда есть оговорка. Всегда. Слышал поговорку? Не проси ничего у богов, а то могут услышать и дать. Вот и это, из той же оперы. Кажется, так говорят люди?

С сомнением киваю, что-то подобное слышать приходилось. А Всеслав, неожиданно развеселившись и подмигнув, поведал:

— Тут ведь как? Даже опытные люди прокалываются. Вот, например, твои командиры… Цитирую: "Ну, за упокой души генерал-лейтенанта Зайцева, чтоб ему в аду кочегар расторопный попался!" или вот это: "Руслан, давай помянем? Чтоб уголек возле котла не переводился…" Думаешь, они этого хотели? Ведь не настолько жестокие люди? А я что? Трудно, что ли хорошим людям помочь? Договорился… — глаза блестят от еле сдерживаемого веселья. — Юра, рот закрой. Должен знать, что изначально тост это обращение к богам. А уж когда это делают, такие люди как вы, то быть услышанным не проблема. Так что как заказывали. О! Можно будет экскурсии водить, сразу весь бред из головы вылетит. Кстати, побочное явление скорейшее и полное выздоровление, твоей дочери, Виктор. Предателя наказали, и я вроде пошутил так. По-моему очень хорошая шутка получилась? Вон как все обалдели!

Глаза хитро блестят. В уголках губ прячется улыбка. А я выпадаю в осадок. Что тут смешного? А?

— А почему шутка? Разве нельзя было просто помочь?

— Нет, Егор, нельзя. Есть правила и их надо соблюдать. Поверь, ты значительно более свободен в своих действиях, чем я. Порой цена не соизмерима… А так я просто пошутил.

— Да ты шутник, дед?

— Есть немного, — тут Всеслав став серьезным, спросил: — Знаешь, что самое страшное в этом мире?

Пожимаю плечами и, взглянув на командиров, в надежде на подсказку, брякаю:

— Ядерная война?

— Нет, — качает головой. — Поверь есть оружие и пострашнее, чем ядерные ракеты. Самое страшное — это мающиеся скукой боги. Если бы ты знал, чем это может закончиться… Вот и развлекаюсь, как могу. Вот я вроде чуть до инфаркта целителей не довел, а на самом деле помог своему человеку, — и, прищурив один глаз, и, довольно хохотнув, поведал. — Как они носились, пытаясь понять, как это произошло так быстро. Девочке еще как минимум год лежать. Пока какой-то жрец не распознал мое вмешательство… Паразит. Все веселье обломал. Так что самое интересное — нарушить правило, соблюдя все правила…

— А кто их придумал?

— Что?

— Ну, правила, — жутко интересен мне этот вопрос.

— Создатели. А часть потом появилась, в результате договоров.

И деланно тяжело вздохнув, признался:

— Представляешь, приходилось прикидываться таким же, как все. Иначе никак не хотели со мной связываться, — и с легкой обидой в голосе протянул. — Скучно. Хорошо хоть нынешние "хозяева мира" настолько уверенны в себе, что совсем не опасаются меня. Хвала Создателям. Только один "старый друг" помнит, КТО в доме хозяин и всегда идет навстречу. Хотя тоже торгуется, но хоть не скучно… Да еще теперь девчонки у меня есть, тоже скучать не дают… — голос становится нежным. — Как что выкинут, так хоть стой хоть падай. Сейчас хоть правила запомнили… Но толку? Оторвы…

Было заметно, что безбашенность девиц, его нисколько не смущает. А даже наоборот доставляет удовольствие. Да уж что тут сказать? Настоящий мужчина, вроде ругает, но при этом гордится. Я с Анюткой не знаком, но если она хоть чуть-чуть похожа на Мари. Не хочу быть там, где ИМ станет скучно.

И тут Всеслав решил расставить точки:

— На твой вопрос, про отца, я ответил? Он действительно связан со мной, и как понимаешь во многом причина того — ты. Но и личные желания и стремления присутствуют, хотя он и скрывает их… Но молод он еще, тягаться со мной. Хотя в уме ему не откажешь. Не откажешь, это да… Но надеюсь, ты понимаешь, что говорить ему о том, что мы познакомились, не следует? В первую очередь из-за него. Он очень ценный "сотрудник", — произнеся это слово, слегка улыбается.

Ну, да и верно. Скорее надо говорить "последователь". Но как я успел понять, Всеслав очень аккуратно акцентирует внимание, что мы должны все делать сами… Он лишь направляет.

— …Но когда дело касается тебя?! Не хотелось бы, чтоб он решил, что я его обманул… Да и ты наверняка этого не хочешь? Пусть сперва поймет, что ты вырос и стал мужчиной, — тут он хитро улыбнулся и, подмигнув, добавил: — А мои методы воспитания лучше, чем его… Или будешь спорить?

Вот что ему сказать? Смотрю на Руслана, с философским видом, поглощающего чай. На Степаныча, с таким же видом, смешивающего какие-то травки для следующей порции. На Васильева, лицо которого так и не покинула счастливая улыбка. А ведь это и есть те самые методы, о которых говорит Всеслав.

— Знаешь, дед, — смотрю ему прямо в глаза, — хреновые у тебя методы.

Всеслав хмурится, но молчит, давая мне высказаться:

— Хреновые, но действенные. Как сказал Степаныч, электрошок тоже лекарство… Теперь хоть понятно, кто учил командира… учить, — замолкаю.

— Э нет, — вновь улыбается, — это у него врожденный дар. Как оказалось. Хотя… — деланно, тяжело вздыхает. — Такие разгильдяи как вы, даже его смогли сбить с пути истинного. Вон даже татуировку сделал…

В этот момент, капитан поперхнулся чаем и закашлялся. И выпучив глаза, уставился на начальство. С удивлением и немым укором в глазах.

— Шучу, шучу, — хохотнув, Всеслав выставляет вперед ладони в жесте примирения, — я все помню. Так что пей чай, — и, повернув голову в мою сторону, пояснил: — Помнишь, как Руслан вас чуть не поубивал, а потом тоже сделал себе?

Киваю, с содроганием вспоминая торжественные похороны, приспособлений которыми мне делали наколку и последующую эксгумацию. Дебилизм еще тот…

— Так вот, поступили вы как сосунки. А ведь планы на вас были ого-го, — замолкает и, склонив голову на бок, смотрит на меня: ожидая реакции. "Ага, счас!" Сижу с каменным лицом.

Не дождавшись от меня ничего, чему-то улыбается и продолжает:

— Хотя, конечно наказать бы его за то, что не досмотрел, но пришлось поощрять… Сделать его Жрецом. Со всеми вытекающими обязанностями и привилегиями. Например, иметь учеников… И носить отличительный знак. Слава Создателям, в течение тысячелетий, этот знак менялся не раз. Единственно на нем всегда была хищная птица, так что традиция не нарушена. Ну да ладно, Руслан хоть имеет заслуги. А вот за что вам такая честь? — хмурится. — Ладно, ты. Тебе многое доступно по праву рождения. Мажор ты мой, — вновь улыбка, — а остальные разгильдяи? Хорошо, хоть парни оказались достойные. А то ведь… — сверлит пронзительным взглядом.

А мне становится смешно. Вот и получается, что сорвалось очередное воспитание…

— Чего ржешь, как конь? — с легкой обидой вопрошает дед.

— А вот не верю я, в это: "Хорошо хоть…". Вот не верю и все. Либо метка ерунда, либо ты, дед все проверил!

А вот тут Всеслав удивил меня. Он просто начал смеяться, а потом, повернув голову к моим командирам сказал:

— Нет, ну вы видели? Весь в меня!!! — настроение древнего бога улучшается прямо на глазах. Он что реально мной гордится? И это все не развод, про дедовские чувства? А я-то не верил.

— Конечно, проверил. Хоть Руслан и ручался за вас. Даже за этого, как его? А Балагура! Были у меня сомнения. Но проверил, хотя и не просто это…

— Дед.

— Что?

— Я вот подумал, а ведь мы могли кошку какую-нибудь наколоть?

— Вот ведь… — душевно ругается, — вернусь, извинюсь перед Маришкой. И в кого ты такой? Все как не у людей! — и замолчав, задумался. Потом радостно хохотнув, заметил: — Забыл, в меня! Вот удивляюсь: брякнешь, не подумав и все в точку. Уже и сон вашему Сане послать нельзя. Правда, воображение у вас ребята! Надо же было так извратиться…

Руслан с интересом начинает прислушиваться к разговору. А то как же, выяснилось, что он белый и пушистый. Это некоторые тут интриги плетут…

— Но зачем? Если сам говоришь, что не заслужили?

Всеслав, вздохнув, признался:

— Да Руслан никак жрецом не хотел становиться. А тут я как разгневалс-с-с-я-я-я…

Бумс. Это капитан приложился головой о столешницу:

— Ведь еще удивился, — прошипел, потирая ушибленный лоб, — чего ты такой добрый?

— Ты сильно-то не мни о себе, — нахмурился Всеслав, — это я больше о безопасности внука думал, — и пояснил для меня, — Жрец всегда почувствует, если ученик ранен… Хоть какая-то страховка. Причем заметь, слово я не нарушал, ибо сон совсем другому человеку с простой картинкой. Это знаешь ли…

— Нарушить правило, не нарушая правил?

— Правильно, — Всеслав доволен моей догадливостью. И понизив голос доверчиво произнес: — По крайней мере, ты теперь не пропадешь, как мой сын и твоя мать, с меткой я тебя где угодно найду…

— То есть ты можешь за мной подсматривать? — вспыхиваю от праведного возмущения такой бесцеремонностью. — Офигеть! Мне отца хватало, тому дай волю и он и в койку бы микрофон засунул, теперь ты будешь везде лезть?

— Успокойся! — прикрикивает на меня. — Кто о чем, а внучок о бабах. Хотя говорят, и сынок такой же был, — добавляет задумчивым голосом. — Наверное, это семейное, — весело смеется.

Но посмотрев на мой возмущенный вид, решил пояснить:

— Да больно надо, это всего лишь… Э-э-э… Руслан?

— Маячок, — подсказывает тот.

— Вот-вот. Маячок. Так что, чтоб подсматривать придется явиться лично, — и ехидно добавляет. — А я, знаешь ли, предпочитаю участвовать. Так что не беспокойся, твоя личная жизнь не пострадает.

— Угу… Короче интриган ты, дед.

— Это да, — расправляет плечи, — на этом деле я пару динозавров схарчил. Хотя и меня переигрывали, — в голосе слышатся нотки грусти. — Но не люди…

— А как же планы, ого-го?

— А что планы? С ними все в порядке. Это ведь метка. Хочешь видно, хочешь, нет. В случае смерти, например, жрец получит сигнал. Она же исчезнет, и увидеть ее сможет только Посвященный. В данном случаи человек с амулетом, посвященным тому же богу. Тоесть мне.

— В смысле, если я захочу, наколка исчезнет?

— Метка. Это метка. Вот попробуй.

Сняв верхнюю часть формы и, скосив глаза, уставился на Коршуна. А тот, как будто издеваясь, не обращал на меня внимания.

— Ты мысленно прикажи спрятаться.

Вот сколько не пытался, результата ноль. Долбанная птица как будто издевалась надо мной.

— Не веришь. Руслан покажи.

Рогожин отставив в сторону кружку, с серьезной миной на лице, разделся. Степаныч и Васильев с интересом уставились на него. Глядя с ироничной улыбкой в мою сторону, произносит:

— Друг мой, пора спать.

Коршун на его груди начинает бить крыльями, как будто взлетая, щелкает клювом и исчезает… Мать моя!

Прав был Всеслав, дело в вере. Пусть не сразу, а еще после нескольких попыток, моя птичка захлопала крыльями и, удивленно посмотрев на меня, исчезла. Еще через пару минут, удалось вернуть ее обратно. Вот такие пироги…

О метке было сказано еще довольно много, но пересказывать весь разговор — смысла нет. Важнее другое. Именно с ее помощью Руслан ограничил способность к ускорению, теперь, как вы знаете, оно срабатывает только на смертельную опасность. Но сделано это было за тем, чтоб развивать мою собственную реакцию. Давно заметил, что быстрее обычных людей, как и парни. Которые, как выяснилось, все как один обладают врожденными талантами. И метка здесь ни при чем. Хотя, как мне объяснили, она помогает быстрее обучаться. Но вот чтоб была польза — надо "пахать"… Ибо ничего не бывает бесплатно. Можно рассчитаться кровью, а можно потом и болью. И если первый вариант быстрее, то второй надежней…

Глава двенадцатая

— Ну что горячие русские парни, давайте о приятном? — Всеслав, хищно скалясь, радостно трет ладони. — Поговорим о жертвоприношении?

Мы с Васильевым чуть не рухнули, выпучив глаза и уставившись на бога.

— Ну чего смотрите? Вы с предателем собираетесь разбираться? — слегка склонив голову на бок, пристально смотрит на нас всех. Командиры кивают, а у меня радостно щемит сердце.

— Вот я и говорю. Вариант что с ним делать, даже не рассматривается! — с суровым видомгрозит пальцем. — На смерть он себе заслужил, вопрос в том, как вы его собираетесь казнить?

— Пристрелить. Чего тут думать, — со спокойным видом предлагает Степаныч.

Рогожин с сомнением качает головой. Видимо у него другие мысли на этот счет:

— Ты не прав, друг мой, не прав. Раз идет разговор о жертве, то это должно быть возмездие, а не месть. Можно пристрелить, но если я правильно понимаю, Силы будет на порядок меньше…

— Правильно понимаешь, — вмешивается Всеслав, — только если бы дело было только в этом, можно было бы и так. Но мне нужна душа предателя, а значит ни у кого: ни там, — тычок пальцем вверх, — ни особенно там, — пальцем вниз, — это ведь их клиент! ни должно возникнуть сомнений и претензий. Хотя они будут, конечно, но как говорится, мне нужен повод, послать…

— Ну, так скажите что делать, а мы выполним, — предлагает майор.

— Ви-и-ить, ну что ты как маленький? Я могу только одобрить или нет, а уж придумать это ваше дело. Это ведь жертва! Кстати, небольшая информация для размышления, чтоб у некоторых душевных терзаний не было… — быстрый взгляд на Руслана. — Если казнь совершит прямой потомок, являющийся человеком, это половина дела. Когда некоторые начнут с меня спрашивать… Ах, да!!! Егор, учти, если тебя шлепнут, то тебя нигде не примут ни в Аду, ни в Раю.

— Почему? — подпрыгиваю от удивления.

— Ну, так ведь у тебя нет души… — разводит руками.

— Как нет?!!

— Ну, а что ты хотел? Ты мой правнук и вместо души у тебя Дух. И умерев, ты окажешься возле меня, и здравствуй правила, прощай свобода. Так что береги тело.

— Но ты говорил, про душу деда и мамы?! — взволнованно взмахиваю руками.

— Говорил. И что? Мне надо было в тот момент прочитать лекцию, как устроены боги? Ты не думал, почему у меня только один сын? Или почему, только одна внучка? Или почему у тебя нет братьев и сестер по матери? Хотя у тебя и по отцу их нет, — и вздохнув, протянул. — Я просто хотел, чтоб ты понял меня… Прости, внук, но тогда не время было. Вот сейчас говорю… — и неожиданно задумавшись с сомнением произнес. — Хотя… Возможно, что у тебя уже может быть по-другому. Все же четвертое поколение. Никто ведь не проверял. Кто его знает? Но если умрешь, человеком тебе не быть — Дух не может переродиться.

Вот тебе бабушка и бессмертие… Это нельзя, то не моги… И строгий Дед под боком. Который еще похуже папани будет. Караул!!!

— Но что-то я отвлекся, — решил вернуться к обсуждению Всеслав, — решайте, как умрет ваш предатель. И расскажите, наконец, внуку кто он. Глядишь, воображение проснется. И перестанет думать о том, что уже не исправить…

Снизошли, поставили в известность. Васильев вот и просветил. Сказать, что я удивился? Пожалуй, нет. Давно подозревал, что гнилой человечишка, но настолько? А ведь будь я полюбознательней…

Крымов Станислав Олегович — бывший капитан, а ныне майор. Он же рогатый муж и по совместительству замполит… Сука!!!

— А ведь он и про взрыв что-то знает! Тварь. Я же говорил вам, товарищ майор!

Васильев задумчиво уставился на Всеслава.

— Витя не смотри на меня так. Я у тебя денег не занимал, — весело смеется.

Вот ведь человек… тьфу ты… бог, все ему ха-ха. Хотя если хорошо подумать, а как бы я себя вел, если бы самой страшной проблемой была скука? Бывало, как выкинешь… Кхм… Не будем об этом.

— Спросим, обязательно спросим, — задумчиво протянул Рогожин, — кто это тут ручонки к моему внучку тянул. Слава богу, что он меня разозлил…

— Руслан! Опять?

— Нет. Это не присказка. Действительно слава тебе, что я в ту машину сесть собрался и при этом остался жив.

— А!!! Ну тогда ладно, хотя я тут не при чем.

— Да ну? — неожиданно оскалился Руслан, — А Егор, чей внук? Твой? — обличительно показывает пальцем.

— Мой, — несмотря на вспышку капитана, Всеслав улыбается.

— Значит причем! Это ведь он меня спас!

— Вот таким ты мне нравишься, — бог хлопает Рогожина по плечу, — а то скуксился. И спасибо за прославление, уже забыл как это… вкусно.

Глядя, на проступившее на лице неподдельное удовольствие, неожиданно понимаю, что жизнь у него далеко не сахар. Это же надо так оголодать? Ведь боги живут верой? И пусть он не совсем обычный… Но ведь правила никто не отменял? Если я правильно все понял? Тем более, все эти слова о Силе от него и от Маришки.

— Я-то уже думал, что это больше не работает. Ведь это словосочетание давно превратилось в присказку, — в голосе слышится легкое удивление. — День сюрпризов какой-то. Оказывается если прославление направленно именно мне… Надо обдумать. Ты заслужил награду, Руслан. Я подумаю, что тебе дать.

Рогожин только взмахнул рукой, типа пустое и говорить о том нет смысла. А мне стало интересно:

— Дед, а может лучше спросить, что ему нужно?

— Егор, ты чем слушал? — шипит на меня Степаныч. — Сказали же, не проси ничего у богов. Обязательно подвох будет.

Всеслав одобрительно кивает:

— Правильно мыслишь, шурин, правильно. Только подвох он разный бывает. Тут-то я выбрать могу. Например: могучую потенцию, а вокруг ни одной женщины. И если в дальнейшем это будет действовать как надо, и в положенное время, то в первый раз придется очень постараться, — заливается радостным смехом. А что прикольная шутка. Вот только Руслан, почему-то не смеется…

— Всеслав, а может не надо меня благодарить? Я ведь случайно… — похоже, перспектива нарисованная древним богом его нисколько не прельщала. Несмотря на то, что подарок весьма ценный — для мужчины.

— Надо, — довольный собой Всеслав, хлопает Рогожина по плечу, — за все надо платить, это не только людей касается. Но ты не беспокойся, так жестоко я с тобой не поступлю.

И хотя я уже успел убедиться, что моя способность определять правду, в присутствии Всеслава не работает, что нисколько не удивительно, но вот хитрый блеск в глазах, показывает, что именно так он и поступит. Тут главное бдительность усыпить… А учитывая, что дед незаметно подмигнул мне… Ох, бедный Руслан. Отольются тебе слезы подчиненных…

Да уж, несмотря на то, что передо мной не то бог, не то демон, ясно, что он мужик правильный. Вон какие подарки дарит! Мне бы тоже не помешало! Хотя у меня с этим проблем нет, но ведь это пока молодой, а надо о будущем думать. Хм… Чего это я? Всеслав вроде не жалуется. У него вон вообще две красотки под боком, а вспоминая его намеки с этим делом у него порядок. Так может и мне заморачиваться не стоит? О!!! Что-то меня уже не так напрягает эта ситуация. Надо бы у деда аккуратненько поинтересоваться. Но не просить! Только намекнуть мимоходом. Та-а-а-к… Кажется жизнь налаживается!!!

Между тем вопрос о способе умерщвления замполита-предателя зашел в тупик. То чересчур жестоко, то мягко, то недостаточно символично. В результате я вынес на обсуждение предложение — удивившее всех:

— А давайте Марата позовем?! Парни уже должны были вернуться.

— Зачем? — практически одновременно спросили Васильев и Степаныч.

— Хм… — протянул Рогожин, — в этом что-то есть. Хан у нас представитель искусства, художник от бога…

При этих словах Всеслав поморщился, но промолчал. А командир продолжал излагать мысль:

— …Надо творчески подойти к процессу.

После полученного одобрения со стороны Всеслава, был приглашен Хаматшин. Причем деда он даже не заметил. Но выслушав пояснение по задолбавшему всех вопросу, пожал плечами и с сомнением произнес:

— Так ведь он не из любви к искусству же, а ради денег, вот и пусть жрет. И запивать не давать. А если столько бумажек не найдется, можно в глотку забить, пусть подавится…

— Какой талантливый мальчик, — раздался голос Всеслава.

Марат быстро отскочил спиной к стене, приготовившись к отражению неожиданной атаки. Но заметив, что все спокойно сидят, смутился и виноватым голосом, произнес:

— Извините, мне показалось…

— Тебе не показалось, — у стены появилось кресло, в котором все также вальяжно развалился Всеслав. — Здравствуй, Марат.

— Вы?

— Я.

— Но это был всего лишь сон!

— Ну, значит, ты спишь.

Так или я что-то не понимаю, или мой дед потихоньку обрабатывал Марата. А может и остальных? То-то они последнее время, как с базы вернулись, какие-то пришибленные ходят. Не то чтоб сильно заметно было, но все же… Сашку спросил, что с ним, а он мне:

— Сон дурной приснился.

А когда попросил рассказать, с виноватым видом сказал:

— Не помню.

Пытаюсь сурово посмотреть на деда. Ага, счас. Проще пальцем в стене дырку проковырять. Хотя нет, не корректное сравнение, как раз это я, скорее всего, смогу. Ну, тогда не знаю. Взглядом Луну остановить? А-а-а! Что толку распинаться?

— Егор, ущипни меня, — озвучил просьбу, слегка обалдевший Марат. — У-у-у! А-а-а! Ты чего? Больно!

— Ну, ты же просил? — развожу руками.

— Ущипнуть, а не вырвать кусок мяса, — трет пострадавшую ногу.

— Ну что, мальчик, ты готов дать ответ?

— Все что вы мне говорили, правда? — с какой-то надеждой в голосе спрашивает Марат.

— Да.

— А выбор у меня есть?

— Он есть всегда.

— Это не ответ, — качает головой Марат.

— Хорошо. Если ты откажешься, то забудешь, что видел меня. А сны? Ну, на то они и сны. Завтра и не вспомнишь. Или тебе нужно еще время? — от Всеслава веет каким-то величием. И сейчас в комнате находится не мой дедушка, а холодное расчетливое существо.

— Нет. Я согласен, — произносится это, твердым и уверенным голосом.

— Хорошо, я в тебе не сомневался. Другим ни слова. Надо подождать пару дней. А пока сядь, — за спиной Хана появляется, еще один табурет. — Нам может понадобиться твой подход к делу… — неожиданная теплая улыбка. — Все-таки приятно осознавать, что я в очередной раз оказался прав…

Глава тринадцатая

Казалось бы, что можно было разобраться с майором где угодно. Лишь бы не мешал никто. Но все уперлось в деньги, а точнее в их отсутствие. Ну откуда у обычных военнослужащих найдется достаточное их количество тем более в баксах? А вот дома наверняка есть заначка…

Супругу же было решено, тихонечко усыпить, чтоб не мешалась. По поводу же того, что она найдет с утра остывшее тело мужа… Как выразился Всеслав:

— Не вижу проблем. Деньгами пользовалась? Пользовалась. Должна понимать, что их больше чем зарплата мужа? Должна. А учитывая ее отношение к мужу… Шок ей не повредит, пусть и от потери денег. Может даже на путь истинный встанет? Что тут говорить, юмор у Всеслава своеобразный, но и логика тоже присутствует. Возможно, что дамочка даже в курсе делишек мужа. Так что, лично у меня, совесть молчит, а у Хана даже не знаю… Ему такое слово, похоже, не знакомо, зато знакомо слово приказ.

Он вообще для меня загадка, несмотря на долгое время совместной службы, особо близкими друзьями мы так и не стали. Хотя, вроде, и парень он не скучный, но вот себе на уме… Хотя положиться на него можно, спину свою доверить без вопросов. Марат служака, в хорошем смысле этого слова, выполнит приказ без раздумий, прикроет, если надо, и все это без не нужных соплей — идеальный напарник. Ох, неспроста, сержанту Милославскому добавили младшего сержанта Хаматшина. Если вспомнить первое время, то трудненько бы мне пришлось с нашими парнями, а так, рядом как тень, всегда стоял он.

Как заметил мне при расставании дед:

— Редчайший экземпляр, генетически не способный на предательство. И самое главное выбор он сделал только сегодня… — и наглым образом оставил меня с кучей непоняток.

А Хан на мой вопрос, пожал плечами и еще больше их усугубил:

— Сейчас не могу ответить. Потом. Когда придет время. Главное, что ты можешь на меня положиться. Что тебе еще надо?

Вот что тут скажешь? Все кругом в тайнах, а бедный я, как дурак… Ну да ладно, не впервой. Подождем… Может, меня так терпению учат?

Пока же мы с Ханом, двумя неслышными тенями, поднимаемся по лестнице к двери, за которой нас ждет, исходя нетерпением, замполит. И пусть он об этом пока не знает, но мы его обязательно просветим. Жаль что ненадолго, но проникнуться он успеет…

Ключ от двери нам любезно предоставил Степаныч. Все должно быть аккуратно. Планировка квартиры известна, теперь осталось найти хозяев. А что их искать? Майор, развалившись на диване, смотрит телевизор, жена, красивая женщина лет тридцати, на кухне — идиллия, мля.

С супругой поступили нежно, вколов снотворное. А вот с замполитом миндальничать не стали, и как бы противно не было, стянув с ноги носок, забили поглубже. Все-таки грязная у нас работа… Может перчатки помыть?

Делаем телевизор погромче, и первый вопрос, который услышал Крымов, был:

— Где деньги?

Ломаться он сильно не стал. Понятно ведь: в масках, в перчатках, с пистолетами. Кто? Грабители. Так чего здоровьем рисковать? Возьмут и уйдут.

Хорошо нынче зарабатывают замполиты… Пятнадцать кусков, и все в долларах. Марик только хмыкнул. Он-то, столько за раз, не видел никогда. Я конечно и побольше сумы в руках держал, но вот последние сомнения отпали. Хотя удостовериться не повредит!

— Откуда деньги?

— Машину продал, — не задумываясь, соврал майор.

Мысль человеческая ушла очень далеко, на пути исследования способов доставления боли. Но вопреки заблуждениям Инквизиции, для этого не нужна ни дыба, ни щипцы, или иголки под ногти. И открою страшную тайну, даже кости ломать не надо. Так что признался, извивающийся от боли, замполит. Признался. А куда ему деваться? Хану даже я бы, наверное, признался…

Подхожу, снимая маску:

— Узнаешь, сука?

— Ты? Что это значит сержант? — отчего-то воспрял духом майор. Видимо решил, что мы тут записываем его показания?

— Старшина я, замполит. Но ты не шуми… Я тебя сдавать не собираюсь.

— Правда?

— Конечно. Из-за тебя погибли хорошие парни. И дело здесь не только в моих друзьях. Сколько ты парней под смерть подвел, мразота? Так что я только думаю, как тебя убить? Но у тебя есть малюсенький шанс. Ты знаешь, кто взорвал машину?

— Какую? Уй… Арх… — хрипит, булькает.

— Кто? Взорвал? Машину?

— Не знаю.

— Хан, займись.

Марат, стянув маску, с улыбкой подходит к жертве. Нет ему вовсе не весело. Просто когда тебя мучают и улыбаются, еще страшнее.

— Я не виноват! Меня заставили!

— Ого, вот как? И кто?

— Мне нужны гарантии, что вы меня не убьете!

— Хан…

Вот ведь паскудный человечишка, даже сдохнуть как человек не может. Сдал. Даже придумывать ничего не стал. Ну что ж, запихиваем кляп и идем будить жену… Еще один укол. Кажется, трупов будет двое.

Полусонную усадили на стул и примотали скотчем, там же на кухне. Так сказать поговорить без лишних ушей. Красивая все-таки женщина, можно понять чего Степаныч к ней таскался. Красивая и очень умная, судя по всему. Маски вновь надели, а вдруг майор с перепугу научился так хорошо врать? Или просто верит в то, что говорит? Правда, понятие растяжимое…

Ага. Начинает приходить в себя. Присаживаюсь перед ней на корточки:

— Ну что красавица очухалась? Я тебе сейчас рот освобожу, но ты кричать не будешь. Иначе я тебя ударю в горло, и ты сможешь только сипеть. Поговорить сможем, но приятного для тебя в этом положение будет мало. Кивни, если поняла?

Честно скажу, думал, заорет, так что приготовился. Но нет, материла меня в полголоса. Какие обороты! Хоть записывай. Дал выговориться, женщины существа нежные и хрупкие. И это могут подтвердить даже древние герои, зарезанные в постели любовницами, женами и наложницами. А так же отравленные или просто задушенные шарфом по приказу жены. Так что предельная вежливость и предупредительность:

— Говоришь трус, раз прячу лицо под маской. Это интересно. А может, я тебя убивать не хочу? Ты же лица не видела? Вот. Но как говорится в народе: дай женщине то, что она просит — иначе возьмет сама. Так что могу удовлетворить просьбу. Точно не надо? А то смотри, могу удовлетворить любопытство…

Забавная дамочка, мгновенно сменила тон и начала улыбаться, заговорив совсем другим тоном:

— Ой, мальчики, ну что же вы так? Связали, рот заткнули. Если у вас претензии к моему мужу, так вы меня можете прямо перед ним разложить. Пусть посмотрит, как надо трахать… А то и сам нормально не может и другим не дает. Пусть видит и знает, что сам виноват. А?

М-дя… Даже немного жаль майора. С такой бабой не то что предателем, маньяком станешь.

— Да нет, милочка, у нас, как выяснилось, к тебе претензии.

— Ко мне? Что за ерунда, мы даже не знакомы!

— Ну, это не обязательно, ты лучше скажи, зачем любовника своего, прапорщика Иванова, убить хотела?

— Не знаю никакого Иванова.

Ну, тут даже способности не нужны, чтоб понять что врет. Но красиво! Глаза то, какие честные?! Как говорит Рогожин, прежде чем поручить грязную работу подчиненному покажи, что можешь это сделать сам. А что может быть грязнее, чем бить женщину?

Сплевывает кровь из разбитых губ:

— Так может вы про Степаныча?

— Про него, про него. Так чем же тебе не угодил твой любовник? Тоже с потенцией проблемы?

— А вы кто такие?

— Народные мстители, — удар, — ты смотри, красавица. Еще пару раз и тебе пластический хирург понадобится, а потом еще парочка и даже он не поможет.

Про внешность это специально, красивые женщины, так чувствительны. Делаю ход конем:

— Вот скажи, что лучше? Молчать и потерять красоту, и все равно все рассказать. Или рассказать сразу? Мы ведь пока не узнаем, не уйдем? А хочешь ручку с бумагой дам? Чистосердечное напишешь…

В глазах мадамы блеснула надежда. Все ведь знают где нужно чистосердечное? А там адвокат докажет, что под давлением… Да еще поддержка отца. Не последний человек ведь! Соскочить не проблема. А что? Ну, право слово не нравится мне бить женщин. Обмануть же… Ну, кто этого не делал? А бумажку Степанычу покажу. Он-то к ней со всей душой! И перед уходом очень просил, чтоб поаккуратней. Дескать, слабенькая она. Даже снотворное лично отмерял, чтоб не переборщили. Тьфу ты. Как мы все-таки из-за баб дуреем!?

Но вот понесла дамочка откровенную ахинею. Пришлось просветить, что муж ее уже сдал, и даже осветить пару моментов. И даже нож не понадобился, пообещал всего лишь провести пару раз по лицу.

Правда, перед тем как писать, пришлось языком поработать. С бумаги я, знаете ли, не умею ложь видеть. Конечно, валила все на мужа, пришлось даже пару раз ударить, для прояснения мозгов и улучшения памяти. Конечно, помогло не особо, но пару моментов прояснил… Да и не усердствовал особо, пусть старается, зачем портить порыв.

Началось все еще в Москве. Как известно дамочка, была весьма слаба на одно место и при этом не слишком воздержанна в тратах. А тут такой замечательный, горячий молодой любовник, познакомивший ее со "случайно" встреченным дядей Хасаном. Ага, тем самым… Дядя восхищен и сражен на повал, заваливает подарками и признаниями в любви. Имя нового любовника уточнять надо? Нет? Вот и я так думаю. Потом просьба подержать у себя посылочку. Ну как отказать хорошему человеку, который дарит разные приятные подарки? Причем в пакете нет ничего предосудительного. Ох, это женское любопытство. Потом еще, и еще. И ведь за эти услуги Хасан подкидывает деньги. А посылки приносит молодой любовник… (Отказывалась, что любовник, но я зачем-то уточнил.) Блин, да она нимфоманка! И вот наконец-то идущую с очередной посылкой дамочку принимает патруль. А там… Как не трудно догадаться, срок не хилый.

Короче шпионские страсти: Хасан на белом коне, возмущенный "проступком" племянника, муж карьерист с командировкой через месяц. Причем учитывая тестя генерала, на весьма теплое место. И как раз рядом с информацией. Да и перспективы впереди не слабые. И все это весьма хорошо оплачивается. И хотя в первое время майору было весьма не уютно, но к деньгам он привык быстро.

Честно скажу белых пятен в этой истории тьма. Особенно в отношении дамочки, привирала она, выставляя себя в более выгодном свете. Сложилось у меня впечатление, что поехала она за мужем для контроля… А если присовокупить его рассказ? То именно за этим. Но не суть важно. Знала дамочка все! Да еще за деньгами бегала, маскируя под это дело загул с любовником. Умная зараза, один раз только и прокололась с лейтенантом, когда муж застукал.

А вот со Степанычем, это писец какой-то! Дело же оказалось в пресловутой женской логике и… чрезмерном чувстве юмора товарища прапорщика. Ага! Сам в шоке! Тут ведь какое дело. Данная мадам, очень качественно распробовала цену информации. Поэтому совала свой любопытный нос везде, где можно. А тут инцидент у замполита с нами приключился, он жене пожалился. А она и смекнула, что не просто так тут дело… Вот если узнать, кто мы такие? Идиотизм цветет. Не находите? Или дело в извечном женском любопытстве?

Вот она и замутила со Степанычем, хотя для начала пыталась с Рогожиным, но он ее послал. (Расстроится мужик, он же думал, что это его харизма.) Ну и начала его очень активно пытать, и так и эдак пытала. (Кажется, я от Всеслава нездоровым юмором заразился?) Да вот только Деда даже нимфоманка ушатать не смогла. (Ох, чтоб я так мог в его возрасте.)

При чем здесь юмор? Да просто на очередной осторожный вопрос наш ловелас ответил фразой из кинофильма: "Если я тебе скажу, мне придется тебя убить". Короче подогрел интерес. А потом будучи слегка навеселе, после "пыток" и в хорошем настроение. Процитировал Высоцкого, про шпионок с крепким телом, и сделав умное и задумчивое лицо… Сказал, что надо бы ее проверить. Что тут же и осуществил. Проверив так сказать досконально… И не найдя нигде микрофона, просто забыл. Да что тут говорить, кто будет обращать внимание на женское любопытство? Они же "пустоголовые блондинки". И это могут подтвердить… Стоп, я кажется, повторяюсь?

А теперь включаем женскую логику, пугаемся, каемся перед мужем. Который как раз не сомневается, что с нами не чисто. Тут возможно сыграло роль то, что Акимов и Разин друзья. А ведь именно Разин, прикрыл нас, когда мы накрыли Хасана. Хотя это не факт. Но сложить два и два не сложно. А вот то, что Крымов в курсе, что это наши парни погибли после того, как он предупредил бандитов, это точно. Правда, узнал он об этом не так давно, когда после инцидента с Рогожиным, (это когда замполит пытался набить мне лицо) пытался тихонько поинтересоваться. Короче перепугался он не на шутку. Вот и решил инсценировать нападение. А ведь все могло срастись…

Если бы не любвеобильность прапора и его супруги. Ну не могла же она отказать ему, вдруг заподозрит что? Это она так сказала. Лично у меня другое мнение, но промолчу, пусть пишет. Потом дам особо ретивому прапору почитать. Может тогда дойдет, что Рогожина надо слушать. И если он говорит не ходить к жене замполита, то не ходить.

Ни у меня, ни у Хана не возникло не малейших сомнений, что делать с этой дамочкой. Отправить вслед за мужем, так как ее вина нисколько не меньше… Поэтому дав дописать свой эпос, начавшую было брыкаться мадаму, успокоили одним болезненным тычком и, примотав к стулу и заклеив рот, посадили напротив майора. На маленьком журнальном столике между ними, лежали так горячо любимые ими доллары.

Правда, что-то этой самой любви было не заметно, пока предатель, давясь и покряхтывая, жевал крашеную бумагу. Хан как в воду глядел, водички этот гад попросил. Но я не жадный, набрал в стакан и выплеснул в наглую морду.

— Может еще?

Мотает головой и продолжает жевать. По моим прикидкам, прежде чем посинеть и начать задыхаться, успел усвоить почти четыре тысячи… Жутковато, но собаке собачья смерть!

Зря мы мадаму заставили смотреть, ушла в отказ и заявила, что мы можем ее убить, как пожелаем, но таким способом она умирать не согласна. И что делать? Изобретать новый способ? А мне оно надо?

— Слушай, цыпа, ты ведь тут кричала, что не виноватая? Даю тебе шанс. Знаешь что такое божий суд? Так вот если съешь баксы и не сдохнешь — будем считать, что ты чиста как агнец. Ну как, согласна?

— Если воды дадите!

— Один стакан.

— Согласна.

Хм… Если честно, то я удивлен. На столе оставалось не больше пяти бумажек, а ей хоть бы что. Грамотно подошла к процессу. Воду не пила, а помогала себе размачивать делая малюсенькие глотки.

Хан удивленно качает головой, и, изображая что-то зажатое в кулак, подносит пару раз ко рту. Типа, разработала горло неустанными упражнениями. Своеобразное у Марика чувство юмора, не поймешь: то ли шутит, то ли говорит серьезно. Но ведь даже не поперхнулась. Так что может и серьезно?

И вот, с победным видом, жует последнюю купюру, хватается за горло, хрипит, царапает себя. Вот и все…

— А если бы я не успел? — сзади раздается недовольный голос.

— Но ведь успел.

— Ты головой то хоть иногда думай, — глаза Всеслава полыхают алым, ну натуральный демон. — Божий суд — не шутка. Мне бы пришлось признать ее невиновной. Такую дрянь! Может тебе кислорода в голове не хватает? Так давай я тебе импотенцию месяца на три организую? Глядишь, кровоток отвлекаться не будет, поумнеешь!

— Все же закончилось нормально, — пожимаю плечами.

— Потому что я вовремя подоспел, — эдак недолго и до исполнения угрозы. Кажется, пора отмазываться?

— Дед, ты не шуми, тут вмешательство было нужно, только что б спасти. Тут даже обычной бумаги столько сожрать, от заворота кишок загнешься. А это деньги, краска то не фига не безопасная. Так что без вариантов, — развожу руками. — Тем более, как ты мог собственное жертвоприношение пропустить?

— То есть ты ее обманул, — глаза вновь начинают пылать алым, а в голосе слышатся угрожающие нотки.

— С чего бы это? Я же их не травил. Обычные баксы. Съела бы, привязал назад и ушел. Тут все честно. Я ведь сказал, если съешь и не сдохнешь. А вот то, что она загнулась от отравления деньгами?.. Ты ведь сам такую казнь одобрил.

— Одобрил, одобрил, — беззлобно ворчит, — вот устроишь не подумав… Это же не казнь, а божий суд. Хорошо хоть согласие стребовал. Я ее наказал, значит и душа мне. Отлично получилось, — радостно потирает ладони. — Все просто замечательно… Вот про какой сюрприз Маришка говорила?.. Порадовали вы меня, порадовали. Душонка то еще гаже мужниной. Эх, будь время, загнать бы в дальние дали, чтоб ни одного мужика кругом. Вот это было бы море Силы… — мечтательно закатывает глаза. — Ну да ладно, хорошо получилось, просто замечательно… А теперь свободны. Ах да! Молодцы!

Глава четырнадцатая

В декабре, в декабре — все деревья в серебре… Хотелось бы сказать, что жизнь налаживается. Но, увы… Как говорили фашистские оккупанты в годы Великой Отечественной войны, чем ближе Сибирь, тем больше хочется домой. И кто не успел удрать, ощутили на себе все прелести русской зимы… Я же отправляюсь туда добровольно. Хотя чего это я? Кто меня вообще спрашивал? Сказали в Сибирь, значит в Сибирь. А что? Как раз сезон. Лаки заверил, что там сейчас самая погода: от минус сорока и ниже. Вы вообще представляете, как могут люди жить в таких условиях? В Москве и минус двадцать беда, а тут?

На мой вполне резонный вопрос, а какого мы там забыли? Руслан, почесав подбородок, пояснил:

— Самое надежное место для секретной базы, ни один шпион не доберется. Зимой замерзнет, летом комары сожрут или в болотах заблудятся, — и на секунду задумавшись, добавил: — А там их все равно комары сожрут, — и давай ржать. Его поддерживает все еще прибывающий в расстроенных чувствах Степаныч.

Может мне в дезертиры податься? Не-е-е… Поймают и все равно в Сибирь. Так что… Ну, право слово, не выгонят же нас в такой мороз на улицу? Померзнем же нафиг. До такого извращения даже Рогожин не додумается. А значит, отдохнем и отъедимся. Действительно, чего паникую? Максимум в спортзале позанимаемся, если он там есть?! Высказал свои предположения парням… Мысль понравилась всем. Настроение резко скакнуло вверх. Даже Пьеро и Молот заулыбались.

Что значит причем они здесь? Ох ты ж… Я что не рассказал? Ну, тогда слушайте. Парни получили письмо из дома, от одного своего общего друга, которого просили присмотреть за своей пассией. Вы же помните причину, по которой они пошли служить? Доказать девушке, что настоящие мужики и герои. И вот пока они тут доказывали, друг присматривал за причиной их стремлений. И так хорошо старался, что надул ей пузо… Так что скоро свадьба.

А самое смешное, что в отличие от высоких, симпатичных и весьма крепких парней, этот был маленьким, плюгавым очкариком. Специально такого припрягли, чтоб даже-даже… Вот тут мы оборжались — сами себя перехитрили. И вроде бы пожалеть парней, все же девушка их бросила, но вот как? Как их жалеть? Если у меня предынфарктное состояние от смеха, Балагур бедолага уже икает. Даже Тихоня, которого в обычное время не видно и не слышно — плачет, давясь смехом. Сашка стонет, умоляя пристрелить, ему вторит Маркони. Марат, Листик и Пепел не отстают, заливаясь хохотом.

Мужики сперва обиделись, но, в конце концов, и до них дошел весь комизм ситуации. Так что повеселились все. Но обида осталась, и испорченное настроение тоже. Но вот когда они начали выяснять, кому из них пришла в голову идея оставить в присматриватели именно этого парня?.. Удивляюсь, как пережил вторую серию?

Ну да ладно, о чем это я? Ах да! Об отъезде, о котором так долго твердили информаторы. Вот и сидим на военном аэродроме, дожидаемся генерала с семейством. Вы же помните, что Разина завербовали? Интересно, с Зухрой уже говорили или нет? Хотя вряд ли, вроде бы, собирались сперва нервы ей подлечить? Ну, будем надеяться, что Руслан знает, что делает? А то жалко будет, вызывает она во мне искренне восхищение и симпатию… В первую очередь, как человек. Такая внутренняя сила! Ну и как женщина весьма-весьма.

"Тьфу, Егор, гад ты бесчувственный! Тебе не стыдно? Она столько бедняжка пережила, а ты, даже ту сволочь, которая над ней издевалась, не пристрелил! А все туда же… Стыдно, старшина, стыдно!" Ох ты ж!? Это что, совесть что ли? Отвали, ехидна. Для женщины комплименты первое лекарство, а учитывая, с каким трепетом, парни относятся к Зухре… Все всё понимают, поэтому, только позитив. Никто, ничего лишнего себе не позволит. "И ты тоже!" Сказал, отвали! Значит отвали. Я вообще на пушечный выстрел, не подойду.

Слишком тепло она ко мне относится. А значит что? А значит держись подальше, старшина, и друга меньшего держи там же. Не стоит обижать хорошего человека, путнего все равно ничего не выйдет…

Вот наконец-то появились. М-дя… Надеюсь, Сибирские холода отморозят всякое желание… Ибо отсутствие доступного женского пола, в последнее время, весьма дурно влияет на мысли, скорей бы мороз — остудить гормоны! Да уж. Судя по виду парней, подобные мысли, посетили не только меня. А учитывая, что кроме Васильева, генерала, его супруги и Зухры, из второй машины вышла еще одна молодая женщина, из той же категории — смотри, но не трогай. Похоже на улицу мы сбежим сами…

Какими судьбами здесь оказалась Катя, не понятно. Напомню, это та девушка, которую спасла от смертельной раны Маришка. И если из больницы она могла вполне себе выписаться то, что она делает здесь? О! Кажется, подобный вопрос заинтересовал и Рогожина!

Вот он разговаривает с Васильевым, время от времени бросая странные взгляды на стоящих рядом Зухру и Катю. Причем вторая как бы прячется за первую. Зухра бережно прижимает ее к себе и что-то шепчет. Вдруг взгляд Кати падает на меня, на лице проскальзывает какое-то странное чувство. Она что-то говорит…

Зухра с задумчивым видом смотрит в мою сторону, что-то спрашивает и, получив утвердительный кивок, окликает Васильева. Они о чем-то переговариваются, при этом Катя как бы отодвигается. Майор, пожимает плечами, отходит к Руслану. И вот подают сигнал: подойди.

Странная, наверное, со стороны картина, две девушки друг за другом, перед ними я. Чуть в стороне Рогожин и Васильев. Катя делает несмелое движение вперед, как бы слегка выдвигаясь из-под защиты:

— Здравствуйте, Егор.

— Здравствуй, Катя, рад видеть тебя вздравии. Ты можешь не бояться ни меня, ни людей здесь присутствующих.

Я только сегодня смог нормально рассмотреть ее. Чем-то не уловимым девушки похожи друг на друга. Может темным колером? Волосы, глаза? А может?..

Может, дело в шрамах на лице? У Разиной, а, несмотря на то, что была замужем Зухра именно Разина. Почему спрашивать не стал, может за однофамильца замуж вышла, или не захотела, или вообще в гражданском браке жила? Не думаю что это тот вопрос, с которым к ней надо лезть. Ну не у командиров же спрашивать, в самом деле!

Так вот, у Зухрыпара едва заметных шрамов на губах, видимо они были рассечены сильным ударом. Шрам на левой брови и на скуле. А Катя? Ей доставалось куда сильнее и чаще. Губы и подбородок в сетке мелких шрамиков, и паре вполне заметных. А от левой брови вниз, почти до середины щеки, тонкая белая полоса — след от ножа. И на самом лице несколько полос. Нет, неправы мы были, убивая боевиков на базе. Нельзя было так. Вырубать, а потом… потом… Вот бы дедушка порадовался, такому количеству Силы. Глядишь и спал бы по ночам сном младенца… Вот ведь убил, того мерзавца, пырнувшего Катю ножом, и ведь жестоко убил? И что? Совесть спокойна. А остальных мразот? Страдаю. Легко умерли твари… Конечно, во мне сейчас говорит злость. Не могли мы по другому, слишком много их было. Но от этого не легче. Вот за что такие испытания, этой не высокой, хрупкой на вид девушке? А теперь еще и порезанное лицо, а что может быть страшнее для молодой женщины? Хотя… Это я погорячился. Несмотря на шрамы, вполне симпатичная. Даже весьма! Так стоп! Вот Катя что-то отвечает:

— Я знаю, — опускает взгляд, — просто не могу привыкнуть. Мне кажется, что любой мимо проходящий мужчина может схватить меня и сделать все что захочет. Вы не думайте, я понимаю, что это не так, но ничего сделать не могу, ноги подкашиваются, и наваливается страх.

— Ну, с нами можешь никого не бояться, — тепло улыбаюсь, — вот видишь, ты уже со мной разговариваешь. Очень прошу, обращайся на ты. Я, надеюсь, заслужил такую честь?

Легкое смущение и попытка спрятаться. Несмотря на раздрай в душе, изображаю самую теплую улыбку, на которую способен, излучая во все стороны тепло. Кажется, сработало! Выглядывает из-за плеча Разиной и пытается улыбнуться. Получается плохо, но и это хлеб. Пытаюсь разрядить обстановку:

— Вот, ты же товарища майора не боишься? — с сомнением кивает.

— К Виктору Петровичу она уже привыкла, — поясняет Зухра, — все же он частенько бывал в больнице. И то старается близко не подходить, — и прижав к себе все же слегка трясущуюся Катю, начала успокаивать: — Все хорошо, здесь все свои…

Стою как дурак и не могу понять, а зачем меня позвали? Но вот немного успокоившаяся Катя прояснила ситуацию:

— Я просто хотела убедиться, что не схожу с ума, — смотрит на меня доверчивым взглядом, — я видела тебя там… — показывает взглядом вверх. — Тебя и очень красивую девушку. Ты просил спасти меня… Очень сильно просил… И лишился чего-то очень ценного. Это правда?

Оп-ля… Вот это писец. Смотрю на командира, тот кивает и, сделав шаг вперед, говорит:

— Позволь я отвечу, девочка, — а голос такой добрый и нежный, как поцелуй матери. Катюша улыбается, и даже забывает отшатнуться. — Ты видела незримое, находясь между жизнью и смертью, ты преступила грань и вернулась. А, Егор, действительно заплатил очень большую цену, за твою жизнь. Да и та девушка тоже, хотя и меньшую, спасая тебя. Так что нет у тебя права бояться нас. Понимаешь?

Взгляд девушки становится каким-то… Не знаю, но страха в нем нет. Опасение — да. Меня не удивляют таланты командира, о его способности вводить в транс давно известно. В это время слегка расслабившаяся Катя кивает:

— Да. Я думала, что схожу с ума. А оказывается, что нет.

— Помни, ты среди друзей, — Руслан подает руку, — пойдем, я провожу тебя в самолет.

Девушка бездумно отпускает руку Зухры и вкладывает свою маленькую ладошку в широкую, мозолистую ладонь Руслана. Ее защитница делает попытку удержать ее, но это чисто рефлекторное движение. Останавливаю, слегка коснувшись плеча:

— Не надо. Поверь, он знает что делает.

— Да, — поддерживает майор, — сейчас проводит в самолет. Потом сядешь рядом, а на месте, с ней профессионалы будут работать. Пока же пусть он проведет ее мимо такого большого количества мужчин.

В ее глазах все еще сомнение и стремление защитить… Нет не от нас, от себя самой от собственных страхов. Зухра все еще не понимает, что у Кати начинается новая жизнь. И возможно, что ее лечением займутся настолько крутые специалисты… Как выразился Руслан: отмороженные на всю голову. Хм… А вот почему Всеславу нельзя, а им можно? Хотя с чего это я решил, что они будут ее лечить? Ох. Все в голове перемешалось. Ну да ладно, пора грузиться.

Долгий перелет на самолете, затем сутки ожидания и два вертолета, приняв на борт нашу дружную компанию, летят куда-то вдаль. Если быть честным, ожидал какой-нибудь подлянки от капитана: на вроде десантирования с низко летящего вертолета в сугроб и пешего перебега до места прибывания. Но все же выяснилось, что хоть у Рогожина и ярко выраженные садистские наклонности, дураком он не является. Ведь выживать в снегах он нас не учил? А на улице ни много, ни мало — минус тридцать. Поморозились бы все на фиг. Ой, что-то мне мысль, про выживание в снегах, не нравится. Не упустит он такую возможность. Вот почему я папу не слушался? Сидел бы сейчас в джакузи, и в ус не дул. Нет ведь! У меня характер! А теперь придется, беречь организм от обмораживания. Хотя бы самые ценные его части. Так что готовь, Егорка, теплые трусы…

Как и пророчил в свое время батя, кругом тайга, а если хорошенько поискать, то и ракеты, наверное, найдутся. И снега по пояс, нет, конечно, на вертолетной площадке, куда нас высадили, такого нет. Но вот чуть подальше… И мороз, бодрит зараза! Один Санек счастливо улыбается:

— Как будто домой попал!

— Офигеть! Вы что в такой мороз на улицу выходите? — ежась, ехидно вопросил Балагур.

— Ты не поверишь, мы и в сорок выходим. Помню, глянешь на градусник, сорок два. Все! В школу идти не надо. Берешь санки и на горку, кататься.

Немая сцена, только Рогожин со Степанычем, с улыбкой наблюдают за нашей перепалкой. Васильев же наводит суету среди местных, ему не до нас.

— А я и думаю, почему ты такой отмороженный? — качая головой, удивленно произносит Андрюха-Пепел. — А тебе оказывается, голову надуло, пока ты с горки катался.

— Не-е-е… — машет руками Балагур. — Тут, по крайней мере, надо было хорошо разогнаться и головой об дерево.

— Раз пять, не меньше, — глубокомысленно изрек Молот.

— Ни че, ни че. Вот соракет нагрянет, посмотрим, кто будет смеяться!

— Я и буду, — прокомментировал это предположение Рогожин, — а вы в это время в снегу будете ползать, — и предвкушающе улыбнулся.

Только что было поднявшееся настроение, рухнуло вниз. Жутко захотелось назад, к стреляющим боевикам. Там хоть шанс выжить есть. А у Рогожина? Тоже есть, но значительно меньше. Хотя это я юродствую, давно известно, что командир всегда прав. И что греха таить, все показывает на личном примере. Как бы говоря: "Я могу, и вы сможете". Но как не хочется-я-я-я-я-я!!!

Глава пятнадцатая

База довольно интересное место. По большей части находится под землей, кто бы сомневался. Но вот что интересно, здесь вроде как две базы. Одна, действительно ракетная… Ну что я говорил? С необходимыми средствами защиты и все такое. И вторая наша подземная, с разным ученым людом. Так что вроде бы и ПВО и аэродром, и спецназ — для защиты первой, а на самом деле… Интересно это нормальное явление или это нам так повезло?

Причем персонал вроде бы общий, только с разными уровнями допуска. Эх, хорошо, что меня просветили по поводу настоящего положения дел, а то бы я извелся от любопытства: кто же это срочников пустил на такой объект? Кстати у парней, похоже, появились вопросы, но пока помалкивают. Интересно, а как командиры будут выкручиваться? Хотя чего это я? Похоже, пришло время для серьезных разговоров, Всеслав на что-то такое намекал. Интересно, а кто проводить их будет? Просто представил явление Маришки, перед тем же Балагуром, да он кроме, ее… хм… достоинств ничего не запомнит.

Но все это меркнет, перед тем фактом, что здесь, среди медиков и научников, большое количество женщин! И есть весьма симпатичные! По крайней мере, пока добирались до места проживания, нам попалось несколько таких. И несмотря на строгое внушение командира, и грозное обещание репрессий… и наши честные глаза, когда мы обещали ни-ни — не поверил он. Обидно даже! Ну как так можно?! Не доверять своим бойцам, которые ни разу его не подводили? Вот пусть сперва поймает!

Хотя есть надежда, что все его внимание будет занято Степанычем. Вон как у того глазки заблестели, глядя на проходящую мимо даму лет сорока. Выдающихся форм женщина. А если она еще и замужем, то командиру будет явно не до нас. Деда, умоляю, пусть у нее будет муж! Кстати, это не просьба, а так пожелание! Я ведь не для себя… О счастье бедной женщины беспокоюсь! Вот. Ну да отвлекся я на приятное. Что поделать?

Место, где нам предстояло жить, хоть и являлось казармой, но все же слабо напоминало наше прежнее жилище. Десяток двух ярусных кроватей, так что все вольготно расположились внизу. Семь душевых кабинок, почему столько, для меня до сих пор является тайной. Ведь посадочных мест на два десятка человек?

Кстати командиры будут жить как белые люди, рядом что-то вроде однокомнатных квартир, с ванной и туалетом. Только без кухни, питаться все же придется в столовой. А она у нас общая, с персоналом второй базы!!! Уж Балагур-то точно сможет завести правильные знакомства… Хотя с точки зрения Рогожина, скорее не правильные. Короче мне здесь нравится!

— Ну, здравствуй, Руслан Иваныч, — невысокий, лысеющий мужчина, на вид лет пятидесяти от роду, тепло улыбается.

— Здравия желаю, товарищ генерал-майор, — капитан молодцевато отдает честь.

— Да брось ты это… — машет рукой. — О! И Степаныч здесь, — горячо обнимает вошедшего следом прапорщика. И с надеждой глядя в глаза спрашивает: — Отметим это дело?

Степаныч улыбаясь, показывает картонную коробку:

— И где у тебя чайник, Ефим Петрович?

— Так вот все, — показывает в сторону стола, на котором действительно стоит чайник и ваза с печеньем, рядом пакет с конфетами. Немного смутившись, поясняет: — Пытаюсь бороться с лишним весом, но…

— Враг коварно, соблазняет тебя сладким? — довольно улыбаясь, прапорщик приступает к таинству приготовления своего фирменного чая. Любителем, которого и является старый друг.

— Что поделать, постоянно проигрываю эту схватку, — сокрушенно вздыхает.

— Не пробовал убрать подальше?

— Пробовал, не помогает. Приношу обратно.

— Спортом займись.

— Ох, Юра, Юра, да если бы не спортзал, я бы вообще как колобок катался. А так хоть как-то форму поддерживаю. Вот есть надежда, что ты поможешь.

— Помогу, — кивает Степаныч, — но мои запасы не бездонные. Сам понимаешь.

— Достанем. Только скажи что?!

— Скажу, — глаза прапорщика хитро блеснули, — но сам понимаешь…

— Понимаю, — отмахивается Ефим Петрович, — пополним твои запасы. Тем более что это входит в довольствие. А чего нет, закажем.

— Вот и добре…

Тут видимо вспомнив, что есть еще один посетитель, хозяин кабинета, всплеснув руками, обращается к гостю:

— Извини, Руслан, ты же знаешь, какой Юра делает божественный напиток. Так что прости старика, — жестом останавливает готового что-то сказать Рогожина: — Вот только давай без званий, ты же знаешь, что из меня военный, как из тебя выпускница "Института Благородных Девиц". Я всего лишь скромный ученый, а военными делами заведует мой зам — полковник Семенов. Я вас позже познакомлю. Ну, расскажи, какими судьбами… А то, сколько лет уже прошло. Помнишь, как сопливым пацаном конфеты у меня таскал?

И глядя на виновато улыбающегося Рогожина, улыбается:

— Теперь посмотри, какой красавец вымахал.

— Это на твоих конфетах! — вставил свои пять копеек Степаныч.

— И то верно! А жена мне: вредно, вредно… — улыбка становится довольной. — Ну да ладно, давай о деле, воспоминаниям потоп предаваться будем. Рассказывай.

— Да что тут сказать, — пожимает плечами капитан, — мы по большей части Разина сопроводить…

— Да-да, — кивает Резнов, — это правильно. Очень ценный товарищ, очень. Я, правда, с ним еще не встречался, но мне сообщили, что он обладает ценнейшей информацией. Ах, прости, перебил.

— Да ничего. Информация у него действительно ценная. Да тут еще выяснилось, что мы вам Видящую привезли. Только с ней надо поработать.

— Ох, ты ж! — ученый начинает носиться по кабинету, в волнении потирая руки. — А почему я об этом только сейчас узнал?

— Да я сам только перед отлетом выяснил. Но ее надо лечить…

— Лечить? А что с ней, — обеспокоенно переспрашивает.

— Долго били и насиловали. В общем, мужиков как огня боится, — подал голос от стола, отмеривающий порции разных трав, Степаныч, — тяжело девочке пришлось. Чуть не умерла, вот и прорезался Талант.

— Ай-я-яй… Как не хорошо-то, — Ефим Петрович сокрушенно взмахивает руками. — Надеюсь, подонков нашли?

— Да. Парни наши и нашли…

— Я так понимаю, суда не будет? И их постигло "Справедливое Возмездие"?

— Увы, — разводит руками Рогожин, — просто убили.

— Что ж. Тоже неплохо, — и пожевав губу, сказал: — Поможем. Лично проконтролирую этот вопрос, — и, спохватившись, переспросил: — Так вы надолго?

— Если все нормально, то до весны. Хочу бандитов своих потренировать, пусть в снегу полазят, да и с холодным оружием погонять. У вас, надеюсь, есть арсенал?

— Есть, есть, — машет рукой, — хороший арсенал. Даже двуручные секиры есть.

— О как! А зачем? — удивляется капитан.

— Вот и я думаю, зачем? Лежат, место занимают. Кто-то напутал, знаешь ведь этих снабженцев. Когда вместо трех бочек соляры, спирт привезли, это как-то пережили…

Степаныч, чуть не выронил чайник, захохотав над подобной ошибкой. Резнов, тоже не остался в стороне от веселья. Только Рогожин едва сдерживаясь, хранил серьезное выражение лица. Отсмеявшись, ученый продолжил:

— Но когда вместо стеклянных колб прислали этот металлолом, молчать я уже не мог!

— Ну конечно… — у Степаныча вновь приключился приступ веселья.

— Юра, ну что ты смеешься? Нам же с реактивами работать!

— Извини. Не подумал, — с самым серьезным видом покаялся Иванов.

— Вот и я говорю. Разобрались, конечно, колбы прислали. А секиры на баланс, — сокрушенно вздыхает. — Юра, хватит ржать!!!

Но вскоре сам заулыбался, понимая весь комизм ситуации. Да и, в конце концов, не обижаться же на старого друга? Тем более что он уже выставляет на стол, три ароматно пахнущих кружки с чаем. Сделав несколько маленьких глотков и закатив в блаженстве глаза, Резнов поинтересовался:

— Вот скажи мне, Юрик. Почему никто не может повторить, сей божественный напиток? Ведь сырье, по сути, из одного источника? Ну, может ты, конечно, какие травки сам собираешь, но в чае у тебя стандарт! Ведь так?

— Так, — кивает Степаныч. — Только ведь есть еще и заговор…

— Так он тоже стандартный!

— А интонации? А тембр голоса? Это для функционала важны слова и настрой, а для вкуса именно интонации… Так что…

— Да знаю я, — обреченно вздыхает Ефим Петрович, — что ты как маленькому? Это я так по привычке сокрушаюсь. Но вы точно до весны задержитесь? — неожиданно обеспокоился он.

— Точно, точно, — уверенно кивает прапорщик, — наших сорвиголов надо хорошенько погонять. А то они что-то слишком самоуверенными становятся. Так и до беды не далеко…

— Да? — Резнов задумчивым видом отпивает маленький глоточек и с наслаждением жмурится. — Могу по старой дружбе, выделить несколько бойцов с третьего уровня. Они то, точно вашим мальчишкам место укажут…

— Спасибо, не нужно, — качает головой Руслан.

— От чего же? — Разин делает большие удивленные глаза. — Вашим парням не помешает посмотреть на настоящих бойцов, а тем немного размяться. А то скоро от скуки на людей бросаться начнут. Тут же не чего не происходит, а с мелкими инцидентами внешняя охрана справляется.

— Нет. Со всем уважением, но нет, — Рогожин отрицательно мотает головой. — Вы поймите у меня все Наделенные Силой. А некоторые просто уникумы, в некоторых направлениях… Так что тотального преимущества не будет. Да что говорить, я вот, например, с Хаматшиным не стал бы тягаться, кто лучше пальнет из СВД. Как минимум ничья… А ведь у него не предел, далеко не предел.

— Так не стреляйте!!! — всплеснув руками, поучительно произнес Резнов. — Сам же хотел с холодняком погонять? Или рукопашкой займитесь. Все быстрее будет!

— Угу… — протянул Степаныч, — а потом Милославский настучит по голове и совсем страх потеряет. С ним только Руслан и бьется…

— Ну, это вряд ли, — самодовольно протянул Резнов, — ко мне, кого попало, не ссылают, только лучших… Ой… — глядя на подозрительно смотрящих гостей понял, что сморозил глупость. — Ну а что? Тут ведь скучно вот и отправляют остудиться…

— Ага! А ты, значит, решил их повеселить? — сурово прищурившись, обвинительно произнес Степаныч. — И чего ты такой добрый? И главное чего ты нас так убеждаешь? Колись!!!

Резнов обхватив голову трагическим голосом протянул:

— Мужики, выручайте. Совсем девки одурели от безделья. Их сослали, а я страдаю…

— Девки? — глаза Рогожина подозрительно заблестели. — Гложут меня смутные подозрения…

— Правильно гложут, пять "Валькирий" сослали…

— Кто старшая?

— Аглая…

— Аглая! — Рогожин аж подпрыгнул на месте. — Нет и еще раз нет!!!

— Руслан, я знаю, что у тебя с ней напряженные отношения…

— Напряженные, — рассмеялся Степаныч, — да она за нашего мальчика, замуж собиралась…

— Только меня забыла спросить, — слегка покраснев от возмущения, вскричал, не сдержавшись, капитан.

— Ну что ты? Хорошая ведь девка?!

Резнув тут же начал кивать, подтверждая, что просто замечательная. "Только займите делом!"

— Да она дура ревнивая!!! — никак не мог успокоиться Руслан. — Дядь Фима, что хочешь делай, а держи ее от меня подальше.

Огорченный отказом, Ефим Петрович, покачал головой и предпринял последнюю попытку, а может предпоследнюю… Сдаваться он не собирался.

— Вот именно, дядь Фима! — грозный взгляд. — И ты не хочешь помочь мне? Вот она молодежь…

— Да я… — Руслан отводит в сторону взгляд, — я ж для тебя…

— Ну ладно, ладно, — пошел на попятную Резнов, — погорячился я, погорячился. Ну и ты меня пойми, дуреют девки. Наши парни к ним понятное дело подкатывают, а ты ведь знаешь, что "Валькирии" презирают тех, кто слабее их? Вот мужики и пытаются доказать. Вызывают. А эти от безделья еще и провоцируют. За три месяца, девять больничных. Девять! А впереди еще три месяца… Сам ведь говоришь, твои парни не промах! Пусть и не наваляют, но если на уровне будут, то глядишь, девки закрутят с кем. Успокоятся.

— Фима, я что-то не пойму, — Степаныч удивленно качает головой, — ты, что их приструнить не можешь?

— Да пытался я. Только как? Запретить задницей крутить? Они же не на прямую, а так: улыбнутся там, или мимо пройдя походку эдак… — и слегка мечтательно улыбнулся. — Хороши стервы. И ведь вроде всегда парни сами… — и просительно глядя на Руслана, повторил. — Выручай. Хоть делом заняты будут. Все не до дури!

— То есть, они будут моих парней калечить? — попытался отказаться Рогожин.

— Э, нет, — погрозил пальцем Резнов, — ты только что доказывал обратное… Ну, или, в конце концов, сам наваляй им. Я их в качестве тренеров отправлю, а там ты? А уж, надеюсь, своих парней от глупостей удержать сможешь?

Рогожин только тяжело вздохнул, переглянувшись со Степанычем. Вот как отказать человеку, которому оба обязаны очень многим?

— Что мы имеем? — начал загибать пальцы прапорщик. — Пять маящихся от скуки десантниц, причем одна из них наверняка жаждет крови нашего бравого капитана, — Руслан согласно кивает. — И десяток парней, только и делающих, что думающих о бабах. Охрененный расклад…

— Четыре десантницы, — поправил Ефим Петрович, — пятая наверняка вновь возьмется за выше упомянутого капитана.

Рогожин схватился за голову и застонал.

— А что ты хотел? Не все тебе над другими издеваться, — хохотнул прапорщик. — Да и жениться тебе пора!

— Степаныч!!!

— А что Степаныч? Юра дело говорит, — поддержал Резнов, — давно пора…

Прапорщик же продолжая посмеиваться, заметил:

— Ты лучше о пользе подумай! Если нашим головорезам девки по сусалам надают? Чуешь пользу? Такой удар по самолюбию. Они же горы свернут! Разве маленькое неудобство не стоит того?

— Маленькое? — сверкнув глазами, нахмурился Руслан.

— А что большое? Сколько времени прошло, Аглая наверняка давно уже думать про тебя забыла. Ну, подумай сам: девка молодая, красивая, наверняка кто-то был уже, так что зря ты напрягаешься.

— Эх-хе-хех… — прокряхтел капитан. — Переживу. А вот то, что парней можно слегка осадить, так это дорогого стоит. То, что от меня получают, воспринимают, как само собой разумеющееся… Ради такого дела я и десяток бывших выдержу, — и, вздрогнув, поправился: — Хотя это я погорячился… Пять… Нет. Две максимум…

Глава шестнадцатая

Утро не задалось сразу. И вроде все происходило, как обычно. Но! С маленькими нюансами. Во-первых, подъем нам устроили в шесть утра, чего, в общем-то, давно уже не наблюдалось, но и чем-то таким из ряда вон, не являлось. А дальше началось…

Открылась дверь в казарму и тихим голосом командира прозвучало:

— Подъем, — тут рефлекс подрываемся и начинаем одеваться с закрытыми глазами, пытаясь проснуться, — через шесть минут у главных ворот — на разминку.

Но прежде чем закрыть дверь, ехидно добавил:

— Опоздаете, даже есть в казарме будете. Фиг вам, а не поварихи! И свободного времени не обещаю. Время пошло!

Вот ведь подстава! Где эти ворота я примерно помнил. Но вот шесть минут!? Мало того что надо не заблудиться, так еще добежать успеть. А до них не меньше километра, а может и больше. Коридоры так виляют, что трудно определиться. Короче неслись мы как стадо носорогов, сметая все на своем пути. Как говорят, носорог плохо видит, но при его весе и силе это не его проблемы… Так и у нас получилось. Уж больно угроза страшно звучала. Кругом куча баб, и никаких вариантов. Похоже, капитан нашел выход! И все эти красавицы пройдут мимо нас? И ведь подобные мысли посетили не только меня:

— Мажор, это подстава! — взвыл белугой Балагур.

Парни с надеждой уставились на меня.

— Прорвемся! — и рванул к выходу, крикнув уже на бегу: — Не отставать!

Надо ли уточнять, что вторым рванул Балагур? Подстегнутый страшным обещанием командира…

Тут оказывается везде посты, и парни с автоматами. Серьезные такие… Пропуск требуют. А нам никто не давал. Вот он коварный план капитана! Я на миг даже растерялся…

Нет, я все понимаю… Сам служу. Но зачем было тыкать в меня автоматом? Подумаешь, пытаюсь объяснить… Но ведь я пытался? Вот теперь пусть не обижаются, оружие мы правда на всякий случай отобрали, а то вдруг кто пальнет в спину. А время утекает как песок сквозь пальцы. Еще два поста преодолели наскоком:

— С дороги, немедленно с дороги, — ору подбегая к бойцам охраны.

Понятное дело, что никто нас пропускать не собирался, даже вперед выступили. Один даже руку вперед выставил:

— Немедленно остановитесь. Предъявите пропуск.

Начинаем замедляться, лезу рукой в нагрудный карман. Эх, парни, вам бы нашего капитана в командиры, теперь вот лежите, отдыхайте. А уж про охрану возле главных ворот вообще молчу. Они-то такой гадости вообще никак не ждали. Нападают то с наружи, а тут сперва топот, что тоже не способствует тому, чтоб заподозрить в нас нападающих.

А вот когда мы уже открывали двери, взвыла сирена.

— Млять. Кажись, спалились? — протянул Лаки.

— Тебе не пофиг? Главное успели! — уже выскакивая на улицу, заметил Балагур.

А там стояли трое. Тепло одетые: Рогожин, Степаныч и еще какой-то полкан. Похоже, есть тут дорога покороче, есть.

— Запас в двадцать секунд, — глядя на секундомер, заметил капитан и, повернув голову к полковнику, заметил: — Как видите, Андрей Иванович, главное, правильно замотивировать. Так что? Спортзал на четыре часа в день, наш?

— Ваш, ваш, — пробурчал полкан. И взяв в руки рацию начал процесс:

— Отбой тревоги. Медиков на посты, — и видимо решив слегка нагреть обстановку в умах подчиненных, (а то, что кто-то за наш забег получит по голове и так понятно) добавил: — Медчасть. Если офицеры начнут просить вазелин, не давать!!! Я им устрою…

И уже капитану:

— За оружием пришлю. А сейчас до свидания, пойду драть пока тепленькие, — и, бросив взгляд в нашу сторону, поинтересовался: — Надеюсь, сильно никого не покалечили?

— Никак нет, — вытягиваюсь, — все же свои.

— Ну да, ну да…

Полкан скрылся, и пока дверь не закрылась полностью, оттуда раздался мощный рык и отборный мат. Капитан же взглянув, на наши начинающие замерзать тушки усмехнулся:

— Ну что? Даже шапки не взяли? Да уж, здесь вам не там! Внутрь в ближайшие полчаса лучше не соваться, поэтому вот вам первый урок выживания. Даже если будете двигаться, уши можете отморозить, поэтому отрываете или отрезаете полосу ткани от рубахи. Балагур! Не надо этого делать, вот держите, я уже приготовил. Так на всякий случай. Складываете в двойне и прячете уши. Так! Лаки, ты то Сибиряк, чего не сообразил взять шапки? Все побежали и ты побежал? Аргумент! Ладно, начинаем греться.

Оказывается для того чтоб мы вкалывали не жалея сил, нас даже подгонять не надо. Начал сачковать и все… замерзаешь. Так что греемся. Я сегодня так старался, что случайно сбил Руслана с ног. Хотелось бы верить, что не случайно, но… А может? Да нет! Поскользнулся я. И так удачно, что падая, зацепил командира под коленку. Хотя нет, не так. Поскользнулся — случайно, а зацепил, уже падая — осмысленно. Короче, Руслан остался весьма доволен. Ведь я воспользовался собственной ошибкой, а он сплоховал.

Вот ведь странный человек. Помнится, мы толпой его кое-как уронили, и он разбил себе нос. Так ведь, так доволен был, что мы вместе смогли сработать. Выходной дал…

Сейчас, по прошествии времени, и многое узнав о нем, начинаю понимать его поступки, и даже эту радость. Ведь как ни крути, чем больше мы можем, тем меньше шансов, что нас убьют. Хотя гоняет он конечно…

Ну да собственно обычная тренировка, не считая того что холодно и снег кругом. Хм… А ведь по логике вещей, в теплой одежде тренироваться будет: "Караул, помогите". Взопреем нафиг, да еще и неудобно. Да и ударить нормально через слой одежды… Чувствую, ждут нас веселые времена… А пока, пора завтракать.

Как я уже говорил, столовая здесь общая. И нас здесь любят! Так сильно, что удивительно, почему это одежка не дымится. Ну да я их понимаю. Встают то обычно часов в восемь. А мы устроили всем побудку в шесть. И если люди в гражданском, просто не выспались, то боюсь представить, как нас будут встречать военные. А ведь сейчас, здесь нет ни одного. Видимо полковник, все еще прочищает трубы.

Вот и думаю: не выспавшиеся, злые и голодные мужики — это сильно страшно? А ведь довольный жизнью Рогожин, твердо пообещал некоторые послабления режима. Все же что-то он у полкана выспорил, кроме спортзала. Так что по любому, мы у местных будем в фаворе. Потому что, несмотря на раннюю побудку, некоторые дамы посматривают в нашу сторону с интересом.

А Балагур, уже улыбается своей фирменной улыбкой девушке на раздаче, говоря замысловатые комплементы. Не только ей, но и тем, что стоят чуток в сторонке. Дамы благосклонно принимают его старания. А что? Их то мы факт не разбудили. Как известно кухня просыпается первой.

Так что стараемся не отстать от Вовки в раздаче комплиментов, дополнительный компот, он, знаете ли, стимулирует. Ну да Балагур, всегда действует наверняка, сейчас проведет разведку и через недельку будет здесь своим. А мы будем в курсе всех событий. Как это ни странно, но именно кухня знает все. А девчушки ничего такие, может чего и перепадет. Хотя ну его на фиг. Вспоминая последний заход по поварихам… Бр-р-р… Вован тогда клялся, что не знал, что эта подруга такая страшная. Ну да хрен с ним. По крайней мере, кормят тут вкусно!

С аппетитом уплетаем завтрак, с интересом посматривая по сторонам, только Лаки сосредоточенно пялится в тарелку, не отвлекаясь. Что поделать, женатый человек. Вот и не хочет себя лишний раз расстраивать. Причем, несмотря на то, что у нас коллектив мужской, и поржать над товарищем святое дело — над Сашкой в этом плане не прикалываются. А какой смысл? Пробовали шутить: типа он тут, а жена у него там одна скучает, а красивую женщину развлечь — долг любого настоящего мужчины. И что? Толку то? Он вообще такой: его подколют, а он не реагирует. Даст в морду и дальше не реагирует.

А кому это нужно? Учитывая, что в остальном он парень отличный, но вот тему жены лучше не трогать. Я то и не пытался никогда, а вот Балагур тот да. Пару раз даже разнимали их… И устраивали внушение, вместе с Ханом. Вот только Санины аргументы поубедительнее были. Так что теперь даже Вовка его Лиду не трогает. А там как-то привыкли. Иногда конечно… вот как сейчас:

— Лаки, ты глянь какая цыпа! — Вовка подталкивает локтем.

Сашка поднимает голову, смотрит и равнодушно признает:

— Красивая.

— Скажи, твоя лучше?

— Ты ж фотки видел, — усмехается Лаки, вот и скажи.

— Хм… Сложный вопрос…

Парням новая забава понравилась, и все принялись голосовать. Так как Лаки не голосовал, то результат получился девять голосов за его даму сердца. Ну не обижать же хорошего парня? Тем более что Лида действительно красотка, ну судя по фоткам.

Естественно, на достигнутом мы не остановились и принялись полушепотом обсуждать прелести присутствующих дам. А что вы хотите? О чем нам еще разговаривать? Вот еще бы Рогожин не обломал. А то нарисовался, улыбаясь и огорошил:

— Значит так, парни, у вас час переварить все что съели. Потом пойдем в спортзал. С вами будут заниматься новые инструктора. Учтите, это настоящие звери, даже я их боюсь. Но! Если вы меня не опозорите, гарантирую появление свободного времени, — улыбается, бросая взгляд в сторону сидящих невдалеке, женщин. — Но если нет… Пахать вам как медным котелкам.

И добивая на повал, пояснил:

— Учтите, здесь тьма народу и кое-что для досуга имеется. Так что можно и замутить… — многозначительно замолкает, глядя на наши счастливые рожи. — Конечно алкоголь для вас под запретом… Вижу по вашим честным глазам, что вы поняли. Но если хоть один на запахе попадется… Будет тихо сидеть, и завидовать остальным. Но для начала придется постараться, очень сильно постараться!

Глава семнадцатая

Глядя на парней понимаю, что мы похожи на банду голодных стриптизеров. Даже не смешно. Надеюсь, что в таком виде дальше пустого спортзала идти не придется. Потому что на нас одето что-то похожее на водолазный костюм, только из тонкой ткани. Хорошо хоть черной. И все это настолько тесно прилегает к телу, что видно каждую мышцу. Короче голышом и то не так вызывающе… Вот только не надо думать, что я ханжа, просто вид мужских задниц, затянутых в это… это… Короче я не в восторге.

Что? Вам интересно, при чем тут голодные стриптизеры? Так ведь стринги нам не выдали (и, слава богу), а без них как? Кстати, что забавно, одежка в самом начале такой не была. Это были слегка мешковатые комбинезоны, которые в результате превратились в это самое непотребство. Стоило их надеть, как они начали ужиматься. Хорошо хоть в паху, что-то напоминающее "ракушку", а то вообще не знаю…

— Стройся! — Рогожин в точно таком же комбезе, с улыбкой рассматривает нас. — Красавцы, хоть сейчас по бабам. Балагур, не кривись. За то товар лицом, хотя нет, не лицом… — довольно ржет. Явно намекая на обтянутую филейную часть…

В дальнем углу спортзала, размером с баскетбольную площадку, появляется Степаныч с небольшим ящиком на плече и с улыбкой смотрит на нас. Спасибо что хоть не ржет. Вот он ставит на пол свой груз, и, нажав на один из углов, поднимает крышку.

— Разбирайте.

В руках у меня что-то напоминающее десантный нож. Только с закругленным концом и кромкой. Хотя рукоять такая же. Наверное, тренировочный? Хотя он же твердый, если сильно ударить и партнер не успеет увернуться, проткнешь на фиг… Тогда что?

— У вас в руках симулятор холодного оружия, — начинает объяснять капитан, — в данный момент это нож. Лаки?

Сашка, прикрыв глаза, подкидывает симулятор, ловит, пару раз вращает:

— Ну, похоже… Почти. Работать можно.

— Точная характеристика, — вновь улыбается Рогожин. — Работает это так. Степаныч включи.

Прапорщик достает из ящика планшетный компьютер, включает и, ткнув пару раз в экран, кивает.

Руслан спокойно поднимает согнутую в локте левую руку и, уперев в предплечье "лезвие", нажимает. К нашему всеобщему удивлению, то спокойно гнется. Точнее складывается гармошкой. Отодвигает лезвие, оно вновь становится прямым.

— Попробуйте.

Переглядываемся и немного удивленно повторяем то, что до этого делал командир. К нашей общей чести хочу заметить, не заорал никто. Шипели, матерились, но не орали. Хотя это было больно!!! Сука-а-а-а-а… Симулятор, мля. Как будто натурально руку проткнул. А ведь еще удивился, чего это у Руслана веко дергается? А вот оно что! Садист, мля! Но честный, сперва на себе показал…

— Вижу, что теперь все знают значения слова "симуляция"? Вот и прекрасно. Сейчас у вас болит рука и значительно увеличился ее вес, так же ткань костюма стала тверже, и сгибать пальцы стало труднее.

— Командир, у меня вообще вся рука еле гнется, — пожаловался Маркони.

— Да, — кивает Рогожин, — такое возможно. Предполагаю, что ты нанес себе существенный ущерб. Степаныч, выключи.

Уф!!! Как офигенно!!! Больше не болит. А что? Классная штука, можно спокойно биться в полную силу, не боясь поранить товарища, и у самого стимул не зевать. Хотя мне то, наверное, придется опять с командиром сражаться. А значит, будет больно! Но вот если я его зацеплю…

Видимо что-то такое в моем взгляде промелькнуло, потому что он улыбнулся и подмигнул. Кошмар! Караул! Хелп ми плиз-з-з!

— Степаныч, поставь пока на временной минимум. Пусть попривыкнут.

"Да? Чего это он такой добрый? Не к добру это. Ой, что-то будет".

— Теперь повторяем за мной, — тянет за утолщение на вороте, и на голове плотно облегающий капюшон.

Класс! Вот бы еще лицо закрыть и цены не будет данной приспособе. Однако, как в воду глядел. Из ящика появляются прозрачные маски, внизу не большие отверстия для дыхания. Прикладываем к лицу и края плотно и крепко прилегают к костюму. Блеск! Теперь можно помахаться от души…

— Предупреждаю. В лицо сильно не усердствуйте, изменяется только лезвие. Рукоятью расхерачите рожи, маска удар не скомпенсирует. Так что учтите.

Как я и подозревал в напарники мне опять выпал командир. И пару минут незабываемых ощущений было обеспечено. Минимум оказался весьма странным. Как и сказал командир, временным. Боль-то осталось на прежнем уровне, просто заканчивалась через пару секунд, чего вполне хватало, чтоб схлопотать еще пару тычков. Но и я его зацепил! Да!!! Сперва по запястью с ножом полоснул, и, воспользовавшись миллисекундой замешательства, атаковал вторую руку. А что? Зря что ли учили? Фиг бы я до тела добрался. Да и в реальном бою повредить руки половина успеха. Вот и Рогожин одобрительно кивает…

— Минут через десять будут, — это в зал заскочил, выходящий куда-то Степаныч.

— Так, бойцы, хватит, — Рогожин снимает с лица маску и стягивает капюшон. — Приводите дыхание в порядок.

— Так когда было запыхаться-то? — слегка удивленно спрашивает Лаки. — Даже вспотеть не успели.

— Вот и хорошо, вам силы понадобятся. Ждем.

Рассаживаемся на полу, скрестив ноги. А что? Командир сказал отдыхать, значит отдыхать. По крайней мере, есть время внимательно рассмотреть маску. Что интересно, пока она не надета, нож на нее не реагирует… Интересная технология. Не думал что прогресс до такого дошел…

Глава восемнадцатая

Ох, ты ж… Беру свои слова, по поводу дурацкого вида костюма, обратно. Тут ведь оказывается все дело в том на кого его надеть… Эти пять подтянутых женских фигур смотрятся потрясно. Ждали то страшных мужиков, а тут пяток весьма симпатичных особ женского пола. Вот и приключилась радостная реакция. Кто начал аплодировать первым так выяснить и не удалось, хотя догадаться не трудно… Но Вован делая честные глаза, утверждал, что это был Сашка. Ага! Нашел на кого сваливать, еще бы на Марата указал… Балаболка.

Хотя получилось прикольно. Девицы обалдели от такого приветствия, но моментально сориентировавшись, выдали походку от бедра и таким макаром продефилировали в нашу сторону. Таким образом, выиграв очко в свою пользу… Я чуть слюной не подавился. О да, ради таких моментов стоит жить!

Но вот дальнейшее было, я бы сказал, хамством. Подойдя уставились на нас скучающими взглядами, а на губах начиная от ироничной и до презрительной улыбки. Да что они о себе возомнили?

Балагур конечно красавчик. Полушепотом, но так что б его было слышно этим нахалкам, спросил:

— Мажор, вот ты в этом деле поопытней будешь. Скажи, если трусов нет, куда деньги пихать?

Вот так вам! Тут такие мужики, а они рожи корчат! Правда, теперь не презрительные. Вот одна высокая, пепельноволосая красавица не выдержала:

— Я вижу, Руслан, что вокруг тебя, как и всегда, одни хамы?

— А что такое? — с невинным видом интересуется Рогожин.

— Ну, для начала, никакого понятия о субординации, — и повернув голову к Балагуру, продолжила: — Тебя не учили, что при встрече с офицером нужно отдавать честь?

— Прошу прощения, но я без головного убора, — Вовка, ехидно улыбаясь, проводит рукой по короткому ежику волос.

— И потом, — вмешивается Рогожин, — где сказано, что солдат должен отдавать честь го… ой, пардон, женщине без знаков различия. А то ходят тут разные…

— То есть, мы должны были сперва зайти представиться? — ощерилась дамочка.

— Как минимум, — кивает капитан.

— Сержантам?

— Да хотя бы мне, если ты такая гордая. Да и поздороваться, входя тоже.

— А ты меня не знаешь? — игнорирует последнее высказывание.

— Знаю, но может тебя уже в рядовые разжаловали.

— Кого? Меня? — девица начинает раздуваться от злости. — Я, в отличие от некоторых, на генералов не набрасываюсь!

— Это потому что ты карьеристка, и думаешь только о себе.

— Я? — еще чуть-чуть и из красивых ушек пойдет пар. — О себе? Не тебе говорить, у меня люди не гибнут.

Капитан вздрогнул и процедил сквозь зубы:

— А у меня гибнут. Потому что воюют, а не сидят в наказание на базе, вертя задницей и отправляя нормальных ребят в лазарет…

Ох ты ж! А ведь эти двое давно знакомы, и явно недолюбливают друг друга. Интересно, подерутся или нет?

А страсти накаляются. Капитан уже не кажется спокойным, он явно зол. Девица подло ударила в больное место. Да и остальные явно поддерживают ее. Вон рыжая стерва, пристально смотрит на меня, и проводит кончиком языка по губам. В другое время это наверняка бы подействовало, но не сейчас. Слегка приподнимаю бровь. Типа: "О чем ты"?

Девица делает глубокий вздох, так что грудь приподнимается и натягивает, до предела, и так облегающую ткань. Мне показалось или отчетливо проступили соски? Все! Я эту дрянь голыми руками раз… э-э-э… уделаю! А девица, слегка поворачивается, как бы шепча, что-то на ухо своей товарке, а на самом деле предоставляя на обозрение туго обтянутую филейную часть. Переступает с ноги на ногу… Ах ты… Вот я тебя вы… э-э-э… выжму до талого на спарринге.

Вот ведь. Пропустил весь "диалог" двух командиров. Уловил только что-то про детский сад, и воспитателя школьников. Вот Рогожин сплюнув, скомандовал:

— Ты со своими к той стене, я со своими к той.

Расходимся. Злой как черт Рогожин задвигает речугу:

— Мужики, каюсь, хотел вам показать, что вы еще совсем мало можете. Но в свете последних событий, — оглядывается к противоположной стене. — Концепция поменялась. Хочу, чтоб вы их порвали. Биться будете пять на пять. Мажор, Лаки, Пепел, Хан и…

— Командир?

— Балагур?

— Командир, пусти. Там одна дрянь мне рожи корчила! Пусти! Сука буду не подведу!

— Хм… — с сомнением оглядывает рвущихся в бой парней. — Хорошо. Пятый Балагур.

Те, кто остался не у дел расстроено вздыхают. Но что теперь? Выбор сделан. Хотя тут только по поводу пятого и можно думать. Да и то выбор между Вовкой и Листиком. На второго, как вы понимаете, именно в этом деле полагаться рискованно. Хотя есть еще могучий Молот, но он все же довольно медлительный. По нашим меркам конечно. Так что выбор очевиден… Но раз уж Вован сам напросился, то и спрос особый.

Тем временем капитан принялся раздавать ЦУ:

— Учтите, девки резвые, зазеваетесь, мигом нож в брюхо получите. С последствиями вы уже знакомы. Будут отводить глаза, но вам это не страшно. Вы привыкли меня по кустам выискивать, так что просто учтите. Кстати у вас высокий уровень отводки, так что можете использовать как козырь…

— В бою? — снял у меня с языка Пепел.

— А что? — удивился Рогожин. — На бегу же используешь. Конечно это не то, что в укрытии и без движения, но мгновение вам даст.

— Так не делали же никогда?

— А против кого? — усмехается капитан. — Вы тогда к тому же Мажору вообще не подберетесь. Или вон Лаки, тоже достиг весьма впечатляющих успехов. А они и так самые сильные бойцы. Короче не отвлекай. Про их уровень могу сказать мало, знаю только старшую Аглаю и вон ту рыжую Алену. У них вполне приличный уровень. Про остальных не знаю, поэтому и предупреждаю. Но отводку они используют на автомате, как помощь в бою. Десантницы они, а вы диверсанты. Скрытность ваш хлеб, так что не прогадайте. Что еще? Ах да… Самое главное. Аглая моя бывшая… — развернулся и, захватив оставшихся без дела парней, отвалил к боковой стенке. Психолог хренов!!!

— Мля… — тоскливо протянул Вовка.

И он прав. У каждого из нас была в жизни бывшая. Ну, может, кроме Сашки. Надеюсь, что и не будет никогда. Дай то бог! Деда, не для себя прошу!!!

И как потом в глаза ему смотреть, если так опозорим? А? Это хуже чем сесть в лужу, перед возлюбленной. Она сама придумает оправдание и пожалеет. Так что тут можно массу плюсов найти. А вот бывшая… Это же… Это как…

— Мужики, слушай мою команду.

Вот это другое дело. Услышав волшебное для каждого военного человека слово, мгновенно подобрались и приготовились внимать.

— Балагур, которая рожи строила?

— Вон та чернявая, вторая справа.

— Забирай. Лаки тебе Аглая, мне Алена.

— Может наоборот?

— Нет, — трясу головой, — они нас не знают. Значит, предположат, что мы сами по силам распределимся. Но есть вариант, что рыжая захочет со мной разобраться. Не зря же глазки строила?

— Тоже верно, — кивает Хан.

— Вот и я говорю. Вы с Пеплом разбирайте оставшихся. Ваша задача продержаться сколько сможете. Не завалить, а продержаться! Не рискуйте, иначе нам хана. Лаки, теперь ты. Что хочешь делай, но поверни Аглаю ко мне спиной. Понял?

— А если ты сам в этот момент спиной будешь?

— Подашь сигнал.

— Какой?

— Клевые титьки, — тут же подсказал Балагур.

Хотел рявкнуть, но передумал:

— Логично. Точно не догадается что это сигнал. А там главное не зевать, как только атакую, Лаки добивает. Если Алена меня достанет, все равно без Аглаи полегче будет. Но если не свалюсь, сразу вцеплюсь мертвой хваткой, тут уже все будет зависеть от тебя, Санек. Вали и помогай мужикам. Все. Джинн выходит.

Рогожин выходит на центр зала и подает сигнал подойти. И пока мы с двух сторон приближаемся к нему, говорит:

— Бой на ножах, максимальный уровень. Тех, у кого маска засветится красным не трогать. В случае болевого, сдающегося отпускать немедленно. Калечить друг друга последнее дело, — пристально смотрит на девушек. Спасибо что не на нас! Вот обиделся бы честное слово. Те же переглянувшись, кивают.

— В остальном правил нет.

— Что и в пах можно? — вылезла вперед рыжая язва, поглядывая в мою сторону.

А чернявая, задумчиво, окинула взглядом Вована. Тот аж вздрогнул… Я если честно тоже. Ну, я ей это припомню…

— Можно, — кивает капитан, — только теперь не обижайся, когда тебе по титькам настучат. А судя по тому, как Мажор внимательно их рассматривает, именно туда тебе и прилетит.

Нет, ну капитан красавчик!!! Вот так вам, девоньки. Теперь думайте не о том, как нас этими самыми буферами отвлечь, а как по ним не получить…

Собственно ни у кого не вызвало нареканий, что я и Балагур встали напротив нахалок. Лаки же поступил красиво: слегка поклонившись Аглае, выдал:

— Раз Мажора уже ангажировали на этот интимный танец, позвольте предложить вам, со всем почтением, свои услуги. Но так как, к вашему сожалению, я женат, могу предложить только мордобой и ничего более…

Думаете, она отказалась? Ага! Так на Саньку сверкнула глазами, что сразу все стало ясно… Пепел же обратился к довольно симпатичной девушке с явной примесью восточной крови:

— Я конечно холост, но боюсь, вам тоже ничего не светит. К моему сожалению самых симпатичных уже разобрали, так что интим не предлагать.

Девчонка, вспыхнув, стиснула в руке нож, сверля Андрея многообещающим взглядом. Хану уже можно было ничего не говорить, вроде распределились. Но, как говорится, доводи дело до конца. Мы ведь не из любви к искусству. Для дела стараемся. Вывести из равновесия такого опасного противника, считай, половина дела сделана.

— Лично вы можете сразу предлагать, думаю, в этом деле вы сможете дать мне фору в отличие от боя на ножах. Так зачем тратить время?

— Размечтался. Предлагалку сперва отрасти…

Вот и блондиночку вывели из себя. Кстати Марик не прогадал, у нее самая большая грудь. По такой приятно… э-э-э… постучать.

Танцуем. О да! Это танец! Опасный и завораживающий! Здесь настоящая боль и страсть. Девушка Алена сверкает глазами сквозь маску, прекрасная, как змея, приготовившаяся к броску. Ее удары опасны и непредсказуемы. Но… Она ничто по сравнению с моим учителем, братом и командиром. Поэтому мы бьемся на равных, возможно я чуть быстрее и, конечно же, сильнее ее. Но вот попасть не могу. Нож скользит буквально в миллиметре от тела. Да! Она мастерски отводит глаза, опыт и постоянная практика много значат, но я справляюсь. Хотя и уворачиваться труднее, чем обычно. Ведь нож в руках тоже стремится пропасть из поля видимости. Ох, Руслан, почему же ты не учил нас. Что может заменить практику. А ведь нужно следить еще и за Аглаей…

Чуть отвлекся и все. Нож рыжеволосой красавицы, скользит по предплечью. Отвлекла, запутала… Руку скручивает боль, она не настолько велика, чтоб выронить оружие. Но я роняю. Радостное торжество заполняет холодные, ледяные глаза. Все пора…

Мимолетная растерянность, от осознания того что я пропал из виду. Это тебе не банальная отводка, скрывающая взгляд. Это мой особый талант. Конечно, она разберется, если дать ей лишнее мгновение. Но его то, как раз, и нет. Сильный пинок в живот, нанесенный из пустоты, отбрасывает Алену на несколько метров назад. Кто сказал, что люди не летают. Если хорошенько засандалить то очень даже…

И ведь не жаль ее. Эта дрянь дважды пыталась отбить мне самое дорогое, в последний раз почти удалось. Вся внутренняя часть бедра горит. От всей души била, если бы в последний момент не среагировал, меня бы уже уносили. И вот вопрос, а нужны бы мне были после этого бабы?

Пока Алена летела, подхватываю, неуспевший упасть на пол нож, и прямо так, распрямившись как пружина, выстреливаю в сторону наседающей на Сашку Аглаи. Симулятор отмечает поражение почки, девушка выгибается назад. Как просто звучит… А ведь это боль, возможно даже более реальная, чем настоящая.

Свободной рукой перехватываю ее за шею, и Лаки наносит четыре быстрых удара левой рукой. Один по касательной в бок, следующий в правую руку, потом во внутреннюю часть бедра (Ну почти бедра, что это на него нашло?) и последний напротив сердца.

— Должок, — хрипит искореженным, оскалом боли, ртом. И падая на колени, сипит: — Прости, брат…

Похоже, ему все же прилетело и достаточно сильно. И только на остатках воли он смог продержаться последние мгновения.

Отпускаю ставшую тяжелой девушку. И бросаюсь к начинающей подниматься Алене. Сильная девка, после такого удара мужики не встают. Или я все же немного сдержался? Все же девушка.

Рыжая стерва пытается полоснуть ножом по ногам. Но, увы. После моего удара координация нарушена, а уж, чтоб отвести глаза, и разговора нет. Но я сегодня добрый. Поэтому просто подаю ногу навстречу, слегка двинув вперед. Нож отлетает в сторону. Теперь просто и незамысловато в шею. Все! Алес!

Оборачиваюсь, стремясь поскорее броситься на помощь парням. Все же им противники достались попроще. Все еще на ногах и довольно резво скачут. Кроме Балагура, тот сцепился в партере со своей брюнеточкой. Ну да ему будем помогать в последнюю очередь. Уж такой здоровяк как Вовка наверняка сможет побороть женщину?

Проклятье, я сейчас разрыдаюсь от умиления. Вроде только что не шевелящийся и скрючившийся от боли Сашка, выбрасывает вперед руку, "подрезая" голеностоп противнице Марата. Та вскрикивает, то ли от боли, то ли от неожиданности. И получает критическое повреждение, от ножа Хана.

А вот красотка с восточной внешностью, сражающаяся с Пеплом допустила непростительную ошибку. Разорвав дистанцию, попыталась посмотреть, что произошло. И получила нож в поясницу, от одного очень симпатичного старшины. Вы же не будете спорить, что я симпатичный? Подумаешь нос слегка набок. Не сильно ведь! Если не присматриваться, то и не заметно, вовсе. Это меня Руслан наградил. Вон довольно улыбается, хороший человек.

Ой… Про Балагура забыли! Толпой бросаемся на помощь, чем раньше победим, тем быстрее перестанет крутить от боли Санька.

Млять… Я говорил, что Вова клоун? Да? Точно говорил? Ну, ничего страшного, скажу еще раз. БАЛАГУР КЛОУН!!! Приказ, какой был? Продержаться. Вот он его и исполнил, но по-своему? По Балагуровски.

Перед началом боя… артистичный клоун Вова, состроив масленые глазки, уставился на титьки и начал облизываться, возбужденно дыша. Короче продемонстрировал свою сущность. Это ли не убедительно, ведь не притворялся же подлец.

Девица же постаралась принять самую соблазнительную из своих поз. Что, учитывая наряд, не так и сложно. А когда Вова с глупой улыбкой и дебильным взглядом попер к ней. Подпустила поближе и… лишившись ножа, оказалась погребена под сотней килограмм стальных мышц. Отшвырнув на всякий случай в сторону свой симулятор, Вова облапил красотку и начал с ней бороться. Не позволяя вывернуться и атаковать.

Это он так объяснял, а на самом деле он ее банально мацал… Девица же почуяв настоящую мужскую силу, принялась вырываться, и не просто так… а очень активно. Так что если бы не маски, то в тот момент, когда мы подбежали они бы уже сосались в засос…

— Балагур, мля-я-я!!!

Услышав командный рев, в моем исполнении, Вовка бросил бороться за нашу победу и вскочил. И с улыбкой кота сожравшего кринку сметаны, причем пойманным он себя не считал, начал гнать:

— Товарищ старшина, ваш приказ выполнен. Противника держал, сколько мог!!!

— Балагур, ты в курсе, что ты клоун, — раздался довольный голос Рогожина.

— Так точно, товарищ капитан, но прошу заметить, исполнительный клоун. Ах ты ж, сука-а-а…

Сколько раз было сказано, не доверяйте женщинам. Девица, только что с увлечением искавшая швы на костюме Вована, подхватила с пола нож, и вогнала ему в поясницу… С одной стороны молодец, бой то не закончен и Балагуру наука. Но вот с другой дура дурой. Удар то нанесла, но вот про то, что Вова на одних рефлексах ответит, не подумала. А ведь Руслан говорил, маска удар не держит, но как оказалось и не ломается. Но видимо, в ней предусмотрен предохранитель на подобный случай. Ведь если бы она не слетела, пока девчонка, кувыркаясь, летела вдаль… А ведь могла, захлебнутся кровью, собравшейся под маской. Хотя нет. Мы то здесь.

Как вы понимаете, после удара, которым можно пробить стену, а в тот момент Вовка не сдерживался, выглядела девушка хреново. Выключили симуляцию, вызвали медиков. Те поставили диагноз, жить будет… Уже хорошо. А то Вовка сам не свой. Когда же выяснилось, что маска все же помогла, и там всего лишь сломан нос и челюсть… То все облегченно вздохнули… Могло быть и хуже. Проклятье! Так вот почему мы на ножах бились?! Просто в рукопашке, мы бы порвали девок только за счет силы… Что Вова и доказал…

Глава девятнадцатая

В небольшой кают-компании, по традиции принадлежавшей спецназу, дежурившему на объекте, царило сумрачное настроение. Мало того, что вместо двух месяцев в этой дыре, с щедрого плеча начальства, отсыпалось целых шесть, так еще и опозорились. Как оказалось на всю базу…

В том, что порой тренировки записываются, нет ничего странного. Просмотреть собственные ошибки всегда полезно. Но как неприятно их осознавать! Например, то, что не стоило так пренебрежительно относиться к хлюпикам из отдела информации…

Ведь, наверняка, паразиты, собрались поглазеть на, выглядящих практически голыми в тренировочных костюмах, девушек. И запись включили, чтоб потом насладиться видом в спокойной обстановке. Вот не сволочи ли? Запись уже разошлась по всей базе… Особенно смаковали, процесс партера… Почему такая уверенность? Так ведь вот она, на экране огромного телевизора. Доброжелатели подбросили диск с записью и письмо с соболезнованиями. Точнее: обличительной, гневной речью о подлости наглых парней… наверное, оборжались, пока сочиняли.

Вот и Аглая гневно носится от стены до стены, обещая всякие кары на голову шутников.

— Успокойся, — рыжая Алена, кривясь при каждом движении, откидывает прядь волос за ухо. — Кого ты наказывать собралась? И главное как? Морды будем бить? А потом еще годик, будем сидеть, и охранять камни на дальнем астероиде? К людям нас факт больше не подпустят.

— Да и стремно, — протянула Рита, девушка, слегка, восточной внешности. — Все равно, что в детском саду буянить…

— И что? — сверкнув глазами, возмутилась Аглая. — Простить и забыть? Так ведь не дадут. Над нами вся база потешается. "Наконец-то этим стервам вставили фитиль". Сама в столовке слышала.

— А я-то думаю, чего это ты такая неуклюжая, взяла и опрокинула поднос, на белый халат бедной ассистенточке, — заулыбалась Алена.

— За что боролись на то и напоролись, — с философским видом протянула Хельга, весьма миловидная блондинка. — Так что поддерживаю Алену, помирать со скуки мне не охото. В глаза смеяться все равно побоятся, а за глаза, про нас и без того что только не говорят.

— И что? Понять и простить?

— Командир, ты еще предложи "Коршунам" отомстить. Это ведь они нам настучали, а Ольге, так вообще, все лицо в мясо свернули, — Хельга все с тем же философским видом, поводит плечами.

— За Ольку особый спрос! Я этого Рогожину не прощу.

— Слышь, подруга, — неожиданно окрысилась Алена. — Ты нас в свои сердечные проблемы не вплетай.

— Сердечные? — тут же заинтересовались Рита и Хельга.

— Аленка!!! — зло, сверкнув глазами, Аглая остановилась и уставилась в глаза старой, боевой подруге.

— Что Аленка? Между прочим, ты сама виновата, что он тебя бросил.

— Я?!

— А кто? Ты его даже ко мне ревновала. Ко мне!!!

— А ты типа ему глазки не строила? — прищурив глаза, смотрит на Алену.

Рита и Хельга затаив дыхание прислушиваются к перепалке. Ведь говорится о таких интересных для любой женщины вещах.

— Ну, подумаешь, пару раз…

— Пару?

— Ну, может три. Что здесь такого? Ну, пококетничала немного… В конце концов, Руслан не дурак, чтоб спать с подругой своей девушки.

— Да? Откуда я знаю? — Аглая обреченно машет рукой. — Все они одинаковые.

— Зря ты так, подруга. Руслан точно не такой.

— Да? С чего ты взяла? — и пристально уставившись на Алену, глаза которой начали бегать из стороны в сторону, взвилась: — Ах ты, сучка!

И не избежать бы кровопролития, если бы Алена, достаточно хорошо знающая, свою подругу и командира, не метнулась к выходу. Дверь захлопнулась перед самым носом Аглаи и была тут же подпертателом с другой стороны.

— Открой, хуже будет!

— Лайка, я же для тебя старалась!

— Для меня? А ну открывай…

Ох уж эти женщины. Прошло всего полчаса, а они уже вчетвером обсуждают, какие же мужики козлы. Действительно! Стоит ли двум старым подругам ссориться из-за неверного изменщика… Возможно, мужчины в недоумении воскликнут:

— Ведь Руслан не изменял Аглае, где логика?

На что женский пол "справедливо" вопросит:

— Откуда знаете? Свечку держали? — и добьет их, "железным" аргументом: — Все вы, мужики такие…

Так что остается только смириться с тем, что у женщин своя логика… Но за то они красивые… И спросите любого мужика:

— Какую жену ты хочешь? Умную или красивую?

Какой ответ получите? ВО-О-ОТ!!! Так что сидите и не жалуйтесь!

— Нет, это же надо так подставиться?.. — Аглая сокрушенно качает головой. — И ведь не скажешь, что нечестно уделали.

— Я бы даже сказала, красиво, — Алена встряхивает густой рыжей шевелюрой. И пусть волосы, по традиции, пострижены не слишком длинно, но все же достаточно, чтобы иметь такую возможность, да и чувствовать себя женщиной тоже…

— Вот только больно, — Аглая сверкает глазами, — этот паразит, как его? — прищелкивает пальцами.

— Лаки? — с сомнением предполагает Хельга.

— Да, да Лаки. Зря я его в пах пнула…

— Ну, у тебя, по крайней мере, все прошло после того, как симулятор отключили, а я лишний раз вздохнуть не могу. Еще и ты за мной гоняешься.

— А ты не зли меня.

— Уж как получится…

— Что доктор сказал?

Алена с сомнением проводит по животу:

— Доктора в шоке…

— Почему, — девушки удивленно смотрят на подругу.

— Говорят: что, судя по размерам синяка и характерным повреждениям, у меня внутри должен быть кисель… Так что, несмотря на то, что я тоже пыталась яйца отбить… Врезали мне четко и весьма профессионально, чтоб улетела, но и не покалечилась. Так что зря ты, Лайка, на Руслана бочку катишь, сами мы напросились… Если бы хотел унизить, свел бы в рукопашной, и раскатали бы нас без шанса на амнистию…

— Да? А сейчас что? Вся база ржет!

— Так ведь ржут то в основном, из-за Ольги и этого их…

— Балагура, — вновь подсказала Хельга.

— Вот! Ох, не зря они его так зовут… А Олька тоже дура, зачем кинулась?

— Мне кажется, — задумчиво протянула Рита. — Она на себя разозлилась… — и, вздохнув, тоскливо протянула: — Видели, как парни расстроились из-за нее?

— Ты что? Их, жалеть собралась? — сверкнув взглядом, грозно вопросила Аглая.

— Командир, я понимаю, что у тебя личное. Но скажи, неужели Рогожин такой уж плохой?

На красивом лице Аглаи промелькнула целая гамма чувств: от ненависти, до теплоты:

— Да нет. Он ведь всегда был самым лучшим… — неожиданно лицо исказила гримаса, и девушка в голос заревела: — Ой, дура я, девки! Какая же я дура-а-а…

И вот четыре сильных женщины: стойко переносящие любую боль и лишения, плачут. И, как всегда, причина тому мужчина…

А, как известно, слезы лучшее лекарство для израненной женской души. Вот и сейчас глядя на подруг слегка осоловевшими глазами, Хельга с сомнением произнесла:

— Я конечно Рогожина в бою не видела, но позволю себе усомниться, что он самый крутой боец. Мы как-то на "Пегасе" два месяца провели, так там командир десанта майор Стивенсон, вот кто крут. Он у нас рукопашку подтягивал, так троих, четверых за раз раскидывал…

— Тю! — Алена улыбается. — Ты о Джонни что ли? Не хочу тебя расстраивать, но это без вариантов.

— Не согласна! Четверых "Валькирий" раскидать это да…

— Ну, тогда слушайте. Аглая то эту историю знает.

— Ничего, я еще разок послушаю, — успокоившаяся девушка, ехидно улыбается. — Поучительная история. Особенно для молодых и сопливых.

Рита и Хельга смущенно отводят глаза, что поделать, если они всего пару лет, как в одном из самых элитных женских подразделений.

— Дело было как раз на пресловутом "Пегасе". Признаться честно, что тогда еще капитан Стивенсон, произвел на меня самое неизгладимое впечатление. Но вот то, что он уже тогда был избалован вниманием "Валькирий" и так понятно. Сильный, быстрый, смелый. Ну что еще нужно? Правильно! Получить от него по шее. Но учитывая то, что он таскался от одной к другой, честь завалить меня в койку, надо было еще заслужить, — ехидно улыбается. — Не буду углубляться в вопрос, но капитан был совсем не против, отведать комиссарского тела, — Алена изгибается, пытаясь провести руками по телу, для большего антуража. Но ойкнув, кривится и прижимает руки к животу.

— Черт бы побрал, этого Мажора. Вот ведь позывной… — но заметив недовольные взгляды, продолжает: — И несмотря на то, что мужика у меня не было уже давно, и очень хотелось пошалить. Бились мы на холодняке. Знаете, я потом думала, а зачем? Вот чего выпендривалась? В рукопашке у него еще были шансы, но не могла же я поддаться…

— Так ты что выиграла? — удивилась Хельга.

— Выиграла, выиграла. А молодому пацану, которого Руслан гоняет в хвост и в гриву, продула. Вот и думай…

— А чего тут думать? — неожиданно оживилась Рита. — Нас ведь уделали? Бой то пять на пять был? Да не тупите вы. Расхватают мужиков и все! Вам хорошо, а я, между прочим, до сих пор девственница. Жаль только, — лицо девушки исказила гримаска разочарования, — что не во вкусе моего противника…

— Пепла, — вновь подсказала Хельга.

— Ну да, Пепла.

— А кто тебе сказал, что не во вкусе? — удивилась Алена.

— Так ведь сам перед боем и сказал, — видно, что девушка расстроена.

— Понравился? — тут же заинтересовалась Хельга.

— Да какая разница?

— Не скажи, — задумчиво протянула Аглая. — Смотрел он на тебя, когда мы подошли, это потом парни разозлились. Так что думаю, он просто хотел тебя из себя вывести…

— Думаешь?

— А что тут думать? Боец он серьезный, по крайней мере, не хуже тебя. Так что урона не будет. Вызови его раз на раз. Если примет, значит во вкусе.

— Только пусть Руслан правила объяснит, — тут же вмешалась Алена.

— А с Русланом, кто будет говорить?

— Ты и будешь.

— Я?

— А кто?

— Ни за что!!!

— Ты его вернуть хочешь? — Алена пристально смотрит в глаза Аглаи.

— Я? — и на мгновение, задумавшись, Аглая с сомнением шепчет: — Да и бесполезно это.

— Не скажи…

Так начал зарождаться коварный план… примирения.

Глава двадцатая

Двадцать километров на лыжах, да еще по холмистой местности это вам не хухры-мухры. Это капец какой-то. И дело тут вовсе не в том, что далеко бежать. А в том, что лыжник у нас только один — Сашка. У него, если вы помните, первый разряд по биатлону. Бежит гад и наслаждается, а для остальных это попадалово. Группы мышц-то работают совсем другие, так что… Бежим. Вот какой извращенец натоптал здесь такую длинную трассу? Вот ведь гад! Э-э-э… нет. Стоп. Это был явно очень хороший человек. ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ. Потому что если бы лыжни не было, мы бы ее проложили. И не факт, что короче…

Выползаем на край леса, там нас ждут вырвавшиеся вперед Джинн и Лаки. Руслан что-то объясняет Сане, а тот кивает.

— О вот и потеряшки, — улыбается капитан, — надо было вам с девчонками на лыжне соревноваться. Вот бы где они вас уделали.

— Командир, дай срок, научимся, — пытаюсь помять, через плотные штаны, ноющие ноги.

— Конечно, научитесь, — лыбится, — или сдохнете, или научитесь. Куда маски стягиваете, не хватало простыть еще.

Вздохнув, натягиваем на место, шапки с прорезями, защищающими от холода не только голову, но и лицо. А так хотелось охладиться!

— Вы эту дурную привычку бросайте. Вам здесь не там. Мигом простуду схватите. Ладно, снимайте лыжи, походите немного. Нам еще бежать и бежать.

Хорошее место, ветром почти весь снег сдувает, так что слой всего сантиметров пять. Ох, хорошо! Делаю несколько приседаний и наклонов. А ведь уже забыл, что это такое, боль в ногах. Чувствую, что пойдет нам на пользу прибывание в Сибири. Не зря командиры решили здесь задержаться…

Только не надо думать, что я стал мазохистом. Просто бандиты убедительно доказали, что пот из пор лучше, чем кровь из ран. Вон даже Балагур не ропщет. Поторопился я что-то с выводами:

— Командир, в жизни столько не бегали…

— Так! Трупам слова не давали. Ты у нас кто? Единственный погибший. И хотя задачу ты выполнил, и даже погибая, вывел противника из строя… То есть, можно сказать, принял героическую смерть.

Балагур вздыхает и отводит глаза. Тем временем Руслан продолжает издеваться:

— А, как известно, героям у нас почет и особая забота. А то, как же ты без броника? Вдруг опять баба из кустов выскочит, а ты беззащитный? Надеюсь, ты ценишь мою заботу?

— Так точно! — не слишком бодро отвечает Вовка.

Ну, еще бы, мы то чешем налегке только с разгрузками и оружием, а он при полном параде. Кроме броника еще и с рюкзаком, в котором лежит сухпай. Который, надеюсь, есть не придется и мы все же выберемся до ужина на базу. Но как выразился Рогожин:

— На всякий случай.

Хотя мне кажется, что это самое простое, что можно было нагрузить на Балагура, чтоб он в конце дня был еще жив.

Поэтому мы так и отстали, а Саня, напрягая все свое умение, гнал вперед, отрывая от нас капитана. Ну не мог же Руслан позволить, чтоб Лаки его обогнал…

Так что у Вовки нет ни одного патрона, рожки пустые. Гранаты тоже сменили хозяина, как и несколько плоских банок тушенки. Короче все, что не бросится в глаза. Тут главное не забывать ржать над Балагуром, чтоб капитан не спалил… Кстати пришлось дать Вовану в ухо, не хотел участвовать в авантюре. Типа подставлять не хочет! Тоже мне бегун-тяжелоатлет!!! Раз сражались вместе, то и вина общая…

— О, а это что такое? — Рогожин внимательно смотрит через небольшое поле в сторону противоположного края леса. И бросив в нашу сторону: — Ждите здесь, — как есть без лыж, бегом преодолевает несколько десятков метров, отделяющих нас от леса. Скрывается в кустах. Секунд тридцать ничего не происходит. И вдруг, истошный крик капитана…

Сердце замирает от ужаса. Что может заставить ТАК кричать нашего командира? В едином порыве бросаемся на помощь. Лишь бы успеть!!!

Не успели, как есть, не успели… Вот и Рогожин, прислонившись плечом к дереву и глядя на наши барахтающиеся чуть ли не по шею в снегу тушки, ехидно интересуется:

— Ну что хана командиру? Нет его, Мишка задрал. Как же так-то? А может это вы специально? Избавиться от меня хотите?

Вот сказал бы ему… Счас, только от снега отплююсь и скажу:

— Научи!

— Ага! Круто! Я тоже так хочу! — перевернувшись на спину и раскинув руки, лежит в сугробе Балагур.

— И я…

— И я… — раздается со всех сторон.

Раздосадованный такой реакцией Руслан, сплевывает и недовольно бурчит:

— А где обычное, командир садист, шутки дурацкие, домой хочу…

— А по воде тоже можно бегать? — со взором горящим, поинтересовался фанат всяких боевых искусств, Пепел.

— Что-то с вами становится скучно, — задумчиво тянет капитан, — или вы привыкли, или я старею.

— Так мы же наказанные, — пожимаю плечами, — так что ожидали чего-то эдакого.

— Вот, вы уже и наказаний не боитесь, — все больше строит из себя расстроенного Руслан.

— Командир, ты садист.

— И шутки у тебя дурацкие.

— И мы прям раздавлены.

— Честно-честно.

— Гы-гы-гы…

— Клоуны, — добродушно улыбается Руслан. — Но командира все равно не спасли.

— Это да, — охотно соглашаюсь с ним. — Давай в наказание по снегу учиться бегать.

— А по воде можно? — завел старую пластинку Пепел.

— Да можно-можно, потом научу… весной после ледохода.

— У, Пепел, ты дебил, — вынес правильный диагноз Пьеро. — Это я тебе как не состоявшийся доктор говорю.

Настроение капитана начинает расти прямо на глазах:

— Это хорошая идея. А то в теплой водичке быстро не научишься.

Пепел начинает втягивать голову в плечи, с опаской поглядывая вокруг. Но как это ни странно, спасает его именно Руслан:

— Хотя разница в умениях не велика. Хм… М-дя… Так что поржать не выйдет. Если только чуть-чуть. Ну да ладно, для начала, научитесь смотреть по сторонам. Видите, здесь понижение ландшафта, а на верху снега нет. Куда-то он ведь делся? Хотя, куда? вопрос уже не стоит, вы в нем сидите. Вылезайте, косячники. Вы еще сегодня с ног должны свалиться… — довольно смеется.

А что? Любой вам скажет, группа жестко наказана. Кросс мотает, в снегу барахтается. И по фиг, что нас этим не убить. Главное то, что Руслан на самом деле нами доволен, просто показывать этого не хочет. Не поймут. Вроде как виноваты…

Вам интересно, когда мы успели? А долго ли умеючи? Особенно если есть такой замечательный парень как… Балагур.

Хотя именно в этом косяке его вина минимальна. Самым главным оказался, один очень симпатичный, скромный и воспитанный парень… то есть я. Остальные то не такие, они просто скромные.

После того как Вовка приголубил по лицу милую, стервозную девушку Олю, настроение было не очень веселое. И дело не в том, что она девчонка, а в том, что СВОЯ. И пусть знакомство прошло в напряженной обстановке, но вот когда мы расходились, презрения в их глазах не было. Злость? Возможно. Обида? Вполне реально. Но презрения не было…

Может все же еще будет возможность потренироваться вместе? Хотя думаю, рыжая не скоро сможет, ливер я ей отбил знатно. А ведь старался внутренности не повредить. Так, больше толкнул, чем ударил. Несмотря, на то, что эта стерва пыталась отбить самое ценное… Хм… Припомню еще… Лишь бы была возможность.

Конечно, не исключено, что это она мне припомнит. Ох-хо-хох… А ведь такой шикарной задницы давно уже не видел. Да и остальное весьма-весьма, талия, титьки… Ох, мля…

Что-то я отвлекся. А дело было так. Собственно Руслан и Степаныч усвистали вслед за медиками, а мы, понурив головы, совсем не довольные победой, побрели к себе. И как результат…

Вы ведь помните, что пропуска нам не дали? А между спортзалом и казармой стоит пост. Зачем стоит? Непонятно.

— Пропуск, — трое бойцов и лейтенант.

Отдаю честь и пытаюсь объясниться:

— Здравия желаю, товарищ лейтенант. Мы новенькие, пропуска еще не выдали, запросите командование, группа капитана Рогожина.

— Разберемся, — глаза офицера зло блестят. — Руки в гору и на колени.

Пытаюсь договориться:

— Товарищ лейтенант, раз мы здесь и без оружия, значит, имеем право находиться. Давайте мы отойдем, а вы пока свяжетесь…

А ему похоже все равно на то, что я говорю. Наводит на меня автомат, бойцы повторяют за ним, держа под прицелом парней. Которые, двигаясь как будто сумбурно, на самом деле занимают позиции для атаки. Не специально, просто, нас так учили и весьма доходчиво… У Рогожина вообще все методы доходчивые.

А летеха радостно блестя глазами, рявкает:

— На колени, руки за голову или открываю огонь на поражение…

Ого, так это похоже, ему тоже сегодня зад вазилинили. Вот он и отрывается… Что хотите говорите, но не считаю себя виноватым. Зачем поддаваться эмоциям и тыкать в меня стволом? Точнее пытаться. Я и так на нервах…

И удивленную морду лица тоже делать не надо, глядя на то, как оружие меняет своего хозяина. Мои парни тоже не сплоховали, даже пикнуть никто не успел, так и свалились, как кегли.

Бедный лейтенант, стоит и лупает глазками:

— Вы ответите за нападение…

Хрясь… Один удар под дых, и летеха валяется на полу, скрючившись в позе эмбриона. Наклоняюсь к нему:

— Слышь, вот чего ты добился? Могли ведь по-хорошему разойтись…

Ругается сквозь зубы. Но как-то без души что ли? Набор стандартный, то ли дело Степаныч, или Рогожин — в гневе. Вот где полет фантазии!

— Оружие забираем, отдадим только своему командиру. Если забыл: капитану Рогожину. И запомни! Коршуны цыплят не боятся.

Ну а дальше, не смешно. Явился полковник Смирнов в сопровождении нашего капитана. И начал орать, но длилось это недолго. Потому что, почти сразу, Рогожин сбил настрой вопросом:

— А почему у моих парней нет пропусков?

— Не успели еще.

— Ага. А науськать охрану успели?

— Тем не менее, это не повод нападать на пост при исполнении. Если с утра это была санкционированная проверка, причем твои парни, капитан, как ни крути, и тогда были не правы. То сейчас это беспредел. Так что…

— Наказать охрану?

— Что? — Смирнов, выпучив глаза, уставился на нашего командира.

— А ничего. Давай другую сторону послушаем. Мажор, докладывай.

— Так что докладывать, товарищ капитан? На посту же висят камеры. Можно посмотреть.

— Посмотрели. Звука нет.

Пожимаю плечами:

— Я пытался. Но нас, просто, унизить пытались… за утро.

Командир кивает:

— Я так и подумал, — и, повернувшись к полковнику, заключил: — Рыло у всех в пушку. В том числе и у тебя полковник. Пропусков нет, охрана злая, причем работать не может совсем. И это твоя вина.

И не давая вставить слова, добивает:

— С этого момента, я лично буду контролировать подготовку охранников. А мои парни их будут гонять. Все польза, обучая, обучайся.

— А ты не много на себя берешь капитан? — глаза полковника наливаются кровью.

— Да. Маловато будет. Проверю-ка я еще и верхнюю базу. А то что-то вы тут совсем мышей не ловите.

Видимо что-то такое начало доходить до полковника. Ха… Это парни глазками лупают, ну кроме Марата. Он то кое-что знает. Если я правильно понимаю, то эта база НАША. А Руслан не много не мало — Жрец. Я если честно пока не разбираюсь в этой иерархии, но мне кажется, что он большая шишка. По крайней мере, для местных.

Руслан же, наконец, решил снизойти до пояснения:

— Шел бы ты полковник, до Резнова. Порадуй его, внеочередной проверочкой. А то мало ли, вдруг вы тут получаете, больше чем заслуживаете?

И больше не обращая внимания на обалдевшего полковника, наехал на меня:

— Мажор, почему лейтенанта не вырубил? Давай-ка разомнись. Упор лежа принять.

Бухаюсь на пол. Готовясь к процессу. Но капитан продолжает лютовать:

— Чего смотрим? Давайте присоединяемся к старшине, — вот я уже не один. — Пятьсот отжиманий…

Полковник, уже находясь в дверях, услышав цифру, вздрогнул и закатил глаза. Наконец-то сообразив, кого к нему прислали. Ну не может простой капитан командовать такими… Вот и стерв этих уделали. А значит надо идти к генералу и каяться. Ведь Рогожин правильно угадал, хотел он поставить на место наглых новичков, хотел. И если бы капитан, не убежал в больницу, его бы задержали… Но, кто мог предполагать, что этот молодняк такой отмороженый? Да он и должен был. Мало утра ему было? Думал то, что капитан приказал своим. А они, похоже, на самом деле больные на голову. Мало ему было баб? Теперь еще и эти! Или все подстроено?

Но почему же начальник не предупредил его? Вроде всегда был доволен своим замом. А все эта секретность, будь она не ладна… Может потому и не сказал? Или сам не в курсе? А может… Да что гадать? Для начала надо выяснить хоть что-то конкретное. Но вначале к Резнову. Может, пронесет?

Вот отжимаюсь и думаю. Что-то тут неладно. Во-первых, наказание какое-то тупое… Обычно Руслан придумывает что-то веселое… для него. А тут пятьсот раз отжаться. Херня какая-то. Или это для полковника? А что? Может быть… Хм… Что-то больно резко они со Степанычем из спортзала свалили. А ведь знали что пост, и что нет у нас пропусков. Стало быть, опять какая-то афера? А разгребать кому? Правильно! Нам. Вот каждый раз так!

Ох ты ж. А ведь еще Васильев куда-то запропастился? Нет. Точно чего-то мутят. Вот только что? Нет чтоб, объяснить по человечески, так нет же, обязательно надо, чтоб все через одно место… Хотя учитывая плевость наказания… Похоже, все прошло как надо. Хм… А ведь есть еще вариант, что все получилось спонтанно, появился благовидный предлог оставить нас одних и вот… Тьфу ты… А если бы не появилось? А завтра пропуска дали? Тогда что? А пошли они все… Лучше я о девках буду думать. Тут они табунами ходят. Вот, например… например… Ну, о… О-о-о… А ну брысь, стерва рыжая…

Глава двадцать первая

Эх… С одной стороны весело, с другой задолбался уже. Разбегаюсь и пытаюсь пробежать по целине. Хотя какая же это целина? Сколько раз уже проваливались в снег всем коллективом? Скорее пашня, а я в ней в роли морковки.

Но вот не получается и все… То ли бегу медленно, то ли тяжелый. Хотя Руслан вон всяко не легче меня, однако, его это не останавливает. Сейчас сидит на бревнышке и смотрит на то, как мы извращаемся.

Что? Откуда бревнышко? Так из лесу вестимо. Откуда же еще? Нашли валежину и приволокли. Повезло! Топора то нету, а ножами много не настругаешь. А ведь пришлось бы. Ну не сидеть же командиру на снегу? А так вроде все путем. Вот только хреново по сугробам таскать… Ну да что поделаешь? Удобство командира это святое!

В очередной раз, хорошенько разбежавшись и влетев в снег по пояс, точнее по пояс это когда я встал, а так-то с головой. Ощутил, седалищным нервом, приближающееся что-то…

— Тихо, — наступает мгновенная тишина.

Парни пригибаются, как и я, к земле и прислушиваются, но без толку. Меня насторожил запах… Пытаюсь определить направление слабого ветерка. Он дует оттуда, откуда мы пришли…

— Кто-то идет по лыжне, — и с сомнением в голосе обращаюсь к Руслану: — Женщины?

Тот улыбается и кивает:

— Даже не надеялся уже, что заметишь.

Ну, судя по тому, что не беспокоится, он знает кто это. А чего гадать то? Сколько тут идиотов способных махануть на такую пробежку? Да еще женского пола?

— Валькирии?

— Унюхал или догадался?

— Догадался.

— Тоже неплохо… — положив согнутую в локте правую руку на колено, интересуется: — Кого стоим, зачем ждем?

Но посмотрев на наши не понимающие рожи, пояснил:

— Скучно. И за чей счет я сегодня буду развлекаться…

Договорить он не успел, ибо на вопрос за чей счет, ответ прост: "Хоть за чей, лишь бы не за наш".

— Молот, Балагур, катапульта!

А что? Они самые здоровые, вот пусть и стараются, а то отъели морды! Первыми в полет уходят Лаки и Маркони, как самые легкие. Смачно приземляются за кустами, будут заходить в тыл. Спросите, зачем такие трудности? Так ведь снег кругом, следы куда денешь? Вот и летаем. Разбег упор в сложенные в замок руки, и двое здоровых лбов подбрасывают меня вверх.

Лечу-у-у-у-у!!! Етио мать! Как хреново то лечу. Мазилы, мля-я-я… Даже если не разобью морду о ствол этой сосны, мало мне не покажется. Замаскировался, называется!

Хех… Талант не пропьешь! Подлетая к стволу: изогнулся и, выставив вперед руки, "облизал" дерево, придав себе дополнительное ускорение, оттолкнувшись от него. Эх… Лучше бы тормозил. Открытое место, целый не тронутый снежный покров. И тут я. Пузом. Вновь устраиваю акробатический трюк, стараясь приземлиться ногами. Все хоть поменьше яма будет.

А из снега торчит коряга, вот я на нее сейчас задом… С перепугу начинаю перебирать ногами, в надежде продвинуться хоть на пару сантиметров. Уж больно мне мое седалище дорого.

Да уж… Страх творит чудеса! Я не просто продвинулся… Добежал до ближайшей елки и, скользнув под свешивающиеся до земли лапы, затормозил ногами об ствол. Даже снег не сбил с веток. Ай да я! Ай да молодец! Спас так дорогую мне часть организма, жаль только натоптал. Теперь надо как то переползти, хоть куда-нибудь.

Оглядываюсь. И только сейчас до меня доходит, что я сделал. Передо мной почти девственно чистый слой снега. Лишь едва-едва заметны места, где ступала нога спецназовца. Шутить изволю? А ведь имею право! Заметить следы можно, только если подойти в упор и присмотреться. А кто сюда полезет! Может снять шапку и погладить себя по голове? Ведь теперь я точно знаю, что это возможно. То есть я и раньше знал. Но одно когда это делал Руслан, а совсем другое — знать, что можешь сам. Опять шутю?

В это время вокруг творился форменный аврал. Тихоню эти два дебила все же приложили об дерево. Нет, летел он хорошо, высоко, но вот направление ему задали… Короче он прям на этой сосне и остался… маскироваться. Сидит на ветке и маскируется. Матом. Рогожин аж от удивления бровь приподнял. Витя за всю службу столько слов не сказал, а тут так душевно излагать начал. Короче, Листик и Хан рисковать не стали. Обложили "катапульту" прям на земле и хорошенько разбежавшись, нырнули в "пахоту". Тоже верно — ямой больше, ямой меньше.

Правда, Марик на лету предупредил:

— Если какая-нибудь сука на меня хряп… — не договорил.

Ну а что удивляться? С полным ртом снега, немного поговоришь. Антоха оказался умнее, прыгал с закрытым ртом. А приземлившись? Приснежившись? Или как сказать? Тьфу, вот мне оно надо?

Парни стали активно закапываться, пытаясь отползти от места приземления. И в этом был смысл. Великий смысл! В виде Вовки и Олежки, которые тоже не нашли себе другого места… О-о-о… Кажись, Листик и Хан уползли, а вот Балагур не успел. Встретились два одиночества. Приглушенный мат и тишина…

Которую нарушали лишь рыдания… Рогожина:

— Ахр… Сука… Дебилы… За что боже? — и воздев к небесам лицо, по которому бежали слезы, простонал: — Ведь помру же…

Именно в таком виде, помирающим от смеха, его и застали девушки-красавицы, выкатившиеся из леса. Хм… А ведь не метафора. Девахи и в прям хороши… Как они выглядели в тренировочных костюмах? Да и сегодня тоже… Это мы как дураки, обвешались оружием, а эти налегке. Ну чего тут в глубоком тылу опасаться? Хотя нет. На поясе АПС, за спиной "Калаши". Уважаю.

Но вот лишнего боеприпаса не видно, все же гуляют. И вроде одежка казенная, камуфляж как камуфляж. Но как сидит! Сразу видно — девки! Да еще какие! Фигуристые!!!

Во мне проснулся интерес. Этих Валькирий что, на службу в модельных агентствах набирают? Или в других местах по принципу симпатичности мордашек? А может, это нам так повезло? Хм… Надо бы поинтересоваться у Руслана.

Прекратить, старшина! Не рассматривай так пристально, а то спалят. Чай не первый раз замужем. Хм… Я бы их тоже разок замуж взял, а может и два… Ну, если бы в первый срослось… Особенно эту язву рыжую. Чисто наказать за то, что пиналась.

А зачем же еще? Конечно, наказать. Разве так можно с мужиками? И раз пять или шесть, а то из меня плохой воспитатель, вот сто пудово сразу бы не поняла… Чувствуется, трудно до нее доходит. Кстати, а ведь их только трое. Кого нет?

— Привет, Руслан, — Аглая поправляет на голове вязаную шапочку.

— Привет, коль не шутишь, — Рогожин вытирает набежавшие от смеха слезы.

— Чего веселишься?

— Так весело.

— Хм… И что же ты один? Где твои клоуны.

— Не зарывайся, — глаза капитана превращаются в узкие полоски. — Это для меня они клоуны или кони ногайские. А для тебя бойцы спецподразделения "Коршуны", которые буквально вчера доказали, что заслуживают уважения. Или нет?

— Не заводись, — девушка примиряющевытягивает вперед руки. И оглянувшись на подруг, поясняет: — Это я любя.

— Да ты что? — в голосе капитана слышится сарказм. — С каких это пор вы, девушки, воспылали такой любовью?

— Ну что вы, товарищ капитан, — вмешивается Хельга, — мы же не враги. Ну не было тут достойных противников, только самцы, не способные доказать свое право…

— Думают, что длинный язык может заменить регулярные тренировки, — улыбается Аглая.

— А мои парни, значит, достаточно тренированные? — усмехается капитан.

— Руслан, прекрати, — начинает злиться Аглая, — ты не хуже меня знаешь правила…

— Знаю, — Руслан поднимается с бревна и, повернувшись к лесу, кричит: — Ну что встала? Давай подходи.

Из леса появляется еще одна фигура. О! Да это Алена! Какой приятный сюрприз… Или ей не так уж и сильно прилетело, или здесь есть мастера не хуже Степаныча. Хотя, что за мазь должна быть, чтоб через день, после такого удара, двадцать километров отмотать? Сильна девка, уважаю.

— Вот чего кричим, — подъехавшая на лыжах Алена улыбается капитану. — Здравствуй, Руслан. А ты чего здесь один?

— За надом, — капитан смотрит на девушек в упор и строгим голосом сообщает: — Вроде все на месте? Тогда запоминайте. Вас пятеро, парней десять. Если хоть одна… э-э-э… умная, решит поиграть, и начнет крутить задом. Ваш путь лежит в лазарет. Аглая, Алена вы меня знаете… Если у кого есть интерес к моим оболтусам, решайте сразу с кем. Парни у меня дружные и так это и останется. Ясно?

— Ну что ты такое говоришь?

— Алена! Тебе особое предупреждение. Я не такой добрый, как Мажор… Учти!

— А что сразу Алена?

— А я других пока не знаю. Кстати, судя по критическим взглядам, сейчас буду знакомиться, — и, ткнув пальцем в Алену, скомандовал. — Ты, калека, брысь. Вон на бревнышке посиди, — потом в Аглаю. — Ты…

— Я лучше тоже посижу, — тут же открестилась она.

— Ну и ладно, — машет рукой и пристально глядя на оставшихся двух девчонок спросил: — Ножи?

— Нет, — качает головой Рита, — все же, у нас нет желания вас зарезать…

Хм… А ведь молодец девчонка, соображает. Ведь понятно же что в ситуации, когда противника нельзя убивать, нож скорее помеха. Ух… Что сейчас будет?! От предвкушения даже о холоде забыл, так захватило происходящее. А девахи скинув верхнюю одежку, уже приготовились к бою. В качестве оружия используя автоматы.

Руслан же ничего скидывать не стал, давая им преимущество в подвижности. Ну, это они так, наверное, подумали. Хотя Аглая и Алена, так не считают, вон как нервничают. Они-то Руслана знают.

Глава двадцать вторая

От автоматов отстегнули рожки, во избежание несчастных случаев. И, собственно, приступили. Девчонкам требовалось ткнуть Рогожина стволом, в любое уязвимое место. То есть если удар будет нанесен в руку, то он просто не сможет пользоваться этой рукой. Так что либо в грудь, либо в живот. Ну, или в спину…

Самое неприятное досталось, нашим "пахарям", все слышали, а вот посмотреть не судьба. Мне, например, все прекрасно видно. А вон из-под куста выглядывает хитрая рожа Лаки, с другой стороны лыжни, с не менее хитрым видом маскируется Маркони. Очень удачно примостился Тихоня. Почти над самым местом боя. Наверняка, даже простил Балагура и Молота, за то, что они его туда запульнули. Остальных не видно, ракурс не тот. Хотя слово видно, не совсем верное… Я знаю, куда и как смотреть. Для посторонних же, наснет.

В это время, две дикие кошки обошли Рогожина с двух сторон, намериваясь атаковать с различных направлений. Красота! Единовременное движение, смазанное отводом глаз, и на разных уровнях — чувствуется навыки. Вот им бы еще и по горизонтали асинхронное движение и глядишь, был бы шанс — наверное.

Руслан как будто медленно и лениво отступил, перехватывая оружие и бамс… Хорошо, что они не такие уж и тяжелые, да еще и по две подушки безопасности… особенно надежны они у Хельги, вот и разлетелись в разные стороны, как мячики. Обиженно посмотрели на капитана, шмыгнули носиками и… Вновь разлетелись. А не надо думать, что капитан будет каждый раз ждать атаки. Вот он им и отвесил по несильному толчку ногой. Можно сказать погладил.

В тот момент, когда Рита попыталась пробить Руслану в живот, стало смешно. Ну что за бред? Мало того что он не раздевался, то есть на нем дополнительная защита. А вы что думали? Что он им на самом деле фору дает? Ага… Счас. Так еще и сама себя уронила. Почему? Хм… Пожалуй, пока длятся эти танцы, расскажу небольшую историю.

Я помнится, рассказывал, что у меня были подружки-иностранки Жули и Стейси? Хотя это и не так важно. Смысл в другом, как то у Жули вырвали сумку. Сидят в общаге, расстраиваются. А тут я, весь из себя красивый и остроумный. Пошутил на свою голову. Чую уплывает секс с двумя красотками в далекие дали. Но на мое счастье, Стейси брякнула:

— Чем ржать лучше бы научил, как защищаться.

Да. Это они по адресу. Специалист в этом деле из меня был еще тот… Специалист? А ведь это идея! Подрываюсь и бегом к дверям:

— Тимоха, ходи сюда.

— Что случилось, Егор Анатольевич? — и этот вопрос Тимофей, на тот момент, охранявший меня, задал, выдергивая меня за шкирку из дверного проема… Вот почему и не любил я эту охрану. Чуть что пугаются и валят на пол… Спасибо, что в тот раз обошлось без этого.

— Тимоха, скотина ты безмозглая. Ты что не знаешь чем ходи от, помоги, отличается?

— Простите, Егор Анатольевич, — смущенно басит парень.

— Отработаешь.

— Это, смотря, что делать надо, — подозрительно смотрит.

— Да ничего такого, — успокаиваю, — подружкам моим пару уроков самообороны дашь. Что-нибудь действенное и несложное. Сможешь?

— Девчонкам? — с сомнением чешет затылок.

— Ну да. Так что, поможешь? А то я переборщил с язвительными замечаниями, и рискую быть отлученным от тела.

— Это серьезно. Но только при одном условии.

— Тимоха, не борзей!

Парень смотрит в потолок и делает вид, что ушел за хлебом.

— Ну, хорошо, хорошо. Говори.

— Пообещайте, что это не отвлекающий маневр, и вы не куда не сбежите.

Качаю головой. Вот ведь докатился, никакого доверия. Хотя чего ему мне доверять?

— Тим, клянусь. Не куда мне сбегать. Самое вкусное здесь. Тим, ну выручи.

И вот сижу на одной из кроватей, на другой две офигенных телки, а посреди комнаты, маленький и незаметный Тимофей. Обе девахи вместе, весят меньше чем он. Да и процесс выглядит несколько по идиотски. Ну, плохо у моих подруг с русским, вот и помогаю. Но для вас я этот процесс упрощу.

— Запомните самое главное, ваша цель ошеломить противника и убежать. Не сможете вы здорового мужика завалить. Сказки это, — на возражение дам по этому поводу, Тимофей только заржал.

— Что может сделать девушка каратеистка, занимающаяся пусть даже пару тройку лет, против веселого грузчика тяжеловеса? Я вам отвечу. Ничего!!! Поэтому запоминайте…

И взяв Стейси за руку, с интересом осмотрел ее идеальный маникюр.

— Вот отличное оружие, — проводив по ее лицу растопыренной пятерней, — по роже гада, по роже. Чтоб юшка потекла. А потом бежать. Или вот так, — изображает тычок пальцами в глаза.

— Но так нельзя, — возмущаются девушки.

— Почему? — искренне недоумевает охранник.

— Так можно глаза выбить, он ослепнет?

— Тьфу, дуры. Прости, Егор Анатолич. Вас насиловать собрались, а вы жалеете?

Короче не сошлись они во мнениях. А тут еще и дурная идея в голову пришла. Жули.

— Как правильно ударить ногой в живот?

— Тебе зачем? — Тимоха с подозрением смотрит на девушку.

Она объясняет, что после этого насильник загнется и… Вот это ХОХОТ! Даже посуда в шкафу затряслась.

— Загнется? Ха-ха-ха… Ты лучше по яйцам пинай.

М-дя… Плохому в кино учат. Насмотрятся всякой ерунды. Это сейчас я прекрасно понимаю, как прав был Тимофей. А тогда тоже не понял.

— Хорошо, — став серьезным, мой охранник, примиряюще вытягивает руку, — смотрите.

И спокойно показывает, как нужно бить бревном в пузо. По крайней мере, такое ощущение сложилось в тот момент. А вот дальше было не смешно.

— А теперь, чтоб выбить дурь из головы, пни меня, со всей силы…

Жули начинает отказываться, говоря, что не хочет делать больно такому хорошему парню. Вот как он в этот раз сдержался и не заржал? Даже не знаю.

Кстати удар девушка провела очень даже правильно, наверное, в Тимофее скрывался великий учитель? Нанесла и… Парень даже не качнулся, а Жули отлетев назад, больно ударилась головой об стену. Что говорить? Порой и Рогожин нас так же учил. Лучше один раз попробовать…

Глава двадцать третья

Вот и сейчас попытка Риты пробить Рогожину в живот привела к плачевному результату. Руслан не стал уклоняться, а просто слегка перенес центр тяжести вперед, для большей устойчивости. И вот нога встретилась со слоем зимней одежды, и могучим напряженным прессом. Результат известен. Хорошо, что здесь стен нет. Хотя Руслан слегка поморщился, похоже, больно лягается эта лошадка…

По крайней мере, становится понятна любовь девчонок к холодному оружию. В этом деле наибольшую роль играет ловкость. А не вес и сила. Хм… Ну, если не двуручным мечом махать, конечно… Но сейчас-то времена другие…

Вот Хельга пытается сделать подсечку, Руслан просто поднимает ногу и ей же пинает в одну из подушек безопасности. Обидно, наверное? Вот Ритка отхватила пощечину, а Хельга шлепок по… попе. Ну не поворачивается язык назвать такую прелесть задницей. Охо-хох… Но хороши чертовки! Хороши. Меня бы в двояка ушатали, как пить дать, ушатали.

А это что? Не привыкшие сдаваться девушки устраивают еще одну массированную атаку пуская в ход все свое мастерство. И Руслану приходится перестать заниматься ерундой, сосредоточившись на них. Вот так пропустишь удар по самому дорогому и все…

Вот только противников стало трое. Выждав подходящий момент, Аглая метнулась на спину нашего капитана. Вот сейчас впечатает ствол в поясницу и проиграл командир. Честно, ничестно? Аглая сказала, что посидит, но не говорила, что не будет участвовать. Так что…

Руслан что-то почувствовал и даже начал уходить с линии атаки. Все правильно, оглянуться, значит проиграть. Но вот куда деть двух противниц? А ведь возможно, что действовали они по сигналу. Молодцы девки.

События развивались молниеносно. Слаженная атака, нападение со спины… Но вот узнать успел бы Руслан или нет, так и не удалось. Распластавшуюся в прыжке Аглаю смело в сторону. И причиной тому были, почти сто килограмм живого веса, свалившиеся на нее с дерева. А что? Ну не мог же Тихоня смотреть, как какая-то наглая стерва пытается унизить любимого командира? Конечно, нет. Правда, с прыжком он чуток не угадал. И вместо приземления на мягкое, ему пришлось хватать ее за одежду и, крутнувшись отправлять Валькирию в овраг. Где как вы помните, изнывали от неизвестности аж четверо наших парней, а тут такая возможность.

Как она с катушек с перепугу не слетела? Вот представьте… Летишь себе в предвкушении и на тебе. Сперва кто-то хватает тебя за шкирку и зашвыривает в снег, а там… Все вокруг будто взрывается и перед тобой четыре огромных фигуры облепленных снегом. Я б их точно за Йети принял. А в довершение тебя еще и с довольным сопением скручивают, и куда-то тащат. В пещеру не иначе…

И начался апокалипсис! Возможно, у командира были другие планы на нас, таких замаскировавшихся. Скорее всего, он хотел, чтоб девчонки нас поискали, ну в качестве тренировки и для них и для нас. Но! Вы ведь знаете, что всегда есть "но"? Вот и сейчас оно выглядело, как тридцать градусов мороза… Замерзли мы, а тут такая веселуха. А что? Им можно, а нам нельзя?

Не считая Лаки и Маркони, я находился дальше всех. Так что, всех уже разобрали, почти. Ритку которую Руслан просто отшвырнул во время атаки, смел с ног Пьеро. Глядя на происходящее Хан бросил Аглаю, а что ему там делать? и без него втроем справятся, метнулся к Хельге. Налетел сзади и, обхватив всеми конечностями, повалил на снег.

Е мое! А мне что делать? Не Алену же крутить? Вон она сидит с философским видом и даже не трепыхается, на всякий случай. А то от этих придурошных мужиков всего можно ожидать! Ах так! Придурошных? Ну, держись.

Придавленная моим весом Аленка придушенно сипит:

— Удавишь.

Сдвигаюсь чуть в сторону, заблокировав правой ногой возможность провести операцию возмездия. Ну, вы меня понимаете…

— Не удавлю.

Смотрит на меня большими зелеными глазищами, ну ведьма, как есть ведьма — рыжая, зеленоглазая ведьма.

— Мажор, учти, я тебя ненавижу. А после сегодняшнего вдвойне!

Ой-ой, напугала. Ненавидит она, надо же. Но не оставлять же последнее слово за ней? Так что приближаю губы к ушку и носом, сдвинув край шапочки, ехидно шепчу:

— Что, на секс теперь можно не рассчитывать?

Чуть двигает головой и, повторяя процесс с шапкой, шепчет прямо в ухо:

— Даже не надейся.

— Какая жалость, а я так надеялся, — продолжаю ерничать.

Раз. И рыжая язва хватает зубами мочку уха. Признаюсь, испугался. Вот откусит сейчас и все, буду самым красивым в группе… Но она, тихонько покусывая, провела языком, как бы лаская то, с чем я уже практически простился. Что говорить, почувствовать мое состояние при таком тесном контакте не проблема…

Выпускает многострадальную мочку и шепчет:

— Через три дня, в субботу, в восемь, как раз синяки сойдут, комната К316. Если придешь, у тебя будут все шансы, — и так навстречу подается, прижимаясь там, где мое состояние особенно заметно.

Если сказать, что я немного поплыл, то ничего не сказать. Хотя и продолжаю, вроде как, держать, но все мысли о другом. Спасибо командиру, спас:

— Пьеро, не крути Ритке так руку, оторвешь!

— Брыкается.

— Она больше не будет, — в голосе строгость, — отпусти.

Небольшая пауза и ехидное замечание:

— Хан, если будешь так плотно прижиматься к девушке, могут появиться дети.

— Это вряд ли, командир, размножаться на таком морозе, явный моветон.

И тут же веселый голос Хельги:

— Вот всегда у вас мужиков отговорки, то футбол, то работы много…

Появляются первые смешки. Доходит очередь и до меня:

— Мажор! Ну, ты то зачем на Аленку налетел?

Поднимаю голову и, глядя честными глазами, признаюсь:

— Командир, а чего она сидит и всякую фигню про нас думает?

— Эта может, — смеется. — Ладно, слазь, и так помял.

Встаю, стараясь спрятаться за девушку, а то уж слишком заметно… Аленка вроде опираясь на меня, прикрывает и шепчет:

— Должен будешь.

— Спасибо.

— Да ладно, все-таки на меня… в какой-то мере даже приятно.

Тем временем Руслан продолжает наводить статус-кво.

— Тихоня.

— Я.

— Молодец. Хорошая реакция.

— Рад стараться.

— Ну что ж вроде все? Наверное, будем собираться домой.

— Эй. А меня отпустить? — восклицает Аглая, висящая, на плече у Молота.

— А ты так домой поедешь. Вон у меня Балагур косячник, пусть прет.

— Ты что, прикалываешься?

— Нет, — и начинает ржать. — Молот отпусти. Осторожно.

Олежка слегка приседает и ставит девушку на землю. Достав нож, перехватывает ремешок и отскакивает назад, во избежание.

— Что такая страшная? — с обидой в голосе интересуется она.

— Да нет, — Молот пожимает плечами, — скорее непредсказуемая.

— Это да, — Аглая радостно улыбается, но улыбка тут же меркнет.

— Я ж если отвечу, не откачают, — философски признается Олег.

— Ну и мужики пошли! — всплескивает руками. — Так и норовят схватить, и ладно бы потискать, так ведь нет, все стараются голову открутить.

Остатки напряжения пропадают, все начинают смеяться, вспоминая, кто пытался открутить, а кто потискать. Общим совещанием женского коллектива, было решено, что единственный нормальный мужик это… Марат!!! Хан аж охренел от такого! Ибо Хельга безапелляционно заявила, что после того что он с ней сделал. Как порядочный мужчина, просто обязан на ней жениться. Ибо рожать она будет только от него.

В процессе обсуждения Марат начал отступать за спину Молота, как самого большого. И оттуда, попытался возразить, что он вовсе не порядочный, и вообще он такая сволочь… На что получил абсолютно серьезный ответ:

— Перевоспитаем.

— Командир!

— Что? Ик… — оказывается, Руслан уже развалился на бревне и тихонько постанывает в бессилии. Ну, я его понимаю, у самого пузо болит от смеха.

— Командир, скажи, что у них шутки такие.

— Хорошо. Хан, у них такие шутки.

Марик радостно улыбается.

— Вот только, боюсь, слова тебе не помогут. Ик… Сука… — Руслан начинает сползать с бревна. И подняв взгляд в небо, стонет: — Боже, за что? Мало мне было этих клоунов, так еще добавилось. Сдохну ведь.

А в это время, девчонки хором убеждали Марика не сопротивляться…

Глава двадцать четвертая

Как выяснилось, до базы можно добраться быстрее, чем мотать двадцать километров по бездорожью, те же Валькирии прошли всего пять — пробив стометровую лыжню в узком месте. Все же состояние Алены не способствовало долгим прогулкам. А если пройти вперед еще километр, и преодолеть перемычку метров в двести, то получится всего три. Вот такие зигзаги выписывает местная трасса. И что интересно пробили ее не Валькирии, как я подозревал, а ребята с аэродрома. Есть там фанаты лыжного спорта. Оказывается, есть люди, которые делают это добровольно.

Ну и учитывая помятых нами красавиц, решено было не страдать фигней, а по быстрому возвращаться. Короче, девчонки оказались весьма милыми существами, куда только стервозность делась? А все разрешил небольшой разговор:

— Ну что есть еще вопросы? — Руслан с легкой улыбкой спрашивает Риту и Хельгу.

— Никак нет! — хором отвечают безбашенные воительницы.

— Будем дружить? — этот вопрос адресован уже всем.

— Лично я не против, — заявила Алена.

Рита и Хельга с вопросом уставились на своего командира, та же только махнула рукой:

— С ними хоть не скучно. Так что я за.

Девчонки тут же закивали головами, а Хельга томно протянула:

— Будем дружить, можно сказать семьями.

И все бы ничего, но учитывая, что она при этом смотрела на Марата… А тот, тут же попытался спрятаться, на этот раз за Балагуром… Кто бы сомневался, что очередной приступ веселья был не за горами?

Парни тоже сразу согласились, только Марат заявил, что не доверяет им. Наверняка подлость готовят… Но был тут же добит Балагуром:

— Женатикам слова не давали.

— Да пошел ты, — окрысился Хан.

— И пойду, — Вовка кивает и, положив ему руку на плечо, проникновенным голосом говорит: — Надо еще решить какой подарок на свадьбу дарить…

Вова сегодня на коне, не дали Марику до него добраться. Вот так всем коллективом на нем повисли и начали убеждать, что ничего страшного в женитьбе нет. Повеселились знатно. Рогожин даже орать не стал, глядя как он пытается догнать хоть кого-нибудь. А прекратила балаган как не странно Хельга:

— Милый, тебе помочь?

Хан, остановился, сплюнул и заявил, что он выше таких шуток… И гордо задрав нос, пошел к своим лыжам. Правда, споткнулся, когда ехидница Аленка, толкнув локтем в бок Хельгу, громко произнесла:

— Ох, подруга, завидую. Смотри, какого мужика себе отхватила, сильный, сдержанный…

— И красивый, — тут же добавила "невеста".

— Это да. Ниче так парнишка.

Короче Хан сегодня идет последним, и что-то возмущенно бурчит под нос. Наверное, на судьбу жалуется? С одной стороны, так нельзя издеваться, но с другой, надо же шутки понимать. Не захочет, никто его силком не женит… Но ведь есть и плюсы, такую жену можно смело ночью в парк выпускать, поголовье насильников уменьшать. Если даже против таких как мы, могут продержаться, то, что говорить про обычных людей? Ага… Мне легко рассуждать, а если бы надо мной так прикалываться начали? Как бы реагировал? Отстаю, пристраиваясь впереди него.

— Хан, ну ты чего завелся? Это же шутка была.

— Хреновые у вас шутки.

— Ну, ты ведь за дело пострадал. Видишь, с девчонками помирились.

— А если это не шутка?

— Ой, да брось ты! Конечно шутка.

— Не знаешь ты, Егор, баб.

— Что?!! Это я-то не знаю?

— Ну а раз знаешь, подумай. Вот если они так сейчас будут продолжать, то подруги запросто убедят Хельгу…

— Упс… — задумываюсь. — А ведь ты прав, братишка.

— Вот и я о том, — сзади слышится тяжкий вздох. — Выручайте, братка. Нужно убедить девчонок, что хреновый из меня муж получится.

— Надо с парнями посоветоваться.

— Ага…

Бежим дальше.

— Слышь, Хан. А она что тебе совсем не нравится?

— А при чем здесь это? — удивляется Марик.

— Да при том. Ты-то ей точно нравишься, так что может просто закрутить, а там и вопрос сам собой отпадет. Бабы народ не постоянный, да и разъедемся скоро. А если сопротивляться… Они же хищницы, интерес проснется и все хана…

— Да паскудно это.

— Почему? Ты что, каждый раз встречаясь с девушкой, жениться собирался?

— Да нет, конечно. Но вот…

— Вот и сейчас ничего не надо обещать. Как обычно отшучиваться, что время покажет. Тут вопрос нравится ли она тебе?

— В этом и проблема…

— Блин, неудачно, — тяну расстроенным голосом, — такой план рухнул.

— Она мне сразу понравилась, как только в спортзале увидел…

— Так в чем проблема, брат? — моментально воспаряю духом. — Это же все меняет, не парься и пользуйся возможностью.

— Ты не понял, — голос Марика становится тихим. — Сильно понравилась…

Оп-па… Вот это бяда! Кажись, парень втрескался! И в кого? В дикую кошку! А ведь если она шутила? И эти подружки ее… Это ведь… Это… Ах, ты ж… Вот сучки!!!

— Я постараюсь все узнать.

— Как?

— Ты ведь знаешь, я вижу ложь.

— И что ты собираешься делать! — забеспокоился Хан.

— Не боись. Никто, ничего не поймет. Диверсанты мы или кто?

— Спасибо, братка.

Глава двадцать пятая

По возвращению на базу прямо у входа нас встретил Семенов. И взяв под белые ручки, повел получать пропуска. Девушки отправились к себе, у них-то все в порядке.

Вот только на этом наши сегодняшние приключения не закончились. Какой насыщенный день!

Зайдя в дежурку, заметил на экране скачущие фигуры. В плотно облегающих костюмах. Догадываетесь, кто это был? Ага… Обращаюсь к сидящему за столом офицеру:

— Товарищ старший лейтенант, не могли бы вы включить ту запись, которую, только что выключили.

— Не положено посторонним.

— Ага… — киваю, — Джинн, у него на мониторе запись нашей тренировки с Валькириями.

— Что? — Руслан аж подпрыгнул и прошипел дежурному: — А ну включи.

— Не поло…

Зря он так. Когда Руслан говорит таким голосом: ковырять отверткой гору, лучше взять зубочистку. А вдруг подобреет? А этот дурачок еще и левую запись пытался воткнуть. Я только покачал головой. Не то. Ух… ты… Больно ему, наверное?.. Да что там, наверное. Я эту точку знаю. У-у-у…

Семенов попытался возникать, но был остановлен гневным взглядом и решил не искушать судьбу:

— Старлей, выполнять приказ капитана. Быстро… — и душевно так завернул… Стресс сбрасывает. Вот это правильно, судя по тому, какими глазами смотрит на запись Руслан. Это ему просто необходимо.

— Семенов, если ты знал об этом, лучше сам застрелись… А если нет, то охранять тебе белых медведей, а не секретную базу…

— Руслан Иваныч, я разберусь…

— Нет уж. Без тебя разберемся. Старлей, откуда запись?

До того видимо дошло, что сейчас лучше быть предельно честным:

— В сетке местной лежит. Это "хакеры" записали.

— Где они сидят?

— Направо, четвертая дверь.

— Семенов, ни на шаг от меня. Понял!

— Так точно! — вытягивается в струнку.

А бедный старлей втягивает голову в плечи.

— Листик, здесь. Остальные за мной, покорять информационное пространство.

А чо? Скажите спасибо, что дверь открыли, а не выбили… Не, мы бы может, и пнули, но первым шел Рогожин. А вот дальше… Как говорит капитан, люди вежливость принимают за слабость, так что сперва мордой в пол. Всех кто под руку попался, пятерых парней и трех девчонок. Бедные "хакеры". Уж чего-чего, а налета людей в масках они не ждали. Психологический эффект.

— Ну. И кто тут старший? — Рогожин взяв одно из кресел возле стола, вольготно расположился, сложив ногу на ногу и сняв маску.

— Вон тот, — полковник указывает на мелкого и тщедушного паренька, которого придавил Тихоня.

— Хорошо. Тащи его сюда, — Витя подтаскивает за шиворот обалдевшего от такого обращения парня и швыряет в еще одно кресло.

— Имя?

— Кто вы такие? По какому праву?

— Витя. Ты поаккуратней. Видишь, какой хлипкий? Прибьешь еще, — с ленцой выговаривает капитан, на воспитательный подзатыльник. И повторяет свой вопрос: — Имя?

Глава двадцать шестая

На этот раз, проблем на посту не приключилось. И хотя наши пропуска здесь не действовали, нам выдали временные прямо на КПП. Серьезное такое место: бронированная дверь, отдельно вынесенная дежурка с толстым бронированным стеклом. Все-таки правы классики, утверждающие, что "звездюлина святая" приводит к укреплению дисциплины. Вот и сейчас наш проводник вышел вперед, переговорил с охраной, те куда-то позвонили и… Вуаля.

Идем по длинным коридорам. Впереди сопровождающий, потом я и замыкает шествие Молот. Хотя можно было и одному сходить, все-таки не на боевую операцию идем, а к теперь уже нашим подругам.

Но одному скучно, а Хан наотрез отказался. Вот Олежка и вызвался, точнее напросился… От ведь какое дело. И чего его понесло? Похоже, у парня появилась привязанность? Ох… Только бы не Хельга. Конечно, войны не будет, но и приятного мало. Хотя нет — Молот весьма радостно подкалывал Марата. Значит, кто-то другой! А кто у нас там остался? Рита, Аглая и Алена… Хм… А может я все это напридумывал, и парню просто скучно?

Вот заберем диск и можно идти отдыхать, что-то замотался я сегодня. А ведь предполагалось, что придется бегать по всей базе и отбирать… Ан нет. Файл был скачан всего один раз, и то это делали сами "хакеры", когда нарезали болванку. Зря Рогожин так на Семенова ополчился. Оказывается, в местных компах только читающие дисководы, пишущие жеисключительно в отделе, где мы недавно лютовали. А флешки используются единственно для хранения ключей, собственно, на них ничего больше и не влезет. Короче, почти вся информация в сети запаролена, перепаролена- в свободном доступе много что есть, но в основном развлекательного характера. И если привести на базу диск с фильмом или игрой можно, то вывести нет. Вот и нет у народа привычки, скачивать что либо. Ибо чревато…

Вот сейчас заберем диск, и все! Больше нигде ничего не останется. Точнее, уже не осталось. Я не поленился и спросил у каждого из компьютерщиков. А вы ведь помните, что я легко распознаю ложь. Так что, возможно, капитан пожалеет Семенова. Хотя чего я? Жалость и Рогожин, ни фига не синонимы. Но есть такой вариант, что все обойдется выговором… с занесением в печень. Иначе нельзя! Не запомнит…

— Все. Пришли. Вот их кают-компания. Молодой безопасник, сопровождавший нас, кивает на дверь. Вас подождать или сами дорогу найдете?

Переглядываемся с Олегом, тот пожимает плечами. А я задумываюсь… С одной стороны зайти и выйти, а с другой… вдруг чаю предложат? Ну, мало ли? Отказываться и лишать девушек приятного общества, только потому, что нас ждут. Не по-мужски это! Ага…

— А разве ты не должен нас проводить обратно?

— Не а… — лейтенант улыбается. Для второго уровня есть временные гостевые пропуска, в основном для ученых, вам такой и выписали. Так-то в третьем мало кто живет, тут в основном работают. Главное жилую зону не покидайте, а то будут проблемы. Но там еще КПП и вас все равно не пустят.

— Попытаются задержать? — интересуюсь, на всякий случай.

— Вас? — смеется лейтенант. — Нет. Завернут и все.

— Что значит вас? — обиделся на такую постановку вопроса Олег.

— А то и значит. Вы уж не обижайтесь парни, но за эти пару дней, вы себе заработали репутацию отморозков — похлеще Валькирий. Так что, злить лишний раз, ни у кого желания нет. Да и полковник, вчера, приказал не связываться…

— А-а-а… — успокоился Олежка, — нам не привыкать. Вообще-то мы хорошие. Правда, Мажор?

— А то! Если нас не злить, то мы мягкие и пушистые.

— О чем и говорю, — вновь улыбается лейтенант. — Так что, ждать?

— Да пожалуй, что и нет, — качаю головой, — дорогу найдем.

— Ну, тогда удачи. Пойду.

— Подожди, — останавливаю, так как в голову пришла мысль. — А где находится комната К316?

— А тебе зачем? — глаза безопасника превращаются в две щелочки.

Оп-па-па. Кажется, что-то тут не так. Вон как парень напрягся. Но ведь не могу же я ему сказать, что меня приглашали, завлекая обещаниями…

— Спокойно! — успокаивающе вытягиваю руку. — Изменю вопрос! Это жилое помещение?

— Хм… — лейтенант удивленно смотрит на меня. — Нет. Это комната отдыха: охраны.

Ха-ха-ха… Меня начинает крутить. Молот и наш сопровождающий смотрят на меня как на дурака… Сквозь смех выдавливаю:

— Меня девушка… на свидание… пригласила… к себе домой…

— И назвала это помещение? — летеха начинает подхохатывать. — Думаю, это был бы не забываемый секс…

Поржали, некоторый лед, бывший между нами, окончательно растаял. И парень протягивает руку:

— Андрей.

— Егор.

— Олег.

А потом, вытерев набежавшую слезу, Андрюха поведал одну из местных традиций:

— Жестоко над тобой, парень, прикололись. Обычно-то назначают свидание в К216. Это то же самое, но на втором уровне. Сюда-то просто так не попасть. У нас даже прикол местный есть. Новичкам назначают свидание в комнату отдыха. Обычно-то об этом сразу становится известно, ну короче развлекаемся.

— Погоди, — перебиваю, — а если новичок из охраны, уж это-то он наверняка знает. Работа ведь.

— Да ну брось, — смеется, — сразу то никого на посты не ставят. А уж за пару дней кто-нибудь из наших вертихвосток обязательно пригласит. У баб там своя разведка, какие девушки нравятся, что любит и прочее. А если скромняга какой, — усмехается, — бывают и такие. Так там такие комбинации бывают… У-у-у…

— Весело тут у вас, — задумчиво произносит Олег.

— Весело? — Андрей качает головой. — Да я бы не сказал. Вот и придумываем разные развлечения. Ох… Парни, вы своим только не говорите, а? Тут девахи уже охоту собрались открыть, не обламывайте веселье! А?

— Да не вопрос! — тут же соглашаюсь. — Поржем! Кстати, а как вы незадачливых ухажеров встречаете?

— Да как? — пожимает плечами. — Гасим свет, парень заходит, дверь закрывается. Ну, мы со всех сторон на него, крутим. Привязываем к стулу, и начинаем спрашивать, что он хотел украсть.

— И что? Как начальство на это смотрит? — интересуется Олежка.

— Да никак. По сути, мы в своем праве. Да и не усердствуем никогда, бывало, парни крепкие попадались, так пару тройку синяков не в счет. Потом, конечно, проставляемся… Так вы что, не скажите своим?

— Не скажем, не скажем, — хлопаю его по плечу, — только ты уж будь ласка, перед шуткой, собери со всех расписки. Претензий не имею, в моей смерти никого не винить, потому что я сам дурак…

— Чего? — парень выпучивает глаза.

— А того! — добродушно улыбается Олежка. — Вот представь, захожу в комнату, весь такой в предвкушении… встречи с дамой. И тут на меня со всех сторон наваливаются здоровые мужики. Как думаешь, что я буду делать?

— Отбиваться, — летеха довольно смеется.

— Дурак ты, — криво улыбаюсь, — а еще лейтенант.

— Чего это? — похоже, что Андрей обиделся.

— Убивать он будет, убивать. Вас долбо…в убивать, — начинаю злиться. — И поверь, это единственное, что мы умеем делать хорошо.

— Ну, это не так просто… — вот только голос не слишком уверенный. — Хотя учитывая, как вы на постах действовали, и то, что Валькирий уделали… А приходилось хоть убивать то, парни? Человек такая скотинка, еще умудриться надо…

Мы с Олегом переглядываемся. Что ни скажи, будет выглядеть, как хвастовство.

— Ты знаешь, лейтенант, — качаю головой, — я предупрежу парней. Хорошие вы мужики, веселые. Живите.

И развернувшись, нажимаю на звонок.

Глава двадцать седьмая

— О, какие люди! Милости просим, проходите, — Ритка делает шутливый реверанс.

Заметно, что девушка недавно из душа, так как одета в тяжелый махровый халат до самого пола, на голове тюрбан из полотенца.

— Мальчики, простите за непрезентабельный вид, — кокетливо улыбается. — Но увидев, что это вы, — показывает пальчиком на экран монитора, — решила не суетиться. В конце концов, вы меня в куда более сексуальном виде видели.

— Это когда? — тут же заинтересовался Молот.

— Что значит когда, — притворно удивляется, — да на тренировке. Но могу пойти переодеться.

— Да брось ерничать, Рит, — качаю головой, — в самом деле. Или так и будем друг-друга подкалывать?

— Скучные вы, но все же я к себе сбегаю, переоденусь. Посидите вон в креслах или вы торопитесь?

— Нет вроде.

— Ну и хорошо.

— Рит, а где остальные?

— В душе еще, я позову их…

— Рит, — горло слегка перехватывает, — а можно не предупреждать?

Олежка сперва не понял о чем я, и уставился удивленным взглядом. Но постепенно глаза озарились пониманием и он закивал. Как голова не отвалилась?

Рита, прикусив губу, пытается не засмеяться:

— Ах вы, извращенцы мелкие!

— Мы крупные.

— Особенно я, — поддерживает меня Олег.

— А и не буду. Сколько раз говорила им. "Не ходите голыми"! — развернулась и упорхнула.

Ой, мамочки! Голыми! Судорожно сглатываю слюну. Олежка выглядит не лучше: глаза блестят, кадык дергается.

— Шифруемся? — интересуется с надеждой.

— Не тупи. И чтоб не звука!!!

Быстренько усаживаемся в кресла, прикрывшись для надежности отводкой. Ждем. Надеюсь, никто не считает нас извращенцами? Считает? Ну, так пусть он годик полазит по горам, постреляет, несколько раз попрощается с жизнью… И при этом ни одной голой титьки, даже в журнале "Плейбой". А тут еще и девахи кругом, а толку то?

Пока же осматриваю помещение. Ничего особенного: стол с мягкими стульями, кожаный диван, несколько кресел, огромная плазма на стене, музыкальный центр. И всякие кофеварки с чайниками, на столе возле стены. О! Еще холодильник! В желудке заурчало. Олег неодобрительно косится на меня. Показываю глазами на хранилище еды, Молот сглатывает. И то, ели то только утром.

Вот скажите мне, что это? Нам так не повезло, или Ритка пошутила? Валькирии явились сразу втроем. Но НЕ голые!!! Хотя конечно и нынешний вид весьма хорош! Но рассчитывать на что-то большее было глупо. Уж всяко Ритка бы так не подставила подруг. Скорее всего, не ходят они тут голые. А жаль…

Первой идет Аглая, вытирая голову полотенцем. вторая Хельга, в "тюрбане". На обеих большие полотенца, обмотанные вокруг тела. Хотя Хельга прижимает свое одной рукой. Маловато оно для ее роскошной груди. Последней плетется Аленка, в очень коротком шелковом халатике. Ну, а сверху и так понятно что…

— Уф… Девчонки. Все-таки горячий душ это что-то! — говорит довольная Аглая, переставая терзать прическу. Ага… Взрыв на макаронной фабрике.

— Сауна лучше, — не соглашается Хельга.

— Но до нее надо идти, — парирует пепельноволосая красавица.

— Это да… — обреченно вздыхает большегрудая блондинка. — А после сегодняшнего, желания у меня нет. Все тело болит.

— Не ной, — вмешивается Алена. — Меня сперва отпинали, а сегодня еще и сверху придавили.

И в этот момент девушка решает посидеть, на кресле, именно на том, где прикинулся ветошью один очень довольный жизнью старшина. И с размаху так… А что оно же мягкое. Кресло в смысле, а не я. Возможно, сиди в нем Олег, она бы увидела его. Но он сидит в дальнем, а я прикрыт не банальной отводкой, а невидимостью — это совсем другой уровень…

— А-а-а…

Пытается заехать мне локтем в нос. Ага, счас! Обхватываю ее руками, прижимая махалки к телу. Аглая и Хельга отпрыгивают в сторону. Вставая в стойку. О-о-о… Прости меня, Марик!

Если у Аглаи это и получилось достаточно ловко, то вот у Хельги полотенце полетело вниз… К сожалению, она чисто рефлекторно успела его подхватить, и все что удалось увидеть — это офигенную, левую грудь и часть не мене офигенной правой. Ну и левое бедро… Частично. Счастье так мимолетно! Одно могу сказать точно, Марик будет идиотом, если откажется от такой красоты!

В проходе, из которого выходили девчонки, появилась, успевшая переодеться в футболку и джинсы Рита, с пистолетом в руке. Посмотрела и, сплюнув, поинтересовалась:

— Тьфу ты. А я уж думала… Чего орете? Ленка, да не дергайся ты. Свои.

Алена, наконец-то, прекратила трепыхаться и, скосив глаза, процедила:

— Плюс ко всему еще и отбитый копчик.

— Ритка, сучка крашеная, ты чего не предупредила? — взвилась Хельга, успевшая плотно замотаться в полотенце.

— Ну, во-первых: я не крашенная, — складывает руки на груди, предварительно положив ствол на стол возле стены. — Во-вторых: Мажор так трогательно рассказывал, что мечтает посмотреть на голую Алену…

— И вовсе не мечтаю…

— Что? — начала вновь вырываться, притихшая было девушка. — А ну отпусти меня извращенец!

— Ха-ха-ха… — залилась смехом Аглая. — Аленка, ты уж определись, почему он извращенец.

— Вот я его пристрелю и определюсь…

Вот почему все шишки на меня? Молот вон, сидит с дебильной рожей и пускает слюни, и хоть бы хны…

— Отпусти!

— Ага! Ищи дурака. Я еще пожить хочу.

— Сегодня не суббота.

— И что? В субботу в комнате отдыха охраны, никого нет?

— Эх… Обидно. Думала, поймают тебя, пока пробираешься.

— Вот все дела бросил и давай ерундой заниматься.

— Ерундой? Ах, ты сволочь…

— Это да. Что есть, то есть.

— Все это конечно смешно, но… — улыбается Аглая.

— А мне нет, — возмущается Хельга.

— Мы могила! — прижав руки к груди, клянется Олег.

— Так я и поверила. Сейчас придете и начнете хвастать!

— Ни-ни, — Олежка трясет головой.

Я же в это время пытаюсь не выпустить Аленку. Она не дерется, просто пытается разжать руки…

— Мы ж не враги себе! Марик не поймет, — пытаюсь отвлечь девушку, — обидится еще…

— Марик? — взгляд резко теплеет. — А что Марик? Вон как ругался!

— Ну, тут дело такое…

Прости, брат! Но жить охото-о-о! Вон даже Аленка вырываться перестала, хотя, по-моему, не сильно и старалась, прислушивается.

— Какое? — выдыхает Хельга.

— Девчонки, оденьтесь, а! Вы конечно офигенно выглядите, но отвлекает.

Молот укоризненно смотрит на меня. Но что поделать?

— Хм… — Аглая чешет затылок. — Действительно. Ты Аленку отпусти, она драться не будет. Ленка, не дуркуй?

— Не буду. Отпусти. Я потом на Ритке отыграюсь, за подставу.

— Мысль не лишена смысла, — соглашаются Аглая и Хельга.

Уходят. Ритка вздыхает и грозит мне пальцем:

— Вот делай что хочешь, но меня должны простить.

— Да я бы с радостью, но как?

— Думай, — потом, потерев пальчиком подбородок, спросила: — Чай будете?

— А посущественней ничего нет? — осмелел Олег.

— Хм… Вафли, конфеты, фрукты. Будете?

— Будем.

— Что конкретно?

— Все!

— Весь ассортимент? — смотрит с сомнением.

— Нет. Просто все! — решительно заявляет Олежка.

— Мы голодные, — решаю пояснить ситуацию, — с самого утра.

— Так часа два уже прошло, как вернулись. Вы что в столовке не были?

— Нет, — качаю головой, — мы, поэтому, и пришли. Нам диск нужен с записью тренировки.

— Зачем? — девушка с подозрением смотрят на меня.

— Уничтожить, — вздыхаю и развожу руками.

— Уничтожить? — удивляется.

— Ну да. Командир как узнал, такой кипеж поднял… Короче, ваш последний. Больше нигде нет.

— А может, на память оставите? — зачем-то спрашивает она.

— Нельзя, — вздыхаю, — приказ.

— Мальчики, вы самые лучшие, — Ритка подскакивает и целует нас с Олегом в щеки. — Теперь точно простят. Такая новость, — радостно трет ладошки. И бросается к холодильнику: — Ребята, мяса нет. Но все, что есть, ваше… Даже торт.

Из холодильника появляется половина довольно большого кулинарного чуда.

— Ритка, а как же фигуру беречь и все такое?

— Олег, ну что за ерунду говоришь? С нашей жизнью, сто грамм набрать проблема, а ты фигура. Или что? Я не поняла? — упирает руки в бока, — Мы что, с девочками, толстые?

— Упаси боже, — вмешиваюсь, пока Олежка все не испортил и у нас не отобрали эту вкуснятину. — Должен сказать, что вам худеть нельзя. Вы даже слишком худые.

— Хм… Странный комплемент. Ну да что от вас мужиков ждать.

Блин. Вот что за фигня. На этих женщин не угодить. Если скажешь толстая, обижаются. Худая, тоже. Тьфу…

Когда вернулись местные красавицы, одетые так же как Рита, разница только в цвете футболок, мы с Молотом наворачивали по второму куску, жмурясь от удовольствия…

— Ого. И что у нас за праздник? — вопросила рыжая стерва, несильно пиная меня по ноге.

Чуть не подавился тортом. Удивленно смотрю на нее.

— Чего вылупился? Отодвинься от стола.

Дожили, чуть из-за куска теста не убили. Но отодвигаю стул, предварительно положив недоеденный кусок на тарелку, чтоб лишний раз не конфликтовать. Алена с полным достоинства лицом, садится мне на колени, обхватывает за шею руками, и тоскливо произносит:

— Весь грязный, вонючий — теперь опять мыться придется. И не смотри на меня так, грязнуля. Пришел в гости называется…

Кто-нибудь мне объяснит, что тут происходит? А? Ведь только что прибить пыталась? А может это какая-то ловушка?

— Нет, девочки, какие-то мужики странные пошли. То лапают, то в ступор впадают…

— Еще и комплементы говорить не умеют… — добивает Ритка.

— Что? Стоило мне выйти, как ты уже к Рите клеиться начал?

— Я… нет… я… просто…

— Вот еще и голос пропал, — тоскливо тянет, рыжая стерва. И задумчиво так: — Может, кого другого подыскать? А, девочки?

— Ты же говорила, что он самый симпатичный, — тут же сдала подругу Хельга.

— Да? Точно говорила? — с сомнением тянет Алена. И слегка кивает мне, на то, что я наконец-то обнял ее за талию.

— Говорила, говорила, — смеется Аглая.

— Ну, тогда ладно. Но все равно грязнуля…

— А у ребят уважительная причина, — заступается милая девочка Рита.

— Какая? — слегка приподнимает бровь Аглая.

Ритка тут же начинает щебетать, рассказывая, как мы геройски нагибали технарей.

— Пришлось побегать? — с сочувствием спрашивает Хельга.

— Все ноги сбили, — кивает Молот.

Просто я говорить не в состоянии, пытаюсь прожевать то, что с сосредоточенным видом запихивает в меня Аленка. Похоже, ей нравится этот процесс… Ну, мне то точно.

И вот разговор свернул на тему, которая, так заинтересовала девчонок до того как они ушли переодеваться.

— Так что там с Маратом? — блеснув глазами, интересуется Хельга.

— А что с ним? Все в порядке. Жив здоров. Ой… — это Алена слегка щелкает меня по носу.

— Ты, солнце мое, не съезжай с темы!

— Ого. Уже солнце? — все еще не хочу говорить на скользкую тему.

— Ты! — слегка отодвигается от меня, и упирает пальчик мне в грудь. — Не мни о себе! Я девушка порядочная. Вот только не надо лыбиться! Ты меня сперва чуть не убил.

— Но не убил же.

— Я и говорю чуть. Потом чуть не изнасиловал на снегу…

— Что? Ну, знаешь!

— Знаю, знаю, — с серьезным видом кивает, — холодно, люди смотрят. Потому и не смог…

— Акхр… — теряю дар речи от такой интерпретации событий.

— Не расстраивайся, со всеми бывает…

Да она надо мной издевается! Вот стерва!

— Сегодня облапал всю…

— Я не лапал…

— Лучше молчи, а то я сейчас вспомню, как ты отказывался на меня голую смотреть!!! — обвинительный взгляд и гневная интонация.

— Я не отказывался!

— Да? Точно? Ну, тогда ладно… — вновь обнимает за шею, прижимается поплотнее, и сосредоточенно ерзает. Вроде как устраиваясь поудобней… Легонько кусает за ухо, и начинает жевать… Почувствовав наконец-то, что послание дошло, перестает ерзать… удовлетворенно вздохнув.

Молот, с завистью посматривает в мою сторону. Девчонки хитро улыбаются. И подмигивают. А рыжая язва тем временем продолжает:

— Вот я и подумала, познакомились мы уже достаточно близко, некоторые и за год столько травм не получают. Так что решила не ломаться, — трагично вздыхает.

— И поэтому отправила меня к черту на кулички?

— Ну, прости, разозлилась… — и вновь начинает ерзать.

Тихонько и незаметно шлепаю по попке, и шепчу в самое ушко:

— Прекрати, больно.

Приближает губы к уху и шепчет:

— Прости. Теряю навыки.

Ого! Это что намек, на долгое отсутствие секса?

— Потерпи, пару дней. Синяк сойдет, и я извинюсь по-взрослому…

— Эй, голубки, хватит ворковать. Вы не одни, — смеется Аглая.

— Да, нам завидно, — присоединяется Рита. — Ведь, правда, Олежик?

Молот не с того, не с сего начинает краснеть, бросив взгляд на… Охренеть!!! Я в шоке! На Аглаю!!!

Будь здесь обычные девушки, возможно, никто бы и не заметил… Но. Рита слегка разочарованно морщит лобик, Хельга ехидно улыбается, Аленка хмыкает и начинает мурчать мне в ухо. Аглая же удивленно вскидывает брови и с задумчивым видом начинает рассматривать Молота…

Олег нервно отводит глаза и начинает ерзать…

— Лайка, не пялься! — Алена прекращает издеваться надо мной, и переключает внимание на подругу. — Ну, понравилась ты мальчику, так зачем смущать? Лучше подумай хорошенько, смотри какой красавец!

Ага… Значит я просто симпатичный, а Молот красавец? Что и требовалось доказать! Все бабы… Щелк!

— Ой… — опять по носу, ну я сейчас…

— Не ревнуй…

— Что? Да больно надо, — с неподдельным возмущением пытаюсь спихнуть изменщицу с колен. Ага. Счас! Если бы она так вырывалась, как сейчас держится, хрен бы я ее удержал… Вцепилась как клещ, сейчас еще и за шею укусит — кровь пить будет. Вампирша!

— Живот, больно… — сипит в ухо, но рук не расцепляет.

Врет, конечно, я же не в живот пихал. Но мало ли. Так что нажим ослабляю. На шею падает капля. Маленькая капля влаги, прожигающая насквозь.

Вот идиот! Пытаюсь погладить по голове, девушка вздрагивает, но не отстраняется. Со стороны это выглядит, как будто я сдался, ведь никто не видит лица Алены. Ну, да и пусть. Я и так сдался. В этот момент, понимая, что девчонка мне действительно нравится. Нравится: ее независимость, сила, дерзость и в какой-то мере наглость. Даже то, как она заявила на меня свои права, не интересуюсь моим мнением. И главное не желание завалить красивую телку на спину, а что б она не плакала.

Теперь даже мысль возникшая было, что синяк на животе не помеха, можно ведь аккуратненько так — сзади. Кажется пошлой и подлой. Можно ведь и подождать? Недельку для надежности, ну или дней шесть, ну пять то точно…

Тем временем, Аглая задумчиво произнесла:

— Да уж парень видный. Вот только… — и вновь уставилась на все больше нервничающего Олега. Через пару минут размышлений, когда Олежка уже вроде пришел в себя, огорошила вопросом:

— Так что ж, значит, нравлюсь?

Молот кивает не в силах, что-то сказать.

— А зачем тебе это? Вон сколько красивых и свободных баб на базе.

Олег вздыхает и разводит руками:

— Я… не знаю… ты… вы… особенная…

— Вот ведь… — Аглая улыбается и, подмигнув Рите, смеется: — А ты говорила, не умеют комплименты говорить.

— Так-то Егор не умеет, а за Олега я молчала.

— Кто не умеет? Я не умею? — возмущению моему нет предела.

— Докажи, — девчонки забыв про Олега, который облегченно вздохнул, внимательными взглядами сверлят меня. Руки Алены напряглись.

— Давай, давай, — подзадоривают меня.

— Во! Давай мне говори! — выдвигается на первый план Рита.

— Хм… — прикрываю на мгновение глаза, собираясь с мыслями. Ну, держись стерва рыжая, я покажу тебе как других мужиков нахваливать…

— Глядя на тебя, я чувствую огонь, пылающий внутри. Вижу неудержимую силу способную повелевать ветрами. Глядя на тебя, хочется встать на одно колено и принести клятву, служить до самой смерти, и умереть с твоим именем на устах. Ты прекрасна как рассвет, и нежна как капля утренней росы… — разливаюсь соловьем, глаза красавиц затягивает поволока, а мне все труднее дышать. Еще немного и позвонки просто хрустнут, с каждым произнесенным комплиментом руки Алены стискиваются все сильнее. Все!!! Пора заканчивать. Или мне хана!

— …твои зеленые глаза, так же прекрасны, как лист яблони, покрытый утренней росой. И вообще ты стерва рыжая! Задушишь же!

Девушки начинают хохотать, а Ритка слегка расстроено признается:

— Эх… Раскатала губу. Ленка, завидую-ю-ю…

— Егор, дашь пару уроков? — это Олежка не утерпел.

Алена, наконец-то перестав душить меня слегка отстраняется:

— Так это ты мне говорил?

— Ну, типа того… — смущаюсь. Одно говорить на порыве вдохновения, а другое после смотреть в счастливые глаза.

— Но последнее было лишним, — укоризненно хмурится.

— Так ему жить охота, — подначивает Хельга.

— Это да, — киваю.

— А где ты научился, так заливать, ловелас малолетний? — довольно сильный тычок в грудь.

Я хренею, дорогая редакция! Не умеешь говорить комплименты — лох. Умеешь — бабник!

Спас меня телефонный звонок.

— Капитан Смирнова. Слушаю, — представляется Аглая. "Ого! Вот это номер!" Начинает смеяться: — Да здесь!.. Да, да. Сейчас отдадим… А чего ты ребят голодом моришь?.. Да ну? То-то они последнюю конфетку у бедных женщин съели… Не хотели, но мы девушки настырные привязали и все… Конечно, сопротивлялись, Аленку вот опять покалечили. Но нас больше… Привязали и пока вкуснейший торт не съели, мы их так привязанными держали… Да, торт, и очень вкусный. Прям, пальчики оближешь… Вот и ходи голодный… Да. Сейчас отправлю… И это, Руслан, спасибо… Как за что? За стертую запись… Ой, да ладно… Сам такой… Отсюда сроду не один инфоноситель не вынесли. Так что заливай кому другому… Вот не надо… Имей силы признаться… Вот другое дело. Еще раз спасибо.

И повернувшись к нам говорит:

— Хорошо посидели. Но вас там командир потерял уже… Какие-то планы у него.

Собираемся, и чешем к выходу. Поворачиваюсь сказать спасибо и все такое, но, увы… Губы скованны поцелуем, вкусным и нежным. Едва заметно провожу кончиками пальцев по попе, прощаясь. Девушка вздрагивает на мгновение, прижимается и, отстранившись, машет кончиками пальцев:

— До встречи.

Почти ушли. Нас догоняет голос Аглаи:

— Олег, я подумаю…

Глава двадцать восьмая

Что ж это делается то? В кого мы превратились? Мне аж страшно. А учитывая, что на лицах парней написано, примерно, такое же состояние, то в шоке все. Спросите в чем причина? Отвечу. Она в нормативах.

Вы помните, Рогожин грозился устроить тотальную проверку местной охраны? Так он ее устроил. Вот он и отправил нас проверять местных башибузуков. Сам же куда-то свалил.

Полковник Семенов вручил нам папку с нормативами и усвистал вслед за капитаном. Приглядывать, чтоб тот чего лишнего не нашел…

Так вот, нормативы эти были как в нормальном спецназе, так было написано в документах, ни много ни мало. Ибо на базе служат только самые-самые. Тут еще Балагур не сдержался:

— Мужики, а это что серьезно?

— Боюсь, да, — с задумчивым видом протянул Лаки.

— Млять, да я с Молотом на закорках быстрее смогу…

— От, что-то хочется мне командиру пару вопросов задать. В свете того, что мы слабаки и черепахи, — чешет затылок Пепел.

— А хочешь, я тебе за него отвечу, — усмехается Марат.

— А пусть Балагур спросит, — тут же сориентировался Андрюха, — тем более, что он больше всех возмущался.

— Ага, сейчас, все брошу и пойду фигней заниматься, — возмущается Вовка, — мне Джинн обещал, что если буду хорошо себя вести в лазарет провести, Ольку проведать. Так что хрен тебе.

— Мажор? — делает последнюю попытку Пепел.

— Иди нафиг.

— Вот! — Андрюха поднимает вверх палец. — Учись Вован правильно отмазываться. А то в лазарет, на деваху избитую посмотреть.

— А в ухо? — Балагур показывает внушительный кулак.

— Блин, какие все нервные. Неужели никому неинтересно, чем нас так пичкали, что мы такими бройлерами стали?

— Не стали еще, — качаю головой, — мы до сих пор командиру в подметки не годимся…

— Не скажи, — встревает Листик, — в подметки уже годимся, но и только.

— Ладно, хорош базарить, — прерываю словоблудие. — Делим местных, и пошлиделом заниматься.

И тут Лаки, как всегда, родил гениальную мысль:

— Братва, а я ведь понял, чего девчонки на нас так с презрением смотрели.

— О как.

— Ну-ка, ну-ка.

— Давай колись.

Сашка приосанился и потряс листками с нормативами.

— Вот причина. Они, наверняка, так же над этими нормативами ржали.

— А ведь логично, — чешу затылок. — Вы вон тоже сразу такие деловые стали, — парни, смутившись, отводят глаза. — А тут девки!

— Это да, — Пепел ехидно смотрит на Вована, — но мы то, не женского пола. Так что предлагаю, для начала, посмотреть, как Балагур таскает Молота. За базар надо отвечать!

— Ну, допустим, с Молотом я слегка погорячился. Уж больно у него зад тяжелый! — пошел на попятную Вовка.

— Э нет, дава…

— Чего? Это у кого зад тяжелый? — возмущается Олег. — Ты на себя посмотри!

— А что смотреть? Я килограмм на пятнадцать легче, как минимум.

— Но и ниже на четыре сантиметра. Так что еще не понятно, кто из нас жирный!!!

— А ну цыть! — прекращаю балаган. — Что-то на вас женское общество плохо влияет. Вот уже начали обсуждать у кого зад толще, а что потом? Ноги брить начнете?

Под дружный хохот парни начинают шутливо пихаться. Но все это прекращается после моей угрозы:

— Наверное, нужно посоветовать командиру лишить вас женского общества, а то потеряем… — вздыхаю.

Парни начинают ржать над замершими, со страдальческим видом, друзьями.

— Это… Не надо нас лишать…

— И так высохли…

— Кожа да кости остались…

— А ведь от тоски совсем жрать не сможем…

— Кто? Вы? Не сможете? Не смешите меня, — улыбаюсь. Все-таки хорошие у нас парни, душевные. — Пошли, вон уже первые жертвы пожаловали.

Настроение у генерала Резнова, находилось где-то между отметкой плохо и отвратительно. Еще бы! Руслан, очень настойчиво отвлек его от весьма важных экспериментов. Конечно, и без него справятся, но поприсутствовать хотелось. А тут капитан со своими закидонами и намеками о репрессиях со стороны большого начальства. Эдак, финансирование урежут и что тогда? Хотя раз Руслан зовет поговорить, не все так плохо. И хотя он человек с принципами, но и нет у него привычки, закладывать старых друзей не дав шанса. Но вот эксперименты…

— И так, товарищи офицеры, — сидящий в гостевом кресле Рогожин, окинул взглядом Резнова и Семенова. — Ситуация крайне хреновая. Вот здесь, — трясет довольно толстой папкой, — результаты сдачи нормативов. И если ракетчики и летуны не подкачали, и со своими справились за исключением пары человек. Пилоты так вообще красавцы все как один… То по внутренней охране базы ситуация удручающая из двухсот человек сдали шесть, — и вопросительно уставился на полковника.

— Так ведь не полностью завалили, — пытается оправдаться полковник, — по одному двум нормативам. В остальном физ подготовка хорошая.

— Это да, — ехидно кивает капитан. — У меня такое ощущение сложилось, что у вас тут только качалки не пустуют. Но это понятно, как же к бабам с дряблым телом. А мне у тебя чуть ли не клещами пришлось время в зале вытягивать.

— Так ты обиделся что ли, Руслан? — Резнов качает головой. — Ну, сказал бы мне. Все бы было.

— Ефим Петрович, сдали в основном те, кто был переведен в течение года, а это тенденция. Залы пустуют, кроме качалок. Инструкторов по рукопашке нет. Стрелковая подготовка хромает. А средства выделяются. Где они?

— Андрей? — голос Резнова становится резким, лицо каменеет.

— Так ведь, занимаются же. И инструктора нам не положены. Офицеры должны своих подчиненных гонять.

— Значит, плохо гоняют, — отрезал Рогожин, — точнее никак. Но это все слезы по сравнению с местными шутками над новичками.

— Какими шутками? — неподдельно заинтересовался генерал.

Тут-то Руслан и поведал ему историю, рассказанную пару дней назад Мажором, о комнате К216.

— Ну, развлекаются парни, никто же не пострадал! — пытается оправдаться полковник.

— Ну да, ну да, — с пониманием качает головой Рогожин, — это пока. А вот прихватит сердечко у какого-нибудь хлипкого ученого. Это у тебя дуболомы, а у этих здоровье тьфу…

— Та-а-ак, — упоминание загнувшихся юных гениев, очень не понравилось Резнову. — Семенов, я с тебя шкуру спущу.

— Не спустите, — вздыхает капитан. — Не место ему здесь…

— Руслан, ну не стоит делать поспешных выводов, пытается заступиться Резнов. — За одного битого двух не битых дают…

— А сколько человек в шутке участвует? Пять? Семь? — глядя в глаза полковнику спрашивает Рогожин.

Семенов кивает.

— То есть пяток потенциальных трупов.

— Почему это? Всегда же нормально было все. С учеными аккуратно, ну парни из охраны, бывало, сопротивляются, так там пара синяков и все…

— А в том, что мои тоже новички. И их уже приглашали, но они отговорились занятостью, пока я не разберусь. А ведь не знай они, поперлись бы. Молодые, гормоны прут.

— Ах вот в чем дело! — скалится полковник. — Побоялся, что синячок у детишек появится?

— Ты дурак Семенов…

— Руслан, — кашлянул генерал.

— Дурак и есть, — зло бросает капитан. — Мои парни в последний раз вдесятером вырезали базу с боевиками. Это когда, дочь Разина освободили…

Резнов кивает.

— Причем, сперва туда зашел Мажор, все посмотрел, взял языка, и на месте запытал до смерти. Потом вышел и, оставив троих снаружи, всемером зачистили базу. Чуть больше сорока человек как корова языком, и все это в полной тишине. А чуть позже вшестером караван в полсотни боевиков на ноль помножили. И даже не взблевнул никто. И спали прекрасно. А вот теперь скажите мне, чем закончилась бы ваша шутка?

Когда арестованного полковника выводили, Резнов с тоской в голосе спросил Рогожина:

— Руслан, что с ним будет?

— Не знаю. Если подтвердится растрата, то шлепнут, наверное. Да и за то, что охрана в плачевном состоянии…

— Руслан, не оставляй внуков без отца. Ты ведь можешь помочь…

— Как капитан не могу, — и, глядя в глаза расстроенному генералу, которому многим был обязан, добавил. — Но как старый друг…

— Спасибо.

— Пока не за что. У вас есть два месяца, дайте реальный результат. Тогда можно будет просить… Как личную награду… Но это все, что я могу сделать. Два месяца.

Глава двадцать девятая

Вот и пришел Новый Год. Народу в столовую набилось тьма тьмущая, но как донесла разведка, это еще не все. И праздник отмечают, по крайней мере, еще в четырех местах. И это только те, кто сейчас не занят. Ученые, медики, охрана, энергетики… Короче не у всех сегодня праздник.

Мы с ребятами большой шумной компанией оккупировали один из столов. Мы не жадные, просто нас реально много… Без подруг у нас только Лаки и Листик. Один женат, второй так набил руку, что строчит письма на четыре листа… Получая в ответ не меньшего объема. Почитать не дает — гад! Хотя его понять можно, там сплошная любятина…

Остальные парни, вполне себе освоились и завели подруг. Точнее не все… Кое-кто отбивается. И это не Марик. У них с Хельгой полное взаимопонимание. И то верно, я ему намекнул, что девушка действительно заинтересована, а ей что она нравится, но Марик очень стеснительный… Это весьма пришлось по вкусу белобрысой красотке, и Марик был жестоко зажат в угол. После чего капитулировал.

А вот Пепел попал. Ритка, решила, что он тоже стесняется, и взяла парня в осаду, разогнав всех желающих… Андрюхе же не хватало наглости ее послать. Хотя толку то? Это же Ритка… Но вот чего ломается? Тут ведь одно из двух: либо Ритка выиграет, либо Пепел проиграет. Третьего не дано…

Вовка подкладывает самые вкусные кусочки Ольге. Выписали уже, хотя лицо все еще слегка опухшее… Несмотря на то, что внешность ей подпортил именно Балагур, у них все путем. Что-то Валькирии на нас плохо влияют. Вон даже Вован по бабам бегать перестал. Все с Ольгой носится.

Даже Тихоня и тот не один, рядом с ним очень симпатичная брюнеточка. А вот Молот вроде как, и рядом с Аглаей, но не клеится у них. Думаю, она Руслана еще не забыла. Да и как забыть, если вон он сидит, рядом с привлекательной докторшей. Степаныч тоже красавец. Помните, я рассказывал о том, как он заинтересовался проходящей мимо, шикарной дамой. Вот! Никуда она от нашего ловеласа не делась. И как оказалось не замужем, да и хорошо…

Вон Пьеро, что то шепчет на ухо симпатичной девушке в очках. Но круче всех оказался Димка-Маркони, за него тут развязалась целая война, между двумя девчонками из "хакеров". Победила дружба… Блин, красавчик!!! Млеет, сидит, гад!

Спросите, чего я нервничаю? А почему бы и нет? Вот вам интересно как у меня с Аленкой? Как она в постели? Точно, интересно? Вот и мне…

Весь мозг высосала. Хочу, говорит. А как до дела, так голова болит, праздничные дни, наступили, коленку ушибла. Хотя нет. Коленку она и правда ушибла. Загорелось девкам тоже научиться по снегу бегать. Вот она и провалилась, а там коряга.

Кстати, я вполне уже успешно это дело освоил, да и наши стараются. Но получается только у Лаки и Пепла. Есть подвижки у Марата и Листика. Остальные, увы.

Но все это фигня по сравнению с моими нервами. Ну, нельзя же так издеваться?! И ведь каждый раз убойные отмазки. Ни разу не соврала, но и правду не сказала. Что? Плюнуть и закрутить с другой! Ну, это не наш метод. Аленка ведь не врет когда говорит, что хочет… А замутить с другой, это ведь все… Так и не попробую комиссарского тела. А хочется-а-а-а!!! Вот и страдаю.

Ага! Васильев идет, довольно улыбаясь. Нашелся, однако. Он теперь вместо арестованного Семенова. Охрана стонет и рыдает. Кстати, на нас уже никто не дуется, в начале-то смотрели волком, это вроде как мы сдали, местную шутку. Но Васильев не зря столько времени рядом с Рогожиным провел. Собрал всех, и устроил показательную порку. В роли кнута выступали, добрые и симпатичные парни. То есть я со товарищи. После того, как мы убедительно доказали превосходство простого десантника из ВДВ, над элитными подразделениями охранников. Вопрос отпал сам собой.

— Привет честной компании! — подполковник Васильев, радостно похлопывает по плечам, тех до кого дотягивается. — Может, выпьем за Новый Год? А то вы единственные у кого на столе в основном полные бутылки.

— А можно мы еще и за ваши погоны выпьем? — встревает Вовка.

— Быстров, тебе можно! — смеется новоиспеченный подполковник. Вот такой ему новогодний подарок сделали. — Но тогда уж и за ваши награды, парни!

Да, да. Вместе с погонами прислали и наши награды, вчера торжественно вручили. Ни много ни мало, а десяток орденов "За мужество". Видать реально что-то важное сделали. Хотя для меня, спасение девчонок на базе и так достаточно важное дело. Но ведь у больших начальников свои прерогативы…

Первый раз за вечер выпиваю полную пятидесяти граммовую стопку. Что-то в последнее время холоден, стал к алкоголю, больше как к лекарству отношусь. Или как сейчас попытаться поймать грань, когда хорошо, но все еще трезв. Приятное ощущение. А вот потом… Начинает падать реакция, притупляется зрение, слух… Ощутимо так. Страшное это ощущение.

Тем временем праздник движется своим чередом, выступает самодеятельность, поются песни, народ танцует и веселится. Я тоже пытаюсь… А почему бы и нет? Чай не в снегу ночевать. И такое извращение тоже было… Короче праздник это круто, вот еще бы Аленка…

Но самый большой праздник устроил Лаки, насмешив всех без исключения, до икоты. Сидит и с интересом рассматривает танцующих дамочек. Ну, естественно, Вован не мог упустить такой возможности подколоть товарища.

— Лаки! Ты чего это на баб пялишься? А еще женатый мужчина…

— Любуюсь, — невозмутимо отвечает Сашка.

— Вот все вы мужики такие, — это одна из девчонок Димки.

— Какие, — Санек все так же спокоен.

— Не верные, — обличительно добавляет вторая Димкина подружка, толкая того в бок. Димон морщится, но тему развивать не спешит.

— Я верный, — с ленцой тянет Лаки.

— А чего тогда на баб пялишься, — приводит аргумент Балагур.

— Силу воли тренирую…

От, мля… Ик… Балагур стучится головой об стол и ржет:

— Силу воли… Спасибо, брат… Командир… А можно мы теперь силу воли в стриптиз клубах тренировать будем?

— Что-то в этом есть, — смеется командир.

— Да пользуйтесь, — Лаки, все так же невозмутимо, рассматривает танцующих.

И вот около часа ночи, Аленка, взяв за руку, потянула меня куда-то…

— Пойдем, дело есть.

Дело? Опять дело! Но иду, а куда деваться? Может розыгрыш какой? Почему бы и нет.

Мчится вперед со скоростью курьерского поезда.

— Ален, мы что опаздываем? Так давай побежим, — это меня на пошутить прибило.

— Не суетись, почти пришли.

И действительно. Дошли до КПП, в третью зону. У меня сейчас постоянный пропуск в жилую зону. Васильев выдал. Даже Пеплу на всякий случай. Хотя тот и не пользовался ни разу. Ну да недолго ему осталось. Ритка даже танк свернет, настолько упертая деваха.

Вот мы уже внутри, и девушка тянет меня в свою комнату.

— Ален, а чего это мы к вам приперлись?

— Ты что в казарме этим, предлагаешь, заниматься? — приподнимает бровь.

— У-у-у… Я пошел назад…

— Стоять, — упирает руки в бока, выпячивая вперед грудь. — Что значит пошел?

— Ален. Ну давай, хоть в праздник не будем меня обламывать.

— Ну, если ты отказываешься, — тянет зазывно улыбаясь.

— Ты серьезно?

— Ну, ты дебил…

— Так какого мы тут? — сгребаю в охапку, впиваюсь в губы.

— Стой, подожди… — отталкивает.

Что? Опять? И что на этот раз? Конечно, вслух ничего не говорю. Аленка, сделав шаг назад, стягивает с себя платье… Сегодня впервые увидел ее не в штанах. Чудо как хороша!

И без одежды тоже. Хотя нет, не так! Особенно без одежды! Не слишком крупная грудь, между вторым и третьим размерами, идеальной формы. Точеные бедра, плоский живот с отчетливыми кубиками пресса. Никогда не думал, что это может меня возбудить…

— Чего ждешь, давай быстрее, пока не передумала… — зло бросает в мою сторону.

Наклоняюсь к кровати, сдергиваю одеяло, и одним движением накидываю на плечи, прикрывая эту красоту… Вот ей-ей, завтра буду проклинать себя за это. Но мне одолжений не надо…

— Ты чего это? — в глазах девушки не понимание и обида.

— А того. Обойдемся без этого.

— Это вроде как… Ты меня динамила, теперь побудь на моем месте! — глаза яростно полыхают, начинает заматываться в одеяло.

— Ален, не знаю, почему ты избегаешь секса, но вот делать мне одолжение не надо. Я,конечно, не в восторге от такого положения дел. Но я слишком… ценю тебя, чтоб тупо трахнуть. Этого можно найти навалом, я же зачем-то жду? Ты если решила, что наши отношения ошибка, лучше так и скажи, не мучь себя и меня.

— А не пожалеешь, что не воспользовался, пока была возможность? — грустно спрашивает, отводя глаза.

— Конечно, пожалею! Ты же такая красавица! Где я еще такую найду…

— Прости… — Алена садится на кровать, все также замотанная в одеяло. — Я понимаю, что тебе было плохо, но я и вправду боюсь. Ты хороший…

Вздыхаю. Кажется, самые худшие опасения сбываются, и девушка сейчас расстанется со мной. Кому не приходилось слышать: "Ты хороший, но…" Так и заканчивается все…

Аленка молчит какое-то время и продолжает:

— Ты хороший и понимающий, но… я боюсь разочаровать тебя… Ты ведь привык к округлым и мягким девушкам, а я твердая… Титьки и те… А вдруг ты разочаруешься и бросишь меня-а-а-а-а…

Я хренею, дорогая редакция, женская логика в силе. Конечно Аленка совсем другая, но ведь она воин! Она должна быть сильной. Сажусь рядом, обнимаю… Но вот убеждать и жалеть не буду. Не прокатит, решит, что просто жалею…

— Аленка, если ты надумала такую хрень, то может, продолжишь логическую цепочку и решишь, что меня на экзотику прибило?

— Чего? — удивленный взгляд сквозь слезы.

— Ничего! Убирай на фиг свое одеяло, а то закуталась. Я тут чуть слюной не изошел глядя на тебя, а она время тянет…

— Правда? — в голосе надежда.

— Нет, млять. Чего я тогда распинаюсь, да отдай ты одеяло!

Пытаюсь стянуть его, но девушка в первое мгновение рефлекторно сопротивляется. Потом спохватившись, откидывает его в сторону и с грацией дикой кошки набрасывается на меня.

Ну что я могу сказать, длительное воздержание никому на пользу не идет. Мне уж точно, ибо как бы пошло это не звучало, но первый заряд даже не донес до нужной части организма. Только, Аленку уделал. Ох, эти нежные женские губы. Смесь счастья, облегчения, и неудовольствия. Расстроился я, а Аленка счастливо засмеялась.

— Ты чего ржешь?

Вот чего веселого нашла, а?

— Как чего? Вон как я тебя перевозбудила! — и тесно прижавшись, восторженно шепчет: — Нравлюсь…

Да здравствует женская логика! Ура!

— Так может, помоемся и еще разок? — спрашиваю с улыбкой.

— А то! А есть шанс, что не разок?

— Как попросишь.

Смеется:

— Попрошу, уж я-то так попрошу…

И вот произошло нечто, напрочь выбившее меня из колеи, и рикошетом зацепившее Аленку. Вон лежит, закатив глаза и почти не дышит, а я и не знаю, как дальше жить… Несколько преувеличиваю, но все же…

Оказывается можно почувствовать не только злость или ненависть… Но и другие чувства, в первые мгновения, я ошалел. Чем лучше было девушке, тем сильнее становились эмоции и отчетливее они ощущались… Тем больше хотелось, чтоб ей было хорошо. Замкнутый круг. Вот и накрыло.

Не знаю с чем сравнить. Это как прыжок с парашютом, когда восторг переполняет тебя, ветер бьет в лицо и сердце готово выпрыгнуть из груди. И хочется делать это снова и снова!

Кстати! Кажись, ожила!? А не пора ли?..

Глава тридцатая

— Руслан, мне не нравится эта идея, — подполковник Васильев вскакивает с кресла и начинает расхаживать по кабинету, совсем недавно принадлежавшему полковнику Семенову.

— Позволь не согласиться, — качает головой Степаныч, как и Рогожин, сидящий в гостевом кресле. — Обещания надо выполнять.

— Да кто спорит! — Васильев пристальным взглядом смотрит на сослуживцев. — Мужики, но зачем это видеть Зухре?

— Ты пойми, Витя, — Рогожин, тяжело вздыхает, — мне самому это не нравится. Но у нее мания. А ведь очень перспективная девочка, это Катю нельзя, только хуже будет. А для Зухры, Аслан идея фикс. Пусть увидит его смерть.

— И при этом то, что мы с ним сделали?

— Да! В этом и смысл…

— И заметь, — вмешивается Степаныч, — с ним ни делали ничего, что он в свое время не делал с другими. За что боролся…

— А! Проклятье. Вот как с вами спорить? Тем более, что не уверен в своей правоте…

По длинному, хорошо освещенному коридору идут люди. Впереди, показывая дорогу, невысокий и как будто не приметный ученый в белом халате. Но если присмотреться, можно с удивлением признать в нем Резнова. Следом шествуют еще один генерал с дочерью, которой предложили присутствовать на казни ее насильника. Девушка с каким-то нездоровым энтузиазмом согласилась. Ну и конечно подполковник, капитан и прапорщик.

— Открыть дверь, — командует Резнов.

Один из двух сопровождающих охранников молча открывает металлическую дверь… За ней комната, со стенами и полом обитыми мягким материалом.

— Выводите.

Глава тридцать первая

Никогда ни думал что скажу, но безделье это плохо. На улице мороз, за пятьдесят — на лыжах не побегаешь. А мы с парнями в последнее время пристрастились. Тренироваться весь день, махая железяками, надоедает. Понемногу гоняем местную охрану, но тоже скучно! С ними даже не поспаррингуешь. Настолько все это медленно. С друг другом не интересно…

Пробовали играть в шахматы, шашки, карты, смотреть фильмы… Спросите, чего это с нами. А с того, за прошедшие полторы недели два раза видел Руслана, один Степаныча и ни разу Аленку. И вообще никого из Валькирий. Марат и Балагур в тоске. Олежка, несмотря на всю сложность его отношений, вообще, чуть ли не в депрессии. Один Пепел радуется. Точнее радовался, первые два дня. На третий стало чего-то не хватать… Так что нашего полку, страдающих, без внимания сумасшедших женщин прибыло.

Димас говорит, что его подружки "хакерши" тоже куда-то запропали, а если и появляются, то бледные и уставшие. Что происходит? Куда все подевались…

Выяснилось. Но как всегда, в режиме "Катастрофа". Пять часов утра. Спим, никого не трогаем и вдруг:

— Подъем!!! Боевая тревога!

Подлетаем с кроватей, адреналин заливает вены.

Всегда подозревал, что что-то не чисто с этой базой. Оказывается, они тут ворота открыть пытались. Открыли на нашу голову. Самые обычные ворота, большие такие… Хотя обычные, это конечно того, перебор или недобор. Смотря как посмотреть.

Здоровенные такие воротины. Метров десять высотой, и столько же в ширину. А вот толщина створок удивляет. Всего миллиметра три. А ведь при размере одной из двух створок десять на пять. Они должны играть, шевелиться как живые. Ан нет, никакой деформации… Что это за металл? И какая-то странная гравировка, то ли рисунки, то ли письмена. Не рассмотреть, створки прижаты к стенам, выход перегораживает стальная баррикада, выстроенная полукругом. И четыре пулемета, два из них крупняк. Ох не хорошие у меня предчувствия.

Перед воротами, но за баррикадой: огромный зал, забитый различными машинами и приборами. Чуть выше застекленный балкон. Обращенный к этой дверке в неизвестность. Именно там наши девочки. И мы идем за ними. За ними и за Русланом. Ну, кто бы сомневался…

Группа ушла два дня назад и, вначале, все было в порядке, связь каждые два часа. И вот шесть часов назад этого не произошло. Когда через два часа, сеанс не состоялся. Никто не придал особого значения, подождали еще час, мало ли. Стало не уютно. Потом ребята из технического отдела установили, что все установленные антенны в порядке. У тут все резко забеспокоились. Забегали, соображая, а что делать?

Что, что? Надо идти на выручку, ясно ведь, что-то произошло. И кто пойдет? Можно использовать ребят из охраны в качестве кавалерии, идущей на помощь танкам. Очень смешно! Значит другую бронетехнику… Никто кроме нас!!! Десантники мы или кто?

Вот честное слово, будь на моем месте лошадь, ноги бы у нее уже подогнулись. А я ничего так. Не только стою и хожу, но и попрыгал. А вдруг что бренчит? Ага… Не только бренчит, но и звякает. Не понятно, то ли я десантник, то ли альпинист? Навешали веревок, крюков, альпеншток прикрутили. В этом есть смысл, все же под землю идем. Всякое может случиться.

Но ведь кроме этого, сухпаек на семь дней, а если не жировать то и больше, запас воды. Хотя Рогожин сообщал, что по пути попадаются источники. Но двухдневный запас все же прем. Светодиодные фонари, и запас батареек. А так же оружие — на маленькую войну хватит. По сведениям, полученным ранее, в подземелье попадаются какие-то монстры… И мелкий калибр вообще не аргумент. Так что вооружение у нас нифига не стандартное. Вместо привычных "калашей" полуавтоматические дробовики шестнадцатого калибра, со складным прикладом. Интересная конструкция, внутрь семь патронов и магазин на восемь. Два режима стрельбы, те заряды, что поступают из магазина можно выпустить в автоматическом режиме. Оставшиеся семь, досылаем ручками. Патроны в основном картечь. Как основное пулевое оружие — АПБ. Девять миллиметров тоже весомый аргумент. Хотя Молот прет пулемет. Дополнительные боеприпасы к нему Балагур, вот заодно и несуществующий жирок растрясут. Хан заменил СВД на Санину ВСС. Не думаю, что в подземелье может понадобиться, дальнобойное снайперское оружие. Но вот "Винторез" пусть будет, калибр то подходящий. Прикрывать его будет Пьеро. Нечего ему впереди делать…

Ну и естественно обвешались патронами, как новогодние елки. А вот гранат всего по паре штук. Хм… У меня четыре. Заныкал. Ну, неуютно я себя без них чувствую, как голый. Все понимаю: пещеры, угроза обвала, но пусть лучше будет… Вон и Листик, украдкой оглядываясь, пихает в подсумок дополнительную взрывчатку. Тоже видать стесняется… Да и дело такое, а вдруг обвал? Прикрываю своим телом, шепчу:

— Не скромничай.

Короче, облегчили оружейку, по-взрослому. Как известно, патронов много не бывает, их либо просто мало, либо очень мало.

А Степаныча с нами нет, спит он. То есть, в бой то он рвался, но вот нечего ему там делать. При всем уважении, он бы даже половину груза не унес. Да и реакция уже не та. А по сравнению, не то что с пропавшим Русланом, но и с любым из нас. Ни о чем, не будет же пичкать себя стимуляторами всю дорогу. То есть он бы как раз и пичкал, но кто ему позволит. Загонит себя в могилу.

Получилось, конечно, немного не красиво, но думаю, простит… Если сможем вернуть нашего командира и девчонок. Когда только начали собираться, взглянул на него, а внутри как холодным кипятком плеснули. Вот такое странное ощущение. Лучше не смогу объяснить.

Васильев меня сразу понял, привык доверять предчувствиям. Да и, возможно, мысли схожие с моими у него были:

— Степаныч, ты останешься, будешь на связи…

Пожалуй, пропущу, то, что вывалил наш Дед на бедного подполковника. Все же лексикон у него богатейший, и фантазия неиссякаемая. Даже за оружие начал хвататься…

Едва заметное движение глазами Васильева. Степаныч почти успел, опыт штука серьезная, но почти не считается. Сам ведь учил, когда-то. И хорошо учил.

— Прости, Дед, — подхватываю на руки оседающее тело, — но иначе нельзя.

Глава тридцать вторая

Туннели, сплошные туннели. И здоровые такие, хоть на машине катайся. Спросите, чего тогда пешком топаем? Так ведь тут каменюки кругом, где от стены отвалились, где с потолка брякнулись. Давненько тут ремонта не было… А ведь явно рукотворные.

Да и судя по всему нам скоро сворачивать в более мелкое ответвление. По крайней мере, предыдущая группа свернула, а мы за ними. Вроде завал должен быть.

И вот часа через полтора после выхода, рация хрипит голосом Лаки:

— Мажор, Лаки.

— На связи.

— Нашел развилку: пещера, основной ход завален.

— Жди.

Через пару минут подходим, парни не отрываются, иначе пропадает связь. Пару поворотов и все, из рации слышны только хрипы.

Лаки и Тихоня, с облегченными рюкзаками, караулят второй тоннель. Ну а что? Неужели вы думали, что мы тут все нагрузились как горные кони. И прем вперед на поиски приключений… На свою задницу. Одни вон с симпатичными попами уже пропали. Хотя стоп!!! Не все там попы симпатичные, по крайней мере, лично для меня не привлекательные. Я про Руслана, а то мало ли, подумаете еще чего…

Оглядываюсь. Большая такая пещера, диаметр около пятидесяти метров. Нет, это не пещера — зал. Порушенный, но зал. Уж больно стены гладкие… Это кто ж тут так порезвился? На ум почему-то приходят подземные города гномов… Ну как в кино. Чур, я не хоббит. И надеюсь, здесь нет огненного демона с бичом, а то я на Гендальфа не тяну.

— Что здесь? — спрашиваю наших впередсмотрящих.

— Вроде тихо. Метка есть. И антенна тоже.

Киваю, это дело хорошее.

— Маркони, связь.

Димас кивает и начинает подключение. Ну не ждать же пока два часа пройдет, в самом деле. Интересный способ… В землю, а в данном случае в скалу вбивается штырь. Для того и небольшую кувалду прем. Представляю, как Рогожин тут измывался над такой же. Ну не девчонки же вколачивали. Держать одно, а вот стучать другое. Абы как тоже не получится, умаешься и руки себе отобьешь. Ну да это ведь мы! Элитные сваебойки!

Да, да. Вот такая антенна, и волны тут идут не по воздуху, а по земле. Иначе никак. Вот и получатся, что примерно через равные промежутки устанавливается приемопередатчик, который и ловит, усиливает и отправляет сигнал дальше. Ну да это не мое дело, а Димкино. Это ему интересно. Завалил местных умников вопросами. Те же встретив родственную душу, разливались соловьями. Особенно одна миловидная особа, похоже, у "хакерш" появилась конкурентка. Ох… Боюсь представить, что будет. Или опять победит дружба? Вот что они в нем находят?

— Мажор, готово.

Ну что ж, пора доложить обстановку.

— Гнездо, ответь Коршуну.

— Мажор, ты? — довольно четко слышится голос Степаныча.

— Я, Дед.

— У вас все нормально?

— Да. Дошли до первой точки, сворачиваем.

— Ну, тогда слушай…

На бесплатный концерт народного мата, сбежались все. Пришлось даже рявкнуть на Лаки и Тихоню, чтоб вернулись на место. Слушаем. Оно конечно не порядок. Но ведь и со Степанычем поступили по-свински. Ему ведь по фиг на мои предчувствия, по крайней мере, в этой ситуации, когда дело касается жизни Руслана. Пусть спустит пар.

— … Ты меня понял? Морда!

— Так точно, Гнездо, слышу вас хорошо! Ты не волнуйся, Дед. Мы справимся.

— Вот только попробуйте не справиться. И что б все живые и здоровые вернулись. Понял?

— Так точно! Живые и здоровые. Дед, личная просьба. Ты пока сидишь там, все что наговорил, законспектируй, мы с парнями на ночь будем перечитывать.

— Ах, ты…

— Конец связи.

Ха-ха-ха…

— Класс…

— Законспектируй…

— Конец связи, говорит…

Вот и хорошо, вот и славно. А то что-то напряжены все не в меру.

— Лаки, Тихоня, меняемся.

Парни скидывают рюкзаки. Теперь разведка — я и Листик. Подгоняем крепления, и вперед. Такое ощущение что лечу, а ведь разница всего килограмм в двадцать. Вот таким образом и передвигаемся, каждый час двойки меняются. И отдых и безопасней так. Конечно, нам не привыкать к нагрузкам, но все же со временем внимание притупляется, да и нельзя постоянно находиться в напряжении. Короче лучше не рисковать.

Уходим немного вперед, через второй тоннель. Ширина всего метра полтора и высота около двух. Как будто технический? Длинна всего метров сто, не больше. Вот только пробираться пришлось почти час. Состояние отвратительное. Кое-где обвалился потолок, и заметно, что камни уже растаскивали. Чтоб можно было пролезть. Похоже, здесь потрудилась первая группа. Хотя, скорее всего, так и есть, учитывая, что с первого маяка дважды выходили на связь.

И вновь зал, от которого на этот раз расходятся три больших… дороги? Ну а что еще? Иначе, зачем такие размеры? Около десятка метров в ширину и в высоту до четырех. Опа-па…

— Листик, гаси фонарь, — Антоха не задавая глупых вопросов, выключает светодиодный фонарь, закрепленный на голове. И уже после этого шепотом спрашивает: — Что?

— Подожди…

Ну, так и есть… Вижу удивленное лицо напарника.

— Вот так-то, брат. Учись, пока я жив.

Листик кивает с восторгом глядя на светящиеся слабым светом стены. Точнее не сами стены, а какой-то мох на них. Однако, судя по всему, раньше здесь было светлее. Интересно как. В стенах, что-то вроде неглубоких выемок, вот только не во всех этот мох есть. Как раз подошли парни, и с энтузиазмом восприняв этот слабый, тусклый свет, принялись рассматривать стены.

Спросите от чего такой восторг? Так ведь жить то охота. Когда идешь с фонарем, то все твое восприятие сводится к этому пучку света, практически не выходя за его пределы. А теперь?! Так ведь для нас-то, чуть ли не день кругом — пасмурный конечно и ближе к вечеру. Но день! Светло короче. Или вы уже забыли, как я рассказывал о том, что мы видим в темноте не хуже кошек? Конечно цветовосприятие почти на нуле, ну да, и с фонариком оно не блещет. Короче, так лучше.

А вот по поводу мха, коллективный разум пришел к неоднозначным выводам. Судя по всему, когда-то давно, к каждой такой нише подводилась вода, по отверстиям в стене. Со временем некоторые отверстия то ли забились, то ли еще что, но влага перестала поступать к корням. Вот и выродились колонии, но нам света хватит. Странно, а почему первая группа не докладывала об этом феномене. Вот не поверю, что Руслан не заметил. Хотя не такой уж это и важный факт. Точно знаю что, так как мы, Валькирии в темноте не ориентируются. Факт — шли с фонарями. И командир заодно, тут либо так, либо эдак.

— Слышь, мужики, — подал голос Тихоня, — а ведь зал то, из пещеры переделан.

Заметив некоторое замешательство, пояснил:

— Смотрите, стены все же слегка изгибаются, потолок хоть и сводом, но видно, что всего лишь выровнен. Так что, кто-то просто использовал природное образование в своих целях.

Ай да Витя, ай да… хороший человек! А ведь мне подобное в голову даже не пришло.

— Молодец, хвалю, — хлопает Тихоню по плечу Пьеро. — Так держать, глядишь и станешь старшиной, — потом с ухмылкой продолжил: — Ну, когда нынешнего, в мамлеи произведут.

— А Хана, ты, куда деть собрался? — ехидно интересуется Молот.

— Ну, тогда Хана в мамлеи, а Мажора в летехи, — тут же нашелся Пьеро.

— Э?! А меня вообще спросили? — возмущаюсь. — Кто сказал, что я в армии останусь?

— А что? — тут же влез Балагур. — Будешь жить своей тоскливой жизнью мажора? Ни бандитов тебе, не подземелий. Скушно-о-о-о-о-о…

— Ага, — задумчиво тянет Маркони. — За то там, дорогие тачки и шикарные телки, которых можно менять раз в неделю.

— Телок каждый день, — кивает Вован. — Мажор он такой. Эх… На гражданке, точно, лучше… Но я буду скучать, особенно по вам по всем, — тоскливо вздыхает.

— Нашел проблему! — смеюсь. — Приезжай ко мне, для такого спеца работа всегда найдется, а хочешь, пойдешь учиться и станешь большим, жирным человеком.

— Ты серьезно?

— А почему нет? — пожимаю плечами. — К старому образу жизни все равно возврата нет. Так что, займусь делом, думаю, батя на радостях не поскупится, а мне надежные люди нужны. Это кстати, всех касается.

Парни слегка обалдело зашумели, ведь каждый из них задумывался — а что дальше, после дембеля?

— А я собирался мед закончить… — с сомнением чешет затылок Пьеро.

— Ну и заканчивай, кто не дает? Хочешь дома, хочешь в Москве. У бати вроде были какие-то больнички. Так что сможешь и работать.

Только Марик, грустно улыбается. Он что-то знает, но не говорит. Да и я сомневаюсь, что будет так, как расписал. Деда списывать со счетов нельзя. Но в одном я уверен, эти парни — навсегда. А там посмотрим…

Красоты рассматривать это хорошо, но пора двигаться.

— Листик, вперед.

Нет, это фигня какая-то! Стоило Антохе шагнуть под своды нужного тоннеля, как он выпрыгнул спиной назад. Паля в белый свет, как в копеечку. Хотя, так это выглядело только на первый взгляд. Все три выстрела, выпущенные в автоматическом режиме, достигли цели. Ну, еще бы… Картечь это вам не с трубочки бумажками пуляться. Да еще в упор.

Не знаю, то ли он так с перепуга сиганул, то ли отдачей добавило, но я едва увернулся, от этого стреляюще-летающего мальчика… Не хватало еще, что б на меня эта дурмашина сверху шлепнулась. Да с рюкзаком, да с матом… Хотя мат, он не тяжелый. Но все равно неприятно.

Вот чего высматриваю? В кого шмальнуть? Это после нашего местного маньяка? Он же меры не знает, то людей взорвет, то вот…

— Листик. Ты зачем зверушку обидел? — чешет затылок Молот, с задумчивым видом рассматривая то, что осталось от башки какой-то твари.

— А х-х-х… его знает, — честно признался Атон, все еще ошарашено мотая головой и все так же сидя на заднице, — здоровая сука! И страшная!

— А вот это под вопросом… — тут же влезает Балагур. — Ты же ее просто на части порвал. Уверен, что это была безобидная, добрая животинка. И наверняка травоядная…

— Ты где тут траву увидел? Дебил! — поднимаясь, огрызнулся Листик.

— Ну, мхом значит, — Вован никак не желает сдаваться.

— Вот и иди первым…

— Монстр, как есть монстр! И наверняка хищник! — горестно взмахнув руками, Балагур аккуратно пинает тушку размером с не слишком крупного теленка. — Правильно ты ему башку отстрелил…

Что ни говорите, а без Вовки жить скучно. Вот и сейчас глядя на этого клоуна приходит отходняк… а зря расслабились. Из тоннеля раздался шорох, скрежетания когтей по полу, и противный на грани ультразвука визг. Листик судорожно принялся менять начатую обойму… Отскакивая еще на пару метров назад. Я сказал Листик? Хм… Не только он… Мы в жизни так синхронно не пугались.

И вот, из слабо освещенного тоннеля, а для людей с обычным зрением вообще темного, появились… крысы. Так вот кого нашпиговал свинцом Антоха? Как я сразу-то противный голый хвост не разглядел? Мать моя женщина. Думал меня уже ничем не пронять. Однако неприятный холодок прокатился по позвоночнику, крысы охотятся стаей. Ой, мля-а-а-а-а…

— Огонь.

Крысы, стая… А картечью из восьми стволов не хочешь? Да еще и Молот с пулемета шмальнул, да Марик с ВСС.

— Отставить, млять. Отставить, дебилы… — ох и оторвался, за все свои страхи. Рассказывая этим стрелкам, об экономии боеприпасов, особенно досталось Молоту за пулемет, и Хану за стрельбу из снайперской винтовки. И по фиг, что сам успел выстрелить пять раз…

— … И что мы имеем? Откинув щедрость души Молота. Еще раз без команды начнешь палить, прибью, — обреченно кивает. Обвожу парней строгим взглядом:

— Почти сорок патронов на десяток маленьких крысят.

— Ни хера себе маленькие, — Лаки аж подпрыгивает, — терпеть их не могу.

— И что? Я тоже. Но это не повод палить почем зря! Вы что институтки, падающие в обморок от вида мышей? Вы десантники! Стыдно, за вас. Один без разрешения из пулемета лупит, другой из снайперской винтовки в упор. А все остальные решили по быстрому потратить боеприпасы, и домой к бабам. Ах! Да! Бабы то наши хрен знает где… Может, помирают, а мы за патронами домой. Так получается?

И тут неожиданно всхлипнул Балагур. Все удивленно уставились на него.

— Ну чего? Ностальгия у меня, командира вспомнил…

— Это да… Похоже, — задумчиво тянет Пепел. — Но рано тебе в офицеры Мажор, слишком много логики, вот Джинн тот да…

— И безумия бы в глаза…

— И про сапоги на свежую голову забыл вставить…

— Точно. Слабоват пока супротив командира…

— Ага. И Хану за дело попало, не камильфо.

— За то, на Молота красиво наехал…

— Не безнадежен.

Тьфу ты… Вот черти…

— Мужики, я вот чего думаю… — брезгливо морщась, от вида растерзанных картечью и пулями крыс, пробормотал Витек.

— Ты чего то сегодня разговорился, — хохотнул Вовка.

— Балагур, заткнись. Он в отличие от тебя всегда по делу говорит. Тихоня? — заинтересовано обращаюсь к нашему молчуну.

Тот кивает:

— Мне вот интересно, а кого подстрелил Листик?

— А разве это не крыса? — удивляется Антон.

— А хрен его знает. Может самка? Учитывая, что почти в два раза больше. Тогда это был какой-то гон… И мы обломали крысиную свадьбу. Ну, или другой вид. Тогда это пища. Хотя ее и маловато на десяток грызунов размером с собаку.

— А какая разница? — не мог не задать глупый вопрос Вовка. Хотя глупый это с моей точки зрения, так как я понял мысль Витька.

— А дело в том, что они должны что-то жрать, — поясняю. — И скорее всего здесь водятся животные покрупнее, и если отталкиваться от этих размеров… Боюсь предполагать какие. А уж то, что им в этих тоннелях тесновато, да и жрать нечего… Вот и получается, что это какая-то хрень! Тихоня, я правильно тебя понял?

— Если честно, нет, — чешет затылок. — Я имел в виду, что где-то тут могут водиться стада мышей.

— Мышей?!! — ахнули парни хором.

— Ну да. Ведь Листик нахлобучил, мышку.

— Млять, а ведь точно, — Санек садится на корточки возле первой жертвы. — Похоже прав Тихоня. Мышь размером больше крысы. Братва, мне страшно.

— Не боись, — хлопает его по плечу Балагур. — Я с тобой.

— Нет уж, — усмехается Лаки. — Я лучше рядом с Листиком. Видал, как лупит, а еще лучше с Молотом, у него пулемет.

— Ах, да! — вспоминаю. — Молот идешь в середке, и чтоб без разрешения ни одного выстрела. Если нам попадется кузнечик размером со слона, пусть у тебя будут патроны.

Олег, поежившись, кивает, поправляя АПБ на поясе.

— Хан, ты тоже береги патроны. И вообще всем собраться, сами видите, умирают за милый мой, так что поэкономней с боеприпасом.

— Ну, со слона, вряд ли… — Тихоня вновь подает голос. — Тесновато тут.

— А может здесь динозавры водятся? — с сомнением спрашивает Пьеро.

— Какие динозавры? — что-то Вова уже не веселится…

— Ну как в "Затерянном мире" Конан Дойла.

— Так там же на горном плато? — качает головой Лаки.

— Ну, тогда в "Плутонии" Обручева или "Путешествие к центру земли" Жуль Верна, — не сдается Пьеро.

— А разве в "Плутонии" были динозавры? — сомневается Саня.

— Отставить! Вы о чем вообще, — возмущаюсь их междусобойчиком.

— Мажор, а ты в детстве книжки читал? — усмехается Пьеро.

— Ты не умничай, — возмущается Молот, — я вот тоже не хера не понял.

— Ну, ты то вообще кроме справочника слесаря ничего ни читал.

— За то я любую машину…

— Отставить я сказал, — начинаю потихоньку закипать. — Вы что от Балагура заразились?

Парни разводят руками и осуждающе смотрят на Вовку. Тот аж поперхнулся от такого наезда на ровном месте.

— В детстве читал, по крайней мере, эти! — немного остываю. — Потом некогда было.

— По бабам бегал? — немедленно уточняет Вовка.

— И что?

— Правильно делал вот что! Хорошее это дело — бабы…

— Балагур, заткнись, а? Не до шуток.

Вовка обижено сопит.

— Для всего перечисленного верно большое пространство, — не обращаю на него внимания. — И мне это не нравится. Учитывая размеры зверушек…

— А так же то, что зал переделан из пещеры, — добавляет Тихоня.

— А это значит, собрались и вперед. До следующей антенны. Там доложим, и пусть толстолобики голову ломают, а нам надо наших найти. Они- то где-то в тоннелях, значит, нам грозят только грызуны.

— Не факт… — сомневается Тихоня.

— Не факт, — соглашаюсь. — Но и особо здоровых ждать не приходится. Так что руки в ноги и пошли. Меняемся. Лаки, Тихоня вперед.

Глава тридцать третья

Хорошо идем, однозначно быстрее, чем предыдущая группа. Ну да в этом ничего странного, мы то знаем, куда нужно сворачивать. Рогожин свой маршрут весьма подробно докладывал.

Вот и сейчас мы находимся на месте ночевки Валькирий. И хотя вначале задерживаться не собирались, даже ушли вперед, но пришлось вернуться, так как здесь был источник. Хотя источник это громко сказано, так струйка воды с палец толщиной бежит из стены, в небольшое углубление, пробитое в скальной породе. Недаром говорят, вода камень точит. Далее, выбегая через край импровизированной чаши, влага живительная исчезает в трещине находящейся примерно в метре от места падения.

Вам интересно, почему вернулись? А догадайтесь с трех раз из-за кого? Что? Что значит из-за Балагура? Нет, вы конечно правы… Но я-то просил с трех, а где интрига? Ну да ладно, раз уж все такие догадливые расскажу…

Вова уделался, как свинья. С ног до головы. В чем? Точно хотите знать? Ну, смотрите… сами напросились.

Ранее, пока шли, пару раз попадались крысы, но в основном не более двух-трех за раз. Один-два выстрела из дробовика и поминай, как звали. Ну и мышку-норушку встретили, и оказалось она довольно серьезный хищник. Вот только ей не повезло, унюхал я ее раньше, чем она прыгнула. Так что к моим ногам рухнула уже обезображенная хорошей порцией свинца тушка.

Ну и парни слегка расслабились. А что? Мы ж самые крутые! Ох, нет на них Руслана, все-таки тяжелая это работа отвечать за людей. Ну и когда миновали место стоянки, пополнив запас воды, то вперед отправили Балагура и Хана. Вовкин груз переместили на меня. А Марат поменялся оружием с Лаки. Ну а кому еще доверить единственную снайперку? Спросите, зачем такие сложности? Так ведь, рюкзаки разведчиков значительно легче, да и скучно просто шагать. Все развлечение. Так и до апатии не далеко.

Вот наш юноша бледный с улыбкой беспечной и пошел гонять монстриков. И когда маленькая, безобидная мышка, а именно так он охарактеризовал эту живность, сиганула на него из засады… Помните да, что эти грызуны здесь размером с небольшого теленочка. Ну, чтоб было понятней, побольше кавказкой овчарки. Вот этот самоуверенный тип и прозевал вспышку. Нет, конечно, не зря его гоняли, успел впихнуть в пасть ствол ружья, поперек пасти, не пуская к горлу. Но сбитый массой с хорошей скоростью, хряпнулся на спину.

Хорошо, Хан не относится к категории раззяв. Подскочил и в упор влепил в башку. Естественно когда мы подбежали, Балагур смачно блевал желчью. А что еще делать, если ты весь в мозгах и крови. Мышиной. Бе-е-е…

— Хан, мать его! Что здесь произошло?

Марат пожимает плечами:

— Да наш поклонник "Дума", похоже, решил бонус сорвать. Подпустив монстрика поближе…

— Я не поклонник Ду… Бе-е-е-е…

— Я буду звать тебя "Мышиный король", — усмехается Марик.

— Мыши… бе-е-е… сука…

— Хан, отставить, — строго смотрю на подчиненного. — Тебе не стыдно? Может Балагур проголодался!

— Бе-е-е… Суки, какие же вы суки…

— Вкусно хоть? — сочувственно интересуется Молот.

— Пошли вы… — Вовка вытирает рот. Но увидев в чем его рука, вновь скручивается от спазмов.

Но мало того, что чуть на тот свет не отправился, так еще и дробовику пришла хана. Грызун он и есть грызун. Ствол только поцарапал, а вот все остальное пришло в негодность. Было непреодолимое желание просто избить Балагура. Ведь чуть кони не двинул сука. Но брезгливость победила. Ладно бы в человеческой крови, но в мышиной. Бе-е-е… Это не я это Вован…

Вот и пришлось возвращаться. Приводить его в порядок. А так как процесс этот не быстрый, решили уж заодно и вздремнуть. Место довольно удобное. Возле стены что-то вроде выступа. Туда и залезли. Пусть всего метр высотой, но все же. Часовых поставим, и часа по четыре поспим. Вполне достаточно. Пока Вовка драил себя и свою амуницию, парни приступили к обязательному процессу. Достали влажные салфетки, и приступили к обработке ног. Спросите, чего водой не воспользовались? Нельзя. Водой нормально не получится. Вот сейчас обработаем, потом наносим мазь, втираем. И все, ближайшие сутки ноги не будут потеть. А значит, не будет хромых. Все-таки на Степаныча нужно молиться. Кстати, это один из немногих составов который я смогу приготовить сам. В основном у нас Пьеро этим занимается.

Вот тоже интересный факт, почему здесь воздух не затхлый. Ведь подземелье же? А воздух слегка движется. Может вентиляция какая? Уже ничему не удивлюсь. Но додумать мысль не успел, уснул. И снились мне огромные лопасти великанского пропеллера, медленно и вальяжно нагнетающие воздух в подземелье. Век за веком, век за веком…

Глава тридцать четвертая

А через четыре часа нас разбудил Молот. Поднявшись, наскоро пожевали и, умывшись, стали собираться. Самочувствие почти нормальное все же четыре часа сна в наших условиях вполне приемлемо. Меньше перепало только Балагуру и Молоту. Ну не делить же вахты на десять человек? А так только двое страдают, за то в следующий раз им на часах не стоять.

Причем Балагур первые два часа стоял, по простой причине оттирал шмотки, а вот Олег пытался починить его дробовик. Совмещал приятное с полезным… Кстати?

На Вовку смотреть больно, извелся весь бедолага, руки не знает чем занять. Неприятное ощущение, когда в руках нет оружия. А вот и Молот, хитро улыбаясь, что-то бросает в него. Чисто рефлекторно ловит. И с удивлением пялится на чудо местного самоделкина. Немного кривовато, с отсоединенным прикладом и хорошо так перемотано синей изолентой… Я давно замечал, что стоит что-то сломанное перемотать этим волшебным "скотчем", как оно готово трудиться и трудиться. Хм… Так что должно стрелять.

— Хороший агрегат, с запасом сделан, сразу видно не нежная зарубежная поделка. Помпа не работает, но автоматика трудиться будет. Но в магазин один патрон не докладывай, для страховки… Хрен его знает!? Но все же хороший агрегат…

— Или руки у тебя золотые! — полез обниматься довольный донельзя Балагур.

— Да ладно, — отмахивается самоделкин, благосклонно принимая Вовин порыв. — Называй меня по-простому Великий Мастер, можно не кланяться, я довольно демократичен.

— Благодарю, Великий Мастер, — не стал спорить Балагур просто счастливый от того, что ему теперь не придется, охотиться на грызунов с пистолетом.

— Ладно, потом будете целоваться, вперед, — разворачиваюсь к рюкзакам. — Но с этого момента в разведке я и сменяя друг друга Лаки и Листик. Если кому тяжело спасибо говорить Балагуру.

Никто не возражал… Вот только Тихоня меня раздражать начинает…

— Мажор, у меня тут вопрос возник.

— Тихоня, ей богу, ты, когда молчишь, я тебя почти люблю, — улыбаюсь, конечно. Как ни крути, а Витек глупостей не говорит. Накаркал.

— Я вот что подумал, эти то, вымахали вон какие, может тут радиация?

— Э-э-э… Какая радиация, — забеспокоился Балагур, — не надо радиацию.

— Спохватились? А не поздно ли? — склоняю голову набок.

— Это, — занервничал Санек, — импотенция это хреново, у меня жена дома не ёб…ая.

Конечно, если бы это не касалось всех, то тот же Балагур бы не утерпел и спросил: "Ты в этом уверен?" Но в данном случае занервничали все…

— А у меня почти невеста, — поддержал Листик. — Так и останется почти!

— Что то вы ребятки не тогда бояться начали, — усмехаюсь, — чай не сдохните. Эти то живут. С боевиками то опасней было!

— А мне не смешно, — встревожено говорит Хан. — Если что лучше под пулю, хоть мужиком сдохнуть…

Парни закивали.

— А если есть, назад пойдем? — задаю провокационный вопрос.

— Нет, — качает головой Балагур. — Командира не брошу, и девчонок, и Ольгу — и на мгновение, замолкнув, совсем тихо прошептал: — Даже если не нужен ей, после этого, буду.

Черт! Вот что я за сволочь? Даже стыдно стало, но вида не подал:

— Нет тут радиации. Я в отличие от вас первым делом за нее и вирусы поинтересовался. Да и счетчик Гейгера с собой, время от времени проверяю.

— А вирусы, — заинтересовался несостоявшийся медик — Пьеро.

— Атмосфера полностью соответствует атмосфере на поверхности. Даже бактерии те же самые.

— Странно, — удивленно качает головой Пьеро. — Получается, что это вот все, — обводит руками вокруг, — снабжается воздухом с поверхности.

— Выходит что так, — киваю.

— Или… — пытается что-то сказать Пьеро, но замолкает, получив в пузо прикладом, пусть и не сильно. От… вы не поверите! От Маркони!

— Млять, ты лучше молчи, как раньше. Я уже с девочками своими простился…

— А может, пристрелим? — вынес рационализаторское предложение Балагур. — Ну, чтоб не мучился?!

— Лучше язык отрежем, — не согласился Марат, — так-то он парень неплохой. Только разговорился последнее время.

— Отставить! — становится смешно. — Между прочим, это с ним после того, как Молот и Балагур его об дерево приложили.

Все осуждающе уставились на Вову, в том числе и Тихоня с Молотом.

— Мужики, вы чего? А? Почему сразу на меня? Молот вон тоже рядом?

— Нет, Вова, — смеюсь, — главный по косякам у нас ты. Знаешь поговорку? Сперва человек работает на репутацию, потом репутация на человека. Так что не надо валить на безобидного Олежку.

Уф… Все же хорошая мужская перепалка, это такая разрядка — десять психоаналитиков не справятся. Теперь можно и бодренько ломиться вперед. Искать потеряшек.

За последующие пять часов интересного ничего не произошло. Всего лишь пяток раз пришлось стрелять. Ну да это так походя.

Но вот какое-то странное напряжение?! Ничего понять не могу. Останавливаюсь, подавая сигнал Лаки. Тот замирает.

Да что же это такое? Мотаю головой пытаясь разобраться в себе. Появляются парни но, получив от Сани сигнал, останавливаются и ждут.

Пробую двигаться вперед, назад, вбок, крутиться на месте… ничего. Никаких изменений, да что такое. Может попробовать понять не пространственно, а разобраться, что это за напряжение. Сажусь на ближайший камень, машу парням — ждите. И погружаюсь в себя, пытаясь расслабиться, изгнать из головы все проблемы и заботы. И вот я качаюсь в мягких теплых волнах. Нежные воды окатывают разгоряченное тело. Чувствую легкий дискомфорт внизу живота. Перед глазами появляется Хельга в том виде, что встретила меня в гостях у Валькирий, красивая, белая грудь. А вот Ритка в том наряде, что была на Новый Год — почти полностью оголенные бедра, открытая грудь. Обнаженная Аленка с развевающимися на ветру огненными волосами. Вот Руслан, слава дедушке, в форме!!!

Рывком прихожу в себя, мокрый как мышь. Рука тянется к оружию. Тьфу ты. Плохое сравнение. У меня, похоже, рефлекс появляется — при мысли о мыши стрелять.

Радует только одно, я нормальный, даже в видении мужик оказался одетым. Фух…

Машу рукой:

— Парни!

Настороженная гоп-компания бросается ко мне, излучая всем своим видом любопытство.

— Братва, у меня две новости, одна хорошая, другая плохая. С какой начать?

— С хорошей.

— С плохой.

— Сам решай, — выносит Соломоново решение Хан.

— Тогда с хорошей, — киваю, — мы не заблудились. И идем верной дорогой.

— Откуда знаешь?

— Наших унюхал, — уточнять, кого и в каком виде не стал. Ну его…

— А плохая?

— Пилить нам еще, как медным котелкам. Запах едва уловимый. Даже не сразу разобрался, что происходит.

Эх… Если бы в первом отряде были не девчонки, я бы еще долго не чухнул. А так основной инстинкт помог. Спасибо матушке природе…

Глава тридцать пятая

Странное это ощущение… не знать, что делать. Вот Руслан обязательно бы что-нибудь придумал.

Идти то оказалось не так уж и далеко. Наш путь закончился в следующем же зале. Просто гигантском по размерам, с четырьмя тоннелями — перекресток. Но один из них был разрушен. Капитально — вместе с частью стены. В чем причина не известно, но именно туда ушла группа. Откуда знаю? А в этом зале вбита последняя антенна. Последняя из установленных, а не взятых с собой…

— Димас… — выдавливаю с трудом из пересохшего горла.

— А, — слегка пришибленный Маркони, с тоской рассматривает нагромождение камней.

— Скажи, что связь не возможна из-за завала…

— Прости командир, но… связь не возможна, только если нет антенн или повреждены оба передатчика.

Молчание. Гробовая, тоскливая тишина. Это как приговор. Мы все несем на себе металлические штыри — служащие антеннами. Передатчики тоже разделены. Основной у Маркони и резервный, поменьше и послабее, у Хана. Нет причин надеяться, что у наших было по-другому…

— На связь с базой будем выходить? — спрашивает Димка.

— Нет, — качаю головой, — время еще есть. Давайте подумаем. Ну не могу я это сказать Степанычу. Не могу.

Парни, опустив головы кивают. Уверен, что все думают об одном… Как же так? Наш командир, человек казалось бы и в огне не горящий, и в воде не тонущий… Руслан, как же так, братишка?

Не считайте меня черствым, я помню, что там кроме него, еще Аленка и другие девчонки. Но ведь это Руслан — брат, отец, командир. Тот, кто сделал из обычного российского мажора — бойца спецподразделения Мажора. Из избалованного сынка олигарха — солдата.

— Не-е-е-ет!!! — кровавая пелена застилает глаза, и, впадая в ярость, выплескиваю всю боль на один из камней в стене. Ударом кулака, разрывая в щебень булыжник размером с конскую голову.

— Отставить! — жесткий окрик Марата, приводит в чувство. — Мажор, отойдем есть мысль.

— Ты что сбрендил, — шипит, едва отодвинулись в сторону бокового тоннеля, подальше от наших парней. — Ты командир, а значит должен думать, а не поддаваться эмоциям.

— Прости, брат, просто я…

— А с чего ты решил, что они погибли? Там ведь не дети малые… — избегает называть имена. Ему тяжело вдвойне, ведь где-то там Хельга. Ведь только встретил любовь и на тебе… Это я тварь бездушная… Аленка, Аленушка, как же так?

— Мажор, твою мать, — резко встряхивает за плечи, — ты ведь гений. Думай.

— Я не гений, — огрызаюсь.

— Да по х…й. Голову главное включи. Что делать? Разбираем завал? Вызываем подмогу?

— Сами мы будем копать до морковкина заговения. А помощь?.. Все равно будет поздно, даже если они еще живы. Да и не известно, сколько тон породы навалилось сверху. Вся надежда на безолаберность и на то, что они просто ищут путь назад.

— Что? — на лице Хана удивление.

— На то, что они просто или разбили, или посеяли рации.

— Посеяли?

— Ну да, ветром из рук вырвало…

И тут в мозгу как будто сработал переключатель…

— Марик, запах.

— Что запах?

— Его принес ветер! Понимаешь?

— Нет, — качает головой.

А я уже загорелся:

— Парни, быстро! Разберитесь, из какого тоннеля дует воздух.

Как только поступила команда к действию, вроде только что растекшиеся бойцы собрались и приступили. В результате изысканий, выяснилось, что в правом нет никакого движения, а из левого, того где меня осенило, идет легкий, едва заметный, поток воздуха. Не зря мне в голову пришла эта мысль. Не зря. Нужно ли говорить, куда мы пошли? На связь конечно пришлось выходить, не заслужил Степаныч того чтоб еще и за нас переживать. Ну и сказали, что пытаемся найти обход.

А через полчаса, я уловил слабый, но вполне узнаваемый запах человеческой крови.

Глава тридцать шестая

— Ох, ничего себе, какой огромный зал! — Рита направляет луч фонаря на противоположную стену. Слегка синеватый свет с трудом вырывает из сумрака, очертания валяющихся тут и там камней — время нещадно.

Рогожин едва заметно морщится, фонари доставляют ему определенное неудобство, не позволяя воспользоваться нормальным ночным зрением. Точнее сбивая его. Хорошо хоть не влияют на возможность видеть в тепловом спектре. Хотя сие довольно новое для него умение еще предстояло развивать. Однако даже от начальных навыков была польза. Уж пару мутантов он заметил… Если ветер дует от тебя, то нос становится бессильным. Вот и пригодилось.

А все из-за того, что некоторые самоуверенные товарищи варят зелья с похмелья. Как же он удивился, узнав, что у парней начали проявляться зачатки теплового зрения… Хорошо хоть, Степаныч не имеет привычки выливать сваренные и не пригодившиеся настойки. С упорством хомяка, складируя на "черный день". Вот ведь! И из бойцов таких же вырастил, чуть отвернулся и все… Уже нашли, что плохо лежит, и тащат своему Деду, чтоб у него лежало хорошо.

Вот и получается, что зелья предназначенное для улучшение теплового баланса, выпил человек, у которого этот баланс в порядке.

Руслан содрогнулся от неприятного воспоминания. Четыре часа нарезал туда-сюда в ледяной воде, между берегами реки, прихваченными корочкой льда. Незабываемые ощущения. Но оно того стоило! Теперь только тренироваться.

Сейчас же главное найти центр управления. Или хотя бы пост… Но учитывая, что пока не одна ловушка не сработала, система защиты сдохла. Хотя и расслабляться не следует. Кто его знает, что тут произошло за долгие века? А может и тысячелетия. Как ни крути, а гномы еще те затейники.

— Пума, отставить восторги, займись связью, — Рита кивает и приступает к установке антенны. Хотя не так, к подготовке установки. Кувалдой то махать ему.

Связавшись с базой, сообщил о месте нахождения и последующий маршрут. Затем было решено, закинут в организм калорий. И пока все сосредоточенно жевали, некоторые несознательные личности начали задавать вопросы.

— Джинн, а откуда ты знаешь куда идти? — поинтересовалась Хельга.

Рогожин вздохнул, с тоской вспоминая своих парней. Вот где слепая вера в командира и уверенность, что если можно, то и так скажут. А раз не говорят то, и спрашивать, смысла нет. Хотя… Это он явно покривил душой, Балагур любого достанет…

— Хаски, тебе не говорили, что любопытство, приводит к потери носа?

Та с удивлением коснулась кончика этой самой выступающей части лица, и с сомнение посмотрела на Аглаю:

— Лайка, а при чем тут нос?

Но ответила ей Алена:

— Ты ведь слышала поговорку, о том, что любопытной Варваре на базаре нос оторвали? Вот Джинн и перефразировал.

— Вы русские такие странные, — вздохнула урожденная шведка. — Сколько лет уже с вами, а все удивляюсь.

— Между прочим, русский это не национальность, а состояние души, — задумчиво жуя, заметила Ольга.

— А при чем здесь это? — с подозрением смотрит на Ольгу.

— А при том, мне тоже интересно, но я молчу.

— Но при чем здесь состояние души? — Хельга сверлит взглядом местного философа.

— Ты не заводись, подруга. Думаю, еще пару месяцев пообщаешься со своим татарином и станешь настоящей русской женщиной…

— Где логика? — Хельга крутит головой в надежде найти помощь у присутствующих, но те только кивают, соглашаясь с Ольгой. Ну а как же? Самый верный способ…

Горестно вздохнув, девушка пришла к выводу, что все равно ничего выяснить не удастся, только еще больше запутаешься, так чего напрягаться? Главное что не бесцельно бродят туда-сюда, а есть конечный маршрут. А это всегда лучше…

— Ну что, поели можно и трогаться, — Рогожин встав, оправил амуницию и направился в сторону тоннеля.

Сколько раз говорил своим парням, если все хорошо это не значит, что так будет и впредь. То чего он так опасался, произошло — сработала ловушка. По счастью древний механизм сработал с запозданием. И услышавший потрескивание нависающей над головой породы капитан скомандовал:

— Тревога, бегом.

На этот раз не было ни вопросов, ни сомнений. Десантницы среагировали мгновенно, бросившись со всех ног вперед. До благополучного исхода не хватило буквально секунды… Бежавшая последней Рита, получила в спину увесистым булыжником, вылетевшем из обрушившегося полностью тоннеля. И если сама она отделалась легкими ушибами, как и остальные, то рация, принявшая на себя всю силу удара, пострадала безвозвратно. Вместе с резервной, которая находилась у нее же… Вот такие пирожки с котятами. Полный набор аккумуляторов, запас антенн и полностью вышедшие из строя средства связи. Ну, кто мог предполагать, такое развитие событий.

— Что будем делать? — вытирая пыль с лица, поинтересовалась Аглая.

— Дальше пойдем, — пожимает плечами Рогожин.

— А сможем дойти? — глазами показывает на разрушенный тоннель.

— В обход пойдем, — и хитро усмехнувшись, поправился, — точнее, для начала, поползем.

— В обход чего, — закашлявшись, поинтересовалась Хельга.

— Тоннелей, — и видимо приняв какое-то решение, пояснил. — Через вентиляционные шахты, так что придется пару километров пробираться на карачках. А там выйдем к городу.

— К городу? — ахнули девушки. — Какому городу?

— Большому, очень большому. Оттуда уже выберемся к центру управления.

— Но откуда здесь город? — Аглая, прищурившись, смотрит на Рогожина. — Уж больно тут все старое, не похоже, что после союза осталось? А раньше не было таких возможностей.

— Ну, это смотря, насколько раньше, — было похоже, что Руслан получает удовольствие от процесса.

— На пару тройку столетий? — ехидно спрашивает Ольга.

— Я думаю, тут счет на тысячелетия, — Алена пытается вытряхнуть из берца попавший туда мелкий камешек.

— Верно мыслишь, Белка, — тебе бы в генштабе трудиться.

— Что я там забыла?! — сверкает глазами девушка.

— Ну и ладно. Приводите себя в порядок, проведите ревизию и пойдем.

— Джи-и-инн!

— Ну что тебе? — слегка раздраженно смотрит на Аглаю.

— Тысячи лет назад люди не могли это построить!!!

— А кто говорит о людях? — весело сверкая глазами, улыбается Руслан.

— Тогда кто?!!

— Гномы…

— Какие гномы? — бровки девушки взлетели вверх, а ротик с красиво очерченными губами приоткрылся от удивления.

— Это которые дварфы, — хихикнула в кулачек Алена. — Историю учить надо…

— Город дварфов на Земле? — удивление написано уже на всех без исключения симпатичных мордашках, кроме одной шибко грамотной рыжеволосой ехидны. Усмехаясь в душе, Руслан почему-то подумал о том, что прекрасно понимает своих парней, увлекшихся этими красотками. Хотя нет, Пепла не понимает, вон, как Ритка вокруг него увивается, так что, им он просто гордится — кремень парень! Хотя и этот долго не продержится… Таких настырных девок он еще не встречал. А ведь гордая! Хм… Надо ей парочку советов на ушко шепнуть… От Андрюхи не убудет! Тоже взял манию, динамить такую красавицу, десант, понимаешь, позорит. Хотя это как посмотреть!? Но ведь скучно же! Идея побыть в роли свахи так понравилась Рогожину, что он расплылся в довольной улыбке, предвкушая интригу.

— Джинн!!!

— Чего орете?

— Тебя, кажется, спросили? — уперев руки в бока, Аглая сверлит взглядом.

— Ну, так сходи к доктору, пожалуйся на галлюцинации, раз кажется. Может таблеточку выпишет.

"Ритка, не правильно к Андрюхе подкатывает. Ей бы ему прием, какой показать, чтоб не знал…"

— Мне не до шуток!!!

"Эх… Не пойдет. Надо не просто новый, а чтоб завалить смогла. Хм…"

— Руслан, твою мать…

"А ведь можно что-то придумать. Уж я-то знаю его слабости…"

— Прекрати меня игнорировать! — Аглая напоминает разгневанную фурию, даже ножкой притопывать начала.

"Ну вот. Считай, придумал гадость — на сердце радость…" — губы расплываются в счастливой улыбке.

— Нет, вы посмотрите, — пепельноволосая красавица, всплеснув руками, оборачивается к подругам. — Он еще и смеется.

— Капитан Смирнова, хочу напомнить, что данная информация преподавалась вам на первом курсе Академии. Так что если бы вы поменьше бегали по мужикам, то наверняка бы знали об этом.

— Я не бегала.

— Серьезно? — сделав ехидное лицо, Рогожин огорченно качает головой. — А у меня другая информация. Лично знаю одного старшекурсника, к которому вы милая дама, не только бегали, но еще и в окна лазили.

— А ты ко мне типа не лазил? — полыхнув взглядом, оскалилась девушка.

— Лазил, еще как лазил. Вот только все равно учился на отлично.

— Сволочь ты, Рогожин.

— Это да, — немедленно согласился капитан, с улыбкой наблюдая с каким интересом, прислушиваются к их перепалке остальные Валькирии. — Я, между прочим, только что придумал, как одной дикой кошке, заарканить, никак не желающего сдаваться на ее милость бойца.

— Руслан!

— Лайка! — синхронно рявкнули Валькирии.

И сразу четыре заинтересованные девичьих личика повернулись в сторону Рогожина.

— Ну!? — выдохнула Алена.

— Что, ну?

— Колись.

— Не-е-е, меня сейчас другое волнует…

С одной стороны именно сейчас не время и не место. Но вот с другой… ну как еще отвлечь девчонок? Которые только что чуть не легли в братскую могилу. Да и отдых не повредит, впереди тяжелый путь. Так что не помешает поспать, здесь в этом зале. А перед этим дать немного положительных эмоций. Но прежде чем поделиться планом…

— Ну, с одной мы выяснили, почему она не в курсе, и где развратничала… Но вот почему остальные так удивились?

— Я удивилась, потому что не ожидала, что они могли еще сохраниться, — призналась Рита. — Джинн, а что за план?

— Погоди. Хаски, Нимфа?

Девушки переглянулись, и неожиданно смутившись, одновременно начали краснеть.

— Твою мать, куда я попал? — Рогожин посмотрев на Алену потом на Риту, удивленно произнес: — Вы что единственные, кто действительно учился?

И прищурившись, поинтересовался у Ольги:

— Боюсь даже спрашивать, почему тебя Нимфой прозвали…

— Не по этому!!! — вспыхнув до самых кончиков волос, яростно возмутилась та.

— Ну, вот и славно, — как будто ничего не произошло, и он вовсе ни в чем не подозревал девушку, продолжил: — Я просто за Балагура беспокоюсь… А то мало ли… Да не обижайся ты, — шутливо толкнул Ольгу в плечо, — ну неудачно пошутил я. Что с солдафона взять. Зато в качестве компенсации, расскажу свой коварный план. Ну что простишь?

— Ну, если план действительно коварный, то да… — все-таки Ольга не умела долго обижаться, вон даже Балагура не только простила, но и…

Глава тридцать седьмая

— Ну и как мы туда попадем? — полным сомнения голосом произнесла Аглая, рассматривая металлическую решетку перегораживающую вход в вентиляционное отверстие. Расположена же эта большая квадратная дыра, со сторонами около метра, под самым потолком. Из нее ощутимо тянуло потоком воздуха, шевеля пепельного цвета волосы.

— А вот меня больше волнует, почему эта хрень до сих пор не сгнила? — Алена, протянув руку к решетке, попыталась, поскоблить метал ноготком. — Хм… Налет грязи, а дальше чистый метал. При этом светлый… — и посмотрев в сторону Рогожина, спросила: — Ты вроде о тысячелетиях говорил? А тут никаких следов коррозии.

Руслан, в это время внимательно рассматривающий стену возле выхода вентиляции, ответил. По-своему конечно:

— А ворота на входе в подземелье тебя не напрягли?

— Ну, так-то ворота… А тут вентиляционная решетка, тебе не кажется что это как минимум, расточительно?

— Кажется, — Рогожин в задумчивости трет подбородок. — Я тоже рассчитывал на обычный метал. Кто же мог предположить, что решетка будет из иридиевого сплава…

— Тогда я повторю свой вопрос. Как мы туда попадем? Стоило ли плутать целых два часа по этому лабиринту, чтоб зайти в тупик?

— Может взорвать? — тут же предложила Хельга.

— Угу, чтоб нас тут засыпало, на фиг. Будет братско-сестринская могила, — обводит рукой помещение размерами примерно пять на пять. И пнув в сердцах остатки какого-то механизма, посетовала: — Решетку не взорвем, значит, придется выбивать ее из скалы. А это десять из десяти устроим обвал. Да и нет у нас с собой столько детонаторов.

— И что обратно пойдем? — обратилась к Рогожину Аглая.

— Нет. Это самый короткий путь.

— Да ты что? И у тебя есть план?

— Я ее выломаю.

— Окстись, Руслан. Ты, по сути, хочешь сломать броню боевого крейсера, голыми руками. Не смеши меня.

— Не сломать, а выломать, — и смерив девушку ледяным взглядом, добавил: — Ерничать будешь в другом месте. А пока выметайтесь отсюда, а то последние мозги камнем вышибет.

Девушки переглянулись, но спорить не стали. Толку-то? Мужики, народ упертый, пока головой не треснется, не поверит что твердо. И ехидно перемигиваясь, покинули помещение, выйдя в коридор.

Рогожин все так же задумчиво еще раз осмотрел решетку, потер подбородок и тоскливо протянул:

— Эх… Мне бы сейчас пару моих ребят, враз бы вырвали.

Подпрыгнув ухватился за верхний край, извернувшись, уперся ногами в стену с обеих сторон решетки и начал тянуть. Разгоняя кровь и прогревая мышцы. Сильнее, сильнее. И вот когда, казалось бы, уже приложены все силы, и суставы вот-вот выскочат из предназначенных им мест… А результата все нет. И остается только признать свое поражение… Ну, подумаешь, будут хихикать в спину… Не смертельно. Обидно, но не смертельно. Чуткие уши уловили едва различимый треск. Порода слегка подалась. Немного ослабить натяжение, и рывок… На пределе возможностей, используя последние резервы.

С громким треском лопается камень, и выдранная вместе с "мясом" непокорная преграда покидает свое место. Выброшенный как из катапульты капитан, летит в сторону противоположной стены. Что б проверить ее, своей дурной головой, на прочность. А следом мчится тяжелый кусок металла и камня.

Изворачиваясь всем телом, Руслан пытается развернуться, все же закон тяготения никто не отменял, и в момент отрыва его повело вниз. Ускорив восприятие до предела, изгибается, помогая выдранному куску пролететь над собой. И в последний момент ему все же удается развернуться и, упершись ногами в решетку оттолкнуться от нее со всей силы. Ускорив и без того быстро мчащийся снаряд. Грохот был знатный.

Вбежавшие в комнату Валькирии среди пыли и хаоса увидели, отряхивающего от грязи свою одежду Рогожина. С невозмутимым видом, как будто это не он только что, чуть не свернул себе шею, бросает:

— Можем идти дальше.

— Как ты это сделал? — девушки напоминают персонажей из японских мультиков, настолько большие у них глаза.

Смерив вбежавших слегка высокомерным взглядом, усмехнувшись, сообщает:

— Не напрягаясь… — старается не смотреть на то, во что превратился кусок стены, куда врезался "снаряд".

Насладившись же в полной мере, неприкрытым восхищением красавиц, его силой, (Ну, а какому мужчине это будет неприятно?) Рогожин направился к развороченному отверстию, единым, слитным движением закинув могучее тело внутрь.

— Руслан, ты чего там возишься? — послушав пыхтение капитана, раздающееся из темноты, заинтересовалась Аглая.

— Сено кошу…

— Какое сено? — слегка опешив от такого ответа, удивилась девушка.

— Тесное мля…

Посмотрев на боевых подруг, в надежде, что они понимают, что происходит и, убедившись, что они в таком же недоумение, решила уточнить, но не успела. Из вентиляции выглянул Руслан, весь перепачканный в грязи и оглушительно чихнул:

— Ну что за вопросы? С той стороны же тоже решетка. Вот и проверял смогу развернуться или нет.

— А зачем? — поинтересовалась любопытная Хельга.

— За надом.

— Хочешь ногами выбить? — догадалась Аглая.

— Да.

— А получится?

— Подопрете меня, ну а если нет, будем долбить по очереди. Один хрен раздолбаем.

— Пожалуй ты прав, — поддержала Алена, — это может сработать.

— Пожалуй? — абсолютно серьезно возмутился Рогожин. — Белка, ты лучше не нарывайся, — бросил, стекая вниз и приземляясь уже на ноги.

Алена тут же сделала невинное лицо и захлопала глазками:

— Простите, Джинн, оговорилась. Конечно же, несомненно, прав. Лично я не сомневаюсь!

— Язва ты рыжая, вот ты кто! И что в тебе Мажор нашел? А?

— Не узнать тебе, — закатывает глаза, — я девушка верная. Так что мучайся в неизвестности…

— Тьфу ты. Говорю же язва. Ладно, я первый. Не отставать, следите, друг за другом, нас ждут повороты. Заблудитесь — пиши пропало…

Пробираясь по довольно тесному проходу, периодически останавливаясь для того чтоб привести мышцы в тонус, уж больно непривычен такой способ передвижения, то ли ползком, то ли на карачках… Даже рогожину это давалось нелегко, а что говорить про Валькирий. Хоть и круты девахи, но этот способ передвижения, кого хочешь, укатает. А ведь прошли всего половину пути, еще не меньше километра ползти. Пора делать привал. Заодно перекусить.

Руслан неожиданно улыбнулся и решил немного поднять настроение пыхтящих, но ползущих скрепя зубы девчонок. Моральный дух это святое. Собравшись поплотнее, приступили к поглощению сухпайка. Пока есть возможность надо пополнять запас энергии.

— Я вот что подумал, если бы с вами был не я а кто то другой. Полез бы он первым?

— Странный вопрос, — сделав не большой глоток воды, заметила Аглая. — Мы-то дорогу не знаем. Хотя первым, конечно, не так приятно всю грязь то собирать. Не думаю, что хоть кто-то из твоих парней мог бы так поступить.

— Ну, допустим, вы недооцениваете, прелесть своих поп, и возможность подсадить вас в вентиляцию. Проявив себя джентльменом, — смеется.

— А вы знаете, девочки, — задумчиво протянула Алена. — Есть у меня подозрение, что мой безответственный тип, обязательно бы помог забраться. И плевать ему, что и без помощи можем…

— Ну, нет, — тут же возмутилась Хельга, — мой точно не такой!

— Да кто его знает? — тут же подначила подругу Рита.

— Я уверена!

— Думаешь? — включилась в игру Аглая. — Ты ж его почти не знаешь.

— А я верю!!! — совсем неожиданно завелась Хельга. — Марат не такой.

— Успокойся, — Руслан решает погасить, начавшийся было конфликт. Не на такую реакцию он рассчитывал. Все же девчонки устали сильнее, чем он думал. Вот уже и напряжение сказывается. — Могу точно заверить, твой как раз не такой. "А хрен его знает. Вроде парень серьезный. Уж, по крайней мере, на фоне главного бабника Балагура. Хотя по сравнению с ним, тот же Мажор — примерный семьянин". И эту мысль тут же подтвердила Ольга, со смехом признав:

— А мой бы еще и вперед через всех полез. По пути как бы случайно помацав всех до кого дотянулся…

— А дотянулся бы до всех, — развеселилась Алена.

— Да я б ему… — попыталась возмутиться Хельга.

— Ага. В такой тесноте? — присоединилась Аглая, пытаясь придушить смех. — Тебе не стыдно? Тут хоть как, а все равно бы потрогали.

— А чего? Не надо меня за грудь трогать!

— Ну, у тебя и воображения, Хаски! — подпустив строгости в голос, заметила Ольга. — Ты же на животе лежишь. То есть специально бы повернулась, чтоб не промазал? А еще подруга называется! Так и норовит к моему парню пристроиться.

— Не правда! Нужен он мне!?

— А зачем собралась поворачиваться?

— Я не собиралась!

— Ну да, ну да, — подала голос Рита. — А кто хотел, чтоб ее за титьки потрогали?

— Я не хотела! — и, сообразив, что над ней просто прикалываются, слегка надулась. — Да ну вас, дурынды.

Девчонки радостно рассмеялись. Руслан же просто довольно улыбался, чувствуя, как отступает напряжение и возвращается бодрость духа.

— Руслан, — раздался голос Аглаи, — признайся, жалеешь, что первым полез?

Показалось или в ее голосе промелькнула надежда на положительный ответ? Не важно. Ибо ответ может быть только один:

— Ох… Девчонки, ну что за вопросы.

— Ну, правда, Джинн.

— Признавайся.

— Мы никому не скажем. Честно.

— Мы ж понимаем, авторитет и все такое.

— Эх… В свете открытых вами перспектив, должен признать, что сглупил… А учитывая, что Хаски собиралась еще и на спину вовремя перевернуться…

Ну, вот другое дело! От уныния ни следа!

"Что б я еще раз, куда с бабами пошел. То ли дело мои парни. Эти клоуны и без подсказки найдут, чем развлечься. Потому в свое время и не выгнал Балагура. Несмотря на некоторые проблемы от него — настроение в коллективе всегда на высоте. Да и остальные тоже, порой как отмочат… Один Лаки чего стоит. И ведь постоянно неожиданно, хрен угадаешь. Лучше уж Балагур. А то от скуки бы начали чудить… Хотя чудят, конечно, но все жене так. Все же я молодец!

А эти? Скучные какие-то и настроение скачет. Может это ПМС? Хотя нет. Уж запах крови бы учуял. Да что с них взять? Бабы они и есть бабы. Вот Аглайка? Вроде всем хороша, и красивая, и умная. И, в общем-то, не скандальная, но вот ревнивая жуть. Так что ну ее на фиг, с ее намеками. Хотя конечно жаль…"

Глава тридцать восьмая

Вот и добрались до выхода. Осталось только выбить решетку и можно будет нормально встать на ноги, а не изображать из себя не пойми кого. Но для начала не помешает посмотреть, а что там? Что собственно и сделал Рогожин.

— Епт… — едва слышно выругался, рассмотрев, куда выводит вентиляция. — Проклятые гномы, все у них как не у людей.

И было от чего негодовать, перед ним открывался вид на один из главных залов. Около километра в диаметре, высокий потолок местами подпирается, металлическими трубами, расположенными под углом к стенам, и вмурованными в них примерно на уровне вентиляции. Конечно трубами, они ведь наверняка из иридиевого сплава? Ну не цельнометаллические же? Сантиметров десять в диаметре… Несмотря на паранойю считать дварфы умеют. И мох, везде светящийся мох, так что видно все просто отлично.

И все бы ничего, но выход расположен на высоте около тридцати метров. Конечно, есть веревки, но зацепить то их не за что. Конфуз, однако.

— Ну что там, Джинн? — мимо него к решетки протискивается Аглая. — Ого! И как спускаться будем?

— Увидишь, — буркнул Руслан, размышляя, действительно так тесно или девушка специально так прижимается?

Не хотел. Вот уверен, что не хотел, но правая рука сама против воли опустилась на попку. Аглая все так же сосредоточенно рассматривает, открывшийся вид. Вроде как не заметила… Но вот то, что в момент прикосновение, приятная на ощупь, как помнил Руслан, часть тела напряглась, став каменной, а потом внезапно расслабилась, это он заметил. Но руку убрал, кляня себя за несдержанность…

Девушка же делала вид, что ничего не произошло. Лишь видимый уголок губ, дрогнул в попытке улыбки.

— Ну-ну, посмотрим. Будем выбивать?

— Не будем, а буду. Отползай и не мешай мне.

Ехидно улыбнувшись, сдала назад, освобождая место для разворота. Эхе-хех… "И чего же я такой здоровый?" — впервые пожалел о своей комплекции Руслан. Пытаясь извернуться и сменить направление.

Теперь оставалось только хорошенько постараться, чтоб выломать решетку, намертво вмурованную в камень. Ну да это, наверняка проще, чем тянуть. Вот сейчас поближе к стеночке. Хотя…

— Аглая, разворачивайся и упри мне ноги в плечи.

Девушка завозилась и вот, наконец-то, подперла его, давая дополнительный упор. И раз, и два. Нет так, не получится, в момент удара его отталкивает назад.

— Давай ближе, вроде как на плечи садишься, остальные тоже. Дайте мне массу.

После пары-тройки не удачных попыток, все настолько уплотнились. Что стали единым целым, создавая достаточно хорошую опору. Хотя и приходилось все время сдавать вперед. Бедная Аглая, даже шипеть начала.

— Руслан, ты мне там скоро синяк организуешь.

— Поменяйтесь с Белкой.

Девушки поменялись. И вот еще через два удара раздался треск.

— Белка, удар, два и я ее вышибу. Если что прижмешь ногами, а то вылечу, не дай бог, следом.

— Не боись. В беде не брошу, — прошипела Алена.

И вот следующий могучий удар ногами, и решетка, прихватив с собой куски камня, полетела вниз. Девушка не подвела, придавив нижними конечностями, подавшегося следом капитана.

— Фух… Молодец, Белка.

— Рада стараться. Но вот Егору сам будешь объяснять, чего это у нас секса нет.

— А при чем тут я?

— При том. Все отбил, — и, вздохнув, спросила. — Сам то как?

— Хана берцам. Достаньте там кроссовки.

— Так ты что, знал, что так будет, — раздался голос Аглаи.

— Нет. Знал бы, запасные берцы взял. А это на всякий случай, вдруг лезть куда… И аптечку достаньте, рассадил ногу.

Сменив обувь, и перебинтовав голень, задумался… Ну и как спускаться? Точнее проблема была в том, как спуститься последнему, то есть ему. Веревку то привязать не к чему. Высунувшись из пролома, вынужден был признать, что, несмотря на возраст, стена в отличном состоянии. Так только потрескалась местами. Видимо была дополнительно укреплена. Хм… А это мысль… Но озвучивать ее рано. Будем делать: посмотреть.

— Доставайте веревки.

А сам достал из кармана кожаные перчатки, пусть на них и отрезаны пальцы, но это лучше чем ничего. В свете предстоящего спуска.

Девушки сев друг за другом ухватились за веревку в палец толщиной, а второй конец Руслан сбросил вниз. Убедившись, что сброшенного хватает до самого пола, удовлетворенно кивнул и, усмехнувшись, поинтересовался:

— Ну что, дамы, как думаете: пять Валькирий тяжелее одного Коршуна, не утяну вниз? А то больно вы худые…

— Ты главное держись крепче, пернатый, — не осталась в долгу Алена, — а то такой шкаф как ты хряпнется, и не избежать землетрясения.

— Да, девки, я могуч! — радостно оскалился Рогожин.

И подойдя к краю и взяв веревку, бросил:

— Второй спустите самую легкую, а то вам еще меня поднимать, — и пошел.

Казалось бы, зачем нужны эти побегушки туда суда. Но смысл был. Для Валькирий, он хотел сперва сам осмотреть место внизу. Конечно, не хотелось бы, чтоб они думали, что он им не доверяет, как бойцам. Ну, мало ли, вдруг он должен сперва в чем-то убедиться? Все-таки секретность придумали неглупые люди.

А настоящая причина была в том, что Рогожин хотел осмотреть стену. Вот маленькая трещинка, вот еще одна и здесь тоже. Главное запомнить, где что. И он покажет этим пигалицам, чем отличается настоящий мужик, от… ненастоящего. На губы наползла улыбка. Ну что поделать, натура у него такая, не лишенная некоторого позерства. Да и парни у него почти все такие же. Вон стоило начать тренировать охрану и заниматься вместе с девками… Ну, хорошо, крутыми девками, как они мгновенно прибавили в показателях. Так, чтоб все видели, насколько они лучше. А то устал уже мотивацию искать. Нет, удачно тут Валькирии оказались. Удачно.

Вот и пол, внимательно осмотревшись кругом принюхался. Хм… Вроде ничего подозрительного. Взглянув вверх, увидел выглядывающую Аглаю, подав сигнал к спуску. Начал отпинывать в сторону, валяющиеся тут и там, камешки, впрочем, не переставая контролировать обстановку. Если и придется сорваться, то лучше на ровную поверхность.

Хм… И чья это симпатичная попа болтается? Ага. Рита. Ну и верно, она действительно самая легкая. И позывной ей подходит — Пума. Такая же дикая и опасная… нет, определенно нужно помочь девчонки по совращению Пепла. Тот потом еще и спасибо скажет.

Спустилась и, подхватив автомат, принялась осматривать окружение. Молодец. Одобрительно подумал Руслан и махнул высунувшейся Аглае. Поднимаюсь.

Ловко перебирая руками и упираясь ногами в стену, практически взбежал наверх. Потратив на подъем в два раза меньше времени, чем на спуск. А чего тянуть? Стену то он рассмотрел ещепо дороге вниз.

— Ну что, бойцы вентиляционных войск, готовы послужить во славу меня и отечества.

— Во славу вас, товарищ капитан, мы всегда готовы, — откликнулась рыжая язва.

— А отечества? — не преминул позубоскалить Рогожин.

— Первым делом, первым делом капитаны… — затянула Аленка.

— Ну а Родина? — поддержала Аглая.

— А Родина потом, — хором рявкнули девахи, заливаясь счастливым смехом. Без зазрения совести переврав известную песню.

— Эх… — вздохнул Руслан, — а я еще своих оболтусов клоунами называю.

— Хорошие у тебя оболтусы, капитан, — усмехнулась Алена, готовясь к спуску. — Все в командира, — и исчезла за краем.

— Это да, — не преминул согласиться он, помогая держать веревку.

Вот наконец-то все девушки и груз внизу. Пора приступать. Сбросив вниз веревку, Руслан достал нож. Крутнув пару раз в руке, тепло улыбнулся и проведя указательным пальцем левой руки по лезвию, попросил:

— Не подведи, боевой друг.

А дальше послышались женские удивленные вскрики. Со стороны девушек это выглядело, как будто он просто спрыгнул вниз, при этом почему-то лицом к стене. А вот Рогожину все представлялось немного иначе. Падая вниз, опустил нож, вгоняя в трещинку, конечно этого недостаточно чтоб остановиться, но вполне достаточно, для того чтоб замедлиться. Равномерно напрягая мускулы, гасит скорость. Густой как кисель воздух тоже помогает замедлиться, вот теперь выбоинка, упереть полосу упругого метала почти вертикально, наваливаясь на нее.

Для Валькирий, падение уложилось в несколько секунд, а для Руслана растянулось на добрых пару минут. Теперь всего лишь правильно напрячь ноги, тормозя оставшуюся инерцию, и для надежности перекатиться.

Встав и незаметным движением спрятав нож, равнодушно начал отряхиваться.

— Девочки, может, кто стряхнет спину? Девочки? Бойцы, мля, буду! Чего рты раскрыли?

— Девки, беру свои сомнения обратно. Капитан реально круче всех! — хлопая глазами, выдохнула Хельга.

— А как это? — взглянув вверх потом вниз, удивленно спросила Рита.

— Молча! — немного самодовольно пояснил Рогожин. — Мы же пернатые? Так что могем, — подмигнул, блеснув улыбкой во все тридцать два зуба.

— А что парни тоже смогут? — заинтересовалась любопытная Хельга.

— Пока не все — учатся еще.

— А кто сможет?

— Во у вас и вопросы, вы что, не можете просто повосхищаться мной, — засмеялся Руслан.

— Можем, можем, — вмешалась рыжая язва, — я вот сейчас только речь напишу, чтоб не повторяться и начну. Ты лучше ответь, а то мне кажется, что ты привираешь. С тобой-то понятно, ты всегда круче всех был. Но вот чтоб еще десяток таких же, это сказки.

— Я не говорил, про десяток. Мажор бы смог. Пепел и Лаки, возможно Хан. Пока все.

— А почему, Маратик только возможно? — обиделась за возлюбленного Хельга.

— А ты что хочешь проверить?

Взглянув на находящиеся, на такой большой высоте отверстие девушка мотнула головой:

— Не-е-е… Пусть лучше как НЗ будет. Он мне еще целый пригодится, — и, уперев руку в бок, заявила: — Хрен кому отдам, сама замуж выйду.

Посмеялись и стали собираться в дальнейший путь. И тут прозвучала фраза, сказанная шепотом, не подозревающей о сверх чутком слухе капитана, Ольгой. Весьма польстившая мужскому самолюбию и поднявшая настроение:

— Лайка, а что? в постели капитан такой же затейник?

— Ох… Ты даже не подозреваешь на сколько, — так же шепотом ответила Аглая.

— Ну и дура же ты, командир.

— Сама знаю…

Глава тридцать девятая

Да что такое происходит то? Целый час мечемся на этом перекрестке, а толку ноль. Парни под руководством Хана даже пещеру обыскали, на всякий случай. Пока я изображал из себя пса Ждульбарса и, впав в транс, фильтровал воздух, а Лаки ходил за мной как верный пограничник Карацупа — охраняя от неожиданностей. Нифига!

В том тоннеле, по которому мы пришли — пахнет, в зале тоже, еще в одном есть запах, но в него ветерок задувает. Так что… откидываем. Из другого идет поток воздуха — его тоже. Во втором движения нет, так что ничего не понятно. Остается пещера, но там пусто! Думай голова — шапку куплю!

Нет теоретически, выбор между двумя путями. И самым правильным будет тот, где нет движения воздуха. По крайней мере дойдя до очередного перекрестка, можно будет проверить, а вот там, куда воздух поступает ловить нечего. Охо-хох… А ведь даже тяжелую артиллерию вызвать пытался. Тут не до гордости. Нужно наших спасать. Но в ответ тишина. А ведь дед говорил, что теперь меня даже под землей найдет. Ну, допустим занят. А Маришка? Факт бы приперлась. Или не могут? Ой, чей-то мне здесь еще больше не нравится…

Хотя все не так страшно, как показалось вначале. Через некоторое время после того, как я учуял кровь, донесся запах антисептика. Стало быть, что? Рану обработали. По крайней мере, надеюсь, что ничего серьезного. Ясно только, что кровь уняли. Подсыхает уже, и запах слабеет.

— Мажор, иди сюда, — раздался голос Марика, — мы кое-что нашли.

Кое-чем оказалась вентиляционная решетка под самым потолком. Вот вам и ответ.

— Метров пять, — чешет затылок Хан. — Лестницу?

Киваю. Скидываем с себя рюкзаки… Я же снимаю с себя разгрузку, для облегчения. К стене становится Молот, к нему на плечи Пепел, сзади Балагур, с согнувшимся Тихоней на плечах, ну и остальные в стороне не остаются. А что нормальная такая лесенка. Конечно, чтоб взобраться по ней, нужен навык, ну да спасибо любимому командиру — привил.

Разбег и я вцепился в решетку, как клещ. Втягиваю воздух… Ну, точно, отсюда. Размер у вентиляции приличный — пролезем. Привязываю веревку и спускаюсь.

— Листик, будь ласка, сходи, посмотри на это недоразумение, — показываю пальцем вверх, — нам похоже туда.

Парень кивает и в пару секунд оказывается наверху. Закрепившись возле вентиляционного отверстия приступает. Пару раз раздаются удивленные маты, скрип, стук, вновь маты… Спустившись, докладывает:

— Решетку не взять, вообще ничем. Пробовал скребануть напильником — ноль эмоций. Метал, даже под весом не шевельнется. Камень вокруг очень крепкий, но хоть и с трудом, но поддается. Так что можно попытаться аккуратно рвануть.

— Аккуратно? — у всех на лицах большое сомнение. Что-то его "аккуратно" последнее время не вызывает доверия.

Антоха пожимает плечами. Действительно, доказывать что-то бесполезно. Хотя Листик действительно спец — талантище.

— Что по времени? — задаю важный в наших условиях вопрос.

— Около часа, если аккуратно. А учитывая вот это, — обводит вокруг рукой, — по-другому нельзя.

— Ладно, — принимаю решение, — валяй. Но если ты нас угробишь…

— Да, да… — кивает Антоха, — я обязательно извинюсь… — и озорно подмигнув, поинтересовался. — Ну что? Я пошел?

— Валяй.

Минут пятнадцать он что-то стучал, скрипел и даже жужжал. После этого раздался отборный мат и вот он вновь внизу и, разминая затекшие части тела, возмущается:

— Не херня все это. Мне бы отбойный молоток, тогда да…

— Ну, извини, дома забыл, — огрызнулся Пепел.

— Не расстраивайся, — отмахнулся Антошка, — я тебя прощаю.

Андрюха чуть не задохнулся от такой предьявы. Особенно после комментария Балагура:

— Да-а-а… Пепел, косяк, надо было с собой брать…

Но ответить не успел, Листик вынес предложение:

— Могу попробовать ослабить взрывом стену, а потом закрепим веревки и дернем. Уж десяток таких рыл, это ж сила.

— Лично у меня лицо, — не согласился Балагур, но заметив мой не довольный взгляд, тут же поправился, — однако, девять рыл и одно лицо это все равно сила. Ведь так, мужики?

Вот объясните мне: как так? Вроде ситуация серьезная, нужно сосредоточится. А этот гад даже в этих условиях умудрился огрести. Нет, от Лаки и Пепла он увернулся… Но от Молота он еще ни разу не уходил… Вот и огреб пенделя.

И тут всех добил Маркони:

— Братва, я знаю, почему местные мыши такие здоровые…

Ну, учитывая, что сея фраза вообще не к месту, надо ли сомневаться что все уставились на него.

— Ну чего вы? — заулыбался Димка. — Вы на Вована гляньте, сами поймете.

— А чего на него смотреть? Сидит, дуется, — пожимаю плечами. — Как мышь на крупу…

— Вот и я о том же… — залился смехом Димон.

Кхм… Тут, понимаешь ли, где-то может наши в беде… а, мы ржем. Балагур и тот хохочет. А то сидел, как мышь… Ха-ха… на… сука… крупу… Ха-ха… Ой, мля…

А стенку Листик рванул, и мы даже живы остались. Только чуть не оглохли, и нас чуть не завалило. С потолка полетели камни, со стен местами тоже. И Антоха тут не при чем. Уж настолько-тоя разбираюсь в этом деле. Взрыв действительно был не сильным. Просто все сидело на соплях. Ну и замкнутое пространство, пусть и не слишком маленькое, но все равно.

Подергал за веревку, оставленную привязанной к решетке — держится крепко. Командую:

— Лаки, ты самый легкий: лезь, привязывай остальные.

— Хм… Я вот тут подумал… — раздался голос Тихони.

— Витя? Не пугай меня, — напрягаюсь.

— Я не пугаю, я интересуюсь.

— Фу-у-у… А попозже никак?

— Нет.

— Ну, давай. Интересуйся.

— А с той стороны есть решетка?

— Уй, я идиот, — Листик начинает долбиться головой о плечо Молота.

Тот попытался его отодвинуть:

— Листик, ты чего делаешь?

А тот, посмотрев добрыми глазами, пожаловался:

— До стенки далеко-о-о…

— А ну тогда продолжай, — сжалился Олежка, похлопав Антошку по плечу.

Тоже верно, по твердости то, разница не велика. Вот только понять бы еще чего он… Ох ты ж…

— Мажор, вы охренели, — взвыл Молот, — у меня плечи не казенные.

— Терпи, — пресекает возражения Хан, — Начальство каяться изволют. И вообще… Балагур, иди сюда, у тебя плечо помягче стенки…

Ну, а что нам еще делать? Это же надо было так протупить? Как мы будем выбираться? Взрывать, находясь в вентиляции? Вот идиоты… Лучше бы сразу в обход пошли. Стоп! Какой обход? Где обход? Опять подсознание? Ну-ка еще пару раз стукнусь…

— Ну, хватит уже!!! — взвыл Молот.

— Тихо. Смотрите сюда, — выхватив нож, в пару движений освобождаю от мусора кусок пола и начинаю рисовать пройденный путь. Со всеми замеченными ответвлениями и тоннелями.

— Хм… По логике, — задумчиво чешет затылок Хан. — Мы можем зайти к разрушенному тоннелю сбоку. И возможно даже вот по этому, — показывает пальцем, на тот, где нет движения воздуха.

— Верно, — киваю, — скорее всего, разрушение нарушило привычную циркуляцию воздуха, вот он и замер. Надеюсь только, что весь зал не рухнул… Тогда придется возвращаться и идти другим путем.

— А чего мы раньше не сообразили?

— С недосыпу, парни, — усмехается Пьеро. — Это я вам, как несостоявшийся доктор говорю. Да и зациклились, на запахе; о другом даже не думали.

— Найдем своих, потом можно и поспать, — с некоторым сомнением смотрю на Молота и Балагура. — Хотя вы-то двое вообще не спали…

Вовка безмятежно улыбается:

— Командир, веришь, нет, но я бы лучше вздремнул под бочком у Ольги.

— В крайнем случае, Пьеро что-нибудь даст, — пожимает плечами Олег, — нам думать не надо, у нас для этого ты есть.

— Молот, думать нужно всегда! — возмущенно фыркаю.

— Вот и думай, а мы будем стрелять…

Парни одобрительно зашумели. Известие о том, что кто-то ранен, подстегивало нас, не позволяя расслабиться.

— Ладно, — вздыхаю, — побежали.

Глава сороковая

— Джинн, ты вроде говорил про большой город? — Алена задумчиво осматривала лежащий немного внизу городок.

— Говорил.

— И что? Где?

— Не здесь. Но если повезет, то нам и не понадобится туда добираться. То, что нам нужно может быть и здесь. Так что молитесь.

— Куда теперь? — поинтересовалась Аглая.

— Туда, — Рогожин указал рукой в сторону центра этой огромной пещеры. — Где-то там должен находиться один из управляющих пультов, — но оглядевшись по сторонам, добавил: — Если я не заблудился, конечно.

— А ты мог?

— А я что не человек?

— Ты уверен, что хочешь услышать мое мнение?

— Нет, — усмехнулся Руслан, — вот твоего мнения, по этому поводу, точно не хочу.

Аглая, состроив мордашку, деланно вздохнула, посмотрев на своих подруг. "Вот видите? А вы еще удивляетесь…" Те понятливо закивали: "Ну, а как же? Типичный мужлан".

— Тьфу, на вас, — Рогожин махнул рукой, — чтоб я еще, куда с бабами пошел.

— Так ты ж говорил, — расплылась в ехидной улыбке Алена, — что мы красивые?

— О, бог мой, вот за что? За какие грехи? А? — но перестав ерничать, строго посмотрел на девушек: — Ладно, красивые, предельная внимательность. Хрен его знает, что тут за зверюги могут ползать. Я первый, и смотрите по сторонам, а то из вас вряд ли получатся такие же красивые трупы.

Валькирии сосредоточенно кивнули, девушки куда-то ушли, оставив вместо себя только суровых десантниц.

И вот немного спустившись по пологому склону, вошли в полуразрушенный городок. Многие двух и трехэтажные здания выглядели вполне целыми, однако заходить туда никто не стремился. Особенно после того, как из пустого оконного проема второго этажа одного из них, выскочила какая-то тварь. Похожая на ящерицу, вот только размером раза в два побольше крупного крокодила, при этом весьма шустрая…

То, что Рита успела увернуться от прыгнувшей на нее твари, было либо чудо, либо результат неустанных тренировок. А скорее всего, все вместе. Изогнувшись под невероятным углом, девушка пропустила летящую на нее тушу выше себя. Успев выпустить короткую очередь в незащищенное пузо.

Тварь, ударившись о землю, еще пыталась подняться, но была добита быстрым ударом ножом в глаз, нанесенным Ольгой.

— В порядке? — коротко бросила в сторону, уже поднимающейся на ноги Риты.

— Ну, учитывая, что грязная я уже давно, то да… — нервно хихикнула та, глядя на внушительные зубы и когти твари.

— Не расслабляться, — бросил сквозь зубы Рогожин. — Держимся середины улицы…

Дальнейшее продвижение происходило без приключений. И вот наконец-то добрались до нужного, по утверждению Рогожина, здания. Монументального строения, как будто созданного для обороны. Мощные стены метров пятнадцать в высоту, бойницы по периметру, и дверьми, выполненными из известного уже материала. А учитывая, что они были заперты, то это было неприятно.

— Похоже, сегодня не приемный день, — задумчиво протянула Алена, рассматривая потрескавшуюся, но все еще целую табличку возле входа.

— Ты еще скажи, что у них обед, — улыбнулся Рогожин.

— О чем вы, — заинтересовалась Аглая. — О! Так это же административное здание.

— Административное? — удивилась Хельга. — С чего ты так решила?

— Не я, тут так написано, — Аглая постучала ноготком по табличке, — что-то вроде городской управы. И это плохо.

— Почему?

— Потому что даже взорвать не получится… стены армированы. Административные здания у дварфов, самые защищенные — не хуже военных объектов. Но с другой стороны дай бог не последний раз, — и поинтересовалась у Рогожина: — Наверх?

— Наверх…

Достав из рюкзаков складные крюки, прикрепили к веревкам… и доверили это ответственное дело Рогожину.

— Учитесь, пока я жив, — раскручивая в руках "кошку" ухмыльнулся Руслан.

— Если получится с первого раза, я тебя поцелую, — делано равнодушно пообещала Аглая.

— Спасибо, обойдусь без стимула.

— Это не стимул, это угроза, а то взял моду понтоваться.

— Это неуставные взаимоотношения, — возмутился Руслан.

— Ничего, мы ж с тобой капитаны. Что-то я не видела в уставе, чтоб равным по званию нельзя было целоваться, — Аглая развлекалась вовсю.

— Бедненький, — пожалела Рогожина Алена. — Какой тяжелый выбор.

— Чтоб я еще, куда с бабами пошел… — бубня себе под нос, швыряет крюк вверх. Наверху звякнуло, Руслан потянул веревку на себя, повис, проверяя надежность и… ловко перебирая руками начал подниматься.

— Сбежал, — разочаровано протянула Рита.

— От Валькирий еще никто не уходил, — с пафосом заявила Алена. — Догоним…

Однако забравшись на крышу, все сразу же занялись делом. Предпочтя сделать вид, что ничего не было. Хотя зная характер бывшей подруги, Руслан прекрасно понимал, что обольщаться не стоит… А стоит работать не покладая рук.

Плоская крыша, огороженная по краям каменным парапетом, и представляющая из себя квадрат со сторонами метров в двадцать. У одного края, выступает внушительная будка с дверью, закрытая на массивную дверь. С другого каменный короб вентиляции, высотой около двух метров и шириной около полутора. И как апофеоз: решетка закрепленная болтами с квадратными шляпками.

— Мда… — потерев подбородок, резюмировал Рогожин. — Такого ключика у меня нет.

— Вырвать сможешь? — с надеждой в голосе спросила Аглая.

— Нет, — покачал головой капитан. — Во-первых, упереться не во что, а во-вторых это же саморезы и длина у них сантиметров тридцать. Надо выкручивать.

— Чем?

— Давайте думать.

Вытряхнув все вещи, начали перебирать, в надежде найти что-то подходящее… Через час безуспешных попыток сдвинуть болты хоть на миллиметр, взгляд Руслана упал на металлические штыри антенн.

— Ольга, я у тебя вроде напильники видел?

— Да, есть набор. Но только толку-то? Ими иридиевый сплав не перепилить.

— А мы и не будем. Штыри антенные возьмут?

— Хм… С трудом.

— Тогда нужно сделать на двух плоскости, потом смотать между собой, предварительно вставив между ними что-нибудь, что-то на вроде ключа получится.

— Товарищ капитан, — понизив голос, сдала Алену и Аглаю Ольга, — у Лайки и Белки ножи наградные… Если снять рукояти, то можно использовать как плоскости. Тогда один штырь немного подточить нужно будет.

— Да? — обрадовался Рогожин. — Что же вы молчали, красавицы, а ну давайте сюда.

Было заметно, что данная идея вовсе не по вкусу девушкам, но вынув из ножен свои ножи, протянули Руслану.

— Да мне одного хватит, — усмехнулся тот, — вынимая свое оружие. У меня тоже иридиевый, только вот не думал, что и вы успели заслужить.

— Ну, мы тоже не пальцем деланные, — гордо задрав подбородок, заявила Аглая.

— Да знаю чем вы деланные, — радостно осклабился Рогожин. — Ну и кто пожертвует, своим супер девайсом, на благое дело?

Алена мгновенно утянула свой клинок в ножны и, глядя на Аглаю, все еще держащую свой в руках, ехидно заметила:

— Эх, на что только девки не идут ради поцелуя…

— Э-э-э… — только тут Аглая заметила, как хитрая подруга ее подставила. Спрятать нож теперь, это все равно, что признаться в жадности, и не готовности пожертвовать всем ради дела. Но и промолчать нельзя. Иначе все это выглядит, как будто она на все готова ради этого… этого… подлеца! Вот! А уж Аленке то, как это все отольется… Аглая девушка не злопамятная, отомстит по-доброму… Чтоб жива осталась — стерва.

— Больно надо, это же шутка была. А для дела мне ничего не жалко, — если бы взглядом можно было сжечь, то тушка Алены уже догорала бы.

— Облом, — тягостно вздохнул Рогожин, — только обрадовался, что у меня нет выхода, и можно с чистой совестью… А тут? Эх, Лайка, Лайка, расстроила ты меня. А я-то губу раскатал… — и с несчастным видом отобрал у обалдевшей от такого наезда девушки нож.

Глава сорок первая

Иду как всегда первым, на несколько шагов сзади, сосредоточенный Лаки. Еще метрах в тридцати дальше двигается основная группа. Мы торопимся — пока есть силы и в груди горит надежда, мы будем рваться вперед.

Неожиданно внутри что-то напрягается, предупреждая об опасности. Пока слабо, но я все равно замираю, подняв руку, тем самым приказывая Лаки остановиться. Тот, вскинув дробовик, внимательно осматривает пустой тоннель. Я тоже пытаюсь разобраться, что же меня напрягло? Вроде все как обычно, крупных камней не видно, таких чтоб за ними могла схорониться какая-нибудь тварь. Так чего же меня колбасит? Странно…

Подтягивается основной состав и парни замирают невдалеке. Давая возможность спокойно понять… Но вот что? Ну, ведь чисто же? А? Чисто? Ох ты ж… Вот именно чисто! Метрах в трех впереди участок пола, на котором нет даже мелких осколков. Как будто подмели. Везде есть, а там нет.

— Хан.

Марик почти мгновенно преодолевает, разделяющее нас пространство:

— Командир?

— Смотри, — показываю рукой на подозрительное место.

Марат хмурится, что-то прикидывая в уме:

— Может у меня паранойя, но уж больно чистый кусок.

— Тогда у нас уже двое больных.

— Что делать будем?

Пожимаю плечами и, подхватив с пола увесистый булыжник, бросаю. Подскочив пару раз, камень замирает почти точно посередине. И ничего.

— Может легкий? — с сомнением спрашивает Хан. — Если ловушка, то наверняка не должна от крыс срабатывать.

— Угу. Вот только тут такие крысы…

— …Что срабатывает, — заканчивает за меня.

Ну, найти кусок побольше не представляет такую уж проблему. Немного вернувшись назад, обнаружили каменюку весом килограмм в пятьдесят. Ее я и пульнул… Ну не Балагуру же доверять такое дело. Еще перебросит гад такой… Вон как Тихоню стукнули.

Как вы думаете, помогло? Ну, а кто бы сомневался. Мне плохие идеи в голову… Ну ладно-ладно! Пусть и приходят, но ведь редко же? Вот и сейчас приличный кусок пола, примерно метров пять, превратился в ловушку. Две створки рухнули вниз… Аккуратно подойдя к краю, был вынужден признать, что чуйка как всегда на высоте. Торчащие из пола, на глубине метров трех, металлические штыри — недвусмысленно намекали, что было бы с моим драгоценным организмом, если бы не она. А уж белеющие между ними кости, свидетельствовали о том, что местная живность такой чуйкой не обладает.

— Мужики, — раздался голос Пепла, — предлагаю простить Балагуру все его грехи.

— Чего это ты такой добрый, — недоверчиво уставился в его сторону Вовка.

В этот момент плиты вздрогнули и начали подниматься на место, закрывая жутковатый вид.

— Да если бы тебе не приспичило устроить постирушки в мышатене, то первым мог идти и я. И все, — Андрюха, сложив на груди руки, свесил на бок голову и высунул язык. — И хоронить нечего.

— Десант своих не бросает, — добродушно хлопнул его по плечу Молот. — Похоронили бы.

— Спасибо, брат. Мне сразу стало легче, — саркастически заметил Пепел.

— Однако как не крути, — глубокомысленно изрек Лаки, — но оказывается, что и от Балагура есть польза.

— Вот никогда не подумал бы, — неожиданно хихикнул Маркони.

Он был первым… Все же, если бы не тот глупый случай, все могло бы закончиться весьма печально. Так что ржем, подначивая друг друга, и сбрасывая неожиданный страх. Да именно так, не боятся только дураки. Руслан как-то сказал:

— Бояться не стыдно, стыдно поддаться страху. Бойтесь всегда, бойтесь везде. Бойтесь растяжек и смотрите под ноги, а когда найдете, обезвредьте. Бойтесь снайпера и не высовывайте голову, а потом шлепните эту суку. Бойтесь пули и прижимайте зад к земле, а когда доползете, вбейте свой страх в глотку врага.

А потом, задумчиво посмотрев в глаза, зеленым пацанам, обалдевшим от такого заявления, добавил:

— Для меня герой тот, кто сделал работу, — и, улыбнувшись во все тридцать два зуба, добавил: — Даже если при этом обоссался от страха.

Хм… Ладно, пока веселимся, расскажу вам историю. Не хотел. Конечно, приятного мало. Но уж раз разговор зашел об этом…

Васильев тогда еще только появился у нас, и все выносил мозги с всякими тестами. Ну, помните, когда нам за хорошо сданные зачеты пообещали организовать прыжки? Да? Ну, вот был там один тест.

Завели нас в комнатку с бетонными стенами, рассадили по лавочкам. И майор заявил, что для того чтоб выйти мы должны описаться, прям в штаны. Ну, вы наверное, все видели киношки, где показывают, как таким образом воспитывают бойцов спецназа, проверяя на профпригодность? Особенно американцы любят про своих "Морских Котиков" показывать. Типа, гляньте какие перцы!

Ага. Дали двенадцать часов. То есть либо терпи, либо в штанишки. Правда, сразу сказали, что можно просто выйти, но к прыжкам естественно не допустят. А вот реально ли продержаться двенадцать часов? Без понятия…

Ух… Приятно вспомнить, какая рожа была у Васильева!!! Почему у него? Так Руслан сиял как медный котелок, чуть слезу от гордости не пустил. Мы вышли через пять минут.

Но добило его даже не это… Подойдя к командирам и отдав честь, я отрапортовал:

— Товарищи командиры, разрешите доложить!

Довольный командир кивает. А я со всей дури, да громко так:

— Группа выполнила поставленную задачу, благополучно обоссавшись, почти в полном составе.

— Почему, почти в полном? — удивился майор.

— А где, мать его, Быстров? — нахмурился Рогожин.

— Силы копит, в туалет успел сходить, — и просительно так, — можно водички, ну чего он там один сидеть будет?

Руслан просто рухнул от смеха, а Васильев пробурчав:

— Идиотизм, — хотел было уже развернуться и уйти, но тут в дверях появился довольный жизнью Вован и заорал:

— У меня получилось, — гордо демонстрируя мокрое пятно…

А вы говорите "Морские Котики", им бы Рогожина — они бы ссаться до теста начали…

— Ну что ж, парни, побегаем? — с улыбкой снимаю рюкзак, беру конец веревки и обвязываюсь. — Мужики, не зевайте! Если плита рухнет, тяните…

— Ты что собрался по полу? — с сомнением интересуется Хан.

— Ну да. Не сложней чем по снегу. Авось не сработает? — не слишком уверено смотрю на то место, где открывается путь к смерти.

— Лучше по стене, — не соглашается Марик. — Тем более она не ровная, так что пяток метров не вопрос.

— Хм… — с сомнением гляжу на выщербленную местами поверхность. "Если не наступать на мох, то должно получиться. Всяко надежней, чем по полу. Да и парням так попроще. Не все же смогут пробежать…"

Киваю, так и сделаем:

— Ну что, братва, если что не поминайте лихом.

— Ты это брось, — насупился Балагур, остальные тоже смотрят с осуждением. — А вообще давай лучше я…

— Ты?

— А что? Ты командир, тобой рисковать нельзя. Тем более что никто кроме тебя не сможет унюхать наших. А? Давай я?!

— А чего это ты? — возмутился Пепел. — Я и легче и всяко лучше тебя по стенам бегаю!

— Не-е-е… — влез Лаки, — я самый легкий, а уж про беготню молчу. Ты мне в подметки не годишься.

— Кто я? — взбеленился Андрюха, — да чтоб ты знал…

— А ну тихо! — врубаю командирский голос, потому что к балагану собираются подключиться и остальные. Вон даже Тихоня рот открыл. — Раскудахтались, горячие финские парни. Ты Лаки вообще не крякай. У тебя жена дома, я ей что ли, если что, буду объяснять, почему ты на придурка на вертеле похож? Тоже мне пионеры! Всегда готовы к свершениям. Пока я здесь командир — молчать и не пикать.

— Но вот если что, как мы будем наших искать? — не сдается Вовка.

— Молча, мля! Вы лучше, чем решать, кому лучше сдохнуть, соберитесь и меня подстрахуйте.

Видимо поняв, что сегодня им не светит. Смирились и занялись страховкой. Отмерили примерную длину веревки, если сорвусь, лишний сантиметр может оказаться фатальным. Молот встает немного боком, чтоб видеть меня, к нему привязывают второй конец, если сорвусь, Олег рванет в другую сторону, а парни схватятся, когда натянется веревка. Все-таки длина дыры, около пяти метров, а штыри в трех. И эти два метра, и есть вопрос жить мне или изображать бабочку.

И ведь никому другому не поручишь, я самый быстрый, да и вообще самый лучший! Ага! Я такой! И если кто-то скажет, что я всего лишь позер и вообще нарцисс… Ну что ж? Вот она яма. Бегите. Нет желающих? Вот и молчите. Даже парни смирились, понимают, кто здесь папа…

Отхожу немного назад и в сторону от стены, разбегаюсь… Сердце колотится как бешеное. Вперед! Срываюсь с места, набирая скорость, отталкиваюсь и бегу по правой стене, стараясь наступать в выбоины, таким образом, не давая предательски тяжелому телу и закону гравитации утянуть меня вниз.

Метр, два, три… Проклятье! Нога становится на клочок мха, все же я слишком тяжел для такой дистанции и маршрут спустился ниже предполагаемого. Правая нога соскальзывает, меня прокручивает… и слегка поворачивает, так что прикладываюсь головой о стену. Вспышка боли, круги перед глазами… Руки судорожно пытаются ухватиться за что-нибудь, хоть за что-нибудь… Но, увы, кончики пальцев слегка чиркают по камню, и вот встреча с полом.

Проклятый удар по голове помешал сориентироваться и приземлиться хотя бы на ноги. Тогда был бы шанс. Ведь сработка происходит не сразу. Я мог бы прыгнуть.

Но падение происходит на бок. Не высоко, не страшно… Но смертельно. Слышу щелчок! А жить так хочется!!! Плиты с шумом падают вниз… Я тоже.

Глава сорок вторая

Самодельный ключ из штыря и двух ножей делать не пришлось. Потому что Ольга высказала здравую мысль. Лень, как известно, топливо для мозга. А стачивать напильником сверхпрочный сплав, еще та радость. Вот она и сообразила что, несмотря на прочность частей… их еще закрепить между собой надо. Так чтоб все это не просто держалось, а еще и не рассыпалось после первой же попытки.

От безнадежности, Аглая предложила:

— Может в домах поискать?

— Думаешь, найдем ключ подходящего размера, — немного ехидно поинтересовалась Алена.

— А у тебя есть идея получше?

— Нет.

— Вот и молчи.

— У меня есть, — с задумчивым видом произнес Руслан, крутя в руках почти метровый штырь.

Девушки с надеждой повернулись в его сторону. Тот же усмехнувшись, вставил один конец в решетку, между крайним прутом и стеной. Правой рукой взялся за штырь, а левой ухватился за холодный метал, перекрывающий доступ к воздуховоду. Напряглись могучие мышцы, увеличиваясь в объеме, раздался хрип и… штырь начал гнуться.

— Фух… Что и требовалось доказать, — тяжело выдохнув, вытер со лба выступивший пот.

— Ну, то, что нам ее не сломать, — кивок Аглаи в сторону ни сколько не пострадавшей решетки, — мы и так знали.

— Я не собирался ее ломать, мне было интересно узнать смогу ли я погнуть, вот это, — трясет слегка искривленной железякой.

— И что?

— А то! — Руслан, отбросив в сторону уже не нужный кусок метала, берет в руки целый, и слегка переворошив сваленное имущество, находит кувалдочку. Пусть и невелика, но зато прочная.

— Ты что собрался делать? — заинтересовалась Аглая.

— Подожди, — Рогожин отходит к каменному парапету. Достав носовой платок, обматывает один из концов антенны и крепко зажимает, потом укладывает ее на импровизированную наковальню и бьет. Еще. Еще. Еще.

Смотрит на творение рук своих и удовлетворенно кивает:

— Куется. Медленно, долго, но куется. Правда и каменюка крошится, — хлопок ладонью по парапету, — но его тут полно.

— Кажется, я знаю, что ты хочешь сделать, — кивает Ольга.

— Да? — немного ревниво спрашивает Аглая. — Может, и нам объяснишь?

— Да все просто, — улыбается девушка, — сейчас в середине придаст квадратную форму, потом согнет. Вот и ключ. Метал и так не слабый, но мы еще концы стянем, чтоб не разгибался и все. Я правильно поняла, товарищ капитан?

— Я аж заслушался, как у тебя все легко и просто, — тяжело вздохнув, смотрит на железки в своих руках. — Однако придется очень постараться. Хотя мою мысль ты поняла правильно, Нимфа.

Вот только позывной был произнесен таким тоном, что Ольга вспыхнула, вспомнив, в чем ее подозревал Рогожин. Но промолчала, все-таки капитан неплохой мужик, а то, что подкалывает иногда?.. Ну, так он ведь тоже шутки понимает, главное границу не переходить. А может это просто кажется? Нервы?

А Рогожин в это время с сосредоточенным видом стучал и стучал.

Глава сорок третья

Всего три метра, таких коротких и в тоже время длинных… Говорят, что у человека перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Не знаю! Я боролся, боролся до конца, и не было свободного мгновения, чтоб посмотреть на это кино. Как уже неоднократно бывало, время замерло в своем неспешном беге. В голове пронеслись сотни мыслей и планов… Но все не то.

Первым делом изгибаюсь, пытаясь оказаться вниз головой. Как же медленно это происходит, падение происходит куда быстрее. И вот могу уже дотянуться, вытянутой рукой, до острого и смертоносного металлического штыря. Напрягая мышцы, стараюсь занять верное положение, помогая себе второй рукой тоже достигшей цели. Не пытаюсь тормозить. Нужно выровнять тело и впихнуть его в зазор между стеной и острыми жалами. Оно мало, но есть шанс… Порванные мышцы, это не развороченные кишки.

Напрягаясь, притискиваю себя к стене, главное вовремя отпустить штыри и упереться руками в пол, не дав себе раскроить голову, ну и перетерпеть боль. Ибо она главный враг, можно потерять сознание, или не справиться с управлением поврежденным телом.

Сжимаю пальцы что есть сил, гася скорость, но руки проскальзывают по гладкому металлу. Выживу или нет? Остаются какие-то сантиметры, до того как голова проскочит в зазор, а потом холодное бездушное железо начнет рвать грудные мышцы.

Ох… Не там крылась опасность. Совсем не там. Не внизу среди многочисленных костей, умерших в этой ловушке животных. А наверху, и звали эту опасность Олег, более известного, как Молот. Меня же чуть пополам не перерезало, когда натянулась страховка.

То, что лес копий находящийся внизу удаляется значительно быстрее, чем приближался уже достаточный повод побеспокоиться, а не размажет ли меня о край ловушки? Твою мать!!!

Заведя руку за спину и ухватив веревку, напрягаюсь, чтоб развернуться. Как она не порвалась от такого рывка? Все же хорошее снаряжение нам выделили. В последний момент мне удалось упереться о край и неимоверным усилием потянуть себя вверх, но пузом все равно шоркнулся. Если бы не легкий броник, то стружку бы сняло. Как пить дать сняло!

Ускорение схлынуло, и я заорал:

— Стойте. Стойте, суки позорные!

И вы бы орали, если бы вас десяток метров волокла на буксире толпа ошалевших от страха здоровенных мужиков. Ох… Спасибо моему хомяку, не позволившему отказаться от халявной брони. Если б не она, меня бы просто сострогали, как морковку на терке.

— Братишка, живой? — пытаются добить мое измочаленное и избитое тело. А оно мне дорого, мне в нем ходить!!!

— Живой я. Живой. Да отстаньте вы, обслюнявили всего…

— А ну-ка расступитесь, болезные, — Пьеро весьма активно принялся расталкивать парней, — дайте-ка посмотреть на пострадавшего, а то может проще добить…

— Говорил же лучше мне… — затянул Балагур.

— Ты бы сдох уже, — зло бросил Хан, — так что уймись. Что там, Пьеро?

— Да жить будет, руки ободрал хорошо, и так, мелкие ссадины, а в остальном нормально…

— А еще я на пугало похож, — встав и убедившись, что все гнется, с сожалением осматриваю, порванную местами форму. Все-таки не по льду в Лужниках катался. — Бурлаки вы волжские, а не десантники…

— Ну прости, братуха, так вышло, — Молот разводит руками, — как увидел, что ты падаешь так и перестал соображать. Казалось, что все мало, — сокрушенно вздыхает.

Парни тут же закивали, подтверждая, что и у них было так же.

— Да ладно. Дай я лучше обниму тебя, брат. Спасибо!

Вот тут Олежку и проняло. А что? Мужики все здоровые и каждому надо обнять, по плечу похлопать. И это правильно! Я б мог и не пережить такого проявления чувств, а Олежка здоровый — пусть отдувается за двоих. Эк его пошатывает…

Пока Пьеро смазывал и бинтовал руки, расселись кружком и принялись решать, а как же быть дальше. Предложение некоторых несознательных личностей по поводу повторение попытки, но уже в их исполнении, были отвергнуты более сознательными. Выглядело это по идиотски, потому что в роли несознательных успели выступить все. Вот такие мы забавные птицы.

— Нужно сломать ее, — киваю в сторону ловушки.

— И как? — с интересом смотрят в на меня.

— Завалить камнями.

— Э-э-э… — Лаки отмахивается, — мы так до марковкина заговения будем каменюки таскать.

— А нам всю и не надо, — начинаю доказывать свою точку зрения, — нам надо, чтоб она или не открывалась или не закрывалась. Ну, ведь не может же она вечной быть? Что ее двигает? Противовесы? А может сила воды? Если уроним створки, то нам нужно просто закрепить их, протиснемся между штырей и выберемся с той стороны.

Тут проснулся Тихоня:

— Братва, а если створку закрепить в верхнем положении? Оставшиеся два с половиной метра это ведь фигня?

— И как ты себе это представляешь?

— Да очень просто…

Выслушав Тихоню, задумались. Смысл в его словах был, так что оставалось только попробовать. Ну и не удержался я:

— Знаешь, Балагур, может вам с Олегом еще разок Тихоню об что-нибудь стукнуть? Гляди, какие идеи рождать начал!

— Это мы запросто… — Вовка довольно улыбается.

— Это мы можем, — подмигивает Витьке Молот.

— Нет уж. Идите лесом. Мне и так неплохо, — Тихоня на всякий случай отодвигается.

Уверен, что эти древние стены давно не слышали такого дружного смеха.

А дальше была работа. Приволокли парочку каменюк потяжелее и один из них зашвырнули на плиты люка. Створки рухнули вниз, и мы приступили к первому акту нашего балета. Спустили на веревке Лаки к самому краю плиты и замерли в ожидании — поднимется или нет?

Сперва собирались спустить кого потяжелее, например Олега. Но вот он наотрез отказался. Нет, не служить гирькой… Он собирался все делать сам. Трудно его винить, все же когда ты сам контролируешь процесс, это не то же самое, что тебя случайно насадят задом на острые штыри. И как уверял Молот, лично для него, даже один раз уже пи…с. Особенно если светит летальный исход.

Но учитывая вес "мясного" Олежки, и довольно ровную поверхность — решили не рисковать. А если ноги соскользнут? Несмертельно, но можно покалечиться серьезно. Вот и отправили Сашку, этот тип, фиг куда с веревки денется. Он, по-моему, даже вздремнуть на ней может… Да и разница в весе почти тридцать кило с гаком, это серьезно. Если не сработает створка, то уверенность в том, что механизм работает на противовесах — подтвердится. Ну, или хотя бы вера в то, что его мощность не велика. А вот если поднимет, попробуем Молота. Хм… Подумаешь, сломаем "игрушку", чай в угол не поставят…

Створка пару раз дернулась и осталась в том же положении. Отлично! Сбрасываем вниз веревку с закрепленной на конце "кошкой" и вот Лаки, изогнувшись, и держась только одной рукой, второй завел крюк за край. Натягиваем, а Сашка потихоньку начинает подниматься.

Люк сработал, когда он поднялся примерно до середины, но как-то вяло и неохотно. Но чем выше поднимался Лаки, тем быстрее происходило закрытие. Логично. Законы физики никто не отменял.

Створки схлопнулись неполностью, зажав между собой хвостовик "кошки". Ну что же, приступаем ко второй части. Выглядела она так, антенный штырь был вбит в пол, но не как обычно до половины, а почти полностью, торчать остался только кусок сантиметров в десять. Правда мы сперва воспользовались этим делом по назначению и доложили на базу, что и как. Кхм… О моем падение решили не докладывать, чего зря Степаныча напрягать? Ну, ладно-ладно, зачем напрягать лишний раз свои уши? Уж он бы не преминул высказать пару ласковых… А так нормально все.

Вот после разговора и вколотили штырь поглубже. Процесс был еще тот… Даже, весьма удачно, слегка расплющили конец, по которому стучали, очень тяжело шло, теперь веревка точно не соскользнет…

Дружно натянули импровизированную растяжку и приступили к испытаниям. Обвязав веревкой не хилый камешек, забросили его на дальнюю створку. Нифига!!! Ура!!! Даже если под большим весом и попытается открыться, то не страшно. Замедление в срабатывание было и до того как закрепили веревкой ближнюю створку, а два с половиной метра не пять…

Втянули импровизированный "якорь" обратно. Прицепили страховку на Молота и отправили на разведку. Ему нужно было дойти до края — убедиться, что наша самопальная система работает и вернуться. А бежать должен был Лаки, как самый легкий. По снегу же может и тут справится.

Олег осторожно, спиной вперед продвигается к краю, держась руками за веревку. Мы же сев на пол цепочкой осторожно стравливаем. Все просто если он упадет, мы вцепимся и потянем на себя, а он подтянется — в результате не должен достать до штырей. Проклятье! Чувствую, что ладони становятся мокрыми, сзади сквозь зубы матерятся парни. Значит не только у меня мандраж.

Вижу, как натягивается страховка, привязанная к штырю, рывка не будет, ведь люк до конца не закрылся, а значит не встал на стопор. Но вот выдержит ли она? Не лопнет ли? Бог мой, помоги!

Олег добирается до края:

— Братва, все путем. Держит.

— Возвращайся!

— Погоди, командир, давай раз здесь, попробую вторую.

— Нет, — кричу, — если она рухнет то, будет рывок. Тогда страховка может не выдержать. Возвращайся.

Пожав плечами, идет обратно. Выбрался. Облегченно вздыхаем. Однако, отцепившись от веревки, Олег разворачивается и, резко сорвавшись с места, бросается назад.

— Стой!!! — почти одновременно кричат яростные голоса, но он не слышит. Мчится со скоростью болида, вижу, как под его немалым весом проседает плита… Все больше и больше…

Но этот поганец успевает проскочить, и она возвращается на место, но щель явно стала больше. Что-то повредил придурок. Вон стоит, радостно машет руками.

— Ты, сука тупая! Ты что сделал? — ору матом. Парни заслушались. А что? Зря я что ли запоминал пассажи Руслана и Степаныча. Вот кто может! А я так, жалкий подражатель. — Ты же своей тушей что-то свернул…

"Спокойно, Егор. Не горячись! Пусть кто-то другой идет следом — полегче. Лаки или Маркони… Глядишь, не убьешь гада. Успокойся, он как лучше хотел, чтоб вы не рисковали. Успокойся".

Чуть прикрыв глаза, стараюсь не смотреть в сторону опустившего голову Олега. И цежу сквозь зубы:

— Спокойно, парни, все путем. Он как лучше хотел. Потом накажем, лично найду самые грязные сортиры.

— Так ведь на базе почти стерильно все? — зло, блестя глазами, не соглашается Хан.

— Можно при следующем сеансе связи попросить, чтоб с сегодняшнего дня не убирались, Степаныч ради такого дела поклонится генералу, — вынес здравое предложение Димка-Маркони.

— Вот только я еще предварительно навалю, — Балагур показал Олегу кулак. — Ты что творишь, сволочь? Идиотские поступки моя прерогатива! Ведь, правда, Мажор? — и смотрит такими добрыми-добрыми глазками.

— До такого даже ты не додумывался, — огрызаюсь.

— Так ведь я же умный! — смотрит на меня как на дурака. Типа что я не знаю прописных истин?

В этот момент я понял, что Руслан святой человек. Это ведь как он нас дебилов не поубивал-то?

Ну да ладно, надо дело делать. Перебрасываем веревку, Молот всем весом отваливается назад с другой мы честной компанией — натягиваем в струну. И Лаки, перенеся часть веса на импровизированную "канатную дорогу", перебирается через ловушку. Ну а дальше по накатанной… Вещи же, переправили вообще на раз, с одной стороны подняли веревку, с другой опустили. Поехали. Чего проще? Правильно! Пепел еще остался…

Маркони шел предпоследним, все же полегче Андрюхи. Мдя… А вот ему придется изображать из себя бегуна. Вы спросите, почему мы просто не привязали веревку к вбитому колышку? Так ведь, где гарантия, что он не вылетит? Плиты все на нем весят, а там вес — мама не горюй. И если в сей забавной бечеве, мы хоть как-то уверены… Почему? Да потому что "умники" заверили нас, что мы можем на ней висеть всем кагалом, и ей ничего не будет. Потому как на разрыв она, как стальной трос миллиметров в пятьдесят… Не шутка короче.

Побежит Пепел с подстраховкой в виде Тихони. Ну, с Молотом я еще не разобрался, а Балагур… Ну, ведь это Балагур. Чего рисковать понапрасну? Я? Можно, но у меня вон все руки перемотаны. Вот и получается, что тяжелее Пепла остается только Тихоня и Листик. Но сапер у нас один. Так что…

Хорошо рванули — синхронно, Витек с нашей стороны бегом, Андрюха через ловушку. Ну, вот и отлично. Не зря парень тренировался, аки посуху, пробег. Это шутю я так. Нервы.

А теперь экзекуция… Что значит зачем? Вы что серьезно думаете, что Коршун будет драить унитазы за этими лабораторными крысами? Я его наказать хочу, а не унизить! Чтоб в моего "брата" пальцем тыкали и ухмылялись? А вот хрен им. Не, драить он будет, вот только в нашем сортире. С недельку так…

Под таким углом, оказывается, на проблему никто не смотрел и парни озадаченно запереглядывались. Грозились то под эмоциями, а тут дело серьезное… Так что мое предложение прошло без вопросов, однако поступило предложение:

— А давайте хоть морду набьем? — предложил Балагур. — Когда еще такой шанс будет?

Послышались смешки, то, что Олежка у нас в роли персонального воспитателя у Вована, и регулярно отвешивает лещей — это аксиома. Ну и как тут упустить возможность?

— Набьем, но не ты, — смотрю на перебинтованные руки и киваю Марату: — Хан, — вопросительно поднятая бровь.

Киваю на склонившего голову Молота:

— Аккуратно, но сильно.

Глава сорок четвертая

Для того чтоб отковать заготовку для импровизированного ключа. Рогожину понадобилось почти шесть часов непрерывной долбежки и измочаленный поребрик здания. И вот послав все и вся, он завалился спать, доверив охранять свой сон Валькириям. Ну и кто его упрекнет? Кто считал, сколько раз ему пришлось поднять и опустить, пусть и не большую, но все-таки имеющую вес кувалду. Попробуйте ради эксперимента, взяв в руки обычный коробок спичек, поднять его над головой хотя бы сто раз… Попробовали? Ну и как? А тут несколько десятков тысяч ударов, пусть и с небольшими перерывами на заправку калориями, смену рук и разминание мышц… Вот он поспит, хотя бы часов восемь и будет вновь в форме… Обязательно будет…

Девушки, распределив график, собрались завалиться в объятия Морфея. Ибо под непрерывный грохот организованный Рогожиным отдохнуть не удалось. Так же было решено: ждать, пока Капитан проснется сам. Кто лучше него знает, сколько ему нужно времени для восстановления. Но девушки были бы мужчинами, если бы не их любопытство. Особенно в некоторых вопросах…

— Аглая, скажи, а ведь у Джина парни не простые? — шепотом поинтересовалась Хельга. Пока девушки еще не успели лечь и встать на посты, находясь возле края крыши куда отошли, чтоб не мешать Рогожину отдыхать своим разговором.

— Конечно, — ответ прозвучал таким же тихим голосом. — Только учатся еще, а нам уже настучали. Все как один Наделенные Силой и где только столько набрали? — в голосе слышится легкое удивление.

— Ого, — глаза Ольги расширились. — А я еще удивлялась…

— Погоди, — немного нервно, отмахивается Хельга. — Командир, смех смехом, но получается, от них даже рожать можно?

Повисла напряженная тишина. Вот об этом как-то никто не думал. Рано ведь еще, совсем молодые же, еще воевать и воевать…

— Кхм… Наверное… Алена?

— А что Алена? Я что рыжая? — встряхнув волосами одноименного цвета, возмутилась та.

— Ну, ты ведь самая старшая!

— Типа я уже старая? — сузив глаза, Алена уставилась на подругу.

— Нет. Самая мудрая.

— Че серьезно? Сомнительный комплимент… Да и начальство так не считает.

— А ты меньше это самое начальство матом посылай…

— Ладно, проехали, — заметив заинтересованные взгляды более молодых подруг, пошла на попятные девушка. И тут же отвлекла внимание: — Если они со временем хотя бы, вполовину такими же станут как Джинн, то не только можно, но и нужно, — и, заметив в глазах Хельги блеск, продолжила: — Хотя могу утверждать почти со стопроцентной вероятностью, что в данном случае, можно залетать от любого.

— Не хочу от любого, — насупилась Хельга.

— Так ты что серьезно втрескалась, ну ты подруга даешь… — немного удивленно протянула Ольга.

— А что? — Аглая встряхнула волосами. — За Хана могут даже замуж отдать.

— Правда? — глаза блондинки просто засветились.

— Ну, ты сильно не обнадеживай, — тут же вернула девушек на землю Алена. — Хотя годика через три-четыре, когда в силу войдет… Хм… Да при наличии ребенка… Хотя бы с первым уровнем Силы. А уж если со вторым…

— У-у-у… — протянула Хельга, — со вторым не реально, у меня же первый…

— Я думаю у твоего Марата как минимум второй, а то и третий.

— Третий? Да ну…

— Ну, сама подумай, сколько они тренируются? А какие результаты? Еще несколько лет. И наша первая встреча выглядела бы совсем по-другому. Так что все возможно, и хотя бы на первый у ребенка можно рассчитывать… А там как карта ляжет.

— А у Вовки какой? — встряла Ольга.

— Да откуда я знаю? — пожала плечами Алена. — Но не меньше второго, раз он тебя заломал. А ты что тоже замуж собралась?

— За кого? — удивилась Ольга. — За этого раздолбая? Нет, конечно. А вот ребеночка…

— Ну, вы, девки, ошалели!!! — встрепенулась Аглая, чувствуя, что еще немного и боевая группа всем составам утопает в декрет.

— Не шуми, — вздохнула Алена, — правильно Ольга говорит. Если сможет залететь, то ребенок будет Наделенным. Ну, где она такой экземпляр еще найдет. Да и парень видный, глядишь, и дите такое же будет. Пусть пробует.

— Может и ты тоже? — скептически кривится Аглая.

— Я? Нет… Мне нельзя. За то у нас еще Ритка есть.

— А что я то? — до этого молча слушавшая девушка всполошилась. — Я с кем попало не хочу, а Андрей на меня не смотрит.

— Да куда он с подводной лодки денется? Тем более капитан обещал помочь…

Рита задумалась, и, тряхнув головой, отрезала:

— Все равно не хочу, рано мне.

— Ну и ладно, — слегка приобняла девушку Аглая. — А то совсем сбрендили девки.

Вроде стали расходиться, но тут у Ольги возник еще один вопрос:

— А какой уровень у Джинна?

— Нимфа, ты, что решила от капитана залететь? — сделав удивленное лицо, съехидничала Алена. С довольным видом разглядывая покрасневшую… Аглаю. — А что? Вариант.

— Белка, — зашипела Аглая.

— А что я? Я ни че… Ну, мало ли, тут то наверняка, — продолжила рыжая ехидна.

— Командир, забей, — вмешивается Ольга. — Видишь у нее настроение пошутить. А мне просто интересно, — добавляет во избежание неприятностей. — Даже с третьим уровнем редкость огромная, вот мне и интересно, а может у него четвертый? Никогда просто не встречала…

— Да кто его знает, — неожиданно успокоилась Аглая. — Официально у него первый…

— Обалдеть, — за всех высказалась Рита.

Глава сорок пятая

Идем, уже который час… Эх, папа, видел бы ты своего сына, не признал бы… Ох, и удивишься же при встрече. Мне больше не нужна охрана, и даже не потому, что я сам кого хочешь заохраняю, а просто потому, что мне больше не интересно жить так, как раньше.

Не уверен еще, чем мне хочется заниматься в этой жизни. Работать с отцом, а может стать офицером? А что? Васильев намекал, что мне нужно закончить вышку и летеху мне тут же организуют… Не знаю. Время еще есть, можно все взвесить, обдумать. Еще недавно я бы даже не думал о том, чтоб стать офицером. Наелся армии сполна. Но вот после знакомства с дедом… такие мысли появились.

— Стоп! — поднимаю руку, все замирают. Так уж вышло, что мы с Лаки в зоне прямой видимости. Длинный прямой тоннель. Ведущий вроде бы уже в обратную сторону — к завалу. Да не простой, а с каналом, по которому течет вода: на вроде реки.

Мдя… Интересно. Тут какая-то ловушка. В стене множество мелких дырочек, а на противоположной, за водой виднеются выщерблены. А учитывая ширину, вряд ли здесь банальные выскакивающие штыри. Что-то стреляющее? На полу следы лап, местных монстриков. Так что думаю бояться нечего, боезапас закончен, но лучше проверить. Сперва швыряем рюкзак, а то мало ли вдруг тут какая-нибудь хрень вроде фотоэлементов. Нет. Ничего.

— Может нажимного действия? — с философским видом вопрошает Листик.

— Может, — киваю.

— Смотрите, — шепчет слегка опухшими губами Молот, показывает рукой на следы, — петляет, туда-сюда. Может, обходят?

Это Хан ему засветил тыльной стороной ладони. Ничего страшного, больше обидно, хотя и весьма больно, да и губы распухают. Но мы ж не звери! Пострадал то Олежка за други своя! Так что Пьеро чего-то там пошаманил, и вуаля, прошло всего-то пару часов и вместо вареников на лице почти нормально все. А нефиг приказы игнорировать!

Однако похоже, что Олег прав, как то уж больно на тропу похоже… По которой довольно много ходили, следы когтей опять же.

— Будем пробовать? — интересуется Хан.

— Не будем, а буду, — поправляю, чтоб чего не удумали.

— Будешь, будешь, — кивает мой зам. — В конце концов, ты единственный у кого время замирает.

— Братва, — окликает Лаки, рассматривая одно из отверстий. Немного сбоку, чтоб не находиться на линии поражения, ну нет ведь дураков смотреть в дуло заряженного автомата, а вдруг стрельнет?

— Что там?

— А заросло все… — кивает на стену, — пыль. Давно не срабатывало, есть вариант, что закончились заряды.

— Или давно не срабатывало, — Тихоня показывает пальцем на видимую тропку. — Хотя возможно, что это уже инстинкт.

— Ладно, братва, базарить можно долго. Я пошел. Свяжите мне пару броников.

Лаки и Пепел начинают раздеваться, чтоб достать мне защиту. Кто его знает, может местный боеприпас проткнет их как бумагу, но лучше подстраховаться. Жилеты связывают вертикально между собой. Ими я буду прикрывать свою тушку справа. Скинув рюкзак, беру связку на плечо, вжимаю голову, чтоб максимально спрятаться, слегка приседаю и вперед.

Мужики замирают, стараясь даже дышать через раз, слышится лишь слабый плеск воды. Будем надеяться, что это не помешает услышать тревожный звук. Щелчок там или может шипение? Двигаюсь вперед, старательно вышагивая по слегка выделяющемуся в камне пути. Сотни, а может тысячи коготков оставили свой след.

И вы знаете, дошел, ничего под ногой не просело, ничто не стрельнуло. Ну, вот и славно, а то после ямы думал уже, каждый раз буду себе приключение на пятую точку находить. Ан нет пронесло. Сложив вместе жилеты, швыряю назад. А вы что думали, если я нормально прошел, то можно как по бульвару ходить? Ага! Знаете сколько таких расслабившихся, в земле сырой лежит? А тут вообще камень. Ну его, помирать лучше на свежем воздухе.

Вот так и идем, мочим монстриков, как любит называть их Хан, находим старые ловушки, все бездействующие, даже одна бывшая огнеметная. С чего взял? Ну а как же… вон и камень по плавленный. Бодрая, однако, температурка была… Весьма. Нашли место, где прямо из стены, небольшим водопадом, вытекает местная речушка. Набрали воды и пошли дальше.

Оп-па, зал большой такой. И с противоположной стороны разрушенный тоннель. Огнем горит желание броситься вперед, убедиться, что наши были здесь, успели пройти тоннель. Ведь если это не так, то значит они там, в каменной могиле…

Но идем все тем же осторожным шагом, жизнь давно уже научила не спешить где не надо. Болью и кровью научила.

Запах!!! Родной и до боли знакомый запах!!! И следы пребывания.

— Ура, ура, ура, — не сдержался Балагур, правда, в полголоса. Но тем самым выразив общее настроение. Теперь не в неизвестность пойдем, а по следам. Это другой коленкор. Не находите?

Дальше было проще. Наши шли, не скрываясь, так что оставили вполне различимые отпечатки. Правда, все какие-то мелкие… Рогожин даже тут интуитивно старался не оставлять следов. Останавливаюсь и удивленно наблюдаю то, как мы идем. Не задумываясь, как будто так всю жизнь ходили. След в след. Нога в ногу. Если и остаются отпечатки, то понять по ним практически ничего не возможно. Так мы ходили в горах…

Вот тоже интересный вопрос, а почему у девочек нет такого навыка. А они ведь десантницы, именно так их нам представили. Интересно где нужен десант, который не умеет ходить, но при этом машет абордажными саблями как заправские пираты? А? Вот и я думаю… Чей-то тут странное творится.

Причем тут, значит, прям здесь. Вот почему не удалось докричаться ни до деда, ни до бабулек… Становится смешно. Так и представил Маришку, когда назову ее бабушкой. Хм… Чей-то эта идея мне уже не кажется смешной. Причем совсем. Вдруг у нее чувство юмора отключится? Вдруг? Да после такой предъявы, не только отключится, но… и жажда крови проснется… А все равно смешно… Не смешно другое, почему никто не отвечает? Ох… Прям чувствую внутри комок, не хороший такой… Опасностью тянет. Не немедленной, а связанной с тем, что не смог докричаться.

Какие-то коридоры пошли, мелкие по сравнению с предыдущими. А учитывая что, то тут, то там появляются какие-то помещения… Или технические, или может склады?

И вот очередной поворот и перед нами следы разрушения:

— Мужики, а что это было? — тут же принялся задавать вопросы самый неугомонный. — Похоже, взрывали?

— Балагур, не разбираешься, не мельтеши, — авторитетно заявил наш мега сапер. — Не было тут взрыва. Чтоб так разворотить дырку в стенке, надо было не хило бабахнуть, — тычет пальцем в вывороченную с корнем, из стены решетку и место где она до этого жила. — А, значит, тут бы все рухнуло.

— Тогда что? — это уже общее недоумение.

— Ну, я бы сказал, что тут поработал бульдозер… с лебедкой, — Листик задумчиво чешет затылок, — Нигде рядом следов от трака не видели?

— Есть еще вариант, — смотрю на потрескавшиеся с двух сторон от дыры камень.

— Какой?

— А вот тут ногами упирались… — показываю.

Наступает тишина, парни пытаются осознать.

— А ты говоришь трактор, — Балагур усмехается, тыча пальцем в плечо Листика. — Командир это сила.

— С чего ты взял, что командир? — Маркони прищурив глаз, хитро смотрит на Вовку.

— А кто? Девки что ли? Да сто пудово Джинн лютовал…

— Оставим как рабочую версию, — вмешиваюсь.

— Да не рабочую, — Тихоня присев на корточки, внимательно смотрит на вывороченный из стены кусок, вместе с камнем, однако. — Камешек то, похлипче железяк этих, вы вспомните, какую глыбу еще вчера Мажор кулаком расколол. А Джинн не Мажор, он и не такое может.

Сказать, что мы прям тут, начали гордиться своим командиром? А что? И скажу! Имеем право… Это ведь с древних времен, чем круче Князь, тем выше его люди… Вот и мы сами временами, хоть и ненавидим Руслана, а попробуй, кто другой сказать плохое слово? Вот и я о том… Так что погордились немного, вышли на связь с базой и полезли в сие отверстие в стене. А что? теперь не заблудимся, вот только фонарики пришлось включить. С мхом тут туго. А дальше: не ползи туда, где пыль пузом не стерли, там делать нечего. Нам туда, где все блестит. Ну что ж скоро мы вас найдем, надеюсь живыми и здоровыми…

Глава сорок шестая

Сильные, несмотря на то, что девичьи, пальцы разминали застывшие и болящие мышцы рук и плеч. Аж в шесть рук старательно сопя: Аглая, Алена и Хельга пытались помочь Рогожину вернуться в строй.

А Руслан размышлял о том, что шесть часов непрерывной долбежки многовато. И надо либо начинать подтягивать форму… либо больше не заниматься таким делом. Кривясь от порой чрезвычайно болезненного массажа, пришел к выводу, что второй вариант вернее…

Минут через двадцать девушкам удалось вернуть его к жизни. И вот, сделав несколько упражнений, для того чтоб вернуть себе подвижность и сжевав сухпай, продолжил прерванную работу. Согнув штырь, примерился к болту, еще чуть согнул, немного разжал, затем воспользовавшись небольшим запасом проволоки, смотал между собой концы штыря.

А дальше был кропотливый и тяжелый труд. Слегка постучать по шляпке болта, чтоб вибрация хоть немного отслоила его от камня и потихоньку по миллиметру… Пошло!!! На три болта понадобилось около четырех часов, последний же четвертый он лишь слегка ослабил и просто откинул решетку в бок. Все, путь свободен.

Привязав одну из веревок к откинутой решетке, спустился вниз. Там же все оказалось непривычно легко и просто. Декоративная панель, закрывающая вентиляцию, пара сильных ударов, и железяка вылетает с насиженного места, раскидывая каменную крошку.

— Ну и куда нам теперь? — оглядываясь в коридоре, обычном для любого присутственного места, и ряды дверей, поинтересовалась Аглая.

— Вниз. Нам нужно попасть в подвал.

— И чего я спрашивала? — девушка улыбнулась. — Если ищешь что-то важное у дварфов, то иди в самое глубокое место. Но что мы ищем? Конкретно.

— Центр управления, — Рогожин безуспешно пытается стряхнуть с себя пыль собранную в вентиляции. — Кто мне объяснит, почему я вечно работаю пылесборником?

— Потому что ты джентльмен? — наивно захлопала глазами Алена.

— Нет, потому что дурак, — огрызнулся капитан. И бурча что-то по поводу женщин и походов, устремился к лестнице ведущей вниз и находящейся по центру коридора.

Одолев несколько лестничных пролетов, спустились до самого конца. Судя по всему, еще и на пару этажей под землю. И в отличие от всего виденного ранее, коридор не разветвлялся в две стороны под девяносто градусов, а уходил вперед, упираясь во что-то напоминающее вертушку на вахте — пост охраны. И далее метрах в трех двери… Металлические… Запертые… Абзац!

— Белка, твой выход, — Рогожин кивает на каменную тумбу, стоящую возле стены. Сверху на ней шар из матового стекла или похожего материала.

— Алена? — девушки удивленно оборачиваются на подругу.

— Ну чего вылупились, — огрызается та. — Да я специалист по взлому систем противника…

— А я почему не знала? — прищурившись, спросила Аглая.

— Потому что не должна, — отрезал Рогожин. — Больше никаких вопросов. Белка, работай.

— Работаю, — девушка подошла к шару и закрыла глаза.

— Джинн, а с чего ты решил, что здесь хоть что-то работает? — поинтересовалась Ольга.

— Потому что это дварфы, — не открывая глаз, ответила Алена, — у них на хранилища всегда отдельное питание, с запасом прочности на тысячи лет. И вообще заткнитесь и не звука, — открыв глаза, с сомнением оглядела девушек, и распорядилась: — А вообще лучше уйдите… Все кроме Джинна.

Когда Валькирии скрылись из виду, поднявшись на этаж вверх, девушка поинтересовалась:

— Скажи, если бы тебя не было здесь, мы бы одни пошли? Это ведь глупо!

Рогожин, потерев подбородок, признался:

— То, что вы здесь, совпадение, несовпадение только ты… Точнее специалист вроде тебя. За последние годы сложилось так, что сюда отправляют вроде как в наказание… Так что обязательным является только взломщик.

— Понятно, но я, кажется, задала совсем другой вопрос, — видно, что Алена начала раздражаться.

— Успокойся, мы изначально рассчитывали, кое-что узнать. От… Ну да не важно. И открыть ворота. Так что я тут не случайно. Но если бы так вышло, — Руслан улыбнулся, — что "толстолобики" смогли бы удивить. То все равно ждали бы меня… Так что никто бы вас одних сюда не отправил. Бесполезно это… Я удовлетворил твое любопытство? Тогда работай.

— Руслан.

— Ну что еще, — прищурившись, смерил девушку взглядом, — больше ничего не скажу. Допуск мелковат.

— Да уж не меньше твоего! — гневно сверкнула глазами Алена, намекая на общую в данном случае тайну.

— Меньше, — отрезал капитан.

— Да? — удивилась Алена. — Хм… Ну не важно. Я попросить хотела об услуге.

— Сейчас?

— А когда еще? Конечно сейчас, — отойдя от шара, приблизилась почти вплотную. — Этой хрени, — взмах в сторону постамента, — несколько тысяч лет.

— И?

— Насколько важно, что там? — пристальный взгляд.

— Очень важно.

— Дороже моей жизни, — эти слова произнесены тихим, едва слышным шепотом.

Судорожно вздохнув, Руслан рванул ворот:

— Настолько плохо?

— Да. Пятьдесят на пятьдесят. Так что я хочу знать. Дороже или нет.

Отвернув голову в сторону, Рогожин кивнул:

— Дороже, — и вздохнув, решился, — есть надежда найти архив. Пусть не здесь, а в другом месте, но найти.

— Что там? В архиве тысячелетней давности.

— Технология иридиевого сплава.

— Да… — девушка обреченно кивнула, — это дороже, значительно дороже. Но разве нельзя взломать потом, подготовившись?

— Это город дварфов, древний город, понимаешь, древний! — прошипел Рогожин. — И мы потревожили местную охрану. Так что в следующий раз придется кровью залить тут все. Нашей кровью. Они уже просыпаются.

— Проклятье, — Алена вздрогнула, — ты хочешь призвать…

— Да.

— Я пошла, — девушка делает шаг к шару, — сдохну, но открою. Только поклянись, что если мне выжжет мозги, ты меня добьешь.

— Аленка…

— Клянись!!! — девушка грустно улыбается, и, положив руку на шар, тоскливо произносит: — После этого мне ничто не поможет. Даже бог… Ну?!

— Хорошо, — обреченно соглашается капитан.

— Что хорошо?

— Если тебе выжжет мозги, я тебя добью, — обреченно соглашается.

— Руслан только не тяни. Пусть девочки думают, что от этого… — касается шара.

— Клянусь, — непослушными губами произносит заключительное слово.

Встав в нескольких шагах от замершей возле постамента девушки, с неподвижным лицом сжимающей матовый шар, Рогожин с замиранием сердца принялся ждать. Не вольно залюбовавшись точеным профилем давней, очень давней подруги, улыбнулся. Она справится, обязательно справится… А если нет, то он выполнит ее последнюю волю, прервав жизнь своей рукой.

Познакомиться им довелось в сорок втором году, в одном из партизанских отрядов. Восемнадцатилетняя рыжая оторва, не боящаяся никого и ничего, имела на своем счету столько вражеских трупов, что мгновенно заинтересовала Рогожина своими паранормальными способностями, точнее надеждой на их наличие. С ее-то характером и не сложить голову? Но звериное чутье, отменная реакция и умение выходить сухой из воды в, казалось бы, безвыходных ситуациях, наводили на мысли. Интересные мысли.

Плюс ко всему, своим задорным характером, рыжая напоминала дочь Руслана. И вот следующие три года Алена убивала врагов под его чутким руководством, все чему он мог научить тогда, он сделал, вырастив из нее бойца высокого класса. Даже тогда — в Берлине, она была рядом, и плакала, прижимаясь к окровавленному телу своего командира, заменившего ей погибшею семью, тех за кого она мстила на той войне.

Хотя были недоразумения… Были. Ну а как без них то? Вспоминая, Руслан улыбнулся своим мыслям. Ведь пыталась соблазнить зараза мелкая, воспылав любовью к своему учителю. Активно так пыталась. И вытерпев пару месяцев, Рогожину пришлось подключить "тяжелую артиллерию" — собственную семью. Послав Алену пару раз домой, с мелкими поручениями, заметил что девушка резко сбавила обороты. Ну а дальше дело техники… Нет, девушка продолжала заглядывать в рот учителя и смотреть влюбленными глазами, но попытки соблазнить оставила.

Вторая встреча произошла спустя годы, долгие-долгие годы. Алена появилась, когда Руслан повстречался со Степанычем. Точнее, когда они узнали правду друг о друге. Вот тут то и нарисовалась рыжая бестия.

Встреча произошла в одном из кафе Китежа. Где Руслан и Степаныч тихо-мирно отмечали день своей встречи, произошедшей год назад. И вот попивая ароматный чай, и заедая это дело пирожными… Ну не водку же пить? Не мог же Степаныч позволить своему еще весьма юному деду пить? Это потом они ролями поменялись… Но не суть.

— Привет, мальчики, не угостите девушку пироженкой? — наивно хлопая ресничками, рыжая красотка, бесцеремонно плюхнулась на пустующий стул.

Смерив ее раздраженным взглядом, Степаныч попенял своему спутнику:

— Руслан, закрой рот, ты что, наглых телок не видел? — и, повернув голову к девушке, добавил: — Что-то ты на недоедающую не похожа. Видишь, мы заняты, не до баб нам, — и, прищурив один глаз, все же признал: — Пусть и таких хорошеньких.

— Ох, какое же хамло я вырастила, — всплеснула руками девушка, — Юра, видела бы тебя твоя мама, со стыда бы сгорела.

Тут уже рот открыл Степаныч, для того чтоб послать нахалку, но та неожиданно скривила личико и из глаз закапали слезы.

— Эй, ты чего? — заволновался Иванов. — Ты это брось, — и, не придумав ничего лучше, ляпнул: — Может пироженку?

А девушка, блестя глазами, уставилась на Руслана:

— Это я, командир, Белка, — а для Степаныча пояснила: — Тетя Алена.

Вот так они и встретились вновь. В тот момент Рогожин замер пораженный тем насколько эта особа похожа на его ученицу, а Степаныч просто не узнал… Не видел никогда ее молодой.

Алена всю жизнь прослужила в подразделении, которым в свое время руководил генерал Рогожин. А так как там все, без исключения, обладали различными талантами, то и странного в том, что Всеслав в свое время подгреб их под себя, нет. Ну а Белке повезло, ее талант к взлому дал ей второй шанс. Вот и прошла процедуру омоложения, кстати, весьма дорогостоящую… По жадности с альвами могут потягаться только дварфы.

И вот сейчас эта девушка, а по-другому называть ее у Руслана не поворачивался язык, с отрешенным видом рисковала своей жизнью. Ну да эта особенность ее характера — верность долгу. И, несмотря на то, что рыжая всегда была еще той язвой, положиться на нее можно было всегда. Вот и сейчас остается только надеяться, что у нее хватит сил и умений.

Заметив, что Алена пошатнулась, Рогожин сделал шаг вперед, прижимая ее к себе и не давая упасть.

— Держись, подруга, — прошептал, наблюдая из-за плеча, как из носа течет тонкая струйка крови. — Держись…

Глава сорок седьмая

— Отставить! Вы что это, волки позорные, делаете? — только сейчас замечаю, что Балагур и Молот с остервенением пилят веревку.

— Как что? — Вовка пожимает плечами. — Вот сейчас кусков наплостаем чтоб рюкзаки сзади волочь…

— И как успехи? — Хан с сомнением рассматривает "труды праведные". Веревка как была целой, так и осталась, ну может чуток покоцали.

— Не режется зараза… — жалуется Молот.

— Кхм… Во-первых, — делаю суровый вид, — кто вам разрешил вообще хоть что-то резать. Можно же просто кусок вытянуть из мотка. А во-вторых: что значит, не режется? А ну дай сюда…

Вот всегда знал, что дурной пример заразительный. Что это за материал такой, что его нож не берет? Точнее берет, но плохо, очень я бы сказал плохо. Попробуйте как-нибудь, тупым, как валенок, ножом отрезать кусок от капроновой веревки, а еще лучше поверните его другой стороной… Это все равно что… херней маяться!

— Так шабаш, мужики! — прекращаю этот урок труда. — Мы так до морковкина заговения здесь торчать будем. А самое главное, нам это даром не нужно. Однако факт на лицо, веревочка крепкая. Не соврали "толстолобики"… Давайте просто отматывайте конец, и крепите к поясу.

— Мажор.

— Что? — смотрю на Молота.

— Так ведь, одной не хватает, ловушку держать осталась.

— Та-а-ак… То есть это вы не по дурости, вроде как? — киваю на веревку, которую мы тут всем коллективом, уже чуть ли не на зуб попробовали.

— А чего вроде? — тут же возмутился Балагур.

— А потому что, — прокомментировал Лаки, отцепляя от дробовика ремень. — Веревка в хозяйстве целая нужна, а волочь и на вот этом можно. А если короткий, то можно два сцепить.

Олег и Вовка переглянулись и одновременно пожали плечами.

— Так, Балагур, а ну брысь в сторону, — чуть подталкиваю его, — ты смотри, уже Молота заразил своей безолаберностью. То он убиться пытается, то полезные в хозяйстве вещи режет.

— Скоро по бабам бегать начнет, — не преминул подколоть приятеля Пьеро.

— Так ведь он уже начал, — подсказывает Балагур.

— Так-то безуспешно, а то гляди положит глаз на твою Ольгу, что делать будешь.

— Ха… — Вовка расплылся в улыбке, — у меня не уведет.

— Отставить, — прерываю, уже было открывшего рот Молота. — Потом письками померитесь, и так столько времени потеряли из-за вашей глупости.

Ну а что? Не из-за меня же. Я просто проверял насколько прочные у нас веревки.

Ну что могу сказать по поводу ползанья по вентиляции… В гробу я такое занятие видел в белых, пыльных тапках. Хорошо хоть, тот путь, по которому прошли наши, хорошо виден, даже на развилках проблем нет, осмотрел пол, убедился, что здесь уже собрали пылюган и пополз дальше. Но вот задолбало это мероприятие хуже горькой редьки, но как говорится, десант не только с парашютом прыгает, но и на пузе ползает. Так что не померли, дело то в общем привычное — навык есть. Вот еще бы рюкзак сзади не мешался, но это всего лишь мечта. Должна же быть у солдата мечта? Вот и у меня есть. Кто-то мечтает о дембеле, а я вот так по-простому о насущном.

Ползу потихоньку, матерюсь не громко. Оп-па…

— Стоп, — наша колонна "жуков тяжеловозов" замерла, — гаси прожекторы.

В первые мгновения охватывает темнота, но вот зрение перестроилось и буквально метрах в пяти впереди появляется свет. Не показалось, значит… Продвигаюсь вперед. Етио мать! Вот это пещерка!

— Хан, отцепляй груз и ползи сюда, я Волшебную страну нашел.

— Чего? — удивленно переспрашивает мой зам, пытаясь протиснуться мимо рюкзака.

— Ну, пусть не саму, но тут как минимум: Семь Подземных королей должны быть.

Марик наконец-то добравшийся до этого окна в другой мир, не нашел ничего лучше чем брякнуть:

— Не-е-е, что-то на Страну Подземных рудокопов не тянет.

— Ты убил мою детскую мечту, — расстраиваюсь почти натурально.

— Нифига у тебя мечта была! — усмехается.

— А у тебя типа лучше? — возмущаюсь.

— Конечно. На Тилли-Вилли покататься, — радостно скалится.

— Хм… Тоже ниче так, — вынужден согласиться. — Как думаешь, вот эту дырочку железный рыцарь проковырял, или один жутко надоедливый Джинн?

Хан, какое-то время осматривает края, так же как и я до этого замечает следы от веревки и уже серьезным тоном спрашивает:

— А как они все спустились?

— Догоним, спросим. Тут вопрос, как нам всем спуститься… Лично я летать не умею. Да и никто из наших вроде тоже.

— Думаешь, командир научить забыл? — абсолютно серьезно спрашивает Марик.

— Да кто его знает? У меня уже давно удивлялка сломалась… Так что может и забыл.

Следующие пять минут Хан пытался рассмотреть хоть что-то в оптику ВСС. И даже свесившись вниз, так что пришлось держать, чтоб не свалился, изучил, насколько смог, подножие.

— Все что могу сказать, внизу они были точно. Камни зачем-то убрали…

— Зачем? Если спускались на веревке, — недоумеваю.

— А ты сам посмотри. Только смотри на стену.

Ну что ж посмотрел, обалдеть хватило. Там реальные такие борозды, как будто кто-то тормозил.

— Хан, это то, что я думаю?

— И давно я в телепаты записался? — Марик делает большие глаза.

— Не дури. Руслан, что действительно просто спрыгнул и тормозил ножом?

— Выходит что так, — чешет в затылке, — в последний раз я у него когтей не видел.

Выглядываю еще разок вниз, мотаю головой:

— Блин, братуха, я вот теоретически представляю, как он это сделал…

— Как? — аж глазки заблестели.

— Скорее всего, при помощи ускорения, вполне хватит времени сориентироваться. В отличие от меня, он им нормально владеет, а не когда хвост прижмет. Да и не с моими руками, — показываю перебинтованные конечности.

— Тоже верно, — кивает. — У меня появилась мысль. Вот смотри, — чуть выглянув в правую сторону, указывает на уходящую из стены вверх трубу. — Если закинуть туда крюк, то можно как на "тарзанке" спуститься…

С сомнением прикидываю расстояние:

— Ну, допустим учитывая, что труба ниже немного, вполне реально, что удастся запузырить туда крюк. Что тоже не просто метров тридцать не меньше, но вот что делать с разницей в высоте? Это ведь придется еще и подтягиваться на ней, иначе размажет по полу. Я не смогу, — киваю на бинты.

— Я смогу, — пытается пожать плечами Марик.

— Хм… Давай попробуем для начала соорудить распорку из антенны.

Ну а что попробовали, а как же. Этот долбанный колодец ровно на один сантиметра выше. Так что халява нам не светит. Но и идея отправить Хана мне не понравилась.

— Лаки, ползи сюда! Марик, отползай.

— А чего это Лаки? — пытается спорить Хан.

— Потому что.

— Мажор, Лаки легкий, от силы восемьдесят килограмм ну может чуть больше, он же никого не удержит.

— Удержит, — отметаю возражения, — предпоследним будет Маркони. Они почти одного веса, ну может кило в пять разница. А мы Лаки оставим пару рюкзаков…

Послышались сдержанные маты и пожелания долгой и продолжительной жизни. Это Санек пробирается, вот как нарочно, почти в самом конце полз. Не довольный жизнью Хан сдает назад, уступая место. Объясняю Лаки диспозицию, он задумчиво рассматривает стену и кивает:

— Не вопрос, сделаю. Вот только крюк пусть Тихоня швыряет, у него ловчее получается.

— Принято. Будем на веревку узлы вязать?

Сашка задумался, еще разок выглянул, почесал затылок и решил:

— Нет, надо быстро будет, а узлы могут помешать. Оно конечно надежней… Но и зацепиться можно. Не-е-е… Так полезу.

Киваю:

— Сдай назад. Тихоня!!!

Все-таки есть плюсы в том, что ты командир. Лежу вот никого не трогаю, никто по мне не лезет, никого не нужно матом крыть. Красота.

— Мажор?

— Тихоня, у меня для тебя партийное задание, надо сделать и быстро, и красиво. Сможешь?

Ну а что? Витек что, не Коршун что ли? Смог, конечно. Вот с восемнадцатой попытки и смог. Не! Докидывал он и раньше, раз десять точно, а вот чтоб зацепилось, да чтоб после пары тройки рывков не отвалилось это только с восемнадцатой. А то бросил крюк точнехонько на трубу, а толку? Где гарантия, что когда Лаки попрет вниз, она не слетит? Пришлось по веревке волну пускать, чтоб снять, тоже не сразу вышло. Нам ведь надо наверняка, чтоб еще и веревку обматнуло. Короче сделал. Подергали. Еще разочек… Отлично.

Первым делом вниз отправился Молот, затем Балагур, ну и третьим я. При этом меня спускали, все же с поранеными руками лучше не рисковать. Стоя на краю, пошутил, обращаясь, к сидящим друг за другом парням:

— Давайте аккуратно, чтоб не укачало…

И мужики дали, ровненько без рывков, но довольно резво, однако рассмотреть оставшиеся на стене следы удалось… Мдя… Все-таки Руслан крутой перец, тоже так хочу.

Но как бы не хотелось самому управлять возможностью ускорения, вынужден признать, что в нынешнем положении есть свои плюсы. И настолько весомые, что перекрывают любые минусы. С моей точки зрения конечно.

Ведь если вспомнить первый раз, когда я испытал ускорение, что было? Синие от разрывов руки, и соответственно боль. А вот сегодня? Когда свалился в яму? Ну да, ладони повредил, так ведь не от того что восприятие изменилось. Вот и убеждаюсь лишний раз, что прав Руслан, ой как прав. Конечно, как страховка очень полезная штука, но что толку, если у меня каждый раз будут травмы: порванные мышцы и связки, вот и получается, что для начала их нужно укрепить. Да и реакция наверняка бы пострадала. Точнее не развивалась бы, а так благодаря регулярным тренировкам и издевательствам дорогого командира, при выбросе адреналина, противники двигаются как мухи в киселе. Хотя конечно, не так прям глобально, но однозначно медленнее.

Вон когда занимались с ребятами на базе, сразу стала заметна разница. Мы все как минимум раза в полтора-два быстрее их. А значит и тело более крепкое становится. Вон даже Пьеро, и то по сравнению с местными двигается как молния. Спросите причем здесь Петька? Так ведь он же лекарь, вот и проводит много времени в обществе Степаныча, изучая эту науку. Так-то он крепкий боец, но нельзя постичь все и сразу, а у парня талант, так что пусть лечит. Да и мы стараемся поберечь парня, если что, хоть будет кому заштопать.

Ноги коснулись пола почти нежно. За несколько метров до поверхности спуск замедлился, и приземление произошло на пять с плюсом. Задрав голову верх, успел заметить Лаки. Вот ведь паразиты… Типа продемонстрировали класс, а то, что сжульничали немного так ведь военная хитрость.

Сашка то в спуске не участвовал, он сейчас должен был, несмотря на стесненные условия, разминаться. Но решил поучаствовать в процессе доставки "раненого" командира. Тоже мне нашли калеку.

Остальные парни спустились довольно быстро, предпоследним был Маркони и следом за ним рюкзак, служащий для Сашки якорем. Следом пошла амуниция и оружие, парень избавлялся от лишнего веса.

И вот настал "час икс". В отверстии появился Лаки в левой руке веревка. Еще разок дергает закрепленную на трубе веревку, бросает взгляд вниз на нас и прыгает вдоль стены. Опасный момент, сейчас нужно успеть выбрать прослабленную веревку, но при этом не переборщить иначе приложит об стену, вышибет дух и не будет у нас больше друга.

Однако Сашка в очередной раз демонстрирует класс. Летит по дуге вниз, перебирая ногами по стене, как бы бежит по ней. Но не просто так, а отталкиваясь немного вверх, таким образом, ослабляя натяжение и позволяя себе хоть немного, но продвинуться, тем самым укорачивая веревку. Давай Саня! Еще немного! Давай, брат! Ты сможешь!

Все замерли затаив дыхание, ожидая момента, когда он достигнет нижней точки. Красавец!!! Просто красавец! Пролетев над землей с приличным запасом в пару метров, отправился вверх. Замерев в верхней точке, быстро перебирая руками и ногами, еще укоротил веревку. Все правильно, чем короче маятник, тем меньше амплитуда. Еще один проход, еще и вот мокрый от напряжения Лаки счастливо терпит крепкие мужские объятья. Парни в порыве даже пару раз подкинули его и все это в тишине. И тут Санек обрадовал, в прямом смысле слова:

— Мажор, у меня получилось!

— Я вижу, брат, — улыбаюсь, глядя на счастливые глаза друга.

— Что? — Санек удивленно смотрит на меня потом на стену и, махнув рукой поясняет: — Да я не об этом. Я ведь думал, что просто не смогу все сделать правильно, но тут все как будто потекло… — замолчал, пытаясь подобрать слова. — В общем, время замедлилось, представляешь? Почти как ты рассказывал, только все было чуть быстрее, но все равно медленнее. Класс?

— Класс, — радостно обнимаю парня, — конечно класс, братка.

Глава сорок восьмая

— Эх, девочка, ну что же ты? — пропустив руки под мышки Алены, сцепил руки чуть выше грудей. — Так ведь и загнуться можно. Держись.

Однако глядя на идущую носом кровь и бледнеющее прямо на глазах лицо понял, что шансов очень мало. А тут еще и температура тела начала подниматься…

Ясно было одно, девушка на грани, но пытаться открыть проклятую дверь будет до последнего… И ведь не оторвать ее от шара — это мгновенное безумие. Так как часть ее разума сейчас там — в камне. И как ей помочь, Руслан не знал. Хотя нет! Знал! Есть один вариант, и пусть это всего лишь малый шанс, но не попробовать он не мог. Вот только одному никак не справится. Нужна помощь.

— Помоги мне, — мысленно обратился к своему новому другу, поселившемуся напротив сердца.

Маленький коршун зашевелился и сварливо пробурчал:

— Ну чего надо?

— Нужно проконтролировать, чтоб в моем теле осталось достаточно Силы для активации алтаря.

— А что с остальной? — вопросил собеседник.

— Она нужна чтоб открыть эту дверь.

Коршун, являющийся живой меткой бога, задумался. Но через пару секунд возразил:

— Она и сама справится.

— Как? У нее нет сил, она умирает, — возразил Руслан.

— Вот именно, энергии полученной от разрушения души хватит с избытком, чтоб выполнить задание.

— Ах ты сволочь!!! — гнев начал захватывать разум капитана.

— Успокойся, — голос нарисованной птички отдавался в мозгу, примирительным шелестом. — Ты же понимаешь, что если останется только Сила на активацию, ты можешь умереть. А ведь это все может оказаться бесполезным: девушка умрет, открыв дверь своей душой, а ты можешь умереть чуть позже. Если я ошибусь хоть на грамм.

— Тогда возьми в расчет неприкосновенный запас.

— Но это верная смерть! — встрепенулся коршун.

— Да. Но задание будет выполнено. И Белка останется жива.

— А я умру вместе с тобой, — возмутился собеседник.

— Прости, — пернатый хищник почувствовал, что его носителю действительно жаль. Но вот решимости ему было не занимать. Что и подтвердила следующая фраза: — Но разве мы можем иначе?

И совсем неожиданно для самого себя, Коршун понял, что нет. Он иначе не может. Ведь мальчишки, придумавшие его, вкладывали душу в него и его братьев. "Умирать не страшно!" — вот девиз на его крыле. "Умри достойно!" — на другом. Они верили в это, носитель верил, и он верит. Да и как может поступить частица бога-воина? Поймут ли его братья? Если выбор будет верным, то да.

— Ты прав, не можем. Это будет достойная смерть? — задал вопрос птенец. Ну а кто же он еще? Ведь ему еще нет и года…

— Конечно. Ведь мы выполним задание и при этом спасем боевого товарища.

— О да!!! — в голове Руслана раздался радостный клекот. — Пусть знают все, как должен умирать герой!

— Ты в кого такой самовлюбленный?

— Догадайся, — голос в голове стал ехидным. — Я ведь часть тебя. Так что… работаем!

Кивнув, Руслан высвободил правую руку, временно удерживая Алену одной и взяв нож, вернул конечность на место. Левой оттянул подбородок девушки и вставил рукоять между зубов.

— Готов? — обратился к напарнику.

— Готов, — прошелестел тихий ответ.

Резкое движение левой руки по лезвию и плоть на указательном пальце расходится, высвобождая запертую в теле кровь. Не позволяя пролиться и капле, вставляет кровоточащий палец в рот. Слегка запрокидывает голову, помогая жидкости стечь в горло. Девушка рефлекторно сглатывает. По ее телу пробегает судорога. Все же Сила передаваемая таким древним способом, была Силой воина и предназначена вовсе не для лечения. Однако и Алена принадлежала к той же категории людей, поэтому слегка взбрыкнув, энергия начала наполнять тело.

Метка на груди все больше разогревалась, это маленький напарник регулировал поток крови переносящей Силу. Тут главное не перестараться, иначе Алена просто сгорит изнутри, а если делать слишком медленно, то ее может оказаться недостаточно. Вот малыш и старался изо всех своих невеликих возможностей.

И вот когда, казалось бы, ноги уже готовы были подогнуться под тяжестью сразу двух тел, руки девушки отлипли от шара, и она всем весом откинулась на Рогожина. Это оказалось последней каплей для истощенного мужчины. Но, уже падая вместе с девушкой, увидел, как неспешно расходятся створки… Следом с громким хлопком разлетелся на части шар управления… И пришла благословенная темнота.

Глава сорок девятая

В сознание его привел злой голос Алены требующей зеркало:

— Что значит, нету? Вы меня за кого держите? Что с моим лицом?

И успокаивающий голос Аглаи:

— Да все нормально, подруга… пара маленьких царапин.

— Вы что меня за дуру держите? А ну дайте зеркало! — и тут заметив, что Руслан очнулся, и открыл глаза, переключилась на него. — Джинн, ну хоть ты скажи, что с моей физиономией, все лицо какой-то гадостью измазали…

Слегка приподнявшись на локте, посмотрел на девушку. Трагично вздохнул, и сел прислонившись спиной к стене. Тут же обратил внимание, что палец на левой руке перебинтован, девушки вполне оперативно позаботились о нем. Криво усмехнувшись, протянул правую руку к Алене и без затей, ухватив за талию, придвинул девушку к себе. Алена, слегка обалдев от такого обращения, замолчала. А Руслан, прижавшись лбом к ее виску прошептал:

— Жива…

Алена, обхватив бывшего командира за шею выдохнула:

— Спасибо! Думала все, кранты мне. А тут ты… Спасибо.

— Живи, девочка.

Остальные Валькирии тихо наблюдали за происходящим. Понять, что эти двое были на грани смерти, не сложно. Даже Аглая, обычно очень ревниво относящаяся к женщинам возле Руслана, а уж тем более настолько близко, не испытывала ничего кроме радости. Так уж сложилось, что эти два человека были единственными кого она когда-либо любила. И если с Русланом все было понятно, то вот ее отношения с подругой объяснить было сложно. Она регулярно как вихрь врывалась в ее жизнь, переворачивая все с ног на голову, а потом внезапно исчезала. Но пару-тройку месяцев в году они проводили рядом. Иногда в одном отряде, иногда просто на одном месте службы. Аглая никогда не могла понять, почему Алену все время перекидывают из одного места в другое. Теперь кое-что прояснилось.

Единственное что для нее всегда было загадкой, почему она так привязалась к этой рыжей ехидне. Но вот стоило Алене исчезнуть хотя бы на месяц, и Аглая начинала скучать. Скучать по тому, что ее всегда раздражало. Ведь даже за те несколько суток, что они провели в подземелье, сколько раз обещала себе отомстить? Вот! А только представила, что Белка могла умереть, и сразу холод сковал сердце. И вот сейчас просто сидела, смотрела на обнявшихся дорогих людей и не испытывала ничего кроме радости.

— А с лицом все нормально у тебя, подруга, до свадьбы заживет. Девочки перестраховались, вот и замазали. Мелкие царапины, просто их много…

— Да? — Алена с подозрением посмотрела на капитана. — А зеркало чего зажали?

— Ну-у-у… Может, нету, — но заметив, что девушка хмурится, поправился. — Да тебя как будто кошки драли, вот чтоб не расстраивать. Но скоро все пройдет.

Ложь она разная бывает, и с лицом у Алены со временем все будет в порядке, а вот пока, на левой щеке напрочь отсутствовала кожа. Так зачем же трепать нервы, не в том она состоянии… Может попозже, когда стресс пройдет?

Во время поедания опостылевшего всем сухого пайка выяснилось, что взлом продолжался почти восемь часов, еще около часа Руслан и Алена провалялись в беспамятстве. Тяжело далась дверка. Уж это можно было утверждать смело, по счастью запаса сил Руслана хватило, для того чтоб поддержать Алену.

— Спасибо, брат, — мысленно обратился к маленькому другу.

— Обращайся, — едва слышно прошелестел слабый голосок. — Будь осторожен, мне потребуется как минимум шесть часов, чтоб залатать дыры. Если попробуешь активировать алтарь раньше, мы умрем.

— Я понял…

Несмотря на слабость, обусловленную к прочему еще и потерей крови, Руслан поднялся и скомандовал:

— Ну что ж пойдем, на сделанное смотреть?

Прямо за дверью оказался большого размера зал, прямоугольной формы, примерно двадцать на пятьдесят метров.

— Это мы удачно зашли, — протянула Аглая, как и прочие девушки, с восторгом осматривая заставленное ровными рядами металлических брусков на поддонах, пространство.

— Проверьте тут все, — махнул рукой Рогожин, — ищите двери. Раз мы нашли склад, то наверняка и архив тоже здесь.

— Логично, — кивнула Алена, — склады всегда самое защищенное место. Так что наверняка ты прав.

Валькирии разбрелись по складу, все кроме Алены, как и Руслан, обессилено прислонившейся к стене.

— Смотрите, — раздался, удивленный голос Риты. — Да тут целая куча редкоземельных металлов, про банальные золото и платину даже говорить не буду.

— Ага, — откликнулась Ольга, — тут вот пару поддончиков иридия стоят. Это прям праздник какой-то.

Как ни странно никаких дверей в архив не было найдено, зато обнаружился еще один коридор длинной около ста метров и заканчивавшийся еще одной дверью. На этот раз закрытой на обычный врезной замок. Алене потребовалось всего около пятнадцати минут, чтоб взломать его.

— Прошу, — театральный взмах рукой.

— Твою мать, — выдохнул Рогожин, увидев открывшуюся картину.

Перед ними находился центр управления заводом, тем самым, что виднелся внизу, через слегка помутневшие от времени стекла.

— Прям "Звездные врата" тока ворот не хватает, — хихикнула Рита.

— Тихо ты, — шикнула Хельга. — Похоже, мы сорвали джек пот, — и в ожидании уставилась на Рогожина.

— Похоже на то, — протянул Руслан, — даже если тут ничего не работает. "Толстолобики" все равно разберутся, и заставят работать. Самое главное, что есть вот это, — кивок на большой матовый шар, вольготно расположившийся на панели управления среди различных кнопочек и рычажков.

— А в нем весь техпроцесс, — выдохнула Аглая.

— Думаете, удастся извлечь информацию, — засомневалась Ольга.

— Да, — отрезала Алена. — Город законсервирован. Дварфы надеялись вернуться. Иначе они бы просто уничтожили здесь все…

— А что ж не вернулись? — в Ольге проснулось любопытство.

— Откуда я знаю… — огрызнулась Алена и обратилась к Рогожину. — Так понимаю, архив мы теперь искать не будем?

— Нет.

— А что будем делать?

— Открой вон ту дверь, — Руслан ткнул пальцем в сторону небольшой дверки, на противоположной от огромного окна стене. В паре метров от той, через которую они вошли.

Алена, пожав плечами, подошла внимательно осмотрела преграду и… просто потянула за ручку, ехидно усмехнувшись почти пропела:

— А нету тут замочка, так что уж как получилось.

— Белка, ты прям волшебница, — явно обрадовался Руслан.

— Ну дык, куда тем волшебницам, до меня такой замечательной, — девушка явно была довольна похвалой, бывшего командира.

Небольшой коридорчик, сворачивающий направо под углом в девяносто градусов, и следом помещение размером десять на десять. Посередине каменный куб с вмурованными в него по всей поверхности, небольшими, сантиметров пять в диаметре, мерцающими матовыми шарами.

— Ох ты… Я только слышала о таком, — выдохнула Алена.

— Интересно где? — смерив подругу внимательным взглядом, спросила Аглая.

— В Караганде, там самые лучшие школы, — отрезала рыжая язва.

— И все же, не просветишь что это? — решила не сдаваться Аглая.

— Джинн? — прежде чем ответить, Алена решила уточнить можно ли.

— А? Что? — обернулся задумчиво разглядывающий куб Рогожин. — Ах да… Да рассказывай, теперь уже не до секретов.

— Это алтарь, — начала Алена, — через такие, древние дварфы обращались к своим богам. Ну и соответственно теперь понятно, почему наши ученые так долго не могли открыть ворота. Почему я чуть не сдохла, открывая дверки сюда… А еще у нас капитальная проблема, так как наш капитан упоминал про охрану. Боюсь представить, кто может нагрянуть.

— Боги? — испугано спросила Хельга.

— Скорее демоны…

— Да уж, — поежилась Аглая, — учитывая, как давно ушли из города дварфы… Руслан, что будем делать?

— Открывать путь, — яростно блеснул глазами Рогожин, — мы разбудили их. Алтарь уже ожил.

— Нет, — побледнела Алена, — у тебя не хватит сил.

— Хватит, — отрезал Руслан.

— Может, кто-то сможет заменить тебя?

— Кто? Тут есть еще один жрец? Да не бойтесь, сил хватит, — уверенным голосом ответил он.

— Ты что жрец? — удивилась Аглая.

— Не мешайте.

Рогожин встав на одно колено, открыл свой рюкзак и вынул из него простую деревянную шкатулку, размером с коробку из-под обуви. Поставив ее на пол, провел ладонью по черной поверхности, раздался щелчок, и верх слегка приподнялся.

Откинул в сторону крышку, под ней обнаружилось небольшое углубление, на дне которого виднелись три крупных драгоценных камня. Слева изумруд, по центру алмаз, а справа рубин.

— Ты готов?

— Мы умрем? — в голове раздался тоненький голосок.

— Да. У нас нет выбора или мы, или все. И самое главное Древние разрушат здесь все. Мы должны проложить путь Всеславу… Он защитит девочек.

— Для меня было честью, быть частью такого благородного воина как ты, — голос набрал силу.

— Для меня было честью, иметь частью себя такого благородного хранителя.

— Прощай, брат.

Иридиевый нож вспорол вены на левой руке, и кровь щедрым потоком окропила драгоценные камни, засветившиеся от получаемой энергии…

Глава пятидесятая

Воздух справа от алтаря заискрился, всполохами пламени. Но вот свечение стало более равномерным и почти белым, образуя контуры двери, никому из Валькирий ранее не приходилось видеть подобного явления. И вот от центра пробежала рябь, как от камня, брошенного в водную гладь. И вот из открывшегося портала шагнул мужчина, с ног до головы затянутый в кожу. Хотя нет, на голове как раз ничего и не было. Кроме аккуратной прически.

Но несмотря на нисколько щеголеватый вид, на плече у него красовался огромный двух лезвийный топор.

— Так не понял? — нахмурился пришелец. — Где приветственные крики, и толпы поклонниц?

В этот момент у Аглаи появилось огромное желание высказать парочку ласковых, этому пижону, но слова застряли в горле. Ибо она заметила, что ее подруга, никогда не упускающая возможности съязвить почтительно склонила голову. Загадка разрешилась буквально через секунду, когда из портала появились две закованные в металл девушки.

Марина и Анна — покровительницы Валькирий, жены бога Всеслава. И только тут Аглая сообразила, кого собиралась послать. Стараясь скрыть смущение, поспешно склонила голову. При этом все же отметив, что обе покровительницы не в духе. Что немедленно получило подтверждение.

— Нет, ты посмотри Мариш, поклонниц ему подавай…

— Так, — Всеслав резко развернулся и рявкнул: — Не нравится в броне воевать, значит брысь, обратно.

Девушки тут же замотали головами, намекая, что всегда мечтали напялить на себя целую кучу всяких железяк: шлемов, кольчуг, поножей и других наручей. Да и что скрывать даже в таком виде девушки выглядели потрясающе. Несмотря на желание защитить подруг, Всеслав и здесь реализовал свое стремление к красоте.

— Точно? А то смотрите у меня. Руслан, да закрывай ты портал. Руслан? Руслан!

Отбросив в сторону топор, Всеслав шагнул к Рогожину, одной рукой обхватывая запястья и затягивая порез, а другой захлапывая шкатулку, чтоб прекратить отток Силы. Портал с негромким хлопком закрылся. И вроде бы до этого твердо стоявший на коленях капитан, рухнул. Но упасть на пол не успел, так как был подхвачен руками своего покровителя.

— Что с ним? — забывшие все обиды Маришка и Анютка тут же подскочили к мужчинам.

— Мертв… — прошептал Всеслав.

— Верни его! — хором вскрикнули его подруги.

— Не могу, — качает головой. — В теле еще теплится искра жизни, но на душу уже предъявила права смерть. И она точно мне его не вернет. То есть забрать то я могу попытаться, вот только при этом душа будет покалечена, а значит, Руслан не сможет переродиться.

— Пожалуйста, — Анютка опустилась на колени, — ну придумай что-нибудь… Ну ты ведь можешь.

— Я сто лет не нарушу ни одного правила, — рядом рухнула Маришка, молитвенно прижав к груди. — Двести, нет пятьсот. Я пятьсот лет буду пай-девочкой.

— Я тоже…

Тут от стены послышался шум. Обернувшись, Всеслав увидел еще пять стоящих на коленях девушек.

— Проклятье, ну давайте попробуем, — спросил куда-то в сторону: — Что ты хочешь?

Ответом ему была тишина, но и сдаваться просто так Всеслав не привык:

— Не тяни. Не поверю, что ты упустила смерть отмеченного тобой.

— Ну и не верь, — прошелестел довольно приятный девичий голосок, и прямо перед алтарем появилась хоть и бледная, но миловидная, светловолосая девушка, в длинном, до самого пола, белом платье.

— Здравствуй, — Всеслав слегка склонил голову, отдавая дань уважения. — Ты чего это торопишься, в теле еще теплится жизнь.

— Да, — девушка кивает, — теплится. Но ведь он уже умирал, а, значит, у меня есть на него права. Так что…

— А вот фиг тебе, — прошипел Всеслав, — он пожертвовал собой, чтоб спасти других. Так что по закону он мой.

— Да кто же спорит? — Смерть пожала плечами. — В первый раз у вас богов-воинов всегда есть такое право. Но ведь это вторая смерть.

— Но он еще не умер.

— Спорный вопрос…

— Может, договоримся, — решил не обострять Всеслав.

— Конечно, ведь он еще вроде как, не совсем умер. Тем более за данное ему время и за возможность договориться, была заплачена высокая цена.

— Да, я знаю, — лицо Всеслава перекосила гримаса боли.

— Я слушаю вас, — легко подпрыгнув, девушка уселась прямо на алтарь, несколько не смущаясь тем, что это. — Можете называть меня сегодня… Ну, пусть будет Морана, хотя нет, наверное, лучше Хель… Или… А без разницы, у меня сегодня прекрасное настроение.

Тут же раздался голос Аглаи:

— Можно мне умереть вместо него…

Но была прервана Аленой:

— Не слушай дуреху, госпожа. Чего она стоит? Возьми мою жизнь.

— Да… Твоя жизнь ценна, — кивнула Морана, — но не ценнее его, — тонкий пальчик указал на распростертое тело Руслана. Потом перевела взгляд на Аглаю: — Хотя жизнь влюбленной дурехи, это забавно.

— Нет! — Алена вскочила на ноги, — зачем тебе она. Ценности-то никакой, а вот я…

— А ты конечно так и рвешься помереть за дочь?

— Дочь? — глаза Аглаи расширились.

— Прости, — Алена отвела взгляд, — я не могла сказать.

Но Аглая ничего не слышала, большими глазами смотря на Алену.

— А моя жизнь подойдет, — сквозь зубы процедила Анна.

— Нет, — отрезала Морана.

— Почему, — удивилась девушка. — Жизнь пусть и младшей, но богини.

— Да я бы с удовольствием вас обоих прибрала, — прошипела неожиданно потерявшая бледность девушка. — Но ведь эта скотина этого не простит, — тычок пальцем в сторону Всеслава. — Так что никто из вас мне не нужен.

— Ну что ж, тогда обговорим цену, — заговорил, молчавший до этого Всеслав. Затем повернувшись к Маришке и Анютке прошептал: — Все верно, за любовь надо платить, и мне в том числе…

— Ох, как заговорил то! — в глазах его противницы полыхнули молнии. — Сволочь ты.

— Ну, сволочь, и что? Твоя цена?

Девушка, внезапно успокоившись, расправила складки на платье:

— Сто.

— Ты головкой не билась? Ну, мало ли, может покойничек какой, топориком тюкнул? — саркастически рассмеялся Всеслав. — Максимум два.

— Что? — девушка соскочила с алтаря. — Два? За него? — вновь показывает пальчиком на Руслана, — пятьдесят.

— Да ты же с ума сойдешь. Пять, — выдвинул встречное предложение Всеслав.

— двадцать, но все будет как в начале времен.

— Хорошо, но тогда десять.

— Ты всегда умел торговаться, дорогой. Пятнадцать.

— Договорились.

Девушка радостно захлопала в ладоши, немного успокоившись, махнула рукой. И лежащий на полу Руслан закашлял.

— Ну все, жить будет, через недельку даже в форму войдет, — и уже Всеславу, — пошли.

— После того как здесь закончу. Иначе они все погибнут.

— Но тогда двадцать.

— Кто бы сомневался, — усмехнулся Всеслав. — Но все-таки пятнадцать, я все равно не в состоянии покинуть это место пока не разрушен алтарь, а он будет цел, пока жив хоть один охранник. Конечно, — равнодушно заметил он, — ты можешь его сама разрушить…

И тут Морана впервые рассмеялась, весело и задорно:

— Вот всегда ты был таким, — и, подмигнув, кивнула. — С тобой не бывает скучно. Ладно, закончишь, позови, я буду ждать, — взмахнув на прощанье рукой, исчезла.

— Обидно. Не срослось, — огорченно покачал головой древний авантюрист.

— Что не срослось? — наконец-то отлипла от деда Анютка, обратив внимание на мужа.

— Не срослось? А вот эту штуку сломать, — Всеслав в сердцах ударил кулаком по алтарю, и, зашипев, отпрыгнул, тряся рукой. — Не думала, почему нам понадобился портал?

— А чего думать? Из-за этих алтарей территория принадлежит другому богу и тебе не подвластна, — и тут же задала более важный вопрос: — Думаешь, Морана смогла бы уничтожить?

— Да без понятия. Она-то везде нежеланный гость, — Всеслав, не удержавшись, хохотнул.

— И как это взаимосвязано?

— Никак, но попробовать стоило. Теперь самим придется. При этом ручками, силенок то в обрез. Ох и не люблю я такие подвиги, можно так по соплям отхватить… — задумался. — Радует только то, что враги давно сидят на голодном пайке. А это уже другой расклад. Но если что, запомните: главное разрушить вот эту штуку, — уже собирался пнуть алтарь, но вовремя передумал, вспомнив про незажившую еще руку. Все-таки с артефактами такой силы, шутки плохи.

— Врагов замочим, — вмешалась Маришка, — алтари в порошок сотрем. Ломать, не строить. Ты лучше скажи, куда ты собрался, и чем заплатил?

— Все не надо, — не замечая неудобного вопроса, замахал руками Всеслав, — достаточно одного. Тогда настройка собьется и оставшуюся энергию можно будет забрать себе. Да и сами артефакты лишними не будут, — довольно жмурясь, прикрыл глаза, — совсем не будут. Перенастроим и будем пользоваться. Сейчас главное, чтоб нас тут не размазали… О, Руслан, очнулся? Хреново, выглядишь…

Глядя на то, как засуетились вокруг едва живого Рогожина, слегка улыбнулся. Зачем расстраивать девочек раньше времени? У них еще пятнадцать лет впереди без него. Может это и неплохо? Поймут, что это не игра. Пару раз сами примут решения, и сами же потом будут расхлебывать. Нет, определенно во всем есть плюсы. А Морана? А что Морана. Ну да, порой эта правильная зануда просто бесит, но и ссориться с ней не с руки… Однако молодец, ловко воспользовалась ситуацией, что он в ловушке и почти не имеет сил. Забыла только, что и перемещаться он теперь может только ногами.

Ну да не страшно, последние тысячелетия не прошли даром, определенно недаром. Уж что-что, а сражаться в физическом теле, с сильным противником, он научился… Да.

— Дорогой, — обратилась к нему Анютка, с сомнением рассматривая своего деда, — как думаешь, его можно подлечить?

— Конечно, нет. Физически-то он цел, а энергию вливать, смысла нет. Большую часть высосет алтарь, так что даже пробовать не стоит. И Руслану не поможешь и сама ослабнешь, а подзарядиться негде…

В этот момент послышались взрывы, далекие, но вполне различимые.

— Гранаты? Откуда? — слабым голосом удивился Рогожин.

— Кажется, внучок пожаловал, — спокойно пожал плечами Всеслав.

— А чего взрывает? — удивилась Маришка.

— Проклятье, там же демоны! — взревел Всеслав, подхватывая с пола секиру, бросился к выходу, — внучек, держись! Я иду-у-у-у-у…

— Егорка! — следом рванули богини.

Уже возле самой двери Анютка обернулась:

— Алена, деда не забудь.

— Деда? — ахнула Аглая. — Что вообще происходит? — зло уставилась на Алену. — И ты еще…

— Там сейчас наших парней убивают.

— Ладно, — кивнула Аглая, — я потом с тобой разберусь. Берем.

Для того чтоб попасть внутрь Рогожину и Валькириям понадобилось много времени и сил. А много ли времени понадобится разъяренному богу, пусть временно и ограниченному в могуществе? Столько чтоб подняться на несколько пролетов и преодолеть расстояние до иридиевых дверей. Но так ли уж важно из чего они сделаны, если вылетают вместе с частью стены?

Догнавшие мужа покровительницы Валькирий застали странную картину: вместо яростно сражающегося Всеслава застали — Всеслава хохочущего. И было от чего:

— Да-а-а… — покачала головой Анютка, — это точно твой внук. Если уделаться в крови, то по самые уши.

— Про кишки не забывай, — улыбаясь во весь рот, поддержала Маришка глядя, как смущенный Егор, сделав невинные глаза, ногой отпихивает от себя чужие внутренности. И плюнув на все условности, бросилась на шею грязному парню. — Анютка, давай испачкаемся-я-я…

Ответом ей был, новый взрыв громового хохота.

Глава пятьдесят первая

Пройдя по оставленным первой группой следам, добрались до центра городка. Уперлись носом в какое-то строение, на которое, по всей видимости, и забрались наши. Почесав тыковку, решили лезть следом. А что, есть выбор? По-моему нет…

И вот когда Лаки схватился за одну из заброшенных веревок, произошло странное. Чувство опасности взвыло дурным голосом, и как выяснилось не только у меня.

Парни, все как один, вцепившись в стволы обводят цепким взглядом окружающий пейзаж. Какие-то, местами целые, местами полуразрушенные здания и тишина… А внутри жутким ревом орет сирена.

— Хан? — бросаю короткий взгляд на нервно закусившего губу зама.

— Как будто, кто-то смотрит…

— Жуткий, — добавил Балагур.

— Как будто прожечь пытается, — шепчет Лаки.

И тут они появились. На первый взгляд ничего такого, в голливудских поделках и пострашней видали. Десяток монстров, под два метра ростом, две руки с когтями, две ноги с почти человеческими ступнями, если отбросить скребущие камень когти. Мускулистые торсы и голова практически без шеи. И морды… Ну, на лица это точно не тянуло. Вытянутые клыкастые хари. И серые какие-то — меховые такие монстрики.

— Отличный коврик возле камина может получиться, — озвучиваю возникшую мысль.

Правда, никто даже не хихикнул. Парни белели прямо на глазах. Спросите от чего? Да от страха. От всепоглощающего животного страха. Такого, что в желудке, как будто образовался комок льда. По крайней мере, дробовик стал бесполезен. Руки у нас всех начали выписывать так кренделя, что стволы ходили ходуном.

— Кажись писец нам, — выдавил Балагур.

— Мажор, кто это? — едва послушными губами спросил Хан.

— Я что справочное бюро? — огрызаюсь. — Так, парни, к веревкам…

Но сказать одно, а сделать другое. Ноги как будто приросли к полу. Захотелось забиться в уголок и завыть от страха. А еще лучше прикинуться эмбрионом и не рождаться.

И тут твари подали голос — жуткий, заставляющий сердце остановиться вой. И волна животного ужаса. Чувствую, как по ногам течет теплая струйка. Я просто обделался от страха, да-да… и не стоит смеяться, вас бы на мое место. И продолжая завывать, твари бросились в атаку. Это стало апофеозом!

Что делает нормальный человек, когда ему страшно? Правильно! Бежит! А если пред вами не нормальный? А больной на всю отмороженную голову десантник, да еще и обоссавшийся от страха? Он орет "За ВДВ!!!" и начинает швырять гранаты. Как говорит командир: "Убей того, кого боишься".

Все закончилось в считанные мгновения, налетевшая на меня тварюга напоролась на удар кулаком в морду. О-о-о!!! Не понравилось!? Сбитый в прыжке монстр, извернувшись всем телом, попытался подкорректировать приземление, но не тут-то было, сверху на него уже рухнула моя почти стокилограммовая тушка. С зажатым в правой руке ножом…

Картина Репина "Приплыли". Молот раздолбал об свою жертву пулемет, превратив и монстрика и пушку, в груду металлолома и мяса соответственно. Хан просто вбил в пасть ствол ВСС, угробив и черепушку и оружие. Балагур сделал почти тоже самое, но при этом всадил заряд картечи в пасть. Остальные тоже не подкачали, Листик вон самый умный, врезал по зубам гранатой, а потом вырвал чеку. Красавцы!!!! Не подвели, все как один уделались в кровище и мозгах. Я вот еще и в дерьме. Нож выскользнул из руки, так что добивал, обнявшую меня тварь, вынимая кишки руками…

Хотя нет, Лаки вон тоже в кишочках испачкался. Кто б сомневался, что он за нож возьмется? Однако у него это как-то эстетичней получилось, что ли. По крайней мере, не весь уделался, а только частично.

Отделались в основном царапинами и большим испугом. Кое-кто, так же как и я пустили струйку, а может и все, но тут сложно понять, Тихоня вон с ног до головы в кровище, как будто купался — маньяк. Так что не ясно. Да и если честно, не интересно. Выяснить, как проявили себя остальные, не успел.

Одна из стен здания, та, в которой до этого была дверь… Вот именно: была и дверь, и стена. В общем, разлетелась стеночка по камешку, и в проломе нарисовался… Вы не поверите! Дедуля! Размахивая огромной секирой, издав жуткий вой, сиганул вперед. Я аж присел, уж больно похоже было на то, как голосили мертвые ныне монстрики.

И тут дед меня удивил. Уже в прыжке рассмотрел поле боя и, приземлившись, принялся ржать.

Но добило меня не это. Точнее не эта. Тьфу, что-то мысли путаются. Короче, следом за дедулей нарисовались две красотки. Все такие в броне, как все это называется, не знаю, но вылитые валькирии — девы воительницы. Как вы понимаете, это дедушкина тяжелая кавалерия. Могу утверждать точно. Тяжелая. После того как на мне повисла визжащая от счастья Маришка, еще ничего, но вот когда к ней добавилась вторая… я чуть не рухнул. А дед все ржет.

— Деда, спаси! Задушат!

Ржет, смотрит и ржет. Гад. А эти две наседки еще и принялись крутить меня, на предмет травм не совместимых с жизнью. На попытку протестовать, получил шелбан в нос от Маришки:

— Не дергайся.

Тут уже ржать принялись и остальные. Вот сволочи! У них отходняк, но почему за мой счет? А?

— Всеслав, царапины на глазах затягиваются! — удивилась Анютка.

— И что? — дед перестал смеяться и улыбнулся. — Он же убил того кто их нанес. Удачно получилось, — обвел взглядом парней и спросил: — Всех покусали или оцарапали?

— Не только оцарапали, — Пьеро повернулся и продемонстрировал разодранные на бедре штаны и все увидели, что нога перетянута жгутом.

Девушки рванули к нему и через пару секунд обрадовали:

— Затянулось!

— Все верно, — кивнул дедуля. — Считайте это прививкой. Вы убили тех, кто нанес вам раны. И в качестве награды получили иммунитет, к ментальным воздействиям демонов. Ну, может, Высший какой сможет… — закончил с задумчивым видом.

— А это что демоны? — догадайтесь, кто поинтересовался.

— Да.

— Что-то не похожи…

— Хм… — Всеслав усмехнулся, — А много ли ты, юноша, демонов видел? — и, повернувшись в мою сторону, покачал головой: — Надо было его не Балагуром, а Балаболом назвать. Однако ребятки запомните на будущее, демоны не мальчики для битья, и то, что вы их порвали, скорее их ошибка чем ваша сила.

— А в чем ошибка-то? — задаю наверняка не одного меня терзавший вопрос.

— А в том, что вместо того чтоб сопротивляться страху вы ему поддались. А ведь это главное оружие "Демонов Страха". Вот они и кинулись вас добить. Ну а уж то что вы вместо того чтоб повернуться спиной и побежать — начали драться, это даже меня удивило. Ну и опять же, ваш страх оказался настолько силен, что вы даже стрелять не стали, а поперли врукопашную. Шкура то у них крепкая, вряд ли бы картечь помогла. Да и не страшен им свинец. А вот железо в руках "Посвященных", это да.

— Куда посвященных? — Вовка никак не мог угомониться, все ему нужно знать.

— Куда? — усмехнулся дед. И вдруг произнес какую-то фразу на незнакомом языке.

Лица парней застыли масками, пару секунд стояла тишина, а затем раздался громкий выдох. И глаза стали большими и удивленными, у всех кроме Хана.

— Так это правда?

— Вот это да!

— Обалдеть, а я каждый раз не мог вспомнить, что же мне снилось.

Так-так. Кажется, история снов продолжается? Ну, вы же помните, как дед вербовал Хана? А ведь Марик так и не признался, что ему дедуля предложил. Вроде как нельзя… А теперь кажется, пришел момент глобальной вербовки. Вопрос куда и зачем? Что он им обещает и чего это все будет стоить?

— И так, — Всеслав, расправив плечи, задал вопрос: — Все согласны?

Ответом ему было почти дружное:

— Да.

Почти, потому что Пьеро выдал отрицательный ответ.

— И что тебя не устраивает? — добродушно улыбнулся дед.

— Я хочу со всеми, — насупился Пьеро.

— Нет, тебе уготовано стать одним из сильнейших целителей, нечего тебе под смертью ходить. И вообще, кто тебе сказал, что ты расстанешься со своими друзьями навсегда? Вам многое предстоит сделать вместе, но для начала придется расстаться. Решай!

— Хорошо, — голос у Пьеро был такой, как будто его на эшафот ведут.

— Да не расстраивайся ты, — подал голос Маркони, — мне вот тоже не вместе со всеми придется.

— Это да, — кивнул дед, — сильный взломщик из тебя выйдет. Нельзя такие таланты хоронить, — и повернувшись ко мне подмигнул: — Кажется, у тебя появились вопросы?

Ответить я не успел, потому что, наконец-то, появились наши. Бледный как смерть Руслан, был тут же конфискован у девчонок и отдан на растерзание Пьеро. Кстати, дед очень одобрительно посмотрел на то, как парень взялся за командира. И даже похвалил, по-своему конечно:

— А ты парень молодец, не ошибся я. Если не сдохнешь, из тебя отличный лекарь выйдет.

Тут еще Балагур решил подбодрить больного Руслана и тоже по-своему:

— Командир, ты бы видел, как мы их порвали.

— Молодцы, — слабым голосом, пытаясь улыбнуться, прошептал Руслан. — Но судя по запаху, перед этим делом вы капитально струхнули.

— Ой, капитально, командир, ты б видел эти рожи.

— Вообще-то, это нормальная реакция на демонов страха, — вмешался Всеслав. — Могло быть и глобальней, но парни действительно молодцы. А теперь давайте все назад в здание, сейчас будет весело.

— А что еще не все? — удивилась Аглая.

— Нет. Тут этих ребят еще с полсотни.

Проклятье, у кого были еще целые стволы, похватали их. Остальные, подхватив Рогожина, рванули внутрь.

— Да не спешите, — усмехнулся Всеслав. — Не нападут. Если бы меня не было, то на вас по одному бы еще вышло, а так главного ждут… Вот с ним и будем веселиться, если продую, тогда будет плохо.

Но мы все же резво заскочили в здание, хоть какая, но защита. И тут я, наконец-то заметил, что кое-кого не хватает:

— Аглая, а где Алена?

— Только что здесь была, — недоуменно закрутила головой девушка.

— Она вроде бы назад в здание зашла, когда мы вышли, — неуверенно произнесла Рита.

— Егор, иди сюда, — раздался голос деда. — А ты, Аглая, сходи, поищи…

И как не хотелось мне самому отправиться на поиски, пришлось подчиниться. Вынырнув из пролома, подошел к Всеславу. Который, сидя на корточках, что-то сосредоточенно царапал на каменной поверхности пола, обычным на вид десантным ножом.

— Держи, — протягивает оружие, — подарок.

Беру, раздумывая о том, зачем мне еще один? Нож как нож, хотя рукоять немного длиннее. Видимо, заметив мое недоумение, дед усмехнулся:

— Видел, что я делал?

Киваю:

— Рисовал?

— Типа того. На кончик взгляни.

Вот тут у меня глазки чуть не выпали. Обалдеть! Никакого следа деформации, кончик нисколько не затупился, а ведь дед процарапал им не слабые такие борозды. Ну, в том, что он могуч, я нисколько не сомневался, а вот в том, что лезвие после этого останется как новое… Это да-а-а…

— Нажми вот сюда, — сам поставил мой большой палец на рукояти, — сильнее.

Результатом моих стараний стал удлинившийся клинок, превративший и так не маленький нож в подобие короткого меча.

— Дед, штука конечно прикольная, но не думаю что функциональная. В таком положении, крепление лезвия не выдержит большой нагрузки.

— Выдержит, — улыбается, — потом Руслана попроси, он тебе расскажет, на что способно это оружие. Ну а для некоторых поясню так. Это, — показывает пальцем на нож в ножнах, — "Запорожец", а это, — указывает на тот, что в руках, — "Мерседес". Так понятно?

— Понятно, — киваю, — спасибо, дед.

— Да ладно, — отмахивается. — Теперь о деле, — кивает, — на нарисованную на камне, кракозябру. Чего башкой крутишь? — возмутился на то, что я все время оглядываюсь.

— Да я это…

— Все в порядке с Аленкой, не волнуйся, — и, покачав головой на мое недоверчивое выражение лица, выдохнул: — Лицо ей покалечило, вот она и спряталась.

— Как покалечило? — рвануть искать Аленку у меня не получилось, был перехвачен за руку и водворен на место. Пред светлые очи недовольного бога.

— Не дергайся, пусть с дочерью поговорит.

— С дочерью? — голова что-то пошла кругом: покалечилась, да еще какая-то дочь.

— Тьфу, — взглянув куда-то в сторону, сжалился. — Толку от тебя все равно ноль, слушай. С лицом только выглядит страшно, там шкуру срезало. Такое в обычной Земной больнице исправляется, а уж у нас и подавно. Я помочь не могу, — останавливает готовый сорваться вопрос. — Во-первых, я не могу сейчас направлять силу наружу, хотя девчонка явно заслужила, во-вторых пусть Аглая пожалеет ее, быстрей помирятся.

— А при чем здесь Аглая?

— А она и есть дочь Алены, — и встревожено добавил. — Потом все узнаешь, а пока запоминай рисунок.

На языке вертелось огромное количество вопросов, но вид встревоженного бога не располагал к болтовне. Уж если он беспокоится, то мне и подавно стоит.

Вздохнув, смотрю на нарисованное на полу.

— Это руна защитит остальных от страха, — поясняет, — запомни ее. Вот здесь нужно соблюсти угол… Тут, тут и тут главное чтобы количество загибов совпало остальное не важно…

Спасибо отличной памяти, запомнил быстро, а потом все тем же ножом начертил такую же рядом.

— Молодец, хорошо получилось. Я эту руну придумал, еще пару миллионов лет назад, теперь в радиусе метров ста, практически любые ментальные атаки будут искривляться и разрушаться. Ты-то с парнями и так приобрел иммунитет, а вот остальным может стать весьма не весело. Так что лишним не будет. А теперь запоминай, даже если меня убьют, врагу тоже достанется. И вот тут бери своих, и постарайтесь добить гадину, ножами, стрелять даже не пытайтесь. Помни, если он выживет, тут всем будет кисло. Егор, внук, запомни, эта смерть будет в один конец, без права на возрождение. Демон просто выпьет нас всех.

Дед вздохнул, опустив плечи. Посмотрел мне в глаза и признался:

— Я посылал на смерть тысячи тысяч, но впервые мне страшно… За тебя. Постарайся победить, я сделаю все, чтоб вам досталась легкая добыча. И вот, — протягивает невзрачное колечко с маленьким зеленым камушком, — если я погибну, он засветится. Ты же, перед тем, как идти в бой, нажмешь на камень. Это парализует Маришку и Анютку. Это нелегкий выбор, внук, но и оскорбить тебя, оставив в тылу, не могу. Так что пусть это будут девочки. Если ты умрешь, они освободятся и закончат начатое. И хоть одна, но выживет и сможет продолжить мое дело. Надеюсь, — совсем тихо прошептал он.

И я искренне обнял его, как внук деда. За то, что ценит, за то, что не прячет в последнем ряду:

— Спасибо!

— Иди. Мне пора.

И я пошел. Полный решимости, сделать все, но не подвести и если надо разбиться в лепешку, но выполнить последнюю волю. Но самое главное, как я понял, это не допустить смерти Маришки и Анютки. Хм… Оставлю рядом Молота и Балагура. Пусть прикрывают девчонок… А то мало ли, их парализует, а тут подручные демона… надо шепнуть парням.

Глава пятьдесят вторая

Вот тебе и демон! В конце улицы показался здоровенный мужик в доспехах. Металлический, пластинчатый панцирь и шлем с личиной закрывающей лицо по самую бороду. Этакий викинг. Внизу штаны из кожи, плюс поножи, а вот мускулистые руки от плеч и до наручей голые. На правом плече огромный двуручный меч. Это что так модно? Дед припер секиру, этот ножик переросток…

Я не понял? А где жуткий монстр? А? Ну вот те, что на нас напали, еще те страхолюдины. А этот? Хотя говорят же, не судите по одежке. Вот и Анютка тоскливо выдохнула глядя, как ее возлюбленный идет навстречу к пришельцу:

— "Падший".

— Надо помочь, Всеславу, — тут же подключилась Маришка. — Иначе беда.

— Только через мой труп, — ложу руку ей на плечо. — Я не хочу, чтоб мой дед погиб, потому что прикрывал вас.

— Убери, сломаю, — зашипела на меня рассерженная богиня. — Ты не представляешь себе кто это.

— Остынь, — вмешалась, более рассудительная Анютка. — Егор прав. Мы будем только мешать. Да и поединка не выйдет, вылезет сейчас полсотни демонов и будет не смешно.

Что-то пробурчав себе под нос, Маришка пихнула меня кулаком в плечо:

— Извини.

— Да ладно, — отмахиваюсь, — А кто такой "Падший"? — пытаюсь отвлечь горячих девчонок.

Дед в это время как раз остановился напротив противника где-то посередине пути, и они о чем-то разговаривали.

— Бывший бог, — сказав, сняла шлем и встряхнула гривой белокурых волос.

— А разве боги бывают бывшими?

— Вон один стоит.

— Анют, может, лучше ты объяснишь? — обращаюсь к брюнетке в надежде получить объяснения.

Та вздохнула, неодобрительно покосилась на надувшуюся Маришку и начала рассказывать:

— Когда богов забывают, они либо умирают, либо перерождаются. Кому-то удается стать демоном, кто-то умудряется урвать кусочек в новой вере. При этом они меняют свою суть, что-то приобретают, что-то теряют. Иногда меняются до неузнаваемости. Но есть такие кто не хочет сдаваться, по сути, являясь демонами, они все же еще питаются памятью о них.

— А при чем здесь "Падшие"? И как вы поняли, что это он?

— Не перебивай, — Анютка недовольно поджимает губы, глядя как Всеслав и его противник приближаются к нашему зданию. Возле которого хоть и небольшая, но площадь.

— Извини… — делаю невинные глаза.

Махнув на меня рукой продолжает:

— Понять не трудно, был бы просто демон, явился бы в боевой ипостаси — образе монстра. А эти же предпочитают привычный им облик, хотя "Падший" это по сути одна из разновидностей высших демонов — бывший бог научившийся питаться не молитвами, а памятью о них. Иначе говоря, перед нами уже не бог, но и не совсем демон. Что-то среднее.

— Типа нашего Всеслава, — вдруг хихикнула Маришка. — Глядишь, договорятся между собой, — но тут же испугано добавила: — Ой. Не договорились.

В это время на площади Всеслав и пришелец разошлись в разные концы и подняли оружие. Противник что-то выкрикнул на неизвестном языке, а дед, посмотрев на нас, приказал:

— На площадь ни ногой, ни в коем случае. Это приказ! Егор, помни, я горжусь тобой.

Ага. Дед явно намекнул, что все распоряжения в силе. Выделив голосом слово "помни". Молот и Балагур стоят рядом, я уже успел поставить им задачу, и получил полное заверение что, если что, только через их трупы. Надеюсь, что не понадобится — ни трупы, ни кольцо. И дедуля просто размажет этого грязного викинга…

Вот оба кивнули друг другу и что-то выкрикнули и умолкли. Секунд пятнадцать ничего не происходило, и вот прямо посреди площади появилась девушка. А ниче такая — симпатичненькая, только бледная очень. И фигурка прикольная, ей бы еще платье покороче и вырез бы сверху, там явно есть что показать. Интересно, что за краля? А вот голос противный, не успела явиться, как начала орать на деда:

— Ты что удумал, гад? Ты мне обещал пятнадцать лет!

— Помню, — равнодушно ответил тот.

— И как ты собираешься их отдавать, если он тебя убьет? — тычек пальцем в сторону викинга.

— Постараюсь, чтоб не убил, — пожимает плечами. — Ты не тяни, это твоя работа: быть свидетелем на нашем поединке.

Девушка опустила голову и едва слышно спросила:

— Какие правила!

— Сталь! — неожиданно выкрикнул полудемон, взмахивая мечом. — Сила! — напрягает могучие мышцы. И неожиданно совершает полупоклон в сторону деда: — Я отказываюсь от своего преимущества, в пользу честного боя. Ты достоин этого старый враг.

— Благодарю тебя, — поклонился в ответ Всеслав, — ты всегда был честным врагом. Не чета предателям бьющим в спину.

И оба уставились на девушку в середине площади. Та вздохнула и произнесла:

— Подтверждаю, поединок без применения внешних сил и божественного или демонического могущества, — и, повернувшись к деду, добавила. — Только попробуй сдохнуть, сволочь.

— Ты повторяешься, — скривился дед.

— А что? — хохотнул викинг. — По крайней мере, умерев, ты избавишься от сварливой жены.

— Тоже неплохо, — кивнул дед.

— Ах ты! — глаза девушки метнули молнии. Самые натуральные, даже камень возле ее ног оплавился. — Начинайте! И победит сильнейший.

— Мариш, а это что за буйная телка? — слегка прибалдев поинтересовался я.

— Смерть, — процедила та сквозь зубы.

Опля! Вот тебе и краля. Надеюсь, она не слышала, что я о ней сказал?

— А еще оказывается жена, — прошипела рядом Анютка. — И ничего ведь не говорил гад.

— Ладно. Потом поделите, — пытаюсь успокоить, — главное чтоб было кого делить.

Девчонки моментально побледнели, и уставились на меня, как два удава на кролика. Успокоил, называется…

А на площади тем временем развернулось побоище. Иного слова подобрать не могу. Хотя сражающихся было всего двое, но разрушения они оставляли после себя как будто… Короче оставляли.

Бойцы двигались очень быстро, при этом время от времени просто исчезая из поля зрения, потом вновь проявляясь, и махали своим огромным оружием.

Несмотря на завораживающее зрелище, слышу легкое хмыканье. Это все еще бледный Руслан, прислонившись к полуразрушенной стене, наблюдает за происходящим. Делаю шаг в его сторону и шепчу в ухо:

— Ты чего хмыкаешь?

Тот так же тихо, отвечает в подставленное мною ухо:

— Забавно.

— Что?

— Смотреть, как боги экономят силу…

Ах вот оно что! А ведь действительно, говорили что-то про отсутствие внешних сил. Хм… Да уж, дед это что-то, как он развел противника на такое? Ведь если бы не это, хана бы ему.

В это время дед уже второй раз вылетел из образовавшегося после ускорения вихря и доломал стену одного из зданий. Твою мать! Смотрю то на пролом, то на кольцо, со страхом ожидая, что камешек подаст сигнал. Но нет из дыры в стене вылетает здоровенный булыжник, размером с конскую голову, с явным намерением затормозить об викинга. Но не тут-то было, тот просто делает шажок в сторону и пропускает его мимо. А ведь мог стукнуть своим ломом, и покрошить в песочек. Могу утверждать точно, потому что ямы на полу — не результат артобстрела, это дед с соперником промахивались, выбивая не слабого размера ямы. Не простое видать оружие, ох не простое.

Так, а где пресловутый дед? Чего не показывается? Не пора ли волноваться? Тьфу ты… Прям стыдно стало. Всеслав, как любой нормальный герой пошел в обход, и вылез не из дырки куда его запнули, а вообще сбоку, да еще и с крыши. И без дебильных криков, просто размахнулся секирой и сиганул вниз, намериваясь покончить с противником, без лишних заморочек. Вот это по-нашему!!!

Но увы, викинг оказался парнем хоть куда и в последний момент, заметив опасность, отскочил в сторону и крутнувшись вокруг оси попытался добить приземлившегося деда. И тут бы можно было проститься с предком, но противник не учел или забыл, о последствиях удара секирой о камень. А они были не слабыми, не пожалел силенок дедуля, ох не пожалел. Надо будет потом у Листика поинтересоваться, насколько в тротиловом эквиваленте тянет образовавшаяся яма. А уж, как бодро из-под лезвия брызнули осколки, даже до нас долетели, еле пригнуться успели. Рефлекс, однако, уж больно это все взрыв напомнило. Грохот то знатный! А откуда у древнего викинга рефлексы на взрывы? Хотя кто его знает, может они регулярно так раньше развлекались? Однако ударить в беззащитную спину деда не успел.

Интересно пострадал ли вражина? Все же на нем доспехи и шлем с личиной. Но может хоть глазик выбило камушком? Зар-р-раза! Вон блестит глазками, ощерив окровавленный рот? К сожалению, всего лишь разбитая губа. Но все равно симпатично летит, а дед засандаливший ему ногой, пока тот хлопал глазами, дергает свой топор — пытаясь высвободить оружие из каменного плена. О как загнул! А что? Ну не поэтично же рассказывать, что Всеслав просто и незатейливо выдернул его, сопроводив заклинанием. Каким? Не скажу. Но если очень интересно, то можете подойти к любому дорожному рабочему, выламывающему асфальт ломом и послушать. И не важно какой он национальности, все заклинания на Руси произносятся только на одном языке… Великом и могучем!

Иэх! Все таки крепкие ребята, эти викинги. Правда стену он не сломал, просто влетел в один из оконных пролетов и уже там загрохотал. Дед не подкачал и рванул следом, видимо надеясь добить гада, пока тот не очухался.

Но вот почему-то ворваться решил через то же самое окно, с камнем он встретился как раз в проеме. Да-а-а… Хорошо хоть не в лицо прилетело. Все-таки мой дедуля тоже крепкий парень, я б точно не встал после такого. Вот только и не полез бы в окно… Наверное!? Со стороны-то оно всегда хорошо рассуждать.

Остается только стоять, стиснув зубы, и ждать своего часа. Дед изо всех сил выполнял обещание измотать противника. Лично у меня надежды на победу не было. Викинг, наносил удар за ударом, сбивая его с ног. И то, что до сих пор не располовинил предка, заслуга кожаной брони оказавшейся очень крепкой. Хотя на первый взгляд куртка, как куртка.

Вот только нос свернут на бок, на левой руке не хватает двух пальцев, правое ухо отсутствует… Хреново выглядит дед. Со всей силы вцепляюсь в руки Маришки и Анютки, держу, чтоб не бросились на помощь. Себя держу. Дернувшиеся вперед девчонки замерли в неподвижности.

— Пусти, Егор, — непослушными губами шепчет Анютка.

В мозгу вспыхивает понимание, что это действует кольцо, не пуская их в бой. Хитрый дед обманул меня, пока держу их, они стоят, стоит отпустить, и они освободятся. Вот таким образом он подстраховался, от моих необдуманных поступков. В мозгу проносится легкий шепот:

— Прости, внук… — и тишина.

На глаза наворачиваются слезы, шепчу:

— Нельзя, вас убьют.

— Пусти, — шепчет Маришка, — мы умрем с ним. Не прощу.

— Убьешь?

— Не смогу, — яростный блеск глаз, — ты слишком похож на него. Но не прощу.

— Не бойся, — чуть подтягиваю их к себе, две головки оказываются рядом. Шепчу так чтоб услышали обе: — Простишь, потому что я и парни пойдем следом за дедом. Вы освободитесь после моей смерти и добьете гада.

Пытаются вырваться, но не тут-то было. Думаю дед не пожалел сил для колечка. Я бы тоже не пожалел…

А на площади обстановка становилась все хуже, точнее была безнадежной. Викинг очередным ударом, припечатал предка мечом поперек груди, тот же отлетев на несколько метров и потеряв по дороге свою секиру упал на спину. Попытался подняться, но не смог, так и остался лежать, судорожно и прерывисто дыша.

Стискиваю руки девчонок, чтоб не дергались и вполголоса приказываю:

— Коршуны, приготовиться.

Парни отбрасывают в стороны такое привычное, но бесполезное оружие, достают ножи. Какое счастье, что здесь нет Аленки, они с Аглаей где-то внизу выясняют отношения. Не хотел бы я, чтоб она видела, как я умру. Смотрю на Руслана:

— Присмотришь за дамами? — киваю на отодвинутых в сторону Валькирий. — Молот и Балагур с тобой.

Лицо командира искривляет гримаса боли, как же тяжело ему сейчас, но находит в себе силы прошептать обескровленными губами:

— Я горжусь, что служил с вами.

— Прости, командир.

— Сделайте больше, чем можете.

Киваем, у парней в глазах безумный блеск. Кажется, древний викинг сегодня встретится с современными берсеркерами…

В это время тот подошел к лежащему деду, но не спешил добивать, а остановившись рядом и положив меч на плечо, заговорил:

— Ты достойно сражался.

— Благодарю, — хриплым надтреснутым голосом выдохнул дед. — Ты тоже был неплох.

— Не плох? — громкий хохот раскатился под сводами пещеры. — Я всегда был лучше. Но тыл был хитрее, — в его голосе прорезалась злость, — ты убедил всех, что самый могучий. И отец не позволял мне вызвать тебя…

Вот сейчас бы напасть! Как раз спиной стоит. Но дед, как бы пытаясь облегчить боль, чуть повернулся и впился в меня взглядом, палец на котором было кольцо, кольнуло. И в голове пронеслось воспоминание:

— Если я погибну, он засветится. Ты же, перед тем, как идти в бой, нажмешь на камень. Это парализует Маришку и Анютку, — и картина того что будет если я не дождусь. Мертвый викинг, рядом дед, распластанные в нелепых позах изрубленные тела ребят и девчонок. Тут и там трупы тех, первых демонов. И среди этого я. Единственный выживший.

А следом другая. Все так же мертвый дед и наш враг, мертвые парни, а вон и я разодранный когтями. Вокруг нас порубленные туши демонов. И среди этого хаоса рыдающие богини и Валькирии, вот Руслан, едва переставляя ноги, подходит и закрывает мне глаза.

Решай, Егор! У тебя есть шанс выжить. Все в твоих руках.

Глава пятьдесят третья

Как это ни странно, но от выбора меня освободила "бородатая сволочь", поставившая свой огромный меч деду на грудь. Тут без вариантов. Будем ждать. По крайней мере, сдохну в хорошей компании… Осталось только ждать.

Вот только демон, не спешил убивать деда, он наслаждался моментом своего триумфа:

— Видишь, ты ничто в честном бою. Ничто!!! — запальчиво выкрикивает, брызгая слюной во все стороны. Но вдруг ухмыльнувшись, предложил вполне нормальным голосом: — Но я готов пощадить тебя, если ты попросишь пощады.

— У тебя? — дед пытается сплюнуть кровь. — Чтобы я просил пощады у какого-то бывшего Аса?

— Я не бывший! — выкрикивает противник, с силой пиная деда под ребра, в прочем продолжая прижимать меч к груди. — Я Ас! И пусть я больше не бог этого мира, но я Ас!

— Да мне плевать, — прошипел Всеслав, пытаясь доплюнуть до противника, но только еще больше уделал свое лицо в крови.

— Гордый? Гордый да? — и перешагнув одной ногой через поверженного противника, Ас навис над дедом сверля его взглядом. — Да, ты такой. Даже когда тебя пленили и подвергли пыткам, ты держался и отказывался сдаться, но… — вот тут он весьма мерзко хихикнул: — И у тебя нашлась слабость. Как ее звали?

— Всеслава… — едва слышно выдохнул дед.

— Да-да. Всеслава. Я так понимаю, что это в ее память ты принял новое имя?

— Да.

Тут викинг покачал головой:

— Перед тем как я убью тебя, хочу чтоб ты знал, — замолчав на мгновение, продолжил: — Мне стыдно за моих родственников, несмотря на то, что победили и изгнали тебя, остановиться они не смогли. Я был против! Клянусь, что пытался остановить их, но не смог…

Ас замолчал, глядя в глаза моему деду. Опустил голову и продолжил:

— Я помню, что такое честь и хотел сдержать слово, но мне не позволили. Твою женщину убили… Поэтому я даю тебе шанс. Попроси пощады.

— Ты лжешь! — дед попытался дернуться, но остановился когда лезвие меча начало входить в грудь. — Вы не могли убить ее душу! — похоже, его совсем не волновало то, что ему предлагают шанс выжить.

Проклятье. Неужели то, что предлагает этот бывший бог хуже смерти? Дед, ну ты чего? Потом что-нибудь придумаем и накостыляем этому гаду. Но, похоже, его заусило:

— Она была матерью моего сына. Вам это было не по силам!

— О да, — викинг кивнул. — Нам нет. По крайней мере, в одиночку. А вот… — и он так выразительно посмотрел в сторону стоящей на краю площади девушки, которую Маришка назвала смертью. Дед повернул голову и посмотрел на нее.

— Что ты несешь! — взвизгнула та, замахав руками.

— А что? — усмехнулся викинг. — У меня никого не осталось. Из-за моих родственников и тебя я не смог сдержать слово. Так может твой муж попросит пощады, чтоб вырвать твое сердце? А?

— Ты! — выдохнул дед в сторону уже не бледной, а белой девушки. — Как ты могла? Ты нарушила все заповеди. В твоих руках физическая смерть, Создатели покарают тебя.

— Сволочь! — взвизгнула девица. — Пока ты менял своих девок, мне было плевать. Но ты посмел полюбить душу и зачать дитя. Ты предал меня, это я должна была родить тебе сына. Я! А не какая-то человечка…

— Убью! — выдохнув кровавые пузыри, произнес Всеслав.

— О! — удивился викинг. — У тебя есть сын? Странно. Никто даже не подозревал об этом… Похоже, твой дружок Локи постарался. Больше некому. В таком случае тебе точно придется попросить пощады. Иначе… — с угрозой в голосе произнес он.

Видимо ему, так же как и мне, показалось, что дед готов пойти на уступки. Но порадоваться, мне было не суждено. Не знаю уж, что там за причины, но девица быстро-быстро затараторила, пока дед не передумал. По крайней мере мне так показалось, а уж как на самом деле — не знаю.

— Я не убивала ее. Мне это не по силам, даже вместе с Асами. Но вот разделить душу на две части, возможно. Так что я не нарушала заповедей. Возможно, слегка превысила полномочия, но не нарушала.

— Лжешь, — выдохнул дед, — я бы все равно нашел ее.

— Нет, — покачала головой Смерть, — за эти тысячелетия, две половинки превратились в полноценные души.

— Так вот в чем дело, — прошептал мой предок, — тогда все понятно. И где они?

— Не скажу, — сверкнула глазами девица.

— Скажешь, — зло выплюнул дед. Неожиданно его глаза начали светиться, и по телу прошла судорога.

— Проклятье!!! — одновременно выкрикнули бледная мадама и викинг.

Дед, изогнувшись, отвесил Асу пинка, да так мощно, что тот даже хрюкнуть не успел, улетая вперед головой и оставляя свой меч зажатым между его ладонями. Все же предок у меня красавец, пока точили лясы, умудрился подтянуть и согнуть в колене правую ногу. Чего-то подобного я от него ожидал, но вот происходящее дальше было из разряда невероятного. Но как видите вполне очевидного.

На спину успевшего сгруппироваться и уже начавшего подниматься демона, приземлился огромный черный волк. Могучие челюсти сомкнулись на загривке, и раздался отчетливый хруст.

Волчара задрал голову и завыл. Жутко и страшно, аж мурашки по телу побежали.

— Фенрир! — в унисон выдохнули Маришка и Анютка, а в голосе слышался восторг и обожание.

Глава пятьдесят четвертая

— Вы серьезно? — раздался удивленный голос Руслана. — Всеслав это Фенрир? Тот самый Фенрир?

— Сами в шоке, — огрызнулась Маришка.

— Вот он сейчас всем сестрам по серьгам выдаст! — злорадно прошипела Анютка.

— Обойдутся. Серьги полагаются послушным девочкам, то есть нам с тобой, а остальные и "звездюлями" будут сыты, — кровожадно выдала Маришка.

А на площади, как раз началась раздача. Волк, укутанный серым туманом, истекшим от поверженного тела Аса, прекратил выть и уставился на замершую в ступоре Смерть:

— Хель, дорогая, ты, кажется, не рада меня видеть? — прорычал волчара. — Ты что же не скучала по мне? А я ведь так старался угодить тебе и не умереть…

Девушка, замахав руками, затараторила:

— Подтверждаю победу бога Всесла… — но вот договорить не успела.

Лишь только она открыла рот, как могучий зверь метнулся к ней и, сбив с ног, наступил на лицо огромной лапой. Не хилой такой лапкой, учитывая, что в холке эта зверюга, как минимум, по плечо мне будет. Так что пришлось девахе замолчать.

— Не торопись, — волк рычит, приблизив оскаленные зубы прямо к лицу. Впрочем, лапу с лица убрал. — Меня зовут Фенрир, это я победил в бою и пока не получу свою награду ты не сможешь закончить поединок. А значит, не сможешь уйти…

— Чего ты хочешь? — выдавила из себя Хель.

— Как чего?

"Вы видели, как улыбаются волки? Нет? Повезло вам! А если еще и глазки сверкают красным светом, то это вообще абзац. Точно вам говорю. У меня аж мурашки, размером со слона, по спине забегали".

— Хочу получить то, что принадлежит мне, — тем временем продолжал Фенрир. — Где душа Всеславы?

— Да пошел ты, бабник недоделанный, — презрительно скривив губы выдохнула Хель.

"Я даже зауважал ее. Немного. Это сколько же надо смелости, чтоб сказать такое в оскаленную пасть огромного волка. Хотя чего это я? Она же смерть, ну что он может ей сделать. Ай! Опять тороплюсь в суждениях".

Фенрир подняв лапу ударил девушку по губам, та совсем по человечески взвизгнула и прижала ладошки к лицу. А волк, сев сбоку от нее и наклонив голову с интересом наблюдал.

— Это называется боль, — добрым таким голосом произнес он. "Вот таким, наверное, волк уговаривал красную шапочку…" — Не кому не пожелаю побывать в плену у Асов, они знали толк в боли. Да и потом у меня были хорошие учителя. Конечно же я не могу убить тебя… Ты нужна этому миру… Нельзя так нарушать баланс… Но почему бы тебе не познать, все краски этого мира? Почему бы тебе не ощутить другую сторону, наших отношений?

Яростно взвыв, Фенрир нанес несколько сильных ударов, по начавшей вставать Хель, вновь сбив ее на землю:

— Больно? О да тебе больно. Кажется, ты выторговала пятнадцать лет?

"Я говорил, что улыбающийся волк это страшно? Да? Забудьте. Радостно хохочущий, еще хуже. Мать его! У меня, прям мурашки бегать перестали, замерзли бедные."

— Вот только вместо наслаждения ты получишь боль. О! Это будет феерия, настоящее чудо, а не это жалкое подобие, — и вновь поднял лапу для удара.

— Подожди, — Хель выставила вперед перепачканную в крови руку. — Я все поняла.

Кое-как неуклюже села, скрестив ноги по-турецки, расправила платье, перепачканное натекшей из разбитых губ кровью:

— Тебя давно не было, и я совсем забыла, как ты страшен в ярости. Но я не предавала тебя, я даже не осмелилась убить разлучницу. Ну, зачем она тебе? А? У тебя вон уже есть замена, — кивает в нашу сторону. "Я так понимаю на Маришку и Анютку".

— Мое!!! — Фенрир резко приблизил пасть к лицу девушки, та от неожиданности аж отшатнулась.

— Хорошо, хорошо, — закрывается выставленными перед собой ладошками.

"Мдя… Со стороны, конечно, еще та картина. Лютый зверь грозит невинной деве. Не хватает только рыцаря в сверкающих доспехах. Вот только дева не такая уж и невинная, а зверь? Ну, этот как раз весьма лют".

— Если ты подумаешь, — Хель улыбается уже поджившими губами. (Все же в том чтоб быть богом есть свои плюсы.) — То сам догадаешься.

— Не играй со мной в загадки, — рычит волк.

— Придется, — девушка вздыхает, — иначе ты мне не поверишь.

— Продолжай, — волк вновь садится на каменный пол.

— Несмотря на то, что душа была разделена, она все равно стремилась к тому, чтоб ее части были рядом, — с ожиданием смотрит на Фенрира.

— Ну, допустим, — кивает тот.

— Не допустим, а так и есть, — девушка возмущенно фыркает.

— Продолжай.

— Продолжаю, — Хель поерзав на жестком полу спросила: — Не против, если я вон на тот камешек сяду, не удобно на полу.

— Не отвлекайся, — ворчит волк, — а в прочем ладно. Пересядь.

Хель царственно поднимается, проводит руками по платью, и вот оно вновь сверкает белоснежной чистотой.

— Этого я тебе не разрешал, — возмущается Фенрир.

— Ну и что же ты так и будешь смотреть на меня растрепанную и побитую, — лучезарно улыбается.

"Так! Кажется, пошли в ход женские хитрости. Проклятье, надеюсь, дед не поддастся на провокацию! В любом случае, даже если он в шкуре волка — он мой дед и я за него волнуюсь".

— А может тебе нос сломать? — задумчиво протянул волк. — Ну, вообще красивая будешь.

— Не надо, — Хель вытянула вперед руку, — все понятно, больше никакой самодеятельности.

— Не отвлекайся.

Усевшись на ближайший обломок стены, девушка продолжила:

— В результате, в большинстве случаев, это было рождение близнецов. Хотя иногда это были разные девочки, но рано или поздно они все равно оказывались рядом. Их тянуло друг к другу как магнитом. Так же учитывая, что души были не полными, то они всегда были не совсем полноценными…

— Одним словом дурочки? — зло бросил Фенрир. — Знаешь, мысль сломать тебе нос, кажется мне все более привлекательной. Я даже знаю способ, как оставить его в таком виде на пару тысячелетий…

— Это невозможно! — взвыла Хель.

— Да? Хочешь проверить? — волк подошел к ней почти вплотную.

— Нет, — девушка вновь склонила голову. "Что не говори, а женщина всегда женщина даже если богиня. И угроза лишить красоты — пострашнее смерти будет".

— Тогда продолжай.

— А что продолжать? Ну, сам подумай, неужели никто и никогда на этой планете не взывал к справедливости, не просил совершить возмездие? Почему ты услышал зов двух испуганных девчонок и, преодолев океан пространства, пришел к ним на помощь? Почему? Может, потому что связан с ними? У вас ведь есть сын…

— Не может быть, — Фенрир шлепнулся на задницу и замотал огромной башкой. — Не может быть…

— Вот я же говорила, не поверишь, — обижено надув губки, вздохнула Хель.

— Тогда почему я не услышал раньше? — зарычал волк.

— Да потому что, только сейчас души стали полноценными.

— Врешь, — Фенрир прыгнув с места сбил девушку грудью и ощерив клыки прорычал, — убью.

— Я могу доказать!!! — на лицо Хель падал красный свет, излучаемый бешеными глазами Фенрира.

— Как же это?

— Я могу вернуть им память!

— Что? Ты хочешь вернуть мне Всеславу, убив моих девочек? Тва-а-арь!!!

Вот честно, в этот момент я был уверен что дед перегрызет горло этой дамочке, но она уперев руки ему в шею, выкрикнула:

— Они не пострадают.

Волк ослабил напор и чуть отодвинул пасть от тонкой шейки:

— Они сойдут с ума, от памяти череды перерождений — это еще хуже.

— Нет, нет. Только память Всеславы, ничего лишнего, они ведь были слабоумны, так что там не было сильных личностей. А сейчас у них наиболее сильные личности плюс они пусть и младшие, но богини. Они просто вспомнят!!! Клянусь Создателями!!!

Глава пятьдесят пятая

— Егор, отпусти. Девочки подойдите сюда, — скомандовал дед. Когда же, слегка заторможенные, Маришка и Анютка подошли к нему, повернулся к Хель и сквозь рычание поведал: — Если ошибешься, я убью тебя. Клянусь Создателями.

Девушка, совсем по-человечески сглотнула, но при этом вполне уверенно произнесла:

— Не волнуйся, для меня это не сложно…

Ну что я могу вам сказать, что она делала, лично для меня, не понятно. Лицом не вышел. Визуально же это выглядело так: Хель вытянула вперед руки и положила их на головы девчонок. Те вначале отпрянули, но услышав подбадривающий рык Фенрира, смирились. Никаких спецэффектов или заклинаний, постояли пару минут как скульптуры и все. Хель устало опустила руки, видимо, несмотря на ее слова, далось ей это нелегко:

— Вроде получилось.

— Вроде? — Фенрир напрягся и зарычал. — Ты сказала вроде?

— Получилось, точно получилось. Видишь, стоят, — Хель машет рукой в сторону своих подопытных. — Еще пару минут.

И вот Маришка и Анютка зашевелились, некоторое время как-то странно крутили головами, а потом уставились друг на друга. Еще целую минуту, показавшуюся вечностью, молчали. И вот наконец-то радостно взвизгнув, бросились на шею Фенриру:

— Любимый!

— Ты вернулся!

Тот же радостно оскалившись, повел себя как какая-то дворняжка. Валялся на спине, подставляя пузо, взвизгивал и пытался зализать подруг насмерть. И эх, вот что с мужиками бабы делают? Совсем голову теряем… Хотя, может это звериная натура рулит? Очень надеюсь, что нет, а то сейчас как начнет кусаться.

Кстати, мы тут уже все сгрудились у пролома в стене, Руслана вот чуть не задавили, так что вполне резонно отхватили:

— Ну и чего расслабились? — рявкнул командир. Откуда только силы прорезались? Недавно только умирающую лебедь изображал. Ну да это я так… ворчу. Порадоваться уже нельзя. — Пока еще ничего не закончилось, так что соберитесь. А то мало ли, — уже тише закончил он.

Похоже, силенок маловато у командира осталось. Так что парни и девчонки слегка пристыжено отпрянули. А в это время Фенрир перестал изображать собачку и, освободившись от тискающих его подруг, обратился к отвернувшейся от сцены встречи Хель. По всей видимости, той происходящее было неприятно.

— Погоди, а где Маришка и Анютка?

— Да тут они, — не оборачиваясь, отмахнулась та. — Эмоции захлестнули. Просто позови.

Волк исподлобья посмотрел на все еще счастливо улыбающихся девушек и рявкнул:

— Маришка, Анютка!!!

— Чего кричишь? — в унисон, удивленно спросили они. — Тут мы.

— Э-э-э… Вы чего это хором? — опешил Фенрир.

— Последствия слияния памяти, — все так же, не оборачиваясь, пояснила Хель. — Через пару дней придут в норму. Просто будут помнить и прежнюю жизнь.

Однако самим подругам в данный момент это было не интересно:

— Любимый.

— Может.

— Станешь.

— Человеком.

Бр-р-р… Понятно чего дед заволновался, от такого диалога с катушек слететь не долго.

— Ну что, ты получил то, что хотел? Может, перекинешься обратно, и я объявлю бой оконченным?

Маришка и Анютка радостно закивали, поддерживая ее. Все же надеюсь, они оклемаются, а то что-то… Ага вот и дед так подумал.

— Вы точно впорядке?

— Да, — ответили хором.

— Текс, — волк замотал башкой и, ткнув лапой в блондиночку, спросил: — Ты кто?

— Маришка я, — трясет гривой, — да нормально все. Ко мне как будто память вернулась. Правда, все слегка спуталось, но я это я.

— У меня так же, — кивает Анютка. — Сперва захлестнули эмоции, а сейчас уже соображаю, только сумбур в голове, что было, а что нет.

— Все было, — усмехнулась, обернувшаяся Хель. — Привыкните, — и уже настойчиво: — Всеслав!

— Ну что ж действительно, пора, — волк кивнул и, подпрыгнув, сделал несколько быстрых оборотов вперед, приземлившись на корточки уже в привычном обличии. Постоял так пару-тройку секунд и завалился на бок.

— Нет! — Маришка и Анютка бросились к нему пытаясь поднять.

А Хель стояла, выпучив глаза:

— Почему?

— Ну откуда у меня силы на полноценное перевоплощение? — севший, при помощи подруг дед, усмехнулся. И неожиданно поднял руку, на которой не хватало пальцев. — Кровь остановил и ладно.

— Так ты не впал в ярость? — удивленно протянула Хель. — Ты обманул меня? Нет! — тряхнула волосами. — Ты не смог бы победить Аса. Не обратившись к своей второй ипостаси не смог бы.

— А я и не победил, — дед прикоснулся к отрубленному уху, кровь из которого тоже перестала течь. — И обманул тебя не я. Я просто воспользовался моментом, чтоб вернуть себе возлюбленную, уж больно хороша была идея. Но увы, не моя, тут настоящий талант работал.

— А чья? — яростно взвизгнула Хель.

— Моя, — с пола поднимался, как выяснилось, совсем не мертвый Ас.

— Кто ты? — прошипела смерть.

Тот же не спеша начал снимать шлем, точнее попытался:

— Проклятье! Фенрир, ты своими зубами помял мой шлем… — но дернув пару раз, все же стянул.

Наступила тишина. Лицо викинга мне рассмотреть не удалось, потому что он встал почти спиной к нам. Дед же довольно улыбался, Маришка с Анюткой с интересом рассматривали гостя, а Хель удивленно хлопала глазами. Сперва нахмурилась, а потом рассмеялась:

— А я все думала, почему Всеслав рвется с таким остервенением в это подземелье. Теперь все стало на свои места, хотел освободить своего дружка, — и, состроив хитрую мордашку, спросила: — Ты в курсе, что люди считают, что я твоя дочь?

— Чего? — Ас аж подпрыгнул. И уставился на деда.

— Чего смотришь, я сам в шоке был, самое забавное, что меня туда же записали, — улыбнулся мой предок.

— С ума сойти, — замотал головой викинг. А потом весело заржал: — Хорошая шутка, клянусь бородой Одина. Ну что, детки, может, обнимемся, да помиримся? В конце концов, Хель пусть и не думала об этом, но спасла твою возлюбленную от худшей участи. Родственнички бы не успокоились. Ну как?

— Я не против, — кивает дед. — В конце концов, мне еще пятнадцать лет супружеские обязанности исполнять.

— Хорошо, что помнишь, — улыбнулась Хель. — Но как развели, мерзавцы, как развели! Ты всегда был прохиндеем, Локи.

Интерлюдия она же эпилог

В полутемной горнице на широком ложе, глядя из-под полуопущенных век, на мечущуюся вокруг челядь, на плачущую мать и сжимающего рукоять меча отца — умирала молодая женщина. И даже знаменитая ведунья Неждана не смогла помочь. Ибо яд, которым была отравлена девушка, не имел противоядия. Но в глазах обреченной не было печали, на губах же, несмотря на боль, вздрагивала счастливая улыбка.

— Не плачь, мама. Они ждут меня… Мой муж и мой сын. Мы будем вместе… — глаза подернулись пеленой. Последний вздох.

— Всеслава! — плачущая женщина прижала к губам безвольную кисть дочери.

Воевода Милослав, тяжело вздохнув, отвернулся, стиснув кулаки. Что за напасть? Сперва зять, потом новорожденный внук, теперь дочь…

Возле отдавшего последний вздох тела Всеславы появились двое мужчин. Никто из находящихся возле смертного одра не замечал их. Ибо разве могут смертные увидеть богов, если они не хотят?

— Тор, сынок, как только душа отделится от тела, хватай, и уносим ноги. Если Сварожичи заметят нас, будет плохо, — спокойным голосом приказал одноглазый воин.

Тот только кивнул. Несмотря на храбрость и силу, дураком Тор не был. На своей земле боги всегда сильней, а они с отцом здесь чужаки.

И вот от тела Всеславы отделилась душа и устремилась ввысь. Из рук молодого бога вырвался аркан…

— Все уносим ноги…

— Далеко собрались? — в горнице появилась светловолосая, красивая девушка.

— Хель? Ты откуда здесь? — Один нервно дернул щекой.

— На этой земле меня зовут Морана, — девушка обворожительно улыбнулась. — Не подскажите, что это вы тут делаете? Чужое добро похищаете? Может Перуна позвать? — задумчиво закончила она.

— Может, договоримся?..

— Может быть…

— Что ты делаешь здесь? — высокий чернобородый воин, с подозрением смотрит на закутанную в плащ широкоплечую фигуру, явно что-то прячущую под тканью. — Пришел чтоб умереть, предатель?

— Подожди, — края плаща расходятся и становится видно, что гость держит в руках шевелящийся сверток.

— Что это значит? — чернобородый хмурится, стискивая рукоять меча.

— Это Его сын, я подменил мальчика на мертвого младенца. Фенрир был мне другом, и я не предавал его… Мы все в той или иной мере виноваты, — пришелец опустил голову. — Ты в том числе. И я даю тебе шанс на искупление. Спрячь. Иначе мои родственники доберутся до ребенка. А он слишком мал, и дух его слаб. Физическая смерть будет навсегда.

— Я верю тебе, Локи, — чернобородый слегка склоняет голову, — мы спрячем его.

— Благодарю, Перун, — развернувшись и сделав несколько шагов, Локи повернулся и попросил: — Постарайся, чтоб Хель ничего не узнала о мальчике.

— Не волнуйся, — губы Перуна растянулись в улыбке, — пусть интриги не мой конек, но уж то, что Морана не должна знать, я понимаю… Кстати, а как зовут парня?

— Кто знает? — пожал плечами Локи.

— Ну что ж, — Перун с улыбкой взглянул на пускающего пузыри малютку, — пусть имя тебе будет Кощей.

Вячеслав Соколов Милосердие спецназа

Пролог

Одно могу утверждать смело. За последнее время во мне выработалась стойкая нелюбовь к подземельям. Да и за что их любить-то? Вы когда-нибудь напарывались на стадо мышей? В десяток особей, которые вовсе не против перегрызть вам глотку? Нет? Ну тогда вам меня не понять. И вообще я на солнышко хочу. И пофиг, что на солнышке сейчас минус сорок градусов по Цельсию. Всё лучше, чем вечный полусумрак коридоров. И этот светящийся мох. Кстати, учёные говорят, что местная живность вымахала до таких размеров именно из-за него. Что-то в нём такое есть, от чего все эти ящерицы и прочие грызуны начали ставить рекорды роста и прожорливости.

И хорошо хоть больше ловить никого не заставляют. А то Балагур последний раз, как нормальный парень запутался в сети, сеть крепко зацепилась за огромадную двух метровую ящерицу, по которой «Парк Юрского периода» плачет горючими слезами и устроил родео по городской площади. В результате два разрушенных здания, побитое вместе с тушкой самолюбие Вована и одна мёртвая рептилия. А что она против Олежки-Молота и его пулемёта может? Ну и остальные постарались… Короче, измочалили, бедную животинку в хлам.

Помнится, один из начальников учёной братии из свежего пополнения разорался на нас, что, мол, мы косорукие, от нас одни убытки, такой экземпляр не смогли захватить. Здания вон порушили и вообще нас под трибунал надо отдать. Ну я его и послал. Матом. Честно, думал, помрёт. Так его прям скрутило от слова святого. Может он из нечисти какой?

Покраснел, сипеть начал, ворот на себе рвать и давай опять орать. Ну вот что за жизнь? Нашли крайних. Ну я ему и сказал:

— Вы бы, мил человек, на своих подчинённых орали, а мне своего начальства хватает за глаза, — оно, кстати, не преминуло появиться, ну ещё бы, такой шум. Весь лагерь сбежался посмотреть.

— Да как ты разговариваешь со старшим по званию?

— Серьёзно? — усмехаюсь. — А где ваши погоны?

Ну а что? Он же в этаком комбезе-балахоне, даже если и есть погоны, их не видно. Так что нечего мне тут пургу гнать. Я между прочим раненый. Да. Палец на ноге ушиб.

— Сгною! — и давай в лицо слюной брызгать, надеюсь не заразный.

— Что тут происходит? — рыкнул командным голосом Рогожин.

— А-а-а. Капитан, — припадочный учёный, тут же начал наезжать: — Это ваши подчинённые?

— Мои, — не стал отказываться командир.

— Ваши значит, — кивает и эдак грозно. — Ты что это распустил бойцов, капитан, мало того что они у тебя косорукие, так ещё и хамят старшим по званию. Матом.

— Матом? — удивлённо переспрашивает Рогожин. — Серьёзно? А что именно сказали?

— Вот этот старшина, — тычет в мою сторону пальцем, — послал. Так что требую его наказать.

— А куда послал? — заинтересовался капитан.

— Что? — растерялся учёный. И вспыхнув, рыкнул: — Да какая разница! Он офицеру нахамил!

— Не скажите, не скажите, — сокрушенно покачал головой Рогожин, — это очень важно. Я точно должен знать, куда это боец вас послал.

— Капитан, ты, между прочим, разговариваешь с полковником, так что не борзей, — и пальцем ткнул Рогожина в грудь, смертник.

— Но всё же, вы бы не могли уточнить, куда вас послал старшина, — на удивление спокойно продолжил настаивать капитан.

— На х…й, он меня послал! — не выдержав вежливого обращения, рявкнул полкан.

— Так в чём проблема? — добрым голосом вопросил Руслан. — Вы что дорогу не знаете?

— Ты! Ты! — начал закипать шибко ученый-полкан и опять ткнул Рогожина пальцем в грудь. Ну точно смертник.

— Не тычь, хамло, — ухватив нервного оппонента за конечность, Руслан слегка повернул кисть. И глядя в перекошенное от боли лицо, процедил сквозь зубы: — К слову сказать, погонов я не вижу, так что может полковник, а может прапор борзый. Так что если послали, иди. И не смей здесь орать. Вообще. Ни на кого. А то камень с потолка упадёт и по башке хряпнет. И не скули, будь мужиком, — отпустив растерявшего весь гонор учёного, грустно вынес вердикт: — Ну вот что вы за люди, как рисковать так вы учёные, ваша задача думать. А как орать, так вы сразу вспоминаете, что у вас есть звания. Уйди не доводи до греха.

— Тебе это с рук не сойдёт, капитан, — просипел, этот неадекват, баюкая пострадавший палец и бочком-бочком сделал ноги.

— Угу, — кивнул Руслан и повернувшись к нам, поинтересовался: — Вот скажи мне, Мажор, у тебя прям терпения нет, как надо послать полковника в пеший эротический поход. Главное не майора даже, а сразу полкана? Вот как так?

— Так он же нам это ружьё с транквилизатором дал, сказал, что любую животину с ног свалит. Всё что размером меньше слона. А ящерице хоть бы хны. Вот и разворотили пару сараев. Вовка вон еле живой, пытался сетью остановить. Его чуть Олег с пулемёта не застрелил, между прочим. А этот орёт что Хан мазила и не попал, а Хан попал аж два раза. Так что эта хрень не работает. Вот и не сдержался. Прости, командир.

— Быстров, — Руслан посмотрел добрыми глазами на главного ковбоя этого подземелья, — ты зачем на этого динозавра с сетью полез?

— Эта, — потупил взгляд Вовка, — ну а что. Приказано же было взять живьём, вот и хотел… — и давай ножкой шаркать.

— Так, Молот, а ты чего с пулемёта лупил, а если бы попал в Балагура?

— Да нет, командир, я аккуратно. Там только если случайно бы. А так-то не в первый раз же.

— Охренеть! — схватился за голову Рогожин. — Вот это похандрил немного называется.

— Ну не то, чтоб немного, две недели, как пришибленный, — киваю. — Но мы же понимаем всё, Джинн. Такая потеря, как ты только держишься?

—Да-а-а… — тянет. — Вот только это меня не оправдывает. Как я это пропустил мимо глаз. Вы же страх потеряли напрочь.

— Ну, прости, командир, маленько не сдержался я с этим заучкой.

— И это тоже. А ещё Балагур — стал ковбоем, Молот — палит с пулемёта не опасаясь попасть в своего. Что ещё? А? Проклятье, ну как я не заметил? Вы же переплюнули всех и всё в зачистке. Я думал, что вы у меня просто крутые. А вы, млять, бесстрашные! Вот тебе и прививка демоном страха. Ну да ничего, — сверкает глазами, — я вас научу бояться.

— Ой, да всё нормально, командир…

— Да всё путём, Джинн…

— Да нормальные мы…

— А ну тихо! — рявкнул капитан. — Упасть-отжаться двести раз. Для начала.

Ну вот чего он завёлся? Ну что такого произошло? Мы вон все на ящерах катались, это совсем не страшно.

— Что? Катались?

— Я что это вслух сказал?

— Ну всё, вы у меня ссаться от страха будете, — прорычал Рогожин, но напугать так никого и не смог.

Глава первая

Ох уж мне эти разборки с уклоном в доисторические времена. Я про махлу здоровенными мечами и топорами. Как по мне, то «калаш» всё же надёжней. Главное боеприпас правильно подобрать. Да и дробовик с которым так душевно погуляли по подземелью тоже отличная вещь. Вот какой-нибудь серебряной картечи туда насыпать и айда гасить монстриков. А все эти глупости… Хотя, это с какой стороны посмотреть, благодаря этим самым глупостям, у меня нарисовалась бабушка. Точнее, две прабабушки. Нет всё-таки одна, но в двух телах. Или нет… Маришка и Анютка всё-таки разные личности. А ну его — пешим ходом, на хутор бабочек ловить.

Пока Всеслав о чём-то спорит с Локи и Хель — во бред, кому расскажи в дурку запрут. Пойду лучше делом займусь. Спрошу у Руслана, чего это он такой загруженный. Тем более, что и мои новоиспечённые бабули возле него трутся и явно сочувствуют. Чему? Почему без меня? И вообще, что за беспредел? Ну, держитесь, сейчас я всем подниму настроение:

— Привет, бабушки-старушки, — радостно скалюсь и пытаюсь разом обнять обоих девушек.

— Что ты сказал? — раздаётся хоровое возмущение. Интересно, они теперь всегда так будут?

— А что такое? Как по мне так круто звучит, — и этак с ленцой, немного протяжно выдал: — Баба Аня, баба Марина…

— Убью! — опять в голос и весьма синхронно кинулись в мою сторону, чтоб придушить в порыве неземной любви. Но не тут-то было. Меня демон не смог схарчить, а увернуться от парочки злобных богинь, это раз плюнуть.

Отскочил на пару метров и искренне возмутился, во весь голос, то есть очень громко, чтоб все услышали:

— Ну и чего кидаемся? Ещё бабушки называются! Единственного внука убить решили? Стыдно!

Девушки замерли на месте, посмотрели друг на друга, потом на меня, снова друг на друга, синхронно замотали головами и… синхронно же заревели, рухнув коленями на каменный пол. Их явственно трясло, а с губ стали срываться слова явно очень древнего происхождения. Смысл местами был ясен, хотя очень сильно мешало то, что говорили они хором и очень быстро. Что-то про потерянное дитё, вину и… Тут я получил знатного леща и, пролетев кубарем пару метров, оказался возле них. Там же был жутко злой дед, который изволил изъясняться на вполне современном и очень понятном матерном. Тут смысл сводился к сомнению в моих умственных способностях. Очень изобретательно, кстати, высказывался, но был прерван хоровым требованием не трогать ребёнка. То есть меня. Вот тогда дед плюнул, взял меня за шкирку и всунул между Маришкой и Анюткой, буркнув:

— Вот как заклинил, так и разбирайся теперь, — и ушёл дальше спорить, что-то злобно бурча себе под нос.

А мне пришлось стоя на коленках уговаривать съехавших с катушек на пару тысяч лет назад бабулек. Правда, это слово я больше не произносил, а начал звать Маришку и Анютку по именам, повторяя раз за разом, что они ни в чём невиноваты, ну и сам просил прощения. Ну, кто же мог предположить, что моя шутка выльется в такой катаклизм, но толку от моих попыток было немного. Переклинило девчонок конкретно. Казалось, что всё, без вариантов, пока дед не явится, так и будет продолжаться, но тут к нам присоединился ещё кто-то, тоже опустившийся на колени. Это был Руслан. Он просто примостился между девчонками, напротив меня, и тоже позвал, но не так как я. В его словах была настоящая искренность и любовь:

— Марина, Аня, девочки мои, вернитесь, я жду вас. Это я Руслан, помните?

Я почувствовал себя лишним и попытался было встать и уйти, но Руслан ухватив меня за рукав удержал и качнул головой из стороны в сторону. Пришлось остаться и вот буквально через пять минут, всхлипывания прекратились и речь уже была не древняя, а вполне понятная, и слова уже вырывались не синхронно, а просто заканчивая предложения друг за друга. Ещё через какое-то время девушки затихли и через пару минут молчания тихо прозвучало:

— Спасибо, дед.

— И тебе спасибо, внук.

— Мне-то за что? — удивляюсь.

— Хорошо, что это произошло сейчас…

— А могло бы накрыть и позже…

— Когда помочь было бы некому…

— Но если ещё раз назовёшь нас…

— Старушками…

— Молись дедушке своему…

— Будет больно…

— Не смертельно…

— Мы тебя любим, внук…

— Но больно…

— И вообще давайте встанем…

— Все коленки отсидела.

Встаём, и я на всякий случай отодвигаюсь, от этих говорящих друг за друга девиц. Голова кругом. И Руслан того же мнения:

— Девочки, а можно не говорить так? Реально, это пугает.

Переглядываются, и речь продолжает Анютка:

— Можно. Да и на самом деле уже прошло, просто вы так забавно реагировали на это, — и начинают ржать.

— Но как? — это я развожу руками.

— Да ничего сложного, — продолжают смеяться. — Мы так даже когда людьми были могли.

— Хотя, — Маришка деланно тяжело вздыхает, — вот тебя, Егорка, не мешало бы выпороть.

— За что? — возмущаюсь.

— А чего ты нас старушками обозвал? — это Анютка.

— Ещё и ёрничал, баба Аня, баба Аня, — возмущённо машет руками Маришка, — ну вот зачем все эти баба Аня, баба Аня. Ещё и Аня бабушка-старушка!

Кхм… Отодвигаюсь в сторону, как и Руслан. Кое-кто увлёкся… И на этот раз это не я. А растаскивать их пришлось нам, после того смачного пенделя, который отвесила Анютка увлёкшейся Маришке. Весело живут подруги, что сказать.

— И кто-то тут ещё на Егора наезжал за его шутку? — Руслан держал на весу брыкающуюся Маришку, а я серьёзно собравшуюся проредить волосяной покров подруге Анютку.

— Ага. Сами-то не лучше, — искренне возмущаюсь. И так как, долго держать этих диких кобылиц сил нет, а командир вон вообще уже побледнел и руки дрожать начали, помирил всех разом:

— Если не успокоитесь, то буду вас всегда бабушками звать, — и, воспользовавшись паузой, пока они переваривали услышанное, добил: — У Руслана вон сил уже нету, сейчас упадёт, его лечить надо, а вы последние силы забираете.

И-эх. Всё таки нормальные они девчонки, хоть и бабульки… Услышав про Руслана тут же угомонились.

И я наконец-то узнал, от чего командир такой пришибленный. И дело не в том, что он героическая личность, которая, жертвуя собой спас нас всех. Всё дело в том, что спас нас не только Руслан. Кое-кто заплатил своей жизнью, за то чтоб мы могли жить. Маленький Коршун. Тот, что жил на груди Рогожина. Такой-же как у меня. Вот только такой же, да не совсем, оказывается, он был живой, по-настоящему. Мелкий хищник хотел жить, так же как и все мы, но маленький воин пожертвовал собой, отдав ту крохотную частицу, что была его личностью, для того чтоб его старший брат мог выжить.

Казалось бы, он и так бы погиб вместе с Русланом, в чём же жертва? А она, оказывается, была. Птенец родился из искры Силы, которую Всеслав вдохнул в татуировку, именно родился, а не был дан Рогожину. И после смерти Руслана, он бы превратился в почти настоящую птицу. И занял бы своё место возле Всеслава. Как бывало уже не раз. И он знал об этом. Хель-Смерть поведала ему, но коршун решил умереть достойно. Таков девиз на его крыле.

Руслан, естественно, просил о помощи Всеслава, но был удивлён ответом. Оказывается, случаи, когда знак бога превращается в тотем, не то, чтоб исключительное явление, но очень редкое. И никак не зависит от того, кто вдохнул Силу в знак. Это есть усилия носителя. Часть его сути. И как поведал Руслану Всеслав:

— Они всегда приходили ко мне, после того как заканчивался земной путь их носителя, веками сопровождая меня. Пока не погибли все, — бывший бог сглотнул и продолжил дрогнувшим голосом: — В тот день, когда меня коварно пленили Асгардийцы. Мои мальчики и девочки, погибли все. До последнего. Погибли, пытаясь защитить меня. И когда я приказал им бежать, меня не послушалась не одна пернатая бестия. Ибо они были частью не только меня, но и тех, чьими тотемами являлись. Ты же вон тоже ринулся погибать, лишь бы спасти других? И твой тотем такой же был.

— Так что же, ничего нельзя сделать? — переспросил Руслан.

— Я не знаю, куда они уходят. Есть ли где-то место, где собираются погибшие тотемы, или просто развеиваются по миру. Не знаю. Но вот моё предложение, Руслан. Я могу дать тебе ещё одну искру. Всё равно, ближайшие пятнадцать лет сидеть мне в золотой клетке и остаётся только надеяться, что удастся выторговать хоть сутки, чтоб завершить самые срочные дела. И тогда, возможно, ты сможешь оживить себе новый тотем. Возможно. Ну или...

— Что? — надежда всколыхнулась в груди.

— Как я сказал, даже не представляю, что происходит с погибшими тотемами, но вот что думаю. Твой коршун, пожертвовал собой, чтоб поддержать своей энергией твою жизнь, так может где-то внутри тебя осталось искорка от той искры, что я дал тебе? И ты сможешь её снова раздуть? Хотя это больше похоже на попытку самообмана. Но чем Создатели не шутят?

Надеюсь, никто не сомневается в том, что выбрал Руслан? Очень надеюсь, что он сможет найти в себе крупицу маленького коршуна. Хотя, честно скажу, то, что последовало за этими откровениями, сильно поколебало во мне веру в благополучный исход.

Левая часть груди вдруг резко зачесалась и не успел я протянуть руку для того чтоб унять зуд, как последовала резкая боль, такая, что я вскрикнул. А когда прижал ладонь к больному месту, то неожиданно всё прошло, только что-то шевелилось под формой, и быстро-быстро принялось выбираться вверх. В испуге дёргаю ворот, отрывая пуговицы и на свет появляется пернатое чудо! А как ещё можно назвать татуированную птицу? Хотя нет. Это были не татуировки, это был рисунок на перьях. Хорошо хоть парашюта и берета не было. Это был бы край, для моей шизы.

Но вот мой тотем, а это был именно он. Ну а кто ещё-то? Взлетев сделал пару кругов вокруг меня и рванул туда, где сидели, лежали и отчищали с себя кровь и кишки парни. Подлетев сделал несколько кругов вокруг удивлённых этим зрелищем мужиков и испустил пронзительный крик. Ещё и ещё раз. То, что произошло потом, удивило не только меня или наших ребят, но и похоже переставших спорить богов.

Вскрики боли и вот в воздухе носится, нарезая круги, уже целая стая. Думаю, ровно десять пернатых молний. По числу бойцов, которые носили эти татуировки. Кажется, в этом мире появились десять новых тотемов. А говорили, что редкость?

И вот цветные коршуны переместились к Руслану и принялись кружить вокруг него, издавая какие-то стонущие крики, как будто прощаясь с кем-то. Хотя о чём это я? Конечно прощаясь. Со своим собратом. Но тут всё стихло, и птицы стали приземляться возле сидящего на обломке стены Рогожина. Впереди самый большой, раза в полтора крупнее прочих за ним остальные, встали в три ряда по три, сразу за вожаком. Кстати не вооружённым глазом заметно, что все птички разные. И по размеру и по виду. Самый большой это мой, удивляться не буду. Всё-таки я внук Всеслава и мне, как бы, положено. Мажор я в конце концов или нет? Вон тот крупный и весь всклокоченный, всё время крутящий головой по сторонам. Это думаю Вовкин. Уж больно у него заточка наглая… Ой. Началось.

Мой коршунок испустил пронзительный крик и даже птичка Балагура перестала крутиться. Малыши растопырили крылья и поклонились Руслану, замерев в такой позе. И тут произошло то, что я никак не мог ожидать. Всеслав и Локи практически одновременно встали на одно колено и ударили себя кулаком в левую часть груди. Хель взглянув на них зло топнула ногой и исчезла. А я… Я встал и отдал честь командиру и его маленькому тотему отдавшему свою жизнь за то, чтоб жили другие. Парни же, не понимая что происходит, крутили головами, они-то не слышали то, что рассказывал мне Руслан. Но вот поднялся Хан, затем Лаки, Балагур и остальные.

Да, парни не представляли, что именно происходит, но догадаться, что десять пернатых это не одиннадцать, мог любой. То, что Руслан весь как мешком пришибленный тоже видели все. Так что, догадаться, что это прощание было не сложно. Особенно после ещё одного слитного и продолжительного клёкота, который неожиданно стал складываться в грустную и удивительно красивую песню без слов, однако абсолютно понятную. Перед глазами мелькали картины и образы. Похоже, птички связаны с нами ментально и делятся эмоциями.

Малыши прощались со своим братом. Они пели о том, что никогда больше его крылья не наполнит ветер, о том что он больше никогда не испытает восторга полёта. В этот момент я ощутил себя под куполом парашюта, ветер бьёт в лицо и дикий восторг наполняет сердце. Всё верно. Малыши до сегодняшнего дня знали только такой полёт. Ведь они часть нас.

Было много всего, но главное это тоска. Такая же, как тогда, когда сложили свои головы Ванька и Тунгус. И слёзы были не только в глазах маленьких хищников, но и в наших. И даже древние боги, стояли, преклонив колено, перед подвигом хоть и маленького, но большого героя.

И вдруг всё закончилось, пернатые взмахнув крыльями взмыли вверх и метнулись к своим носителям, мой коршун не снижая скорости просто врезался в меня, но вместо ожидаемого удара лишь мягкий толчок. Мы снова вместе. Лёгкое покалывание в районе сердца и всё. И только громкий голос Локи нарушает торжественность момента:

— Кто-нибудь объяснит, как такое возможно? Сразу десять духов-хранителей!

— Да я сам в шоке, — мотает головой Всеслав.

Глава вторая

Знаете, кого обвинили в том, что, откуда не возьмись, в мире нарисовалось десяток духов-хранителей? Тех самых, которые появляются чуть ли не раз в сто лет. На кого перевели все стрелки и сделали крайним, просто потому, что он умный, сильный и просто обаятельный старшина в самом расцвете? Всё верно, зачем искать крайнего, если есть я. И главное, никто даже слушать не стал мой крик души:

— А чего сразу, Мажор? Как что, так сразу я. Да я ни сном, ни духом!

— Ну, а кто ещё? — это Рогожин согласился с мнением Всеслава. — На этот раз Балагур точно не при чём?

— Не согласен, — вмешался Хан.

— С чем? — это практически хором заинтересовались Рогожин и Всеслав.

— С тем что Балагур не причём, вы видели какая хитрая рожа у его птицы?

Братва тут же зашумела, согласившись, что да, подозрительный тип этот пернатый Балагур, ой, подозрительный. Вовка бедный, так от возмущения махал руками, пытаясь доказать, что это не он, мол мой коршунок появился первым, а он вообще не причём. И он по жизни безвинно страдает. Но выяснить, кто крайний не дал Локи, громогласно заржав и сквозь смех выдавил:

— Вот теперь я понимаю что ты нашёл в этих людях, — и, хлопнув деда по плечу, продолжил: — Стоят все в засохшей крови, дерьме, воняют так, что стоять возле них можно только с наветренной стороны и то замотав лицо холстиной. Но при этом воодушевлённо подначивают друг-друга. Хоть сейчас на драккар и в набег. Неплохая дружина для твоего внука. Настоящие викинги!

— Это точно, — усмехается дед. — Этих ни чем не проймёшь, поразительная стрессоустойчивость. Только хочу заметить, не викинги, а скорее варяги. Ну да не об этом речь, — и окинув нас всех таким взглядом, что все умолкли, продолжил: — Явление хранителей, думаю, всё же заслуга вас самих, воины. Духи-хранители рождаются и это непреложная истина, но вот то, что без участия Егора не обошлось тоже верно. Однако, — разводит руками, — я помню динозавров на этой планете, но лично ко мне за всё это время вернулась лишь пара десятков тотемов. Думаю, что и у других богов они были, но там цифры ещё меньше… Ибо таких долгожителей как я, поискать надо. Так что я в некотором недоумении, но если честно это всё и не важно. Просто учитесь жить с ними, — и, повернув голову к Локи, добавил: — У меня на всё про всё сутки и чем быстрее мы раздолбаем алтарь, тем больше я успею сделать перед уходом. Пошли ломать.

— Пойдём, — кивает тот, но сделав шаг замирает. Смотрит пристально на меня и говорит: — Когда-нибудь ты станешь великим конунгом, мальчик. Великим воином ты уже стал. Ибо то, как ты и твои люди, порвали демонов страха, было что-то необыкновенное. Поверь, я знаю, что говорю. И да, я не умаляю заслуг вашего учителя, — уважительный полупоклон в сторону Руслана, — но именно ты вёл людей в бой. И пока алтарь ещё цел, я, вроде как, здесь за главного и хочу сделать подарок, — смотрит на Всеслава, тот чешет затылок и кивает. Локи же издаёт дикий Тарзаний крик который кружит эхом по огромной пещере, в которой мы все находимся. И из-за ближайшего здания выскакивает жуткая тварь, прямо брат близнец той из которой совсем недавно мне пришлось руками вынимать кишки, только чтоб она сдохла. Вот только ужаса, животинка уже не внушала ни какого. Так, отвращение не более. Древний бог что-то быстро протараторил на незнакомом языке и демон молниеносно испарился.

— Хм… — дед с задумчивым видом уставился на Локи, — ты не сказал о том, что собираешься подарить. Это очень дорогой подарок. Я бы даже сказал не по статусу.

— Ты не спрашивал, — пожал плечами тот. — Да и плевать я хотел на статусы, эти парни сделали то, на что не способно большинство разумных существ, — и неожиданно широко улыбнувшись, продолжил: — Они обделались от страха, но никто не побежал, ни один. Поэтому учитель тоже получит подарок, — кивок Руслану и ехидно схватившемуся за голову деду: — Алтарь пока цел, у тебя мало времени, если ты хочешь чтоб я помогал от всего сердца, то не мешай мне делать то, что велит это самое сердце.

Дед просто выставил перед собой руки и кивнул:

— Да я не против, только в наше время эти клинки являются наградой за заслуги и подчёркивают определённый статус. Вон как у Руслана, — кивок, — зачем ему два? Ты не представляешь какова их цена.

— Они и в моё время стоили баснословных денег и тоже подчёркивали статус, — довольно улыбается Локи, — но, чтоб тебе совсем хорошо стало, скажу, что они абсолютно «ничейные», — и столько радости было в этом взгляде. Что даже не удивительным показалось то, что Всеслав натурально застонал и схватился за голову.

И тут на площадь с близлежащих домов спрыгнули одиннадцать демонов, мы всей толпой напряглись от таких гостей. Все, кроме Локи, который всё так же довольно улыбался и деда, который всё так же недовольно рвал на себе волосы.

Демоны же, не доходя до нас около трёх метров, остановились и протянули вперёд лапы на которых лежали ножи. Почти такие же, как мне дал дед, отличия если и есть, то с такого расстояния они совсем не заметны.

— Подходите и берите, — Локи совершает широкий жест рукой.

Но почему-то все стоят и не торопятся хватать из лап злобных демонов подарки. Оборачиваюсь на деда, тот задумчиво пялится на страхолюдин с ножами, на Руслана который с грустной улыбкой смотрит на меня. На парней которые все пялятся на меня и чего-то ждут. Ага. Похоже, они ждут, что я буду делать. А почему я? Чего не Руслан? Он, между прочим, командир. Но тот на мой затравленный взгляд, только приподнял правую бровь, типа, крутись, как хочешь, а я постою тут посмотрю, как ты облажаешься. Ну или просто ждёт, что буду делать.

А ну его. В конце концов, если бы было нельзя этого делать, дед бы не волосы на себе рвал, а просто отказал этому скандинавскому интригану. Нет, не зря его выставили в мифах этаким ловкачом и хитрованом. Но с дедом они походу реально друзья. Так что ладно, идём вперёд. Вот только нож в руку возьму, если дернится животинка резвая, я его сразу по лапкам когтистым и рубану дедушкиным подарочком. Вот на кнопочку сейчас нажму, чтоб лезвие подлиннее стало. И ка-а-ак ткну страхолюдинку в пузико и кишочки ему располовиню. От этих мыслей стало как-то веселей и спокойней. Вспомнилось, как вынимал из убитого мной демона кишки вырывая их руками, просто потому, что нож в суматохе выскользнул из рук. И ничего, сдох как миленький, тока верещал что-то, на своём непонятном демонском наречии. Мамку, наверное, звал. Так что нормалёк, если дёрнется хоть один, так мы с пацанами пошинкуем на лоскуты. А чего? Они же теперь страх на нас наслать не могут, так что нормально.

— А ну стой куда побежал, кривоногий уродец, отдай ножик, образина!

Вот что за жизнь? Ведь почти подошёл, но это демон недоделанный вдруг заверещал и рванул от меня. За ним недолго думая с дикими криками рванули остальные и ножики с собой упёрли, уроды. Я конечно хорошо бегаю. Но догнать удирающего демона? Ну вот как? Как они так резво носятся на своих кривых лапах?

— Лови!

— Лаки, гони его на меня!

Старинная народная забава, догони убегающего. Одно из двух, то ли парням не понравилось, что какие-то уродцы, спёрли предназначенные им подарки и они рванули забрать своё. Либо парням не понравилось, что им не отдали предназначенные… ну вы поняли. Демоны носились по площади, верещали, но почему-то не убегали куда подальше, как например сделал бы я. А нет ошибся, рванули с площади как миленькие. Только их и видели.

— Листик, убери гранату… А ну так тоже можно, но лучше бы камнем, — крикнул не участвовавший в забеге Рогожин.

Антохе видимо больше всех хотелось новый ножик, поэтому он просто засандалил в голову убегающему демону гранату. Страшилка перекувыркнулась и полетев кубарем, бросила от греха подальше то, что пыталась спереть и поскуливая заползла в оконный проём. Листик же повернувшись ко мне, шутливо поклонился и выдал:

— Конунг, велите кому-нибудь из этих неуклюжих клоунов принести вам добычу, — и заржал.

Нет, ну вот почему опять я крайний? А? Ну кто виноват, что эти демоны страха такие трусливые. Хотя с другой стороны, ну вот кто может похвастаться, что на него лично орал самый настоящий Локи. Всё как полагается, с брызганьем слюной, с эпитетами в сторону родственников, правда про родственников это он поспешил. Точнее его подвёл момент когда он упомянул то, что он имел всех моих родственниц женского пола. Потому, что тут же схлопотал в морду камнем, размером с мой кулак. Хряпнуло по зубам знатно. Он только и успел повернуться в ту сторону, как тут же прилетел ещё один, но уже в нос. А следом по проложенным рельсам приехала ещё одна каменюка размером с две его головы. Естественно, смело его в сторону, как поездом легковушку.

— Ты говори да не заговаривайся, — заметил дедушка, отряхивая ладони.

— Да-да, — раздалось слитное из-за его спины. — Трахалка ещё не выросла, а всё туда же, порядочных девушек сношать. Вон страхолюдин своих трахай, — мне кажется, я знаю, кто кинул пару мелких камешков в этот скандинавский огород.

— Тьфу, — поднявшись на ноги и покрутив головой из стороны в сторону, Локи с задумчивым видом рассматривал выбитый зуб, — злые вы. Я же ничего такого не имел ввиду. Так маленько душу отвести…

— А вот и не надо нам ничего вводить, — пискнуло на два голоса из-за спины Всеслава. — Даже маленько… Мы девушки порядочные… Мстить долго можем… Пока не простим… Так что проси прощения… Можно бриллиантами…

И тут Локи заржал. Правда, предварительно воткнув выбитый зуб обратно в рот. О, я тоже так хочу!

— Серьёзно, Фенрир, дружище, как ты ещё с ума с ними не сошёл?

— С трудом, — на губах деда появляется лёгкая улыбка, — но теперь меня зовут Всеслав.

— Ладно, — кивает викинг, — постараюсь привыкнуть. Извини, брат, занесло маленько. Ты же знаешь, что я никогда бы не покусился на твоих женщин.

— А мы обиделись, — но из-за деда всё равно никто не показался.

— И что сильно мстительные?

Дед закатил глаза и задумчиво признался:

— Я бы сказал изобретательные…

— Ну бриллианты так бриллианты, — тут же принял мудрое решение Локи, — я сейчас, — и куда-то рванул.

Не было его минут пять, как раз хватило времени выслушать длинную лекцию дедушки о том, что он теперь знает в кого я такой дурной. Дедуля выразился покруче, я бы даже сказал по-матерней, но смысл был примерно такой. Ибо он наконец-то понял, в кого его потомки в голову дубиной стукнутые. В общем, в кои-то веки досталось не только мне, но и бабулькам.

Ах да. Совсем забыл сказать, за что на меня орал Локи. В общем, пока я убеждал себя, что если что, легко расправлюсь с демоном и представлял себе всё это в красках. Да ещё и вспоминал. Демону-эмпату поплохело и не только ему. И, между прочим, не факт, что только я мысленно делал больно когтисто-клыкастым тварям. Так что они испугались. Да-да. Потому древний бог и разорялся, какой толк от демона страха которого скрутило от ужаса и он способен только сидеть в тёмном углу и скулить. Остальные тоже находятся не в лучшей форме, но тот, что попался мне, расклеился капитально.

Так что давайте я не буду рассказывать о том, как сюсюкал с этой страхолюдиной и убеждал, что я хороший, и на самом деле, не буду его обижать. Кому бы рассказать? Если только психиатру. Потому что запрут меня туда обязательно, если попытаюсь поделиться с кем-нибудь полученным опытом. Но вроде скулить тот всё-таки перестал. И позволил почесать себя за ухом. Шиза! Демон, довольно поскуливающий от того, что его чешут. Когда Локи это увидел, то ругать не стал. Хм… А кто может похвастаться, что видел икающего скандинавского бога?

Ножи нам, кстати, отдали и они оказались именно такими, как у меня. Только немного более вычурными. С гравировкой и вензелями всякими. Но всё так же с выдвижным лезвием. И что интересно, оказывается, они сделаны из настолько прочного метала, что не только не тупятся, но и, не смотря на мои опасения, выломать лезвие из рукояти нереально.

Ах да. «Ничейные» это, оказывается, что Всеслав, просто капнув каплю крови на лезвие освятил их и привязал к себе. Затем уколол кончиком лезвия каждого в ладонь, чтоб появилась кровь. Приложил рукоять к ранке. Затем раздавался звон колокольчика и всё. Нож оказывался, привязан к владельцу. Что это значит, пока не ясно. Потому что, дед просто отмахнулся и ткнул пальцем в Рогожина. Типа все вопросы к нему. Кстати, нож который предназначался ему, он освятил, но привязку не провёл. Потому что Руслан сказал, что знает достойного кандидата…

А мне второй не дали. Точнее дед зажал, сказав, что у меня уже есть и два мне не надо. Моё заявления, что я всю жизнь мечтал научится махаться двумя мечами, его не впечатлило. Когда же намекнул, что Руслану-то дали второй, то мне тут же в лоб ответил что, тот не для себя. А я вообще косячник, а там люди достойные без крутого наградного ножа, а тут некоторые будут с двумя мажорить? Ну и что оставалось делать?

Достал тот, что мне подарил он, и предложил забрать. На что Всеслав нахмурился и заявил:

— Ты что это хочешь отказаться от моего подарка?

— Ну а что? — киваю. — Там люди страдают, без такого нужного им режика, вот пусть и порадуются. Тем более, что ты мне его просто так дал, чисто потому, что я твой внук. А тот, — тычу пальцем в сторону Локи. Так как, где именно находится клинок, который мне зажали, не в курсе, — тот я заслужил. Честно, в бою. Вот он является наградой. Так что да, дед. Я хочу получить заслуженный мною в неравном бою, против жестокого противника, — в этот момент, раздался возмущённый скулёж демона которого я недавно успокаивал и который теперь ходил за мной хвостиком. Пришлось чесать его за ухом: — Да-да, Пушистик, я знаю, что ты не жестокий. Но тот другой был плохим, из-за него и про тебя вот теперь плохо думают.

— Пушистик? — Всеслав уставился на меня немигающим взглядом. — Серьёзно? Ты назвал демона страха Пушистиком?

— Чего? — возмущаюсь. — Посмотри, какой он милашка! Ну и не Мурзиком же его называть, в конце концов.

— Всеслав? — раздаётся голос Локи, который как я понял, ходил мириться с бабулями. И судя по их довольному щебетанию, и того что ТУДА он проходил с ларцом размером со здоровую обувную коробку… Предупреждение о изобретательности он воспринял очень серьёзно. Кстати…

— То есть честно мной заслуженный нож, ты мне зажал, а растранжиривание сокровищ ящиками, это нормально?

— Ой, да что там этих побрякушек, — заметил Локи. — Это всего лишь драгоценности, а мифриловый нож — это мифриловый нож. Почему-то мне кажется, что люди их делать не умеют.

— Да. Тебе не кажется, — соглашается мой жутко жадный дед. — Но запомни, друг мой, люди называют это иридиевым сплавом. Такое название как мифрил, вызовет слишком много вопросов.

— Ясно, — кивает Локи. — Скажи, если выяснится, что на складах есть ещё тридцать ми… иридиевых ножей, ты отстанешь от мальчика и отдашь ему игрушку?

Так что всё нормально, теперь у меня два супер-пупер ножа. Мифриловых, мать моя женщина!!! А ещё у меня забрали Пушистика. И просили даже близко не подходить к демонам. Типа я на них разлагающе действую. Это я-то?

Глава третья

Меня выгнали. Можно сказать, дали пинка под зад, и звучало это так:

— Взял этого придурка за шкирку и свалил отсюда, — разорялся Всеслав размахивая своим ломом который по недоразумению называл мечом, брызгая слюной в сторону Листика. Отгоняя того от какой-то странной штуки, типа куба с вмурованными в него шарами.

— И остальных забери, а то воняете, — рыкнул Локи, опираясь на свой мега-топорик, подразумевая под этим всю нашу честную компанию. В которую не входил Руслан, который так и завис на площади, сидя на обломке стены. И, собственно, Валькирии, которые всей толпой куда-то усвистали ещё до инцидента с демонами и ножами.

— Куда? — уточняю на всякий случай.

— Там налево от пролома, через пару домов старый фонтан, работать не работает, но вода в него исправно поступает. Помойтесь.

Пошли, а что делать? Видишь ли, им наша помощь не нужна, они сами тут всё сломают. За спиной раздаются ритмичные удары по камню, один лупил мега-режиком, второй супер-рубиком. На Листика вот наорали, а тот только помочь хотел.

И пока поднимались по лестнице из подвала, в который мы все попёрлись, чисто посмотреть, этот неугомонный тип меня доставал:

— Мажор, я тебе точно говорю. Можно эту хрень рвануть! — дёргает за рукав никак не могущий успокоиться Листик.

— Они боги, им с бугра виднее, — философски подметил Балагур.

— Мы под землёй, маньячина, — пытается урезонить сапёра Андрюха-Пепел. — Ты рванёшь, а нас засыплет.

— Да не ссыте, — забегает вперёд всех Листик, выскакивает из пролома и, размахивая руками, продолжает вещать, пока мы двигаемся на поиски водички. — Братва, я вам точно говорю, под этим кубиком-рубиком с шариками, самый обычный гранит, там заряда крапаль надо. Вывернуть эту бандуру с насиженного места, выволочь сюда, засверлиться и бахнуть точечно. Верняк говорю, я эту головоломку так разберу, её потом никаким клеем не соберут. Мажор, ну скажи ты деду своему.

— Не буду, — огрызаюсь останавливаясь. — И вообще…

Замолкаю, а мужики выстраиваются передо мной организованной толпой и молчат. Даже совсем недавно бушующий Антоха замолкает. Молчат и преданно пожирают глазами. Я тоже не раскрываю рта. Потому что меня всё это уже бесит. После недавних событий, все ждут чего-то от меня. Как будто я теперь главный. Ещё и Рогожин самоустранился, уйдя в себя и занимаясь самокопанием. Кто-то скажет, что я и есть главный в отсутствии Руслана. Но нет, раньше я был старшим по званию. А если вспомнить случай с ножами? Все пялились на меня, а не на Рогожина. Вот чую, не обошлось тут без дедушки, его снов и договоров. Он же у меня друзей забрал!

— Слышь, Мажор, ты конечно парень жутко авторитетный: и папа у тебя олигарх, и дедушка бог, а сам ты вообще старшина, но рожай быстрее, жрать охота!

Повисла тишина, и, все разом повернувшись к Балагуру, уставились на него, а на мои губы настырно наползала счастливая улыбка. Вован — братишка!

— Ну, ты желудок, — Лаки нюхает свои ладони и мотает головой, — меня тошнить ещё не перестало от этой вони.

— А и верно, я бы пожрал, — соглашается Молот.

— Но сперва, помыться, — не соглашается с ним, его лучший кореш Пьеро. — Воняем жесть.

— Ну, так может, пойдём, а? — Балагур машет рукой в ту сторону, куда мы шли. — А его высочество на ходу нам расскажет, чем же это они так недовольны сегодня-с.

— А если в рожу? — показываю Вовке кулак, а сам лыблюсь, как дурак.

— Мне-то за что? — искренне возмущается тот. — Я-то нормальный! Это эти вон, как будто только сейчас осознали, что значит слово мажор. Братва, — Балагур разводит руками и, шагнув спиной ко мне, а к народу передом, выдаёт: — Ну заключили вы договор с богом, ну загадали вы одно заветное желание, ну продали душу, при чём, заметьте, на весьма выгодных условиях. Ну, выяснили, что наш Мажор, оказывается самый нажористый. И что? Что изменилось? Это же Егор? Тот самый, который вместе с нами, дерьмо хлебал полной ложкой.

— Ой вот не надо, — неожиданно, спич прерывает Лаки. — С тобой полной ложкой даже дерьма не хлебнёшь. Ты же желудок, всё так и норовишь, сам всё схарчить.

— Кстати, а где Балагур? — задумчиво вопросив, прервал нарождающийся смех Хан.

— Чего? — Вовка аж подпрыгнул от такого, возмущено уставившись на Марата.

— Хм? А ведь верно, — тут же влез Маркони, — точно помню, наш тупенький был. А этот, наверное, Локи переодетый.

— Не-е-е, Локи внизу камень долбит, — замотал башкой Листик. И заныл: — А могли бы просто рвануть, Мажор, ну поговори с дедом.

— Достали, — расталкиваю парней и устремляюсь вперёд на поиски фонтана. Но всё-таки бросаю через плечо: — Пусть часок-другой помашут железками, а то взяли моду обзываться непотребными словами. Тоже мне реликты минувших эпох.

— А вот Мажор точно наш, — веско роняет Лаки.

И под весёлые смешки и подначки, рванули дальше искать фонтан. Всё-таки Вовка молодец, так вовремя наехал на парней. Это Марат давно был в курсе кто, кому и кем приходится. А ведь его это тоже выбило из колеи. Хотя и практически не заметно. Ну да ладно, главное, что мы нашли, где можно помыться.

Фонтан. Да. Вот с одной стороны громко сказано, а с другой как-то тихо. С одной стороны, вроде вода не брыжжет во все стороны, так как напора нет. Но с другой стороны очень даже бежит водичка. В центре, этого вполне себе монументального произведения каменного зодчества, этакого мини озера метров десяти в диаметре, стоят три бородатые, коренастые фигуры с секирами в руках. На плечах какая-то тарелка, с краёв которой, в три струи течёт вода. Хм…

— Это гномы? — тычет пальцем в двухметровых «коротышек» Балагур.

— Похожи, — поддерживает Витя-Тихоня.

— А чего такие здоровые? — интересуется Лаки.

— Искусство! — поясняет Витёк.

— И что? Как мыться-то? — Маркони пробует пальцем воду. — Ледяная.

— Охрень, ледяная! — соглашается Олег, решивший тоже попробовать пальцем водичку.

— Что делать будем? — Хан смотрит на меня. И тут же добавляет: — Ты не криви личико белое, старшина. Заболеем, Джинн тебя иметь будет, так что думай.

Вздыхаю и делаю то, что должен был сделать не я:

— Балагур, мне за тебя стыдно, — начинаю стягивать с себя грязные и вонючие шмотки.

— Чего опять я? — Вовка тычет пальцем в Олега: — Это Молот меня подставил, точно говорю.

— Эх, Вова, Вова, — остаюсь только в трусах. — Это же фонтан, а ты десантник. Стыдись.

— Стыдюсь, — согласился Балагур стягивая с себя штаны, — Олег, ты трёшь мне спину я тебе. Лады?

— И в темпе, парни, потом вылезаем и бегаем кругами вокруг фонтана, греемся, — раздаю ЦУ. И лезу в фонтан. Ох-хрен-н-не-еть!

А минут через десять, когда мы всем коллективом самозабвенно продолжали плескаться и стираться, не вылезая из такой замечательной водички, прозвучала умная фраза, которую естественно сказал я:

— Никогда не думал, что буду благодарен похмелью Степаныча.

Ну вы же помните, как тот начудил с настойками когда мы через речку зимой плавали? Так что мы теперь ещё те моржи оказывается. Лишь пару мгновений вода казалась ледяной, а потом ничего так — прохладненькая.

— Вылезайте, — раздалось командное рыканье капитана. — Термобаланс у вас конечно не чета простому люду. Но лучше знать меру. Вас только оставь без присмотру, так вы уже и с голым задом врагов встречать собрались. Почему все в фонтане? Где часовой? Ну я вас…

— Тут я, — раздался с крыши здания, за спиной Рогожина, голос Лаки. — Бдю!

— Хм… Как водичка? — решил спустить вопрос на тормозах командир. Похоже, сильно его накрыло. Вон даже Балагура не наказал.

— Всё хорошо, но пару маловато, — тут же пожалился Вовка, — и баб нету.

— Так, вылезли, оделись и отжиматься, нагонять температуру, заодно посохните. Балагур с хлопками, — и почесав затылок, усугубил: — за головой. Хотя чего это я? Все с хлопками сто раз. И двести обычных. Лаки, слезай, иди мойся. Я покараулю.

Глава четвёртая

Нет в жизни счастья, точно вам говорю. Только-только разогрелся, одёжка начала на мне сохнуть и нате здрасте вам. Нарисовалась добрая девочка Рита и давай чего-то нашёптывать Рогожину в ухо. Тот с внимательным видом послушал и отправил меня с ней, тормознув, когда проходил мимо него и шепнул на ухо:

— Держись… Морально я с тобой, — чем вызвал во мне нездоровое беспокойство.

Не думаю, что стряслось что-то из ряда вон выходящее, иначе Руслан бы и сам рванул туда. Но вот то, что конфетами меня кормить не будут, это точно. Ну, сами посудите, откуда в этом подземелье конфеты? Учитывая же то, что за мной пришла Валькирия, и Рогожин отправил меня с ней, да ещё и посочувствовал, думаю, ждёт меня встреча с Алёнкой. Которая, насколько я понял, ранена в самое чувствительное место — лицо.

Хм… Как-то неуютно становится, если вспомнить какого размера тараканы живут в её прелестной головке, то стоит готовиться к худшему. К чему? Да я-то, откуда знаю? Не забывайте, что в плюс к тому, что она ранена, у неё ещё и дочь старше меня возрастом. Ой, что-то мне начинает казаться, что с демонами страха не так и страшно. Хотя о чём это я? Когда ноги не подкашиваются от ужаса, это вполне себе милые существа. Не то, что Алёнкины тараканы, вот где монстры, так монстры. Кажется, я себе сейчас на придумываю ужасов, а окажется, что она просто всю свою долгую жизнь, мечтала перепехнуться в подвале полуразрушенного здания в древнем, подземном городе. А? Ведь может такое быть? Хотелось бы!

К слову, проходили мимо помещения с алтарём, где Всеслав с Локи всё так же увлечённо, долбили своими мега-мечом и супер-топором по каменюке. Бабули, а так же Валькирии за вычетом Риты и Алёны сидели и ходили по всему залу, с какими-то приборами. Ну, наверное, это были приборы, не с ума же они там посходили чтоб с такими серьёзными минами пялиться в пол или просто на… ну на что там ещё пялятся когда с катушек съезжают?

И, кажется, я прав. Ведут меня к рыжей Белке. Вот только она не в дупле и не грызёт орехи, а в подвале и предчувствую, что грызть она будет мозг. И скорее всего мой. Недаром же Руслан меня пожалел. Вы не поверите, но я оказался прав. Доведя меня до какого-то склада со стопками металлических брусков на поддонах, Пума ткнув пальцем на право от входа, сделала ноги. Вот скажите мне, чего она так резко свалила? Алёнкины головные тараканы мутировали и стали настолько опасны, что меня отдали им, в надежде, что они утолят свой первый голод и остальным удастся выжить?

Может свалить от греха подальше? Ага, вот всё бросил и свалил. А если и правда, всё дело в простой мечте о сексе в подвале, на груде золота? Потому что, вон та нехилая стопочка, на металлическом поддоне, точно золотая. И высота очень удобная, если туда посадить… Ага, а вот и Алёнка, сидит привалившись спиной, к драгметаллу. И судя по её виду, секса не будет. Левая щека, как будто залита пластмассой. Да уж…

Заметив меня девушка, вскочила на ноги:

— Егор…

Но договорить у неё не получилось, потому что была заключена в могучие объятья, одного жутко довольного тем, что она живая, типом. То есть мной. Шепнули мне тут, о том насколько это героическая личность. Не всё мне известно о том, что тут происходит, да и зачем было так рисковать тоже не понятно, но ясно одно, причина у неё была. И я чертовски рад, что рыжая язва жива, пусть и помята. А лицо, что лицо?

— Рыжая, ты в курсе, что дед мне сказал, что у тебя даже шрамов не останется? — шепчу в ухо.

— Отпусти, задушишь. Агх-х-х… — вместо радостного голоса раздаётся шипение.

Неохотно выпускаю из объятий и пока она не очухалась, добавляю:

— Я так рад, что ты не склеила ласты, — на губы наползает улыбка, так как понимаю, насколько глупо это звучит.

Девушка, хмурится и слегка бьёт мне кулаком в правое плечо:

— Я тоже рада, что ты не сдох, — вот только улыбка у неё выходит кривая, чёрная нашлёпка на лице не очень способствует оживлённой мимике. Кивает вверх: — Слышала, ты голыми руками порвал демона страха?

— Ну-у-у… — сам того не ожидая, начинаю крутить ножкой и потупив взор, проблеял: — Почти. Нож у меня был, так что пузо я ему всё-таки ножом вскрыл. А потом да. Пришлось ручками.

— Вот девки, — опирается на стоящий рядом поддон с золотом, — наплели-то, наплели, а, оказывается, он сперва ножиком пырнул. Ну, это конечно другое дело, — и вдруг резко оттолкнувшись, прянула ко мне и уже сама крепко обняла меня: — Я же думала, вас там поубивают всех, как услышала про демонов так и всё, простилась с тобой, — и всхлипнув, с надрывом выдохнула: — А он оказывается, ножиком пырнул. Демона страха! Да большинство от разрыва сердца умирают, если нет специальной защиты. Ну ты, — отодвигается, — и гад. Я же думала всё. Хана. Загрызли тебя монстры страшные!

— И ничего они не страшные, — аккуратно вытираю ей слезинку возле правого глаза, левой стороны страшно касаться. Вдруг сделаю больно? — Очень даже симпатичные зверушки.

— Гонишь? — пытается потрогать лоб. — Симпатичные? Всё-таки правильно про вас говорят, отморозки вы. Ой, отморозки, — а в глазах больше нет слёз. Только озорная смешинка скачет: — Хотя, если подумать, то на картинках они и не такие ужасные. Может ты и прав, например, если на тебя больше не действуют их эманации.

Пожимаю плечами, но ей оказывается этого достаточно и, кивнув, делает шаг назад, упирается руками в край сложенного из брусков куба, лёгким движением усаживается на него. А у меня в голове опять начали гулять шальные мысли о том, что высота прям идеальная, чтоб… так стоп, не затем меня сюда позвали. А вот, кстати, и началось:

— Егор, я зачем попросила тебя прийти, — и тут же остановила, подняв руку, мою попытку высказаться, — подожди, дай скажу, — киваю. А Алёна вздохнув продолжает: — Ты мальчик не глупый и уже сообразил, сколько мне лет…

— Вот давай без мальчиков, — бесцеремонно прерываю этот монолог. А то чувствую, Алёнкины тараканы зашевелились. — Ты же не хочешь, чтоб я тебя бабушкой называл? — и тут же по жести добавляю: — Ты же бабушка умная и уже сообразила, что мне похер?

— Ну и сука же ты, Мажор! — рыжая просто вспыхивает от возмущения. Оказавшись на ногах, грозно надвигается на меня. — Да я тебя.

— Ну, прости, — выставляю перед собой руки, — просто ты реально, как бабка старая, забубнила, — приходится кружить вокруг золотого запаса, платинового или что это за серебристый метал? Ну не серебро же? — Давай без этих соплей, про слегка поцарапанное лицо, про возраст, на который ты даже в ужасном сне не тянешь и прочей чуши. Мне просто пох…й, веришь, нет! — И перестав убегать, подаюсь на встречу, позволяя ей влететь в мои объятья. — Белка, мы можем не дожить до завтра.

— И что? — пытается вырваться. — Простить тебя?

— Ага, — и шепчу в ухо, — у меня мечта есть. Хочешь узнать?

— Чего? — резкий переход несколько обескуражил девушку. — Да отпусти ты, поняла уже, что с тобой как с нормальным человеком нельзя.

Размыкаю руки, позволяя насупившемуся рыжику отодвинуться:

— Алён, если ты меня так бросить хотела, то не стоило начинать так из далека.

— С чего ты решил?

— Ну, а к чему эта таинственность, с засылкой казачка для привода меня в тайное место. Чтоб начать разговор о разнице в возрасте?

— Какого казачка? — мотает рыжей гривой, пытаясь понять мою логику.

— Ну пусть не казачка, а казачку. Пума которая.

— Тьфу на тебя, чтоб здоровенький был, не собиралась я тебя бросать.

— Да? — радостно потираю руки. — А хочешь узнать о моей самой заветной мечте?

Хмурится, с подозрением косится на меня своим колдовским взглядом и кивает:

— А рассказывай.

Ну я и выдал:

— Алён, веришь нет, есть у меня мечта заветная, трахнуться на куче золота, — тычу пальцем на поддон, с брусками.

— Ты дебил? — зачем-то пытается уточнить совсем не важную информацию.

Мотаю башкой:

— Мечтатель!

— Егор, — качает головой и, вздохнув, интересуется: — Что ты знаешь о взаимоотношениях Валькирий с мужским полом?

— Ну-у-у… — чешу затылок, — вам абы кто не подходит. Типа крутые перцы нужны.

— То есть ничего, — кивает, — да и откуда бы? — Подходит и всё так же криво улыбнувшись, проводит рукой по моей щеке, а в глазах поволока: — Дилемма…

— Ну, а чего дилемма-то? — что-то меня аж потряхивать начало, возбуждение прям накатывает волнами. — Сама посуди, когда будет ещё возможность, заняться сексом на груде золота? Вот реально? Тем более, что все заняты своими делами. Хочешь, давай подальше заберёмся, чтоб не спалили?

— Да я же грязная, как чушка, и несёт от меня, так что…

— Возбуждением, — втягиваю воздух. Вот ведь что гормоны святые делают, так шибануло в мозг, что и запах крови, и пота отлетел куда-то в далёкие дали.

Короче, уговорил девушку, оказывается, золотая лихорадка (ну а как ещё назвать желание секса на куче золота), штука заразная. Так что процесс пошёл и хорошо пошёл я вам скажу. Всё-таки секс лучшее средство для снятия напряжения, особенно после того, как тебя пытались грохнуть демоны. Да и накрыло меня капитально, думаю, всё дело в Алёнке, которую, не то что накрыло, её похоже ещё и приподняло, и прихлопнуло. Сознания она не теряла, но была близка к этому, и, кажется, маленько погрызла брусочек золотой. Я, конечно, слышал, что золото на зуб пробуют, но чтоб жевать? Хотя учитывая, как меня торкнуло откатом её эмоций, могла бы и вообще съесть. А потом я узнал о некоторых особенностях секса Валькирий вообще. Это просто жесть.

Оказывается, они не просто так носят это название. Это прямо секта какая-то, а за главных у них мои бабульки. Вступив в этот орден, девушки что-то получают. Что не знаю. Ну да и странно было бы, если бы Алёнка сказала. Так вот, Валькирии не просто так ищут крутых мужиков, чем круче и сильнее их партнёр, тем больше удовольствия они получают, и тем больше Силы уходит к их покровительницам. Возможно, что и им что-то потом перепадает, но кто мне скажет? Так что бабульки уже в курсе, о том, что мы тут шалили.

Но вот в чём фокус. Не смотря на то, что Валькирии, по сути, нормальные девчонки, которым тоже требуется снять стресс, подзарядиться позитивом и попользоваться прочими радостями секса. Есть большое НО… От задротов пользы нет. Удовольствия ноль, если не хуже. Ничего позитивного в таком сексе нет, только отрицательное. Но это ещё не всё. Открылось, в чём же была дилемма, о которой говорила Алёна:

— Так что, Егорка, после того, как я жёстко была попользована одним симпатичным парнем, который убил демона, а потом ещё и собирался с одним ножом идти запинывать «Падшего». Трахаться мне больше не с кем. Сомневаюсь, что найдётся хоть один человек, кто смог убить парочку демонов или кого покруче. А все остальные, это как хищнику травой питаться.

— Ну у тебя и сравнения, — чешу в затылке. — А чего ты тогда согласилась?

— Ну-у-у… Может я и сомневалась, не без этого, но теперь могу твёрдо сказать, оно того стоило, — попытка улыбнуться и касание кончиками пальцев моих губ. — Не так и часто в моей жизни был этот самый секс в конце-концов. А жизнь длинная. Может ещё и удастся завалить тебя и попользовать, — грустно смеётся.

— Может ещё? — не понимаю.

— Ты же не думал, что я дура, которая решит, что ты всё бросишь, женишься на мне и начнёшь строгать мне маленьких мажориков? — на этот раз смех довольно искренний.

— Э-э-э… Я вообще об этом не думал.

— Оно и заметно, — обнимает меня и легко целует в губы, — не буду врать, хотела бы тебя себе в личное пользование, но я Валькирия — моя жизнь война. Сегодня я здесь завтра там, а послезавтра меня просто грохнут. Поэтому, просто радовалась возможности побыть с хорошим парнем. Но в один момент всё изменилось…

— Что? — заворожённо выдыхаю.

— Ты оказывается внук, Всеслава, а, значит, судьба нас ещё сведёт. Пусть и не скоро, — и задушевным голосом прошептала в ухо: — Ты же не откажешь девушке в сексе, при очередной встрече? — яростно мотаю головой, пытаясь показать, насколько не откажу. И тут наморщив носик, Алёна кое-что вспомнила:

— Надо девок предупредить. И если Ольга и Хельга, бабы взрослые и сами вправе решать с кем и когда заниматься сексом. То Ритку надо от вашего Пепла метлой гнать, не устоит парень и всё хана девке.

Киваю. Это даже мне понятно. Кстати, готов поспорить, Ольга пошлёт Балагура лесом. Не тот это тип, из-за которого стоит от мужиков отказываться. А вот Хаски и Хан? Без понятия.

Собрались уже уходить и тут мне в голову пришла гениальная мысль, которой я и поделился:

— Алён, тут вот платиновая кучка.

— И что?

— Мечта новая у меня.

— Это, кстати, иридий. О-о-о!!! Егор, кажется, у меня тоже есть мечта.

— Да-да. Давай трахаться на мифриле!

— Мифрил это сплав…

— Да похер!

Глава пятая

Не, ну что за фигня творится в подземном мире? Почему я даже потрахаться не могу без приключений? Точнее без последствий?

Вот представьте себе такую ситуацию, устраиваетесь вы в укромном местечке: чтоб тепло, темно и мухи не кусали. Что бы так сказать поиграть в лошадок, галопом поскакать, как завещал нам дедушка Буденный. Ну где-нибудь в подвале, возле окошечка куда попадает малый лучик света, а то мало ли, вдруг промахнётесь. Что конечно вряд ли, но чисто подстраховаться. И вот вы, значит, покрикивая:

— Давай, ретивая, — нашлёпываете свою подружку по розовой попке, помогая ей галопировать.

Всё по заветам усатого маршала кавалерии, а красотка-наездница тоже не лыком шита подвывает, как Акела на луну и бьётся в экстазе. А всё почему? Да потому, что вы «маладес-с-с». О чём и узнаёте, после того как в темноте кто-то начинает кашлять. Ага. Ваша старенькая бабулька, решила, сбежать от суматохи дня и спокойно посидеть в подвале, вышивая макраме. Ну или носки там повязать. Просто она не успела включить свет, как нарисовались вы и начали играть в голодных гимнастов. Изгибаясь в нелепых позах и пытаясь откусить кусочек повкуснее.

И совсем не важно, в шоке была бабуля или ей просто было интересно, как это делается на люстре. Факт в том, что эта белобрысая стервозина в мини, сверкая полуголой грудью показывает тебе большие пальцы на обоих руках, ещё и умудряется подмигивать обоими глазами по очереди, то мне, то Алёнке. Намекая на то, что она в курсе, того что происходило на запасах драгметаллов, ещё и, судя по всему, считает что её внучок, настоящий гигант половых подвигов. Ну, а как ещё понять фразу:

— Ну, Егорка, и ядрён ты драть, — и давай пошло хихикать. Ещё и Алёнку под ручку подхватила и давай ей дуть в ухо: — Ты как так изогнулась-то? — мне же бросила: — Дуй к деду, ждёт, — и опять рыжей: — Пойдём к Анютке, ей тоже интересно, — и, ухватив Валькирию за рукав, поволокла её куда-то в боковой коридор.

Вот скажите честно, у вас бы уши не покраснели, если бы вам ваша бабуля в той ситуации показала большой палец: дескать, молодец внучок, так девку отодрал? Вот ей богу, мне так стыдно ещё никогда не было. А нет, поторопился с выводами, точно вам говорю, стоило войти в зал с каменюкой, которую долбили дед с Локи, как стук прекратился и все включая Валькирий уставились на меня, вдруг начав аплодировать. Уверен, первым была наглая скандинавская рожа, уж больно у него заточка была счастливая в этот момент. Похоже, кто-то не может мне простить последний демарш с демонами. А уж оттопыренные пальцы, это, прям, издевательство какое-то, хорошо, что Маришка Аленку увела.

— Вы чего? — пытаюсь изобразить непонимание и свалить куда подальше, от этих вот подмигиваний, Аглая так, прям, ещё и скалится во все зубы. Но сделать это не удалось, потому что упёрся спиной в Рогожина, который и пояснил, что тут происходит:

— Ты про такое явление как акустика, слыхал? — киваю. Думаю, он и из-за спины меня понял. — Ты не волнуйся, мы даже на улице слышали, — хлопает меня по плечу, проходя мимо, — не опозорил десант.

— Это точно, — зычно заржал Локи. — Он вообще всех мужчин не опозорил, — и, ткнув Всеслава в бок, заметил: — А внучок-то в тебя весь.

— Это точно, — улыбается дед, — но хватит зубоскалить. Где ваш взрывник-маньяк, пусть пробует. А то у меня всего двадцать четыре часа и два из них уже прошли.

— Здесь я, — из-за моей спины, появился Листик, по дороге хлопнув по плечу: — Красава, братуха.

И началось:

— Ай молодец…

— Ну ты и гигант…

— Нормально так пошумели…

— Не опозорил десант…

— Ну ты красавчик. Где куражились? — а это Балагур, бегает глазками и красноречиво посматривает на Ольгу. Которая, тоже бросает на него далеко не задумчивые взгляды. Ну лады, чего я один буду страдать? Ухватив Вована за рукав оттягиваю в сторону и быстренько вываливаю на него информацию о особенностях половых отношений Валькирий. Тот аж побледнел:

— Угораешь?

— Сука буду, — бью себя кулаком в грудь.

— Во мля-а-а, — Вован хватается за голову. Тяжкий выбор ему предстоит. Он конечно разгильдяй, но и сволочью никогда не был.

Стоп, кажется, пришёл мой час. Листик осмотрел алтарь и ответственно заявил что:

— Структура камня меняется от верха к низу. То есть вверху он очень крепкий, а возле основания почти не отличается от пола. Так что, оторвать его можно без особых проблем, потом вытащить из помещения, засверлиться где помягче и рвануть. Главное не переусердствовать с зарядом, всё-таки под землёй. Ну и в конце концов, даже если и не расколем, то ослабим вполне достаточно, чтоб вы его доломали. Как план?

— А что, вроде толково, — чешет затылок Всеслав, — действуй.

— Хрена там, отставить, — это я дождался своего часа.

— Что? — хоровой рык вполне мог бы свернуть алтарь и без нашей помощи.

— Того! Извинитесь сперва.

— Что? — похоже, этих двух реликтов минувших эпох заклинило.

— Через плечо, — прям взбесили, — вы до этого Листика, как только не обозвали, потом выгнали чуть не пинками. Извиняйтесь, или хрен вам.

— Руслан? — мощный рык Всеслава.

— А чего? — очень громко орёт Рогожин, при этом начинает ковыряться в ухе. — Вода попала, никак достать не могу. Прям оглох. Мне нужен доктор, — и картинно прыгая на одной ноге, типа вытряхивая воду, поскакал к выходу.

— Ты не рычи, дед, — усмехаюсь. — Не справедливо так. Сперва обругали, а теперь делай.

— Так он и не доказал, что прав, — усмехается Локи. — Вот пусть сперва, покажет своё искусство, а там посмотрим.

— Да, — тут же согласился Всеслав.

— Не-е-е, — кручу башкой, — так не пойдёт. Когда он сделает, ему будет полагаться награда, а не извинения. Вы, ребята, не крутите. Верю, что вы крутые перцы, но ведь это несправедливо.

— Ну что заладил, несправедливо, несправедливо, — уже не рыча, но всё равно недовольно произнёс Всеслав.

— Да беспокоюсь, что у дедушки моего, времечко тикает, — усмехаюсь.

— Ну так и помог бы, дедушке своему, — с доброй улыбкой пытается надуть меня Локи.

— Так я и помогаю, чтоб всё справедливо было, — не сдаюсь.

— А в бездну, — негромко выплюнул, махнув рукой Всеслав. — Листик, извини, — И уже мне: — Доволен?

— Почти, — усмехаюсь, — теперь Локи.

— А вот и не угадал, — улыбается тот.

— Локи? — приподнятая бровь на лице Всеслава.

— Что Локи? Локи усомнился в том, что человек сможет сделать то, что с трудом можем сделать мы с тобой. Я и сейчас в это не верю. Но это твоё время капает, так что пусть пробует, если тебе так хочется. Но я не оскорблял юношу. Ну, а то, что сказал, что вы вонючки и вам надо помыться, так это правда. Так что теперь ещё вопрос, кто должен извиняться.

— Ладно замяли, — делаю руками пару движений, как будто собираюсь хлопать в ладоши.

Локи довольно улыбается и кивает:

— В расчёте.

На том и помирились, если можно так сказать о ситуации когда никто не ругался. Но дело-то принципиальное, сейчас промолчишь, а потом что? Ни тебе спасибо, ни тебе: — «На пирожок скушай». А лишь:

— Давай бегом, стадо дебилов.

Так что, мы уж как-нибудь сразу, будем ставить на место, оборзевших в корень, этих персонажей древних мифов. Тот же Локи, вот что он будет делать, когда вырвется из этого подземелья? Дед то, я так понимаю, свалит в дальнюю командировку, без права переписки, хотя кто его знает, может и есть у них там какая почта… В любом случае, пусть знают, что на мне и моих парнях пахать, только плуг гнуть.

— Локи, а может, здесь где-нибудь в заначке, кроме ножей, ещё и сверло завалялось? Ну вот такое же, крепкое. А? — Листик тоскливо рассматривает, затупившееся в тюк сверло, вынутое из шуруповёрта.

— Сейчас. Что-то похожее было, — повертев в руках сверло, Локи почесал в затылке и, открыв малоприметную дверку в стене, принялся что-то там передвигать, ронять и, кажется, даже материться на своём языке. Ну судя по ухмыляющемуся лицу деда. Минут через пять погром закончился, и перед нами появилось нечто насквозь пыльное и чумазое, протянувшее Листику коробочку, размером как две пачки сигарет:

— Вот посмотри, кажется, это оно. Апчхи… А-а-а… — попытавшись утереться рукавом, чертыхнулся и спросил: — Ну как? А то я к фонтану пойду.

— По виду оно, — Антон внимательно осматривает свёрла, — только цвет какой-то подозрительный. Они случаем не аллюминевые? А то, погнутся.

— Мифриловые. Тьфу. То есть иридиевые, — поправился Локи. — Слушай не задавай мне такие вопросы, я воин, а не ремесленник. Гномы народ основательный, инструмент у них всегда на высоте. Короче бери, сверли, дарю.

— Э-э-э! А ну хорош разбазаривать имущество, — возмутился Всеслав.

— Я не разбазариваю, это для дела. А если ему удастся сломать алтарь, то это всё станет твоё. Значит, я не смогу отблагодарить парня. Так что не жмись. А будешь меня попрекать, — сверкнув зубами на чумазом лице, Локи коварно пообещал: — Я вон внучку твоему экскурсию по подземелью устрою. Покажу, что здесь есть…

— Чего? — дед кажется не понял намёка. — Ну покажешь и что?

Однако ответить Локи не успел. Ибо незачем тут устраивать разборки, когда надо делом заниматься:

— Давай не будем мешать людям, работать, — подхватываю викинга под локоток и задушевно предлагаю, — опасно тут нынче одному ходить, демоны с ума сходят. Кинется ещё кто. Пойдём, я посторожу, чтоб никто коварно со спины не напрыгнул.

— Да-да, — поддержал, Балагур, — могут напасть, — и шёпотом: — Не торопитесь, я сейчас рюкзак к парням раскидаю и догоню.

И ведь почти удалось свалить, уже на лестнице нас нагнал рык Всеслава:

— А ну стоять! Локи, а ну верни мне, внучка. Его же только пусти посмотреть, он же половину подземелья поиграться выпросит, а что не выпросит, то сломает.

— Не, не, — замахал руками Локи, — опасно там. Демоны с ума сходят, кинется ещё кто!

— Тьфу, — в сердцах сплюнул дед, — ну вот как так-то? Один друг называется, второй внук даже не называется, а самый натуральный. Так ведь спелись за моей спиной, ну вот почему?

— Потому что ты жадный! — сказано было хором.

— Кто я? — кажется, сейчас кто-то взорвётся от возмущения.

— Ага! — киваю.

— Ты-ты. Напомнить, как ты пытался не дать внуку ножик? — наклоняет голову к плечу Локи.

— Так у него уже был один, — рубанул рукой дед. — И вообще, нечего его баловать, вон отец всю жизнь потакал его прихотям, и что из него вышло?

— Отличный парень из него вышел, — Локи обнимает меня за плечо. — Ты не обижайся на него, Егор. По справедливости не заслужил ты два ножа, а Листик не заслужил эти свёрла. Но это с одной стороны, — усмехается и огорошивает, кивающего на его слова Всеслава: — А вот с другой, то если по справедливости: то ты заслужил второй нож, а первый тебе был подарен. И не просто так, а для того чтоб тебе было чем сражаться. И ведь ты был готов умереть сражаясь. А, мальчик?

Киваю, глядя на то, как дед недовольно хмурится и кусает губу, но в то же время не перебивает Локи. Который, вздохнув, продолжил:

— Мне кажется, он даже выбрал смерть в бою, когда ты предоставил ему выбор. Ведь я прав, а, друг мой? Так что, если по справедливости, то он имеет право на оба ножа. А вон тот юноша, увлечённо делающий дырки в алтаре? И, кажется, я начинаю верить, что у него получится. Да можно было бы не дарить ему свёрла, и он всё равно бы сделал всё, что от него зависит. Но сколько раз потом, он бы думал о том, что вот будь у него сейчас те самые свёрла, которыми он крошил алтарь в подземном городе дварфов? И каждый раз сожалел бы. А если к этому примешается горечь от того, что кто-то погиб, потому что у него не было тех самых свёрл? А всё почему? Потому что, кое-кто не знает, что такое дать награду авансом. Только по факту. Справедливое возмездие и награда, а, друг мой? Подумай, может всего бы этого не было? Всего-то дать награду авансом, и не предали бы тебя, не пострадала бы Всеслава, сын твой не остался бы сиротой и, возможно, был бы сейчас рядом с тобой. Не пропала бы внучка твоя, мать вот этого неплохого по сути парня. Ну и я не лишился бы лучшего друга и не загремел бы в эти проклятые катакомбы. Ну что молчишь?

Всеслав, как-то весь пригнулся, будто под грузом высказанных слов, а в глазах плескалась боль. Точно такая же как в словах Локи, голос которого к концу монолога становился всё печальней. Ясно было, что последний пример касался того, что было в прошлом. Кажется, он хотел что-то ответить, но не успел:

— Поберегись, — радостно выкрикнул Листик и добавил для особо древних персонажей: — Это, значит, дёргаем все наружу.

Взрыв, который устроил наш сапёр, не показался мне впечатляющим, даже ни одна каменюка не рухнула с каменного небосвода. Так лёгкий толчок в ноги, свидетельствующий о том, что, что-то всё-таки произошло и на этом всё.

Спускаться сразу не стали. Пришлось подождать десяток минут, пока пыль хоть немного осядет, иначе, не то, что дышать, смотреть дальше собственного носа никак. Но время ожидания скучным не оказалось. Кое-кто огрёб по полной. То есть Всеслав и я. И если с дедом всё понятно, он заслужил, то за что мне локтем в пузо прилетело не понятно.

Ну сами посудите, стою никого не трогаю, слушаю как бывшие боги ругаются, а сам всё думаю, как бы свалить с Локи куда подальше и накидать в рюкзак к Балагуру, что полезное. И тут аврал, все бегом. Все побежали и я побежал. Да-а-а…

А через пару минут из пролома в стене, прямо из облака пыли, появились чихающие и кашляющие бабульки, все три. И хотя бабульки эти выглядят весьма молодо и привлекательно, сварливость характера, по-моему, зашкаливает. Нет. Я согласен, на Всеслава правильно наехали. Он точно их забыл в здании. А вот за что, по-доброму улыбающаяся Алёнка, подойдя ко мне, развернулась спиной и врезала локтем в пузо? Я-то не забыл. Я вообще не знал где она. Чувствуете разницу?

— Белка, ты что шишек объелась? — шиплю сквозь зубы.

— Это за то, что надо мной все девки ржать будут, оказывается, тут все в курсе, чем мы в подвале занимались.

— И что? — придвигаюсь вплотную сзади и шепчу в ухо. — Сделала загадочное лицо, закатила глаза, и улыбочку такую, типа вам не понять…

— Ты ещё поучи меня, — отвечает едва слышно. — Пусть завидуют, козы драные.

— А чего дерёшься?

— Так полагается, — в голосе слышна смешинка. — Дала сразу — блять. Поломалась и дала — порядочная девушка.

Я хренею с женской логики, хотя в чём-то она права. Хм… Век живи, так и не поймёшь женщин. Ну да ладно, подумаю об этом потом. Что там с подвалом и алтарём? А с ним всё пучком, откололся от основания как миленький. На ружу его, кстати, выволокли Всеслав и Локи, где он был перевёрнут, «мягкой» стороной вверх. И Антошка принялся вновь сверлить. Казалось бы, что может помешать героической поступи нашего крутого сапёра? Правильно, севшие аккумуляторы, вовсе не рассчитанные на то, чтоб крошить алтари неведомых богов.

— Вот так и подкрадывается тихий северный писец, — почесал в затылке Балагур.

— Листик, без сверления есть шансы? — задаёт вопрос по делу командир.

— Боюсь, детонаторов не хватит, — качает головой Листик, — рвать надо малыми партиями, так что не уверен.

— Есть вариант, — подаёт голос Олег-Молот.

— Какой? — оборачивается к нему Листик.

— Мы как-то с Пьеро ковёр у него вешали, дрели не было, вот его батя и подсказал.

— Точно было дело, — кивает Петька, — только там бетон был.

— Так и били молотком по вертикальной стене, а тут горизонтальная и кувалдой, — рубанул рукой воздух Молот. — Я так понял, эти свёрла хрен сломаешь, если кувалдой стукнуть.

Все уставились на Локи, но тот замахал руками:

— Вы чего, я же не понимаю в этом, клянусь бородой Одина.

— Не сломается, — прозвучал уверенный голос Алёны.

Знаете, как выглядит перфоратор в исполнении спецназа? О-о-о! Это шикарное зрелище. Один держит длинными щипцами сверло, второй лупит кувалдой по нему, потом сверло чуть проворачивается и новый удар. Само собой ручки щипцам замотали тряпками, чтоб так сильно не отдавало вибрацией в кисти. И да, щипцы тоже принёс Локи, но дарить никому не стал. Признаюсь честно в начале держать сверло собирались пассатижами, но когда за них взялся Молот, а за кувалду Балагур. На Олега нашло просветление и он резко спрятал руки за спину и замотал головой. Так и появились щипцы. И слава Локи. Потому что, по сверлу иногда не попадали. Устали все. Сколько мы уже на ногах? И без сна?

Глава шестая

Много всего произошло с того памятного момента, когда общими усилиями мы всё-таки раздолбали тот злополучный алтарь. Антошка не подкачал и взорвал каменюку, развалив её на две части.

Дед очень быстро свалил по своим делам, впрочем, не забыв поблагодарить Листика и ещё раз извиниться. Локи тоже не постеснялся признать, что был не прав, считая, что наш сапёр не самый крутой. Короче говоря, вся нечеловеческая гоп компания, свалила куда подальше. Включая демонов и бабулек. И если я всё правильно понял, то даже с бабульками на скорую встречу рассчитывать не стоит, потому что на них свалится большая куча проблем. Ибо дед будет отсутствовать целых пятнадцать лет, у него накопился супружеский долг перед смертью. Жутковато звучит. И это не я придумал, это так дед выразился, когда прощался со мной. Заодно, очень настойчиво просил не умирать, а то вон дед и мама пропали неизвестно куда. Может и с концами.

Ещё сказал, чтоб я слушался Рогожина и… посмотрев на Маришку с Анюткой, тряхнул головой и повторил, чтоб слушался Руслана, ещё можно Степанычу доверять. На мой же вопрос:

— В смысле? А как же молодки-старушки? — только фыркнул.

— Ты бы ещё про Локи спросил, — и тут же не дожидаясь вопроса пояснил: — У них ветер в голове, пока. Вот когда научатся за свои решения сами же расхлёбывать… Хм… А пока десять раз подумай, стоит ли… — и многозначительно пошевелил бровями.

— Чего стоит? — чешу в затылке. — Ты это брось. Навёл тут тень на плетень.

— Да ничего не стоит, — вздыхает, — кот из дому, мыши в пляс. У них же шило в одном месте. Понятно, что специально они тебе вредить не станут, ни за что, но вот по глупости. Ну понимаешь?

— Да понятно, — отмахиваюсь, — бабы они и есть бабы.

— О! Хорошо сказал, — влез в разговор Локи. — Не по годам мудр, юноша.

— Ему вообще не доверяй! — дед тычет пальцем в Локи.

— Чего? — взвился тот. — Я не предатель.

— Это да, — соглашается Всеслав. — Но ты в наших реалиях вообще ничего не понимаешь, а шило у тебя в одном месте размером с хорошее бревно. Слушай, — прищурившись, хлопает Локи по плечу. — А давай, тебя с твоими демонами, зашлём в доверие втираться.

— К кому? — заинтересовался скандинавский хитрец.

— Да есть тут ещё один, наш старый приятель, — Всеслав склонившись к уху, что-то шепчет. Возможно имя. И как ни в чём небывало продолжает: — Демонов всех под себя подмял, старшим дерзить начал.

— Не хорошо дерзить старшим, — кивает Локи.

— Ну, а я о чём?! — подмигивает дед. — Заодно пообтешешься, в современных реалиях разберёшься, а там, глядишь, и я вернусь.

В общем, разбежались все, а мы вышли на связь и принялись ждать караван с базы. Ну как ждать… Наконец-то спать завалились. Когда выяснилось, что для того чтоб догнать Рогожина и Валькирий мы пёрли практически без сна и отдыха, а кое-кто так и вообще без сна. Валькирии предложили подежурить, пока спим. Капитан данное решение поддержал, а мы не стали спорить. Чего спорить, если от усталости, даже по сверлу не каждый раз попадали.

Не могу с уверенностью сказать, сколько времени дрых, да и неважно это. Мне приснился странный сон. А как ещё называть сон, который начинается со слов:

— Это не сон, но ты спишь.

— Как это? — удивлённо озираюсь. Ночной лес, небольшая полянка, на которой горит костерок и два бревна для сидения напротив друг друга. На одном сижу я, а с другой стороны огня Тунгус, крутящий ветку с насаженной на ней шкварчащей сосиской.

— Да просто, — пожимает плечами, — ты крути хавчик, а то сгорит, — и, улыбнувшись от того, как я вздрогнул и принялся вращать слегка подгоревшую вкусняшку, продолжил: — Ты сейчас дрыхнешь в подземном городе дварфов, но вот это, — откусывает кусок сосиски, — не сон. Ты попробуй, вкусно.

Рот вполне натурально наполняется слюной и ничего не остаётся, как последовать совету. Вкуснотища! Да это слабо похоже на сон, но в то же время… А пофиг:

— Рад тебя видеть, братишка, — откладываю недоеденный кусок на бревно и делаю шаг в сторону, чтоб обойти костёр. Тунгус вскакивает и подаётся на встречу. Обнимаемся, радостно стуча друг друга по спинам. — Это самый лучший не сон, — в горле встаёт комок, — если бы ты знал, братишка, сколько раз ты умирал у меня на руках…

— Я знаю, — отстраняется и, опустив голову, машет рукой, чтоб садился. — Это было одно из моих наказаний, одно только не понятно, почему ты видел это. Хотя, — улыбается, — последнее время совсем перестал умирать. Как же бесились черти в Аду когда мы с тобой прятались от них, а они ходили мимо и не могли нас найти. Хотя, ты, возможно, видел не их.

— Прятались мы, обычно, от нашего командира, — киваю. — Скажешь, что происходит? За что ты загремел в Ад? Почему мы сейчас здесь? И самое главное, чем я могу тебе помочь?

— Ну что, тогда по порядку, — смеётся. — Меня выкупили из преисподней, говорят, за меня отдали настоящий эксклюзив. Не поверишь, одна бабёнка умудрилась предать всё, что только можно. Там такой список, что даже меня отдали. Хотя, — усмехается. — Командир, говорил, что это ты её нашёл и ухайдакал. Так что спасибо, братишка.

— Чего? Командир?

— Да, — кивает, — он последнее время много времени провёл, натаскивая меня. Привет ему передай и попрощайся за меня. А то мне только с кем-то одним разрешили попрощаться. А ближе тебя у меня никого нет.

— А как же семья? — удивляюсь.

— Семья, — пожимает плечами. — Всех кто у меня был, убили, когда я ещё пацаном был. А семья Антона… — замолкает и, сглотнув, продолжает: — Не было у него семьи, родственники были, а семьи не было.

— Антона? Подожди. Капитан, говорил, что тебя Антон зовут.

— Не меня, — качает головой, — парня которого я убил ради документов.

— Ты? — удивлённо пялюсь на Тунгуса.

— А за что, ты думаешь, меня в Ад то отправили? Хотя не только за это, — вздыхает. — Я просто молодо выгляжу, вот и решил в армии отсидеться, да новую жизнь начать. Но не успел.

— Подожди. Стой. Отсидеться? Новую жизнь?

— Это длинная история, — качает головой, — а у меня мало времени. Но если вкратце, то я киллер, Егор. В основном снайпер, как ты понимаешь. И хотя гасил я таких же мразей, как и те, кто заказывали первых. Хм… Иногда заказчиков тоже приходилось убирать, — достаёт из-за спины пачку с сосисками: — Будешь? — киваю. А Тунгус тем временем продолжил: — Это же так мудро, спрятать концы в воду, убрав исполнителя. Вот меня и попытались убрать. Наследил. Ты наверняка успел на гражданке застать шумное убийство замминистра?

Киваю, покручиваю сосисочку над огнём:

— И кого он заказал?

— То есть тебя не волнует, что я грохнул этого человека. А заодно и двух его охранников?

— Не-а, — мотаю башкой, — знаю я его. Не близко, но знаком. Мразотный был человечишка.

— А охранники? — не унимается Тунгус.

— А что охранники? — пожимаю плечами. — При таком хозяине, ручки у них тоже в дермеце, да и кровушки думаю хватает. Не знаю, заслужили ли они смерти, но это была их работа. Тем более если я правильно понимаю, они тебя должны были грохнуть? — кивает. — Ну туда им и дорога.

— То есть ты меня не осуждаешь? — смотрит странным взглядом.

— Осуждаю, — качаю головой. — Как же без этого. Но я и сам не белый и пушистый. А ты, чуть ли не брат мне, так что плевать.

— Вот и я об этом, — кивает.

— О чём? — отрываю взгляд от уже почти идеального вида сосиски.

— О том, что был счастлив от того, что словил твою пулю.

— Что?! — роняю сосиску в огонь. — Пожрал, млять, — выхватываю ветку, которая заменяет мне шампур и принимаюсь сдувать угольки.

— Держи, — протягивает пачку с сосисками. — Возьми новую.

— Отстань, суицидник, эта только вкуснее стала, — отмахиваюсь.

— Не суицидник я. Брат у меня был, младший, убили его, — грустно вздыхает, — Анна, это которая твоя бабка, как выяснилось, как-то по-умному это обозвала. Но смысл в том, что ты вроде, как семьёй моей стал. Наверное, поэтому ты меня видел и даже в Аду помогал, — и смотрит на меня глазами побитой собаки, я аж поперхнулся и закашлялся.

— Да не был я в Аду!

— Был, — качает головой. — Не должен я тебе этого говорить, но дальше фронта не пошлют, — улыбается. — Ты просто не помнишь, братка, нельзя живым помнить. Ты запомнил другие картинки. Вот помнишь же, как мы прятались, но было и другое.

— Хм… — першение в горле прошло. — Мне как-то приснилось, что мы с тобой бежим по раскалённой пустыне, и тут из-за бархана выбегает здоровенная тварь…

— Ага… — кивает. — Всё-таки что-то помнишь. Собственно, твой дед за меня переплатил изрядно, я же, как чемодан без ручки. И на перерождение отправлять нельзя, грехи не пускают и в преисподней держать накладно. Ты же, как поручик Ржевский: явился, по рогам настучал, всем кто под руку попался, в карманы всем нагадил и проснулся. Меня даже последнее время в отдельном месте держали. Чтоб тебе это место приятным казалось и ты не начинал меня спасать, — улыбается.

— Погоди, а сейчас? — вглядываюсь в темноту. Вдруг, там демон какой, ещё по рогам не получал сегодня.

— А сейчас я пришёл попрощаться, братка, — встаёт, — труба зовёт. Пора спасать Вселенную, — улыбается. — Попрощайся с командиром, парням только не вздумай ничего говорить.

— Да понятно, дед, уже жевал про это. Дескать, знание о том, что есть второй шанс и прочая, — кривлюсь, как от зубной боли.

— Не строй рожи, — лёгкий удар в плечо, — всё верно. Ванька вон наш, улетел наверх за милую душу. Скоро на перерождение пойдёт. А всё почему? Потому, что от чистого сердца поступок совершил. Но мне действительно пора.

Крепко обнимаемся на прощание и Тунгус шепчет в ухо:

— Надеюсь, встретимся, — и, отстранившись, добавляет со смехом, — только у меня будет другая рожа.

— А как твоё настоящее имя?

— Кирилл… — прошелестело в темноте.

Не знаю. Возможно, кто-то другой на моём месте давно бы бился в истерике, от того, что от него многое скрывают и недоговаривают, а иногда и просто в наглую молчат. Пытался бы узнать, задавал бы вопросы, пытаясь выяснить, а что такое происходит?

Но я это я, и мне пофиг. То есть мне, конечно, интересно, куда это понесло Тунгуса и главное зачем? Но ещё в детстве усвоил урок, что есть вещи, которые знать вредно. Поэтому спросить, конечно, можно… Вот и спросил Рогожина о Тунгусе, предварительно передав от него привет.

— Да я без понятия, — Руслан чешет в затылке, — надо было помочь подготовить его. Я помог, — и пояснил озадаченному мне: — Ты вот перед походом сюда заметил, что я редко появлялся?

— Да мы все заметили, — усмехаюсь.

— Ну вот, — вздыхает, — только не спрашивай меня, как я живой мёртвого учил. Вот вроде спал, а уставал так, как вы не уставали в первый месяц тренировок со мной. И это, — перейдя на запредельно тихий шёпот, так, чтоб никто не подслушал, добавил, — куда его отправили не спрашивай, не скажу.

Вот и поговорили.

Глава седьмая

Вообще Рогожин последнее время какой-то нервный стал. Истерику прямо закатил, по поводу того, что мы якобы, завтра умрём, просто потому, что не испытываем страха. И с чего такие выводы? С того, что я проболтался о том, как мы на ящерах катались? Ну серьёзно, что здесь такого? Да я бы в жизни себе не простил, если бы не оседлал динозаврика. Никто же не покалечился, пара синяков не в счёт. Тем более, что нам выдали фотоаппарат, для того чтоб снимать, если встретим, что-то странное. Да-да. Я в курсе, что нам никто не позволит вынести эти фотки ни в каком виде, ни в цифровом, ни в печатном. Но… Есть одно маленькое но. У нас есть Маркони. Который, для начала, замутил SD флешку для фотика, даже две. Димас, а не Балагур! Куда катится мир? Я был просто в шоке:

— Балагур, как так-то? — Вовка только развёл руками, признавая, что виноват.

Но ларчик просто открывался, вместе с кучей учёных, к нам в подземное царство прибыли специалисты по компьютерам. И кто бы сомневался, что среди них окажутся две пассии Димаса. Которые были жутко возмущены его просьбой, так как это не шутка, а нарушение регламента. За такое не только с работы попрут, но ещё и закрыть могут надолго. Так что буквально на следующий день у Маркони было две SD-карты. Переданные ему, естественно, тайком, от второй подруги и вообще от всех. Без палева так сказать. С соблюдением всех шпионских традиций. Хотите знать как? Посредством поцелуя. Серьёзно, я не вру! Девахи на полном серьёзе, встретив Димаса засосали его, каждая по очереди. И как тот потом нам жаловался:

— Прикиньте, сперва, одна вместо языка что-то в рот запихнула, чуть не подавился. И тут вторая целоваться лезет, ну думаю капец, сейчас спалит. Хотел кашлянуть, чтоб незаметно в кулак выплюнуть, но фиг там. Уже в дёсны жахают, ну думаю, всё. А нет, тоже вместо языка хрень в рот пихают. Так что обошлось. Но верите нет, мужики, я в шоке от этих баб. И самое главное, — поворачивает голову к Балагуру. — Вот только брякни что-нибудь, про хрень, рот и не привыкать!

— Даже не думал, — Вовка возмущённо машет руками, — делать мне нечего. Хочешь, привыкай, дело твоё.

Ну, вы же сами понимаете, что имея возможность, было грех не нащёлкать пару кадров, пару сотен кадров. На рыло. Ну, право слово, что тут такого? Сразу же понятно, что фотошоп. Так что, почему бы и не вставить в дембельский альбом? Главное не спалиться и унести эти флешки с подземной базы. И у Димаса был план, как это сделать. Тихо и незаметно. Главное, как он выразился:

— Чтоб счётчик кадров на фотике совпадал, с количеством сделанных снимков. А это легко.

Ну и скажите теперь, был ли у меня выбор, кататься на ящерице или нет? Так что зря Рогожин так беснуется, нормальные мы. Хм… Хорошо, почти нормальные. Однако помирать мы не будем, завтра или в ближайшее время. Но Руслана заусило и он, ответственно, решил нас научить бояться? Ну серьёзно? Вот чем меня теперь можно испугать? Я имею ввиду, чтоб внутри всё похолодело, чтоб страх сковал. С трудом представляю. Но это же не значит, что я вообще ничего не боюсь?

Вот простой пример. Возьмите и положите на пол дощечку шириной сантиметров десять и пройдите по ней. Получилось? Уверен, что да, и без всяких проблем. А теперь эту же дощечку киньте через пропасть? Ну и как? Она неожиданно стала очень узкой и ненадёжной. И по ней уже не пройдёшь, быстро перебирая ногами, а только ме-е-е-едлееено их переставляя, ещё и покачиваясь из стороны в сторону. Адреналин бьёт в голову, заставляя подрагивать ноги. Это всё страх. Вот его я больше не испытываю. Но при этом понимаю, что могу упасть. Вся штука в том, что теперь могу контролировать то, сколько адреналина выплёскивается в кровь. Точнее не так. Как говорится, нет у меня шприца и линейки, чтоб точно отмерять. А вот мой организм, сам знает сколько надо, чтоб если упадёшь, хватило реакции ухватиться руками. Но в тоже время ноги и руки уже не дрожат, дух не захватывает над пропастью. В общем, красота. Но у Рогожина своё мнение.

Хорошо Степаныч нас спас, он тоже появился у нас с первой партией учёных. Явился на дикие крики Рогожина, после того, как тот разогнал учёную братию и принялся нас воспитывать. Послушал его, послушал и предложил не дурковать:

— Руслан, ты чего взбеленился. Нормальные они.

А когда Рогожин начал доказывать, что бесстрашные живут до первого танка, на который прут с одним ножом.

— Ну с ножом тоже можно танк завалить, если подумать, — усмехается Степаныч, — пойдём, я тебе докажу.

Вот так мы всей организованной толпой и отправились из этого подземного города в другой, километра три по тоннелям. Пробежались немного. За это время капитан, вроде под остыл немного. И когда мы прибыли на место, к разлому посреди соседнего города, кстати, практически близнеца, того первого. Рогожин уже был спокоен и уравновешен. Всё-таки доконало его всё происходящее. Он же практически всё время сидел, уйдя в себя и, похоже, пытался спасти своего пернатого друга. К слову, со своим я тоже пытаюсь разговаривать, но пока не получается. Хотя, порой кажется, что где-то на грани сознания откликается сонный, детский голосок.

Ну, а мы, подойдя к расщелине, которая пересекала почти весь город, остановились. Хотя если быть точным, это была дыра на нижние уровни, и там чуть с боку даже подъёмник есть, наши установили. Мы на нём постоянно катаемся, для зачистки нижних уровней от заселившей их живности. А животин там просто куча. Да и площади такие, что ахнуть можно. А если надо на другую сторону, то можно просто обойти, там с одной стороны почти сто метров целого пола до стены, с дрогой метров тридцать. Ну не делать же мост, через пяти-семи метровую пропасть просто потому, что лень пройтись, пару сотен метров.

И вот Степаныч скомандовал:

— Так, бойцы, нам надо на другую сторону, — мы послушно развернулись и побежали в обход, в след прозвучало: — Отставить.

Ну, а чего? Развернулись и потопали обратно, на лицах у всех выражение полного спокойствия. Начальство дурковать изволит, всё нормально.

— Вот здесь надо перебраться, — Степаныч машет рукой на пролом в районе дороги. — Мажор, времени пол часа, на то чтоб решить эту задачу. И учти, подъёмник разбирать нельзя, — тычет пальцем в сторону местного лифта.

Тяжело вздыхаю, а ведь у меня были насчёт него идеи. Остаётся только кивнуть и приступить к разработке плана, без помощи подъёмника. Руслан же со Степанычем отошли в сторону, чтоб не мешать полёту мысли.

— Надо верёвку перебросить, — тут же предложил Пьеро.

— И за что мы её зацепим? — возразил Молот.

— А может, Лаки метнём? — предложил Балагур. — Он лёгкий.

— Голову свою метни, желательно вон в ту стену, — огрызнулся Сашка.

— Ну ты чего? — не сдаётся Вовка. — Мы тебя верёвкой обвяжем, если что выдернем.

— Вова, — ласково так спросил Санек, — тебя с утра ещё на х…й не посылали? Так ты иди, пока не послали. Метатель хренов.

— Да ну вас, для вас стараешься… — обиделся Балагур.

— Так отставить, — командую, — вы ещё подеритесь горячие подземные парни. А ты Балагур ересь не неси. Тут метров семь будет, добросить можно попробовать, но можно и не добросить. Или, например, верёвка порвётся и Санек тю-тю. У нас там сейчас никто не гибнет, поэтому, давай что-нибудь не настолько кардинальное.

— Предлагаю, «кошку» вон в то окно, — Маркони показывает на здание стоящее буквально, в паре метров от пролома, но на десяток метров в сторону.

— Дед, — оборачиваюсь к отцам-командирам, — надо прям здесь или можно сдвинуться вон туда на десяток метров.

— Валяйте, — разрешает тот.

Ну так это другое дело! Метнули «кошку», с третьей попытки попали. Обвязали Лаки верёвкой, и тот, повиснув верх ногами, шустро перебирая руками и цепко скрестив ноги оказался на той стороне. Где довольно быстро отыскал к чему надёжно примотать шпагат. Правда пришлось связывать три верёвки, иначе не хватало закрепиться с обоих сторон, но в результате справились. Натянули, как следует, чтоб не качалась туда-сюда. Затем обвязывались с нашей стороны страховкой и бегом на другую сторону. Тут главное быстро ноги переставлять. Тогда равновесие вообще особого значения не имеет, это как на велосипеде. Стоять сложно, а стоит поехать…

— Ну убедился? — усмехнулся Степаныч.

— В чём? — Руслан наморщил лоб. — Вместо того чтобы протянуть две верёвки, чтоб по одной пройти, а за другую держаться, устроили аттракцион — «Не упади в пропасть» называется.

— А было у них время крепить вторую верёвку? Не так просто найти где. Это же не в лесу к дереву привязывать. Но главное-то они сделали, страховали друг друга. Так что не паникуй, Руслан, вполне возможно, что наши отморозки ещё чуть больше замёрзли. Но дураками не стали.

— Да вижу, — сдался Руслан. — Но ты видел, что они устроили, с этим полковником?

— Не они, а Мажор, не путай. К нему вечно начальство неровно дышит. А полкан тот, реально берега потерял. Да и какой он полковник? Так, командир пробирок и пары лаборанток.

— Не скажи, — усмехается капитан. — Думаю, там побольше, чем пара лаборанток.

— А не всё ли равно? Хотя надо бы Мажору профилактическую беседу провести, по поводу субординации.

— А смысл? — качает головой Руслан. — Он же считает что прав. А значит, всё мимо ушей пропустит. Давай-ка погоняем их по бою в узких коридорах, тут наверняка найдутся такие, а то мало ли, вдруг абордаж, а навыков никаких, — и довольно хохотнул. — А всем скажем, что наказали, глядишь и полкан тот припухнет.

— А если нет? Ты-то ему чуть руку не сломал.

— Значит сломаю…

Глава восьмая

Вот чего не отнять у командира, так это таланта портить настроение от пусть и маленькой, но победы. Мы в заданное время уложились? Уложились. Подъёмник не сломали? Нет. Молодцы? Ну, а кто спорит? Никто. Рогожин нас даже похвалил. Коротко разбежавшись, перепрыгнул этот разлом в преисподнюю, все восемь метров, и говорит:

— Молодцы! Успокоили мои расшатанные нервы, убедили, что степень дурости у вас в норме, — и, обернувшись на Степаныча, который как раз собирался пробежаться по натянутому шпагату на нашу сторону, рявкнул: — Стоять? Ты что бессмертный? А ну обвязался верёвкой и метнул сюда конец.

— Ой, да я по такому широкому мосту, — прапор машет рукой на верёвку, перекинутую через пропасть, — могу с завязанными глазами и с самоваром в руках пройти.

— Ты что совсем страх потерял? — начал заводиться капитан. — Ты чему молодёжь учишь? — и зло, сверкнув глазами, замолчал, чтоб не мешать Степанычу, который быстро и ловко заскользил по верёвке. А когда Дед спрыгнув на землю раскинул руки и, улыбаясь во все зубы, крикнул:

— Алле ап…

То Рогожин просто подошёл к нему и незамысловато врезал в глаз. Облегчённо вздохнул и радостно поведал:

— Аж легче стало, — и, глянув на то, как прапор, обиженно сопя, прижимает руку к пострадавшему глазу, резюмировал: — Ох, не там я дурость искал.

— А сам-то? — возмущается Дед.

— А что со мной не так? — удивляется Рогожин.

— Ты вообще пропасть перепрыгнул, — машет правой рукой прапор, левой прикрывая пострадавший орган зрения.

— Так это же в обучающих целях, — Рогожин укоризненно уставился на Степаныча. — Показать, что это возможно. Сейчас будем тренироваться, — и обернувшись к нам, спросил: — Эй? А куда все подевались?

— Ну вот, — задумчиво протянул Степаныч, — а ты говоришь, угробятся. Всё нормально у них с инстинктом самосохранения. Так что зря ты боялся.

— Да я теперь не за них, я за тебя боюсь, — капитан навис над прапорщиком, — ты чего без страховки попёрся?

— Да отстань ты от меня, — Степаныч недовольно отпихнул Рогожина, убрав руку от абсолютно не пострадавшего глаза, — нет никого, попрятались. Это тебе не по снегу бегать, дураков нет, через эту дырку сигать, — опасливо заглядывает в пропасть. И главное, чего ты добиться хотел?

— Показать, что они молодцы, так как обвязались страховкой.

— А просто сказать? — и, не ожидаясь ответа, уточнил: — Ты что реально хочешь заставить их прыгать?

— Да, — Рогожин кивает и тут же добавляет открывшему рот Степанычу, — но не через пропасть. Что я дурак, что ли? Так… в длину. Просто посмотреть, кто что может. Да заодно научить, как правильно приземляться.

— Тогда нахрена, мы этот цирк устроили? — раскидывает руками Степаныч.

— Так ведь нет никого! — в тон ему радостно оскалился капитан. — Если бы я на тебя не отвлёкся, никто бы не свинтил, зато теперь точно знаю, что даже отморозки хотят жить. А сейчас готовь блокнот.

— Зачем?

— О-о-о… — Рогожин закатил глаза, — будешь записывать холодящие кровь подробности того, как наши героические парни спасали мир, пока мы тут лясы точили.

— Ты их для начала найди.

— Да куда они денутся? — усмехнулся Рогожин.

— Да куда они делись? — этот вопрос был задан через два часа бесплодных поисков.

— Пошли в лагерь, жрать захотят, сами придут, — предложил Степаныч.

— Да вы охренели? — ещё через двадцать минут выдал капитан, обнаружив нас… в столовой. Ну, право слово, чего валяться на холодных камнях, если можно этого не делать. Поэтому Рогожин нас и не нашёл — мы не прятались. Просто обошли пропасть с краю и свинтили в лагерь. Всё равно получать, так какая разница за что?

Кстати, получать не пришлось. И, знаете, кто нас отмазал? Не за что не поверите. Балагур. Да я сам в шоке!

— Командир, ты же сам сказал, что будем тренироваться, вот мы быстренько и рванули тренироваться на полигон наш. Ещё и думали чего ты так долго?

— И к какому выводу пришли? — с сарказмом уточнил капитан.

—Решили проверить, может, ты в столовке нас ждёшь? — и такой правдивый взгляд был в тот момент у Вовки, что даже я поверил. Тем более, что такой взгляд был у всех. Но самый главный аргумент прозвучал в конце: — И ещё мы пирожки с печёнкой отжали у этих, — Вовка махнул рукой в сторону толпы учёных и их подручных, голов в тридцать, во главе с давешним полканом, которые время от времени зло зыркали в нашу сторону.

— Кхм… С печёнкой? — Рогожин подобрел прямо на глазах, выхватывая пирожок прямо с одного из двух огромных тазиков, которые стояли на столе. — С капустой, — обиженно протянул Руслан, недовольно пережёвывая.

— Так это, — вмешиваюсь, — эти «упыри голодные» налетели откуда-то и давай всё сгребать, что было. Ну, думаю, всё, останемся голодными. Но когда вопрос стоит о еде, Молоту нет равных, он два тазика ухватил, на что рук хватило. Можно сказать, из под носа увели.

Джинн, ты бы слышал, как они возмущались, мол, они работают. А мы тут только под ногами путаемся, ничего нормально сделать не можем. И вообще охрана должна есть во вторую очередь! Прикинь?

— Мы не охрана, — прочавкал Рогожин, всё-таки нашедший себе уже три пирожка с печенью, просто разламывая их. Остальные тут же расходились по рукам, мы не привередливые. Командира задобрили, а там хоть с мясом, хоть с картошкой.

— Вот-вот! — воздел вверх палец Балагур. — Поэтому Мажор и предложил купить пирожки.

— Кхм… — поперхнулся Степаныч, — они же бесплатные. Не пугай меня так, Мажор.

— Ну не бить же их, — пожимаю плечами.

— Даже не знаю уже, — как-то задумчиво протянул капитан, сверля взглядом учёную братию.

— Ну и что ты им предложил? — уставился на меня товарищ старший прапорщик.

— Чеку.

— Какую? — не въехал Степаныч.

— От гранаты.

— Зачем она им? — удивлённо машет головой прапор.

— Чтоб в гранату вставить, — поясняю, вгрызаясь в пирожок наполненный яйцом и луком.

— Он же им перед этим гранату подарил, — не выдержал паузы Балагур. — Подошёл к этому орущему полкану и сунул в руку гранату. На, говорит, подарок. А это моё и выдернул чеку…

— А потом предложил купить? — заржал Степаныч. — Отличный бизнес!

— А если бы у него рука разжалась? — недовольно буркнул капитан.

Перекатываю через стол ту самую гранату, капитан выкручивает взрыватель, улыбается:

— Ну вот, такую хорошую вещь сломал.

— Командир, прости, — опускаю голову, — я в курсе, что сегодня накосячил, когда сцепился с этим недополканом. Но ты бы знал, как он мне майора Крымова напомнил — замполита незабвенного. Стоит, орёт, а мне ему шею свернуть охота. И сейчас… — сглатываю, — вчера пацана из охраны, с седьмого поста, мышь едва не насмерть погрызла, увезли в больничку, надеюсь, выживет. А три дня назад парню руку отъели, по локоть. А почему? Потому что, два учёных утырка забили на сирену. Теперь хороший мужик, инвалид на всю жизнь. А эта мразь, про то, что они должны после них жрать, что останется…

Повисла напряжённая тишина. Парни сосредоточенно молчали, пережёвывая пирожки.

— Спасибо, Мажор, — неожиданно выдал Молот.

— А?

— Да я как раз думал, каким тазиком ему двинуть, как Буриданов осёл, не мог решить какими пирожками пожертвовать. И тут ты с подарком. Прям спас ты, братка, половину пирогов. Так что, командир, меня, если что, вместе с Мажором наказывай.

— И меня, — вздохнул Лаки.

— А тебя за что? — усмехнулся Рогожин.

— Так ведь я думал, что Мажор ему всекёт, когда он к нему подходил и разнимать не собирался.

— Если только прихлебателей разогнать, если полезут, — задумчиво протянул Балагур. — Да, Мажор, красиво ты разрулил, — наши парни одобрительно зашумели.

— Вопрос в другом, как этот тип оказался здесь? — задумчиво протянул Руслан. — Одно из двух, либо он тоже чей-то родственник и пора разобраться с этим, либо супер учёный с дурным характером. И возможно это лечится…

— Через печень? — влез Балагур.

— И через почки тоже, — театрально вздохнул Руслан. — Сейчас тренироваться, а вечерком, после работы, проведу-ка я ревизию моральных качеств некоторых полковников.

— Сейчас.

— Что? — приподняв бровь, Рогожин оборачивается ко мне.

— Там в общем-то неплохие люди, — киваю в сторону учёной братии. — И здесь во время нашего… — на мгновение замолкаю, пытаясь подобрать верное слово.

— Мероприятия, — подсказывает Маркони.

— Да, именно мероприятия, — благодарно киваю Димке за подсказку, — здесь были пара ребят из охраны.

— Та-а-ак… — Рогожин трёт подбородок и, цыкнув зубом, признаёт: — Это плохо. Даже просто пренебрежительное отношение к безопасности учёных, может привести к жертвам. Эти-то вообще себя защитить не смогут. Ладно, выбора нет. Тихоня, Маркони со мной поедете, отвезу утырка Васильеву, пусть займётся. Заодно задам пару вопросов Ефиму Петровичу, то у него безопасностью зять заведует, при чём плохо заведует. То учёными руководит тип с манией величия и барскими замашками. Боремся за чистоту кадров, а тут такой гнус. Не пора ли, пора?

— Руслан, Руслан, ты это погоди, не пори горячку, — подал голос Степаныч. — Это же Фима.

— Ой, отстань, — отмахивается Рогожин. — Не может руководить, пусть на пенсию валит. А раз полез в начальники, так будь любезен. Мог бы лабораториями руководить, но ему всю базу подавай. Пусть отвечает. Или считаешь, что неправ?

— Да прав, прав, — отмахивается Степаныч. — Но ты не горячись только, всё-таки это Фима…

— Не трави душу. Без этого тошно.

— Давайте-ка, парни, подробности, что и как случилось, кто виноват в том, что ребята из охраны пострадали, а то мало ли…

А причина одна. Слово дисциплина учёным неизвестно, вроде и звания у них есть поголовно, а толку ноль. Не буду тратить ваше время, рассказывая о том какую речугу толкнул Рогожин, подойдя к столам с учёной братией. Оно вам надо маты слушать?

Короче устроил он им внушение, по поводу того, что не стоит пихать свой нос туда, куда… в общем, накрутил хвосты, а когда полкан, начал вякать, кивнул парням и они его очень не вежливо скрутили.

Потом наорал на появившегося начальника охраны, которого, скорее всего, позвали парни, которые, видели наше «мероприятие» с пирожками, за то, что учёные разболтались и вообще плевать хотели на безопасность. На робкие возражения заявил, что он изволит, увозить арестованного на разборки, забирает с собой Степаныча и Тихоню, а за тем, чтоб больше никто не пострадал, и, самое главное, подтянулась дисциплина, присмотрит самый лучший старшина всех времён и народов. И только тогда соизволил вернуть мне гранату, которую я ему давал посмотреть.

Чего это все резко бледнеть начали? Эх, если бы я знал, с чем вернётся Рогожин через три дня, тоже бы бледнеть начал, заранее.

Глава девятая

Неисповедимы пути человеческой психологии, ведь буквально недавно, каких-то несчастных три дня назад, учёная братия всем скопом считала, что Рогожин оборзевший тип. И вот, сейчас, с ним там разберутся и объяснят, что не стоило ему хватать под белые рученьки того полковника. А уж то, что он имел наглость заявить, что какой-то старшина теперь будет указывать им, как жить… Старшина! Майорам, капитанам и дальше по списку, это же уму непостижимо.

И вот Рогожин уже практически отец родной, чуть не на руках готовы носить, лишь бы он занял нас чем-то ещё, а не присмотром за ними, ни в чём не виноватыми, всё делающими строго по предписанным инструкциям. Хотя нет. В самом начале, когда он вернулся, то на капитана высыпалась целая куча жалоб, на что он просто предложил скататься в отпуск. Мол, устал от их нытья и уходит в отпуск на недельку… И всё, как отрезало…

А представители охраны не жаловались, от слова вообще, они были довольны, как кони, которым насыпали овса и не погнали в поле. Тот же майор Афанасьев, начальник охраны лагеря, оказался отличным мужиком. Невысокий, слегка полноватый, с шикарной плешью, но с юмором и самое главное без ненужного гонора.

Вот когда Рогожин только уехал, мы всё ещё в столовой были, Афанасьев подошёл и говорит:

— Вот скажи мне, старшина, может ли капитан приказать майору, чтоб он подчинялся старшине?

Встаю и даванув улыбку во все зубы, пожал плечами:

— Без понятия, товарищ майор. Но факт, что если для того чтоб всё было в порядке, понадобится кого-нибудь посадить на будку с рогаткой, чтоб он своим грозным видом отгонял грызунов и рептилий, то этому, кому-нибудь, придётся туда залезть.

— Ты это к чему, старшина, — с хитрым прищуром поинтересовался начальник охраны.

— К тому, что проблема-то не в ваших бойцах, ведь так?

Кивает и, крутнув головой, хрустит шеей:

— В большинстве своём ни один из этих заучек даже срочную не тянул, а у всех звания. Вот и как моим парням быть? Если им приказали не мешать? И бросить они их не могут, так как есть приказ охранять. Вот и попали ребятки под раздачу. И ведь что обидно, на этих ни царапины. И всё продолжается… Вадик вон без руки остался. А если Серёгу не спасут? Вот бы их заставить детишкам малым сказать, что… — и нервно дёрнув шеей, резко сплюнул через плечо, — не дай бог, конечно.

— Это были важные эксперименты, — раздался недовольный голос из-за стола учёных, которые не столько ели, сколько обсуждали весь ужас произошедшего с их начальством.

— Важнее жизни? — вспыхнул майор.

— Не говорите глупостей, — раздался уже другой голос. — Нам очень жаль, что так получилось с вашими людьми. Это был несчастный случай.

— Это была халатность, — начальник охраны начал покрываться пятнами.

— Не забывайтесь, майор, — на ноги поднялся седоволосый учёный. — Это ваша работа, рисковать жизнью.

— Верно, — глаза начальника охраны сузились. — но есть инструкция, которую вы нарушили.

— Мне жаль ваших людей, — седоволосый, пожимает плечами, — но наука требует жертв. И есть эксперименты, которые, нельзя прерывать.

— Да ты, — майор шагнул вперёд, но остановился, упёршись в выставленную мной руку.

— Отставить. Простите, Андрей Алексеевич, но бить морду учёному в столовой, это не очень хорошо.

— А гранату дать в руки это нормально? — огрызается в мою сторону.

— Тоже нет, но дайте-ка мне инструкцию вашу почитать, очень я люблю всё делать по инструкции. Хлебом меня не корми, лишь бы всё по уставу было, — и счастливо улыбнулся, понимая, как это бредово звучит. Но чего уж там, пару дней пока Рогожина не будет, поживём по инструкции и уставу. Не рассыплемся.

— Хм… — майор, с уважением посмотрел на меня и довольно улыбнулся. — Верно говоришь, старшина, устав и инструкция великая сила. Пойдём, почитаем вместе.

А когда мы вышли, оставив учёную братию недоумённо переглядываться, Афанасьев спросил:

— Слышь, старшина, а гранату ты Егорову настоящую дал или учебную?

— Егоров, это я так понимаю, тот полкан, — кивает. А я, недолго думая, просто подал ему гранату. Другую.

Майор осмотрел её со всех сторон, даже понюхал, хмыкнул и выкрутил взрыватель:

— Настоящая, — выдохнул он удивлённо, — эх, спасибо, подполковнику Васильеву за инструктаж. Святой человек!

— Чего так? — улыбаюсь. — Виктор Петрович, конечно, мировой мужик, но чтоб святой!?

— Ну, а как же, — закивал, Афанасьев, — он же мне сразу сказал. Не связывайся с Рогожиным, скажет что, сделай, не лезь на рожон и отморозков его стороной обходи, — и, хохотнув, продолжил: — А то говорит, зелёнкой лоб намажут и к стенке поставят.

Ну Васильев, нашёл что вспоминать, мы же тогда кофе пили, а в нём какой-то наркотик был. Спасибо полковнику Акимову, помешал шлёпнуть гада.

— Э, парни, это что не шутка была? — поинтересовался майор, дёргая головой, заметив, как я поджал губы и ткнул в бок Балагура, который начал радостно скалиться. Ибо это была его идея… (Подробности в первой книге)

— Шутка, товарищ майор, конечно шутка, — хлопаю честными глазами. — Вам совершенно нечего бояться, вы же не бандит.

— Я нет, — вздрагивает Афанасьев, протягивая мне гранату, — но боевикам не завидую.

А ещё через два часа, когда прочитал план действий на завтра, Афанасьев, ещё раз произнёс:

— Святой человек Васильев, как есть святой!

Вот и получается, что всё познаётся в сравнении, не ценили отличных парней из охраны? Не уважали майора Афанасьева? Ну-ну… До четырёх утра проводили эксперименты? Молодцы. Родина вас не забудет. Вот только у нас тут по расписанию зарядка. Кто сказал, что вас не касается? Вы майор? Значит военный. На зарядку. И не надо выть, что вода из шланга холодная! А как вас ещё разбудить? Не бить же. Хотя это тоже вариант. Ах вы готовы бежать? Ну вперёд.

А когда парочка учёных под присмотром трёх охранников и Балагура… Вам уже страшно? Так вот, когда они наткнулись на стадо мышей, в десяток голов, которое решило ими подхарчиться, а некоторые мышки тут достигают размаха крыльев, как взрослый бык. Надо отметить, что при первой встрече этих грызунов с Балагуром, нам очень повезло. Это, оказывается, был подросток. В общем, Вован долго думать не стал, скомандовал:

— Дёргаем отсюда.

И охренел, когда тот самый седоголовый учёный рявкнул:

— Отставить, у нас оборудование включено, его нельзя выключать сейчас. И трогать тоже нельзя, могут сбиться параметры.

— Так бросаем его здесь, — прошипел Балагур, — потом заберём.

— А если мыши попортят оборудование? Так что вызывайте подмогу и занимайте оборону, младший сержант, будем надеяться, что мыши нас не заметят.

И тут приборы запищали, мышки возбудились, а Балагур привёл неотразимый аргумент в корпус, да так, что учёный тут же вырубился и прилёг ему на плечо. Кстати, второй парнишка оказался с понятием, и после пинка побежал сам. Да так хорошо, что Вован его всего два раза нагнал, чтоб добавить ускорения.

Оборудование, естественно, бросили, и самое главное, никто не пострадал! Ну, кроме самолюбия седого, который оказался тоже майором, и пары синяков на заднице второго. И тут пришла минута триумфа Афанасьева! Он просто лучился от счастья, когда зачитывал параграф из инструкции о том, что во время выхода из лагеря, старшим является тот, кто отвечает за безопасность. То есть это не Балагур напал на старшего по званию и не из-за него был сорван эксперимент и потеряны приборы, которые мыши, кстати, погрызли. А, именно, учёные не выполнили прямой приказ старшего группы, не собрали приборы, когда было сказано, тем самым, именно они и виновны в их порче. И вообще, разошёлся Афанасьев не на шутку, все грехи припомнил. Ведь данная инструкция существовала изначально. Вот только, что может сделать какой-нибудь сержант, когда на него рычит полковник или там майор и грозит трибуналом, если ему сорвут замеры? Правильно, только хорошей настроение на весь день, если ты почитал инструкцию, клал болт с пробором на всех этих заучек и тебя зовут Балагур.

Так что да. Появление Рогожина было воспринято учёной братией с огромным воодушевлением. Наивные подземные юноши. Всё что им обломилось, это разрешили не вставать с утра на зарядку. В остальном же, командир остался очень доволен. А Балагуру даже сказал:

— Быстров, ты меня просто приятно удивил. Это же надо так. Даже не накосячил… Почти.

Глава десятая

Проконтролировали, чтоб жизнь учёная малиной не была? Ну, а как же, все живы и почти здоровы. Теперь наша очередь. Ибо явился Рогожин с костюмами, теми самыми — тренировочными. Дескать, пока есть возможность, надо подтянуть владение холодным оружием. Да согласен, метод этот действенный и куда как более результативный, для тренировок. Если не хочешь почувствовать, как в твоих кишках шевелится длинный кусок металла, то будь любезен: шевелись, уворачивайся и бей в ответ.

И слушая наш протяжный стон, капитан-садист счастливо щурился и улыбался:

— Вот что, пернатые. Была мысль, что стоит, прежде чем прыгать через широкие дырки, в полу, потренироваться на ровной поверхности. Попробовать, так сказать, свои силы. Но решил, что этот способ вам не подходит.

— А чего? — не выдержал Балагур. — По-моему прыгать на твёрдом куда продуктивней, чем через глубокие щели… — ехидная улыбка, — половые.

— Скаловые, — капитан щёлкнул пальцами и ткнул указательным в сторону Вована, — Балагур, я все твои косяки считаю. И вот тебе вопрос, кто будет до дембеля полы драить, пока его товарищи боевые будут боевиков отстреливать?

— Боевиков? — Вовка мечтательно закатил глаза.

— Да уж, — Рогожин махнул рукой, — самого уже от этих подземелий воротит, но пока сидим, зачищаем местность от живности, — грозно обведя нас суровым взглядом, добил: — И тренируемся. Вперёд: хватаем верёвки, карабины, молотки и прочее.

В общем, нашёл Рогожин местечко возле той самой пропасти, где к ней вплотную подходили дома. Точнее, когда-то тут была улица, которая, почему-то буквально через три-четыре метра после провала, поворачивала налево под углом почти в девяносто градусов. Так что, если что, далеко не улетишь, об стенку остановишься. Ну да это шучу так. Слабо мне верится, что смогу перепрыгнуть эту яму. Тут, наверное, метров восемь или даже девять. Это же просто… а нет, Руслан перепрыгнул и, посвистывая, забрался в дом с правой стороны, прикрепил там за что-то верёвку. Затем после того, как ему метнули еще один конец, сделал то же самое с левой стороны. С нашей стороны привязывать пришлось, пропустив верёвку в окно и просто закинув её наверх, привязали так сказать за стену. Дом был разрушен, осталась только часть стены с окном. Вот и не стали мудрить. Тут такая кладка, что фиг свернешь. А в доме с другой стороны улицы пропустили верёвку через два окна в комнате и тоже связали. Ну, а чего изобретать? Натянули хорошенько, да и повесили между ними страховку. Степаныч прямо по натянутому, как струна, «мосту» рванул на ту сторону. Принимать «летунов бескрылых», как он выразился.

Две верёвки с карабинами, крепились к поясу. Который требовалось надеть и, разбежавшись, прыгнуть. И даже если одна верёвка случайно порвётся, то есть вторая. Можно сказать просто аттракцион из Диснейленда. Вот только верёвки эти, волокутся сзади, и длинна у них метров по семь, это вроде как, чтоб не мешало. А то вдруг скольжение карабинов по верёвке помешает нам. Как тем танцорам… Но думается мне это стимул. Лично я не хочу лететь вниз. И пусть всего семь метров. Но не хочу. Ну его. Это Руслан с чего-то решил, что страх нам неведом. Лично мне, ещё как страшно.

— Я первый, — раздвигаю парней и подхожу к поясу.

— Уверен? — улыбается Рогожин.

— Нет, — огрызаюсь.

— Ну и молодец, — смеётся командир и раздаёт команды: — Так, карабины к самому краю, верёвки по бокам разнесите, чтоб не споткнулся. Мажор, ты куда?

Оборачиваюсь:

— Так это, прикинуть расстояние, чтоб правой толкнуться.

— Обойдёшься, учись подстраиваться на ходу. В бою времени не будет. Да и что там той погрешности — полметра, ну или прыгай с левой ноги.

Вот ведь, какой у меня хороший командир, заботливый. Всё для нас, лишь бы жизнь простой не была. Разбегаюсь со всей дури, даже воздух становится густым, и, кто бы сомневался, либо с правой прыгать, но чуть меньше метра недобег, либо с левой. Ну его рисковать, у меня толчковая правая. Хорошо пошёл! Кажется, даже перепрыгну! Да точно перепрыгну! Перепрыгнул! А до земли ещё далеко, и только стенка приближается. Та самая, о которой я так неудачно пошутил, что не даст далеко улететь. Вот и не улетел. Так и прилип плашмя, хорошо хоть руки успел выставить, а то расквасил бы нос. Как пить дать расквасил. А ведь больно, воздух вышибло из лёгких напрочь. Думал всё, дышать уже не смогу. А нет, задышал, когда на землю спиной брякнулся, отлипнув от стеночки. Лежу и думаю. А чего я ногами стену не встретил?

— А ты чего ногами в стенку не упёрся, — это возле меня появился плачущий ручьём, сотрясающийся от рыданий Степаныч. А нет, это он от смеха рыдает. Кстати не только он, не ржал только ленивый. То есть я.

— Живой, — Рогожин одной рукой вытирает слёзы, а другую протягивает, чтоб помочь подняться. — Теперь понял, почему я решил, что вы должны сразу прыгать, а не потренироваться сперва?

Мотаю головой, в которой всё ещё звенит. Всё-таки хорошо приложился головой. Когда со стеночки на спину приземлился.

— А вот за этим, — изображает рукой дугу. — Посылать полковников моя привилегия, а ты вон даже в стену и то харей въехал. Кстати, чего протупил?

— Да я чего-то так охренел, — трясу головой, разгоняя шум. — Заклинило на мысли, как так-то?

— Балагур следующий, — скомандовал Рогожин.

— А можно я обратно сигану, пока привязан?

—Валяй.

Ну что я вам скажу, второй раз прошёл весьма успешно. От края всего на метр дальше приземлился. Выпендриваться и приземляться, как Руслан — на ноги, не стал, а перекатился через себя.

— Молодец, — похвалил Рогожин. — Приземляться потом научу. Пока все так же делаем, ну кто в стенку не улетит, — парни начинают улыбаться и беззлобно подначивать меня.

И тут побежал Вован, оттолкнулся и взмыл в воздух. И тоже припечатался, но не о стену дома, а о край расщелины. Да так сильно, что его откинуло и он ухнул в пропасть. Я испугался, да страх был, но не было его последствий, не было того мгновения, когда твоё тело скованно его оковами. Вот как-то так, так что нормальный я. Почти.

— Балагур, ты там как? Живой? — Лаки встав на колени осторожно заглянул через край.

Судя по донёсшемуся мату, не только живой, но и весьма бодрый. Правая верёвка задёргалась и из пропасти показался Вовка, ловко перебирающий руками. Ещё несколько секунд и ухватившись за, натянутую поперёк провала, в пару движений оказался рядом с нами.

— Командир, за что? — взмахнув конечностями, Балагур обратился к Рогожину.

— О? — приподнятая бровь, — То есть, это не ты плохо прыгаешь, а я виноват?

— Так, я же не со всей силы, что б в стену не улететь, — было видно, что Вовке жутко обидно.

— А нечего над товарищем смеяться, — хлопнул Балагура по плечу Молот, — тем более что это твой старшина. Эта кара, братан.

— Так ведь ты тоже ржал! — возмутился Балагур.

— Так ведь я-то не со зла,— пожимает плечами Олежка.

— А я типа со зла?

— Так это тебе командир наряды в дневник записывает.

— А ну тогда понятно, — вздохнул Балагур. — Вроде как заслужил?

— То ли ещё будет, то ли ещё будет, — радостно оскалился Рогожин. — Я же сказал, память у меня хорошая.

Ну что я могу сказать, прыжки проходили с переменным успехом. Тот же Балагур со второй попытки всё-таки перепрыгнул, но до стены кроме меня смогли достать только Лаки, всегда отличающийся повышенной прыгучестью, Хан, Пепел и… вы удивитесь, Тихоня.

— Слышь, Молот, тебе не кажется, что Тихоня нам с тобой поляну должен?

— Э-э-э? — Олег удивлённо уставился на хитрую физиономию Балагура.

— Ну, так это же мы с тобой, ему привили любовь к полётам. Сто пудово, если бы мы его тогда на берёзу не закинули, фиг бы он допрыгнул!

— Не на, а об берёзу, — подал голос Витек. — И если так хочешь, могу вернуть, метнув тебя об стену, тоже будешь молодец, а то ты только вниз хорошо ныряешь.

— Меня Джинн подставил!

— А ты не зли командира лишний раз.

— Вот! — вмешался Рогожин. — Устами Тихони глаголит истина. Попрыгали? А не пора ли залезть в костюмчики? Вижу рвётесь! Тогда вперёд.

Ну что к этому добавить? Прыгали, дрались, отстреливали бегающую и прыгающую живность. И так вплоть до ледохода. Нет, конечно, мы не ушли из подземелья, просто с утра бегом отправлялись на поверхность, что, по сути, не так уж и далеко. Когда нет ловушек и прямой путь очищен какие-то сорок минут в одну сторону. А там грязь по колено и ледяная вода в реке. Рогожин вспомнил, что его спрашивали можно ли бегать по воде. Можно. Не сразу только. Для начала требуется искупаться в ледяной водичке. Много раз, а потом когда это надоедает… А по грязи, кстати, не прикольно ползать, лучше уж мышей в подземелье гонять. Верно сказано, всё познаётся в сравнении.

И когда я говорю ползали, это значит ползали, а не ходили или ещё что. Ибо как выразился капитан Рогожин, для всего нужен навык. И там где пройти, кажется, нельзя, можно проползти. Тихо и незаметно, так что враг даже ахнуть не успеет, как ему уже по горлышку ножичком. Так что, по пути к реке учились ползать в грязи, а там пару раз в ледяную водичку ухнешься и уже чистый. Можно сказать, умылись. А обратно уже учимся ходить по грязи, чтоб не проваливаться. Догадайтесь, кто поинтересовался, зачем уметь ползти в грязи, если научился по ней ходить? Догадались? Вот кто Балагура за язык тянул? Пошли искать нужную грязь, чтоб понять разницу. Оказывается, есть грязь: по которой ни пройти, ни пробежать. То тонешь, то на ноги такие куски наматываются… Не так уж и важно, кто озвучил мысль о том, что совсем бы неплохо было набить лицо Балагуру. И угадайте кто его спас от расправы? Не поверите, Тихоня:

— Балагур, конечно гад редкостный, но если бы он не спросил, то у меня уже на кончике языка вертелось.

— Так-то да, — заметил, выплюнув комок грязи Лаки. — Тоже чуть не брякнул.

В общем, решили не бить, но только в этот раз. В двухсотый или трёхсотый? Да кто его косяки считает? Рогожин. Вот кто святой человек!

Так и бегали, то в подземелье, то наверх размяться. Рогожин всё больше и больше нагружал нас. Охота на мышей казалась просто отдыхом, по сравнению со всем остальным. Он всё гнал куда-то, как будто боялся не успеть. В конце концов, поймав командира в момент, когда никого не было рядом, спросил:

— Что происходит? Ты как будто опаздываешь куда-то?

— Да, — кивает, — у вас ребята дембель не за горами. А вы ещё совсем зелёные.

— Подожди? — округляю глаза. — Какой дембель? Ладно, со мной понятно, там дед и прочая. Но парни? Я думал им, по крайней мере, контракты предложат? Иначе, зачем в нас столько сил и средств вбухано?

— Умный ты, — во взгляде усталость, — но вас нельзя в армии оставлять. В этой армии. Понимаешь?

Киваю:

— Дембельнулись, а там уже простор для действий. Не удивлюсь, что программа обучения будет признана провальной.

— Говорил же умный, — кивает.

— Но ты не ответил, почему ты так спешишь?

— Егор, — кладёт руки мне на плечи, — если тебе скажут, что я погиб, не верь.

— Руслан!? — аж дыхание перехватывает.

— Я давно должен быть в другом месте, но ради вас задержался. Всё иди, — отмахивается. — Когда все спать лягут, зайди, пора тебе блокировку с ускорения снять.

Вот так и текло время, ни шатко, ни валко. Рутинно и однообразно. Порой казалось, ну случись что-нибудь уже, ну нельзя же так. И вот в июне случилась беда. Лучше бы я до дембеля безвылазно в этих пещерах сидел!

Глава одиннадцатая

Бежим, такие, вечером с речки, никого не трогаем — настроение бодрое. Ну а что? Водичка-то тёплая. Так что сохнем помаленьку, птички поют, солнышко ещё не село, красота. И тут Рогожин останавливается и указывает пальцем на правую сторону просёлочной дороги. Там, как собственно, и с левой стороны, небольшое поле, метров так пятьдесят до леса. С травой примерно по колено.

— Так, бойцы, зайти на поле, выкопать себе «могилы», спать будете здесь, утром приду проверю как спрятались.

— А ужин? — возмутился Молот.

— Отставить разговорчики, — капитан разводит руками. — И, учтите, быстро найду, вслед за ужином и завтрак отправится.

— Куда? — потерянным голосом переспросил Олежка.

— В пользу зала, — хохотнул Руслан и бодрой рысью рванул на ужин.

— Нет вы видели? — возмущению Молота не было предела. — Сам-то небось подхарчится, а мы тут должны голодать.

— Так может на охоту? — загорелся идеей Балагур. — Костерок замутим, мясца пожарим?

— О? А это мысль! — поддержал Олег. — Интересно, тут сахатые водятся?

— Лоси тут водятся, — сплюнул Лаки. — Здоровые и тупые.

— Это ты на что намекаешь? — тут же возмутился Балагур.

— Да на вас и намекаю. Живность тут пуганая. Так что, нахрапом ничего не найдёшь. Ну может пару-тройку рябчиков подстрелишь. Толку-то с них. А кто ямы рыть будет? Тем более не делай вид, что у тебя нет заначки, насчёт пожрать.

— О точно! — Олежка улыбнулся. — Вот как знал, что сухпай нельзя выкладывать, своя ноша не тянет, — тут же выяснилось, что паёк есть у всех.

— Мне кажется, это очередной урок от командира, — негромко подмечает Пьеро.

— Согласен, — кивает Хан, — а ведь могли расслабиться, с постоянной кормёжкой-то.

— Но не расслабились, — счастливый Молот снова любил весь мир. Сухпай конечно не котлетки в столовке, но не голодные же.

— А я вот что думаю, может ну его этот завтрак, не будем ничего копать? — тут же предложил Балагур.

— Будем, — сплёвываю на землю и потягиваюсь, радостно скалясь: — Главное, что я уяснил в этой жизни, это надо делать то, что приказывает Джинн. Вдруг пригодится.

— Ну чем может это пригодиться? — возмущается Вовка. — Вот зачем надо уметь закапываться в землю, если мы умеем отводить глаза?

— Это пассивный навык, — задумчиво протянул Димка-Маркони.

— Чего? — не въехал Вован.

— Ты в компьютерные игры играл когда-нибудь?

— Конечно.

— Так вот, есть такой жанр РПГ, — поясняет Димас, — там есть навыки.

— Да в курсе я, — отмахивается Балагур.

— Ну, а что тупишь тогда, братан? — строит хитрою рожу Димка. — Отвод глаз, активный навык, а выкопать яму, замаскировать и завалиться в неё спать, пассивный.

— Хм… Убедил, — чешет в затылке Вовка. — Начнёт спать, это ты верно подметил.

— А я предлагаю, наколоть Джинна, — довольно скалюсь.

— И как? — тут же заинтересовались парни.

— Легко…

В общем схроны мы копали с другой стороны дороги. Но перед этим, зашли как и было сказано, на правую сторону, в нескольких местах, чтоб было не так заметно. Так же кое-где подрезали дёрн и положили его на место, набрав при этом немного земли, которую и просыпали то тут, то там… И побежали через лес к реке. По дороге подобрали фекалии какого-то сохатого. Ну это так Лаки сказал. И немного порушили муравейник. На реке же, отмотав против течения около ста метров, очень аккуратно выбрались на каменистый пляж.

В общем, вышли к полю со стороны леса, срезали дёрн, чтоб не мять траву и не оставить тропинку. И примерно посреди поля вырыли одну большую узкую траншею, в которую и предстояло залечь. Бедный «комок», то мочат в реке, то мешок под землю из тебя делают, которую, утаскивали в разных направлениях, чтоб не натоптать тропинки, опять же. И подальше, метров за триста, а то кто Рогожина знает. Унюхает, с какой стороны свежекопанным несёт и всё. Конечно, мы не просто так дёрн вскрывали и раскидывали землю, с противоположной стороны, но лучше подстраховаться. Вот и фекалий сохатого, для аромату, накидать в разные стороны. Вот не умел бы запахи приглушать, офигел бы от этой вони. Но факт на лицо, просто так прийти и унюхать у Рогожина не получится. Накидали лапника, сверху наложили палок, которые опять же нарезали чуть ли не за два километра от места и закрыли всё это дёрном.

Да… не зря старались. Явившийся в шесть утра Рогожин, никого не нашёл. Почти пол часа потребовалось ему чтоб определить, нас там нет, копать собирались, даже дёрн подняли, но вернув всё на место, куда-то усвистали. Куда? Да понятное же дело, на речку рыбу ловить. Чего в земле то лежать, если можно рыбалку замутить. Но как вы понимаете, на речке его ждал облом.

Возник вопрос, куда мы делись? Понятно же, что на базу не возвращались? Вопрос в какую сторону уплыли? Вот капитан и вернулся назад. Ибо чего бегать по лесам, если вторую сторону дороги ещё не осмотрел?

И вот стоит он и зорким взглядом пялится, поверх наших голов, на девственное поле:

— Ну, млять, если вы здесь спрятались, то с меня поляна, — и, хлопнув в ладоши, потёр их: — Хотя, надо поближе посмотреть.

И тут по дороге на всех порах подрулил УАЗик, из, которого, выскочил растрёпанный подполковник Васильев:

— Руслан, ты чего рацию выключил?

— Да своих архаровцев ищу, отвлекает. А что случилось?

— Беда, Руслан, вчера в Москве, генерал Разин вместе с женой и дочерью попал в ДТП, столкновение с бензовозом. Пятнадцать погибших.

— Тела опознали? — заледеневшим голосом поинтересовался Рогожин.

— А как же, — усмехнулся Васильев, — уже есть заключение экспертов. Но вот что интересно, маячок Степана Георгиевича продолжает работать.

— Как интересно, — раздаётся скрип зубов, взбешённого Руслана, — есть надежда, что женщины тоже живы?

— Думаю да, — кивает Васильев. — Это же рычаг воздействия.

— А что с внуком генерала?

— Сразу после аварии спрятали. Да и подозрительно было бы, если он тоже исчез. Кто-то очень постарался замести следы, — судорожно втянув воздух, Васильев зло выплюнул. — Если надеяться, что генерал с семьёй живы, то двенадцать человек, ради этого погибли. Ещё тридцать в больнице… Как бы мёртвых не добавилось. А где наши парни? А?

— Да тут где-то, — машет Рогожин в сторону поля. — Надеюсь. Не хотелось бы сейчас бегать искать их. Давайте, вылазьте.

Было бы сказано. Разом вскочив на ноги, разметали во все стороны дёрн, палки и землю, этакий мини взрыв.

— Ох ты ж, — Васильев отпрыгнул от края дороги и махнул в нашу сторону руками. — Ох напугали, черти, а я и так на нервах.

— Извините, — киваю подполковнику и, глядя в глаза Рогожину, пожаловался: — Очень убивать охота, прямо руки чешутся.

Глава двенадцатая

Вернувшись на базу, мы с парнями отправились в душ, а начальство в актовый зал. Видимо у них там будет большой совет. Очень надеюсь, что в процессе выяснится, кого надо убить за тот беспредел, который был учинён в Москве. Вот верю я в собственное начальство, не те это люди чтоб арестами заниматься. А то с нашим правосудием ещё чего доброго на несчастный случай спишут. Экспертизу же кто-то подделал? Тоже вставить бы фитилёк в задний проход. И не фигурально, а в прямом смысле, вставить и поджечь, пусть тлеет.

Мрачный и злой Рогожин окинул взглядом актовый зал, кивнул Степанычу и начальнику базы Ефиму Петровичу Резнову, сидящим в первом ряду, больше никого на совещание не позвали. Сев рядом с ними, обратился к Васильеву:

— Вить, а чего кстати собрались-то? Есть предложения?

— Вроде да, — пожимает плечами Васильев, усаживаясь за стол с компьютером, стоящий сбоку от рядов. По всей видимости, будет что-то показывать на огромном мониторе, висящем на стене.

— Что значит вроде? — почти хором переспрашивают все присутствующие.

— А то и значит, — Васильев кивает на большой экран. — Сейчас начальство должно на связь выйти, я уже сигнал послал.

— Чьё именно начальство? — уточняет Рогожин.

— Наше, — вздыхает Васильев.

— О как, — тянет с задумчивым видом Степаныч.

— Именно так, Юрий Степанович, именно так, — из динамиков раздаётся приятный баритон, а следом на экране появляется изображение пожилого седовласого мужчины. Короткая стрижка, а так же аккуратно подстриженные борода и усы, видно, что уходу за ними придаётся особое значение.

— Здравия желаем, товарищ адмирал, — все присутствующие вскочили и отдали честь.

— И вам не хворать. Вольно, — и грустно добавляет, — добрым-то это день не назовёшь, как не крути. Да вы садитесь, разговор долгий предстоит.

Ждёт, пока все усядутся, постукивая пальцами по столешнице, и пригладив бороду, вздыхает:

— Ситуация отвратительная, всё через одно место. Пока разобрались, что к чему, пока сообразили, что Разин жив, время было упущено, даже боюсь представить, что он им уже рассказал. Не зря ведь они жену с дочерью захватили. Так что, Руслан, придётся тебе со своими архаровцами впрягаться. Как назло, никого больше под рукой нет. Как метлой вымело. Справитесь?

— Без понятия, товарищ адмирал! — гаркает, вскакивая Рогожин.

— Что? — глаза адмирала становятся большими. — В смысле? И не скачи ты. Сказал же вольно. И давай без чинов, полковник.

— Капитан, — улыбается Рогожин, подмигивая опешившему Васильеву.

— Ах да, всё время забываю, что на Земле тебя разжаловали, но это их проблемы, полковник.

— Как скажите, Олег Дмитриевич, но всё равно не могу знать, — садясь, пожимает плечами Рогожин. И тут же поясняет свою мысль: — Как я могу знать, справимся или нет, если не знаю что надо делать?

— Да уж, — адмирал усмехается в усы, — подзабыл я уже, что ты за фрукт. Но за то и держим. В общем так, — изображение становится маленьким и оказывается в левом углу экрана, а на весь монитор разворачивается карта, на которой горит красная точка. — Мы думаем, что Разин здесь.

— Далековато от нас, — чешет затылок Васильев.

— Заграница, однако, — усмехается Степаныч, — бывшая братская республика.

— И нам там будут не рады, — трёт подбородок Рогожин, — зато боевики туда, как к себе домой ходят, им там как раз рады. Вопрос, как туда попасть? То есть через границу если надо и сами дойдём, но время…

— Да времени у нас в обрез, — кивает адмирал. Изображение укрупняется и становится видно, что это большая усадьба с виноградниками и огромным домом. — О доставке чуть позже. Тут вопрос вот в чём. По примерным прикидкам, там не менее сорока-пятидесяти бойцов находится, дом настоящая крепость. Надо найти заложников, выяснить, где носители с информацией, думаю, что допросы пишутся. Затем уничтожить их, при этом убедиться, что вся информация уничтожена и нигде, на клочке бумаги, не осталось записанных явок и паролей, — в голосе проскакивает смешинка. — У тебя же, вроде, в отряде есть уникум, который видит ложь?

— Да, — капитан кивает, — есть такой. Сделаем.

— Хорошо, — адмирал с облегчением вздыхает. — Уже проще. Ну и взорвите всё там к чёрту, чтоб камня на камне не осталось. Думаю, чем рвануть на месте найдётся, слышал у твоих парней особый талант к этому делу, — улыбается. — Чем меньше после вас следов останется, тем лучше. Надеюсь, все понимают, чем чревато, выяснение того факта, что Российский спецназ был на территории сопредельного государства? На фоне этого меркнет даже тот факт, что наш эксперимент с Наделёнными Силой не удастся списать, как провальный. Теперь по доставке, — слышится тяжёлый вздох, — в общем, спецслужбы Земли решено не подключать, слишком риск утечки велик. Так что по минимуму и только на начальном этапе. В остальном только своими силами.

— Своими? — Рогожин удивлённо приподнимает бровь. — Нет, мы можем и самолёт угнать, чтоб добраться, но тихо не получится.

— Отставить угонять, — адмирал откровенно улыбается, — своими, это значит только НАШИ люди.

— Извиняюсь, Олег Дмитриевич, наши это хорошо. Но как быстро и незаметно попасть к этому домику? Если есть план, давайте пропустим всю эту лабуду, про то, что нельзя спалиться, надо незаметно и прочая. Право слово, пока мы воду в ступе толчём, там тоже НАШИХ людей пытают. А нам ещё собраться надо. Ещё раз извиняюсь.

— Ох, рано тебе полковника дали, — усмехается адмирал, — нет в тебе уважения к генералитету. Хотя боюсь, уже и не появится. А объясняю, для того чтоб ты понял, как важно, чтоб всё было тихо. А то, некоторых, частенько заносит и их из майоров пинком в старлеи отправляют, — в голосе появляется лёд, — не напомнишь, кто это у нас такой резвый? Молчишь? Вот и молчи. А подготовиться время будет, пока мы разговариваем процесс идёт. А то взял манию указывать!

— Виноват, товарищ адмирал, — Рогожин вскакивает по стойки смирно.

— Ой да брось ты, — потеплевшим голосом отмахивается адмирал, — ты бы ещё себя виноватым чувствовал, а то я тебя не знаю. Ладно, проехали. Да сядь ты! — хлопок от несильного удара ладонью по столу. — Тем более, что как раз пришло время узнать подробности плана. Познакомьтесь…

— Без имён, — прерывает адмирала, появившееся в противоположном углу экрана, изображение мужчины. На вид не более сорока, широкие плечи, светлые волосы, в общем, о таких говорят — им бы героев любовников в кино играть.

— А что так? — подаёт голос, молчавший до этого Резнов. В голосе ни капли сарказма, ему действительно интересен этот вопрос. — Тем более, что ваше лицо мне кажется знакомым.

— Потому, что всё предусмотреть нельзя, — качает головой мужчина, — и в случае неприятностей не хотел бы, чтоб моё имя всплыло. То чего не знаешь, не назовёшь, ведь так, господа?

— Всё верно, — кивает Степаныч, — меньше знаешь, меньше разболтаешь.

— Золотые слова, — усмехается адмирал. — Тогда давайте будем называть нашего собеседника, — на несколько секунд задумавшись, предложил: — Кардинал.

— Подойдёт, — мужчина улыбается, — тем более я сегодня, как раз в роли серого кардинала. И так приступим. Но для начала хочу заявить, что мне не нравится идея использовать срочников в таком опасном деле. Но меня заверили, что они все Наделённые и это внушает определённую надежду. Хотя мне вообще не нравится сам факт, что мальчишек используют…

— Хватит, — резкий удар кулаком по столу со стороны адмирала, — мы уже обсуждали этот вопрос. И хочу напомнить, что за их надёжность поручилась Анна Степановна.

— Это да, — кивает Кардинал, — Анна Степановна это серьёзно, но хочу напомнить, что именно из-за некоторых поступков Анны Степановны вместе с Марией Андреевной. У вас в обозримом пространстве нет ни кого, кто мог бы сделать эту работу. Так что, то, что поручилась это хорошо. Мне прям легче стало, — и неожиданно сменив голос на просительный: — Может, всё-таки соберём старую гвардию? У меня найдутся надёжные люди. Дайте пару часов, и я соберу пятьдесят или даже сто человек. Всё сделаем, по камешку разберём. Ну несерьёзно отправлять мальчишек! Их же там раскатают при отходе! — в голосе проскакивают истеричные нотки.

— Отставить, — снова резкий удар по столу, — опять начал? Тебе же уже всё объяснили? Твои наёмники там войну устроят. Сто человек! Охренел? Ты даже полтинник тихо не доставишь. Пока они воевать будут, там армия подтянется и всё: и заложников грохнут, и спалимся на весь мир. Ну нет у нас сейчас столько спецов по тихому проникновению, чтоб справиться с задачей.

— Да понимаю всё, — плечи Кардинала резко опускаются, затем посмотрев в монитор, пояснил, свою реакцию, для собеседников в актовом зале: — У меня у самого сын служит, и сложно представить, что вот такой же оболтус, пойдёт на такое серьёзное дело. Там же ума… — стучит себя по лбу, — плюс отсутствие серьёзной подготовки. Хотя Наделённые это не конь чихнул, может и получится, — и неожиданно серьёзно заверил: — Я же со своей стороны всё для этого сделаю.

— Вы зря так беспокоитесь, — с долей некоторого уважения в голосе произнёс Рогожин, ему явно нравился Кардинал и его беспокойство за его парней. Это внушало надежду, что тот приложит все силы, чтоб помочь им выполнить задание без потерь.

— Серьёзно? А вы не беспокоитесь? — полный презрения взгляд.

— Беспокоюсь, конечно, — спокойно реагирует Рогожин. — За доставку, за то, как эвакуировать заложников. Вы знаете, Кардинал, меня тут не так давно взорвали немного. И пока я валялся на больничной койке, мои ребята, под управлением сержанта-срочника, зашли на базу полную боевиков. И без единого выстрела взяли её, больше сорока человек, как корова языком. А вы говорите мальчишки.

— Ты забыл упомянуть, как они после этого караван ещё в полсотни человек взорвали, — напомнил адмирал.

— Как интересно, — усмехнулся Кардинал, — вот вы, адмирал, совсем недавно орали на подчинённых о том, что правая рука не знает, что делает левая. Из-за этого было упущено время. А сами не посчитали нужным, просветить меня о таком маленьком нюансе, как сотня трупов, на счету этих самых мальчишек.

— Больше сотни, — подал голос Степаныч. — Они собственными руками зарезали народу больше, чем некоторые настреляли.

— Это если к вопросу о руках, — усмехнулся Рогожин.

— Хм… — Кардинал задумчиво почесал затылок и, неожиданно, лицо озарила улыбка. — Скажите, а как у ваших парней с прыжками с парашютом?

— Маньяки.

— А ночью?

— Прыгали.

— А с высоты десяти километров? Хотя это надо уточнить.

— Ик, — Рогожин удивлённо уставился в экран, — не прыгали, но точно никто не зассыт. Проблема только в том, что с такой высоты нас разметает, так что собираться всю ночь будем. Ну и маски кислородные не помешают, — и, вспомнив, что не все являются жертвами похмельных эликсиров Степаныча, добавил, решив не просвещать собеседников по поводу особенностей теплообмена Коршунов: — И термокостюмы.

— Если будет маячок на земле и маски с целеуказателем? И всё вышеперечисленное?

— Справимся, — уверенно заявил Рогожин.

— Тогда у меня изменения в плане, — заявил Кардинал, — мне нужен час, чтоб всё проверить. Вещи с собой не берите. Оружие приготовим левое. И ещё. Подберите для людей перчатки, никаких следов, значит никаких.

Выйдя из актового зала Степаныч дёрнув за рукав, тормознул Рогожина:

— Погоди, есть вопрос, — и когда все отошли на достаточное расстояние, спросил: — Ты не в курсе, что имел ввиду этот Кардинал, когда про девочек наших ёрничал.

— Нет, — качает головой Руслан, — но догадаться не сложно, Всеслава нет, вот и занесло где-то на повороте. Раньше он их одёргивал, да в случае нужды впрягался. Или ты думаешь, он их наказывал, просто из любви к искусству?

— Да откуда мне знать-то? — Степаныч пожимает плечами. — Хотя шило в одном месте у них постоянно, это да. А что теперь-то?

— Да ничего, — пожимает плечами Рогожин. — Я, конечно, очень замечательный, и, можно даже сказать, исключительный. Но не думаю, что Всеслав стал бы ради меня жертвовать целых пятнадцать лет своей свободы? Он просто воспользовался ситуацией. Думаю, что если бы не подвернулся этот случай, он бы что-то другое изобрёл.

— Зачем? — Степаныч непонимающе хлопает глазами.

— Помнишь, как наши парни повзрослели, после того, как без нас базу взяли? А Мажор так, вообще, другим человеком стал, примерив на себя мой костюмчик. И парни его стали на полном серьёзе за командира считать, а не просто назначенного мной. А всё почему? Потому что он сам принял решение и был готов отвечать за последствия. Вот и наши девочки теперь взрослеют. Не просто так Всеслав всё время твердит о правилах. Их ведь зачем-то придумали.

— Жестоко, — вздыхает Степаныч.

— Однако, необходимо.

— А ведь прав Фима, — неожиданно вспоминает прапорщик.

— Ты о чём?

— А тебе этот тип — Кардинал, не показался знакомым?

— А что? — Рогожин пожимает плечами.

— Где-то я его видел. Вот свербит у меня, — прапор ткнул себя указательным пальцем в лоб, — а вспомнить не могу.

— Нигде ты его не видел, — усмехнулся Руслан. — Тебе не лицо его похожим показалось, а манера речи. Движения. Сарказм этот… Взгляд нагловатый.

— Э-э-э… — Степаныч нахмурился и, стукнув себя пару раз по лбу, выдал: — Да нет! Не может быть!

— Может, может, — кивает с улыбкой Руслан.

— Да с чего ты взял? — возмущается Степаныч.

— Да просто знаю, кто это, — ехидная усмешка, — а зная имя и фамилию, не сложно сопоставить его с отчеством одного оболтуса, у которого ума… — Руслан с серьёзным видом постучал себя по лбу.

Глава тринадцатая

Инструктаж прошёл в радостной и можно так сказать доверительной атмосфере. Точнее его первая часть. Мы как раз, всей толпой, сидели в столовке на базе, в самом дальнем углу и под пирожки с компотиком мечтали о том, что было бы неплохо настучать в бубен паре-тройке десятков террористов. Стучать желательно прикладом, можно, кстати, и пехотной лопаткой поперёк рожи засандалить. Дюже хорошо доходит, что не стоит взрывать бензовозы посреди города. Народ уже весь разбежался по своим делам, а мы никуда не спешили. И тут явилось начальство, все трое — капитан Рогожин, подполковник Васильев и старший прапорщик Иванов.

Вот за что всегда уважал Руслана, так это за то, что он идиотских вопросов не задаёт:

— Ну что, бойцы, ситуация такая. Разин почти сто процентов жив, пока. Очень надеюсь, что и всем вам хорошо известная Зухра с матерью тоже. Думаю, через них на него давят. Так что, ребятки, надо пойти и убить примерно полсотни охраны. Плюс неизвестно сколько там прочей мрази. При этом есть жёсткий шанс, что не все смогут вернуться. Но это мы, братцы, заложников надо вытащить обязательно. Пойдём за границу, наше правительство не в курсе. Зато их правительство вовсю потворствует боевикам, а нам будет очень не радо. Так что все знаки различия снять. Ножи подаренные сдать Васильеву, — и прерывая неодобрительный гул, — всё вернёт, как вернёмся. Сами понимаете, приметные они. Оружие своё не берём, нам предоставят левое, купленное у боевиков. Так что, его частично нужно будет бросить, пусть ищут концы, ну или все, если что приличное найдём. Но есть и приятные моменты.

— Даже не верится, — буркнул Балагур. Получил от Рогожина недовольный взгляд, но решил не сдаваться до конца: — Трусы хоть можно свои оставить?

— Нет, — вмешался Васильев и кивнул Рогожину: — Руслан, хотелось бы избежать, но прав Балагур, трусы и прочее надо сменить на гражданское. Не дай бог, но именно бельишко и может выдать, — подполковник старательно избегает произносить вслух, что всё это будет важным, только если труп кого-то из нас попадёт в руки тамошних властей.

— Ну вот и займись, где я тебе гражданское бельё на всех найду.

— Хм… — Васильев кивнул, — тряхну охрану. Думаю, парни поделятся.

— Что? — глаза у Балагура стали как у анимешной эльфийки. — Мне что, чужие трусы надевать придётся?

— Как я уже сказал, есть хорошие новости, — улыбнулся Рогожин, глядя на наши обалдевшие лица.

— Бельё будет стираное? — это из меня прёт сарказм.

— Во-первых, я даже не стал спрашивать вас, кто готов пойти на это дело. По факту это ведь не ваша работа и вы не должны идти на такой риск. Хотя Васильев настаивал, — все синхронно повернули головы и неодобрительно уставились на подполковника.

— Да я что? — мотает головой. — Вон у Лаки жена дома. У Листика почти невеста. Балагур вообще жизнь любит, не успел отправить одну Валькирию, как уже опять охмурил всю столовку. Парни, там кроме бандитов может армия местная подойти. Поймите, это не шутки. И ведь случись что, грохнут вас, — всё-таки не выдерживает подполковник, на которого хитрый Рогожин перевёл стрелки, — поймите, государство от вас откажется, и станете вы бандитами. Это вам не караваны ночью резать, — и посмотрев в глаза командиру, добавил: — Согласен я с Кардиналом, гнилое это дело, — и вновь нам: — Подумайте, может, кто-то хочет в этом участвовать?

— Я трусы чужие надевать не хочу, — возмутился Вовка.

— Да бесполезно это, Вить, — подаёт голос Степаныч. — Мне это тоже не нравится, меня вон вообще после дела, с заложниками другим маршрутом уходить отправляют. Не откажутся они. Не те люди.

— Я отказываюсь, — неожиданно заявил Балагур и все синхронно уставились на него, не понимая, как он мог такое произнести. Только, пожалуй, на губах Васильева появилась довольная улыбка. — Я категорически отказываюсь надевать чужие трусы, — Вован мотает башкой, — хоть режьте, но чужие не надену.

— Тьфу? — сплюнул Васильев. — Ты дебил? Я про то, что его убить могут, а он про трусы. Серьёзно? Для тебя это так важно?

— Да, — Вовка, зло посмотрел в глаза подполковника. — Вот если бы вам сказали, что вас могут убить, а вы в чужих трусах?

— А-а-а… — подполковник схватился за голову. — Серьёзно? Да поймите вы…

— А я согласен с Вованом, — невежливо перебиваю его. — Подыхать в чужих трусах не камильфо. Так что вы, Виктор Петрович, не охрану, а офицеров потрясите, уверен, у них найдутся новые про запас, — улыбаюсь.

— Мажор, ну ты… — у Васильева кончился запас слов.

— Шёл бы ты, Витя, офицерьё трясти, — усмехнулся Степаныч.

— А что? — почесал в затылке Рогожин. — У меня одни точно есть, даже в упаковке. Думаю на Балагура налезут. Ну что, Быстров, тебя это устроит?

— Ага, — Вовка, счастливо улыбнулся, — у меня будут настоящие командирские трусы. Да в них и помереть не страшно.

— Сплюнь, тупица, — Степаныч не поленился, привстал и отвесил Вовке подзатыльник.

— Даже не знаю, как после этого рассказывать о том, что нам надо всё после себя взорвать, благо есть чем, склад с оружием там тоже есть.

— Большой бум? — тут же ожил Листик.

— Самый большой и качественный, — улыбнулся командир. — К слову сказать, Хранители должны спрятаться, — бьёт себя пальцем по левой стороне груди.

— А как же ты? — смотрю в глаза Рогожину. — Ведь твой… он же…

— Спрятался, — счастливо улыбается.

— Что? — мы все вскакиваем от осознания того, что он только что сказал.

— Ты смог его вернуть, — выдыхаю, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, от осознания этого факта, теперь становится понятным, почему последние пару дней Рогожин постоянно ходит и улыбается.

— Не я, — качает головой, а в глазах набухают слёзы. — Не я. Вы. Вы и ваши Хранители, которые, как оказалось, отдавали практически всё, что у них было, оставляя себе лишь каплю чтоб самим не умереть.

— Так ведь это не мы, — сглатывает Балагур, — это они.

— Они есть суть вы, — Руслан смаргивает слезу. — Характеры у них ваши.

— А чего молчал-то? Только не говори, что только что узнал.

— Не скажу, — кивает, — пару дней, как показалось, что что-то шевельнулось. Но лишь сегодня, когда подумал о том, что надо будет, если убьют, гранату на груди чтоб рванули. Ну, а он возьми да заговори. Вот заодно и про ваших Хранителей сказал.

— Ну, теперь хоть понятно, чего он у меня не откликался, — улыбаюсь и чешу затылок. — Оказывается, занят был, силы отдавал вот и не рос.

— Простите, парни, — Рогожин разводит руками. — Врать не буду. Даже если бы знал, что такое происходит, мешать бы не стал. Прижимает руку к груди. Ваши ещё вырастут, а мой был мёртв.

Хм… Если подумать хорошая они парочка. Оба были мертвы и оба воскресли. Верно Руслан сказал. Хранители есть суть мы.

Глава четырнадцатая

— Вот скажи мне, Мажор, — Рогожин держит перед моим лицом зажатую в кулаке гранату. — Что было не понятным во фразе не брать с собой оружия? На месте предоставят левое?

— Так это всего лишь граната, — возмущению моему нет предела.

— А давно гранаты перестали быть оружием? — сверлит меня взглядом. А мне пофиг, я в новых трусах, хотя если быть точным, то вообще только в них. Ибо мы тут переодеваемся, а Рогожин решил по быстрому проверить, не взял ли кто, чего лишнего. А я и не брал. И чего рычит? Всего лишь две маленьких гранатки.

— Командир, ну нельзя же к незнакомым людям с пустыми руками идти, — прижимаю свои к груди и преданно заглядываю в глаза. — Понимаю стволы, номера и прочая фигня. Но гранаты? Обещаю, я их первые взорву.

— И ножи бы не мешало прихватить хоть кухонные, а то неудобно засмеют же, пришли к людям и даже пырнуть нечем, — добавил Лаки.

— Ага, у них бензин в дороге закончится, не успеют подвезти и всё. Это же Россия, — подержал Степаныч. — Давай хоть пистолетами вооружимся, номера спилим, если так надо.

— Ага, одинаковые ПБ, всем в руки, чтоб сразу было видно, что вы армейцы, — влез Васильев.

— И мне бы пару брикетов пластида, — поддержал Листик, — а то вдруг там нет взрывчатки.

— Это был сарказм, — пояснил подполковник.

— А я серьёзно, — не остался в долгу Антошка. — Я тоже если что, в первую очередь рвану. Тем более у меня С-4 с базы бандитской есть.

— Хм… А ведь истину глаголят, — потёр подбородок Рогожин. — Это Россия тут всё может быть. Хотели хорошо, а в результате кислородные маски забудут.

И ведь накаркал. Маски действительно забыли, хорошо хоть в остальном всё оказалось на высоте. В том плане, что в самолёте. В грузовом отсеке там же где и мы. В остальном же… Кто был тот странный человек, который решил в качестве стволов дать нам АС «Вал»? Нет серьёзно? Кому дать кулаком в рыло? Кто та сволочь, которая проносила на борт самолёта эти чемоданы с оружием? Ну или провозила? Хотя нет. Кто их собирал? Вы только вдумайтесь. Десять «Валов» с магазинами. А нас двенадцать! Ещё в одном чемодане находился боеприпас, можно смело воевать. Вот только патроны те, были к «Калашу». Кто не понял юмора, у них калибры сильно разные.

Ни разгрузок, ни броников, ни пистолетов. Вот это дело! Вот это круто! А где гранаты? А?! Я вас спрашиваю? Или что? Если предполагается бесшумное проникновение, то гранаты не нужны? Кому дать в рыло? Хорошо хоть маски нашли, догадался же кто-то заныкать так, на самый низ контейнера, под парашюты положить. А то даже не представляю, как бы мы в темноте без целеуказателя прыгали. Хотя. Если подумать. Может ведь и бензин закончиться. И хрен нам, а не маячок. Не успел доехать и всё. Даже не знаю, что делать будем. Полетим, как гуси за командиром, хорошо хоть в темноте видим, так что не должны сильно потеряться.

И спасибо голосу разума, которому, внял Руслан. Ножи мы прихватили, пусть и не иридиевые. Не до жиру, как говорится, было бы чем по горлу чиркнуть. И гранаты по две штуки разрешил взять. А ещё С-4, на пару раз взорвать, как выразился Листик — двенадцать килограмм, по одному на брата. Всё правильно, взрывчатка она лишней никогда не будет. Точно вам говорю. Как и гранаты. Все три. Ну Рогожин же у меня одну отобрал, не признаваться же что у меня их две было. Так что, дают бери. Тем более, что всего двадцать патронов выдали. И всё же, кто та сволочь?

А ещё Руслан сказал, что, похоже, у нас крот и нас могут ждать. Ибо пахнет подставой. Так что приземляться будем не к самому маячку, а за ним лететь. А там пробежимся и сделаем посмотреть, кто нас там ждёт. Вопрос о том, чтоб не прыгать вообще даже не поднимался. И дело тут не в каких-то непонятных секретах Разина, нас то это мало касается. В конце и концов, генерал военный человек и это как бы само сабой подразумевает риск для жизни и здоровья. Но вот Зухра… Женщина, которая, вынесла и не сломалась столько, что у любого другого хребет бы треснул. И мать её женщина… Вот за них-то я вас господа бандиты и грохну. Для того у меня есть двадцать патронов и нож. Ах да и две гранаты.

Наверняка, у кого-то может возникнуть вопрос, а как так вышло, что мы как эти самые… Которые, с голым задом на танк кидаются. На кого-то положились, а сами не озаботились оружием. Куда смотрел Рогожин? Да туда же куда и все. На девок в коротких юбочках бегающих по городу. Вся проблема была в способе доставки. Ибо скрывались мы не столько от бандитов, сколько от собственных спецслужб. Поэтому с вертолёта нас выгрузили в пригороде одного из крупных Российских городов, в сам город приехали на электричке, в гражданской одежде и с обычным пакетом в руках, в котором в скрученном плотно комке и были заныканы ножи и гранаты. Так что сами понимаете. Парень в гражданке и кроссовках, с пакетом из супермаркета не так подозрителен, как здоровенный тип в камуфляже, берцах и бронежилете. А ещё требовалось попасть на территорию аэропорта и забраться в багажное отделение. Хотя это как раз оказалось не сложным. Проскользнуть мимо грузчиков и спрятаться за грузом. Так что причина оказаться безоружными в самолёте была. Вопрос в другом, как на это Рогожин с его подозрительностью подписался?

Глава пятнадцатая

Подробности того, как мы покинули самолёт, да и, собственно, приземления с последующим скоростным заметанием следов пропустим, так как, это чисто техническая сторона вопроса. Более актуальным было то, что теперь требовалось пробежать что-то около пяти километров, по незнакомой местности, и не попасться на глаза местным жителям. Как известно, летом ночи очень короткие. Хотя всё забываю, что не все так хорошо видят в темноте как мы. Но всё равно, не стоит упускать из виду возможность засады. Так что, требуется двигаться осторожно. Хорошо хоть, тактическая связь присутствует.

На место предполагаемой высадки добрались довольно быстро, всего за час. Всё-таки, не смотря на здоровую паранойю, имея в своих рядах двух человек, которые пользуются носом не хуже чем собака, странно было бы не воспользоваться таким фактором, как запах. Это я про себя и Руслана, если кто не понял. Ветерок, как раз дул с нужной нам стороны. Так что факт того, что ждёт нас один человек, не вызывал сомнения. Но вот тот ли это человек, который нам нужен?

То, что ждёт нас, сомнение не вызывает, ну кто ещё будет стоять на краю поля, поглядывать всё время на часы, на небо, снова на часы, потом крутить головой и так по кругу, при этом смолить сигареты одну за другой. Вот минут десять за ним наблюдаем, а он всё больше нервничает.

— Пойдём, поздороваемся, — Рогожин слегка толкает в плечо и тут же командует в рацию: — Мы с Мажором — контакт, остальные страхуют.

Подходим к товарищу со спины, вот ведь я молодец. Даже не хрустнул и не скрипнул ни чем. Недаром меня товарищ капитан дрючил. Хотя если быть честным, он недаром вообще всех дрючил, даже такие слоны, как Балагур и Молот смогли бы подобраться незаметно.

— Не подскажете, где здесь биотуалет? — не громко, но зато в самое ухо поинтересовался у мужика Рогожин.

Тот резко развернулся, при этом разорвав дистанцию и начал что-то судорожно искать за спиной:

— Вы кто? — охрипшим от чрезмерной дозы табачного дыма голосом, ошарашенно, выдохнул мужик.

— Рыбаки, — пожимает плечами командир.

— Какие, нахрен рыбаки? — перестаёт шарить за спиной и судорожно оглядывается наш оппонент.

— Браконьеры, — всё так же равнодушно отвечает Рогожин, — пескарей сетями ловим.

— Так ведь здесь нет речки-то, — мужчина начинает отступать в сторону, так чтоб мы с командиром оказались на одной линии. Молодец.

— Вот и хорошо, — кивает Руслан, — а то писать охота, сил нет. Не в курсе, где здесь биотуалет?

— Биотуалет? — мужик мотает головой пытаясь понять, что за бред тут творится и вдруг радостно отвечает: — Так природа кругом, чем вам не био.

— Привет от Кардинала, — со смешком произносит Рогожин. — Какой дурак этот пароль придумал?

— Я, — вздыхает наш визави, — вот только не учёл, что мне кто-то посреди ночи в ухо его гаркнет. Вот и растерялся. Пистолет верни.

— Не спеши, — в голосе командира проскакивает сталь. — Зовут как?

— Игорь.

— Вот что Игорь, есть подозрение, что кто-то нас сдал.

— Что случилось? — мужчина напрягся.

— В самолёте, оказалось вот это, — Руслан показывает «Вал», — всего десяток. И куча патронов для «калаша». Мы вообще думали, что здесь засада.

— А чего тогда прыгнули? — интересуется Игорь. — И вообще чего так долго-то? Я уже думал случилось что. Стою, жду как дурак…

— Ты вообще меня слышал? — зло бросил Рогожин.

— Да слышал я, слышал, — Игорь довольно улыбнулся. — Не знаю чьи вы там стволы утащили, ваши у меня в машине лежат. Всё как заказывали, ну почти. «Калаши», правда, не новые, но в хорошем состоянии. СВД и две ВСС тоже есть. «Винторезы», кстати, новые, а СВД немного потёртая, но ещё вполне ничего, но только одна. Снайперки, кстати, пристреляны. Так что с «Валами» это вы удачно затарились. А то у меня на ВСС всего две обоймы было. Так что, может, вернёте «Макара»?

— Пошли для начала посмотрим, что у тебя есть, изобретатель паролей, а там видно будет, — буркнул Рогожин.

Игорь не обманул, метрах в двухстах на обочине дороги, стоял УАЗик «Таблетка», в котором обнаружился хитрый тайник с оружием.

— Вот что значит, не поняли друг друга, — вздохнул Рогожин, отдавая Игорю «макарова». — А мы уж думали…

— А чего тогда прыгали-то, если думали, что засада? — заинтересовался наш поставщик стволов.

— Засада это как раз и есть стволы, — покровительственно произнёс Балагур, опуская ему на плечо руку. — Даже бегать отбирать ни у кого не надо. Ну почти, — поправился Вовка.

— Там наши в беде, — подаёт голос Тихоня, — кто кроме нас?

— За ВДВ, братишки, — Игорёк стукнул себя кулаком в грудь.

— Так ты что из наших? — смотрю на мужика. А ему на вид около сорока, крепкий такой, видно, что не кабинетный работник.

— При союзе ещё, — подмигивает, — но десант это навсегда.

— Без базара, — улыбаюсь в ответ. — Что с бронёй, десантура?

— А вот это и есть моё «почти», братва, — разводит руками. — Ну где бы я за пару часов столько броников нашёл? Тем более тихо. Нам ведь лишние подозрения ни к чему?

— Да пофиг, — философски заметил Молот, — главное, что ПБ (пистолет бесшумный) есть. Э-э-э? Семь штук?

— Всё что было, — опять разводит руками Игорь. — Зато патронов полно. И в очередной раз поражаюсь, как вы удачно чьи-то «Валы» приватизировали. Так что бесшумок на всех хватит.

Да уж. Не скажу что богато, но жить можно. Часть «Валов» скинули в машину на сдачу. Ну а что? У Марата и Сани ВСС, семь ПБ разошлись по рукам. Вот столько и скинули, ну и заодно освободилось семь обойм от «Валов». Их Лаки и Хан честно поделили. Шесть первому и одну второму. Логика простая, если придётся стрелять так, что Хан расстреляет десять патронов для «Винтореза» и двадцать из магазина «Вала», то там уже явно будет можно стрелять без глушителя и СВД ему в руки. Хорошо хоть гранаты были. Правда мало. Всего тридцать штук. Ну и как делить на двенадцать человек? По-честному, как ещё… Снайперам и своих запасов хватит. А там, надеюсь, разживёмся…

А ещё Игорь привёз несколько упаковок нитяных перчаток разного размера. Молодец, а то, те что впору Лаки, ни в какую не налезут Молоту, и наоборот тоже плохо, будут болтаться и сползать. Вообще хорошее это изобретение и дрова в них колоть можно, топор хорошо в руке сидит, не скользит по резине и горло резать по той же причине. Суну-ка в карман про запас, а то всякое может быть…

Дальше погрузились в машину и покатили по каким-то буеракам и просёлкам. Думаю, наш водила специально так выбирал путь, чтоб не мелькать где не надо. В результате приехав в какой-то распадок, спрятали машину и, пробежав пару километров, забрались на горку. Ну что могу сказать? Всё плохо. Восемь часов утра, народ уже просыпается.

— Всю жизнь мечтал, прийти средь бела дня, в крепость полную бандитов, — зло сплюнул командир.

— Вот прыгни вы сразу ко мне, — горестно вздохнул Игорь, — час бы не потеряли. И уже три часа назад здесь бы были.

— Странная у тебя математика, — цыкнул зубом Степаныч.

— Нормальная, — огрызнулся Игорь. — Мы бы другим маршрутом поехали, там всё схвачено было. Ну, а на час позже, уже всё, в объезд… Пару катетов подлиннее гипотенузы будет. Вот такая геометрия.

— Хреново…

— Ага…

Ну и что делать? Внизу метрах в трёхстах стоит трёхэтажный каменный дом и у него каменный же забор в три метра высотой, с металлическими штырями в виде копий наверху. Везде камеры, и часовые пачками, и все вооружены. С десяток вижу точно.

— Плохо дело, — Игорь чешет в затылке. — С наскоку не возьмёшь.

— Взять, как раз не проблема, — качает головой Рогожин. — Проблема, как не потерять заложников.

— Остаётся уповать на чудо, — вздыхает Игорь.

— Чудеса это к деду Морозу, — качает головой Руслан, — а у нас суровые будни. Знать бы где заложники?

— А вот с этим я, надеюсь, смогу помочь, у меня тут человечек со вчерашнего дня лежит, авось что расскажет.

Немного отходим назад чтоб никто слишком любопытный даже случайно не спалил наше присутствие. И Игорь достав мобилу звонит, на той стороне долго не отвечают. Но он упорно набирает:

— На беззвучке, — поясняет нам.

В конце концов раза с третьего отвечают. В результате узнаём интересные сведения. Женщин держат на третьем этаже, там даже решётки есть на окнах. Так же известно, наблюдатель видел в окно, что ночью их выводили из комнаты, но на улицу не выходили. А учитывая, что вернулись они избитыми, судя по тому, как поддерживали друг друга и с трудом двигались, водили их к Разину. Значит генерал где-то в доме, а точнее в подвале. Как сообщил Игорь, который оказался весьма деятельным парнем, у хозяина дома имеется винный подвал, но вот кроме винишка там ещё несколько камер имеется, в том числе и пыточная. План дома тоже был. Правда, нарисованный от руки. А вот как выглядит подвал неизвестно. Но хоть, где вход известно.

— Мажор, про тебя страшные слухи ходят, — усмехается Рогожин, — говорят ты конченый отморозок, который, выронив в бою нож, — Игорь иронически приподнял бровь, кинув взгляд на меня, — засунул руку в брюхо противника и вырвал ему печень.

— Джинн! Это было всего один раз, — стало жутко обидно, — он же скользкий был, — и чего Игорь так странно на меня смотрит? Даже отодвинулся.

— От дерьма, — философски закончил Лаки.

— А сам-то? Не лучше выглядел! — возмущаюсь.

— Но я нож не терял, — всё с тем же невозмутимым видом заметил Сашка.

— Так его, Лаки, — поддержал Степаныч, — а то взял манию сзади нападать и вырубать старших товарищей. Ты учти, Мажор, я всё помню, но обязательно прощу, если всё сделаешь и живой останешься.

— Что сделаю? — смотрю на Рогожина.

— Мы с тобой должны найти заложников и охранять их, пока парни будут заниматься самым интересным. На тебе женщины.

— Да ты не боись, Игорёк, — Балагур слегка приобнимает нашего осведомителя, — наш Мажор нестрашный, если его не злить. А вот если как сейчас, то страшнее его только Листик с ящиком динамита.

Глава шестнадцатая

Умение отводить глаза, это очень хороший навык, а уж невидимость которой владеем мы с Рогожиным это вообще, слов нет, как круто. Только видеокамерам как-то ни холодно, ни жарко от этого. Им объектив не отведёшь и насквозь смотреть не заставишь. Так что шанс, что кто-то сидящий за мониторами нас спалит весьма велик.

Вот забавно, люди тратят огромные деньги на покупку кучи видеокамер, а устанавливает их не специалист по безопасности, а Ашот с радиорынка. Потому что установлены и настроены так, что впору говорить не о слепых зонах, а об отсутствии наблюдения, как такового. Всего лишь пяток минут наблюдения и маршрут проложен.

Да и трёхметровый забор, даже с пиками по верху не проблема, а вот битое стекло, неприятно, за край не ухватишься. Так и не будем. Охранников рядом нет, никто не услышит, а те, что могут посмотреть в эту сторону — не увидят, так что…

Смотрим на то, как камера отворачивает в сторону, отходим с Рогожиным на несколько шагов от стены. Командир бежит первым. Катапульта имени Балагура-Молота зашвыривает его в полёт. Пока он находится ещё над стеной, бросаюсь следом и тоже взмываю в воздух. Хорошо приземлились. Мягко и тихо. Вообще-то думаю, что смог бы и без посторонней помощи перебраться. Но зачем плодить себе проблемы? Их и так впереди ждёт не меряно.

Хотя, если посмотреть на спящего, прямо на посту, перед мониторами, охранника становится даже неудобно за то, как мы старались не спалиться. Обиделись жутко, поэтому даже будить не стали. Сразу сделали больно. Правда, сперва в рот запихнули тряпку, которой со стола грязь вытирают, ну чтоб не орал. А то мало ли. Вдруг он дурак? Может ему в героя поиграть охота? Может, он готов умереть, но предупредить своих товарищей? Оказалось, что нет. И вообще он тут случайно. Его заставили. А так он почти уволился уже и собирается идти работать на виноградники простым ставропольским хлеборобом… И всё это на приличном русском языке, заметен конечно акцент, но вполне себе понятно. Слова во всяком случае не коверкал. И ведь сперва пытался убедить, что моя твоя не понимает. Да! Удар в печень, оказывается, способность к языкам стимулирует. Пусть и не один, и не только в печень, но ведь помогло же!

Так что, можно сказать: и раскаялся, и исповедался перед смертью, вот только грехи ему пусть на том свете прощают. Нам важно, что дорогу в подвал поведал, что там и где, тоже рассказал. Да и мне не придётся теперь искать комнату, в которой держат заложниц и тут он сказал чистую правду. Вот только, про то, что не бандит он и никогда никого даже пальцем… А вот женщин ногами было, сегодня ночью. Руслан даже нож свой марать не стал. Бандитским воспользовался. Воткнул в шею хитрым ударом, после которого человек не сразу умирает, а как бы захлёбывается собственной кровью. При этом не может пошевелить конечностями. Как жил так и сдох — в дерьме. Побочный эффект, так сказать. К слову, он утреннюю смену принял, так что на пост ещё не скоро кто-нибудь придёт. Лучше бы ночью спал, а не на посту. Не думаю, что ему бы это помогло. Но хоть сдох бы попроще, без изысков.

Так что путь Рогожина лежит вниз, а мой наверх. Камер можно не опасаться. Перерезанные кабеля не располагают к работе электроники, хотя мы все в масках, но лучше без лишних улик. Не скажу, что народ бегал по дому шальными толпами, но трёх человек встретил. Двух женщин похожих на работниц и один вооружённый тип. Для надёжности замирал, пропуская мимо себя. И если с женщинами проблем не возникло, то мужик заставил понервничать, как раз с лестницы вышел на третий этаж и он на встречу, пропустил мимо, хотя инстинкт требовал убить, чтоб не оставлять за спиной.

Бандит пройдя пару шагов остановился и принялся озираться по сторонам. Как будто почувствовал мой недобрый взгляд. Расфокусировав максимально зрение, перестал дышать, чтоб звуком дыхания не выдать себя. А этот тип всё озирается. Проклятье, вот кончится в лёгких воздух, вряд ли удастся тихо вздохнуть. Придётся убить. А это не есть хорошо. Я тут не за этим. А ведь что интересно, бандит этот головой не просто так крутит, он же ищет того, кто глаза отводит! Именно так мы с парнями искали Рогожина когда только познавали, этот полезный навык.

Если твой уровень сильно ниже того, кто прячется, либо у тебя вообще нет способностей. Надо просто найти место, где твой взгляд «срывается». Ой как плохо. Этот тип не просто знает, как искать «невидимку», но и точно знает, что я здесь есть. А это значит, что он такой же, как и мы… И оружие держит наготове, вот только увидеть меня таким способом нельзя, я не отвожу глаза, это режим «невидимки». (Подробней о разнице в первой книге.) Перешёл на него сразу, как только этот охранник обернулся. Так что не увидит.

Палец противника сдвинул предохранитель. Кажется, он собрался выпустить очередь в мою сторону. Он что совсем охренел? А как же стены? Его же хозяин убьёт. Или ему плевать? Ну его нахер. Ещё мгновение и ствол будет смотреть на меня. А ведь мог бы жить. Пусть недолго. Но успел бы чай попить перед смертью, а так сдох голодным. Ну, а вы что думали? Буду такого опасного типа оставлять на потом, чтоб спросить, как дела? Он мне мёртвый со свёрнутой шеей нравится куда больше. Правда, перед этим я ему руку парализовал ударом, во избежание эксцессов со стрельбой. Да кого это волнует? Вопрос куда труп деть? Причём быстро. Я, знаете ли, труп невидимым сделать не могу. А если кто спалит?

Ну вот, накаркал, дятел? В паре шагов от меня открылась дверь и из неё вышла молодая женщина, которая, выронив из рук какие-то тряпки, собралась заорать. Вот ещё не хватало. Вырубив лёгким ударом в шею и, затолкнув в комнату, убедился, что она пуста, быстренько заволок туда же труп. И возник вопрос, что делать с девкой? То, что приказ был зачистить, это я в курсе. И того, кто скажет, что убивать женщин нехорошо, могу послать далеко и надолго. Но что-то во мне сопротивлялось.

Запихнул ей в рот кусок тряпки, из тех, что она тащила, и, обмотав кисти рук другой, кажется, это была простынь, нажатием на несколько точек привёл в чувство.

— Работаешь здесь? — смотрит осоловевшим взглядом. Выписав пару лёгких пощёчин, привожу в чувство. На это раз после вопроса кивает.

— Часто заложники здесь бывают? — несколькими уточняющими вопросами удаётся узнать, что да. Здесь это на поток поставлено, и пыточная у них тоже не пустует. Кто-то спросит, а зачем такой геморрой, с этими вопросами? Почему не дать ответить? Да потому, что это женщина. И пока она может только кивать, это одно, а дай ей заговорить, даже шёпотом, (знаю, как это обеспечить, вон недавно охранника так допрашивали) это совсем другой расклад.

— Где заложницы? — мотает головой. Дескать, направо от двери надо идти.

— Видела их сегодня? — кивает.

— Давно? — показывает один палец и чего-то мычит.

— Час? — кивает и пытается что-то сказать. Но мне плевать. Час это давно. Сворачиваю шею и отправляюсь на выход.

Какие-нибудь либерасты и общечеловеки наверняка обвинили бы меня в жестокости и негуманности. Достаточно вспомнить журналисточку, которую мы спасли от боевиков, в тот раз когда погибли Ваня и Тунгус, и какой грязью она нас облила. (Подробнее в первой книге.) Но я считаю, что проявил милосердие. По-хорошему, эта тварь, как минимум заслуживала умереть, как тот охранник внизу. Она же всё знала, и видела, и считала нормой, что происходит в этом доме. Просто мне требовалось убедиться. Мало ли, не хотелось бы ошибиться. Вдруг она тоже заложница, просто припахали к работе. Так что выдал ей зарплату, за всю жизнь вперёд. Теперь можно не работать.

Надо бы сообщить Джинну о странном мужике, обладавшем очень специфическими навыками, но нельзя. Радиомолчание пока не найдём заложников.

Глава семнадцатая

Расставшись с Егором, Рогожин отправился к спуску в подвал. За то, что Мажор справится, не волновался нисколько, этот птенец уже давно вымахал во вполне оперившуюся птичку. Там главное продержаться пока парни прибудут, ну да не страшно. Сколько бандитов в доме? Десяток? В основном-то, все на улице, либо в казарме. Есть там барак. Спасибо, товарищу Листику в его настойчивости в отношении взрывчатых веществ. Было что оставить под стеночкой. К слову заметить не каменной. Так что хорошо рванёт, если шум начнётся, но надеюсь, что удастся сделать всё тихо. Хотя это сомнительно. Больно их тут народу много, за всем не уследить, но стараться будем. А если поднимется шум, то оставшийся снаружи Листик нажмёт кнопку.

Главной проблемой было то, что требовалось пройти через кухню и никак иначе. Либо через улицу, а там народу полно. И здесь не пусто, но там вооружённые боевики, а здесь пяток баб, туда-сюда носятся. Не то чтоб боялся, что увидят, хотя встречаются уникумы, которым очень сложно отвести глаза, но главная проблема в том, что могут банально врезаться. Так что через кухню пришлось пробираться аккуратно, чтоб не задеть никого, но справился. Дальше добрался без особых проблем. Не считать же за происшествие двух амбалов, попивающих кофе в проходной комнате перед обителью боли. Привалил к стеночке, об которую и проломил им черепушки, чтоб не падали. Красота, ну как живые. Вон и кофеёк не расплескался даже. И закрыв дверь в которую вошёл, приблизился ко второй. После очередного удара, на вскрик слегка надавил на дверь, чтоб приоткрыть под шумок, вдруг скрипнет. Нет, всё нормально, не скрипит. В щёлку открылась нелицеприятная картина. Привязанный к деревянному креслу, за запястья и лодыжки Разин, довольно сильно избит. Всё лицо в крови, видно, что бьют просто ради процесса и делает это женщина. Хотел уже вмешаться, но тут она заговорила, подозрительно знакомым голосом:

— Ну что вы упрямитесь, генерал? Скажите пароль.

— Я не могу, — сплюнув кровь, прошептал Разин, — вы же знаете, что у меня стоит блок.

— Конечно знаю, — смеётся, — не даром же, ждем специалиста по взлому.

А вот этот смех точно знаком. Руслан наморщил лоб, пытаясь вспомнить. Точно! Лида Спирина — одногруппница. Кажется, многое становится на свои места. Придётся генералу немного потерпеть… Ибо сейчас она вполне может сболтнуть что-нибудь лишнее, хотя и расслабляться нельзя.

— Бить связанного человека просто так не комильфо, я же не маньячка. А так задаю вопросы, вы не отвечаете, — удар в живот. — Так что насчёт пароля, генерал?

— Зачем? — выдыхает сквозь зубы Разин.

— Не нравитесь вы мне, — Спирина улыбается и, взяв от стены стул, садится на него задом на перёд, сложив руки на спинку. — Жену вот с дочерью не пожалели, упирались.

— Я же всё рассказал, — гневно выплёвывает Разин.

— Ну надо было сразу говорить, а не рассказывать, что будет со мной когда за вами придут. Никто не придёт, генерал. Все думают, что вы мертвы. Да и там, знаете ли, — показывает пальцем вверх, — такие сейчас проблемы, что не до вас. Смешно сказать, не одного спецназовца под рукой, я вот тоже в другой звёздной системе на задании. А хотите знать, почему я во всё это ввязалась? — раздаётся довольный смешок.

И тут откуда-то сверху раздался взрыв гранаты, произошедший где-то в доме, Спирина вскочила, уронив стул, следом громыхнул взрыв, это взлетела на воздух казарма. А Лида уже лежала лицом в пол, закатив глаза. Ей очень не повезло, она ещё немного поживёт.

Отвязывая генерала, Рогожин слушал отчёты бойцов. Самое скверное, что молчал Мажор. Хотелось верить, что это просто рация вышла из строя… А граната? Ну мало ли… Сигнал решил подать.

Глава восемнадцатая

Выглянув за угол, обнаружил ещё одного охранника, стоящего как раз возле двери с заложницами и ему было абсолютно всё равно, что я тут расхаживаю. А нет. Поторопился с выводами. Когда до него оставалось около двух метров, то он неожиданно обернулся в мою сторону и даже попытался вскинуть автомат. Нет, мне определённо не нравится данная ситуация. Что тут происходит? Я для кого собственно маскируюсь? И куда этот труп девать? Да собственно чего изобретать-то? За дверь его.

При взгляде на дверь, сразу становится понятно, что за ней кого-то держат. Металлическая, со здоровой щеколдой и закрывающимся окошечком по середине. Так-так, а что это за мужской голос за дверью? Это уже не хорошо, это можно сказать опасно. Заглядывать в смотровое окно не рискую. Точно звякнет. А значит тот, кто внутри, будет предупреждён.

Вешаю, автомат на плечо, в правую руку пистолет, ей же хватаю труп за ремень, и слегка наваливаю его на себя. Типа стоит и даже сам ходит. Меня-то не видно. Ну и зашёл. Всяко будет несколько мгновений на то, чтоб осмотреться.

Зухра с мамой сидели, обнявшись, возле стены, а на стуле посреди комнаты сидел какой-то здоровый, черноволосый мужик. Оглянувшись на вошедшего без спросу охранника, а со стороны это выглядело именно так, нахмурился и, облизнув губы, плавным и невероятно быстрым движением метнулся к Зухре. Схватив её, прижал перед собой, приставив к горлу нож, по пути пнув в живот мать Зухры, которая попыталась удержать дочь.

— Это кто же у нас такой дерзкий? — хриплый голос бандита неприятно царапнул нервы.

Молчу. Может, он с трупом разговаривает. Даже кивнул его головой, в смысле трупа. Дескать да, жутко дерзкий.

— А ты смотрю с юмором, — скалится, сверкая на меня серыми гляделками. — Отпусти аккуратно труп и учти, попытаешься выстрелить, я под пулю её голову подставлю. А учитывая то, как ты маскируешься, должен знать, что это возможно. Так что давай, без глупостей или убью девку, — надавливает на нож, Зухра приподнимается на цыпочки, но кровь всё равно выступает и тонкой струйкой бежит по шее. — И можешь не напрягаться с маскировкой, на меня это не действует.

Самое отвратительное, что он не врёт. Хотя вопрос с пулей немного не однозначный. Он верит, что сможет это сделать. Однако такая вера на пустом месте не появляется. Учитывая ту запредельную скорость движения, которую он продемонстрировал, вполне реально, что сможет. Ну что ж выбора нет. Всегда считал идиотизмом, когда герои фильмов бросают оружие, вместо того, чтоб шмальнуть в голову оппоненту. Но вот сам оказался в подобной ситуации, теперь укладываю на пол труп, рядом опускаю «калаш» и выпрямляюсь. При этом продолжаю отводить глаза. Казалось бы, зачем? Но всё дело в том, глаза бандита продолжают слегка дёргаться. Да и соврал он по поводу того, что не действует на него моя невидимость. Думаю, что пусть немного, но влияет.

— Остальное оружие, — вновь надавливает на нож, Зухра вскрикивает от боли. Достав ПБ из-за пояса, куда до этого спрятал, отправляю к «калашу».

— Нож, — выполняю. — Руки в гору.

Стоило поднять руки, как бандит перехватил нож в левую руку, а в правой появился пистолет, из которого он выстрелил мне в грудь. Адская боль разрывает правую половину груди, ноги подкашиваются и подрубленным деревом падаю на пол. Маскировка полностью слетает.

— Да уж, хлипкий нынче старшекурсник пошёл, — бывший полковник и профессор Академии Китежа, а ныне ренегат, усмехнулся. — Хотя должен признать, маскировался неплохо. Жаль, что убить пришлось, мне бы такой пригодился. Видимо хороший там кипеш приключился, если студенты в бой пошли.

Подходит к лежащему в луже крови безвольному телу и, попинав для проверки, вновь смеётся. Приседает, стараясь не наступить в кровь, и сдёргивает маску:

— Смотри-ка, а парень-то красавчик был, — хмыкает.

— Егор! — вскрикивает Зухра, закусывая кулачок.

— Знала его? — бандит поворачивается к плачущей женщине. — Сука-а-а… — хрипит от боли в печени.

А чего бы ей не болеть, если в бок вонзился добротный десантный нож. Воткнулся и, провернувшись в ране, дёрнулся в бок, вспарывая плоть. Затем ещё недавно казавшийся мёртвым, совсем молодой и не вызывающий опасения парень, резко навалился сверху и, запустив руку в образовавшуюся дыру, вырвал печень. Бешено сверкая глазами, пихал в лицо и шипел:

— Жри, тварь, жри, мразота, жри…

На последнем проблеске жизни бывший профессор увидел, как в проёме двери показался один из учеников, привлечённый звуком выстрела. Ему в лицо полетели остатки истерзанной печени, то, что он смог уклониться, пользы не принесло, всё что смог сделать ученик, это вырвать из уха своего убийцы, гарнитуру связи. Не специально, а случайно зацепив, после того, как получил смертельный удар в висок. Измазанный же кровью парень для страховки ещё шею свернул, затем выглянув в коридор, выкрикнул:

— Пи…дец вам, — и швырнул туда гранату. Затем прижавшись спиной к стене, выдохнул: — Зухра, режь простыни, надо остановить кровь. Иначе сдохну.

С последним ударом сердца, тело бывшего полковника покинула жизнь. Как гласит народная мудрость «Страшнее Мажора в гневе, только Листик с ящиком динамита». Листик где-то с наружи дома, в этот момент, выпустил очередь в очередного бандита.

Глава девятнадцатая

Хотелось бы сказать, что это я такой хитрый и прозорливый, всё лихо разыграл и обманул бандита. Но, увы. Чего-чего, а того, что он сразу выстрелит, не ожидал ни разу. А поговорить? Рассказать о моей ничтожности? О своём величии? Нет же, он просто выстрелил мне в грудь. Вот тут и порылась собака. Ведь солгал, когда сказал, что на него не действует невидимость, но при этом не стал настаивать, чтоб я её снял. Типа это такая мелочь… Но именно она и не позволила увидеть этому стрелку недоделанному, как я увернулся и пуля не попала в сердце, а лишь раскурочила правую грудную мышцу. Борозда получилась глубокая и болезненная, но не смертельная, если кровь остановить. Зухра молодец, нарезала из простыни бинтов и примотала кусок ткани, сложенный в несколько слоёв, к грудине.

А пулю мне потом Степаныч достал, практически под кожей сидела. Ну, а как иначе? Если бы ещё немного довернул корпус, то она улетела бы дальше, и этот тип, наверняка бы, её заметил. И выстрелил ещё раз. Дело в том, что я был неуверен, что у меня есть шансы против него в открытом бою. Но после выстрела всё замедлилось и было время подумать, знал бы, что так больно будет, что-нибудь другое изобрёл бы. Но тогда это показалось хорошей идеей. Тогда. Сейчас не уверен. Вот наверняка же, главную роль сыграло то, что после выстрела пропала маскировка, это же сто процентное попадание…

Ух, как больно то, ещё и за проходом следить надо, хорошо хоть пистолеты есть, я и с левой руки хорошо стреляю. Но самая главная беда в том, что рация накрылась, от слова совсем. И ладно бы после выстрела, так нет же, упал на неё. Ну да ничего, воевали без связи и тут не пропадём. Вот только ещё парочку особо самоуверенных типов подстрелю, а то взяли манию вылетать из-за угла с автоматом наперевес. Хм… Может и есть польза от Голливудских боевиков, вон как они ловко выскакивают.

— Жадный ты человек, Мажор, — заметил капитан Рогожин, перешагивая очередной труп, лежащий почти в дверном проёме.

— Ы-ы-ы? — явно с вопросительной интонацией промычал Егор, сквозь стиснутые зубы, лёжа на кровати у стены. Как раз в этот момент Степаныч вытащил застрявшую в груди пулю.

— А ещё лентяй. Да-да, не отнекивайся, — Рогожин с умным видом подмигнул Игорю, с которым и поднялся наверх. — Кстати, а где заложницы?

— В соседней комнате сидят, — отмахнулся Степаныч, втыкая в Егора иглу в попытке зашить рану.

— Он вообще соображает? — Игорь кивает на раненого бойца.

— Конечно, — кивает прапорщик Иванов, — только тормозит сильно, не на живую же его шить. Ещё минимум полчаса толку от него не будет.

— Это да, — с сочувствием тянет бывший десантник, — не слабо его покоцало. Но и вы молодцы, — сжав губы, кивает Рогожину, — успели на помощь.

— К кому? — прапорщик и капитан одновременно уставились на мужчину.

— В смысле? — Игорь обводит руками комнату, в которой пол качественно залит кровью и валяются внутренности. — Вы же не скажете, что это он, в одного, завалил девять человек? Раненый!

— Нет, конечно, — пожимает плечами Степаныч и склоняется к ране, Рогожин удивлённо смотрит на него. А тот после паузы поясняет: — Одиннадцать. Там дальше ещё двое: мужик и баба.

— Вот я и говорю, жадный, — усмехается Рогожин, — и ленивый. Пока товарищи грабят склад и увлечённо минируют всё что можно, он отлёживается.

— Ы-ы-ы!..

— Кажется, нас послали, — улыбнулся Игорь и вдруг неожиданно побледнев, сглотнул: — Мужики, а вот это что, у стенки валяется такое?

— Печень, — философски заметил Степаныч.

— Чего? — мужчина судорожно сглотнул. — А чего она там?

— Метательный снаряд, — всё с тем же видом, прапорщик очередной раз воткнул в Егора иглу.

— Дед, а ты смотрел из кого он этот снаряд достал? — Рогожин присел возле трупа и повернул голову трупа к себе лицом.

— А что надо было? — Иванов пожимает плечами. — Если ты не заметил, у меня тут боец раненый. Не до глупостей мне. Бандитом больше, бандитом меньше.

— Не скажи, — качает головой Рогожин. — Такие, один на миллион… Пойдём-ка друг мой, Игорь, познакомлю тебя с женщинами. Отведёшь их к Разину, а у нас тут дела ещё.

Вернулся капитан минут через десять:

— Ну что скажешь?

— Собаке собачья смерть, — Степаныч сплюнул на труп.

— Не оскорбляй собачек, — качает головой Рогожин.

— Виноват, — вздыхает прапор, — пять лет не могли поймать мразоту, а сколько хороших парней положил мразь. Ещё и свою армию набирать начал…

— И, кажется, мы неплохо её проредили.

— Хорошо бы всех! — сверкнул глазами Степаныч.

— Я бы не надеялся, — Рогожин пожал плечами, — но пойду-ка, приведу сюда одну приятную особу. Пусть посмотрит, что с её любовником стало. Глядишь, разговорчивей станет. Дадим Мажору немного отдохнуть. Дед, он идти вообще сможет?

— Да, — кивает, — рана только на первый взгляд страшная. Но кровь остановил, заживлялку в неё засыпал и так зашил. Ты там на кухню загляни, может сок какой в холодильнике… Надо компенсировать потерю крови.

Хорошо ли пытать женщин? Философский вопрос? Нисколько. Есть такое слово надо. Сидит наглая дамочка и пытается врать. И не виноватая она, и заставили её. И сволочи мы. Упёртая, аж сил нет. Её бьют, а она смеётся. Ещё и гадости говорит. Достала, короче, сил нет. Кое-как поднялся с кровати, на которой валялся, и побрёл к выходу.

— Стоять! — взвыл Степаныч. — Ты куда собрался недоразумение ходячее.

— Достали, всему вас учить надо, — пытаюсь отмахнуться. Но получается, довольно, вяло. Чувствуется ещё действие обезболивающего.

— Тебе нас? — усмехнулся Рогожин.

— Ну куда, куда? — Степаныч подставляет плечо.

— Дед, я же не в ногу раненый! — пытаюсь отстраниться.

— Не дури.

— Ладно, — вздыхаю, — подай мне вон ту штуку, — показываю на кусок печени, валяющийся у стены.

— Уверен?

— Да.

Порезал на кусочки печёнку, сжал с боков челюсть и запихнул кусочек в рот этой твари. Блеванула для начала, а потом заговорила. Я бы даже сказал, запела птичка озорная. Нет, врать пыталась в начале, но когда осознала, что я вижу ложь, и после этого ей в рот запихивают кусок человека, которого она совсем недавно боготворила… Главное, в нашем деле сломать оппонента, а не сделать ему больно.

И как оказалось, это не я такой умный. Просто для Руслана и Степаныча, этот человек тоже, оказывается, был величиной. Врагом с большой буквы. И они сами не смогли додуматься до такого кощунства, в их понимании, а мне нормально, бандит и есть бандит. Хоть какая-то польза от его смерти.

Но оказывается жутко крутой. Учитель Руслана и Степаныча. И как раз тот самый уникум, которому проблематично отвести глаза. И вообще, мне, оказывается, куча бонусов полагается, за то, что его ухайдакал.

Но нет в жизни справедливости, я им подследственную разговорил, узнали всё про записи, кто и когда за ними прибудет. А потом меня выгнали. Типа есть вопросы, ответы на которые мне знать не стоит. Ну и фиг с ними. Пойду к парням. Может, гранатами разживусь, а то поиздержался. Пришлось рвануть одну… Сплошное разорение…

Глава двадцатая

Листик был по-настоящему счастлив. Даже напевал себе что-то под нос и слегка пританцовывал, стоя возле стола в подвале, на котором и собирал бомбы. Ещё бы ему не петь, под триста килограмм разнокалиберной взрывчатки нашли, всякие разные мины и гранаты даже упоминать не стоит. Такое ощущение, что это одна из баз снабжения боевиков. А что? Ушли через границу, отлежались, затарились и в путь. Хотя мне лично не особо интересно. Антошка обещал большой праздничный фейерверк и после него уже неважно будет, какой это был собственно праздник.

В остальном же был обычный набор, автоматы, винтовки, гранатомёты и прочее. Затарились боеприпасом, сменили частично стволы и принялись минировать, под чутким руководством главного пиротехника нашего коллектива. Точнее минировали парни, а меня, как травмированного бандитской пулей, отправили караулить ворота. Чтоб без стука ни кто не заехал.

Только дошёл и приготовился бдить, как передали, чтоб вернулся к Рогожину. У меня-то рация накрылась, если кто забыл. Вот ведь жизнь, гоняют, как салагу, это не тронь, рану разбередишь, сюда не лазь, вдруг швы разойдутся, а теперь вот опять наверх топать. Зачем выгоняли? Всё секреты у них, вот чего они там ещё скрывают? Что у нас колония на Марсе? Или что зелёные человечки на самом деле синие? Сперва выгнали, а теперь наверняка надо будет подтвердить, правду ли бандитка про жуткую военную тайну говорит или врёт.

Хм… Виноват, недооценил отцов командиров. Тайн не было, были нейтральные вопросы и ответы. Эх… Страшный тип всё-таки Рогожин, так замордовал девку, что она при моём приближении аж вместе со стулом упала и попыталась отползти. Делаю пару шагов назад. Степаныч, равнодушно поднимает стул и криво усмехается, глядя в бешено вращающиеся глаза пленницы.

— Не дёргайся, немного осталось.

— Всё ли ты рассказала или утаила что-то? — задал первый вопрос Рогожин.

Собственно вопросы были довольно расплывчатые и обтекаемые. Имён вообще никаких. Кроме одного. Точнее даже не имя, прозвище — Ифрит. Тот бандюган которого я завалил. Хм… Напрашиваются странные параллели. Ифрит это же злой джинн… Хм… В любом случае ничего интересного не узнал. Кроме того, что раскололи тварюшку от макушки до самого копчика. Под конец допроса, Рогожин достал ПБ и, протянув мне, спросил:

— Хочешь шлёпнуть?

— Ты обещал!!! — взвизгнула бандитка, и вновь перевернув стул, попыталась ползти.

Удивлённо смотрю на командира, чего это он ей такого пообещал-то? Факт не отпустить же. А он хлопнув себя по лбу, как будто только что вспомнил, произнёс:

— Точно! Обещал! Хотя такая мразь как ты, не заслуживает жалости, однако да, обещал, — и, вскинув пистолет, выстрелил ей в голову.

— Чего ты ей обещал, если не секрет? — интересуюсь.

— Что сам пристрелю, — кривая улыбка касается губ. — Ладно, свободен пока. Жидкости больше пей.

— Я лопну скоро! — возмущаюсь.

— Ничего, швы наложим, — уже по-настоящему улыбается Руслан.

Ну, а ещё через полчаса ушли Степаныч и Игорь, в сопровождении освобождённых заложников. Их спрячут на какое-то время. Ну и потом уже доставят домой. Нам же предстояло немного задержаться и если никто не приедет посмотреть, что за стрельба тут была, то часика через два-три пойдём в другую сторону. Если бы не взрыв, который сровнял с землёй казармы, вообще можно было никого не ждать. Думаю тут и без нас есть любители пострелять. Считай, у каждого был ствол. А вот взрыв… Может и приедет кто. Бандитские мобильники уже не раз и не два звонили. Кто-то должен обеспокоиться же?

Хотя хозяина данного домика мы грохнули, во время захвата, но он же не один работает, значит, приедут. Рано или поздно. Не зря же мы РПГ из подвала тащили. То есть парни, конечно, я же больной, только не кашляю. Со скуки спросил Руслана, когда он подошёл проведать меня возле ворот:

— Джинн, а баба эта, уверен, что всех сдала?

— Ага, — кивает.

— А вдруг нет? Забыла, может, кого?

— Кого знала точно, — усмехается, — противоречивая ты личность Мажор.

— Чей-то? — пытаюсь пожать плечами и морщусь от боли.

— Ну так, одни бабы души в тебе не чают, на шею кидаются, — это он на Зухру намекает, которая перед тем как уйти, чуть в слезах меня не утопила. — Вон Балагуру аж завидно было, — кивает на Вовку, который, как раз выкатывал из гаража бочку. Судя по его виду, совсем не пустую, в доме разольём, хорошо гореть будет.

— Ага, он её ещё пару раз спасёт и точно придётся жениться, как честному человеку, — ржёт Балагур.

— Кто тут честный? — возмущаюсь.

— Просто твой удел это поварихи, — усмехается Рогожин, — а Мажор у нас рыцарь, в пятнистых латах.

— За то сытый всегда, — не желает уступать Вован.

— Трудно с этим спорить, — кивает Рогожин. — Но как я уже сказал, Мажор у нас личность противоречивая. Одни бабы его боготворят, а другим только скажи, что либо говорит, либо я её со старшиной один на один оставлю… — многозначительно замолкает.

— Командир, не тяни кота за подробности, — раздаётся голос Листика, который даже минировать прекратил под это дело. — Видишь, работа встала.

— А что говорить? После её взгляда, во мне проснулись подозрения, что я чего-то не знаю про нашего юношу. Это же надо так запугать девушку, что она только от угрозы сдала всех, кого смогла вспомнить, а потом поднапряглась и ещё вспомнила… Кого просто подозревала. И всё только за обещание, что сам её убью. Ох, надеюсь, Степаныч дойдёт до места, и всё расскажет. Заговор у нас ребятки, но ничего, верных людей тоже хватает.

— И чего они хотят? — заинтересовался Лаки, сидящий на вышке, как раз над моей головой. Не понял? А я тогда тут зачем? Вот ведь жулики, просто спихнули в сторону, чтоб не таскал ничего, а находился вроде при деле. А Саня молодец, растёт, не заметил его.

— Власти, как и при любом заговоре, — вздохнул Рогожин, — но больше я вам всё равно не скажу.

— Ну хоть, расскажи чего эта девка в заговор полезла? — не выдержал Балагур.

— Старости боялась, — хмыкнул Рогожин. — Эх, дура-баба. Ладно, проехали, о мёртвых или хорошо, или никак, чтоб ей чёрт с кочергой расторопный попался.

Вот как жизнь-то повернулась. Теперь хоть понятно чего эта предательница скулила и пыталась убежать от меня ползком. Рогожин её оказывается мной пугал. Хм… Не стандартный «хороший, плохой коп», а более изощрённое действо, но всё из той же оперы. Когда совсем не добрый Джинн кажется чуть ли не ангелом. Нормальный ход. Ради такого, готов побыть монстром.

Глава двадцать первая

Так никто и не приехал проверить, чего же тут рвануло, и почему ни до кого нельзя дозвониться? А ведь чуть не до вечера сидели, ждали. Это что за беспредел-то такой? У них тут взрывается всё, а они даже не пошевелились. В результате нагрузились и пошли, даже две РПГшки с собой прихватили, а остальное по стандарту. Хотели даже мин прихватить, но по здравому размышлению отказались от этой идее. Лучше лишних гранат взять. Тьфу. Вот ведь сказанул, аж самому стыдно. Когда это гранаты лишними были? Но в остальном затарились, можно было и больше конечно, но лучшее — враг хорошего, как известно. Нам ведь убегать предстоит и быстро. Пострелять, конечно, придётся, чтоб никто не сомневался, кто тут самый опасный, и все силы бросили на нашу поимку. Хотя, вернее сказать, уничтожение. Глядишь, Степаныч сможет без проблем доставить Разиных домой. Удачи ему, да и нам не помешает.

Уйти далеко не успели, даже километра не прошли. Раздался шум подъезжающих машин. Хм… Две легковушки, грузовик и даже БТР приехал. Серьёзно тут к безопасности бандитов относятся. А ведь всё это оружие и взрывчатка, которую мы там видели, предназначена для убийства наших людей. В том числе и мирных жителей. Так что никакого сожаления.

— Командир, не желаешь ли на кнопочку ткнуть, — Листик протягивает Рогожину радиовзрыватель.

— Спрашиваешь, — улыбается тот, — ещё как желаю. Вот только подождём, когда во двор все втянутся.

А вот фиг нам, БТР заехал и всё. Остальные пешком зашли. Грузовик, кстати, тоже не пустой был, а машины вообще ментовские. Да и хер с ними. Рвануло так, что даже у нас тут земля вздрогнула и подпрыгнула. Всё-таки в разрушении есть своя красота… Живых точно не осталось, а уж про улики молчу.

— Что-то низко нынче БТРы летают, к дождю, наверное, — довольно щурится командир. — Не забываем оставлять следы, чтоб не промахнулись с направлением.

Да тут хрен промахнёшься, чай не по асфальту топаем. Тут главное не переборщить, чтоб не возникло подозрение в нарочитости следа. Поэтому идём след в след, как учили, ещё в первой учебке. Но при этом стараемся продавить землю. Не лишнее действие, для людей которые могут и по воде пробежаться. А уж ходить так, чтоб не оставлять следов. Это уже на уровне рефлексов, вот командир и напоминает.

По сути, незаметно уйти не представляется проблемой, даже учитывая, что мы раздраконили бандитское логово, а значит, ловить нас будут серьёзно. В том числе и власти. А это не совсем хорошо, всё-таки не война у нас. И просто так убивать простых солдат не очень хочется. Это не значит, что не буду этого делать, если придётся, но могу я не хотеть? Но что-то всё равно сделать придется, чтоб искали именно нас, а не Степаныча с компанией. Хотя, для начала, не стоит уходить слишком далеко, а то вдруг не найдут.

К счастью всё сложилось очень даже хорошо. Для нас разумеется. Дело было ближе к ночи, как раз подумывали расположиться отдохнуть в какой-то роще. Точнее даже не роща, а так недоразумение, метров пятнадцать в поперечнике. Заодно дадим местным время, собрать мозги в кучу и начать нас искать. А то, что без толку ноги топтать? Если к утру не расшевелятся, придётся что-нибудь взорвать, чисто напомнить о себе. Отошли буквально на десяток километров, как вдалеке раздался шум вертолёта. Рогожин посмотрев в бинокль, порадовал:

— Мне, кажется, что эта «стрекоза» очень даже вооружена, и если бахнет по нам ракетами, может быть очень кисло. Ох и плюнули кому-то в душу. Может, там где-то тонна героина была?

— Может и была, — пожимает плечами Листик, — особо-то не искали. Но рвануло на пять балов и это факт.

— Рвануло на десять по пятибалльной, — усмехнулся Балагур, — ты же полумер не знаешь.

— Если есть что взорвать, надо рвать, — улыбается наш сапёр.

— А если у них, тепловизор? — задаю вполне резонный вопрос. Должен же кто-то в этой компании думать, а не только зубы скалить.

— Кстати, — оживился Руслан, — кто за то, чтоб применить новую супер фишку?

— Это какую? — смотрю на командира с подозрением. И не только я. С него станется, фигню какую-нибудь замутить.

— Приводим температуру поверхности тел, в соответствие с температурой окружающей среды. Так что тепловизоры побоку. Хотя, неуверен, что их используют. Всё-таки довольно жарко, но рисковать не стоит. Ну, а там посмотрим. Может, обстреляем вертушку из автоматов, чтоб знали, что мы тут. Пока развернётся, сдёрнем в сторонку, и пусть палят, сколько влезет. Главное дёргать быстро.

— Это мы можем, — соглашается Вовка.

— Не сомневаюсь, — командир ложится на землю и врубает отвод глаз. Всё верно, будет не смешно, если мы тут во всю обманем тепловизор (если он есть конечно), но нас, просто, увидят с вертолёта.

Фокус с температурой совсем не сложный, мы так давно развлекаемся, просто в боевых условиях применять не приходилось. Лежим, ждём, пока подлетит. Рогожин пялится в бинокль.

— Отставить стрелковку, — командует Рогожин, — Балагур, как пролетят, засади в хвост из РПГшки.

— Есть.

— Америкосы, — поясняет капитан, — ожидаемо. Всё-таки за Ифрита обиделись.

— Так вот куда хвосты тянутся, — хмыкаю.

— Да, — кивает, — есть такая прослойка людей, которые презирают собственный народ и готовы молиться на заграницу. А у нас, как ты понимаешь, ставка сделана на Россию.

— Почему? — интересуется Лаки. — Не то, что я сомневаюсь в правильности выбора, просто интересно.

— Из-за менталитета, — хитро лыбится Рогожин, — а все остальные вопросы к Всеславу.

И тут бахнуло. Вован не промахнулся. Ну что ж, пора дёргать в сторонку. Всё-таки, есть справедливость, наёмники, это не бесправные срочники. Как говорится, за что боролись на то и напоролись. Будут вам деньги за труды, компенсация родственникам, называется.

— Надо было больше гранатомётов брать! — на бегу заметил Балагур.

— Отставить! — тут же откликнулся командир. — Наше дело отвлечь, а не устраивать войну.

Эх… Накаркал, дятел. Откуда в этой стране столько американских наёмников? Ну серьёзно? Они что к войне готовятся? Интересно с кем? Так что, пострелять пришлось знатно, и отход наш превратился в настоящую эпопею. Несколько раз меняли направление движения, чтоб не уткнуться в заслон. Но все пути к границе плотно перекрыли. И самое скверное, что противник знал, кого ищет. Тех, кто умеет отводить глаза и становиться невидимым. Количество инфракрасных и прочих сканеров движения зашкаливало. И если лёжа и не двигаясь, можно довольно долго обманывать тепловизор. То при движении, это ещё та задачка. Так что нас просто изматывали и зажимали со всех сторон.

И хотя мы всё-таки старались излишне не вступать в перестрелки, тихонько зарезать при возможности, это всегда, пожалуйста. Но бывали случаи. Дошли до границы, а там народу… Всё перегородили, электроники натыкали. Бронетранспортёров нагнали. Только танков не хватает.

— Хан, видишь вон того мужика, третьего от грузовика, рукой вон махнул, — дает ориентиры Рогожин.

— Вижу.

— Сможешь, выстрелить, когда отвернётся, на прицеливание секунда, не больше.

— Тут метров семьсот, не меньше, — хмыкает Марат.

— Сможешь или нет?

— Пока не попробуем, не узнаем, — философски замечает снайпер.

— Надо, Хан. Его надо завалить обязательно. Постарайся.

— Что тоже одногруппник? — интересуюсь такой настойчивостью.

— Почему тоже? — Рогожин недоверчиво щурится на меня. Но разглядев мою кривую ухмылку, вспоминает, что я всё-таки помогал с допросом: — Что-то туплю, — устало трёт подбородок, третий день бегаем. — Нет не одногруппник, даже не однокурсник, в помощниках у Ифрита был, но я его сразу узнал. Мерзкий тип.

— Тогда точно завалю, — хмыкает Хан и тут же стреляет. Вот только, сделал он это не как просил Рогожин, в спину, а в тот момент, когда цель оборачивалась. Но думаю, это случайно так вышло. Ибо он смотрел на нас, чтоб цель не почувствовала взгляд, а потом просто вскинул винтовку и завалил чувака. Так в висок и залетела пуля. Что сказать? Я бы так не смог.

— Я бы так не смог, — чуток завистливо признался Саня.

— Я бы тоже, — капитан хлопнул Хана по плечу, — с меня причитается.

— Сочтёмся, — довольно щурится Марат. Похвала не только кошке приятна. Особенно если твои заслуги признаёт такой человек, как Рогожин.

— Ладно, отходим, — Рогожин смотрит на часы. — Пусть посуетятся. А мы пока отдохнём в овраге. Пора прорываться, парни. Теперь время играет против нас. Тем более, что главного дятла завалили.

— Думаешь, он там главный был? — сомневаюсь в его высказывании.

— Без понятия, — усмехается, — я сказал главного дятла. Чуешь разницу?

Вот что интересно, сколько народу мы положили во время своей эпопеи, а ведь никто и нигде, на официальном уровне, даже не хрюкнул. Ни тогда, ни потом. Может потому, что американцев здесь нет? И эта мысль имеет смысл, ведь буквально через пару месяцев, американцы будут кричать на весь мир, что их тут не было. Нельзя же убивать тех, кого нет?

Глава двадцать вторая

Какое-то странное представление у Рогожина о прорыве:

— В идеале чтоб даже не проснулся никто, — вещает очень тихим голосом, прислонившись спиной к земляной стенке оврага. Но, как известно, идеал редко достижим, поэтому чуток пошумим, после того, как проскочим через них, — хитро лыбится. — Листик, сколько бомб можешь соорудить?

— Смотря как взрывать и смотря что? Если таймером, то две. Если дистанционно, то, до восьми.

— Два БТРа рвануть, чтоб в спину не бахнули и в горючку, чтоб не мёрзли, когда уйдём.

— Сделаю, — кивает сапёр.

— Балагур, помнишь, я тебе не дал по грузовику из РПГшки шмальнуть?

— Ну, а как же, — изображая грусть, кивает Вовка, — ни погреться тебе, ни возле костра посидеть. Тиран одним словом.

— Не расстраивайся, вернёмся, наряд впаяю, — не остался в долгу капитан, — а пока стрельнёшь в ДЭСку.

— Куда? — не понял Балагур.

— Дизель-электростанция, — зевая, поведал технарь Молот. — Электричество даёт на всё их оборудование, если ты понимаешь, что такое оборудование.

— Вопрос, понимает ли он, что такое электричество? — тут же подколол Вовку Маркони.

— Злые вы, уйду я от вас, — вздыхает Вовка, — взрывать то, что даёт электричество, чтоб им сильно темно стало.

— Верно подмечено, — кивает Рогожин, — темнота друг диверсанта. Конечно, наличие у данных персонажей, приборов ночного видения, не вызывает сомнения. Но, как известно, камера на шлеме это не стационар, которому глаза не отведёшь. Да и не у всех они под рукой.

Это верно, когда охранник сидит и пялится в монитор, то глаза ему не отведёшь. Камера всё показывает. А вот когда она на шлеме и ведётся запись, то на ней остаётся всё. Однако, сам человек вполне подвержен влиянию. Но тут всё сильно зависит от расстояния. Мой предел метров пять, но опять же зависит от противника. Попадётся птенец гнезда Ифрита и, вообще, без понятия удастся ли отвести глаза. Однако, ночью совсем другая песня, так что шансы есть.

В общем, прорываемся. Ночь, конечно, звёздная и луна на небе есть, но и тучки не подвели. Присутствуют на небосводе. А у американцев там ещё и маскировка «на уровне», свет везде горит, музыка играет, смех. Серьёзно? Они там вообще страх потеряли? Или так верят в свою электронику? Ох, не зря Руслан хотел завалить того дятла. Похоже, без него некому нас принимать в серьёз. Даже обидно.

Ну вот зачем здесь лазер? Чтоб трава не мешала, подняли на высоту колена. Вроде логично, но я-то его тупо вижу. Инфракрасное зрение никто не отменял же. Да я вообще все их вижу. Где прополз, где аккуратно пропустил под собой. На что они надеются? Ой. Забыл. Точно. Мы же одни такие. Спасибо Степанычу и его похмелью. А когда Балагур стрельнул по станции, которая, тарахтя, давала этим самоуверенным людям свет, то пришла темнота. На этом можно заканчивать историю «прорыва». Мгновенно пропавший свет, на некоторое время, сделал всех слепыми.

Вначале был мат. Потом, конечно, появились фонарики, кто-то наверняка нацепил прибор ночного видения, но лично мне такие не попадались. Пробегая мимо суетящихся в темноте людей, забросил бомбу в стоящие бочки с топливом и рванул к горам. Уж там то, про технику можно забыть, если и ловить нас, то ножками. А это совсем другой коленкор.

Чтоб никто из встреченных людей случайно не споткнулся в темноте и не поранился, аккуратно убивал. Просто не хотелось бы к грязи, налипшей на форму добавлять ещё и кровь. Ткнул ножом в горло и дальше рванул. Думаю, никто после моей помощи в Макдональдс уже не сходит. Хотя, кажется, один успел что-то почувствовать и дёрнулся в сторону. Так что, если вовремя окажут помощь, может и выживет. Добивать-то некогда, всё на ходу. Даже не выстрелил ни разу, маловато патронов осталось. Да и Рогожин приказал стрелять только в крайнем случае. Пусть думают, что это было? Взрывы и куча трупов. Не один же я такой заботливый. Так что личный состав сильно проредили, уж больно их много выбежало посмотреть, что это бабахнуло. Неожиданность великая сила.

А вот взрывы были так себе, не сравнить с тем, что был несколько дней назад. Вот где было красиво. А это так… И того: весь прорыв, начиная с выстрела Балагура по ДЭС, занял ровно две минуты. И то только потому, что Рогожин долго копался. Он, оказывается, забежал убедиться, что «дятла» точно завалили и встретил там ещё одного знакомца, которого, быстренько поприветствовал ударом в горло, а то он кашлял. Это не я придумал, это Руслан так сказал:

— Стоит мразота, глазами лупает, и говорит мне «Привет, Руслан». А я ему: «И тебе не кашлять». Больше точно не будет.

— Добрый ты, — подмигиваю.

— Это точно, — счастливо улыбается.

— Эге-гей, — полушёпотом выкрикнул на бегу Балагур, — это горы, братцы! Теперь не пропадём. Народ одобрительно перешучивался, ещё не зная, что нас ждёт впереди. А там была беда, о которой я уже говорил.

Глава двадцать третья

Жарко! Солнце нещадно выгоняет последнюю влагу из организма. И уже второй день на пути не попадается ни одного источника. Так что с водой просто беда. Ещё и грудь чешется, но это не страшно, чешется, значит, заживает. Хорошо хоть почти не болит, хотя если быть честным, то, наверное, лучше бы болело, чем чесалось. Ох. Что за бред от перегрева в голову лезет. И даже никакие супер способности, по управлению температурой тела не помогают. Точнее если бы не они, давно бы уже с солнечными ударами попадали.

Утешает только одно, стоило уйти в горы, как про нас будто забыли. Я про то, что вертолёты не летают, а так-то может сзади и пыхтит кто, надрывается. Но мы ещё в первую ночь такой отрыв сделали, что мало не покажется. Да ещё и свернули в сторону, чтоб когда явимся к своим, не так просто было разобраться, а кто это такой шустрый, по заграницам бегает. И не надо говорить, что в горах так просто не свернёшь. Вообще-то это верно. Просто так не свернёшь, а вот если можешь, не напрягаясь, перепрыгнуть пятиметровую бездну. Ну может и не бездну, но если брякнуться костей не соберёшь. То открываются новые маршруты. Так что, как поётся в песне «Нас не догонят». Я бы даже сказал «Хрен найдут». Не зря же, мы тут уже пятый день круги наматываем. Хотя круги это образно, скорее, сильно кривая прямая, да простят меня математики.

Главное, что Степаныч с освобождёнными заложниками, наверняка, в безопасности. Уж мы-то навели такого шороху, что пока спохватятся их и след простынет. Наверняка-то неизвестно, что они не с нами. Мы же во всю делали вид, что нас зажимают и мы прячемся, уходим от облавы. Вон даже на прорыв ходили. Хотя, с нашим прорывом ещё догадаться надо, что мы смылись. Водички бы… Да и пожрать бы не мешало, еда вообще три дня как закончилась. И чего мы вокруг пошли, сходили бы отняли у каких бандюков хавчика ну и, потом уже, наворачивали дикие маршруты. Вот знали бы, что Рогожин начнёт перестраховываться, можно было бы тоже на минутку задержаться, заскочить на кухню. А то прорыв прорывом, а жрать-то охота. Третий день при чём.

Куда не глянь: кругом горы, ущелья и камни, камни, камни... Скорее бы добраться до своих, а там глядишь в вертолетик и снова здравствуй Сибирь. Всё-таки правы были классики, утверждая, что всё познаётся в сравнении. Кто бы сказал, ещё полгода назад, что буду стремиться вернуться в родное подземелье, к милым крысюкам и ящеркам. Там точно не так жарко. Да и столовка рядом.

А уж как хорошо в казарме, ведь там есть возможность помыться, поспать и можно идти смотреть, что за новая смена медсестричек прибыла на базу... Балагур перед самым отбытием успел сбегать проведать обстановку и авторитетно заявил, что таким героям как мы — отказу не будет! Оптимист, блин! Хотя!? В этом плане — он дока... Лишь бы не как в тот раз, когда подруга его пассии оказалась настолько страшная, что я боялся, что в меня столько водки не влезет.

Димка-Маркони, вот тоже уже пару раз с тоской вспоминал своих подружек «хакерш». У него там всё серьёзно. Ну не может человек разорваться на две половины. Кто-то может сказать, о чём, мол, думаешь? Мол, ты же на войне. Да мне пофиг, что вы там говорите. Мне о бабах интересней думать, чем о стрельбе или о отсутствие еды. Но это не значит, что расслабился и не смотрю по сторонам. Смотрю, даже, можно сказать, бдю.

Вот взять, к примеру, того же Лаки. Он по бабам вообще не ходит, говорит, что в отличие от нас, человек женатый. Как я уже рассказывал, он даже на подколки не реагирует: типа он тут, а жена у него там одна скучает, а красивую женщину развлечь — долг любого настоящего мужчины. Он вообще такой: его подколют, а он не реагирует, даст в морду и дальше не реагирует. Хотя когда это было последний раз-то? Даже не помню. Подкалывать Саню по этому поводу совсем не интересно, даже Балагур отстал давно. Однако, если вам скучно и нужен фон, просто спросите у Санька, как дела дома, как жена? Бесконечно можно делать три вещи: смотреть на огонь, на бегущую воду и как другие работают. А лично Лаки может делать ещё четвёртое. Ну вы поняли. Блин, как пить-то охота! Час назад последние капли из фляжки с Сашкой разделили, по глотку всего и вышло!

— Мажор! — отвлёк меня от мыслей Рогожин. — Подойди.

Приближаюсь к капитану:

— Джинн?

— Скажи, ты ничего такого не ощущаешь? — у Рогожина дёргается уголок рта.

— А должен? — пожимаю левым плечом, правым это делать больно.

— Не знаю. Не нравится мне здесь... А впереди, судя по карте, место пакостное...

— Так давай я впереди пойду.

— Ага. Ты же раненый!

— И что? Идти не ползти. Я же не в голову стрельнутый. Слушай, что-то у меня паранойя разыгралась. Вот ты сказал, и сразу же разыгралась. И свербит что-то, конкретно так, свербит! Прям вообще! Ложи-и-ись!!! — ору, сбивая Рогожина своим телом. Вся группа, не задумываясь, рухнула вниз, попутно подыскивая укрытия среди нагромождения камней. Рефлекс: падай, потом спрашивай... зачем? Рассредоточившись и попрятавшись среди каменных глыб, замерли, лишь удивлённо посматривая на меня.

— Что? — спросил капитан, устроившись среди двух валунов.

— Здесь кто-то есть! Ненавидит нас, сильно ненавидит… Видимо разозлился из-за того, что мы остановились.

Командир понятливо кивает и отдаёт команду:

— Связь.

Парни вставляют гарнитуры и включают рации, находящиеся на последнем издыхании. Часок точно ещё поработают, а дальше «алес капут». Жаль, моя сломана.

— Хан, Джинну.

— Хан на связи, — отвечает Марат.

— Что видишь?

— Пока тихо.

— Лаки, Джинну.

— Тихо, — качает головой Саня, прячущийся за соседним камнем. Пытаясь рассмотреть что-нибудь в оптику «ВСС».

— Всем! Не высовываться. Мажор работает радаром.

Напряжённо вслушиваюсь в свои ощущения, киваю Рогожину:

— Спроси, Хан меня видит?

— И слышу, — ёрничает Хан, заныкавшийся буквально в пяти метрах от нашего камня.

— А так? — осторожно перемещаюсь, чтоб предполагаемый противник не увидел моих манипуляций.

— Вижу.

— Тогда смотри, — показываю рукой направление, — где-то там, на том карнизе похоже.

— Понял, ждите.

Проходит пара минут:

— Джинн, Хану.

— Джинн на связи.

— Вижу пулемётный расчёт. Двое. Триста метров.

— Попасть сможешь? — Рогожин пытается аккуратны выглянуть.

— Так точно!

— Мажор, ещё кто-нибудь есть? — смотрит на меня.

— Вроде нет, — вновь кривое пожимание плечами.

— Так вроде или нет?

— Пока Хан этих не завалит, ничего определённого не скажу.

— Млять! Хреновый из тебя радар! — трёт подбородок Рогожин.

— Да уж, какой есть...

Рогожин задумался и, что-то решив для себя, начал раздавать ЦУ:

— Хан, по команде валишь этих. Мажор, у тебя минута — не больше! Если чисто, бежим вперёд! Тут дело такое, метров через сто-сто пятьдесят будет пологий спуск, если бы мы до него дошли, то всё — пишите письма! Всех бы покрошили, а так побрыкаемся ещё. Короче, бежим к спуску и занимаем перед ним оборону! Вопросы есть?

— Джинн, Балагуру.

— На связи.

— А зачем нам это? Вальнем пулемётчиков и назад — патронов-то кот наплакал!

— Помните, где я карту взял? В том самом домике, которого больше нет. Это ущелье выходит на большую дорогу и там на выходе застава находится. Я с неё собирался с нашими связаться. Но боюсь, раз если эти сидят здесь, значит, её больше нет! Потому что, карта эта не наша, а застава на ней отмечена наша. Это засада, парни! На наших! Думаю, караван там где-то идёт. Представляете, что будет? Кто из вас готов заплатить такую цену? Никто? Почему-то так и подумал. Остаётся надеяться, что звуки боя предупредят наших и к нам придёт помощь!

М-дя... Действительно, ситуация не очень, и ведь никуда не денешься. Что такое неожиданное нападение на караван знаю, приходилось уже видеть и не раз. Не хотелось бы больше. Ну, кроме случаев, когда мы неожиданно нападаем. Тогда нормально. Тогда можно. Жаль боеприпасов маловато. Хотя, если не лупить очередями в белый свет, как в копеечку… Ну сколько их там, бандитов этих, может быть?

— Хан, готов?

— Да!

— Мажор?

— Готов!

— Тогда повторяю. Хан, стреляет, Мажор проверяет и если даёт отмашку, бежим. Силы расходовать аккуратно. Я про бег. Отвод глаз, на всю мощь. Не забывайте, что три дня без жрачки…

— Такое забудешь, — откуда-то громко и грустно пожаловался Молот.

— Отставить. Помните, что сил у вас куда меньше, чем у сытых. Вы конечно и голодные десятка каждый стоите. Но учтите. Ну что? Все всё поняли? Вопросы? Вопросов нет. Хан. Огонь!

Два раза громыхнула «СВД».

— Цель поражена!

Вскакиваю, пытаясь почувствовать опасность, ощутить холодок смерти... Ничего! Поворачиваюсь к Рогожину:

— Вроде чисто!

— Вроде? Твою мать!

— Ну, никто не целится! Точняк!

— Млять! Бегом! Вперёд! Мажор первый!

И мы рванули! Спринтерский забег по пересечённой местности, где я выступал в роли вожака стаи... Акела не может промахнуться! Впереди показался спуск и нагромождение камней с обеих сторон тропы. Видимо, когда-то здесь был завал, но его разобрали. Почти успели добежать... Впереди дохнуло опасностью!

— Ложись!!!

Парни бросились вниз, на камни... Послышался мат! В том числе и мой, ударился о какой-то булыжник, раной на груди. Кажется, всё, что заживало всё зря. Одновременно с моим криком раздался выстрел.

— А-а-а!!! Суки!!! — это Марат чуть замешкавшись, схватил пулю в бедро... К нему уже полз Петька-Пьеро...

— Возле пулемёта, — кричу, пытаясь попасть в снайпера из «калаша». Как же больно когда отдача бьёт в плечо. На груди, там где рана, уже отчётливо проступила кровь. Больше не чешется. Накаркал, дятел? Ага… «Ворошиловский стрелок» нашёлся! А вот Саня не подвёл! Молодца! Двести метров для «Винтореза», не слишком критично, но найти, прицелиться и попасть — надо смочь! Хотя эта «тварь» успела выстрелить ещё раз и засадить в плечо Олегу, в последний момент видимо, почувствовав опасность, он дёрнулся и отделался ранением. Больно, но не смертельно! Чёрт, ещё и воевать не начали, а уже два «трёхсотых».

Обдираясь о камни, ползу к завалу, среди нагромождения камней, так будет поспокойней. Ну, всё, на месте, теперь хрен меня отсюда выкурят... ну, пока патроны есть, точно! Рядом плюхнулся Саня. Командир оказался по другую сторону тропы и тут же посетовал:

— Кажется, не всех ублюдков Ифритовских перебили. Точно, что-то происходит, не зря же здесь один из них был. Да ещё и такой матёрый, сквозь отвод глаз спалил нас. Хотя, может, бежали не аккуратно, камни летели из под ног? Пыль опять же, — затем сплюнув, поинтересовался: — Пьеро, как раненые?

— Хан, бедро навылет, артерия не задета. Кольнул противошоковое. Олег: плечо, кость не задета, кольнул. Скорее всего, стрелять не сможет.

— Что значит не смогу? — послышался голос Олежки. — А ну отдай автомат, сволочь!

— Тебе нельзя!

— Отставить! — рявкнул капитан. — Пьеро, отдай автомат...

Тоже верно, Олег не должен чувствовать себя лишним на празднике жизни.

— Хан, стрелять сможешь?

— Пока патроны есть — да! А вот когда кончатся, не знаю!

— Шутник. Выживем, наряд впаяю!

— С удовольствием!

— А мне? — влез Балагур.

— И тебе! Ты главное: выживи, Вова!

Оп-па! Первый раз, Вовку по имени назвал! К чему бы это? И тут началось...

Глава двадцать четвёртая

Первых «шакалов» заметил Саня:

— Вижу противника! Трое. Сто метров!

— Работай!

Три бесшумных выстрела и боевики падают на землю. На такой дистанции Сашке нет равных, ну кроме Марата, пожалуй... И тут, из-за камней показались остальные. Двадцать человек... Хех... А я боялся!

Завязалась перестрелка, бандиты, прикрываясь наваленными тут и там камнями, приближаются. Постреливая одиночными, пытаемся их сдержать. Полетели гранаты, унеся жизнь нескольких бандитов.

— Отставить! — в гарнитуре раздался голос командира. — Берегите гранаты...

Как он был прав! Ведь через несколько минут к противнику подошло подкрепление, не менее полусотни стволов! Откуда они здесь взялись в таком количестве? А ведь впереди не слышно чтоб бой шёл, значит, основные силы там, а этих отправили подготовить отход и разобраться с возникшей проблемой в тылу.

Стреляю, не смотря на боль в разошедшейся и кровящей ране на груди, экономлю каждый выстрел, но долго это продолжаться всё равно не может. Три рожка, что были у меня, при всём старании надолго не растянешь. Стрелков становилось всё меньше, патроны быстро заканчивались не только у меня. В ход пошли пистолеты. Пока было чем стрелять, ситуация была патовая, ни они не могли к нам подняться, преодолев подъём, ни мы их перебить за камнями.

Хотя накосили вражин не мало, человек двадцать точно кончили. Да и раненых должно быть не меньше. Гранаты вполне неплохо себя показали. Это к нам, вверх бросать неудобно, может и обратно отскочить, гранаты не особо разбираются, кто их бросал и видно тебя из-за камня или нет. Взрываются, калеча и убивая. Именно так погиб Витя-Тихоня — вечно задумчивый и молчаливый парень. Единственная граната, которая смогла долететь до нас, упала сбоку большого камня, за которым прятались Витек и Олежка. А рядом, за соседним камнем, залегли Андрюха и Димка. Тихоня не медлил ни мгновения, которого и так не было, метнувшись вперёд, перехватил отскочившую после удара о камни гранату и метнул её обратно. Парней спас, а сам не уберёгся, тело изрешетили осколки. Прощай, брат!!!

И вот с нашей стороны прозвучал последний выстрел. Больше никто не стрелял... Боеприпаса больше не было. Ещё какое-то время продолжалась пальба со стороны противника, и вот... Раздался смех:

— Что, русский, стрелять не чем? Хочешь, патронов продам? — и хохочут твари.

— Давай! Неси сюда! — выкрикнул Балагур, придерживая левую окровавленную руку.

— Какой шустрый! — раздался смех. — Выходите, давайте, а то хуже будет!

— Не, нам и здесь не холодно! — продолжил зубоскалить Вовка.

— Выходите! Клянусь Аллахом, если не сдадитесь, узнаем, кто такие и домой к вам придём! Всех зарежем! У тебя семья есть, неверный? Не сдашься, не будет! Всех убьём!

Тут раздался голос Рогожина:

— Ей, сучёнок, у меня есть предложение получше! Давай ты у меня отсосёшь! Только учти, я нежность люблю!

— Ах ты, шакал поганый, я тебя резать буду...

— Не надо так грубо! Просто полижешь яйца и всё... — и прошептал в гарнитуру. — Гранаты есть?

Как выяснилось, гранат было три штуки... одна из них у меня. А внизу бесновался кричавший бандит, он требовал принести голову этого неверного... Начальник, наверное?

— По команде бросайте и в рукопашную — это единственный шанс. Слышите, на дороге стрелять начали — караван подошёл и ведёт бой, парни. Не зря всё, не зря Витька погиб. Передушим мразей. Сколько их там? Человек сорок дееспособных, а? — в глазах командира плескалось безумие. — Выбора нет, братва, так что зубами им глотки рвите… — и резким движением смахнув, набежавшую злую слезу, выдохнул и каким-то безбашенно весёлым голосом выкрикнул, продолжая злить бандитов: — О! Я вижу, вы решились! Желающих могу трахнуть, у меня тут кусок сала есть — пойдёт со свистом!

Вот это правильно! Про сало это в тему! Гляди, как озверели, многие даже автоматы побросали — за кинжалы схватились! Собрались зарезать неверных, за слова их дерзкие. Ждём! Поворачиваю голову к Сане:

— Ну что, брат? Сегодня чувствую, напьёмся кровушки?

Саня, усмехаясь, вытирает кровь со лба, зацепило осколком гранаты, убившей Тихоню:

— Спрашиваешь, — и вдруг, став серьёзным, сглотнув, попросил: — Егор, если меня убьют, передай Лиде, что я её любил… Обещаешь?

— Ты это брось. Не каркай, дятел!

— Обещай!

— Обещаю…

Когда бандитам оставалось до нас не более двадцати метров, раздалась команда:

— Бросай!

В приближающихся бандитов полетели три наступательных гранаты. Эх, тут бы оборонки... Но как говорится: «на безрыбье и щуку раком»! Прогрохотали взрывы.

— Ну что, братцы? — закричал Рогожин. — Отличный же день, чтобы сдохнуть! Вперёд! За Тихоню! За ВДВ!

— За Витьку! За ВДВ! За Тихоню! — яростно гремело со всех сторон. Бросаюсь в бой, не смотря на слабость от потери крови. Злость душит и требует выхода: — За Витька, суки!

Всё что происходило вокруг меня, напоминало плохое кино с затёртого и поцарапанного диска, крутящегося в DVD-проигрывателе. Какие-то фрагменты и рывки: вот я втыкаю нож в чьё-то горло и солёная кровь бьёт мне в лицо. А вот Санек отбив ногой автомат, втыкает свой клинок в подбородок противника. Рогожин размазанной тенью мечется в толпе бандитов, нанося смертельные удары. Олег-Молот прыгает вперёд на прицелившегося в спину Пьеро «шакала» и получает в упор очередь, заваливая бандита на спину, последним судорожным движением вонзает нож ему в бок... А где-то там, Листик с рёвом бросается сразу на двоих...

Вот снова я: падаю на землю, уклоняясь от автоматной очереди и, подкатившись, втыкаю в пах ублюдка нож! Марат катается по земле, сцепившись в смертельной хватке с врагом, а подскочивший капитан, ткнув гада ножом, уносится дальше. С трудом поднявшись, Хан снова бросается в бой. Непонятно как, но успеваю прыгнуть на бандита собирающегося выстрелить в спину Сашке, очередь уносится в небеса. Рядом взрывается граната, резкая боль пронзает правую ногу, падаю, но, стиснув зубы, встаю — бой не закончен. Балагур и Пьеро валяются на земле, обагряя её своей кровью. А нет, это Петька пытается наложить жгут на жутко изуродованную взрывом и почти оторванную ногу Вовки.

А вот стреляют в Антона, из последних сил толкаю его... Левая рука взрывается болью, и пуля, предназначенная ему, достаётся мне... Сердце бешено бьётся, заставляя, стиснув зубы, рваться вперёд, проливая на раскалённые камни свою кровь.

На меня налетает молодой бандит с ощеренным в бешенстве ртом, в руках кинжал, которым он размахивает. Раненая рука плохо слушается, продырявленная нога с трудом держит вес. Не успеваю отбить удар, однако рефлексы заставляют тело провернуться и клинок скользит по рёбрам, вспарывая плоть. А ранивший меня, пуская ртом кровавые пузыри, падает лицом вниз. Это Димка-Маркони, лёжа на земле, с окровавленным лицом, стреляет из трофейного автомата. Рядом стреляет Андрюха-Пепел, добивая последних боевиков. Мы победили — теперь можно сдохнуть...

Но спасительная темнота не приходит. Лежу на правом боку и смотрю в мёртвые глаза Олега. Парня, который пошёл в армию, что бы стать героем, из-за каприза красивой дурочки. А погиб, закрыв телом своего тогдашнего соперника в борьбе за сердце неприступной красавицы, которая в результате кинула их обоих. Погиб, спасая жизнь своего лучшего друга. Прощай, брат!!!

Вот и сижу теперь, кое-как перебинтованный, прислонившись спиной к огромному камню. Рядом Сашка бинтует себе ногу. На мою попытку помочь, обматерил последними словами. Вот гад! Типа мне шевелиться нельзя! А ему?.. Можно? Оказывается да. Развороченная икра на левой ноге — это царапина!

— Сань.

— Чего?

— А ведь мы живые...

— Да уж...

—Что с Балагуром?

— Хреново. Наши пошли к дороге, нужен транспорт. Иначе хана Вовке.

Вздыхаю... Сердце сдавливают стальные тиски... Четверо. Только четверо из нас остались на ногах. Джинн, Пепел, Маркони и Листик, раненные и окровавленные ушли искать транспорт и если они его не найдут, то Вовка умрёт, а, возможно, не только он. Хан и Пьеро не лучше нас выглядят. Тот же Петька, скрипя зубами от боли, осмотрел у всех раны, обработал и кольнул обезболивающего, после чего вырубился. Его уже осматривал Джинн, высказав пару слов о особо одарённых дебилах.

Что греха таить, я даже пробовал молиться, тем, кто в состоянии помочь. Но в ответ тишина. Ни Маришка, ни Анютка не откликнулись. И тут вопрос, не могут или не хотят?.. Кто его знает, что хуже…

— Егор.

— А...

— Как думаешь, Ванька с Тунгусом пацанов встретят?

— Конечно, — киваю, — обязательно встретят! Ты что сомневаешься?! Что б они своих пацанов и не встретили!

— Это хорошо, — кивает Сашка, который не знает, что никто не будет встречать наших ребят. Ванька давно на небесах, скоро на перерождение пойдёт, Тунгус где-то вселенную спасает. Может, парней к нему отправят? Кто знает… Но от нас они уходят, уходят навсегда…

А колонну мы спасли: наш бой отвлёк на себя значительные силы боевиков, ведь это был их маршрут отхода и неожиданного нападения, тоже не вышло. Так что парни в Российском камуфляже раскатали оставшихся бандитов в тонкий блин. Ведь в тыл боевикам зашли четверо обозлённых спецназовцев, пополнивших боезапас у поверженного противника, раненные, с посеревшими лицами — парни шли мстить... Там Димку и Антона довольно серьёзно ранило. Так что более-менее целыми из всех нас, остались только двое Джинн и Пепел. Но тут главное, более-менее… Хорошо хоть Степаныча с нами нет. Староват он для такого…

Кто сказал, что мужчины не плачут! Плачут... Если гибнут друзья: Олег-Молот — доверчивая душа и вечно задумчивый — Витя-Тихоня. Прощайте, братья, мы будем помнить о вас.

Глава двадцать пятая

А потом был госпиталь: заштопали дырки в шкуре, из левого плеча достали пулю, а из правого бедра осколок от гранаты, второй так и остался в ноге. Врачи доставать не рискнули, как-то он там неудачно засел. Но вроде, вынуть будет можно, но не здесь и не сейчас. В общем, легко отделался. Не то, что Балагур…

Вовку до госпиталя довезли. После первой операции ампутировали правую ногу, вторую, вроде, смогли спасти, вырезали что-то в животе, ибо, туда тоже залетело несколько осколков, но в отношении жизни прогнозы давали вполне оптимистические. А нога что? Фигня, я ему такой протез закажу — бегать будет. На третий день Балагур пришёл в себя, и первый его вопрос был:

— Мажор жив?

Оказывается, мы пострадали от одной гранаты, и прежде чем потерять сознание он видел, как я упал.

— Жив, — кивнул Рогожин. Который, вместе с Пеплом, как единственные ходячие, навещали его. Рвались-то, конечно, не только они, но… «Реанимация не проходной двор» — как поведал нам медперсонал.

По поводу ноги, Балагур пошутил в своём стиле, при этом угадав мои мысли:

— Да фигня, у меня кореш — мажор буржуйский, подарит протез навороченный, — попытался улыбнуться, а потом глядя на бегающие глаза гостей, спросил: — Кто ещё?

Переглянувшись, наши не решились скрывать правду:

— Молот…

— Олежка, — на глазах Вовки выступили слёзы, — как же так…

— А ну выходите, выходите, нечего расстраивать больного, — замахала руками медсестра.

А ночью у Вовки открылось внутреннее кровотечение, врачи несколько часов бились за его жизнь, но на этот раз прогнозы были печальными. Шансов на то, что доживёт хотя бы до вечера, практически не было. И тогда Рогожин сбежал из госпиталя, не было его два часа, вернулся он уже на вертолёте, в который, погрузили Балагура:

— В Сибирь летим, — зайдя в общую палату, которую занимали покалеченные Коршуны, пояснил командир. — Молитесь, парни.

Я молился, но так никто и не ответил, а может даже и не слышал. Ещё через три дня приехали Васильев и Степаныч, привезли наши вещи и новости. Из хороших было то, что Степаныч доставил Разиных без происшествий, так что не зря мы бегали, отвлекая внимание. А из плохих… Вовка умер. Не довезли.

Васильев уже на следующий день уехал обратно, а Степаныч принялся нас лечить. Как он уговорил местных эскулапов? Не знаю. У него свои секреты. А Руслан, так и не вернулся. Почему?

Через неделю ожидания не выдержал и устроил засаду на нашего бравого прапора. Несмотря на то, что в подземельях совсем бросил курить, в больничке снова дымить начал. А что тут ещё делать? Скукота смертная, остаётся только скакать на костылях, да дымить. В любом случае польза от этого была. Наконец-то удалось поймать Степаныча одного. Для этого пришлось пропустить процедуры, как и Пеплу, которого поставил на стрёме, чтоб никто своим появлением не дал повода увильнуть от ответа, хитрому прапорщику. А чтоб Андрюха ничего лишнего не услышал, завёл разговор на китайском, не зря же учился у Степаныча, вот и пригодилось. На мой вопрос, тот ответил так:

— Расформировывают нас, Егорка. Решено, что хреновые из вас суперсолдаты.

— В смысле? — обиделся я. — Что значит хреновые солдаты.

— Не солдаты, а суперсолдаты, — усмехается прапор. — Посчитали, сколько стоит вас таких найти, потом подготовить, а в результате, — обводит руками вокруг, — вроде как, овчинка выделки не стоит. Так что по домам.

— Ну со мной понятно, Степаныч. Я на гражданке не пропаду. А как же парни?

— А что парни? — вздыхает. — Тебе поведать, как государство заботится о своих героях?

— Не стоит, — отвожу взгляд. Потом тыкаю пальцем в потолок: — А как же не государство? Это ведь они всё замутили… И вообще, почему бабки не отвечают?

— Бабки твои заняты, — вздыхает. — А про парней не забудут, у нас не принято так. Боевые всем выдадут, семьи погибших пенсии хорошие получат, действительно хорошие, а не те, что может дать наше государство, — грустно вздыхает, — видел я эти подачки. Ну, а остальным, уже дома, по-тихому, ещё денег подкинут. Сам понимаешь…

— Понимаю, — затягиваюсь и сквозь выдыхаемый дым, повторяю вопрос: — Дед, ты не юли, Руслан где?

Хмуро смотрит в окно, дует на тлеющий конец сигареты:

— Егор, если кто узнает, что я проболтался не сносить мне головы. Ты это понимаешь? — киваю, давая понять, что я могила, а он вздыхает и признаётся: — Такие, как Руслан, один на миллион, понимаешь? — тычет меня пальцем в грудь, хорошо хоть в здоровую половину. — Не человек. Скала. И даже если кровью сердце обливается, для него долг превыше всего, — сплёвывает в окно. — Приказали ему остаться. И не думай, что ему плевать на вас, приказ есть приказ.

— Ну и горазд, ты врать, Степаныч, — усмехаюсь. — Забыл, что я ложь вижу?

— И что? — прикуривает вторую сигарету от окурка. — За что купил за то и продаю, мне сам Руслан сказал, что ему приказали остаться.

— А вот теперь не врёшь, — киваю. — Вывод: ты не веришь, что он остался, потому, что ему приказали. Ведь так?

— Не место здесь такие вещи обсуждать, — смотрит на дверь в курилку.

— Не боись, Дед, — там Пепел караулит. — Хорош, пургу гнать. Говори, что знаешь!

— А вот хрен тебе, — показывает мне дулю, — кто много знает, долго не живёт. Ещё думаю, молодец какой, совмещает приятное с полезным, и в языке тренируется, и мне мозг выносит. А он конспирацию развёл, — кашлянув, добавил: — Молодец, конечно.

— Дед, хорош пургу гнать.

— Не подскажешь, у кого научился? — хмыкает, криво улыбаясь. — Не знаю я, вот хочешь верь, хочешь нет, не знаю, что происходит, — хлопает себя по бедру, — но ты прав, не поверил я ему. И Васильеву, который, подтвердил, тоже не поверил. Нет, конечно, Руслан мог, запросто, куда-нибудь полезть. Но вот кто бы его еле-еле заштопанного стал бы теребить? У него же швы порасходились все, когда он из больницы сбежал. И заметь, это поступок в духе Руслана…

— Так может, Балагур жив? — в сердце вспыхивает надежда. — Может он с ним?

— Нет, — качает головой, — умер Вовка. Я сам видел. Да и не стал бы Руслан врать.

— Ты труп его видел? — смотрю в глаза.

— Чей? — включает дурачка.

— Ты видел труп, Балагура? — нависаю сверху.

— Не дави, — отодвигает меня, надавив пальцем на грудь, — видел. Его в вертолёте как раз привезли, на котором я улетал.

Степаныч судорожно всхлипнув, ударил кулаком по стене, недокуренная сигарета зажатая между пальцев вспыхнув искрами потухла.

— А чёрт, — ругнулся Степаныч по-русски, — обжёгся.

— На, новую, — подаю пачку. — Странно это всё, Степаныч, очень странно. Ты труп видел, а Васильев нет. Как так-то?

— В смысле? — напрягся прапор.

— Я Васильеву этот же вопрос задал. Видел ли он сам труп Балагура? Знаешь, что он мне сказал?

— Что? Не томи.

— Он ненадолго замешкался, и потом честно сказал, что видел Владимира мёртвым. И добавив, что больше сказать не вправе, свалил.

— Ну вот, видишь, — грустно кивает головой Степаныч.

— Дед, голову включи! Он видел мёртвым Владимира. Не труп даже, а мёртвым. Где гарантия, что в дороге не было клинической смерти? А? Васильев с тобой встречал вертушку или прилетел? И сколько он мёртвых Владимиров видел до этого?

— Да откуда я знаю? — нервно сплёвывает на пол, потом, спохватившись, затирает подошвой. — Но он прилетел с Русланом. А когда я хотел попрощаться, Руслан меня остановил, мол, запомни его живым, не смотри. И ноги подкосились у него, а сам весь в крови, раны разошлись… Но зачем? — в недоумении смотрит на меня.

— Чтоб ты поверил, и я поверил, и парни, — киваю в такт словам.

— Ладно вас? Но меня? — в глазах Степаныча была неподдельная обида.

— А как иначе? — усмехаюсь. — Тебе же со мной общаться.

— Тоже верно, — кивает.

— Ну так, как думаешь, что происходит?

— Не знаю, — качает головой.

— Конечно, но ведь можешь догадываться? Руслан же за своих горы свернёт, если шанс есть. Ведь так?

— Ну-у-у так, — кивает.

— Так что? Из Вовки киборга будут делать или что?

— Чего? — демонстративно смотрит на сигарету, которую взял у меня. — Вроде табак. Мажор, ты что, наркотой баловаться начал?

— Угу, — киваю, — мухоморов в палисаднике насобирал. Ты меня за дурака не держи. Вон из седой бабы Алёны, сделали рыжую супер-тёлку Белку. Где? В Швейцарии? Или из иридия броню для кораблей делать собираются, это, наверное, патрульные катера пограничников будут? Степаныч, не оскорбляй мой мозг.

Оглядывается, сглатывает и, сплюнув, решает слегка расколоться, но, сперва, предупреждает:

— Егор, раз Руслан пошёл на такие хитрости ради обмана, значит, в этом есть смысл. Согласен?

— Да, — киваю.

— Значит, между нами?

— Достал, — прикуриваю сигарету, — интересно, почему я с тобой на китайском треплюсь.

— Э нет, — качает головой, — ты эти штучки брось. Слово дай, что никому из парней ни полслова. Вдруг от этого что-то зависит? Не зря же Руслан и Витя старались обмануть тебя. Даже меня не пожалели. Ну.

— Клясться не буду, но обещаю, что никому ничего не скажу, пока не разберусь.

— Ну тогда и я ничего не скажу, — кивает Степаныч, — в отличии от тебя, я Руслану доверяю. И раз это было так важно, значит важно.

— Так ведь ты уже всё подтвердил, — усмехаюсь.

— А и верно, — легонько хлопает по здоровому плечу, — действительно, иди всем расскажи о своих домыслах. Уверен, парни с радостью ухватятся за эту мысль. Вот только если выяснится, что ты не прав, они второй раз друга потеряют. А может и по настоящему, потому что тайна нарушена. Кто знает?

— Клянусь, — зло сплёвываю, — буду молчать. Только в крайнем случае, расскажу о своих «домыслах», но не о том, что ты мне сейчас скажешь. Так устроит?

— Надо у сестрёнок щипчики поспрашивать, — Степаныч сосредоточенно рассматривает ногти, — отросли, прям жуть. Надо подстричь.

— Хорошо, обещаю, никому не расскажу о своих подозрениях. Если только…

— Мажор!

— Ладно, никому. Рассказывай давай.

— Да нечего рассказывать, — пожимает плечами. И тут же добавляет, увидев, как я открываю рот чтоб сказать всё, что о нём думаю: — Но ты прав, есть места, где Вовку можно спасти.

— На другой планете?

Затягивается, выпускает струйки дыма:

— Я тебе этого не говорил, это всё твои домыслы. Главное тут, что это очень дорого. Я так понимаю, у Вовки половину внутренностей вырезали. Так что мало того, что без ноги, так ещё и в туалет через трубочку всю жизнь ходить. Для такого как он, лучше умереть, — замолкает, смотрит на меня грустным взглядом и тяжело вздохнув, продолжает: — Есть у нас врачи хорошие, могли бы спасти. Вопрос, сказал бы Вовка спасибо за такую жизнь? Ну, что молчишь?

— Да что говорить, — отворачиваюсь. — Я не уверен, что к тому, что с ним тут случилось, он сам руку не приложил. Мутно всё. А ты говоришь через трубочку…

— Ты тоже заподозрил? — Степаныч кивает. — Да уж. Думаю я, что Руслан долги собирать начал. И сам полетел с Вовкой, чтоб надавить, как следует. Есть у него должники там, где могут помочь. Вот и отправился… Не знаю. Это всё предположения, Егор. Больше я тебе не скажу. Меня и за это, могут так по головке погладить, что мало не покажется.

— Да понял я, — смотрю на садящееся за окном солнце, — не дурак, понял. Я даже догадываюсь, зачем весь цирк.

— Зачем? — удивлённо смотрит на меня.

— Нас отправляют на гражданку. А то о чём не знаешь, не расскажешь. Это типа отпуск по ранению, а Степаныч? Или, может, очередное испытание? Как мы гражданскую жизнь перенесём? А?

— Да не знаю я, — вздыхает. — Прапор я, а не майор, хотя бы, — а потом, улыбнувшись, подмигнул: — Спасибо, Егорка. Меня эти непонятки терзали жутко. И за парней не бойся, максимум полгода-год и все будут как новенькие. Ну кроме тебя.

— А что со мной?

— Осколок у тебя в ноге если забыл, надо удалить. Но думаю, этот вопрос отец твой решит.

— А может на базе? Ну в Сибири?

— Да откуда там, такие крутые хирурги? — широко распахивает глаза.

— Так ведь Руслан же Балагура туда спасать вёз? — недоумеваю от такой реакции.

— Точно, — кивает, — там же стазис-капсулы есть, на экстренные случаи. А вот проводить такие операции там некому.

— Стазис-капсулы?

— Забудь, прошу тебя. Если кто-нибудь узнает, что я тебе наговорил, у меня будет куча проблем. И это не метафора.

— Да понял я, — вздыхаю. — Вопрос, чего парням говорить?

— А что ты им уже сказал? — напрягся Степаныч.

— Про Балагура ничего. Только хотел узнать, что с Русланом. А у него оказывается, раны открылись, после беготни, возможно осложнения. Вот его там в больничку и закрыли…

Врать друзьям плохо. Это правда, но и рассказать всё тоже не вариант. Тут прав Степаныч. Думаю, со временем всё и так выяснится. Ведь, как бы это не звучало, но парни продали душу, и отрабатывать это придётся. Главное, чтоб Руслан нашёл тех, кто Вовку починит, даже если это будут длинноухие гномы или бородатые эльфы. А там посмотрим. Но как же парням в глаза смотреть? Саня вон песню уже сочинил… Трогательную. А чёрт с ним, надо верить Руслану. Если не ему, то кому ещё?

В результате, благодаря усилиям Степаныча в госпитале я провалялся всего месяц и отправился домой. На лечении в тот момент оставались только Хан и Листик. Да и тех должны были выписать через неделю.

Ну что ещё сказать, всех нас очень оперативно наградили, уж больно важным оказался тот караван. Боюсь даже предполагать, что там везли. Хотя, зная, наших власть имущих, не удивлюсь если деньги. А ради чего могла ещё собраться такая толпа бандитов? Так что дали по ещё одной «Отважной» медали, в том числе и погибшим, похлопали по плечу и сказали, что Родина гордится нами, попутно поведав, каких же героев они воспитали...

Глава двадцать шестая

Возвращался домой, как человек, а точнее, как нормальный российский дембель — слегка выбрит и пьян до синевы. Если за синеву брать цвет голубого берета. Ибо, пить как раньше, вряд ли смогу, но было весело. Ехал в купейном вагоне, боевые выплатили полностью, как и обещал Степаныч. Так что решил не экономить.

Зайдя в купе, просто обомлел, передо мной сидел ангел. Конечно, у этого небесного создания не было крыльев, зато была очень короткая юбочка, из под которой торчали загорелые ножки, полупрозрачная блузочка, с глубоким вырезом, и грудь не менее четвёрочки. И ярко-голубые глаза. Прямо под цвет моего берета. Всё! Я влюбился! Или это от воздержания?

— Проходи солдатик. Чего застыл? — невысокий, седеющий мужчина, искренне улыбается. Вот облом, мой белокурый ангел едет вместе с родителями. — Проходи, проходи, будем знакомиться. Меня зовут Сергей Павлович, — отец семейства крепко жмёт мне руку. — Это моя жена, — кивает на весьма миловидную русоволосую женщину средних лет, — Анна Ильинична. И, моя красавица дочь, Мила, — девушка кокетливо улыбается и слегка поводит грудью, и без того обнажённая грудь ещё больше оголяется. Хотя, казалось бы, куда ещё больше-то?

Про себя усмехаюсь: «Самка!» Ну, а что? Я и в прошлой жизни был интересен женщинам, а сейчас в подогнанной форме, с наградами и всеми полагающимися атрибутами дембеля, с лихо заломленным беретом, хуже точно не выгляжу. Да, форма российского десантника — это вам не х/б стройбата. Хотя и те перед дембелем стараются вовсю. А нам ещё Степаныч помогал, достал всё, что требуется и даже больше.

— Разрешите представиться! Старшина запаса. Егор Анатольевич Милославский, — лихо козырнул и щёлкнул каблуками. — Служил срочную, комиссован по ранению, следую домой.

— Вы воевали? — с придыханием спрашивает Мила.

— Да нет. Случайно на полигоне зацепило, — вру, не моргнув глазом, спасибо урокам товарища Васильева. Не хочется отвечать на вопросы о войне.

— Бывает, — Мила сморщила совершенно очаровательный носик. А ведь, наверняка, была уверена, даже если и не воевал, то с упоением начну врать. Лишь бы завоевать её благосклонность.

— Да ладно, старшина, — Сергей Павлович, недоверчиво качает головой, — здесь все свои. Я тоже служил и вижу, что у тебя на груди, такое на полигонах не заработаешь. Могу предположить, что одну «Отвагу» могли дать. Одну. Но две? А уж орден «Мужества» вообще молчу. Так что не хочешь, не говори, но и не ври, сынок, не надо. Такой набор только кровью заработать можно, — и повернувшись к дочери, добавил: — А ты не кривись, тебе что, в кино крови мало?

Мила заметно смутилась:

— Извините, Егор! — опускает взгляд. — Я глупая, да? — в голосе искреннее раскаянье.

В горле запершило:

— Вы не глупая, вы очаровательная! — немного тепла и я таю. Как мало солдату нужно.

— Ладно, боец, садись, — отец семейства хитро подмигивает. — За знакомство?

Киваю. Достаёт коньяк, супруга выставляет закуску. Разливает алкоголь в четыре пластиковых стаканчика: нам льёт от души, жене немного меньше и на самом донышке дочери.

— Ну, будем знакомы, Егор, — пьём…

Когда наливает третью, молча встаю. Сергей Павлович понимающе смотрит на меня и тоже встаёт. Некоторое время молчу и стиснув зубы, говорю:

— За братишек… — залпом пью. Чувствую, что пьянею. Сажусь: — Если бы вы знали, какие это парни были… — на глаза наворачиваются слёзы.

Мужчина смотрит в глаза и положив руку мне на плечо, тихо так:

— Вот и расскажи, сынок, легче будет…

Киваю на Милу:

— Не стоит?

— Ничего, пусть послушает, ей полезно. А то на боевиках совсем помешалась.

— Папа!!!

— Молчи.

Я вздыхаю:

— Да что рассказывать-то?

— А вот про парней своих и расскажи или вон, как награды получил. Наверняка стыдиться тебе нечего: у нас срочникам, пусть и старшинам, просто так медали, а уж тем более ордена не дают!

Наверное, стоило отказаться, но меня повело от коньяка и что греха таить, задело отношение этой девчонки. Вспомнилась та дура, которая науськала Олега и Петьку идти в армию. Да расскажу-ка я о парнях…

Киваю Сергею Павловичу на бутылку и провожу пальцем по пластиковому стаканчику, на сантиметр выше донышка. Тот понятливо кивает и разливает, до указанной метки:

— Ванька, парень-хулиган и забияка. У него был выбор: либо армия, либо срок. Так ему участковый предложил, — Мила улыбается. — Там он встретил парня со своего двора, с которым вечно враждовал и который увёл у него девушку, — в глазах белокурой красотки появляется неподдельный интерес.

— И что? Они подрались?

— Доча! — пытается вмешаться Анна Ильинична.

Но та только отмахивается:

— Мама, не мешай, интересно же. Что было дальше, Егор, они подрались?

— Почти, — киваю, — не получилось драки, его соперник Сашка, оказался парнем не промах и жёстко поставил того на место.

— И что потом? Он ему отомстил? — глаза блестят.

— Ещё как, — вздыхаю, — так отомстил, что Сашка до сих пор помнит.

— Как? — подаётся вперёд, давя на психику открывшимся видом. Палыч неодобрительно хмурится:

— Сядь. Не отвлекай человека.

— Ну, папа! — ангелочек хлопает глазками, как крылышками, и отцовское сердце тут же сдаётся. Тяжёлый вздох и опёршись локтем о стол, Палыч кивает мне, чтоб продолжал.

Криво улыбаюсь и, глядя в ожидающие глаза девушки, продолжаю:

— Отомстил Ванька по жёсткому, мало кто так сможет, — прерываюсь. — Палыч, а давай ещё немного? — тот кивает и плескает понемногу всем в круг.

— Что-то зачастили, — добродушно бурчит супруга.

— Ну, так как отомстил-то? — нетерпеливо ёрзает Мила, явно недовольная задержкой.

Выплёскиваю в себя коньяк и выдыхаю:

— Погиб.

— Как погиб? А как же месть? — непонимающе хлопает глазами девушка.

— Месть она разная бывает, — усмехаюсь, — Ванька закрыл собой Сашку, просто взял и умер вместо него. Умер за единственного настоящего друга.

— Так ты же сказал, они врагами были? — девушка непонимающе хлопает глазами.

— Так-то на гражданке, — усмехаюсь. — А там, — неопределённо машу в сторону, — там лучшими друзьями стали. За врага не умирают с улыбкой на губах…

— Это не месть, — как-то потерянно произносит Мила и смотрит на отца, ища поддержки.

— Это правда жизни, доча, — вздыхает, — были врагами, а стали друзьями. Да такими, что и умереть не жалко.

— Но он же у него девушку увёл? — возмущается Мила. — Он что просто взял и простил? — смотрит на меня.

— Жили-были два товарища-студента, друзья не разлей вода, — вместо того чтоб ответить, начинаю другую историю, — влюбились они в одну девчонку. Да и та вроде к ребятам не ровно дышала, вот только выбор сделать не смогла. Оба крепкие, видные парни, вот она им и сказала, что замуж выйдет только за настоящего мужчину, за героя. Наверное, чтоб подругам хвастать? И пошли ребята в десант, чтоб обязательно орден получить, — замолкаю и смотрю на Милу. Та нервно передёргивает плечами.

— Что?

— Жду, пока спросишь, получили или нет?

— Не хочу, — мотает головой, — скажешь потом, что получили посмертно.

— Доча! — мать всплёскивает руками. Но та, насупившись, только отмахивается.

— Нет, — смотрю в окно, — орден они получили, когда спасли почти два десятка женщин, которых держали в плену… Некоторых несколько лет, — смотрю на Палыча. Некоторые были беременные… — вопросительно киваю на бутылку.

— Беременные? — прикусывает губу Мила, — То есть их… это…

— Насиловали, — выдыхает Палыч разливая очередную порцию.

— Серёжа! — повышает голос супруга.

— Пусть знает, — зло бросает Палыч. И уже мне, кивая подбородком на грудь: — Тоже там? — киваю. — Но это не всё? Правильно понимаю?

— Правильно. Но о том, мы говорить не будем.

— Почему? — удивляется Мила.

— По кочану, — отрезает её отец. — Военная тайна, — и снова мне: — Живые?

— Один, — вздыхаю, — второй в бою под очередь встал, которую другому в спину выпустили, — и без паузы Миле: — А девушка не дождалась.

— Как? — широко открытый ротик и возмущённый взгляд.

— А вот так, попросили друга присмотреть за девушкой, вот он и присмотрел, — усмехаюсь, — надул ей пузо.

— Это не друг получается, — качает головой девушка. — А она их вовсе и не любила, значит.

— Да кто ж знает? Сегодня любила, завтра разлюбила, — Палыч цыкает и вдруг хохотнув выдаёт: — Готов поспорить, что парень тот какой-нибудь ботаник, мелкий страшный и совсем не герой. А? — подмигивает.

— Врать не буду, — усмехаюсь, — но мне его так описывали, — на лицо наползает дурацкая улыбка. — Парни сами себя перехитрили, когда такого выбирали. Ух и ржали мы над ними… Мда-а-а… — и тут же без перехода, брякнул сгоняя улыбки с лиц: — А ещё был Витька, который умер, приняв на себя взрыв гранаты, которая могла убить четверых из нас. Сознательно метнулся вперёд. А ещё Кирилл, — решаю, что не стоит называть Тунгуса чужим для него именем, — остался вдвоём с напарником, прикрывать отход группы уводящей из под огня гражданских, — замолкаю, сглатывая. В купе напряжённая тишина, никто больше не перебивает. Кажется, пора заканчивать с воспоминаниями. — Вдвоём против почти сотни врагов… — в горле встал комок и слова просто застряли в горле. Хватаю бутылку и, плеснув немного в стакан, заливаю в себя. Вроде, полегчало.

— Им приказали? — неожиданно тихо спрашивает Мила.

— Нет, — качаю головой. — Сами вызвались.

— Но ведь это глупо…

— Или двое, или все, — качаю головой. — Там по-другому на смерть смотришь.

— А напарник, он жив остался? — кажется, до неё доходит, что рассказываю только о тех, кто погиб.

— Остался, покоцало немного, но остался жив. До старшины дослужился, главное, что с катушек в тот раз не съехал.

— Так страшно было? — ёжится.

— Он раненого Кирилла на себе тащил и когда тот умер прямо на плечах, продолжал разговаривать с ним, думая, что жив. Да это было страшно…

— Ужас, — прижимает ладошки к лицу, рядом плачет Анна Ильинична, Палыч, задумчиво крутит между пальцев вилку.

— Вот как-то так, — развожу руками, — вы простите меня. Не стоило это всё вываливать на вас.

— Стоило, — неожиданно произносит Мила, — я сегодня, много нового о людях узнала, — и, сделав мимолётную паузу, многозначительно произнесла, — старшина.

Глава двадцать седьмая

Решаю, что про Вовку не стоит рассказывать. Во-первых, надеюсь, что он жив, а значит и говорить не о чем. Во-вторых же, хватит и того что наговорил, и так не слабо прошёлся по женской психике. Так что прекращаем о грустном.

— Досталось тебе сынок! — Анна Ильинична в очередной раз промокнула платком глаза. — Но ты жив и здоров, радуйся жизни. Твои друзья хотели бы этого.

Поднимаю глаза на эту добрую женщину:

— Спасибо, — пытаюсь улыбнуться, — я знаю. Но хватит о грустном. Вот вы откуда едете? Из отпуска?

Завязывается разговор на отвлечённые темы. Узнаю, что Палыч бизнесмен, имеет стабильный бизнес и хороший доход. В его понимании, конечно. В прошлой жизни, отец за мои выходки бывало больше платил, если суммировать за год, конечно. Хотя тут гордиться не чем, но я и не горжусь, просто привожу факты. Супруга его — домохозяйка, дочь — студентка МГУ. Были в гостях у родни, теперь едут домой в Москву. В общем, обычные люди. Хотя не буду скрывать, задал парочку, на первый взгляд, безобидных вопросов, но весьма каверзных при этом. Чисто убедиться. А не засланные ли казачки? Вроде всё в порядке.

— Егор, а ты сам-то откуда? Из Москвы? — интересуется Палыч.

— Да, у меня там отец живёт. Вот удивится, когда на пороге нарисуюсь.

— Почему? — удивляется его супруга.

— Меня же комиссовали по ранению. Так-то мне ещё два месяца служить.

— Ох, — всплёскивает руками, — а я что-то даже не подумала. Да и не знаю, когда уходят и приходят служить. Слышала только, что срок службы сократили.

— Это да, — киваю, — а я вот успел на всю ширину шага, — улыбаюсь.

— Это ты по мужски, — Палыч подхватывает вилкой кусок колбасы и забрасывает в рот. — Ну чему в армии за год научат? Вот я служил два, ты служил два, а они год. Так ведь ещё и от военкоматов бегают.

— А если бы я мальчиком была? — возмущённо вмешивается Мила. — Ты бы так же считал?

Палыч аж поперхнулся от такого наезда и, закашлявшись, принялся хлопать глазами, не зная, что сказать. Я только улыбнулся и, слегка пожав плечами, подколол его:

— Вот так-то, Палыч. Радуйся, что у тебя красавица дочь, а не красавица сын, — не выдерживаю и начинаю ржать. Некоторое время смотрят на меня, а потом до них начинает доходить, что я сказал. Нормально поржали. Последнее напряжение слетает, после, в общем-то, глупой шутки.

— Чем займёшься, когда дембель отгуляешь? — отсмеявшись, решает поинтересоваться Палыч.

— До сентября погуляю, а там учёба начнётся. Год остался, — и, предупреждая вопрос, пояснил: — У меня склонность к языкам.

— Английским владеешь?

— Я даже китайским владею.

Смеётся:

— Молодец. Учти, не сможешь устроиться на работу, обращайся, помогу.

— Буду иметь в виду, — меньше всего мне хотелось идти работать куда-нибудь в офис. — Хотя думаю, работу искать не придётся. Она меня сама найдёт.

— Это как? — Мила удивлённо, вскинула бровки.

— Разрешите представиться ещё раз, Егор Анатольевич Милославский, и многозначительно киваю. Дескать, ну вы поняли, аж сам Милославский. Любой московский бизнесмен, сразу сообразит. Заодно и посмотрим на реакцию…

Глаза, Палыча, округлились:

— Погоди, погоди. Милославский! Анатольевич! Точно! Как я сразу-то не сообразил. Сын?

— Нет. Дочь, — такого взрыва хохота, наши соседи по вагону точно раньше не слышали.

Отсмеявшись, некоторое время переводим дыхание.

— А я тебе, с работой предлагал помочь, — мужчина снова заулыбался. — Тебе оно надо?

— Тем не менее, спасибо, Палыч. Не часто в наше время, встретишь участие в людях. Так что спасибо, — протягиваю руку для пожатия. — Пойду покурю, а то всё пьём-пьём, а свежим воздухом не дышим.

— Конечно, иди, — кивает. — Я, слава богу, бросил, так что компанию не составлю.

Выхожу в коридор, за окнами вагона ночь. Не торопливо двигаясь вдоль закрытых дверей купе, вышел в тамбур. Достал сигарету, прикурил.

Дверь за спиной открылась, вошла Мила, достала тонкую, дамскую сигарету.

— Поухаживаешь?

— Конечно, — достаю зажигалку, крохотный огонёк освещает красивое лицо девушки.

— Значит, ты богатый наследник? — приподнимает вопросительно бровь.

— Типа, того.

Молчим, думаем каждый о своём:

— Мне плевать, я за тебя замуж не собираюсь.

— Ты к чему это? — если сказать что данное заявление меня удивило, то это будет правильно.

— Когда у тебя, последний раз, была женщина? — в глазах девушки, явственно разгорается огонёк.

— Давно, — пожимаю плечами.

Мила, страстно прижимается ко мне, захватывая в плен мои губы. Обнимаю её, поглаживая спину и аппетитную попку.

Шепчет в ухо, отправляя в яростный забег сотни маленьких мурашек, сладко щекочущих тело:

— Придумай что-нибудь. Немедленно. Ты слышишь, немедленно!

Мозг начинает лихорадочно работать. Что делать? Что? И тут вспоминаю! Наш проводник! Весёлый и весьма энергичный дядька средних лет. Уверен, большой любитель женщин.

— Не передумаешь? — задаю самый главный в данный момент вопрос.

Мила смотрит абсолютно серьёзными глазами:

— Нет!

— Я сейчас! — бросаюсь в конец вагона к проводнику. Сумбурно пытаюсь ему объяснить, что мне нужно.

Он сперва не понимает, потом улыбается:

— Соседка? — киваю. — Красивая. Завидую. Пойду в ресторан, кофе попью. У вас сорок минут.

Лезу в карман, достаю немного денег:

— На кофе.

Снова улыбка:

— Скажи родителям, что отведёшь девушку, вкусняшками угостишь. Мол, сказали, что в ресторане есть мороженное, а я прихвачу парочку. Отдадите родителям, типа купили.

— Ну мужик, ты гигант, — уважительно покачиваю головой.

— Молодёжь, всему учить надо, — бросает на ходу, покидая своё купе. Замирает в проходе и обернувшись грозит пальцем: — Смотри не опозорь десант, старшина, — подмигивает и шутливо отдаёт честь. Ага, понятно, кажется, это наш человек. То-то думаю, чего он так легко согласился.

Вытягиваюсь во фрунт и чётко отдаю честь:

— Есть не опозорить десант!

— Красавец, — дядька посмеиваясь, уходит.

Так, теперь к Миле. Стоп. Сначала в купе к родителям:

— Мы, в вагон-ресторан, там говорят мороженное есть. Хочу Милу угостить. Вы, надеюсь, не против? — все были за. Дескать, дело молодое, общайтесь.

А дальше была сказка. Тесновато конечно, но как говорится, «если очень хочется, то можно». Молодое упругое тело, идеально сложённое и такое податливое. Бархатная кожа, крупная, тяжёлая грудь. Упругая попа. Ну что ещё можно пожелать. Я мял, кусал, целовал это божественное тело, пылая в огне желания.

Что тут сказать? Ни старшина Милославский, ни диверсант Мажор не могли опозорить десант. Никак. Они и не опозорили. Что уж говорить, придётся отстегнуть проводнику ещё немножко денег, за прогрызенную Милой подушку. Причём реально. Рассыпавшийся пух тому свидетель. Бедняжка так старалась заткнуть себе рот, так старалась. Ну да чего уж там, я же тоже старался. Вот и грызла. Но стоило мне с хриплым стоном закончить процесс, как раздался стук в дверь.

— Ребятки собирайтесь быстрее, родители в ресторан к вам ушли.

Нифига себе засада! Ну, я-то солдат, для меня одеться пока спичка горит… Ого! Милка, с перепуга, быстрее меня оделась. Дождь, наверное, будет – сильный. Возможно даже гроза. Хотя там вроде и одевать особо нечего, но всё же. Открываю дверь.

— Ну ты гигант, парень, — возвращает мне комплимент, — не опозорил десант, ох не опозорил, но подушку-то за что?

— Всё компенсирую, — лезу в карман.

Проводник критически осматривает нас:

— Ширинку застегни, — нервно дёрнувшись, повернулся боком и застегнул штаны. Мила нервно хихикает.

Мужчина чешет затылок:

— Не смейся, у самой юбка задом наперёд.

Девушка смутившись, в одно движение, поправила юбку:

— Ну, мы пойдём.

— Идите, только мороженное я съел, пока охранял вас тут, а то бы растаяло. Ну вы, конечно, дали молодёжь! Это же надо, подушку прогрызла.

Что сказать, краснеем оба, от таких речей. Хотя, могу признаться, было приятно, в голосе мужчины слышалось искренние восхищение. Уже почти вышли, когда раздался голос проводника:

— Слышь, девонька, я чулки-то не ношу.

— Простите? — Мила удивлённо приподняла бровки.

— Чулки говорю, одень, родители не поймут, — с улыбкой показывает на забытую девушкой часть туалета. Ну, слава деду, дождя не будет.

— Молодёжь. Всему учить надо, — доброжелательно щурится.

Мила подхватила забытый элемент женского облачения:

— Отвернитесь.

Потеснившись у выхода, выполняем просьбу. А буквально через пять секунд, раздалось:

— Всё, я готова!

Мы с проводником синхронно повернули головы и уставились друг на друга…

— Слушай, парень, кто из вас служил, а? — и совсем тихо: — Наверное, дождь будет…

Влетев в купе, запрыгнули на верхние полки. Вернее я запрыгнул, предварительно подсадив Милу. Грешен, подсаживал за попу. Как тут удержишься? В общем, картина: «Где вы шлялись?.. Мы вас ждём, ждём!»

— Егор.

— Что?

— Я коленки стёрла и локоть болит.

— Да, экстрим, блин. Я тоже весь покалечился…

— Круто было, — довольно улыбается, — скажи, все десантники такие мачо?

— Нет только я, — подмигиваю.

— Значит, мне повезло, — прикусывает нижнюю губку и строит глазки.

Кручусь на полке, устраиваясь поудобнее:

— Да-а-а, помяла ты меня.

Мила захихикала:

— Служу России.

Теперь была моя очередь смеяться. Посмотрев, на красивое лицо девушки, понял, что секса в купе проводника маловато:

— Ангел мой лучезарный…

— О-о-о!?

Поворачивается на бок, лицом ко мне. Правая грудь почти выпала из выреза. Всё я в ауте.

— Какие слова мы знаем, — ехидно улыбается.

— Не мы, а я.

Мягкая улыбка:

— Да, Мой Герой, — произнесено это было таким тоном, что почувствовал, что сегодня точно совершил подвиг.

— Я тут подумал…

— М-м-м, мой герой умеет думать? — а голос такой томный, аж мурашки по телу.

— Перестань, я серьёзно…

— Умолкаю, — повела плечом, грудь колыхнулась.

О чём это я? Вроде что-то хотел сказать? А, кажется, вспомнил. Пока метался в поисках мысли, Мила томно улыбалась и старательно глубоко дышала.

— Мила! Может, хватит? — возмущаюсь.

— Ладно, извини, — раскаяньем даже не пахнет. — Просто, так забавно за тобой наблюдать.

— Я серьёзно. Скоро придут твои родители, — пытаюсь настроить её на серьёзный лад.

— Я сама серьёзность.

— Хорошо. Я надеюсь, что мы сможем повторить, сегодняшнее мероприятие, — шевелю бровями, чтоб она, наверняка, сообразила о чём я.

— Ну, уж нет! Дудки.

— Э-э-э, — это заявление было, как удар под дых.

— Первый и последний раз… — сказать, что я в шоке, значит, молчать. Моя гордость, принялась тихонько поскуливать, уползла в дальний уголок и там принялась кушать чистый спирт прямо из горла,

— …Трахаюсь в поезде, ну в купе проводника точно.

— Значит, ты не против?

— Фи, да я двумя руками за! — и на всякий случай попыталась поднять обе руки. Но так как лежала на боку, получилось не очень. Хотя это как посмотреть? Если чисто эстетически, то мне понравилось. Вон даже гордость моя бросила бухать и рванула в аптеку. Зачем не уточнила.

Тут, как назло, вернулись родители:

— Ну, я же говорил. Вот они. И чего панику поднимала?

— Но, как они мимо нас прошли?

— Вот у них и спроси.

— Правда, дочка, как вы мимо нас прошли? — Анна Ильинична удивлённо смотрит на нас.

Синхронно пожимаем плечами:

— Шёпотом, мама, шёпотом, — смеётся Мила.

Анна Ильинична, наконец, улыбнулась. И оправдываясь, добавила:

— Там пьяная компания стояла…

— Ну, ты мать даёшь! Она же с Егором, а он… кстати, ты кирпич сломаешь?

— Даже головой.

Девушка с полки напротив, уважительно посмотрела на меня. Слегка высунула язык и кончиком провела по губам. Гордость тут же сообщила, зачем бегала в аптеку.

— Вот видишь, мать. Он, между прочим, кирпичи головой ломает. И вообще пора спать!

Время, проведённое в дороге, пролетело незаметно. Мы с Палычем вполне адекватно выпивали, потихоньку флиртовали с Милой и отбивались от Анны Ильиничны. Её понять можно, где ещё такого жениха, для дочки найдёшь? Молодой, красивый, явно не глупый и «скромный». Единственный наследник огромного состояния!!!

Мать нахваливала своё чадо, как могла. Кстати, я не ошибся, когда при знакомстве прикидывал её возраст, девушке девятнадцать лет, на четыре года младше меня. Мила всё время краснела и шипела на свою родительницу.

В конце концов, Палычу стало жаль дочь и он выдал:

— Мать, тебе бы прокладки по телевизору рекламировать или ты думаешь, парень слепой и не видит, где и сколько у Милки выпирает.

Умеет человек смутить. Определённо этот мужик мне нравится. Может его с батей познакомить? Точно споются!

— Папа!

— Что папа? Я уже девятнадцать лет папа. Я когда на тебя смотрю, никак понять не могу, на что ты деньги в магазине тратишь. Где одежда?

— Как где? А это что? — девушка хватает пальчиками, за тоненькую лямочку, этакой мини маечки. Так сказать декольте наоборот. Не верхняя часть груди видна, а нижняя, пусть и не всегда, а только при определённых ракурсах и позах, которые, Мила регулярно принимала. Видимо, чтоб я совсем не остывал. Лично мне нравится.

— Ты действительно хочешь это услышать? — нависает над ней отец.

— Нет.

— Вот и молчи, — строго посмотрев на жену, добавил: — Рекламирует она. Тут товар «лицом», — и после секундной паузы: — И не только «лицом».

Я не мог больше сдерживаться и заржал, Палыч не отставал, присоединившись к веселью. Вскоре с нами смеялись и мать, и дочь. Всё же в его голосе чувствовалась гордость. Дочка красавица и умница, не стыдно перед людьми. А то что, одевается так? Молодость — что взять…

Глава двадцать восьмая

В общем, потихоньку добрались до Москвы. На вокзале по-доброму распрощались, обменялись телефонами «с Милой ещё в поезде». Палыч, неожиданно засмущавшись, попросил, при возможности, познакомить с отцом. Я пообещал помочь. Почему бы и нет.

Денёк был солнечный, нога почти не болела (после упражнений в купе проводника слегка разнылась), так что «жизнь хороша и жить хорошо». Выйдя на улицу замер, хорошо-то как! Не надо бояться, что пуля прилетит тебе в голову.

Хотя, чего это я? Москва — мать городов русских, здесь может прилететь, когда за хлебушком пойдёшь. Мать её. Но всё же, хорошо дома. Была мысль, позвонить домой, чтоб забрали, но по трезвому размышлению решил отказаться. Раньше надо было думать. Лучше пройдусь немного, да поймаю «частника», заодно посмотрю, как оно тут, без меня.

И я пошёл, наслаждаясь солнышком. Заодно любовался снующими туда-сюда девчонками. Настроение ещё больше поползло вверх. Ну, а как иначе, когда столько красоты вокруг?

А это что за «мама не горюй». Возле обочины стоял — новенький BMW X-5. На тротуаре, наклонясь к боковому зеркалу, стояла кукла (по-другому не скажешь) и поправляла макияж. Так вод её юбка, точнее то, что так должно было называться. Была, точнее не была, тьфу ты, запутался. В общем, из-под неё белели трусики и попа, кстати, тоже чего-то делала, но не белела, это точно. Попа была загорелая, округлая – хорошая попа! Я засмотрелся. Кукла повернулась в мою сторону:

— Чего вылупился, козёл? — выдала, уперев левую руку в бок.

— Мадам, а нельзя ли повежливей? Всё же, не я тут зад выставил, фиг мимо пройдёшь.

— Ты чё, козёл, оборзел?

«Блин, ну не бить же ей морду»?

— И лексикон, тоже говорит о вашем воспитании!

— Ах ты! — девица задохнулась от бешенства. — Вова! Тут, какой-то козёл ко мне пристаёт.

И где логика? Когда я к ней приставал? От ларька, в нашу сторону, направился Вова, здоровый как бульдозер, почти на полголовы выше меня и, кажется, даже пошире. Отлично, вот ему-то, лицо и набью. Как говорится, всегда есть выход.

— Ты чё, козёл! — такое ощущение, они в одном ПТУ учились, богатство лексикона завораживает.

— Ни чё, живу я здесь, — объяснять что-либо, абсолютно, не хотелось, да и не поймёт он. Не тот типаж.

Вова смачно хекнув, замахнулся и ударил. Два года в армии не прошли даром, тело само ушло в сторону от удара. Правой рукой перехватываю запястье, левая ложится на локоть, затем следует нажим. Большим пальцем правой руки, болевую точку на запястье. Теперь, когда кулак разжался, перехватываю кисть в жёсткий захват. Нападающий очень нежно опускается на колени и утыкается носом в асфальт. Вуаля.

— Ты нормальный, нет? Ты что не видишь форму на мне? — решаю уточнить на всякий случай, а то может он убогий. Что с такого взять кроме анализов?

— У-у-у-у! Козёл! Я тя урою!

— Хм? И что тебе мешает? — слегка надавливаю на заломленную руку.

Мужик взвыл:

— Я найду тебя, сука! Дом твой сожгу, а тебя порежу на куски! — это ж надо, мордой скребёт об асфальт и угрожает. Типичный бык. В дерьме, но с гонором.

— Тебе адрес сказать? — слегка ослабляю нажим.

— Чего? — мужик явно тормозит.

— Адрес говорю, сказать!? А то скажешь потом, что я так спрятался, что не найти, — веселюсь во всю, народ, проходящий мимо, удовлетворённо посматривает на нас.

— Так ему и надо, а то простому человеку житья нет! На десантника попёр, дурак! — и в том же духе. Уважает наш народ ВДВ, да и что греха таить, второе августа почти народный праздник.

Кукла, всё это время стоявшая возле авто, тяжело дышала, прижав руки к груди. Девку явно накрыло от возбуждения и реально сексуального. К психиатру бы ей.

Поверженный бычок продолжал скулить и материться. Проблему надо решать. Полбеды, если припрётся с друзьями домой, охрана просто повяжет их, да попинает для острастки. Потом доложат папе, а вот это уже не хорошо. Однако куда хуже будет, если встретит меня, да не один, тогда придётся бить сильно, могу случайно убить.

— Слушай, Вова, два раза повторять не буду. Да и этот только в память о другом Вовке, нормальном парне, в отличие, от тебя. Меня зовут Егор Милославский, надеюсь продолжать не надо?

— Егор Анатолич? – в голосе мужика сквозит удивление. — Прости, не узнал, ну ты и здоровый стал, как пацана меня.

— Не понял! — от удивления выпустил заломленную руку. — Ты кто?

Бычок поднявшись, принялся отряхиваться от пыли:

— Я из команды Капитана, ещё раз извини. Давай до дому подброшу, — видимо, сомнение на моём лице было написано очень крупными буквами. — Ну не смотри так, в образе я. В образе!

— В каком, нафиг, образе?

— Да, Катька только таких мужиков понимает, остальные типа слизни, — кивок в сторону куклы.

— Верю, но не одобряю.

— Ага, и Капитан не одобрит, не говори ему, а?!

— Не скажу.

«Капитан», а для меня дядя Петя — лучший друг папы и, пожалуй, единственный. По совместительству начальник папиной СБ, его правая рука и моя нянька. Своих детей у него не было, и вся его не востребованная любовь, вылилась на меня. Иногда это напрягало, но я давно смирился и относился к дяде Пете, как ко второму отцу.

— Ну, так что? Поехали?

— Не помешаю? — киваю на куклу.

— Да ну её. В натуре, тупеть начинаю.

Вова, что-то сказав девушке и шлёпнув по заду, сунул пару купюр в декольте. Девица изобразила на лице недовольство, показала средний палец, и, активно виляя задом, удалилась. Признаться честно, засмотрелся, зад у неё что надо.

— Садись, — Вова открыл дверь и махнул рукой. — Ждёшь, пока холода начнутся? Так нескоро ещё.

Вы, конечно, подумаете, что я доверчивый и самоуверенный лопух. Нет, просто знаю, он не врёт. Мужик действительно человек Капитана. А это лучшая рекомендация, по крайней мере, для меня. Сел в машину и мы поехали.

— На, — Вова протягивает мне кусочек картона с номером телефона. — Катькин.

— Зачем?

— Запала она. А я очень рекомендую! Не пожалеешь! — и улыбочка такая сальная.

Как это нестранно, улыбочка меня и убедила. Уж очень сальная — неспроста. Положив визитку в карман, откидываюсь на сиденье.

— Вези меня, извозчик…

— Извольте, барин! — а что, этот мужик мне определённо начинает нравиться. С юмором и необидчивый.

— А ты, действительно, стал бы исполнять свои угрозы?

— Ты чего, Егор Анатолич? Я же не даун…

— А было, похоже… — откровенно забавляюсь.

— Ха-ха, очень смешно. Ну, может мужик за себя постоять, так что сразу мочить?

— Тогда, что это было?..

— Вот когда тебя мордой в асфальт сунут, я посмотрю, что ты нести станешь…

Мысль в чём-то здравая, но сдаваться тоже не собираюсь:

— Это вряд ли.

— Ой, не зарекайся, я вот тоже думал, что круче меня только яйца… Сегодня убедился в обратном. И, между прочим, не самым приятным способом!

— Да речь вовсе не о том, я и сам знаю того, кто сможет, — отмахиваюсь.

— Поясни.

— Всё очень просто, если меня будут макать в асфальт, ты посмотреть не сможешь?

— Почему это? — Вова возмущённо фыркает.

— Сам подумай…

Мужчина задумался, сразу было видно, что серьёзно. Ну что, спрашивается, может помешать ему, насладиться моментом? Интересно, когда до этого бычка дойдёт? Я сын хозяина и стоять в такой момент чревато. Даже чисто с финансовой точки зрения. Но Вова удивил меня, даже стыдно стало за свои мысли.

— Я знаю, я в этот момент мёртвый буду, — произнесено это было абсолютно серьёзным голосом. Даже могильным холодом повеяло. А у меня челюсть отвалилась от таких выводов.

— Почему?

— Да я этих сук, зубами рвать буду. Пока дышу, рвать! — эмоциональный водитель принялся лупить кулаком по рулю. Похоже, у него богатое воображение и он это всё себе весьма живо представил.

— Кровью умоются, а-а-а падлы!!!

В рулевой колонке, что-то хрупнуло.

— Сломалось?.. — смотрит на меня, глазами обиженного ребёнка. — Чего она, а? —слегка подвигал рулём, машина слушалась управления: — Вроде не сильно, а?

— Ну, ты даёшь, братан, машина-то причём?

— Да я, это… — Вова забавно смутился.

— Не парься, — и, посмотрев ему в глаза, добавил. — Домой хочу!

— Скоро будем.

Глава двадцать девятая

Дом, милый дом! За время моего отсутствия практически ничего не изменилось. Он остался таким же огромным, как я помнил. Три этажа, тысяча двести квадратных метров жилой площади, в доме есть даже о-о-о-огромный бассейн. С непривычки заблудиться — раз плюнуть.

Изменений не вижу, зато наблюдаем истерику охраны. Которую, пришлось строить прямо на входе. Спросите — чего это я разлютовался? А просто так, ради профилактики, чтоб, значит, не расслаблялись. А то, взяли моду.

— Вован, это что за хмырь с тобой? — здоровенный охранник возле ворот, вальяжно помахивая дубинкой, сунул свою харю в окно.

Вова посмотрел на меня, хмыкнул и тоскливо сообщил охраннику:

— Ох, не твой сегодня день…

Прибежавшая из дома подмога замерла в ступоре, не зная, что делать. Ещё бы, такая картина маслом. Я же ещё тот художник, а ведь такое настроение было с утра лирическое. И чего им всем на попе ровно не сидится?

Вован развалился на капоте машины и вещал, как не хорошо называть хмырём сына хозяина. Вышеупомянутый хмырь, то есть я, сидел на бетонном ограждении и задумчиво курил. Вот ведь нехорошие люди… А у меня теперь нога болит. Ну что за день? То один хамит, то другой!

Оба охранника: нагрубивший мне и его напарник, решивший вмешаться в процесс воспитания, висели поперёк шлагбаума. У каждого из них, левая рука и правая нога были скованы их же наручниками. А я вот сиди и думай — хватит уже или всё-таки ещё пнуть по разу? Хотя не буду. Вова даже меня задолбал своей лекцией, а уж парней наверняка до печёнок проняло... Информация штука тонкая — через уши, до мозга долго доходит. А вот если перед этим простимулировать печень парой хороших ударов. То усвоение материала очень сильно улучшается.

Охрана тихо шалела и, достав мобильники, начала снимать всю нашу идиллию. Во-о-от!!! Опять непорядок! Какой-то хмырь прессует своих же пацанов-охранников, а эти смотрят (кто не понял, хмырь это я).

— Так, что за херня, почему нарушителя не крутим, мож я киллер.

— Да какой же вы киллер, Егор Анатолич, вы ж можно сказать: праздник нам принесли и премию. Ваш папенька на радостях обязательно выпишет!

Высокий, седоусый мужчина, лет пятидесяти, с обветренным, загорелым лицом, раскинул руки:

— Ну, здравствуй, блудный сын…

— Дядя Саша!

Я радостно бросился вперёд! Сан Саныч — начальник охраны. Отличный дядька, крепкий и надёжный, как скала, один из немногих кому позволялось называть меня просто по имени. Своеобразная привилегия, для тех, кто помнил меня совсем мальцом, в коротеньких штанишках, и пользовался заслуженным доверием отца. Вот только по имени он называл меня строго наедине или в такие моменты как сейчас. В остальное время, строго по имени отчеству, пример показывал, так сказать.

— Дядя Саша, дядя Саша, я вернулся, — крепко обнимаю этого заслуженного ветерана нескольких воин, просто купаясь в искренней радости исходящей от него.

— Вижу, Егорушка, вижу. Эвон, какой здоровый кабан вымахал, больше меня стал.

— Ну, это вряд ли, дядь Сань, для этого мне ещё пару лет отслужить бы пришлось, — говорю незамысловатый комплимент.

Счастливо рассмеявшись, ещё раз крепко обнимает меня:

— Ты чего, на парней-то вызверился?

Я же, потупив взор и шмыгнув носом (всегда, с самого детства, терялся, когда он так смотрел на меня), моментально сдал охранников:

— Хмырём, назвали.

— М-да... Семён!

Из толпы охранников выскочил мужчина лет тридцати на вид:

— Да, Сан Саныч.

— Семён, я понимаю, что к нам не только приличные люди ездят, но и депутаты там всякие. Но если…

— Я всё понял, Сан Саныч, я их… — мужчина явно был замом и, естественно, чувствовал себя не в своей тарелке после происшествия. — Они у меня, ух…

— Семён, это всех касается и тебя в первую очередь. И вообще, вы чего здесь все собрались, как стадо баранов? Кто на периметре?

Охранников как ветром сдуло. Остался только Семён, переминающийся с ноги на ногу.

— Сёма, молитесь богу, я вышел из себя, тренировки каждый день…

— Сан Саныч! — заместитель аж подпрыгнул на месте, от такой перспективы.

— Брысь, завтра начнём, сегодня у меня праздник! Пойдём, Егорка, покалякаем за жизнь…

— Давай подъедем, — машу в сторону машины.

— Ты чего, сынок? Здесь сто метров, прогуляемся, а вещи Володя доставит? Ты, где его подцепил-то?

Смущаюсь, не хотелось мне рассказывать про осколок, но похоже придётся. После всех этих прыжков, нога жутко разболелась, и идти я не мог. Точнее мог. Весь вопрос — как?

— Я это, я не могу, дядь Саш... — мнусь в нерешительности и никак не могу подобрать слова.

— Чего мычишь-то, не замечал раньше за тобой такого. Яйца натёр что ли? — заржал он. — Бывает, не меньжуйся, — и хлопнул меня по левому плечу, аккурат по едва зажившему месту.

Перед глазами поплыли белые мухи. Схватившись за плечо, зашипел. Ноги подкосились, но упасть не успел, чьи-то сильные руки подхватили меня.

— Ты чего делаешь, «Ирод»? — разгневанный голос принадлежал Вовану. — У него же плечо едва зажило, — и уже мягче. — Егор Анатолич, ты как?

Я успокаивающе похлопал Вову по руке:

— В норме уже…

— Саныч, ты чего творишь? — голос Вована снова налился гневом. — Он же только из госпиталя, у него там пуля была, а в ноге осколок сидит.

На дядь Сашу тяжело было смотреть. Лицо побелело, губы трясутся:

— Ка-а-а-акже так, Егорка, ты чего, ты где?..

— Повоевать пришлось малёха, — отмахиваюсь. Ох зря я устроил скачки с охраной. Предупреждали же врачи, чтоб поберёгся, — ничего страшного, право слово.

— Ты же при штабе должен был служить, сам же писал. Отец нам, старой гвардии, показывал, — и, пальцем дрожащей руки, он показал на грудь, где находились мои награды. Которые, только сейчас сообразил рассмотреть. — Как же, так?

— По глупости, дядь Саш, исключительно по глупости. На пересыльном подсуетился и рванул в ВДВ. Отцу доказать хотел что-то, а когда припекло, гордость не позволяла, а потом привык, да и как пацанов бросишь? Без меня никак.

— Да я понимаю, сам через это прошёл, — мужчина тяжело вздыхает, — прости старого дурака, не знал. Володя, заводи драндулет, доставим героя.

Дядя Саша пытать меня не стал. Отправил к себе отдыхать и набираться сил, просветив по дороге по поводу бати. Отец отсутствовал по причине насквозь тривиальной. Улетел куда-то. Бизнес, однако. Но обещал всё бросить и как можно скорей прижать блудного сына к своей широкой груди. Но! Как ни крути, даже такой скоростной транспорт как самолёт, не может двигаться в пространстве мгновенно. Ждём-с!

Глава тридцатая

А пока... Перемещаясь при помощи тяжёлого погрузчика российской сборки — «Владимир», оказался в своей комнате. Развалясь в кресле, принялся рулить «Владимиром» и двумя лёгкими манипуляторами — тип «Горничная». А что? Я же в ванну собрался, надо же во что-то переодеться?

Что могу сказать! Тяжёлый погрузчик пришлось отогнать в сторону от гардеробной и усадить в соседнее кресло. Этот, «нехороший человек», умудрился сломать вешалку! Как?! Помню, в детстве на ней подтягивался! О-хо-хо!

«Горничные», естественно, могли справиться сами. Но, я же рулю? Поэтому регулярно подаю команды. Короче, у нас тут «весёлый хаос». Хаос — потому как, всё завалено вещами. Всё! Кругом! Мама дорогая, откуда у меня столько вещей? И ведь нифига не подходит. Всё маленькое! Хотя, что удивляюсь? Уходя в армию, весил восемьдесят два кило и был на три сантиметра ниже. А сейчас? Девяносто восемь и ни какого жира, одна сухая мышца. Льщу себе, конечно, пара кило в госпитале наросла. Но, надежду терять не стал. А вдруг?

Весёлым же, хаос был по причине, опять же, насквозь тривиальной. Вот представьте. В комнате два молодых, абсолютно здоровых мужика (нет, я-то конечно не совсем здоровый, но в данной ситуации мы говорим совсем о другом здоровье). Мимо них, носятся две особы женского пола. В коротенькой униформе. А что? Папка у меня совсем не старый мужчина, а красивые женские ноги — это при любом раскладе, за-ши-бись! Ага! И ноги эти, принадлежат молодым и довольно привлекательным особам. Кстати мимолётно похожим друг на друга, по крайней мере, обе жгучие брюнетки. Которые, совсем не против пофлиртовать с двумя молодыми и весьма привлекательными представителями противоположного пола. А что? Я такой! А раз Вован мой секретарь, значит, он тоже!

Хм! Секретарь? Не понял? Подсознание, опять шутит? А что? Почему бы и нет? Подсознание не спит и пока ты, вроде, занимаешься своими делами, всё фиксирует. И выдаёт решение, главное его услышать. Я, как не прискорбно это осознавать, не совсем здоров. Значит, что? Значит, одного меня никуда не выпустят. Факт! А вот кого мне в насильственном порядке подсунут? Фиг, знает! Шпиёна, однозначно, и не одного! Да и стрёмно мне с охранниками ходить, с детства не люблю. Постоянно от них смывался. Без вопросов: назначат персонального, да ещё бывшего десантника. Что бы я его не подставил! Засада?

А подсознание мне решение — на пользуйся. Вова проверенный кадр? А как иначе, если у дяди Пети трудится. И не похож он на простого бойца. Вон как быстро ситуацию прокачал! Теперь рядом сидит и комфортно ему, и хорошо. Только, взгляд изредка на меня бросает. Преданный взгляд, как у собаки, только не мелкой забитой шавки, а матёрого волкодава. Во взгляде не страх, что хозяин осерчает и накажет, а готовность встать на защиту и умереть. Этот шпионить не будет! А я его от себя не отпущу, таких людей беречь надо. Редкость! Повезло мне!

Стало быть, для начала покочевряжиться, для порядка. Чтоб поубеждали, поспорили, а потом, с неохотой, согласиться на Вована. Стоп! А почему секретарь? Ага! Статус! Личный секретарь — это вам не тупой секьюрити. И сразу все точки расставим! Предал и назад к дяде Пете. Во. Сейчас на кошках потренируемся. Точнее на горничных. А папу перед фактом поставлю. Нечего мне цену себе набивать. Я ж бесценный. Хи-хи. Ну что ж, приступим помолясь! Хи-хи! Вот прибило-то.

— Девочки! Пусть, нам с господином Секретарём, принесут по сто грамм коньячку.

Горничные как-то странно начали озираться по сторонам. «Секретаря» ищут, однако. Интересно — кто первый сообразит?

— Кого стоим? Зачем ждём? — наигранно хлопаю гляделками.

— Простите, Егор Анатольевич, а куда нести? — одна из девушек, смущённо опустила глаза.

— Что значит, куда? Вы что собираетесь, меня хромого по этажам гонять? — уже обе занервничали и от волнения начали теребить подолы своей и так, не слишком длинной униформы. Ум-м-м, душевно получилось. Бонус, однако!

— Нет, нет! Что вы! Как можно! Мы бы никогда...

Переклинило их что ли. Но и прерывать их не собираюсь. Ибо, чем больше они волновались, тем активней терзали свои юбки:

— Но просто... Это... Вот...

— Что? — якобы сурово хмурюсь.

Руки замелькали с удвоенной скоростью. Ого-го! Это ж почти стриптиз! Я бросил взгляд на Вову. А что, нормально. Он смотрел туда же куда и я, и ни о чём догадываться не собирался. Ладно, продолжаем смотреть, кра-со-та!..

— Это!.. Вам сюда... А куда секретарю-то, куда?

Жаль! Счастье было быстротечно, девочки начали приходить в себя. И приятные картины закончились. Эх! Жаль!

— Вот сюда и несите. А то мой секретарь, смотрю, уже устал и ему надо взбодриться.

— Ик? — Вова вздрогнул и ткнул в себя пальцем. — Я?

— Ага!

— Егор Анатольевич, вы серьёзно?

— Ага!

— Но, вы же меня совсем не знаете!

— Думаешь, я совершаю ошибку?

— Нет, нет, что вы! Да, я! Да, я! Да за вас...

Вова что-то радостно высказывал! А я, смотрел на совершенно обалдевшие мордашки двух хорошеньких девушек. Вот так-то, цыпочки. Небось, жалеете, что довольно пренебрежительно относились к Вове. Теперь, он не Вова для вас, а...

— Стоп, — прерываю словоблудие, — как тебя по отчеству?

—Э-э-э, зачем? Иванович я!

М-дя, не отошёл ещё от шока. Ещё бы, кроме статуса ещё и зарплата... Раза в три от нынешней, если не в пять. Я же не знаю, сколько он зарабатывает. Папа как-то сказал: «Надёжного человека на такую должность найти не просто. А если нашёл — цени. Во всех смыслах. Если беда — помоги. И денег не жалей. Чтоб, у него ни о чём голова не болела, кроме твоих дел. Всё окупится — преданностью». Поэтому, зарплата будет ого-го. Пусть и поменьше чем у папиной секретарши — тёти Кати. Ну, так ведь, она с ним почти двадцать лет. Проще убить, чем уволить. Хи-хи. Хотя, чего смеюсь. Она же «секретоноситель» высшей категории. Её, наверняка, и пасут, и охраняют. Блин, а ведь о подобных вещах никогда не задумывался. А Вову папа примет, никуда не денется. Он всегда мечтал, чтоб возле меня кто-нибудь ошивался. И тут такое «щасте»!

— Как, зачем? Видишь, девушки не знают, как к тебе обращаться, — красотки продолжали хлопать глазами и терзать униформу. Да что ж такое-то! Отвлекает ведь. Может скомандовать «смирно»? Нет уж, сам себя не пойму...

— Да как же, не знают? Знают они всё, — собеседник удивлённо чешет в затылке.

— Думаешь? Проверим, — поворачиваю голову, прищуриваюсь. — Ну что, красавицы, как зовут этого господина?

Пауза. Что-то соображают. Перешёптываются. И та, что посмелей, с ярко выраженным сомнением в голосе произносит:

— Владимир Иванович?

Расплываюсь в довольной улыбке:

— Смотри-ка! Знают! Умнички! Можно я вас поцелую? — девушки радостно кивают, похвала и кошке приятна!

— Ну что же вы, красавицы?! Пожалейте раненого солдата, подойдите! Или уже передумали? — что-то радостно щебеча, они направились ко мне.

Приготовился чмокнуть обеих в щёчки. Заслужили. Облом-с, однако! Горячие женские губы приникли к моим. Нифига себе, чмокнул! Раньше, горничные только били меня по рукам и жаловались папе. За что, я регулярно бывал наказан. Папаня человек принципиальный и если по согласию — слова не сказал бы. А за домогательства... Эх-хе-хех. Стыдно-то как…

Это что же, я такой мужественный стал? Спасибо родному ВДВ! Только ради этого поцелуя стоило пойти в армию. Утрирую, конечно. Но ведь приятно-то как!

Девушка оторвалась от меня, блестя глазами, сделала книксен:

— Ну что? Я за коньяком?

Пытаясь собрать мысли в кучу, киваю. Стоит, чего-то ждёт. Чего? Ага, ясно, их же тут двое! Ум-м-м! Вторая, оторвавшись от меня, тоже изображает книксен:

— Я тогда за лимончиком? Коньячок без лимончика — моветон... Или, может шоколад?

Охренеть можно! Они же надо мной издеваются! Собираюсь с силами, стираю идиотское выражение с лица:

— С лимоном.

Уже почти успели уйти:

— Стоять! — девушки замерли. — Звать-то вас как?

Опять изображают книксен:

— Оля...

— Ох, ты-ж! Не перепутать бы, кто из вас кто!

Они счастливо смеются и упархивают за дверь. Слышен только, удаляющийся, перестук каблучков.

— Вова, что это было?

— Не знаю... — крутит головой, — не замечал за ними! Хотя? Кто я для них? Тут, такие люди бывают. Пока вас не было, две весьма удачно свалили...

— Куда свалили?

— Одна — замуж за какого-то бизнесмена. Другая — в любовницы к депутату.

— М-дя?! Ничего не меняется! — чешу затылок и после паузы: — Ты чего ко мне на вы? Вроде, недавно, на ты был?

Вова засмущался:

— Э-э-э... Я это... Тогда, как бы… Ну, мордой в асфальт, это... Почти на брудершафт! А теперь того... Вы же теперь непосредственно шеф... Мой!

М-дя, тяжёлый случай:

— Нет уж, дорогой ты мой человек. Сам же говоришь на брудершафт. Так что надо соответствовать.

— Анатоль Анатолич не поймут-с, — разводит руками.

— Поймут-с! Он, на радостях, что при мне кто-то будет всё поймёт! Ох, ты-ж! Об этом-то совсем не подумал...

— Что такое?

— Ты хоть понимаешь, что, скорее всего, это навсегда? Ну со мной, то есть. Может, пока не поздно откажешься?

— Вот уж нет! Мне и так от вас ни куда! Пока молодой да глупый был, льстило. Как же! Сам Пётр Олегович доверяет. Нет, понятно, что никуда уходить и никого предавать не собираюсь, но ведь... — тяжело вздыхает, — пока работаю, меня всегда прикроют. А захочу уйти? Первый вопрос: куда? К конкурентам? Можно конечно бизнесом заняться. Денег ссудят, тут без вопросов, только нет у меня таких талантов. А при моей работе... Рано или поздно шлёпнут.

— Хм. И со мной тоже шлёпнуть могут!

— Ну, тут шансов поменьше, всё же. Да вы, Егор Анатолич...

— Ты...

— Хорошо, — тяжело вздыхает — Ты, Егор Анатолич, не сомневайся во мне! Надо и спину прикрою, и пулю приму, или сам выпущу.

И тут, моего Владимира свет Иваныча накрыло. Глаза бешено сверкали. Схватив меня за руку и захлёбываясь словами, почти кричал:

— Не гони, Егор Анатолич, не гони. Пропадёшь ты без меня. Кто смерть за тебя примет! — «я в шоке, чего это он?» — А прогонишь, тенью ходить за тобой буду.

Вот дела! Я конечно уже в курсе, Вова парень эмоциональный, с богатой фантазией. Но чтоб настолько! И ни слова неправды. Или просто верит в свои слова? Паранойя? Нет, не похоже. Эмоции прут очень сильные. И главное: всё соответствуют словам. И преданность, и готовность умереть, и желание защитить. Причём последнее, очень сильное. Я только раз ощущал такие сильные эмоции. Только там была ненависть и желание убить. В тот самый раз, когда впервые убил женщину. Именно она излучала такие чувства к тем, кто убил её сына. (Подробней в первой книге).

Всё-таки странный тип этот Вова. Странный и искренний. Даже если мне его подсунули специально, неважно кто: отец, дед или бабки. Хотя, лично я, ставлю на бабок. Отец не в курсе был, что я еду, дед где-то со Смертью шляется, а вот бабули могли. Ну или просто случайно так вышло. Не будем считать, что весь мир вертится вокруг меня. Но даже если кто-то из них подсуетился и подстроил эту встречу, всё равно беру. Такими как он, не разбрасываются. Крепко сжимаю разошедшемуся Вове плечо:

— Всё, хорош убеждать. Давай без эмоций. Вижу, что положиться на тебя можно. Так что дело для тебя есть. Ответственное!

— Слушаю, — заинтересованно ждёт приказов.

— С вещами, как ты уже понял, туго, так что гражданка пока подождёт. Однако сам понимаешь, с формой надо уметь обращаться. Боюсь, чтоб девчули её не загубили. Проконтролируешь?

— Сам сделаю, — отмахивается новоявленный секретарь. — Руки-то помнят, — улыбается: — Что бабы в этом деле понимать могут?

— Не-е-ет! Проконтролируешь! Пусть привыкают, что ты теперь мой помощник. Сейчас принесут коньячку, хряпнем и я в ванну. А ты, присмотри, чтоб почистили и погладили как надо...

— Есть, шеф, — довольно щурится.

Что могу сказать? Хорошая у нас прислуга: девушки вкатили столик, на нём, кроме заказанного, было ещё и кое-что существенное. Так что получилось ещё и приморить червяка, который, уже начал просыпаться. Перекусили, выпили по пятьдесят грамм, отдал распоряжение выделить новоиспечённому секретарю соседние апартаменты. Чтоб рядом был. Была тут за стеночкой гостевая, а стала Вовина.

Как выяснилось, в процессе беседы, Вова жил в четырёхкомнатной квартире вместе с родителями, неработающей сестрой и мелким племянником. Вырос он в маленькой квартирке, состоящей из кухни, совмещённого санузла и небольшой комнатки. И вот, продав старое жильё, Вова обзавёлся новым. Спросите, где он взял недостающую сумму? Отвечу. Ему дали в долг, без процентов, на десять лет. В случае его смерти, квартира оставалась родителям, без дополнительных выплат. А перед этим, умирающей маме оплатили дорогостоящую операцию. Скажете, так не бывает... Я бы тоже не поверил, если бы деньги не принадлежали моему отцу.

Да что за таланты у этого парня, если ради него пошли на такие траты? Вот вы верите в «души прекрасные порывы» олигархов? Я нет. Ну, теперь хоть, примерно, понятна Вовина преданность. Разберёмся...

Глава тридцать первая

Всё-таки ванна это круто! Особенно, такая большая. Плавать можно. Хорошо! Я лежал в горячей воде и балдел! Давненько не испытывал похожих ощущений. Гидромассаж помогает расслабиться мышцам. Засыпаю.

И вот, находясь между явью и сном, услышал, как открылась дверь в ванную комнату. Опасности не ощущается, поэтому даже открывать глаза не стал. Лень...

— Кхм... Кхм...

А голосок-то женский, вот не буду смотреть и всё! Я ленюсь...

— Кхм... Кхм...

Ленюсь я... Что, не видно, что ли? Открываю один глаз. Как и определил по запаху, это была одна из горничных. Та самая, что первая меня поцеловала. Буду называть её Оля-первая. Или Оля-раз. Хи-хи. И чего припёрлась? Всю малину обломала:

— Ну, что ещё?

— Егор Анатольевич, я тут подумала...

Ой, не могу, опять свою многострадальную форму мучает, а я в ванне, в чём мама родила. Топлюсь поглубже, чтоб чего не вынырнуло на поверхность. Конфуз нам не нужОн...

— Вы же не совсем здоровы... Вот я и подумала... Может вам помочь...

— Чем? Мыло подашь? Дык у меня тут в воду всё налито.

— Вам же, наверное, неудобно... Спину там...

Вот ведь задолбала своей привычкой теребить подол, конфуз уже рядом... Выгнать её? Хотя стоп! Что она сказала? С подозрением смотрю на неё:

— Ты как себе это представляешь? Я, между прочим, не железный! А может ты с пошлыми мыслями? — подмигиваю.

— Э-э-э... Я это... Я...

— Или закрой дверь, раздевайся и лезь ко мне... или иди от греха подальше... — указываю пальцем на дверь.

Ольга перестала мучить подол, развернулась к двери и закрыла её на защёлку. Сделала разворот через левое плечо и начала раздеваться. Вау!!! Красота-то какая! «Конфуз», недолго думая, показался над водой. Девушка опустила взгляд и облизнула губы. Красивые губы… Встряхнув гривой шикарных, цвета ворона крыла, волос, перешагнула через бортик и опустилась в воду. Пена слегка прикрывала крупные соски на большой груди. Очень большой. Даже не могу определиться с размером… Пятый или шестой... Почему я раньше этого не заметил? «Конфуз» завибрировал от вожделения. Голова слегка закружилась. Давление, наверное!?

— Егор Анатолич, позвольте Вам помочь? — улыбаясь, приближается ко мне. — Вам нельзя перенапрягаться…

О-о-о! Моя мечта! Горничная, да ещё сама! И я, как настоящий брутальный самец, выдаю могучую по смыслу фразу:

— Э-э-э...

Оля берёт нежными ручками моё достоинство, и... начинает мыть его. Качественно так... мыть. Потом, видимо решив, что хватит наводить чистоту, надвигается на меня. Её огромная грудь приближается... Обхватываю сосок губами!? Тьфу ты! Не вкусно-то как! Всё эта химия: шампуни, пена, соль!

Заразительно смеётся, прижимаясь ко мне... приподымается... помогает себе рукой... О-о-о-о, зашибись... Горячо, влажно, тесно... Закатываю глаза от наслаждения.

После первого акта переместились на более удобный плацдарм, то есть на мою кровать. Где меня продолжили насиловать. Ну, а как это ещё можно назвать?! Если я не сопротивлялся, это ещё ничего не значит. Я же говорю лень. Ну да, наше дело не рожать: сунуть, вынуть, убежать. Кстати, вовремя вынуть — наше всё!

Глава тридцать вторая

Проснулся сразу, как только дверь начала открываться. Слегка приоткрыл глаз и скосил его в сторону двери. Две женские ножки, с весьма знакомыми симпатичными коленками, приближались к моему ложу. Их хозяйка остановилась возле кровати и замерла в нерешительности. Лежу, жду. Молчит. Ладно. Открываю глаза:

— Чего задумалась?

— Ой! — вздрагивает. — Извините, — Оля-два смутилась. — Анатолий Анатольевич уже подъезжает, минут через двадцать будет дома.

— Хорошо, красавица! — девушка зарделась. А что? Мне не трудно, ей приятно. Девушка красивая... Может, перепадёт чего? Было бы неплохо, если бы и она меня пару раз изнасиловала. — Который час?

— Половина второго, — смотрит на часики, находящиеся на левой руке.

— Что? Нифига себе, на массу даванул!

Хотя, что удивляюсь? «Большие груди» ушли под утро. Или точнее уползли? Тяжела судьба «насильника». Хи-хи...

— Форма готова?

— Конечно! Владимир Иванович весь вечер меня терроризировал... — грустно смотрит на меня. Как бы спрашивая, за что ей такая участь?

— Молодцы! Оба! Неси!

Девушка убежала. Отправляюсь на утренний моцион или правильно будет сказать дневной? А пофиг! Умылся, побрился, облегчился и отправился одеваться. Должны уже принести одёжку-то? Захожу и смотрю на... не знаю, как сказать? В общем, у Вовы глаза по тазику, у Оли не меньше. В руках моя одёжа.

— Чего? — развожу руками.

— Вы не одеты... — Оля-вторая потупила глазки.

Вот не понял? Что происходит? Ох ты ж, мать моя женщина! Я же пошёл, как спал. А спал, как уснул. А уснул я, всё ещё прижимаясь к тёплой груди, будучи неодетым! Заскочив в ванную, схватил полотенце и обмотал бёдра. Вот ведь! Выходя обратно, задал вопрос:

— Володя, ну, а ты-то чего вылупился? — под наездом пытаюсь скрыть смущение. — Тебя-то голый мужик пугать не должен?

— Анатолич, я конечно и сам не слишком целый, — голос звучит как-то глухо, — но у тебя вообще шкурка залатана капитально.

Да уж... Покоцало меня знатно и стреляли, и резали, и даже взрывать пытались — всё зря! Как был живой, так и остался!

— Ни чё, Вован, прорвёмся, — подмигиваю ему, — одёжку давай! А ты, красавица, выйди. Дай переодеться.

Девушка, покачивая бёдрами, направилась к выходу. Туда-сюда, туда-сюда... Провожаю взглядом:

— Вова, как думаешь, она это специально или всегда так ходит?

— Сам голову ломаю... — чешет в затылке.

Тяжело вздохнув, одеваюсь. Уже стоя на пороге, слышу:

— Егор Анатолич!

— Что ещё?

— Тут такое дело, — отводит взгляд, — я награды снял, чтоб не повредили.

— И...

— Они внизу в прачечной. Забыл я, — разводит руками.

— Хм... Не страшно, — отмахиваюсь, — сходи, принеси, а я пока пойду в гостиную.

Вова почти успел умчаться:

— Стой!!! Сразу не отдавай мне. Подожди… — мечтательно улыбаюсь: — Папку удивлю. А то не поймёт, штабной и с такими наградами, — подмигиваю.

— О-о-о, класс! — показывает большой палец, — Шикарно получится!

Только и успел, зайти и сесть в кресло. Тут же залетел отец и начал радостно меня тискать. Звонивший ему дядя Саша, ни чего о моём здоровье не говорил. Зачем волновать раньше времени? Ну, хоть по плечам не долбил, а то я бы тут же и околел. Хотя, что скрывать, я тоже был безумно рад. Почти два года не видел отца! И дядю Петю, который тоже подключился к процессу. Что говорить, эти два человека были моей семьёй! Куча восторгов: как вырос, возмужал, какой здоровый стал... Бла-бла-бла...

— Садись, сынок... — папа метался туда-сюда, — кто-нибудь, коньяку и закусить! Быстро!!!

— Мне пиво, — оба смотрят на меня удивлённо. — Что? Это же надолго, а с коньяка я скоро уеду... Нафиг, я пиво!

— И пива принесите! Холодного! — крикнул в пустоту отец.

Ан нет, не в пустоту, уже несут. Ого! Ещё одна красотка! Рыжая-я-я!!! Ноги длиннющие. Глазищи, так и сверкают. Хочу, хочу, хочу-у-у... А ну спокойно, старшина! Успеешь ещё... Ну откуда их столько!!! И это, скорее всего не последняя. Моего батю, что, на молоденьких потянуло?

Подкатила столик, разлила коньячок, подала моим старикам. Поднося сидевшему напротив меня отцу, слегка задержалась. Шикарный вид, однако! Интересно, для кого старается? Спереди-то декольте... Подавая мне пиво, замерла на пару секунд... вид не хуже!

— Ну как тебе? — когда «Рыжая» ушла, поинтересовался отец. — Мы с Петей решили тебе сюрприз сделать. Весь штат на таких вот красоток заменили. Для облегчения адаптации так сказать... Батя со своим другом переглянулись и радостно оскалились. Вспоминая мои регулярные залёты с горничными. Ну не буду расстраивать, пусть продолжают считать, что мне всё так же, ничего не обломится, старались ведь...

— Блеск! — показываю большой палец. — Одна лучше другой! Правда, я только трёх видел.

— Остальные не хуже, — дядя Паша отпил из бокала. — И охрана подтянулась, осанка у всех сразу появилась... Что я раньше не догадался-то!?

— Да-да! Может, и женим кого заодно! — батя в предвкушении потёр руки. — Семейный человек надёжней.

— Вот! Точно! — дядь Петя тычет пальцем в потолок. — Сколько раз говорил? Давно надо было сменить прислугу. Да и глазу приятней...

Сижу, попиваю пивко. Благодать! Вован нарисовался, кивнул и сел возле стеночки. В руках коробочка. Пора? Или подождать подходящего момента, для пущего эффекта? Пожалуй, подожду... Ага, вот и про меня вспомнили:

— Егорка, сынок, — папаня уже слегка разогрелся коньяком, — ты хоть расскажи, как служилось-то? Я вижу, ты удачно ещё и в ВДВ послужил. Теперь все девки твои... Ха-ха... С парашютом-то хоть прыгал или штабным не обязательно?

Улыбаюсь, вот подходящий момент:

— Прыгал! Семьдесят восемь раз.

— Ну, это понятно... — смеются, — надо было хоть значком озаботиться.

— Да есть у меня значок, вон у Вована в коробочке лежит. Сняли, пока форму чистили.

— Это ты правильно! Есть значок — значит, прыгал! — снова смеются. «Обидно!» — Во! Идея! Ты, на первое сентября в форме иди! Все девки твои...

Веселятся, блин! Оно понятно: письма через часть в России шли, а в них было написано, что всё нормально. При штабе я — писарем! Но чего ржать-то? Я-то в армию не хотел! Меня туда загнали... А и пусть, не жалко. Смех продлевает жизнь. Вот только учёба...

— Пап. Па-а-ап!

— Что? — замечает наконец-то мои выкрики.

— Пап, можно, как-нибудь решить вопрос с учёбой? Экстерном, например, сдать?

— Что? Каким экстерном? — возмущённо машет руками. — Я думал, ты повзрослел! Учится-то, осталось! Ну что ты будешь делать, а?

И понеслось... И что, надо хоть какое-то образование получить. И грехи мои вспомнил, и ленивым обозвал, и много всего ещё... А я всего лишь не мог вернуться в прежнюю жизнь. Подготовиться, сдать зачёты и экзамены, написать диплом. Делов-то. Ведь всегда сам всё сдавал и учёба меня вообще не напрягала. Это папа думал, что я учусь еле-еле. Деньжат подкидывал, за зачёты всякие платить. Ну, зачем разубеждать буду? Дураков нет.

Э-э-э... Что-то батю понесло:

— Тебя надо было не в штаб, а в пехоту, землю рыть! Что бы понял почём «фунт изюма». А то сидел два года, штаны протирал. Люди вон Родину защищают, кровь свою льют, а этот учиться не хочет! Значки он достаёт, с парашюта прыгает... Посмотрел бы я на тебя, когда ты свои ручки белые в кровушке, да в кишках испачкал...

Плохо мне! Что же ты говоришь, отец? Как можешь? Да я в этой крови по колено… И умылся ей и напился... А кишочками, весь измазался. Как всё сказать? Как объяснить тебе!? Больно мне! Больно!!!

— Что побелел? Слушать тошно? — бегает туда-сюда, машет руками. — Ни хрена в жизни не умеешь, горя не видел, а всё туда же...

Язык отнялся, сижу, дышать не могу. За что? Замечаю движение — это Вова, стиснув побелевшими руками коробочку с наградами, рванул ко мне. Пытается напоить меня пивом. Ему почти удаётся, часть сквозь стиснутые зубы попадает в рот, остальное льётся мимо...

— Так, а ты кто? А ну брысь! Пока не уволил к чертям собачьим!

— Анатолий Анатольевич, что же вы делаете? — Вова храбро продолжает свои попытки влить в меня пиво. — Он же больной весь!

— Похмелье не болезнь!

Спасибо Вове, чуть отпустило, по крайней мере, говорить я теперь могу:

— Похмелье? Вот моё похмелье! — опёршись на Вову встаю и судорожно начинаю раздеваться.

Отец бледнеет прямо на глазах, дядя Петя выронив бокал пытается ослабить галстук. Да картина ещё та...

На левом плече багровый рубец — след от пули. С той же стороны, след от ножа — скользнул по рёбрам. Правая грудь перечёркнута шрамом, такого же неприятного цвета, на память от Ифрита. Поперёк живота уже побледневший шрам, здесь тоже отметился нож, но значительно раньше. А уж правое бедро вообще песня... И это только то, что сразу бросается в глаза.

Ну и, как завершающий штрих, татуировка на левой груди! Вы же помните мою татуировку? Красивая она у меня, цветная. Хан лично набивал. Раскинувший крылья, атакующий коршун. На спине у него десантный парашют, на голове берет — он же десантник! Открытый в крике клюв и растопыренные когти в крови. На правом крыле надпись «Умирать не страшно», на левом «Умри достойно». Сверху лента, на ней «Кровь пьянит, как хмельное вино», внизу ещё одна «Десант похмеляется водкой».

— Э-э-это что?.. Э-э-это как?.. — батя начал заикаться. Но меня было уже не остановить, обида лезла наружу.

— Это? — усмехаюсь. — Это война, папа, всё как ты хотел! И кровь. Моя кровь... — сглатываю, — с кишками, извини, плохо вышло, не дорезали меня.

— Какая война? Что ты несёшь? — отец рванул галстук и начал отнимать у дяди Пети бутылку, к которой тот присосался. Тот не отдавал, глотая её содержимое. Наконец ему это удалось, и батя припал к горлышку, высасывая остатки.

— Сволочь ты, Петя... всё выпил!

— Иди на хрен! Ребёнка покалечило... А ты, сука... — пьяненький дядя Петя схватился за голову, — не уследил я... Егорушка-а-а-а-а...

Отца, похоже, переклинило:

— Ты же не мог воевать?! Не мог! Не мог!!! — выкрикнув, схватился за ворот рубашки и рванул, так что пуговицы брызнули в разные стороны. И шёпотом: — Прости...

Киваю Вове, решив расставить все точки. Тот выкладывает награды на стол.

— А вот и значок за прыжки и так мелочь, что достать смог... — сарказм так и прёт из меня, — и недорого кстати...

Отец замер, его взгляд был прикован к моим боевым наградам:

— Прости, сынок. Это я виноват... — вытянув руки, бледный с горящими глазами, пошёл ко мне, — Сыночек мой. Прости дурака старого. Я не хотел. Прости... — плача обнимает меня. — Мальчик мой. Прости. Прости. Прости.

Я тоже плачу:

— Всё хорошо, папа... Всё хорошо...

Дядя Петя, всхлипывая и прося прощения, присоединяется к нам. Тяжёлые... Млять... Нога... Дурно мне... Перед глазами всё плывёт... Темнота!

Глава тридцать третья

Ох-хо-хох... Чего это меня так плющит? Прямо, как после наркоза. С трудом открываю глаза. Млять! Накаркал, дятел! Этот неистребимый запах больницы, ни с чем не перепутаешь. Так что делаем логичный вывод: я действительно после наркоза. Вопрос! Почему? Поворачиваю голову направо. Оп-па! Вован! Дрыхнет на диванчике, стоящем возле стены. Пытаюсь оглядеться...

Конечно, не сильно всё это похоже на палату: плазменная панель в пол стены, холодильник, мягкая мебель. Но вот этот запах не забуду никогда. А если принять во внимание такую мелочь, что валяюсь на кровати с капельницей в руке. Всё чудесатей и чудесатей, как говорила Алиса. Будем посмотреть...

— Вова. Вова! — дрыхнет! А я тут, между прочим, в туалет хочу. Собравшись с силами почти рявкнул: — Рота подъём!!!

О, как подскочил! Глазами хлопает:

— Егор Анатолич! Очнулся?

— Нет, млять! Не видишь что ли? Без сознания я!

—А-а-а... Шутить изволите, барин, — кивает как китайский болванчик, — это хорошо!

— Вова, друг ситцевый, что случилось? — интересуюсь голосом «умирающего лебедя». И вовсе не я только что рявкал. Это всё враги подставить мечтают.

— Полагается спросить… — улыбается, — где я?

— В больнице, в VIP палате... — мне и так хреново, а тут ещё этот перец прикалывается, — остальное не важно. Мне повторить вопрос?

— Не надо, — вздыхает Вова, — потерял сознание, вызвали скорую, отвезли в больничку...

— Я тебя спрашиваю. Какого хера!? Я! Здесь!.. лежу!? Что?.. со мной!?

—Да не знаю я! — разводит руками. — Говорят, осколок пошёл... Ещё чуть-чуть и не спасли бы! — устало опускается на диван и трёт глаза. — Наверное, когда на тебе повисли... Осколок и сдвинулся. Но я не врач, — грустно сжимает губы. И спохватившись, вскакивает: — Надо Анатолию Анатольевичу позвонить и доктора позвать. Я скоро, — и рванул к двери.

— Стой! Я встать не могу, а тут важное дело, помоги оправиться...

— Э-э-э... Что?

— Вова, не тупи! Любовь приходит и уходит, а писать хочется всегда... Понял?

— Сейчас решим...

Вова убежал, кому-то что-то там сказал, потом рыкнул... А здорово у него получается, я аж подпрыгнул... Через пару минут влетела молоденькая медсестра с уткой...

— Вова, забери у неё инструмент. Я сам!

Сестричка выскочила из палаты. Он подходит ко мне:

— Чего? Засмущался?

— Да нет же, — отмахиваюсь, — стеснение давно закончилось, ещё, когда в госпитале лежал. Просто, больно симпатичная... — приподнимаю бровь, — ну, ты меня понимаешь? — пытаюсь улыбнуться, но выходит как-то криво.

— Понимаю, — кивает, — давай помогу. Опыт есть...

В общем: осколок мой, после того, как на меня навалились рыдающие мужики, стронулся с места и я был весьма близок к концу. Но мне повезло. Во-первых — в том, что я сын олигарха, во-вторых — в тот момент Семён Осипович Кац находился на рабочем месте. Он меня и прооперировал. Тесен мир, ох тесен.

— Ну что же, молодой человек, жить будете, — маленький, пожилой мужчина еврейской наружности, поправил очки а-ля Берия, — и даже бегать сможете. Это говорю вам я — профессор Кац. Кстати, не поделитесь именем мастера, который делал вам операции до меня.

— Поделюсь, Семён Осипович, конечно, поделюсь.

— Молодой человек знает, как меня зовут? Интересно...

— Ничего интересного. Хирург, который меня резал, сказал: «Единственный человек, который сможет тебе помочь, Семён Осипович Кац — волшебник от хирургии. Вот только очередь к нему на три года расписана».

Доктор приосанился:

— Да так и есть! У меня, таки, много работы... Но тут звонит министр и говорит: «Семён Осипович, бросайте всё и бегом». Думал, какой-то сынок олигарха пальчик порезал! Кхм... Не обижайтесь, мы тут уже все в курсе того, что вы были ранены в армии, награждены «Орденом мужества» и двумя медалями за «Отвагу». Признаться был удивлён, если не сказать шокирован.

— Что значит, все?

— Все, молодой человек, значит все, — ехидно улыбается, — даже уборщицы. Хотя, они-то в первую очередь. Владимир успел всех просветить, какая вы героическая личность. Ну да вы не отвлекайтесь, продолжайте рассказ.

— Ну, Вова, — качаю головой. — Кхм... Вот мне доктор и говорит. Чтоб профессор взялся за твоё лечение, скажи, что оперировал тебя Александр Левашов. Он обязательно захочет посмотреть...

— Что? Саша? Левашов? — Кац даже очки снял, и, принялся двигать ими туда-сюда, рассматривая меня сквозь стёкла. — Не может быть! Этот безответственный тип? Хотя... Судя по всему, из него, таки, вышел толк. У мальчика был ветер в голове, — качает головой в такт словам. — Рад, что он взялся за ум... Подскажете, где он работает? Хочу написать ему. Надо же, Саша Левашов — настоящий мастер!!! Сам бы не видел результат — не поверил бы... — перестав теребить очки, надевает их на место. — Я так понимаю он военный хирург?

— Да.

— Ну что же. Вы сообщили хорошую новость, молодой человек, очень хорошую. Саша был моим учеником... и он мой племянник!

— Вечный конфликт? Отцы и дети!

— Да, — с улыбкой кивает, — таки, вы исключительно правы, молодой человек. Наденька будет просто счастлива, от таких новостей.

Глава тридцать четвёртая

Скукота... Меня, конечно, навещали. Но вот лежать целыми днями... Смотрели фильмы, потом Вова притащил приставку. Поиграли, надоело... Один из светлых моментов произошёл через неделю моего вынужденного затворничества.

— Здравствуйте, Егор Анатольевич. Как себя чувствуете? — Оля-первая присела на стул рядом с кроватью. Вова деликатно вышел за дверь, наверняка, рванул на пост к медсёстрам...

— Да нормально! Только скучно... А ты, какими судьбами?

— Выходной у меня, вот решила проведать. Надеюсь, вы не против?

— Нет, конечно. Всё развлечение, — улыбаюсь, — не жалко время тратить?

— Если скажу, что немного беспокоилась, поверите?

— Да.

— Тогда говорю... — улыбается, выпрямляясь и слегка отводя плечи назад, грудь вовсе не слегка, пытается порвать тонкую ткань платья и покинуть тесные оковы декольте. — Что, тут прям, никаких развлечений? Вон у вас и телик, и приставка. Сестрички, опять же, симпатичные бегают...

— Бегают. Толку-то?

— Что так? Вы у нас мужчина симпатичный... — поводит грудью, та делает попытку сбежать из выреза. Почти удачную...

— Ох-хо-хох... Прикинь, прибегает такая. Что-то делает, задом крутит, грудями трясёт и убегает. А я тут лежу, страдаю. Недееспособен так сказать...

— Что совсем? — обеспокоенно смотрит на меня.

— Вот, вот... — трагично закатываю глаза. — Если бы совсем, то хоть не болело бы ничего. А так, представляешь, всё гудит, как струна и звенит, как колокольчики...

Тихонько смеётся, груди в такт смеху начинают колыхаться. При их-то размерах картина ещё та.

— Оль, я тебя очень прошу, прикройся. Картина конечно великолепная, — показываю большой палец, — но я же тут сдохну...

Неожиданно смотрит на меня серьёзным взглядом:

— Что так тяжко?

— Угу, прикинь, неделю тут туда-сюда носятся. Да и гости у меня тоже всякие были, в том числе весьма симпатичные. Так что будь другом, не возбуждай.

— У меня есть идея получше...

Встаёт, подходит ко мне и достаёт мои бедные колокольчики. Наклоняется... Секундное дело, однако...

— Ну как? Легче? — вытирает платком уголки губ.

— Спрашиваешь! Теперь жизнь стала намного красочнее и прекраснее, чувствую себя просто окрылённым. Даже стены палаты давить на психику перестали, — счастливо закатываю глаза, изображая, на сколько мир похорошел.

— Ну, вот и хорошо! К сожалению, я смогу зайти не раньше чем через неделю...

— В чём проблема? — удивлённо приподнимаю бровь. — Тебе просто нужен ещё один выходной. Пораньше. Это решаемо!

— Нет! Егор Анатольевич, очень прошу не делать этого...

— Почему?

— Всё очень просто... То, что я спала с вами — не секрет. Коллектив-то у нас бабский и если вы начнёте делать мне поблажки, меня просто сожрут... Меня и так многие возненавидели, что я оказалась шустрее их...

«Офигеть... Это что же происходит-то? Они там, что всем скопом меня поиметь собирались?»

— ...Только вот никто не понимает элементарного. Ни на что серьёзное рассчитывать нельзя, — киваю ей. Умная девочка. Она продолжает: — Но каждая уверена, что она самая-самая и уж перед ней-то не устоять. Хи-хи...

— Тогда зачем это тебе? — непонимающе смотрю ей в глаза.

— Хотела, — вздыхает, — красивый мужик, герой, раненый. Не устояла... — разводит руками.

— Жалеешь?

— Нет, конечно. Да и польза на лицо...

— Какая? Если не секрет.

Облизывает губы:

— Я учусь заочно. Ещё три года... — задумалась, — Анатолий Анатольевич платит очень большие деньги, а работы немного. И единственный человек, который работает у вас в прислуге больше трёх лет — это Анна Александровна. Наша старшая.

— Какая связь?

Смотрит на меня. Думает — говорить или нет?! Решившись, произносит:

— Она спит с вашим отцом...

— Хм... Ну ничего странного в этом нет.

— Я и не говорю что странно. Просто я подумала, что если у вас будет возможность регулярно... э-э-э... иметь под рукой... э-э-э... красивую девушку... э-э-э... то может и я подольше, задержусь... Я ведь красивая?

— Не могу спорить, — киваю. — А тебя не будет напрягать... это... ну... э-э-э...

— Секс с вами?

— Да.

— Нет. Как ни странно, но мне понравилось, — мило улыбается, — даже очень. Так что, надеюсь, удовлетворение будет взаимным.

Я слегка в шоке. Да что скрывать — не слегка. Мне просто открытым текстом предложили себя, за совсем пустяшную услугу. Ведь пока эта шикарная красавица работает у нас, я смогу пользоваться её прелестями. Прошу заметить, шикарными прелестями. Заманчиво... И как оказалось весьма заметно. Колокольчики зазвенели. Оля весело посмотрела на меня, подмигнула и вновь склонилась ко мне... Хор-р-ро-о-ошо-о-о...

Уже уходя, обернулась:

— Кстати, как вам моя подруга Оля?

— А что? — напрягаюсь. Кто этих баб знает, что им в голову взбредёт?

— Да так... Просто, она моя единственная подруга и, вообще, у неё выходной послезавтра... — стоит и смотрит на меня.

— Хм... Вот оно что... Симпатичная... — решаю признаться, но осторожненько.

— Всего лишь симпатичная?

— Хорошо, — щёлкаю языком, — она очень красивая девушка!

— Можно ей вас проведать? На тех же условиях...

Жив-е-е-е-м!!! Оказывается, не так страшна больница — как её малюют. Жду послезавтра! Нет, конечно, я прекрасно понимаю, что условия о которых говорила Оля ещё изменятся, но не сильно. Тем более, что есть пример, в образе их старшей. То, что она спит с отцом, для меня новостью не было. Помнится, я даже попрекал отца, типа, почему ему можно, а мне нет… Это после очередной жалобы на мои поползновения. Но меня такой расклад устраивает более чем. Не обеднею, от подаренных лишний раз, платьица или там серёжек.

А через день меня навестила Оля-вторая, так же как и первая, оказавшаяся очень хорошей девочкой. И вот после того как она ушла, произошёл забавный случай. Лежу такой в отличном настроении, весь такой облегчённый и достигший нирваны. И тут звонит мобильный, высвечивая незнакомый номер... Беру трубочку:

— Алло! Смольный на проводе!

— Алло! Егор? Это ты? — красивый голос молодой девушки.

— Да! Это я!

— Привет. Как дела? — голос кажется смутно знакомым... но не могу вспомнить!

— Как сажа бела, — тяну время, пытаясь вспомнить, где же я слышал этот сводящий с ума голос...

— Хм... Что ж ты так, не бережёшь себя? — мне определённо знакома хозяйка этого чуть с хрипотцой и как будто обволакивающего своей сексуальностью голоса. «Думай голова, шапку куплю!»

— Знаешь, как-то так вышло... Закрутилось всё...

— Так закрутилось, что и позвонить некогда?

— Э-э-э... Понимаешь, Малышка! Так вышло, что я потерял твой номер... но надеялся, что ты мне позвонишь!

— Правда? Потерял? А может, не собирался звонить?!

— Я не мог! Но я хотел! Поверь, Солнышко! — стараюсь врать убедительно.

— Ну, допустим, я тебе верю, — голос девушки стал более мягким. От этого став ещё привлекательней.

Вот и хорошо, ушли от опасной темы, сейчас поговорим о пустяках, глядишь, и вспомню... кто это? А то вдруг какая-нибудь страхолюдина? Хотя с таким голосом?! Это будет не справедливо!

— Вот только у меня вопрос?

— Конечно, милая, спрашивай!

— Малышка, Солнышко, милая! Как? Меня? Зовут?! — голос становится злым.

Вот ведь напасть и не скажешь, что не помню! Если бы сразу, ещё могло проканать... Теперь всё! После того, что я наговорил, ни одна девушка не поймёт! Ведь получается, что все ласковые слова я говорил не ей...

— Ну вот! Опять упрёки, подозрения! Что за жизнь? — всё ещё пытаюсь выкрутиться...

— Не помнишь!?

— Ну как я мог забыть? Не говори глупостей...

— Значит, не узнал! — в голосе слёзы. «Ах, какой голос!» — Все вы мужики одинаковые! Милая, любимая... Да пошёл ты!.. — и бросила трубку.

Смотрю на телефон и думаю: «А мне оно надо?» Тут же отвечаю себе: «Да! Девушку с таким потрясающим голосом — надо!»

Так, рассуждаем здраво. Почему я не узнал такой потрясный голос? А ведь он мне знаком. Тут ясно. Связь меняет голос. Пусть не сильно, но меняет. Значит, он звучит слегка по-другому... Что это даёт? Ничего. Так, а если с другой стороны? Судя по всему, телефон я дал недавно. И сам взял! Однозначно, что так я мог поступит только с очень красивой девушкой... Взял номер, но не записал в телефон. Почему? Только если телефона не было. Блин, вот идиот! Единственная красивая девушка, с которой я познакомился недавно, записав телефон на бумажке... В поезде-то у меня не было мобилы!

Выбираю последний входящий номер, жму вызов. Ага, сейчас! Разбежалась... Мила девушка с характером. Не ответит. Ну что ж, будем делать ход конём! Пишем СМС... Это не ответить она может, а прочитает наверняка!

Пишу: «Мила, брось дуться, конечно, я тебя узнал. Просто хотел пошутить!» Нет не так... Так только хуже будет! Лучше вот так: «Мила, солнышко, прости! Как можно не узнать самую красивую девушку? Позвони! Мне после операции трудно писать...» Ну, если и теперь не позвонит, то мне такая чёрствая девушка и даром не нужна!

Через три минуты телефон зазвонил:

— Алло!

— Егор, что с тобой?

Глава тридцать пятая

С того момента, когда меня бессознательного привезли в больницу и сделали операцию — прошло два месяца. Никаких особо знаменательных событий не происходило. Кроме того, что отец всё-таки решил вопрос с экстерном и привёз мне кучу разных книг. Готовиться...

Я легко сдал все экзамены, с которыми не возникло никаких проблем, а вот, скорую защиту диплома, папе пришлось слегка проспонсировать... К этой самой защите, которая должна была состояться через неделю, было всё готово, поэтому настроение было бодрое и стоял острый вопрос. Чем заняться?

Ничего достойного внимания в голову не приходило, поэтому решили покататься по городу. Погода была вполне пристойной, светило солнышко, даже не скажешь, что осень на дворе. Развалясь на заднем сиденье отцовского лимузина расслабленно потягиваю пивко. Мой неизменный спутник, помогает мне в меру своих способностей. Как вы догадываетесь, спутника звали Владимир Иванович. У которого, неожиданно, возник вопрос:

— Егор Анатолич, а чего мы в этом корыте катаемся? Могли бы «поршика» взять...

— Угу... И пил бы ты сок! — расслаблено отмахиваюсь от него.

— За то тёлочки бы клевали... — пытается спорить.

— А куда ты их, прости за вопрос, посадил бы? — подмигиваю.

— Аргумент... — демонстрируя всем своим видом, как трудно ему живётся, отворачивается к окну.

— Вот, вот... А тут места, штабелями грузи...

Поёрзав на боковом диванчике, снова начинает приставать со своими идеями:

— Егор Анатолич, я вот что спросить хотел, — засмущался, покрутился, посмотрел в окно, — это... А вот эта... Как её... Ну, с которой, ты... Ну, светленькая которая... Мила, кажется. У тебя с ней что?..

С подозрением смотрю на него:

— А ты, с какой целью интересуешься?

— Нет, нет... — замахал руками Вовчик, — ты чего, Анатолич? Как мог такое подумать!? Просто, в прошлый раз... В кафе... Она с подругой приходила. Маленькая такая, тёмненькая, симпатичная...

— Марина, — киваю, глядя на мнущегося Вову, — она же тебе в пуп дышать будет... Ха-ха-ха…

— Да нет, нормально...

— Предлагаешь, позвонить? — кивает. — Ладно! Цени, на какие жертвы ради тебя иду...

— Зажрался ты, Анатолич. Ох, зажрался, — качает головой. Завидует, наверное.

— Поговори у меня, — пытаюсь нахмуриться.

— Молчу я, молчу, — машет на меня руками.

Беру в руку телефон, который, тут же начинает трезвонить. О как! Мила! Легка на помине. Принимаю вызов:

— Алло! Привет! Как жизнь молодая?

— Егор, беда, папу только что увезли какие-то люди. Он только вышел из машины, как на него набросились и запихнули в микроавтобус.

— Стоп! Кто набросился? Ты знаешь их? — выпрямляюсь на сиденье.

— Нет! Егор, трое поднимаются наверх! Мы с мамой боимся!

— Не открывайте дверь, я еду...

Отключаю мобилку, нажимаю кнопку переговорного устройства и говорю водителю адрес. Снова беру телефон, набираю номер:

— Алло! Краснов? Это Егор Милославский! Срочно! Слышишь, срочно собирай бойцов с опытом штурмовых операций! Мою девушку взяли в заложники, а её отца похитили. Двоих по этому адресу, — диктую куда ехать, — я там сейчас всех ушатаю, а они приберутся.

— Егор Анатолич, подождите, сейчас ребята подъедут и всё сделают.

— Пока твои ребята подъедут, время будет упущено, — отметаю предложение.

— Но вам нельзя рисковать! Доверьте дело профессионалам!

— Я и есть профессионал, твою мать. Делай что говорю! Сейчас у этих козлов узнаю, где Палыч и дам отмашку. Понял!!!

— Но, Егор Анатолич, нельзя же… — все еще пытается спорить заместитель дяди Пети.

— Заткнись! Это приказ! — отключаю мобильный.

Опускается стекло, отделяющее салон от водительского места. Раздаётся голос водителя: — Егор Анатолич, вы кнопочку локтем нажали. Так я всё слышал...

— Что, тоже будешь умничать?

— Никак, нет. Сзади сиденья, где Владимир Иваныч сидит, кнопочка. Нажмите.

Вова нажимает на кнопку. Вот это да! Куча выдвижных панелей. А в них целый арсенал. Я тут же схватил АПБ («Стечкин» с возможностью установки глушителя). Ну, всё, суки, молитесь! О-о-о! Я чуть не прослезился от счастья. Верный друг — десантный нож. Сколько крови было пролито точно таким же...

— Вова, отвали от меня с этим броником... Да не лезь, говорю? Я в них в армии набегался, не буду надевать? Да мне похер, что он лёгкий. Ты куда полез, сволочь? За тяжёлым? Там и такой есть? Вот и одевай его, а я не буду. Хочешь, чтоб меня спалили ещё на пороге? Смерти моей хочешь? А мне, кажется, хочешь. Точно? Ну тогда сам и одевай. Что значит зачем? А если понадобится прикрыть меня широкой грудью, а ты без броника? Кирюха? Чего ржём? А ну тоже одел, а то в машине оставлю…

Остановились за пару домов от нужного нам и я попытался позвонить. Трубку никто не брал... Ну что же, будем посмотреть. Засовываю сзади, за ремень «Стечкина», накидываю куртку, снятую с водилы, в рукаве спрятан нож. Идём к нужному подъезду и поднимаемся по лестнице на пятый этаж. Вова прижимается к стене, рядом с ним Кирилл-водитель.

— Стойте здесь! Врываться только если услышите стрельбу. И не спорить. Ясно? — кивают. Время споров прошло. Оба служили и прекрасно понимают, когда можно спорить, а когда нужно выполнять приказы...

Начинаю выдавать звонком замысловатые трели. Типа свои... Так больше шансов, что бандиты решат открыть дверь. Так и есть, через минуту замок щёлкает, в дверях стоит Мила. Не давая открыть ей рот, начинаю свой концерт:

— Мила, солнышко, ну прости ты меня, я ведь не специально... — изображая раскаявшегося влюблённого, лезу к девушке, заталкивая её в квартиру, — просто перепил слегка. А Анька сама на мне повисла...

К моему затылку прижимается ствол. И кто-то противным голосом говорит:

— Зачем к девушке пристаёшь?

— Я-я-я, не пристаю, — старательно демонстрирую испуг, — это моя девушка, вы не так поняли...

— Всё я понял, — толчком между лопаток заталкивает меня в комнату. — Кто такой?

Аккуратно осматриваюсь. Бандит, встретивший меня, шлёпнув Милу по попке, швырнул её на диван, там уже сидит Анна Ильинична, левый глаз заплыл шикарным бланшем. Су-у-у-к-и-и-и. Ну, держитесь...

— Мила! Закрой маме глаза и сама зажмурься... — устав от всего и получив в моём лице хоть какую-то надежду, девушка послушно выполняет распоряжение.

Бандит, спрятав пистолет за пояс, нагло улыбается:

— Не боись лошок, потерпи, дело сделаем и трахнем твою тёлочку. А ты посмотришь. Гы-гы-гы...

Бью ногой. Как сказал кто-то из классиков: «В пах ногой и х…й с тобой». Способ не подвёл и в этот раз. Эти тупые уроды, обступили меня со всех сторон, психологическое давление. Конечно, тот, что сзади меня действительно очень здоровый. А вот тот, что слева хлипковат. Очень хотелось просто полоснуть им по горлу ножом, но была одна проблемка... Две женщины! И как они отреагируют на два свеженьких окровавленных трупа? Неизвестно!? Так что...

Вот кто сказал: «Чем больше шкаф — тем громче падает»? Оно может и так, только этот шкаф для начала надо уронить. Резко сдвигаюсь влево, обтекая стоящего там бандита, легко и невесомо, открытой ладонью, бью по лицу. А зачем сильно? Нос достаточно чувствительная штука. Потеря ориентации на нужное мне мгновение.

Толкаю его в направлении здоровяка и со всей дури прикладываю ногой в поясницу. Мне показалось или что-то хрустнуло?.. Всё, конец котёнку. Ещё непострадавшему бандиту приходится ловить своего коллегу. Теперь руки у него заняты. Получи фашист гранату... Бью рукоятью выхваченного АПБ в голову. Кто сказал, что «Стечкин» не может заменить дубину? Это как подходить к вопросу...

Быстренько обыскиваю. Пострадавший первым, держится за своё хозяйство. Зачем? Ясно же, ловить там уже нечего ещё и скулит, нытик. Это тебе не слабых женщин бить. Мне, может, тоже больно было, когда ты меня в спину толкнул. Так что теперь квиты. Второй сучит ручками, а вот ножки не шевелятся. Кажется, догадываюсь, что у него там от удара хрустнуло. Ну, а третий молчит... Может, помер? Нет, жив зараза, но ничего это ненадолго...

Иду открывать дверь. Парни, наверное, уже косяки грызут... Стучу три раза, жду ответа, а то мало ли. Ещё в лоб дверь прилетит, обидно будет. Да и удостовериться, что с наружи всё нормально, не помешает. Вот четыре стука, открываю. В дверях появляется Вова. Тревога на лице сменяется облегчением:

— Всё путём? — пытается заглянуть через плечо.

— А ты сомневался? — приподнимаю бровь.

— Я? В тебе? Анатолич, если ты меня скрутил, то уж этих то...

«А ведь врёт! Паразит!»

— Врёшь ведь, — усмехаюсь.

— Кто я? — тычет пальцем себе в грудь.

— Ты, ты... — влез Кирилл, — зачем тогда меня убеждал, какой шеф крутой? И как он всех тут порвёт!

— Да я, — неожиданно смутился Вова.

— Хватит! Делом займитесь, — показываю рукой на комнату, — на кухню этих. Надо узнать, где Палыч?

Мужики сноровисто вяжут бандюков и утаскивают на кухню. Женщины так и сидят с закрытыми глазами.

— Всё, можете смотреть.

Открывают глаза и видят меня, всего в белом, на белом... э-э-э... без коня. Но всё равно весь из себя героический. Да я такой!!! Анна Ильинична начинает плакать, а Мила бросается ко мне. Повиснув на шее, начинает целовать и говорить какие-то глупости. Какой я молодец и вообще... Не прерываю! Зачем? Столько интересного про себя узнал... Героическая личность, однако, и Милка титьками трётся... Э-э-э... стоп, отставить. Что-то я увлёкся.

Отстраняюсь, усаживаю девушку на диван и прошу посидеть здесь. Ну, вот начали реветь в голос. Про Палыча вспомнили. Успокаиваю... Всё, пора посмотреть, как там допрос, отправляюсь на кухню... А тут филиал «Нескучного сада». Соловьи-и-и, соловьи-и-и... Поют и бодро так...

Глава тридцать шестая

Ситуация начала проясняться... После возвращения Палыча с семьёй из отпуска, выяснилось, что его партнёр продал свою долю в ночном клубе. Клуб этот принадлежал им в равных долях и всё бы ничего, но вот свою часть он загнал весьма тёмным личностям. Точнее отдал за долги. Азартные игры до добра не доводят. Палыч предложил выкупить долю своего компаньона и ему даже согласились её продать. Даже не продать, а отдать так... Вот только, было у благодетелей одно пожелание... Свободная продажа наркотиков.

Тут сразу становится понятна такая доброта. Случись что… Кто хозяин? Вы? Берите сухари, тёплое бельё и добро пожаловать на казённые харчи. Ага... Палыч дураком не был и решил просто выкупить долю. Но не тут-то было, кто же такие деньги просто так упустит. Конечно, сперва ему предложили отступного и с весьма приличным наваром. Всё ж окупится.

Но продавать своё детище, отдавая его в руки наркоторговцам, бизнесмен не захотел. Поэтому его захватили и повезли на какую-то недостроенную дачу, а женщин взяли в качестве заложников — чтоб не рыпался. М-дя...

Ещё в процессе повествования позвонил Краснову и, передав трубку Кириллу, велел объяснить дорогу. Сам-то не понял. Сейчас туда стягивались весьма серьёзные силы... Так, надо ехать, но что делать с девушкой и её матерью? Не везти же с собой? Тут зазвонил телефон — это прибыли парни, посланные Красновым. Вот их тут и оставим. Отдаю распоряжение, чтоб вызвали кого-нибудь увезти избитых бандитов.

Зашёл в комнату к уже переставшим плакать женщинам, и присев перед ними на корточки сказал:

— Анна Ильинична, Мила, с вами останутся эти люди, они позаботятся о вас. А я поеду выручать Сергея Павловича...

— Егорушка! Ты, правда, спасёшь Серёжу? — а в глазах женщины мучительная тревога.

— Не волнуйтесь, всё будет хорошо, — слегка сжимаю её руку. — Сделаю всё возможное.

Разворачиваюсь и иду к выходу. В дверях меня догоняет Мила:

— Егор, спаси папу, пожалуйста! — стоит, прижав руки к груди, и смотрит на меня полными слёз глазами.

— Я же обещал! — прижимаю девушку к себе. — Не бойся малышка. Я верну Палыча.

Улыбка сквозь слёзы:

— Мой Герой! — прижимается своими солёными, от слёз, губами к моим. — Удачи! Береги себя...

Выйдя на улицу, направляемся к машине. Обращаю внимание, что Кирилл какой-то хмурый.

— Что грустишь, друг Кирюха?

— Да вот прикидываю, как наши парни добираться будут и ничего хорошего на ум не приходит...

— В смысле?

Вздыхает и чешет затылок:

— Время уже... Пробки. Только, если кто на окраине был, но это сомнительно, а так часа два-три добираться будут...

— Ептыть... — выдаю в сердцах, — а мы? Сколько нам добираться?

— От нас в ту сторону не должно быть пробок, да и рядом совсем, — чешет в затылке.

— Поехали...

— Егор Анатолич, вы должны понимать, что там не три человека. И все с оружием, — пытается убедить меня. — Если с вами что-нибудь случится, с нас шкуру спустят.

— Не волнуйся, проведём разведку, а когда подтянется Краснов с людьми, ударим, — стараюсь быть убедительным.

Вот только Вова как-то скептически смотрит на меня, но помалкивает. Не верит подлец... Правильно, что не верит, но всё равно подлец! Хоть бы вид сделал...

Кирилл вопросительно смотрит на Володю. Что за, фигня? Кто здесь начальник? Я или... Вова обречённо кивает. Э-э-э... Молодец! Вот это правильно, никогда в нём не сомневался!

— Тогда по коням, братцы. Подползём, посмотрим, всё узнаем! — пока разговаривали, дошли до машины, забрались внутрь. Беру мобильник и звоню Краснову, так и есть, коллективно застряли в начале пути. Ну что же, будем посмотреть...

Минут через сорок были на месте. Перед въездом в дачный посёлок остановились и вылезли из машины.

— Вон тот дом, — Кирилл указал рукой направление, — синие ворота. Видите?

Нормальная, строящаяся дача: два этажа, окон нет, дверей тоже, за то имеется забор. Высокий. Посмотрел через найденный в машине бинокль: два человека у ворот, вооружены чем-то длинноствольным, на территории, вроде, больше никого не видно. Ещё две машины: микроавтобус и джип. Подробней не рассмотреть...

— Кирилл, давай поближе подъедем, но не слишком и развернись сразу, вдруг тикать придётся...

Машину поставили между двумя стройками. А что?! Заборы высокие, обочины бурьяном поросли. Замаскировались короче... Кирилл перебрался в салон:

— Ну что? Будем ждать наших? Или мы с Владимиром Ивановичем пойдём поближе посмотрим?

— Как думаешь, что там происходит? — спрашиваю с задумчивым видом.

— Не знаю. Одно из двух... Если их бугор не приехал, тогда Сергей Павлович сидит, ждёт. Ну, или приехал. Тогда не знаю...

— Убеждать будут, чтоб документы подписал, — вмешивается Вова, — а у него характер... Значит, будут бить, и угрожать расправой над родственниками.

Я задумался. Хм...

— Вова, это значит, будут звонить?

— Сто процентов, — кивает. — А там никто не ответит. Эх, надо было парней проинструктировать.

— Поздно пить «боржоми», Вова, да и сигнал могли какой-нибудь подать. Надо идти, тянуть нельзя...

М-дя... Легко сказать. Вцепились в меня как два клеща. Нельзя, опасно, недопустим. Где слов таких нахватались, ироды? Ну ладно, держитесь:

— Вова, если бы там Кирилла пытали? Ты бы пошёл его спасать?

— Конечно! — ты смотри, аж задохнулся от возмущения. Хорошо!

— А ты Кирилл?

— Что за вопросы? — кривит рот.

— А почему?

Оба зависли, переглядываются. Оно, конечно, им самим-то понятно... А как объяснить?

— Дык свой же. Как своего бросишь?

— Так! Какого! Хера!? Хотите, чтоб я Палыча бросил?! Вы значит правильные, а я сука?! — выкрикиваю полушёпотом, яростно брызгая слюной. Как их бедных заколбасило. Тут же начали оправдываться, что они не это имели ввиду и вообще они не такие... В общем, эти два перца собрались на штурм, а меня значит, на шухере решили оставить...

— Ты пойми, Анатолич, мы же не можем всё время оглядываться, — Вова пытается меня убедить, распихивая по карманам гранаты, — у меня с тобой жизнь, одна на двоих... А так мы с Кирюхой пойдём, всех завалим и вытащим Палыча. А ты посмотри, вдруг наши подтянутся...

Я расчувствованно лезу обниматься:

— Парни, вы такие молодцы, — пытаюсь обнять сразу обоих, — я в вас не сомневался...

Они тоже обнимают меня, крепко, по-мужски. Хлопают меня по спине — успокаивают. Несколько раз дёргаются, пытаясь вырваться и обмякают...

— Ты прав, Вовчик, незачем мне оглядываться, — аккуратно ложу парней на боковые диванчики, — поспите пока. А я пойду, всех грохну и вытащу Палыча...

Беру второй АПС, запасные обоймы, на этот раз устанавливаю глушители, маскировать оружие уже не надо, а шум мне не нужен. С усмешкой отказываюсь от гранат — мне Палыч живой нужен. Но, уже выбравшись из машины, возвращаюсь и беру одну. Идти на операцию, без единой гранаты плохая примета. Так оно надёжней, так оно скромней…

Выхожу из машины, вроде никого... Обхожу ближайшую дачу сзади. Посёлок только начали застраивать, поэтому здесь пустырь. Это хорошо. Пробираюсь к нужному мне забору. Высокий — около трёх метров. Смотрю в щель между плитами, как и ожидалось, никого сзади дома нет.

Небольшой разбег. Ну что такое три метра? Тому, кто бегал полосу препятствий под присмотром капитана Рогожина, трёх метровые заборы не страшны. Прыжок и я наверху. Мгновение для рекогносцировки и вниз. Вдруг, там грабли или вилы? Спрыгиваю и маскируюсь под ещё один сорняк, в обилии растущие вдоль забора. Вовремя! Какой-то хмырь подходит к окну, в руках «калаш». Ну, вот и хорошо, значит, не ошибся адресом. А то, были сомнения...

Вот чего стоит, вражий сын, я тут понимаешь, на сырой земле лежу. Отводить глаза, конечно, не разучился, но как показала практика, это не панацея. Так что будем действовать аккуратно и миксовать методы.

Наблюдатель отходит от окна. Быстро и почти бесшумно преодолеваю расстояние до стены. Приближаюсь к окну и прислушиваюсь. Двое! Стоят, курят и шёпотом переговариваются о своём бандитском... Сверху раздаётся мат. Палыч! Последние сомнения рассеяны.

Подоконник будет где-то на уровне подбородка. Хм... Смотрю на небо, солнце скрылось за тучей, время есть. Было бы обидно, если бы солнечный зайчик выдал меня. А так, спокойно достаю мобилу и, высунув краешек с камерой, делаю снимок. Вот, так и знал, что выключенный звук затвора и вспышка, это правильно.

Стоят неудачно, боком ко мне. Поднимаю с земли камешек. Тук-тук-тук... Пролетев над головами, он падает у дальней стены. Рывок и вот я стою на подоконнике. Мягко и беззвучно спускаюсь на пол. Противники смотрят в другую сторону. Что-то интересное услышали? Даже нож доставать не стал. Мягким, стелющимся шагом приближаюсь к ним. Чувствую запах... Ну что же вы, дурашки. Наркотики зло. Хи-хи...

Бр-р-р... До чего же неприятный звук получается, если кому-нибудь свернуть шею. Ни как не привыкну. Стоящий сзади бандит ещё стоит, а второй уже умер. Придерживаю левой рукой за ворот и ловлю первого за грудки. Помогаю лечь аккуратно, чтоб не спугнули кого. Хи-хи... Так спокойно, соберись.

Быстро проверяю первый этаж. Никого. А теперь наверх… Ступеньки лестницы деревянные, поэтому, стараюсь наступать поближе к стене. Так меньше шансов, что заскрипит.

Почти поднявшись наверх, останавливаюсь, чтоб аккуратненько выглянуть между стойками перил, лестница плохо освещена и шансов что меня заметят немного. Но, даже если кто посмотрит в мою сторону, меня не увидит. Потому что лестница пуста... Ведь я всего лишь ещё одна тень, среди прочих. Хотя и стою, подсматривая за происходящим.

Посреди помещения, размером примерно десять на двенадцать, на стуле сидит Палыч. Руки скованы наручниками, лицо разбито в кровь. Левый глаз заплыл, губы как вареники, из носа сочится кровь. А перед ним какой-то хмырь в дорогом пальто. Пальцы унизаны перстнями. Кроме этих двоих в комнате ещё пять человек. У троих в руках автоматы, у остальных, похоже, короткоствол.

Хмырь, покручивая золотой болт на пальце, цедит:

— Ну что, дорогой, будешь подписывать бумаги? А то позвоню сейчас ребяткам, они твоих баб разложат, а ты послушаешь, как они орать будут, пока их трахают... А потом им титьки отрежут и животы вскроют...

— Отпусти их, и я всё подпишу, — шепчут разбитые губы.

— Э нет, дорогой, ты сперва подпиши, а то вдруг мы их отпустим, а ты передумаешь, — не соглашается бандюган.

— Не передумаю. Слово даю. Отпусти...

— Ох-хо-хох... Придётся звонить...

Берёт телефон, подносит к уху.

— Сука! — Палыч пытается вскочить.

Его тут же останавливает огромный мужик, стоящий сзади, а хмырь с наслаждением бьёт по лицу.

Ну, всё. Конец вам, твари! Всем кроме хмыря, с ним я потолковать хочу. Достаю оба АПС, патроны уже в патронниках. Это только в кино затвор передёргивают перед выстрелом. Я же это сделал, когда собирался лезть через забор. Выпрыгиваю как чёртик из табакерки.

Время привычно замедляет свой бег, адреналиновая волна захлёстывает меня. О-о-о, это упоение боя, когда смерть дышит тебе в затылок. Кто? Кто умрёт сегодня!? Ты? Или твои противники? «Стечкины» выплёвывают смертельные кусочки металла. Что может быть лучше двух верных «друзей»? Я стреляю по корпусам. Даже если на ком-нибудь надет бронежилет не страшно. Потом добью. Это только в кино, получив пулю в броник, продолжают стрелять. А в жизни, это такие непередаваемые ощущения. Я знаю, проверял на себе. Вот вас лягала лошадь? Меня тоже нет. Но как это выглядит, теперь догадываюсь!

Забавно. Никто даже не успел вскинуть оружие. Хмырь стоит, разинув рот и выпучив глаза, и вдруг начинает брызгать слюной:

— Ты кто такой? Ты знаешь на кого наехал?

— Потом расскажешь... — бью рукояткой пистолета в лоб. Эх, хорошо упал, громко стукнувшись башкой об пол.

Палыч совершенно ошалевшими глазами смотрит на меня. Ну, ещё бы, тут есть от чего ошалеть. Только что тебя бьют, угрожают расправиться с любимыми людьми и вдруг куча трупов, а сволочь избивавшая тебя, валяется на полу. И я весь в белом, на белом... Э-э-э... Опять заговариваюсь? Может купить себе лошадь? Да и грязный я... Ладно всё потом.

Бросаюсь к окну, выходящему к воротам, там ещё двое бандитов. Слышу выстрелы... Что за фигня? А-а-а... Это, мои два архаровца очухались и бросились меня спасать. Вот ведь здоровье у людей, как быстро в себя пришли! А ничего так, грамотно перемещаются, прикрывая друг друга. Отойду-ка от окна, а то стрельнут ненароком...

— Мужики, поднимайтесь на второй этаж! Я здесь! — вот теперь можно выглянуть. — Всё нормально, все целы!

Радостно машут. Хорошие парни всё-таки. Надо будет извиниться. Потом...

— Егор, это ты? — раздаётся сзади голос Палыча.

— Нет, блин, «тень отца Гамлета». Конечно я, Палыч! Или не признал меня в гриме?

— В каком гриме? — Палыч неуверенно ёрзает на стуле.

— Вот и я о том же. Грима нет, а не узнал. Блин! Да шучу я так... Палыч, а у кого ключи от наручников?

— Не знаю, — пытается пожать плечами.

Начинаю активно обыскивать покойников. Пока выполняю поисковые мероприятия, он спрашивает меня о семье, как могу, успокаиваю. Мол, в безопасности... О, нашёл! Ключи были у громилы, который в момент моего прихода стоял за спиной пленника. Снимаю наручники. В этот момент слышу, кто-то поднимается по лестнице. Конечно, это могут быть мои парни, но, как известно, бережённого бог бережёт...

Поднявшиеся наверх, Вова с Кириллом, с удивлением осматривают пустое помещение. Не совсем пустое, конечно, — Палыч вон так и сидит на стуле.

— Сергей Палыч, а где Егор Анатольевич?

— Вышел... — сверкнув здоровым глазом, Палыч потрогал разбитый нос, поморщился. — Но обещал вернуться...

— Куда?

Палыч только пожал плечами и начал проверять наличие зубов.

— Хватит прохлаждаться, — стою сзади, скрестив руки на груди, — найдите что-нибудь горючее...

Подпрыгнув на месте, оборачиваются:

— А как? — на лицах удивление.

— Каком кверху... Надо спалить здесь всё!

— Да, мы не об этом...

— А я об этом! Время, мужики, время!

Бегут вниз. Я же помогаю Палычу встать, тот охает от боли:

— Чёрт! Кажется, всё болит...

— Терпи! Сейчас выберемся, окажем первую помощь. Сильно били?

— Не столько сильно, сколько больно... — держась за бока и шипя от боли, цепляется за меня.

— Э, нет! Давай-ка я тебя понесу, — беру избитого мужчину на руки. Тяжёлый, конечно, но жить можно, при нужде даже бежать. На плече было бы удобней, но не стоит без крайней нужды давить на отбитые внутренности.

Спускаемся вниз, здесь уже филиал свалки… Раздухарившиеся парни навалили кучу какого-то мусора: рейки, рулоны рубероида, банки с краской и чёрт знает, чем ещё. И увлечённо поливали всё это из десятилитровой канистры. Пахнуло бензином...

— Вы где бензин взяли? — ставлю Палыча на пол.

— Тут был, наверное, строители краску им оттирали...

— М-дя... Тащите трупы с улицы, а я пока пленного вниз спущу.

Иду наверх, поискав наручники, вспоминаю, что Палыч в сердцах метнул их в окно. Поэтому, вынимаю у лежащего без сознания главаря ремень, осматриваю пряжку. Крепкая. Складываю ремень пополам и место сгиба вставляю в неё с обратной стороны. Получившееся двойное кольцо, надеваю на руки пленнику, предварительно заведя их за спину, и затягиваю. Всё, теперь проще разрезать... Снять, даже с посторонней помощью, проблема ещё та.

Парни, затащив трупы, бросили их возле кучи. Подхватив Палыча и связанного мной бандита, понесли их на улицу.

— Через забор давайте, нам свидетели не нужны, — сразу указываю направление.

— Ясен пень... — откликается Вова.

Достаю зажигалку, подношу к пахучей лужице. Ух, как пошло-то... Надо валить.

Глава тридцать седьмая

Уже сидя в лимузине, словил отходняк. Беру бутылку пива, передаю её Палычу и, взяв себе, расплываюсь по сиденью. М-дя... А Кирюхе ещё рулить.

— Кстати, братва, а ведь в город нельзя возвращаться. На дорогах камеры и сопоставить время, труда не составит, а нам с законом проблемы не нужны, — выдаю своё видение на сложившуюся ситуацию.

— Так и так сопоставят, — замечает Вова.

— Не скажи, есть разница... Туда и обратно, умных людей сразу на мысль наведёт. А вот только туда, совсем другое дело. Даже если кто-то начнёт сопоставлять временные интервалы, почему мы так долго, то может я нажрался и блевал. Вопрос, куда поехать и где отсидеться?

— Как куда? — отозвался Кирилл. — На базу отдыха, она рядом...

— Блин, Кирюха, ну какая база? Нам Палыча подлечить надо! Видишь, как хреново выглядит?

— Там и подлечат…

— Это наша база, — вмешивается Вован. — Там чужих нет. И доктор есть и оборудование. Не всегда же можно в больничку везти. Заодно и урода этого допросим. Только ты Капитану позвони. Мало ли...

— Чёрт! Надо позвонить Краснову, всё отменить, — хватаю мобильный и отключаю режим «полёта», удобная функция, однако. — Не дай бог, припрётся на пожар!

Едва став доступным для приёма, мобильник тут же принялся трезвонить:

— Это дядя Петя. Писец! Это ты накаркал... — обличающе тыкаю в Вована пальцем и, тяжело вздохнув, принимаю вызов. — Алло!

— Егор!? Егор, это ты?! — раздаётся взволнованный голос дяди Пети, известного в узких кругах, как Капитан.

— Я! Всё нормально, не волнуйся...

— Не волнуйся! Что значит, не волнуйся? — услышав, что я, вроде как, в порядке, начал заводиться он. — Мне Краснов такого наговорил, что я чуть не поседел! Почему телефон отключён? Ты где? Что происходит? Ты точно в порядке? Ты не лезь никуда, через пять минут бойцы будут в вертолётах...

— Стой! Успокойся! Не надо вертолёты!

— Как не надо? Вся Москва стоит, иначе не успеть!

— Да успокойся ты! Дядь Петь, всё нормально! Заложник спасён, бандиты зачищены...

— Что!? Что ты несёшь? Ну, я до тебя доберусь. А если бы с тобой что случилось? Ты совсем о нас не думаешь!!!

— Дядь Петь, да всё нормально! Там и было-то пару человек, ребята их быстро почикали и всё... — Палыч и Вова удивлённо смотрят на меня. Я развожу руками... Типа: «А что делать»?

— Точно?

— Да сто пудов!

— Хм... Ну ладно. Следы замели? Или надо суетиться начинать?

— Всё сожгли. Свидетелей вроде не было. Народ у нас учёный. Меньше знаешь, крепче спишь.

— Ну и славно! Где вы?

— Едем на какую-то базу отдыха. Ты бы дал команду, чтоб нас приняли, а то Палыча надо подлатать...

— Палыч? Я так понимаю заложник?

— Да!

— Володя с тобой?

— Куда я без него...

— Дай ему трубочку.

Вот вы, наверное, думаете, что я дурачок, раз так свободно разговариваю по телефону, не стесняясь в выражениях. Спецслужбы не дремлют! Ну да, есть такое… Но не только там умные люди сидят. Так что всё гораздо проще. Ведь понятно же, что послушать о чём говорят папа или его люди, хотят многие. Вот и нашли выход, купив компанию-оператора.

Не хочу лезть в технические тонкости процесса, но если с обоих концов были мобильные с правильными номерами, то на экране горел значок «корпоративной» связи, и говорить можно было спокойно.

Передав мобилу Вовану, слушаю испорченный телефон:

— Слушаю, Пётр Олегович... Да, точно в порядке... Нет, даже не поцарапался... Ну, как вы могли подумать?.. Как зеницу ока!.. Конечно, не отойду... Да, туда едем... Не знаю, побит сильно... Егор Анатолич?.. — смотрит на меня. — Очень переживает, прям, извёлся весь... — Палыч, с кривой улыбкой, подмигивает здоровым глазом. — Не знаю, сейчас спрошу.

Прикрыв рукой мобильник:

— Спрашивает, может Милу и Анну Ильиничну, на базу привезти? Или дома охрану поставить?

— Блин, Вован, а ты как думаешь? — вот понятия не имею, как лучше?

— Мне кажется, лучше спрятать женщин, пока всё не утрясётся...

— Да и нам поспокойней будет, — киваю. — Пусть везут!

— Пётр Олегович?.. Да вы правы, лучше подстраховаться... Хм... Ну, Егору Анатольевичу одежда новая нужна... Э-э-э... Он просто споткнулся, когда пленника грузили в багажник... Нет, не ушибся, перепачкался только весь... Точно говорю... — закатывает глаза, изображая изнеможение. Как я его понимаю, мои старики бывают такими дотошными. — Связанный в багажнике... Да спасибо, я передам. До свидания.

Вытерев выступивший во время допроса пот, сообщил:

— Приедет вместе с Анатоль Анатоличем. Заодно семью вашу привезут, — кивает Палычу. — Вещи нам с тобой, — кивок мне. — И ещё... — смотрит на меня гру-у-устным взглядом, — ... меня порвут. Точняк!

— И меня! — подал голос Кирилл.

— Пусть попробуют...

Что-то мне подсказывает, что веры в мои слова нет. В такие моменты особенно остро не хватает моих парней. Вот кто точно знал, что я могу. Улыбаюсь:

— Слово даю, мужики! Вы меня не подвели, я не подведу вас! Обосную и продемонстрирую! Всё будет тип-топ.

Вова улыбается:

— Надеюсь, Анатолич! Ох, как надеюсь...

Салютую бутылкой пива:

— Всё будет путём! Кстати, братва, а сколько нам ехать!

— Не меньше часа! Там дорога петляет, как пьяная...

Ну что ж подождём, смотрю в окно на увядающую осеннюю природу. Однообразный пейзаж и мягкое покачивание лимузина усыпляют...

Глава тридцать восьмая

Скажут ведь... База отдыха! Тренажёрные залы, полигон, тир, оружейка... Нет тут конечно и отдохнуть есть где: бассейн, сауны, медицинский центр и всякие массажи. Скорее военно-тренировочный санаторий! Похоже, здесь и лечат, и учат калечить...

Палыча сразу же, увели медики, пообещав, что будет лучше чем новый. Хи-хи-хи... А вот я пытался сопротивляться, но, похоже, местные эскулапы получили весьма серьёзные инструкции и, применив тяжёлую артиллерию, в виде двух весьма привлекательных сестричек, смогли утащить меня на осмотр.

Окружив меня непрерывным щебетом и ароматом молодых крепких тел, затащили в какое-то помещение, заставленное всякими медицинскими аппаратами. Завели и, бросив одного, смылись... О, женщины! Коварство — ваше имя. Сидящий в кабинете доктор, весьма представительный мужчина лет пятидесяти: с чёрными, как смоль волосами, чуть ниже меня ростом и весьма подтянутой спортивной фигурой, улыбаясь, поднялся с кресла и, протянув руку, поприветствовал меня:

— Егор Анатольевич, рад познакомиться! Пётр Олегович много рассказывал о вас, да и батюшка ваш частенько нас навещает... — крепкое мужское рукопожатие, — так что заочно я с вами знаком! Теперь вот лично познакомимся, заодно и полечим...

— Не надо меня лечить... здоров я!

— Надо, батенька, надо! Здоровых людей не бывает... бывают не желающие обращаться к врачам! Ха-ха-ха... Ну да вы не волнуйтесь. Просто осмотрим вас на предмет повреждений, если есть ссадины — смажем...

— Ага! Лоб зелёнкой!

Доктор становится серьёзным:

— Надо будет, и зелёнкой помажем, — и ослепительно улыбнувшись, — кстати, меня зовут Сергей Сергеич.

— Ладно, чего уж... осматривайте, — сдаюсь я, действительно, хуже-то не будет.

Доктор потёр руки, и хитро посмотрев на меня, скомандовал:

— Раздевайтесь!

— Совсем?

— Конечно, батенька! — и опять улыбается.

«Чего это он? А ясно...» В висящем на стене зеркале, самым краешком отражался какой-то агрегат. А из-за него выглядывали любопытные мордашки, двух молоденьких и чрезвычайно хорошеньких медсестёр. Оказывается, они не ушли, а только затерялись среди всей этой машинерии. Ну и ладно, я не стеснительный, это же медработники. Симпатичные медработники... Стоп! А то вместо осмотра ерунда получится.

А доктор-то шутник! Это типа я сейчас разденусь, и тут он девчонок помогать позовёт... Ну-ну...

— Ну что же вы замерли, батенька, раздевайтесь. Или вы стесняетесь? Могу отвернуться.

И ведь отвернулся. Ну, почти... Сел за стол и начал что-то писать. Вздохнув, начинаю раздеваться. Посмотрим, чья шутка смешнее. Разделся. Стою, жду пока допишет. Девчонки в это время толкают друг дружку локтями. Не отрываясь от своих записей и не поворачивая головы, спрашивает:

— Разделись?

— Так точно!

— Хорошо! Девочки инструменты все готовы? — ну я же говорил, подстава.

— Да, Сергей Сергеич! Хи-хи-хи...

— Ну что ж несите, посмотрим пациента!

И всё так же хитро улыбаясь, поворачивается в предвкушении моего смущения. «Ага, щаз!»

— Ну что же, молодой человек... Тво-о-о-ю-ю-ю ма-а-ать!

Что-то доктор не смеётся, и помощницы его стоят, открыв рот...

— Что-то не так, доктор, — криво улыбаюсь.

— Э-э-э...

Поворачиваюсь к девушкам и, сложив руки на груди, с усмешкой спрашиваю:

— Всё рассмотрели? Или мне повернуться? — отчаянно покраснев, отрицательно мотают головами. Снова поворачиваюсь к эскулапу и молча смотрю на него...

Не выдержав моего взгляда, опускает глаза и чуть дрогнувшим голосом говорит:

— Извините! Я не думал...

— Да бросьте, Сергей Сергеич, думать это вообще дурная привычка, — наклонив голову, усмехаюсь и, прищурившись, наблюдаю за реакцией окружающих.

— Да уж... Нехорошо, получилось, — чешет затылок, — извините ещё раз! Когда мне позвонил Пётр Олегович, я никак не мог подумать, что увижу такое. Где же вас так-то? — и махнув рукой. — Идите девочки, я тут сам справлюсь.

Девушки, поставив инструменты, буквально испарились. Доктор смущённо продолжил:

— Скучновато тут... Вот и развлекаемся... — разводит руками.

— Да бросьте, док, всё нормально! Просто, я вашу шутку сразу раскусил... У вас зеркало не удачно висит. А так-то, наверное, прикольно получается! Ха-ха-ха... Так что я без обид.

— Да уж. Вы тоже нехило пошутили. Думал, от стыда сгорю...

— Значит не всё потеряно, доктор, и клизма вам поможет... — теперь смеёмся вместе. Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Будем лечиться. Ах-ха-хах...

Пройдя все необходимые процедуры и получив от Сергей Сергеича, оказавшемся вполне компанейским мужиком, приглашение заходить попить чайку. Кстати, хороший у него чаёк — пятилетней выдержки, не меньше. Отправился на выход. За дверями меня ждали удалённые из кабинета девушки. Как сказал доктор, они должны меня проводить. Хорошее дело, один я точно заблудился бы.

Всю дорогу красавицы сосредоточенно молчали и лишь бросали в мою сторону какие-то странные взгляды. М-дя... Жаль, скорее всего, теперь мне ничего не светит, после того, как они рассмотрели мою покрытую шрамами тушку... А ведь хороши чертовки! Чего стоят обтянутые тугой тканью попки, а уж ножки растущие... э-э-э... оттуда, как раз, и растущие... Вот ведь невезуха! Идут и раскачивают этими самыми аппетитными... у-у-у... И как с этим бороться? Всё нафиг, как только можно будет, сведу эти шрамы... к чертям! Никакой жизни, особенно половой!

Вот так и идём: слева блондинистая длинноногая красотка, а справа невысокая брюнетка, зато, с весьма впечатляющим бюстом.

— И всё-таки, жизнь несправедливая штука... — произношу задумчивым голосом.

— Вы так думаете? — повернув голову, спрашивает блондинка.

— Ну, раз говорю, значит, думаю!

— И в чём выражается эта несправедливость? — подключается к разговору вторая девушка.

— Ну как же? Вы меня голым видели? Видели! А я вас нет! Несправедливо? Несправедливо... — стараюсь выглядеть серьёзным. Глобальную тему обсуждаем, не ерунду какую-нибудь!

Девушки растерянно смотрят друг на друга, пытаясь понять, шучу я или нет? А вот фиг вам, я сама серьёзность... Хи-хи-хи... Наконец брюнетка задаёт вопрос, который я ждал, ну или чего-то подобного:

— А что такого? Вам что никогда не приходилось раздеваться перед врачами?

— Приходилось, — вздыхаю, — но ведь в медицинских целях, а не ради того чтоб надо мной пошутить.

— И? — в её голосе слышится напряжение.

— Что, и? Ну вот, что, и? Вы можно сказать, меня унизили!!! — изображаю искреннее возмущение.

Вот так вам, а то расслабились. Я может спать теперь не смогу, так расстроен. Хи-хи-хи... Девушки снова переглянулись и о чем-то, задумавшись, окончательно ушли в себя. Ой, какие мы нежные, а вот не надо было устраивать розыгрыши! А то взяли моду! И не то чтоб злюсь на них или ещё что. Просто забавляюсь. А что имею право, так сказать, справедливое возмездие настигло их.

Дойдя до стойки администратора, мои провожатые сдали меня миниатюрной, рыжеволосой красавице. Которая, предложила следовать за ней... Да, что такое? Надо мной издеваются? Идёт и выводит кренделя своими выпуклостями. Эдак и взорваться не долго! Хотя чего я теряюсь?

— Скажите, девушка, а как вас зовут?

— Светлана, — полуобернувшись, дежурно улыбается.

Тут же распустил хвост и начал засыпать рыжую красавицу комплементами. Было заметно, что они не оставляют девушку равнодушной и появилась надежда, что удастся уговорить её на приятное времяпрепровождение. Пока я был занят тем, что подбивал клинья, мы пришли.

— Ну что, Светочка, я могу надеяться на продолжение нашей, наверняка, назначенной судьбой встречи? — уз ушей едва не валит дым и не только из ушей...

Посмотрев на меня очень серьёзным взглядом и, дотронувшись тонкими красивыми пальцами до серёжки, слегка потеребила её:

— Нет!

— Но почему?

— Я замужем! И самое главное, никогда не имела привычки прыгать в койку к первому встречному, — и неожиданно искренне улыбнувшись, добавила: — Даже если он красивый и богатый...

— Железные аргументы, — тяжело вздыхаю, — и даже не обидно... что странно!

Да уж умница: не просто отшила, а обозначила причину и сказала комплемент. Дескать, я девушка разборчивая, но и ты парень хоть куда, но, увы, я замужем... Ай, МОЛОДЦА!!!

— Работа у меня такая! — и понизив голос до шёпота: — Но поверьте, вашу конкретную проблему решить не сложно...

— Не понял?

— Егор Анатолич, поверьте, вы не первый и не последний мужчина приехавший сюда... И если вам необходимо, я пришлю к вам, скажем так... массажистку... — делает многозначительную паузу, — рыженькую и миниатюрную... — и, подмигнув мне, улыбается!

Вот ведь. Молчу, пытаясь собрать мысли в кучу. Не то чтоб я ни когда не пользовался услугами женщин определённого типа поведения. Но вот прямо сейчас, сказать этой красивой девушке, только что отказавшей мне: «Пришли себе замену». Нет уж, увольте. Как-нибудь, перебьюсь. Тем более, завтра привезут Милу! Надеюсь, она меня динамить не будет?

— Нет спасибо не надо, — брови Светланы в удивлении поползли вверх, — да и не думаю, что такую девушку, как вы, можно заменить... — лицо девушки слегка порозовело от комплемента, — Увы, увы, значит не судьба! — галантно беру руку девушки и целую. — Ну, тогда показывайте, где я буду жить!

Ничего так, жить можно... Комната приличных размеров, огромная двуспальная кровать, на стене плазма, музыкальный центр, пара кресел, картины какие-то на стенах... И самое главное, в моём понимании на сегодня, ванная комната с джакузи. Класс! Сейчас наберу горячей водички и завалюсь отмокать. Вот и халат есть. Прорвёмся!

Глава тридцать девятая

Правда, осуществить задуманное не успел. Только стянул с себя верхнюю часть одежды, как в дверь постучали, и ввалился Вова.

— Млять! Вован, а если бы я не один тут был!

— Тогда надо двери закрывать, — Вова бухнулся в кресло и радостно потёр руки. — Ты что, уже замутил кого?

— Пошёл ты... Кого тут замутишь?

— Ты чего, Анатолич? Тут такие цыпочки... у-у-у... А уж про местный массаж вообще молчу! — мечтательно закатывает глаза.

— Облом с массажем... — очень грустно вздыхаю.

— Почему? Ты чего, Анатолич? Ты только скажи, тебе целый гарем приведут!

— Я бы с радостью, но облажался я! — и поведал внимательно слушающему Вове свои приключения...

Пока рассказывал, в дверь снова постучали. Прикатили обед или может уже ужин. Это как посмотреть, дело-то к вечеру? Вова довольно улыбнулся. Молодец! Что скажешь, заботится обо мне. Симпатичная официантка, похоже, других здесь просто нет, подкатив столик начала сервировать стол. Время от времени бросая какие-то странные взгляды на мой голый торс. Вот блин, а ещё говорят, шрамы украшают мужчину!? Выставив на стол привезённое, и пожелав приятного аппетита, девушка удалилась. А я продолжил рассказ...

— Да-а-а... Со Светкой ты, конечно, не угадал... — чешет затылок, — теперь, вроде как-то того... Вот ведь стерва! — неожиданно взвился Вова. — Вот дрянь!

— Э-э-э... Ты чего завёлся? Ну, замужем девушка, чего сразу... дрянь?

— Ты не знаешь, не говори, — обличительно тычет в меня пальцем, — она может и замужем... Только, ей это не мешает спать с Петром Олеговичем! И теперь она думает, что ей всё можно! Специально, дрянь, всё так повернула! Это у неё прикол такой! Ну, ничего я сейчас пойду и вправлю ей мозги...

— Успокойся! Чёрт с ней!

— Нет уж... — Вован не на шутку завёлся, — ты ладно, думаю, что эти две медсестрички хорошо подумают и придут к тебе извиняться. Знаю я их, попадал под этот прикол! Но я не ты, так что жди, кто-нибудь обязательно придет, — и, почесав затылок, грустно добавил. — Ну, я надеюсь.

— Хорошо бы... — мечтательно закатываю глаза, — красивы-е-е-е...

— Это да... — и тоже закатывает глаза. Интересно у меня, такое же дурацкое выражения лица было? Вид блаженного идиота...

— Только есть сомнения, — тяжко вздыхаю, — напугались девчонки моего вида!

— С чего ты взял? — удивлённо смотрит на меня.

— С того! Вон и официантка тоже в ступоре, всё на мои шрамы косилась.

— Хм... Ты уверен? Мне показалось, что она тебе глазки строила!

—Да пошёл ты!

— Точно! Пойду-ка, дрянь эту поймаю! — подскочив, пошёл к двери.

— Стой, говорю! Забудь!

— Анатолич! — Вова молитвенно сложил руки. — Ну, когда ещё такой шанс выпадет? Я её только попугаю, что Капитан не простит такого с тобой обращения, — и, видя, что я колеблюсь, добил меня: — Ты хоть представляешь, скольким нормальным пацанам она отдых испортила? Ты ж не один такой гордый! И другие глядя на неё, нахватались! Ну, чего молчишь?

— Нет, Вова, так нельзя. Это не наш метод!

— Анатолич! Ну, ты чего? Неужели простишь и забудешь? А она так и будет над пацанами издеваться?

— Сядь! — надувшись, бухается в кресло. — Ну, попугаешь её и что?

— Как что? Э-э-э... Действительно... уедем, и всё по новой начнётся, — чешет затылок.

— Вот! А месть она такая штука, подготовки требует... — многозначительно указываю пальцем в потолок.

— Да уж... И учти, желающих помочь целая куча!

Посидели ещё немного:

— Слушай, Анатолич, ты, надеюсь, никуда свинтить не намерен?

— А чего спрашиваешь? — с подозрением смотрю на него.

— Да так... — отводит взгляд. — Ты ответь.

— Будешь финтить, соберусь куда-нибудь...

Вздохнув, начал колоться:

— Ты понимаешь тут такое дело. Я же здесь не первый раз! Ну и подкатывался к старшей поварихе и всё никак. Я к ней и так, и эдак. Ну, ни в какую... А у неё, понимаешь, вот такие, — изображает руками два глобуса.

— Э, брат! Это не титьки, это какие-то арбузы с сосками, — недоверчиво качаю головой.

— Клянусь, такие! Вот с места не сойти! — и радостно потирая руки: — Она сказала, что сегодня придёт ко мне в номер! Понимаешь! У-у-ух...

— Хм... Вова, ты хоть понимаешь, что это неубиваемый аргумент? И если выяснится, что там не всё так радужно и, самое главное... эти самые, окажутся не такими... — тоже показываю руками что-то большое.

— На себе не показывай! Ха-ха-ха...

—Вова, не зли меня!

— Да всё на мази, Анатолич!

— Ладно! Но завтра расскажешь!

— Сто пудов! Без базара! Гы-гы-гы...

Вот и Вова убежал в соседний номер, ждать свою «прынцессу»! Неужели, там реально такие, как он показал? Надо сходить в столовую, посмотреть. Вообще замечается странная тенденция, как Вова, так ходок по поварихам. Видимо, что-то есть в представительницах этой профессии, притягательное для них, но недоступное мне.

Поплескался в ванне, смывая усталость. Вылез бодрый, полный сил и завалился на кровать. Оди-и-ин! А ведь уже девять часов, надеюсь, хоть мой Вовчик не обломается! Включив телик, лежал и тупо пялился в экран... О! В новостях передают про пожар, который мы устроили. Нормально, кстати, вышло, ничего лишнего не сгорело. Но от не достроенной дачи остались лишь головешки...

Глава сороковая

Стук в дверь. Опять Вова? Похоже, что нет. Никто не заходит...

— Да, да! Войдите!

Открывается дверь, на пороге стоит прелестное создание... Белокурые волосы волной стекают по плечам. Лёгкое, коротенькое и полупрозрачное платьишко, подчёркивает стройную фигурку, открывая взору длинные красивые ноги. А уж как это смотрится из моего полумрака, да на фоне освещённого дверного проёма... М-м-м…

— Э-э-э... Вам кого?

— Егор Анатолич, вы меня не узнали? Это я — Катя-медсестра!

— Ну, проходи... рассказывай какими судьбами?

Заходит в номер и останавливается возле торца кровати. Хотя какой тут торец? Она же почти квадратная. В смысле кровать, а не девушка. Хи-хи... В ногах, в общем, находится эта странная медицинская гостья. Стоит, теребя наманикюренными пальчиками спинку кровати. Я тоже молчу, лежу и молчу. Любуюсь...

— Егор Анатольевич, вы простите нас с Иркой...

— За что? — делаю удивлённое лицо.

— Ну, за ту шутку...

— Так ведь шутка не удалась. За что же вы извиняетесь?

— Не удалась... — вздыхает, — Сергей Сергеич сказал, что ваши шрамы от «огнестрела», а остальные ножевые. И ещё сказал, что вы воевали? Это правда?

— Да, — киваю.

— Досталось вам... — а ведь в голосе этой девочки неприкрытое сочувствие.

Мне становится грустно:

— Ничего страшного, Катенька, всё нормально. Вы идите, я не держу на вас зла, — сажусь на кровати и прижимаю руку к груди. — Честное слово!

Девушка потёрлась щекой о плечо и ослепительно улыбнулась:

— А как же восстановить справедливость?

— Какую? — начинаю тупить.

— Ну, что я вас голым видела, а вы меня нет! — а в глазах озорные бесенята.

— Я пошутил так... неудачно! — что-то у меня комплексы появились, не хочу раздеваться...

— А по-моему удачно! Или я вам не нравлюсь? — проводит руками по телу, изгибаясь как кошка.

Проклятье, из-за своих переживаний, только сейчас заметил, что от девушки отчетливо веет возбуждением. У меня мгновенно пересохло во рту. Вот только ответить не успел, раздался стук в дверь. И снова на пороге прелестное создание... Только пониже ростом и волосы темны как ночь. Всё остальное, как под копирку... «Так понимаю, нас посетила Ирина?»

— Егор Анатолич, я... Катька! Ты что тут делаешь?

— А ты?

— Я первая спросила!

— А я первая пришла!

— Ты же сказала, не пойдёшь?

— Ты тоже!

Офигеть! Что творится! Стоят друг напротив друга и спорят. Откинувшись на подушку, тихо схожу с ума. Что тут происходит? О-о-о, а это интересно!

— Ты же сказала, что он тебе не нравится! — шипела блондинка-Катя.

— А ты сказала, что он весь в шрамах и страшный! — не уступала ей Ирина.

— Не говорила!

— Говорила!

— Так стоп! Тихо говорю! — приходится вмешаться, а то, как бы они до утра не продолжили спорить.

Девушки, наконец-то, вспомнив, что не одни, притихли. Я встал и, подойдя к ним на расстояние вытянутой руки, остановился:

— Так что там с моими шрамами? — что-то последнее время, этот вопрос стал меня тревожить.

Посмотрев на меня глазами полными слёз Катя, всхлипнув, сказала:

— Это я так... этой сказала... А вы такой мужественный. Я сразу хотела прийти...

— Нет, это я хотела, а ты нет... — вмешалась Ирина и, сделав шаг, оказалась передо мной, закрыв собой Катю. И пока подруга не перехватила инициативу, пошла в наступление. Облизнув губы, приблизилась в плотную и, глядя мне в глаза, запустила руку под халат. А я ведь под халатом голый! Узкая прохладная ладошка нашла то, что пряталось там... О-о-о!

— Ирка, стерва! Я первая пришла! — вскрикнула блондинка, хватая свою подругу за плечо. «Э нет, так не пойдёт! Вот сейчас передерутся и что? Я опять как дурак!?»

Подхватываю взбешённых девушек за талии, разводя их в стороны.

— Так красавицы, а меня, может, кто спросит? Или я так погулять вышел?

Примолкли, молчат, только зыркают друг на друга. Так что же делать? К гадалке не ходи, а девицы хотят меня попользовать. Но вся проблема, что выбрать я не смогу. Хороши обе. Вот бы с обоими! Как бы их уговорить на такое дело? Ох-хо-хох, как же быть? Вот обидятся на такое предложение и всё...

— Знаете, что я вам скажу, вы обе... Ой... — уже две ладошки шарят по моему телу. Кажется, не стоит торопиться, подожду, пока встретятся.

Встретились и, сверкнув друг на друга глазищами, продолжили гладить меня... Замер, боясь вспугнуть этот прекрасный момент. А красотки, уже не стесняясь возбуждённо сопели... стягивая с меня и себя одежду. А я уже ничего не соображал, придавленный излучаемыми ими запахами страсти. Кажется, их сложившаяся ситуация больше не смущает, а наоборот заводит еще больше. Что же говорить обо мне? Сможет ли кот отказаться от валерьянки? Не знаю. Пока не встречал таких котов.

Глава сорок первая

Как сказал бы поэт, солнечный лучик нежно коснулся моих век... Вот ведь «пропасть»! Нет, чтоб вчера зашторить окно. Теперь приходится просыпаться, даже попытка сдвинуться в сторону от так раздражающего, бьющего в глаза света, не помогла. Я упёрся во что-то? Тёплое, шелковистое и приятно мягкое... Пошарил рукой. Оп-па... Скосив один глаз налево, увидел уткнувшуюся носиком в моё плечо Ирину. Решив поискать с другой стороны, обнаружил не менее приятную находку! Катю!

Да-а-а... Преодолев первоначальное смущение и приняв действительность, как она есть, девушки со всей прытью и энергией принялись за меня. Да! Это было восхитительно! Мне почему-то начинает казаться, что если запахи, сводящие меня с ума, как кобеля учуявшего течку у сучки, вряд ли имеют значения для девчонок, но вот эмоции… Вполне возможно, что их я не только ощущаю, но и транслирую обратно, по крайней мере частично. Иначе чем объяснить то, как плющит девок в койке со мной? Откуда берутся эти дикие оргазмы? Я ведь в спецназе убивать учился, а не камасутру с тантрической йогой изучал. Новых навыков не появилось. Хм… И началось это, кажется, с того самого подвала, полного драг металлов…

Ох. Ну и вымотали меня эти красотки, но старался не зря. Уснули они абсолютно счастливыми. Но должен сказать, что две дикие кошки это многовато. Вымотали меня просто до невозможности. Думаю, ещё не скоро меня потянет на подобные подвиги.

Однако поторопился отказываться от подвигов... Близость двух очаровательных крошек, таких восхитительно-тёплых и мягких, излучающих аромат ещё не проснувшихся тел. Привела к ожидаемому результату. Лежу и мучительно рассуждаю! К кому же из них пристроиться? Вот не было печали! Брюнетка-Ирина что-то пробурчав, повернулась ко мне спиной. Это она вовремя! Даже дыхание перехватило от возбуждения...

В дверь постучали, и не успел я послать к чёрту стучавшего, как дверь открылась, и на пороге образовался облом! Облом звали Вовой.

— Анатолич, подъём! Скоро батя твой нарисуется, а мы ещё не всё обговорили... — радостно улыбаясь, эта «наглая рожа» подошла к кровати, — О-о-о! Офигеть! Анатолич, я тобой горжусь! А кто это? О-о-о!!! Катька с Иркой! Я сейчас сдохну от зависти...

Бухнувшись в кресло, этот «гад», не обращая внимания на моё недовольное лицо, продолжил:

— Как ты их обоих-то уговорил? А? Офигеть! Кому скажу, не поверят!

— Вова, сволочь кривоногая! У тебя совесть есть? — так обломать, надо уметь...

— И вовсе я не кривоногий! — возмущается с честным видом.

— То есть, с отсутствием совести ты согласен?

— Ну, дык... Мне ж её вместе со скромностью ещё в детстве ампутировали! И не ори, я же вчера сказал, двери надо закрывать!

Ну, вот что с него взять? На, гад! Бросаю в эту довольную морду подушкой, выдернутой из-под блондинистой головы. Увернулся... А вот от второй подушки, выдернутой из-под брюнетистой... Попал! И хорошо так! Прям по наглой, страшной роже!

— Анатолич, ну ты чего? Реально вставать пора! Едут уже! Нет, ты, конечно, можешь не вставать... — разводит руками, дескать хозяин барин.

М-дя... А вставать-то придётся! Не хватает, чтоб меня в таком виде застали!

Естественно процесс извлечения подушечных снарядов, которые я использовал, привёл к тому, что девушки проснулись. И теперь, борясь с остатками сна, пытались понять... А что происходит?

— Который час? — сонно хлопая глазами и сев на кровати, потянулась Ирина. Одеяло соскользнуло вниз...

Вова замер! Во все глаза, пялясь на её великолепную грудь:

— Класс!

— Ой! — девушка юркнула под одеяло.

— Одиннадцать часов! — слегка разочарованный своей несдержанностью и краткостью момента демонстрации, просветил Вован.

— Проспали! — в голос крикнули девушки, подрываясь с кровати...

— Ой! — вспомнив, что не одни, запрыгивают назад. «А что? Прикольно! Вот и Вовчик со мной согласен!»

—Мужчины отвернитесь, нам одеться надо, — попросила Катя.

— А вот фиг вам! — замотал головой Вова. — Что-то вы не отворачивались, когда меня осматривали...

— Егор Анатолич! Скажите ему!

— Анатолич, одеяло держи! — вскрикнул Вован. Я чисто рефлекторно вцепился в одеяло, которое в две стороны тянули девушки. Тоже мне, Тяни-Толкай...

— Егор Анатолич, отдайте!

— Не отдам! Мне холодно!

— Здесь тепло!

— А я всё равно мёрзну!

— Ну, отдайте!

— Нет!

— Почему?

— А я тоже посмотреть хочу!

— Тьфу!

Вот чую, хотели сказать мне гадость, по глазам видно… Но сдержались. Вздохнув, вылезли из кровати и начали резво одеваться. Ну как резво? Вещи-то раскиданы по всему номеру… Красота!

— Вова, косоглазие заработаешь!

— Ни чё, Анатолич, башкой стукнусь, пройдёт...

Наконец красоткам удалось собрать свои вещи, разобраться, где чьё и одеться. Жаль быстро закончилось... Собравшись и приведя себя в относительный порядок, начали смеяться — сперва Катя, потом Ирина. Глядя на них мы тоже присоединились, к этому заразительному мероприятию. Отсмеявшись, Катя повернулась ко мне:

— Можно попросить вас, не распространяться об этом цирке? Засмеют ведь!

Серьёзно киваю:

— Конечно можно!

— И?

— Что и?

— Вы не будете трепаться?

— Нет, конечно! Девчонки, ну за кого вы нас держите!!! — и хитро подмигнув. — Тем более, тогда шанса повторить... — пытаюсь что-то изобразить руками, — всё что было... Ну, вы понимаете?

Катя серьёзно смотрит на меня, потом кивает:

— Ну, на меня можете рассчитывать!

— А почему только на тебя? — возмущается Ирина.

Я же счастливо улыбаюсь...

— А он? — кивают на Вову.

— А я что?! Я вообще ещё сплю... И вообще плохо вижу... — и ехидно так, — только рассматриваю хорошо.

— Вот! — Катя обличительно показывает на него.

— Я просто завидую шефу, — тяжело вздыхает, — вы ж такие красавицы... И вообще я могила!

Девушки слегка зарделись от комплемента и, попрощавшись, упорхнули. Я же накинув халат, отправился справлять утренний моцион, припёрло уже неслабо...

Выполнив все свои дела, дополз до кресла и повалился в него. Чего-то меня накрыло... Вчера пил пиво в машине, хапнув адреналина, пришёл в норму. Но потом пил чай с доктором, напоминаю, чай пятилетней выдержки. Потом с Вовой, по чуть-чуть, и в джакузи пару пива... Млять... Не хорошо-то как!

— Блин, Вован, вот ты собака страшная! Мало того, что обломал мне всё утро, так ещё и похмелиться не принёс!

— А ты что болеешь?

— У-у-у...

Вова встал и отправился к двери, открыв её вышел. И тут же вернулся назад, катя за собой столик. На, котором, красовалась тара со льдом. А в ней четыре запотевших бутылочки пива. Я аж сглотнул от вожделения!

— Собака, говоришь? А я тут, можно сказать, ноги сбиваю, телеги тяжеленные катаю...

— Ты прощён! Давай сюда! — подобрел я. Вот душа человек, заботится обо мне... Кому ещё так могло повезти с помощником?

— Учти это на двоих! — на всякий случай уточняет.

— Не боись, поделюсь!

— Анатолич, ты балычка грызани, ветчинки вот пожуй, унесёт на старые дрожжи...

— Ты лучше скажи, как там срослось?

— Ты о чём? — делает непонимающее выражение лица.

— Об этом? — изображаю руками большие выпуклости на груди.

— О-о-о... — мечтательно закатывает глаза, — всё было зашибись...

— Прям зашибись?

— Ну как тебе сказать... — задумавшись, прихлёбывает пивко, — если в плане секса, то на четвёрочку. С минусом даже. А так на десять по пятибалльной шкале...

— Э-э-э… — даже жевать перестаю, уставившись на Вована.

— Ты пойми... — глаза лихорадочно блестят, — это же мечта сбылась! Понимаешь?

— Ещё бы, — киваю. — Мне когда Ольга дала... Ну, которая горничная, я вообще на седьмом небе был!

— Вот, вот! И я так же...

— Надеюсь, ты десант не опозорил?

— Я то нет! А вот как ты с двумя справился?

— С трудом, брат, с трудом! Но ВДВ не опозорил...

— За ВДВ! — протянул в мою сторону бутылку.

— За ВДВ! — чокаемся... Хорошо, однако!

Вот вы, наверное, удивляетесь, нашим с Вовой отношениям? Действительно со стороны они кажутся странными. Сын олигарха и его секретарь-охранник, ну что между ними общего? Почему этот самый секретарь позволяет себе вещи, за которые в любом порядочном доме его давно бы выгнали? Я отвечу. За эти несколько месяцев, что Вова рядом со мной, он стал для меня другом. Хотя я ему об этом не скажу, чтоб не зазнавался... Хи-хи-хи...

Вначале я не понимал, что сподвигло его на такое отношение ко мне. Ведь вцепился, как клещ, в больнице ни на шаг не отходил, утки таскал... Я недоумевал, пытался разобраться, что ему нужно... Ведь какую-то цель он преследовал? А когда понял... хотелось стукнуться головой об стену... Цель была! Быть рядом! Наверное, стоит рассказать подробней, всё же Вова теперь часть моей жизни... Человек со сложной судьбой.

Глава сорок вторая

Вова всегда был крепким парнем и мог за себя постоять. И в детском саду, и в школе многие успели оценить его тяжёлый кулак. Причём драться Вове приходилось регулярно, уж в таком районе он рос... В десять лет папа отвёл его к своему другу, тренеру по боксу. И к восемнадцати годам, он был обладателем нескольких медалей районного и краевого уровня и, соответственно, являлся КМС по боксу.

Но с большим спортом у него не сложилось... Обладая довольно вспыльчивым характером, парень умудрился сломать пару рёбер хамоватому типу, пристававшему к его сестре, которая была всего на год младше брата. Тип оказался сыном какой-то шишки. И единственным шансом избежать срока, для Вовы оказалось уйти в армию. Причём срочно. Спасибо тренеру, который оказался на короткой ноге с военкомом! Вот тот по старой дружбе и помог.

Неудивительно, что дорога его лежала в десант. Отслужив полтора года, парень зарекомендовал себя, как снайпер очень высокого класса. Поучаствовав в нескольких боевых операциях, получил предложение, от которого не смог отказаться.

К командиру части приехал старый друг, служивший в ГРУ. В процессе чаепития слегка подвыпивший полковник пожаловался, что ему нужен хороший снайпер! А где его взять? Нету! Тут-то и выяснилось, что есть такой и не просто хороший, а очень хороший...

Далее была служба в спецназе ГРУ. Где Вова заматерел и ещё больше поднял свою квалификацию. Три года выполнял разные, часто неприятные задания, но вот однажды, во время одной из операций, словил в левое плечо пулю. Почти теряя сознание от боли, он продолжал вести огонь, ибо без его снайперской поддержки — шансов у его группы просто не было.

Скрипя зубами, с трудом переставляя ноги, поддерживаемый сослуживцами, снайпер смог добраться до места эвакуации. Потом был госпиталь и неутешительный диагноз инвалидность! Хотя доктор и признался Вове, что небольшой шанс спасти руку есть. Но конечно не здесь и за очень большие деньги! И озвучил примерную сумму. Вот тут-то Володя и понял... Он инвалид! Ибо таких денег у него не было, и взять их было негде!

Вернувшись домой к родителям, пусть и орденоносным, но инвалидом, попытался найти работу, но не смог. Никому он был не нужен... Конечно, кроме родителей и сестры, у которых и без него проблем хватало. Родители за всю свою жизнь нажили лишь небольшую однокомнатную квартирку на окраине, а тут ещё сестре ветром надуло пузо. Папашка будущего малыша от всего открестился. Сказав, что Ленка нагуляла... Вова хотел пойти набить ему морду, благо тот жил в соседнем подъезде, но его не пустили. Сказав, что и так проблем море, а если ещё и его посадят? Что тогда?

Однажды выпив с горя, Вова проговорился, что ещё не поздно вылечить руку. Родители собрались продавать квартиру и занимать деньги, но парень резко воспротивился. Остаться на улице без жилья, с беременной сестрой, ради мизерного шанса!? Нет!

А тут ещё у мамы обнаружилась болезнь, название которой я даже выговорить не смогу. Но вот то, что жить ей оставалось не больше чем полгода — это почти добило Вову. Он тут же предложил продать квартиру и сделать операцию. Но теперь воспротивилась мать, приведя те же аргументы, что и он...

И вот сидя в палате возле её кровати он думал о том, как несправедлива жизнь. За что такие испытания этой слабой женщине — сперва сын инвалид, теперь это...

— Кхм... Володя, я могу поговорить с тобой? — рядом стоял лечащий врач мамы. Бывший ещё и старым другом семьи...

— Конечно, дядь Витя, — встав, вышел вслед за ним.

Выйдя из палаты, доктор внимательно посмотрел ему в глаза:

— Мальчик мой, в моём кабинете тебя ждёт один, очень большой человек! Он хочет поговорить с тобой. Выслушай его! И прошу, умерь свой характер...

Зайдя в кабинет, Вова увидел сидящего за столом мужчину в дорогом костюме. Лет сорока с хвостиком, точнее не скажешь. С серьёзным породистым лицом. И глаза... Как будто сверлят насквозь. Даже холодок пробежал по спине...

— Владимир Коновалов?

— Да.

— Вы присаживайтесь! Разговор у нас длинный может получиться...

Присев на стул, стоящий напротив этого странного человека, спросил:

— Чем обязан?

— Меня зовут Пётр Олегович Битаров... — и, помолчав, добавил, — ещё известен как Капитан.

Сказать, что Вова был удивлён, значит не сказать ничего. Действительно. Большой человек. Ему приходилось слышать, самые разные слухи... Но, что ему было нужно от него? Инвалида.

— Я слышал о вас... — и с ожиданием посмотрел на собеседника.

— Хорошо, что слышали, значит не нужно тратить время, объясняя, кто я и что могу... — взгляд мужчины неожиданно стал мягким, — вам привет от Кувалды...

Так уж вышло, что Вовин командир, полковник Кувалдин, был очень близко знаком с дядей Петей. И бросать своих не привык. Поэтому, не найдя никакой возможности помочь своему пострадавшему подчинённому, пошёл с козырей... Связавшись со своим бывшим сослуживцем, полковник в нарушение всех инструкций предоставил в его распоряжение личное дело и больничную карту старшего сержанта Коновалова.

Спросите в чём фокус? А он в личном деле Вовы, точнее в его психологической карте... Военные специалисты отмечали повышенное чувство долга, готовность к самопожертвованию (что он и продемонстрировал в последней операции), и его неспособность к предательству. Там много ещё, что было, но это в данный момент не важно!

Представьте себе высококлассного бойца и элитного снайпера... поставившего на себе крест. А тут такой шанс! И этот боец, получив назад своё здоровье, будет предан тебе до конца своей жизни... Круто? Ещё бы! И самое главное, не дорого... Ведь то, что для одного человека состояние, для другого разок фишку на зелёное сукно бросить. Да-а-а...

— То есть вы готовы оплатить моё лечение? А вы знаете, что шанс мне помочь, невелик? — интересуется Володя.

— Ну, не так он и мал. Либо получится, либо нет... — усмехается Битаров.

— И вы готовы рискнуть такими деньгами? — недоверчиво смотрит на него.

— Готовы, — кивает Пётр Олегович.

— Я должен буду стать киллером? — бывший снайпер смотрит прямо в глаза собеседнику.

— Это не исключено, — пожимает плечами собеседник, — однако, пока на вас другие планы.

— Например?

Мужчина покачал головой:

— Пока вам лучше не знать.

— Я понимаю, — грустно вздохнув и глядя прямо в глаза, Володя произнёс: — Я не могу согласиться на ваше предложение... — и, встав, направился к двери.

— Ваша мать... ей ведь можно помочь? — раздаётся в с спину.

Вова замер, боясь вздохнуть, и осторожно повернувшись, признал:

— Да. Ей нужна операция в Германии. Очень дорогая...

— Не дороже денег, — и прищурив глаз, демон искуситель продолжил, — для своих людей мы ничего не жалеем!

Вова задумался и если ради себя, он не был готов продаться этому дьяволу, то ради жизни мамы...

— То есть если моя операция пройдёт успешно, вы дадите денег на операцию моей матери?

— Да, — кивает Битаров.

— Где расписаться кровью, — сдаётся Вова. Ибо понимает, что никогда не простит себе, если из-за его нерешительности умрёт его мать.

А через три дня Вова получил удар, перевернувший всё его представление о мире. От последствий которого, до сих пор не может избавиться, да и не хочет... Его маму загрузили в самолёт и увезли в Германию, его же операция прошла только через неделю. Наивный парень и не предполагал, что Семён Осипович Кац дал почти сто процентную гарантию на положительный исход операции. А Анатолий Анатольевич Милославский получил преданного всей душой слугу.

В этом и была причина Вовиного желания быть рядом со мной. Что может быть ценнее жизни... сына его благодетеля? Так что все были довольны... Я получил преданного друга, папа с дядей Петей надёжного охранника, готового умереть за меня. Ну, а сам Вова? Да кто его знает — эту наглую рыжую морду! И плевать что брюнет.

Так и слышу вопрос, а как это связано с нашими с ним взаимоотношениями? Ну служил в ВДВ, ну служил в ГРУ, ну был ранен… Но ведь я его в друзья записал, так почему? А разве этого мало? Ну хорошо, хорошо…

Было это, пока я ещё на больничной койке валялся, вот и попросил привезти мою сумку, с которой из армии пришёл. Тоскливо было. А там дембельский альбом. Фотки пацанов. И не только тех, кто домой вернулся, а всех. Накатило что-то.

Лежу, листаю, даже не заметил, как Вовка сбоку подобрался и тоже принялся рассматривать. Кстати, фотки с ящерками, там тоже есть. Самым надёжным способом вывезти флешку с базы оказалось, чтоб сделал это тот, кто должен подобное предотвращать. То есть Васильев. Хотя, конечно, Димка нехило её замаскировал, но всё равно. Так надёжней. Главное, чтоб курьер не подозревал о своём грузе.

В общем, лежу, листаю и тут:

— Это что Джинн? — раздаётся у самого уха.

— Не ори, — недовольно морщусь, — тебя не учили, что подсматривать не хорошо?

— Извини, Егор Анатолич, — наглец прижимает руки к груди, — ты только скажи, на фотке Рогожин?

Киваю:

— А ты что знаком с ним?

— Ну хоть понятно теперь, кто тебя так натаскал, — улыбается. — Крутой мужик, если бы не он, мы бы с тобой сейчас не разговаривали, — усмехается. — Но и отморозок ещё тот, как-то разбил морду генералу…

Вот тогда я и начал потихоньку узнавать Вовину историю, потом пытал отца и дядю Петю, пока не нарисовал для себя понятную картинку. Помните, я когда-то давно рассказывал историю, как Рогожина разжаловали из майоров? (Подробнее в первой книге) Так вот, Вова и был тем снайпером из его группы, который стал инвалидом. Я эту историю пронёс через все испытания выпавшие на мою долю. И не только я. Её все парни помнили и любили. И что, немаловажно, гордились таким командиром. И вопрос, а что стало с тем снайпером-инвалидом, как сложилась его жизнь? Был далеко не праздным. Все мы под смертью ходили.

И вот он сидит, нахлобучивает пиво и довольно улыбается. Ещё кому-то кажется странным, моё к нему отношение?

Глава сорок третья

Приговорив пивасик и хорошенько подкрепившись, отправились с Вованом встречать отца со товарищи... Устроившись на лавочке возле входа и закурив первую за утро сигарету, наслаждаюсь солнышком.

— Кстати, Вован, а что с этим хмырём, ну которого на даче взяли?

— В подвале сидит.

— Запирается?

— Прикалываешься? — хмыкает. — Ребятам же надо тренироваться... Вот и пытают помаленьку...

— Надеюсь, быстро не сдохнет!? — хмурюсь.

— Да не. Не волнуйся. Пока приказа не будет, помереть ему не дадут, — отмахивается Вовка.

— Это хорошо... — щурюсь от попавшего в глаз дыма.

— А то...

Наконец-то дождались... На территорию, мимо КПП, въезжали машины... Семь штук! Ни чё так подстраховались, шесть машин с охраной!

Первой из остановившегося лимузина выскочила Мила и сразу же бросилась мне на шею, излучая на всю округу щенячью радость. На душе сразу потеплело, прижав к себе, пару раз крутанул её вокруг себя, Милка счастливо взвизгнула. Поставив на землю, легонько шлёпнул по попке, лихо затянутой в тесные джинсы. Хороша!

Следом, опираясь на руку водителя, вылезла Анна Ильинична. Папа и дядя Петя, правда, вылезли сами... Хи-хи-хи... Забавная могла бы получиться картинка...

Ну что же надо готовиться к взбучке, просто так мои подвиги не пройдут. Прорвёмся. Поздоровавшись со всеми и обнявшись со своими стариками, на правах встречающего, предложил зайти внутрь, перекусить чем бог послал. Кстати! Смотрю на Вована, но тот одними глазами показывает: «Всё путём!»

Дядя Петя извинившись, и пообещав подойти попозже, тут же ушёл. В подвал, наверное, отправился. Папа же поддержал идею подкрепиться.

— А где Серёжа? — Анна Ильинична обеспокоенно крутит головой.

— Не волнуйтесь он в порядке, наверное, спит в номере. Устал очень, — успокаиваю её.

— А не мог бы кто-нибудь проводить меня к нему?

— Конечно... — киваю. Но тут же в голове вспыхивает мысль: «А кто сказал, что Палыч один?» Засада!

— А может, пока в столовую пойдём? — пытаюсь незаметно подать сигнал Вове. Не понимает. — А Сергей Палыч к нам спустится.

— Нет, нет. У меня сердце не на месте, — прижимает руки к груди.

— Это вы зря! Просто устал человек, — убеждаю, — ему же ещё и осмотр проводили, и процедуры всякие, массажи лечебные... — моргаю и подмигиваю что есть сил, тут наконец-то Вова врубается и, кивнув, уносится куда-то по коридору. Облегчённо вздохнув, продолжаю заливать: — Помяли слегка его, но уже всё в порядке! — пытаюсь выглядеть убедительным.

— И всё же... Я очень прошу, — прямо чуть слёзы уже из глаз не бегут.

— Конечно, я провожу вас, — тяжело вздохнув, киваю.

— Егор Анатолич, но вы же не знаете дорогу, — влезла Света-администратор уже отиравшаяся возле дяди Пети, — позвольте мне проводить нашу гостью. Вам же наверняка надо поговорить с Анатолием Анатольевичем...

Подошла к жене Палыча и, взяв под руку, собралась вести в нужную сторону. Это я знал точно, так как Палыча поселили в номер напротив. Мне об этом утром Вова поведал. Я же собирался слегка заблудиться...

Вот дрянь! Я думал, Вовка преувеличивает… Ничего сочтёмся! Но что делать? Закатить скандал? Подозрительно. Буду выглядеть дураком. Ладно, хоть если не зря, а если на пустом месте, и Палыч один как сыч? Обидно будет. Но чего тогда, Света так стремится побыстрее, отвести жену к мужу?

Света с Анной Ильиничной и увязавшейся за ними Милой уже удалялись. И я рискнул... Повернувшись к папе, сделал страшные глаза и чиркнул ребром ладони по горлу. Едва слышно прошептав:

— Палево...

Папа среагировал моментально:

— Светочка, вернитесь! Мне нужно с вами поговорить. А наших гостей пусть кто-нибудь проводит!

— Папа, — взмахиваю руками, — ну что я маленький что ли?

— Ну ладно иди, проконтролируй, чтоб твою красавицу больше никто не украл. Ха-ха-ха... — и едва заметно подмигнул мне. Всё-таки мировой у меня батя!

Я отправился играть в Сусанина... и уже на пределе слышимости услышал...

— Ну, и как это понимать, Светочка?

Отличный из меня Сусанин получился! Сперва, весьма грамотно не туда свернул, потом пошёл не по той лестнице. Я даже пробегающую мимо горничную остановил, и обстоятельно так, минут пять, не мог понять куда идти. Пока Мила не предложила, чтоб нас проводили. Умная, блин!

Когда мы, наконец-то, достигли номера и постучались... Нам сперва долго не открывали, потом изображающий заспанного Палыч, открыв дверь, радостно обнимался с семьёй. И лишь когда страсти улеглись, улучив момент, шепнул мне:

— Спасибо! Ты меня спас!

Я только подмигнул, этому вполне уже пришедшему в себя, после всех неурядиц человеку. Вот что массаж животворящий делает! Хотя, как потом рассказал мне Вова, массажисток было две и выглядели они заезженно... Я в восхищении! Вот это мужик! Двух весьма опытных девиц ушатал, а сам как огурчик!!! Завидую-ю-ю!

Глава сорок четвёртая

Оставив Палыча на растерзание своего семейства, и напомнив о той версии событий, которая была приготовлена для них, пошёл сдаваться. Правда, в столовой отца не оказалось. Прихватив там провожатую, отправился в номер, к бате. Правильно, чего по столовым шастать? Папа и дядя Петя, сидя в номере, принимали пищу, запивая её вином...

Вино с утра? Это моветон! Вот пиво — это да! А номерок-то раза в два побольше моего! И мебель пошикарней. Вот, например, диван, на который я и хряпнулся:

— Приятного аппетита!

— Садись с нами, — махнул рукой отец.

— Я поел, — отмахиваюсь.

— И похмелился... — хмурится.

— Уже донесли?

— Не донесли, а доложили!

Вот интересно, кто же это такой сознательный-то? Ну, Светка, дрянь, пожалеешь ещё!

Посмотрев с сомнением на дядю Петю, решил не вмешивать его. Сам гадость не придумаю что ли? Так даже интересней, а то и правда обидится на Светку. Зачем мужику кайф ломать. Красивая, стерва!

Молчу и с задумчивым видом строю планы мести. Наконец, отцу надоела тишина:

— Что молчишь?

— Хочешь спою?

— Не ёрничай! Рассказывай, давай!

— А что рассказывать? — пожимаю плечами.

— Всё, — делает рубящее движение рукой.

— Ладно, — киваю. — Сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы. А угол...

— Хватит! — хлопает ладонью по столу. Аж тарелки подпрыгнули.

— Ты сам сказал всё! Вот что знаю...

— Ты дурку-то не включай! — начинает заводиться отец. — Давай рассказывай, что ты тут устроил.

— Тут? — обвожу взглядом помещение.

— Егор, не зли меня! Рассказывай, как ты во всё это дерьмо влез! И подробно, без финтов. Понял?

— Да понял я, — отмахиваюсь. — Откуда начинать-то?

— С начала! — отрезал отец, отпивая из бокала.

Я приободрился:

— С начала так с начала. И так... Сначала было слово...

— Ах, ты... в... из... и... у...!!!

О-о-о!!! Я в восхищении! Даже аплодировать начал!

— Толя, хватит! Егор, прекрати! Всё очень серьёзно! — дядя Петя посмотрел на меня своим фирменным взглядом. Вот только мне не страшно. Но дурить и правда хватит. Так что начал колоться. Целых десять минут меня внимательно слушали.

— Врёшь и не краснеешь! И в кого ты такой? — спросил отец.

— Ты на меня не смотри... — поднял руки дядя Петя. — Я к зачатию этого охламона никакого отношения не имею! А учитывая, что его мать была очень приличной женщиной, то остаётся только один вариант. В тебя! — радостно оскалившись, ткнул в сторону бати, пальцем.

— Тьфу, на вас обоих! И за что мне такое наказание? — отхлебнув из бокала, сокрушённо качает головой батя.

— За грехи твои тяжкие! — тут же признал очевидное дядя Петя.

Махнув на него рукой, отец строго посмотрел на меня:

— Ты хоть понимаешь, во что нас втравил?

— Да! — вздыхаю. — Что я дурак что ли?

— Ох-хо-хох... — тоже вздыхает батя, — глядя на тебя уже и не знаю, что сказать по этому поводу...

Отпив вина, покатал его во рту и продолжил:

— Я не осуждаю тебя, что ты во всё это влез. Ты поступил как мужчина... и я горжусь тобой. Но какого хера!.. — опять начал кричать на меня, — ты один полез?! А если бы тебя ранили или, не дай бог, убили?! Ты о нас подумал?! А? Что молчишь? Я тебя спрашиваю? И не надо делать такой вид, я давно тебе не верю... Бла-бла-бла...

Устав орать на меня, сел. Подлечив охрипшие связки вином, уже спокойно продолжил:

— Почему один в квартиру полез и почему парней с собой не взял, догадываюсь! И почему сам, а не ребят отправил... Но понимаю, не значит, оправдываю. Я и сейчас считаю что ты, самовлюблённый дурак! Ты не только сам мог пострадать, но и женщин под удар поставил...

— Погоди, Толя! Учитывая то, что нам рассказали женщины и пленные бандиты... Егор действовал очень грамотно...

— Петя, не лезь, видишь, я сына воспитываю!

— Не-е-е, ты ерундой страдаешь! Воспитывать раньше надо было, пока его в спецназ не загребли, а сейчас учить надо и на ошибки указывать! Так что это всё лирика. Ты вот скажи мне, — поворачивается в мою сторону, — почему ты так глупо полез на эту дачу?

— И ничего не глупо! — возмущённо взмахиваю руками.

— Егор, давай я уточню маленький нюанс! — кривится дядь Петя. — Кирилл уже всё нам подробно рассказал, правда, только до того момента, как потерял сознание... Ловко конечно, но в корне не правильно! — грозит мне пальцем.

— А чего они без меня идти собрались? — обиженно возмущаюсь.

— А это их работа, тебя беречь. И если время поджимало, то надо было доверить дело профессионалам, — грозно сверкает очами дядь Петя.

— Я и есть профессионал, — усмехаюсь. — А парней я в деле не видел. Что-то сильно сомневаюсь, что у них так же хорошо получилось бы.

—Это когда же ты профессионалом по освобождению заложников стал? — влез со своим мнением отец.

— А я и не говорил, что стал профессионалом по освобождению заложников, — усмехаюсь, — я, скорее, профессионал по уничтожению тех, кто захватил заложников. Нет бандитов, нет опасности для людей. Так что уверен, в любом случае, лучше меня они бы не справились.

— Нет, вы посмотрите на него! — возмутился дядь Петя. — Значит у нас тут одни шавки, а ты значит волкодав! — и, видя, что я нисколько не смущён, продолжил. — А кто без всякого плана, не зная сколько врагов и как они вооружены, полез в самое пекло?

— Был у меня план, — отмахиваюсь.

— Правда?! Просвети какой! — ехидно интересуется отец.

— Гениальный, — киваю в подтверждение своих слов.

— Серьёзно? А я вот сомневаюсь!

Тяжело вздыхаю:

— Знаете главное правило генерала?

Ухмыляясь, переглядываются:

— Ну-ну, очень интересно!

— Если абсолютно случайно, где-нибудь происходит удачная операция, то только благодаря тщательному планированию и подготовке. А вот если тщательно спланированная и подготовленная операция почему-то оказывается провальной, даже если план был тухлый — то всё произошло из-за некомпетентности исполнителей. Так что мой план был идеален...

— Ну, как-то так я и предполагал, — грустно улыбнулся полковник запаса, Милославский, — видимо, поэтому и не стал генералом... Но всё же, Егор. У нас есть люди, которые могут сделать не хуже и даже лучше!

— Куда лучше? — смотрю в глаза отцу. — Живьём бандитов взять? А нафиг они нужны? Поспрошать и одного за глаза!

— Ну, по крайней мере, не хуже... Ты им и в подмётки не годишься! — повышает голос, и зло пристукивает по столу.

— А давайте забьёмся, — вскакиваю с дивана. — Здесь не хилая полоса препятствий, потом постреляем, и руками с ногами помашем! Вот и увидим, кто тут и чего стоит.

— Трепло ты! — засмеялся дядя Петя.

— Погоди, погоди... — заинтересованно произнёс отец, — это интересно. Что поставишь?

— А что хочешь?

— Если продуешь... ещё два охранника!

— Но главный Вова! — тут же ставлю условие.

— Замётано, — довольно лыбится предвкушая лёгкую победу, наивный чукотский батя. И интересуется, у меня: — А ты что хочешь?

Плюхаюсь обратно на диван и чешу затылок. Вот ведь ерунда какая. Что попросить-то? Если и так всё есть? А чего нет, всегда можно купить. О-о-о!

— Долг с Вовы за квартиру спишешь!

— Ладно, — легко соглашается.

— Толя-я-я! — вмешивается его друг.

— Что, Петя-я-я!

— Не жульничай... Всё равно узнает...

— О чём? — заинтересовался я.

— Да я на радостях, что Володя при тебе обосновался, уже списал долг! Хотя там и оставались слёзы. Ну, типа премия!

— А я, почему не в курсе? — удивляюсь.

— Это ты у Вовы своего спрашивай, — пожимает плечами.

— Да постеснялся, наверное, сказать, — пояснил дядя Петя. — Он же отказывался. Кое-как убедил. Вот тараканы у человека... — и покачав головой, — я б ему ещё и машину подарил. Лично от себя. Сколько ты крови из нас выпил с этой охраной...

— Вот, точно, — вскакиваю. — Купите Вовке машину. Он же «Беху», служебную, сдал. Вот и смотрит потерянными глазами на мимо проезжающие джипы.

— И, какую машину? — интересуется отец.

— Внедорожник, новый, со всеми наворотами. Чтоб Вова у меня как парень был...

— А не жирно? — в папане проснулся скряга.

— Два охранника, папа, два!

— Тогда три, — решает поторговаться.

— Угу... Я и со мной ещё четверо... на автобусе будем ездить?

— Ладно! Всё равно продуешь! — и мечтательно закатил глаза.

— Так, теперь ты, дядь Петя… — потираю руки.

— А я что? — удивлённо пучит глаза.

— Ну, ты же в споре участвуешь? — упираю руки в бока.

— Тьфу, на тебя, вымогатель. Кирюхе премию в пятикратном размере... Устроит?

— В десятикратном!

— Да, да... И штраф... не уследил, одного отпустил, ещё и вырубили...

— Согласен в пятикратном, но никаких штрафов!

— Замётано! — тут же соглашается со мной.

Вот и отмазал Кирилла... Хи-хи-хи... Самым приятным было то, что разбор моего поведения отложили на потом. А потом — это потом. Вот убедятся, кто тут первый парень на селе, тогда и поговорим!

Глава сорок пятая

В противниках у меня было пять человек, экипаж машины боевой... Хи-хи-хи... Так называемая, группа быстрого реагирования. Конечно, зря ёрничаю, ребята сразу видно серьёзные. Трое габаритами напоминали Вову, такие же огромные! А вот оставшаяся пара особыми размерами не блистала, но менее опасной от этого не становилась. Достаточно вспомнить мелкого Лаки. Ох-хо-хох... Может, я погорячился? Что-то не в форме я, после всех этих больничек. Хотя отступать уже поздно. Нет точно вам говорю, язык мой — враг мой. Кстати о Вове, эта наглая рожа увязалась за мной. Вот типа я ему не доверяю... И он мне докажет... Бла-бла-бла... Короче, участвует в индивидуальном зачёте...

И вот мы всемером стартуем одновременно, по принципу кто успел тот и съел. Полоса позволяет начинать вместе, впереди сетка, а там кто первый залез того и канат. Приготовились! Вперёд!

Ого, ну и рванули же эти мелкие, к сетке оба подскочили раньше нас и успели подняться на треть. Только вот особо спешить смысла не вижу. Физическая форма у меня уже не та, последствия ранения до сих пор сказываются. Но вот навыки... Наверху я оказался первым и, сходу прыгнув на канат, скользнул вниз. Красота! А как проскочил бревно, насаженное на трубу и выскальзывающее из-под ног... Ерунда! Степаныч такое ещё и отработкой (масло отработавшее свой срок и слитое с техники) поливал, чтоб жизнь малиной не казалась!

Про всякие стены, трубы и брёвна лучше промолчу. Бежали мы пять кругов, уже на втором все «амбалы» были в грязи, включая Вову. А что?! Под крутящимся брёвнышком была шикарная грязевая ванна! На третьем туда сверзился один из «мелких». Второй продержался до пятого и всё равно залетел в ямку. Ха-ха-ха... Короче, первым пришёл я, обогнав остальных на три четверти круга. Хорошо, что этого позора не видит Степаныч, а уж про Рогожина вообще молчу… Надо срочно браться за себя! Вторым и третьим были «мелкие». А вот Вовка пришёл предпоследним. М-дя... И за него тоже браться надо! А что? Мне одному в лом, а так хоть необидно… Не один мучаться буду! Хи-хи-хи... Однако, победа.

Потом отправились пострелять. Стреляли стандартной тройкой: оптика, автомат, пистолет. С маленьким нюансом. Оружие можно было выбрать, и выбор был... Твою мать! Сколько тут всего! Мы что воевать собрались?

Постреляли, привыкая к оружию, и понеслось. Сперва стреляли из оптики. Ну что сказать, как и следовало ожидать. На средней дистанции я показал вполне приличный результат, на дальней... в мишень попал и ладно! На сверхдальней... Кхм... А вот Вовка — это да! Элита, мать его! На такое только Хан способен. Да ещё Тунгус мог, пока жив был. Талант! Теперь ясно, чего это папа таких денег не пожалел, для него. С расстояния в семьсот пятьдесят метров попал в спичечный коробок! Из СВД!

А пятёрка оппонентов? Ну, один из «мелких» оказался неплохим снайпером! Не Вова конечно, но тоже молодец. Остальные отстрелялись примерно как я — кто чуть лучше, кто чуть хуже... Но как говорится, оптику я слил.

Взяли в руки автоматы. И тут случился казус, стреляли то из разных стволов, и если тот же Вова везде показывал очень стабильный результат — тупо лучший. То всё, что касалось оружия на базе изделий товарища Калашникова…

Короче умыл я их, пусть и с небольшим отрывом, но когда в ход пошло прочее разнообразие, как нашего, так и зарубежного производства, то результат был весьма непредсказуем. А учитывая многообразие, и то, что из пяти противников, хоть один, но знаком с незнакомым мне абсолютно оружием. То слив был неизбежен. Надо было настаивать, на «калашах» и всё. Но это я так… Если бы настаивал, даже представляю, куда меня послали.

Но и сдаваться этим жуликам не собирался, поэтому напомнил, с чего пошёл спор, и где я видел их экзотическое оружие, мол, не пошёл бы я с ним на дело. Только родной «калаш». Ну, а что? Ничья тоже нормально. Её Вовка предложил, дескать, так-то, если просто взять результаты стрельбы с разного оружия. То как раз у меня и будет паритет с их «мелким снайпером». Так что согласились. Я уже говорил, что Вован свой человек?

И тут дошла очередь до пистолетов. Устраивать марафон, разнокалиберных стволов больше не стали. Каждый просто выбрал себе наиболее подходящее. Стреляли с пятидесяти метров. И тут Вовка не подкачал... ну талант у человека! Девяносто девять из ста! Один из «амбалов» показал весьма приличный результат. Девяносто пять из ста! Молодец! А вот остальные и снайпер, в том числе, выше восьмидесяти двух не поднялись.

А вот я просто красавчик! Да я такой. Скромный. Девяносто девять! Не целясь! Почти очередью! Поспешил, конечно, последнюю пулю слегка увело. Но надо было видеть лица всех присутствующих. И, тогда решил добить их до конца...

Велел принести десяток пустых бутылок, а этого добра на территории базы навалом, взял второй АПБ и сделал несколько пристрелочных выстрелов. Хороший ствол. Ну, нравится мне «Стечкин». Сколько мы вместе с таким же прошли. Отличная машинка и самое главное точная.

Принесли заказанную тару... Быстренько вручил десятку присутствующих пустые бутылки и велел встать позади меня:

— И так, друзья мои. По команде вы все одновременно бросаете снаряды вверх и, естественно, вперёд как можно сильнее. Всем ясно? — и повернувшись к моим «старикам» добавил. — Как вы надеюсь, понимаете, все бутылки полетят с разной скоростью и траекторией, а то, что бросают из-за моей спины, гарантирует неожиданность этой самой траектории... — и, дождавшись утвердительных кивков, продолжил, обращаясь к метателям: — Готовы?

Получив утвердительный ответ, отвернулся, сменил обоймы и, опустив руки, скомандовал:

— На счёт три! Раз! Два! Три!

Из-за спины вылетели мои мишени. Моя маленькая хитрость помогла: так как бросающие среагировали на команду не разом, а с некоторым разрывом то и бутылки полетели с интервалами, давая мне время. Ведь я давно не тренировался, а облажаться не хотелось. Хотя, даже если и промажу по парочке, эффект всё равно будет, но слегка смазанный. А мне хотелось максимума, вот и схитрил.

Задействовав периферийное зрение и зафиксировав цели, открыл огонь. Ай, да я! Ай, да молодец! Талант не пропьёшь! «Спасибо родному командиру за вбитые в меня навыки!» Выстрелы слились в одну очередь и бутылки с весёлым звоном разлетелись на мелкие осколки. Мысленно погладил себя по голове и с довольной улыбкой повернулся к зрителям... О-о-о... Вот это рожи! Ха-ха-ха... Это вам не там, это вы видели, как Егор Милославский стреляет, а если бы увидели в деле старшину Мажора? Эх надо за себя браться, хватит ныть и ссылаться на ранения. Пора приводить в форму травмированное тело.

— Ну как, папаня? Впечатляет? — радостная улыбка во все зубы, уверенно поселилась на моём лице.

Ответом мне был отборный мат... в исполнении папы и дяди Пети! Остальные скромно молчали, но по лицам было видно, что матюгнуться им тоже хочется, но субординация-с…

После того как восторги слегка улеглись, началось совещание на которое меня не позвали. Не очень и хотелось. И так знаю, о чём они там шепчутся. Результаты соревнования по стрельбе неоднозначные: ведь из оптики их снайпер победил, автомат вроде как ничья, а вот из пистолета блеснул я. Но! Бандитов-то уделал, именно из пистолета, а точнее двух? Если вспомнить причину спора… Думаю, готовят какую-то гадость. Я же слегка отошёл от правил, с расстрелом бутылок... Вот и они теперь думают чем удивить! Их-то ничья не устраивает.

Придумали... Я в шоке! Это же надо так облажаться!? Мне предложили метать ножи и всякие предметы для этого не предназначенные! Оказывается один «амбал» мастер по метанию ножей, а второй «мелкий» всякого мусора! Разносторонняя у них команда!

И вот теперь стою и думаю... Как же это они так лопухнулись? Или они думают, что я два года в армии крестиком вышивать учился? Может, я и не лучше их метаю мусор, но не хуже точно!

И так: десяток самых разных ножей, включая столовые, пара вилок, садовые ножницы, обычные портняжные ножницы, две отвёртки разного размера, три монеты разного достоинства. И подлянка от меня: три гнутых гвоздя, тонкая трубка от панцирной кровати (интересно, где её Вова выломал?), монтировка, гнутая отвёртка (подозреваю, кто-то очень удивится, судя по довольной, вредительской физиономии Вовы), штыковая лопата с ручкой и апофеоз — совковая лопата! И непросто совковая, а СОВКОВАЯ! Такой только снег чистить, хотя и металлическая!

Первым заниматься метанием я отказался, типа не моя идея... А дальше началось шоу!

С расстояния в десять метров «амбал» быстро и точно метнул ножи. Молодец конечно, но чего мишень-то так близко? Но естественно возражать не стал, мне же проще будет... Потом, вперёд вышел «мелкий» тот, который не снайпер. И понеслось! Вилки, ножницы, отвёртки и монеты, то есть, то, что приготовил сам... Забил, прям загляденье! А вот дальше началось... хи-хи.

Два из трёх гвоздей ему удалось воткнуть... Один даже в силуэт! Но, всё равно молодец! Трубку тоже смог... Не зря их папа держит! А вот монтировку, естественно... Увы! Гнутую отвёртку, он смог воткнуть где-то в районе паха. Хи-хи... Потом... метнул, как копьё, штыковую лопату. А чего тут думать? Десять метров. Конечно, попал! И тут очередь дошла до БСЛ! Попробовал метнуть. Ага, щаз! С серьёзным лицом предлагаю попробовать ещё раз, потом ещё и ещё... тогда предложил попробовать остальным оппонентам. А вдруг? Народ раззадорился! А мы с Вовой тихонько дохли, глядя на этот цирк...

— Егор, вы чего там ржёте? Вот иди и сам метни, раз такой умный! — начал злиться папа.

— Не-е-ет... гы-гы... я... гы-гы... — пытаюсь сказать хоть что-то, повиснув на Вове. Хотя, он тоже рыдает от смеха. — Я... гы-хлюп... не... ой не могу... я не умею... гы-гы-гы...

Мы валимся на землю и ржём. Батя пытается что-то сказать (матом), но надолго его не хватает и вся толпа начинает заходиться хохотом...

Всё, не могу смеяться, только тихонько поскуливаю, рядом пытается продышаться Вован.

И вот пришедший в себя первым дядя Петя задаёт вопрос:

— А нафига ты её приволок?

— А чего вы меня за лоха-то держите? Типа тут все крутые «спецназеры», а я так, погулять вышел.

Иду на рубеж, поднимаю валяющийся «мусор», выдёргиваю отвёртку и гвозди... И ловко вгоняю их в голову силуэта, монтажкой развалив деревянную мишень пополам!

— Достаточно или ещё и ножички покидать?

— Хватит! — махнул рукой отец. — Ничья?

— Мухлюешь, папа! Ну да ладно, на рукопашке посмотрим...

— Кто мухлюет?

— Ты!

— Ну, ты нахал! Оружия было три вида?

—Три.

— Оптика — мы, пистолеты — ты, автоматы ничья? Всё верно.

— А метание? — возмущаюсь.

— Так это же вне конкурса, — пожимает плечами.

— А если бы я проиграл, то, значит, засчитали бы? — хмурюсь.

— Ну что ты такое говоришь? — фальшиво возмущается этот жулик. — Но давай сделаем так, — батя хитро подмигивает мне. — Короче, полоса припятствий за тобой, здесь ничья, хоть и с нюансами, — вздыхает. — Так что давай так: победишь нашего бойца — всё как договаривались, ну, а если проиграешь — куплю машину, но и охрану приставлю. По рукам?

— Мухлюешь, — возмущённо смотрю на отца. Ну, кто бы сомневался, что попытается всё повернуть к своей выгоде.

— Как скажешь, сын, — пожимает плечами. — Проиграешь это ничья. А значит, договор обнуляется. Но ты ведь так уверен в себе. Так чего боишься тогда? — давит на слабо, ехидно при этом улыбаясь.

— Стоп, — поднимаю руки, — вот не надо здесь устраивать детский сад. Хочешь внести новые условия, мотивируй.

Присутствующие зрители и участники состязания одобрительно зашумели. Кажется, меня начинают потихоньку уважать…

Глава сорок шестая

Да уж, умеет батя мотивировать. И ведь не придраться. Нет, конечно, мухлюет он, я бы даже сказал, делает это в наглую. Но против лома, нет приёма. Хотя с другой стороны, знаю пару десятков приёмчиков, как вырвать этот самый лом и запихнуть в зад. Последнее в боевых навыках не предусмотрено, но это не значит, что нельзя этого делать. Конечно это метафора, если вы не поняли.

— Ну что ж, — неодобрительно хмурится на зрителей, те мгновенно умолкают. — Как пожелаешь, сын. Согласно букве договора, ты должен доказать, что не нуждаешься в охране, а в случае, ничьей… Ты не выиграл, а, значит, ничего не доказал. Хотел пойти тебе на встречу, но ты же самый умный, — ухмыляется. — Так что охрану приставлю, ты можешь возражать, конечно, — разводит руками. — Но и машину покупать тоже не обязан, ты же её не выиграл, — Цыкнув зубом, указывает на меня пальцем: — Не всегда стоит настаивать на своём, сынок.

Отвернувшись, неторопливо отправился в тренажёрный зал. Вот и поговорил с сыночком. А чтоб тот берега не путал, ткнул носом, в это самое. Ладно, папочка. Я не злопамятный, но память у меня хорошая.

По дороге в зал, к нам присоединились Палыч с семейством. Мила тут же подскочила ко мне и пристроилась сбоку, обдав лёгким ароматом дорогого парфюма и запахом разгорячённого тела. Похоже, её уже просветили о происходящем. А может причина в жарких взглядах, бросаемых на её прелестные ножки и другие оголённые части тела, огромным количеством молодых самцов. Ведь уже успела переодеться, стянув с себя джинсы и нацепив то, что она называет юбкой. В общем, выставила на показ всё, что можно, при этом не переходя какую-то ведомую только женщинам черту. До, которой, они вроде как, ещё одеты. Хорошо хоть денёк тёплый.

— Егор, Егор, а, правда, что вы сейчас драться будете? А, правда... Бла-бла-бла... — иду и киваю, думая о своём.

В спортзале, Вова тут же оттеснил Милу и принялся продувать мне уши:

— Анатолич, ты главное не спеши! Андрюха парень сильный и резкий, но надолго его не хватит...

— Какой Андрюха, Вова? Ты чего лопочешь?

— Блин! Ты вообще, где был? Против тебя Андрюху ставят, вон того, — показывает пальцем на одного из «амбалов». — Он парень серьёзный, чуть зевнёшь, заломает!

— С чего бы? — с сомнением смотрю на оппонента. — Факт, не здоровей меня! Ну, может на пару килограмм тяжелее. Что тоже не факт!

— Анатолич, ты слушай, а! Если вцепится, пиши пропало. Держи дистанцию, в ближний бой не лезь!

— Вова, отстань! Не дуй в уши!

— Ну, Анатолич, — с тоской в голосе продолжает вещать, — с ним же эффект неожиданности, как со мной, не сработает...

— Ах вот как мы заговорили! Типа если бы ты знал, что я могу дать сдачи, то ты бы меня урыл? Да?

— Анато-о-олич!

Вовка, когда теряется, такой забавный. Хи-хи-хи... Сделав серьёзное лицо, говорю:

— Уйди противный! — и манерно отталкиваю его рукой.

Удивлённо смотрит на меня. Расплывается в улыбке и начинает хихикать:

— Не злишься?

— Злюсь, — киваю с серьёзной миной.

— Ну, извини, глупость ляпнул, — покаянно склоняет голову.

— Э нет, брат! После боя извинишься!

Тяжело вздыхает:

— Значит, злишься?

— Нет, — трясу головой, — но после боя извинишься, — подмигиваю.

— Тьфу! Ну что за человек?! — хватается за голову.

А это что такое? Шлем, перчатки... ну, я так не играю! На мои попытки возмутиться, получил отлуп от бати:

— Что тебе не нравится?

— Да вот это всё, — тыкаю пальцем в реквизит.

— Угу, чтоб тебе мозги стряхнули? Или зубы выбили? — качает головой.

Мля-я-ять! Как это меня всё достало! Детский сад. Ну, держитесь, кто не спрятался, я не виноват. Даже если выиграю, мне это ничего не даст. Папа как относился ко мне, как к ребёнку, так и будет. Значит надо удивить, а ещё лучше напугать. Хотя нет! Парней жалко. Они-то не виноваты, что у папы включился режим: «Наседка кудахтающая, боящаяся за своего цыплёнка и рискующая задавить его своим телом, зажав в углу». Так что будем удивлять. Хорошо хоть перчатки не боксёрские! А то и так лишили большинства приёмов, а в полуоткрытых перчатках хоть захват можно сделать. Хотя нафига мне это?

Короче, пришлось ретироваться и готовиться к бою. Вова начал бинтовать мне руки. Ну, не умею я, Рогожин всегда говорил, что в перчатках не научишься контролировать удар, а самое главное, нет боли — нет навыка!

Скосив глаза, смотрю на Милу, которая тут же радостно улыбается и показывает большой палец и, подмигнув мне, вздыхает полной грудью. Видимо, чтоб не забывал, какая награда ждет героя. Эх, хороша, чертовка! Э, стоп! Что-то я возбуждаться начал. А это совсем не к месту. Хорош я буду на ринге со стояком.

Первым делом самолёты, точнее мордобой. Радует только одно, в случае ошибки, есть кому исправлять, вон аж три медика с чемоданами и каталкой. Что в принципе правильно — подстраховка не помешает!

Вышли на татами. Дядя Петя, решивший поиграть в рефери, встал между мной и Андреем.

— Ну что, готовы?

Киваем — с каппой во рту не слишком-то поговоришь.

— Начали!

Поднимаю руки перед собой, жду. Андрей, усмехнувшись, слегка подпрыгивает, и делает переворот через себя. Красуется! Смотри-ка, и от Милки есть польза. Хрясь! А вот не надо выпускать противника из виду. Или он думал, что два метра между нами это много? Но меня же достали. Вот и прописал ему ногой по тыковке. И повернувшись к отцу, говорю:

— Давайте следующего!

— А нужно? — недовольный отец чешет затылок. — Ты выиграл.

— Надо, папа, надо! Ты ведь думаешь, что это парень облажался? А это не так!

В это время медики уже осмотрели Андрея и аккуратно погрузили на каталку.

— Что с ним? — обеспокоился дядя Петя.

— Нокаут! Полежит чуток и в себя придёт!

Дядя Петя задумчиво покачал головой:

— Так ребята, экипируйтесь и вчетвером на татами! — и махнул рукой моим противникам. — В режиме нон-стоп.

— Петя, ты что охренел? — взвился батя.

— Спокойно, Толя, — дядь Петя берёт отца за плечо, — глаза разуй и прекрати дурить. В конце концов, Егор правильно всё сказал.

Папа нахмурившись задумался, потом хмыкнув, посмотрел на меня:

— В этом что-то есть, — и, хлопнув в ладоши, скомандовал: — Так, вы четверо вперёд, все разом, — и уже мне. — Ну давай, сынок, покажи мастерство.

Ого, что такое? Против меня выходят четверо крепких ребят. Отец неожиданно поверил в меня? До такой степени? Скорее, решил в очередной раз смухлевать. Человек скотинка живучая, да и противники не дети. Ну, помнут меня немного. Достаточно сбить с ног да пнуть пару раз и всё, можно останавливать бой, и охать о том что: «Ну как же так. Вот видишь, а если к тебе вот так же четверо подойдут, а ты без охраны».

А ведь это идиотизм! Кто-нибудь может пострадать. Если с одним противником можно не напрягаться, то четверо крутых бойцов это перебор. Рефлексы-то никуда не денешь, а значит, ребята могут серьёзно пострадать. И, чтоб этого избежать, придётся сдерживаться, а это половина дороги к проигрышу.

Да уж, неловкое положение. Если сейчас в отказ пойду, то батя, конечно, всё остановит. И даже похвалит, мол, молодец, понял, что не справлюсь и отступил. Хотя сам и настаивал. Что? Хотел по очереди? Разве? А мы вот поняли, что всех сразу хотел. Короче, ничего я никому не докажу, а вот батя этот момент потом не раз ещё использует. Да уж. Как не крути, а будь отец мямлей или дураком, не стал бы тем, кем является.

Начинают окружать, сходясь всё ближе, чтоб лишить меня манёвра. Стою, опустив руки, и жду. Вот один из «амбалов» оказывается за моей спиной, исчезнув из поля зрения. Ну, это он так думает, в том состоянии, в котором нахожусь я, это не имеет значения.

Удар! Смещаясь в сторону, пропускаю ногу слева от себя и, перехватив её, перенаправляю в голову противника, стоящего с той же стороны. Весь фокус в том, что ускоряясь не просто контролировать силу ударов, поэтому пользуюсь чужими, лишь меняя их направление. Оба падают: один получив мощный удар в голову, а второй потеряв равновесие и получив лёгкое растяжение в паху.

Передо мной двое «мелких». Смещаюсь вправо, стремясь поставить парней в одну линию. Противник атакует, стараясь попасть в голову. Перехватываю его руку, продолжая её движение, разворачиваю оппонента к себе спиной. Толчок на второго, но тот успевает среагировать, смещаясь в сторону, чтоб пропустить снаряд в виде коллеги мимо себя. Вот только в момент толчка, подсекаю ногу первого, и вместо пробежки он летит на пол. Бум-с!

Остался последний. Всё-таки парень профи и пока я не обрёл равновесие, атакует. Только я не собираюсь ставить ногу на землю и сразу падаю, пропуская его удар над собой и подсекая опорную ногу. Бум-с! Поднимаюсь перекатом, оказываясь в стороне от них. И, подняв руки, говорю:

— Стоп!

Конечно, парни все в сознании и никто особо не пострадал. Так несколько ушибов и растяжений. И, казалось бы, что ничего не ясно. Но здесь профессионалы. Всем и так всё понятно! Не просто так ведь делал все эти лишние движения. Парни оказались неожиданно медленными для меня, и закончить всё можно было за пару секунд. Вместо пяти, затраченных. Но зачем? А тут вон, как красиво полетали!

— Я думаю, продолжать не надо?

— Конечно! — дядя Петя улыбается. — Это было круто, мой мальчик!

Поворачиваюсь к отцу. Тот стоит с серьёзным лицом и смотрит на меня.

— Ну, чего опять не так? — зло сдёргиваю с рук перчатки.

Батя никак не реагирует и продолжает смотреть на меня. Всё начинаю нервничать. Сейчас опять будет орать. Но вместо этого его губы расплываются в улыбке:

— Володя! Ты знаешь, что, только что, твой шеф тебе машину выиграл? А мне совсем не жалко! Петя, у нас есть джип бронированный или заказывать надо? Один, хрен, они будут на этой машине рассекать. «Хаммер?» Ну, пусть будет «Хаммер». Знаешь, сын, я горжусь тобой! И все претензии снимаю. Но нам надо серьёзно поговорить. А пока иди сюда, обниму!

Глава сорок седьмая

Отец вместе с дядей Петей рвались поговорить со мной, но у меня были другие планы. Сославшись на то, что мне надо помыться, предложил поговорить во время ужина. И подхватив Милу под ручку, пошёл провожать её до номера. Палыч с женой тоже собрались идти, но папа попросил их задержаться...

Да уж, батя молодец, сразу всё просёк! Ну что я могу поделать? Такая встряска, нервное напряжение и полуодетая девушка перед глазами! Короче, очень рассчитывал помыться и вволю потискать прелести Милы. Только вот этому прекрасному плану сбыться было не суждено! Ибо у девушки были свои резоны. Стоило нам зайти в мой номер, как она судорожно начала стягивать с меня одежду:

— Милославский, шевелись, давай! Что как неживой?

— Солнышко, дай хоть в душ схожу, — с улыбкой пытаюсь её отодвинуть.

— Ага! А я как дура ждать должна? — возмущённо блестит глазами. — Или сейчас, или иди мойся хоть до вечера!

Вот всегда знал, что она маньячка! Сексуальная-я-я! В том смысле, что Милка просто суперсекси.

— А вот фиг тебе, — и швырнув её на кровать, навалился сверху...

Я-то думал, предыдущей ночью из меня выжали все соки, но нет. Сил было хоть отбавляй. А может причина в другом? Ведь секс для меня не то же самое, что для обычного человека. Вы же помните, что я могу ощущать сильные эмоции? Вот-вот! А эмоции женщины во время секса, а особенно в момент кульминации — слабыми никак не назовёшь. Так что усталость просто смывается, этой горячей волной.

Надеюсь, вы теперь лучше поймёте мои желания и потребности!? Это как прыжок с парашютом, когда восторг переполняет тебя, ветер бьёт в лицо и сердце готово выпрыгнуть из груди. И хочется делать это снова и снова! Кстати, а ведь я уже здоров. Надо обязательно пробить ситуацию и прыгнуть с парашютом. Полетать!

Угомонились мы только часика через полтора. Сходив в душ, под ручку отправились на обед. Зайдя в столовую, обнаружили, что все в сборе. Папа, дядя Петя, Палыч и Анна Ильинична сидели за большим столом и о чём-то беседовали, ожидая нас.

— Мила, ты где была? Я заходила в твой номер, а тебя нет! — возмущённо поинтересовалась у девушки мать и тут же поморщилась.

Видимо Палыч пнул её под столом. Так как тут же прошипел:

— Мать, не позорь меня. Видишь, дети марки клеили!?

— Какие марки? — Анна Ильинична удивлённо уставилась на мужа.

— Тьфу, ты, — в сердцах бросает Палыч, — разнообразные, — и, кажется, опять пинает её под столом.

— Да-да, конечно, марки... — прошептала супруга и о чём-то мечтательно задумалась. И я догадываюсь о чём! Вот только не надо строить планы на мой счёт. Я ещё молодой, мне ещё рано жениться.

— Садитесь, давайте, — машет рукой отец, пряча улыбку.

— Кстати, папа, а почему охрана пиво хлещет? — в зале было довольно много крепких ребят потягивающих пивко. — Ну, с моими противниками понятно, стресс снимают, а остальные?

— Ах, эти... — отмахивается. — Да они не на работе. Мы просто ребят с собой прихватили для надёжности, а так они ещё вчера должны были отдыхать приехать. А те, что работают, вон видишь, сок пьют, — и действительно, за двумя соседними столиками сидели серьёзные парни, не употребляющие спиртное.

— Ясно, — киваю. — И часто вы их отдыхать отправляете?

— По-разному, — пожимает плечами дядь Петя, — кого чаще кого реже. Но дня три-четыре в месяц обязательно. Профилактика нервных срывов! Алкоголь, сауны, бассейн, ванны там с солями ну и массаж.

Кхе-кхе... Поперхнулся Палыч, Анна Ильинична начала заботливо хлопать его по спине:

— Сереженька, что с тобой?

— Всё в порядке, милая, — сипит, — что-то в горле запершило.

— Действительно, пора бы выпить и закусить, — соглашается отец, едва улыбаясь.

Вот так и сидим, болтая о пустяках. Действительно, не обсуждать же серьёзные проблемы при женщинах. Потягивая тихонько пиво, стал наблюдать за залом. Вот Вовка что-то доказывает поверженному мной Андрею, причём тот вовсе не выглядит расстроенным. Остальные тоже о чём-то переговариваются, но веселья не наблюдается. Наверное, парней напрягает присутствие большого начальства?

Но вот Вова отстал от Андрея, встал и пошёл к нам.

— Анатолий Анатольевич, вы не будете против, если мы тут немного попоём? У нас некоторые парни, весьма недурственно поют и играют!

— Да ради бога, Вова. Хоть развлечёмся, — тут же даёт согласие батя.

И начался импровизированный концерт. Действительно нашлись ребята, которые вполне прилично пели. В репертуаре в основном были армейские песни, так что слушал я с удовольствием. Отвлекаясь лишь на заигрывания с Милой. А что? Впереди ночь, так что нельзя пускать процесс на самотёк! Хи-хи-хи...

И вдруг что-то царапнуло сознание, на сцене сидел один из моих противников. «Амбал» имени, которого, я так и не удосужился узнать. И пел песню, с до боли знакомыми словами:

Жизни миг среди грохота взрывов, Смерти дыхание сушит глаза. Если погибну один, то не страшно, Лишь бы дышали друзья. Солнечный жар иссушает мне кожу, Ярости пот заливает глаза. Последний глоток разделили с сержантом, Не страшно, я крови напьюся из горла врага. Держись братуха, мы не сдохнем, Десантник как стальной клинок. Плевать, что кончились патроны, Щас в рукопашную пойдём. Десантный нож — клинок из стали, Мы породнились с ним в бою. Напейся крови! Я хмелею. Не страшно! Водкой похмелюсь. Последний патрон и вокруг тишина И голос «шакала»: «Сдавайтесь!» Сержант мой, с улыбкою вытащил нож, «Ну что, брат, умоемся кровью?» Я, сплюнув тягучей, как битум слюной, Ответил: «Конечно!» И вытянул нож. Вдруг крик командира: «Ребятки, вперёд! Отличный же день, чтобы сдохнуть!» Держись братуха, мы не сдохнем, Десантник как стальной клинок. Плевать, что кончились патроны, Щас в рукопашную пойдём. Десантный нож — клинок из стали, Мы породнились с ним бою. Напейся крови! Я хмелею. Не страшно! Водкой похмелюсь. Нас было одиннадцать, выжило восемь, Пусть прокляты будут «шакалы». Так больно когда погибают друзья Частицу меня, забирая с собою. Вот рядом, сержант, улыбаясь, сидит, Весь густо заляпанный кровью. «Мы им отомстили!» он мне говорит, «А парни, нас, в небе дождутся». Держись братуха, мы не сдохнем, Десантник как стальной клинок. Плевать, что кончились патроны, Щас в рукопашную пойдём. Десантный нож — клинок из стали, Мы породнились с ним в бою. Напейся крови! Я хмелею. Не страшно! Водкой похмелюсь.

Мля-я-ять! Я слышал эту песню в госпитале, её пел мой друг Санька! Горло перехватывает спазм, и на меня накатывают воспоминания…

Глава сорок восьмая

Это произошло на следующий день, после того как Степаныч и Васильев привезли нам страшное известие о том, что Вовка умер. Лаки взяв стул, поставил его посреди нашей общей палаты, попросил Пепла подать гитару, привезенную Степанычем вместе с остальными вещами и убрать костыли.

— Как вы знаете, братва, певец из меня так себе, — тяжело вздохнув, выбивает пальцами дробь, по лакированной поверхности инструмента.

— Не прибедняйся, — качаю головой. — Давай, братка, понятно же, что ты не просто так весь прошлый день молчал и в стену пялился…

Кивнув, Сашка ударил по струнам. Именно тогда, я впервые услышал рвущие душу слова этой песни. Сказать, что мы не остались равнодушными, это не верно. Это был, как крутой раствор соли, на свежие ещё даже не подёрнувшиеся корочкой раны. Лаки пел с закрытыми глазами и дёргающимся голосом, а сквозь сжатые веки бежали слёзы.

Не только у него, у меня, у остальных парней и у сгрудившихся в дверях слушателей из представителей медперсонала и таких же как мы пациентов, сбежавшихся на голос. С последними звуками аккордов наступила тишина, нарушаемая только, всхлипыванием женской части слушателей.

— Мощно, — раздался от дверей голос старлея из соседней палаты, встречались с ним в курилке. — Спасибо, братишка, за песню такую, — прижимает ладонь тыльной стороной к глазу и резко дёргает головой. Убрал слезу. — Я запомню, увезу в часть. Вы ведь живая легенда ВДВ, парни. Богатыри. И песня эта — ваша былина.

— Хорошо сказал, — раздался голос Степаныча, стоявшего в задних рядах. — Вот только богатырь этот, старшину своего в сержанты разжаловал. Нехорошо, — и протолкнувшись сквозь зрителей, уточнил: — Или ты кого другого в виду имел?

— Да нет, Мажора, — вздыхает Лаки, — рифма у меня на старшину не шла. Но, конечно, надо подумать и переделать…

— Отставить, — смотрю Сашке в глаза, — не надо, брат. Иначе это будет другая песня. Ты лучше спой ту первую, которая, про Ваньку. Пусть тоже запомнят…

Сашка кивает и, проведя пальцем по струнам, запел:

У могильной плиты, на потёртой скамье, Грустный парень сидит и вздыхает. Он почти что седой, хоть и сам молодой Слёзы скорби с лица вытирает. Что ты плачешь пацан молодой, Или кто-то близкий, родной под могильной землёй? Мать любимая или отец, Дорогая сестра или брат сорванец? Да! Ответил боец молодой, Близкий, родной человек под холодной землёй. Я его никогда не любил, Он и в детстве всегда меня бил, Но пришлося нам вместе служить, На не нужной войне рядом быть. Он и здесь меня задирал, А потом между мною и смертью он встал. В этот проклятый день, в бой мы рядом пошли, Автоматы в руках, тяжкий груз на душе. Грохот взрывов и посвисты пуль, Это наша судьба и с неё не свернуть. Грохот взрывов и посвисты пуль, Это наша судьба и с неё не свернуть. Сквозь прицел меня враг отыскал, И свинцовую смерть в грудь мне послал. Он увидел её и собой заслонил, Жертву крови за жизнь заплатил. Он увидел её и собой заслонил, Жертву крови за жизнь заплатил. У меня на руках умирал, Лишь одно я ему повторял: Я тебя никогда не любил. Помнишь в детстве всегда меня бил? Но пришлося нам вместе служить, На не нужной войне рядом быть. Ты и здесь меня задирал, А теперь между мною и смертью ты встал. Ты и здесь меня задирал, А теперь между мною и смертью ты встал.

Допев вторую песню, исполнитель собрался сесть за свой стол, но я окликнул его и попросил подойти. Вблизи стало понятно что это тот, которому прилетело ногой его же компаньона. О чём свидетельствовал фингал под глазом. Остановившись возле стола, парень слегка смущённо смотрит на меня:

— Звали, Егор Анатолич?

Встав протягиваю руку для пожатия, затем слегка хлопнув по плечу, говорю:

— Звал, звал. Возьми стул и садись. Поговорить надо.

С вопросом смотрит на дядю Петю. Тот, вздохнув, командует:

— Что смотришь? Садись, давай!

Берёт пустой стул и присаживается справа от меня, слева сидит Мила.

— Как зовут-то тебя?

— Костя.

— Скажи мне, Костя, откуда ты знаешь эти песни? — смотрю в глаза.

Вопросительно смотрит на своего начальника — дядю Петю. Тот, направив на него вилку с насаженным куском мяса, поинтересовался:

— Что-то секретное?

— Да нет, — пожимает плечами Костя.

— Тогда не тяни кота за интимности. Рассказывай!

Костя поёрзал на стуле, тяжело вздохнул...

— Ты не волнуйся, — слегка толкаю его в плечо, — они только с виду такие, но если их регулярно кормить, то вполне ничего такие дядьки...

Папа и дядя Петя только фыркнули, пытаясь не засмеяться, а вот Мила не сдержалась, но под строгим взглядом своего отца тут же успокоилась... Костя слабо улыбнулся и начал:

— Я недавно по делам в Красноярск летал. Вот… А у меня там родители живут, я же красноярец. Приехал, значит, а там брат, двоюродный — Санька. Вот… Дембельнулся он! Ага… Награды у него! Во-о-от… И с палочкой ходит. Ранили его. Вот он и спел песню, то есть обе... Говорит в том бою его и покалечило! — помолчал. — А вторая это тоже про него, я даже парня того, что погиб знаю. Вот… Всё вроде!

— Да, Костя, ты поэт, — развожу руками. — Партизан на допросе, — вздыхаю. — Я б даже сказал: «птица Говорун»!

Парень потупил взгляд:

— Ну, а что ещё? Вроде всё?

— Ладно, — отмахиваюсь, — суть понятна. Ты мне вот что скажи: чем твой брат сейчас занимается, как здоровье, работу нашёл или нет? Ну не томи, говори.

— Простите, Егор Анатолич, а вам зачем? — смотрит мне в глаза, с лёгким недоумением во взгляде.

Судорожно сглотнув, хватаю его за затылок и, прижавшись лбом к его лбу, выдыхаю:

— Парня которого ты знал, Ванькой звали, ух как они с Сашкой люто дружили, — усмехаюсь, — а вот сержант из песни это я. Понимаешь, я, — хватаю со стола бутылку коньяка, наливаю в бокал и залпом опрокидываю в себя, не чувствуя вкуса. А он смотрит на меня, большими глазами, и улыбается. — Чего смешного? — спрашиваю, пытаясь продышаться. А вокруг немая сцена: смотрят как... не знаю на кого.

— Егор, сынок, а почему ты ничего не рассказывал? — папа смотрит на меня каким-то странным взглядом.

— Думаешь, мне хочется об этом рассказывать? — мотаю головой.

— Думаю, нет, — кивает, — ладно, потом об этом. А сейчас, Костя, расскажи моему сыну всё, что он хочет знать!

— Я не смеюсь, Егор Анатолич, — улыбается Костя, отвечая на ранее заданный вопрос. — Я удивляюсь!

— Чему же? — в непонимании смотрю на него.

— Как мир тесен... Сашка ведь говорил, как вас зовут, только я представить не мог, о каком Егоре речь. Спасибо вам за брата, ведь вы ему не раз жизнь спасали.

— Нет, Костя, не так всё просто, — качаю головой, — мы с твоим братом крепко повязаны. Так что считать, кто кому обязан — неблагодарное дело! Пойдём-ка лучше ко мне, посидим. Расскажешь, как он там. Надеюсь, не откажешься пообщаться с боевым товарищем своего брата?

— С огромным удовольствием! — искренне улыбается. — Я только мужиков предупрежу, чтоб не потеряли!

— Стоп! — вмешался отец. — Я тоже хочу послушать.

— Папа!

— Егор! — стучит пальцем по столу. — Или я присутствую, или Костя ничего не скажет!

— Зачем тебе это? — недоумеваю.

— За надом! Или ты против, что твой отец начал интересоваться твоей жизнью?

— Да ты постоянно в мою жизнь лезешь, — возмущаюсь.

— Неправда!

— Правда!

— Егор, послушай, — примирительно начал отец, — а если твоему другу помочь надо? А я послушаю, проникнусь... — хитро прищурившись, откинулся на спинку стула.

— Это шантаж!

— Учись, пока я жив! — хохотнул батя.

Смотрю на Костю, но тот, вздохнув, пожимает плечами. Ну, понятно, обложили. И ведь прав отец, у Сани могут быть проблемы. Со слов Кости ясно, что пока он ещё хромает. Странно, а ведь говорили, что скоро бегать будет? Значит, и с работой могут быть заморочки? Ладно, пусть отец послушает, а надо будет, я ещё чего расскажу... Батя, в принципе, мужик правильный и желание помочь боевому товарищу оценит. И если захочет, то разрулит любые проблемы, щелчком пальцев... Главное, чтоб за блажь не посчитал. Решено!

В номер к отцу мы отправились впятером: я, Костя, дядя Петя, отец и Вова. Ну, куда же без Вована? Правда с нами ещё рвалась Мила, но это явно было перебором!

Пришли. Батя велел Косте расслабиться и даже предложил выпить. Но парень предпочёл сок, мотивируя тем, что ему уже хватит.

И начал рассказ, вот только в том виде, что поведал брат моего друга, он никуда не годится. Поэтому дополню его тем, что мне поведал, значительно позднее, сам Лаки, вместе с моими догадками и предположениями. Если где и ошибусь, то, думаю, ненамного!

Глава сорок девятая

Сойдя с поезда в родном городе и, слегка прихрамывая на левую ногу, Саня отправился к автобусной остановке. Но, добравшись до неё, передумал, ехать-то через весь город, а домой попасть хотелось, как можно быстрее! Так что решил поймать такси. Через пять минут, договорившись с частником, ехал домой. Не обращая внимания на болтливого таксиста, Сашка глазел по сторонам, пытаясь понять, насколько изменился город. Если не считать различных рекламных щитов, то всё, вроде как, осталось по-прежнему. А вот и родной микрорайон!

Поднявшись по лестнице на пятый этаж, причём последние пролёты дались с явным трудом — начала побаливать нога. Позвонил в двери, которые долго никто не открывал. Что поделаешь: утро субботы, а на часах восемь утра! Когда и через десять минут никто не открыл дверь, появились подозрения, а не на даче ли все? Но на всякий случай, Саня начал звонить к соседям. Через пару минут послышались шаги, и дверь отворилась. Перед ним стояла невысокая, стройная брюнетка, кутавшаяся в банный халат и при этом заспанная и взлохмаченная.

— Почему не спрашиваешь, кто там?

— Вам кого? — глаза девушки были полузакрыты, и просыпаться она категорически не желала. Интересно почему? В душе шевельнулась ревность. Не услышав ответа Лида, предприняв героическое усилие, открыла глаза:

— Сашка! — распрощавшись с остатками сна, бросилась на шею такого долгожданного и любимого мужа! И покрывая его лицо торопливыми поцелуями, шептала: — Сашенька, миленький, вернулся! Наконец-то! Я так ждала! Любимый мой, единственный!

А он стоял, прижимая её к себе, и тоже шептал какие-то глупости.

Наконец-то оторвавшись от мужа, Лида потащила его в квартиру:

— Ты кушать хочешь?

— Нет. Я в поезде перекусил.

— Зря! Мама вчера такой борщ сварила, язык проглотишь!

— Ну, если так... тогда давай!

— Я сейчас разогрею, — девушка заметалась по кухне, — ты пока умойся.

— Хорошо. А где родители?

— Все на даче — вчера уехали, и твои, и мои. А я на хозяйстве. Вчера вот, обои в нашей комнате клеила. До пяти утра! К твоему приезду хотела сделать, но, как видишь, не успела, — и огорчённо шмыгнула носиком.

— Ничего, вместе доклеим, — тепло улыбнулся Санек. — Родителям позвонишь?

— Конечно. Иди, умывайся!

— Хорошо, — и развернувшись, отправился в душ.

Помывшись и почистив зубы, обмотался полотенцем и пошёл на кухню. Лида уже собрала на стол, серьёзно облегчив холодильник. Вот только мыслей о еде не было, их заменили другие, куда более приземлённые. От резких метаний, халат на груди девушки, слегка разошёлся в стороны, обнажая соблазнительную грудь.

— Любимая, — шёпотом выдохнул Саня.

— Да! Что? — смахнув упавшую на глаза чёлку, улыбнулась.

— Ты такая красивая!

— А ты что забыл уже? — засмеялась, хитро улыбаясь, и показала язык.

— Забыл! — и, внезапно охрипшим голосом, добавил: — Надо бы ревизию провести!

— Ну, наконец-то! — озорно улыбаясь, упёрла руки в бока, ещё больше оголяя грудь. — А то без ревизора, всё паутиной...

Но договорить ей Саня не дал...

Покинуть гостеприимную постель пришлось через три часа, когда приехали родители. Все четверо. Всё-таки хорошо, когда родственники дружат: в данном случае ещё и живут в соседних квартирах и даже дачи стоят рядом. А после того, как породнились, дружба только окрепла, и теперь Сашку тискали — две мамы и два папы. Мечтающие в ближайшем будущем стать бабушками и дедушками, что было абсолютно ясно — по радостным подколкам и рекомендациям стараться лучше. Ведь догадаться, чем занималась молодёжь, было совсем не трудно. Саня в халате, в котором его встречала супруга, и если девушка смотрелась в нём очень прилично, то на плечистом парне он еле помещался и смотрелся довольно комично. И Лида вроде бы одевшая какой-то сарафан, но при этом выглядевшая весьма помято и очень счастливо!

Естественно путь лежал за стол, который был организован тут же — в большой комнате, так как в квартире, где жили родители Сани, проводился вялотекущий ремонт. Как уже говорилось, его хотели завершить к его приезду, но учитывая то, что событие это состоялось почти на месяц раньше, до окончания было ещё далеко.

Запасливая родня, несмотря на спешку, проложила свой путь через магазин... И теперь стол заполнялся разными деликатесами и спиртным. Ну, куда без него? А пока готовился праздник, Сашка пытался найти хоть что-нибудь из одежды. И пришёл к неутешительным выводам: кроме нижнего белья есть только форма! Ибо ничего из старых запасов на него не лезло, а то, что предложил тесть, было велико! «Да и чёрт с ним!» — решил Саня — «Два года ходил и ещё похожу...» И пошёл переодеваться.

Когда же вышел к накрытому столу, наступила мёртвая тишина!

— Серёга! А сын-то у тебя геройский! — выдохнул тесть, уставившись на Санину грудь, где скромно висели награды.

— Да-а-а... И зять у тебя тоже! — усмехнулся отец и с уважением в голосе продолжил: — Это где ж ты, сынок, нахватать-то успел?

— Где я только не был... — с грустью произнёс Сашка и, опережая вопросы, добавил: — А не говорил, потому что волновать не хотел. Живой и ладно!

— И действительно! — поддержал тесть. — А то совсем бы бабы извелись! Давайте выпьем за героя!

— Вот за что я тебя, Витек, уважаю, — потёр руки отец, — это за умение правильно мыслить. Наливай!

Мать с тёщей решили было узнать подробности, но были остановлены своими мужьями, ибо нельзя говорить под руку! И только Лида сидела, уставившись пустыми глазами в тарелку и, кусала губы... Она-то видела мужа без одежды и только сейчас поняла, что могла потерять его!

— Доча, ты чего смурная такая? — поинтересовалась тёща. — Муж из армии пришёл, а ты грустишь. Радоваться надо!

— Мама, а почему никто не спросит, почему он раньше вернулся? — девушка обвела всех присутствующих наполненным болью взглядом.

— Действительно почему? — отец поставил на стол наполненную водкой стопку. И посмотрел на Сашку в ожидании ответа.

— Немного ранили меня. Вот и комиссовали, — пожал плечами тот.

— Немного!? — взвилась Лида. — Ты чего врёшь!

— Не кричи. Ладно, пусть не немного, — слегка смутился Саня, — пусть сильно. Но я живой! Я вернулся!

— А мог не вернуться! — ахнула мама.

— Мог, — опустив голову, согласился Санек.

— Но почему ты нам ничего не сказал?

— Потому! — сказал, обводя взглядом этих дорогих ему людей. — Что бы это изменило? А? А вы бы тут с ума сходили. Меньше знаешь — крепче спишь!

Мужчины с пониманием покивали: правильно, зачем лишний раз нервы женские трепать, и так постоянно волновались — как там Саша? А вот у женской половины было своё мнение, и на него посыпались упрёки и обвинения. Слушая их, Саня потихоньку закипал, в конце концов, не выдержав, рявкнул:

— Хватит! Я не хотел, чтоб вы тут с ума посходили!

— Ты не имел права решать за нас! — сказала Лида.

— Мы имели право знать! — поддержала тёща.

— У многих сыновья воевали и ничего. Не сошли с ума! — добавила мама. — Чем мы хуже?

— Правда? И после того, как Ваньку похоронили?

— А ты откуда про Ваню знаешь? — удивилась Лида. — Мы тебе не писали об этом!

Саня прикрыл глаза, пытаясь потушить вспыхнувшую где-то внутри боль:

— Он у меня на руках умер...

— Как?

— Почему?

— Вы что вместе служили? — наконец-то понял отец.

— Да, — грустно сказал Санек. — А ведь он вместо меня умер…

— Как это? — ахнула мать.

— Вот так... закрыл собой...

Закончив рассказ, Саша разлил по стопкам водку и все молча помянули Ваню. Отец задумчиво посмотрел на пустую тару и сказал:

— А ведь говорили, что Ванька подвиг совершил. И даже медаль потом матери вручили. А был бандит бандитом. М-да, — встав, пошёл к выходу, — я сейчас.

Вернулся отец минут через десять и положил на стол медаль «За отвагу»:

— Ванькина, — вздохнув, — потёр глаза. Мать его пропила, аккурат перед тем как представиться. Траванулась. А я выкупил у самогонщика. Я с батей-то Ванькиным дружил, пока он жив был. Вот и выкупил. Как сердцем чуял, что медалька-то это не простая, — и, кинув взгляд на жену, укорил, — а ты пилила меня за это. А оно вишь, как вышло-то?

Стоит ли говорить, что Сашка жадно сжимал в руках медаль погибшего друга и плакал, прижимая её к груди?

Глава пятидесятая

Но ведь вас, наверное, интересует, почему же когда приехал Костя, Саша ходил с палочкой? Ведь приехав домой, он вполне хорошо передвигался, не пользуясь дополнительными приспособлениями. Всё очень просто, он съездил на рыбалку!

Саня, его отец и тесть собрались половить рыбку и рванули к родне на север. Там же, хорошо отметив приезд и благополучный дембель, легли спать, а вот с утра... Слегка похмелившись, загрузились в лодку, принадлежавшую брату тестя, рванули за добычей! Хозяин лодки, дядя Стёпа, обещал показать такие места-а-а!!!

Через полчаса плавания слегка «уставшие» рыбаки, выбрались на берег. Да! Места здесь действительно красивые, а от воздуха кружится голова! Вдыхая полной грудью, Саня жалел только об одном, что рядом нет его лучшего друга — Егора. Он-то, наверняка, никогда такой красоты не видел. Вот где они только не побывали, даже заграницей и то были, но нигде нет такой первозданной красоты. Нет ничего красивей Енисея! И ещё раз: глубоко, до боли в груди, вздохнув, отправился помогать выгружать лодку.

Минут двадцать ушло на выгрузку поклажи, ещё два часа на установку палатки... Недаром люди говорят, что правильно похмелиться целая наука. И вот, наконец-то, палатка установлена. Ура! Но что это? При ближайшем осмотре стало ясно, что старая армейская палатка поставлена вверх ногами... Посовещались, почесали головы и решили это дело исправить и вот наконец-то жильё готово!

К этому моменту все уже довольно сильно проголодались, но было решено, полноценный обед отложить, пока не сварится уха. Правда, предварительно слегка заморив червячка. А то пока ещё рыбы наловят? Слегка «перекусив», пошли доставать сети и удочки... Ага! Щаз!!! Кому это на рыбалке нужны снасти? Вот и наша доблестная четвёрка, благополучно забыла всё дома! Конечно, какой-нибудь иностранец впал бы в уныние, но Русский человек не таков. Водку не забыли? А в морду за такой вопрос? Это же не удочки!!!

— Спокойно, мужики, — маленький, кругленький, напоминающий колобка, дядя Стёпа, воздел в небеса указательный палец, — не в первой! Счас! Где-то тут, в носу, запас лески и крючков, — и полез в лодку.

— А наживка? — поинтересовался мудрый тесть.

— Спокуха, Витя! Колбаса тоже мясо!

— А будет клевать?

— Спокуха! Не в первой!

Покопавшись в носовом отсеке, достал пару катушек лески и немаленький запас крючков!

— Во! Говорил же!

— А ловить как? — выразил сомнение Саня. — С берега?

— Тьфу, на тебя! Молодёжь! Можно и с берега... — вылезая из лодки, пояснил: — «Закидушка» называется!

— А грузила? — это уже батя влез.

— Тьфу! Достали, убогие! Вы что раньше сказать не могли? — и, развернувшись, снова полез в лодку, на этот раз, достав пару пригоршней разнокалиберных гаек! — Ну что? Кто будет снасть делать?

— Обмозговать надо!

«Обмозговали». Посидели, покурили, ещё раз «обмозговали». И отправили самого молодого. Ну, кто бы сомневался! Саня со всем пылом взялся за столь ответственное дело: залез в палатку, привязал леску к колышку, свернулся калачиком и уснул... Вспомнили о нём только через три часа!

— Санек! Проснись! Ты «закидушки» сделал? — дыша «свежачком» в лицо спросил батя.

— Конечно! — покивал ещё не проснувшийся Санек.

— Где?

— Вот! — и продемонстрировал свой труд.

Повертев в руках палку с привязанной к ней леской, отец почесал затылок и полез из палатки наружу:

— Всё, мужики, «кина» не будет!

— Почему?

— По кочану! Давайте снасть делать! Ребёнок устал и уснул!

— Слабак! — выдал дядя Стёпа.

— А в ухо? — поинтересовался тесть.

— За что?

— Ты зятя не трожь, он парень геройский! Знаешь сколько у него наград, а дырок в шкуре? Знаешь? — начал распаляться тестюшка, жестоко обидевшись за зятя.

— Дык это! Я ж не в курсе! Прости зятёк! Виноват! — расстроился дядя Стёпа. — Давай мировую! И хоть расскажите, что к чему...

В общем, в этот день обошлись без ухи...

На следующее утро: проснувшись от холода и с трудом шевелясь, рыбаки решили установить снасти. Но как говорится: хотеть и мочь это разные понятия. И пока не было принято «лекарство» — процесс никак не хотел двигаться...

И вот поправив здоровье: мужики, ожив, рьяно взялись за дело. Наставив по всему берегу навязанные вечером «закидушки», сели ждать улов...

— Мужики! Я червей нашёл! — радостно размахивая руками, дядя Стёпа подпрыгивал возле неразобранных вещей.

— Каких червей!?

— Дождевых! Наживку! Щас наловим! — и, разведя в разные стороны руки, добавил: — Вот таких!

— Чего таких? Червей?

— Да нет, рыбу!

— Тьфу, грамотей! — сплюнул тесть.

Поменяли наживку и снова принялись ждать. Кстати, не зря — рыба весьма активно взялась за новое угощение.

Саня начал вытягивать «закидушку», чтоб проверить, а как там поживает червячок. Поживал он, по всей видимости, плохо, так как леска натянулась, однозначно намекая, что вместо наживки там сидит крупная рыба. И весьма крупная! Приходилось прикладывать немаленькое старание, так как мокрая леска, так и норовила проскользнуть в руках.

— Санек, аккуратней! Там что-то большое! Не дёргай! — лез с советами отец.

— Да не мешай ему! Сам справится! — подключился тесть. — Зятёк, аккуратней! Не дёргай!

— Налим! А какой здоровый! — прыгал вокруг «колобок» на ножках, внося свою лепту. — По чуть-чуть давай! Дай слабину!

Сане очень хотелось послать всех этих советчиков! Но сдержался, сосредоточившись на добыче. А добыча должна быть знатной: огромные буруны поднимаемые рыбиной говорили о её размерах, а та сила, с которой леска рвалась из рук, ещё больше убеждала его, что надо бороться, приложив все силы. И он боролся, нет, не так... Он сражался, поддавшись азарту — это была его маленькая личная война. И плевать, что в руках вместо «Винтореза» леска! Потянуть, выбирая слабину, теперь ослабить натяжение, снова прибрать... А вокруг творился апокалипсис, на отдельно взятой реке!

— Саня, давай!

— Зятёк, не опозорь!

— Не уйдёт! Не таких брали!

— Подтягивай!

— Тащите крюк! Щас мы его!

— Аккуратней!

— Млять!!!

Именно в этот момент, когда добыча оказалась у самого берега на мелководье: леска, не выдержав, лопнула! Не думая ни секунды Санек прыгнул в воду, пытаясь схватить сорвавшегося налима! Приземлившись сверху, попытался схватить его руками — но не тут то было! Недаром говорят: «скользкий как налим»! Но и просто так сдаться Сашка не мог: крутясь и молотя руками, он пытался выбросить добычу на сушу!

Вытянули его на берег за шиворот: обессиленного, мокрого и грязного с ног до головы... Но счастливого! Ведь он победил!

— Зятёк, ты зачем рыбе глаз подбил? — дядя Стёпа с уважением посматривал то на Саню, то на его добычу. А того начало знобить, видимо водка, и подорванный ранением организм, пошатнули термобаланс, появившийся после экспериментов Степаныча. Вода-то далеко не тёплая. Хотя, может, это как раз организм так нагонял температуру? Кто знает.

— Э-э-э, малец, давай-ка раздевайся и в палатку! — дядя Стёпа начал оперативно раздавать команды, прерывая поздравления, сыпавшиеся на Сашку: — Мужики! Слушай сюда! Серёга, помоги раздеться. Витька, бушлаты, ватники в палатку. Укутать! И водки ему, грамм сто! А я костёр раскочегарю, надо горячего чаю сделать.

Закутав и обложив со всех сторон тёплыми вещами и влив немного водки, Саню оставили отогреваться. А когда вскипела вода, напоили горячим чаем. Холод отступил ещё по пути в палатку, но никто Сашке не поверил. Ведь так не бывает. Так что пришло время жара. Нет не того, который появляется, когда человек заболевает, а другого... Вот попробуйте как-нибудь: укрыться парой одеял, сверху пару ватников и пару бушлатов! Ещё и одежда... Но, не смотря на все попытки выбраться из палатки, Сашке пришлось лежать и потеть. А куда деваться? Ребёнка беречь надо! Вот его и берегли от простуды — заставляя страдать! Но когда его попытались накормить горячей, обжигающей ухой из добытого им налима, он не выдержал и начал ругаться матом!

— Душевно излагает! — заметил отец.

— Значит, оклемался! — поставил диагноз тесть. — Санек, обуй сапоги и иди к нам!

Обрадованный Санька мигом покинул устроенную ему баню и выскочил из палатки.

— Куда? — возмутился отец. — Бушлат одень!

— Жарко!

— Ага! А я потом объяснять буду, чего ты такой больной? Одевай, кому говорю!?

Тяжко вздохнув, одел на себя тяжёлый бушлат и пошёл к костру! Уф-ф-ф... Вот это ушица: с дымком, с крупным, разваренным картофелем, лепестками лука и кусочками моркови, яркими янтарными глазками жира, огромными кусками рыбы и нежной тающей во рту максой (печенью налима). А какой аромат: сводящий с ума и заставляющий желудок подрыгивать в нетерпении. Дай, дай, дай!

— Вкуснота!!! Язык проглотить можно!

— Вкусно. Кто спорит? — тесть, тяжело вздохнув, ткнул пальцем в сторону своего брата: — Но, если бы был лавровый лист, было бы вкуснее!

— И так нормально! — отмахнулся тот. — Достал уже!

— Вот взял бы лаврушку и не доставал бы...

— Да брал я её! — машет ложкой «колобок».

— И где она?

— Не знаю.

— Вот из-за тебя теперь приходиться давиться, — вздыхает тесть.

— Не давись.

— Типа чтоб тебе больше досталось? Лопнешь!

— Витя, ну правда, хватит уже. Ну не взял я лавровый лист! Что, убить теперь? — смотрит на брата дядь Стёпа.

— Нет уж! Я хочу, чтоб ты мучился! Чтоб больше не забывал!

— Вить, ну осознал уже! Хватит, а!

— И правда, отстань от Стёпы, — вмешался отец. — И так съедим, смотри, как Сашка трескает. И повернувшись к сыну, пожаловался: — Полтора часа уже эту хрень про лаврушку слушаю!

— Ладно, — махнул рукой тесть, — теперь уже ничего не сделаешь.

Пару минут все сосредоточенно наслаждались ухой. Наложили по второй порции и тут:

— Нет, мужики, вы как хотите, но с лаврушкой лучше!

— У-у-у... Достал! — подхватив свою тарелку, дядя Стёпа рванул в кусты.

В общем, порыбачили знатно: и рыбки наловили, и душой отдохнули! И хотя после героической ловли налима Саня не заболел, отогрели так сказать. Но вот для его раненой ноги этого оказалось с избытком, и домой Сашка вернулся с палочкой. А тут как раз приехал Костя...

А единственной проблемой Саньки оказалось то, что ему не удалось поступить в институт. Хоть ему и полагались льготы, и на экзамене хватило бы троек, но он банально опоздал — все бюджетные места были заняты. А платно учиться — денег не напасёшься. Но с присущим ему оптимизмом решил сделать это на следующий год! А пока подлечиться и идти работать!

А знаете, что удивило меня больше всего? Сашкин брательник — Костя оказался вовсе не охранником или телохранителем, как можно было предположить! Он оказался ревизором! Вот так-то! Я в шоке!

Интерлюдия - вместо эпилога

— Говорят, вы тут наделали шуму, — усмехается Степаныч, развалившись в шезлонге, стоящем возле огромного бассейна, где-то в тёплых краях. Там где люди говорят совсем на другом языке. Отхлебнув приличный глоток пива, продолжил: — Все кругом на ушах стоят.

— Ты хотел сказать, накосячили, — усмехается его сестра брюнетка Анюта, слегка приподнимая тёмные очки, чтоб взглянуть на брата.

— Вот никак позагорать не дадите спокойно, — вздыхает с другой стороны от мужчины, её вторая половина — блондинка Марина. — Может, я тут о любимом муже тоскую, а вы о пошлом.

— Да когда тосковать-то? — садится Степаныч, смотря на Маришку. — У вас вон всё по швам трещит, заговор пылает. А вы, между прочим, загораете, вместо того чтоб исправлять ситуацию.

— Да что там того заговора, — раздаётся голос Анютки из-за спины. — Одни угольки остались, всех передавили.

Приходится снова лечь, чтоб не выкручивать шею для разговора.

— А по швам трещит, — подключается Маришка, — потому что жадно запихиваем в мешок слона.

— Порвётся, мешок-то, — усмехается прапорщик.

— Ничего, зашьём, — отмахивается Анютка. — А что не влезет и торчать будет, отрубим и в холодильник сунем, на дальнюю перспективу. Когда ещё удастся такую аферу провернуть? Лично мне и одного раза хватит…

— Тоскливо без Всеслава, — грустно произносит Маришка.

— Ага, — кивает её подруга. — Но согласись, он гений. Такою комбинацию построить, за те несколько часов, что у него были.

— Стоп, — поднимает руки Степаныч. — Я не понял. Это что же, не вы накосячили?

— Мы, Юра, мы, — кивает сестра. — Но придумал всё Всеслав. Устроил нам тут хаос, назначил нас крайними, а сам свалил. К другой бабе, гад.

— А из-за этого хаоса, парни погибли, — грустно вздохнул Степаныч.

— Так должно было быть, — шёпотом произносит Анютка, — если бы ты знал, как тяжело было не прийти к Егору. Когда он звал нас.

— Так чего не пришли? — совсем тихо спросил у сестры.

Но ответила Маришка:

— А скажи, что бы было, если бы кто-то из парней в результате веры во второй шанс, погиб где-нибудь в другой части галактики? Где бы оказалась его душа? А так и Олег, и Витя у нас. При этом, кажется, удастся вернуть их без всяких вторых шансов и чужих тел.

— Как? — Степаныч возбуждённо вскочил на ноги.

— Что ты знаешь про планету Эдем? — спросила Анютка, взяв со столика бокал с коктейлем и делая глоток.

— Ничего, — качает головой мужчина, падая на шезлонг. — Но название знакомое. Эдемский сад и прочее.

— Ну, почти угадал, — кивает сестра. — Как известно легенды на пустом месте не появляются. Эдем своеобразная планета и на ней свои законы. Например, если на неё скинуть едва живое тело, пусть даже искалеченное и в стазис-капсуле, то этот человек возродится. Надеюсь, ты понимаешь, о ком я, и кто его туда скинул?

Степаныч заворожено кивает, однако, встряхнув головой, уточняет:

— Что, значит, возродится?

— Хм… — Маришка накручивая локон на пальчик и сморщив носик поинтересовалась: — Юра, ты когда-нибудь играл в компьютерные игры?

— Пару раз, — кивок.

— Та-а-ак, а что такое жанр РПГ в курсе? И учти, РПГ это не гранатомёт, в данном случае.

— Да, — кивает Степаныч. — Играть не играл, но вот книги, про эти игры, читал. Жанр ЛитРПГ называется.

— Вот и хорошо, — тут же подключилась сестра. — Значит, объяснять не придётся, как выглядит этот мир. Это своеобразный аналог этих самых игр из твоих книг. К слову мы тут кое-что выяснили. На планету нельзя посадить корабль. Он не взлетит и судьба его стать источником металла, не более. Но вытащить оттуда человека можно, не зря же несколько цивилизаций упорно блокируют её, не пуская чужаков. Заодно и между собой иногда грызутся. Всё дело в том, что в этот мир, можно переместить не только тело, но и душу.

— Так что, буквально, неделю назад, — продолжила Маришка, — со стапелей верфи империи дварфов был украден стелс-корабль последней модификации.

— А в другом месте была устроена диверсия, — усмехнулась Анютка, — и украдены, амулеты душ. В которые мы поместим Олега и Витю.

— Зачем, — удивился Степаныч.

— А что б вернули Вовку, — улыбается сестра, — заодно, может, смогут выудить новые способности. Недаром же они Наделённые Силой. Всё так сложилось, что решили рискнуть.

— Но есть шанс, что корабль не доберётся, — вздыхает Маришка, — и пилот рискует по-настоящему. Ведь амулетов удалось достать только два, и если погибнет, то неизвестно что с ней станет.

— С ней? — вздрогнул Степаныч.

— Да. Ты, наверное, помнишь её. Рита-Пума, девочка, которая, всё клеилась к вашему Пеплу, — кивает блондинистой головой Маришка.

— Но зачем? — разводит руками Степаныч.

— А зачем Алёна попёрлась за этим стелс-кораблем? — возмущённо вскинулась Анютка. — А Аглая с девчонками, устроили налёт со взрывами ради амулетов? Да что говорить, — отмахивается, — нас просто перед фактом поставили. Дескать, всё есть, давайте спасать.

— А если быть честным, то всё замутили девчонки-Валькирии, которые вместе с вами были в подземелье, — задумчиво протянула Маришка. — Думаю, про Эдем Руслану рассказала Белка. Она вообще много чего знает. Недаром же лучший спец по взлому и генерал.

— Дед, все свои средства ей перевёл, — кивает Анютка, — да и у неё теперь на счетах ветер гуляет, как и у остальных девчонок. Они всех обманули. Белка отправила девочек на задание, в нужный регион. Они там всё сделали и заодно свои дела провернули. Короче поставили перед фактом.

— Наказать бы их за самоуправство, — вздыхает Маришка, — но рука не поднимается. Всё отдали ведь. А Ритка вообще умереть рискует.

— Так давайте я всё сделаю, — вскинулся Степаныч.

— Поздно, братик, поздно. Корабль с Пумой и двумя амулетами душ уже в пути, через пару часов узнаем. Долетел или нет.

Вячеслав Соколов Спецназ навсегда

Пролог

В ночном клубе громко играет музыка, а на танцполе извиваются хорошо разогретые алкоголем тела, совершая нелепые движения. Хотя, наверное, если бы я бухал как все присутствующие, всё бы выглядело иначе.

Вот только пить мне совершенно не хотелось. Не та это компания, где бы я мог чувствовать себя комфортно. Мои бывшие друзья — золотая молодёжь. Прости меня дедушка, неужели я когда-то был таким же? Все разговоры в нашей VIP-зоне: у кого какая новая машина и сколько она может выжать, кто какую тёлочку завалил и сколько было вчера выпито. Это если о мужской части компании.

Девчонки, тоже что-то там жевали о модных трендах, отдыхе на Мальдивах и прочей ерунде. Кто с кем закрутил, сколько у кого бабла? Да, собственно, из всех присутствующих девушек, а было их тут аж пятеро, хоть какой-то интерес вызывала только Светка. Та самая, которую я не успел завалить перед армией.

Деваха успела выйти замуж, за весьма обеспеченного мужичка средних лет. Да собственно, кто бы сомневался. Вот вроде и родители у девки не бедные, так что в компанию её приняли, вроде как своя. Но в то же время и сорить деньгами она себе позволить не могла. Ну, а теперь развернулась на всю… Но плевать.

Почти плевать. Ибо Светка на меня обиделась. Все уже успели разогреться алкоголем, кроме меня, пожалуй. Вот её и торкнуло. В общем, предложила перепихнуться. Вы же не думаете, что я отказался? Вот она меня и ухватила за руку, и потянула в туалет. А Толян вскочив следом, ухватив меня за рукав, чуть тормознув, и сунул в ладонь презерватив:

— Давай, братан, оторвись, Светка горячая штучка, а то ты последний остался, — и заржал.

То есть, вот так вот? Пока я там, в грязи валялся, Светка замуж выскочила и поваляла всех моих друзей? Да что с ней случилось? Да бабло она всегда любила, но при этом была приличной девчонкой. Что-то мне уже и не особо хочется…

А когда она, зайдя в туалет, ткнув пальцем кабинку, сказала:

— Иди, я сейчас, — а сама начала отсыпать на мойку белый порошок, всё встало на свои места. Так что развернулся и ушёл. Теперь сидит и дуется на меня. А плевать. Прошли те времена, когда я обдолбанных девиц в сортире пользовал.

— Егорка, ты чего не пьёшь? Целый час допить стакан пива не можешь. Давай вискарика? — Толян взмахивает бутылкой. — Или может текилы?

— Нет, спасибо, — отмахиваюсь, — мне нельзя много пить.

— Папа заругает? — хихикает Светка.

— Доктор, — криво улыбаюсь.

Нет, никакого запрета нет. Просто не хочу. Не хочу жить, как раньше. Не хочу бухать и нюхать всякую дрянь. Лучше я с Вованом дома накачу по стопочке перед сном. Ха… А что будет если сказать ребятам и девчатам, что мне пить приятней со своим секретарём, чем с ними? Ай… Ржать будут. Решат что это такая шутка. Ну, а как же, они же элита, вон Артём уже тянет в рот какую-то таблетку… Толик с Никитой уже успели накатить грамм по двести и даже поприставать к официанткам. Неужели, я такой же был? Был. Но сплыл.

— А что? Печёнка пошаливает? — кивает Толик. — Не вопрос. Можем дунуть. А то сидишь как не родной.

— Братан, на, — Артём протягивает на ладони таблетку, — убойная вещь.

— Нет, — качаю головой, — я больше это дерьмо не употребляю.

— Ну, как скажешь, — хмыкает Артём и бросает её в рот. Придурок. Недавно же закидывался.

— Что типа правильный стал, — Светка зло сузив глаза, цедит сквозь зубы.

— Я же сказал, доктор запретил, — желания ругаться, вообще, нет. А уж с отвергнутой женщиной тем более.

— М-м-м? Тебя же вроде ранили в армии? — Никита накатив очередную порцию вискаря, смачно причмокнул, закусив лимоном.

— Ранили, — киваю.

— Вот, я чего понять не могу, — Никитос закуривает, — чего тебя батя не отмазал.

— А его батя сам и отправил служить, — опять влезает Светка.

— Треш, — Иринка качает головой, — батя у тебя, конечно, жёсткий мужик. Но мог хоть в нормальную часть отправить.

— А я в нормальной и служил, — хмыкаю.

— Да нету в нашей армии нормальных частей, вот на Западе… — затягивает Толян.

— Ну, так иди служить на Западе, — усмехаюсь.

— Служат только дураки, — усмехается.

— Дураки, наркоту по клубам жрут, — встаю. — А там парни Родину защищают.

— Ой, да знаем мы эти байки для быдла, — ржёт Артём. — В армии, мол, мужиков воспитывают. Ну, бред же. Бред для быдла.

— Ты этому быдлу, в подмётки не годишься, — смотрю сверху вниз. — Не обессудьте, парни, но быдло это вы. Ржёте, срёте и трахаетесь. А за себя даже постоять не сможете.

— А зачем? У меня охрана есть, — не сдаётся Артём, заливаясь наркотическим смехом.

— Ты не обижайся, — качает головой Толик, — но и пальцы гнуть, из-за того, что послужил, не стоит. Нечем тут гордиться… меня вон батя отмазал и нормально. Сядь, давай выпьем…

— Нет уж, — обвожу всю компанию взглядом, — пойду я. Чувствую не по пути мне с вами.

— Ты не борзей, Милославский, — подключается Никита. — У тебя конечно батя крутой чел, но хамить не стоит. У нас, знаешь ли, тоже родители не последние люди.

— Придурки, — меня разбирает смех. — Родители? Что вы сами-то стоите, без родителей. Чего в жизни добились? Только и можете, что наркоманок трахать.

И тут замечаю движение сбоку. Это Светка видимо обиделась на наркоманку. Вот и попыталась ударить бутылкой по голове. Просто перехватываю тару в полёте и вырываю.

— Всечь бы тебе, — хмыкаю, — но на первый раз прощаю. Пойду я.

Артём вскакивает, пытаясь преградить мне дорогу, но короткий тычок, двумя пальцами, под дых и он поплыл.

— Ну и помогла тебе охрана? — сплюнув, ухожу.

Хотя, очень хотелось сломать парочку лиц, но сдержался. Хорошо, что никто из моих бывших друзей больше не попытался дёргаться… Не стоят они того, чтоб руки об них марать, хотя очень хотелось. Так что я молодец, сдержался.

Вечер бесповоротно испорчен. Вот знал же, не стоило идти, но батя настоял. Мол, сходи, повидайся с друзьями, развейся. Развеялся.

Уже стоя на улице, перед машиной, вместе с неизменным Вованом. Замечаю интересного персонажа. Из клуба выходила весёлая компания. И среди них, радостно смеялся, прижимая к себе пару красоток — Хасан. Всё-таки отмазался, сволочь! Хотя, сперва мне показалось, что я обознался, но кривые пальцы на левой руке после многочисленных переломов, после падения шкафа, подтвердили что это он.

Радуется жизни, падла. А как же все те люди, которым он сломал жизнь? Как же та девочка, которую спас в подвале Листик? Неужели всё зря? Вместо тюрьмы, дорогой ночной клуб и красивые тёлки?

— Вова, можешь узнать, кому принадлежит вон тот «Мерседес».

— Могу. А зачем? — интересуется мой верный спутник.

— Убить кое-кого хочу…

Глава первая

В приподнятом настроении шагаю из кабинета отца, где брат Лаки рассказывал о том, как там поживает Сашка.

Всё-таки в этом что-то есть, вот так встретить брата своего друга. С которым прошёл огонь и воду. Приятно узнать, что у Сашки всё в порядке, что жена его — Лида его дождалась, а не загуляла. Нет, эти двое достойны друг друга, парень за всё время службы ни разу с пути не сбился, храня верность жене. Да уж сила воли у мужика железная.

А может бросить всё и рвануть в гости? Раскидаться с проблемами и на недельку к Сашке. А то, что-то прямо тоска такая взяла… А ещё надо найти мать и брата Витьки Тихони, они же где-то в Москве живут. А у меня же должно быть записано. Может помочь чем?

Так, Балагур у нас сирота, а вот у Молота есть родители и сестра. Хотя там Пьеро под боком… Но опять же. У Петьки наверняка своих заморочек хватает. Он, конечно, случись что, всегда поможет. Но проблемы они разные… К примеру, денег на учёбу Олежкиной сестре надо. Хм… Или вон Витькиному брату. Учёба нынче дорогая.

Тому же Пьеро можно, просто, позвонить. Да вообще можно всем позвонить! У меня же в дембельском альбоме есть все контакты. У кого домашний номер, у кого номера родителей. Это я всем свой мобильный давал. Меня-то правило о том, что бездействующие номера, сотовые операторы блокируют, не касается. Мажор я или как?

Всё, решено, сейчас вот решим проблемы Палыча и обзвоню всех. Да. А то мало ли? Хотя, что мало ли? Парни у меня не маленькие дети. Но есть у них недостаток, бабло просить не станут. Упираться, пыхтеть будут, но не станут… И что? Ведь просто так не предложишь, да и не стоит их портить. Спросят дам, а предлагать не буду. Хотя, как-нибудь завуалировано можно спросить. Может, кто бизнес мутит? Или работу найти не может? У бати моего, бизнес во всех крупных городах есть, всяко, можно подсуетиться.

А вот семье Молота и Тихони помочь стоит. Особенно Витькиной, там мать пенсионерка и брат молодой, за Олежкиными Пьеро присмотрит, он там как родной…

Зайдя в свой номер, развалился на кровати. Хорошо! Что-то я сегодня подустал, не то чтоб с ног валился, но всё же! Денёк-то бурный выдался. Правда, настроение у меня прекрасное: спор выиграл, крутизну свою показал, с красивой девушкой покувыркался и, в заключение, узнал новости о друге! Хороший денёк! Вот сейчас ещё в ванну схожу и спать.

Ага! Щаз! Наивный чукотский юноша... В дверь громко и настойчиво постучали:

— Ну, кому там неймётся? — возмущаясь, иду к двери.

На пороге стоит недовольная жизнью Мила:

— Ты чего меня одну бросил?

— Одну? А папа с мамой? Не люди что ли? — выпадаю в осадок от таких обвинений.

— Не передёргивай, ты меня прекрасно понял! — обличительно ткнув меня пальцем в грудь, вошла в номер.

— А с каких это пор, я начал ребусы на ходу разгадывать? — вот попробуйте хоть раз согласиться с такой предъявой и всё, будете крайним всегда. — Будь любезна, обоснуй!

— Ты меня бросил!

— Неправда, ты осталась с родителями.

Мне кажется или Мила начала повторяться?

— Тебе на меня наплевать! — сверкнув глазищами, бухнулась на кровать и, закинув ногу на ногу, грозно уставилась на меня.

Я же, рассматривая аппетитное бедро, заметил:

— И как у тебя язык-то повернулся такое сказать? Просто у меня был важный разговор!

— Важный? Важнее меня? — глазки резко увлажняются, чтоб пустить слезу.

— Ну что ты, конечно, нет, — присев рядышком, пытаюсь обнять и погладить по такой симпатичной ножке.

Но Мила находится не в духе и просто отталкивает меня:

— Все вы мужики одинаковые! Только одно на уме! Я тебе только для этого нужна!

Вот где-то я уже это слышал и не раз. Такое ощущение, что тексты для женщин пишут в одном месте, а потом широким тиражом распространяют. Вот уже и плакать начала. Как говорится, в ход пошла тяжёлая артиллерия.

Некоторые мужчины не знают, как себя вести с плачущей женщиной. Я тоже не большой специалист в этом вопросе. Но есть одно отличие: мне пофиг, у меня иммунитет на женские слёзы. Могу попытаться успокоить, но вот верёвки вить из меня не выйдет.

Только не надо думать, что я бездушное чудовище! За этот «бонус» кровью заплачено. Помните о моём шраме через весь живот, когда вот такая же плакса, пырнула меня ножом? Вот, вот... Такие уроки даром не проходят!

Вот и сижу теперь, пользуюсь старым, проверенным веками методом: рассказываю какая она красивая и как я виноват... А что? Как говорит Степаныч: «Если женщина неправа — извинись».

Мила уже не плачет, а тихонько всхлипывает, уткнувшись носиком в моё плечо. Я же, продолжаю говорить глупости, поглаживая ножку с такой нежной, шелковистой кожей. Всхлипывания прекратились, сменившись, всё учащающимся дыханием. Меня окутывает аромат молодой возбуждённой девушки. Всё! Выспался, называется!

Как и следовало ожидать, проснулся только к обеду. И то, только потому, что мобильник разрывался от желания разбудить меня. Хотя чего это я? Желание было не у телефона, а у папы, который и звонил мне.

— Алло.

— Егор?

— Да.

— Давай ко мне, есть разговор.

— Прям сейчас?

— Ты что спал?

— Ну, да.

— Ну, ты даёшь.

— Пап, я всю ночь давал... — звучит, конечно, двусмысленно, но уж как сказал.

На той стороне послышались смешки. Конечно, теперь будут угорать надо мной...

— Ладно, приводи себя в порядок и приходи! У тебя десять минут.

— Пап!

— Десять! Время пошло!

Тяжело вздохнув и посмотрев с сожалением на симпатичную попку, торчащую из-под сбившегося одеяла, потопал в ванную. Приведя себя в порядок, рванул в номер к отцу.

— Вот видишь, Петя, а ты говорил: не успеет. Девять с половиной минут, — с усмешкой сказал отец и, махнув рукой в сторону кресла, продолжил: — Садись, надо поговорить.

Примостившись в шикарном, пахнущем кожей, кресле, расслабился:

— Что случилось? Чего как на пожар?

— Да ничего. Просто решили с тобой посоветоваться.

Я аж заёрзал весь. Это же надо! Посоветоваться! Офигеть!

— Я весь внимание! — делаю умное лицо.

— Да ладно. Если бы я знал, что ты так расстроишься, то не стал бы звать, — делает вид что огорчён отец, но при этом губы расползаются в улыбке.

— Папа! Не томи, а! — машу руками.

Нет, вам меня не понять. Ведь отец, первый раз в жизни, решил посоветоваться со мной. Посоветоваться! А не просто спросить: какую машину я хочу или что мне подарить на день рождения. Замираю в ожидании.

Прокашлявшись, батя сказал:

— Егор, мы тут с Петей думаем, как быть с нашими гостями? И прежде чем принять решение, хотелось бы прояснить некоторые моменты, — и, подняв руку, останавливает готовый сорваться вопрос. — Естественно, ты тоже имеешь право голоса и мы тебя внимательно слушаем.

— Спасибо, пап, — срывающимся голосом благодарю.

Сегодня самый счастливый день в моей жизни, ведь отец не приказывает, а советуется. Ещё и право голоса... Пофиг, даже если решается вопрос о цвете обоев в кабинете...

— За что? — приподнимает бровь.

— За доверие, — абсолютно серьёзно, глядя прямо в глаза отцу, признаюсь.

Отец смутился, видимо, не ожидал от меня такого. Но быстро справившись с собой, продолжил:

— Несколько вопросов. Первый... Какие у тебя отношения с этой Милой?

Удивлённо смотрю на него:

— Пап, ты странные вопросы задаёшь, — оборачиваюсь на дядю Петю, но тот с умным видом ждёт ответа. — Сплю я с ней.

— Ты не понял, Егор, — подключается к разговору дядя Петя, — ты и с горничными дома спишь и здесь уже успел двух медсестричек оприходовать. А мы тебя спрашиваем о другом. Надеюсь, ты меня понимаешь?

Вот почему я должен всё понимать? Хотя да, понимаю. Но вот как сказать?

— Вас интересует, люблю ли я её? И не собираюсь ли жениться?

Кивают, выражая согласие, и с интересом ждут продолжения. Задумываюсь, но долго молчать, смысла нет:

— Не знаю, — развожу руками, — правда, не знаю.

— Наверное, нет, раз сомневаешься, — заметил отец, — да и не пара она тебе.

— Почему это? — моментально вскидываюсь.

— Ты не кипятись. Я не о социальном положении. Я о-о-о... э-э-э... — батя начинает шевелить пальцами, в попытке подобрать слова.

— Наклонностях, — решил помочь другу дядя Петя.

— Каких наклонностях? — не въезжаю.

— Ну её поведение...

— А что с её поведением? — вскидываю бровь.

— Ну, оно какое-то... несколько лёгкое... — наконец-то выдавил из себя дядя Петя.

— Мила не блядь! — моему возмущению нет предела.

— Мы этого не говорили, — машут руками. — Просто... ты пойми... мы это... — вот закупорило стариков.

— Ладно, успокойтесь, — машу на них рукой. — Всё с вами понятно, — почесав затылок, продолжаю: — Я тоже не слепой и всё вижу: и как старается юбку покороче одеть, и как задом крутит, и как титьками трясёт. Ей просто внимания не хватает. Родители постоянно заняты, вот красивая девчонка и нашла способ быть в центре внимания. Да и я, если честно, не балую её вниманием. Так что не стоит напраслину возводить!

— Да, сынок, а ты философ! Вот так и не заметишь, как рога вырастут!

— Степаныч как-то сказал: «Пока на своей бабе мужика не застукаешь, будь спокоен — верная!» А я не застукивал, значит, всё в порядке, — усмехаюсь.

— Дурак твой Степаныч! — возмущается дядя Петя.

— Не, а, — качаю головой, — мудрец! Если бы не этот принцип, был бы мужик, в сорок с хвостиком, один. А так — и жена, и трое детей.

— Ага, на соседа похожие... — бурчит отец.

— Знаете, если его жена и погуливала, пока муж в командировках, то презервативы никто не отменял. И дети на Степаныча похожи, он фотки показывал. Так что не надо, на порядочную женщину напраслину возводить! Дети от мужа — значит, всё в порядке!

Да, надо видеть эти обалдевшие лица! Это что-то! Сидят и выпученными глазами смотрят, а во взгляде желание отправить меня к психиатру.

— Сынок, что с тобой? Что-то я раньше не замечал за тобой такого?

— Ты нас пугаешь, — поддержал дядя Петя.

И тут я начал ржать. Глядя на их не понимающие лица, распалялся всё больше. Вот и мои старики потихоньку начали улыбаться и сообразив, что я их разыгрываю, присоединились к моему смеху.

— Ох! А я уже думал, что всё, пора лечить, — улыбается отец, — а ты прикалывался!

— Ага! Разыграл, шельмец! — вторит дядя Петя.

Я же успокоившись, продолжил:

— Ну, не совсем разыграл! Я и правда поддерживаю Степаныча в том, что ревность до добра не доводит. Ему ли не знать: главному ходоку по замужним бабам и при этом холостому. Это я уточняю, чтоб вы всякую фигню про мужика не думали, — улыбаюсь.

— Тогда в чём логика? — батя с дядь Петей переглядываются. — Сам говоришь ходок и при этом холостой. Нет, оно понятно, что он против ревности. Не понятно твоё отношение. Вопрос то серьёзный, сын.

—Просто, меня это всё не касается, — пожимаю плечами.

— Почему? — удивляются.

— Да потому, — тру подбородок. — Женщина после секса пахнет по-особенному и если запах другого мужчины можно попытаться смыть... То свой запах не изменишь, он на уровне гормонов и довольно стойкий! Так что, я сразу почувствую это... — развожу руками. — И, до свиданья!

— Запах?

Встаю и подхожу к дяде Пете. Принюхиваюсь.

— Ты сегодня спал не один. Со Светочкой-администратором. Ай-я-яй, дядь Петь, с замужней женщиной, как можно?! — посмеиваюсь.

— Это ничего не доказывает, тут несложно догадаться, — возмущается.

— Хорошо! — снова принюхиваюсь. — Пять, шесть часов назад!

— Точно, — кивает, — но я же душ принял!?

— Блин, ты чем слушал? А? — поджимаю губы.

— А, ну да, точно, — кивает.

— Так теперь ты, — направляюсь к отцу.

— Стоп! — выставляет перед собой руки. — Не надо. Ещё чего не хватало! Убедил!

С довольным видом падаю в кресло. Вот так-то. Это вам — не там!

— Сынок, но ведь человек не может обладать таким обонянием? Ты же не собака! Как же так?

Улыбаюсь:

— Один очень хороший человек научил.

— И кто же? Шаман какой-то?

— Нет, Джинн.

— Джинн? — сидят с выпученными глазами и хватают ртом воздух.

— Да, ладно, — смеюсь, уж больно у них лица забавные. — Это позывной моего командира.

— Так и до инфаркта недалеко! — возмущается батя.

— Ну, простите! Может, вернёмся к теме нашего разговора, — перевожу стрелки в сторону, а то, так и то звездюлей дошутиться можно. — Вы, кажется, ещё что-то узнать хотели?

— Да, конечно, — кивает отец, — но ты, так и не ответил, насчёт этой девушки.

— Пап, ну сколько можно? Говорю же: сплю с ней, жениться не собираюсь. Бросать пока не собираюсь... Что ещё?

— Да в принципе ничего. Значит, ты не слишком расстроишься, если ей придётся уехать? — батя с надеждой смотрит на меня.

— Расстроюсь, конечно! Где я ещё такую красотку найду?

— Егор, у тебя уже этих красоток... — усмехнулся дядя Петя, — куда девать будешь не понятно?

— Ну, куда как раз понятно... — хмыкаю.

Коллективно посмеялись, но решаю уточнить:

— А почему, ей надо уехать?

— Не только ей, — отец стал абсолютно серьёзным, — но и её матери. Ты не забыл, почему мы тут собрались? Проблему-то надо решать, а она очень серьёзная. И люди там тоже серьёзные. Конечно, если бы ты любил эту девушку, всё было бы намного сложнее, а так можно будет разрулить эту ситуацию без потерь. И даже с прибылью.

— Вот как. Интересно. Расскажешь?

— Конечно, — кивает. — Слушай. Как ты понимаешь: нам светиться в этом деле нельзя, больно много ты дел наворотил. Поэтому, я связался с одним человеком и предложил ему помощь. Не удивляйся, из всего надо извлекать пользу. Можно попросить о помощи. Но, а если то, что тебе нужно — кому-то очень нужно? Вот, вот. Так и здесь получилось.

Та организация, чей представитель отдыхает в нашем подвале, кое-кому очень не нравится. И эти кое-кто, наши родные спецслужбы. Там же, кроме наркотиков, торговля оружием, терроризм и ещё всякого хватает. Теперь смотри: девушку и её мать надёжно спрячут, как и куда не спрашивай, не знаю. А вот Палычу придётся остаться и делать вид, что ничего не произошло. Естественно его будут охранять, но потрудиться на благо Родины ему придётся. Ну да он бывший офицер — майор. Пограничник.

Ух ты. Вот этого, я не знал!

Постучав пальцами по столешнице, отец продолжил:

— Так что справится, не маленький. Пока бандиты поймут, что произошло — будет уже поздно. Подробностей я не знаю, да и кто мне скажет. Но думаю, мало никому не покажется. Ну и самое главное: все будут уверены, что всё, что произошло — дело рук спецслужб. И ты окажешься вне подозрений. Так что все в шоколаде. Контора получит свои плюшки, я оказываю услугу нужным людям, а Палыч: безопасность и мощную крышу. Все довольны! Есть вопросы?

— Да. А почему ты сказал, что всё могло быть сложнее?

— Ну, например, никто не может сказать, сколько всё это продлится. Может, месяц, может, год! Тебе бы это понравилось? — ухмыляется.

— Боюсь, что нет, — хмурюсь.

— Вот и я о том же.

— А ты уверен, что им ничего угрожать не будет? — беспокоюсь. Всё-таки не совсем чужие люди мне. Успел привыкнуть.

— Сынок, я не ясновидящий, но поверь, в Конторе дилетантов не держат. Так что думаю, всё будет в порядке, — пожимает плечами.

— Когда их увезут?

— Сейчас мы пообщаемся с Сергеем Павловичем, и если он согласится, то к вечеру «представитель» будет здесь. Так что, до завтрашнего утра, у тебя есть время попрощаться, — грустно улыбается отец.

— Пойду к Миле, — встаю, — когда всё решится, пришли СМС. А я ей сам всё скажу...

Зайдя в столовую, распорядился приготовить передвижной столик с завтраком, на двоих. Если и приходится прощаться, то проведём мы этот день вдвоём. Пусть будет что вспомнить. Мне было грустно. Жаль расставаться — несмотря ни на что, Мила мне дорога. Ведь кроме любви есть и другие чувства! И даже появление Вовиной пассии (которую, я сразу признал по огромной арбузоподобной груди), не смогло поднять мне настроение.

Вкатив столик в свой номер, замер, любуясь разметавшейся во сне девушкой. Одеяло валяется в ногах и всё прекрасное, молодое тело красавицы, представлено моему взору. Тихонько присев на краешек кровати, стал поглаживать Милу по её соблазнительным изгибам.

— М-м-м... Милославский, какой ты неугомонный, — сонная девушка слегка приподнялась на локте, показывая грудь. Сердце сбилось с ритма, какая же она красивая.

— Извини. Не мог удержаться. Ты просто ослепительна, в своей первозданной красоте!

— Льстец! — призывно изогнулась и томно улыбаясь, облизнула губы.

— Больше не буду, спи дальше, — делаю вид, что встаю.

— Э-э-э... Куда! — хватает за руку. — Разбудил девушку и бежать? А накормить, напоить, удовлетворить?

— Кушать подано! — театральным жестом указываю на сервированный столик.

— Класс! Но! Сперва удовлетворить! — потребовала Мила.

Ну, кто я такой чтоб отказывать женщине?

А через два часа: пиликнул телефон, сообщая о полученной СМС. Там было всего два слова: «Он согласен!»

— Солнышко, у меня к тебе серьёзный разговор!

— Слушаю! — улыбаясь, произнесла Мила.

Больше в этот вечер она не улыбалась — грустила, временами начиная плакать или набрасывалась на меня, как голодная...

А вот утро выдалось трудным, во всех смыслах: я не выспался, после бурной ночи болело всё тело, и грустная мордашка Милы навевала грустные мысли. Да и расставание вышло тяжёлым: и так на душе кошки скребут, ещё и Мила развела сырость...

Машина, увозящая мою девушку и её маму, скрылась за воротами.

— Не грусти, Егорка, всё наладится, — Палыч положил мне руку на плечо. — Может, так надо было? Глядишь, повзрослеете и снова встретитесь. Ох-хо-хох... — и грустно улыбаясь, продолжил: — Пойду собираться, скоро и за мной приедут!

Глава вторая

Прошло несколько месяцев, всё в каких-то делах: я получил диплом и, время от времени, ездил с отцом на разные переговоры с иностранцами. Папа был весьма удивлён моими познаниями в языках и пользовался мной как переводчиком, попутно посвящая в разные дела. Не скажу, что мне это нравилось, но что поделать? Надо!

Парням тоже почти всем позвонил. Поговорили. В общем-то, у всех всё было нормально.

Не смог связаться с Димкой-Маркони. Со слов его родителей понял, что Димка уехал куда-то учиться, но куда они не знают. Но, мол, пишет, что всё хорошо. Сперва я озадачился, а потом вспомнил, какую судьбу моему другу приготовил дед и успокоился. Димка, же какой-то супер взломщик прирождённый. На вроде Белки, моей подруги. Эх, где же ты рыжая бестия?

Так же облом вышел с Петькой-Пьеро, тот тоже исчез, с тем же результатом — уехал учиться. Но за маленьким исключением. Уехал не один. А догадайтесь с кем? Да ни в жизнь не сможете. Только представьте, этот оболтус женился на сестре Олега Молота и вместе с ней куда-то усвистал.

Хотя, куда догадываюсь, вопрос в том, почему на свадьбу не позвал? Но вопрос выяснился быстро. Оказывается, женился он за один день, пришёл, сделал предложение, увёл в загс, и на следующий день молодожёны уехали. Ну, тут всё понятно. Укатил учиться на лекаря, а на Лизе, сестре Молота, женился чтоб с собой забрать.

И это круто. Насколько я помню, судя по фоткам, сестра у Олега красавица. И куда Петька раньше смотрел? Хм… Точно. Она же мелкая была. Несовершеннолетняя. Ну и славно. Лучшего мужа для Олежкиной сестры не сыскать.

Андрей-Пепел по телефону ничего прямо не сказал, но я так понял, что его куда-то пристроил подполковник Васильев. В общем, где-то в спецслужбах трудится. Вот и хорошо, глядишь, до больших звёзд дослужится.

Хан, помогает отцу раскручивать охранную фирму. Заместителем работает. Батя у него бывший военный. Ушёл в отставку, пока Марат служил. Предложил связать его с дядь Петей, тому надёжные люди всегда нужны, а тут целая фирма. Хан не отказался. Так что, дела у них идут в гору.

Антошка-Листик укатил к своей Джульетте которую спас от насильников в подвале. Вера по прошествии времени начала приходить в себя, но оставалась очень замкнутой и необщительной. Как результат, растеряла всех друзей.

А когда Листик нарисовался на пороге, потеряла сознание… от избытка чувств. Оказывается, надеялась, что её герой и защитник сдержит слово и приедет. Но как вы понимаете, веры в мужчин у неё не особо много. Но кто этих девчонок поймёт? В общем, Листик так и остался у них в городе. Сперва родители Веры вцепились в него клещом: «Погости. Дочка, на человека стала похожа. Не уезжай. Вдруг опять замкнётся? Она же только твоими письмами и жила».

Так что Листик пообещал пригласить на свадьбу. Я тут же влез с предложением её оплатить. Но Антоха отмахнулся. Дескать, не в деньгах проблема, лета ждут. Чтоб всё красиво было. Да и боится он девушку трогать пока… Хочет, чтоб привыкла к нему, а то до сих пор порой от прикосновений вздрагивает.

В общем, у Листика тоже всё нормально, работает у будущего тестя. Который, готов на него чуть ли не молиться. Мало того, что дочку из депрессии вывел, а до этого спас. Так ещё и проблемы, которые, с местным криминалом были, решил.

Я потом в интернете посмотрел, ради интереса. Были в том городе взрывы, были. Целую банду кто-то вывел под ноль. Но концов не нашли. Всё списали на бандитские разборки. Вот ведь бандиты распоясались. Прям беда, режут друг друга…

Про Сашку-Лаки вы и так в курсе. Работает у отца в автосервисе. На жизнь не жалуется. К идее, приехать к нему в гости, отнёсся с восторгом. Тут же вывалив на меня миллион планов. Так что к лету поеду. Немного побуду, заберу его с женой и к Листику на свадьбу.

Ещё съездил к маме и брату Вити-Тихони. Жили они не богато, но при этом на жизнь не жаловались. Ольга Петровна весьма бодрая учительница-пенсионерка пятидесяти двух лет. Очень обрадовалась мне. Просто расцвела и принялась расспрашивать, про то, как мы служили. Что да как? Запаивая нас с Вованом чаем, да под принесённый нами тортик.

Потом из школы пришёл брат младший Витькин — Серёга. Очень серьёзный одиннадцатиклассник. И разговор свернул на то, как погиб Тихоня. Стоит ли говорить, о том, что мама его в результате залилась слезами. Но со временем успокоилась и попросила прощения за то, что расклеилась. Вот ведь человек какой…

А потом Серёга сказал, что ему пора идти работать. Оказывается, те деньги, что выплатили семье, после гибели Тихони, не были растрачены. А пошли в дело. Малой прикупил некоторое оборудование, которое поставил в гараж доставшийся от отца. И теперь чинит машины всем желающим. А так как руки у парня оказались золотые, то и клиенты имеются. Так что лишнюю копейку он в дом приносит и не малую. По их меркам конечно. Это Ольга Петровна похвасталась.

Вот тут я задумался. Дать денег? А если хорошего парня испорчу? Халява до добра не доводит, и я тому пример. Так что сделал ход конём. Купил небольшой автосервис неподалёку. И купил на свои, не стал у отца просить. Кто бы что не думал, а я и сам по себе не бедный.

Конечно, старт дали деньги отца. Но так уж получилось, что я в своё время ещё перед армией, вложил кое-куда деньги. Признаюсь, на спор дело было. Девчуля одна презрительно заявила, что, мол, я могу только тратить. Я обиделся. Так как был пьян.

Так что особо не думая, ничего не взвешивая, выцыганил у бати немного бабла. Вроде как, машину новую купить. Мол, хочу, сил нет. До сих пор удивляюсь, как он мне деньги тогда дал? Хорошее расположение духа после удачной сделки? Потом сказал ему, что проиграл их в казино, а так же проиграл старую тачку… На самом деле продал приятелю, он давно хотел её. Эксклюзив. Ух… Что было…

В общем, дал бабло одному толковому парню, он как раз искал инвестора для своей строительной фирмы. Было мне тогда семнадцать лет. И за шесть лет фирмочка вымахала в такого гиганта, что там теперь даже у бати интересы есть. Но он, конечно, не в курсе, что среди трёх главных соучредителей есть его непутёвый сын. В общем, всё как всегда, в моей жизни, из-за баб. Но жаловаться грех.

Однако, отвлёкся. Насчёт автосервиса… Приобрёл его вместе с магазином автозапчастей. При этом недорого, прибыль копеечная, мороки много. Так что хозяин был только счастлив. Приставил Серёгу помощником к управляющему, как известно коней на переправе не меняют, пусть парень учится. Так что он после школы теперь помогает управлять сервисом и магазином.

При этом посадил обоих на процент. Пусть крутятся. Управляющий тоже оказался довольно молодым мужиком с амбициями. Даже уйти хотел, так как решил, что Серёга его потом заменит, но я его обломал. Сказал, что если смогут наладить работу, то место ему найдётся. Либо здесь же, а Серёга уйдёт на новый бизнес. Либо он уйдёт, а Серёга останется, что более вероятно, так как молодой ещё. В любом случае жалеть не придётся. Хорошими кадрами не раскидываются.

Но если будет воровать, я его не уволю. Просто руку сломаю. И так ежемесячно. Пока не отучится. Для надёжности продемонстрировал, что врать мне бесполезно… Проникся… А ещё, позволил полгода тратить мою долю дохода на развитие. Крутятся, в общем. Нормальные парни, оба. Прежний хозяин жадноват был, на окладе держал. А личный интерес есть личный интерес…

Что ещё произошло за это время? Да пожалуй, ничего, кроме того, что я бросил курить и занялся вплотную физподготовкой. Вован мой, одно время стонал, но тоже втянулся.

О Миле и Анне Ильиничне было известно, только то, что у них всё нормально. Вроде, на каком-то курорте скрываются. М-дя... Шансов никаких, уверен, что горячая Милка уже нашла себе хахаля... Жаль, оказалось, что я привязался к ней значительно сильнее, чем думал! Ну да ладно — переживём. Не впервой!

Глава третья

В этот тихий декабрьский вечер ничего не предвещало тех бурных событий, которые начались со звонка Палыча:

— Алло. Егор?

— Я это, я! Здорово, Палыч! Рассказывай, как твоё хорошо!

— Егор, надо поговорить. Срочно!

— Хм... — чешу затылок. — Приезжай или может мне приехать?

— Лучше я.

— Жду.

Палыч появился через час и сразу взял быка за рога:

— На, посмотри! — бросает на журнальный столик диск. — Найдётся куда вставить?

— А ничего так... — заметил Вован, вместе с нами смотрящий происходящее на экране. — Палыч, прими мои комплементы, ты однозначно крут!

— Крут-то, крут... — сказал слегка польщённый комплементом мужчина. — Только что делать-то? Это ведь на вашей базе снято, — разводит руками.

Да-а-а… Палыч однозначно крут, так лихо поворачивать и «окучивать» двух молодых и чрезвычайно симпатичных массажисточек. Есть чему поучиться у старика. Есть…

— Егор, ты чего молчишь? — гость нервно вышагивает по комнате.

— А ты что не видишь? Я завидую, — с усмешкой подмигиваю. — Чтоб я в твоём возрасте так мог!

— Так! Хватит! — рявкнул Палыч, отключая воспроизведение.

— Ты чего творишь? — возмутился Вовка. — Включи фильму!

— Мужики, может, хватит стебаться? — прижимает руки к груди. — Давайте о деле!

— Анатолич, надо ехать, я этих двух запомнил, — шепчет мне в ухо Вован.

— Обязательно! Но только после меня... — так же тихо отвечаю ему.

— Замётано, — кивает.

— Ну что ж, Палыч, — машу рукой в сторону кресла, — рассказывай, откуда взялось это народное творчество?

Тяжко вздохнув, гость начинает жаловаться:

— Приехал домой с работы, заглядываю в почтовый ящик, а там вот этот диск. Представляете моё состояние? А если бы жена это увидела? Не пережила бы!

— Ну, жена-то твоя не дома, так что, раньше времени кипеш подымать не надо, — Вован задумчиво трёт подбородок. — А шантажистов найдём, никуда они не денутся. Чай не в полицию пришёл, — скалит зубы.

— Это не шантаж, — отрицательно крутит головой Палыч. И достав из кармана блокнот, вынул из него жёлтый стикер, вложенный между страниц. Протягивает мне: — Вот. На диск приклеено было.

Взяв в руки бумажку, на которой печатными буквами было выведено: «Уважаемая Анна Ильинична, посмотрите, как ваш муж вас любит!»

— И где логика? — сделав удивлённое лицо, смотрю на Палыча. — Ты же там вовсе не жену любишь.

— Егор, мне не смешно! — взмахивает руками. — Ты понимаешь, что было бы, если Аня это увидела?

— Извини, не сдержался! — смеюсь. — Значит, думаешь, что хотели семью разрушить? Палыч, а любовница не могла?

— Нет у меня любовницы! — отмахивается.

— А бывшая?

Палыч крепко задумался:

— Да хрен его знает!? От баб всего можно ожидать! — и, почесав затылок, добавил: — Нет! Я же последнюю бросил месяц назад! Где бы она диск взяла?

Теперь задумался я. Что-то не давало мне покоя. Вопрос, что? Взяв в руки стикер, начал рассматривать его со всех сторон... Вот оно! В нос явственно ударил резкий запах. «Тройной одеколон!» Интересно-о-о!

— Анатолич, это Светка, дрянь такая! Больше некому! — Вовка аж подпрыгивать начал от возбуждения. — Посуди сам. Палыча подставить пыталась? Пыталась! А сделать могла? Да легко! Вот и решила довести дело до конца. И ведь выждала, чтоб подозрения от себя отвести!

— Ну, насчёт, выждала — спорный аргумент!

— Ты что, её защищаешь? — Вован встаёт в позу, уперев руки в бока.

— Нет, — отмахиваюсь, — но надо разобраться. Палыч, ты никаких подозрительных личностей не замечал?

— Егор, ты о чём? Вокруг меня этих личностей… Табунами ходят! — посмотрев на меня, как на дурака, качает головой.

— Ах, да! Точно! — смущённо улыбаюсь. — Забыл.

Поговорив ещё с полчаса, проводили Палыча и навострили лыжи к дяде Пете. Девять вечера — спать не должен. Несмотря на то, что у него имелась своя шикарная квартира, жить он предпочитал у нас. Да и правильно, чего кататься туда-сюда?

Искать дядю Петю отправились в его апартаменты. На подходе к точке назначения случилась приятная встреча. Оттуда, как раз, выкатывала передвижной столик рыженькая горничная, та самая, что в первый день моего возвращения домой подавала напитки, демонстрируя свои прелести. И тихо поздоровавшись, упорхнула, покачивая бёдрами. Кстати, офигенные бёдра...

— Анатолич, очнись! — тормошит меня за плечи Вован.

— А? Чего? — удивлённо лупаю глазами.

— Блин, мы же по делу! — стучит себя костяшками пальцев по лбу.

— Точно, — соглашаюсь, — пошли.

Пётр Олегович Битаров, он же дядя Петя, развалившись на диване, смотрел какой-то фильм. Учитывая стрельбу из лазерного оружия и скафандры — фантастику. Рядом, на невысоком столике, стояли разнообразные закуски и две бутылочки пива. Ну что ж понятное дело — отдыхаем-с!

— О, мужики, заходите! — радостно машет рукой. — Вот, кино смотрю, — кивает на телек. — Давайте садитесь, сейчас ещё пивка закажу.

Собравшись с мыслями и прогнав видение покачивающихся ягодиц рыжей прелестницы, с сожалением отметаю заманчивое предложение:

— Не до пива сейчас. Извини, дядь Петь, но у нас своё кино. Интересное, аж жуть! — вставляю диск в привод и, включив воспроизведение, жду реакции.

Дядя Петя задумчиво смотрит на подвиги Палыча и, наконец, отпив маленький глоточек из бокала с пивом, говорит:

— Хм... Эти малышки мне знакомы. Я правильно понимаю: снято на нашей базе?

Киваю:

— Да. Сегодня подкинули в почтовый ящик. И сразу говорю, это не шантаж.

— Да? А что же? — удивляется.

— На, посмотри, — протягиваю стикер.

Внимательно прочитав надпись, и даже обнюхав бумажку, возмущённо восклицает:

— Сука! Найду, удавлю!

— А, может, и нет, — качаю головой.

— Почему это? — приподнимает бровь.

— Давай, Вован, излагай, — дав команду, падаю на диван.

Эх, великий актёр пропадает! Столько эмоций и экспрессии было в Вовином выступлении, что можно было даже не сомневаться, кто же эта дрянь. Дядя Петя всё больше спадал с лица, было отчётливо видно, что ему это неприятно, но он слушал. Наконец Вова выдохся и можно было приступить к обсуждению, но тут, дядя Петя, собравшись с мыслями, выдал:

— Не верю! Светка конечно не сахар, но не дура. Не могла она так подставиться.

— Ой, не скажи, дядь Петя. Не скажи! — покачав головой, начинаю приводить аргументы: — Мы даже не будем говорить о том, что она пыталась подставить Палыча. Хотя, как мотив сбрасывать со счетов нельзя. Вот ты мне скажи, кто обычно селит в номера?

— Дежурный администратор.

— Не Света?

— Обычно нет! Но согласись, что вы VIP-гости и поручать такое ответственное дело кому-то... — разводит руками.

— Ага... А Палыча сперва забрали на обследование и, лишь потом, она его поселила в номер. Так? Так! Значит, только она знала, в каком номере он будет жить.

— Не факт! Да и какой смысл? — продолжает упорствовать.

— А зачем она жену к нему в номер потащила? Был в этом смысл? А скандал-то не слабый получился бы. Можешь объяснить? — давлю аргументами.

— Нет, — отводит взгляд.

— Ладно, поехали дальше, — начинаю загибать пальцы. — Почему просто прислали диск, а не попытались шантажировать? Какой смысл? Никакой параллели не наблюдаешь? Бессмысленное желание нагадить... Скажи, ведь Светочка увлекается детективами?

— Не знаю. Видел пару раз какие-то романчики. А что? — хмурится.

— И я видел, — влез Вован.

— Ага... Ты вот стикер осматривал, никакого странного запаха не заметил? — шевелю ноздрями, как бы принюхиваясь.

Дядя Петя ещё раз обнюхал бумажку и удивлённо посмотрел на меня:

— «Тройной одеколон?» Если бы это была Света, пахло бы духами! — воспрянув духом, отмечает он.

— Которые, ты сразу бы узнал? Даю намёк. Детективы… Запах на всяких конвертах…

На какое-то время, задумавшись, расстроенным голосом произносит:

— Думаешь, перебить запах хотела? А может, кто-то «Тройным» пользуется?

— Сам-то понял, что сказал? — развожу руками.

— М-дя... Неужели и правда, она? — залпом допивает пиво из бокала.

— Дядь Петь, можно я тебе очень личный вопрос задам? — немного смущаюсь.

— Да спрашивай уже! — отмахивается.

— Скажи, ты спишь с администратором, или она администратор, потому что ты с ней спишь?

— Хм... Вот завернул-то! — почесав в затылке, рассказывает: — Тут понимаешь, какое дело... Света работает у нас лет пять уже. Два из них, командует в гостиничном корпусе. Примерно полгода назад, её мужа арестовали по обвинению в попытке изнасилования, вот девка и напилась с горя, а тут я... Тоже не трезвый. Поплакалась мне в жилетку: все мужики козлы и всё такое, ну и... Сам понимаешь... Девка оказалась огонь!

Конечно, с утра пыталась что-то мямлить, но ты же меня знаешь? — усмехается. — Короче, закрутилось! Я, естественно, поинтересовался этим делом с мужем, оказалось, с душком дело-то! Подставили его… И тут как раз Светке поступило предложение — или стучит на нас, или муж сядет…

Правда, ума у неё хватило сразу мне обо всём рассказать. Хотя я уже в курсе был. Мужа её вытащили быстро. Ну, а у девки с тех пор характер и подпортился, наверное, стыдно ей, что со мной спит.

— Так в чём проблема-то? Не спал бы, глядишь и забылось бы, — пожимаю плечами.

— Не могу, Егорка, не могу, — качает головой. — Огонь девка, просто огонь. Да и не отказывается она, сама приходит, как приезжаю. Если бы решила прекратить, неволить не стал бы. Ты меня знаешь! Ох-хо-хох...

— Знаешь, дядь Петь, мне кажется, если произвести у неё обыск, — то, наверняка, найдётся камера, на которую и снималась эта порнуха.

— Это вряд ли, — усмехнулся дядя Петя. — Не такая уж она дура, чтоб такую улику у себя держать.

— Зря сомневаешься, я уверен, что найдём! — вскидываю указательный палец вверх.

— Да что б ты понимал! — возмущается дядь Петя.

— А что, Олегыч, давай поищем, — влез Вовка. — Уверен, найдём! Оборудование-то не дешёвое, чтоб выкидывать!

— Найдём, найдём, — довольно улыбаюсь, — это и будет доказательством… — делаю паузу, — Светиной невиновности.

— Что? — Вовка аж подпрыгивает.

— То! Подстава это! — вскакиваю и начинаю бегать по комнате, туда-сюда, размахивая руками. — Кто-то решил воспользоваться моментом и грамотно подставить Светку.

— Анатолич, ты же только что сам всё обосновал!? — хлопает глазами Вован.

— Я логику того, кто это всё замутил, показал! — останавливаюсь, театрально вскидывая руку, помахиваю указательным пальцем. — Вот только, этот кто-то, совсем недавно узнал, что Света умудрилась меня обидеть. Точнее, кто-то думает, что я затаил на неё обиду. А тут ещё и Палычу подлянка. Я просто должен был начать рвать и метать. А затем пожаловаться отцу или дяде Пете. И, наверняка, и камеру уже подкинули, и записи. Так что без вариантов.

— А ты не затаил зло? — интересуется дядя Петя.

— Ха! Да если бы я на каждую бабу меня подколовшую злился, то давно бы в женоненавистники записался, — смеюсь. — Хотя, за попытку подставить Палыча, злюсь маленько. Не без этого. И при случае по носу щёлкнул бы, но не больше. И ещё, мужики, тут такое дело… Светка-то в курсе, что Мила с матерью уехали и, причём, надолго. Она рядом стояла, когда Милка причитала... И всё слышала!

— Откуда знаешь, что слышала? — спросил Вовка.

— Она плакала, Вова, — грустно вздыхаю. — Стояла, а по щекам бежали слёзы. Так что не могла она такую глупость совершить. А вот тот, кто послал диск, думает, что семья Палыча дома! Так что давайте думать — кто это? И как нам быть?

— Ну что ж, Володя, тебе слово, — говорит дядя Петя, всё ещё задумчиво крутя в руках стикер.

— А почему я? — недовольно бурчит мой напарник.

— С самого молодого начинаем, — улыбается дядь Петя.

— Да я вроде не самый молодой!? — продолжает спорить здоровяк.

— Так! Пререкаемся с начальством? — грозно хмурится дядь Петя.

— А ты мне, Олегыч, больше не начальство! — отрезает мой секретарь.

— Тоже верно... Вырастил на свою голову! — сокрушённо качает головой бывший начальник. — И всё же, давай, излагай мысли, а мы поправим если что...

Посмотрев на меня, пытающегося в это время не заржать, Вован начинает:

— Может, подставить хотят?

— Тьфу, Вова! Мы о чём сейчас говорили? — в сердцах сплёвывает хозяин комнаты.

— Да нет, я в смысле, чтоб место занять! — поясняет Вован.

— Может быть… — вмешиваюсь. — Дядь Петь, тебе виднее, есть такие, кто может Светино место занять?

Немного подумав, признал:

— Пожалуй, да! Любая из четырёх дежурных администраторов.

— Любая? Там что, все женщины? — широко открываю глаза.

— Да, — кивает, — в этом комплексе, кроме охраны, всего пару мужиков.

— М-дя... Да в этом бабском царстве, что угодно может случиться, — неодобрительно качаю головой.

— Это точно, — тут же поддакивает Вова, смотря на меня грустными глазами. — Но там почему-то нет нас...

— Будем! — рублю воздух рукой. — Всё равно надо будет ехать разбираться!

— Не надо, — дядя Петя серьёзно смотрит на меня. — Без тебя разберутся.

— Не разберутся, — аж подпрыгиваю на месте от подобной глупости, разве можно с бабами разбираться без меня? — Прикинь, а если это шпион!? Ну, приедут твои архаровцы и что? Кто им в чём признается? А если шпион руки в ноги и… Ага! Что тогда? Или с перепугу последние улики уничтожит? А мы с Вованом приедем, найдём у Светки улики, с позором выгоним и по бабам! Кто нас заподозрит? А между делом, всё узнаем, все тайны выпытаем! — и с чувством превосходства падаю на диван.

— Ты охренел что ли? Какие бабы? — аж привстаёт суровый безопасник.

— Тебе что, жалко? Жалко, да!? Ребёнку уже по бабам сходить нельзя? А ещё дядя называется-я-я! — конкретно изображаю обиженного, кажется, даже слезу пустил. Спасибо, подполковнику Васильеву, за его уроки!

— Ты это брось! — дядя Петя машет на меня руками. — Мне для тебя ничего не жалко! Хоть всех перетрахай! Но дело то серьёзное: у нас крыса завелась, а ты о бабах!

Вова, тихонько поскуливая, сползает на пол. Дядя Петя в недоумении смотрит на него и тут, на пол начинаю сползать я...

— Ах вы, черти! Да сколько можно издеваться? Вот я вас... Вот... Э-э-э... Всех горничных в отпуск! На месяц! А на замену, не младше пятидесяти лет!

— Ик... Ну, нельзя же так! Пошутить уже нельзя-я-я… — просто рыдаю от смеха.

— Ты это, Олегыч, ты это брось! — Вован даже ржать перестал.

— Что? Страшно?! — щурясь от удовольствия, продолжает: — А то по бабам они! Вот и посидите дома, глядя на пожилых тёть!

— Дядь Петь, у меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться! — начинаю судорожно шевелить мозгами. А то ещё отправят моих Оль в отпуск, а я, знаете ли, привык, к регулярному сексу с ними.

— Ну-ну… Слушаю, — ехидно щурится.

— Я ведь не совсем шутил. Тут ведь какое дело: могли и попытаться подсидеть, могли и просто из чувства мести... Кстати, ты не знаешь, кто может Свету ненавидеть?

— Да чёрт его знает, — разводит руками. — Наверняка, таких не мало, но вот прям так, с ходу...

— Ясно. Вот ещё что… Могли же какие-нибудь конкуренты постараться? Могли! За всем же не уследишь...

Тут начальник СБ только махнул рукой:

— Истину глаголешь.

— Ага! Да мало ли причин? — продолжаю давить аргументами. — И самое главное, если человек не дурак, он должен подстраховаться. На случай если мы догадаемся, что к чему.

Снова кивок и заинтересованный взгляд:

— Ну-ну! И что ты предлагаешь? То, что Свету придётся отстранить, хотя бы на время, это понятно, это при любом раскладе. Требуется усыпить бдительность виновного. Но почему это должны быть вы? Два доморощенных детектива, а не команда профессионалов?

— Спугнут!

— Не факт! Но допустим, — в сомнении кривит лицо. — А вы типа справитесь? Егор, ты пойми, умение свернуть голову голыми руками или отстрелить яйца комару, — кивок на Вову, — это не главные умения для детектива!

— Дядь Петь, там же женщины кругом, — машу руками.

— И что? — не понимает.

— А, значит, посплетничать любят!

— Так они с тобой и будут сплетничать!? — усмехается.

— Если хорошо приголубить, обязательно! — на этот раз усмехаюсь я.

— Егор! Опять? — злится.

— Что опять? Ну, что опять? Ничего твои спецы не накопают, а мы сможем, — рублю воздух ребром ладони.

— Ой, какие мы самоуверенные! — изображает «козу».

— Забьёмся? — протягиваю руку.

— Опять?

— Боишься? — показываю зубы в оскале.

— Ты меня на слабо не бери, — заводится. — Тут дело не шуточное, а тебе всё игрушки!

— Дядь Петь, вот скажи, я что-то могу испортить в этой ситуации? Ну, кроме того, что не найду пославшего этот диск? — хитро щурюсь.

Какое-то время напряжённо думает, чешет в затылке и, наконец-то, хмыкнув, соглашается:

— Пожалуй, что нет. Непоправимого ничего. Но всё же делом должны заняться профессионалы!

Вот упёртый! Хотя его понять можно, профессиональная гордость задета. Тогда с другого конца зайдём:

— Дядь Петь, а можно дитятко в детектива поиграет? Ну, пожа-а-а-а-а-алуйста! — вы видели котика в мультике «Шрек». Вот-вот... И я смотрю на дядю Петю грустными и добрыми глазами.

— Хм... Ты это... Ты брось... Тут дело серьёзное! — начинает сдаваться дядька.

— Дядь Петя-я-я!

Ну давай слеза, выдавливайся. Вот хорошо, кажется, пошла…

— Да хрен с тобой, иди, играйся... Только учти, если всё не выяснишь, у Вовки машину заберём!

— Дядь Петь! Причём здесь Вова? — аж задыхаюсь от возмущения.

— А ты больше ничего не боишься, — злобно потирает руки коварный безопасник. — У тебя забирать бесполезно. Скоро Новый Год и в феврале «днюха», так что всё равно новую получишь. Но не поздно отказаться! Вот видишь, и Вова уже не хочет…

— Что!? Кто не хочет? Я с Анатоличем, — возмущается Вован, и преданно смотрит в глаза, а в них такая вера в меня... — Если он сказал, найдёт, значит, найдёт!

— Тьфу, на вас! Достали! Валите на базу! — сдаётся дядь Петя.

— Э, нет, — не собираюсь терпеть произвол домашней тирании. — А что получит Вова, если мы найдём, кто это? А то, как забирать, так все горазды!

— Я ведь могу и не соглашаться на вашу авантюру? — приподнимает бровь. — Это ведь ты рвёшься в бой. Хотя, ладно, справедливости ради... — разводит руками. — В пределах разумного, конечно. Что хочешь, Володя?

Вовка весь напрягся и выпалил:

— Сестра на юриста училась, на бюджетном! Два года оставалось, а её выгнали!

— За что? — интересуется дядя Петя.

— Да понимаете, — смущается Вовка, — к ней один препод клеился. Племянник ректора, ну она его и отшила. У неё же любовь. Вот. Ну и когда залетела, а этот козёл её бросил, она в переживаниях сессию завалила. Её и отчислили.

— А что не восстановилась? Ты вполне мог оплатить пару лет учёбы?

— Я же говорю, племянник ректора!

— Почему мне не сказал?

Вовка опустил голову:

— Ну... Я... Это...

— Думал, не помогу!? Ясно с тобой! Спасибо, Вова, за доверие! — обиженно качает головой дядь Петя.

— Олегыч, прости, а!? — Вован прижимает к широкой груди свои лопатоподобные ладони.

— Валите! — отмахивается Битаров. — А твою проблему и так решим. Надеюсь, сестра хорошо училась?

— Конечно! Она у меня молодец! — Вован напоминает китайского болванчика.

— Ну вот! Отучится, глядишь, и на работу пристроим! Идите, «Пинкертоны».

Уже подходя к дверям, я спохватился:

— Э нет! Так не пойдёт! Я же не говорил, что всё сделаю сам!

Дядя Петя довольно заулыбался:

— Растёшь… Ладно, давай обсудим, что тебе нужно и как ты будешь действовать!

Глава четвёртая

Естественно, что на базу мы выехали только на следующий день. Переться в ночь — дураков нет! А с утречка, да на свежую голову — красота! Вот и едем, такие жутко красивые, на трёх машинах. Впереди джип охраны, следом мы с Вовой на его новеньком БМВ, а сзади микроавтобус СБшников. Парням предстоит разыграть маленький спектакль.

Вот миновали КПП и въехали на территорию, где нас уже ждали: одетая в короткую шубку Светочка и начальник местной СБ. Довольно интересный дядечка: на вид лет пятьдесят, невысокого роста, кругленький, с копной чёрных, как смоль, волос, завивающихся в забавные колечки, и огромными УСИШАМИ! Этакий, кучерявый колобок с усами. Однако, по уверению дяди Пети, очень серьёзный профессионал.

Ещё бы, приглядывать за таким огромным объектом другого не поставят. На нём и гостиничный комплекс, и медицинский центр, и школа телохранителей (как оказалось, здесь и такая есть) и многое другое. Я даже сперва решил, что он тут самый главный, но нет, оказывается в его непосредственном подчинении: только охрана и школа. У всего остального свои начальники. Хотя всё, что касается безопасности, в его ведении.

Короче, я ничего не понял и решил даже не заморачиваться в попытке разобраться. Мне было достаточно того, что вопросы связанные с моим расследованием, придётся решать с ним.

— Егор Анатолич, здравствуйте! А я Олег Васильевич! — пухлый живчик радостно трясёт мне руку. — Можно просто Василич! Поступаю в ваше распоряжение!

— Да-да, Олег Васильевич, здравствуйте, — делаю таинственное лицо. — Нам надо переговорить. Где мы сможем это сделать?

— Э-э-э... Мой кабинет в другом здании, но мы можем...

— Не надо, — останавливаю его взмахом руки, — поговорим у меня в номере, — и, повернувшись к стоящей рядом рыжей красавице, продолжил: — Здравствуйте, Светочка, будьте любезны, проводите этих симпатичных молодых людей в ваши апартаменты, — взмах в сторону троих парней с очень серьёзными лицами.

— В смысле? — на лице девушки отобразилось удивление.

— В прямом, Света, в прямом, — злорадно усмехаюсь. — Они сейчас устроят в вашем жилище обыск!

— Обыск!? Как это понимать? Я позвоню... — в этот момент она сбилась, демонстрируя то, что я и так знал — свою сообразительность. И уже совсем другим голосом, тихим и обречённым: — Ну, нельзя же так.

— Можно, Света, можно! — если честно, мне было немного жаль её. Но дело, есть дело, да и часть вины в происходящем была на ней.

— Так, обыщите там всё! Если что найдёте, позвони, — скомандовал старшему в этой троице.

Тот только кивнул и, слегка придерживая расстроено опустившую голову рыжеволосую красавицу, повёл её к входу.

— Ну что, Олег Васильевич, идемте! Думаю, кто-нибудь найдётся выдать мне ключ от папиного номера?

— Думаю, да, — кивает. — Но, Егор Анатолич, может, вы объясните что происходит? — на лице мужчины озабоченность.

— Конечно! — радостно скалюсь. — У нас завёлся грызун!

— Не может быть! — озадаченно крутит головой.

— Может, может, — вещаю трагическим шёпотом. — И в ваших интересах помочь мне найти его. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Конечно... — мужчина выглядел пришибленно.

Ну, ещё бы, поимка разного рода грызунов и несунов — его прямая обязанность. И если проворонил появление, то надо реабилитироваться в поимке, а то, не ровен час, потеряешь тёплое местечко. Так что, после того, как парни найдут у Светы компромат (а они найдут, если не найдут, подкинут!), он будет землю рыть, доказывая, что не верблюд.

— Олег Васильевич, вы надеюсь, понимаете, что то, что я вам сейчас скажу, не подлежит разглашению? — спрашиваю, развалившись на диване, в папином номере.

Мой собеседник сидит напротив, в кресле, а рядом со мной развалился мой секретарь — Вова. Сосредоточенно сопя, буровит взглядом оппонента, создаёт психологическое давление, только по-моему зря... Этот дядя, совсем не так прост, как пытается казаться и Вовин взгляд ему до лампочки.

— Конечно, Егор Анатолич, — разводит руками. — Не первый день замужем.

— Вот и хорошо, — задумчиво тру подбородок. — Теперь слушайте, что у нас произошло...

По мере повествования мужчина всё больше мрачнел. Ещё бы, на его территории произошёл такой конфуз. Но надо отдать ему должное: даже после того, как мне позвонили и сообщили, что в комнате Светы нашли видеокамеру с записью, он не поверил, что это она. И тут же предположил, что её подставили. Умный дяденька, может чего и присоветует...

Хотя, когда я попросил обосновать свои выводы, ничего нового он мне не сказал. Аргументы были всё те же, что и в случае с дядей Петей. Почти слово в слово: умная, честолюбивая, хотя и слегка стервозная. И, как утверждает Олег Васильевич, эта её стервозность, ещё больше заводит мужиков.

Так что, большая часть мужского население базы, мечтает увидеть её в горизонтальном положении. И попытки уговорить красавицу на мимолётный роман не прекращаются ни на минуту. Так что, возможно, слухи слегка преувеличены обиженными ухажёрами!? Хм... Интересно, интересно!

— Олег Васильевич, скажите, а поклонники, я так понимаю, в основном охранники?

— Не только, — слегка замешкавшись, продолжает: — Есть несколько преподавателей из школы, один доктор, начальник гаража, ну и несколько охранников! Да и ребята, приезжающие отдыхать, тоже не раз пытались девочку окрутить...

— Млять, — бью кулаком по ладони, — станешь тут стервозной! Вова, ты, кажется, мне несколько другое рассказывал!? — с осуждением смотрю на смутившегося напарника.

Вова только руками развёл:

— Анатолич, за что купил, за то и продаю!

— А скажи-ка мне, Владимир Иванович, — Олег Васильевич пристально смотрит на моего спутника, — кто тебе так много поведал о Светлане Алексеевне? Что-то я не заметил, чтоб ты с ней сильно общался, пока работал у нас?

— Дык, это… Димка Мальцев говорил, а потом ещё Серёга Свиридов… — слегка смутившись, признаётся Вова.

— Что и требовалось доказать! — начальник местной СБ поднял вверх указательный палец.

— Я так понимаю: незадачливые ухажёры? — приходит в голову умная мысль..

— Точно!

— Я бы хотел поговорить с ними, — задумчиво смотрю в потолок.

— Конечно! Только позвольте, я на них для начала жути нагоню... — безопасник потирает ладони в предвкушении. — Чтоб прониклись!

— Ни в коем разе! — машу руками. — Для всех: мы ищем дополнительные доказательства и возможных сообщников!

— Для всех? Значит, вы тоже не верите, что это она? — на лице мужчины появляется неприкрытая радость. Что при его умении владеть собой, говорит о многом!

— Что-то вы слишком радуетесь, Олег Васильевич? С чего бы это? — с подозрением смотрю на него.

— Э-э-э... А вы что, не знаете? — приподнимает бровь.

— О чём?

— Света племянница моего старого друга. Я её в своё время и устроил сюда администратором. Дал, так сказать, рекомендации.

— Охренеть! Кругом кумовщина! — эмоционально взмахнув руками и повернувшись к Вове, спросил: — Ты знал?

Тот только отрицательно крутит головой:

— Откуда?

— Скажите, Олег Василич, а что же вы не укоротили языки болтунам?

— Пытался, — отмахивается, — но Светочка очень характерная девочка, даже поссорилась со мной из-за этого! Да и на каждый роток не накинешь платок, — разводит руками.

— Да уж! — пришлось согласиться мне. — Значит так, я очень хочу поговорить с этими двумя товарищами, да и с остальными ухажёрами. Кстати, я так понимаю, и среди женского контингента должны быть недоброжелатели? Наверняка ведь, есть недовольные, что мужики смотрят в другую сторону?

— Хм... Пожалуй. Вот только мне об этом неизвестно, придётся вам это самим выяснять, — огорчённо разводит руками.

— Интересно, как? — подвисаю в попытке родить идею.

— Егор Анатолич, вы меня удивляете, — ехидно улыбается. — У вас ведь уже есть, кого спросить.

— То есть? — делаю большие глаза.

Но Олег Васильевич загадочно улыбается и подмигивает нам с Вовой:

— А вы выделите ночью пару минут да поспрашивайте!

Мои уши неожиданно начинают краснеть. Получается, что моя шутка по поводу вопросов после секса имеет смысл? М-дя... А дядя Петя не оценил!

— И ещё такой вопрос, Олег Василич, — справившись с лёгким смущением, возвращаюсь к разговору, — зачем всё-таки Света пыталась отвести жену Палыча в номер? Зачем, пыталась подставить?

— Видите ли в чём дело, — он пригладил свои шикарные усы и продолжил: — Не хотела она никого подставлять. Массажисток то доктор прописал, в качестве восстановительных процедур, это уже потом ваш гость их употребил в других целях. И Светлана Алексеевна даже не знала о них.

— Вы уверены? — с сомнением смотрю на него.

— Да! — уверенно кивает.

— Охренеть! — Вован треснул кулаком по подлокотнику. — Вот суки!

— Кто? — в один голос спрашиваем его.

— Да Димка с Серёгой! Оболгали девчонку! Пришибу! — порывается встать, но не тут то было. Хватаю его за рукав и дёргаю обратно.

— Вова, друг сердешный, ты чего это? Только недавно Светиной крови желал... — укоризненно смотрю на него.

— Я и сейчас желаю, — негодует здоровяк. — Вот только донор у меня совсем другой будет!

— Так, отставить, — командую. — Если виноваты, спросим! Ну, а если нет... Ладно, — машу рукой, — всё равно набей морду. Но только после того, как крысу найдём. Понял?!

— Да понял я, понял… — эмоциональный Вован отвернулся к стене, изображая из себя невинно обиженного.

Тут мне в голову пришла одна интересная мысль, которую я, не задумываясь, озвучил:

— Василич, — спрашиваю, доверительно понизив голос, — а доктор, прописавший массаж, уж не тот ли, который к Свете клеился?

— Не знаю, — почесав затылок, задумчиво добавляет: — Но узнаю…

— Аккуратно только, — строго смотрю на него.

— Обижаете, — улыбается уголками губ.

Вот так и разбежались в разные стороны: Василич рванул выяснять, кто и когда работал и, по возможности, где находился, во время съёмок ролика с участием Палыча. А мы с Вовкой пошли провожать Светочку. Вот только пришлось внести некоторые изменения в сценарий. Свету должны были увести в наручниках, погрузить в машину и увезти в гостиницу, где она и должна была сидеть, пока всё не прояснится. Только вот, после всего, что я узнал...

В общем, уводили девушку без стальных браслетов: очень надеюсь, что это не повредит делу... Ну не смог я, не смог. Тут ведь, как ни крути, а Светка кругом жертва! А если ещё и в железо заковать? За что ей такое счастье?

СБшники сильно не возражали. Правда, их старший позвонил дяде Пете и запросил инструкций. Тот удивился, но возражать не стал. Естественно, ведь на наручниках я настаивал, а он сразу был против, кое-как убедил его, а теперь вот пошёл на попятную. Так ведь и обстоятельства изменились. Не упираться же? Чего лишний раз девчонку позорить.

Ну что могу сказать по Светиным ухажёрам? Доктор оказался тем самым, что прописал массажисток. Оба препода из школы телохранителей в тот день были на базе, как и начальник гаража, плюс один из охранников (начальник смены). Клубок змей какой-то! И это только мужики! А ведь есть ещё и женская часть персонала.

Повезло хоть, что на этой неделе дежурят те же администраторы, что и в наш прошлый приезд. Их надо тоже поспрошать, возможность-то у них была! А вот две красотки-массажистки отдыхали и их срочно вызвали на работу. Правда, предварительно пару человек отправили проследить, не попытаются ли смыться. Уж кто-кто, а эти девочки имели все возможности для съёмки!

Парни, приехавшие с нами, принялись за допросы, мы с Вовой тоже. Честно скажу, немного боязно. Всё-таки дело новое для меня. Не допрашивать и расследовать преступление. Хотя и мои допросы в прошлом, сильно отличаются от нынешних.

Да и коснись что, будут потом попрекать, мол, всё испортил, теперь вот даже профессионалы разобраться не могут. Поэтому предложил дяде Пете здоровое соревнование: они ведут своё расследование, мы своё. Одновременно.

Допрос мы вели в папином номере. А чего? Работать надо в комфорте. Мне-то всякие ухищрения: типа света в глаза и жёстких стульев не нужны. Я и так знаю, когда врут. На это и был расчёт, а не на дедуктивный метод. Хотя, свой доктор Ватсон у меня есть, эвон какой шкафина вымахал — есть кому сказать: «Элементарно, Вова!».

Первыми у меня на очереди были две очень симпатичные администраторши, не разом, конечно, а по очереди. Что тут сказать… Кроме эстетического наслаждения от вида двух красивых девушек, обладающих весьма привлекательными достоинствами, толку ноль! Хотя кое-что узнать удалось: у Оксаны очень красивые ноги, которые она с удовольствием демонстрировала, крутясь в кресле и так, и эдак. А у Веры шикарная грудь, которую она тоже демонстрировала, вот только не крутилась, ибо это было чревато «вываливанием».

А вот по сути вопроса: ничего не видели, ничего не знаем. У меня приключился шок! Оказывается, обе администраторши очень уважают свою начальницу! И её личную жизнь отказались обсуждать наотрез. Точнее: утверждали, что ничего не знают. Нет, конечно, если бы я сказал, что Свету подставили, наверняка, бы вывалили кучу подозреваемых, а так, врали напропалую.

Да, похоже, версия с «подсидеть» тут не танцует. Хотя, может другая смена будет поразговорчивей? Но только какой смысл тратить время? Да и скорее всего результат будет тот же. Так что пусть СБшники пока проверяют эту версию, а мы уходим в отрыв!

Пока мы с Вовой любовались красивыми видами, в исполнении Оксаны и Веры, появились двое преподавателей из школы телохранителей. Первым на очереди был Дмитрий Мальцев: высокий, уверенный в себе красавец. Вот сразу мне не понравился, какой-то слащавый, а уж во время разговора, так и хотелось врезать ему в нос и свернуть его на бок.

А то, что за бывший спецназовец с целым носом? У меня вот, например, слегка кривой, (спасибо капитану Рогожину) не сильно, конечно, даже не задумываюсь по поводу исправления. А тут? Прям беспредел.

Ох, хорошо, что я Вову выгнал: этот танк в человеческом обличье обязательно бы не сдержался и исправил историческую несправедливость!

— Скажите, Дмитрий, вы ухаживали за Светланой Алексеевной?

— Ну что вы, Егор Анатольевич, кто вам такую ерунду сказал? — изобразив удивление, делает невинные глаза.

— Да есть люди, просветили. Вы не уходите от темы и отвечайте на прямо поставленный вопрос, — хмурюсь.

— Егор Анатолич, ну вы же понимаете, — переходит на доверительный шёпот, — что если бы у меня было такое желание, то она бы не устояла. Ну, зачем же я поперёк Петра Олеговича полезу? Тут и без меня дураков хватает!

— Очень интересно, — изображаю заинтересованность. — Не просветите?

Вот ведь паскудная душонка! У меня аж пропало всякое желания останавливать Вову — пусть набьёт ему морду и обязательно нос на бок свернёт. Представляете, он уверен, что Света ещё и с доктором спит (похоже, речь о том самом, что Палычу массаж прописал), а такие женщины ему неинтересны.

Ага, а дяде Пете идиоты не нужны, а это вообще полный кретин какой-то! Хотя говорит правду, точнее верит, что это правда. Но на всякий случай проверим, конечно. Через десять минут не выдержал и попрощался с ним и даже в морду не дал. Дайте мне медаль! Эх, на какие жертвы приходится идти, ради торжества справедливости… Тьфу. Ну что за пафос?

Вторым зашёл Сергей Свиридов: невысокий, худощавый парень, на первый взгляд совсем не опасный. Но только на первый! Глядя на то, как он двигался, рождалась ассоциация с диким котом... М-дя... Интересный персонаж...

Этот отрицать ничего не стал, но с охотой поведал все сплетни и слухи. Представляя Светку не распушённой девкой, а донельзя фригидной стервой. Которая, если и спит с кем, то только ради дела. А ему, простому преподавателю, ловить нечего. Тут я задумался, а вдруг мой Вова с этим персонажем не справится? Но тут же решил не лишать своего напарника удовольствия. Если не сможет, значит не судьба… Сам потом врежу…

Вот вы, наверное, думаете, чего это я так желанием набить лицо разным личностям пылаю? У меня есть причины. Я далеко не святой, и сам в свою бытность обсуждал девиц. Но ведь в своём кругу и по делу, не из мести. Никогда напраслину не возводил. А уж сколько раз меня отшивали? Ну, а что, было дело по молодости, забивались с друзьями на какую-нибудь красотку. И ведь всегда находил же в себе смелость признаться в том, что отшили, терпя насмешки друзей. И честно отдавал проигрыш...

Следующим на очереди был доктор. Тот самый. И он меня весьма порадовал, оказывается, есть ещё настоящие мужики, есть! Лев Александрович, тридцатипятилетний мужчина, выглядел весьма средне: средний рост, среднее лицо, да и всё остальное тоже... Вот только уставший взгляд и добрая, едва заметная, улыбка делали его каким-то особенным, одухотворённым.

— Скажите, Лев Александрович, вы ухаживали за Светланой Алексеевной?

— А какое это имеет отношение ко всему происходящему? — с вызовом смотрит на меня.

— Самое, знаете ли, прямое, — подпускаю суровости в голос. — Может быть, вы помогали ей в её неблаговидном поступке?

— Я уверен, что она ни в чём не виновата!

Ах, сколько экспрессии во взгляде этого «середнячка».

— Ну, это не вам решать, — рублю воздух ребром ладони, — а вот помочь разобраться вы можете.

Тут он как-то весь поник и тихим голосом произнёс:

— Всё что знаю, лишь бы снять эти бредовые обвинения.

— Бредовые? Не думаю, — качаю головой.

Доктор с жаром принялся доказывать мне, что Светлана Алексеевна не могла... И она совсем не такая... Всё злые языки!

Ну, прям святая какая-то?! Ещё выяснилось, что он действительно ухаживал за Светой, но получил отказ. Хотя надежды не терял и продолжал оказывать знаки внимания, но она, как порядочная женщина... Короче говоря, доктор был влюблён и как многие мужчины обожествлял свой идеал, оправдывая всё!

— Доктор, а вы знаете, что Светлана Алексеевна замужем?

— Да знаю! Но её муж не достоин такой женщины. Он уже больше трёх лет нигде не работает, сидит на шее у Светланы Алексеевны, — нервно теребит штанину.

— Ну, мало ли причин!? — развожу руками.

— Ой, Егор Анатолич, не говорите глупостей. Здоровый мужчина может не работать только из лени. А этот… Зачем ему работать, если жена зарабатывает очень большие деньги? А ведь он ещё и гуляет на сторону...

— С чего вы взяли? — заинтересованно подаюсь вперёд.

— Ну, как вам объяснить? У меня товарищ в городской больнице работает венерологом... — немного помолчав, продолжает: — Вот я его и видел там, знаете ли. И не раз.

— А что ж не рассказали Светлане Алексеевне? — с ехидством смотрю на него.

— Это же подло! — восклицает полным негодования голосом.

М-дя... Интеллигент одним словом, что с него взять? Хотя, его точка зрения вызывает уважение. Определённо, вызывает!

— Хотя, вы знаете, мне кажется, она догадывается. Но чувствует себя виноватой и старается не замечать. Да и дочь отца любит, — тяжело вздыхает, — так что у меня нет никаких шансов.

— Ну-ну, доктор, шансы есть всегда, — почему-то захотелось приободрить этого мужчину.

Только обречённо машет рукой на мои слова.

— Скажите, Лев Александрович, я могу рассчитывать на вашу помощь? Ведь если вы правы и Светлана Алексеевна не виновата, могут потребоваться некоторые...

— Всё что угодно! — с жаром восклицает собеседник.

— Даже если придётся совершить нелицеприятный поступок? — ехидно усмехаюсь.

— Да! Ради Светланы Алексеевны я готов на всё!

Ещё через несколько минут я сообщил доктору, что он свободен. Провожая его взглядом, качаю головой. Вот уважаю мужика. Пусть и не во всём с ним согласен, ведь говорят же: «В любви и на войне — нет правил!». Характер!

Остальные ухажёры: начальник гаража и начальник охранной смены, оказались вполне нормальными мужиками. Не отрицали своих поступков, но и ничего добавить не пытались. Резали, так сказать, правду матку. В том числе, не старались очернить Свету.

В общем, допросы ничего не дали. С точки зрения прояснения ситуации, всё только ещё больше запуталось... Поклонники не имели к этому делу никакого отношения. А женский персонал? Все эти уборщицы и горничные?

Весь смысл сводится к следующему: строгая, но справедливая! Нет, кое-кто, конечно, не отказался посплетничать. Ну, как устоять перед моим очарованием и харизмой? Однако ничего нового узнать не удалось.

Так мы ничего не добьёмся. Определённо, надо или менять тактику, или использовать совет Василича и пытаться разговорить медперсонал. Тут я мечтательно улыбнулся. Решено! Иду в медцентр искать двух знакомых медсестёр. Тем более, что дело к вечеру уже. Весь день провозились с этими допросами.

А Вову на кухню, шевелить «арбузы»! Остаётся надеяться, что шевеля их, он всё-таки задаст нужные вопросы, хозяйке выдающихся достоинств.

Глава пятая

Проснулся от того, что начала открываться дверь и в мой номер на цыпочках принялся пробираться Вован. Вот ведь неугомонный. Кстати, а почему дверь опять не закрыта? Расслабился ты Егорка.

Но с другой стороны, открывать то, ходила Ира, когда нам еды ночью прикатили. Не мне же было идти? Я в этот момент был сильно занят, подругой грудастой медсестры — Катей. Да и Ирой тоже занят был, но она в тот конкретный момент оказалась посвободней.

Так что слева от меня черноволосая Ирина, а справа блондинистая Катька. А Вован собирается нарушить идиллию…

— Вова, не вздумай орать, — резко распахнув глаза, строго смотрю на открывшего рот здоровяка.

— Да я не собирался… — немного стушевался напарник.

— Пусть спят, — напряг пресс и рывком сел в кровати. Потерев лицо, с недоумением смотрю, на довольную физиономию Вовы.

Ах… Ты ж… Сев сдёрнул вслед за собой одеяло, оголив прелести красоток. Так что приходится улечься обратно, ещё и одеяло накинуть на девчонок. Нефиг пялиться. Самому мало.

— Батя твой вместе с Капитаном явились, — огорчённо вздохнув, шепчет Вован.

— Так, — киваю, — дядь Петя понятно, но чего отец припёрся? А вообще хорошо, — кидаю взгляды по обе стороны от себя, — что спать решил не в батином номере. Вот бы сейчас шумно было…

— Одна из массажисток раскололась, — цыкнув зубом, пояснил Вован.

— Сбежать пыталась? — хмурюсь. Обошли на повороте.

— Не-а, — качает головой Вовка, — я так понял, их обоих сейчас сюда везут. Но как я понял, из фразы брошенной твоим отцом, Олегычу: «С одной стороны Егор обидится, что ты девок на месте допросил. Но с другой стороны, что-то разыгрался мальчик, проучить…» Дальше не слышал, далеко отошли, — разводит руками.

Разыгрался? Вот значит как? А они решили мне нос утереть, чтоб помнил, кто в доме самый умный?

— Кажется, плакала моя машина, — грустно тянет Вовка.

— Так, — хлопаю ладонью по одеялу. — Погоди, побарахтаемся ещё. Известно почему, массажистка это сделала? Какой смысл? Может с перепугу созналась?

— Не знаю, — грустит здоровяк.

— Не могла она сама, — сонно бурчит Катя, и, провернувшись под одеялом, закинула на меня ногу, прижавшись горячим телом.

— Потому что дура, — вторит Ира, смачно потягиваясь. Да так, что одеяло сползло с её не маленькой груди. Вова сглотнул, Ира ойкнув натянул одеяло до подбородка. — Чего пялишься?

— Красиво, — разводит руками Вовка.

— Так, стоп, — выставляю перед собой руки. — Тут такое дело Вован, что фиг им, а не твоя машина. Выйди пока, пусть девчонки оденутся.

— Вот всегда так, самое интересное и без меня, — посмеиваясь, напарник исчезает за дверью.

Девчонки довольно вяло выползают из-под одеяла и одеваются. Ещё бы им не быть квёлыми, судя по часам, на которых девять утра всего, поспать удалось всего четыре часа. Мне за глаза, а вот красотки не выспались. Ну да ничего страшного. Им на работу только к обеду.

— Вован, заходи, — нацепив на себя брюки и футболку, остаюсь лежать на кровати. Катька упала в кресло, а Ира разлеглась поперёк кровати, положив голову мне на бедро.

— Пам-парам-пам-пам… — напевая незамысловатый мотивчик, здоровяк вкатывает в номер тележку заваленную едой. — Ну и кто лучше всякой секретутки? — улыбается во все зубы.

— Ты, конечно, потираю руки. У тебя только один недостаток, — хитро щурюсь.

— Какой? — недоумевает мой секретарь.

— Тебя трахать нельзя, — ржу.

— За то нас можно, — подрывается к столику Катя.

— Так что не верь, Вовка, ты лучший, — поддерживает подругу Ира.

Смеёмся. С удовольствием выпиваю стакан томатного сока и набрасываюсь на мясо. Потерянные ночью калории требуют восполнения. Допрос был с очень большим пристрастием.

— Что вы там говорили, про эту массажистку-то? — через некоторое время интересуется Вова.

— А чего говорить? — пожимает плечами Ира. — Вика сама бы такого не смогла придумать.

— Мозгов бы не хватило, — поддерживает Катя.

— Да с чего вы решили, что эту девочку зовут Вика? Может это вторая? — удивляется Вова.

Но ответить никому из красоток я не позволяю:

— Стоп. Скажи-ка, Вова, а как у тебя допрос «арбузов» прошёл?

— Арбузов? — хихикают девчонки.

— Чего смешного? — недоумеваю.

— Да мы её «Титьки» зовём. Таня-Титьки, — хихикают.

— Хм… То же нормально, — усмехаюсь и командую Вовану: — Рассказывай.

— Да чего рассказывать? — посмеиваясь, пожимает плечами. — Всё тоже самое, что и до этого нам другие рассказывали. Ничего нового.

— И что, слова плохого не сказала про Свету? — приподнимаю бровь, обгладывая в это время рёбрышко.

— Не-а, — качает головой. — Скорее хвалила.

— Вот, — перестав жевать, Катя поднимает вверх палец. — Что и требовалось доказать.

— Что доказать? — Вова удивлённо смотрит на девушку.

— Она же ненавидит Светлану Алексеевну, — поясняет её подруга.

— Почему? — удивляется Вова. — Не заметил вообще никакого негатива.

— А он есть, — кивает Ирина. — Все же знают, что Пётр Олегович её ради Светланы Алексеевны бросил.

— У него принципы, — он с двумя не встречается, поддакивает Катя.

— Так, понятно, что ничего не понятно, — чешет в затылке Вова. — А причём тут массажистка Вика? И почему никто про Олегыча ничего раньше не сказал?

— Так она её племянница… — поясняет Ира. — А трепаться про Петра Олеговича, дураков нет.

— А вы тогда почему рассказали? — недоверчиво щурится Вова.

— Тебе бы и не сказали… А Егор Анатольевич, очень убедительный, — хихикают.

— Думаете, она подговорила? — с сомнением смотрит на меня.

Пожимаю плечами:

— Есть такой вариант…

— Вот ведь, — Вовка расстроенно морщится. — Обманула меня… Хм… А если её племянница уже всё рассказала и сдала? Значит, нас всё равно опередили?

— А вот сейчас и узнаем, — беру телефон и набираю номер Василича — начальника местной СБ, — Олег Васильевич? Говорить можете?

— Одну минутку, — отодвигает трубку от уха. И чуть приглушённо слышится: — Прошу меня извинить, срочное дело, — слышно, как хлопает дверь. Через десяток секунд ещё одна. И в трубке становится слышно щебетание каких-то птичек, кажется, вышел на улицу. — Всё, могу говорить.

— Олег Василич, а поведайте мне, как зовут девочку массажистку, которая, во всём созналась, и какие причины поступка назвала.

— Хм… Мне, кажется, Анатолий Анатольевич и Пётр Олегович, хотели сделать вам сюрприз…

— Носом ткнуть в то, что лезу не в свои дела? — усмехаюсь.

— Возможно, — по голосу слышно, что мужчина улыбается.

— Василич, тебе приказ отменяющий то, что ты поступаешь в моё распоряжение поступал? Или, может, запретили мне говорить? — умышленно перехожу на «ты».

— Нет, — вздыхает. — Но мной и так недовольны. Стоит ли рисковать?

— Орали?

Молчит.

— Ну, понятное дело, — хмыкаю. — Накосячить накосячил, а ситуацию исправили другие. Плохо, Василич, очень плохо.

— Знаю, — ворчит. — У вас есть предложение?

— Конечно… Но сперва ответы на вопросы.

— Зовут, Вика. Причина совершенно идиотская, хотела наказать, за то, что жене изменяет. Дескать, её парень бросил и все мужики козлы.

— Бросил потому, что узнал, чем занимается? — хмыкаю.

— Скорее всего.

— И где логика?

— Да кто этих баб поймёт? Говорит, мол, она же на свадьбу и квартиру им зарабатывала…

— Да это же бред? — вспыхиваю.

— Анатолич, ты что вчера родился? — смеётся.

— Ладно, Василич, есть подозрение, что девочка только исполнитель и обиделся кое-кто другой.

— Кто? — настороженная пауза.

— Василич, я тоже не вчера родился. Ты вписываешься в план или нет? В случае провала убытков ноль, для тебя. А вот если получится, будем на коне, все. Решай.

Пауза секунд на десять:

— Я в деле…

Глава шестая

Массажистку Вику привезли минут через сорок, но мне звонить никто не спешил. Решили без меня с ней поболтать? Всё сами узнать? Ага. А я типа поиграл в детективов ну и ладно. Смотри, Егорка, как большие дяди работают.

— Можешь, что интересное добавить? Нет. Ну и не лезь больше под руку.

Зато я теперь точно знаю, кто всё замутил. Потому что, наведался к нашей подозреваемой в столовую. Как говорится, земля слухами полнится, и повариха Таня заливалась там слезами по глупой племяннице. Дескать, она же хорошая девочка и прочая. И весь женский коллектив столовки, уже рвался просить, чтоб девочку строго не наказывали. Мол, не в себе была. Жених бросил. Мерзавец. А она так старалась, для него. Отдайте на поруки.

Понятное дело, что ни обвинять, ни уличать, ни в чём её не стал. Доказательств то нет. Не хочется мне светить моё умение, видеть ложь. Хватит того, что Вова знает. Да и в этом случае родственничкам моим придётся тупо поверить мне на слово, а это не хорошо. То есть поверят, думаю. Но выходить с обвинением, основанном только на моём честном слове… Это такое. Вот если бы Вика созналась. А там как говорится… Пусть дядя Петя расхлёбывает.

В вине Тани-Титьки, как её прозвали мои подружки, сомнений не было. Достаточно было послушать, как она наваливала на уши своим коллегам по работе. Так что вернулся в номер и принялся ждать. Надеюсь, Василич всё сделает, как надо.

Ждать звонка от отца стало скучно и я решил прогуляться в ту сторону. А то взяли манию, без меня допросы вести. Пойду, может, новости у охраны выпытаю.

Возле дверей было довольно людно. Несколько СБшников из тех, кто с нами приехали. Кирилл-водитель, тот самый, с которым мы ездили спасать Палыча от бандитов. За стеклянной стеной видно, как на балконе опоясывающем весь этаж, курят несколько мужиков. И самое приятное Тимофей. Мою бывший сторож.

Эх сколько раз он меня скручивал и тащил домой, а уж из скольких передряг вытащил. Может, помните, я рассказывал, как он учил моих подружек в общаге приёмам самообороны? Когда одна из них, пнув его в живот, улетела в стену. Вспомнили?

— Тимоха! Здорова! — радостно скалясь, иду к нему.

— О, Анатолич! — довольно щурясь, жмёт мне руку. — Рад тебя видеть! — и пожав руку Вовану, произнёс: — А ты мне теперь, как брат, — смеётся.

— Это ты на что намекаешь? — усмехаюсь.

— Намекаю? — Тимофей оглядывает присутствующих мужиков. — Братва, ответственно заявляю, я прямо говорю. Я своё отмаялся, — раздаются осторожные смешки. — Хотя, — вдруг становится серьёзным, — говорят, ты повзрослел, не бухаешь, по бабам не бегаешь.

— Но-но, — возмущаюсь. — Баб не трожь, это святое, — на этот раз смешки раздаются уже смелее. — Ты где пропадал-то? — интересуюсь.

— Да так, — вздыхает, — в командировке был.

— А чего так грустно, — интересуется Вован. — Что-то не так пошло?

— Да вроде так всё… — разводит руками. — Но и не так тоже…

— Потери были? — напряжённым голосом спрашивает Вовка.

Тимофей кивает.

— Кто? — от такого вопроса по спине пробегают мурашки.

— Не у нас, — Тимоха с тоской смотрит в окно. — У армейцев. Напарник мой говорит, молодняк совсем был — лет по двадцать пацанам. Я-то в прикрытии был, сам не общался. Мы груз сопровождать ушли, а они погоню за собой увели. Как-то так мужики. Ничего не меняется… Пацанами дырки затыкают.

— Да уж… — произнёс кто-то из присутствующих.

— Мажор? Мажор это ты? — от выхода на балкон раздаётся удивлённый голос.

Оборачиваюсь и вижу Игоря, того самого парня, который вместе с нами вытаскивал из плена семью генерала Разина вместе с ним самим. Вот так встреча!

— Я, — расплываюсь в счастливой улыбке. Это же кусочек моего прошлого, человек который вместе со мной рисковал жизнью. Делаю несколько шагов на встречу, раскинув руки.

— Мажор, отморозок ты чёртов! — гаркнув во всё горло, Игорь крепко обнимает меня. — Живой бродяга! Живой! — и отстранившись, потерянно говорит: — Я слышал, что вы в засаду попали, что вас чуть не всех там положили…

— Почти, — опускаю голову. — Молот, Тихоня, Балагур погибли. А остальных покрошило так, что комиссовали по ранению.

— Трое, значит, — вздыхает. — Вот ведь как… А какие парни были… — тряхнув головой, предлагает: — Слушай, может, вечером соберёмся, помянем? А? Вон Тимоху позовём, это он в прикрытии у нас был тогда.

— А давай, — соглашаюсь.

И тут Игоря понесло:

— Слушай, ты сам-то тут откуда? На работу устраиваешься или взяли уже? Если что я тебе рекомендации такие дам, что мало не покажется, — потом замахал руками на слегка обалдевшего Тимофея. — Братан, прикинь это же тот самый Мажор.

— Какой, тот самый? — большими глазами смотрит на меня Тимофей.

— Ну, я же рассказывал, — поясняет Игорь, — который, мужику печень вырвал.

— А потом покрошил и накормил ею его подружку? — обалдевшим взглядом смотрит на меня мой бывший охранник. Да и не только он. Мой Вован так вообще рот раскрыл.

— Ага, — кивает Игорёк, — прикинь, матёрые спецы разговорить её не смогли, а этот на раз расколол. Серьёзно говорю, с этим парнем можно в разведку идти. Отморозок, конечно, каких поискать… — смеётся. — Живой, бродяга, — снова обнимает меня.

— Мне надо выпить! — раздаётся сухой и потрескавшийся голос отца, который, стоял в проёме двери, вместе с дядей Петей. Видимо, на крики вышли.

— Анатоль Анатолич, Пётр Олегыч, — Игорёк подскакивает к моим старикам, — помните, я докладывал, по той операции, — шепчет что-то, а эта парочка внимательно прислушивается к нему. — Так вот, это один из тех армейцев — Мажор. Просто супермен, а не человек, — повысив голос, машет в мою сторону.

— Супермен говоришь? — состроив недоверчивую мину, переспрашивает дядя Петя.

— Капитан, если бы сам не видел, не поверил бы, — разводит руками Игорь.

— А что ты видел? — уточняет батя.

— Так я же докладывал, — удивляется парень.

— Что ты догладывал? — одёргивает отец. — В общих чертах. А ты вот про этого супермена расскажи, — тычет в меня пальцем. — Очень интересно послушать.

— Здесь? — Игорь оглядывается на толпу мужиков стоящих в коридоре.

— Игорь, не зли меня, — дядя Петя недобро щурится. — То тебя не заткнуть, то секретностью озаботился.

— Шеф, вот зря ты, — обижается Игорь, — что я такого сказал-то? Какой секрет выдал?

— Проехали, — отмахивается дядя Петя. — Тебе что начальник сказал? Так что колись, вижу же, что аж глазки блестят, как поделиться хочется. Но рассказывай только про парня, — строго так, уточняет.

Вот чего на меня батя так пялится? Может ну его, этот балаган? А с другой стороны, пусть Игорёк развлечётся. Интересно, какая у него фантазия? Да и что греха таить, даже хочу этого. Пусть эти два сухаря старых, поймут наконец-то, что я и без их чрезмерной опеки могу за себя постоять.

Думают, что я не знаю, что за мной постоянно где-то рядом машина таскается с бойцами? Это мне Вова сдал их. Когда я его прижал после одной оговорки. Но возмущаться особо не стал. Не мешают и ладно. Хотя и неприятно, они же всё бате докладывают, где был, что делал. Всё как с ребёнком со мной… Вот пусть и узнают. Это ведь не я расскажу. Игорь то, я так понимаю, лишнего и сам не знает.

Мужики вокруг меня тоже заинтересованно пялятся. Хотя их понять можно, скучно сидеть и тупо ждать, а тут развлечение.

— Дело было так, — Игорь принялся рассказывать. — Мажор вместе с командиром своим, вдвоём в бандитское логово вошли, а там, в общей сложности, почти семьдесят человек было. Внутри разделились. Я точно не скажу, что там было, не видел. Зато видел результат. Конечно, как заварушка началась, так и остальные в бой пошли. Но факт в том, что вот этот парень завалил одиннадцать человек. Причём девятерых будучи раненным. Его какой-то супер боец ранил. Точно не скажу, не слышал за такого, но логика подсказывает, что мужик был крут.

— Имя помнишь? — уточняет дядя Петя.

— Так этот… Как его? — щёлкает пальцами. — А Ифрит, кажется.

— Так это ты Ифрита завалил? — отец смотрит на меня стеклянным взглядом.

— Да он, он, — подхватывает Игорь. — А вы что знаете кто это?

— Знаем, — кивает дядя Петя. — Давай дальше.

— А что дальше, — хмыкает Игорь. — Я как наверх поднялся, так охренел, там, как будто кино про зомби апокалипсис снимали. Кровища и кишки кругом. Даже на потолке. И этого парня зашивают, — кивает в мою сторону. — Вы прикиньте, он тому бандиту печень вырвал. Реально вырвал. Он потом ею, позже, ещё и деваху ту, упёртую, накормил, которая говорить не хотела. Ещё и восемь человек после того бойца завалил. Часть в рукопашной. А у самого пуля в груди. Держался до тех пор, пока подмога не подошла. И ведь после этого ещё и от погони уходил, вместе со всеми, от нас внимание отвлекая.

— Серьёзный какой, парнишка, — сверкает взглядом в мою сторону дядя Петя.

— Да они там все серьёзные, — кивает Игорь. — Жаль не все вернулись, — грустно качает головой. — Чем их там только не ловили потом. Такую заварушку устроили, что мы вообще без проблем выбрались.

— Двести восемнадцать трупов, по неофициальным данным, не считая тех, кого в доме положили, — смотрит на меня пустым взглядом отец. — Сколько же ты людей убил, Егор?

— Егор? — Игорь оборачивается ко мне. — Приятно познакомиться, — улыбается.

— Помолчи, — дядя Петя пихает его кулаком в бок.

— Столько крови… — бубнит отец, — как ты с ума не сошёл, а сынок? Это же сколько людей ты угрохал?

— Да кто бы их считал, пап? — пожимаю плечами.

— Пап? — хлопает глазами Игорь, но тут же замолкает, после пинка по ноге от дядя Пети. Только удивлённо переводит взгляд с меня на отца.

— …Меня на третьем десятке командир избил за подсчёты, когда узнал, — продолжаю, как будто ничего не произошло. — Так что не считал после того, — пожимаю плечами.

— Хм… Тут твой командир прав, — кивает отец, — если считать, можно с катушек съехать, — и тут же озабоченно поинтересовался: — Кошмары не мучают? Всё-таки десятки трупов.

— Когда-то мучили, — пожимаю плечами, — теперь нет.

Уточнять, что скорее сотни, а не десятки трупов, не стал. Батя и так побледнел весь. Чего его лишний раз нервировать? И вообще чего-то дёргается весь, на дядь Петю косится. Тот тоже вон губу кусает. Может, надо было Игоря остановить? Ну, зачем это всё было? Как бы к психиатру не потащили. С этих двоих станется. А мне оно надо?

Хм… Вот что интересно… Игорь с Тимохой, точно, не без приказа к нам на задание попали. Один наблюдал, второй оружие привёз. Значит, это батя или, как минимум, дядь Петя были теми «хорошими людьми» которые нам помогали, а скорее всего оба. Кажется, они чувствуют вину и считают, что я могу обозлиться на них за то дело. Ведь в результате парни мои погибли.

Догадаться то не сложно. Стоит только вспомнить, слова деда о том, что батя на их стороне. Так что странного тут ничего нет. Даже рад этому подтверждению. Теперь точно ясно, с какой стороны баррикад отец. Хм… Успокоить их? Или промолчать? Пусть помучаются…

Пожалуй, когда-то давно мог бы и смолчать. Из чувствующего свою вину отца, можно верёвки вить. Но теперь? Ладно, сейчас дела сделаем, и поговорю с ним. Объясню, что его вины в том нет. Вот только, немного выгоды поимею…

— Пап, а можно Игорю, Тимофею и Кириллу завтра выходной?

— А Кириллу зачем? — удивляется, но сообразив, отмахивается: — А, точно, он же тоже... успел с тобой отличиться. Свободны уже сегодня. Кирилл, отвезёшь нас и вернёшься.

— У нас что водителей мало? — удивляется дядя Петя.

— А? Да… — кивает отец. — Тогда и сегодня, и завтра свободен, — и проведя рукой по лицу, резюмировал: — Пойдём-ка, Петя, мне срочно надо выпить.

— Эй-эй, — машу руками. — А как же допрос массажистки?

— А чего там допрашивать? — удивляется отец. — Всё же ясно. Идиотизм, конечно, но кто этих баб поймёт?

— А у меня есть информация, что она всего лишь исполнитель, — усмехаюсь.

— И доказать сможешь? — приподнимает бровь дядя Петя.

— Да, — киваю.

— Тогда пошли…

Зайдя в номер, увидел сидящую на стуле, прямо напротив открытой двери симпатичную, молодую девчонку. Ну что ж. Сейчас будет шоу. Она посопротивляется. А я ей под нос письменное признание её тётушки, о том, что это всё она — Вика виновата. Василич сварганил бумажку. Мол, Татьяна её отговаривала, а девушка решила срубить бабла. При этом, знала, что жены Палыча нету. Вот и решила его так разогреть, чтоб посговорчивее был. А это шантаж, срок не малый. Ну и самое главное, Вика поймёт, что её предали. Предал человек, которого она защищает. Такое очень трудно пережить. Главное, подготовить почву, а затем, бумагу под нос… Всё как учил товарищ Васильев.

— Ну-с, и кто это у нас упирается и не хочет говорить правду? — искренне, по доброму скалюсь. Я всегда так красивым девушкам улыбаюсь. И в предвкушении реализации моей хитрой комбинации, потёр руки.

— Я не виновата, — взвизгнула девчонка, — это тётя Таня меня заставила…

— Э, ты чего? — я аж обиделся. — Я зачем к допросу готовился? А посопротивляться?

— Не надо меня тётей Таней кормить, я всё расскажу… — захныкала девчонка.

Тьфу ты. Конспираторы. Двери закрыть не могли? Она же всё слышала. Такой план коту под хвост…

Глава седьмая

Не получилось у нас допроса. Что уж тут говорить? Раскололась массажистка Вика, до самого низа. Аж взахлёб рассказывала. Что творится, люди добрые, мной опять красивых девчонок пугают? Беспредел какой-то.

В общем, ничего нового я не узнал. Татьяна хотела избавиться от конкурентки, и тупо запудрила мозги своей глупенькой племяннице. Ту как раз жених бросил, вот она и была зла на весь мужской пол. Нет, не буду вам этот бред пересказывать. Она же реально верит, что это жених негодяй, не оценил её стараний. Тьфу.

Короче говоря, все разошлись и в кабинете отца остались только мы вчетвером. То есть, мои старики и мы с Вовой.

— Пап, — смотрю на закрывающуюся дверь, за которой скрылся конвой, — а что с ними будет теперь?

— Накажем, — отец встаёт и наливает себе грамм сто коньяка. Залпом выпив, выдыхает: — Наконец-то. Мне это реально было надо.

— А как? — не сдаюсь.

— Пока не знаю, — пожимает плечами, — но они нас предали…

— Ну не то чтоб предали, — не соглашается дядь Петя, — точнее предали, но не совсем.

— Полупредательств, не бывает, — поджимаю губы.

— Да понятно всё, — на этот раз не спорит дядя Петя. — Но они же не нам навредить пытались. Но в тоже время, сложно спорить с тем, что они знали, что нельзя ни снимать, не тем более устраивать такие провокации. Да, ты прав, тут главное начать. Так что предательство, хоть и с оговорками, но не убивать же их за это!

— Почему нет? — смотрю дяде Пете в глаза. — Наказание должно быть справедливым. А исторически так сложилось, что за предательство и за измену смерть. Если отбросить всякие моратории на смертную казнь, — усмехаюсь.

— Ты что несёшь? — глаза у дядьки становятся большими. — Ты где такого нахватался?

— У дедушки, — пожимаю плечами.

— Проклятье, — батя успевший на нервах нацедить себе ещё один стаканчик так и бахнул его на стол. — Он же обещал мне, что не будет вмешиваться!

— А он и не вмешивался, папа, всё как ты хотел, — сощурив взгляд, цежу сквозь зубы: — Даже когда я подыхал под пулями, не вмешивался. Всё как ты хотел. Он ваш договор, до последней буквы выполнил. Так что не всегда твоё вмешательство в мою жизнь благо. Если бы меня грохнули, дед бы не стал вмешиваться. Ведь вы с ним договорились, а, папа.

— Проклятье, — всё-таки заливает в себя коньяк.

— Ну, где-то так, — вздёргиваю бровь. — Но вопрос так и остался без ответа, что вы собираетесь делать с Татьяной и Викой. Если предали, то должны умереть. Ведь так?

— Да что за бред ты несёшь, — дядь Петя вскакивает на ноги, — не заслужили они смерти. Да дуры, но не убивать же за это?

— Почему, — стараясь выглядеть равнодушным, продолжаю давить на психику. — Говорят, что дурака только в могилу.

— Это про горбатого говорят, — качает пальцем батя. — Что с тобой, сын, ты чего такой кровожадный?

—Я? — удивляюсь. — Ни в одном глазу. Это же ты громкими словами кидаешься. Именно ты сказал, что вас предали. А дядя Петя вообще, боится вслух произнести их имена — Таня и Вика. «Их» да «они». Полупредательство приплёл. Чего молчишь, дядь Петя? Это ведь ты бабу бросил.

— Я что её одну бросил? — возмущается дядька. — И не тебе меня бабами попрекать, — бьёт кулаком в ладонь.

— Не мне, — соглашаюсь. — Только вы, драгоценные мои, заигрались. Забыли что другие тоже люди, что у них есть чувства. Захотели, приставили за мной слежку. А то, что мне не нравится, что о каждом моём шаге докладывают, всем плевать. Скажи дядь Петь, что ты сделал для того, чтоб Татьяна поняла, что у неё нет шансов? Она ведь вернуть тебя хотела, а не отомстить. Так что, это в том числе и твоя вина. Ты же с ней даже не расстался, ты просто завёл себе новую пассию. Так нельзя.

— На себя посмотри, — огрызается, хотя и не так уверенно.

— А что я? — оглядываю себя. — Я бы не обломался с обоими спать.

— И при этом ты типа хороший, а я плохой? — злится.

— Ага, — киваю, — просто замечательный. Жениться тебе, дядь Петя, надо, вот что.

— С чего бы это? — обалдев от моих выводов, хлопает глазами. — Может и тебе жениться, чтоб по бабам не бегал?

— Мне нельзя, — тягостно вздыхаю, опустив плечи, как будто вся мировая скорбь повисла на них.

— Почему это? — батя задумчиво смотрит на дядю Петю.

— Молодой и несерьёзный. Да что про меня говорить, если у нас даже дядя Петя не женат. И это в сорок два годика. Так что… — развожу руками.

— Ладно, о тебе позже, — кивает отец, — а насчёт тебя Петя… Согласен с Егором, жениться тебе пора.

— С чего бы это? — негодует дядя Петя.

— А чтоб по бабам не бегал, — злорадно усмехаюсь.

А то взял моду кидать меня. Тайком взяли Вику, допросили. Умыть меня хотел? Лови ответку.

— Глядишь, детей заведёшь…

— Хм… А и действительно, Петя, — хлебанув ещё коньячку, батя приобрёл неожиданно весёлое настроение. — Три месяца тебе даю, чтоб жену найти.

— А то что? — насупился приговорённый к семейной жизни. — Уволишь?

— Обойдёшься, — усмехается отец, — ты от меня только в могилу уйдёшь.

Оба тут же плюют через левое плечо и стучат по дереву, папа по столу. Дядь Петя по моей голове. Юморист, блин…

— Если через три месяца не женишься, я твою анкету на все сайты знакомств засуну, даже по телику в новостях расскажут, что ты решил жениться и ищешь свою идеальную половинку. Прикинь сколько неадекватных баб и прочих охотниц до больших денег сбежится. У тебя же телефон раскалится, а из дому будешь выходить с боем.

— Толя, ты что несёшь? — забегал по кабинету дядя Петя. — Я же работать не смогу.

— А куда ты денешься? — усмехается батя. — Три месяца, Петя. Егор, прав. Задрал ты со своими бабами. Не первый раз уже спотыкаемся.

— Да где я за три месяца нормальную жену найду, — чуть не плачет дядь Петя. — За всю жизнь не нашёл, а тут раз и готово. Да?

— А вон у Вовки, сестра не замужняя и с дитём уже, — тычу пальцем в скромно примостившегося в уголке здоровяка.

— Э-э-э… Даже не думайте! — возмущается напарник.

— А чего это так? — дядя Петя перестаёт бегать и останавливается напротив Вована. — Ты что хочешь сказать, что я рылом не вышел?

— Рылом ты, Олегыч, вышел, — встав Вован нависает над дядь Петей, — но ты голову девчонке задуришь, а сам дальше побежишь. А она, между прочим, только, только после урода, который, её бросил отходить начала.

— Ну, если она такая же дылда как ты, то и даром не надо, — глядя снизу вверх огрызнулся дядь Петя.

— Метр восемьдесят пять, — усмехается здоровяк, падая назад в кресло.

— Сколько? — все разом переспрашиваем.

— Женись, дядя Петь, — смеюсь. — Каблуки оденет будет шикарно.

— Да пошёл ты, она же одного со мной роста, да и стар я для неё, — качает головой. — Всё, Володя, можешь спать спокойно. Меня к твоей сестре лебёдкой не приведут.

— Вот и замечательно, потираю руки, а Таню с Викой предлагаю просто уволить. Без выходного пособия. Ибо не предатели они, папа, совсем не предатели. Обиженные бабы, да. Но не предатели. Таня всего лишь дядю Петю вернуть хотела. При этом она знала, что жены Палыча нет. Так что пострадать должна была только конкурентка.

— Кхм… — батя трёт шею, — ну вроде и прав ты. Но ведь если не наказать, то люди расслабятся. Перестанут бояться наказания…

— Ошибаешься, — качаю головой. — Вот скажи, много ли им платят?

— Да как сказать, — чешет затылок, — по твоим или вот моим меркам, это не деньги. Но если взять, сколько люди на подобную работу зарабатывают в других местах… То много. Хм… Пожалуй, устами младенца глаголит истина, а, Петя?

— Я не младенец, — аж подскакиваю.

— Да-да, — отмахивается отец, — большой уже. Это просто пословица. Но смысл верный. Они ведь теперь не в одно серьёзное место не устроятся. Секретов никаких не знают, но это пусть твои ребята, Петя, ещё пообщаются с ними. Да и последят. Вдруг конкуренты подъедут, с предложениями. Хм… А чего ты, Егор, тогда убить их требовал?

— Я? — удивляюсь. — Когда?

— Да вот же, недавно! — батя удивлённо смотрит на меня. — Мол, раз предали, значит убить.

— Ах, ты об этом… — вздыхаю. — Вообще-то, я не соглашался с постановкой вопроса о предательстве, вот и всё. Не согласен был, что ты их предательницами назвал. Ну и дядюшке на будущее.

— А мне чего? — хмурится дядь Петя.

— А чтоб больше не пытался меня на кривой козе объехать. Вы же хотели меня лицом потыкать? Хотели. Теперь женись давай.

И тут батя заржал. За ним дядька. Ну и мы с Вованом за компанию.

— То есть ты и меня по поводу деда, гнобил из-за этого? — чуть успокоившись, переспросил батя.

— Нет, — качаю головой. — Просто хочу, чтоб ты понял. Я свой выбор сделал. Сам. И хочу, чтоб ты перестал надо мной трястись. Я люблю вас, — обвожу взглядом своих стариков, — но вы тоже сами сделали выбор, отправив меня служить. Не дед. Так что смиритесь. Нужна будет помощь, я сам попрошу и не постесняюсь. Но только если вы поймёте, что я не ребёнок. Ну, или я вам продолжу это доказывать, — усмехаюсь.

— Спасибо не надо, — выставляет перед собой руки дядь Петя. — Толя, раз всё выяснилось. Может ну его эту женитьбу?

— Не-а, — качает головой батя. — Взрослый дядя Егор считает, что пора тебе жениться.

В этот раз смеялись все, кроме, дядь Пети. Тот насупился и испепеляющим взглядом смотрел на веселье.

— Ладно, мы с Вованом к мужикам пойдём, — встаю. Но уже возле двери обернулся и сказал отцу: — И не стоит себя винить.

— За что? — отец, сжав губы, опустил плечи.

— За то самое, папа, — поджимаю губы, — ты всё сделал правильно. И оружие Игорёк хорошее привёз. Так что спасибо тебе.

— Я был против, чтоб вас посылали, — смотрит в стол. — Предлагал своих бойцов.

— Они бы не справились, — качаю головой. — Всё нормально, отец. Если бы не твоё оружие было бы куда хуже. Так что спасибо, папа… За всех кто вернулся, спасибо.

Развернулся и вышел. На душе стало легко и свободно.

Хм… А может продолжить творить добро? Например, ресторан открыть? А что? Танька готовит, дай бог каждому. Да и работала она раньше шеф поваром, пока её на базу не сманили и башка у неё варит. На кухне вон железный порядок.

Но при этом не настолько уж и умная, раз план её провалился. И племянницу выручать собиралась, вон какой концерт устроила на кухне. А ведь там куча баб! Могли бы и затопить слезами стариков моих. Значит, не конченая тварь.

Хм… Дам тётке с племянницей немного помыкаться, чтоб прониклись, а там посмотрим…

Глава восьмая

Ну что я могу сказать… Посидели мы с мужиками хорошо. Я бы сказал душевно. Оккупировали столик в столовке и принялись, культурно выпивать. Хотя Тимофей по началу, был немного скован. Всё-таки слишком долго он был моим сторожем. Так что, момент когда я начинал принимать алкоголь, для него всегда знаменовал начало трудностей. Но заметив, что никто в нашей компании не гонит, а всё больше тянет на поболтать. Расслабился. Тем более, что поговорить нам теперь есть о чём…

Это раньше между нами была пропасть, мажор и его цербер. А теперь? Неужели два спецназовца не найдут общих тем? А четыре? Да под хорошую закусь? Вот и я о том же. Но как говорится, чем лучше вам было вечером, тем страшнее утро… А кто у нас молодец? Правильно я. Добыл парням выходной. Так что болейте на здоровье. Странно звучит, не находите?

Игорёк, кстати, больше всех над собой ржал, весь вечер то и дело предлагая дать мне шикарные рекомендации. И тут его ждал второй облом. Он же начал после определённой дозы предлагать дать рекомендации местным девушкам, дескать, они должны знать какой я клёвый. А уж он так расхвалит, да они штабелями начнут укладываться.

Вован, паразит такой, тут же заявил, что дескать надо обязательно, а то прям никакого сладу с местными красотками нет. Не дают. Ну, гад ведь?

Пьяненький Игорёк, тут же предложил устроить стихийный митинг и рассказать всем дамам на базе, как они заблуждаются. А кто его поддержал? Нет, скажите мне честно, нафига я пригрел на груди эту здоровенную, наглую, подколодную змеюку? И Тимоха тоже гад, потому что они вдвоём с Вованом затащили Игоря на сцену и дали ему микрофон.

Я же был глубоко возмущён, да. Точно вам говорю. Возмущён до глубины души, таким поведением. Точно помню, орал им в след:

— Давай хвали меня громко…

Остальные мужики пришедшие посидеть вечерком, перед сном, тоже требовали хвалить меня. Пятнадцать человек. Ну, а чего им быть против?.. Неужели вы могли подумать, что при отсутствии большого начальства, (моего папани с дядей Петей, кто не понял), четыре пьющих бывших спецназовца, будут смотреть, как ещё пятнадцать бывших спецназовца сидят на сухую? Ой, не смешите меня семеро, я и сам весёлый.

Хотя, на этом празднике жизни отсутствовали двое персонажей. Потому что Вова перед походом в столовку заявил, что ему в горло водка не польётся, а тем более виски, если он не набьёт морду двум любителям наговаривать на женщин. Отказать в такой простой просьбе моему верному напарнику было никак нельзя. Тем более что я тут же вспомнил о великой несправедливости — не сломанном носе…

Вот ведь как. У меня сломан, у Вовы, у Тимохи, у Кирила… Хотя у Кирилла, как и у меня почти не заметно, но ведь ломали же. Так что пошли исправлять историческую несправедливость.

Собственно рассказывать особо нечего, Вован настучал обоим в бубен. Красавчику Диме Мальцеву, красиво свернул нос на бок. А вот с Сергеем Свиридовым пришлось ожидаемо повозиться, но Вован не ударил в грязь лицом. Глазом об кулак пару раз было, но в грязь нет. Так что мой напарник сверкает теперь шикарным бланшем, под левым глазом. Однако всё равно настучал по соплям, рассказав, что думает о недостойном поведении… Ох отвлёкся. На приятное.

Так вот, о стремлении Игоря расхвалить меня перед местными дамами. Вот интересно чего он им рассказывать-то собирался? Почему спрашиваю? Да кто бы ему дал меня хвалить.

Игорёк только начал. Дамы присутствующие, только собрались узнать обо мне правду...

Что я не сказал про присутствующих дам? Пф... неужели вы думаете, что девятнадцать спецназовцев будут пить в суровой мужской компании? Тем более, что тут все друг друга знают.

А начальник СБ — Василич, уехал за Светой. Так что начальства вообще никакого. Так что и горничные сбежались, и уборщицы. Тут, знаете ли, такие уборщицы, что ого-го. Да и поварихи, с горя, что Татьяну уволили… и официантки… В общем, халява дело такое. Всё равно, всё на меня спишут.

Народу набилось нормально… Подтянулись даже доктора, с прочим медперсоналом и случилось явление Кати и Иры, которые, сперва, соблюдая конспирацию, скромненько хлестали вискарик в окружении своих.

Но девочкам очень не понравилось, что меня собираются рекламировать. Они так Игорю и сказали… Дескать, отдай микрофон сволочь… Самим мало. Я возмутился. Что значит мало? Но девчонки тут же исправились, заявив, что я супер, но они были первыми. Так что нефиг.

Игорёк тут же принялся тупить, дескать, что они имеют ввиду? Мол, чего это если я супер, то почему это они ломаются и динамят хорошего парня?

Вот тут как раз, второй облом и приключился. Потому что местные бабы принялись ржать. Ну, а что? Коллектив маленький, а сплетни дело такое. Так что… Не в курсе были только мужики. Хотя, возможно мужики доктора в курсе? У них там своя тусовка…

И тут кто-то из парней выкрикнул:

— Молодец, не опозорил спецназ!

Кажется, даже аплодировали.

А потом приехал Василич, со Светкой. Возмущались, ругались. Но ничего, им с утра тоже плохо… Да. И со Светкой мы помирились, даже на брудершафт выпили. И с Василичем и ещё с кем-то… Расслабились в общем. И не скажу, что прям нажрался. Старался выпивать в меру. Как говорится, нам пить не надо, своей дури хватает. И вообще не буянил, не дрался, столовку не громил…

Хотя какие-то девчонки, вроде, подрались. Но не из-за меня, из-за Вовы. Ну, а что? Раз меня нельзя рекламировать, то можно Вована. Будет знать, как надо мной стебаться. Вот пусть теперь расхлёбывает, как и Игорь с Тимохой… Ну, а что? Стебались надо мной? Стебались. Вот я их и продал с аукциона на одну ночь. И ведь, что странно купили…

Деньги я тут же подарил покупательницам обратно. Ну, вы же не думаете, что я мог оставить себе деньги от продажи людей? А вообще прикольно получилось. Там ещё и остальные парни рвались, чтоб их купила какая красотка, но я был неумолим. Ибо нефиг торговать людьми. Да.

А потом Кирилл пошутил:

— Ну, ты прям рабовладелец, — и заржал.

Так что, его тоже продал. Точнее подарил. Дескать, кому нужен хороший парень? А точно! Девчонки не из-за Вована, а из-за Кирюхи подрались. Халява же…

Так что утром было плохо всем… В том числе и мне, и Ирке с Катькой. Фух. Как же я рад был их видеть с утра. Прикиньте, если бы со Светкой проснулся? Тьфу, тьфу, тьфу…

Глава девятая

Признавайтесь, вам интересно, смог ли дядя Петя найти себе жену за три месяца? А если нет, то реализовал ли папа свою угрозу?

Не волнуйтесь, всё расскажу. Всё что произошло в течении зимы, до самого третьего марта. Ибо именно этого числа произошло событие, сломавшее уже привычный уклад моей жизни.

Именно этот телефонный звонок станет началом… Как камешек, брошенный с горы, увлекает за собой своих собратьев, образуя стихийное бедствие. В результате под этим завалом исчезнет добропорядочный бизнесмен Егор Милославский и явится миру Мажор... И не только этому миру… Однако не будем забегать вперёд.

Для начала, вспомним о моём желании завести себе ресторан, чтоб пристроить туда работать Татьяну и её племянницу. Как я говорил, для начала хотел немного помурыжить их, чтоб они осознали, во что вляпались, и соответственно оценили моё предложение. Но как говорится… Вмешался случай.

Буквально через пару недель после увольнения, встретил старого приятеля — Никиту. У которого, ресторан, как раз, был. Никитос хотел, конечно, ночной клуб, но вот его отец посчитал это излишним. Дескать, сопьётся совсем и точно пустит клуб по миру. Ага… Как будто ресторан он по миру пустить не сможет? Точнее смог. Это же Никитос.

Встретились мы как раз в этом ресторане, есть захотелось, вот и зашёл. Как раз мимо проезжал. Дело было к вечеру, и я грешным делом думал, что мест там не окажется. Потому что в своё время, это было элитное место, до того, как папан Никиты сделал сыну подарок. Так что пустых мест было полно. Хотя это слабо сказано, там было пусто, если быть точнее. Лишь пара человек за разными столиками, с задумчивым видом двигало челюстями…

В одном из них я узнал грустно жующего что-то приятеля. И всё это под бутылку вина. Пьёт в одного? Интересно, ему просто грустно или это уже диагноз?

Представил Вована как своего компаньона, а то знаю я этих «золотых мальчиков» будет морду кривить. А так нормально… В общем: сели, заказали и разговорились.

Ничто не меняется. Если бухать и спускать бабло в ночных клубах на наркоту и тёлок, а делом не заниматься, то рано или поздно даже самый успешный бизнес загнётся.

— Тут ведь как, Никитос, — сочувственно вздыхаю, — ресторан это в первую очередь репутация, а ты её подорвал. Из респектабельного места пытался устроить шалман.

Да уж, решил Никотос устроить себе привычную атмосферу… В общем, дали по рукам. Ресторан это одно, а грохочущая по ночам музыка это другое. Это ведь было место, куда элита ходила покушать, дорого и вкусно, под тихую ненавязчивую музычку. А заодно дела порешать. А вот спать эта элита предпочитает в тишине.

И хотя попытку устроить ночной клуб ему быстро зарезали, но вот клиент уже перебрался в другое место. И возвращаться не хотел. В общем, испортил репутацию заведению.

— Всё, хана бизнесу, — у меня родилась идея и я начинаю наводить мосты, — теперь никакой рекламой не загонишь назад. Можно, конечно, цены снизить и привлечь контингент попроще.

— Думаешь? — воодушевился Никита.

— Конечно, — киваю, — до того, как народ попроще не начнёт спьяну куролесить. Забыл, какой в соседних домах народ живёт? И начнутся у тебя проверки и прочие проблемы. Да и доходу с ресторана станет меньше. Не, без вариантов, хана бизнесу. Репутация дело такое. Как тебя батя не прибил ещё?

— Да почти, — качает головой. — Сказал, чтоб сам выкручивался, не смогу, значит, фиг мне, а не свой бизнес. Надевать галстук и к нему в офис работать. Прикинь! Егор, это же катастрофа, вставать каждое утро и тащиться на работу. Там же скучно…

— А ресторан твой или отца?

— Мой, — вздыхает.

— Так в чём проблема? — развожу руками. — Продай и замути ночной клуб, как хотел, но в другом районе.

— Думаешь, не думал об этом? — усмехается. — Вот только цену нормальную никто не даёт, все же уже в курсе, что у ресторана проблемы.

У ресторана? Да нет, дружок, с башкой у тебя проблемы, а ещё с наркотой и бухлом. Вот и сейчас сидит уже хорошо выпивший. Бизнесмен, мать его.

— Ну и что? Даже просто недвижимость твоя, в этом районе стоит столько, что тебе почти хватит на клуб, но в райончике попроще. Сам же знаешь, в хорошее и модное место, поедут. Пригласить нашу тусовку на открытие, в новостях сообщить, пару знаменитостей подтянуть. А уж как и что, должно быть устроено в крутом клубе, ты и без меня знаешь. Главное поймать волну. Добавить, конечно, придётся, но иначе, сам посуди… Скоро начнутся убытки. Ещё месяц-два. И всё. Дохода нет, а людям надо платить зарплату и прочие расходы.

— Хм… — Никитос, аж протрезвел. — Так-то да, но жалко же. Это же за бесценок считай продать.

— Потом ещё хуже будет, — развожу руками, — придётся часть денег за долги раздать.

— Какие? — тупит.

— Да хоть зарплату людям, — пожимаю плечами.

— Этим? — оглядывается. — Да пошли они, быдло-о-о…

Вовка в этот момент аж дёрнулся, но поймав мой укоризненный взгляд, сдержался. Растёт над собой, молодец. Уже не кидается на людей, за неосторожное слово…

Да я, можно сказать, кинул Никиту, но он сам в этом виноват. Ведь хотел дать нормальную цену… Почти. Но хамов надо учить. Накинул десяток процентов сверху от того, что ему предлагали… Чтоб ухватился за предложение.

Да уж… Совсем мозги разжижились у парня. Спасибо, папа, что отправил меня служить, боюсь, меня нечто подобное ждало. Хотя Никитос никогда умом не блистал…

— А зачем тебе ресторан, если сам говоришь, вариантов поднять его, нет? — неожиданная и при этом здравая мысль, залетает в дурную голову.

— Супермаркет открою…

Как он на меня посмотрел! Как на идиота. Супермаркет? Разве это дело? Вот ночной клуб это да. Вот это бизнес, так бизнес. Но что с этого Милославского взять? Вон он даже в армию ходил служить…

Так что ресторан приобрёл весьма недорого. Документы оформили быстро и я, недолго сомневаясь, предложил Тане работу. Тем более, что шеф-повар в ресторане был так себе. Прежний-то уволился, когда увидел, куда всё катится.

Женщина упираться не стала, так как уже поняла все безрадостные перспективы увольнения. Я бы сказал, женщина всё поняла и осознала. И была весьма признательна. Весьма. А вот её племянница... Вика успела захомутать какого-то мужичка и укатила с ним в тёплые края — отдыхать. Попрыгунья-стрекоза, одним словом.

Ресторану же сменили название, слегка поправили интерьер, но не слишком. Точнее вернули к тому, что было раньше, до экспериментов Никиты. А дальше дело техники, попросил батю пригласить на открытие всяких элитных перцев. Сам же зазвал несколько звёзд телика и эстрады. Забашлял борзописцам, чтоб правильные статейки накропали и рассказали, как же всё круто.

А Танька оказалась действительно супер крутым поваром, так что гости были в восторге и дела пошли в гору. Даже батя не стал меня ругать за неё, побурчал, конечно, для порядка и предупредил, махнув рукой:

— Может и верно поступил. Время покажет. Только спать с ней не вздумай…

Уговорил, больше не буду…

А ещё у нас Кирилл женился. И знаете на ком? Помните я рассказывал, что девчонки подрались, когда я его загнал на халяву? Так вот одна горничная на него засматривалась, как оказалось, но самой подойти гордость не позволяла. А тут какая-то лахудра решила, воспользоваться комиссарским телом. Ну и не стерпела деваха… Вцепилась в волосы конкурентки. После такого в скромность играть смысла не было.

Оказывается, Кирилл девушку тоже давно приметил, но строго соблюдал правило не заводить шашни на работе. А тут такое дело. Так что спелись они быстро. Через месяц уже подали заявление в ЗАГС. Я прям Купидон какой-то…

С автосервисом тоже всё хорошо, ребятки стали заниматься кроме ремонта ещё и тюнингом. С первыми клиентами я им помог, затюнинговали Вовану «беху» так, что машину было не узнать. Скатались, показали тачку приятелям мажорам, расхвалили. Что уж говорить, у Серёги — брата Тихони золотые руки. Так что и тут всё нормально. Даже управляющий не ворует. Проникся. Пашет как чёрт. Вот что процент с дохода делает…

А ещё Вован подрался с дядей Петей. Из-за Вовкиной сеструхи. Помните, что дядька обещал помочь в решении её проблем? Решил не заморачиваться и сделать всё по-простому. Но зато по максимуму, учитывая, что проиграл, наш маленький спор, насчёт виноватых.

Приехал в ректорат, представился, дал проникнуться тем, кто пришёл в гости. И не придумал ничего умнее, чем заявить, что его невеста желает вернуться к учёбе, вот он и хочет узнать, нет ли препятствий к этому…

В общем-то всё верно. Дядя Петя просто решил помочь по максимуму, помня, что проблемы возникли из-за любвеобильности племянника ректора. Ну, а кто в здравом уме станет приставать к его невесте? Так что и с этой стороны обезопасил Вовину сестру.

Ну, а для того чтоб всё было наверняка, решил привезти разок Лену с документами. Пусть все увидят и убедятся, что девушку лучше не трогать. И всё. Увидел и пропал. Давай цветы таскать и серенады петь. Хотя насчёт серенад, может, я и погорячился, но факт есть факт. Старый пень влюбился. Не смотря на семнадцать лет разницы.

Но дядя Петя у нас мужчина хоть куда. Не каждый в тридцать лет выглядит так, как он в свои сорок два. Так что у Ленки не было никаких шансов, устоять перед нашим ловеласом. А Вован озверел. Высказал своему бывшему шефу всё, что о нём думает.

— Тебе то что, поматросишь и бросишь, а сеструха опять в депрессию! — орёт размахивая руками здоровяк.

— А может, я её люблю!? — не отстаёт от него по уровню звука дядя Петя.

— Может? — взвился Вовка. — Вот! — тычет в оппонента пальцем. — Ты сам и признался. Может! А потом что, бросишь с дитём? Сволочь ты.

Вот тут дядя Петя и не стерпел, заехал Вовану в глаз. Тот в ответ. Сцепились. Батя, сперва с усмешкой наблюдавший за перепалкой, попытался криком разогнать их. Но куда там, во все стороны полетела мебель, и два охранника, которые, попытались разнять драчунов. Вован здоровый и сильный, но и дядя Петя суровую школу спецслужб прошёл. Плюс находится в прекрасной физической форме. Так что, под яростные крики, разгорелась нешуточная битва.

— Егор, тащи огнетушитель, — шипит разъярённой кошкой отец.

— Зачем? — удивляюсь.

— А как их ещё разнять? Прибьют же сгоряча. Вон двое уже валяются.

— Да ну, зачем грязь разводить? — отмахиваюсь.

— Неси, — гневно сверкает глазами.

Да уж. Угадайте, кто победил в этой эпической битве между добром и добром? И так, варианты ответов:

1) Дядя Петя.

2) Вован.

3) Огнетушитель.

4) Правильного ответа нет.

Вы выбрали вариант? Внимание! Правильный ответ… Номер четыре! Кто угадал, возьмите с полки пирожок. Только от пыли отряхните. Зачем куда-то бегать, если можно просто и незамысловато, вклиниться между драчунами в тот момент, когда они в очередной раз отскочили друг от друга и прописать каждому по разику в печень. С ноги.

Как говорит капитан Рогожин, один удар в печень, заменяет пятичасовую лекцию о правилах общения между будущими родственниками. В очередной раз убеждаюсь, что Рогожин фигни не скажет. Вон батя сколько орал, а толку? А тут доктор Милославский разочек выписал пилюльку и всё. Порядок восстановлен.

Так что, надеюсь, все уже догадались, на ком дядя Петя женился? Даже три месяца ждать не пришлось.

А Ленка оказалась классной девчонкой. И дядю Петю любит, уж мне ли не знать. У неё запах меняется, когда он рядом… И глазки светятся. Думаю, повезло обоим.

Эх… Три дня гуляли на свадьбе. В последний день уже пить не мог, так что проснулся на четвёртый день, вполне в хорошем настроении и без особых последствий. Рядышком посапывали две Оли-горничные, которые вчера вечером забурились вместе со мной сперва в джакузи, а потом и в койку.

Сходив в туалет, вернулся к кровати и замер в задумчивости, рассматривая сладко сопящих красоток. Вопрос, какая часть тела, торчащая из-под одеяла более привлекательна? Левая грудь Оли-первой или попка Оли-второй? Сложно сказать. Хм… Придётся будить обоих…

Телефон зазвонил, в тот момент, когда удовлетворённые и довольные красотки, отправились в душ. Я же решил задержаться, ибо знаем мы эти совместные помывки. Проходили. А мне ещё силы нужны. Например, можно поспать ещё пару часиков.

— Егор, это ты? — в трубке раздаётся какой-то потерянный голос Лаки.

— Привет, Санек, рад тебя слышать, братишка!

— У меня беда, — чуть всхлипнув, произносит мой друг. — На тебя вся надежда, брат. Мне больше некого просить о помощи…

Маленький камешек сорвался с вершины горы, увлекая за собой своих собратьев…

Глава десятая

Внутри всё похолодело в тревожном предчувствии:

— Что случилось? Что от меня требуется?

— Егор, мне нужны деньги, очень… очень много денег…

— Не вопрос, — даже легче становится, если вопрос можно заткнуть деньгами, то ничего непоправимого не случилось. Поэтому просто уточняю: — Сколько?

— Десять миллионов, — в трубке слышится тяжёлый вздох.

— Нифига себе! Етить колотить. А как срочно надо?

— Желательно ещё вчера, — тяжёлый вздох.

— Секунду, мне надо подумать…

Яростно чешу в затылке, пытаясь сообразить, где можно быстро найти десять миллионов долларов. Нет у меня, конечно, есть такие деньги, есть значительно больше. Но они же в работе или вложены во что-то. Так, лямов восемь я по банковским счетам наскребу, столько точно есть. А ещё парочку можно у отца занять, на недельку. За это время что-нибудь продам.

Тут ведь какая ерунда получилась… Помните, я говорил о том, что пареньку одному денег дал на фирму. Когда доход кое-какой пошёл, то деньги-то мне были не нужны. Ну, а что? Батя отсыпал не жалея. Вот я их и оставил ему в управление. И забыл. Так сказать деньги пьяный давал, и потом он меня тоже не очень трезвого поймал.

Конечно, без адвоката у меня хватило ума ничего не делать. Так что там всё в порядке, кроме одного. Этот перец все мои денежки в течении шести лет инвестировал, то в постройку гостиницы, то торгового центра, то фитнес-клуба. А потом доход снова инвестировал. И так по кругу.

Нормальные же бизнесмены на свои не строят, ага. На чужие. Чтоб риски уменьшить. Вот он и уменьшил.

Пришёл к нему в офис, как раз после поездки к родственникам Тихони, думаю, надо на сервис денег взять. Спрашиваю его:

— Как дела? Где моё бабло?

Перец этот, Юра его зовут, и поведал мне, где мои денежки. Дескать, всё нормально, за всё отчитаюсь. Деньги вложены. А я даже богаче его. Так как у нас равные доли в бизнесе. А бабло моё не тратилось, плюс инвестировалось. Чуть не прибил этого замаскированного под русское имя еврея. Ага, у него мама еврейка, а папа русский. Но, как известно, у евреев национальность по маме. Однако, имя папа выбирал.

В общем, нету денег. Есть тридцать процентов в торговом центре, ещё пятьдесят в другом, пятьдесят в какой-то гостинице, шестьдесят ещё где-то. Двадцать квартир по всему городу, несколько коттеджей, которые сдаются какой-то фирмой, как элитное жильё. Типа квартиры посуточно… И так далее и тому подобное. Около сотни наименований. У меня чуть шарики за ролики не зашли. При этом он меня успокоил:

— Егор, ты не волнуйся. Всеми твоими долями и интересами управляет мой младший брат — Паша.

— Ещё один замаскированный еврей? — поинтересовался, свешивая его за ноги с балкона.

— Егор, ты же бросил всё и забил, — верещит. — Деньги должны работать. Я же не могу управлять один всем, — быстро-быстро причитает, болтаясь на высоте двадцатого этажа. — Если надо, мы с братом начнём переводить деньги тебе на счёт. Уже через месяц!

— Мне сейчас бабло надо, — хмурюсь.

— Не вопрос, всё будет. Сейчас переведу сколько скажешь, только вытащи меня.

Поднял обратно, что я зверь какой?

— Так сколько тебе надо? — заправляя галстук интересуется.

— Триста тысяч долларов, — сплёвываю вниз. Юра сглатывает, наблюдая полёт плевка.

— Не вопрос, — кивает, — пять процентов устроит?

— Пять процентов чего? — не въезжаю.

— Пять процентов на месяц, — как ребёнку начинает объяснять мне. — Я же в долг тебе даю. Хотя какие пять, мы же друзья — три. Три процента. А-а-а… Не надо!

Ну, а чего? Пусть повисит, а то взял моду. Бабло непонятно где, а он ещё и проценты поиметь с меня хочет…

В общем договорились. А чего не договориться старым друзьям? Паша — брат Юры, примчался уже через сорок минут и привёз триста тысяч.

А потом я сломал ему три пальца. Нет, вы представляете? Фиг с ним, что он себе зарплату положил в тридцать тысяч долларов в месяц и десять процентов с дохода. Хорошая работа денег стоит. Хотя с зарплатой он явно переборщил, там и процента за глаза.

Но представьте себе, есть гостиница, мне принадлежит пятьдесят процентов, десять Паше, остальные ещё кому-то. Так вот эти десять процентов куплены на мои деньги. Один из владельцев вышел из бизнеса, а этот фрукт купил себе на мои деньги. И это не единичный случай. Вот вы бы обиделись? Я да.

Так что устроил им там Армагеддон в миниатюре. Мне же врать бесполезно. Чуть позже и Юре тоже сломал пару пальцев. Точнее четыре. Как старшему брату. Оказывается он тоже не без греха. Просто думали, что в такой куче денег, безответственный Егор Милославский никогда не найдёт концов. Ага, щаз. Егор может и не найдёт, а вот злобный Мажор…

Выкатил им штрафные санкции. Всё по закону в соответствии с договором. Всё-таки хороший юрист у меня был. Плюс заставил вернуть всё, что было куплено на мои деньги. Плюс, доход с этих акций, за все время их владения не мной. Правда, пришлось брать натурой. Какой-то недвижимостью и акциями. И лишь часть деньгами.

Так что восемь миллионов долларов, это остатки штрафных санкций, тех, что смог забрать деньгами, и дохода, который я получил за это время. Остальное ушло на ресторан и сервис.

Вот сейчас, как раз, бабло и пригодится. Для Сашки ничего не жалко. Ах да. Пашу я не уволил. Бизнес-то процветает. А то, что обманывал… Так я всё своё вернул. А, как известно, за одного битого двух небитых дают. Договора, правда, пришлось все пересмотреть и по новой составить.

Вот верите, нет, мне кажется, сломанные пальцы лечат от хитропопости, куда лучше тюрьмы. Особенно если у тебя ещё есть здоровые пальчики. Ведь известно, что лучше быть здоровым и богатым, чем обманывать меня. И я это продемонстрировал. Самым убедительным образом!

Так, а зачем что-то продавать? Можно у бати занять не на неделю, а до конца месяца. Там как раз от Паши денежка прилетит. Только надо предупредить, что мне бабла больше надо. А то большая часть денег, всё также, в расширение бизнеса уходит. Точно. Ну вот, кажется, нашёл деньги!

— Так, Лаки, всё нормально. Бабло будет! — радостно сообщаю в трубку. — Давай счёт, к вечеру переведу.

— Спасибо, брат, — голос друга дрожит. — Мы как квартиры и сервис продадим, так всё вернём.

— Стоп! — в голове, как будто вспыхивает лампочка. — Лаки, чтоб тебе не болеть, тебе десять миллионов чего надо?

— Э-э-э? — повисает пауза, а затем осторожное: — Десять миллионов рублей, а что?

— Лаки, скотина ты… — аж задыхаюсь от возмущения. — Ты сразу мог сказать? А то заладил, очень-очень много! Твою мать! Это же жалкие триста тысяч долларов, даже меньше.

— А ты чего думал, я у тебя десять лямов зелёных прошу, — кажется, Лаки улыбается.

— Ну да, — бурчу.

— Да уж… — вздыхает Лаки. — Извини, столько мне не надо и прости, как то не подумал, что у нас разное представление о том, сколько это много. И ещё раз спасибо, брат.

— Отставить, — усмехаюсь.

— Что отставить? — недоумевает.

— Квартиры продавать, отставить, — вздыхаю. — Знаю, ты так не возьмёшь, поэтому потом придумаем, как тебе их заработать. Хватит в сервисе прохлаждаться. Так что забудь. Ты лучше скажи, что такого случилось, что ты в такой панике.

— Лида… — замолкает, слышу только, как сглатывает комок в горле.

— Что с ней? — вскакиваю с кровати.

— Сердце, требуется срочная операция, иначе умрёт, — всхлипывает, — врачи два-три месяца дают.

— Хм… А что операция стоит десять лямов? — удивляюсь.

— Нет, — резко выдыхает, — её ещё перевезти надо. Медицинскую бригаду в самолёт… Но главное, надо дать взятку, чтоб в очереди подвинули. Но это ещё не факт, что получится… Поэтому надо дать много. Егор, у неё ведь совсем нет времени! Егор, ты понимаешь, Лида может умереть! А у нас только в одном месте могут такую операцию провести, в Москве, в клинике доктора Каца. И там такие очереди…

И тут в голове щёлкнуло. Кац! Тот самый, что меня резал. Без очередей! Папа!!! Где ты папа?!

— Лаки, отставить панику. Сиди на телефоне! Я к отцу.

— К отцу? — слышится удивлённое.

— Да, — выдыхаю. — Если откажется помочь, лично Кацу в ноги упаду, но уговорю Лидку лечить. Всё, сиди на связи. Если уж и давать взятку, то самому Кацу, а не шестёркам. Пусть дороже, но зато надёжно.

— Я всё верну…

— Не вздумай ничего продавать! Слышишь? Это приказ, боец!

— Есть, командир!

А камешек, всё катился вниз, увлекая своих собратьев за собой…

Глава одиннадцатая

Отец, естественно, помочь не отказался. Выслушав меня, взял телефон и задумчиво, стряхнув невидимую пылинку с пиджака, спросил:

— Как думаешь, министру сразу звонить или попробовать для начала самому договориться с Кацем?

— Я не знаю пап, по уму, конечно, лучше Семёну Осиповичу, — пожимаю плечами.

— Почему ты так думаешь? — чуть прищурившись, смотрит в глаза.

— Министр это либо услуга, либо очень дорого, — пожимаю плечами.

— Верно, — кивает, — в моём случае это возврат услуги. Оставим на крайний случай, так что пробуем договориться с доктором…

И договорился. Кац как услышал отца, тут же его вспомнил и поинтересовался, как я себя чувствую, не беспокоит ли чего?

— С ним всё в порядке, Семён Осипович, но вот у его боевого товарища, с которым он вместе служил, беда и требуется ваша помощь… Да. Хм… Нет, он рядом, сейчас передам трубочку, — протягивает мне телефон, удивлённо поясняя: — Тебя.

— Семён Осипович? Здравствуйте, — я несколько обескуражен просьбой доктора.

— Таки и вам не хворать, молодой человек. Поведайте же скорее, что случилось у вашего друга?

Рассказал, всё что знал, на что Семён Осипович, хмыкнув, резюмировал:

— Совсем не густо. Но это дело поправимое, достаньте мне телефон лечащего врача больной. Так будет продуктивней.

— Да я всё сделаю. Сейчас позвоню…

— Не надо спешить, молодой человек, совсем не надо. У меня, таки, есть до вас вопрос. Ваш друг сразу просил помочь и устроить супругу к профессору Кацу?

— Э-э-э… Я не совсем понимаю, вашего вопроса Семён Осипович…

— Эх… ладно, не буду ходить вокруг да около, — вздыхает. — Все знают, что у профессора Каца много работы и попасть к нему сложно. Увы, я не всесилен. Теперь скажите, как на духу, молодой человек, не говорил ли вам ваш друг о том, что очередь можно подвинуть?

— За деньги? — киваю сам себе.

— Таки, значит, это правда?

— Да.

— До меня доходили слухи, — голос профессора становится злым. — А это плохо для репутации. Егор, мне нужен телефон врача, лечащего жену вашего друга. Позвоните мне, когда узнаете, а теперь передайте трубочку отцу…

В общем, как известно ничего в этой жизни не бывает бесплатно. Но цена не всегда деньги. Кац, захотел услугу.

Лиду везли автобусом, через всю страну. Ибо Кац, отправил, самолётом, за ней свою бригаду медиков. За наши деньги естественно. А вот там ребятки, оказавшиеся профи, других Семён Осипович не держит, как вы понимаете, сразу постановили, что в самолёт нельзя. Не переживёт пациентка перелёта. Так что пришлось нанимать автобус, быстро его переоборудовать и везти.

Когда все дела с отправкой Лиды были решены, к доктору её лечившему, пришли ребята с серьёзными лицами. С единственным вопросом, с кем он собирался решать вопрос с очередью. Кац, очень трепетно относится к своей репутации.

Врач, очень быстро раскололся и выяснилось, что Саню собирались банально кинуть. Ибо Лида должна была умереть в самолёте. Думаю, что в крайнем случае ей могли и помочь.

В этом случае, естественно, никто бы денег за взятку не вернул. Дескать, работа выполнена и оплачена. Доктор вообще не причём, он всего лишь помочь хотел, себе ни копейки не взял. А если бы Саня начал возмущаться, то здоровые ребятки, ему бы объяснили почём нынче хлебушек. Наивные.

В общем, сдали доктора с подельниками властям. Пусть разбираются. Забегу немного вперёд и скажу, что дядя Петя всё-таки нашёл того, кто химичил с очередями. При этом ещё до того, как Саня с Лидой прибыли в Москву. Ибо именно этого хотел Кац, за то, что принимает Лиду вне очереди.

На всё про всё, с дорогой и подготовкой, потребовалось две недели. За это время я весь извёлся и даже порывался улететь к друзьям. Но отец отговорил меня, убедив, что я только мешать буду.

Так что встречал я их возле больницы. Лида была очень плоха, бледная и осунувшаяся. По приезду её сразу же куда-то увезли на каталке. А нас с Саней не пустили. Сказав, чтоб ехали домой.

Лаки выглядел не лучше своей жены, кожа да кости. Такое ощущение, что он морил себя голодом. Глаза красные и запавшие. Стоит и покачивается от слабости.

— Лаки, ты когда последний раз ел? — обнимаю друга за плечи, стоя возле машины.

— Не помню, — смотрит на меня взглядом побитой собаки, — кусок в горло не лезет, — и, всхлипнув, пожаловался: — Егор, почему меня не пускают? Я ей нужен.

— Ей, сейчас отдохнуть надо, братка, — прижимаюсь лоб в лоб и шепчу: — Врачам виднее, она в хороших руках, брат. Пойдём, тебе надо поесть. Ради Лиды. Пойдём. Всё будет хорошо, здесь лучшие врачи. Лучшее оборудование. Лучшие лекарства. Всё будет хорошо…

Говорил и чувствовал себя мерзавцем. Потому что не мог сказать правду, глядя в глаза своему другу. Кац, исходя из проведённых ранее обследований и анализов, дал всего двадцать, максимум тридцать процентов на благополучный исход. И никакие деньги не смогут увеличить этот процент.

Так что остаётся только молиться. Да. Точно! Дедушка! А нет, дедушка не услышит… Тогда, бабушки! Родные мои, помогите! Не дайте свершиться несправедливости, не дайте умереть молодой девчонке! Прошу! Где вы? Откликнитесь! Помогите! Дедушка, где же ты, когда так нужен?..

Глава двенадцатая

Нормально поев, Лаки почти ожил. Да ещё и брат его Костя подъехал, на следующий день. Батя его вызвал, всё-таки родственник и близкий человек.

Но лучше всего на Лаки подействовал Вован. Да что говорить, Саня был рад с ним познакомиться. Он же, как и я, знал его историю. Так что искренне обрадовался знакомству. А уж два снайпера всегда найдут, о чём почесать языком. Даже на базу скатались, чтоб пострелять. Получив в руки ВСС Лаки даже улыбаться начал. А уж постреляв из неё, вообще ожил.

В общем, тесной мужской компанией вывели Саню из депрессии. Настолько, что он мне кое-что рассказал, когда остались наедине.

— Знаешь, Мажор, я ведь всегда знал о том, что у Лиды проблемы с сердцем, врождённое у неё.

— Ты никогда не рассказывал, — удивляюсь. — И это при том, что я в курсе, что у твоей жены родинка под левой грудью.

— Да ну тебя, — Лаки слегка смутился, глядя на мою хитрую физиономию.

К слову, не то чтоб Сашка вот так прям, всем рассказывал об этом. Просто, как-то так, разговор ещё в армейке зашёл, про родинки на разных местах у женщин и как к этому относиться. Вот он и брякнул. А я запомнил.

— Ладно, ладно, прости, братан, не сдержался, — подняв руки, улыбаюсь.

— Ты как всегда в своём репертуаре, — качает головой.

— Это тут Балагура нет, вот он бы сейчас чего-нибудь ляпнул, — накатывает грусть.

— Да уж, Вован из всего цирк мог устроить, — кивает Лаки и, помолчав, огорошил меня: — Я ведь за её жизнь душу то продал. Твой дед обещал, что она не умрёт… И будет здорова.

— Но почему тогда она в больнице? — недоумеваю.

— Я боюсь, брат. Боюсь, что всё из-за того, что он ушёл вслед за Хель. А если его нет, то кто выполнит обещание? — опустив голову, крутит ей из стороны в сторону.

— Так может, как раз эта операция и будет выполнением обещания? — в моей груди разгорается надежда.

— Думаешь? — вскинув голову, Лаки пристально смотрит мне в глаза.

— Наверняка! — уверенно киваю.

А через пять дней, если считать со дня их приезда, мне позвонил Кац и попросил приехать вместе с Лаки.

Встретив нас, предложил сесть и, некоторое время, помявшись в сомнениях, поведал:

— Молодые люди, у меня для вас неутешительные новости. Скажу сразу, приглашал для консультации самых лучших специалистов… — вздохнув, встаёт и, подойдя к окну, начинает что-то там пристально рассматривать. — Дело в том, что Лидию может убить даже не операция, а наркоз, — вздохнув, возвращается за стол. — Признаюсь, меня отговаривали от операции, шансы минимальны, а умерший на столе пациент, не улучшает репутацию.

— Так что же, пусть умирает?! — вскакивает Лаки.

— Сядьте, — доктор, серьёзно смотрит на Сашку. — Если бы я лечил только тех, кто здоров, никогда не стал бы лучшим в своём деле. Я просто хочу, чтоб вы понимали, что шансов практически нет. Но профессор Кац, не отступает от трудностей. Вопрос в том, что вы выберете? Несколько оставшихся месяцев жизни… А мы вполне можем увеличить этот срок на какое-то время. Хотя исход будет тем же. Либо, возможно, уже через несколько дней… — замолкает и вновь отправляется к окну. Кажется, он так успокаивается. — Вы должны выбрать, — бросает за спину.

— Егор? — на Лаки страшно смотреть, лицо бледное, руки трясутся. — Егор, ну как же так? Ведь мне же обещали…

— Не знаю, братишка, — качаю головой и шёпотом, чтоб не услышал Кац, добавляю: — Я звал своих бабуль, каждый день, постоянно. Но они молчат. Не знаю, братка, — а на душе такая тяжесть, будто это я обманул своего друга. Неужели Саня прав и из-за того, что дед ушёл вслед за Хель, он теперь не может помочь? Чуть качнув головой, с трудов выталкиваю слова: — Решать тебе.

— Мне, — кивает. — Скажите, Семён Осипович, — смотрит в глаза обернувшемуся доктору, — без операции, сколько она проживёт?

— Не могу ничего гарантировать, — разводит руками Кац, — возможно ещё месяц. А если в нашей клинике, то вполне возможно, ещё три-четыре месяца. Но это лишь предположения. Может и этого времени нет.

— А в случае операции, есть шансы? — и такая тоска в голосе Сани, что Кац даже голову в плечи втянул.

— Маленькие.

— Но они есть? — с затаённой надеждой переспрашивает мой друг.

— Да.

— Тогда делайте. Разрешите только перед операцией повидаться.

— Да-да, конечно…

Глава тринадцатая

Лида, умерла через два часа после завершения операции. Прибежавшие доктора так и не смогли снова запустить сердце.

— Простите, мы ничего не смогли сделать, — выйдя из реанимационной палаты, Кац, сняв очки, устало потёр переносицу.

— Можно попрощаться? — мёртвым голосом поинтересовался Лаки.

— Да, конечно, сейчас распоряжусь, чтоб вас оставили одних, — кивает Семён Осипович.

Зайдя вместе с Лаки в палату и сделав всего пару шагов, замерли, наблюдая странную картину. В ногах у мёртвой Лиды стояли двое мужчин, один брюнет в чёрном костюме, другой блондин в белом.

— Вы кто такие? — удивляюсь. Ведь я сам видел, как все вышли из палаты.

— Они нас видят? — белый удивлённо смотрит на чёрного.

— Не обращай внимания, у людей бывают галлюцинации. Так что мало ли кого он мог увидеть. Давай, забираем душу и пошли, — отвечает тот и тянет руку к Лиде.

— Руки убрал, — рычит Санек.

Мы синхронно делаем несколько шагов вперёд и замираем, как будто наткнувшись на стену. После того, как брюнет вскинул руку в нашу сторону.

— Кажется, коллега, вы правы, — качает он головой, — и смертные нас видят. Вопрос почему?

— Так ли уж это важно? — блондин с интересом рассматривает нас. — Пусть начальство разбирается, а наше дело забрать душу. Кстати, куда? К нам, к вам или на суд?

— Какой нахрен суд! — шипит сквозь зубы Санек, пытаясь сдвинуться хоть на миллиметр.

Чёрный достаёт блокнот и, полистав его, выдаёт:

— Думаю к нам. Тут полный букет, мелкие кражи, пьянство, вождение в нетрезвом виде, драки и так по мелочи.

— Не согласен, — белый листает свой блокнот. — Это было до того, как она замуж вышла. Далее вполне хорошее поведение. Не считая нескольких скандалов, но опять же, мужа дождалась, не блудила.

— Но и ничего такого, чтоб искупить грехи не сделала? — продолжает спорить чёрный.

— А верность? — качает головой блондин. — Устояла от соблазнов. А их было много. Даже очень много! — удивлённо перелистывает странички.

— Да уж, красивая девушка была, — кивает брюнет. — Давай на суд, пусть начальство разбирается.

— Поддерживаю, — кивает блондин, — не в нашей компетенции.

Протягивает к телу Лиды руку, не обращая внимания на бьющегося в ярости Сашку. Я тоже попытался сдвинуться с места. Но меня как будто опутали сотней верёвок. Так что остаётся только смотреть.

Над Лидой появляется свечение и от тела отделяется полупрозрачная фигура, в больничной рубашке.

— Саша! — призрак Лиды пытается броситься к Лаки, но замирает на месте.

— Не стоит этого делать, — качает головой блондин. — Отринь всё земное и пойдём с нами.

— Лида, — хрипит Санек, делая шаг вперёд.

— Ого, — белый вскидывает руку и Саня вновь замирает. — Ничего себе, этот смертный смог преодолеть вашу защиту, коллега.

— Не преодолеть, а слегка продавить, — насупился брюнет, окинув Лаки злым взглядом.

— Не важно, — отмахивается блондин. — Забираем душу и пошли. Дай мне руку, — командует призраку. И Лида неуверенно, видно, что сопротивляется, делает шаг вперёд…

— А ну руку убрал, а то по рогам получишь, — из-за спины раздаётся знакомый до боли женский голос. Анютка!

— У меня нет рогов, — белый удивлённо подносит руку к голове.

— Ничего не знаю, все вопросы к жене, — присоединяется к диалогу Маришка.

Из-за наших спин появляются две забрызганные кровью с ног до головы женские фигуры. Стальные доспехи в некоторых местах просечены насквозь и измяты, а в руках мечи.

— Вы кто такие? — шипит блондин, окидывая недобрым взглядом моих бабулек.

Всё-таки пришли! Жаль, что так поздно… Или всё-таки нет?

— Ой, Маришка, ты посмотри какие невоспитанные мужчины, — бабушка-брюнетка качает головой.

— И не говори, — стянув с головы помятый шлем, Маришка трясёт белокурой гривой, — ни здрасти тебе, ни чаю предложить.

— А потом удивляются, — трагично вздыхает Анютка.

— Ругаются, — продолжает Маришка, — и называют нас занозами в заднице. И пока мужчина в белом, морщился от этой фразы, а тот, что в чёрном, похабно скалил зубы, сделала жест рукой, как будто что-то бросает.

Этим чем-то оказался серебристый медальон на цепочке, который упал точно на грудь мёртвого тела Лиды. Как будто ветерок пронёсся по комнате, призрачная девушка пошла рябью, её фигура начала растекаться туманом. А затем, как будто великан сделал вздох и душа Лиды оказалась втянута в медальон.

Бабули радостно оскалившись, сделали шаг друг к другу и хлопнули вскинутыми ладонями:

— Занозы!

— В заднице!

— Что вы наделали? — возмущённо машут руками мужчины. И тот что в белом, тянется рукой к медальону, но Маришка сделав несколько стремительных шагов подхватывает его, и, прижав к груди, выдаёт:

— А я его потеряла. Думаю, куда делся? А он вот он. Анютка, смотри, нашёлся!

— Вы не имеете права, — шипит чёрный.

— А может, это они его украли? — Анютка с подозрением смотрит, на этих двоих.

— Воровство грех! — гордо вскидывает голову беловолосый.

— Покайся, легче станет, — сочувственно кивает Маришка.

— Мы не воры! — начинает закипать блондин.

— Вот за всех не говори, — хмыкает Анютка. — Вон как у твоего напарника глазки бегают. Чувствует свою вину.

— Что? — белый оборачивается к чёрному.

— Вы кого слушаете, коллега? — кривит рот тот. — Сами же видели, что это вон та блондинка, медальон швырнула.

Его напарник кивает и, оборачиваясь к Маришке, собирается, что-то сказать.

Но не тут то было:

— Что? Вы видели, как я его потеряла? — в глазах блондинки тут же набухают слезинки. — Видели, но промолчали? Хотели тихонько подобрать и себе присвоить? Стыдно. Как вы могли? Фу, такими быть!

— А знаете что, коллега, — брюнет дёргает напарника за рукав пиджака, — пойдёмте-ка отсюда. Душу нам точно не вернут, а виноватыми точно останемся мы.

— Что? — обескураженный блондин крутит головой. — Они украли у нас душу. Как мы отчитываться будем? — и строго взглянув на Маришку, произнёс: — Немедленно верните украденное! Или я буду вынужден принять меры!

— Неужели ударишь девушку? — хлопает ресницами Маришка. — Ну, на, — дёрнув пару ремешков сбоку кирасы, позволяет ей с грохотом рухнуть на пол, — бей в беззащитную грудь. Давай, не медли. Отними у девушки последнее!

Оба мужика открыв рот, уставились на то, что пряталось под бронёй — грудь весьма впечатляющего размера, которая, вовсю пыталась выскочить из выреза красной, шерстяной кофточки. Но мало того, ещё и пуговки на груди, были натянуты так, что в образовавшиеся щели было видно ещё больше. Например, отсутствие бюстгальтера. Интересно, как это всё помещалось под кирасой?

— Давайте уж добивайте сразу обоих, — Анютка тоже дёргает ремни, высвобождая свои не менее шикарные достоинства, в точно такой же кофточке, — вы же, ворюги, на всё способны. Даже беззащитных девушек ограбить, — и состроив обиженную мордашку, вытянула из-за спины меч полуторник.

Положив его на плечо, шмыгнула носиком:

— Ну что? Кто рискнёт забрать у девушек бриллианты?

— Но это же не бриллианты, — ошарашено, выдавливает из себя блондин.

— Ещё и издеваются над беззащитными девушками, — на плече Маришки красуется двуручная секира. — Анютка, мне, кажется, нам только что сказали, что мы с тобой не разбираемся в бриллиантах?

— Хм… Вот прям, как эти? — Анютка задумчиво пялится на руку покрытую разводами крови.

— Не, — трясёт гривой Маришка, — эти сказали, что тебе меч не к лицу.

— Точно! — брюнетка радостно кивает и вдруг, сурово взглянув на двуцветную парочку, интересуется: — Тоже думаете, что мне меч не к лицу?

— Во! — чёрный показывает большой палец. — Смотритесь просто шикарно! А уж как топор идёт к цвету глаз вашей подруги, слов нет. Но, к сожалению, нам пора, дела, понимаете ли, дела. Столько душ ещё проводить надо, — и дёрнув белого за рукав, прошептал: — Сваливаем, коллега.

— Но душа? — пытается спорить тот.

— Смотри, — чёрный поднеся к глазам белого блокнот, пролистывает страницы.

— Пусто? — удивляется тот и, схватив свой, начинает листать. — Её нет в списке? Как же так?

— Просто уйдите, — уставшим голосом произносит Маришка.

— Я буду жаловаться! — восклицает блондин.

— На что? — решает уточнить Анютка. — Её ведь нет в списке.

— Но была!

— Пошли, — брюнет тянет за рукав. — Не нам тягаться с теми, кто может вычеркнуть имя из списка.

— Тут ты прав, — кивает напарник. — Но доложить всё равно придётся.

— Доложим, а то, как же — кивает брюнет. — Идём.

Блондин с тихим мелодичным звоном исчезает.

— Привет мужу, — подмигнув и показав большой палец бабулям, чёрный тоже исчезает.

— Получилось, — выдохнув, девушки без сил падают на пол.

И тут с меня и Лаки спадают сдерживающие оковы, и мы бросаемся к упавшим. К счастью, они не потеряли сознания, а просто сидели на полу.

— Получилось, Егорка, получилось, — шепчет со слезами Маришка, которую я поднимаю с пола.

— Вы спасёте Лиду? — с надеждой спрашивает Саня, помогая подняться Анютке.

— Уже спасли, — выдыхает та.

— Но как же? — Лаки непонимающе смотрит на мёртвое тело любимой.

— Прости, оживить мы её не можем, — вздыхает Маришка.

— Но как же? — на Сашку больно смотреть, потерянно переводит взгляд с Лиды на девушек. — Ведь Всеслав обещал, что она не умрёт. Он что нарушил своё слово?

— Не смей так говорить, — Анютка отталкивает от себя поддерживающего её Лаки. — Мы кровью умылись, чтоб его слово не было нарушено.

— Но Лида мертва! — Лаки трясёт руками перед собой.

— И что? — глаза Анютки превращаются в две щёлки. — Тебе, что было обещано? Ну-ка повтори.

— Что Лида будет здорова и не умрёт! — зло бросает Лаки.

— Дословно! — Маришка вырвавшись из моих рук, делает шаг к моему другу. — Дословно повтори!

Сашка смотрит мне в глаза, как бы ища поддержки. Но чем я могу ему помочь? Поэтому в недоумении пожимаю плечами.

Тогда Лаки прикрыв глаза и пожевав губами, произносит:

— Лида, излечится от болезни и будет жить.

— Верно, — кивает Анютка. — Так где сказано, что она не умрёт?

Повисает напряжённая тишина, слышится только скрежет зубов Лаки. Затем он делает глубокий вздох и чуть треснувшим голосом, произносит:

— Лиза не излечилась и не жива.

— Будет, — Маришка кладёт, руку на плечо Сашки. — Прости нас, мальчик, мы не так сильны, как наш муж и не нам тягаться с ней, — указывает рукой к стене, возле которой тут же начинает проявляться фигура красивой и хрупкой на вид девушки.

— Хель?! — непроизвольно вскрикиваю.

— И тебе, здравствовать, потомок моего непутёвого мужа, — лёгкая улыбка появляется на бледном лице. — Эта девушка должна была умереть, ибо именно такой срок ей отмерен.

— Но ты же могла помочь? — возмущённо вскрикиваю.

— Дерзкий, — окидывает меня взглядом, — весь в прадеда. Ещё бы ум его унаследовал, цены бы тебе не было, — замолкает, сверля меня взглядом, но затем, вздохнув, призналась: — Ты меня раздражаешь уже просто тем, что ты есть, как и эти две подружки, — кивает на Маришку с Анюткой, — но я вынуждена мириться с тем, что вы есть. Однако не стоит меня лишний раз злить.

— А я не злю, я спрашиваю, — делаю шаг вперёд. — Ты, что решила отыграться на Сашке, чтоб насолить мне?

— Много чести, — смеётся. — А ты забавный. Все смертные боятся меня, а ты нет. Дерзкий и наглый, одним словом — очаровательный мерзавец, весь в прадеда. Пожалуй, должна признать, ты мне начинаешь нравиться. Поэтому отвечу. Девочка должна была умереть ещё на операционном столе.

— А потом ты вычеркнула её из списка? — начинаю понимать, что происходит.

— Не перебивай, — шипит Хель. Но неожиданно начинает смеяться, чуть успокоившись и встряхнув волосами, поясняет: — Нет, не я. Отсрочить смерть это одно, а вычеркнуть из списка душу… Мне это по силам. Но последствия этого, вместе с тем, что я отсрочила уход из жизни, могли быть очень неприятными. Это сделал амулет. Иначе, зачем бы твои прабабки трясли сиськами, выигрывая время? Хотя они и так ими готовы трясти постоянно.

— Да пошла ты! — окрысилась Маришка.

— Пойду, пойду, — улыбается Хель, — к мужу пойду. А вы куда?

— Ничего, — усмехается Анютка, — всё равно он к нам скоро вернётся.

— И шантажировать не надо, — тут же подкидывает шпильку Маришка.

— Да я вас! — вспыхивает Хель, делая шаг в их сторону. Те тут же подхватывают своё оружие…

— А ну стоп! — встаю между ними, раскинув руки. — Тоже мне горячие финские барышни. Вы как раньше-то не передрались?

— Слово мужа надо было сдержать, — шипит разъярённой кошкой Хель.

— И что сдержали?

— Да! — три голоса хором.

— Серьёзно? — кручу головой туда-сюда, чтоб видеть всех нервных богинь. Саня, кстати, сел на кровать, взял остывающую руку Лиды в свою и грустно смотрел на эти споры. — Пока не заметил, — рычу. — Как грызётесь вижу, а исполнения слова вашего мужа нет. И вообще давно бы подружились и делить бы мужика не надо было.

— С ними?!

— С ней?!

Так, кажется, это не очень идея. Извини, дед, но со своими бабами разбирайся сам.

— Так, проехали! Брейк! Разошлись и объяснили, что тут происходит.

— Да, ты вообще страх потерял, — Хель топает ножкой, — врезать бы тебе, — на губах красавицы появляется шаловливая улыбка, — но ты мне ещё больше начинаешь нравиться. Эх, помню, когда мой муж, был молод… Даже Создателей умудрился достать и выйти сухим из воды. Так, только ноги замочил… Так что, пусть вот эти две бесстыжие девки объясняют… — не может удержаться от шпильки в сторону своих конкуренток. После чего просто исчезает, оставив последнее слово за собой.

— Мы не бесстыжие! — возмущается Анютка.

— Если только чуть-чуть, — хихикает Маришка.

— Хватит ржать, — не выдерживаю, — у нас тут горе, между прочим.

— Извините, ребята, — Маришка вздохнув, принялась рассказывать. — В общем, у Лиды не было шансов. У нас там такой хаос творится…

— Но не сдаваться же, — подхватывает Анютка. — Тем более, что у нас появилась идея. Есть такая планета — Эдем и там нет смерти.

— Но Лида уже умерла! — не может смолчать Лаки.

— Это не важно, — наклоняет голову набок Маришка, — вот этот амулет предназначен для хранения души и создан он на Эдеме. Именно его сила вычеркнула имя Лиды из списка. А значит, если доставить его на Эдем, то Лида возродится.

— Одна, на чужой планете! — Сашка вскакивает на ноги.

— Почему одна? Там где-то Балагур шляется, его Руслан туда отвёз.

— Как отвёз? — прищурившись, интересуется Лаки.

— На корабле, — пожимает плечами Анютка.

— Отлично, я лечу на Эдем, — решительно отрубает Лаки.

— Погоди, — Маришка вытягивает перед собой руки, — нет у нас кораблей. У нас там натуральная война идёт. В её начале вы даже поучаствовали, когда Разина с семьёй спасали. Так что у нас сейчас, даже завалящего орбитального челнока не найти.

Лаки удручённо смотрит на меня:

— Не боись, братан, — киваю, — не дадут, угоним.

— В смысле? — подпрыгивает Маришка. — Ты-то куда собрался?

— Как куда? — удивляюсь. — Лиду воскрешать, Балагура забирать. И не вздумайте мне мешать, — яростно мечу молнии из глаз.

— Так стоп, — Анютка выставляет перед собой руки. — Успокойтесь. На самом деле сейчас не время. Да и нет у нас кораблей, которые смогут долететь до Эдема. Единственный угнал Руслан.

— Значит, надо угнать у того, у кого есть, — пристально смотрю в глаза бабулям.

— Хорошо, — обе вздыхают, и Маришка опустив плечи, кивает: — Мы поможем. Но придётся потерпеть несколько месяцев, надо собрать нужную информацию. Вы ведь не хотите погубить Лиду и погибнуть сами? — пристально смотрит мне в глаза: — Вот и хорошо. А мы всё узнаем, разберёмся в ситуации и свяжемся с вами. Только не торопите нас, мальчики. Дайте время.

— Сколько, если не секрет? — чуть прищурившись, недоверчиво смотрю на бабулек.

— Мы незнаем, — разводит руками Анютка. — Может месяц, а может год. Обещаю, мы специально не будем затягивать время и постараемся найти возможность. Обещание Всеслава всё ещё не выполнено до конца. Лишь когда Лида окажется на Эдеме, договор будет выполнен. А чтобы не было сомнений... Маришка, отдай Саше амулет. Думаю, так спокойней будет.

Ну что ж. Моё внутреннее чутьё подсказывает, что они не врут. Так что остаётся только положиться на них.

— И вообще, мы чуть не погибли, добывая этот амулет, — жалуется Маришка. — А вы нас только ругаете, — шмыгает носом.

— Мне ногу чуть не отрубили, — тут же добавляет Анютка. — А ты даже спасибо не сказал, — бьёт меня кулачком в грудь.

— Спасибо, — произносим хором с Саней, а я ещё и сгребаю своих бабулек в охапку, прижимая к себе.

Где-то в южных странах, там, где люди говорят на другом языке, попивая холодные коктейли, в шезлонгах возле бассейна, в откровенных купальниках, лежали две красавицы-богини.

Маришка, сделав глоток из бокала и обернувшись к подруге, задумчиво произнесла:

— Мы не можем рисковать Егором. Кто знает, что будет, если живой и здоровый человек попадёт на Эдем не через портал? Не зря же Руслан не приземлялся, а пролетел мимо.

— Но и помешать не можем. Он нас не простит, — трясёт чёрной гривой Анютка.

— Простит со временем, — не соглашается Маришка, — но доверять перестанет.

— Это плохо, — соглашается подруга, — так, может, проверим насколько это безопасно?

— А как? — приподнимает бровь Маришка и, поставив коктейль на столик, принимается поправлять верх своего бикини, из которого почти выпала грудь: — Порой эти дыни меня просто убивают.

— И не говори, — вздыхает Анютка. — Всё-таки раньше было веселей, Всеслав регулярно менял нам размер. Давай кого-нибудь другого отправим на Эдем, — резко меняет тему.

— Кого?

— Если достать ещё парочку амулетов, то можно будет поместить туда Молота и Тихоню, — задумчиво отпивает из бокала Анютка, — и отправить кого-нибудь их отвезти.

— Прикалываешься? — Маришка удивлённо распахивает глаза. — Мы едва вдвоём слабенького божка одолели, а у эльфов нас просто порвут.

— Если амулеты украдут люди, боги не посмеют вмешаться… — хитро прищуривается подруга.

— Надо аккуратно подсунуть Белке информацию о том, где они есть. Она ведь как раз ищет, — кивает блондинка.

— И не вмешиваться, — смеётся брюнетка, — тогда у богов не будет повода…

— А если всё получится, то можно будет отпустить Егора, — счастливо смеясь, Маришка начинает наматывать на палец белокурый локон.

Глава четырнадцатая

Настроение моё последнее время было мерзопакостным. Ну, а каким ему ещё быть, после того, что мы с Лаки сделали?

Идея мне пришла в голову, когда бабули уже прощались с нами и собирались исчезнуть. А заключалась она в том, что мёртвую Лиду видело всего четыре человека, не считая нас. И я спросил у бабулек, а не могут ли они стереть память, этим людям? Буквально последние минуты, сразу после срабатывания сигнала о остановке сердца пациентки? То есть забежали в палату, а потом, ничего, как отрезало.

Спросите, зачем это всё? Подумайте сами. У Лиды есть родители, которые её любят. Есть родители Сашки, которые относятся к ней, как к дочери. И вот они хоронят её тело. И что? Как быть когда мы вернёмся с ней с Эдема? С ней и с Вовкой. То, что это возможно сделать бабульки подтвердили, не просто, но можно.

И что? Как потом показаться родственникам, если они тебя похоронили? Как быть, если твоя смерть зафиксирована во всех документах?

А так. Операция прошла, Лида жива, но похищена. Каким образом — неизвестно. Куда пропала — неясно. Была мысль даже, устроить несколько звонков о требовании выкупа. Но Лаки воспротивился:

— Пойми, Егор, если потребовать выкуп и не вернуть, то станет понятно, что Лида мертва. Для матерей это будет удар. А вот если просто исчезла из палаты, то это прямо мистика. И надежде есть место.

— Верно мыслишь, Саша, — кивает Анютка. — Мы ещё можем телефонный звонок её голосом организовать, скажем, через месяц. Попросим о помощи Локи, он мастер по таким вещам. Типа похитили и провели над ней испытание… чего-нибудь секретного. Всё равно ей умирать было. Домой вернуться не может. Ну и тебя потом, вроде как, к ней выдернуть, чтоб быть вместе, будешь, вроде как, на правительство работать. А сам за ней на Эдем. Как план?

— На Голливудскую поделку похоже… — неуверенно чешет затылок Саня.

— Но лучше чем, звонки с выкупом, — киваю. — А учитывая, что эти Голливудские поделки везде, то может проканать.

— А нельзя сразу сказать, что Лиду увезли. Чего родителей лишний раз нервировать? — Лаки с надеждой смотрит на бабулек.

— Нет, — качают головами.

— Слишком масштабное воздействие, — вздыхает Маришка. — А за всё надо платить. При плане Егора, в качестве платы будут страдания родителей и твои. Ведь тебе придётся притворяться. Уйди в запой на пару недель, чтоб и это наложилось. Пусть за тебя ещё переживают. Все должны поверить, что это правда. А ты будешь страдать, видя то, как мучаются родители.

— Жестоко, — смотрит в пол Лаки. — Но я согласен.

— Ну, а как вернёшь жену, там посмотрим. Либо вернёшь семье, либо семью заберёте к себе. Туда где жить будете. Поверь, для таких ребят, как «Коршуны» всегда найдётся работа…

Так что настроение у меня хуже некуда. Родители Лиды и Сани в расстройстве, а сам он бухает. Причём, как я подозреваю искренне. Плохо ему. Тело Лиды было тайком кремировано, а пепел… Пепел в Красноярск увёз Костя. А Лаки развеял его в тамошнем заповеднике — «Столбы». Говорит, Лида любила это место. Залез ночью на самую высокую скалу и развеял.

Костя, который ждал его внизу под скалой, говорит, что после этого Сашка и запил. От души. Костя даже пару дней пытался поддерживать брательника, но не вывез и сбежал работать.

И вот тут мне батя и говорит, глядя на мою смурную рожу:

— Всё понимаю, сынок, но так нельзя. Вон сходи, встреться со старыми друзьями, развлекись.

— Не хочу, — мотаю головой.

— Надо, — разводит руками, — хочешь, не хочешь, а именно они унаследуют своим отцам. И именно с ними тебе потом работать. Так что не порти отношения. Сходи, посиди. Вон твой дружок, у которого ты ресторан купил, ночной клуб открыл. Сходи пусть похвастается, — усмехается.

Ну что ж. А с горы то уже не только маленький камешек катится, а вполне себе здоровые булыжники скорость набирают. Ибо именно там — в клубе, я и увидел Хасана. Эту мерзкую тварь… Спасибо, папа, вовремя ты меня под зад пнул.

Глава пятнадцатая

С друзьями мы посидели плохо. Да что там говорить… Хреново. Вплоть до того, что врезал одному. Правда не сильно. Точнее даже не врезал, а так, ткнул пальцем в пузо. Ай да ладно, что говорить об этих снобах? Интереснее другое.

Уходя из клуба, увидел Хасана. Того самого Хасана, которого мы взяли, когда Листик вырвал свою Джульетту из лап насильников. Помните, мы с парнями ему ещё на левую руку шкаф случайно уронили. Ну, так получилось, никто не виноват. Все три раза. Так что по кривым пальцам сразу его опознал.

Хасан — бандит и подонок, взятый нами на месте преступления, гулял на свободе и радовался жизни, как будто ничего не было. Вот так вот просто, как будто не существовало рабов в его доме, заложников и изнасилованной девушки. Ничего и никого. Справедливо ли это? Моё мнение — нет.

Имею ли я право, восстановить справедливость? А мне плевать. Плевать, что думают об этом продажные правозащитники и адвокаты. Плевать на всех тех, кто его выпустил. Он должен был умереть ещё тогда, в своём бандитском логове. Но нам пришлось отдать его под суд. Не справились, не дали срок? Ну, ничего, я исправлю. По-своему.

Уже наследующий день, после посещения клуба, Вован принёс мне информацию. При этом горел желанием поучаствовать в операции возмездия. Ибо для большего энтузиазма, пришлось поведать ему, кого и за что я хочу грохнуть.

— Анатолич, чего городить-то? Давай я его просто из винтовки завалю, — предлагает Вовка, развалившись в кресле в моей комнате, после того, как я задумался над полученными сведениями.

— Нет, — качаю головой, — это возмездие, а не устранения конкурента.

— И что? — Вовка выпрямляется в кресле и, размахивая руками, принимается отстаивать свою точку зрения. — Будут искать конкурентов. Нам же лучше. А если завалить когда твой Хасан будет рядом с Заволодским, так все вообще решат, что покушались на того. И копать будут в другой стороне.

— Вова, друг сердечный, — вздохнув, откидываюсь в кресле и закидываю ноги на журнальный столик. (Моя комната, куда хочу, туда ноги и складываю.) — Выстрел из снайперки, сразу наводит на мысль об устранении конкурентов. Так уж повелось. А я хочу чтоб было понятно, что это за грехи тяжкие наказание.

— Ну, тогда давай машину рванём? Это-то воспринимается, как факт устрашения или наказания, как раз то, что нужно, — в сомнении чешет затылок. — Взрывчатку достану. Бомбу как-нибудь соберём.

— Как-нибудь, не надо, — отмахиваюсь. — Как-нибудь и я могу. Но как бы не спалиться на доставании взрывчатки. Эх, сюда бы Листика, он бы и из стирального порошка бомбу сварганил. Но в любом случае, это не наш метод, могут пострадать невинные.

— Уж не Заволодского ли, ты невинным считаешь? — хмыкает Вовка.

— И всё же, нет, — качаю головой. — Да и интересно мне, что у них там за дела. Не просто же Хасан погостить приехал.

— Ну, могу поспрашивать, — с сомнением тянет напарник.

— Отставить, — грожу пальцем, — не стоит показывать свой интерес. А то, как бы ниточки не остались.

— А что тогда? — делает большие глаза Вован.

— Ничего, — усмехаюсь. — Была у меня мысль, сходить к Заволодскому домой и там поспрашивать. Через несколько дней у него намечается приём. Однако, передумал.

— И правильно, — кивает, Вовка, — а то я уже бояться стал, что ты решил в Джеймса Бонда поиграть. Там же охраны, как собак не резанных. Плюс сигналки и камеры.

— Потом, я решил, вальнуть его прямо в клубе, — пытаюсь выбить пальцами дробь по мягкому подлокотнику кресла.

— Да там же народу! — Вован аж подпрыгивает. — Спалишься!

— Ой, только не говори, что они там с Заволодским и бабами в общем зале сидят, — усмехаюсь. — Наверняка даже не в ViP-зоне, а в отдельных кабинетах.

— Но всё равно, — не соглашается Вован. — Охрана в ViP-зоне, плюс камеры, а это значит, что потом можно будет проанализировать записи. Плюс охрана Заволодского, которая, наверняка, караулит возле кабинета.

— Да какие записи, Вова? Какие камеры? — усмехаюсь. — Это же Никитос. Он же вчера сам болтанул, что оборудование только через месяц поставят. Если бы не это, я бы предпочёл проникнуть в дом. Дело то привычное. А так никакого риска. Ну, нацеплю маску, чтоб меня тёлки которые с ними будут потом не опознали. И все дела. Вопрос в другом. Хасана я знаю, за что убить хочу. Но он ведь будет не один. А я не отморозок, чтоб валить всех подряд. Хм… А может вальнуть его в сортире?

— А что? — Вовка улыбается, во все зубы. — Хорошая мысль. Тогда предлагаю так. Я аккуратненько вечером сяду возле клуба, как Хасан с Заволодским явятся, звоню тебе. Ты звонишь своему другу, типа извиниться. Проходишь в ViP-зону, ну, а там останется только дождаться, когда Хасану приспичит. И все дела. А нет, — тут же находит в своём плане недостаток. — Совпадение во времени. Могут следаки начать трясти…

— А если не поедут в клуб? Или в другой рванут? — чуть наклоняю голову к плечу, с прищуром разглядывая напарника.

— Не должны в другой, — чешет затылок, — этот ближе всего к дому Заволодского. Они же не молодняк, чтоб по клубам кататься туда-сюда. Им и там хорошо, бухло, наркота, девочки.

— Наркота? — приподнимаю бровь.

— Да, — кивает. — Не знаю, брали наши клиенты или нет, но то, что купить можно, точняк.

— Ох, Никитос… — вздыхаю. — Кто бы сомневался. Хотя, могу сказать одно, брать они будут, уж Хасан точно. Вопрос в другом, а поедут ли сегодня?

— Я кое-что знаю по Заволодскому, — Вован откидывается в кресле, — разрабатывали мы его. У него тёрки с твоим батей были. Даже вальнуть собирались, но потом вроде утряслось. Разошлись краями. У бати твоего тогда были проблемы посерьёзней. Несколько покушений было, пока ты служил. Так что заключили мир. Война на два фронта, это такое, — крутит кистью руки перед собой. — Хотя Капитан, очень был расстроен, что не завалили. Точно помню.

— Почему?

— Да сам подумай, — вздыхает здоровяк, — будет ли хороший человек иметь дела с таким как Хасан? Оружием он промышляет.

— Оружием? Вот как, — киваю, сам себе. — Может сделать дядь Пете подарок? Как Тимуровцы. Тайно, — смеюсь. — Ладно, продолжай.

— Ага, — Вован трёт ладони. — Заволодский не употребляет наркоту, вообще. Только бухло. А ты говоришь, что Хасан балуется?

Киваю и щёлкнув пальцами, продолжаю Вовкину мысль:

— А раз сам не пользуется, то поставщика своего нет. А в клубе можно спокойно купить… Ладно, если не сегодня вечером, значит, завтра поедут. Подождём.

— Это да, — хлопает ладонью по подлокотнику. — Вопрос в другом, как ты незаметно уйдёшь от друзей?

— Не друзья они мне, — смотрю в глаза напарнику, — и вообще я светиться в клубе не собираюсь. Незаметно зайду и так же выйду.

— Как ты планируешь это сделать? — приподнимает бровь в недоумении и тут же распахивает удивлённо глаза: — Анатолич, ты где? — и своей здоровенной лапищей, хлоп по пустому креслу.

Охренели оба. Он потому что стукнул меня по бедру, а я, потому что он чуть по самому дорогому не попал… Если никого не видно в кресле, это ещё не значит, что оно пустое!

Глава шестнадцатая

Караулить всё-таки решили не возле клуба, а на дороге от коттеджного посёлка в котором жил Заволодский. Как ни крути, а клубов в Москве полно и лучше подстраховаться.

Эх, где ты Димка Маркони? Подключился бы сейчас к камерам наблюдения дорожной службы, и сидели бы дома, попивая чаёк. В очередной раз убеждаюсь, что команда куда лучше одиночки.

Никто не спорит, что найти человека, который мог бы выполнить такую работу можно. Я бы сказал даже, без проблем. Но ведь, его могут найти и те, кто потом будет разбираться в последствиях. Так что нафиг, нафиг.

Даже если это будет человек дяди Пети. Незачем им знать, по крайней мере, пока. Ибо уверен, что если мой отец или его закадычный друг заподозрят моё участие, это будет провал.

Как известно, у папы только один недостаток, он слишком опекает меня, а значит, начнёт пробивать почву, не ведёт ли ко мне каких-нибудь ниточек. А для умных людей это сигнал, как гудок паровоза. Так что мы лучше сами с Вованом. Этот точно докладывать не побежит.

В общем, повезло, уже в тот же вечер около девяти часов, Хасан с Заволодским выехали из дома. А вот куда, нам и предстояло выяснить…

Как только машина проскочила мимо кустов в которых сидел Вовка, тот тут же отзвонился мне, а сам побежал к спрятанной машине. Я тут же расплатился в кафешке, в которой сидел и рванул на перехват. По дороге, которая вливалась в ту, по которой ехали наши клиенты. К перекрёстку добрался как раз в тот момент, когда лимузин пролетал через него.

Ну, а дальше дело техники. Убедился, что машина свернула в нужную сторону, поехал следом. Почти впритык. А чего бояться? Никто же не подумает, что найдётся умник который устроит слежку на «Порше». Тем более, что тут нас догнал Вован и я яростно посигналив и распугав водил, перестроившись в соседний ряд, обогнал будущую жертву. В общем, показал всем, что не слежу, а так, мажорю помаленьку.

Естественно когда лимузин приехал к клубу, Вован просто умчался дальше. Дело сделано.

Вернувшись домой, поставил машину, и приказал не беспокоить меня, дескать, дела. Отдельно об этом предупредил, одну из Оль-горничных, а то припрутся, а меня то и нету. А теперь, надо собраться.

Быстренько переоделся, в чёрные спортивные штаны и футболку, на голову шапочку-маску. Натяну перед делом.

Прикрепил ножны к левому предплечью. Хотелось бы взять подарок деда или его брата близнеца подаренного Локи, но по здравому рассуждению, решил не рисковать. Потеряю ещё. А ножик приметный. Так что обойдёмся просто охотничьим, безликим, заводского изготовления.

С левой стороны, под мышку, подвесил в специальной кобуре, рассчитанной на пистолет с глушителем, АПБ. Ну, вы же помните мою слабость к «Стечкину»? Вот и Вова помнит, так что приволок из своей заначки. Ствол чистый, номер стёрт. Можно даже терять… Но лучше этого не делать. Лучше надёжно припрятать, вдруг подкинуть кому-нибудь понадобится.

Ну что же, одиннадцать вечера. Пора. Натягиваю на себя чёрную толстовку с капюшоном, становлюсь невидимым и выхожу через дверь. Кто спросил, почему не через окно? А что с москитной сеткой делать? Вырезать то я её могу, а кто назад будет пришивать? Так что ножками. И не попадаться на камеры, установленные вокруг дома. Но это ерунда. Я их ещё до армии научился обходить…

Теперь через забор с обратной стороны дома. Вообще забор хороший, со штырями… Но скажем спасибо товарищу капитану, за мою счастливую службу. Так что перемахнул не заметив. А через десять минут уже садился в Вовину машину.

— Может всё-таки я? — в последний раз пытается образумить меня напарник.

— Нет, — качаю головой.

— Егор, ты пойми, убивать на войне это одно, а вот так хладнокровно застрелить безоружного человека… — мотает башкой. — Не каждый способен на хладнокровное убийство.

— Это не убийство, — цинично усмехаюсь.

— А что же? — приподнимает бровь.

— Казнь, Вова, казнь…

Глава семнадцатая

Странный и при этом знакомый запах, настиг меня, когда я уже подходил к клубу. Ибо Вован высадил меня за пару кварталов до него, в тёмном переулке, чтоб лишний раз не светить машину.

И запах этот появился, когда я проходил мимо вон той белой, обшарпанной иномарочки. В голове тут же родился коварный план. Нырнув в подворотню, натягиваю на лицо маску, в нагрузку к капюшону и становлюсь невидимым. Тонкие, кожаные перчатки натянуты уже давно, сразу по выходу из Вовиной машины.

— Здорова, бандиты! — радостно сообщаю двум ребяткам сидящим впереди, заскочив к ним в машину и приземлившись на заднее сидение.

Ну как так можно? Сидеть с набитой наркотой машиной и не заблокировать двери? Совсем бандит не пуганный пошёл. Беспредел.

— Ты кто? — распахнув глаза, оборачивается тот, что сидит на пассажирском сидении и тут же замолкает получив удар в горло. Пока не насмерть. Что я зверь, что ли какой, валить людей просто по подозрению?

— Парень, ты хоть понимаешь, на кого ты наехал? — пытается быковать водитель, но осторожно так. Холодное и острое лезвие ножа, приставленное к горлу, не располагает к активным наездам.

— Мне пофиг, — шепчу в ухо, — гони товар.

— Братан, одумайся, тебя же всё равно найдут и порежут на куски, — сипит водила.

Слегка поворачиваю нож под углом и надавливаю на шею. Давя не столько на острую кромку, сколько на плоскость. При таком раскладе, максимум, что ему грозит лёгкий порез, но он-то этого не знает. Он чувствует усилившееся давление, и ему кажется, что всё, ещё чуть-чуть, и холодное железо вспорет плоть. И он умрёт.

— Где товар? — добавляю истеричности в голос.

— Так тебе доза нужна? — пытается торговаться. — Так я дам и разбежимся.

— Завалю, сука, гони товар, — рука начинает дрожать и появляется первая кровь.

Ах! Какой артист умирает во мне! Сказал тигр, пережёвывая дрессировщика…

— Стой, стой, в бардачке всё, — наконец-то проникся.

— Давай, быстрее, — истерично всхлипываю.

— Ты это, ты нож убери, я же не достану…

— Только без глупостей, потянешь ствол, зарежу.

Эх, мне бы Гамлета играть в пьесе Островского «Гроза». Такой же идиотизм. Этот придурок вытянув целлофановый пакет, с маленькими пакетиками порошка, протянул мне его назад. А когда я второй рукой взял его, попытался оттянуть нож от горла. С чего он решил, что у него получится?

Нет, руку то он оттянул, потому что перерезанное горло это грязно, а им тут ещё до утра сидеть, зачем раньше времени привлекать внимание? Вопрос в другом, почему он решил, что самое опасное в этой машине это нож? Он тут, между прочим, чисто для скорости убеждения, не более того.

Резкий удар в затылок левой рукой и чувачок теряет сознание. Вот дурачок, а мог бы жить. Нет, нет. Только не подумайте, что я собирался оставить кого-то из этих двоих в живых. Но ведь пока бы подавал пакет с таблетками, которые я в бардачке ещё вижу, мог бы о хорошем подумать. Покаяться, например. Ну да, на нет и суда нет.

Сворачиваю бандитам головы.

— Прими души грешные, дедуля. Ибо сие есть возмездие, за загубленные жизни зельем поганым, — пафосно, конечно, за то по делу.

Не уверен, что сработает как надо, но вроде, силы ему должно перепасть. Чай не сахарно в гостях у Смерти, а так гостинчик от внука. Веришь нет, дед, но я по тебе скучаю.

Поправляю. Трупы, типа, спят. Водиле наклоняю голову вперёд, чтоб, когда начнёт светать, бороздка на шее в глаза не бросалась и выбираюсь из машины.

Конечно, надо бы подождать того, кто к ним за товаром бегает из клуба, но время идёт. В любом случае, тот не станет поднимать кипеж и звать ментов. Скорее всего, сделает ноги, а мне товар пригодится. Я же хотел знак? Вот и оставлю. Тогда уж точно не будут по телику рассказывать про добропорядочных бизнесменов. Насыплю им там…

Кажется, вечер уже не пропал даром.

Внутрь клуба прошёл по-простому, через главный вход. Нет, была мысль залезть как нормальный диверсант, через окно, по пожарной лестнице. Так ведь закрыто там. Надо ломиться. Следы опять же.

Но это не наш метод. Поэтому, просто прошёл мимо охранников и всё. А чего бояться? Камер нет, а уж эти две гориллы на входе, не имели шансов увидеть меня. Хотя на всякий случай борзеть не стал и, приблизившись по стеночке, скрываясь в тени, проскочил за спиной.

Оказавшись внутри, сменил невидимость на отвод глаз. Нечего силы тратить понапрасну. В таком скоплении народа этого более чем достаточно. Вроде как есть неясная фигура, вот только никто не может задержать на мне взгляд и тем самым заметить, что одет я вовсе не по клубному. Да и разглядеть, а тем более запомнить… Идеальная маскировка.

Ну, а в VIP-зону на втором этаже, заходил уже под невидимостью. Осторожно лавируя между снующих официанток и пьяных посетителей, скользнул в дверь, за которой скрывались отдельные кабинеты. Проскочил, сразу за молоденькой официанткой, которая доставляла заказ. Ибо, какие бы тупые охранники на входе не тусовались, внезапно открывшаяся дверь это подозрительно.

И вот тут меня ждал первый облом. Десяток одинаковых дверей, выходящих в общий коридор и хоть бы один охранник. Это мы что с Вованом перемудрили? И Заволодский оставил охрану снаружи? Тьфу ты ну ты. И куда ломиться?

Официанточка за которой я вошёл, обслуживала других посетителей. А где мои? Что делать? Ломиться в каждую дверь? Например, осторожно приоткрыть…

Ага! Щаз! Двери все закрыты. Люди «культурно» отдыхают: бухают, употребляют наркоту и трахают девок. Им посторонние не нужны. И как быть?

А если приложить ухо к дверям и послушать? Гениально. Тут так музыка грохочет, что скоро кровь из ушей потечёт. Кстати. Что-то ты Мажор совсем расслабился, забыл, чему тебя Рогожин учил? Так вспоминай.

Так. Выделяем музыку, как фоновый шум и отсекаем от восприятия. Но не полностью. А чтоб слегка было слышно. А то вдруг музыка совсем прервётся, а я даже внимания не обращу. Ведь ясно же, что в клубе просто так, тихо стать не может.

Что теперь? А теперь прикладываемся ухом к каждой двери и слушаем, может, что и станет ясно. Вот уже три раза ухо прижимал, а толку? Либо звукоизоляция на дверях очень крутая, либо там просто никого нет.

Стоп. Опять официанточка, может у неё спросить? Шучу. Идиотская мысль. Вот она подходит к двери, которую я «обслушал» и нажимает на звонок. Через минуту ей открывает дверь какой-то парнишка и она заносит корзинку с бутылками.

А ведь это мысль. Надо просто подождать, когда к моим «клиентам» принесут добавку. Так что сяду в дальнем уголке в сумраке, света то в коридоре совсем немного и подожду под отводом глаз. Оно совсем не требует усилий, а в неподвижности, заметить меня нельзя, даже если смотреть в мою сторону, так что ждём-с.

Можно, конечно, тупо обзвонить все номера. Вот только, когда начнут разбираться, и выяснится, что во все номера кто-то звонил, а потом за ними никого не оказалось… Как бы кого-нибудь шибко умного не навело на ненужные мысли. Кто даст гарантию, что спецслужбы не заинтересуются делом. А спецслужбы бывают разные, вдруг там знают про таких, как я?

Так стоп? А если понюхать? Там же не герметичные двери, глядишь, найду наркоту. Ага. Вот только у меня у самого в кармане дурь, и я этот запах в фон перевёл, чтоб не отвлекал. Так что ничего не выйдет. Придётся ждать.

На всё, про всё, потребовался целый час. Именно тогда девочка официантка прикатила столик с заказом. Видимо, всё съели и выпили.

После её ухода, выждав пару минут, нажал звонок...

Когда через минуту мне не открыли, пришлось нажать на звонок ещё разок. И ещё. Они что там уснули? Умирать не торопятся? Но вот, наконец-то, послышался щелчок замка, и в приоткрывшуюся дверь выглянула симпатичная деваха, с размазанной по лицу помадой и припухшими губами. Целовалась что ли?

Удивлённо обозрев пустое пространство перед собой, выглянула в коридор, озадаченно встряхнула гривой каштановых волос, буркнула что-то о глюках и, сделав шаг назад, попыталась закрыть дверь.

Но не тут-то было. Стальные пальцы, сомкнулись на горле, не позволяя издать и звука. Глаза закатились и деваха потеряла сознание. Но упасть я ей не позволил, ибо незачем пугать и настораживать людей раньше времени.

Шаг вперёд, прижимаю её к себе, придерживая одной рукой. Ногой толкаю дверь, щелчок, а теперь ручку вверх. Закрыто.

Всё так же, держа бессознательное тело, быстро окидываю взглядом будущий фронт работы. Посреди комнаты большой деревянный стол, заваленный едой и заставленный бутылками. Несколько кресел. Но самое интересное это диваны. Два больших кожаных дивана, друг напротив друга. Слева сидели: Заволодский, Хасан и ещё какой-то тип.

И что интересно, на брюках у Хасана расстёгнуты пуговицы и молния. Кажется, я ошибся. Губы у девахи распухли не от поцелуев. Совсем не от них. Да и внимания на меня никто не обращает, не потому, что меня не видно, а потому, что на правом диване куда интересней. Мне даже самому захотелось досмотреть.

На нём расположились ещё две красотки. У одной из них, лежащей на спине, яростно подпрыгивали и мотались во все стороны весьма серьёзные сисяндры. А чего бы им не мотаться, если мадама мычала, стонала, билась в судорогах и сучила ногами, закатывая при этом глазки. Спросите почему? А причина была во второй девке, которая пристроившись у неё между ног, смачно чавкала.

Етить колотить! Теперь понятно, почему мне не открывали, всем просто пофиг. Да и обездвиженную деваху у меня в руках, наверняка, с большим сожалением от дела отвлекли. Вот что ты за человек, Мажор? Такую малину людям сейчас обломаешь. Тебе не стыдно? Мне? Нет. Это же шикарно, Хасан так и сдохнет неудовлетворённым. У нас уже такая традиция, что я его постоянно с бабами обламываю.

Аккуратно опускаю свою первую жертву на пол и, стремительно метнувшись вперёд, тремя ударами ноги, в морду лица, вырубаю три возбуждённые рыла. Ну, а чего? Это девочку аккуратно сознания лишил, ибо то, что она делала не преступление. А чего этих типов жалеть? Так что с ноги.

Так, теперь две подружки, Стонушка и Чавкушка. Что же с вами делать? Ладно, чего тянуть? Аккуратно прихватываю сзади за шею любительницу вкусного и сдавливаю. Готово. Минут сорок, будет делать баиньки.

Ой? А чего это такое? Стонушка удивлённо поднимает на меня взгляд, так как невидимость я снял. Мне требуется, чтобы кто-то увидел человека в маске, пусть и ненадолго. Нечего мистику тут разводить.

И не мудрствуя врезаю ей в челюсть, синяк будет знатный. А то взяла манию. Ей, видите ли, хорошо. А мне, между прочим, людей сейчас убивать, а у меня, знаете ли, реакция на происходящее в полный рост. Отвлекает.

Так. Спокойно. Дома потом с девочками своими поэкспериментирую. А пока достаём из кармана скотч и приступаем.

Первым делом перемотал тех, кто поопасней. Ибо, не стоит недооценивать противника. Но и отступать от традиция тоже не следует. Так что стянул у каждого из бизнесменов по правому ботинку и, сняв носок, запихал каждому в рот. Сверху прижал куском скотча. Кляп готов.

Затем перемотал руки и ноги. Всем кроме Хасана. Его примотал к ножкам стола, который, ради этого, перевернул, смахнув всё, что на нём было. Получилась этакая звезда.

Так, теперь скрутить двух «сладеньких» подружек. Что бы использовать в качестве кляпа? Так у той, что тут мотала сиськами, рядом на спинке дивана висят трусики. На кляп, если честно, тянут слабо. Маловато ткани. Так, а у второй даже трусов нет!

Нет, вы посмотрите какая модная! Я, значит, по улице в толстовке хожу, а она без трусов бегает. Беспредел! Из чего кляп делать? А? Ну это просто свинство. Хотя, стоп. На первой же чулки есть, капроновые. Вот и кляпы. Красота!

Ну что ж, вернёмся к Хасану, а то лежит в одинокого, скучает. Никто-то его не пытает. Держись, сейчас дядя Мажор всё исправит и сделает тебе больно…

Хм… Какой-то стол хлипковатый. Вот начнёт Хасан дёргаться и сломаются ножки. Не то чтоб это было опасно, но ведь у меня же тут казнь, а он мне весь антураж испоганит. Нет, так нельзя.

Опускаюсь на колено, возле моей жертвы, и, вынув из рукава нож, аккуратно втыкаю его в плечевой сустав. Хасан тут же приходит в себя от боли и дёргается, пытаясь вырваться, но я надавливаю на грудь левой рукой, а затем протыкаю второй сустав. Ну всё, ручки не рабочие. Крови мало, за то какой результат! Теперь колени. А то ножки стола, к которым привязаны ноги, уже скрипят.

Мне кажется или Хасан, меня сейчас матом кроет? А нет, показалось, мычит что-то невнятное. Наверняка же понимает, что за дело. А если и нет. То мне плевать.

— Привет, Хасан, — демонстрирую зубы через прорезь в маске, в районе рта, — давно не виделись? Как здоровье? Ничего не болит? Не хочешь со мной разговаривать? Ну и правильно. Всё равно из твоего поганого рта ничего хорошего не вылетит. Но главное, хочу чтоб ты знал. Я один из тех, кто сделал с тобой вот это, — стучу лезвием ножа по искалеченной руке. — Собственно на этом всё. Приговариваю, тебя к смерти. За всё то, что ты совершил. К медленной смерти.

Очень тихо бормочу, едва шевеля губами:

«Прими душу грешную, дедушка. Ибо есть это возмездие, за всё то зло, что было свершено им или по приказу его. И виновен он по законам людским, наказан же будет по законам твоим. По дарованному мне тобою праву казнить и миловать».

И тут, как будто весёлый бесёнок дёрнул меня за язык.

«Прошу супругу твою — прекрасную деву Смерть, чья красота равна страху смертных перед ней, сопроводить душу эту в чертоги твои».

Внезапно всё замирает, Хасан перестаёт дёргаться и скулить. Время остановилось.

— Подхалим, — слышится весёлый женский голос и возле стены появляется Хель. — Нет, ну каков! — кокетливо поправляет свои блондинистые локоны. — И как завернул то? Красота, равная страху смертных передо мной! Вот почему твой прадед, не говорит мне таких комплиментов? — топает ножкой.

— Ты сама виновата, — развожу руки в стороны.

— Что? — госпожа Смерть удивлённо хлопает ресницами.

— Да я это так, — внезапно осознаю, что, пожалуй, не стоит злить гостью. — Брякнул не подумав.

— Нет уж, начал говори, — с суровым прищуром сверлит взглядом.

— Да нафиг надо, — кручу башкой, — вот ты сейчас, как рассердишься… А мне оно надо?

Смеётся:

— Серьёзно? — улыбается. — Ты что себе цену набиваешь, да? Говори, давай. Ничего я тебе не сделаю. Мой муж в гневе страшен.

— Ага, а меня потом бабки порвут на кусочки, за такие советы… — мотаю башкой.

— Та-а-ак, — с серьёзным видом кивает, — заинтриговал. Ладно, говори что хочешь?

— Никому не рассказывай, кто тебе советы давал.

— И всё? — хлопает глазами.

— Да, — киваю. — Успел убедиться, что просить что-то у богов, это такое…

— Тут ты прав, — кивает. — Договорились. Рассказывай.

— Скажи ты всегда в этом балахоне ходишь? — кивок в её сторону.

— Да, — осматривает себя. — Удобно. А что с ним не так? Вроде чистый…

— Да при чём тут это, — размахивая руками, вскакиваю на ноги. — Ну ты же красивая, у тебя вон какие офигенные, — замолкаю, не зная можно ли Смерти говорить, что у неё сиськи? Вот и стою как дурак, показывая на себе…

— Ты об этом? — Хель задумчиво трогает себя за грудь. И я прав, под балахоном очень даже нормальный размерчик. Третий точно.

— Ага, — отмираю и, кивая как болванчик, продолжаю. — Ну сама подумай, дед же ещё тот любитель прекрасного, а ты всю красоту прячешь. Или у тебя ноги кривые?

— Неправда! — вспыхивает Хель.

— Ну и чего тогда прячешь? Одень что-нибудь облегающее, с вырезом поглубже, юбку покороче. Макияжа немного. Да дед с ног упадёт.

— То есть хочешь, чтоб я выглядела как твои бабки? — начинает злиться.

— Вот ты сама всё и сказала, — хмыкнув, развожу руками.

— Да я, — гневно сверкает очами, — да я тебя, да за это… — чуть помахав руками, успокаивается. — Да ничего я тебе сделать не могу, — грустно смотрит в мою сторону. Думаешь, поможет?

— Да сто пудово! — яростно киваю.

— Но я в этом ничего не понимаю, — разводит руками. — А вдруг буду как эти? — кивает на связанных девиц. — Такая же вульгарная. Я же не падшая женщина.

— Я знаю, кто тебе поможет, — улыбаюсь.

— Кто?

— Их аж двое, — продолжаю давить лыбу.

— Не-е-ет, — тряся волосами, смотрит на меня, как на идиота.

— Поверь, они знают в этом толк. Сама посуди, дед их всё равно не бросит. Так может, проще вам всем помириться.

— Договор, заключён, — гордо вскидывает голову. — И пока срок не выйдет, мой муж, только мой.

— А ты пообещай бабкам, свиданку, — хитро улыбаюсь.

— Чего?

— Ну, например, раз в месяц, на час, в твоём присутствии. Подумай. Они же за такое, красотку из тебя сделают.

— Раз в месяц? — киваю. — На час? — опять киваю. — Хм, можно попробовать, — поджимает губки. А потом, распахнув глаза, удивлённо уставилась на меня: — Как ты это сделал? Как?

— Что? — недоумеваю.

— Я же ненавижу их? — замерев, нахмурилась. — Ненавидела. Как? Почему? — неверяще качает головой.

— Это всё моя харизма, — губы сами расползаются в разные стороны.

— Харизматичный и скромный, прямо как мой муж, — сверкает белоснежными зубами. — Ты ведь на Эдем вместе со своим другом собираешься? — задаёт неожиданный вопрос.

— Ну да, они же без меня пропадут, — киваю.

— Не забудь там с богинями местными познакомиться.

— Зачем? — удивляюсь.

— Ты ещё спрашиваешь? — смеётся. — Ты даже меня, не пойми, на что уболтал. А уж всяких малолетних богинек, так вообще с ума сведёшь. Ой, что буде-е-е-ет…

— А что будет? — приподнимаю бровь.

— Не важно, — мечтательно улыбается. — Ты главное харизму свою не прячь. Поболтай с девочками.

Ой. И откуда у меня странное ощущение, что Хель кого-то не любит на Эдеме? Только всё равно не понимаю, чего она хочет? Что может случиться то? Ну, поболтаю я с парой богинь и что? Чай, опыт то есть. Вон с бабками своими тоже треплюсь о том о сём. Хель опять же. Так в чём подвох?

Или… Или она думает, что я тамошних богинь, на какую-нибудь фигню уговорю? Делать мне нечего. А может Хель считает, что я их начну прибалтывать на полежать?

Я что похож на идиота? Бабы народ непредсказуемый, особенно если у них в руках сила. Такую, не бросишь по собственному желанию. Так что ну её. Ей надо, сама пусть и болтает. А я хочу Балагура вернуть домой и Саню с Лидой.

— Ладно, мне пора. Продолжай казнь. А я пойду, бабкам твоим помогу, прежние две души отстоять, — чуть нахмурившись, произносит гостья.

— А что случилось? — напрягаюсь.

— Так ты же души мужу моему посвятил, а его на Земле нет. Вот эти две, развратные девки, — не может удержаться от шпильки в адрес моих бабуль, — и сцепились из-за них с местными. Вроде и право есть, но опыта маловато, да и не принимают их всерьёз. Но раз уж ты и меня приплёл. Пойду, скажу веское слово. А то там сейчас до драки дело дойдёт, — и совсем тихо пробубнила: — Заодно и повод поговорить, — исчезает.

Мне кажется или дедуля мне теперь должен?

Время возобновило свой бег, но прежде чем вернуться к Хасану, решил кое-что проверить. Подойдя к музыкальному центру, стоящему возле стены, выключил негромко игравшую музыку.

Спросите зачем? Разве лишним будет скрыть шум, который может появиться в результате моей деятельности? Возможно и так, но мне стало интересно насколько всё-таки хорошая звукоизоляция в кабинете.

В наступившей тишине, если не считать слабые стоны Хасана, изменил восприятие звука, выведя из фоновых шумов те громыхающие звуки, которые доносились из главного зала. Именно доносились. Но как-то неуверенно, едва-едва. Ну что же. Всё в порядке. Даже если здесь, в кабинете, орать, то с наружи ничего слышно не будет. Ибо грохот всё перекроет.

И тут послышался лёгкий шорох и участившееся дыхание. Это первая девка, очнувшись и выждав момента, когда я отвернулся, попыталась открыть дверь и сбежать. Естественно ей это не удалось.

— Далеко собралась? — перехватываю руку, которая почти коснулась дверной ручки.

Бешено сверкая глазами, пытается пнуть меня по самому дорогому, но нога попадает по подставленному колену.

— Плохая, девочка, — недобро скалюсь и резко нажимаю на запястье, выворачивая его в обратную сторону.

Деваха выгибается назад, чтоб облегчить боль в руке, открывая для удара мягкий и податливый живот. И вот поскуливая, уже валяется на полу, скрутившись в позу эмбриона.

— Жить хочешь? — зловещим шёпотом интересуюсь, присаживаясь рядом на корточки.

Врать не буду, немного зол на неё. Ибо изначально бить не собирался. Но как говорится, нечего метить по яйцам.

— Да-а-а, — скулит.

— Тогда встаёшь и идёшь к своим подружкам на диван. Не делай глупостей и будешь жить.

Скручиваю, скотчем руки и ноги, заклеиваю рот. Просто заклеиваю, без кляпа. Зачем доставлять лишние неудобства, ценному свидетелю? Пусть лучше слушает. Ну не повезло ей. Ещё и посмотреть придётся. Но это важно.

Подойдя к Заволодскому и второму мужику, остатками скотча сматываю им руки и ноги вместе, чтоб не пытались сбежать. Затем нажатием на болевые точки, привожу их в сознание.

На невразумительное мычание, бью каждому по мордасам. Чтоб прониклись, а то устроили мне тут балаган.

Взяв в руки нож, опускаюсь на колено перед Хасаном, и медленно провожу ножом по кромке волос. Жертва дёргается и теряет сознание. Ну что за беспредел? Небось, когда людям головы резал, сознание не терял? Вот ведь. И что делать с ним? Есть идея.

Достаю из кармана пакет с порошками, вынимаю оттуда один мелкий и раскрыв, сыплю в ноздрю бандита. Резкое нажатие на болевую точку и Хасан резко вдыхает. Вот, глядишь, взбодрится.

Дальнейшее снятие скальпа, проходит как по маслу. Бандит скулит и бьётся от боли. Нормально. То ли ещё будет.

— Надо? — оборачиваюсь к бледной свидетельнице, протягивая в её сторону скальп. Та судорожно крутит башкой и что-то мычит.

Эх… Прости меня, детка, но ты сама выбрала такую жизнь. А ведь могла бы учиться, найти нормальную работу, выйти замуж, нарожать детей. Это называется шоковая терапия. Если и после такого не изменишь свою жизнь…

Да плевать. Ты главное запоминай, потом всё следаку расскажешь. Чтоб проникся. Пусть считает меня маньяком. Проще будет скрыться.

С задумчивым видом натягиваю скальп на голову Заволодскому. Тот дёргается и закатывает глаза, пытаясь потерять сознание. Ага. Кто бы ему позволил…

— Не желаете поведать о своих делах с этим бандитом? — показываю окровавленным ножом на распятого на полу Хасана.

Сдёрнув скотч, вынимаю изо рта Заволодского кляп.

— У меня есть деньги…

Хряпсь. Удар, тыльной стороной ладони по губам:

— Неверный ответ, — качаю головой. — Что продаёте, покупаете? Оружие, наркотики? Где товар?

— Вы меня с кем-то… — не даю договорить, запихивая кляп обратно.

Вот что за люди? Не понимают доброго отношения. Будем убеждать.

Опустившись на колено, втыкаю нож в живот Хасана. Аккуратно, чтоб не задеть печень, и начинаю полосовать кишки, не вынимая оружие из раны. Умирать будет долго и мучительно. Но самое главное, теперь его уже ничто не спасёт.

Оставив нож в ране, чтоб кровь не слишком текла наружу, достаю пистолет с накрученным глушителем. И сорвав скотч, у второго мужика, спрашиваю:

— Ты кто?

— Адвокат, — тяжело дышит.

— Чей? Его или его? — показываю стволом на умирающего Хасана и пока ещё живого Заволодского.

— Обоих, — хрипит. — Не уби…

Пук… Ствол слегка дёргается в руке, а в середине лба появляется аккуратная дырочка.

— Ну что же ты раньше-то не попросил? — сокрушённо качаю головой. И обернувшись к Заволодскому, очень тепло так, спрашиваю: — Расскажите?

И зачем так сильно кивать? Вон аж «паричок» свалился…

Ну что ж, приступим. Очень мне интересно, что там за дела у Хасана и Заволодского. А по результату уже решу, что с ним делать. С адвокатом-то всё понятно. Не даром же спросил, чьих он будет. Как говорится: «Скажи мне, чей ты адвокат и кого защищаешь…»

Достав из кармана диктофоны, один кладу на подлокотник дивана, второй беру в руку:

— Правила простые, — показываю пистолетом на девицу: — Ты слушаешь мой вопрос и повторяешь его вслух, для записи сюда, — показываю диктофон. Оборачиваюсь к Заволодскому: — А вы, не уважаемый мной, Глеб Андреевич, отвечаете только после того, как эта милая дама, повторит вопрос. Соврёте, сделаю больно. Очень больно. Надеюсь, вы не думаете, что я шучу? Точно? Может стрельнуть в коленку, чтоб не сомневались? Не надо? Ну, тогда поехали.

Надеюсь, теперь всем стало понятно, почему я не вырубил деваху, как всех остальных? Мне нужен переводчик. Понятно дело, что при общении, я слегка изменил голос. Это не трудно, любой сможет.

Но электронику не обманешь, и где гарантия, что при анализе записи и её прогонки через всякие программы и распознаватели, меня не вычислят? Может я и не прав и всё это глупые предрассудки, навязанные детективными сериалами и фильмами про шпионов. Но, как известно, лучше перебздеть, чем жидко обделаться.

Так что произношу вопрос, деваха его повторяет на включённый диктофон, а Заволодский отвечает. Второй же диктофон работает всё время. Его заберу с собой. А тот, что в руке, оставлю для ментов.

К слову сказать, больно Заволодскому пришлось всё-таки сделать, сломал ему пару пальцев на руке, ибо обманывать нехорошо. По крайней мере, меня. И почему люди привыкшие обманывать других, считают, что я такой же? Ведь предупреждал же его. Нет, надо на собственном опыте проверить. Хотя, плевать, главное, что дальше пошла правда матка.

Всё было очень банально, эти двое ждали партию оружия, на весьма изрядную сумму. А ещё была торговля людьми, к примеру, девочек вывозили за границу, в бордели. На что девица, судорожно сглотнув, разразилась потоком брани.

Оказывается, они были не проститутками… Ага. Типа если не за деньги, а за крутой контракт с супер модельным агентством или там киностудией, это же не считается… Млять! У меня из слов, приличные только предлоги…

Поведал много интересного, про крышевавших его и Хасана ментов, про вояк торговавших оружием. А вот наркотой, Заволодский не торговал. Презирал, это дело. Ага. Оружие бандитам продавать не презирал, значит?

— То есть вы в курсе, что вот этот тип, — киваю на едва живого Хасана, — убийца, насильник и садист?

Дисциплинированно, дождавшись «перевода», говорит:

— Да. Лизунов его ко мне привёл, — кивает на адвоката. — Он знал, что у меня есть выход на людей, которые могут достать оружие. И что мне было делать? Он же страшный человек, — вздрагивает. — У меня в то время был почти легальный бизнес, несколько казино и игровых залов. Да были грешки, не без этого. Но мне не оставили выбора, у меня же жена, дети… Так что пришлось залезть во всё это, когда моего сына похитили, — всхлипывает. — Так что я согласился на всё. А там замарался так, что не отмыться. Хотя врать не буду, бабло загребал лопатой. Знаешь, парень, даже если ты убьёшь меня, спасибо тебе. Спасибо за то, что дал увидеть, как эти две твари сдохли, — истерично смеётся.

Проклятье. Да этот человек преступник. Мог ли он поступить по-другому? Возможно. Например, будь он мной. Нынешним мной. А вот тем, кем я был раньше? Вот взять моего отца, что бы он сделал, если бы меня похитили и угрожали убить?

Стёр бы с лица земли, всех кто к этому причастен, думаю. Но перед этим, скорее всего, сделал бы то, о чём просят. Это ведь ничего такого, достать парочку стволов. Всего парочку. Потом ещё. И ещё. Так Заволодского и закрутило…

Заслуживает ли этот человек смерти, учитывая, сколько хороших парней погибло от его оружия, а сколько гражданских было взорвано, его взрывчаткой? Да. Несомненно, заслуживает. Убью ли я его?

Присаживаюсь на корточки и, выключив диктофон, говорю, не оборачиваясь к девахе:

— Пока, повторять не надо, — и уже Заволодскому: — Я дам тебе шанс. Один единственный. Когда сюда прибудут менты, ты всё им расскажешь и покаешься. Расскажешь, всё что знаешь. У кого брал стволы и взрывчатку, куда, с кем и как переправлял людей. Кто крышевал вас. В общем, всё.

— Меня убьют, — качает головой.

— Так и я тебя убью, — пожимаю плечами. — А так глядишь, может, ещё и срок скостят, если полезным будешь. И шанс выжить, какой-никакой есть. Просто подумай, кому колоться будешь. Но учти, откажешься, я тебя просто пристрелю, а попытаешься обмануть… — киваю на Хасана. — У тебя минута на размышление.

— Не надо минуту, я согласен, только у меня просьба.

— Ну, говори, — хмыкаю.

— Не оставляете здесь диктофон, иначе меня сразу увезут. А так, будет шумиха, набегут журналисты, вот я и устрою пресс-конференцию прямо на входе. Сдам, больших начальников и скажу о том, что если меня убьют, то это по их приказу. Всё хоть какая-то гарантия… — вздыхает. — А вы, если можно, загрузите мои показания в интернет, везде, куда только можно.

— Хм… Не лишено смысла, — киваю.

— И ещё есть проблема, — грустно так ухмыляется.

— Какая?

— Она, — кивает на деваху-свидетельницу. — Начнут спрашивать, проговорится. Тогда никакой пресс-конференции не получится.

— И что предлагаете? — чуть наклонив голову, смотрю на него, уже решив, что если предложит убить девку, не заморачиваться, а вернуться к прежнему плану. То есть оставить диктофон, а Заволодского грохнуть. Ну, в самом деле, не девчонку же…

— Уведите её, — смотрит в глаза испуганной его словами красотке, — она же не дура, понимает, чем это всё светит. Возьмите у меня в кармане деньги, у Хасана и Лизунова, тоже. Думаю, сумма будет внушительная. Более чем. Заберите её контракт, вон из той папки, там её данные все. И пусть бежит. Отсидится где-нибудь с годик. Бабла хватит.

— Что скажешь? — смотрю на деваху.

— Я только за, мне в могилу рано, — кивает.

— Ладно, — стреляю в голову Хасану и прячу пистолет. — Но не вздумайте делать глупостей, вы, надеюсь, уже убедились, что я шутить не люблю.

— Более чем, — судорожно сглатывает.

Вынимаю нож из Хасана и, обтерев его об одежду трупа, перерезаю скотч, которым была связана деваха. Смотав его, прячу в карман:

— Незачем наводить на мысли, что ты сама ушла, — забрав деньги и контракт, всё это перекладываю в сумочку моей «переводчице». Забрав диктофоны, беру девушку под руку: — Без глупостей, — кивает.

Оборачиваюсь к Заволодскому:

— Надеюсь, прощайте, а не до свидания.

— Я тоже… и рот мне заклейте, чтоб не выделяться.

На выходе из VIP-зоны, охранники едва мазнули взглядом по одинокой фигуре красивой девчонки. Та же, удивлённо оглянувшись, так и не смогла сообразить, куда же делся, этот странный мужчина, который ещё секунду назад держал её за локоть.

Однако не стоит терять времени, расправив плечи, направилась к выходу из клуба. Было страшно от произошедшего с ней только что. Но и радостно, от того, что удалось избежать страшной участи, уготованной ей мерзавцами. Да ещё и в сумочке лежала весьма крупная сумма денег. И все благодаря этому странному парню, на губах промелькнула улыбка:

— Какой, мужчина, чёрт его побери…

А где-то там, в тех местах, где водятся черти. Тот самый чёрт, замахал лапами и воскликнул:

— Чур меня! Чур!!!

Глава восемнадцатая

— Да уж, интересное кино, — хмыкнув, Вован остановил воспроизведение видео, на моём ноутбуке. На котором, был фрагмент новостей, где Заволодский, каялся в грехах, стоя на ступенях клуба.

— Это не кино, — развалившись на кровати, развожу руками, глядя на задумчивого здоровяка, который оккупировал кресло возле стола, — это видео запись. Просто ты, наверное, не в курсе. Кино это когда играют актёры, а это жизнь…

— Хватит ржать, — взрывается Вовка и, вскочив, начинает метаться по моей комнате. — Ты же прекрасно понимаешь, о чём я.

— Понимаю, — и, взмахнув рукой, командую, — сядь и не мельтеши. Ты файл, который я тебе утром отдал, залил в интернет? Хвостов не оставил?

— Да нормально всё, — мотает башкой, — не парься. Только одного не могу понять, зачем ты голос девки исковеркал? Как будто робот говорит. В чём вообще смысл, того, что ты её говорить заставлял?

— Планы изменились, — пожимаю плечами.

— Пожалел? — приподнимает бровь.

— Осуждаешь?

— Ещё чего, — встав, до хруста потягивается, — скорее одобряю. Но мне кажется, на неё в любом случае собак всех повесят. А так хоть одним доказательством меньше. Хотя кого я обманываю? Когда это мешало засадить человека?

— Ну, для этого, её сперва надо найти, — ухмыляюсь.

— Найдут, — вздыхает. — Сам посуди. Допустим, сказал Заволодский, что ты её похитил, это ладно. Но ведь её же видели, когда она сама уходила. А значит, может быть соучастницей.

— Кто видел? — напрягаюсь. — Что, есть какая-то инфа?

— Нет, — удивляется, — но ты же сказал, что она сама ушла. Значит, охрана видела, посетители.

— А-а-а… — вновь спокойненько откидываюсь на подушки. — В зале темно, в коридоре полусумрак, а я рядом с ней шёл и отводил от себя глаза. Соответственно и её никто не должен был заметить. Максимум, что девушка, а потом взгляд скользил мимо. Так что ничего охрана не видела. Сам же слышал по телику, сегодня утром. Преступник неизвестно, как вошёл, и неизвестно, как скрылся, вместе с заложницей.

— Хорошо, — задумчиво стучит пальцами по столу. — Допустим. Но подозревать то будут. Не просто так же, ты её увёл, да ещё и документы забрал. Так что могут искать.

— И что? — пожимаю плечами. — Кого искать? Кто её знает? Максимум, имя. Или вообще псевдоним какой-нибудь.

— А девчонки, которые с ней там были?

— А что девчонки? Фоторобот что ли составят? Не смеши меня. С девками она впервые виделась. А там столько макияжа было, что стоит только умыться и ты другой человек.

— А документы? — не сдаётся Вован.

— А что документы? — ехидно улыбаюсь. — Они людей, Вова, похищали. Всех документов, только контракт. Так что, даже если и покатят на неё бочку, то пусть для начала найдут.

— А отпечатки пальцев?

— А сколько там народу перебывать успело? Или думаешь, после каждого раза там с хлоркой моют. Посуду свежую, как раз официантка приносила. Новую, она полапать не успела… ну ты понимаешь, занята была, — сально ухмыляюсь. — Так что если есть где, то надо ещё разобраться чьи они, эти отпечатки. Её или того, кто пару дней назад в том кабинете был. Не стирать же их было. Это подозрительно. А так похитил и похитил. Хотя искать, конечно, будут. Чтоб меня найти. Вот только скоро об этом забудут.

— Почему?

— Всё просто, друг мой Вова, не верю я, что генерала ментовского, который, крышевал Заволодского и Хасана, закроют. А вот если ему подкинуть это… — встав, достаю из сейфа ствол и пакетики с наркотой, забранные у диллеров. — Мне кажется, шикарный скандал будет. Как думаешь?

— Во! — напарник показал оттопыренный большой палец.

— Узнаешь, где живёт?

— Пару дней потребуется, — морщится Вован. — Аккуратно надо.

— Действуй.

Узнать-то Вован узнал. На третий день. Вот только было поздно. Заволодский покончил с собой в тюрьме. Повесился… И предсмертную записку оставил.

Дескать, оговорил честного человека. Мол, это была инсценировка, чтоб скрыть убийство партнёров по бизнесу. Киллера тоже нанял он. Деваха же та, которую, как оказалась, зовут Оксаной, (к счастью, это всё, что было известно о ней) была заранее внедрена, чтоб незаметно открыть киллеру дверь. А две проститутки, которые, были с ними, должны были выступить свидетелями. И ему теперь так стыдно, что аж жить не хочется.

Было ещё что-то, по поводу улик и новых обстоятельств у следствия. Но мне уже было плевать.

Бредятина ещё та. Белые нитки не то, что торчат, на ветру шевелятся. Но что-то мне подсказывает, что скоро те две девахи из клуба, что-нибудь «вспомнят»…

Сказать, что я был зол? Нет, не стоит. Я был в бешенстве.

Всё! Никаких подстав, товарищ генерал, никаких подстав. Только самоубийство… из пистолета с глушителем!

Глава девятнадцатая

— Ты посмотри, врёт и не краснеет, — качает головой Вован, сидя в кресле и пялясь в плазму на стене.

— А чего ему краснеть-то? Отсутствие совести не приговор, живут же люди без неё, — пожимаю плечами, наблюдая, как генерал Пивнюк разливается соловьём, рассказывая о том, как его хитро пытались подставить. Но у преступника ничего не вышло.

— Вот бы его прям на этом шоу грохнуть, — смеётся напарник.

— А смысл? — качаю головой. — Сделать из него жертву? Даже если заставить на экране признаться, толку то? Это ведь признание под давлением. Только в тупом кино, это прокатывает. А так любой человек тебе скажет, что такое признание ничего не стоит.

— Ну а чего ты добьёшься тем, что в тихую его грохнешь? Правда-то всё равно не восторжествует.

— Зато мир чище станет, — подмигивая, встаю с кровати, и, вынув из сейфа оружие и наркоту, начинаю собираться. — Ты не думай, что я в народные мстители подался. Они, как известно, плохо заканчивают. Не тягаться одиночке с государством. Но немного припугнуть продажных тварей надо. Просто чтоб не расслаблялись.

— Или это личное? — приподнимает бровь Вован, тоже уже собравшийся в путь.

— Да ты прав, это личное, — тру подбородок, — всё-таки, если бы я не увёл ту девчонку, а просто грохнул Заволодского, на неё не спустили бы всех собак.

— А если бы не пришёл, то её продали бы в бордель, — криво усмехается, — и эту цепочку можно продолжать очень долго. Ну что пошли?

— Пошли.

Всё дело в том, что сразу после прямого эфира генерал Пивнюк отправится к себе на дачу, к слову дачка у него, не у всякого такой дом. Не по средствам, я бы сказал, дачка та. Но самое интересное в другом… Хотя стоп. Давайте-ка вернёмся на несколько дней назад, когда я уже ходил убивать генерала, но не дошёл.

При здравом размышлении пришёл к выводу, что попасть в элитную многоэтажку напичканную камерами, посложнее, чем в дачный дом, пусть и находящийся в элитном посёлке.

Дело было вечером, ещё не ночь, но вполне стемнело. И не смотря на обильное освещение вдоль дорог, расположенных в посёлке, темноты было в достатке. Трёхметровый кирпичный забор не представлялся мне преградой, вот только лезть через него я не спешил.

Смутное чувство в груди, подсказывало, что что-то тут не так. Но это была не тревога, а скорее нечто приятное. Поэтому засев в придорожных кустиках попытался понять, что происходит. Сперва смотрел вокруг, но так и не смог понять, что меня беспокоит, затем, решил всё-таки прислушаться к себе. К тому, что внутри меня.

Как будто что-то шевелится и скребёт тонкими коготками. Что это? Та-а-ак… А с какой стороны? Да. Хороший вопрос. Потому что именно после него я сообразил, что это приятное, находится вон в том тёмном доме, через дорогу, по диагонали от генеральской дачи.

Сходить, посмотреть? Естественно. Нельзя оставлять такое без выяснения обстоятельств. Поэтому резво метнулся через дорогу, и, перемахнув через высокий забор, начал осторожно обходить дом по кругу.

Вот оно что. Дом тёмный, а занавеска на втором этаже шевельнулась. Замираю в ожидании. Вот ещё шевеление. Да это же человек с биноклем! Хвала моему ночному зрению.

Обойдя дом, подошёл к стене перпендикулярной той, где находилось окно. Короткий разбег, теперь вверх по стене, ухватиться за узкий кирпичный карниз окна, резкий рывок руками добавляющий скорости. Теперь от него же ногами…

И так я забрался на двускатную крышу, и «лёгким шагом» постигнутым ещё в бытность службы, приближаюсь к краю. Осторожненько ложусь на живот и, упираясь руками и чуть изогнув ноги, так чтоб резина кроссовок помогала держаться, сползаю вниз.

Вот оно. Окно с человеком прямо подо мной. Чуть выглядываю. Ну что ж, вот мы и встретились, брат. Интересно, мы всё ещё с одной стороны баррикады или нет?

Щелчок языком, на грани слышимости, и Пепел едва заметно вздрогнув, поднимает взгляд вверх. Но недоумённо хмурится, никого не увидев. Ах ты ж! Забыл снять отвод глаз. Ещё один щелчок. Вот, на этот раз заметил. И медленно прикрыв глаза, давая понять, что всё понял, произнёс:

— Подмени, мне надо отлучиться.

— Куда? — недовольный женский голос.

— Тебе подробно расписать процесс? — ехидничает Андрюха.

— Уволь, — рядом с ним появляется особь женского пола. Хм… А интересный ракурс открывается на вырез в кофточке. Очень интересный. Но, однако, пора. Тихонечко пячусь назад, не хватает ещё сорваться вниз.

Удобно устроившись возле широкой трубы — лёг на спину и упёрся в неё ногами, принялся ждать.

— Привет, — рядом со мной в ту же позу приземляется Пепел, и, ткнув кулаком в плечо, довольно добавляет. — Рад тебя видеть.

— Взаимно, — улыбаюсь. Маска поднята. Не перед кем тут лицо прятать.

— А у меня прям, как будто сердце защемило, — Андрюха касается своей груди. — Но чувство, приятное такое, что слов нет.

— У меня тоже, — киваю. — Кажется, мы теперь чувствуем друг друга.

— Или они, — Пепел касается места, где находится татуировка коршуна.

— Возможно, — киваю. Чуть помолчав, интересуюсь: — За кем следите?

— Да за генералом одним… — отмахивается. — Только без толку всё это, соскочит. Как пить дать соскочит.

— А чего так? — приподнимаю бровь.

— А ты что телик не смотришь? — ехидно так, смотрит на меня. — Слышал, небось, про скандал с Заволодским, так веришь, нет, генерала отстранили аж на целую неделю. И что? Думаю, через пару дней всё вернётся на круги своя. И нас отсюда пнут. Мы и так по личной инициативе шефа тут болтаемся.

— Без санкции? — интересуюсь.

— Ага.

— А прослушка в доме стоит? — задаю важный вопрос.

— Пока стоит, но скоро у генерала будет встреча. Насколько я знаю, в пятницу у него прямой эфир по телеку, потом приедут большие люди. Несколько депутатов и полкан ФСБшник — подельники его. Так что тут всё просканируют. Так что, скорее всего, прикажут всё снять, заранее. Чтоб не палиться лишний раз.

— А ты типа не можешь воткнуть после этого? — недоверчиво прищуриваюсь.

— Могу, — кивает, — но, во-первых, не хочу палиться перед сослуживцами, а подполковник Васильев советовал этого не делать. Ну и самое главное, зачем тебе такое палево?

— Мне? — наивно хлопаю глазами.

— Ну, а кому ещё? — разводит руками. — Я как узнал, что Хасана грохнули, да ещё по-доброму так, можно сказать, гуманно. Сразу задумался. А когда выяснилось, что нападавший неизвестно как пришёл и ушёл, сразу понял, что это кто-то вроде нас. Ну, а уж твоё появление здесь, всё расставило на свои места.

— Расскажешь Васильеву? — вздыхаю.

— Если надо скажу, но думаю, он и сам не дурак, — в кармане Андрея начинает вибрировать телефон. Берёт трубку: — Да… А ты что устала бинокль держать?.. Да иду, иду… — выключив мобилу, говорит: — Начальница. Сама пороху не нюхала, а всё туда же… Пойду я.

— Пока, брат, — протягиваю руку.

— Пока, — крепко жмёт в ответ. — Не забудь. Пятница. Когда снимем прослушку маякну. Запомни мой левый номер… — диктует. — И ещё… — отойдя на пару шагов, оборачивается: — Так что, Васильеву говорить о нашей встрече или нет?

— Не знаю, — развожу руками, — а ты что думаешь?

— Он не сдаст, — хмыкает. — Орать, вполне возможно, будет, но не сдаст.

— Тогда скажи, если спросит, — киваю.

— Договорились. И ещё… — на мгновение замолкает. — У меня только один командир. Навсегда. И бог тому свидетель, — на губах улыбка. — Помни об этом, и не сомневайся во мне никогда, брат.

— До свидания, братишка.

— Обязательно, — Андрюха улыбается и на душе становится тепло и радостно.

Глава двадцатая

И вот после того самого выступления генерала по телевизору, я вновь нахожусь возле его дачи. Прикидывая, как лучше… Залезть сейчас, рискуя нарваться на какого-нибудь специалиста, который меня почувствует или немного подождать, когда станет потемнее? А если гости уже приедут, вместе с генералом, пока я тут жду? Ой, что-то тревожно мне. Так и свербит в одном месте…

Ещё и Пепел туману напустил. Вот что значит, человек тащится от своей работы. Вы только посмотрите, какие он мне СМС присылал. Конспиратор.

«Привет. Всё также на рыбалке. Приезжал лесник, велел снять закидушки. Забрал удочку и дал в руки фоторужьё. Весь берег исфоткал со своей стороны. Жаль дальше кусты».

Серьёзно? Фоторужьё? Вот как это понять? С закидушками всё ясно. Это прослушка, а остальное? Правда, тут помог Вован разобраться:

— Может, он имеет в виду, что с его стороны ведётся запись?

— А с другой стороны нет. Это он так кустами намекнул? — хмыкаю.

Но всё это лирика. Убило меня последнее сообщение, после которого Вован и повез меня поближе к дачам. Правда, приличный кусок пути мне пришлось пробежать через лес.

«На другом берегу рыбнадзор ищет закидушки. Спасибо леснику, предупредил. До чего же серьёзные. Ещё и эхолот привезли. Я бы к ним даже с фоторужьём не пошёл».

Что это значит? А? Нет, про рыбнадзор я понял. Что значит фраза про ружьё? А про эхолот? Не мог же Пепел её просто так написать? Вот и сижу теперь под стеночкой думаю. Что такое фоторужьё? Видимо либо фотик, либо видеокамера. Так? Так. И что? Понятно, что он к ним, с ним не пойдёт, так как там всё проверили. Ещё и эхолот этот. Нет, что-то не сходится…

Стоп! Ведь в мобиле же есть камера! Я же собирался заснять встречу подельников. Точно! Эхолот же сканер. Так, звук и прочее я вырубил, а если там оборудование, которое засечёт просто мобилу? А фиг его знает. Вырублю-ка я телефон совсем, ещё и батареечку выну… Так надёжней. Ну Пепел, ну конспиратор.

Фух… Прям вот от сердца отлегло и чувство тревоги прошло. Да уж, подсознание не дремлет. Главное прислушиваться к нему. Кажется пора внутрь.

Трёхметровая кирпичная стена, с торчащими сверху штырями, ещё и с битым стеклом по верху. Серьёзная стеночка. За край руками не ухватишься, тонкие перчатки не помогут, да и подошвы кроссовок, запросто будут прорезаны. Не встанешь на стеночку. Эх. Где вы мои родные берцы? Казалось бы, безвыходная ситуация…

Разбегаюсь, пробежка по стене и вот мои глаза на уровне стены. Время замирает. Окидываю взглядом, поверхность усыпанную битым стеклом. Да уж. А я боялся. Зачем строителям стараться если заказчик не полезет проверять на такую верхотуру. Наличие то стекла наверху видно, с верхнего этажа дачи. А вот то, что оно просто насыпано, как попало, а не выложено аккуратно острыми кромками вверх, не заметно.

Конечно, острого тут хватает, но и ухватиться руками есть за что, вот тут и тут — у края. Время ускоряется и закон всемирного тяготения вступает в силу. Ещё один разбег, руками ухватиться в заранее намеченных местах, рывок и тело летит на другую сторону, на бетонную дорожку находящуюся в паре метров от стены. Так оно надёжней, следов не останется. А дальше дело техники.

Вообще-то мне нужен вот тот балкон на втором этаже. Но ломиться в закрытые окна? Я же не Карлсон которые живёт на крыше? Делать мне нечего. Пойду через дом, заодно послушаю о чём треплются вон те два парня, с молодой девахой в короткой юбке и подносом в руках.

Серьёзно? Вот бабы народ морозостойкий, мужики в пиджаках и явно не потеют, а этой с голыми ляжками хоть бы хны. Ну не считать же одеждой, капронки у неё на ногах? Служанка местная? Или наняли обслуживать встречу?

Подкрадываюсь, слегка пригнувшись, чуть ближе, отвод глаз это хорошо, но так надёжней, ещё и кустами прикроюсь. Вот. Хорошо. И так, что у нас тут за тайны?

Ну что могу сказать? Брачные игры павлинов перед сойкой-пересмешницей. Ага. Эти выпячивают грудь колесом и распускают перья, а девчонка хихикает и набивает себе цену. В общем, пойду я…

Хотя ножки у официанточки хороши, не отнять. Но ведь ещё и ветерок наяривает, парни аж ёжатся, а эта заливается от смеха и не мёрзнет. А вечерок то холодный, градусов десять не больше. Ладно я. Могу и в снегу спать, но это… Да уж… Форс мороза не боится.

И так что мы видим? Пять вооружённых мужиков, две симпатичные девицы и пожилая тётка повар. И думаю, гости генеральские ещё и со своей охраной приедут. Будет многолюдно. Но это не так и важно. Главное, чтоб подельники с собой охрану не потащили туда, где будут сидеть. Но я в это не верю.

Нужное мне помещение обнаружил через семь минут исследования территории. Генеральский кабинет на втором этаже. Подождём? Вот засяду за этим шкафом у стеночки в полусумраке и буду ждать.

Глава двадцать первая

За накрытым генеральским столом сидело четыре человека. Сам Пивнюк, парочка депутатов, один жирный хряк, а второй худой как жердь… Во! Буду звать их Толстый и Худой. Не по имени-отчеству же к ним обращаться. Как раз к ним подходит.

А ещё был полковник, я так понял, что из Конторы. Как говорится, точное место работы определить не удалось, но направление верное.

Понятное дело, что на лбу у них не было написано, кто они такие, так ведь и я не сразу бросился всех убивать. Так и сижу, скромненько, за шкафчиком, в тенёчке.

Надо же убедиться, что это на самом деле те, кто мне нужен. А то мало ли, может, тот же полковник «казачок засланный». А я его грохну.

Но нет. Судя по разговорам, замазаны тут все. Например, выпивают, за то, что генерал ловко отмазался. Потом за полковника, который устроил «самоубийство» Заволодского… Так же думали над тем, кто займёт место Хасана и Заволодского в их преступной группировке.

А ещё стало понятно, что я правильно поступил, когда выключил и разобрал телефон. Разговор коснулся безопасности переговоров. И генерал напомнил, что не просто так попросил сдать телефоны. В общем, спалился бы, за милый мой, стоило войти в помещение с мобилой.

Ну что же, кажется, пора пошалить. Именно так. У меня появилась идея. Не особо умная и нужная, но не выбрасывать же её из головы. Что я зря думал что ли?

Делаю шаг из-за шкафа, одновременно сбрасывая с себя невидимость. Глушитель «Стечкина» упирается в затылок полковника. Он единственный тут вооружённый человек. Генеральский ствол лежит в ящике рабочего стола, стоящего у стены, а выпивают они посреди комнаты. Не хилую такую поляну себе накрыли.

— Хреновенького здоровья, граждане бандиты, — становится весело от этих обалдевших рож.

— Ты кто? — взвизгивает один из депутатов. Тот, что пожирнее.

— Предлагаете поговорить о лошадках и их предпочтениях в выборе одежды? — радостно скалюсь. Вспоминая адекватный ответ, про коня в пальтишке.

— Чего? — пучит на меня свои зенки.

— Пасть закрой говорю, — недобро, эдак, сверкая на него глазами, — пулька залетит.

— Чего?

Ну и кто упрекнёт меня за то, что я ему врезал? Ногой. В ухо. Не сильно. Он даже не вырубился, только поплыл слегка и на пол хряпнулся. А что делать? Руки то у меня заняты, я ими пистолет, между прочим, держу.

— Вякнешь ещё не по делу, пристрелю. И хватит скулить, противно. Полковник, я бы не стал этого делать, — вжимаю глушак в затылок.

— Что именно? — делает вид, что не понимает.

— Тянуться к стволу не надо. Сам достану, только без глупостей.

И что? Вот почему меня никто не слушает? Как будто оглохли все. Стоило мне протянуть руку и попытаться вытянуть пистолет из кобуры, висящей с левой стороны — подмышкой, как полкан, решил, что это идеальный момент для проведения приёма…

Схватил меня за руку, извернулся весь, убирая голову в сторону. Чтоб я ему не стрельнул в затылок. Так ведь никто и не собирался. Зачем?

Вот я ему сейчас ещё парочку раз в живот пну, пока валяется на полу и поговорим. Так и порычать надо ещё, пусть думают, что я неадекватный. Надо страху нагнать.

Нет. Пару раз мало. Надо ещё добавить. Не буду скрывать, пинал с удовольствием. Не сильно, понятное дело, а то ласты склеит от разрыва внутренних органов. А умереть-то он должен по-другому, строго в соответствии с планом. Что я зря его, что ли придумал?

Так. И вообще. Что за несправедливость? Двоим выписал, а эти двое — Доходяга и генерал, сидят глазками хлопают. Надо исправить! Я же справедливый, всем звездюлей выдам.

Эх… Приятное это ощущение… бить мразей, которые, предали Родину. Да пусть это пафосно звучит, но ведь восемнадцатилетние пацаны, убитые из оружия которое они продавали, тоже Родина. Девчонки проданные в забугорные бордели, люди погибшие в терактах, взорванные их взрывчаткой. Они все — Родина.

И ведь всё они понимают. Знают, что происходит, но ради наживы готовы на всё. А потом ещё и следы заметают. Наслушался я тут. Сколько ненужных свидетелей пустили в расход… Так стоп. Остановись! Хватит! А то забьёшь насмерть.

Сплюнув и помахав стволом, командую:

— Не ныть, сопли не распускать. Быстро сели по своим местам.

У кого-то может возникнуть вопрос, а где охрана? Почему не прибежали на крики и шум? Так ведь для этого надо смочь кричать. Они сейчас максимум хрипеть могут, а всего-то делов, правильно ударить в нужное место. Хотя если постараться, то шёпотом могут и сказать чего, если потребуется.

После пары пинков и затрещин, расселись по своим местам. Смотрят на меня гляделками своими… и не понимают, за что с ними так жестоко. Они же такие няшки-милашки пушистые.

— Вот что вы за мрази? — вздыхаю. — Такой план мне загубили, хотел же вам генерал пистолет дать, чтоб подельников грохнуть, но что-то у вас пальцы на правой руке сломаны. Зря вы это. Аккуратней надо быть. Так что придётся грохнуть всех, — уточнять, что потом собирался застрелить его самого, не стал. Зачем?

— Я могу и левой, — хрипит едва слышно Пивнюк, едва проталкивая слова через повреждённое горло.

— Не, — отмахиваюсь. — С левой можете промахнуться, — окидываю взглядом, троих оставшихся, и держа пистолет за глушак, рукоятью к ним, поинтересовался: — Жить кто-нибудь хочет? Прошу поднять руку?

Ух ты! Как они все резво ручками-то замахали! Какое единодушие в рядах.

— Сейф, — хрипит генерал.

— Что с ним? — оборачиваюсь, краем глаза продолжая наблюдать за остальными.

Глупый полковник, тут же попытался схватить свой пистолет который так и лежал там, куда я его бросил, на столе.

— Так, у этого теперь тоже пальцы сломаны, — очень трагично вздыхаю. Как будто мне его и взаправду жаль.

— Там все документы, — снова хрипит генерал. — По всем делам. Нас всех посадят. Не убивай.

Ага, как же. Посадят их. Врёт и не краснеет. Нет, то что там есть документы это правда… Но с другой стороны, почему бы не посмотреть?

— Ладно, — киваю, — говорите код.

Хм… Документики, конечно, интересные, и посадить с ними можно кого угодно. Но ведь генерал-то врал. Не думает он, что его посадят. Ну и ладно. Заберу и отдам Пеплу. Может, пригодятся. Понятно, что светить их нельзя, возникнут вопросы, откуда взялись, но Андрей парень не глупый, придумает, как воспользоваться. Так, а вот это я возьму себе. Денег много не бывает.

Хих… А оставлю-ка я все эти доллары в сейфе, вот следователи то офигеют, сейф открыт, а бабло на месте. Сколько тут? На первый взгляд, тысяч двести вечно зелёных. Да, решено, оставляю эту мелочь. А вот реальное бабло заберу.

Как известно, некоторые бумаги стоят гораздо дороже напечатанных купюр. И здесь были именно такие. Например, бумаги с номерами счетов. А там думаю бабосиков поболее чем в сейфе? Как говорится, экспроприация. Да я прям, как Робин Гуд — отбираю у богатых и отдаю бедному мне. А чего? Ну не пропадать же добру? Всё равно разворуют.

А у меня есть один знакомый еврей с русским именем, уж этот жук, найдёт как всё это оприходовать без палева.

— Ну что, договорились? — хрипит генерал.

— Осталась самая малость, — кладу «Стечкина» возле левой руки. — Вы же понимаете, генерал, что я вам не верю. Помните Дункана Маклауда? Остаться должен только один.

Ну вот и всё. Депутаты даже пикнуть не успели, как были застрелены. Полкан же успел упасть на пол. Там и умер. Ползком от пули не сбежишь.

— Благодарю, — крепко сжимаю запястье генерала и притягиваю ствол к его виску.

— Мы же договорились, — хрипит самоубийца.

— Нет, — нажимаю на его указательный палец. Да уж. Не простое это дело застрелиться из пистолета с глушителем. Но Пивнюк справился. — Прими эти души грешные, дедушка!

— Какая красота, — за спиной раздаётся голос Хель. — У тебя определённо есть вкус… Значит, я точно по адресу.

— Ты что теперь каждый раз будешь являться? — оборачиваюсь, удивлённо пялясь на ослепительную красотку, стоящую передо мной.

— Нет, конечно, — с улыбкой отмахивается, — я посоветоваться пришла. Как тебе мой новый наряд?..

А что наряд? Вот представьте себе, стоит бледнокожая девушка, на которой платье чёрного цвета. Чувствуете контраст? Снизу широкая юбка, подол которой доходит до самого пола. Весьма целомудренно скажете вы. Ага, как бы ни так! Стоит Хель шевельнуться, как в разрезе появляется точёная ножка идеальной формы, обутая в такие же чёрные туфли.

Но не это самое страшное… Вот честно, будь этот разрез буквально на пару сантиметров выше и стало бы понятно есть на ней трусы или нет. И из охрененно сексуального, наряд превратится в вульгарный. Кажется, я догадываюсь, кто настолько точно рассчитал его длину.

Да что значит, догадываюсь? Точно знаю. Верх платья это доказывает. Вот как бы описать то? Голая спина, а от пояса спереди, вверх идут две полоски ткани, которые завязаны сзади — на шее. Тот случай, когда в декольте надо заглядывать не сверху, а сбоку.

Да-да. С любой стороны виднеется часть груди. Стоящей торчком и это при размере, чуток больше третьего. Но опять же. Завязано всё так, что вот немного свободней бы… Ещё буквально на сантиметр дальше сделать узел и станет видно слишком много. А сейчас же всё просто идеально. И будь это не Хель, а кто-то другой, уверяю вас, моей мечтой бы стало снять это платье.

А причёска? Собранные вверх белокурые волосы, с кокетливой прядкой, которую Смерть нетерпеливо теребит ожидая моей реакции. А макияж? Красиво подведённые глаза и светлая помада, подчёркивающая губы на бледном лице. Да уж, чувствуется рука моих бабулек.

— Во! — показываю большие пальцы на обоих руках. — Только на работу в таком виде не ходи.

— Почему? — прекращает теребить волосы и гневно восклицает: — Вот так и знала, что это платье вульгарное!

— Нет-нет, — машу руками, — просто боюсь, мужики начнут помирать раньше времени, лишь бы увидеть тебя.

— Льстец, — смеётся. — То есть я не выгляжу распутной девкой? — с надеждой смотрит в глаза.

— Ты выглядишь сногсшибательно! — снова демонстрирую большие пальцы. — Врать не буду, всё на грани фола, но именно на грани. Дед будет в восторге!

— Спасибо!

Мать моя женщина, а дедушка многоженец. Вот теперь я видел всё. Зардевшаяся в румянце смущения Смерть… Ух… Аж мурашки по коже.

— Вообще-то, на работу я вот так хожу, — мгновение и передо мной вновь стоит уже привычная Хель в своём старом балахоне. — А это специально для моего мужа. Ну и вот с тобой хотела посоветоваться, а то не доверяю я твоим прабабкам. Хотя, вроде как, не обманули.

— А мне получается доверяешь?

— Тебе, — обходит меня и, подойдя к трупам, с задумчивым видом обходит их все. Останавливается возле генерала и запускает тонкие пальцы ему в волосы. И с какой-то светлой и доброй улыбкой произносит: — До чего же красиво, — помолчав, произносит: — А тебе доверяю. Ты мне всё больше нравишься, — вдруг её глаза становятся красными и, ощерившись, замогильным голосом произносит: — Не обманывай моё доверие.

— Да делать нефиг, пыль глотать, — киваю.

— Что? — глаза вновь приобретают привычный стальной оттенок.

— Договорились, — улыбаюсь. — Ты только светофор больше не врубай, а то я прям подумал, что ты сейчас кровь из меня пить начнёшь.

— Фу-у-у… — машет в мою сторону руками, — ну что за пошлости. Ты меня уже накормил деликатесами, — указывает на трупы возле стола.

— Приятного аппетита, — дурашливо кланяюсь. — Кстати, мы тут треплемся, а время то идёт. Как бы не пришёл кто.

— Не волнуйся, — легкомысленно отмахивается, — для окружающих прошло всего две секунды. Да и никто даже не собирается сюда идти.

— А эти, которые в палате Лиды были? Не появятся?

— Нет, — улыбается, — пока я здесь, не появятся, — вдруг фигура подёрнулась рябью и через мгновение передо мной стоит красотка, в том самом супер наряде. — Так думаешь, моему мужу понравится?

— Да сто пудово, — машу руками, — если только дедуля ориентацию не сменил, — смеюсь, — что вряд ли.

— Да за это можешь не беспокоиться, — хитро щурится. — Ладно. Мне пора уходить. Но неправильно будет не поблагодарить тебя за помощь.

— Не-не-не, — отмахиваюсь. — Давай без божественных подарков.

— Почему? — удивляется.

— Да я уже понял, что у богов лучше ничего не просить, а то могут дать!

По комнате проносится смех напоминающий звон серебряных колокольчиков:

— Так-то просить, глупыш, а я сама даю. Не бойся.

— Точно? — настороженно оглядываюсь.

— Тебе привет от твоего друга, — лукаво смотрит из-под ресниц.

— Какого? — сердце пропускает удар.

— От того, что ушёл раньше других, — приподнимает бровь.

— Тунгуса?

— Да.

— Как он? Где он? — аж ладошки вспотели.

— Не уверена, что тебе можно говорить, — вздыхает. — Он просил, я передала. Ладно, я пошла. Хотя, — прищуривается и делает два быстрых шага ко мне, привстав на цыпочки слегка касается своими губами моих. По телу пробегает разряд тока и меня скрючивает от адской боли. Падаю на колени, цепляясь руками за пол. Так вот ты какой — поцелуй Смерти.

— Ничего, ты станешь только сильнее, — голос Хель доносится, как будто, издалека. — Это и есть мой подарок…

Секунд через десять боль отступает, Хель уже исчезла, а в голове слышится тоненький голосок:

— Дай мне имя, старший брат!

Глава двадцать вторая

Ищут пожарные, ищет милиция… Хотя нет. Пожарным то это зачем? А вот спецслужбы на ушах стоят. И у всех голова кругом, от того, что я устроил. И чего суетятся, понятно же всё. Групповое самоубийство. Или им показалось странным, что генерал будучи правшой, застрелился левой рукой?

Да точно. Не из-за того же что у всех участников группового суицида, переломаны рёбра и частично конечности. Как будто кто-то их долго и со вкусом пинал ногами. Ну, бред же. Надо было пистолет в сломанную руку вставить, точно бы никто не стал беспокоиться.

А так вон Пепла целых три дня мурыжили допросами, что видел, не пролетали ли подозрительные вороны над дачей, с гранатомётом в лапах. В общем, бегают, суетятся, а я в это время спокойненько занимался делами.

К примеру, Павел — мой управляющий… Ну вы же помните двух братцев евреев с русскими именами? Так вот Паша посмотрел бумаги, которые я ему вручил, перебрал их и часть отложил в сторону. К слову, бумаг где фигурировало имя Пивнюка там не было. Всякие документы на собственность, оформленную на него или на его жену были благополучно сожжены. Остальные же я всучил Паше и услышал вердикт:

— Егор Анатольевич, я так понимаю, что это чужое, которое должно стать вашим?

— Верно, — киваю, — но очень аккуратно.

— Сильно горячее? — откидывается в своём кресле. Так как наша встреча проходила в его офисе.

— Как напалм, — поясняю, скривив уголки губ.

— Тогда вот это, — кладёт руку на отложенные документы, — лучше сжечь. А вот со счетами я бы поработал. Но вы должны понимать, что будут потери при заметании следов.

— Сколько?

— Процентов тридцать, не меньше. А если совсем перестраховаться то и все сорок-пятьдесят.

— Перестраховаться, — прикрываю глаза. — Учти, люди там очень серьёзные и подвесят тебя за яйца, чтоб выйти на меня. Так что если не справишься, лучше сразу откажись.

— Всё зависит, какую долю вы мне положите, — хитро улыбается.

— Даже так, — тру подбородок, — не будешь говорить о трудностях и требовать половину?

— У вас? — усмехается. — Я ведь не просто так отложил вот эти документы, — хлопает ладонью по бумагам. — Я догадываюсь, кому они принадлежали и другие могут догадаться. Поэтому и говорю уничтожить, — хрустнув шеей, продолжает: — То, что с вами лучше не шутить я уже давно понял, а теперь только утвердился в своём мнении. Так что вы уж простите меня за такие слова, лучше я за долю малую, испачкаюсь вместе с вами, чем вы решите от меня избавиться… — с надеждой смотрит мне в глаза.

Хм… Умён Пашка, ох умён. Да я собственно и не сомневался, иначе бы он мне столько бабла не заработал. Да оступился по глупости и был наказан, но, как известно, за одного битого двух небитых дают.

— Тридцать процентов тебе, десять ему, — киваю на, аж поперхнувшегося от такого Вована. — Достаточно? — изгибаю бровь.

— Меньше чем я запросил бы у кого другого, но больше чем рассчитывал получить от вас, — и, улыбнувшись, подмигнул Вовану: — Поздравляю, вы только что стали богатым человеком, точнее, скоро станете. И надо придумать, легенду откуда деньги. С нашими, Егор Анатольевич, деньгами проблем нет. Выведем через бизнесы. Но ведь у Владимира ничего такого нет? М-м-м… Как вариант… Думаю, никого не удивит, если вы своему компаньону, выделите часть каких-нибудь акций. За пару лет выведем средства. И он вернёт подарок. Хотя можно и просто вычесть из его доли стоимость ценных бумаг. Но это, как вариант.

— Нормальный вариант, — киваю. — Хватит его доли на покупку сорока девяти процентов моего ресторана?

— Анатолич! — Вован аж вскакивает.

— Сядь, — строго тычу в его сторону пальцем.

— Думаю да, — Павел задумчиво чешет затылок. — Судя по бумагам, там на пару ресторанов хватит. Целиком. Вопрос, долю на время или навсегда?

— Навсегда, — усмехаюсь.

— Анатолич! — здоровяк явно хочет что-то сказать.

— Ой, заткнись, уже… — отмахиваюсь. — Давай, Паша работай. Если что звони.

Выйдя за двери, был остановлен Вованом:

— Зачем? — здоровяк разводит руками.

— За надом, — качаю головой. — Ты мне помогал? Помогал. Значит, тебе причитается.

— Но ресторан?

— А почему нет? Он на виду, и никого не удивит что я тебя в долю взял. Правда, придётся уделять ему время. Ты ведь теперь тоже хозяин…

Идя к машине, размышлял, о том, как пойдёт жизнь дальше. И как в конце концов объяснить Вована причину моего поступка?

Эх… Вова, Вова, всё очень просто. Я скоро уйду, уйду за Балагуром и Лидой. И на какой срок не известно. Может на месяц, а может на год. Или того больше. Всё-таки другая планета.

И кто-то должен будет тут за всем присматривать. За тем же Пашей глаз да глаз нужен. А тебя он боится. Так почему бы тебе не иметь свой доход? Который в тоже время и мой. Значит, будешь заботиться.

Кстати, надо подготовить документы на его долю во всех бизнесах. Думаю, пяти процентов хватит… Придумать должность и полномочия прописать. Не думаю, что Паша чудить начнёт, но мало ли… Да и помощь может понадобиться, а тут Вован. Он если что и к отцу обратиться сможет. Да решено.

Глава двадцать третья

С Пеплом мы встретились только через неделю после происшествия на генеральской даче. На заброшенном пустыре в Подмосковье. Ночью. Мы с Вованом приехали на его тачке, а Пепел прикатил на подержанном «японце». Вылезли и устроились поболтать между машинами.

— Здорова, брат, — обнимаемся с Пеплом. — Вот знакомьтесь, Вован, Андрюха.

Парни протягивают друг другу руки:

— Пепел.

Вовка на мгновение замирает и чуть улыбнувшись, самыми уголками губ произносит:

— Муха.

— Муха? — в один голос с Андрюхой удивлённо переспрашиваем, пялясь на здоровяка.

— Ага, — отмахивается, — как-то на спор со ста метров по мухам стрелял из СВД.

— Чем закончилось? — со смешком интересуется Пепел.

— Похмельем, — смеётся Вован. — Ящик коньяка выиграл.

— Серьёзный парень, — покачивает головой в мою сторону Андрюха.

— Других не держим, — губы непроизвольно расползаются в стороны.

Некоторое время болтаем, вспоминая боевую молодость, и тут Пепел резко меняет тему:

— Я так понимаю, Володя в курсе наших странностей? — завуалировано пытается выяснить, знает ли здоровяк о наших способностях.

— Да, — подтверждаю догадку.

— Ну что ж, тем проще, — щёлкнув языком, произносит: — Спасибо хочу сказать тебе, за Мрака.

— Кого? — не врубаюсь.

— За него, — стучит себя по левой груди. — Мраком назвал.

— Оригинально, — хмыкаю. — Пепел и Мрак.

— А ты как назвал?

— Босяк, — усмехаюсь.

— И этот человек говорит мне про оригинальность? — Андрюха театральным жестом прикрывает глаза.

— А чего? По-моему нормально, я Мажор он Босяк, — смеюсь.

— Кто бы мог предположить, что их оживит Смерть, — качает головой.

— Не оживит, а разбудит, — не соглашаюсь, — это несколько разные понятия.

— Да? — пожимает плечами. — Просто Мрак, сказал: «Мать вдохнула в нас жизнь». Вот я и подумал…

— Ну мало ли, — пожимаю плечами, — он же маленький ещё мог не так выразиться. Наши коршуны не были мертвы, они впали в спячку. Так как, после того как проводили в последний путь коршуна Джина, совсем ослабли. Мой вон до сих пор изредка только просыпается, чтоб вопросами засыпать и снова дрыхнет. Хотя кто его знает, — мотаю башкой, — я так понял, что Хель поделилась частью своей силы. Но так как для неё это не совсем то, к чему она привыкла — забирать жизнь, сделала это через мою боль…

— Сильно больно было? — Андрюха сжимает моё плечо.

— Не передать, — качаю головой. — Как будто наизнанку вывернуло. Хотя оно того стоило. Мой Босяк такой прикольный, — мечтательно улыбаюсь.

— И всё? — удивляется. — Ты что не в курсе, что мы ещё получили?

— Колись давай, чего я упустил.

Пепел, состроив важную физиономию достал из кармана складной нож и резанул себя по тыльной стороне ладони. Слегка поморщившись, поднёс руку к моему лицу. Рана затягивалась прямо на глазах.

— Вчера порезался, когда брился, — поясняет.

— Да как так-то? — восклицаю. — Какая связь между лечением и Смертью?

— А она есть, — в голове раздаётся тоненький голосок Босяка. — Теперь у нас с братьями есть мать, а не только отец. А печать Смерти отпугивает проявления смерти. Но не саму смерть понятное дело.

— Но как это возможно? — мысленно вопрошаю.

— Да кто его знает? — так и вижу как маленький пернатый брат, пожимает крылышками. — Такого ещё никогда не было.

— Чего такого?

— Счастливой Смерти… Я устал… — Босяк сонно хлопает глазками и засыпает.

— …Вот как-то так, — пересказываю парням то, что мне поведал коршун.

— Что-то в этом есть, — Андрюха чешет затылок. — Раньше наши Хранители были частицей Всеслава, а теперь ещё и Хель. Кто знает, что могло получиться от такого микса? Вон некоторые яды смешанные с другими компонентами, становятся лекарством. Может и тут так?

— Может, — киваю. — Но я так понял, бессмертными мы не стали.

— Трудно убиваемыми, — подаёт голос Вован.

— Не думаю, — качаю головой. — Пуля в сердце регенерацией вряд ли лечится.

— Это точно, — смеётся Пепел, — но ты, если будет возможность, уточни.

— Хорошо, — киваю. — А пока ребятки у меня к вам серьёзный разговор, — достаю из машины документы: — Это вам…

Взяв в руки папку, Андрюха тут же открыл её и принялся рассматривать, что там написано. А вот Вован хрюкнув, удивлённо поинтересовался:

— Ты что, видишь что-то в этой темноте?

— Ах, ты ж, — Пепел захлопнув папку с документами, выругался, а затем пожаловался: — И как я так облажался, хорошо хоть тут все свои, а прикинь начал бы читать при нынешних коллегах?

— Да уж, — кривлю рот, — без вопросов не обошлось бы.

— Надо себя контролировать, — цыкнув зубом, забросил документы себе в машину. — Может, перескажешь в паре слов?

— Да, — поддержал Вован, — можно даже не в паре. Лишь бы понятно было.

— Ну что ж, — киваю, — конечно, можно. Даже нужно, собственно, я так и собирался сделать. В общем… Пепел, ты про жену Лаки в курсе?

— Да, — кивает, — а Лаки бухает. Егор, я не могу вырваться, но может, сделаешь что-нибудь? Сгорит же братка.

— Например, что? — усмехаюсь.

— Прикажи, — уверенно заявляет Пепел. — Тебя он послушается.

— Да приказал уже, — провожу ладонью по крыше его машины. — Помыл бы что ли?

— Потом, — отмахивается. — Что ты про Лаки сказал?

— Бухать ему приказал, — и, прерывая готовые вырваться слова удивления, выставляю перед собой ладонь: — Так надо было. В общем, если не вдаваться в подробности. Лида умерла, а не похищена, но её можно воскресить и для этого Лаки проводит операцию прикрытия.

— Чего? — челюсть Пепла отвисает. — Как умерла? Что за операция прикрытия? Чего? Смерти? Зачем?

— Не перебивай, а? — качаю головой. — В общем, мои бабки, что-то там намутили и приволокли какую-то штуку, в которую поместили душу Лиды. И скоро мы с Лаки отправимся на волшебную планету Эдем, где нет смерти. К слову где-то там уже тусуется Балагур. Так что у нас задача, попасть на Эдем, воскресить Лиду, найти Балагура и вернуться домой. Как-то так, братцы.

— Я с тобой, — грянуло хором.

При этом эти два здоровяка вцепились мне в плечи, своими клещами, которые по недоразумению выдают за руки. Так что пришлось выворачиваться, чтоб они мне чего-нибудь не сломали.

— Нет, — машу на них руками, — и не хватайте меня. Мне мои плечи дороги, как память.

— О чём? — опешил Вован.

— О-о-о! Ты бы видел, какие прелестные ножки на них лежали, — закатываю глаза.

— Я видел, — хмыкает Вован. — Но я всё равно с тобой.

— И я! — вторит Пепел.

— Серьёзно? — поднимаю бровь. — Вот прям всё бросите и со мной?

— Да! — синхронное.

— Вот кто бы сомневался, — смеюсь, — но нет, братцы.

— Почему?

— Всё очень просто, — вздыхаю. — Никто не знает, насколько мы исчезнем. Месяц? Год? Или десять лет? Не дай дедушка, конечно, на столько, но всё же. Кто присмотрит за моим бизнесом? А, Вован? Паша? Да этот хитрый жук, половину себе в норку утащит.

— Но я всё равно ничего в этом не понимаю! — восклицает здоровяк.

— Учись, — хлопаю его по плечу. — Ну не век же тебя куковать в секретутках, — смеюсь. — А Пепел тебя подстрахует.

— Но Балагур мне тоже друг, — не сдаётся Андрей, — и жена Лаки не чужая. Я должен им помочь.

— А я должен тебя охранять, — упирается Вован.

— От чего? На Эдеме нет смерти. Там невозможно умереть. Так что забудь, Вова. Ты назначаешься главным безопасником, по всему моему бизнесу. Следи, чтоб никто не наехал. И соответственно не забывай делать главное, чтоб Паша да и братан его Юра тебя боялись. Не отцу же мне всё отдавать.

А твоя семья? Я понимаю, что дядя Петя их в обиду не даст. Но всё же… Нет, братан. Ты мне здесь нужен, кому мне ещё поручить это? Кто лучше тебя сможет позаботиться о том, чтоб Егор Милославский не остался без штанов и не вернулся на пепелище? А кто присмотрит, за семьёй Тихони? За его братом и старой матерью? Кто пацана по жизни направит? А? Молчишь? Вот и молчи.

Теперь с тобой, горячий русский Пепел. Повторить речугу, про семьи погибших друзей? Не надо? Это хорошо, что понимаешь. И вообще твоё место здесь. Тебе ведь нравится твоя работа. Твоё быть не армейцем, а службистом. Ведь так? Ну что молчишь? Отвечай.

— Ну да, — кивает, — нравится, врать не буду.

— Вот и расти в чинах, лови преступников, защищай Родину. Ну и заодно помогай Вовану, где пробить кого, где помочь отбиться от наезда. Ну, если что, к отцу моему обращайтесь. Не бросит. Надо остаться, братан. Надо. Ну, а чтоб всё было, как полагается, я там вам выписал по пять процентов, от моего бизнеса. Купишь себе нормальную машину, квартиру. Да и вообще бабло лишним не будет. Понятно, что Васильев тебя, где надо, подтянет, но поверь, бабло помогает устанавливать связи. Ну и, в конце концов, вдруг надо будет родителям помочь?

— Что-то ты прям размахнулся, — усмехается Пепел. — Вот прям и квартира, и машина, и связи, и родителям. Не с моей зарплатой.

— Братан, я же сказал, тебе будет капать пять процентов моего дохода. И поверь, ты на своей работе за год не получишь столько, сколько за месяц с этих процентов.

— Думаю, за несколько лет, — усмехается Вован. — Уж поверь, Андрей, я немного представляю, сколько нам с тобой отвалили.

— Да, — снова киваю. — Поверь, тебе хватит на всё.

— А потом меня заподозрят во взятках, — хмыкает Пепел.

— Не заподозрят, — качаю головой. — Всё чисто и интеллигентно. Оформлено задним числом, до того, как ты на службу поступил. Вот. И типа это я тебя отблагодарил, за то, что ты мне жизнь спас. Кому надо, легко узнают, что мы вместе служили. Так что это не взятка. Так как ты был гражданским лицом тогда.

При этом, ваши с Вовой акции нельзя продать или подарить. Типа пенсии. Плюс я там вам всяких полномочий понаписал. Коснись что, Вова и Пашу сможет уволить. Ну и тебе на всякий случай тоже выписал. Мало ли. В общем, парни, Вован официально будет присматривать, а ты Пепел из тени. И не дуться. Считайте это приказ. Эх. Вот думаю ещё Хана под это дело привлечь…

— Хана? Это вряд ли… Ты что не в курсе, что он учудил? — удивляется Андрей.

— Учудил? — хлопаю глазами. — Рассказывай.

— Да уж, — Пепел мотает башкой. — В общем, Хан, сцепился на улице, с тамошней «золотой молодёжью», и очень хорошо и качественно отметелил всех пятерых. А заводилой оказался, сынок тамошнего мэра, который, жутко обиделся за сломанные рёбра, плечо и ногу сыночка.

— Ух ты, — восхищённо щелкаю языком, — узнаю нашего Хана.

— Ага, — Пепел улыбается, — пока разобрались, что и кто так покуролесил, Марик уже ноги сделал из города.

— Погоди, — хмурюсь, — когда это было, почему я не в курсе?

— Ну дней пять назад, — пожимает плечами Пепел.

— Но почему он мне не позвонил?

— Вот теперь ты не перебивай, а? — криво усмехается Андрюха.

— Извини, — выставляю перед собой руки.

— Так вот, Хан сделал ноги из своего города, типа как в командировку. На его батю, понятное дело, пытались накатить, но догадайся, в кого у нас характером сынок своего отца пошёл? Вот-вот. Батя у него мужик серьёзный. Мэр понятное дело хотел на бизнес наехать, но его быстро отговорили. Не мэру провинциального городка тягаться с твоим отцом. Я так понял, там чуть ли не треть города, на него работает.

Хм… это Пепел верно подметил. Насколько я знаю. Батя у Марата оказался мужиком ответственным, так что ему отдали под охрану, все интересы отца в их городе. Так что накатить на бизнес, это наехать на моего батю. Тут Пепел прав. Весовые категории разные.

— В общем, принялись искать самого Марика, — тем временем продолжает Пепел. — Ну, а тот в свою очередь позвонил Васильеву и сказал, что, мол, так вот и так. Враги одолели, но он, мол, не жалуется. Сам справится. Например, удавит мэра, явно есть за что.

— Так стоп? — машу руками. — Что-то я не понимаю, зачем он позвонил Васильеву?

— Не зачем, — качает головой Пепел, — а из-за кого. Думаю, он спецом всё затеял.

— Да дураку понятно, что специально, — бурчу. — Но как-то всё это…

— Хельга, — поясняет Пепел.

— Хаски? — наконец-то до меня доходит. — Твою мать, точняк. Он здесь, а красавица Валькирия, неизвестно где. Вот что бабы с мужиками то делают…

— Но за то он своего добился, — усмехается Андрюха. — Васильев реально переполошился и не знаю чего и кто там решал, мне не докладывали, но уже через пару суток его эвакуировали с планеты.

— С планеты? — удивлённо переспросил Вован.

— А он что не в курсе? — смотрит на меня Пепел.

— Да я сам в шоке, чего ты от него-то хочешь? — отмахиваюсь. — Ну Марат, ну Ромео. Ну-у-у… Молодец!!!

— Да без базара, — смеётся Андрюха. — Сколько раз он просился, к своей грудастой блондинке. Но ему всё отвечали: «Нельзя».

— Да пошли они, — зло сплёвываю. — Хан, молодец. Вопрос в том, что он там делать будет?

— Да фиг его знает, — пожимает плечами Пепел. — А что Пьеро и Маркони делают? Пристроят. Главное, чтоб он там с Валькириями договорился. А то ведь как упрутся. Кто их шальных баб знает.

— Договорятся, — усмехаюсь. — Не думаю, что там проблема с Валькириями была. Уж точно не в отношении, Хаски и Хана. Забыл что ли об особенностях половых отношений Валькирий и Коршунов. Тут другое… — на мгновение задумываюсь, о том, что именно обещал Степанычу, не рассказывать парням. — Думаю, что это было какое-то испытание, может, хотели посмотреть, как мы себя поведём на гражданке?

— Возможно… Но всё равно… Как-то странно это всё, качает головой Пепел.

— Надо будет бабулек попытать при встрече, — прищуриваюсь. — Заодно про Хана узнаю и попрошу, чтоб посодействовали. И вообще… Надо Лаки вызывать, а то и правда сопьётся. И бабулек пора потрясти насчёт транспорта. А то что-то они тянут кота за все подробности…

Глава двадцать четвёртая

Дозваться бабулек сразу не удалось, как в воду канули. Собственно всё как всегда. Да я особенно и не настаивал, может они как раз сейчас и занимаются делом. Но пару раз в день с утра и вечером, принимался настойчиво звать. Как говорится, чтоб не расслаблялись.

Так же вызвонил Саню. Опять же не сразу. То у него телефон был выключен, то недоступен. Прям моровое поветрие недоступности. Но в конце концов мне это удалось, и явно бухой Лаки ответил.

— Але-е-е…

— Лаки?

— Ага-а-а, — кажется, мы перестарались и Санек не признал меня по голосу.

— Это Мажор.

— Бра-а-атка-а-а… — на том конце провода всхлипнули. — А я бухаю, горе у меня-я-я…

Твою мать! Ну, бабули! Насоветовали! Кажется добухался Санек… Пора выводить из запоя. Ох как бы самому ехать не пришлось…

— Лаки, слушай приказ.

— Ка-а-а… ик… кой…

— Ты вообще соображаешь, братан? Какой сегодня день недели?

На той стороне повисла пауза. Затем с надеждой прозвучало:

— Второе августа? (День ВДВ) Де мой берет? — и в сторону. — Ма-а-ам, де мой берет?

И издалека:

— На голове у тебя, Сашенька, — и женский всхлип.

— Лаки, братка, дай маме трубочку.

— Мам, это тебя, — отчётливо слышу, бульканье и постукивание стекла об стекло.

— Да, — уставший женский голос на той стороне.

— Здравствуйте, это Егор Милославский, хотя наверняка вы про меня чаще слышали, как про Мажора.

— Ох, здравствуйте, Егор. Конечно, я слышала про вас. Вы Сашин друг. Спасибо вам, за всё, что вы сделали для нас, — повисла неловкая пауза.

— Не стоит, Лаки мой друг и этим всё сказано. Но сейчас речь о другом. Мне нужна ваша помощь.

— Да-да, чем смогу, — заволновалась женщина.

— Сможете, это сможете. Я сейчас отдам Лаки приказ завязывать пить. И от вас требуется, хотя бы пока не протрезвеет, повторять ему, как только потянется к бутылке: «Мажор, приказал больше не пить». Просто боюсь, что он может забыть… Ну и если продолжит пить, позвонить мне. Придётся ехать к вам…

— Ой, спасибо вам, Егор. Я же знаю, как Сашенька вас уважает. Да, я всё запомнила, — всхлипы на той стороне. Кажется, женщина очень устала и измучилась…

— Передайте трубочку сыну…

— Але-е-е…

— Лаки, это Мажор. Завязывай пить, приводи себя в порядок и быстро ко мне в Москву. У тебя неделя на все дела. И больше ни капли. Понял? Ни капли! — последнее выкрикиваю в трубку.

Повисает напряжённая пауза, мне, кажется, что слышу, как слова пробираются в мозг моего друга, продираясь через алкогольный туман. Как бы не опьянели и не донесли совсем не то, что я сказал…

— Е-е-есть… — слышу, как телефонная трубка ложится на стол. Потом шум воды из крана, а за тем видимо заметив, что разговор не прекращён, трубку взяла мама Лаки. — Егор, вы там?

— Да, что происходит?

— Саша пьёт воду прямо из крана. Он же лопнет!

— Не думаю, — аж выдыхаю, поняв, что Лаки меня услышал. — Кажется, я знаю, что он делает, сейчас в туалет побежит.

И тут послышались неприятные звуки…

— Не дошёл… — вздыхают на той стороне. — Спасибо вам, Егор. Спасибо за всё. Я пойду, помогу сыну…

В общем, Лаки устроил себе промывание желудка. Потом насколько я знаю, его мама вызвала специалистов и его прокапали. Так что за пару дней Саня вернулся в строй. И убил четырёх человек.

Врача, обследовавшего Лиду и двух его подручных, они ведь собирались помочь Лиде умереть, если она сама не скончается в самолёте. Их выпустили под подписку о невыезде. Да и всё шло к тому, что преступников освободят за недостаточностью улик. Осторожные сволочи.

Четвёртым бы ментовский майор, который, как оказалось, их крышевал. Ну, это Лаки узнал уже от врача, которого немного допросил перед смертью.

Лаки конечно не Хан, но тоже прошёл школу полевого экспресс допроса. Так что все сёстры получили свои серьги. Прав ли он? Да кто я такой чтоб его судить… Не захотели сидеть в тюрьме, пусть лежат в земле.

Но есть проблема, Лаки арестовали. Не то чтоб кто-то видел, как он того доктора грохнул. Но вот как ходил, домой к нему, камера на доме записала. А там уже дело техники. Менты жутко обиделись, с чего то решив, что и майора тоже Лаки грохнул и кинули его в пресс-хату.

Так что, как сказали адвокаты, которых я отправил к нему на выручку, Санек у нас теперь авторитет… Рассказал за жизнь и направил на путь истинный зеков. Причем аккуратно, даже в больничку никто не попал. Надеюсь, купола себе накалывать не станет?

Так что скоро жду его. Адвокаты то папины! Развалили там всё, что можно… Ну и денег на взятки не пожалели, врать не буду…

Глава двадцать пятая

Мы с Лаки сидели в моей комнате и, попивая пиво, думали над глобальным вопросом, а что подарить Листику на его свадьбу. И если вы думаете, что это такое простое дело, то вы явно лукавите. Нет, оно понятно, что можно тупо дать деньгами… Но ведь это же банально.

Вован же последние дни пропадал у Паши, вникая в дела. Не скажу, что тот был счастлив от такого контроля, но по здравому рассуждению возражать не стал. Понимая, что деваться некуда, нашёл в этом положении плюсы. Ведь теперь Паша становился моим официальным управляющим.

Да-да. Хорошенько подумав, я покаялся перед отцом и рассказал о своём «маленьком бизнесе». О ресторане и об автосервисах, которых уже стало три штуки. К слову, к этим бизнесам Паша не имел отношения, ибо нефиг. Так же поведал о двадцати пяти процентах акций в компании Юры. Напомню, акциями управляет старший брат, а вот доходами с них младший. Но теперь на всякий случай существует бумага, которая позволяет делать это моему отцу. Чисто на всякий случай.

Эх. Вот батя офигел-то когда узнал. В общем, теперь Вовану не отвертеться, батя обещал заняться его обучением в делах бизнеса. А пока тот не встанет на ноги и не разовьёт свою службу безопасности, дядя Петя так же обещал помочь надёжными людьми и советами.

И нет, мой бизнес не попадает в зависимость от отца. Лишь акции в строительной компании могут оказаться под его влиянием. Ибо у него там и у самого есть семь процентов. Так что вместе с моими он становится самым крупным держателем. Ибо даже у Юры всего двадцать пять, как и у меня.

А вот Юра, как раз и лишается в случае чего самого крупного козыря. Ибо раньше у него было пятьдесят процентов плюс одна акция. А теперь захоти он сморозить какую глупость, ждёт его большой облом.

В общем, подстраховался со всех сторон, плюс увеличил свой доход. Ну, а как вы думали? Сейчас в компании отца идёт перераспределение потоков, там, где можно заменить сторонние компании теми, где у меня есть доля, это делается. Мой управляющий Паша уже визжит от восторга. Ибо доходы уже выросли на пятнадцать процентов и это далеко не предел. Плюс разрешилось несколько конфликтов, когда перехлёстывались интересы наших бизнесов, что сулит ещё больший доход.

Но это плюсы. Из минусов же было то, что пришлось рассказать отцу, о том, что я собрался к чёрту на кулички. К моему удивлению истерики не было. Нет, батя был в шоке, но и отговаривать не стал. Так как, узнав, что я иду за своим другом и желаю спасти Лиду, лишь покачал головой и… нажрался в хлам, вместе со мной и дядей Петей. Кажется, мой отец наконец-то понял, что я уже взрослый мальчик. Хотя, скорее смирился с тем, что я всё равно сделаю по-своему.

В общем, грех жаловаться. Вот бы ещё решить, что подарить Листику?

— Привет, мальчики, — перед нашими взорами появилась Маришка. — Всё пьёте?

— Что? Уже отправляемся? — Лаки вскакивает с кресла, чуть не перевернув столик с разными вкусняшками под пиво.

— А где здрасти? — красавица встряхивает белокурой гривой. — Фу, таким быть.

— Извините, — Саня чуть ли ножкой не шаркает от смущения, — здравствуйте.

— Ах, — Маришка взмахом указывает на кресло, — сядь. Скоро отправитесь, я по другому поводу.

Лаки грустно вздохнув садится и с вселенской скорбью на лице, делает несколько глотков пенного напитка.

— Вот сбил меня с мысли, — укоризненно смотрит на него богиня, — больше терпения, юноша.

— Шикарно выглядишь, — показываю бабульке большой палец.

— Правда? — блондинка тут же радостно крутанулась вокруг оси. — Ты так считаешь?

Мы с Лаки аж пивом поперхнулись от такого. Ещё бы не поперхнуться. Не будь Лаки практически равнодушным, ко всем женщинам, кроме своей жены, а я не будь внуком, который тоже смотрит на всё это лишь с эстетической точки зрения, то реакция могла бы быть куда более сильной.

Представляете, на Маришке коротенькая юбочка, значительно выше середины бедра. Значительно! И вот когда она крутанулась, эта свободная юбчонка ещё и задралась. А мы снизу.

— Бабуля, не могла бы ты не сверкать прелестями, — откашливаюсь. — Может, присядешь?

— Вот, фу, таким быть, — смеётся и взмахом руки переместив кресло от стены к столу падает в него. Ещё мгновение и в руках у неё высокий пивной стакан: — Наливай.

Не скажу, что особо что-то изменилось. Потому, что сверху на ней майка, туго обтягивающая грудь. При этом, впереди всё это очень шикарно смотрится в вырезе, и сбоку дырки пор руки чуть ли не до середины торса. Так что часть груди и там светится. А такое понятие, как лифчик под открытую одежду, Маришка не признаёт.

Внимательно посмотрев на меня и оценив мой укоризненный взгляд, попыталась всё-таки поправить юбчонку, чтоб прикрыть хотя бы филейную часть, которая в такой позе открылась взору.

— Вот что вы за люди, — надула губки, — не даёте девушке вкусненьким пообедать.

— Вкусненьким? — недоумеваю.

— Ага, — кивает и, отпив глоток пива, счастливо жмурится. — А знаешь, наверное, давно стоило тебе рассказать… — замолкает, приподняв стакан и любуюсь пузырьками в напитке.

— Что именно?

— Это просто вопрос питания, — улыбается, отпивая очередной глоток. — Боги привязаны к своей пастве, и лишившись её — лишаются силы и могут исчезнуть.

— Или превращаются в таких, как Локи, — киваю.

— Верно, — сдувает локон упавший на лоб, — поэтому Всеслав сделал нас другими. Мы с Аней, такие же, как и он — полубоги-полудемоны. У этого есть свои недостатки и свои плюсы. Но главное, мы не умрём, потому, что люди нас забудут. Да и не знает особо про нас никто.

— И это круто! — искренне радуюсь.

— Да, — смеётся. — Так вот. Боги живут верой, а демоны страстями и эмоциями людей, ну или других рас. Поэтому за прообраз Всеслав взял суккубов — демонов страсти, и создал микс. Но и как любого нормального мужика его не устраивает, чтоб его жёны ради Силы занимались сексом с кем-то ещё кроме него. Поэтому мы с Анюткой питаемся вожделением. Желанием нас. Возбуждением. Например, взять Лаки, он искренне восхищается и испытывает возбуждение, но при этом не хочет секса со мной. Представляешь, насколько часто мне удаётся попробовать такое? Или ты? Ты же прям пялишься на всё, что видно, — шлёпает себя по голому бедру.

Ну как по бедру. По верхней его части, сильно верхней. Точнее даже по попе, только сбоку. И хитро блеснув глазками, продолжает:

— При этом, делаешь это без смущения, как некоторые. Дескать, я не такой, вот только краешком глаза… Ты проще, честнее. Но при этом ты совсем не возбуждаешься. Силы от такого я получаю меньше, но у неё очень тонкий вкус. Деликатес. Ты вообще один такой. Вот как-то так, мальчики! — разводит руками.

— Охренеть, — чешу затылок. Лаки же выражаться не стал, но многозначительно покивал.

— И вообще сбили меня с мысли, — Маришка щёлкает ногтем по краю стакана. — Я же к вам по делу пришла.

— По какому?

— У нас всё получилось! — глазки радостно сверкают. — Только что стало известно, что Молот и Тихоня благополучно высадились на Эдеме.

Вы представляете, эти две хитрющие дамочки, решили, что рисковать мной просто так нельзя. И решили рискнуть кем-то другим. Провести эксперимент, так сказать. И крайними оказались Молот и Тихоня, мои погибшие друзья. Их души были перемещены в амулеты, которые достали наши подруги Валькирии во главе с рыжей Белкой.

А доставку на Эдем осуществила Пума — красивая девочка Рита, рискнувшая своей жизнью ради наших парней. И как поведала Маришка уже успевшая пострадать, попав в рабство. Так что теперь у того мира проблемы, парни наши решили искоренить эту пагубную тенденцию, держать людей в рабстве.

Злюсь ли я на этих коварных бабулек, которые из-за меня подвергли опасности моих друзей и в их числе Риту. Нет, конечно. Угораете что ли? Как можно злиться на то, что мои друзья живы?

Ведь если бы не их паранойя, парни так и болтались бы непонятно где. Вроде как, в том самом месте, где проводил последнее время Тунгус. Как заверили Анютка, весьма комфортное место в Аду, оставленное там, на случай если умрёт кто-то из наших. Ибо черти отказываются пускать их на общих основаниях, им меня за глаза хватило, когда я ходил выручать Тунгуса во сне.

Как бы там ни было, парни были мертвы. А теперь где-то там, на планете Эдем воскресли. Как тут злиться?

— Дай расцелую! — вскочив на ноги, тяну Маришку за руку. Та сопротивляться не стала, и грациозно выпрыгнув из кресла, повисла у меня на шее, болтая ногами в воздухе. — Спасибо! Я вас с Анюткой люблю.

— Ну, а ты? — отстранившись от меня, чуть наклонив голову и прищурив один глаз, смотрит на Лаки. — Не рад, что ли?

— Нет. Не рад, — Сашка отставляет стакан в сторону. — Я охренеть как счастлив! Спасибо! — вскочив на ноги и прижав правую руку к сердцу, кланяется.

— Какой милый, — смеётся Маришка. — В общем, так, мальчики, планы слегка изменились. И на Эдем вы полетите не вдвоём.

— А с кем? — интересуемся хором.

— С кем? — снова сев в кресло, блондинистая богиня теребит пальчиками губку. — Кстати, Егор, спасибо тебе.

— За что?

— За Хель. Ума не приложу, как ты её уговорить смог, чтоб она к нам пришла, — разводит руками.

— Это было не просто, — тягостно вздыхаю.

— Верю, — кивает, — характер у неё трудный.

— Так ведь работа у неё такая, — пожимаю плечами.

— Согласна, — отпивает из стакана, — но ты молодец. Даже не представляешь, насколько мы с Аней благодарны тебе. Вот, кстати, и послание от Всеслава она нам передала. А уж то, что можно раз в месяц повидаться с мужем, так это вообще словами не описать, как здорово.

— Рад был помочь, — улыбаюсь.

— Нет уж, — вскакивает, — дай теперь я тебя расцелую, — смеётся.

— Так что там с полётом на Эдем? — дождавшись пока мы с моей бабулей наобнимаемся, интересуется Лаки.

— Ах, да, — Маришка становится серьёзной. — В общем, вам предстоит не позволить богине эльфов Ллос захватить тот мир.

— И как это сделать? — приподнимаю бровь.

— Не знаю, — чешет затылок. — На месте разберётесь. Факт в том, что Всеслав велел отправляться, не только вам двоим.

— Невозможно, — качаю головой. — Ладно, Пепел, можно и взять с собой. Хотя, как мне кажется, он нашёл своё место в жизни. Но как быть с Листиком? Он же женится, ну и как его от жены забирать? Тебе ли не понимать каково это? Ладно, Лаки забрали в своё время на два года. Так ведь его никто не спрашивал, пришёл срок — служи. А ведь я так понимаю, это путешествие может затянуться. А тот же Хан? Он вон какую бучу устроил, чтоб к своей красавице попасть. А Пьеро? Он же вообще учится…

— Стоп, стоп, — машет на меня руками Маришка. — Пепла, кстати, лучше оставить, как по мне. Верно, ты всё рассудил, он действительно на своём месте. И нет смысла его выдёргивать. Пусть учится тонкостям ремесла. В будущем тебе пригодится такой специалист.

— А Листик? А? У его же невесты ещё и с психикой проблемы, как его забирать?

— Ну, так забирай обоих, — усмехается Маришка.

— Обоих? Ты сама-то поняла, что сказала? — возмущаюсь.

— Не шуми, — изгибается в кресле, вытянув вверх руки, и потягивается, натягивая ткань майки на груди. Красиво… Довольно хихикнув, заметив, что мы с Лаки вполне оценили её демарш, продолжила: — Нельзя, Листика вашего, оставлять на Земле. Он и так успел уже накрошить кучу народа, пока был на гражданке. Сделал, конечно, всё чисто. Но где гарантия, что в следующий раз не проколется? Знаешь, сколько людей на него зуб точит. Дай только выяснить, кто это почистил «авгиевы конюшни» тамошнего криминалитета. А Листик не умеет решать вопросы по-другому. Так научили — есть враг уничтожь.

— Но кто защитит его родственников, родителей Веры, если он уйдёт? Пепел? Он один не справится, — возмущаюсь.

Понимаю, что в словах Маришки есть истина. Антошка отличный парень и крутой боец. Который обязательно полезет гасить бандитов… А кто его осудит? Я? Ага счас… У самого рыло в пушку.

— Ты прав, — кивает красотка, — не справится он один. Так ведь и не надо. Ты же уже нашёл выход, — хитро так улыбается.

— Я? — удивляюсь.

— Ну, а кто же ещё? — подмигивает. — Вон, как от отца Марата все отскочили.

— Хм… Предлагаешь?... Хм… А может ты и права, если тестя Антошкиного свести с отцом… Батя наверняка придумает, как его бизнес интегрировать в систему. Бизнесом больше, бизнесом меньше. Да и если верить Листику дело у них вполне успешное… Так что от наездов тесть будет защищён, ну а если кто рискнёт, так сам виноват, у дяди Пети в таких случаях с чувством юмора не очень хорошо. Но блин, тащить девчонку непонятно куда. Сама говорила, там вон Пума в рабство попала уже. Не слишком добрый мир.

— А вы-то на что? — улыбается. — Неужели не защитите?

— Э-э-э! — восклицаю. — Что за попытки взять на слабо?

— Не надо, братка, — Лаки отставив стакан, посмотрел мне в глаза. — Я так понимаю, самая опасная часть, это доставка на Эдем?

Маришка кивает:

— Да. И боюсь, тот способ, которым мы воспользовались до этого не подойдёт. Но мы вроде нашли вариант.

— Хорошо, — Саня задумчиво трёт подбородок, — риск есть, но поверь моему опыту, братан. Лучше быть вместе с тем, кого любишь, чем тосковать. Листика действительно надо брать, так неужели мы одну девчонку не прикроем?

— Надо с Листиком обговорить, — сдаюсь.

— А вот Маркони, мы просим тебя оставить, — продолжает Маришка. — Он уникум, каких поискать, и ничему новому на Эдеме не научится в отличии, от того же Пьеро.

— Научится? — не понимаю.

— Ах, да, — слегка хлопает себя ладошкой по лбу. — Вы же не в курсе. Эдем это своеобразный — Мир-Игра. Как в компьютерной игрушке. Прокачка уровней, навыки. Знаете есть жанр такой РПГ.

— Гранатомёт такой знаю, — бурчу.

— А компьютерные игры? — удивляется Маришка.

— Да знаю, знаю, — отмахиваюсь. — Продолжай.

— Так вот, там нет смерти в её прямом понимании, человек умирает и возрождается, с потерей уровней. Так что расслабляться вам там не придётся. Но и умереть насовсем нельзя. Однако смысл не в этом, на Эдеме есть магия, не особенная какая-нибудь, а обычная, как везде во вселенной. Так вот это идеальная среда для обучения целителя. Представляешь, сколько нового сможет узнать и постичь Пьеро?

— А его жена? Что с ней? Тоже забирать? — чешу затылок.

— А вот тут без проблем, — смеётся Маришка. — Лиза его жена, ещё и сестра Молота. Так что не удержите, тем более, что она стала Валькирией. И уже полгода активно тренируется, так что совсем обузой не будет.

— Ясно, — прикрываю глаза, — а Хан и Хаски?

— Ну, ты же уже и сам догадался? — смеётся. — Кстати, мы их поженили.

— Что? Без нас? — возмущаюсь.

— Так получилось, — разводит руками. — Это Локи намудрил, там старшие Валькирии были против. Не то чтоб совсем, но Хаски тоже умудрилась всем нервы вытрепать и разругаться со всеми, всё на Землю рвалась. Если бы не Белка, подруга твоя, — подмигивает, — вообще не знаю, чем бы всё закончилось. А тут Хан явился. Естественно весь в косяках. Ну, кто бы им позволил просто взять и пожениться?

Заперли по разным углам, чтоб осознали. Вот Белка и подговорила Локи. А того, сам понимаешь, долго уговаривать не надо. Скандал был знатный, пришлось вмешиваться и даже новое правило вводить. Что никто не может помешать браку Валькирии и Коршуна. Ну и крайним, конечно, Локи объявили, дескать, ребята вообще не виноваты. Ибо коварный бог, решил сделать подлянку. Поругались с ним даже. Громко. Для вида, — хихикает. — Локи постоянно тебя недобрым словом вспоминает. Всё никак простить тебе Пушка не может.

— Чего так? — чешу репу. Вот как-то не очень мне нравится, что на меня зуб точит древний бог.

— Так ведь Локи из Ада недавно ушёл, не сошёлся там характерами с местными. Вот скучает теперь. И если остальные Демоны Страха прижились в Аду вполне нормально. То Пушок никого не слушается, только Локи понимает. Вот ему и приходится постоянно мотаться в Ад и воспитывать животину. На какое-то время хватает, а потом снова начинается. И догадайся, кого Локи во всём винит?

— Меня?

— Точно! — радостно хлопает в ладоши.

— Писец…

Глава двадцать шестая

Проснулся весь в холодном поту, сердце колотится с бешённой скоростью, руки трясутся. Что это было? Что за кошмар. Сзади слышится лёгкий шелест. Вскакиваю с постели и оборачиваюсь уже в боевой стойке.

Тьфу ты. Вот так сон, девчонок своих испугался. Две Ольги скромно посапывают, в четыре дырочки. Да-да. Я предпочитаю спать с краю, а не между красоток. Потому что, даже встать, сходить в туалет проблема. Всё время задерживаюсь… Ну не могу я спокойно перелезть такую красоту.

Так! Стоп! Что же такое было, что я от малейшего шороха в панику впадаю? Может это последствия вчерашнего? Что там было? Оказывается, все мои парни являются гвардейцами бога Всеслава. А я их командир. По сути если откинуть заумности, они моя личная гвардия. Ибо мы все люди, а бог есть бог. Он просто гарант, преданности. Вот такой выверт.

Что ещё? Да собственно всё. Не считая того, что Локи на меня злится. Может из-за этого? Пойду-ка умоюсь, может полегчает?

А-а-а!!! Что это? В отражении зеркала вижу окровавленную рожу. Мою рожу! Мазнув пальцем по щеке, лизнул ещё не высохшую красную жидкость. Точно кровь. Так и где это я умудрился?

А нет, спокойно. Это не разбитое лицо и не носом кровь пошла. Это просто испачканное в крови лицо. Да-да. Я обмакнул руку в кровь текущую из сломанного крыла красивой девушки и размазал себе по лицу.

Что? Какого хрена? Какое крыло? Какая девушка?

— Красивая, — слышится тоненький голосок в голове. — Ангел.

— Что? Какой ангел? — пялюсь на свою испачканную физиономию.

— Я устал. Но ты был крут, брат, — голос затихает, и я остаюсь один на один с непонятками.

Так. Бр-р-р… Ничего не помню. Хотя нет. Кажется, я с кем-то дрался. Да! Точно. Там были мои парни. Точно! И ещё кто-то. Да! Красивые девчонки… Жутко избитые и окровавленные. Так, кажется, я кому то выдавал люлей. Хотя может, и мне выдавали. Иначе, чего меня так колбасит? (Более подробно об этом в книге «Прокачаться до сотки».)

— Красавец, — раздаётся от входа в ванную.

Резко оборачиваюсь, чтобы увидеть вальяжно прислонившегося к косяку Локи.

— Э-э-э… Привет, — сглатываю. И улыбаюсь во все зубы: — Клёвый прикид!

— Тебе нравится? — на губах древнего бога появляется улыбка. — Вот прикупил себе… — обводит себя руками.

Да уж… Сюр. Последний раз я его видел в доспехах и с топором, который ему подарил мой дедушка, после того как они знатно помахались. А сейчас передо мной стоял высокий, плечистый мужчина в чёрном спортивном костюме и белоснежных кроссовках. Хотите верьте, хотите нет, но ему идёт.

— Круто смотришься! — показываю большой палец.

— Про тебя не могу того же сказать, — улыбается. — Умойся хоть.

— Одеваться надо? — ехидно так прищуриваюсь.

— Не обязательно, — ухмыляется. — Ты же у нас герой, тебе можно и так.

— Герой? — недоумеваю.

— Ага, — крутит кистью над головой, — как мне сказали, ты лихо настучал своему дядюшке Эдему по соплям.

— Во точно! — перестаю умываться и отплёвываясь от воды указываю пальцем на Локи. — Эдем его звали, и я с ним махался, — но тут же грустно сообщаю, — подробностей не помню.

— Может, твой коршун запомнил? — бог дёргает себя за губу. — Ладно, я ведь по делу здесь.

— По какому? — напрягаюсь.

— В общем, мне поступило предложение от которого я не собираюсь отказываться, так что мы с тобой ещё не раз встретимся. Уезжаю на МПЖ. На планету Эдем. Так что с твоим дядюшкой и мне предстоит помахаться. Не подскажешь пару приёмов, а то он противник серьёзный, — то ли и правда интересуется, то ли прикалывается Локи.

— Топором по башке? — предлагаю первое, что пришло в голову.

— Хм… Отличный план, — щёлкнув пальцами, показывает большой палец. — Наверное, так и сделаю. У меня же топор твоего дедушки, а значит, я смогу протащить его на Эдем. Ха-а-а… А то оружие с собой брать нельзя! — задумчиво бубнит: — Топорик, то Хранителя… Должно получиться. Должно, — и довольно так, кивает головой: — Спасибо, за идею. Однако, Егор, есть ещё одно дело, из-за которого я здесь.

— Слушаю, — откладываю в сторону полотенце, которым вытирался.

— Помнишь, Демона Страха которого окрестил Пушком? — чуть наклоняет голову вбок.

— Да, — не вижу повода отпираться, — он такой милаха.

— Милаха? — вспыхивает Локи. — Да от него проблем больше чем от всей стаи. Никого не слушается. Меня ещё по старой памяти признаёт и всё. Настолько от рук отбился, что двух Высших демонов покусал. Даже Люцифер его стороной обходит.

— Погоди, — выставляю перед собой руки. — Бред какой-то. Как такое возможно. А как же субординация? Разве Высшие демоны и тот же Люцифер не самые сильные? Разве они не могут приказать?

— Могут, — кивает, — но Демоны Страха, лишь частично разумны. Они вроде собак ваших. Только сильнее. Настоящая бойцовская собака, тоже не будет чужого слушать. Только хозяина.

— Так ведь ты же хозяин, — неуверенно вопрошаю.

— Я Повелитель стаи, — вздыхает. — При этом, стаю свою передал, Люциферу. Когда ушёл из Ада. Не мог же я с собой в человеческий мир увести их.

— Так в чём проблема.

— В тебе, — тычет в меня пальцем. — Ты смог испугать его, дал ему имя, но самое главное, он тебе понравился. И Демон Страха, как эмпат, почувствовал эту симпатию. Теперь он хочет быть рядом с тобой. В общем, мне надо уходить и после этого Пушка убьют. Ибо никому не нужен кидающийся на своих пёс. Однако и убить этого хищника не так-то просто. Но я предложил выход. По здравому рассуждению, Люцифер согласился и пошёл на встречу, признав, что это лучший выход.

— Какой?

— Забери его с собой на Эдем, — в глазах Локи застыла искренняя просьба.

— Но как? — недоумеваю.

— Вот, — показывает левую ладонь, на которой виднеется рисунок, оскаленной, клыкастой морды. — Это Пушок, я ему пообещал, что отнесу к тебе и он согласился уснуть. Поместим тебе на правую сторону груди, будет ещё одна татуировка. А так как он спит, то Система на Эдеме не заметит его. И пропустит, так же как и твоего коршуна. Проверено. Коршунов твоих друзей пропустила. А там уже разберёмся, как быть. В общем, если не возьмёшь, то Пушка убьют.

— А ты не можешь пронести, как татуировку? — решаю уточнить, а то прям странно это.

— Нет, — вздыхает, — он не будет спать у меня на груди.

— Бери, — раздаётся голос Босяка, — я чувствую его, и он тебя любит…

— Локи, нам пора, — в ванной появляется Хель. — О! Бесплатный стриптиз! — улыбается одетая в свой обычный балахон богиня.

— Вот что за привычка, являться без предупреждения, — возмущаюсь, — а если бы я был голый.

— А ты что одетый? — усмехается бледная красавица. — Чего стоим? — оборачивается к Локи. — Времени совсем нет.

— Егор думает, что это подстава, — Локи показывает свою ладонь с рисунком.

— Не подстава, — смотрит на меня. — Но решай быстрее. Десять секунд и мы уходим.

— Егор! — в голосе Локи столько мольбы, что я сдаюсь. Уж раз Босяк и Хель говорят, что можно, то чего ломаться-то? Да и жалко Пушка, он такой милаха…

Глава двадцать седьмая

Наблюдаю в иллюминатор, как за бортом самолёта, всё ускоряясь, мелькает разметка взлётной полосы. Ну вот и всё. Прощай старая жизнь и здравствуй новая.

Перед мысленным взором проносятся последние события. Свадьба Листика — тихая и семейная. Ибо его, теперь уже жена, всё ещё нервно реагирует на чужих. Хотя нас с Лаки это не касается. А уж как удивились её родители, когда Вера не скрылась в своей комнате, как это делала обычно при появлении посторонних людей. Да, спряталась за спину Листика, но не убежала.

Мы с Лаки замерли в ступоре, стоя на пороге их коттеджа. Хотелось обнять друга, которого столько не видели, но за ним стояла Вера, которая крепко держала его за локоть.

— Здравствуйте, — прокашливаюсь, так как в горле встал комок. Смотрю на родителей невесты, но подсказки так и не нахожу. Вот и как быть в такой ситуации?

— Солнышко, — Антошка вытягивает девушку из-за спины. — Ты, наверное, не помнишь, но вот это Мажор, а это Лаки…

— Здравствуйте, — Вера выступает вперёд. — Это же вы помогали Антону письма писать?

— Э-э-э… — мы с Лаки переглядываемся, пытаясь сообразить, о чём речь.

— Да это я рассказал как-то, как мы всем коллективом сочиняли послание. Вере очень нравится эта история. Всегда смеётся, — на губах Листика светится улыбка.

Ох! Точно же! Мы же тогда все участвовали в написании ответа на её первое письмо нам. Даже, тогда ещё, майор Васильев участвовал. Не говоря уже про Рогожина и Степаныча. О да, это была эпопея. И это было бы смешно, если бы не было так грустно.

— Спасибо вам, — Вера зажмурившись, протягивает руку. Вижу, как её мама прикусывает губу и не знает, куда деть руки. Осторожно касаюсь пальчиков, едва сжимая их. Как бы я хотел, чтоб эта девочка почувствовала мою радость от того, что она жива и здорова, и больше не напоминает изломанную и безучастную ко всему куклу.

Лицо девушки светлеет, губы дрожат и вдруг лицо озаряет счастливая улыбка:

— Что это было? — отпустив мою руку и чуть качнувшись, тут же оказывается в заботливых руках своего жениха.

— А ты как думаешь? — задаю вопрос, так как сам ничего не понимаю.

— Кажется, радость, — подняв голову, пытается заглянуть в глаза Антону, — и грусть. Нет. Не так. Это была грустная радость. Да, — улыбка озаряет красивое лицо молодой девушки. — Антошка! — обернувшись к жениху, обхватывает его руками и крепко прижавшись, шепчет. — Грустная радость… Они как ты, любимый. Как ты. Хорошие…

Кажется, подарок Локи всё-таки оказался с подвохом. Татуировка демона-эмпата, помогла передать эмоции. По крайней мере, я так думаю. Ведь раньше я мог только чувствовать эмоции.

И да. Это был не рисунок на теле, а именно татуировка. Как и сказал Локи. Потому что, после моего согласия принять её, мне в грудь как будто впились сотни иголок. По крайней мере, это было не долго. Вот у богов всегда так. То Хель целует и меня колбасит, то Локи подгоны делает.

Но всё-таки в этот раз было легче, чем тогда, когда Хан тыкал в меня иглой, набивая коршуна.

Злюсь ли я на Локи? Нет. Ибо Вера прониклась к нам с Лаки полным доверием. Она и раньше хорошо к нам относилась, ведь мы её спасли. Но, одно дистанционно знать, что где-то там есть хорошие парни, ведь при этом мы всё равно были посторонними мужчинами, а совсем другое, почувствовать мои эмоции.

Она же и решила за Листика вопрос, что делать — ехать или оставаться? Стоя на крыльце, мы с Лаки поведали Листику, историю о наших парнях. И о том, что собираемся за ними, о том, что хотим вернуть Лиду. А когда я озвучил что, не смотря на то, что хотели бы видеть Листика с собой. Не можем его забрать у Веры, то Листик завис. Он хотел с нами, но и любимую бросить не мог.

Вот только ни я, ни Лаки не знали главного. Когда Листик дома, Вера всегда ходит за ним хвостиком. Она не хотела подслушать, она хотела быть рядом со своим защитником. Пусть и за дверью. Приоткрытой. Лето же.

— Мы с вами, — выйдя на крыльцо с крепко стиснутыми кулачками, произнесла Вера. — Вы спасли меня, теперь надо спасти Лиду и ваших друзей.

— Милая, — Листик, грустно смотрит на невесту.

— Я знаю, что у меня с головой не очень, — Вера крутит пальцем у виска. — Но я не буду обузой. Я же сильная, ты сам говорил. А с вами я вообще никого не боюсь. Вот… — сделав шаг, обняла Лаки. — Видишь?

— Офигеть, — Листик не веря своим глазам, мотает головой. — Свадьбу-то хоть отгуляем?

— Обязательно, — смеюсь.

Потом была собственно свадьба и объяснение с родителями Веры. Честно скажу, не представлял, что бы такого соврать? Вот как объяснить родителям, что их дочь пропадёт из поля зрения, без возможности связаться и, вполне реально, на несколько лет.

Но вопрос разрешился неожиданно просто. Взмолился про себя: «Ну вот, и как быть? Эх. Бабушки мои — красавицы, подскажите что делать?»

С негромким хлопком явилась Маришка и заявила:

— Привет! Если кто не в курсе, я богиней тут подрабатываю…

В общем, Маришка поразила всех своей харизмой и очень быстро уболтала родителей.

Уезжали мы уже вчетвером, оставив после себя, отцу Веры, представителя моего отца. Собственно, с этим тоже проблем не возникло, так как бизнесмен, сразу понял открывающиеся перспективы сотрудничества. Так что за тылы Листику беспокоиться больше не надо.

Глава двадцать восьмая

И вот я сижу в самолёте, улетающем с той самой секретной базы в Сибири, где произошло столько всего. Как говорится: с вертолета в самолет. Сидя в удобнейшем кресле, смотрю в иллюминатор, хотя может, это на самом деле экран? Потому что не уверен, что в космических кораблях есть окна.

— Как красиво! — в соседнем ряду, Вера заворожённо наблюдает, как наша Земля превращается в «голубую планету».

— Привет, красавчик, — на пустующее рядом со мной место, падает симпатичная, стриженная под каре брюнетка, в камуфляже и с погонами лейтенанта. Лет двадцати пяти на вид. — В первый раз, летишь?

— С чего бы такие выводы? — радушно улыбаюсь. Ну, а чего? Красивая же, как я ещё могу улыбаться-то?

— Ну из присутствующих здесь, только вы четверо в новенькой, не обмятой форме, без знаков различия, — обводит рукой небольшой салон самолёта, где на сорок посадочных мест заняты всего пятнадцать.

Хм… А правильно ли называть самолётом, аппарат, у которого крылья сложились вдоль корпуса, и он уже не очень-то похож на тот агрегат, в который мы садились?

— И что? Новая форма это показатель? — приподнимаю бровь.

— Не-а, — брюнетка чуть наклоняет голову в бок, — но это показатель, что вы четверо вместе. Ты, вот эта парочка и вон тот паренёк впереди, кстати, тоже сел возле обзорного экрана. А уж вскрик этой девушки, вообще красноречив. И плюсом, я вас никогда не видела.

— А ты что, прям, всех-всех знаешь? — ехидно ухмыляюсь.

— Нет, конечно, — сдувает чёлку, лезущую в глаза, — но мотаться часто приходится. Так что это всего лишь камешек в копилочку.

— А разве, в копилочку не лучше денежку складывать? — не могу угомониться.

— Лучше, — мило улыбается. — Так что скажешь? Или это секрет?

— Не секрет, — пожимаю плечами. — Ты угадала. Самый что не наесть первый раз.

Слева слышится восторженный писк Веры. Брюнетка подмигивает:

— Ну ты что, знакомиться будешь? Или девушке всё самой надо делать?

— Так ты что, клеишь меня? — подначиваю.

— Вот ещё, — фыркает. — Мы с девчонками просто поспорили, что вы новички. Вот и пошла на разведку, — кивает назад, где сидят ещё две весьма миловидные особы. Кажется, мне уже нравится в космосе…

— Мажор.

— Кто? — оглядывается по сторонам.

— Я, — улыбаюсь. — Меня зовут Мажор.

— Странный позывной, — дёргает себя за мочку уха. — Хм… Но знакомый.

— Всё может быть, — киваю. — А ты представишься? Учти в угадайку играть не буду.

— А и не надо, — смеётся. — Но раз ты решил играть по взрослому, то меня зовут Галка.

— И это не имя? — понимающе кривлю губы.

— А ты догадливый, — играет бровками. Нет, она точно заигрывает.

— У-у-у… ты даже не догадываешься насколько. Тебе, кстати, позывной подходит.

— Хм… И где я всё-таки слышала твой? — хмурится, пытаясь вспомнить.

— Да мало ли, — отмахиваюсь. — Может, называли так кого? Шибко мнящего о себе, — губы непроизвольно расползаются в стороны, не смотря на все усилия остаться серьёзным.

— Может и так, — покачивает головой. — А ладно, потом вспомню. Так вы что возвращаетесь или, наоборот, в командировку?

— А ты любопытная, — неодобрительно смотрю в глаза.

— Ой да ладно, — отмахивается. — Я же секреты не выпытываю у тебя. Мы вот с девчонками домой летим… Хотя дай угадаю сама. Вы в командировку, раз впервые, — смеётся. — Что-то я глупость спросила.

— А ты наблюдательная, — оттаиваю.

— Есть такое, — стреляет глазками.

— Слушай, — наклоняюсь к ней и шепчу в весьма привлекательное ушко. Вот бы его куснуть, аккуратненько, чтоб мурашки по коже пробежали. — Если ты часто летаешь, можешь кое-что подсказать?

— Где туалет? — со смешинкой в глазах шепчет в ответ.

А от девочки-то пахнет весьма перспективно. Мой шепоток её явно заводит. Ух… И сиськи у неё шикарные. Так бы и… Стоп. А ну угомонись, боец. Надо избавиться от девахи. Срочно. Лететь-то ещё целых двенадцать часов. Я же с ума сойду от этого! А она точно в «самолёте» не даст, негде же. Да и после не факт. А то я бы мог и потерпеть… Но нас боюсь встретят и сразу куда-нибудь поведут. И что я буду потом делать?

Прости, красавица, за хамство. Но лучше так, чем мучаться со стояком весь полёт.

— Скажи, красивая? А невесомость будет? — жарко шепчу в ушко. Зачем? Чего творю? Кажется, меня уже понесло. Срочно гнать красотку. Срочно!

— Нет, — вздыхает, — на челноке искусственная гравитация.

— Жаль, никогда не трахался в невесомости, — и слегка клацаю зубами.

— Ну ты хамло, — вскочив и гордо задрав голову уходит, оче-е-е-ень красиво покачивая бёдрами.

Отставить, боец! Успокойся, подумай о чём-нибудь мерзком. Успокойся.

Да я могу собой гордиться. Мне это удалось. Собрал силу воли в кулак и принялся пялиться в иллюминатор. Точнее экран. Особо интересного там ничего не было. Чернота и звёзды. Полёт обещает быть скучным. Хотя стоп! А что это делают Листик и Вера? В ушах наушники, а на креслах впереди появились плоские экраны. Киношку смотрят? Так и куда тут надо нажать?

А жизнь-то налаживается! Оказывается, тут фильмов в базе — смотреть, не пересмотреть. Врубил себе боевичок и расслабился. Нормально. Жить можно.

И вдруг тычок в плечо. Вот что за жизнь? Всего-то пол фильма успел посмотреть. У кого тут здоровья много?

А это обидевшаяся на меня Галка. Сидит опять рядом и глазками сверкает.

— Соскучилась? — ехидничаю. Хотя голову опять начинает дурманить. Вокруг девахи явственно витает запах возбуждения. Ну что за напасть. Надо сосредоточится и внести запах в «фоновый шум». Ага. Легко сказать. Вопрос, как это сделать? Это же не запах помойки, это мать его гормоны. Прямо в инстинкты долбит.

— Ты служил на Базе? — показывает пальцем в пол.

— Я много где служил, — пожимаю плечами.

— Ладно, — кивает. — Как вон тех парней зовут? — указывает пальцем в сторону Лаки и Листика.

— Тыкать пальцем не вежливо, — цыкаю зубом.

— И всё же? — чуть наклоняет голову в бок.

— Лаки и Листик, — сдаюсь.

—Ага, — ликует. — Так вот откуда позывной знаком. Вы же Коршуны?

Та-а-ак. Интересно девки пляшут, а раздеваются ещё прикольней. Да что же это такое? Ты о чём-нибудь другом думать можешь, боец? Не-а... Надо её конкретно отшивать. А то сил нету. Штаны сейчас по швам лопнут. Отшить и попытаться её «возбуждение» вынести за скобки. А то силён задним числом, что мешало сделать это ещё полчаса назад?

— Если ты Валькирия, то секс можешь не предлагать, — скалюсь своё самой похабной улыбкой. — Им секс со мной, знаешь ли, противопоказан.

— А я не Валькирия, — шепчет, безобразно касаясь мягкими губами моего уха. Табун бешённых мурашек пробежали куда-то в район копчика… Вот гадина…

Красивая, очень красивая деваха, с крепким телом. Ага, точно. Как в той песне Высоцкого. Шпионка с крепким телом. Я конечно парень хоть куда и бабы меня любят, но есть маленький нюанс. У меня кружится голова, перехватыватет дыхание и путаются мысли. Штаны же находятся на грани того, чтоб разлететься на куски от натяжения.

Да плевать, всё о чём я могу сейчас думать, так это о том чтоб сорвать с красотки одежду и хорошенько отыметь. Правая рука сжимает упругий холм, губы сливаются в поцелуе.

Из уст Галки вырывается стон:

— Погоди, не здесь же, глупый, — чуть отталкивает, — подожди, я сейчас.

Вскочив убегает назад, к своим подругам. А у меня в голове резко проясняется. Чёрт возьми! А ведь Владимир Семёныч был прав в своей песне. Девка, которая знает тут всех, лезет на парня… Ей что плевать на репутацию? Подстава, вот сто пудово подстава! Надо как то отсечь запах. Так давай, боец, ты сможешь! Сосредоточься пока она не вернулась, вместе со своими обалденными сиськами. Тьфу ты. Ну вот опять.

Судорожно пытаюсь отсечь лишнее, но в голову лезут сцены, где я во всю шпилю эту странную девицу.

— Мажор, на тебе лица нет, — слышится очень тихий шёпот Листика, который сидит как раз через проход от меня. Вынув из уха наушник, чтоб слышать меня, и с обеспокоенным выражением лица.

Вот вам и ещё одна причина сомневаться. Не думаю, что меня смогло бы смутить присутствие Антошки, но ведь рядом с ним Вера. А я готов был снять штаны прямо здесь. Проклятье.

— Кажется, я под влиянием, — едва слышно отвечаю. Ничего, слух у Листика не хуже моего.

— Этой? — показывает глазами назад.

— Да.

— Согласен. Мне тоже глупости лезут в голову. Может вырубить её?

— Нет, но не дай мне наделать глупостей.

С едва заметной улыбкой кивает.

— А если она тебя поведёт куда-нибудь? — вопросительный взгляд.

— Идите за мной, — подразумеваю, чтоб он и Лаки с собой прихватил.

Антоха кивает и, вставив наушник в ухо, выкручивает регулятор звука на минимум. Теперь он будет слушать нас, а не то, что показывает на экране.

Вот так вот. Если сам не смогу, друзья помогут. В крайнем случае, если зря паникую, свечку подержат. Становится смешно. Начинаю хихикать, понимая, что самоирония помогла мне сбросить наваждение. Всё ещё витающий в воздухе запах возбуждения легко отсекается.

И так, что мы имеем? Нюх как у собаки только у меня, но Листик говорит, что и его вштырело. Значит какая-то химия. Типа духов с феромонами. И эффект от них наложился на моё обоняние? А что? Может быть и такое. Не вырубать же девушку за это.

Да нет. На Земле девахи повсеместно пользуются такими духами. И ничего. Крыша не ехала. Тем более, что когда она подошла в первый раз, ощущения были привычными. Просто возбудившаяся красивая девчонка. Подтверждением может служить и то, что я её послал. А второй раз не смог. Значит, химией она потом облилась.

Так может это проверка? Или затаившийся враг. Как тогда, когда мы спасали генерала с семьёй. Помните любовницу Ифрита. Ведь никто же её не подозревал.

И эта меня сама остановила, вот сейчас прибежит и потянет куда-нибудь за собой. В туалет там или ещё куда. Вопрос зачем? Всё равно слухи пойдут о том, что она кому-то там дала. Моей репутации урона не будет. Не смешите меня. А вот для девушки это урон.

Значит ей, что то надо? Можно прикинуть, что она в курсе того, что я чувствую запахи? Не просто так же, побрызгалась чем-то.

Ну или просто так. Чтоб захомутать наверняка понравившегося парня. Бабы почему-то уверены, что эти феромоны действуют. Да ну бред… Ладно в клубе пьяная баба, но не в космическом челноке же?

И вот Галка возвращается, падая на кресло рядом со мной, тут же опускает руку на внутреннюю сторону моего бедра. Так. Похоже, она понимает, что делает. И старается вернуть контроль надо мной. Ну или трахаться хочет… Тоже вариант.

Но теперь всё нормально. Стояк есть, а вот башка соображает. Так, а вот это интересно…

— Ты не представляешь, как всех достали эти долбанные Валькирии, самых интересных мужиков себе отжали. А Коршунов вообще чуть ли не собственностью считают.

— Так им секс с нами противопоказан, — шепчу, целуя её в шею.

Ну, а чего? Нельзя же вызывать подозрения. Ещё и помацать её за всякие места. Ничего, лишним не будет. Чисто убедить, что я под её влиянием. Так сказать рыбка на крючке. А не потому, что там есть что пощупать. Аха-хах… Поверили? Ну вы даёте. Конечно, я её лапаю, потому что мне это нравится.

— Так ведь они же самоуверенные стервы, считают, что вы там сразу жениться на них кинетесь. Я слышала, что один из ваших парней недавно женился на Валькирии. Так что они сейчас там с ума все посходят. Но я буду первой, пусть утрутся стервы, — тихонько смеётся. Чуть отстранившись, смотрит в глаза: — Даже если ты будешь так себе, всё равно наплету такого, что они, сучки крашенные, от зависти сдохнут.

Оп-па! А вот это интересно. Неужели самая обычная женская конкуренция? И я зря заподозрил девчонку? Ну писец…

Огромная проблема. Да. Несмотря на то, что дамочка эта весьма аппетитна, и я бы не отказался её хорошенько оттрахать. Есть нюанс — Валькирии. Галка всего лишь случайная деваха, которая захотела утереть нос парочке других девчонок. А вот Валькирии…

Точнее не так. Некоторые из Валькирий — мои друзья. А одна вообще жизнь свою на кон поставила, ради того чтоб доставить на Эдем моих парней. Так стоит ли оно того? Нет. Однозначно нет. Боюсь, придётся отказаться…

И только я собирался толкнуть речугу о том, как мне жаль, какая Галка секси и вообще, как она довольно резко оторвала мою руку от своей груди. Да грешен, не просто так прерваться, когда под руку попадает такая прелесть.

— Ну прекрати, — томно дышит, при этом отодвигая руку всё дальше, — сейчас девочки всё организуют. Спустимся в грузовой отсек. Конечно, там немного прохладно, но ты ведь не дашь девушке замёрзнуть, — хлопает глазками.

А откуда-то с передних рядов по мне шибануло ненавистью. Кому-то я сильно не по нутру. И произошло это как раз перед тем, когда Галка убрала мою руку.

Расслабленно улыбаюсь, наклоняясь сильно вперёд, почти наваливаясь на девушку, так что она начинает что-то пищать про нетерпеливых мужчин и что осталось всего пара минут. Но мне это было не интересно. Всё было затеяно ради того, чтоб смочь в тот момент, когда буду садиться обратно на своё место, как бы случайно, посмотреть вперёд.

Время замедляется и пара мгновений, пока моему взору доступен проход между креслами, растягиваются.

И почему же ты так напряглась красавица? Кому я наступил на больную мозоль? Кто это имеет глупость ненавидеть такого замечательного парня как я? Да-да. Ты старалась сделать это незаметно, но с левой стороны прохода находится кто-то, кому не нравится, что тебя лапают.

Да. Вон тот парень. Точно. Экран монитора, вмонтированный в кресло впереди, выключен и слегка повёрнут, чтоб видеть отражение. Твой парень? А чего тогда сидит и молчит? Здесь явно что-то затевается. Вопрос в том, что?

А деваха в это время нахваливает меня, как может, рассказывая, что я чуть ли не рок-звезда местного масштаба. Ибо совершил невозможное, завалил Ифрита. И вообще…

Ну что ж. Осталось выяснить маленький нюанс:

— Слушай, красавица, — вновь подаюсь к ней со своего места, приближая губы к симпатичному ушку, — раз уж ты требуешь потерпеть, то тебе придётся это отработать.

— Не сомневайся, — правой рукой, той, что не видно парню впереди, слегка сжимает мне то, что сжимать не следовало бы.

Ух ты ж… Что приходится терпеть-то? И всё ради того чтоб выяснить правду. Хм… Надеюсь, она руку не сразу уберёт? А нет. Продолжает держать меня в тонусе своими шаловливыми пальчиками. Просто ненавижу эту стерву. Разве можно так издеваться над мужиком?

— Надеюсь, ты круто сосёшь, — злость всё-таки прорывается наружу, но мне удаётся замаскировать её похотливым оскалом.

— Можешь не сомневаться, — и опять крепенько так сжимает пальчики. — Я сделаю лучший миньет в твоей жизни.

Вот оно! Ложь! Ясно одно, побаловать младшего друга не удастся. Значит у неё другие планы на грузовой отсек. Так-так, интересно! Ну-ка, ещё одна проверочка.

— Расскажи мне, что мы будем делать внизу, — жарко дышу ей в ушко, — подробно.

И красотка принялась врать, воодушевлённо и очень возбуждающе. Такое ощущение, что перед службой она работала в службе «секс по телефону». Даже Листик в кресле через проход принялся ёрзать, время от времени оглядываясь на свою супруга, увлечённо смотрящую фильм. Кажется, его тоже вставило.

Проклятье! Может скрутить её и того парня, да вдумчиво задать парочку вопросов? Нет, так нельзя. У меня никаких доказательств, только неясные подозрения. Остаётся только ждать, когда там её подруги всё приготовят. Вот только Листик в очередной раз кинет взгляд в мою сторону, надо будет подать знак, что всё это ложь.

И вот что ещё интересно. Я почувствовал, ненависть парня, но не смотря на то, что Галка пахла возбуждением, пока я не заблокировал запах, от неё не поступало эмоций. Вот ведь! Как только из головы вылетело! Ведь она изображала крайнюю степень возбуждения. Точно, это была какая-то химия, рассчитанная на то, чтоб повлиять на мужчину. Как интересно…

Пытка словом продолжалась долгие три минуты. И вот возле наших кресел появилась симпатичная мордашка, которая, что-то прошептала на ухо своей подруге.

— Пойдём, — Галка тянет меня за руку, пытаясь встать.

Ага, сейчас всё бросил и побежал, снимая штаны по дороге…

— Куда? — изображаю удивление.

— В багажное отделение.

А ведь хороша чертовка, глазки блестят, щёчки разрумянились, дыхание сбилось. Грудь волнующе ходит туда-сюда. Если бы не знал, что мне там не светит лейтенантского тела попробовать, рванул бы за ней, перепрыгивая кресла. Но пока поизображаю тупого и останусь сидеть, хлопая глазами.

— Идём, — томный взгляд, — там нам никто не помешает. И тебя ждёт нечто не забываемое, уверена, ты не сможешь, это забыть до самой смерти, — тянет уже не за руку, а за то, что до этого весьма интригующе жамкала правой рукой. И ведь не врёт. Верит, что я это никогда не забуду… Пока буду жить.

Так вот оно что? Оружие! При посадке в челнок, требуется сдать все стреляющее и взрывающееся в багаж. Единственное, что можно было оставлять себе, это ножи. Как я понял, был инцидент с тем, что кто-то, когда-то случайно выстрелил внутри салона во время полёта.

Значит, красотке требуется оружие или ещё что-то, что лежит там? Хм… Возможно, что её подруги не причём и не участвуют в авантюре, но вполне могли подписаться в это дело ради того чтоб насолить Валькириям. Ну или вообще просто чтоб помочь подруге расслабиться. Тут я пасую. Женская логика не мой конёк. Факт в том, что сама она не могла проникнуть в отсек: либо не знает как, либо потому что, те же подруги не позволили бы ей это сделать. Как вариант, такая версия сгодится.

— Так бы сразу и сказала, — поигрывая бровями, подталкиваю её, — вперёд, сил уже нет терпеть.

За спинкой кресла раздаётся хихиканье, это Галкина подружка чуток задержалась и всё слышала. Извечное женское любопытство.

Выбравшись из кресла, выдёргиваю из уха Листика наушник и, наклонившись, быстро шепчу команды:

— Я в порядке. Возможно захват судна. Стриги поляну. Внизу справлюсь сам. Парень через два кресла впереди следил за нами — и, выпрямившись, хлопаю Антошку по плечу. Тот в ответ подмигивает Галке, а меня шлёпает по заднице. Извращенец, мог бы и привстать, чтоб до плеча дотянуться. Но вышло убедительно, тут спорить трудно.

И так, как я и предполагал, люк в багажный отсек оказался приоткрыт. Но что интересно, шкивы, торчащие из замка, говорят о том, что автоматика считает замок закрытым. Да уж… давно уже напряжённое чувство опасности, перестало напрягаться, и принялось отплясывать какой-то дикий танец. При этом распевая дурным голосом: «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла. Гоп-стоп, а ты такого не ждала!».

Да уж, точно, она ждёт чего-то другого. Вопрос, кто из нас удивится больше, я или она?

Вход в багажное отделение явно технический. Ну, там сбегать экипажу за чем-нибудь, например, за конфетами. Так как вертикальная металлическая лестница не слишком располагает к чему-то другому. Даже конфетки придётся держать в зубах, пока ползёшь. Ибо навернуться с трёхметровой высоты, только потому, что держал под мышкой ящик макарон, такое себе удовольствие.

— Ну что полезли, — поблескивая возбуждённо глазками, предлагает Галка, взмахом руки, как бы намекает, чтоб я лез первым.

Ага щаз, всё брошу и рвану бодрой рысью, первым в неизведанное. Нет, будь она в юбке, а не штанах, то я бы подумал и, наверняка, полез первым, грех упускать такую возможность…

— Дамы вперёд, — галантно раскланиваюсь, аккуратненько подталкивая в упругую попку.

— Ах, эти галантные кавалеры, — хихикнув, девушка ловко, не касаясь перекладин, соскользнула по вертикальным трубам лестницы.

Мне пришлось сделать то же самое, иначе могла заподозрить, что я уже не тот бычок на верёвочке, которого ведут якобы на случку, а на самом деле на убой. Так что делаем вид, что хочу произвести на неё впечатление.

Хм… Действительно прохладно, градусов десять плюса, не больше. Что ж очередное подтверждение теории заговора, это мне нормально, я и в снегу, надо будет, переночую. Но это насколько же девушке надо хотеть секса, чтоб она решила перепихнуться на таком бодрячке?

— Идём, скорее, — Галка тянет меня за руку, куда-то вдоль стеллажей.

— Куда? Давай здесь, не думаю, что нас там где-то кровать ждёт, — пытаюсь притянуть девушку к себе, но она ловко выкручивается. Точнее это она так думает, на самом деле я ей это просто позволяю.

— За то там есть диван, — старательно тяжело дышит, дескать, хочу, не могу. — Давай скорее.

— Откуда? — продолжаю стоять между стеллажами, делая вид, что туплю.

— Экипаж, для себя поставил, — видимо решив, что от холода я начал остывать, расстёгивает на груди комок, демонстрируя шикарный вырез в футболке в районе груди, и снимает его совсем. Затем стягивает через голову последнюю преграду…

Да лифчик ей не нужен, титьки твёрдого второго размера, вызывающе торчат в мою сторону. Судорожно сглатываю, да сейчас бы мне поверил любой режиссёр погорелого театра, ибо я не претворялся. А Галка с тихим смехом удаляется задом, подманивая меня пальчиком.

И знаете что… Диван там действительно был. Врать не буду, у меня даже появились сомнения, а не напридумывал ли я лишнего? Может, девушка действительно просто хочет перепихнуться?

И как выкручиваться? Нет. Вопросов нет. В моём воспалённом сознании, Галка уже разложена по всем правилам. Но ничего не изменилось. Валькирии есть Валькирии и я не собираюсь делать им подлянку. Тем более, что есть одна особенная, очаровательно рыжая Валькирия, которая может и не допустить до комиссарского тела, при таком раскладе.

А что лучше? Быстрый перепихон сейчас или много-много вдумчивого секса потом? Пока будем ждать транспорта на Эдем… Моё либидо голосует за последнее. Так что придётся расстроить девушку. Не видать ей могучего старшинского организма. Или правильней сказать органа?

Лёжа на диване, Галка манит меня пальчиком правой руки, левой оглаживая свои прелестные грудки, просто звенящие от напряжения на холодке. Держись, боец, ты сможешь! И только я собирался сказать ей о том, что не могу, что она очень красивая и прочую чушь, как Галка вскочив, воскликнула:

— Секундочку, сейчас сумку вместо подушки кину, она у меня мягкая. Должна быть где-то тут, а вон она!

Да действительно. Вещи пассажиров лежат на ближайшем стеллаже, видимо, чтоб не бегать далеко, когда мы будем выгружаться.

Галка, бросает на диван свою спортивную сумку и падает на неё спиной:

— Ну ты долго стоять там будешь? — подмигивает. — Снимай штаны, — облизывает губы.

Чувство опасности, с сосредоточенным видом отходит подальше и с разбега пинает меня в копчик, дескать, почувствуй пятой точкой тревогу!

Судорожно пытаюсь сообразить, что же это меня так напрягло? При этом очень медленно расстёгиваю ремень, чтоб Галка ничего не заподозрила. И тут меня озаряет. Сумка! Сумка, мать её, через колено и ремнём по попе. Где эта коварная девица держит своё оружие? А? Да в сумке же? И прошу заметить с расстёгнутой на треть молнией.

Всё просто, как кирзовый сапог — подошва и всё остальное. Беспроигрышный вариант против возбуждённого мужика. И неважно когда это произойдёт, и в какой мы позе будем. Стоит закрыть глаза и прибалдеть, как остро отточенная сталь воткнётся в мой организм. А мне оно надо? Нет, конечно.

И что делать? Надо ведь убедиться, что она желает меня убить. Предупреждён значит, вооружён. Так может, сделать вид что поддался? Вон как она завлекательно губки то облизывает. А когда попытается выхватить нож или ствол, то просто забрать и всё!

Плохая мысль. Кто даст гарантию, что пока буду забирать, она мне ничего не откусит? Никто? Вот и я так думаю. И как определить, есть ли у неё оружие? Тут мой супер нюх не поможет, не у неё одной железо в сумке. И что делать?

Ладно. Если что поржём вместе. И в качестве компенсации всё-таки придётся её трахнуть. Ага. Нашёл себе оправдание! Как тебе не стыдно, боец!? Нет бесполезно. Ну не стыдно мне, не стыдно. Одно поддаться на соблазнение, а другое компенсировать свой косяк. Вот так, если что, Белке и скажу.

Ну что успокоил свою совесть? Можно и к делу приступать:

— А ты красивая, — ме-е-едленно тяну ремень из петель на штанах, стоя в двух метрах от девушки.

— Что-то не заметно, — призывно покачивает грудью. — Совсем не спешишь, — смеётся.

— Да ты очень красивая, — киваю, — жаль, что предательница, — состряпал грустную мордаху.

— Что? — хлопает глазами и пытается прикрыть грудь рукой. Одной! А вторую опускает на сумку, как раз туда, где приоткрытая молния.

Но это не доказательство, она солдат, а значит именно так и должна реагировать. Хотя если бы попыталась прикрыться обеими руками, я бы засомневался в своих выводах.

— Ифрит мёртв, — кривлю губы, — так на кого ты работаешь?

— Ты чего белены объелся? — подаётся вперёд, чтоб иметь возможность вскочить на ноги, рука как бы случайно уже в сумке. Если повернёт запястье, чтоб выстрелить, не вынимая руки, придётся действовать.

— Просто скажи, в чём цель? — цыкаю зубом. — Отомстить за Ифрита? Захватить корабль? Или взорвать его? — подхожу вплотную, давая возможность ударить меня ножом. Ибо это именно он у неё в руке, судя по положению видимой части кисти.

И Галка не разочаровала, резкий удар в бок, который должен был оборвать мою жизнь. Но увы. Там где она училась бить ножом, не было капитана Рогожина. А у меня был.

— Скотина, — шипит, баюкая вывихнутую правую кисть. — Мразь.

— Мажор, приятно познакомиться, — щёлкаю пальцами, — колись давай, чего удумали?

— Ладно, — кривит губы, — но сначала скажи, почему на тебя не подействовал приворот?

— Иммунитет.

— Врёшь! — шипит.

— Вру, — соглашаюсь. — И так, что вы задумали?

И тут она совершила ошибку — попыталась пнуть меня в пах. Ответ был жёстким. Ногу ломать не стал, ей ещё на выход топать. Но по зубам врезал знатно.

— Сволочь, — сплёвывает кровь, — только женщин бить и можешь…

— Ага, — киваю, — а ещё Ифрита завалил. Если он и был бабой, то весьма страшненькой.

— Да ты даже мизинца его не стоишь, — пытается вскочить, но получает удар в солнечное сплетение.

— Вот зачем, так поступаешь? — присаживаюсь на корточки возле скорчившейся от боли, на холодном полу, девушки.

— Думал наверно, что неотразимый красавчик, — с трудом выдавливает из себя слова, — да ты просто ближе всех к нам сидел. Это потом я узнала, кто ты… А эти сучки фанатичные, повелись и открыли люк. Как же я вас всех ненавижу, — начинает подвывать. — Ты подлец, убивший великого человека.

И вот тут наконец-то чувствую эмоции. О да! Она меня ненавидит.

— Что ты сделал? Прикрылся заложником, а потом застрелил учителя? Да? Ненавижу! Ты подлец. Подлец…

— Ну почти так, — хмыкаю, — Ифрит прикрылся заложником, а потом выстрелил в меня.

— Врёшь, ты всё врёшь, ничего не скажу тебе! Ни слова! Сдохни, тварь!

А сама всё время поглядывает куда-то вдоль стеллажей. Кажется, ждёт кого-то?

— Если ты напарника ждёшь, то зря, — развожу руками. — Уверен, он уже кровью харкает, рассказывая, как ты его подставила и коварно обманула.

— Врёшь!

— Я предупредил своих парней, что вы собираетесь захватить корабль.

— Ненавижу, — и, рванувшись, попыталась разбить себе голову об угол ближайшего стеллажа. Конечно, не получилось.

Фанатичка. Что с неё возьмёшь? Ладно, по крайней мере, понятно, что цель была не убить меня, а захватить корабль. Хотя нет, меня убить тоже собирались, но это был, так, приятный бонус. А цель корабль. И скорее всего у неё не один подельник, а несколько.

Даже с оружием, вдвоём против профессиональных военных, вооружённых пусть всего лишь ножами, шансов мало. Да и когда заговорил о подельнике, рванулась головой биться. Чтоб не узнал, что их больше?

На корабле пятнадцать человек пассажиров. Минус нас четверо и две подружки Галки, да она сама, остаётся восемь. Кто из них террористы? Все? Или трое-четверо? Надеюсь, Лаки и Листик не облажались.

Скрутив её же ремнём руки Галки, подталкиваю упирающуюся девушку в сторону люка. Говорят, норовистых кобылок подгоняют при помощи шпор. Скажу вам ответственно, если врезать по почкам, то можно обойтись и без них. Сама пошла.

Глава двадцать девятая

Проводив взглядом удаляющегося Мажора с девахой, Листик облегчённо вздохнул. Определённо с этой дамочкой что-то не так. Стоило ей объявиться, как в голову полезли всякие развратные мысли.

Хотя к чести молодого человека, в качестве партнёра он представлял себе не странную девицу, а свою жену. Время от времени поглядывая на неё и тоскливо вздыхая.

И на то были причины. Несмотря на то, что молодые люди сочетались законным браком, настоящей близости между ними так и не было. Вера любила его и понимала, что требуется мужчине, вот только удовлетворить эти потребности могла лишь частично. Стоило «космическому челноку» пойти на стыковку со «станцией», как тут же створки «стыковочного узла» сводила судорога… Таковы последствия тех страшных испытаний, выпавших на долю молодой девушки.

Злило ли это парня? Конечно, злило… И никакие психологи ничего не могли поделать. Единственный доктор, который мог помочь, это «время» и медсестра его «понимание». Так что Листик ждал и надеялся. Лаки вон два года, вообще без женской ласки обходился и ничего…

Антон, даже извинился перед ним, когда после брачной ночи опять ничего не вышло. Извинился за то, что вместе с парнями смеялся и подкалывал его, за верность жене. А теперь вот сам оказался в такой же ситуации. Почти такой же. Кое-что у Веры получалось…

Собственно, когда Галка только принялась соблазнять Мажора, Листик не удивился тому, что слегка возбудился и соответственно почувствовал дискомфорт в штанах. Бывает. Но чем дольше девка находилась рядом, тем сильнее становилось напряжение. И это было странно. Ибо успокоиться он никак не мог. Хотя и пытался. И это жутко раздражало.

Когда же Егор сказал, что на него оказывается влияние, немного расслабился. Это не он не может справиться с организмом, а просто какое-то воздействие. Возможно химия какая-нибудь. Ничего переживёт. Стояк это не смертельно.

Главное присматривать за Мажором, чтоб глупостей не натворил. А того похоже вообще реально накрыло. Ну ещё бы, он то вплотную к этой чёртовой девке сидит, ещё и лапает. Наверняка его штырит куда сильнее.

Но вот интонации голоса друга слегка изменились и стало понятно, что он вновь себя контролирует. Всё-таки железная воля у командира. Непосвящённый человек, незнающий так хорошо Мажора, как Листик, никогда бы не заметил, что ситуация изменилась и уже не деваха с ним играет, а он с ней.

Вот и сейчас, глядя как молодые люди направляются в багажный отсек, Листик не сомневался, что Мажор справится. Главное же теперь не подвести его здесь — в салоне. К сожалению незаметно подать знак Лаки не возможно. Он почему-то сел подальше от всех, на первый ряд кресел. Наверное, хочет побыть один. Может, стоит пройти вперёд и сказать ему? А если упустит, что-то пока будет ходить? Или всё-таки сходить?

Какое-то время посомневавшись, Листик всё-таки решил предупредить друга. И наклонившись к ушку супруги, дёрнул за проводок наушника, освобождая слух.

— Солнышко, я отойду к Лаки на минутку. Если начнётся заварушка, падай на пол и прячься под кресло, насколько это возможно.

Судорожно сглотнув, девушка обернувшись посмотрела в глаза своего мужчины, но вместо ожидаемого страха, на личике отразилась лишь вера в его силы. Чуть прикусив губку, Вера кивнула.

Ураган нежности пронёсся в душе парня, просто вымывая остатки воздействия той коварной девицы. Чуть подавшись вперёд, Листик поцеловал Веру и уже собрался вставать, как всё началось.

Тот самый парень, про которого говорил Мажор, встал и собрался идти в ту же сторону куда ушли Галка и Мажор. Ничего странного в подобном нет. Ведь там находится туалет. И не будь Листик предупреждён, он бы нисколько не обеспокоился подобным.

Но тут парня с погонами лейтенанта дёрнул за рукав его сосед, тот недовольно повернулся к нему и, состроив злую гримасу, решительно вырвал руку.

Кажется, соседи о чём-то беззвучно спорят, одними жестами. Так как Листик был уверен, что услышал бы разговор на таком расстоянии. Ну кроме шёпота в самое ухо, конечно.

Со второго кресла поднялся такой же, как и первый, высокий и крепкий мужчина, только в звании капитана. И они оба направились в сторону туалета.

Быстро вскочив на ноги, перед самым носом у парочки, Листик со смущённой улыбкой выдал:

— Пардон, но мне прям сильно надо, — и пока мужчины хлопали глазами, пытаясь понять, что это было, развернулся и рванул вперёд них.

Вроде как так пописать приспичило, что аж плевать на субординацию. Хотя при чём тут субординация, если на нём нет погон? И вообще, вроде как не на службе ещё… Да пофиг, отвалите все, Листик писать хочет…

Заскочив за двойную шторку, сместился в сторону туалета, чтоб находившиеся сзади, могли увидеть это в щель между кусками ткани. Открыв дверь, врубил отвод глаз и, захлопнув её, чтоб было слышно тем, кто идёт сзади. Дескать нет меня, занят я.

А сам в это время, метнулся вперёд, встав за стенку какого-то металлического шкафа, где присутствовала совсем небольшая тень. Ведь, как известно, это помогает усилить отвод глаз. Ещё и присел, для надёжности. Незачем лишний раз попадать в поле зрения.

«Забавно будет, если они на самом деле в туалет собрались. Вот они офигеют стоять возле пустого сортира», — хихикнул про себя Листик.

— И куда ты торопишься? — капитан снова хватает лейтенанта за рукав. — Дай ей время.

— Тс-с-с, — молодой прижимает палец к губам, кивая на дверку, где якобы сидит Листик.

— Там отличная звукоизоляция, — качает головой тот, что постарше. — Ладно, пошли быстрей, а то кто знает насколько он там засел.

Мужчины пройдя мимо Листика, отправились дальше по проходу, свернув за угол, так и не заметив, что их на самом деле не двое, а трое.

— Ну что ты торопишься, — стоя перед приоткрытым люком, до которого пришлось добираться, по узким техническим переходам, вновь возмутился капитан, — дай Галке сделать работу.

— А если ей нужна помощь? Ты же видел, какой он здоровый, — отвечает лейтенант.

— Да брось ты, что с ней может случится? Максимум он её хорошенько трахнет. Уверен, что она будет только рада, — хохотнул капитан.

— Она не такая? — схватив старшего товарища за грудки, молодой толкнул его к стене и злобно прошипел сквозь зубы: — Не смей о ней так говорить… Кха-кха… — получив мощный удар в печень, парень скрючился, и тут же схлопотав удар по ушам, упал на пол.

— На… На… На… — несколько ударов берцами по упавшему оппоненту и капитан, сплюнув, скомандовал: — Встал, мля. Я сказал, встал!

Лейтенант, покачиваясь поднялся на ноги, бросая злобные взгляды на старшего офицера. А тот хрустнув шеей процедил сквозь зубы:

— Мне плевать, что у тебя любовь… Она сама вызвалась соблазнить кого-нибудь, чтоб попасть в грузовой отсек. И мне плевать, убьёт она парня сразу или сперва, будет ему сосать. Но если ты, ублюдок, ещё раз посмеешь на меня кинуться я тебя покалечу. Ты понял? Я спросил, ты понял? — резкая пощёчина.

— Да, — вжав голову в плечи, прошептал молодой.

— Не слышу, — приставив ладонь к уху, капитан приближает её к парню. — Громче.

— Так точно, товарищ капитан, — злобно, но достаточно громко, произносит лейтенант.

— То-то же, — капитан покровительственно хлопает по плечу парня, — ты в армии, сынок. Это тебе даже твой дядя, на которого ты, видимо, надеешься, подтвердит. Ладно, пошли, обломаем твоей сучке случку, — радостно ржёт от своего каламбура. И наклонившись к люку, тянет его вверх.

— Что и всё? — сзади раздаётся незнакомый ехидный голос. — Пацанчик, у тебя же есть нож, пырнул бы и всех делов.

— Ты кто такой? — мужчины ещё недавно дравшиеся друг с другом, вынув ножи дружно повернулись.

— Да это же тот тип, который в сортир вперёд нас бежал, — хмыкнул лейтенант. — И он, кажется, дружок того, который внизу.

Глаза яростно вспыхнули, увидев человека, который является другом негодяя, который сейчас… Нет-нет, даже в мыслях он не мог произнести это… Конечно же, Галка просто убила того парня и сейчас уже подходит к лестнице, чтоб выбраться наверх…

— Да не парься, — Листик легкомысленно отмахивается, — уверен, что капитан прав. Моему другу никто отказать не может, так что наверняка она сперва трахнется с ним и только потом попытается убить.

— Ах ты, — лейтенант пытается броситься на безоружного противника, находящегося всего в двух метрах от него. Кинуться и растерзать, за такие слова.

— Стоять, — капитан крепко хватает парня за плечо. И глядя в глаза здоровяку напротив себя, цедит сквозь зубы: — Он просто хочет разозлить тебя.

— Вот ещё, — усмехается Листик. — У меня проблемы поважней есть.

— Это точно, — покачивая нож в руке, улыбается капитан.

— Думаю, убить вас или всё-таки просто вырубить. Пока мой друг трахает вашу подружку…

— Сдохни, — лейтенант бросается вперёд, пытаясь вонзить нож в живот, этого здорового и, наверняка, неповоротливого мерзавца.

Листик как будто лениво, поворачивает корпус, правой рукой перехватывая руку с ножом, тянет её вперёд используя инерцию противника, а левой ухватив его за затылок помогает встретиться лбом со стенкой.

— Нервный какой, — кинув мимолётный взгляд на валяющегося у его ног, с залитым кровью лицом, парня. — Лечить не пробовали?

— И чего тебе не сиделось в сортире, а? — покачав головой, капитан молниеносно переместился к противнику, атакуя с двух направлений.

Ногой в колено и ножом в горло. Расчёт был прост, противник весьма серьёзен и наверняка среагирует на холодную сталь, но пропустит нижнюю атаку. А уж с повреждённым коленом у него нет шансов. И Листик не подвёл ожиданий! Уклонившись от удара в горло, он пропустил удар в колено… Мимо себя. Оставалось только подхватить атакующую ногу своей и поднять её повыше. Повыше головы.

Так что капитан со всей дури брякнулся на спину, заодно приложившись затылком, но ножа не выпустил. Зря. Тогда, возможно, Листик не стал бы опускать свою ногу на сомкнутые вокруг рукояти пальцы.

— Поломали мишке лапу, — было последним, что услышал чемпион своего полка по ножевому бою, перед тем, как потерять сознание.

Хмыкнув, Листик недолго думая стянул запястья поверженных противников их же ремнями, предварительно заведя руки за спину. Шустро обыскав, забрал ножи и закинув капитана себе на плечо, а лейтенанта ухватив за шиворот, отправился назад в салон. Стричь поляну, как и приказал Мажор. Ну не лезть же в грузовой отсек! Егор не маленький, раз сказал, что справится, значит, справится. А в салоне Вера, вдруг эти киллеры недоделанные не одни?

Вообще, казавшаяся неплохой идея, отволочь бандитов подальше от люка, на поверку оказалась так себе. Стоило добраться до туалета, как раздвинув шторы в проёме, появился ещё один персонаж. На этот раз старлей. Заметив странную композицию, «два офицера устали». Но не стал задавать вопросов, видимо разбитые физиономии «уставших» не вызывали сомнения в физическом на них воздействии. Поэтому заголосил на весь салон:

— Тревога! Нападение! — отступив на шаг в салон, выхватил нож и заняв героически-пафосную позу, грудь колесом, рука с оружием вытянута, как будто в ней шпага, выкрикнул, красуюсь перед двумя красотками рядом: — Быстро отпустил заложников и руки в гору.

— Так это они на меня напали, — хмыкнув, Листк протиснулся в салон через проём, что с тушкой на плече было не так и просто.

— Ничего, там разберутся, — многозначительно кивает и грозно гаркнул: — А ну бросил и на колени, скотина.

— Ну, лови, — Листик не считал себя относящимся ни крупнорогатому, не мелко блеющему поголовью скота, поэтому немного обиделся.

Совсем чуть-чуть… Да и где гарантия, что этот напыщенный индюк не дружок этих двух недоразумений, которые тыкали в него своими железками? Поэтому выполнил просьбу старлея, бросив капитана… в старлея. Тот даже булькнуть не успел, как был сметён сперва одной тушкой, а сверху и вторая приземлилась.

— Я же сказал… — прорычал Листик, но договорить ему не дали.

Две шальные девки, сидящие на последних сидениях, кинулись на него сзади. Папа всегда говорил ему, что бить женщин не хорошо. «Противник не женщина», — учил капитан Рогожин. Но метать девах через весь салон, показалось парню несколько излишним.

Во-первых, в отличие от дурного старлея девчонки не стали доставать ножи, а попытались его просто вырубить и повалить на пол. Так как одна бросилась на спину и попыталась взять его на удушающий, а вторая метнулась в ноги.

Во-вторых, раз не пытаются убить, а просто вырубить, скорее всего не бандитки, а свои. Так что, ту что метнулась в ноги он встретил коленом в лоб, крайне аккуратно, незачем портить красоту. А вторую… Ухватив за руки, развёл их в стороны и перетянув за них через свою голову, просто слегка надавил на шею, когда она оказалась на полу перед ним.

А вот с мужиками было не ясно. Пятеро вооружённых ножами военных, явно не новичков в драке. Это серьёзно. В том плане, что не понятно кто тут враг, а кто не очень.

— Лучше сдайся, парень, — седой майор, сидевший до этого, где-то посередине салона, выставил перед собой ладонь. — Ты же понимаешь, что нас больше. А тебе обязательно зачтётся, то, что сам сдался. Ты ведь пока никого не убил, значит, ничего непоправимого не произошло.

— Они собирались захватить судно, — Листик, кивает на валяющихся чуть впереди неудачливых террористов.

— Не говори ерунды, — качает головой, — я знаю обоих. Капитан служит под моим началом уже пять лет, а лейтенант племянник моего друга, его знаю всю жизнь. И могу за них поручиться. Так что не делай глупостей, сдавайся. Нас больше. Ты ведь понимаешь, что можешь пострадать в такой свалке? Тебе же ещё жить да жить. Вон у тебя какая красивая девушка, подумай о ней. Нас ведь шестеро против тебя одного.

— Пятеро, — лениво бросил Лаки, стоящий как раз позади всех, так как сидел на самом первом ряду кресел.

— Лаки, не убивай никого, тут не все враги, — Саня стоящий на противоположном конце салона, грустно вздохнув, спрятал свой нож. — Танцуем.

И завертелась свистопляска. Ибо разбираться кто тут прав, кто виноват, дело дохлое. Майора не убедить. А кто знает, может он, как раз один из этих? Вон и за капитана поручиться собрался и за лейтенанта. А то, что они что-то собирались сделать факт. Для Листика было достаточно того, что собирались убить Мажора. А ещё майор намекнул на Веру. Это плохо. Веру надо защитить.

Противники умели пользоваться ножами, этого у них не отнять. И будь у них возможность для манёвра, возможно у них и был шанс… Продержаться подольше. А так в узком проходе… Да по одному…

Лаки успел вырубить двоих, а Листик пнув по дороге старлея-позёра, чтоб не трепыхался, лишь одного из пятерых, как прозвучал злой голос:

— А ну прекратить!

Это противник до которого Листик не успел добраться, оттолкнув майора который перекрывал путь, метнулся к креслам и, выдернув оттуда Веру, приставил ей нож к горлу.

— Эй, старлей, ты что творишь, — майор выставив перед собой пустую руку, покачал головой, — отпусти девочку.

— Свяжи их, — бросает тот, не отпуская заложницу.

— Старлей, это приказ, — цедит сквозь зубы майор, — ты можешь случайно поранить её.

— Случайно, — смеётся человек, не понимая, что, по крайней мере, уже двое записали его в трупы. — Да я её грохну. Если ты не свяжешь этих ублюдков, не освободишь и не приведёшь в чувство Лёху и Андрея, я её просто зарежу.

— Что ты несёшь? — щурится майор.

— Заткнись! Ну, быстро! — рычит старлей, надавливая на лезвие. Вера тихонько пискнула, поднимаясь на цыпочки, чтоб ослабить давление. — Я считаю до трёх, и перережу этой сучке горло. Ну, вы слышали, твари, руки вперёд, а ты майор, давай вяжи их.

— Это я считаю до трёх, — цедит сквозь зубы Листик, — не отпустишь, я тебе позвоночник сломаю.

— Ну, давай рискни, — оборачиваясь к парню злобно щерит зубы противник. — Раз… — кожа на тонкой шейке натягивается, под давлением остро отточенной стали.

И тут перед глазами Листика всё поплыло, цвета изменила тональность, а воздух стал, как будто, плотнее. Ещё один Коршун перешёл на новый уровень…

В руку державшую нож, приставленный к горлу девушки, воткнулось лезвие перебившее кости и сухожилия предплечья. Подарок Локи не подвёл, легко пронзив плоть. Пальцы разжались.

«Получилось», — мелькнула шальная мысль в голове Листика.

А это что? Из плечевого сустава, торчит ещё одно лезвие. Ибо по счёту «раз» не только Листик метнулся к Вере, но и Лаки, который уже давно научился ускоряться. Так что даже если бы Листик не успел, если бы его душевного напряжения не хватило, то успел бы его друг. Ибо когда сустав разделён сталью, горло не перережешь.

— Делай, — чуть кивнув, Лаки задвинул Веру между сидениями. А обозлённый Листик, уже вывалившийся в обычное время, подхватив старлея, поднял его вверх и резко опустил на сидения, целясь поясницей на спинку кресла.

— Зачем? — майор удивлённо смотрит на потерявшего сознание, от боли в сломанной спине парня.

— Я обещал, — зло сплюнул Листик. — И я сказал правду, про твоих дружков. И ещё скажу. Брось нож майор, а то руку сломаю. Тебе я тоже не доверяю.

— Парень, у вас будут проблемы.

— Ну, руку так руку, — Листик делает шаг вперёд.

— Не стоит, — качает головой майор, бросая нож. — Но учти наше начальство не пойдёт на переговоры с террористами.

— Плевать, — Лаки, кивнув Листику, передаёт всхлипывающую Веру мужу. — Пойду, свяжу, — и, подойдя к майору, поинтересовался: — Пластиковые ремешки есть? Или предпочитаете ремнём?

А Вера обхватив руками, мужа тихонько всхлипнув спросила:

— Ты сломал ему позвоночник?

— Он угрожал тебе, — пытается оправдаться Листик.

— Это хорошо, — потёршись щекой о грудь мужа, девушка облегчённо вздохнула.

Майор попытался ещё что-то сказать, но быстро замолчал, после того, как Лаки пригрозил сделать ему кляп… Из носков…

Глава тридцатая

Вы когда-нибудь пробовали подняться по вертикальной лестнице вдвоём, при этом один из двоих ещё и связан, и упорно брыкается? Нет? И не пробуйте, неблагодарное это занятие, точно вам говорю. А учитывая, что наверху ещё и люк…

И что делать? Первой Галку не отправишь. Во-первых, обязательно попытается засветить в морду лица ногой, а во-вторых, что ей помешает захлопнуть люк перед моим носом? А ничего. Поэтому лезу первым. Выбравшись, как нормальный парень собираюсь подать руку девушке, чтоб помочь забраться.

Ага… Три раза. Галка уже рванула в бега, пришлось быстро спускаться и идти ловить. Вот серьёзно, куда она собиралась от меня свалить? Космический челнок не подводная лодка, но и на нём форточку для побега не откроешь.

Думаю, решила добежать до вещей и найти там ствол. Не добежала. Резко ускорившись, нагнал уже за первым же поворотом и подсёк ноги. И кто потом поверит, что это не я ей лицо разбил, а она упала? Лежит, стонет. Из носа бежит кровь, титьки ободраны. А чего? На ней всего лишь майка, которую я на неё всё-таки напялил, перед тем как связать.

По уму то, надо было полуголой оставить, чтоб прониклась. Так сказать психологическое давление. Но есть маленький нюанс. Мне ещё в салоне разбираться, кто там у неё подельник. И не самый лучший вариант, припереться туда с полуголой девицей.

— Ну и куда ты рванула? — присев на корточки, достаю нож и отрезаю от низа её майки кусок ткани, оголяя живот. — Утрись.

Прикладывает тряпку к носу, злобно зыркая глазами. Вот ведь неугомонная. А у меня там парни в салоне одни остались. И если честно, даже не представляю, что там может сейчас твориться. В последнее время даже Лаки чудить начал, что уж говорить про Листика. Взорвать чего, это он мастер. А вот урегулировать ситуацию… как бы не взорвал чего! Нет-нет. Ну его! Надо быстрее возвращаться, не хорошие у меня предчувствия…

— Послушай, Галка, давай договоримся. Сейчас идём к лестнице и тихо-мирно вылезаем наверх.

— Как скажешь, — сверкает взглядом.

— Так и скажу, ещё раз попробуешь убежать. Я тебе пальцы на ногах сломаю, бегай потом сколько хочешь, — и добро так улыбаюсь.

— Да поняла я, — нагло врёт глядя в глаза.

— Вставай, — выпрямляюсь. Девушка поднимается вслед за мной и тут же складывается пополам, от сильного удара в живот. Ухватив за волосы, тяну вверх, силком распрямляя, и шиплю в лицо: — Ты, кажется, всё ещё не поняла, с кем связалась…

— Я не убегу, — на глазах выступают слёзы боли. — Отпусти, полезу я, полезу, — кажется, прониклась.

Так что на этот раз забрались по лестнице без особых проблем. Прикрыв люк, направились в салон. Вот ведь тоже вопрос, а что сейчас делать, если там все сидят и в ус не дуют. И тут мы такие… Мне же никто не поверит, что она меня пыталась зарезать.

У меня стойкое ощущение, что Галка тоже сообразила, что её единственная надежда это попасть в салон. А то, от такого как я, можно всего ожидать, поломаю пальцы и кому легче? А там подельники её ждут.

Вон как торопится, даже подгонять не надо. И чего сразу ерепенилась? Глядишь бы и лицо целое осталось. Хотя, может, она на разбитое лицо и надеется? А, может, вообще всё специально затеяла, чтоб упасть и разбить нос.

Хм… Логично. Руки то у неё впереди связаны. Должна была на них упасть, а не носом. Верняк, сейчас заскочит в салон и начнёт орать, что я на неё напал и изнасиловал. А там куча народу и все её знакомые. Слезу пустит, и все мужики похватаются за ножи, и на меня. Плюс две девки. И что делать?

А хрен им всем в глотку. Повырубать всех, а потом разбираться. Листик и так должен без звука сидеть, так что подключится, а Лаки, если что, свисну. Хотя он и сам должен заметить прыжки по салону. Если не спит, конечно.

Вот как в воду глядел. Стоило пройти шторку перед салоном, как Галка заголосила:

— Он меня изнасиловал! Ой… А чего это?

Чего-чего… Листик за главного остался. Говорю же, счастье, что челнок не взорвал, а то топали бы до Луны пешком. Я же говорил уже, что мы на Луну летим? Нет? Хм… Ну вот сейчас говорю.

А картина была, что надо. Все присутствующие, кроме моих ребят и Веры, связаны пластиковыми ремешками и прикручены заодно к креслам. Ага. А вон один на полу лежит, и плечо туго перебинтовано, походу не повезло парняге. Либо слишком крут оказался и парни его по жести уложили.

— Да уж, — подталкиваю обалдевшую Галку вперёд: — Ничего не меняется в этой жизни, командир за порог, и тут же кругом кровь и разбитые морды. И только два Коршуна ни в чём не виноваты.

— Коршуны? Вы что хотите сказать, что вы те самые Коршуны? — седой майор удивлённо пялится на меня.

— Так точно, — киваю, — вот террористку поймал. Коварная, сил нет.

— Да как так можно было облажаться-то? — справа от меня, какой-то капитан принялся биться затылком по мягкому креслу.

— Ты бы это, — щёлкаю пальцами, — об стенку головой бился. Говорят так больнее.

— Ненавижу, — злобно пялится на меня.

— Ты аккуратней, а то изжога начнётся, — ухмыляясь, толкаю Галку на свободное кресло. — А с этим что? — киваю на лежащего на полу, перебинтованного мужика.

— У него спина сломана, — цедит майор. — И вы за это ответите.

— Да уж, парни, — с иронией смотрю, то на Листика задумчиво гладящего по голове прижавшуюся к нему Веру, то на Лаки с ироничной улыбкой вертящего в руке нож, и развалившегося в кресле рядом с майором, — хорошо этого Джинн не видит. Совсем бандиты нас не боятся, зубы вон скалят.

— Кто бандиты? — майор пытается вскочить, но падает обратно. Пластиковый ремешок, которым его пристегнули к креслу, просто так не порвёшь. — Это вы бандиты.

— Не скажите, — цокаю языком. — На парней моих напали? Напали. А мы точно не бандиты и вообще хорошие парни. Значит, методом исключения, остаётесь только вы.

— Я майор Центрального штаба Лунной Базы! — гордо вскидывает голову офицер.

— Рад за вас. Значит, поможете разобраться, кто из присутствующих бандиты? — и тут же выставив руку, прерываю его попытку что-то сказать. — На нас пальцем не тычьте, я точно хороший. Дерево вон в школе как-то посадил. Правда, оно потом засохло, — хмыкаю.

— Вы ненормальный, — цедит сквозь зубы майор. — Да старлей слегка переборщил когда девочку в заложницы взял, — кивает на Веру, — но я уверен, что он просто брал на испуг.

— В заложницы? — прервав его, смотрю на Веру. — Подруга, ты в порядке? — слегка касаюсь её плеча.

— Да, — едва улыбнувшись, кивает. — Он меня не порезал, Антон и Саша меня спасли.

— Не порезал! — зло смотрю на майора. — Это называется, слегка переборщил? — приближаю лицо вплотную к майору. — Скажите спасибо, что вы все не трупы.

— Да целая у него спина, — вздыхает Листик. — Я психанул, конечно… Но не настолько же… тем более, до трёх он не досчитал. И не понятно, бандит или дурак. Нет, если бы Веру порезал, точно бы сломал, а так через недельку уже ползать начнёт.

— Но медленно, — хохотнул Лаки, радостно хлопнув себя по бедру.

— Правду про вас говорят, психи вы, — качает головой седовласый офицер.

И мне его даже немного жаль. Штабной офицер, летал, наверное, на какую-нибудь проверку. Из опасностей, разве что премию не дадут. Никто не говорит, что он в своё время пороху не понюхал. Но когда это было? А тут мы… У нас и матёрые бандиты от страха писались…

— Не психи, а отморозки, — вежливо поправляю старшего по званию. — Но вопрос всё ещё открыт, кто у нас тут бандиты и чего они хотели? — закатывает глаза, показывая как я его задолбал. — Не желаете ли поприсутствовать на допросе, товарищ майор? Ах да, — радостно скалюсь, — вы же не можете уйти.

Ну, а что? Зря мы что ли, потом и кровь репутацию зарабатывали? Только прояви адекватность и всё… Тебя уже за нормального держат… Тьфу-тьфу-тьфу…

Но выбора всё равно нет. Мы с парнями уже так начудили, что, либо я докажу этому майору свою точку зрения. Либо даже подполковнику Васильеву, который ждёт нас на Луне, придётся очень постараться, чтоб нас отмазать.

Так что, беру в руки нож, надеваю личину отморозка и вперёд, подтверждать репутацию. А нет… Это же не личина… Это просто я!

Взяв у парней пару пластиковых ремешков, перерезал подаренным дедушкой ножом, ремень которым были скручены руки Галки. Один недостаток у такого способа связывания, ремень приходится выкидывать, ибо замучаешься снимать. Даже перерезать крепкую кожу не так просто, хотя мой нож справляется весьма неплохо.

Почувствовав свободу, девушка тут же попыталась ткнуть пальцами мне в глаза. Ну, кто бы сомневался. Смотри майор, я хороший парень, сломал два пальца на руке, не потому что измываюсь над женщиной, это всего лишь самозащита.

Спросите, зачем мне это было надо? Да всё просто. Начни я сейчас пытать Галку, тут же стану злодеем. Ибо это заложено где-то в подсознании. Женщину надо защищать. Даже я, давно перешагнувший эту невидимую грань, когда приходит понимание, что враг не имеет пола, испытываю дискомфорт.

А эти мужчины воспримут меня как врага, сразу же. Она-то их знакомая — девчонка которая служит вместе с ними. А кто я? Не знакомый человек, который их тут всех отпинал и связал. Не сам понятное дело, но в армии за всё отвечает командир. Нет, рисковать нельзя. Если этот майор не замазан, то мне потребуется его поддержка и авторитет.

Но и играть в пай мальчика мне некогда, поэтому перехватив руку возле самого лица, сломал указательный и средние пальцы, которыми мне и собиралась ткнуть Галка.

Да! Вот! Молоденький лейтенантик, дёрнулся вперёд, остановленный пластиком, которым привязан к креслу. И ненависть. Да! Так вот ты каков, воздыхатель Галкин. Смотри, смотри как ей больно, проникнись, поверь, что будет только хуже.

Галка же не подкачала — стонала и подвывала. Но больше не кричала о том, что я мерзавец и убил Ифрита. Да, это было бы слишком просто...

Привязав руки девахи к подлокотникам, обернулся с грустным выражением на лице, к сидящему в этом же ряду, только через проход майору:

— Вот видите, опять убить пытается.

— Вы же её связали и… — на мгновение сбивается.

— Что и? — усмехаюсь. — Или думаете, я её действительно изнасиловал? А давайте у её подружек спросим, зачем она попросила открыть люк? Мне почему-то, кажется, это не совсем разрешено. Эй, красотки, — смотрю на одну из девиц, которая с задумчивым видом выглядывает из-за кресла, — что молчим? Зачем подружка в багажное рвалась? Громче, — деваха отвечает, всё тот же бред про то, что Галка хотела насолить Валькириям.

Вот интересно, а если бы это был не я, что бы она им наплела? Ведь так понимаю, на моём месте мог оказаться любой.

— А эти вон, не знали, кто ты, — подаёт голос Листик, — тыкая пальцем на того самого лейтенантика, хахаля Галки, и капитана, которому я посоветовал биться об стену. — Так что повезло кому-то, что не его Галка совращала.

— Хм… — тру подбородок, — вопрос века, Галка, а не скажешь, зачем вам был нужен кто-то левый, а не один из твоих подельников? — присаживаюсь на корточки, чтоб оказаться на одном уровне с глазами девушки. — Зачем такие трудности?

— А действительно? — Лаки перестаёт крутить нож. — Хороший вопрос. Может, надо было кого-то обязательно убить?

— Ну что? Не скажешь? — обращаюсь к Галке, но та лишь плюёт мне в лицо.

— Тьфу ты, — вытираюсь рукавом, — где тебя манерам учили? — без особого замаха бью тыльной стороной ладони по лицу девушки. Нельзя подобное оставлять без последствий. — Не знаю, ты бы хоть всплакнула что ли? А то вон уже и подружки твои хмурятся, кажется, начинают понимать, кто ты на самом деле.

Краем глаза замечаю, что выглядывающая из-за кресла деваха, оборачивается на свою подругу, видимо проверяет хмурится или нет. Да, я коварный.

— Значит, не скажешь? — выпрямляюсь. — Парни, есть подозрения, кто бандиты?

— Вон в тех двух уверен, — опять тычет пальцем Листик, всё на тех же капитана и лейтенанта. — Возле люка повязал, не исключено, кстати, что и дядя молодого запачкан.

— Что ты несёшь? — пытается вскочить майор. — Да я тебя…

— Я вас ударю сейчас, — смотрю в гневные глаза офицера.

— Под трибунал пойдёшь! — рычит.

— Правда? — усмехаюсь. — То есть пока я ещё ничего такого не сделал?

Майор замолкает, злобно сверкая взглядом. Видимо поняв, что ляпнул очевидную глупость.

— Продолжай, — командую Листику.

— Они болтали про то, что Галка тебя должна убить и собирались подстраховать её, — пожимает плечами.

— Ясно, — рассматриваю этих двух архаровцев. — Ещё кто-то?

— Тот, что на полу, — тычок пальцем в сторону перевязанного, — по крайней мере, если эти двое Лёха и Андрей. Именно их он требовал освободить.

— Хм… — майор как то странно дёрнулся и попытался выглянуть за сидение, назад. Кажется, Листик прав.

— Ну и возможно, вон тот старлей, когда меня увидел, даже не поздоровался, а сразу тревогу поднял. Но тут два варианта, либо дурак, либо вмести с этими, — крутит кистью с растопыренными пальцами Листик. — Вроде всё.

— Лаки? — смотрю на друга.

— А что Лаки? — удивляется тот. — Ну, за того, что валяется, подтверждаю, остальное без понятия.

Делаю пару шагов и, приблизившись к сладкой парочке, в которой у меня стопроцентная уверенность, с очень доброй улыбкой спрашиваю у летёхи:

— Ну что, кто ты? Лёха или Андрей?

— Да пошёл ты! — пытается плюнуть и тут же получает кулаком в зубы.

— Вот чего такой грубый? — грустным голосом интересуюсь. И, отойдя от него, перехожу к креслам с девчонками: — Девушки, надеюсь, вы не только красивые, но и адекватные?

Девчонки, переглядываются, но плеваться не спешат. Та, что поближе, та самая любопытная, которая подслушивала когда подходила к нам с Галкой, слегка улыбнувшись, спросила:

— А вы действительно тот самый Мажор?

— Судя по всему да, — на губах появляется дурашливая улыбка. Ну, ничего не могу с собой поделать, красивые заразы. — Уверен, что вы слышали обо мне много хорошего.

— Например, то, как вы пытали, Лиду Спирину, — откликается вторая.

— И будто заставили её… ну это… — с большими глазами добавляет первая, явно не решаясь произнести вслух.

Хм… А ведь это они удачно вспомнили. Вон как все зашевелились прислушиваясь. И зачем так стараться? Я же могу и громко сказать:

— Жрать сырую печень? — ощериваюсь в оскале. — Было дело, говорить не хотела, — и резко меняю тему: — Однако я всего лишь хотел спросить, как зовут вон того лейтенантика? Алексеем? Благодарю, красавицы.

Пока срезал ремешки с рук лейтенанта, он попытался меня ударить. Ничему жизнь его не учит. Вот считай на ровном месте, два раза уже успел по морде получить. Но каждый выбирает свою судьбу сам.

Бросив его на пол, прикручиваю руки чуть дальше кресла майора, так чтоб мог видеть Галку. Затем присев на корточки, чуть в стороне, так чтоб не мешать ему, любоваться на распухший после падения нос девушки, который сейчас работает на меня, поинтересовался:

— Ты ведь тоже про Коршунов слышал? Я смотрю вы тут все в курсе. Слыхали, парни, мы прям звёзды, — и с максимально добрым выражением лица, жалуюсь ему: — Ведь наверняка же всяких небылиц про меня насочиняли, особенно твари на вроде тебя.

Морщится, но молчит, пожирая глазами Галку. А я тем временем продолжаю давить на психику:

— Нравится тёлочка? А чего тогда трахаться отпустил? Я бы такую сам жарил, а ты под других мужиков подкладываешь. Или тебе это нравится, когда твою тёлку трахают?

Ага, есть реакция! Галка стиснув зубы крутит головой из стороны в сторону. Дескать, не виноватая она. А парень дёрнулся вперёд, чтоб укусить меня. На что закономерно получил по морде.

— Ты всё врёшь! — сплёвывает кровь.

Вот странный человек. А где я соврал то? Я что сказал, что трахнул Галку? Вот где логика, а? Однако, всё как учил ныне подполковник Васильев и капитан Рогожин. Человек сам обнажит свои страхи. Ему надо только немного помочь.

— Чего это я вру? — пожимаю плечами. — Я всего лишь задаю вопросы. Нравится ли тебе, когда твою бабу ставят на колени и дают на клык? Наверное, кончаешь от одной мысли, как она сосёт причмокивая. А? Эй, Галка, а ты ему потом всё пересказываешь? А? Не хочешь рассказать, как текла, пока я тебя в креслице мацал, или чем мы на диванчике в багажном занимались.

— Он всё врёт! — не выдержав такого, Галка, крутя головой заозиралась вокруг. — Не верьте ему, он всё врёт! Лёша, не верь.

Ага! Пошла жара!!! Мальчонка-то, аж извиваться весь начал, ножками дрыгать, зубками клацать. Вот где вы подполковник Васильев, чтоб поставить мне пятёрку в зачётку? Прости Джинн, но сегодня я пользуюсь не твоими уроками экспресс допроса, а наукой нашего особиста. Где бы ты ни был, ты можешь мной гордиться. Ибо базу преподавал нам всё же ты, Васильев лишь отшлифовал таланты.

Подойдя к Галке, двумя быстрыми движениями, которые, пожалуй, способен заметить только Лаки, перерезаю бретельки на майке и медленно оттянув на её груди ткань, в районе декольте, вспарываю одёжку. Оставив деваху полуобнажённой и разжав силком зубы, запихиваю ей тряпку в рот.

Видите все, я всего лишь сделал кляп из подручных средств. Я же хороший парень. Меня просто вынудили обстоятельства. Эх… Не будь тут посторонних, тех, кого нельзя настраивать против себя… Я бы мог просто устроить лейтенанту местный филиал Ада. Немного боли… ладно, много боли, и он бы запел.

Но понять такое сможет только тот, кто прошёл суровую школу военного спецназа. Тот, для кого скорость добычи информации, важнее всяких моральных терзаний. Не думаю, что здесь есть такие. Вон и Листик прижимает голову Веры к себе, не позволяя ей смотреть, и правильно делает. Надеюсь, после сегодняшнего она не станет меня бояться… А представляете её реакцию, если бы я тут пыточную на выезде устроил?

Спросите, а как же то, что я собирался поддерживать репутацию отморозка? Не волнуйтесь, сейчас будет. Но надо разогреть клиента. Вон он уже так ненавистью ко мне пышет, что аж приятно. Ничего парниша, это только начало.

Присев в кресло возле Галки, по-доброму улыбаюсь летёхе:

— А ты знаешь, Лёша, а ничего не было. Да-да, — киваю, — не трахал я твою тёлочку, — провожу ножом по её обнажённой груди. — Не хватало ещё заразу какую, подхватить от неё. Как представлю, сколько народу её трахало. Так противно сразу становится. А тебе не противно?

— Она не такая, ты всё врёшь, — скулит парнишка.

Да, процесс пошёл, ты уже начал говорить. А мычащая что-то Галка, только помогает в этом.

— Хм… — чешу затылок ножом, — а может ты и прав. Может, она просто для дела это делает, только когда прикажут?

— Нет, нет, — мотает башкой, — ненавижу тебя!

— Это правильно, — киваю, — а кто приказал ей со мной трахнуться? Капитан? А может, он сам её пялит? Как думаешь? Ах нет, — изображаю на лице озарение, — она ему не дала. Ну, точно же! Ты же сам говоришь она не такая. Отказала, он обозлился и решил её подложить под меня. Ведь так? Или… — изображаю на лице задумчивость.

— Да-да, он это, сука, да. Тварь! Я знал, что он к ней клеился.

— А ну заткнись, — выкрикивает с места капитан.

— Лаки! — киваю на крикуна. — Что за шум в классе?

Сашка с ироничной улыбкой, направился к капитану:

— Перед тем, как что-то сказать надо руку поднимать, — и выписал подошвой берца, по всей поверхности лица. Капитан, тут же всё осознал. И больше не прерывал. Трудно это делать в бессознанке.

— И так, нас не вовремя прервали, — делаю умное лицо, — что ещё приказал капитан?

— Да пошёл ты, — сплёвывая очередную порцию крови, откликнулся упёртый лейтенант.

Ну что же. Видит дедушка и бабушки, я этого не хотел…

— Тут как раз девочки вспоминали, как я одну упёртую дамочку разговорил, — нехорошо улыбаюсь и, ухватив Галку за сосок, оттянул его, приставив снизу нож. — Хочешь вкусняшку?

— Ты не сделаешь этого? — смотрит на меня большими глазами, летёха. — Майор!

— Что майор? — офицер качает головой. — Думаешь, он меня послушается?

— А ты не сомневайся, парень, — хмыкает Лаки, заметив мой сигнал, — он не только отрежет, но и тебя жрать заставит. Ты же помнишь классику жанра? — Лаки подойдя к лежащему на полу лейтенанту, сильно пинает того в бок. Парня тут же скрючивает от боли. А Лаки, разведя руками, продолжает: — Всегда есть плохой и хороший полицейский.

Ещё несколько жёстких ударов в разные части тела. Лейтенант скрючивается, пытаясь хоть как то прикрыться, но не в его положении это делать.

— Прекратите! — выкрикивает майор.

— Лаки, — останавливаю друга, — видишь, тебя старший офицер просит, — и тут же подаю сигнал к продолжению.

— Ну, раз, — удар, — старший, — точнёхонько в печень, — офицер просит, — и по почкам. — То тогда, конечно, — разводит руками. — Ах да, — берёт летёху рукой за подбородок, — насчёт доброго и плохого полицейского… Я добрый… А этот, — взмах рукой в мою сторону, — этот вообще отморозок. Кстати, у меня соль есть в сумке, думаю, так вкуснее будет. Принести? — и ухватив за голову избитого лейтенанта, поворачивает его ко мне.

А я вновь приближаю нож к соску:

— Ну так что, вкусняшку будешь?

— Сдохни, — хрипит парень, выплёскивая в мою сторону волну ненависти.

Тяну нож на себя, очень медленно и аккуратно. Ну, не собираюсь я ничего отрезать, поэтому нож слегка повёрнут под углом и даже не вспарывает кожу. Но Галка судорожно мычит, мотая башкой, я ей второй рукой болевую точку на ноге пережал.

— Стой, я всё скажу! — хрипит летёха.

Спёкся. Фух. Не поставит мне Васильев пятёрку, максимум на троечку сработал. Но радует одно, не пришлось Галке ничего отрезать. Что я зверь, какой что ли? Одно печень мёртвого человека, совсем другое вот так — девчонку молодую калечить. Ну не по душе мне такое.

Если бы не сработало, наверное, всё-таки, пришлось бы применять жёсткие методы. То, что Лаки делал, это так… Больше для антуражу. Так что всё равно бы спёкся испытуемый. Да и капитан там тоже есть, не лейтенантами едиными, как говорится… Но угроза сработала. Да и Лаки со своей классикой выручил. Прям оживать начал братишка, а то всё время смурной был. Вот уже и каламбурить начал.

А лейтенант Алексей, пел песни… Да такие, что майор бледнеть начал…

Глава тридцать первая

Но прежде чем выслушивать признания «раскаявшегося» в своих прегрешениях лейтенанта, поинтересовался, как всё-таки зовут майора. А то, как то майоркать не очень правильно. И так, седого офицера звали Харитон Устинович Иволгин. Серьёзно? Мне кажется, или у папы нашего майора было извращённое чувство юмора?

Приступив к допросу, удалось разобраться, кто тут наши, а кто «оборотни в погонах». Ими оказались, кроме Галки, лейтенанта и известного уже капитана, покалеченный и валяющийся на полу старлей, и тот придурок, что поднял тревогу. А ведь мог просто не родиться и не портить нормальным людям жизнь.

Заодно у меня появилась уверенность, что майор не при чём. А то скрёб червячок сомнений. По крайней мере, лейтенант так считал, что Иволгин не в деле. И хотя мой внутренний детектор лжи говорил, что парень не врёт и сдал всех, пришлось пошевелить бровями, делая вид, что не верю ему.

Получилось достаточно достоверно, так как он начал клясться, что это правда, сучить ногами и выть от боли. А как вы хотели? Не мог же я поверить просто так. Ну, нельзя светить умение видеть ложь, поэтому, пришлось импровизировать.

Посудите сами. К примеру, вы знаете, что ваш оппонент, всегда знает, когда вы лжёте. Станете ли вы ему врать, если за ложь, можно отхватить знатных звездюлей? Да вы просто начнёте подбирать правильные слова. А ведь известно, что сказанная ложь, порой может дать информации куда больше чем правда. Если ты точно знаешь, что это ложь.

И дело касается даже не этой ситуации, а вообще. Пойдут слухи. А мне оно надо? Вообще, моя цель не выведать всю информацию, а только подтвердить, что они преступники, а мы просто молодцы.

Хотя и информация лишней не будет, мало того, что самому интересно, так будет, что Васильеву показать, который ждёт нас на Луне. Точнее, дать послушать. С того момента, как лейтенант начал говорить, всё писалось на диктофон. Успел уже убедиться, что сей ценный девайс надо всегда иметь при себе.

— Так всё-таки зачем, вы хотели Мажора грохнуть? — поигрывая ножом, поинтересовался Лаки.

И вот тут то и прозвучало то, что заставило майора побледнеть. Обречённо взглянув, на бешено вращающую глазами Галку, в попытке заткнуть своего хахаля, лейтенант выдал:

— Носферату…

— Что Носферату? — вмешивается в допрос Иволгин.

— В подземном городе нашли спящего, древнего вампира…

— Ничего об этом не слышал, — пожав плечами, смотрит на меня майор.

— Да кто бы вам сказал, — усмехается разбитыми губами парень. — Вам никто не сказал и о том, что он здесь на корабле в багажном отсеке. В серебряном контейнере.

— Так вы его разбудить хотели? — седой мужчина, судорожно дёргает головой. — Придурки, он же нас всех бы сожрал.

— Вас всех, — злая ухмылка, проигравшего человека. — Мы хотели проделать отверстие и залить внутрь крови, чтоб он проснулся.

— Кретин! Какой же ты кретин, — майор пытается вскочить, но падает назад, остановленный пластиковыми ремешками.

— Вы же сами бы сдохли! — раздаётся голос одного из офицеров, не замаранных в преступлении, но молчавших до этого.

— Мы бы запёрлись в кабине пилотов, — очнувшийся капитан, сплёвывает кровь. — Челнок бы встал на разгрузку, пилоты вышли, а мы бы взорвали замок контейнера, и спрятались в кабине пилотов.

— Но зачем? — удивлённо чешу затылок.

— Я знаю зачем, — понурив голову, шепчет майор.

— Интересно, — киваю, — расскажите?

— Джонсон, — мотает башкой, и поясняет, оценив наши непонимающие взгляды. — Один из лидеров Ренегатов. У него через месяц суд, ждёт, когда прибудет транспортный корабль, для отправки в Китеж.

— Не суд, а казнь! — возмущается лейтенант. — Вы его давно приговорили!

— Он это заслужил, — цедит сквозь зубы старший офицер. — Как же ты так мог, Лёша? Что скажет твой дядя? А о тётке ты подумал? Позор!

— А чем вы лучше? Чем лучше ваш поганый Совет? — пытается вскочить капитан. Но и у него ничего не выходит, ибо привязан. — Погрузить в челнок, полный людей, живого Носферату. О нашей или вашей безопасности кто-нибудь подумал? — выкрикнув это заткнулся.

А чего бы и не помолчать, если сидевшая сзади деваха, та самая любительница подслушивать, просто зарядила ногой ему по затылку, продемонстрировав отличную растяжку, да так, что зубы лязгнули:

— Твари! Слышь, Мажор, отпусти, у меня к бывшей подружке есть парочка серьёзных вопросов.

— Например, зачем ей столько зубов? — подхватывает вторая.

— Так что за шум, а я не в курсе? — встав, упираю руки в бока и поворачиваюсь лицом к сидящим людям.

— В Лунном терминале, тридцать человек смена, из оружия пара пистолетов, — недобрым голосом поясняет, всё тот же офицер в звании капитана, который до этого выкрикивал с места. Но учить правилам поведения, мы его по понятным причинам не стали. Свой же.

— И? — приподнимаю бровь.

— Ты откуда свалился, парень? — удивлённо смотрит на меня. — Древний вампир, не жравший уйму времени. Да он просто порвал бы нас всех и служащих терминала. А потом отправился жрать на базу. Пока бы его завалили, он бы успел столько народу положить… Там же дети…

— А потом, эти бандиты прошли бы по его следам и вывели из камеры Джонсона, — покачиваясь в прострации, поясняет майор. — А я за них поручился… Подам в отставку, как же стыдно…

— А вот это не надо, — за моей спиной раздаётся такой родной, до боли в сердце, голос. — Ну, здорово, бойцы!

— Степаныч!? — в три глотки выкрикиваем удивлённое восклицание.

— Ну, а кто же ещё? — чуть разведя руками, старший прапорщик Иванов, расплывается в улыбке. — Кому могли ещё доверить такое ответственное дело?

— Сопровождать вампира? — ехидничаю.

— Ловить, Ренегатов, — сверкая зубами, делает шаг вперёд, от раскрытого входа в кабину пилотов. — Красавцы! Знал, что не подведёте.

— А вы кто? — майор Иволгин чуть склонив голову, рассматривает прапора.

— Сегодня второй пилот, — скалит зубы Дед. — А по совместительству, особый агент Службы Безопасности. Мажор, никого не развязывать до прибытия в место назначения.

— Почему? — особо не возмущаясь, тихонько интересуется майор.

— А кто вас знает, что в голову взбредёт? И кого мы потом допрашивать будем? Это ещё хорошо, что у Мажора, настроение хорошее. А то после него обычно, кровь с потолка стирать надо. Вон девахи, расправу над подружкой уже чинить собрались. Кстати, про открытый люк, красавицы, с вами ещё отдельный разговор будет. Так что особо не расслабляйтесь. Пистон вам, — разводит руки на ширине плеч, — во-о-от такой светит.

И убрав с лица хитрый прищур, строго ткнул пальцем в Иволгина:

— А вы майор, за преступников поручились, так что с вами ещё надо разбираться… По глупости или по злому умыслу вы так поступили. Сами понимаете, последствия будут в любом случае. И тут главный вопрос — какие? Ну и все на курсы повышения квалификации, — Степаныч радостно скалится. — Два человека без оружия, укатали вас, вооружённых, как Тузик грелку. Позор!

Кивает нам:

— А вы трое молодцы. Хотя о чём это я? — тепло улыбается Вере, удивлённо хлопающей глазами. — Все четверо молодцы! — и потерев ладони, скомандовал: — Болезного здесь бросьте, остальных в багажное, пусть остынут. Есть у меня к ним вопросы. Так, стоп! Листик, останься здесь с Верой. Незачем ей присутствовать, заодно присмотришь тут за этими… позорниками.

А все присутствующие офицеры, молча опустили головы. Видимо предчувствуя будущие курсы повышения квалификации. Ничего, повышать квалификацию полезно…

А дальше были допросы с пристрастием. Лейтенант по понятным причинам уже не запирался. Капитана пришлось немного попытать. Старлей же, который неудачно решил поорать на Листика… Вот есть же трусливые люди! Запел ещё до того, как спрашивать начали. А Галка…

— Пусть с этой дурой фанатичной, Васильев разбирается, — отмахивается Дед. — Понимаю, если бы она одна была, а так, что можно уже узнали. А пытать бабу просто ради искусства… Это такое, — крутит кистью руки над головой.

— Согласен, — киваю. — Дед, на пару слов отойдём…

Отправившись на другой конец отсека, где нас никто не мог услышать, поинтересовался:

— Скажи мне честно, Дед. А был ли тот вампир?

— С чего ты решил, что нет? — удивляется.

— С того, — хмыкаю, — это же всё подстава, для этих, — киваю на другую сторону отсека. — Мы же не в курсе были происходящего, а, значит, могли и не спалить ситуацию. Галка могла кого-то другого утащить сюда и напоить вампира кровью. Вот хоть убей, не верю я, что ты мог нас так подставить. Хотя, вполне возможно, ставку на нас делал.

— Вот за что я тебя уважаю, сынок, — усмехается Степаныч, — так это за твою голову. Скажем так, было два варианта — Носферату и Демон Страха, — выжидательно смотрит на меня.

— Слив инфы по двум разным каналам? — кивает. — А если бы вообще никто не среагировал, то значит, инфа прошла везде, и противник догадался, что подстава?

— Молодец, — хлопает меня по плечу. — Вот горжусь тобой. Да ты прав. Теперь мы знаем, кто именно «крот». Хотя в одном ты не прав, не знали мы точно, кто и что тут мутит. Даже то, что девка у них есть, сперва не знали. Собирались посадить в багажное группу захвата, но сам понимаешь, был риск утечки. Тут Васильеву и пришла в голову идея использовать вас.

— В тёмную, — неодобрительно хмыкаю.

— Да ты дослушай сперва! — нервно бьёт кулаком в ладонь. — Наш человек спалил кое-что странное. Пришла посылка, для девушки летящей этим рейсом. Приворот разработанный эльфами. И тут стало понятно, что будут ловить на «медовую ловушку». И я отправил тебе на телефон сообщение.

— Я телефон, дома оставил, так как мне сказали, что там, куда мы летим, он работать не будет. Чего его таскать-то? Подарил брату Тихониному. Он же у меня дорогущий. Чего добру пропадать?

— Угу, — вздыхает Степаныч. — Я когда сообразил, что ты мог не получить сообщение, так как не ответил, было уже поздно. Но я следил за тобой в камеры, — губы расползаются в стороны и Дед ехидно подмигивает. — Думал, что придётся вмешиваться, если ты, как телок на убой пойдёшь, но ты справился. Так что решил подождать и посмотреть на работу настоящих профессионалов, — смеётся. — Пусть теперь Васильев только скажет, что вы совсем расслабились и берега попутали. Ну, ты же реально не думал, что я вас подставил? А?

Глава тридцать вторая

— Ну, здорово, сынки! — выскочив из-за стола, подполковник Васильев, плюнув на все условности принялся радостно нас тискать. — А нет, ещё и здравствуй, дочка, — отступив от нас на шаг, тепло улыбается Вере. — Помнишь меня?

— Да, — чуть смущённая девушка, потупила глазки, а ушки налились красным цветом. — Вы навещали меня в больнице.

Она вообще боялась идти к Васильеву, так как чувствовала себя неудобно. Ей, почему-то, казалось, что Васильев на неё обиделся, за то, что она решила, что он, будучи майором, младше по званию капитана. (Сей казус, описан в первой книге, в письме Веры Коршунам.)

— Вот и хорошо, — подполковник, чуть склонив голову в бок, поинтересовался, излучая всем своим видом доброту и нежность: — Тебя-то уже как, обнимать-то можно?

— Наверное, да, — неуверенно стрельнув глазками на Листика, соглашается.

— Я аккуратно, — было заметно, что Васильев действительно рад видеть Веру. Ведь в последнюю их встречу, девушка была в полубезумном состоянии. Так что он её скорее не обнял, а лишь слегка прижал к себе, буквально на краткое мгновение. — Рад, что ты в порядке, дочка.

— Кстати, а как ваша дочь, товарищ подполковник?

— А ты знаешь, Егор, замечательно! Жива, здорова, полна сил и энергии! А вот смотрите…

Васильев берёт со стола фотографию в рамке и протягивает мне. За моей спиной тут же сгрудились Лаки и Листик, Вера подлезла с боку, а Степаныч пошёл ставить чайник. Да уж кабинет явно не то, что не жилой, а даже не обжитой. Такое ощущение, что Васильев тут появляется наскоками. Ибо кроме стола, за которым он сидел и ещё одного у стены, на котором стоял чайник, да десятка стульев, возле голых пластиковых стен, ничего не наблюдалось. А нет. Ещё сейф в углу.

— Красивые, — озвучила, общие мысли Вера, глядя на изображение. Мама и дочь. Одна в возрасте, другая совсем молодая девчонка. Счастливые и улыбающиеся.

Кто бы мог подумать, что ещё не так давно эта девочка умирала… И жизнь её была куплена за высокую цену. Верность её отца новым идеалам. Прогадал ли Васильев? Не думаю…

— Да вы присаживайтесь, давайте, — Васильев машет рукой на стулья, — пододвигайтесь к столу. Небось, соскучились по чайку Степаныча-то? А? Юр, порадуешь молодёжь-то?

— А куда я денусь? — пересыпая какие-то травки, чуть ли не по одной травинке, откликается тот.

— Да уж, давай реабилитируйся за свои косяки, если бы не молодёжь с её талантами, неизвестно чем бы всё закончилось.

— Да не виноват я, — ставит на стол свои пакетики, которые хранились в коробке. Видимо Степаныч частенько посиживал с Васильевым, раз у того есть запас трав, которые может правильно смешать только наш прапор. — Пока добежал, до центра связи, пока ругался со связистами, потому что ты не позвонил и не предупредил. Потом они с тобой связаться пытались. Время ушло. Так что, всё, что я мог сделать, когда подключил мобилу, это послать СМС, пока связь не прервалась. Так что не вали с больной головы на больную, — махнув рукой, возвращается к процессу навески чая.

Да есть такое дело. Я когда спросил его, почему он мне просто не позвонил, то и услышал эту историю. Смысл в том, что Луна как бы далеко, и, конечно, звуковая связь есть. Но опять же, задержку сигнала никто не отменял, и при желании можно поговорить с человеком, но это ещё тот процесс... А учитывая, что связь ещё и не постоянная, то…

В общем, человеческий фактор. Я подарил телефон, Васильев на что-то отвлёкся и не предупредил, а Степаныч старался, как мог… Чего уж там говорить?

— Эх, виноват, чего уж там, — крякнул подполковник, — потому и не ругаюсь. Последняя неделя вообще трудная выдалась. По два часа в сутки сплю. Только отварами Степаныча и спасаюсь, на стимуляторах сдох бы уже. Но ничего, уже сегодня вечером вырублюсь…

— Если опять ничего не случится, — стоя спиной, хмыкает Степаныч.

— Надеюсь, что нет, — качает головой, Васильев. — Последнюю головную боль вы мне сняли. Скорее бы уже местный особист с отпуска вернулся, совсем зашиваюсь. И как он тут справлялся?

Хм… То, что выглядит подполковник не очень, хорошо было заметно сразу, как будто не спал пару суток. Но он, оказывается, целую неделю в таком темпе.

— Опыт, — Дед снимает закипевший чайник.

— Это точно, — соглашается Васильев, — опыт дело такое… Но вот что скажу тебе, Степаныч. Знаешь, почему ты вечный прапор?

— Язык мой — враг мой, — усмехается Дед. — Но вот что я тебе отвечу, Петрович. Мне оно надо? В моём возрасте лучше быть старшим прапором, чем лейтенантом наравне с сопляками.

— Кстати, насчёт сопляков, — усмехается Васильев. — Помнишь свою последнюю истерику? О том, как грозился угнать корабль? А так же о том, что некоторые сопляки без тебя просто пропадут, потому, что за ними нужен глаз да глаз, так как ветер в голове — устраивают геноцид преступного мира, не боясь последствий. И вообще не серьёзные. Помнишь?

— А-а-а… Э-э-э… — прапор аж сдулся под нашими суровыми взглядами. Понимая, что насчёт серьёзности перегнул. Вот не ему об этом говорить… — Парни, я с вами хочу… Ну как без меня-то? А? Никак же. А эти две дурынды упёрлись, дескать, все их бросили… Но мы ж вернёмся… Ну как без меня-то, а?

— Ну так лети… с сопляками, — Васильев явно наслаждался моментом. — Твоё ходатайство удовлетворено.

Ух ты… Так вот ты какое, правильно составленное ходатайство!

— Честно? — глаза у Степаныча стали, как у того парня из анимешки, когда он увидел, как у соседки юбочка задралась.

— Вон на столе приказ о переводе в «Небесный Легион» лежит. Как только Мажор подпишет, что согласен, так сразу…

— Егорка! — я про анимешку уже говорил? Хм… Кажется да…

Собственно, сомневался и пыжился я только для виду, целую минуту. Ну как можно отказать Степанычу? Он же можно сказать отец родной… А уж его навыки травника, не заменимы. И я понимаю, что будут трудности. Всё-таки я старшина, а он старший прапорщик. Но мы всё-таки не на службе, так что переживём. Подписываю. И тут случился нежданчик.

Дед, вытянулся в струнку и выдал:

— Старший прапорщик Иванов, поступает в ваше распоряжение, товарищ лейтенант!

Не понял, это как?!

Глава тридцать третья

Стоя возле ростового зеркала, оправил «комок» и подмигнул сам себе. Красавец! Все девки мои! Хотя, все не надо, а вот прибывающая на транспорте в ближайшие часы Белка, весьма волнует моё воображение.

Надеюсь, рыжая бестия не откажется от своих слов, что я всегда могу рассчитывать на её прелести. Ну вы же понимаете!? На челноке Галка раздраконила, да и тут на базе вот уже третий день, только облизываюсь на всяких сексапильных тёлочек. А их тут полно!

Носятся туда-сюда, покачивая аппетитными попками. Вот одна вчера в обтягивающем комбезе, как наклонилась над открытой панелью со всякими проводами… Ух думал не выдержу и пойду знакомиться. Но всё-таки удержался.

Не думаю, что Белке будет приятно, что я несколько дней не смог потерпеть до её прилёта. В общем, скучно. Походил с парнями в спортзал, даже подстригся. Со Степанычем поболтали за жизнь…

Провожу рукой по короткому ёжику волос, взгляд непроизвольно цепляется за звёздочки на погонах. Лейтенант…

Вот ведь! Кто бы мог предполагать, что я когда-нибудь стану офицером? Да ещё и с таким непонятным статусом… Хотя я, наверняка, как всегда забегаю вперёд?

В тот первый раз, три дня назад, когда мы встречались с Васильевым, надолго посиделки не затянулись. Всё-таки дел у подполковника полно, так что, передав мне с рук на руки Степаныча, ушёл допрашивать задержанных на челноке преступников.

Ну, а Дед уже и принялся нам рассказывать, что да как. Только вначале переместились в более удобное место — в местную столовку. Хотя она, кажется, как то по-другому называется у них тут. Но как по мне, раз можно пожрать, то столовка и есть столовка.

Так вот. Звание мне присвоили за заслуги и по факту того, что гвардией должен командовать офицер. А если прикинуть к правилам Российской армии, то тоже проблем нет. Ведь я получил высшее образование.

И, казалось бы, что же странного лейтенант и лейтенант, что здесь такого? А дело в том что, то, что я привык называть Организация, называется так только на Земле. Стоит же покинуть притяжение родной планеты, как она тут же превращается в Военно-Космические Силы Земли. Конспирация, однако.

Так вот ВКС, это грубо говоря, государство с военно-теократическим устройством. Демократией здесь и не пахнет, как и в любой армии. Да и с теократией всё понятно…

Ну не возьмут тебя в Совет, который тут всем рулит, если ты не отмечен благосклонностью богов. Ага… тех самых. Святая семейка. Две шебутные бабульки и дедуля гулёна.

А теперь представьте, что появляется личная гвардия Всеслава… Вот флотом рулит адмирал, пехотой генерал, у Валькирий отдельный совет, глава которого входит ещё и в Совет ВКС, тоже, кстати, в генеральском звании.

А в гвардии Всеслава лейтенант… Прочувствовали ситуацию? Если подумать, то мы должны, вроде как, подчиняться главе Храма. Но нет, в Храме своя гвардия, которая его защищает.

То есть вообще не понятно, а что мы должны делать? Вот Валькирии — личная гвардия моих бабулек. Служат, однако, везде. И нигде нет таких противоречий, как в Небесном Легионе…

А с нами то, что делать? Ибо выше меня только мой бог… Вот серьёзно? Куда податься бедному мажору? Куда не сунься всё мажористей и мажористей становлюсь…

Вот вам и казус. Вроде лейтенант, а по статусу равен любому члену Совета. Ну, кроме места в том самом Совете. Поэтому головы тут у всего начальства болит. А мне пофиг. За то мешать не будут отправиться в путь, это и в их интересах избавиться от меня, отправив куда подальше.

Хотя, статус званий не впервые вступает в конфликт, были примеры в истории. Да вон, самое ближайшее… Когда старший лейтенант НКВД, соответствовал общевойсковому майору. И так далее. Так что никого это не удивляет в среде военных, им просто не понятно, что с этим делать.

Хм… Ну и присвоили бы мне сразу полковника, всем бы проще было. Но нет, нельзя. Такого попрания традиций вояки бы не пережили. Со старшины сразу в полканы. Хих. Интересно, а кто мне звания то, если что, будет присваивать?

Только не подумайте, что я против такого положения вещей. Меня всё устраивает. Вот только, а кто у нас тогда Степаныч? Ну если у меня, вроде как, должность полковничья. То он получается подполковник, что ли? Хм… А мамлеи (младший лейтенант) тут есть? Если да, то тогда майор… Эх не удалось ему Васильева перепрыгнуть!

Ой, что-то у меня от таких размышлений голова кругом пошла. Пойду-ка я лучше корабль встречать. Там кроме Белки ещё и Хан со своей новоявленной супругой лететь должен.

Так же просветят насчёт планов, как и куда отправляемся… А то надоело тут сидеть!

Глава тридцать четвёртая

Встречать корабль, мы отправились все вместе, вся наша дружная компания: я, Лаки, Листик с Верой и Степаныч. Васильев был, как всегда, занят своими важными делами, хотя поспать ему всё-таки удалось. Ну и хорошо, а то смотреть на него уже страшно было. Продрых почти сутки.

В общем, стоим ждём друзей. И неизвестно, сколько ещё ждать придётся. Ибо в отличие от нашего челнока, который целиком влез в шлюзовую. Размеры транспортника такого не позволяют.

И разгрузка ведётся грузовыми челноками, соответственно прихватывая по пути по десятку человек в нагрузку к грузу. А народу прилетело весьма много, тут оказывается, как раз смена персонала будет производиться. Не всех подряд, но большей части.

Хорошо, что тут есть диванчики возле стен, так что сидим, ждём.

Вот уже во второй раз за сегодня, бронированные двери шлюзовой отходят в сторону, и появляется очередная партия народа. Я как раз стоял возле автомата с кофе, раздумывая, насколько это моветон, взять в кофе-автомате чай. Ну, и так как оказался единственным стоящим, то и удар пришлось принимать именно мне, как самому заметному.

— Мажо-о-ор! — на меня налетает черноволосый вихрь, прыгая на шею, пищит: — Мажорише, приве-е-ет!

— Нимфа! Привет, подруга, — радостно хлопаю по спине Ольгу-Валькирию, одну из наших подружек по базе в Сибири.

— Ох, лапки твои загребущие, — хихикает в ухо, — разве при встрече не по спине хлопать надо?

— Конечно по спине, — замечаю, что да… это не только не спина, но и не поясница даже. — Сорян.

— Ты не исправим, — подмигнув мне, Ольга чуть отстранившись, раскидывает руки: — Лаки? Где мои обнимашки?

Радостно улыбаясь, Саня вскакивает с места, и мы видим очередную встречу друзей. Рядом уже стоят Листик и Вера, которая вцепилась в локоть мужа и хмурится. Кажется, девочке что-то не нравится. Может то, что сейчас и Листика будут тискать?

— Листик, — отстранившись от Лаки, Ольга чуть склонив голову на бок, окидывает внимательным взглядом фигуру Веры, — признавайся, кто эта красавица, что так крепко в тебя вцепилась?

— Жена, — улыбается во все зубы Антоха.

— Уи-и-и! Женился?! Поздравляшки! — Нимфа недолго сомневаясь, раскидывает руки и пытается обнять их обоих.

Листик, довольно стучит подругу по спине, а Вера неуверенно кладёт руку на талию Ольги, и тоже слегка похлопывает кистью руки. На мордашке выражение: «Что происходит? Кто эта девушка, что не боится обнимать мужиков?»

— Кхм… — Степаныч, задумчиво пялится на нижнюю часть организма Нимфы, весьма аппетитно выглядящую в обтягивающих штанах: — А прапорам, что сегодня обнимашки не положены?

— Ой, Степаныч, ну мы же пару недель назад виделись, — отпустив супругов, Нимфа покачав головой, упёрла руки в бока.

Вот как мне кажется, всё это специально, чтоб ткань на груди посильнее натянулась… Женщины что с них взять.

— Ну ясно, — тягостно вздыхает Дед, — это старость. Вот уже и красотки не хотят меня обнимать…

— Степаныч! — повиснув на шее прапора, Ольга чмокнула его в щёку. — Конечно, я рада тебя видеть! Нетерпеливый ты наш.

В общем, сидим теперь уже вшестером, ждём. Оказывается, её отправили вперёд, чтоб предупредить нас, о том, что наши там собираются пока. И будут через пару челноков.

— Ты что тоже с нами отправляешься? — интересуюсь у девушки.

— В прикрытие, — кивает подруга, — есть подозрение, что вас могут попытаться кинуть. Так что я и ещё несколько девочек, плюс пара ребят из спецназа. Убедимся, что вы попадёте, куда требуется. Остальное вам Белка расскажет, не то это место, где можно такие вещи обсуждать, — обводит рукой зал, где снуют целые толпы народа.

Посидев, ещё несколько минут, Ольга ухватив меня за руку, оттащила в сторону и шёпотом поинтересовалась:

— Мажор, а что с женой Листика?

— А что с ней? — недоумеваю.

— Странная она, зажатая, как будто людей боится…

— Хм… Ну если коротко…

Выслушав мой короткий, но эмоциональный рассказ, Ольга опустив голову, прошипела:

— Проклятье… Бедная девочка…

Вернувшись к друзьям, Ольга, подойдя к супругам, чуть смущённо спросила:

— Вера, ты не в курсе, где тут дамская комната, а то я впервые здесь.

— А? — удивлённо хлопая глазами и отцепившись от мужа, девушка неуверенно ткнула пальцем. — Кажется там.

— Может, проводишь? — Ольга оглядывается. — Как то неуютно одной в незнакомом месте.

Вера неуверенно смотрит на Листика, но тот, тепло улыбаясь, кивает, слегка похлопав её по руке:

— Ну, а что? Вдруг заблудится?

— Ла-а-адно… — неуверенно поднимается и тут же оказывается подхвачена под ручку неугомонной Ольгой, которая тащит её в ту сторону, куда Вера до этого указывала. При этом Валькирия принимается что-то быстро щебетать.

— Что-то не верится, что Нимфа здесь впервые… — задумчиво трёт подбородок Листик, наблюдая, как удаляются две контрастные фигурки — блондинка и брюнетка.

— Конечно, нет, — хмыкает Степаныч. — Но поверь мне, хуже не будет. Валькирии специалисты в плане исковерканных женских судеб, отдай им Веру на полгода-год и не узнаешь…

— Нет уж! — трясёт головой Листик. — Я Веру не оставлю одну!

— Да не шуми, — отмахивается прапор, — я фигурально. Просто возьми любую Валькирию и найдёшь исковерканную судьбу. Есть парочка исключений, но это всего лишь подтверждение правила. Вон как жена нашего Пьеро. Но опять же, кто скажет, что у неё всё в порядке? Брат погиб на войне, а она в нём души не чаяла. Хотя то, что муж Коршун, тут одни плюсы, — смеётся.

Вера и Ольга, скоро появились и, заявив, что им надо поболтать о своём, о женском, усвистали в столовку. Точнее заявила Нимфа, а Вера только смущённо кивала на её слова. Хм… Кажется, Оля хорошо влияет на нашу пугливую девочку…

А через полчаса, наконец-то появились наши. Хан с Хельгой-Хаски, Петька-Пьеро с женой Лизой, которая представилась, как Лиса. Красивая девчонка, высокая лишь на пару сантиметров ниже супруга. Это ещё хорошо, что не выше, если вспомнить нашего Молота — её брата. Вот в ком почти два метра роста. Чёрные как смоль волосы, тонкая талия, грудь… ну судя по всему в районе троечки. Через комок не рассмотреть особо. Да и пялиться долго на жену друга моветон. В общем, красотка.

Ещё прилетел Димка-Маркони, но он просто проводить нас. Парень рвался в бой, но увы. У него настолько редкие таланты, что зарывать их не стоит. Пусть учится и развивается. Тут я со своими бабулями согласен.

А ещё прибыло наше прикрытие, три Валькирии и двое здоровых парней, все увешанные оружием по самое не могу. И отдельной строкой рыжая Белка. Вот к слову, в отличие от всех других, кто был в стандартных «комках», Белка было одета в белую блузку, застёгнутую на все пуговицы под самое горло, в чёрный пиджачок и в узкую юбку на ладонь выше колена.

А на плечах погоны… Генерал-лейтенанта. Твою же мать! Генерал-лейтенантов лежащих на спине, я ещё не видел, особенно без одежды. А ведь очень хочется! Надеюсь птицу «обломинго» она с собой не привезла?

Глава тридцать пятая

Кто придумал эти брифинги? А? Собрались в местном конференц-зале, типа аудиторий в институтах, Белка в роли лектора. Ах да, простите, генерал-лейтенант Алёна Геннадьевна Пересветова. Ходит перед большим экраном и размахивает указкой. Прям моя училка в школе.

Рядом за столом, сидит, некто, майор Джон Стивенсон. С таким выражением лица, как будто давно по роже не получал. Весь такой высокий, мускулистый, подтянутый… Как мне шепнула на ухо Ольга, главный серцеед Валькирий.

Хм… Если ему сломать нос, челюсть и хорошенько отрихтовать рожу подошвой берцев, как по мне, он станет куда привлекательней…

Спросите чего я такой злой и нервный? Ну, посудите сами. Те же Нимфа, Хаски, да и Лисичка — Молота сестричка, просто фонтанировали радостью, со всеми обнялись при встрече. Даже Хельга-Хаски, которая, по жизни вся из себя серьёзная и холодная.

Да и парни наши, Хан, Пьеро и Маркони, нисколько не отставали в проявлении бурной радости. Даже Хан. Нет, они с Хаски, точно нашли друг друга.

Так вот, а наша генеральша постояла со строгим видом, потом подошла и:

— Здравия желаю! Рада всех видеть!

Ну, вы поняли? Что за беспредел? Где наша рыжая бестия? Кто эта серьёзная, незнакомая тётка? А?

А ещё и этот майорчик вокруг неё кружится, в зал для брифинга под локоточек, дверки открывает. Не, я мог бы и сам, но Белка бросив на меня холодный взгляд, слегка покачала головой?

Ну и как это понимать? У неё, что новый хахаль? А как же вот это всё, про то, что где она найдёт круче меня? Кто там ещё смог запинать Демона Страха? А я же ещё и Ифрита грохнул.

Серьёзно? Как так-то? Или… Что мало женщин, которые во время секса потолок рассматривают и симулируют оргазм? Да ну, чтоб Белка и притворялась. Хм… А если ей пришлось? Валькирии же вообще странные.

Хотя, как вариант, её просто статус обязывает, вроде как, не по чину. Ну, а чего тогда майора не шугает?

Так спокойно, боец, отвлекись от симпатичных ножек рыжей, вон же сколько красивых девах. А нет, они все тоже Валькирии и я не готов их подставлять, можно сказать под фригидность. Недаром же Ольга разбежалась с Балагуром, после наших подвигов. Вован человек ненадёжный, поматросит и бросит, а с кем ей потом сексом заниматься…

Но всё равно девахи прикольные, стройные… Но рыжая лучше. И что делать? Вон как у неё попа шикарно смотрится в обтягивающей юбке…

— Мажор, — удар указкой по столу. — Ты что издеваешься?

— Что? — делаю невинные глазки.

— Я вот для кого сейчас распинаюсь и показываю вот это всё? — тычет в экран на стене.

— Для нас, — пожимаю плечами.

— Вот именно, — генерал Пересветова повышает голос, — я объясняю, а ты что делаешь?

— Слушаю.

— Что и повторить можешь? — наконец-то на лице бывшей любовницы появляется хоть какая-то эмоция, пусть это и всего лишь ехидство.

А вот майор зря лыбу давит. Думает, унизили меня? Ага щаз.

— Контрабандистка, Эннет Прау, планета Ксипир. Имеет опыт запуска грузов в свободный полёт, с целью сброса на планету. Что позволяет избежать обнаружения сканерами. Так как прошлый способ доставки на планету с помощью стелс-корабля, не представляется возможным. Но есть подозрение, что она попытается нас кинуть… Вообще то я могу дословно, если надо, но чего время тратить?

— Хм… — Белка, ударив указкой по ладони, слегка улыбается: — А я было решила, что ты на девчонок пялишься, оказывается нет.

— Что значит, оказывается, нет? — вскакиваю со своего места. — Товарищ генерал-лейтенант, прошу без инсинуаций! — обвожу зал взглядом. — Мужики, не верьте поклёпу. Пялился! Ещё как пялился!

— Гы-ы-ы… — Лаки падает на руки, на стол перед ним, пряча лицо. Плечи судорожно трясутся.

Слышится хихиканье кого-то из девчонок. Да что значит кого-то? Всех. Новенькие Валькирии оглядываются, подмигивают. А кое-кто даже язычком по губам, шаловливо так. Нимфа вот, вообще большой палец показала.

Белка, закрыв лицо, ладошкой левой руки, стоит и покачивается. Интересно смеётся или злится?

— Мажор, ты не исправим, — раздаётся из под генеральской руки.

— Что вы себе позволяете, лейтенант? — майор Стивенсон, вскочив на ноги, мечет глазами громы и молнии.

— А что? — удивляюсь. — Меня спросили, я ответил.

— Вы ответите за своё поведение! — напирает на стол ладонями.

— Ой, — прижимаю ладони к щекам, — какой ужас, вы же не можете мне приказывать, а тем более назначать наказание. Вот беда-то, — прям руки от горя у меня опускаются, а на лице вселенская скорбь.

— Это да, — шипит майор, — для таких случаев у нас есть дуэли, если вы не знали! — в голосе торжество. Кажется, он считает, что уделал меня.

— О?! — потираю ладони. — Предлагаю биться на вентиляторах. Кто кого передует.

— Алёна Геннадьевна, — майор, одёргивает форму, — прошу заметить исключительно хамское поведение лейтенанта и отсутствие возможности наказать его по уставу. Лейтенант, вызываю вас на дуэль. По правилам десанта и флота, вы же десантник, — и злорадная ухмылка на всё лицо. — Вы принимаете вызов?

Ага щаз. Вот всё бросил и принял. Может там надо в скафандрах в открытом космосе махаться.

— А что на вентиляторах никак? — на всякий случай уточняю.

— Если вы отказываетесь, то уже сегодня все будут знать, что вы трус! — пафосно заявляет майор.

Хм… А девочки то на меня смотрят уже не одобрительно… Новенькие так вообще презрительно кривятся. В том числе и сестрёнка Молота. Хаски лишь приподняла бровь. Нимфа удивлённо распахнула глаза. Так, кажется, всё очень серьёзно.

— Озвучьте правила, для начала, — складываю руки на груди, — я не играю краплёными картами.

— Никаких, — торжество так и грохочет в голосе майора. — Бьёмся на ринге, без оружия, пока один из нас не упадёт без сознания.

По помещению, проносится вздох удивления, кажется тут что-то не так, а Белка бросает злой взгляд на майора, а затем едва заметно кивает мне. Тут же снова становясь строгим генералом. Как будто не она, только что проявила эмоции…

Ну что ж… Как бы там чего не было, а Белке я доверяю. Поэтому с умным видом бросаю:

— Как насчёт сегодня вечером?

— В восемь, — отрубает майор и с довольным видом падает на стул.

— Ох, мужчина, — встряхнув рыжей шевелюрой и поджав губки, произносит Белка. — Всё бы вам пистонами мериться. У кого длиннее.

— Да чего там мериться-то? — самодовольно улыбается майор. — И так всё известно.

Ага. Кажется у нашего серцееда кроме внешности ещё и инструмент не слабый. Но и оставить последнее слово за ним, против моей тонкой и ранимой натуры:

— А никто и не спорит, — соглашаюсь, — у вас длиннее. Но поверьте, девушки любят пусть и покороче, за то потолще, — и, не давая ему ответить, тут же пробил контрольный: — Девчонки, голосуем. Кто за подлиньше, кто за потолше?

— Потолще, — первая откликнулась Ольга-Нимфа, — на тонкий сучок, со свистом сверчок.

Короче, хана образу генерала Пересветовой. Эта смеющаяся мордашка Белки мне куда больше импонирует…

В общем, продолжать брифинг смысла никакого не было. Не то чтоб все тут же начали шушукаться, но было понятно, что народ думает совсем о другом. И как нормальный командир, Белка решила не пресекать безобразие, а возглавить его. То есть приказала всем разойтись, проверять снаряжение, читать материалы и готовиться к вечеру.

Понятно, что народ будет сейчас сплетничать и перемывать косточки начальству, но формально приличия соблюдены — приказ отдан. Так что, собрав со стола бумаги и вынув флешку из компьютера, Белка обратилась ко мне:

— Мажор, надеюсь, у тебя найдётся часок, обсудить некоторые нюансы? Особенно хотелось бы решить вопрос командования во время операции.

— Так, точно, — вскочив, вытягиваюсь по струнке.

— Неисправим, — на губах девушки, проскальзывает улыбка. — Ладно, мне уже должны были приготовить апартаменты. Там и поговорим, за чашкой чая.

Врать не буду, хотелось брякнуть, что-нибудь насчёт палки чая, но сдержался. Явно что-то происходит, ибо чего тогда у Белки голос смягчился и не отдаёт уже холодной официальщиной. Похоже, происходящее её устраивает. Вот только почему опять не предупредили?

Ох, рыжая, поставлю я тебя в позу, да как накажу… от сюда и до утра…

В кармане у Белки что-то пиликнуло, и она с умным видом уставилась в экран коммуникатора, выглядевшего как обычный смартфон. Затем кивком предложила выйти из конференц-зала.

Идём по коридору, и тут нас нагоняет майор, и пытается взять девушку под ручку.

— Это излишне, — убирает локоть и холодно спрашивает: — Майор, а вам разве не надо идти тренироваться? Подготовиться к дуэли?

— Я всегда готов, — самодовольно бросает офицер, окидывая меня презрительным взглядом.

Хмыкнув, Белка быстрым шагом направляется вперёд, и мы оказываемся в зале приёма посадочного терминала. То есть там же, где ждали прилёта наших друзей.

Остановившись возле кофе-автомата, Белка неожиданно ехидно улыбается:

— Мажор, угостишь девушку кофе? — сбивает щелчком невидимую пылинку с моего плеча.

— Легко, — губы расползаются в улыбке, — для вас любые капризы.

— Особенно бесплатный кофе, — цедит так и следующий за нами майор Стивенсон. Мне показалось или он зубами скрипнул?

— Вы ещё здесь? — деланно удивляется Белка.

— Конечно, — сверлит её взглядом. — Если вы не забыли, моя работа наблюдать за проведением и подготовкой к операции.

— Серьёзно? — генерал-лейтенант Пересветова повышает голос. Так что люди вокруг начинают оборачиваться. — Тогда не подскажете ли, почему вы вместо того чтоб наблюдать, пытаетесь сорвать её?

— Я? — хлопает глазами Стивенсон.

— Конечно, — кивает Белка, взяв в руки стаканчик с кофе, который как раз набрался. — Устроили скандал, вызвали на дуэль, по надуманной причине, старшего офицера группы идущей на задание. Разве этого мало?

— Что? Да как вы можете? — майор аж задохнулся от возмущения. — Это не я устроил скандал, а лейтенант вёл себя по хамски со старшим офицером.

— Неужели, — отпив глоток горячего кофе, Белка щурится от удовольствия и, причмокнув, выдаёт: — Лейтенант всего лишь безобидно отшутился, на мою подначку, озвученную лишь для того чтоб снять общее напряжение.

—Безобидно! — вспыхивает майор.

— Конечно, — кивает Белка. — Если бы вы на совещании в штабе, слушали инструкции, а не пялились на девок, то знали бы что присутствующие здесь Валькирии и Коршуны находятся в дружеских отношениях. В частности мы с Мажором. Так что это была всего лишь дружеская шутка. Как с моей стороны, так и с его.

— Дружить вы можете в неслужебное время! А не во время него! — зло цедит майор. — А уж разводить шашни, это вообще за гранью. Я доложу об этом.

— Конечно, — Белка вновь отпивает кофе, — а ещё думаю надо доложить о том, что вы пытаетесь сорвать операцию. Может вы Ренегат?

— Ложь! — вспыхивает Стивенсон. — Вы просто пытаетесь выгородить своего любовника!

— Вас это не касается, майор, — вспыхивает генерал-лейтенант Пересветова. — А вот вас, товарищ подполковник, — кивает стоящему за спиной Стивенсона Васильеву, — наверняка, заинтересует то, что майор, мало того, что спровоцировал скандал и вызвал на дуэль лейтенанта, так ещё и условием окончания поставил — падение без сознания. Ведь был уже прецедент, а, Джон? Когда ты вырубил противника и, не давая ему упасть, переломал ему все рёбра, пока тот не мог сопротивляться?

Ух, как интересно? А майор то оказывается коварный тип. Вон чего удумал, вырубить и хорошенько отметелить. Ну не гад ли? Ну что ж, в эту игру можно играть и вдвоём. Тем более, что, кажется, Белка очень хочет избавиться от майора. Ну, разве можно игнорировать генеральские намёки? Ха. Конечно, можно, но я не буду.

— Очень интересно, — хмыкает Васильев, — никто не возражает, если я ознакомлюсь с записью брифинга… Если что, это не вопрос был, — обрывает попытку Стивенсона что-то сказать.

— Конечно, — Белка допивает кофе, — за десяток минут да нашего выхода из зала, подполковник.

Васильев достав из кармана, такой же коммуникатор, как и у Белки, и потыкав в него пальцами замирает. Хм… Видимо в ухе у Васильева наушник, так как не слышно не единого звука.

— Ну что ж, — хмыкнув, подполковник, убирает коммуникатор в карман, — мне сложно вынести решение о вине майора Стивенсона, или кого-то ещё, всё очень сумбурно. Однако, не вижу повода для ареста.

— Вот, я же говорил! — воодушевляется Стивенсон.

Белка же недовольно поджимает губы.

— Хотя, явно конфликт раздут, и, возможно, что намеренно, для того чтоб устроить дуэль, — Васильев стучит себя пальцем по челюсти. — Учитывая, что лейтенант всё-таки пытался отшутиться и избежать столкновения, но майор Стивенсон настоял. Нет этого не достаточно для ареста.

— Ха! — майор выпятив грудь победно посмотрел на меня, при этом ещё и подмигнул, гад.

— Но вполне достаточно для задержания, для выяснения всех обстоятельств, и отстранения его от миссии.

— Вы не имеете права, — взрывается майор.

— Имею, — качает головой Васильев, — вы действительно поставили под угрозу выполнение миссии. И очень возможно, что собирались покалечить лейтенанта. Но я не следователь. Так что, вы задержаны, до выяснения обстоятельств.

— То есть решила, вот так подло, исподтишка, защитить своего любовничка? — шипит на Валькирию Стивенсон. — Ничего не выйдет, задержание не арест, так что дуэль всё равно состоится.

— Конечно, — кивает Васильев, — однако если подозрения генерал-лейтенанта Пересветовой подтвердятся, и вы действительно планировали, воспользоваться формулировкой: «Пока не упадёт без сознания», чтобы покалечить лейтенанта, то арест вам обеспечен. И заодно обвинение. Бойцы! — из-за угла выбегает шестеро вооружённых парней в броне. — Проводите майора в камеру.

Серьёзно? За углом в засаде шестеро головорезов? Ой, не говорите мне, что Васильев с охраной за кофейком ходит. И кажется мне, что, то сообщение прочитанное Белкой перед уходом было от него.

Хотя не исключено, что это импровизация. Но одно я знаю твёрдо, некоторые генералы, нарываются на серьёзный разговор. Например, в коленно-локтевой позе. Определённо!

Глава тридцать шестая

Ну что же, жильё, в которое поселили Белку, представляло из себя двухкомнатный номер, так сказать, гостинная и спальня. Диван, пара кресел, журнальный столик, неизменный стол с чайником у стены, небольшой холодильник, раковина с краном в углу и голые пластиковые стены. А в спальню я пока не заглядывал. Надеюсь только пока…

Упав в кресло, задал животрепещущий вопрос:

— Что это было?

— Могу спросить тебя о том же, — садится в кресло напротив и закидывает ногу на ногу. — Ты чего с майором сцепился?

— Неправда, я всеми силами пытался избежать провокации с его стороны, — мотаю башкой. — И ты сама мне кивнула, чтоб я соглашался на дуэль.

— Кто бы сомневался, — забавно морщится и смеётся, — чтоб Мажор и сразу сознался, — махнув на меня рукой, поясняет: — Да я решила воспользоваться ситуацией, достал он меня хуже горькой редьки.

Та-а-ак! А вот это радует. Раз решила воспользоваться ситуацией, значит, не планировала такого. А то я уже начал было подозревать, что подруга использовала меня втёмную.

— Скажем так, — ёрзая на кресле, меняет местами ноги, видимо, нервничает, — майор в своё время обломался с тем, чтоб натянуть меня поглубже. А теперь решил исправить ситуацию и даже вызывал меня на поединок, но я отказалась.

— И что не обещал ославить тебя, как трусиху? — приподнимаю бровь.

— А смысл? — удивляется. — Если провести грубую аналогию, вот ты на Земле пригласишь девушку в ресторан, а она откажется, ты что её в трусости обвинишь?

— Ну-у-у… — развожу руками, понимая, что аналогия пусть и грубая, но довольно точная в отношении Валькирий.

— Вот именно, и заметь, не в случае ресторана, не в случае поединка девушка не обязана прыгать в койку, — кривит губки, — но слухи поползут. А учитывая репутацию Джона, как главного трахателя Валькирий, все будут уверены, что я с ним переспала.

— Так разве для этого не требуется победить? — удивляюсь.

— Конечно, — кивает, — и в своё время, на ножах, я его сделала, пусть не легко, но сделала. Но он-то хотел в рукопашную. Даже схитрить пытался… Дескать, пригласил на тренировку, посмотреть на его бойцов.

— А там, дело техники, — киваю, — подстроить так, что вроде как, пришлось бы честь Валькирий, как бойцов отстаивать.

— А в рукопашную, он бы меня сделал, — и фиг бы кто поверил, что у меня с ним ничего не было. Зло бьёт кулаком по подлокотнику.

— Не понимаю, — развожу руками, — в чём смысл? Это же подло говорить, что спал с девушкой, если этого не делал.

— Согласна, — хитро улыбается, — но ему и говорить не надо было бы. Слухи бы пошли, и сколько бы я не отрицала, толку бы не было. Только усилила бы их.

— Хм… Ну, а что страшного такого? — щёлкаю ногтем указательного пальца по зубам. — Сама говоришь, что он там всех уже перетрахал.

— Не всех, — качает головой Белка, — далеко не всех. Достойных мужиков мало, так что… — разводит руками.

— Конкуренция? — после её кивка, всё-таки уточняю: — Так в чём проблема?

Молчит, задумчиво теребя, край подлокотника, затем, как будто решившись, поясняет:

— Дело в репутации. Я член Совета Валькирий, он занимается только нашими внутренними вопросами. И кое-кто хочет меня сместить, потому что я подняла важный вопрос… — вздыхает. — Как ты помнишь, Валькирии спят только с теми, кто сильнее их. Но ведь сила то разная бывает. Был случай…

Один парень влюбился в нашу девочку и как полагается, вызвал её на дуэль, но куда технарю, против настоящего бойца. Вот только, характер у него оказался стальной, избитый, в кровище, вставал и снова в бой. Падал, вставал и вперёд. Со сломанным носом, выбитой рукой, вставал. Ну и девочка сочла его достойным… такое бывает. Как говорится на безрыбье и щуку раком. Подобное не одобряется, но прямого запрета нет. А у Валькирий повышенное либидо, как ещё одна плата за нашу силу.

Парня подлечили. И ребятки прыгнули в койку. И как выяснилось, Сила от подобного соития тоже поступает. Немного другая и чуть меньше, но вполне достаточно, для комфортного существования. А сам технарь оказался отличным парнем, так что Валькирия втрескалась в него по самые уши. И захотела замуж.

— Так в чём проблема? — недоумеваю.

— В Силе, Егор. Все Валькирии от рождения наделены Силой. Пусть и крохотной её частью, которая ничего не даёт в обычных условиях. И вступив в орден мы отказываемся от многого и, как компенсация, поднимаемся в ранге, большинство получает первый или чуть больше. И если Совет в порядке, потому что есть такой парень, как Джон, то все остальные, вынуждены страдать.

— Погоди, — машу руками, — получается, что если взять в расчёт парней которые готовы из-за девчонок сдохнуть, но получить свою красавицу, выбор увеличится?

— Верно.

— Но ведь это же хорошо! Или плохо? — озадачиваюсь.

— Я считаю, что хорошо, — подруга кивает, — а вот большая часть Совета уверена, что в этом случае мы все ослабнем. Понимаешь? Их всё устраивает. Не всех, но большинство. И они не хотят рисковать стать слабее, потому что девчонки начнут находить себе мужиков.

Вот и приставили ко мне Джона, типа чтоб наблюдал. А на самом деле, чтоб, вроде как, умерить мой пыл. Дескать, после такого мужика не буду такой озабоченной. Ну или хотя бы скомпрометировать меня, ведь я как раз именно Джоном и попрекаю Совет. А тут вроде и у самой рыло в пушку.

— Да ну бред какой-то, — мотаю башкой, — а что бабули мои говорят по этому поводу?

— Ничего, — вздыхает. — Дескать, мы люди должны сами решать подобный вопрос.

— То есть не знают, что будет, — киваю.

— Я этого не говорила! — громко и чётко произнесла Белка, посмотрев куда-то вверх.

— Да-да! — повторяю, повысив громкость. — Это я сказал. Вот чего мутите? Могли бы и помочь в разрешении вопроса!

— Блин, Егор! — Белка машет на меня руками, как пропеллером. — Тебе-то плевать, а я вовсе не хочу впасть в немилость.

— Ладно, — вздыхаю. — Сорян, бабули, видимо у вас есть причины. Так что я вас прощаю.

— Твою же, — прикрыв глаза рукой, Белка сползает по креслу, юбка задирается вверх, оголяя аппетитные бёдра.

— Это, Белка, есть предложение…

— Какое? — раздвигает пальцы и подглядывает на меня в щёлку.

— Предлагаю, задобрить твоих богинь, хорошей такой порцией секса.

— Силы, ты хотел сказать, — выпрямляется в кресле.

— Пофиг, — отмахиваюсь.

— Думала, ты уже не предложишь, — губы девушки расползаются в улыбке.

— Что? — возмущаюсь. — А кто из себя Снежную Королеву строила при встрече?

— Я была очень зла, — всплёскивает руками. — Ты пробовал провести несколько дней в компании мужика, про которых говорят: «Проще дать, чем объяснить, почему не дашь!»?

— Но ты не дала?

— Угораешь? — приподнимает бровку. — При выборе между тобой и любым другим мужиком, я всегда выберу тебя, — вскочив на ноги, тянет меня за руку. Встаю. Белка прижимается ко мне грудью. — Между прочим, я чуть ли не с самого прилёта мокрая, — играет бровками, намекая на то, в каком месте она именно взмокла.

— Но… — удивлённо трогаю свой нос. — Я ничего не чувствую!

— Милославский! — Белка зло отталкивается от меня и, отойдя к столу возле стены, опирается на него руками.

Преступив с ноги на ногу, красиво покачивает попой. Затем ухватившись за край юбки, тянет её вверх, всё также двигая булочками. Твою дивизию, если нос меня подводит, то глаза точно нет. Кажется, эту клумбу хорошо полили.

Но почему я не чувствую запаха? Снова дёргаю нос. Да нет, бред какой-то. Вот запах пластика, мебели и даже чая с жасмином. А так же аромат самой Белки. Но нет запаха возбуждения. Что происходит?

— Ну, ты дибил, — сообщает внутренний голос. — Ты же заблокировал все эти запахи в челноке, когда боролся с воздействием Галки! А восстановить не догадался.

Тьфу ты. Снимаю блокировку. Ух ты ж, мать моя женщина, а бабушки богини! Чуть с ног не свалило, куда там Галке с её химией. Вот где крышу то сносит…

Надо ли уточнять, что возле Белки я оказался очень быстро, да ещё и со спущенными штанами. Ухватив в загребущие лапки, сладкие булочки попытался их сжать. Но томно выдохнувшая девушка, напрягла, от удовольствия, ягодичные мышцы.

Ага. Именно мышцы. Каменные и твёрдые. Уже забыл, насколько Белка отличается от других девушек. Ну ничего, сейчас шлёпну чтоб расслабилась и нормально будет. Однако, рыжая уже развернулась ко мне лицом:

— У меня есть кое-что помягче и поприятней, офицер, — на губах довольная улыбка.

Расстёгивает на блузке пуговки, демонстрируя отсутствие лифчика. Хватаю лапками загребущими, две «высотки с башенками» и начинаю мять. Да тут всё нормально, достаточно мягонько.

Белка пытается сделать несколько вещей сразу: и снять с себя китель одной рукой, и не выпустить из второй «оружие» которым я чуть не проткнул ей живот. Получается не очень. То есть с «оружием» то, как раз всё нормально, а вот китель сопротивляется.

— Да помоги же мне! — шипит разъярённой кошкой.

— Нет уж, — натягиваю назад наполовину снятую одёжку. — Этот генерал себя плохо вёл, его требуется наказать.

— М-м-м… — пытается расплющить мои губы своими, оторвавшись, шепчет: — Генеральского тела захотелось?

— Ага, смогу смело говорить: «На херу я видел генерала», — смеюсь.

— Ну так приступай, а то сил нет ни на какие прелюдии…

Развернув девушку спиной, иду на стыковку. О да, эта шлюзовая точно моего размерчика.

И тут коммуникатор Белки начинает дико орать.

— Не останавливайся, — выдыхает девушка, хватая коммуникатор и читая сообщение. — Проклятье! — стыковка прервана и Белка отскочив от меня, с безумным взглядом трясёт в руке коммуникатор: — Джон, покалечил двух охранников и освободил Джонсона и тех, кого задержали на челноке!

Ну, майор! Хана тебе… Это же надо так обломать!

Глава тридцать седьмая

Естественно, что я увязался за Белкой, посмотреть, что и как. Не сомневаюсь, что местные ребята не лаптем щи хлебают, но вдруг надо будет помочь?

Правда, мои претензии к майору Стивенсону, только усилились. Белка, прежде чем, куда-то бежать, здраво рассудила, что воевать в узкой юбке не самое умное занятие. Поэтому поскидывав с себя одёжку, принялась переодеваться в быстром темпе.

Что не способствовало улучшению моего настроения. Голая красотка, а я в штанах. Так, где этот глупый мальчик Джонни? Сейчас быстренько сверну ему головёнку и…

И хорошо будет. По крайней мере мне. М-м-м… И Белке…

В общем, Белка права, бегает в штанах она куда быстрее, так что уже через пяток минут, после сигнала тревоги, мы были на месте.

А диспозиция у нас отвратительная. Оказывается Стивенсон и компания, захватили оружейку, которая находилась возле местной тюрьмы. Нахватали там стволов и прочего барахла, а затем ворвались в столовую.

Народу там, несмотря на неурочное время, было человек пятнадцать. Если не считать персонал. Всё-таки недавно прибыл транспорт и движуха в этой части Лунной база была весьма активная.

Но самое отвратительное, это присутствие трёх детишек. То есть идея штурма была отвергнута, так как, кто его знает, что может произойти, если пусть дым или газ. А врываться напрямую… Это такое. Жертв не избежать.

Соответственно никто на себя такую ответственность брать не собирался. Но и требований террористы не выдвигали. Точнее, оно было всего одно. Не подходить, а то начнут убивать заложников. И даже гранату бросили через вход. Так что у нас уже есть потери.

Трое ранено, но жить будут, а один в критическом состоянии. Помещен в стазис-капсулу, для последующей перевозки туда, где ему, возможно, смогут помочь. Всё это заставило больших начальников задуматься. Ибо капсул тех, всего три штуки. Одна уже занята.

Ещё одной трудностью было то, что от входа столовой, до большого коридора, вёл коридор поменьше, шириной два метра и длиной около пяти. А на самом входе сидели связанные парень и девчонка. Своеобразная живая баррикада.

Так что начальство и бойцы сидели в помещении рядом, чтоб никакая граната не залетела. Вот такой хреновый расклад. К краю коридора подойти можно, но есть риск, что оттуда метнут гранату, а ты в ответ сделать ничего не можешь. Ибо на входе двое заложников и дальше виднеются люди. И если начнётся стрельба, без жертв не обойтись.

Белка тут же подошла к столу, на котором был расстелен план данной части базы и офицеры прикидывали варианты, можно ли как то незаметно туда пробраться. Я же тихонечко встал у стеночки, чтоб лишний раз не лезть на глаза большим начальникам.

— Нам известно, что делают террористы? — поинтересовалась моя подруга.

— Увы, Алёна Геннадьевна, — качает головой генерал-майор Сазонов, начальник базы. Крепкий, высокий мужчина, лет сорока на вид. — Все камеры в столовой уничтожены. Так что мы слепы.

— Проклятье, — Белка сокрушённо разводит руками. — Кто же мог предполагать, что Джон окажется предателем.

— Не вы ли, совсем недавно обвиняли его? — Сазонов удивлённо смотрит на старшего по званию генерала, в лице Белки.

— Я подозревала его в интригах, а не предательстве.

— Мы все ошиблись, — качает головой Васильев.

— Меня не приплетайте, — Сазонов смотрит на подполковника, чуть сузив глаза и выпятив челюсть. — Это ведь вы его задержали, а не арестовали. И только поэтому ему удалось напасть на охранников. Плюс именно вы безопасник и должны были позаботиться, чтоб подобного не случилось. Так что и отвечать вам.

— Не волнуйтесь, отвечу, — кивает подполковник. — Заодно выясним, почему вы отказались увеличить количество охранников в смене или почему в арсенале возле тюрьмы была взрывчатка. Напомню, я здесь всего неделю, а ваш начальник безопасности очень вовремя свалил в отпуск.

— Вот как? — зло щурится Сазонов. — Переводите стрелки и пытаетесь свалить свою вину на других?

— Нет, — усмехается Васильев, — просто напоминаю, что надо решать проблему, а не виноватых искать. Отвечать будем вместе, а точнее вы, я же так, прицепом.

— Ах вы, — кулаки генерал-майора стискиваются так, что аж костяшки побелели.

— Чтоб вы знали, — подполковник стучит себя пальцем в грудь. — Там где вы учились «переводить стрелки» я с такими «железнодорожниками» служил, что им даже полковник Рогожин, пусть и через раз, но верил. Слышали о таком?

— Встречался, — шумно выдохнув, Сазонов встряхнул головой, — Джинн бы нам сейчас не помешал. А в случае если мы сейчас не придумаем, как спасти заложников, нам бы и «железнодорожники» ваши не повредили.

— А вот мне интересно, — вмешивается в бессмысленную беседу Белка, — почему вы отказались увеличить смену охраны?

— Людей мало… А значит надо вводить дополнительные смены, а денег на сверхурочные нет. Нет, конечно, на крайний случай резервы есть, но кто же мог предполагать, что один из лучших офицеров флота, окажется предателем? Да, чёрт возьми, это моя вина… — зло бьёт кулаком по столу. — Вы правы подполковник, надо было прислушаться к вашим аргументам. Не разорились бы за неделю.

— Или было бы больше жертв, — хмыкает Белка. — Боюсь, Джон бы уже бил насмерть, и всё не закончилось бы сломанными костями.

— Ладно, рефлексировать будем позже, у всех рыло в пушку, — стучит пальцем по столу Сазонов, — давайте думать, что делать. И извините, подполковник, нервы.

Хм… А генерал-майор то оказывается не плохой мужик. Не всякий генерал осилит извиниться, даже будучи виноватым. А то, что наехал на Васильева, так тут действительно нервы. В конце концов, в его словах есть доля истины.

Васильев виноват, это его работа. Но в то же время и подполковник прав, если хорошо разобраться, то пахал он как заведённый, без сна и отдыха. Так что думаю, проблем тут было выше крыши… Рекомендации его не выполнены…

Да при нормальном раскладе, отмажется от всего легко. Главное сейчас избежать жертв среди заложников.

— В общем, идеи у нас кончились, — Сазонов проводит рукой по разложенному на столе плану. — Есть подозрение, что столовая заминирована. Так что о прямом штурме речи быть не может.

— А если пустить газ через вентиляцию? — стучит пальчиком по подбородку Белка.

— У нас только нервно-паралитический, — Васильев разводит руками. — Оно, конечно, можно было бы и рискнуть, не смотря на то, что там дети. Но газ не действует мгновенно… Так что можно успеть взорвать. Дайте взрыватель той же Галке и эта фанатичка не задумываясь нажмёт кнопку. И это не учитывая факт, что кто-нибудь из заложников может уже сидеть с нажатой кнопкой, на случай усыпляющего газа.

— Но чего они хотят?

— Мы незнаем.

И тут прозвучал взрыв…

— Они взорвали столовую! — раздаётся панический вскрик.

— Ну так проверьте кто-нибудь! — выкрикивает команду Сазонов.

К выходу из комнаты бросаются два бойца в бронежилетах. И тут слух выделяет очень знакомый звук…

— Стоять! — ору благим матом, но меня никто не слушает, лишь несколько офицеров удивлённо оборачивается в мою сторону.

Резко ускорившись, успеваю ухватить за шиворот, одного из бойцов который уже успел выскочить в коридор, и рывком задёргиваю его обратно. Раздаётся ещё один взрыв. Граната. Именно её перестук по полу я и услышал.

Напротив входа падает отброшенный взрывом боец, выскочивший в коридор первым. Ухватив его за руку, втягиваю в комнату. И снова взрыв. Классика! Две гранаты всегда лучше одной. К сожалению, не в нашем случае.

— Спасибо, братан, — хрипит парень, которого я всё-таки успел ухватить за шиворот. — Если бы не ты…

— Забей, — отмахиваюсь. И стоя на коленях, закрываю глаза первому бойцу, проведя рукой по окровавленному лицу.

— Толян?! — спасённый мной старлей, не вставая с пола, на карачках, метнулся к нам: — Твою ж мать, Толян! — пытается нащупать на шее пульс, но всё без толку. Бронежилет остановил осколки, но что толку, если с противоположной стороны шеи зияет огромная рана.

— Медика! — выкрикивает кто-то из офицеров. — Где медик?!

— Не поможет медик, — зло сплёвываю. — Товарищ подполковник, — оборачиваюсь на стоящего рядом Васильева, — одолжите мне пару стволов, лучше «Стечкиных».

— Что ты хочешь сделать?

— Пойду ухайдакаю, этих упырей!

— Отставить, — вмешивается Сазонов. — Я ценю ваш порыв лейтенант, но мне больше трупы не нужны. Раз террористы бросают гранаты, значит, это не столовая взорвана. Вопрос, что они взорвали?

— Может стену? — Белка прищурив взгляд, задумчиво смотрит на упомянутую деталь интерьера.

— Но зачем? — недоумевает генерал-майор.

— Кажется, я знаю, — Васильев бросается к плану на столе.

А в это время я и спасённый мной старлей, аккуратно переносим погибшего Толика к стене. Не время сейчас скорбеть и предаваться унынию. Надо уничтожить предателей, пока ещё кто-то не пострадал.

— Вот твари, — зло бьёт кулаком по столу Васильев. — Вот за этой стеной находится склад, и именно там находится серебряный ящик, привезённый в последнем челноке с Земли.

— Подполковник, но вы же сказали, что он пуст! — Сазонов побледнев, яростно вращает глазами.

— А он и так пуст, — цедит сквозь зубы Васильев, — но знают об этом всего несколько человек.

— Но так это же хорошо! — подаёт голос какой-то майор. — Значит, они не смогут оживить Носферату. Ведь так? Если его там нет? Ведь не смогут же? — с надеждой смотрит на подполковника.

— Не смогут, но попытаются!

— Жертвоприношение! — восклицает Белка. — Они же сейчас начнут убивать заложников! И чтоб воскресить отсутствующего вампира и чтоб защитить себя. Проклятье! Надо штурмовать!

— Нельзя, — качает головой Сазонов. — Как бы жестоко это не звучало, но убив несколько человек и ничего не добившись, им придётся пойти на переговоры.

— Или продолжат убивать, решив, что просто мало жертв, — не сдаётся Белка.

— Проклятье! — генерал-майор с силой бьёт кулаком в стол, на бумаге остаются следы крови из разбитых костяшек. — Сколько времени требуется на подготовку к ритуалу?

— Смотря какой они выберут, — опустив голову, тихо произносит моя подруга. — Может пятнадцать минут, а может уже начали убивать.

— Так, несите газовые гранаты, придётся штурмовать, — сплёвывает Сазонов. — Проклятье! — ещё один удар в стол и снова кровавые пятна. — Мужики, там женщины и дети и возможно их сейчас будут убивать. Так что вперёд. Дайте мне броник и автомат.

— Отставить, — громко командует Васильев, доставая из кобуры «Стечкина». И шёпотом чтоб услышал только я: — Вот, как тогда с Разинского подгона взял, так и таскаю.

— Благодарю, Виктор Петрович, — киваю.

— Что это значит, подполковник? — удивлённо смотрит на него Сазонов. — У нас нет времени на игры.

— Вы же сами сказали, что вам могут пригодиться «железнодорожники» Джина, это они, — кивает в сторону входа, где уже целую минуту, незамеченные никем, стояли все мои парни. — Поверьте, эти бойцы умеют не только «стрелки» переводить. Дайте им оружие, а сами просто не мешайте… — и, глядя мне в глаза, попросил: — Мажор, не жалей этих тварей!

Глава тридцать восьмая

Врубив невидимость, аккуратно выглядываю за угол. Лишь на мгновение и сразу же назад. Связанные парень и девушка, всё так же, сидят в проходе — изображая живой щит.

А по коридору проносятся рикошетящие пули, автоматной очереди. Что за фигня? А почему не граната? Ведь именно на этот случай мои парни не стоят рядом со мной, а всё ещё ждут в комнате, вместе со всеми.

Так, всё-таки, почему не граната?

— Сказано же не соваться? — раздаётся истеричный голос лейтенанта Алексея. — Могу гранатой угостить!

А чего сразу не бросил-то? До этого же метали не задумываясь. Хм… Думаю дело в заложниках, ведь при взрыве им тоже могло прилететь осколком. Скорее всего, перед прошлыми бросками их задёргивали за угол. Неужели жалеют?

Нет, не думаю. Скорее не хотят давать лишний повод к штурму. Это как стоять с револьвером с пятью патронами против толпы. Пока не начал стрелять, тебя боятся, никто не хочет быть первым. А вот если открыть огонь… Последствия не предсказуемы. Можешь ведь и спровоцировать атаку.

Так почему сейчас было не задёрнуть? Есть вариант, что до этого террористов за стенкой стояло двое с обеих сторон, а сейчас остался один летёха. Ну или просто там броски были не спонтанные, а запланированные.

Так что же делать? То, что меня заметили ничего удивительного. Как известно ни невидимость, ни отвод глаз не действуют на камеры. Ибо, зачем рисковать, сверкая мордой лица в проёме двери, куда могут стрельнуть, если можно безопасно сидеть за углом. Это нам камеры отрубили, а для себя, наверняка, что-нибудь оставили.

Отступаю назад, в комнату с офицерами. От гарнитуры связи пришлось отказаться. Ибо кто даст гарантию, что террористы нас не услышат? Хоть и заверял меня местный связист, что они переключились на резервный канал. Маркони даже глаза прикрыл от такой наивности. Тем самым показывая, что он думает об этом.

— Братва, дело хреновое, первым пойду я. За углом будет стоять Лаки, на случай гранаты. Если что пинай её подальше, — хлопаю друга по плечу. — Ты кроме меня единственный, кто умеет ускоряться. Так что вся надежда на тебя.

Сашка кивает:

— Сделаю.

— Если через пять секунд, как ворвусь в столовку, гранаты не будет, то ноги в руки и за мной. Остальные следом за Лаки. Далее по обстоятельством. Работать под отводом глаз. Но полностью на него не полагаться. Мало ли, вдруг, кто из террористов умеет видеть «невидимок».

— Летёха Лёха и капитан Андрюха не видят, — подсказывает Листик. — В челноке проверено.

— Джон, может видеть, — подсказывает Белка, стоящая рядом, как и Васильев. Остальных мы попросили не мешать. Хотя Сазонов и рвался поприсутствовать. Но подполковник с ним быстро переговорил и генерал-майор, что-то пробурчав, отошёл в сторону.

— Учту, — киваю. — После того как Хан, Листик и Маркони ворвутся в помещение, дайте нам одну минуту и следом пусть идут Валькирии. Ну, а там по обстоятельствам. Маркони, гарнитуру возьми на всякий случай, вдруг раньше управимся. Позовёшь друзей на праздник, — подмигиваю. — Танцуем.

Врубив невидимость, (нечего облегчать жизнь террористам) разбегаюсь по большому коридору и, пролетев мимо прижавшегося к стене Лаки, под углом запрыгиваю в малый. Бег по стенам продлевает жизнь, а уж прыжки между ними тем более. Особенно на сверхскорости.

Всё что успел сделать лейтенант, это отбросить в сторону планшет, на экран которого пялился. Так что, запрыгнув в столовку, чуть дальше входа, делаю шаг вперёд и бью ногой в лицо, только начавшего вставать, террориста. Голова разлетается, как спелый арбуз. Ну вот, замарал новенькие берцы мозгами!

Вот что за невезуха? Знал же что за головой стена. И чего так сильно бил? А потому что жалеть никого не собираюсь.

Чуть дальше, стоит тот глупый человек, который в своё время поднял тревогу на челноке. Стоит и удивлённо пялится на разлетевшуюся голову лейтехи. И вместо того чтоб полоснуть очередью в мою сторону, проводит рукой по лицу, забрызганному остатками Алексея. Не то чтоб ему это помогло, но попытаться то стоило.

Нет, оно понятно, что он меня не видит, но нельзя же просто стоять. Он что думает, где-то сидит снайпер с крупнокалиберной винтовкой и постреливает с расстояния в километр?

Так и умер с глупым выражением на лице. Метнувшись к нему, просто врубил согнутые пальцы левой руки в горло, проминая трахею и дробя кости шейного отдела позвоночника.

Так и где остальные? Вот и зачем у Васильева пистолет брал? Даже пострелять не в кого. Какие беспонтовые нынче предатели пошли. Надеюсь, хоть майор Стивенсон посопротивляется.

И так, как мне представляется, остающиеся в живых террористы в лице Галки, капитана Андрея, Стивенсона и Джонсона, находятся за проломом в стене.

Хм… А ведь можно сказать, что тот придурок, что в своё время угрожал Вере и был в последствие бит Листиком — везунчик. Лежит в лазарете, а значит, не умрёт сегодня.

Метнувшись к пролому, замираю возле стены, прислушиваясь к тому, что там происходит. Лишь бы заложники шуметь не начали. А то мало ли как среагируют террористы.

В дверном проёме нарисовался Лаки. И скинув «отвод глаз» прижал палец к губам, тем самым приказывая заложникам молчать. Но поздно. Одна из девиц в белом халате, видимо из обслуживающего персонала, завизжала. Принявшись стряхивать с себя кровь и мозги.

Лаки метнувшись к ней зажал рот девушке ладонью и зашипел:

— Заткнулись все и не звука, — ещё и стволом «калаша» повёл.

Вот это правильно. Люди сейчас в том состоянии, что хорошо только угрозу оружием понимают. Кстати, маловато их и нет ни одного ребёнка. К счастью.

Нечего травмировать детскую психику, последствиями моей злости. В виде изуродованных трупов. Проклятье! Какое к счастью? Раз детей нет здесь, значит они там, за проломом, и их собираются принести в жертву.

Из соседнего помещения, раздаётся вскрик, тонким детским голоском. Время вышло! Вперёд!

Оставаясь невидимым, шагаю в пролом в стене и чуть ли не нос к носу сталкиваюсь с капитаном Андреем. За ним возле здорового серебряного ящика, размером с цинковый гроб, стоящего на пластиковом постаменте, находятся Стивенсон, Галка и ещё какой-то мужик, видимо, полковник Джонсон.

Возле стены, на расстоянии пары метров от них, сидят связанные пластиковыми ремешками: девочка лет пятнадцати, с мокрыми от слёз глазами, и более взрослая девушка, в комбинезоне техника.

И ещё один мальчишка годков тринадцати-четырнадцати на вид, с разбитым носом, трепыхается в руках майора, видимо, это именно он вскрикнул.

Джонсон же стоит с занесённым для удара ножом в руках, над лежащей на ящике девушкой. Вовремя я успел.

А ближе всех ко мне, если не считать капитана, стоит Галка, а в руках у неё дистанционный взрыватель. По счастью с закрытым колпачком предохранителя.

Что интересно, при моём появлении выражение лица Стивенсона стало тревожным, кажется, он что-то заметил. Скорее всего, разглядел движение. Талантлив мерзавец.

Глядя на то, как майор открывает рот, чтоб выкрикнуть предупреждение, выхватываю левой рукой нож, так как в правой у меня пистолет и, проскользнув мимо Андрея, отрубаю Галке кисть руки, в которой зажат взрыватель.

И пока рука вращаясь падает, отправляю нож в полёт, на расстояние всего одного метра. Стальное лезвие врубается в затылок капитана с такой силой, что его просто швыряет вперёд в пролом. Подхватываю освободившейся рукой отрубленную кисть с взрывателем, а правую с пистолетом направляю на Джонсона.

Но выстрелить не успеваю, ибо тот с огромной скоростью сдёрнул свою жертву с ящика вниз, сам при этом присев, чтоб спрятаться за ней. И вот уже выпрямляется, приставив остро отточенную полоску стали к артерии на шее жертвы и ставя её на ноги.

И так, против меня двое таких же, как я противников — одарённых. Это плохо.

Слышу, как сзади в пролом вваливаются Хан и Лаки. Чтоб понять, что это они не требуется оборачиваться.

Становлюсь видимым, нечего террористов приучать к моему размытому силуэту. Или полупрозрачному? Интересно, как они меня видят? И видят ли на самом деле или только движения различают?

— Лаки, лови, — бросаю назад испачканный в крови детонатор. — Думаю там где-то бомба.

— Листик, ищи бомбу, — Лаки перебрасывает смертоносный девайс дальше.

На полу под ногами скулит от боли Галка, зажимая обрубок правой руки в попытке остановить кровь.

— Помоги ей! Быстро! — командует полковник Джонсон. — Или я убью эту сучку! — дёргает заложницу за волосы.

— Тогда я вас пристрелю, — чуть повожу стволом.

— Я сказал быстро! — истерично выкрикивает.

— Как скажете, — пожимаю плечами и, пихнув ногой, стоящую на коленях Галку, роняю её на бок.

Резким ударом, сверху вниз, наступаю ей на шею. Слышится хруст сминаемых позвонков, дёрнувшись, террористка перестаёт скулить. Мёртвые они вообще довольно тихие ребята.

— Ты убил её?! — неверяще пялится на меня полковник.

— Вы что ещё и слепой? — удивляюсь.

Стивенсон же, в это время, перехватив пацана в районе груди, прикрылся им сверху и сделал шаг за ящик, тем самым пряча нижнюю часть тела. К виску мальчика приставлен пистолет.

— Ах ты мразь! — шипит Джонсон. — Майор, пристрели его. Майор! Ты что не слышал приказ?!

— Не вижу смысла, — хмыкает Стивенсон. — У нас пока паритет, но стоит начать стрелять. Как эти парни откроют огонь в ответ.

— Нас всё равно ждёт смерть! — пафосно восклицает полковник, при этом бросая задумчивый взгляд на ящик.

— Это бессмысленно, — усмехаюсь. — Можете хоть весь его залить кровью. Там всё равно никого нет.

— Врёшь!

— Можете нацедить, — мощным пинком забрасываю труп Галки на ящик. Сам же слегка смещаюсь в сторону, будто случайно, от этого движения, чтоб открыть своим парням сектор стрельбы.

Террористы широко распахнув глаза смотрят на полёт тела и на то, как оно шмякается на серебряную поверхность.

— Ублюдок! — шипит в мою сторону Джонсон и, вытянув вперёд руку с ножом, орёт: — Я убью тебя!

Больше ничего произнести не успевает. Ибо убрав оружие, слегка изменил положение тела, за что и поплатился. Тяжёлая девятимиллиметровая пуля, выпущенная из ВСС Хана, пробивает его голову.

И пока бывшая заложница удивлённо хлопает глазами, пытаясь понять, что произошло, перевожу ствол «Стечкина» на Стивенсона.

— Кажется, я выбрал не ту сторону, — хмыкает тот.

— Вопрос, зачем вообще было менять её? Что тебя не устраивало?

— Меня всё равно убьют, — неожиданно произносит майор.

— И что? — удивляюсь. — Сидел бы дома, потрахивал Валькирий, чего в политику-то полез?

— Деньги, очень много денег, — усмехается майор.

— И кто тебе заплатил? — становится интересно. Наверняка же, Васильев заинтересуется такой информацией.

— У меня есть предложение, — чуть подкидывает пацана прижатого к груди, чтоб перехватить поудобней. — У нас с тобой назначена дуэль. Ведь так?

— Так-то с офицером, а не с террористом, — усмехаюсь.

— Верно, — решает не спорить. — Но у меня есть предложение. Если сможешь уделать меня в рукопашной, при этом без использования невидимости, то я сдам всех кого знаю и даже тех о ком только догадываюсь.

— То есть, ты будешь драться со мной на смерть, а я с тобой пока не вырублю тебя? — чуть приподнимаю бровь.

— А ты догадливый, — зло щерится. — Но чтоб было еще интересней, даже если я тебя убью, то все равно всех сдам.

— Хочешь пожить подольше в надежде, что удастся соскочить?

— Несомненно.

— Позовите Васильева, — бросаю своим парням. — Кажется, тут хотят исповедоваться.

Долго ждать появление старших офицеров не пришлось, видимо, они уже были в столовой. Вот только стоило им приблизиться к пролому, как я тут же гаркнул, расслышав их шаги:

— Не входить!

— Мажор? — раздаётся удивлённый голос Белки.

Ну, кто бы сомневался, что рыжая тоже увяжется следом, не удивлюсь, даже если она топала первой и затормозила остальных, не дав сунуться в пролом в стене.

— Не доверяю я этому типу, — сплёвываю, продолжая держать майора на мушке, — а вдруг он начнёт палить.

Наступает задумчивая тишина. Затем нахмурившийся Стивенсон возмущается:

— Но это не в моих интересах!

— А кто знает твои интересы? — приподнимаю бровь. — Ты вон меня грохнуть хочешь. А где гарантия, что ты не фанатик, который начнёт палить по старшим офицерам?

— Но тогда меня убьют.

— Не аргумент, — усмехаюсь, — вон вы бомбу установили, значит, готов был сдохнуть.

— Лейтенант, ты забываешь, что у меня заложник! — Стивенсон зло придавливает ствол к виску мальчишки, которого держит перед собой. Тот же, лишь тихонько пискнув, прикусывает губу и с надеждой смотрит мне в глаза.

— И что? — качаю головой. — Ты ведь жить хочешь! Значит, не убьёшь.

— Кажется, это тупик, — майор сплёвывает в сторону. — Так, может, покончить с этим? — взводит курок на пистолете.

Пацан, в его руках бледнеет, а по щеке стекает слеза. Девчонки заложницы, всё так же сидящие у стены, в страхе жмутся друг к другу.

— Так, успокоились! — в пролом входит Васильев. — Мажор, я встану у стены, и если этот тип направит в мою сторону оружие, Хан отстрелит ему руку. Ты ведь сможешь, Хан?

— Легко, — отзывается Марат.

— Ну вот, что и требовалось доказать, — подполковник приближается к нам, двигаясь возле самой стены, до которой около трёх метров. — Ты же понимаешь майор, что не успеешь перевести на меня оружие?

— Догадываюсь, — зло сверкает глазами Стивенсон.

— Да, Джон, — в пролом входит Белка, целящаяся в майора из автомата, — только дай мне повод.

— Ну, раз уже все вошли, я тоже вхожу, — раздаётся за моей спиной голос Сазонова.

Вот и чего все сбежались? Генерал-майор то, чего прибежал? У него, что больше дел нет? Хотя пофиг, сами не маленькие разберутся.

— Не волнуйтесь, я всё понял. Видите, даже курок на место возвращаю, — выполняет обещание.

Вполне разумно с его стороны. Учитывая, что если он действительно хочет договориться. Иначе спусковой крючок слишком чувствительный становится. И стоит ему даже случайно выстрелить и убить парнишку, как у него не останется живого щита и он умрёт.

— Вот и хорошо, — кивает Васильев, — мы готовы выслушать ваше предложение.

Майор озвучивает всё, что сказал раньше. На что Васильев и Сазонов, переглянувшись, усмехаются. А генерал решает уточнить:

— А может ещё и руки связать лейтенанту или глаза, на всякий случай, завязать? Чего мелочишься то?

— Не стоит, — скалится Стивенсон. — Но согласитесь, драться с невидимкой не совсем честно. Я всего лишь хочу уровнять шансы. Чтоб всё было по чести.

— О чести заговорил мерзавец?! — Белка нервно перебирает пальцами по цевью «калаша». — И это при том раскладе, что ты будешь драться насмерть, а Мажор должен сдерживаться?

— За информацию надо платить! — самодовольная улыбка наползает на губы террориста.

— А за твою жизнь?

— Ну, так ведь это же не убийство, а поединок, — не сдаётся майор.

Мне кажется, ему нравится злить Белку. Вон как глазки радостно светятся.

— Точно! — восклицает моя подруга. — Поединок! Между парнем который прошёл всего лишь срочную службу, пусть и в спецназе, и чемпионом флота. Ты же даже не сомневаешься в победе!

— Может, хватит это обсуждать? — возмущаюсь. — У нас, между прочим, мальчишка в заложниках! Меня всё устраивает.

— Вот что ты за человек, Мажор, — хмыкает Васильев, — всё так и норовишь договориться с преступниками. То с одним, то с другим. Скоро сажать некуда будет. Хотя о чём это я? — из груди подполковника вырывается смешок. — Всё по заветам твоего командира. Какой учитель такой и ученик. Как там он говорил: «Проще договориться, чем жалеть о потерях»?

— Так точно, Виктор Петрович, риск дело благородное, но я предпочитаю не рисковать. Можете не сомневаться, уделаю этого самоуверенного типа, — чуть скривив губы, киваю.

Хм… Вот хорошо, что Сазонов не слишком хорошо знал Джина, а может, не понял о ком идёт речь. Белка же слегка нахмурилась, но это можно списать на то, что ей не по душе такие слова, а не к тому, что Васильев несёт откровенную охинею. Ведь Джин говорил не так: «Перестану себя уважать, если начну надевать на мразей наручники». Вот его слова.

Так что, по сути, Васильев дал понять, что договариваться, не намерен. Значит надо обезвредить майора, раньше, чем он сможет навредить парнишке. Думаю, у Васильева есть план. Не зря же он сказал, что Хан отстрелит руку, а не я. Неспроста.

— Тут ведь вот какое дело, майор, — усмехается подполковник. — У тебя заложник и ты жив, пока жив он. С другой стороны у тебя есть информация… И я готов её выслушать. Но не собираюсь рисковать жизнью своего человека. Поэтому отпусти парня и пусть твою судьбу решает Совет.

— Я озвучил, за что готов рассказать информацию, — сплёвывает Стивенсон.

А я вот не понимаю, чего он упёрся в этот поединок? В чём смысл? Ну, допустим, он убьёт меня и что? Что это ему даст? Ещё один труп за плечами… не понимаю.

Может, он считает, что грохнув меня, у него появится шанс? Да ну. Ни Маришка с Анюткой, ни тем более Всеслав, ему этого не простят. Хм… А если он не знает, что я правнук Всеслава?

Да, скорее всего, иначе не был бы так уверен в своей победе. Тогда в чём смысл?

— Так ведь у нас в больничке лежит ещё один из ваших, — разводит руками Васильев. — И знаешь ли, он очень охотно делится информацией.

И тут во весь рост стала проблема образования. Как говорится, кто на что учился. Мы оба десантники, вот только он боец, а не диверсант. Отсюда и все их косяки при захвате столовой. Вот и сейчас он совершил ошибку.

После слов Васильева, слегка озадачившись, майор отвёл ствол от виска пацана и почесал им свою дурную тыковку. И кто же мог предполагать, что я выстрелю?

Кто? Да тот же Васильев. Не зря же он тут мне намёки делал.

Пуля впилась в указательный палец, начисто срезая его.

Майор ещё не осознал боли, лишь удивлённо смотрит на покалеченную руку, а из его захвата уже вырван пацан-заложник.

И вот крутой мастер рукопашного боя валяется на полу, пытаясь прикрыть особо чувствительные места, пока несколько пар обуви пинают стонущую тушку.

— Позовите медика, — командует слегка запыхавшийся Сазонов, — надо и другим оставить.

— Да и парочку вопросов задать, — Васильев пытается оттереть платком кровь со своей обуви. — Мажор, если что одолжишь Хана?

— Легко, — болтаю ногами сидя на серебряном ящике.

Ну, а чего мешать старшим офицерам, развлекаться? Вон как они весело и задорно снимали напряжение. Тем более, что всех заложников уже увели, так чего бы и не размять косточки.

Хм… Как-то не так прозвучало… Косточки-то реально размяли, особенно майору.

— Что не смог отомстить за Ифрита? Думал, мы тебе поверим? — наклонившись поближе к разбитому лицу майора, цедит сквозь зубы Белка. И смачно плюнув, всё-таки не сдерживается и ещё разок пинает в живот уже весьма качественно избитого террориста.

За Ифрита? Как интересно. А ларчик то просто открывался… А я уже себе целую теория заговора составил. Да уж. Не плодите сущности, как говорится…

— А вот интересно, ящик этот и правда серебряный? — хлопаю ладонью по прохладной поверхности.

— Да, — кивает Васильев. — Проще было доставить настоящий, чем изготовить качественную подделку.

О как! Задумчиво провожу рукой по драгметаллу:

— Как интересно-о-о…

— Чего? — Белка как-то странно смотрит на меня. Затем выпучив глаза, трясёт рыжей гривой. — Мажор, даже не думай!

Глава тридцать девятая

И начались пляски с бубном, забегали рабочие, которые занимались ремонтом повреждений, после взрывов гранат и разрушения стены склада. Медики осматривали заложников, бойцы вытаскивали трупы террористов.

Белка рванула на станцию связи, так понимаю, что кому-то из их Совета Валькирий будет не сладко. Мы же с парнями отправились отдыхать, аж на целых два часа. После чего Сазонов очень просил прибыть в его кабинет. Интересно зачем?

Мучаться неизвестностью долго не пришлось, ибо переодевшись в чистое, мы с парнями и с их супругами, у кого они были, заявились к главному начальнику базы.

Кабинет у него был явно побольше, чем у того же Васильева, и вполне обжит. Видно, что человек находится здесь давно и место это является его вторым домом.

Фотографии на столе и на стенах, светильники и прочие мелочи, которые даруют казённому помещению отпечаток индивидуальности хозяина.

И ждали нас там кроме Сазонова и Васильева, Белка со своими Валькириями, и ещё пяток офицеров Лунной базы.

Вера тут же попыталась спрятаться за Листика, но тот лишь похлопал её по руке и тепло улыбнулся. Так что девушка успокоилась и встала рядом с ним, а не за спиной.

Лиса жалась поближе к Пьеро, всё-таки для девочки всё это было впервые. А вот Хаски чувствовала себя прекрасно. Вон даже улыбка на губах играет. Мне кажется или она в курсе, что тут творится?

— О! Товарищи офицеры, а вот и наши герои! — Сазонов кивнув Васильеву с которым и общался, стоя чуть в сторонке от остальных. — Девушки, — кивает Белке и Валькириям, — примите ненадолго в свой коллектив супруг этих героев.

К Вере тут же подскочила Ольга-Нимфа и, что-то шепнув на ухо, отделила от мужа. Да уж, прям лучшие подружки. Молодец Оля, что тут сказать. Остальные девчонки отошли сами.

Так что стоим посреди огромного кабинета и размышляем, а чего это тут происходит?

— Знаете, — убрав руки за спину Сазонов, качнулся с носков на пятку, — когда вы здесь появились мне было всё равно. Скорее я был даже недоволен вашим статусом и поведением лейтенанта. Но последние события показали, как я был не прав. Поэтому пришлось воспользоваться служебным положением и настоять на своём праве старшего офицера вручать награды.

Генерал-майор кивает Васильеву и тот подходит к нему с подносом, на котором лежат коробочки:

— По решению Совета ВКС, по совокупности заслуг, о которых мне знать не полагается, — Сазонов широко улыбается, среди офицеров проносятся смешки. — Но как говорится, на то вы и спецназ, парни. Но прежде чем вручить заслуженные награды, хочу поздравить с повышением в звании. Мажор — лейтенант, Хан — старший сержант, все остальные сержанты. Ну и самое главное, — кивает Васильеву и они вместе подходят к нам.

— Орденом «Всеслав первой степени» награждаются бойцы спецподразделения Коршуны: Хан, Лаки, Листик, Маркони, Пьеро, Пепел, Молот, Тихоня и Балагур. Последние трое посмертно, — генерал тяжело вздыхает. — Награды передаются в руки командира Небесного Легиона.

Затем пройдя вдоль куцего строя, прикрепил каждому из парней по ордену. Этакий чёрный овал, пять на три сантиметра, с вкраплениями бриллиантов, изображающих звёзды. И стилистически изображённая золотая, хищная птица, держащая в лапах Землю.

Мне же в руки легли три коробочки, кивнув и хлопнув по плечу, Сазонов сделал шаг назад, а Васильев приблизившись, шепнул:

— Передашь нашим парням.

Окинув взглядом строй, Сазонов продолжил:

— Медалью «Голубая планета» награждается лейтенант Мажор, — и, улыбнувшись, продолжил: — Думаю, тут повлияло ещё и то, что Мажор завалил Ифрита. Хоть об этом нам известно.

Присутствующие офицеры одобрительно загудели, а Белка первая принялась хлопать. За ней тут же подключились и остальные.

— Это высшая награда, — с улыбкой поясняет Сазонов, — к ней прилагается звание «Герой ВКС». И знаешь, теперь я уверен, что ты заслуживаешь её, — жмёт мне руку. — Далеко пойдёшь, парень.

Ага. Кажется, по аналогии с нашим земным званием «Героя», тоже ведь всего лишь медаль прилагается. В виде маленькой золотой звёздочки. Вот и здесь золотая медаль, покрытая голубой эмалью, изображающая нашу планету. И подпись мелкими буквами снизу «ВКС Земли».

Затем были поздравление присутствующих, выпили по бокалу шампанского и разошлись, у всех ещё было много дел.

К слову, перед самым нашим отбытием, как раз через день после всех этих событий, награды мы все сдали Васильеву — на хранение. Как и перед любой боевой операцией. За то он выдал мне в руки три иридиевых ножа:

— Это наших парней. Передашь им. Как меня заверили, должно получиться. А ведь хотели их передать другим, но мы с Белкой не позволили, грудью встали на защиту, — и похабно подмигнул.

Спросите, почему похабно? Ну, было дело…

Глава сороковая

После вручения наград, мы понятное дело разошлись по своим комнатам. Белка шепнула, что придёт через пару часиков, мол, пока дела ещё есть.

И я, как нормальный парень, пошёл готовиться к свиданию: сползал в душ и завалился спать. Ну, а что? Сидеть и пялиться на дверь? Не-е-е… Лучше посплю, вдруг ночью не удастся этого сделать? Хотя, что значит вдруг? Мне тут в путь дальний, на планету чужую отправляться…

Разбудила меня трель звонка. Кое-как продрав глаза, выбрался из постели и, покинув спальню, попёрся через первую комнату открывать. Я же говорил, что жильё мне выделили двухкомнатное? Нет? Считайте, уже сказал.

В общем, открываю двери, а там Белка. Вся, такая, в мундире, при погонах и даже с орденами. А я, нахрен, в трусах!

Окинув меня ироничным взглядом, девушка хмыкнула:

— Вижу, ты при параде? — и, оттолкнув меня пальчиком от порога, спросила: — Почему не по уставу встречаем генерала?

— Так лучше? — стягиваю трусы до пола и лихим взмахом ноги отправляю их куда-то за спину.

— Ты не исправим, — хлопает себя ладошкой по лбу. — Мне, кажется, этого лейтенанта надо наказать, — облизывает губы и тянет лапки загребущие, туда, куда и надо их тянуть.

Но не тут-то было. Перехватив шаловливую конечность, выкручиваю красотке руку и впечатываю грудью в стену.

— А мне кажется, что сегодня день наказания генерал-лейтенантов, — шепчу в ушко.

— Применяешь силу к старшему по званию? — оттопыривает попку назад, проверяя моё к ней «отношение». Хорошее оно, я бы сказал, крепко торчащее…

— Мерза-а-авец, — прикусываю мочку ушка, продолжая вжимать девушку в стену.

— Негодяй, — стонет рыжая, после того, как я запускаю пылающую жаром ладонь ей за пазуху, обхватывая, нечто очень упругое и притягательное.

Ой! Кажется, нашёл «регулятор» подстройки этого обворожительного организма. Сосредоточенно начинаю крутить и нажимать. И это точно работает. Ибо вначале мягкая кнопочка, становится твёрдой и увеличивается в размерах. Ум-м-м… Чувствую, что калибровка проходит успешно.

— Милославский, сволочь, иди нахрен, — хрипит рыжая красотка.

Верите, нет, я аж офигел, неужели не в ту сторону крутил? Но тут же успокоился, услышав продолжение:

— В задницу твои прелюдии, трахни меня уже…

Ну, раз девушка просит, а тем более, когда девушка генерал-лейтенант, а ты всего лишь лейтенант, то ломаться не в моих правилах.

Вынув руку, оттуда, где ей было так хорошо, задираю красавице юбку, всё так же продолжая удерживать её возле стены с заломленной рукой.

— А скажите, товарищ генерал-лейтенант, трусики в форму не входят разве? — шепчу чуть ехидно, обнаружив отсутствие этой части одежды.

— Я тебе сейчас всеку. Сколько можно меня динамить? — скребанув ногтями стену, подаётся своей самой чувствительной частью тела навстречу моей руке, которая в тот самый момент искала чего бы там «подрегулировать». А затем, второй рукой, ловко ухватила в кулачок мою не менее чувствительную часть организма.

— Попался! — довольно хихикает, направляя мой «челнок» в стыковочный док. — О-о-о, да-а-а!

И понеслось. Вот что я вам скажу. Никогда не ложитесь в койку, с перевозбуждённой Валькирией. По крайней мере, если вы не обладаете огромной физической силой, ловкостью и выносливость. И у вас нет такого мышечного каркаса, как у меня. Твою дивизию, да она меня пару раз чуть не задушила, а на прессе даже синяк появился. Ну и так ещё пару синяков.

Да уж… Напомните мне кто-нибудь, при следующей встрече её сразу в койку валить!

В общем, это было круто! Эмоции, проецируемые рыжей, долбили прямо по мозгам, так что крышу отнесло куда-то на орбиту Луны. Как мы оказались в кровати не совсем понятно, так как процесс «стыковки» не прерывался ни на мгновение.

В какой-то момент мне пришла в голову дурная идея. Говорю же, здравый смысл был на орбите Луны. В результате я поплыл и перешёл в режим боевого ускорения. Ну как боевого… Я бы сказал трахательного. То ускорялся, то возвращался в мир обычных скоростей.

А в мозг всё долбили эмоции. Безумной Валькирии это нравилось. Вот и простынь зажатая в её кулачках, треснув, порвалась не выдержав того, что её тянут в разные стороны.

Но всё-таки всё имеет свои пределы, минут через сорок, я понял, что мне можно работать пожарником. Ибо мне даже брандспойт с водой не нужен, и так любой огонь смогу залить. А не только ревущую в голос девушку.

Да не… Ей не больно… Ей хорошо…

Через некоторое время, немного ополоснувшись в душе, мы валялись обнявшись и Белка задала странный вопрос:

— Егор, скажи честно, если ты женишься, ты жене изменять будешь?

— Э-э-э… Чего? — верите, нет, аж напрягся от такого вопроса. Я же молодой ещё, мне рано жениться!

— Ой, да успокойся, глупый, — и хлопает меня по пузу.

— Ох! — ведь точнёхонько по наливающемуся синяку.

— Прости, прости, прости, — рыжая состроив виноватую гримаску, принялась целовать синяк. — У эльфа боли, у дварфа боли, у Егорушки не боли…

Фига у неё присказки. Но вообще мне начало явно нравится. А вот Белка заметив, что «нравится» становится всё больше и больше… Отстранилась.

— Уф… Я очень даже за, но мне бы ещё немного времени, чтоб прошлый раз переварить. Подождёшь минуток двадцать, — состроив умильную мордашку, облизнула губки.

Киваю и решаю всё-таки выяснить, к чему такие разговоры, о женитьбе. На что рыжая красотка, смачно потянувшись, тем самым дав полюбоваться на свои изгибы, пояснила:

— Мы об этом, конечно, уже говорили, просто хотела тебе напомнить… — смеётся. — Ты обещал, что у меня всегда будет доступ к твоему телу. А то захомутает тебя какая-нибудь богинька на Эдеме и пиши пропало.

— Не волнуйся, — подмигиваю, — я, если что, сразу предупрежу её о том, что придётся мириться с любовницей, — смеюсь. — Кстати, насчёт богов…

— Что?

— А вот в тот ящик серебряный, можно бога запихать? Или тока вампира?

— Хм… — трёт в задумчивости носик. — Демона можно, вроде как, а вот бога, скорее всего, нет. А тебе зачем?

— Да понимаешь, — чешу подбородок, — есть на Эдеме один божок, должок у меня к нему.

— Чего? — выпучивает на меня свои выразительные глазки.

В общем, принялся рассказывать ей о своих приключениях на Эдеме. Сдув с лица прядку волос, задумчиво переспрашивает:

— Так ты же говоришь, что не помнишь ничего. Откуда тогда такие подробности, с размерами сисек голых ангелесс? — задумчиво приставляет руки к своей груди и, прикинув, что у неё явно меньше, трагично вздыхает: — Точняк, окрутят и женят, — но тут же напрыгнув на меня сверху, резюмировала, — но ты дал обещание жрице Двуединых богинь. Так что никуда ты теперь не денешься.

— И давно ты стала жрицей? — удивляюсь.

— После подземного города.

— То есть ты не просто так разговор завела, а чтоб я не просто Белке, но и жрице дал слово? — хмурюсь.

— Ну, прости, — состроив умильную мордашку, хлопает своими зелёными глазищами. — За своё счастье надо бороться. Обиделся?

— Пф… нет, конечно, — хватаю лапками загребущими, такие очаровательные холмики мелькающие перед глазами. — Даже рад. Теперь будет железная отмазка.

— Хм… — подаётся назад. — Вот прям чувствую, что она очень железная и такая горячая-я-я, — и, принявшись мурчать, как кошечка, сползла вниз.

Ух… Ё-ё-ё!!! Вот это я понимаю «пылесос».

— Ты не отвлекайся, рассказывай, — поднимает голову и с невинным выражением мордашки, серьёзно так поясняет: — Это у меня рот занят, а ушки-то, вот они, — смешно приставляет ладошки к голове, оттопыривая ими уши.

Нет. Вот что хотите говорите, а таких девчонок, как Белка, днём с огнём не сыскать. Но продолжаю объяснять, время от времени вздрагивая и задерживая дыхание… Уж больно хорошо…

— Да я и не помню, что там происходило, так эпизодами, и то, только после того, как мне Босяк поведал, что там было.

— Твой дух-хранитель?

— Ага. Он-то всё запомнил, вот я и подумал, а может дядюшку немного замуровать в том большом ящике? Так сказать, чтоб за жизнь подумал. За поведение своё.

— Не ссорься с ним, — отрывается на мгновение от процесса. — Он же там всё-таки главный.

— Ладно, — вздыхаю. — Постараюсь, если борзеть не будет.

— Ну, ты вообще, отморозок, — вскочив, оставляет своё увлекательное занятие и бросается вперёд, и, приземлившись боком на подушку, задумчиво произносит: — А я-то дура наивная думала, что у тебя «серебряная лихорадка» началась, и ты воспылал желанием отодрать меня на холодной поверхности драгметалла, — очень трагично вздыхает. — А ты просто мстительный тип. Вот, фу, таким быть.

— Об этом, вообще-то, я тоже думал, — чешу затылок. — Только кто ж нас туда пустит?

— А у меня ключ есть, — возбуждённо шепчет мне в ухо.

— Откуда?

— У Васильева из кармана спёрла…

Вот, собственно, потому мне подполковник и подмигивал похабно перед отлётом. Ага… Утром следующего дня, пришёл такой, а мы-то сидим, чай пьём, типа не было никой «серебряной лихорадки».

Поздоровался, бросил на стол переносной жёсткий диск и эдак ехидно говорит:

— Скажите спасибо, что я заметил, как Белка спёрла ключ, а не потом спохватился. Представляете, что бы было, если бы я на складе на злоумышленников засаду поставил? Или, например, монитор, в дежурке от той камеры не отключил. Вот бы дежурная смена порадовалась.

— Только монитор, — покрасневшая Белка, с тревогой уставилась на Васильева.

— Не волнуйтесь, — подполковник усмехается, — других копий нет. Это единственная, — стучит пальцем по жёсткому диску на столе. — И верните ключ.

Забрав же у Белки пластиковую карточку, подмигнул:

— Ну, блин, вы и отморозки-акробаты! А если бы саркофаг закрылся случайно?

— Ну не закрылся же… — пожимаю плечами.

—Ох… — Васильев качает головой. — Ладно Мажор, он по жизни такой. Но Белка!? Ты же генерал целый! — а потом, неожиданно хлопнув нас по плечам, заржал. — Ну, вы и отморозки. Это же надо умудриться, в «Саркофаге Проклятых» трахнуться. И ведь не расскажешь никому, — трагично вздыхает, разводя руками. — Белка точно покалечит.

— Даже не сомневайся, Виктор Петрович, — Белка так глянула на Васильева, что тот аж вздрогнул. И выставив перед собой руки, замотал башкой, дескать, даже в мыслях не было.

— А почему он так странно называется? — интересуюсь.

— Да потому, что создан, для удержания проклятых сущностей…

— Блин, и почему я не поинтересовалась названием раньше? — поёжившись, рыжая, от волнения, за раз выхлебала полкружки чая.

После ухода подполковника, хватаю «хард» со стола:

— Есть куда подключить?

— Ты что, на это собираешься смотреть? — Белка широко распахивает глаза.

— Так ведь цирк же, если верить подполковнику…

— Васильев прав, — поджимает губки, — ты плохо на меня влияешь, — и совсем не по-генеральски хихикнув, выдала: — А у меня есть ноутбук, — вскакивает из-за стола. — Айда смотреть!

Ну что я вам могу сказать… Да я красавчик! Как любит говорить Степаныч: «Десант не опозорил»! А Белка вообще красотка. В том смысле, что красивая и вообще гибкая… Так что, сами должны понимать, чем закончился просмотр наших похождений…

Но было и кое-что странное. Некоторые узоры на том саркофаге, в момент «кульминации» засветились. Странно. Чтобы это могло значить?

Эпилог

— Мне сегодня везёт! — подмигнув одному из своих оппонентов по игре в карты, который до последнего пытался поднимать ставки, красивая, черноволосая женщина сгребла к себе свой выигрыш.

Одетая, как и, многие здесь, в стандартный комбинезон астронавта, женщина привлекала своей внешностью. Ну, ещё бы! Подогнанный по фигуре чёрный комбез, подчёркивал её идеальные формы. А три расстёгнутые пуговки, позволяли оценить всю прелесть груди четвёртого размера.

И цель настолько глубокого декольте, довольно известной в узких кругах контрабандистки, не в том чтоб привлечь самцов, а именно в том, чтоб отвлечь их от игры.

Хотя, вон того симпатичного парня возле барной стойки, который последние двадцать минут цедит пиво, она бы не отказалась привлечь. Для этих целей в его сторону уже были запущены несколько улыбок и выстрелов глазками. И, кажется, красавчик клюнул, учитывая, что он всё чаще смотрит в нужную сторону, а точнее на её грудь, а не на сцену, где вокруг шеста крутится очередная полуголая девица.

Да, определённо, шикарный самец, таким не грех пополнить коллекцию любовников. Широченные плечи, светлые волосы, правильные черты лица, жаль цвет глаз не разобрать с такого расстояния. Ох… А если они у него голубые? Это же вообще мечта!

Эннет почувствовала сладкую истому внизу живота. Ох, а как он теребит чуткими пальцами ручку небольшой наплечной сумки, которую небрежно бросил на стойку.

Как бы эти сильные руки могли стиснуть её грудь, покрутить чувствительные соски. Ах…

А может, уже хватит играть? Всё-таки тут и кроме неё хватает привлекательных девиц, которые, бросают откровенные взгляды в сторону красавчика возле стойки. Или ещё партию? Сложный выбор.

— Ну, всё, сегодня с меня хватит, — капитан Джуг, слегка хлопнув по столу ладонью, подмигнул девушке: — Эннет, с тобой невозможно играть, слишком ты сексуальна. Пойду лучше выпью ещё стаканчик и отправлюсь спать.

— Да уж, сколько раз уже зарекался садиться с тобой за стол, — поддерживает его со смехом капитан Регис. — Может жениться на тебе? А?

— Ах, Клив, — хлопает глазами коварная красотка. — Ну, ты же тогда перестанешь пускать слюни на моих девочек, — Эннет слегка поддёргивает грудь, ещё больше выпячивая её из декольте, — и плакали мои денежки.

— Это да, — Регис задумчиво кивает: — А ещё моя старуха может не согласиться на то, что я променяю её на такую красотку.

— И отрежет тебе достоинство, — смеётся третий из мужчин за столом, служащий штурманом у Региса и по совместительству являющийся его старинным другом. Все с готовностью подхватывают.

Кажется, игра подошла к концу. И это даже хорошо, капитаны не успели сильно проиграться, а значит и особых обид не будет… А обиды в их опасном ремесле, могут вылиться боком. Так что решено, Эннет пойдёт, посмотрит на красавчика возле стойки поближе, пока его не увели.

И тут входная дверь бара «Двойная звезда» распахнулась и на пороге появилась, затянутая в такой же комбинезон, как и у капитана Эннет Прау, рыжая девица. Окинув взглядом полумрак помещения, направляется прямиком к столу.

— Помнишь меня? — гостья холодным взглядом уставилась прямо в глаза контрабандистки.

— Помню, — отвечает та, с удовольствием констатируя факт, что двое её телохранителей напряглись в готовности.

Именно эти два брата-близнеца и были той причиной, по которой девушка могла себе позволить выпячивать свои достоинства и не бояться последствий. Ибо огромная физическая сила двух полуорков была хорошо известна. А о их боевых навыках, ходили легенды.

— Наш договор в силе? — рыжая чуть склонила голову набок.

— Конечно, — кивает Эннет. — Покажи деньги, и поговорим о работе.

— Деньги есть.

— Ну, так давай их, — заржал так и не успевший покинуть стол капитан Джуг.

— После работы, — рыжая окатывает весельчака холодным взглядом.

— Работа опасная, так что деньги вперёд, — качает головой Эннет.

— Вы взяли задаток, — гостья мотает головой, — и мы договорились, что я привезу аванс, остальное после.

— Нет, я тут подумала, и решила что это слишком опасно, так что деньги вперёд, — показывает белоснежные зубки красавица-брюнетка.

Компаньоны за столом одобрительно гудят. Никто не знает эту рыжую дамочку, так что вопрос с оплатой поставлен верно. Надо брать вперёд.

Вот только Эннет вообще не собиралась выполнять эту работу. Деньги, конечно, хорошие, но и риск очень велик. А за спиной рыжей, которая в своё время представилась странным именем — Белка, никого не было. Так что и не спросит никто.

Забрать деньги, а самих выкинуть в открытый космос. Что может быть проще?

Главное соблюсти приличия. И никто не узнает, что заказ был не выполнен. Нет жалобщика, нет и претензий. А уж в своей команде Эннет была уверена. Не проболтаются.

— Но мы договаривались иначе, — хмыкает гостья.

— Так, то когда было… Многое успело измениться, — Эннет неожиданно начинает злиться. Ибо красавчик у барной стойки, которого она считала своей законной добычей, пялился на зад рыжей стервы. Не на её шикарную грудь, а на тощий зад!

— То есть вы отказываетесь, выполнять наш уговор?

— Ну что вы, — контрабандистка разводит руками. — Давайте деньги и полетели. Или вы не доверяете мне?

— Я ведь могу найти и другого исполнителя…

— Это вряд ли, — смеётся Эннет. — Ребята, — обводит глазами своих коллег, — никто не желает слетать к Эдему?

— Тут психов нет, — машет руками перед собой Регис. — Ну, кроме тебя, — смеётся.

— Вот видишь? — ехидничает Эннет. — Выбора у тебя нет.

— Выбор есть всегда, — Белка очаровательно улыбнувшись, выдала: — Вы взяли задаток, так что соблюдайте договор. Или мне подать жалобу «Совету капитанов»!

— Господа, — Эннет обводит взглядом компаньонов по игре, — три месяца назад я взяла задаток, чтоб в течении двух первых недель этого месяца быть на Ксипире и ждать эту девицу. Отработала ли я задаток?

— Ну, учитывая, что сегодня всего лишь второй день этого срока, — Джун задумчиво постучал себя по губе. — То всё равно отработала, — радостно скалится. — Хотя знаешь, красотуля, — подмигивает рыжей. — Если ты сделаешь мне очень приятно, — чуть отодвинувшись от стола, стучит кончиками пальцев себя в паху. — То мы можем обсудить, полёт к Эдему.

— Я так понимаю, обсудить не значит полететь, — Белка окатывает мужчину презрительным взглядом.

— Точно! — вокруг раздаётся хохот. Ибо, так как музыка в баре играет едва слышно, а разговор уже давно ведётся на повышенных тонах, то и количество слушателей давно превысило, тех, кто сидел за столиком.

— Детка, я тоже готов обсудить, всё, что ты захочешь, — доносится голос из глубины зала. — Особенно, то в какой позе ты предпочитаешь, чтоб тебя имели, — и снова хохот.

Стоило ли что-то другого ожидать от компании пиратов и контрабандистов?

— Я ухожу, — развернувшись, Белка направляется к выходу.

— Не так быстро, — Джуг хватает девушку за руку. — Не стоило приходить сюда одной.

— Особенно будучи такой красивой, — из-за соседнего столика поднимаются двое прилично выпивших пиратов, ещё и разгорячённых стриптизом. — Джуг, дружище, — один из них похабно скалится, — тебе ведь, наверняка, понадобится помощь.

— Да я и сам в состоянии справиться, — отмахивается тот, пытаясь повторно схватить девушку за руку, так как, та довольно резко вырвалась из захвата.

— Ну, мы же друзья! Подержать там, чтоб не брыкалась. Вон, какая резвая.

— А может я люблю чтоб брыкалась, — облизнув губы Джуг осклабился.

Рыжая сделав шаг назад, с надеждой посмотрела на Эннет. Но та демонстративно, осклабив зубки, подмигнула:

— Я тебе ничего не должна. А так как, ты никто и звать тебя никак… То развлекайся! — и зашлась в радостном смехе.

Регис, сглотнув от того, как аппетитно подпрыгивают от хохота прелести Эннет, кивнул Джугу:

— Давай, потащили её наверх. Уж со старым другом-то, поделишься?

— Конечно, — смеётся тот.

— Чёрта с два, — откуда-то сзади подходит седой мужчина. Все замолкают, видно, что он пользуется авторитетом. — Девка крепкая, на всех хватит. Но я первый.

— Конечно, без вопросов, Финт, — заискивающе улыбается Джуг.

— Вы что совсем охренели? — рыжая недоверчиво оглядывает присутствующих. — Не боитесь последствий?

Дружный хохот был ей ответом. Девушка рывком бросается к выходу. Но оказывается сбита с ног, одним из телохранителей Эннет.

Девушки же присутствующие в баре, вели себя по-разному. Кто-то злорадно улыбался, кто-то хмурился, но не, потому, что жалел рыжую, а потому что её ухажёр тоже присоединился к желающим развлечься.

А вот сочувствующих взглядов не было, даже когда девушку подняли на ноги двое бугаев-полуорков Эннет и, скрутив ей руки, подвели к столику.

— Эй, Эннет, это наша добыча, — хмурится Финт. — Или ты хочешь, чтоб она тебе сперва лизнула? Ну, тут я готов подождать, ради такого зрелища, — очередной взрыв хохота.

— Ну что вы, — мило улыбается Эннет, — так, накажу за дерзость и всё.

— Не по лицу, — хмурится Финт, — пусть побудет красивая. А после меня делайте что хотите.

— Как скажешь, — Эннет с размаху бьёт Белку в живот.

— И что? Уже можно помогать? Или только после того, как тебя отдерут во все дыры? — раздаётся злой голос от стойки бара.

Тот самый светловолосый красавчик, отставив пиво в сторону, пялился на почти два десятка пиратов. Странный парень. По его акценту можно было понять, что «галакто» для него не родной язык. Понаедут тут, потом хамят добропорядочным пиратам.

— Можно, — выдохнула Белка.

Что? Вот этот идеальный мужчина, с этой вот плоскогрудой лахудрой? Что за несправедливость?! Про себя взвыла Эннет. Но вспомнила, что эту рыжую дрянь сейчас будут иметь до потери сознания, а возможно и после её потери. На душе тут же потеплело.

— Мальчики, — кивок бугаям, — аккуратно скрутите этого парнишку.

— Нашла себе новую игрушку? — усмехается Джуг, который, вместе с Регисом, теперь удерживает Белку, вместо качков Эннет.

Огромные полуорки направились к своей жертве, плотоядно усмехаясь. Драться они любили и умели. Как они думали. Ибо парень шагнув на встречу, как будто размазался в воздухе. Раздаётся отчётливый хруст ломаемых костей, и братья-близнецы падают на пол.

Больше их никто не будет путать. Ибо у одного проломлена правая скула, а у второго левая. Явная деформация внешности обеспечена.

А у парня в руках оказался импульсный пистолет, выхваченный из кобуры на поясе.

— Руки в гору, утырки! Быстро отпустили девушку, мы уходим.

— Неужели? — Джуг приставил к затылку рыжей свой импульсник. — Бросай ствол. У нас тут тоже, знаешь ли, не дети.

— Бросай, бросай, — раздаётся голос из-за барной стойки. В руках хозяина заведения красуется дробовик. Старое, допотопное оружие кинетического воздействия. Но от этого не менее смертоносное на близкой дистанции.

Парень нервно облизывает губы, глядя на десятки разнообразных стволов направленных на него. И вот уже импульсник болтается на указательном пальце, после того, как парень выпустил крепко стиснутую рукоять.

Один из пиратов самодовольно улыбаясь, приблизился к нему и, стянув с пальца болтающийся ствол, размахнувшись ударил нахала в лицо. Но тот мгновенно присев, врезал тому в живот. Да так, что тот просто умер на месте. Ибо в его животе произошёл мини взрыв, разорвавший и смешавший в однородную массу все внутренности.

— Знаете что это? — в руке молодого человека находился продолговатый предмет, с кнопкой на торце. И кнопка эта была вжата, большим пальцем левой руки.

— Э-э-э, парень, не дури! — Финт вытягивает вперёд руку без оружия. — Плазменная граната не игрушка.

— Меня зовут Мажор, — усмехается наглец, — и я люблю такие игрушки. Отпустили, быстро, мою подругу.

— Нас больше.

— А у меня активированная граната, стрельнёте в меня, и она бахнет.

— У нас твоя тёлка, — усмехается Джуг.

— Ну, значит, — наклонившись, Мажор подхватывает с пола свой пистолет, — я тебе сейчас башку прострелю и всех делов. В меня то стрелять нельзя, ведь правда? Я же хороший, — и показал все свои белые зубки, в кривом оскале. — Считаю до трёх, — и тут Джуг испугался, ибо в глазах светловолосого отморозка стоял лёд. И даже тени сомнения не возникло, что он выстрелит.

— Отпусти, — Финт нервно дёрнув щекой, обернулся к Джугу. — Развлеклись называется. Пусть катятся.

Да-да… Пусть только выйдут и этот идиот деактивирует гранату, там уже будет совсем другая история. Финт не может оставить такое унижение без последствий. Иначе его перестанут уважать.

И вот Мажор и Белка стоят рядом, возле барной стойки, на них всё так же направлено всевозможное оружие. И каждый из присутствующих понимает, что это только начало веселья. Главное, покинуть тесное помещение, в котором от плазменной гранаты не будет спасенья.

— Ты же понимаешь, что мы не можем тебе позволить дойти с гранатой до двери? — капитан Финт сверлит Мажора взглядом. — А то уронишь при выходе ненароком.

— Есть идеи? — ну до чего же ехидный и наглый тип, этот Мажор! Стоит и ему, как будто, плевать на скрипящих зубами от злости отпетых головорезов.

— Конечно, — подойдём к двери и ты аккуратно передашь гранату Джугу.

— Почему мне?! — возмущается тот.

— Ты это начал…

— Ладно, но тогда давайте мне в компанию, эту вашу сисястую… — Мажор тычет рукой с гранатой в сторону Эннет.

И тут один из охранников-полуорков, валяющихся на полу, пошевелился и попытался ухватить его за ногу. Очередной хруст и не изменившийся в лице парень, даже не глядя под ноги, одним ударом тяжёлого ботинка размозжил шейные позвонки очнувшемуся телохранителю.

— Зачем она тебе?

— А чтоб вы не стреляли.

— Хм… Хорошо. Эннет, иди, — командует Финт.

— Я не пойду, — девушка делает шаг назад, понимая, что её присутствие никого не остановит.

— Это ведь ты хотела кинуть их, — мотает головой Джуг. — Ты всю кашу заварила. А расхлёбывать нам? Так не пойдёт!

Пираты одобрительно зашумели. Никто уже и не вспоминал, что это не она начала хватать и удерживать девушку. Умирать никто не хотел. Тем более, что два её телохранителя не могут помочь своей хозяйке. Один точно мёртв, а второй либо там же, либо в нокауте.

Передача гранаты происходила у самого входа, Мажор аккуратно убирал палец с кнопки, а Джуг ставил на его место свой.

Хлопнула дверь, пираты замерли, переглядываясь друг с другом, соображая, что делать.

А от входа во второсортный кабак, убегали три фигуры. Причём даже Эннет бежала со всех ног, понимая, что если начнётся стрельба, то в ночной мгле никто особо и разбираться не будет, кто есть кто. Пристрелят и всё.

Отбежать удалось всего несколько десятков метров, как раздался крик:

— Вон они! — и над головой пролетел заряд плазмы.

Проклятье! Ну что ей стоило пойти на встречу, этой рыжей стерве? Грохнули бы на корабле, предварительно всё подготовив, тела выкинули в открытый космос, заодно бы и этот красавчик Мажор достался бы ей. Красавчик с голубыми глазами…

А теперь что? Погибать потому что перепившиеся и разгорячённые стриптизом пираты решили потыкать свои стручки, в эту тупую сучку. Но это же не справедливо. Это ведь они хотели сделать, а не она. Почему же умирать именно ей?

И вот она уже валяется на бетонном покрытии сбитая с ног могучей дланью Мажора.

Лежащий рядом парень, что-то рычит на неизвестном девушке языке.

Раздаётся взрыв. Пираты подброшенные тугой волной разлетаются в стороны, нашпигованные осколками стекла и бетонной крошкой. От бара «Двойная звезда» мало что осталось.

Кто-то стонет, слышится крики и ругательства.

— Листик, а чего это живые остались? Стареешь? — с усмешкой смотрю на появившегося из-за аналога местного автомобиля, только летающего, нашего сапёра. Который огорчённо разводит руками.

— Добить? — из темноты выныривает деловитый Пьеро, покачивая стволом «калаша».

— Хочешь сделать хорошо, сделай сам, — с умным лицом активирую две плазменные гранаты. — А вообще молодец, Листик, не подвела твоя идея с взрывчаткой в сумке.

Эх, хорошо рванули эти гранатки, мне бы с собой пару штучек таких на Эдем. Но, увы, не удастся протащить. Но зато у меня есть кое-что другое… Да-да… Будет подарочек, дядюшке Эдему.

Хель тоже, как оказалось, любит шутки, так что помогла. Приходила в гости после того, как на Лунной базе немного повоевали. Потрепались за жизнь… Костюмчик её новый видел. Бабульки постарались подбирая. Секси!

— Вы что натворили? — местная звезда контрабанды сверкая прелестями в своём разодранном комбинезоне, со страхом смотрит на нас.

— Ну что, детка, пошли, покатаешь меня на своём кораблике! — обнимаю её за плечи. — Меня друзья заждались…

Вячеслав Соколов Прокачаться до сотки

ПРОЛОГ

Сможет ли муравей проползти к своей цели, минуя пасущееся стадо слонов? Вполне возможно. Если его не заметят и не наступят. Именно такое чувство испытывала спортивно сложённая, темноволосая девушка, с явной примесью восточных кровей, лёжа в пилотском ложементе стелс-корабля.

Ведь если хоть один из присутствовавших в звёздной системе кораблей, заметит её, то без опознавательного сигнала «свой-чужой» её просто сотрут в порошок. К сожалению, на украденном прямо с верфи кораблике, такая система не была даже установлена.

Так что остаётся только надеяться, что маршрут рассчитан верно и инерция неуправляемого полёта доставит её к нужному месту. Ведь если в расчёты закралась ошибка, то придётся включать двигатели и чувствительные радары охраны засекут её даже под стелс-полем. И всё может закончиться печально.

Хотя если кораблик успеет войти в атмосферу, то есть надежда, что она возродится, так же, как и те две души запертые в амулетах-хранилищах. Но при этом не будет гарантии, что их не раскидает по всей поверхности планеты. И её друзья не смогут узнать ту важную информацию, которая хранится в её голове, а так же не узнают, зачем они отправились на планету Эдем.

И вот голубая планета наплывает, закрывая обзорный экран, кажется, потребуется включение маневровых двигателей, для корректировки курса. Но это не страшно. Всего десять-двадцать секунд, это не половину планеты облетать. Прорвёмся.

Взревела сирена и механический голос сообщил:

— Внимание, наблюдается ракетный залп. До столкновения… Пять… Четыре… Три… Два… — запнувшись, искусственный интеллект умер. Планета Эдем заявила свои права.

— Прорвались! Мальчики! Мы прорвались! — из глаз красавицы текут слёзы, руки судорожно прижимают к груди два серебристых амулета, с душами её друзей.

А неуправляемый корабль, неумолимо летит к поверхности планеты. Для того чтоб войти в Эдем, требуется умереть.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Добро пожаловать в Эдем. Согласно протоколу два двенадцать, вам присваивается статус «Эмигрант». Желаете получить гражданство?

Да \ Нет?

Буквы назойливо мигают красным, требуя сделать выбор. Что вообще происходит? Где я? Мои последние воспоминания о том, как мы с парнями кидаемся в рукопашную, так как не осталось не единого патрона, а «шакалы» всё пёрли и пёрли. А потом кто-то из них попытался выстрелить в спину моему лучшему другу, и я сознательно встал на пути автоматной очереди, порвавшей все внутренности в труху. Так что не мог я выжить после такого, о чём свидетельствует серая хмарь вокруг и отсутствие следов пулевых ранений на пузе. Голом пузе. Из одежды только боксеры. А буквы всё настойчиво мигали, предлагая получить гражданство.

Ага щаз. Я в России прописан, детка. А учитывая название Эдем. Навевает определённые мысли. Так что нет. Хрясь, кулаком по кнопочке. Размигалась тут. Виртуальная табличка с надписью исчезла. Чтоб буквально через пару секунд вылезла новая.

Эмигрант не может покинуть территорию приёмного пункта. Желаете принять гражданство?

Да \ Нет?

Нет же сказал. Чего прицепилась? Не хочу ни в какой сад Эдемский. Мне и здесь нормально. Ничего не чешется. И вообще я в Россию домой хочу. Где тут выход? Стукнув ещё раз по отказу, пошлёпал босыми ногами… Хм… Паркет? Ага, нормально. Раз не бетон уже не казематы. Сейчас найду только таможенника и напишу отказ от гражданства. Пускай садят на обратный рейс и отправляют домой.

А упорная табличка всё появлялась: требуя, угрожая, умоляя. Но я просто отмахивался от неё. Даже сам с собой соревноваться начал, насколько быстро смогу ткнуть в красную кнопочку. Сто-о-оп!!! Что за беспредел? Кнопки поменялись местами и цветом. Чуть на «да» не нажал.

— Ну всё, вы попали! — кричу в серое никуда. — За подставу ответите, — и уже тише пообещал: — Дайте только срок, найду кому дать в грызло и сразу дам.

— Кх-м… Молодой человек, — кто-то аккуратно постучал пальцем по плечу.

Ну, я предупреждал.

Эх… такой удар прошёл мимо. Ведь, наверняка бы, свернул морду набок стоящему метрах в двух от меня ангелочку. Ни чё, сейчас исправим, с ноги.

— Стойте, — молодой мужчина, в белом балахоне и с крыльями за спиной, выставил перед собой руки. — Не надо драться, пожалуйста.

— Да я не начинал ещё, — недобро усмехаюсь. — Думаете, можно заставит десантника предать Родину?

— Да кто же говорит о предательстве? — удивился блондинчик. — Вы же сами прибыли на нашу планету, а теперь упираетесь, не желая освобождать пропускной пункт. А у нас перерождения зависли.

— Так в чём проблема, дружище, — ослепительно улыбаюсь и, раскинув руки, пытаюсь обнять субтильную фигуру.

Но тот отскакивает, как ошпаренный, и вновь выставляет перед собой конечности:

— Прощу без рук, пожалуйста. Давайте, просто примите гражданство и всё.

— Да ты чего, болезный, — хмурюсь, — в уши балуешься? Я же сказал, на херу я видел вашу эмиграцию. Давай отправляй меня обратно на родину.

— Да не могу я, — разводит руками, явно прибывая в расстроенных чувствах. — Если вы не хотите входить в Эдем, зачем было преодолевать разделяющие наши планеты пространства и лететь сюда? Все существа как существа — прилетают за бессмертием. А вы упираетесь. Прям русский десантник.

— А я и есть русский десантник, — усмехаюсь.

— Что? — пернатый замахав крыльями, отлетел от меня метров на десять. И от туда прокричал: — Можно было сразу догадаться. Ведь, только что, с одним едва договорился. А уж такого больного человека как Балагур, у нас точно ещё долго помнить будут.

— Балагур? — подскакиваю на месте. — Какой Балагур? И с кем ты там ещё договаривался? А ну птица ходи сюда.

— Ага, всё бросил и полетел, — машет на меня руками. — Мы хоть и бессмертные, но оторванные крылья это больно. Так будем договариваться.

— Лады, — а сам на всякий случай делаю маленький шажок поближе к пернатому, а то вдруг ловить придётся.

— Прошу стойте там, — выставляет перед собой руки и начинает тараторить: — Балагур человек-землянин, — и чуть сбившись, добавил: — Буйный жутко. Устроил у нас тут погром, — и, всхлипнув, пожаловался: — Крыло мне оторвал, всё требовал домой его отправить. А как я его отправлю? Никак. Ну, понятно, что скрутить мы его скрутили, только толку-то? Это же управленческий пласт реальности, тут можно усилием воли перемещаться, так что пришлось договариваться. Ой… Больно. Только не отрывайте крыло!

— Не боись, пернатый, — усмехаюсь. — Слышал выражение: «Язык мой враг твой»?

— А почему ваш язык мой враг? — удивляется ангелок.

— Ну как тебе сказать, — с задумчивым видом расправляю ему крылья. Чисто посмотреть размах. Но пернатый, кажется, решает, что я собираюсь их оторвать.

— Я понял, понял.

— Ладно, — вздыхаю, — Ты не сказал кто второй?

— Тоже русский десантник, — чуть не плачет, — а ведь казался таким интеллигентным человеком. И ник себе выбрал «Тихоня». Но на самом деле тоже буйный. Ну почему всегда в мою смену? — взвыл белугой.

— Ты не ной, — встряхиваю за крыло. — Рассказывай давай.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Желаете получить статус «Почётный гражданин Эдема»?

Да \ Нет?

Эх, ну куда деваться? Или принимать, или сидеть здесь до морковкина заговенья. Понятно же, что ничего больше не вытрясешь из местных администраторов, маскирующихся под ангелочков. Ух. Ещё те торгаши. Жадины, одним словом.

Нажимаю виртуальную кнопочку «Да». А сам внимательно наблюдаю, за тем, не изменится ли выражение лица пернатого. А то мало ли… Может это подстава какая-то? Но вроде нет. Ангелочек облегчённо вздыхает и слегка дрожащим голосом просит:

— Молот, ну верни перо!

— Ага щаз, — прячу вырванное у него из крыла перышко себе в карман, камуфляжных штанов, полученных от пернатого в качестве бонуса, вместе с берцами и голубым беретом, — а вдруг ты дурить начнёшь? Тогда я найду какого-нибудь шамана Вуду, он мне сделает куклу, я ей это перо в задницу и воткну, чтоб тебя болезного на поворотах не заносило и ты от меня сбежать не смог. Ты же помнишь, что после смерти мы попадаем снова сюда?

— Нет-нет, — машет руками, — никаких подстав. Нам вашего друга Балагура, за глаза хватило, — и вдруг доверительно пожаловался: — Вы знаете, на административном уровне, выражение «За ВДВ», — вздрагивает и, оглянувшись, шепчет, — является ругательством.

Аж хрюкаю в попытке не заржать, похоже, Вовка тут дал всем прикурить и отучил местных крылатиков от подстав.

— Так что вы лучше не умирайте, — прикладывает руки к груди, — а перо моё спрячьте в берет, не стоит его всем показывать. Заодно и бонус дополнительный получите, на живучесть, — робко улыбается. — Вам пора, — указывает рукой на появившуюся в паре метров от меня арку портала, — прощайте.

Делаю шаг к выходу, и почти покинув негостеприимное место, слышу грустное:

— Спасибо.

Оборачиваюсь, в недоумении разглядывая слегка помятого после нашего общения пернатого:

— За что?

— За то что, только одно перо вырвали, — вздохнув, исчезает.

М-дя… Это я, кажется, облажался. Вот чувствую обладает массой полезных свойств это пёрышко. Тут же перед мысленным взором нарисовался недовольный Степаныч, он же старший прапорщик Иванов, и неодобрительно покачал головой:

— Что ж ты, Олежа, так опростоволосился? Сколько раз тебе говорить, не доведёт до добра тебя твоя доброта. По миру с тобой пойдём. Вон бери пример с Балагура, наверняка же, не просто крыло оторвал, а все пёрышки повыдёргивал.

— Окстись, Дед, — качаю головой, — Вован же разгильдяй. Ну, максимум вырвал пучок для красоты…

— Во-о-от, — призрачный прапор ткнул меня пальцем в грудь, — а ты одно всего и то какое-то мелкое.

Тяжело вздыхаю и бубню вслух:

— Ни чё, если прибьют, в следующий раз надёргаю у кого-нибудь, — и направляюсь в портал. Но уйти не успел.

— Стойте, — раздалось истеричное сзади.

Сбежавший пернатый стоял рядом со мной. Мои брови удивлённо поползли вверх:

— Ты чего это?

Вздыхает:

— Пожалуйста, не надо больше вырывать у меня перья, это очень больно.

Виртуальный прапор, во всю махал руками изображая апперкот и быстренькое ощипывание. Но мне это было не по нраву. Одно вырвать пёрышко упирающемуся и нежелающему делиться информацией админу. Это как экспресс допрос на поле боя. И совсем другое, вот так вот врезать и ощипать. Бандитизм какой-то. Я за такое в прошлой жизни убивал.

— Так вроде, не за что пока, — вздыхаю.

— А вы оказывается вменяемый, — как-то даже по-доброму улыбается ангел.

— Иногда, — развожу руками, — только вы не кому не говорите, а то не поймут.

Пернатый уже откровенно улыбается:

— На самом деле, иногда одно перо лучше чем десяток, — развернув крылья и прикусив губу, вырывает у себя одно из перьев. Морщится от боли и подаёт его мне: — Возьмите вот это и положите себе в берет, во внутрь. Это важно.

Сняв берет, прячу пёрышко в складку, потом придумаю как закрепить, и надеваю на голову.

— Дайте перо которое вырвали сами, — протягивает руку.

Прапор внутри пытается пробить мне грудину, намекая на то, что нас хотят кинуть. Но отринув сомнение, вынимаю из кармана и протягиваю пернатому, бдительно наблюдая за ним.

Но тот просто дует на перо и возвращает мне:

— Вот. Отдайте вашему Тихоне, не хотелось бы никого из вас больше видеть.

— Что достал вас Балагур? — сочувствующе смотрю на пернатого.

— Не то слово, — хватается за голову и качает крыльями. — И самое главное, как он умудрялся задержаться на пересыльном пункте? Это же невозможно! Ему же плевать на все правила, а у нас же здесь нет уровней. Это в миру мы могучие воины, а здесь… Просто беда.

— Это точно, — киваю, — сами от него страдаем. Вообще ничего не боится, — ангелок качает головой. — Отморозок, — вновь кивок. — Только Мажор и мог на него повлиять.

— Мажор? Кто это? — во взгляде плещется восторг и толика страха. Ну ещё бы. Это же, каким надо обладать авторитетом, чтоб его слушал Страшный Балагур?

— А-а-а, не обращай внимания, — отмахиваюсь. — Просто он отморозок ещё хуже Балагура. Вообще никаких авторитетов нету, — и на всякий случай сделал толстый намёк, при этом о-о-очень тяжело вздохнув: — Даже боюсь представить, что будет, когда узнает куда мы делись. И задастся вопросом, чего мы до сих пор не дома, — задумчиво киваю, — Хм… Если все наши парни припрутся, то будет весело, — и тут же спросил у обалдевшего пернатого. — Слышь, а ты не знаешь, как письмецо на Землю отправить?

— Ик… Не… ик… не… ик… знаю.

— Да? Ну ладно, сами не сможем выбраться, что-нибудь придумаем. Должен быть способ.

И гордо задрав голову, шагнул в портал. А где-то сзади оставался икающий ангел. Ничего, пусть боятся. Вон уже есть польза, для Витьки-Тихони раздобыл халяву.

А то ещё и намёки делает, на то, что они в миру могучие воины… Так что пусть десять раз подумают, прежде чем пакостить.

Желаете переместиться в мир Эдема?

Да \ Нет?

Конечно, да. У меня там Витька где-то один шляется. Надо найти братишку и шляться вместе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ух ты… Ничего себе явление меня народу. Ладно, поставили портальную площадку посреди поля, но зачем же телепортировать меня в полдень да еще и мордой к солнцу? Чуть не ослеп же.

Вы получили дебаф «Ослепление». Ухудшение зрения на 50% сроком на две минуты.

Та-а-ак! Одно из двух: или я в неудачное время зашёл, или кое-кто получит по наглой крылатой роже при следующей встречи. А если бы на меня кто-нибудь напал, а я ослепший? И вообще, что это за дичь такая — дебаф? А? Видать что-то недоброе.

— Ну чего встал, нубас, — кто-то отвесил мне знатного леща, да так что кубарем полетел, собрав полный рот травы.

Получен входящий урон: - 40

А этот гад ещё и ржёт. Зараза.

— Что такое? Плохо видно? Аха-хакх-х-х. Тьфу, — это он зубами подавился. Если я плохо вижу, не значит, что плохо слышу.

И началась потеха, плохо различимый силуэт пытался то ли схватить меня, то ли ударить. Но не на того напал. Я, конечно, не самый быстрый парень на деревне, но в отличие от оппонента прошёл жёсткую школу капитана Рогожина.

Так что, пока уворачиваюсь, стараясь не попасть под раздачу. И тут перед глазами выскакивает сообщение, перекрывая последний обзор:

Дебаф «Ослепление» заканчивает своё действие.

Вы получаете дебаф «Лёгкое сотрясение», потеря ориентации на три секунды.

Взмахиваю кулаком и, кажется, попадаю в нос, судя по хлюпающему звуку.

— Сдохни, — чувствую резкую боль в районе печени.

Критический удар. Отравление ядом.

— Давай, нубас, до встречи. Я тебя тут подожду. Аха-ха-ха…

Раздаётся хрустальный звон и я оказываюсь на расстоянии ста метров от человека в кожаном доспехе, вооружённого кинжалом. Большего рассмотреть не получается, из-за полыхающих букв перед глазами. Вражина судорожно крутит головой, пытаясь понять, куда я пропал.

Применено легендарное благословение «Перо ангела»:

Ваше здоровье достигло одного процента. Вы переноситесь на безопасное расстояние от противника, но не более ста метров. Вас окружает защитная сфера, даруя невидимость и неуязвимость к любому виду урона на 7 секунд.

Все негативные эффекты снимаются.

Броня 200 % сроком на один час.

Регенерации жизни 300 % сроком на один час.

Регенерации маны 300 % сроком на один час.

Урон 200 % сроком на один час.

Откат 24 часа.

Внимание! Сообщение из Небесного Свода:

Молот, не тупи, работай руками, раз головой не можешь. Сверни сообщения в угол, потом настроишь. Просто махни рукой. И коснись значка на берете. Там лечилка.

P. S. Извини за «Ослепление». Настройки портала были старые. Пока «болтали» солнце успело переместиться.

P. S. S. Шевелись!

И правда. Вон мужик уже ко мне бежит, кинжалом своим машет. Сворачиваю, перекрывающие обзор окошки и касаюсь значка на берете.

Применено легендарное умение «За ВДВ»:

Здоровье 100 %.

Все негативные эффекты обнуляются.

Десантник должен беречь своё главное оружие. В течении 10 минут урон в голову равен 0%.

Откат 6 часов.

Шутники, мля. Хотя… Дарёному коню в зубы не бьют. Уворачиваюсь от удара кинжалом и прописываю «на калган». Ох ты ж! Дичь пернатая! Урон в голову не проходит, но больно то, как в жизни. Однако, результат на лицо, точнее на шлеме, на голове противника, тот серьёзно помялся в том месте, где встретился с моим лбом.

Стоит вон башкой мотает, видать, оглушило болезного. А мне хоть бы хны. Больно только. А что это? Пока присматривался к чувачку, над ним явственно проступила какая-то полоса. Ох ты ж! Это что? Неужели полоса жизни? А ни чё я ему втащил, на полжизни не меньше.

— Хана тебе, нубас, я тебя не буду крутить, я тебя убивать буду. А воскреснешь, ещё раз и ещё. Пока ангелы за тебя не вкупятся.

— Как скажешь, — киваю.

Перехватываю руку с кинжалом, чтоб не пырнул отравленным клинком. И ухватив всё ещё дезориентированного противника за шиворот, прописываю «на калган».

— Я тебе сейчас покажу, кто тут нубас, — зло выдыхаю, и начинаю долбить башкой ему по шлему. — За ВДВ!

— Фух… Вообще-то нуб, это новичок, — раздаётся из-за спины. — Почти успел, — разводит руками запыхавшийся Витька-Тихоня. — Всегда знал, что ты не зря в институте учился. Вон как башкой работаешь, — радостно улыбаясь, тычет пальцем в испустившего дух налётчика. — Здорово, братишка. Ты-то когда погиб?

Обнимаемся. Наверное, со стороны это странно смотрится. Два здоровых мужика под два метра ростом, стоят и чуть не плача тискают друг друга. Но тому, кто не видел, как граната разрывает тело твоего друга, а именно так погиб Витёк, спасая наших парней от взрыва, никогда не понять счастья от встречи с ним же, но только живым и здоровым.

— Да, через пару минут после тебя, — счастливо смеюсь. — Ты за Балагура в курсе?

— Ага, — кивает, — просветил один пернатый.

— Тот, что берет тебе подогнал? — усмехаюсь. Глядя на такой же головной убор, как и у меня, на голове у Тихони.

— Точно, — кивает. — Слушай, Молот, а как ты на первом уровне, чувака на десятке завалил?

— А что не должен был? — улыбаюсь. — У меня тут мега-бонус, на двойной урон откуда-то появился.

— Странно, — Тихоня замолкает, только глаза судорожно мечутся. — Судя по гайду двойного урона недостаточно.

— Откуда у тебя гайд?

— У тебя тоже есть, — улыбается. Ты в интерфейсе шарился?

— Когда? — развожу руками. — Пока ты книжки читал, меня тут грохнуть пытались.

— Вообще-то меня тоже пытались, — чешет затылок.

— Ты же его тоже ушатал, судя по куртке, — тычу пальцем в кожаную броньку надетую на нём.

— Это не я, — улыбается.

— А кто?

Тихоня, расплывается в счастливой улыбке и на грани слышимости свистит, прямо над головой появляется здоровый коршун и бухается ему на плечо. Впиваясь когтями в импровизированный погон на плече. Наверное, специально для этой цели и сделанный.

— Узнаёшь?

Витька чешет пернатому шею, а тот довольно клекочет и вдруг выдаёт детским голоском:

— Дядя Олег, а где Биток?

— Ик… — выпадаю в осадок. — Витя, это чего?

— А это мой Шёпот, Олежа. Ты бы позвал, своего пернатого. Как там его зовут? Биток? Ну и фантазия у тебя, братан.

— Откуда позвал, Витя?

— Да откуда же я знаю? Меня когда запинали почти в ноль, стали связывать. А тут Шёпот как рванёт из груди, и как хлестанёт вражину по глазам. Вот вдвоём кое-как и забили. Но там и чувак, был шестого уровня. Вот смотри, — расстёгивает кожанку, показывая раскуроченную рану на груди. — У меня жизни всего пятьдесят процентов, всё что было сожрал, теперь восстанавливаюсь потихоньку. А какая регенерация у нубаса первого уровня.

— Слушай, а может у этого есть что-нибудь? — киваю на валяющуюся тушку любителя пырнуть отравленным ножом.

— Давай посмотрим, — кивает Тихоня. — Только лучше ты смотри, он на тебя напал, так что проблем быть не должно. А мне могут какого-нибудь «Мародёра» навесить?

— Чего? — не понимаю.

— Молот, просыпайся давай. Мы с тобой в игре находимся.

— В какой нафиг игре?

— Ну ты что никогда книги в жанре ЛитРПГ не читал? — смотрит на меня, как на дурака.

— Вот я всегда подозревал, что ты не от мира сего, — хлопаю Витьку по плечу.

Того слегка ведёт в сторону, а его Шёпот перепрыгивает мне на руку, впиваясь когтями в голую плоть, и слёзно просит:

— Дядя Олег, ну позови Биточка!

— Витя, забери его, больно же, — шиплю.

Шёпот вспархивает с руки, перемещаясь на плечо к Тихоне и потупив взор, что-то клекочет в смущении.

— Бардак, — удивлённо смотрю, как ранки на руке медленно исчезают. Тут же вспоминается надпись:

Регенерации жизни 300 % сроком на один час.

— Что же это получается? Всё вокруг не настоящее? — обвожу руками поле, лес рядышком, траву и солнце.

— Настоящее, — не соглашается Тихоня. — Просто на этой планете другие законы и правила. А там где-то, — машет рукой в небеса, — наша с тобой Земля, семьи и друзья.

— Это я знаю, — отмахиваюсь, — но заявить, что мы в игре…

— Олег, это просто понятная аналогия. Ясно же, что живущие здесь вовсе не играют, а живут. И в этом мире есть свои законы. Например, — указывает пальцем на труп, — здесь за то, что ты обыскал чужой труп, могут дать звание мародёра. Я не уверен, конечно, но рисковать не хочу. Потом разберёмся. Есть у меня справочник, у одного пернатого выпросил, — улыбается.

В тельце забитого головой врага (вот вам и подкололи ангелочки), нашлось немного еды. Какие-то пузырьки с жизнью и маной. Офигеть. Жизнь в бутылках? Прям, как в игре. Так стоп. Вот теперь понял, зачем Витёк аналогии проводил. Так и правда, проще приспособиться.

Кстати, бутылочку с жизнью пришлось пить мне. Биток рванулся из груди, как «Чужой» в том фильме. Бо-о-ольно!!! Но как же я счастлив видеть это пернатое чудо!

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

— Олег, ты бы напялил на себя кожанку с этого типа, — Тихоня кивает на трупак.

— Витя, братан, окстись. Эта кукольная шубка, мне даже на руку не налезет, — качаю головой, поглядывая на довольно субтильное тело.

— Олежа, тут другие законы, — ухмыляется, — на меня же налезло. Или ты думал, что мой противник был одного со мной размера?

Спорить бессмысленно, так как чувствую, что Витька может оказаться правым. Расстёгиваю, с трудом разбираясь, разнообразные ремешки и застёжки на броньке прибитого бандита. Ну, а кто же он ещё? Напал на меня? Напал. Кинжалом пырнул? Пырнул. Отравленным, при этом. Бандит, точно вам говорю.

Вы изучили навык «Снятие кожаной брони» теперь при убийстве гуманоидного противника, вы сможете снять с него верхнюю броню (одежду) изготовленную более чем на 50 % из кожи любого существа, одним касанием.

Ой. Плюшка. Виртуальный прапор Степаныч, тут же довольно хлопнул меня по плечу.

— Может ты и не совсем пропащий, Олежа. Молоток, вырастишь кувалдой станешь.

Хм… А ну-ка давайте проверим карманы. Может, в следующий раз не придётся лазать ручками?

Вы изучили навык «Быстрый шмон». Теперь вы сможете забрать все принадлежащие мёртвому противнику вещи, одним касанием. Исключением являются предметы не подлежащие выпадению из инвентаря или снятию с тела.

— Смотри-ка, Витёк, теперь не понадобится никого шмонать. Коснулся и всё, полные карманы.

— Я в курсе, — улыбается, наблюдая, как резвятся два крупных птенца коршунов, — забыл что ли, что я одного уже завалил, — над головой раздаётся недовольный клёкот. — Мы с Шёпотом завалили, — тут же исправляется.

— Так, а почему тогда ничего не дали, за то, что рюкзак выпотрошил? — возмущаюсь. — Ну или как этот походный «сидор» называется, — пинаю кусок ткани с лямками, который служил бандиту для переноски вещей.

— А я откуда знаю? — разводит руками Тихоня. — Может из-за того, что ты его просто вытряхнул. Я тут всего на час дольше тебя. И вообще, с чего ты решил, что не дали? Проверь сообщения.

— О, точно, только давай-ка свалим куда-нибудь отсюда и трупак прикопаем, — намекаю на заметание следов.

— Нафиг, — отмахивается напарник. — Утащим в кусты и через шесть часов, сам исчезнет.

— В смысле?

— Инфа, Молот, вот что важно, — стучит пальцем себе по лбу, — перерождение происходит через шесть часов и тело исчезает через шесть часов.

— Ну тогда давай отволочём в кусты и присыплем ветками. Вот чую они тут не зря пасутся. Тебя караулили, меня караулили.

— Нет. Думаю они просто караулили, — крутит башкой. — Их двое было, когда я появился, один за мной рванул, второй остался. Но, кажется, ты прав. Они тут явно дежурили, давай дёргать, товарищ сержант.

— Я бы попросил! — деланно возмущённо вздымаю палец. — Товарищ младший сержант. Почаще и с улыбочкой. Вам ясно, товарищ младший сержант?

— Так точно, — шутливо отдаёт честь, — поскакали?

Скачем. А что ещё делать? Трупака сунули в кусты, накидав сверху веток, нарезанных его же отравленным кинжалом. Главное, потом хлеб этим не порезать. Перед уходом окидываю взглядом получившееся творение. И тут же получаю:

Плохо спрятанный труп. Невозможно заметить с расстояния более пяти метров.

Хм… А если ещё накидать веточек? А то пять метров это много, хотя, конечно, на скорую руку, всё делалось.

Странная куча веток. Видна издалека.

— Гы-гы-гы, — заливается Тихоня, — кажется, перестарались.

— Знаешь, братан, смерть на тебя плохо повлияла.

— Что так? — перестаёт смеяться.

— Да ты за два года службы, слов меньше сказал, чем за… ну после воскрешения, короче. Ещё и ехидный стал, как Балагур.

— Это не после воскрешения, это после того, как вы с Балагуром меня об ёлку закинули.

— Не об ёлку, а на сосну.

— Вот я и говорю, должны были «на», а закинули «об», — ржёт.

Но что греха таить, есть в его словах доля правды. Башкой он тогда знатно лесинку помял, не рассчитали маленько бросок. Хотя чего ною? Витёк, всегда верным и надёжным парнем был. Просто молчал по жизни. Ладно, поскакали уже куда-нибудь.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Как-то это всё странно и непривычно. Все эти всплывающие надписи, перекрывающие обзор. Вон в прошлый раз отхватил из-за этого. Но ведь как-то же люди здесь живут, и при этом не спотыкаются каждый раз, получая системное сообщение. Значит надо покопаться в настройках. А как?

Да легко. Стоило сосредоточить взгляд на свёрнутых в уголок сообщениях, как они тут же развернулись, моментально заспамив всё зрение. Аж отшатнулся от такого наплыва, решив присесть от греха подальше.

Так. Прозрачность окошек, яркость букв, а даже цвет можно менять. Неплохо. Но останемся в привычной палитре цветов. Всё что положительное зелёное, а всякие уроны и отрицательные воздействия, так называемые дебафы, в красном спектре. Начиная от оранжевого. Ну и в том же духе. Так ладно. Давай-ка посмотрим для начала, чего мне тут понаписала местная система. Хм…

Так, так, так… А вот это интересно. Даже очень… Стоп, а это что?

Вам приватное сообщение от Тихони.

— Витя? — смотрю на друга, который нетерпеливо пялится на меня.

— Что, Витя? Я уже двадцать лет Витя. Ты сообщение получил?

Киваю:

— Вроде да, только не открывал ещё.

— Ну так открой.

— Как? — развожу руками.

— Откуда я знаю, — пожимает плечами. — Потыкай там куда-нибудь…

Легко сказать потыкай. А нет, легко. Стоило присмотреться к иконке письма, как она тут же развернулась в послание. Сильно смещённое в сторону, чтоб не мешать обзору. С прозрачным фоном, показывающим только буквы. Во! Работают настроечки, работают. Другое дело теперь. Так, и что пишет?

«Олежа, тут есть чат!»

Так, ну-ка, куда тут ткнуть, чтоб кинуть записку на соседнюю парту? Ага. Вот сюда, а писать как? Где клава? Куда пальцем тыкать?! Спросить у Витьки? Нафиг, сам не дурак. Вон даже ангелы признают, что голова моё главное оружие. А, ну всё же просто. Вот подсказка. Ага. Так. Ясно.

Просто представляю себе то, что хочу написать, и буковки тут же проявляются. Удобно. Пишем ответ, на этот крик души.

«Ничего не вижу. С чего ты это взял, что здесь есть чат?»

Витька заливисто ржёт, а я продолжаю копать сообщения. Ого. Вот это прикол. Так, интересно. А можно кусок текста отправить письмом? Выделяю, вроде получается. Теперь выхватываю взглядом значок письма. Получатель Тихоня.

Вы применили боевое умение «На калган». Доступно только для владельцев легендарного умения «За ВДВ».

Настоящий воин побеждает врагов не только силой оружия, но и силой мысли. Ибо голова дана чтобы думать.

Время действия 5 секунд.

Урон головой = сила (х) ваш уровень (х) уровень умения.

Первый удар критический х2 игнорирует броню и обратный урон. При нанесении последующих ударов будьте осторожны. Бронированный шлем не игрушка. Возможен возврат урона до 50 %.

25 % шанс потери ориентации противником от 2 до 10 секунд.

Не действует на ангелов. (По крайней мере не должно. Но кто вас дебилов знает. Завязывайте уже их шпынять, а то обижусь. Будете на перерождение сразу уходить. Эдем.)

Откат 1 час.

Воспользовавшись защитным умением «За ВДВ» в боевых целях, вы доказали, что вы истинный отморозок которого не пугает отсутствие оружия в руках и его наличие у противника. Теперь «За ВДВ» активируется голосом и становится персональным боевым кличем:

Десантник должен беречь своё главное оружие, но вы доказали — вам щит не нужен. В течении 10 секунд урон в голову равен 0%.

Весь исходящий урон на 10 минут увеличивается на 100 %.

Откат 3 часа.

— Ох, нифига себе, — выдыхает Витька, прочитав сообщение. — Я тоже себе такое хочу.

Догадаться, что именно, он хочет не сложно:

— А у тебя есть умение «За ВДВ»?

— Хм… — чешет голову. — Откуда у нубаса такая абилка (навык-умение)? Кстати, а у тебя откуда? — интересуется.

Стучу пальцем по кокарде. Витька снимает берет и внимательно всматривается:

— Точно. Смотри-ка, есть, — улыбается. — Жаль, конечно, терять такую лечилку, ещё и снимающую все дебафы. А уж про возможность десяток минут использовать голову как щит, вообще молчу. Это же имба (нарушающее баланс умение). Представь только, машешься с каким-нибудь эпическим боссом, он тебя дубиной хрясь, а ты ему лоб подставляешь и в ответ прописываешь, чтоб жизнь малиной не казалась.

— Ага, — киваю, — он тебе по башке хрясь… Урона ноль. Но ты летишь такой в стену и хрясь… Хребтиной о валун, — развожу руками. — Это же стёб ангельский, не более того. Представь, выберемся отсюда домой, и ты по привычке подставишь башку под удар прикладом. Так что даже не думай привыкать к этой диче. Лечилку, конечно, жалко, но в тоже время, вместе с «калганом», это как минимум первый удар, не с двойным уроном, а с учетверённым. Плюс «На калган» качается, раз упоминается уровень навыка. Представь раз в три часа, увеличение урона на 100 %. То есть в два раза, Витёк. Пусть и на десяток минут всего. В короткой стычке самое то. Ну, а десяток секунд неуязвимости для башки, это уже не один безопасный удар головой, а как минимум четыре, а то и все пять. Плюсом ещё пять секунд без боевого умения, про запас. А то представь, ты раза четыре башкой врезал, а на пятом вырубился сам.

— Да уж, — улыбаясь, трясёт головой Тихоня, — умеешь ты обломать. Да и башка варит.

— Вот и слушайся старших, — подмигиваю.

— Да я что, — вздыхает, — спорю что ли? Верно всё говоришь. Подлечиться и бутылочкой можно. Так что, осталось только врезать кому-нибудь. Вопрос в том, можно ли использовать эту лечилку «За ВДВ», не получив при этом урона?

— Не знаю, — пожимаю плечами, — но лучше не экспериментировать. Откат больно долгий. А вот врезать кому-нибудь, не думаю, что с этим проблемы будут, — усмехаюсь. — Главное, ангелов больше не шпынять, а то хрен нам, а не воскрешение. Вот прям хардкор (тяжелый уровень сложности) какой-то. Умер и полетел на первый уровень. Задолбаешься, качаться до сотого уровня.

— Да. И это не самое страшное, — кивает головой Тихоня.

— А что ещё? — чещу затылок. — Что хуже обнуление уровней?

— Во-о-т! — Витёк, указывает пальцем в небеса. — Кто владеет информацией, то владеет силой. Пока ты непонятно чем занимался, я инфу получал.

— Что значит, непонятно чем? — вот прям обиделся на него. Я, между прочим, плюшки нам выбивал.

— Нам? — скептически смотрит в мою сторону.

— Ага, — киваю, и, достав из кармана перо, протягиваю напарнику. Тот с сомнением рассматривает его и отправляет сообщение.

«Прощённое перо ангела» только для интеграции с головным убором гвардейца «Изгнанного бога».

Кто-то очень злобный и невоспитанный, коварно вырвал это перо из крыла ангела. Но доброе и светлое существо простило коварного злодея.

Применение: положить внутрь головного убора.

— Ну что злобный ты наш, — Витёк чешет затылок. — Я так понимаю, тебя такое пёрышко уже спасло? — киваю. Вкладывает перо в берет и радостно ржёт: — Олежа, брат, да мы читеры (игроки использующие нечестные приемы). Почётный гражданин! Охренеть не встать! Прости, что в тебе сомневался. Ты просто гений.

— Ну ты прям, — смущаюсь, — а чего такого? Ну, почётный и что? Я вот тоже почётный гражданин и ничего. Не ору.

— То есть ты, — тычет в мою сторону пальцем, — выбил эту читерскую плюшку, и даже не удосужился посмотреть, что она даёт?

— А что? Почётный гражданин, всяко лучше, чем просто гражданин. Меня удивляет, что ты сам себе такого не замутил.

— Да уж, — чешет затылок. — Короче, смысл такой. После смерти, жители Эдема меняют имя. В принудительном порядке. То есть, как бы заводят новый аккаунт и нового персонажа.

— И всё что накоплено непосильным трудом… — доходит до меня.

— Ага, — кивает. — А мы с тобой можем не менять. На первый уровень полетим, как все, но имя останется тем же. Это резко повышает шансы на выживание. Можно смело хранить деньги в банке.

— А тут, что есть банки? — удивляюсь.

— А где их нет, — улыбается и вздрагивает, как и я.

Вам письмо. Отправитель Пума.

«Мальчики, спасите. Меня захватили в рабство».

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Что? Какая такая Пума? — выпучив глаза, пялится на меня Витёк.

— Хвостатая, — огрызаюсь. — Сейчас спросим. Не пыли.

«Уточни, что ты за зверь такой?»

Через минуту прилетает ответ.

«Если ты Олег, то помнишь Лайку, Белку, Хаски и Нимфу»

Подпрыгиваю от возбуждения на месте:

— Тихоня, это же Ритка!

— Какая Ритка? — тупит.

— Пума!

— Умеешь, ты объяснять… — и тут лицо его светлеет, — неужели Ритка из «Валькирий»?

— Ага, — киваю.

— А откуда она тут?

— Сейчас… — но тут же замираю. — Стоп. Надо бы всё-таки вопрос с подвохом задать. Убедиться.

— Спроси, кто из «Коршунов» ей больше всего нравился, — и, облизнув губы, добавил. Типа отмазался: — Ну, чужие то не знают, за кем она бегала, — обводит пальцем круг над головой, — а то мало ли.

— Витя, серьёзно? Ты что угораешь? Если она тебе нравилась, чего ты сидел тогда на заднице ровно? Капец.

— И вовсе не нравилась, — отнекивается, — не в моём она вкусе.

— Кто? Ритка? Ну ты и гнать… — качаю головой. — Ну да ладно.

«Пума, Тихоня спрашивает, кто из наших парней тебе больше всего нравился?»

Отправил и злорадно сдублировал Витьке. Тот вскочил на ноги и злобно уставился на меня:

— Ты, ты, — даже кулаки сжал. — Сволочь ты.

— Ой-ой, — какие мы нежные, — потом спасибо скажешь.

— Да пошёл ты, — отворачивается.

«Пошли в зад, оба. А Витя вообще трус».

Дублирую Витьке, тот аж весь скукожился и, обернувшись, спросил, добивая меня взглядом побитой собаки:

—Олежа, а чего это я трус?

— Сложный вопрос, — пожимаю плечами, — кто их баб поймёт? Спасём, спросишь.

— Не-не-не… — как будто в припадке трясётся, и вдруг просветлев лицом: — У Балагура спрошу. Он же по женщинам спец.

— Тьфу на тебя. Балагур спец по поварихам, а по женщинам у нас был Мажор. Но его здесь нет. Остаюсь только я. Так что сам спрошу у Ритки.

— Не-е-е надо… — блеет чего-то.

— Не боись, дядя Олег тебя не сдаст, — хлопаю его по плечу. — Я аккуратно узнаю. Всё тихо. Давай для начала спасём девку.

«Ты где? Сколько врагов».

Ответ прилетает только через пару минут:

«Точно не знаю. На голове мешок. Но судя по разговорам, везут на рудник, недалеко от точки возрождения. Так что умирать бесполезно. Там всегда есть караул. Приведут обратно и накажут. Ориентиров дать не могу. Всё. Вы только не дёргайтесь там сразу. Это я на эмоциях написала. Прокачайтесь немного. Но не выше десятого уровня. Это песочница. И начиная с одиннадцатого уровня, нельзя нанести вред тем, кто ниже. И скажи Вите, что он не трус. Это я так… Разозлилась.

Мальчики, Балагур, тоже здесь, но он не отвечает, возможно, у него другое имя уже. Хорошо, что вас не захватили. Очень на это рассчитывала и вы не подвели. Пока всё. Узнаю больше, сообщу. Если убьют, возьму имя Рита. Не думаю, что тут кто-нибудь использует земные имена или слова. Вон ваши же, свободны. Сообщите ваши дубли».

Тут же быстренько строчу ответ:

«Всё поняли. Будем качаться. Ждём инфы. Имена будут те же. У нас звание «Почётный гражданин». Держись, подруга. Десант своих не бросает».

Но тут же прилетает паническое:

«Мальчики. Кажется, тут глушилка. Связи не будет».

Оп-па. Интересно девки пляшут. Это что сейчас было? Отправляю пару запросов, но в ответ тишина.

— А что мы хотели? — грустно тянет Тихоня. — Ясно же, что они тут на этом уже собаку съели. Странно, что сразу не блокируют.

— Значит, не могли. Скорее всего, это что-то стационарное, хорошо хоть предупредила. Вопрос, где этот рудник?

— Я вот чего думаю, братка, — сузив глаза, шипит Витёк. — А не пойти ли нам к порталу. Вот чувствую, там есть, кого поспрашивать.

— Предлагаешь взять языка? — чешу затылок.

— А ты знаешь способ лучше?

— Вить, ты забыл про чат? Пока мы будем задавать вопросы, прилетит куча народа и нас запинают. Плюс не уверен, что те методы допроса, которым нас учили дома, помогут здесь. Как работает боль? Думаю, лучше проследить, за теми, кто дежурит у портала. Не думаю, что они там сутками сидят. Это же скучно.

— А пока мы будем по кустам шифроваться, Рита будет на каторге страдать?

— Есть варианты получше?

— Нет, — плечи опускаются, как будто из Тихони выпустили весь воздух. — Просто, где гарантия, что умение прятаться это не навык. Как его открыть? А то мы наследим на свою голову.

— Ну у тебя же есть гайд (руководство пользователя), который ты от пернатых получил, — над головой раздаётся клёкот недовольных коршунов, так что исправляюсь: — от ангелов.

— Точно, — бухается на землю и погружается в себя. И буквально через несколько минут сообщает: — Навык можно открыть у наставника за деньги. Получить за квест или изучить самому. Если знаешь, как делать, либо догадаешься. И это круто. Попробуем маскировку?

— Угу, — чешу затылок. — Хоть бы сработало.

Прижимаюсь спиной к ближайшему дубу, ну или дереву на него похожему, прикрываю глаза и представляю себе, что я его часть. Точно так же покрыт корой, по мне бегают разные букашки, солнышко ласково греет…

Поздравляем, вы самостоятельно изучили навык «Хамелеон» 1 уровня. Вы познали суть вещей и теперь можете, прислонившись к любой поверхности слиться с ней узором.

Активация 5 секунд. Время действия пока неподвижны. Можно заметить на ощупь и из другой плоскости взгляда.

Откат 10 минут.

Та-а-ак… Ну-ка, ну-ка:

— Вить, посмотри на меня сбоку.

— А? — отвлекается от ползанья по траве.

— Посмотри, сбоку говорю.

— Фу-х, — изображает стираемый пот. — Думаю, куда делся, а потом смотрю, глаза блестят. Ну, думаю…

— Ви-и-итя…

— Кстати, зубы тоже видно, когда разговариваешь, попробуй прикрыть глаза. Так стоп. Не видно. А ты видишь?

— Не особо, — вздыхаю, — прищурился же.

— Вздох, кстати, видно. Ну-ка отойду. Вздохни, поглубже. Хм… Метров с трёх уже не заметно. А вот сбоку, на фоне неба и зелени, видать тебя как нарост на дереве. Качать надо. Но и так не плохо. А что скажет гайд?

Замирает, роясь в недрах своего справочника, и выдаёт:

— Хочу такую же. Крутая абилка (навык). Как она качается и что даёт со временем, не знаю, но вот то, что всякие: светлые, просветлённые и прочие хрустальные взоры, от неё не помогают, это точно. Видимо из-за её ограничений. Но всё равно хочу. Давай только «Пассивную маскировку» качнём, попробуй на меня смотреть, а я буду в траве ветошью прикидываться. Может, поможет.

Помогло. Заодно открыл навык: «Рассеянный взор» когда пытался смотреть так, как ещё дома, учил нас командир. Максимально расфокусировать взгляд и ловить движение. Хм… Кажется, жизнь налаживается и можно восстановить навыки, которыми, владели дома. Вот я в темноте видел почти как днём. Это ведь не навык, этому не научишься. Наш прапор Степаныч просто перепутал травы, в «чае», как он это называет. При чём перепутал с похмелья. И как быть?

Витька вон тоже не знает. Предлагает дождаться ночи и проверить. Логично, конечно. Но хочется-то всего и сразу. В любом случае топаем к точке возрождения и ложимся в засаду. Будем качать навык маскировки на месте. Ещё бы знать, что с Балагуром. Точно знаю, что у него есть «Почётный гражданин», ведь его буча началась именно с того, что он отказался менять свой позывной. А его не захотели понять. Вот он им и объяснил. Заодно и нам с Тихоней жизнь облегчил неимоверно. Вопрос в том, почему он на письма не отвечает? Спит? Днём?

— А, может, улетел на перерождение?

— Что? — щурится от яркого солнечного света Витёк, как раз устраивающийся поудобней за кустиком, для наблюдения за порталом. — Ты про Вована?

— Про него родимого, иначе бы уже ответил. Уверен.

— Ну, значит, скоро появится, — пожимает плечами. — Вопрос только, на какой точке возрождения. И не в плену ли на руднике он.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вот зря Тихоня сомневался в Балагуре, не зря же капитан Рогожин регулярно предлагал заменить его позывной на Баламута. Потому что, это и является Вовкиной натурой. Представляете, лежим мы с Витькой в траве, за кустиком. И прикидываемся «хамелеонами» прикрытыми «пассивной маскировкой». А что? Надо же навыки качать, тем более, что за это ещё и достижение дали:

Вы получили достижение «Ушлый хамелеон»

Вы очень ответственно относитесь к процессу маскировки и не хотите, чтобы неловкое движение выдало вас. Дыхание больше не будет вас демаскировать.

В общем, когда местные бандюганы в количестве двух человек: шестого и восьмого уровня, заявились на смену тем, которых завалили мы с Витькой, и начали озираться в поисках пропавших стражей, из портала в сиянии славы вывалился полуголый Балагур, и с ходу полез в драку. Я чуть не прослезился от счастья. «Вовка, братишка, какой же ты дебил!»

А Балагур тем временем, хлопнув себя по кокарде на берете, рякнул:

— За ВДВ, — и сиганул с платформы на ближайшего противника восьмого уровня. Врубил ему головой, применяя «На калган» и сминая шлем. Резко оттолкнувшись, рывком перекатывается к более слабому противнику, вооружённому мечом. Вот только как пырнуть такой длинной железкой противника, который вцепился в тебя как клещ, еще и ногами обхватил за пояс? И пока напарник оглушённый боролся со смятым не голове шлемом, Вован принялся долбить башкой, во всю используя секунды неуязвимости.

Вот лоб перечёркивает кровавая полоса, время безнаказанности закончено. И Балагур получает травму прилетевшую откатом, снёсшую четверть его жизни. В то время когда у противника всё ещё треть жизни в запасе, хотя оглушение, кажется, сработало. Тем временем Вовка обхватывает дезориентированного противника руками и совершает прыжок вверх. Метра на три. Там изворачивается и оба несутся к земле.

Вот только в момент приземления десантник оказывается сверху и локоть, упёртый в горло, сминает трахею и крушит позвоночник. Остатки хитов жизни «шестёрки» вылетают в трубу. Кажется это крит. Но и рука Балагура вылетает из сустава, жизнь тревожно мигает в красном секторе. А второй противник восьмого уровня уже наносит удар мечом в спину.

И казалось бы всё, конец храброму безумцу, но вооружённую руку относит в сторону пинком и меч взрывает землю.

— За ВДВ, — умение к счастью успело откатиться. В почку «восьмёрки» врубается отравленный кинжал, принадлежавший одному из тех, кто караулил портал до него.

Вы нанесли критический удар.

Жизнь проседает почти на четверть. Проворот в ране и резкий рывок в сторону, туда где нет рёбер и ничто не помещает отравленному лезвию вырваться на свободу.

Вы применили ??? ??? ???

Странное мерцание букв, как будто система подвисла.

— Молот, не добивай, — подлетает Витёк и показывает пальцем на поднимающего меч противника, которого довольно сильно перекосило на разорванный бок. Жизни не больше четверти и с каждой секундой её становится всё меньше.

Киваю, делая шаг к скатившемуся с противника Вовке-Балагуру и кособоко вставшему в стойку. Просто так он сдаваться не собирается. Качаю головой, глядя на залитые кровь глаза. Похоже, на нём дебаф на ослепление. Хочу подать голос, чтоб он ненароком не начал меня атаковать.

Но тут раздаётся:

— За ВДВ, — и Тихоня, по-моему примеру, пинков выбивший у скособоченного противника меч, бьёт его головой. Кажется, победили.

Вовка неожиданно падает на колени и на окровавленном лице расплывается счастливая улыбка:

— Братва, дождался, — пытается стереть кровь с глаз, моргает: — Проклятый дебаф.

Бросаюсь к нему:

— Сейчас, сейчас, держись, братан, — Вовка пытается что-то сказать, но я не слушаю. Схватив выбитую руку, вправляю на место.

Слышится хруст, болезненный хрип и удивлённое:

— Молот, сука ты, но спасибо.

А у меня перед глазами появляется новое сообщение:

Вы изучили новое умение «Костоправ» 1 уровня.

Теперь вы можете одним касанием вылечить одну любую травму связанную с вывихом или растяжением.

Откат 10 минут.

— Вот интересно, если я тебя умою, — чешу в затылке. — Ты видеть лучше начнёшь?

— Тут рядом ручей, возле большого камня, давай проверим. Только скорее, дебаф спадёт через две минуты.

Подхватив Балагура на плечо, бегом направляюсь к ручью.

— Вы чего? — подаёт голос Тихоня.

— Эксперимент ставим. Ты там лечилку поищи.

Вы изучили новое не прокачиваемое умение «Санитар».

Вы из тех, кто не бросает своих на поле боя. При переноске травмированного гуманоидного существа, ваша сила увеличивается в два раза.

Похоже, опять Эдем прикалывается. Хотя с другой стороны. Вот не сможет союзник двигаться, я его на себя — хоп, а ножки и подкосятся. Будем считать, что неполезных умений не бывает. Вон тащу здоровенного мужика, весом больше сотни и чуть ли не порхаю. Прикольно.

Добираемся до ручья, Вовка опускается на одно колено, а я начинаю черпать воду руками и смывать кровь с лица. Неожиданно рана на лбу начинает медленно затягиваться, а Вовка ошарашенно произносит:

— Хренасе. Это как? Я точно знаю, что водой можно смыть «Кровавое ослепление», но чтоб снять дебаф «Рассечение»? Колись, чего хапнул?

Вы изучили новое умение «Сердобольный санитар» 1 уровня. Только для владельцев умения «Санитар». Вы не доктор, но вовремя промытая и очищенная рана ведёт к скорейшему заживлению.

Если у вас есть вода, то вы можете одной горстью промыть рану. Снимаются эффекты кровотечения. Регенерация 1 % здоровья в секунду в течении пяти секунд на каждую рану.

Так? Кто тут считал «Санитара» приколом? Вот оно как всё повернулось. Ещё и прокачивается. Мало того, что можно подлечиться возле любого водоёма, так ещё и с собой во фляге можно водичку таскать. Понятно, что в бою это бесполезно. Но после боя полечиться, самое то. Вон как Балагура сейчас.

— Прикольная штука, — подаёт голос Вовка, наконец-то ставший похожим на самого себя. Хотя полоска здоровья всё ещё тревожно мигала в оранжевом секторе. — На более высоких уровнях, когда тушка может иметь куда больше ран, можно нехилый кусок здоровья отлечить с одной фляги воды. Но главное, что кровь можно останавливать. Веришь нет, пару раз из-за этого помирал. Обидно до невозможности, — и сплюнув, крепко обнял меня. — Думал, уже не дождусь.

— Это что за фигня? — раздается голос Тихони. — Стоило оставить вас одних, как вы уже обнимаетесь. Без меня?!

Наш счастливый смех разносится над луговыми травами.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Куда-то бежим на ночь глядя, ветки так и норовят хлестнуть по глазам и навесить дебаф «Слёзы». Тонкий юмор такой. И так нифига не видно, а тут ещё вам по лицу прилетает жёстким прутиком, а то и колючей хвоей и у вас из глаз бегут слёзы, ухудшая зрение. И всё это сопровождается резкой болью. Приятного мало.

В очередной раз подтверждаются мои слова, когда говорил Тихоне о том, что не стоит подставлять голову под удар. Вот и пожалуйста, будучи простым земным спецназером видел в темноте как кошка, даже лучше. По крайней мере, глаза в темноте не светились. А теперь, как слепой кутёнок и навыки все растерял. Ведь учили же передвигаться по лесу, правда, осторожно, а не бегом. А то можно же и на сучок глазом напороться.

Вот где открытие навыка «Бегун во тьме»? Чувствую, скоро будет какой-нибудь дебаф «Боязнь веток». «Если вас будут пороть розгами, боль плюс 20 %». Очень смешно, Олежа, очень. Хорошо хоть Биток может лететь выше деревьев. Всё радость. А то не хватало ещё, чтоб мелкий летун напоролся на сучок.

И тут раздался мат. Как там любил выражаться наш старшина Мажор? Накаркал, дятел? Так точно, накаркал. Тихоня всё-таки напоролся глазом на торчащую ветку. Да что же это такое? Первая мысль была что всё — хана. Потом пришло понимание, что у нас тут как бы Игра. Но вид выбитого глаза в неверном свете луны, пугал своей реальностью и торчащим обломком ветки.

— Надолго ослеп? — тут же интересуется Балагур и останавливает мою руку: — Не трогай, пусть сам вытащит, а то урон получит, — и тут же поясняет. — В песочнице нельзя получить урон от окружающей среды. Травму можно. Но ни урона, ни кровотечения не будет. Витёк, братан, ты как умудрился-то?

— Я тебе сейчас всеку, — недобро щурюсь на этого бегуна языкастого. — Ты нахрена нас в эти дебри завёл? — хватаю Балагура за шиворот трофейной куртки. — Тебя что не учили, что в темноте бегать опасно?

— В темноте? — глаза Вовки расширились. — Братва, гадом буду, простите, совсем забыл, что вы только прибыли. У нас же есть ночное зрение по умолчанию, как классовый бонус.

— Ночное зрение, — слегка наклоняю голову в бок и, отпустив Вована, уточняю: — То есть ты бежал и всё видел? А мы по харе веточками получали?

— Ну простите, — разводит руками Вовка, — протупил.

— Рогожина не тебя нету, — шипит Тихоня зажимая рукой повреждённый глаз, — он бы тебе память простимулировал.

— Через печень, — заканчиваю мысль. При этом, не жалея, прописываю Вовану удар в этот самый орган. Того складывает пополам, ноги подкашиваются и он падает. Вот только у меня такое ощущение, что и мне кто-то прописал по печени. Охнув хватаюсь за бок.

Вы изучили способность лидера «Суровый воспитатель».

Да тут и так всё понятно, хотите кому-то вправить мозги, но при этом не желаете оппоненту зла? Проведите стимуляцию мыслительных процессов непрямым массажем внутренних органов. Боль 100 %, урон 0%. Дебаф «Скрючивание» 50 % болевых ощущений. Время действия зависит от силы наказания от 5 до 30 секунд.

Дополнительный эффект «Боль души». Вы понимаете необходимость жёстких мер, но при этом не испытываете радости от этого. Возврат болевых ощущений 50 %.

Откат 1 минута.

— Эй, вы чего? — подаёт голос Витёк. — Олег, ну Балагур же по жизни безответственный дебил. Чего ты взъелся на него? Хотя… — задумчиво тянет, посматривая на валяющегося на земле и дышащего через раз Вовку. — Смотри-ка, жизнь не просела. А если я его пну?

— Не стоит, — качаю головой, потирая бок. — Не хилая плюха в ответ прилетела. Ещё и странное умение появилось.

— Лидерское, — Вовку наконец-то отпустило, и он счастливо вытянулся на земле. — Гад, ты Молоток, не быть тебе кувалдой.

— Извини, — вздыхаю, протягивая руку, чтоб помочь подняться.

— Проехали, — поднявшись, отряхивается. — Тут недалеко осталось, там и ручей есть, умоешь Витьку. Может, пройдёт ослепление, — разводит руками. — И вопрос века, Молот, что у тебя с параметром силы? Реально если бы не «Суровый воспитатель» ты бы меня прибил. Там крит выскочил больше моей жизни.

— Ага, — кивает Тихоня, — а до этого он «десятку» в одного забил.

— Так, там бонусов на урон было немеряно! — возмущаюсь.

— Не юли, — Вовка грозит пальцем. — Какой у тебя нулевой показатель и модификатор?

— Чего? — выпучиваю глаза. — Ты сейчас с кем разговариваешь? — оглядываюсь.

— То есть ты в свою стату (статистика характеристик персонажа) не заглядывал? — улыбается и хлопает меня по плечу. — Нормально, я вообще только после четвёртой смерти заглянул, — потом обернувшись к Витьке, разводит руками: — Ну прости, братан, не сообразил сказать про ночное зрение. У меня башка, после перерождений, обычно нормально варить только через пару дней начинает. Хотя, — смотрит на меня, — спасибо Олеже, в голове реально прояснилось. Ты хоть расскажи, что это за навык такой чудесный.

Скидываю парням описание. Замирают, рассматривая его, чешут затылки и тут Тихоня, почти шёпотом произносит:

— Командира вспомнил. Вот как будто про него написано. Он же как в фанеру пробьёт, так глаз дёргается, как будто самому больно…

— Может и больно, — вздыхает Балагур. — Кто его знает, что происходит с навыками, когда люди выбираются отсюда?

— Так что, Джинн бывал здесь? — доходит до меня.

— Идемте. Я всё расскажу в лагере, тут немного осталось…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Да уж… Когда Балагур сказал лагерь, мне представлялось нечто другое. Какая-нибудь пещерка в которой заныканы припасы на чёрный день. Чтоб можно было одеться, подлечиться, поесть…

Нет, пещерка была. Ну как пещерка… Целое подземное поселение, при этом браться за определение размеров не возьмусь. Может тут десяток или сотня вот таких вот залов. С диаметром метров в сто не меньше. Почти сразу у входа была небольшая площадь, по окружности которой стояли покосившиеся хижины вперемежку с такими же хлипкими прилавками. Кажется, это импровизированный рынок.

Пара крепких на вид ребят третьего уровня на входе, в роли стражи. Которые, поздоровавшись с Вовкой без вопросов пропустили нас внутрь. Серьёзно у них тут с безопасностью… Заходи, кто хочет.

— Меня тут знают, — пояснил Балагур, верно истолковав мой критический взгляд. — Хотя спорить не буду. Стадо они, самое натуральное, тупое стадо, — говорит, прилично возвысив голос, так чтоб его могли услышать все желающие.

А таких тут было много, кроме, бродящих мимо шатких прилавков, была приличная очередь тех, кто стоял на раздачу пиши. Хм… Кажется, кормят здесь из общего котла. Биток пристроившийся на плече, недовольно хлопает крылом. Ему не нравится то, как на нас смотрят. Шёпот Витьки тоже нервничает.

Балагур подойдя поближе к потрёпанной и как попало одетой толпе, продолжает громко высказываться: — Их же, как скот используют, вкалывают с утра до ночи в забое, отдают всё за бесценок и самое главное, — поднимает палец вверх, — искренне считают себя свободными.

— Снова баламутишь народ, — раздаётся громкий, властный голос. Откуда-то сбоку, из-за ближайшей хижины, появился темноволосый, высокий мужчина, средних лет, всего на полголовы ниже меня и одетый не в пример лучше, чем остальные. — Я, кажется, предупреждал тебя, что если не прекратишь, прикажу не пускать тебя в город? Неблагодарный! Тебя приютили, дали кров, работу, а ты продолжаешь оскорблять и унижать нас. Уходи, тебе нет больше места среди нас.

— А если не уйду, — усмехается Вовка-Балагур. — Что ты сделаешь? Нет, оно конечно, у тебя восьмой уровень и вполне возможно, что ты меня сможешь убить. Но ведь я вернусь. Прокачаюсь, вернусь и обнулю тебя, а на точке перерождения тебя встретят «Посредники», как вы их называете. Не забывай, что твои хозяева тебя не признают под новым именем.

— Они мне не хозяева, — взвизгнул, местный глава, если я правильно въехал в ситуацию. — Мы здесь все свободные люди.

— Точно, — щёлкнув пальцами, Балагур ткнул указательным в сторону оппонента, — свободны, как коровы в стойле. Пока даёте молоко, вас не трогают. Но стоит взбрыкнуть и вперёд под нож. Люди, сколько ваших друзей томятся на руднике, вкалывая без сна и отдыха?

— Они сами виноваты, — шипит предводитель, а остальные прячут глаза, не решаясь ничего сказать, — не надо было покидать пределы города.

— Да что же вы за твари безропотные, — качает головой Балагур, — вас режут, а вы молчите. Вы посмотрите на холёную рожу Утёса и его прихлебателей, а потом на свои мозолистые руки. И подумайте, кто работает, а кто жирует?

— Я их защищаю, — визжит мэр Утёс, размахивая руками. Всё высокомерие куда-то слетело. — Убирайся, — Балагуру указывают на выход, — и дружков своих забери. Нет им места среди нас.

— А если мы не уйдём, — зло скалится Вовка.

— Тогда мы вас схватим, и передадим Посредникам, — зло ухмыляясь, местный глава, нехорошо щурится.

— Ага, давай, — Балагур оборачивается к приближающимся к нам вооружённым копьями ребяткам. От шестого до восьмого уровня. В количестве шести человек. Много это или мало?

Учитывая, что «Перо ангела» ещё не откатилось, да и лечилки у меня больше нету, скорее много. Но сдаваться мы точно не будем. Балагур, конечно, лезет на рожон… Но выбора то нет. Придётся драться. Хотя…

Делаю шаг вперёд, отодвигая Вовку в сторону, и почесав горлышко, счастливо заклекотавшему Битку, поведал всем присутствующим:

— Я бы не торопился копьями махать и кинжалами пырять, — хлопнув Балагура по плечу, задал важный вопрос: — Кто тут считает, что вот этот парень: больной на голову придурок, который ничего не боится, лезет в любую драку, не уважает начальство? — кивок местному лидеру.

— Да все так думают, — предводитель удивлённо смотрит на меня, при этом бросает высокомерный взгляд на Балагура. Дескать, видишь, даже те, кого ты привёл, понимают кто ты.

А люди вокруг одобрительно шумят, мол, что есть, то есть. Балагур покоя не знает, постоянно лезет в драку, улетает на перерождение раз за разом, и снова лезет в бой. Ещё и оскорбляет постоянно всех. Рабами называет. Их свободных людей!

— Ну, допустим, учитывая, как часто вы тут все про свободу бубните, — сжимаю плечо недовольно зыркающего глазами Балагура. — Думаю, он не сильно ошибается в оценке, происходящего, — и, уперев взгляд в ребят с оружием, грозно рыкнул: — Мы только что ушатали четверых «посредников» ваших. Десятку, двух шестёрок и восьмёрочку. Если кто сильно слепой, может ещё раз посмотреть на то, во что мы одеты. Бросьте пырялки, парни. Я не добрый, воспитанный и безобидный Балагур, — диссонансом с прошлой речью, звучат слова. Люди начинают переглядываться, в том числе и предводитель.

Расправив плечи делаю шаг вперёд прямо на выставленные в мою сторону копья, три из них упираются в довольно прочную кожу куртки, на груди. Одно из них пробивает одежду и втыкается в плоть, в мозг вкручивается боль, но я продолжаю давить. Полоса жизни проседает.

Вы получили урон -20.

Вам нанесена кровоточащая рана -1 единица урона в секунду.

— Ну давайте, трусливые шавки, убейте меня, — шиплю сквозь стиснутые зубы. — И вы станете моими главными врагами.

Перехватив левой рукой древко копья, которое, вонзилось мне в грудь, резко подаюсь назад, чтоб сняться с него, без лишних травм. И провернувшись всем корпусом, ударил ребром правой ладони, переламывая палку, по недоразумению считаемую оружием. Биток гневно клекоча, срывается в полёт.

— Бросили я сказал, — злобно рычу на них, противники вздрогнув, побросали копья.

— Убить их, — визжит предводитель.

Ну что ж. Кажется дипломат их меня хреновый, бросаюсь вперёд на Утёса, который уже выхватил меч, чтоб встретить наглого нубаса, первого уровня. Ага. Сейчас. А камнем в лоб от одноглазого Тихони не хочешь? Неуверен, что Вите удалось выбить хоть один хитпоинт (хит — единица чего либо) здоровья. Но мгновение, на то чтоб сблизиться с врагом, он нам с Балагуром выиграл.

Полностью увернуться от меча у Вовки не получилось, больно ловок противник оказался. Но ведь проткнутый на всю длину лезвия бок, это ещё не приговор в этом мире. Ухватив противника за руку и не давая вытянуть лезвия из себя Балагур использовал коронку — «На калган».

Утёс покачнулся и, рванувшись назад, вырвал лезвие из тела, вот только замахнуться чтоб ударить, уже не успел. В почку воткнулся отравленный кинжал. Всё по старой схеме. Раз сработало и сейчас надеюсь, не подведёт. Проворот в ране и резкий рывок в сторону, туда где нет рёбер и ничто не помещает лезвию вырваться на свободу.

В этот раз вопросительных знаков не было:

Ваш приём опознан, как удар из арсенала легендарного воина Джинна Справедливого.

Удар «Почечная колика».

Урон от 100 % до 500% в зависимости от качества выполнения.

Дополнительный эффект: кровотечение 1 % жизни в секунду.

Время действия: пока не будет снят эффект. (Снимается свитком, лекарством, заклинанием, умением.)

Ограничение: нельзя ударить в повреждённую почку.

Откат 0,5 секунды.

Ого! Мелочь, а приятно! Это вам не умение, откат которого надо ждать часами. Смог ударить правильно — ударил. Не смог? Не надо пенять на зеркало если рожа кривая.

В то же время, Утёса повело в правую сторону от боли в боку. А в левое колено всей массой врезался Тихоня. Раздался хруст и бывший мэр рухнул на колени. Почему бывший? Так я ему импичмент выписал, на последнем хите жизни свернув шею. Не думаю, что был особый толк, но смотрелось эпично.

— Ну что? — обвожу тяжёлым взглядом толпу, особенно задерживая её на тех, кто бегал тут с копьями. Пара из них всё-таки подняла оружие после приказа убить нас. Но вот применить не решилась. — Предлагаю выбрать нового босса. И так кто за то чтоб выбрать меня? Поднимаем руки. Ух ты какое единодушие…

Всё-таки не потерян я для дипломатии, точно вам говорю. Вон как моей речью народ проникся, а ведь даже перед зеркалом не репетировал. Главное, это аргументы поубедительней подобрать. Кстати… повернувшись к Балагуру, поинтересовался:

— Ну и во что ты нас втравил?

А тот заливался смехом, закинув руки в потолок:

— Мы вместе, братцы!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

К слову сказать, умывание пошло Тихоне на пользу, глаз зажил явив миру скоростную регенерацию тканей. Ради эксперимента делали это водой из фляги, предварительно наполнив её из родника. Ну что же, выглядит, конечно, это всё глупо. Плеснул водой и здоров, но не спорить же. Витёк точно будет против.

Разобравшись же с самой важной проблемой, отправились в дом бывшего предводителя, заодно, прихватив его труп с собой. Вовка-Балагур предлагал бросить там же где прихлопнули, так сказать, в качестве наглядной агитации за новую власть. Но мне вовсе не улыбалось, чтоб кто-нибудь втихушку воскресил этого типа. Кто его знает, какие у него есть сюрпризы.

— Да откуда в песочнице свиток воскрешения, Олежа? Ты представляешь его цену?

— Я представляю, его нежелание умирать. Думаю для себя любимого, он один приобрёл. Например, сменял на что-нибудь у Посредников, — задумчиво чешу в затылке.

— Хм… — Балагур не останавливаясь, подкидывает поудобней труп на плече и шепчет: — А может ты и прав. Интересно кому он свиток доверил?

— Предлагаю устроить засаду, — ухмыляюсь.

Естественно никто не сидел и не караулил возле трупа, делать нечего. Так… Намудрили несколько верёвочек и пару кастрюль добавили для шума, в том помещении, куда закинули труп. Закрыли дверь и ушли в соседнюю комнату отмечать победу, с вином и прочими радостями желудка. Вино мы, однако, не пили, а только делали вид и от девок пришлось отказаться, так как, это радость вовсе не для желудка, а подстилки бывшего градоправителя, доверия не вызывали. Даже у Балагура. А это я вам скажу…

Девахи заявились сразу, как только мы расселись за столом, в кухне. К слову сказать, домом данное жилище можно назвать только в том смысле, что тут живут. А на самом деле, это было жилище из нескольких пещер соединённых вместе, ещё и разгороженных тонкими жердяными стенками, обтянутыми шкурами.

Так вот, сели мы и приходят эти дамочки. В полупрозрачных нарядах, этакие наложницы из гарема. И давай улыбаться и трясти прелестями, но Вовка рыкнул на них, присовокупив парочку веских слов… А нам пояснил:

— Не смотрите, парни, на ангельские личики, — потом посмотрел наверх, вздохнул и всё также в потолок произнёс: — Ребят, простите за такое сравнение, — это он, кажется, перед пернатыми админами извинился. — В общем…

Если отступить от пространного монолога Вовки-Балагура, то местный город был местечком ещё тем. Большая часть населения, вкалывала в шахте, добывая белый и чёрный мрамор. Который, пользовался постоянным спросом в большом мире, хотя и стоил не так чтоб и много. А ещё большим спросом пользовались драгоценные камни: лазурит, изумруд и чёрный бриллиант которые иногда попадались в шахте, вот они-то уже стоили хороших денег, особенно последний.

И будь данный рудник в большом мире, в нём бы трудились высокоуровневые шахтёры, ибо чёрный бриллиант добываемый в шахтах чёрного мрамора, был баснословно дорог. Но увы, в песочницу был доступ, только тем, кто умер и улетел на первый уровень.

И если я правильно всё понимаю, сложившаяся ситуация это вина крупных кланов большого мира. Всё просто, если нельзя загнать высокоуровневых крафтеров (ремесленников) в шахту, значит надо взять количеством рабочих рук. А как заставить людей работать на руднике не покладая рук? Зачем им это? Ведь можно быстренько прокачаться истребляя живность. Ибо опыт с мобов (игровые монстрики которых убивают ради опыта) идёт куда гуще и богаче чем с нудного долбления породы. Конечно, там идёт рост профессии рудокопа, но скажите честно. Многие ли мечтают связать свою жизнь с профессией шахтёра, когда есть куда более интересные занятия?

Вот и получается, что новичков хватают сразу возле портальной арки и тащат на рудники, где они вкалывают, до достижения одиннадцатого уровня. На котором, тебе уже не могут нанести вред местные надзиратели с рудников. Можно, конечно, скинуть на голову обвал из камней, и таким образом отправить на перерождение. Но в таком случае было бы проще вообще не допускать прокачки до десятого уровня. Но нельзя, ибо людям нужна надежда.

А так ты знаешь, что стоит потерпеть всего полгодика и ты достигнешь заветного одиннадцатого уровня. Тебе проводят к порталу и, выписав для скорости пинка, отправят в большой мир, ещё и выдадут пяток золотых монет, на той стороне, хватит на кое-какую экипировку и комнату в таверне. И в течении тридцати секунд будут обмениваться товарами. Туда драгоценности, оттуда приятные ништяки. Естественно торговля идёт не по рыночной стоимости. Но тех, кто охраняет рудник, всё устраивает. Не сами же вкалывают.

Нечто похожее творится и в городе рудокопов с пафосным названием Свободный, с той лишь разницей, что за право проводки товара надо отдать половину всего заработанного. Интересная система. Если кому-то удаётся сбежать от встречающих у портала или с самого рудника, они бегут и становятся абсолютно свободными жителями города Свободный. А вполне реально, что самым буйным это позволяют сделать, чтоб не нагнетали обстановку, среди рабов. И теперь вместо полугода на руднике, они могут прокачаться до заветного одиннадцатого уровня, за год или даже полтора.

Быстрее не получится. Ибо за пределами города, шастают Посредники, которые с удовольствием захватят тебя в плен и при этом качественно изобьют. Когда видно полосу жизни избиваемого, сложно забить насмерть. Бьют, дают отлежаться и снова бьют. Чтоб неповадно было. А там как получится. Если избиваемый напишет в чат и к нему прибежит помощь, то бандиты просто отступят. Хотя, чаще всего, срабатывает «пыточный парашют», как его обозвал Балагур. Ведь это всё может быть ловушкой, для спасителей. Так что на его памяти к нему ни разу никто не прибегал помочь. И сообщение, скорее предупреждение, для своих, об опасности.

Как эта система работает, точно не известно. Но в какой-то момент система спрашивает: «Вас пытают?» И всё. Тебя выкидывает на расстояние до одного километра от места пыток. Абсолютно здорового и полного сил, делай ноги, хрен догонят. Но для этого требуется испытать целый букет болезненных ощущений.

Так что желающих охотиться за пределами города нет. Точнее есть несколько отмороженных ребят, которые, иногда ходят на охоту, но не ради опыта, а ради того чтоб накормить людей. Как раз те, что были с копьями. Хотя есть вариант, что им просто позволяют, немного прокачаться. Чтоб была сила, способная подавить недовольных, внутри города.

Но это ещё не вся гниль происходящего. Ведь не смотря на то, что после смерти ты меняешь имя, твои друзья или клан никуда не деваются, а ты весь такой крутой и дерзкий парень, ну или деваха. Тогда тебя могут просто выкупить. Примерное количество камешков, которые, может добыть один человек известно, умножаем на десять. Вот и цена. После этого тебе дают копьё и можешь идти качаться на кроликах и прочих енотах. А вот если нет… Добро пожаловать на рудник. Долбить камень.

И всех всё устраивает. Нет. Тех кто находится в позиции раба, это глубоко возмущает, а что толку? Можешь попытаться сбежать и уйти в Свободный. Вот только хрен редьки не слаще. Здесь всё то же самое, только внешне более благополучно. И у людей есть видимость свободы.

А что касательно девок, которых выгнал Вовка-Балагур… На Эдеме нельзя снять нижнее бельё насильно. Даже не так. Нельзя изнасиловать ни мужчину, ни женщину. Эдем жестоко карает, за такое. Как именно Балагур не знал, но факт в том, что здесь даже пытаться никто не станет. Есть, конечно, способы заставить. Но, как известно, бить не вариант. Рано или поздно система, спросит о пытках и всё прощай рудник. Это если касательно женщин в шахте. Но есть и другие способы, плохая еда, отвратительные условия жизни и прочая.

— Короче, Ритку нашу не сломают, но приятного мало, — качнул головой Балагур. — А есть такие как эти, — кивок на прикрытую дверь, — их даже уговаривать не надо. Хорошая еда, тёплая постель и небольшой кач на Мобах, чтоб уровни потихоньку росли. Ну, а поймают… не беда. Можно договориться всегда, — тут Вован многозначительно подвигал бровями и ушами.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Всё-таки нудное это дело изображать что пьёшь. Как предупредил Балагур, опьянение здесь самое натуральное. По сути алкоголь единственный яд на Эдеме, о котором не приходит уведомление об отравлении. Даже положительные эффекты от малой порции есть, всё как на Земле. В том числе и то, что можно потерять координацию, да и вообще вырубиться и стать лёгкой добычей.

Однако высиживать все шесть часов пока бывший мэр не уйдёт на перерождение, желания не было. Поэтому старались во всю, даже петь начали, а так же шлёпать по аппетитным попкам тех самых девиц, которых, в самом начале выгнали. Но которые с завидным постоянством появлялись вновь, принося всё новые и новые бутылки с вином. На том чтоб шлёпать и хватать за выступающие части тела, настоял Вован, резонно отметив в чате, что иначе не поверят в то, что мы набухались. Так что вылитое в помойный бак в углу вино пропадёт зря.

Так что изо всех сил делаем вид, что упились и по очереди падаем лицом на стол. Знаю, что падать полагается в салат, но вот что-то нам его не принесли. Теперь ждём, когда полезут за телом главаря, хватаем прихлебателя и далее по обстоятельствам.

— Вырубились? — раздаётся женский голос из-за дверного проёма.

— Да, — отвечает другой.

— Тогда пошли…

Тут же прилетает сообщение от Вити-Тихони:

«Внимание. Бабы эти полуголые с кинжалами. Четверо. Кажется, нас будут гасить».

И ответ от Вовки-Балагура:

«Может, решили для надёжности сперва упокоить нас? Крит в череп, да в бессознанке. Это ваншот (убийство с одного удара). Не ожидал от них».

Отвечаю:

«Баб многие трупы недооценили. Не исключено, что они и босса возрождать не собираются».

К каждому из парней сзади подошла одна из наложниц с ножиком, а ко мне так сразу две. Даже ощутил, как они встали с дух сторон от меня и занесли для удара в голову кинжалы. Ну, хорошо, хорошо. Увидел отражение в бутылке. Не зеркало, конечно, но вполне себе пособие для того, кто не собирается умирать, даже не смотря на то, что бессмертен. Как говорится, умереть за друга я готов, но не готов быть зарезан по пьянке. Поэтому отправляю в чат:

«Не убивать. Покажите класс спецназ».

Атака начинается одновременно, вот только вместо черепа кинжалы втыкаются в стол. Оттолкнувшись руками падаю на спину, одним слитным движением перекатываюсь на ноги. Удар мыском берца по почкам, правой противницы, которую просто сносит на товарку. Кинжалы так и остаются воткнутыми в стол. Вырываю один из них и, ухватив ранее атакованную девицу за руку, приколачиваю её ладонь к столешнице, вогнав лезвие во всю длину.

А второй прописываю «Сурового воспитателя». Тут же вспыхивает системное сообщение и скромно прячется в уголок, чтоб не мешаться. Мою несостоявшуюся убийцу скрючивает от боли. Но мне почему-то не прилетает откат. Непонятно, но плакать не буду. Срываю с неё поясок, выглядевший как трёхцветный шнурок с кисточками на конце, болтающиеся где-то на уровне середины бедра. И шустро связываю кисти с лодыжками, стягивая всё это сзади.

Желаете взять в плен данное существо?

Да \ Нет?

Спрашиваете, хотел бы убить, прибил бы.

Желаете ограничить подвижность?

Да \ Нет?

А вот это интересно. Как будто я этого уже не сделал. Но всё-таки соглашаюсь, а то мало ли… Откажешься и все усилия напрасны.

Вы изучили навык «Далеко собралась, красотуля?»

Теперь вы можете пленить женщину её же поясом, не зависимо от его длины.

Применение: обернуть пояс вокруг рук. Выбрать функции: частичного или полного обездвиживания.

— Ух ты! А вот это прикольно, — озвучивает данное событие Балагур.

Они с Витькой, наверняка, изучили такой же навык, ибо пояса у девок были одинаковые, а учили нас в одной школе. Соответственно действовали мы по одному сценарию.

Загрохотали кастрюльки за стенкой. Кажется, кто-то желает воскресить недавно убиенного лидера всех свободных людей города Свободного. Киваю парням:

— Разберитесь.

Оставив своих связанных пленниц бросаются к выходу, практически размазавшись в пространстве. Кажется, нападение пошло нам на пользу и былые навыки, наплевав на всякие прокачки, упорно возвращаются к привычному состоянию.

Сам же в это время освобождаю от пояса пришпиленную к столу. И как её вязать? Вынуть сперва кинжал? Так ведь кто её знает, может у неё ещё и отравленная игла где-нибудь. Скептически осматриваю фигурку под прозрачными тряпками. Вздохнув, всё-таки, сперва, скручиваю ей руки. Но едва накинул пояс, как выскочило сообщение:

Желаете взять в плен данное существо?

Да \ Нет?

Конец верёвки, сам быстро закручивается вокруг кистей.

— Что боишься меня, мерзавец? — скалит зубы.

— Но вот почему, как красивая баба, так сразу стерва? — выдёргиваю из руки кинжал.

Шипит от боли и пытается пнуть ногой в пах. Вот ведь дрянь. Я к ней со всей душой, а она по самому ценному.

«Суровый воспитатель».

Деваху тут же скручивает от боли, а отката всё нет. Плюс перед глазами всё так же моргает.

Желаете ограничить подвижность?

Да \ Нет?

Да. Хочу. Уж больно шустрая. Второй конец верёвки зажатый в левой руке, тут же выскальзывает и шустро так закручивается вокруг лодыжек, вплотную притянув к ним руки. Но в отличии от первой пленницы спереди, а не сзади, раскорячив в нелепой позе. Логично. Руки то именно впереди были связаны.

Так. Надо запомнить, если буду крутить ещё баб таким способом, то делать это с теми, которые одеты, а не вот как сейчас. Всё-таки красивые девки. Ну и чего им не сиделось? Неужели, они ради этого «Утёса-местного босса» на всё готовы? Даже завидую. Меня бы так бабы любили.

Кстати, а почему нет отката от «Сурового воспитателя»? Ну-ка гляну одним глазком логи сообщений. И так, что тут у нас есть?

Вы изучили умение «Суровый воспитатель 2»

Да тут и так всё понятно, хотите кому-то вправить мозги, но при этом не желаете нанести оппоненту физический вред, даже если этот человек пытался вас убить? Проведите стимуляцию мыслительных процессов, непрямым массажем внутренних органов. Боль 100%, урон 0%. Дебаф «Скрючивание» 50% болевых ощущений. Время действия зависит от силы наказания от 5 до 30 секунд.

Дополнительный эффект 1: «Боль души» если применяется к союзникам. Вы понимаете необходимость жёстких мер, но при этом не испытываете радости от этого. Боль 50%.

Дополнительный эффект 2: «Добросердечие». Если применяется к врагу, нет отката болевых ощущений. Нельзя использовать для пыток.

Откат 1 минута.

Что и требовалось доказать. Не так плох этот самый мир, в который мы попали, как плохи те, кто его населяет. А ведь действительно не хотел убивать девчонку, которую ударил. Да и эту стервозину, которая пыталась отбить мне самое дорогое, тоже не хочу. Так что для начала поговорим:

— Слышь, болезные, вы зачем нас убить хотели? Неужто, хозяин вас так хорошо охаживал, что без него жизнь не мила стала?

— Да чтоб ты сдох, вслед за Утёсом, мерзавец, — шипит очухавшаяся от боли деваха с пробитой рукой.

Самая борзая? Или лидер в гареме? Любимая жена? Хотя судя по фразе она не очень сожалеет о смерти хозяина. Но не будем мешать девушке ругаться. Авось и сама всё расскажет, даже спрашивать не понадобится.

— Что думаешь, завалил Утёса, сразу господином стал? Все должны тут же на спину падать и ноги раздвигать, обслуживая тебя и твоих тупых дружков? — елозит по полу пытаясь вырваться, но ничего не получается. Поясок превратился в надёжные путы.

Пока она пыхтит, подаёт голос та, которую, связал первой:

— Думаешь, что можно просто так взять и отдать нас на потеху грязным мужикам из города. Ты такая же мразь, как Утёс. Тот тоже постоянно подкладывал нас под своих прихлебателей. А ты вообще решил нами всех мужиком города задобрить?

— А ну заткнулись! — не выдерживаю такой поток маразма. — Вы совсем, бабы, сбрендили? Кто вам такую ерунду сказал? Мы же вас даже не трогали!

— Да-да, как же не трогали, а кто нас лапал? — раздалось из-за стола, там где лежала деваха скрученная Балагуром: — Ещё немного и трахать бы начали. Это вы просто напиться успели раньше…

— Напиться? — взрываюсь. — Ты где пьяного видишь, дура?

— Молот, смотри, что у меня есть, — раздаётся голос Вовки, несущего на каждом плече по аппетитной заднице, а сзади топал Тихоня, с ещё одной попкой. Вот только в нагрузку он ещё пер и труп бывшего предводителя. — Хотели воскресить Утёса, вовремя мы подоспели.

— Как воскресить? — раздалось слитное от тех четверых пленниц, которые, оставались здесь и коллективно обливали меня презрением.

Не помню, говорил ли я уже, что не понимаю женщин. Вот вообще. Что им надо, чем они руководствуются в своих поступках? Сие есть тайна покрытая мраком. Но одно ясно. Местный лидер был ещё тем гурманом, то есть у него было семь баб, на каждый день недели своя. Хорошо хоть звали их не Понедельник, Вторник, Среда… Это был бы перебор.

Так вот. На самом деле, девки оказались не такими уж и испорченными, как описал Балагур. Слабыми и зашуганными да. Как верно было подмечено, способов сломать женщину более чем достаточно. При этом Утёс ещё их и менял постоянно. Провинилась вперёд к Посредникам. Да. Насиловать нельзя, но можно бить. Просто бить. Даже насмерть. Или чуток жизни оставить и дать оклематься. Оказывается, искусство наказания достигло определённых высот в этом мире. Например, кнут для порки с минус пятьдесят процентов урона. То есть бить им можно ровно в два раза дольше. Да много способов.

Или как альтернатива, довольно сытая жизнь, раз в неделю секс с хозяином. Добровольно, конечно же. Так же добровольно с кем-то из его прихлебателей, когда он решал наградить кого-нибудь.

И тут возникает вопрос, так чего девки на нас то ополчились? Вроде Утёса прибили, их сразу выгнали, сказав, что не нуждаемся в услугах. Это ведь они сами вино таскать начали. И тела горячие в руки пихать чтоб помацали. Так зачем?

А потому что дуры. Вот и все причины. Была у них дамочка по имени Умара, одна из тех, что Балагур приволок. Так вот она и сказала, что мол, мы собираемся подмаслить местных мужичков, «хозяйскими подстилками». Заработать себе авторитет. Сами-то брезгуем, вон выгнали даже. Потом себе других заведём, а этих Посредникам продадим, после того как мужички в бараках наиграются.

Да-да. Я в курсе, что это ерунда какая-то. Ведь секс должен быть по доброй воле, пусть и без особого желания. Но как уже было сказано. Логика-с! Хотя схема с веками не меняется, немного правды, куча невероятной лжи и в результате толпы уверенных в своей правоте людей, загоняют других в концлагеря. К примеру, продать Посредникам можно? Конечно. Это правда. И к ней ложь, о том, что собственно собираемся продать.

Вот Умара и убедила девок, убить нас пока не поздно. А потом выйти и рассказать всем правду, о том, как мы собрались всех свободных людей продать Посредникам. Ведь все же знают, что мы местных за скот держим и презираем от всей души. Спасибо Балагуру, удружил.

Ну и собственно, настропалив четверых глупышек, Умара убедила их, что они спасают весь город и отправила убивать нас. Двоих ближайших и надёжных своих подруг, которых, их жизнь тоже вполне устраивала, оставила на стрёме. А сама пошла воскрешать Утёса. Ибо, она как раз и была, по сути, той самой женщиной, которая стоит за сидящим на троне мужчиной и тихонько рулит туда, куда ей нужно. А уж у того, уверен, были сюрпризы в заначке. Могло бы быть кисло.

Так что грохнули её и двух её прихлебательниц от греха подальше, а тех четверых девок отпустили. Чего их держать то, если они поняли, как их круто поимели и вовсе не в сексуальном смысле. То есть наоборот, девок сперва отпустили и вот они уже и грохнули Умару с подругами.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Всё-таки не так далеко ушёл от истины, когда предполагал, что деваха, которой пришпилил руку к столу, является лидером. Пусть не всего гарема, а только среди напавшей на нас четвёрки. Не всё видать благополучно было в правящих домах Эдема. Да собственно это невооружённым глазом видно…

Так вот звали её Тигра. Да-да, именно так. Тигра. Мне сразу вспомнился американский мультик про Винни-Пуха. Поэтому решил уточнить, во избежания, так сказать, недопонимания:

— Что значит твоё имя? А то у меня какие-то странные ассоциации с ним.

— Имя как имя, — пожимает плечами. — Хотела выбрать себе имя Тигрица, но оно было занято. Собственное имя мне не нравится, а становиться какой-нибудь Взрыкивающей Тигрицей тоже не хотелось, — в уголках губ едва заметно прячется улыбка, делая и без того красивую девушку слегка загадочной и ещё более привлекательной.

Пожалуй, прежде чем продолжить, немного отвлекусь, чтоб дать более точное представление о красотках пытавшихся нас с парнями грохнуть. Раньше это было как-то не актуально, а сейчас вроде всё изменилось. Остальных девушек звали вполне прозаично. Ну почти. Хотя судите сами. Напарницу Тигры, которую я связал первой, звали Утренний Свет. Так что высокая, голубоглазая, блондинка, была тут же названа Светкой.

Кстати, девчонки были практически все одного роста, с разницей в пяток сантиметров, самая высокая Света, доставала макушкой мне до подбородка, потом шла Тигра и две сестрёнки близняшки Фася и Тася, как я понял это их настоящие имена.

У Утёса, как будто, бзик был. Близняшки жгучие брюнетки, с зелёными глазами и впечатляющей грудью, размера эдак пятого и им в противоположность похожие друг на друга почти как сёстры Светка и Тигра. Хотя у последних размер прелестей был слегка уменьшен, но только слегка. В общем две брюнетки и две блондинки с выдающимися достоинствами. В общем, вернёмся к имени, а то о женских прелестях можно говорить долго.

Как выяснилось, имя Тигра это перековерканная Тигрица. Что-то вроде Ягуара или Медведа. Ну а что? Пантера вон тоже не пантерица называется же. Спросите в чём смысл моих аналогий, когда мы на другой планете, неизвестно в каком конце Галактики? Сейчас узнаете.

— Слушай, а как выглядит тигр?

— То есть, — девушка оторвалась от созерцания, заживающей ладони на которую я плеснул водички. — Обычно выглядит, большая такая кошка, полосатая. Только прошу, не спрашивай, как выглядит кошка, — ехидно сверкает глазами.

— Бр-р-р… — мотаю головой. — Парни, вы хоть что-нибудь понимаете?

Витька-Тихоня отрицательно крутит башкой, а Балагур вздохнув поясняет:

— Здесь есть тигры, Олежа, а так же кабаны, кролики и лисы, — и, подняв палец вверх, добавляет: — Учти, я сам в шоке. Тут вообще почти всё как дома, за исключением маленьких отличий.

— Но это невозможно! — Тихоня обводит взглядом пещеру исполняющую роль кухни. — Получается, это всё не реально. Не может здесь быть животный мир настолько похожий на наш.

— Это ваш мир похож на этот, а не наоборот, — подаёт голос одна из близняшек, кажется Тася. Пока плохо их различаю. Сколько мы там знакомы? Но дайте немного времени: отсортировать мимику, движения, привычки. Да и лица у них идентичные только на первый, не искушённый взгляд.

— То есть? — Витёк излучает живейший интерес и не только он, мне тоже интересно. А вот Балагур, похоже, пытается в этот момент решить для себя какую-то глобальную задачу вселенского масштаба. Например, у кого из четвёрки девушек титьки лучше? Тем более, что костюмчики на них всё те же полупрозрачные. Кхм… Отвлекает, врать не буду. Но и потребовать переодеться язык не поворачивается. Тем более, что они как раз перебивая и дополняя друг друга, рассказывали весьма занимательную историю.

И если отринуть в сторону кучу всякой религиозной шелухи и пространных рассуждений, то в сухом остатке мы получим следующее.

Эдем это планета полигон таинственной расы Создателей. И вот они-то тут и порезвились, испытывая различные виды растений и животных, которыми, потом и заселяли большую часть миров, которые посещали и подгоняли под себя. Так что в большинстве своём обитаемые миры Вселенной заселены очень похожими существами. Например, тигры на Эдеме похожи на наших, только древних, которые пещерные, саблезубые. А вот те, что были родом с родной планеты Тигры, отличались от привычных нам лишь цветом. У нас они рыже-белые, а у них чёрно-белые, как зебры. Об остальном судить не могу, не видел, но смысл понятен. Единый предок, но местные условия жизни всё-таки не идентичны в разных мирах. Поэтому есть отличия, в основном не слишком большие. И тому есть причина.

Миры к которым приложили руки Создатели, во многом похожи. Например, сила тяжести на них практически идентичны. Разница едва ли в 0,1 G. Год тоже длится триста шестьдесят пять дней. С той лишь разницей, что у одних високосный год наступает раз в четыре года, а у других раз в десять лет. На Эдеме же такого вообще нет. Идеальные триста шестьдесят пять. Подозреваю, что дело в том, что полигон-то всё ещё функционирует. В том, что Эдем живой сомневаться не приходится.

Однако вернёмся к цифрам. Недели состоят из семи дней, в сутках двадцать четыре часа, в часу шестьдесят минут и так далее. Это было очень странно. Но девчонки, только отмахнулись, заявив, что так везде. Основная система счёта десятичная, но вот всё что касается времени… Является наследством от Создателей. И изменить это не получится, как не пытайся. Вроде как кто-то пытался сделать десять месяцев, неделю на десяток дней и час на сто минут. Но всё это легенды. Про катастрофы.

Вот как-то так. Но давайте всё-таки разберёмся с Тигрой и её титьками… Бр-р-р… Именем! Да-да! Олежа, не отвлекайся. Думай о прекрасном… О титьках? Тьфу на тебя… Вот странный тип. Когда девки эти, при нашем появление сами на нас лезли, было не надо, а тут раздухарился. Остынь.

В общем, дело было так. Оказывается, мы с девочками разговариваем на разных языках. Когда осознал это, то сразу заметил, что движение губ не совпадает с тем, что слышится. Но и переводом происходящее назвать нельзя и Тигра тому пример. Она исковеркала женское наименование хищника и я услышал альтернативу в русском языке. То же самое со Светкой, точнее с Утренним Светом или Утёсом. А вот Умара, Фася и Тася это уже имена. Да моё имя — Олег, тоже имеет своё значение, так же как Виктор или Владимир. Но имена есть имена, никто не задумывается о том, что они значат. В отличии от того же Молот, Тихоня и Балагур.

В результате, на Эдеме сложилась интересная ситуация. Мы получаем не просто перевод, а полное соответствие. Вот предположим, что я назову кого-то козлом, желая оскорбить его, но человек не знает, что это за животное. В этом случае он услышит аналог-оскорбление связанное с животным, которым пользуются в его мире. А если для него такое сравнение, будет считаться похвалой… Ну мало ли, вон в Индии коровы священные животные, а у нас их едят. В этом случае он всё равно услышит оскорбление, но при этом будет упомянута другая животинка. В общем, захочешь послать кого, можешь быть спокоен тебя поймут.

Тут даже расстояния переводятся в привычные нам. Проверили это легко. Попросил Тигру указать диаметр пещеры, она на мгновение задумалась и выдала:

— Метров двенадцать.

Метров! Ну не рассказывайте мне сказки. На родной земле, куча всяких мер длинны, а тут на Эдеме метры. Поэтому попросил показать на пальцах. Внимание вопрос, сколько пальцев показала белобрысая красотка? Семь. Она показала семь пальцев. И ещё половинку добавила. Так что нормальная тут система перевода. Оппонент тебе в своей мере длины говорит, а ты в своей слышишь. Тут главное не забыть об этом, а то вот так покажут на пальцах одно, а поймёшь другое.

Вот в таком интересном мире мы теперь живём.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Балагур предложил лечь поспать, так как на дворе была ночь. А то когда все проснутся и начнут задавать вопросы, мы будем как варёные курицы — такие же подвижные и весёлые. Принципиальных возражений не было, тем более что информацию можно получить и утром. А учитывая, что такого понятия как бессонница, на Эдеме не существует, то и проблем с тем, что спать не хочется быть не должно. Как говорится:

Желаете уснуть?

Да \ Нет?

Желаете поставить будильник?

И всего-то требуется выпроводить полуодетых красоток и «заминировать» двери. В качестве мины же предполагалось использовать несколько котелков, кастрюль и прочих вёдер. Ага вёдра здесь нифига не деревянные, а очень даже медные и бронзовые. Так что брякать будут.

Но мелкий пушной писец, подкрался оттуда, откуда ждали подвоха, но не такого. Девахи на нас обиделись. Спросите, как догадался? Ну а как ещё понять хмурые взгляды и молнии бьющие прямо из глаз. Дайте мне диэлектрический коврик, перчатки и приставную лестницу. Очень хочется залезть куда-нибудь повыше. Уж больно грозно смотрятся эти насупленные мордашки.

Вот не понимаю женщин, серьёзно. Ещё пару часов назад, они собирались прирезать нас, а сейчас изволят гневаться из-за того, что мы их попросили уйти, а сами решили остаться с трупами. Так сказать выказали недоверие. Ну, а что? Спать вполглаза? Ну не уверен я пока ещё в том, что они нас не прирежут. Так что да. Несмотря на то, что этого никто не озвучивал, запирались в первую очередь от них. Но всё-таки попытался разрядить обстановку:

— Девчонки, давайте начистоту. Вы нас недавно чуть не зарезали, так что доверие ещё надо заслужить.

— Мы можем быть очень полезными, — сбивчиво затараторила Тигра. — Мы знаем жителей города. Знаем, кто и чем живёт…

— Мы всё расскажем, — добавляет одна из близняшек.

— И покажем несколько тайников Утёса, — вторит её сестра.

— У Умары с подругами тоже были тайники, — подключается Света.

— Вы всё равно никого красивее нас не найдёте, — как-то даже истерично выкрикивает Тигра.

Что? Мы с парнями переглядываемся и через пару мгновений прилетает сообщение от Балагура:

«Парни, да они боятся. Привыкли, что их пользуют, а стоит впасть в немилость, наказывают».

И тут до меня дошло. Девчонки-то по сути рабыни с промытыми мозгами. А ведь они и есть девчонки. Маленький нюанс перерождений на Эдеме. Когда человек умирает, то помнит только прошлую жизнь, ту, что была до попадания на Эдем. Исключением служит, только, если между смертями прошло менее недели. Этакая помощь неудачнику. Поднакопить чуть знаний и прожить подольше. Именно поэтому наш пострел Вовка-Балагур помнит, что с ним происходило. Ибо у него новое хобби — клеить ласты без бассейна.

Но у меня в тот момент были сомнения. Ибо полученная информация шла в разрез с тем, что я слышал ранее. Например, о выкупе кланами своих бойцов из песочницы или когда друзья подсуетятся. Но… Переубедили меня быстро:

— Олежа, а если бы меня грохнули в большом мире и я улетел в песочницу, где процветает рабский труд, ты бы стал меня искать? — ухмыльнулся Вовка.

— Дай подумать, — чешу затылок, — на одной чаше весов: пару лет спокойной жизни, пока тебя нет, на другой возможность загнуться от скуки… Даже не знаю что выбрать…

В общем, ситуация понятна, погибший улетает в ближайшую песочницу. Новый ник, который возьмёт погибший, тоже известен, а дальше дело техники. Так что мальчики и девочки, надо отучать Вована от дурной привычку гробить себя. Мозги не казённые. Он и так отморозок, каких поискать, а если ещё и сотрут что-нибудь не то?

В общем, отвлёкся что-то. Вернёмся к испуганным девушкам, которые, оказывается, не гневно мечут молнии, а от страха боятся ляпнуть лишнего. И что делать? Вот честно, когда только увидел этих красоток и Балагур поведал о том, какие же это меркантильные и прожжённые подстилки — стало противно. Я бы даже сказал мерзко стало, как будто в жидкое дерьмо руками вляпался.

Но позже… Когда стало известно, как они докатились до жизни такой… Появилась жалость. Ну сколько им на самом деле лет? Не прожитых, а тех, что они помнят? Это же вам не с корабля на бал. А с бала в бордель, где зовут тебя никак, а место твоё на спине с разведёнными в сторону ногами. Только не думайте, что я их резко зауважал. Нет, конечно. Они выбрали самый простой путь. Но ведь убивать нас они пошли, так как их убедили в том, что мы хотим предать город и всех его жителей. Умара знала на что давить. Знала, чем их пронять.

Так что есть в них что-то такое. Стремление позаботиться о других. Да они сломались, но сохранили человечность. Стоит ли их за это уважать? Моё мнение нет. Ибо как рассказал тот же Вовка, были в городе и кроме них красивые женщины. От которых просто отстали. Да им пришлось хлебнуть лиха. Но «пыточный парашют» работает. При чём с каждым разом всё быстрее, вплоть до того, что через какое-то время выкинет в другую песочницу. Так что нет, уважать я их не буду. Не за что пока. Но и списывать со счетов, как отработанный материал не стоит. Глядишь, если дать шанс ощутить себя личностью, то они зубами вгрызутся в возможность, лишь бы ими больше не помыкали.

Но вот как это всё объяснить им? Так чтоб они поняли и не считали нас врагами? Как? Пока я душевно метался, Балагур принялся разруливать ситуацию:

— Ой, девчата, — сев за стол, подпёр голову руками, и наивно хлопая глазами, принялся за любимое дело, продувать женские ушки: — Вы бы не серчали на солдафонов. Нам что? Выпустил кишки противнику и в кабак по бабам. Объясните уж нам: по простецки, по свойски, так сказать, вот как сейчас до этого всего разговаривали. Как нормальные люди? Чего надулись-то? Что за бред несёте? — а потом, взмахнув руками, вскочил, улыбаясь во все зубы: — Или вы разобиделись, что так и не смогли меня красивого, в койку затащить и поиметь? — картинно прикрыл глаза, левую руку на лоб, а правая прижата к сердцу.

Не помню уже, говорил ли что Балагур клоун по жизни. Вот у него всё через: ха-ха. Видишь ли, все тела его комиссарского захотели. Вот сейчас ещё больше разобидятся.

— То есть, вы нас не прогоняете? — осторожно интересуется Тигра.

Её товарки затаив дыхание смотрят почему-то на меня. Вот и что сказать то? И кто их поймёт, как они воспримут мои слова? Я и на Земле-то, женщин не мог нормально понять, а тут инопланетянки. Нет не девственник я, какой-нибудь… Но посудите сами. В армию пошёл из-за бабы, которую, не смог поделить с другом. Причём пошёл вместе с этим самым другом. Нам позарез требовалось, получить пару медалек, чтоб доказать красотке, кто из нас самый-самый. Да уж. Награды я заслужил, последнюю возможно посмертно…

Так что в отношении баб я специалист высшей категории. Пентюх называется. Хотя, конечно, не такой как до армии. Знакомство с женщиной снайпером, которая ради развлечения могла отстрелить мужчине самое ценное, меняет взгляд на женский пол. Её, кстати, Балагур зарезал, если кому интересно. И это далеко не единственный пример. Так что многое поменялось в отношении женщин, но понимать то лучше их не стал. Но отвечать то, что-то надо? А гори оно всё синим пламенем:

— Значит так, — кашлянув, выдал как на духу, — продавать вас никто не собирается. То, что вы можете быть полезными, мы уже поняли. Хотите обижайтесь, хотите нет. Но доверять вам мы пока не можем, однако, заслужить доверие у вас шанс будет. И ещё, что бы вы знали. Нам секс-рабыни не нужны.

Переглядываются и, сбившись в кружок, начинают шушукаться, потом всё та же Тигра спросила:

— То есть вам противно спать с нами? — и бросила взгляд на Балагура.

Кажется, они подслушивали, когда Вовка распинался по их поводу. Хм… неудобно получилось. И ведь не правы они. Тогда в самом начале было противно, так как мы думали, что они меркантильные твари. А теперь мне их жалко и если честно я бы эту Тигрицу… Разок другой пожалел… Да и Светка хороша, чего уж скрывать-то…

— Ой, да что вы такое говорите, — прижав руки к лицу, Балагур закатил глаза и пафосно выдал: — Когда же это было? Мы же вас совсем не знали, думали плохо про вас. Но теперь то мы знаем правду, о том, что вам пришлось пережить. Через какие страдания пройти. Какие ужасы испытать на себе. Разве же может настоящий мужчина воспользоваться бесправным положение женщины. Нет, конечно! Мы не такие как Утёс и его прихлебатели. Насилие недопустимо! Ведь у вас не было выбора, а теперь он есть! — и, поубавив пафос из голоса, добавил: — Так что если вдруг кто-то захочет такого красивого меня, добро пожаловать. Но не раньше чем через… — и уставился на меня.

— Чего? — развожу руками.

— Не сегодня, в общем, — вздыхает Вовка, а сам пожирает глазами прелести близняшек.

— То есть мы можем выбирать, с кем спать? — осторожно так интересуется Тигра.

— Да, — киваю.

— Отлично, — улыбается, — я выбираю его, — и показывает пальцем на… Тихоню.

— Чего? — взвился из-за стола о чём то задумавшийся Витёк.

— А почему это ты выбираешь его? — тут же возмутилась Светка.

— Потому что я первая выбрала! — Тигра развернувшись упёрла руки в бока и, выпятив грудь, гневно уставилась на подругу.

Нет что за беспредел? С каких это пор Витёк стал женским идолом? А? А как же я? Потому, что тут понятно, что мне вообще ничего не светит. Близняшки спорить не стали, а просто проскользнув мимо спорщиц, приникли своими огромными буферами к Балагуру. Который, тут же сгрёб их лапками загребущими. Да ладно, с ним всё понятно, ну любят бабы его. За что не понятно, но так было всегда. Но сразу две красотки запали на Тихоню! Куда катится мир?

А спор всё набирал обороты и Тигра со Светкой уже практически вцепились в друг другу в волосы. Вот ведь бабы. Только что боялись, что их продадут на рудники и уже грызутся из-за мужика, который, кстати, спрятался за моей спиной. Хотел было уже вмещаться, чтоб угомонить буйных дам, но они неожиданно договорились. Оказывается Витя парень крепкий, его и на двоих хватит…

— Олежа, брат, — раздалось из-за спины. — Спасай.

— Чего это? — горестно вздыхаю. — Смотри, какие красавицы, на тебя запали, гордись.

— Да, — тут же поддакнула Светка, — мы хорошие. Больше ругаться не будем.

— Это мы от неожиданной свободы с ума сошли, — соглашается Тигра.

— Да не могу я, — стонет Тихоня, — там Ритка на руднике.

— Ага, — Балагур тут же перестал наглаживать крутые бедра близняшек, — я так и знал, что он на Пуму запал. Всё шабаш, девахи. Этот потерян для большого секса.

Тигра со Светкой переглянулись и горестно вздохнув, шагнули ко мне. Но не тут-то было, десантник звучит гордо.

— А ну стоять! — выставляю перед собой руку. — Это вам не там. Будете знать, зачем, куда и почём. А то взяли моду, это им не то!

Девахи остановились и зависли, пытаясь понять, что я сказал. Мне кажется или переводчик не такой уж и идеальный?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Утро началось, как и принято в нормальном колхозе — с митинга. Да я в курсе, что у нас тут скорее не колхоз, а посёлок рудокопов. А председатель вообще самовыдвиженец, который, предыдущего главу подсобного хозяйства зарезал. Однако речугу толкать пришлось. Хотя толкать, это сильно сказано, да и с речугой не срослось. Ибо краткость сестра таланта, а подзатыльник двигатель процесса.

В общем, подошли как три мушкетёра к столовой (и пофиг, что за нами хвостом четыре красотки увязались), которая, как вы помните находится на площади, и заявили народу, что всё по старому — пожрали и валите работать. Ну, а как иначе? У нас тут не предвыборная гонка, чтоб сыпать обещаниями сладкой жизни. Кайло в зубы и айда долбить камень. Ибо как гласит армейская мудрость, чем бы солдат не занимался, лишь бы… устал в общем. Потому что, как только у людей появляется излишек свободного времени, в голове появляются мысли. От которых один шаг до вопросов. А ответов у меня пока нет.

Прежде чем дать ответ кому-то, надо дать его себе. Вот к примеру. Главный вопрос сегодняшнего дня. Нахрена? И это очень глобальная проблема. Зачем я вообще во всё это лезу? Ведь делов-то, выйти в поле и быстренько прокачаться до одиннадцатого уровня. И не надо меня пугать всякими там «Посредниками» видели мы их. Всяко не смогли бы помещать нам. Уж по крайней мере, никто не будет ради нас высылать пару десятков бойцов. Кто тогда рудники охранять будет? Хотя пару десятков это я хватил. Нас же ещё и найти надо, да ещё и среагировать. Так что для гарантии полсотни на полноценную облаву. Угу. Не смешите мои погоны.

Так зачем? Зачем я во всё это лезу? Ладно Балагур, с ним всё понятно. Он по жизни такой, влезет во что-нибудь, а потом искренне не может понять, за что ему коллективно по печени настучали. Вот что он поведал вчера, пока мы изображали пьянку.

Наш юный и непоседливый друг умудрился в самый первый раз своего явления миру, загреметь в плен. Объяснил он это просто. Эйфория. Вообще-то я его понимаю. Это нас с Витькой убили и всё, а Вовку жестоко искалечило. Ампутированная нога, частично вырезанные внутренности. Жить, конечно, можно, тем более имея такого небедного друга, как наш старшина Мажор. Факт бы не оставил в беде, не тот это человек, помог бы устроиться.

Но какая это была бы жизнь для такого человека как Балагур? А тут снова здоров и главное, все части тела на месте. Вот и не углядел дубину летящую в лоб. Потеря ориентации и верёвка скрутившая конечности — сильно не побрыкаешься. Попытаться можно, но как результат, бить тебя будут уставшего, вот и всё.

В общем, припух Вовка и решил посмотреть, куда это его тащат и что там могут вкусного дать. Из вкусного были только зуботычины, но Балагур не унывал, надеясь, что после этого молочка нальют. Но вместо этого после нескольких часов валяния в тенёчке под деревом, повезли его, на скрипучей телеге, как позднее выяснилось, на рудник.

По пути услышал наш герой всхлипывания. Судя по голосу, рядом тихонько плакала молодая девушка.

— Эй, чего ревёшь? — едва слышно прошептал Вовка. Повышать голос не следовало, потому что могло тут же прилететь от охранников.

— Так ведь на рудник везут, — раздалось сквозь слёзы.

— Ты это брось, — попытался успокоить коллегу по плену, — ты только посмотри, какие нам шикарные мешки на голову одели. Где бы ты ещё такую обновку нашла?

— Шутишь? — раздалось удивлённое от переставшей плакать девушки.

— А я что похож на шутника?

— Не знаю, я же тебя не вижу.

— Тоже верно. Кстати, меня Балагур зовут, — военная привычка называться позывным, а не именем, проявила себя даже при знакомстве с девушкой. Хотя о чём это он? Вот буквально недавно же, выбрал себе это имя для нового мира. Так что всё так и есть.

— А меня Рося, — представляется девушка.

— Рося?

— Да, — быстро-быстро начинает шептать. — Вообще-то правильно — Утренняя Роса. Но мама меня Росей зовёт, — в голосе проскользнули слёзы.

— Ну-ну, не плачь. А где твоя мама?

— В Свободном, это город такой. Там все свободные и никого не заставляют работать в шахте. Мы с мамой на кухне работали, я за травками в лес пошла…

— И что забористая трава? — попытался пошутить Балагур.

— Нет, это приправы, для супа, — не оценила попытку Рося.

— Понял, не дурак, был бы дурак переспросил бы, — вздохнул Вовка. — Так, значит, ты пошла в лес, а там тебе мешок на голову и в кусты?

— В какие кусты? — удивилась девушка.

— Да это я так, классиков вспомнил. Полагается так. Если мешок на голову девушке накинул, то обязательно сперва в терновый куст её надо бросить, к Братцу Кролику.

— Ты вообще нормальный? — каким-то странным голосом поинтересовалась Рося.

— Вроде да. Хотя, мой командир мог бы поспорить с этим утверждением. Уж больно любил впаять мне наряд вне очереди.

— Ты что военный? — неожиданно раздался мужской голос. Кажется, последнюю фразу, Балагур произнёс слишком громко.

— Есть немного, — попытался пожать плечами. Хотя в связанном состоянии это было не очень удобно.

— Корм, слышь, у нас вояка, — прокричал всё тот же голос.

— Ну-ка, сними с него мешок.

Кто-то рывком посадил Балагура и прислонил спиной к борту телеги, затем с головы сдёрнули мешок. Проморгавшись от яркого света, Вовка увидел перед собой заинтересованные рожи двух мужчин в кожаных доспехах. Один обернулся сидя на облучке телеги, а второй пялился на него перекинув ноги в телегу. Видимо развернулся, чтоб посадить пленника.

— В каких войсках служил? — поинтересовался тот, что сидел спиной, тот самый Корм.

— Десант.

— Ясно, — немного разочарованно протянул мужчина и отвернулся.

— Жаль что не абордажник, — зевнул тот, что сидел спиной вперёд. — Могли бы хорошую денежку срубить. Но ты не теряйся, вояки всегда в цене, кому-то же надо этот скот в руках держать, — и пнул, лежащую на дне телеги девушку, попав по икре одетой в штаны ноги. Та только пискнула.

Именно в этот момент Вовка понял, что ему не по пути с ними. Вот только сделать он ничего не мог, так как был скручен весьма качественно. Но видимо что-то такое проскочило в его взгляде, так что парень усмехнулся и погрозил ему пальцем.

— Ты учти, десантник, у тебя два пути: либо в пастухи, — и хлопнул себя по груди, — либо в стадо, — ещё один пинок по беззащитной девушке.

— Да хорош базарить с ним, Клёст, — отозвался Корм. — Одень мешок, приедем, пусть шеф с ним базарит.

Тот, кивнув, подался вперёд, чтоб выполнить распоряжение. Заодно с задумчивым видом похлопал Росю по попе:

— Эх хороша краля, себе возьму, за пару месяцев обломаю-ю-ю… — мечтательно закатил глаза и получил удар головой в нос. Но на этом беды данного органа не закончились, ибо вокруг хлещущего кровью шнобеля сомкнулись зубы, отделяя плоть от тела.

Били Балагура долго и умело. А чтоб процесс не пропал зря, с Роси сняли мешок, чтоб она могла всё хорошенько рассмотреть и оценить. По признанию Вовки имя Утренняя Роса ей очень подходило, настолько красивая она была. Хотя это дело такое… Восприятие сильно меняется, когда тебя забивают насмерть.

Вы умерли. Выберете себе новое имя.

И тут у ангелов случились неприятности. Ибо имя Балагур менять отказался. А тут ещё и насмерть забили. Так что настроение у него было приподнятое и жутко боевое…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Собственно, в этой девочке и была причина по которой Балагур раз за разом умирал, пытаясь выбить всю охрану на руднике. Получалось у него не очень чтоб круто, но и не так чтобы плохо. Ведь как ни крути, а тот, кто в первый раз выбрал путь мерзавца и второй раз его выберет. Но общий уровень охраны он уронил знатно. Хотя уровни, как оказалось, не так и важны. По крайней мере, не в нашем случае. Дело в полученных абилках. Их-то Вовка как раз и обнулял. Так что неприятностей прилично доставил «Посредникам».

И что интересно, Вовка наотрез отмёл любые подозрения в том, что он влюбился:

— Просто так не должно быть, братцы. Она же девочка совсем. А её на рудники, и всякие мерзавцы будут ломать ей психику, чтоб склонить к сексу. Так не должно быть, — и тряхнув головой, сокрушённо протянул: — Это не наш мир, мы в нём пришельцы. Но неужели, мы не раскатаем по камешку этот монастырь, где такой хреновый устав? А? Олежа? Витя? Братцы?

Внимание. Вам доступны для выбора уникальные квесты:

1: «Переворот». Стать настоящим лидером города Свободный и дать людям лучшую жизнь.

Условия выполнения: Жители города должны верить, что вы лучший лидер, чем предыдущий.

Надо же… верить… То есть быть таковым не обязательно. Интересно…

Ограничения: Вы не сможете получить одиннадцатый уровень, пока не выполните задание.

Награда: достижение «Харизматичный лидер» + 60 % привлекательности для женщин рождённых на Эдеме.

(Для особо тормознутых и не читающих гайды, это значит, что после пары комплиментов можно тащить в койку)

По крайней мере понятно, почему у Балагура глаза закатились — от счастья.

2: «Ломать не строить». Уничтожить оплот рабства.

Условия выполнения: Спасти с рудника «Посредников» всех пленников и переселить их в Свободный.

Ограничения: Вы не сможете получить одиннадцатый уровень, пока не выполните задание.

Награда: достижение «Настоящий герой» + 50 % привлекательности для женщин рождённых на Эдеме. Скидка 50 % на все услуги, во всех публичных домах, в том числе жильё, еда, вино, женщины.

Ага. Это будет потрудней. Но и награда повкусней. Что там дальше?

3: «Революция». Разрушить существующий строй и организовать новый, кардинально отличающийся от предыдущего.

Условия выполнения: Не допустить блокировки «Песочницы». Жители должны спокойно покидать её пределы, их не должны отправлять на перерождение, потому что кто-то решил, что знает, как жить правильно.

В «Песочнице» должны начать жить рождённые на Эдеме. (НПС или Неписи, как их называют в играх вашего мира).

Ограничения: Вы не сможете получить одиннадцатый уровень, пока не выполните задание.

Награда:

1: Ненависть всех, кого вы лишите огромных доходов.

2: Возможная признательность тех, кто в последствие придёт на перерождение в эту «Песочницу».

3: Достижение в зависимости от результата.

— Э-э-э!!! Что за беспредел? А где проценты? — неожиданно взвыл Балагур. — Так нечестно!

— То есть, ненависть кого-то весьма влиятельного, тебя не волнует? — усмехнулся Витёк.

— Да фигня, кто против нас, тот не жилец.

— Ну так давай выберем второй вариант, — продолжает давить Тихоня. — Сорок процентов привлекательности и пятьдесят скидок в бордели, это же круть.

— Стоп, — прерываю парней. — Почему сорок?

Оказалось, что в первом задании у них помочь мне стать правильным лидером, и награда на десять процентов меньше, то есть пятьдесят, а не шестьдесят процентов. Ну и во втором случае, скидку оставили, как и мне в полтинник, а вот харизму чуток подрезали. Дела-а-а…

— Так что выбираем братцы? — уточнил Тихоня.

— Ничего, — отмахиваюсь.

Хорошенько подумайте. Выбор предстоит сделать завтра в полдень.

— По сути самый идеальный вариант второй, — задумчиво, выплёскиваю очередную дозу вина в бак у углу. Пьём же.

— Самый идеальный первый, — хмыкает Тихоня. — Даже делать ничего не надо. Просто убедить местных, что Олежа самый лучший и у него самые широкие плечи. Раз плюнуть.

— Но он гнилой, — хмыкает Балагур.

— Не без этого, — соглашается Витёк. — Так что его мы даже не рассматриваем, я правильно думаю? Так что остаётся второй. Или? — нависает над столом.

— Давайте уже набухавшихся изображать, — отмахиваюсь. — Надоело. Завтра решим.

Ну, а потом мы воевали с девчонками, которые пытались нас убить. Заодно выяснили, что Витька у нас секс-символ, на которого западают блондинки, а Балагур вообще супер мачо, которого обожают брюнетки близняшки. Ну, а Олег-Молот… Так, Молоточек… Что-то второй вариант квеста кажется всё актуальней.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Ну что ж откинем проблему выбора, тем более, что делать его предстоит в полдень, а пока ещё только восемь утра. И народу, в общем-то, плевать на то, кто у руля, лишь бы жрать давали. Послушали, что им сказали, поели и кучно отправились работать, ну а мы с парнями и девчонками, сели за один из столов. Так как нам было интересно, чем же питается простой люд.

Разносолов, как на личной кухне Утёса здесь не было, но пища была вполне добротная и сытная, но это говорит только о том, что дураком бывший лидер не был. Хороший пастух всегда гоняет своё стадо туда, где трава позеленее. Недаром же местные уверены в том, что они свободные, кормят-то не в пример лучше, чем на рудниках. В городе достаточно тех, кто там побывал, и могут рассказать о порядках, царящих в тех местах.

Что будет если разрушить рудник «Посредников»? А я вам скажу, всё станет ещё хуже. Не будет чем пугать народ и держать его в страхе. И в результате, иллюзия свободы исчезнет. Вот интересно:

— Тигра, а есть ли у рабочих в шахте норма выработки? — обращаюсь к севшей справа от меня девушке. Слева устроился Тихоня ещё дальше Света. А напротив Балагур со своими близняшками.

— Да, — кивает Тигра, — у всех есть свои обязанности.

— Я о другом, — прерываю её. — Что будет, если человек не выполнит норму?

— Так все выполняют, — пожимает плечами, — и даже перевыполняют. На излишки можно что-то купить, из того, что меняют нам «Посредники».

Ага… Ну что же, люди меня не разочаровали. Есть норма, её отдай. А если хочешь кусочек повкусней или шмотку потеплей, то будь любезен напрягись и переплати раз в десять-двадцать за товар. Иначе откуда бы была такая разница в питании и внешнем виде между Утёсом, его приближёнными и прочим людом. Откуда средства на красивые шмотки для гарема или на вино? Сами-то они в шахты не спускаются.

К слову отмечу, что сегодня девушки не в полупрозрачных нарядах, как вчера. Видимо, то было вечерним туалетом… Балагур пояснил, что в песочнице все женщины одеваются максимально неброско. Чтоб не привлекать лишний раз внимания. Так как в шахте в юбке не слишком удобно, то в ходу свободные штаны и такие же балахонистые куртки. И так одеваются все, кроме девочек из гарема, они то, как раз в приталенных курточках и обтягивающих попки штанах. Так как им-то прятаться от жадного взгляда не надо.

Кто-то может сказать, что это вполне естественно, мол, мир так устроен. Есть власть и те, кто пашет чтоб эту власть обеспечить. При любом строе. Есть те, кто рулит, и те, кто толкает. Не буду спорить. Да и по факту, не попытались бы нас убить по приходу, может и осталось бы всё как есть. Хотя, «Посредники» мне не нравятся. А уж если Вовка-Балагур решил вытащить из каменоломен девочку Росю, то вытащили бы обязательно. Но что потом? Выполнять квесты? А что в них хорошего?

Первый чистый обман, второй приведёт к тому, что даже мнимой свободы не останется, ибо некуда будет скидывать недовольных и гайки крутить придётся в городе. Мы же не будем здесь постоянно жить, в результате все вернется на круги своя. Люди так устроены.

Ну, а третий. Вообще ерунда какая-то. Ну что хорошего может быть в революции? Уничтожить прежний строй и построить новый? Серьёзно? С кем? Это только в сказке можно выйти и толкнуть речугу, про светлое будущее и все такие прониклись и айда бить буржуев… Нет так не бывает.

— Говорят, что есть песочница, где всё по другому, — внезапно подала голос женщина, стоявшая до этого у плиты: довольно миловидная, не высокая, на вид лет тридцать, чёрные волосы, голубые глаза.

На Эдеме сложно определиться с возрастом. Вообще, все кто попадает сюда, переступив порог в двадцать пять лет, получаю тела на этот самый возраст. Но при этом зачастую ещё и молодеют, если чувствуют в себе эту потребность, в основном женщины. Но есть и обратный процесс. Когда человек внешне становится старше. Тот же Утёс будучи лидером подспудно хотел выглядеть старше. Чтоб казаться более солидным. Но и тут есть потолок. Тридцатник. Вопрос, почему же эта женщина выглядит так старо, для Эдема? Ответ на этот вопрос прозвучал из уст Вовки-Балагура.

— Братва, познакомьтесь, это Роза, мама Роси, — замечаю над головой женщины ник. Как интересно, вчера не обратил внимания на этот момент, не до того было.

Ну вот теперь всё понятно, у неё дочь в каменоломнях. Куда тут моложе становиться… Тем временем, женщина кивнув на наше приветствие, продолжила свою речь, после того, как я спросил, что она имела ввиду:

— Там нет рабов и никто не обязан трудиться в шахтах, там люди это делают добровольно.

— Добровольно? — хмыкаю. — А зачем?

— Потому что чёрные бриллианты, могут добывать только высокоуровневые шахтеры, — раздался мужской голос.

К нам приближался высокий мужчина шестого уровня, с копьём на плече. Колоритный персонаж, загорел чуть не до черноты и при этом обладатель белой шевелюры и такой же бороды. Подойдя к столу, представился:

— Седой Волк, — как будто мы не видим ника над его головой. — Можно просто Волк или Седой.

Мы тоже представились, надо быть вежливыми, и решили уточнить, где же это у них тут высокоуровневые шахтёры?

— Это песочница и здесь другие законы. Например, упав со скалы можно сломать ногу, но при этом не потеряешь ни процента жизни. Эдем заботится о новичках. Соответственно и к шахтёрам здесь свои требования. Но и здесь требуется подкачать навык, иначе ничего не выйдет. Но ведь есть разница, между сотым уровнем профессии и десятым. Но всё равно это не важно, ибо это просто легенда. Нет нигде такого места, где человека бы не держали за существо третьего сорта.

— Почему вы так решили? — Тихоня недоверчиво смотрит на пришельца.

— Да просто потому, что откуда об этом может быть известно здесь? — обводит руками вокруг. — Если мы всё помним только прошлую жизнь, вне Эдема.

— Я слышала об этом до того как попасть сюда? — тут же запальчиво вскинулась Роза. — Об этом все знают.

— Это всего лишь сказка, чтоб у таких как вы, была надежда, — усмехается Седой. — Я вот, например, никогда не слышал об этом вне пределов Эдема, во Внешнем мире.

— Ну это не факт, — подаёт голос одна из близняшек, — кто знает сколько перерождений ты уже здесь? Потому и не слышал.

— Мы с сестрой тоже слышали легенду о Джинне Справедливом! Жаль, что попали в эту клоаку, — добавляет вторая.

— Ты говори да не заговаривайся… кха-кха… — кажется, он уже собирался сказать что-то обидное, но вовремя заметил, как напрягся Балагур и, кашлянув, сдержался. — Что тебя не устраивает? Катаешься, как сыр в масле, не вкалываешь в шахте. Вся твоя работа дырку подставлять, — и резко отодвинувшись, выкрикнул глядя на Балагура: — А ты не сверкай глазами, если они к тебе в койку залезли, вовсе не значит, что имеют права называть мой дом клоакой.

Отойдя ещё на пару шагов, выставил перед собой руку и зло прошипел:

— Пришли, убили Утёса и довольны. А кто теперь будет договариваться с «Посредниками»? Хотите, чтоб мы тут с голоду передохли? Думаете, что знаете, как жить правильно? Думаете в Большом мире лучше? А там, те же самые эльфы, что и во Внешнем мире. Они так же презирают всех людей, считая их пригодными только служить им. Там, те же самые гномы со своими банками, загоняющие тебя в долги. Здесь я свободен от них.

— За то не свободен от «Посредников», — процедил Балагур.

— Да, — кивает Седой, — но они такие же люди и с ними можно вести дела.

— Какие же, если не секрет, — усмехаюсь.

— Ну, например, все кто пришёл в песочницу до восьми утра и после шести вечера достаются нам и уходят в Свободный. Откуда здесь столько людей-то? А ведь это всё Утёс договорился.

— А недовольных, вы сами отправляете к «Посредникам» ведь так? — прищурился Вовка. — А время от времени к вам бегут с рудников, чтоб рассказать о ужасах, которые там творятся. Чтоб народ усердней трудился. Ведь так?

— А если и так, — ощерился Седой Волк, сверкая глазами. — Думаешь, стали бы нас терпеть, если бы это не было выгодно? Да просто заперли бы здесь и всё. Даже рисковать никто бы не стал. И долго мы бы тут протянули, питаясь крысами? И ходя в одежде из них же? Думаешь, не пробовали? Приятного мало. Выбора-то нет. Либо договариваться и жить здесь, либо качаться и валить в Большой мир. Вот только я туда не хочу. Лишь здесь в человеческой песочнице, среди людей, мы по-настоящему свободны. А теперь, когда Утёса не стало, все договоры пойдут насмарку и придётся снова договариваться с «Посредниками».

— Не будем мы сними договаривать, — зло бросил Балагур. — Твари они.

— А ты лучше? — вдруг абсолютно спокойно спросил Седой. — Вот чем ты лучше? Ты вчера пришёл, оскорбил всех жителей города, а когда тебе указали на дверь, убил Утёса.

— Вообще-то Утёса убил я, — решаю уточнить.

— Верно, — усмехнулся Седой. — Убил ты, но что это меняет. Ты и твои друзья поступили так же, как поступают «Посредники». Приходят и берут то, что им по нраву. А? Разве не так? — и ехидно ткнул пальцем в девчонок из гарема.

Да уж логика у него непробиваемая. Нет, я готов поспорить, вот только, что толку-то? Всё что скажешь, будет как об гуся горох, нет тут надо по-другому:

— Сядь, — слегка хлопнув по столу, указываю напротив себя. Балагур с близняшкам двигаются, освобождая место. — Ты не хочешь в Большой мир? Тебе нравится здесь, среди людей? Так давай подумаем, как сделать это место лучше. Может, нам просто не нужны «Посредники»? У меня тут квест висит, на то чтоб переселить всех в Свободный. Или тебе обязательно требуется, чтоб были «Посредники» со своими рабами?

— Квест? — мужчина сглотнул.

Ага. Кажется, есть контакт. Ведь если есть квест, значит, его можно выполнить. И раз Эдем его выдал нам, то всё можно изменить. Этот мужик практически местный. Он не видит своей жизни за пределами, песочницы. И сделать её лучше в его интересах. Ну не совсем же он гнилой, иначе ушёл бы жить к «Посредникам». А он обитает здесь. При этом одет, не лучше прочих, значит, не паразитирует на других. Просто фанатик своей веры в то, что только здесь он свободен.

Садится на лавку напротив меня и требовательно спрашивает:

— Что за квест?

— Я уже сказал, освободить всех рабов и переселить в Свободный. Ты понимаешь? Не будет рабов, не будет «Посредников» и городу будут доставаться не объедки. Можно будет торговать напрямую.

— И как вы себе это представляете? — обводит присутствующих взглядом.

— Серьёзно? — усмехаюсь. — Думаешь, я могу предложить тебе план, не зная местных раскладов? Я умею воевать. Ты знаешь, что здесь и как… Вместе мы сможем выполнить квест. Ну? Что думаешь?

Какое-то время стоит тишина, прерываемая лишь позвякиванием бронзовой поварёшки в большом котле, в котором Роза вновь что-то готовила. Вдруг Седой встал и, сделав несколько шагов в ней, требовательно протянул руку:

— Роза, будь любезна, подай мою заначку.

Та, вздрогнув, нервно убрала со лба выбившийся локон:

— Заначку? — ошарашено переспросила.

— Да-да, заначку, — кивает Волк, — Роза неси, не от кого прятать уже.

Та кивает и убежав в небольшой сарайчик, стоящий в паре шагов от плиты, принесла глиняную бутылку. Взяв её, Седой прихватил четыре кружки и поставил их на стол. Потряс бутылку, там что-то отчётливо плескалось:

— Вот одна из маленьких радостей торговли. Гномья водка. До чего же противный народец, но никто, так как они не умеет её готовить, — разлив по кружкам, всё без остатка, на взгляд едва ли грамм по пятьдесят получилось, пододвинул мне с парнями, одну оставив себе. — У меня на родине говорят, такие вопросы на сухую не решают. Ну, за удачные переговоры, — протянул нам тару, чтоб чокнуться. Стукнулись кружками и Седой, тряхнув головой, вылил в себя всё до капли. Судорожно вздохнув, стукнул кулаком себя по груди. — Хороша.

Переглядываемся с парнями, Балагур пожимает плечами и вливает водку в себя, за ним Тихоня и я. В конце концов, не отравят же нас. Нет, одно если бы он эту бутылку из сумки достал, а так ведь у Розы лежала. Видно, что ценит этот напиток и по чуть-чуть принимает. Ну и, в конце концов, на Земле тоже не все вопросы можно на сухую решить.

Ну что я вам скажу? Спирт, как спитр. Правда, кажется, там ещё что-то для вкуса есть. Но при такой крепости, это не особо актуально. Пару секунд сижу оценивая ощущения от данного напитка. Ну точно спирт. Приходилось пивать такой, друган мой Петька-Пьеро будучи студентом медиком угощал таким. О, а вот и системное сообщение прилетело.

Что может быть лучше гномьей водки? Только отравленная гномья водка.

Ясность мысли увеличивается на 20 %

Паралич всех мышц, через двадцать секунд после принятия, сроком на двадцать секунд.

Напротив сидел улыбающийся парализованный Седой, а из ближайших сараев бежали вооружённые люди, те самые, что вчера трусливо побросали оружие. Вот только не факт, что успеют добежать. Тигра выхватив кинжал, воткнула мне его в глаз, рядом, судя по движению, Света атаковала Тихоню. Здоровье рухнуло, до половины. Крит будь он неладен.

— Простите, — раздался от плиты голос Розы. — Они обещали вернуть мне дочь.

Серая хмарь вокруг и мигающий таймер:

До возрождения шесть часов.

Эх, не успело «Перо ангела» откатиться…

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Хм… Интересно, а я тут один? Кажется, у Тихони «Перо ангела» не использованное. Надеюсь, Витька свалит по-тихому и засядет где-нибудь в засаде, чтоб помочь нам при перерождении. Чует моё сердце, будут нас там ждать тёплой компанией. Может даже вместе с «Посредниками».

А вот у Балагура, думаю, шанса свалить не было. Хм… Интересно, интересно…

— Балагур! Вован, ты тут? — ору во весь голос.

— Ту-у-ут, — раздаётся издалека.

О! Иду на голос. И где этот любитель выпить отравленной водочки? Которого, зарезали… Стоп. А ведь я не видел, чтоб близняшки атаковали Вовку. Может они не при делах? Хотело бы верить. Иначе я просто буду всех баб бояться. Ведь как они на него смотрели? Я же был уверен, что Фая и Тая втрескались в нашего ловеласа. Неужели, коварству женскому нет предела, и они вот так вот преданно смотрят тебе в рот, а потом втыкаю нож? Эх… Ну и что на Тигру со Светкой нашло? Неужели обиделись, на то, что сперва, Витька от них отказался, а потом я гордость свою начал показывать? Да кто их знает?

— Молот, хорош блудить, стой на месте! Я сам тебя найду, — уже ближе раздался голос Вовки. Но опять с другой стороны. Что ни так с этим туманом. Голос доносится всё время с разных сторон.

— Стою!

— Фух, — раздаётся из-за спины.

Вздрогнув, оборачиваюсь:

— Вова, ху есть происходить?

— Да у меня от этих переживаний, совсем из головы вылетело, что здесь можно усилием мысли переноситься, — потерев грудь, отвечает мой друг и извечный напарник по пикировкам из прошлой жизни.

Ну а что? Мы же с ним самыми здоровыми были в нашей группе. Что по росту, что по массе. Хотя я, конечно, покрупнее буду.

— Неужели, тебя тоже девчонки зарезали? — расстраиваюсь.

— Не-а, — качает головой, — эти сволочи с копьями добежали и буквально на последней секунде грохнули. Точнее даже, паралич прошёл, и в меня, тут же, пяток копий воткнулось.

— Что-то долго бежали? — чещу затылок.

— Они их тоже убили, — скрипнув зубами, сжимает пудовые кулаки Вовка.

— Кого? — не догоняю.

— Девчонок моих, — правый кулак с громким хлопком, врезается в ладонь левой.

— Твоих? — сжимаю плечо разошедшегося товарища.

— Да, — кивает и как-то потерянно смотрит на меня, — представляешь: завизжали, выхватили кинжалы и бросились на перехват. И ведь почти удалось дать мне время. Секунды не хватило, буквально. Выходит не врали, не пытались обмануть, а действительно влюбились? Ведь так не бывает, Олежа, — мотает головой. — Бабы они такие, в глаза про любовь, а чуть расслабился, хвост пистолетом и ноги вверх.

— С чего ты это взял? — усаживаюсь на пол и, скрестив ноги, смотрю снизу вверх. Вовка хмыкнув, усаживается напротив меня.

— А что хочешь поспорить? — наклоняет голову к плечу. — Ладно, промолчу про Нимфу, которая, бегом сбежала от меня, после того как мы победили Демонов Страха. Всё-таки там выбор не богатый был. Либо разбежаться, либо жениться… Но вспомни свою любовь. Только вы с Пьеро за порог, а её уже какой-то очкарик жарит. Или может напомнить всех тех замужних дамочек, которые обещали хранить верность и в горе, и в радости? Ты бы у Степаныча о них спросил, уверен он бы многое смог поведать, если бы захотел. Ну? Ты всё ещё будешь спорить со мной?

— Буду, — киваю, — вот тебе пример, жена Лаки, которая, ждала его два года из армии.

— Ну это не факт, — мотает головой.

Хряпсь. Голова Вовки мотнулась и от резкого удара лопнула губа.

— Охренел, — вскочивший на ноги Балагур, зло щерится на меня.

— Не зыркай, — сплёвываю. — Ты знаешь правила. Сказал гадость о жене Лаки, получил в морду. И раз его здесь нет, то бить тебя будем по очереди с Тихоней.

— Тьфу на вас, чтоб здоровенькие были, — трогает губу, которая прямо на глазах затягивается. — Мог просто сказать, чего бить-то?

— Тебе? — усмехаюсь. — Ты от Лаки почти год в рыло получал, пока дошло.

— Логично, — вновь садится на пол. — Ладно, за дело получил. Так что не трогаем святое. Будем считать, что исключение подтверждает правило. В остальном-то я прав.

— Нифига, — мотаю башкой, — вот тебе ещё пример. Маришка и Анютка, жёны Всеслава. Уж на что любительницы посверкать прелестями и покрасоваться перед мужиками, но ведь мужу не изменяют. Вон, он их аж на пятнадцать лет одних оставил. И ничего, — усмехаюсь.

— Да как ему изменять, он же бог? — от возмущения Вовка вскакивает и начинает бегать вокруг меня.

— Тем не менее, факт на лицо или будешь спорить?

— Делать мне нечего, я ещё жить хочу, — бухается напротив меня, — не честно играешь.

— Это не игра, братец. Вон сегодня две девочки кинулись против своих, чтоб защитить тебя!

— Но так не бывает, — уже не так уверено спорит Балагур.

— Бывает, не бывает, — раздаётся знакомый голос. — Кто их баб поймёт, — рядом с нами появляется старый знакомец — ангел-админ. Подойдя, слегка кивнул головой и поинтересовался: — Как думаете, на стульях будет удобней сидеть?

Синхронно киваем и тут же пересаживаемся в появившиеся из ниоткуда кресла. Причём у ангела появился именно стул с прорезью на спинке. Видимо для крыльев.

— Люди, демоны, ангелы, — грустно продолжает он, — эльфы или гномы, разницы нет. Везде мужчины не могут понять поступков противоположного пола.

— А что у ангелов есть женщины? — у Балагура аж глаза засветились.

— Во-о-от, — ангел подняв в небеса палец, потряс им. — Кто там ещё считает, что я слишком много бонусов выдал этим типам? Говорю же, надо ему дать «Перо ангела»! — на мгновение замолк, как бы прислушиваясь к ответу и произнёс: — А если в следующий раз они в бухгалтерию или столовую полезут?

— Что? Тут есть столовка? — Вовка мечтательно закатил глаза. — Так чего сидим тут, как дураки, на сухую? Айда в столовку. Чаю попьём! — и, ухватив пернатого за крыло куда-то поволок: — Симиниэль, дружище, пойдём на ваших ба… Э-э-э… на булочки пойдём, посмотрим. Поедим, то есть, булочек! Кстати, — резко останавливается, так что ангел врезается ему в спину. — А где твой начальник? У меня к нему ещё несколько вопросов имеется…

— Молот, — взвыл ангел.

— Чего тебе, Сёма, — пытаюсь не заржать от непосредственности своего друга.

Это же надо было сказать ему, что тут где-то есть столовка и там есть поварихи. При этом ещё и крылатые. Сами накосячили, сами пусть и успокаивают. Я между Балагуром и столовкой не встану. Скорее помогу булочки выносить. В животе согласно заурчало. Ангел сник. Но всё-таки попытался возмущаться:

— Я не Сёма, я Симиниэль.

— Ну как скажешь, — пожимаю плечами и демонстративно затыкаю уши.

— Сёма тоже хорошее имя, — понуро соглашается ангел.

Которого, Балагур уже развернул к себе и принялся задавать вопросы:

— Согласен, Сёма отличное имя. Только ты мне зубы не заговаривай, где твой начальник? Где столовка? — и, не мудрствуя, потянул за перо. Из глаз ангела хлынули слёзы.

— Балагур, прекрати, — хватаю Вовку за руку. — Он же не враг. Не надо. Подумаешь бабы с крыльями, подумаешь пирожки горяченькие, — в желудке снова заурчало. — Хотя жрать и правда охото. Слушайте, а что тут все без хавчика по шесть часов сидят? Ну вы звери!

Что-то мне уже не так и жалко этого админа, надо же, людей голодом морят. Ещё и Вовка пожаловался:

— Вот я и хочу с его начальником потолковать, прикинь, сидеть тут голодом по шесть часов. В прошлый раз поймал этого паразита, а меня как выкинет на перерождение. Так и не успел выяснить, почему не кормят?

— Так вы же единственные, кто бодрствует, все остальные, как бы спят всё это время, — возмущённо пискнул Симиниэль.

— Вот и кормили бы не спящих, — возмутился Вовка, — я, когда голодный, жутко нервный. Вот погодите, — злорадно скалится Балагур, — скоро Молот капитально проголодается, уж он вашу столовку и без подсказки найдёт.

— Кстати, Вован, бросай крылатого, уверен вон оттуда, — тычу пальцем направо, — свежим хлебушком несёт. Аж молочка захотелось.

— Вперёд, — Балагур отринув в сторону суетное, в виде обалдевшего ангелочка, рванул вместе со мной на запах вкусняшек.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Вот хотите верьте, хотите нет, но мужики у расы ангелов такие же как и у людей. Стоило Балагуру пристроиться возле прилавка раздачи и, поигрывая грудными мышцами (если кто забыл, мы тут с ним по пояс голые), начать вдувать в уши местных крылатых поварих всякие комплименты, как пустая до этого столовка начала моментально наполняться самыми разнообразными представителями пернатого племени. Разнообразными, это по виду, а вот пол у них был явно мужской.

Наверное, для начала надо сказать пару слов о данном месте. Хотя, что тут говорить? Вы бывали в общественных точках питания? Значит, хорошо себе представляете, что тут и как. Единственно с поправкой на крылья: вместо стульев табуретки, расстояние между столами раза в три больше чем где-нибудь на Земле.

Пункт раздачи ничем не отличался от земного, длинный прилавок с высокими полками, на которых была выставлена еда, единственно в конце отсутствовала кассирша, как класс. Как пояснил Сёма, кормили здесь бесплатно. Ну и кухня, которая, находилась прямо за стойкой раздачи, была огромных размеров, плясать можно. Оно и понятно, крылья не слишком-то способствуют тесноте. Смахнёшь супец на пол, обратно не соберёшь.

В общем, всё, как и на Земле, даже стенды на стенах имеются, почти как дома. Не поверите, у них реально на стене висит плакат: на котором, изображён грустный ангел, с сильно пощипанными окровавленными крыльями. А чуть сзади изображён здоровый, злобно ухмыляющийся тип, с пучком перьев в кулаке и с капающими с них кровью, в голубом берете и весьма похожий на Балагура. И гигантская надпись: «Ангел будь бдителен, гвардейцы снова в Эдеме».

Или как вам такое… Кровать, на ней спящий ангел, лицо умиротворённое, я бы даже сказал одухотворённое. И рядышком полуголый, бугрящийся мышцами амбал, в неизменном головном уборе и при этом держащий над головой огромную штангу, которая аж гнётся под весом блинов. Что неужели я реально выгляжу так глупо? Где этот художник, хочу сказать ему пару ласковых. А уж тому, кто эту дебильную надпись придумал, перья повыщипывать надо. Только представьте: «Ангел пока ты спишь, гвардейцы качаются». Чушь.

Так что они сами виноваты, что я от расстройства собрал все пирожки, что были, в огромный тазик, который Вовка выпросил у местных дам. Хм… Кстати, тазик он мне отдал, а сам с той стороны прилавка остался, продувать ушки местным красоткам. Вовке не требуется одобрение системы, у него от рождение высший скилл (навык): «Повелитель сердец, всех представительниц общепита». Давно установленный факт. Ах, сколько вкусняшек и двойных порций было съедено группой диверсантов «Коршуны». Ибо скилл у Вовки высший, как я уже сказал, так что кормили всех, а не только его.

Однако, о наболевшем… Где компот? А? А вот он… Следующий плакат был вообще из области… не знаю даже, как объяснить. Стоит ангел, с зажмуренными глазами, пальцами затыкает уши из которых течёт кровь, а рядом Тихоня что-то вещает. И надпись: «Ангел помни, у гвардейца даже язык оружие».

— Мне, кажется, нас здесь не любят, — усевшись за ближайший стол, бухнул, туда же тазик с пирожками, поставил рядом поднос с компотом и, выхватив, румяную, жаренную на масле вкусняшку, идеального размера, как раз на один раз, запихнул её в рот. И чуть не расплакался… Он был с печёнкой. Нет, не то чтоб я жутко любил именно такие пирожки, нет. За то их просто обожал наш командир, капитан Рогожин, он же Джинн. Человек, который, вывез с Земли Балагура, прорвался к Эдему и тем самым спас его. Уверен, что без него и нас бы здесь не было.

— Не конкретно вас, — Симиниэль жадно наблюдает, как я жую, — вообще вашего брата гвардейца. Вы же наши антиподы.

— Чего? — я аж поперхнулся капусткой из очередного пирожка. — Какие нафиг антиподы? Мы же не демоны. И прекрати пожирать глазами еду, — пододвигаю к нему тазик с пирожками, — просто возьми и ешь. Ты что на диете?

— Нет, — вздыхает, — не на диете. Это за то, что я тебе «Перо ангела» дал, наказали. Видишь ли, не имел права выдавать. А уж за то, что Тихоне выдал, начальник вообще озверел. Вот и не могу взять с прилавка, ничего кроме пары ватрушек в день и стакана чая, — голодно сглатывает.

— Ну так ешь, — подаю пирожок, — бери.

Но тот только как-то затравленно оглянулся, на набежавших и позанимавших соседние столы коллег, и втянул голову в плечи. Кажется, боится. Что-то мне теперь тоже хочется познакомиться с местным боссом. Есть у меня пара вопросов. И тут взгляд цепляется за плакат со злобствующим Балагуром. Ну, а что?

Хватаю Симиниэля за крыло и слегка потянув на себя, так чтоб не делать ему больно, рявкнул, брызгая во всё стороны слюной и картошкой с луком, которые были в последнем пирожочке:

— Ты что меня не уважаешь? Думаешь, отравить хочу? А ну жри, а то крылья оборву, — и запихнул в рот ему вкусняшку.

Подвергнутый жутким «истязаниям» ангел, был вынужден начать есть. А я грозно, обвёл взглядом присутствующих здесь представителей местной администрации и кровожадно, стукнул кулаком об ладонь. Очень хочется подраться. Вот только дайте повод. Ух…

Оно, конечно, их тут много, и вполне возможно запинают. Но у нас тут мать его бессмертие. И в следующий раз я буду знать куда идти. Ух прямо так и поразбивал бы эти наглые сытые рожи. Сёма, между прочим, ради них старался, чтоб мы тут реже появлялись. А они нашли крайнего. Ну, а как же, знаем, проходили. Ну, давайте доходяги, только даёте повод.

— Олежа, ты чего орёшь? — через прилавок, как раз перелетел вооружённый огромным черпаком Балагур. Даже ни одной тарелки не сбил, с верхних полок. Могёт, однако. — Тьфу, обломщик, я-то думал, махла началась. Эх, Олежа, оказывается не так здесь и плохо, — довольно улыбается. — Всё! Теперь как только грохнут, я сразу на кухню. Кхм… В столовую я хотел сказать…

С той самой кухни, раздались довольные смешки, а вот мужички местные как-то напряглись. Нет, похоже, без махлы сегодня не обойдётся. А вполне возможно, что в скором времени появится новый плакат. Что-то на вроде, Балагура схватившего ангелессу за выступающие места, она такая вся в слезах (ага, счастья), он такой зло скалится (я бы сказал, довольно лыбится, что не пришлось долго уламывать). И надпись: «Ангел будь бдителен, гвардейцы распутны и беспринципны». Хотя как по мне, надо писать другое: «Ангел пока ты работаешь, гвардейцы уговаривают».

Тем временем Вован заметил, с какой скоростью жуёт, причём не по доброй воле (можно сказать под пытками), наш пернатый друг:

— Сёма, тебя тут, что не кормили? — тот только тяжело вздохнул и развёл руками. На что Вовка замахнулся на него черпаком и грозно прикрикнул: — Жуй давай, а то как стукну! И компотом запивай!

— Сёма, так что там с антиподами-то? — интересуюсь, смакуя очередное чудо кулинарии.

Запив, очередную вкусняшку, ангел пожал плечами:

— Не совсем верно выразился, вы, скорее, коллеги наши. Только, как бы… — шевелит пальцами, — сложно объяснить. Вы не враги даже нам. Вот только мы сторонники строгого порядка, а вы…

— Беспорядка, — в зале появился ещё один действующий персонаж.

Всё такой же ангел, с тонкими, почти женскими чертами лица, весь в белом и сам белобрысый, вот только кончики его перьев были золотыми. Видимо, местный бос. А если взглянуть на Балагура и на то, как он поудобней перехватил черпак, то точно он. И тут я неожиданно понял. Драки не избежать. Потому что если не заеду кулаком в эту наглую харю, не видать мне спокойного сна.

А этот борзый тип, скривив морду, брезгливо так, произнёс:

— Симиниэль, кто вам разрешил есть больше установленного для вас лимита? Ваше наказание будет про…

Договорить он не успел, Балагур просто заехал черпаком ему по зубам. Ангелоида понесло в ближайшую стену, но добраться он туда не успел. Так как был пойман за пролетающее мимо крыло. Говорю же, бессонница это не наш метод. А так как насмерть тут забить никого нельзя, то сдерживаться я не стал. Первым же ударом доломал то, что не смяло оружие Балагура, зубы, нос, челюсть. А затем, ухватив местного босса за ноги, рявкнул на Симиниэля, отвешивая пинка, чтоб у него тоже травма боевая была:

— Под стол, быстро.

И пошла потеха. Кто сказал, что если использовать глав админа как дубину, то парусность крыльев не позволит делать это эффективно. Нормально пошло, уже через пару минут нечему было паруситься, ощипался болезный. Рядом радостно похекивал Балагур, раздавая плюхи своим черпаком. Всё-таки не зря висит плакат, о том, что пока ангелы спят, мы дерёмся.

Кабинетные работники, одним словом. Да и привыкли, что когда спускаются в мир Эдема, им в руки тут же даётся огромная мощь. Спросите, не боюсь ли я, что они спустятся и покарают нас там? Нет. Ну что они могут сделать? Убить? Это да. То есть пригласить к себе в гости. А тут мы на равных. Ну почти. Кабинетные работники и спецназовцы — кровью залитые с ног до головы. Причём не виртуальной, а реальной. Так что я всегда с радостью.

Вот только сменю себе дубину, а то, кажется, местный босс уж слишком мягкий стал. Вместо бумс, все больше шмяк. А ангелоиды всё прибывают, эх раззудись плечо. Хорошо хоть Сёма успел заныкаться. Лежит такой у стеночки и довольно улыбается. Кажется, у него тут к многим свои счёты. Хотя если подумать… К нам ведь наверняка отправили того, кого не жалко. Вон как быстро на него всех собак повесили.

Ничего, браток, ты-то как раз, тут единственный нормальный парень. Не зря же утащил с собой тазик с недоеденными пирожками. Понимаешь насколько это страшный грех, топтаться по такой вкусноте. Приятного аппетита, тебе пернатый. А мы постараемся убедить местных в том, что ты верно поступил, когда дал нам перья, чтоб мы реже возвращались. А уж теперь, когда Вовка знает про поварих…

Внимание! Вас хочет воскресить персонаж Тихоня.

Да \ Нет?

Ух ты! Персонаж. Кажется, Эдем начинает к нам адаптироваться, глядишь, скоро игроками начнёт называть. Ой! Что значит воскресить?

Время на принятие решения 30 секунд.

— Балагур, меня Тихоня воскресить хочет!

— Ну так вали, я тут и сам разомнусь. Не впервой.

— Лады. Как воскреснешь, сразу не лезь в драку, беги в сторону ручья.

— Понял. Ты там сам раньше времени не скопыться.

Ну здравствуй, песочница.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Эх… Что-то с этим миром не так. Убили: встретил ангелов, подрался с ними… Воскресили и на тебе, небритая рожа Тихони и это самое страшное. Не то что у Тихони рожа, а то, что не бритая. Серьёзно? И в этом мире тоже бриться придётся? Эх не удалось соскочить. Ну не люблю я это дело. Бяда…

Хотя, если хорошо подумать, если тут есть гномы, то, как же им без бороды? Гном без бороды это не гном, так карлик какой-то. Вот ведь. Им бороду подавай, а я теперь тоже бриться должен. Ну что за народ такой…

— Олежа? — и хрясь мне по мордасам. — Ты живой?

— Вот в грызло сейчас дам, — огрызаюсь, — сразу всё поймёшь.

— Уф, — Витька смахивает со лба не существующий пот, — получилось.

— Чего у тебя получилось? — встаю на ноги, в той самой кухне, где мы вчера сидели и изображали пьянку. — Там, между прочим, Балагур один теперь ангелов к порядку приучает. Эх… — машу рукой. — Ты что меня на себе приволок?

— Нет, ты сам пришёл. Мёртвый.

— Тихоня, — строго смотрю на боевого товарища, — пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Ты не будешь больше шутить, — вздыхаю, — ну ни твоё это, Витёк.

— За то я тебя воскресил, — довольно лыбится.

— Это верно, — киваю, — потратил единственный свиток воскрешения, на меня… Всего такого грозного, раскачанного аж до первого уровня. Вот беда-то была умереть.

— А навыки? — хмыкает.

— Да что там тех навыков-то? Пару раз подраться, да унести кого-нибудь до ручья, чтоб умыть. Вить, ну сам подумай, или эти навыки вновь открыть, либо через месяц ласты склеить. Вот тогда и пожалеешь, что потратил такую редкость, как свиток воскрешения.

— Не пожалею, — отмахивается. — Я так же как и ты думал. Прикинул, что залягу возле точки возрождения, и в нужный момент выскочу. И мы организованной толпой распинаем им седалища пошире…

— И что же тебя заставило сменить планы?

— Седой вместе с «Посредниками» нас будет встречать, — чешет подбородок, скрипя щетиной. — Интересно, как тут бреются? Аж бесит…

— И не говори, — тоже тру колючий подбородок, — «станков» тут точно нет, а жаль, — вздыхаю. — С чего ты решил, что Седой спелся с бандитами?

— Слышал, — пожимает плечами. — У меня, как жизнь до одного процента скатилась, так и метнуло за какую-то хибару возле стены. Все забегали, заголосили, ну а пока народ хлебалом торговал, заскочил на здоровую каменюку, да пристроился с видимой им стороны.

— Видимой? — непонимающе пялюсь.

— Ну да, — кивает, — «Хамелеон» активация пять секунд, а «Перо ангела» невидимость семь секунд. Вот и спрятался, жизни-то во мне было, палец прищемить.

— Молодца, — вкидываю ладонь, Тихоня тут же хлопает по ней.

— Ну в общем. Что скажу. Близняшек наших убили, обоих. Точнее…

— Наших? — упираю руки в бока. — Ну с Балагуром понятно, он же у нас джентльмен, трахнул бабу, значит, вроде как, можно познакомиться. Но ты-то чего их так быстро в наши записал?

— Молот, — вздыхает, — они же в драку за нас полезли. И не так важно из-за чего. Из-за того, что с Балагуром замутили или просто ненавидели тут всех, за то, что пришлось пережить. Или нет? — смотрит мне в глаза.

— Ладно, — киваю, — проехали. Не то чтоб я прям согласен, но и спорить глупо. Девки пытались помочь. В отличии от прочих, — злобно скалюсь. — Рассказывай.

— Да что рассказывать? — неожиданно улыбается. — Короче одну из близняшек в бою убили, уже после того, как Балагур ласты свернул, а вторая, как увидела это, завизжала так, что мужики эти с копьями, чуть не потеряли их. А девка в это время отскочила, думал побежит, но… — радостно трёт руки, — скакнула на Тигру и хвать зубами за нос, — начинает ржать. — Походу от Балагура заразилась…

— Откусила? — ржу похлопывая себя по коленям.

— На раз, — вытирает слёзы. — Грохнули её конечно, но это был эпик. Я тебе говорю, Олежа, это точно наш контингент.

— Точнее Вована, — смех всё ещё не полностью отступил, так что говорю с трудом. — Но ты прав, воскреснут, забираем в команду.

— Да уж, как они такие дикие, только в гарем попали? — разводит руками.

— Да легко, — отмахиваюсь. — Тут вариантов не много. Либо самим так удобно было. Ну а что? Напрягаться то, особо не надо… Да и не урод Утёс был. Ну или второй вариант. Они же сёстры. Что проще, сломать одну сестру угрожая другой.

— Тоже верно, — цыкнув зубом, хмурится, — жаль правды теперь не узнаем.

— Почему?

— Да потому же, — пожимает плечами, — что и отсутствие носа у Тигры не навсегда.

— Верно, — хлопаю себя по лбу. — Так что там с бандитами-то? А то время уходит.

— А точно, — кивает. — В общем, Роза Седому решила напомнить, что он дочку обещал вернуть…

— Вот ведь дура баба, — сплёвываю.

— Угу, — кивает, — он её приказал скрутить и говорит: «Мол, обещал, что увидишь».

— Понятно, — обвожу взглядом кухню. — Думаю, хороший повар дорого стоит. И теперь ребятки ждут нашего перерождения, чтоб отправить на рудники. И ждут вместе с бандитами. И ты решил меня воскресить, чтоб мы смогли подготовиться?

— Угадал.

— Ну что ж, Витёк, мой тебе одобрямс. Если бы ты не подсуетился и не спёр мою тушку бренную… Кстати, с площади спёр или занесли куда?

— Да туда же куда и мы Утёса складировали, — кивает на дверь.

— И что охрану даже не поставили? — удивляюсь. — Ты-то, где-то тут же был.

— Ну, во-первых, для них я просто исчез. Во-вторых, поставили двоих. Тех, что вчера на воротах стояли. Грозные парни, аж третьего уровня.

— И?

— Грохнул.

— Молодца. Оружие какое есть?

— Только копья и пара кинжалов, — показывает один из местных режиков.

Хм… Милое дело. Уж поверьте, с таким оружием я умею обращаться. Ха. Конечно не Лаки или Мажор, но тоже не пальцем деланный. Джинн, как будто знал, что нас ждёт и с холодняком нас гонял так, что пена изо рта шла. Эх давно не брал я в руки шашек, порубать врагов на раз. Причём, шашки здесь не те, что по полю в клеточку гоняют.

— Спасибо, товарищу Рогожину, за нашу счастливую службу, — подмигиваю Тихоне, крутанув кинжал пальцами.

— Истину глаголите, товарищ младший сержант, — поигрывая вторым кинжалом, улыбается Тихоня.

— Не смею с вами спорить, товарищ младший сержант, — и, подкинув в воздух кинжал, поймал и заинтересованно уставился на него. Что там нам покажет система?

Дрянной бронзовый кинжал. Модификатор урона 150 %.

— Тихоня, что-то я не понял, а где урон оружия?

— Сам в шоке, — разводит руками. — У копий такая же фигня, только модификатор сто восемьдесят.

— И что сие значит?

— Не знаю.

— Ну, а нафиг ты гайд у пернатых выбивал, так что у них там кровь из ушей шла.

— Какая кровь? — смотрит на меня, как на несильно умного.

— Забей, — отмахиваюсь, — у них там в столовке, плакат с твоей рожей. Типа ты так их заболтал, что кровь из ушей пошла.

— Вот гады! — возмущается, бывающий иногда очень нудным Витька.

— Не то слово…

— Погоди, — замирает и с подозрением пялится на меня. — Какая столовка?

— Обычная, с поварихами, — улыбаюсь.

— Олежа, а ты уверен, что Балагур скоро вернётся? А то ты же его знаешь…

— Не боись, — хлопаю по плечу. — Уверен, его от туда выгонят. Хотя, я так понял, что на перерождение выкидывает не спрашивая.

— Это хорошо, — соглашается он. — А то перепортит там всех баб, ангелы нам не простят.

— А-а-а… — отмахиваюсь, — кого это теперь волнует. Мы и так с ними там так замесились, только пух летел.

— Не скажи, — хмыкает Тихоня. — Сам же знаешь, хорошая драка это не война…

— Ну, тут как получится, — развожу руками. — Ты кстати не в курсе, чего бабы нас резать-то начали?

— Фиг знает, — пожимает плечами. — Хотя догадка у меня есть.

— Какая.

— Да вокруг укушенной Тигры, Седой как наседка носился. Вот и думаю… А если? — чуть склонив голову к плечу и прищурившись, уставился на меня.

— Как вариант, — киваю. — Ладно, давай, наверное, выдвигаться к порталу. А то почти полдень, а мы ещё здесь.

И тут меня прикрутило, в животе прям запрыгало и завертело. Вначале испугался, что опять как-то отравили, но потом сообразил:

— Ох ты ж… Кажется ангельские пирожки, боком выходят. Вот тебе и игра. Витёк, ты тут сортир не видел?

— То есть пока я тут тебя на себе таскаю, ты там пирожки трескаешь, с ангелами дерёшься и на красивых поварих пялишься.

— С чего ты решил, что они красивые?

— А что нет? — видно было, что Тихоня расстроился.

— Не знаю, — мотаю башкой, — я только одну видел и то мельком. Вроде зачётная такая. За подробностями к Балагуру.

— Ну, кто бы сомневался.

— Витя, так как насчёт сортира?

— На улице, — усмехается. — Так что я туда не рискнул идти. Это не пирожки, Олежа, это физиология накрыла. Только меня пораньше, чем тебя. Ты-то мёртвый был.

— И что? Я понимаю, по маленькому нет проблем, но мне-то сильно надо, — давить начинает не по-детски, так что аж пританцовываю уже.

Тихоня вздохнув, пнул в мою сторону здоровую кастрюлю стоящую на полу.

— Угораешь?

Но этот тип, только пожал плечами. Ну етить его за ногу. Однако делать нечего, придётся заниматься вандализмом.

Думаете, на этом мои злоключения закончились? Ага, сейчас, наступил полдень.

Внимание! Вы приняли уникальный коллективный квест:

«Революция». Разрушить существующий строй и организовать новый, кардинально отличающийся от предыдущего.

В «Песочнице» должны начать жить рождённые на Эдеме. (НПС или Неписи, как их называют в играх вашего мира).

Ограничения: Вы не сможете получить одиннадцатый уровень, пока не выполните задание.

Награда:

1: Ненависть всех, кого вы лишите огромных доходов.

2: Возможная признательность тех, кто в последствие придёт на перерождение в эту «Песочницу».

3: Я ведь предупреждал, хватит шпынять ангелов! Так что получите и распишитесь в получении.

Эдем.

P. S. Ах да… Я тут подумал, что-то они у меня совсем расслабились. Обленились в корень, если быть честным. Жить скучно. Порой даже завидую братцу, который свалил отсюда. Эх… Помню, гостил у меня ваш коллега. М-м-м… А ведь он смог выполнить задание. Теперь о нём легенды ходят. Хм… А вот это будет не хорошо… Подрывает мой авторитет. Джинн Справедливый — гвардеец Изгнанного Бога. Такого больше нельзя допускать!

Внимание! Вам предлагается сменить класс.

Ваш класс:

Гвардеец Изгнанного Бога.

Сменить на:

Гвардеец Небесного Легиона.

Да \ Да?

Время выбора:

Пока не надоест сидеть на кастрюле. (Аха-хах. Ну вы жжёте! Вот вам квест! Оставить эту кастрюльку на плите в главной кухне. Пусть варится. Награду потом придумаю.)

Вот это я понимаю выбор! Либо согласиться, либо принять предложение! Конечно да.

Внимание! Вам присвоено новое звание:

Сержант гвардии Небесного Легиона.

(А то три младших сержанта это перебор).

Вот это я понимаю, сходили в столовку. Дорого нам удар черпаком Балагура по роже глав админа обходится. Да-да… Во всём виноват Балагур. Я то же совсем не собирался никого бить. Точно-точно…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

— И что делать будем? — Тихоня кивает на кастрюлю. Видимо, ему тоже прилетело задание.

— Ничего, — качаю головой, — принципиально не буду выполнять эту дичь.

— Согласен, — Витёк чешет в затылке, — не люблю тех, кто предпочитает жар чужими руками загребать. А то, видишь ли, гвардеец Изгнанного Бога, делающий что-то хорошее, это для имиджа плохо… — нахмурившись, вздыхает, кивая на кастрюлю использованную не по назначению: — Давай, в сортир по дороге занесём, а то, что мы как свиньи, вдруг нам тут ещё жить?

— Что значит вдруг? — усмехаюсь. — На нас квест повесили, так что жить нам здесь придётся. И желательно, не с людьми, которые, могут нас сильно невзлюбить, если поставить кастрюльку на печь. Да и не хочется время тратить. Даже на то, чтоб в сортир тащить. А если спалят?

— Не-е-е, — машет рукой. — Это сидеть и делать дела опасно, а поставить рядышком…

Сказано, сделано, немного осторожности и вот кастрюлька стоит возле дощатой постройки известного всем типа — «М» и «Ж». Поставили прямо посередине, чтоб никому не обидно было и тут же прилетело системное сообщение:

Хотите отказаться от задания «Ароматная месть»?

Награда:

Заклинание «Чистоплотный». Квестовое, не изучаемое. Даже искупавшись в канализации вы больше не будете распугивать окружающих дурным запахом. Немного волшебства и вы сами, и ваша одежда вновь чисты.

Отказаться?

Да \ Нет?

— Витёк, тебе не кажется, что нас пытаются задержать здесь?

— Очень даже кажется…

— Ну тогда жми отказ и побежали.

В общем, покинули мы Свободный свободно. Край непуганых идиотов. Ходят, по сторонам не смотрят, на выходе никого нет. А может просто некому там стоять? Тех, кто вчера на входе были, Витёк сегодня грохнул и есть ли ещё, мне не известно. Думаю, основные силы выдвинулись к порталу, чтоб скрутить нас после воскрешения.

Теперь главное не влететь на всей скорости на поляну с порталом. Потому, что для того чтоб успеть к воскрешению Балагура придётся бежать. Спасибо, капитану Рогожину за навыки ориентирования, там, где хоть раз прошли, не заблудимся.

Хорошо бежим, быстро. Хочу себе какое-нибудь достижение или навык: «Быстроногий, как олень» или «Стремительный, как гепард». И тут Тихоня принялся тормозить, чуть в спину ему не врезался, но нет, умудрился мимо проскочить. И всё для того, чтоб обалдеть от происходящего.

Представьте картину, мир меча и магии, народ бегает в кожаных доспехах, а на голове таскает шлемы. В городе Свободном, там где нет рабов, люди ходят в каких-то обносках и жрут деревянными ложками. И вдруг, на полянке, посреди леса, на поваленном дереве сидит… Вы только вдумайтесь! Мужик в БЕЛОМ СМОКИНГЕ!!! С бабочкой и красной розой в петличке!

— Ущипните меня, — просипел Тихоня. — Ай! Олежа, я пошутил!

— Предупреждать надо, — шиплю, и уже в голос: — Я так понимаю, вы и есть тот самый Эдем?

— Как догадался? — мужик вскочил на ноги и, сделав большие глаза, встряхнул гривой чёрных, как смоль волос, достигающих плеч.

— Э-э-э… Мы с другом польщены таким знакомством, — что-то мямлю, пытаясь выиграть время пока мы с Витькой потихоньку, мелкими шажками сдаём назад. Кажется, нам сейчас будут вспоминать помятых ангелов и проваленные квесты. — Вы извините нас, но мы очень торопимся?

— Куда если не секрет? — мужчина усмехается, демонстрируя идеально белые зубы.

— Так ведь молоко на плите оставили, выкипит, — несёт какую-то ерунду Тихоня.

— Молоко? — приподнимает бровь.

— Ага, — тут же вклиниваюсь в разговор, — вы не поверите. Я ему говорю, не ставь молоко на плиту, нам ещё в лес идти…

— А ну хватит! — рявкнул мужик, да так громко, что с деревьев вместе с шишками посыпались белки и прочие дятлы. — Я! Спросил! Как! Вы! Догадались!? — такое ощущение, что каждое его слово весит как минимум тонну. Ну, по крайней мере, белок просто придавило к земле. Ещё чуток и будут белки-плоскодонки. Да что говорить. У меня по спине вон мурашки забегали…

Внимание! Вы подверглись ментальной атаке высшего уровня.

Атака не смогла причинить вам вреда.

— Легко, — пожимаю плечами.

— Не понял? — этот высокий тип с брутальной внешностью, аж, рот открыл от удивления. — Что значит, не смогла причинить вреда?

И как давай пучить глаза и пялиться на нас… Стало страшно. Вот честно. Что будет, если у него глаза лопнут от усердия? Или не дай бог, заржёт кто-нибудь? Ведь обидится же. Начнёт подлянки строить. А оно нам надо? И тут как давай бахать. Или правильней сказать хлюпать? В общем, тушки дятлов и белок начали взрываться. А у меня на спине мурашки подросли, точно вам говорю, крупнее стали.

Внимание! Вы подверглись ментальной атаке внекатегорийного уровня.

Атака не смогла причинить вам вреда.

— Может вам водички попить? — участливо поинтересовался Тихоня.

— Или молочка? — тут же предложил я. — У нас как раз на плите стоит, мы сейчас быстро сбегаем. Витёк, рвём когти, — и мы с Тихоней рванули вперёд, мимо всё ещё пучившего глаза мужика.

Но далеко убежать не успели, на самом краю полянки появился ещё один мужчина, всё такой же высокий, как и первый, только волосы светлые и глаза голубые. В отличии, от карих Эдема, а в остальном очень похожи — как братья. Ну и костюм на нём был чёрный.

— Ну здорова, бойцы, — радостно скалится, — надеюсь, скучали? — И сгрёб нас с Витькой в охапку, и так захотелось расплакаться от нахлынувшей радости. Теперь точно всё будет хорошо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Наверное, стоит рассказать немного поподробней, о том кого мы встретили. Это был наш самый главный босс. Ну, а как ещё называть того, кому продал свою душу. И я не шучу. Какие уж тут могут быть шутки.

Наверняка же, сейчас найдутся личности которые заявят, да кому вы нужны, мол всё это брехня о дьяволе и продаже душ. Дескать, грешника и так в ад утянут, чего переплачивать-то? И знаете, что я отвечу этим людям? Да без понятия. С дьяволом не знаком. Хотя с демонами приходилось пересекаться. Им не понравилось. Хотя мне тоже, если честно…

Но Всеслав вовсе не дьявол и вроде даже не бог. Хотя тут не поручусь. Он называет себя Хранителем Земли. А по мне так очень даже бог, на вроде всяких там Перунов и прочих Ярил с Велесом. Вот интересно, а как его всё-таки звали в славянской мифологии. Как в скандинавской мне известно, да уж сюрприз был ещё тот — умеет Всеслав удивить. Но странно другое, как он оказался здесь?

— Всеслав, а ты разве не… — просипел полупридушенный Тихоня.

— Что, не? — древний бог разомкнул объятья и, сделав шаг назад, удивлённо уставился на нас: — Вы о чём?

— Ну про то, что ты же, вроде как, должен выполнять супружеские обязанности, — Витёк разводит руками.

— Ах ты об этом, — усмехается, — так всё. Сколько можно меня эксплуатировать? — и запрокинув в небеса голову и разведя руки, выкрикнул: — Нет у тебя власти надо мной, Хель, — и неожиданно запел, как Кипелов в той песне: «Я свободен, я свободен».

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Пятнадцать лет?! Не думаю, что его бывшая жена выпустила его раньше, чем их договор закончился. А ведь именно на такой срок они уговорились. Мы с парнями целых пятнадцать лет были мертвы? Моя сестрёнка-малолетка, стала старше меня? А родители? Живы ли? А наши парни? Помнят ли они о погибших друзьях? Рядом, так же потерянно хлопает глазами Витька.

— Ты же говорил, что тебе ещё четырнадцать лет с хвостиком её ублажать? — раздался голос Эдема.

— Тьфу, — в сердцах сплюнул Всеслав. — Почему у всех братья как братья, а у меня вот этот? Такой прикол испоганил. И вообще брось эту гадость, — рявкнул на братца, заметив как тот крутит в руках окровавленные беличьи хвосты.

— Не рычи на меня, — возмутился мужчина в белом смокинге.

— А ты не встревай, когда я разыгрываю подчинённых, — вторил ему тот, что был одет в классический костюм-двойку.

— То есть, прошло не больше года, — шепнул мне Витёк.

— Я понял, — тук же уголком рта отвечаю. — И заметь, мы сами решили, что прошло пятнадцать лет, — Витёк на это только вздохнул.

А в это время ссора, кажется, набирала обороты и мы на всякой случай стали отступать за деревце потолще. Не уверен, что поможет, но не мозолить же глаза разозлённым богам. Ну его.

И тут всё резко прекратилось. Вот сразу после фразы Всеслава:

— Я сейчас вот это деревце возьму и ка-а-ак дам тебе по роже…

Вот за что я его уважаю? За то, что всегда найдёт аргумент, чтоб убедить оппонента. Да и вообще сложно противостоять такой харизме. Видел я, как он убеждает. Ну его. Нам и тут, за деревом хорошо.

— Молот, Тихоня вы где? — раздаётся удивлённое. — Идите сюда.

Пошли. А чего не пойти раз зовут? Надо же в конце концов выяснить, что происходит, из кустов то, не очень с этим делом. Вот лучше бы не выходили, этот брюнетистый тип в белом достал. Машет этими беличьими хвостами и талдычит, одно и тоже. Как такое возможно, как мы отразили атаку? Сто процентная защита от его ментальной атаки не возможна. Ни у кого такой нет.

— А у них есть, — усмехнулся Всеслав и подмигнул нам.

— У слабых людишек? — Эдем удивлённо и недоверчиво трясёт гривой. — Ты бы не смог им такую дать. И вообще, они в моём мире. Откуда у них такие возможности?! Этого нет в Системе.

— А я и не давал, — демонстративно зевнув, владелец наших душ уселся на поваленное дерево. — Они сами взяли, — усмехнувшись, ткнул в меня пальцем. — Когда на этого мордастенького налетел Демон Страха, у него был в руках пулемёт… И знаешь что было дальше?

— Ну, учитывая, что он стоит тут и демон не сожрал его душу, даже не знаю…

— Ну, ты сделай предположение, — настаивает Всеслав.

— Не знаю, — пожимает плечами Эдем. — Возможно, явился хозяин демона и отозвал того, ну или бог какой помог. Хотя это такое, — крутит кистью руки, — там такой пресс силы… не думаю, что этот парень настолько важен, что боги стали бы рисковать бессмертием. Никто этих тварей не любит. Почти все их боятся, а они вообще никого. Хотя ты мог рискнуть. Да, наверное, так и было, — кивает, — наверное, ты спас…

— А вот тут ты не прав, я знаю как минимум одного человека, которого боятся Демоны Страха, — усмехается Всеслав, — и как минимум десяток тех, кто не боится их. Как я уже сказал, наш мордастый друг, так перепугался от встречи с демоном, что забыл про то, что пулемёт стреляет. Кстати, братец, ты в курсе, что такое пулемёт? — Эдем кивает. — Ну, так вот, Олежа, обделался от страха. Вот прям в штаны напрудил. Витя, кстати, ты помню тоже, так что не лыбься. Зассанцы, вы мои… — вскочив, радостно подкинул нас вверх.

Сперва меня, потом Витьку. Не высоко, метра на два, но и ловить не стал. Ну и ладно. Не сильно и хотелось. Не та высота чтоб сломать себе что-нибудь. Любит он пошутить.

Внимание. Вы получили достижение «Игрушка богов».

При падении с высоты вы не сможете разбиться.

— Ты что издеваешься? — взвыл Эдем. — Что за раздача бесплатных бонусов? Баланс хочешь мне порушить?

— Так вот, описались они от страха…

— Ты мне зубы не заговаривай, я тебя спрашиваю, что творишь? — лютует Эдем.

— Ничего, — огрызнулся Всеслав, — это твоя система бонусы раздаёт, мне что, уже порадоваться нельзя? Могу не рассказывать, эту чудовищно интересную историю…

— Прям чудовищно? — немного растерялся Эдем.

— Да вот хоть у них спроси? — Всеслав тычет в нас пальцем.

— Это правда? — переспрашивает нас человек в белом смокинге (не заржать бы).

Мы с Витькой тут же начинаем мотать головами в разные стороны. Дескать, скучно там дальше, хоть спать ложись.

— Ладно, убедил, — Эдем кивает брату. — Если история и правда, жутко интересная, и я удивлюсь. То лично подкину третьего из этой компании. В конце концов, это лишний шанс выжить, и так ангелы плачут от них.

— Им полезно, — улыбается Всеслав, — они же такие зануды. Завёл бы себе демонов, суккубу в секретарши…

— Нет уж, — отмахивается Эдем. — Все знают, что ангелы исполнительны и послушны. Это у них в крови. А от демонов одни проблемы.

— За то не скучно!

— Мне и сейчас с твоими гвардейцами не скучно, — и подмигнув нам, поинтересовался: — Скажи, брат, а ты специально неадекватных себе в гвардию набираешь, или они такими становятся, вступая в неё?

— Молодец! — Всеслав, вскочив, хлопнул Эдема по плечу. — Ну ведь можешь, когда захочешь. Твёрдые девять из десяти.

— Почему только девять, по моему на десяточку! — возмущается парень в смокинге.

— Слишком мягко выразился… А то всего лишь неадекватные. Ты их недооцениваешь.

— Ладно, — вздох, — рассказывай, что там дальше с Демонами Страха было. Кто их спас?

— Никто, — Всеслав разводит руками, — наш мордастенький Олег, забыл выстрелить, поэтому забил демона пулемётом на смерть. Пулемёт конечно в щепки. Никакой бережливости с казённым имуществом.

— В смысле забил? — выпучив глаза, Эдем уставился на меня.

Начинаю шаркать ножкой от такого внимания. Ну вот зачем, спрашивается рассказывать таки подробности посторонним богам? Он и так пасёт нас постоянно, житья от него нет.

— А вон тот, который прикидывается тихим и не заметным, отпилил демону голову ножом. В кровище уделался-я-я…

Витя засопел и попытался спрятаться за меня. Скромный он у нас. Как с демонами махаться, так Витя герой, а как… Кстати, а чего вообще происходит? То, что Всеслав под шумок подсунул нам своеобразные парашюты, это я понял. Может пригодиться. Вопрос, зачем эта вся клоунада? Может спросить? Ага. Делать мне нечего.

— Зачем они здесь, Адам? — очень серьёзно поинтересовался Эдем.

— Они здесь чтоб спасти тебя, братец. И называй меня Всеслав.

Э вот оно как. Это не нас тут от смерти спасают и воскрешают, а мы спасаем Эдема по поручению Всеслава. Да уж… теперь понятно… что ничего не понятно! Кстати, а Балагура мы сегодня спасать пойдём?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Вот за что мне всё это? Никогда не хотел быть командиром. Да и не приспособлен я для этого, долго думаю, потом сомневаюсь. Почему не тот же Балагур? Он куда дольше на Эдеме. Или вон Витька, он парень серьёзный.

Спросите к чему такие мысли. Да я Всеславу нажаловался на Эдема, за то, что он мне самовольно звание присвоил. Ну, какой из меня сержант? Младшего то дали, только потому, что всем дали повышение. Был у нас такой казус. Разом навесили погоны и вали служить дальше. Отличились, одним словом. Но при этом у нас был ещё и сержант, и старшина, так что иерархия осталась на прежнем месте. А тут?

— Всё нормально, — усмехнулся Всеслав. — Это моя идея была, официально тебя старшим сделать. И за это можешь Балагура благодарить. Вообще удивляюсь, как он тебя слушал. Вы же с ним постоянно спорите. А так старший по званию и точка.

— А почему не Тихоню?

— Его? — бог задумчиво смотрит на Витьку. — Ну его нафиг, он конечно парень умный, но тугодум, вечно ему надо всё по полочкам разложить, ещё и нудный, не дай Создатели. Исполнитель хороший, но командир из него… А Балагур ваш, слишком импульсивный, если ему постоянно в ухо не прописывать, он такого устроит. Потом брательника уже от него спасать придётся.

Тихоня делает вид, что его это не касается, задумчиво жуя травинку. Ну, а чего спорить-то, он, конечно, может, но Всеслава побаивается. Я кстати тоже, с ним только Мажор и спорил постоянно, но тому бояться нечего — внук. Хотя Мажор вообще никого не боится, проверено.

О чём это я? Оказывается, класс нам тоже сменили, потому что так решил Всеслав. Ага. Я как про Изгнанного Бога заикнулся, так Эдем вздрогнул и за ухо схватился. Кажется, прописывать в ухо, не только Балагуру полезно. Обиделся один брат на другого, за то, как его поименовали, и расставил всё по своим местам. Ну, а что, гвардеец Небесного Легиона куда круче звучит… В конце концов, мы и есть небесная гвардия — десант. Так что с этой стороны всё в порядке.

Что же касается проблем, от которых надо спасать Эдем. То это писец… Не было печали, так боги подогнали. Именно они, будь они не ладны. Я не про нашего с братцем, а только про братца и прочих.

— Вот скажи мне, — Всеслав смотрит на Эдема, — кто тебя надоумил пустить к себе эльфов?

— Ну, — тот разводит руками, — а кого ещё? Они и дварфы самые могущественные расы в нашей Галактике?

— Ага, — кивает Всеслав, — вот только работать они завезли всё равно людей. Любят они загребать жар чужими руками. И ладно гномы, Отец Камня на каждой планете новый. По сути, местный дух земли, то есть твой подчинённый. Но эльфы? — вздохнув, пояснил для нас с Витькой: — На Земле считается, что Ллос богиня дроу — тёмных эльфов. Но это не так. Ллос — богиня всех эльфов и альвов, и дроу. Она любит склоки и войны. Недаром же эльфы разделились на два народа. А этот, — взмах в сторону брата, — пустил их в свой мир. Боги в отличии от нас, питаются верой, хотя и мы её неплохо поглощаем. Где твои храмы! — рявкнув, нависает над Эдемом. — Три штуки! Три! А у эльфов пять! Такими темпами скоро накопится достаточно праны, чтоб призвать Ллос в этот мир! Дебил, — зло сплюнув, садится на поваленное дерево.

— А чем это плохо? — интересуется Тихоня.

Как его Всеслав не пришиб, не понимаю. Вот вечно он так, то молчит, молчит, сутками слова из него не вытянешь то, как брякнет.

— И правда чем? — переспрашиваю.

Эдем опасливо отодвигается, и я отчётливо понимаю, что сейчас прилетит. Вот ведь, доля командирская. Всеслав схватив меня за грудки, притягивает к себе, и резко выдохнув, отпускает:

— Ладно, чего уж там. Если даже брательник не сообразил, то чего от вас ждать? Извини, погорячился.

— А ты изменился, Адам, — задумчиво тянет Эдем, глядя на брата.

— Меня зовут Всеслав, — бурчит тот.

— Не важно, ты только что извинился перед человеком, никогда такого не было.

— Я думаю, это из-за его человеческих жён… — договорить Витёк не успел, полетел в дерево. Мне, кажется, ему нравится это делать. Ну вот чего рот раскрывал? Хряпнувшись об лесину, сполз вниз по стволу и замигал одним процентом жизни. Бросаюсь к нему.

— Витёк, ты живой?

— Кажись да, — с трудом поднимается на ноги. — Достижение дали.

— Какое?

Внимание. Вы получили достижение «Лесной суицидник»

Хорошо летаешь. Теперь при ударе о ствол любого дерева, регенерация здоровья 1000 % на десять секунд. Ноги не должны касаться земли.

Полоса жизни над головой Тихони быстро ползет вверх. Оборачиваемся на спорящих братьев, Эдем заметив это, подмигивает. При этом продолжая наезжать на брата, за то, что тот не рассказал ему о новых жёнах. В общем, если коротко, то наш из-за них стал более человечным и как бы добрее что ли. Вон и Витьку не прибил, а только стукнул для профилактики. Но тот не в обиде. Витя не дурак обижаться на бога. Тем более такую плюшку дали. Вдруг пригодится?

А тем временам, Всеславу надоело оправдываться и он опять принялся наезжать. В общем, приятного мало. Оказывается, эльфы могут открыть дорогу в этот мир своей богине. А та ещё та стерва и не захочет терпеть кого-то, кто даже равен ей, не то, что Эдема. Так что жить ему недолго осталось.

— Это мой мир, — гордо вскидывает голову тот, — никто не сможет победить меня здесь.

— Я могу, — усмехается Всеслав.

— Ты Хранитель, при этом рождённый, как и я здесь, — пожимает плечами Эдем. — Вы Хранители прирождённые воины, но остальные сидят в своих мирах. Один ты шляешься, где не попадя. И то только потому, что ты бежал от наказания, за своё преступление.

— Что было, то было, — вздыхает Всеслав. — Зато я стал на порядок сильнее, чем был.

— Ну вот видишь, — кивает Эдем. — Если остальные слабее тебя, то даже Хранители не смогут меня одолеть.

— Так нет никого больше, — Всеслав как будто осунулся весь, — мы последние. Ты, я и Лилит, — и обернувшись к нам, пояснил. — Я про Хель.

Ой, как интересно. Оказывается Хель, раньше звали Лилит. Не наводит на мысли? Лилит, Эдем и Адам. Тихоня открыл рот, но я тут же закрыл его рукой. И зло прошептал:

— Витя, если ты сейчас про Еву спросишь, я тебя сам прибью, чтоб не мучился.

Тот дёрнулся, взгляд стал удивлённым и подёрнулся дымкой раздумий. Кажется, пронесло. Не стоит злить лишний раз богов. Так никаких достижений не напасёшься. Повиснет какой-нибудь дефаб «Гнев бога» и будем мы… Ой лучше даже не думать.

Тем временем выяснилось следующее:

— Последним пал Фаэтон, — Всеслав сглатывает комок, подступивший к горлу, — я опоздал. Ллос расправилась и с Хранителем, и с Смотрителем.

— А ты? — заворожённо спрашивает Эдем.

— Убить не вышло, сбежала. Но схлестнулись мы так, что метрику пространства покорёжило, Система ещё кое-как функционирует, но там теперь не планета, а сплошная аномалия. Богов вообще нет, даже местных. Размазало так, что не собрать. Да и защита включилась, так что теперь даже мне не попасть на неё. А очень надо, — вздыхает. — Внучка моя там…

— У тебя есть дети!?

И опять началось. Ну точно братья. Однако очень интересно. Это что же получается? Мама Егора жива? Ну, если тот правнук, то внучка, это мать Мажора нашего? Хм… Интересно.

Однако про то, как эти двое спорят, можно говорить долго. Смысл в следующем, мы с парнями должны разрушить храмы эльфов. Не много, не мало. И фиг нас отсюда выпустят, в смысле с планеты, пока мы этого не сделаем.

И основная сложность в том, что нельзя просто перебить эльфов, они так же как мы бессмертны. Разрушишь храм, новый отстроят. Охренеть! И как это сделать? Есть идеи? У меня нет.

Ещё и в песочнице разбираться, так как есть квест. Эдем за голову схватился, когда понял, что натворил, когда хотел нас наказать. На наше скромное предложение, тупо отменить задание, выяснилось что нельзя. Оказывается, правила должны соблюдаться. Иначе… Дальше была какая то ахинея, про метрики пространства, его истончение и прочая фигня.

В общем, я понял так, если бы в задании были условия по его провалу… Но Эдем был уверен, что мы выберем первый вариант. В самом крайнем случае второй. Мы собственно и собирались. Но тут подвернусь ангелы, которым требовалось набить рожи. Вот он и осерчал. Так что:

— Эдем, нельзя отдавать Ллос, — покачал головой Всеслав. — Вы главное, продержитесь тут, давить вас будут жёстко. Не успели явиться, а уже порушили местный уклад. Нет, нет, — машет рукой на мою попытку оправдаться, — вы молодцы. Не в том смысле, как это сделали, тут вы конечно косяков напороли, а в том, что решили уничтожить рабство. Недаром я вас в гвардию взял. Продержитесь немного. Мне на Землю хода нет, но весточку передам. Пришлю вам кавалерию на помощь.

— Кавалерию? Какую кавалерию? — Тихоня на всякий случай прячется за меня. Но не тут-то было, отодвигаюсь. Пусть сам в деревья летает, ему не привыкать. Глядишь, навык прокачает.

— Ту самую, — Всеслав разводит руками, — которая, кто в тюрьме, кто в бегах. Выпустили, волков в собачью свору.

— А Петька? — сердце на миг замирает. Как же там мой лучший друг?

— Да нормально всё с твоим другом, его сразу с Земли забрали. Уникальный лекарь.

— Уф… — расплываюсь в улыбке.

— Вместе с твоей сестрой, — возвращает ухмылку.

— Сестрой?

— Ага.

— А что с ней? — накатывает беспокойство.

— Замуж выскочила, — скалится.

— За кого? — подпрыгиваю на месте.

Как это? Лизка замуж выскочила? Да как так-то? Она же дитё совсем! Ей же всего… Так, а сколько ей? Уходил в армию, шестнадцать было. Ну, стало быть, восемнадцать или девятнадцать. Какой замуж? Она что совсем ополоумела? Куда родители смотрели!? А учиться? Как же так?

— Олежа, не тупи, — Тихоня, пихает меня в бок. — Ну если вместе с Пьеро уехала, то стало быть за него и выскочила?

— За Петьку? — тупо кручу башкой, окружающие мужчина скалятся, потешаясь надо мной. — Вот гад… Как он мог!

— А у тебя что, кандидат получше на примете был, — Всеслав склоняет голову к плечу.

Вздыхаю. Да что говорить-то. Лизка у меня красавица и если подумать, то к Петьке всегда не ровно дышала, но тот относился к ней, как к сестре. Еще и старше на четыре года. Мы же с ним в армию в двадцать лет ушли. А тут вон как вышло, я погиб, горе же, как известно сближает, а Лизка ещё и дерзкая. Помню же, когда уходили в армию, она Петьке заявила, что когда вернётся на ней женится. Мы с ним посмеялись. Думали шутка. А вон оно как вышло. Хорошо вышло. Лучше Пьеро для сеструхи мужа не найти. Улыбаюсь.

— Вот и молодец, — Всеслав хлопает меня по плечу.

— А что с остальными? — уже более уверенно спрашивает Тихоня. Мне тоже интересно, так что вопросительно смотрю на нашего босса.

— Говорю же, кто где, — пожимает плечами. — Не все, конечно, косяков напороли, но в основном, постарались. Кого менты ваши ищут, кого бандиты, а кого спецслужбы.

— А Мажора?

— Этого все! — хохочет. — Весь в меня! — внезапно став серьёзным, скомандовал: — Ладно, чешите к порталу, и так ваш Балагур на лишний час задерживается, перебьёт там всех ангелов.

— Не страшно, — отмахивается Эдем. — Не умрут же, в конце концов, да и ему, может, по зубам настучат. Всё поспокойней станет.

— Это да, — кивает Всеслав. — Может по зубам, а, может, он тебе там всех ангелов напоил, а поварих перепортил. Это у него быстро. Любят его бабы.

— Чего сидите!? — взвился Эдем. — А ну бегом, у вас там, может, друга бьют, а вы тут лясы точите!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Хорошо лежим, затихарились за кустиками и наблюдаем за толпой, которая, караулит наше появление. Точнее, только Балагура, но об этом они не в курсе. Эх… Испортила их жизнь на Эдеме, скучковались возле портала и жарят мясо на костре. Совсем страх потеряли, тут же Тихоня где-то бродит. Или никто не верит в то, что Витёк может попереться сюда? Думают, зашкерился и дрожит от страха?

Хотя, это, кажется, прошлый опыт во мне говорит. Здесь-то никто гранату в толпу не кинет, из пулемёта не приласкает. А жаль. Я бы лупанул очередью, чтоб показать, кто тут расслабился. Но с другой стороны, а чего им бояться? Такая толпа. Седой и шестёрка его копьеносцев, Тигра со Светкой и ещё трое незнакомых мужиков. Походу это и есть «Посредники». Итого двенадцать рыл. Не уважают они нас. Всего троих на усиление прислали. Оно, конечно, хорошо это, но ведь обидно. Придётся наказывать. Но это потом.

Будь мы дома, в нормальном мире, просто порвали этих бандитов и даже не заметили. Но здесь… Не знаю даже чего ожидать. Будем надеяться, что Балагур не забыл, что я ему сказал перед уходом. Чтоб бежал к ручью. Тут я выскочу, и рванём делать ноги, а там по обстоятельствам. Растянутся, а мы их по одному и примем. Даже вдвоём, втроём не страшно. Тем более что у нас есть секретное оружие. Ослепление дарит на раз, как даст когтями по глазам или клювом стукнет. А уж мы с Балагуром не подкачаем.

Что? Куда делся Тихоня? Витя морально страдает. Ему очень хочется убить кого-нибудь, но он терпит. Потом отыграется. А пока сидит в засаде с другой стороны поляны и ждёт пока местная компания побежит за мной и Вовкой, а сам в это время будет спасать пленников.

Как выразился Эдем, когда мы в первый раз упомянули, что надо бы спасать Балагура:

— Без вас не начнут, сколько будем говорить на столько позже и появится ваш отморозок, — даже гордость проснулась за Вовку, вон даже боги признают его отмороженность. Хотя, Всеслав его по-простому, дебилом, зовёт. Но ему можно, он босс. А на отморозков мы не обижаемся. Недаром же себе такую репутацию зарабатывали. Хотя, нарочно никто этого не делал. Как-то так само получилось. Эх, было время!

В результате, близняшки появились на площадке раньше чем Вовка. Застали мы их уже связанными и валяющимися под деревом, вместе с Розой-поварихой, которую, как я понял, передали «Посредникам» вон и телега запряжённая пегой лошадкой стоит. Очень было похоже, что не понимающих ничего близняшек избили, лица их были в крови. Раны хоть и затянулись, но умывать их никто даже не думал. И били их девки: Тигра и Света. Потому что они как раз сидели возле них и, посмеиваясь, время от времени били их то копьём, то бросали камни.

Ничего не понимающие близняшки, скулили и плакали. Они же ничего не помнили о том, что было раньше. Тихоня рвался выскочить и порвать девок, схватить пленниц и бежать. Ну и планы у него… Даже говорить на это ничего не стал. Только постучал ему по лбу костяшками пальцев, показывая, что думаю о его плане. Тяжело вздохнув, Витя высказал своё мнение:

— Тебе придётся приказать их бросить, — и с вызовом уставился мне в глаза. Вот ведь гад.

— Эх, сюда бы Рогожина, он бы что-нибудь обязательно придумал, — вздыхаю.

— Или Мажора, — кивает Витка.

— Да уж, — по спине пробегает холодок. — Эдем даже не подозревает, какую подлянку ему Всеслав готовит. После планов Мажора только ордена получать. Главное чтоб было кому вручать.

— Ну что делать будем?

— Значит так, Тихоня, берёшь Шёпота и ползи на ту сторону. Думаю близняшки уже в курсе, что на поляне плохие. И раз мы их спасаем, то мы, значит, хорошие…

В общем, план вы уже знаете, так что повторяться не буду, лишнее это. Упомяну только о наших пернатых друзьях. Вы же помните, что с утра их с нами не было.

Так вот когда до поляны с порталом оставалось едва с километр. То из-за ближайшего дерева появился Всеслав:

— Стоять, — критически осматривает нас с Витькой. — Ребятки, мне уже пора уходить. Но хотелось бы сказать пару слов, без свидетелей, — оглядывается. — Олег, я понимаю, что взвалил на тебя то, к чему ты не был готов. Но начни наконец-то думать.

— А? — выпучив глаза на босса, пытаюсь понять, что опять не так.

— Где ваши Хранители?

И тут до меня доходит, что я их со вчерашнего дня не видел. Кручу головой по сторонам, пытаясь сообразить, что ответить.

— Ладно, не напрягайтесь. Мы тут с братом поговорили насчёт них. Таких нет ни у кого, так что правила будут новые. Витин Шёпот как бы спит, так как не получил другой команды. Маленькие они не могут долго без вас. Но появится по зову, просто из воздуха. А вот твой, Олег, так как ты погиб, будет снова выбираться из груди. Уровни у них обнуляться не будут, если вас воскресят, но если умрёте и переродитесь, то и они обнулятся. Единственно, что память останется. Но это уже не правила, а то, что Хранители часть меня, а я часть этого мира. В общем, с остальным разберётесь. Призывайте давайте.

Эх, это было больно. Жизнь опять рухнула вниз, но ничего, развороченная грудина заживёт. Главное, что мой крепыш снова со мной. А я утром боялся, что каждый раз больно будет. Вот и не позвал. Глядишь бы и по другому все вышло. Ан нет. Если не помирать, то вон как у Витьки будет. Над головой материализовался и напару с Битком моим, рванули к Всеславу ластиться. Как щенята право слово. Тот же прямо светиться начал от счастья. Гладит их по пёрышкам, шепчет что-то и довольно щурится.

На прощанье же Всеслав поведал нам:

— Как выяснилось, парни, чтоб покинуть этот мир, вам надо прокачаться до сотого уровня. Вот у брательника фантазия. Не хочет выпускать людей, но и совсем запирать нельзя. Иначе кто сюда пойдет? Но это ещё не всё. Вы же здесь нелегально, так что грохнут вас, как только перенесётесь на одну из лунных баз. Там с нарушителями строго. Так что в одиночку вы всё равно не выберитесь, сидите ка вы здесь пока. Ковыряйте потихоньку квест. Но в большой мир не лезьте. Прибьют неизвестно где, улетите в другую песочницу и что тогда?

— Так, а если квест выполним, как быть? — переспрашиваю. — Не выполнять, что ли?

— Выполняйте. Условия принятия весьма мутные, так что веселитесь пока. А там видно будет. Главное, из песочницы не ногой. Ладно, валите, а то и правда Балагур чего отмочит. Не стоит брательника лишний раз травмировать, он и так не в себе... Последние сто лет, — смеётся.

— Почему сто?

— Так спал он. Очень-очень долго спал. А сто лет назад его разбудили…

— Кто?

— Догадайтесь. Всё, мне пора… — и просто растворился в воздухе.

Вот и лежу теперь под кустом. Один одинещенек, Биток дрыхнет копя силы, ожидая вызова. Тихоня, где-то там скрипит зубами, глядя как Тигра, в очередной раз, пинает одну из близняшек. Ждём…

Давай уже, Вовка, появляйся. Сил нет смотреть уже на этих тварей. С одной стороны хорошо бы, чтоб девки за нами не побежали и Тихоня их грохнул. Но с другой стороны. А если они его задержат? Это ведь не Земля, где можно в два удара решить вопрос. Ох ты ж… Проблема. А если не все рванут за нами? Убили то нас с Балагуром вдвоём, а появится он один. Не побегут все за ним. Ох не побегут. Останется кто-то ждать моего воскрешения. Это плохо. Надеюсь, Витька не полезет сломя голову… Иначе беда.

Вот интересно, а почему никто не беспокоится от того, что возрождение затягивается? Серьёзно. Почти на два часа. А эти сидят и жрут мясо. Сволочи. Я же тоже есть хочу.

Ветерок дует в мою сторону, аромат жарящегося мяса щекочет ноздри. Вот как голодному от сытых бегать? И тут началось.

Небольшая вспышка света и посреди площадки возрождения, появилась крылатая фигура, расправившая белоснежные крылья и выпятившая весьма впечатляющую грудь, натянувшую тонкую ткань туники. Ах, какое декольте! Затем появившаяся ангелесса обвела взглядом онемевших от её появления бандитов и… икнула. Затем покачнувшись, затянула красивым и пьяненьким голосом:

— Напилася я пьяна, не дойти мне до дому…

Всё! Хана нам! Эдем не простит…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Все проблемы от Балагура, точно вам говорю. Драку затеял, теперь вон ещё и повариху напоил. Оно понятно, что поварского колпака на ней нет, да и фартука тоже. А выпирающие достоинства, и я не про крылья, навевают мысли вовсе не о супчике. Вопрос в другом, других баб там по близости не было, кроме героинь кухонных баталий. Хотя… Сёма упоминал бухгалтерию… Да нет, ерунда. При наличии поварих, в бухгалтерию Вовка точно не пойдёт. Какой в том смысл?

А ведь даже пьяненькая, ангелесса весьма неплохо поёт, красиво выводит, с душой. Руками вон машет, прям, как на сцене. Недаром же бандиты, разинув рты, пялятся на неё. Хм… А чего это они так подозрительно зашевелились? Кажется, окружают пернатую красотку. Надеюсь, Симиниэль не врал, когда говорил о том, что в большом мире ангелы жутко мощные ребята. Хотя, тут всё-таки женщина... Да и разговор был про большой мир, а здесь песочница. Однако подождём и посмотрим на развитие событий. Не бросаться же к ней с криками:

— Уйди, противная, а то помнут, — глупо это. Ждём.

Эх, затянула девку песня, совсем не обращает внимание на окружающих её бандитов. Похоже, не часто ангелы бывают в песочнице. Скорее всего, никогда, иначе бы местные знали, с кем сталкиваются. А так, перед ними просто красивая баба, пусть и с крыльями. Вот сейчас и увидим, что это за мощь кроется в пернатых. И если она в реалиях песочницы? Тут ведь отличные от большого мира правила.

Очередная вспышка света, позади самозабвенно поющей и время от времени икающей певицы, появилось нечто странное. А нет. Всё нормально. Просто это ещё три ангела в обнимку. Точнее сказать мужик посередине, а с боков две красотульки. Вот другого слова не подобрать, с такими буферами и не быть красотульками? Да не бывает такого.

Интересно. У расы крылатых все женщины такие или это просто дресс-код такой при приёме на работу на должность повелительниц кастрюль, поварёшек и мужских желудков. Читать сердец.

Вы же, наверняка, не раз и не два видели в кино сцену, когда появляется брутальный мужик, а на нём висят две сексуальные крошки? Видели. Вот и представьте, в нашем случае, брутал висел на этих самых крошках. Потому и показалась данная композиция странной. Девушки сцепились крыльями за спиной мужчины, а теми, что были с краю, взмахивали, чтоб удержать равновесие. Получалось не очень, всю компанию от этих маханий ещё сильнее штормило.

И все трое при этом пели. Вполне возможно, что ангельское пение прекрасно, а ангельский хор заставит рыдать от счастья любого чёрствого человека. Но только не в том случае, когда певцы «в хлам». При этом поют каждый о своём. Девушки выводили всё про ту же самку, которая так нажралась, что не может найти дорогу домой. А вот Семён, а это был именно он, наяривал про мороз и про лошадку которую надо поцеловать. Да-да. Именно так… Распрягать жену, а вот лошадку, того… Ну точно, во всём виноват Балагур, это же его любимая переделка песни.

Эх… Боюсь, придётся всё-таки лезть в драку. Сёма наш человек, ну или точнее сказать ангел. А десант своих не бросает. Вот сейчас только одним глазом посмотрю, вдруг всё-таки отвлекающий маневр? Появится Вовка и рванёт ко мне… И мы с ним… Да кого я обманываю? Они что там одни пили что ли? Если на ногах стоит уже хорошо, так что драться, похоже, придётся. Да не страшно, прибьют, так хоть в нормальной компании посидим, поговорим. Вон какие девочки шикарные… А певичка так вообще огонь! Хм… Интересно, а крылья не мешают общению? Ведь понятно же что у местных админов есть межполовые отношения. Иначе, какой смысл их делить на два пола, да ещё и награждать такими достоинствами особей женского пола. Вон Симиниэль, не просто так висит и поёт, а ещё и активно жамкает девах за выпуклости. Я уже говорил, что Сёма наш парень?

И тут ему надоело распугивать окружающих своим пением, так что он попытался выпрямиться, чуть не рухнув вместе со своими подругами. Огляделся орлиным взором и брякнул:

— О, гляди-ка, закусь поспела, — явно намекая на томящиеся над костерком куски мяса.

Вот они этакой организованной и держащейся друг за друга компанией и побрели к костру. Первая певица тут же закончила петь и достала непонятно откуда бутылку зелёного стекла.

— Сёма, у меня ещё есть, — икнув, взмахнула тарой, — давай накатим по одной на пасша… псаса… псаша… Тьфу… О! Мальчики! — кажется, только сейчас заметила, окружавших её бандитов.

Красиво изогнулась в талии, выпятив крутое бедро. Верите, нет, но думаю не только я в этот момент сглотнул слюну. А Тигра и Светка злобно зашипели, отойдя от связанных заложников, даже с моего места слышно было, как их взбесило поведение пернатой красавицы. Так. Уже не плохо. Надеюсь, Тихоня не пускает там слюни на красивых поварих, а шустро развязывает пленниц.

— Лизок! Ик, — Симиниэль покачнулся, но не упал, так как поддерживающие его красотки взмахнули крыльями. — Счас закусь возьму и накатим!

Лизок? Серьёзно? А до этого ангела Симиниэля, другой ангел, пусть и женщина назвала Сёмой? Всё, хана нам. Если до этого ещё теплилась надежда, что они пили без Балагура (да кого я обманываю), то теперь точно понятно, кто их там переименовывал. И мало того, что имена посокращал, так ещё и окружающих убедил в том, что это круто. Вот как совладать с этим баламутом, которого только по недоразумению назвали Балагуром, как любил говаривать капитан Рогожин. Джи-и-и-инн, где же ты? Вот бы его сюда сейчас, он бы точно расставил точки над… Да везде бы расставил, чтоб жизнь малиной не казалась. Ну, или хотя бы Мажора, тот тоже с Балагуром не церемонится.

Ой… Отставить Мажора. Он же, как этих сисястых крошек увидит, так… Ох ты ж… И за что Всеслав так брата своего не любит, что такую подлянку ему подсовывает? Остаётся только надеяться, что Мажор и Балагур позовут меня с собой… к поварихам… Надо будет намекнуть. Хотя Егор может предпочесть бухгалтерию. Он же у нас образованный, наверняка, уже и диплом на руки получил.

И такая тоска в груди зашлась, так захотелось своих братишек увидеть. Ничего скоро встретимся, недаром же Всеслав намекал на то, что ребятки наши даже на гражданке нашли, кого прибить. Ну, а что? Бандитов и там хватает, а много ли надо привыкшему убивать спецназеру, чтоб свернуть чью-то головёнку. Особенно если твои моральные барьеры на убийство давно сломаны, ты искренне ненавидишь бандитов, а слово страх вызывает бесшабашное веселье. Хорошо хоть, Пьеро с Земли свалил. Всё-таки он врач от бога, ему лечить, а не калечить надо.

Но что-то я замечтался. Не успела крылатая Лиза изменить свою сексуальную позу, как ещё раз вспыхнуло, и на платформе появились ещё два персонажа. Которые, поддерживая друг друга, тащили огромную корзинку, в которой что-то звякало. При этом персонажи были весьма знакомые, один так вообще любитель получать черпаком по харе от Балагура. А потом ещё и изображать вентилятор, лупсующий своих же по головам. Как вы, надеюсь, догадались, это был тот самый начальник, который морил нашего Сёму голодом.

Очень захотелось стукнуться пару раз головой обо что-нибудь твёрдое. Что я недолго думая и сделал. Но увы, земля для этого мало подходит, мягкая больно, только ямка осталась и всё. Дайте мне срочно камень, покончу с собой, найду Балагура и дам ему в рыло!

— Сёма, ик… — проверещал это деятель. — Корзинку-то забыли, какой же это пикник без корзинки-то?

— Всё нормально, шеф, — машет млеющий от женского внимания Семён. — Вон уже нам накрыли поляну и даже мясо нажарили, — и пьяненько хихикнув, обратился к первой певице: — Лизок, как думаешь, не подгорит?

— Не-а, — отмахнулась крылом та и, повернувшись к бандитам, томным голоском пропела: — Мальчики, а где тут у вас здоровенный такой бугай, в голубом берете? Мне надо срочно выяснить у него пропорции дрожжей в тесте для пирожков. Ик…

Какой, такой бугай? Вован что уже здесь? Когда успел? Да нет же, он бы отписался в чате по любому… Странно. Потеряли его что ли?

Тем временем, вперёд выскочил, распихивая остальных, один из «Посредников». И вот что интересно, Седой даже не шагнул вперёд, но был, всё равно, дёрнут назад стоящей среди бандитов Тигрой. Кажется, не ошибся Тихоня в своих предположениях насчёт этих двоих.

— Да-да, он тут рядом, позвольте мне вас проводить, — загнусавил бандит. Лиза томно улыбаясь сделал шаг в его сторону, но ноги её подвели и она начала падать, приземлившись прямо в объятия бандита. Который, тут же радостно стиснул руками её груди, при этом счастливо улыбаясь.

— Но-но, — пьяненько хихикнув, Лиза шлёпнула нахала по рукам. — Не для тебя эта роза цвела! — и заехала ему по башке бутылкой зелёного стекла.

— Наших бьют! — заорал Сёма, вырываясь из рук красоток и прописывая крылом по харе ближайшего бандита. Да так смачно, что кровища веером разлетелась во все стороны, пятная белоснежные крылья ангелов.

И тут началось… Всё хана нам. Эдем не… Или я уже говорил об этом?

Да пофиг. Биток! В атаку!!!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Если кто-то рассчитывал, что я сейчас вам расскажу о великой битве сил добра и зла, то вас ждёт большой облом. Просто потому, что, кто у нас тут добро, это ещё не совсем понятно. Нет, конечно, добро это там где сражаются бравые десантники из спецподразделения Коршуны. Ибо сказано, что добро должно быть с кулаками, а у кого кулаки крепче чем у нас? Так что да, определённо, мы есть добро. Тут другой вопрос. Зло кто?

Дерётся то кто? Бандиты и ангелы. При этом ангелы были очень даже в хлам. И не забываем, что ещё совсем недавно, эти самые ангелы махались с истинным добром, то есть, со мной и Балагуром. Так что тут не понятно, да… Хотя если подумать… Нет, нечего тут думать. Не заслужили ещё ангелы звания воинов добра. А то моветон какой-то получится. Эдак, любой пьянчуга себя произведёт в рыцари добра и света. Кстати Светку грохнул Тихоня… Резанул верёвки, которыми были связаны заложники, указал направление для побега и пошёл восстанавливать справедливость. Возмездие в чистом виде. А вот Тигру задушили. Да-да. Оказывается так тоже можно. Но это был не я.

И вы не поверите, кто это сделал. Серьёзно. Певичка Лиза и Тигра вцепились друг другу в волосы и принялись бороться. Беспредел какой-то. У баб что, так модно, что ли? Вот буквально пару секунд назад, эта самая Лиза ударом крыла раскроила голову Седому. Кажется, это ангельская коронка. И вот попискивая и повизгивая, на земле катаются две блондинки. Скажете, стоило бы помочь. Возможно. Но зачем мешать девушкам развлекаться? Вон уже и туника на ангелессе порвана в районе груди.

Вау! А это законно? Кто-то же утверждал, что на Эдеме нельзя снять нижнее бельё без желания владельца. Или туника это не нижнее бельё? Как интересно. В смысле, то, что появилось на свет. Ух… Стоят при этом торчком, такие большие и без силикона? Ещё и бюстгальтера не наблюдается. Так что идите вы лесом со своей помощью.

Вон двое бандитов зажали Симиниэля, один запрыгнул на спину, блокируя крылья, а второй уже успел воткнуть ему меч в живот.

— Сёма, я иду! — в диком прыжке сбиваю с ног чувака с холодным оружием. Пока падали, заморачиваться не стал, и по привычке, оставшейся из прошлой жизни, свернул ему шею. А после приземления, на всякий случай ещё и рванул головёнку вверх.

Внимание! Вы применили ???

Вот так-то! Это вам не там! Жизнь бандита тревожно мигала в красной зоне. Да что за беспредел? Два смертельных приёма, а он всё ещё живой. Хорошо хоть не дёргается. Вскочив на ноги, резко бью пяткой в горло. Слышится хруст сминаемых костей. И полоса жизни гаснет.

О! Смотрю, Сёма наконец-то догадался всей массой рухнуть на спину, придавливая противника и уже поднимается, вынув меч из живота. А я, пожалуй, добью Седого. А то гляжу, не смотря на проломленную голову, поднимается, «зомбя проклятая». А хороший удар по мордасам, да ещё с разбегу не хочешь? Ха! Ни один форвард так пенальти не пробьёт, как ваш непокорный и вовсе не слуга, захерачил по этой морде.

Внимание! Вы применили???

Что дорогая Система, офигиваешь от того, как разнообразно умеют убивать спецназовцы? Это тебе не мечом сверху, топором по щиту. Готовься! Это только начало! Может, помочь Лизке добить Тигру? А нет. Ангелесса уже сидит сверху и сосредоточенно душит. Хм… Удачный ракурс. Туника на груди разлетелась пополам, оголяя такое… Ох ты ж! Спасибо тебе, Эдем Великий, что ангелессы твои не носят лифчики. Благодарю!

Вы получили системное сообщение: «Пожалуйста».

Ик! Он что меня услышал? Офигеть! Но всё равно спасибо. Давно я такого не видел, ох давно. Девки из гарема в полупрозрачных одёжах не считаются.

Это же кто такой борзый, в меня мечом-то тычет? Пока я прекрасным любуюсь. Из живота вылезло лезвие. Больно же.

Внимание! Вам нанесён «Удар в спину».

Критический урон 300%

Да отвали ты. Сам вижу, что четверть жизни как корова языком слизнула. Эх расслабился я. Надо будет помолиться Всеславу, за то, что Рогожин этого не видел и Степаныч тоже. Боюсь представить, что они бы мне сказали на это. Хотя представить не сложно.

— Бабу тебе надо, Олежа, — заметил бы прапор, а капитан, скорее всего, избил бы. Он вообще верит, что удар по печени заменяет сутки зубрёжки. Вот такая у нас была наука.

А пока подаюсь всей массой назад. Противник явно не ожидает подобного поступка, так что, оказывается сбит с ног. Ну, а чего нет, если я ещё и ногу ему подцепил? Ох и больно же, жизнь проседает ещё на десяток процентов. Но зато скатившись в сторону лишаю противника оружия. Прописываю с ноги в горло, пока он хлопает глазами. И ещё пару раз. Чтоб добить.

А теперь попробуем вынуть из спины меч. Получается плохо. Во-первых, больно, а во-вторых, длины рук не хватает. Кажется, придётся пока с этим девайсом в организме побегать.

— Тебе помочь, красавчик, — раздаётся мелодичный голос из-за спины.

Оборачиваюсь и вижу Лизу, коротая, вновь кокетливо упёрла руку в бок и оттопырила бедро и всё это с порванной туникой. Но счастье было мимолётным, так как, заметив, куда направлен мой взгляд, ангелесса резко покраснела и попыталась запахнуться. Получилось не очень. Но всё-таки виды были перекрыты, скрещёнными на груди руками.

— Ну, так что, поможешь? — указываю пальцем за спину, на торчащий от туда меч.

— Нет, — трясёт головой, — то есть, да. Отвернись, — указывает подбородком в другую от себя сторону.

Отворачиваюсь. Тут же следует резкая боль, когда меч покидает тело. И система радостно сообщает.

Внимание! Эффект «Кровотечение» 1 % жизни в секунду.

А вот это плохо. Эдак и помереть не долго. Быстро окидываю взглядом поле боя. Из живых бандитов осталось ещё шесть человек. А вот у нас кроме меня и Лизы, только Тихоня, Сёма и одна из ангелесс. При этом, самый здоровый это Тихоня, вся жизнь на сто процентов. А вот остальные: Симиниэль едва половина, у ангелессы четверть, у меня чуть больше половины и Лиза с четвертью, всё-таки потрепала её Тигра. Так что вопрос с могуществом ангелов в песочнице, решён раз и навсегда. Облом пернатым.

Правда и противники не в идеальном состоянии, у кого три четверти, а у кого и половина. Пока расклад не в нашу пользу. Надо срочно остановить кровь.

— Лиза, есть вода?

— Тебе что попить приспичило? — недовольно бурчит.

— Да нет, у меня навык есть, если плесну на рану, кровь остановится.

— Воды нет, — мотает белобрысой гривой. — Может вином? — кивает на валяющуюся в трёх шагах от нас корзинку, из которой вывалились бутылки.

Хм? Ну, а что? Попробовать то можно. Хватаю пузырь и резким ударом ребром ладони откалываю горлышко. И резво пытаюсь залить отверстия в организме, от жизни осталось едва ли сорок процентов.

Вы повысили умение «Сердобольный санитар» до 2 уровня. Только для владельцев умения «Санитар». Вы не доктор, но вовремя промытая и очищенная рана ведёт к скорейшему заживлению.

Если у вас есть вино или вода, то вы можете одной горстью промыть рану. Снимаются эффекты кровотечения. Регенерация 1 % здоровья в секунду в течении пяти секунд на каждую рану если промывали водой. И 2 % здоровья в секунду в течении пяти секунд если промывали вином.

Так, входное и выходное отверстие от меча, считается за одну рану, так что восстановится всего десять процентов, но и это хлеб. Бросаю пристальный взгляд на Лизу, та вспыхивает, как маков цвет, и пытается отвернуться.

— Это… Я на предмет ран смотрел, чтоб промыть, а не на прелести твои. Что я баб голых не видел? — пытаюсь объясниться, а то подумает что я извращенец. И так выгляжу как дурак, отвлёкся на титьки и получил мечом в спину.

Но получилось только хуже. Ангелесса окинула меня таки-и-им испепеляющим взглядом. Что я понял, пора в бой. Блин.

Хватаю меч и бросаюсь на помощь нашим. Тут опять происходит вспышка и на площадке появляется Балагур. Который, широко распахнув глаза выдаёт:

— Херасе, вы на разведку сходили! — и тут же прыгает на спину ближайшему противнику.

Ну что же, теперь повоюем! Расклады резко изменились. К слову, если хорошенько размахнуться, то можно отрубить голову противнику, и, самое главное, они после этого не встают. Ваншот (убийство одним ударом), одним словом.

Запинали мы остальных без потерь. Вот только порадоваться победе не удалось. Кое у кого позднее зажигание включилось.

Вы получили системное сообщение:

«Ты где, скотина такая, ангелессу без лифчика увидел?»

Не хотелось бы повторяться, но кажется нам хана. Всем! Сходили ангелы на пикник…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Знаете, какая самая нелюбимая мною черта больших начальников? Нет? Ну тогда я вас просвещу. Заявятся, пылая гневом, и ни здрасте тебе, не как вы тут, не поранились ли? Может, помочь, чем надо?

— Какого хрена вы тут устроили? — яростно топая ногами, орёт Эдем. При этом почему-то тычет пальцем в меня?

Или это он потрёпанную Лизку имеет ввиду? Не просто так же, выдернул её из-за моей спины и грозно сверкает взглядом на то, как та пытается прикрыть остатками разорванной туники голую грудь.

— Это что за стриптиз? — нависает над изрядно струхнувшей ангелессой.

— Так это же не стриптиз, — вклиниваюсь между ним и пернатой красавицей. — После боя даже броня приходит в негодность, а тут тряпка?

— Боя? — бог оглядывается вокруг. И на какое-то время замирает, вращает глазами.

Так. Кажется, он смотрит, что тут было. Так называемые логи. Вот это правильно, а то взял манию. Сперва орать, потом разбираться. Ясно же что не виноватые мы.

— Да вы что совсем обалдели? — сиреной взвывает Эдем.

И тут налетает ураган, нас всех подхватывает и куда-то несёт над лесом, а потом резко швыряет на какую-то полянку. Весь сжимаюсь в ожидании удара, сейчас как станет больно.

Внимание! На вас наложен месячный дебаф «Гнев Эдема».

В течении месяца все ранее изученные навыки работают на 50 %.

В течении месяца все полученные ранее статы прокачки снижаются на 50 %.

В течении месяца скорость набора опыта равна 50 %.

Из-за особых условий части мира «Песочница», срок действия одна неделя. После смерти не снимается.

Нифига себе залёт! Ладно, у нас тут, мы собственно, ничего особо прокачать не успели. Да и неделя не месяц. Но представляю, как такое больно в Большом мире. Это же считай, на месяц ты теряешь половину всего, что нажито непосильным трудом. Начальственное самодурство в действие. Что на Земле, что здесь. Ничего не меняется. Вот как теперь прикажете квесты выполнять? А эльфы тем временем качаться будут? Дибилизм цветёт и пахнет, но я лучше помолчу. А то такими темпами, не то, что до сотого уровня, до одиннадцатого докачаться проблема будет.

Эх. Вот сейчас ещё шваркнусь об землю и помру. И полетим мы к ангелам в столовку. Лишь бы Эдем и там не начал всех строить.

Внимание! Активировано умение «Игрушка богов». Вы не можете разбиться падая с высоты.

Дебаф «Гнев Эдема» снижает воздействие на 50 %. Вы становитесь легче на половину.

Вот спасибо порадовали. То есть возможно не убьюсь, а только ноги, руки и прочие кости переломаю. Тут же падать метров сорок. Ну его! Надо сгруппироваться, и хоть как то попытаться спасти ноги. Распахиваю глаза. Радом машут крыльями ангелы, эти точно не разобьются. Проскакивает шальная мысль, что Лизка могла бы и не стискивать так свои тряпки. Надо обязательно же руками помогать махать. И тут мой взгляд встречается с глазами ангелессы, та тут же неловко дёргается, и обрывки ткани вырываются из рук под напором воздуха. Вот теперь не жалко разбиться. Интересно это действительно случайность?

Ну всё, сейчас будет больно. Толчок в ноги. Перекат чтоб погасить скорость. Уже поднимаясь понимаю, что удар о поверхность был ничуть не сильнее, чем при приземлении с парашютом. Я бы даже сказал, куда слабее.

Внимание! Активирован скрытый талант «Истинный десантник».

Внимание! Замещение умения «Игрушка богов» на талант «Истинный десантник».

Воля гвардейца «Небесного легиона» настолько сильна, что он носит свой парашют в душе.

Внимание! Скрытое сообщение.

«Талант закрепится за вами, как только передадите братцу, что он попал! Пусть ангелов своих строит!!! Как только на Земле наступит ночь…»

«P.S. Вам понравится…»

Странное какое-то сообщение. Вот честно. Нет. От кого это письмо, даже Балагур может догадаться. Но при чём тут ночь? На Земле же всегда хоть где-то, но ночь. Странно…

— Вам просили передать, — радостно начал озвучивать Балагур, — что вы берега попутали. Нечего на нас таких красивых бочку катить, у вас свои подчинённые, — и тут же замогильным голосом закончил: — Скоро на Земле наступит ночь!

— Что? — Эдем грозно оглядывает всю нашу компанию, в которую затесалось, в том числе, три ангела: Сёма, Лиза и ещё одна миловидная особа. — Ты, кажется, ничего не понимаешь? Я же вас загноблю.

— А вот это верно, — подключился Тихоня. — Давайте ещё парочку дебафов. Пускай эльфы качаются. Пока мы тут на первом уровне бродим.

— Ах ты! — Эдем размазывается в движении и толкает Витьку в грудак. Тот не успев и мявкнуть взмывает в воздух и хряпается об лесину. Жизнь проседает до одного процента, и тут же, как ужаленная устремляется к сотке.

— О! — Тихоня слегка пошатываясь поднимается, и, улыбаясь, выдаёт. — А может ещё? Глядишь третий ранг «Лесного суицидника» выделят. Прикиньте, парни, уже полторы тысячи процентов регенерации, на пятнадцать секунд, — и вдруг как маленький заканючил: — Ну, дядя Эдем, выпиши пенделя! Полетать хочу-у-у-у!!!

Серьёзно? Да что происходит-то? Тихоня после каждого удара об дерево всё дурнее и дурнее стаёт. Скоро уже Балагура догонит, по неадекватности. Кстати о Воване, тот уселся на Землю и, скрестив ноги, принялся раскачиваться вперед-назад, при этом подвывая:

— Я доже навык хочу-у-у-у. И мне пенделя-я-я-я!!!

— А ну прекратите кривляться! — рявкнул Эдем, так что с деревьев в очередной раз посыпались белки и дятлы. — Вы что думаете, вам здесь всё шуточки, над планетой нависла страшная угроза. А вы спаиваете ангелов, тащите их в песочницу. А у них здесь всего пятый уровень, между прочим. Они же сюда являются, только если кого-то начинают регулярно убивать на точке возрождения. И что? Теперь выясняется, что их тоже можно резать? А если эти бандиты теперь начнут нападать на ангелов? Песочница живёт своё жизнью. А вы драку устроили, теперь пойдут слухи, которых быть не должно. Вы будете наказаны! — тычет пальцем в трясущихся от страха пернатых. Девочки даже в крылья закутались.

Делаю шаг к Лизе и пытаюсь её обнять, получается плохо, крылья мешают:

— Не бойся, девочка, он шутит, — из под крыльев раздаётся всхлип.

— Девочка?! — бушует Эдем. Белки больше не сыплются с деревьев, закончились наверное. — Ей же триста лет! Девочка! Для тебя она, как минимум, кучу раз прабабушка.

— Злой ты, — грустно качаю головой, смотря в глаза богу, отворачиваясь от плачущей взахлёб Лизы, если судить по трясущимся крыльям.

— Я злой? Это я ангелов споил?

— Я споил! — встаёт Вовка, гордо расправив плечи. — А ты их голодом моришь. Надеюсь, ночь на Земле наступит скоро!

— Может и так, — глаза бога наливаются кровью, — но вот лично вас ждёт очень весёлая неделя.

Внимание! На вас наложен дебаф «Божественная боль».

В течении месяца все болевые ощущения увеличиваются на 50 %.

Из-за особых условий части мира «Песочница» срок действия одна неделя. После смерти не снимается.

— И если у вас есть зашита от ментальных атак, — зло щерится, — то посмотрите, что будет происходить по вашей вине, с ними, — и махнул рукой в сторону пернатых.

Те распахнув крылья изогнулись дугой от боли, дикий раздирающий душу крик вырвался из искривлённых в судороге ртов. Из глаз брызнули кровавые слёзы. Бросаюсь вперёд, чтоб закрыть своим телом Лизу. Тихоня диким прыжком закрывает вторую девушку, к сожалению я так и не узнал, как её зовут. А Балагур сгребает в могучие объятья Семёна.

Чувствую, как дикий напор давит на спину, кости начинают скрипеть и смещаться. Приходит жестокая боль.

Внимание! Ментальная атака не причиняет вам вреда. Ваше желание защитить слабого настолько велико, что вы встали на пути гнева бога. Ваш подзащитный является ангелом, имеющим 500 % усиление воздействий своего бога. Как положительных так и отрицательных. Вы ощущаете физические последствия ментального воздействия сконцентрированного на защищаемом вами существе, в размере 500 %.

Внимание! Действует 50 % дебаф на усиление боли.

Стиснув зубы, хриплю от боли, зато Лиза неожиданно обмякает и всем телом жмётся ко мне, при этом всхлипнув, удивлённо произносит:

— Не больно. Совсем не больно.

— Это хорошо, девочка, это очень хорошо, — хриплю, сквозь стиснуты зубы.

— Тебе больно? — фиалковые глаза, полны чистых, прозрачных слёз, которые потоком вымывают кровь.

— Ничего, — с трудом проталкиваю слова сквозь начинающие крошиться зубы.

— Отпусти, — пытается вырваться. — Это моё наказание.

— Нет, — сжимаю руки ещё сильнее.

— Да, — шепчет она, расправляя крылья и подставляя их под поток божественного гнева, глаза закатываются от боли, вновь появляются кровавые слезы. Зато моя становится вполовину слабее. Так и стоим.

— Вы ненормальные? — раздаётся усталый голос Эдема. — Сами психи и ангелов мне испортили.

Чуть оборачиваюсь и вижу, что не только Лиза расправила крылья, но и Семён. Кажется, парня пора принимать в гвардию? И лишь Тихоня всё так же стоит, пряча за своим телом сжавшуюся в комочек девочку ангела, со сломанными крыльями.

— Звездец, тебе рожа божественная, — сплёвывает кровь Тихоня, — за что девочку поломал?

Хотелось бы сказать, что мы в порыве праведного гнева, набили одну неправедную божественную рожу. Но нет. Куда нам тягаться с богом. Не было никаких ментальный атак, нас просто месили ногами. С пятидесятипроцентным дебафом на боль. И умереть не получалось. Жизнь просто замерла на одном проценте. Лишь у Тихони она иногда взлетала до сотни после очередного полёта в дерево. А мне вот достижение не дали. Хотя в дерево я летал раз пять.

Спросите, что в это время делали Семён и Лиза? Они окровавленные, со сломанными крыльями и перебитыми спинами ползли к Эдему, чтоб вцепиться ему в ноги и, окропляя их кровавыми слезами, молить пощадить нас. Ибо поднять руку на своего бога, они не могли даже помыслить. Но получая очередной пинок, отправлялись в полёт к ближайшему дереву и снова ползли, перебирая по земле сломанными руками. Все крики о том чтоб не лезли, просто игнорируют. Кажется, мы на них точно плохо влияем.

А мы с парнями, скребя ногтями землю, пытались хотя бы укусить. Десант умирает, но не сдаётся! Именно так говорил капитан Рогожин. Не бойся Джинн, мы не сдадимся! Где же ты учитель, командир, отец и брат! Где же вы братишки Коршуны? Ведь вместе мы сильнее всех.

Вдруг в небе раздался яростный клёкот, маленький пернатый снаряд, несётся с небес чтобы защитить, своего старшего брата. А вот ещё один. Кажется, птенцы коршунов наконец-то нашли нас и летели в бой.

— Биток, нет, — хриплю выплёвывая зубы.

Удар, ещё удар и маленькие изломанные тела отлетают в сторону.

— А вот это плохо, — Эдем прекращает нас пинать. — Братец может обидеться. А, не страшно, воскреснут, — отмахивается и в очередной раз, пинает меня в печень.

Ох. Как больно то. И тут в отдалении, как будто на другом конце Галактики слышу.

— Босяк, отстань, я сплю. Кого убили? Битка? Какого Битка? Олежкиного? А где Молот? Что? Что с ним делают? Охренели они там, что ли? Совсем страх потеряли? Дорогу знаешь? Провести сможешь? Ну, так полетели!!!

Вспышка света и перед моим расплывающимся взором, появляется фигура в военном камуфляже, на поясе два пистолета, через плечо перекинут «Калаш» и куча гранат торчит из всех карманов. А на плече маленький коршун.

— Ты кто, такой? — фигура тычет Эдема пальцем в грудь.

Неожиданно над тем вспыхивает надпись:

Бог Эдем уровень 777.

— А ты кто? — удивляется бог.

Над пришельцем появляется надпись:

Спящий ????? уровень 1.

— Аха-хах, — выплёвывая очередной зуб, ржёт Балагур. — А вот и ночь наступила… Привет, братишка!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Да уж… Вот вам и явление Мажора народу. Кажется, сегодня Эдем наконец-то поймёт, что Балагур тот самый парень, что закончил институт благородных девиц.

— Привет, братан, — щербато улыбаюсь. — А нас тут ногами бьют?

— За что бьют хоть? — Егор деловито снимает с плеча «Калашников».

— Да вот друзей наших покалечил, — харкая кровью, Балагур пытается встать на карачки, но получается не очень. Сломанная левая рука складывается и Вовка бьётся лицом об землю.

— А их за что? — Мажор оценивающе смотрит на Эдема, и, поправив на голове такую привычную камуфляжную шапочку, если её раскатать, то лицо закроет маска, передёргивает затвор.

— Да вроде, как за дело, — лёжа на спине, Тихоня, повернув голову, улыбается Егору: — Здорова, братка.

— Вроде как? — хмыкает наш старшина.

— Ага, — поясняю: — Вот только они ангелы, а он их бог. Так что игра была в одни ворота.

— А вы, значит, заступились, — кивает. — Кто бы сомневался.

— А они за нас, — тут же сообщает Вовка. — Пытались за нас заступиться, но ещё больше получили.

— Хорошие друзья, — соглашается Мажор. — А где они? — и тут он замечает окровавленных и переломанных ангелов. — Хера се?

— Ты кто такой!? — ступор у Эдема проходит и над лесом прокатывается его могучий рык.

— Убивать тебя сейчас буду, — шмыгнув носом, Мажор нажимает на спуск. А маленький коршун с его плеча, с клёкотом срывается в небеса.

«Калаш» затрясся, изрыгая свинцовых ос, которые, под такой родной стрекот стрельбы, рванулись в живот бога и принялись рвать плоть. Тот метнулся в сторону, но ствол следовал за ним неотрывно. Вот только проклятая полоса жизни не просела даже на сотую долю процента. Проклятье. У Эдема же, семьсот семьдесят седьмой уровень, а у Егора первый.

— Ты что творишь? Больно же! — как только закончились патроны и стрельба прекратилась, бог остановился и, раздувая ноздри, уставился на Мажора.

— Больно это хорошо, — кивает тот, перезаряжая ствол. — Не убью, так хоть рыло начищу, — и вновь открывает огонь.

Но на этот раз, эффект неожиданности пропал. Так что большинство пуль улетели мимо, ибо Эдем принялся скакать туда-сюда, при этом делал это настолько быстро, что практически размазался в пространстве. И вот он уже стоит вплотную к Егору и, ухватив автомат за ствол, просто вырывает оружие из рук.

— А-а-а, больно же! — отшвырнув «Калаш» в сторону удивлённо пялится на свою ладонь.

— Горячо. Хрен ли ты хотел? — пожав плечами, Мажор незамысловато пнул бога в промежность.

Сегодня день открытий. Оказывается у Эдема есть яйца. Иначе чего он так орёт-то? И глазки из орбит полезли. Надеюсь, ему очень больно. Однако нельзя недооценивать богов, Егор слишком расслабился, из-за того, что в самом начале всё было так просто. И резко выпрямившийся бог нанёс ему мощный апперкот. Бедного Мажора подкинуло на несколько метров верх и унесло в ближайшую лесину.

Однако, не смотря на удар, Егор извернулся в воздухе и встретил древесный ствол ногами и, оттолкнувшись, приземлился на четыре конечности, при этом оказавшись рядом со мной и Лизой, голова которой покоилась на моих ногах. Хотя от начала схватки и прошло немного времени, я успел проползти разделявшие нас с девушкой полтора метра. И пристроив белокурую головку, попытался прикрыть её обнажённую грудь своим беретом. К сожалению, получилось плохо. Точнее совсем не получилось

— Красивая, — оттолкнувшись руками, Егор оказывается на коленях.

Киваю. А что тут ещё сказать? Даже избитая и окровавленная, со сломанными крыльями, руками и спиной, Лиза была прекрасна.

— Говоришь, сопротивляться не могла? — взглянув мне в глаза, кивает и, стянув с головы шапочку, расправляет её и аккуратно прикрывает девушке грудь. — Вот так будет лучше, Олежа. — А затем прикоснулся к месту перелома на крыле и, смочив ладонь в крови, провёл себе ею по лицу, раскрашивая его кровавыми полосами. — Я порву эту тварь… — зло выплёвывает. Встав оборачивается к уже целому и здоровому Эдему, без единого следа от пуль на теле. Даже чёртов смокинг снова цел.

— Ну, попробуй, Спящий, попробуй, — усмехается бог, и эдак по киношному манит всей ладонью.

— Меня, — Егор запускает руку на пазуху, — зовут, — вынимает голубой берет и, водрузив его на голову, расправляет плечи, — Мажор!

И вдруг надпись над его головой начинает мерцать. И вместо:

Спящий ????? уровень 1.

Появляется другая надпись:

Спящий мега-босс песочного уровня «Гневный Дух Командира Небесного Легиона» уровень 10.

— Что? Какой командир? — опешил Эдем. — Разве глава Легиона не Адам?

— Какой нахрен Адам? — Егор удивлённо оборачивается ко мне.

— А, — отмахиваюсь, — это он так деда твоего называет. Долгая история.

— Ясно, — Егор хрустнув пальцами, шагнул вперёд. — Это мои гвардейцы, чудила. А вон тот, — кивок на Балагура, — вообще, на одной со мной гранате подорвался. Так что за них я буду рвать на части. — И выхватив пистолеты, всадил в грудь ошарашенного Эдема, несколько пуль. От остальных тот по традиции увернулся. Хотя не от всех, раз пять ещё, Егор всё-таки попал. Но полоса жизни бога, всё так же, даже не шелохнулась. И вот всё повторяется, пистолеты вырваны из рук и противники сошлись в рукопашной.

— Я вот чего не понимаю, — задумчиво тянет Тихоня, улёгшийся на живот и с интересом наблюдающий за метающимися тенями по поляне. Настолько быстро двигаются сражающиеся. — Мажор не может уменьшить жизнь Эдему, потому что его уровень всего десятый, но почему же Эдем при всей его мощи не может нанести урон.

— Разница в уровнях, — подаёт голос Семён, — это же песочница. Вон вам даже вместо месяца дебафа, всего неделя прилетела. Единственно, что вы не можете снять его после смерти. А в большом мире снимается если умереть.

— А почему так? — тут же заинтересовался Тихоня.

— Так из-за той самой недели, в течении которой не теряется память если умереть раньше.

— Ясно. А с уровнями что?

— Так ведь, начиная с одиннадцатого уровня, нельзя нанести урон тем, кто ниже, — подаёт голос вторая ангелесса. Кажется, пришла в себя.

— Но нас то, он почему смог отпинать? — не унимается Витька. — Мы вообще первого уровня.

— Не знаю, — девушка пытается пожать плечами, но морщится от боли в сломанных крыльях.

— Я тоже, — шмыгает носиком Лиза, и тут же охает от неосторожного движения.

— Я знаю, — понижает голос Симиниэль. — Эдем же здесь был без уровней, а ваш друг заставил его представиться. Как ума не приложу…

— Да это просто, — хмыкает Балагур. — Это же Мажор!

— Поддерживаю, — улыбается, при этом морщась от боли, Тихоня.

— Вы не понимаете, — качает головой Семён, — в Систему заложено не пускать, высокоуровневых персонажей в песочницу. А если они как-то сюда проникнут, то их откатит на десятый уровень, на время нахождения здесь. Защита от дураков. Мы вон тоже всего пятого уровня…

— Так почему Эдема не откатило? — не унимается Тихоня.

— Так ведь он же бог, — вздыхает Семён, — так сказать, он и устанавливает правила.

— Ой не скажи… — но договорить Витька не успевает.

Так как мимо нас пронёсся снаряд. Им оказался Егор, который по традиции оттолкнувшись от ствола дерева, бухнулся возле нас.

— Дамы, — скалится во все зубы и подмигивает. — У вас тут ещё такие красавицы, как вы есть?

— Ну вот прям таких может и нет, — дипломатично отвечает Семён. — Но не хуже точно.

— Хорошее тут место, — кивает Мажор. — Передай девочкам, пусть пудрят носики, скоро в гости припрёмся.

И если Лиза только хмыкнула, сильнее сжимаю мою ладонь за которую держалась двумя руками, то вторая девочка аж зарделась вся. Да уж… Мажор у нас ещё тот ловелас.

— А ты что уйдёшь? — расстроено поинтересовался Балагур.

— Так сплю я, Вовка, сплю. Проснусь и даже не вспомню ничего. Было уже. Проходили. Меня так же к Тунгусу в Ад таскало, плохо ему было. (Подробнее в книге Мажор 3: Милосердие спецназа.) Вы мне потом не забудьте рассказать, чего я тут начудил, — улыбается. — Ну да ничего, — выпрямляется, — чертей в аду заставил от Тунгуса шарахаться и этого отучу пальцы гнуть.

— Ну это вряд ли, — с середины поляны, раздаётся голос Эдема. — Отучалка не выросла.

— Это да, — Мажор разводит руками, — отучалка мала, — и эдак вульгарно жамкнул себя в паху. Как бы подчёркивая, про что он говорит. На этот раз покраснели обе ангелессы. — Вот я всегда говорил, — улыбается, — что Витёк нудит всегда по делу. Тут выяснилось, что иметь я тебя буду не своей отучалкой, — делает движение бёдрами вперёд, а руками дёргает назад. — А чужим, здоровенным самотыком, — и начинает ржать.

Если сказать, что офигел только Эдем, значит погрешить от истины. И если мы с парнями, вполне привычны к Егору, то остальные испытали культурный шок. Тут понимаешь ли эпическая битва, а он ржёт.

В этом весь Мажор, не боится никого и ничего. А вот его… Помните, Всеслав упоминал человека, который заставил Демонов Страха бояться? Так вот это про нашего Мажора. Сам видел, как они скулили и писались в ужасе. Кстати, так же упомянутый десяток человек, которые их не боятся, в смысле демонов, это мы с парнями… А ещё наш Егорка умный и соображает очень быстро. Так что надеюсь, он придумал какую-то хитрость, раз силой не вышло…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Вот что Мажор умеет хорошо делать, так это доводить людей до невменяемого состояния. Как-то одного майора так довёл, что тот ему в грудак прописал, прямо в автоматный рожок кулаком врезал. Как же тот выл после этого…

— Да я тебя, — Эдем бросается вперёд, но Егор ловко отскакивает в сторону, ещё и подтолкает того в спину. Так что в лесину на этот раз, влетает уже любитель отправлять туда других. Да так смачно, что с дубка в полметра в диаметре, сыплются не только шишки, но и ветки. И самое приятное, жизнь наконец-то трогается с места, проседая аж на целый процент.

— О! Нормас. Осталось тебя ещё девяносто девять раз об дерево стукнуть и нормально, — ржёт Мажор. — Хотя ну его, читеров надо учить жёстко!

— Что? — Эдем отлипает от дерева, являя миру поцарапанную физиономию.

— Правила! — Егор вздевает в небеса палец. — Дедуля всегда твердит, что их нельзя нарушать. А ты нарушил!

— Я? — глаза Эдема становятся, как блюдца.

— Ага, — кивает Егор. — Оказывается, ты должен был откатиться на десятый уровень, но мы видим семьсот семьдесят седьмой. Что это значит?

— Что? — трясёт головой явно оглушённый бог.

— Ты читер. Ох, и прилетит тебе откат он небесных сфер, — Мажор мечтательно закатывает глаза. — Ну, или кто там у вас по соплям за такое выдаёт? А уж я обязательно по всей Галактике раструблю об этом, — выжидательно смотрит на бога.

— Ты это, — тот начинает судорожно озираться, — ты же получается, сын дочери сына моего брата Адама. Ну что мы по-родственному не договоримся что ли?

— Конечно, договоримся, — кивает Мажор и начинает засучивать рукава. — Давай-ка на десятый уровень откатывайся.

— Да не могу я, — размахивает руками Эдем. — Я же сразу такого уровня был.

— Мне пофиг, гони червонец, дядя!!!

— Ну вот сам же говоришь дядя. А я твоим парням бонусов дам, — пытается торговаться Эдем.

— Так, — Мажор начинает загибать пальцы, — дедушке Всеславу скажу, бабулькам своим. Это ещё две штучки. Локи нажалуюсь. О! И ещё Хель настучу на тебя.

— Ка-ка-ка-кой такой Хель? — Эдем всё больше начинает нервничать.

— Ты не какай, тут сортиров рядом нету, — продолжает хамить, в своём духе, Мажор. — Ну, а Хель ещё Мораной зовут, ну или по-простому Смерть.

— Не-е-ет, — бледнеет Эдем, — Лилит нельзя в этот мир. Здесь нет места смерти.

— Ну как знаешь, — Егор показывает десять пальцев.

Тяжёлый вздох и надпись над головой бога меняется со старой:

Бог Эдем уровень 777.

На другую:

Песочный бог Эдем уровень 10.

Это было эпично! Вот честно вам скажу! Аж сердце радуется! Какое-то время две полупрозрачные фигуры метались по поляне, время от времени кто-нибудь из них отлетал в деревья, но встав, снова отправлялся в бой. И тут всё прекратилось. Эдем лежал на спине, с уровнем жизни в один процент, а сверху на нём устроился Мажор с тридцатью процентами жизни. Оба громко пыхтели. Вот так вот! Это тебе не беззащитных ангелов пинать! Мажор драться умеет!

— Открой ротик, она вкусная, — Егор пытается протиснуть в крепко сжатый рот гранату, а Эдем отталкивает его руки. — А ну скажи «ням», падла.

И тут в небесах раздаётся крик коршуна.

— Ой, — Егор дёргается и с извиняющейся улыбкой поясняет, — мне пора, братцы. Однако! — и резко дёрнув руку с гранатой назад, освобождает её от захвата и несколько раз бьёт опешившего Эдема по зубам. — Вот так куда симпатичней, — и смеясь, вскакивает на ноги.

— Ну, Семён, — сплёвывая зубы цедит Эдем, — это ведь твой длинный язык во всём виноват.

Бедный ангел аж зеленеет от страха. Я судорожно открываю рот:

— Егор? Он же прибьёт его.

— Пусть попробует, — Мажор срывает с головы берет и метает его мне. — Решая сам, Молот, я приму твоё решение. — И уже почти растворившись в воздухе, выкрикивает: — «Я скоро вернусь, дядя, и пусть я буду всего лишь человеком, а не Духом, но за своих всё равно порву».

А я в это время мял оставшийся после явления своего друга берет. Всё верно. О том, что у Егора нет души, я знал давно. Он как-то проболтался. Но есть Дух, ибо он потомок человека и бога. Даже не бога, а Хранителя, как выяснилось не только Земли, но и этого мира. В этом он весь. Ведь убей его Эдем, вдали от тела… Страшно подумать, что бы было… Однако Егор бросился спасать нас, рискуя погибнуть. Эх… Немного жаль, что он придёт всего лишь, как человек. Вон как ловко настучал Эдему. Явившись же физически, он станет таким же, как мы. Если я правильно понял его последнюю фразу… Но за то у него будет тело, которое можно воскрешать!

Кстати, что он имел в виду, той самой фразой? Какое решение я должен принять? А в это время, набирающий проценты жизни Эдем, хромая, двинулся к нам, кровожадно посматривая на сжавшегося от страха Симиниэля. Так, кажется, я понял. Прокашлявшись, обращаюсь к парням:

— Есть предложение, принять ангела Симиниэля в почётные гвардейцы. Кто за?

— Не сметь! — прогрохотало над поляной. И Эдем всё так же хромая, продолжает ковылять к нам.

— Я за, — улыбается Вовка. — Наш человек и пожрать любит.

— Он же бунтарь, — качает головой Тихоня, — по ангельским меркам вообще отморозок. Так что я, за.

— Симиниэль? — обращаюсь к обалдевшему от происходящего ангелу.

— Симиниэль, не смей! Если согласишься, тебе не будет места среди ангелов!— выкрикивает практически доковылявший до нас Эдем.

— Где эта скотина? — раздаётся злой женский голос.

На поляне появляется хрупкая на вид и очень красивая девушка, вот только очень бледная. Эдем замирает и, выпучив глаза, оборачивается к ней:

Песочная богиня Лилит уровень 10.

Кажется, я понимаю, почему Мажор так быстро свинтил. Не любит его Смерть, ведь он внук её загулявшего мужа.

— Мы же договорились, — голос Эдема дрожит, — Лилит, тебе нельзя в мой мир.

— А ты бы правила не нарушал, — презрительно щурит глаза бледная красавица, — скажи спасибо, что я пришла, а не Ллос. И вообще, ты мне зубы не заговаривай, сволочь, — срывается на крик. — Только мужа поймала, на какие-то жалкие пятнадцать лет. А он, видишь ли, не может, нервничает, у него братец чудит! Дыры в астрале делает, дороги богам открывает. Ты мне чего семейную жизнь ломаешь, сволочь?

— Так, братцы, кажется Всеслав, совсем про другую ночь говорил, — подаёт голос Балагур, — хватаем ангелов и тихонько отползаем в лесок. Ну его нафиг. Ещё не хватало Смерти под горячую руку попасть.

Вот кто бы спорил? Постанывая и матерясь сквозь зубы, сваливаем. Ну его так рисковать. От Хель всего ожидать можно. Помогая друг другу, уползаем в лес метров на десять, на большее нет сил.

Устраиваемся, как можно удобней. Ангелов укладываем на спины, им так удобней. Вот что интересно. Полоски жизни пусть и медленно, но растут у нас у всех. Но переломы и раны не заживают… Кстати, Лиза требовательно устроилась головой на моих ногах. Может так мягче? Ну да ладно. Мне не жалко… даже приятно…

— Сёма, не мни булки, — поднимает вопрос Балагур, — что решил?

— Но ведь меня лишат крыльев? — грустно смотрит на нас. — Какой же я буду ангел без крыльев?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

В общем, упёрся наш Сёма, как баран на новые ворота. Дескать, как же это так? Что он будет делать без крыльев? Да и как можно предать своего бога? Ангелы так не поступают! Да и кому он нужен будет такой, всеми презираемый изгнанник?

— Нам! — тычет себя в грудь Балагур здоровой рукой.

— Спасибо, конечно, — вздыхает ангел. — Вот только, как я позор-то переживу? В меня же каждый ангел плеваться будет.

— Я не буду, — вторая ангелесса, которую, как выяснилось, звали Изильминиэль или по простому Изи, прикоснулась ладошкой к всё ещё кровоточащему крылу Семёна.

— Я тоже, — отзывается Лиза.

— Да пусть только попробуют, — бушует Вовка, — мы своих в беду не бросаем.

— Тебе что произошедшего мало? — качает головой Симиниэль. — Ничего вы против Эдема не сможете сделать. Не хочу, чтоб у вас ещё больше проблем из-за меня было.

— А ты за нас не беспокойся, — прерываю его излияния.

— Почему? — ангел хмурится, смотря на меня. — Вам можно, а мне нельзя? Сказал не хочу, значит, нет. Я не боюсь наказания…

— Достойный ответ, — раздаётся приятный мужской голос. И с поляны к нам входит ещё один персонаж. Высокий, темноволосый мужчина в спортивном костюме. Серьёзно! В самом натуральном турецком спортивном костюме. Я в шоке.

— Ну чего рты пораскрывали? — ухмыляется пришелец.

— А где, пиджак, галстук или там смокинг? — хлопает глазами Тихоня.

— Да ну его, — гость отмахивается. — Пусть Всеслав в костюмах ходит, а мне вот это нравится. На барахолке прикупил, удобнейшая вещь, — радостно улыбается. — Ну что привет, отморозки.

— Привет…

— Здорова…

— А как по мне, так отличный костюмчик, Локи, а кроссы вообще огонь, — показывает большой палец Балагур, кивая на белоснежную обувь бывшего бога.

— Тебе нравится? — обрадовался Локи. И после утвердительного кивка Балагура, пожаловался: — А Люцифер, заявил, что я выгляжу, как гопник, а не демон, — тягостно вздохнув, усаживается на траву, скрестив ноги.

Ангелы тут же начали судорожно отползать, даже Лизка попыталась это сделать, но была прижата моей рукой:

— А ну угомонитесь, ничего он вам не сделает! — и, глядя в глаза Падшему богу, уточняю: — Ведь так?

— Конечно, нет, — улыбается, — не хочу, чтоб вы и на меня в драку полезли.

— Как будто тебя это пугает, — усмехаюсь.

— Можешь верить, а можешь, нет, — чешет в затылке, — пугать не пугает, но хотелось бы этого избежать. Я вам настучу, а Всеслав обидится. А он мой единственный настоящий друг. Так что лучше договориться.

— С тобой? — Тихоня удивлённо приподнимает брови.

— А ты ещё не понял, что легенды ваши врут обо мне? — начинает злиться Локи. — Не во всём, но врут. Думаешь, был бы я таким уж лжецом и предателем, стал бы Всеслав меня искать и спасать?

— Извини, — Витька опускает голову.

— Ладно, проехали, — отмахивается Локи. — Я и правда, ещё тот жук. Но с вами лучше быть честным. Проблем меньше. Однако, я к вам по делу, — оглядывается, — пока там серьёзные мальчики получает по соплям от серьёзных девочек, не сделать ли нам маленький гешефт? — и расплывается в улыбке.

— Что вы имеете нам предложить? — тут же заинтересовался главный авантюрист нашей компании — Балагур.

— Если коротко, — Локи потирает руки, — накосячил ваш Эдем, будь здоров. Мы едва успели проскочить перед самым носом Ллос. При этом, если бы я последнее время не тусовался в Аду с демонами, то дырка могла бы и не закрыться. А так вроде в мир пришёл противовес. Демонятинкой то, от меня всё ещё несёт, — хохотнув продолжает: — Так что, ребятки, жить я буду теперь здесь.

— Эдем на это никогда не согласится, — крутит башкой Семён.

— А у него есть выбор? — вскидывает бровь Локи. — Либо я, либо Ллос. А так как этого нельзя допустить, то здесь останется Хель. А она девочка простая, начнёт забирать себе всех умерших. И конец вашей игре. Как думаете, что выберет Эдем?

В ответ ему была тишина, ибо ангелы глубоко задумались, а мы с парнями переглянувшись заулыбались. Выбор очевиден. Да и нам расстраиваться грех. Локи к нам хорошо относится, можно сказать уважает, после того, как мы его Демонам Страха по соплям настучали.

— Так в чём предложение? — не выдержал тишины Балагур.

— Ну, для начала, предлагаю выход для вашего приятеля, — кивает на Семёна.

— Никаких договоров с демонами! — пафосно завил Сёма и тут же отхватил щелбана от Вовки. На что обиженно засопел, но промолчал.

— Это да, — кивает Локи, — только, я как бы и не совсем демон. Я Падший бог, а значит, всё ещё может вернуться на круги своя. Не зря же я согласился переселиться в ваш мир. Так что ты просто послушай пока, что я говорю. Что тебя ждёт? При особом везении, посадят разбирать жалобы от Игроков. Будешь читать весь этот бред и сортировать кому переслать, да ещё и свои будут шпынять, что, мол, ты всё напутал, не тому отправил. В результате будешь вечно крайний. И это самое мягкое, что тебя ждёт. Могут и крыльев лишить. Не спорь, Эдем и так зол, а после Хель станет ещё злее. Можно принять предложение Молота и вступить в гвардию, тогда ты просто лишишься крыльев. Но больше он тебе ничего не сделает. Уверен. Ну и как радостные перспективы? — и уставился на Семёна в ожидании ответа.

— Не очень, — ангел горестно склонил голову.

— Вот-вот, — воодушевился Локи. — Хотя честно тебе скажу, второй вариант не так уж и плох. По крайней мере, скучно не будет. Уж мне можешь поверить. С этими парнями скучно не бывает. И это только начало… А крылья?.. Что крылья. Много ли ты летал за всю свою жизнь? Молчишь вот и молчи. Хотя есть и третий вариант… — выдерживает паузу, — можно и крылья сохранить, при этом ещё и летать будешь, да и с новыми друзьями видеться. Всего-то делов поменять статус с админа, на юзера (игрока). Как тебе такой вариант?

— Я не предатель, — упёрся Семён.

— Да кто говорит о предательстве? — всплеснул руками Локи. — Ну кого ты предашь? Эдема, который относится к тебе как к пустому месту, или у тебя там где-то друзья есть?

— Нет у меня друзей, — опустив голову, прошептал Симиниэль. И тут же отхватил очередной щелбан от Балагура.

— А я? — возмутился Вовка. — Или я тебе только по пьяни друг?

— Фу, таким быть! — качает головой Тихоня.

— Не ожидал я от тебя такого, — поддерживаю парней.

— Да вы чего? — ангелок вскакивает на ноги и пытается возмущённо взмахнуть крыльями, но тут же вскрикивает от боли. И плаксивым голосом добавляет: — У меня ТАМ нет друзей…

— Вот! — вскидывает палец Локи. — Там! А тут есть! Будешь в гости к ним летать.

— Летать? — глаза ангела начинают светиться.

— Да летать, — кивает демон искуситель, его хитрость понятна даже ребёнку, но я точно не буду ему мешать. — И самое главное, ты будешь защищать этот мир, а не просиживать штаны в администрации, где тебя совсем не ценят.

— Соглашайся, — Изильминиэль слегка касается крыла Семёна. — Ты будешь свободен, тебя больше не будут унижать, и ты сможешь летать. Летать свободно, как ветер. Сам же знаешь, у нас это доступно только полевым агентам, которым тебя никогда не назначат. Не в тех семьях мы родились…

Ой как интересно. И у ангелов есть своя элита. Везде одно и тоже. И дальнейшие слова Изи укрепили меня в своих подозрениях.

— Ну что тебя ждёт? Нас с Лизмилиэль всё равно дальше кухни не пошлют, а вот тебя, за всё крайним назначат. Не твоего же начальника! Того-то отец всегда прикроет.

— Соглашайся, — кивает Лиза.

— А как же вы? — вскидывается Симиниэль. — А если Эдем на вас отыграется? Или всех поголовно накажет в администрации. Вас же загнобят. Свои же.

— Мне всё равно, — ангелесса кривясь от боли в крыльях встаёт и, сделав шаг к Симиниэлю, шепчет: — Ты будешь летать. Понимаешь? Тебя перестанут унижать, ты же будешь первым ангелом нового бога.

— Что? — Сёма удивлённо оборачивается к Локи.

Над которым буквально минуту назад появилась надпись:

Песочный бог Локи уровень 10.

Именно после её появления Изи всё поняла и сделала правильные выводы. Кажется, Эдем принял предложение, от которого невозможно отказаться.

— Девочка дело говорит, — пожимает плечами тот, — ты может не самый умный ангел, зато честный и бесстрашный.

— Я, — поперхнувшись, Семён оборачивается к Изи, — только если вместе с тобой. Не хочу, чтоб ты из-за меня страдала.

И тут ангелесса вся засветилась, крылья с хрустом встали на место, а крылья вновь засияли своей белоснежностью.

— Ого! — Балагур обернулся к Лизе, и поинтересовался, так как спрашивать Сёму было бесполезно, тот замер в ступоре с открытым ртом и пялился на прекрасную ангелессу: — Чего это она?

— Влюбилась, — пояснила Лиза.

— А чего Сёма не светится? — недоумевает Вовка. И пнув того по ноге, требовательно спросил: — Ты чего это не светишься? — и, обернувшись, пояснил свою выходку нам: — Тут в него такая чикса втрескалась, а он булки мнёт.

На что, я просто ткнул пальцем за его спину, туда где два ангела стояли обнявшись и крылья мужчины закрывали собой женщину. Белоснежные крылья, без единой капельки крови.

— Взаимная любовь, — всхлипнула Лиза.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Вот и стоит в лесу скульптурная композиция — два ангела в обнимку. Хорошо стоят, не светятся. Да и сколько там было этого свечения, буквально секунда или, может, две. В любом случае, в груди, что то защемило, ещё и Лизка принялась всхлипывать. Вот ведь бабы — натуры впечатлительные. Тут бы порадоваться за ребят наших, а она слезу пустила.

Но момент конечно романтичный. Изильминиэль эдак доверчиво положила свою белокурую головку на плечо, не менее белобрысого Семёна и оба замерли. Хоть скульптуры ваяй. Но дальше всё было, как в том анекдоте про поручика Ржевского, который пришёл и всё опошлил. Только в нашем случае это был Локи:

— Так, мальчик и девочка, давайте-ка быстренько менять босса, а то придёт злой дядя Эдем и выпишет вам звездюлину, но ужа не двоих, — и, хлопнув в ладоши, спросил: — Желаете ли стать моими первыми ангелами?

— Муж и жена? — хором поинтересовалась новоиспечённая парочка. Видимо им прилетела какая-то интересная системка.

— Ну, а что тянуть? — пожимает плечами Локи. — Сейчас или потом, какая разница? Выбора-то у вас нет.

— Но я думала, — Изи покраснела, — ну там свадьба, это же один раз в жизни бывает.

— Обязательно, — улыбается Локи, — как без этого. Но вообще, мы можем подождать Эдема, он вам точно свадьбу устроит. Будет жить на разных материках. Вот тогда точно…

— Я согласен, — прерывает его Семён. И тепло улыбнувшись возлюбленной, попросил: — Соглашайся, а то и правда, как бы жалеть не пришлось. Если нас разлучат, мы просто умрём от тоски…

Раздался хрустальный звон, затем фигуры новоиспечённых супругов окутал чёрный дым, который с большой скоростью принялся кружиться вокруг них, а затем, как будто, втёк в застывшие фигуры. Являя нашему взору первых тёмных ангелов этого мира. И Симиниэль и… Хотя стоп, какие Симиниэль и Изильминиэль? Семён и Изольда! Именно такие ники были над их головами:

Тёмный ангел Семён уровень 1.

Тёмный ангел Изольда уровень 1.

— Отлично, — потёр руки Локи. — У меня теперь два первых ангела! Эх. Плохо, что по раздельности они теряют половину всех бонусов, но зато вдвоём… — мечтательно закатывает глаза.

— А почему мы такие пёстрые? — потеряно интересуется Изи. Выворачивая крыло, чтоб получше его рассмотреть. — И что с моей одеждой? — взвизгнула Изи, прикрываясь крыльями.

Ах да, я же отвлёкся и не рассказал, что произошло с внешним видом наших пернатых друзей. Ну, то что они сменили колер и так понятно. Всё дело в том, что сменили они его не полностью. Во-первых, из блондинов они резко стали жгучими брюнетами, вот только у Семёна вместо длинных волос до плеч, оказалась короткая причёска, как будто машинкой подстригли. С боков эдак миллиметра четыре и сверху двенадцать, хотя может и чуть побольше. Ему это чертовски шло, сразу из нежного ангелочка стал мужиком. А уж эта белая полоса с левой стороны, шириной в два сантиметра, которая, начиналась от виска и по дуге, минуя ухо, сбегала к затылку — брутально. А вот у Изи, появилась белая прядь, начинающаяся с левой стороны, надо лбом, и спускающаяся до подбородка — просто шикарно. Ей очень к лицу.

Во-вторых: изменился цвет перьев, почти полностью чёрные, они имели белую каёмку по краю, шириной в один миллиметр. Так что на крыльях образовался своеобразный узор.

Ну и в-третьих, одежда… Балахонов, заменявших им одежду, больше не было. Семён красовался в чёрных джинсах и куртке косухе, на ногах же были белые, мать его, кроссовки, как у Локи! Я конечно не дизайнер одежды и не кутюрье, но смотрелся наш оперившийся птенец просто круто! А вот Изи… Изи смотрелась секси. Короткая кожаная курточка, застёгивающаяся в самом низу. Под ней была то ли майка, то ли блузка, с глубоким вырезом на груди. Так что посмотреть было на что. Короче, декольте отпад. Даже не на пять с плюсом, а на шесть. Но дело тут не в одежде, а в размере того, что было под ней.

Как по мне, всё вполне прилично, но для ангелессы, конечно, это был шок. Однако это не всё. Вместо подола до пят, на ней красовалась юбочка, заканчивающаяся на середине бедра, а ещё были высокие сапоги, выше колена. Но в отличие от подобной обувки у всяких стриптизёрш, шпилек там не наблюдалось. Был обычный каблук сантиметра три всего. Короче. ВАУ!

— Я не буду в этом ходить! — прячась за крыльями, возмущённо заявила красная ангелесса.

— Во-первых, не пёстрые, а двухцветные, — поднял вверх палец Локи. — Полностью чёрные это Падшие ангелы, те кого изгнали, а вы сами ушли. Ну и так красивей, как по мне. Это во-вторых. Вон хоть у мужиков спроси, — и кивнул на нас. — Что скажете парни?

— Как по мне, так клёво, — тут же высказался наш главный эксперт по женщинам, показывая большой палец. Мы же с Тихоней просто показали большие пальцы, а Семён показал сразу два. А что тут говорить?

— А моя одежда? Я же выгляжу как падшая женщина! — возмутилась Изи.

— Вот не надо, мне тут, — Локи прижал руки к груди. — Выглядишь ты как тёмный ангел. Падшие они с чёрными крыльями.

— Я не про ангелов, — взвизгнула ангелесса. — Я про падших женщин, которые так одеваются. Они… Которые… Эти…

Ага. Кажется, девочку переклинило и у неё не получается никак рассказать о том, кого она имеет ввиду. Хотя все и так поняли.

— Ой да брось, — отмахивается Локи. — Отлично ты выглядишь. Вон хоть у мужиков спроси!

— Ага! Спроси. Мужикам-то, конечно, а я не хочу выглядеть как падшая женщина! — не сдаётся Изольда.

— Хорошо ты выглядишь, — вмещалась Лиза, при этом очень больно ущипнув меня за руку. — Пусть Сёме все завидуют, что у него такая жена красавица. Мужики они такие, им бы, лишь бы, на красивых баб пялиться, — и снова ущипнула меня. Я аж дёрнулся, но освободить руку так и не смог, настолько крепко вцепилась в меня. Ну не драться же с ней? И тут Лиза удивила нас всех… — Вообще-то, ребята, хочу вас обрадовать, ваш новый босс, ещё тот жулик и прохиндей, — на что Локи довольно кивнул. — Вы же стали истинной парой, так что Эдем вас не наказал бы. Вы же вместе сильнее раза в два, как минимум. Так что простил бы вас. Когда у нас последний раз такое было… Глядишь и в полевые агенты перевели бы.

— Так чего ты молчала? — возмущённо взмахнула крыльями Изи. А Лизка опять меня ущипнула. Ну вот чего она? Подумаешь, на декольте тёмной посмотрел…

— А зачем? — пожимает плечами Лиза, кривясь от боли. — Ваш номер в любом случае последний. Наверх никогда не пробьётесь. А что говорить? Не место тебе на кухне. Твоё место в небе, вместе с любимым. Изи, ты потом в зеркало на себя посмотришь, и всё поймёшь. Ты очень красивая стала.

— Правда? — ангелесса упёрлась взглядом в мужа.

— Ты не отразима, — беря её за руки, признался Семён, а меня опять ущипнули.

— Локи, тебе ангелы ещё нужны? — Лиза сурово взглянула на бога.

— Тебе то это зачем? — удивлённо произнесла Изи. — Ты же…

— Надо, — резко бросила ей Лиза.

— Я только за, — усмехается Локи.

Ой, что-то мне это категорически не нравится…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Для начала Лизе пришлось встать. С моей помощью, ей это удалось, хотя и стояла придерживаясь одной рукой за дерево. Второй рукой она прижимала к груди шапочку-маску, оставленную Мажором, прикрывая обнажённую грудь. И при всём, при этом, ноги девушки мелко дрожали, но ангелесса стиснув зубы попросила отойти. Гордая.

Ну и вот зачем ей это? Я так понял из предшествующих разговоров, что Лиза как раз не из низов. Может даже начальница какая. Ибо было заметно, что когда Изи говорила об отсутствии перспектив, то имела ввиду только себя и Семёна. Да и последняя оговорка… Так зачем же ей это? Ведь видно же, что ей плохо. Не просто так же из глаз бегут слёзы. Ей больно, а она стоит.

— Ангел Лизмилиэль, желаешь ли ты перейти на службу ко мне? — пафосным голосом произнёс Локи, перед этим встав на ноги, видимо, из уважения к силе воли проявленной Лизой.

— Да, желаю, — ангелесса попыталась стать ровнее и даже расправить крылья. Получилось плохо, стало только больнее, чему свидетельствовал скрип зубов и слёзы. Но покачнувшись, она всё-таки устояла на ногах. И тут её окутал чёрный дым…

Эх! Красота. Это я не про дым, а про Лизу, чтоб вы поняли. Вот нисколько ни сомневался, что у неё красивые ноги. А уж в этой короткой юбочке… хотя это просто приятный бонус ко всему остальному. Как я уже неоднократно упоминал, грудь у неё ого-го, куда там Изи. Так что это была бомба…

В остальном всё повторилось, даже белая прядь волос. Лишь с той разницей, что волосы Лизы были немного длинней, и прядка доходила не до подбородка, а до груди. Ну и, естественно, блондинка стала брюнеткой.

— Это что, я так же выгляжу? — Изи хлопая глазами, обошла вокруг Лизы. — Ужас, это же вульгарно, — и снова попыталась закутаться в крылья при этом начала тянуть свою юбку за подол вниз. Видимо пытаясь её удлинить.

— Порвёшь, останешься голой, — усмехнулась, абсолютно здоровая Лиза, взмахивая крыльями. На что Изи просто спряталась за Семёна. Чтоб лишний раз не сверкать прелестями. — А мне нравится, — Лиза закинула руки за голову, тем самым демонстрируя видимую часть груди в ещё более выгодном свете и провокационно отставив ножку, изогнулась в бедре. И глядя на меня спросила: — Ну как я, мальчики?

Мальчики: в количестве трёх десантников, ангела и бога, показали большие пальцы и хором рявкнули:

— Во!

При этом ангел тут же добавил:

— Ой! — и принялся чесать затылок. Тоже верно. У него жена рядом и не дремлет.

Кстати. А что теперь делать с беретом который мне дал Егор? Семёну то он не нужен. Он и так под защитой. Вопрос.

— К слову, мужики, а что с этим теперь делать? — вскидываю над головой берет, который, всё это время держал в руках.

— Я без понятия, — пожимает плечами Вовка.

— Спрячь, вдруг пригодится, — практично советует Тихоня.

— Отдай мне, — вклинивается в разговор Локи, — спрячу. Такие вещи не должны быть бесхозными.

Ага, счас, всё бросил и отдал. Вот этому хитрому типу с бегающими глазками. Кстати, надо посмотреть характеристики:

Уникальный артефакт «Наградной берет».

При вручении любому гуманоидному и разумному существу дарит статус гвардейца «Небесного Легиона».

Не привязана к владельцу.

— Извиняй, Локи, — прячу в карман, — не хочу, чтоб ты без нашего ведома кого-нибудь в гвардию принял

— Я? — тычет себя пальцем грудь. — Да как ты мог такое обо мне подумать? — а глаза такие честные-честные. Сразу понятно, что надуть хотел.

— Эх, мужчины, — в голосе Лизы слышится лёгкая обида. Интересно на что? — Нет, чтоб убедить Изи, что стесняться нечего, они тряпку поделить не могут.

Вот тут уже я обиделся:

— Это не тряпка! — шиплю сквозь зубы.

— Ну, Лизка, — Балагур качает головой, — вот от кого, от кого, но от тебя не ожидал.

А Витька просто покачал головой и тяжело вздохнул.

— Ребят, извините, — прижимает руки к груди, в которых всё так же зажата шапочка Мажора, которая, не пропала после её превращения. И шмыгнув носиком, расстроенно спросила: — А с этим что делать? Тоже ведь, наверное, не тря… Ну, в смысле, не простая вещь? — и протянула маску мне.

Локи в этот момент закатив глаза, стукнул себя по лбу и пробубнил что-то про баб которые его разорят своей честностью. Нет чтобы заныкать.

Я же протянув руку, забрал её и решил сразу прочитать свойства:

Божественный артефакт: «Маска сокрытия истиной сущности».

«Маска диверсанта» когда-то принадлежала командиру «Небесного Легиона», была вручена им женщине ангелу, чтоб она могла прикрыть свою наготу. В результате перерождения светлого ангела в тёмного, впитала в себя часть божественной сущности бога Локи.

Свойства: В раскатанном состоянии маскирует владельца. Трансформируя его в человека. (Крылья временно исчезают, до тех пор, пока маска не будет скатана.)

Владелец: Тёмный ангел Елизавета.

Не пропадает после смерти. Не может сменить владельца.

Херасе! Вот это финт хвостом! Придётся возвращать. Лизка, конечно, обалдела от такого подгона и выпала в осадок. А чего ей не выпасть-то? Ну, представьте. Стоит очень красивая ангелесса, и вот она раскатывает шапочку и хоп, перед нами стоит женщина в маске. Одежда на ней та же самая, только крыльев нет, даже куртка целая, без разрезов для крыльев. Я даже поводил рукой по воздуху, вдруг они просто невидимы, потом по спине, в надежде найти крылья. Не нашёл. За то Лизка хихикнув, спросила:

— Мужчина, мне кажется, или вы меня лапаете?

Блин, я даже руки за спину спрятал. И, вроде, даже покраснел. Ну и чего они надо мной ржут-то? Я же крылья искал, а не лапал. Вот если бы спереди искал… Мечты-мечты.

— Хорошая вещь, — вздохнула Лиза, грустно улыбаясь, но носить я это не буду.

— Почему? — удивляюсь. — Полезная же штука.

— Причёску не хочу помять, — зло бросила девушка, срывая с головы маску. — Толку с неё? Всё равно я в ней к людям выйти не смогу. Это как плакат нацепить. Сморите, я что-то замышляю.

— Вообще-то я могу помочь, — задумчиво тянет Локи, потирая подбородок двумя пальцами: большим и указательным.

— Она не может сменить владельца, — бурчу в его сторону.

— Знаю, — кивает. И тут же радостно потирает руки. — А давайте ей полярность поменяем? Или вообще усилим? Бог я или как? Оно конечно равновесие и всё такое, но должна же быть у Лизы какая-то особая фишка? Семён и Изольда вместе становятся сильнее, а ей сделаем боевую трансформацию в раскатанном состоянии. Грех не воспользоваться силой трансформации, которой по счастливому стечению обстоятельств обладает этот головной убор.

— Боевая трансформация? — Лиза хмурит лобик. — А я сильно страшная буду?

— Да какая разница? — улыбается Локи. — Всё равно тебя никто не узнает, ты же будешь в маске.

Лиза с сомнением берёт шапочку, крутит её в руках, затем одевает себе на голову. И серьёзно так смотрит мне в глаза:

— Скажи, только честно… Мне идёт?

Улыбаюсь:

— Лиз, да её практически не заметно, она же одного цвета с волосами. Если бы не белая прядь, так вообще, только в упор увидеть можно.

Все присутствующие кивают. Так что, слегка прикусив губку, девушка решается, сняв с головы шапочку, протягивает её Локи.

— Разрешаешь провести трансформацию? — бог не спешит брать в руки артефакт.

Лиза кивает, затем удивлённо смотрит перед собой, видимо ей пришла системка и вновь кивает.

Локи забирает головной убор и его руки окутывает тьма, которая через какое-то время втягивается в атрефакт, придавая ему новые свойства. И вот бог внимательно смотрит на то, как изменились свойства. На лице появляется довольная улыбка, и он, радостно скалясь, протягивает шапочку девушке:

— Всё просто замечательно! Одевай скорей, тебе понравится, — и вдруг в его глазах что-то такое промелькнуло…

— Стой не… — но помещать не успеваю. Лизка уже напялила шапочку на голову. И-и-и… ничего не произошло.

— Молот, — качает головой Локи, — мне показалось или ты мне не доверяешь?

— Да я… — смущаюсь и, потупив взор, пропускаю взгляд торжества этого коварного типа.

— Расправляй, — командует тот, и Лиза послушно раскатывает маску.

Етить твою налево… направо и через коромысло. Нет-нет, Лиза не превратилась в монстра. Просто на сгибе каждого крыла появился отливающий металлом кривой шип, более похожий на крючок. Крыло по краю тоже становится как будто металлическим, всё верно, ангелы же бьют крыльями, а вместо ногтей появляются трёхсантиметровые когти. И всё это смотрится весьма гармонично — этакая хищная красота. Проблема была в другом, из под маски торчали волосы. Фиолетовые!!!

— Я что страшная? — заметив моё удивление, девушка начинает нервничать.

— Нет-нет, — кручу башкой, — я просто удивился. У нас такого не бывает.

— Да? Ну ладно, — скатывает маску.

Ну точно. Фиолетовые волосы. Хорошо хоть не зелёные. Правда, белая прядь так и осталась. А что? Кхм… Ей идёт. Прямо шикарно, честно вам скажу. Да уж. Такую красоту ни чем не испортишь.

— Ты что сделал с моими волосами?! — взвизгнув, Лизка попыталась вцепиться ногтями в лицо Локи. Едва успел её перехватить в полёте. Тот же, заржав отскочил подальше.

— Лиза, Лиза, я ведь твой бог, как ты можешь на меня кидаться.

— Пусти, я ему глаза выцарапаю, — беснуется разгневанная ангелесса.

— Эх, кого я породил, — разводит руками Локи. — А ведь такая зашуганная была, как и все ангелы. Но мне это нравится! — радостно вскидывает руки в небеса и хохочет.

А я едва удерживаю взбешенную девушку. Но не отпускать же. Локи, конечно, ещё тот жук, но не ей с ним тягаться, только-только переломы зажили, не стоит новыми обзаводиться. Хорошо хоть крыльев нет, маска работает, а то бы точно не удержал. Ох ты ж. Сглазил. Лизка сорвала с головы шапочку и принялась помогать себе крыльями, которые, вновь появились за спиной. Призывая все кары небесные на голову хохочущего Локи. В общем, брякнулись на землю. Я на спину, аж поджившие было рёбра, вновь прострелило болью. Сверху приземлилась Лиза. И тут же прекратила вырываться.

Так и лежим. Вокруг тишина, даже Локи ржать перестал. Лизка же лежит на мне и сопит в ухо. А чего все замолчали? Поворачиваю голову и что я вижу. Локи хитро лыбится, Тихоня просто улыбается, Изи закрывает ладошкой глаза Семёну, а Балагур показывает мне большие пальцы рук. При этом ещё и подмигивает. Что происходит? А?

— Лиз, — спрашиваю шёпотом, — а чего это они все, на нас так странно пялятся?

— Не знаю, — выдыхает в ухо. Аж мурашки по спине табунами забегали.

— А ты чего орать и вырываться перестала?

— Дурак, — резко отталкивается руками от моей груди, даже хрустнуло внутри что-то, и, вскочив на ноги, дрожащим голосом спрашивает у Локи: — И как мне теперь с такими волосами жить.

И пока я покряхтывая вставал, Локи высказал своё мнение:

— Так равновесие же. Ну переборщил маленько, вот такой откат и получился.

— Ага, — вмешиваюсь, — или как всегда пошутил. Тебе лишь бы прикалываться.

— Ой, — взмахивает руками и прикладывает ладони к лицу, — и это говорит человек, который, вместо того чтоб держать девушки мацал её за попу.

— Не правда! — но мой крик души остался никому не интересным. Потому что все радостно начали кивать, а фиолетовая Лизка покраснела, как помидор. Твою мать, так вот почему она так легко вырвалась.

— Лиза, прости, я не хотел, — пытаюсь оправдаться.

— Дурак, — вспыхнула девушка и отвесила мне пощёчину. Точнее попыталась, но вместо этого я перехватил её руки и, дёрнув девушку к себе, обхватил руками. Тут же за моей спиной сомкнулись крылья. И по спине опять рванули мурашки, потому что Лиза прошептала прямо в ухо. — Опять лапаешь?

Да что такое-то? Отскакиваю от неё, как ошпаренный. И только открываю рот, чтоб брякнуть очередную глупость, как раздаётся разгневанный голос Эдема.

— Да как вы посмели!

Ну всё, начинается. Кажется, сейчас начнутся разборки. Эдем вскидывает руки:

— Вы пожалеете об… — но договорить не успел, рухнул как подкошенный. Ибо сзади него стоял Локи со своим любимым топором. А нет, не так. ТОПОРОМ! Или эта здоровенная штука называется секира? Лезвий то у него два. Вот он плашмя и хряпнул по башке Эдема.

— Запомните, дети, — Локи наставительно воздел палец вверх. — Топор лучшее средство, от дурной головы. — И вдруг став серьёзным, скомандовал: — Молот, забирай с собой этих пернатых и валите качайтесь, а то пока не возьмут одиннадцатый уровень, дороги отсюда им нет. А я пока этой истеричке, — кивок на Эдема, — валерьянки пропишу, — качнув топором, улыбается. — А то взял моду на моих ангелов пальцы гнуть.

И когда мы всей толпой почти скрылись за деревьями, крикнул в след:

— Молот, особо не затягивайте, но с месяц у вас есть. Подучи их драться, а то совсем ничего не умеют, заодно девочку вашу с рудников помогут вытащить.

А вот это хорошо… Пуму надо вытаскивать.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

На поляне где произошла эпическая драка, было многотрупно. То есть тела поверженных врагов так и продолжали валяться там, где их застала гибель, а вот тел ангелов не было. Куда они делись не понятно, ангелы в этом вопросе разбирались не лучше нас. Ну не было ещё такого. Ведь ангелы если и появлялись в миру, то нафабленные по самую маковку и оттого несокрушимые. Так что это был первый случай, когда их убивали. Скорее всего их прибрал Эдем. Ведь во время боя, да и после, но до появления бога, они так же лежали, кто где погиб.

В любом случае, быстренько прибарахлились, тем, что было на телах убитых, я вот топор себе приватизировал, удобная вещь — дров нарубить, по башке дать. Затем стаскали трупы в лес, не для заметания следов, а дабы не нашли раньше времени и не воскресили. Эх, если бы не Изи, то вряд ли бы мы осилили это дело. Помял нас Эдем знатно. Но, как оказалось, иметь в компании ангела полезно. Но не любого. Лиза и Сёма таких талантов к лечению не имели.

В общем, отправились в город Свободный, требовалось навести там порядок, так как квест нам с парнями никто не отменял. Добраться без приключений не удалось. Ибо прилетело нам системное сообщение. При чём, получили его все, включая ангелов:

Внимание! Вам предлагается квест: «Храм бога Локи».

В мире появился новый бог! И ему требуется храм, где ему смогут возносить молитвы. Постройте храм нового бога.

Награда вариативно.

Желаете принять?

Да \ Нет?

Да чего тут думать? Конечно да. Пусть Локи попрочнее врастает в этот мир и становится сильнее. А то Эдем уж больно нервный парень. Будет хоть кому по рукам ему бить. Да и с эльфами что-то надо делать… И тут началась всякая ерунда:

Вам сообщение… сообщения…

«Только после выполнения моего квеста. Эдем».

«С чего бы это? У тебя нет в задании ограничений, на то, что нельзя брать квесты. Значит очерёдность свободная. Так что давайте сперва мне храм, а то мне, видите ли, нельзя вербовать ангелов. Локи».

«Но они же не могут выйти из Песочницы, пока не выполнят квест! Эдем».

«Это не мои проблемы. Пусть строят в песочнице. Локи».

«Но там некому молиться! Эдем».

«И что? Вот выполнят твой квест и народ будет. Локи».

«Ой да сколько там народу будет? Слёзы. Маны практически не будет. Эдем».

«А мне пофиг. Курочка по зёрнышку клюёт. Мне храм нужен. При этом срочно. Ты же сам сказал, что пока у меня нет храма, чтоб к ангелам не приближался. Локи».

«Но не в песочнице же? Это нейтральная территория. Эдем».

«Ага. Именно поэтому ты там бойню устроил. Всё! Хочу храм в песочнице. Ребятки, постарайтесь. Я вам плюшек дам. Вку-у-усны-ы-ых! Локи».

«Даже не думайте! Накажу! Эдем».

«Наказывалка не выросла. Боятся они тебя, как же! Сам сказал территория нейтральная, значит ничья. Будет моя. Кто успел тот и съел! Локи».

«Хорошо, ты можешь забрать себе остальных пьяниц, которые припёрлись в песочницу. Кроме Эванилиэля он сын главы администрации. Эдем».

«Это всего двое. Мало. Вот будет у меня храм, я у тебя половину ангелов сманю. Локи».

«Только попробуй! В порошок сотру!!!»

«А топором по башке?»

И тут наступила пауза. Похоже, боги принялись выяснять отношения в привате, а не на всеобщее обозрение. Мы же просто с офигевшими лицами стояли и лупали глазами.

— Что это было? — поинтересовался Семён.

— Боги ругаются, — философски заметил Тихоня.

— Кажется вашему Эдему, сейчас опять по башке дадут, — усмехнулся Балагур.

— Он уже не наш, наш теперь Локи, — заметила Лиза, грустно теребя свои фиолетовые локоны и тяжко вздыхая. При этом бросая на меня вопросительные взгляды.

И чего ей надо? Серьёзно? Откуда я могу знать, что делать с этим цветом. Да и надо ли? Мне вот лично, очень нравится. Но лучше промолчу. А то кто её знает? Ещё и крайним останусь. Вон как её напрягают эти новые волосы. Ещё кидаться начнёт, как на Локи. Ну его… Пусть привыкнет сперва.

— Ну хорошо, ваш Локи, даст по башке не вашему Эдему. Так лучше? — Вовка просто счастлив. Не любит он Эдема. А кто его любит?

Вам предлагается изменение квеста «Храм бога Локи».

В мире появился новый бог и ему требуется храм, где ему смогут возносить молитвы. Постройте храм нового бога в Большом мире. Строить храм в Песочнице нельзя.

Награда вариативно.

Желаете принять?

Да \ Нет?

— Всё жмём «Нет», — отдаю команду, пока кто-нибудь не сотворил глупость.

— Но почему, — удивлённо спрашивает Семён. — Они же договорились!

— А я отказалась, — Лиза лучезарно улыбается.

— Ну и молодец, — киваю. — Сразу видно разумного человека.

— Но я не человек, — удивляется.

— Шапочку сними, не будешь, — улыбаюсь.

Всё-таки красивой женщине всё к лицу. Даже бывшая когда-то камуфляжной, а теперь ставшая чёрной шапочка-маска. Эх до чего же красивая! Вот, наверное, из-за таких как она и появилось выражение «Ангельская красота».

— Я отказался от изменения квеста, — качает крыльями Семён, — но всё равно не понимаю…

Вам сообщение… сообщения…

«Отказались? Молодцы! Этот гад меня на кривой козе объехать хотел. Я-то ещё не разобрался с функционалом. Локи».

«Сам ты гад. Припёрся в мой мир. Ещё и права качаешь. Это мой мир!!! Эдем».

«А у меня топор».

И снова тишина.

— Ну что, кажется, я был прав, — ухмыляюсь.

— Ты такой умный, — Лиза делает пару шагов которые нас разделяют и, закинув руки мне на шею, прижимается бедром к… ну, в общем, прижалась… туда, куда лучше не прижиматься. Во избежание!

Вот как она это сделала? При её размере груди, между нами всяко должен быть зазор. Ну, по крайней мере, там внизу. Должен быть, но его почему-то нету. Ну что за приколы у неё? Вот у меня и зашевелилось. А она ещё и пристально в глаза смотрит. Носом в нос упёрлась и дышит… А ещё бедром своим шикарным упёрлась. И ведь заметила, что у меня пошла реакция. Ещё и бровку изогнула — домиком.

— О… О! О-о-о! Ого! Ого-го!!! — пропищала Лиза.

Вырвался. Вот просто вырвался и всё. Не оттолкнул, а вывернулся ужом, спасибо товарищу капитану за мою счастливую службу. И рванул в город, повернувшись ко всем спиной, чтоб не было видно, что у меня там выпирает, бросив на ходу:

— За мной. Скоро вечер, пока там боги договорятся, мы уже дойдём.

А сзади, кто-то ехидным голосом Балагура, громко произнёс:

— Лизка, я не на что не намекаю. Но просто чтоб ты знала, у него там вот такой… не у всякого коня такой вырастает.

Вовка! Гад ползучий! Прибью же. Вот чуток успокоюсь, чтоб не позориться, развернусь и дам в рыло. У меня и так уши горят, а он ещё и врёт паразит. Ну, разве можно быть таким? А? Зачем заливает? Вот что теперь девчонки будут обо мне думать? А? Гад, гад! Набью морду. Точно. Не у всякого коня! Это же надо так загнуть? Пусть немного, но ведь врёт же. Да и не важно. Всё равно морду набью.

— Олежа, нам в другую сторону, — просветил мне в спину Балагур и давай ржать.

Вот ведь. Пришлось возвращаться. Девчонки пялятся на меня, как на чудо-юдо. Сёма стоит красный как рак. И как-то грустно смотрит на Изи. Чего это он? А Балагур и Тихоня ржут. Так что дал в морду обоим. А нечего угорать.

Хотел ещё пнуть по разику, пока они поднимались, но прилетело очередное сообщение. Боги опять на связи.

«Так мы тут договорились. Пусть Балагур валит к ангелам и вербует тех, кто согласится сменить сторону. Дайте ему там по башке чем-нибудь тяжёлым. Потом воскреснет. Локи».

«Нет. Никаких Балагуров. Он мне там споит всех ангелов и уведёт. Эдем».

«Ладно. Как скажешь. Это твои ангелы, тебе видней. Молоту нельзя — он командир. Пусть идёт Тихоня. Он парень умный, найдёт себе в компанию таких же. Так даже лучше. Отправляйте Тихоню. Локи».

«Что? Тихоня? Нет уж. Он мне самых умных уведёт. Лучше Балагур. Но чтоб ни капли в рот. Только сам. Так будет честно. Эдем».

«Ой, да ну ладно. Я же пошутил. Тихоня же просто нудный. Кого он убедить сможет? А Балагур он даже трезвый много может. О тебе же забочусь. А то будешь потом возмущаться. Локи».

«Вот не надо. Мне известно, как он ангелов на гайды развёл. Он же мёртвого уболтает. Так что первое слово дороже второго. Идёт Балагур. Но с дебафом на алкоголь. Если выпьет, его будет выворачивать наизнанку. Я всё сказал. И бить по голове не обязательно. Можно вернуться к Плите Возрождения. Я его перенесу, через шесть часов верну. Хотя можно и по голове. Воскреснет за минуту до шести часов. Там где будет тело. Эдем».

«Ладно. Мы дольше будем спорить. Балагур так Балагур. Жаль не удалась афера. Но в таком случае, награду будем давать оба. По уровню за каждого ангела, который сменит сторону. Всем гвардейцам. Локи».

«Ты что с дуба рухнул? Это же подыгрывание. Мне и тебя одного за глаза. Всё больше никаких нарушений. Эдем».

«Потому и предлагаю, вручать обоим. Типа пари у нас. Вот если бы я один замахнулся… Или ты… Локи».

«Нет. Опасно. Давай так, ты 15 % и я 15 % от уровня, когда выйдут из Песочницы. За каждого, кого завербуют. Эдем».

«Давай, хоть по 25 %. Локи».

«Нет. Даже если этот Баламут за шесть часов найдёт десяток ангелов. Врать не буду. От некоторых даже рад буду избавиться. То скачок будет в пять уровней. А это дисбаланс. Сам понимать должен. По 15 % от каждого. Это 30 %. С десятка три уровня. Скачок, конечно. Но пари его покрывает. Тут согласен. Эдем».

«Договорились. Отправляй квест. Но первым на ангелов. Локи».

Прилетела новая системка:

Внимание. Уникальный квест: «Вербовка ангелов».

Гвардеец «Небесного Легиона» Балагур, должен отправиться в мир ангелов и предлагать им перейти на сторону бога Локи. На Балагура будет наложен дебаф «Быстрое опьянение».

Эффект потеря ориентации, заплетающийся язык, потеря координации. Рвота.

Ух ты. А Эдем то подстраховался. Если Вовка бахнет стопарь, то агитировать не сможет. Да уж…

Награда: по 15 % от уровня, от богов Эдем и Локи. И того 30 %. Каждому гвардейцу «Небесного Легиона» при выходе из локации «Песочница». В случае если завербованных ангелов будет больше десяти. Если меньше, то бог Эдем награду не выдаёт.

Штрафы: Если завербованных ангелов будет меньше десяти, то дебаф на набор опыта в 50 % сроком на неделю. И увеличение болевых ощущений на 50 % на месяц. После выхода из локации «Песочница».

Дополнительные награды: Если завербованных ангелов окажется больше двадцати. То бог Эдем выделяет не 15 % от уровня, а 30 %.

Принять?

Да \ Нет?

Ого. Нифига Эдем нас не простил. Он что теперь во все задания нам дебафы будет совать? Вот ведь гад. И главное, дополнительной наградой скомпенсировал. Хотя и весьма странно. Он ведь уверен, что Вовка не наберёт даже десяток отступников. Но при этом бонус только с двадцати штук. И Локи молчит. Либо верит в нас, либо Эдем его опять заблокировал, или как он в прошлый раз вперёд с квестом вылез.

Ну да ладно. Надо было ему на Тихоню соглашаться. Не факт, что Витёк бы не наскрёб десяток. Но тут вилами на воде писано. А вот Вовка… Он же не пьёт почти. Отучили нас в армии. Он и когда возродился, считай, трезвый был. А вот напоить может любого. Так что… не зря Локи хитрецом выставляют. Жмём: «Да». Выбора то особого нет. Меня уже эти споры богов достали. Мне пора Балагура по башке бить. А вот ещё одна системка:

Вам предлагается изменение квеста «Храм бога Локи».

Награда вариативно.

Желаете принять?

Да \ Нет?

Ну, а чего? Конечно, принять.

— Ну что? Топаем на точку возрождения? — улыбается Балагур. — Меня там девочки заждались. Олежа? Олежа, ты чего? Брось топор, это плохая идея!

— А вдруг там засада? — ехидно улыбаясь. — Надо, Вова, надо.

— Олежа, ты чего обиделся что ли? — отступает. — Так я же пошутил! Девчонки! — пытается взглянуть на Лизу и Изи через меня: — Я пошутил, у него вовсе не большой. Там фигня совсем, — и растопырил пальцы. Большой и указательный. Ну, гад…

— Дурак ты, Молот, — вздыхает Тихоня. Задумчиво разглядывая трофейный топор, которым я тюкнул по голове Балагура.

Кстати, странно, склеился Вовка сразу. Я-то рассчитывал раза три-четыре стукнуть. Глядишь мозг бы в дырки затёк. Хотя о чём это я? Вот же системка:

Квест «Вербовка ангелов» начат.

Теперь всё понятно, квест запустился.

— Теперь сам его тушку до города тащи. А ведь мог бы ножками дотопать.

— Думаешь, пошёл бы? — меня одолевают сомнения.

— Да куда бы он делся? Скотина такая, сам угорает, а по морде получают все. Скрутили бы и на пинках доставили. А теперь тащи, всё равно ты самый здоровый.

Внимание! Вы оправдали ожидание бога Локи.

Доверие бога к вам увеличивается на 5 %.

Текущее доверие… … … 105 %.

О как! А Локи, оказывается, доверяет нам, как себе…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Ах ты ж зараза! Больно то как! Пока добивал копьём очередную крысу, её товарка подобралась откуда то сбоку и вцепилась мне в ногу. Вот как ты выглядишь дебаф на пятьдесят процентов увеличенной боли. Развернув оружие наконечником вниз, пригвоздил пятиуровневую тушку к земле. Точнее к камню. Камень тут кругом. А как иначе, если мы зачищаем рудник от вылезших на верхние уровни крыс.

Оказывается, именно сегодня требовалось встретить грызунов в узком проходе и там перебить их. Но вместо этого Седой вместе с охотниками отправился гасить нас, оставив город без защиты. Вот гад. У него тут работа стоит, люди в опасности. А он вендетту задумал. Вот крысы и перебрались через импровизированный завал и принялись терроризировать жителей города.

Так что, вместо того чтоб высказать местной поварихе Розе всё, что думаем о её умственных способностях, мы с Витькой и ангелами отправились воевать. Хотя остальные жители видели только двух ангелов. Лиза бегала в своём модной шапке и выглядела как человек. Вот мы все и вооружились копьями, да и пошли гасить мелких террористов.

Вот спасибо товарищу капитану, за мою счастливую службу. Вот ей-ей, если бы не его наука, меня бы уже догрызали. А так ничего, кручу верчу этой острой палкой и бью помаленьку. У соседнего дома Витька машет копьём, как пропеллер. А вот Лизку, которая увязалась за мной, приходится ещё и прикрывать. И прогонять бесполезно. Просил же, чтоб спряталась и не мешала нам с Тихоней. Да и Сёма с Изи не лучше. Но те хоть крыльями порой как махнут, так противников и отбрасывает. И вперёд не лезут, держатся радом. А эта? Хоть в лоб, хоть полбу. Говорю:

— Лизка, если не смоешься сейчас, я тебя выпорю.

— Обещаешь? — и глазами синими сверкает.

— Да! — рычу.

— Не забудь, ты обещал, — и, показав язык, полезла вперёд, едва отбил её от наскочивших сразу четырёх хвостатых.

Это проблема. Как можно воевать, когда тебя не слушаются? Так что, боюсь, пороть придётся. И не только её. Сёмку с Изи тоже. Не хочется, но придётся. А как вы хотели? Я вот тоже как-то приказ нарушил. И не важно, что я сделал это из лучших побуждений, чтоб никто из парней не погиб. Да, сам мог погибнуть, но ведь эта моя жизнь, могу я ей рискнуть? Ан нет. Не могу оказывается... Вот мне морду и набили.

Вот и я после выходки Лизы, два раза был укушен. Аж жизнь на тридцать процентов просела. Но выкрутился, отбил эту дурынду, которую, чуть не съели. Ведь почти на сорок процентов погрызли её. И что мне с её спасибо? У меня дебаф на болевые ощущения. Ну это не так страшно, как то, что мог не успеть на помощь. Так что пороть и ещё раз пороть.

А уж сколько мы звездюлей получили от капитана Рогожина, не пересчитать. Как он любит выражаться: «Не доходит через голову, дойдёт через печень». Эх где ты сейчас Джинн? Жаль, что тебя сейчас нет рядом. Мы бы с тобой весь Эдем раком поставили… Но спасибо за науку. Вот я сейчас копьецом эту вертлявую тварь…

Поздравляем! Вы получили новый уровень!

Ваш уровень 2.

Вводное сообщение:

Вы получаете + 10 % к базовому уровню жизни. Все остальные модификаторы начисляются на него. Помните, что каждые уровень ваша жизнь будет увеличиваться на 10 %. Базовое значение 1000 единиц.

Вы получаете + 10 % к модификатору урона. Все остальные модификаторы начисляются на него. Помните, что каждый уровень, ваш модификатор урона будет увеличиваться на 10 %. Базовый модификатор урона 0. Текущий 10 %. Урон зависит от вашей силы. Текущая сила 250 исходя из реальных параметров тела.

Вы получаете + 10 % к базовому уровню маны. Все остальные модификаторы начисляются на него. Помните, что каждый новый уровень, ваш уровень маны будет увеличиваться на 10 %. Базовый уровень 100 единиц.

Во так-то. Не будет нам халявы в виде очков прокачки. Прошёл уровень и на тебе, вкладывай в силу или там ловкость. Это меня ангелы просветили, пока до города два часа добирались. Оказывается, Эдем не так прост. Вот что мы видим? Высокий начальный уровень жизни, чтоб новички просто так не гробились, с одной стороны. А с другой, к сотому уровню жизнь будет уже в десять раз больше. Так что смысл в том чтоб качаться есть. А я так понял, есть и ещё какие-то модификаторы жизни. Может заклинания или броня какая? Или амулеты там?

А вот уровень силы, реально ниже жизненных показателей. Причём сильно ниже. Но об этом чуть позже. Просто поверьте, что стандарт тут меньше сотни единиц. И, казалось бы, чего тогда тут вообще люди то гибнут? Если втащить на всю жизнь не получится при всём желании — надо постараться. Ну так есть же оружие. И там не несчастные сто семьдесят процентов урона, как на моём убогом копье. Которым, даже несчастную крысу пятого уровня приходится бить два-три раза. Хотя копьё тут не причём, в них же фиг попадёшь. До того они быстрые и вёрткие, ещё и мелкие. Но если попасть, да с критом, то ваншотит их на раз. Видимо у них не такие большие цифры жизни, как у людей. Что вполне логично.

А вот силу тут можно прокачать только естественным образом. Ну или почти естественным. Например, нагрузить в инвентарь столько всего, чтоб ноги подкашивались и так ходить. Или там броню тяжёлую таскать. Заодно выносливость прокачается.

Вот взять ману. Не просто так же она растёт по тому же принципу, что и модификатор урона. Это ведь такое же оружие, как и меч. Порой, даже более сильное. Но есть одно но... Мана закончилась и можно спокойно надавать такому могучему магу по зубам. Хотя ребята они не простые, но без защиты воинов — мясо. Но нам это не особо важно. С заклинаниями в песочнице плохо. Взять их негде. Тоже своеобразная защита нубов, типа меня, только несколько часов назад заглянувшего в характеристики.

А вы знаете, оказывается, магия существует и в реальном мире, за пределами Эдема. И маги действительно серьёзные ребята. Особенно когда их много. Но всё в мире имеет баланс. Так что если воин устаёт, махая мечом, то маг швыряя заклинания. Но и качать магические силы тоже можно. Чем чаше пользуешься, тем сильнее становишься. Поэтому маги куда круче в магии, чем те, кто специализируется на оружии. Своеобразное разделение на классы. Факт в маги не подамся. Можно выучить пару полезных заклинаний, ну и хватит. Лучше быть первым в чём-то одном, чем посредственностью, пытаясь овладеть всем.

Вот взять меня, у меня же стартовый капитал бойца выше чем у любого другого. Вот к примеру. Обычный статистический мужчина, попадая на Эдем, имеет силу… в пятьдесят-восемьдесят очков. Редко когда больше, до ста двадцати изредка доходит. Те самые, уже упомянутые, абордажники, десантники, а так же спортсмены. Вы понимаете? А у меня двести пятьдесят!!! Ну какой из меня маг. Дайте мне топор побольше!

У Тихони, например, сто семьдесят. У Балагура не знаю, надо будет спросить. Но думаю в районе двухсот будет. А то и покруче, он парень здоровый. И это не подыгрыш нам, а реальные физические данные. Естественно в пересчёте на Эдем.

Знаете, как тут вычисляется твоя сила? Это сколько килограмм веса ты можешь жамкнуть от груди десять раз. Вроде как, жим лёжа. Да это же кидалово! Я больше могу, чем двести пятьдесят! Вот ведь жульё… и тут кинули. То же Тихоня может и двести жамкнуть, сам видел. Ненавижу Эдема.

Да уж. Слабоват народ пошёл. Но ведь правда всё. Не всякий среднестатистический мужик, может сделать жим лёжа, десять раз, даже с весом в пятьдесят килограмм. Те что покрепче, способны на большее, те же восемьдесят. Отсюда средняя цифра. Но на Эдем иногда попадают и военные. Вот там показатели уже получше. Ага.

А ещё я узнал кто такие абордажники. И, знаете ли, офигел. Мне, почему-то, представлялись лихие рубаки с саблями, которые прыгают по вантам и парусам всяким. Оказалось, фиг мне.

Во вселенной всё время кто-то с кем-то воюет. И вот в этом безбрежном океане вакуума, сходятся в сражениях армады звездолётов. И цена их космическая… Ага. Пошутил типа. Но в каждой шутке… Как известно доля шутки не та уж и велика. Так что тут даже повреждённые после битвы корабли, растаскиваются на части. Или буксируются целиком на верфи. Но это не так просто. Поэтому такое понятие как абордаж, знаком военным не понаслышке. И во время сражений, они совсем не единичны.

Вот тут и выходят на арену, крепкие ребята владеющие холодным оружием. Ибо стрелять внутри опасно. Можно перебить какой-нибудь кабель и будет большой бум. Вплоть до взрыва реактора. Так что внутри кораблей машутся холодным оружием. Я в шоке! Не о том мечтали фантасты! Где стрельба из лазерных пистолетов и прочего энергетического оружия? А она есть. На поверхности планет. Но не при абордаже.

Странные они. Возьми в руки «Калаш» на 5,45 и лупани вдоль коридорчика. Там такие рикошеты, что выкосит всех. Но нет. Нет порохового оружия у развитых цивилизация. Хотя может, зря я считаю себя самым умным? В конце концов, мало ли что там может повредить пулька? В общем. Теперь вы понимаете, почему абордажники да и десантники ценятся на Эдеме. Это военные. Крепкие парни со стальной мускулатурой и высокой силой. А первые ещё и владеют холодным оружием в совершенстве. Ну или так думают… Встретим, посмотрим… Твою же мать! Кажется, теперь становится понятным, зачем Рогожин учил нас драться на холодняке в тесных коридорах. А я всё думал блаж…

А вот интересно, как с выносливостью моей? По какому принципу считают? Я вот, если что, могу и пятьсот раз отжаться от пола. И не жулить, быстро сгибая и разгибая руки на пару градусов, а как полагается, на всю амплитуду.

Хотя, уже три часа прыгаю за крысюками и ничего, ни сколько не устал. Так может, хоть тут не накололи? А то зря я что ли, не Земле столько пота и крови пролил? Джинн ещё тот садист, любого умотает, а у меня это каждый день было.

Ладно, надеюсь, с выносливостью всё в порядке. Есть же ещё вопрос с бронёй. Там вообще чёрт ногу сломит. Есть вроде демодификатор урона. Это когда проценты не добавляются, а отнимаются, когда по броне бьёшь. Так сказать понижается заброневой урон. Но есть ещё и прочность. И это не та, что показывает состояние вещи в процентах. Тут если прорубили броню, то есть дырка, а есть всё остальное. Целое. (Сиди клепай, заделывай дыру.) Это именно прочность. То есть выдержит ли сама броня удар, не развалится ли. И это очень мутный параметр. Нет, оно понятно, что чем больше, тем лучше. Но что эти цифры значат? Семён мне объяснить не смог. Видимо сам не очень понимает. Я так понял из объяснений, что в случае удара по броне ещё учитывается скорость нанесения плюсом к силе. Сможешь пробить или нет.

Ну, по сути, всё как в реальной жизни. Чем сильнее замахнёшься да разгонишь топор, чем больше сил вложишь в удар, тем больше шансов пробить броню. А если не пробил, то есть ещё и заброневой урон. Отсушенные ноги и руки. Да и жизнь в этом случае проседает. А вот такого, как в играх, что одел броню и стал быстрее, потому что выросла ловкость, такого нет. Нацепил латы? Будь добр, тащи на себе груз и пыхни как паровоз.

Да и вообще такого понятия, как ловкость здесь нет. Вообще. Как и меткости, интеллекта и прочего бреда. Умеешь стрелять? Стреляй. Не умеешь, учись. Не получается? Иди в маги. Будешь по площадям лупить. А ловкость? Вот что это за понятие? Получается если ты по жизни криворукий, то кто тогда за тебя будет уворачиваться от ударов? Нет уж. Ни какой халявы. Бери молоток и выправляй себе руки. Не можешь? Иди в маги, будешь лупить по площадям. Ах ты ж, по своим вдарил. А не пойти ли тебе парень в песочницу, на перерождение?

В общем, не всё так плохо, как казалось изначально. Всё что взято под контроль системой… Это мана — выносливость магов. Кстати, я так понял что её уменьшение как-то связано с обычной выносливостью. Но точно не знаю. Ибо такого параметра тоже нет. Устал, ноги руки не шевелятся? Ну или отдыхай, или ползи дальше качая выносливость. А, так ты можешь плакать, задыхаться и бежать? На силе воле? Молодец. Качаешься.

Ещё контролируется сила, чтоб считать урон и жизнь. У той же скорости нет показателей. Ибо то насколько быстро ты вдаришь, зависит только от тебя.

Вот я и пытаюсь резво тыкать копьём в крыс. Вёрткие какие. Вот опять за ногу сквозь штаны укусили. Ещё бы опыт за них нормально капал, так ведь нет. Дебаф у нас недельный — на опыт…

А Лизка снова вперёд лезет. И опять её приходится выручать. Вот что за девка? Нет, точно выпорю. Возьму ремень и по заднице. По заднице.

— Йоху!!! — раздаётся радостный крик Балагура. Мимо меня пробегает размахивающая табуреткой фигура. Хряпсь и крыса раздавлена всмятку. Да уж. Не то ты оружие себе выбрал, Олежа, не то. — Мужики, вы обалдели, без меня войну устраивать. Стоило, на несколько часов отлучится, как вы уже влипли в неприятности.

— Ну не всё же тебе нас в них втравливать, — весело откликается Тихоня.

— Да это моя прерогатива, — ржёт Балагур.

— Вован, а ты чего так рано? — недоумеваю. — Пять часов же всего прошло.

— Эдем выгнал, ещё и обозвал плохими словами.

— Какими? — заинтересовался жутко измученный дракой Семён.

Он уже с полчаса, не махал крыльями. А стиснув зубы отбивался, от прущих и прущих из подземелья крыс. Изи же сидела на крыже хижины и время от времени подлетала к нам, чтоб подлечить. Вид тоже уставший. Но пороть я её не буду. Просто отругаю. Да. Потому что хоть и не спряталась в помещении за дверью, но в бой не лезет. А после пары укусов поняла, что не справляется и принялась лечить. В основное время, сидя в безопасности. А вот Лизку буду пороть, всё время вперёд лезет и Семке в зубы дам. А то, что это за дискриминация по пернатому призраку? Не всё же Балагуру по башке получать.

— Не могу сказать, — ржёт счастливый Вовка, — тут дамы.

— А за что? — не сдаётся Сёма.

— А вот скоро узнаете, — загадочно бросил Балагур. — Расплющивая очередного грызуна.

И буквально через двадцать минут всё стало понятно. В пещеру стали залетать ангелы. Много ангелов. Охренеть, сколько много ангелов!

— Эй, пернатые, — заорал Балагур. — Айда играть в игру «Прибей крысу»…

— Как тебя Эдем только не прибил, — начал крутить головой Витька. И тут же вскрикнул, от очередного укуса.

Да уж… Зря Эдем запретил Вовке пить. Ему бы запретить наливать. Не просто же так летающие зигзагами ангелы радостно кинулись в драку. Так что крысы закончились быстро…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

— Вован, а там ещё ангелы остались? — Тихоня ошарашено разглядывает ангелов, с весёлым гиканьем добивающих последних крыс.

— Да полно, — отмахивается Балагур. — Их там как блох на собаке, — и сокрушается: — Эх не вовремя Эдем припёрся, вы бы видели сколько народу собралось на мою проповедь. Ещё бы пол часика… я бы вам толпу этих ангелов привёл.

— А сколько их тут? — интересуюсь, сидя вместе с парнями и нашими чернокрылыми ангелами, возле входа в подземный город. Ну, а чего под ногами и крыльями пернатой братии путаться.

— Сорок восемь всего, — грустно вздыхает Балагур.

— Всего? Ты сказал всего?! — раздаётся гневный вскрик Эдема. Который, выскочил непонятно откуда, как чёртик из табакерки.

— Ну да, — пожимает плечами Вовка. — Между прочим, вы опять правила нарушили. У меня ещё час был — на агитацию.

— Агитацию? Ты называешь это агитацией? — бушует бог.

Так, а где Локи? А то не ровен час, нас тут опять бить начнут. Хотя это вряд ли. Недаром же Эдем красуется десятым уровнем. Кажется, невесело прошло последнее нарушение правил. Может и не станет бить. А пусть и станет, десятый уровень не семьсот семьдесят седьмой. Ещё посмотрим, кто кому настучит. Ну, по крайней мере, игра больше не будет в одни ворота.

— Конечно, — кивает Балагур. — Ну ведь нормально же сидели…

— Вот именно! Ты где бухло взял? А? Я тебя спрашиваю? Как это вообще? Ты же ублеваться должен был! — и снова взвился, пуще прежнего. — Локи научил, да? Локи? А вино, ты, где вино достал? Локи передал? Локи, да? Правила нарушаете?

— Ты напраслину не возводи, — перед нами появляется Локи, точно так же красующийся десятым уровнем. — Этому парню пить не надо, в нём столько своё дури, что никаким алкоголем не исправишь. Да и как бы я в квест вмещался? Так что не переводи стрелки, с дурной головы на мою.

— Ты что меня дурнем назвал? — развернувшись, Эдем гневно вперился взглядом в Локи.

— Я? — главный хитрован закрутил головой по сторонам. — Не было такого, клянусь здоровым глазом Одина. Если ты что-то про себя знаешь, так расскажи, не таи в себе, — и по-братски так приобнял Эдема. — Ты поделись, я вот тоже не сразу умным стал.

Я был уверен, что Эдем сейчас разразится в очередной вспышке гнева, но всё испортил Балагур. Он икнул. Сидит красный как рак, набирает воздуха, чтоб не дышать, икает, снова набирает…

— Чего это он? — Эдем удивлённо смотрит на нас.

— Так ведь не пил же, — пожимаю плечами. — Он завсегда так. Если кто пьёт, а он нет, то сразу икает.

Ну не объяснять же этому неуравновешенному богу, что Вовка не заржать пытается. Он хоть и отморозок ещё тот, но свежи ещё воспоминания от звездюлей знатных, которых нам выписал Эдем.

Внимание! Вы завершили квест «Защитить город он нашествия крыс».

Награда. Ваш статус главы города Свободный подтверждён.

Вы получаете количество опыта равное следующему уровню.

Ваш уровень 3.

Внимание на вас наложен божественный дебаф на получение опыта - 50 %.

Ваш уровень 3.

Ага. Кажется, ангелы добили последнюю крысу и нам засчитали квест. И наградку сыпанули, количество опыта, которого, даже с минусом в половину, хватило на то чтоб перейти на следующую ступеньку. А точно, третий уровень плюс девять процентов.

— Да уж, — хмыкает Локи. — Вот скажи мне друг мой Эдем. А как ребятки будут с эльфами бороться, если ты на них такие дебафы навесил?

— Да ну вас, — обиженно насупился бог в белом смокинге, — без вас тошно. Ещё ты мухлюешь.

— Да не мухлевал я! — бог в тренировочном костюме разводит руками. — Балагур, неуёмный ты наш, вот скажи, откуда винишко взялось, которым ты подданных нашего гостеприимного друга потчевал?

— Да я откуда знаю? — пожимает плечами тот. — Мы как в прошлый раз начали, так там ещё никто не просыхал. Вот я ребят, которые с нами вместе бились и нашёл. Сказал, что победили, ну вот они и решили это дело обмыть, — и тут же повернувшись к нам, наябедничал. — А сдал нас, начальничек бывший Сёмин. Сперва сидел с нами, а потом ушёл, типа за добавкой, и вернулся с Эдемом. Ну, сволочь же?

— Эванилиэль… — сплюнула Лиза. — Всегда такой был.

— Не хорошо так про мужа, Лиза? — осклабился Эдем, и при этом на меня, эдак ехидно посмотрел.

Лизка же вся дёрнулась и густо покраснела, но при этом прошипела:

— А я его не выбирала… даром бы мне он такой не нужен был. Я и прошение подавала…

— Ангелы не разводятся! — вспылил Эдем. — Твой долг был полюбить мужа и родить детей.

— Да плевать я хотела! — вскочив на ноги, Лиза гордо подняла голову. — Я теперь тёмный ангел…

— Всё равно развода не получишь, — прошипел Эдем. — А значит останешься на всю жизнь одна. Думаешь, сбежала на другую сторону и всё? Так нет. Узы брака священны. И раз в год тебе придётся ложиться в постель с мужем, — и заржал, глядя как Лиза уткнула лицо в ладошки и плечи её затряслись.

Обнимаю девушку за плечи:

— Не плачь, — шепчу в ушко. — Что-нибудь придумаем… — но получилось только хуже. Плечи девушки ещё сильнее затряслись.

— Да что ты можешь придумать? — ржёт счастливый Эдем. — Здесь все бессмертны. Так что пока смерть не разлучит их.

— Ладно, — вздохнув, Локи повернулся к толпе ангелов. — Давайте посмотрим на моих новых подчинённых. Ох, как их тут много.

Вот всё-таки Локи мировой парень. Пусть мелкая шпилька, но как Эдема перекосило от этого.

— Э, погодите, а как же быть с часом, который мне не дали агитировать? — взвился Балагур.

— А что с ним? — Эдем хмурится.

— Ну, а как же, — загорается Вовка, — это же такая потеря в опыте. Ещё сто пятьдесят-сто шестьдесят ангелов и почти сотый уровень бы был. Можно было бы и домой собираться.

— Да что ты несёшь? — аж подпрыгнул Эдем. — Да ты бы в жизни столько предателей не нашёл среди ангелов.

— Не скажи, — чешет затылок Локи. — Я помню условия квеста. Ты же был уверен, что он едва ли десяток наберёт. А он сколько набрал. Так что мог. То есть ты… Что же это получается, обманом лишил меня слуг? А ведь это был твоей квест, не мой. Ну и как компенсировать мне будешь потерю в сто шестьдесят ангелов?

— Да какие сто шестьдесят? — взвился Эдем. — Все предатели уже здесь.

— Да? Хм… А чего ты тогда вмешался? — прищуривается хитрован. — Вот лично я уверен, что Балагур и двести смог бы привести. Ты-то не обеднел бы. А мне надо. Гони двести ангелов!

— Да бред это? — возмущается Эдем. — Я, конечно, слегка погорячился, но если уж считать, то за пять чёсов он набрал сорок восемь ангелов по девять целых шесть десятых ангелов в час. Так с чего бы за час больше получилось? И то это вилами на воде писано. Может, там уже все, кто желал ушли? Так что нарушение не такое и большое.

— Но оно есть, — склоняет голову набок Локи. — Должен будешь одну уступку.

— Обсуждаемо, — кивает Эдем.

— Ну что, тогда я пойду смотреть новых подданных?

— Смотри, чего уж там, — вздыхает Эдем.

— А как же мы? — не сдаётся Балагур.

— Что вы? — удивлённо смотрят оба бога.

— Нас лишили опыта, который мы бы подняли за завербованных. Где компенсация?

— Опыта больше не дам, — замотал головой Эдем, — и так вместо пятнадцати процентов тридцать отсыпать. Да и Локи не даст.

— Почему это? — возмутился Локи. — Я не жадный.

— Да потому что, они и так по выходу из песочницы получат по двадцать одному уровню плюсом. Но тут, как ни крути никто не ожидал. Так что в подыгрывании нас не обвинить, ни тебя, ни меня. Меня-то точно. Ты-то может, нечто подобное мог ожидать. Но опять же не в таком количестве. Ведь так? Или нет? Локи не темни. Теперь это не только мои проблемы, но и твои.

— Да не ожидал я, — бурчит тот. — Надеялся на десяток. Врать не буду. Ещё посмеялся над тем, как ты пошутил насчёт дополнительного опыта если больше двадцати будет. Так что прокатит. Но, наверное, больше не стоит такие пари заключать, а то получим оба и так, что мало не покажется. Ладно, если Хель на разборки придёт, а если Ллос припрётся. Так что да, согласен, опыта не дадим. Но дать что-то надо.

— Да уж. Придётся, — вздыхает Эдем. — Вопрос, что?

— А давайте Лизке развод дадите, — влез Вовка, пока боги не придумали что-нибудь. Девушка, которую я всё так же прижимал к себе, аж замерла и перестала рыдать.

— А что давай, — пожал плечами Локи.

— Нет, — нахмурился Эдем. — Узы брака священны.

— Так не по любви же, — вмешиваюсь.

— Что ты знаешь об ангелах? — усмехается Эдем. — Я сказал нет, значит, нет. Один раз разрешишь и начнётся беготня. Так что не обсуждается.

— Извините, парни, — разводит руками Локи. — Но тут я бессилен. Может другие идеи есть?

— Почётное гражданство для Пумы, — совсем Тихо произносит Тихоня.

— Больше ничего не надо? — оскалился Эдем.

— Ну, а чего? — слегка касается его плеча Локи. — Адекватно же. Да и она тоже будет помогать в борьбе с эльфами. Не жмись.

— Ладно, — отмахивается бог. — Признаю Пуму почётным гражданином Эдема. Всё? Вопрос исчерпан.

Ну хоть так. По крайней мере, теперь если Пума умрёт, память останется при ней. Да и имя менять не придётся. Эх. Похоже, сильно наших двух богов пуганули, вон как боятся нарушить правила. Даже до Эдема дошло, а то возомнил себя всемогущим.

Всё-таки хорошо, что теперь здесь есть Локи. Он конечно жук ещё тот. Но как я успел уже убедиться, легенды о нём во многом врут. Как известно историю пишут победители, а Локи в своё время проиграл, но при этом не предал друга, рискуя жизнью спас сына Всеслава, а тот вытащил его из тысячелетнего заточения. Теперь вот пристроил друга на тёплое место.

Надо будет с ним как-нибудь тет-а-тет поговорить насчёт Лизы. Не дело это, то, что происходит. Она ведь и сбежала к Локи в надежде избавится от опостылевшего мужа. Так что же, он не придумает, как помочь ей? Тот, кто смог обмануть Хель? Ну или Лилит, как её называет Эдем. Эх. Не будь Лизка ангелом, приударил бы за ней, точно вам говорю. Конечно, шебутная и пороть её надо, но стоит вспомнить, как она раскинула крылья чтоб облегчить мою боль… нет, не дам в обиду. Надо будет я… я… Мажору нажалуюсь. Вот.

А если ещё и Листик к нам явится, то ещё и ему. Тот взрывчатку даже из кирпича сварганить может. Так что заставим передумать. Эх… Всё-таки молодец Балагур, так лихо черпаком по харе этому мужу недоделанному впечатал… А как он красиво смотрелся в качестве дубины? Надо будет повторить при возможности.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

А пока отвернувшись от нас, два бога отправились в сторону центральной площади. Точнее, прошли десяток метров, чтоб их стало видно, так как площадь была слегка ниже входа — этакая чаща.

Ангелы внизу сразу притихли и насторожено уставились на Эдема. Ну ещё бы. Он пока их босс. Вправе и карать и миловать. Хотя нет, наверное, квест же сам выдал. Откажется, потом проблем будет больше. Но им-то откуда это знать.

— Предатели, — бросил ограбленный Балагуром бог.

— Будь любезен, не мешай, — добродушно улыбается Локи и обращается к толпе: — И так, кто желает пойти под мою руку и сменить сторону, став тёмным ангелом, скажите — да!

Раздалось слитное:

— Да-а-а!!!

Эдем втянул голову в плечи. Неприятно осознавать, что никто даже не усомнился в выборе.

Площадь окутал чёрный дым, закрутился, завертелся и вот нашим взора предстали ряды ангелов с чёрными крыльями. Точнее пёстрыми. А так же, неизменно присутствовала белая прядь волос. Тут же раздалось несколько восторженных присвистов. Думаю, это мужики рассмотрели новые наряды женского пола. Ну, а что… Я их понимаю…

Внимание! Квест «Вербовка ангелов» выполнен.

Награда плюс 21,6 уровней после выхода из локации «Песочница». Для всех гвардейцев «Небесного легиона».

— Отныне вы не ангелы бога Эдема, а тёмные ангелы бога Локи, — на мгновение задумался новый босс и выдал: — А имя вам «Локисы».

И тут над Сёмой и Изи сменились надписи на новые:

Локис Семён уровень 3.

Локисса Изольда уровень 2.

Над Лизой же мигнув на мгновение:

Локисса Елизавета уровень 3.

Снова изменилось на просто имя без принадлежности к пернатому племени, шапочка продолжала маскировать девушку. И тут произошло странное:

Внимание! У вас есть задание на постройку храма, связанное с квестом «Храм бога Локи».

В данной локации произошло уникальное божественное явление. Сорок восемь ангелов бога Эдема перешли на сторону бога Локи, в присутствии обоих заинтересованных богов переродившись из ангелов в локисов. Данное действие делает место проведения обряда особенным. Город Свободный может стать городом-храмом посвящённым одному из двух богов присутствующих на перерождении. Вы как глава города должны принять решение о статусе города и о том, какому богу будет посвящён город-храм.

Желаете сменить статус на город-храм? На принятие решения одна минута.

Награда вариативна. Штрафы возможны.

Да \ Нет?

60…

59…

58…

Да что тут думать? У меня вон Лизка под боком слезами заливается. Ишь чего удумали, силком в постель к мудаку девку тащить. Неужели такая красавица не найдёт себе нормального мужика? А когда найдёт, то что? К козлу в койку, раз в год, будь любезна. Ну, ничего, Эдем. Я тебя доканаю, ты её разведёшь. Не позволю над Лизой издеваться. Она, конечно, ещё та заноза, но она наша заноза, а десант своих не бросает. А штрафы... А что штрафы? Пусть вон сами потом бегают и эльфов гасят. Штрафами напугали. Я после капитана Рогожина вообще никого не боюсь, вот у кого богатая фантазия. А дебафы переживём. Тем более, что виноват-то только я буду. Квест мой? Мой. Отвечать кому? Мне? Ну, а кому ещё, конечно мне. Подумаешь, ещё полтинник боли сверху накинут. Переживу. Жму — да.

Выберите бога которому будет посвящён город-храм.

Эдем \ Локи?

А что тут думать? Конечно Локи. Глядишь, сильнее станет и не даст в обиду ребят и девчат моих, а уж я, если что, переживу.

Внимание! Сообщение для всей локации «Песочница». Город Свободный получает статус город-храм, посвящённый богу Локи, и становится полностью безопасной зоной. На его территории запрещены любые убийства. Локация «Песочница» становится частично-доступной. Разрешено паломничество к новому городу-храму, для жителей рождённых в мире Эдема. Приветствуйте паломников!!! Нападение на паломников запрещено и будет караться смертью. Дополнительные правила отображены в приложении 1…

— Не-е-ет! — взвыл белугой Эдем.

— Да-а-а! — взвыл сиреной Локи.

— Придушу! — ревел Эдем.

— Дай расцелую! — приплясывал Локи.

Внимание! Вы построили храм в локации «Песочница».

Квест «Храм бога Локи» провален.

Штрафы не предусмотрены.

— О! — потёр ладони Локи. — А ведь точно, штрафы то не предусмотрены и прошу заметить! — вскидывает палец в небеса. — Я тут вообще не при чём. Квест на храм пришёл от системы!

— Ненавижу, — прохрипел Эдем.

— Ой, да ладно, — радостный Локи обнимает его за плечи. — То ли ещё будет!

— Что? — на Эдема страшно смотреть. Такое ощущение, что сейчас из ушей пар пойдёт.

— Как что? Давай награду выдавать! — ржёт Локи.

— Обойдутся, — бесится бог.

— Твоя система, так что надо, — улыбается Локи.

— Вот ты и выдавай, — огрызается Эдем. — А я сейчас штрафов выпишу, чтоб неповадно было.

— А вот это правильно, — кивает Локи, — чего уж там. Выдай по полной. Ты вон уже выдал им дебафов. Теперь я здесь. Тебе оно надо?

— Тьфу, — сплюнув, зло посмотрел на меня. — Считайте штрафом то, что не выдам награду.

О! Так это просто замечательно. Мы уж как-нибудь сами… Без наград обойдёмся. Тем более, что он может предложить равноценного, появлению храма Локи? Вон как его колбасит бедного. Хорошо-то как!

— Та-а-ак, — потёр руки Локи, — и сколько тебе отсыпать?

— Опыт нельзя, — буркнул Эдем.

— Почему это? — возмутился Локи. — Ну ты чего? Тебе же и самому это выгодно, главное не переборщить

— Да уже, переборщили, — кривится Эдем. — За такое мало отсыпать нельзя. А за много, мы такую дыру в астрале проковыряем, что кисло всем станет. Они и так считай, по выходу из песочницы получат по двадцать с лишним уровней сверху.

— Так ведь у меня больше ничего нету, — расстроенно разводит руками Локи, — не нажил добра.

— Это твои проблемы, — улыбается Эдем. — Но выдать надо сейчас, — и хихикает. Фу, таким быть.

— А что делать? — Локи грустно ковыряет кроссовкой пол. А потом с надеждой, смотрит на меня: — Есть идеи? — и неожиданно подмигивает мне, при этом шевеля бровями.

И чего он хочет? А? Вот на что намекает? Ещё и глазами дёргает в сторону входа? Ворота что ли надо поставить? Так пусть сам ставит. И тут рядом шмыгнула носом Лиза. И я решился:

— Развод для Лизы.

— Нет! — подскочил Эдем.

— Почему это? — удивился Локи.

— Их брак осветил я. И только я могу его расторгнуть.

— Ой ли, — щурится Локи. И топнув ногой, огорошил: — Вот это мой храм. А значит и заключать браки мне есть где, а раз есть право заключать браки, то есть и право их расторгать.

— С людьми да, но не с ангелами? — возражает Эдем.

— А где здесь ангелы? — Локи театрально крутит головой. — Ангелы, ау? Ангелы? Где вы? — и, не замечая, дёрнувшихся было бывших ангелов, стоящих на площади, прокомментировал: — А нету их. Локисов вижу, ангелов нет, — на площади раздаются довольные смешки.

— Всё равно, — начинает заводиться Эдем. — Я заключил их брак и не тебе его расторгать.

— Как скажешь, как скажешь, — кивает Локи. — Только один вопрос. А между кем и кем ты брак заключил?

— Издеваешься?

— Отчего же, — пожимает плечами Локи. — Хочешь, я тебе сам скажу? — И громко, чтоб все услышали, оповестил: — Брак был заключён между ангелом Эванилиэлем и ангелессой Лизмилиэль. Теперь вопрос тысячелетия, ну-ка, покажи мне пальцем на ангела Лизмилиэль.

Эдем нахмурившись уставился на Лизу, с которой, после жеста Локи над головой, я быстренько сорвал шапочку. Так, надо учесть в следующий раз, а то появившимся крылом по морде прилетело. Ещё и головой об стенку шваркнулся. Балагур аж захихикал зараза, пока я шипел от боли. В то же время над головой Лизы светилось:

Локисса Елизавета уровень 3.

— Я так понимаю, что странно было бы требовать исполнение супружеских обязанностей от моей локиссы, в отношении твоего ангела.

— Это бред, — взвыл Эдем. — Она — это всё равно она. Ничего не изменилось кроме имени.

— Ой, не скажи, — засмеялся Локи, — это же повод. И достал непонятно откуда планшет, с прикреплённой бумажкой. И ручку. Обычную шариковую ручку. — Так и запишем, — начинает писать, — в связи со сменой имени и расы…

— Какой расы, — возмутился Эдем, — сменили цвет и всё. С чего это смена расы.

— Думаешь? — Локи постучал по зубам ручкой. Затем повернулся лицом к площади и спросил у стоящих там пернатых. — Вы ангелы или локисы?

— Локисы, — дружно грянуло оттуда.

— Вот так и запишем, — принимается писать: — В связи со сменой имени и расы, любые браки заключённые до перерождения в локиса, признаются недействительными, — и подмигнул Эдему. — Всё как ты хотел. Никаких расторжений. Это дело святое. Ты заключал, не мне расторгать. Те, кто у тебя там остались, всё как полагается — в браке. Ну, а мои, чего уж там, холостыми походят. Так что всё, Лиза, не реви, у тебя больше нет мужа. Ну, а то, что у него есть жена, тебя никак не касается.

— Простите, господин, раздалось несмелое с площади. Это всех касается? Я про то, что больше не женаты?

— Да, — кивает Локи.

— И что можно снова жениться? — интересуется всё тот же стоящий в первых рядах локис.

— Если есть желание, — пожимает плечами бог.

— Ирен, мы свободны! — и локис подхватывает на руки счастливо взвизгнувшую красотку в короткой юбочке. И ещё не менее половины пернатых радостно заорали, а кое-кто и обниматься начал. Кажется, вопрос брака в среде ангелов больная тема.

— Но так нельзя! — громовым раскатом прокатывается крик Эдема.

Бедный парень чуть возлюбленную свою не выронил от такого рыка. Да и остальные локисы пригнулись в испуге.

— Почему? — эдак вальяжно помахивая планшетом Локи лыбится во все зубы, а затем, постучав пальцем по бумажке, добил Эдема наповал: — Вот же записано, что можно. Это теперь закон локисов. И вообще не ори в моём храме. И вообще, надо подумать, над вопросом разводов. Брак должен быть в радость, ну и дети законные, понятное дело.

— Я это так не оставлю, — шипит Эдем.

— Точно! — Локи радостно кивает. — А пусть нас твой брат рассудит. Он же в этом мире тоже право голоса имеет. Вот и спросим его. Можно ли расторгать браки. Думаю он тебе расскажет, как это здорово когда нельзя отвязаться от жены.

— А давай тогда уж Лилит спросим, — не остался в долгу Эдем. — Как она относится, к сбежавшим супругам! — намекая на то, что госпожа Смерть постоянно ловит своего неверного мужа, который умудрился кроме неё, ещё несколько жён завести.

— А давай, — соглашается Локи. — Зови. Спросим у неё как это? Не мочь завести себе нового мужа, так как развестись не может.

— А почему это я? — идёт в отказ Эдем.

— Ну, это ведь ты считаешь, что у локисов плохие законы. Меня всё устраивает, их тоже, — кивок на площадь.

— Ты хоть понимаешь, — шипит Эдем, — что будет, если ангелы узнают об этом?

— О да! — смеётся Локи. — Пополнение!!!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Ну не стратег я. Всего три недели прошло со становления города-храма Свободный, а мы уже в такой глубокой яме, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Вот лежим сейчас на высокой скале, не далеко от входа на рудник «Посредников» и тихо офигиваем. Между нами метров сто всего, но обнаружения мы не боимся. Маскировка рулит! Вот так, всем нашим тесным коллективом и пялимся. На ту толпу охраны, которая, там шляется.

Как-то всё не очень хорошо складывается, всё через одно место, напороли косяков. И кому пришла в голову идея меня главным назначить? И не только среди нас с парнями, но ещё и пяток ангелов в нагрузку Локи подсунул, чтоб жизнь малиной не казалась.

И того: Лиза, Сёма, Изи и та парочка, которая радостно обнималась, когда узнала что больше не женаты и могут вступить в брак снова — Ирен и Паша. Видимо Локи их запомнил, когда разборки чинились с Эдемом. Он у них спросил тогда:

— Жениться будете?

Эти пестрокрылые голубки хором закивали. Дескать, а как же, хотят.

— Зачем вам это? — Локи развёл руками. — Вдруг потом решите разбегаться, разводить вас.

— Но мы хотим быть вместе, — робко заметил Павел.

— Так и будьте?

— А разве так можно? — удивлённо переспрашивает Ирен.

— Ага, — зевает Локи и тут же начинает улыбаться, видя, что Эдем закипает. Поэтому, тут же заявляет: — Локисы могут жениться, только по любви и с возможностью зачать детей. Никаких, браком по расчёту. Никаких, стерпится, слюбится. Это закон! — мне кажется, бывший скандинавский бог просто кайфует доводя Эдема.

— А мы и любим друг друга? — выпалил Паша и тут же тревожно уставился на свою молчащую подругу. Почему она молчит? Неужели он ошибся?

Но нет. По крыльям девушки бегали чёрно-белые огоньки, радостно переливаясь и то освещая окружающих, то даря тень. Девушка подняла заплаканное лицо и призналась:

— Я не могла себе позволить отдаться любви… — и тут лучезарно улыбнувшись, слегка повела сверкающими крыльями, — теперь могу.

— Ну что, вижу, девочка созрела! — потирает руки Локи. — А ты значит весь тёмненький?

— Так я давно осознал, — отвечает Паша.

— Точно? — в голосе главного хитреца слышится подозрение. — А ну целуйтесь.

В общем, поженил он их, и даже Эдем не посмел возразить, когда вовремя поцелую искры перескочили на крылья Павла.

И тут требуется небольшое пояснение. Так сказать, о половой и общественной жизни ангелов. Как выяснилось позднее, у ангелов, для того чтоб зачать ребёнка требуется, чтоб женщина начала «светиться». В отношении локисов вернее подходит слово «сверкать». Происходит это, если женщина влюбляется в своего партнёра. Но и династические и прочие браки по расчёту у них цветут и пахнут. Спросите, а как же в этом случае? А как в той старой поговорке… стерпится-слюбится. Ангелы вообще несколько инфантильные существа. Да и у людей, что по-другому? Не просто же так, появилась поговорка.

Правда, бывали случаи, когда ангелессы сверкали, вот только детишек всё не было. Ну, а что? Понятие, измена у пернатых нет. Так что если и влюбилась, в какого особо брутального ангела, то всё равно без шансов. Ангел никогда не станет спать не с женой ангелессой, ибо может быть залёт. У них там с этим строго. Точно не знаю, но что-то очень не хорошее ждёт любовников.

Да и зачем? Ведь можно же «погулять» с представителями других видов. Ну и что, что крыльев нет? Зато безопасно. Залёта точно не будет. А вот женщинам нельзя. Иначе как её заставить засветиться? Так что у женщин выбор не богат. Либо игнорить мужа, кроме одного дня в году, либо привыкать и влюбляться. Жесть короче.

И в случае с Ирен и Пашей… Я девочку ту, зауважал непомерно. Серьёзно. Только её воля, не позволила им обоим пропасть. Ибо у ребят была взаимная любовь. Благо в мире ангелов! Но не в том случае, когда кто-то из них в браке. Такое было бы не скрыть. Позор для семьи. Стать изгоями. И разделение по разным углам. Где они бы просто умерли, от тоски. Ибо нефиг.

Ведь в случае если любовь не взаимна, ангелесса или ангел может «пересветиться». Ох, слово то какое… То в случае взаимности всё… Сушите вёсла. Вот и получается, что Ирен, всеми правдами и не правдами держала в себе сомнения. В общем, мировая деваха. И самое главное, имеет понятие о дисциплине.

Даже жаль немного, что Локи, буквально через неделю, забрал от нас Ирен и Пашу, так как появилась какая-то работа для них в другом месте. Ибо ребята оказались послушными и беспроблемными. Не то, что некоторые фиолетовые дурынды.

Эх. Надо было её тогда пороть. Пожалел. Столько испытаний на неё вывалилось… Нет, я им всем тогда высказал, что о них думаю, потом, вечером. И если Сёма и Изи всё поняли и прониклись, то эта ехидна цветастая, покивала, покаялась и принялась опять лезть вперёд батьки в пекло. Сколько раз порывался выпороть, но она же начинает хлопать глазками, выпячивать вперёд грудь и томно вздыхать:

— Ох, мужчина вы только обещаете, — и, изогнувшись, вроде как подставлять попку, под наказание.

А я что? У меня в такие моменты сразу клинит. Ага. В верхней позиции. Ну что обо мне подумают люди, если я начну пороть ремнём по шикарной попе… Тьфу. Ну вот опять… Ох, Олежа, бабу тебе надо. А то так и будешь, как дурак. Вместо того чтоб всыпать горячих, со стояком маяться.

И ведь что интересно, есть особи женского пола, которые очень даже не против полежать со мной. Но есть проблема. Вот хвать такую за попку, а у самого тут же перед глазами, изогнувшаяся в привлекательной позе, этим самым местом вперёд, локисса. И руки уже не попу мацают, а ремень ищут, чтоб всыпать горячих. Так что ну его нафиг. Надо скорее что-то придумывать с этими квестами, выползать из песочницы и избавляться от Лизки. Доведёт она меня.

Ещё и Балагур стебётся надо мной:

— Молот, пора повзрослеть. Видишь же, она тебя соблазняет. Вдул и свободен, — дурак одним словом.

Сам-то чего тогда бегает от близняшек? Те после перерождения, ничего же о прошлом не помнили, но увидев Вовку, прочно на него запали. Отметелили, несколько девах которых Вован быстренько соблазнил на расслабиться. Это убивать в Свободном нельзя, а отметелить соперницу запросто. Тащи в специально отведённое место возле кухни и бейся на кулачках. Сбрасывай агрессию. Типа «кабацкая драка» — убить нельзя, оружие достать нельзя. Это Локи придумал. Не скажу, что близняшки крутые бойцы, но зато запалу в них на семерых…

Отвадив весь женский пол от Балагура, принялись выяснять отношения между собой. На полном серьёзе, махлу устроили на кухне. Да так что Роза-повариха не выдержала и поведала им, что они уже давно, причём обе сразу, переспали с ним… И Вовке пришёл маленький пушной зверёк. Они потребовали, чтоб он как честный человек на них женился. Вы поняли? Дескать, лишил их девственности, теперь вперёд в храм. На что Балагур вполне резонно заявил:

— Вот и выходите за Утёса замуж, я к вашей девственности не имею никакого отношения.

И знаете что? А нифига. Дескать, тот их силой взял, так что не считается. И вообще не помнят они такого. А с Вовкой они по собственной воле. На что то возразил:

— Так вы же ничего не помните! Да и не могу я жениться на всех, кто сами захотели, иначе у меня бы уже гарем был.

Ага. Ну, а как же, не помнят, но уверены. При этом, он ещё и воспользовался их бедственным положением, когда они были беззащитные, соблазнил, коварно завлёк. А то они бы вдвоём, да чтобы сразу, да никогда. А остальные не считаются, а вот у них он вообще украл девственность. Балагур опять начал кивать на бывшего мера Свободного Утёса… В общем, зоопарк. Женская логика во всей красе. Девки плотно зависли на Балагуре и прессуют его. Тот стонет и прячется от них. Ага. А мне советует.

А мне оно надо? Нет, мне оно конечно очень надо. Прям вообще. Но не с Лизкой же! Я, может, хочу чтоб меня любили, а не самоутверждались за мой счёт. Хватит меня использовать. Вон Аглая — главная Валькирия, тоже крутила хвостом, всё хотела, чтоб Джинн приревновал. Я им, что мальчик что ли? Поиграться и бросить? Нет уж. Вот наберусь сил и выпорю. Глядишь, перестанет задницей вертеть и сиськи под нос совать.

И так проблем полный рот. Возле точки возрождения сейчас стоит небольшая башня из дерева. В которой сидят, аж два десятка ребят с луками, которые умеют из них стрелять. И стрелять весьма метко. Пробовали мы к ним подобраться, едва ноги унесли. Ага. Лизка, как всегда, полезла вперёд. Перейдя в боевую трансформацию, налетела на тех, кто дежурил наверху и, получив несколько стрел, бухнулась на землю. И жива осталась только потому, что остальные ангелы по моей команде имитировали налёт. Ну и еще крылья прикрывали спину от стрел и она смогла убежать. Я, рванув на встречу, отхватив стрелу в зад. Почти треть жизни выбили. Хорошие у них луки. Нашим не чета. Наши даже не добивают до их башни, от леса. А у меня тогда ещё бонус на боль действовал. Так что приятного мало. Хорошо Седой подскочил и прикрыл щитом. Смелый мужик, что тут сказать.

Что значит, откуда он взялся? Откуда и все, пришёл с точки возрождения вместе со Светкой и Тигрой, а ещё с ним пришло пять мужчин. Один оказался тем, кого завалил Тихоня, воскрешая меня, трое охотники из Свободного и один бывший Посредник.

Конечно, имена у всех поменялись. Был Седой Волк, стал Волк Седой. Светка вместо Утреннего Света стала — Свет Утренней Зари, а Тигра отличилась, убив всех оригинальностью — Тигра-Тигра. А остальных я и не запоминал. Ах да. Близняшки, просто поменялись именами. Была Фася и Тася. Стала Тася и Фася.

А так как бандиты ещё не успели вновь занять своё место возле портала, то народ и смог к нам добраться. Где Седой тут же попал в добрые руки Балагура, который, в тот момент, по привычке отирался на кухне. Вот тот его и отметелил на радостях. Заодно досталось и Тигре, которая, кинулась помогать Волку. Всё-таки эти двое точно не равнодушны к друг другу. Вот сколько они рядом были, пока в город шли? А всё равно ведь в драке вместе участвовали. Показатель. Светке тоже досталось. Её и Тигру бешённые близняшки метелили… А не Балагур, как вы могли подумать. Остальные вмешиваться не стали.

И не надо говорить, о том, что Вован мол не прав. Они же ничего не помнят! Может и так. Но что поделать, претензии у Вована к Седому. У меня, между прочим, тоже. Но я не полез…

Потом, понятное дело, поговорили, объяснились. Седой никак не мог поверить в то, что мог бросить город перед нашествием крыс. И встав, искренне попросил за это прошение у жителей города. И вы знаете, что я узнал из выкриков, сбежавшихся на халявное развлечение жителей? Вот вам пример. Какой-то довольно хилый на вид мужик, этакий интеллигент, сказал:

— Хороший ты мужик, Седой. Честный. Но из-за ша…вы этой, — кивок на Тигру, — совсем с катушек съехал.

— Что ты сказал? — яростно сверкая глазами, вскочил Волк. Но тут же был усажен на своё место Тихоней.

— Как было, так и говорю, — пожимает плечами интеллигент второго уровня.

— Я не такая, — прошипела Тигра.

Жители вокруг начали посмеиваться и кивать на то, что очень даже такая. Тигра покраснела и рванулась, видимо собираясь убежать. Но была остановлена, рукой Седого, который посмотрев вокруг, бросил:

— То было в другой жизни, с другими нами. Вот грохнут вас, а потом будут за прошлое предъявлять… Что вы скажете?

В общем, приняли мы их. Седой оказался бывшим полицейским-силовиком, так что мы признали, что он может оказаться полезным. Да и как выяснилась, тем же Тигре и Свете нечего предъявить жителям, кроме того, что они в гареме были. А это как бы и не преступление, вовсе.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Так как всё-таки получилось, что мы оказались в невыгодном положении? Хотя о чём это я? Если бы послушались Тихоню и рванули сразу выручать Пуму, то не факт, что получилось бы лучше, чем сейчас. Очень может быть, что ещё бы глубже завязли. Вот что можно было сделать? Как помешать строить башню у точки возрождения? Если «Посредники» припёрлись туда в количестве сорока человек. Нет, возможно, что для начала туда была направлена разведка, но мы то, как раз были заняты. Да и что бы изменилось? Ну перебили бы ещё несколько бойцов, которые всё равно бы потом воскресли.

Как я тоскую по Земле, кто бы знал. И даже не по друзьям-товарищам и семье, хотя по ним тоже, а именно по возможности грохнуть бандита и не париться, что он воскреснет и его снова придётся убивать. Нет, по сути, если бы у нас была возможность перехватывать таких «мертвецов» и «перевоспитывать» то другое дело. Но кто бы нам это позволил?

Не понимаете о чём я? Ну, вот к примеру, парень из Посредников, которые пришёл вместе с Седым. Ведь самый обычный человек, вояка, правда, из элиты вооружённых сил — абордажник.

Для того чтоб вытащить семью из долговой ямы, продался на Эдем. Да-да, не удивляйтесь, продался. Все долги семьи были погашены, отец выпущен из тюрьмы. А взамен он должен сто грамм мифриловой руды. Если уложится в десять лет. Потом за каждый год будет добавляться по десять грамм. При этом выплатили за него, эквивалент ценности всего одной сотой грамма. Нихрена себе у них ипотека!!!

— Так никто же не знает точно, когда я смогу выбраться с Эдема и смогу ли вообще, — разводит руками, — потому и процент такой конский.

— При чём, не будь он абордажником или хотя бы десантником, — вмешивается Седой, — никто бы с ним даже связываться не стал. А так шанс есть, хоть и велик риск, но мифриловая руда всё окупит. Ибо из ста грамм можно построить линкор, и не обвешанный бронелистами, а литой. Такой, ценится раза в три дороже. Вот и прикиньте…

Оказывается, мифриловая руда имеется только на Эдеме. Хотя на самом деле, это не какой не мифрил. Ибо этот легендарный металл является сплавом. Секрет изготовления, которого, известен только гномам. Но есть ещё один способ получения сплава. Руда. Её добавляют при выплавке металла и на выходе получают мифрил. Поэтому цена этой руды запредельная.

— Жаль, что я не знаю, сколько я здесь уже… — вздыхает абордажник, выбравший себе ник — Бегущий в прибое. Мы его тут же переименовали в Бегуна.

При этом парню явно не нравилось то, что он был раньше на стороне рабовладельцев, так что теперь искренне радуется, что встретил в лесу Седого. Вот так-то, бандит поневоле.

В общем, идея с перевоспитанием весьма неплоха, но, увы, не осуществима. Так как не с нашими силами атаковать башню возле портала. А ведь к ним ещё и подмога, коснись что, подойдёт по тревоге. Всех разом не загасишь. Кто-нибудь всё равно черканет письмо. И партизанские методы Балагура тоже не подходят, ну грохнешь несколько человек и что? Самого запинают и как потом отбивать погибшего?

И на рудник не нападёшь, мало того, что там ещё пятьдесят бойцов так ведь у них ещё и оружие круче нашего. Я ведь как думал. Раз у меня двести пятьдесят единиц силы, так я самый крутой. Ан нет. Немного математики, друзья.

Моя сила двести пятьдесят единиц, добавляем модификатор за третий уровень двадцать процентов и получаем триста. 250 + 20 % = 300 ну и накинем модификатор моего отстойного копья в сто семьдесят процентов. То есть, добавляем к урону ещё семьдесят процентов. И того: 510

А теперь с другой стороны. Возьмём без замаха и учёта, что у Посредников есть ребята и большими цифрами, главное, что с меньшими нет. Восемьдесят очков силы. И посчитаем для пятого и десятого уровней. Даже без учёта, что сила могла подрасти. Вот так по минимуму. 80 + 40 % = 112 и 80 + 90 % = 152

Вроде бы меньше чем у любого из нас троих, но ведь есть ещё и оружие. Показатель которого, у высоких уровней, минимум триста процентов и максимум пятьсот. Посчитаю, пожалуй, только для десятого уровня, кому надо можете прикинуть для более мелких. 152 * 3 = 456. Это триста процентов. А если пятьсот то 152 * 5 = 760. Чувствуете?

Да ещё и проценты жизни, которые добавляются с ростом уровней, да ещё и броня… Становится кисло. Нет, один на один можно потягаться, да вот только, как посетовал Балагур, его рекорд четверо убитых за налёт на рудник. Потом набегает толпа и просто гасят. Это на Земле можно с одного удара убить врага, а здесь такое не прокатит…

Вот и решили качаться, да попытаться разжиться оружием у посредников, хотя как сказал Семён, максимум, что нам светит, это оружие с модификатором в двести, двести пятьдесят процентов. А уж о пятисот процентном, можно не мечтать, оно никогда не покидает рудник.

— Может с паломниками придёт хороший кузнец и сможет отковать «трёхсотку»? — Сёма задумчиво чешет затылок.

— А «пятисотку»? — алчно сверкает глазами Балагур.

— Возможно, только какой в том прок? — пожимает плечами локис. — «Пятисотка» максимум для песочницы. И предназначена, только для защиты локации. Её с города всё равно не вынести.

Вот мы и принялись гонять живность по всей локации, качая уровни. Как выяснилось можно вступать в группы и тогда опыт делится на всех. Качаться ходили все: мы, локисы, охотники, Седой и бывшие гаремные девахи вместе с абордажником — наша маленькая армия.

Самой желанной добычей были тигры и медведи. Аж десятого уровня. Не скажу, что это было просто, но вполне себе вменяемо. Ну, а чего? Такой-то толпой? Ведь как сказал тот муравей, главное завалить слона, а потом как-нибудь запинаем. С тиграми было посложнее, уж больно резвые, но больше всего проблем доставляли волки, быстрые, сильные, здоровые. Минимум седьмого уровня. И всегда толпой носятся. Штук по двадцать. Так что, по первости, это они нас гоняли, пока мы слегка не приноровились. И тут уже начался геноцид блохастых.

Что забавно, в первый раз шкуру пришлось снимать вручную. Но стоило это сделать, как появлялась очередная ачивка (навык). И в следующий раз шкура снималась автоматически. Занимались этим я и Балагур, ибо только у нас имелся кое-какой опыт ещё с Земли. Было сложно, но мы справились. И везде неугомонная Лиза лезла вперёд, сколько нервов я потратил на эту дурынду. Ну да я уже жаловался.

А потом стало ещё проще. Ибо на второй день охоты, мы напоролись на патруль Посредников, у которых разжились оружием. А нечего всего втроём шляться по нашему лесу. Ишь взяли моду. Эх, жаль за них опыт не дают. Вот такое дело. За убийство представителей своего вида, опыт не капает. Печально.

Налетела на них, как всегда, самая неугомонная, выскочила из кустов в погоне за очередным зайцем и влетела прямо в загребущие лапы одного из бандитов. Который тут же расплылся в счастливой улыбке, хватая её за зад.

— Гляди, мужики, баба…

Когда мы с парнями выскочили на полянку, после панического сообщения в чате, от схваченной локисы. Её уже связали и, не смотря на то, что она брыкалась, как сумасшедшая, вдумчиво обыскивали. Нет что за беспредел? А? Я себе не позволяю такого! Хотя врать не буду, желание такое появляется регулярно, хорошенько обыскать непоседу, а они видишь ли дорвались. Так что здороваться не стал, сразу прописал ногой по роже ближайшему. И вдогонку пока он летел, саданул копьём, да так что пробил насквозь и пригвоздил к земле. Не боец. Потрепыхался ещё чуток. Но всё без толку, полоса жизни резво ползла вниз. А после парочки смачных пинков по роже, скатилось в ноль.

Внимание! Вы получаете новый навык «Зуболом».

Щербатая улыбка врага, не может не радовать.

Если после удара ногой у противника вылетают зубы, то такой удар считается критическим.

200 % за каждый выбитый зуб. (Ваша сила умноженная на два).

Парням помощь тоже не понадобилась. Противники даже не поцарапали никого. Ну да и правильно, это им не беззащитных рабов шпынять. Мы спецназ, мать их за ногу, недаром нас Джинн дрессировал, ох недаром.

Вот к примеру Бегун, парень абордажник, в осадок выпал, когда мы решили поспаринговать с ним, чтоб понять, на что способны эти ребята. А ведь как он утверждал у него высший разряд, по этому делу. Ну да понятно, иначе никто бы ему не дал кредит. В общем, ничего особенного. Даже девчонки «Валькирии», одна из которых Пума, дадут пару очков вперёд этому парню. Уж больно он медленный… техника хорошая, да и разнообразие приёмов удивляет. Не то чтоб прям вообще, но видно, что парень знает своё дело. Его бы к Джинну на пару лет… А так…

Вздохнув, разрезал верёвки, стягивающие лодыжки и запястья Лизы. И ухватив за руку, помог подняться. Вот что делают нормальные бабы, когда их спасают? Спасибо говорят, ну или плачут, чего уж там… А эта? Встала, вся такая несчастная, на ногах не держится, чуть не упала… Я конечно как всякий нормальный мужик попытался её поддержать. Ага. Только чуть приобнял… А она уже прыг и на руках у меня. Такая вся бессильная. Куртка на груди натянулась, титьки чуть не выскочили. Нет, нельзя допустить такого конфуза. Я бы, конечно, посмотрел с удовольствием, чего уж врать. Но вон Балагур аж на цыпочки привстал, чтоб было лучше видно. В общем, отпустил я её. И нечего глазами зыркать! Держалась бы, может и не шмякнулась на спину.

Вот что делают нормальные бабы, если их уронить? Ну, всплакнула бы, так ведь нет… Вскочила, глаза блестят:

— Ты что ранен? Куда? — и давай меня теребить. Хватать за разные места. Ну, вот как бы меня могли в зад ранить? Ай… Приятно конечно. Но как бесит!!!

Наорал на неё, в общем. А толку? Грудь колесом… А-а-а, я ведь уже жаловался…

В общем, покачались мы три недели, разжились оружием неплохим. Да что там говорить, хорошим оружием. Кузнец у нас появился в городе… Метал в рудниках имеется, так что делать было из чего. Да и заплатить тоже. Мэр я или нет?

В общем, после спадения дебафа на опыт, прокачка пошла веселей. Так что смогли докачаться кто до седьмого, а кто и до восьмого уровня. Ну, а чего нет? Посредники в лесу больше не появляются. А смысл? Ну даже придут большой бандой. Так нас ещё поймать надо. Да ещё и по сторонам и вверх смотреть не забывай, чтоб тебя какой шальной ангел не подхватил и не закинул в кусты. Где сидят добрые ребята с навыком «Зуболом». А что? Парням понравилось, так что они себе тоже вкачали… Благо было на ком. Так что у нас тут сложилась непростая ситуация. Они в лес не ходят, а мы не можем ни до точки возрождения добраться, ни до рудника. А если погибнет кто? Что делать прикажете?

Но и сидеть ждать, больше сил нет, у нас подруга в плену. Так что строим планы, как бы половчее забраться да выкрасть Пуму. Эх… надо было послушать Тихоню, да сразу бежать гасить Ритку, когда ей дали «Почётного гражданина». Да нет… бесполезно. Балагур несколько раз пытался прокрасться и убить Росю — дочку нашей поварихи. Раз уж вывести не получается. В результате погибал сам.

Нет у меня идей. Эх, сюда бы Джинна, он бы точно что-нибудь придумал. Или лучше Мажора… Посредники бы сами всё отдали… вплоть до трусов. Умеет наш Егорка убеждать. Проверено.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Эхе-хех. Всё это хорошо, но как вытаскивать Пуму? На руднике все в боевой готовности, меры безопасности усилены. Ещё с тех времён, как туда Балагур повадился лазить. А уж после того, как мы неудачно на башню, возле точки перемещения, напали, так вообще взбодрились. Это хорошо, что я на корню идею о нападении на конвои, курсирующие между порталом и рудником, зарезал. Какой в том смысл? Ну, грохнешь пару человек и что? Воскреснут и всех делов, а вот если из наших кого убьют? Их же там двадцать человек ходит. Пришли, сменили тех, кто на посту, а те забирают своих пленных и ведут на рудник.

А тут мы такие красивые… И что толку? Начнут ходить по тридцать человек, возможно, что в башне оставят меньше народу, чтоб не оголять рудник. Но нам то, что с того? Башню всё равно не взять. Стрелами утыкают, пока доберёмся. Начнём давить, глядишь, ещё и стреломёт припрут на усиление, вон они по периметру рудника стоят. Четыре штуки в нашу сторону смотрят, а ведь раньше не было. Видимо полёт Лизы к башне взбодрил паранойю у бандитов.

Вот и сейчас, эта неугомонная, брызжет гениальными идеями, лёжа слева от меня:

— А давайте я в боевой трансформации налечу, схвачу Пуму и обратно.

— Ага, а тебе в зад оглоблей из стреломёта, как засандалят, мало не покажется, — раздаётся шёпот Балагура.

— Но делать-то что-то надо, — нервничает Тихоня, аккуратно поглядывая из-за камня на начавшееся утреннее движение заключённых. — Хотя идею Лизы не поддерживаю. Глупая идея.

— Я хоть предлагаю, — насупилась локисса.

Мы, вообще, здесь все, кто представляет нашу маленькую армию включая пятерых новичков пришедших с Седым. Тот же абордажник Бегун, вообще отличным парнем оказался. Да и девчонки, бывшие гаремные, не захотели быть простыми обывателями, с нами таскаются, качаются. Но это думаю из-за того, что репутация у них подмоченная, не смотря на перерождение, не любят их в городе.

Скажем так, не особо им доверяю, кроме близняшек, те за Балагура кого угодно порвут, но приходится мириться. Выбора то нет. Больше желающих лезть в драку, не понятно за кого, нет. А эти ничего… Смелые.

— Ужас, сколько же там людей в неволе томится, — шепчет Изи. Глядя, как из бараков начинают выходить люди и строиться перед обедом, на большой площади, перед кухней. Человек пятьсот, не меньше. — Сёма, почему мы такое допустили?

— А что от нас зависело? — пожимает плечами тот. — Мы потому и здесь, чтоб помочь им…

Да уж. Хорошо сказано. Знать бы ещё как? Эх… Будь мы на Земле, просто зашли бы с парнями и вырезали всех бандитов спящими. Делов то. Чай не в первый раз. Но не умирают тут люди с одного удара. Не умирают. Думаете, Балагур не пробовал?

— А где среди них Пума? Все же в одинаковой серой робе, — чешу затылок.

— Сейчас, она руки поднимет, — хлопает крыльями мой Биток, гордо восседающий у всех на виду, на большом камне у края скалы.

Ах, да. Забыл упомянуть, мы же связались с Пумой, только не в чате. Он, как и прежде, у неё блокирован, а через наших коршунов. Они почти неделю паслись на руднике, пока нашли её. А что, курей Посредники не держат, так что мелких хищников никто не гонял. Зато они не ленились гонять крыс, которые регулярно там бегают и портят продукты. Так что они там, можно сказать, за своих, следят и заодно качаются.

Так что Баламут, это коршун Балагура, сейчас сидит на крыше барака и ждёт когда Пума подойдёт к прилавку. Потом подаст сигнал и она поднимет руку. Зачем это нужно? Да просто так. Для того чтоб она ощутила поддержку и надежду. Мол, мы рядом. Что-то планируем.

А нам… Нам просто увидеть, что наша подруга действительно там, а не в каком другом месте. Может это и глупо… Но когда Баламут проклекотал, что-то на своём пернатом языке, а Пума подняла руку, на душе стало как-то теплее…

— А как её зовут? — подала голос Лиза.

— В смысле? — оборачиваюсь к ней.

— Ну, имя, у неё какое, настоящее, а не Пума?

— Рита её зовут, — скрипит неравнодушный к пленнице Тихоня. Да мы все к ней не равнодушны, но у Витька особенно. Он на неё давно глаз положил. Теперь вот страдает.

И тут мне по лицу хряпсь крылом, точнее металлической её частью. Это Лиза натянула свою маску, переходя в боевую ипостась. Хорошо хоть крюком своим, который на сгибе, в глаз не ткнула. И пока я шёпотом матерился, эта неугомонная, вскочив, нырнула вниз со скалы.

Слов нет, одни пошлые слюни, вперемешку с матом. Выдала такую шикарную, наблюдательную позицию. Надеюсь, никто в этот момент не смотрел в нашу сторону? И куда она полетела? Твою же маму!

Эта дурында, которую давно надо уже выпороть, накидать ума через задние врата, полетела к руднику. И оказавшись над ним, издала дикий визг, так что все присели в испуге, а затем, ринувшись к земле, выкрикнула:

— Рита, руки.

Да уж, Валькирия это вам не зашуганные и забитые люди. Пума недолго думая вскочила на ноги и, ткнув пальцем в глаз, стоящему рядом надсмотрщику, который, как раз пытался вынуть меч, ухватилась за протянутые руки локиссы. Та же в момент соприкосновения, в бешённом темпе заработала крыльями, и смогла оторвать Риту от земли.

Ну! Ну, давайте же, девочки! Вы сможете! Пролетев над толпой, Лиза описала круг и принялась махать крыльями в нашу сторону, облетая рудник с боку, за периметром.

— Что она делает? Зачем разворачивается? — Тихоня судорожно сжимая кулаки, оборачивается ко мне. — Здесь же стреломёты.

— Вижу, — зло сплёвываю.

— Надо написать ей в чате, — советует Балагур.

— Не сметь, — отрубаю дурные идеи. — Поздно уже. Если начнёт дёргаться, только хуже будет. Может, не собьют?

Лиза и Пума что-то радостно орали, одна махая крыльями, а другая, болтаясь снизу. Огромная оглобля стрелы, выпушенная из стационарного оружия вжикнув, пролетела мимо, разлетаясь на куски после удара о скалу. Второй мимо. А вот третий… Третий, по всей видимости, попадёт. Ибо Лизка совсем не смотрит в ту сторону, сосредоточенно махая крыльями. Проклятье! Точно попадет!

Вот только в последний момент, практически перед самым ударом в спину Пумы. С громким клёкотом, в стрелу врезается маленькая пернатая молния, разогнавшаяся с самых небес. Мой маленький брат, неугомонный Биток, врезался в несущую смерть оглоблю. Грудь разорвала дикая боль. Именно так я чувствую смерть своего Хранителя. Из глаз брызгают слёзы. Маленьких, храбрый брат. Ну, ничего, ты вернёшься, воскреснешь во мне!

Уже видна счастливая улыбка Пумы и крики Лизы:

— Олежка, я смогла!

— Сворачивай, — вскочив во весь рост, машу руками. Сзади приближаются ещё две огромных стрелы. Пристрелялись твари. Время как будто замедлилось и мне чётко видно, что обе они попадут в девчонок. Лиза не слышит меня, она счастливо смеётся и кричит. Три метра, два, один…

В последний момент в верхнюю стрелу, летящую в локиссу, врезается коршун. Маленькое тельце, кувыркаясь, летит к земле. Тихоня шипит от боли. Это Шёпот принёс себя в жертву, ради спасения девчонок. Сбитая им стрела меняет траекторию и врезается в крыло, а не в бок Лизы. Резкое проседание в высоте, руки разжимаются, и Пума летит на камни внизу. Как известно в песочнице нельзя умереть, упав с высоты. Только получить травмы. Но это не имеет смысла. Вторая стрела пронзила Риту насквозь. Так что вниз летит уже мёртвое тело.

— О, боже, — Изи отворачивается, чтоб не видеть результата падения.

А что же локисса? Крыло пробито, но не сломано, махать им не получится, из-за торчащего копья. Так что Лиза пытается планировать. Добраться до нас у неё не выходит, врезается в скалу, и падает на карниз, метрах в четырёх под нами.

— Балагур, щит и за мной, — скомандовав, спрыгиваю вниз. Хоть бы ноги не переломать, но нет, срабатывает навык «Истинный десантник» и я мягко приземляюсь на камень.

Рядом бухается Балагур, держа в руках щит. После неудачного нападения на башню, пришлось взять в привычку таскать этот девайс за спиной. Не большой, круглый. Вовка встаёт лицом к стреломётам, готовясь отражать стрелы. Понятное дело, что щит не выдержит прямого попадания, но можно попытаться отклонить.

Лиза ещё жива. Вырываю из крыла стрелу, которая скорее копьё, чем стрела, и, схватив с пояса фляжку, лью себе в горсть воду.

— Потерпи, девочка, сейчас станет легче, — выплёскиваю содержимое ладони на рану.

— Прости, — шепчет посиневшими губами. — Я опять накосячила.

— Ничего, я тебя дома выпорю.

— Обещаешь? — губы трогает слабая улыбка.

— Даже не сомневайся.

— Хех, — это Балагур отвёл от нас снаряд, поставив щит под углом, ещё и толкая его в сторону. Так что тот раскалывается о скалу.

— Тихоня, принимай, — кричу вверх.

Над краем скалы появляется Витька, протягивая вниз руки. Скатываю на голове Лизы шапочку, и подлеченные мной крылья исчезают. Вот так, чтобы не мешались. К сожалению, кроме этого, у неё ещё хватает травм. Побилась об скалу. И жизнь в районе двадцати процентов. По краю прошла. Это у неё ещё проценты от «Сердобольного санитара» восстановились. Хотя учитывая то, что она вся ободранная и отовсюду сочится кровь, то ничего странного, что отлетел очередной процент жизни. Так, надо эвакуировать её к Изи. Пусть лечит.

Поднимаю локиссу на ноги, опирается только на одну, вторая сломана. Смотрю в сторону рудника. Летящих стрел не видно.

— Вовка, трамплин.

Балагур мгновенно перекидывает щит за спину и мы скрещиваем руки. Командую Лизе:

— Садись.

— Зачем? Я могу лететь.

— Быстро! — бросаю со злобой в голосе.

Ойкнув, девушка усаживается и подброшенная нами, взмывает вверх, там её за руку ловит Тихоня и одним слитным движение добавляет ускорения, вытягивая наверх. Вот и хорошо. Там её Изи подлечит.

— Теперь ты, — складываю руки в замок и подставляю Балагуру.

— А ты? — беспокоится Вовка.

— Ремень скинешь.

Эх, не подведи силушка богатырская! Поднять Балагура это вам не лёгкую Лизу вдвоём бросить. Вон же мне силу порезали, насчитали двести пятьдесят единиц всего. А если ослаб? Но нет! Никакой разницы не ощущаю! Ура! Это просто единицы порезали, а силушка-то на месте.

Вовка быстро перебирает руками по скале, хватаясь за малейшие выступы, чтоб помочь мне, а сам в это время выкрикивает:

— Тихоня, готовь ремень для Молота.

Даже представляю, как Витька судорожно вытягивает ремень из штанов. А Вован уже достиг края скалы. А что вы хотели? Во мне почти два метра росту, плюс вытянутые руки, на которых я поднял Балагура. А вы что думали, я шутил, когда сказал, что двести пятьдесят килограмм на грудь для меня это слёзы?

Ноги Балагура отрываются от моих рук. Вот и всё, теперь подпрыгнуть и ухватиться за ремень, а там парни затянут. И тут прилетело… Бочину распороло прилетевшее, пока я пялился вверх, копьё. Твою мать, больно то как… Хорошо хоть не воткнулось, а то был бы критический урон. И всё, пишите письма.

По вершине скалы начинают бить стреломёты, а от рудника уже бегут бандиты, вооружённые луками и арбалетами.

— Молот, — сквозь боль прорывается голос Балагура.

— Дёргаете отсюда, это приказ… А то зажмут наверху.

— Так точно!

— Не смейте бросать его, — где-то там визжит Лиза. — Вы трусы, вы все трусы…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Ладно, не до истерик мне женских. Со скалы ведёт только одна тропа, находящаяся примерно в километре, если бежать понизу и бандиты точно успеют перехватить наших, пока те выберутся. Вот зачем мы сюда всей толпой попёрлись? Зачем, зачем. Посмотреть. Оценить. Да и прорываться лучше вместе, если обложат.

Надо дать бойцам время уйти. Не хотелось бы терять никого. Вон одну Пуму отбить не смогли… Так что надо поберечь. Надеюсь, Балагур с Тихоней не подведут, а я пока задержу супостатов.

Покрутив в руках флягу с водой, решаю не тратить драгоценную влагу на остановку кровотечения. Рваная рана в боку тянет болью, даря неприятные ощущения от каждого мгновения. С одной стороны, подлечиться и унять боль, а с другой гарантия, что через сорок секунд жизнь скатится в ноль. В плен точно взять не смогут.

39…

38…

В итоге совершаю прыжок в пропасть и лечу, раскинув руки. Бандиты внизу ошарашено пялятся вверх, обалдев от такого пассажа. Ну, а что им остаётся ещё? Я ж не молча падаю, я им про жизнь их сексуальную рассказываю.

В последний момент совершаю воздушный кульбит и слегка смещаюсь в пространстве. Всей своей, не малой тушкой сваливаясь на десятиуровневого противника. Надо выбивать сильнейших, а то расплодились. Нормальному диверсанту, жизни никакой нет; ни зайти ночью, ни зарезать во сне.

Вот так-то! Лезвие кинжала пробивает лоб задравшего голову оппонента, прямо под обрез шлема, да и не помог бы ему сей девайс. Олежа хороший, Олежа разогнался с двадцатиметровой высоты и с боевым кличем «За ВДВ», увеличивая свой урон в два раза, приступил к смертоубийству.

Гарда кинжала крошит кости черепа и руку охватывает мёртвый мозг. Фу-фу-фу… Да это ваншот, детка. Шлем сразу становится великоват и отлетает в сторону. Катимся под ноги противников, валя их на землю. Вырвав руку из мертвеца, подрезаю чьи-то сухожилия. Вскочив на ноги, кручусь волчком и, помогая себе вторым кинжалом, наношу удары. Всё как учил отец родной всея спецподразделения «Коршуны» — капитан Рогожин. Один удар — смерть. Не хотите умирать с одного, а если так...

20…

19…

Ногой в живот, по заветам Джинна, так чтоб кишки внутри превратились в кисель, а позвоночник, рассыпался в труху. Я кирпичную стену с ноги пробиваю, что мне хилый прессак? А ещё кинжальчиком в глаз добавим, чтоб жизнь сладкой не была. Готов.

15…

14…

А кому это по горлышку прилетело, так что по косточкам позвоночника скрежетнуло? А вторым не хочешь? Вот прямо между позвонков… Ай… Оказывается, не живут на Эдеме без головы. Хочу большой топор, буду больно делать. А лучше дайте Молоту кувалду, хорошему кувалдометру пофиг, какой у тебя шлем. Ушла голова в плечи и расплескалась по сторонам…

9…

8…

Что такое? Кинжальчиком в глаз ткнули? Ай-я-яй… Ты что обиделся? А если вырвать его, да со всей силушкой богатырской, да в сторону. Не консервная банка, но тоже нормально вскрылось. Мрут, мрут, твари.

5…

4…

Не тяни руку, а то отрежу. Вот по суставу и отрежу… И не надо тут выть, я предупреждал. Кто ко мне с мечом полезет, получит по яйцам. И чего скулит?

2…

1…

«Перо ангела».

Раздаётся хрустальный звон и меня уносит куда-то в сторону. О нормально, семь секунд невидимости. Бегом, бегом в кусты. Нечего тут сверкать на солнцепёке. Уф… Нормально. Маскировочку накинем, полежим, посмотрим.

Ты смотри, как суетятся, радуются, что меня нет. Пытаются подранков отлечивать. Интересно, а у мужика которому я руку отфигачил, новая отрастёт или эту будут пришивать? Надо было с собой её прихватить. Пусть бы помаялся. Да уж, нормально отвлёк внимание, не до погони им сейчас. Праздник у них, дядя Олег свалил. Может, стоило подлечиться сперва, а не истекать кровью? Может и добил бы ещё парочку особо борзых? А то всего три трупа. Маловато будет… Балагур, вон по четыре штуки валил… хотя он с полной жизнью…

Нет. Лучшее — враг хорошего. А то мало ли, что могло случиться? Свалили бы, да запинали, вон их сколько набежало. Потом ещё и меня из плена вытаскивать. Хотя о чём это я? Неужто не придумал бы какую кровавую баню, чтоб завалили? Но нет. Не до того сейчас. Надо Пуму выручать. Есть у меня один план. Пока со скалы летел, придумал… Но об этом позже. Надо нашим отписаться.

«Братва, всё нормально. «Перо ангела» сработало штатно. Как у вас?»

Через несколько секунд прилетел ответ от Тихони:

«Выбрались. Буйную несём на себе».

Та-а-ак. Ну, Лиза, вместо того, что помогать, её ещё и нести пришлось. Всё лопнуло терпение моё. И тут, как будто услышав мои мысли, пришло письмо от Балагура:

«Молот, ты конечно молоток, но придурок. Лизка же понравиться тебе хочет. Ну, реши уже вопрос с ней. Если девушка хочет, лучше ей дать, а то так и будем маяться».

Да уж решу, не сомневайтесь. Приду в город и ремнём по заднице выпишу. Оно, конечно, может и прав Вовка. Чего ломаюсь, как девочка? Ну, понятно же, что Лиза мне глазки строит. Так чего взъелся то? Надо пользоваться моментом. Вот и воспользуюсь. Выпорю, чтоб знала, что такое дисциплина. Мало того, что трусами обозвала парней, так ещё и неси её. Да уж… И этот ещё. Если девушка просит… А потом что? Сядет на голову и ноги свесит? Нет уж. Вот поймёт что такое дисциплина, а там уже и можно подумать. Хотя что-то мне подсказывает, что всё может измениться после ремня-то…

Ну ничего. Через час добегу до города и первым делом займусь воспитанием. Потому, что если она своей очередной выходкой сорвёт мой гениальный план. То и так не слишком большой командирский авторитет, среди парней наших, пойдёт на свалку. Эх. Скорей бы уже ребята наши прибыли. Спихну всё на Мажора и пусть думает, как загнобить местных бандюганов.

Вот интересно, все придут сюда или нет? Тот же Петька-Пьеро, мой свежеиспечённый зять? Вот куда он от сеструхи? Неужели бросит? А Лаки? Как же его Лида? Он же два года ей верность хранил. Неужели оставит молодую супругу снова, неизвестно на какой срок? Интересно было бы узнать, дождалась ли она его? Всё-таки бабы народ не надёжный, махом хвост по ветру и вперёд… не верю я им…

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

В город я вернулся первым, так как парни проявили инициативу и задержались для того, чтоб Сёма и Изи закинули на скалу, возле дороги, которая, ведёт от рудника к порталу, одного из охотников. Забираться долго, а как показала практика, локис вполне в состоянии поднять человека в воздух. Вот они вдвоём самого субтильного и подхватили. Требуется проконтролировать процесс. Вдруг к башне пойдёт усиленный конвой. Или всё-таки не решатся оголять рудник?

Ещё и Лизку тащить пришлось. Кто его знает, что она ещё выкинет? Нет. Определённо придётся что-то делать. Раздав по дороге пару команд местным жителям, засел в главном зале нашей резиденции в ожидании остальных. Главный зал это, конечно, сильно сказано. Так… Самая большая пещера, с большим же столом. Но не круглым, что бы кто не подумал. Так что уселся в торце, вроде, как главный.

Явились все хмурые, Лизка притопала своими ногами, видимо по дороге одумалась. Ну и ни охотников, ни Седого с девчонками не позвали. У нас тут семейные разборки. А нет. Близняшки ещё припёрлись. От этих так просто не отмахаться, да собственно и не стоит. К ним-то, как раз, доверие имеется. Ещё с того момента, как они бросились нас защищать, когда мы выпили винца с ядом.

Все хмурые и недовольные жизнью. Зыркают друг на друга. Сели по разные стороны стола. С левой стороны Тихоня, Балагур и естественно близняшки. Справа Лиза и Изи. А вот Семён задумчиво остановился на торце стола, напротив меня, и принялся чесать в затылке, бросая взгляды на обе стороны. Так, кажется, у нас ту назревает раскол? Интересно, куда примостится Семён. Хватит ли духу пойти против мнения жены?

Семён, вздохнув, уселся по середине, то есть на противоположном торце стола и подпёр подбородок обеими руками.

— Сёма?! — раздражённо бросила его супруга. — Ты что поддерживаешь их? — тычок в сторону парней. — У тебя что, нет своего мнения?

Охренеть логика! Мужик, может, не согласен, но при этом не захотел в прямую противопоставлять себя жене и всё с ним сразу ясно…

— А знаешь, — Семён дерзко улыбнулся, — ты права любимая. У меня есть своё мнение, — и, встав, пересел на противоположную от супруги сторону.

— Семён! — широко раскрыв глаза, возмутилась Изи.

— Я уже три недели Семён, — огрызнулся тот. — Лизка сама виновата.

— Но так нельзя, — Изи гневно вскочила, расправляя крылья. — Ты должен решить с кем ты, с ними или с нами!

Ух ты. В ход пошёл шантаж. Интересно слёзы будут? А что Сёма ответит?

— С кем с вами? — локис поднимается на ноги, упираясь руками в стол. — Ты ничего не перепутала, дорогая, здесь даже союзников нет. Нет сторон, на которые надо вставать. Мы все одна команда, если ты не забыла. Что это за разделение? У тебя есть мнение, у меня оно тоже есть и я считаю, что Лизке надо мозги вправить, а не на парней кидаться за то, что они её слегка помяли, пока связывали...

— Слегка? — опять взвилась Изи, размахивая крыльями. — Да они ей крыло сломали!

— А ну тихо! — рявкнув, бью кулаком по столу. Локисы вздрогнув, бухнулись на пятую точку. Оборачиваюсь к парням: — Что случилось?

— Случайно, — пожимает плечами Тихоня, — раскатала маску. Обозвала нас предателями и собралась лететь. Заодно по зубам Балагуру крылом попала, мне чуть крюком своим в глаз не заехала. Ну, вот пока крутили… — разводит руками.

— Между прочим, если крыло повреждено, — добавляет Балагур, — скатывание маски не позволяет их спрятать. Пришлось Изи лечить.

— А вы и есть предатели, — подскочила молчавшая до этого Лиза, — бросили Олега, а сами принялись спасать свои шкуры.

— У нас был приказ, — прошипел Балагур.

— Ах, как просто, можно свою трусость оправдать приказом, — начала расходиться Лизка.

— Тихо, — хлопок по столу, встаю на ноги: — Лиза, красавица моя, — растягиваю губы в улыбке, хотя самого душит бешенство, — отойдём на секундочку, — выйдя из-за стола, направляюсь к одному из проходов, который ведёт к моей спальне.

Открыв дверь пропускаю девушку вперёд, та, дойдя до огромной кровати, разворачивается с шаловливой улыбкой на губах, которая тут же пропадает. У меня в руках ремень, сложенный пополам. Щёлкаю им, сперва сведя концы, потом резко разведя.

— Ох, мужчина, вы собираетесь наказать непослушную девочку? — глазки блестят, грудь выпячена вперёд.

Вот только, на этот раз, во мне вместо неуверенности, поднимается волна злости. Всё бы ей хиханьки да хаханьки, а ведь из-за неё могли пострадать люди. Это у нас с парнями есть «Перо ангела», Балагуру Сёма в столовке тоже подогнал, когда они там куролесили. А что с остальными?

Зачем я бросался со скалы стараясь выиграть время? Если всё это может быть похерено, потому что кое-кто считает, что всё не так, как она желает? Она одна правильная, а все остальные трусы. Это Вовка и Витька трусы? Делаю решительный шаг вперёд.

А эта язва с фиолетовыми волосами, тут же повернулась ко мне спиной и, слегка оттопырив попку, томным голоском поинтересовалась:

— Юбку снимать? — смотрит через плечо, облизнув губы, тянет юбочку вверх, так что из-под края появились приятные взгляду округлости. И вильнув попкой, улыбается. — Или лучше задрать?

— Да пошла ты. Всё тебе шуточки. Не видела ты настоящей смерти, когда невыполнение приказа грозит гибелью всем. Не знаешь, как это уходить от окружающих тебя боевиков, неся с собой погибшего товарища, чтоб над его телом не надругались, — сглатываю. И покрутив головой, продолжаю: — И этот погибший уже не возродится, он мёртв, мёртв по-настоящему. А позади, двое отличных парней остались прикрывать отход группы, которая ведёт гражданских, которых надо спасти. Ты можешь представить как это, уходить, уставляя за спиной, на верную смерть, своих друзей? Знаешь, какие чувства бушуют в груди? Нет, ты не знаешь… Откуда… — руки опускаются, как будто уз меня выдернули стержень.

— Это, наверное, тяжело, — локисса больше не стоит в провоцирующей позе. Повернулась лицом и, изображая пай девочку, теребит подол юбки.

— Думаю, да, — вздыхаю. — Слава богу, мне не довелось, этого пережить. Это было до того, как я попал к Коршунам. Хотя Коршунами мы стали позднее. А вот Балагур и Тихоня всё это пережили. А ты их трусами назвала…

— Ну прости, — выкрикивает Лиза, разводя руками. — Я боялась потерять тебя!

— Я здесь бессмертный! — взрыкиваю.

— Олежа, миленький, — хватается руками за моё лицо. — Я люблю тебя. Я как представила, что ты там один против всех, так сознание помутилось.

Беру её руки в свои и отодвигаю девушку от себя. Слышали мы эти песни. Любит она. Что-то не заметно чтоб ты милая девочка «сверкала». Не надо вдувать мне в уши. Видел я эту любовь. Как жёны мужьям рога наставляют, как любимая замуж бежит, стоит парню примерить сапоги и пойти служить.

— Помутилось, говоришь? — зло скалюсь. — Значит, будем прояснять.

Щелчок ремнём.

— Не надо, — в глазах девушки появляются слёзы. — Я буду слушаться…

— Свежо предание, — качаю головой. — Сколько раз ты уже обещала?

— Но теперь точно, — прижимает руки груди. — Я для тебя всё сделаю.

— Нет тебе доверия, — цежу сквозь зубы. — У тебя два выхода, либо ты не ходишь с нами в бой, а ждёшь на базе… Либо… — замолкаю.

— Что? — хлопает большими, красивыми глазками. — Либо что? Ну? Говори.

— Руки на кровать, — киваю в нужную сторону, — юбку вверх, — щёлкаю ремнём.

— Будешь бить? — настороженно смотрит на ремень.

— Наказывать, как завещал Великий Джинн, не понимаешь через уши, придётся через зад. Десять секунд на размышление и я ухожу, — указываю на дверь.

Тяжело вздохнув, подходит к кровати, задирает юбку, под которой оказываются трусики прикрывающие попку примерно до середины ягодиц, как такие называются, без понятия. Факт что на земле девахи в более открытых шортиках бегают. Хм. Локи пошёл на компромисс, не стал одевать на своих летающих локис стринги. Иначе вид снизу был бы, хоть не летай… Но в то же время, и из-под края юбки ничего не торчит.

Лиза касается края трусиков:

— Снимать? — девушка больше не кривляется. Просто, обречённо, интересуется.

Вот что ответить, когда девушка спрашивает, снимать ли ей трусы? В другой ситуации не знаю. А сейчас:

— Не надо…

Облегчённый вздох, и руки упираются в кровать. Ну что ж, Лиза, ты сама приняла решение.

— Подумай, может всё-таки лучше второй вариант, — пытаюсь оттянуть то, что мне предстоит делать, потому что не хочу, — в городе есть чем заняться…

— Заткнись уже, а… — Лизка, поворачивает ко мне голову. — Я сделала свой выбор, моё место радом с тобой. Бей! — и вдруг слегка всхлипнув, спросила: — Сколько ударов?

— Десять! — замахиваюсь…

Вы изучили умение «Порка» для владельцев умения «Суровый воспитатель».

Добавьте ума через задние врата. Урон 0%. Боль 100% за первый удар. И плюс 10 % за каждый последующий, но не более 10 ударов. Дебаф «Пышные булочки». Болевые ощущения в размере 30 % от первого удара на срок равный 3 минуты, за каждый удар. И 70 % от первоначального если сесть.

Дополнительный эффект 1: «Боль души» если применяется к союзникам. Вы понимаете необходимость жёстких мер, но при этом не испытываете радости от этого. Боль в размере 50% от первого удара, за каждый удар. Дебаф не накладывается.

Бил сильно, так чтоб запомнилось навсегда и не пришлось повторять, а то приходилось слышать про извращенцев, которым травится такое. Моя порка никому не понравится. Вот и сейчас после десятого удара, ноги Лизы подогнулись, и она рухнула на колени, выплёвывая изо рта куски покрывала, из которого выгрызла приличный кусок. Заодно добавила парочку матерных слов.

Делаю шаг к ней, чтоб помочь подняться. Сердце сковал лёд. Так как понимаю, что скорее всего она оттолкнёт мою руку. И приходит понимание, что я потерял её… надо было просто оставить в городе и всё.

Не дури, Олежа. Разве не понимаешь, что она бы просто свалила из города и увязалась за вами? И к чему бы это привело? Всё понимаю… Но всё равно жаль. Привык уже к тому, что они постоянно радом и крутит хвостом и мне это нравилось. Ведь нравилось же? Признайся самому себе.

— Ты как? — опускаюсь на колени, при этом не решаясь дотронуться до девушки.

— Больно, — шипит сквозь зубы. — Если бы знала раньше, что это так больно… — замолкает, смаргивая слёзы.

— Отказалась бы? — грустно улыбаюсь, касаясь кончиками пальцев её руки. Девушка вздрагивает, а я отдёргиваю руку. Стылая стужа заполняет сердце.

— А вот хрен тебе, — смотрит на меня злыми глазами. — А вот нарушать дисциплину уже не хочется, — пытается встать, опираясь на кровать. Бросаюсь на помощь, и лишь подхватив на руки, вспоминаю, как она вздрогнула от моего прикосновения. Но вместо того чтоб вырваться или попытать оттолкнуть меня. Локисса прижимается к груди и обхватывает шею руками. — Ну, зачем ты меня мучаешь? — шепчет в ухо.

— Так ты же сама сделала выбор, — недоумеваю, прижимая к себе совсем не тяжёлую девушку.

— Скажи, я красивая? — непоследовательно задаёт вопрос.

— Очень, — киваю. — Дурная только, — вздыхаю.

— А если не буду дурной, ты сможешь полюбить меня?

— Ну, вот опять, — начинаю злиться и поэтому ставлю её на ноги. — Что ты от меня хочешь? Чего издеваешься?

— Чтоб ты полюбил меня, — переступает с ноги на ногу и морщится от боли в пострадавшей части тела.

— Зачем тебе это? Я человек, ты локисса…

— У меня нет выбора, — пожимает плечами.

— Почему? — недоумеваю.

— Потому что такова моя природа, быть рядом с тем, кого любишь, — делай шаг вперёд, укладывая ладошки на мою грудь.

— Что за бред, — мотаю головой. — У вас же, когда любовь, вы же сверкаете.

— Я тогда светилась, Олег, светилась, а не сверкала. Когда ты закрыл меня своим телом, спасая от наказания Эдема, защищая от боли…

Твою же мать!!!

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Решительней надо быть, Олежа, решительней. Вот выпорол бы вовремя Лизку, глядишь и проблем бы меньше стало. Хотя, что-то не верю я в перевоспитание после одного наказания, но будем надеяться… В любом случае, теперь хоть если пригрозить поркой, уже будет знать, что это не шутки.

Ещё и любовь её… Вот как быть-то? Нет, мне если честно, сразу легче в некотором смысле стало. Лизка оказывается, не издевалась, и не просто соблазнить вот так пыталась. У неё любовь. Вот только, немного промахнулась со способами.

А я? Вот что я к ней испытываю? Без понятия, уж точно не равнодушие. Лизка классная. Жаль, что мы разный биологических видов, хоть и похожи. Общего потомства быть не может. Ну, а с другой-то стороны, вон и у людей не всегда дети есть. Зато верная будет…

Хотя стоп. Сёма ведь говорил, что ангелы могут «пересветиться», то есть сменить объект любви. Думаю, локисы в этом смысле от них не отличаются. И что тогда? Так, стоп. Надо у Сёмы спросить на эту тему. А надо ли? Надо, Олежа, надо. Не ври себе. Иначе с чего бы это тогда, стоит тебе какую девицу за попу взять, сразу Лизка мерещится? Так может это не от злости на неё? Хотя я уже и не злюсь вовсе. А если проверить? Не. Что-то не охота, а вот Лизку бы с удовольствием потрогал за разные места. Перед глазами тут же предстала её симпатичная попочка под задранной юбочкой.

Но не сейчас же! Выпорол девку, так будь любезен изображай из себя сурового парня. Тем более, что у неё сейчас ягодицы огнём горят. Не просто же так, вышагивая впереди меня, больше не вихляет бёдрами. Ну да ничего, ей полезно…

Стоп, а это чего там такое? Слегка придерживаю Лизу за плечо и когда она оборачивается, прижимаю палец к губам, кивая в сторону зала, где строятся Наполеоновские планы.

— Да я тебе говорю, дело верняк, — горячится Балагур. — Молоток наш, скольких завалил?

— Троих, — отмахивается Тихоня.

— Ну вот! — Балагур указывает пальцем в потолок. — Прикинь, они такие возрождаются, эти из башни к ним сразу и втирать начнут, мол: — «Здорова, братва, мы свои». А тут из кустов я выпрыгиваю и ору… Ну как там зовут кого-нибудь из этих трупаков недобитых? К примеру: — «Сёма, шеф, это же…»

— При чём тут Сёма? — возмущается локис.

— Ну, просто к слову пришлось, — пытается отмахнуться Вовка.

— А я несогласен, чтоб моим именем бандитов называли.

— Так это понарошку.

— Даже понарошку, несогласен, — локис возмущённо взмахивает крыльями.

— Я тоже против, — влезает Изи.

— Ну, хорошо, пусть будет Кабан, — примирительно соглашается Балагур.

— Лучше Хряк, — предлагает Тихоня.

— Вот, а то Сёма, Сёма, я три недели уже Сёма… — обиженно бурчит локис.

— Хорошо, — продолжает Балагур, — выбегаю и ору: — «Хряк, шеф, это они тебя…»

— А если там никого Хряком не зовут? — вмешивается Изи.

— Да тьфу на тебя, чтоб не болела, — возмущается Вовка. — Подскачу, увижу имя.

— А если не успеешь? — не сдаётся Изи.

— Да что ты заладила? Это не то, то не так? План будете слушать?

— Действительно, дорогая, давай послушаем, — рассудительный локис решает прервать бесполезный трёп.

— Ну, в общем, эти трое в драку и тут мы выскакиваем…

— И получаете по башке, — захожу в зал, устав слушать этот бред. — Чем тебе растерянные первоуровневые и невооружённые персонажи смогут помочь?

— Ну и сам тогда план придумывай, — Вовка скрещивает руки на груди.

— Да что угодно круче, чем твой бред, — усмехается Тихоня.

— Лиза, что с тобой? — взвивается Изи, заметив походку Лизы.

— Ничего, — буркнула, наказанная красотка, усаживаясь за стол. — А-а-а! — взвыв, вскакивает на ноги. Дебаф «Пышные булочки» в действии.

— Молот, как ты мог пытать её?! — не может угомониться наш целитель, пытаясь приложить ладошки к отдебафленному месту, но не тут-то было, Лизка как ошпаренная отскочила от прикосновения и снова взвыла. — Вот! — Изи тычет пальцем в Семёна. — А ты говоришь команда!

Бедный локис только развёл руками, не зная, что сказать на это. Но за то у меня было:

— Хорош, ныть. Я сто раз предупреждал, что накажу, вы что думаете, это всё шутки? И не надо сверкать глазами на меня, у Лизы был выбор, либо сидеть в городе, либо получить десяток горячих. Она свой выбор сделала. Так что получает ещё один шанс. А ты если будешь сеять раздор в рядах, точно останешься в городе.

— С чего это вдруг? — не унимается Изи. — Что вы будете делать без целителя?

— Воевать, — пожимает плечами Тихоня, — мы, знаешь ли, привычные, — разводит руками.

— Ну или твоему мужу, придётся тебя пороть, — усмехаюсь, — меня твой голый зад не интересует.

— А мой значит интересовал? — тут же перестала изображать из себя травмированную Лизка, блеснув глазками в мою сторону.

— Гы-гы-гы, — Балагур рухнул на стол и принялся ржать. — Молот, тебя рассекретили.

Чувствую, что уши начинают краснеть. Вот Вовка гад такой. Не мог промолчать? Ещё и Лизка выжидательно упёрла в меня взгляд. И что тут сказать? Если скажу, что не интересовала, сто пудово обидится. Если скажу, что интересовала, то фиг кого потом ремнём накажешь. Сразу начнутся упрёки, подозрения. Мол, на зад решил посмотреть — извращенец. Да уж. Брякнул не подумав.

Вот как выкручиваться? Это с Балагура, вечно, всё как с гуся вода, а тот же Мажор просто заболтал бы всех и убедил, что он вообще не виноват. Это Лизка на него напала, отобрала ремень и отстегала себя. И вообще он жертва. А мне то, что делать? Как там учил нас, тогда ещё майор Васильев? Не хотите отвечать на вопрос, ответьте на другой… Да ещё и стрелки желательно перевести, найти другого виноватого. Пусть и непонятно в чём. Главное, виноватого…

— Не может же Изи перед другим мужиком юбку задирать. Ведь так, Изи? — и, не давая девушке вставить слово, продолжил: — Или можешь? — и, глядя на то, как очаровательная целительница набирает в грудь воздуха, чтоб выказать мне всё, что думает, рявкнул, смотря на Семёна. Стукнут при этом ладонью по столу: — Сёма, что за фигня? Как ты можешь на это спокойно смотреть? — и замер, не зная, что бы ещё такого завернуть?

Но тут резко подключился Балагур:

— Стыдно. Изи, как ты могла только такое предложить? У тебя же есть муж. Вот и задирай юбку перед ним. А Молот у нас мужчина положительный, он чужих жён может пороть только в отсутствие мужа… — и, не выдержав, заржал, уронив голову на стол: — Пороть… Аха-хах… Пока мужа нет… В командировке пока… Гы-ы-ы…

Ну, ведь гад же! Серьёзно, гад… Но как завернул. А? Следом за ним на стол в приступе ржача рухнули уже мы с Витькой. А локисы не смеялись… У них видимо мужья в командировки не ездят. И слово «пороть» не имеет второго подтекста… Ну, Балагур…

Зато вопрос о том, кому что нравится, был забыт. Напрочь. Вообще, про то, что Лизке прилетело, забыли все кроме самой пострадавшей. Важнее стало доказать, что Изи не такая, что она никогда… В общем, пока убедила Балагура…

Ну, а потом был мой план. Не так важно, как мы его обсуждали, важнее, что в девять часов вечера, у башни Посредников, пересменок. И часиков в десять или по-нашему в двадцать два часа, будет проведена операция «По соплям». Да-да… Название придумал Балагур, потому что операция «Ы» я отмёл, как плагиат.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Говорят, что планы хороши до тех пор, пока не начнёшь их реализовывать, мол, обязательно появится неучтённый фактор, который, всё пустит под откос. В какой-то степени это верно. Только у нас свой неучтённый наукой фактор. Балагуром кличут. Так что не знаю, какие ещё факторы могут сломать ту степень маразма, которая присутствует в наших планах.

А ведь как всё хорошо начиналось? Нормальный же план предложил… Всё-таки, наверное, стоит рассказать, что хотел я, и что из этого вышло.

Моя идея была проста, засесть в удобном месте. Недалеко от дороги, есть скалы, и вот с них и должны были спикировать наши локисы с сетками наполненными камнями. Устроить бомбардировку каравана. Тем самым посеяв панику.

Ну и после того, как сбросят груз, снова на скалу, за новыми сетками. Удобство в том, что не надо набирать высоту с грузом. Соответственно можно отметаться, не приближаясь слишком близко. Лук не зенитка, сперва камни, которые понесут локисы, прикроют их, а потом набор высоты. Попробуй, попади. Нормальная же идея?

А с другой стороны есть лес, вот тут не очень хорошо. Там метров сто до него. Но мысль была проста. Выскакивает из укрытия возле самой дороги Балагур, хватает в охапку Пуму и бежит к лесу. В одной руке Рита, а второй режет ей верёвки. На спине щит. Здоровый, чтоб прикрыть заодно и голову. И даже если его смогут вальнуть на середине пути, эстафету перехватит Тихоня. Который будет там прятаться. И уже он будет мелькать за спиной девушки, прикрывая её. А Балагур останется на месте и встретит преследователей в рукопашную, если такие будут.

На случай если его завалят всё-таки, на кромке леса расположатся лучники. И пусть наши луки хуже, чем у посредников, но дать несколько мгновений на то чтоб Пума достигла леса, смогут. И тут уже, если что, останется для рукопашного боя Тихоня. Весь риск — немного боли. Ведь на одном проценте жизни парней метнёт в сторону. Нормальный план? Нормальный. Как мне казалось. Однако некоторые всё испортили… Тихоня — нытик. Хотя польза от этого была. Оказывается у нас есть одна неучтённая абилка…

— Ты забываешь, что их будет не менее двадцати человек, — Тихоня задумчиво чешет затылок, — и пусть не все с луками, а даже если и все, то хорошие стрелки не все. Но они все в броне, в добротной броне, прошу заметить. Так что камни внесут разве что хаоса немного, а вот пленники могут пострадать.

Так же не забываем, что после нашего нападения, утором на рудник, конвой, скорее всего, будет усилен. Сколько их будет? Тридцать, сорок человек? А в том месте, которое ты предложил, все ещё и приготовятся к нападению. Это единственное, более-менее удобное место, для засады. Дальше, только хуже.

Теперь представь, что сколько-то останется возле телеги и то, только в том случае, если Пума будет не одна. А если одна? То всей толпой рванут за Вовкой, ну задержит он парочку и что? А если лучников наших покрошат, когда они вылезут? У врагов луки лучше, да и лучники есть хорошие, а у нас нет таких. Все рукопашники. И брони нормальной нет. Я-то тоже пару человек смогу задержать, остальные просто бросятся в погоню. Хотя может и не парочку, а побольше. Может на подавление нас с Балагуром, по пяток человек останется. Но результат будет тот же. Возможно, Пуму спасём, а других ребят положим…

— Да нормальный план Олег предложил, — неожиданно поддержал меня Балагур. — Предлагаю только его немного доработать. Нападение устроить дальше, когда все немного расслабятся, там есть одно очень неудобное место. Ну и сам план перевернём с ног на голову.

Нет. Не буду пересказывать… Такой бред лучше один раз увидеть. Хотя стоп. Было же ещё одно — неучтённая абилка. Когда выяснилось, что мне тоже предстоит участвовать в забеге с Пумой, с негодованием взвилась Лиза:

— Да вы обалдели, у него же не откатилось умение? — и такая в нас пальцем, подскакивает к столу, бах кулачком и ка-а-ак сядет с размаху на стул… Как взвоет от последствий дебафа «Пышные булочки». Подскочила, в глазах слёзы, изо рта маты. Красавица!

— А почему бы Молоту не воспользоваться навыком «Стойкий десантник»? — подаёт голос Сёма. — Я, конечно, понимаю, что вы почему-то упорно не хотите использовать это умение, но может сегодня, сделаете исключение?

— Чего?

— Ты о чём, пернатый?

— Сёма, не говори загадками…

Вот он и объяснил… Оказывается в кокарде, где после возрождение находится умение «За ВДВ», трансформируемое в боевой клич, появляется другое, аналогичное, но более слабое. Хотя это, как посмотреть…

Умение гвардейца Небесного Легиона «Стойкость десантника».

О стойкости десанта ходят легенды.

При активации, ваше здоровье пополняется на полное количество очков жизни в течении двух минут. Раны затягиваются, негативные эффекты ослабляются, до полного исчезновения и исцеления. Новые раны и негативные эффекты, полученные в процессе действия навыка, уменьшаются в процентном соотношении в зависимости от оставшегося времени действия.

Откат 6 часов.

Вот такая интересная замена мгновенному исцелению. То есть в бою на две минуты у тебя можно сказать удваиваются очки жизни. Не панацея. Но убегая под обстрелом вполне достаточно. Если, конечно, в спину не прилетит несколько оглобель из стреломёта.

Вот скажите мне? Почему никто из нас не удосужился посмотреть на то, что есть в кокарде, за всё это время? Да кто мог подумать то? Эх надо уже как-то перестраивать мозги на новую реальность. Надо. А то всё по старинке живём… Нам бы в последнем нашем бою на Земле такой навык… Мечты, мечты…

Ладно, пора идти заготавливать камни, копать ямы и плести сети для бомбардировщиков марки «Локис».

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Вот не нравится мне это место. От скал метров сто не меньше, а уж до леса на противоположной стороне, почти двести. Очень плохое место для засады. Очень. Так что, думаю, всё может получиться.

Как донесла разведка в виде коршуна Балагура, который слишком далеко оказался от места утренней схватки, потому и остался цел, к нашей всеобщей радости. Ушлый, как и его хозяин. Молодец, одним словом.

Так вот. Как донёс Баламут, кроме Пумы была ещё одна девушка. Точнее, появилась она ещё ночью, так что знали мы о ней ещё до воскрешения Ритки. И это решило всё. Так что место нападения было перенесено. Да и время суток играло нам на руку. По нашим прикидкам, конвой будет возле нас чуть позже десяти часов вечера.

Вот, кстати, странно, почему не меняются часов в шесть? Чтоб пока светло пройти? Озвучил этот вопрос, на который получил ответ от Балагура. Который как всегда был в курсе:

— А чтоб выспаться, — пожал плечами Вовка. — Вечером при любом раскладе начинаются какие-то движухи: выпить, перекинуться в картишки, девок повалять. А на посту сидят по двенадцать часов. Чтоб смениться успеть, во сколько надо встать? Учитывая два часа дороги? Вот с утра пока встали, пока собрались. Не в четыре утра же выходить…

Да уж. В этом есть определённая логика. Раньше то, ночью никто не дежурил, а сейчас попробуй, оставь башню без присмотра… В общем, нам это на руку. Ещё не совсем темно, не ночь, как говорится. Но вполне уже время диверсанта. Сумерки. Может, стоило в первом месте устраивать засаду? Ну, куда бы они из луков при таком освещении попали? Мы-то с парнями отлично различаем. Перенеслось умение видеть в темноте из прошлой жизни. Вроде как, классовое умение теперь.

А вот, кстати, в таком же случае и остальные умения должны с нами остаться? Хотя о чём я? Вон та же маскировка, начальные уровни которой мы с Тихоней открыли в первые же часы прибывания на Эдеме. Ведь система тут же признавала всё, что мы делаем, присваивая названия. Или придумывая? Хм… не задумывался. Надо с Сёмой потолковать.

Вопрос века. Что лучше? Где нападать? Где? Где? Здесь. Иначе мы не сможем спасти вторую девочку, которую везут с Пумой. Спросите, зачем нам это? Кто она нам? А никто… Просто девушка, которая не должна попасть в рабство. Надо хотя бы попытаться. Получится хорошо, нет — так мы пытались. Главное, в любом случае спасти Ритку-Пуму.

Приходит сообщение от Седого:

«Внимание. Сейчас появятся из-за поворота».

Седой у нас разведка — караулит подходы. После начала боевых действий свалит куда подальше. Ибо в операции участвуют только спецподразделение Коршуны и локисы.

Главное сейчас не ошибиться во времени. Нападение должно произойти именно в тот момент, когда телега поравняется с нашими с Балагуром засидками. Выкопанными и прикрытыми деревянными щитами ямами. Не хочется получить камнем по голове. Хотя наша пернатая авиация будет целить мимо, но как говорится, лучше подстраховаться. С ними Лиза, а от неё всего можно ожидать.

В общем, локисы закидают караван камнями, Вован выскочит, и в суете, возможно, да что там возможно, наверняка, пырнёт кого-нибудь кинжалом и, схватив вторую пленницу, побежит к скалам. Пригнув голову как можно ниже чтоб не отхватить стрелу в затылок и активировав «Стойкость десантника» при первом же попадании. От большого щита пришлось отказаться. Если бежать с ним можно, то скакать и хватать пленницу уже затруднительно.

И тут вопрос, сколько бандитов увяжется за ним? Витёк оказался прав, конвой был усилен. И против нас двадцать пять бандитов. Но на нашей стороне, всё более сгущающаяся темнота. А там, буквально через пятьдесят метров, спрятался Тихоня, именно там девушку поставят на ноги и отправят бежать в сторону скал. А сами парни кинутся врукопашную. Уж что-что, а драться мы умеем. Так что думаю, бандитам покажется куда важнее завалить парней, чем бежать за девчонкой. Тем более, куда ей бежать? Там же скалы. И ещё там с небес падают локисы. Которые и унесут пленницу. Предварительно сбросив вторую партию камней на бандитов. Просто чтоб не расслаблялись.

А в это время, пока «Посредники» будут воевать с парнями, а воевать им придётся, куда они денутся. Витя с Вовой, это не истекающий кровью Олег. Это проблема ещё та. Скорее всего, завалят, конечно, но главное не насмерть. «Перо ангела» это вам не аптечка с анальгином. Эх жаль, что перья локисов не обладают такими же свойствами, а то всей нашей честной компании вручили бы.

Так вот, я тихонечко подкрадусь и перережу Пуме верёвки, она уже ждёт. Даже на нужную сторону телеги легла, когда её закинули в телегу. Чат то заработал, как только наша подруга воскресла. Она же и подготовила вторую пленницу. Так что та не должна тупить, когда её поставит на ноги Балагур, а побежит к скалам и подаст руки летящим локисам.

В общем, отличный план. Надо будет, ещё попробовать использовать отвод глаз, которому я научился ещё на Земле. По логике вещей, система должна принять навык. Если правильно рассуждаю. В любом случае ничего не теряю. Шуметь не в моих интересах. И вынув из телеги Пуму рвану к лесу. Ибо сама она вряд ли способна будет двигаться.

Спросите, а как же побежит первая девушка? Ведь она тоже была связана и куда дольше Пумы, так что, вряд ли, даже на ногах стоять сможет. Эх… Вот такие мы странные. Наш единственный пузырёк с лекарственным зельем, Балагур прямо на ходу вольёт в свою ношу. Не буду врать. На этом настояла Пума. Наш человек. Что уж там говорить. Ну, а после того как немного отбегу, Лиза сбросив третью сетку в район телеги, на головы тем кто останется там, подхватит Пума у унесёт её. А я уж как-нибудь налегке пробегусь, в крайнем случае, нырну в траву и замаскируюсь «Хамелеоном» пусть в темноте ищут.

В общем, план дурацкий, так что думаю, сработает. Телега всё ближе. Сейчас. Сейчас, всё и произойдёт. Прилетает сообщение от Тихони:

«Внимание. Полная готовность».

Телега всё ближе и ближе. И тут, вместо ожидаемого свиста падающих камней, раздаётся дикий визг Лизы. Похоже, у неё такая абилка появилась… Ноги у людей подкашиваются от акустического удара. В ушах стоит звон. Вот ведь паразитка! Она же не только их оглушила, но и нас. Хотя мне досталось поменьше, деревянный щит над головой и слой дёрна смягчили звуковую волну.

Хороший план говоришь, Олежа? Вот прав ты был, когда говорил, что одной поркой мозгов не добавить. Бедная лошадка «Посредников», присев на все четыре копыта, сделала то, чего никогда в своей жизни не делала. Она рванула. Ибо бегом, то, что она совершила, было назвать нельзя. Кажется, даже телега оторвалась всеми четырьмя колёсами от поверхности.

А на головы «Посредников» валились камни.

Быстро строчу сообщения:

«Балагур дай кому-нибудь в рыло, для затравки, и беги к Тихоне. Отвлекайте от меня».

«Сёма, Изи спасайте девчонок».

«Лиза, камни. И не вздумай орать больше!»

Дважды просить, дать в рыло, Вована не надо. Выскочив из под земли, как медведь-шатун разбуженный во время сладкого сна, ухватил двумя руками длинный и тяжёлый деревянный щит, которым прикрывался, и дал им по зубам… А вот в кого попал тому и дал. И не его вина, что они там скучковались, как дети малые. Аж втроём. Думаю, это новый уровень «Зуболома».

Так что побежали за ним, как миленькие, никуда не делись. Вот так всей толпой и рванули. Все кроме одного. Интересно это «Зуболом» так сработал или всё дело в том, что у него голова лопнула? А нет. Ещё двое не побежали, но всё ещё шевелятся. Жизнь в красной зоне. Ну да ничего, дядя Олег добрый, дядя Олег добьёт и рванёт в сторону убежавшей лошадки.

Эх. Хочется помочь парням, но надо позаботиться о пленницах. Да и бессмысленно помогать, уж больно силы не равны. Грохнут всё равно. А у парней «пёрышко» есть. Нормально, прорвёмся. Вот только дурынде одной сейчас отпишусь, а то она по своим ещё чего доброго каменюками засандалит.

«Камни не бросать. Лети за Сёмой».

Или лучше отправить её сразу в город? Что б ещё чего не отчебучила? Это же надо, всё коту под хвост. Ох, если не спасём девчонок, будет сидеть в городе, пока не поумнеет. Ну, а если спасём… не знаю. Пороть или не пороть, вот в чём вопрос?

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЁРТАЯ

Молодцы. Вот молодцы, что тут можно казать. Сёма приземлился на подпрыгивающую, на неровностях дороги телегу и попытался натянуть поводья. Куда там, лошадка отказывалась останавливаться, несясь сломя голову вперёд. Тогда героический локис бросился ей на спину и закрыл крыльями глаза, а Изи заняла его место. Справились.

Подхватив на руки лёгкие тела девушек, взмыли в небеса. Направившись на одну из лесных полян, куда в ускоренном темпе пробирался я. К моему приходу, Пуму и вторую пленницу уже давно развязали, и Изи их вовсю лечила.

— Олежа, у нас получилось, — Лизка с радостным визгом бросилась мне на шею.

— Получилось, получилось, вот только не у тебя, — хлопнув её по попе (приятное ощущение я вам скажу), выбрался из кольца рук, стиснувших мою шею.

— Но ведь это же благодаря мне… — Лиза удивлённо хлопает глазами.

— Вопреки тебе, — не собираюсь поощрять её выходки, — это сейчас получилось удачно. А в другой раз? Или если бы мы не одни пошли, а всех привели? Вот бы их оглушило. У меня до сих пор в ушах звенит. И заметь, мы здесь вчетвером и остались бы ребятки наши без воздушного прикрытия. Так что не благодаря тебе, а вопреки… — и жёстко добил, — ты же мне обещала!

Лизку как будто обухом по голове стукнули, вместо похвалы упрёки. Вон и губы уже дрожат, сейчас слёзы побегут. Отворачиваюсь, не любитель я бабских слёз.

— Молот, ну, ведь всё же получилось! — пытается заступиться за подругу Изи.

— Отставить женскую солидарность, — слегка повышаю голос. — У нас тут боевые действия, так что хвалить за нарушение плана, не буду, — и, обернувшись к Лизе, добавляю: — Но и наказывать тоже. Победителей не судят.

— Ох и суров ты стал, Молот, — Пума пытается подняться, подскакиваю, подавая руку. Девушка обнимает меня: — Спасибо, Олежка. И девочке этой крикливой тоже, — Рита улыбается: — Подруга твоя?

— Подруга, — грустно вздыхаю.

— Или девушка? — Пума хитро лыбится и подмигивает куда-то в сторону, видимо, Лизе. Всхлипывания и шмыганья носом с той стороны моментально прекращаются. Прислушивается, что отвечу.

— Проблема моя, — бурчу.

Всхлипывания начинаются вновь. Ну что ты будешь делать? Вот что за народ бабы, как что, так в слёзы? Ведь правду же сказал, одни проблемы от неё. Но Пума не сдаётся:

— Так твоя проблема или твоя девушка?

— Моя проблемная девушка, — рычу. — Пума не заставляй меня жалеть, что тебя спасли.

— А и не надо, — Рита перестаёт изображать из себя жертву, выпрямляется, перестав опираться на меня, и говорит Изи: — Вот видишь, от Валькирии ещё никто не уходил. Говорила же, признается, как миленький…

А Сёма в это время состроил просительную гримасу, пожимая плечами. Дескать, прости меня. Не виноватый я. Заговор то был женский. Вот ведь Ритка…

— Значит я твоя девушка? — мягкие руки, обвивают меня, шикарная грудь прижимается к спине.

— Косячница ты, — бурчу.

— Да даже не сомневайся, — отмахивается Пума, помогая встать второй девушке, вылеченной Изи. — Олег, просто, парень серьёзный. Так что держись за него, — и неожиданно шагнув в нашу сторону, потянула Лизу за руку, расцепляя кольцо на моём туловище. Вытягивает её из-за моей спины и абсолютно серьёзно, глядя в глаза локиссы, выдаёт: — Учти, если поиграться решила, я тебе горло перережу, тупым ножом, — затем почесав затылок, уточнила: — Раз десять, чтоб запомнила.

— Но я люблю его, — Лизка бьёт себя кулаком в грудь.

— Я услышала, — кивает Валькирия, — ты надеюсь тоже, — и тут же сменив выражение лица со зверского, на ехидное, поинтересовалась: — А где Балагур с Тихоней?

— Сражаются, — пожимаю плечами.

— Да, — кивает, — мне уже девчонки про ваш супер навык рассказали. Думала, слились уже. Всё время забываю, — тихонько смеётся, — что вы настолько крутые, что за вас хоть сейчас замуж.

Да уж. Для непосвящённого в особенности сексуальных взаимоотношений «Валькирий», это звучит довольно глупо. Но для тех, кто в курсе. Это, пожалуй, самая лестная оценка…

Лиза тут же делает шаг, закрывая меня собой, дескать, за этого нельзя. На что Пума подмигивает:

— Не боись, подруга, мне чужого не надо…

Парни наши подтянулись только минут через сорок. Два отморозка вырезали весь конвой… Сгустившиеся сумерки сыграли не в пользу бандитов, сделав их слабо зрячими, а Витя с Вовкой видели все так же хорошо. Да ещё и навык «Стойкость десантника», да боевой клич «за ВДВ».

Плюс боевые навыки «Посредников» оставляли желать лучшего. А уж учитывая, что мы регулярно гасили их группы охотников, то и с высокими уровнями тоже было не очень. А ещё возможно, что в пылу массовой драки они начали применять отвод глаз. Если моя теория о старых земных навыках верна.

Нет, парней наших слили, до того, что сработало «Перо ангела». Вот только к тому моменту в живых оставалось всего девять противников. При этом не слишком здоровых, вниманием спецназа никто не был обделен. Мы вообще справедливые. Если бить то всех.

Было их изначально двадцать пять. Троих завалили в самом начале боя. Доской по харе. Так что в мясорубке бойцы завалили тринадцать противников.

Враги пометались по полю туда-сюда, пытаясь понять, куда пропали наши ребятки. И попали под внезапную атаку находящегося под бафом от «Пера» Балагура. Да ещё и заглотившего бутылочку лекарства. А вот ещё одну тару с запасом жизни Витька-Тихоня выбил из рук одного из бандитов. Который, как раз отвлёкся на явление Балагура. Так что два «Коршуна» в поле воины — в темноте и под бафами. Вон Вовка на руднике один против всех умудрялся пяток бандитов с собой забрать… А тут двое.

Что-то все, в последнее время, принялись импровизировать. Вот и Пума предложила план, когда узнала, как отличились Балагур с Тихоней. Интересный такой… идиотский… всё как мы любим! Вот только Лизку в город отправлю, чтоб опять не накосячила. Иначе хана нам…

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

Да уж план был идиотский, но при этом логичный. Да, вот такое странное сочетание. Вы только представьте себе, Пума предложила пойти и грохнуть всех оставшихся на руднике бандитов. Теперь понимаете мою реакцию? Так в чём же логика? А логика в математике…

Да уж против науки не попрёшь. Как сообщила Ритка, всего на руднике обитало семьдесят три бандита. Теперь считаем. Двадцать в башне, двадцать пять грохнули парни и того: нас ожидает тёплая компания из двадцати восьми человек. Мол, фигня. Если вдвоём победили двадцать пять, то уж жалкие остатки…

— Рит, ты пока в телеге каталась, головой сколько раз стукнулась? — интересуюсь.

— Да что не так-то? — Ритка гневно размахивает куском колбасы, который с аппетитом жуёт.

Вы же не думали, что мы на дело ушли, не закинув немножечко пожевать с собой. Ну, как немножечко… Послужили бы вы под началом капитана Рогожина, знали бы, что без пайка, лучше, от столовки вообще не отходить. Так что жуём всем коллективом. Расселись в кружок под ёлочкой и нам хорошо.

— Да то, радость ты наша, слегка узкоглазая… — проглотив кусок мяса, подключился Балагур.

— Вова, — возмущается Пума, — это не политкорректно.

— Пофиг, — мотает головой Балагур.

— Согласна, — запихнув в рот колбасу, Рита кивает, при этом, не забыв поправить оппонента: — Но предпочитаю «восточная красавица».

— Принимается, — не стал спорить Балагур. — Так вот, слегка узкоглазая восточная красавица, ты наша… Кстати, так нормально? — на всякий случай уточняет политкорректный Вовка.

— Во! — Пума демонстрирует оттопыренный большой палец. — Вещай дальше, — машет на Вована рукой.

— Так вот, — продолжает тот, — после моих визитов, все места через которые можно незаметно забраться перекрыты сигналками.

— Все или только удобные?

— Все… — вздыхает Вовка. — Последний раз тревога поднялась, как только со скалы на рудник спустился, стены то давно уже под охраной. Но и там уже кто-то успел подумать и воткнуть какую-то сигналку. Эх… — горестно вздыхает. — А ведь не было в начале ничего, кажется, я оказал нам всем медвежью услугу.

— Не знал, — чешу затылок, — но я не об этом.

— А о чём?

— Да вы сами посудите, у них конечно не город-храм, но наверняка, защитникам внутри стен полагаются бонусы.

— Полагаются, — кивнул Семён. — Думаю не меньше чем пятьдесят процентов ко всем статам. Плюс пятисотое оружие и отличная броня. Хотя пятисотое думаю максимум у пяти человек, не больше.

— Вот, — киваю, — и получается, что это, как будто, ещё четырнадцать человек, а то и больше. Учитывая более хорошее оружие, и качественную броню. Которой у нас, считай, нет. Не пришёл ещё в наш город бронник…

Все замолкают, прикидывая варианты. Видно, что Ритке очень хочется немного поубивать бандитов. Поэтому она начинает рассуждать:

— Так ведь там сейчас никого с высоким уровнем нет, максимум седьмой, у тех самых людей — с пятисотым оружием. У них там, как будто падёж последнее время приключился. Обнулялись один за другим. Не ваша случаем заслуга?

Киваю:

— Наша. А почему максимум седьмой? Я думал у начальства десятый уровень, как минимум, да и у его главных помощников.

— Нет, — машет огрызком колбасы, — у главаря седьмой. Все высокие уровни на охране башне, посменно.

— Странно… — задумываюсь.

— Ничего странного, — Тихоня с задумчивым видом строгает какаю-то деревяшку, украдкой посматривая на Пуму. — Не выгодно качаться им.

— Почему не выгодно, — влезает одна неугомонная локиса, стоящая на коленках за моей спиной при этом перекинув руки мне через плечи и свесив их впереди. Обнимает так. Тесно прижимаясь грудью.

Ну, вот что за фамильярность? Вот буквально недавно случайно брякнул глупую фразу, а она уже почти залезла на меня. Рыкнуть бы, чтоб села нормально, но лень. Да лень, а не потому, что мне это нравится…

— Как почему, на одиннадцатом-то надо валить из песочницы. И кто ты там будешь? Самый мелкий. А тут? Тут ты царь и бог. Девочки, вино и прочие радости. Думаю, имеются на руднике те женщины, которые за облегчение своей участи, на многое готовы? — Пума брезгливо морщится и кивает. — Так зачем стремиться наружу? — продолжает Витёк. — От безграничной власти над запуганными людьми, идти туда, где ты никто. При этом всём, даже самым сильным быть не надо. Надо быть лидером.

— Как Олег? — не выдерживает моя личная заноза в одном месте.

Парни и Пума начинают смеяться, да и я вместе с ними.

— Молот не лидер, — чуть успокоившись, поясняет Балагур.

— Как не лидер? — возмущается уже локисса. — Ведь он главный.

— Молот старший по званию, — кивает Тихоня, — но не лидер.

— Лидер у них Мажор, — задумчиво тянет Пума. — Вот у кого харизма…

— И Лаки, — воздевает в небеса палец Вовка, — тот тоже может народ на любую дичь взбаламутить.

— Это точно, — смеюсь, — помните, как я не хотел себе татуировку делать? Когда Лаки предложил.

— Ага, — расплывается в мечтательной улыбке Тихоня, — помню, как ты потом Лаки уговаривал, что тебе это просто необходимо, а он пытался тебя «отговорить».

Некоторое время смеёмся, вспоминаем забавные случаи, которые происходили с нами. И тут в середине очередной истории, о первом полёте Витьки-Тихони в дерево, ещё на Земле, Балагур замирает с открытым ртом и выдаёт:

— Точно, как я об этом не подумал? — и, глядя не недопонимание в наших взглядах, поясняет: — Часовые-то по стене ходят, значит сигналки либо снаружи, либо на вертикальную стену как-то направлены, а верх стены не защищён.

— Если только у них нет системы свой-чужой, — качает головой Витька.

— Сомневаюсь, — Семён, качает указательным пальцем. — Для этого требуется установка мощной, стационарной системы безопасности, не во всяком замке такое есть. И всё равно такая система не даёт гарантии. Проше и дешевле защитить внешнюю стену. Так что, думаю, Балагур прав.

— А давайте, мы вас перенесём внутрь, — тут же воодушевляется Лиза.

— Ага, чтоб нас часовые спалили? — не соглашается Тихоня.

— Так давайте закинем вас прямо на стену, — предлагает Семён.

Прежде чем что-то планировать было решено проверить смогут ли локисы нас поднять, всё-таки мужик весом под сто килограмм это вам не хрупкая девушка. Пробовали на самом лёгком — Тихоне. Если его не поднимут, то уж нас с Вовкой и подавно. Мы-то откровенно за сотню кило с ним. Делали это Сёма и Изи. Так как, работая в паре, они куда сильнее.

И вышел облом. Не по силам оказалось это пернатым, даже вдвоём. Только аварию устроили. Ну, не вертолёты они. Зацепились крыльями. Попробовали за руки и за ноги поднимать Тихоню.

Поднимают. С трудом, но поднимают, но и тут проблема. Чтоб не цепляться крыльями, надо делать это лицом к лицу. Лететь же задом локисы если и могут, то не с Тихоней в нагрузку.

Появилась идея: сделать, как в нормальном мультике. Две верёвки и локисы разлетаются немного в разные стороны и вверх. Чтоб не цепляться друг за друга. Получилось! Но не спешите кричать ура. Сломанные крылья не очень приятно. Ибо взлететь то они взлетели, и даже сдвинулись с места, а потом их просто притянуло друг к другу и они шмякнулись вниз. Никто даже хрюкнуть не успел, как они клубком полетели с семиметровой высоты.

Вот Сёма и сломал себе оба крыла. Честно вам скажу, горд что могу считать этого парня своим другом. Настоящий мужик. Слов нет. Врезавшись в воздухе, локис извернулся и оказался снизу, чтобы Изи приземлилась на него. А он ещё и крылья подставил, принимая ими первый удар о землю. Всё чтоб его драгоценная супруга не пострадала. Мужик? Да без сомнения…

И если кто-то усомнится в этом, потому что, Сёма скулил от боли и рыдал в три ручья. То идите сюда, я вам руки слегка сломаю, со смещением костей, так чтоб они наружу сквозь плоть торчали. И если после этого вы стойко стерпите боль. То да. Сёма нытик. Но всё равно мужик!

В общем, стало понятно, что таким способом на стену не забраться, тогда Балагур предложил попробовать по старинке. На вопрос, а чего он раньше молчал… Вовка пожал плечами и выдал:

— Ну, а вдруг бы получилось?

Твою, Вова, маму… Ну ведь стена всего четыре метра высотой, всё же давно отработано. И чего мы опять поддались на Лизкино азартное предложение? Ох и хлебну я с ней горя… Может вернуть её Локи пока не поздно? Нет уж… Пусть будет. Но на операцию, точно, не пойдёт. Пусть в город валит, вон новенькую проводит. А то опять чего сделает, в порыве энтузиазма, и всё пойдёт, куда-нибудь не туда, как всегда, короче. И нечего пускать слёзы. Я сказал: — «Нечего».

И чего это меня все убеждают её оставить? Дескать, а вдруг засада? Или не справимся, и Лизка как крикнет. А мы возьмём и под шумок свалим.

— Ага, или как взвизгнет, мы все оглохнем, а врагов даже не заденет и нас тёпленькими возьмут, — пытаюсь сопротивляться.

— А вот если после предупреждения, — хмыкает Тихоня, — да уши закрыть, а рот ещё и открыть. Да ещё если с правильного направления, да под нужным углом…

— С правильного? — возмущаюсь. — Лиза? Да она скорее нас оглушит, а врагов даже не заденет.

— Я присмотрю за ней, — касается моей руки Пума. — Лиза, занесёт меня после начала боя, если тихо не получится, на стену и будем оттуда смотреть.

Глаза у Лизки тут же высохли и она, слегка прикусив нижнюю губу, преданно заглядывала мне в глаза.

— Тьфу на вас, но если чего отчебучит, виновата будешь ты.

— Согласна, — кивает Пума.

— Ты учти, — влезает Балагур, — у нас, если что, за косяки, полагается по голой попе ремнём, десяток горячих выписывать.

— А ты что хочешь на мой зад посмотреть? — Ритка слегка приподняв бровь, ехидно уставилась на Вовку.

— Не-не, — машет руками тот. Заметив, как недобро на него уставился сохнущий по красавице Тихоня. — Но Витька очень хочет. Думаю, он даже без ремня согласен, — и начинает ржать. Паразит.

Тихоня, резко краснеет под пристальным взором Пумы:

— Да ты эстет, Витя, — усмехается девушка. — Но на тебя я согласна.

— Да? — хлопает глазами тот. — А как же Пепел?

— Дурак, — вспыхивает Рита отворачиваясь.

Та-а-ак. Кто тут у нас коварно вырвал из меня глупую и ничего не значащую фразу? Ах, эта сладкая месть:

— А чего это Витька дурак-то? — подключаюсь к разговору. — Мне вот тоже интересно? А как же Пепел?

— Да ни как! — возмущается Рита. — Он меня победил? Победил. А этот, — тычет пальцем в Витьку, — не захотел меня вызывать. Уж сколько я ему намекала. Тьфу, — зло сплёвывает. — Трус ты, Тихоня.

— Но? — Витька весь сжимается. — Ведь я думал, я мешать не хотел…

— А я ведь говорил! — хлопнул в ладоши Балагур. — Дурак ты, Витёк. Короче, как вернёмся, идём на кухню, врубаем режим «Кабацкой драки» и метелишь Пуму. До кровавых соплей. Так чтоб она прониклась.

— Ты что несёшь?! — возмущается Тихоня. — Да как можно…

— Ах так! — не даёт договорить Пума. — Учти, — зло тычет стальным пальцем в грудь Витьки. Тот морщится от боли, но терпит. — Я не для того тебя сюда притащила, рискуя жизнью, чтоб ты опять краснел и смущался. Либо вызовешь меня и победишь, либо не подходи ко мне и не смей даже смотреть в мою сторону, — и, взвизгнув, заехала, Вите по лицу.

— Ах, любовь, это так прекрасно, — всхлипнул Балагур. Клоун одним словом…

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

Отправили спасённую нами девушку с Седым в город и теперь лежим, всё на той же скале, что и утром, и всё так же пялимся на рудник. А чего не лежать и не пялиться, если поставленный сюда часовой, бодро свинтил назад от греха подальше, ещё полчаса назад. Ну, ещё бы. То, что кто-то будет смотреть на стену, на которой аж четверо часовых, не так страшно как то, что на скале пристукнут и фамилию не спросят. А чего её спрашивать, если тут у всех игровые ники?

Эх… Плохо, что мы за всеми этими заботами забыли отозвать Вовкиного Баламута, он же маленький ещё, налетался и устал. Теперь не дозовёшься. Он бы может и рад помочь, через не могу, но против правил не попрёшь. Исчез и всё. Так что глазками, Олежа, глазками.

Хорошо хоть одна из двух лун уже на небе и всё более-менее видно. Ну, по крайней мере, для нас с парнями. Локисы к слову, тоже неплохо видят в темноте, но до нас им далеко.

Кстати, у локисов, это просто ночное зрение первого уровня. Расовое умение. Качать надо. А вот у нас… А вот и посмотрим. Интересно же.

Ночное зрение гвардейца «Небесного Легиона».

Неизвестная мутация! Причины возникновения неизвестны!

Конечно, неизвестны. Они даже создателю того зелья, которым мы коллективно траванулись, неизвестны. Ибо Степаныч, который его сварганил, мучился с жуткого похмелья… Ладно, читаем дальше.

Уровень определить невозможно. Дополнительные свойства не определяются.

Вот как? Дополнительные свойства? Ой, не может быть! Неужели моя теория о переносе умений с Земли верна? Ох. Как хочется то! Надо пробовать! А не далеко ли? Хотя не за стенами же вражины ходят. Будем пробовать.

Пялюсь в темноту, пытаясь рассмотреть тепловой след. Вначале ничего не получается, но постепенно местная система сдаётся и признаёт за мной право видеть в тепловом диапазоне. Да-да-да!!! Вот так вам!

— Братва, называйте меня тепловизором, — толкаю в бок Балагура.

— Угораешь? — неверяще пялится на меня. — Неужели работает?

После моего кивка, Витька с Вовкой начинают с серьёзными лицами смотреть на людей на стене и вот они — довольные улыбки. Ну что же. Кажется, по возвращение в город, будет чем заняться. Держись, Система, придётся попотеть тебе, определяя всё то, что мы умеем…

Ну да ладно, инфракрасное зрение это хорошо. Но делать то что? Для того чтоб зайти на рудник без проблем, надо открыть хотя бы калитку в больших воротах. Ибо аккуратно, не касаясь стены, мы можем закинуть только одного. Но что делать с часовыми?

— Вопрос века, — стучу себя кулаком в лоб, в надежде, что какая-нибудь мысль решит откликнуться. — Как снять четверых часовых, не подняв шума, учитывая, что убить с одного удара их нельзя?

— Я вот чего думаю, — Тихоня переворачивается на спину и, подложив руки под голову, говорит в ночное небо: — Местная система же, вроде, всё учитывает? А если удар будет нанесён незаметно? Да в правильное место. Должны же какой-то бонус давать к криту?

— А если нет? — Вовка повторяет движение Тихони и ложится на спину. — Точнее бонус, уверен, дают, а если не получится загасить сразу? Надо в самое уязвимое место бить. Вопрос, где оно?

— А давайте эксперта спросим? — предлагая, тоже укладываюсь пузом вверх и подкладываю руки под голову. Так удобней лежать… было.

Ибо рядом со мной, кто-то лёг перпендикулярно моей тушке и примостил свою фиолетовую голову мне на живот. Это хорошо, что Лизка с краю лежит, а то ещё и ноги на кого-нибудь закинула бы. С неё станется. Вот счас, как рыкну на неё, чтоб субординацию соблюдала. А нет, что-то лень… Да, лень! Мне это вовсе не нравится!

— А кто эксперт? — интересуется Пума. Повторяя наши телодвижения и тут же получает крылом по лицу.

Это Сёма решил полежать, как все. Но как выясняется, лежать на спине локисы могут, только раскинув крылья. Вот ему в бок с дух сторон и прилетело. Ибо вторым крылом он зацепил свою супругу.

— Слышь ты эксперт, — шипит Пума, — махалками не махай.

Извинившись полушёпотом, Семён выдал:

— Нет, нету за этого бонуса. Крит, за урон в уязвимое место есть, а особого бонуса нет. Иначе классы персонажей с навыками инвиза…

— Чего? — уточняет Балагур.

— Невидимости, — поясняет Тихоня.

И вот тут нас ждёт большой облом. То есть мы не уникальные? Со своим отводом глаз? Обидно да? Я тут уже планы строил по зачистке эльфов.

— Вот оно как, — хмыкает Вовка, — а я уже губу раскатал. Раз есть невидимки, значит, есть способы им противостоять. Не видать мне гарема короля эльфов…

— Думаешь, у него есть гарем? — хихикает Пума.

— Должен быть, — Вован зло стукает кулаком по ладони. — Иначе, это беспредел!

— А как же близняшки? — Лиза слегка приподнимает голову от своё «подушки» и пытается посмотреть на Вовку. Но для этого же надо повернуться. Так что она просто бухается обратно. Ну, офигеть? А если бы у меня не было пресса? Мне же больно было бы!

— Ой не поминай в суе, — Балагур вздрагивает.

— А что хорошие девчонки, женился бы… — закрываю ей рот ладонью. Не надо Вовке нервы поднимать перед операцией. Вон и так уже молнии глазами метать начал.

А эта паразитка тут же ухватила мой указательный палец… и слегка прикусила его… Отдай! Лучше отдай, а то я за себя не отвечаю… Ещё и обслюнявила. Фу-фу… такой быть. Хорошо, что темно и никто не видит, как меня это «взбесило». Ну, кроме Вована, который хитро подмигнул мне. Как раз сюда смотрит. Блин. Такую «злость» просто так не спрячешь. Дышим глубоко, спокойно…

— Так, что там с инвизом-то? — уж лучше пусть Сёма говорит. Не думал, что доживу до того момента, когда буду проблем не от Балагура ждать…

— Ага, — не унимается Вовка, — что за беспредел, почему нельзя тихонько зарезать вражину?

— Хм, — Сёма отплёвывается от мусора, который ему залетел в рот, так как Изи стало неинтересно одной лежать на животе. Вот она ему и набросала крыльями, пока крутилась. — Это в песочнице невелики потери при смерти, а, представьте, что вы уже девяностого уровня и вас одним ударом отправляют на перерождение? Смертность возрастёт. Люди перестанут докачиваться до сотого уровня и покидать Эдем. А это плохо…

— Почему? — Вовка переворачивается на живот, вот не лежится ему спокойно.

— В двух словах не объяснишь, — вздыхает локис и тоже переворачивается на живот, вслед за Балагуром. На этот раз отплёвываться приходится уже Изи. Мне, кажется, он это специально сделал. Иначе, почему он улыбается, не смотря на то, что та, слегка повернувшись, пнула его ногой в бок.

— Да чего там объяснять, — хмыкает Тихоня. — Не будет коммерческого интереса у тех, кто снаружи. Точнее интерес то останется, а доход пропадёт. Так что начнут изобретать способы, как добраться до богатств. Вон эльфы уже пытаются пробить путь своей богине…

— С одной стороны верно, — кивает Семён, — хотя и сомнительно. Эдем не рядовая планета, просто так нас не взять. Недаром же, уже упомянутые эльфы на хитрость пошли. Проблема в другом… — задумчиво жуёт губу.

— Ну не тяни кота за подробности, — возмущается Пума.

— В питании, — вздыхает Сёма. — Эдем очень долго был в изоляции. И когда здесь появились новые люди, наш бог стал питаться их памятью и подсел на это дело. Так увлёкся, что упустил из видов эльфов… Попросту облажался, — кажется, эта фраза доставила локису особое удовольствие. — Но лучше нигде об этом не говорите, а то он и так на нас всех зуб имеет.

— Без проблем, — машу рукой, — но мы отвлеклись от темы. Получается, что снять тихо часовых не получится.

— Почему же, — хитрый локис подмигивает. — Можно просто вырубить.

— Стоп, — Тихоня приподнимается на локте. — Но ведь ты же сам, только что, сказал об увеличении смертности. Ведь получается, что если вырубил, можно спокойно дорезать противника.

— Не получается, — Сёма вновь переворачивается на живот и снова Изи приходится отплёвываться и пинать его.

О боги, кого мы вырастили? Они же, как дети…

— Это как раз позволяет снизить смертность.

— Поясни, — следую примеру Сёмы и переворачиваюсь на живот. Вот другое дело! Теперь не заметно, как меня «злит» Лиза. Ну, а то, что упомянутая локисса, слегка приложилась головой об камни, так я ей не подушка.

— Если часовому нанести любой внезапный удар, являющийся за пределами этого мира смертельным, то он впадёт в особое состояние называемое «Кома». И будет в нём находиться, до конца боя. При этом нанести ему повреждения больше не удастся. После боя он очнётся.

— А если голову отрубить? — интересуюсь, жалея, что перевернулся на живот, так как на этот раз Лизка залезла на меня всей грудью и свесила руки с другой стороны. Вот делать ей нечего. Я тут планы мирового масштаба строю, а она отвлекает. Надо согнать. Потом…

— Не получится, — мотает головой локис. — Если система решит, что этот удар достаточно силён чтоб перерубить шею, то топор просто остановится на половине пути и противник будет введён в «Кому».

— А если, например, удушающий? — интересуется Вовка.

— Чат будет сразу заблокирован, либо, пока часовой не впадёт в «Кому» либо пока не вырвется.

— Ага, — кивает Балагур. И тут же поясняет: — Я в самый первый раз их душил, думал, что убил, так как линия жизни посерела, но при этом решил, что часовой успел предупредить своих, поэтому меня обнаружили. Видимо всё-таки засветился. Хм… То есть получается, тех, кого я, как думал, убивал незаметно, на самом деле не сливались? Обидно.

— Не мог он в чат, при всём желании, сообщить, — подаёт голос Пума. — На руднике вообще чат не работает. На стене не уверена, но тех, кто на руднике не предупредить. Это точно.

— Логично, — кивает Семён. — Заблокировать чат на определённой территории, не такой и большой к слову, куда дешевле, чем на каждого раба вещать персональный амулет. Да ещё не снимаемый. Который, тоже не мало стоит, да ещё и исчезнет в случаи смерти.

— А рабы довольно часто гибнут, не считая несчастных случаев, их ещё время от времени, забивают насмерть, чтоб боялись, — кивает Пума.

— А чего их жалеть, если всё равно на точку возрождения улетят, — вздыхает Изи. — Это кошмар какой-то… — наш целитель тихонько всхлипывает и, сложив раскинутые крылья, переползает к мужу, чтоб прижаться…

— Ладно, отставить сопли, будем спасать? Вопрос века, как подобраться к стене так, чтоб нас не спалили?

Это был непростой вопрос. Так как мешали наши чёртовы ники и полоски жизни. Вы скажите, но вы же лежали на дороге, и ничего вам не мешало. Всё, верно. Но дело в том, что мы лежали, под деревянными щитами, ещё и обложенными дёрном. То есть нас было не видно. В общем, пока противник тебя не заметил, ник гореть не будет.

Но приближаться к стене, мы будем по открытой местности, а это значит, что над головой появятся демаскирующие нас надписи, ещё метров за девять от стены. Ну, вы же помните: сумма квадратов катетов, равна квадрату гипотенузы. Стена четыре метра — катет, номер раз, и десять метров, на которых появляется ник, это гипотенуза… В общем, ну его.

Хочу в Большой мир Эдема, там говорят, ники горят только в городах и посёлках. За пределами, которых, ничего подобного нет. А уж полоса жизни вообще никогда не отображается. Сёма пояснил то, что происходит в песочнице, так:

— Просто чтоб люди сразу поняли, что здесь всё иначе и привыкали. В общем, режим адаптации.

Адаптация это хорошо. Как подойти к стене незаметно, вот в чём вопрос… Хм…

— Витёк, не помнишь, когда мы экспериментировали с маскировкой и открыли «Хамелеона». Ник пропадал?

— Вроде да?

— Это не ответ. Отползаем подальше. И пошли экспериментировать.

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

Хорошо поэкспериментировали, просто замечательно. Жаль, результата нет. Свалили со скалы в ущелье, позади неё, и давай стараться.

Прячешься за камень — не светится ник. Лежишь неподвижно под «Хамелеоном», всё нормально, стоит шевельнуться, как нате вам, смотрите какой я красивый. В общем, толку ноль. Зря только полчаса на это всё потратили, а время идёт. Уже час ночи, между прочим.

— Может, это Эдем нам так мстит? — чешет в затылке Тихоня.

— Не думаю, — сидя на камне, Семён грустно вздыхает. — Именно такие условия в песочнице. Я сразу вам сказал, что ничего не получится.

— Но попробовать надо было, — пинает попавшийся под ноги камешек Пума.

— Олег что-нибудь придумает! — с верой в меня горячо восклицает Лиза. Вот мне бы её уверенность. Хотя…

— Братва, а давайте отвод глаз попробуем? Как завещал, Джинн Великий и Могучий.

— Думаешь, она будет работать? — сомневается Тихоня. И тут же сам себе отвечает: — Хотя, мне, кажется, пока махались с бандитами, сработало.

— Это когда системка с кучей вопросительных знаков выскочила? — подключается Балагур.

— Вопросительных? — интересуюсь. — То есть система не смогла опознать или назвать навык? Но он сработал?

— Ну, так давайте ей поможем принять решение, — загорелся идеей Балагур. — Авось сработает.

Да уж… Подрасслабился я. Всё неприятностей от Лизки жду. А они пришли оттуда от куда и всегда, на протяжении долгих лет, от Балагура.

Мы же принялись отводить глазки локисам. А кому ещё? Не друг другу же? Пума-то тоже с нами увязалась тренироваться. И знаете, всё у нас получилось. Ещё бы. Чай не подаренный, только что, системой навык, а впитанный болью и кровью. И это не метафора. Потому что когда тебя находит, потому что ты плохо спрятался, капитан Рогожин, то звездюлей ты выхватываешь вполне реальных, а не виртуальных.

А уж про Пуму вообще молчу. Она ещё раньше нас начала познавать это умение. «Валькирия» одним словом. Хотя и получается у неё похуже. По крайней мере, против нас с парнями, а вот против локисов вполне неплохо.

Так вот, локисы были просто в восторге. Нет, ники не исчезали, но зато стоило отойти буквально на десяток метров, а локисам после этого моргнуть. Как мы исчезали. То есть нас переставали видеть. И чтоб засечь вновь, требовалось смотреть особым образом. И учить мы этому никого не будем. Ибо нефиг выпускать знание в мир.

Ну что же. Способ проникнуть на рудник не придумали, зато в бою будет попроще… Всё-таки, когда фигура противника мигает перед глазами, куда сложнее уследить за тем, что тебе втыкают в брюхо.

— Кажется, у нас всё получилось? — улыбаюсь, подмигивая ту же зардевшейся Лизе.

— Вопрос, а чего системного сообщения нет? — приподнимает бровь Балагур.

Вот зачем спросил? А? Ноги неожиданно подкосились и я, вместе с друзьями, брякнулся на камни. И мы оказались в месте, похожем на «таможню» ангелов. Вокруг всё тот же странный серый туман.

Внимание!!!

Подозрение на читерство. Персонажи Молот, Балагур, Тихоня и Пума использовали секретный, уникальный навык, не соответствующий конфигурации их персонажей, классу, расе, уровню, не имеющий ограничений в использовании и не требующий расхода маны.

Наказание за читерство депортация с планеты Эдем, на одну из двух станций связи, находящихся на орбите планеты. По выбору депортируемых.